Возвращение домой

С раннего утра в королевском замке царило небывалое оживление. На заднем дворе суетилась кухонная челядь, мясники разделывали баранов и поросят, ощипывали кур и уток, судомойки разводили огонь, ополаскивали чистой водой надраенные до блеска медные котлы. Девки носили полные вёдра, брызгались друг в друга, проливали воду на ноги, ахали, повизгивали, смеялись.

Солнце хоть и припекало по-летнему, но снег ещё не всюду стаял, ветерок забирался под юбки, студил голые ножки. Но мочи не было ждать настоящего тепла, так истомила долгая зима! И побросали девчата на печки тёплые валенки, шерстяные чулки в сундуки убрали и бегали по двору, звонко стуча деревянными подошвами башмаков по каменным плиткам.

Старшие кухарки покрикивали на стряпух, зорко следили за порядком, чтобы работа спорилась быстро и чисто, чтоб не пересолили, не испортили праздничных блюд. Остроту ножей проверяли, пробовали варево на вкус, добавляли редкие пряности.

А синь в небе ясная, чистая разлилась, и почки на вербах набухли, готовые лопнуть, выбросить навстречу весеннему солнышку пушистые котики серёжек. Ария знала, что будет, когда зацветут вербы.

— Ишь, — заметила грустно, глядя, как девки моют сухие бобы, чистят рыбу, крошат капусту в огромный котёл, — стараются как! Ничего не жалеют! Всё самое лучшее на свадебный стол!

— И платье у тебя тоже будет самое красивое! — Арий Конрад притянул её к себе, погладил по плечам.

— Ты же проводишь меня до острова? — голос руанской принцессы пресёкся. Она через силу совладала с волнением и, давя сухой ком в горле, добавила: — Останешься на свадьбу?

— Тише, дитя, негоже, вон холопы зенки пялят. — Магистр развернул её к себе, утёр мокрые глаза, — держись, ты же сильная. Я до острова провожу тебя и на свадьбу останусь. Только в битве с Дагоном ты одна будешь, Ария. Ты и он, и больше никого.

— Я битвы не боюсь, — созналась она. — Я замуж не хочу, Бессмертный! Будто не баранов сейчас богам в жертву приносят, а меня! Накинут белый плат на голову, и сгину я, лёгким облаком взовьюсь в поднебесье!

— Ну-ну, полно, будет! — Арий Конрад легонько встряхнул её, будто желая сбросить покров мрачных мыслей. — Не станешь ты облаком! Новую жизнь примешь и в себе эту жизнь понесёшь! Таковы законы мира, Ария, не мы их придумали, не нам и менять.

— Вот вы где! — На задний двор вышла королева, спустилась с крыльца. — Что ж, как тати, с чёрных дверей заходите?

Одетая в дорожное платье, в запылённые сапоги, спешно ездила куда-то с утра. Волосы просто подобраны вверх, золотой обруч с красными рубинами опоясывает лоб. Она отбросила на спину капюшон плаща, подошла ближе.

Арий Конрад смотрел на неё, лицо его было спокойно, но в глазах вспыхивали серые искорки, выдавали его волнение.

— Приветствую тебя, моя королева! — сказал магистр. — Я так рад тебя видеть, Демира! — добавил тише, но с глубокой, из сердца идущей силой. — Стосковался за зиму!

— И тебе не хворать, Бессмертный, — рассеянно отозвалась она, едва удостоив его взглядом. Шагнула к Арии, положила руки ей на плечи, оглядела.

— Приветствую тебя, моя королева! — Принцесса поклонилась, как подобало по этикету. Она уже совладала с собой. Глаза смотрели прямо, и слёзы в них высохли.

— Ты выросла, похорошела, — удовлетворённо отметила Демира, сжала ладонь Арии и, ощутив затаённую силу в девичьей руке, добавила, — и стала хорошим воином. Благодарю тебя за неё Бессмертный, — кивнула магистру, — лучшего учителя для неё во всех мирах не сыскать.

— Что мне твоя благодарность, Демира? — Весенний ветер встрепал светлые волосы Арий Конрада, и лицо его смотрелось в этот миг совсем юным, мальчишеским, весёлым озорством светились серые глаза. — Поцелуй, что ли?

Королева нахмурилась, но не уронила себя до перебранки. Сделала приглашающий жест рукой.

— Идёмте. Отдохните с дороги, отобедайте. Да и готовьтесь, будем провожать принцессу, сваты уже приехали.

Поднялась на крыльцо, остановилась, пропуская вперёд себя Арию. Чувствовала, как жжёт спину взгляд Бессмертного, горячий, молящий. Обернулась. Арий Конрад стоял на три ступеньки ниже, смотрел на неё, не отводя глаз. Демира вздохнула.

— Давай не сейчас, — попросила, — давай совершим обряд, принесём богам дары, проводим принцессу. Ты же поедешь до острова проводить Арию? — спросила она. — И на свадьбе будешь? Не здесь, — уточнила, — а там, на острове, на настоящей свадьбе, где дожидается её царь Феанор. Здесь лишь город прощается с принцессой, передавая её по обычаю посажёному жениху, но настоящая свадьба будет там, на острове.

— Я провожу принцессу и на свадьбу останусь, — подтвердил магистр.

— У нас будет время в дороге. День прибыл, но вечера ещё долгие, — пообещала королева, — я приду к тебе…

— С ума я сойду в ожидании, Демира! — голос Арий Конрада прозвучал хрипло, сорвано, и всегда спокойный взор теперь огнём горел, жарким, требовательным.

— Я приду к тебе, и мы поговорим, — терпеливо закончила королева, — ты же поговорить хочешь? Ты не уразумеешь никак, что я ещё в начале зимы всё тебе сказала, — вздохнула она.

— Демира! — Её имя вырвалось из его уст, как глухой стон.

— Мы поговорим позже, — повторила она бесстрастно, — держи себя в руках, Арий Конрад. Если принцесса увидит твою слабость, она тоже потеряет твёрдость духа. Её верность данному слову на волоске висит.

Голос королевы звучал ровно и устало. И Арий Конрад вдруг ясно увидел прежнюю Демиру, какой она была в походе к Белой пустыне, искреннюю, с огненным сердцем, льющую живой, яркий свет. Демира стала другой. Выгорела дочиста, серый пепел засыпал её душу, и он виновен, и больше никто, что королева Руаны стала снежной королевой.

— Сколько же ещё, Демира? — воскликнул он. — Год, десятилетие, век? Когда ты насытишь местью своё сердце? Это не я, а ты не уразумеешь, что будешь со мной всё равно! Ты хочешь этого, да гордыня не позволяет признаться! — отчётливая бессильная злость сквозила в его голосе.

Она лишь вздохнула, покачала головой, открыла дверь и вошла в прохладный полутемный коридор замка.

Навстречу шли Ливий и Валерия, и министр тут же схватил девушку в объятия и расцеловал в обе щёки.

— Красуня ты моя, дай полюбуюсь! — хохотал в восторге. — Выросла, большуха! Ещё краше стала! А помнишь, сколь хлопот с тобой было? А теперь на тебя уповает целый народ!

— Пусти, пусти! — притворно нахмурила брови Ария. — Я сердита, дядько! Как же так, ты женился, а меня на свадьбу не позвал!

Валерия, в длинном лиловом платье и лёгком покрывале, закрывающем тёмные волосы, как подобало замужним женщинам, скромно стояла поодаль, застенчиво теребя богато расшитую кайму накидки. Из-за неё было столько суматохи.

— И меня не позвал! — попенял Арий Конрад. — Друг, называется!

— Здравствуй вечно, Курт! — Ливий радостно сгрёб его в медвежьи объятия. — Всё молодеешь и молодеешь! Красавчик писаный! А Демиру нашу ничем не пронять, не баба — скала!

— Помалкивай, пень старый! — привычно осадила его королева, но особого пыла в её голосе не было.

— Ты не обижайся, Курт, — Ливий развёл руками, — свадьбы-то пышной и не было. Тихо совершили обряд, принесли жертвы Кроносу и Деметре. Дурнота её донимает, — кивнул на смущённо опустившую глаза Валерию, — тяжёлая она. И за столом-то, сердешная, не сидела, водички ключевой только и попила.

— Дядько! — ахнула Ария, краснея. — Да как же!

— Дык это! Вот! — бодро развёл руками Ливий.

Валерия совсем смутилась, румянец покрыл её щеки, она опустила голову, пряча лицо в кисее покрывала. Золотые браслеты тихонько звякнули на её тонких запястьях.

— Ну, удалой! — Арий Конрад хлопнул министра по плечам, обнял. — В час добрый! Лёгкого разрешения тебе от бремени, Валерия, и дитя здорового!

— Благодарю тебя, добрый человек, — она улыбнулась, — на милость богов уповаю!

— Ты бы шла, ясонька, отдохнула бы, — Ливий бережно погладил её по худеньким плечам.

Она подняла голову, взглянула на него, и такой любовью, такой бесконечной теплотой был наполнен её взгляд, что острой иглой кольнуло сердце Арий Конрада. Когда-то и Демира смотрела на него так, а он зрел впереди лишь холодный блеск золотой книги бессмертия.

— Я хорошо, милый, ты не тревожься, — уверила Валерия, — я за невестой шла. Подсобить тебе хотела, плат выбрать покровный, — обратилась она к Арии, — там их полдюжины, один краше другого.

— Всё едино, в какой саван замотают, — бросила в ответ принцесса.

— Ступай и облачайся! — оборвал её стылый голос Демиры. — Не давши слова — крепись, а коль дала — слова держись!

Ария обернулась, мертвенная бледность покрыла её лицо.

— Слова я держусь, моя королева, — едко усмехнулась она, — я буду самой красивой невестою! Не обману ожидания сватов, не нарушу обрядов, не посрамлю память предков и традиции Руаны!

— Иди уже, — махнула рукой Демира, — народная героиня!

В невестиной спальне суетились девки, раскладывали платки на кровати. Длинное белое платье из богато затканной серебром и золотом парчи висело на стене. Рубаха, что надевалась под него и виднелась в вырезах рукавов и на груди, тонкая-тонкая была, если свернуть, через кольцо пролезет, и вся расшитая шёлковой серебряной нитью.

— Красота какая! — не сдержала восхищения Ария. — Вот уж постарался мастер!

— Ползимы тебе свадебный наряд шили, — с гордостью сообщила Валерия, — сама королева алмазы гранила на отделку.

— Да, — принцесса бессильно опустилась на лавку, — она умеет. Красивые камни, будто слеза чистая, из её рук выходят.

— Что с тобою? — Супружница министра присела рядом, заглянула ей в лицо. — Ты не рада совсем? Не по своей воле идёшь к алтарю?

— Кто спрашивал мою волю, Валерия? — мрачен был взор принцессы. — Она не оставила мне выбора. Она поставила передо мной судьбу целого народа, и я должна была решить их судьбу.

— Да что тебе до них? Отказала бы! — горячо отозвалась Валерия.

— Ты готова взять на себя смерти сотен людей? — чёрными всполохами сверкнули глаза Арии. — Баб, стариков, малых детей? Жить себе дальше, как привыкла, и знать, что могла бы спасти их, и они тоже жили бы, но ты не захотела?

Супружница министра не выдержала жара в её взоре, отвернулась к окну, взвешивая услышанное и примеряя на себя.

— Нет. Не смогла бы, — ответила негромко.

— Вот и я не смогла! — отрезала принцесса. — Девки, — кликнула служанок, — принесите поесть! С рассвета в дороге, а до стола ещё когда!

— А что, жених совсем уж плох? — осторожно спросила Валерия. — Я слышала, он царь.

— Он царь, — кивнула Ария, ощутив вдруг странный щем в груди, — и неплох. Он красив, и молод. И, если верить тому, что говорят о нём, храбр. Но я видела, как ты смотришь на дядьку! — добавила она с горечью. — И видела, как смотрит дядько на тебя! Как тают ледники в глазах Бессмертного, когда говорит он о моей королеве! А каким огнём горел взор инквизитора Кронии, когда приехал он за своею Гарканой!

— Ты знаешь инквизитора Кронии? — живо спросила Валерия.

— Доводилось видеть, — ответила Ария, — а тебе до него что?

— Это ему я обязана тем, что стала женой министра и ношу его ребёнка, — призналась Валерия.

— Боги знают, как сплести людские дороги и судьбы. — Принцесса смотрела на своё свадебное платье, и колючей болью был наполнен её взгляд.

— Ну, полно! — Валерия нерешительно обняла её, притянула к себе. — Как знать, может быть быстрее забьётся твоё сердце рядом с этим царём…

— Моё сердце — да, быть может, — не отрицала Ария, взглянула на рубин в перстне на своей руке, — а вот сердце царя будет хранить молчание, — добавила уверенно. — Я для него — лишь та, кто освободит его страну от Дагона. Воин. Избавительница народа от чудовища. Героиня. Но не любимая.

— Знать ли нам, какими путями мы ходим? — возразила Валерия. — Время покажет, кто ты царю.

— Скажи, Валерия, — Ария повернулась к жене министра, взглянула с мольбой, — там, в северном гарнизоне, не знала ли ты молодого воина, Рихарда?

— Знавала, — кивнула она, — он усердный ученик и хороший солдат. А тебе что до него?

— Он, — сдавленно проговорила принцесса, — единственный, кто любил меня.

Ария выбрала себе молочно-белый покровный плат, расшитый гербами Руаны — золотые драконы и мечи украшали тонкое полотно.

На свадебной церемонии принцесса была великолепна. Сваты нарадоваться не могли. И учтива, и скромна, и умна не по годам, и обряды знает, и честь старшим воздала по обычаю. Но лишь королева и магистр, сидевшие рядом, видели, чего это ей стоит. Пару раз Ария едва успевала отвернуться, чтобы сваты не увидели слёз в её глазах.

Демира тоже прятала за напускным спокойствием и весельем тревогу и волнение. Когда невеста, принимая из рук руанского старейшины золотое блюдо с отборным зерном, по обычаю склонила голову, вознося молитву, почувствовал магистр смятение королевы, нашёл под столом её руку и крепко сжал в своей.

— Сорвётся, — одними губами прошептала Демира, наклоняясь к нему так, что её щека почти коснулась его щеки.

— Не сорвётся, — рука Арий Конрада крепче сжала её ладонь, — выдержит.

Принцесса подняла голову. Лицо её было спокойно и чисто, но так бледно, что казалось лицом призрака. Старейшина возложил на её лоб сухую коричневую руку и произнёс благословение.

— Теперь я могу уйти, — тихо сказала королева, но не сделала попытки отнять свою ладонь из руки Бессмертного.

Её рука была холодна и тверда, будто из застывшего дерева, совсем не похожа на горячие ладони Демиры в ночи похода к Белой пустыне.

— Дальше будет пир. Завтра с рассветом пустимся в путь, — добавила она.

— Я провожу тебя, — сказал Арий Конрад.

— Нет, — её пальцы чуть шевельнулись в его руке, и магистр тотчас же отпустил их, — ты останься. Если последуешь за мною, пойдут толки. Я обещала тебе, что мы поговорим в дороге, Арий Конрад. Я сдержу обещание.

Она встала, поклонилась гостям и вышла из залы. Бессмертный смотрел ей вслед. Что бы ни говорила Демира, что бы ни думала, какие планы бы ни строила на будущее, он разрушит их, повернёт вспять текущие в её сознании реки гордыни. Он держал её за руку, и она молча позволила ему это. Короткий миг её слабости он успел почувствовать и поймать, взять её за руку, когда самообладание изменило её. Нет, не была Демира снежной королевой.

Арий Конрад тонко чувствовал её состояние, а потому не потревожил её в эту ночь. Быть может, она свершала под светом весенних звёзд мистический обряд, или сидела у окна в размышлениях, или крепко спала в своей постели — магистр не стремился проникнуть в её сознание. К исходу этого дня ему было довольно того, что она была рядом, и он держал её за руку.

Встреча старых друзей

Собрались рано и на рассвете пустились в путь. Руанскую принцессу провожал весь город. Подвенечный наряд невесты был убран в сундук, она наденет его на свадьбе там, на острове. Замужней женщиной и царицей острова Форс стала Ария, и в путь отправилась, пристойно одетая, не в штаны и рубаху, как простой воин, а в дорожное платье.

И чёрные косы не спускались вольготно вниз, вперёд переброшенные, как любила она носить в девичестве. Волосы были подобраны под плат, и золотой обруч царицы опоясывал высокий лоб девушки.

Она шагнула навстречу землякам, приложила ладонь к сердцу и поклонилась в пояс. Люди говорили слова напутствия, желали семейного счастья, мудрого правления, сулили победу в грядущей битве, бросали под ноги зерно, монеты и первые весенние цветы — голубые лесные подснежники.

Ария не сдерживала слёз, прощаясь с городом и своим детством, прежней беззаботной жизнью, не боялась уронить лицо, кланялась, благодарила, обещала не забывать и частой гостьей бывать в Руане.

Выехали за ворота, и кони пошли вскачь. Магистр ехал рядом с Арией, и Демира в который раз отметила, как важна поддержка последнего из Сов для этой твёрдой сердцем, смелой девушки.

Дорога лёгкой была, до пристани всего-то полдня пути и то, неспешно если. Тёплый весенний ветер успокоил, вернул равновесие. И даже Ария заулыбалась. Королева видела, как что-то говорит она Бессмертному, он отвечает ей. Узы крепкой дружбы, доверия, братства связывали их. Тогда, в походе к Белой пустыне, с нею, с Демирой, Арий Конрад так связан не был. Он держал её рядом, но не ближе очерченных для себя границ. Она была лишь союзницей, воином для битвы во славу его бессмертия, но не другом.

Королева вздохнула. Сколько лет прошло, а всё будто вчера. Когда же отболит?

— Не бередила бы, так, небось, давно бы и затянулось,— пробурчал рядом ехавший Ливий.

Демира едва с седла не свалилась, ей показалось, будто это её сердце вслух произнесло эти слова.

— Ты что? — спросила, оборачиваясь к министру. — Мысли читать научился?

— Научишься с вами! — фыркнул он. — Много ли мудрости надо, чтобы видеть, о чём ты думаешь и куда смотришь, Демира? Мне, пню старому, помалкивать? — добавил с усмешкой.

— Да чего там, говори, — махнула она рукой.

— Дык вроде сказал уж, — растерялся от её покорности Ливий.

— Тогда помалкивай, старый пень! — рассмеялась она, пришпорила коня и поскакала вперёд, обгоняя ветер и оставляя кавалькаду далеко позади себя.

И проскочила мимо идущих по перекрестной дороге путников, пролетела дальше, но остановилась, развернула коня.

Не сразу признала в идущем навстречу воине великого инквизитора Кронии. Без плаща, без знаков отличия, он шёл по дороге, вел коня. В седле сидела красивая рыжеволосая молодая женщина. Позади семенил маленький лохматый бес, тоже вёл коня, навьюченного поклажей, а следом покорно плелась смирная белая коза с большим розовым выменем. На её шее тихонько позвякивал колокольчик.

Покуда Демира подъехала к ним, свадебная процессия уже заступила путникам дорогу, и все оживлённо переговаривались, смеясь, как старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки.

— Верно, в жилище твоём сквозняки! — хохотала Ария, восхищённо оглядывая Гаркану. — Не иначе, ветром тебе такое пузо надуло! Ну, слезь с коня, дай полюбуюсь!

Инквизитор осторожно ссадил её на землю, Гаркана повернулась к принцессе, огладила свой живот под ставшим уже тесным платьем.

— Хороша! — ахнула Ария. — Вон как худа была в предзимье! А нынче во какая! Пузо выросло, будто на дрожжах!

— Хорошо, видать, замесили! — крякнул Ливий.

— Любо-дорого глядеть! — добавил и Арий Конрад. — Лёгкого разрешения тебе, Гаркана, и дитя здорового!

— Да услышат тебя боги, Бессмертный! — улыбнулась она в ответ.

Как раз и Демира подъехала, чтобы увидеть, с какой теплотой смотрят они друг на друга, и как искрят синие льдинки в глазах инквизитора Кронии, который тоже увидел это тепло в их глазах.

Королева вновь ощутила в сердце острый укол ревности — второй раз за это утро! Для неё Арий Конрад не был таким другом, как для них, для Арии и Гарканы!

— Приветствую тебя, великий инквизитор, — Демира склонила голову, приложила к груди ладонь. — Куда путь держишь?

— И я приветствую тебя, королева Руаны, — Торвальд Лоренцо ответно поклонился ей. — Жену свою домой везу, в Кронию.

Демира оглядела коней, обвешанных мешками трав и туесками с мочёной брусникой — Гаркана ни в какую не желала бросать свои запасы. Посмотрела на сошедшую с дороги и щиплющую первую травку козу, беса Потаньку, что сидел на корточках и ковырял в носу от безделья, и фыркнула.

— Так и войдёшь в Кронию со всем добром, Великий? Дозорные со смеху помрут!

— Пускай только хихикнут, всех за рёбра на крюки поперевешаю, — привычно посулил он.

Гаркана охнула, округлила в испуге серо-зелёные глаза.

— Слушай больше! — успокоила её Демира. — Повешает он! Вешальщик! Отвешался давно, миротворец! Девку, что с кинжалом на него бросалась и народ на бунт подняла, и то помиловал!

— Какую-такую девку? — ревниво свела брови Гаркана.

— Знамо, какую, Валерию мою, — отозвался Ливий, — благодарствую тебя за неё, Великий! Счастье мне подарил, послав её в войска королевы! Жена она мне теперь, та твоя бунтарка Валерия, и дитя моё носит! Поклон тебе шлёт и пожелание здравствовать вечно!

— Кронос всевышний! — изумился Инквизитор. — Кто бы подумал, что так всё обернётся! Как же сошлись твои дороги с нею, министр? На тебя тоже с кинжалом полезла?

— Не! — махнул рукой Ливий. — С палкой!

Торвальд Лоренцо прыснул смехом.

— Ну, совет да любовь вам! Щедры к вам боги! Передай и ей поклон ответный, пусть бремя её лёгким будет, разрешение быстрым, а дитя здоровым и сильным!

— Благодарю тебя на добром слове, великий инквизитор, — Ливий поклонился. — Проезжайте, да помогут вам боги, а опосля вас и мы поедем.

— С козой? — рассмеялась Демира.

— Бери козу, Ария, — Гаркана наклонилась, отвязала верёвку, протянула принцессе, — коза добрая! Ведёрница! А смирная какая!

— Да куда ж я с нею? — Ария растерянно оглянулась, ища поддержки.

— Чего ты, бери! — подбодрила Демира. — Не бросать же её в лесу. Так и прибудешь к Феанору. Скажешь, вот, мол, царь, на белой козе к тебе подъехала!

— Галитесь, да, весело вам? — Злые слёзы готовы были брызнуть из глаз принцессы. — Давайте тогда и беса! Всё едино!

— Беса не отдам! — тут же отозвалась Гаркана, приняв всё за чистую монету.

Потанька услыхал, что о нём гутарят, вскочил, подбежал к ней, уткнулся мордочкой в колени.

— Инквизитор, ты смотри, чтобы беса там не обижали в твоей Кронии, слышишь? — напутствовал Арий Конрад. — Как твой народец посмотрит, мало того, что ведьму за собою в столицу тащишь, так ещё и беса следом!

— Не так посмотрят, так глазья им всем повытыкиваю да на пали посажаю, чтоб неповадно было, — Торвальд Лоренцо долго не раздумывал.

— Довольно страстей-то! — поморщилась Демира. — Не знай я твоё правление последние года, так и поверила бы!

Гаркана смотрела на спокойное красивое лицо королевы, и не сжимала уже колючая рука ревности её сердце. В далёкие дали ушло то время, когда она желала видеть у своих ног поверженной могущественную соперницу и в безумной ревности направляла армию инквизиции на мирные города Руаны.

Пред нею стояла мудрая и сильная женщина, повидавшая много, познавшая жизнь. Глубоко на дне её чёрных глаз вспыхивал, мерцал живой огонь, но в нём затаилось страдание, далеко упрятанная вековая, неизбывная тоска.

Гаркана перехватила взгляд Арий Конрада, устремлённый на королеву, молящий, требовательный, полный томительного ожидания, и вздохнула. Стыдом обжигали её воспоминания. В каком же плену бредовых иллюзий находилась она, всерьёз думая, что станет возлюбленной Бессмертного, оттеснив Демиру с его дороги?

— Крония в другой стороне, — напомнила королева, — что, дорогу буреломом завалило, что идёшь в окружную, по руанским землям, Великий?

— Да до ближайшей корчмы или деревни идём, — ответил Торвальд Лоренцо, — козу вон с рук сбыть, да повозку купить. Ежели напрямую до Кронии, то дорога там плохая, лесом всё да через овраг. Снега ещё не сошли, долго мы так идтить будем. Верхом ей уже не надо бы, растрясёт, — указал на Гаркану, — да и не застудилась бы в пути. А в повозке довезу её, будто сосуд драгоценный!

— Береги своё счастье, — пожелала Демира. — Око Сварога да путь вам осветит! Прощайте и ступайте с миром!

Кавалькада поехала дальше, к пристани. Великий инквизитор проводил взглядом удаляющуюся процессию и повернулся к своей возлюбленной. Колючие льдинки ревности и обиды сверкали в его синих глазах.

— Я видел, как ты смотрела на Бессмертного, Гаркана! — уронил он упрёк.

— Что ты видел? — вскинулась она. — Ты скажи-ка мне лучше, что за такая Валерия, что с кинжалом на тебя бросилась, а ты ей вольницу подарил! — парировала ответно.

— Валерия? — удивился неожиданной атаке великий инквизитор. — Так сказала же всё королева! Смутьянка из народа, дура безмозглая! Собрала людей с окраины да учинила бунт в столице! Богов статуи порушила, пожары устроила!

— И на тебя с кинжалом бросилась? — Гаркана шагнула к нему, её глаза потемнели от злости. — А ты ристался с ней? Как со мной? А после тоже проучил её, чтоб неповадно было? Как меня тогда, а? Министр говорит, брюхата она? А от министра ли? Или твой урок так впрок ей пошёл, как и мне, а, инквизитор? — засыпала его вопросами.

Брови Торвальда Лоренцо на лоб полезли от её обвинений, и он чуть не пополам согнулся от безудержного смеха.

— Ох, Гаркана! — он едва говорить мог. — Что в голове твоей, мозги или мякина? Даже с похмелья такое в разум не придёт!

— А твоя умная голова, смотрю я, полна милосердием к каждой юбке! — вспыхнула Гаркана. — Погляди только в другую сторону, Торвальд Лоренцо! — пригрозила, полная подлинной ярости. — Исказню лютой смертью и тебя, и бабу твою не пожалею!

— Верю, верю! — в восторге хохотал Инквизитор. — Ишь, гроза-молния! Никакая другая женщина мира не нужна мне, глупая! — заверил клятвенно, обнял её, отвёл прядь волос со щеки и поцеловал. — Ты одна в моём сердце! — уверил. — Крепко засела там, хитрая ведьма!

Гаркана фыркнула, отстранилась, пошла вперёд, потом обернулась.

— Я есть хочу — заявила капризно. — Проголодалась!

— Лепёшку хочешь? — предложил Инквизитор.

— Лепёшку? — она задумалась. — А какую лепёшку? Печёную или в масле жареную?

— Ты что, Гаркана, запамятовала? — удивился он. — Ты же сама те лепёшки ввечеру на топлёном масле жарила, собираясь в дорогу.

— Не хочу жареных! — сморщила нос Гаркана. — Жирные! Мутит от них!

— Так чего печёных не накатала? — пожал плечами инквизитор. — Были бы печёные!

— Печёных тоже не хочу! — она брезгливо скривила губы.

— Так чего же ты хочешь? — совсем растерялся Торвальд Лоренцо.

— Малины! — заявила Гаркана.

— Малины? — переспросил инквизитор.

— Малины! — подтвердила она, завела руку за спину, прогнулась в пояснице, нарочито глубоко вздыхая, показывая, как ей, несущей бремя новой жизни, не просто, а виновник её положения не желает ничего понимать.

— Да ты в себе ли, Гаркана? — участливо, будто болезную, спросил он, растолковывая очевидное. — Весна, снега ещё не всюду стаяли, откуда ей быть-то, малине?

— Тогда и не спрашивай! — Она дёрнула плечиком и пошла прочь, не будущая мать, а обиженная избалованная девчонка.

— Малины, стал быть, твоя душенька желать изволит, — медленно повторил Торвальд Лоренцо.

Гаркана обернулась. Сердитая всерьёз, губы надула, глаза слезой сверкают.

— Малины! — всхлипнула. И ножкой топнула.

— Ага, малины, — ещё раз повторил инквизитор, — малины, значит…

Догнал любимушку, схватил в объятия.

— Малины тебе хочется? — расхохотался. — Вот тебе малина! — и горячим поцелуем закрыл её губы.

Гаркана вырывалась, голову отводила, но он держал её крепко, целовал долго и отпустил лишь тогда, когда она перестала сопротивляться, обняла ответно, мягкой, податливой сделалась.

— Ну? — спросил инквизитор, отнимая свои губы от её губ. — Хороша малина? Сладкая? Дотерпишь до лета, или новая блажь тебе в голову вступит?

Бес Потанька прыгал вокруг них, хохотал и хлопал в ладоши. Гаркана заулыбалась, засияла умиротворением.

— Да ну её, к лешему, малину эту! — выдохнула счастливая Гаркана. — Ещё целуй!

— Хвала Кроносу, отпустило! — самодовольно ухмыльнулся инквизитор и закрыл её губы своими.

Свадебная процессия доехала до пристани. Демира предполагала добраться до острова раньше полуночи, но жители порта никак не хотели отпускать королеву и принцессу в путь, не подняв кубков за их здравие, за счастье и процветание королевства.

Не желая обижать старейшин, Демира и её спутники отправились в трапезную, а покуда отобедали, да поговорили неспешно, уж и смеркаться стало.

В море вышли на закате. Царь Феанор лучшего своего кормчего выслал, большой трёхмачтовый фрегат с баллистами на носу и корме, и с двумя дюжинами арбалетчиков.

— Разве уже сейчас мне предстоит вступить в битву с Дагоном? — растерянно спросила Ария, поражённая мощью боевого корабля.

— Нет, дитя, у тебя дни три ещё, или чуть более, — успокоил её магистр, — льды у берегов ещё не стаяли.

Но на море лёд сошёл почти весь, течения там тёплые были, лишь в самые суровые зимы застывало оно, далеко, в сердце своём, прямо над подводным дворцом Дагона. Уж неделя минула, как раскололись льды от грозного рыка пробудившегося морского царя, и недолго ждать оставалось, когда явится он к берегам острова за своей ежегодной данью.

— Иди спать, — Арий Конрад погладил принцессу по плечам, — завтра трудный день у тебя будет. Твоя каюта вся в цветах, жених постарался.

Ария сморщила нос, но видно было — приятно ей внимание государя. Взглянула на чистое небо — легко было кормчему вести к острову корабль, звёзды ясно горели в вышине, указывая дорогу; вдохнула свежий воздух, облизнула солёные губы. Теперь так будет всегда, не терпкие ароматы леса из-за городской стены будут будить её на рассвете, а горький запах моря, его солёный вкус, похожий на слёзы разбившихся надежд.

Ветер сорвал плат с её головы, девушка охнула, не успела подхватить, как улетел уж за борт, упал в воду, и волны благодарно подхватили невольный дар невесты, тотчас же упрятав в свои глубины.

— Как ярко горит Южный Крест в небе! — восхитилась принцесса. — Будто знак, будто то — мой крест, мой рок…

— Иди спать уже! — с лёгким нетерпением повторил магистр. — Ты едва на ногах стоишь!

— Ничего, — Ария сладко зевнула, — не сломаюсь. Доброй ночи тебе, Бессмертный! — Она коснулась его плеча, сжала по-дружески, махнула рукою и пошла в свою каюту.

Арий Конрад облегчённо вздохнул. Теперь, когда девчонку спровадил, можно спокойно подождать Демиру. Гребцы и арбалетчики давно спали. Сваты, Ливий, все, кто сопровождал в дороге принцессу, третьи сны уж смотрели после сытого обеда да крепкого вина. Лишь одинокий силуэт кормчего, уверенно ведущего фрегат по звёздам, маячил на носу корабля.

Магистр подошёл к борту, перегнулся через перила, взглянул в тёмную воду. Спокойно было море. На рассвете они подойдут к острову. Арий Конрад сел на скрученный моток абордажного троса, запрокинул голову вверх, смотрел на далёкие звёзды в небесной выси, дышал полной грудью. Последние спокойные дни. Скоро, совсем скоро грядёт время больших перемен.

— Доброй ночи тебе, Бессмертный! — услышал он негромкое приветствие.

Королева Руаны, Демира, простоволосая, в подбитой мехом накидке поверх платья, неслышно подошла и села рядом с ним.

Кто ты, наказанье или милость?

Весенняя ночь щедро рассыпала урожай золотых спелых звёзд по бархатному полю чёрного неба. До них, казалось, рукой достать можно, если встать на нос корабля рядом с кормчим. Снять самую большую и укрепить на фок-мачте, пусть озаряет морякам путь.

— Ты видишь, Демира? — Арий Конрад осторожно положил ей руку на плечо и притянул к себе.

Его лёгкое дыхание коснулось её волос, будто ночь поцеловала, едва дотронувшись мягкими нежными губами. Как когда-то давно она целовала солнечным светом другого мужчину со светлыми волосами. Когда-то давно, в прошлой жизни, безвозвратно утраченной.

— Вон там, — прошептал Бессмертный, — твоя звезда. Она исполнилась яркости и всё-таки ещё не горит в полную силу.

— А вот твоя. — Королева показала среди россыпи звёзд одну, легко узнаваемую, за которой она наблюдала долгими летними ночами из года в год, утратив надежду, но, не сумев обмануть своё сердце.

— Раньше они не были так близко друг от друга, ты помнишь? — шёпот магистра звучал так низко, что переходил в хрипотцу.

Его губы коснулись виска Демиры, её волос, её щеки. Она не отстранилась, даже, показалось Бессмертному, чуть ближе к нему придвинулась.

Арий Конрад, не смея поверить, что волшебные сны могут сбываться, нерешительно взял в ладони руки Демиры, подтянул её к себе. Она молчала, не противилась. Он видел так близко её лицо, её глаза, полные тихой печали.

Магистр погладил её по щеке, наклонился, почти коснулся губами её губ, но Демира удержала его.

— Я смотрю, не получится у нас поговорить, Арий Конрад, — сказала с грустной улыбкой.

— Наши глаза, наши руки говорят без слов. — Бессмертный опять сделал попытку притянуть её к себе, и опять она удержала его. Бережно, почти ласково.

— Что, Демира? — вскричал магистр. — Что ты хотела сказать мне? Если ты скажешь сейчас, что не будешь со мной, то молчи лучше!

— Тише, Арий Конрад, — её прохладная ладонь закрыла его губы, — кормчего с курса собьёшь.

Она отстранилась, подалась назад, чтобы лучше видеть его. Лицо магистра в лунном свете казалось призрачно-бледным, лишь взгляд кипел расплавленной сталью. Ветер отбрасывал назад его светлые длинные волосы, перехваченные на лбу широким кожаным ремнём, и глаза смотрели хищно, требовательно. Он правду молвил, глаза его сейчас сказали ей больше, чем пламенные признания тогда, в грозовую ночь.

Демира не била словами, не чеканила их, как редкие монеты, сказала спокойно и жёстко:

— Я не буду твоей, Арий Конрад. Силовой перевес за тобой, ты бессмертен, я смертна. Я проиграю, вступив с тобой в бой, но пойми, даже, если ты скрутишь меня насильно, я не стану твоей. Ты получишь лишь моё тело, но не мою душу.

Серые глаза последнего из Сов распахнулись в изумлении.

— У меня и в мыслях не было применять силу, Демира, — ответил он, — я помню...

— Да? — усмехнулась королева. — Ты помнишь? — И на короткий миг магистр успел увидеть прошлое её глазами — распалённых вином и похотью солдат, терзающих, рвущих, топчущих хрупкую девичью плоть. Как стискивали белые бёдра грязные пальцы, оставляя синяки на нежной коже, как царапали пластины кольчуги белую грудь, расписанную длинными стрельчатыми узорами. Арий Конрад наяву услышал крик и проклятие, сорвавшееся с её разбитых губ. «Молчи, сука!» — тяжёлая, как лист железа, ладонь хлестнула её по лицу, струйка крови потекла из разбитых губ.

Арий Конрад стиснул зубы, со стоном качнул головой, отгоняя кошмарное видение.

— Прости, Демира, — прошептал он, — я никогда бы... — И опять его рука нашла её ладонь, погладила, тихонько сжимая пальцы.

Королева перехватила его руку, прижала к своей груди.

— Что ты слышишь, Арий Конрад? — тихо спросила она. — Послушай! Что ты слышишь?

Безразличный колючий холод ощутил он… и тишину. Будто не к живому трепещущему телу прислонил ладонь, а к пустым стальным доспехам.

— Я не слышу биения твоего сердца! — Его голос внезапно охрип, и подлинный страх прозвучал в нём. — Что с тобою стало, Демира? Что у тебя в груди вместо сердца? Осколок льда, как в той твоей песне?

— Нет, — она покачала головой и встала. Взгляд её был теперь таким же холодным и равнодушным, — камень.

Она ничего больше не сказала, неслышно ступая, ушла с палубы. Арий Конрад её не удерживал. Тут подумать надо было. Что случилось с ней? Какой обряд сотворила она, заморозив своё сердце?

Магистр чувствовал: не оскорблённая гордость требует мщения, не возмездия за отвергнутую любовь жаждет Демира, тут другое. Но что же, такое сильное, что оттеснило от неё прочь все радости жизни? Ведь не она оттолкнула его, а что-то, что ведёт её, подчиняет себе, что-то, о чём молчит она, о чём сказать не может. Крепкий заслон стоит, не в силах он проникнуть за ту потайную дверь, узнать причину.

Арий Конрад подошёл к борту, взглянул на вспененную морскую воду, бесшумно взрезываемую килем корабля, опять посмотрел вверх, на звёзды. Совсем близко друг к другу сияли красный рубин руанской королевы и горящая белым светом звезда последнего из ордена Сов. А прежде далеки были.

— Правила игры усложнились, — задумчиво произнёс магистр, — добавились новые условия. Ну что ж, поиграем!

На рассвете причалили к острову и сошли на берег. Яблоку негде было упасть — весь город встречал невесту царя. Ария успокоилась и уже немного сжилась с новой ролью. Улыбалась горожанам и так хороша была в свадебном наряде, что выше флюгеров на башнях взлетало троекратное «Ура!», и сотни клинков взметались ввысь, салютуя молодой царице.

Воины подвели коней — белого для юной государыни, вороного для королевы Руаны, буланого для министра, а для Арий Конрада коня такой чёрной масти, что, подумалось Демире, даже Инзар светлее был. Редкого окраса конь, с белой гривою и белым хвостом. Красив был магистр древнего ордена, в тяжёлом чёрном плаще, подбитом бордовой парчой, красные рубины сверкали в опоясывающем волосы золотом обруче.

Арий Конрад перехватил взгляд Демиры и подмигнул ей. Снисходительная усмешка была ему ответом. Ты проиграл эту битву, Бессмертный, прими своё поражение и сойди с моей тропы!

— И не подумаю! — живо отозвался он.

Не впервой последний из Сов отвечал вслух на её мысли. Демира подняла вверх два пальца, коснулась виска, указала в сторону. Полупрезрительный жест, говорящий: «Удачи тебе в твоём безумстве!»

Морские волны ласкали седые камни скал, шептали о бессмертии бурь. Ликовали, приветствуя весну, чайки. Солнце отражалось в дорогих каменьях, играло в зубцах золотой короны. Легко, с достоинством несла её Демира, и Арий Конрад не мог оторвать от неё взор, зная, что весь город видит это и будет говорить потом, как смотрел на королеву Бессмертный.

Подъехали ко дворцу, и, как полагалось по обычаю, царь вышел встречать невесту. Феанор был моряк и оделся, как моряк, в длинный белый кафтан с немыслимо-роскошной отделкой; морские кортики и кривая сабля заткнуты за пояс, золотой тесьмой обшита треуголка с гербом острова Форс, алмазы сверкают на гербе. Он снял её, церемонно поклонился наречённой. А глаза царя в точности такие, как в день помолвки, в начале зимы — небесно-голубые, безмятежные, сладко прижмуренные, хитрые, и голос медово-тягучий, вкрадчивый:

— Приветствую тебя, Ария, царица острова!

Рёв медных труб, бой барабанов, восторженные вопли горожан слились воедино.

— И тебе не хворать, царь! — ослепительно улыбаясь, ответила Ария, зная, что в этом шуме слышит её лишь он и разве ещё Демира и Арий Конрад, ехавшие рядом.

Да, не ускользнула от них последняя выходка непокорной принцессы. Лёгкое облачко скользнуло по челу королевы, опустил голову Бессмертный, тая усмешку в уголках губ.

Феанор взял Арию за руки, помогая сойти с коня. Тёмным красным светом сверкнул рубин в её помолвочном перстне. Она всю зиму проносила это кольцо, слишком большое и грубое для её руки. На соседних пальчиках виднелись ссадины от острых граней камня. Кольцо причиняло неудобство, но девчонка упрямо не снимала его. Почему? Чем был для неё их сговор? Что таила Ария в своём сердце?

Феанор видел волнение в её глазах, но спокойно было её красивое гордое лицо. Взревели трубы, и рука об руку царь и царица прошествовали ко дворцу, а горожане бросали им под ноги зерно, монеты и красные ветви вербы с уже проклюнувшимися пушистыми носиками серёжек.

Не дрогнул голос Руанской принцессы, когда главный старейшина спросил, желает ли она взять в мужья этого мужчину? Совершён был древний обряд, и пред грозным ликом Кроноса — бога времени и всех богов отца, и прекрасным лицом Деметры — богини земли и плодородия, Феанор и Ария были названы мужем и женой.

На пиру юная царица весела была, кубки с хмельным вином поднимала, мужу улыбалась, со старейшинами вела учтивые беседы, но вдруг в разгар здравицы глухой рёв ворвался в трапезную, и разом смолкли музыканты и оборвали смех пирующие.

Рёв повторился, далёкий, мощный, идущий будто из глубин подземного колодца, и закончился хриплым завыванием.

— Дагон! — В испуге пьяный второй министр шарахнулся в сторону, опрокинул чашу с вином. — Чует молодую кровь царицы!

Тишина в зале повисла такая, что в висках стучало. Ни звука не раздавалось. Не слышно было, как кубок зазвенит, случайно коснувшись серебряной тарелки, ни движения, ни шороха рукава. Все взгляды устремились к Арии. Она должна была ответить на вызов из морских глубин, и она ответила, холодно чеканя слова:

— Чуя погибель скорую, воет в тоске Дагон! — И завопил восторженный люд, на все лады повторяя древнее пророчество, что падёт от руки последнего лунного дитя морское чудовище, и освободится от страшной дани остров Форс.

— Я восхищён! — мурлыкнул Феанор, низко наклоняясь к Арии, и тихонько коснулся её ладони, погладил кончиками пальцев. Она увидела длинный кривой шрам на его руке, уходящий под кружевной манжет рубахи; хной выкрашенные ногти и кольца с дорогими каменьями на каждом пальце.

— Что, если не оправдаю их надежды и твои, царь? — вполголоса спросила Ария. Впервые за этот день самообладание изменило ей, и она осмелилась сказать вслух то, что каменной лапой сжимало сердце.

— Оправдаешь. — Его борода с вплетёнными золотыми колокольчиками коснулась её щеки, а рука крепко сжала её руку. — Я знаю, — голос Феанора звучал твёрдо, вселял уверенность, — ты сразишь Дагона.

— За здравие царицы! — раздался громогласный тост, и его подхватили, понесли дальше, зазвенели кубки. — За здравие царицы!

— Твоё здоровье, царица острова Форс! — улыбнулся Феанор, поднимая кубок.

Смеркаться стало, и в зале зажгли факелы и свечи. Пришли жрецы проводить молодых супругов до брачного ложа.

— Что, и утром припрутся будить нас? — шёпотом спросила Ария, поднимаясь из-за стола и старательно удерживая на лице улыбку.

— Да-а, — царь вальяжно махнул рукой, — забрать твою рубашку, простыню с кровати… Убедиться в твоей невинности…

— О, какой ужас! — тихонько вздохнула юная царица. — Дикие обычаи!

— Да ла-а-адно! — протянул Феанор. — Радуйся, что с нас не требуют целоваться за свадебным столом, как водится в иных краях!

— О! — Ария нервно рассмеялась. — Премного благодарна! Идем уже! Чем скорее покончим с этим, тем лучше!

— Что, так не тярпится? — промяукал царь, низко наклоняясь к ней.

— Я вся горю! — издевательски усмехнулась она и так сжала руку Феанора, будто хотела сломать.

Проследовали в опочивальню. Впереди новобрачных ступал жрец Весты — богини домашнего очага, и два жреца замыкали шествие, они несли на вытянутых руках тончайшую белоснежную простыню с вышитыми по уголкам золотыми гербами острова.

С молитвой жрецы застелили брачную постель, зажгли благовония, лампады у ликов Кроноса, Деметры и Весты, высеченных на мраморных стенах, и неслышно вышли, оставив царя и царицу одних.

Феанор повернулся к Арии, улыбнулся хмельной улыбкой. Небрежно, не жалея дорогих костяных с каменьями пуговиц, расстегнул свой кафтан, снял, бросил на скамью у стены.

— Иди ко мне, — позвал молодую супругу.

Она шагнула навстречу, почувствовала, как бросило её в жар, когда руки царя легли на её талию, притянули к себе. Его губы коснулись её губ, а рука отыскала застёжку платья, и змейка холодной дрожи скользнула по спине девушки.

— Я сама! — невольно вырвалось у неё.

Она почти грубо оттолкнула его, принялась торопливо распутывать шёлковую шнуровку платья. Она сама разденется, не позволит ему снять с неё одежды, разворачивая её, освобождая от покровов, будто купленную в лавке вещь.

Феанор усмехнулся, но спорить не стал, лёг на кровать, с интересом смотрел на неё. Тени от факелов плясали на его лице, их красные отблески отражались в его синих глазах. Царь красив был, презрительный, дерзкий, но Ария не желала близости с ним, а должна была сделать это, ибо того требовал закон.

Тяжёлая парчовая ткань скользнула вниз, упала к её ногам. Ария переступила через платье, осталась в одной батистовой белой рубашке. Как хорошо, что в комнате полумрак, и царь не видит, как побледнело её только что жарким румянцем пылающее лицо.

Рука Феанора поднялась в привычном повелительном жесте, указала вперёд. Ария не сразу поняла, чего хочет от неё супруг.

— Сними заколки, — велел он, понижая голос до шёпота.

— Что? — судорожно сглотнув, спросила Ария.

— Заколки сними, ослобони свои волосы, — пояснил царь. — Хочу видеть, как они упадут на белизну твоей рубашки… будто перо ворона на чистый первый снег.

— Да ты скальд, Феанор! — рассмеялась Ария, зябко поводя плечами.

Она уже не в силах была сдерживать сотрясающую её дрожь. Подняла руки, расстегнула заколки, тряхнула головой, и густые тёмные волосы волной спустились вниз. Феанор восхищённо вздохнул. Подался чуть вперёд, чтобы лучше видеть её.

— Как ты красива! — вырвалось у него признание. — Красивая и гордая, как жрица Весты!

— Довольно любоваться! — Ария подошла к брачной постели, коснулась рукой тонкой простыни — жертвенника для заклания! — села, перебросила на кровать стройные ноги.

Царь не сводил с неё глаз, улыбался, дыхание его стало тяжёлым, взгляд жадным, хищным. Не так должно всё быть, не потому, что таков закон, таковы обычаи! Но будет так. И она подчинится ему, стиснув зубы. И чем скорее это случится, тем быстрее можно будет отправить её брачную ночь в прошлое и забыть о ней.

— Иди ко мне! — Феанор легонько похлопал по постели рядом с собою.

Ария легла рядом, опустила голову на белую кружевную подушку.

— Ближе подвинься! — потребовал царь.

Она нерешительно приблизилась. Они лежали рядом, касаясь плечами друг друга. Рука Феанора коснулась её волос, погладила нежно, спустилась к щеке, к обнажённому плечу в глубоком вырезе рубашки. Да что же он медлит, растягивает удовольствие! Пусть уже скорее берёт её, пока она ещё может заставлять себя быть покорной, пока её неукротимая сущность не рванула из неё потоком и не вцепилась ему в горло!

Феанор кивнул, будто угадав её мысли, быстро закатал тонкий рукав своей рубахи, снял с пояса кортик с рукояткой из слоновой кости, резанул острым лезвием повыше локтя.

— Ты что делаешь, царь? — охнула растерянная Ария.

— Спасаю твою честь! — рассмеялся он и брызнул кровью на подол её белой рубашки. Девушка вскрикнула, отшатнулась, а Феанор окропил своей кровью и простыню брачной постели, потом достал из-за пояса белый батистовый платок и перетянул им порез на руке.

— Завяжи! — попросил, и Ария, не в силах опомниться от изумления, крепко затянула на его руке узел.

— Ты зачем это сделал? — спросила она, но в голосе её звучало неимоверное облегчение, будто камень с души упал.

— Ну-у-у, я же не подлец, моя милая, — протянул Феанор. — Каким надо быть неблагодарным негодяем, чтобы бесчестить девушку, что предпочла своей свободе спасение моего народа от чудовища. Я не думаю, что Дагон будет проверять, девица ты или женщина! — улыбнулся он. — А жрецы поутру будут довольны. Крови здесь достаточно!

— О да, — Ария огляделась. — Ты, пожалуй, даже перестарался!

— В самый раз! — уверил он, оценив беспорядок на постели. — Они будут довольны, что царица сберегла невинность до брачного ложа! Спи! — Он потянулся к ней и запечатлел чистый братский поцелуй на лбу девушки. — У тебя был трудный день, и битва грянет вскоре. Отдыхай! — Царь легко поднялся с брачного ложа, прошёл через комнату, смыл кровь с рук в мраморном фонтане, бьющем из стены, погасил свечи и факелы, оставив лишь один, и лёг на мраморную скамью, покрытую мягкой белой шкурой.

— Феанор! — окликнула его Ария.

Она всё ещё не могла прийти в себя и поверить, что свободна, и он ничего не требует от неё.

— Чего тебе, мой ангел? — отозвался царь.

Она не видела его лица, но слышала по голосу, что он улыбается.

— Спасибо! — благодарность в её голосе была неподдельной.

— Да полно тебе! — отмахнулся он. — Будет!

Тишина наполнила комнату, лишь издалека доносились едва слышные весёлые возгласы пирующих, да тяжёлый шум плещущих о скалы морских волн. Ария долго лежала, глядя в полумрак, разбавленный слабым светом лампад под барельефами богов.

— Феанор! — шёпотом позвала она, не выдержав этой давящей на виски тишины.

— Чего тебе? — тотчас же отозвался царь. Голос его звучал ясно, он не спал.

— Мне не по себе лежать в рубашке, на которой твоя кровь, — беспомощно созналась новобрачная.

— Было бы лучше, если бы это была твоя кровь? — усмехнулся в ответ Феанор.

— Нет! — живо откликнулась она.

Она услышала шорох, поняла, что царь встал со своей жёсткой постели. Вспыхнул факел, красный свет огня прогнал сумрак в комнате. Феанор подошёл, зажёг светильник, стоявший у кровати, повесил факел на стену, сел на постель.

— Спи, — голос его звучал мягко, вкрадчиво, — не бойся меня. Я тебя не трону, покуда ты будешь спать. И потом тоже, — добавил, пресекая готовый сорваться с её губ вопрос. — Жрецы придут утром и больше не будут докучать. Живи свободно, Ария, ходи, где тебе хочется, делай, что желает твоя душа, я не буду мешать тебе и ничего от тебя не потребую. Ради свободы моего народа ты отдала свою свободу — это дорогая плата.

— Благодарю тебя! — Ария приподнялась, села рядом. — Расскажи мне о Дагоне, Феанор, — попросила она.

— Страшишься битвы? — Царь в упор смотрел на неё, и в этот раз синие глаза его не смеялись.

Ария увидела, как загорело под морскими ветрами его лицо, как лучатся мелкие морщинки в уголках глаз. Он держался беспечно, презрительно к перстам судьбы, но за свою недолгую жизнь повидал и познал многое.

— Нет, Феанор, не страшусь, — честно ответила Ария. — Я, верно, должна бы бояться, но страха нет.

— Признать свой страх — это не слабость, это сила духа, что дана не каждому, — спокойно и серьёзно сказал Феанор.

Он больше не растягивал слова, говорил свободно и легко, как думал. Он совсем не походил теперь на того царя на пиру — вальяжного, разодетого, глядящего на мир с хитрым презрением. Теперь это был другой государь, радеющий за судьбу своего народа и за судьбу своей царицы.

— Хорошо, что нет в твоём сердце страха, Ария, — заметил он, — а вот я боюсь за тебя, — сознался прямо и просто.

— Ты же на пиру сказал, что я справлюсь! — растерялась Ария. — А теперь что же, сомневаешься? А за столом сказал неправду?

— Ты справишься, — уверенно ответил он. Отвёл прядь волос, упавшую ей на лицо, взял в свои пальцы, подержал, погладил и отпустил. — Священные книги никогда не лгут, — добавил Феанор. — Дагона сразит последнее лунное дитя, рождённое от самой красивой любви, что когда-либо познала наша земля. В тебе сокрыты тайные силы твоего небесного отца, Ария, и огонь горячего сердца твоей матери. Но когда я смотрю на тебя, — она услышала тревогу в его голосе, — страх хватает меня за горло. Я забываю всё, что слышал прежде и чему верил, когда вижу тебя перед собой. Какой из тебя воин против Дагона, Ария? Ведь ты на соплях ещё поскальзываешься, царица моя!

— Верно, надо было сразиться с тобою, царь, чтобы ты понял! — вздохнула она, уязвлённая его словами. — Нешто надо превратить в ристалище эту комнату? Тогда крови здесь будет столько, что жрецы нам точно не поверят! — невесело рассмеялась Ария.

Феанор смотрел на неё, волнение таяло в глубине его синих глаз, и Ария вдруг почувствовала неудержимое желание взять в свои ладони его израненные шрамами и расписанные хной руки.

— Я не хотел обидеть тебя, моя царица, — уверил Феанор и, будто угадывая её мысли, взял её руки в свои и крепко сжал. — Я знаю, последний из ордена Сов учил тебя, и твои ладони удержат самый тяжёлый меч. Ты храбрый и сильный воин.

Теперь, когда он ничего от неё не требовал, и она ничего не должна была ему, её не пугали прикосновения его рук, напротив, были приятны.

— Но ты ничего не знаешь о Дагоне! — вздохнул Феанор, глядя ей в глаза.

— Так расскажи мне о нём! — Ария придвинулась к нему ближе и он, хоть и слово давал не трогать её, обнял, привлёк к себе так бережно, так мягко, что последнее недоверие растаяло в её душе, и она прильнула головой к его плечу, слушая его рассказ.

— Дагон — это проклятие острова Форс, — царь опять слегка растягивал слова, но сейчас его речь звучала иначе, не с надменной издёвкой, а искренне, мелодично, плавно лилась, будто песнь скальда. — Дагона породил Посейдон в наказание людям. Человек возомнил себя в гордыне своей хозяином всего сущего и разрушал всё, до чего только мог дотянуться.

Будучи властелином того, что ходит по земле, он не насытил алчное своё сердце и обратил свой взор к морю. Несть числа было выловленным редким рыбам и морским гадам, сундуки наполнялись отборными жемчужинами, ломались ветви кораллов ради дорогих безделушек, а обломанный коралл уже никогда не вырастет заново. Берега завалили гниющими трупами акул, убитых ради добычи акульего зуба и печени. Мёртвых китов бросали обратно в море, забрав китовый ус и жир, и чайки терзали зловонные, разлагающиеся на солнце туши.

Смотрел на эти бесчинства Посейдон, и гнев закипал в сердце морского бога. И когда возжелал тогдашний царь острова Форс Асвальд Меднолобый получить трезубец Посейдона и на пиру бахвалялся, что станет вызывать морские грозы, чаша терпения властелина морей и океанов переполнилась.

Ударил Посейдон золотым трезубцем в скалу в самом сердце океана и из огня, воды и камня породил Дагона — полурыбу-получеловека, чудовище с осьминожьими щупальцами вместо рук.

Страшную дань наложил Дагон на жителей острова Форс. Каждую весну требовал он дюжину самых красивых девушек и юношей, которых забирал с собою в море, и никогда уже не видели они голубого неба и весеннего солнца, и безутешны были родители их в горе своём.

Асвальд Меднолобый и все цари, что правили после него, поднимали свой флот против Дагона, но всякий раз терпели поражение. Никому не под силу было сразить его. Я тоже оказался бессилен со своими кораблями.

— Почему, Феанор? — У Арии слипались глаза, сказалась усталость напряжённого дня, и голос царя долетал до неё будто издалека. Она пригрелась в его руках и почти дремала.

— Он неуязвим, моя дорогая, — пояснил Феанор, — его не берёт ни меч, ни камень баллисты, ни копьё. В последней битве с Дагоном я погубил лучших своих людей и едва сам не лишился головы.

Я пробовал всё. Десять лет лучший кузнец острова ковал самый прочный меч, а когда клинок был готов, он раскалил его докрасна и погрузил в грудь Кеннета — дьявола в человеческом обличии, самого свирепого пирата, что когда-либо орудовал в моих морях.

В последней битве мой флот потопил его корабли и пленён был мною Кеннет. Он был сильным воином, не знающим страха, не умеющим отступать, кровожадным убийцей, и его дух перешёл в меч, и клинок получил его имя — Кеннет…

Надеялся я, что, обладая таким духом — хитрым, изворотливым, злым и жестоким, храбрым до безрассудства, сразит меч Дагона, но тщетны были мои надежды. Клинок, откованный из дюжин полос закалённой стали, разбился о грудь чудовища, точно ледяная сосулька, сорванная с крыши сарая для забавы мальчишкой. Тогда я чудом остался жив, потеряв треть моего флота в битве с Дагоном.

И я обратился к руанской королеве, встал перед нею на колени, умоляя дать мне меч, что закалён в пламени ада и разит без промаха, тот меч, что принесла она из Белой пустыни, когда вошла в святилище ангела света с последним из ордена Сов. Но королева отказала в моей просьбе. Она сказала, что владеть мечом может лишь тот, кто сумел взять его из сердца святилища Ормузда.

А потом она рассказала мне о тебе, Ария, о том, что ты — то последнее лунное дитя, о котором написано в древних книгах. — Рука его легонько коснулась лунной отметины на её плече — родимого пятна в форме полумесяца. — Ты — та самая девушка, которая войдёт в море и сразит Дагона, освободив мой народ от страшной дани. Пришло твоё время, Ария — время решающей битвы.

— Какой он — Дагон? — спросила она, из последних сил борясь со сном.

Феанор бессознательно подтянул её к себе ближе, обнимая, устраивая удобнее, как засыпающую на коленях домашнюю кошку.

— Дагон страшен до отвращения, моя милая. У него лицо человека, белое, бескровное, как рыбье брюхо, и глаза тоже рыбьи, круглые, белые, пустые, мёртвые… И рыбий рот с множеством мелких, длинных, острых, точно иголки, зубов. Грудь у него тоже человеческая, но вся заросшая крепкой рыбьей чешуёй. Хотел бы знать я, из чего откована его чешуя, о которую разбиваются многослойные стальные клинки! Руки Дагона — это щупальца осьминога, длинные, серые, скользкие змеи. Он хватает, опутывает этими щупальцами, как верёвками, и тащит к себе, впивается в горло своими длинными острыми зубами и пьёт кровь, покуда не выпьет всю, до последней капли… А вместо ног у него громадный рыбий хвост…

Громкий всхрап оборвал его на полуслове. Феанор удивлённо посмотрел вниз. Ария заснула в середине его рассказа, как это часто бывает с детьми, когда их валит с ног крепкий сон там, где застанет.

— Дагон, увидев тебя, со страху зароется головою в песок, — задумчиво протянул Феанор, поднял руку и стёр ниточку слюны, сползшую на подбородок царицы.

Подтянулся назад, откинулся спиной на шёлковые подушки, бережно притянул к себе новобрачную супругу, обнял, укладывая её поудобнее, подхватил край лёгкого покрывала, укрыл её.

Теперь ничто не мешало ему любоваться ею, рассматривать черты её лица, трогать кончиком пальца длинные ресницы, касаться нежной, покрытой пушком щеки, вдыхать запах чистого, юного тела.

Такая хрупкая спящая Ария рождала в его сердце смуту странных чувств: тихого, благоговейного восторга и протеста тому, что должно было свершиться вскоре. Если бы в его власти было не допустить той грядущей битвы!

Феанор не стал гасить светильники, не захотел вставать, пожалел тревожить сон своей царицы. Пусть горят, покуда не выгорит в них всё масло. Он наклонился и чуть коснулся губами виска девушки.

— Ария, — тихо прошептал Феанор, — это значит — «избранная».

В предроковой час

А свадьба гуляла до утра. Демира до рассвета просидела за свадебным столом. Старейшины и уважаемые люди города завладели вниманием руанской королевы, поднимали кубки во славу её, делились опытом, просили совета. Лишь под утро утомлённая музыкой, смехом и нескончаемыми здравицами, она оставила гостей.

Демира стояла на открытой террасе дворца, смотрела, как хитрыми старыми котами вползают на берег серые сумерки рассвета. Тяжёлые злые волны шумно бились о скалы, поднялся холодный ветер, с неба посыпал мелкой сухой крупой снег — огрызалась напоследок, уходя в свою берлогу, Зима-Морана.

— Тебя всегда манило одиночество. — Арий Конрад неслышно подошёл и встал рядом.

Демира молчала, смотрела, как шумно откатываются назад волны и вновь набегают на берег, заливая камни и оставляя пенные брызги на них.

— Вода шлифует камень, стирает его острые грани, делает его круглым и гладким, — раздумчиво проговорил магистр. — Всё, что нужно воде — это время. И камни обращаются в песок, и вода уносит его за собой…

— Чего ты хочешь, Бессмертный? — устало прозвучал её вопрос.

— Ты — моя, Демира, — голос его был наполнен глубокой страстью, и в серых глазах бушевала такая же неукротимость, как внизу, в волнах прибоя, — ты всегда была моей, как желание и боль. Мне нужно лишь время, ещё немного времени, чтобы ты смогла понять это, и чтобы моя любовь рассыпала чистым сухим песком камень в твоём сердце.

Руанская королева резко обернулась, смотрела на него холодно и зло.

— Я не люблю тебя, Арий Конрад! — Её слова замораживали заживо. — Я не пойду с тобою одной дорогой! Я дала слово Чёрному Велору и буду с ним! Убирайся из моей жизни!

— Ты — свет во тьме моих ночей, Демира, — хрипло прошептал магистр, — ты — больше, чем свет, ты — живой огонь, сжигающий тьму! Мы так боялись тогда не устоять, проиграть друг другу жизнь, лишиться своей цели, своего приза. Но теперь я не боюсь, и ты не бойся. Отступи перед бессмертием, Демира! Войди в жизнь, довольно бежать от неё! Войдём в неё вместе!

— Нет, Арий Конрад! — битым стеклом прозвенел её полный ярости голос. — Нет больше места в моей душе земным страстям! Уходи! Я всё тебе сказала! Твоей я не буду!

— Будешь! — усмехнулся он. — Всегда была и всегда будешь! Прощай! Думай обо мне! Мы увидимся вскоре!

Арий Конрад поднял вверх руки, обернулся вокруг себя и обратился в большого оранжевого филина — тотемное животное ордена. Демира прежде видела его лишь в обличие волка, но птицею никогда.

Филин посмотрел на неё круглым жёлтым глазом, щёлкнул кривым клювом, взмахнул широкими крыльями и вылетел через окно террасы, уронив в ладони Демире длинное перо с двумя чёрными ободками и белой каймой.

Она взяла его, не бросила на пол. Подошла к раскрытому окну, прижалась лбом к холодному ребру медной рамы.

— И птицей может, надо же! — фыркнул за спиной знакомый голос.

— Ты опять подслушивал? — не оборачиваясь, спросила Демира. — Тебя же подсматривать поставили!

— Да я в дверях стоял! — отмахнулся Ливий. — Тоже шёл воздухом подышать, не знал, что ты тут с магистром… На хрена тебе это бессмертие, Демира? — спросил он прямо. — Что стоит тебе повернуть время вспять, дать шанс своему сердцу?

Королева молчала, стояла, смотрела на море. Сумерки рассеивались, и ясно виден был вдалеке на фоне розового неба силуэт большой летящей птицы.

— Неужно вправду в груди твоей камень? — тихо вздохнул Ливий.

Демира обернулась. Бледное лицо её было искажено болью.

— Дай руку мне, — хрипло прошептала она, схватила ладонь министра и прижала к своей груди.

— Что ты слышишь? — спросила.

Ливий вскрикнул и отдёрнул руку. Будто к кузнечному горну прислонил он ладонь, такой огонь шёл из груди Демиры, и гулким набатом билось в смертной тоске её измученное сердце.

— Боги всесильные! — ахнул министр. — Там не камень! Там кипящая лава, Демира!

— Моё сердце — не камень, Ливий, — с трудом проговорила королева, — моё сердце — мягкая красная глина, легко принимающая форму руки Арий Конрада…

— Так чего ты, Демира? — вскричал он. — Зачем его оттолкнула?

— Бессмертный Арий Конрад смертен перед Нортом Безликим, — Демира смахнула злые слёзы. — Он пойдёт ради меня в самое пекло ада, в самое сердце Ледяных скал безвременья, но я не позволю ему поставить под удар свою жизнь. И все способы хороши, чтобы отвратить его от меня: ложь, клятвы Чёрному Велору, иллюзия каменного сердца…

— Но если ты выстоишь в битве и сокрушишь Норта… — Ливий не договорил.

— Я найду Арий Конрада, даже если мне придётся пройти всю землю! — воскликнула Демира. — Я встану перед ним на колени и буду молить его о прощении! Но сейчас мне нужно только одно — чтобы он не пошёл за мной к Ледяным скалам.

Арию разбудило молитвенное пение. Она открыла глаза, огляделась в изумлении, не сразу вспомнив, где очутилась.

Солнечные лучи заливали комнату, курился дымок над остывающими светильниками, и близко перед собой она увидела смеющиеся голубые глаза Феанора. Улыбаясь, он протягивал ей золотую чашу, принесённую по обычаю жрецами, чтобы подкрепить силы молодых супругов после брачной ночи.

Ария осторожно взяла тяжёлый сосуд, глотнула горячего сладкого вина. В горле защипало от пряного вкуса гвоздики. Курились тонким ароматом сандаловые палочки, жрецы воспевали хоралы во славу богов. Верховный жрец наклонился, взял простыню с постели, и Ария увидела, что рукав рубахи Феанора задрался вверх, и почти видна повязка с проступившим сквозь тонкую ткань пятнышком крови. Она быстро повернулась к царю, обняла его, закрывая от взора жрецов, прижалась губами к его губам.

Феанор от неожиданности потерял равновесие, рухнул на постель, Ария оказалась сверху. Его руки поднялись, легли на стройную спину царицы, губы раскрылись, сладость вина и вкус имбиря ощутила Ария, он целовал её нежно, неспешно, и тёмный сладкий омут затягивал их в себя всё глубже.

Она не слышала, как смолкли звуки гимнов, как смущённые жрецы поспешили оставить новобрачных одних. Волна новых, сильных чувств захлестнула с головой юную государыню и так беспощадна была, что вдребезги разбила холодную волю. И не ощутила Ария уязвлённой гордости, и протеста в её душе не было.

А когда Феанор отстранился от неё, и она увидела полные волнения его голубые глаза, то нетерпеливо рванулась вперёд, чтобы продолжить прерванный поцелуй, но он удержал её.

— Они уже ушли, Ария, — в его вкрадчивом голосе звучала едва слышная насмешка.

Краска стыда залила лицо девушки, она вскочила с постели.

— Я… чтобы они не увидели, что на твоей руке повязка… чтобы не догадались… — пыталась объяснить свой поступок Ария.

— Я понял, — ответил Феанор, но голос его звучал так, словно он и впрямь понял… да только не то, что сказала сейчас юная царица.

— Жрецы принесли тебе чистую рубашку, платье, — сказал он, — переоденься. А эту, на которой кровь, они потом заберут.

— Чтобы повесить флагом на фок-мачте твоего главного корабля? — не удержалась от поддёвки Ария.

— Нет, положить на жертвенник Весты, — протянул Феанор и сделал неопределённый жест рукой. — Я не знаю, что они там делают…

Ария сняла с вешалки расшитую серебряными нитями белую нижнюю рубашку, столь же красивую, как и свадебная.

— Отвернись! — попросила Феанора.

— С чего это? — фыркнул он. — И не подумаю!

— Ты же дал слово не трогать меня! — напомнила Ария.

— Но не давал слова не смотреть на тебя! — парировал царь.

— Чтоб тебя, Феанор! — девушка досадливо махнула рукой.

Но сердиться после того, как они проспали всю ночь в одной кровати и так сладко целовались только что, она не могла, и стыд стал слабее, не ожигал уже так. Она повернулась к царю спиной, сбросила рубашку с пятном его крови на подоле.

Феанор лишь миг видел перед собой, так близко, что рукой дотянуться мог, её узкую стройную спину, выступающие на ней хрупкие, ещё детские лопатки, две маленькие ямочки на пояснице, плавный изгиб бёдер. Тонкие, но сильные руки поднялись вверх, полотно рубашки скользнуло по спине, закрыло её тело.

Она надела поверх рубашки жёлтое платье из тонкой парчи, подошла к тазу с водой, умылась, причесала волосы, подобрав их вверх.

— Не трудись, — посоветовал Феанор, — девки тебя причешут, выберут драгоценности, умастят лицо… что они там ещё делают? Иди к ним.

Ария шагнула к двери, но остановилась, услышав:

— Ты потрясающе отыграла перед жрецами. Ты была так естественна, что даже я почти поверил!

Молодая супруга обернулась, презрением был полон её взгляд. Она оглядела царя, в измятой белой рубашке, рассыпавшимися по плечам тёмными волосами, небрежно опершегося на руку, глядящего на неё с хищным любопытством.

— Я не играла, Феанор! — нажимая на каждое слово, проговорила она, и вышла, не дожидаясь его ответа.

Девушки причесали Арию, уложили ей волосы, покрыли голову лёгким платом из тонкого шёлка. Не подобало замужней женщине ходить простоволосой.

Молодая царица бесцельно бродила по коридорам и комнатам дворца, осматривалась. Привыкать придётся, здесь теперь пройдёт её жизнь. Челядь убирала остатки пиршества, устраивала упившихся гостей на ночлег. Ария искала магистра, а наткнулась на Ливия, который искал её.

Узнала, что Арий Конрад покинул остров на рассвете, огорчилась почти до слёз. Ливий вдохновенно врал, что Бессмертному позарез нужно исполнить какой-то обряд, что он шлёт ей свои пожелания быть мужественной и помнить, чему учил её, что они увидятся вскоре. Подошла бледная, молчаливая Демира, стояла рядом, слушала. Потом простились, и юная государыня проводила своих сродников до пристани.

Обратно ехала по пустым улицам города с полной сумятицей в мыслях. Не следовало думать сейчас о Феаноре, не должно быть в её помыслах ничего плотского, вся сила должна быть направлена на грядущую битву.

«Если собираешься свершить нечто важное, храни телесную чистоту, — всегда говорила королева, — властные порывы плоти задавят полёт твоего духа, он ослабнет, и ты не сможешь осуществить задуманное».

Их поцелуй утром, прикосновения его рук, его мягкий, вкрадчивый голос разбили стену, которую воздвигла Ария, страшась брачной ночи. Но хорошо, что он не поддался соблазну. Если бы это случилось, душевных сил на битву с Дагоном у неё бы точно не осталось.

Царица спешилась, взбежала по ступеням крыльца, пошла искать Феанора. Нужно было поговорить о Дагоне, сходить на пристань, узнать, откуда выходит он, где снимает свою страшную жатву. И — это было бы нужнее поцелуев и объятий — потренировать силу удара.

Дружеский поединок с Феанором… Ария почувствовала, как сильнее забилось в груди сердце, возбуждение охватило сознание, кровь ударила в виски. Каков он, как воин? Ристаться со своим супругом ей было куда интереснее, чем кувыркаться с ним в постели.

Но в опочивальне Ария не нашла государя, как и не нашла в его кабинете, привычно сидящим за столом, заваленным книгами и морскими картами. Вышла на задний двор и охнула от неожиданности. У колодца Феанор, не потрудившись даже сменить рубашку, тискал грудастую дворовую девку, пришедшую за водой.

Полные вёдра стояли в сторонке, а царь, ни от кого не таясь, жадно шарился в вырезе её простого платья.

— Марина, персик мой сладкий, идём на сеновал, — мурлыкал правитель острова Форс, впиваясь поцелуем в шею девушки.

Она хихикала, слабо отбивалась, потом покраснела, что-то шепнула ему на ухо. Феанор отпустил её, лицо его обиженно вытянулось, он почесал свою бороду с вплетёнными в неё колокольчиками, протянул:

— Нет, Марина, так я не игра-а-аю… Что же не ко времени так твои лунные дни?

Она потупилась, покраснела. Красивая, спелая девка, крутые бёдра, большая, тяжёлая грудь, милое личико, чуть раскосые глаза, густая коса спускается с плеча. Видать, не впервой царю с ней развлекаться, привычное дело.

— Ты бы, государь, не срамился, ведь только с брачного ложа… — вздохнула Марина. — Что же, не угодила тебе твоя царица? Такая молодая, такая прекрасная!

— Зелена совсем! — цыкнул досадливо царь. — Мне бы девку покрепче, вроде тебя… А ты со своими лунными днями! И что мне теперь делать, а?

— Ну… — замялась Марина и тут же нашла решение, — ступай до Хельги, государь. Она тебе не откажет, ты же знаешь.

«Я тебе сейчас такую Хельгу покажу, кобель блудивый!» — подумала ослеплённая яростью Ария и, громко топая, ураганом слетела с крыльца.

— Государь! — она окликнула его негромко, но голос звенел от напряжения, как натянутая струна.

Феанор обернулся, увидел её, бледную от гнева, с горящим взором, такую красивую и злую, сделал невинное лицо.

— Что угодно тебе, государыня?

Марина с интересом смотрела на царицу, ожидая, что же будет.

— Хочу знать, с какой стороны моря выходит Дагон, — сказала, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, Ария. Не хватало ещё разборки устроить на глазах дворовой девки! — Вербы уже проклюнулись, не сегодня-завтра ждать его у берегов. Идём, покажешь мне.

— Да, моя дорогая! — с готовностью отозвался Феанор.

— Вёдра подбери! — бросила Ария прислужнице. — Стоишь, глаза пялишь! За водой пришла али нет?

Марина подхватила вёдра и, расплёскивая воду, бегом побежала на кухню.

Только не к пристани повела Ария своего супруга, а в кабинет. Он ближе прочих комнат был. Ей всё равно было, куда, лишь бы затворить дверь было можно, чтобы челядь ненароком не услышала.

— Что, на берег не пойдём? — лениво протянул Феанор. — По карте тебе показать?

Царица набросила крюк засова на железную петлю, повернулась к нему.

— Ты пошто меня позоришь, кобель ты помоешный? — спросила, не трудясь выбирать выражения.

Она ожидала смущения, пусть даже не искреннего, а показушного, каких-то оправданий… Она молода была и совсем не знала мужчин. Ещё не привыкла, что её могут использовать, не сталкивалась с подлостью, с лицемерием. Рассчётливая часть её сознания понимала Феанора: она отказала ему в близости, а мужская плоть требует насыщения. Он не присягал ей в любви, не давал слова, а клятвы хранить верность друг другу, произнесённые под статуями Кроноса и Деметры на брачной церемонии, были лишь формальностью. Этот союз заключался не по любви, а по заранее отписанной странице в книге судеб.

И всё-таки Арии было обидно, что Феанор не стал затруднять себя, чтобы добиться её расположения, а пошёл привычной лёгкой дорогой до безотказной дворовой девки. Её, царицу, на следующий же день супруг предпочёл холопке! И уже к обеду все во дворце будут знать, что новобрачная-де «зелена совсем!»

Выходка царя больно ударила по её гордости, и она не заботилась о том, чтобы «держать лицо».

Но такой реакции на свои слова она никак не ожидала. Государь разозлился и разозлился по-настоящему, потому что не его ревновала Ария, а за своё достоинство пеклась, как бы челядь по углам не хихикала, что от царицы супруг по девкам бегает.

— Прикуси свой язык, соплячка! — негромко хлестнул её ответ Феанора. — Думай прежде, чем рот открывать! — Он смотрел на неё, сузив в злой усмешке глаза, и слова бросал резко, отрывисто. Ишь, стоило только разозлить его, как разом отучился мяукать! — Оставил тебя нетронутой, так радуйся! — напомнил. — Или тобой попользоваться, как законом положено? Мне понравилось, как ты утром… не играла!

— Подойди только, кобель драный, я так тебе попользуюсь! — Ария упёрла руки в бока, с ненавистью смотрела на него.

— А и подойду! — Кошачьим прыжком он метнулся к ней, грубо стиснул за талию, запрокинул назад её голову, прижался твёрдыми губами к её губам.

И получил тяжёлый удар в челюсть, так, что едва на ногах удержался. Внезапность была союзницей Арии, никак не ожидал царь, что осмелится она, как площадная босячка, пустить в ход кулаки. Он опомниться не успел от изумления, как ловкой подсечкой она сбила его с ног, прыгнула сверху, крепко прижав коленями за плечи к полу, так, что голову не повернуть было.

— Придушу, с-собака! — пригрозила, прожигая бешеным пламенем взгляда.

По силе её хватки понял царь — запросто сможет. И сразу отпустила злость, облегчение пришло. Хорошим воином была Ария. Если не лгут священные книги, если Афина Паллада поможет её победе, Ария сразит Дагона.

— Пусти, дура! — прохрипел Феанор.

Он мог освободиться, но для этого пришлось бы применить настоящую силу, ударить её, схватиться с ней, биться с ней, а он не хотел этого. Остыла злость, ушла. Крепкие девичьи колени прижимали его к полу, жар её распалённого юного тела ощущал царь, красивое гордое лицо горело румянцем гнева, плат спустился на затылок, прядь тёмных волос спадала на лоб. Хороша чертовка, чудо! Лучше и не пожелать!

И Ария разглядела огонь желания в его синих глазах, глубокий, жадный, и сразу пересохло в горле, ослабли ноги. Феанор почувствовал это и одним неуловимым движением опрокинул её на спину. И вот уже она лежит под ним, и крепкие руки царя прижимают её запястья к паркетным плиткам пола.

— Никогда не отвлекайся во время битвы! — рявкнул Феанор, наклоняясь к ней так близко, что его волосы упали ей на лицо. — Или Бессмертный не учил тебя этому?

— Не надо было щадить тебя, царь! — Ария рванулась, сильно, стремительно, но он удержал её. — Таскайся хоть по всему острову, мне дела нет, под чей подол ты полезешь, Феанор! — презрительно усмехнулась она. — Но не делай это средь бела дня, на виду у всех! Сколько народу тебя сегодня видело из окон? — спросила она. — Что они говорить будут? Своей честью не дорожишь, так мою пошто мараешь?

— Ладно, ты права, — с неохотой согласился Феанор, отпустил её и встал, — не надо было в открытую.

Задело его, сильно задело, как выказала она своё безразличие, с кем разделит он своё ложе. «Таскайся хоть по всему острову!»

Ария поднялась на ноги, взяла оброненный плат, набросила на голову. Феанор шагнул к ней и схватил её за локти.

— А вот мне есть дело, под кем ты будешь, царица! — негромко проговорил он. — Узнаю что, на куски порублю и рыбам скормлю, поняла меня?

— Руки убери! — ледяное презрение сверкнуло в чёрных глазах Арии.

Он отпустил её, она поправила платок, завязала. Да что же это, что за морок застит ему глаза? Зачем он ищет вражды с нею? Она же дитя ещё! И так судьба ей уготована, врагу не пожелаешь, а он, будто бесом одержимый, нет бы, уступить, как мудрый муж ребёнку уступает!

Ария повернулась к нему, уже овладевшая собой, спокойная, надменная, презрительная.

— Ты за это не беспокойся, Феанор, — утешила она царя, — твоя честь не пострадает. Мне всё одно-едино, ты или кто другой, мне вы одинаково противны все, кобели блудливые.

— Все? — усмехнулся дурашливо Феанор, и опять в голосе его появились тягучие, медовые нотки. — Все-все? — уточнил он, близко наклоняясь к ней. — И я?

Ария захватила в горсть его бороду с колокольчиками в косичках, подтянула к себе и уверила:

— Все! Но ты, Феанор, больше всех!

Царь перехватил её тонкое запястье, хотел стиснуть до боли, проучить дерзкую девчонку, но пальцы будто своей жизнью жили, отдельно от сознания; нежно погладили тонкую девичью руку. Она охнула и тотчас же отпустила его бороду.

— Значит, война? — протянул Феанор, улыбаясь. — Как скажешь, моя дорогая, как скажешь! — Мягким кошачьим движением повернулся на носках, шагнул к двери, отомкнул засов и вышел.

Ария осталась одна. И вдруг острое, мучительное одиночество нахлынуло на неё, тоской сдавило сердце. Вспомнились слова Бессмертного: «Ты одна будешь в битве с Дагоном, и никого рядом». Так, пусть. Битву она выдержит. То, ради чего пришла она на эту землю, она пройдёт достойно. Но и до битвы — одна, и после битвы — одна. Есть, правда, выбор — подчиниться прихоти царя. И он будет любить её, она не сомневалась. Покуда не наиграется. А потом забудет где-нибудь в полутёмной комнате дворца, как надоевшую куклу.

«Нет!» — вслух сказала Ария. Вышла из комнаты, быстро миновала длинный коридор, террасу, спустилась вниз, потребовала коня привести и поехала к морю. Одна.

Море неспокойно было. Ветер дул, гнал тугие лохматые волны, с швырял о скалы, разбивал брызгами. Опять пошёл снег — редкий, крупный, налипал на корабельных перилах, на свёрнутых парусах. Девушка протянула руку, поймала снежинку на ладонь, но рассмотреть стрельчатые узоры не успела: снежинка растаяла.

Она неспешно поехала вдоль берега, оставив позади себя крепостную стену, и остановилась, поняв, что нашла то, что искала. Вот то место, жертвенник Дагона — гладкая отвесная серая скала, и кольца с цепями врезаны в камень. Здесь морское чудовище утоляет свой голод. Ария подъехала ближе, взяла в руку обрывок цепи, увидела пятна ржавчины на ней. Их оставила невинная кровь мучеников; засыхая, проникая в железо, изъела его.

Скала уходила в море. Царица спешилась, подошла к обрыву. Здесь глубоко, очень глубоко. Здесь она будет ждать Дагона вместе с обречёнными стать жертвой. И первый удар нанесёт, стоя на твёрдой земле. А потом примет битву в море.

Взметнулась волна, окатила её с головой. Девушка встрепенулась, дыхание перехватило, так холодна была морская вода. Платье, платок промокли насквозь. Она облизнула соль с губ, всмотрелась вдаль. Ничего не увидела в тёмных волнах, но внезапно ощутила странную тянущую боль в спине, под рёбрами, ближе к бокам.

На короткий миг стало трудно дышать, будто обручем сжало грудь. А потом стало зудеть с обеих сторон, жечь изнутри. «Должно быть, от морской воды, — подумала Ария, — золотые нити парчи скребут через рубашку».

Она поспешила обратно во дворец, переодеться, покуда не замёрзла совсем под пронизывающим ветром.

Подъезжая ко дворцу, увидела на смотровой башне Феанора. Царь держал в руках подзорную трубу и, вне сомнения, видел её у жертвенника. «Ну и пусть!» — подумала озлобленная Ария.

Покуда въехала в ворота, спешилась, коня завела в конюшню, её колотило от холода. Чаю бы горячего, с мёдом и гвоздикой! И Феанор вышел на крыльцо, лениво окинул её насмешливым взглядом, спросил ехидно:

— Не холодна водичка-то для купания?

— В самый раз! — огрызнулась Ария.

— Губы-то синие! — Царь перегнулся через перила, не давал ей пройти. — Согреть горячим поцелуем?

— Уйди с дороги! — взгляд супружницы был полон презрения. — А то сброшу вниз, не посмотрю на корону!

— О! — Феанор развёл руки. — Жуть, как страшно! Иди-иди, бешеная, суши задницу! — и посторонился, пропуская её.

Ария поднялась в опочивальню, кликнула девок, велела наполнить горячей водой ванную. Лежала долго, отогреваясь, успокаиваясь в аромате сушёных роз и фиалок. На мраморный край ванны положила кинжал — пусть только подойдёт Феанор! Будто забот других у царя не было, как за ней в купальне подглядывать!

А вытираясь, опять ощутила боль и зуд — симметрично, с обеих сторон на спине, ближе к бокам, под рёбрами. Нешто застудилась? Должно, на корабле ещё, когда плыли к острову, да ледяной волной окатило, добавило.

Девки принесли обед, горячий грог, Ария поела, попила, разморило её после ванны и трапезы, она забралась на постель, крепко уснула и проспала весь остаток дня и полночи.

Проснулась от приступа острой колющей боли под рёбрами, со стоном приподнялась, коснулась там, где болело. Горячо стало под ладонью, будто жгло изнутри. Отлежала, должно быть.

Она встала, прошлёпала к окну, откинула тяжёлую портьеру. Луна светила, почти круглая, дня или двух до полнолуния недоставало. Будто живое жёлтое око смотрело сейчас на молодую царицу. Должно, так же матушка её, Лея, заточенная в высокую башню, с надеждой и трепетом глядела на эту большую небесную золотую монету.

Ария глубоко вздохнула и почувствовала, что боль под рёбрами ушла, отхлынула, не мешала больше.

— Отец мой! — шёпотом взмолилась девушка. — Дай мне сил свершить начертанное!

— Если не будешь стоять на холодном полу босиком и не свалишься с простудой, так и свершишь, — услышала она негромкий ответ.

Она даже вскрикнула от неожиданности, не сразу сообразив, что не Луна ей отвечает. Голос шёл с другой стороны комнаты. Царь спал там, на той мраморной скамье, где и в прошлую ночь ложился, покуда к ней не пришёл.

— Чтоб тебя, Феанор! — досадливо махнула рукой Ария. — Больше места не нашёл во всём дворце?

— Это наша опочивальня, — напомнил он, — жрецы по всему дворцу шастают, я и пошёл сюда, чтобы они не заподозрили наш разлад.

— Жрецов, стало быть, пожалел! — невесело усмехнулась Ария.

— Нас с тобой пожалел! — фыркнул царь. — Они, знаешь, какие нудные? Потом жизни не дадут с постами своими да молитвами! На острове с незапамятных времён особенно почитают культ Весты, если ты не знала ещё.

Ария вернулась к своей постели, взяла подушку, подошла к Феанору.

— На, — протянула ему.

Она почти не видела его лицо в темноте, но была уверена — царь улыбается. Всегда улыбался, когда смотрел на неё. Что такого смешного видел в её лице Феанор?

— Одеяло дать? — спросила она.

— Не нужно, моя дорогая, — мурлыкнул он в ответ, — я моряк, я привык к холоду и спать там, где ночь застанет.

— Вот и спи! — отрезала Ария. — И не вздумай взять меня спящей, понял?

— Куда взять? — уточнил Феанор.

— Взять! — Она внезапно смутилась и не нашлась, что ответить.

— Куда взять-то? — рассмеялся царь. — Спи, дурында, я никуда не еду!

Ария — значит «избранная»

Арию разбудила не то муха, не то жучишка какой, прополз по лицу, пощекотал. Она сморщилась, почесала щёку, согнала непрошеного гостя. Но сон не досмотрела, опять, на другую щёку села назойливая букашка, поползла вниз. Ария дёрнула головой, хлопнула себя по щеке. А муха неотвязная уже и нос взялась щекотать.

Откуда мухи-то? Рано им ещё! Белые мухи ещё летают в воздухе, снег вон вчера падал, мокрый, неторопливый.

Муха слетела с носа и уселась на губы. Ах ты, поганка! Ария хлопнула по губам, всё так же не открывая глаз и уже понимая: тварь божья не отстанет и поспать не даст. Но муха вдруг тихо засмеялась, таким знакомым за два дня смехом.

— Феано-о-ор! — через силу открывая глаза, недовольно протянула Ария.

— Утра доброго тебе, царица! — Он сидел на краю её постели и держал в руке ветку вербы с распустившимися пушистыми серёжками.

Ария схватила эту ветку, взглянула на неё и всё поняла.

— Сейчас? — Глаза её широко распахнулись, и голос подсел от волнения. Она вскочила с постели.

— Нет-нет, — успокоил её Феанор, мягким движением кладя ладони ей на плечи и усаживая обратно на кровать, — завтра.

Глаза его, с мелкими морщинками в уголках, от привычки прижмуриваться под бьющим в лицо морским ветром, уже не смеялись, смотрели на неё серьёзно и встревожено.

— Скажи, что я должна делать, царь? — спросила Ария.

— Сначала поцелуй меня на удачу! — Он ни мгновения не мешкал с ответом.

Она потянулась навстречу, но опомнилась, ругнулась, толкнула его в грудь.

— Нашёл время для дуростей своих!

Феанор весело засмеялся, но Ария понимала — тревогу прячет царь за напускным весельем. И увидев, как она смотрит на него, он замолчал, оборвал смех.

— Иди умойся, оденься, поешь, — велел, — и выходи на задний двор. Я мастера пришлю, он меня ещё обучал воинскому делу. Поработает с тобой.

— А ты? — спросила Ария. — Может, сразимся?

— Нет, — он решительно покачал головой, — я не стану. Не проси.

— Почему, Феанор? — не поняла обиженная его отказом девушка. — Мне это нужно! Завтра битва!

— Ты не понимаешь, что ли, ничего совсем? — в его голосе слышалась отчётливая злость. — Совсем дура, да? Я не могу с тобой ристаться, Ария! Не могу тебя ударить! — Феанор встал с постели и пошёл к двери. — Собирайся и выходи! — велел на пороге. — Я хорошего тебе мастера пришлю! И рядом буду, смогу дать дельный совет! Давай, не теряй времени!

Ария послушалась. То, что Феанор переживал о грядущей битве, облегчало её задачу, вселяло уверенность. Ей хотелось думать, что не о том он радеет, чтобы сразила она Дагона, а о том, чтобы сама в битве той голову не сложила. Надо же, два дня всего минуло, ни любви между ними не было и дружбы не вышло, а напротив, почти ясная вражда, а вот тепло ей стало от того, что царь за неё тревожится.

Она посмотрела на рубин в кольце, что стащила с руки Феанора тогда, в начале зимы, в символ их помолвки. Ария никому и даже себе не в силах была объяснить, почему так дорог ей этот перстень. И сейчас, глядя на спокойным светом сияющий красный камень, она ощутила уверенность и улыбнулась. Подышала на рубин, протёрла его краем рубашки, подняла руку, поймав в грани камня солнечный луч.

— Сила приносит свободу! — сказала Ария и пошла одеваться. Оставался всего один день до решающей битвы и — да помогут ей боги! — её блистательной победы.

День в тренировочных боях пролетел незаметно. Ария слушала военачальника да удары отрабатывала, а город погружался в траур.

Слишком сильным был страх перед Дагоном и неизбывным обычай отдавать каждую весну дюжину лучших сыновей и дочерей острова, чтобы могли островитяне надеяться на чудо избавления. Не верили люди пророчествам и уже оплакивали юную царицу. Разве выстоит она, разве способна сокрушить чудовище? Всё пройдёт, как каждую весну, только на одну душу больше примет ненасытная бездна Дагона.

Вот уже приспущены флаги на башнях, не треплет ветер шёлковые полотнища с золотыми кистями. Чёрным крепом закрыты окна домов, чёрные ленты спускаются с башенных зубцов, в чёрные одежды облачаются горожане, и сдержанный плач плывёт над городом, утекая за каменные стены и растворяясь в зловещем шуме мерно набегающих на берег волн.

Феанор ничего не сказал Арии о городе, одетом в траур. Весть о том, что люди не верят в её победу, подкосила бы её, лишила сил. Царице за весь день некогда было выйти за дворцовую стену, и спать она, уставшая в учебных битвах, пошла рано. Феанор, супротив обыкновения, не последовал за нею, и где провёл ночь, того она не ведала. Утром, ещё до рассвета пришёл, но ещё раньше Арию разбудил военачальник и помог одеться.

Она стояла посреди залитой серым сумраком комнаты, в тонкой лёгкой кольчуге поверх шерстяной рубахи, и кожаных штанах. В ножнах на поясе висел меч, и рука Арии привычно лежала на эфесе, готовая в любой миг обнажить грозное оружие.

Волосы, как в дни девичества, она заплела в две косы, и кожаный ремешок опоясывал голову, чтобы не падали вперёд косы, не мешали в битве.

Феанор подошёл к ней, окинул её внимательным взглядом, проверил крепость перевязи, удовлетворённо кивнул. Он тоже был в доспехах, алым платком покрыл голову, повязал его со лба назад. Царь не пытался скрыть своего волнения.

— Я не стану желать тебе победы, я лишь хочу, чтобы ты не проиграла, — сказал он.

— А разве это не одно и то же? В чём разница? — Чёрные глаза Арии внимательно смотрели на него.

Она, в отличие от царя, не волновалась совсем. Была спокойна и готова к бою. Разве чуть мешали ей жжение и зуд под рёбрами, опять скребло там.

— Есть разница, — ответил Феанор. Крепко обнял её, до боли стиснул, и Ария почувствовала дрожь в его руках. И тогда ей стало страшно от того, как сильно тревожится о ней царь.

Феанор отстранил её от себя, торопливо обцеловал её лицо и опять крепко, до боли сжал в объятиях.

— Полно, государь, будет! — Ария высвободилась, подняла руку, коснулась его щеки, погладила. — Как ты сказал вчера утром? Поцелуй на удачу? — коснулась осторожно губами его уст и, ощутив удивление его и оторопь, поцеловала смело, жарко и крепко. — На удачу! — сказала, отстраняясь. — Я готова, государь! Идём!

— Ох, девка! — Феанор дотронулся кончиком пальца до своих губ, будто желая убедиться, что она наяву поцеловала его. — Идём! Удачи тебе и попутного ветра!

До побережья доехали быстро. Многолюдно было на пристани, как каждый год. Горожане собрались принести жертву Дагону, оплакать невинные души и в который раз воззвать к милости Посейдона. Но глух был к мольбам отчаявшихся сердец бог морей и океанов.

На восходе привели предназначенных в жертву мучеников, в белых длинных рубахах, в венках из золотых листьев на голове. Нынешняя ночь удалась тёплой, последний снег стаял, подул южный ветер. Уже пробивалась из-под земли первая молодая травка, и днём солнце светило совсем по-летнему.

Они шли колонной в три ряда. Впереди юноши, за ними следовали девушки. Солдаты шагали по обе стороны, и не пробиться было через стену больших крепких щитов.

Обречённые держались стойко, не рыдали, шли молча на глазах всего города, которому их смерть подарит ещё один спокойный год. Они смирились со своей судьбой. Есть то, что стоит выше всего над всеми страстями человеческими — это закон и долг.

И горожане, узрев это скорбное и величественное шествие, застыли, как каждый год бывало, и опустились на колени, склонили головы, прощаясь и благодаря.

— Ива! — Страшный материнский крик вырвался из толпы, разметав тишину. — Ивушка! — Старуха, увидев идущую на заклание меньшую дочь свою, выбежала навстречу, преградила процессии путь.

— Матушка! — такой же отчаянный, полный смертной тоски, девичий голос рванулся ей навстречу.

Ряды распались. Солдат поймал светловолосую девушку, вернул обратно в строй и шёл теперь рядом, крепко держа её за плечо. Она затравленно озиралась, ища мать, слёзы текли по её бледному лицу. Другой солдат оттеснил старуху, не грубо, не оттолкнул, просто отвёл бережно, крепко держал обезумевшую от горя женщину. Она билась в его руках, повторяла имя дочери, рыдала, потрясая кулаками, молила Кроноса забрать её, но оставить дочь, посылала проклятия Посейдону. Платок упал с её головы, седые волосы растрепались, безумен был взгляд выцветших глаз на худом морщинистом лице. На руках солдата остались кровоточащие царапины от её ногтей. Стоявшие в первых рядах горожане плакали.

— Государь! — увидев замыкающих процессию царя с царицею, старуха рванулась из рук солдата. — Доколе, государь? Скольких ещё наших детей пожрёт Дагон? Скольких ещё?

— Нисколько! — отрезала Ария.

Её негромкий голос был столь суров и холоден, звучал так уверенно, что стих плач горожан. И старуха не кричала больше, и солдат не держал её, отпустил. Она шагнула к юной государыне, взяла её руку и поднесла к своим губам, целуя, как целуют святыню.

— Останови его! — прошептала старуха. — Государыня! — прокричала она, и береговые скалы эхом отразили боль, наполнившую её сердце. — Срази Дагона!

— Сотри слёзы с лица своего, женщина, — взгляд Арии был бесстрастен, она лишь слегка побледнела, — сегодня никто не умрёт. Только Дагон.

Жрецы в синих тогах, с низко надвинутыми на лица капюшонами, шагали следом за избранными в жертву. В руках их пылали зажжёные ветки вербы. Верховный жрец, идущий впереди, нёс на золотом блюде кривой кинжал.

— Зачем нож? — шёпотом спросила Ария Феанора.

— Когда Дагон забирает свою дань… — нехотя протянул он в ответ, — захватывает щупальцами и утаскивает под воду, то не всегда обрываются цепи и кольца, куда заковывают мучеников. Случается — ведь они слабее — обрываются их руки… Тогда жрецы милосердно закалывают их кинжалами в сердце… Чтобы облегчить их боль.

Ария зябко передёрнула плечами.

Заунывное пение поплыло над скалами, поднялось далеко ввысь, жрецы приковывали юношей и девушек к жертвеннику, воспевая молитвы.

— Стойте! — Ария рванулась было к ним, но Феанор удержал её.

— Пусть делают то, что должно. — Его руки мягко лежали на её плечах, и сквозь тонкую кольчугу он чувствовал горячий порыв её тела, бесстрашие, силу, желание сразиться с несправедливостью.

— Здесь сегодня никто не умрёт! — громко сказала Ария. — Вы слышите меня, жрецы? Ничья кровь не прольётся на жертвенник! Умрёт только Дагон! — Она отстранила руки царя и прошла к каменному постаменту.

Огляделась. Море было спокойно. Но увидев сине-зелёную воду, в глубинах которой таилось голодное чудовище, нетерпеливо ожидая пиршества, Ария почувствовала, как слабая боль под рёбрами стала набирать силу. При каждом вздохе, будто сухим песком заполняло лёгкие, пекло в груди.

Феанор заметил её бледность, крепко сжал её руку.

— Уйди, царь! — бросила она. — Сойди с жертвенника, не твоё это дело. Хочешь зреть сражение, встань там, поодаль.

Феанор ничего не ответил. Ария изменилась. Будто что-то управляло ею, вело её. Взгляд её стал отрешённым, нездешним, плотно сжались бледные губы. Она слушала что-то внутри себя и смотрела на круглую белую луну, не успевшую отвести свой лик с небосклона.

Феанор ещё раз оглядел её, словно в последний раз, словно желая запомнить, и испугался дум своих, погнал их прочь. Пророчества никогда не лгут! Она — последнее лунное дитя — сразит Дагона и освободит остров от страшной дани.

Он отошёл, как она приказала, встал подальше.

Жрецы закончили петь молитвы, закрепили цепь в кольце на руке последней мученицы. Верховный поднёс к губам длинный узорчатый рог и трижды протрубил в него. Эхом отлетел от скалы призыв, и далеко в море поднялась волна и пошла к берегу.

Ария выдернула меч из ножен, шагнула вперёд. Феанор тоже подступил к самой кромке скалы. Царица смотрела в стремительно идущую к скале волну, но ничего не видела в ней. Боль рвала грудную клетку, отнимала силы, путала разум.

— Отец мой! — чувствуя, что слабеет, отчаянно взмолилась Ария в белый холодный лик луны, спешащий уйти за горизонт от неотвратимого страшного зрелища. — Дай мне силы! Благослови руку мою!

Волна дошла до скалы, поднялась ещё выше и разбилась об неё, обрушив поток холодной воды на застывших в смертном страхе мучеников. Громко вскрикнула одна из девушек, забилась в рыданиях другая. Огромная серая туша медленно поднялась из воды, и Ария увидела Дагона.

Он был ужасен. Маленькая голова походила на человеческую, бугрилась шишками и наростами, будто ветка коралла. Белые, вываренные рыбьи глаза застыли на подобии лица, моргнули прозрачные тонкие веки. Распахнулась акулья пасть, полная мелких острых зубов, и Дагон издал короткий рык, столь громкий, что в нём потонули крики ужаса находящихся на берегу людей.

Боль под рёбрами стала ещё острее, но Ария не позволила ей забрать своё сознание, не мешкала, помнила, что внезапность — её союзница, и когда морская тварь развернула два клубка щупалец и бросила их вперёд, царица прыгнула на чудовище и вонзила в его грудь меч.

Феанор не видел, далеко ли вошло лезвие клинка. Быть может, рана была и неглубока совсем, но то, что меч пронзил грудь чудовища, а не отлетел от неё, разбившись осколками, это он успел увидеть, и крикнул: "Да, Ария!", ликуя её первой удаче.

Страшный рёв исторгла пасть зверя, по всему острову прогремел он, отразившись эхом от скал, вспугнув сидящих на мачтах чаек. С отчаянными криками поднялись птицы в небо, полетели прочь, подальше от этого ужаса.

Ария выдернула меч из груди чудовища, но не успела нанести второй удар, как кольцо щупальца обвилось вокруг её ног, и Дагон ушёл под воду, увлекая её за собой.

Феанор даже не задумывался, что опять идёт на безрассудный риск, что слаб супротив Дагона и вряд ли сможет помочь своей царице, просто прыгнул в море следом за ней.

В воде боль под рёбрами стала нестерпимой, даже холод не остудил её. Ария не могла поднять руку с мечом, нанести удар, грудную клетку сжало, будто раскалённым обручем. Она успела подумать ещё, что пророчества лгут, что пробил её смертный час, как будто вырвалось что-то из спины, прорвав кожу, и вода окрасилась кровью, и боль ушла.

Девушка почувствовала, как легко ей стало, и поняла, что дышит! Полной грудью, но не носом и ртом, не делая вдох! И холода она больше не ощущала.

Что за чудо произошло с нею, какое перерождение, о том думать было некогда. Дагон тащил её к себе, к пасти, полной острых зубов. Движения его были замедлены, густая синяя кровь текла из пробитой груди, но он был жив и собирался отомстить сполна.

Ария коротко размахнулась, ударила мечом, разрубила щупальце. Чудовище отпустило её, рванулось в сторону, рыча от боли и бессилия, ослеплённое яростью, бросилось на неё. Она увернулась, и совсем рядом увидела Феанора. Он подплыл к Дагону, взмахнул своим мечом и отсёк ему два щупальца.

После первого удара Арии уязвимым стал Дагон, и меч Феанора, прежде отлетающий от груди зверя, будто от брони, разил теперь острой сталью.

Взревело чудовище, мощным хвостом отбросило царя, так, что он ударился головой о подводную скалу, и кровь алым облаком заклубилась, подкрасила розовым прозрачную воду. Феанор пробовал плыть, вынырнуть наверх, чтобы глотнуть воздуха, но удар был слишком силён, сознание путалось, нарастал шум в ушах, и темнота застилала глаза. Холодная морская пучина схватила его, потянула вниз…

Ария едва успела увидеть, что Феанор пришёл ей на выручку, рискуя собой. Когда Дагон отвлёкся на него, когда захлебнулся в крике боли и ярости, теряя отрубленные щупальца, тогда подплыла к нему близко Ария и вонзила в его брюхо меч. Все силы вложила в этот удар, рванула клинок вверх, распарывая живот чудовищу, выбрасывая в воду рыбьи внутренности. Но толстое щупальце обвилось вокруг её шеи, сжимаясь всё сильнее, грозя переломить позвонки.

Дагон не желал дёшево продать свою жизнь, и в собственной агонии душил её, но не знал, что теперь не с земной тварью сражается, а с себе подобным. Ария дышала в море, как рыба, чувствуя прохладу солёной воды у себя под рёбрами и оттуда, из-под них, черпая из воды воздух. Лёгкую слабую боль причиняло ей такое дыхание, но боль была приятна, будто нежным ветром овевало раны, отирало шёлком. И когда зверь, подтащив её к себе, готов был вонзить клыки в её горло, Ария размахнулась и вогнала меч по рукоять в его белый рыбий глаз.

Поток вонючей крови хлынул на неё, разжалось обвившее шею щупальце. Ария выдернула меч из головы Дагона, сунула его в ножны. Отплыла от бьющегося в агонии чудовища, огляделась, ища Феанора.

Вода замутилась от крови, и Ария, поднырнув глубже, увидела царя, без чувств лежащим на дне морском. Крик отчаяния вырвался из её горла, слышный лишь рыбам, да в последних судорогах бьющемуся Дагону. Она камнем упала вниз, обхватила Феанора одной рукой за пояс, поплыла вверх, быстро загребая воду другой рукой.

Казалось ей, целую вечность добиралась она до поверхности. И, когда вынырнула, солнечный свет ослепил её, жадно глотнула она воздуха, вновь обретая возможность дышать, как человек. Закашлялась, горло обожгло, будто горячего пара вдохнула. Дагон едва не раздавил ей шею, когда душил своим щупальцем. Голову повернуть было больно.

Поделом ему! Мёртв Дагон — морское чудище! Поднять надо будет со дна его дохлую тушу, пусть порадуются горожане. Но это потом. Сейчас спасти царя.

Ария быстро поплыла к берегу, стараясь держать голову Феанора над поверхностью воды, с тревогой вглядываясь в его бледное лицо. Нет, нет, он жив, он не мог утонуть, погибнуть из-за неё!

До берега было не близко, далеко успел утянуть её под водой Дагон. Но, люди, тревожась за государя и государыню, уже спустили лодки, и широкими взмахами вёсел гребцы гнали их вперёд, спешили на выручку.

Круглая, обточенная волнами скала поднималась из воды, Ария доплыла до неё, втащила царя на камень, заползла следом. Рванула на нём рубаху, приникла ухом к груди. Она не услышала биения его сердца, может быть, толстые кожаные доспехи мешали услышать. Девушка почувствовала, как проваливается в липкий ужас, тонет в нём.

— Нет-нет! — вскрикнула она. Голос её звучал надсадно, хрипло, горло опухло, слова причиняли боль. — Ты не можешь умереть! Дыши! Дыши, слышишь, дыши!

Она встряхнула его за плечи, хлестнула по щеке. Голова Феанора безвольно мотнулась в сторону. Красный платок, мокрый от воды и крови, сполз на затылок, водоросли запутались в косичках его бороды. Ария растерянно оглянулась, что же делать, что…

Учитель! Бесстрастное лицо Арий Конрада встало перед внутренним взором, низкий завораживающий голос поднялся из глубин сознания. «Прежде всего отбрось страх! Земная жизнь — лишь прелюдия к другой. Однажды путь каждого будет завершён. Каждого, кто смертен. Но вернуть уходящего к точке невозврата возможно. Положи руки ему на грудь. Вот так…»

Ария три раза резко надавила на грудь Феанору ладонями, наклонилась, вдохнула, открыла ему рот, выдохнула в него воздух. Опять три раза сильно нажала на грудь ладонями, опять вдохнула в него воздух.

Тело царя оставалось неподвижным; и бледным, заострившимся было его лицо. Арии в отчаянии стало казаться, что она слышит шелест крыльев незримо спускающейся на скалу богини смерти Гекаты, чтобы забрать в Аид отлетающую душу государя.

— Нет, ты не уйдёшь! — Она стиснула зубы, не давая себе сорваться на крик. — Дыши, якорь тебе в зад! Дыши, Феанор! Живи!

Каждый смертен, сказал Арий Конрад. Но не так должен завершиться путь воина! В честном бою погибнуть, а не от удара морской твари!

Стая чаек, отдыхающая на воде, взлетает вверх, кружит в небе, крича пронзительно и тонко. Белоснежные паруса искрят на солнце. Сильный попутный ветер наполняет их, и мощный галеон легко устремляется вперёд, бесшумно рассекая зелёную воду. Ступени лестницы скрипят под быстрыми шагами. Глухо бряцают случайно задетые, просыхающие на солнце витки якорной цепи.

Феанор выбегает на палубу, окидывает цепким взглядом команду. Алым платком повязаны его волосы, белый китель, отделанный золотым галуном, расстёгнут, выставив на обзор щёгольскую кружевную манишку. Небесная синь отражается в дерзко прищуренных глазах царя.

— По местам, псы помойные! — весело кричит Феанор, становясь к штурвалу.

А теперь бездыханным лежит царь на мокром камне, и тщетны усилия его юной супруги возродить в нём угасший огонь. А шелест чёрных крыл Гекаты всё ближе!

— Да как же так?! — в отчаянии кричит Ария, и на самом дне сознания оживает слышанное в детских снах, позабытое.

В тех далёких снах, что приходили ночами, напоёнными жемчужным светом полной луны.

— Талифа куми! — восклицает Ария, взметая вверх руку с рубиновым перстнем.

И печальная, равнодушная луна вдруг оживает, бросает вниз белый луч, и, отразившись от граней камня, он бьёт Феанора в грудь, бьёт, точно обоюдоострый меч, пронзает насквозь.

Тело царя подбрасывает незримая сила, роняет обратно на скалу, он резко, коротко вздыхает, захлёбывается кашлем, поток воды, окрашенный кровью, выплёскивается из него.

— Талифа куми! — орёт Ария. — Так их всех! Живи, Феанор! Смерти нет! — Она помогает ему повернуться на бок, придерживает, ждёт. Феанор кашляет, силится что-то сказать, и опять исторгает из себя воду.

— Ария, — сдавленно произносит царь, — ты жива… — рука его поднимается, чтобы коснуться её лица, убедиться, что перед ним не видение, но он слишком слаб и снова теряет сознание.

— Да, я жива, царь, жива! — Слёзы застилают глаза государыни.

Едва не сгинув во мраке, чудом удержав коня на крутом берегу и не сорвавшись в пропасть мрачного Аида, первое, что спрашивает он, вернувшись в земной мир, жива ли она. Сам, будучи на грани, чуя дыхание бесконечности, он тревожится за её жизнь.

Лодка подплывает к скале, гребцы бережно поднимают царя на руки, удобно укладывают, садятся на скамьи, поднимают вёсла. Ария держит на своих коленях его голову, осторожно снимает с него окровавленный платок.

Раздутая от воды, огромная туша Дагона всплывает наверх, вызывая восторженный рёв толпы на берегу. Люди ликуют, хохочут, бросают вверх шапки, славят государыню, освободившую остров, а она торопит время, скорее бы причалить!

Люди заходят в воду, простирают к ней руки, чтобы прикоснуться к чуду. Она — земная девушка, юная царица, сразилась под водой с морским чудовищем, что слыл бессмертным, и ударом меча поразила его! Каждый, кто дотронется до доспехов государыни, станет непобедимым, удача пройдёт с ним рядом, держа его за руку!

— Аве государыня! Честь и слава тебе! Отныне и во веки веков! Аве государыня! — В едином порыве люди салютуют ей, склоняются до земли, чествуя освободительницу.

Арии не до них. Она едва удостаивает взглядом народ, ставший теперь её народом, которому она подарила свободу. Она, что поставила на карту свою жизнь ради их судеб, теперь трепещет за одну-единственную жизнь и судьбу.

— Лекаря государю! — требует царица, едва сходят на берег. — Самого лучшего! Немедля!

Рождённая для битвы

Прошёл день, и ночь к рассвету повернула, когда миновала опасность. Царь поправится. Раны его заживут, всё, что нужно ему сейчас — покой. Лекарь дал последние наставления и ушёл, и подле ложа раненого государя осталась одна Ария. Поправила ему подушку в изголовье, сняла нагар с фитиля масляной лампы. Усталость с ног валила, и девушка положила голову на край его постели и уснула так, сидя рядом на скамье.

Феанор очнулся от грохота падающих камней. Трещали скалы, разламываясь на куски и ссыпаясь в море. Рушились городские стены, сползали в воду дома — то Посейдон карал дерзкий город, мстя за Дагона.

Царь вздрогнул, заметался на постели, хрипло застонал, приходя в себя, и открыл глаза. Он лежал в своей опочивальне, на мягкой постели, в чистой рубахе. Слабый треск слышался в комнате. Саднило разбитую голову, стянутую бинтами, какое-то время муть висела перед глазами. Потом пелена рассеялась, и Феанор увидел чадивший на мраморной стене светильник. Обросший нагаром фитиль тихонько потрескивал, и этот звук послужил причиной болезных кошмаров государя.

Царь приподнялся и тут же со стоном упал обратно на постель. Ария — он сразу не увидел её, спящую рядом на скамье, — встрепенулась, подняла голову.

Простоволосая, как расплела мокрые косы, чтобы просушить, так и осталась неприбранной, не до того было; в домашнем свободном платье, застёгнутом в рукавах у локтя пряжками. Багровая опухшая полоса видна на шее — след щупальца Дагона. В глазах усталость, тревога.

— Очнулся! — Она коснулась ладонью его горячего лба, нахмурилась. Не спал покуда жар.

— Ария, — отозвался Феанор, удивившись, как тихо звучит его голос.

— Выпей, государь, — она приподняла его за плечи одной рукой, другой поднесла к губам чашу с питьём. — Лекарь велел, — сказала. — Пей.

Царь не спорил, морщась, выпил горьковатое зелье, откинулся бессильно на подушки.

— Ария, — проговорил с трудом, — если мы с тобой живы, значит, Дагон…

— Мёртв, — закончила царица и тихо засмеялась, — валяется на берегу, а мальчишки тычут в него палками и бросают камни. Утром надо зарыть, пока не завонял. Город пирует. Всюду горят костры, льётся вино, кругом песни и пляски… Они там все, как с ума посходили от радости. Но ты не тревожься, — упредила готовый сорваться с уст Феанора вопрос, — там вельможи, солдаты блюдут порядок. Если сами не перепьются… Небось, до утра простоит город, коль столько стоял под властью Дагона? Сколько же вёсен длилось проклятие? — спросила она.

— Долго, — прошептал Феанор, — Почти столетие.

— Да, — кивнула Ария, — долго. Голос её звучал хрипло, сдавленно.

Царь поднял непослушную руку, дотянулся, коснулся багровой полосы на её шее.

— Лежи спокойно. — Она мягко отстранила его руку, но Феанор перехватил её маленькие сильные пальцы, сжал в своих. Его ладонь была горячей, и Ария встревожено вгляделась в его лицо, покачала головой, вздохнула.

— Зачем ты полез за мной, царь?

Феанор сделал в воздухе привычный манерный жест и протянул:

— Дурак был! — И прежде, чем она успела ответить, поднёс к губам её пальцы и легонько поцеловал их.

— Дурак, — согласилась Ария, склонилась над ним, нежно погладила по волосам. — Отдыхай, государь, — сказала, поднимаясь со скамьи, — я пойду. Утром приду навестить тебя. А сейчас спи.

— Постой! — Феанор не отпускал её руку. — Скажи мне, Ария, как? Как смогла ты дышать под водой? Последний из Сов научил тебя этому? Но земному существу такое не под силу!

Она осторожно высвободила свою ладонь, улыбнулась. Взялась за ворот платья, расстегнула крючки застёжек, отвернулась, сняла его, стащила с плеч рубаху, спустила вниз, открывая спину.

— Ария, если ты сейчас решила отдать мне супружеский долг, — мурлыкнул Феанор, и его голос вдруг обрёл звучность, — то не совсем удачно выбрала время. Я немножко прихворнул, краса моя, но дай мне пару дней и приходи, я буду рад принять всю твою задолженность! Там проценты ещё за три дня! — напомнил он.

— Смотри! — оборвала она его пламенную речь.

Царь увидел на её спине, под рёбрами с обеих сторон, полукружиями две симметричные раны. Тонким струпом уже затянуло их, чуть сочилась из-под корочки сукровица. Феанор протянул руку, робко коснулся подушечкой пальца и ощутил под коростой живое, тонкое, трепещущее, как сложенное крыло бабочки.

— Ария! — голос его подсел до шёпота, когда он осознал увиденное. — У тебя там жабры! Как у рыбы!

— Так, царь! — Она обернулась, на миг сверкнув обнажённой, крепкой, вполне земной грудью — девушка, что дышала под водой, как рыба, рыбьими жабрами!

Феанор не смог сдержать рванувшегося из груди вздоха изумления. Ария натянула на плечи рубаху, прикрыла наготу, надела платье.

— Я думаю, они опять зарастут человеческой кожей, — сказала она бесстрастно, — до следующего раза. Когда придёт нужда дышать под водой. Тогда они вновь раскроются.

Феанор, поражённый, молча смотрел на неё. Такого он не видел и даже не слышал, что такое может быть!

— Что, царь? — горько усмехнулась Ария. Боль плавилась на дне её чёрных глаз. — Оборотень — супружница твоя? Чудовище морское? Полурыба-получеловек? Как тебе с такой, а, царь?

— Рыбка ты моя! — улыбка тронула губы Феанора. — Пустое это! У каждого свои недостатки! Вот у меня... прямо там… где срам… родимое пятно! — обрадовал он. — С виду точно человеческая черепушка! Как сниму штаны, девки пугаются! Беда, да и только! Я тебе покажу потом, — пообещал он.

— Постой, погоди, — Ария не сразу поняла, что он хочет сказать, — ты не боишься меня, что ли? Такую? С жабрами?

— А чё тебя бояться? — спросил Феанор, привычно растягивая слова. — Даже если бы у тебя перепонки росли меж пальцев и был рыбий хвост, как у русалки… Нет, — сам себя поправил он, — хвост не надо. Потому что с хвостом тебя — как? Ведь никак же, если хвост, — здраво рассудил он.

— Во дурак! — от всего сердца сказала Ария. — Голодной куме всё одно на уме!

— Послушай, русалочка моя, — тон царя стал серьёзен, — после того, что ты сделала… Ты, рискуя собой, вернула свободу моему народу, ты освободила мою страну от страшной дани, ты убила чудовище. Я не смею держать тебя здесь, Ария, и требовать, чтобы вся твоя жизнь прошла на этом острове. Ты молода, и пред тобою сотни дорог. Выбери свой путь сама, — сильное волнение мешало ему говорить, но он овладел собою и твёрдо закончил: — Ты не будешь платить своею свободой за древнее пророчество и идти уже заведанным путём. Выбери свой.

— Ты отпускаешь меня, царь? — спросила Ария. Трудно было понять, какие чувства выражал её голос.

— Да, моя русалочка, — хоть Феанор и говорил серьёзно, но нежностью был полон его голос, — трудно будет объяснить это народу, ты теперь их божество, героиня… Но я придумаю, что им сказать, — уверил он. — Иди, милая, — морщась от боли, царь потянулся вперёд, дотронулся до подола её платья и погладил так, как гладят шёлк знамени, благоговейно, трепетно, — иди, живи своей жизнью, — повторил он. — Весь мир перед тобою.

— Ты так легко решаешь, царь! — усмехнулась Ария. Горькая ирония сквозила в её голосе. — А ты спросил меня? Спросил, чего я желаю? О да, разве подобное придёт тебе в голову! — она сердито развела руками. — И прежде был дурак, думал, что судьбы всех решать можешь! А нынче последние мозги вытряс в воду, стукнувшись о скалу!

— Что не так, моя дорогая? — хмыкнул Феанор. — Чем ты опять недовольна?

— Да всё не так! — Ария с досады готова была расплакаться. — Никуда я не уйду! Я остаюсь! Я так решила! Я так хочу!

— Здесь останешься? — озадаченно протянул Феанор. — Царицей острова?

— Твоей царицей! — простонала устало Ария. — Боги всесильные, дайте же ему разума!

— Моей царицей? — повторил Феанор, осмысливая ею сказанное. — Прямо по-настоящему?

— Да! — Девушка больше не в силах была владеть своими чувствами, всхлипнула, отёрла невольные слёзы. — По-настоящему!

Феанор хотел встать, но боль не позволила, отбросила обратно на подушки.

— Ария! — Царь до ушей разулыбался и выглядел в этот миг и впрямь дурак дураком, счастливым и безмятежным. — Я, — начал он, но царица опередила его, не дала договорить.

— Я тоже тебя люблю, Феанор! — вырвалось у неё. И осеклась, испугавшись своих слов, охнула, закрыла рот ладонью, бросилась прочь. Хлопнула дверь, закрыла её от взора царя, но признание, пылкое, честное осталось в комнате, озарило её ярким живительным светом.

— Чёрт морской, а не девка! — восхищённо прошептал царь. — Права была Демира-королева, наплачусь я с ней! — Но по тому, как повторил он пророчество королевы, было ясно: если и расплачется, то только от счастья.

Ария, ложась спать одна в их супружеской опочивальне, на чём свет себя ругала, что невольно проговорилась. Разве подобает девушке первой объясняться в любви? Разве пристало говорить о делах сердечных мужчине?

«Ага, молчи я и дальше, он тут весь остров кверху задом нагнёт! — мрачно подумала Ария, вспомнив о дворовой девке Марине. — Царица я здесь или поросячий хвост?»

«Проболталась, как дура! — думала позже, ворочаясь на мягкой постели. Не шёл сон, несмотря на усталость. — Он, может, другое сказать хотел, а я наперёд выскочила! Вон, отпускал меня на все стороны света! И даже жалко ему не было!»

Не ожидала от себя такого молодая царица. Влюбиться в собственного мужа — ну, не смешно ли? В того, с кем брачный союз сочетать не хотела, от кого сбежала из родного дома, кому готова была предпочесть конюха — товарища по детским играм! А теперь вон как, лежит и страдает.

Да и когда же пришло это сильное чувство в её юное сердечко? Наверное, когда увидела его под водой, бесстрашно обнажившего меч против Дагона, чтобы быть с нею рядом в смертельной схватке. Когда ради неё он рисковал жизнью, тогда и поняла, что царь достоин её любви.

Ария взглянула на кольцо с рубином, что носила, не снимая, со дня их помолвки с Феанором, вздохнула. Зачем себя обманывать? С первого взгляда понравился ей царь острова Форс, так не похожий на других мужчин, манерный, вычурный, презрительный к правилам и устоям, не боящийся быть собой. Да, такой царь вполне подходил бунтарке Арии, вот только смущало её, что судьбы их сплелись заранее, древним пророчеством, а не порывом сердец.

Ария хотела, чтобы её любили. Не знавшая с детства ни отцовской, ни материнской любви, она смутно помнила большие руки старой няньки, напевный ласковый голос, уют длинных складок шерстяной юбки, на которой засыпала под добрые сказки. Потом, когда нянька ушла по лунному лучу к точке невозврата, была другая, молодая и весёлая, и годы летели в шумливых играх, песнях, плясках.

Да ещё была королева. Суровая, спокойная, та, что учила её стрелять из лука, разить мечом, скакать на лошади. Когда сильные руки Демиры касались её, ставили в стойку, держали спину, сажали на коня, тепло, защиту чувствовала Ария. Но всё не то было. Другого желало сердце.

И юный сын конюха, Рихард, кого она первым хотела поставить в своей женской судьбе, тоже бессилен был заполнить пустоту в её душе, она это знала. Потому и простилась с ним легко, навсегда. Детство кончилось, и перед нею открывалась другая жизнь, другой путь, который она выбирала сама.

Вот и выбрала! То, что за неё выбрала королева! Что начертано было столетиями назад! Да как же так? «Вот я попала-то!» — сказала вслух Ария.

«Ладно! — нашла, наконец, она решение. — Ежели завтра вспомнит, скажу, что померещилось ему в бреду, когда в горячке валялся. Ничего не докажет». С тем и уснула.

— Государыня! Государыня! — голос, зовущий её, казался продолжением сна.

Видар, военачальник Феанора, что готовил Арию к решающей битве, стоял у её постели.

Девушка с трудом подняла голову, сознание ещё спало, встала с постели, подошла к умывальнику, набрала воды в ладони, плеснула в лицо, повернулась к воеводе.

— Говори! — потребовала, прочтя беду в его тёмных глазах.

— Подойди к окну, государыня, — попросил он.

Ария шагнула к окну, отодвинула в сторону тяжёлую парчовую занавесь. Яркий белый свет ослепил её, она отшатнулась, закрыла ладонью глаза.

Белым-бело было кругом. Высокие снега укрыли город. Ни дорог, ни мостов не было видно. Дома стояли, засыпанные до самых окон, деревья оделись инеем. Цветущая ещё вчера верба обронила свои серёжки, сбило их холодным ветром. Тусклый серый рассвет висел над городом, в который вернулась зима.

— Посейдон покарал остров за гибель Дагона, — мрачно произнёс военачальник.

— Нет, Видар, — возразила Ария, — не Посейдон. Это Норт, что прозван Безликим или Многоликим. И ему нужна я. Седлай коня, воевода!

— Куда ты собралась, государыня? — лоб командующего прорезала глубокая морщина, глаза смотрели с тревогой.

— К Ледяным скалам безвременья, — сухо и отрывисто прозвучал ответ царицы. — Время пришло. Только двое — я и королева Руаны, Демира, способны остановить Норта. Иначе рухнет в пропасть наш мир, и придёт конец света. Я ухожу на битву, воевода. Дай мне коня.

— Море сковало льдом, и кораблям не пройти, — предостерёг военачальник. — Целый день только путь до материка займёт!

— Переберусь, — не смутилась Ария, — другого пути всё равно нет. Что ты смотришь на меня так, Видар? — грустно усмехнулась она. — Думаешь, мне всё подвластно? Я сразила Дагона, это так, но я человек, а не рыба! И не птица тоже! Нет у меня крыл, чтобы перелететь на материк! Давай коня!

— Государыня! — военачальник склонил своё грузное тело, опустился на одно колено, взял в руку край рубашки Арии, коснулся его губами и приложил ко лбу, будто воинское знамя. — Твоя воля! Ты избрана богами, ты — свобода от рабских цепей! Око Сварога да осветит твой путь! Афина Паллада да укрепит руку твою! Храни тебя Кронос и сонм богов, государыня!

— И ты не болей! — привычно отозвалась Ария, но была растрогана, ведь не камень в груди носила, живое человеческое сердце и, обняв воеводу, горячо расцеловала его в обе щёки.

Хоть что говорили там пророчества в книгах, а страшно было юной царице на пороге нового пути. Боялась не выдержать груза испытаний, ведь одна была, когда ещё доберётся до королевы, встретится с нею… Да и где теперь королева? Если снега покрыли остров, то, что сталось с Руаной?

Тяжкие мысли одолевали, покуда собиралась в дорогу Ария. Те же доспехи надела, что вчера, счастливые они, победу в них одержала. Опоясалась, вложила в ножны меч. Взяла мехом подбитый плащ, лисью шапку и вышла из комнаты.

Мимо опочивальни Феанора проходя, замедлила шаг, остановилась, прислушалась. Тихо было за дверью. Крепким сном спал государь, и Ария отсалютовала закрытой двери, приложив к губам два пальца, коротко поклонилась и поспешила покинуть дворец.

У крыльца её встретил военачальник, подвёл осёдланного коня. И рядом другой конь стоял, а в седле, гордо выпрямившись, сидела женщина. Застыв, будто изваяние, глядела прямо перед собою. Немолодая, десятка четыре уж вёсен встретила, лицо бесстрастное, будто из бронзы отлито, ни один мускул не дрогнет, не моргая, смотрит. В тёмных глазах отражены мудрость и сила, бесстрашие и умение ждать.

Большая, широкие плечи, крепкие руки, тяжёлая грудь под мужской кольчугой, шерстяная попона наброшена сверху, а капюшон спущен на спину, не покрыта голова. Чуть тронутые сединой две толстые косы переброшены на грудь, и пёстрые перья снежной совы вплетены в них.

— Вот тебе спутница, государыня, — пояснил Видар, — хороший воин и дорогу на материк знает, не заплутаешь с ней. А одну не пущу! — запальчиво добавил он. — Доложу обо всём государю!

— Не надо, воевода, — попросила Ария. — Сделаю, как ты хочешь, — и обратилась к женщине: — Как твоё имя?

Плотно сжатые губы на тёмном от загара лице разомкнулись, в чёрных глазах отразилась теплота. участие.

— Медведица, государыня, — ответила женщина. Глубоким и сильным был её голос.

— В час добрый, Медведица! — кивнула Ария, садясь в седло и натягивая поводья. — Вперёд!

Воительница кивнула ей, цокнула, понукая коня, и поскакал к пристани жеребец, взметая копытами снег.

— Постой! — крикнул вослед царице Видар. — Что мне сказать государю?

— Скажи ему, что я вернусь! — ответила Ария и пустила коня вскачь. — Скажи ему, — донеслось из вихря снежной пыли, — что ему не послышалось! Он поймёт! До встречи, воевода!

Дорога на материк

Повелитель был в ярости, когда стая горгов воротилась в Ледяные скалы ни с чем. Выбросил вперёд руку, и дождь ледяных стрел пригвоздил к стене троих волков-разведчиков. Прочие бросились бежать, спасаясь от волны белого пламени, исторгнутого из груди господина. Один пал, сожженный холодным огнём, остальным удалось уйти от возмездия. Опалённая шерсть мёртвого волка дымилась, наполняя тронный зал замка едким зловонием.

Вожак горгов дрожал от страха, скулил, жался к ногам хозяина, умолял о пощаде. Пинком отбросил его Норт Безликий, сорвал с себя серебряную маску. Снежный волк закрыл глаза, чтобы не видеть страшного калейдоскопа стремительно меняющихся лиц — злых, подлых, ехидных, трусливых, льстивых, и ни одного открытого, честного, доброго лица!

Тонкий, пронзительный визг, острый, будто сотни игл разом вонзились в виски, вырвался из горла Норта, пронёсся по залу, вдребезги разбив ледяные зеркала на стенах. Едва дышал от сковавшего его невыразимого ужаса вожак горгов, пополз на брюхе к выходу, но белая стальная рука схватила его за холку, подняла, подтянула к себе вплотную.

— В глаза мне смотри! — провизжал Норт. — Где дочь Луны?

Вожак горгов судорожно вздохнул, понимая, что пришёл последний его час, обречённо взглянул в чёрные провалы на месте глаз Безликого и почувствовал, как замедляется биение его сердца.

— Охранительница земель последнего из Сов, — прошептал вожак, теряя сознание, — не дала нам пройти… Именем Арий Конрада Бессмертного… и именем Аримана Наитемнейшего… — Сердце его дрогнуло в груди в последний раз и остановилось в тот миг, когда рука повелителя разжалась, и тело снежного волка грузно упало на ледяной пол.

— Живи! — звякнуло хрусталём милосердное одолжение. — Ты мне ещё пригодишься, трусливая собака!

Воздух со свистом вошёл в горло волка, снова забилось его сердце, он перевернулся на бок, тяжело дышал, разинув пасть, обессиленно вытянув лапы.

— Я не воюю с Ариманом, — тонкий ироничный смех дождём стеклянных осколков осыпал вожака горгов, — пока не воюю. Два полюса, два бога поставлены Кроносом держать наш мир в равновесии — Ариман, тёмный князь, и Ормузд, светлый ангел. Я слаб против них. Пока, — добавил Многоликий, и опять вихрь ледяного смеха пронёсся под сводами зала и осыпался вниз колючим ледяным крошевом. — Но когда я отшлифую кристалл вселенной под светом последнего лунного дитя и дочери Солнца, тогда я столкну их лбами! Тьму и Свет! — Норт схватил с пола два ледяных слитка и с размаху ударил их друг о друга, разбив вдребезги. — И равновесию мира придёт конец! Мир рухнет в хаос, и тогда я уничтожу Кроноса — отца всех богов — и сам буду править миром! — От его пронзительного хохота задрожали скалы.

Вожак горгов на брюхе выползал из тронного зала, ловя холодный воздух открытой пастью, а где-то, в тёмном углу самой дальней комнаты корчился от ужаса прислужник Норта, Дан Лукас, заткнув уши и закрыв глаза.

Ария натянула поводья, придержала коня. Опять пошёл снег, густыми хлопьями повалил. Море, укрытое белым покрывалом, стало неотличимым от суши.

— Как мы найдём дорогу? — Юная царица чувствовала себя ослепшей, беспомощной среди безмолвия вечной зимы.

— Нам туда, — Медведица подняла руку, показала направление.

— Откуда знаешь, что туда? — спросила Ария. — А не туда?

— Я выведу тебя на материк, государыня, — спокойно отозвалась воительница, — я знаю дорогу. Следуй за мной.

Труден был путь. Шли по застывшим бурунам, лошади оступались, скользили по льду. Повсюду, куда хватало взгляда, простиралась белая пустошь.

Уже смеркаться стало, когда решилась Ария оглянуться назад. Туда, где лежал засыпанный снегом остров, с городом за высокой крепостной стеной. Там остался Феанор, царь и её супруг, бросившийся за нею в битву с Дагоном и чуть не погибший в этой битве. Да, за ней, а не по зову долга, не ради своего народа! И любит её, потому что полюбил, как это и случается, когда приходит любовь, просто так, не из благодарности!

При мысли о Феаноре больно сжалось сердце. Ария так хотела верить в то, о чём сейчас подумала. Но если так, если правда, то, оправившись от ран, он поедет за ней. Он государь, да, но он простой смертный, земных людей дитя, а не лунного света. Нет над ним защиты свыше, секреты магии ему неведомы, а меч бессилен против колдовства Норта. Гибель ждёт Феанора, коль отважится ехать к Ледяным скалам.

«Довольно с тебя Дагона!» — сердито пробормотала Ария и, ударив каблуками сапог коня, пустилась догонять далеко ускакавшую вперёд Медведицу.

Дорога легче пошла, здесь море застыло ровнее. Луна вышла на небосклон. И так светло было от белых снегов, а тут ровно день белый вернулся.

— Пора на ночлег становиться. — Медведица оглянулась, встретилась взглядом с государыней. Снег нападал на капюшон её плаща, красиво оттенял спокойное бронзовое лицо.

— Замёрзнем, — покачала головой Ария, — если заночуем в снегах. Костёр бы развести, но где взять дров? Застывшая вода кругом.

— Будет костёр, государыня, — посулила воительница, — скоро уже, — и взяла левее.

Ария не спорила, последовала за ней.

Проехали ещё сколько-то и остановились у скалистых рифов, поднявшихся со дна. Годами ранее разбился о них в непогоду корабль и так и остался, затёртый меж скал в узкой расселине. Время и морская соль выбелили доски обшивки, истончили канаты снастей. Истлевшие лохмотья парусов под хлопьями снега застыли сломанными крыльями птицы. Грозный лик Афины Паллады смотрел с носа судна тёмными ямами глубоко прорезанных глаз. Кое-где ещё держалась позолота на щеках и волосах богини, тускло отсвечивая в белом лунном свете. Ария зябко поёжилась, невольный страх вкрался в душу при виде мёртвого корабля.

Всадницы спешились. Достали из дорожных мешков утирки, обтёрли разгорячённых долгой скачкой коней. Лошади стояли, тяжело поводя боками, горячий парок вырывался из ноздрей. Но напоить их было нечем, а утром предстоял долгий путь на материк.

— Доедем ли? — хмуро спросила Ария. — Падут кони, не выдержат перехода.

— Милостью богов доедем, государыня. — Медведица вытащила маленький топорик из-за пояса, подошла к кораблю, отколола от шпангоута одну доску, вторую, рассекла их поперёк.

Ария достала кремень и трут, высекла искру и развела костёр. Села подле, согрела у огня иззябшие руки, вытащила из мешка лепёшки, сыр, сало, кожаную флягу с водой. Разломила лепёшку, протянула Медведице. Та взяла, придвинулась ближе к огню, вознесла благодарение богам, прежде, чем приступить к трапезе.

Юная царица от усталости даже голода не чувствовала, молча жевала хлеб, не ощущая его вкуса. А потом пришло успокоение, согрелась у костра, поплыла в дрёму.

Образ Феанора поднялся из сознания, возник перед нею. Смеющиеся хитрые голубые глаза, подведённые сурьмой, серебряное ожерелье из свинячьих голов на шее. Морским ветром и нагретой на солнце корабельной смолой пахло от его кителя, обшитого щёгольским галуном. Изящная рука в кружевном манжете коснулась её лица, выкрашенные хной кончики пальцев нежно погладили по щеке…

Ария встрепенулась, вскочила на ноги, давя в груди глухое рыдание. Обернулась, посмотрела туда, где остался затерянный в снегах остров Форс. Она вернётся, выполнит предначертанное и вернётся. Она не сбегает, не предаёт, отчего же ей так больно?

— Не рви душу, государыня, — донёсся до неё ровный голос Медведицы, — сядь. Спи. С рассветом снова пустимся в путь.

— Скажи, Медведица, — гася в сердце муку, тихо спросила Ария, — ты любила когда-нибудь?

— Любила, — так же спокоен был ответ воительницы.

— Где сейчас твой любимый? — осмелилась спросить царица.

— Ушёл, — отозвалась Медведица.

— К сопернице? — уточнила Ария.

— Да, государыня. К могущественной сопернице. Мне не под силу было тягаться с нею. Она приходит, не спрашивая, и забирает с собою. Имя её — Смерть.

— Как жаль, — девушка зябко передёрнула плечами. Несмотря на жар костра, ей было холодно. — Он погиб в бою?

— Да, государыня. Он был хорошим воином, но смерть не спрашивает. Она забирает того, кого выбрала.

— А потом? — Ария смотрела на бесстрастное лицо воительницы. — Был ли ещё кто? Другой?

— Нет, — равнодушно отозвалась Медведица, — не было.

— Всю жизнь? — не поверила Ария.

— Всю жизнь, — кивнула воительница в ответ.

— Но почему? — не понимала Ария. — Почему, Медведица? Ты не говори мне сейчас про вечную любовь! — запальчиво воскликнула она. — Всё уходит, всё превращается в прах! Время стирает города и страны! Даже год — это большой срок! А вся жизнь — это же так долго! И ты не стара ещё, ты можешь встретить достойного человека, полюбить его, познать всю полноту жизни!

Уголки плотно сжатых губ Медведицы дрогнули в полуулыбке. Она смотрела на юную царицу — девчонку, которая была так молода, так мало знала жизнь, но говорила ей о том, что нельзя терять к ней вкус, замыкать своё сердце в камень.

— Твои уста сейчас изрекают истину, и спорить супротив неё глупо, — отозвалась раздумчиво Медведица, — но человек должен быть верен себе. И своей памяти.

— Послушай меня, — Ария повернулась к ней, смотрела в упор, — мы идём на смертную битву, известно тебе? Мы можем не вернуться, ты понимаешь?

— Я это знаю, государыня, — голос воительницы звучал всё так же спокойно, и страха в нём не было.

— Потому и болит моё сердце, — вздохнула Ария, — что я хочу жить и хочу любить! Но есть то, что выше права любви и желания жизни — это долг! Я должна выполнить свой долг! И если я вернусь с победой, я буду любить Феанора, так, как могу, горячо, бешено, без оглядки! И ты, если на нашем пути до Ледяных скал, встретишь того, кто достоин, открой ему своё сердце!

— Нет таких, государыня, — покачала головой Медведица, — таких больше нет.

— Есть! — возразила Ария. — Сама увидишь!

— Спи, государыня, — отозвалась воительница, — нужно отдохнуть.

— Скажи мне, — спросила Ария, укладываясь на попону у костра, — отчего имя у тебя такое чудное — Медведица?

Воительница встала и медленно прошлась вперёд, назад, и при свете костра увидела Ария, как ступает она, точно медведица лесная, косолапя, стаптывая ноги к середине ступни. Потом показала царице подошву своих сапог — истёртую к середине. Девушка тихо засмеялась.

— Понятно, — сказала, — ложись тоже. Доброй тебе ночи.

— И тебе, государыня, ночи доброй, — Медведица легла рядом и натянула попону на голову.

Сражённые усталостью, провалившись в глубокий тёмный сон, они не слышали, как пошёл ночью снег. Сыпался безмолвно и густо, молча погребал под собою море, оставленный далеко позади остров, уносил мир в вечную зиму.

Голос Медведицы вытащил Арию из-под каменной плиты тяжёлых сновидений.

— Вставай, государыня! Рассвет уже! Застынешь под снегом! Вставай, нужно идти!

Девушка с трудом разлепила смёрзшиеся ресницы, стряхнула с капюшона снег, поднялась. Всё тело будто одеревенело, ноги точно свинцом налились, руки не слушались. Ария наклонилась вперёд, присела, принялась растирать икры.

— К огню иди, — велела Медведица, — поешь, погрейся, да в путь.

Костёр она запалила высокий, жаркий, лёд и снег до рифовых камней вытаяли от огня. Ария постояла подле, погрелась, съела кусок хлеба, выпила воды.

Всё так же падал снег, мерно, ровно. Бесшумно ложился на застывшие морские волны, скрывая под собой их очертания. Ни зги не видно было впереди, всюду безмолвная белая пустыня.

— Куда идти, ты знаешь? — спросила Ария, прогоняя подкрадывающийся к горлу липкий страх.

— Туда, государыня, — указала Медведица.

Арии не верилось, что найдёт она дорогу в снежной пустыне, но спокоен и уверен был взгляд воительницы. И отбросив тягостные мысли, девушка подошла к коню, глянула, покачала головой. Уставшим был конь, не евший после вчерашнего перехода, не пивший воды. На сколько часов дороги ещё хватит его сил? Не падёт ли прежде, чем выйдут всадницы на материк?

— Почему он осложняет нам путь? — простонала Ария. — Ведь ему нужна я! Ему нужно, чтобы я пришла к нему, почему же он засыпал снегом нашу дорогу и закрывает её от наших глаз? Чтобы мы заплутали и сгинули здесь? Чего он хочет?

Ослепляющая ярость охватила её. Она в пути, потому что должна исполнить предначертанное. А что есть долг? Прихоть Норта Безликого — порождения зла — это есть её долг? Дойти до Ледяных скал, где он ждёт её, и сразиться с ним? И ради этого она идёт по застывшему морю, ночует в снегах, терпит холод, загоняет коня, оставляет позади себя город и человека, которого любит? Ради битвы, которой не было бы, если бы не было дерзкого колдуна, возомнившего себя хозяином мира!

— Ты хочешь, чтобы я пришла? — прокричала Ария в пустоту. — Так я иду к тебе! Ведь ты хочешь взять от меня то, что тебе нужно? Ну, так попробуй, возьми!

Тонкий, острый смех послышался впереди. Едва различимый в тишине, лёгкий, как падающие белые хлопья, как хруст тонких льдинок под копытами коня, но его услышали и Ария, и Медведица. И обе содрогнулись от этого страшного, тихого смеха, исторгнутого из сухих мёртвых уст того, кто не был человеком и являл собою совершенное воплощение зла. Испуганные кони всхрапнули, шарахнулись в стороны, Ария подхватила поводья, придержала.

И снегопад вдруг стих, тучи в небе стали расходиться. Тусклое зимнее солнце вышло на небосклон, осветило дорогу.

— В путь, государыня! — велела Медведица, садясь на коня.

— То-то же! — Царица погрозила в пространство кулаком. — Соблюдай условия, коль хочешь обрести желаемое!

Тишина господствовала над замёрзшим морем. Ничто не нарушило её, ни дьявольский смех Безликого, ни лёгкое дыхание уснувшего бога ветра. Две всадницы продолжали свой путь, две крошечные фигурки пешек на бескрайней шахматной доске сильного и беспощадного игрока. Игра началась. И пешки метили в ферзи, кони шли вперёд, а короли рубили пешек.

На пороге ада

Норт Безликий склонился над шахматной доской из тяжелого серого мрамора, замер в раздумье, глядя на расставленные по клеткам чёрные и белые фигуры. Плавным жестом, почти неуловимо коснулся ряда выточенных из горного хрусталя пешек, и тонкий злой смех пронёсся над высоким сводом белого зала. Норт сдвинул строй безмолвных шахматных солдат, приблизил их к чёрным агатовым пешкам противника.

— Что, хозяин? — одними губами прошептал Дан Лукас, не в силах оторвать безумного взгляда от доски c фигурами. — Что там сейчас?

— Там сейчас… — в прорезях серебряной маски полыхнули алые отсветы, но не испугали слугу, охваченного предвкушением скорой мести, — апокалипсис!

Длинные белые пальцы с изогнутыми острыми ногтями опустились на доску и столкнули два ряда пешек — белых хрустальных и чёрных агатовых — смешали их и сбросили на пол. Снова взлетел под ледяные своды зала тонкий пронзительный смех. Дан Лукас, точно заворожённый, смотрел, как под руками Норта боевые слоны белого короля сшибли слонов чёрных, как хрустальные кони топтали коней агатовых и после смяли, уронили стоявшие по обе стороны поля ладьи, оставив посреди доски одинокие фигуры чёрного короля и чёрной королевы.

— Дай мне её! — трясущаяся рука Дан Лукаса метнулась к доске. — Дай мне королеву, хозяин!

Тонкие пальцы с чудовищной медлительностью протянулись к фигурке чёрной королевы, застыли над ней. Кончик острого ногтя коснулся маленькой агатовой короны, погладил её почти любовно.

— Ещё не время, — голос Норта звучал, как шум горного ключа, стремительно бегущего по холодным камням, — скоро, — нежно прошептали ледяные губы, — ты возьмёшь её.

Двумя днями ранее, когда снега засыпали остров Форс, и Ария пустилась в путь на материк, Демира долго стояла на смотровой башне, глядя на уходящее за горизонт, укрытое белым покрывалом поле.

— Озимь уж взошла, — сказал Ливий, — теперь замёрзнет. От озимых посевов не будет хлеба. — Он повернулся, устремил хмурый взгляд на королеву, спросил: — Что делать будешь?

— Еду в Северный гарнизон, — ответила Демира, повернулась, пошла к лестнице, ведущей вниз, — ты в столице останешься, — бросила через плечо, — моим поверенным. Будешь держать оборону, а если понадобится, то и осаду.

— Я с тобой поеду, — буркнул ей в спину Ливий.

— Не поедешь! — отрезала она. — Останешься в столице! На тебе ответ за Валерию и за дитя, которое она носит! И за город! Северный гарнизон — лучшее укрепление страны! Мы сдержим первый удар Норта. А если он рассредоточит силы и ударит по столице — тут твоя работа, Ливий. Чёрный Велор прибудет на подмогу со своими людьми. Справитесь.

— А тебе Арий Конрад подсобит, — кивнул министр.

Они спустились с башни и стояли в коридоре, смотрели друг на друга, прощались, давая напутствия. Связанные узами, крепче, чем братские, большими, чем любовные.

— Арий Конрад… — Лёгкая тень скользнула по лицу королевы, и рука невольно взметнулась к груди, коснулась оранжевого пера с чёрным ободком, приколотого к корсажу платья. — Я не дам ему подойти к крепости, — уверила она.

— Не на то, чтобы Конрада Бессмертного остановить, трать свои силы, Демира, — невесело усмехнулся министр, — но на то, чтобы сдержать Норта Безликого.

— Добрый совет, — такая же невесёлая улыбка скользнула по бледным губам королевы. — Прощай, Ливий. Твёрдости руке твоей, ясности уму твоему, мудрости твоему сердцу.

Они шагнули навстречу друг другу, обнялись крепко и расстались. Мгновения спустя отворились тяжёлые ворота столицы, и в редеющих рассветных сумерках быстрый конь вынес из города королеву Руаны и помчал к Северному гарнизону.

Падал нескончаемый снег густыми, неспешными хлопьями. Лёгким путь будет, и дай-то боги, чтобы не завьюжили метели. Ливий уже послал гонцов в Кронию и в Лемурию, и стоял у окна, глядя на дорогу, ведущую к замку. Думы его были обращены к Арии, и радовался первый министр Руаны, что в замужество вступила принцесса и, утратив девичество, перестала быть желанной добычей для Многоликого Норта. Знать бы смертным, какими путями идут они!

— Друг мой… — окликнул его тихий голос.

Ливий обернулся. Валерия, неслышно подойдя, стояла в коридоре. В рубахе до пят, закуталась в длинный шерстяной платок. Чёрные волосы рассыпались по спине, смотрит взволнованно.

Ливий шагнул к ней, обнял, погладил по худеньким плечам.

— Не тревожься, милая, — сказал, — я не сдам столицу Норту. Я ведь тоже на что-то годен! Когда-то я обучал искусству войны королеву.

— А я тебя палкой сбила и на пузо тебе села! — напомнила Валерия.

Но шутка не вышла, дрогнул голос супруги министра. Ливий взял в ладони её лицо, наклонился, поцеловал долго, нежно.

— Даже не думай, не надейся! — Он улыбнулся, но голос звучал твёрдо. — Ты не возьмёшь меч в руки, Валерия! Кончилось твоё время, воин!

— Нет! — горячо возразила она. — Лишь на время отсрочилось!

— Комета ты моя горящая! — Ливий крепко прижал её к себе, и в таких объятиях, поняла она, точно в надёжной крепости, можно выдержать любую осаду. — Кончилось, говорю тебе! Кончилось!

Валерия подняла голову, встретилась с ним взглядом. Нет, спорить не нужно.

Пусть в руке будет его рука, а клинок останется в ножнах. Не бросаться на копья врага, закрываясь тяжёлым щитом, а встать за его широкой спиной и подавать ему стрелы. И пусть хоть сам отец всех богов Кронос пойдёт осадой на Руану — она встанет за спиной Ливия и будет подавать ему стрелы. И не устанет. И стрелы не кончатся. А больше ничего не надо.

— Пойдём, касаточка. — Его руки плотнее запахнули на ней тёплый платок. — Сквозняки всюду, застудишься тут. Ляг, милая, отдыхай, как знать, может, это последнее спокойное утро в столице. А я на кухню схожу и принесу тебе молока.

Рука Валерии неосознанным, инстинктивным движением легла на живот, прикрыла его чашечкой ладони. И живота-то у неё ещё не было, но она уже не первый раз так клала на него руку, оберегая, любя не рождённое ещё дитя. Острая боль кольнула в сердце Ливия, боги всесильные, а ведь туда же, мечом махать, воин! Нет, это не её война. И не его. И нужно сделать всё, чтобы поскорее её закончить.

За окном всё так же неслышно падал снег, и смуту в душе, тревогу рождала эта зловещая тишина, и эта зима, вновь вернувшаяся на землю.

Арий Конрад стоял на вершине скалы. Безмолвный, неподвижный, закутанный в чёрный плащ, сам похожий на каменное изваяние. Белый снег нападал на капюшон его плаща, но погружённый в раздумия магистр будто не замечал холода. Протянул руку, раскрыл ладонь, и большая ажурная снежинка легла в неё и растаяла.

Арий Конрад видел внутренним взором скачущую в Северный гарнизон Демиру. Перо оранжевого филина, что приколола она к своей одежде, проводником служило к её мыслям и действиям. Опасался магистр, что бросит она перо, но она не бросила, носила при себе, а значит, холодный камень в её груди способен отогреться и биться в ритме живого сердца.

Бессмертный чуял силу руанской королевы — тяжёлую, мощную, текущую свинцовыми волнами тёмной реки. Высоко могла взметнуться такая волна и, обрушившись вниз, сокрушить в прах. Хорошо. Демира сильна. И покуда ему не нужно приближаться к ней, чтобы не отвлекалась, не тратила силы на него, желая удержать его в отдалении. Пока что он будет наблюдать со стороны.

Но слышал Арий Конрад и боль Демиры — такую же тяжёлую, свинцовую, и странно было ему, ведь камни не плачут! Ведь не приняла, оттолкнула его, отчего же отчаянный стон слышен в шуме волн её тёмной реки?

— Я разгадал шифр Ормузда и прочёл золотую книгу бессмертия, — раздумчиво произнёс Арий Конрад, — а твой шифр прочесть бессилен, Демира. Что таишь ты в душе своей, что побуждает тебя возводить предо мною стены? Ведь не гордость, не обида, ты простила давно малодушие тщеславного колдуна… Здесь что-то другое… Что же? Я найду ответ. А покуда буду наблюдать за тобою и в нужный час встану рядом.

Будто солнечный луч кольнул грудь Демиры, ожёг, прошёл насквозь. Она резко осадила коня, точно натолкнулась на невидимую преграду. Рука легла на эфес меча, чёрные глаза настороженно оглядели дорогу, заснеженные сосны побачь её. Тишина. Ни птица не взлетит, отрясая снег с мохнатых ветвей, ни лисица, мышкуя, не тявкнет, ни тоскливое воронье карканье не пронзит морозный воздух, будто плач похоронный. Мертвенно окружающее безмолвие, и лишь бесшумно падает холодными звёздами снег. Всё замерло в предчувствии скорой беды.

Рука королевы скользнула под мехом подбитый плащ, коснулась груди, где к рубахе, под колечками кольчуги, у сердца, приколола она перо оранжевого филина. Что, Арий Конрад слышит её, чует её силу, тщится добраться до потаённых мыслей её?

«Это не важно сейчас!» — решила Демира и, пришпорив коня, поскакала дальше, вперёд, к гарнизону.

Собаки ещё издали почуяли приближающегося всадника, забрехали, выслуживаясь. Дозорные на крепостной стене признали королеву, поспешили распахнуть тяжёлые ворота.

Демира въехала в крепость, спешилась, бросила поводья в руки подоспевшему солдату. Навстречу вышел воевода Сван Молот. Чело нахмурено, колючий взгляд тёмных глаз насторожен, сам весь, как тетива натянутая. Поклонился, опустившись на колено, приложил руку к сердцу, коснулся эфеса меча Демиры — того, что разил без промаха.

— Пришло время, моя королева? — спросил Сван Молот.

— А сам-то как думаешь, воевода? Пришло? — вопросом на вопрос отозвалась Демира.

Военачальник провёл её в свои покои, солдаты поспешили собрать на стол.

— Что приметил, рассказывай, — велела королева, глядя, как наполняет он густым красным вином серебряный кубок.

— Снежный барс подходил к крепости, — нехотя обронил воевода.

— Что встревожило тебя? — удивилась она, принимая вино. — Будто не видал ты пардусов в этих лесах?

— Таких не видал, — сознался Сван Молот, — сам нёс караул в ту ночь. Этот зверь… Он перепугал дозорного солдата, да так, что тот трясся, как трусливая девчонка, и не мог вымолвить ни слова. Лишь показывал рукою и мычал, как корова. А зверь стоял у самой стены, задрав морду вверх, и смотрел, не отводя взор. И я посмотрел в глаза зверю, моя королева, и на миг мне показалось, будто предо мною лицо человека. Бледный лик прекрасного юноши с голубыми глазами. И взгляд его очей столь холоден был, что проник мне в сердце, и острая боль, как кинжалом, пронзила грудь мою. Тогда я вытащил стрелу из колчана и натянул тетиву лука… И застыла рука моя, о, моя королева, и стала, будто каменная! А боль в груди была такой, точно осколки стекла наполнили лёгкие. Я не мог сделать вдох, шевельнуть рукою. А зверь смотрел на меня своими янтарными глазами, а потом сделал прыжок и исчез в лесу. И тогда я вновь обрёл власть над своим телом. А часом спустя пошёл снег, и в Руану вернулась зима…

— Кто был зверь тот, ты как думаешь, Сван Молот? — спросила Демира, поднося к губам кубок.

— Норт, что прозван Безликим или Многоликим, моя королева, — не колеблясь, ответил воевода, — и близок тот миг, когда он ударит по крепости.

— Близок, — согласилась Демира, — и потому я здесь. Выпьем за удачу, воевода, а после сведи меня к укреплениям, подумаем, как умнее держать оборону и вести бой. А на рассвете принесём жертвы Аресу, Сехмету и Афине Палладе. Что-то подсказывает мне, что это будет последний наш мирный рассвет.

Получасом спустя они стояли на крепостной стене и смотрели на заснеженное поле и мрачные абрисы Ледяных скал на горизонте. Снегопад стих, полная луна на небе пошла на убыль. Будто небесный великан отрезал острым стилетом тонкую горбушку от круглой хлебной буханки.

Демира зачерпнула горсть снега со стенных перил, поднесла к губам, ощутила мягкий холод и разжала ладонь. Сван Молот молча смотрел на неё.

— Первый бой примем за стенами, — решила королева, — дабы умозреть силу войска Норта. Если же враг окажется более силён и превзойдёт числом моих солдат, то вернём в крепость армию и будем держать осаду. Ты как думаешь, воевода?

— Да как и ты, моя королева, — Сван Молот не отводил от неё взгляда. — Ведь ты знаешь, каждый твой солдат готов умереть за честь твоей короны.

Демира повернулась, пристально посмотрела на него. Военачальник не смутился, не отвёл взгляда.

— И ты? — лёгкая усмешка скользнула в её голосе.

— И я, — ответ был серьёзен и честен.

Демира прищурила глаза и оглядела его, будто впервые видела, с интересом, точно прежде упустила что-то, что осталось сокрытым от её пониманием.

— Сколько же ты командуешь гарнизоном, Сван Молот? — спросила она. — Десять? Одиннадцать? Двенадцать зим? Я не помню.

— Двенадцать, — ответил Сван Молот, — минувшая зима была двенадцатой.

— Да, — сказала Демира, — ты был в числе армии Вирджила Великого, потом примкнул к моему войску. Твоя невеста погибла в бою…

— Так, моя королева, — кивнул воевода.

— После ты командовал отрядом. Потом служил в приграничных дозорах. Потом принял под начало Северный гарнизон. Установил железный порядок в цитадели. Я довольна тобой.

— Благодарю, моя королева, — Сван Молот приложил руку к сердцу и поклонился.

— Не надоело тебе? Не притомился? — будто плетью, хлестнули его слова Демиры. — Что видел ты в этом мире, воевода? Что, кроме битв и когорт солдат? И достойным завершением жизни считаешь сложить голову за честь моей короны?

— Так, моя королева! — Сван Молот шагнул к ней, взял в ладонь её руку и коснулся губами перстня с королевской печатью.

Демира смотрела на него, и тёмная злость накипала в её чёрных глазах.

— Не слишком ли велика плата? — усмехнулась она. — А если я предложу тебе право обладания мною? В обмен на твою жизнь? Ты возьмёшь моё тело, а я заберу твою силу и жизнь, воевода? Что скажешь? Согласен?

— Да, моя королева! — жаркий огонь полыхнул в глазах военачальника, голос пресёкся от волнения, и дыхание сбилось, стало тяжёлым, прерывистым.

— Сейчас! — голос Демиры замораживал заживо. — Согласен?

— Да, моя королева! И поверь — любой солдат за право быть с тобой согласен будет взойти на плаху хоть сейчас!

Демира надрывно вздохнула и отвернулась.

— Безумец! — горько прошептала она. — Вы все безумцы! Ваша преданность своей королеве безумна!

— Ты свет, Демира! Ты яркий огонь, что хранит Руану! Ты богиня и демон! — воскликнул Сван Молот. — Ради ночи с тобой жизни не жалко! Боги послали тебя править страной! И если ты скажешь… прикажешь… попросишь…

— Довольно! — отрезала она. — Не нужно умирать за честь моей короны и ради обладания моим телом! За меня, Сван Молот, пожить нужно! А ты — это я тебе говорю, твоя королева, проживёшь долгую и счастливую жизнь! И встретишь ещё ту, единственную!

— Нет, — Сван Молот покачал головой, — таких, какой была моя невеста, больше нет. Есть только ты, но ты — недосягаемая высь. Королева. Дочь Солнца.

— Есть, — уверила его Демира, — ты увидишь. Теперь идём. Ещё успеем поспать до рассвета. Завтра всем будут нужны силы.

Но сон не шёл. Она долго лежала на жёсткой солдатской кровати, зажав в ладони перо оранжевого филина, смотрела в темноту, думала.

«Любой, — сказал Сван Молот, — готов умереть за честь твоей короны». У неё сильная, преданная армия. Хорошо. Но она не пошлёт её на смерть просто так, не подставит под удар. Норт хочет войны, что ж, она готова принять вызов. Но ни один солдат не погибнет ради тщеславия королевы. За свою страну — да. Но не за честь её короны. С Нортом сразится она сама, одна, без армии.

Вновь её мысли вернулись к воеводе Северного гарнизона. Храбрый, сильный воин, умный стратег, хороший начальник. Он был таким же одиночкой, как она. Когда-то у него был невеста. Она погибла шестнадцать лет назад, когда войска Пиара осаждали Сенот, когда шла Демира к своему трону. С тех пор воевода остался один. Шестнадцать лет. Он хранил в своём сердце память о той, которую любил, и был ей верен. И нарушить клятву верности и памяти мог лишь с той, что стояла выше всех, которой он был обязан своей свободой и жизнью. С королевой.

Его невеста была воительницей. Умелой, расчетливой, бесстрашной. Боги забирают лучших. Что-то слышала Демира, смутно помнила историю любви военачальника. Его возлюбленная не из здешних мест была, пришлой. И имя такое чудное было у невесты Сван Молота… Лисица? Рысь?

Пальцы Демиры погладили невесомое птичье пёрышко, прижали к груди. Отплывая в сон, прошлым грезила руанская королева. Виделась ей степь в утренней дымке, тлеющие угли костра, улыбка на устах Арий Конрада, его светлые волосы, свободно рассыпанные по плечам… Он прижимает её к мокрой от росы траве, уверенный, что способен устоять перед искушением. Тогда он предпочёл её своему бессмертию. Ныне же готов столкнуть миры ради обладания ею. Готов положить к её ногам всё — и бессмертие, и силу, и власть, и жизнь, и душу.

«Не ходи за мною, Арий Конрад, — шепчет, засыпая Демира, — не сокрушить тебе Норта. И если ты, утратив с ним в бою своё бессмертие, погибнешь, зачем мне тогда жить?» Она успевает ещё вознести молитву Афине Палладе, и засыпает.

Последний из ордена Сов, бессмертный магистр Арий Конрад, в эту ночь тоже крепко спит в свой постели, и снится ему, что он обнимает Демиру.

А владыка острова Форс, царь Феанор, лишь к полудню узнал, что зима вернулась на землю, и что Ария отправилась по льду на материк, дабы сойтись в смертной битве с Нортом Безликим.

Бессильная ярость душила Феанора. Проклинал он свою болезную немощь и послушно глотал горькие лекарские зелья. Сколько ещё дней потребуется, чтобы не кружилась голова, не висла мутная хмарь перед взором, чтобы в седле держаться крепко, и твердость удара вернулась? Что станется с Арией за те дни?

— С нею Медведица, государь, — царский воевода будто услышал его мысли.

— Ты хорошо сделал, что дал Медведицу ей в спутницы, — одобрительно отозвался государь. — Мог ли я предугадать её шаг? Демира ничего не сказала...

— Королева Руаны спешила выдать замуж принцессу, потому что сойтись с Нортом в битве и победить она могла бы, лишь сохранив девственную чистоту, — сказал Видар.

— Что? — слабо усмехнулся Феанор. — Что ты смотришь на меня так, воевода? Ну да, я не тронул девчонку, чистой оставил. Пожалел, дурак, понимаешь? Довольно с неё и того, что предначертано! Довольно было грядущей с Дагоном битвы! Она же брачного ложа боялась пуще сражения, веришь, Видар? Она дитя ещё совсем… Я руку порезал да и обманул жрецов Весты… — Феанор приподнял тяжёлую голову, попробовал сесть, — да знай я о другом предназначении Арии, я бы так её уработал, что три дни на кочку бы не села! — зло закончил он.

— Не тужи, государь, — пробовал утешить его воевода, — она выстоит. Ведь священные книги не лгут. Ведь сразила государыня Дагона.

— Норт Безликий десяти Дагонов стоит! — скрипнул зубами Феанор.

— С Арией королева Руаны будет, — напомнил Видар.

— Задницу надеру королеве! — пригрозил царь. — Арию в постели замучаю, а королеве задницу надеру! Где Бессмертный, чего он ждёт? — самого себя спросил он. — Ведь распоясалось бабьё совсем! Под замок обеих и пусть прядут свою пряжу! Воины света, разэтак их! Дай ещё своего пойла! — потребовал. — Поправляться нужно да ехать на выручку!

— Да ты уж выручил её один раз, государь! — подначил Видар, подавая царю ковш с питьём.

— Поговори мне ещё! — рявкнул Феанор, отхлёбывая из ковша и морщась. — Второй раз, небось, не получу по башке! Стрела в одно место дважды не бьёт! — Он обессиленно опустился на подушки и спросил: — Нешто ничего не просила передать мне Ария? Ничего не сказала на прощание?

— Ну, как же, государь? — военачальник хлопнул себя по лбу. — Сказала!

— Что она сказала, Видар? — голос Феанора вдруг пресёкся, прозвучал сорвано, надтреснуто.

— Она сказала, что тебе не послышалось, — ответил Видар, — и боги лишь знают, что это значит. Ты понимаешь, государь?

— Она сказала, что мне не послышалось? — улыбнулся Феанор, привычно растягивая слова. — Так и сказала? Ну, всё, Видар! Считай, пропала девка! Давай войско собирай! — приказал он. — Проводника опытного, кто до материка дорогу знает! Пусть выступают сегодня же! Сам — нет, не пойдёшь, останешься на острове! — упредил он готовый сорваться с уст военачальника вопрос. — А я, как оклемаюсь, через день-два тоже отряд поведу. Королева Руаны уже, должно, на пороге битвы, и с соседних стран стекаются войска ей на подмогу.

Крония ближе всех стояла до Руаны, и гонец королевы быстро домчал до столицы и вручил великому инквизитору её послание. Торвальд Лоренцо сломал сургучную печать, развернул пергамент, прочёл, кивнул посыльному:

— Я помню наш уговор. Отдыхай, покуда с дороги, гонец. Через час пустишься в обратный путь с пятью когортами воинов, как уговорено было. И я сам…

— Нет, Справедливейший! — отрезал стоявший рядом Дред Поллес, и не успел привычно нахмурить брови великий инквизитор, как военачальник положил ему руку на плечо и мягко добавил. — В этот раз — нет. Я поведу войско.

Торвальд Лоренцо хотел возразить, но Дред Поллес указал ему на Гаркану, широко распахнувшую глаза, в которых застыл страх. Она при словах его: «Я сам» было поднялась с лавки, да так и осталась стоять на месте, сложив руки на круглом своём животе и не говоря ни слова.

— Пожалей её, Справедливейший! — попросил военачальник. — Довольно с тебя битв! Останься с ней. Я поведу войско.

Торвальд Лоренцо перевёл взгляд с побледневшего лица Гарканы на спокойный мудрый лик своего воеводы. Сколько битв было пройдено вместе? Несть числа им!

Он шагнул к Гаркане, обнял её, прижал к себе, почувствовал, как вздрогнули её плечи, и в сердце кольнуло. Да как оставить её теперь? Она ничего не просила, ни о чём не молила, спрятала лицо у него на груди, давясь беззвучными рыданиями, ожидала его решения.

Как в Кронию прибыли, так всё время были вместе. Гаркана ни на шаг от него не отходила, будто бы близостью своей желала загладить те долгие годы разлуки. А теперь что? Вновь расстанутся, и в неизвестность, на смерть уедет он?

— Тише, Гаркана, полно. — Инквизитор крепче прижал её к себе, погладил нежно. Не смущаясь ни гонца руанского, ни воеводы своего, отёр слезы с её лица, наклонился, поцеловал. — Прости, что напугал тебя. Я не пойду в этот поход, — утешил он жену, — не моя это война. Мои битвы кончились. Довольно будет с руанской королевы и моего войска, и моего воеводы. А ты, — он повернулся, смерил Дреда Поллеса цепким взглядом, — будь благоразумен. Вернись с победой и невредимым, слышишь?

— Да будет так, Справедливейший! — И два воина, два правителя стиснули друг друга в крепких объятиях.

До рассвета ещё выступили когорты из города в холодное зимнее утро. Великий инквизитор Кронии не провожал войско, не давал последних напутствий, всецело вверив судьбы своих солдат военачальнику. Он в то хмарное утро крепко спал, обнимая Гаркану, впервые сняв с плеч тяжкое бремя заботы о тех, кто ходил под его властью.

И снилось Великому, что живут они в той пещере на острове, свободные от всех обязательств и счастливые. Как знать, может так и будет? Воротится из похода с победой военачальник Дред Поллес и передаст ему Торвальд Лоренцо мантию великого инквизитора и перстень с печатью закона? Довольно с него власти, устал от неё. Просто жить хочется, дышать вольным ветром, смотреть на солнце, любить женщину, растить детей.

Не о том ли думала и Ария, принцесса руанская, государыня острова Форс, когда остановившись и сорвав с ладони рукавицу, смотрела на застывший алой каплей рубин?

Второй день были они в пути. Измученные кони едва шли, падал снег, крепчал мороз, и конца дороге не было.

— Далеко ещё до материка, Медведица? — спросила Ария. Через силу оторвала взгляд от камня в перстне, надела рукавицу.

— До вечера доберёмся, государыня, — отвечала воительница, — если ветер не переменится. Если встречный будет — не дойдём.

Ария мрачно посмотрела на тускло блестевшее солнце за серой завесой снежных туч.

— Небось, не переменится, — сказала, — пошли.

Но не успели сумерки спуститься над застывшим морем, не успели дойти они до линии материка, как оступился на льду конь государыни, соскользнул копытом. Рванулся вперёд, желая удержать равновесие, но повёл за собой подлый лёд, не устоял конь, разъехались ноги, а одна попала меж мёрзлых глыб…

Острый хруст ломаемой кости вспорол зимнюю тишину. Столь страшен был, что в жар бросило Арию. Она осознать ещё не успела, что произошло, а уж конь падал вперёд, и она летела следом, и едва удержалась, чудом шею себе не свернула.

Она спрыгнула с седла, потянула уздечку, силясь коня упавшего поднять, но ответом ей было отчаянное ржание. Конь рванулся, копыта заскребли по льду, взметая снег. Большие тёмные глаза, наполненные болью, смотрели на неё, искали помощи, спасения у хозяйки.

— Ногу сломал! — простонала Ария и в бессилии оборотилась к Медведице. — Всё! Убился конь!

— Добей, — спокойно велела воительница, — чтоб не мучился. А то ещё день-ночь на морозе тянуть будет.

Ария выдернула из-за пояса широкий кинжал, шагнула к упавшему коню, замахнулась, занесла нож над подрагивающей шеей, где под серой кожей билась тугая вена, и опустила руку.

— Не могу, Медведица! — беспомощно прошептала она.

— Тогда так бросай, — равнодушно отозвалась воительница, натягивая поводья, — пусть издыхает. К утру, дай-то боги, околеет. Садись позади, государыня, — велела она, — поехали.

Девушка поколебалась миг ещё, но не выдержала, отвела взгляд от раненого коня, повернулась, пошла к Медведице, взялась за подпругу…

Громкое ржание далеко разнеслось над застывшим морем. В нём слышен был последний отчаянный крик угасающей надежды, и Ария остановилась, будто налетев на невидимую преграду. Медленно повернула голову, посмотрела назад и решительно пошла обратно. Сорвала с плеча лук, натянула тетиву. Подошла вплотную к коню, он поднял морду, увидев хозяйку, и обессилено рухнул обратно в снег. Бока его тяжело вздымались и опадали.

Ария стиснула зубы и выпустила стрелу в лошадиную шею. Точно попала. Всхрапнул жеребец, в последний раз заскребли копыта по льду и застыли. Лёгкий парок вышел из оскаленной пасти, и взгляд тёмных глаз замер, стал неподвижен.

Девушка уже шла обратно. Вспрыгнула в седло позади Медведицы, сказала:

— Не понукай коня. Двоих везёт. Хоть сколько-то бы прошёл ещё, пока не пал, пока идти может.

Медведица покивала согласно. Взгляд её оставался таким же спокойным.

Поехали дальше.

Ночь полновесно властвовала над землёю, когда дошли до материка. Конь почуял берег, вперёд рванулся, выдернув поводья из руки Арии. Рядом шли государыня и воительница, не тяжелили ношей измученное животное, сами уж едва ноги передвигали от усталости.

Заржал отчаянно жеребец, разрушив мрачную тишину морозной ночи, и подогнулись его колени, упал на лёд конь. Пробовал встать, не смог, дышал часто, бока ходуном ходили.

— Всё, — сказала Медведица, — запалили коня. Двое суток под седлом, без воды, без овса, на морозе, какой же конь выдержит!

Ария беспомощно взглянула на неё, кивнула, рука решительно сорвала лук с плеча, но воительница удержала её:

— Не трать стрелу, государыня. Конь и так вот-вот околеет. Идём. Найти надо убежище для ночлега. Не дойти нам до ближайшей веси, если привал не устроим.

— А если заночуем в снегах, утром не поднимемся, — мрачно отозвалась Ария, из последних сил борясь со сном. Усталость к земле пригибала, глаза сами закрывались.

— Поднимемся, — отозвалась Медведица, — ещё немного пройти нужно, государыня. На берегу, в обрыве пещера есть, глубокая и сухая. Там дрова для костра найдутся. Там и заночуем.

— Схрон твой старый, никак? — спросила царица. Пустым, неживым прозвучал на ветру её голос.

— Да, государыня. Неприметная пещера. Никто не знает о ней.

— Я тоже знаю одну пещеру, — вздохнула Ария, с усилием вытаскивая ноги из снега, — но, даже если она и пустует, у неё есть хозяйка. И тёмный дух, что любит и оберегает её. Я не знаю только, почему теперь, когда так трудно, он не придёт мне на подмогу …

— Потому что пришёл час, когда только тебе решать, государыня, — отозвалась Медведица, — пройди свой путь.

— А я что делаю? — буркнула Ария. — Я не собьюсь с дороги, не поверну назад! Но как бы хотелось мне, чтобы Бессмертный был сейчас здесь!

Первый удар

Тишина витала над спящей землёй. Молчало скованное льдами море, замер засыпанный снегом лес. Измученные тяжёлой дорогой, крепко спали у костра в пещере царица острова Форс и её спутница.

Владыка Ледяных скал безвременья стоял у окна, смотрел на морозные узоры на стекле, а видел розовые отблески пламени на лице последнего лунного дитя. Из груди её шёл мягкий ровный свет, незримый для простых смертных, тот самый небесный белый огонь, который, коснувшись одиннадцатой грани кристалла вселенной, срежет верхушку, сделав её идеально ровной. Так, как нужно.

Тонкие губы Норта приоткрылись, он облизнулся в предвкушении, протянул вперёд руку, пронзая пространство, сжимая расстояние. Чёрный изогнутый коготь почти коснулся высокой девичьей груди. Один рывок, точный удар, и он подцепит и вырвет из неё луч лунного света!

Безликий судорожно сглотнул, длинно выдохнул, гася в себе вожделение. Ещё миг, и он не устоял бы перед соблазном забрать её свет сейчас! Нельзя допускать такое безрассудство!

Досадуя на собственную слабость, Норт отошёл от окна, прошёлся по ледяной зале, успокаивая алчущий разум. Она совсем рядом, менее дня пути! Но он не должен спешить. Он возьмёт её лунный свет, когда придёт назначенный час. На Пике времени, пролив его огонь на грань кристалла.

— Скоро! — прошептали белые губы. — Недолго осталось ждать! Ты моя, Ария, принцесса Руаны, царица острова Форс! И твоя королева, Демира, моя тоже!

«Как бы не так!» — зло усмехнулся Арий Конрад. Ему не нужен был хрустальный шар, чтобы видеть мысли Норта. Последние дни Бессмертный неустанно следил за ним, ревностно оберегая тех, кого любил. Королеву и принцессу. И не замри рука Безликого в замахе над юной царицей, последний из Сов остановил бы его, бросив всю свою силу, всю накопленную за столетия энергию, не страшась того, что будет с ним, не оглядываясь, не опасаясь последствий.

Ария негромко вскрикнула, крепче обхватила дорожный мешок, служивший ей подушкой. Что-то тёмное, злое нависло над нею, тянущая боль разлилась в груди, подобралась к сердцу. Веки девушки затрепетали, дыхание участилось, она подтянула к животу колени, свернулась клубочком, стремясь погасить боль внутри. Крепок был плен страшных сновидений, держал за горло жёсткой чёрной рукой.

И вдруг отпустило, утекла прочь боль, перестала давить на грудь тёмная плита, легко дышать стало. Ария тихо вздохнула, придвигаясь во сне ближе к костру, расправились нахмуренные брови, уголки губ дрогнули в полуулыбке, разжались руки, крепко вцепившиеся в мешок. Растаял ночной кошмар, тепло огня согревало девушку, и сон, пришедший к изголовью, добрым был, отдохновение сулил душе и телу.

«Так-то!» — удовлетворённо сказал Арий Конрад, отводя мысленный взор от принцессы и обращая его к королеве.

Демира стояла у бойницы смотровой башни и смотрела, как всё чётче проступают в редеющих рассветных сумерках силуэты Ледяных скал. Будто натянутая до предела тетива тугого лука, она не двигалась, почти не дышала, застыв в напряжении, сосредоточенно глядя вперёд.

— Что там? — осмелился нарушить застывшую тишину Сван Молот. — Что ты видишь, моя королева?

Её горячая ладонь сжала руку воеводы.

— Смотри! — шёпотом выдохнула она. — Сейчас и ты увидишь!

Сван Молот вгляделся в серый сумрак, и ему показалось, будто в подножии скал рассветная хмарь движется, идёт вперёд. Нет, не показалось! Вражье войско наступало на гарнизон, текло серой волной, и вот уже стали различимы очертания солдат в первых рядах.

— Труби построение! — приказала королева.

Чистый звук горна разорвал тишину зимнего утра, далеко разнёсся в морозном воздухе и смолк, разбившись о скалы. И тотчас же второй сигнал прозвучал, долгий, требовательный.

Привычно быстро солдаты строились в колонны. Открылись ворота крепости и выпустили ряды, готовые к бою. Демира оглядела армию с высоты башни, удовлетворённо кивнула и поспешила вниз.

— Куда ты, моя королева? — Сван Молот догнал её и схватил за руку.

— На бал! — огрызнулась Демира.

— Ты хочешь встать в ряды армии?

— А ты не видишь? — устало вздохнула она.

— Остановись! — Его рука крепче сжала её запястье. — Ты идёшь на безумный риск! Не ходи в первый бой!

— Не тревожься, воевода, — улыбнулась королева, — мой риск разумен. Я должна видеть, что представляют собой солдаты Норта.

— Я буду рядом! — заверил Сван Молот.

— Разумеется, — усмехнулась Демира, — ты же военачальник.

Сумерки рассеивались, и уже ясно был виден вражеский строй. Молча наступали солдаты Норта, без рёва труб, без воинственных кличей. Все в белых одеждах и белых доспехах.

— Какая светлая сталь их щитов, — раздумчиво произнесла королева, — я на правый фланг, Сван Молот, а ты слева гарнизон веди!

— Боги в помощь нам, моя королева! — отозвался воевода. — Да укрепит Афина Паллада руку твою, да сделает стальными Сехмет твои пальцы!

Демира коротко кивнула и поспешила к флангу армии.

Дан Лукас заворожено смотрел на мраморную шахматную доску и два ряда пешек на ней — белых, хрустальных и чёрных, агатовых. Тонкие ладони Норта Безликого взметнулись над ними и замерли на миг.

— Что, хозяин? — одними губами прошептал Дан Лукас, не в силах оторвать жадного взгляда от доски c фигурами. — Что там сейчас?

— Там сейчас, — в прорезях серебряной маски полыхнули алые отсветы, но не испугали слугу, охваченного предвкушением скорой мести, — апокалипсис!

Белые ладони сомкнулись, смяв ряды шахматных фигур, смешали их, загребли в горсть и сбросили с доски. Пронзительный безумный смех взлетел под ледяные своды белого зала и многократно повторился стонущим эхом, пока не смолк, угаснув в скалах.

Ряды сошлись, и солдаты бросились в бой. Белые одеяния смешались с сине-красными, щиты с золотыми мечами и драконами ударили о щиты с двенадцатигранным кристаллом. Сталь клинков жадно упивалась кровью, белый снег у стен крепости стал алым. Звон железа взметнулся в серое зимнее небо, спугнул воронью стаю, и чёрные птицы снялись с верхушек сосен, полетели прочь, тоскливым карканьем оплакивая павших воинов.

Меч королевы, что бьёт без промаха, ударил белого солдата, но не хлынула из раны кровь, не пал на снег сражённый воин, разлетелся осколками льда. Демира атаковала второго, вновь нанесла удар, но не голова слетела с шеи, а фонтан разбитых ледышек ссыпался под ноги королеве.

Она огляделась. Ледяные солдаты молча ристались с её войском, и руанцы, ударом меча обращая их в крошево, поминали в удивлении и страхе имя Кроноса и Афины Паллады, моля богов дать прозрение их очам.

Солдаты Норта — безумные игрушки из застывшей воды, разлетающиеся вдребезги под острой сталью, насмерть разили земных воинов ледяными мечами. Крепко стояло войско королевы, врубалось всё дальше в строй противника, но на смену разбитым солдатам прибывали новые. Непрерывно текла белая река от подножия Скал безвременья, несть числа было армии, рождённой Безликим, а войску Демиры неоткуда было черпать подмогу.

— Отступаем! — прокричала королева, и ближний к ней горнист услышал, протрубил отход.

Град камней обрушился со стен крепости, кроша солдат Норта, давая время войску Демиры отступить под надёжный заслон цитадельной брони. Отчаянно сражались, отходя к воротам, руанцы; божба, ругань, проклятия сотрясали воздух, глохло небо от звона мечей.

Последним шёл Сван Молот, прикрывая своих, один пятерых стоил воевода. Расхлестал, раскрошил прорвавшихся к стене, не мечом, огромным кузнечным молотом орудуя, и напоследок, размахнувшись, метнул его далеко, в гущу вражьего войска.

Захлопнулись тяжёлые, железом обитые ворота.

Королева оглядела строй — недолгим был бой, но велики потери. Раненых успели затащить в крепость, а убитые остались за стенами, и лежать им неубранными, покуда не отойдёт назад армия Норта, а она уходить не спешила.

Белые солдаты тройным кольцом окружили гарнизон и замерли неподвижно. Не лезли на стены, не стремились проникнуть в крепость, взять измором решили.

— Ты как, моя королева? — Сван Молот подошёл к Демире, взглянул встревожено.

Она сняла железный шелом, отбросила на спину тяжёлые косы, сбросила с руки беспалую рукавицу, отёрла ею мокрое лицо.

— Что мне сделается, воевода? — зло отозвалась королева. Наклонилась, зачерпнула пригоршню снега, прижала к пылающим щекам. — Я владею мечом, разящим без промаха, я непобедима, Сван Молот! Мне одной нужно было выйти за ворота и принять бой, а я столько людей сгубила напрасно!

— Так иди! — присоветовал военачальник. — Стой там цельный дён, хоть два, хоть три, покуда не свалишься с ног! Сколько поразишь, столько и прибудет! Бессилен твой меч против магии!

— Рот закрой! — рявкнула Демира. — Раскаркался! Бессилен, говоришь, меч против магии? Стало быть, магией и воевать стану!

Сван Молот оглядел её, высокую, статную, с горящим взором, румянцем на лице, вспомнил тот день, когда вошла она в Сенот, стоя на спине дракона, и опустился на колено.

— Прости, моя королева! — молвил, склоняя голову и беря в ладони руку Демиры. — Горечь потерь снедает моё сердце, боль молвит моими устами!

— Встань, не срамись! — велела она. — Моё сердце скорбит тоже! Непростительный промах допустила! Недооценила силы противника! Идём, сочтём потери, устроим раненых, дадим отдых войску.

— Долбануть бы из баллист по ним, — предложил воевода, — со всех восьми сторон, разом!

— Можно и долбануть, разве что, проверить, сколько их, — согласилась королева, — но только если из капель замёрзшей воды рождает их Норт, зря попусту снаряды потратим. Ладно, поглядим. Идём.

Хозяин Ледяных скал безвременья прошёлся по краю смотровой площадки, кивнул, удовлетворённый зрелищем осаждённой крепости.

— Ты надёжно отрезана от своей принцессы, дочь Солнца, — молвил Норт, — и скоро придёшь ко мне. Сначала она, потом ты. Или сначала ты, а после она. Но не разом. Не вместе.

Ария пробудилась на рассвете, встала, распрямила затёкшую спину, расправила плечи.

— Утра доброго тебе, государыня! — приветствовала её Медведица.

Она проснулась раньше, подбросила веток в догорающий костёр, вскипятила воду, заварила брусничный лист.

— Как почивалось тебе? — спросила.

— Будто на перине. — Ария зевнула, потянулась, села к костру, взяла кружку. — Дурное предчаяние, Медведица, — созналась она, — давай трапезничать, и в дорогу. Скорее бы до Сенота добраться.

— Доберёмся, государыня, — уверила воительница.

Пустились в путь. Здесь родные простирались земли, но Ария смотрела вокруг и не узнавала знакомых мест. Снега засыпали берег, безмолвствовал застывший лес. Страшным казался он, ибо несвоевременно пришла зима, тогда, когда весне полагалось вступить на трон. И длиться будет, покуда в силе Безликий Норт, покуда держит над миром власть, сковав его холодом.

Путь, что верхом в два часа покрыть можно, пешком по снегу удлинился втрое. Вот перекрестие дорог, где встретили они Гаркану, идущую с инквизитором в Кронию. Неделя минула с той поры, а казалось, будто год пролетел. Заморозил Многоликий и память, и чувство времени.

Уж не морок ли это? Что там впереди? Время вспять ли повернуло? Всадники в алых мантиях, серпы и кресты блистают на щитах.

— Армия инквизиции, — сказала Медведица, всмотревшись вдаль, — на подмогу идут королеве Руаны. Коль так, то плохи дела, государыня. Силён враг твой.

— Я тоже, — Ария сплюнула на снег тягучую слюну, подтянула ремень перевязи, — не пальцем делана!

— Хорошо, коль так, — спокойно отозвалась воительница, — берегись, государыня! — вдруг вскрикнула она.

Хвала тебе, Арий Конрад Бессмертный, за науку спасибо! Быстро смекнула молодая царица, в сторону отпрыгнула, кувырнулась через голову, взметая снег, выдернула из ножен меч, обернулась. Белуха, снежная змея, поднявшись из сугроба, прянула вперёд, острые зубы лязгнули, да не достали, ушла желанная добыча.

— Пропади ты пропадом, тварь поганая! — Ария взмахнула мечом, на лету снесла покрытую белой чешуёй голову.

— Сзади, государыня! — Медведица будто и на спине глаза имела, всё вокруг видела.

Царица обернулась, охнула. Да их тут с полдесятка, не менее, большие все, в кольцо свились, готовые к прыжку.

Закипела битва. Трудно пришлось юной государыне, быстры оказались змеи, едва уйти успевала от ядовитых зубов. Десятки раз меняла тактику, меч свистел, мелькая в воздухе тонкой линией, рукавицы на горячих ладонях мокрыми сделались, прочь слетел капюшон плаща, остужая голову.

Шагах в двадцати бесстрашно билась с белухами Медведица. Хорошо сражалась, точно била, под ногами её снег местами до травы растаял, прожженный чёрной кровью зимней нежити.

— Что ж творишь ты, Норт, сукин ты сын?! — вскричала Ария. — Тебе же я нужна, почему подойти к тебе не даёшь?

«О, не ко мне, глупая лунница, — мурлыкнул снежный барс, глядя со смотровой площадки на юную воительницу, — а к королеве твоей! Задержу тебя в пути, чтобы прибыли ко мне порознь! Не вместе!»

А всадники в алых мантиях мчались на подмогу, завидев бой, но когда прибыли к месту ристалища, застали юную царицу острова Форс и спутницу её опустившими мечи. Окончилась битва.

— О, да ты не великий инквизитор! — тяжело выдохнула Ария, признав в первом домчавшем до неё всаднике кронийского воеводу. — Я знаю тебя, ты Дред Поллес!

— Что здесь было, принцесса Руаны? — Тревога слышна была в голосе поверенного.

Он спешился, оглядел поле битвы, покачал головою.

— Белухи-змеи, — отозвалась Ария, наклонилась, черпанула снега. Сжала в комочек, сунула в рот, проглотила жадно. — Отбились! — сказала. — Хвала богам!

— Погоди богов-то славить, — нахмурились брови воеводы. — Что спутница твоя?

Ария обернулась, вскрикнула.

Медведица сидела на снегу, сама, как снег, бледная, дышала часто, поверхностно, отирая бегущий с висков пот.

— Разведи огонь, государыня, — с трудом выговорила она, — скорее, не мешкай. Да подай мешок мой, вон, там лежит.

Ария подбежала, подобрала дорожный мешок, что бросила воительница в пылу битвы, развязала, положила ей на колени. Она всё поняла в один миг. Змея-белуха укусила Медведицу, и ежели в полчаса яд не вытянуть, умирать она будет мучительно и долго.

Дред Поллес уже приказы отдавал. Армию свою дальше отправил, не задерживая, лишь трёх воинов при себе оставил. Двое принялись ставить шатёр, третий обрубать нижние ветки у сосен, чтобы костёр запалить.

На сегодня путь был окончен. Теперь бы Медведицу спасти, излечить от яда белухи, а уж после думать о продолжении дороги.

— Задержал-таки нас Норт, — сквозь зубы обронила Ария, — чего же он хочет, что задумал?

Медведица достала из мешка кусок зелёной смолы и жевала его, морщась от острой горечи. Бледность ушла с её лица, уступив место болезному румянцу. Глаза блестели тёмной влагой, дрожали большие сильные руки.

— Это не то, обожди! — Дред Поллес покопался в своём дорожном мешке, достал оттуда бутыль из тёмного стекла, протянул Медведице. — Пей! — велел. — То Гарканы зелье, от яда белух помогает! Бессмертный научил варить да заговорил ещё! Она мне дала в дорогу! А смола твоя — дрянь, толку нет от неё!

— Где же сам Бессмертный? — тоскливо протянула Ария. — Где Чёрный Велор? Где они все, что бросили одну против врага мою королеву? «Где Феанор? — сжалось болью сердце. — Выздоровел ли?»

Медведица поднесла к губам бутыль, глотнула раз, другой.

— Чистый огонь! — прошептала сразу подсевшим голосом.

— Держись за меня, — Дред Поллес поднял её, большую, грузную, понёс на руках, ровно шёл, не оступаясь.

Ария тихонько присвистнула — силён, крепок оказался кронийский воевода. Не мужик — медведь чисто! Самая пара для Медведицы! «О чём думаешь, дура площадная? — одёрнула она себя. — Жива бы Медведица осталась!»

Дред Поллес внёс воительницу в шатёр, удобно усадил её на толстый войлок, бросил под спину свёрнутую кошму.

— Сама или я? — спросил, кладя в огонь лезвие своего стилета.

— Сама справлюсь, — тихо отозвалась она.

Выпитое зелье держало, не давало свалиться в беспамятство. Теперь бы с раной разобраться.

Медведица медленно завернула вверх края штанины из оленьей кожи. Ария подскочила, села рядом, подсобила. Горячи были пальцы воительницы, и дрогнул голос юной государыни, когда беспомощно взглянула она на кронийского воеводу и спросила тихо:

— Может, лучше ты?

— Пусть сама, — Дред Поллес не сводил глаз с бесстрастного лица Медведицы.

Она, опустив голову, оглядывала место укуса. Края раны потемнели, почти чёрными стали, в ямке запеклась кровь, и краснота расползлась вокруг, но недалеко ещё ушла, можно было успеть.

— Дай нож, — велела Медведица. Голос её звучал спокойно. — За плечи меня придержи, — попросила Дреда Поллеса, — чтобы назад не завалилась.

— Боги в помощь тебе, — прошептал воевода Кронии, подавая ей раскалившийся докрасна кинжал.

Медведица крепко ухватила рукоять из рога марала, наклонилась ниже. Дред Поллес встал сзади, взял её за плечи, прижал к своим ногам.

Живая плоть зашипела под раскалённой сталью, дымок пошёл, тонкий смрад горелого мяса наполнил воздух. Ария не выдержала, отворотила взгляд. Но ни один мускул не дрогнул на чеканном бронзовом лице воительницы. Лишь бисеринки пота выступили на переносице и висках, и будто яснее стал взор прищуренных чёрных глаз, на самом дне которых затаилась боль.

— Ещё погрей, — сказала она, возвращая кинжал воеводе. И сейчас тверда рука её была, не дрожала.

— Да не железная ли ты? — невольно вырвалось у него.

— Яд сильный, — отозвалась Медведица, утирая пот со лба, — глубже прижечь надо.

Так же спокойно закончила своё страшное врачевание, туго перевязала рану куском чистого полотна, опять глотнула из бутыли, откинулась расслаблено на кошму. Ария подошла, укрыла её.

— Как ты? — спросила.

— Холодно, — ответила Медведица, — если ночь переживу, жива останусь.

— Переживёшь, — уверила государыня, — тут жарко, костёр хороший горит. Согреешься сейчас. И зелье Гарканы, коль Бессмертным заговорено, поможет. Спи. Добрых снов тебе, — и вышла из шатра.

Медведица натянула на плечо кошму, свернулась клубочком, обхватила руками колени.

— Я рядом лягу, согрею тебя, — предложил Дред Поллес, — позволишь?

— Ложись со спины, — разрешила Медведица, — озноб по ней идёт. Коль застудиться не боишься, то ложись. У меня года уж не те, чтобы мужчины стыдиться.

— Женщина, — фыркнул он, — что ты плетёшь? — сбросил плащ, снял перевязь, лёг рядом, обнял её со спины крепкой рукой, чувствуя, как дрожит, борясь с болезнью, её большое сильное тело.

Нагретой шерстью пахло от неё, кислым бабьим потом, кровью, железом и пряной горечью — знакомый с юности дух войны. Он не смущал воеводу, напротив, сильное желание вдруг поднялось в нём, так, что горло сжало, дышать стало трудно.

Не в силах бороться с ним, таким мощным, ураганным, он осторожно подался вперёд и чуть коснулся губами затылка Медведицы. Она повернула голову, раскосые глаза внимательно и серьёзно взглянули на военачальника.

— Прости, — хрипло прошептал он, — у меня давно не было женщины… Спи.

— Чего ж спать-то? — так же хрипло отозвалась она. — Коль давно не было? Неразумно идти против природы, воевода.

Дред Поллес хотел что-то сказать, но слова замерли на устах. Молча смотрел на неё, сильную, бесстрашную, красивую, как языческая богиня, что в весях на капищах из бронзы отливают.

— Ну! — требовательно прозвучал её голос. — Ждёшь чего?

Он тихо усмехнулся, рывком перевернул её на спину, крепкие ладони скользнули под шерстяную рубаху, легли на грудь, тяжёлую, прохладную, погладили, ласково сжимая, трогая. Глубокий вздох сорвался с её губ, он отстранился, взглянул ей в глаза, чтобы запомнить ту красоту силы и храбрости. И слились в поцелуе их губы, и глубокий омут первобытной страсти захватил мягкой лапой, потянул за собой, отрезая от внешнего мира, сражений и зимнего холода.

Ария сразу приметила, как смотрел воевода Кронии на её спутницу. Не по годам мудра была юная царица, далеко зрела, глубоко чувствовала. Сама вот только услышала голос сердца своего, впервые отозвалось оно волной любви. Но переждав зиму в скале Бессмертного, видя, как смиряет он своё нетерпение, как каждый день проживает в ожидании встречи со своей королевой, научилась разбираться в людских взглядах, читать в них порывы душ. И смогла разглядеть вспыхнувший огонь в сердце Дреда Поллеса, потому и оставила наедине его со своей военачальницей.

Сама ночевала в другом шатре под защитой солдат инквизиции. Утром встала, пошла Медведицу проведать. Откинула войлочный полог, тихонько заглянула. Крепко спала воительница в объятиях кронийского воеводы, спокойно было её лицо.

Дред Поллес услышал шорох, поднял голову. Увидел Арию, кивнул ей, подтянул край кошмы, сползший с плеча Медведицы.

— Как она? — шёпотом спросила девушка.

— Ещё горячая, — негромко отозвался воевода, — но будто бы слабее жар стал.

— Ты шибко-то не грей её! — усмехнулась Ария. — Не то огнём вспыхнет!

Дред Поллес улыбнулся, принимая шутку, глянул на спящую в его объятиях женщину, наклонился, поцеловал её в лоб. И таким простым, душевным был его порыв, что сжалось сердце Арии. Да когда же у неё так будет? Сколько ещё скитаться средь белых снегов, сколько битв пройти, покуда дозволят всесильные боги познать простое человеческое счастье?

— Я отправляюсь далее, — сообщила она, — двух солдат с собой забираю, одного тебе в помощники оставлю. Справишься?

— Не тревожься, молодая царица, справлюсь, — уверил воевода. — Как оправится она от яда змеи, так пустимся в путь. Конь дюжий у меня, выдержит двоих.

— Ну, оставайтесь с миром, — молвила царица.

Окликнула солдат, велела сниматься со стоянки. Те привычно выполнили приказ, свернули шатёр. Оба воина немолоды были, в дядьки годились ей. Не смущалась их юная государыня, села в седло к тому, что пониже ростом и полегче казался — беречь коня надо, не то загонят. Пустились в путь.

К полудню выбрались на дорогу, ведущую в столицу, но мало проехать успели, идущий навстречу отряд инквизиции Кроноса остановил их.

— Вертай назад, молодая царица! — велел их начальник. — Нет вперёд пути! В осаде Сенот, столица Руаны! Армия ледяных солдат в плотном кольце держит город! Мы не смогли прорваться! Все, кто уцелел, перед тобою! Нет больше выживших!

— А Северный гарнизон? — подсевшим голосом спросила Ария.

— Нет вестей оттуда! Должно, и самой крепости уж нет! Видала бы ты армию Норта, государыня! Армада бессмертных, не победить её!

— Прикуси язык! — рявкнула она. — Отступать приказа не было! Идём на север! В подмогу королеве! Сердцем чую, там она! И цитадель стоит и держится!

— Не поведу солдат на верную погибель! — возразил начальник. — Не выстоять нам против воинов Норта!

— Так оставайся здесь и подыхай! — отрубила Ария. — Думаешь, вернёшься в Кронию, цел останешься? Коль Норт замыслил мир перевернуть, то вы все мертвы уже! И разница лишь в том, как умрёте: в бою, как воины, или прячась по углам, как трусливые собаки! Я поведу отряд! Солдаты, вы со мной?

— Я с тобой, царица! — отозвался высокий молодой парень. — В бою с войском Норта погиб мой брат! Я хочу отомстить!

— А я потерял отца! — откликнулся другой.

— А я друга!

— Мы с тобой! Веди нас, государыня!

— А ты что? — Ария с усмешкой оглядела начальника.

— И я с тобой! — решительно махнул он рукою. — Прости за малодушие! И забудь мои пустые речи! Впредь храбро буду биться и стоять до конца!

— Что обещания? — пожала плечами царица. — На деле докажи! Коня мне дай! — потребовала.

Спешилась, расправила спину, подтянула перевязь. Достала из мешка бурдюк, глотнула воды. Ей подвели коня, что остался без всадника, и легко вскочила в седло юная государыня, взяла поводья.

— Вперёд, на север! — скомандовала она, и конь помчался по зимней дороге, взметая копытами снег.

«Как ты упряма, девчонка! — с сожалением протянул стоящий у окна ледяного замка Норт. — Всё рвёшься к своей королеве? Иди, милая, иди, да будет лёгким путь твой!» Он поскрёб в задумчивости чёрным когтем лепестки морозных цветов на окне, обернулся, стремительно пересёк зал, подошёл к стеклянному столику. Склонился над ним, вглядываясь в одинокую пешку на серой шахматной доске, ту, что прошла семь клеток и приблизилась к восьмой, на которой стояла чёрная королева. Морозное дыхание вырвалось из прорези серебряной маски, облаком окутало мраморную доску и белым инеем одело чёрную агатовую фигурку. Звенящий тонким хрусталём смех пронёсся над скалами, острыми иглами вонзаясь в больную голову Дан Лукаса, и опять пал на колени слуга Безликого, закрывая уши и моля повелителя пощадить его.

В сильном волнении Бессмертный переводил мысленный взор свой с королевы на принцессу, с трудом удерживая порывы сердца. «Ещё не время, — твердил как мантру, — пока справляются. Кто умеет ждать, дождётся большего!»

Отряд Арии на полдороге был к Северному гарнизону, когда налетел ураган. Снежная буря закрутила воронкой, подняла всадников вместе с конями, понесла за собой, раскидала в разные стороны. Порыв ветра выбросил из седла царицу, она упала в снег, встала, пыталась идти, но ветер был слишком силён, шагу сделать не дал. Сорвал капюшон плаща, ударил в лицо снежным крошевом, сбил с ног. Ария сумела подняться, снова шагнула вперёд, и услышала далёкий, тонкий, пронзительный смех, и упала, отброшенная ветром, в сугроб. Пласт тяжёлого снега, сорвавшись с ветки сосны, свалился на неё, разрывая в клочья сознание, унося в мир забвения.

По правилам игры бесчестной

Тревожным сном забылся Северный гарнизон. Молчала крепость, заключённая в кольцо осады. Со смотровых башен мрачно взирали на ледяных солдат дозорные. Воины отдыхали после битвы, не зная, что готовит им грядущий день, а властительнице Руаны было не до сна.

Долго она стояла у бойницы, глядя на Скалы безвременья, покуда не прервал её раздумье голос воеводы:

— Давай с утра из баллист по ним бзданём, моя королева!

Демира обернулась, вздохнула устало. Облачко пара слетело с её губ.

— Только чтобы тебя потешить, неугомонный, — согласилась нехотя.

Повернулась, пошла по лестнице вниз, но остановилась, ещё раз взглянула на белые скалы, покачала головой.

— Устала, моя королева? — участие был полон голос военачальника.

— Ничего, не помру, — привычно отругнулась она.

— Чего тебе сейчас хочется? — спросил Сван Молот, готовый справить любую её блажь, но не того ответа ждал, что невольно сорвался с уст Демиры.

— Чего мне сейчас хочется? — с горькой усмешкой повторила она. — Поцеловаться взасос с последним из Сов! Так, чтобы губы потом горели!

— Я же взаправду спросил, моя королева! — растерялся воевода.

— А я взаправду и ответила! — отрезала Демира и быстро пошла вниз, оставив его одного, не оставив даже призрачной надежды.

Всю долгую зиму Чёрный Велор провёл за обрядами, постами и молитвами, выжидая время, накапливая силу. Теперь час пробил.

Проклятие Безликого не тронуло долину Сета, но знал верховный жрец: Руана лежит в снегах, и мир на его земле, в Кронии, в Лемурии — лишь вопрос времени и капризов Норта.

О, обрести бы ту силу, коей владел последний из Сов! Если бы приняла его союз Демира! Но честолюбива руанская королева, не нужна ей помощь магистра, одна хочет сразить Норта Безликого и обрести бессмертие! А возможно ли это?

Сказал тогда Арий Конрад, что у Демиры шанс есть, ничтожный, но есть. А у него, Чёрного Велора, нет. Всю зиму подгрызал разум жреца червь сомнения. Стоит ли испытывать судьбу, пойти на заведомо верную гибель? Одному, нет, бесспорно, не стоит. Но с ней в союзе, с руанской королевой — да! Если объединить их силы, это будет прочный союз Севера и Юга, власть, роскошь, и жизнь, которая не окончится погребальным костром, а вечно продлится.

Велик соблазн, стоит риска. И ранним утром верховный жрец Сета выступил в поход к Руане.

На рассвете в Северный гарнизон прилетел почтовый голубь с посланием от министра. Демира развернула тонкий пергамент, прочла записку, помрачнела.

— Руана в осаде, — сказала.

— Такие же? — Сван Молот кивнул на кольцо ледяных солдат под стенами крепости.

Они почти не спали минувшей ночью, просидели над планом гарнизона, размышляя, прикидывая. Демира не хотела принимать бой в землях Норта, но понимала, иного выхода нет. Лишь измотает осадой своих людей, погубит понапрасну, как тех, кого уже не вернуть. Нет, довольно. Больше ни один солдат не погибнет в этой безумной бойне.

Не хотелось ей показывать людям свою вторую, демоническую сущность. Но если Норт бросит ледяных солдат на стены крепости, и земное оружие защитников окажется бессильно, что ещё ей останется? Не она объявила войну, враг диктует условия, и придётся принять их, хоть и мал её шанс победить в этой схватке.

— Так что, моя королева? — Рука воеводы коснулась её руки.

— Что? — Демира обернулась, взглянула на него.

— Как поступим? — спросил Сван Молот.

— Да как и думали, — ответила она, — попробуем расхлестать их из баллист. Да сдаётся мне, не отогнать их нам от стен крепости. В Руане, думаешь, не пытались? Давай, воевода, кликай горниста, пусть подъём трубит.

Сван Молот молчал, смотрел на неё. Демира хмыкнула сердито, шагнула к нему, положила руки на плечи.

— Очнись, воевода! — сказала жёстко. — Не о том думаешь!

Он не отвёл взгляда, лишь чуть прищурил глаза. Суровый взгляд чёрных глаз, обветренное лицо, упрямо сжатые губы. Военачальник, выстоявший в стольких сражениях и гибнущий сейчас в битве со своим сердцем.

— Что ты делаешь со своей жизнью, безумец?! — Демира встряхнула его.

Руки воеводы сомкнулись на её талии.

— Отпусти! — прошипела она. — Не срамись, солдатня зенки пялит!

— Прости, моя королева, — Сван Молот разжал объятие, шагнул прочь, — морок ступил!

— Не ты первый, — кивнула она с сожалением, — поверь, я не рада этому.

— Думаешь, я рад? — горько усмехнулся он. — Горнист! — крикнул вниз. — Побудку труби! Одиночкой на роду мне написано век свой прожить, — добавил.

— Нет, другое ждёт тебя, — ответила королева, внимательно глядя на него. — Я вижу рядом с тобой женщину. Красивую, мудрую, сильную телом и духом. Скоро.

— Никак, своё отражение в моих латах узрела? — фыркнул воевода.

— Дурень! — рассмеялась Демира. — Идём! С вечера ничего не евши, подкрепиться перед боем надо! И будем строить солдат и заряжать баллисты.

Дред Поллес приподнялся, дотянулся до лежавшей рядом толстой палки, сгрёб почти прогоревшие в костре полешки в кучу. От шороха проснулась Медведица. Села на кошме, протёрла глаза, взяла бурдюк с водой, глотнула. Отставила, перебросила на грудь растрепавшуюся косу, принялась расплетать.

— Ты как? — тихонько спросил военачальник.

— Ничего, — отозвалась она.

Развязала мешок, что под головой лежал вместо подушки, достала гребень, взялась расчёсывать волосы.

— Не мёрзнешь теперь? — спросил он, садясь рядом.

— С тобой не замёрзнешь! — фыркнула она.

Разобрала волосы на пряди, стала заплетать. Кронийский воевода протянул руку, взял другую её косу, неприбранную.

— Чего ты? — тёмные глаза Медведицы удивлённо взглянули на него.

— Ничего, — улыбнулся он в ответ.

Распустил её волосы, погладил, посмотрел, как сбегает с пальцев волной мягкая прядь. Нити серебра блестели в ней, будто рябь на озёрной воде под лунным светом. Руки военачальника обняли плечи женщины, он прижался щекой к её щеке, тихо вздохнул.

Она отпустила косу, обняла его ответно. Отстранилась, взглянула в его глаза.

— Я думала, таких больше нет, — призналась Медведица.

— Каких — таких? — он подмигнул шутливо.

— Таких, как ты! — она рассмеялась. — Сейчас бы жить начать! Заново!

— Ты что плетёшь, глупая женщина? Помирать собралась? — Дред Поллес опрокинул её на спину, навалился сверху. Рука уверенным хозяйским движением скользнула под рубаху, сильные пальцы с удовольствием сжали большую тяжёлую грудь. Медведица вскрикнула.

— Чёрт, леший! Больно!

— Заново она жить собралась! — передразнил воевода. — Заново! Думай, что говоришь! Сейчас самая и жизнь, глупая ты женщина! — Губы его коснулись её шеи, а широкая ладонь спустилась вниз, легла на бедро, погладила.

Утяжелилось дыхание Медведицы, руки крепко обняли плечи мужчины, губы отыскали его губы, поцеловали жарко.

— То-то же! — Дред Поллес торжествующе усмехнулся. — А то жить ей сначала! Живи сейчас, Медведица! Ещё и дитя мне родишь, а то и двух!

— А что б не родить-то? — согласилась она. — Могу ещё!

Мигнул последний раз огонёк затухающего костра, слабый язычок облизнул остывающие уголья и спрятался, заснул. Всю ночь пылал, притомился. Раздуть бы огонь, дров подбросить, да не тем сейчас были заняты поверенный кронийского инквизитора и воительница царя Феанора.

Холодок, ехидно щурясь, стал наползать в шатёр, осматриваться, готовясь распустить морозные щупальца. Дотянулся до щеки Медведицы, дохнул в затылок военачальнику.

— Пойду, костёр раздую. — Он нехотя встал, взял пару толстых сучьев, бросил на уголья, наклонился, дунул.

Ожили угли, распустились красным цветком, вспыхнул огонь, прихватил кору на поленьях, побежал вверх, расправляя жёлтые крылья. Медведица села, придвинулась ближе к костру.

Снова залюбовался ею воевода — большой, сильной, как богиня войны. Тёмная, бронзовая кожа, крепкие, красиво очерченные руки, привыкшие к тяжести булатного меча. Чёрные косы спускаются на грудь, ещё хранящую тепло его поцелуев.

— Укройся, милая, застудишься, — он поднял кошму, набросил ей на плечи, заботливо подоткнул под спину, — выпей ещё зелья Гарканы, — протянул ей бутыль.

Она отхлебнула, смотрела на огонь, и вековая мудрость отражалась в очах её, и вековой покой нашедшей свою гавань так долго странствующей каравеллы.

— Что тревожит тебя, Медведица? — спросил воевода.

— Удел государыни, — раздумчиво отозвалась она, — в трудный путь пустилась, на смертную битву. Вижу занесённый над нею меч судьбы, но вижу и руку, что отведёт этот меч, если успеет отвести…

— Успеет! — уверил он. — Крепка твоя государыня, хоть и годами дитя ещё! Великое будущее предписано ей! Дагона сразила, освободив остров от страшной дани, и в бою с Нортом выстоит!

— Норт десяти Дагонов стоит, — глубокий вздох рванулся из груди Медведицы, — потому и тревожно мне. Храбра юная государыня, но не бессмертна.

— Ещё день, — Дред Поллес крепко сжал в руках её смуглые ладони, — отдохни ещё день, окрепни, и пустимся в путь. Она не одна. Уж добралась до столицы. Повременим ещё день, Медведица, и завтра выступим.

— Да будет так, как ты скажешь, — кивнула она, — да охранит её от вражеских стрел Сехмет, да укроет своим плащом Афина Паллада!

Когда Ария очнулась, тёмная ночь стояла над лесом. Она выбралась из-под снега, встала, распрямила занемевшие руки. Трясло от холода, голова гудела, ноги дрожали, но сознание работало ясно, чётко.

Она огляделась. Одна осталась, никого на дороге. Да и дороги больше не было. Снегом замело, и товарищей её павших погреб под собою белый саван.

Нужно идти. Задержат её в пути глубокие снега, но даже так, идя медленно, до рассвета доберётся она до Северного гарнизона.

Ария подняла голову, посмотрела на небо. Чёрные тучи закрыли луну, не спросить ей у отца своего совета, не сыскать помощи. Самой выбираться придётся. Вот алым горит звезда Демиры, её королевы, будто улетевшая в темноту искра ночного костра. А рядом, совсем близко, глубоким холодным светом сияет звезда последнего из Ордена Сов. Туда ей нужно. Там гарнизон.

Ария дошла до молодой берёзки, сломила её верхушку, очистила от веток. И побрела вперёд, опираясь на палку, вытаскивая из сугробов ноги, медленно, уходя то влево, то вправо. Цепочка неровных следов тянулась за ней, будто за раненым зверем, но она знала дорогу и верила, что дойдёт.

Демира ещё раз оглядела ряды солдат, заряженные баллисты, стрелков, готовых пустить в бой мощное орудие, груды гранитных камней подле. Перевела взор на замерших неподвижно в осаде ледяных солдат Норта, пересеклась взглядом с военачальником. Суровое чело разгладилось, улыбка коснулась обветренных губ. Как всегда, когда на него смотрела королева. Его королева. Сван Молот подмигнул ей, кивнул коротко.

Демира подняла вверх руку, задержала на мгновение. О, этот жест, навек врезавшийся в память после похода в Белую пустыню! Жест, которым Арий Конрад бросил в бой полки своего ордена! Жест, которым она повела свою армию на стены осаждённого Сенота!

Рука в беспалой рукавице опустилась вниз, со свистом рубанув воздух. Всем видна была королева с площадки главной смотровой башни, и далеко разнёсся в морозном воздухе её приказ: «К бою!»

Хлёстко тренькнули жгуты баллист, метнувшие огромные камни. Одновременно, с восьми сторон влетели гранитные глыбы в кольцо осаждающих, разбили его, расхлестали вдребезги. Вихрь прозрачных осколков поднялся в воздух, закружился, подхваченный сильным порывом ветра, густой снег повалил, мешаясь с ледяным крошевом.

Воины Королевы замерли, охваченные тягостным предчувствием. Враг был побеждён, но не повержен. Ветер усиливался, прошёлся вокруг крепости, заметая упавшие на землю обломки разбитых солдат. Напротив ворот гарнизона свернулся кольцами ураганный змей, будто живой, будто разум имел, горящий местью.

— Разозлила твоя придумка Норта, — невесело заметила Демира.

— Вижу, не слепой! — отругнулся Сван Молот. — А что надо было делать? Сидеть в крепости и ждать, покуда с голоду не сдохнем?

— Не рычи, воевода, — рука королевы легла на его плечо, крепко сжала, — слушай меня.

Сван Молот повернулся, взглянул на неё исподлобья.

— Гарнизоном командуй, как прежде, — велела Демира, — солдат береги, без нужды в бой не кидай. Коль снова бросит Безликий войско на крепость, запри ворота и держи осаду. Запасов на год, долго держаться сможете.

— Что ты удумала, моя королева? — пуще прежнего нахмурились брови военачальника. — Ровно прощаешься?

— Прощаюсь, — кивнула она, — и помни, что скажу тебе сейчас, воевода. Жив останься! Если сложишь голову, горько оплакивать тебя буду!

Она шагнула к нему, взяла в ладони его руки, крепко сжала в своих, отпустила.

— Что ты удумала, моя королева? — глухо прозвучал его голос, повторяя вопрос.

— Смотри, — велела она, — что сейчас будет.

Из вихря ледяного крошева поднялось что-то большое, белое. Миг снежным облаком висело, высоко поднявшись над стеной крепости, а потом стих ветер, и замершие в тревожном ожидании солдаты увидели перед крепостью громадную ледяную статую.

Осколки разбившихся воинов Норта, соединившись, породили гиганта в рост гарнизонной стены. Он стоял напротив ворот, чуть левее главной смотровой площадки, и мёртвые очи на бесстрастном ледяном лице впились в глаза королевы.

— Баллисты заряжай! — заорал Сван Молот.

— Всё не уймёшься никак? — вздохнула Демира. — Что ж, попробуй!

— Бей! — взревел военачальник.

Восемь камней в талант весом ударили по гиганту. И отскочили от ледяной брони, зарылись в снег. Одну глыбу рикошетом отбросило в сторону, переломив пополам ствол крепкой рослой сосны. Другая отлетела к крепостной стене, глубоко вырвав щепу из толстых тесовых брёвен.

Чудовище подняло вверх руки и издало пронзительный крик. Будто сотни игл вонзились в головы защитникам крепости, разрывая разум. Содрогнулась земля, когда стронулся с места гигант и зашагал вперёд.

— Баллисты заряжай! — гаркнул воевода.

— Не надо, Сван Молот, — остановила его Демира, — теперь мой черёд.

Громадный воин приблизился к воротам, взметнул кулак, готовясь ударить. «Пробьёт!» — ни мига не сомневаясь, успел подумать воевода, и страх липкой рукой схватил за горло.

— Инфламма! — раздался в стылом воздухе звонкий голос королевы.

Она подняла вверх руки, и Сван Молот глазам своим не поверил, увидев хлынувшие из них потоки белого огня. Две молнии ударили из ладоней Демиры, прошили насквозь ледяную броню и обратили прозрачной ключевой водой порождение Норта.

Будто порыв ветра в кронах сосен, прошелестел единый вздох из сотен сжатых волнением глоток, и восторженный рёв взлетел над гарнизоном. Солдаты славили её, свою королеву — ангела или демона, им не важно было, каких богов служительницу. Они кричали здравицы той, что отбросила врага от крепостных стен.

Демира повернулась, подняла руку, и тишина воцарилась в крепости.

— Воины! — молвила Королева. — То, что вы зрели сейчас — не победа! То лишь пробовал Норт Безликий остроту своих когтей! Ему нужна я. И я пойду в Ледяные скалы… — она не успела договорить.

— Я с тобой, моя королева! — потоком живой крови колыхнулось человеческое море. Каждый готов был пойти за ней на край света, встать в бою плечом к её плечу и умереть за неё.

— Нет! — возразила Демира. — Это моя война! Ваша задача — быть готовыми к бою, если Норт бросит на крепость новую армию! И держать осаду, если возьмёт вас в кольцо!

— Да будет так, как ты скажешь! — Железный звон пронёсся над гарнизоном. Взметнулись из ножен мечи — солдаты салютовали своей королеве.

— Прощай, Сван Молот! — кивнула Демира. — Помни, что я тебе сказала.

— Идём, провожу до ворот тебя, — он не смог сдержать тяжёлый вздох, рванувшийся из груди.

Вышел вслед за нею из крепости, напоследок оглядел её — просто одетую: замшевые штаны, широкая перевязь, меч в ножнах, конический шелом с клином посредине, закрывающим переносье, подбитый волчьим мехом плащ. Чёрные косы переброшены на грудь, спокойная суровость во взгляде чёрных глаз.

— Око Сварога да осветит твой путь, моя королева! — молвил Сван Молот. — Ступай! Да вложит крепость Арес в твою руку в решающей битве! Я буду молиться за тебя!

— Оставайся с миром, воевода! Спокойными пусть будут дни в гарнизоне! — пожелала и Демира, повернулась и пошла вперёд.

Сван Молот долго стоял и смотрел ей вслед. Тяжкие думы терзали душу, не желали отпускать.

— Где же Бессмертный? — вслух спросил он, глядя на искрящийся на солнце белый снег. — Чего он ждёт? Да если бы она ко мне так, как к нему… Я не мешкал бы ни мига!

Лишь Кроносу, отцу всех богов, да Ариману, наитемнейшему князю, были ведомы муки сердца Арий Конрада. Что стоило ему смирить своё нетерпение и не пуститься в путь тотчас же, быть с нею рядом, укрыть своей спиной её спину, как тогда, в битве с гарпиями. Но помнил последний из Сов, что сказала ему Демира: «Я не чинила преград к твоему бессмертию! Не препятствуй и ты мне!»

— Иди, Демира, дерзай, пробуй! — проговорил Бесссмертный в злом бессилии. Взял со стола хрустальный кубок с вином, посмотрел на игру света в узорном стекле. — Я дам тебе время! Не стану мешаться в страницы книги судеб! Как знать, быть может, ты сможешь, выстоишь… Хотя бы попробуй! Чтобы не мне быть причиной твоих рухнувших надежд!

Он глотнул из кубка и перевёл мысленный взор свой на Арию. И дрогнула рука магистра от того, что увидел он, сжались пальцы, сминая хрусталь, как тонкий пергамент. Треснуло раздавленное стекло, порезав ладонь, кровь и вино потекли вниз, на запястье, окрасили алым белый манжет рубахи.

— Силы ада! — воскликнул Бессмертный. Голос его отразился от серых скал, эхом прокатился под сводами зала. — Вершится древнее пророчество! Держись, дитя моё! Я рядом!

Бесиха Марыся, зажигавшая факелы в коридоре, едва успела отскочить, чтобы не столкнул её хозяин, идущий так спешно, что не заметил служку свою. Быстрыми шагами Арий Конрад пересёк коридор, вышел из скалы, короткое заклинание сорвалось с его губ. И вот уже перед ним волшебный чёрный конь, что быстрее крылатого Пегаса, и вот уже мчит вперёд своего всадника, туда, на Север, к Ледяным скалам безвременья.

Приманка

Ария остановилась, отбросила на спину капюшон, зачерпнула снега, лизнула с ладони. Тяжело выдохнула, утёрла мокрое лицо, дёрнула завязки плаща. Жарко было, упарилась, пока шла по снегам, и устала так, что едва на ногах стояла. Подумала о горячем супе и кружке грога в Северном Гарнизоне, о жёсткой солдатской постели, что мягче пуховой перины покажется, и снова пошла вперёд.

Долго шла, пока поняла, что всё, кончились силы. Дальше идти будет, упадёт в снег и не встанет более. Костёр бы разжечь и подремать подле. Ария отбросила со лба прядь мокрых волос, подошла к ближайшей сосне обломать сучья и радостно вскрикнула, ощутив под ногами твёрдую землю. Она шагнула вперёд, да, точно! Рыхлый снег кончился, крепкий наст был под нею, а то и дорога, ноги крепко стояли, не проваливались.

Откуда только силы взялись! Будто из живительного родника напилась, будто не шла всю ночь по снежной целине. И сумерки стали редеть. Завершилась длинная зимняя ночь.

Ария ускорила шаг, почти побежала навстречу рассвету. Вот уже зарозовело небо над верхушками сосен, светлее стало, и кончился лес. Она вышла в открытое поле и остановилась, подалась назад, будто оказавшись на краю пропасти, снова рванулась вперёд и опять оглянулась, застыла в растерянности.

Белые гребни Ледяных скал безвременья преградили ей путь. Не к Северному гарнизону шла руанская принцесса. Давно сбилась с пути и, очнувшись от обморока, не на дорогу вышла, а туда, куда направил её Безликий Норт. И, точно отвечая её мыслям, пронзительный смех сорвался с вершин скал, звоном битого стекла рассыпался и стих, оборвавшись внезапно.

Холодная дрожь пробежала по спине девушки. От зимней стужи, конечно. Остыла, ветерок по мокрой спине скользнул и вызвал озноб. Ария завязала у ворота тесёмки плаща, накинула на голову капюшон, подтянула рукавицы. И решительно пошла дальше. Гнев овладел её сердцем, бросил вперёд. Она больше не чувствовала усталости. Норт завёл её в свои земли? Хорошо! Она принимает вызов!

— Не удержать её было, государь, — военачальник острова Форс с сожалением покачал головой, — да и как бы посмел я мешаться в волю богов? У избранных свой путь!

— Крепко верит в себя! — согласился Феанор, глядя на застывшее море. — Верит и идёт! Это хорошо! Нет сомнений в её сердце! Не девка — сталь! — Он тронул поводья, обернулся, взглянул на военачальника своего. — Прощай, что ли, Видар? За порядком на острове следи!

— Рано пустился ты в путь, государь, — заметил с сожалением царский воевода, — отлежался бы!

— На коне отлежусь, — обещал царь, привычно растягивая слова и жмуря голубые глаза, подведённые сурьмой. — Тревожит меня, дошёл ли до материка посланный на подмогу Арии отряд? И что там, на материке? И как там она? Но, чувствую сердцем, жива моя царица! — в груди остро кольнуло, и Феанор медленно вдохнул, унимая боль, удивляясь столь ярко вспыхнувшему в нём чувству. — Бывай, Видар! — махнул рукою на прощание, и сошёл с твёрдой земли царский конь, ступил на засыпанный снегом лёд, и поскакал вперёд, ведя за собою полк в белых стальных доспехах.

Двумя днями ранее Феанор отправил подмогу государыне, а чуть здоровее себя почувствовал, так и сам пустился в путь. В битве гибель не страшна! Пугает мысль, что может не успеть! Да что это, прочь ступай, тоска, беды предчаянье! Великое будущее предначертано руанской принцессе, дочери лунного света, и она сможет, выстоит и удержит этот мир на краю гибели!

Ария дошла до подножия Ледяных скал, огляделась, увидела узкую тропу, забирающуюся вверх. Пологий, на первый взгляд, безопасный подъём. Другого пути в скалы нет. Если придётся принять бой на этой тропе…

«Какой бой? — вдруг услышала она голос последнего из Сов. Он звучал так чётко, что невольно обернулась царица, но никого не увидела. — Не земным оружием предстоит сразиться тебе с Нортом Безликим!» — прозвучало в её сознании.

— А чем же, Бессмертный? — прокричала Ария.

Голос её разбился о скалы, разлетелся осколками эха. Тяжесть потянула вниз руку, она опустила голову, посмотрела.

— Это? — вырвалось у неё.

Рубин в её помолвочном кольце сиял глубоким, ровным светом. Ария чуть повернула руку, ловя в гранях камня солнечный луч и поймала. Он коснулся кристалла, отразился от него, ударил вперёд пучком алого света, проплавив снег до самой земли, пробив мелкие бреши в застывшей скале, будто брызги кипятка попали на кусок масла.

Ария оцепенела от изумления, растерянно моргала, глядя на выжженные в камне дырки.

— Значит, это, Бессмертный? — её голос подсел до шёпота. — Надо не забыть, спросить потом Феанора, откуда у него взялось это колечко, — пробормотала она, плотнее запахнула плащ и ступила на тропу.

Норт Безликий брезгливо передёрнул плечами, поморщился.

— Что это было? — пробормотал он. — Что там у тебя, дрянная девчонка? Не с пустыми руками идёшь, гостинец припасла? Ну иди-иди, милая, я жду тебя!

Ария решительно шагала по уходящей вверх тропе. Не задумывалась, что будет дальше, как и чем она станет сражаться, устоит ли в битве. Рождённая идти вперёд, страху наперекор, проклятьям вопреки, одна на пороге ледяного ада, но не одинока!

Сквозь пространство и время слышала она голос Бессмертного, чувствовала в своей руке крепкие пальцы Феанора, видела спокойный мудрый взгляд королевы. Они рядом. Их разделяют лишь несколько часов. Норту Безликому не устоять, когда они объединят свои силы! Но первый удар принимать и отражать ей. Что ж, она готова!

В это утро её королева, сразив армию ледяных солдат, прощалась с воеводой, оставляя на него крепость. Она не знала ещё, что её воспитанница уже вступила в Скалы безвременья.

В это утро Ливий, глядя из бойницы смотровой башни на ряды воинов в белых доспехах, рассчитывал тактику ведения ближнего боя. Он не знал ещё о способности армии Норта, разлетевшись осколками, возрождаться в гиганта, сразить которого может лишь сила последней солнцепоклонницы.

В это утро лемурийские когорты подходили к осаждённой столице, как днём ранее кронийское войско. Они не знали ещё, что двумя часами позже полягут все, как один, у стен этой крепости.

В это утро верховный жрец бога Сета подъехал к границе Руаны и ощутил невольный трепет, увидев глубокие снега, укрывшие страну. Он не знал ещё, что королева идёт к Безликому сама. Одна.

В это утро великий инквизитор Кронии смотрел в окно на пустынные улицы столицы и понимал, что придётся нарушить данное Гаркане слово и пойти на подмогу войску своему. Он не знал ещё, что когорты его разбиты вчистую, и в живых остался лишь его поверенный.

Он не знал ещё, что потому жив Дред Поллес, что задержался подле раненой женщины, которую всю жизнь искало его сердце.

Никто не знал, что ждёт его впереди. Даже Арий Конрад Бессмертный не ведал, что книга судеб живая, и страницы её сгорают в пламени жизни и пишутся заново, на чистом пергаменте горячей кровью, живыми сердцами. И он, последний из Сов, тоже не мог предугадать, чем завершится этот день. Никто не мог.

Ария одолела последний поворот тропы, вьющийся белой змеёй. Как высоко! И ещё выше там, под самые небеса поднимаются хрустальные чертоги. Стрельчатыми шпилями вспарывают облака, изумляют кружевным плетением оконных проёмов.

Она невольно залюбовалась игрой солнечных лучей, что отражались от прозрачных стен. Совершенная, холодная красота! Какое великолепие! Какая высь!

«Что вылупилась, дура?! — одёрнула себя. — Высоко взлетел, больнее падать будет!» — выдохнула и пошла вперёд.

Уже высоко в небе стояло солнце, когда добралась она до вершины, прошла по ровной ледяной площадке к дверям замка, остановилась, обессиленно прислонившись к холодной стене. Со вчерашнего вечера брела по снегам, лишь раз остановилась, чтобы съесть кусок хлеба и выпить воды. Пришла в логово врага, сама, одна, добровольно! Зачем? Вступить в решительную схватку и победить? Когда едва на ногах стоит?

— Что ж не встречаешь гостью, Норт Безликий? — спросила Ария. — Ты же ждал меня! Ты же хотел, чтобы я пришла!

— Пришла? Так войди же! — прозвучал тонкий серебряный голос.

Руанская принцесса подняла голову, взглянула. В дверях стоял мужчина в белом плаще, распахнутом на груди. Солнце отражалось в блестящих доспехах. Белые, как снег, волосы, спадали с плеч, лицо закрывала серебряная маска, и в прорезях для глаз горел тёмный, красный огонь.

Рука девушки легла на эфес меча, пальцы сомкнулись вокруг холодной рукояти.

— Сними маску! — потребовала Ария.

Издевательский смех прозвенел в вершинах скал сотней маленьких хрустальных колокольчиков.

— Ты этого хочешь? — последовал вопрос. — За рассудок свой не боишься?

— О своём рассудке тревожься! — огрызнулась Ария. — Снимай маску!

— Никто никогда не видел лица Норта! — Пронзительный смех осыпал её осколками битого стекла. — Но ты всё же попытайся! Какое тебе больше по нраву? Это? — Изящная рука в белой нитяной перчатке сорвала серебряную маску, отбросила её прочь.

Ария увидела образ прекрасного юноши, белокожего, с тонкими, нежными чертами и ледяными синими глазами. Острыми иглами впился в сердце его взгляд, холодом стиснул, так, что перехватило дыхание, но девушка выдержала, не отвернулась. Смотрела прямо, сдвинув брови, готовая сей же миг ринуться в бой.

— Или это? — Лицо Норта изменилось, резче очертились скулы, потемнели, будто поцелованные южным солнцем, удлинился разрез глаз, гуще стали брови, расширилось переносье — мужчина средних лет глядел на Арию.

— Быть может, это? — И вот пред нею другое лицо, седого старца, с мутными слезящимися глазами, впалыми щеками, глубокими морщинами у глаз.

— Или это? — Старик стал рыжеволосой девушкой. Она сморщила курносый носик, улыбнулась, показав ровные белые зубки, и шире стала улыбка, сменилась оскалом, и вот уже морда снежного барса смотрит на принцессу Руаны.

— Мне показалось, или тебе знаком этот образ? — вкрадчиво прозвучало из звериной пасти, и опять расплылись очертания, поменялось лицо, снова мужчина стоял перед Арией.

Безразличен был тусклый взор маленьких, гноящихся глаз на жёлтом болезненном лице. Чуть подрагивали в неровном дыхании красные воспалённые ноздри.

— А вот так? — снова в виски вонзился тонкий, игольчатый смех.

Ария задыхалась, сердце бешено колотилось в груди, голова горела, рубаха прилипла к мокрой от пота спине. Разум отказывался принять увиденное, кричал в отчаянии, искал защиты, молил прекратить этот ужас. Но она стояла и смотрела, стиснув зубы и сжав кулаки.

Исчезла желтизна на лице измученного болезнью человека, бронзовый загар покрыл щёки, очертил знакомым овалом. Чистыми стали подведённые сурьмой глаза, небесная синь таяла в них, хитрое презрение скользило во взгляде.

Ария пошатнулась, едва устояла на ногах. Образ Феанора возник перед нею, насмешливый, дерзкий, бережно хранимый в сердце. Такой болью отразилось в ней увиденное, что колени подкосились, горло стиснуло.

Услышать бы, как он говорит, растягивая слова, увидеть лукавый прищур глаз, ощутить пожатие крепкой руки, расписанной хной! До сей минуты не понимала в полной мере молодая царица, как, оказывается, сильно любила она своего царя!

Но сейчас не сердечный друг стоял перед нею, смертельный враг! И не обманет её дорогим сердцу образом!

— Так какое лицо тебе нравится больше, лунное дитя? — битым хрусталём прозвенел вопрос Многоликого.

Он видел её смятение, но не такого ответа ждал.

— Первое! — отрезала Ария. И добавила с издёвкой. — Слабость у меня к голубым глазам, Норт!

— Как скажешь, принцесса, как скажешь! — нежно улыбнулся он, легко меняя облик Феанора на белокурого юношу с холодным взглядом. — Поговорим? — предложил.

— Непременно! — усмехнулась она. — Зови в дом, а то на пороге держишь!

Норт сделал приглашающий жест рукой, пропуская её вперёд, и Ария вошла в пустой, просторный холл. Звук шагов по белым мраморным плитам гулким эхом отразился от стен. Хрустальные колонны поддерживали высокий каменный потолок, и тишина царила всюду, гнетущая, осязаемая, давящая.

Открылась дверь в толще белой стены, и Безликий провёл свою гостью в другую комнату. Большие каменные кресла, укрытые белыми шкурами, стояли там, тончайшие, будто из метели сотканные, занавеси закрывали высокие стрельчатые окна. В глубине зала топился камин, но тепла почти не давал, будто твёрдая белая ступня встала на горло огню, не давая гореть в полную силу, согревать окрест.

У камина на корточках сидел человек, ворошил кочергой угли. Увидев вошедших, суетливо вскочил, выпрямился. Устремил безумный взгляд на Арию, и злобная усмешка исказила его худое, нервное лицо.

Принцесса всмотрелась в него, силясь вспомнить, признать. Кто этот человек, почему его бледные, обкусанные губы кривит торжествующая ухмылка? Нет, не знаком ей этот ещё не старый мужчина с уже поседевшими волосами. Кто он? Слуга Норта?

— Вон пошёл! — небрежно бросил ему Безликий.

Слуга поспешил удалиться.

Не дожидаясь приглашения, Ария опустилась в кресло, что стояло поближе к огню. Норт сел напротив, устремил на неё взгляд колючих глаз, и холодом сжало её грудь, стылость подступила к горлу, давя, мешая дышать. Неосознанно она схватилась рукой за камень перстня, крепко сжала его в пальцах, и тепло потекло из алого рубина, разом согрев руки, и отхлынула морозная волна, сжавшая удушьем. Едва уловимо дёрнулась щека Норта, на долю мига лицо испуганного ребёнка мелькнуло перед принцессой и снова стало прежним.

Ария так устала, что не спрашивала себя, на самом ли деле увидела испуг на лице хозяина Скал безвременья или пригрезилось ей. В сон клонило, шумело в голове, ведь всю ночь провела в дороге, пешком шла, лишь кусочек хлеба съела. Давя болезненный вздох, она опять накрыла ладонью рубин в перстне Феанора и почувствовала, как отступает усталость, возвращаются силы, яснеет голова. Ещё повоюем!

Она подняла голову, посмотрела на Норта.

— Что молчишь, колдун? — спросила Ария. — Зачем звал меня? Зачем засыпал снегом мою страну и мой остров? Чего ты хочешь?

— Чего я хочу, я знаю, — спокойно отозвался Норт, — а вот чего хочешь ты, лунное дитя?

— Мира! — ответила она. — Живи в своих скалах, маг, не касайся моих земель!

— Мира? — пронзительный смех взлетел под своды белого зала. — Я тоже хочу мира!

— Ты хочешь владеть миром, — поправила Ария, — это другое.

— А ты не хочешь? — усмехнулся Норт.

— Нет!

— Это лишь потому, что не пробовала ещё власть на вкус! — заметил он.

— А что её пробовать? — Ария сердито дёрнула плечом. — У власти вкус крови и денег, я не жажду её!

— О, ты ошибаешься, лунное дитя! — Безликий встал, подошёл к камину, постоял у огня, глядя на пляшущие языки пламени. — У власти божественный вкус! Вкус сладких грёз! Вкус исполнения желаний!

Он повернул голову, встретился с ней взглядом. Отблески огня окрасили его бледное лицо в живой, розовый цвет, отражались в хрустале голубых глаз, и так красив был сейчас хозяин Ледяных скал, что невольно залюбовалась им принцесса.

— Послушай, лунное дитя, — прошептал Норт.

Голос его лился плавно, напевно, слова мягкие снежинки падали с губ. Он говорил правду, то, что скрывало её израненное сердце, то, что оставил без ответа измученный разум.

— Каково это, знать, что ты повинна в судьбе целой страны? Что ради тебя, лунное дитя, твоя мать пожертвовала жизнью? Чтобы ты увидела свет, она должна была умереть! Чтобы ты могла жить, кормилица твоей матери просила подаянье! И странствия сгубили её! Застудилась в дороге, заболела и уже не оправилась! Она отдала свою жизнь за тебя, девчонка! А твой дед…

— Деда не трогай! — простонала Ария.

Руки её вцепились в каменные подлокотники кресла, ища опору. Острыми стрелами били в сердце слова Норта, ещё миг, и не выстоит, сломится спина, падёт на колени принцесса Руаны.

— Дед погиб не по моей вине! — воскликнула она, не в силах сдержать хлынувших слёз. — Пиар, владыка острова Глетчер пошёл в тот год войной на Руану!

— А зачем он пошёл войной на Руану, известно ли тебе, лунное дитя? — холодно усмехнулся Норт.

— Зачем затеваются войны, Многоликий? — Ария отёрла слёзы. — Не ради ли власти, той, у которой вкус крови и золота, а не сладких грёз, как ты сказал!

— О, вкус власти многогранен! — задумчиво произнёс Норт, и красные отблески полыхнули в глубине его глаз. — Он столь сладок, и имеет такое множество оттенков, что попробовав, уже нельзя остановиться! И хочется ещё и ещё, больше и больше и, наконец, взять всю власть, чтобы насытиться сполна!

— Да что она даст тебе, эта власть, безумец? — прокричала Ария. — Что ты получишь? Покорённые народы? Забитых рабов? Некогда богатые земли, обращённые в пепел? Руины городов? Что станешь делать со всем этим? Это и есть наслаждение, что предлагаешь мне ты? Или Пиар шёл на Руану не за этим?

— Нет, лунное дитя, не за этим. Вот то, что хотел получить Пиар! Смотри! — Безликий протянул руку, обтянутую белой нитяной перчаткой, раскрыл сжатые в кулак пальцы.

Мерцающий голубым и жёлтым кристалл лежал на ней, такой большой, что странно было, как он мог уместиться на этой изящной, узкой ладони. Ровным светом искрились блестящие грани его боков, и лишь верхушка и низ камня оставались неровными, тусклыми.

— Пиар шёл за кристаллом вселенной? — изумлённо выдохнула Ария. — Он мечтал править миром? Как и ты сейчас?

— Всё верно, лунное дитя, — нежно, почти сочувственно прозвучал голос Норта, — чтобы достигнуть Ледяных скал, ему нужно было пройти через Руану. Вот почему он развязал войну, в которой погиб твой дед.

— Он развязал войну! — воскликнула Ария. — Он повинен в смерти Арчела Неистового, моего деда! Он, а не я! Ты вменяешь мне в вину гибель моего дедушки, но его убили солдаты Пиара!

— Чудовищная несправедливость, не правда ли? — Норт покачал головой. И Ария почти поверила, что грусть, мелькнувшая в его прозрачных голубых глазах, была настоящей. — Но всё можно исправить!

— Что, — чувствуя, как бросилась в голову кровь и застучала в висках, прошептала Ария, — можно исправить?

— Всё! — едва заметно шевельнулись бледные губы Безликого. — Я проведу тебя в Долину времени, и ты откроешь золотыми ключами двери, за которыми течёт Река бесконечности. И, войдя в них, ты сможешь изменить мир, лунное дитя! Переписать его так, как угодно тебе! Если захочешь, твой дед, и твоя матушка будут живы и рядом с тобою! Ты познаешь радость дочерней любви, ласку своей матери, заботу деда! Стоит только захотеть! Вот она, сладость безграничной власти!

— Замолчи! Остановись! — Ария вскочила, подбежала к окну, рванула тонкую занавесь, приникла пылающим лбом к холодному стеклу.

Просто время повернуть! Переиграть! Не будет ни войн, ни потерь! Она обретёт семью! Настоящую, родную семью! Королева, дядька — они вырастили её, воспитали, любили, как могли, и она иной любви не знала, но ведь бывает же иная! И можно познать!

Каково это — иметь дом? Что такое — поцелуй матери, тепло дедушкиных рук? Жить, тревог не зная, забыть тяжесть меча в руках, холод долгой дороги, муку бессонницы! Не терзаться, принимая решение, от которого зависит судьба чужой страны! Не бросаться в морскую пучину, чтобы сразить чудовище! Не идти по тропе, отписанной в книге судеб, а самой вершить судьбу свою!

Ария медленно повернулась, взглянула в глаза Норту.

— Врёшь ты! — сказала она тихо. — Этот мир никому не изменить!

— А ты проверь! — предложил Норт.

— Идём! — она решительно махнула рукой. — Веди меня к Долине времени!

Схватка, признание, надежда

— «… А потом мы бзданули по ним из баллист и расхерачили их начисто, — читал вслух Сван Молот, — они сосульками разлетелись, а потом срослись в большого ледяного мужика. Рожа, моя королева, в три дни не обсерешь, руки — мне б такими деньги загребать», — воевода утёр слёзы смеха и подал кусочек пергамента воину, что стоял ближе к нему. — Дальше ты читай, — попросил его, — у меня уже брюхо болит.

— «… Как хлебало раззявил да как рявкнул, мы чуть в штаны не наложили», — начал читать солдат.

Прервался, посмотрел на военачальника.

— Наш не рявкал, — сказал.

— Ага, — согласился Сван Молот, — наш не рявкал. Да когда ему было? Королева его в лужу расплавила! Читай далее! Понаписал министр, глаза сломать можно!

— «И тогда мы из баллист по ногам ему бзданули», — продолжал солдат. — Во! — воскликнул. — А мы-то не догадались по ногам! По башке да по брюху били!

Сван Молот нахмурил брови, досадно было признавать промашку.

— «А когда он рухнул как раз под стену, то кипяточком его сверху и полили», — дочитал солдат. — До чего башковитый министр-то! — ахнул восхищённо. — Добрый совет, воевода! Коль ещё придёт ледяной мужик, так кипятком в него!

— Можно, — не возражал Сван Молот. — Ступай, министру отпиши, — велел, — да отправляй голубка с ответом. Пиши, что тихо пока в гарнизоне. А что королева пошла в Ледяные скалы, не говори, не надо. Довольно в столице своих хлопот.

— Как там королева? — тихо спросил солдат, вслух высказав то, что мучило всех.

— Если до вечера не вернётся, пойдём на подмогу, — решительно ответил Сван Молот, — одна она! Где Бессмертный, где Чёрный Велор? Струсили? Бросили её?

— Мы не бросим! — Солдат прижал к сердцу ладонь, воскликнул горячо. — Аве королева!

Здравицу подхватили, и далеко за стены крепости полетела клятва в верности воинов своей государыне.

Ария долго шла за Нортом по широким ледяным коридорам, и, наконец, он привёл её в пустой зал, больше похожий на открытую террасу. Ни стен, ни дверей, ни окон. Пол засыпал снег, хрустальные колонны поддерживали высокий потолок, сугробы наметены у подножия их. Всюду холод, присутствие зимы. И тишина.

Густая и такая глубокая, будто собралась сюда со всех мест небытия и безмолвия. Тяжёлой тучей нависла она над этим странным местом.

В центре, наполовину занесённый снегом, стоял белый мраморный алтарь с углублением на нём.

Норт прошёл вперёд и возложил на него свой кристалл. Камень лёг в ямку и будто ожил, засиял ярче, бросая синие и жёлтые отблески на хрусталь колонн. И свинцовая усталость придавила к земле Арию, ноги точно в пол вросли, заломило виски, плетьми повисли руки.

— Это не вход в Долину времени! — воскликнула она и удивилась, как слабо прозвучал её голос. — Куда ты привёл меня, Безликий?

— Туда, куда нужно! — последовал ответ.

Норт смотрел на Арию, наслаждаясь моментом, торжествуя, что удалось заманить её в ловушку.

Он опять сменил лицо, и то, что видела пред собою руанская принцесса, возможно, и было его настоящим лицом. Мёртвые, выбеленные ветрами времён кости черепа и тускло поблёскивающее красное пламя в глубинах пустых глазниц. Провалы на месте глаз затягивали в себя, забирая силу и жизнь, и не выдержала юная воительница, отвела взор.

Медленно, как в кошмарном сне, когда бежишь и убежать не можешь, рука её потянулась к эфесу меча, легла на рукоять, сомкнулась, не чувствуя тяжести железа в пальцах, потянула на себя, вынимая из ножен.

— Ты ничего не сможешь сделать! — звонкий смех мелкой ледяной крупой рассыпался в воздухе. — Теперь ты моя, последнее лунное дитя!

— Нет! — прошептала она едва слышно. Слова пристыли к губам, а тело будто сковали морозные тиски.

Неумолимая железная рука легко подняла её за шиворот. Чёрные провалы глаз уставились на неё, выпивая дыхание, останавливая биение пульса в венах. Ария зажмурилась, не в силах смотреть в лик смерти. Она не могла вдохнуть, колючая боль сжимала горло, в груди будто засели осколки стекла.

Легко держа её на вытянутой руке, Многоликий пронёс её к алтарю, положил рядом с камнем.

Осколки стекла в груди стали больше, резали, жгли, что-то поднялось изнутри, потянулось навстречу Норту, и Ария почувствовала, что жизнь покидает её, утекает прочь.

— Феанор! — простонала она в последних проблесках сознания, подняла руку.

Узкий алый луч ударил из перстня, вонзился в лоб Безликому, заставив пошатнуться.

— Ты не сможешь! — вскричал Норт, но едва заметный оттенок страха прозвучал в его голосе.

— Смогу! — Рука принцессы дрожала, но она держала её высоко, и алый луч, шедший из рубина в кольце, стал шириться, расти.

— Отпусти её! — негромкий спокойный голос, полный глубокой, яростной силы, заставил Норта обернуться.

— Я же сказал, не обе сразу! — прошипел он.

На входе в зал стояла королева Руаны. Высокая, стройная, в простых железных доспехах, в солдатской овчинной дохе, подбитой мехом волка. Она выбросила вперёд руки, метнула в Норта сноп белого огня.

— Ты нечего не сможешь сделать! — пронзительный визг оглушил Арию, стронул хрустальные колонны, покрыл их сетью трещин.

Норт схватил её, развернул перед собою, закрылся от огня её телом, как щитом. Алый луч из кольца Феанора ударил в поток белого пламени, скрестился с ним, смешался и разлился в разные стороны струями жёлто-голубого света.

Демира не удержалась на ногах, мощная сила столкнула её со ступеней, отбросила назад в коридор, завертела, швырнула о стену. Один из лучей, коснувшись колонны, рассёк её пополам, другой ушёл в пол и прожёг в нём глубокий колодец, а третий скользнул точно над алтарём, где лежал кристалл вселенной, и срезал его верхушку.

— Да-а! — завизжал Норт, швыряя Арию на пол.

Схватил магический камень, взметнул над головой, ловя в безупречно ровной одиннадцатой грани тусклый свет зимнего солнца.

— Осталась одна! Всего одна! — Дребезжащий смех взлетел к потолку, разбился об него, закрутил в воронку снежный вихрь. — И ты дошлифуешь эту грань!

Он легко поднял Арию за пояс и шагнул к Демире, держа бесчувственную принцессу перед собой на вытянутой руке. В другой его руке, высоко поднятой над головой, ярким светом пылал кристалл вселенной, разливая окрест мощную силу.

Демира не успела подняться, лишь руку выставила перед собою, готовясь отразить удар, но сколько её осталось, сможет ли она остановить Норта?

— Ты безликий или глухой? — прогремел глубокий низкий голос. — Она же сказала тебе: «Отпусти девчонку!»

Норт повернул голову, взглянул пустыми глазницами.

— Это ты, Волк? — удивление скользнуло в его голосе, и больше ничего он сказать не успел.

Арий Конрад плеснул в него волной чистейшей яростной энергии. Будто прозрачная, колеблющаяся стена, пошла она на Норта.

Властелин Ледяных скал метнулся в сторону, завизжал так тонко, что не выдержали хрустальные колонны, задрожали, стали крошиться, ссыпаться вниз.

— Ты не остановишь меня, волк! — рвущий разум хохот расколол пополам мраморный пол.

Норт прыжком перемахнул через расселину и повернул кристалл, направляя его лучи на последнего из Сов.

Стрелы жёлто-голубого пламени коснулись прозрачной волны, растеклись по ней крупными каплями огня, потом собрались воедино, приняли очертания гигантской ладони, и дрогнула стена под её натиском, качнулась назад.

— Отпусти девчонку, я тебе сказал! — проревел Арий Конрад, и прозрачная стена пошла вперёд, сметая на своём пути снег, срезая бок хрустальной колонны.

Ураганный вихрь вырвал Арию из руки Норта, бросил в сугроб. Безликий оскалил пасть, дохнул навстречу. Чёрное облако вырвалось из его глотки но, налетев на броню невидимой стены, растаяло, угасло.

Последний из Сов шёл на него, лил мощную силу из узких белых ладоней, смотрел в упор, полный злой решимости, и Норт дрогнул:

— Мы ещё сойдёмся в битве, волк! — взвизгнул он, отпрыгивая в сторону и меняя очертания. — Но не здесь, не сейчас!

На миг перед взором Демиры мелькнул силуэт снежного барса, и Норт исчез, стих ветер, и вновь густая давящая тишина наполнила зал храма.

— Арий Конрад! — Королева поднялась, качнулась в сторону, схватилась за висок, унимая головокружение. — Я говорила, что не приму твою помощь…

— После, Демира! — отрезал магистр. — Нет времени говорить об этом сейчас! Потом скажешь, как ты меня не любишь! — Он приблизился к Арии, поднял её на руки. — Она жива, — кивнул глядящей с тревогой королеве, — но совершенно пуста, до дна вычерпана.

С потолка сорвался кусок мрамора, упал вниз, за ним ещё один и ещё. Колонна, поддерживающая угол храма, зашаталась, треснула, во все стороны брызнули осколки хрусталя.

— Уходим отсюда! — приказал магистр. — Возвращаемся в крепость! Взлететь сможешь? — спросил, пронзая Демиру пламенем серых глаз. — Хватит сил переродиться?

— Да. — Она смотрела на него, и он узнавал взгляд той, прежней Демиры, оттуда, из Белой пустыни Яхтан. Ясный, сильный свет лился из её глубоких чёрных очей, и та самая улыбка играла на губах! Неужели волшебные сны могу сбываться?

— Демира! — голос последнего из Сов сорвался, стал хриплым. — Как завершишь дела в гарнизоне, приходи на смотровую башню! Поговорим!

Она коротко кивнула.

Глубокая трещина прорезала белый мрамор пола, и магистр отступил назад. Дольше оставаться здесь было нельзя. Он завернул бесчувственную Арию в свой плащ, легко принял облик демона, взмахнул чёрными крыльями и взмыл в серое зимнее небо. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы посмотреть, летит ли следом Демира.

До Северного гарнизона добрались быстро. Королева пошла говорить с военачальником, вверив Арию заботе Бессмертного, ни мига не сомневаясь, что он возродит её, поможет.

Магистр остался с ученицей, безрассудной в храбрости своей, горячей и дерзкой, честной и верной, так похожей на Демиру.

А королева рассказала воеводе без утайки всё. О том, как глупо попалась Ария, и как силён Безликий Норт, что лишь одну грань кристалла вселенной осталось отшлифовать ему, что всё, что было прежде — возврат зимы, битва с ледяными солдатами — ничтожно в сравнении с тем, что будет. Властелин Ледяных скал не постоит ни перед чем, дабы завершить огранку своего проклятого камня.

— Дай отдых войску, — велела королева, — отбой протруби раньше! Утро встретит нас бойней, какой не знал ещё этот мир! Если не ночь, — добавила она тише, встала со скамьи, пошла к двери.

— К нему идёшь? — прямо спросил Сван Молот.

— Да, — не запиралась Демира, — и ты, если понять не можешь, просто прими, как есть.

— Не важно, Последний из Сов или другой кто в твоём сердце, — сказал воевода. — Я верен тебе до конца буду, моя королева!

— Да ты, никак, хоронить себя вздумал? — усмехнулась она. — Это ты зря, Сван Молот! Долгая жизнь у тебя впереди, и женщина с тобой рядом хорошая будет!

Воевода лишь рукою махнул.

Демира вышла на крыльцо, вдохнула колючий стылый воздух. Крепчал мороз, к ночи ещё приударит. Серой рукавицей накрывали гарнизон закатные сумерки, солнце почти село. Дай боги, чтобы грядущая ночь прошла спокойно.

Она прошла к смотровой башне, легко поднялась вверх и остановилась на последней ступеньке. Арий Конрад безмолвным чёрным призраком стоял там, ждал её. Обернулся стремительно, стальные искры сверкнули в его глазах.

— Ты пришла, Демира!

— Ты позвал, и я пришла! — Она не заботилась о том, чтобы голос звучал ровно. Пусть срывается, пусть путаются слова, обгоняя друг друга, стучат в ритме сердца. — Ведь так всегда было, ты же помнишь?

— Так что же? — воскликнул Арий Конрад. — Не камень в груди у тебя, Демира? — Он шагнул навстречу, протянул к ней руки, но она отступила назад.

— Не камень! — ответила. — Но ты стой, где стоишь! Не приближайся ко мне!

— Почему? — хриплым выдохом прозвучал его вопрос.

— Ты же знаешь, Арий Конрад, — теперь слова давались ей с трудом, — мир на краю гибели, и лишь мы с тобой можем остановить Норта. Нам нужно объединить силы, а не тратить их! И если ты… если мы…

— Иди ко мне, Демира! — позвал он. — Лишь дай прикоснуться к тебе! Один поцелуй, чтобы поверить, что это не сон!

— Нет, Арий Конрад, нельзя. — Она покачала головой, и искреннее сожаление прозвучало в её голосе. — Взгляни, — Демира показала на растаявший под его ногами снег, и вода уже закипала, бурлила пузырьками, и маленькие синие молнии метались у него над головою, искрясь, взлетая вверх. — Не забывай, что ты сделал с моим замком в ту грозовую ночь, когда говорил мне о своей любви! — напомнила она.

— Ты хочешь сказать, что способна сделать то же со своим гарнизоном? — приподнял бровь Арий Конрад.

— Возможно, — просто созналась она.

— Я остановлю тебя! — пообещал магистр и шагнул к ней.

— Да ты сам не остановишься! — Она невесело засмеялась, отступила назад.

— Демира!

— Стой там, ради всех богов, Арий Конрад! — простонала она, вскинула руку. — Не заставляй опять строить меж нами стену! Я смертная, пойми ты, я не железная, я земная, я баба, и если сейчас ты прикоснёшься ко мне...

— Довольно, Демира, я понял! — Магистр отступил назад. — Твоё признание дороже всех сокровищ в моей скале, дороже бессмертия! Я не подойду к тебе, даю слово! Только не уходи, останься, говори со мной или молчи, но позволь смотреть на тебя!

— Что ты понял? — горько вздохнула она, и усталость, боль измученной души отражал её взгляд. — Что я любила тебя всю жизнь, Арий Конрад, и всю жизнь ждала? Что оказалась бессильна со своей ложью о каменном сердце? Кронос Всевышний тому свидетель, я готова была на всё, чтобы отвести тебя от битвы с Нортом Безликим! — Она прижала руку к груди, и голос её дрогнул, прозвучал сдавленно.

Королева не стыдилась своих чувств, не боялась уронить лицо.

— Теперь, испробовав все способы и сломавшись о твоё упрямство, я молю тебя, Арий Конрад, будь осторожен! — воскликнула она. — Не лезь на рожон, не искушай судьбу! Ради меня останься в живых!

— Все придумки твои, Демира, каменное сердце, союз с Чёрным Велором — всё лишь потому, что ты полна страха за мою жизнь? — последний из Сов не спросил, выдохнул мучительным стоном.

— Да, Арий Конрад, поэтому! — призналась она. — И, видя твою решимость вступить с Нортом в бой, я сбрасываю маску, я открыта перед тобой и прошу тебя об осторожности! Думай обо мне, пусть моя любовь послужит тебе оберегом! Не зарывайся, побереги себя!

— То, что ты сейчас сказала, моя королева, не имеет цены! — Лик Бессмертного в этот миг был необыкновенно светел, юн, глаза сияли, будто серебро горной реки. — Ради тебя, ради твоей любви я выйду победителем из этой битвы!

— Мы выйдем победителями! — поправила его Демира. — Вместе! И когда сразим Норта... — Она вдруг замолчала, недоговорив, смутилась, опустила голову.

— То что, Демира? — весело усмехнулся Арий Конрад, поднял бровь, подмигнул ей. — Придёшь ко мне, как подруга, как супружница? Без пари и без дуэлей?

— Приду? — фыркнула она. — Да я счастлива буду отдаться тебе прямо там, в руинах его проклятых чертогов, среди снега и льда!

— Край света! — расхохотался Бессмертный. — Сплю я или наяву грежу? Дай руку, Демира, чтобы поверить, что не сон это!

— Нельзя! — вздохнула она. — Если я прикоснусь к тебе, Арий Конрад, не удержаться нам, слетим в пропасть оба! Не устоять перед соблазном, ты же знаешь, мы так долго избегали его, что теперь бессильным перед мигом близости! И не сладить тогда нам с Нортом!

— Ты права, Демира, — вынужден был согласиться магистр, — нужно беречь силы, их потребуется много. Ты как? Сильно растратилась?

— Да, — кивнула она, — не ожидала, что будет столько. И мощь Норта пугает меня. Не за себя страшусь, за тебя, любимый.

Так просто, легко сказала она это слово, что ком встал в горле у Бессмертного. Как мог он пятнадцать лет тешить свой разум тщеславной ложью? Как мог быть так слеп и глуп?

— Да, — с улыбкой кивнула Демира, отвечая его мыслям, — ты дурак, Арий Конрад. Но это не мешает мне любить тебя. Теперь идём. Я сказала главное, я с тобою сердцем, идём теперь к моей принцессе.

— А что же Велор? — спросил магистр. — Ты же слово ему дала!

— Так ты сам сказал тогда, что моя клятва Чёрному Велору ничего не значит! — равнодушно напомнила Демира.

— Для меня не значит, — отвечал Арий Конрад, — а для тебя? Я не помню, чтобы прежде ты нарушала данное тобою слово.

— Стало быть, пришло время нарушить, — улыбнулась она и, увидев, что хмурится чело Бессмертного, поспешила пояснить: — Я поговорю с Велором. Он не глуп, он верховный жрец Сета, он знает о силе Норта и понимает, что мы сокрушим его, лишь действуя едино. Я нужна была ему, как союзница, не как любимая. Я договорюсь с ним. Ты веришь мне?

— Верю, Демира! — Арий Конрад стоял от неё на расстояни руки, и Демира невольно рванулась вперёд и тут же отпрянула назад, простонала:

— Боги всесильные! — повернулась, побежала по ступенькам вниз.

— Горел бы огнём этот мир, если бы ты его так не любила! — услышала она вслед, остановилась, оглянулась.

— Я ради тебя встаю против Норта, Демира, — признался Арий Конрад, — а до этого земного мира нет мне дела, всё равно мне, кто станет им править. Но я иду в битву за ту страну, где любят хлеб и даже снег, потому, что это твоя страна, Демира. Тебе трудно, страшишься не устоять, не удержаться. Я понимаю и не столкну тебя в пропасть, и сам не сорвусь с крутого берега. Иди к Арии. Я рядом буду. Понадоблюсь — зови.

— Да, — кивнула она, — теперь расстанемся. Коротким отдых будет, но ты всё же отдохни. Прощай теперь до рассвета.

— И тебе доброй ночи, моя королева, — отозвался Бессмертный.

Демира спустилась по ступеням, оглянулась напоследок. Арий Конрад стоял, смотрел на неё, улыбался. Она улыбнулась в ответ, махнула рукой на прощание и пошла к себе.

Ария крепко спала в простой солдатской постели. Демира неслышно подошла, постояла в изголовье принцессы, подержала над её головой ладонь, удовлетворённо кивнула. Постарался Бессмертный, щедр был в отдаче, завтра юная воительница проснётся полная сил.

Для последнего из Сов руанская принцесса являлась воплощением дитя, что могла бы родить ему Демира, если бы он не отказался от неё ради своей великой цели. Ария объединяла их и тогда, когда королева не принимала любовь Бессмертного, когда ждала прихода весны, готовясь к битве с Нортом Безликим. Магистр видел в девушке продолжение Демиры, прикипел к ней сердцем и так вовремя пришёл на помощь. «И плевать хотел на то, что я не желала принимать союз с тобою, — тихо сказала королева, — я по гордости твоей била, думала отворотить тебя от опасности. А теперь с другой стороны зашла…»

— И оружие выбрала самое верное, точно в цель бьющее, — услышала она в своём сознании знакомый низкий голос.

— Ложись спать, Арий Конрад, — отозвалась Демира, — как не надоест тебе за мною подглядывать? Береги силы.

— Их хватит, моя королева, — пришёл ей ответ, — и чтобы сразить Норта, и чтобы любить тебя.

— Ты неисправим, Арий Конрад, — рассмеялась Демира, — я спать иду. Не влезай в мои мысли, они и так полны тобой.

Лёгкое дуновение ветра коснулось её затылка, поцеловало в разлёт тёмных кос. Нет, не берёг энергию Бессмертный, тратил бездумно, и разозлиться бы руанской королеве, да не могла. Лишь пальцем в пустоту погрозила, вышла из комнаты принцессы и неслышно прикрыла дверь за собой.

Пеплом обратитесь!

Мороз крепчал, набирал силу. На рассвете всегда холоднее, да только не зима по времени была, весна в разгаре, а вон как. Мрак, стужа, снег. Края не видать.

Феанор вгляделся в редеющий сумрак. В верном направлении шёл усталый конь, немного до материка осталось. Копыта скользнули по льду, всадник натянул поводья, удержал жеребца на склоне. Прошёл немного вперёд, и опять повело в сторону коня. Феанор едва успел спрыгнуть, упредить падение.

— Ц-ц, Забар! — похлопал жеребца по спине, погладил. — Всё-всё, дорогой, пошли тихонько, остынь.

Повёл коня далее, да сам оступился, чуть не пал на колени. Выругался. Что же лёд такой скользкий, ведь снегом присыпан, а будто голый, свежей водой политый!

Феанор остановился, вынул из-за пояса кремень, лучину, высек искру, зажёг, наклонился, светя под ноги. Лёд настыл от натекшей крови, проплавившей снег и замёрзшей. И всхрапнул конь, попятился назад перед лежавшим впереди мёртвым телом.

Феанор выхватил лучину, всю, что в запас взял, запалил разом пук, посветил окрест. Подход к берегу был усеян трупами. Снег от крови растаял, намёрз красным льдом. Отряд, что государь послал вперёд, днём ранее, полёг в битве, не дойдя до материка, все, как один, никто не спасся.

Царь мрачно оглядывал место боя, спрашивая себя, с каким же врагом столкнулись его воины, что сражены были. Ведь не юнцов послал, солдат-первогодков, хороших, опытных бойцов, лучший отряд свой, и все они нашли погибель, а победу — никто.

Он поднял руку, останавливая идущих позади. Солдаты подъехали, осмотрелись, лишь головою покачали.

— Начеку будьте! — велел Феанор. — Кто гать убитыми воинами выстелил, недалече уйти мог.

Дальше двинулись. Тишина стояла вокруг, никто не потревожил отряд, пока на материк выходили. На суше дорога ровнее стала, легче пошли усталые кони. Солнце взошло, когда добрались до стоянки Медведицы и поверенного кронийского инквизитора.

Дред Поллес коня седлал, шатры собрали уже. Солдат, что с ними остался, первым увидел воинов царя, окликнул начальника своего. Феанор спешился, вскинул в приветственном жесте руку.

— Удачи в пути тебе, Дред Поллес! — поздоровался. — Как оказался здесь? Государыня где? — обратился к Медведице. — Ты одна почему? — Он не скрывал тревогу.

— И тебя храни Сехмет от вражьей стрелы, царь! — отозвался поверенный инквизитора. — Государыня твоя вперёд ушла, к столице, а нам задержаться пришлось, белуха укусила твою воительницу.

— Теперь как? — спросил Феанор.

— Хвала богам, жива-здорова, — ответствовала Медведица.

— Идём к столице тогда, — велел царь, — отстегнул от пояса кожаную флягу с водой, глотнул, поморщился. Зубы заломило от студёной воды.

— Нет края бессмысленному упорству этого глупого царька! — Властелин Ледяных скал сцепил в замок руки, хрустнул тонкими пальцами, глядя на шахматную доску. — Всяк мнит, будто может остановить меня! Что ж, попробуй! — Он наклонился и положил на край стола свой жёлто-голубой кристалл.

Тусклый свет зимнего солнца отразился от срезанной верхушки — новой, одиннадцатой грани, и яркий луч упал на доску из тяжёлого серого мрамора. Дрогнул, скользнул к стоявшим на ней фигуркам, ближе, ещё ближе.

— Вот та-а-ак! — нежно протянул Норт.

Дан Лукас неслышно вошёл в покои, тихонько подкрался к хозяину, глянул робко из-за спины. Протянул вперёд дрожащую руку, но не осмелился коснуться отражения яркого луча на доске. Норт взглянул на слугу и коротко рассмеялся, будто пригоршню серебряных монеток бросил о каменный пол.

— Там что теперь, хозяин? — шёпотом спросил Дан Лукас. — Ты заморозил их? Они застыли?

— О, нет! — хихикнул Безликий. — Им сейчас жарко!

Феанор, Медведица, Дред Поллес переглянулись, воскликнули одновременно:

— Ты слышишь?

Ровное гудение, словно на них летел пчелиный рой, почудилось им. Нет, не почудилось! Гул нарастал, ширился, заполнял собою пространство. Тёплый ветер подул в лицо, и уши заложило, точно на горный пик поднялись они.

— Что это? — охнул Дред Поллес.

Воздух впереди колебался, будто сквозь тусклое стекло виделась им заснеженная дорога. И вдруг стал таять снег под этой мутной пеленою, потёк водой, и всё больше, больше становилось её, ровно нагретый нож шёл своим лезвием по куску масла, шёл прямо на них.

— Да это огнь незримый! — первой догадалась Медведица. — Назад, государь, назад!

Отряд развернул коней, поскакал в обратную сторону.

— Куда-а? — ухмыльнулся Норт. — Нет назад пути! Кончилась ваша дорога!

Пронзительный смех и тонкий скрежет когтя по мрамору пронзили болью измученный мозг Дан Лукаса. Многоликий процарапал на доске линию, заключив чёрные агатовые фигурки в кольцо. Слева на них медленно наползал жёлто-белый луч света от кристалла Вселенной, а справа узкая бороздка, прочерченная в камне, рождала новую преграду.

Феанор чудом успел удержать коня, рванул его в сторону, когда дрогнула и разошлась перед ним земля. Жеребец не устоял, скользнули копыта, всхрапнул и тяжело завалился набок, сломав при падении ногу и придавив собою всадника. Крепко приложился головой о мёрзлую землю царь, ажно зубы лязгнули, в глазах потемнело. Слышал вопли сорвавшихся в расселину солдат, крик Медведицы, проклятия инквизиторского поверенного. Волна огня приближалась, жаром дохнула на Феанора, горячий ветер встрепал волосы, сжал горло удушьем.

"Якорь тебе в зад, скотина!" — взревел он, силясь вытащить ногу.

Конь взбрыкивал, боком придавив хозяина, а нога в стремени запуталась, накрепко застряла. Белое пламя полыхнуло, приближаясь, людские крики и лошадиное ржание воедино слились.

— Сла-а-авно! — Норт потёр руки и прошёлся по комнате, удовлетворённо кивая. — Теперь посмотрим, как там мои девочки...

Тот же вопрос волновал в пути Чёрного Велора. Вовремя прибыл к столице Руаны верховный жрец Сета, точнёхонько в тот миг, когда отбил королевский министр вторую атаку Норта. Ненадолго вздохнул город, открыл ворота, впустив гостя, и стал готовиться к новой осаде.

— Ты в Северный гарнизон иди, — велел Ливий, щедро подливая Велору вина, — там королева. И сосредоточие главных сил — там. Здесь так, Норт лишь коготками скребёт, а их, как есть, в кулак всех загребает.

— Не из тех королева Демира, кого в кулак загресть можно, — заметил Чёрный Велор.

— Да не так сильна, как ты думаешь, — вздохнул с сожалением Ливий, — иди на подмогу. Последний из Сов там уже, должно. Все вставайте против Норта и, коль на то воля богов, выстоите. А уж она сама решит, с кем останется, с тобой или с ним.

— Со мной, — уверил жрец сета.

— Как знать, — усомнился Ливий.

Иное думал первый министр, но спорить не стал. Переночевал в столице верховный жрец пустынного бога и с рассветом пустился в путь к северной границе.

Ария проснулась, когда сумерки только редеть начали. Встала босыми ногами на студёный пол, прошла к окну, открыла ставни. Поёжилась от ворвавшегося в комнату холодного ветра. Глубоко вдохнула, расправила плечи. Подняла руку, и свет убывающей луны отразился в рубине кольца, алой волной разлился вокруг, согревая, наливая силой. То, что отдал ей ночью Бессмертный, дополнил утром отец её — лунный свет.

Руанская принцесса вновь была готова к войне, но как же хотелось ей, чтобы хоть на час воцарился на земле мир. Чтобы клинки оставались в ножнах, стрелы в колчанах, а солдаты не вставали в строй. Чтоб только раны зализать, оглядеться, вкус хлеба и свежесть воды почувствовать. Чтобы её обветренная рука коснулась его руки, расписанной хной, и смотреть в лукавую синь глаз, и засыпать под шум прибоя…

— Но я рождена для битвы, не для любви, — заметила она с горечью.

— Да будто бы? — услышала позади низкий насмешливый голос.

Ария обернулась. Последний из Сов вошёл неслышно, даже дверь не скрипнула. Она подбежала к нему, обняла, расцеловала горячо.

— Где же ты был, Бессмертный? — всхлипнула, разом растеряв всю стойкость духа. — Я так ждала тебя! Почему, когда ты нужен, ты далеко?

— Дитя неразумное, я рядом был, — магистр встряхнул её легонько, погладил по плечам, — я вовремя успел, Ария.

— А королева моя? — спросила она.

— А королева, — улыбнулся Бессмертный, — моя!

— Край света! — негромкий смех Демиры заставил их обернуться.

— Ты так и остался мальчишкой, Арий Конрад, — сказала она, проходя в комнату, — тем, кто мечтал когда-то возглавить свой орден. Бахваляешься, что королева Руаны любит тебя?

— Демира, да я всего-то… — попытался оправдаться Бессмертный, но она не дала ему договорить, лишь рукой махнула.

— Правильно бахваляешься! Что истина есть, то прятать незачем. Мороз крепчает, — добавила со вздохом.

— Замёрзнешь — согрею! — не полез за словом в карман Арий Конрад.

— Да кто бы сомневался! — невесело усмехнулась Демира. — Холодом и измором будет брать нас Безликий, — сказала, — хитёр. К себе заманить хочет, в расставленные ловушки, как тебя, — кивнула Арии и добавила с досадой: — Феанор-то что? Пожалел тебя или ты сама его близко не подпускала?

— И то, и это, — ответила Ария, — но не потому, что берегла себя для великой битвы. Тут другое. В двух словах не обскажешь.

— Это у вас родовое, Демира! — фыркнул Арий Конрад. — Стены строить — мастерицы обе!

— Чего ты резвишься, я не пойму. — Она пожала плечами. — Силён наш враг, и все объединиться должны! Не до любви покуда, в живых бы остаться, Норта сокрушить, вот тогда и о любви говорить будем.

— На слове ловлю тебя, Демира! — подмигнул ей магистр.

— Да слово моё крепко, Арий Конрад, — уверила она. — Был бы крепок так же удар по Норту, как слово моё! А пока лишь мороз крепчает, и не видать нам подмоги. Ливий в столице оборону держит, а Чёрный Велор, должно, посчитал для себя неразумным идти в Ледяные скалы. Вот отряду Феанора давно пора прибыть бы, да, видно, не дошли. Как знать, какой подарок от Норта на пути своём встретили.

— Горячие объятия, пёсий ты сын! — Феанор рванулся, сумел чуть подтянуть ногу, разглядел петлю стремени. — Доберусь до твоих скал, сочтёмся, пылкий любовничек!

Подсунул нож под бок коня, перерезал ремень, освободился, поднялся. Глянул вокруг. Незримая стена огня шла на него, таял снег, паром обращалась вода, и сквозь белый туман видел государь выжженную землю и обугленные трупы лошадей и солдат своих, что не успели уйти от страшного пламени. Горячий воздух обжигал горло. Мешкать было нельзя, был дорог каждый миг.

— Прости, Забар! — сожаление прозвучало в голосе царя, но выход из огненного ада он видел лишь один.

Точно примерившись, ударил коня ножом между передними позвонками, выдернул лезвие, длинным взмахом распорол живот, взрезал грудную клетку. Невидимый огонь приближался, медленно, неотвратимо.

Феанор упал на колени, обеими руками, сколько мог захватить, выгреб из брюха тёплые внутренности, отбросил подальше. Вытащил кусок кишки из лошадиных потрохов, обрезал. Зажав между пальцами, быстро протянул, выдавливая содержимое, завязал узлом один конец, раскрыл другой, быстро надул, закрыл, чтобы не выходил воздух. Сбросил плащ, меч, взвыл, когда волна раскалённого воздуха коснулась волос, сорвал с пояса фляжку, вылил остатки воды на голову. Быстро вполз в лошадиное брюхо, свернулся, как дитя в утробе матери, подобрав к животу колени. Закрыл края брюшины. И вовремя.

Затрещало сверху, загудело, тяжёлым жаром придавило. Поверху шло всепожирающее пламя, обгладывало землю до песчинки, ничего не оставляя позади. Государь острова Форс скорчился в лошадином брюхе, среди крови и смрада, задыхался в вонючем пареве, слышал, как лопается в огне лошадиная шкура, как капает на него горячий мясной сок.

Будто глиняный горшок в печи сидел, мясо внутри почти варилось, обжигало тело, а отодвинуться некуда, и воздуха в кишке почти не осталось, хоть и редко старался дышать Феанор, неглубоко вдыхал, растягивая драгоценный запас.

«В живых останусь, — подумал зло, — мозолей натру между ног паршивке этой! Избранная она, край света! Покажу ей такие приключения, что в четырёх стенах пятый угол искать станет!» Да только ещё немного, и показывать ничего не придётся! Запечётся в конском брюхе, как гусиный паштет в тушке поросёнка!

Но будто бы утихать стал рёв огня. Феанор прислушался. Неужто помиловали его боги?

О, нет, богам равнодушным жалость к смертным неведома! То Безликий, наигравшись, просто убрал кристалл с края шахматной доски и сел в кресло, забавляясь, ловя в гранях камня тусклый свет зимнего солнца.

— Они мертвы, хозяин? — спросил Дан Лукас, околдованный пляской жёлто-голубых теней в капителях колонн.

— Мертвы, как камни! — уверил Норт, опуская руку с сристаллом вниз, и весёлые блики затанцевали по мраморным плиткам пола. — Остаются мои девочки, но они придут ко мне сами! И этот, — в нежном хрустале голоса Многоликого прозвучали отчётливая досада и — да нет же, показалось слуге! — нотки страха. — Волк! Я приготовлю ему достойную встречу!

Воздуха не осталось совсем. Железным обручем сжало грудную клетку, в ушах звенело, сознание на тонкой ниточке держалось. Хрипя, отплёвываясь от натекшего сверху кровавого сока, Феанор протянул руки вперёд, разорвал спёкшиеся края лошадиного брюха, раскрыл свою тесную темницу. Жадно хватал ртом горячий тяжёлый воздух. Выбрался наружу, встал на оплавленную землю. Конская туша обуглилась, почернела. Посиди царь ещё немного внутри, и сам сварился бы.

Феанор утёр ладонью мокрое лицо. Снял пропитанную кровью и потом рубаху, выжал, обратно надел. Остывала земля, уже не жгла ноги через подошву сапог. Ветер с севера подул, пошёл крупными хлопьями снег. Волшебный мороз, присланный Нортом, возвращался на Землю.

Плащ царя сгорел, сталь меча потемнела от копоти, оплавилась серебряная инкрустация на костяной рукоятке. Феанор зябко передёрнул плечами, пронимал ветер сквозь мокрую рубаху. Найти бы одёжу какую, а то не дойти до ближайшей веси, застынет, как есть. Только вот, миг назад, думал, не свариться бы, а теперь, дай боги, не замёрзнуть!

Поднял меч, огляделся. Нет живых, лишь чёрные трупы лежат, и белый снег медленно засыпает их, будто желая сокрыть грязь войны, спрятать подлость удара Норта.

— Эй, кортик вам под плавник! — позвал Феанор. — Что, никто не спасся? Есть кто живой, проглоти меня акула?!

— А то как же, государь? — откликнулись из расселины.

Голова Медведицы показалась из пропасти. Феанор подбежал, ухватил её за руки, помог выбраться.

— Жива? — Хлопнул воительницу по плечам, стиснул в объятиях, расцеловал.

— Фу, край света, государь дорогой! — расхохоталась Медведица, не сдержалась, шарахнулась в сторону, сплюнула. — В каком же говне ты сидел, что воняешь так?

— Коня забил, кишки ему выпустил, в брюхо влез, тем и спасся, — ответил Феанор, — а воняю, так отмоюсь, было б что отмывать!

— Точно так! — согласилась она. — Сто лет живи, царь, здоровья тебе до глубокой старости! Это ж не всякий смекнёт в конском брюхе от огня спасаться!

— А ты одна? — тревогой был полон его голос. — Никто более не уцелел?

— Рано хоронишь нас! — Цепляясь за кромку обрыва, отозвался Дред Поллес. — Подсоби, вытяни!

— И меня, государюшка! — Измазанная копотью рожа молоденького солдата выглянула из ямы.

— Ай, до чего молодцы, ребятушки! — Феанор ажно подпрыгнул, в восторге хлопнув себя по коленкам. — Спаслись, соколики! Где ж схорониться-то сумели?

— Как раздалась земля, так вниз и попрыгали, хватаясь, за что можно, — пояснил Дред Поллес, — уж всяко лучше, чем живьём сгореть! Так и пересидели, покуда полымя бушевало наверху. О тебе горевали, уж оплакали тебя, государь, а ты вон как, в огне не горишь однако! Там, ниже, пещерка, ещё трое сидят в ней, верёвку бы, вытянуть их.

— Держи, — Медведица вынула из-за голенища сапога кольцо верёвки, подала ему, — бросай, да покличь их, пущай конец принимают. А тебе, государь, одеть бы что тёплое на себя, а то в одном исподнем вон! Давай-ко, вытянем солдатишек, небось, поделится кто какой одёжей! И в путь! До темна дойти бы нам до столицы!

— Моя королева! — в комнату вбежал солдат да остановился, точно споткнувшись о невидимую преграду. — Воевода кличет тебя на смотровую башню! — закончил тихо, увидев руанскую принцессу. — Неладное творится… Ария! — сдавленно выдохнул, рванулся к ней.

— Рихард! — И будто река прошлого вспять повернула, когда признала дочь лунного света молодого воина в блестящих доспехах, бросилась к нему, обняла крепко.

Всё назад отступило — предначертание, великая миссия, государь её на далёком, застывшем во льдах острове. Они одни сейчас были в этом рушившемся мире, дети, в чьи ладони война вложила мечи, те, кто доиграть не успел, не простился с первой своею любовью.

— Пусть! — кивнул Арий Конрад нахмурившей брови Демире. — Сами разберутся. Жизнь рассудит. Идём. Неспроста воевода позвал.

Они молча дошли до главных ворот, поднялись наверх. Военачальник Северного гарнизона был там. Не изменился в лице, увидев королеву с Бессмертным, умел владеть собою Сван Молот. Так сложилось, сильные мужчины окружали Демиру, способные отряды в бой вести и поражение принять достойно.

— Что встревожило тебя, воевода? — спросила она.

— Туда смотри, — он показал на Ледяные скалы безвременья.

Густой жёлтый туман спускался по их склонам, собирался плотным облаком у подножия, и вот дрогнуло оно, качнулось и медленно потекло к крепости.

Объединение

Мгла разрасталась, ширилась, поднималась выше, скрывая от взора склоны Скал безвременья. С громким карканьем снялась с верхушек сосен воронья стая, полетела прочь. Далеко разнёсся в морозном воздухе их тревожный крик.

— Видели? — шёпотом спросила королева.

— Птицы недоброе чуют, — отвечал Сван Молот, всматриваясь вдаль, — что несёт в себе этот туман? Убивает, как дыхание Химеры?

— Чего же хочет Норт? — раздумчиво протянула Демира. — Ведь ему нужна я! Он забрал то, что хотел, у Арии, и теперь, для последней грани его проклятого камня нужна я. Если он возьмёт в осаду мою крепость…

— То ты пойдёшь к нему, на то и расчёт, — пояснил Арий Конрад, — ты пойдёшь к нему, я останусь здесь, кто-то же должен сдерживать удар врага. Норт хочет разъединить нас и перещёлкать поодиночке.

— Разъединить нас? — переспросила Демира, повернулась, оглядела магистра. — Ты сам понял, что сказал сейчас? — усмехнулась она. — Теперь разъединить нас невозможно!

— Не отвлекайся! — фыркнул Арий Конрад. — Вперёд смотри!

— Да чтоб я делала без твоих советов? — немедленно отозвалась она.

Сван Молот, слышавший их дружескую перебранку, невольно крепче стиснул эфес меча, плотно сжал губы.

Жёлтый туман устремлялся ввысь, покуда не закрыл и дорогу, и Ледяные скалы до самых вершин.

— Пора? — спросила Демира.

— Давай! — кивнул Арий Конрад, подмигнул ей, выбросил вперёд руки, развернул ладони.

Они били по туману белыми лучами энергии, но жёлтая мгла не отступала, не расходилась, не таяла под струями огня. Упорно и бесстрашно ползла вперёд, будто смеялась над стараниями Бессмертного и руанской королевы.

Какой же силой обладал Безликий Норт, что насланный им туман не боялся волшебного огня Бессмертного? Того страшного сокрушительного огня, способного остановить течение реки, разбить её надвое, открыв дорогу по дну её! Того огня, что поднял из белых песков бесславно павший орден Сов и построил в когорты, схлестнув в битве с легионом света!

Демира бессильно опустила руки, растерянно взглянула в глаза магистру. Впервые за годы правления она ощутила себя беспомощной, не способной защитить свой народ.

— Что нам делать, Конрад? — Она спросила, как тогда, много лет назад, когда всецело доверяла ему судьбу свою и дорогу к цели, когда звала его не полным именем, а так, как кличут друг друга солдаты, побратимы — коротко или по прозвищу.

— А что тут сделаешь, Демира? — сокрушённо махнул рукой магистр. — Остаётся только попрощаться!

И охнуть не успела руанская королева, как его руки легли на её талию, подтянули к себе. Щека Арий Конрада коснулась её щеки, прохладные губы отыскали её уста, приникли к ним, слились с ними, и всё растаяло, померкло, погасло, стало неважным. Жёлтый туман, идущий на крепость, и солдаты в крепости той, и страна, засыпанная снегом, и воля к победе, и жажда бессмертия — всё отступило, ушло за далёкий горизонт.

Демира так долго жила в битвах, и став королевой, не перестала быть воином. Сражалась за свою жизнь, за глоток воды, за кусок хлеба, за право владеть лучшим мечом. Освобождала от врагов страну, которую позже назвала своей, а потом защищала ту страну от других врагов. А теперь, на площадке смотровой башни Северного гарнизона не было ни воительницы, ни королевы, была просто баба, земная женщина, вернувшая себе право любить и быть любимой.

Дрогнула стена, качнулся пилон. Ослепительный свет хлынул от слившихся в поцелуе Арий Конрада и Демиры, сорвал обитую листовым железом крышу, ударной волной вынес кусок стены с бойницами, рванул вперёд, подобно урагану, и смёл жёлтый туман, спалил его силой огня.

Бессмертный чуть отстранился от возлюбленной, но из объятий не выпустил, взглянул за стену, торжествующе усмехнулся:

— Ну, вот! А ты говорила: остановиться не смогу! А ты говорила: нельзя нам, слетим в пропасть, растратим всю силу!

— Ты что, — обессиленно выдохнула Демира, — поцеловал меня поэтому? Ты знал?

— Ну… — во взгляде последнего из Сов искрилась привычная надменность, самоуверенность, и другое — то, что она впервые разглядела в его серых глазах, — я, так скажу тебе, Демира, предвидеть всё не могу, но догадался, что, возможно, наша любовь — единственное оружие против зла Норта сейчас…

— Так ты знал! — воскликнула Демира, толкнула магистра в грудь. Она никак не могла отдышаться, сердце бешено колотилось в груди, лицо горело. — Ты использовал меня, мою силу! Ты всегда так делал! Ничего не меняется!

— Тише, тише, моя королева! — Бессмертный стиснул её в объятиях, прижал к себе, прошептал в ухо: — Меняется! Всё течёт, и всё меняется, Демира! Я поцеловал тебя потому, что хотел поцеловать! На краю обрыва, за которым вечность, последнее, что мне было нужно — твой поцелуй, Демира!

— Да пошёл ты, Арий Конрад! — Она рванулась, но он держал её крепко. — Отпусти!

— И не подумаю!

— Солдаты смотрят!

— Что смущает тебя? — Магистр улыбнулся, отвёл прядь волос с её лица. — Что тебя держит в объятиях последний из Сов, а твои воины это видят? Что королева Руаны — моя королева? Ты же любишь меня, Демира! Ты же сама прыгнула в пропасть ради моего поцелуя, обо всём забыв, и о долге, и о чести, и о стране своей!

— Чёрт бы тебя побрал, Арий Конрад! — Она опустила голову. — Ты победил! Говори хотя бы потише! Им не нужно это слышать!

Рука магистра поднялась, тронула её косу, погладила, и снова губы коснулись её губ, срывая с них тихий вздох, но теперь Демира нашла в себе силы устоять.

— Нет, — хрипло прошептала она, отстранив его твёрдой рукой, — нельзя больше, Арий Конрад! Я пуста, в моей голове ветры шумят.

— Я наполню тебя, Демира!

— Нет, береги силы! Ты не бесконечен тоже! Я сама восполнюсь! Ты прав был, один поцелуй не разрушит нас, но если мы пойдём дальше…

— Да где, моя королева? — рассмеялся Бессмертный. — Здесь, что ли, на башне?

— От башни мало что осталось, — Демира огляделась с сожалением, — прибавил работы солдатам!

— Зато Норта отбросили!

— Всё так. А воевода мой где? — спохватилась она.

— Здесь, моя королева! — послышалось снизу.

Сван Молот сидел в сугробе, вытряхивая из сапога снег.

— Живой? — встревожилась Демира. — Не убился?

— Удачно меня отбросило, — успокоил военачальник, — точнёхонько в сугробину. А я ввечеру хотел послать солдатишек убрать, да замаялся, запамятовал, с тем и уснул. Ну, и силища у вас обоих! — Он надел сапог, встал, помотал головой. — Чисто драконы оба! Под стать друг другу!

— Теперь понял? — невесело усмехнулась Демира.

— Теперь понял, — нехотя согласился воевода.

— Так приберись в своей башке да вытряхни вон ненужное, — велела она.

— Попробую, — пообещал Сван Молот, — но уж как выйдет. Спускайтесь уже. Думать будем, что дальше делать. Да пока за крепостью тихо, послать вояк лес валить, подлатать башню-то надо, крышу покрыть тоже.

— Чего он? — спросил Арий Конрад, касаясь губами щеки Демиры. Он никак не мог отпустить её, тянул время, наслаждаясь короткими минутами близости. — Тоже?

— Тоже, — она сморщила нос, — беда, что с воеводой сделалось. Совсем ума лишился. Уж твержу ему, твержу…

— От тебя любой смертный ума лишится! — заявил Арий Конрад, снял шлем с неё, прижался лицом к тёмным волосам, вдыхая их запах. — А бессмертный и подавно!

— Болтай больше! — хмыкнула Демира. — Идём! А то, как маяк тут, торчим на башне, слепой только не видел!

— Эй! Не мираж ли зрят мои очи?! — послышалось снаружи крепости. — Чего это ты с ним обнимаешься, Демира? Помнится, ты мне слово давала!

— Велор, — вздохнула королева, взглянув вниз.

— Главное — как раз вовремя, — поддакнул Бессмертный.

Будто не было долгой зимы, будто последняя осень детства вернулась к Арии, когда обнял её Рихард, прижал к себе, и долго они так стояли, замерев в объятиях друг друга, остановив время. Потом он потянул её за руку, усадил на скамью, погладил по щеке, будто не веря, что наяву видит принцессу Руаны.

— Не принцессу, — сам себя поправил вслух, — царицу. Ты же царица острова Форс теперь.

— Так что? — воскликнула она. — Другой я стала? На себя не похожа? Что поменялось с той осени, зайчишка?

— Всё поменялось, — посерьёзнел он, — я солдат королевы, ты — жена царя Феанора. Между нами пропасть, Ария.

— Мы и прежде ровней не были! — напомнила она. — Но я никогда не тыкала тебе этим! Ты сам сказал!

— Я сказал правду! — молвил Рихард.

— И что с правды твоей, много ли корысти? — Она прищурила чёрные глаза. — А я ждала тебя! — молвила с тихой тоскою. — Всю долгую зиму в скале Бессмертного ждала! Что ты весточку пришлёшь, голубка с письмом! А ты просто забыл обо мне! С глаз долой и с сердца вон! — горько закончила Ария.

— Ты ж царю острова Форс дала слово! — опешил от её напора Рихард.

— А у меня был выбор? — вскинулась она. — Передо мной поставили судьбу целого народа, решай — жить им или помереть! Или что, ты думаешь, я всю жизнь мечтала сразиться с Дагоном? Кто спрашивал меня об этом? Кто оставил мне право выбора?

— А мне? — отпарировал Рихард. — Меня кто спрашивал, Ария? Королева отдала приказ, и вот я в войсках, я солдат, и не волен в своих поступках, на то есть прихоть моего командира!

— Может, поплачем вместе о наших загубленных жизнях? — Она смотрела на друга детских игр в упор, и глаза её были полны сухой ярости.

— А может, изменить попробуем? — такая же ярость прозвучала в голосе Рихарда.

— Как… это? — вдруг пресёкся, сорвался голос Арии.

— А вот так! — Он схватил её за плечи, грубо подтянул к себе, впился обветренными губами в её губы, но Ария, оторопев на миг, тут же овладела собой и с силой оттолкнула его.

— Совсем разума лишился?! — вскочила с лавки, тряхнула головой.

Чёрные глаза её горели гневом, щёки пылали, и Рихард залюбовался ею, такой же, как прежде — гордой, неприступной, непокорной.

— Что? — Он встал, шагнул к ней. — Царю своему хранишь верность? Думаешь, он любит тебя? Разуй глаза, дурочка! Вся его любовь — благодарность, Ария! Не более! Ведь ты спасла его народ от страшного проклятия, как же ему не любить тебя?

— Ты что плетёшь? — прошептала она, бледнея.

— Что, царица острова? — усмехнулся он. — Горька правда?

— А что, — слёзы блеснули в глазах девушки, — и горька! Ведь просто так, за то, что я — это я, меня любить нельзя, так, Рихард? Феанор любит за то, что народ его спасла, ты любил, потому что я наследница Руаны!

Усмешка исчезла с лица молодого солдата, растерянность мелькнула в глазах.

— Нет, Ария! — воскликнул он. — Я любил тебя не потому, что ты принцесса!

— А потому что с детства знал и привык! — отрезала она. — Да и любить тебе особо некого было, кобылы на конюшне да я — вот и все подружки! Пусти, дай пройти! — потребовала. — Воевода неспроста звал! А я тут с тобой язык чешу!

Рихард не препятствовал ей, молча отступил в сторону, дал дорогу. Ария шагнула за порог, но в дверях остановилась, усмехнулась невесело:

— Горячая была встреча!

— Я в дозоре стою ночью, — сказал Рихард, — приходи! Придёшь?

— Делать больше нечего! — Дёрнула она плечом, вышла из комнаты и закрыла дверь за собою.

Солдаты открыли ворота, и серый конь въехал в крепость. Всадник спешился, откинул подбитый лисьим мехом капюшон.

— Ну-ну! — Чёрный Велор подошёл к Демире, вгляделся пристально в её лицо, ища и не находя в нём смущения. — Что это было, моя королева? Что я видел там, на башне, когда подъезжал к гарнизону? Мне померещилось?

Она смотрела с достоинством и глаз не отводила.

— Нет, — ответила спокойно, — тебе не померещилось, Верховный.

Арий Конрад стоял поодаль, тая усмешку в уголках губ, молчал, не встревая в разговор.

— Ты ж слово мне дала! — напомнил жрец сета.

— Чем меня в неверности попрекать, ответь, Велор, — спросила королева, — зачем идёшь ты в Ледяные скалы? Ради меня и мира в стране моей или ради своего бессмертия? Будь честен, скажи правду!

Лишь на миг изменился в лице верховный жрец пустынного бога, чуть запнулся, но ответил совсем другое, повторил ранее сказанное, бросая слова застывшими каплями ртути:

— Ты слово мне дала, Демира!

— Тебе не нужно моё слово, — возразила она, — тебе нужна фортуна в обретении бессмертия! И пусть она будет щедра, и я порадуюсь твоей победе!

— Нашей победе! — поправил Чёрный Велор и повернулся к Арий Конраду.

— В прошлую встречу ты напророчил мне неудачу, Бесссмертный, — напомнил он, — теперь что скажешь?

— Что пренебрегать союзом с тобою неразумно, — ответствовал магистр, — Норт Многоликий так силён, что всем объединиться нужно, чтобы сразить его.

— Слабеешь, Бессмертный! — холодно усмехнулся Жрец Сета. — Коли ведёшь такие речи!

— Проверить не желаешь? — предложил Арий Конрад. — Насколько я ослаб за зиму?

— Что?! — потемнели от гнева глаза Демиры. — Мне, может, встать между вами, чтоб не подрались, сопливые мальчишки?

— Не сейчас, моя королева, — самоуверенно улыбнулся Велор, — после битвы с Нортом. Вот тогда мы и сойдёмся с последним из Сов, двое Бессмертных в смертном поединке за право быть твоим королём!

— В живых сначала останьтесь! — плюнула в сердцах Демира. — Идёмте в дом! Все голодны, поесть надо и, коль объединить решили силы, то к скалам идти!

— Как скажешь, моя королева, как скажешь! — не стал ей возражать жрец Сета.

— Губу ты раскатал, — вполголоса заметил Арий Конрад, — с чего моя бы королева твоей вдруг стала?

— С того, что ею и была! — с усмешкой отвечал Велор.

— Да хватит! — вспыхнула Демира. — Мне на вас смотреть противно! Идёмте в трапезную! Что, Сван Молот, — обратилась к воеводе, — поспели каши наварить солдаты, как ты думаешь?

— Они уж и поели, и добавку взяли, — уверил он, — и нам поесть не помешает.

— Эй, воевода! — крикнул с уцелевшей башни дозорный. — У нас гости! Отряд к гарнизону идёт! Голодранцы какие-то!

— Норта новые посланники? — спросила Демира.

— Сейчас узнаем, — дробно стуча подошвами сапог, Сван Молот побежал вверх по лестнице.

Бессмертный и королева последовали за ним, и даже Чёрный Велор не поленился, тоже поднялся на смотровую площадку.

Со стороны леса брёл по заснеженной дороге пеший отряд, менее десятка числом. Неприбранные, в грязной одёже. Впереди шагал мужчина, шатаясь, не то от ран и усталости, не то по привычке ходить так, вразвалку. Его, замотавшего голову и плечи бабским шерстяным платом, сперва за женщину приняли стоявшие на вышке, но женщина в отряде была лишь одна, та, что шла следом.

Большая, крепко сбитая, в шерстяном пончо с бахромой, она ступала тяжело, но держалась прямо. С нею рядом шёл статный воин в алом плаще с серпами и крестами Кроноса, но грязен был плащ его, порван понизу. В доспехах с такими же знаками был один из солдат, что шагал левее. И ещё трое, чумазые и безоружные, плелись позади.

— Ну, и сброд! — протянул Чёрный Велор. — Откуда взялись эти бродяги?

Сван Молот оттеснил его от бойницы, приник к ней, вглядываясь в идущую следом за предводителем женщину.

— Да быть не может! — прошептал он.

— Вы чего здесь все собрались? — на смотровую площадку поднялась Ария. — Чего увидели там? Дайте посмотреть хоть!

— Гляди, — Арий Конрад подвинулся, уступая ей место, — вишь, какие дорогие гости к нам пожаловали!

— Да то ж поверенный великого инквизитора Кронии! — взвизгнула Ария, всмотревшись вдаль. — Точно он, не врут мои глаза! Жив! И Медведица с ним!

Сван Молот тихо охнул, отпрянул от бойницы, прислонился затылком к холодной стене.

— Чего ты, воевода? — встревожилась Ария. — Чего побледнел, будто смерть свою увидел? Дышишь так, будто волки за тобою гнались! Аль башка на высоте закружилась? Немудрено, с голодухи-то!

— Эта женщина… — Сван Молот не договорил, слова в горле застревали, сглотнул, будто в горле встал сухой комок, мешал ему.

— Какая женщина? — не поняла принцесса. — Та баба в платке, что впереди всех идёт? А что не так с ней?

— Не эта, — прошептал воевода, — другая.

— Так то Медведица моя! — радостно вскричала Ария. — А ту, что впереди топает, я знать не знаю!

— А если присмотреться? — предложил Бессмертный.

Впереди идущая «баба» наклонилась, зачерпнула горсть снега. Сбросила плат с головы, утёрла снегом лицо, встряхнулась, показав растрёпанные волосы и грязными сосульками повисшую бороду.

— Феанор! — охнула Ария.

— Ну, теперь точно все в сборе, — удовлетворённо кивнул Бессмертный, — вот и сядем за стол дружной компанией!

— Мне крышка! — Ария спряталась за его спину, ухватилась за пояс, обнимая другой рукой. — Он мне голову оторвёт, что ушла!

— Я ему вперёд голову оторву! — обещал магистр, закрывая её полой плаща. — Не бойся! Раз уж по дурости отдал тебя этому морскому чёрту, второй не отдам! Эй, там! Открыть ворота!

Норт Безликий склонился над своей шахматной доской, смотрел на множество фигурок, стоявших на её краю, протянул руку, провёл чёрным когтем по белой прожилке на сером мраморе. Отвратительный, разрывающий сознание скрежет вспорол зловещую тишину.

— Как вас много! — раздумчиво произнёс Норт. — Но все в одном месте! Это удобно! Думаете, будто можете остановить меня? — алое свечение из прорезей серебряной маски усилилось, стало жёлтым, на миг прянуло вперёд, и вновь стало гореть ровно, мерно.

— А они смогут? — Дан Лукас вынырнул из-за плеча хозяина, заглянул ему в глаза. — Они же не смогут? — Он оббежал вокруг стола, остановился, оглядев сгрудившиеся на краю доски чёрные агатовые фигурки. — Они же не смогут, повелитель? Не смогут остановить тебя? — Он метнулся влево, посмотрел на фигурки с другой стороны. — Не смогут, хозяин? Не смогут? — И зашёлся безумным смехом, приседая и прихлопывая в ладоши.

— Нет! — будто ледяная сосулька упала на каменный пол и разбилась звонкими осколками, так остр и холоден был ответ Многоликого. — Не смогут! — Он разжал ладонь, поднял повыше свой кристалл, любуясь отражением света в его гранях. — Мой камень остывает! — молвил с неудовольствием Норт. — Сегодня королева Руаны не придёт ко мне, она сумела отбить мой удар! Волк, проклятый Волк охраняет её! Но завтра! Завтра её свет и её кровь напоят священный кристалл! И распахнутся двери миров! Завтра, человек, я получу власть над вселенной, а ты возьмёшь свою королеву!

Дьявольский хохот вихрем пронёсся по залу, взметнув тонкие занавеси на стрельчатых окнах, и погасил огонь в камине. Дан Лукас подхватил его, завизжал, закружил в безумном экстазе, скользя по холодным мраморным плитам.

Завтра! Остался последний день миру старому! Завтра начнётся новая эпоха, новая история! Завтра родится новый мир! И новый бог будет править им! И он, Дан Лукас, первый после бога, возьмёт королеву Руаны и вкусит сладость мести! Завтра! Завтра!

Сказать главное

Сван Молот поспешил вниз, за ним, не теряя привычной степенности, последовал Чёрный Велор.

— Ты чего ждёшь? — спросил Бессмертный Арию. — Иди, мужа встречай!

— Муж — объелся груш, — проворчала она, — явился — не запылился!

— Иди-иди, — повторил магистр, — если что, я рядом.

— Мог бы просто сказать, что хочешь остаться наедине с моей королевой, — буркнула Ария, спускаясь по лестнице.

— Доигрался? — Демира обиженно взглянула на него. — Эта соплячка над нами хихикает!

— Ну, не выдумывай, — поправил он, — завидует! Видишь, как быстро завертелось всё! Девичье сердечко любви просит, а поди-ка, разберись за столь короткий срок! То ли впрямь полюбил её царь Феанор, то ли на выручку пришёл, потому что долг платежом красен…

— Да этот засранец ещё тут! — Королева с досадой махнула рукой. — Конюшего сынок — смутьян паршивый! Скажу воеводе, чтобы в дозор его поставил или ещё куда, подальше с глаз! Пойдём, Арий Конрад, встретим гостей.

— Придёшь ночью? — Серые глаза смотрели на неё с весёлым озорством, но в голосе слышалась тоска. Слишком долго были порознь, не перекрыла короткая встреча горечь длинной разлуки.

— Куда прийти-то, Арий Конрад? — вздохнула Демира.

— Да хоть сюда, — предложил он, — постоим, на звёзды поглядим.

— Точно школяры монастырские, — грустно усмехнулась королева, — на свиданки ночами бегаем.

— Так придёшь?

— Да конечно, приду! — уверила она. — И сейчас не уходила бы, так этих принесла нелёгкая. Вон, ворота отперли уж, пойдём.

Магистр взял её за руку, повёл вниз. Лишь несколько ступенек прошла Демира, как почувствовала мощную силу, хлынувшую в её ладонь, поднявшуюся вверх, дошедшую до сердца. Она качнулась, потеряла равновесие, едва не упала. Арий Конрад придержал её, подождал, пока станет дышать ровно, спокойно.

— Ты что сделал? — еле выговорила Демира. — Зачем? Сам теперь как будешь?

— Воевода говорил, есть у тебя тут в гарнизоне капище, — отозвался Бессмертный, — схожу туда, восполнюсь.

— Не надо было. — Она опустила голову, пряча слёзы в глазах.

— Ничего, — он притянул её к себе, погладил по плечам, — мне хватит. И чтобы Норта сразить, хватит.

Она покивала согласно, отстранилась, пошла вниз. Магистр говорил что-то, и она что-то говорила в ответ, а разум заливало липким ужасом, осознанием того, что единство их — лишь на сегодняшний день. Не будет никакого союза под одним знаменем против Норта. Не пойдёт многочисленный отряд в Ледяные скалы. Лишь они вдвоём — Демира и Ария — отправятся на смертельную битву.

Безумен последний из Сов в любви своей, краёв не видит. Вот так, бросаясь энергией, свою королеву от удара врага заслоняя, и голову сложит. Не допустит этого Демира. А значит, на обман придётся пойти, на хитрость — его здесь, в гарнизоне задержать, а ей с лунной дочерью в Скалы безвременья идти.

Ему сказала: «Разъединить нас невозможно», а сама другое удумала. Подло, лживо, себе на уме, оправдывая, что все способы хороши, чтобы от гибели защитить. А поймёт он? А простит ли, если она так? «Это дело десятое! — оборвала она свои мысли. — Пусть хоть проклинает потом, лишь бы живой остался!»

— Арий Конрад! — Она обернулась, взглянула на шедшего следом любимого.

— Что, звезда моя полночная? — Серые глаза смотрел на неё с нежностью.

— Помнишь тот зимний день, когда моя рука занесла кинжал над раненым волком? — спросила Демира.

— День, когда любовь земной женщины вернула меня к жизни. — Он спустился ниже, обнял её, прижал к своей груди.

— Я говорю о руке, поднявшей кинжал. — Она подняла голову, посмотрела на него. — Волк встал тогда, — напомнила Демира, — ему было трудно, но он, превозмогая боль, поднялся, чтобы встретить смерть достойно. И я опустила нож. Послушай, Арий Конрад! Не всякий взмах сулит удар! Помни об этом! Не ошибись, если однажды увидишь подобное!

— Что ты пророчествуешь, моя королева? — лёгкое облачко скользнуло по его лицу.

— Я говорю, что всегда, что бы ни случилось, помни: я люблю тебя! И любить не перестану! — горячо воскликнула Демира, подтянулась вверх, быстро поцеловала его и побежала по ступенькам вниз.

Арий Конрад проводил её взглядом, пожал плечами.

— Баба! — только и сказал вслед.

Восполнив Демиру, сам стал слаб, чтобы прочесть её мысли, да и не стремился. Всё сказано, всё решено, никак не ждал Бессмертный от любимой удара в спину.

Вышел за нею к воротам и как раз поспел к торжественному прибытию колоритного отряда правителя острова Форс.

— Долгих лет тебе, королева Руаны! — приветствовал Феанор Демиру, входя в ворота и манерно кланяясь. — Иди сюда! — поманил пальцем Арию. В тоне его не предвещалось ничего хорошего.

— Не-а! — отозвалась молодая царица, прячась за спину Бессмертного.

— Если примерно наказать хочешь, не отдам! — усмехнулся Арий Конрад.

— Пороть её надо! — печально сказал Феанор. — На палубе мокрой вицей!

— Ничего себе! — ужаснулась Ария.

— Руки коротки! — утешил её магистр.

— Разве можно вырастить добропорядочную жену с такими учителями? — развёл руками Феанор. — Бардак у тебя в гарнизоне, Демира! Полбашни нет, того и гляди, стена рухнет, а ты на всём честном обзоре с последним из Сов обжимаешься!

— О! — ахнула королева. — У тебя дозволения спросить забыла! Припёрся сродник! Зять — не хрен взять!

— А твоё дело дать, да «спасибо» сказать! — невозмутимо парировал Феанор и опять поманил Арию. — Иди сюда, глупенькая ты дурында! Вся душа по тебе изболелась! Дай обниму, чтобы понять, что живая! А потом опять можешь ногами топать!

Ария вылезла из-под руки Бессмертного, не стыдясь никого, бросилась в объятия своего государя. Он подхватил её, закружил, расцеловал крепко. Отстранил, оглядел, взъерошил волосы грязной рукой.

— Жива! Похожа на чёрт знает что, но живая!

— Ты себя-то в зеркале видел, Феанор? — рассмеялась Ария.

— Что не так? — мяукнул царь в ответ. — Подводка размазалась?

— Да ты сам грязен, как чебурашка лесная, а воняешь, будто в свинарнике ночь провёл!

— Вроде того, — подмигнул Феанор, — когда от смерти хоронишься, не смотришь, есть ли в хате блохи. Пойдём, моя дорогая? — подмигнул и так и пошли они в крепость, обнявшись.

Покусывал червячок сомнения Арию, но сейчас, когда крепкая рука государя лежала на её талии, она была счастлива. А поговорят они потом. Ещё будет время.

— Покличь солдат, воевода, — велела королева, — пущай баньку истопят. Срамотно мне с таким зятем за стол садиться!

— Чего сама не при параде и без короны, ваше величество? — обернулся на её слова Феанор. — Бардак в гарнизоне развела, а меня тут ещё строишь!

— Шагай уже! — Демира легонько толкнула его в спину. — Миг тебя вижу, а уже так надоел! Как ты живёшь-то с ним? — искренне пожалела она Арию.

— Разве я с ним живу, моя королева? — расхохоталась в ответ юная царица. — Разве ж это жизнь? Это каторга!

— Спинку мне потрёшь? — спросил Феанор, крепче прижимая её к себе.

— Ага, и кваску подам! — посулила она.

— Ты оглох, Сван Молот? — Демира повернулась, оглядела своего военачальника. — Что ты застыл, как воск на подсвечнике? Слышишь — нет, что говорю тебе? Покличь солдат, пусть баню топят!

— Сван, — повторила тихо Медведица.

Будто бронзу снегом присыпало, так побледнела она, стояла и смотрела на королевского воеводу во все глаза. И он, такой же бледный, не отрывал от неё взора. И пульс кипящего мира остановился. Оглох мир, ослеп, исчез для них.

— Я видел, как пылал погребальный костёр! — голос военачальника Северного гарнизона звучал надтреснуто, глухо. — Огонь взлетал до небес, и ночью было светло, будто днём! Двоё дён горело пламя, хороня павших! Я не ушёл, покуда не погасли угли!

— Я тоже видела, как тонули в море обломки горящей ладьи, — с трудом проговорила Медведица, — и мне сказали, ты был на том корабле!

Дред Поллес, стоя рядом, переводил взор с женщины, которую уже назвал своей, и мужчины, что воскрес из прошлого и раньше называл её своей. Ничего не нужно было объяснять. Он всё понял. «Я думала, таких больше нет», — сказала Медведица в их первое утро. «Каких — таких?» — переспросил он. «Таких, как ты», — ответила она, а думала — таких, как он, воевода руанской королевы!

И Ария тоже поняла всё, тоже туда-сюда головой вертела, охнула и закрыла рот ладонью. Феанор, как всегда, метким словцом пульнул.

— Барда-а-ак! — протянул. — Королева, наведи уже порядок в армии! Вон, мёртвые у тебя воскресают! Из праха восстают! Не следишь совсем!

— А у тебя не воскресают? — подмигнула Демира.

— Я-то как попал в это селение блаженных? — спросил себя Чёрный Велор, чем вызвал дружный хохот всей честной компании.

— Я тебя понимаю, — серьёзно сказал Арий Конрад, — сам когда-то грезил этим бессмертием, ничего вокруг себя не видел. Демира сказала тогда: «Слишком скучно быть бессмертным», а я не согласился с ней.

— Демира, — вскинулся Чёрный Велор, — моя! И так же грезит бессмертием! Смирись уже.

— Демира, — рассмеялася магистр, — моя! А бессмертием грезит, чтобы мне равной быть! Смирись уже!

Королева обернулась, подошла к ним.

— Два самонадеянных индюка, — устало вздохнула она, — я не приз для победителя. Ты, — она указала пальцем на Велора, — не надейся. Ты, — кивнула Арий Конраду, — не бахваляйся.

— А слово твоё? — прищурился жрец Сета. — Ничего не весит?

— Ты не приписывай мне того, чего не говорила, — напомнила Демира, — сказала тебе, что вместе пойдём за бессмертием, было такое?

Чёрный Велор согласно склонил голову.

— Ты предложил мне не только воинский союз, но супружеский. Было такое?

Он опять кивнул.

— Что я сказала, помнишь? — спросила она.

— Что подумаешь и, возможно, примешь, — нехотя отозвался жрец.

— Она сказала: возможно! — Бессмертный наставительно поднял палец вверх.

— Ты до слов не цепляйся! — рявкнул Велор.

— Я? — Арий Конрад пожал плечами. — Это ты до слов цепляешься. «Дала слово, дала слово!» — передразнил он. — А она сказала: «Подумаю!»

— И я подумала! Я последнего из Сов люблю, — просто призналась Демира. — Арий Конрад, когда ты так лыбишься, мне смотреть на тебя противно! — добавила с досадой. — Идите на капище, оба! Сил понадобится много! Я тоже приду, позже!

— Цыплят по осени считают, — не сдался Чёрный Велор, — в финале битвы говорить будем.

— Хорошо, — согласилась Демира, — но если я люблю последнего из Сов, то это не значит, что не буду оплакивать тебя, жрец Сета, если ты погибнешь. А потому иди на капище, соверши обряд и наберись сил.

— Пошли? — пожал плечами Арий Конрад, и Велор последовал за ним.

Быстро пролетел короткий зимний день. Некогда было за столом рассиживаться. Подкрепились простой солдатской едой, не до разносолов. Разгромят врага, тогда и черёд пирам придёт. Мороз крепчал, слышался треск сосен за крепостью, птицы утихли, попрятались в дупла. Жарко пылали печи в домах, воины подрубали дров, тесали брёвна, чтобы стенку башни подлатать, сорванный кровельный лист обратно притащили, распрямили молотами. Работы в крепости хватало, до темноты успеть бы.

Демира после трапезы подозвала к себе Арию, сказала, убедившись, что остальные не слышат:

— До рассвета пойдём с тобой в Ледяные скалы. Одни. Мы только. Остальные в гарнизоне останутся. Это наша битва. Как и предначертано.

Ария нахмурила тонкие брови, но ни слова не ответила, стояла, слушала.

— Простись с ними, — велела королева, — с обоими. Скажи, что на сердце лежит, не молчи. Но так, чтоб себя не выдать, чтобы не догадались, куда идёшь ты. К себе близко не подпускай, а то в бою не выстоишь.

— Идя на смертную битву, и глотка жизни не испить, — тоскливо протянула девушка.

— Думаешь, мне легко? — прошептала Демира. — Я пятнадцать лет ждала, когда Бессмертный услышит своё сердце! Не я писала эти книги! Мы должны хранить телесную чистоту, и только так сумеем одолеть Норта! Вернёмся живыми, Ария, сполна возьмём своё! И им отдадим!

— Бессмертный сказал — вот моё оружие, — юная царица показала на рубин в своём перстне. — Откуда у Феанора этот камень? Что это за камень? Ты знаешь, моя королева?

— Знаю, — отвечала Демира, — но пусть тебе твой царь ответит. Правда порою горька бывает, Ария, но правда всегда одна.

К ночи ещё приударил мороз. Дозорные сменялись каждый час, иначе не выстоять было. В длинных тёплых тулупах, замотанные до бровей, не вояки — пугала, куклы-скрутки. Ни меча не удержать, ни лук натянуть, стоят, как чурки берёзовые, туда-сюда качаются.

Костры разожгли в крепости, чтобы бегали дозорные погреться, а на смотровые площадки жаровни с угольями поставили. Всё теплее.

Многие не спали в ту ночь. Кто ждал свидания с любимой, как Бессмертный или Рихард, стоявший в дозоре. Кто, как воевода, искал свою потерянную мечту, чтобы прикоснуться к ней, поверить в чудо, услышать её голос. Кто, как кронийский поверенный, не мог уснуть, зная, что перед нелёгким выбором встанет сейчас его женщина. Кто разгадку к прошлому своему получить хотел, как Ария.

Сван Молот нашёл королеву на смотровой башне. Демира стояла у бойницы, вглядывалась в темноту.

— Бессмертного своего ждёшь? — спросил военачальник.

— Иди сюда, — подозвала она, не оборачиваясь, — сними факел со стены, посвети вперёд. Видишь?

— Туман, что ли? — всматриваясь в зимнюю тьму, не понял Сван Молот. — Опять? Вроде, не движется. Просто стоит в подножии скал.

— Дозорных много, не проглядим, если вперёд пойдёт, — ответила Демира. — Не вздыхай, воевода, — добавила, — не одному тебе тошно.

— Да, мне не как тебе, небось, — согласился он, — я за себя лишь отвечаю, ты — за народ. Но мне тяжко, моя королева. Я ведь считал её погибшей, всю жизнь оплакивал. А она жива. А она у царя Феанора военачальницей служит.

— И с другим мужчиной, — безжалостно напомнила королева, — только и ты, Сван Молот, с меня глаз не сводил, так в святые себя не записывай!

— И в мыслях не было, — не спорил воевода. — Ты мне что пророчествовала, моя королева? — вспомнил он. — Какую женщину рядом со мной видела? Её? Медведицу?

— Нет, — после короткого раздумья определилась Демира, — не Медведицу. Другую. Но у неё тот же дух.

— Это блазнится тебе с устатку, — отмахнулся Сван Молот. — Одиночкой мне вековать век свой.

— Нет такого урода, который бы пару себе не нашёл, — невесело усмехнулась королева, — а ты красивый мужик, храбрый воин и не глуп. Не любила бы без памяти последнего из Сов, была бы с тобой, так и знай. — Её рука ободряюще сжала его плечо.

— Умеешь ты утешить! — невольно улыбнулся военачальник. — Пойду, сыщу Медведицу. Ведь не говорили, а сказать есть что.

— Душу-то не рви себе, — посоветовала Демира, — или мнишь прошлое вернуть?

— Не знаю, моя королева, да и как знать? — Он пожал плечами. — Но на пороге смертной битвы нельзя молчать, нужно успеть сказать всё.

— Тут ты прав, Сван Молот, — давя тяжёлый вздох в груди, ответила Демира, — ступай с миром.

Ария вышла из тёпла солдатского жилища, пошла к крепостной стене. Щёки враз опалило морозом, ох, и лют! Да привыкать ли? Казалось, не было ничего прежде: ни детства весёлого, ни юности беспечной, и короткий миг весны и её свадьбы тоже сном позабытым стали. Вечны были лишь эти белые снега, укрывшие весь мир собою, и дорога, которой конца нет. Точно всю жизнь идёт она, не находя пристанища.

— Бессмертный! — Она увидела идущего к башне Арий Конрада, подбежала к нему, обняла.

— Чего ты, милая? — удивился магистр. — Что бродишь, кого ищешь? Иди в дом, застынешь!

— Рихарда ищу, — прямо призналась Ария. — Не видал ли его?

— Видел твоего мальчишку, там он, у костра греется, — показал Бессмертный. — Ты чего, девка? Ума лишилась? Чего надумала в такую-то ночку?

— Поговорить надо! — ответила она.

— Нынче всем поговорить надо, — усмехнулся Арий Конрад, — воевода вон Медведицу ищет, тебя царь твой обыскался.

— Не говори, куда я пошла, — попросила Ария.

— Не скажу, — не возражал он, — твоё дело.

— Сам к королеве идёшь? — догадалась она.

— Куда ж ещё-то?

— Она там, на башне, ждёт тебя! — горячо воскликнула Ария. — Любит тебя моя королева! И я тоже тебя люблю, Бессмертный! — поднялась на цыпочки и расцеловала его в прохладные щёки.

— Дурная ты девка, — магистр придержал её за плечи, вглядываясь в глаза, — что у тебя на уме? Гляди, не ошибись!

— Не ошибусь, Бессмертный! — Девушка крепко стиснула его руку, отпустила и побежала обратно, к площади, где горели костры.

Последнему из Сов бы приглядеться к ней, так и понял бы, прочёл её нехитрые замыслы, да настолько заполняла его сознание Демира, что лишь хмыкнул, проводив девчонку взглядом. Молода, горяча, желания меняются, как погода осенью. Жадно рвётся жить, успеть всюду, не упустить ничего. Но выбрать лишь одно можно. Пусть решается, довольно за неё выбирали.

— Рихард! — позвала Ария.

Солдат, отдыхавший у костра, обернулся. Он согрелся уже, тулуп другому дозорному отдал, расстегнул доху, даже шапку снял. Пламя костра отражалось в его глазах, и смотрели они не с пытливой надеждой, как прежде, а жёстко, угрюмо. Не мальчик, товарищ детских игр, воин стоял перед нею.

Ария стремительно шагнула к нему, обняла крепко. Врасплох застала молодого солдата, не ожидал он столь горячего порыва. Ответно обнял девичьи плечи, сначала нерешительно, потом, осмелев, тесно прижал к себе, целуя в ответ до боли, царапая колючей бородой её щёки.

Она рванулась назад, он не стал удерживать, отпустил. Она не ушла, близко стояла, в глаза глядела, дышала часто, говорила отрывисто:

— Я всё ждала там, в Руане, когда же ты решишься поцеловать меня! А ты всё боялся, зайчишка! А нынче утром посмел! Вырос, никак?

— Смеёшься надо мной? — Рихард схватил её за локти, подтянул к себе.

— Ты меня любишь? — прямо спросила Ария.

— Люблю! — рванулось из его груди признание, и губы вновь её губ коснулись, и опять она отстранилась.

— Почему не препятствовал тогда уехать? Со мной почему не поехал? Других путей не искал почему? — горько воскликнула Ария.

— Что я мог изменить, ну, скажи, что? — был полон тоски его голос.

— А сейчас ты что изменить можешь? — спросила она. И сама за него ответила: — Уйдём из крепости вместе? Куда глаза глядят, и жить будем, где решим остановиться, и боги нам в помощь? А как же долг, Рихард? Плюнем на него? Ты солдат королевы, ты в верности ей присягал! А я царица теперь, и тоже клялась до конца быть со своим народом!

— А в сердце твоём что? — Он развернул её к свету костра, чтобы лучше видеть, прочесть правдивый ответ в глазах. — Любишь царя своего?

— Я не знаю теперь, Рихард, — честно призналась Ария. — Когда с острова уходила, мнилось мне, что люблю. Теперь, пройдя многое, на краю гибели оказавшись и тебя встретив, я не знаю. Пусть время решит, на места всё расставит. Тогда и сердце ответит.

— Никак прощаешься? — догадался солдат. — Что задумала?

— До рассвета в скалы пойдём с королевой, — ответила она, — никто не знает, и ты молчи, храни тайну. Здесь, в крепости тебе бой принимать. Прошу, живым останься. А что решу я, покуда не знаю, разобраться мне нужно, Рихард. Не просто всё. Теперь прощай. Да что стоишь-то? — Она толкнула его в грудь. — Опять мне за тебя всё делать, зайчишка?

Он усмехнулся зло, рванул её к себе грубо, поцеловал так, что она вскрикнула. И отпустил тут же, сам себя испугавшись.

— Прости! — сказал тихо. — Собой не владею. Трудно по хлипкому мосту через пропасть шагать. Ты — царица, я — солдат. Ты — звезда, я — песок. Иди! — велел. — Никому не скажу, сохраню тайну! И выбор твой приму, каким бы он ни был! Ты напрасно в слабости меня упрекаешь и думаешь, будто можно изменить предначертанное! Но всё равно попробуй! А я Ареса и Афину молить за тебя стану! Иди же, Ария! — воскликнул с болью.

— Прощай! — Она бросилась к нему, поцеловала в лоб, повернулась и побежала в дом. Снег крепко и хрустко заскрипел под её сапогами.

Рихард не смотрел ей вслед, к костру отвернулся. Тут жарко, слёзы быстро просохнут, никто не увидит.

И Ария не замечала, как настывают слёзы на ресницах, вбежала на крыльцо и прямо в грудь врезалась встречному идущему. Подняла голову — Феанор. Мрачный, на себя непохожий. Щурит голубые глаза, холодные и злые, такие непривычные, чужие, не как прежде, хитрые, сурьмой подведённые, с масленой поволокой. Одет, как все солдаты, в простые кожаные доспехи, поверх доха овчинная, лисой отороченная, шелом конический в руке держит. В другой руке коробочка серебряная. И руки чистые, без затейливых узоров, выписанных хной. Совсем другой, не капитан корабля в белоснежном кителе с дорогим галуном, царь острова, а воин севера, варвар.

— Что это было сейчас, Ария? — вопрос его прозвучал негромко, но она вздрогнула, точно от окрика.

— Это что у тебя? — спросила, указав на коробочку. Просто, чтобы сказать что-нибудь, первое, что в голову придёт.

— Табак, — ответил Феанор.

— Зачем он?

— Нюхать.

— Как это? Покажи! — Она открыла дверь, прошла в дом. Села на нижнюю ступень лестницы, дождалась, когда он подойдёт, сядет рядом.

— Берёшь щепоть, и вот так вот, в нос, и, — Феанор шумно вздохнул, потряс головой, вытер набежавшие слёзы, крякнул, — хорош табачок!

— Дай-ка! — Ария забрала у него коробочку, зачерпнула кончиком пальца бурый порошок, сунула в ноздрю. — И-и-и, а-а-ап-чхи-и-и! — расчихалась, слёзы ручьями потекли.

Долго чихала, вытирала мокрые глаза. Как вовремя разглядела эту коробочку! Как по заказу дурной порошок под руку попался! И поплакала под шумок, под чих-то и слёзы незаметны.

Когда зуд в носу утих, Ария утёрлась подолом рубахи, посмотрела на Феанора. Всё так же мрачен был он, не отрываясь, смотрел на молодую супругу.

— Вот дрянь! — с напускным весельем сказала она. — Какая корысть-то в нём?

— Привыкнуть надо, — спокойно молвил государь, — а ты не привыкла ещё.

— Была нужда! — фыркнула Ария.

— Что там было, у костра на площади? — повторил Феанор. — Я же видел всё.

— А что спрашиваешь, коль видел? — разозлилась она.

— Ты пошто позоришь меня пред всем гарнизоном, девка? — Царь старался говорить негромко, чтоб не услышал ненароком кто, но плохо владел собой, открытая досада сквозила в его голосе.

— Вона что! — горько рассмеялась Ария. — Я тебя позорю! Вот что тревожит тебя, Феанор, вот почему ты не в духе! Не то, что с Рихардом целуюсь, а то, что другие увидеть могут! Конечно, задета честь государя! Мужская честь! Молодая супруга изменяет царю с солдатом! Вот что тебя заботит!

— Закрой свой рот! — рявкнул Феанор. — Я когда тебе сказал, ещё там, на острове, узнаю что, на куски порублю и скормлю рыбам! Было такое?

— На, руби! — Она выхватила из ножен меч, бросила перед ним.

Опустилась на колени, склонила голову, косы вперёд перебросила.

— Руби! — велела, но дрогнул голос, сорвался слезой.

— Дура! — Феанор поднял её, усадил рядом. — Чего воешь? — спросил сердито. — Натворила делов, а теперь воешь?

— Чего я натворила, чего? — Она выдернула из его рук свои, отёрла глаза. — Прав был Рихард! Ты не любишь меня, Феанор! Ты лишь о чести своей печёшься! И муж мне потому, что предначертано было, и добр ко мне потому, что народ твой от Дагона спасла!

— Дура ты! — в сердцах молвил государь. — Что говорить-то тебе, коль правды не видишь? Молодая ещё, многое не понимаешь!

— А тебе бы постарше, поопытней! — высохли слёзы в её глазах. — Чтоб до утех охочая! Как та Марина дворовая!

— О! — махнул рукой царь. — Вспомнила прошлые грехи! Когда это было-то? За Марину отомстить решила? — рассмеялся. — Потому и с солдатиком на всём честном обзоре, а?

— Дел других нет, как кобелю за гулянки мстить! — Теперь чёрные глаза Арии были совсем сухи, яростным огнём горели. — Рихард любит меня, и я его любила, когда в Руане жила! И проститься со своей любовью все права имею!

— А я думал, — медленно проговорил Феанор, пристально глядя на неё, — платишь мне той же монетой. Тоже при всех, чтоб меня позлить! А помнишь, как крепко тогда меня приложила, сказав: «Милуйся хоть со всем островом, но не на людях!» Доходчиво дала понять, что всё равно тебе, с кем твой муж будет! Так долг платежом красен, моя дорогая! И я тебе тем же ответствовал! Каково, теперь знаешь? Больно?

— Больно, государь! — призналась она. — Ох, как больно, когда тебя не любят, а по корысти пользуют! Попёрся за мною, ну надо же! — Ария издевательски рассмеялась. — Хороший муж, жену не бросает! А то что люди-то подумают? Тебя же только это и тревожит! Быть праведным в людских глазах!

— Ох, и дура! — Все краски отхлынули с лица Феанора, слова тяжело цедил, через силу. — Как же проглядел-то я дурь в твоей головёнке? Значит, просто языком балаболила, сказав, что останешься на острове, моей царицей? Отвечай! — Он схватил девушку за плечи, стиснул, встряхнул грубо. — Что в душе твоей было, когда молвила, что не послышалось мне?

— А поймёшь ли? — воскликнула она. — Я молода, я жить, любить хочу! И меня чтоб любили! Не по предначертанному! Не потому, что долг платежом красен! Не по долгу! По зову сердца!

— Солдатик-то твой тебя по зову сердца любит? — плюнул ядом Феанор. — Потому-то ты и сидела всю зиму в скале Бессмертного одна-одинёшенька? Или ж нет? — прищурил зло голубые глаза. — Получала весточки от милёнка? Мне слово дала, а от него письма читала?

— Отпусти! — Она упёрлась ладонями в его грудь, толкнула, но он держал её крепко. — Не писал мне весточек Рихард! О тебе всю зиму думала, Феанор, да злилась, что, как овца на поводке, по написанному иду!

— Так любишь меня или что? — рявкнул он. — Или всё равно тебе, кого любить? Хоть я, хоть солдатик?

— Нет, не всё равно, государь, — ответила Ария, — а только кого выбирать, сам подумай! Кто по долгу любит или по зову сердца?

— Ты меж чёрным и белым различий не видишь! — вздохнул Феанор и отпустил её плечи. — Не потому, что молода. Глупа потому что.

— Так иди, сыщи себе умную! — крикнула Ария.

— Пойду, сыщу, пожалуй! — Он встал со ступеньки, но она удержала его за руку.

— Постой! На один вопрос ответь мне, Феанор! — взмолилась. — Откуда у тебя этот перстень? — показала на свой рубин в оправе из белого золота. Тот, что стащила с руки царя на их помолвочном сговоре, тот, которым вернула его к жизни, которым отразила удар Норта.

— О! — нахмурил бровь государь. — Неминуем разрыв наш, коль спрашиваешь! Стало быть, не всегда правду молвят священные книги, — сказал себе.

— Садись! — потребовала Ария. — Рассказывай!

— Этот камень, — Феанор взял в свои изрезанные шрамами руки её маленькую ладонь, провёл пальцем по рубину, — отец твой подарил твоей матери в утешение после их первой ночи. Когда соблазнил лунный свет земную девушку, и горько плакала она, сожалея об утраченной невинности. Все боятся первого греха, — раздумчиво произнёс царь, — тебя-то после свадьбы как трясло, помнишь? Бледней рубашки своей стояла! А с солдатиком вот, не боишься! — добавил с горькой досадой.

— Про камень говори! — свела брови Ария. — Не в ту степь зашёл!

— Рубин этот поутру нашла твоя матушка в своей постели. Капли её девичьей крови в алый камень обратились. А следующей ночью оправил лунный свет его в белое золото. И силу свою в перстень перелил. Чтобы под защитой жили его возлюбленная и дитя, которое она носит.

— Но у тебя, откуда он у тебя оказался, мой перстень? — прошептала Ария. Голос подсел в тягостном предчувствии от того, что вот-вот откроется. А нужна ли ей эта правда? Зачем? Иной правды лучше и не знать! Но она до конца пойдёт! Услышит и примет всю боль истины, сполна.

— Отец мой знал, что написано в священных книгах. — Феанор продолжал свой рассказ, вёл его ровно, но в глубине его глаз читалось страдание. Не хотел ранить, бить так безжалостно, но не мог солгать и утаить правду не мог. — Знал он и о твоём рождении, — добавил честно. — Знал, что только ты можешь сразиться с Дагоном. Но ждать, пока ты вырастешь и станешь невестой, он не мог, не хотел, Ария! Каждый год — это две дюжины жизней, убитых Дагоном, ты можешь понять?

— Могу! Говори дальше! — Она не заметила, что придвинулась ближе, и не отнимала ладонь из его рук, напротив, второй ладонью накрыла.

Они так же сидели в свадебную ночь близко друг к другу, когда рассказывал ей о Дагоне Феанор, и не было между ними споров, общая беда объединяла.

— Мой отец знал о кольце и верил в его силу! Он послал человека, и тот нашёл твою бабку, Ария, и выменял то кольцо на молоко для тебя, маленькой! — закончил царь через силу.

Ей показалось, что сердце застыло на миг, и будто факелы погасли в коридоре, густая тьма окутала всё, и тихо стало, исчезли все звуки.

— Ария! — донеслось из другого мира.

В лицо плеснул ветер, холод укусил за щёки. Она встрепенулась, открыла глаза, увидела себя на руках Феанора. Он на крыльце стоял, на мороз с нею вышел, чтобы в чувство привести. Увидев, что смотрит осмысленно, вернулся в дом, посадил её на ступеньку, отстегнул от пояса кожаную фляжку, вынул пробку, подал ей.

— Пей! — велел.

— Что там? — спросила она слабым голосом.

— Медовуха, — ответил он, — крепкая, в голову даёт. Самое то тебе сейчас. Пей, Ария.

Она глотнула раз, другой, сморщилась, выдохнула тяжело. Румянец постепенно возвращался к её лицу.

— Бабушка от голода помирала, я — дитя, младенец, а твой отец о кольце думал! — Слезы потекли по её щекам.

— Свой народ спасти хотел, — проговорил государь, но оправдание прозвучало мелко и острой болью отозвалось в ней, так, что она вскрикнула:

— А мы-то кто, Феанор? Наши жизни ничего не весили?

— Мне в ту пору двенадцать лет было, Ария! — сожаление звучало в его голосе. — Что я мог сделать, что изменить? Я даже не знал об отцовых замыслах! Он пытался сам остановить Дагона, но волшебное кольцо имеет силу только на твоей руке! Отец не знал и последние годы всё тщился постичь секрет перстня, но не постиг. Мне передал, когда я был столь же юн, как ты сейчас. И я спросил его, почему же не защитил ту, что назначена мне в невесты? Почему, коль человек его сумел проникнуть в осаждённую Руану и отыскать твою бабку, не привёл вас обеих к нам, на остров? Он так и не ответил мне. — Феанор опустил голову.

— Да потому что уверен был в силе кольца, а наши жизни просто не взял в счёт! — прошептала Ария. — А кольцо лишь меня слушается! О, знай об этом, твой отец позаботился бы, чтобы мы живы остались! А так он лишь о своём думал!

— О народе своём, Ария! Две дюжины жизней каждый год! — веско напомнил Феанор.

— А мы? Бабушка жива бы осталась, если бы не скитания той холодной осени! — Она всхлипнула, закрыла рот ладонью. — То великая удача, что она донесла меня до королевского дворца, а король Вирджил Великий увидел лунный знак на моём теле и принял в замок! Хвала богам и подмоге Бессмертного, что моя королева сняла осаду с Сенота и исполнила веление короля, вырастив меня!

— Я не отвечаю за грехи отца своего, Ария, — проговорил Феанор с сожалением.

— О, да! Никто не отвечает за то, чего сам не совершил! Но ты же пробовал остановить Дагона тем кольцом, скажи? — воскликнула она с мольбой.

— Да, Ария, пробовал, — ответил царь, — и когда убедился в тщетности попыток, тогда пришёл к Демире просить руки твоей. И тогда узнал от неё о силе перстня.

— Что ж не зарубила тебя моя королева? — простонала Ария. — Как же можно быть таким подлым? Столько времени таиться и молчать, не прийти, не сказать сразу! Ведь, должно быть, она искала то кольцо повсюду, зная о предначертанном!

— Да, искала, — кивнул Феанор, — наша первая встреча едва не окончилась войной, в таком гневе была королева Руаны. Лишь ради моего народа, обречённого платить ежегодно страшную дань, согласилась она на этот союз.

— И ты колечко отдал мне просто так лишь поэтому! — Ария вскочила со ступеньки.

— Ты сама его признала, — напомнил он, — и взяла, вернув своё. А я не мешал.

— И в море за мной ты бросился ради кольца! — поняла она. — Тогда, в битве с Дагоном!

— Да ты что? — вскинулся Феанор. — Ты что, Ария? Как такое тебе в голову-то пришло?

— Да говори, как есть! — вскричала она. — Всю правду, до конца! Я лишь оружие, средство, чтобы остров от гибели избавить! Какая любовь? Откуда любви быть, коль всё от начала и до конца просчитано?

— Да нет же, милая! — Он хотел обнять её, но она оттолкнула его руки. — Боль говорит в тебе, Ария! Но не так всё, не то, что ты думаешь! Да, я по начертанному шёл, но полюбил тебя искренне, сердцем, не потому, что страну мою от гибели избавила!

— Врёшь, Феанор! — будто угли, горели её глаза на бледном лице. — Всюду ложь! Королева скрывала правду, ты молчал, и каждый свою корысть получить хотел! Больше такого не будет! Я сойдусь в битве с Нортом, я войду в Долину времени и возьму в руки золотые ключи! Я изменю всё! Моя мать, бабушка, дед — все будут живы! И я проживу подле них долгую и счастливую жизнь! А на остров твой никогда не вернусь, Феанор! Не жена я тебе! Не царица! Моя жизнь — только моя, а ты убирайся из неё и никогда больше не появляйся на моём пути!

— Ария... — Он потянулся к ней, но она не дала сказать, не стала слушать.

— Прощай! — бросила напоследок, оттолкнула его и побежала по лестнице вверх.

Феанор было следом бросился, да остановился, махнул рукою. Сел на ступеньку, взял свою фляжку, вытащил пробку, поднёс горлышко к губам и выхлебал горькое пьяное зелье до дна.

Вдребезги

Они помнили, как это было. Армия Пиара подходила к Сеноту. Войска Вирджила Великого отступали под натиском врага к крепостным стенам столицы. Последние отряды храбрецов пытались противостоять дерзкому и сильному захватчику, но лишь несли бесчисленные потери и, разбитые отряды, тайком, под покровом ночи, пробирались к Сеноту, чтобы соединиться со своими.

Так же было и с отрядом, где воевали Сван Молот и Медведица — пришлая иноземка, откуда-то из южных степей Лемурии. Большая, сильная девка, она зацепила молодого воина спокойным взглядом. Даже в минуты самых горячих боёв, когда жизнь на острие клинка держалась, бронзовое лицо её оставалось бесстрастным. Он давно наблюдал за нею, в битвах, в переходах, на привалах у костра. Суровая, немногословная, она не за своё билась — наёмницей, за деньги. Вела точный счёт сражённым врагам, отмечая зарубкой на рукояти меча, и всякий раз, как наступало новолунье, получала из рук военачальника плату за свой ратный труд.

Однажды, после лютой схватки, потеряв почти половину людей, решили возвращаться к столице.

— Подступы к Сеноту в огне, — молвил военачальник, — кругом всё плавится и тает. Попробуем морем пройти, а там через лес недалеко.

На том и порешили. В ту ночь начальник дозорными поставил его, Свана Молота и её, Медведицу. Не то разглядеть успел, как смотрит руанский воин на лемурийскую наёмницу, не то случайно вышло. Но они поговорили.

Она лагерь обходила, он с северной стороны у костра сидел, вслушивался в ночную тишину. Она подошла, подсела к огню, погрела руки. Достала флягу, глотнула воды. Молчала, не видя повода начать разговор. Он первым сказал, слова сами вырвались, досады полны были:

— Что ты делаешь здесь, женщина? Зачем тебе эти деньги? Чтобы в день твоего погребения монисто из золотых монет на груди твоей блистало?

Она обернулась, удивлённо посмотрела на него.

— Я не женщина, — отозвалась, — я воин.

Тёмная кожа, густые чёрные косы, брови вразлёт, лицо широкое, спокойное, как степь в ночи, глаза глубокие, ясные — такой красивой казалась она Свану Молоту, что в горле пересохло, хрипло прозвучало из сердца идущее:

— Твоей грудью дюжину детей вскормить можно! А ты в сталь затянулась! Твоей рукою да колыбель качать, а ты меч булатный баюкаешь!

Заискрились насмешливо в темноте чёрные глаза.

— Никак помереть боишься, не оставив ростка после себя, воин?

— Боюсь! — сознался Сван Молот. — А ты вот не боишься! Лишь войною живёшь, а могла бы матерью быть, родить сына или дочку!

— От тебя, может? — коротко рассмеялась Медведица.

— А хоть и от меня! — Он в упор смотрел, не смутился.

Она придвинулась ближе, подняла руку, осторожно коснулась его волос, щеки, по плечу погладила. Он перехватил её ладонь, крепко сжал в своей, но не почувствовал сопротивления.

— А что? — улыбка тронула её губы. — Дело говоришь, солдат!

— Не доводи до греха, девушка! — простонал Сван Молот.

Медведица положила руку ему на плечо, потянулась вперёд, прошептала в ухо:

— Я не девушка! Я воин!

А оказалась девушкой, трепетной, ласковой. А он не догадался, неистов был, будто вызов принял, разорвал в нетерпении завязки её кирасы, стащил рубаху, по вороту порвав, жадными голодными поцелуями покрыл молодое сильное тело, стиснул в крепких ладонях большую тяжёлую грудь, и вошёл грубым толчком — бабы любят мужскую силу! И всё понял сразу, как она, не вскрикнув, лишь вздрогнула, выдохнула тяжело, до боли вцепившись ему в плечи. Остановился, с трудом дух переводя, вгляделся в бронзовое лицо, которое теперь не было спокойно, как степь в ночи.

— Что же не сказала? — спросил с сожалением. Протянул руку, отёр слезинки с её щёк.

— Ты не спрашивал, — тихо отозвалась она.

И горячая волна раскаяния захлестнула его, целовал и просил прощения, нежен, ласков был и после долго не отпускал её, закрывал от холода своим телом.

— Костёр погаснет, — прошептала она.

Встала, подбросила веток, подняла рубаху свою, надела. Отёрла подолом кровь с ноги. Крови в ту осень много было, пятном больше на рубахе, пятном меньше, кто считать станет? Села, принялась заплетать растрепавшуюся косу. Сван Молот подошёл, нерешительно обнял за плечи.

— Прости, — повторил, — кабы я знал…

— Да полно тебе! — улыбнулась она. — Сама так хотела.

— Не сердишься? — Его рука коснулась её волос, погладила.

— Да чего там? — пожала она плечами. — Я не в убытке. Не смертельно ранена.

— Не в убытке? — рассмеялся он. — Правда? — потянул её к себе, поцеловал крепко. Она отозвалась, обняла, прижалась к нему, большая, тёплая, и, чувствуя, как вновь поднимается в нём желание, отстранил её Сван Молот. В дозор ведь их поставили. А они что? А если враги?

— Что, останешься со мной, Медведица? — спросил он. — Давно к тебе приглядываюсь. Мне такая нужна.

— Слепой ты, Сван, — покачала она головой, — это я к тебе приглядываюсь давно. Это мне такой, как ты, нужен.

С той ночи они не расставались. Он всё узнал про неё, про то, как потеряла родных в стычке с разбойниками, как сестру её старшую, Осинку, сначала обесчестили, потом убили, как матери перерезали горло, а отца зарубили мечами. А её, десятилетнюю, просто бросили в овраг, подыхает пусть, волкам на забаву.

А она выжила. Всю израненную, с переломанными руками и ногами, подобрали охотники, выходили, дивясь, как можно так над дитём галиться. Первую зиму с ними и прожила, а потом тот, что постарше, в город свёз к тётке своей, при ней и осталась Медведица, за кусок хлеба убирала, стряпала, стирала. Тётка не обижала, кормила сытно, одевала чисто, когда и грошик давала.

Так три года прожила с нею девочка, а как собрался старший тёткин сын на службу в царскую армию, так ревмя ревела, просила и её отпустить тоже, сулила отработать, вернуть долг. А тут как раз племянник воротился с зимних промыслов. «Пусти её, — велел тётке, — не жить ей ровно, ежели ратную науку не изведает. Только так сможет на земле укрепиться и выстоять», — и шкурками пушными оплатил службу Медведицы.

Три года училась ещё и три служила в войсках Лемурийского царя, а потом пошла воевать, туда, где платят. А денег себе оставляла самую малость, им отсылала, тётке и племяннику её, что подобрал когда-то умирающую девочку и к жизни возвратил. Вот и вся корысть была в её службе королю Руаны.

Да только не успела родить Медведица ни сына, ни дочку. Как решено было, морем в обход пошли. Там и раскидало их. Расхлестали их отряд вчистую солдаты Пиара, кто успел на ладьи сесть, кто на берегу остался.

До последнего он видел её в дыму и огне сражения. В кольцо их взяли, Сван Молот на прорыв пошёл, один оттеснил троих, и она против троих одна билась. И уже отбросил врагов, к ней рванулся, как с полдюжины их привалило, и остался держать удар, ей лишь крикнул, чтобы отходила к морю.

Проглядел, сзади враг подкрался, ударил по голове, по спине рубанул, и, заливаясь кровью, падая в небытие, успел увидеть, как кричит она, рвётся вперёд, бьётся яростно. И всё. В себя пришёл лишь через сутки. Свои подобрали, перевязали рану, воды дали. Вернулись обратно, не прошли морем, засада ждала их.

Воины Пиара вперёд ушли, и остались руанцы хоронить павших товарищей. Тогда-то и сказали ему, что не было на ладье Медведицы, тут она, среди погибших. А погребальный костёр уже пылал, ночь превращая в день, и не разобрать было в огне, чьи тела сгорают в нём. Потом возле берега отыскал Сван Молот её пробитые мечом окровавленные доспехи. Страшный смертельный удар нанёс чей-то меч, разрубив сталь. Не выживают после таких ударов.

И пришлось принять страшную правду. Вот пустые доспехи, а тело её, обмытое и убранное, там, на ложе погребального костра. Погибла Медведица. Два дня не уходил он, пока горел огонь, хороня павших, и когда пламя горой янтарных углей обратилось, низко поклонился этому месту и пошёл туда, где стонала, взятая в кольцо осады, столица.

Всё внутри него выгорело с тем костром. До сей весны, вновь в зиму обратившейся, когда посмел мечтать дерзко и напрасно о руанской королеве.

— А я, последнее, что увидеть успела, как рванулся ты к морю, к стоявшей у причала ладье, — вспоминала Медведица, — после уж оттеснили меня вороги и не видела тебя. Слышала, что кричал, чтоб на ладью садилась. И не знала, что один против полдюжины бьёшься.

— А дальше что было? — Сван Молот не отрывал от неё взора.

Они стояли у костра на площади, и в этом огне, мирном, призванном обогреть воинов в морозную ночь, другое, погребальное пламя виделось им.

— Меткий удар супостата пробил кирасу, и очнулась я уже на лодке. Подобрал меня глухонемой рыбак с острова Форс, падальщик, кошели сбирал с мёртвых, — продолжала рассказывать Медведица, — и в той лодке был Хольгер, сильно обожженный, с пробитой грудью, он был ещё жив. По ладьям, плывущим к столице, солдаты Пиара открыли огонь с баллист, и горящее ядро пробило днище того корабля, на котором, как я думала, был ты, Сван, — закончила она.

— Это Хольгер тебе сказал? — охнул Сван Молот. — Да как же он мог сказать, что я был там, коль меня там не было?

— Он сказал, что все погибли, все, — Медведица отвернулась, смотрела на огонь, — я была так слаба, что едва могла спросить его. Когда плыли мы к острову Форс, я видела, как тонут в море обломки горящей ладьи. Хольгера живым до суши рыбак не довёз. А дальше всё было просто. Много дней провела между жизнью и смертью, но боги пощадили меня. А когда оправилась, осталась на острове. Так и жила там, служила сначала царю Ульриху, а как отправился он к престолу Кроноса, так стала служить сыну его, Феанору. Раз в году плавала в Лемурию, чтобы навестить тех, кто заменил мне семью. Да уж более семи лет, как не к кому ездить, время не щадит никого.

— В это поверить невозможно! — Сван Молот покачал головой. — Полжизни мы считали друг друга погибшими, но были живы! Ведь прошло почти столько же лет, сколько нам тогда было, Медведица!

— Я на острове жила, и мало интереса мне было знать, как живут соседи, — пояснила она, — не слыхала никогда, что Северным гарнизоном руанской королевы командует Сван Молот. Да и государь мой, Феанор нечастым гостем был в Руане. Остров, уединённая жизнь у нас. Но это чудо, Сван! — воскликнула она. — Это самое великое чудо, что довелось мне зреть за всю жизнь! Ты жив!

— И ты жива, Медведица!

Они шагнули друг к другу, обнялись крепко.

— Что же нам теперь делать? — спросил руанский воевода.

— Что нам делать, Сван? — отстранившись, раздумчиво повторила она. — Ведь полжизни минуло. Ты сам сказал, годов прошло почти столько, сколько было нам тогда.

— И что же, Медведица? Не начать ли сначала? — с надеждой воскликнул он.

— Это вряд ли, Сван, — отозвалась она, — дважды в одну реку не входят.

— Но попробовать вступить можно!

— Зачем? Мы не те, что шестнадцать лет назад! В твоих мыслях другая женщина, со мною другой мужчина!

— Откуда знаешь? — охнул он. — Ты всегда провидицей была и наперёд смотрела! Но как же прочла, что о другой думал эти дни?

— Так на лице всё написано, — ответила она.

— Та женщина, — пояснил Сван Молот, — она не для меня, никогда моей не будет. Она другого любит, пронеся свою любовь через столько же лет, сколько прошло, как мы с тобой свою схоронили. Она королева, Медведица.

— Высоко замахнулся! — воительница покачала головой.

— Я всю жизнь хранил тебе память и верность! — хмарь скользнула по челу воеводы.

— А я — тебе! — ответила она.

— Покуда его не встретила? — Сван Молот кивнул в сторону домов. — Тоже не низко летаешь, Медведица, поверенный инквизитора Кронии!

— То случайно вышло, — ей не в чем было каяться, но слова прозвучали, как жалкое оправдание, — я не искала, не выбирала. И с ним не потому, что он кронийский поверенный!

— Давно? — всё более хмурился лоб руанского воеводы.

— Три дни только.

— Три дни? — ахнул он, не поверив услышанному. — Три дни ты с ним, Медведица? Три дни всего? И эти три дни мешают тебе воротиться со мной к прошлому?

— Нет возврата к прошлому, Сван! — вскричала она. — Как же не разумеешь ты?

— Я не верю, что три дни с ним могут так изменить твою жизнь!

— Одна ночь с тобою её изменила! — напомнила она.

Он хотел возразить, но не нашёл, что сказать, ведь так и есть, права оказалась!

— Я рада, что ты жив, Сван, — повторила Медведица, — но я не вернусь. Наши дороги разошлись много лет назад. Так угодно богам было, развести нас в разные стороны! У богов свои замыслы!

— Жестокие и нелепые! — горько усмехнулся он. — Тщетно ждать от богов справедливости! Самим искать справедливость нужно! Для чего тогда боги вновь столкнули нас, Медведица?

— Мне неведомы их посулы, — ответила она, — быть может, в утешение. Быть может, в испытание. Быть может, на забаву себе.

— Всю жизнь меня оплакивала, а останешься с тем, кого три дни знаешь! — покачал головой Сван Молот.

— Прости, — она подошла близко, взяла его за руки, крепко сжала, — я так решила. Минувшее невозвратно и власти над грядущим не имеет. Живи сто лет, Сван Молот! До дна из чаши жизни пей! Я нашу любовь всю жизнь помнить буду! — повернулась и зашагала к дому.

Руанский воевода вскинул голову, взглянул на низкое зимнее небо, усеянное алмазами звёзд. Казалось, поднимись на башню и рукою дотянешься.

— Не алмазы, — сказал вслух Сван Молот, — битые стекляшки! Боги смеются надо мной! Одним они дают всё — свободу, власть, любимую женщину, у других отнимают последнее! И что остаётся? Лишь в смертной битве искать утешения!

— Просящему да воздастся! — услышал он позади себя.

Военачальник обернулся — верховный жрец бога Сета подошёл к костру.

— Ты с кем свидания ищешь? — сумрачно спросил воевода. — Королева вон, — кивнул на силуэты Демиры и Арий Конрада на площадке башни. Они стояли, обнявшись, не двигаясь, будто застыв на лютом холоде. Пола плаща Бессмертного укрывала от стужи государыню Руаны.

— Нейдёт сон, — отозвался Чёрный Велор, — не могу понять, что же замыслила королева, но что битве быть, тут нет сомнений. Уже этим утром ты утешишься, воевода, соблазнив лучшую из женщин — Смерть! — посулил он.

— Да пошёл ты, верховный жрец, — плюнул на снег Сван Молот, — я на твоих поминках ещё три раза вишнёвым узваром подавлюсь!

Арий Конрад легко взбежал по ступенькам вверх, шагнул на площадку смотровой башни. Королева Руаны стояла у бойницы, даром что мороз лютовал, а всё в той же короткой солдатской дохе и лисьей шапке. Руки за спину заложила, даже рукавиц не надев.

Магистр приблизился к ней, осторожно коснулся холодных пальцев. Мощную, пульсирующую силу почувствовала Демира, обернулась резко, влетела в его объятия.

— Слышишь? — прошептал Арий Конрад, прижимая её к себе, поглаживая нежно.

— Слышу! — глаза её сияли.

— Говорил же, восполнюсь! — улыбнулся он, наклонился, чуть дотронулся губами до её губ.

Задрожал вот только прилаженный на место железный кровельный лист — едва успели солдаты до сумерек! Вылетел и упал в снег один гвоздь, другой.

— Боги всесильные! — поминание владык мира в устах Бессмертного прозвучало, как ругательство. — Да как жить-то, Демира?!

— Только-только крышу подлатали, Конрад! — Она рассмеялась, сделала слабую попытку отстраниться.

— Нет-нет, — попросил он, — не уходи!

— Не целуй тогда, просто рядом стой, — попросила Демира, — башня качается, слышишь?

— Вот так и воевать бы против Норта! — мечтательно улыбнулся Арий Конрад. — Один поцелуй — рассеялся туман, другой поцелуй — пала армия, а если я…

— Молчи! — Королева со смехом закрыла ему рот ладонью. — Ленивый стал, магистр? Меч поднять уж не царское дело?

— Я-то не царь, ты — королева, — поправил он.

— Сказал, просто постоим и посмотрим на звёзды! — напомнила Демира. — Вот и стой смирно! — Она перехватила его руку, уже забравшуюся под полу её дохи. — Да что ты, как отрок прыщавый, три сотни лет жил в чистоте, а теперь и пары дён потерпеть не можешь? — добавила досадливо.

— Ладно — ладно! — Арий Конрад ближе притянул её к себе, согревая своим телом, набросил ей на спину полу плаща. — Как и условились, стоим на башне и смотрим на звёзды.

И стояли рядом, молчали, глядя в ночное небо. Простую тихую радость от близости любимой женщины обретал Арий Конрад, а Демира думала, что через пару часов просто выпьет бурлящую в нём силу, как чёрный паук, высосет до дна. И уйдёт в скалы, оставив его здесь в крепости, опустошённым, вычерпанным, подло брошенным.

Она боялась, что не хватит духу сделать это, дрогнет, остановится, но справилась. Как за полночь перевалило, прошла решительно в его комнату. От снега за окном светло было, не споткнёшься, не проглядишь.

Бесшумно ступая, Демира приблизилась к изголовью спящего магистра. Замерла, затаила дыхание, залюбовавшись его спокойным строгим лицом. Неслышно опустилась на колени, словно молитву вознести хотела.

Какое безумие, идти сквозь холод и лёд, сражаться за равновесие мира! Через сколько ещё скитаний в снежных ночах нужно пройти, чтобы получить простое человеческое право проснуться с любимым в одной постели?!

Демира поборола искушение поцеловать Арий Конрада. Как бы осторожно не коснулась губами, разбудит точно. «Прости!» — прошептала беззвучно, положила ему ладонь на лоб, другую на грудь, потянулась вперёд и застыла. Руки напряглись, будто с места сдвинуть что-то тяжёлое хотели, и сильный ясный свет из тела магистра хлынул в них. Стремительным потоком вышел, вошёл в неё, белым шаром собрался в груди и погас, растаял. Демиру качнуло назад, она удержалась, передохнула, медленно поднялась, встала на ноги.

Арий Конрад спал, она слышала его тихое дыхание. Утром он с трудом откроет глаза, удивляясь, что сон продлился так долго и не принёс отдыха, а напротив, свинцовой усталостью налил тело. Не сразу поймёт, что случилось, пока её спохватится, пока осознает. Пока сходит на капище, сотворит обряд. У неё вся оставшаяся ночь есть и полдня. Пора. Нужно спешить.

Демира вышла из комнаты, тихо притворила за собою дверь. В коридоре её ждала Ария.

— Сделала? — прошептала.

Королева кивнула, смахнула украдкой слёзы. Вслух ответить не могла, так рвало душу. Как же подло, гнусно! Как тать полуночный, что в окошки лазит, из сундуков добро тащит! На словах один уговор, а на деле совсем другое! Но лучше обманутый и живой, чем вступивший в неравный бой и павший за свою королеву.

Молча прошли к крепостной стене, дозорные и не удивились — воля правительницы, ежели идёт, то знает, куда. Да и куда ночью? Не иначе, в развед пошла, до полосы тумана, посмотрит и обратно воротится, куда ей идти из гарнизона? Здесь её народ, её воины. Кто ледяных солдат разбил? Кто жёлтый туман сжёг? Королева. А они и знать не знают, как с таким врагом сражаться, лишь ей это ведомо.

Она и кивнула по-свойски, мимо проходя, так никто худого не заподозрил.

— Там туман, моя королева! — осмелилась сказать Ария, как вышли из крепости.

— Знаю, — равнодушно отозвалась Демира, — это мой туман. Это я сделала. Незамеченными войдём в скалы Норта. Теперь наш черёд правила игры устанавливать.

Опять морозная дорога, хруст снега под ногами. Незыблемый жизни закон, их сила и воля, надежда победы и жажда покоя. Дорога в небо. Дорога в бессмертие.

Дозорные видели, как вступили в туман две фигурки и растаяли, растворились в нём. И ещё один человек видел. И понял всё.

Медведица вернулась в дом, прошла в комнату, присела тихонько на край кровати. Дред Поллес спал, отвернувшись к стене. Она бесшумно разделась, легла рядом, придвинулась к нему, обняла. Он повернулся, не спал, ждал, что же решит она, с кем останется.

— Думал, ты не придёшь! — горячо выдохнул и облегчённо припал губами к её губам.

— Дурень! — прошептала Медведица. — Я на край света за тобой пойду!

Он любил её в эту морозную ночь так, будто у них последний рассвет оставался. Потом уснул, утомлённый, счастливый. А к ней не шёл сон. Лежала рядом, стерегла его дыхание, гладила тихонько по волосам. Жизнь готова была отдать за него, мига не раздумывая. Такое за эти дни родилось и выросло в её сердце, что ничего за это не пожалеешь.

Сомневался поверенный инквизитора, с кем останется она. А ей и мысли не было предать его, потому что старая любовь воскресла из пепла. Но после разговора со Сваном Молотом душа на части рвалась. Как несправедливо, как жестоко! Почему они сейчас встретились, когда узнала и полюбила Медведица кронийского поверенного? Почему не раньше?

Всё, что столько лет трепетно в душе хранила, померкло. Утихла в сердце боль, что казалась вечной, когда лёг рядом Дред Поллес, согревая её, раненую. А он не тело её отогрел, душу к жизни вернул!

Так похожий на Свана, тот же дух, тот же взгляд! А Сван через три дня вернулся, живой, будто и не было шестнадцати лет! И сердце плачет над убитой войною любовью, но из двух лишь одно выбрать можно. И она выбрала, но теперь больно! Ведь не предавала никого, лишь жила, за годы прошедшие могла и мужней женой быть, и матерью! Это жизнь! А на душе так тошно, будто предала Свана Молота, променяла на другого мужчину. Но ведь не так это! И он знает, что не так, и она знает!

Чувствуя, что не уснёт, так разбередила в ней всё встреча с прошлым, встала тихонько Медведица, оделась и вышла на крыльцо, подышать, остудить голову. И увидела, как идут за ворота крепости королева Руаны и принцесса. Охнула, качнулась, схватилась за перила, поняв всё вмиг.

Она не к Бессмертному побежала, у неё свой царь был, которому служила. Постучала в дверь, сначала тихо, потом громче и, не дождавшись ответа, вошла. Феанор спал, не раздеваясь, на заправленной постели, по моряцкой привычке укрывшись полой дохи. Меч, кортик в серебряных ножнах и кожаная фляга лежали на полу, тут же сапоги, обшитые мехом, стояли.

— Государь, проснись! — Медведица бесцеремонно встряхнула его.

Феанор не шевельнулся, крепок был сон его.

— Проснись, государь! — громче сказала она, подняла с пола флягу, вынула пробку, понюхала. — Да ты упился, никак?

— С чего, дура? — сонным голосом пробормотал Феанор, протёр глаза, сел, потянулся за сапогом. — Чё там пить было? — добавил с досадой. — Кошке и то не спьянеть! А с королевы добавку выпросить попробуй-ка! С неё снега и то не допросишься! В строгости гарнизон свой блюдёт! Правильно и делает! — обулся, встал, сумрачно посмотрел на воительницу. — Чего подняла? — спросил. — Не похоже по тревоге чтоб!

— По тревоге, государь! — ответила Медведица. — Государыня твоя с королевой к Скалам безвременья пошли! Одни!

— Скатертью дорога! — Феанор издевательски поклонился, развёл руками, будто гостей дорогих провожал. — Баба с возу — кобыле легче! Хай хоть сраки себе поотморозят!

— Да как же так, государь? — растерялась воительница. — Не пойдёшь на подмогу?

— Да куда я на хрен денусь! — скрипнул зубами Феанор. — Пошли воеводу твоего поднимать, побудку трубит пусть! Выспались, якорь мне в глотку! Топай теперь среди ночи за этой дурой, зад мой в ракушках!

— Не мой он воевода, государь! — тихо, но твёрдо поправила его Медведица.

— И она не моя царица! — отрезал он.

— А на подмогу пойдёшь? — поддела его воительница.

— Пойду! — передразнил её Феанор. — Что остаётся-то? В крепости зад морозить?

— Но нешто совсем не тревожишься за неё? — не поверила Медведица.

— Тревожусь! — зло отозвался царь. — И чё? Она соплюха зелёная, ума, как у устрицы говна! Не любит она меня, Медведица! — просто признался он. — Она солдата своего любит!

— Полно, государь! — покачала головой воительница. — Не так всё. Не разобрала по неопытности! Разберёт ещё!

— Подожду, чего уж там! — усмехнулся он. — Не падёт, небось, с головы корона! Ты к воеводе, я к Бессмертному? — спросил.

— Ты к воеводе, я к Бессмертному! — поправила Медведица.

— Поскользнуться мне на кальмарьих кишках и башку об палубу разбить, лишь бы вас, баб, не видеть! — пожелал напоследок Феанор и пошёл в левое крыло, где спал начальник гарнизона. А Медведица направо пошла, к опочивальне Арий Конрада.

Тишина стояла над мраком окутанной крепостью, спала занесённая снегом пустошь. Ария и Демира шли к Ледяным скалам, ни словом не обмолвившись, погружённые в свои мысли. Соизмеряли силы, прикидывали, каждый миг готовые к битве. Демира так полна была, что через край плескалась в ней мощная энергия, рвалась на волю, требуя выхода.

Ария шла на одной белой ненависти, что толкала вперёд, обжигала разум, так, что ни холода, ни усталости не чувствовала. Довольно побыла в чужих руках орудием! Теперь сама свою судьбу творить будет!

Серый туман с башен гарнизона плотным казался, а когда шли в нём, расступался, давая дорогу, слушался лёгкого движения руки королевы. И вот кончился равнинный путь, и подножие Ледяных Скал встало перед ними.

— Здесь, на подъёме, в оба гляди, — нарушила долгое молчание Демира.

Но к вершине подошли, никого на пути не встретив. Лишь бесконечно долгой казалась дорога, брели, и конца не было застывшим подо льдом каменным ступеням. Будто время раздвинул Безликий Норт. И чем выше поднимались, тем сильнее сгущался страх, родившийся в тумане. Ровно крался кто бесшумно следом, дышал в спину, выпускал когти и прятал опять, ибо не пришло ещё время ударить.

Ария оглянулась украдкой но, как и прежде, никого не увидела. Вздохнула устало и поспешила за идущей впереди Демирой.

Первые лучи рассветного солнца лизнули остроконечные крыши замка Безликого, разлились розовым светом по хрустальным стенам.

— Как красиво! — Ария невольно залюбовалась чертогами хозяина скал.

— Идём в замок! — велела Демира.

Безмолвие господствовало в гулких коридорах, занесённых снегом. Пуст оказался белый зал, где Многоликий предлагал лунной дочери изменить своё прошлое. Огонь в камине давно погас, и остыли угли. Лёгкие, будто сотканные из тысяч снежинок, кружевные занавеси, поймав в свои сети солнечный свет, оживили замёрзшую комнату. Яркие искорки заблестели в длинном ворсе белых шкур, укрывавших широкие каменные кресла. Солнечные лучи упали на мраморную скамью под окном, позолотили короны шахматных фигур на забытой игральной доске.

— Вот она! — прошептала Демира. — Вот поле битвы Норта! Разбей её, Ария! Разбей его проклятую доску!

Принцесса подбежала к скамье, взмахнула мечом, но опустить клинок не успела. Бешеный ветер ворвался в окно, выбил стекло, швырнув неё дождём осколков. Она метнулась в сторону, закрываясь рукой, боль обожгла щёку, остро кольнуло ниже локтя.

— Пешке никогда не стать королевой! — пронзительный хохот вихрем закружил, отбросил её назад, ледяная рука схватила за горло, подняла вверх. — Ты всего лишь пешка, и твоя партия уже сыграна!

Демон вечной зимы стоял в оконном проёме, разбив стекло и сорвав тонкий тюль занавесок. Будто из мрамора высеченное тело, с длинными тонкими руками в верёвках синих вен. Узкая грудь остро выпячивалась вперёд, шерсть покрывала короткие сильные ноги, и хвост с жалом на конце обвивал мощные бёдра. Он ужасал своим уродством, полузверь-получеловек. Каменная сила чувствовалась в его бескровных руках, алый огонь метался в пустых глазницах белого черепа, с лёгким хлопком сложились за спиной серые кожистые крылья. Норт ждал их и всё рассчитал точно.

— Тебе это было нужно, королева Руаны? — спросил он, поднимая на ладони шахматную доску, легко, изящно, не уронив ни фигурки. Другой рукой он держал Арию, медленно сжимая тонкие пальцы. Острие чёрного ногтя проткнуло кожу, струйка крови потекла по шее девушки.

Демира коротко вскрикнула, метнула в него белый сноп огня, но Безликий выбросил вперёд свою доску, закрылся ею, точно щитом. Разлетелись по комнате белые и чёрные фигуры. Поток энергии разнёс мрамор в клочья, брызнувшие в стороны лучи пробили бреши в стенах, опрокинули кресла. От упавших в камин искр ожили мёртвые угли, вспыхнули ярким пламенем.

— Это ничего не изменит! — провизжал Норт, и поток ледяного ветра ударил в грудь королеве. — Твоя игра проиграна!

— Отпусти её! — Демира выхватила из ножен меч, тот, что разит без промаха, бросилась на него.

Ария задыхалась, бессильна была в железных тисках, взор чёрной мглой затянуло. Свинцом налились руки, ни поднять, ни ударить алым рубиновым лучом. «Отец!» — взмолилась она в последних проблесках сознания. И следом пришло другое имя, рванувшееся из сердца, ведь на краю обрыва нет места лжи и притворству! Всё встаёт на места, что прежде казалось, неверным, становится истиной. И погибая, разум желает того, что дороже всего на свете.

«Феанор!» — вскричала отчаянно душа, и ожил камень в перстне, живым светом хлынул, опалил белую длинную руку, сжавшую горло юной воительницы. Тонкий визг пронёсся по залу, добил уцелевшие стёкла, сорвал дверь с петель.

— Ты просила! — расхохотался Норт. — Отпускаю! — развернулся к окну. Метнулась, удлиняясь, белая рука в прожженных чёрных язвах, разжались костлявые пальцы, державшие принцессу за горло.

И падая камнем вниз, улетая бескрылой птицей, услышала Ария отчаянный крик королевы и лязг схлестнувшихся клинков.

Только вперёд!

— Проснись, Бессмертный! Да проснись же! — Медведица схватила Арий Конрада за плечи, даже приподняла с кровати, силой боги не обделили.

— Чего тебе? — Он с трудом открыл глаза, освобождаясь от оков липкого тяжёлого сна.

Она достала огниво, высекла искру, зажгла лампаду. Затрещал пропитанный маслом фитиль, вспыхнул, светлее стало в комнате.

Арий Конрад сел, жмурясь, протёр глаза, сжал руками голову, качнулся назад, давя глухой стон. Посидел так немного, поднял на воительницу взгляд.

— Давно ушли? — спросил спокойно.

— Часа с четверть или поболее чуть, — отозвалась удивлённо Медведица.

Он всё знал уже, последний из Сов, всё понял, не нужно было ничего объяснять.

— Так… — он отёр со лба пот, наклонился, взял сапог, — слушай меня. Подними Велора. Пусть идёт в скалы. Он жаждал бессмертия, пусть идёт, это шанс его. Больше никто. Вы тут оставайтесь, Феанора не пущай тоже. Смертным — дела земные. Крепость обороняйте. Там, в скалах такое будет… — Арий Конрад обулся, встал, — лес рубят, — сказал, — щепки летят. Засыплет вас этими щепками.

— Нас? — спросила Медведица. — А ты?

— Мне бы до капища дойти, — голос его звучал слабо, пот бежал по вискам, дрожали руки.

Будто тяжкая болезнь схватила за горло магистра древнего ордена, отняв все силы.

— Давай, подсоблю, — воительница поддержала его, — обопрись на меня. Пошли, дойдём.

— На мою удачу ночь, никто срамоты такой не увидит, — слабо усмехнулся он.

— Болеть не стыдно, — ответила Медведица.

— Я не болен, — пояснил Арий Конрад, — я пуст. Демира постаралась, дочиста выжрала. Мнит, что в одиночку справится. Научил на свою голову!

— Она не одна, Бессмертный, двое их, — напомнила воительница. Побледнело бронзовое лицо её, серым стало. — Не выстоит? — спросила.

— У нас нет выбора, Медведица, — ответил он, — нельзя не выстоять.

— Высшие силы всегда помогают тем, кто прав, — уверила она.

— Высшим силам плевать на тех, кто прав и на тех, кто не прав, — магистр презрительно усмехнулся, — каждый сам за себя отвечает и сам судьбу свою творит.

— Ты же пойдёшь на подмогу? — страх и надежда прозвучали в её голосе.

— Не-е-ет, женщина, довольно с меня крови и стали! — тихо рассмеялся Бессмертный. — Мне давно полагается получать пенсию с наитемнейшего князя, как ветерану ордена. Всё, моя дорогая, навоевался, видишь, едва ноги волочу?

— Давай, топай, магистр! — простонала она. — Не верю я в силу Велора! Лишь на тебя уповаю! На тебя моя надёжа!

— А вот зря ты в Велора не веришь! — сказал Арий Конрад.

Ария слышала крик Демиры, лязг клинков, сполох света видела, вырвавшийся из окна замка. Повернула руку, и луч, хлынувший из рубина в кольце, алым облаком окутал её ноги, замедлил падение, мягко уронил в сугроб.

Лишь ноги ушибла, но не сломала, начерпала снега в сапоги, да за шиворот накидала. Выбралась, встала на твёрдый наст, отряхиваться принялась, покуда холодной водой не растаял, студить не начал.

«Иди в Долину времени! — услышала в сознании голос королевы. — Разыщи золотые ключи!»

— Знать бы, куда идти ещё! — Ария набрала снега в ладонь, прижала к порезанной осколком щеке, останавливая кровь. Намок снежок, зарозовел. Она отбросила его, потрясла рукой, задела нечаянно порез гранью камня в перстне, и зашипела, зарастая, рана, дымок пошёл.

— Ой! — вскрикнула Ария, отняла руку. Потрогала — унялась кровь, и затянулся порез. — Спасибо, отец! — Она прижала руку с кольцом к сердцу, поцеловала алый камень.

«Феанору отдам, — подумала, — любил он это колечко». И себя одёрнула, что же за мысли такие? Откуда что берётся, ведь ввечеру ещё сердце от обиды плакало. А теперь ничего не осталось, даже тихой грусти, только сожаление, что не выслушала царя, прогнала. Всё на свои места вставало. И о Рихарде подумала, но не так, а лишь пожелала ему остаться в живых.

Руку ниже локтя тоже глубоко стекло порезало, саднило при движении, рукав кровью пропитался, и уже не держало толстое сукно влагу, потекло тёплое с пальцев. Миг Ария смотрела заворожено на красные капли на снегу, будто ягоды брусники на белой скатерти. Вздрогнула от порыва ледяного ветра, очнулась, поднесла рубин к ране, и легко заживил её волшебный камень, оставив лишь тонкий розовый шрам.

— Вот где секрет Бессмертия! — прошептала она, как зачарованная, глядя на рубин. — Что далеко ходить-то?

Демира там, наверху билась с Безликим. А ей, лунной дочери идти в Долину Времени велела. Куда это? Ария закрыла глаза, затаила дыхание, замерла, вслушиваясь в себя. Медленно выдохнула, подтянула перевязь, запахнула плащ, надела рукавицы и пошла вперёд. Она знала дорогу.

Когда белый сноп огня, пущенный рукой королевы, разбил мраморную шахматную доску, лютым морозом сковало землю. Пошёл густой снег, ветер поднялся, началась метель. Дыхание от холода перехватило, сразу застыло мёртвой маской лицо, скрючило в рукавицах пальцы. Вмиг замёрзнуть можно на стуже такой.

— В дома все! — взревел воевода. Треснула в уголке губ кожа, кровь поползла струйкой и тут же застыла. — Быстро! Быстро! — орал севшим голосом Сван Молот. — Под крышу! Замёрзните на хрен!

Солдаты спешили укрыться за казарменными стенами, дозорные бежали с башен, стаскивая на ходу пристывшие шеломы. В один миг так промёрз металл, что голову обжигал.

Последний не добежал, свалился наземь. Сван Молот выскочил, подхватил, и Дред Поллес подоспел, с двух сторон загребли солдатишку, доволокли до крыльца, в тепло втащили и дверь заперли.

— Ухи-то вчистую отморозил! — покачала головой Медведица. — Отгнивать потом будут, облезут все, обрастут неровно, точно у эльфа сказочного! Тащите его к печке, сердешного!

— Огонь поддерживайте в печах большой! — велел воевода. — Дров в достатке! Не хватит, кровати и лавки попалим! Метель пережить бы, а коль осада, отсюда обороняться будем, дома крепкие! Окна, что бойницы, выстоим!

— Да не приведи нам отсюда обороняться, Сван! — ахнула Медведица и за голову схватилась. — Да как же! — прошептала в ужасе. — Бессмертный же там остался! В капище!

— Чё ему будет-то? — пожал плечами воевода. — Бессмертный же! Вот эти два дурня, что в скалы попёрлись, точно свою погибель там встретят!

— Государь мой! — побледнела Медведица. — Сказал же Бессмертный, не пущай, да разве его удержишь? Верно, голову сложил уж, замёрз насмерть!

— Прими душу его, Кронос! — Руанский воевода поднял вверх руку, сотворил знамение.

— Чё раскаркался? — рявкнул на него Дред Поллес. — Чирей тебе на язык, воевода, такое говоришь! Живыми вернутся!

— Коль на то воля Всевышнего будет, — пробурчал Сван Молот, но не чаял уже видеть среди живых ни Феанора, ни жреца бога Сета.

Медведица подошла к окну, смотрела, как беснуется метель, закручивает в белые пелена площадь. Уже светало. Дред Поллес подошёл, встал рядом, обнял её. И Сван Молот подошёл тоже, взял за руку её, и она крепко сжала его пальцы в своей ладони.

А в скалах тихо было. Вниз сошла метель, оставив спокойным поле битвы за господство миром. И когда ристалась с Безликим Нортом руанская королева, а принцесса шла к Долине времени, верховный жрец бога Сета и владыка острова Форс поднимались к хрустальному замку, счастливо минуя участь замёрзнуть в снежной буре.

— Противостояние Демиры и Норта меня не касается! — Феанор грациозно стряхнул упавшую на ресницы снежинку. — Не королеву иду выручать. Мне туда нужно, где хранятся золотые ключи от врат бесконечности.

— В самом сердце зимы, где господствует белая боль и холодная ненависть, — сказал Чёрный Велор.

— Ты знаешь, где это? — спросил царь.

— Знаю, — ответил жрец.

— Скажи, куда идти?

— Вместе пойдём, — решил Велор.

— А королева? Одну её против Норта бросишь? — удивился Феанор.

— Где им быть, как не у Долины времени? — снисходительно пояснил Верховный. — Куда ещё они пойдут, и где ещё поджидать их Норту, как не там, охраняя главное своё сокровище?

Феанор зачерпнул снега, сунул в рот, пожевал, сплюнул.

— Чё стоишь? — кивнул Велору. — Чего ждёшь? Пошли давай, коль знаешь, куда топать!

Жрец пустынного бога не уронил себя до перепалки, повернулся и зашагал по ступеням выше.

Снова схлестнулись клинки тяжёлых мечей. Демира отразила мощный удар, нанесла ответный. Качнулся Многоликий, но устоял на ногах. Ничего почти не осталось от его любимой гостиной, потоки энергии разбили камин, в каменное крошево превратили скамьи и кресла. Глубокие трещины прорезали пол, и зыбко стоять было, уходила из-под ног опора, рушился хрустальный замок.

Закрываясь, будто щитом, серым крылом, демон зимы прыгнул вперёд, взмахнул мечом. Вскользь пришёлся по плечу удар, чуть зацепило. В сторону ушла Демира, стремительно развернулась, рубанула, промахнулась, едва успев уклониться от лезвия противника. В пол вонзился меч Норта, выбив сноп искр из белого камня, расколов мраморный пол.

Королева вперёд прянула, но лишь едва задела противника по гладкому, точно из серой стали отлитому, торсу.

Однако кровь властелина скал, выглядела, как у простых смертных — красная и густая. Узкой струйкой поползла она из раны, и Демира облегчённо выдохнула. Как бы ни был силён соперник, он смертен, как всякий под солнцем, и убить его можно.

Она потеряла счёт времени, казалось, бой длился вечность. Сила, взятая вероломно из груди последнего из Сов, утекала, иссякая в безумной этой бойне. Но противники равны оказались, и сколько ещё хлестаться, покуда обозначится тот, кто слабее?

Ранение разъярило Норта. Он чуть склонил голову, увидел кровь. Коснулся негнущимися пальцами раны, поднял вверх длинную руку, и, точно творя древний ритуал, провёл по лбу, окрасив алым белую кость.

— И-и-и! — Пронзительный визг вырвал из окон железные рамы, бросил их в пропасть.

Горбом поднялись вверх мраморные плитки пола, раскололись, разлетелись в стороны. Затрещал дверной проём, скособочился, треснул пополам, и ушла вниз часть стены. Кровь хлынула из ушей Демиры, и утратила руанская королева дар слуха, исчезли звуки, наполняющие мир, мёртвая тишина окутала его. Она кричала, сражаясь яростно, но не слышала своего голоса, лишь видела летящие из-под клинка искры.

А время, звеня ржавой цепью, крутило своё вечное колесо, отмеряя минуты и слагая их в часы, и ничтожна была в бесконечном его беге битва хозяина Ледяных скал и руанской королевы.

В какой-то миг изменилось тело земной женщины, вырвался на свободу зверь. Демон с красным огнём в глазах и чёрными волчьими лапами нанёс мощный удар, столкнув в обрыв Безликого, бросился следом. Развернулись и захлопали кожистые крылья, и битва продолжилась в воздухе.

— Сто якорей мне в глотку! — бросил проклятие Феанор, вскинул руку и сотворил знамение Кроносу. — Гляди, жрец, тухлую рыбу мне в тарелку!

В сером небе, в белых лучах зимнего солнца сражались два демона, кружили, сходились, нападали и отбивали удары. Рушился замок, падали вниз прозрачные глыбы хрусталя, дождём золотых брызг разбивались в солнечных лучах.

— Боги всесильные! — вскричал царь. — Прогневались на меня! За грехи послали такую тёщеньку!

— Да будет тебе! — утешил его Чёрный Велор. — А то не знал ты, что все тёщи — ведьмы!

Совсем рядом упала остроконечная верхушка башенки, взметнув снег, осколок зацепил Феанора, чиркнул по шелому, охнул царь, пошатнулся.

— Полундра! — взревел. — Очистить палубу!

— Туда, бежим! — показал направление жрец.

Забыв об усталости, не чувствуя холода, проваливаясь в рыхлый снег, они поспешили туда, где стеной смыкались скалы, охраняющие вход в Долину времени.

Снаружи послышался слабый треск, будто раскололось что-то тонкое, хрупкое. Точно ледяную сосульку сжала рука в стальной перчатке доспехов.

— Мороз разбивает стёкла! — догадался Сван Молот. — Подушки тащите!

Крепкие дубовые ставни защищали от прямого ветра, но не спасали от холода. Сквозняком потянуло сквозь трещины в досках, иней настыл на медных задвижках. Заткнули щели подушками, а где прибили их прямо поверх ставен. Лишь несколько окон оставили для обзора. И занятые спешным утеплением жилища, не видели, как из вихря бушующей метели поднялся над капищем чёрный демон, взмыл ввысь и полетел к Скалам безвременья. Лишь занесённые снегом статуи богов безмолвно взирали ему вслед пустыми глазницами в потемневшем от времени дереве.

Ария шла быстро, согрелась, и путь до скал, охраняющих вход в Долину времени, показался ей коротким. Высокой стеной поднялись они, неприступные, несокрушимые. Узкой расселиной размыкались, извилистый коридор уходил вглубь. К последнему рубежу приблизилась дочь Луны. Немного оставалось — пройти сквозь скалы и выйти в долину, где течёт Река бесконечности, и хранятся золотые ключи от врат времени.

Ария остановилась, оглядела себя. Опоясана туго, клинок в ножнах, в сапогах сухо. Ну, боги в подмогу!

— Благослови мою руку, Афина Паллада! — взмолилась юная воительница, шагнула вперёд, к каменному проёму.

Негромкое яростное рычание за спиной заставило её обернуться. Метнулась в сторону, едва успела уйти от длинных клыков огромного белого волка. Зверь бросился на неё, лязгнули железные челюсти, но успели схватить лишь воздух. Он мягко упал в снег, вскочил, прыгнул опять, в горло целил нарушительнице границ, а наткнулся грудью на острый клинок. Застыли в удивлении янтарные глаза, быстра была смерть, волк едва успел понять промах, стоивший ему жизни.

Рухнуло в снег большое лохматое тело, окрасив белое покрывало алым.

— Страж, — прошептала Ария, погрузила клинок в сугроб, отёрла кровь, выдохнула устало.

Нельзя зевать, глядеть в оба нужно! Легко не заметить такого врага, вон, как бела шкура волка! Искрит, точно снег на морозе, сливаясь с белым покровом скал!

— Сзади, душа моя! — услышала она далёкий крик.

Некогда оглядываться было, наугад метнула кинжал. Бросок точен оказался, хвала тебе, Афина! Достигло цели стальное лезвие! Обрушились на плечи и скользнули вниз по спине мощные лапы. Падая, умирающий зверь потянул за собою воительницу. Ария не удержалась, шлёпнулась в снег, перевернулась, откатилась от навалившегося сверху тяжёлого тела. Второй охранитель портала в Долину времени проиграл битву с незваной гостьей.

Она поднялась, выдернула из груди мёртвого горга свой кинжал, вложила в ножны. Владыка острова Форс, супруг её, наречённый высшим знамением, спешил на выручку, готовый встать рядом в смертельной битве.

Будто тяжкий груз сбросило сердце, распались железные кольца оков, и облегчённая душа, срастив сломанные крылья, расправила их, рванулась навстречу другу.

— Феанор!

Он подхватил свою бунтарку-царицу, крепкие руки обняли девичий стан, прижали к широкой груди, укрывая надёжно, заслоняя от невзгод. Близко она увидела его глаза, полные тревоги, и обняла ответно, прижалась щекой к его щеке. Отстранилась, погладила по лицу, коснулась золотых колокольчиков в косичках бороды, улыбнулась тихому нежному перезвону.

— Опять пошёл за мной, — сказала, — зачем?

— Дурак! — протянул Феанор, пожимая плечами. — Ничему жизнь не учит!

— Некогда обниматься! — закричал Чёрный Велор, отставший прежде, а теперь нагнавший царя. — Те двое лишь дозорные были, но взгляните туда!

Будто лавина, сошедшая с гор, текла со стороны замка живая белая река. Молча и стремительно наступала стая снежных волков.

— Горги! — воскликнул Феанор, отпустил Арию и легонько толкнул вперёд. — Иди! — велел. — Спеши в долину, моя девочка! Я задержу их! Ты с ней иди! — крикнул Велору. — Ты маг, твоё место там, а я смертный — моё здесь!

— Ты один, а их много! — Страх и отчаяние мелькнули в глазах Арии.

— Я таких ондатр десятками в сеть лавливал! — фыркнул Феанор. — Беги же! — Его взгляд задержался на её лице, впечатывая в память прекрасный облик храброй юной воительницы. Он схватил её за руки, крепко сжал тонкие пальцы в ладонях, но не притянул к себе, не поцеловал. — Иди, Ария! — сказал жёстко. — Войди в Долину времени, разыщи золотые ключи и верни себе то, что отняла у тебя злая судьба! Измени ход лет! Пусть твои родные воротятся к тебе и долгими будут годы их жизни! И твоей тоже! Ступай же!

Снежные волки были совсем близко. Рычание десятков звериных глоток эхом отразилось от скал, усилилось, умножилось.

— Иди! — повторил Феанор, последний раз взглянул на неё, лёгким движением вынул из ножен клинок, отсалютовал царице и повернулся, готовый встретить врага.

— Укрепи Сехмет руку твою! — пожелала Ария. — Охрани тебя от ран неистовый Арес! Останься в живых, Феанор! Прощай!

Она бросилась в каменный коридор, а вслед ей неслись знакомые слова старой моряцкой песенки:

— Бешеный ветер рвёт паруса,

Старый варяг стоит у руля,

Завтра утонут три корабля,

Обычное дело для моряка!

Память возвращала в детство, в чистую просторную кухню замка, куда сорванец-девчонка забегала выклянчить ломоть пирога у кухарок, яблочко или кусок сыра. Главная стряпуха, вдова с кучей ребятишек, отмерив четыре десятка с гаком, влюбилась на старости лет в хромого рыжего мужика, что раз в неделю привозил с моря рыбу да морских гадов.

Маленькая принцесса частенько заставала его сидящим в кухне у печки с большой кружкой тёмного эля и добрым куском окорока. В такие дни стряпуха не бранила её, не грозила пожаловаться королеве, щедро оделяла сладостями и спроваживала во двор. Ария видела в окошко, как умильно глядела она на рыбака, садилась напротив, подпирала кулаком щёку, подливала эля в его кружку и слушала, как поёт он сорванным хриплым басом:

— В трюме нет мяса, кончилось пиво...

Сколько ещё до великого Рима?

Нам будет трудно — это терпимо!

Словно, как баба, ждёт нас нажива!

А потом бухал по столу веснушчатым кулачищем и ревел:

— Северный флот!

Только вперёд!

Ублюдки, снять паруса!

На абордаж!

Аж посуда звенела на полках.

Ария прижималась носом к оконному стеклу, жевала свой пирог и представляла неистовые морские сражения. Корабли, сходящиеся бортами, и треск абордажных крючьев о крепкое просмолённое дерево. Лязг мечей, грохот падающих с баллист горящих ядер. В щепки разлетается мачта, падают в воду белые паруса, и гаснут в море алые искры пожарищ.

А однажды, забежав на кухню, шмыгнула мимо собирающих сплетни поварих, спряталась за их широкими юбками и прямиком в чулан прокралась. Порой везло, как сейчас, случалось украсть кусок рябиновой пастилы или сахарный пряник, чтобы разделить потом с Рихардом, спрятавшись за конюшней. По доброму-то за столом в королевской трапезной не елось, куда слаще казалась тайком добытая снедь!

Ария тихонько отворила дверь, скользнула в кладовую и застыла, услыхав частое жаркое дыхание и тихие, жалобные стоны. Нешто болезный кто тут схоронился, стенает от тяжких ран? Но нет, от боли не так стонут! Тут вздыхают так, будто вишнёвый пирог, облитый горячим мёдом, едят, облизывая пальцы!

Затаив дыхание, сгорая от любопытства, девочка прокралась дальше и за винными бочками, на ларе с дроблёным ячменём увидала главную стряпуху и возницу рыбы.

Женщина лежала на спине, плат сбился с головы, упал, косы растрепались, платье было в беспорядке, расстёгнуто на груди, задран подол. А рыбак, спустив до колен штаны, сверху на неё улёгся, вжимался в её тело, тискал большой ручищей её грудь, целовал в шею. Красные, от постоянной работы в воде, руки стряпухи вцепились в плечи мужчины, крепко прижимали к себе, глаза были закрыты, и тихие сладкие стоны срывались с маленьких пухлых губ.

Ария шарахнулась назад, повернулась, побежала прочь, стыдясь того, что узрела невольно. Она первый раз видела, как мужчина и женщина любят друг друга и, не понимая ещё по младости лет, как это происходит, сердцем чувствовала, что коснулась запретного, какого-то таинства для двоих, куда третьему глядеть не можно.

Выскочила из чулана, убежала на задний двор, села на поленницу, никак не могла отдышаться. Смотрела на судомоек, полощущих в лоханях тарелки, и думала, что же такое делал рыбак со стряпухой, что она могла так сладко стонать.

Через четверть часа зашла в кухню и застала его на привычном месте у печки, как ни в чём не бывало тянущего свой эль и свою песню:

— Воины замучены, жмут холода,

Северный флот идёт в никуда,

Богом забыта эта земля,

Враг будет плакать,

Всё было не зря!

Уж и не зря! Месяца три прошло, как застала маленькая принцесса стряпуху и рыбака на ларе в кладовке, уж листва с деревьев опала, первый снежок пролётывал. Забежала в кухню по привычке поклянчить сахарку или печёной тыквы кус, да услыхала, как просит она младшую повариху почистить ей чесночку.

— Глиста погонять надобно. Завёлся в брюхе, окаянный силитёр, сосёт и сосёт нутро, хочу и хочу жрать! Точно гусеница, так и не закрывала бы рта, со всех котлов похлебать готова!

А ещё через пару месяцев надулся у главной стряпухи под белым фартуком круглый живот, и вся кухня потешалась, какого «силитёра» подсадил ей рыбак-обозник.

Королева, узнав, долго не разбиралась, призвала лиходея к ответу, а тот и не запирался. Так и обженился на старости лет, став кухаркиным ребятишкам папашей, да ещё два года подряд она, сноровисто распоряжаясь на кухне, полнела в каждую осень и ругалась на «клятого пакостника» почём свет. Но доброе лицо её светилось улыбкой, и видела Ария, что совсем не в обиде на свою долю главная королевская стряпуха.

— Северный флот!

Только вперёд!

Ублюдки, снять паруса!

На абордаж!

Руанская принцесса не сразу поняла, что не песню из детства своего слышит, а голос Феанора, и не шум моря музыку играет, а звон клинка и рёв снежных волков. Ария остановилась, будто споткнулась о невидимый порог.

— Куда я иду? — спросила она себя. — Я же бросила его там, одного против своры горгов!

— Бежим, бежим, принцесса! — поторопил Чёрный Велор, идущий следом. — Он прикрывает твой отход! Этот путь он выбрал сам! Кто-то должен пожертвовать собой, чтобы ты дошла до Долины времени!

— Себя принеси в жертву! — рявкнула Ария, оттолкнула его, побежала назад.

— Стой, куда ты, неразумная? — рванулся за ней Велор, но она не слышала его, стрелой пронеслась по каменному коридору, выскочила наружу, закрылась рукой от яркого света.

Бесстрашно сражался владыка острова Форс против бешеной стаи. Белый снег у ног его красным стал. Свистел в воздухе окровавленный меч, падали навзничь тела волков, а Феанор стоял, как скала, и пел свою песню.

Ария увидела, что рукав у него разорван, залит кровью, и на бедре глубокая рана, и острая боль ударила в сердце. Он сказал: «Войди в долину и возьми золотые ключи! Верни своих родичей!», и себя не щадил ради её счастья.

— Инфламма! — прокричала она, выбрасывая вперёд руку с рубиновым кольцом.

Алый огонь вырвался из камня, хлынул вперёд мощной волной, сжёг дотла стаю горгов, обратил её в пепел, растопил снег вокруг чёрных трупов.

— Стухни в трюме селёдка! — завопил Феанор, хватаясь за голову. — Что это было, гарпун мне в зад?! С кем я связался? Тёща — ведьма, жена — ведьма! Полундра! Свистать всех наверх!

— Дурень! — Ария пошатнулась, разом ослабли ноги, и она поняла вдруг, что не бесконечны её силы, как не бесконечны и силы лунного рубина. Она шагнула к Феанору, обняла, коснулась бережно раненой руки. — Ты готов был умереть за меня, — прошептала, глотая слёзы.

— Кто, я? — изумился царь. — Я ещё не все мозги выполоскал в холодных штормах!

Ария дотронулась до камня в перстне и не почувствовала привычного тепла. Истаяла волшебная сила, три раза за утро использовала она энергию рубина. Быть может, взойдя на небо, луна напоит своим светом алый камень, но сейчас помочь государю можно лишь земной помощью.

Ария развязала тесёмки плаща, сняла с шеи плотную полотняную косынку, разорвала её пополам, перетянула туго рану на его руке.

— Поплюй туда! — попросил Феанор. — Бессмертный говорил, змеиный яд лечит!

— А ты внутрь принять попробуй! — прошептала принцесса, подтянула к себе государя, прильнула обветренными губами к его сухим губам.

Ожили его руки, взлетели, обняли её, погладили по спине, по плечам, прижали крепко к сердцу, и, как тогда, в замке на острове, в утро после их свадебной ночи, тепло разлилось по телу девушки, стало трудно дышать, голова закружилась, ноги, будто у тряпичной куклы сделались. Феанор почувствовал её отзыв, отпустил, смотрел на неё с тихой нежностью.

— Нет, — сказал, — не змея. Так, веретеница крапивная! Зубки остры, а яда нет!

— Помалкивай! — обессиленно простонала Ария. — Говоришь много!

— Пошли давай! — хихикнул Феанор. — А то Велор твои ключи заберёт, за ним не заржавеет!

— Он не сможет, — ответила Ария, — лишь мои ладони не обратятся в пепел, когда коснутся заветных ключей. И ещё королевы.

— Я ж говорю: ведьмы! — заключил Феанор. — Что королева, что принцесса! Ну и семейка!

Нет времени у времени

Ария и Феанор молча шли по сумрачному коридору в скалах. Лишь раз девушка остановилась, перевела дух, подняла голову, взглянула на узкую полоску серого неба меж каменных стен. Царь шагнул к ней, взглянул с тревогой.

— Выдыхаешься? — положил крепкую руку ей на плечо, сжал легонько.

Что врать, перед кем бахваляться? Она не железная, не богиня, простая смертная, на чью долю возложено невыполнимое!

— Выдыхаюсь, Феанор, — честно ответила Ария, — но биться до последнего буду!

— На, промочи горло! — Он отстегнул от пояса фляжку, вытащил пробку и протянул ей. — Медведица дала. Чего-то пошептала над ним. Не так, конечно, как Бессмертный пойло заговаривает, но уж, что есть.

— Может, не пойдём никуда, государь? — улыбнулась Ария. — Напьёмся здесь и будем песни горланить? Северный флот, только вперёд!

— Ублюдки! Снять паруса! — весело подхватил Феанор. — На абордаж!

Ария глотнула, утёрла губы, отдала ему фляжку.

— Зря ты так, — Феанор с сожалением покачал головой, — весь огонь разом выплеснула на волков этих! Теперь ослабла.

— Ты бы не справился один, — ответила она.

— Да справился бы! — привычно растягивая слова, уверил он. — Не твоя то забота! Шла бы в свою долину! Чё воротилась-то?

— Догадайся! — буркнула Ария.

— Да будто бы? — не поверил Феанор. — За меня сердечко встревожилось?

— Вот чего ты глумишься, государь?! — Ария схватила его за плечи, встряхнула. — Что хочешь услышать от меня? Всё же разумеешь! Или не разумеешь? — Она вгляделась пристально в его насмешливо прищуренные глаза. Феанор не удержался, фыркнул. — Может, и мне есть, о чём спросить тебя, а, государь? Ты за мной зачем пошёл? Бессмертия жаждешь?

— Дура! — Усмешка исчезла, ледяным стал взгляд его голубых глаз. — Как была слепошарая, так и осталась!

— Нет, Феанор! — горячо воскликнула она. — Я всё вижу! Потому и воротилась! А ты говоришь — зря! Ничего не зря! Тревожишься, что слаба я? Так приди на подмогу!

— Мой меч и моё сердце для тебя, государыня! — горячая клятва рванулась из его уст.

— Так идём же! — улыбнулась Ария и потянула его за руку. — Раскачаем этот мир!

Коридор в скалах внезапно кончился, оборвавшись на повороте. Ария не удержалась, сорвалась с каменного обрыва, упала в снег. Встала, огляделась.

— Боги всесильные! — вырвалось у неё.

Заснеженная пустошь простиралась впереди. Вдалеке виднелась заиндевевшая решётка кованых ворот, за которой, не разглядеть было, не то моста подъём начинался, не то стена.

Но не туда смотрела Ария. Среди равнины застыли навечно гости Безликого Норта. Воины, пришедшие сюда творить справедливость, странники, мечтающие обрести бессмертие и подняться к подножию престола Кроноса. Все они окончили свои дни здесь, в этой долине. Не просто замёрзли насмерть, а обратились в ледяные статуи.

Ария подошла к той фигуре, что стояла ближе. Молодой мужчина, крепкий телом, в руке навечно застыл меч, а в глазах, прежде дерзких, навечно застыл страх. Что же такое успел увидеть он перед смертью?

Она протянула руку, смахнула снег с ледяного лица. Провела пальцами по скуле, очертила подбородок. Не по себе стало, отдёрнула руку. Будто не замёрзшей прозрачной воды касалась, а твёрдой кожи мёртвого тела.

«Смерть — всего лишь сон», — как-то сказал ей последний из Сов. Лукавит. Он также боится исчезнуть без следа, уйти с этой земли, не оставив памяти, потому так страстно желал бессмертия.

— Замёрз вчистую, веслом мне по спине! — Феанор обошёл ледяную статую. — Уронишь, осколками разлетится! Ежели Норт со мной такое сотворит, то, слышь, царица моя? До моря меня, как хошь, а дотаракань! — потребовал. — В море схорони, поняла?

— А как надо, государь? — Ария обернулась, оглядела его. — Разодеть в лучшее, укрыть богато затканным покрывалом, оружие дорогое положить подле, драгоценные камни, золото? А после поджечь ладью, столкнуть на воду и молить Кроноса принять душу твою?

Феанор неопределённо махнул рукой, прошёлся вокруг статуи, привычно раскачиваясь, протянул:

— Н-ну-у-у, в общем, верно говоришь. Главное, в море! Здесь, в пустыне, не оставляй.

— Как скажешь, государь, как скажешь! — Ария манерно поклонилась, загребла снега, шагнула к Феанору и потёрла тем снегом его щёки.

— Эй, девка дурная, что творишь-то? — он оттолкнул её, отряхнулся, сплюнул.

— Охолонись, приди в себя! — жёстко сказала она. — Помирать он собрался!

— Да не собрался! Так, надоумить тебя, чтобы сделала всё по чести, ежели вдруг! — ответил царь. — Вон их тут сколько, видишь? — обвёл рукою вокруг себя. — Ловила чайка бычка, а словила палкой в бочка!

— Где же Велор? — спросила Ария, проходя мимо ещё одной статуи.

Так и застыл воин, занеся меч и не успев опустить. Гримаса отчаянной ярости застыла на его лице. Но это лучше, чем тот безграничный ужас, что увидела она в глазах первой статуи.

— Где же Велор? — повторила принцесса.

Оглянулась. Феанор отстал, перетягивал туже рану на бедре. Тряпка намокла от крови, слабел царь, утекали и время, и силы. Как бы ни пришлось вскоре исполнить его последнюю волю!

Ария содрогнулась от этой мысли. Накрыла ладонью рубин в перстне, сжала крепко. И ничего не почувствовала, даже слабым теплом не повеяло. Пуст, холоден стал волшебный камень. Иссяк в нём чудесный огонь луны.

Феанор подошёл, и она бросилась к нему, обняла крепко, поцеловала горячо.

— Отлепись, короста! — усмехнулся он. — Одни глупости у тебя на уме! О деле думай!

— Вот краб клешнястый! — в сердцах сказала Ария. — В жизни не подойду к тебе больше!

Царь довольно захихикал, будто партию в шашки отыграть удалось, махнул рукой, пошёл вперёд, враскачку, как всегда ходил. Но сейчас не было вальяжной лёгкости в его походке, тяжело ступал, и не манерно вихлялся, а шатало его от ран, от потери крови.

— Там, что ли, врата времени твои? — показал пальцем. — А что не охраняет их никто?

— Откуда я знаю, Феанор? — устало отозвалась Ария. — Я сама здесь впервой.

— А ключи от них где? — спросил он.

— Пошли, поищем, — предложила принцесса.

Дошли до решётки. Мост белым горбом поднимался за нею, уходил в снежную мглу, в безвременье. Мост через застывшую Реку бесконечности. Феанор протянул руку, хотел дотронуться до причудливых узоров ворот, покрытых пушистой шкуркой густого инея, но Ария перехватила его ладонь.

— Нет! — жёстко прозвучал её голос. — Не трогай!

Феанор сморщил нос, фыркнул, отошёл в сторону.

— Где же ключи? — спросил, разглядывая массивный железный замок, заросший изморозью.

Ария осмотрелась. Снег, всюду только снег. Но будто блеснуло что-то под ним, на миг, яркой искрой, едва заметить успела.

Она бросилась туда, принялась раскапывать. Феанор подбежал, помогать стал. Отрыли большой белый камень, светящийся изнутри глубоким мягким светом.

— Отойди, государь! — потребовала Ария, вынимая меч из ножен.

— Дай я! — возразил он, отстранил её, обнажил свой клинок. — Ты навоюешься ещё! — сказал. — Тебе туда идти! — показал на мост за решёткой врат. — А я здесь останусь, туда нельзя мне. Дай хоть сейчас подсоблю, чтобы лишний раз силы не тратила. Пуста ты, как барабан, царица моя, я же вижу. Тогда, перед битвой с Дагоном, большая сила плескалась в тебе, будто штормовые волны о берег. А сейчас — нет.

— Замолчь, дурень! — Она едва удержала готовые пролиться злые слёзы, вспомнив ту битву, и, как он бросился за ней, едва голову не сложив. — Я смогу!

— Куда ты на хрен денешься! — хмыкнул Феанор и с размаху рубанул мечом о камень.

Лезвие будто в мягкую глину вошло, глубоко разрубив белый мрамор. Дрогнули, разошлись в стороны половинки камня, и увидела принцесса золотые ключи в них и протянула к ним руку.

Страшный рёв разорвал застывшую тишину. Такой яростный и громкий, что заполонил собою весь мир вокруг, оглушил, отняв способность слышать. Ария обернулась. Огромный зверь, казалось, родившийся из снега, стоял у врат времени.

Четыре мощные лапы поддерживали массивное туловище, покрытое местами серой шерстью, местами толстой чешуёй. Короткие твёрдые рога росли из черепа большой головы, парок вырывался из чёрных ноздрей, и ледяная ненависть плавилась в маленьких жёлтых глазах.

Ария не успела и разглядеть толком стража врат, как Феанор уже в бой бросился, занёс меч. Зверь издал короткий грозный рык, взмахнул тяжёлым хвостом и смёл с дороги владыку острова Форс, как осеннюю листву с крыльца сметают.

Царь кубарем в снег полетел, Ария схватила ключи, не задумываясь даже, что простой смертной не удержать их в руках, бросилась на подмогу к государю.

Зверь шагнул вперёд, разинул пасть, зарычал, поднял мощную лапу с длинными чёрными когтями.

— Давай, справа заходи, Ария! — прокричал, поднимаясь, Феанор. — А я слева! Завалим его, сто якорей ему в глотку!

— Это горный дух Бёрк, — пробормотала принцесса, — и завалить его будет не просто!

Они бросились на зверя одновременно, но не успели ударить. Из ниоткуда возник песчаный вихрь, пронёсся стремительно, оттеснил к решётке чудовище, залепил глаза, засыпал. Зарычал Бёрк, отряхнулся, опустил низко голову, закрывая грудь, пошёл навстречу потоку.

Ветер изменил направление, змеёй скользнул вниз, обвил ноги зверя, прянул в сторону. Не удержался Бёрк, упал, завыл, пытаясь встать, увидеть в пылевой завесе незримого врага.

— Чего вы ждёте? — услышали они низкий голос жреца пустынного бога. — Я не могу держать его вечно!

— Велор! — радостно заорал Феанор, бросаясь вперёд. — Как ты вовремя!

Размахнулся, ударил, но зверь боднул головой, твёрдым рогом отбил меч. Ария остановилась, обернулась, шагнула назад.

— Иди в Долину времени! — прокричал государь. — Справимся вдвоём, сам Сет нам поможет!

Она поколебалась миг, но Феанор уже бросался в атаку, а из песчаного смерча поднялась тёмная фигура Верховного.

— Да будет так! — прошептала Ария и побежала к воротам.

Схватила массивный замок, разом пристыло к руке ледяное железо. Как сунула за пояс рукавицы, бросившись с мечом на Бёрка, так и не надела, горячи стали ладони в пылу сражения, а теперь обожгло замёрзшим металлом.

Обдирая пальцы, не чувствуя боли, вставила в заиндевевшую скважину золотой ключ, повернула обеими руками. Заскрипело железо, но не отомкнулась тяжёлая дужка. Ария перевернула замок и с другой стороны увидела ещё отверстие, к которому точно подошёл второй ключ.

— Каких же скобяных дел мастер тебя делал! — простонала она, с трудом проворачивая ключ, ссаживая кожу на ладонях.

Схватила окровавленными руками дужку, рванула, что было сил, и выдернула из замка. Отбросила прочь, потянула на себя створку, вмёрзшую в землю, дёрнула так, что в спине хрустнуло, в глазах потемнело, дыхание перехватило. Поддалась тяжёлая решётка, пошла вперёд.

Ария распахнула её, шагнула за ворота. Круг слепящего света возник перед нею, будто новая звезда народилась, разлила во все стороны белый огонь длинных лучей. Она вступила в этот круг, когда раненый горный дух Бёрк рванулся за ней, ударил в спину, но лишь чёрным когтём по дохе зацепил, распоров толстую кожу. Отчаянный рёв донёсся вслед воительнице, и захлопнулась створка врат, отрезав её от мира земных.

Девушка шла по коридору ослепительного света, широко раскрыв глаза, не отворачиваясь, не жмурясь, бесстрашно и гордо, готовая принять удел свой и исполнить предначертанное.

Свет стал гаснуть, утих, мягко разлился окрест, и Ария увидела себя в огромном зале. Далеко уходил ввысь хрустальный потолок, перламутровые колонны удивительной красоты поддерживали сверкающий свод. Вдоль стен, точно в королевской библиотеке, от пола до потолка выстроились стеллажи, но не свитки и книги лежали на них, а в великом множестве стояли песочные часы.

А далеко впереди опять разливался чистый жемчужный свет, поднимаясь к подножию огромной прозрачной ступени, искрящейся в его лучах голубым, жёлтым, розовым. Над первой ступенью нависала вторая, а, чтобы увидеть третью, нужно было или рост иметь повыше того, что природой дан людям или отойти подальше.

Ария задохнулась, закрыла рот ладонью, гася рванувшийся из горла крик. Бешено застучало сердце, жарко стало, будто не в сердце зимы пребывала она, а под палящим солнцем стояла, когда осознала, куда пришла.

Она смотрела на ступени престола Кроноса — владыки времени! А песочные часы, что стояли на стеллажах, отмеряли век каждого на земле живущего! В числе прочих были и её часы, неслышно ссыпался из верхней чаши в нижнюю золотой песок тонкой струйкой, неумолимо считая её дни, недели, года, сменяя утро на вечер, а день на ночь.

Дядько её, Ливий, любил говаривать, что «время — деньги», сравнивая ценность отпущенных лет со звонкой монетой. А Феанор сказал как-то, что «время — вода». Моряком будучи, он морем всё вокруг мерил, с водою равнял время, утекающее сквозь пальцы. Но не так, неверно они думали! Теперь Ария точно знала, что есть время! Не деньги, не вода! Время — песок! И пока не упадёт вниз последняя песчинка, оно есть у каждого!

Она взглянула вперёд, зажмурилась, ослеплённая блеском алмазных ступеней. Слёзы хлынули из глаз, и, не отирая их, не склоняя головы, продолжая смотреть на престол Всевышнего, она опустилась на колени.

— Владыка! — Её голос прозвучал едва слышным шёпотом, будто ветерок в застывших ветвях прошелестел. — Я пред тобою!

Казалось, дрогнули колонны, качнулся свод хрустального потолка от громового голоса:

— Твоя судьба в твоих руках, лунное дитя! Ты вольна изменить её так, как угодно тебе!

— Благодарю, Всевышний! — срывающимся голосом прошептала Ария, поклонилась в пол и застыла, силясь унять бешено стучащую кровь в висках. Поднялась, распрямила спину.

Колени дрожали, сердце бухало где-то в горле, струйки пота ползли по спине. Не видя ничего перед собой, как слепая, она подошла к правой стене, протянула руку, взяла песочные часы, такие же точно, как сотни и тысячи других, безошибочно узнав в них свои.

Дрожа от волнения, смотрела на две прозрачные чаши в золотой оправе. Вот и всё! Лишь стоит перевернуть их, и время обратится вспять! Так просто обрести желаемое! Начать жизнь сначала! И все будут живы: и дед, и кормилица, и матушка! Спокойная безмятежная доля ждёт её, любовь родных окутает маленькую девочку, и звать её будут иначе! Не Ария, что значит «избранная», а, возможно, Алайя, что означает «счастливая»! Не дитём огня и стали быть ей, а дитём мира и света!

Переродиться! Разве есть на земле человек, кто был бы доволен своею судьбой и не желал бы лучшей участи? Разве есть тот, кто не хотел бы начать жизнь заново, вернуться в детство? Сколько отчаявшихся, уставших нести крест бытия, проклинают дни свои и просят богов обратить время вспять! Она не молила, гордо приняла отпущенный жребий, выстояла, не сломалась! Не за то ли, что с достоинством, не ропща, шла по предначертанному, ей пожалована такая награда? Бесспорно, она заслужила её!

Дрогнули окровавленные пальцы, качнулись чаши часов в них. Просто время повернуть, переиграть! Что здесь есть такого, в этой земной жизни, о чём стоит пожалеть? Дядько? Королева? Они хорошие люди, но сколько таких, кто ушёл в Лету! Родных ей по крови, а не тех, что приняли и растили, прочтя лунный знак на её теле!

Она встретит и королеву, и дядьку в новой жизни! Не близкими, не товарищами в битве будут ей они, но добрыми соседями, теми, кто страной правит. Ведь ничего же не изменится в их судьбах, когда перевернёт она часы? Они всего лишь станут ей чужими. Всего-то лишь!

Демира знала это и потому послала её в долину, отыскать золотые ключи, отомкнуть врата времени и принять, как награду, право изменить свою судьбу.

— Прощай, злой, глупый и тленный мир! — прошептала Ария, наклоняя часы.

Ещё миг, и перевернула бы, уже почувствовала, как замедлил своё течение золотой песок, уже задрожало, рассыпаясь, сознание, как отчаянный вопль рванулся из сердца, спасая погибающую любовь. «А Феанор?» — закричала раненая душа.

Ария вздрогнула, рванула руку назад, удержала часы. Вновь потёк песок сверху вниз, продолжая эту жизнь, земную и грешную, полную сомнений и страданий.

Образ царя острова Форс встал перед её внутренним взором. Белый китель с золотыми пуговицами, подведённые сурьмой голубые глаза в сеточке смешливых морщинок, колокольчики в косичках бороды, причудливая вязь хенных узоров на руках.

Как презрительно-насмешливо он держался со своей царицей, не пожелавшей разделить с супругом брачное ложе! И как, ни мига не раздумывая, бросился за нею в холодную морскую пучину! Как отпускал её на волю, не сломав крыльев, не отняв песни! Через свою привязанность переступая, отрывая от сердца!

За нею пошёл на материк, за нею пошёл в Ледяные скалы, в вечную зиму! Ничто не отвратило его, ни их ссора, ни её горькое, отчаянное «Прощай!»

И сейчас он там, за тяжелой кованой решёткой врат времени, сражается с горных духом Бёрком. «Иди! — сказал ей Феанор. — Измени ход лет! Верни себе то, что отняла у тебя злая судьба!» Лучшей доли ей желал, а о себе не думал. Улыбнулся на прощание и обнажил меч, принимая бой. Один против стаи снежных волков.

И она пошла, но вернулась! Потому что своих не бросают! Так было и так будет! И сейчас пошла, чтобы вернуться тоже!

Слёзы глаза застилали, но место, где прежде стояли её песочные часы, она не спутала с других часов местом.

— Прости, матушка! — прошептала. — Прости, дедко! Мы встретимся в вечности! — Не дрожала рука её, тверда была, когда с тихим стуком опустила она часы в золотой оправе на прозрачную полку.

— Ты выбрала! — Казалось, ещё миг и расколется потолок от громового гласа Всевышнего.

Ария не дрогнула, устояла на ногах.

— Я выбрала! — прошептала она. — Любовь земную!

«Не мечтай! — сказал ей тогда Бессмертный в ночь откровения. — Этот мир никому не изменить!» А она мечтала! Но из двух лишь одно выбрать можно! И она выбрала!

Ария отёрла слёзы, вступила в центр зала и низко поклонилась алмазным ступеням.

— Я не приняла дар твой, Кронос Всемогущий! — сказала она тихо, но твёрдо. — Но совесть моя осталась такой же чистой, как хрусталь потолка этой комнаты! Когда я прибуду к тебе в вечности, помни об этом!

— Твоя воля! — Пол качнулся от громогласного раската. — Теперь иди! В твоих руках ключи бессмертия! Живи же вечно той жизнью, что избрала ты, лунное дитя!

— Отдай моё бессмертие моей королеве! — воскликнула Ария. — Мне нужна земная жизнь!

— Короткая, что миг! — усмешка скользнула в густом голосе, дрогнули песочные часы на полках.

— И что же? — не смутилась принцесса. — Мне хватит!

— Да будет так! — задрожали от хохота стены.

Смешны богам людская суета, терзания и грёзы! Дав смертному бессмертный дар, потешаются они, с вершин недосягаемых глядя, как мается человечек в нелепой своей возне, как трудно делает выбор.

Пусть тешатся! Пусть не помогают, лишь не мешали бы!

Ария ещё раз низко поклонилась ступеням, повернулась и пошла прочь из храма.

Всего несколько шагов сделала и вновь оказалась в заснеженной пустыне. В густой метели не было видно решётки ворот и не знала девушка, как далеко успела уйти. Ледяной ветер ударил в грудь, ожёг щёки. Она натянула на лоб шапку, набросила сверху капюшон дохи, наклонилась вперёд, заслоняясь от летящих в лицо колючих белых крупин, и пошла наугад.

Почувствовала подъём под ногами, обрадовалась, значит, идёт верно! Взяла левее, и рука, ищущая опору в пустоте, коснулась ледяных перил. Мост! Она взошла на мост над Рекой бесконечности!

Будто прибыло сил, быстрее пошла навстречу ветру, распрямилась, откинула капюшон, посмотрела в глаза метели. Взялась за перила, перегнулась, глянула вниз. Там, под застывшим ледяным панцирем, катила свои ледяные воды река, и прошедшему по мосту на другом берегу открывалась вечность.

Внезапно ветер стих, и прекратился снегопад. Безмолвие нависло над рекой. Замер мир, ожидая решения лунной дочери.

Ария протянула руку вперёд и разжала пальцы.

Бесконечно долго падали вниз золотые ключи. Как заворожённая, следила она за их полётом. И вот благородный металл коснулся замёрзшей реки, ослепительным потоком хлынул свет, прожигая, плавя лёд. Сияние медленно таяло в стылой глубине, покуда не достигло тёмной воды, принявшей его в своё чрево.

Будто звезда умирала, теряя свет. Вздрагивала, трепеща, бросая из последних сил золотые лучи в стороны, и не смогла больше. Ослабела. Погасла. И поглотила Река бесконечности бессмертие руанской принцессы.

Ария облегчённо выдохнула и вдруг поняла, что всё. Исполнено. Ничего больше не нужно. И идти куда-то… куда идти, зачем? Не нужно ей бессмертия, и от жизни она тоже устала. Вновь бросаться в битву, глохнуть от звона мечей… Хватит, довольно!

Каждый сам выбирает место стоянки! Окончен путь! Устала странница! Пора отдохнуть!

Ария опустилась на снег, откинулась спиной на мёрзлую решётку моста и закрыла глаза. Через мгновение её сознание уже плыло в серебре звёздных морей, оставляя за бортом балластом прошлого всю жизнь, и дом, и любовь, и мечты.

Спала земля. Укрыла дымка облаков поля, города, озёра. Бесшумно падал снег, засыпая маленькую фигурку на гребне большого моста, и стремительно утекал песок в волшебных часах. Его в верхней чаше оставалось совсем чуть-чуть.

Последнее противостояние

Феанор очнулся. Он помнил, как в пылу сражения подобрался к Бёрку слишком близко, как ударил по громадной лапе, но скользнул меч по крепкой чешуе, и царь подумал тогда с горечью: «Точно, как Дагон!»

Смертным — дела земные. Ему биться с равным себе, с человеком, со зверем, но не с магами, духами и богами! Страж врат времени — достойный противник верховного жреца бога Сета, а меч Феанора, откованный лучшими кузнецами острова Форс, бессилен против заколдованной брони на шкуре зверя.

Он едва успел подумать об этом, как взревел горный дух Бёрк, отшвырнул в сторону жалкого человечишку. Силён был бросок, к решётке врат отлетел Феанор.

Ария недаром вскрикнула тогда: «Не трогай!», когда хотел он коснуться заиндевевших стальных узоров. Ледяные когти выпустили ворота, схватили царя, разрывая одежду, раздирая плоть, подтащили, прижали к стали. Будто живые, вздохнули мёрзлые прутья, жадно глотая горячую кровь, хлынувшую из ран.

— Плавник акулий тебе в глотку! — простонал Феанор, изловчился, выдернул из-за пояса кинжал.

Бил по твёрдым когтям, рубил в ледяную крошку, сумел освободиться. Пал на снег, едва достало сил встать, шатаясь, пошёл, поднял оброненный меч.

Чёрный Велор и горный дух Бёрк уже далеко были, у выхода из каменного тоннеля. Песчаная завеса закрывала обзор, но Феанор разглядел, как сбил с ног жрец Сета огромного зверя, как прыгнул ему на грудь, схватил обеими руками пасть, потянул в стороны, разрывая, и голубой поток света хлынул из горла чудовища.

Дрогнули скалы от торжествующего хохота, клокочущим варевом полилось заклинание, и новый столп песка возник из ниоткуда, сокрыв от взора царя финал битвы избранных.

— Да пошли вы оба киту в сраку! — устало выругался Феанор. — Кесарю — кесарево, повесе — повесово! Как ты сказала, девочка моя? — Он шагнул к решётке врат и заорал: — Инфламма!

Он не сомневался, что это сработает, и сработало! Качнулись решётки, распахнулись, будто от мощного порыва ветра, и открылся тоннель света, разворачивая лепестки ослепительного цветка.

— Небось, не сгорю же? — сам себя спросил Феанор, шагнул вперёд, и почувствовал, как ускользает сознание, ослабел от ран, от потери крови. — Сто якорей… — пробормотал он, усилием воли пытаясь удержаться на краю обрыва.

Пошатнулся, сделал ещё шаг и рухнул коленями в снег, силился встать, и последнее, что видел, как закрывается чаша цветка огненного тоннеля. Не успел войти внутрь, упал навзничь, полетел в небытие.

А когда очнулся, оцепенев от лютого холода, полная луна стояла высоко в чистом небе. Густая тишина окутала Долину времени, и лишь шорох мерно падающих на землю крупных снежных хлопьев нарушал её.

— Я опять пропустил самое интересное! — пробормотал, со стоном поднимаясь, Феанор. — Северный флот, только вперёд!

Зачерпнул снега, пожевал, проглотил, утёр лицо и, качаясь, медленно побрёл к подъёму засыпанного снегом моста.

Два демона долго бились в воздухе, теряя силы и время. Раненые, истекающие кровью, но всё ещё равные меж собой. В агонии битвы Норт увлёк Демиру за пограничную скалу, отсекающую его мир от Долины времени.

Ушёл от яростного удара колдун зимы, камнем прянул вниз, опустился на скалу, сменяя облик на снежного барса, и бесшумными прыжками понёсся к тоннелю в скалах. Королева-демон сложила крылья, падая следом, но не достала когтями сильной лапы, извернулся, ускользнул белый зверь. Миг перерождения и сладость вихря погони, хруст снега и тусклые лучи зимнего солнца, освещающие последнюю, роковую дорогу.

Чёрная волчица настигла снежного барса у самого портала, прыгнула вперёд, отрезав путь, нагнула голову, оскалила пасть, зарычала, пошла навстречу.

Демира почти торжествовала победу. Забыла в упоении битвой своё далёкое прошлое, как чистой отроковицей будучи, готовясь стать жрицей Солнца, внимала простым истинам, что изрекали уста её старого деда.

«Если глаз твой и рука твоя соблазнятся тем, что не тебе принадлежит, обретённое не принесёт пользы. Не тот счастлив, кто многое имеет. Тот счастлив, кому достаёт малого».

Жизнь другое показала. Бей первой и бери сполна! Сила приносит свободу!

Только супротив одной силы всегда найдётся другая. И самый коварный обман сам однажды будет обманут.

Длинным прыжком бросилась вперёд чёрная волчица, сцепилась в воздухе со снежным барсом. Грузно рухнули на снег два тела, покатились, вгрызаясь в плоть друг другу, терзая, брызгая кровью на камни скал.

Мощная волчья лапа прижала к земле ирбиса, сверкнули жёлтые глаза, увидев в очах барса последний, предсмертный ужас, рванулись вперёд острые клыки, целя в горло врагу.

И карающим мечом, молнией правосудия прошило тело. Боль раскалённой стрелой пронзила, и, возвращаясь к облику смертному, человеческому, падая на тающий от крови снег, Демира увидела над собой худого, бледного человека с ликующим в больном взоре безумием. Он выдернул из её тела меч, встал ногою на грудь, запрокинул голову, слизывая с лезвия густые алые капли, и захохотал тонко, пронзительно.

«Дан… Лукас...» — прошептала Демира. Скользнула к перевязи рука, но не успела захватить острый зуб кинжала. Железная подкова сапога наступила на тонкое запястье, вжала в землю, повернулся каблук, с хрустом растаптывая кость.

— Отойди, червяк! — вновь обратившийся в демона Норт оттолкнул слугу своего, схватил за горло поверженную королеву, поднял на вытянутой руке. — Ты успеешь насладиться её агонией! — усмехнулся он. — Но прежде я напою мой кристалл её светом!

Из пробитой груди Демиры хлынул поток огня. Того, что жил в ней всегда, мерцая отблесками в чёрных глазах. Последний из Сов любовался тем огнём короткими летними ночами, сидя у костра, в год их великого похода. Она украла его силу, унесла, как ночной вор, надеясь, что в одиночку сможет остановить Норта. Но тот, кто лжёт, сам бывает обманут! Подлый удар в спину настиг её. Дан Лукас, пронзив насквозь мечом, забрал её жизнь, а его хозяин, Многоликий Норт, забрал её свет.

И потемнело небо, заслонили солнце чёрные крылья грозного демона, летящего вниз. Железная рука схватила предателя, подняла, завертела и швырнула о скалу. Хрустнул череп, как ореховая скорлупка, завернулась в сторону шея, сполз вниз слуга Безликого, оставляя красный след на камне. Недолог был его миг упоения местью.

Норт равнодушно взглянул на мёртвое тело, усмехнулся дерзко:

— Что это изменит? Ты опоздал, волк! Нет больше твоей королевы! И твоего мира тоже больше нет! — и выбросил вперёд руку.

Разжались тонкие пальцы с длинными чёрными когтями, заблистали жёлто-голубым грани кристалла вселенной, безупречно ровные, с острыми вершинами, совершенные, все двенадцать! Густой фиолетовый свет переливался в глубине камня, свивался кольцами, собирался в горящий шар, разбивался сверкающими каплями.

— Мой мир! — взревел Норт. — Моя власть!

— Какой ты быстрый! — догнала его презрительная усмешка.

Безликий обернулся. Тугая волна тяжёлого горячего песка толкнула его в грудь. Он не устоял, пошатнулся и обронил волшебный кристалл.

— Проклятый жрец! — прошипел он. — Ты-то куда лезешь?

Страшный рёв разбился о скалы, разлетелся осколками эха.

Волчьи лапы Бессмертного упали на плечи Норту, развернули к себе, острые клыки лязгнули рядом с горлом, лишь чуть не достали. Пронзительный визг взлетел вверх, к ледяным пикам вершин. Глухо зарычал зверь, отброшенный в снег железной лапой, поднялся и снова бросился на врага.

Чёрный Велор не смотрел, как сошлись в последней битве белый барс и серый волк. Пав на колени, разгребал снег, искал чудесный камень. Он так силён был сейчас, выпив до дна энергию горного духа Бёрка! Вот завладеть бы кристаллом вселенной! И встать во главе этого мира, повернуть его, изменить, сделать таким, как каприз души потребует! И рядом с собой усадить королеву. Не ту, что правит страной в этом мире, а ту, что он изволит назвать своей королевой!

Два зверя бились насмерть, рвали, грызли друг друга.

Безликий, обронив кристалл, лишился чудесной защиты, стал равным последнему из Сов. Стальные когти терзали плоть, клыки жаждали вцепиться в горло, горящие взоры сжигали сознание. Дрожали от рёва мрачные скалы, растаял снег от жара битвы, обнажив каменистую, бесплодную землю. Плавился лёд, падали камни, рушились гранитные стены, чёрный дым застилал поле сражения.

Мир у края стоял, у последний черты, истекал его срок. Гибнуть ему, старому и тленному, а новому, безумному и яростному, нарождаться.

Если победу одержит Безликий. Если же Бессмертный, то стоять крепко миру прежнему, любовь и мужество охранят его.

Демира пыталась подняться, увидеть в последний миг жизни исход страшного боя. Иссякла сила в сломанной руке, и вторая слаба была, не держала. Воительница рванулась, упала лицом вниз, роняя капли крови на снег. И чувствуя, что умирает, уходит, взмолилась в последнем выдохе Солнцу.

Как делала это давно, так давно, что уже забыла слова молитвы. Прежде то была благодарность чистой души за каждый прожитый день, ныне — крик отчаяния грешного, много боли познавшего сердца.

Последний раз она молилась Солнцу у столба на костре. Прощаясь с земным миром и моля принять её душу. Но тогда срок ещё не пробил, последний из Сов вырвал её из лап ужасной мучительной смерти. А менее чем за год она вернула его к жизни, когда шла по снегу к скале, чтобы вознести молитву своему живому, горячему богу.

С той поры не призывала имя Солнца. Тёмных ангелов просила о защите, к ним прибегала, чтобы укрепили лапы волчице, крылья демону, чтобы удержали на крутом берегу в глухую полночь, закрыли страху дорогу к сердцу.

И услышал бог огня, света и жизни крик души своей заблудшей дочери! И бросился на зов, ведь детей любят всех, одинаково, и хороших, и дурных, и покорных, и дерзких!

Тёплый свет хлынул живым лучом, вошёл в израненное тело, согрел, вернул силу. Точно Феникс, возрождённый из пепла, поднялась воительница, расправила крылья, воспарила в последнем полёте и разглядела с высоты слабый блеск кристалла вселенной под шапкой снега, у подножия скалы.

Она стремительно спустилась вниз, схватила камень. Яркой звездою сверкнул он в её окровавленной руке.

— Дай! — вскричал Чёрный Велор и бросился к ней.

Демира обернулась и увидела в спокойном, хладном прежде взоре жреца Сета дикое безумие. Не устоял перед соблазном Верховный, жажда безграничной власти овладела его сознанием. Высосав силу горного духа Бёрка, бросив его, пустого и обесчещенного в Долине времени, он возжелал почувствовать тяжесть кристалла вселенной в своей руке, в кулаке держать этот мир!

— Дай его мне, — прошептал Велор, протягивая дрожащие пальцы к волшебному камню, — дай его мне, моя королева!

— Я — не твоя королева! — усмехнулась Демира и подбросила кристалл вверх.

— Не-е-ет! — вопль отчаяния расколол вершины скал, обрушил вниз груды камней.

Но уже взлетел навстречу падающему кристаллу чёрный меч, что разит без промаха и поймал двенадцатую грань на острие стального лезвия.

— Не-е-ет! — завизжал Чёрный Велор.

Жёлто-голубые осколки разлетелись сверкающими брызгами, хлынули во все стороны ослепительные лучи света.

— Что ты сделала? — ужасный крик, вобравший в себя всю горечь поражения, обрушил вниз новую груду камней. — Верни его! Отдай свой свет, моя королева! — Воронка чёрного песка обернулась вокруг Демиры, сжимая змеиными кольцами, отнимая дар видеть и слышать.

Ударил меч, рассекая песок, и воскликнули гордые уста свободной женщины:

— Я — не твоя королева! Мой свет — не для тебя!

Брызги крови окропили скалы, и осела вниз песчаная воронка.

— Так умри же вместе с этим тленным миром! — прогремел Чёрный Велор, вновь принимая человеческий облик, и бросился на Демиру.

— Приди в себя, безумный! — прокричала она, когда скрестились со звоном клинки.

— Я верил тебе! — прокричал он с отчаянной яростью проигравшего. — Но ты оказалась глупой влюблённой бабой! Пред тобой раскрывалась вечность, а ты выбрала миг земного бытия!

— Миг с ним мне дороже вечности без него! — прозвучал её ответ жарче самого жгучего огня..

— Твой колдун уже мёртв! — расхохотался верховный жрец Сета. — И ты умрёшь тоже!

Клинок ударил метко, вошёл под ключицу. Демира упала на колени. Пронзённая сталью Дана Лукаса, со сломанной рукой, обескровленная, она держалась лишь на силе, данной Солнцем, и собрала последние крохи, чтобы ударить Чёрного Велора ногами в грудь.

Вскочила, занесла меч для последнего удара, но не успела опустить. Клинок Ормузда бил без промаха, она отомстила бы за подлость, да не пришлось.

В дыму сражения увидел Арий Конрад, как упала навзничь под вероломным ударом Демира, и бросился на помощь, метнув сноп огня. Но когти Безликого рванули спину серого волка, вцепились в горло клыки, и белое пламя не в жреца ударило, а рядом, расколов землю.

— Что, промахнулся? — захохотал Чёрный Велор, но дрогнула гранитная плита под его ногами, треснула и гулко ухнула вниз, увлекая его за собой.

— Не промахнулся! — мрачно усмехнулась Демира, силясь подняться. — Точно попал!

До самого центра расколол землю луч огня Бессмертного, так велика была сила, призванная спасти любимую. В бесконечную бездну падал верховный жрец бога Сета, так жаждущий абсолютной власти, и угасал в глубокой расселине его последний, предсмертный вопль.

А снежный барс впился клыками в волчье горло, хлебнул горячей крови, торжествуя победу, и вдруг дёрнулся в сторону, замер на миг. То Демира бросила в него последний лучик света, столкнув, помешав пиршеству. Чуть ослаб захват, и волю почуял серый волк, стальные когти ударили барса в живот, погрузились в белую плоть и рванули в стороны. Разлетелись по оплавленной земле куски кровавого мяса, потекли потоки чёрной энергии, будто ручьи болотной грязи, зашипели, истаивая. Дымок пошёл, незримый огонь сжёг серебристую шкуру, и через миг лишь горстка пепла осталась от властелина Ледяных скал безвременья. Налетевший порыв ветра подхватил её и развеял, не оставив и следа.

А раненый волк мчал к любимой. Прыжком перемахнул через расселину, бросился к ней. Большая лобастая голова легла на плечо, чёрный нос уткнулся в щёку. Она открыла глаза, слабые руки поднялись, пальцы скользнули в густую шерсть, мокрую от крови.

— Это ты, волк, — прошептала Демира, — как тогда… как и всегда…

Вой, полный страшного горя, смёл прочь гранитные камни.

— Демира, что ты сделала, Демира?! — Арий Конрад, принявший облик человека, поднялся, взял её на руки.

Истерзанный, окровавленный, едва державшийся на ногах, сам на пороге вечности, он снова видел её уход! Как тогда, у границы Белой пустыни, когда пал на колени пред богиней мрака, моля оставить Демире жизнь.

«От смерти не уйти, помни! Сама жизнь крылья сложит однажды!» — сказала тогда Геката, и знал магистр, что второй раз она не уступит.

— Что ты сделала? — простонал он, не замечая слёз на щеках, точно, как тогда. — Что, помог тебе твой обман, Демира?

— Прости! — Её голова бессильно откинулась назад. — Кто-то из нас двоих должен был… Или я… Или ты… Живи вечно, Конрад! — Она улыбнулась, подняла руку, хотела коснуться его волос, но не смогла, уронила ладонь.

Лёгкий парок последнего дыхания сорвался с её губ, остановился взгляд, погас огонь чёрных глаз, и пронзительным холодом ударило в спину магистру, и шелест железных крыл богини смерти острой болью резанул ухо.

Как раз в тот самый миг, когда Ария выбросила в Реку бесконечности золотые ключи, отказавшись от бессмертия и отдав его своей королеве.

Полная луна ярко освещала Долину времени, и Феанор сразу увидел маленькую, занесённую снегом фигурку на мосту. Одна, под бескрайним небом, в центре всей земли. Исполнившая свою миссию, сделавшая выбор, но не сумевшая пройти последние шаги, чтобы покинуть царство ледяного ада.

Откуда только силы взялись! Феанор взбежал на мост, схватил её, встряхнул, освобождая из зимнего плена.

— Ария!

Иней намёрз на её бровях и ресницах, лицо было совсем белым, и царь едва на ногах удержался, пронзённый страшной догадкой. Колени подкосились, болью сжало в груди, и вдруг почувствовал Феанор на щеке лёгкое, едва слышное дыхание девушки и рассмеялся счастливо, облегчённо.

— Просыпайся, царица моя! — Он похлопал её по щекам, встряхнул. — Долго пануешь, милая! Ария! — громче воскликнул он. — Проснись! Идём отсюда! Застынешь!

Она не шевельнулась, крепок был волшебный сон, уносящий в вечность, и вздрогнул царь, понимая, что бессилен вырвать её из лап хитрой медленной смерти.

— Ария! — закричал он, — Ария, очнись! — тряс её, шлёпал, тёр щёки снегом — всё без толку.

Тиха оставалась, неподвижна, не дрогнули длинные ресницы, не приоткрылись бледные губы, и понял Феанор, что от пропасти её отделяет лишь миг.

— Сто якорей в зад тебе, Ария! — заорал он. — Дурная девка, открой глаза! Хватит спать, проснись! Да грудь моя в ракушках, Ария! — Феанор схватил её поперёк туловища, тряхнул с силой.

Лишь голова беспомощно мотнулась в сторону. Так и осталась девчонка висеть бессильно в его руках, не очнулась.

— Да что мне делать, Ария, сожри меня акула? — взревел он в отчаянии и вдруг увидел рубин в её кольце, ухватился за эту надежду, поднял тонкую руку, развернул к свету луны. — Помоги, отец небесный, дочери своей! — прокричал Феанор. — Верни её мне! Инфламма! Риторна!

И ожил уснувший камень! Алый луч вырвался из него, взлетел к жёлтому диску и, отразившись от него, раскрылся веером, рассыпал свет, облил им и Феанора, и Арию, погружённую в заколдованный сон, и мост, и берег реки.

Затянулись раны под светом волшебного кольца, почувствовал царь острова Форс, как возвращаются к нему силы, и Ария встрепенулась, глубоко вздохнула, открыла глаза, прошептала:

— Феанор?

— Нет, Дагон! — рассмеялся он, тормоша её и целуя. — Я знал, что ты вернёшься! Что не захочешь начать жизнь заново!

— Что ты знал, Феанор? — простонала она, встала, расправила плечи. — Ты ничего не знал! Ты лишь надежду хранил в своём сердце, но ничего не мог знать наперёд! Я и сама не знала!

Она взглянула в его прищуренные голубые глаза, и предательски сорвался голос, слёзы подступили к горлу.

— Почему ты всегда кривляешься, Феанор? — прошептала Ария. — Точно паяц площадный?

Сильные руки царя обняли её, прижали к груди, пальцы осторожно коснулись щёк, отирая слёзы.

— Потому что я знал, Ария, — тихо и уверенно ответил он, — я за тобой пришёл. Пойдём. Здесь холодно.

— Домой? — спросила она.

— Домой, — ответил он.

Держась за руки, они спустились с моста. Едва прошли сквозь открытые ворота, как тяжёлые кованые решётки с грохотом захлопнулись за ними, лязгнул металл, зашипел, задымился, раскалился докрасна и сковались створки, став единым целым. Не было больше входа в Долину времени, навсегда отсек смертных от своих владений Всемогущий Кронос.

— Да будет так! — прошептала Ария и низко поклонилась вратам.

— Гляди! — воскликнул Феанор.

В ясном голубом небе ярко светило солнце. Таял снег, с весёлым журчанием текли ручьи, проклюнулись среди камней первые нежные росточки диких трав. Большая белая птица кружила над руинами хрустального замка, и совсем рядом, на проталине, распустился первый синенький подснежник.

— Мы победили, государь! — воскликнула Ария, глядя на него сияющими чёрными глазами.

Он не удержался, схватил её в объятия, поцеловал горячо, и она отозвалась, потянулась навстречу, так искренне, открыто, что земля ушла из-под ног Феанора. Участилось его дыхание, тяжёлым стало, сталью налились руки, до боли стиснули девичий стан; изголодавшиеся губы жадно, будто прохладную воду из родника, пили её поцелуй. Безудержное желание поднялось в нём, нахлынуло с первобытной силой, и Ария почувствовала эту ураганную мощь, испуганно рванулась в сторону. Феанор тотчас же отпустил её, выдохнул, шагнул вперёд, наклонился, набрал воды из ручья, ополоснул пылающее лицо.

Грозная воительница, вступившая в сражение с хозяином Ледяных скал, не устрашившаяся бога времени, посмевшая возразить ему, отстоять своё, она была всего лишь чистой девушкой, боявшейся первой близости с мужчиной. Не нужно пугать её своим напором, всё случится, когда придёт срок, когда отринет она свой страх, сможет ему довериться.

Феанор обернулся, оглядел её, раскрасневшуюся, смущённую, и весело подмигнул:

— Пошли?

Ария подошла, приткнулась лбом к его плечу.

— Домой? — спросила.

— Домой! — засмеялся Феанор. — Возьмём у Свана Молота коней и к вечеру у берега будем. А там немудрено сыскать посудину, что отвезёт нас на остров. Мне и кормчего не нужно, сам доведу корабль.

Ария сняла с руки волшебный перстень, схватила ладонь Феанора и надела лунный рубин ему на средний палец.

— Ты чего? — Он взглянул удивлённо, но голубые глаза его смеялись. — Не делай глупостей, девка!

— Оно твоё, государь, — сказала Ария, — и всегда твоим было. Так давным-давно решил кто-то свыше, — накрыла ладонями его руку с кольцом, крепко сжала и отпустила.

— Признание моей мечты! — захихикал Феанор.

— Идём! — Она засмеялась, легонько толкнула его в грудь. — Шибко-то не гордись, а то передумаю! Как люблю, так и разлюблю! Идём, государь! Не терпится увидеть мою королеву! И Бессмертного! Они, должно быть, уже там, в крепости!

Сбылось пророчество королевы

Но Демиру и Арий Конрада они не застали. Сван Молот сказал, что последний из Сов унёс в свою скалу раненую королеву. Чёрным демоном пролетая над стенами, крикнул, чтоб не теряли.

— Точно мёртвая, на руках его висела моя правительница, — горестно вздохнул воевода, — не оправляются от таких ран.

— Оглохни мои уши, чтобы его карканья не слышать! — плюнул в сердцах Дред Поллес. — Он уже и вас похоронил!

Сван Молот махнул рукой, пробормотал что-то себе под нос. Мрачен был руанский воевода. И работа не спасала, хоть дел по горло было. Кто укреплял стену, кто закрывал окна, меняя треснувшие стёкла на новые, а где и так оставляя — ушла зима, теперь холода не страшны! Много коней замёрзло в конюшнях в эту страшную ночь, отвозили падаль подальше, закапывали за лесом.

Солдаты скинули тёплые плащи и шапки, рыли канавы, отводили из крепости талую воду, хохотали, шутили, брызгались друг в друга. Птицы вернулись в лес, наполнив воздух весёлым пением, на проталинах за полдня наросла молодая черемша, и повар, довольно ухмыляясь в усы, крошил её в котёл с похлёбкой широким стальным тесаком.

Воины шумно праздновали победу над силами зла, приход весны, да к вечеру посулил воевода две бочки вина выставить гарнизону, было с чего ликовать. А сам смурной ходил, и разве что Рихард-лучник понимал его. Тяжко принять выбор любимой женщины, когда другим занято её сердце.

Не остались на пир честной Ария и Феанор, и кронийский поверенный в путь заторопился. Медведица уезжала с ним, обняла на прощание государя своего, простилась с ним сердечно. Оседлали коней и пустились в дорогу. Ария и Феанор к морю, к жителям острова Форс, с нетерпением ожидающих их возвращения. Дред Поллес и Медведица в Кронию поскакали, не зная, что днём ранее выступил в поход великий инквизитор и сейчас с войском своим гостевал в крепости столицы, и нипочём не хотел отпускать его первый министр, покуда допьяна не напоит за победу.

Выехала за ворота руанская принцесса, придержала коня, обернулась. Махнула рукой стоявшему на крепостной стене Рихарду. Он приложил ладонь к сердцу, поклонился. Достойно принимал поражение, не ропща, не спрашивая ни о чём, не ища оправданий. Феанор недовольно цыкнул зубом, дёрнул плечом.

— Перебясится! — сказал с привычной растяжкой.

— Прощайте! — крикнула Ария. — Мира вам!

— Доброй дороги! — отозвался Сван Молот.

Долго смотрел вслед, уж давно скрылась за поворотом та, кого всю жизнь любил и оплакивал, а он всё стоял, силясь унять боль в груди, осознать, наконец, принять волю беспощадных богов. Вдохнул дурманный весенний воздух, мотнул упрямо головой и медленно пошёл вдоль стены к восточным воротам.

Караул там уже пьян был, отыскали где-то вино, с утра нализались. Один — немолодой солдат, известный в крепости балагур и штрафник, травил байку на потеху двум своим товарищам. Остановился воевода, послушал.

— Была у одного царя дочка, — прижмурив хитрый кошачий глаз, завёл новую историю баян, — да такая до мужиков охочая, что спасу не было! Всех в городе мужиков, как есть, заморила! Никто с нею справиться не мог!

— Я б справился! — басом протянул плотный низенький вояка с пучком рыжих волос на голо выбритом черепе.

— Куда тебе, пивное брюхо, ты только и можешь, что храпеть! — заржал его приятель, высокий, жилистый и крепкий. — Напомнить тебе, как проводив обоз в Лемурию, домой возвертались?

— Я тя вниз щас сброшу! — посулил тот, показывая тугой веснушчатый кулак.

— Остановились на постоялом дворе, — не взирая на угрозу, продолжал долговязый, — Заруба напился, как свинья!

— Сброшу! — повторил, не шутя, коренастый.

— Две девки к нему вязались, добрые, что с переду, что с заду, есть на что поглядеть, есть за что ухватить!

— А тебя завидки за жопу цепляют, глист коровий! — загоготал Заруба, поглаживая заплетённую в косу рыжую бороду. — На тебя-то девки и не глядят, рожей не вышел!

— Зато другим чем боги не обидели! — парировал высокий. — А ты обеих с собой в почивальню забрал, а только на порог заступил, пал на кровать, да и захрапел, как свинья! Потому как свинья ты, Зарубка, и есть! Только и можешь, что пить, да жрать, да храпеть!

— От точно щас сброшу! — Заруба схватил товарища за пояс и потащил к краю стены.

— Э! — гаркнул Сван Молот. — Утихли, оба!

— Воевода! — ахнули солдаты.

Начальник подошёл ближе, присел. Взглянул исподлобья на рассказчика, на притихших солдат.

— Что ж замолчал-то? Бай дальше! Я послухаю! Была, значится, у царя охочая до мужиков дочка, и полцарства добрых молодцев извела. А потом что? — спросил.

— А потом, когда стали от неё прятаться уцелевшие мужики по всем углам столицы, то царь, батюшка ейный, значится, клич бросил, кто царевне радость утехи подарит, тому мужем ей быть и царством править! — продолжил баян.

— О! — воскликнул Заруба. — Я пошёл бы!

— Да замолчь ты! — отмахнулся воевода. — Дальше что было, Полкан?

— Дальше потянулись отовсюду в столицу добры молодцы, — важно ответствовал тот, — и вот как-то поутру в самой дальней и грязной вёске проснулся свинопас Томилка, отряхнул гайно от штанов, космы пригладил, харю умыл и пошёл прямиком до столицы. Дошёл, значится, а там двор ледащий такой мужичонка подметает, хромоногий, плешивый, да и рябой ишшо!

— Ты такой в старости будешь, Горян! — хихикнул Заруба высокому.

— Воевода-батюшка! — возопил бедняга. — Дай, родимый, я этого глистопердёжника со стенки сброшу!

— Заткни пасть, Зарубка! — отрубил Сван Молот. — Не получишь ввечеру винища, сидеть на стенке дозорным останешься!

— Молчу, молчу! — Заруба выставил вперёд ладони, уверяя, что нем будет, как рыба.

— Значится, дошёл Томилка, свинопас смердячий, до царского двора, а там рябой да хромой метлой махает! И спрашивает Томилку: «Что, путник, до царевны идёшь?» А Томилка удивился, мол, ты-то, холоп, откель знаешь? «Дык, — ответствует тот, — все нынче до неё идут, она у нас на весь свет знаменита, блудовка-кудесница! Только, мил человек, ты возвертайся назад, тебе тут делать нечего! И ничего у тебя путного не выйдет!» Обиделся Томилка! «Как — не выйдет? — кричит. — Да я свиноматку уделывал!» «Вот, — твердит ему дворщик, — и иди. Балуй своих свиноматок». Вовсе разобиделся Томилка, кричит: «Не пойду! Сам иди, люби свиноматок! Я до царевны шёл, я её утешу, и царём стану, царством править буду!» «Кто? — вопрошает холоп. — Ты, что ли? А ну, гляди!» — портки спускает, а там! — Полкан сделал большие глаза, помолчал, дав слушающим потерзаться догадками, и торжественно закончил: — А там два витка вокруг ноги и через шею в сапоги! Томилка так и сел наземь! «Видал? — говорит. — Куда тебе? У меня во какой, и то — двор подметаю!»

Задрожала от хохота крепостная стена. Схватились за животы солдаты, пополам согнулся воевода. Долго смеялись, утирая слёзы, покуда обратно обрели дар речи.

— Два витка вокруг ноги, через шею в сапоги, и то двор подметаю! — простонал Сван Молот. — Ну, Полкашка, ну, потешил! Ступай, кончился караул твой, на кухню иди, скажи, я велел чарку тебе налить! Сам за тебя постою! Шибко ты меня потешил, всю тоску прогнал!

— Погодь, воеводушка! Ты слышишь, ли? — спросил Полкан.

Прислушались дозорные, и точно! Удалая песня лилась, приближаясь к стенам крепости. Чистый, звонкий голос ладно выводил, делился с пространством тем, что наполняло душу:

— Ярче пламя прощального костра,

Меня ждёт путь домой.

Длинна дорога, открыт чертог небес,

Сердце давит тишиной.

В руинах мир, я взял всё, что хотел,

Но в душе моей темно.

Рождён идти наперекор, проклятиям вопреки,

Но где бы ни был я, я одинок!

— Что за скальд диковинный к нам в гости пожаловал? — Сван Молот подошёл к бойнице, выглянул. — Край света! — так и ахнул. — Гляньте-ка, ребята!

Из-за поворота выехала телега, но без лошади. На телеге стояла железная печка, на печке — закрытый крышкой огромный котёл, в таких палачи варят фальшивомонетчиков. От котла шла большая труба, хитро соединённая с трубами поменьше и железяками, идущими до колёсных осей. Печь топилась, котел кипел, телега ехала. Спереди на козлах сидела крепкая рослая баба, заплетала рыжую косу и распевала песню:

— Стань стеной! Сердцем живи!

Выбор есть всегда! В битве гибель не страшна!

Верь в себя! Верь и иди!

С сердцем стальным в груди!

— Кронос Всевышний! Что это за чудо-юдо? — поразился Сван Молот. — Чертей она там, что ли, варит, в котле своём? Как её телега без лошади едет?

Баба, видать, давно так странствовала. На телеге пожитки были покладены, большая пуховая подушка сохла на солнышке. Сама странница одета была в простую, луком крашеную рубаху, кожаный щит спереди закрывал тяжёлую пышную грудь. Такой же, должно быть, сзади защищал спину. Истёртая перевязь опоясывала её, а у ноги в богатых, дорогими камнями украшенных ножнах, дремал острый меч. Не просто странница — воительница.

— Вперёд, и не сдавайся! Сжигай мосты! — горланила она. —

Таков нелёгкий путь!

Пусть в крови твой верный меч,

Но помыслы чисты.

С собою честен будь!

Мы вверх взойдём, нас примут небеса!

Враг дрогнул, бросился бежать!

По ком звонят колокола,

О ком стучат сердца —

Их не остановить, не удержать!

Диковинная телега подъехала к крепостной стене.

— Отворяй, начальник! — весело закричала гостья.

— Открыть ворота! — велел Сван Молот.

Сам вниз поспешил, солдаты тоже бежали поглядеть на чудо.

Воительница схватила длинную кочергу, вдела крюк в кольцо крышки, крикнула:

— Поберегись! — и дёрнула.

Крышка отлетела в сторону, густой белый пар рванул вверх, и телега остановилась. Воительница спрыгнула наземь, взяла свой меч, прицепила к перевязи, шагнула к солдатам, глядящим на неё с разинутыми ртами.

— Ты, что ли, воеводою будешь? — безошибочно определила, подойдя к Свану Молоту. — Возьмёшь на службу? — Голубые глаза её на загорелом, веснушчатом лице весело улыбались.

— Откуда ты взялась, златовласка? — расхохотался Сван Молот. — Где добыла такую кастрюлю с колёсами?

— У чертей из ада отобрала! — засмеялась она в ответ. — Возьмёшь на службу-то аль нет, воевода?

— Коль мечом так же машешь, как песни слагаешь, так чего бы не взять? — ответил Сван Молот, ощущая, как под улыбкой её голубых глаз тает лёд в его груди, уходит сердечная боль. — Как зовут-то тебя?

— Елена! — Она шмыгнула носом, не удержалась и громко чихнула.

— Будь здорова! — пожелал Сван Молот.

— И тебе, воевода, не подохнуть! — любезно отозвалась Елена. — Ну, раз на службу взял, дай пожрать чего! — попросила, не церемонясь. — И вина налей чарочку! Другой день не жрамши, во, глянь! — хлопнула себя по животу. — Пузо к хребту приросло!

— Болтай больше! — фыркнул воевода. — В твоём пузе двойню носить можно! Пойдём, Елена, ко времени ты! Нынче пируем, победу над тёмными силами празднуем да весны приход! Добро пожаловать!

К ночи чуть не все воины в гарнизоне вповалку спали, упившись. Лишь дозорные завистливо вздыхали у бойниц; да отряд лучников, коим пить не дали на случай, если обороняться придётся, тоже рано улеглись. Завтра обещал им Сван Молот пирушку, а ныне кто-то и тверезым должен в крепости оставаться. Сам свершал вечерний обход, за порядком посматривал, поднялся на северную башню и увидел там Елену с оловянным кубком в руке, задумчиво глядящую вдаль.

— Ты чего, солдатка? — спросил удивлённо. — Чего полуношничаешь, спать не идёшь?

— Луна взошла, военачальник! — ответила она. — Гляди, лепота какая, глаз не оторвать!

Сван Молот подошёл, встал рядом. Почувствовал теплый запах от её тела, в баньку успела сходить воительница и рубаху надела чистую. Вздохнул воевода. Елена, не оборачиваясь, подала ему кубок.

— Пей! — предложила.

— Оставь себе! — Он отстранил её руку, ощутив на миг мягкую нежность сильных пальцев

— Не жалей! — Она повернулась, сверкнули улыбкой голубые глаза. — Пей, у меня много! Во, гляди! — показала на бутыль, стоящую в ногах. — У ребят твоих в карты отыграла!

— Шустрая ты, Елена! — рассмеялся воевода. — Давай, будь здорова! — осушил до дна кубок, подал ей. — Наливай ещё! — попросил. — Раз такая луна красивая! О себе расскажешь? Откуда ты к нам?

— О себе? — раздумчиво протянула она. — Пожалуй, не сейчас, начальник. Много где хаживала, много чего видела, и редко, когда была дорога моя гладкой, чаще ямы, да кочки, да болота.

— Отдышись тогда, — сказал он, — как захочешь душу облегчить, приходи. Выслушаю.

— А пожалеешь? — Её глаза смотрели внимательно, серьёзно.

— Пожалею! — уверил Сван Молот. — Пошли в опочивальню мою! — позвал запросто. — Я тебя пожалею, приласкаю, а ты — меня. У меня тоже, солдатка, жизни путь не розами усыпан был. Так пойдёшь?

— Немой только нынче не звал меня с ним ложе разделить! — печально усмехнулась Елена. — Теперь ты вот.

— Так чего не пошла? — не понял воевода.

— Тебя ждала! — подмигнула она.

— А, — кивнул он, не разобрав шутки, — тогда идём!

— Очумел ты, воевода, что ли? — грустно вздохнула Елена. — Потешимся, а потом мне как? Жизни ведь не дадут, ржать будут, что постелью себе дорогу в ратники проложила! Тебе-то что, ты главный, а я? Не нанималась бы я к тебе, пошла тогда бы, а так нипочём нельзя! Как же служить, коль в полюбовницах у начальника ходишь?

— Зачем в полюбовницах? — Сван Молот осторожно взял её за руку, подтянул к себе, обнял другой рукой.

Голова кругом пошла от духмяного запаха женщины, прижал её ладонь к своим губам, уверил горячо:

— Не в полюбовницах ходить будешь, в жёнах!

— Чего? — Она отстранилась, оглядела его встревожено. — Вроде, не пьян, — определила, — и не болен. Краешки света, да никак в самом деле спятил!

— Почему? — Сван Молот наклонился, поцеловал её в разлёт рыжих кос, всей грудью вдохнул их живой солнечный дух.

— Ни дня единого меня не знаешь! — пояснила она.

— Велика премудрость! — не смутился он. — К утру всю вдоль и поперёк изучу, точно карту сражений! Пошли, говорю!

— Во, дурной! — захохотала Елена. — А народ и не ведает, что Северным гарнизоном правит сумасшедший! Первую встречную в жёны берёт!

— Ты судьбой мне назначена! — воскликнул Сван Молот, глядя в небесные её глаза. — Королева так сказала! Она тебя со мной рядом увидела!

— Королева? — Каштановые брови поднялись изумлённо, помолчала Елена, обдумывая сказанное и решительно рубанула рукой. — А пошли, если так! — сказала. — Глухой не слыхал лишь, что королева Демира — провидица! Значит, так тому и быть! Пошли!

Сван Молот наклонился к ней, коснулся губами её пухлых губ, раскрыл их, охнул, падая в сладкий омут поцелуя. Долго не отпускал, о времени забыл, а когда ноги держать перестали, колени дрожать начали, отнял свои уста от её уст, потянул вниз к лестнице.

— Ты дракона видел, Сван? — обессилено прошептала воительница.

Он остановился, обернулся, взглянул на неё удивлённо.

— Видал раз, давно было. Королева моя на драконе перенеслась через крепостную стену Сенота и осаду с города сняла. Почему ты про дракона спросила? Тоже доводилось видеть?

— Не-е, — рассмеялась она, — прежде никогда! Теперь только! Ты это, Сван, чисто дракон! Так поцеловал, что всё тело огнём горит!

Расхохотался воевода, увлекая её вниз. И душа вознесла благодарность Кроносу и долгих лет пожелала руанской королеве. Закончились дни его сердечной боли и тяжёлого одиночества.

Жизни рассвет

Ария и Феанор доехали до моря, когда солнце уже садилось.

— Давай на берегу заночуем, — предложил государь, — шатёр поставим, костёр разведём. Повечерять есть чем. А с утра берегом пройдёмся, сыщем какой черпак, сядем в него, да и доплывём до острова.

— Давай, — не возражала Ария, — вон как, единым днём наверстала природа целый месяц весны! Тёплой ночка будет!

— Жаркой! — мяукнул Феанор и многозначительно подмигнул.

Она досадливо хмыкнула, тряхнула волосами и пошла в перелесок собирать для костра хворост.

Обругал себя за несдержанность царь. Чего подначивает, пугает девку? Едва от сражения оклемалась да от вида лика бога всевышнего! До дому добраться бы, а там пообвыкнется, бояться, глядишь, перестанет. Не деревянная же, вон как отзывчива его поцелуям! Вздохнул Феанор и дал слово себе на будущее: не болтать, не подумавши.

Ария вернулась, свалила ветки наземь, глянула на него исполобья, буркнула, что пойдёт к морю, искупается.

— Долго не плескайся, — попросил Феанор, — холодна, небось, водичка!

— Тёплая, — улыбнулась Ария, — я пощупала! Да и хоть бы холодная, что с того? Сызмальства привыкши я, Феанор, к стылой воде! Едва льды сходили, плескалась! Что мне будет-то? Пали костёр, приду скоро! — и ушла.

Он не смог ждать, казалось, вечность минула, уж стемнело совсем, луна взошла, а царица всё не возвращалась. Феанор встал, подбросил ещё веток в костёр и пошёл на берег.

Коснулся воды. Правда, тёплая. Волна ласково облизнула ладонь. Засмеялся тихо царь, стянул через голову рубаху, стащил сапоги, сбросил штаны, ступил в воду, пошёл, расталкивая её упругий шёлк.

Серебро луны отражалось в ряби волн, играло в мокрых волосах Арии. Она загребала воду, высоко разбрасывала вокруг, смеялась, глядя, как сверкают в синем свете капли, превращаясь в драгоценные камни. Тонкая нижняя рубаха намокла, прилипла к телу, не скрывала наготу.

Мгновение Феанор заворожено смотрел на неё, резвящуюся, будто русалка, в волнах, на тонкие сильные руки, на высокую тугую грудь под прозрачным полотном рубашки, потом окликнул. Она обернулась.

— Иди сюда! — позвала его.

Расхохоталась, поднимая фонтан брызг, заливая его с головой. Он засмеялся в ответ, плеснул в неё тоже. Они хохотали, бросались пригоршнями воды в весёлой игре. Вдруг Ария оступилась, ушла с головою вниз, нахлебалась солёной горечи. Феанор подхватил её, встряхнул.

— Тише, рыбка моя! — шлёпнул легонько по спине.

Она закашлялась, потом рассмеялась, глядя на него сияющими в лунном свете чёрными глазами.

— Пойдём на берег, душа моя, — голос Феанора вдруг охрип, пересохло в горле, а руки против воли крепче притянули её к себе, губы коснулись нежной шеи.

Он приподнял её, закружил, целуя, почувствовал её ответный порыв, её колени на своих бёдрах… Она тесно прильнула к нему, и, боги всесильные, как же случилось это? Крепкая ладонь упёрлась ей в спину, другая рука подхватила за поясницу, приподняла, горячие губы шепнули в ухо: «Не бойся!», и утонул в поцелуе её стон, морская вода смыла кровь, остудила разгорячённое тело, уняла боль.

Они качались в тёплых волнах, как две чайки, и души их, как и тела, слились воедино, и один на двоих был взмах белого крыла, и одно на двоих биение сердца.

Он вынес её из воды, поставил босыми ногами на влажный песок, вгляделся в лицо, встревожено, сожалея о том, что случилось.

— Точно морок какой нашёл на меня, — прошептал виновато, — не в мягкой постели замковой спальни, а в море тебя своей женой сделал.

Ария наклонилась, выжала воду из подола рубашки.

— Сними её, просушить надо, — сказал Феанор тихо, — теперь-то чего стыдиться?

Она подчинилась, так же тихо, не говоря ни слова, и не выдержал он, схватил её за плечи, встряхнул легонько.

— Скажи что-нибудь, Ария! Не молчи! Обругай меня! Да хоть врежь!

— Тебе не хватило в Ледяных скалах? — Она подняла голову, отважилась взглянуть ему в глаза, и не увидела в них превосходства, упоения победой, а прочла в них любовь, нежность и сожаление, что не совладал со своею природой, невольно причинив ей боль. — Ты напрасно тревожишься, — Ария взяла Феанора за руку, успокаивая, легонько сжала его пальцы. — Я… ты прав был, я всё боялась, как это будет. А всё так просто оказалось! Теперь я женщина… Твоя женщина!

— Да не так всё и просто! — рассмеялся Феанор. — Знаешь, сколько в этом деле премудростей! Я тебя потом такому научу! — пообещал многозначительно. — А сейчас обсохнуть тебе надо, согреться, — подхватил её на руки, понёс и усадил поближе к костру.

Он моряком был, а она лунной дочкой, способной дышать под водой, будто рыба. Где же ещё случиться их первой близости, как не в волнах морских? Но спали они на земле, как и положено людям, и, утро нового дня встречая, опять любили друг друга. Уже без страха, сама потянулась Ария к Феанору, даря поцелуи и улыбки, огонь юного тела и силу горящего сердца.

И ушла за горизонт луна, смежила сонные очи, успокоившись, отринув тревогу. В крепких руках оказалось её дитя, под надёжной защитой.

Из темноты забытья в реальность Демиру вернули знакомые запахи: чистый холод камня, мускусное тепло шерсти, горький аромат сухой полыни. Тяжёлый дух войны перебивал их — зловоние сырой крови и противный, кислящий на языке, едва слышимый, пугающий смрад боевого железа.

Она рванулась вперёд, почувствовав опасность, но руки коснулись густой шерсти, пальцы утонули в ней, и Демира облегчённо выдохнула:

— Это ты, волк!

Перед взором поплыли очертания знакомой комнаты, стены, исчерченные понятными теперь символами, восьмигранное мозаичное оконце под каменным потолком, перевёрнутый крест в изголовье. Вспомнила, как невольный страх коснулся сердца, когда шестнадцать лет назад она очнулась после ранения в этой комнате и разглядела её суровое убранство.

Сейчас всё было понятно, ничто не пугало, и лучшее из земных чувств испытывала она — осязание живого тепла под руками! Волк, её волк рядом. И значит, с ними ничего не случится.

Они живы! Они победили! Но как? Как, Кронос Всемогущий? Ведь уже отлетала душа к престолу твоему, уже видела она свет, сначала неверный, потом ослепительный! И мчавшего в ад чёрного всадника тоже видела, и небесного стража и, как и тогда, он захлопнул пред нею врата вечности, и свет иссяк. Как и тогда.

Точно в обратную сторону раскрутилось колесо времени. Раненая воительница лежала на жёстком ложе в келье последнего из ордена Сов. Чудом удержалась на краю обрыва, вернувшись в земной мир, тленный и грешный. Мягкая звериная шкура укрывала её ноги, слабой болью саднили раны, и горечь целебного отвара ощущали губы. А руки — тепло волчьей головы.

— Волк! Это ты, волк! — Слезы потекли из глаз Демиры.

— Твой любимый образ! — Арий Конрад склонился над ней, коснулся прохладной ладонью её лба, кивнул, отвечая своим мыслям. Жара не было, отступила болезнь.

— Как же так, Конрад? — вслушиваясь в себя, спросила Демира. — Я помню битву! Дан Лукас пронзил меня насквозь, а Чёрный Велор добил! Не оправляются от таких ран! Это ты, как тогда…

— Нет, Демира! Не я.

Он проследил, чтобы ответ прозвучал бесстрастно, или ей показалось, приняла его усталость за равнодушие?

— Силы богов вернули тебя к жизни, подарив вечность бытия. Ты бессмертна теперь. — Он уронил это потрясающее откровение, будто фальшивую серебряную монету на мраморный пол, с тусклым безжизненным звоном.

— Бессмертна? — растерянно отозвалась она.

— Да, — Арий Конрад выпрямился и скрестил на груди руки, — ты бессмертна, Демира. Кронос Всемогущий наделил тебя даром бесконечной жизни. Тысячи дорог пред тобою. Выбирай. Ты же этого хотела?

Всё так. Когда-то, давным-давно, в другой жизни она стремилась к бессмертию. Чтобы стать ему подобной, чтобы приблизиться. И вот уравнялись. Последний из ордена Сов и последняя солнцепоклонница. Перед нею вечность. И тысячи дорог.

Вечность. Чуждым холодом повеяло от его слов, будто того магистра из прошлого увидела, не нынешнего, в чьих глазах ещё недавно кипели реки расплавленного серебра, а голос дышал обжигающей страстью.

— Есть над чем подумать, верно? — Он понимающе улыбнулся, но в серых глазах застыли острые стрелы льдинок. — Ты привыкнешь, Демира. А сейчас отдыхай. Дня или двух тебе хватит, чтобы вернуться к прежней силе.

Он не наклонился, не поцеловал её, повернулся и вышел из кельи. Как чужой. Будто не было ни их первого похода в Белую пустыню, ни прошедших шестнадцати лет, когда всё передумал и осмыслил. Ни признаний, ни молитв, ни клятв будто не было. Точно из колодца забвения напился последний из Сов.

— Конрад, подожди! — крикнула вслед Демира, но он не обернулся.

Туго скрипнула, закрывшись, дубовая дверь. Она осталась одна, бессильная узнать, что произошло. Что переменилось, пока металась она между жизнью и смертью? Почему Арий Конрад отстранился, далёким стал? Ведь рядом был, когда вернулась из небытия Демира, волком обратился, памятуя о той зимовке в пещере на острове. Чтобы утешить её измученную душу, ускорить исцеление.

Она узнает причину. После. Сейчас ей нужно окрепнуть, вернуться к прежней силе. Демира закрыла глаза и поплыла в тёплую глубину спокойного сна.

Неслышно ступая, в келью вошла бесиха Марыся. Поставила на табурет подсвечник, серебряную миску с похлёбкой, кружку с отваром. Острой горечью запахло в комнате, словно разбился сосуд надежды, и закружились в воздухе умирающие мечты, медленно сгорая, исторгая последним выдохом безнадёжное отчаяние. Демира подняла голову — сумерки сгущались за пятицветным витражом оконца. Она проспала весь день.

Бесиха достала огниво, зажгла свечу, вынула из кармашка передника широкий носовой платок, вытерла им мокрый пятачок, сердито повела рожками.

— Ешь! — велела. — Чего глядишь?

Демира спустила на пол ноги, чувствовала — встать уже может, затянулись раны, почти не болели. Бесиха придвинула ей табурет, постелила на колени утирку.

— Ешь! — повторила хмуро и подала кусок хлеба.

— Где твой хозяин? — спросила воительница.

— А я почём знаю? — Марыся развела морщинистыми ручками. — Мне не докладыват!

Демира вздохнула, зачерпнула ложкой вкусно пахнувшее варево, хлебнула и поняла, что очень голодна. Отломила от краюхи кусочек поменьше, принялась есть.

— Хорошечно? — спросила бесиха, присаживаясь рядом на кровать.

Демира показала ей большой палец.

— То-то же! — подобрела хозяюшка. — А хозяин на Кулаберг поехал или ещё куда, — сообщила обыденно, — а тебе велел передать, живи тут, покуда не окрепнешь, а оклемаешься, коня бери и в добрый путь отправляйся!

— Да как же так? — оторопела Демира. — Даже не простится со мной?

— Хозяин — он такой! — со знанием дела заявила Марыся. — Выше всех земных страстей! — дополнила, поднимая вверх кривенький палец. — Холодный, как горный хрусталь!

— Я ничего не понимаю, — растерянно пробормотала Демира.

— Не тужи! — Бесиха умела утешить. — Не всем же быть понятливыми! Ешь давай!

Прислужница Бессмертного только с виду казалась сердитой. Видя, как подавлена гостья последнего из Сов, притащила шашки, растормошила сыграть партию, потом стала сказку сказывать. Так и окончили день, хвала богам.

Демира думала, не уснёт, так тяжело на душе было, но Марыся и тут постаралась. Дала выпить густого тёмного зелья, и крепкий сон смежил усталые очи раненой воительницы.

Проснулась она, когда на дворе стоял белый день. Встала, умылась, поела козьего сыру, выпила молока. Сняла бинты, дивясь зажившим ранам. Спросила Марысю, не возвращался ли хозяин.

— Нет, — отвечала бесиха, сочувственно качая рожками, — как уехал, так и с концами.

Что ж, принимать надо горькую правду. Бросил её Арий Конрад, вычеркнул из сердца. Что произошло с того мгновения, как упала Демира в беспамятство, почему он так поменялся к ней, куда ушла его любовь, этого она уже не узнает.

Нужно принимать свершившееся и жить дальше. А жить предстояло вечно, ведь она обрела бессмертие, стала равной богам. Но как жить-то теперь? Все надежды и мечты разбиты вдребезги! На что ей этот дар бесконечной жизни? Чтобы познать нескончаемое одиночество?

Однако нужно возвращаться в Руану. Она пока что ещё королева, и у неё есть королевство, народ, за который она в ответе. Нельзя просто так бросить всё, хотя больше всего сейчас хотелось Демире сесть на коня, проскакать знакомым путём через лес, перейти реку и очутиться в той пещере на острове. Топить печь, варить похлёбку, рисовать картины, сидя на шкуре у очага, петь длинную некрасивую песнь о злобном тролле и осколке льда. Выходить к реке на рассвете, умываться водой, отражающей солнце, провожать алое светило на закате, смотреть, как опускается оно за горизонт, окрашивая золотом вершины чёрных сосен. Жить, не зная боли, да только волка в той жизни не будет. Ни волка, ни человека, способного обернуться волком.

Демира и не заметила, как в горьких думах забрела в тот зал с колоннами, где впервые увидела Арий Конрада и танцующих фантомов, что остановил он взмахом красного рукава. Она прошла к большому дубовому столу, постояла в плену своих печальных грёз.

Представилась ей мрачная фигура в алом плаще, застывшая в широком каменном кресле. Складки капюшона скрывали лицо, не разобрать, человек то был или призрак. И белая бескровная рука взметнулась вверх, с зажатым в тонких пальцах орлиным пером и замерла на мгновение, будто раздумывая над подписанием чьего-то смертного приговора.

Демира наклонилась, взяла в руки массивный, обтянутый чёрной кожей старинный фолиант, отомкнула оловянные застёжки переплёта, полистала пожелтевшие страницы. Вздохнула, отложила книгу, повернулась и вышла из комнаты, прошла коридор, отворила входную дверь.

Марыся всё поняла, ждала снаружи, уже оседлала коня, подала ей поводья.

— Прощай, хозяюшка! — сказала Демира, наклонилась и поцеловала бесиху в мокрый пятачок.

Марыська захрюкала, затрясла плечиками, закрыла мордочку сморщенными ручками и побежала в дом.

— Собралась? — услышала Демира низкий, переходящий в хрипотцу голос, который узнала бы из тысячи.

Она вздрогнула, обернулась, ей стало трудно дышать, сердце забилось чаще, пугаясь новой надежды, зная, каким разочарованием она может обернуться. Последний из Сов стоял невдалеке, скрестив на груди руки и низко опустив на лоб капюшон чёрного плаща.

— Прощай, Демира! — проговорил негромко. — Доброго тебе пути!

— Вот как! — Она махнула рукой, не замечая брызнувших из глаз злых слёз. — Доброй дороги желаешь мне, Арий Конрад? Запросто, будто так и должно! Я уезжаю, и ты не держишь меня! О любви говорил, на смертную битву пошёл за мною в Ледяные скалы, а теперь отпускаешь и остаться не просишь!

В чистом голубом небе плыли лёгкие белые облака, на ветвях распускались листочки, низко над головой пролетела серенькая птица, неся на крыльях весёлую песенку. Всюду бурлила весна, кипело торжество жизни, и лишь сердце последнего из Сов крепко сковали железные цепи равнодушия.

— Как я могу просить тебя остаться, Демира? — вырвалось из него глухим стоном. — Ведь ты же знаешь, какова плата! Она неподъёмна! Оставшись со мной, ты утратишь бессмертие! Когда ты была смертной, как все земные люди, я мог приблизиться к тебе! Ты ничего не теряла, кроме древних знаний, которым можно обучиться заново, было бы желание! Но сейчас я не вправе требовать от тебя лишиться чудесного дара, который ты мечтала обрести так долго! Ведь ты же не хочешь лишиться бессмертия, Демира? — Она не ослышалась, дрогнул его голос.

— А на кой мне ляд это бессмертие, Арий Конрад? — уточнила Демира, едва сдерживая кипящую в венах ярость. — Ты думаешь, я так цепляюсь за жизнь, так страшусь смерти?

— «Моя жизнь стоит недорого», — невесело усмехнулся магистр, — я помню!

— Так и было! — воскликнула Демира. — Ценить её я начала, когда ты вернул меня к жизни! И пройдя тот путь до твоего бессмертия, я тоже пожелала владеть им! Чтобы стать тебе равной, Арий Конрад! Дотянуться до твоей недосягаемой выси, встать с тобою рядом — вот для чего я шла к бессмертию!

— Ты умерла на моих руках, Демира! — Боль исказила его черты. — Ты успела увидеть, как это — быть смертной? Насколько хрупка твоя земная жизнь, что может разбиться в один миг, ты же смогла понять?

— Ты не моё бессмертие охраняешь сейчас, а своё! — Злость осушила её слёзы, и всё, что терзало столько лет, что она смогла простить ему, понять, принять и отпустить, вернулось. Потому что покаяние Бессмертного оказалось такой же фальшью, как и его признание. Он снова бросил её, прикрывшись удобным предлогом, а на самом деле струсил или наигрался, или по другой причине — у него они находились с лёгкостью. А причина была лишь одна: не любил он её никогда. Когда любят, не бросают, не выбрасывают!

— За хрупкость своей жизни боишься, не умея ценить каждый миг! — захлестнула она горькой истиной. — Трепещешь за покой и размеренность! На кой чёрт мне это бессмертие, Арий Конрад, что мне с ним делать? Дохнуть от скуки, как ты, над старинными книгами? Свершать опостылевшие обряды? Ради чего? Чтобы это длилось бесконечно? Я жила ради того, чтобы жить! А ты для чего живёшь?

— Демира…

Она подняла руку, призывая его к молчанию, не дала договорить, забросала горящими стрелами слов.

— У всякого на земле свой путь! Все люди, как звёзды! Есть те, кто светит и греет — как Ливий! Всю жизнь глубоким ровным светом, далеко согревая окрест! Есть те, кто горит и сгорает — это я! Дочиста, до пепла! Есть, кто вспыхивает и гаснет, но успевает посветить, хоть на краткий миг! А ты, Арий Конрад, ты тлеешь и воняешь, всю жизнь, бесконечно! Не светишь и не греешь, не горишь и не сгораешь, не вспыхиваешь, а тлеешь! Я не хочу для себя такого бессмертия! — Демира шагнула к стоявшему смирно жеребцу и бросила напоследок, хлёстко, беспощадно: — Все слабые! Никого нет сильного! Ты тоже слабый, Арий Конрад! Я сильнее тебя! И на кой ты мне нужен, Бессмертный, когда ты слабый такой? — Она вскочила в седло, натянула поводья.

— Стой, безумная! — Последний из Сов рванулся вперёд, остановил коня. — Я твоим бессмертием дорожил, Демира, а своё не берегу давно! Зачем мне эта вечность, коль тебя в ней не будет? Но если ты…

— Да пошёл ты, Арий Конрад! — закричала она. — Надоели твои лживые речи! Прочь с дороги!

Заржал конь, взвился на дыбы, и опять удержали его на месте стальные руки магистра. Он схватил за пояс свою королеву, стащил её с седла.

— Пошла ты сама, Демира! — заявил вкрадчиво, будто поведал ей великую тайну. И рассмеялся задорно, по-мальчишечьи, как смеются, сняв с души непомерную тяжесть.

— Пусти! — заорала она, собой не владея, упёрлась ему в грудь, силясь оттолкнуть, отбросить. — Я сильнее тебя! Убирайся, покуда цел! Наша дуэль не окончена! Или забыл?

— Не дури, Демира! — Арий Конрад крепко держал её за локти, и ясным покоем наполнились его серые глаза, истаял в них лёд, сломались иглы колючей боли. — О каком поединке ты говоришь? Мы оба бессмертны! Этот бой будет длиться вечность!

— Я готова! — Она и правду была готова вступить в последнюю вечную битву, разнести в клочья свою клятую больную любовь.

— Да мы же в капусту друг друга искрошим! — с притворным ужасом воскликнул магистр. — Ты только-только от ран оправилась!

— Трус! — В гневе она не выбирала слов.

— Я тебя боюсь ранить! — пояснил он снисходительно, точно говорил с капризным ребёнком.

— А раньше не боялся! — напомнила она. — Что изменилось? Прежде не прощал оскорблений!

— Да, наговорила ты на десять драк! — согласно кивнул Арий Конрад. — Ответить придётся, не отвертишься, так и знай!

— Вот и сразись со мной! — бушевала Демира.

— И не жалко тебе меня? Совсем-совсем не жалко? — Он подмигнул дурашливо. — А я думал, ты меня любишь!

— Рот закрой и дерись! — последовал дельный совет.

— Так в чём же дело? Атакуй! — расхохотался магистр. — Бери свой меч, лучшая из воинов!

— Руки пусти! — Она рванулась, но будто железные тиски сжали её локти.

— Так освободись, чего же ты? — улыбнулся Арий Конрад. — Ты же сильная! Наподдай мне уже, облегчи душеньку!

— Тебе конец, Конрад! — взревела Демира.

Ветер поднялся, пронёсся, сминая нежную весеннюю траву. Заржал испуганно конь и пустился вскачь. Замолчали в лесу птицы. Качнулись камни на вершине скалы, дрогнули, скользнули вниз.

— Понеслась! — фыркнул магистр. — Дом разрушишь, где дело делать будем? — спросил сочувственно. — Иди ко мне, безумная! — Отпустил её локти, обнял, поднял, закрыл поцелуем её губы и понес свою бурю желанную к раскрытым дверям, где стояла, разинувши рот, бесиха Марыся.

Она посторонилась, в стенку вжалась, пропуская его, колобком покатилась следом и, когда хозяин переступил порог комнатки с мозаичным окном, захлопнула за ним тяжёлую дверь, задвинула железный засов и радостно потёрла морщинистые ручки.

Сварливая служанка последнего из Сов была всего лишь мелкой нечистью, не умела управлять природными стихиями, менять свой облик, читать чужие мысли. Но чтобы слышать пламенный диалог двух измученных душ, наконец-то обретших покой, ей не были нужны сверхзнания.

«Демира, о, Демира, моё солнце! Моя надежда и мой вызов, мой проигрыш, моя любовь и боль моя, и всё моё отчаянье!

Моя, судьбе наперекор! Моя, судьбой назначенная!

Годами я метался в кромешной тьме гордыни и химерных целей и в сердце угасить пытался ту жажду твоего живого света! Бесчисленны сомненья и терзания, и оправданья глупые стремлений лживых, чтобы себе остаться верным!

Как мог я потерять себя, с тобою обретая целый мир?

Как мог опустошиться, наполнившись твоим огнём?

Как мог быть столь слепым в своём тщеславии?

Как мог использовать тебя так подло?

Играть тобой, играть твоей любовью, уверенный, что устою, что посильнее буду всех чувств земных... Каким был долгим путь к тебе, Демира! Как долго я не понимал, что от любви нет отреченья!»

«Арий Конрад, моя недосягаемая высь!

Мой гордый смелый волк, что волей дорожил превыше всяких благ!

Мой полный древних знаний сосуд, к которому доверил прикоснуться и испить с него!

Как дерзок и силён ты был, когда стремился к своей цели, как безрассуден и бесстрашен, когда вступал в бои, чтоб защитить меня, когда с богиней смерти ты спорил за отпущенный мне срок! Ты к королевству сам меня подвёл, я стала королевой, поскольку ты желал мне счастье дать! Чтоб обрела я под ногами землю, чтобы окончился мой длинный путь! Как долго же я шла к тебе, через стольких мужчин, и вот теперь не нужно, мы дошли. Мы вместе. И перед нами простое человеческое счастье!»

«Я в этих подземельях Аримана с ума сходил, тобою грезя и с тобою говоря! Я погибал в своём самообмане!»

«Я изучала магию всех тёмных книг, чтобы тебе стать равной! А нужно было лишь всего-то отыскать тебя! Поговорить! Договориться и остаться!»

«Отрезать от себя тебя на полтора десятка лет! Безумец, жалкий самодур! Теперь, встречая каждый день, я проживу его с тобой за два! За те упущенные!»

«Арий Конрад!»

«Демира!»

Яркий свет хлынул в комнату, брызнул тонкими лучами сквозь узенькие щёлочки меж досок двери. Марыся взвизгнула в испуге, попятилась назад. Свет набирал силу, пронзал, ослеплял, дверь выгнулась горбом, как будто под напором ветра. Заскрежетал железный засов, но выдержал, не надломился. Поток энергии выхлестнул окно, разбил цветными брызгами витраж. Глубокий стон наполнил келью, и в нём смешались голоса Демиры и Арий Конрада, последнего из Сов. Они бессмертью проиграли битву, но победили в битве за любовь.

Марыська захихикала довольно, затопала короткими ножонками и понеслась в подвал, зажечь лампады и вознести хвалу Гекате и прочим сумрачным богам.

Весенний ветер ворвался в комнату, и Демира зябко поёжилась.

— Зачем ты разбил окно, Конрад? — вздохнула она с сожалением. — Я так любила этот витраж!

— Я? — рассмеялся он. — Это же ты его разбила! Но не печалься за окошко, — утешил любимую. — Я утром бесенят приведу, поставят новое, такое же, как было. А ночевать пойдём в мою келью.

— Что с нами теперь будет? — осмелилась спросить Демира.

Она лежала в объятиях последнего из Сов, и он сосредоточенно обводил кончиком пальца узор синей татуировки на её груди.

— Всю жизнь мечтал это сделать! — признался, подняв голову и глядя на неё сияющими серыми глазами. — Что ты спросила, свет мой? Я не расслышал, увлёкся!

— Что с нами будет, Конрад? — повторила она, протянула руку, коснулась упавшей ему на грудь пряди светлых волос, намотала её на палец.

Лёгкое облачко скользнуло по челу магистра, он вгляделся в её глаза, ища в них раскаяние о содеянном.

— Сожалеешь об утрате бессмертия?

— Да плевать я на него хотела! — живо отозвалась Демира. — Я спросила тебя: что ждёт нас, Конрад? Гнев богов? Наказание? Нам в поход идти, готовиться к битве?

Магистр тихо засмеялся, наклонился, покрыл поцелуями стрелу рисунка на её груди.

— Когда же ты навоюешься, Демира? — спросил, любуясь ею. — Великий воин, нет тебе равных! Тысячу раз говорил себе: ты лучшая, и ещё тысячу раз повторю! А с нами ничего не будет! — сказал уверенно. — Никакой кары, боги лишь посмеются над нашими слабостями. Нам жить теперь с тобой земную жизнь и видеть бессмертие в наших детях!

— В детях? — растерянно отозвалась она. — В наших?

— Что тебя удивляет? — Он весело вздёрнул бровь. — Всё у нас будет: дети, долгая и счастливая жизнь и безмятежная старость! Да ты с этого дня понесёшь в себе новую жизнь, королева моя, то говорю тебе точно! — Он положил ладонь на её живот и спросил так, будто был волен исполнить её выбор: — Кого первенцем хочешь: сына или дочку?

— Прыткий ты больно! — улыбнулась Демира. — Дитя зачать — не человечка из глины слепить!

— Не веришь? — Губы магистра коснулись её щеки. Тонкие пальцы захватили тёмную прядь её волос, соединили со своей, со светлой. — Смотри, какая красота, Демира! — сказал он восхищённо. — Какое сочетание!

— Нет, Конрад, мне не хотелось бы детишек пегих, чёрно-белых! — Она охотно поддержала его игру.

— А надо дело повторить, чтоб так не получилось! — расхохотался он. — Так-то оно вернее будет!

Бесиха Марыся уже поднялась наверх, хотела отомкнуть засов да выпустить узников, как снова услышала из-за двери любовную возню и страстный шёпот. Ликующе затрясла кулачишками, захрюкала довольно, вниз поспешила и щедро плесканула масла во все лампады в святилище Гекаты. Чтобы досыта наелась, чтобы никогда не приходила ни за хозяином, ни за Демирой.

Сияющее лето главенствовало над миром. Щедрой пригоршней рассыпала ночь звёздный бисер по чёрному бархату неба, луна ярко освещала дорогу. Кронийский поверенный и его супружница возвращались в столицу, закончив дела на окраине страны. Ехали неспешной рысью, переговаривались негромко.

— Последний раз тебя с собою взял, — с напускной суровостью объявил Дред Поллес. — В наступный не возьму.

— Что волнует тебя, друг мой? — безмятежно улыбнулась Медведица. — Дурнотой я не мучаюсь, слабость не донимает. Нешто мне семь оставшихся месяцев дома сиднем сидеть? Что я делать-то буду? Рубахи вышивать? А куда нам столько рубах?

— Что по сердцу тебе, то и делай, а хоть и вовсе ничего, — отозвался он и добавил понимающе: — Ты странствовать привыкла, воительница, но пусть остынет твой конь, довольно с тебя дорог. Жизнь новую созидаешь, непростой это труд, для него покой нужен, созерцание.

— Ох ты! — Задорные искорки сверкнули в раскосых чёрных глазах Медведицы. — Будто ты понимаешь! Не тревожься, — утешила она мужа. — Я справлюсь!

— Всё-всё, милая! — Он на своём стоял. — Один ездить буду! А ближние дни с тобой побуду, — пообещал. — Великий дела подвинет, со дня на день разрешения супружницы ждёт,

Точно в воду глядел кронийский поверенный!

Последний месяц начальник его старался не уезжать из столицы, не оставлять Гаркану надолго, а прошлым утром вот пришлось. На рассвете в путь пустился, торопился успеть вернуться до сумерек. Неспокойно на душе было, так коня гнал, что едва не запалил, влетел во двор, спешился, бросил в руки конюшего поводья и в дом побежал.

— Стой, Справедливейший! Нельзя тебе к ней! — Упёрлись ему в грудь крепкие ладони повивальной бабки. — Не мужицкое то дело! Ступай на двор, ожидай! Как разрешится, позову!

— Ну будто сердце чувствовало! — Торвальд Лоренцо с досадой хлопнул себя по коленке. — Пропади они пропадом, дела эти! Пусти, бабка, пройти дай!

— Не пущу! — Не уступила повитуха, брови грозно свела, глядела сурово. — Ступай на двор и там жди!

Слабый стон, полный глубокой муки, послышался из комнаты, и инквизитор, себя не помня, рванулся к двери.

— Гаркана! Да отойди ты, дура старая! — прикрикнул на лекарку.

— Ой, не пущай его, бабушка! — взмолилась из-за двери роженица и вскрикнула, скрученная новой схваткой.

— Гаркана! — Опять рванулся вперёд инквизитор, но толста и сильна была повитуха, ухватила его за пояс, потащила к лестнице.

— Куда?! — взревела. — Сказано тебе: нельзя! Не твоя то работа! Ступай вниз! Да не изводись ты так! — добавила тише, жалеючи. — Вон, побелел, точно саван стал погребальный! Супружница твоя — баба крепкая, сама лекарка! Всё идёт, как природой назначено! Ступай отсюда и жди, Справедливейший!

Подчинился великий инквизитор, да не усидел во дворе. Сквозь открытое окно каждый стон её слышал, каждый крик её словно ножом по сердцу резал. Весь истерзался правитель Кронии, встал со скамьи, пошёл к алтарю Всевышнего, возложил дары, зажёг лампаду и опустился на колени, вознося горячую молитву. Никогда прежде он не был так искренен в покаянии перед богом вечности, никогда не просил так страстно, как сейчас, умоляя облегчить её боль, ускорить рождение дитя. Сколько простоял коленопреклонённым, покорно склонив голову, не знал, остановилось время.

— Пойдём, Справедливейший! — Горячая рука повитухи легла на его плечо. — Насилу нашла тебя! — Широкое лицо её светилось улыбкой. — Иди к ней, теперь можно!

Вскочил на ноги Торвальд Лоренцо, заныли затёкшие мышцы, повело его в сторону. Охнул, растёр икры поспешно и, прихрамывая, поспешил к дому.

— О! — выразительно крякнула вслед повитуха. — Помчался, будто черти за им гонются! Не спросил даже, кого родила!

Стрелой взлетел по лестнице великий инквизитор, остановился, унимая бешено стучащее сердце, толкнул дверь и вошёл, стараясь ступать неслышно. В дальней комнате на широкой кровати, где когда-то случилась их первая ночь, на чистой постели в белой рубашке сидела Гаркана. Бледная, распущенные волосы в беспорядке, тёмные круги залегли под глазами, но они сияли глубоким, ясным светом и такой любовью, что у него дыхание перехватило.

У груди она держала младенца в кружевных пеленах, улыбнулась, завидев любимого, сказала:

— С прибытком тебя, Справедливейший! Пойди сюда, погляди, чего наработал!

— И тебя с прибылью, милая! — Торвальд Лоренцо присел на краешек кровати, обнял её за плечи, осторожно коснулся губами её виска, открывая её иную, обновлённую.

Переменилась Гаркана, материнство окутало её ореолом величия, наделило силой созидательницы, выше которой нет, ибо она изначальная, первичная, жизнь дающая, и всякая прочая сила перед нею ничтожна.

Инквизитор несмело коснулся шёлковой щёчки ребёнка, тронул прядку тёмных волосиков. Взглянул на Гаркану, не стыдясь своих слёз, и дрогнул голос его, когда спросил:

— Сын?

Она кивнула.

— Ну вот! — утирая мокрые глаза, растроганно молвил инквизитор. — А говорила, в твоём роду лишь девки рождаются!

Негромкий звук послышался из дальнего угла, как будто чихнула кошка. Торвальд Лоренцо огляделся недоумённо, не сразу увидел в полумраке комнаты колыбельку под кисейным пологом. Она качнулась, и громкий требовательный крик ворвался в тишину. Пришедшей в мир новый человек заявил о себе решительно, со всей неукротимостью жажды жизни.

— Боги всесильные! — ахнул великий инквизитор. — А там ещё кто?

Метнулся к колыбельке, наклонился; неловко, трепетно, вымеряя движения, взял на руки ребёнка, такого же темноволосого, как и первый. Почувствовав тепло широких отцовских ладоней, дитя замолчало, нахмурило бровки, будто бы могло видеть молочными своими серо-голубыми глазками, кто держит его, покачивает бережно.

— Боги всесильные! — прошептал инквизитор, не смея поверить их щедрости.

— Твоя дочка, — отозвалась Гаркана и добавила с торжеством победителя: — Я же говорила: в моём роду рождались только девочки!

— Кронос Всевышний! — Только и мог сказать правитель страны, все слова растерял, лишь переводил взгляд с сына на дочь, смотрел на счастливую жену и улыбался.

Замолчавшая было девочка завозилась у него на руках, открыла беззубый ротик и заорала настырно, сердито.

— Дай её мне, — попросила Гаркана, — покормлю странницу, трудный путь прошла. А ты сыночка возьми, уснул, сердечко моё.

Он бережно передал ей дочку, взял мальчика, уложил в колыбельку, шагнул в другую комнату и прокричал в открытое окно:

— Вина и еды всей столице! Без меры! Каторжан от работы на день освободить! Кто не за смертоубийство и разбой наказан, на волю отпустить! Пусть Кроноса молят о здоровье моих наследников!

Гул ликования поднялся внизу, народ обнимался и пускался в пляс, суля наместнику Кроноса, супруге его и детям жить вечно. Гаркана тихо смеялась, новорожденная девочка сосредоточенно сопела у материнской груди, а в щёлку двери, засунув в рот палец, с восторгом подглядывал за ними бес Потанька.

— Так, Валерия, пиши далее! — Ливий прошёлся по комнате, подошёл к открытому окну, огладил бороду, посмотрел вдаль. — Шлём вам низкий поклон и милости просим на праздник Купальницы!

— А не лучше ли к окончанию сенокоса их позвать? — спросила Валерия. — Как сено уберут, на три дня веселья будет, а Купальница-то что, день всего.

— Туда тоже позовём, — не возражал супруг, — чего все праздники в один мешать? Погоди, — опомнился он, — дожин ещё не скоро! Что, Демира до той поры не воротится?

— Не воротится, — уверила Валерия.

— Так и будет подле него сидеть? — Свёл недовольно светлые брови министр и обречённо вздохнул, прекрасно зная ответ.

— И с места не стронется! — Валерия погладила круглый живот под складками платья. — Новый народ созидать будут, расу бессмертных.

— Да простых смертных! — с досадой поправил Ливий. — Лишились они чудесного дара и ума лишились! Одной любовью живут! А мы тут разгребаем за них!

— Да полно тебе! Справляемся же, хвала богам, — утешила Валерия, — не просто, да. Но не труднее, чем оборону в лютой зиме держать! Поля засеяли, колосятся густо, добрый урожай ожидается.

— А каким королём мог быть последний из Сов! — вздохнул с сожалением Ливий и покачал головой. — Пиши далее, — велел. — С поклоном к вам, исполняющий обязанности государя Руаны.

— Так я зачин письма с поклона завела! — возразила Валерия.

— Так полагается! — напомнил исполняющий. — Шея не переломится, два раза поклониться! Теперь пиши такое же Арии и Феанору!

— Сам пиши! — парировала супружница, повела плечами, потянулась, распрямляя затекшую спину. — Пристроил тут писарем даром!

— Не даром! — Ливий запустил руку под полу кафтана, достал большое полосатое яблоко и положил перед Валерией.

Она восхищённо ахнула, взяла, провела пальцем по крепкой восковой кожице, вдохнула тонкий аромат.

— Откуда диво такое? Не наспели же ещё! С той осени сохранилось? В какой чудесной кладовочке?

— Места знать надо! — рассмеялся он. — Так что, сторговались? Тогда пиши далее!

Феанор, получив с голубиной почтой послание, пошёл искать Арию.

Отстранилась она последнее время, молчаливой стала, задумчивой. Намедни на тёплые рифы ходили рыбачить, там и заночевали. Ночью костры палили, моряцкие песни пели, жарили рыбу на вертеле, пускали по воде масляные фонарики. Раньше такая забава заняла бы царицу, до утра бы веселилась, а теперь притихшая сидела, вина не пила, глядела, как медленно гаснут в волнах огоньки лампад. И как с рыбалки вернулись, не поменялась. Спать рано ложилась, до ласк равнодушной стала, прижималась к нему крепко, обнимала и затихала до утра. Не знал, что и подумать государь острова.

Затея поехать в Руану на праздник Купальницы обрадует государыню. Тоскует по родным местам Ария, по Демире, по дядьке, оттого и печальна.

Феанор нашёл её на берегу, у жертвенника Дагону. Она сидела на камне, смотрела, как мерно катит море к берегу волну за волной. Чайки низко летали над водой, вылавливали мелких рыбок. Солнце отражалось в синей глянцевой ряби, тёплым выдался день.

— Ты здесь, душа моя? — Феанор присел рядом, обнял её нерешительно.

Она подняла голову, задумчивость туманила её взгляд.

— Случилось что?

— Нет, милая, известия из дому, — он развернул пергамент послания, показал. — Руанцы зовут на Купальницу погулять. Поедем?

— Отчего же не поехать? — Ария положила голову ему на плечо, смотрела в морскую даль. — Поедем.

Замолчали. Феанор не знал, что сказать, и она ни о чём не спрашивала.

— Пойдём домой? — предложил он. — Плохое это место, Ария. Не надо сюда ходить.

— Да, — согласилась она, — но мне здесь нравится. И тянет сюда, — призналась. — Но ты прав, — согласилась, — место худое.

Встала, повернулась к нему, и разглядел Феанор, что похудела за последние дни юная государыня, тоньше очертились скулы, голубоватые тени залегли под глазами.

— Что с тобой, Ария, что? — вскричал он, всерьёз испугавшись. — Не хворь ли какая приключилась? Ты на себя не похожа! Давай, к жрецам сходим, они-то знают!

— Я ходила к жрецам, Феанор, — вымученно улыбнулась она.

— И что? — Он схватил её за плечи, вглядываясь в чёрные глаза, пугаясь, что не видит в них привычного света. — Что жрецы сказали? Это хворь? Колдовство? Проклятие?

— Нет, Феанор! — простонала она горестно. — Я не больна и не проклята! Я лунное дитя, и в этом всё!

— Что — всё? — не понял он. — Лунное дитя, чудо моё! Что с тобой не так? — Потянулся к ней, но она отстранила его руки.

— Всё не так! — воскликнула с безнадёжным отчаянием. Отважилась посмотреть ему в глаза, и остро кольнуло в сердце, когда увидела в них страх и боль. — Нельзя нам быть вместе, Феанор! — Она хотела придать должной твёрдости голосу, а не смогла, горло сжало, слёзы из глаз брызнули.

— Почему? Кто сказал? — Он схватил её за плечи, наклонился, вглядываясь в искажённые мукой любимые черты.

— Жрецы! — Она договорить не успела, он рукой махнул, рассмеялся облегчённо.

— Да медуз им в штаны, жрецам этим! Совсем распоясались с богами своими! Схожу к ним нынче вечером, мозги вправлю! — пообещал сердито.

— Да не то жрецы сказали! — закончила Ария. — А что придёт мне срок матерью стать, как всякой женщине!

— Не сейчас же! — успокоил Феанор. — Берегу тебя, ведь знаешь. Мы молоды, успеем ещё родить наследников. Ты потому так печальна? — проговорил он сочувственно, протянул руку, отирая слезинки с её щёк, привлёк её к себе, и опять она отстранилась.

— Поэтому, Феанор! — призналась. — Придёт время моему материнству, а кого я рожу тебе? Нового Дагона?

— Почему Дагона? — Он нахмурил лоб, силясь понять. — Это тебе жрецы наговорили?

— Я сама знаю! — вскричала она и закрыла лицо, давясь рыданиями. — У меня жабры, Феанор, под лопатками! Они заросли кожей, но я знаю, что они там! И меня тянет к морю! К этому проклятому месту тянет! Кого я рожу тебе, какого наследника? Полурыбу-получеловека? — Ария подняла голову и закончила решительно: — Расстанемся, Феанор. Ты найдёшь себе хорошую жену, земную женщину, она родит тебе много здоровых детей.

— Ну и чудо же ты морское, душа моя! — расхохотался государь. — Сама придумала, сама и поверила! В веках такого не было, чтобы от людей рождались рыбы! — сказал убеждённо, обнял её, прижал к себе крепко, огладил узенькую спину, успокаивая, охраняя от бед свою храбрую царицу-воительницу. Она не убоялась морского чудовища, битвы с Нортом Многоликим и самому богу времени, Всемогущему Кроносу, осмелилась возразить и отстоять своё, а нелепого суеверия устрашилась.

— Если детям нашим передастся твой чудесный дар, — добавил мечтательно Феанор, — если они под водой дышать смогут, как ты смогла, мы примем его с благодарностью! Возьми камень, Ария, — попросил он, — большой бери.

— Зачем? — не поняла она, но наклонилась, выбрала среди обкатанной морской водой гальки чёрный камень в серых разводах.

— Бросай его в море! — велел царь. — Далеко бросай! Так далеко, как сможешь!

Она размахнулась, бросила. Улетел в сверкающие волны плоский голыш, булькнул, пошёл ко дну.

— Глубоко там, — сказала Ария.

— Глубоко, — согласился Феанор, — это страхи твои на дне морском. Утопила ты их, там и лежать им теперь до скончанья веков. Поняла меня?

— Поняла! — Её черные глаза смехом брызнули, заискрились жизнью впервые за последние две недели.

— Идём, соберёмся в дорогу! — Он обнял её, повёл к крепости. — Мы столько прошли, Ария, — сказал, — и сколько ещё пройдём! Всё сможем, со всем справимся, на ладонях наш мир удержим, покуда можем друг друга любить! Мир на любви стоит! В нём всё от любви созидается, с любовью сеют хлеб в полях, ткут холсты, мостят дороги и слагают песни! И дети от любви рождаются!

Подул свежий морской ветер, взметнул знамёна на башнях. Полуденное солнце заискрилось в витражах окон, цветные зайчики побежали по стенам. И чайка в полёте на миг замерла, и море до неба взметнуло волну, обрушило на песок, и отхлынуло, смывая следы уходящих с берега царя и царицы, ликуя гимну вечной жизни.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ