Посвящается тому, кто когда-то рискнул жениться на одногруппнице за печенье. Люблю тебя. Сейчас и всегда. В любом из реальных и вымышленных миров.

Everyone Who Falls In Love — Cian Ducrot

Год спустя

В эту могильную плиту можно смотреться как в зеркало. Девушка на черном граните один в один на меня похожа, и сейчас я любуюсь ею, словно отражением в темном стекле. Пытаюсь воспроизвести на губах подобие ее улыбки. Я ведь тоже умела так, однако если не практиковаться навык теряется.

Ветер, прохладный, но уже по-настоящему весенний, лениво волочет по плиткам розовые лепестки. Он оборвал их с бутонов, но играет совсем неохотно — развлекает воронов, ожидающих моего ухода.

— Не жди, я сегодня надолго, — сообщаю я самому смелому из них и протягиваю печенье на раскрытой ладони.

Оперение с красивым металлическим отливом, играет в солнечных лучах оттенками синего и фиолетового, топорщится на шее подобием черной бороды. Иногда он отваживается подлетать и брать угощение с руки, но сейчас присматривается, или не голоден. Наплевав на перспективу испачкать пальто, сажусь на пыльный край постамента и прислоняюсь спиной к памятнику.

— Еще год таких регулярных встреч, и вы примете меня в стаю.

Ворон издает в ответ глухое, но многообещающее карканье — результат рассмотрения моей кандидатуры будет напрямую зависеть от печенья, но у меня его много.

— Бери, говорю, — настойчивей предлагаю я, поднимая ладонь повыше. — Всё равно я больше не могу заставить себя съесть ни одного.

Правильней было бы вообще больше не печь, но этот процесс меня успокаивает, дает стабильность и иллюзию, что в жизни осталось хоть что-то прежнее. Кто бы мог подумать, сейчас моя нервная система и хрупкое психическое равновесие держатся исключительно на миндальном печенье, которое я пеку для ворон. Оно — константа, целый год удерживающая меня от того, чтобы рухнуть в бездну отчаяния.

Набравшись смелости, ворон взмахивает широкими крыльями и садится на запястье, цепляется коготками за край кашемирового рукава. Он резво хватает печенье с ладони, отлетает на пару шагов и начинает трапезу прямо на брусчатке. Нежное миндальное тесто крошится от пары ударов черного клюва. Зажмуриваюсь и откидываю назад голову. Слезы собрались под веками, но есть лайфхак — если не открывать глаз, они так и останутся там.

— Я скучаю, Ри, — признаюсь я сестре. — По тебе, и по нему. Спать по ночам не могу, потому что вы оба по очереди мне снитесь. Сегодня была Костина.

И те пару часов, что я провела в тяжелой маетной полудреме, сознание снова прокручивало передо мной картинки нашего последнего утра. Просьбу Семенова переехать к нему. Его непривычную серьезность. Мои глупые сомнения и страхи. Связку ключей от его квартиры и долгие поцелуи в прихожей. А потом отвратительно-гулкое эхо сотню раз повторило слово «уходи», прозвучавшее в тишине больничной палаты, словно оглушительный выстрел. Из горла вырывается всхлип:

— Спустя год должно было стать проще. Я ведь даже с твоим отсутствием почти сумела смириться. Думала, и его отпущу, забуду, оставлю в прошлом.

Костя сам говорил, что если научиться жить с болью, то на том месте, что она занимала в груди, вырастут одуванчики. Мне однажды это почти удалось. Но сейчас внутри снова только боль и обреченность. Пустота, оставшаяся на месте чувства, которому я так и не успела подобрать определение.

— За целый год он точно позвонил бы, если бы сам этого хотел. Я ведь не ждала ни извинений, ни объяснений, ни обещаний больше меня не отталкивать. Просто услышать его голос из динамика телефона было бы достаточно. Но Семенов не дал даже этого.

Он с легкостью вычеркнул меня из своей жизни. Исполнил обещание отпустить, а я, хоть и уехала, так и не смогла уйти окончательно. Мысленно я всё ещё с ним, в уютной темной спальне, завороженно смотрю, как огни новогодней гирлянды причудливо смешивают цвета на его лице.

— И теперь я…

— Теперь ты в разгар рабочего дня торчишь на кладбище, дискутируя с воронами.

От резкого комментария я открываю глаза и по левой щеке всё же скатывается слезинка. А папа добавляет не без издевки: — Для этого нужно специальные рапорты писать?

Мы не пересекались здесь ни разу со дня похорон Рины. Потому что раньше я не приезжала в будни, а отец — в выходные. Его винить не за что — это я первой нарушила правила. Интересно только, как много он успел услышать и понял ли, о чем речь?

— Не нужно. — Старательно делаю вид, что сидеть вот так, облокотившись о Ринкин памятник — абсолютно нормально и правильно. Признаюсь, не сдержав печальной улыбки: — Я соврала, что уехала на следственные действия.

Из меня сейчас работник хуже, чем из Скворчонка. И я ведь совсем не преувеличила — приуменьшила даже. По двум делам сроки пропущены, а озвучивая вчера в суде ходатайство о продлении обвиняемому срока стражи, я внезапно потеряла концентрацию и почти минуту простояла, уставившись в одну точку.

— А ведь ты даже школу никогда не прогуливала, Ли, — поддевает папа, прощупывая крепость льда наших отношений. — Зато теперь прогуливаешь свою драгоценную работу.

Он устроился на каменной скамье напротив маминого надгробия, положив алые розы рядом с собой. Меня стыдит, а сам, кажется, тоже улизнул с очередной рабочей встречи — пальто небрежно накинуто на черный деловой костюм, на лице усталость, но в глазах отблеск любопытства. Владимир Малинин настроен в очередной раз повоевать со мной, но не уверена, что у меня есть на это силы:

— Приехал позлорадствовать значит, — констатирую я и достаю из кармана очередное печенье.

В папином присутствии ворон не подлетит, но от добавки наверняка не откажется. Бросаю угощение, и он подлетает ближе, чтобы опередить собратьев по стае. Вместо того, чтобы есть, захватывает печенье клювом и взмывает в небо. Там на одной из высоких сосен у него гнездо. Вороны однолюбы — выбирают себе пару один раз и на всю жизнь. Я, кажется, тоже. Еще один довод вступить в стаю.

— Приехал, чтобы привезти жене цветы, — поправляет папа и моё внимание снова возвращается к нему. — Понятия не имел, что попаду на семейный совет.

Он говорит беззлобно, но по льду наших и без того непонятных отношений с хрустом ползет тонкая трещина. Мы ведь действительно сегодня спонтанно собрались всей семьей. Впервые за последние два года. Но вряд ли это хоть что-то значит. Мы с отцом всё так же далеки друг от друга. Примерно так же, как от тех, чьи имена теперь высечены в граните памятников. Опершись рукой о нагревшуюся на солнце плитку, поднимаюсь на ноги. От резкого движения перед глазами мелькают цветные точки:

— Если хочешь побыть один, я уеду.

В конце концов, будни — папино время. А я завтра снова совру что-нибудь на работе и вернусь. Цветные пятна, как от новогодней гирлянды всё ещё пляшут перед глазами. Морщусь, и, тряхнув головой сбрасываю наваждение. Касаюсь пальцами края Ринкиного надгробия. Мышцы сводит от неприятной слабости. С чего бы это? Я же завтракала сегодня. Кажется. А может, это было вчера.

— Нет уж, оставайся, — разрешает отец. Он берет розы в руки, в надежде, что я сяду на скамейку с ним рядом, но упрямство не позволит мне признать, что я еле стою на ногах. — Заодно расскажи, Алина: что теперь держит тебя на этой работе?

Криво усмехаюсь. Этим вопросом заканчивается практически каждый наш разговор. В том, сколько раз папа задавал мне его, я успела сбиться со счета. Но на этот раз вопрос сформулирован неверно, а ответ спрятан куда глубже обычного. Стоило бы спросить о том, что вообще держит меня в этой жизни, последним и единственным удовольствием которой остались поездки на кладбище? Жалость к отцу? Он и без того потерял слишком много? Надежда, за которую я так долго цеплялась, за этот год почти иссякла, истончилась, и грозит вот-вот оборваться. Что я стану делать, когда это наконец произойдет?

— Ничего, пап. Теперь — ничего, — смиренно признаю я и качаю головой. — Но это вовсе не значит, что я готова ухватиться за возможность влезть в управление Меркурием. Я не готова.

— Но ты всегда была достаточно смелой для того, чтобы браться за что-то новое, даже не чувствуя полной готовности, — философски подмечает он. — Это ключевой навык для личностного роста.

— Поверь, личностный рост — последний в списке моих нынешних приоритетов, пап.

— Пожалуй. — Поднявшись со скамейки, отец ставит в каменную вазу цветы. Те, что успели завянуть, я уже убрала, но новые мы тоже приносим по правилам: он — алые для мамы, я — розовые для Ри. — Но я, кажется, знаю, с чего начинается этот список.

— И с чего же?

Мне и самой интересно было бы знать ответ, потому что жизнь в последний год строится не по принципу «чего бы мне хотелось», а по принципу «чего бы мне не хотелось меньше всего». Засовываю руку в карман, и сжимаю последнее печенье. Знакомый ворон не стал возвращаться из гнезда — предпочел разговорам со мной любовное воркование. Еще один предатель. Придется оставить печенье на плитке, для остальных.

Папа оборачивается ко мне и, склонив голову к плечу, делает вид, что видит меня насквозь:

— С попыток поговорить с Ариной, понять ее, почувствовать. Надежда что поимка убийцы поможет, не оправдалась, а новой ты не нашла.

Нашла, но отец, к счастью, об этом не знает. Я не только научилась жить, но и была по-настоящему счастлива. Правда, совсем недолго. Зато теперь, когда гибель сестры смешалась в отвратительный коктейль с последствиями болезненного расставания, я уже ни в чем не вижу смысла.

— И ты, значит, знаешь способ? — Я тоже клоню голову к плечу и почти минуту мы стоим, рассматривая друг друга.

Странно, что спустя столько отказов и споров, папа всё ещё способен возлагать на меня какие-то чаяния. Признаю, упорства ему не занимать. Другой бы уже давно махнул рукой и назвал меня никчемной. И я не стала бы спорить, потому что это действительно так.

— Знаю, — выдает он, наконец, и добавляет: — Но скажу только если уволишься из следствия и хотя бы попробуешь себя в управлении Меркурием.

— Ты уже пробовал шантаж, — хмыкаю я. — И это не помогло.

— Мне кажется, что на этот раз ты согласишься. — Отец делает шаг ближе, касается моего плеча и, смерив новым пристальным взглядом тихо добавляет: — И обещаю: я помогу.

После этого он, не прощаясь, уходит в машину, где всё это время дожидался водитель, а я остаюсь. Запрокидываю голову, подставляя лицо солнечным лучам и закрываю глаза. Папа не угадал, с чего начинается список моих приоритетов — с желания узнать причину, по которой Семенов меня оттолкнул. Но в том, что Арина мне тоже нужна, он прав. Отец как никто понимает необходимость окончательно во всем разобраться. Быть следователем для этого больше не нужно. Кто знает, может это и станет моим новым стимулом?

Вытряхнув из карманов пальто остатки раскрошенного печенья, я тоже иду к машине. Папин Мерседес отъезжает с парковки. Наше общение всегда было хождением по тонкому льду: короткие, тщательно выверенные слова, уклончивые ответы, двусмысленные предложения. Раньше Ри всегда сглаживала конфликты и гасила искорки разгорающихся ссор. С тех пор, как ее не стало, мы совсем потеряли связь. Казалось, она вот-вот оборвется окончательно.

Но на этот раз лед в наших отношениях не остался целым. Он тронулся.

Cry Me A River — Tommee Profitt, Nicole Serrano

Каждый, кто работает в следствии мысленно писал не меньше сотни заявлений об увольнении. Как минимум раз в месяц, иногда чаще. Но лишь единожды его можно написать по-настоящему. Задерживая над листом ручку. Выводя буквы. Решаясь.

— Ой, ну подождали бы, вам до пенсии осталось всего-ничего, — участливо качает головой работница отдела кадров, и мое желание уволиться трехкратно усиливается.

Пенсия — последнее, о чем я сейчас думаю. Мне двадцать девять, а не шестьдесят. Дело даже не в деньгах. Просто я и без пенсии ощущаю себя выжатой досуха, обессиленной и тленной. Не собираясь посвящать кадровичку в свои невеселые размышления, коротко отвечаю:

— Не хочу.

— Зря вы так, Алина Владимировна, — не унимается она. — Вы хорошо подумали?

У нее приказ — никаких увольнений свыше нормы, в крае недобор следователей. Мало стало желающих жертвовать нормальной жизнью в обмен на сомнительную привилегию участвовать в восстановлении справедливости. Потому что нельзя восстановить то, чего изначально нет.

— Достаточно. — Я киваю и отвожу взгляд.

Скорее бы всё это закончилось. Кадровичка еще не знает, что руковод любезно разрешил мне не отрабатывать положенные перед увольнением две недели. Каким бы ни был недобор, следователь, не умеющий сосредоточиться на работе ему без надобности.

Когда вернувшаяся с обеда соседка по кабинету громким шепотом сообщает ей, что я не просто Малинина, а «та самая Малинина», уговоры сворачиваются, как улитка, мгновенно прячущаяся в раковину от неосторожного прикосновения. Потому что увольнение той самой Малининой давно было вопросом времени. Сначала у нее убили сестру-близнеца. Потом вместо психдиспансера отправили в отпуск без содержания. Еще она тайно искала убийцу и раскрыла дело. А год назад та самая Малинина чуть было не погибла от рук преступной группировки, состоящей из правоохранителей-отступников. Кажется, сама судьба не раз настойчиво подталкивала меня к этому шагу, а я сопротивлялась. Но всему приходит конец. Я сдалась.

В отделе поговаривают о моей склонности к суициду, но это глупости. Слишком ценна моя, дважды спасенная Семеновым, жизнь, чтобы расстаться с ней просто так. Да и папа сумел заинтриговать своим обещанием. Тем не менее, я не спешу убеждать обеих кадровичек в своей нормальности, пока амплуа ненормальной более выгодно.

Отношения с коллегами у меня холодные, напряженные. Никто не спешит устраивать шумные проводы, обнимать и заверять, что станут скучать. Наоборот, все они, включая начальника, с моим уходом выдохнут свободно. Я давно превратилась из странной одиночки в прокаженную, но меня это устраивало. Это Тетерин, Скворцов, Крылов, Осипов и Серегин были неправильными — сумели найти во мне что-то, чего я сама никогда не замечала.

Пашка звонил вчера. Я долго смотрела на телефон, и терзалась догадками, чего он мог от меня хотеть? Похвастаться повышением? Спросить, как жизнь? Рассказать о деле Тихомирова? Так и не решилась ответить. Потому что одновременно и хочу, и боюсь узнать про Костю. Их город слишком маленький, чтобы информация о нем обошла Тетерина стороной.

Я ведь и без того постоянно думаю, каково Семенову остаться без работы — она значила для него слишком много. Костю ведь без постоянных звонков, выездов на происшествия и формы даже представить сложно. Хотя нет. Без формы как раз легко, но лучше не надо.

Моё рабочее место слишком безликое, чтобы оттуда хотелось что-нибудь забирать с собой. Единственное исключение — наша с сестрой детская фотография из верхнего ящика стола. На ней Ри склонилась к моему уху и говорит что-то. Наверняка это был какой-то страшный секрет, но спустя столько лет сознание стерло его из памяти. Полюбовавшись почти минуту, я аккуратно убираю снимок в сумку и заканчиваю сборы. Через несколько дней нужно будет подписать обходной лист и кадровые документы, но сейчас делать здесь больше нечего.

Дома меня тоже никто не ждет, поэтому я торжественно вешаю в шкаф темно-синюю форму, не испытывая никаких сожалений оттого, что больше никогда ее не надену. Решаю не откладывать визит в офис Меркурия в долгий ящик. Слишком уж назрела эта необходимость. Пора встретиться со своим страхом лицом к лицу. Хотя, сейчас страха нет. Осталось лишь странное, граничащее с напряжением, предвкушение. Словно именно там я смогу раздобыть те самые недостающие осколки и наконец понять настоящую причину гибели Ри. Закрыть последний из гештальтов.

Место оказывается живописным — огромная высотка у моря, облицованная белым камнем с четкими геометрическими орнаментами — Таласса. Здание напоминает корабль с парусами, развевающимися на ветру и женской статуей на фасаде. Комплекс огромен, и в нем нашлось место для отеля, ресторана и огромного количества офисных помещений — центральный офис Меркурия переехал сюда года три назад и занимает половину девятого этажа.

Поднимаясь в лифте, я пытаюсь вспомнить причину, по которой Ри (а это было именно ее решение) придумала перенести административный центр сети в здание конкурентов. Сестра часто говорила, что конкурентов у Меркурия нет и быть не может, но в случае с Талассой у нее точно было какое-то объяснение, когда-то показавшееся мне несущественным.

В который раз корю себя, что погрузилась в работу настолько, что совсем перестала интересоваться жизнью сестры — неверно расставила приоритеты. Где сейчас эта работа? И Ри тоже больше нет.

— Аля? — удивляется Олег.

Мы сталкиваемся на выходе из лифта, и Фомин на какое-то время ошарашенно замирает. Еще бы. В мое появление в Меркурии давно перестали верить. Но во взгляде Олега не только удивление, что-то еще. Разочарование? Боль?

— Извини. — Он рассеянно усмехается и пожимает плечами. — Я просто не ожидал… Видеть тебя здесь… Сама понимаешь…

— Понимаю, — признаю я со сдержанным кивком. Олег не произнёс вслух, но это лишнее, мы оба без лишних слов знаем, что именно он имел ввиду. И, поскольку Фомину всё равно рано или поздно придется сказать, добавляю: — Я обещала отцу, что помогу с Меркурием… кхм… по крайней мере, попробую помочь.

Неуверенность лишняя, но справиться с ней сейчас не удается. Потому что сложно не представлять, что последний год своей работы Ри провела здесь. Приходила по утрам, улыбалась коллегам, пила кофе, обсуждала идеи и планы. Сестра ведь была совсем другой. С её появлением в любом помещении загоралась невидимая лампочка. Арина распространяла вокруг себя позитив со скоростью света, не оставляя никого равнодушным. Мы всегда были противоположностями, двумя сторонами одной медали. С моим появлением у Олега опустились уголки губ и глаз, а брови, наоборот приподнялись, как у печальной куклы-Пьеро. Улыбка получается у него неестественной:

— Ты справишься, Алина. И я рад, что ты здесь.

Фомин неуверенно касается моего предплечья — сомневается, может ли себе это позволить. Слишком противоречивые у нас отношения. Ему и самому сейчас не помешала бы поддержка, но для поддержки нужен внутренний ресурс, а мы с Олегом после смерти Ри одинаково выжаты. Без неё ни один из нас не справляется. Но Фомин первым приводит в порядок эмоции. Осмелев, обнимает меня за плечи и подталкивает ко входу:

— Владимира Сергеевича сейчас нет, но я могу показать тебе офис. — Он обводит рукой просторный холл приемной и, приказывает секретарше за стойкой: — Виктория, сделай Алине Владимировне кофе.

Ухоженная брюнетка с готовностью кивает и, покачивая обтянутыми узкой юбкой бедрами дефилирует к кофемашине.

— С мёдом, если есть, — прошу я вдогонку, не уверенная, что за шумом аппарата девушка меня слышит.

— С мёдом, Вик, — громче повторяет Олег и секретарша, обернувшись, поднимает четко-очерченные брови.

Она смотрит на Фомина с таким удивлением, словно ее только что попросили добавить в кофе живого единорога, поджимает губы и хмурится:

— Олег Евгеньевич, мёда нет.

— Найди, — коротко отрезает Фомин и подталкивает меня дальше по коридору. — Идём, Алина.

По пути мы заглядываем в каждый кабинет. Олег знакомит меня с сотрудниками бухгалтерии, отдела айти, службы безопасности и техниками. Имена перестают запоминаться после десятого, и я просто рассеянно киваю, смирившись с тем, что отличить экономиста Кирилла от специалиста по закупкам Семена или бренд-шефа Степана черед полчаса уже не смогу. Лица мелькают как вспышки стробоскопа в ночном клубе, но у всех одинаково-озадаченные выражения. Меня не ждали. А схожесть с погибшей Ариной, которую все будущие коллеги знали и любили заставляет относиться ко мне настороженно.

Представить себе не могла, что штат Меркурия успел так разрастись. Привыкла считать, что в нем не больше десяти-пятнадцати человек. Причина, по которой Ри перенесла офис в Талассу становится понятней: сотрудники получили светлые и просторные кабинеты с панорамными видами. Здесь действительно хорошо. Арина умела чувствовать атмосферу, мне не дано такого таланта.

Современный дизайн и уровень эстетики с моим рабочим местом в следственном комитете даже сравнивать нельзя. Там были обшарпанные коридоры и старая мебель, дышащая на ладан техника и заваленные делами громоздкие сейфы, неудобные стулья — как для посетителей, так и для самих следователей. И в отличие от угнетающей атмосферы следственного управления в офисе Меркурия приятно пахнет, а стиль и креативность проекта вызывают желание найти архитектора, сумевшего воплотить идею Талассы в жизнь и с уважением пожать ему руку.

— У нас есть пара свободных кабинетов, если хочешь, — ненавязчиво предлагает Фомин, когда мы снова оказываемся в коридоре, но заметив, что я качнула головой, со вздохом произносит: — Я почему-то так и думал.

У следующей двери таблички нет, но я догадываюсь, кому кабинет принадлежит.

«Принадлежал», — мысленно поправляю и на языке сам-собой возникает горький привкус.

— Он остался таким же, каким был при ней. — Олег вставляет ключ в замочную скважину и дверь открывается с тихим щелчком.

Пояснение Фомина было лишним. Здесь даже до сих пор пахнет Форевер энд эвер. Сладкий цветочный аромат мгновенно жалит обоняние, а флэшбэки из прошлого проносятся перед глазами с грохотом мчащегося по рельсам товарняка. Такие же тяжелые. С трудом произношу.

— Я… останусь здесь.

Это больно, но нужно и правильно. Как сорвать с раны присохший, вросший в кожу, пластырь. А раз уж я хочу во всем разобраться, иначе никак. Нужно стиснуть зубы, потерпеть, пережить, утешая себя надеждой, что когда-нибудь станет легче.

Перед тем, как Фомин оставляет меня одну, прошу его позвать кого-нибудь из отдела айти, а когда за ним закрывается дверь, брожу по кабинету. Дышу, наполняя легкие знакомым ароматом. Прикасаюсь к Ринкиным вещам, читаю заметки, схемы, записки на клейких листах. Включаю компьютер, тут же запросивший у меня незнакомый пароль.

Он у нас всегда был один и тот же — день нашего рождения, но у Ри перед датой стояла восьмерка, обозначающая бесконечность, и моё имя. Мои пароли такие же, только имя — её. Сейчас ни один их них не подходит. От попыток угадать отвлекает стук в дверь.

— Просили зайти, Алина Владимировна? — осторожно интересуется парень с внешностью ботаника. Легко поняв, что запомнить сотню имен за один раз не под силу даже гению, он усмехается: — Я Никита, руковожу техническим отделом. Нужна помощь с программным обеспечением?

— Не совсем. — Я пожимаю плечами и отчего-то смутившись, прошу: — Вы можете взломать для меня пароль?

Тихомиров каким-то образом сменил пароль Ринкиного облачного хранилища, но то, что доступ к компьютеру тоже ограничен, кажется странным. В кабинет моей сестры у Валентина доступа не было. И кто в таком случае хотел скрыть информацию на ее компьютере от меня?

— Конечно. — Никита улыбается так, словно в просьбе нет ничего необычного, а возможно так и есть и взламывать чужие пароли — его ежедневная рутина. — Сейчас сделаю.

Освобождаю рабочее место и смотрю за происходящим со стороны. Программист со знанием дела щелкает по клавиатуре так быстро, что я бросаю попытки понять суть его хитрых манипуляций. Проходит минут пять, не больше, и на рабочем столе загружается заставка.

Когда-то Ри везде ставила наши фото, но сейчас там просто красивый пейзаж. Вид с высоты на маленький город. Сопки на снимке не заснеженные, а укрытые пушистой зеленью, небо не чернильно-черное, а лазурно-голубое, но я легко могу догадаться, откуда сделано фото.

Разница лишь в том, что я была там в разгар зимней ночи, а Ри — погожим летним днем. Это вид из президентского люкса Меркурия. Того самого, в котором я год назад перевязывала раненное плечо Семенова, пока мы решали, кто рискнет назвать имя Гевельса на совещании. Для меня та ночь много значила. А что значил для Ри этот день на снимке?

— Никит, а можно как-нибудь узнать, когда пароль был изменен?

— Точную дату не скажу, но на момент последнего сохранения настроек системы в сентябре, три года назад, он уже был установлен. Сейчас пароль «8А1809», но советую сменить его на другой.

Бесконечность-восьмерка никуда не делась, но от «Алина» осталась лишь первая буква. Дата тоже изменилась — восемнадцатое сентября. Пытаюсь вспомнить, что именно было в этот день три года назад, но на ум не приходит ничего подходящего. Обычная среда, судя по календарю. Зато теперь я уверена, что пароль компьютера Ри изменила сама. А что, если ограничение доступа к облачному хранилищу — тоже ее рук дело?

Рассеянно благодарю Никиту и снова сажусь за стол. Его помощь мне больше не требуется, но новое знание оставило больше вопросов, чем ответов. В дверях кабинета айтишник сталкивается с секретаршей.

— Осторожнее, я же чуть кофе не разлила! — ахает Виктория — хотя бы её имя, услышанное в числе первых, отпечаталось в памяти. Девушка ставит кофейную чашку на край стола: — С мёдом, Алина Владимировна, как вы просили.

Почему-то кажется, что абсолютно несерьезная нежно-розовая кружка тоже принадлежала Ри. И называя меня по имени Вика с трудом заставляет себя говорить «Алина» вместо «Арина». Нам всем придется непросто. Нельзя заменить одного человека другим, даже очень похожим внешне, а фраза «незаменимых нет», которую столько лет твердило руководство следственного комитета на совещаниях — ложь. Любой человек важен и ценен. И потребность в некоторых может встать в один ряд с потребностью есть, пить, дышать. Так с Ариной. И с Семеновым, к сожалению, тоже так.

Кофе оказывается вкусным, в меру сладким и в меру крепким — секретаршу здесь не только за длинные ноги держат. Отпивая из кружки глоток за глотком, я щелкаю мышкой компьютера, проверяя папки и файлы. В рабочем компьютере Ри творческий хаос — она любила такой, говорила, что порядок — это слишком скучно и в нем невозможно генерировать новые идеи.

Чем больше смотрю, тем больше интуитивно прихожу к мысли, что времена, когда мы с сестрой знали все секреты друг друга давно прошли, а я не заметила момента, когда это случилось. Зато теперь понимаю: Арина что-то скрывала от меня. Какую-то тайну — судя по всему, важную. Что-то, случившееся восемнадцатого сентября три года назад. Была ли эта тайна связана с ее смертью?

Правда бывает опасной, я знаю не понаслышке. Но как бы я ни зарекалась раскрывать чужие секреты, разгадка этого слишком важна. И я уверена, что так или иначе его узнаю.

Bloody Roses — drunken night

Ставлю что угодно: папа тоже сейчас вспоминает, как когда-то напротив него за столом сидела Арина. Не может не вспоминать. И не думать о том, что в живых осталась самая неудобная из его дочерей. Окажись на моем месте Ри, он выглядел бы куда счастливей, но ни один из нас не в том положении, чтобы выбирать. И всё же, Владимир Малинин выглядит довольным — в кои то веки я поступила так, как он просил.

— Боюсь даже спрашивать, как тебе на новом месте, — язвит он, лениво постукивая пальцами по столу. — Слишком кислая у тебя физиономия, Ли.

Он прав. Это тот случай, когда то, что хорошо для одного — плохо для другого. Поэтому я недовольна настолько же, насколько доволен отец и до сих пор не уверена, что поступаю правильно. Даже сваренный Викой кофе с медом, приобрел странный горький привкус.

— Не спрашивай. — Хмурюсь и отпиваю из кружки ещё один глоток, но горечь на языке от этого становится еще ощутимей. — Сам знаешь, терпеть не могу поступать по-твоему. Но никогда не поздно передумать. И раз уж шантаж сработал — я уволилась из следствия, пора бы и тебе выполнить обещание.

Вчера не могла уснуть, гадая, что папа мог иметь ввиду и пришла к выводу, что присутствие Ри действительно ощутимо в офисе Меркурия. Возможно, никакой загадки нет, и отец просто хотел, чтобы я наконец заняла место сестры, как когда-то опрометчиво обещала. Он столько лет в бизнесе — в блефе мне с ним не тягаться. И если папа сейчас честно в нем признается, я так уж и быть, сделаю вид, что манипуляция осталась незамеченной. Каким бы прогрессивным ни был мир, способ возвращать людей с того света еще не придумали, даже я это понимаю. Но вместо того, чтобы в чем-то признаваться, папа с хитрым прищуром интересуется:

— А ты собираешься передумать?

— Нет, но обязательно соберусь, если ты планируешь и дальше ехидничать.

Попытка запить нарастающее раздражение еще одним глотком кофе оказывается удачной. Горечь смешалась с медом, осевшим на дне кружки, и чем-то напоминает привкус лекарства. Он окунает меня во флешбеки годичной давности. Белая реанимационная палата. Костино лицо, слившееся с цветом простыней. Прилипшая к бледному лбу золотистая прядь челки. Отчаяние, которое топит меня от этих картинок такое же горькое, глухое и беспросветное. Оно захлестывает с головой, как огромная морская волна, с силой бьет о дно, полностью отделив от окружающего мира. Переключиться на папин ответ получается с трудом и не сразу.

— … Рина планировала заняться этим после свадьбы, но за неделю до гибели хвасталась, что уже готовит проект.

— Проект? — с интересом переспрашиваю я, не собираясь выдавать, что пропустила первое, а возможно и второе предложение мимо ушей.

Этому приему меня научила сестра несколько лет назад. Он помогал ей поддерживать светские беседы в зарубежных поездках и выручал даже тогда, когда она не знала язык собеседника. Достаточно лишь с вопросительной интонацией повторять последнее слово. В случаях, когда концентрация внимания оставляет желать лучшего, способ тоже идеально подходит.

— Здание давно требовало капитального ремонта, но она решила переделать его полностью. — Папа откидывается на спинку кресла. — Решила оставить какие-то детали, но какие именно — не делилась.

Догадавшись, о чем речь, я на несколько секунд задерживаю дыхание. Первый отель Меркурия. Тот самый, который родители когда-то вместе создали с нуля. Небольшой, двухэтажный, в историческом центре города. Ри хотела отреставрировать его. Для отца. В память о маме. Это осознание сразу же угнетает мыслью, что с настолько идеальной предшественницей мне не тягаться. Честно признаюсь:

— От строительных дел я еще дальше, чем от ресторанно-госиничных, пап, тебе ли не знать.

— Знаю. — Отец кивает. Кажется, сам факт признания моей несостоятельности в чем бы то ни было уже его радует. — Но Рина успела многое сделать сама. Тебе осталось только контролировать и направлять реконструкцию, только и всего.

Окна в Талассе такие большие, что даже в папин кабинет на северной стороне пробирается солнце, делит пол на ровные, серо-коричневые полосы, греет спину от плеч до поясницы, высвечивает папины морщинки: на лбу, у глаз и губ. Он много чего пережил, но сейчас на его лице живой интерес, словно я — его последний шанс что-то исправить. Может, так и есть. Я подаюсь к столу:

— Если проект готов, значит Ри успела выбрать исполнителей?

— Азиатско-Тихоокеанский Альянс, — коротко отвечает папа.

Кажется, он забыл, что перед ним не Арина, а всего лишь я, не знающая наизусть всех его друзей и контрагентов. Но, покопавшись в памяти, я вдруг понимаю, что это название и правда когда-то уже слышала.

— Это компания Игоря Дубинина?

Еще во времена моего детства, был у отца такой друг. Он даже инвестировал в один или несколько филиалов Меркурия.

— Сейчас всем занимается его дочь. — Он клонит голову к плечу. — Вы с Ариной даже учились с ней в одной гимназии какое-то время.

Это было так давно, что память с трудом воскрешает образ Леры — стеснительной девочки с усыпанным веснушками носом. Нетрудно догадаться, что в свете последних событий папе выгодна наша с ней встреча. Настала моя очередь язвить:

— Ты правда думаешь, что пообщавшись с Дубининой, перенявшей бизнес у отца, я решу взять с нее пример?

— Думаю, что тебе в принципе не помешает пообщаться с кем-нибудь живым, а не нарисованным на памятниках, — не остается в долгу отец и в ответ на один камешек, брошенный в его огород, я получаю в свой сразу несколько: — А если этот кто-то может в ответ говорить, а не каркать — тем более. И она, кажется, уже не Дубинина, а в отличие от некоторых, давно вышла замуж.

Про таких говорят «дочь маминой подруги», а в моем случае отсутствие маминых подруг легко восполняют папины друзья. Закатываю глаза, потому что этот разговор нравится мне всё меньше и меньше:

— Скажи ещё, что она воспитывает пятерых детей и я передумаю с ней встречаться.

— Понятия не имею, сама у нее узнай. Рина с ней очень сблизилась за несколько месяцев до смерти.

Папа мог не заманивать меня в Меркурий, не рассказывать про проект — одной этой последней фразы было бы достаточно. Моя сестра сблизилась с Лерой уже-не-Дубининой тогда, когда отдалилась от меня. Теперь нашей встречи не избежать.

Поэтому я звоню ей сразу же после возвращения в свой кабинет и договариваюсь о встрече. По голосу не скажешь, что Лера рада моему звонку и всё же она соглашается подъехать к зданию первого Меркурия через пару часов. Коротая время ожидания за отчетами, я пытаюсь понять, как неуверенная в себе Веснушка с застенчивой улыбкой умудрилась возглавить отцовскую компанию. Мы были одноклассницами совсем недолго — всего год или полтора, но на будущего директора Лерка была похожа меньше всего.

К спрятавшемуся между узких улочек центра полуразрушенному отелю я приезжаю первой. Паркуюсь напротив, глушу двигатель и несколько минут просто смотрю. Первый Меркурий, начало папиной империи, когда-то манерный и изысканный, сейчас — потрепанный, разбитый и оплетенный засохшей лозой. Краска цвета слоновой кости облупилась, обнажив серый бетон. Лепнина еле держится, а местами осыпалась, оставив после себя рваные шрамы. Заколоченные фанерой окна не дают свету проникнуть внутрь, а маленький фонтан у входа много лет назад замолк.

Это странно, но именно сейчас я ощущаю с отелем неожиданное единение, словно наконец нашла кого-то, кто меня понимает. Мне нравится стоять вот так в тишине, почти как на кладбище, только без воронов и Ри. Время замедляет ход и останавливается, но волшебство момента вскоре разрушает звук автомобильного мотора.

Лера водит белый Гелендваген последней модели — один в один как у Ри. теперь она стильно одевается, а волнистые волосы собраны в небрежный пучок. Веснушки никуда не делись и даже не перекрыты макияжем, но на чистой и ухоженной коже смотрятся совсем не так, как у нескладного подростка.

— Думала, уже и не позвонишь. — Зажав подмышкой белую папку-скоросшиватель, она поправляет съехавший с плеча тонкий кардиган. — Проект никуда не делся, но все это время был заморожен, а теперь придется пересчитывать финансирование — цены не стояли на месте.

Я всё ещё не уверена, что реконструкция первого Меркурия мне по плечу. Но иначе Ринкины секреты не выведать. Неуверенность и застенчивость уже-не-Дубининой тоже осталась где-то в пубертате, вместе с прыщами и полнотой. Не собираясь вспоминать детство, Лера сразу же переходит к делу, и разговаривает со мной с легким раздражением. Есть ещё одна деталь. Я уже привыкла, что все Ринкины знакомые начинают разговор с соболезнований. Все, но не Веснушка.

— Проект готов, подрядчики найдены, — Лера раскрывает папку на первой попавшейся странице, даже не потрудившись найти нужную. — Рина хотела работать с «Архи-Строем».

Лера четко знает, чего хотела моя сестра, я — нет. Скольжу взглядом по чертежам и заметкам. Судя по документам, Дубинина теперь — Валерия Волкова. Неужели характер и правда так сильно зависит от фамилии? В груди неприятно колет от мысли, что Ри обсуждала свои идеи с Веснушкой, а я понятия не имела о ее планах.

— Почему? — я рассеянно листаю проект, хотя разобраться в строительных данных и линиях чертежей с непривычки всё равно не могу.

— Это компания Нестерова. — Лера пожимает плечами и произносит так, словно это очевидно, но я понятия не имею кто такой Нестеров, поэтому ей приходится объяснить: — Марк — архитектор Талассы. Рина лично с ним договаривалась

Даже моего непрофессионального взгляда достаточно, чтобы оценить масштаб идеи. Арина решила не просто отремонтировать здание, а полностью его преобразить. Фасады, внутренняя планировка, зона вокруг. На отдельном листе — эскиз сада с террасой и беседками. Рукой Арины подписано: «Милана Нестерова, ландшафтный дизайн». Еще одна Нестерова. Не решаюсь спрашивать у Леры кто такая Милана, слишком уж неохотно она отвечает:

— Осталось только контролировать. Если ты, конечно, справишься.

В ее голосе нет откровенной насмешки, но подтекст читается без труда. Я не справлюсь. Никогда не справлялась с тем, что легко давалось Ри.

— Справлюсь, — вру я без особого старания — Лера все равно априори мне не верит.

Она смотрит на меня долгим, физически ощутимым взглядом. В детстве в ее глазах всегда плескалась робость, сейчас там — лед. Она изменилась. Или я никогда не знала ее настоящую.

— Ты ведь даже не догадывалась, что она этим занималась, да? — Лера кивает на папку. — Не спрашивала, не интересовалась. У тебя всегда были дела поважнее.

Открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле. Волкова права. Я ведь действительно не знала. У меня были трупы, допросы, бумаги, которые можно было заполнять бесконечно и нескончаемые рабочие дни, перетекающие из одного в другой. А у Ри была жизнь, которой я не видела. Мы с ней даже в кино вместе выбраться не могли. Знала бы Лера, как я об этом жалею.

— Я здесь, — я отвожу взгляд в сторону. — Сейчас.

— Сейчас уже поздно, — отрезает Лера и пожимает плечами. Кардиган снова слетает с правого, но она не торопится его поправлять. — Контакты Нестеровых и подрядчиков в папке. Будут вопросы по смете — свяжись с моим бухгалтером.

Волкова отворачивается к машине, и я смотрю ей вслед. Внутри разрастается тяжесть. Ветер треплет выбившиеся из пучка пряди, и на секунду мне кажется, что я снова вижу девочку с веснушками, которая стеснялась поднять глаза. Но Лера теперь совсем другая. И она не простила мне того, что я и сама себе не могу простить.

— Лер, — неожиданно для нас обеих окликаю я, когда Волкова уже открывает дверь Гелендвагена. — Ты знала что-то, чего не знала я? Ри… она была несчастна?

Вопрос повисает в воздухе. Лера оборачивается, и в ее глазах мелькает что-то — боль или досада, сложно разобрать.

— Она была… — Лера подбирает слово. — Она искала себя. Сомневалась. Боялась. И ей было одиноко, Алина. Очень одиноко.

Она не ждет оправданий. Просто садится в машину, и уезжает, оставив меня одну у здания, которое когда-то построили мои родители. Я сжимаю в руках папку с проектом, чувствуя, как пластик теплеет под пальцами.

Ринке было одиноко. Почему я не заметила этого одиночества за ее жизнерадостными улыбками и оптимизмом? Или Волкова права, и я просто не хотела замечать, потому что у меня самой всегда было полно работы, в которую можно было зарыться и спрятаться от всего, включая сестру?

Теперь даже Меркурий укоризненно глядит на меня заколоченными окнами — винит. Подавив желание снова поехать на кладбище, чтобы извиняться не то перед Ри, не то перед воронами, я вместо этого еду в офис — если и можно что-то исправить, то только так.

За год я успела заново привыкнуть к дорожным пробкам, к тому, что водители и пешеходы постоянно куда-то спешат, к ветрам и туманам. Владивосток был таким задолго до меня и останется таким же, когда меня не станет. Когда-то мне даже нравилась эта суматоха, а сейчас я часто ловлю себя на том, что скучаю по тишине и размеренности маленького приморского городка, в котором за несколько месяцев сумела найти убийцу, проблемы, короткое счастье, и даже любовь. Правда, счастье любовь я потом потеряла.

В кабинет возвращаюсь с тяжелой головой. Сначала кажется, что это разговор с Лерой выжал из меня все силы. Но странное ощущение не проходит. В ушах звенит. Тонко, навязчиво, как будто внутри головы беспрестанно пищит невидимый комар. Это всё вина. Теперь я понимаю, как чувствовал себя Костя, когда я постоянно осуждала и подозревала его.

Тру виски, но звон не прекращается. Мысли расплываются, не давая сосредоточиться на цифрах в отчетах. Перечитываю одну и ту же строку по три раза, но смысл ускользает. Отчетность Меркурия выглядит безупречно, даже слишком. Каждая цифра выверена, каждая операция проведена с педантичной точностью. Тогда почему последние два года сеть отелей терпит убытки и держится лишь на внешних инвестициях?

Я откидываюсь в кресле, прикрываю веки. На мгновение представляю себя в невесомости, чтобы заставить напряжение ослабить тиски. У меня почти получается, но от резкого стука в дверь я открываю глаза.

— Ты в порядке? — интересуется Олег, и по сочувственному выражению его лица становится ясно, что выгляжу я так же паршиво, как и чувствую себя.

— Да, — голос звучит глухо. Делаю усилие, чтобы улыбнуться, но уголки губ не слушаются. — Просто устала. Первый день на новом месте — такое себе удовольствие.

Фомин не верит, замирает на пороге, словно решая, стоит ли заходить. Потом переступает через невидимую границу и закрывает за собой дверь. Сев напротив, он снова проходится по мне оценивающим взглядом:

— Знаешь, Ри когда-то говорила что очень хотела бы, чтобы мы с тобой поладили после свадьбы.

— Мне она никогда в подобных мечтах не признавалась, — устало фыркаю я, вспомнив, как во время визитов Олега в нашу квартиру, не могла смотреть на него без неприязни.

Но сейчас Фомин неожиданно усмехается:

— Ещё бы она тебе призналась. Ты же ни секунды не могла прожить, не обозвав меня каким-нибудь изощренным ругательством.

Не могла. Олег действительно мне не нравился. Меня раздражали его постоянные визиты и ночевки, глупые шутки. Но больше всего я злилась из-за того, что после свадьбы Ри должна была к нему переехать. Лишь когда ее не стало я поняла, что это была не злость, а ревность и страх. Я боялась, что Фомин заберет у меня сестру, боялась потерять ее навсегда. И потеряла. Только забрал ее не Олег, а Тихомиров. Не хочу обнажать перед ним душу. Просто с тяжелым вздохом качаю головой:

— Извини.

— Ты же знаешь, я не злюсь. И хочу помочь тебе справиться со всем этим. Вместе у нас получится.

Когда рядом с ним была Ри, у него действительно получалось. Теперь Фомин, видимо, тоже ждет, что я сумею заменить сестру. А ведь я когда-то уже изображала её, пытаясь стать приманкой для убийцы и у меня правда почти получилось. Так может я не такая ужасная актриса, как привыкла думать?

— И что ты предлагаешь?

— Ничего сложного, страшного, или такого, чего бы не одобрила Рина. — Олег разводит руками. — Она была лицом Меркурия, теперь будешь ты. Попробуй стать более публичной: презентации, корпоративы, фестивали, светские рауты. Например, завтра у нас деловой ужин с новыми инвесторами. Пойдешь со мной?

— Чувствовать себя коровой на выставке? Не показывать зубы, не мычать, не брыкаться и не лягнуть почетного гостя? Почти как на селекторных совещаниях в следствии. Можно было не увольняться, — ворчу я.

— Можно было, — неожиданно мягко отвечает Фомин. — Но ты обещала отцу, что попробуешь помочь.

Я обещала отцу, но чувствую, что Олег тоже питает какие-то надежды. Ждет, что с моим появлением всё станет как раньше. И мы оба знаем, что как бы я ни ворчала, завтра пойду на этот ужин — слишком уж громко пищит комар вины в моей голове, а иначе его никак не заткнуть. Но как раньше уже никогда не будет.

— Только без иллюзий. — Я предпочитаю сразу расставить точки над «ё» и впиваюсь в Фомина пристальным взглядом.

Он поднимается с кресла и хмурится:

— Все мои иллюзии похоронены вместе с твоей сестрой, Алина.

Олег отворачивается и идёт к выходу, не дав оценить его эмоции по мимике. А когда он уходит, я пытаюсь понять, где и когда похоронены мои иллюзии под аккомпанемент отвратительного звона в голове. Один комар расплодился до целого роя. Мои иллюзии всё ещё живы. Но я и сама понятия не имею, на что надеюсь.

A Terrible Dream — Yuliya Kotskaya

Провалиться в сон получается лишь под утро. Когда я закрывала глаза, вокруг была темнота, а едва открыла снова, рассвет уже вырисовывает серые контуры спальни. Часы на тумбочке показывают половину седьмого. Кажется, за те полтора часа, что удалось поспать, мне снились какие-то сны, но теперь они растворились в тягучем полузабытьи, из которого так сложно выбираться. Осталось только неясное беспокойство и нежелание вставать, но я заставляю себя подняться, и почистить зубы. Даже жую завтрак, почти не ощущая вкуса. С возвращения в нашу с сестрой квартиру, поняла, что лишь находясь вдали от постоянных напоминаний о Ри я жила по-настоящему. Но и на край земли, в маленький городок, затерявшийся среди сопок, я тоже не вернусь — там меня станут душить другие воспоминания. Не уверена, что хочу проверять, какие из них больней.

Иногда, чтобы прогнать меланхолию нужно просто поесть. Яичница казалась безвкусной, но от горячего кофе с ложкой меда настроение перестает быть абсолютно упадническим. Сознание ищет в закромах амбиции и напоминает, что я справлялась с ситуациями похуже и уже не раз как-то выживала, когда могла сломаться. Рано ставить на себе крест. Допиваю кофе, ставлю чашку в раковину и иду в душ. У меня есть отчеты, которые не сходятся. Есть тайна, которую Рина унесла с собой. И есть я — живая и упрямая.

Воздух Владивостока по утрам соленый и влажный, пахнет туманом и морем. Огромная парковка Талассы полупустая — я приехала одной из первых, но рядом с моим Гелендвагеном уже припаркована яркая Ауди, из которой, сияя улыбкой, выходит Виктория:

— Доброе утро, Алина Владимировна. — Секретарша убирает ключи от машины в брендовую сумочку-тоут. — Олег Евгеньевич сказал, что вам нужно подобрать платье на торжественный вечер. У вас есть предпочтения по цветам или фасонам?

Пытаюсь понять, заботится Фомин таким образом или боится, что я решу продинамить ужин сославшись на вечное женское «нечего надеть» раз попросил Вику таким способом меня проконтролировать. За пару дней в офисе я успела понять, что круг ее обязанностей куда шире обычных секретарских. Она умудряется знать о происходящем в каждом из отделов, отслеживать все скандалы и сплетни, выполнять любые деликатные поручения руководства и мастерски варить кофе. С другой стороны, ни брендовый тоут, ни машину за семь миллионов на зарплату обычной секретарши не купишь — время сейчас такое, каждый крутится как может.

— Нет предпочтений. — Я закрываю машину и вместе с Викторией иду ко входу в Талассу. — Можете выбрать что-нибудь на свое усмотрение.

Девушка кивает и всю дорогу до офиса восхищенно щебечет о магазине, с которым в таких случаях сотрудничает Меркурий. Судя по одежде, вкус у нее неплохой, а мне на самом деле неважно в чем появляться на ужине. Он — просто одно из средств для достижения моей цели, только и всего.

И оказавшись в кабинете я снова приступаю к ее выполнению. Ровная стопка отчетов всю ночь дожидалась на столе. Листаю один за другим, сверяю цифры по месяцам, пока они снова не начинают плыть перед глазами. Вика приносит кофе и уходит, цокая каблуками.

Перечитываю строку с расходами на закупки — все сходится. Перепроверяю доходность люксовых номеров, и не могу понять, что именно не так. Что-то, чего я не вижу, но чувствую невовремя проснувшейся интуицией бывшего следователя.

В ушах снова начинает звенеть. Тот же противный писк, окончательно ломающий концентрацию. Я тру виски, делаю глоток кофе — становится только хуже. Недосып виноват, или рассеянность, но мысли разбрелись по углам сознания и заблудились. На несколько минут выпадаю из реальности и вздрагиваю от стука в дверь.

— Можно? — На пороге женщина в стильных очках и свободном свитере, под которым угадывается офисный дресс-код. — Я Анфиса, руководитель пиар-службы. Олег Евгеньевич сказал, вам нужна помощь.

Она улыбается открыто, дружелюбно, и эта улыбка почти не раздражает. Почти. Так же, как и тонко граничащая с контролем помощь Олега.

— Проходите. — Я отодвигаю отчеты, освобождая место на столе. — У меня нет соцсетей. Совсем. В следствии это было не нужно, а теперь… Олег говорит, что я должна стать более публичной.

— Без соцсетей сейчас никуда. Лицо компании должно быть узнаваемым, — легко соглашается Анфиса, но тут же осекается, поняв двойной смысл собственных слов — лицо ведь фактически не изменилось, изменился только человек. Но спустя секунду она тараторит, как ни в чем ни бывало: — Создадим страницу, подберем фото, настроим аудиторию. Это не сложно, но требует времени.

Киваю, хотя от осознания, что теперь моя жизнь будет выставлена на всеобщее обозрение, хочется скривиться. Я не привыкла жить напоказ, а теперь придется. Фото, посты, комментарии. Буду улыбаться в объектив, и делать счастливый вид. Так когда-то умела Рина, а мне предстоит научится. Оказывается, за ярким и красивым фасадом ее счастья тоже было полно сомнений.

Анфиса щелкает клавишами, что-то объясняя про таргетинг и охваты, но я слушаю вполуха. Голова гудит, а странное ощущение, что в кабинете слишком душно, не проходит.

— Анфис, — перебиваю я её монолог про визуальное оформление. — Скажите, а почему два года назад Арине не помогли с пиаром нового отеля, и она искала специалиста на стороне?

Пальцы пиарщицы перестают стучать по клавиатуре.

— Ей предлагали, — осторожно отвечает она — подбирает слова. — Но Арина Владимировна сказала, что уже нашла специалиста. Кого-то местного, очень крутого. Сама попросила нас не вмешиваться.

— Как именно нашла? Кто его порекомендовал?

Анфиса пожимает плечами, и в этом жесте проскальзывает что-то виноватое.

— Не знаю. Она не говорила. Сказала только, что ей его посоветовали. Я думала, вы знаете.

Не знаю. И это — основная дыра в деле о гибели моей сестры. Ответ на этот вопрос она унесла с собой в могилу, и знают его теперь лишь Тихомиров и тот, кто отправил Рину в лапы к убийце. Это не могло быть случайностью. Семенов понял первым, а потом и Валя косвенно признался в том, что у убийства был не только исполнитель, но и организатор. Кто?

— Ладно, — говорю, возвращаясь к монитору. — Давайте закончим со страницей.

Анфиса смотрит на меня с сомнением, но продолжает. Еще полчаса мы выбираем фото, настраиваем приватность, придумываем короткое описание. Когда она уходит, я снова остаюсь наедине с отчетами, вопросами и звоном в ушах.

Цифры, доходы, расходы, инвестиции. Все идеально. А может, дело не в них, и я просто ищу проблемы там, где их нет? Ответ может быть куда проще: всё рушится без Арины. Сначала душой этого бизнеса была мама. Потом Рина. А мы с отцом просто слишком бездушные, чтобы удержать Меркурий на плаву.

К вечеру накатывает усталость, хочется спать, и голова раскалывается так, что каждое движение отдается тупой пульсацией в висках. Но папа искренне удивился моей готовности поехать на ужин, а Олег трижды уточнил, не передумала ли я. Поэтому я заедаю свое нежелание идти таблеткой Нурофена и облачаюсь в выбранное Викторией темно-синее платье.

Оно идеально сидит по фигуре, словно специально для меня сшито. Волосы уложены, а макияж скрывает синяки под глазами. Отрепетированная перед зеркалом улыбка получается почти естественной. Я надеваю туфли, поправляю клатч. Глубокий вдох. Еще один. Пора вспомнить, кто я есть на самом деле. Не тень сестры. Не неудачница, которую бросили. Я — Алина Малинина и взявшись за дело, я всегда довожу его до конца.

У подъезда ждет корпоративный автомобиль премиум-класса. Олег выходит из машины — в темном костюме, свежей рубашке, благоухающий модным парфюмом. На секунду кажется, что я снова вижу его таким, каким он был при Рине — уверенным и спокойным. Он открывает дверцу, и я сажусь на пассажирское сиденье, чувствуя, как каблуки утопают в ворсе коврика.

— Выглядишь хорошо, — говорит Фомин, и в его голосе проскальзывает что-то, похожее на удивление. Кажется, он до последнего в меня не верил.

— Стараюсь.

Я достаю из клатча телефон. Теперь понимаю, зачем нужны соцсети — чтобы спрятаться от неудобной действительности и бессмысленных разговоров. Мой профиль уже начал жить собственной жизнью. Незнакомые люди зачем-то подписываются и ставят лайки. Хотя, знакомые тоже есть: Серегин и Тетерин. Я могла бы написать Пашке и спросить, зачем он звонил. Вряд ли просто так. Перезвонить тоже могла бы, но вместо этого просто блокирую экран телефона. Не сейчас.

Олег тоже не стремится к разговору, и я отворачиваюсь к окну. Там сияет вечерний Владивосток. Свет витрин и билбордов расплывается перед глазами, напоминая разноцветные огоньки гирлянды на окне Костиной спальни. Я запретила себе о нем вспоминать, но вспоминаю. Запретила думать, но думаю. Запретила надеяться, но чувства слишком плохо поддаются приказам, логике и здравому смыслу.

Ресторан встречает нас приглушенным светом. Мы с Олегом шагаем рядом, я даже беру его под руку. Со стороны мы выглядим парой. Словно Рина не умерла два года назад, а просто перекрасила волосы из розового в голубой, и все осталось по-прежнему. Этот мираж пойдет Меркурию на пользу — и я, и Фомин прекрасно это понимаем.

Инвесторы — двое мужчин в безупречных костюмах и женщина с короткой стрижкой и цепким взглядом — уже ждут за столиком в отдельном кабинете. Олег представляет меня, я улыбаюсь, жму руки, старательно запоминаю имена. В следствии я руководствовалась другими правилами: давления, манипуляции и угроз. Сейчас куда важней правила переговоров: смотреть в глаза, улыбаться, обращаться по имени и активно слушать. Это не сложно.

— Когда родители открывали первый отель, они хотели создать место, где люди будут чувствовать себя не гостями, а частью чего-то большего, — начинаю я, радуясь тому, что голос звучит ровней, чем я ожидала. — Не просто снять номер или позавтракать — а остановиться. Выдохнуть. Понять, что здесь о тебе позаботятся, даже если ты сам забыл, как это — заботиться о себе.

Я рассказываю о Меркурии так, словно делала это всю жизнь. О традициях, качестве, о том, что делает сеть особенной. Сама удивляюсь, но вся эта информация, оказывается, хранилась в голове, вложенная туда Риной, и просто ждала своего часа. Поэтому теперь я просто говорю её словами, передаю её увлечённость, её любовь — и у меня получается.

— Они и сами не ожидали успеха, но, когда вкладываешь в дело душу иначе быть не может, — продолжаю я, поймав во взгляде Фомина восхищенное удивление. — А когда мамы не стало, отец полностью ушел в бизнес, занялся Меркурием с удвоенным рвением. Новые отели, новые города, новые возможности. Но суть осталась прежней. Мы не просто предоставляем услуги — мы создаем пространство, в котором хочется оставаться. Где утро начинается с запаха свежей выпечки из нашей пекарни. Где вечером можно спуститься в ресторан и чувствовать себя не в безликом отеле сети, а в уютном доме, где тебя помнят и знают, какой кофе ты любишь.

Если не упоминать, что в результате папиного рвения две его дочери долгое время были предоставлены самим себе, история Меркурия выглядит почти романтично. Инвесторы слушают, задают вопросы, выглядят заинтересованными.

— Реконструкция первого Меркурия — не просто ремонт, а возвращение к истокам, — подхватывает Олег. — Обновленная планировка с сохранением привычной атмосферы. Но сада и террас раньше не было. Алине уже удалось заполучить для проекта студию дизайна Миланы Нестеровой, к ней очередь расписана на год вперед.

Арине. Арине удалось. Но я сдержанно улыбаюсь и не поправляю. Мы с Фоминым впервые работаем как команда. Так они работали вместе с моей сестрой и, я думаю, Фомин знает, что говорит. Не перебивать партнера — еще одно правило переговоров.

Вскоре мужчины увлекаются разговором о перспективах рынка, и я на несколько минут выпадаю из дискуссии. Вежливо улыбаюсь, киваю, делаю вид, что слушаю. А сама зачем-то снова машинально открываю телефон. Когда-то я смеялась над теми, кто тратит время впустую, бессмысленно листая чужие фото и сообщения, и вот пожалуйста: сама стала одной из них и тоже прокручиваю ленту новостей, не глядя, просто чтобы занять руки. Женщина-инвестор, кажется, занята тем же. Принимать решение о сотрудничестве будут ее спутники, а ей приходится создавать видимость деловой занятости.

Смахиваю вверх очередной снимок, но он успевает отпечататься в сознании и дрожащими пальцами я отматываю ленту назад — за секунду до понимания, что делать этого не стоило. Мне ведь хватило мгновения, чтобы всё понять. Но как бабочки летят на огонь, я зачем-то смотрю на фото, которое причиняет мне резкую, физически ощутимую и почти нестерпимую боль.

Семенов на снимке не целиком. Так сейчас модно — кадрировать, обрезать, создавать интригу. Но я мгновенно узнаю темно-синий свитер — помню, какой он колючий наощупь, и жесткую линию подбородка, которую я целовала десятки, если не сотни, раз. Знакомый до мурашек разворот плеч. Диван в гостиной, на которой мы с Костей когда-то засыпали вместе.

Только теперь рядом с ним не я. Светочка — фото из её профиля — удобно устроила голову на плече Семенова. На ее губах довольная и расслабленная улыбка, а в подписи к снимку какая-то чушь про домашний вечер, уют и близость. Смотрю на фото, не в силах оторвать взгляд, и мир вокруг перестает существовать.

Жаль, что я не вижу глаз Семенова на снимке. А может, это, наоборот к лучшему? Зачем мне лишнее доказательство, что он забыл обо мне? Зачем лишняя боль? Как-будто той, что есть мало. Я ведь ждала целый год. Надеялась. Думала, что Костя тоже страдает. Что тоже не может выкинуть из головы наше счастливое, но короткое, совместное прошлое. А у него, оказывается, все хорошо. Он легко заменил меня Светочкой. Той самой Светочкой, которая говорила, что как только я уеду, Костя будет с ней. Она оказалась права. А я ошибалась, поверив в его «сейчас и всегда».

— Алина?

Олег замечает, что со мной что-то не так, но вряд ли понимает, что именно. Я улыбаюсь, киваю, говорю что-то, но слова выходят механическими, потому что внутри внезапно образовалась пустота. Черная дыра — гулкая, бесконечная — в неё летит хрупкое равновесие, которое я старательно создавала весь этот год. Единственная мысль, которая не дает окончательно сойти с ума: «нельзя запороть переговоры». Я выдерживаю еще несколько минут. Потом извиняюсь и выхожу. Спрашиваю на баре:

— Что есть покрепче?

— Виски? Бренди? — пытается угадать моё состояние бармен, и разглядев бездну отчаяния в моем взгляде с пониманием предлагает: — Чешский семидесятиградусный абсент?

Зеленая фея, провожавшая в безумие художников и поэтов парижской богемы — то что нужно. Хочется выключить мысли, стереть их из головы, вместе с памятью и непрошенными чувствами к человеку, который их не заслуживал.

— Абсент подойдет, — сообщаю я бармену, а заметив, что он достает бокал, сама забираю со стойки бутылку с изумрудно-зеленой жидкостью. — Запишите на мой счет.

Туалетная комната, к счастью, пуста. Она встречает меня зеркалами и приглушенным светом. Не узнаю в отражении женщину в дорогом платье, с идеальной укладкой, пустыми глазами и бутылкой в руках. Делаю глоток прямо из горлышка и абсент растекается теплом по пищеводу. Не заполняет пустоту, а прожигает внутри новые черные дыры. Еще глоток. Еще.Полынная горечь, смешанная с анисом и фенхелем, должна подарить забвение.

— Хочу всё забыть, — шепчу я, снова уставившись на злополучное фото. Спину в открытом вырезе холодит откос подоконника. — Вытравить из памяти его голос, руки, обещания. То, как он смотрел на меня. Как обещал больше никогда меня не отталкивать и солгал.

Еще глоток. Заставить себя злиться на Семенова не получается, поэтому я злюсь на себя — за глупость и наивность. Они были мне несвойственны, но стали неожиданным наследством от Ри.

Оскар Уайльд писал, что абсент меняет реальность. После первого бокала видишь желаемое, после второго — искаженное, а после третьего — истинное — его он считал самым страшным. Это опасное, но поэтичное откровение, обнажает суть вещей, открывая ужасающую правду. И моя правда в том, что Семенов мне не позвонит. Не вернется. Он променял меня на другую — более удобную, понятную и безопасную. Пришло время попрощаться с иллюзиями.

Олег возникает в дверном проеме, когда бутылка опустошена больше, чем наполовину, а зеленая фея вместо забвения принесла лишь туман в голове и пелену слёз в глазах. Фомин смотрит на меня, на абсент, и понятливо хмыкает. План «не запороть переговоры» с треском провален, но он не злится.

— Что случилось?

Ответить не получается. Губы не слушаются, и вместо слов из горла вырывается всхлип. Слезы обжигают щеки, и я не могу их остановить. И не хочу.

Олег подходит ближе, забирает бутылку из дрожащих пальцев, ставит на раковину, а сам возвращается ко мне и встает напротив, оставив между нами дистанцию меньше шага.

— Никогда не видел тебя такой, — тихо говорит он. — Ты же не умела плакать.

Я поднимаю глаза и лицо Олега расплывается, словно нарисовано акварелью. От его слов мне еще больнее. Фомин прав. Я не плакала даже на похоронах Ри, но Костя меня научил. Это воспоминание могло бы быть приятным, но теперь все воспоминания о Семенове только ранят.

Олег притягивает меня к себе, позволив уткнуться носом в его плечо. Слезы пропитывают ткань пахнущего мятой пиджака.

— Тише, — Фомин гладит меня по спине, и его голос звучит непривычно мягко. — Всё будет хорошо.

Я поднимаю голову, чтобы сказать, что хорошо не будет, но он не дает. Его губы находят мои. В этом поцелуе нет страсти или желания. Это попытка утешить. Или утешиться самому.

Не отталкиваю его. Потому что слишком устала. Потому что слишком больно. Потому что на секунду мне кажется, что если закрыть глаза, можно представить на его месте совсем другого мужчину. Олег, закрыв глаза, тоже, скорее всего представляет, что целует не меня.

Мы оба понимаем, но сейчас на это плевать.

ANXIETY — Tony Ann

Прядь голубых волос, наматываемая, словно пружинка, на указательный палец — привычное, родное движение, от которого внутри всё сжимается в тугой узел. Я чувствую дыхание Семенова у своего виска, слышу, как ровно бьется сердце. За окном шумит ветер, а по потолку пляшут разноцветные блики гирлянды.

— Я не отпущу тебя. — Голос Кости так близко. Если протянуть руку, можно его лица, но мышцы сковала тяжелая полудрема и пошевелиться не получается. — Никогда. Слышишь?

Хочу ответить, но не могу. Язык не слушается, тело не подчиняется, и я только чувствую, как его пальцы скользят по волосам, путают их, заставляя меня дышать чаще.

— Я буду рядом, — горячо шепчет он. — Сейчас и всегда.

Лицо Семенова расплывается, и я тянусь к нему — пытаюсь удержать. Пальцы проходят сквозь воздух, а я падаю в густую и вязкую в черноту. Просыпаюсь с резким всхлипом, словно действительно только что рухнула на скользкие шелковые простыни с огромной высоты. В спальне Семенова простыни другие — хлопковые, прохладные и хрустящие. Они умопомрачительно пахли осенью. Эти — пахнут мятой.

Комната залита серым светом. Шторы не задернуты, и утро врывается в комнату без спроса, безжалостно высвечивает каждую деталь. Чужую кровать. Чужой потолок. Чужую руку на моей талии.

Бли-и-и-ин. Черт бы побрал зеленую фею. Лучше бы я как Ван Гог себе ухо отрезала, чем в очередной раз переспала с Фоминым. Знала ведь, что алкоголь не решает проблемы, а только усугубляет, но чтобы настолько? Память заботливо укрыла туманом часть вчерашнего вечера, оставив лишь абсент, слезы и поцелуй в туалете ресторана. А потом — пустота. Но я не уверена, что хочу вспоминать то, что забыла.

Олег спит на животе и по безмятежному выражению лица, не похоже, чтобы его мучили угрызения совести. Осторожно, чтобы не разбудить, отодвигаю его руку и сажусь. Одежда разбросана на полу, тело ноет, в висках пульсирует, и от каждого движения тошнота подкатывает к горлу.

Ещё и Ри смотрит со снимка на тумбочке. Раньше я иначе воспринимала этот взгляд, а сейчас кажется, что он выражает снисходительную уверенность. Словно будь сестра рядом, сейчас скрестила бы руки на груди и с усмешкой сказала что-нибудь вроде «я же говорила». Но Ри ничего не говорила. Она просто исчезла и оставила меня одну разбираться с этим кошмаром. Не могла она знать, что мне придется жить ее жизнью, занять ее место в офисе Меркурия, в проектах, в отношениях. Что я стану ею настолько, что пересплю с ее женихом. Дважды.

Еле слышно чертыхнувшись, я поднимаюсь с кровати, натягиваю на ходу мятую рубашку Олега. Иду в ванную, закрываю дверь и только тогда позволяю себе посмотреть в зеркало.

Даже после двух падений в могилу я не выглядела настолько паршиво. Размазанная тушь, опухшие глаза, растрепанные волосы. Сон оставил странные ощущения. Мне все еще кажется, что пальцы Семенова путаются в волосах, наматывают их, тянут вниз. Всё казалось слишком реальным. Я видела Костю, слышала, чувствовала его. Эти прикосновения до сих пор отзываются фантомной дрожью, но со вчерашнего вечера я точно знаю, что Семенову на меня плевать.

Схватив тяжелые ножницы с полки над раковиной, я смотрю на свое отражение. На распухшие губы и покрасневшие от слез глаза. На спутанные пряди, которые еще помнят Костины прикосновения. И безжалостно режу волосы вместе с воспоминаниями.

Они падают на кафель бледно-голубыми завитками. Я отрезаю снова и снова, пока пряди не становятся короткими и неровными. Но мне все еще кажется, что я чувствую его пальцы. Память это? Или безумие?

Ножницы летят в зеркало раньше, чем я успеваю подумать над ответом. Звон стекла, треск, и в отражении теперь не я — в десятках осколков десятки чужих лиц, которые смотрят на меня со злостью. Ярость всегда предпочтительней печали. Сама себя ненавижу за слабость и глупость. Вцепившись в остатки волос, мотаю из стороны в сторону непривычно легкой головой:

— Ненавижу Светочку! Фомина ненавижу! Ненавижу Ринку за то, что оставила в наследство ворох проблем, загадок и непонятных чувств!

А Семенова ненавидеть не получается. Забыть и отпустить не получается тоже, как ни старайся.

Разбуженный шумом Олег возникает на пороге ванной в одних брюках. Он смотрит на разбитое зеркало, на мои остриженные волосы и дрожащие руки:

— Алина, — осторожно говорит он, делая шаг вперед.

— Не подходи.

Голос чужой, хриплый. Смотрю на Фомина и чувствую, как внутри поднимается волна ярости. Не столько на него, сколько на ситуацию в целом, но Олег рядом, и мне нужно выплеснуть эмоции хоть на кого-то.

— Мы же уже всё обсудили! Я же сказала, что между нами ничего нет и быть не может!

Фомин примирительно поднимает руки:

— Аля, ты была пьяна. Я просто не смог оставить тебя одну…

— И решил воспользоваться моментом? Я — не Рина, Олег! И никогда ею не стану, сколько бы раз ты не называл меня ею!

То, что ночью он произносил именно её имя, я, в отличие от всего остального, запомнила хорошо. А ещё то, что Фомин раз за разом просил у Рины-меня прощения. За то, что в тот день отпустил ее одну и не оказался рядом, когда был нужен? За все «люблю», которые не успел сказать? За то, что не справляется с Меркурием без неё?

— Ночью нас обоих устраивала эта иллюзия. — Олег опускает взгляд на осколки на полу и на него оттуда глядят десятки виноватых отражений. — И ты была не против быть для меня… не собой.

— Так нельзя, — выдыхаю я. Разговор возвращает в то, что происходило ночью и мне это не нравится. Я сожалею и в здравом уме никогда бы на это не согласилась. Но, кажется, я давно уже не в здравом уме. Раздраженно качая головой, признаю: — Нам обоим пора к психиатру.

— Я уже был. — На лице Фомина горькая усмешка. — Это не помогает. А когда ты рядом, становится немного легче. Только вместе мы сможем справиться с этим. Ты тоже это признаешь в конце концов.

— Нет никаких «мы»! — Хочется топнуть ногой, но боюсь порезать ноги об осколки. — И никогда не будет!

Олег делает шаг — не боится порезаться, или он просто куда безумнее меня. Приподняв мое лицо за подбородок, Фомин заставляет посмотреть на него. И если раньше я была сильной, а он — потерянным, сейчас что-то изменилось. Теперь мой взгляд затравленный, а взгляд Олега — решительный и серьезный.

— Тебе просто нужно время, и я тебе его даю — столько, сколько потребуется. Я улетаю в командировку, а потом мы всё обсудим. Потому что теперь мы на равных. — Его глаза поблескивают в свете софитов. В них такое знакомое отчаяние, что хочется зажмуриться, но я смотрю. А Фомин тихо добавляет: — И я не против, что ты тоже зовешь меня чужим именем.

Он не уточняет, но это лишнее. Существует только одно имя, которым я могла звать его ночью. Мы и правда на равных. Закрывая глаза, одинаково представляем, что целуем совсем других людей.

Я всё же зажмуриваюсь от этого осознания и слезы текут по щекам прямо из-под закрытых век. На этот раз Олег не спешит меня успокаивать — выходит, оставляя меня одну в ванной с разбитым зеркалом и неровными прядями, которые теперь едва достают до подбородка.

Всё это так глупо и неправильно. Я ведь жила ради Кости весь этот год: надеждой, что он позвонит, что передумает, что мы всё вернем. Жила памятью и глупыми мечтами, которые отравляли каждый мой день. Хватит. Поднимаю ножницы и собираю с пола осколки зеркала, разбившегося одновременно с розовыми очками. Я больше не смогу жить надеждой быть с Семеновым. Но жить ему назло — тоже хороший стимул.

В офисе я появляюсь к полудню, заехав перед этим в первую попавшую парикмахерскую. Виктория бросает взгляд на мои волосы, но не комментирует — ставит на стол чашку кофе и исчезает. Я делаю глоток. Горечь перебивает мед. Но теперь она кажется правильной.

Олег в командировке, а отец на пару дней уехал в какой-то санаторий на реабилитацию — некому меня отвлекать. Отчеты по-прежнему ждут на столе, и я с удвоенным рвением погружаюсь в цифры. Голова раскалывается, усиливается звон в ушах, но я упрямо перечитываю каждую строку.

День уходит на то, чтобы сопоставить контракты и проверить подрядчиков. Я, как когда-то в следствии, рисую схемы, вызываю к себе начальника отдела закупок, потом бухгалтера, потом финансистов. Разговариваю с каждым, задаю вопросы, смотрю в глаза, ловлю нестыковки. Люди нервничают и путаются в показаниях, перекладывая ответственность друг на друга. Большинство искренне не понимает, что происходит, а я впервые снова чувствую себя в своей стихии.

К вечеру на столе выстроилась цепочка. Подрядчик ДальИмпорт получил за два года контрактов на суммы, в три раза превышающие среднерыночные. Цены заморожены на уровне позапрошлого года, хотя реальные расценки выросли на сорок процентов. В чьем кармане осела разница?

Наведя о компании справки, я понимаю, что ДальИмпорт вообще ничего Меркурию не поставлял. Это так называемая фирма-однодневка и я почти уверена, что указанный в договоре директор — подставное лицо.

Бухгалтеры просто делали свою работу, выполняли указания, отправляя деньги на счета, указанные в договорах. Но есть некто, чьей непосредственной обязанностью было заметить эти несоответствия задолго до меня. Тот, кому по должности положено проверять каждого контрагента — начальник службы безопасности.

Пока отдел кадров на месте, прошу его личное дело. Сергей Корсаков появился в Меркурии два года назад — за несколько месяцев до гибели Ри. Как и я, бывший правоохранитель, ушел на пенсию по выслуге с поста начальника одного из отделов линейной полиции. Теоретически у него за плечами опыт и нужные связи. Практически — его раздолбайство стало причиной контрактов с ДальИмпортом, принесших Меркурию убытки.

Нажимаю кнопку селектора:

— Виктория, пригласите ко мне Сергея Павловича.

Голос ровный, хотя внутри всё кипит. Но теперь злость наконец находит выход. А может, это и не злость вовсе, а то, что осталось от интуиции следователя, кричащей, что потянув за ниточку в виде Корсакова можно распутать целый клубок загадок. На сей раз на кону не квартальная премия и не социальная справедливость, как раньше. Теперь это вопрос моих личных интересов и интересов моей семьи. Того, что от нее осталось.

Корсаков появляется минут через десять. Мужчина под пятьдесят, с сединой на висках, одетый дорого, но с претензией на скромность — пиджак без логотипов, часы спрятаны под манжет. Он не улыбается и не пытается казаться любезным. Просто садится в кресло напротив, закидывает ногу на ногу и ждет.

Мне он не нравится. Внутри нарастает напряжение, но я заставляю себя говорить спокойно, размеренно, как на допросах:

— Сергей Павлович, вы в Меркурии больше двух лет работаете. Вы пришли по рекомендации или заняли освободившуюся вакансию?

Он смотрит тяжелым взглядом исподлобья и отвечает уклончиво:

— Олег Евгеньевич, и ваш отец, лично одобрили мою кандидатуру и посчитали надежным сотрудником. Или у вас есть сомнения в моей компетенции?

— Есть, — я открываю папку с документами и кладу перед ним распечатку договора с ДальИмпортом. — Ваша служба пропустила контракт с фирмой-однодневкой, которая не поставила Меркурию ничего, кроме убытков.

Корсаков берет бумаги, бегло просматривает и возвращает на место. Он даже в лице не меняется:

— Всё было чисто. Иначе я бы не подписал.

— Серьезно? — Я листаю дальше, достаю выписки из налоговой, учредительные документы. — У компании номинальный директор, нулевая отчетность и печать, которую можно заказать в интернете за тысячу рублей. Сомневаюсь, что это называется «чисто».

Корсаков молчит, но в его взгляде нет ни тени вины. Только холодное, уверенное спокойствие человека, который знает, что ему ничего не будет. Я за время работы в следствии много таких видела. Деклешев был таким до того, как с ним поговорил Семенов. Но Костя больше мне не поможет, придется справляться самой.

— Алина Владимировна, — наконец произносит безопасник, и от самоуверенности в его голосе у меня сводит скулы. — Я в этом бизнесе не первый год и знаю, что говорю. Этот контракт — не моя инициатива. Я просто выполнял свою работу. А вы, вместо того чтобы искать проблемы там, где их нет, занялись бы лучше тем, в чем разбираетесь.

— Например? — уточняю я тихо, но эта сговорчивость очень обманчива, я вот-вот взорвусь, а Корсаков слишком беспечен, чтобы это понять.

— Например, научились бы слушать тех, кто старше и знает больше вас. Ваш отец и Олег доверяют мне. И я не привык отчитываться перед теми, кого пристроили в руководящее кресло, чтобы не мешались под ногами.

Корсаков усмехается, он не просто считает себя неприкасаемым, а уверен, что папа и Олег будут за него. Что я не уполномочена принимать важных решений. И эта уверенность бесит даже больше, чем его халатность.

Вызывая начальника службы безопасности, я рассчитывала просто ткнуть его носом в его ошибки или добиться понимания, кто стоит за контрактом с Дальимпортом, но ситуация приняла неожиданный оборот.

— Вы забываетесь, Корсаков, — говорю я, поднимаясь из-за стола.

— Нет, это вы забываете, — он тоже встает, и теперь мы смотрим друг на друга с одинаковой злостью. — Вы здесь временно. Все это знают. Пришли поиграть в начальницу. А мы останемся, когда наиграетесь. И дальше будем работать. Без вас.

Это не его умозаключение. Может, это папа ему сказал? Или в Меркурии временность моего пребывания успели принять за аксиому. В ушах звенит так, что я едва разбираю собственные мысли. На секунду даже кажется, что в углу комнаты кто-то стоит. Я отвожу взгляд — и вижу Рину. В том самом розовом норфолке и джинсах, какой я ее запомнила, с ярко-розовыми волосами, улыбкой, по которой я успела соскучиться.

Сестра смотрит на меня — я знаю, это галлюцинация. Недосып, абсент, стресс, этот проклятый звон — для ее появления есть масса причин. Ри больше ничего не говорит и не дает подсказок. Просто наблюдает, не скрывая любопытства.

Все ждали, что я буду доброй и улыбчивой, как она. Что займу место Арины, буду смеяться ее смехом и жить ее жизнью. Что стану молчать там, где надо молчать, и закрывать глаза, не замечая того, чего замечать не следует. Что позволю таким, как Корсаков, смотреть на меня сверху вниз. Но я — не Рина. И хотя я действительно не принимала решения до этой минуты — теперь буду.

— Вы уволены, — говорю я тихо, но в голосе больше силы, чем в любом крике.

Во взгляде Корсакова коктейль из недоумения и насмешки. Он недооценил меня. Зря.

— Что?

— Вы всё правильно расслышали. Собирайте вещи. Отдел кадров подготовит документы.

— Вы не имеете права. Ваш отец…

— Моего отца нет, — с кривой усмешкой перебиваю я. — Олега тоже.

— Он вернется, и вы пожалеете, — Корсаков уже не скрывает угрозы. — Вы понятия не имеете, во что лезете.

— Возможно. — В ушах звенит так, что я едва держусь. — Только это не ваша забота. Вы свободны.

Корсаков вскакивает и уходит, не сказав ни слова. Дверь за ним закрывается слишком громко — из-за непрекращающегося звона каждый звук теперь кажется мне оглушительным.

Я остаюсь одна — галлюцинация только что растворилась в воздухе, оставив после себя аромат «Форевер энд эвер» и чувство, что я впервые сделала что-то правильно. А может, снова наделала ошибок, которые потом буду расхлебывать.

Dig — Alex Who?

Два дня спустя я уже не понимаю, где заканчивается сон и начинается реальность. Сознание дрейфует перевернутой лодкой в мутной воде. Я слышу звон в ушах, сидя в тишине кабинета. Вижу пятна перед глазами, глядя в пустоту перед собой. Говорю с Ариной, хотя сестры уже два года нет рядом:

— Мы вчера на кладбище виделись. Пришла проверить, не свихнулась ли я окончательно? Или соскучилась?

Она стоит у окна, поджав губы, и смотрит на меня со странным выражением на лице. Может, успокаивает. Может осуждает или винит.

Ри больше не отвечает, с того дня, как ее голос окончательно исчез из моей головы. Теперь она просто появляется иногда — в моменты, когда звон в ушах становится совсем нестерпимым. Стоит у дальней стены молчаливым напоминанием, что я не одна. Или что я схожу с ума. Второе более вероятно.

Стеклянные стены, панорамные окна и белый камень Талассы, казавшиеся сказочно-красивыми в первый день, теперь давят и я чувствую себя рыбой в аквариуме. Словно я в дурацком реалити-шоу, где все вокруг постоянно наблюдают за мной. Следят, оценивают, ждут, когда я ошибусь. Моё отчаяние тонко граничит с паранойей, но я упертая и привыкла идти напролом — пережитки работы в следствии, оказавшейся ценным опытом.

Проект сестры сдвинулся с мертвой точки: специалисты из Архи-Строя в конце недели обещают начать реставрацию первого Меркурия. Стол в кабинете завален папками документов по контрагентам — нужно проверить их самой, раз выяснилось, что на службу безопасности сети полагаться нельзя. Привычка действовать в одиночку теперь как нельзя кстати.

Я снова тру пальцами виски — такими темпами скоро протру в них дыры. Звон в ушах, стихший было на несколько часов, снова усиливается. Делаю глоток кофе, горечью обжигающий горло, когда селектор оживает голосом секретарши:

— Алина Владимировна, Владимир Сергеевич просит вас зайти.

Рина растворяется в воздухе, едва услышав его имя — передает эстафетную палочку следующему претенденту на роль моего палача. Разговор с ним после увольнения Корсакова был вопросом времени. Нетрудно догадаться, что он будет не из приятных и я по старой привычке выстраиваю перед собой невидимую стену для защиты от упреков и обвинений.

Нужный кабинет на этаж выше моего-Ринкиного. Я бреду по коридору, и кажется, что стены сужаются, потолок давит, а пол уходит из-под ног. Будто даже само здание, названное в честь своенравной морской богини, хочет меня выгнать: лифты едут слишком медленно, двери открываются с неохотой, коридоры с каждым разом становятся длиннее.

Отец поднимает взгляд от документов на столе, и, судя по недовольству на знакомом лице, Корсаков перед увольнением озвучивал мне именно его мысли. Что если папа просил занять место Ри только для того, чтобы просто в очередной подтвердить мою никчемность и окончательно списать со счетов? Я закрываю дверь и сажусь в кресло, не дожидаясь от него приглашения.

— Могла бы посоветоваться со мной, прежде чем увольнять сотрудника такого уровня, Ли. — Начинает папа без долгих предисловий и смеривает меня взглядом судьи, который давно принял решение, но готов выслушать оправдания, соблюдая иллюзию законности.

Не чувствуя за собой вины, я неопределенно пожимаю плечами:

— Ты был в санатории. — Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но взгляд всё же отвожу. Туман за окном почти такой же густой, как тот, что оставила в моей голове очередная бессонная ночь. — Вопрос требовал решения здесь и сейчас.

— Решения? — Папа подается вперед. — Ты, поддавшись эмоциям, уволила начальника службы безопасности, Алина. Найти замену — не неделя. Его обязанности сейчас исполняет кто-то из отдела, но ни связями, ни квалификацией Корсакова он похвастаться не может. Это вопрос безопасности всего Меркурия, а ты…

— А сколько денег мы потеряли из-за его квалификации? — перебиваю я и кладу папку с распечатками. — И радуйся, что непроверенного им подозрительного контрагента выявила я, а не налоговая. А что, если таких фирм больше? Или ты знал об этом?

Я так и не поняла: умышленно Корсаков не проверил ДальИмпорт или по халатности. Слишком уж вольготно он себя чувствовал. Может папа и Олег одобряли не только его кандидатуру, но и действия? Отец хмурится, берет документы, просматривает. Выражение его лица не меняется, но я вижу, как едва заметно напряглись скулы.

— Не знал, — наконец говорит он, возвращая папку. — Меркурий работает чисто. Всегда. Даже когда честность в убыток.

Знаю, отец не лжет. В этом вопросе он всегда был принципиален до крайности. Это единственное, что я знаю о нем наверняка, поэтому отвечаю честностью на честность:

— Если я выявлю договоры с другими фирмами-однодневками, передам материалы в полицию. Пусть они разбираются.

Папа мог бы похвалить меня за работу. Дать понять, что оценил старания. Но хвалить он привык не меня. Я для него — концентрация несовершенств.

— В том и дело, Ли, что следовало сначала разобраться, а потом уже увольнять человека, — вздыхает он.

Наверное, Ри бы так и сделала. Она со всеми была тактичной и осторожной, всем улыбалась. Она даже увольнять могла так виртуозно, что сотрудники уходя говорили на прощание что-нибудь высокопарное и пафосное вроде «я рад, что мы вместе прошли этот путь». Но я не Ри и отцу об этом известно куда лучше других:

— Он смотрел на меня сверху вниз. — Я кривлюсь, не сдержав эмоций. — Считал, что я здесь временно.

— А ты сама как считаешь? — одними губами усмехается отец. — Коллектив и без того относится к тебе настороженно, а после ситуации с Корсаковым стал бояться. Рину они любили.

Последние три слова повисают в воздухе неоновой вывеской. Я тоже любила Рину. Но это не изменит ни меня, ни ситуацию.

— Мне не нужна их любовь. Уважения будет достаточно.

— Уважение не завоевывают увольнениями сгоряча, Ли.

Он снова прав и это бесит. Открываю рот, чтобы возразить, но папа продолжает, и голос его становится жестче:

— В следующий раз, когда захочешь что-то разрушить, спроси себя: сможешь ли ты построить на этом месте что-то новое? Или только оставить руины?

— Построю, — говорю я, хотя оставлять руины куда привычней.

— Докажи, — отец смотрит на меня в упор. — На один из филиалов поступила жалоба в прокуратуру. Корсаков разобрался бы в два счета, но твоими стараниями он уволен.

— На какой? — уточняю я, проигнорировав камешек в собственный огород.

— Уточни у Анфисы. Пиар служба параллельно работает с опровержением негатива в соцсетях.

Доказать, что я лучше Корсакова? Легко. Я одновременно убью двух зайцев: покажу отцу, что чего-то стою и докажу коллективу Меркурия, что могу не только разрушать, но и строить. Я не прощаюсь, и сама иду в пиар-службу за подробностями. В отделе кипит работа. Стараюсь не подавать вида, что заметила настороженные переглядывания коллег. В любом случае, увольнение никому из них сегодня не грозит. Анфиса напряженно говорит с кем-то по телефону, но кладет трубку прежде, чем я успеваю уловить суть.

— Что случилось? — сходу интересуюсь я, потому что на лице пиарщицы застыло выражение «у нас проблема».

Она виновато разводит руками:

— Ситуация в общем-то рядовая, но неприятная. — Анфиса прижимает к груди планшет. Клиентка госпитализирована после ужина в ресторане нашего отеля.

— Отравление? — случай кажется удивительным настолько, что даже после кивка пиарщицы я уточняю: — Это точно?

Одна из фишек Меркурия — тщательный контроль за свежестью и качеством продуктов. Так было при жизни Ри. Неужели теперь и здесь проблемы с поставщиками?

— Она говорит, что да. И всё бы ничего, но девушка — популярный блогер и уже успела наговорить про Меркурий гадостей…

— Шустрая какая. — Я недовольно закусываю край нижней губы. Когда в голове не звенит, думать получается немного лучше. — Но раз жалобу в прокуратуру подать успела, то не так уж ей и плохо. Вы с ней связывались? Может блогерше просто нужно заплатить, чтобы замолчала и опубликовала опровержение?

Анфиса оглядывается на коллег, словно ищет поддержки, но все усердно изображают занятость. Корсаков успел перед уходом навести на сотрудников жути.

— Я пыталась, но она сказала… — Выражение лица пиарщицы становится жалобным. — Сказала, что все переговоры стоит вести с ее адвокатом.

Кажется, мне не только с прокуратурой придется разбираться, но и с адвокатом скандальной блогерши. Не так давно я без труда находила контакт и с теми, и с другими. Это даже хорошо — так мой успех будет более впечатляющим. Единственный минус — для этого придется отправиться в один из филиалов, но я не против на пару дней сменить обстановку.

— Есть копия жалобы? Или контакты адвоката? — снисходительно интересуюсь я.

— Нет, — расстроенно качает головой Анфиса. — Когда я спросила, Аурелия бросила трубку.

Блиииин. Имя, больше подходящее эльфийской принцессе, а не блогерше, слишком редкое, чтобы быть совпадением. Правду говорят: этот мир слишком тесный, чтобы в нем могли происходить случайности.

— Вертинская? — переспрашиваю я с надеждой на отрицательный ответ, но собеседница обреченно кивает.

После этого кивка необходимость в дальнейших вопросах отпадает. Образ возникает в голове сам собой. Волосы всех оттенков радуги, кольцо в носу, длиннющие ногти-стилеты кислотного цвета и ярко-розовые гетры. Хорошая новость в том, что я знаю Вертинскую, ее адвоката и вероятнее всего, даже знаю прокурора, рассматривающего жалобу Аурелии. Плохая — я не просто не желаю встречаться ни с кем из них, но клялась себе не возвращаться ни в тот филиал Меркурия, ни в город, из которого прошлой зимой сбежала в слезах.

Решимость кому-то что-то доказывать мгновенно испаряется. Желудок внезапно завязывается в болезненный узел, но я заставляю себя говорить спокойно:

— Это ваша зона ответственности. Свяжитесь с Вертинской, предложите компенсацию, бонусы. А с прокуратурой пусть работают безопасники. Они же проведут разбирательство, каким образом она вообще могла отравиться в ресторане нашего отеля…

— Безопасники теперь… — Анфиса мнется. — Сергея Павловича нет…

— Служба от этого никуда не делась, — перебиваю я. — Пусть оставшиеся сотрудники делают свою работу. Нужны полномочия? Я подпишу. Деньги? Согласую. Зная Вертинскую, с адвокатом будет договориться куда проще, чем с ней.

Анфиса кивает, но смотрит неуверенно. Успела поверить то, что переложила проблемы на мои плечи. И я взялась бы за них с радостью, если бы не необходимость возвращаться туда, где год назад осталось мое разбитое сердце.

— Хорошо, Алина Владимировна, — обреченно соглашается Анфиса. — Мы попробуем.

— Не попробуете, а сделаете. — Раз уж считают меня монстром, не собираюсь их переубеждать. — И держите в курсе.

Возвращаюсь в кабинет, к отчетам и звону в ушах, но отпустить ситуацию не могу. С одной стороны — можно было бы съездить всего на день, поговорить с Князевыми и вернуться. Разобралась бы с Вертинской и триумфально ткнула отцу в лицо отказом в удовлетворении жалобы.

Проблема в том, что флешбэки, которыми меня накроет еще на въезде, слишком тяжелые. Не уверена, что сумею с ними справиться и триумфальное возвращение будет в Меркурий, а не в психбольницу — слишком долго мне удавалось избегать визита. Поэтому — нет. Однозначное и категоричное. Есть тысяча других, менее рискованных и болезненных способов доказать отцу и коллегам, что я чего-то стою.

Олег появляется в кабинете без стука. Он должен был вернуться из командировки только завтра, но вот — стоит в дверях, прислонившись к косяку, и смотрит так, словно я тяжело и неизлечимо больна.

— Слышал про Корсакова, — сочувственно произносит он, но вместо симпатии это вызывает раздражение.

С появлением Фомина звон в ушах затих, но в висках снова болезненно пульсирует. Мысли вязкие, как густой ягодный кисель. Сама собой недовольна, но Олегом, кажется, недовольна больше.

— Все уже слышали, — огрызаюсь я, не поднимая головы. — Как и то, что я здесь никчемная и временная.

Он не обижается. Проходит в кабинет, садится в кресло напротив и молчит так долго, что я вынуждена с раздражением оторваться от отчетов:

— Что?

— Ничего, — он пожимает плечами. — Ты выглядишь… уставшей, Аля.

Мне настолько паршиво, что я даже не взрываюсь от того, что он называет меня так, как мне не нравится. Просто устало отмахиваюсь:

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Алина, ты не спала? Или плохо себя чувствуешь?

— Отлично чувствую, — вру я, и мы оба это знаем.

Фомин со вздохом проводит рукой по лицу. Поднимается с кресла и, медленно подходит ближе, встает за моей спиной.

— Я беспокоюсь о тебе. — Он опускает ладони на мои плечи. Осторожно — проверяет дистанцию. Но я слишком устала, чтобы сопротивляться. — Ты взяла на себя слишком много. Корсаков, реконструкция, отчеты, теперь еще эта блогерша…

— С блогершей разбираются пиарщики, — тихо отзываюсь я, закрываю глаза и пытаюсь расслабить мышцы.

Если абстрагироваться от происходящего, можно представить, что это не Фомин, а Костя осторожно массирует мои плечи. Мягко, бережно, с нежностью. Когда он делал так, мне нравилось. И я почти верю в очередную иллюзию, но Олег легко ее рушит:

— Алина, — он наклоняется, отрезвляя запахом мяты, а я с трудом подавляю желание вскочить с кресла и сбежать. — Я знаю, что ты хочешь доказать отцу и всем остальным. Но ты не обязана тащить всё на себе. Можно иногда… останавливаться. Дышать. Позволять другим помогать.

— Я не просила помогать, — понимаю, что вот так шипеть сквозь зубы невежливо, но ничего не могу с собой поделать.

— Я знаю, — он не повышает голос, и это хуже всего. Фомин говорит со мной так, словно я сумасшедшая: — Поэтому предлагаю сам. Я найду нового начальника службы безопасности и разберусь Вертинской. А ты отдохнешь пару дней, сходишь в спа. Позволь себе быть слабой и не справляться.

Зря он это сказал. Полчаса назад я уже позволила, но считала это тактическим отступлением, а Фомин назвал слабостью. Я могла позволить себе быть слабой лишь с одним человеком, и ничего хорошего из этого не вышло.

Олег говорит со мной так, как когда-то говорил с Ариной. Она была стойким одуванчиком — гнулась и могла выстоять под ветрами и грозами. Он забыл, что вместо Ринкиной гибкости внутри меня — прут стальной арматуры. Я тоже забыла. Но только что вспомнила.

Моё «нет» оказалось не таким уж и категоричным. Я открываю глаза и, пользуясь редкими мгновениями ясной тишины в голове, шокирую Фомина резким заявлением:

— Я сама со всем разберусь.

Hurricane — SATV Music

Утро начинается с серого неба и тишины в голове. Впервые за несколько дней я не слышу этого проклятого звона, и тишина кажется почти осязаемой — как одеяло, в которое можно закутаться с головой и не вылезать. Но я вылезаю. Собираюсь быстро, без обычной утренней борьбы с собой. Заспанная женщина с короткими голубыми волосами, взглянувшая на меня из отражения в зеркале, совсем не похожа на Ринку, но и на меня тоже не очень-то похожа. Я теперь новая — странная, незнакомая. Некоторым природой дано полезное умение после любых невзгод восставать из пепла, как птица Феникс, но я просто склеила себя из осколков, руководствуясь принципом «и так сойдет».

Из Владивостока выезжаю рано. Город еще сонный и тихий, машин на дорогах совсем немного. Залитая весенним солнцем трасса вьется вдоль побережья. Через час я расслабляюсь настолько, что включаю музыку погромче и подпеваю знакомым песням. Как мало, оказывается, было мне нужно: дорога, одиночество и хрупкое ощущение свободы. Сопки, покрытые пушистой зеленью, тянутся к небу, а где-то там, за ними, город, в который я клялась не возвращаться, но возвращаюсь.

Странно, но эта мысль не вызывает паники. Только глухое, ноющее чувство где-то в груди — там, где год назад была открытая рана. Одуванчикам на моем пепелище не вырасти, но я научилась с этим жить. Пора смириться. Костя сделал выбор, пусть и не в мою пользу. Светочка оказалась ближе и понятней. Война за внимание Семенова закончилась, не успев начаться. И я должна признать поражение. Не потому, что слабая. А потому что, если человек по-настоящему дорог, его счастье должно быть важнее собственной боли. Мне должно быть достаточно того, что Костя существует в этом мире, что он жив-здоров и у него всё хорошо. Даже если это «хорошо» — не со мной и от этого внутри всё переворачивается.

Дорога достаточно длинная, чтобы я успела себя в этом убедить, и тревога сменилась смирением. Я решу вопрос с Вертинской за полчаса, максимум час. И сразу обратно — причин задерживаться у меня нет.

Серая легковушка обгоняет по второй полосе и подрезает так резко, что я едва успеваю вывернуть руль. Чертыхаюсь, уже на обочине, переключая рычаг коробки передач. Заметив, что легковушка припарковалась впереди, выскакиваю из Гелендвагена:

— Совсем с ума посходили? — рявкаю я, пока на обочине оседает поднятая колесами дорожная пыль.

Водитель легковушки тоже выходит. Невысокий, коренастый, в форме сотрудника следственного комитета. Я открываю рот, чтобы возмущенно выдать ему всё, что думаю о таких гонщиках, но слова застревают в горле, потому что он возмущен ничуть не меньше:

— Малина, ты почему не отвечаешь нигде и трубку не берешь!

Тетерин упирает руки в бока, и смотрит с таким видом, будто это его только что подрезали. Выдыхаю, и злость уходит так же быстро, как появилась. Улыбка получается виноватой. Я ведь не отвечала потому, что боялась узнать про Костю. А теперь всё равно знаю о нем куда больше, чем хотела бы.

— Извини, Паш. Хотела перезвонить, но совсем замоталась. — Я делаю шаг навстречу, а он тут же сокращает дистанцию, заключая меня в теплые дружеские объятия. Мы не виделись целый год, а обещания приезжать в гости я не сдержала. Уткнувшись носом в форменную куртку, интересуюсь: — У тебя всё в порядке?

— Я бы так не сказал. — Он отстраняется и смотрит пристальным взглядом. В нем нет недовольства, но что именно есть — не разобрать. — Мне на днях дело по Тихомирову из суда вернули.

Смотрю на него, не веря. Тишина в голове взрывается гулким барабанным ударом. Вина Тихомирова в убийстве Арины и Саши была полностью доказана. В суде не должно было возникнуть проблем. Кто посмел сомневаться в виновности убийцы?

— Что значит вернули? — голос звучит глухо и неуверенно. — Он же всё признавал! Я сама с ним разговаривала, он признает вину…

— А он и признает. — Пашка закатывает глаза, прислоняется к капоту своей машины, скрещивает руки на груди. — Но адвокат усмотрел признаки группы. Подал ходатайство — и вуаля. Я получил нагоняй от Князева и Крылова, испортил статистику следственного отдела, и дело Тихомирова снова у меня на столе. Просто какая-то магия вне Хогвартса!

— Подожди… — Я лихорадочно перебираю в памяти детали расследования. — У Валентина же был адвокат по назначению, его защищать никто не брался. Какое еще к черту ходатайство?

— А это не адвокат Тихомирова, — разводит руками Пашка. — Это адвокат потерпевшей стороны. Лазарев.

Эта фамилия мне знакома. Год назад она всплывала в деле о несуществующей ОПГ. Лазарев защищал Арсения Богачева. Того самого Богачева, к которому у меня самой остались вопросы. А потерпевшая сторона по делу Тихомирова — я. Но, к сожалению, не одна.

— Я не знала, Паш, — говорю я, и в голосе появляется что-то, похожее на извинение.

— Теперь знаешь. — Он пожимает плечами, и в этом жесте усталая покорность судьбе. — Я не в обиде, Малина. Если это и правда группа, я не против, если Тихомиров получит больше. Да и Князев с Крыловым меня не очень-то сильно ругали. Так, для галочки. Просто если тебе что-нибудь станет известно — дай знать, хорошо?

Я с сомнением киваю, пытаясь уложить новость в голове. Дело Тихомирова снова расследуют. Теперь направить его в суд можно будет, только выполнив указания прокурора и доказав, что убийство совершено группой лиц. Кто-то указал Тихомирову на Арину. Кто-то привел его к ней. И этот кто-то до сих пор на свободе. Костя когда-то первым это предположил и наверняка в конце концов докопался бы до правды, но Костя уволен. Да и правда ему теперь, наверное, не нужна.

Тетерин живо и искренне интересуется моей нынешней жизнью, а я с осторожностью любопытствую о делах в отделе. Боюсь, что он упомянет Костю, но Паша рассказывает, как Скворцов получил новый выговор, Осипов — повышение, а Крылову продлили контракт.

— Ладно, Малин, — он хлопает меня по плечу. — Это ты теперь свободный человек, а у меня рабочий день никто не отменял. Поехали. Но трубку бери, ладно? А то придется в следующий раз объявить тебя в розыск.

Он садится в машину и уезжает, оставляя меня на обочине с новостью, перевернувшей всё с ног на голову. То, что папины интересы по делу Тихомирова представляет адвокат — не удивительно, но возврат дело из суда — исключение из правил. И то, что вернулось именно дело убийцы Ри никак не может оставить меня равнодушной. Кажется, у меня появилась причина здесь задержаться.

Вместо прокуратуры я еду в бизнес-центр в новом центре города. Здание из стекла и бетона возвышается над жилыми домами равнодушным к людской суете великаном. Оставив Гелендваген на подземной парковке, я поднимаюсь в лифте на двенадцатый этаж. В бюро стильный и дорогой интерьер, стены в теплых тонах, живые растения в кадках, мягкий свет. Пахнет дорогим деревом и кофе. Обстановка подразумевает величину гонораров Лазарева. Но я и без того не сомневалась, что отец предсказуемо обратится к самому пафосному из местных адвокатов.

Женщина с убранными в низкий пучок каштановыми волосами, встретившая меня в приемной, выглядит моей ровесницей. Одета она просто, но дорого — я научилась это подмечать. Выдержав ее внимательный вопросительный взгляд, я объясняю свое присутствие:

— Мне нужно к Денису Станиславовичу.

— Лучше договариваться о встрече заранее, — с сомнением произносит она и сверяется с записями в настольном планере. — Вам повезло, он сейчас на месте. Правда, совсем ненадолго. Подождите минутку.

Она встает из-за стола, а я представляюсь:

— Я Алина Малинина. По делу Тихомирова.

Собеседнца не меняется в лице, но я замечаю, как чуть заметно расширяются зрачки. Знает. Конечно знает. Она кивает, прежде чем исчезнуть за дверью одного из кабинетов. Для того, чтобы сообщить обо мне, ей хватает полминуты:

— Проходите, Денис Станиславович вас примет.

Кабинет Лазарева выглядит концентрацией власти в квадратных метрах. Большой стол из темного дерева, кожаные кресла, стеллажи с папками-скоросшивателями. Когда хозяин кабинета поднимается мне навстречу, и я сразу вспоминаю Гевельса. Та же породистая холодность, тот же безупречный костюм-тройка, те же туфли, начищенные до зеркального блеска. Только глаза другие. У Гевельса был лед, у Лазарева — сталь.

— Алина Владимировна, — он кивает, не предлагая сесть. — Чем обязан?

Сама опускаюсь в кресло. Меня не запугать дорогим интерьером и холодным тоном. Я ведь тоже так умею, поэтому все эти манипуляции давно на меня не действуют:

— Мне сказали, вы подали ходатайство по делу Тихомирова. Что вы нашли в деле?

— Всё, что вам нужно знать, вы можете узнать у следователя, — его голос ровный, без эмоций. — Мои отношения с доверителем и мое мнение по делу — адвокатская тайна.

— Ваш доверитель — мой отец, а моя сестра — одна из жертв, — хмурясь, напоминаю я. — Третьей жертвой Тихомирова должна была стать я сама. Я имею право знать!

На губах адвоката появляется кривоватая ухмылочка. Он из тех, кто, как и я когда-то, не умеет улыбаться. И я еще до ответа я понимаю: Лазарев ничего мне не скажет. Я была не права: в холодности и отстраненности он может дать Гевельсу сто очков форы.

— Вы имеете право знакомиться с материалами дела в установленном порядке, — поправляет он. — Через следователя. Или через суд. Но не через меня.

И всё бы ничего, но Пашка сам толком не знает, как искать организатора убийства, а Лазарев, хоть и знает, но молчит. На него не надавить, как на Скворцова, Тетерина или Осипова. Никакие правила угроз не сработают, этот человек не прогнется. И я даже восхитилась бы, не направь он это умение против меня. Поэтому поднимаюсь с кресла:

— Простите, что отняла время. — Извинения по интонации больше похожи на ругательства.

Он не провожает, а я выхожу из кабинета, чувствуя, как внутри закипает злость. Если бы заказчика убийства можно было найти, если бы были какие-нибудь зацепки, он сидел бы на скамье подсудимых рядом с Валентином. Но о том, кто он знают лишь Тихомиров и сам организатор. Вряд ли хоть один из них признается, а значит…

— Алина Владимировна! — окликают меня, когда я уже открываю дверь на выход. Та самая девушка с ресепшена. — Давайте, я сделаю вам кофе? А вы пока позвоните отцу и попросите его дать Денису разрешение на разглашение конфиденциальных сведений по делу.

Лазарев мог бы сказать об этом сам, но не стал. И если бы не его секретарша, я ушла бы из бюро ни с чем.

— Спасибо. — Искренне благодарю я. — И за кофе тоже. Я люблю с мёдом, но, если мёда нет, можно с ложкой сахара.

— Найдется, — улыбается она и уходит в кофе-поинт за полупрозрачной перегородкой.

Под шум перемалываемых кофемашиной зерен я звоню отцу. Он занят на каких-то переговорах, но обещает перезвонить Лазареву, как только освободится. Помощница колдует у кофемашины. Ее движения спокойные и уверенные. В маленьких городах совсем другой ритм жизни и она, очевидно, никуда не торопится.

— Ваш кофе, Алина, — она ставит передо мной чашку и представляется. — А меня зовут Ева.

Но едва я собираюсь ответить, открывается дверь кабинета Лазарева. Поняв, что он сейчас уйдет, я подскакиваю с кресла, едва не разлив кофе:

— Денис Станиславович, отец не против, чтобы вы рассказали мне о подробностях по делу Тихомирова!

— Он мне еще не звонил. — Лазарев останавливается. По выражению лица ясно: ему не до меня. И всё же, он снисходит до обещания: — Я уезжаю сейчас, но если приедете вечером, мы поговорим.

— Не планировала оставаться здесь до вечера, — нехотя признаюсь я, понимая, что кажется, всё же придется изменить планы.

— Дэн, можно я ей расскажу? — внезапно вмешивается Ева. — Ну пожалуйста! Уверена, Малинин будет не против.

На неё Лазарев смотрит иначе. Сталь мгновенно исчезает из взгляда, а уголки губ приподнимаются в улыбке. Надо же, он умеет улыбаться. Наблюдая за ними, я делаю глоток кофе с мёдом —ничуть не хуже, чем у Виктории.

— Хорошо, — неожиданно легко соглашается адвокат и я понимаю: он вообще на что угодно согласился бы, если бы Ева его попросила.

Судя по кольцам на безымянных пальцах обоих, эти двое женаты, а судя по взглядам, жестам и мимике — друг на друге. Когда перед уходом Ева вручает Лазареву стакан с кофе, поднявшись на носочки, целует в уголок губ и желает удачи в суде, я понимаю, что не ошиблась.

— В деле есть несоответствия, — как ни в чем ни бывало говорит она, когда за адвокатом закрывается дверь. — Денис их нашел еще до суда. Сперва судья не принял их во внимание, потому что все доказательства были косвенными, а подсудимый признавал вину. Но прения получились очень жаркими. Денис умеет выводить людей на эмоции. И Тихомиров проговорился, что Арину убил по чужому указанию.

У меня перехватывает дыхание:

— Он назвал имя?

— Нет. — Ева с сожалением качает головой. — Он быстро взял себя в руки. Вывернулся. Сказал, что не знает. Ему дали контакт и сказали, что нужно сделать. Он сделал.

Валентин солгал. Он точно знает заказчика, просто в очередной раз направил всех по ложному следу.

— И теперь дело вернули, чтобы найти того, кто ему заплатил, — констатирую я. — Только как искать никто не знает. Тихомиров теперь молчит, а больше улик нет.

Кажется, Лазарев знает ничуть не больше Пашки и полученная от Евы информация ничего не стоила. Я успеваю подумать, что зря приехала, но собеседница тихо и серьезно добавляет:

— Тихомиров действительно молчит, но одна улика всё же есть. Из того, что удалось узнать в прениях, Денис сделал вывод, что заказчик убийства Арины как-то связан с Меркурием.

Это кажется странным и глупым. Потому что в отличие от Ри, ни я, ни Саша Власова с Меркурием связаны не были. И в том, что сам процесс убийства был Валентину в удовольствие, я не ошиблась. Может он и «проговорился» специально? Соскучился? Придумал для меня новую игру в угадайку?

Я благодарю Еву за кофе и информацию, которая теперь никак не выходит у меня из головы. Лазарева провожает меня до выхода, а потом я спускаюсь на подземную парковку с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем.

С одной стороны, нельзя позволять себе поддаться на очередную удочку Тихомирова и включиться в новую игру по правилам убийцы. Но с другой, если он не солгал и проговорился случайно, значит кто-то заплатил за смерть моей сестры. Этот кто-то до сих пор на свободе. И, возможно, совсем рядом.

В прокуратуру я еду длинной дорогой. Объезжаю набережную, дом, в котором жила по соседству с Костей, улицу Свиридова, с которой связано слишком много болезненных воспоминаний. Мысли о Тихомирове и его уловках хорошо отгоняют непрошенные флешбеки. Я просто еду и невидящим взглядом смотрю на дорогу прямо перед собой.

К счастью, с прокуратурой ранящих воспоминаний почти не связано. Приземистое здание встречает меня запахом казенных коридоров и тишиной, которая кажется почти родной после стеклянного аквариума Талассы. Здесь я понимаю, как работает система. Здесь я знаю, что говорить и как себя вести и ощущаю себя почти комфортно.

Князев тоже привычно в своем кабинете, словно не прошел год с нашей последней встречи. Он не изменился — рыжий, в очках, с совершенно неподобающей прокурору улыбкой до ямочек на веснушчатых щеках.

— Мы с Анисой даже поспорили, приедешь ты или нет, — говорит он вместо приветствия, и я невольно улыбаюсь в ответ.

— И кто победил?

— Я, конечно. — Он поправляет очки, и ямочки становятся глубже. — Она до сих пор тебя недооценивает.

— А ты?

— А я знаю, на что ты способна, Алина. — Князев кивает на стул, приглашая сесть. — Не переживай о жалобе. Я уже отказал. У Вертинской аллергия на орехи, о которой она никого не предупредила. А Аниса уже объяснила Аурелии, что не станет ее защищать, если ей теперь прилетит иск от Меркурия за клевету.

— Так просто? — я сажусь, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Елисей из тех людей, которые вертят этот мир своей неуемной энергией и заразительными улыбками. Семенов такой же. И Ри. Была. — Значит, я могла не приезжать?

— Нет, ты молодец, что приехала. — Он смотрит на меня с хитринкой. — Потому что моя жена теперь должна мне желание. Ну и у твоей крысы всё хорошо, если тебе вдруг интересно.

Шуша. Мне становится стыдно, что в водовороте последних дней я совсем забыла про белую крысу, которую оставила Савелию. Глупый, но такой родной комочек шерсти.

— Я рада, — говорю я, и это чистая правда. — Передай Савке спасибо.

— Передам.

Князев не торопится. Он говорит об Анисе и о том, что они назвали дочь Верой. О дне рождения Савелия. О деле Тихомирова и о том, что дал указания искать группу. Об оперативниках, которые сейчас по его выражению «землю носом роют». Елисей будто специально подбирается близко-близко к упоминанию Семенова, но ни разу не произносит его имени.

Это вызывает глухое раздражение, застрявшее неприятным комом в горле, где-то между ключицами. Я приехала сюда, боясь услышать о Косте, а теперь жажду этого упоминания больше всего на свете. Прощаюсь резко, не дослушав. Встаю, говорю, что мне пора, что в Меркурии ждут дела. Князев не удерживает. Только смотрит на меня из-под очков, и я чувствую его взгляд покалывающими мурашками на спине.

У меня нет причин оставаться. Ситуация с Вертинской разрешилась благополучно, и я должна уехать. Чем скорее, тем лучше. Похвастаться отцу, что решила проблему одним щелчком пальцев, быстрей и лучше, чем его хваленый Корсаков. А Костю я отпустила. Смирилась что он выбрал не меня. Пусть будет счастлив так и с той, с кем считает нужным.

И всё же, у двери я останавливаюсь. Если не спрошу сейчас — не спрошу никогда. И буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Как дела у Семенова? — спрашиваю я, и мой голос звучит так ровно, будто я о погоде или планах на выходные спросила.

Не оборачиваюсь, чтобы не выдать эмоциями, что Костя до сих пор мне небезразличен. Не перенесу ни жалости, ни сочувствия.

— Почему ты интересуешься? — Князев не удивлен. Кажется, он ждал этого вопроса.

— Просто хочу знать, что он жив-здоров. Что у него всё хорошо.

Стою спиной к нему и напряженно слушаю, как Князев молчит. Секунду. Две. Десять. Почти минуту. Приходится обернуться и лишь тогда Елисей тихо и серьезно произносит:

— А если не хорошо?

Закрываю глаза. Сердце пропускает удар, потом начинает биться так часто, что я чувствую пульс в висках. Вот она — еще одна причина задержаться.

Don’t Speak — Epic Trailer Version Hidden Citizens, Tim Halperin

Квартира Князевых утопает в разноцветных шарах и гирляндах. Еще в коридоре меня накрывает волной детского смеха, музыки и отчаянного рева — кажется, кто-то не поделил игрушку. Замираю на пороге, чувствуя себя неуклюжим слоном в посудной лавке. Детские дни рождения — не моя стихия. Я вообще не умею находить общий язык с детьми, если они не считают мою белую крысу самым прекрасным существом на свете.

В прошлый визит сюда все было иначе. Новый год. Маленькая компания: Аниса, Елисей, Савелий, я и Костя. Было уютно, тепло, почти по-семейному. Тогда я впервые после смерти Ри почувствовала себя частью чего-то важного, целостного. Могла просто сидеть на диване, пить шампанское и улыбаться без причины.

Ностальгия сжимает виски тугим обручем, но я заставляю себя вернуться в реальность. В ней — десятки людей: взрослые с бокалами, дети с воздушными шарами, аниматоры в костюмах супергероев Марвел. Шум стоит такой, что голова начинает болеть с новой силой. Или это не от шума. Я одновременно и боюсь и больше всего на свете хочу увидеть Семенова.

Савка находит меня первым — подбегает, обнимает за талию, и я чувствую, как вырос Костин сын за этот год. Голова уже почти достает мне до груди. Из-под очков, один в один как у Князева, его глаза сияют недоверчивым любопытством:

— Мальвина! Ты пришла!

На секунду возвращаюсь в прошлое, в котором маленький мальчик просил потрогать мои волосы и за обе щеки уплетал миндальное печенье. — Думал, ты не придешь! Мама сказала, что ты переехала во Владивосток.

— Разве я могла тебя не навестить? — глажу Савелия по пушистым светлым волосам, и он не уворачивается, хотя в его возрасте это уже, наверное, не круто. — С днем рождения, Сав!

Он принимается сбивчиво хвастаться подарками, тараторить про друзей, про торт с Железным человеком, но его отвлекают — зовут играть, и Савка, извинившись, исчезает в толпе детей, а я остаюсь одна. Стою у стены, сжимая в руках бокал с соком, и чувствую себя лишней.

Елисей перемещается по квартире с годовалой дочерью на руках. Вера — или Вереса, как ее почему-то называют дома — в розовом платье и с бантом больше ее головы. Под ним с трудом можно рассмотреть тонкий пушок рыжих, как у отца волос. А вот характером дочь Князевых явно пошла в мать — у всех её «папа», «мяу» и «дай» очень командный тон. Несмотря на это, Елисей улыбается гостям, что-то рассказывает, смеется. Как ему удается быть образцом оптимизма, когда внутри, наверное, тоже не все гладко? Он замечает меня, машет рукой, но едва собирается подойти, его перехватывает очередной гость.

В этом концентрированном хаосе я была бы рада даже Анисе, но мы разминулись еще на входе. Она умчалась в ветклинику с кошачьей переноской в руках. Её кот снова умудрился стащить со стола что-то, что ему нельзя. Теперь ему плохо, а Анисе — хлопотно.

Это странное ощущение одиночества в толпе, но я быстро к нему привыкаю. Отвлекаюсь на размышления о деле Тихомирова и о том, что организатор убийства мог быть связан с Меркурием. Мысленно примеряю на эту роль Корсакова, Викторию, Олега, ботаника из отдела айти, и даже отца, но все они выглядят неправдоподобно. Нужен мотив, а у меня его нет. И я снова и снова скольжу глазами по гостям, высматривая среди них Костю.

Князев ведь совсем ничего мне не объяснил. Просто сказал: «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» и пригласил на день рождения Савки. Я могла отказаться. Нет, не так: я должна была отказаться. Но я здесь.

Семенова я замечаю не сразу. Это раньше он в любой компании первым бросался в глаза. Сейчас Костя стоит у окна в гостиной, разговаривает с незнакомым мужчиной. Хотя, скорее слушает, и стоит ко мне спиной, почти не двигаясь, словно статуя. Но его широкие плечи я всё равно узнала бы из тысячи. Вижу, как изменилась его осанка и движения. Костя перестал быть центром внимания. Потом он поворачивается, и я вижу его лицо.

— Тоже чувствуешь себя лишней на этом празднике жизни? — раздается рядом, заставив отвести взгляд, словно смотреть на Семенова теперь — преступление.

Блондинка с каре, которую я заметила еще в коридоре, кивает в сторону именинника и его друзей.

— Есть такое, — признаюсь я. — Детские дни рождения — то еще испытание для нервной системы.

— Аниса тоже так думает, — усмехается она. — Но Ели не переубедишь. Он считает, что у детей должно быть детство. Я Ксения, кстати. Мы не знакомы, но я тебя узнала.

Кем бы ни была новая знакомая, с Князевыми она достаточно близка. Я приподнимаю бровь:

— Надеюсь, не по репортажам с мест происшествий?

— По волосам, — она улыбается. — Ниса рассказывала, да и дело Тихомирова у всех на слуху.

Вряд ли Князева рассказывала обо мне что-то хорошее. Ищу повод сменить тему, и отвожу взгляд, но он сам собой снова останавливается на Косте.

— Кто бы знал, что человек может так внезапно и кардинально измениться, — Вздыхает Ксения, без труда определив мои мысли по направлению взгляда. — Семенов до сих пор винит себя за ту трагедию, да и без работы, которая была для него смыслом жизни, он как рыба без воды.

Семенов действительно похудел и осунулся. Скулы заострились, под глазами залегли новые, незнакомые тени. Он выглядит старше. Уставшим. Сломленным. Странно обсуждать его с посторонними, но иначе подробностей о его жизни теперь не узнать.

— Чем Костя занимается сейчас? — осторожно спрашиваю я, и прежде, чем ответить Ксения задумчиво жует край нижней губы.

— Сложно подобрать определение. Он вообще ни с кем не общается. Даже с Савкой теперь видится редко.

Очевидно, «ни с кем» не касается Светочки. Но я малодушно радуюсь, что он хотя бы сюда явился без нее. В её присутствии нам вряд ли удалось бы поговорить, а так есть шанс.

Я не подхожу ближе. Моя собеседница вскоре уходит, вовлеченная в новый разговор, а я стою в стороне, пытаясь понять, что с Семеновым не так. Он ведь тоже за этот год должен был смириться, хоть немного. Но его взгляд рассеянный, отстраненный, будто мыслями он где-то очень далеко от шумной квартиры с повышенной концентрацией детей на квадратный метр.

Так проходит почти час. Я не тороплюсь. Понятия не имею, что скажу, когда мы окажемся лицом к лицу. Не знаю, зачем вообще пришла. Но я должна посмотреть ему в глаза, чтобы понять, что именно между нами произошло. Вина не может быть причиной. Отчаяние не может быть причиной. Что тогда?

Заметив, что Костя уходит на кухню, я выжидаю ещё минуту, тянущуюся, словно резиновая, и иду следом. Здесь куда тише, чем везде — шум праздника приглушен. Только Семенов стоит у раковины, наливая в стакан воду из фильтра. Нерешительно остановившись в дверях, я смотрю на его спину и напряженные плечи. Костя чувствует взгляд, оборачивается и замирает, а через мгновение стакан в его руке с треском разлетается и осколки сыплются на пол вместе с водой.

— Привет, — мой голос слишком тихий и надтреснутый, чужой.

Костя не отвечает. Смотрит, будто я привидение — как Ри, появляющаяся в моменты отчаяния, и исчезающая при попытке ее коснуться.

Не дождавшись ответа, я опускаюсь на корточки и начинаю собирать осколки — даю ему время собраться с мыслями, чтобы прийти, наконец, в себя и всё объяснить. Но Семенов молча, не глядя на меня, делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются, и это кажется нереалистичным, ненастоящим, как сон.

А потом в объяснениях отпадает необходимость. Потому что, в очередной раз опустив взгляд, я наконец понимаю. Я ведь всё это время смотрела Семенову в глаза, пытаясь найти ответ в них, а он крылся совсем не там. Он всё это время был в черной кожаной перчатке на Костиной левой руке. Прятался в неестественном движении пальцев и негромком механическом шорохе, возникающем, когда на затянутую в перчатку ладонь ложился очередной осколок.

От осознания у меня сбивается дыхание. Я привыкла думать, что Семенов просто винит себя и расстроен из-за потери работы. Но теперь получается, что его не уволили, а комиссовали. И Костя, всегда такой самоуверенный, всемогущий и неотразимый, не сумел смириться с неполноценностью.

Он поступил так же, как когда-то Василий Куприн, оставивший Доронину после потери ступни. Как мог Семенов зная эту историю, сделать то же самое с нами? Принять неправильный выбор за нас обоих? Сотни мыслей грохочут в голове одновременно и слишком сложно облечь в слова хоть одну:

— Костя…

Семенов резко поднимается, выбрасывает осколки в ведро. Не смотрит на меня. Сжимает и разжимает пальцы, и этот звук — тихий, металлический, чужой — режет по живому.

В голове целый рой вопросов, но я не могу задать ни единого, понимая, что Семенов сейчас в той самой бездне, в которую не так давно не дал рухнуть мне. И вытащить его оттуда не так-то просто.

Хочется одновременно и расплакаться, и обнять его — ему сейчас это очень нужно. Хочется обхватить его лицо ладонями и обозвать дураком и эгоистом, а потом сидеть с ним рядом среди осколков. Но я не могу позволить себе ничего из этого. Ри говорила, что жалости к себе Костя не простит, поэтому я жмурюсь всего на секунду, чтобы найти силы придать голосу отстраненности, а выражению лица — холодной невозмутимости. Откашливаюсь коротко и резко.

— Раньше ты был куда вежливее, Семенов, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё дрожит, как при десятибалльном землетрясении. Жалею, что актриса из меня так себе, но стараюсь изо всех сил, понимая: едва Костя уловит сочувствие, оттолкнет так, что приблизиться мне уже не удастся: — За год куда-то пропало «здравствуй, Алина» и «рад тебя видеть». Или что там еще положено говорить при встрече?

Семенов оборачивается. В его глазах — боль и злость. Не на меня. На себя и на ситуацию. Я слишком хорошо понимаю его чувства.

— Было бы лучше, если бы мы не встречались, — сухо отрезает он.

— Пожалуй, было бы, — соглашаюсь я, не сводя с него пристального взгляда. — Если ты говоришь о нашей первой встрече. Но у жизни странное чувство юмора. Мы встретились. И тогда, и сейчас.

Пытаюсь уловить в воздухе аромат осени — так всегда пах Семенов. Дышу глубоко и часто, но не ощущаю его. Есть совсем другой запах — холодного дыма и сырой земли, метели, сандала и резкого ветра, металла и только что выпавшего снега. А ещё — алкоголя. Кажется, виски или бренди. Семенов больше не осень, как я. Теперь он — зима. Лёд в его голосе подтверждает этот вывод:

— Я не верю в случайности, Алина.

Алина. Я была для него Мальвиной с самого первого дня, но с тех пор обидное прозвище из его уст успело стать для меня родным и приятным. Я была для него Линой — в моменты близости, когда не нужно было слов. Он никогда не называл меня полным именем и сейчас оно воспринимается как пощечина. Семенов снова меня отталкивает. Это просто один из способов.

— Это не случайность, — говорю я, сглатывая комок в горле. — Мне нужна твоя помощь. Снова.

Я еще не придумала какая именно. Но если в Косте осталось хоть что-то от прежнего супергероя, привыкшего спасать мир, он не сможет отказать. Это особенность психики любого человека: помогать, когда напрямую об этом просят. Любого, но не Кости:

— Попроси кого-нибудь другого, — резко бросает он и уходит.

Просто разворачивается и выходит из кухни, оставляя меня одну среди осколков, которые мы так и не собрали. Моё сердце, неаккуратно склеенное из разрозненных частей точно так же снова разбито, и снова им же.

Сдержав желание прямо сейчас разреветься в голос, я догоняю Семенова в коридоре, у входной двери. Чувствую: если сбежит сейчас — я потеряю его навсегда. Не как год назад. А окончательно и бесповоротно.

— Костя, подожди…

Он не ждет. Его пальцы уже тянутся к ручке, но в этот момент из гостиной выходит Князев. С Верой на руках, с неизменной, но абсолютно неуместной сейчас улыбкой.

— Уже уходишь? — спрашивает он у Кости, а в его голосе нет удивления.

— Ты обещал, — цедит Костя сквозь зубы, и я не сразу понимаю, о чем речь, но ответ Князева всё объясняет:

— Ну, формально, она узнала сама.

Теперь я уверена, что и моё возвращение и наша встреча — его заслуга, но благодарить Елисея некогда, потому что Семенов, негромко выругавшись вместо прощания, выходит в подъезд и мне не остается ничего иного кроме как, наскоро обувшись и схватив сумочку, выскочить за дверь следом.

Шаги у Семенова широкие — но я не отстаю. А когда дверь лифта почти закрывается перед моим носом, успеваю сунуть ногу в щель.

— Ты с ума сошла? — рявкает он, и в его голосе впервые за вечер проскальзывает что-то живое.

Двери нехотя расползаются в стороны. Я врываюсь в лифт, и мы оказываемся лицом к лицу в маленькой кабине. Костя хмурится и скрещивает руки на груди. На его правой ладони порез, но она сжата в кулак, а от затянутой в перчатку левой я старательно отвожу взгляд. Семенов смотрит так, будто готов за шиворот вышвырнуть меня отсюда, но в ограниченном пространстве кабины лифта это невозможно.

Когда-то ему понадобилось пять попыток, чтобы уговорить меня взять его в напарники. Сейчас я готова испробовать сотни, тысячи, миллионы попыток, чтобы его уговорить. Сама пока толком не поняла — на что. План еще не оформился в голове. Единственное, в чём уверена: я не позволю ему сбежать.

Никогда.

— Лифт едет вниз, — сухо говорит Костя, смирившись с безвыходностью собственного положения и нажимает кнопку первого этажа. — У тебя полминуты.

No Time To Die — LBLVNC, Stephen Geisler

Лифт медленно ползет, а внутри меня снова настойчиво тикают часы, отсчитывая секунды. Костя с мрачным видом возвышается напротив. Он скрестил руки на груди, и смотрит куда угодно кроме меня — на дверь, на кнопки, на собственные ботинки, пока я прожигаю его взглядом.

В этом же лифте, после новогодней ночи, он прижимал меня к стене и целовал так, что мир перестал существовать. Тогда его пальцы путались в моих волосах, жаркое дыхание обжигало кожу, а пульс грохотал в висках громче приглушенных фейерверков с улицы.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но в голове — пустота. Ни одного внятного плана, ни единой зацепки или мысли, которая помогла бы его удержать. Только паника, разросшаяся в груди бездонной черной дырой. Лифт дергается, и я понимаю — время истекло. Сейчас двери откроются, и он уйдет. Снова. Моя рука нажимает кнопку «стоп» быстрее, чем мозг успевает принять решение. Кабина замирает. Тишина становится осязаемой.

— Прекрати, — голос Кости глухой, усталый. — Чего ты добиваешься?

— Того, чтобы ты меня выслушал.

Он не отвечает. Только смотрит — теперь на меня, и в его взгляде столько боли, что я тоже ее чувствую. Между нашими взглядами снова натянута тонкая леска, по которой шагает новая невидимая эквилибристка. Прошлая трагически сорвалась вниз год назад, но возможно у этой еще есть шанс?

Судорожно перебираю в голове варианты, но ничего на ум не приходит. Ни одного убедительного аргумента. Ни одной веской причины которая могла бы заставить Костю быть со мной рядом. Любые заверения в чувствах он воспримет в штыки, а других у меня нет.

— Я слушаю, — наконец говорит Семенов. — Ты сказала, что тебе нужна помощь, но я понятия не имею, чем тебе могу помочь я: тот, для кого сейчас даже пуговицы застегнуть — непосильная задача.

Костя так близко. От его голоса вибрация в солнечном сплетении, а от запаха — даже этого, нового — подкашиваются коленки. Представить не могла, что за этот год Семенов станет мне настолько нестерпимо нужен, а мозг будет отключаться в его присутствии, как старый компьютер, перегруженный непосильной задачей.

Правильнее было бы просто сказать Косте правду. Что он нужен мне любым. Что мне плевать на протез, на его состояние, на то, как он выглядит и что вообще происходит в его жизни. Что вместе мы всё переживем и со всем справимся. Что я не уйду, даже если он снова меня прогонит. Но он не поверит, приняв мои слова за жалость. Жалость он не прощает.

Поэтому вместо просьбы о помощи я безжалостно вываливаю на него ворох собственных проблем:

— Я заняла Ринкино место в Меркурии, Кость, — Невольно отвожу взгляд. Втягиваю голову в плечи. — И не справляюсь. В документах сети явно что-то не чисто, но я никак не могу сообразить, что именно.

Костю мой виноватый монолог не впечатляет:

— И ты решила, что за этот год я от нечего делать обзавелся опытом в ресторанно-гостиничном бизнесе? — в его голосе проскальзывает ехидный скепсис.

— Решила, что ты за этот год не растерял опыт оперативника, — парирую я, воодушевившись тем, что мне удалось разбудить в нем хоть какие-то эмоции.

— Оперативников полно в полиции. Могу дать номер дежурной части.

Он пытается меня отшить и делает это так грубо, что впору обидеться. Но сейчас я знаю причину этой грубости. Более того, знай я её год назад, отреагировала бы на его «уходи» иначе. Жаль, что нельзя отмотать время и вернуться в прошлое, но еще не поздно всё исправить. Решение приходит неожиданно — выплывает откуда-то из глубины сознания, и я облекаю его в слова, не успев толком обдумать:

— Мне нужен оперативник, чей отдел когда-то славился на весь край самым высоким процентом раскрытых дел.

Костя молчит. Секунду. Две.

— Обратись к Родионову. — Уголок его губ раздраженно дергается. — Это теперь его отдел.

Семенов сейчас совсем другой. Уязвимый, неуверенный, сломленный. Прежний Костя даже не спрашивал бы, что именно мне нужно — сам рвался бы помочь. Новый хочет сбежать поскорей и больше никогда меня не видеть. Не чтобы не мучиться самому, а чтобы не позволить мне видеть его таким. От этой мысли становится нестерпимо больно. В носу щекочет, но я не могу позволить себе расплакаться.

— Мне не нужен Родионов! — голос срывается, и я не могу это контролировать. — Только ты. Сейчас и всегда. Ты ведь обещал!

Семенов отводит взгляд:

— Слишком многое изменилось с того момента.

— Ничего не изменилось! Ты нужен мне, Семенов! Даже больше, чем раньше. Помоги мне.

Он сжимает челюсти так, что на скулах гуляют желваки и, покачав головой, произносит:

— Мне некогда будет этим заниматься. — Лжет он и его кадык дергается в сухом, мучительном глотке.

И я бы сдержалась, но ревность засела в груди тупым ржавым ножом, и сдержать ее не выходит:

— Еще бы. У тебя слишком плотный график. Запираться дома, пить и в компании Светочки смотреть кино!

Костя на мгновение устало прикрывает веки. Дорого бы он отдал сейчас, чтобы сбежать отсюда, но кабина лифта стала ловушкой, и он вряд ли рискнет оттолкнуть меня от спасительного выхода.

— Ну сама подумай, — говорит он тихо. — С какой стати я, будучи никем, заявлюсь в твой Меркурий с проверкой документов?

Это означает, что он почти сдался: уже представил, что согласился, а значит — дело за малым:

— Не никем, а начальником службы безопасности. Я уволила предыдущего и не желаю видеть на его месте никого, кроме тебя.

Кто-то на верхнем этаже вызывает лифт. Кабина дергается, но я снова жму на «стоп» резким ударом кулака.

— Тебе нужен кто-то из экономики, — находит Семенов еще одну причину отказаться. — А я руководил отделом тяжких и раскрывал совсем другие дела.

— Тебе убийства подавай? Так пожалуйста: дело Тихомирова вернулось из суда с указанием искать организатора. — С готовностью сообщаю я и добавляю так, словно от этого мое предложение станет еще заманчивей: — Кстати, есть мнение, что организатор из Меркурия.

Костя смотрит на меня долгим взглядом. Не знаю, о чем он думает. Но кабина наконец приходит в движение — в этот раз я не жму «стоп» и позволяю лифту спуститься на первый этаж.

Мы выходим молча. Идем рядом по подъезду, и я чувствую, как Семенов замедляет шаг, подстраиваясь под мой.

— Ты права, — говорит он тихо, когда мы оказываемся на улице. — Ничего не изменилось. Я так и не научился говорить тебе «нет».

Замираю и недоверчиво смотрю на него, выискивая в словах подвох. Что именно из сказанного заставило Костю передумать? Неужели он и правда соскучился по работе? По раскрытию преступлений, погоням и ловле убийц?

— На выходных я приеду во Владивосток, — он не смотрит на меня, выискивая взглядом такси. — И мы поговорим. Сейчас мне нужно закончить здесь дела.

— Я подожду, — отвечаю я, хотя внутри всё кричит: «Заставь его поехать с тобой сейчас!».

Но я не произношу этого вслух. Костя кивает и садится в такси, а я смотрю, как машина исчезает за поворотом. Прежний Семенов всегда держал слово. Надеюсь, хоть это в нем не изменилось. Меня должно радовать, что он согласился помочь, пусть и нехотя, но внутри тяжело и тревожно. Я ведь и подумать не могла, что увижу его таким. Это очень странное ощущение чужой боли и того, что когда плохо Семенову, мне автоматически плохо тоже.

На улице успело стемнеть. Возвращаться на день рождения не хочется. Чувствую себя измученной и усталой. Можно было бы поехать в Меркурий, заказать ужин и попытаться уснуть. Или поехать домой, чтобы не травить душу лишними воспоминаниями. Вместо этого я завожу мотор Гелендвагена и звоню Тетерину.

Он берет трубку после второго гудка:

— Малина? Быстро же ты соскучилась.

— Я была у Лазарева, — коротко сообщаю я.

— Ого. И что, он вот так просто решил с тобой посекретничать?

Очевидно, о том, что к Денису на хромой козе не подъедешь, знают в этом городе все, кроме меня. Я хмыкаю:

— Не просто.

Без утайки рассказываю Пашке о разговоре с Евой, о том, что Тихомиров проговорился про организатора, и что Лазарев считает, будто заказчик связан с Меркурием. Тетерин должен знать. Вдруг это поможет ему в расследовании. Но он почему-то не впечатлен:

— Ты уверена, что это не очередная партия игры Тихомирова? Он умеет выкручиваться, ты знаешь. Я когда его допрашивал, ощущал себя подопытным кроликом. Есть в Вале что-то маньяческое…

— Я не уверена ни в чем, Паш. Но если есть хоть малейший шанс, что он сказал правду…

— Ладно, — следователь вздыхает. — Я подниму материалы, посмотрю, что можно сделать. А ты присмотрись к своим коллегам из Меркурия. Если организатор действительно там — он может быть кем угодно.

Обещаю присмотреться, хотя и понимаю, что толку от этого никакого. Я ведь и к Тихомирову в свое время присматривалась, пока он чуть было меня не убил.

— Подожди, Паш, — говорю я, когда Тетерин уже собирается класть трубку.

Делаю глубокий вдох. Новости о Лазареве могли подождать до завтра и были только поводом. Настоящая причина звонка в другом: — Скажи мне адрес Светочки.

Не сомневаюсь, что он знает. Следователи иногда отвозят секретарше Крылова статистику для отчетов. Но Пашка молчит так долго, что я думаю — связь прервалась.

— Скажу, — наконец говорит он. — Только если пообещаешь не выцарапывать ей глаза и не отрабатывать приемы борьбы.

Значит у Светочки с Семеновым всё серьезно, раз их отношения теперь — общепринятый факт. От этого желание закатить скандал возрастает стократно, но я уклончиво отвечаю Пашке:

— Как получится.

Он смеется — невесело, но все же смеется. И диктует адрес.

Светочка живет на окраине, в новой панельной многоэтажке. Домофон сломан, и я беспрепятственно пробираюсь в подъезд. Было бы правильней позвонить, но я уверена, что в таком случае секретарша Крылова соврала бы, что срочно уехала, заболела или скоропостижно скончалась, лишь бы со мной не встречаться. Поэтому я просто жму на дверной звонок нужной квартиры и жду, позволяя сопернице почти минуту рассматривать меня в глазок.

Света могла бы не открывать, но открывает, стоит в прихожей, прислонившись к стене, и разглядывает меня оценивающе и без улыбки.

— Ты сменила стрижку, Малина, — говорит она вместо приветствия.

Чувствую, как внутри закипает старая, позабытая злость. Она отобрала у меня Костю, была рядом с ним, когда меня не было. Она видела его каждый день, прикасалась к нему, говорила с ним. Но я не могу злиться — после встречи с Семеновым мой эмоциональный диапазон выжат досуха. А в том беспросветном отчаянии, которое затянуло Семенова год назад, кто-то должен был быть с ним рядом, чтобы не позволить сойти с ума. Меня он прогнал. Хорошо, что хотя бы Светочке он это позволил.

— У тебя с ним серьезно? — спрашиваю я — мы не подруги, чтобы обсуждать смену стрижек. У нас есть лишь одна точка соприкосновения.

Светочка перебирает в голове варианты ответов, прикидывая, что сказать, чтобы не сделать больнее — ни мне, ни себе.

— Не знаю, — наконец говорит она. — Сначала казалось, что да. Он мне по-настоящему нравился. Но теперь… сама не знаю.

— Почему?

Света отводит взгляд.

— Косте было все равно, когда другие называли его чудовищем. Гораздо хуже, когда чудовищем он считает себя сам. Он как будто тоже там умер, Алина. Это теперь совершенно другой человек. Отстраненный, холодный, с алкоголем не расстается.

Она замолкает. Я жду, понимая, что это не всё.

— Помнишь его улыбку? — тихо спрашивает она. — Ту, от которой все вокруг улыбались, даже без повода? С того момента, как вышел из больницы, Семенов не улыбнулся ни разу. Ни разу, понимаешь?

Сглатываю комок в горле. Когда мы с. Костей познакомились, я тоже не умела улыбаться, пока он меня не научил.

— Я всё исправлю, — говорю я, и это звучит как клятва.

— Это невозможно, — Света с печальной улыбкой качает головой. — Поверь, я всё перепробовала.

Не желаю представлять, что входит в это ее «всё». Не хочу даже мысли допускать, что Семенов с ней спал. Что она была с ним в моменты, когда я могла только мечтать об этом. И всё же, Костя всегда был для нее просто трофеем — красивым, недосягаемым, опасным. А теперь, сломленный, просто потерял ценность. Для меня он не трофей. Боюсь даже представить, кто именно.

— Отпусти его, Свет. Просто отпусти.

Дуэль длинных и тяжелых многозначительных взглядов Светочка проигрывает уже через полторы минуты.

— Он твой, — вздыхает она. — Всегда был твоим. Я просто не хотела это признавать.

Больше нам обсуждать нечего и я выхожу на улицу. Вечерний воздух пахнет морем и свободой. Сев в машину, я не завожу двигатель, а просто кладу руки на руль и опускаю на них голову. А потом долго-долго в тишине слушаю собственное дыхание и стук сердца.

Awakening — Joseph Heath

Большая часть населения планеты ждет выходных, чтобы отдохнуть и расслабиться, провести время с кем-то, кто дорог. Обычно я не отношу себя к большинству, но в этот раз само слово «выходные» успело стать триггером. Хватило всего одной бессонной ночи с пятницы на субботу, на протяжении которой я то так, то эдак крутила в голове мысли. Пыталась придумать способ заставить Семенова остаться, но безуспешно.

Я не обманываюсь его неохотным обещанием приехать. Слишком уж неохотно и вынужденно он его дал. Единственный плюс — Семенов снова появится в моей жизни и будет иногда находиться в поле зрения, но не больше. Вчерашняя встреча на Савкином дне рождения показала, что в отсутствии возможности поцеловать Костю, обнять, прикоснуться, мне тяжело с ним рядом — мысли путаются, дыхание сбивается, а тело живет собственной жизнью, оглохнув к призывам разума и логики.

Поэтому приезда Семенова я жду одновременно с напряжением и тревогой. Они полностью перекрыли собой маленькую искорку приятного предвкушения новой встречи, какой бы она ни оказалась. За несколько часов, прошедших с момента расставания, я сама себя извела мыслями, планами и предположениями. Но Костя вряд ли приедет субботним утром, поэтому я ищу занятие, чтобы отвлечься.

Офис Меркурия выгодно отличается от следственного управления тем, что пустует по выходным. Вчера я приехала слишком поздно, а с утра, вместо того чтобы хвастаться отцу победой над Вертинской, еду на кладбище. Неделя выдалась сложной и печенья в карманах нет, но по пути я заезжаю в цветочный за неизменным букетом розовых роз. Рина привычно улыбается с гранитного портрета. Цветы занимают свое место в каменной вазе, и я занимаю свое, оставшись на корточках перед памятником сестры.

— Я видела его, Ри, — голос мой звучит глухо. — Костю. Он теперь совсем другой: похудел, осунулся, не улыбается. Светочка говорит, он будто бы тоже умер год назад и теперь физически вроде здесь, а морально — там, на твоей, «другой стороне».

Ветер шевелит сухую траву. Невидящим взглядом уставившись на Ринкин портрет, вспоминаю тот день, когда сама была в могиле — в прямом смысле, пока Семенов меня не вытащил. А потом он сам толкнул в другую могилу — чтобы защитить от пуль. В тот раз мы выбрались, вместе. Сейчас в могиле он сам и кому как не мне помочь ему? Светочка не смогла, но я должна справиться.

— Он согласился приехать, — продолжаю я. — Но я понятия не имею, как его удержать.

Рина молчит. Сестра куда лучше разбиралась в отношениях. Останься она в живых — точно дала бы дельный совет. Она всегда знала, как поступить и была в разы мудрей меня. Ей был известен секрет, как построить счастье с любимым мужчиной и, не вмешайся Тихомиров, Ри была бы счастлива рядом с Олегом. Для меня она выбрала Семенова. Сказала, что он особенный, потребовала связать нас парными кулонами, а потом ушла. Но без нее мне не справиться.

Шаги за спиной заставляют раздраженно обернуться. С каких пор кладбище превратилось в проходной двор? По каменным ступеням поднимается отец — в расстегнутом длинном пальто, с букетом алых роз для мамы.

— Выходные обычно принадлежат мне, — мрачно напоминаю я. — Ты приезжаешь по будням.

— Соскучился, — усмехается он, не уточняя по кому именно.

Папа ставит цветы и устало опускается на каменную скамью. Некоторое время мы напряженно молчим. Вражды между нами больше нет, но находить общий язык по-прежнему непросто.

— Я разобралась с жалобой, — нарушаю я тишину. — Вертинская больше не имеет к Меркурию претензий.

— Знаю. — Отец с усмешкой кивает. — Аурелия уже выложила ролик-опровержение с извинениями. Неплохо получилось. Как тебе удалось?

Это почти похоже на похвалу — крайне редкую в нашем общении. Я приподнимаю бровь:

— Может, мои связи и квалификация не хуже Корсаковских?

— Собралась теперь отбирать хлеб у безопасников? — парирует он.

Солнце светит прямо в лицо, и я щурюсь. Длинные оранжевые лучи играют на полированных плитках, заставляя их переливаться, как водная гладь. Блики, словно живые, перепрыгивают с одного надгробия на другое, стирая границы между тенями. В такую погоду кажется, что всё не всерьез и фотографии на граните — просто картинки. Но ноющую боль в сердце игре света не обмануть.

— Нет. — Делаю глубокий вдох и решительно добавляю: — Я нашла нового начальника службы безопасности. В доказательство, что могу не только ломать, но и строить.

Отец смотрит долгим оценивающим взглядом — пытается представить того, кого я могла бы найти, и этот человек априори ему не нравится:

— Его кандидатуру должны одобрить мы с Олегом.

Это вряд ли. Олег помнит Костю — как минимум, как оперативника по делу Тихомирова, как максимум — как того, с кем я жила во время вынужденного ремонта в съёмной квартире. Олег не просто не одобрит Семенова, а костьми ляжет, чтобы ноги его в Меркурии не было.

— Давай одобришь только ты, а? — неожиданно для нас обоих прошу я. — Пожалуйста, пап. Прими его в понедельник. Он настоящий профессионал, за которого я могу поручиться. И… пока решение не будет принято, не говори Олегу.

Отец хмурится, думает. Вопрос «почему» повисает в воздухе, но так и остается незаданным.

— Хорошо, — наконец соглашается он. — В понедельник. Посмотрим, что он за птица.

Я выдыхаю. Это маленькая, но победа. Птица. Знакомый ворон садится на край памятника, склоняет голову набок, смотрит черными бусинками глаз. Какое-то время мы снова молчим. Ветер теплый, весенний, гонит по плитам сухие листья и свежие розово-красные лепестки. Золотистые блики смешали надписи на надгробиях: имена, даты, судьбы. Наших с отцом имен не написано — мы здесь лишние. Отец осознает это первым, поднимается, говорит, что ему пора, и уходит.

— Думаешь, он примет Костю? — спрашиваю я у любопытного ворона. — И справится ли Семенов в Талассе? Трудно представить его в атмосфере главного офиса Меркурия.

По ответному протяжному «кар-р-р-р» не понять, положительный ответ или отрицательный. Собеседник не собирается объяснять. Поняв, что печенья сегодня нет, он взмахивает крыльями и улетает, а я остаюсь со своими сомнениями наедине.

Домой возвращаюсь к обеду. В прихожей тихо, пусто и прохладно. Включаю кондиционер и завариваю горячий чай с медом. Костя не звонит и не пишет, а я в концеконцов нахожу полезное занятие. Достаю муку, масло, горсть миндальных орехов. Рецепт настолько въелся в память, что тесто я замешиваю почти не задумываясь. Процесс успокаивает, но ненадолго. Тесто должно ждать в холодильнике, а я — просто ждать.

Телефон молчит. На экране нет пропущенных вызовов и сообщений. Сама я ни звонить, ни писать Семенову не решаюсь. Боюсь, что он передумал, и если спрошу напрямую, откажет. Боюсь потерять надежду. Так проходит остаток субботы.

В воскресенье я первым делом проверяю телефон и встаю с кровати с тяжелыми мыслями: тесто дождалось, а я — нет. Но теперь у меня есть занятие — катать из него ровные шарики и топить в каждом миндаль. Телефон молчит целый день.

В нашей с Ариной квартире давно поселилась тишина — густая и плотная — такая бывает в заброшенных домах. Для меня одной здесь слишком много места. Стрелка на кухонных часах дергается с убийственной неохотой, словно застревает в каждой секунде. Чай с медом остывает на столе. Я щелкаю пультом телевизора, то включая, то выключая картинку на экране. Бездумно переставляю вещи с места на место. Время тянется, как патока, как будто кто-то поставил весь мир на паузу.

С каждой минутой надежда тает, превращаясь сначала в раздражение, а потом в глухую и вязкую тоску. Экран телефона — черный и безжизненный. За окном тоже темнеет — сначала неуверенно, а потом чернота неба разом глотает остаток дня. В этой темноте я смиряюсь с тем, что Семенов не придет. Если бы он действительно хотел, то уже сотню раз позвонил бы. Кажется, он впервые решил не выполнять обещание.

Уже представляю, как завтра скажу отцу, чтобы сам искал нового сотрудника на место Корсакова. Но в этот момент звонок в дверь разрывает тишину. Лишь когда звонок повторяется настойчиво и требовательно, с сомнением иду к двери.

В нашем доме консьержка настолько злая, что даже муху без предварительной договоренности не пропустит. Застываю перед дверным глазком и не дышу. Костя стоит на площадке, прислонившись плечом к косяку. Уставший и хмурый, но вполне реальный. В коричневой куртке, накинутой на плечи и знакомом темно-синем свитере.

Сердце глухо и сбивчиво колотится где-то в горле. В ушах шумит. Я не могу отвести взгляд от его лица, но и сделать шаг не могу — ноги приросли к полу.

Сознание с жадностью выхватывает знакомые черты: тени, залегшие на лице, непослушную прядь челки, упавшую на бледный лоб, жесткую линию сжатых губ. Костя не смотрит на меня — отводит взгляд куда-то в сторону, вглубь прихожей — всё ещё сомневается, что приехав, поступил правильно.

Вдох получается неглубоким и рваным. Ладони взмокли, а связные мысли исчезли из головы спрятавшись за стеной паники и неверия.

— Ты не слишком торопился, — подмечаю я вместо приветствия, с трудом взяв себя в руки.

Делаю шаг назад, впуская его в квартиру. Судя по перекинутой через плечо спортивной сумке, задерживаться надолго Семенов не планирует. Он пожимает плечами:

— Выходные еще не кончились.

Не верится, что Костя здесь — в моей прихожей. Настоящий, такой, какой он теперь. Пахнет дымом и метелью, сандалом, металлом и ветром. И виски. Снова. Мне самой не понаслышке известно влияние алкоголя на посттравматическое расстройство. Он временно притупляет тревогу и кошмары, но цена за это слишком высока: депрессия только усугубляется, а зависимость создает настоящий порочный круг.

С жадностью отслеживая каждое Костино движение, провожаю в гостиную. Он отказывается от кофе и миндального печенья, хотя когда-то умял бы целую вазочку за пять минут. Сейчас даже не смотрит в её сторону. Стараясь не думать об этом, я сдержанно рассказываю о делах Меркурия, об увольнении Корсакова, о Тихомирове и новой загадке убийства.

— Ты ведь с первого дня говорил, что был кто-то еще, — напоминаю я, не добавляя, что в тот раз я предпочла ему не поверить. — И оказался прав, как всегда.

Костя внимательно слушает, задумчиво касаясь пальцами правой руки заросшего короткой щетиной подбородка. Это я привыкла рисовать схемы, а он всегда предпочитал держать информацию в голове, считая, что так надежней.

— С чего Лазарев взял, что организатор убийства связан с Меркурием? — уточняет он, оставив незамеченным комплимент собственному профессионализму.

— Не знаю, — неуверенно отзываюсь я. — Может, из контекста. Я не с ним говорила, а с Евой — его женой.

— А надо — с ним.

Костя не выражает почти никаких эмоций. Видеть его — когда-то живого и темпераментного — таким, странно и жутко. Семенов сухо задает несколько уточняющих вопросов и, выслушав ответы, поднимается с кресла:

— Попробую помочь, но у меня есть условие. — Он снова накидывает на плечи куртку, собираясь уходить. — Когда всё закончится, я снова уеду. А ты — отпустишь меня.

— Хорошо. — Ничем не выражаю того, что последнее предложение только что выбило почву у меня из-под ног. — Тогда у меня тоже будет условие, Семенов: ты бросаешь пить и полностью сосредотачиваешь внимание на моих проблемах.

Он хмурится, но условия равноценны — у каждого из нас сейчас своя зависимость и в конце концов нам обоим придется от нее отказаться. Кажется, Костя тоже пришел к этому выводу, потому что не спорит, но вместо этого серьезно и тихо произносит:

— Это будет просто работа, Алина, ты понимаешь?

— Почаще себе об этом напоминай, — отзываюсь я, скрестив руки на груди и дерзко вскинув подбородок.

Не прошу Семенова остаться, хотя очень хочется. Даже уговорить его остановиться в ближайшем к Талассе Меркурии удается с огромным трудом. От предложения отвезти его, Костя тоже категорически отказывается, заявив, что его ждет такси. После его ухода я устало прижимаюсь спиной к стене прихожей, в полной мере осознав, насколько с Семеновым теперь сложно. Он будто специально усугубляет ситуацию, чтобы я сама побыстрей разочаровалась и оттолкнула его первой.

«Ты отпустишь меня» — так он это назвал. И я отпущу. Но даже сейчас в полной мере осознаю, как больно мне от этого будет.

Quest for Perfection — Jamie Salisbury

Снова полночи ворочаюсь с боку на бок, сбиваю простыни, считаю до ста, до тысячи — бесполезно. Перед глазами стоит Костя: хмурый и напряженный. Слова «когда всё закончится, я снова уеду» занозой впились в память. Знаю, что рано или поздно придется отпустить. Всех и всегда мы в конце концов отпускаем. Но Семенов каким-то образом стал для меня слишком дорог.

К утру сдаюсь. Встаю, варю кофе, смотрю на остывшее печенье. Аппетита нет и состояние странное, словно в голове вата, а руки и ноги стали непомерно тяжелыми. Это всё стресс и недосып. Когда я вообще крепко и спокойно спала в последний раз? Кажется, больше года назад.

Вчера я с трудом отвоевала у Семенова право заехать за ним перед работой. И поскольку попытки сделать завтраком что-угодно кроме кофе вызывают тошноту, одеваюсь и еду в Меркурий чуть раньше, чем планировала.

Владивосток только просыпается, но делает это неохотно — словно перевернулся на другой бок и снова натянул одеяло из серых облаков. Тепло не торопится прийти в город: зелени еще нет, только набухшие почки на голых ветвях да редкие лужицы с отражением бледного неба.

Весна во Владивостоке — обещание: тепла, зелени, жизни. Такое же зыбкое, как утренний туман над морем. Как обещание отпустить, которое я вчера нехотя дала Семенову.

В холле Меркурия тихо, только охранник на ресепшене косится с любопытством, пока я прохожу к стойке администратора:

— Доброе утро, — говорю я девушке, которая уже собирается сдавать пост. — Подскажите, в каком номере остановился Константин Семенов?

Лицо собеседницы остается невозмутимым:

— Извините, я не имею права разглашать информацию о клиентах. Репутация сети — превыше всего.

— Я — Алина Малинина и репутация сети мне важна не меньше вашего. Ценю ваш профессионализм, — устало качаю головой, потому что сил спорить и ругаться не осталось. — но Константин — тоже сотрудник Меркурия и информация о номере нужна для того, чтобы оформить все расходы за счет сети.

Администратор смотрит со скепсисом. Очевидно, дочь главы Меркурия в ее представлении должна выглядеть иначе. Как минимум: не так, будто только что восстала из преисподней, как максимум — быть похожей на улыбающуюся и жизнерадостную Ри.

Не решившись спорить, она сверяется с компьютером и называет номер. Самый простой, на третьем этаже, без панорамного вида и лишних удобств. Костя тоже всегда таким был — простым, без вычурности, хотя всегда заслуживал большего.

— Он заказал завтрак? — спрашиваю я, делая вид, что вопрос чисто деловой.

— Да, — девушка кивает. — Но выбирать не стал. Сказал, ему всё равно.

Я сглатываю комок в горле. Раньше Семенову никогда не было все равно, он умел получать от еды удовольствие, пробовать новое и спорить о вкусах. Сейчас ему всё равно жив он или нет.

Киваю и жду в холле, хотя очень хочется подняться на третий этаж. Подойти к двери, постучать, увидеть Костю заспанным, растрепанным. Но Семенов выстроил границы — высокие-высокие, обмотанные колючей проволокой и переступать их нельзя. С ним сейчас нужно быть очень осторожной. Как с раненым зверем: не делать резких движений, не смотреть прямо в глаза, не показывать жалости.

Костя спускается ровно в назначенное время. Хмурый, напряженный, раздражительный. В здоровой руке термостакан, пахнущий кофе. Незаметно делаю глубокий вдох, пытаясь уловить запах алкоголя, но его нет. Семенов сдержал обещание. Еще бы и мне с такой же легкостью, когда придет время сдержать свое.

— Доброе утро, — говорю я, поднимаясь с дивана.

— Здравствуй. — В Костином голосе нет ни тепла, ни холода. Просто констатация факта.

Он не смотрит на меня и кофе, кажется взял с собой только для того, чтобы наше молчание не казалось таким неестественным. Но оно кажется, потому что я не забыла время, когда, перебивая друг друга мы могли разговаривать до утра, а тем для обсуждения находилось столько, что в сутках не хватало часов.

На парковке я сажусь за руль Гелендвагена а, Семенов устраивается на пассажирском. Раньше он всегда водил сам. Любил скорость, чувствовал контроль над дорогой. Год назад он легко управлял Камри на заснеженной трассе, спасая нас обоих от погони. Сейчас отворачивается к окну.

— Почему ты теперь не водишь? — спрашиваю я осторожно, когда мы выезжаем с парковки.

— Не хочу, — коротко бросает он.

Левая рука для управления не нужна, а значит причина не в травме. Костя вообще от многого отказался. Поставил крест на всем, что раньше любил. Наказал себя за то, в чем объективно не виноват.

Едем молча. Утро стелется над бухтой молочной дымкой — туман ползет с моря, окутывает сопки, делая очертания домов мягкими и размытыми, как в акварельных рисунках. Воздух влажный, но уже не колючий-зимний, а мягкий-весенний. Солнце совсем невысоко, но стекла машин, припаркованных вдоль дороги, отливают теплым золотом.

Оно бликует на стекле и мраморе Талассы, делая здание похожим на мираж, стоит протянуть руку — и исчезнет. Как и надежда на то, что Костя задержится дольше, чем будет вынужден. Семенов идет позади, но я чувствую, как он напряжен. Он скользит взглядом по панорамным окнам и белым стенам, по статуе богини на фасаде, но впечатленным не выглядит. Его сейчас ничто не способно впечатлить. Мне знакомо это ощущение.

Оказавшись в моём-Ринкином кабинете, Костя тоже не проявляет любопытства. Вид у него, скучающий. Для того, чтобы понять, насколько безразлично ему происходящее слова не нужны.

— Здесь когда-то работала Ри, — объясняю я, устав от тишины, но Семенов ограничивается бесцветным комментарием:

— Заметно.

Даже Косте заметно, что я здесь лишняя. Виски снова сдавливает, а сердце бьется неровно, отдаваясь болью в горле. Подступает легкая тошнота, от которой хочется свернуться в клубок на диване, но приходится напомнить себе, что нужно быть сильной.

Костя отказывается от кофе, предпочитая пить тот, что взял с собой, а для меня Виктория приносит большую кружку, наполненную почти до краев. Горечь жжет гортань, но помогает проснуться.

Пока Семенов без интереса рассматривает стеллажи с папками, заваленный документами стол, кресло, в котором я провожу теперь бесконечные часы, мне хочется спросить, что он думает. Обо всем этом. Обо мне. О том, как мы сумеем найти того, кто виноват в смерти Ри.

— Пойдем, — отстраненно произношу я вместо этого и, отпив еще кофе, медленно поднимаюсь.

Измотанное бессонницей тело, реагирует на команды мозга с опозданием. Словно сигнал идет по оборванным проводам: дергается, замирает, потом снова набирает скорость. Костя идет следом, не спрашивая, куда и зачем. Я чувствую его присутствие за спиной — тяжелое, настороженное. Семенов не касается меня, но я знаю — он рядом. Шаг в шаг. Будто боится, что если отстанет, я растворюсь в стерильном блеске Талассы. Или он сам растворится.

Отец удобно устроился за столом. Когда мы входим, он кивает, не посчитав нужным даже подняться с кресла. Вместо того, чтобы пожать Семенову руку, папа сцепил пальцы в замок и то, как они побелели — единственная деталь, выдающая не то напряжение, не то недовольство.

На меня он не смотрит, только на Костю — долгим, сканирующим взглядом. Сверху вниз: на бледное, осунувшееся лицо; плечи и руки, левую ладонь, спрятанную в черной перчатке. Когда он возвращается к лицу, тишина в кабинете такая же плотная, как туманная дымка за окнами.

Костя не отводит взгляд и не опускает голову. Не пытается казаться лучше, чем есть. В его позе нет вызова — только усталое принятие и я вдруг понимаю, что он и мой отец уже встречались раньше. При каких обстоятельствах?

В груди разрастается нехорошее предчувствие, и я узнаю ответ до того, как отец произносит:

— Кто угодно, только не он, Ли, — голос у папы ровный, но в его взгляде легко читается то, что он не произносит вслух: «Ты должна была понять, догадаться и выбрать кого-то другого».

Но я не понимаю. Разве я не пошла отцу навстречу? Разве не выбиваюсь из сил, пытаясь ему угодить? Неужели он не способен на единственную ответную уступку, когда я об этом прошу? Земля снова уходит из-под ног. Пальцы холодеют. Воздух в кабинете становится вязким, как смола. С губ срывается устало-глухое:

— Почему?

Отец отводит взгляд.

— Я не обязан объяснять, Ли.

Костя не вмешивается, не выглядит расстроенным или удивленным. И я понимаю: он знал, что всё кончится, не успев начаться. Поэтому и вещей с собой не взял. Он не собирался оставаться здесь, зная, что Владимир Малинин будет против. Семенов просто позволил мне убедиться в этом лично, чтобы не тешила себя ложными надеждами.

Из кабинета выхожу, не помня себя. Эмоции кипят в груди. Стены плывут, пол качается. Рассеянно киваю встреченным по пути сотрудникам Меркурия, не разбирая ни слов, ни лиц. В кабинете падаю в кресло, пью остывший кофе огромными глотками. В ушах звенит так, что хочется закричать. Я тру виски, но пронзительная боль только усиливается.

Рина появляется в углу комнаты не сразу. Тенью, которой не должно быть, но я улавливаю боковым зрением. Отворачиваюсь к окну, заставляя себя смотреть на серое небо и так и не рассеявшийся туман. Но тень не исчезает. Наоборот, становится плотнее и обретает очертания.

Сестра стоит у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на меня сверху вниз. В ее глазах — разочарование. Не злость, не презрение, а именно разочарование — тоскливое, тяжелое, какое бывает, когда верил в кого-то, но эта вера разбита вдребезги. Ри давно уже не говорит со мной, но слова сейчас не нужны. Взгляд сестры без слов говорит: «Ты не справилась».

— Знаю, — шепчу я. — Ни с чем не справилась.

То, что Семенов теперь уедет, а я снова останусь одна — это не конец света. Просто я слишком устала и папин отказ — последняя капля. Та самая, после которой чаша переполняется, и отпадает желание бороться.

— Для того, чтобы помочь кому-то, нужно иметь внутренний ресурс, — я обессиленно качаю головой. — А у меня его нет.

Я не гожусь для этого места и этой работы. И для Семенова тоже не гожусь. Отчаяние накрывает тяжелой и шумной волной. Сдержать глухие рыдания и слезы не получается. Упираюсь локтями в стол и до боли впиваюсь пальцами в волосы, но тяжесть в груди не проходит, продолжает давить, бетонной плитой, из-под которой уже не выбраться. Внутри снова тикают часы — только отсчитывают они не время до разгадки, а секунды до того, как я окончательно сломаюсь

Семенов входит в кабинет тихо, без стука. Ощущаю его присутствие, даже не поднимая головы. Не хочу, чтобы он видел меня настолько разбитой, но успокоиться не получается. Нос успело заложить, а попытки вытереть слезы рукавом жакета только размазывают по лицу тушь.

— Не надо, — говорю я глухо. — Не смотри на меня.

— Поздно, — он подходит ближе. — Уже посмотрел.

Костя уже видел меня расстроенной и злой. Даже выбравшейся из сырой могилы на кладбище видел, так что вряд ли испугается заплаканного лица с потеками макияжа. И всё же, раз он сейчас уйдет, то именно такой навсегда меня запомнит. Даже эта мысли не помогает взять себя в руки.

— Я не вывожу, Кость, — не уверена, что он сумеет разобрать в моих рыданиях хоть что-то. — Не справляюсь.

Семенов подходит ближе и осторожно, здоровой рукой, прижимает меня к себе, неохотно пропуская за стену из колючей проволоки. Встав из-за стола, я сама прижимаюсь к нему ближе. Знаю, что у него тоже нет ресурса для того, чтобы помогать мне, но если перед тем, как окончательно попрощаться, могу обнять его — не могу упустить шанс:

— Мне снова мерещится Ринка, — продолжая плакать, жалуюсь я. — Сама Таласса меня выгоняет. И отец… он никогда во мне не верил. И правильно делал, наверное…

Уткнувшись носом в Костин свитер, я продолжаю реветь. Впервые впав в состоянии настоящей истерики, никак не могу вернуть контроль над собой и ситуацией. Я словно тону, и лишь присутствие Семенова рядом не дает, наглотавшись эмоций опуститься на самое дно. Он гладит меня по спине едва-прикасаясь, как будто я стеклянная. Шепчет негромко:

— Всё будет хорошо, Мальвина.

От этого прозвища из нашего прошлого, становится легче, но ненамного.

— Врешь, — всхлипываю я, поднимая на него покрасневшие глаза.

— Вру, — тихим эхом отзывается Костя, отстраняется немного, чтобы кончиками пальцев удержать мое лицо за подбородок.

Его черты размывает пелена слез. Серо-голубые, как лёд, глаза. Острые скулы. Золотистую щетину на подбородке. Я замираю и на мгновение перестаю дышать, успев подумать, что Семенов сейчас меня поцелует, но он хмурится:

— Как ты себя чувствуешь? — Он вглядывается в мои глаза так внимательно, словно там мелкими буквами написан какой-нибудь неутешительный диагноз.

— Паршиво. Голова раскалывается и звенит в ушах.

Непрерывный поток слез, наконец останавливается, но дыхание всё ещё вырывается из легких прерывистыми всхлипами. Я смущенно отвожу взгляд и дрожащими пальцами тянусь к оставшемуся в чашке кофе, но Семенов резким движением перехватывает руку за запястье левой, затянутой в перчатку, рукой.

Он сам берет кружку и делает из нее небольшой глоток, а спустя секунду кривит губы и, ничуть не стесняясь моего вопросительного взгляда, выплевывает кофе в цветочный горшок.

В это мгновение в его мимике проскальзывает эмоция, которую я не успеваю разобрать, но именно она каким-то образом кардинально меняет ситуацию.

— Подготовь для меня кабинет, — произносит Костя, выливая в цветок содержимое своего термостакана.

— Что?

С ошарашенным видом я смотрю, как Семенов переливает в термостакан остатки кофе из кружки.

— Кабинет, говорю, для меня подготовь, — серьезно повторяет он, завинчивая крышку стакана. — Я остаюсь в этом твоем ретроградном Меркурии.

Это могло бы быть шуткой, но он не улыбается. Теперь я вообще ничего не понимаю, но напоминаю на случай, если Костя вдруг забыл:

— Тебе же мой отец не разрешил.

— Договорюсь, — заявляет он, а прежде, чем выйти из кабинета, бросает через плечо: — Не пей здесь больше ничего, кроме воды в заводской упаковке.

Дверь закрывается. Я остаюсь посреди кабинета и смотрю то на пустую кружку, то на многострадальный цветочный горшок, то на стеллажи с документами. Может, если Ринка сейчас снова появится, она что-нибудь объяснит? Но галлюцинация не собирается возвращаться, любезно предоставив мне право разбираться самостоятельно.

Во рту — горечь, в ушах — звон, а глаза заплаканные, но распухшие и саднящие губы дрожат в неуверенной улыбке. Одно я поняла точно. Что бы ни произошло между Семеновым и моим отцом, сегодня всё зависело от Кости. Он только сейчас по-настоящему согласился помочь. И в этот момент был почти похож на себя прежнего.

Skyfall — GMPresents Jocelyn Scofield

Полпачки влажных салфеток уходит на то, чтобы оттереть с лица потеки туши. В зеркало всё равно стараюсь смотреть пореже — покрасневшим глазам салфетки не помогут. О том, что Костя, для которого мне теперь хочется выглядеть неизменно и круглосуточно привлекательной, видел меня заплаканным чудовищем, тоже стараюсь не думать, а чтобы отвлечься отправляюсь на поиски рабочего места для него.

Долго искать не нужно. Бывший кабинет Корсакова размерами не уступает моему или папиному, но находится этажом ниже, в конце коридора, там редко бывают посторонние. Виктория смотрит с недоумением, но ключи отдает без вопросов. Репутация выскочки, увольняющей сотрудников Меркурия без объяснений, работает на меня — меня боятся и не лезут с лишними расспросами.

Замок открывается с тихим щелчком, и я замираю на пороге. Но удивляет меня не тяжелый и спертый воздух, с ароматом дорогого приторно-сладкого одеколона. После увольнения Корсакова сюда, кажется, никто не входил. Корзина для бумаг перевернута, содержимое рассыпано по полу. На столе — лужа засохшего кофе, коричневая и липкая, как старая кровь. Канцелярия разбросана, будто на стол бросили гранату. Похоже на место происшествия, куда я, как следователь выехала на очередной осмотр. Но я больше не следователь, а это всего лишь рабочее место уволенного мной сотрудника. Корсаков уходил в ярости, и она до сих пор витает в кабинете, став почти осязаемой.

Я опускаюсь на корточки и начинаю собирать обрывки бумаг, складывая их на полу, как паззл. Пальцы дрожат — то ли от усталости, то ли от напряжения. Сама не знаю, что ищу. Доказательство того, что действия Корсакова были не халатными, а умышленными? Подтверждения его причастности к убийству Ри? Вдруг есть улика, которую бывший начальник СБ не успел уничтожить?

Процесс оказывается настолько увлекательным, что я не замечаю ни скрипа открываемой двери, ни тихих шагов. Голос Семенова раздается настолько внезапно, что заставляет вздрогнуть:

— Было бы среди них что-то важное, он бы это уничтожил.

Костя стоит, прислонившись плечом к косяку. Не знаю, как долго он за мной наблюдал. В его взгляде — ни удивления, ни любопытства. Только намек на то, что я, по его мнению, в очередной раз делаю нечто бесполезное, но он не станет меня останавливать. Тоже в очередной раз.

Обвожу царящий в кабинете хаос красноречивым взглядом:

— Тогда зачем это всё?

— Чтобы отомстить за увольнение. — Семенов не улыбается, но в голосе проскальзывают нотки, которые я почти могу принять за иронию. — Показать, что ты натворила. Что без него здесь хаос.

— Мелочно.

— Пожалуй. — Костя отклеивается от косяка и входит в кабинет. Оглядывается с тем же отсутствующим видом, с каким не так давно рассматривал Талассу. — Такие всегда мстят. Это единственное, на что они способны. Но я всё равно хотел бы с ним побеседовать.

Вряд ли с Семеновым Корсаков будет говорить так же предвзято, как со мной. Когда Костя был амбициозным и самоуверенным оперативником, он мог расколоть любого. А теперь?

Я поднимаюсь с колен, отряхиваю юбку от пыли, но она въелась в ткань так же, как Корсаков попытался въесться в свой кабинет в Меркурии.

— Ты правда остаешься? — Всё ещё боюсь, что сказанное Костей может быть шуткой.

— Правда, Мальвина. Но только на три недели — Семенов поднимает с пола настенный календарь и водружает на место. Движения у него теперь непривычные и немного неестественные — левая рука участвует лишь тогда, когда правая занята чем-то другим. Маркером со стола Корсакова Костя обводит кружком дату на календаре. — Двадцать четвертое апреля — мой последний рабочий день.

Смотрю на обведенную в яркий кружок дату, ничуть не удивившись такому дедлайну. Когда-то Семенову требовалось меньше суток, чтобы раскрыть сложное дело. Месяц — это даже с запасом. Двадцать один день. Сколько попыток вернуть Костю можно вместить в этот временной отрезок? У меня всегда было паршиво с математикой.

— Что произошло между тобой и моим отцом? — прямо спрашиваю я. — Почему он так решительно против тебя настроен? Или всё изначально зависело от тебя?

Костя отворачивается к окну. За стеклом всё тот же серый и тягучий утренний туман. Он ещё не рассеялся, но уже начал редеть, открыв смутные очертания моря внизу и высоток по соседству, торчащих из дымки обломками другого мира. У Семенова внутри такие же обломки. И у меня.

— Слишком много вопросов, — отрезает он, а линия сжатой челюсти такая четкая, словно Костя не настоящий, а нарисованный грубыми линиями грифеля на холсте. Или на граните, как Рина.

Семенов не станет отвечать, оставив то, что произошло между ним и моим отцом втайне. Это что-то личное и скорее всего связано с расследованием дела об убийстве моей сестры. Что-то, что успело сделать Семенова персоной нон-грата для Владимира Малинина и Меркурия. Папа считает, что я должна сама догадаться, но у меня не получается.

— Тогда скажи, почему ты передумал? — меняю я тему. Этот ответ мне нужен больше. Не для дела, для себя.

— Потому что в Меркурии и правда кто-то настроен против тебя. — Он поворачивается, и в его взгляде появляется что-то живое, прежнее. Не азарт — он исчез вместе с улыбкой, но что-то похожее. Привычка, долг, или просто желание сделать что-то правильное. — Вполне вероятно, что Тихомирова на Рину натравил тот же человек. Мы выясним, кто он.

— А потом ты уйдешь?

— Уйду. — Он кивает на разбросанные бумаги. — Хватит ковыряться в мусоре. Давай лучше вызовем уборщицу. А я пока осмотрю твой кабинет.

Он меняет тему слишком нарочито. Боится, что я начну спорить, умолять, снова плакать? Или что не сможет уйти, если я попрошу остаться?

Признав его правоту, я соглашаюсь. Виктория обещает прислать клининг в течение часа, а мы возвращаемся в мой кабинет, где пахнет безумием, усталостью и кофе, который я больше не стану пить. Я скидываю туфли и с ногами забираюсь в кресло, наблюдая за Костей.

Он бродит по кабинету, рассматривая его с профессиональным любопытством. Останавливается у стеллажей, пока я тайком разглядываю его левую руку. Протез скрыт под перчаткой и длинным рукавом свитера, но иногда, при определенном повороте, ткань обтягивает что-то неестественно ровное, жесткое. Мне интересно: как протез работает? Где крепится? Как Семенов им управляет? Больно ли ему?

Можно было бы спросить напрямую, но я не решаюсь. Грань между любопытством, сочувствием и жалостью слишком тонкая. А Семенов снова воздвиг, между нами, стену и не поранившись о края колючей проволоки мне за нее не пробраться.

— И отец так просто на это согласился? — спрашиваю я, чтобы нарушить тишину.

— Почти. — Костя останавливается у окна, смотрит на серое небо. — Я пообещал пореже попадаться ему на глаза и соблюдать офисный дресс-код.

Прежнему Семенову — начальнику отдела по раскрытию тяжких и особо тяжких преступлений это было под силу. Таким он был при нашей первой встрече. В идеально выглаженной форменной рубашке, с закатанными рукавами. Стильный, уверенный, неотразимый. Таким я его запомнила и таким ищу в этом новом, чужом, сломленном мужчине.

— Будешь носить деловые костюмы? — Вспомнив о небольшой спортивной сумке, с которой он приехал, я заинтересованно вскидываю подбородок. — Ты ведь не брал с собой ничего подходящего. Хочешь, выберем вместе?

— Не хочу. — Он даже не оборачивается. — Я в состоянии справиться с этим сам.

— А пуговицы? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Кто будет тебе их застегивать?

Плечи Семенова напрягаются еще сильнее. Он ведь тогда случайно обмолвился, посчитав пуговицы аргументом для отказа. А теперь я сама его этим задела, пусть и неумышленно. Мы словно играем в морской бой и только что я подбила его корабль. Однопалубный или двухпалубный? Кажется, во мне всё ещё жив следователь, живущий по принципу «всё сказанное вами может быть использовано против вас».

Но, повернувшись, Костя выглядит почти невозмутимо:

— Попрошу персонал Меркурия. Администратора или горничную. Уверен, мне не откажут.

Блииин. Лучше бы не спрашивала. Он ведь только что тоже меня ранил — безжалостно подбил трехпалубный крейсер. Сознание уже услужливо рисует картинки, на которых девушка с ресепшена, с плотоядной улыбкой поправляет Семенову воротник рубашки. Она так близко и прикасается к нему, смотрит в глаза…

— Нет уж! — выпаливаю я резче, чем я планировала. Внутри поднимается волна — не ревности, нет. Чего-то другого. Страха, что пока я буду стоять и ждать за стеной, Костя впустит в свою жизнь другую женщину, с которой его не связывает ворох болезненных воспоминаний. Ей не придется преодолевать преграды, она просто придет с другой стороны — той, которая мне недоступна. — Я сама буду приезжать к тебе, чтобы их застегивать!

Костя молчит. Еще и смотрит так, будто я сказала что-то неприличное.

— Не надо. — Его тон становится жестче. — Мы договорились, что отношения между нами будут только рабочими. Пусть так и остается.

От моего трехпалубного крейсера осталась всего одна клетка. Семенов не просто ставит меня на место — он защищается. Боится, что я ворвусь в его одиночество, увижу его таким, как есть и стану жалеть. Но я не стану.

— Да ты, оказывается, вообще не собирался здесь оставаться! — я поднимаюсь и злость, впитавшаяся в меня в кабинете Корсакова, вырывается наружу. Обвинения летят новыми военными снарядами, и я не могу их остановить. — Ты планировал сегодня же уехать обратно! Поэтому и вещей не взял!

— Мальвина…

— Не спорь, Семенов! Ты проиграл этот бой еще до того, как он начался!

Я стою перед ним, тяжело дыша, и чувствую, как горят щеки. В голове снова звенит и контролировать эмоции не получается. Кажется, я перегибаю. Точно перегибаю, но ничего не могу с этим поделать.

Вместо ответа Костя отворачивается, достает телефон. Неужели тоже успел обзавестись привычкой прятаться в нем от окружающего мира? Или просто хочет закончить спор, сделав вид, что не слышал. Но вместо того, чтобы уставиться в экран, Семенов водит смартфоном в воздухе, медленно, плавно. Подносит к потолку, к стенам, к розеткам.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, забыв о ссоре, потому что любопытство пересиливает обиду.

— Проверяю одну теорию, — он не отвлекается от экрана. — Иди сюда.

Я заглядываю в телефон. На дисплее ровный, почти горизонтальный график, похожий на линии мониторов в реанимации, где мы с Костей в последний раз виделись год назад. Отгоняю ранящие воспоминания прочь, а Семенов поднимает устройство к подвесному потолку, и график резко взлетает вверх, уходя в красную зону.

— Держи, — он протягивает мне телефон. — Подними над головой.

Делаю, как он просит. График снова взлетает, когда я оказываюсь в определенной точке — у стены, почти у самого окна.

— Что это?

Вместо ответа Костя встает на стул, засовывает руку за металлический профиль подвесного потолка. Плечо напряжено пока он ищет что-то под панелью. Вижу, как ему тяжело. Как левая рука висит плетью, не помогая балансировать. Но и помощь я предложить не могу, понимая, что Костя откажет.

Но Семенов справляется сам, с тихим щелчком извлекая из-за потолочной плиты маленькое черное устройство, размером с зажигалку. Он протягивает его мне.

— Ультразвуковой излучатель, — объясняет Костя. — Спонсор твоей головной боли, галлюцинаций и хронической усталости. На фоне того, что тебе явно доливали в кофе какую-то дрянь, месяц-другой — и ты оказалась бы в психбольнице. Я отвезу остатки кофе на исследование.

Маленький черный предмет в моей ладони — легкий, почти невесомый и выглядит безобидно — пластиковый корпус, крошечная батарейка и какой-то чип. Но я вспоминаю Рину в углу комнаты, звон в ушах, бессонницу, приступы паники и желание все бросить. Это было не безумием, а жестокой и продуманной войной, о которой я не подозревала.

— Кому это нужно? — настороженно шепчу я. — Вике? Это она всегда приносит мне кофе… Теперь и ее уволить?

— Не вздумай. — Костя забирает устройство, прячет в карман. — И вообще, постарайся вести себя как ни в чем не бывало. Никому не говори о нашей находке. Кем бы ни был твой противник, пусть думает, что его план работает. А сейчас поезжай домой и отдохни — на тебя жалко смотреть.

— Так себе комплимент, — пытаюсь улыбнуться, но уголки губ, дрогнув, снова опускаются вниз. — Чтоб ты знал, Семенов, ты сам выглядишь не лучше.

— Я хотя бы волосы не обрезал. — Костя смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то, чего я давно не видела. Боль? Сожаление? Нежность? — Зачем ты это сделала?

Опускаюсь в кресло и провожу рукой по коротким прядям, непривычно обрывающимся выше, чем я привыкла ощущать. С детства помню их длинными и до сих не узнаю собственное отражение в зеркале.

— Ты прав, я сходила с ума. Но не только из-за ультразвука и непонятных веществ в кофе. Еще потому, что год назад ты разбил мне сердце. — Внутри закипает горечь. Она успела немного ослабнуть, но не исчезла. И я возвращаю ему его же вопрос: — Зачем ты это сделал?

Еще один удар по его кораблю. Кажется, на этот раз я подбила четырехпалубный линкор. Костя заслужил. Он не жалеет о своем поступке, предпочитая сделать стену между нами еще выше:

— Не хочу это обсуждать.

— А я хочу! — я вскакиваю. Слова рвутся наружу, и я не могу их сдержать. Слишком долго я мысленно задавала эти вопросы самой себе, и они оставались без ответа: — Хочу знать, почему ты решил, что вправе делать выбор за нас обоих? Почему не спросил меня? Просто взял и вычеркнул из своей жизни!

— Слушай, Мальвина. — Он поворачивается, и в его глазах — раздражение и сталь. Не злость, защита, последняя линия обороны, за которую не пробиться. — Я передумал и остался. Но могу передумать снова, если продолжишь меня доставать. Хотя мне бы не хотелось уезжать до того, как я найду организатора убийства.

Костя говорит спокойно, и я не могу понять — шутит он или нет. С тех пор, как Семенов разучился улыбаться, по его лицу невозможно ничего прочитать. Только глаза. Но и в них сейчас такой холод, что я сдерживаю желание поежиться.

— А мне бы хотелось, чтобы ты вообще не уезжал. — В отличие от него, как бы я ни старалась, сделать вид, что мне всё равно не получится.

— Я не смогу, Мальвина, прости. — Его голос становится тише. — Так будет лучше.

Не будет. Знаю, что не будет, но не спорю. Вдруг Семенов и правда передумает. Вдруг я сумею его переубедить не словами, а чем-то другим. Нельзя позволить ему отобрать у меня двадцать один день новых попыток.

— Хорошо. — Сделав глубокий вдох, я беру себя в руки. — Но завтра утром я заеду за тобой и застегну пуговицы.

Он молчит, а я задерживаю дыхание в ожидании новой битвы и нового удара по одному из своих кораблей. Но Семенов, кажется, тоже устал от битв. Он сдается.

— Номер триста одиннадцать.

— Я знаю.

Костя остается, пообещав, что дождется завтрашнего дня, чтобы отчеты мы изучали вместе. Ему и без того теперь есть чем заняться: оформить документы о временном трудоустройстве и обжиться в Корсаковском кабинете после того, как там закончат уборку; узнать, что за отраву подмешивали в мой кофе; купить новые костюмы и рубашки.

Выхожу в коридор, иду к лифту, и только там, в тишине, позволяю себе выдохнуть. Прислоняюсь спиной к холодной стене зеркальной кабины, закрываю глаза.

По пути домой заеду в первый Меркурий — посмотреть, как продвигается реконструкция. Я успею восстановить подбитые корабли для новой, завтрашней, битвы, но выспаться вряд ли получится. Потому что выкинуть из головы мысли о пуговицах — абсолютно невыполнимая задача.

Strange Birds — Heaven is Shining

Оказывается, высыпаться для хорошего настроения вовсе не обязательно. Вчера по пути домой я заезжала в первый Меркурий, где рабочие уже снимают со стен старую плитку, выносят мебель, сдирают обои, как старые страницы календаря. Почти час путалась у них под ногами, бродила по коридорам, вдыхая запах пыли, цементной крошки и бурой ржавчины из сорванных труб. Атмосфера там чем-то напоминает кладбищенскую, но мне нравится ощущение увядания и неотвратимости смерти. Слишком часто я в последнее время ловила себя на мысли, что на той стороне, где теперь ждут меня не только мама, но и Ри, всё куда проще и лучше.

И хотя заснуть получилось только после полуночи, а проснуться пришлось с первыми лучами серого рассвета, чувствую себя бодрей обычного. Мысли о том, что Семенов остался рядом, пусть даже нехотя и на время, непривычно окрыляют. Я снова надеюсь и чувствую, что не одна. Верю, что у Кости получится помочь мне. Он ведь уже помог: без труда определил причину моего странного поведения, вычислил подозрительный кофе и ультразвуковой излучатель. Всего за день в Меркурии, который мне теперь тоже хочется называть ретроградным, Семенов сделал столько, сколько я не сумела за несколько недель.

Поддавшись порыву отплатить за помощь, приезжаю в отель пораньше. Администратор на стойке-ресепшен новая, незнакомая. Киваю ей и прохожу мимо без лишних объяснений, а она, кажется, принимает меня за одну из постоялиц. Объяснения пригождаются позже: когда я появляюсь на кухне в самый разгар приготовления завтрака для клиентов отеля. Шеф-повар и его помощники прожигают меня удивленными взглядами. А когда я еще и объявляю о том, что сама собралась готовить для одного из гостей, взгляды из удивленных превращаются в ошарашенные.

— Не положено, — поджимает губы шеф-повар, но сегодня я выгляжу лучше, чем вчера, и он без труда догадывается, с кем имеет дело.

Не хочу начинать утро со споров, а настроение настолько хорошее, что я легко притворяюсь доброжелательной и милой Ариной:

— Знаю. И обещаю, что не стану мешать. — Не помню, когда в последний раз улыбалась такой обворожительной улыбкой, но игра того стоит. Добавляю негромко и серьезно: — Просто этот человек очень важен для меня.

Причины они додумывают сами, но неожиданно идут навстречу, проникшись не то улыбкой, не то важностью Семенова. Плевать, что о моем поступке скорее всего теперь станет шептаться персонал отеля. Если дело касается Кости — всё остальное второстепенно. Когда-то я, страшась сплетен, оттолкнула его сомнениями и чуть было не потеряла окончательно. Нельзя повторить эту ошибку.

И переворачивая ровные полоски шкворчащего на сковороде бекона, я мысленно благодарю судьбу за второй шанс. Ведь часто мы так боимся сказать лишнего, что не успеваем сказать главного. А потом время берёт и заканчивается. Хорошо, что у нас еще осталось немного.

Улыбка не сходит с губ, пока я жарю идеальную яичницу-глазунью с брокколи и достаю из гриля тосты с хрустящим сыром. Кофе тоже наливаю такой, какой любил пить по утрам прежний Семенов, когда мы вместе сидели на маленькой кухне, обсуждая работу и планы на день. Когда-то он назвал еду из отеля «бездушной». Сможет ли теперь понять, что этот завтрак готовили с душой, лично для него?

Пока официантка уносит яичницу в триста одиннадцатый номер, я наливаю кофе для себя и устраиваюсь за небольшим столиком у окна. Веснушчатый помощник шеф-повара угощает меня сырниками с вишней. Я не считаю их бездушными и с удовольствием ем, пока за панорамными окнами Владивосток примеряет весну. Солнце робко пробивается сквозь облака, заставляя стёкла высоток сиять драгоценными камнями. Море переливается серебром, а по артериям мостов течет жизнь — пока ещё лениво, но неумолимо.

На завтрак я отвожу Семенову полчаса, а потом, наконец поднимаюсь в номер. Костя появляется на пороге заспанным, одетым в темно-синие брюки и рубашку, похожие на его прежнюю полицейскую форму. Пуговицы расстегнуты и ключицы теперь выступают острей и резче. Он всё ещё носит кулон, такой же, как у меня. Аромат геля для душа из отеля перебивает сандал и метель, которыми Семенов пахнет теперь, но обоняние всё ещё помнит теплые осенние ноты и тщетно пытается уловить.

— Ты рано. — Он отступает вглубь номера и отводит взгляд.

— Не спалось. — Не собираюсь признаваться, что всю ночь ждала встречи. Интересно, ждал ли он. Вряд ли Семенов скажет правду, поэтому я перевожу тему: — Как тебе здесь, Кость?

— Сойдет.

Номер маленький и безликий, совсем не похожий на тот, в котором год назад Семенов горячим и хриплым шепотом обещал никогда больше не отталкивать меня. Здесь только кровать, шкаф, тумбочка и стол с парой стульев у окна. Даже вид не на море, а на стену соседнего здания. Это не «самый обычный» номер, а, кажется «самый худший». Но решу настаивать на переезде — с Семенова станется уехать совсем.

— Застегивай и поехали, — бросает он так, словно мой визит ему неприятен.

Неужели Костю теперь и правда раздражает мое присутствие? Очень уж натурально выглядит холод во взгляде. Делаю резкий шаг. Теперь я стою прямо перед ним, и протянув руку, могу коснуться его груди. Рубашка тонкая, новая, но идеально отглаженная персоналом отеля. Я беру нижнюю пуговицу, продеваю в петлю. Потом следующую. Чувствую тепло тела сквозь ткань. Скрыть дрожь в пальцах не получается — они плохо меня слушаются.

Сердце с каждой секундой разгоняет ритм. На груди и шее Семенова новые, побелевшие за год тонкие шрамы. Их не было раньше, и я не могу злиться на него за холодность — боюсь даже представить, сколько боли ему пришлось пережить.

Ни один из нас не нарушает молчание. Костя не двигается, стоит ровно, словно высеченная из камня статуя. Но от того, что мои пальцы задерживаются на каждой пуговице куда дольше необходимого, его дыхание становится тяжелей и глубже. Мы вообще теперь дышим по очереди: мой выдох, его вдох, мой вдох, его выдох. Каждый их этих выдохов щекочет волосы приятным теплом.

Поднявшись к вороту, приближаюсь к Семенову ещё тесней, поднимаю взгляд, застегивая пуговицу наощупь. Теперь наши лица на расстоянии поцелуя, и я вижу каждую из светлых ресниц, тонкие морщинки на лбу, крошечный шрам над бровью — тоже новый. В этот момент в голубых глазах всего на секунду мелькает такая знакомая нежность, что у меня перехватывает дыхание. Но в следующий миг его лицо снова становится бесстрастным, а нас снова разделает стена с колючей проволокой.

— Горничные сделали бы это быстрее, — комментирует Костя и откашливается, убирая из голоса хрипотцу.

Я не ждала благодарности, но и того, что Семенов снова оттолкнет меня, так резко и болезненно — тоже не ждала. Он невозмутимо продолжает:

— Утром мне прислали результаты исследования.

Не сразу понимаю, о чем он вообще. Сглатываю, выдыхаю и нехотя отстраняюсь. Чувства к Косте — новые, сильные и неконтролируемые немного пугают. Вернуть невозмутимость непросто, но мой актерский талант сейчас куда лучше, чем раньше:

— Так быстро? Это какой-то частный экспертный центр?

— Старые связи. — Пожав плечами, Костя первым делает шаг назад. — Иначе пришлось бы ждать неделю. А так — знакомый эксперт дал те же результаты, что я и предполагал.

Взгляд, который я старательно отвожу от Семенова, останавливается на на столе и пустой посуде — по крайней мере он съел завтрак. Весь. Это радует.

— А что ты предполагал?

— То, что в случае необходимости можно было бы выдать за терапию от депрессии. Мелаксен. — Он берет со стола распечатку и протягивает мне. — Легкие транквилизаторы, седативные компоненты. Не смертельно, но в комплексе вызывает сонливость, апатию, привыкание. При длительном приеме — эмоциональную нестабильность и снижение концентрации.

— И кто бы потом стал разбираться, следствием стала депрессия или причиной… — ворчу я, отворачиваясь. — Сколько времени нужно на восстановление?

— Месяц-два. — Чтобы обуться самостоятельно левая рука Семенову не требуется. — Просто меньше нервничай, отдыхай, высыпайся.

Он не вкладывал в свой совет сарказм, но я горько усмехаюсь:

— На предложение высыпаться мне в последнее время хочется отвечать вопросом «куда». В последний раз я нормально спала больше года назад.

Плечи Семенова снова каменеют, и когда я застегиваю пуговицы его пиджака, он тихо произносит:

— Кажется, я даже знаю точную дату.

Он и правда знает. И скорее всего мы оба в последний раз спали нормально в ночь с пятого на шестое января. Вместе. Тот день оборвал несколько жизней, но еще больше жизней перевернул. Ни я, ни Семенов, представить не могли, что ночь и утро, в которое мы никак не могли расстаться, целуясь в прихожей, станут для нас последними. А потом жизнь разделится на «до» и «после».

Мы проходим мимо стойки-ресепшн, и администратор прячет улыбку — слухи из кухни распространились быстрей передающейся воздушно-капельным путем инфекции. Вместо того, чтобы улыбнуться в ответ, отвожу взгляд. Настроение успело испортиться и улыбаться больше не получается. Ворчать и жаловаться получается куда лучше:

— И что мне теперь делать с этими результатами? — Я сажусь в припаркованный у входа Гелендваген. — Нужно ведь принять какие-то меры.

— Не нужно. — Семенов поправляет ремень безопасности левой рукой и протез издает негромкое механическое жужжание. — Для того, чтобы что-то предпринимать, у тебя теперь есть я. А ты просто работай и делай вид, словно ничего не случилось. Можешь изображать депрессию или раздражительность, чтобы было правдоподобней.

Депрессию? Да пожалуйста! Когда Костя ведет себя вот так отстраненно и холодно, выглядеть грустной и раздраженной будет легко, потому что я и чувствую себя точно так же. Затевая всё это, я надеялась снова почувствовать себя с Семеновым одной командой — когда-то у нас неплохо получалось. Но Костя четко расставил между нами границы отношений работник-работодатель. Разве что по имени-отчеству не зовёт и на том спасибо. Утешать себя остается лишь тем, что он быстрее станет прежним, если снова ощутит себя нужным и в своей стихии.

В кабинете мы зарываемся в документы с головой. Кофе от Виктории вылит в цветок. Костя приносит папки с отчетами, договоры с поставщиками, акты сверки. Работаем молча, изредка обмениваясь короткими фразами. К обеду у нас есть уже три подозрительных контрагента. Все они связаны с Корсаковым, и подписаны в тот период, когда он уже работал в Меркурии — после смерти Ри.

— Здесь целая система, — говорит Костя. — Схема вывода денег. Кто-то очень хорошо знал, как обойти проверки.

— Корсаков? Это было частью его обязанностей.

— Возможно. — Семенов задумчиво хмурит брови. — Я бы не торопился с выводами, но с предыдущим начальником СБ всё равно встречусь.

Предупреждаю на всякий случай:

— Корсаков наглый, заносчивый хам.

— А я самолюбивый и тщеславный позёр, — цитирует Костя характеристику, которую я дала ему самому в первые дни нашего знакомства. Кажется, он тогда и правда где-то записал эти слова, чтобы напоминать мне при каждом удобном случае. — Уверен, мы с ним поладим.

Если бы Семенов умел улыбаться, это было бы похоже на шутку, но он абсолютно серьезен.

— Можно мне с тобой? — без особой надежды на успех прошу я и получаю именно то, чего ожидала.

— Нет, конечно. — Поднимаясь из-за стола, он даже не смотрит в мою сторону. — Со своей работой я вполне могу справиться сам.

Костя снова выставляет границы — слишком далекие от тех, к которым я привыкла. Отвожу взгляд, чтобы он не увидел, как после его слов слезы заволокли глаза прозрачной пеленой, превратив кабинет в акварельный пейзаж.

Без Семенова неуютно. Я бестолково метаюсь из угла в угол, пытаясь взять себя в руки и, так и не найдя себе места, ухожу, чтобы проверить как идут работы по реконструкции. В Меркурии я сама себе хозяйка и единственный, перед кем мне теперь нужно отчитываться — это отец. И всё же, минуя ресепшн, я рада, что Виктория тоже куда-то отлучилась. Зная об ее участии в заговоре, сложно изображать доброжелательность. Не думать о том, сама она действовала или в сговоре с кем-то — еще сложней. Но маска невозмутимости в последнее время неплохо мне удается. Со всеми, кроме Семенова.

Радуясь, что улизнула из офиса незамеченной, спускаюсь в лифте, когда дверцы открываются на одном из этажей:

— Алина, — приветственно кивает Волкова, почти нейтрально, без прежней холодности.

— Лера. — Я неуверенно улыбаюсь и зачем-то отчитываюсь ей: — Работы по нашему проекту уже начались. Подрядчики снимают старую плитку, выносят мебель. Скоро начнут восстанавливать фасад.

— Я видела. — Лера тоже не смотрит на меня, предпочитая вместо этого придирчиво разглядывать собственное отражение в зеркальной дверце.

Лифт движется вниз бесшумно и слишком быстро. Будь у меня больше времени, смена темы получилась бы не такой резкой, но времени у меня нет:

— О чем вы с Ариной говорили в последние месяцы перед ее смертью? — Попытки найти момент, с которого мы с сестрой окончательно отдалились напоминают гадание на кофейной гуще: — Конец августа? Сентябрь?

Была ведь у Ри какая-то тайна и я почти уверена, что Волковой о ней известно, но она коротко и неохотно бросает:

— О проекте.

— Лер, — в моем голосе слишком явная мольба. Дверцы лифта открываются и приходится идти быстро, чтобы не отставать от собеседницы. — Если ты знаешь что-то, что может помочь найти того, кто стоит за ее убийством… пожалуйста скажи мне.

— Во-первых, — Она резко останавливается и по нахмуренным бровям не похоже, что Волкова прониклась моими увещеваниями. — Это не мой секрет. Во-вторых, он точно никак не связан с убийством. А в-третьих, если Ри сочла нужным не говорить тебе, то и я не стану.

Она направляется к белому Гелендвагену на парковке Талассы, а я иду к своему — черному, ворча себе под нос заковыристые ругательства. Ощущение, будто весь мир разом ополчился против меня. У всех свои тайны, принципы и обиды, а у меня нет сил, чтобы со всем этим справиться.

Время до вечера провожу на объекте. Брожу среди голых стен, смотрю, как рабочие сдирают старое, готовя место для нового. Пыль оседает на одежде, цементная крошка хрустит на зубах и под подошвами. Я вдыхаю этот запах разрушения и думаю о том, что, наверное, моя душа сейчас выглядит так же — голая, ободранная и пустая. Эйфория от приезда Семенова прошла, а сейчас он, хоть и ближе, чем раньше, но по-прежнему недосягаем.

Дней до Костиного отъезда уже не двадцать один, а двадцать. Они пролетят так же незаметно, как и сегодняшний, а мы вместо того, чтобы сблизиться, лишь отдаляемся еще больше. Стоило бы смириться и поехать домой, но я еду в Меркурий, чтобы через час, потраченный на сомнения и дорожные пробки несмело застыть перед дверью триста одиннадцатого номера.

Будь я прежней, не раздумывала бы ни секунды, но я стою, не решаясь постучать. Костя открывает сам, каким-то образом ощутив мое присутствие.

— Мальвина? — он удивленно замирает по ту сторону дверного проема.

На Семенове серо-голубой лонгслив и спортивные штаны. Стараюсь не думать, кто расстегивал ему пуговицы рубашки. Блиииин. А есть ведь ещё пуговица ширинки…

— Как прошло… с Корсаковым? — выдаю я первую, пусть и не самую логичную причину своего внезапного появления на его пороге его номера.

Как он сумел оттолкнуть меня так сильно, что приходится выдумывать оправдания для визита к мужчине, с которым мы вместе жили, спали и ели жареную картошку из одной сковороды?

— Этот разговор вполне может подождать до завтра. — Семенов не только не приглашает войти, но и перекрывает собой вход, словно я могу предпринять попытку прорваться силой.

Прежняя Мальвина могла выкинуть что-нибудь подобное, а у меня нет на это ни физических, ни эмоциональных сил. Осталось лишь желание не отпускать его, перекрывшее собой все остальные цели и потребности.

— Мы могли бы просто поговорить, — робко предлагаю я. — Или вместе поужинать. Хочешь?

— Не хочу.

— Костя… — Чтобы не расплакаться я держусь из последних сил.

— Совместные ужины не входят в мои должностные обязанности, Мальвина.

Пытаюсь перевести разговор в шутку:

— Мне их дописать?

— Нет. — Семенов делает шаг назад, в номер. Холодно произносит: — До завтра.

И закрывает дверь. Он всё-таки научился мне отказывать. Обида вскипает горячей волной. Грудь сдавило болью и таким жгучим отчаянием, что слезы льются по щекам, обгоняя друг друга. Я закрываю мокрое лицо руками и прижимаюсь к двери спиной, с трудом сдерживая всхлипы.

Стоит ли бороться за Костю, если с ним теперь так сложно? Тем более, что это борьба с ним самим. Нельзя заставить человека быть рядом против воли. Будет лучше, если я отпущу Семенова, когда придет время, как и обещала, вырву, вместе с кровоточащим куском собственного сердца и буду снова пытаться жить дальше без него.

«Быстро же ты сдалась, Ли», — раздаётся в голове до мурашек знакомым голосом и моё сердце пропускает удар.

Я даже дышать забываю. Не могу поверить. Неужели послышалось?

«Ни на минуту нельзя оставить тебя одну, чтобы ты не отчаялась и не профукала мой подарок».

На год, а не на минуту. На нескончаемый и охренительно сложный год. Я ждала её так долго. Умоляла вернуться, хоть на пару минут, задавала сотни вопросов, которые она оставляла без ответа, смирилась, что она ушла навсегда.

— Ри, — одними губами шепчу я и слезы катятся по щекам еще быстрей, но теперь я улыбаюсь.

The Show Must Go On — ONEIL, KANVISE, ERCODES

Когда-нибудь я обязательно высплюсь, но не сегодня. Свет уличных фонарей пробирается сквозь неплотно задернутые шторы и ложится на потолок ровными полосами. Полночь миновала несколько часов назад, а мы с сестрой всё ещё не наговорились.

— … оказалось, что за всем этим с самого начала стоял Гевельс! — рассказываю я о событиях прошлого года. — Его должна была разоблачить я, но Семенов в последний момент всё переиграл и сам объявил о его причастности на селекторном совещании.

«А чего ты ждала, Ли? Он же супергерой, такие не умеют иначе» — уверенно отвечает голос Арины в моей голове.

Где-то внизу, за стеклом, всё ещё шуршат шины редких машин — Владивосток не спит никогда, но сейчас его дыхание кажется приглушенным, будто даже город боится потревожить наш разговор.

— Потом мы вместе отмечали новый год в квартире Князевых, и Костя признался, что не хотел бы жить в страхе потерять меня…

Я могла бы не рассказывать вслух. Ри всё равно знает, о чем я думаю и видит картинки из прошлого в моей памяти. Яркие краски грохочущих фейерверков, пальцы, переплетенные в темноте, пьянящий запах осени, отблески новогодней гирлянды на стеклах и шепот Семенова, вызывающий мурашки в солнечном сплетении. Но я хочу делиться этими воспоминаниями именно с ней.

«Понимаешь теперь, почему он особенный для тебя?»

— Понимаю, — шепотом отзываюсь я, потому что степень особенности Семенова сложно облечь в слова. — Я ни к кому до него такого не чувствовала. И на всё готова, чтобы вернуть его.

Глаза закрыты, и я почти чувствую, что Ри, как когда-то давно перебирает пальцами мои локоны — то, что от них осталось. В темноте легко представлять, что сестра лежит рядом, привычно закинув длинные ноги на подголовник кровати — в детстве она часто так делала.

«Если хочешь видеть Костю прежним, стань прежней сама. Такой, как сейчас — сломанной, тебе не справиться. Помнишь какой ты была, когда он в тебя влюбился?»

Ри разбирается в отношениях лучше меня, но совет кажется странным. Хорошо помню, какой была при нашей первой встрече и до сих пор не могу понять, что Семенов умудрился найти во мне тогда.

— Ужасной, — честно признаюсь я Ри, и усмехаюсь, потому что спустя время легко могу смотреть на прошлую версию себя, и оценивать ее объективно. — Я была ужасной, ненавидела весь мир, и Семенова в том числе.

Ничуточки не преувеличиваю. Весь следственный отдел я считала раздолбаями, Костиных оперативников — лентяями и придурками, а его самого ежедневно обвиняла во всех смертных грехах. Сейчас мне даже немного стыдно за свое поведение, но Рина отчего-то считает, что мне стоит стать именно такой:

«Вот! — она радуется так, словно только что придумала нечто гениальное. — Зато ты была уверена, что действуешь правильно и весь мир это заслужил».

— Мне придется снова стать такой? — не скрывая скепсиса уточняю я.

«А сможешь?»

Растревоженные воспоминания о том, как нам с Костей было хорошо вместе всё ещё где-то совсем рядом, на поверхности, как пузырьки в бокале шампанского. Они поднялись со дна — прозрачные, почти невесомые и щекочут надеждой.

— Ради него — смогу, — серьезно отвечаю я, а пузырьки воспоминания лопаются, оседая сладкой горечью на языке.

Сестра смеется заразительно, как когда-то:

«По крайней мере, это будет весело».

Ей — будет, а вот насчет нас с Семеновым не уверена. Но раз уж Ри соизволила вернуться с этой своей «той стороны» — пусть веселится, я не против. Представляю себе её улыбку — насмешливую, добрую, всезнающую и тоже улыбаюсь, радуясь, что теперь мне это под силу. С этой улыбкой и мыслями о шаткости Ринкиного нового плана, незаметно для самой себя проваливаюсь в сон — короткий, но почти спокойный.

С утра не трачу время на завтрак. На завоевание Семенова осталось всего девятнадцать дней, а настрой снова боевой. После разговора с Ариной я готова с новыми силами штурмовать стену, которую Костя выстроил вокруг себя. И если для победы придется снова быть резкой, упрямой и требовательной — я буду.

По пути в отель не прокручиваю в голове сценарии разговоров, не придумываю хитрые планы, не уговариваю себя не бояться отказа. Просто еду, тупо уставившись на дорогу перед собой. Меня ждет новая битва, но я к ней готова. Теперь я воспринимаю наши отношения с Семеновым как войну, в которой, если верить Макиавелли, все средства хороши.

Повар уже не удивляется моему появлению, а его помощники даже оставляют для меня свободной одну плиту. На этот раз я готовлю омлет с крабом и сыром не только для Кости, но и для себя тоже. И пока официантка уносит одну порцию в триста одиннадцатый номер, устраиваюсь за столиком у окна и тоже завтракаю, разглядывая в окно корабли на рейде и кружащих в утреннем небе чаек. Девятнадцать дней — не так уж и мало, если не тратить время на страхи и сомнения, но и не так много, чтобы бездействовать.

Костя снова появляется на пороге номера одетым, но пуговицы оставлены мне — он соблюдает наш договор, хотя и без энтузиазма. Во взгляде читаются усталость и обреченность, словно Семенов боится, что я снова расплачусь, но я не собираюсь оправдывать его ожиданий. Вместо этого, не тратя время на приветствия, требовательным тоном интересуюсь:

— Ну так что с Корсаковым?

— С Корсаковым? Ничего… — ошарашенность в его тоне — уже награда за это представление.

Не дожидаясь приглашения, вхожу, заставив Семенова отшатнуться. Приходится сделать к нему еще пару резких шагов, чтобы приняться как ни в чем ни бывало застегивать пуговицы.

— Плохо, что ничего, Семенов. Два дня прошло, а у тебя никаких зацепок! — заявляю я строго, не отвлекаясь от своего занятия.

Одновременно и боюсь ранить его и старательно следую Ринкиному совету. Усилием воли абстрагируюсь от тепла кожи под пальцами, от ощущения пьянящей и такой недоступной сейчас близости, от аромата метели, дыма и сандала — нового, но не менее притягательного.

— А у тебя? — Костя хмурится, пытаясь понять причину моего странного поведения.

Не собираюсь рассказывать о козыре в своём рукаве в виде возвращения Ри из небытия. Представляю себя бездушным роботом и веду себя соответственно:

— А я по-прежнему подозреваю весь отдел маркетинга, Корсакова, Васильцову…

Сегодня пуговицы застегиваются быстро и четко, а пальцы не дрожат. Когда дело касается Кости, я не просто могу быть актрисой, а играю так, что легко дам фору работникам театра. Или цирка, что куда ближе к реальности.

— Кто такая Васильцова? — переспрашивает Семенов, продолжая внимательно меня рассматривать.

— Виктория, секретарь. — Я демонстративно закатываю глаза, как будто ему должно быть стыдно не знать столь очевидную вещь и продолжаю перечислять: — Дубинину, которая Волкова, Фомина и даже отца…

Жду, что Костя теперь уточнит, кто такая Дубинина, но он задумчиво качает головой, констатируя:

— Да уж, Мальвина, тебе определенно лучше. Радует, что на этот раз я хотя бы не в списке подозреваемых, но с тобой ни в чем нельзя быть уверенным.

Меня, в свою очередь, радует, что он принял мои слова за чистую монету. Решил, что я снова буду его обвинять. Сомнительный, но успех.

— Пожалуй, — усиливая сходство с собой прежней, я изображаю на лице кривоватую ухмылочку и любопытствую: — А пуговицу ширинки на брюках тебе кто застегивает?

Наступает черед Семенова закатить глаза:

— Она крупнее и с ней я могу справиться сам.

Кажется, не врет. Чтобы смутить Семенова окончательно, закончив с пуговицами, скольжу пальцами по его гладковыбритой щеке. Когда-то у меня было право касаться его просто так, без всяких договоров и обещаний. Хочу, чтобы Костя тоже об этом вспомнил. Он замирает, на пару секунд прикрывает веки, но вскоре с резким выдохом перехватывает мою руку за запястье и отводит от лица.

Жест вышел неожиданным настолько, что Семенов впервые прикасается ко мне левой рукой. На протезе с утра нет привычной перчатки, и я с любопытством рассматриваю сомкнутые на запястье черные металлические пальцы. Механизм держит очень аккуратно, не причиняя боли. Странное и немного необычное ощущение, только и всего.

Рукав рубашки расстегнут, поэтому я застегиваю пуговицу и на нем тоже, успев рассмотреть, что механизм крепится к руке от запястья и почти до локтя. Семенов следит за моей реакцией, но я старательно изображаю безразличие, решив оставить мысли об увиденном на потом. И вместо того, чтобы хоть как-то прокомментировать случившееся, продолжаю высокомерно раздавать задачи:

— Еще нужно поговорить с Лазаревым, — Закончив с левым рукавом, я тянусь к правому. — С Тетериным. И с Тихомировым.

— Нужно. — Костя кивает, обжигая мой висок длинным выдохом, словно не дышал всё это время.

Это новая игра. Семенов еще не знает правил, и я не знаю. Их знает только Ри, но этого достаточно. Подчиняясь им, я первой отстраняюсь и делаю шаг назад. Первой выхожу из номера, бросив через плечо, что буду ждать на парковке. Шепотом спрашиваю у сестры:

— Перебор?

Отпускаю, наконец, контроль над эмоциями и сердце бьется в груди с сумасшедшей скоростью. Не думала, что изображать невозмутимость так сложно. Я словно несколько километров только что пробежала.

«В самый раз, — звучит в голове довольным голосом Арины. — Продолжай в том же духе».

Но продолжать не получается. В машине мы едем молча. Семенов хмурится, переваривая смену моей стратегии, а я не решаюсь грузить его новыми приказами, понятия не имея, как он отреагирует на предыдущие. В Меркурии Костя сразу уходит к себе, и мы не видимся до самого обеда. Мне тоже есть чем заняться — вылить в цветок принесенный Викторией кофе и разгрести мелкие вопросы, накопившиеся за несколько дней. Работа муторная, но чем-то напоминает следственную бюрократию, и я неожиданно для самой себя делаю ее с удовольствием.

— Кто посоветовал тебе Тихомирова, Ри? — нарушаю я тишину в кабинете.

Этот вопрос следовало задать первым — еще вчера, как только голос сестры вернулся в голову, но я почему-то вспоминаю о нем лишь сейчас.

«Ты же знаешь, я не смогу рассказать, — рассеянно отзывается она. — И раньше-то не могла, ведь некоторые события будто исчезли из памяти, а сейчас — тем более. Прошлое постепенно растворяется, как будто на него разлили пузырек с кислотой».

— Разве ты вернулась не для того, чтобы помочь наказать настоящего виновника?

«Нет, конечно. Я вернулась из-за тебя, Ли. В мире всё устроено куда проще: люди прекрасно справляются без посторонней помощи, и наказывают себя сами».

Звучит красиво и пафосно, но никак не умаляет желания свернуть шею Тихомирову и тому, по чьей указке он действовал. Я всё ещё не отказалась от этой затеи полностью. Стоит узнать у Тетерина как продвигается следствие по делу об убийстве. Но вместо того, чтобы звонить ему, иду к Косте — удостовериться, что после утреннего разговора он не передумал мне помогать. Семенов ведь грозился уехать? Что если решит исполнить угрозу?

Дверь в бывший Корсаковский кабинет так и не обзавелась новой табличкой и сейчас приоткрыта. Оттуда доносится приглушенный разговор, и я останавливаюсь. На цыпочках подхожу ближе. Первое предположение о том, что Семенов беседует с очередным подозреваемым, оказывается неверным — гость наверняка заявился к Косте сам и по голосу я легко его узнаю.

— … Ты мне не нравишься, — резко договаривает Олег предложение, начало которого я не успела разобрать.

Не знала, что он уже вернулся из командировки. Наверняка Фомин негодовал, узнав, что Костя занял место Корсакова. Претензии по этому поводу следовало высказывать мне, но он зачем-то пришел сюда. Однако Семенов спокоен и, кажется, даже равнодушен:

— Это взаимно.

Костин голос звучит утомленно и тихо, но в нем чувствуется прежняя сила. Даже такой как сейчас, уязвимый, Семенов не станет терпеть неприятного визитера слишком долго. Олег же, наоборот, непривычно раздражен и зол. Не припомню, когда вообще видела его таким.

— И мне непонятен смысл твоего присутствия здесь, — продолжает нападать он. — Что за договор на месяц?

— Отчитываться перед тобой не входит в мои обязанности.

Слышу, как Фомин фыркает в ответ — понимает, что с такого как Костя где сядешь, там и слезешь. Опыт многолетней работы в отделе полиции увольнением не стереть. Правила угроз на бывшего оперативника не действуют — я проверяла, да и сам Олег, хоть по должности и выше Кости, вряд ли способен стать для него достойным противником. Но спустя секунду я понимаю: Фомин хитрей:

— Она спала со мной до тебя и во время тебя, — пытается он нащупать в оппоненте ахиллесову пяту, вывести на эмоции, найти слабость. — И будет спать, когда ты уйдешь.

Замираю и прижимаюсь спиной к стене коридора, боясь пошевелиться. Это не Костина ахиллесова пята. Моя. И это во мне сейчас эмоции бушуют разрушительным ураганом. Хочется таким же ураганом ворваться в кабинет и отработать на Олеге какой-нибудь болевой прием в отместку за его слова. За то, что он умудрился переиначить правду так, словно я сама регулярно бегаю за ним с просьбами со мной переспать. Обида с шипением разъедает внутренности. Еще больней становится от равнодушного ответа Кости:

— Алина достаточно взрослая девочка, чтобы спать с кем хочет и когда хочет.

— Так и есть, — не спорит Фомин. — Но ты на что-то надеешься.

— Ни на что я не надеюсь. И нахожусь здесь лишь потому, что она меня попросила.

Ринкина стратегия ничуть не улучшила ситуацию. Семенов не передумал сбежать от меня, как только закончит расследование. Умеет он быть упертым, особенно когда не надо. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу ладоней.

— Как бы Рина и Лина не жаловались на сложное детство без матери, отец с них пылинки сдувал и кормил с золотой ложки, — рассуждает Олег отчего-то не убежденный словами Семенова. Он неторопливо бродит по кабинету, отмеряя каждый шаг негромким стуков каблуков. — Что ты можешь ей дать? Она не для тебя, ты же видишь?

Стоит уйти, чтобы лишний раз не травить себе душу, но я стою, словно подошвы приклеились к полу. Понять не могу, что движет Фоминым? У нас очень странные отношения, слишком далекие от романтических, чтобы он вдруг решил проявлять собственнические замашки. Но отношения с Семеновым еще странней. Безразличие изменяет ему совсем ненадолго, но этого времени достаточно, чтобы с его губ сорвалась пара вопросов:

— Для тебя, значит? — На этот раз в его голосе есть эмоции, но разобрать их не получается. — Чтобы ты видел в ней погибшую невесту и средство достижения целей?

Ответ Олега получается тихим и серьезным, непривычно искренним:

— Я вижу в ней куда больше, Семенов. Она не такая, как Ри, другая. И я сумел бы сделать ее счастливой.

— Делай, я не мешаю.

Мне могло бы польстить такое внимание: не каждый день тебя делят два мужчины, но проблема в том, что Костя не хочет меня делить. Наоборот, он легко уступает меня Фомину точно так же, как Светочка уступила мне его самого. Но Олегу этого мало.

— Мешаешь, — резко бросает он. — Одним своим присутствием здесь, мешаешь. Я же вижу, как ты на нее смотришь.

Когда это он, интересно, увидеть успел, если даже я ни разу не заметила, чтобы Семенов смотрел как-то по-особенному? Поняв, что эти двое никогда не придут к консенсусу, я ухожу так же бесшумно, как и пришла, но уже у лифтов успеваю услышать:

— Я тоже, представь себе, могу смотреть на кого мне хочется и так, как мне хочется, Фомин.

Ри молчит и я тоже молчу, погрузившись в невеселые мысли о том, что Косте теперь безразлично с кем я сплю. Это логично и правильно — он ведь сам меня бросил. Но почему мне только что так хотелось, чтобы Семенов вломил Фомину по его нахальной физиономии? Чтобы все было наоборот и именно он, а не Олег отстаивал на меня права?

В голове настойчиво и монотонно тикают невидимые часы. Я снова теряю время — самый ценный ресурс. Выждав десять минут, я решительно поднимаюсь с кресла, собираясь вернуться в кабинет Кости, но он сам появляется на пороге моего:

— Я уезжаю завтра. — Заметив, что от этого заявления я падаю на кресло так, словно у меня резко подкосились ноги, он добавляет: — Съезжу, поговорю с Тетериным. Я вернусь, Мальвина, честно.

— Конечно, вернешься. — Успокоившись, я снова надеваю маску холодной невозмутимости, но сейчас она дается сложней. — Потому что мы едем вместе.

— Нет, Мальвина. Я не нуждаюсь в контроле.

— Это не обсуждается — Снова встаю и, обойдя стол, приближаюсь к Косте.

Он хмурится и готов отстаивать своё право ехать одному:

— Я работаю сам, — заявляет Семенов почти по слогам. Сейчас я вижу, как он на меня смотрит — сердито и раздраженно: — И либо мы делаем по-моему…

— Либо ты уедешь, оставив меня на растерзание пособнику Тихомирова? — перебиваю я и мы встречаемся недобрыми взглядами, устроив спонтанную дуэль.

В серо-голубых глазах смешались гнев, лёд и страх. Не за себя — за меня. И от этого страха мне становится одновременно тепло и невыносимо больно. Нет, ему не всё равно.

— Не уеду. — Он первым признает поражение. — Твоя взяла.

В этот момент я признаю, что стратегия Ри действительно работает.

Bad Things — Summer Kennedy

Завтракаем снова порознь: я — на кухне отеля, а Костя — в своем номере. В отсутствии необходимости соблюдать офисный дресс-код и застегивать пуговицы, Семенов сам спускается в холл в темно-синем лонгсливе и джинсах.

До сих пор непривычно видеть его таким хмурым и неулыбчивым. Непривычно, что он на пассажирском сиденье, вместо водительского. Непривычна его левая рука в темной перчатке, безвольно лежащая на коленях. В правой Костя держит термостакан с кофе и отвлеченно смотрит в окно на серое низкое небо.

Владивосток провожает туманом, не рассеявшимся к утру. Сопки укутаны молочной дымкой, а море сливается с горизонтом в единую свинцовую гладь. Дорога вьется вдоль побережья, и мне кажется, что мы едем не в другой город, а в другое время — туда, где всё между нами было честнее и проще.

Настроение под стать погоде — пасмурное и хмурое. Мы почти не говорим. Семенов не смотрит на меня, а я мрачно разглядываю серое полотно трассы за лобовым стеклом. Но в салоне не тишина — мурлычет мотор Гелендвагена, шуршат шины, где-то далеко грохочет по рельсам поезд.

— Какой у нас план? — не выдержав, интересуюсь я.

— У меня, — поправляет Костя. — План заехать к Лазареву, и к Тетерину в комитет. Ещё в отдел оперативников, если успеем по времени.

Мне он, очевидно, отвел роль такси, но я не обижаюсь. Разве есть разница, если я всё равно еду с ним и смогу беспрепятственно совать нос в его расследование? Может даже не только в расследование.

— А что-нибудь личное? Савка? Князевы?

Боюсь спрашивать напрямую, но мне до сих пор не дает покоя мысль, что Семенов может продолжить отношения со Светочкой. То, что она сдалась и уступила его, еще ни о чем не говорит. Вдруг он мечтает сбежать от меня для того, чтобы вернуться к ней? Но Костя устало проводит здоровой рукой по лицу:

— Не сегодня.

Ни один из нас снова не выспался, только причины ночных терзаний прямо противоположные. Семенов не спит, желая покончить с розыском организатора убийства и поскорей от меня избавиться, а я занята поиском аргументов, которые могут заставить его остаться со мной. Мы словно перетягиваем канат. Пока ни один из нас не преуспел, к сожалению для самого себя и к счастью для другого.

Дорога сужается, петляя между сопками. Маленькие бухты открываются неожиданно — на секунду, чтобы тут же скрыться за очередным поворотом. Город не показывается целиком, прячется за склонами, дышит морем и сыростью. Чем ближе к нему, тем больше каждый километр напоминает фотоальбом с воспоминаниями.

По этой дороге мы уходили от погони. Снег валил стеной, видимость была нулевая, а в зеркалах заднего вида мелькали чужие фары. Костя вел машину, спасая нас. А вон там, вдали, за леерами — на опушке леса, осталась глубокая яма, которая должна была стать для нас могилой, но не стала. Знаю, Костя тоже об этом думает. И тоже помнит о том поцелуе, ставшем для нас последним желанием, одним на двоих.

— Лазарев так просто тебя примет? — любопытствую я, старательно отгоняя надоедливые флешбэки.

— Примет. — Костя убирает опустевший термостакан в отверстие на дверце.

Зная высокомерного и несговорчивого адвоката, я бы на его месте не была так уверена. Но Семенов, кажется, тоже с ним знаком. Прелесть жизни в маленьком городе в том, что все его жители знают друг друга через два-три рукопожатия, а бывшего начальника тяжких оперативников — через одно.

— Он тоже твой информатор? — предполагаю я, но Костя качает головой.

— Однокурсник. — Семенов разглядывает в окно город, в котором вырос и явно испытывает к нему теплые чувства. — Только учился Дэн на следственном факультете, а я — на оперативном.

Повернув голову, бросаю быстрый взгляд на его профиль:

— Но разве теперь вы не по разные стороны баррикад?

— Сейчас — точно нет. — Напомнив о том, что больше не является оперативником, Костя мрачнеет и переплетает пальцы правой руки с затянутыми в перчатку железными пальцами левой. — Но даже когда были, прекрасно понимали, что наше сотрудничество принесет куда больше пользы, чем вражда.

— Как и наше, — не удержавшись, негромко подмечаю я. — Ты мог бы остаться в Меркурии. Насовсем, а не на месяц…

— Не мог бы, — коротко и резко обрывает Семенов и тянется к дверной ручке, хотя я еще не остановила машину и выравниваю ее на парковке возле бизнес-центра.

Кажется, ради того, чтобы избежать неприятных разговоров и объяснений, он готов выпрыгнуть из Гелендвагена на ходу и покидает салон, едва я глушу мотор.

— Подожди, я с тобой, — безапелляционно заявляю я и ускоряю шаг, чтобы догнать Семенова хотя бы у лифтов.

Не вижу, но уверена, что он закатывает глаза. В том, чтобы раздражать людей своим присутствием тоже, оказывается, есть своеобразное удовольствие. К тому же, Костя вряд ли расскажет мне о результатах своего визита, а так я смогу узнать хоть что-то.

В приемной адвокатского бюро пахнет кофе, деревом и клубникой. Ева у стойки, провожает клиента — судя по важному виду мужчины с перекинутым через согнутый локоть пальто. Она улыбается ему профессионально-вежливо, но когда переводит взгляд на нас, улыбка становится другой — живой и теплой.

— Дэн тебя уже ждёт, — обращается она к Косте. — Но скоро умчится на следственные действия, так что лучше поторопись. Алина, сделать вам кофе? С медом, как в прошлый раз?

— Лучше чай, — улыбаюсь я в ответ, не выдав удивления тем, что она меня запомнила.

Семенов скрывается в кабинете, а я понимаю, что вряд ли сумею выведать хоть что-то полезное. Но спустя пару минут, когда на журнальном столике передо мной появляется чашка ароматного чая с медом, перестаю считать свой визит в бюро совсем уж бесполезным. И он перестает быть таковым окончательно, когда еще через минуту из кабинета выглядывает Лазарев:

— Подготовь мне документы по Кристаллу, — он обращается к Еве, а меня едва удостаивает коротким сухим кивком.

Дверь кабинета снова закрывается — адвокат привык к тому, что его приказы не подлежат обсуждению и априори исполняются незамедлительно. В подтверждение этой мысли, Ева действительно принимается искать среди папок-скоросшивателей на огромном стеллаже какую-то конкретную.

— Как вас угораздило выйти за него замуж? — негромко — так, чтобы в кабинете наверняка никто не услышал, ворчу я.

На Лазареве ведь огромными буквами написано «манипулятор, тиран и деспот». При всей его внешней привлекательности и амбициозности, Еве следовало бы бежать от такого без оглядки а не опрометчиво влюбляться в него.

— Сама иногда об этом думаю, — смеётся она, вытаскивая нужную папку. — С Дэном бывает непросто, но без него — совсем невыносимо. Наверное, это и есть любовь.

Не похоже, чтобы Лазарева страдала, оправдывалась или жаловалась. У нее даже голос меняется, когда она говорит о муже. В нем звучат тепло и спокойная уверенность, чуждые и непонятные мне. Они есть лишь у людей, привыкших к тому, что за спиной у них надежная стена, а не зияющая черная бездна из флешбэков и осколков непонятных чувств.

Ева и сама не прочь узнать, почему я пришла вместе с Семеновым, но не решается, из страха, что я посчитаю вопрос бестактным. В отличие от нее, я не боюсь таких мелочей, поэтому задаю свой не менее бестактный вопрос:

— Кристалл — это компания Арсения Богачева? Ваш муж ведь защищал его по делу о МИГ… — заметив, что взгляд собеседницы скользнул на дверь кабинета, я примирительно подняв руки, тараторю: — Знаю, знаю — это адвокатская тайна и всё такое. Но мне не нужны подробности дела. Только номер телефона Арсения.

Если стану спрашивать у своих бывших коллег или оперативников — они тут же доложат Семенову, а мне бы этого не хотелось. Ева уже помогла однажды, но устраивать из этого традицию в ее планы не входит:

— Это личная информация, которую я точно не стану разглашать, — заявляет она, однако я чувствую, что ее можно переубедить.

Она чем-то похожа на Ри — мягкая и гибкая. Тоже одуванчик. Может и к лучшему, что рядом с Евой такой как Лазарев, чтобы защищать от таких, как Тихомиров. И таких, как я. Тех, кто привык любой ценой добиваться своего. Клятвенно обещаю:

— Я не выдам вас Богачеву. Да он и не спросит откуда я взяла номер. — Привожу я доводы, которые могли бы подействовать, уговаривай я сестру.

«Не то, Ли, — подсказывает Арина, внезапно заинтересовавшись диалогом. — Всё не то. Неужели ты и правда так плохо меня знала?»

Лучше бы подсказку дала, или вообще сказала, как связаться с Арсением. Но Ри не настроена облегчать мне задачу. Мне вообще кажется, что она не хочет, чтобы я с ним встречалась. Придется справляться самостоятельно.

— Попробуйте связаться с ним через секретаря, — предлагает Ева, но этот вариант мне не подходит.

— Уже пробовала. Не вышло. — Качаю я головой, и вдруг понимаю, что именно должна сказать: — Мы с Костей ищем организатора убийства Ри, только не вместе — отдельно. Семенов не спешит делиться со мной своими успехами и получается что-то вроде соревнования, в котором я проигрываю.

«Так-то лучше», — с коротким смешком комментирует Рина.

— Соревнования? — переспрашивает Ева, снова скользнув задумчивым взглядом по двери Лазаревского кабинета. — Вы же не думаете, что это Богачев…

Теперь мы обе смотрим на дверь. Из-за нее доносятся приглушенные мужские голоса, но слов не разобрать.

— Не думаю, — я уверенно киваю, потому что сама не верю, что именно Арсений мог бы заплатить Тихомирову. — Но он что-то знал о Ри. Что-то важное. И без вашей помощи мне не справиться.

Рина уже согласилась бы, объяснив свой выбор женской солидарностью, судьбой или очередным порывом творить добро. И в моей собеседнице она не ошиблась.

— Хорошо. Я дам номер. А вы пригласите меня на свадьбу, когда соберетесь замуж за Семенова, — судя по усмешке, Ева сделала какие-то свои выводы — странные и неправильные.

— Я не собираюсь замуж, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю понять, что не стоит переубеждать человека, который только что согласился помочь.

Мало того, что замужество вообще никак не укладывается в мои планы, свадьба с Семёновым звучит как нечто совершенно несбыточное и не особенно нужное. У него же при одном только взгляде на меня такое выражение лица, словно он предпочел бы лишиться второй руки, лишь бы находиться как можно дальше.

— Я тоже не собиралась. — Обнаружив, наконец, папку с надписью «Кристалл» на корешке, Ева открывает её в самом начале. — Записывайте номер.

Получив желаемое и допив кофе, я прощаюсь с Лазаревой и ухожу на парковку, надеясь поговорить с Арсением без свидетелей. Сама не знаю, о чем именно, но необходимость этого разговора целый год ощущалась неприятной недосказанностью. Как нераскрытое дело с массой неотработанных версий. Но когда я несколько раз набираю номер, вызов остается без ответа. В лучшем случае — Богачев чем-то занят, в нейтральном — у него нет настроения разговаривать, в худшем — он не желает говорить конкретно со мной.

Может это и неплохо, потому что Костя уже выходит из бизнес-центра вместе с Лазаревым. Мужчины прощаются крепким рукопожатием и расходятся в разные стороны.

— Поехали в отдел, — коротко командует Семенов у машины. — Тетерину я не дозвонился, но он должен быть на месте.

О результатах беседы с однокурсником-адвокатом он распространяться не собирается, а я умалчиваю о попытке связаться с Богачевым. О том, что Арсений знал Ринку я почему-то и год назад Косте не рассказала. Может потому, что в тот день произошло слишком много других, более значимых событий, может дело в том, что я понятия не имею, как он отнесется к этой информации. А сейчас между нами и без того достаточно недомолвок, чтобы усугублять ситуацию.

До следственного комитета совсем недалеко. Серая пятиэтажка, на заставленной машинами парковке которой я с трудом нахожу место, почти не отличается от других таких же. Но воспоминаний столько, что с лихвой хватило бы заполнить здание следственного отдела до самой крыши.

Когда я выхожу из машины вместе с Семеновым, он не протестует, а судя по отвлеченному выражению лица мысленно находится где-то в другом месте. В счастливом прошлом, когда поднимался на это крыльцо совсем другим человеком. Я не стремлюсь выдергивать его из приступа ностальгии. Иногда, чтобы настоящее не рухнуло, нужно ненадолго вернуться в прошлое — как в убежище. Там, среди осколков того, что уже не вернуть, можно найти силы, чтобы идти дальше. Мне об этом известно не понаслышке.

Поэтому оказавшись в отделе, Костя идет не к Тетерину, а к Федору Михалычу, словно ничего не изменилось и им, как и прежде, нужно обсудить перспективу по раскрытию дел. Коридор всё ещё кажется тесным и маленьким, когда он проходит мимо кабинетов следователей, направляясь в приемную. Светочка удивленно поднимает голову.

— У себя? — бросает Костя, кивнув на кабинет Крылова и секретарша кивает.

С ней Семенов ведет себя так же холодно и отстраненно, как и с остальными, словно не было между ними ничего. И я бы поверила, если бы он и со мной так себя не вел. Потому что между нами — было. Было ощущение нереального единения с другим человеком. Было стопроцентное понимание и поддержка. Было желание меняться, быть лучшей версией себя, хотя мы вполне устраивали друг друга такими, как есть. Было. И, кажется, прошло.

В кабинете Крылова я медлю на пороге. Даю бывшему руководу пережить все стадии замешательства, вызванного нашим с Костей совместным появлением. Семенов не столь тактичен — он идет к столу и жмёт бывшему коллеге и другу руку.

— Какими судьбами? — интересуется Федор Михалыч, кивая на стулья за брифинг приставкой.

За год в кабинете совсем ничего не изменилось. Кажется, только вчера мы с Костей точно так же сидели здесь, напротив, и выслушивали рассуждения Гевельса о МИГ. Те проблемы успели со временем поистереться и растерять степень глобальности перед нынешними.

— Хочу задать Тетерину несколько вопросов по делу об убийстве.

Меня отчего-то задевает то, что Семенов говорит «хочу», а не «хотим», как сказала бы я на его месте. Несмотря на все наши договоренности, он убежден, что действует в одиночку и нет больше никаких «нас». Мы всё ещё разделены высоченной стеной. От обиды сжимаю челюсть и отвожу взгляд, но сцен устраивать не стану.

— А у тебя как дела, Алина? — проявляет участие Крылов, от которого не укрылась моя реакция на Костино заявление.

Рассказываю Федору Михалычу об увольнении и о своей работе в Меркурии, без жалоб и недовольства. Со стороны это даже выглядит неплохо: уволиться, чтобы помочь отцу с семейным бизнесом. Особенно, если не упоминать об ультразвуке в кабинете и Мелаксене в кофе. Поэтому Крылов искренне хвалит меня и поздравляет с началом нового жизненного этапа. Мы оба знаем, что я здесь не за этим, но ритуал соблюден.

В конце концов я всё-таки оставляю их с Семеновым вдвоем. Им есть о чем поговорить, а Костя за этот год вряд ли удосуживался зайти к старому другу в гости. Но и мне есть чем заняться. Если зайду к Пашке первой, он наверняка расскажет мне куда больше, чем Семенову. Чем ни фора в нашей необъявленной гонке?

Вхожу к Тетерину без стука. Кабинет такой же тесный, заваленный папками и ящиками с каким-то многоэпизодным делом. Здесь по-прежнему пахнет кофе и сигаретами, но вовсе не из-за этого я застываю в дверном проеме. Стулья напротив следователя заняты, и одного из посетителей я узнаю еще до того, как он обернется.

Тихомиров. В сером свитере и джинсах, бледный, но со знакомой мерзкой усмешкой. Его волосы стали короче и черты лица заострились, но Ринкин убийца тоже остался прежним.

— Али-и-ина Влади-и-имировна, — тянет он, не скрывая болезненного интереса во взгляде. — Какая встреча!

Боковым зрением замечаю рядом с ним адвоката, а позади, у стены — Мищенко и еще одного незнакомого оперативника. Но смотрю только на Валентина.

— Какая неприятная неожиданность. — Наскоро изобразив невозмутимость, я вхожу и закрываю за собой дверь. — Решил, наконец, дать показания и увеличить наказание за преступление, совершенное в группе?

Присутствующие невнятно здороваются со мной, но не вмешиваются. Мы с Тихомировым представляем то еще зрелище: нечасто убийца встречается со своей несостоявшейся жертвой. Но Вале явно нравится быть в центре внимания:

— Нет, конечно, — он издаёт короткий неприятный смешок. — Вполне достаточно того, что дело вернули, а без выполнения указаний прокурора оно теперь надолго зависнет в следственном комитете.

— Главное, что ты всё это время будешь кататься по следственным изоляторам. — Я скрещиваю руки на груди, пытаясь объективно оценить реальность описанной Валей перспективы.

Те показания в суде, могли быть не случайной оговоркой, а продуманной заранее стратегией. И если организатор убийства так и не будет найден, направить дело в суд будет непросто. Тихомиров прекрасно это осознаёт и издевательски ухмыляется:

— Ну, во-первых, в изоляторах не так уж и плохо, а во-вторых, пока нет приговора, мне каждый раз продлевают срок стражи. Когда-нибудь он станет настолько большим, что меня придется выпустить на свободу.

— Мечтай, — фыркаю я. — Этого не случится. Ты отправишься в тюрьму, а наказание за групповое преступление будет куда выше, чем за единоличное.

— Мечтай, — ехидно парирует он. — Только как ты найдешь организатора, Алина? Им ведь может оказаться кто угодно. Даже те, кто постоянно рядом с тобой. Может даже он.

Для того, чтобы понять, на кого Валентин указывает, приходится обернуться. Я так увлеклась, что не слышала, как открылась дверь, а за моей спиной оказался Семенов. Он стоит, прислонившись плечом к косяку. Не знаю, как давно он вошел и что именно слышал. Остальные реагируют на Костино присутствие так, словно увидели привидение. Когда-то на меня, как на копию умершей сестры, реагировали так же.

— Ваши поиски бессмысленны, — продолжает бравировать Валя, но теперь заметно, что в присутствии Семенова он растерял часть боевого настроя. — Ни я, ни тот, кто стоит за мной, никогда не расскажем правды, а значит — вам ее не узнать!

— Хватит, — раздраженно обрывает его монолог Пашка, пытаясь вернуть атмосферу допроса, прерванного нашим с Костей появлением.

Но ведь Тихомиров прав. Из трех человек, знавших правду в живых остались двое, и обоим эта правда невыгодна. Если бы только Ри могла рассказать! Но она по каким-то причинам не желает раскрывать эту тайну. Только Семенов не выглядит убежденным. Он обводит присутствующих хмурым взглядом и отдает короткий отчетливый приказ:

— Выйдите из кабинета.

Напряженно переглядываюсь с Тетериным и незнакомым молодым адвокатом. Судя по лицу последнего, жизнь его к такому не готовила.

— Мне сказали, что ты больше не работаешь, — блеет Тихомиров.

— Вот именно, — с кривой ухмылкой кивает Костя. — Поэтому у меня больше нет никаких сдерживающих факторов. Уголовный кодекс разве что. Но мы с тобой не понаслышке знаем о том, как его нарушать.

— Кость, я не хочу, чтобы меня уволили, — неуверенно произносит Тетерин.

— Тебя не уволят. Мы просто поговорим.

Слово «поговорим» он при этом выделяет такой угрожающей интонацией, что Тихомиров съёживается на краешке стула. Напряжение нарастает с каждой минутой, становясь таким густым, что скоро его можно будет потрогать руками. Но помимо напряжения есть что-то еще. Ощутив это, я сама повторяю громче и уверенней:

— Выйдите.

Мой тон не терпит возражений и Тетерин, поняв, что союзника в моем лице не найдет, качает головой и выходит первым. Следом покидают кабинет опера и адвокат. Я ухожу последней, поймав взгляд Семенова и от этого взгляда сердце делает в груди мертвую петлю.

Драматизм ситуации вылился из кабинета в коридор и сковал мышцы. Не только мне, остальным тоже. И какое-то время мы стоим и нервно прислушиваемся к тишине за закрытой дверью.

— Пойду покурю, — бросает Мищенко и второй оперативник уходит вместе с ним.

Я успела заметить у Макара длинный шрам, неровной полосой перечеркнувший щеку от виска до подбородка — побелевший и затянувшийся. Скорее всего Мищенко получил его год назад, но продолжает работать и жить, как ни в чем ни бывало.

— Что у вас тут за собрание? — интересуется Скворцов, присоединяясь к нашему стоянию под дверью, а заметив меня, радостно добавляет: — Привет, Малина!

Пашка прижимает палец к губам, но тут же шепотом объясняет Захару происходящее, понимая, что иначе тот достанет расспросами. Скворчонок отпивает кофе из знакомой кружки, с которой не расстается и изумляется:

— И вы вот так запросто их оставили?

— А что я должен был делать? — возмущенно шипит Тетерин. — Если кто-то и может спорить с Семеновым, то Малина, а она предпочла его поддержать!

Он не догадывается, что меня Костя теперь тоже не слушает, но поддержала я его не поэтому. Есть другая причина, и я не собираюсь ее скрывать:

— Ты же видел, он почти прежний. — В горле внезапно пересыхает. Отобрав у Захара кофе, я отпиваю пару больших глотков. — А для того, чтобы его вернуть я готова пожертвовать сотней Тихомировых, как бы жестоко и цинично это ни звучало

— Ты никогда не стесняешься быть сволочью, когда тебе это выгодно, — невозмутимо комментирует Захар, отбирая кружку обратно. — За это я тебя и люблю, Малина.

Его «люблю» подразумевает под собой уважение, смешанное с любопытством. Но с некоторых пор я сама научилась относиться к Скворчонку положительно. Если у меня и есть друзья, то к ним точно относятся он, Осипов и Тетерин. Поэтому я легко признаюсь:

— Знаете, я ведь сама год назад убила бы Тихомирова, если бы не Костя.

— Я должен удивиться, Малина? — хмыкает Скворцов и переводит на меня насмешливый взгляд. — Ты вообще-то и меня год назад чуть не убила.

Тогда я считала, что Семенова больше нет. Это были ужасные полчаса, а Захар просто попал под горячую руку. Но я рада, что он не держит на меня зла за тот день.

— Не стану извиняться. Ты просто оказался не в то время не в том месте.

— Я и не жду. — Он смеётся и похлопывает меня по плечу, едва не расплескав на пол коридора содержимое кружки. — И не переживайте вы так. Костя его не убьет. Ему этого Крылов не простит, и Осипов — сегодня его дежурство. Пойдем, Малина, лучше чаю тебе сделаю? С медом.

И я не сопротивляюсь, когда, по-дружески приобняв, Скворчонок ведет меня в наш старый кабинет.

Premonition — Ana Dark

Трасса тянется бесконечной серой лентой, мокрой после недавнего дождя — пока мы были в следственном отделе он успел и начаться, и закончиться. За лобовым стеклом плывут синие весенние сумерки, разбавляя дорожную унылость багряными сполохами заката на горизонте. Туман наконец рассеялся, открыв цепь сопок, укрытых едва-начинающими зеленеть деревьями.

Попасть в отдел оперативников мы так и не успели. Покинув кабинет Тетерина, Костя решил, что на сегодня достаточно. Прощание с бывшими коллегами вышло коротким, но неожиданно теплым. Поняв, что Тихомиров остался жив и, кажется, даже цел, Пашка быстро успокоился. Пожимая Семенову руку на прощание, он смотрел на него с надеждой — мол, удалось хоть что-то вытащить из Валентина? Но Костя только покачал головой. Ни слова не сказал он и в машине, когда я, не выдержав, спросила напрямую.

«Не доставай его, Ли, — звучит в голове знакомым голосом сестры. — Так ты ничего не вытянешь. Нужен более благоприятный момент».

Значит, Семенов всё же узнал что-то от Тихомирова. Это знание заставляет его хмуриться, задумчиво постукивать пальцами правой руки по затянутому перчаткой протезу на левой и отводить взгляд на убегающую вдаль дорогу. Невольно слежу за Костей боковым зрением, а когда он запивает водой несколько таблеток понимаю: момент и правда неподходящий.

«Не жалей», — напоминает Ри, когда с моих губ уже готово сорваться участливое «как ты?»

Но жалость ли это на самом деле? Жалость предполагает неравенство, а это странное и трудно поддающееся объяснению чувство я впервые испытала в палате реанимации год назад. Настоящая пытка от осознания, что Семенову плохо, а я ничего не могу предпринять, чтобы это изменить, не могу разделить его боль. Отражение чужого страдания, которое почему-то воспринимается своим. Ри понимающе заявляет:

«Сказала бы я, что это, но не буду».

— Не надо, — одними губами шепчу я, потому что, кажется, знаю ответ.

Знаю, но тоже не произнесу вслух. Темнеет. За окнами пляшут огни фонарей — проносятся мимо, разбрызгивая по мокрому асфальту желтые отблески. Трасса превращается в тоннель, оставляя реальным лишь мир, выхватываемый светом фар — остальное перестает существовать. Дыхание Кости, еще недавно тяжелое и рваное, становится спокойней и глубже.

Сбавляю скорость, чтобы без опаски рассмотреть его профиль в полутьме. Плечи расслаблены, голова откинута на спинку сиденья. Отражение его лица в оконном стекле почти безмятежное. Кажется, Семенов уснул — поездка оказалась выматывающей для нас обоих. Но мне спать совсем не хочется — любопытство не позволяет.

Осторожно, чтобы не разбудить, касаюсь кончиками пальцев его левой руки — той, что в перчатке. Под тканью твердый, чужой, но каким-то образом послушный Семенову металл. Протез обтянут тонким рукавом лонгслива почти до локтя, но выше запястья под ним чувствуются кожа и мышцы. Это странное ощущение противоестественности и нереальности происходящего Костя прерывает сонным:

— Мне станет гораздо спокойней, если ты будешь смотреть на дорогу, Мальвина.

В его тоне нет недовольства, просто усталость, но такая вселенская, давящая, что я хмурюсь и одергиваю руку, словно обожглась. Пальцы впиваются в руль от неприятного осознания, что в этой новой реальности Семенов умудряется сохранять стену между нами даже в состоянии сонной полудремы.

— Ты знаешь, что в московском Склифе проводят операции по трансплантации конечностей? — едва-различимо за рокотом мотора произношу я. — У отца там знакомые, я могла бы…

— Не могла бы, — резко обрывает Костя.

— Но после такой операции пациенты не только пуговицы застегивать могут, но и заниматься спортом и вообще полноценно жить…

Да, я устроила настоящий ресерч, чтобы понять, с чем именно ему пришлось столкнуться. Перечитала массу статей и научных исследований и пришла к выводу о том, что Костя зря себя ограничивает. Но он считает иначе, и снова не дает мне договорить:

— Прекрати, Мальвина. Пожалуйста.

От досады в его голосе не решаюсь продолжать. Покачав головой, увеличиваю скорость и оставляю невысказанные мысли при себе.

«Не стоило использовать слово „полноценно“, Ли. Проблема не в протезе, — хмуро подсказывает Рина. — Она в голове. И ты должна трижды подумать, готова ли к тому, что Семенов навсегда останется таким, как сейчас».

Белеют костяшки пальцев, сжимающих руль. В груди разрастается горячее, болезненное отчаяние от того, что Костя рядом — живой, но запертый в клетке, которую построил сам. И ключ к ней не подобрать.

— Значит, это твое наказание за то, что в тот день перенес реализацию? — вырывается у меня. Не смотрю на него, вцепившись взглядом в полосы разметки и мокрый асфальт. Голос дрожит, но я не могу остановиться: — А если бы не перенес и всё случилось бы не шестого января, а тридцатого декабря?

Спустя год, можно представить сотни, тысячи вариантов развития тех событий. Приходится даже раздраженно мотнуть головой, чтобы отогнать надоедливые образы. Но один, особенно четкий остается. В нем Костя и его сотрудники остаются в живых, а я — остаюсь в холодной яме на опушке леса, как ненужная свидетельница избиения Арсения Богачева.

— Не за это. — Костя не открывает глаз, а голос слишком ровный для того, что он говорит. Ни гнева, ни боли. Только усталая, выжженная пустота: — За то, что даже если бы у меня был выбор, я ничего не изменил бы.

Мы думаем об одном и том же варианте. Осознание, что несмотря ни на что, Костя выбрал бы меня, должно льстить, но не льстит. Наоборот, становится еще больней, потому что он выбрал ту, прошлую меня, которую готов был вызволить из любых неприятностей, вытащить из могилы и закрыть собой от пуль, а настоящую — отталкивает. Поэтому остаток пути мы проводим в молчании. Ночная трасса почти пустая. Встречные машины слепят фарами и исчезают в темноте, как кометы, оставляют за собой красные хвосты.

Вдалеке уже маячат городские огни, когда Костя снова засыпает. Светофоры мигают желтым. Гелендваген проносится по перекресткам без остановок. Торможу лишь у вывески Меркурия голубоватая подсветка которой в темноте напоминает лед. Паркуюсь, глушу мотор, и тишина в машине становится абсолютной, густой и обволакивающей. Слышно только ровное дыхание Семенова. Сейчас его сон крепче.

От воспоминаний о том, как спокойно было засыпать рядом с ним, на губах появляется печальная улыбка. Осторожно, боясь разбудить, отодвигаю назад спинку Костиного сиденья, и он, не просыпаясь, устраивается поудобней. Укрываю его курткой, всю дорогу лежавшей на заднем сиденье. Не удержавшись, в полумраке поправляю прядь челки, упавшую на высокий лоб. Она упрямо возвращается на место. Хоть что-то в Семенове осталось прежним.

Откинувшись устало на спинку кресла, разглядываю потолок машины. Глубоко вдыхаю аромат сандала, метели и дыма. Обоняние сдалось первым, и вместо того, чтобы пытаться найти осенние ноты, которыми пах прежний Семенов, привыкло к этому — новому. Что если Ри права и Костя не станет прежним, как бы я ни старалась? Я тоже в конце концов сдамся, как Светочка? Ведь между бороться за него и бороться с ним самим существенная разница. Стоит ли тратить всю жизнь на попытки пробраться за стену, которую он выстроил между нами?

Не замечаю, как закрываются глаза, а тишина салона и Костино дыхание убаюкивают меня. Подстроившись под ритм вдохов и выдохов, погружаюсь в тягучее полузабытье. Водительское кресло перестает казаться неудобным, а накинутое сверху пальто оказывается куда лучше одеяла. Сны не приходят, но когда я снова открываю глаза, за лобовым стеклом уже не ночная темнота, а утренняя серость, и Семенов рассматривает меня точно так же, как я сама не так давно разглядывала его.

— Доброе утро. — Мой голос сонный и хриплый.

Сейчас бы кофе. И завтрак. И душ. И поцелуй с Костей, чтобы пробуждение стало совсем идеальным. Но судя по хмурому виду Семенова, его идеальное утро выглядит как-то иначе, а меня в нем вообще быть не должно.

— Стоило меня разбудить, — заявляет он, пока я потягиваюсь и зеваю, прикрывая ладонью рот.

Не собираюсь спорить, понимая всю бесполезность этой затеи:

— Учту на будущее.

Сменная одежда висит в чехле на заднем сиденье на случай, если пришлось бы остаться еще на день. Не скрою, о таком исходе нашей поездки я даже втайне мечтала и теперь предпринимаю неуклюжую попытку восполнить упущенное:

— Пустишь в гости?

— В твоем распоряжении все свободные номера отеля, Мальвина, — легко уворачивается от уловки Семенов и первым выходит из машины. — Включая президентский люкс.

Проблема в том, что мне нужен как раз один несвободный, но в нем меня не ждут. Вместо люкса я выбираю номер триста десять, прислушиваясь к шорохам за стеной. Ловлю приятное дежавю по временам, когда мы с Костей жили по соседству в маленьких квартирах кирпичной пятиэтажки. Шаги, щелчок открываемого для проветривания окна, шум воды в душе.

Собрав волосы, чтобы не намокли, тоже вхожу в душевую кабину, под струи теплой воды. Прикрываю веки и всего на секунду позволяю себе представить, что нет сейчас между нами с Костей стены, ни той, что в его голове, ни той, за которой сейчас по его плечам стекают капли воды….

«Будешь отвлекаться, Семенов примет душ быстрее тебя, ему только голову вымыть осталось. А завтрак ему кто приготовит?» — хихикает Ри.

Открываю глаза, истолковав ее намек по-своему:

— А про голову ты откуда знаешь? Ты теперь можешь видеть сквозь стены? Идея суицида еще никогда не выглядела настолько привлекательной.

«У тебя дурацкое чувство юмора, Ли» — фыркает сестра.

— Это профдеформация. — Наскоро вымывшись, я промокаю кожу полотенцем. — Мои шутки понимали только двое, но одна из них умерла, а второй разучился улыбаться.

Но Ри права, нужно поторопиться. Когда я врываюсь в кухню Меркурия, моё появление уже не производит прежнего фурора. Сжалившись, шеф-повар даже просит одного из помощников нарезать для меня слабосоленую форель, пока жарятся сырно-шпинатные блинчики. Остужая их, наливаю две кружки кофе, начиняю блины и сервировав завтрак на двоих, чинно следую за официанткой. Благодаря этому маневру я и в триста одиннадцатый номер проскальзываю, не дожидаясь разрешения. Заявляю с жизнерадостностью, которой не чувствую:

— Здорово, что я успела на завтрак, правда?

— Не помню, чтобы я тебя приглашал.

— Не приглашал? — тихим эхом повторяю я, мгновенно растеряв настрой. — Ну так приглашай уже.

Повторения диалога годичной давности не ждали ни я, ни Костя — это был экспромт, от которого мы оба погружаемся в серию непрошенных флешбэков. Резко, словно без подготовки нырнули с обрыва в ледяную воду, забыв вдохнуть. Слишком яркими и навязчивыми картинками отпечаталась в памяти та ночь. Пляшущие отражения свечных огней в кафеле на стенах. Насыщенный и дурманящий аромат лаванды с холодными травяными нотками. Облака пара. Мои пальцы, стискивающие Костины плечи. Грохот сердцебиения. Резкие вдохи и тяжелый, рваные выдохи. Сползшая с раны повязка и залитый водой пол президентского люкса Меркурия.

О том, что нужно дышать, я вспоминаю только через минуту, а Семенов отворачивается к столу, словно принесенный официанткой завтрак кажется ему невообразимо интересным. Но я-то знаю, что теперь мы думаем об одном и том же и ощущаем одинаковую неловкость. С трудом приняв невозмутимый вид, я отправляю в рот вилку с завтраком — хороший повод больше ничего не говорить и смотреть в тарелку, а не на Костю. Он тоже предпочитает смотреть куда угодно, только не на меня.

Странно испытывать стеснение перед человеком, с которым у нас не было друг от друга секретов. Может поэтому все попытки Семенова дистанцироваться и сохранять свое расследование в тайне теперь кажутся такими глупыми?

«Подожди, Ли, — успокаивает Рина. — Голодный мужчина — плохой собеседник. Пусть поест. Потом спросишь, что хотела».

Сестре виднее, поэтому вместо того, чтобы спорить, я просто жую и раздумываю над тем, что именно хотела бы выведать. Вопросов оказывается слишком много. Как долго Костя собрался себя винить? Как переубедить его и заставить остаться? Как достучаться до него за той стеной, которую он между нами выстроил? Но есть еще один вопрос, ответ на который более важен:

— Что сказал Тихомиров? — не выдерживаю я, когда на тарелке Семенова остается почти половина. Костя ест медленно — не так-то просто с протезом пользоваться ножом и вилкой. — Не зря ведь ты его столько промурыжил. О чем вы всё это время разговаривали?

— Поверишь, если скажу, что о тебе? — Он отрезает от блинчика кусочек, накалывает на вилку и отправляет в рот. — Валентин любит пофилософствовать, ты же знаешь.

То, как мастерски он уходит от прямого ответа лишний раз убеждает меня, что Семенов что-то выяснил, но делиться не хочет.

— Знаю, — киваю я, отпив кофе из кружки, — Но ещё я знаю тебя! И получив возможность расколоть Тихомирова, Костя Семенов никогда не сдался бы так просто и не ушел бы ни с чем.

На этот раз он жует еще дольше — даёт себе возможность продумать ответ или сформулировать его так, чтобы он меня устроил.

— Я не уверен, что тебе стоит знать об этом до того, как я всё проверю, Мальвина, — заявляет он, наконец и вопросы сыплются из меня, как крупа из разорванного мешка:

— Он указал на кого-то конкретного? Назвал имя? Это кто-то из Меркурия? Вдруг я смогу помочь вывести его на чистую воду?

— Назвал, — нехотя признается он. — Но я ему не верю. Год в изоляторе изменил Тихомирова и расколоть его теперь не так-то просто.

— Почему не веришь? Чье имя он назвал?

Мы теперь и завтракаем вместе, обсуждая дело, как когда-то. Еще один повод для дежавю, но мне не до этого. Особенно, когда Костя наконец признается:

— Твоего отца. — Он перестает жевать, следя за моей реакцией, а поняв, что я не собираюсь от этой новости падать в обморок, продолжает: — Но у него вообще не было мотивов убивать дочь, которую он мечтал сделать своей преемницей.

А я, как ни странно, верю. Ведь несмотря на отсутствие мотива, именно папа распорядился убрать из дела об убийстве Ри часть документов. Что если они указывали на него? Или на Тихомирова? Интересно, что скажет об этом Ри, но Ри молчит, не став комментировать ни Костино заявление, ни мои мысли.

Insomnia — Simon Christenko

— … у Малинина и связи с Тихомировым никакой нет, — продолжает убеждать Костя, когда мы выходим из машины и направляемся к входу в Талассу. — А выгоды от смерти Арины он не получил…

Мы занимаемся этим все утро: Семенов оправдывает моего отца, а я — выдвигаю гипотезы, которые могли бы сделать Владимира Малинина нашим главным подозреваемым.

— Ри всегда была самой послушной из нас, поступала так, как он хотел. Но что, если она сделала что-то ему наперекор? — предполагаю я, входя в раздвижные стеклянные двери.

Ринкино молчание напрягает еще больше. Неужели Тихомиров сказал правду и отец — заказчик убийства? Это одновременно выглядит и абсолютно невероятным и… возможным. И я наверняка уверилась бы окончательно, если бы не Костин скепсис:

— Что например?

Он считает обвинение моего отца очередным раундом игры с Тихомировым. Уловкой, основной смысл которой — отвлечь и пустить расследование по ложному следу. Кто из нас прав, а кто ошибается?

Светлые мраморные полы отражают утреннее солнце, превратив лучи в золотистые блики. В холле Талассы прохладно и тихо — идеально до стерильности. Геометрия подчинена четкому порядку, контрастирующему с моим хаосом. Он всё ещё клубится внутри, когда мы с Семеновым расходимся по кабинетам, и погрузившись в ежедневную рутину, я продолжаю придумывать новые и новые причины для недовольства отца лучшей из своих дочерей.

Что Ри могла сделать не так? Не прислушалась к его мнению? Не согласовала какую-нибудь из своих идей? Накосячила в важном проекте? Вряд ли она могла накосячить больше, чем я, а я до сих пор жива.

— Алина Владимировна, — прерывает мои размышления Виктория. — Ваш кофе.

Теперь секретарша приносит его без просьб, а я пытаюсь уловить: следит ли Васильцова за моей реакцией, ждет ли, что я проявлю какие-нибудь признаки приближающегося сумасшествия? Кажется, нет. Или она просто лучшая актриса, чем я.

— Мне подобрать вам платье на торжественный вечер? — продолжает она, как ни в чём не бывало, а я поднимаю голову от документов, чтобы уставиться на нее как баран на новые ворота:

— Какой еще вечер?

Меня ведь всего сутки на работе не было, а про вечер я слышу впервые. Кажется, Виктория всё же решает, что кофе подействовал — смотрит так, словно я немного сумасшедшая:

— Ежегодный, Алина Владимировна. Завтра. В Талассе, — улыбка у нее при этом очень многозначительная. — Итоги, награждения, речи, планы…

Она без лишних слов намекает, что будь я частью Меркурия, как любой из постоянных сотрудников, должна бы знать столь очевидные вещи. Будь я нормальной дочерью Малинина, какой была Ри, я бы не просто знала, а участвовала в организации торжества. Но я ни та и ни другая. Я лишняя и временная. Васильцова не говорит вслух, но думает слишком громко.

— Олег тоже будет? — интересуюсь я вместо дополнительных уточнений.

О приближающемся корпоративе мог и должен был сообщить именно он, но с момента появления Кости в офисе Меркурия, Фомин меня избегает. Неужели обижается? Хотя после того, как он решил рассказать всему коллективу о том, что мы переспали, обижаться следовало бы мне.

— Олег Евгеньевич? Разумеется, — кивает Виктория.

— Нужно подготовить речь? — Постукивая по столешнице пальцами, я пытаюсь мысленно уложить в голове необходимость выступать на корпоративе, где меня не очень-то ждут.

— Будет достаточно, если вы просто придете, — снисходительно улыбается Вика.

Когда она уходит, я привычно выливаю кофе в цветок. Ринка молчит с самого утра — некому давать мудрые советы. Может стоит самой сходить к Олегу и поговорить несмотря на то, что мы с большой долей вероятности окончательно разругаемся? Или лучше заявиться к отцу с допросом? Оба варианта выглядят одинаково дурацкими. Вспомнив, что папа с утра укатил на какие-то важные переговоры и вернётся только к вечеру, я почти бегом направляюсь к лифту, чтобы спуститься на третий этаж.

Не стучусь и сходу озадачиваю Семенова безапелляционным заявлением:

— Нужно поискать в отцовском кабинете всё, что укажет на его связь с Тихомировым.

Костя смотрит скептически: сверху вниз, хотя я стою, а он сидит. В его взгляде колючая проволока, за острые края которой я так и не научилась пробираться.

— И что ты надеешься там найти, Мальвина? — спрашивает он ровно. — Папку с надписью «Тихомиров. Гонорар за убийство»?

— Не знаю, — я поджимаю губы, но не собираюсь признавать поражение. — Счета. Переписку. Контакты.

— Никто не станет хранить подобное в ожидании, пока ты явишься с обыском. Незаконным.

Я расправляю плечи, упираю ладонь в бок, и деловито признаюсь:

— В свое время именно так я выведала секреты Гевельса.

— Правда что ли? — Семенов подпирает ладонью подбородок. — И много узнала?

— Достаточно. — Не собираюсь признаваться, что в один из таких незапланированных визитов в чужой кабинет чуть было не попалась — дело того стоило. — И сейчас узнаю, хочешь поспорим?

— Не хочу. — Костя отворачивается к монитору, давая понять, что разговор окончен, но я уже приняла решение и не собираюсь отступать, даже без его поддержки.

Скорее даже наоборот: теперь мне во что бы то ни стало нужно доказать Семенову, что я смогу справиться в одиночку. И Первым пунктом моего плана значится раздобыть ключ — у секретарши над столом есть металлический ящик с запасными.

Но Виктория, как назло, торчит на своем месте — листает документы и поправляет прическу, словно позирует для обложки глянца. Я будто бы невзначай останавливаюсь рядом:

— Пожалуй, мне всё же нужен наряд на завтрашний вечер.

Пока секретарша оживленно перечисляет заказанные фасоны и открывает сайт с каталогом магазина, не свожу взгляд с ключницы над столом. Отвлекшись, указываю на монитор:

— Вот это, голубое хочу.

— У него размеры от сорок шестого, а у вас сорок второй, Алина Владимировна, — с сомнением тянет Вика.

— До мероприятия целый день. Может успеют ушить? — капризно заявляю я, хотя уже разглядела платье и поняла, что оно мне абсолютно не нравится.

Подчиняясь принципу «желание дочери учредителя — закон», Васильцова нехотя звонит в магазин. Возможно, она даже глаза закатывает, но я не вижу — слишком увлечена кражей ключа. Когда секретарша кладет трубку, он уже крепко сжат в моём кулаке.

— Сказали, что ушить не смогут, но предлагают похожий вариант, — Виктория разводит руками, а я демонстративно вздыхаю, старательно скрывая ликование.

Но у дверей отцовского кабинета, эйфория слабеет. А когда я, почти минуту провозившись с ключом, выясняю, что он почему-то к двери не подходит, она исчезает совсем. Чертов замок не поддается.

— Похоже, твои навыки медвежатника оставляют желать лучшего, Мальвина.

Я даже вздрагиваю от неожиданности. Мне бы радоваться, что о попытке взлома узнал Семенов, а не кто-то еще из сотрудников офиса, но хочется от досады пнуть дверь ногой или провалиться сквозь землю, от того, что именно Костя стал свидетелем моего очередного провала.

— Пришел позлорадствовать?

— Понял, что не могу бросить тебя в опасности, — поправляет он, подходя ближе.

Это выглядело бы шуткой, но он не улыбается. Потому что не умеет или потому что в этой шутке слишком много болезненной правды? Ворчу раздраженно:

— Это не мешает тебе в который раз бросать меня в безопасности, Семенов, и от этого не легче. — Ключ не подходит.

— Да ты что!

В этой ленивой язвительности есть что-то от него прежнего, только без улыбки она воспринимается иначе. Даже обидеться хочется, но я быстро передумываю, потому что Костя подходит к двери, на ходу снимая с левой руки перчатку.

— Подвинься, — просит он, но я отхожу еще до этого указания и стою рядом, не в силах отвести взгляд от его руки.

— Да уж, в навыках взлома мне с тобой не тягаться, — не без уважения констатирую я, разглядев, что частью одного из металлических пальцев является отмычка и Семенов умело вставляет ее в замок. — У всех протезов такие бонусы?

— Не у всех. — Он увлеченно орудует отмычкой. — Только у этого.

— Ты готовился после увольнения начать карьеру вора-домушника?

Замок с щелчком открывается и Костя пропускает меня первой войти в кабинет, который я впервые разглядываю как объект для обыска. Солнечные полосы от жалюзи лежат на паркете ровными параллелями, рассекая полумрак. В глубине комнаты, за массивным письменным столом, почти слились со стенами очертания двух темных высоких шкафов, с матовыми стеклянными дверцами. Внутри корешки папок с документами, какие-то коробки, но разобрать, с чем именно, не хватает света.

— Не готовился, — ворчит Семенов и закрывает дверь на защелку, чтобы никто нас не потревожил. — Этот протез я не выбирал. Да и вообще не носил, пока ты не втянула меня в свой ретроградный Меркурий.

— Не выбирал? Значит, его тебе кто-то… подарил? — Щелкнув выключателем, я пытаюсь решить, с чего начать поиск улик.

В ответ Семенов мычит что-то утвердительное и явно не настроен посвящать меня в подробности. Проводя ресерч, я успела узнать, что бионические протезы, даже самые обычные — удовольствие не из дешевых. Но вряд ли Костя расскажет, кто сделал ему такой подарок.

— В нём есть что-нибудь ещё? — разглядывая корешки папок на полках, я выдвигаю предположения: — Штопор? Пауэрбанк для телефона? Репульсор или дуговой реактор, как у Тони Старка?

— Будь у меня репульсор, первой я испепелил бы тебя, Мальвина, — мрачно отзывается Семенов. Он уже включил компьютер, в надежде найти что-нибудь в файлах. — И всего одна такая шуточка отделяет тебя от того, чтобы обыскивать кабинет в одиночестве.

Воспользовавшись тем, что Костя смотрит в монитор, а не на меня, я изображаю ладонями пистолет и с беззвучным «пиу» испепеляю его сама. В следующий миг мы оба застываем, услышав за дверью шаги — слишком уверенные, чтобы принадлежать человеку, который забрел в коридор случайно. Бли-и-ин.

Встретившись напряженным взглядом с Семеновым, виновато развожу руками. Отец действительно собирался вернуться вечером — это несколько сотрудников Меркурия подтвердили. Проблема в том, что начальники редко отчитываются об изменении в своих планах. И даже если папа сообщил кому-то, что отменил переговоры, этот кто-то явно не счел нужным доложить мне.

Мы ни о чем не договариваемся. Костя мгновенно и бесшумно выключает компьютер, я — свет. Через пару секунд я затаскиваю Семенова в один из шкафов, благодаря судьбу за то, что у меня с некоторых пор есть в этом опыт. Поэтому, когда дверь открывается, кабинет выглядит пустым, а отец, судя по стуку каблуков туфель, ни о чем не подозревая, шествует на своё рабочее место.

Я помещаюсь в шкафу целиком, а Косте приходится пригнуться. Подозреваю, что стоять ему неудобно. Мутные стекла пропускают немного света и выражение лица у моего вынужденного соседа крайне недовольное. Хотя, подозреваю, что у него сейчас есть масса других причин для недовольства и будь у Семенова репульсор, он бы точно меня испепелил.

— Да, вернулся, — отвечает папа, очевидно общаясь с кем-то по телефону. — Решили, что завтра на мероприятии всё равно встретимся, переговорим.

Судя по раздражению в голосе, инициатором переноса встречи был явно не он. Отец продолжает ворчать в трубку, проклиная чью-то безалаберность, а я, поняв, что сидеть в шкафу придется долго, устраиваюсь поудобнее. Сцепляю пальцы за Костиной спиной. Ощущая его тепло через ткань рубашки, я вскоре перестаю считать папино явление в кабинет таким уж несвоевременным.

Медленно и осторожно, чтобы не производить лишнего шума, я скольжу кончиками пальцев по телу, которое когда-то успела неплохо изучить. Костя похудел за год, но мышцы, наоборот, стали более рельефными и теперь я прокладываю между ними неровные маршруты. Так приятно ощущать его дыхание на своих волосах и самой дышать рядом с ним, что я не замечаю, когда в кабинете появляется еще один посетитель.

— … раньше всегда приезжал, но без Невзорова дела у Альфа Гранда идут не очень, — узнаю я голос Фомина — мягкий, обволакивающий, с приторной сладостью в интонациях. Таким обычно успокаивают детей или уговаривают старушек подписать договор с невыгодными условиями, прописанными в самом конце мелким шрифтом.

Но мне сейчас абсолютно не до Олега, да и не до отца тоже. Ощущая, как каменеет мужская спина под моими пальцами, я на время перестаю дышать. Кажется, будто каждое прикосновение оставляет на его коже невидимые следы — росчерками пера на чистом листе. Мышцы под тканью рубашки напряжены до предела — Семенов из последних сил сдерживается, чтобы не отстраниться. Или не ответить. В конце концов, он левой рукой крепче прижимает меня к груди, чтобы полностью обездвижить. Ощущаю спиной твердость металлических пальцев, но это не вызывает дискомфорта.

— Хватит, — шепчет Костя одними губами, но разобрать легко.

Его положение куда хуже моего. Потому что реакция папы, обнаружившего в шкафу меня одну, будет сильно отличаться от реакции, обнаружь он меня в шкафу с Семеновым. Еще и присутствие Фомина усугубляет ситуацию.

— … тоже будет. — отвечает папа на какой-то вопрос Олега. — Вика должна проконтролировать.

— Уверены, что это необходимо? — Фомин оказывается совсем близко к шкафу, и мы с Семеновым одновременно задерживаем дыхание. — Может хватит уже ее мучить? Она не справляется.

Без труда догадавшись, что речь обо мне, я старательно концентрирую на разговоре внимание, хотя с учетом близости Семенова это не так просто.

— Дам Ли еще немного времени, — устало отмахивается папа, а щелчок открываемого окна кабинета впускает приглушенный уличный шум. — Мне кажется, еще рано делать выводы.

— А что потом?

Знаю, Костя слушает так же внимательно, как и я. Если Владимир Малинин причастен к смерти Арины, в его разговоре легко может проскользнуть какая-нибудь важная деталь, а мы, как два пса, учуявшие след, наверняка ее не пропустим.

— На этот случай у меня есть «Архи-Строй». Я уже говорил с Авериным и Нестеровым. Они предлагают неплохие условия.

Из всего сказанного я знаю лишь фамилию «Нестеров», но если она о чем-то и говорит, так о том, что диалог вряд ли коснется убийства Рины. И вообще-то я не так уж и обездвижена. Уткнувшись в грудь Семенова я явственно ощущаю под рубашкой такой же как у меня кулон, а мое лицо на расстоянии сантиметра от его шеи.

— Она хотя бы советовалась с вами, прежде чем притащить сюда этого бывшего опера? — Олег отошел от шкафа с столу и его голос звучит немного тише.

— Она меня попросила, — негромко усмехается папа и его кресло поскрипывает, словно он откидывается на спинку. — Лично, Олег. Лина с детства у меня ничего не просила, поэтому я не смог отказать. Так что потерпи его немного.

Я ведь и правда с детства ничего не просила. Тем интереснее, что мне папа всё же отказал в просьбе, но отчего-то потом уступил Семенову. И сейчас солгал Фомину. Всё это кажется слишком сложным и не зная тайну вражды Кости с моим отцом, в ситуации все равно не разобраться.

Поэтому я позволяю себе на время абстрагироваться от проблем. Осторожно целую бьющуюся жилку на Костиной шее, ощущая губами резко участившийся пульс. Пространство шкафа сужается до размеров широких плеч Семенова, до тепла тела сквозь ткань, до запаха — сандал, дым, что-то горькое и неуловимое, от чего кружится голова.

Голоса Олега и отца всё ещё звучат, но я больше не прислушиваюсь. Сердце бьется так сильно и часто, что, кажется его шум разносится далеко за пределы Талассы. Но когда спустя двадцать минут кабинет снова пустеет, мы с Семеновым остаемся незамеченными. Не спешим покидать убежище на случай, если отец забыл что-нибудь и сейчас вернется.

— Только не говори, что ты и у Гевельса сидела в шкафу, Мальвина, — шепчет Костя, но выпускать меня из плотного кольца рук тоже не торопится.

— Хорошо, не буду, — легко соглашаюсь я. — Скажу только, что сидеть в шкафу с тобой, Семенов, приятней, чем в одиночку.

— Польщен. — Он первым выходит из шкафа и разминает затекшую шею. — Но когда в следующий раз я решу тебе помочь, напомни мне пожалуйста этого не делать.

— Нет уж. — Я разглаживаю складки на юбке и снова осматриваю кабинет, предполагая с чего продолжить обыск. — Мы вообще-то еще не закончили.

Но Семенов уже открывает замок, намереваясь уйти.

— Закончили, Мальвина. — Он кивает на дверь, намекая, что меня одну тоже здесь не оставит. — Я интуитивно чувствую, что это не он и подозревая твоего отца мы просто зря теряем время. Тихомиров солгал.

Убедившись, что коридор пуст, выхожу первой. Это не значит, что я согласилась. Понуро смотрю под ноги. Ворчу негромко:

— Мне бы твою уверенность. Интуиция всё равно опирается на факты. А в моем прошлом нет фактов, способных убедить меня в папиной невиновности. Поделись своими и я перестану под него рыть.

Семенов в последнее время страшно несговорчив — высказывая свою просьбу я почти не жду ответа. Тем не менее, обогнав меня в несколько широких шагов, Костя бросает, не оборачиваясь:

— Опознание. Есть эмоции, которые не сыграешь. В тот момент твой отец был искренним. Это не он.

Внутри отчего-то сразу становится горько, а во рту сам собой появляется отвратительный привкус кислого виноградного сока. Мне бы спросить о подробностях того дня, о деталях и эмоциях, свидетелем которых стал Костя, но я не уверена, что хочу знать. Поэтому мы просто молча расходимся по кабинетам.

Quest for Perfection — Jamie Salisbury

— Ты же знала, да? — допытываюсь я у сестры, едва ее голос соизволил вернуться в мою голову. — Что папа ни при чём. Он ведь ни при чем?

Верчусь перед зеркалом в спальне, разглядывая своё отражение в голубом платье, и не могу отделаться от ощущения неприятного беспокойства. Оно поселилось во мне с того момента, как Костя упомянул об опознании и преследует весь день. Впилось в сознание острым шипом и колет при каждом неосторожном движении. Даже появление Рины не исправило ситуацию. Но она хотя бы не отпирается:

«Конечно, ни при чем, Ли. — Сестра мягко усмехается. — Но скажи я тебе, ты принялась бы с удвоенной силой искать доказательства папиной вины».

Мне не передаётся ее веселье, а оттого, что она так хорошо меня знает, становится еще паршивей.

— Может, я бы тебе поверила. Ты ведь знаешь, кто во всём виноват.

«Знаю. Но разве тебе плохо было с Семеновым в шкафу?»

Врать бессмысленно. Ри чувствует мои эмоции и прекрасно знает, что в шкафу было хорошо. Она мелодично смеется, словно сама всё это подстроила. Хотя, может и подстроила, кто ее знает.

Ткань платья гладкая, струящаяся, сине-голубая, как морская вода в теплый летний день. По просьбе Виктории его подобрали лично для меня и сидит оно идеально, но я снова поворачиваюсь к зеркалу то одним боком, то другим. Поправляю бретели.

— Знаешь, — начинаю я серьезно, не обращая внимания на веселье сестры. — Там, в шкафу, я поняла, что мне всё равно, есть ли у Семенова руки или ноги. Я же при первой встрече его протез вообще не сразу заметила и воспринимаю Костю независимо от наличия или отсутствия каких-то частей.

«Так и есть, — соглашается Ри, растеряв беззаботность. — Просто человек или твой, или нет. Целиком. Без оговорок».

Банальная и понятная мудрость, с которой легко согласиться. Я ведь остро и ясно чувствую, что Костя — мой. Проблема лишь в том, что он сам с этим не согласен. Провожу ладонью по юбке, разглаживая несуществующие складки. Ключицы и плечи в открытом вырезе кажутся такими тонкими, хрупкими. В этом платье я чувствую себя выставленной напоказ. Обнажённой, хоть оно и открывает совсем немного. Интересуюсь у Ри:

— У тебя тоже так было, с Фоминым?

Короткий, всего из одного слова ответ сестры, перекрывает громкая трель телефонного звонка. Успеваю подумать, что это водитель, но номер оказывается незнакомым.

— Вы мне звонили не так давно, а я был в отъезде, за рубежом и только вернулся.

Лишь один из моих звонков в последнее время остался без ответа. И я уже успела подумать, что тот, кому я звонила, решит не перезванивать. Но сейчас легко узнала его пол голосу — бархатному, с легкой хрипотцой.

— Здравствуйте, Арсений. Это Алина Малинина… — Понимаю, что вразумительного повода звонить Богачеву у меня нет, и спешу объяснить: — Я была в городе, хотела с вами поговорить.

Есть вероятность, что он вообще не захочет разговаривать. Легко представляю, сколько воспоминаний всколыхнул сейчас в собеседнике мой звонок, не знаю лишь: о Ри они или обо мне, ставшей невольной свидетельницей покушения на его убийство. Кажется, всё же второе:

— Алина, — Арсений откашливается, возвращая голосу уверенность. — Я и сам хотел поговорить. Несколько месяцев назад даже приезжал в следственный отдел, чтобы лично вас поблагодарить, но Крылов сказал, вы вернулись в краевое управление.

— Вернулась, — удивительно, что он испытывает благодарность, а не злость. Я ведь в тот вечер могла вмешаться и остановить избиение, но стояла, не в силах пошевелиться, проклиная себя за трусость. — Но, честно говоря, уже уволилась и теперь занимаюсь Меркурием.

— Заняли ее место, — вздыхает Богачев.

Это не вопрос, и я рада, что можно не отвечать. В мои планы не входит признаваться, что меньше всего на свете я хотела оказаться в том положении, в котором оказалась. Благодаря маньяку-Тихомирову и кому-то ещё. Может, Богачеву?

— Звоните, как снова будете в городе, Алина, — продолжает он. — Обещаю, на этот раз я отвечу, и в любой день найду для вас время.

Звучит многообещающе и немного похоже на ловушку. Но я не боюсь ловушек и чаевничать с убийцами мне не впервой.

«Он не убийца», — негромко возражает голос Арины.

— Что связывало тебя с ним? — спрашиваю я у нее, как только Арсений кладет трубку. — Когда Богачев впервые меня увидел, побледнел так, словно собирался упасть в обморок.

Ответ голоса в голове звучит лаконично и слишком размыто, чтобы я смогла что-нибудь понять:

«У него были на то причины».

— Расскажешь? — Я снова волчком кручусь возле зеркала, но ощущение беззащитности не проходит.

«Пусть Арсений расскажет, раз уж ты все равно к нему собралась».

Это настораживает. Обычно то, что Рина скрывает имеет отношение к ее убийству. Во всём, что его не касается, сестра честна и открыта, а сейчас — ощетинилась и не собирается посвящать меня в свои тайны. Надеюсь, для разгадки этой, хотя бы в шкафу сидеть не придется. Хотя, если снова попасть туда с Семеновым…

— Проблема ведь совсем не в платье, да? — задумчиво произношу я, продолжая разглядывать свое отражение.

Рина не отвечает, но на этот раз мне не нужны подсказки. Я торопливо спускаюсь по ступенькам, с непривычки едва не упав в неудобных туфлях. Едва сев в машину, командую водителю:

— Сначала в Меркурий. Тот, что на Эгершельде[1].

Дополнительные уточнения не нужны. Седан премиум-класса срывается с места. Вечерний Владивосток за окном машины живет привычной жизнью. Огни вывесок, фонарей и фар встречных машин превратили улицы в сверкающие артерии, по которым смешались в бесконечную реку чужие жизни. Глядя на эту суету со стороны, чувствую себя не частью города, а случайной наблюдательницей, застрявшей между туманным прошлым и пугающе-неопределенным будущим.

Во время работы в следствии некогда было думать о смысле жизни. Каждый день был подчинен круговороту забот и четкому ритму: преступления, осмотры, допросы. Я сдавала дела и тут же принималась за новые, считая себя важной шестеренкой в механизме восстановления справедливости. Пока справедливость не оказалась иллюзией, а правоохранительная система не сломала одну из таких же шестеренок — слишком важную для меня. Теперь мы с Семеновым оба такие — неаккуратно склеенные из разбитых частей.

Эта мысль не выходит из головы, когда я поднимаюсь на третий этаж Меркурия и застываю перед дверью Костиного номера. Стучу неуверенно, но вовремя успеваю нацепить маску невозмутимости для предстоящего разговора.

— Здорово, что ты уже одет, — объявляю я с порога, заметив, что Семенов успел только снять галстук и расстегнуть пару верхних пуговиц рубашки.

— Не уже, а ещё, — хмуро поправляет он, а когда я предпринимаю попытки застегнуть пуговицы, ловит мою руку за запястье. — Мой рабочий день окончен. И какая бы гениальная идея ни пришла тебе в голову, менять планы на вечер я не собираюсь.

— Кто говорит о планах на вечер? — Я тянусь к пуговицам левой, но, оказывается, одной рукой их и правда застегивать сложно. — Во-первых, ты, Семенов — теперь сотрудник Меркурия и тоже приглашен. А во-вторых: разве не ты говорил, что не оставишь меня в опасности?

В отличие от меня Костя знает о торжестве и, уверена, успел найти миллион отговорок, чтобы на него не идти. Начальнику службы безопасности, тем более, временному, являться на подобные сборища не обязательно. Но я только что поняла, что именно его присутствие рядом поможет мне чувствовать себя сильней и уверенней, чем есть.

— Брось, Мальвина, — отмахивается он, перехватывая мою левую руку своей — железной. Сейчас на протезе нет перчатки, и мы оба отчего-то упираемся взглядами именно в него. Семенов первым избавляется от неловкости и уверенно продолжает: — В Талассе ты будешь на виду у массы людей и даже если наш организатор убийства будет там, ничего тебе не сделает.

Когда-то я говорила «мой убийца» и мне нравится, что про организатора Костя теперь говорит «наш».

— Но он будет там. — Я заглядываю ему в глаза.

Во взгляде Семенова коктейль из сомнений и противоречий. То, что он сейчас держит меня за руки, даже приятно. Мы стоим так почти минуту, за которую я успеваю провести своего рода следственный эксперимент, сравнив ощущения от прикосновений обеих его рук. Мурашки абсолютно одинаковые. Они не делают различий между металлом и живой плотью и взрываются под кожей искорками непрошенных и невидимых феерверков.

— Ладно, — в конце концов тихо произносит Костя и безропотно позволяет застегнуть обе пуговицы. — Только не долго.

— Я не меньше твоего мечтаю сбежать оттуда побыстрей.

Приходится тщательно скрывать внутреннее ликование от его неожиданного согласия. Интересно, что заставило Семенова передумать? Упоминание об организаторе убийства? Может стоит специально создавать ситуации, в которых мне будет что-нибудь угрожать?

«Не надо, Ли, — мрачно напоминает о своем существовании голос сестры внутри моей головы. — Ты и без того попадаешь в такие ситуации с завидным постоянством».

И я не спорю, а, сидя рядом с Семеновым на заднем сиденье машины, разглядываю его отражение в оконном стекле. На фоне темной глади и вечерних огней, его черты кажутся мягче, уставшие глаза — глубже, а линия губ — не такой жесткой. Там он почти похож на прежнего себя — того, от чьей улыбки на душе становилось теплее, даже когда вокруг всё валилось в тартарары. Между нами — несколько сантиметров, и всю дорогу я сдерживаю порыв коснуться его руки. Костя и так согласился поехать под давлением. Любое лишнее движение — и он снова спрячется от меня за невидимой, но непреодолимой стеной.

Водитель останавливает машину у главного входа, и я на секунду замираю, глядя на ярко светящуюся Талассу. Панорамные окна отражают огни праздника, превращая комплекс в огромный светящийся аквариум. Если присмотреться, можно разглядеть, как на этаже ресторана мелькают фигуры в вечерних нарядах и снуют официанты с подносами.

— С некоторых пор я терпеть не могу шумные сборища, — ворчит Костя, когда стеклянные двери при нашем появлении разъезжаются в стороны.

Я и без его признания успела понять, что Семенов теперь старается не привлекать к себе лишнего внимания. Когда-то он мог в мгновение стать душой компании, а теперь пытается слиться с обстановкой. При его росте и комплекции сложно быть невидимкой. Хочется взять Костю за руку, поддержать, сказать, что он абсолютно не растерял привлекательности, по крайней мере, для меня, но я знаю, что он воспримет это в штыки, поэтому просто негромко прошу:

— Потерпи немного, ладно?

Внутри — шум, музыка, запах дорогих духов и шампанского. Я не всех коллег помню по именам, но вижу в толпе много знакомых лиц. Отец уже в центре зала, что-то оживлённо обсуждает с группой мужчин в безупречных костюмах. Олег рядом, привычно улыбается, кивая собеседникам. Когда я ловлю его взгляд, в нем мелькает осуждение.

— Твое место рядом с ними, Мальвина, — без труда понимает причину этого взгляда Семенов, но у меня перехватывает дыхание, потому что я всё ещё считаю, что моё место рядом с ним. Не заметив моего замешательства, Костя с кривой усмешкой добавляет: — Иди. И без того все в Меркурии считают, что я получил должность через постель.

Обидно даже, что сказанное дальше от правды, чем мне бы хотелось. В одном Костя прав: раз уж я сюда явилась, придется работать. Смиренно признаю это, но из груди всё равно вырывается тяжелый вздох.

— Иди, Мальвина, — на этот раз голос Семенова звучит ободряюще, и я расправляю плечи. — А я пока понаблюдаю за остальными.

Но когда ухожу, знаю, что наблюдает он за мной, и это приятное ощущение. Под этим взглядом я наконец-то чувствую себя в безопасности, могу немного расслабиться и осмотреться. У одного из фуршетных столов Лера смеется над шуткой яркой блондинки в бирюзовом платье. Их жесты и мимика говорят о давнем знакомстве и моему появлению в этой компании вряд ли обрадуются. Мужчин, явившихся вместе с ними, я вижу впервые. Значит, здесь не только сотрудники, но и партнеры. Это к лучшему. Может удастся выведать у них что-нибудь интересное.

Виктория, заметив меня, приветственно кивает, но вскоре отворачивается к темноволосому собеседнику. В ее руке бокал шампанского, а платье с блёстками сияет в приглушённом свете. Все здесь — чужие, посторонние. Даже папа и Олег выглядят отстраненно и холодно. Хорошо, что хотя бы Костя со мной. Стараюсь не искать его взглядом, но всё равно постоянно нахожу.

— Я ждал тебя раньше, Ли. — При виде меня папа сводит брови на переносице, привычно начав разговор с упрека.

— Не надо, Владимир Евгеньевич, — вступается за меня Фомин. — Главное, что она здесь. Здравствуй, Алина.

Если Олег и обижен, то не подает виду: искренне улыбается и обнимает меня за плечи, окутав ароматом селективного парфюма. Он помогает снести каждую из новых папиных нападок, начиная от претензий к недовольному выражению лица, заканчивая неумением налаживать контакты с нужными людьми. К концу этого неравного боя выражение на моем лице едва ли становится счастливей. Зато папа внезапно широко улыбается. Но, как оказалось, не мне:

— Марк, рад видеть! — Он приветствует крепким рукопожатием мужчину в черном костюме и белой рубашке, небрежно распахнутой у ворота.

Simple Waltz (No. 2) — Kapiton Neklyudov

Имя достаточно редкое. Я успеваю догадаться о том, кто передо мной до того, как папа его представляет:

— Марк Нестеров…

— Таласса — ваше творение, — улыбаюсь я, вспомнив о словах Леры. — Редко восхищаюсь архитектурой, но здесь видна рука мастера.

— Это скорее хобби, — губы мужчины расплываются в добродушной усмешке. — Когда-то я мечтал стать художником и теперь таким способом реализую утраченные амбиции.

Вопреки папиным заверениям о моем неумении налаживать контакты, с Нестеровым легко удается поддерживать классический смол-ток[1]. Я признаюсь, что тоже с детства мечтала быть совсем не тем, кем стала, а он высказывает шутливые предположения о том, какая работа могла бы мне подойти, хотя я почти уверена: он знает о моем следственном прошлом. Ри не могла не рассказать. Наш разговор никак не касается сестры. Ни я, ни Марк не решаемся произнести ее имя вслух, но Ринка отчего-то незримо ощущается рядом, словно стоит за спиной, наблюдает, улыбается — и, кажется, одобряет.

Папа отходит, бросив на меня короткий предупреждающий взгляд. В нем читается: «не подведи». Олег тоже занят — Виктория что-то быстро говорит ему, прикоснувшись к локтю, и они уходят к бару. Мы остаёмся вдвоём.

— Марк, — я решаюсь, пока пауза не затянулась. — Отец упоминал о каком-то предложении Архи-Строя для Меркурия. Я не в курсе деталей. Что он имел в виду?

Вопрос повисает в воздухе, и улыбка сползает с лица Нестерова, сменившись скептическим выражением лица. Он отпивает глоток шампанского и какое-то время молчит, разглядывая бокал, будто золотистые пузырьки могут ответить за него.

— Честно? — он наконец поднимает на меня взгляд. — Я не уверен, что должен обсуждать это с тобой без твоего отца.

От мыслей, что папа решил скрыть от меня намечающуюся сделку, становится еще любопытней. Интересно, знала ли об этом Ри?

«Они решили это через год после моей смерти, — неожиданно мрачно просвещает сестра. — Сейчас знаю. И тебе знать не помешает».

— Марк. — Я делаю умоляющий взгляд. — Кажется, речь идет о чем-то важном для моей семьи, я должна быть в курсе.

— Если бы Малинин хотел рассказать тебе, Алина — сделал бы это сам.

— Отец не доверяет мне так, как доверял Ри.

Снова использую ее имя как козырь. Оно повисает в воздухе, словно кто-то написал его розовым неоном. Марк меняется в лице — не сразу, но заметно. Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Рина… — он замолкает, будто боясь проговориться, потом всё же решается. — Рина наверняка хотела бы, чтобы Меркурий остался в семье.

— В семье… — повторяю я тихим эхом, не желая верить только что пришедшей на ум догадке.

Марк напряженно кивает:

— Архи-Строй выкупит Меркурий, если к концу года сеть не выйдет на показатели стабильной прибыли.

— Если я не справлюсь, — не своим голосом подвожу я итог, потому что от осознания сути сказанного Нестеровым внутри что-то оборвалось. — Почему именно вы?

Он проводит рукой по темным волосам и пожимает плечами:

— Потому что Малинин не хочет передавать компанию в чужие руки. — Допив остатки шампанского Марк ставит бокал на поднос официанта. — Он уже не в том возрасте, чтобы возиться с сетью, раскидавшей отели по всей стране. Мой партнер хорош в маркетинге и уже подготовил проект ребрендинга, по которому наша компания сможет хорошо заработать на покупке, а ваш отец не останется ни с чем. Это во всех отношениях выгодная сделка.

Выгодная. Только после ребрендинга Меркурия не останется. Такого, каким его создали родители и такого, каким сделала Ри. Такого, каким я уже успела к нему привыкнуть.

«Теперь, понимаешь?» — со вздохом соглашается Ринка, и я отстраненно киваю.

— Значит, для этого и офис компании переехал в Талассу, и мероприятия сети теперь проводятся здесь, а не в ресторанах Меркурия?

«Не для этого»

— Не для этого, — повторяет Нестеров слова, только что прозвучавшие в моей голове. — Для неё.

Имя упоминать не нужно, и без того ясно, о ком речь. Но теперь непроизнесенное имя Ри — козырь в руках Нестерова. Любое упоминание о ней — свидетельство, что Арина Малинина существовала. Была не голосом в моей голове, а живым человеком, женщиной, способной любить, дружить или плакать. Её имя как дверь, за которой Ри продолжает существовать. Открываешь — и она здесь, чтобы через мгновение исчезнуть снова. Растаять, как туман над морем. На губах появляется усталая улыбка, но глаза становятся стеклянными, а в носу щиплет от желания расплакаться:

— Я успела понять, почему ей так нравилась Таласса.

— Вряд ли. — Марк отпивает шампанское, ставит бокал на поднос. — Ты была на крыше?

Качаю головой. Единственная крыша, на которой мне приходилось бывать — крыша кирпичной пятиэтажки, но и она оставила мне на память массу противоречивых воспоминаний. Они были приятными, но теперь отдают горечью, как осадок кофейной гущи на дне чашки.

— Вообще-то она закрыта, — продолжает Марк, не заметивший моего замешательства, — но у Арины был ключ.

«Маленький, без брелка, в верхнем ящике стола», — шепчет Ри, и я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не выдать волнения.

Смотрю на Марка, чувствуя, как благодарность борется с щемящей грустью. Нестеров мог бы промолчать, сослаться на отца или коммерческую тайну. Но он сказал, ради Рины. Он — ещё один человек, знавший мою сестру лучше меня. Наверняка Марк даже был приглашен на её, так и несостоявшуюся свадьбу. Я должна была познакомиться со всеми там. Ри представила бы его, Леру и ту блондинку, что сейчас сверлит нас с Нестеровым пристальным взглядом. Она рассказала бы о каждом из них что-нибудь хорошее.

«Я и сейчас могу тебе рассказать».

— Спасибо, — тихо произношу я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Продолжаю, расправляя плечи: — За правду. И я понимаю, что это не моё дело, но… не торопитесь со сделкой. Пожалуйста. Я ещё не готова сдаться.

— Я и не тороплюсь, — во взгляде Нестерова мелькает уважение. — Время еще есть. И если нужна будет помощь — обращайся.

Мы расходимся: Марк возвращается к своим спутникам, а я остаюсь в толпе, делая вид, что меня интересуют разговоры контрагентов. Улыбаюсь, киваю в нужных местах чужих саморекламных монологов, отвечаю на вопросы ничего не значащими, но подходящими ответами. Мысли мои далеко — там, где спрятан маленький ключ без брелка.

Когда удается наконец незаметно улизнуть и под благовидным предлогом покинуть зал, напряжение достигает предела. Я выхожу в коридор, делаю несколько глубоких вдохов и почти бегом направляюсь к лифту. Офис Меркурия пуст, в верхнем ящике стола легко находится нужный ключ. Сжимая его в кулаке, возвращаюсь к лифтам и щелкаю кнопкой верхнего этажа.

Кабина движется медленно, словно нехотя. Каждая секунда растягивается медом, стекающим в кофе с ложки. Цифры над дверями загораются, гаснут, сменяют друг друга, но время словно застыло.

— Что в этой крыше такого особенного?

«Для тебя, наверное, ничего, — легко отзывается сестра. — У каждого есть место, где мир перестаёт давить. Где ты просто есть — без масок, ролей и чужих ожиданий. Крыша Талассы была для меня такой».

Всем нужно убежище, но не каждому удается его найти. Пустая кабина лифта бесшумно спускается вниз. Оказавшись, наконец, перед дверью на крышу, никак не могу заставить себя открыть её, преодолеть комок из страха и непонятной надежды снова поймать ощущение присутствия Ри, пусть и иллюзорного. Увидеть то, что она видела. Думать о том же, о чём Ри думала. Почувствовать то же, что она чувствовала.

С возвращением голоса Рины в мою голову я не стала лучше понимать ее. Теперь её тайны совсем рядом, но словно закрыты на замок, а ключ у меня не от него, а от двери на крышу.

Пока решаюсь ее открыть, кабина лифта снова ползет наверх, этаж за этажом. Я хмурюсь, не оборачиваясь. Разумеется, мое присутствие не могло остаться незамеченным. Если это Фомин, сделаю вид, что просто ошиблась этажом. Не хочу ни объяснений, ни утешений. Но когда дверь лифта открываются, за спиной раздаётся:

— Мальвина.

Только теперь осознаю, что задержала дыхание. С коротким выдохом устало усмехаюсь:

— Соскучился?

— Решил, что ты без меня сбежала с корпоратива в более интересное место. — Костя подходит ближе, останавливается у стены. — И не ошибся.

— Не факт. — Поняв, что тянуть больше нет смысла, я вставляю ключ в замочную скважину. Костя — не Фомин и что бы ни оказалось за дверью, он поймет. — Возможно, там нет ничего особенного, и окажется, что я зря не дослушала жалобы Сергея Федоровича на таможню, не пропустившую его груз из-за проблем с декларированием.

Семенов понимающе хмыкает:

— В таком случае даже если там пусто, это предпочтительней.

Я открываю дверь и теплый весенний ветер бьет в лицо. Он пахнет морем, первой зеленью и свободой — той самой, которую не чувствуешь внизу, среди стекла и бетона. Крыша Талассы оказывается смотровой площадкой. Тайной, и от этого интересной. Маленькие фонари заливают ее мягким светом. Город рассыпался внизу тысячами огней, а море сливается с небом в черноте горизонта. Ветер, свободно гуляющий между парапетами ограждений, сдувает лишние мысли. Шаг за шагом я приближаюсь к краю, смотрю вниз на огни, машины, людей, не подозревающих, что кто-то за ними наблюдает.

— Ей здесь нравилось, — объясняю я Семенову, молчаливо застывшему на расстоянии. — Но я только сейчас об этом узнала.

«У каждой из нас было что-то личное, Ли, — успокаивающе шепчет голос Арины. — В этом нет ничего неправильного».

Может и нет, но теперь я понимаю, что сестра перед гибелью не делилась со мной личным. Не рассказывала чего-то по-настоящему важного. Возможно, одна из этих тайн и есть ключ к разгадке ее убийства? Сейчас я как никогда ощущаю Ринкино присутствие, теплом, разливающимся под рёбрами. Словно сестра стоит рядом, смотрит на те же звёзды, вдыхает тот же пахнущий морем воздух и улыбается. В этом есть что-то щемящее и светлое — как если бы мне на секунду позволили прикоснуться к её счастью. Хрупкому, как подарок в шуршащей оберточной бумаге. Чужому, не предназначенному для меня, но от этого не менее ценному.

Костя делает пару шагов, сокращая и без того небольшое расстояние и я оборачиваюсь. Сейчас он просто мужчина, обычный, хоть и особенный для меня. Надломленный и такой же, как я, уязвимый.

«И ты не безразлична Семенову, как бы сильно он ни пытался доказать обратное, — добавляет Ри. — Просто он перестал быть тем, кто делает в отношениях первый шаг».

Какая разница, кто сделает этот шаг, если между нами притяжение, пробирающее до костей? Князев был прав: время — самый ценный ресурс, особенно рядом с теми, кто дорог. А мы с Семеновым снова бесцельно теряем день за днем. Я касаюсь Костиного локтя и заглядываю ему в глаза, чувствуя, как ветер треплет волосы, а сердце забилось где-то в горле. Мир перестаёт существовать за пределами этой крыши.

— Дай мне этот месяц, Семенов. Будь со мной. Хотя бы сейчас.

Ветер играет с непослушной прядью Костиной челки, той самой, которую мне так хочется привычно поправить. В свете далёких огней я вижу, как дергаются желваки и напрягаются плечи. Как Семенов сжимает и разжимает пальцы — сначала правой, потом левой, механической руки прежде, чем ответить:

— Прости, Мальвина. Я не могу.

— Не месяц? Неделю? День? Час? — Торгуюсь я, хотя уже поняла, что мне в любом случае будет мало. Прошу еле-слышно: — Минуту, Кость. Хотя бы только минуту

Он отводит взгляд, но я успеваю разглядеть в нем вину — тяжелую, звенящую, как кандалы, которые он сам на себя надел и носит, не снимая, последний год. Но молчание принято считать знаком согласия. Костя удивленно поднимает брови, когда я отдаю смарт-часам команду поставить таймер на минуту, а когда, поднявшись на носочки, тянусь к его губам — не препятствует.

Мир замирает. Плевать, что я снова делаю первый шаг. Это сейчас единственно верное решение и всё, о чём я могу думать, так это о том, что мне удалось прорваться за его стену, пусть и ненадолго. Но когда он сдается и отвечает на поцелуй, мысли полностью исчезают, словно ветер сдул их с крыши и разбил вдребезги где-то внизу. Остаются лишь губы Кости — горячие, сухие, с горьковатым привкусом кофе и его дыхание в унисон с моим. Семенов целует настойчиво, требовательно, так, так, будто хочет, чтобы между нами не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни этого дурацкого года, который мы потеряли.

Год безмолвия, отчаяния и одиночества выплескивается сейчас в каждом движении, в каждом вздохе, в том, как его пальцы впиваются в мои плечи — живые, горячие, нетерпеливые, — как вторая рука, механическая, сжимает талию с непривычной тяжестью и силой. Костя притягивает меня к себе, вдавливает, стискивает, словно боится, что я растворюсь, если он вдруг ослабит хватку.

Я отвечаю, потому что тоже ждала и тоже хотела. Тоже считала дни, часы, минуты, когда снова смогу прикоснуться к нему, забыв обо всём. Его язык скользит по моей нижней губе, и я тоже сдаюсь — полностью, без оглядки и мыслей о том, что будет завтра или когда прозвенит таймер. Сейчас есть только мы.

Дыхание сбивается, становится глубже и тяжелей. Грудь Семенова под пиджаком вздымается чаще, пальцы сжимают ткань на моём плече почти до боли. Он тихо стонет мне в губы и этот звук, полный боли и выплеснувшегося наконец желания, отзывается во мне приятной дрожью. Провожу пальцами по его шее, щетине, губам, чувствуя, как он замирает, а потом снова целует, будто я — единственный источник воздуха, который ему нужен.

Ветер заботливо глушит звук таймера, продлевая поцелуй. Но сколько бы времени ни прошло, нам обоим нужно гораздо больше. Когда мы наконец находим силы оторваться друг от друга, воздух свистит в лёгких. Словно я занырнула глубоко-глубоко и наконец вынырнула на поверхность. Кружится голова, ноги кажутся ватными и горят губы. В Костином затуманенном взгляде столько несказанных, но таких важных для меня слов…

«Оттолкни его, — внезапно отчеканивает Ри, а я удивленно моргаю, потому что во время поцелуя вообще забыла о ее существовании. — Оттолкни, Ли. Иначе он сделает это сам».

Только теперь я понимаю, что сестра права. В мимике Семенова можно различить тот самый страх потери, который так хорошо знаком нам обоим. Нет времени сомневаться и думать — Костя действительно вот-вот меня оттолкнет. Придется довериться Ри.

— Как бы там ни было, Семенов… — начинаю я, с трудом вернув голосу уверенность. Откашливаюсь, чтобы выгадать время и подобрать нужные слова: — Какими бы благими намерениями ты год назад ни руководствовался, ты умышленно меня ранил. Умышленно раздробил моё сердце на мелкие, режущие осколки. Ты знал, что мне будет больно, но всё равно сделал выбор за нас обоих.

Он не оправдывается, не пытается смягчить удар. Костя слушает, и на лице нет ни удивления, ни растерянности. Он ждал этих слов. Знал, что рано или поздно я их произнесу. И сейчас, услышав наконец, кажется, даже испытывает облегчение — как человек, который наконец дождался приговора.

— Сделал, — глухо отвечает Семенов. Его голос не дрожит, а стелется ровной, безжизненной изолинией кардиограммы. — И ты должна была меня ненавидеть.

— Я честно пыталась, — Ненавидела месяц или даже два. Больше не получилось.

— Зря. Ты ведь понимаешь, что мое появление здесь ничего не изменит.

Это новая игра. Снова морской бой. Мы слишком хорошо друг друга знаем, чтобы не понимать, как сильно ранят определенные слова и фразы. Своим заявлением Костя только что подбил мой трехпалубный крейсер. Но я ведь тоже догадываюсь о том, где его корабли. Я скептически поднимаю бровь:

— Значит, вот так просто оставишь меня снова? Отдашь другому мужчине? А сам снова исчезнешь из моей жизни?

Семенов кивает, но это согласие не доставляем ему удовольствия:

— Только не Фомину, — кривится он. — Он мне не нравится.

— Думаешь, я стану с тобой советоваться?

Ответив на поцелуй, он только что открыл мне секрет: Ри права, я всё ещё ему не безразлична. И сбежать Семенову хочется лишь для того, чтобы не причинять боли нам обоим. Но я готова вечно искать убийцу Ри, если не найду для него других поводов остаться.

Нам снова не удается прийти к консенсусу. Послушав совета сестры, с крыши я ухожу первой, а спускаясь в лифте не могу не думать о том, что убежищем может быть не только место. Убежищем может быть человек. И больней всего, когда этот человек только и думает о том, чтобы мы больше никогда не встречались.

Diggin' — Kovacs

Выходные привычно провожу на кладбище, сидя на скамейке у Ринкиного памятника. Ветер гоняет по плитам розовые лепестки, а я, под аккомпанемент карканья воронов, меланхолично качаю ногой. Слушать сестру не стоило.

— «Оттолкни его, иначе он сделает это сам», — передразниваю я и недовольно закатываю глаза. — Это был такой себе совет, Ри. Теперь мы с Костей вообще не разговариваем.

Семенов, кажется, даже рад такому стечению обстоятельств — не ищет встреч, не звонит, не пишет. Я же тщетно пытаюсь придумать повод заехать в отель, но кроме вопроса о том, не нужно ли Косте застегнуть пуговицы, причин в голову не приходит.

«Правильно ты все сделала, — усмехается Ринка, когда я в который раз завожу пластинку „зачем я вообще тебя послушала“. — Не всё сразу. Дай ему время».

— Сколько? Ещё год? Два? Десять?

Знакомый ворон отвечает с соседнего надгробия, но я всё ещё не понимаю по-птичьи, а у Ри на мой вопрос нет ответа. Разглядывая ее снисходительную улыбку на черном граните, решаю в понедельник начать всё сначала. С завтрака, пуговиц, непринужденных разговоров о работе. Понятия не имею что делать, но и бездействовать не могу, поэтому буду бороться до последнего.

Утром понедельника готовлю омлет Пуляр с форелью и зеленью, нарезаю хлеб для тостов, варю кофе и в мрачном одиночестве ем свою порцию на кухне отеля. У дверей триста одиннадцатого номера всё равно оказываюсь раньше обычного, стараясь скрыть нетерпение. Костя появляется на пороге через несколько секунд после короткого стука — свежий, выбритый, пахнущий сандалом, метелью и гелем для душа. Но пуговицы рубашки расстегнуты — договор есть договор.

— Доброе утро, — произношу я чересчур жизнерадостно и, кажется, переигрываю — актриса из меня всегда была так-себе.

Семенов отводит взгляд:

— Ты рано.

Хорошая новость — от завтрака на столе осталась только грязная посуда. Но есть и плохая: теперь мы ведем себя так, словно два дня назад ни на какой крыше Талассы никто никого не целовал, а стена, которую Костя выстроил между нами, не только не сдвинулась ни на миллиметр, но и покрылась ледяной коркой. Сделать очередной первый шаг в его сторону не даёт гордость, и за весь путь до работы мы едва ли обмениваемся парой коротких ничего не значащих фраз.

Семенов ведь тоже гордый и в упрямстве мне с ним не тягаться. А теперь, когда Костя решил, что отталкивать меня и страдать — его работа по совместительству, понятия не имею, как к нему подобраться.

На парковку Талассы въезжаем в молчании. Пока я глушу двигатель, Семенов выходит первым, не собираясь меня дожидаться. Ежусь от хлопка двери, словно меня ударили током. Несколько секунд сижу и злюсь, сжимая руль. Всё стало только хуже. У меня снова нет никакого плана. Понятия не имею, сколько времени осталось, прежде, чем Костя снова ускользнет из моей жизни. На этот раз навсегда. Голос Арины возвращает к действительности:

«Не раскисай, Ли. У тебя есть дела поважнее, чем страдать по Семенову».

— Это какие? — бормочу я рассеянно, глядя на его удаляющийся в сторону Талассы широкоплечий силуэт.

«Поехали, посмотрим на ремонт первого Меркурия?»

Сперва хочется возразить: стол завален отчетами и неразобранными письмами. Виктория наверняка уже принесла утренний кофе — у цветка в углу от него зависимость. Но цветок потерпит пару часов, а бумажки никуда не денутся. Побыть с сестрой — именно то, что мне сейчас нужно.

Ремонт идет полным ходом. Прораб здоровается, но, не успев отчитаться о ходе реконструкции, уносится встречать бетономешалку. Рабочие почти не обращают внимания, пока я брожу по усыпанным цементом коридорам, обходя груды строительного мусора, зато Рина сыплет идеями, не умолкая ни на секунду:

«Здесь мы поставим диваны цвета морской волны… Здесь — стеллажи с книгами, чтобы гости могли читать за завтраком…»

Пытаюсь понять, было ли это в проекте или сестра, как обычно, импровизирует. Раньше она часто так делала: видела то, чего остальные не видят. А сейчас, по злой иронии, её не слышат остальные, но слышу я.

«Мне нравится», — резюмирует, наконец, она, и я почти вижу, как Ри крутит головой, представляя на месте кирпичной кладки, новые перегородки и широкие витражные окна.

Будь она по-настоящему рядом, солнечные лучи сейчас бликовали бы на изгибах розовых локонов. Сложно забыть этот оттенок, похожий на отблеск заката на воде, когда солнце цепляется за горизонт.

«Знаешь, я так и не осмелилась зайти сюда», — признается Ри, когда мы останавливаемся у заваленного досками дверного проема на втором этаже.

Сейчас здесь голые стены и груды цементной пыли, но раньше это был кабинет родителей — в те времена, когда у Меркурия не было отдельного офиса, а штат состоял из двадцати человек. После маминой гибели папа оставил всё таким, как было при ней и закрыл дверь на ключ, словно так можно было законсервировать память.

— Может, отцу будет легче, если первый Меркурий станет другим? — я, неопределенно пожимаю плечами. — Или… если вообще перестанет быть Меркурием. Он бы не рассматривал вариант с продажей, если бы не был к нему морально готов.

«Он рассматривает его лишь как крайнюю меру, — ворчит Ри, и становится понятно: если кто-то и не готов к продаже, так это она. — А я, в отличие от него, в тебя верю».

— Ну так помоги, если веришь! — вырывается у меня так резко, что я сама пугаюсь собственного голоса. — Объясни, почему без тебя сеть стала убыточной? Расскажи то, что не успела рассказать перед смертью!

Рина вздыхает усталым и тяжелым вздохом человека, знающего намного больше, чем может сказать.

«Всё тайное когда-нибудь станем явным, Ли, — уклончиво отвечает она. Секреты не живут вечно. Они как туман над морем — рассеиваются, когда приходит солнце. Ты с детства любила головоломки. Считай это одной из них».

В бытность работы следователем, я слышала сравнение тайн с трупами, которые весной находят грибники, но смысл тот же: нужно время, а его у меня нет. Не справлюсь — Меркурий перейдет Архи-Строю, а Семенов уедет.

«А ты?» — тут же вмешивается в ход моих мыслей Ри.

А я понятия не имею, что в таком случае будет со мной, но чувствую, что сестра и на этот вопрос откуда-то знает ответ. Только говорить не планирует. Хочет, чтобы я догадалась сама.

В Талассу возвращаюсь к обеду. Разговор с Ариной придал решимости действовать и, оказавшись в кабинете, я с готовностью зарываюсь в отчеты. Единственная подсказка, которую Ри дала мне — она не была гениальным управленцем. Причина убыточности Меркурия кроется в другом. И мне под силу эту причину найти. Но потратив на разбор документов еще пару часов, я так и не приближаюсь к разгадке.

Отложив бумаги на край стола, встаю. Разминаю затекшие от долгого сидения мышцы. Собираюсь сходить к отцу, чтобы обсудить с ним то, что узнала от Нестерова, но голос Арины снова врывается в голову, нарушая планы:

«Зайди лучше к Олегу»

— Это еще зачем? — замираю я на полпути к двери. — Не думаю, что после ребрендинга Нестеров выгонит Фомина с насиженной должности. Да и вообще не уверена, что хочу разговаривать с Олегом о будущем.

Но Ри не переубедить. Будто этого мало, она еще и подгоняет меня. Подталкивает невидимой рукой, пока бреду по коридору, еле переставляя ноги. Пытаюсь понять, зачем мне вообще сдался Олег. Ри явно одержима новой идеей — игрой, в правила которой я не посвящена. Когда-то с ее подачи я уже переспала с Олегом и ощущала себя тогда примерно так же.

«Не волнуйся, спать с ним сегодня не придется», — смеется сестра, но мне не передается ее веселье.

Чтобы не выдавать коллегам свою ненормальность, приходится тихо прошипеть:

— Я и не планировала.

Коридор кажется длиннее обычного. Каблуки бьют по плитке, отсчитывая секунды. Я так увлечена ворчанием на Ри, что не стучу — просто толкаю дверь. И замираю в дверном проеме. Слишком неправильно, но в то же время, четко и ясно то, что я вижу.

Виктория, сидящая на столе Фомина в задранной до пояса юбке. Ажурные резинки чулок, обтянувшие загорелую кожу бедер. Пальцы Олега на ее талии. Бли-и-и-ин. Они же при других общаются строго официально и вообще я никогда не замечала за Фоминым симпатии к секретарше. Моя невнимательность обернулась тем, что сейчас привычный мир неожиданно и резко разлетается на осколки.

— Алина… — Первым приходит в себя Фомин. — Ты…

В таких случаях принято говорить «ты не так всё поняла», но растрепанные волосы, неровные пятна румянца и сбившееся дыхание Васильцовой не оставляют сомнений, от чего я их только что отвлекла.

Сама не знаю, что должна делать в такой ситуации и впадаю в ступор. Я не испытываю к Фомину романтических чувств, а его невесты третий год нет в живых. Теоретически Олег имеет право делать в своем кабинете всё что хочет, хоть с Васильцовой, хоть без неё. Правда, лучше бы он при этом дверь на замок закрывал. Проблема в том, что Ри, хотя формально мертва, всё ещё существует в моей голове.

— Я не вовремя, — заканчиваю я начатую Фоминым фразу ровным, чужим голосом и, бросив напоследок взгляд на судорожно одергивающую блузку Викторию, выхожу из кабинета.

Внутри внезапно образуется гудящий вакуум. Он пульсирует, словно кто-то вынул из грудной клетки все органы и оставил пустоту. Захлопнув дверь, я шагаю по коридору обратно. Бездумно переставляю ноги, пытаясь прийти в себя и перестать мысленно называть Олега подлецом. Ри ведь любила его! Готовилась к свадьбе с ним, а теперь…

Формально Ри нет, но она есть. Не только, как бесплотный голос. Она в каждом вдохе, который я делаю за нас двоих. Злиться вместо нее глупо, особенно в моем случае, но я злюсь. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Пустоту в груди полностью заполнила ярость — слепая и горячая, с бульканьем кипящая внутри, словно тягучий и липкий деготь.

Предатель. Мне стоит вернуться и, как минимум, швырнуть ему в лицо оскорбительное «как ты мог?»

«Не вздумай, — заявляет сестра и ее голос слишком спокоен для той, кто только что лицезрела измену собственного жениха. — Я тебе не для того всё это показала».

Резко остановившись у окна, упираюсь руками в холодный подоконник. Вдали серое небо, туман и очертания сопок — сегодня какие-то плоские, ненастоящие, словно нарисованные. Картинка перед глазами расплывается, потому что смотрю я прежде всего на отражение в стекле и мне кажется, что волосы девушки на нем — розовые и длинные, а не короткие и голубые.

— Показала? — шепотом переспрашиваю я, почти не заботясь о том, слышит ли меня кто-нибудь из коллег. — Но если тебя не беспокоят их отношения, то… что тогда?

«Злость, лучше печали, — судя по легкомысленному тону, Ри улыбается. — Ты сама так говорила. А теперь совсем расклеилась и зациклилась на Семенове».

— А ты говорила, что Семенов мне нужен.

«Я и не отрицаю, — легко соглашается невидимая собеседница. — Но так его не вернешь. Думай, как прежняя Алина Малинина».

Прежняя? Та, кем я была до гибели сестры или после? Или та, кем я была до того, как Семенов разбил мне сердце? Решив не игнорировать совет, абстрагируюсь от мыслей о Косте и прислушиваюсь к собственным ощущениям. Опускаю веки, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вычленяю из зыбких, как туман над морем, мыслей самое важное:

— Прежняя я первым делом уволила бы Васильцову. — Резко открыв глаза, снова вижу перед собой пасмурную серость за окнами. — Но папа будет явно не в восторге, он мне еще Корсакова не простил. И Фомин не обрадуется. И Костя запретил ее увольнять…

«А когда ты их слушала, Ли? — резонно подмечает Ринка. — Не пытаться быть для всех хорошей всегда было твоей суперсилой. А для увольнения Вики у тебя теперь есть отличный повод».

За спиной раздаются шаги, и я легко распознаю чьи они по характерному цокоту тонких шпилек. На лице Васильцовой — тщательно выверенная смесь смущения и неловкости. Она опускает глаза, поправляет выбившуюся прядь, теребит край блузки, которую совсем недавно торопливо застёгивала. Она — хорошая актриса. В отличие от меня.

— Алина Владимировна, я… — начинает она, и голос дрожит. Искусственно. Каждая интонация отрепетирована за те пару минут, что отделяли её выход из кабинета Олега от встречи со мной.

— Виктория, — перебиваю я холодно-деловым тоном. — Пойдёмте за мной.

Теперь каблуки цокают за моей спиной. Очень похоже на тиканье невидимых часов, гулко отмеряющих переломные моменты. Под этот звук легко просчитывать тактику предстоящей беседы.

Она больше напоминает допрос, потому что когда Васильцова опускается в удобное кресло напротив моего стола, я предпочитаю не садиться и кружить вокруг нее, засыпая неудобными вопросами. И, хотя каждый из них с треском бьет по ее самоуверенности, первые десять минут Вика держится молодцом. Кажется, что ей даже нравится моя теперешняя осведомленность об их с Фоминым романе:

— Личные отношения на рабочем месте — не повод для увольнения, Алина Владимировна. — Жду, что она припомнит о том, что с моей сестрой Олег отношения не скрывал, и я сожру ее живьем. Но у Вики хватает ума не дразнить меня. С самодовольной улыбкой она красиво, как актриса старого кино, закидывает ногу на ногу. — Максимум — нарушение корпоративной этики. И если вы уволите меня, то из Меркурия я пойду прямиком в трудовую инспекцию.

Я не сильна в трудовых спорах, но представляю себе штрафы, судебные тяжбы и иски, которые хитрая Васильцова готова навлечь на компанию. Мысли обо всём этом оседают в том самом липком дегте, который до сих пор булькает в груди и совсем меня не пугают. Я даже зеркалю улыбку Вики, но она получается плотоядной:

— Не пойдете. — Подхожу ближе и, скрестив руки на груди, останавливаюсь напротив. — Потому что если вы так поступите, то я напишу заявление о незаконном обороте сильнодействующих веществ, доведении до психического расстройства и покушении на убийство.

Улыбка сползает с лица Васильцовой. Я немного сгустила краски, усугубив квалификацию содеянного, но по правилам угроз без этого не обойтись. Виктория прекрасно понимает о чем речь. Теперь она испуганно моргает иссиня-черными наращенными ресницами.

— Я ведь совсем недавно из комитета уволилась, — продолжаю я, сверля ее взглядом. — Меня по знакомству даже без очереди примут.

— Алина Владимировна… — Вика нервно заламывает пальцы, а ее лепет теперь кажется более искренним: — Я не хотела ничего такого…

— Следствие разберется, — отрезаю я, и, делаю к ней ещё два резких шага, чтобы, нависнув над креслом угрожающе прошипеть: — И если я узнаю, что именно ты причастна к смерти моей сестры, я тебя даже в изоляторе достану. А я узнаю, можешь не сомневаться.

Чёрный дёготь в груди кипит и пульсирует, растекается по венам тягучей, обжигающей лавой. Я даже чувствую его вкус — горький, металлический, — когда облизываю пересохшие губы. Он заполнил каждую клетку, вытеснил остатки страха, сомнений и жалости.

Злость тоже чёрная, пахнет горелым и оставляет на внутренностях сажу. Она не даёт дышать полной грудью, но зато не даёт сломаться. Она действительно лучше печали. Печаль — это тишина, безысходность, опущенные руки. А ярость — сила и действие. Возможность наконец-то перестать быть жертвой и стать тем, кто первым наносит удары.

От моего Виктория ломается. Сначала просто опускает плечи, потом закрывает лицо руками и спустя секунду из-под ладоней раздаются приглушенные всхлипы:

— Я не хотела, — бормочет она сквозь слёзы. — Клянусь, я не хотела никому навредить… Это всё из-за него. Из-за Олега.

Я застываю и молчу. Не сажусь и не приближаюсь. Стою, скрестив руки на груди и повинный монолог не заставляет себя долго ждать:

— Когда вы пришли, он перестал на меня смотреть, — голос Виктории срывается, слёзы текут по щекам, размазывая тушь. — Совсем. Раньше мы… А потом я стала не важна. Только вы и только Меркурий. Казалось, если вы уйдёте, всё вернётся. Я просто хотела, чтобы вы устали. Чтобы сами захотели уехать…

Она поднимает на меня заплаканные глаза:

— Не пишите заявление, Алина Владимировна пожалуйста. Я уволюсь и уеду. Вы меня больше никогда не увидите…

Дёготь ненависти никуда не делся. Он застыл, покрыв сердце черной блестящей коркой.

— У вас есть час, чтобы собрать вещи, — говорю я ровно. — Заявление об увольнении напишете у кадровиков. Если я узнаю, что вы обжаловали его в трудовой инспекции или суде… — делаю паузу, давая словам осесть. — Если до меня дойдёт, что вы с кем-то обсуждали то, что здесь произошло… сделаю то, что обещала.

Виктория часто-часто кивает, как заводная кукла и поднимается, шатаясь. У двери она останавливается, оборачивается, желая что-то сказать, но я перехватываю взгляд и отрицательно качаю головой. Если Васильцова не связана с Тихомировым, то и говорить не о чем.

После ее ухода тишина в кабинете становится абсолютной. Опустившись в кресло, я прикрываю глаза и несколько минут сижу, слушая, как затихают в коридоре удаляющиеся шаги.

Остаётся только ждать и гадать: кто придёт первым? Олег — высказать недовольство и попытаться защитить любовницу? Папа — прочитать лекцию о том, что нельзя принимать поспешных решений и портить отношения с людьми, не имея стопроцентных доказательств вины? Или Семенов, запретивший увольнять Васильцову до того, как мы выясним все связи и мотивы.

Откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок. На часах — половина четвёртого. Рабочий день ещё не кончился.

Under Control — Kazaku

Фомин заявляется в кабинет первым. Вопреки ожиданиям, Олег не торопится ругать меня за увольнение любовницы, а неторопливо подходит к моему столу.

— Ну и зачем?

Я готова была к злости, формулировала в голове оправдательно-обвинительные (потому что лучшая защита — нападение) монологи, но он произносит это с усталым вздохом и ни один из заготовленных монологов не подходит.

— Может стоило сначала поговорить? — задает он следующий вопрос.

Фомин сейчас не враг, а снова — несправедливо обиженный Пьеро, и вместо того, чтобы воевать, я внезапно теряюсь. Без уточнений о том, что Ри всё ещё существует в моей голове, обвинения в предательстве кажутся глупыми, а рассказывать о мелаксене в кофе нельзя. Третий вопрос Олега вообще выбивает у меня почву из-под ног.

— Ты же не хуже меня знаешь, как сложно жить дальше… без неё, Аля?

Уволив Вику, я ощущала себя победительницей, но на самом деле просто в очередной раз разрушила. Отношения — то, что я сама не умею строить. Поэтому ответить получается только тихим, виноватым и честным:

— Знаю.

Папа прав. Я не умею управлять эмоциями. Это они управляют мной и до Ринкиной рассудительности мне далеко. Олег разводит руками:

— Тогда в чем дело?

Действительно, в чем? Ведь достаточно было бы просто пригрозить Вике раскрыть ее тайну, и она была бы как шелковая? Может даже получилось бы переманить знающую коллектив от и до Васильцову, на свою сторону и именно она помогла бы найти организатора убийства? Но я доверилась эмоциям и… Ринке. А где сейчас сестра со своими псевдо-мудрыми советами?

«Скажи, что приревновала», — неожиданно заявляет знакомый голосок в голове, вогнав меня в еще больший ступор.

Приревновала? Я? Увидев Фомина с Васильцовой, я испытала всё, что угодно, только не ревность. Ситуация складывается — глупее некуда, но никакой более удобной лжи в голову не приходит. Еще и Фомин наклоняется ближе, сбивая с мыслей.

— Понимаешь… — несмело начинаю я, в надежде придумать что-нибудь ещё, но, как назло, предложенный Ринкой выход — единственный.

Слова не идут. Застревают где-то между горлом и губами, потому что сказать «я приревновала» — равносильно признанию, что Олег для меня хоть что-то значит. А он не значит. Ничего. Совсем.

Но Ринка права: это единственное объяснение, которое он поймёт и примет. Мужчины устроены просто: уволила соперницу — значит, ревную. Фомину это польстит, и он не станет копать глубже. Объяснения и выяснения отношений — это не для меня. Я предпочла бы сейчас, как раньше, не моргнув глазом выехать на осмотр трупа, чем терпеть вот это всё. Там хотя бы все было понятно и решаемо. А здесь, что бы я ни делала, каждый раз оказываюсь не права.

— Я увидела вас вместе, и у меня внутри что-то… — запинаюсь, отвожу взгляд, но даже это не помогает. — Сорвалось. Я тебя приревновала.

Выговорив, наконец, нужные слова, выдыхаю задержанный в легких воздух, а замерший на несколько секунд мир снова оживает. Мне не слишком-то важен ответ Фомина. Главное: я справилась с практически непосильной задачей. Но многозначительное покашливание раздается не от него, а у входа в кабинет, и хотя дверной проем заслонен плечом Олега, я хорошо знаю кто по закону подлости должен там находиться. Костя подтверждает эту догадку хмурым:

— Я, пожалуй, позже зайду.

Бли-и-и-н. Степень неловкости и глупости ситуации познается в сравнении. Секунду я разрываюсь между выбором: ткнуть Фомина лицом в стол за неумение закрывать двери или бежать за Семеновым с попытками все ему объяснить. Я ведь понятия не имею, что Костя слышал и что подумал. Хихикающей в глубинах подсознания Ринке повезло, что она уже умерла. Кажется, моё положение сложно усугубить, но Олег легко справляется с этой задачей парой новых вопросов:

— Это ведь он, да? Он тот, кого ты представляешь на моем месте?

Фомин не дурак, он давно обо всём догадался. В его тоне нет торжества или насмешки, но я всё равно воспринимаю сказанное, как обвинение. Злость поднимается к горлу комом горечи — такой густой, что хочется выплюнуть её вместе с непрошеным осознанием собственной уязвимости.

— Даже если так, то что? — заявляю я, дерзко вскинув подбородок.

— То, что он в очередной раз разобьет тебе сердце, Аля. Если еще осталось, что разбивать. — От слащавого понимания в его взгляде хочется взвыть и сопротивляться еще сильней.

Я выдерживаю, но не скрываю недовольства:

— Может быть. Ты-то здесь причем?

— Я просто беспокоюсь о тебе. — Рука Олега зависает в воздухе, словно он хотел коснуться меня, но в последний момент не решился. — Хочешь, сделаем ставки? Сколько времени ему понадобится, чтобы окончательно тебя добить?

— Не хочу, — ворчу я и всё же отвожу взгляд.

— Я тоже не хочу. Просто будь осторожна. — Сцепив пальцы в замок, Фомин тоже смотрит не на меня, а на них. Добавляет тихо: — И пообещай: когда это случится и ты снова придешь ко мне, между нами всё будет по-настоящему. Мы будем собой, а не кем-то другим.

Сейчас, после того, как Костя ушел с убеждением, что я влюблена в Фомина, эта перспектива реальна, как никогда. Семенов ведь даже слушать моих оправданий не станет и сколько бы попыток я ни испробовала — он не останется. От этого осознания паршиво до крайности. Еще и Олег ждет моего ответа так, как подсудимые обычно ждут приговора.

— Хорошо, — нехотя обещаю я, потому что предполагаемый им исход весьма вероятен, а если это случится — станет абсолютно всё равно, кто будет со мной рядом. Олег, так Олег. Возможно, он по-своему прав, употребив «когда» вместо «если».

Фомин всё же касается моей руки холодными пальцами, а прежде, чем уйти, без просьб обещает выгородить меня перед отцом. Но как-то не верится, что существуют какие-нибудь доводы, которые заставят папу отказаться от идеи сожрать меня живьем за очередное несанкционированное увольнение. Эти размышления заставляют остатки благоприятного настроения рассыпаться в прах. Кажется, он даже скрипит на зубах.

«Это ты скрипишь зубами, — поддевает Ри, отказавшаяся разделить со мной приступ меланхолии. — Прекращай страдать».

Я не остаюсь в долгу, пробурчав:

— Если бы не твой дурацкий совет, мое положение было бы вполовину менее плачевным.

Теперь кажется, будто Ринка снова решила заняться сводничеством, выбрав мишенью меня и Фомина. Прежде, она уже проворачивала подобное, но больше я на такое не поведусь. Нас действительно тянет друг к другу, но это притяжение неправильно сросшихся при переломе костей, ноющих при смене погоды. Мы не должны быть рядом, но рядом, каким бы неправильным это ни казалось. Я признаю логику в действиях Ри, но всё равно продолжаю ворчать на нее почти час. Потом, вспомнив, что отца теперь можно не бояться, сама направляюсь к нему в кабинет. Визита Семенова я теперь всё равно вряд ли дождусь.

Владимир Малинин поднимает взгляд от бумаг на столе, а судя по тому, что он не принимается с порога отчитывать меня за увольнение Васильцовой — Олег и здесь уже побывал.

— Послушай, Ли, — начинает папа и задумчиво поправляет край стопки бумаг на столе. — Что у тебя с этим… Семеновым?

Определенно, Олег не ограничился обещанным разговором о Виктории. Или до папы просто дошли наконец слухи о нас с Костей. В любом случае я с гораздо большим удовольствием поговорила бы о Васильцовой, и снесла очередные нападки, вместо того, чтобы обсуждать с отцом личную жизнь. За двадцать девять лет моего существования она не интересовала его ни разу.

«Потому что у тебя ее не было», — резонно подмечает Ринка, но легче от этого не становится.

— Костя мне нравится, пап, — заявляю я, решительно скрестив руки на груди. — Сильно нравится, серьезно, по-настоящему. И я хочу быть с ним рядом.

'Нравится — не самое точное из определений, которым можно охарактеризовать мои чувства. Оно просто самое нейтральное и удобоваримое. Но папа всё равно хмурится и качает головой.

— Кто угодно, только не он.

Напряжение витало в кабинете и до его ответа, но теперь сгустилось и заискрило. Кажется, отцу этот разговор тоже дается нелегко. Он смотрит в упор, но в его взгляде не жесткость, а почти незнакомая растерянность. Не будь ее, я бы промолчала и привычно ушла, но чувствую, что могу наконец выяснить правду, поэтому выплевываю короткое:

— Почему?

Папа молчит, сведя пальцы домиком и уставившись на них так, словно предпочел бы спрятаться в этот домик от меня и моих вопросов. Проходит почти минута, прежде, чем он, пересилив себя, резко бросает:

— Он — живое напоминание об опознании. И один из тех, кто не справился.

Я могла бы догадаться. Сама в свое время винила Костю в том, что гибель сестры целый год оставалась нераскрытой. Но давно не виню.

— А если я скажу, что он справился, только не сразу? — шагнув к столу, горячо вступаюсь за Семенова я. — Если скажу, что я стала бы третьей жертвой Тихомирова, если бы не он?

— А это так?

Отец не верит. Думает, что мои слова — попытка его переубедить. Он столкнулся с Костей в момент максимальной уязвимости. Немудрено, что тот стал для него определенным триггером и напоминанием о дне, который папе хотелось бы забыть.

— Я не лгу. Просто если бы рассказала сразу, когда приехала к тебе через несколько дней после поимки убийцы, это вызвало бы слишком много вопросов. В тот момент я не готова была на них отвечать.

— А сейчас готова?

— Сейчас готова! — Я сглатываю непойми откуда взявшийся ком в горле и продолжаю: — Костя спас меня в тот вечер, пап! А год назад поймал пулю, которая предназначалась для меня. Поэтому ни один другой мужчина мне не нужен. Только он.

Солнце пробивается сквозь туман и ложится на стол жёлто-белыми полосами — неровными, словно кто-то пролил молоко и не вытер. Вряд ли сказанного мной достаточно, чтобы папа смирился с мыслью, что я вцепилась в Семенова мертвой хваткой. Ему нужно время, чтобы обдумать мои слова и принять правду. Я готова это время дать, поэтому, развернувшись, собираюсь уйти.

— Хорошо, — нехотя отвечает отец, а когда я уже у двери, добавляет коротко и отрывисто: — Тогда ты должна знать еще кое-что. Семенов сам приезжал ко мне тогда, год назад, за день до тебя. И просил о том же, о чем сейчас просишь ты — чтобы между вами всё было серьезно.

Сознание мгновенно сопоставляет факты и воспроизводит события годичной давности так, словно это было вчера — детально восстанавливает хронологию. Наш с папой ужин. Его намеки на то, что мне стоит уволиться и внезапную холодность Семенова, ни с того ни с сего решившего меня избегать. Костя хотел быть со мной уже тогда, но отступил из-за папиных слов.

— Ты отказал ему, — не спрашиваю — утверждаю, потому что уверена, что так и было.

— Конечно. А потом ломал голову, выискивая способ запретить тебе возвращаться к нему. И сейчас не хочу, чтобы ты чувствовала себя ему обязанной.

Но я чувствую. И не только это. Тени от жалюзи дрожат на стенах так же, как ресницы. Впервые между мной и отцом такой уровень доверия. От этого непривычно и… тепло.

— Потому что если бы запретил, я мчалась бы вдвое быстрей, — с понимающей улыбкой хмыкаю я.

Мы оба это прекрасно знаем. Папа усмехается:

— Значит, хочешь мчаться теперь?

— Хуже. Теперь я хочу за него замуж.

Я сказала это несерьезно. Просто ему назло, в отместку за то, что год назад именно он стал причиной нашего с Семеновым разрыва. Но возвращаясь в свой кабинет, не могу понять, почему Костя вообще об этом у него спрашивал? Наши отношения с папой тогда были настолько натянутыми, что что любой разговор трещал по швам с первой же фразы. Семенов об этом знал, но счел его мнение решающим.

«Неужели ты до сих пор не поняла, что для того, кто подростком остался в полном одиночестве, семья важнее всего? — легко объясняет Ри. — Поэтому Костя считал себя обязанным жениться на Анисе, когда та забеременела и не прервал общение с Савкой даже отгородившись от всего мира».

— Зато со мной прервал первой, — фыркаю я, и лишь потом замечаю, что парень из отдела айти, имя которого я забыла, странно на меня смотрит.

«У него были причины. Семенов считал, что поступает правильно».

Коридор полон людей и для того, чтобы придать разговорам с умершей сестрой вид нормальности, я подношу к губам телефон и высказываю недовольство уже ему:

— После того, что ты сегодня устроила, у Семенова прибавилось причин держаться подальше! Ты вообще на чьей стороне⁈ Костя слышал достаточно, чтобы додумать такое, чего у меня даже в мыслях не было. Теперь он выстроит между нами еще одну стену, выше прежней и будет держаться ещё дальше, холодней и молчаливей. Теперь он…

«Теперь он ждет тебя у кабинета, и если не хочешь, чтобы Костя услышал твой обвинительной монолог, пора прекратить возмущаться», — перебивает Ри с ноткой самодовольства в голосе.

Заявление заставляет меня замолчать, но скорее от неожиданности. Сперва кажется, что сестра пошутила, потому что в то, что после увиденной сцены с Олегом Семенов явился ко мне добровольно и самостоятельно, не верится. Но его силуэт, который я уже не смогу спутать с кем-то другим, и правда маячит у кабинета.

— Есть минутка? — интересуется Костя, словно час назад не случилось ничего, выходящего за рамки обыденности.

Но ведь случилось. И по тому, как старательно Семенов не встречается со мной взглядом, ясно: он всё слышал и ничего не забыл. Просто обсуждать увиденную сцену не станет, поэтому я отсекаю оправданиям возможность сорваться с языка, до боли закусив край нижней губы. Киваю и открываю ключом дверь кабинета, приглашая Костю войти.

— Что ты знаешь о Калининградском филиале? — Он останавливается у самого входа, словно стол, у которого я сегодня разговаривала с Фоминым, заминирован или посыпан спорами сибирской язвы.

— Он самый далекий. — Я пожимаю плечами и бесстрашно устраиваюсь на рабочем месте, продолжая перечислять: — Самый новый (Ри ездила на открытие за полгода до гибели). И, судя по отчетам, самый убыточный.

— А посещаемость там в полтора раза выше некоторых местных отелей, добавляет Костя и мой удивленный взгляд наконец встречается с его — безапелляционным. — Только не говори об этом пока никому, Мальвина. Хочу сначала попросить парней из моего отдела кое-что проверить.

Что бы Семенов ни нашел про Калининградский филиал, эти мысли занимают его настолько, что он даже не заметил, как только что назвал «своим» отдел, которым уже год руководит Родионов. И про Васильцову ни слова не сказал, хотя мог бы.

— Давай съездим завтра? — предлагаю я, надеясь воспользоваться этим обстоятельством, чтобы обойтись без уговоров и противостояния.

У меня получается, потому что Костя, почти не отвлекаясь от своих мрачных раздумий коротко кивает:

— Давай.

Не спешу радоваться этой подозрительной сговорчивости, понимая, что он скорее всего просто снова сдвинул границы между нами еще дальше, и с этого расстояния ему плевать, чувствую ли я что-нибудь к Фомину.

Cold Blood — Dave Not Dave

«Признай уже, что мои советы не так уж и бесполезны».

Костя задерживается и, успев позавтракать на кухне отеля, я коротаю время в лобби, ругаясь с сестрой. Людей вокруг почти нет, но занятого своими делами персонала отеля достаточно, чтобы я снова делала вид, что записываю голосовые сообщения по телефону:

— С чего бы это? То, что Семенов без уговоров согласился ехать со мной — вообще не показатель. Может он вообще руководствуется мыслью, что чем скорее найдет организатора твоего убийства, тем скорее сбежит?

«Нет, — категорично заявляет она с едва-различимой усмешкой в голосе. — И чтоб ты знала — он сегодня утром впервые снова был в спортзале».

Серый владивостокский рассвет просачивается в лобби сквозь стеклянные двери, превращая белый мрамор в молоко с синеватым отливом. В воздухе тишина и запах озона, будто только что прошла гроза, хотя за окнами привычная пасмурная серость.

Когда-то Костя без спортзала жизни себе представить не мог, умудряясь находить время для занятий между осмотрами и совещаниями. Очевидно, спорт вошел в перечень удовольствий, которых он год назад осознанно себя лишил. Это заметно не столько по телосложению — он всё ещё подтянутый и крепкий, скорее по осанке, походке, движениям. И всё же, он почему-то передумал.

— Почему?

«Потому что ничего не сподвигнет мужчину к активным действиям лучше, чем дух здорового соперничества, — смеется невидимая собеседница. — Ну давай уже, признайся, ты не подозревала, что твоя сестра такая мудрая?»

— Не подозревала, что моя сестра такая манипуляторша! — возмущенно парирую я, но не могу продолжить этот странный диалог, потому что Костя выходит из лифта и направляется в мою сторону.

Внешне в нем ничего не изменилось. Протез скрыт перекинутой через локоть курткой, а Семенов такой же хмурый и собранный, каким был вчера, и на меня снова почти не обращает внимания. Не похоже, чтобы он собирался соперничать с Фоминым и вообще с кем бы то ни было.

«Подожди, изменения в нем не столь явные. Не всё сразу, Ли».

А когда в таком случае? У меня ведь совсем нет времени. Из отмеренных Семеновым трех недель осталось восемь дней и в то, что он Костя до окончания этого срока найдет организатора убийства верится больше, чем в то, что я уговорю его остаться со мной. Потому что логика Ринкиных рассуждений и причин ее непонятных поступков — тайна покрытая мраком.

«Нет никакой тайны, — фыркает сестра почти обиженно, но пока мы с Костей идем к машине, объясняет: — Если образно, ты ты обложила Семенова подушками и сдуваешь с него пылинки. Пуговицы, завтраки, забота — это хорошо, но это не работает. Светочка уже проверяла».

От мыслей о том, что она целый год «проверяла», пока я ждала, настроение портится окончательно, но Ри успокаивает:

«Мы всё делаем правильно. Помогая тебе, он уже сильно вышел за рамки привычной зоны комфорта».

Но не похоже, чтобы Семенову вообще было комфортно хоть с кем-нибудь. Оказавшись в машине, мы обмениваемся парой ничего не значащих фраз о работе и замолкаем. Личные темы с некоторых пор стали табу, и разговор не клеится. Костя отворачивается к окну и замирает, уставившись в одну точку за стеклом. Его жесткий, неподвижный профиль с заострившимися сильней обычного скулами кажется вырезанным из камня. И расстояние между нами, запертыми в замкнутом пространстве одной машины, исчисляется сейчас десятками километров.

Трасса петляет вдоль берега. Море кажется холодной и темной ртутью, а низкие облака цепляются за острые края сопок, как вата за колючую проволоку. Редкие чайки режут крыльями серость, но их крики в салоне не слышны. Негромкий лаунж из динамиков сливается с шумом мотора в умиротворяющий гул, и Костя вскоре прикрывает веки. Не спит, просто снова ушел в себя — место, куда я точно за ним не последую.

«Вчера ты сказала отцу, что хочешь за Семенова замуж», — напоминает Ринка, отвлекая от меланхолии.

Я ведь действительно сказала, и эти слова прозвучали в папином кабинете пушечным выстрелом. Это стоило того хотя бы чтобы увидеть лицо отца после этой фразы. Даже когда я заявила, что прошла собеседование в следственный комитет он был удивлен меньше. Но хочу ли я замуж за Костю на самом деле?

«Я знаю, какое желание ты загадала на позапрошлый новый год», — не унимается сестра.

Кажется, скоро я начну жалеть о ее всезнающем присутствии в моей голове. Тогда желание было загадано под влиянием момента. В ту новогоднюю ночь я ощущала себя частью настоящей семьи, а под грохот и яркие всполохи фейерверков совсем расклеилась: простила Семенову его самоуправство и позволила себе представить, что было бы, если бы мы с ним тоже были настоящей семьей. Всего на секундочку.

«У вас получилось бы».

Тогда получилось бы. Может быть. Но сейчас… Костя слишком решительно настроен сбежать от меня через восемь дней. Замер на низком старте, а едва найдет организатора убийства, исчезнет из моей жизни и никакие Ринкины манипуляции не помогут.

«Не скажи, — фыркает она. — Он почти женился на Анисе, когда та случайно от него забеременела».

Хочется фыркнуть точно так же, как Ри, но в присутствии Кости не решаюсь. План сестры не походит по двум причинам. Первая: даже при моей неопытности в отношениях ясно: ребенок — слишком слабый клей, чтобы приклеить друг к другу неподходящих и не готовых к родительству людей, а «по залету» — худший из мотивов для брака. Вторая причина еще прозаичней: для того, чтобы «случайно забеременеть», нужно для начала «случайно переспать», возможно даже не единожды. И какой бы заманчивой не выглядела в моих глазах эта перспектива, Семенов, автоматически относящий любые мои поползновения в его сторону к жалости, сейчас неприступней монаха, принявшего целибат.

В этих мыслях не замечаю, как Гелендваген сворачивает с трассы на знакомую дорогу, а вдалеке появляется город — серый, туманный, знакомый до боли. Словно я и не уезжала, а этот год, полный попыток начать всё заново, был просто длинным, тяжёлым сном, от которого я никак не могу проснуться.

— В полицию? — интересуюсь я, и Семенов открывает глаза.

— Нет, давай сначала в офис к Лазареву. — Он и правда не спал. Дыхание ровное, а во взгляде усталость и привычная колючая настороженность. Я сдерживаю любопытство и не задаю вопросов, но Костя объясняет сам: — Помнишь, в деле Тихомирова фигурировал счет, с которого ему за два дня до убийства перевели деньги?

Помню, конечно. Еще одна ниточка в нашем расследовании, ведущая в никуда.

— Тот, где отправитель — непонятная компания на Британских Виргинских островах? Это гиблое дело. Я по этому поводу успела переругаться и с комитетским отделом айти, и с полицейским «отделом К[1]». — Вспомнив о том, как все они бестолково разводили руками, я на очередном повороте выкручиваю руль резче, чем нужно. — В счете не хватает цифры. Как вообще банк пропускает такие переводы?

— Я, кажется, нашел эту цифру, Мальвина, — в Костином голосе внезапно появляется уверенность, близкая к прежней. — Но для того, чтобы удостовериться в правильности подозрений, мне нужен Дэн.

— Он специалист в айти или в офшорных счетах? — интересуюсь я, не скрывая ехидства.

Обе отрасли с респектабельным и высокомерным Лазаревым никак не вяжутся и кажутся совершенно неподходящими. Не верится в то, что он вообще способен хоть как-то помочь в нашем расследовании, но переубеждать Костю бессмысленно.

Бизнес-центр возникает из тумана неожиданно, стеклянной иглой, пронзившей серое небо. Он кажется чужим среди старых пятиэтажек с облупившейся штукатуркой. Даже в пасмурный день его фасады отражают облака, как бесконечное зеркало, в котором можно заблудиться.

— И в том, и в другом, — кивает Семенов, тоже уставившись на бизнес-центр. — Кто, думаешь, консультирует Васю Куприна?

Мне казалось, с Куприным работает только Князева, но видимо, вывода доходов незаконной игорной деятельности это не касается. Интересно, продолжил ли Василий вести свой бизнес после увольнения Семенова? Это не должно меня волновать, но отчего-то волнует. Я останавливаю Гелендваген на парковке бизнес-центра, но выходить не спешу. Костя на этот раз тоже не торопится:

— Пойдешь со мной? — неожиданно спрашивает он.

Ри сказала прекратить за ним бегать. Перестать сдувать с него пылинки и вывести из зоны комфорта. Поэтому я равнодушно отзываюсь:

— Не пойду. У меня есть дела.

Еще не решила, какие именно, но Семенов не собирается выяснять. Сведя брови, он безэмоционально бросает «как знаешь» и уходит. Смотрю вслед до тех пор, пока за Костей не закрываются двери бизнесцентра, отрезая последнюю возможность его окликнуть.

«Нужна помощь в придумывании этих несуществующих дел?» — лениво любопытствует Ри, но я качаю головой, потому что успела справиться с этой задачей сама.

Уловив мои мысли, сестра коротко и тихо просит:

«Не надо».

Попытка переубедить слишком вялая. Ри не настаивает, не спорит и не приводит доводов. Просто замолкает, произнеся два слова. Боится, что я всё равно сделаю по-своему? Или, наоборот, что если скажет что-то ещё, я послушаюсь и звонок не состоится?

Но Богачев отвечает на звонок после первого длинного гудка и говорит, что ждет меня в офисе Кристалла. Пообещав приехать, я кладу трубку и выезжаю с парковки, а всю дорогу до промзоны прислушиваюсь к ощущениям пытаясь уловить, что чувствует Рина. Но сестра молчит, как будто испарилась из моей головы, едва Арсений ответил на звонок.

Неужели именно он связан с убийством? Но когда я год назад мчалась на чай к Тихомирову, сестра голос сорвала, заставляя отказаться от этой дурацкой затеи, а сейчас ведет себя так подозрительно, что я настораживаюсь. Но за всё время пути, так и не получается подобрать ее чувствам определения. Страх? Стыд? Сожаление?

Гелендваген въезжает в распахнутые металлические ворота, минует бетонный забор и мусорные контейнеры, выстроившиеся вдоль дороги. Офис «Кристалла» оказывается трехэтажным зданием из красного кирпича — старым, но добротным, без намёка на пафос. Ни стеклянных фасадов, ни архитектурных излишеств. Просто крепкая коробка, в которой, наверное, ещё в девяностых вел бизнес отец Арсения.

Паркуюсь у крыльца, глушу мотор и вхожу в тяжелые двойные двери. Внутри тоже просторно, чисто, но без дизайнерских изысков. Видно, что Богачев не заморачивается тем, чтобы впечатлять кого-то — просто делает свою работу. Как монополист не только в городе, но и в районе, он мог бы процитировать Веспасиана[2], если бы вообще заморачиваться цитатами. Деньги не пахнут, и его доходы пахнут именно так, как нужно. Расследуя дело по МИГ год назад, я видела выписки. Прибыль Кристалла выше прибыли Меркурия. Того, прежнего Меркурия, каким он был при Арине.

На посту охраны меня не только не задерживают, но и с улыбкой провожают на второй этаж, в кабинет Богачева с массивной мебелью из тёмного дерева, стенами, обитыми панелями под орех и тяжёлыми портьерами на окнах. В углу — здоровенный сейф и пара кожаных кресел с потертыми подлокотниками. Основательно, добротно, с претензией на статус, застывший ещё с тех времён, когда деньги измерялись наличкой, а договоры скреплялись не только подписью, но и словом.

Арсений вписывается в этот интерьер лучше, чем можно было ожидать. Не желает ничего менять? Или помнит, чьими руками это всё создавалось? Увидев меня, он поднимается из-за стола:

— Алина, рад видеть. — Рукопожатие у Богачева крепкое, но без вызова. — Хотите чай, или кофе?

Даже не знаю. С некоторых пор оба напитка вызывают не самое приятное дежавю. Неопределенно качнув головой, я здороваюсь и разглядываю лицо собеседника. Сильно же ему в тот вечер досталось. Тетерин рассказывал, что с заплывшими глазами и разбитыми в кровь губами после избиения лицо Арсения напоминало одну сплошную гематому. Спустя год швы почти не заметны, лишь тонкая белая полоска на виске и лёгкая асимметрия, при улыбке. Улыбается Богачев не дежурно, из вежливости, а так, будто действительно меня ждал, а значит, пришло время в приватной беседе выяснить, имеет ли он отношение к гибели Ри.

— Не хотите? Тогда располагайтесь. — Он кивает на кресло напротив, но едва я сажусь, скрип двери за спиной оповещает, что приватной наша беседа не будет.

Потом становится тихо, даже слишком. А резко обернувшись, я врезаюсь взглядом в того, кого меньше всего ожидала здесь увидеть. Костя хмурится так же, как хмурился в машине, когда мы прощались полчаса назад, но сейчас, кажется, ещё и злится. Я тоже злюсь, потому что без труда догадалась, что снова ношу с собой джипиэс трекер. В прошлый раз он был спрятан в отвороте шапки, а где теперь? Но высказать раздражение вслух Арсений успевает быстрей меня:

— Не припомню, чтобы я тебя приглашал, Семенов, — холодно бросает он. — Как тебя охрана пропустила?

Очевидно, умение беспрепятственно проходить туда, где тебе априори не рады, осталось у Кости в наследство от работы оперативником. Как и умение сохранять невозмутимость при любых обстоятельствах. Не обращая внимания на Богачева, он в несколько шагов оказывается у моего кресла:

— Тебе не стоило ехать сюда одной, Мальвина.

И есть в его спокойном приглушенном тоне ноты, от которых раздражение мгновенно улетучивается. Это забота. Семенов примчался сюда, потому что переживал. Бли-и-и-н. За это ощущение нужности и важности для него я готова позволить Косте обвешать меня джипиэс-трекерами на манер украшенной к новому году ёлки.

Кажется, Богачев тоже это почувствовал, и причина появления неожиданного гостя на пороге кабинета перестала быть для него секретом. Но градус напряжения от этого не уменьшился. Арсений обходит стол, останавливаясь напротив Кости. Между ними теперь пара метров, но кажется, что расстояние вот-вот сократится еще сильней. До минимального — удобного для намечающейся драки.

— В присутствии прихвостня убийцы моего отца, — цедит Богачев, выделяя каждое слово, — поговорить не получится.

Жёстко. Но и я и Семенов знаем, что он имеет в виду. Костю до сих пор считают если не негласным наследником, то как минимум названным сыном Василия Куприна. А самого Куприна — убийцей Евгения Богачева. Тот случай, к которому идеально подходит определение «всё сложно».

Воздух в кабинете становится плотным, как перед грозой. Ещё секунда — и он зазвенит перетянутой струной. Замершие Арсений и Костя — оба израненные и по-своему сломленные, с той самой тяжёлой, звериной статью, которая появляется у тех, кто уже смотрел смерти в глаза и всё равно остался в живых. Костя моложе Богачева, но ни один из них не уступит и не отступит. В этой давящей тишине даже мне тяжело находиться, но Семенов умудряется мгновенно усугубить ситуацию до крайности одним предложением:

— Твоего отца убил не Куприн, — произносит он глухо, и я подскакиваю с кресла, но заставить его замолчать не успеваю. — А я.

Понятия не имею, кого мне теперь спасать или вообще спасаться самой, потому что, здесь и сейчас, кажется, произойдет еще одно убийство. Либо Костя убьет Богачева, либо Богачев — Костю. Это если я сама не убью Семенова за неумение в нужный момент промолчать.

Кабинет в моем сознании мгновенно перестаёт быть кабинетом, превращаясь в место происшествия — его ещё не случилось, но оно уже неизбежно. Я вижу его так отчётливо, будто пишу протокол осмотра. Сердце колотится где-то у горла, пульс отдаётся в висках тяжёлыми, ровными ударами. Тикают в унисон невидимые часы. Воздух в комнате становится густым и вязким, как кровь. Ринкина тревога смешалась с моей и совсем не дает соображать. Секунда тянется за секундой, а я так и не решаюсь ничего предпринять.

— У тебя были причины, — неожиданно кивает Арсений и напряжение падает на пару градусов.

В его взгляде появляется странная смесь любопытства и… уважения. Богачев явно подозревал, что его отец расплатился своей жизнью за две чужие. И этим коротким кивком он только что признал Костино право на месть. Но вместо того, чтобы успокоиться, Семенов недовольно хмыкает:

— У Куприна тоже.

Он умудряется говорить так, словно обращается не к Арсению, словно говорить с ним ниже его достоинства. Кажется даже, что он специально дразнит Богачева, намеренно провоцирует драку и с нетерпением ее ждет. Сдержав готовое сорваться с губ ругательство, осторожно касаюсь Костиной ладони:

— Не надо, пожалуйста.

— И ты сейчас уйдешь вместе со мной?

Он переплетает пальцы с моими, готовый утащить меня из Кристалла любыми доступными способами. Не обольщаюсь, понимая, что это просто манипуляция, но в груди всё равно теплеет.

— Не могу.

Потому что теперь мне во что бы то ни стало нужен этот разговор с Арсением. Я уже знаю, что он скажет, но должна услышать подробности. Арсений неожиданно помогает мне:

— Я не тот, кого ты ищешь. — Он тоже говорит не с Семеновым, а будто бы просто так.

Богачев не только старше, но и мудрее нас. Он с легкостью переломил ситуацию так, чтобы Костя вынужден был ответить:

— С чего ты взял, что я вообще кого-то ищу?

— Этот город слишком маленький, чтобы в нем можно было хранить тайны. И я могу пообещать тебе: если Алина сейчас останется, с ее головы ни упадет ни волоса. Нам нужно поговорить. Без тебя.

Спустя минуту мы с Семеновым оказываемся в коридоре, и в тишине я повторяю эту просьбу. Смотрю так, чтобы он не сумел отказать. Костя и Ринка не единственные, кто умеет манипулировать. Может, я даже поцеловала бы его сейчас, и он бы не оттолкнул. Момент подходящий, но проверять некогда. В его ответном взгляде холодный и пронизывающий скепсис:

— Ты веришь ему?

— Не ему.

Я верю Ри. За всё время нашего странного разговора сестра не вымолвила ни слова, но я впервые так хорошо и точно уловила ее чувства — беспокойство, до сих пор секундной стрелкой пульсирующее под кожей. И тревожилась Ри не о Семенове.

И не обо мне.

Sentimental Drama — Paolo Vivaldi

— Дубль два? — с несмелой улыбкой предлагаю я, вернувшись в кабинет Арсения. — И, пожалуй, я всё же буду чай.

Богачев, за время моего отсутствия не сдвинувшийся с места, тоже вымученно улыбается и витавшее в воздухе напряжение испаряется. Пожалуй, в неожиданном появлении Семенова был и положительный момент: теперь мы с Арсением ощущаем себя так, словно только что бок о бок предотвратили апокалипсис. Поняв, что Костя не собирается возвращаться, хозяин кабинета заметно расслабляется и просит помощницу принести две чашки чая.

Я ведь и без объяснений уже всё поняла. По тому, как затаилась Ри и ее по глухому, болезненному отчаянию. По досаде и разочарованию —беспросветным как серое небо над промзоной. Поэтому, когда мы с Арсением наконец устраиваемся в креслах по обе стороны от стола, задаю всего один вопрос:

— Как вы с ней познакомились? — Я сжимаю чайную чашку неожиданно замерзшими пальцами.

На мгновение в кабинете повисает тишина. Не неловкая, а та самая, тяжёлая, которая бывает, когда вот-вот коснёшься чего-то очень личного. И не коснуться уже нельзя. То, что Арсений ждал этого разговора, не значит, что ему легко на него решиться.

— Открывая в городе филиал Меркурия, она хотела видеть подрядчиком по обращению с ТКО[1]только Ресайклтек, — начинает Богачев, а на его губах появляется усталая усмешка. — Видите ли, «экологичность — это принципиальный имиджевый вопрос».

То, как неожиданно и похоже Богачев пародирует Ри, заставляет меня замереть и уставиться на него. Кажется, я даже эту фразу когда-то от сестры слышала.

— А вы не хотели пускать в город конкурентов? — легко догадываюсь я, ведь именно из-за этого Арсений год назад подвергся шантажу.

— Столько лет сдерживать их, чтобы в один момент уступить девочке с обаятельной улыбкой?

От этой фразы усталая усмешка расцветает и на моих губах. Обаятельная улыбка была секретным оружием Ри, с по-настоящему ядерным потенциалом. Этой улыбкой можно было бескровно брать города и добиваться любых целей. Но в случае с Богачевым оружие массового поражения отчего-то дало осечку.

За окном расцветает предливневая свинцовая серость. Свет становится тусклее, будто кто-то повернул регулятор, и тени сгущаются по углам, прячась от надвигающейся непогоды.

— И вы не уступили. — Я отпиваю глоток из кружки и чай оставляет на губах сладкий привкус меда.

— Не уступил. А она выплеснула на меня кофе.

Ри, которую я знала, никогда бы так не поступила. Наклоняю голову к плечу, вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, солгал Богачев или пошутил, но не могу найти признаки ни того, ни другого.

— Случайно?

— Вряд ли, — он снова усмехается. — Потому что одновременно с этим ваша сестра обозвала меня упрямым бараном.

— Ри не могла! — Я качаю головой, настолько сказанное кажется невообразимым.

Мы с Богачевым словно о разных людях говорим. Жду, что Ринка как-то прокомментирует сказанное, но сестра, молчит вместо того, чтобы хоть слово сказать в свое оправдание.

Сквозь неплотно прикрытое окно с улицы тянет мокрым бетоном, озоном и пылью. Воздух тяжелеет, и дышать становится труднее с каждой минутой. Мир затих, и затихла я, пытаясь представить себе прошлое, свидетелем которого не была. Арсений не жалуется и явно относит эти воспоминания к категории приятных:

— Расскажите это еще паре человек, присутствовавших на совещании. Потом уже я понял, что такое поведение Арине не свойственно, но в тот день мы спорили так, что о сделке не могло быть и речи.

— И всё же, в конце концов вы ее заключили.

Финал истории мне известен. Ресайклтек занимается ТКО во всех филиалах Меркурия. Кроме одного. И у этого есть причина. Богачев проводит большим пальцем по краю чашки, словно убирает невидимую соринку:

— Поняв, что выбора нет, Арина сама приехала ко мне с извинениями.

— Скорее всего, — в попытке представить ход Ринкиных мыслей, я развожу руками, — она просто чувствовала себя виноватой.

— Может и так, — кивает Богачев — ему нравится моя растерянность, — но тогда мы разругались еще сильней.

Я могла бы задать еще один вопрос, но не задаю. Застываю с чашкой в руках, а Арсений откидывается в кресле и смотрит в окно: на трубы комбината, низкое небо и первые капли дождя, скользящие по стеклу. Он молчит так долго, что я успеваю сосчитать до тридцати, но потом продолжает:

— На этот раз виноватым себя чувствовал уже я. — Усмешка исчезает с губ Богачева так же неожиданно, как и появилась. — И настала моя очередь ехать к ней с извинениями.

— Она их приняла?

— Пожалуй, да, — кивает Арсений, продолжая невидящим взглядом смотреть в одну точку за окном.

Становится ясно, зачем ему так нужна была эта встреча. Богачев хотел поговорить не со мной, но та, кому он не успел сказать нечто важное, больше никогда ему не ответит. Если бы мы знали, что видим кого-то в последний раз, мы бы говорили иначе. Дольше. Честнее. Но жизнь — не черновик. И всё, что не успел, остаётся с тобой навсегда, как стопка неотправленных писем без адресата. Лишь мне досталась сомнительная привилегия получать от Арины странные подсказки. Арсений об этом не знает. Для него достаточно, что я просто как две капли воды похожа на Рину.

«Я поцеловала его тогда, — признается она тихо. — Просто, сразу, как только он вошел, можешь себе представить?»

Не могу. Чтобы сестра вот так просто взяла и поцеловала почти незнакомого мужчину? Это что-то из разряда фантастики. Но она передергивает:

«А ты, впервые поцеловавшись с Семеновым много о нем знала?»

При чем здесь Семенов? Ты ведь собиралась замуж за Фомина, вот-вот должна была состояться свадьба! Как мы умудрились отдалиться друг от друга настолько, чтобы упустить подобное? Неужели у тебя не нашлось времени рассказать?

«Скорее, у тебя не нашлось времени слушать».

Кажется, мы сестрой впервые настолько близки к ссоре. Ринка прекрасно знает, что я обязательно выслушала бы, если бы она сказала, что это важно, отложила бы все дела. Обвинения выглядят настолько несправедливыми, что я до боли спиваюсь в ладонь ногтями. Но погрузиться в обиду не дает Богачев:

— Своей непосредственностью Арина настолько выбивалась из обыденности, что зацепила меня. — Он переводит на меня взгляд, но смотрит не в глаза, а куда-то сквозь. — Я больше ни о чем и ни о ком думать не мог. И сделка между Кристаллом и Меркурием перестала быть поводом для стычек и стала просто поводом видеть ее.

— Её жених знал… о вас?

Дождь за окном превратился в сплошную серую стену. Тяжелые капли стучат по подоконникам и слезами льются по стеклам. Тучи сгустились, погрузив кабинет полумрак.

— Нет. — Богачев качает головой и, приподняв очки, устало потирает указательным пальцем переносицу. — Всё это казалось глупым и недолговечным тогда.

Действительно. В то роковое утро Олег был в нашей квартире и отношения между ним и Ринкой казались прежними. Он привычно улыбался невесте, а меня привычно бесил. Но в поведении сестры я тоже не заметила ничего, выходящего за рамки обыденности. Может она тоже считала отношения с Богачевым просто короткой интрижкой? Глотком свободы перед свадьбой? Но в словах Арсения меня зацепило слово «тогда». Оно предусматривает вопрос, который я не могу не задать:

— А сейчас?

Он снимает очки и кладет на стол. Жмурится на пару секунд, словно глазам срочно потребовался отдых.

— Сейчас я душу бы продал за то, чтобы еще хоть раз прикоснуться к ней, поговорить, или хоть на секунду увидеть ее живой. — Арсений умышленно выворачивает душу наизнанку. Эта искренность бьёт наотмашь по тому месту в груди, которое до сих пор саднит от потери. — И я больше всего на свете жалею о том, что она так и не узнала об этом.

Она знала. Ри не говорит, но я без слов это чувствую. Знала и мечтала его переубедить. Она молчит и сейчас, и я молчу, а Богачев продолжает:

— Тогда казалось, что у нас еще уйма времени. Рина всегда сама писала мне, звонила, просила встретиться, а я пытался ее избегать. Посмотри на меня? Можешь представить рядом девочку с розовыми волосами?

— Могу.

Я ведь теперь отчетливо понимаю, почему Ри его выбрала. Мы выросли без отцовского внимания, без чувства опоры, уверенности, что за нами есть кто-то, способный защитить, поддержать, решить все проблемы. И когда пришло время выбирать, обе потянулись к тем, кто мог дать это ощущение. Ринка легко променяла нытика-Фомина на мужчину сильнее, мудрей и старше. Я не осуждаю — сама поступила так же.

И глядя на Богачева легко представляю сестру с ним. Несмотря на разницу в возрасте, жесткий и непреклонный Арсений подходил ей куда лучше Олега. Фантазия рисует их рядом, и Ри на этой картинке выглядит по-настоящему счастливой. Жаль, что этой фантазии никогда не суждено сбыться.

— В тот вечер мы тоже должны были встретиться, — продолжает Богачев, хотя эта часть разговора явно дается ему нелегко. — У нас был номер в Меркурии, и я ждал ее до утра. Потом, решив, что она передумала, уехал…

Он не продолжает, но слова не нужны. Потому что утром о неопознанном трупе его «девочки с розовыми волосами» уже писали в соцсетях и о том, что Арины не стало Богачев узнал так же, как и я — жестоко, нелепо и слишком поздно.

Это добавляет к паззлу загадок и тайн Арины еще одну деталь. Я всё ждала, пока она попросит сказать Фомину что-то важное, чего не успела сказать при жизни, но фразы поддержки были не тем. Потому что Фомин был не тем. Если и был кто-то, с кем сестра хотела бы попрощаться, кому хотела бы сказать что-то по-настоящему значимое — это не Олег. Это Богачев. Что ты сказала бы ему, Ри?

«Что обязательно пришла бы» — говорит она еле-слышно за шумом моего участившегося пульса.

— Она очень хотела прийти.

Богачев не комментирует. Встав с кресла, он отворачивается к окну. В напряженных плечах вытянутой в струну спине, и в этой неестественной, почти каменной неподвижности всё, что он не сказал Ри. Я ошиблась — мысли Арсения так и останутся письмами без адресата. Тишина затягивается. Глядя на него, понимаю: он борется с собой. Секунду, две, десять. А потом голос Богачева — ровный, сухой и почти безэмоциональный, возвращает нас в реальность:

— Говорят, у убийства был организатор. — Когда Арсений оборачивается, его лицо выражает исключительно деловую отстраненность, словно не похоронил он только что внутри себя нечто очень важное. — Когда вы найдете его, Алина, прошу вас, скажите мне кто он.

— Это будет непросто, — хмыкаю я, отодвинув эмоции на второй план. — Исполнитель отказывается называть имя, а сам он очень умело замел следы.

Богачев возвращается за стол, машинально, будто ничего не случилось, поправляет ручку в подставке. Взгляд карих глаз ничего не выражает, лишь челюсть сжата чуть сильнее, чем нужно.

— Я могу как угодно относиться к Семенову как к человеку, но как к профессионалу объективен: если он взялся кого-то искать — рано или поздно найдет. Порода такая — не отступится, пока не возьмет след.

Порода. Как у служебных овчарок. Семенов оценил бы метафору. Так было раньше, но какой он теперь? Не решаюсь делиться с Богачевым сомнениями, погрузившись вместо этого в воспоминания о том, как после погони по кладбищу Костя сам сравнил себя с псом, приносящим тапочки. Тот день сейчас кажется далеким и блеклым. Слишком много изменилось.

Из офиса Кристалла я ухожу лишь под вечер. На улице стемнело, а ливень превратился в мелкую морось. Ёжусь в Гелендвагене в ожидании, пока прогреется мотор и звоню Семенову, но он сбрасывает вызов, ответив коротким сообщением:

«Остаемся здесь. Завтра заеду к тяжким, встретимся у них в одиннадцать».

Костя умело отсекает все вопросы. О том, чем он был занят сегодня. Узнал ли что-нибудь? И главный: где и с кем он «остается»? Спрашивать бессмысленно, слишком уж сухой и колючий у сообщения тон. Таким отдают приказы подчиненным, он не предусматривает личного. Кажется, Костя просто винит себя за то, что сегодня, поддавшись эмоциям, примчался ко мне и в очередной раз спрятался за своей стеной.

Подняв температуру кондиционера, я откидываюсь на спинку кресла и прикрываю веки. День выдался непростой. Откровения Богачева о Ри легли на плечи тяжёлым грузом. Слишком много нового, такого, о чём она молчала при жизни. Эти знания — как осколки стекла: красивые, но острые, режущие. Перевариваю эту новую правду, понятия не имея, что с ней делать.

«Ничего, — подсказывает сестра. — Ничего не делай, Ли».

— Не получается, — шепчу я в темноту салона. — Понять не могу, как такая перемена в тебе произошла одномоментно и незаметно?

«Ты была увлечена работой, а я не хотела беспокоить понапрасну. — Произносит она. — И я обязательно сказала бы. Поэтому и хотела провести с тобой вечер, помнишь»?

— Скажи сейчас. Всё, что не успела. Про одиночество, страхи и сомнения, о которых говорила Лерке.

Кондиционер давно наполнил теплом салон, но я никак не могу согреться. Тишина давит на уши, а мысли ворочаются медленно, как в густом сиропе. Фонари расплываются в мокрых стёклах жёлтыми пятнами, и от этого город кажется нереальным, нарисованным на холсте акварелью.

«Лерка меня понимала». — Эта короткая фраза бьет, как пощечина, заставляя взорваться от неожиданной и резкой боли:

— Лучше, чем я⁈

Между нами никогда не было скандалов. Мы с сестрой не умели кричать друг на друга. Даже когда злились, говорили тихо — так, чтобы не ранить, не задеть, не сломать хрупкое доверие, связавшее нас с детства. Любые обиды тонули в тишине, растворялись в неловких паузах, а потом исчезали сами собой — без криков, выяснений отношений и обидных слов. Сейчас что-то изменилось. Ри нет, но напряжение между нами — есть. Странное и почти физически ощутимое, готовое воспламениться от неосторожно брошенной фразы.

«Да я просто устала быть удобной, Ли! — голос сестры срывается на крик, прорывая плотину, которую она старательно строила столько лет. — Устала жить по принципу „улыбаемся и машем“! Устала кивать и соглашаться! Устала быть папиной надеждой, Олеговой невестой, твоей второй половинкой. Устала быть образцовой, ответственной, правильной. Я хотела просто… жить. Ошибаться. Злиться и плакать. Без оглядки на то, кто что подумает».

— Но ты могла, Ри, всегда могла! — Слезы текут по щекам быстрее, чем дождевые капли по стеклу. Мои это слёзы или Ринкины — не знаю.

«Такой была ты. У меня никогда не получалось. — Её сожаление, горькое, как запах дыма, впитывается в одежду и волосы, так, что ничем не смыть. — С Сеней я была настоящей. Я ничего не боялась и не пыталась казаться идеальной, пусть и недолго».

Эту боль мы делим напополам. Но легче она от этого не становится. Мы обе задыхаемся, только каждая в своей тишине. Я злюсь на неё — за то, что молчала. За то, что выбрала притворство. За то, что оставила меня одну с вопросами, на которые теперь уже не ответить. А Ри злится на меня — за то, что я не замечала, не спрашивала, не чувствовала, как ей тяжело. И эта глухая, почти осязаемая злость вибрирует туго натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. В висках пульсирует и я с силой давлю на них кончиками пальцев:

— Значит, ты вернулась для того, чтобы придавить меня этой неподъемной виной?

«Нет, — уверенно отзывается сестра. — Чтобы не позволить тебе повторить мою ошибку».

How Villains Are Made — Madalen Duke

Мы сами выбираем ловушки и осознанно идём в них — не потому, что не видим опасности. Просто где-то внутри теплится надежда: вдруг на этот раз будет иначе? Вдруг я сумею что-то исправить? Не попытаться — хуже, чем ошибиться. Но боль от этого меньше не становится.

Мрачно глядя на тускло светящиеся окна знакомого дома, выдыхаю:

— Не стоило приезжать.

Я ведь так долго и старательно выбирала маршруты, избегающие пятиэтажки, в которой снимала маленькую квартиру по соседству с Семеновым. Моя ловушка: знакомый подъезд — над ним так и не заменили перегоревшую лампочку; пустое парковочное место, которое мы с Костей когда-то делили и темные окна спальни — с них я никак не могу отвести взгляд.

«Думаешь?» — вяло отзывается Ри.

После визита к Арсению сестра погрузилась в меланхолию и почти не говорит со мной. У неё — свои ловушки, у меня — свои.

— Костя ведь прекрасно знает, что я тоже осталась в городе на ночь, — ворчу я. — Хотел бы провести этот вечер со мной — позвонил бы.

«Зачем тогда приехала?»

И правда, зачем? Весенний ветер качает голые ветки деревьев. Вокруг тихо, но на дороге редкие машины шуршат по мокрому асфальту. Климат-контроль включен на максимум, но я никак не могу согреться. Потому что дело не в температуре. Приходится недовольно признаться:

— Хотела узнать, снял ли Семенов мою гирлянду, но на темном окне ничего не разглядеть. Ты случайно не знаешь?

«А того, что он до сих пор носит твой парный кулон и примчался сегодня в офис Кристалла недостаточно?»

— Недостаточно. Потому что, если я сейчас поднимусь и окажусь на пороге, Костя не откроет. Ну, или откроет, чтобы в очередной раз захлопнуть дверь перед моим носом. Не уверена, что хочу проверять на практике, какой из вариантов обидней.

Хочется, чтобы Семенов признал, что я нужна ему и позвал сам, но он предпочел снова забаррикадироваться за разделяющей нас стеной.

«А ты предпочла торчать у него под окнами как влюбленная школьница. В итоге вы оба зря теряете время».

Не то чтобы совсем зря. Мы ищем организатора кое-чьего убийства вообще-то. Хотя искать его, будучи настоящими напарниками, как раньше, было бы в разы приятней. От слов Ри в груди поселилась неясная тревога:

— Ты знаешь что нас ждет? Про время? Как много его у нас осталось?

«Его всегда мало. Всегда недостаточно, сколько бы ни было».

Сестра права. Те несколько дней, что мы с Семеновым были по-настоящему вместе, пролетели как один миг, оборвавшись болезненно и резко. Как серия фильма с клиффхэнгером[1] — на самом интересном месте. Поэтому, наверное, я теперь одержима идеей получить продолжение и понимаю: не хочу больше терять время. Но и идти к Косте сейчас бессмысленно.

Пока он там, за стеной из страха, вины и убеждённости, что так будет лучше для нас обоих, можно сколько угодно стоять под его окнами. У нашей стены нет дверей и щелей, нет намёка, что за нее вообще можно пробраться. Но Ри говорила: безвыходных ситуаций не бывает. Если пробраться и обойти стену нельзя — стоит найти то, что её уничтожит. Что-то, перед чем Костины страхи и принципы потеряют смысл. Аргумент, против которого он не устоит.

«Может рассказать ему, что отец теперь будет не против ваших отношений? — неуверенно предлагает сестра. — Папа ведь уступит, я уверена».

Я тоже почти уверена, но этого недостаточно. Потому что в то утро, когда Костя дал ключи от своей квартиры и предложил съехаться, ему было плевать на моего отца и вообще на всех. Но тогда за стеной из сомнений и предрассудков пряталась я. Семенов переубедил бы меня в конце концов. Возможно даже тем же вечером. Только вечера у нас не было. А теперь нужна настоящая атомная бомба, чтобы разом снести стену между нами, уничтожить, не оставив и следа. После этого я уже не отпущу Костю. Никогда.

«И ты знаешь, что бы это могло быть? — заинтересованно хмыкает Ринка и добавляет с коротким смешком: — Потому что у меня кроме внезапной беременности идей нет».

Зато у меня — есть. Размышления сестры о времени натолкнули на интересную мысль. Я ведь знаю того, кто однажды уже с успехом провернул нечто подобное.

«Серьезно? Кто-то сумел сделать другого человека счастливым против его воли?»

Выезжая с придомовой парковки, понимаю, что Ри очень точно охарактеризовала то, что я имела ввиду, даже не поняв о чем речь. Она уловила суть. Ведь именно это мне и нужно. Нам нужно: мне и Косте. Хотя Семенов этого еще не осознал.

«И кто же этот скромный герой?»

В салоне тихо. Только негромко и ровно урчит мотор, да редкие машины проносятся мимо, оставляя мокрые полосы на асфальте. Я еду к тому, кто умеет взламывать чужие страхи и переписывать сценарии, кажущиеся написанными навечно.

Князев. Теперь я знаю его историю. Елисей умудрился жениться на той, что дважды сбежала из-под венца. На той, у кого семь пятниц на неделе и все тринадцатые. Не говоря уже о характере фурии и невидимой короне на голове. С Анисой в принципе невозможно договориться. Можно либо бежать, либо принять ее правила игры. Но узнав о свадьбе в день церемонии она сбежать не решилась. Глядя на них, я понимаю, почему. И хочу знать как у Елисея это получилось.

Путь до новой части города преодолеваю за несколько минут и на заполненной машинами парковке с трудом нахожу место для Гелендвагена. Глушу мотор. Выхожу на улицу. Летними вечерами во дворе элитной многоэтажки скорее всего полно любителей дышать свежим воздухом, но сейчас тихо и пусто. Я легко нахожу взглядом окна квартиры Князевых, по теплому желтому свету. Так светятся окна, в которых кто-то кого-то ждет. Обычно подобное вселяет в меня тоску, но сейчас во мне хрупкая, граничащая с отчаянием, надежда — совсем крошечная. Но когда, миновав лифт, я оказываюсь у дверей знакомой квартиры, она отчего-то крепнет.

— Алина? — на мгновение удивляется Елисей, увидев меня на пороге, и я понимаю, что о визите стоило предупредить заранее. Но хозяин квартиры отходит в сторону, освобождая мне проход. — Привет, проходи.

Кажется, в мире не существует событий, к которым Князев не готов — слишком хорошо он умеет просчитывать всё заранее. Он невозмутимо шагает на кухню и мне ничего не остается, кроме как идти следом.

— Мальвина! — из детской выглядывает Савелий. Он тоже не выглядит пораженным. Словно всё это время только и ждал меня, чтобы похвастаться, мальчишка заявляет: — Я почти собрал дом человека-паука!

Приходится остановиться, чтобы потрепать Савку по голове и похвалить за обеспечение Питера Паркера жильем. У Костиного сына находится масса новостей, которые он несмолкаемой пулеметной очередью сообщает в следующие несколько минут: о друзьях, коте, Шуше и новом велосипеде. Я предпочла бы послушать про Костю, но Семенов, очевидно, давно здесь не появлялся.

— А где Аниса? — спрашиваю, когда поток новостей заканчивается, и я вхожу на кухню, оставив Савелия достраивать дом.

Аромат томатов и базилика вырвался за пределы вытяжки и плывет белым душистым облаком. В детском стульчике у стола Вера сосредоточенно откручивает голову кукле. Определенно, характером девочка пошла в мать.

— В ветклинике. С Артасом. — Елисей помешивает булькающий соус. — Обещала приехать к ужину.

— Что-то серьезное? — интересуюсь я из вежливости, а Князев отмахивается:

— Плановые анализы.

Плановые анализы кота — нечто за пределами понимания. Пытаюсь вспомнить, когда сама была у врача. Кажется, на рабочей медкомиссии, которую сотрудники следственного комитета прошли за пять минут, чтобы умчаться готовить дела к концу месяца. То, что Анисы нет — хорошо. Не уверена, что сумела бы в ее присутствии без стеснения задать Князеву свои вопросы. Пока я пытаюсь их правильно сформулировать, он спрашивает сам:

— Как он?

Нет нужды уточнять о ком речь. Елисей беспокоится искренне. Это показалось бы необычным, не успей я узнать его за недолгое время нашего знакомства. Для Князева не странно не только дружить с бывшим своей жены, но и своеобразно о нем заботиться. Поэтому я честно характеризую ситуацию:

— Помогает найти организатора, но как только найдет — сбежит.

Елисей понятливо хмыкает и снова отворачивается к плите. Знает: если Костя снова запрется в квартире, спрятавшись от всего мира, вытащить его из добровольного заточения станет еще сложней. Князев молчит, не собираясь облегчать мне задачу. Не помогает и не советует, хотя его совет бы не помешал. В тишине кухни ложка постукивает о край сотейника, а Вера сосредоточенно сопит, воюя с куклой. Я в конце концов не выдерживаю:

— Не хочу его отпускать. Ты ведь умудрился как-то жениться на Нисе без ее ведома. Как тебе это удалось?

Вечер за окном медленно превращается в ночь. Тишина затягивается, становится густой, и скоро забулькает так же, как соус на плите. Не поворачиваясь, Князев негромко отвечает:

— Я сделал этот выбор много лет назад. Нас связывало слишком многое…

— С Костей меня тоже многое связывает, — перебиваю я, не углубляясь в подробности про мою дважды спасенную жизнь и совместное лежание в могиле, парные кулоны и странное единение душ, которого я ни с кем кроме Семенова и Ри не испытывала.

— И всё же, твоя ситуация совсем другая, — со вздохом отзывается Князев и, тщательно взвесив каждое слово, безжалостно добавляет: — А повторив то, что сделал я, ты с большой долей вероятности пожалеешь об этом.

Может и пожалею. Но если отпущу — пожалею точно. В любом случае, это будет мой выбор, и я сама буду нести за него ответственность. Так же, как Костя сейчас несет за свой, сделанный год назад.

— Ты жалел о своем решении жениться на Анисе? — Пальцы отчего-то дрожат и я, сжав руки в кулаки, прячу их под стол. — Хотел передумать и всё отменить?

— До свадьбы? Раз сто. — Сливая в дуршлаг воду из спагетти, Елисей усмехается. — Нет, пожалуй, двести.

Я тоже усмехаюсь, хорошо представляя, сколько нервов Аниса успела ему истрепать. Если бы их можно было отдельно достать и взвесить, счет шел бы на тонны. И всё же уточняю:

— А после?

Я познакомилась с ними уже после свадьбы и то, что вижу, временами вызывает приступы легкой зависти. Когда Князевы вместе, они даже воспринимаются единым целым — неделимым, гармоничным и правильным. И Елисей подтверждает мои догадки:

— После — ни разу.

В этом и суть. После этой фразы становится совсем тихо, даже Вера замирает, признав перед куклой безоговорочное поражение или отложив расправу до лучших времен. Тишину нарушает шуршание ключа в дверном замке входной двери. Выбор сделан и даже если он окажется неправильным, в груди уже поселилось приятное предвкушение и надежда, что всё получится. Незнакомые чувства. Возможно, не мои. Ри?

Поэтому, когда на кухне одновременно появляются Аниса и недовольно подергивающий перебинтованной лапой белый кот, я уже без сомнений прошу обоих Князевых мне помочь. И собравшись за столом, мы, словно заговорщики, обсуждаем план над тарелками с болоньезе. Я — в основном слушаю, удивляясь как слаженно могут мыслить эти двое, когда хотят. А Елисей настолько детально просчитал алгоритм моих действий, что я начинаю подозревать, что он продумал его заранее. Даже если так, мне грех жаловаться — сама я точно упустила бы что-то важное, поэтому остается лишь кивать и благодарить.

— Ну вы даете! — обалдело резюмирует Савка, выбираясь из-за дивана. — Вы хотите выдать папу замуж за Мальвину!

После этой фразы вопрос о том, как давно он там сидел и как много успел подслушать, отпадает сам собой.

— Скорее, наоборот, — с усмешкой поправляет дотошный Елисей.

Аниса тоже улыбается и, потрепав сына по светлой макушке, усаживает ужинать, потом переводит на меня взгляд:

— Не волнуйся, Савелий умеет хранить секреты.

Если бы он и правда умел, я бы не волновалась, но не говорить же Князевым, сколько их секретов он разболтал мне в первые дни знакомства? Теперь от рассекречивания мой план может спасти лишь то, что Костя за эту неделю просто не успеет встретиться или созвониться с сыном.

— Этот он сохранит. — Елисей, разделяя мои опасения, убирает посуду со стола. — Наш ведь хранил, да, Сав?

Мальчик важно кивает, подтверждая, что свадебные секреты относятся к особой неразглашаемой категории. Поэтому обсуждать идею мы продолжаем уже в его присутствии. Неделя — слишком мало, чтобы всё устроить. Еще ведь даже заявление не подано, а его за месяц подавать нужно. И церемонию подготовить. Наряды. Кольца. Гости. Помню, как всё это муторно — Ри рассказывала. Но когда Князев своим спокойным и уверенным тоном раскладывает всё по полочкам, кажется, что в этом мире вообще не существует ничего невыполнимого.

«Я тоже помогу», — обещает сестра, хотя я не уверена, что ее возможностей хватит, чтобы устроить свадьбу с того света.

И всё же, крохотная надежда успела за время ужина разрастись в груди до размеров хрупкого, но упрямого ростка, который пробивается сквозь асфальт. Неужели… те самые одуванчики?

— Уже поздно. — Аниса встает из-за стола и достает из детского стульчика дочь. Усадив ее на бедро, зевает. — Если хочешь, оставайся до утра. В гостевой ремонт, но в Савкиной комнате есть диван.

День выдался таким длинным и сложным, что мне и правда больше хочется спать, чем куда-то ехать. Еще одна причина, по которой я не заявлюсь в Меркурий — в том самом номере, ставшем особенным и для меня, и для Ри, нас обеих придавит флешбеками так, что не выберемся. Предложение Анисы выглядит заманчивым, и я готова предпочесть огромную двуспальную кровать маленькому дивану в Савкиной детской.

И все же, наши отношения с Князевой странные. Дружескими их не назовешь. Поэтому уточняю на всякий случай:

— Почему ты мне помогаешь?

— Просто хочется увидеть лицо Семенова, когда он поймёт, что его оставили с тобой навсегда. Это будет забавно, я думаю. — Она заливисто смеется и, коснувшись указательным пальцем крохотного носа дочери, командует: — Вереса, не засыпай! Сначала мыться!

Но когда они исчезают в ванной, а Савка принимается с милым сюсюканем разбинтовывать лапу фыркающему коту, Елисей вступается за жену:

— Не ищи подвох. — Он захлопывает и включает посудомойку. — Ниса просто чувствует себя виноватой перед Костей и искренне хочет помочь. Я тоже.

— Спасибо. — Я встаю из-за стола и перед уходом прошу: — Только пообещай одну вещь: если в самом конце, через неделю, Семенов откажется, вы не станете его переубеждать.

Князев соглашается а, я догадываюсь: он тоже не мог не предугадать такой вариант. Сколько бы во мне ни было решимости, делая выбор за нас обоих, я должна оставить за Семеновым последнюю возможность всё изменить. Сам он мне такой возможности не дал. Но именно поэтому я уверена: так будет честно и правильно.

— А ты пообещай, что доведешь дело до конца, сколько бы раз за эту неделю тебе ни захотелось передумать, — бросает вслед Князев, когда я выхожу из кухни.

Спустя час я уже лежу в темноте, переодевшись в любезно предоставленную Анисой пижаму, слушаю шорохи Шуши в клетке и сонное Савкино бормотание. Диван оказался удобным, а постельное белье пахнет жвачкой. Но уснуть не получается, поэтому я просто разглядываю усеянный пластиковыми звездами потолок и думаю обо всем, что произошло за этот нескончаемый день.

— … ты переедешь к папе и будешь печь печенье, — зевая, заканчивает Савелий длиннющий монолог, начало которого я прослушала.

Нарисованная им картинка выглядит несбыточной, но приятной настолько, что я старательно отмахиваюсь, чтобы не так больно было потом страдать от неоправдавшихся ожиданий. И спрашиваю о другом:

— Вы с ним сейчас совсем редко видитесь?

— Редко, — отзывается Савка в темноте. — Я по нему скучаю.

— У тебя есть Ели. — Я ведь не раз слышала, что Князева мальчик тоже зовет папой.

При отсутствии родного отца Елисей стал для него идеальной заменой. Он воспитывает его так же, как должен был Семенов. Возможно, даже лучше. При всем уважении к Косте, родитель из него так-себе. Чего стоит один тот вечер, когда он оставил Савелия одного, умчавшись вместе со мной осматривать гнилой труп. А судя по возмущенным рассказам Анисы о Семенове, всегда заканчивающимся характеристикой «чудовище», Савка с детства присутствовал на совещаниях тяжких оперов, опросах и осмотрах.

Из страха привязаться и потерять Костя не додаёт сыну того внимания и любви, которые мог бы. Ему сложно на них решиться. А Елисей стал для Савелия настоящим отцом: и фактически, и по фамилии. С ним он обсуждает школьные проблемы и ужинает за одним столом. От Семенова — лишь отчество, голубые глаза и непослушные светло-золотистые волосы.

— Нет, Мальвина. Это другое, — сонно бормочет Савка, когда я уже успеваю подумать, что он уснул. — Ели — умный и правильный. Он мне очень нравится, и я хочу быть на него похожим. Но папа всегда поддержит меня. Во всем. С ним я могу быть собой. Любым.

Стараюсь не думать о том, что в отличие от Князева, Семенов поддерживает сына в любых глупостях, даже самых небезопасных. А на губах расплывается довольная улыбка. Я улыбаюсь темноте и тускло-зеленым звездам на потолке детской и прежде, чем уснуть, тихо добавляю:

— Я тоже.

Fire Starter — Sons of Legion

Этот город на меня дурно влияет. Как иначе объяснить, что появляться в местах-ловушках вошло в привычку? Склонностью к мазохизму?

«Лучше бы выспалась, — посмеивается сестра. — И позавтракала. Тебя здесь вряд ли будут кормить».

В этом она права. Здесь меня скорее в очередной раз назовут избалованной дрянью, но я во-первых привыкла, а во-вторых, необходимости разговора это не отменяет.

Сидя в тишине салона с заглушенным мотором, разглядываю двор кирпичной пятиэтажки. Думала, память изведет меня, назойливо подбрасывая картинки из прошлого. Фото с осмотра убийства Ри. Первого поцелуя с Семеновым. Провального обыска у Куприна. Но по утрам всё иначе. Флешбеки не бьют по глазам и не заставляют задыхаться — они просто есть, как фон или шум за окном. Приедь я вечером — переживала бы, плакала, искала в каждой тени знакомые силуэты. Сейчас просто смотрю на темные окна пятого этажа, почти обыденно и совсем недолго. Выхожу на серую улицу.

Под ногами стелется туман от встречи рассветной прохлады с теплом сырого асфальта. Фонари горят зазря, театрально разливая желтые круги. Утренний воздух свежий и пьянящий, как первый глоток шампанского. Вдыхаю его, и волнение шипящими пузырьками разбредается по телу. Оно покалывает на кончиках пальцев пока шагаю к знакомому подъезду.

Но едва собираюсь нарушить тишину звонком домофона, дверь распахивается, а вырвавшаяся на волю стая корги бросается навстречу, словно только и ждала моего появления.

— Арамис! Портос! — одергивает самых бойких хозяйка, держащая поводки собак как связку воздушных шаров. — Соблюдайте приличия! Не всем нравится ваше внимание с утра пораньше!

Я с улыбкой глажу мягкую шерсть на спине ближайшего ко мне пса, пытаясь угадать, Атос это или ДАртаньян. Память любит играть в странные игры: запоминать то, что не нужно, и терять то, что важно. Имена и отчества длиной в полстроки врезаются в голову без спроса, а потом лежат там годами, ожидая своего часа. Обычно этот час наступает когда не надо: на важном совещании или перед сном, но сейчас, вопреки обыкновению, момент подходящий:

— Здравствуйте, Ираида Сигизмундовна! — Я придерживаю дверь подъезда, одновременно не дав ей закрыться. — И вам доброе утро, господа мушкетеры!

Прищурившись, женщина тоже меня узнает и расплывается в улыбке:

— Алиночка! Вы же так и не взяли щенка из питомника! — Она всплескивает руками так, словно остаться без щенка — худшая из бед. — Передумали?

— Не совсем… — замявшись, я придумываю ответ, который не позволит изобличить мою ложь: — Не успела просто, но обязательно заеду в питомник… как-нибудь потом.

«Как-нибудь потом» — это такое завуалированное «никогда». Визитка питомника до сих пор заткнута за солнцезащитный козырек Гелендвагена, но пока где-то рядом бродит коварный организатор убийства, а я сама пытаюсь за неделю организовать тайную свадьбу с Семеновым, собака — последнее, о чем хочется думать.

«А зря, — хихикает Ринка. — Разговаривай ты с собакой, а не со мной, тебя не считали бы сумасшедшей».

— Не тяните, Алиночка! — не ощутив в моем ответе фальши причитает собеседница. — Сейчас как раз последний помет раздают, там такие малыши! Мама — чемпионка, а папа из Москвы с отличной родословной! Если хотите, заходите на чай, я вам фото на сайте покажу!

— Простите, Ираида Сигизмундовна, с радостью бы, но очень тороплюсь! — заверяю я, юркнув в подъезд и на этот раз не лгу.

Мне ведь действительно нужно торопиться. Потому я и умчалась от Князевых так рано, не дождавшись оладий. Я ведь понятия не имею, насколько затянется разговор, о котором Косте пока знать не желательно. По ступенькам взлетаю быстрее, чем в тот раз, перед обыском. И снова застываю перед дверью на пятом этаже. Той самой, которую когда-то по моему приказу ломал СОБР. Как же сильно с тех пор все изменилось. За минуту собравшись с мыслями, решительно стучу.

Кажется, мне впервые удалось застать Куприна врасплох. Прежде, чем заспанный хозяин квартиры появляется на пороге, проходит минут пять, не меньше. На этот раз Костя не предупреждал его о моем визите, поэтому еще на какое-то время мы с Василием застываем друг перед другом по разные стороны дверного проема.

— Мальвина, — заявляет Куприн вместо приветствия.

По охрипшему ото сна голосу не понять, насколько сильно он мне не рад. Процентов на пятьдесят? Если я его разбудила, может и на восемьдесят. Пожалуй, сегодня я даже не обижусь на «избалованную дрянь». После сломанной двери, обыска и незаконного задержания у Василия не так много причин испытывать ко мне симпатию. Смело встретив его взгляд, неуверенно усмехаюсь:

— Доброе утро, Василий Иванович. — И пока он не закрыл дверь перед моим носом, добавляю: — У меня к вам разговор.

Куприн делает пару шагов, освобождая проход и новые части паззла о Семенове неожиданно встают в моей голове на свои места. Теперь понятно, кто подарил Косте спортивный протез — человек, чью судьбу он пытается повторить. Тот, кто считает, что знает каково Семенову и поддержал его неправильный выбор, а может даже сам посоветовал разбить мне сердце. Разозлиться бы, но отчего-то не получается. Совсем. Я ведь сюда не для этого пришла.

— Приготовлю завтрак, — заявляю я неожиданно для нас обоих и направляюсь на кухню.

«Быстро ты учишься» — комментирует Ри, имея ввиду свои советы о благоприятных моментах для важных разговоров, но мне и самой позавтракать не помешает.

Непонимание, мелькнувшее на лице Куприна, быстро сменяется смирением — видно воевать со мной спросонья в его планы не входит. После обыска я не только хорошо помню где кухня, но и легко в ней ориентируюсь. Окинув взглядом содержимое холодильника, не отличающееся особыми изысками, достаю помидоры, яйца и зелень. На плиту ставлю греться сковороду, а шум льющейся в душе воды вскоре заглушает гул вытяжки.

Овощи режу почти не глядя — лук тонкими полукольцами, помидоры — кубиками, зелень — мелко. Мысли заняты другим. Пытаюсь представить, что Костя год назад говорил моему отцу. Какие слова подобрал? Убеждал или просил? Я плохо умею просить. Убеждать, кажется, тоже.

Мысленно строю диалог с Куприным. Разговор с ним — своего рода формальность, ступень на пути к Семенову. Нужно переубедить его — или хотя бы показать, что я не та, за кого он меня принимает. Сложность в том, что когда-то я уже произвела на Василия неизгладимое первое впечатление обыском и закрепила арестом. Можно ли стереть эти воспоминания одной шакшукой? Вряд ли. Но сковорода уже нагрелась, масло шипит, и я высыпаю лук. Аппетитный запах моментально заполняет кухню, несмотря на вытяжку.

«Куприн тебе не враг, — тихо подсказывает Ри. — Просто волнуется за Костю. Так же, как ты».

Переживать за кого-то и пытаться сделать за него выбор — это тоже любовь. Странная, без гарантий, что тебя поймут и без права на благодарность. Я понимаю Василия, но понимать — не значит поддерживать. Когда он появляется на кухне, благоухая спиртовым лосьоном для бритья — такими, наверняка, пользуется только его поколение — завтрак не только готов, но и красиво сервирован на кухонном столе. Яркая шакшука на тарелках, подрумяненный хлеб, тонко-нарезанный маасдам и кофе в фарфоровых кружках.

Хозяин квартиры всего на мгновение удивленно поднимает брови. Садится за стол он уже с такой невозмутимостью, словно ему вот так каждое утро завтраки подают.

— Выглядит вкусно. — Он берет столовые приборы и аккуратно отрезает от яичницы кусочек. — Я впечатлен.

Это похоже на похвалу. Принимаю ее неуверенным кивком и устраиваюсь напротив. Пробуждение сегодня было ранним и, успев проголодаться, сразу принимаюсь за еду. Василий же, наоборот, осторожничает. Подозревает, что завтрак отравлен?

— Вряд ли ты специально примчалась из Владивостока, чтобы меня накормить, Мальвина, — продолжает он, убедившись, что яда в яичнице нет. — Подозреваю, тебе что-то от меня нужно.

Снова киваю, на этот раз уверенней. Не решившись, в лоб заявлять о своих планах, интересуюсь:

— Он ведь советовался с вами, когда решил вычеркнуть меня из своей жизни?

— Я и забыл, что ты привыкла обвинять меня во всех смертных грехах, — Он устало усмехается одними губами и макает хлеб в соус. — Как обычно.

Солнце, поднявшись выше, заглядывает в окно, пригревает спину, ложится на половину стола и поблескивает на краешке тарелки.

— А вы, как обычно «ни при чем»? — Скептически склонив голову к плечу, я смотрю на собеседника, с которого вполне станется солгать. — Как-то не верится.

— Плохо ты знаешь Костю. — Усмешка исчезает с его губ так же неожиданно, как и появилась. — Или плохо представляешь, с чем он столкнулся. Он ведь не только тебя из жизни вычеркнул.

Завтрак внезапно начинает казаться кислым, и я делаю глоток кофе с медом. Впервые смотрю на ситуацию под таким углом, лишь теперь понимая масштаб проблемы.

— И вас?

Куприн кивает:

— Я просто не сдался так быстро, как ты.

Фыркаю недовольно, точь в точь как белый кот Князевых. Разве у меня был выбор? Я ведь понятия не имела о том, что с Семеновым происходит, слишком качественно он от меня отгородился. Только теперь понимаю, что именно тогда, в первые дни, должна была брать палату реанимации штурмом. Светочка, наверняка, так и сделала. И Куприн.

— Я не сдавалась! — обиженно вздернув подбородок заявляю я. — И не собираюсь! Я замуж за него хочу!

В тишине нож Куприна со звоном ударяется о край тарелки. Вот теперь Василий по-настоящему удивлен. Он даже бледнеет, а во взгляде мелькает что-то, чему я не сразу подбираю определение. Лишь потом понимаю, что причина не во мне и даже не в Семенове. У Василия свои ловушки. Возможно, он только что услышал от меня то, что когда-то ждал от Дорониной и не дождался? Или дождался, но она оказалась недостаточно убедительной?

— Костя знает об этом?

В этом и загвоздка. Приходится удивить Куприна еще больше и посвятить его в продуманный до мелочей план. Он поправляет скатерть, хотя это не требуется, и откинувшись на спинку стула, несколько секунд смотрит не моргая, словно я только что сказала, что собираюсь заставить планету вертеться в обратную сторону. Потом медленно, почти недоверчиво, качает головой — будто проверяет, не ослышался ли:

— Ты это сама придумала?

— Нет, — честно признаюсь я. — С Князевыми.

Василий смеется неловко, со скрипом, словно он слишком давно этого не делал и механизм, отвечающий за смех, успел заржаветь. Но в нашем случае смех, даже такой, куда лучше недовольства.

— А ко мне ты приехала для чего? За благословением? — продолжает смеяться он, но на самом деле, в его шутке есть доля истины и у моего появления на его пороге несколько весомых причин.

Во-первых, Аниса оказалась права: в моем положении лучше иметь Куприна в союзниках, нежели во врагах. Во-вторых, он действительно знает Костю с самого детства. Но озвучиваю я третью:

— Вы — часть плана. Гостями на церемонии должны быть те, от кого Семенов не сбежит. Люди, которые для него важны.

— Хитро, — признает он, но, отодвинув пустую тарелку, хмурится: — Только ваш план все равно имеет один существенный недочет.

Заявившись сюда уговаривать Куприна, я отчего-то не догадалась, что он, в свою очередь, станет меня отговаривать. Это логично с учетом противоречивости наших отношений, но всё равно бесполезно. Нечаянно звякнув о блюдце пустой чашкой, тоже откидываюсь на спинку стула:

— Какой?

— Учитывая количество гостей и масштаб мероприятия, оно обойдется недешево. А зная Костю…

— Бли-и-и-н… — расстроенно тяну, поняв к чему он клонит.

Я ведь готова легко всё оплатить, но это станет для Семенова дополнительной причиной отказаться от свадьбы. Различия в финансовом положении — наше яблоко раздора и шансы, что Костя не подумает об этом так же, как до этой секунды не думала я, ничтожно малы.

— Может вы сможете его переубедить? — неуверенно предлагаю я.

— Шутишь? — Куприн пожимает плечами. — С тех пор, как он еще подростком послал меня в ответ на предложение денег, ничего не изменилось.

Василий замолкает и переводит взгляд на окно, щурясь от ярких солнечных лучей. Пытаюсь придумать что-нибудь, но в голову, как назло, ничего не приходит. И план, который еще вчера казался идеальным, теперь выглядит невыполнимым, наивным и глупым. Князев не ошибся: я готова передумать, даже не приступив к реализации своей идеи.

— Но я могу помочь тебе иначе, — неожиданно заявляет Куприн, заставив отложить приступ пессимизма до более подходящих времен.

Ожидать от него можно чего угодно, от совета до ловушки, поэтому я настораживаюсь:

— Как именно?

— Когда Костя отказался от денег, я открыл на его имя банковский счет, чтобы он мог оплатить учебу в институте, но ты уже знаешь, что он предпочел меня позлить. В последние годы за помощь в моей работе, на счете просто копилась его доля от игорного бизнеса… легальная, чистая доля, Мальвина, не надо на меня так смотреть!

Но я ведь и до его слов всё знала. Поэтому смотрю нормально, удивляюсь разве что, потому что не совсем понимаю, что он имеет ввиду. А Василий, вместо того чтобы объяснять, достает из кармана халата портсигар и закуривает. Приходится уточнить:

— Даже если и так. Он ведь не берет оттуда ни копейки?

— Не видит необходимости. Но когда были нужны деньги на дорогостоящую реабилитацию и хороший протез — он согласился. Значит есть ситуации, для которых он может сделать исключение.

«Интересно, входит ли свадьба в этот список?» — хмыкает Ри, до этого не принимавшая участия в разговоре.

Мне тоже интересно, но спрашиваю я о другом:

— Значит, свадьбу оплатите вы?

— Её оплатишь ты, — уточняет Василий, резко выдыхая сигаретный дым, тут же устремившийся к потолку. — Но с его счета. А я просто открою тебе доступ.

Надежда, которую я почти утратила, мгновенно возвращается на прежнее место. Только что я хотела передумать, а теперь готова поступиться гордостью, принципами, да и вообще чем угодно. Поэтому под хихиканье Ри и ее ехидные комментарии о том, что я готова тратить деньги Семенова не дожидаясь замужества, без раздумий соглашаюсь на предложение Куприна.

Допив остатки кофе, собираюсь убрать посуду, но хозяин квартиры обещает сделать это сам. Мне и без того стоит поторопиться — наш разговор занял куда больше времени, чем я планировала. Костя наверняка успел закончить свои дела в отделе и может не только позвонить с минуты на минуту, но и заявиться прямо сюда, раскрыв инкогнито моего визита.

— Подожди минутку, Мальвина, — окликает Куприн у самого выхода. — О доступе к счету я распоряжусь в понедельник, но есть у меня для тебя еще кое-что.

Замираю на пороге. Мне ведь больше ничего не нужно. Василий и без того за одно утро сделал для меня слишком много. Неожиданно и незаслуженно много. Даже неудобно перед ним становится за все причиненные неудобства и обвинения. Но когда он одним нажатием скрытой кнопки открывает за зеркалом в прихожей тайный сейф, готова озвучить эти обвинения снова — этот сейф при обыске ни один металлодетектор не обнаружил!

Вот почему я в то утро не нашла в квартире Куприна ничего интересного. Просто всё интересное было здесь, в небольшом ящике, метр на метр. Прекрасно понимая, что я больше не следователь, и вообще с сегодняшнего дня его союзник, Василий спокойно открывает сейф в моем присутствии. Кажется, ему даже приятно таким образом запоздало ткнуть меня носом в старый промах. Но когда он протягивает небольшую коробочку, понимаю: дело в другом.

— Если все получится, ты закроешь не только свой гештальт, но и мой, — произносит он тихо и у меня не остается сомнений в содержимом коробочки после того, как Куприн добавляет: — Откроешь в день свадьбы. Я уверен, оно тебе подойдет.

Отказаться не получится. Мне стоило бы много чего сказать и много о чем спросить, но получается выговорить только короткое смазанное «спасибо». А выходя, наконец, в подъезд, понимаю: я пришла не за благословением, но только что его получила.

Casual Meeting — Paolo Vivaldi

Припарковавшись звоню Косте. Автоответчик сообщает, что номер недоступен. Жду, но экран телефона гаснет, а ответного звонка нет. Серое здание отдела полиции за год ничуть не изменилось. Даже осыпавшийся кафель на ступеньках всё тот же. Зато я теперь совсем другая. Как бы Ри ни советовала стать прежней — не получается. Я могу лишь притворяться той, кем была год назад, а настоящая я теперь — неуверенная и уязвимая.

«Дело во мне, Ли», — Ринка вздыхает так реалистично, что я инстинктивно оборачиваюсь, словно сестра прямо здесь, за моим плечом. — Убийство ведь не заканчивается лишь на убийце и жертве. Оно как брошенный в воду камень — уходя на дно, расходится кругами по воде. Сначала широкими, а потом, ближе к берегу, почти незаметными. Но каждый, кого коснется волна, становится частью этого круга, хочет он того или нет'.

Глубокомысленно. Не могу не признать ее правоту. Гибель Ри задела меня настолько, что я сама уходила на дно, но дело не только в ней. Дело в Семенове. Он тоже меня задел. Перевернул мою жизнь так, что обратно ее уже не вернуть.

Решив не ждать, пока он перезвонит, я сама поднимаюсь в отдел. Толкаю тяжелую дверь. В отделе оживленно, несмотря на выходной. Дежурный говорит по двум телефонам сразу и одновременно что-то пишет. В узком коридоре толпятся недовольные заявители. Мое появление не производит ажиотажа и, миновав череду узких ступенек, я незамеченной поднимаюсь на второй этаж, где запах сигаретного дыма смешивается с тяжелым ароматом чьих-то духов. Тишину нарушают приглушенные голоса и звонки телефонов. Суббота ничем не отличается от других рабочих дней.

Коридор тянется вдаль, и я машинально читаю таблички с фамилиями оперативников: Толоконцев, Кузнецов, Родионов, Мищенко. Сердце пропускает удар, у кабинетов Гвозденко и Веремеева. Там на табличках теперь чужие, незнакомые имена. Захар говорил, что скоро в память о них стену отдела украсят мемориальной доской, но я никогда не видела смысла в подобных жестах.

Костин кабинет последний и вопреки ожиданиям табличка на нем осталась прежней, потертой и старой «Старший оперуполномоченный по ОВД Семенов К. А.». Кажется, сейчас откроется дверь, и он выглянет в коридор с карандашом за ухом и привычной усмешкой. Но дверь не откроется. Тишина в коридоре кажется неестественной, словно кто-то выключил звук там, где он всегда был.

Кости здесь нет и, кажется, вообще нет в отделе. Вслушиваясь в голоса сотрудников, его голоса я различить не могу. Оказывается, можно чувствовать не только присутствие человека, но и отсутствие. Костя был частью этого места, его душой, и сейчас отдел оперативников воспринимается осиротевшим, а тяжелая атмосфера потери за год никуда не исчезла.

Правильней было бы зайти к Тимофею. Он до сих пор замещает должность начальника и наверняка знает, был ли Семенов здесь, куда и когда уехал. Но я почему-то стучу в дверь Мищенко — нерешительно и совсем на себя не похоже.

— Алина. — Он поднимает голову от документов и кладет на стол ручку. — Не ожидал. Ты по делу или в гости?

— И то и другое, — отвечаю я, прикрывая за собой дверь. — Вообще-то я ищу Костю, он сказал, что будет здесь.

— Он приезжал к Тиму, но, кажется, умчался куда-то минут сорок назад.

Значит мы разминулись. Вместо того чтобы бежать следом — все равно не знаю куда, сажусь напротив Макара. Кабинет у него тесный, заваленный стопками материалов, выселивших кружку с остатками кофе на край стола. На стене выцветшая карта города. В углу вешалка с парой форменных курток, а у окна открытый и тоже переполненный сейф.

— Ясно. — Я пожимаю плечами и перевожу на оперативника внимательный взгляд. — А ты… как?

Вопрос задан не из праздной вежливости. Макар ведь тоже когда-то был совсем другим — беспечным и дерзким, отпускавшим дурацкие шутки п поводу и без. Теперь от беспечности не осталось и следа, черты лица заострились, а шрам на щеке сделал его жестче и старше.

— Живу, — коротко отвечает он, раздраженно дернув уголком губ. — Как видишь.

Знаю, как раздражают такие вопросы, сама в свое время хотела вмазать каждому, кто их задавал, поэтому молчу, несмотря на то, что несказанные слова множатся в голове с космической скоростью и грохочут все одновременно, как многотонный поезд. Даже Макара получается расслышать не сразу:

— … дело ведь было не в наркоторговце. Это Гевельс умудрился таким способом отомстить Семенову в частности и всему нашему отделу в целом…

— Гевельса ведь задержали в тот же день! — перебиваю я, недоверчиво качая головой. — А половину его сообщников перестреляли в лесу. И никто из вас не слил бы детали реализации!

Но в глубине души я уже приняла эту правду, причем давно, еще год назад. Это жестоко, но предсказуемо. Очередной выбор, который Семенов сделал вопреки моей воле. Костя считал, что недовольство Гевельса будет направлено только на него и готов был нести ответственность. Сам. Готов был погибнуть, но погибли Гвозденко и Веремеев, а этого он так себе и не простил. Нет, не этого. Того, что если бы у него была возможность всё изменить, он не изменил бы. Из-за меня.

— А никто их и не сливал, — Макар устало пожимает плечами. — Весь отдел прослушивали. Костя изначально предполагал что-то подобное. Если бы сбытчик чувствовал засаду, то просто не пришел бы, а не тащил с собой взрывное устройство. Теперь всё просто встало на свои места, только и всего.

Он говорит об этом так просто и обыденно, что я теряюсь:

— И что вы теперь будете с этим делать? Ведь не только Гевельс смог дотянуться до вас из изолятора, но и вы сможете дотянуться до него, разве нет?

Есть масса способов, пусть и не вполне законных, но закон и справедливость в большинстве случаев не просто разные вещи, а взаимоисключающие. Гевельс и те, кто действовал с ним заодно, заслужили наказание за содеянное. Настоящее наказание. То, которому описанное в уголовно кодексе даже в подметки не годится.

— Нет, — со вздохом качает головой Макар. И добавляет, отчетливо выговаривая каждое слово: — Мы ничего с этим делать не будем.

Смотрю на него так, словно не узнаю. Сказанное не желает укладываться в голове, как нелогичное, неверное и не имеющее прав на существование. Вопрос получается глухим и резким:

— Почему?

— Потому что Семенов так сказал.

Ну еще бы. Костины рассуждения о мести мне давно известны, но это не значит, что я с этими рассуждениями согласна.

— Он больше вам не начальник, — сердито напоминаю я, но по тяжелому взгляду Макара вижу — это ничего не меняет.

Мнение Кости в этих стенах до сих пор считается единственно верным и не подлежащим обсуждению. И для Мищенко, и для остальных. Даже таким, сломленным, Семенов умудрился остаться для них авторитетом. В тишине тикают часы. А может это снова отмеряют время невидимые стрелки в моей голове.

— Он меня оттуда вытащил, Алина. — Мищенко проводит большими пальцами по краю стола, словно ищет опору. — Понимаешь теперь, насколько сильно я ему обязан? Если бы я только мог сделать что-нибудь, чтобы помочь…

Семенову этого мало. Он жалеет, что не сумел вытащить всех и сам не остался под завалами. А Макар теперь с радостью оторвал бы собственную руку, если бы это могло всё исправить, но не исправит. Ничего не исправит. Как же глупо всё это! Но я не могу не признать, что отчаяние Семенова отзывается во мне. И я просто в очередной раз убеждаюсь в том, как сильно он мне нужен.

— Ну так помоги.

Мы оба замираем от этой неожиданной просьбы. Я ведь когда-то уже просила Макара помочь, и он всегда помогал. Но теперь Костя не накажет его за это неделей внеочередных дежурств.

— Что тебе нужно?

И правда, что? В моем полубезумном плане, к исполнению которого я так и не приступила, мне и без того помогают не только Ри и Князевы, но и Куприн — это больше, чем я смела надеяться. Но первый шаг я должна сделать сама. А Мищенко на самом деле может помочь.

«Хочется и оттолкнуть тебя, чтобы не смела приближаться, и пристегнуть наручниками, чтобы не вздумала сбежать слишком далеко». Я не позволю Семенову сбежать.

— Наручники, — уверенно заявляю я и встречаюсь с Макаром серьезным взглядом. — Мне нужны наручники.

«Этого не было в плане» — посмеивается надо мной Ри.

Не было. Но кто сказал, что мне нельзя импровизировать? Хотя, судя по удивлению Мищенко, именно он мне сейчас об этом и скажет. Он оказывается предсказуемым до смешного:

— Это спецсредство вообще-то, Алин. Они под строгим учетом. Я не могу разбрасываться такими вещами.

— Ты только что говорил, что хочешь помочь? — Я подаюсь вперед, не дав ему отвести взгляд. — Ты себя переоценил?

Молчаливая борьба, которую Мищенко ведет сам с собой, видна невооруженным взглядом. На одной чаше весов долг, присяга и правила, а на другой желание помочь и вера в то, что я действую во благо. Еще до его ответа я знаю, что тот, кто работал под началом Семенова сделает верный выбор.

— Хочу. — Он решительно встает, и достает из сейфа блестящие оцинкованные браслеты. — Подожди только, сейчас ключ от связки отцеплю.

— Ключ не нужен, Макар.

Он замирает и спустя секунду на его лице проступает понимание — медленное, но неизбежное.

— Подожди… ну когда-нибудь он же тебе понадобится…

Не уверена. Будущее сейчас кажется как никогда зыбким и неопределенным. Есть лишь одна дата, которая всё определит, а за ней — пустота, неизведанный открытый космос.

— Двадцать четвертого апреля возьми его с собой во Владивосток. Ну и сам, тоже приезжай.

Он в конце концов всё узнает. Этот город слишком маленький, чтобы в нем можно было хранить хоть какие-то секреты. Князев умудрился хранить свой целый месяц лишь потому, что до последнего вообще никому его не рассказывал. У меня нет такой роскоши. И месяца тоже уже нет.

Спустя полчаса я выхожу из отдела. Наручники уже лежат на дне сумки, а на губах играет улыбка. Странное чувство. Я давно не улыбалась так легко и беззаботно, словно стальной обруч в груди, к которому я за последний год успела привыкнуть, ослабил давление. Чем больше я делаю для этого дурацкого плана, тем сильнее вера в то, что он сработает и Костя останется со мной. Каждое новое действие — ступенька, и я поднимаюсь по ним всё выше, почти не боясь оступиться.

«Надежда — это хорошо, Ли, — произносит сестра, и в её голосе — предостережение, тёплое, почти материнское. — Только помни, что чем выше поднимешься, тем больней падать».

Это мне известно и без нее, потому что я уже падала год назад с высоты. Но разбившись вдребезги больше всего на свете хочу взобраться на нее снова. Потому что ощущение спокойствия и уверенности от присутствия рядом правильного человека никакой боли не стереть.

Номер Кости все еще недоступен, и я понятия не имею, куда он мог поехать. Неплохо было бы тоже повесить на него джипиэс-трекер. Так мы были бы на равных и Семенова проще было бы найти. Хотя, на самом деле вариантов не так уж много. Князевы. Куприн. Светочка? Надеюсь, что нет.

«Ты учла не все маршруты» — коротко комментирует мои предположения голос сестры.

Она, как всегда, не дает подсказок, ограничившись неопределенным заявлением о моей неправоте. Но мне нравится эта игра в «насколько хорошо ты знаешь Семенова». Мы ведь слишком похожи с ним, чтобы я могла проиграть. Нужно просто подумать получше.

— Если не Князевы, не Куприн и не Светочка, то может Крылов? — рассуждаю я вслух, заводя мотор машины. — Или снова Лазарев?

«Вы и правда с ним похожи. И куда бы на его месте поехала ты?» — всё-таки снисходит до подсказки моя невидимая и возможно не существующая собеседница.

Бормочу, выезжая с парковки:

— Куда бы поехала я? Разбитая и расстроенная? Подтвердившая собственные невеселые мысли о причастности Гевельса к взрыву? Придавленная виной оттого, что не стала бы ничего менять даже если бы могла?

Я знаю ответ. Дополнительным подтверждением догадки становится то, что связь в этом месте тоже берет через раз. Вскоре город тает в зеркале заднего вида. Дорога становится ровной и однообразной — поля, деревья, серое небо и высокий длинный забор по правой стороне. Останавливаю машину у черных кованных ворот, отделяющих город от пространства, где время давно застыло.

Глушу мотор, но выходить из машины не спешу. Кладбище слишком большое — мы легко можем разминуться. Я ведь не знаю, к кому он сюда приходит: к родителям или своим погибшим подчиненным. В любом случае, по себе знаю, как раздражает, когда во время таких визитов кто-то стоит над душой. Это не моё кладбище. Но по своему я уже успела соскучиться.

«Оно пока не твоё, а моё, — ревниво поправляет Ринка. — А у тебя имеется масса других дел, вместо того чтобы целыми днями пялиться на моё надгробие».

— А тебе что, не нравится?

Меня эти встречи всегда успокаивают. В разговорах с могильной плитой можно быть честной. Она не осудит, не даст непрошенных советов, не скажет «я же говорила», став молчаливым, холодным и бесстрастным собеседником. Поэтому можно высказать всё, что накопилось, и никто без страха получить упреки в ответ. Эдакая разновидность психотерапии без надоедливого психолога.

«Дело не в этом. Просто тебе всё равно придется отпустить меня, Ли, рано или поздно. И жить дальше».

— Ну уж нет, — усмехаюсь я. — Раз уж вернулась, не сбегай больше, ладно?

Ответить она не успевает. Костя выходит на парковку, но едва достает из кармана телефон, замечает меня. Удивляется, небось, как я его вычислила, но виду не подает.

— Поехали, — бросает он, устраиваясь на пассажирском сиденье.

Заметив, что Семенов успел замерзнуть и кутается в бежевый кардиган, включаю климат контроль на максимум. От Кости веет ароматом зимы и таким же холодом. Весна в Приморье — слишком условное понятие.

— Узнал что-нибудь интересное? — Я выезжаю с парковки, не глядя на Семенова, но каждой клеткой ощущая его присутствие.

Мы не виделись меньше суток, но за это время произошло столько значимых событий! Для меня, но не для него. Костя отворачивается к окну:

— Ничего, о чем мне хотелось бы рассказывать.

— Зато я узнала о причастности Гевельса к взрыву о твоем запрете ему мстить. — Выехав на трассу, я сильнее давлю на газ, позволяя Гелендвагену набирать скорость. — Что ты на это скажешь?

Он не то хмыкает, не то фыркает в ответ:

— Что Родионов — то еще трепло.

— Во-первых, не Родионов, а Мищенко, — не собираюсь сдаваться я. — А во-вторых, ты не можешь позволить Гевельсу уйти безнаказанным!

— Он и остальные получат то, что предусмотрено законом, Мальвина. — Его голос ровный, почти безразличный, но я знаю что это маска. — Я не судья, не палач и не Бог.

Семенов — один из тех, кто не только раздаёт мудрые советы, но и сам им следует. Обычно люди легко учат других, а сами делают всё наоборот. Костя — исключение. Он живёт по своим правилам, даже если эти правила кажутся несправедливыми и причиняют боль.

— И по-твоему этого достаточно?

— Мне достаточно, что мой отдел будет спокойно работать и больше никто не пострадает. Месть не возвращает людей с того света, Мальвина. Ничто не возвращает.

Костя это уже говорил, но раньше уверял, что с болью можно жить и тогда, на пепелище в душе способны вырасти одуванчики. Он судил по личному опыту, но от его одуванчиков тоже ничего не осталось и теперь мы с ним можем мериться масштабами развернувшихся в груди пепелищ.

На этот раз то, что момент для разговоров не самый благоприятный я понимаю без подсказок сестры. По тону, коротким односложным ответам и тому, что Костя ни разу не поворачивается ко мне, умудряясь быть вроде бы и в одном со мной салоне, и где-то за тысячу километров отсюда.

Дорога убегает вперёд, и я позволяю тишине заполнить пространство вокруг. Ровно урчит мотор, мелькают, сменяя друг друга, картинки за лобовым стеклом. Где-то на границе сознания я чувствую, как Костя постепенно расслабляется. Его плечи опускаются, голова клонится к плечу. Когда я решаюсь бросить короткий взгляд в его сторону, Семенов уже спит. Дыхание ровное, лицо разгладилось, ушла привычная жёсткость, с которой он в последнее время не расстается. Паркуя машину около Меркурия, я снова не решаюсь его будить.

На Владивосток опускаются мягкие сиреневые сумерки. Зажигаются уютные огоньки в окнах домов. Глядя на них, я на минуту позволяю себе погрузиться в непривычную мечтательность. Представляю, как мы снова просыпаемся в одной постели, и Семенов смотрит на меня с улыбкой, а не с осторожностью. Как вместе завтракаем и ужинаем на кухне, как раньше, ни на секунду не разрывая контакт. Как я пеку печенье, а Костя подходит сзади, обнимает за талию, кладёт подбородок на плечо. Как мы станем теми, кто ждёт друг друга, а не всеми силами старается оттолкнуть.

Картинка получается настолько яркой, что в груди становится тяжело — не от боли, а от того, что внутри разрастается что-то новое, тёплое, слишком большое для меня одной. Как будто я держу в себе целый мир, и он давит на рёбра, но при этом делает меня легче воздуха. И мне до мурашек хочется, чтобы эта картинка стала явью. Но пока у меня есть только наручники в сумке.

«Пора наконец реализовать ваш план», — шепотом подсказывает Ри.

Это не сложно, хотя и очень волнительно — заполнять заявление на Госуслугах и раздумывать над тем, хочу ли я после свадьбы менять фамилию. Ринка в голос хохочет и подбадривает меня шутливыми комментариями, а я просто улыбаюсь, чтобы не нарушать конспирацию. Оплачиваю госпошлину и выбираю дату, зная, что потом ее придется сдвинуть — у Князевых есть такая возможность. Но добравшись до пункта с отправкой, замираю. Прислушиваюсь к Костиному дыханию. Кажется, он уснул крепче обычного, но момент слишком важен, чтобы его запороть.

Телефон Семенова в кармане на пассажирской дверце. Открою ее — наверняка проснется. Приходится осторожно тянуться, словно ниндзя из кино, бесшумно и почти не дыша. Но, как назло, именно в тот момент, когда телефон сжат в ладони, а мое лицо оказывается напротив Костиного, Семенов со вздохом открывает глаза.

Я застываю каменной статуей, боясь пошевелиться. Сердце испуганно разгоняет ритм. Взгляд у Кости сонный расслабленный, без привычной жёсткой настороженности. Зрачки медленно фокусируются, а в глубине серо-голубых глаз проступает удивление. Он пытается понять, что происходит, но сон ещё не отпустил сознание полностью, а мысли ворочаются медленно, как вязкий сироп. Голос тихий, хриплый и почти неразборчивый:

— Мальвина?

— Тш-ш-ш, — шепчу я в его губы. — Я просто снюсь тебе, Семенов. Спи.

Секунду он недоуменно смотрит на меня. Моргает. Потом его веки медленно опускаются, и вскоре дыхание снова становится ровным. Сердце колотится где-то в горле, но я не дышу и не шевелюсь, пока Костя окончательно не проваливается в сон.

Осторожно, почти бесшумно, я откидываюсь на спинку сиденья. Рука, сжимающая телефон вспотела от напряжения, но время терять нельзя, и я быстро набираю пароль. Костя не скрывал его от меня. И я догадываюсь, что значила для него зашифрованная в цифрах дата — память о дне, когда его детство закончилось, а жизнь в одно мгновение рухнула. Сколько бы лет ни прошло, такое не забывается.

«Неверный пароль. Попробуйте снова», — неожиданно появляется на экране, заставив меня еле слышно чертыхнуться.

«Может опечатка?» — взволнованно предполагает Ри, и я пробую снова, но снова безрезультатно.

Еще два раза тщетно трачу попытки. Семенов сменил пароль, и я понятия не имею, каким образом узнать новый. А если сейчас же не придумаю что-нибудь, то проснувшись Костя увидит на госуслугах уведомление о заявлении и мигом меня рассекретит. Может выкинуть его телефон в море, чтобы избавиться от улики? Здесь набережная недалеко.

«Слишком радикально, — сестра не разделяет моего беспокойства. — Давай лучше подумаем над паролем? Да и если он узнает, не так уж это и страшно».

Легко говорить такое, когда ты уже умерла. Если Семенов сейчас проснется — я тоже умру от смущения и неловкости.

«Думай, Ли».

А о чем здесь думать? Его паролем была дата гибели родителей. Что могло заставить Семенова сменить эти цифры на новые? Новый день, перечеркнувший всю его жизнь? Если так, то этот день у нас один и тот же. И на этот раз, когда я ввожу цифры «0601», телефон поддается. Дальнейшее становится делом техники и спустя десять минут, мое заявление подтверждено Костей без его ведома, наглядно проиллюстрировав выражение «без меня меня женили».

Подстраховываюсь настолько, что удаляю не только все сообщения с кодами подтверждений, но и само приложение Госуслуг, чтобы уведомление о смене даты не раскрыло мой секрет раньше времени. А возвращая телефон в кармашек на пассажирской двери я уже умышленно задерживаюсь напротив Костиного лица и едва-касаясь целую его в висок. На этот раз он не просыпается, а я, свернувшись калачиком в водительском кресле, тоже погружаюсь в сон, так и не сумев стереть с губ довольной улыбки.

Cold Blood — Dave Not Dave

Уличный шум, резко ворвавшийся в сон, обрывается таким же резким хлопком. Мне определенно снилось что-то приятное, но от внезапного пробуждения видение моментально улетучивается, как воздух из продырявленной автомобильной шины.

— Извини, Мальвина, — одними губами усмехается Костя, но виноватым не выглядит. — Я научился открывать дверь бесшумно, но закрывать, особенно со стаканами в руках, еще нет.

Запах свежесваренного кофе уже расплылся по салону, и я совершенно не злюсь на Семенова за то, что разбудил. Наоборот, от воспоминаний о событиях вчерашнего вечера, губы снова сами собой расплываются в улыбке.

Мне только что принес кофе Костя Семенов — мой будущий муж. Обалдеть.

«Ага, — заговорщически хихикает Ринка. — А самое веселое в этом то, что он еще об этом не знает».

Будет лучше, если Костя останется в этом счастливом неведении до самого конца нашей новой игры. Но устраивая стакан в подстаканник, Семенов с подозрением щурится:

— Ты как-то странно улыбаешься.

Я и чувствую себя странно. Жаль, в зеркале не очень хороший обзор, потому что теперь мне и самой интересно, какая именно моя новая улыбка?

«Плотоядная, — не без ехидства характеризует сестра. — И если ты не прекратишь, Ли, Семенов точно догадается о твоих намерениях».

Она права. Учитывая Костино оперативное прошлое, он может раскрыть меня так же легко и интуитивно, как какое-нибудь из происшествий отдела тяжких — по горячим следам и в дежурные сутки.

— Доброе утро. — Потянувшись, я прикрываю ладонью одновременно улыбку и зевок. — Просто приснился хороший сон.

— Рад, что ты в настроении. — Радости Семенов точно не разделяет, он выглядит хмурым собранным. — Потому что нам нужно поговорить.

Тянусь к кофе и делаю несколько глотков, чтобы окончательно проснуться. Парковка вокруг Гелендвагена заполнена машинами, куда-то спешат люди, а здание отеля и жилые дома по соседству успели приобрести четкие очертания. Владивосток уже влился в новый день, пусть и выходной, когда на работу спешить не нужно, но жизнь все равно несется своим чередом, не собираясь останавливаться ни на секунду.

— Я — вся внимание. — Подавив новый зевок я принимаю искренне заинтересованный вид. — Ты ведь явно не просто так ездил к Лазареву и в отдел. Узнал что-то конкретное?

— Почти. — Он опускает стекло впуская в салон уличный шум и прохладу. — Но расскажу лишь когда буду уверен. В понедельник я собираюсь в Калининград. Хочу лично кое-что проверить.

Бли-и-и-ин. Если и был способ стереть с моих губ эту новую улыбочку, то Семенов легко его нашел. Ну какой еще к чертовой бабушке Калининград? Командировка, которую Костя только что сам себе выдумал, никак не укладывается в мои планы. Сегодня воскресенье. Свадьба в пятницу. Да он же элементарно до пятницы вернуться не успеет! Предпринимаю неуверенную попытку его вразумить:

— У тебя в подчинении целый отдел безопасности. Отправь кого-нибудь другого!

— Нет, — категорично мотнув головой заявляет он. — Я полечу сам. В Меркурии об этом никто знать не будет. А ты меня прикроешь.

У меня от раздражения дергается нерв на левом глазу. И настроение окончательно портится. Пока я спала, Семенов уже все продумал и полностью сломал мой хрупкий план одним дурацким решением.

«Говорят, в браке такое случается постоянно», — вставляет Ри, но мне сейчас не до ее шуточек.

Замечаю, что сжала стакан слишком сильно лишь в последний момент и чудом не даю кофе разлиться. Кажется, что не только мной план, но и весь мир рушится. Это ведь последние дни, которые Семенов будет работать в Меркурии, а сам собрался сбежать от меня на этот, пусть и короткий срок. Уточняю на всякий случай:

— Значит ты сдвинешь дату своего последнего рабочего дня?

— Нет, — спокойно возражает Костя. — Наш договор остается в силе, Мальвина.

Он отчего-то уверен, что к пятнице установит организатора и выполнит обещание. Пусть так. Только это ведь неправильно и совершенно нечестно! Я без раздумий рванула бы с за ним не только в Калининград, а на край света, но во-первых, меня Семенов с собой не звал, отведя сомнительную роль прикрывать его отсутствие в Меркурии. Во-вторых надо мной теперь висит дедлайн с необходимостью за неделю подготовиться к свадьбе, которая скорее всего не состоится.

«Не паникуй, — командует Ринкин голос в моей голове. — Что-нибудь придумаем».

Но мне сейчас не до ее советов. Вынужденно бросаю все силы на попытки договориться с Костей, но он остается непреклонным: летит сам, билет купит сам, уволится из Меркурия в пятницу тоже сам, не забыв перед этим преподнести мне имя организатора Ринкиного убийства в качестве прощального подарка. Поэтому высадив его, я еду домой, поскрипывая зубами от злости. И ведь не выскажешь Семенову причины своего недовольства! По пути пишу Анисе, что заявление подано, но Костя решил до конца недели сбежать в Калининград.

«Мы с Ели договоримся, чтобы дату перенесли на пятницу и соберем нужных гостей, но в погоне за Семеновым я точно не помощник», — приходит спустя минуту категоричный ответ.

Большего я от нее и не ожидала. Придется разбираться самой. И вернувшись домой, я то так то эдак пытаюсь повернуть ситуацию, но ни один из вариантов меня не устраивает.

Как в дурацкой загадке про волка, козу и капусту. Можно остаться и ждать, пока Костя, проведя неделю непойми где, явится в пятницу лишь для того, чтобы демонстративно помахать мне рукой на прощание. Только Елисей советовал до свадьбы подобраться к Семенову максимально близко, иначе его решение уехать будет переломить сложней. Но чтобы мчаться в Калининград пустив подготовку свадьбы на самотек? В конце концов, самое главное: регистратор, жених и невеста. Остальное — второстепенно. Или нет?

К обеду решение так и не принято. Чтобы не маяться, слоняясь по комнатам пустой квартиры, спускаюсь на парковку. Я давно не была на кладбище. Возможно, именно там, на привычном совещании с воронами и черными плитами памятников получится разложить мысли по полочкам и понять, как именно лучше и правильней поступить.

«В Меркурии ты тоже давно не была, — ворчит Ринка. — А там, наверняка, уже керамогранит на первом этаже переложили».

— Да не претендую я на твое кладбище! — Невесело усмехнувшись, я завожу мотор и выезжаю на дорогу. — Просто там думается спокойней'.

«Поезжай в Меркурий, Ли. Уверяю, там тоже думается неплохо».

Приходится снова признать правоту сестры. Сейчас мне требуются не тишина и спокойствие, а решимость. Это тот случай, когда я должна сделать выбор сама, а если он окажется неверным — самостоятельно нести за него ответственность. К тому же, атмосфера пустоты и запущенности первого Меркурия чем-то напоминает кладбищенскую, а без строителей, в выходной, там тоже можно побыть наедине с собственными мыслями.

Но подъехав к зданию, понимаю, в чем ошиблась. Строительные леса еще не убрали, но Меркурий, совсем недавно казавшийся обреченным, перестал походить на склеп, и дышит жизнью. Рабочих сегодня и правда нет, но у входа в легкие просачивается запах свежей краски, отчего-то совсем не кажущийся неприятным.

«Ммм… Какая прелесть», — комментирует сестра так, словно тоже только что вдохнула всю гамму строительных ароматов.

Сложно объяснить, но я каким-то образом ощущаю ее удовлетворение от увиденного, словно вся реконструкция — исключительно ее рук дело, хотя возможно, так оно и есть. Брожу по залам и номерам одна, но одновременно с ней. И от ощущения, что теперь здесь всё будет так, как хотела Ринка, мне тоже становится спокойно и хорошо. Это странное чувство, что ты делаешь что-то правильно и не зря, чем бы всё в итоге не закончилось.

Даже если Меркурий в конце концов выкупит Архи-Строй, этот отель всё равно останется своеобразным памятником Ринке и… маме. Не черной могильной плитой, а живым воплощением их энергии и силы. Уютным домом, который никогда не спит, а жители города и туристы будут видеть в нем место, в котором хочется остаться. Без холодного и безликого минимализма. С душой. Потому что две души здесь точно остались, а возможно к ним добавилась и частичка моей.

«Удивительно слышать от тебя нечто подобное, Ли, — ворчливо напоминает о себе Арина. — Но я всё же надеюсь, что отель останется в семье».

Не пускаюсь в рассуждения о том, что это теперь зависит не от меня — слишком поддалась влиянию момента. Я ведь и сама удивлена тому, как нравится мне новый Меркурий. Даже сад во внутреннем дворике успел преобразиться: в нем уже натянуты непонятные ленты и накрыты пленкой невысокие, еще не обросшие листьями, кусты. Выходя во дворик, я обвожу взглядом пространство, на котором скоро будут устанавливать летнюю террасу и, покачав головой, делюсь впечатлениями с сестрой:

— Такими темпами к осени отель уже будет работать.

Но отвечает мне не звонкий голос Арины, а совсем другой: тоже женский, но самоуверенный и глубокий:

— К осени? Да Архи-Строй закончит работу до середины июня!

Вздрогнув от неожиданности, я резко поворачиваю голову, чтобы встретиться взглядом с незнакомкой. На ее руках розовые резиновые перчатки по локоть, а в них — горшок с устремленными ввысь голыми ветками. Убранные под косынку светлые волосы придают женщине сходство с героинями картинок пин-ап, а платье больше годится для модного показа, чем для работы с землей. Садовники в моем представлении выглядят иначе, но есть мысль, которая волнует куда больше, чем соответствие женщины стереотипам: почему, заметив, что я разговариваю сама с собой, она еще не сочла меня ненормальной?

«Потому что она тоже иногда так делает», — хмыкает Ринка так, словно для нее присутствие блондинки неожиданностью не стало, и вообще для сестры она вовсе не незнакомка.

— Лана, — представляется садовница и, зубами стянув за край правую перчатку, протягивает мне руку. — А ты Алина. Мы встречались на корпоративе Меркурия.

Только теперь, сопоставив ее образ с образом Леркиной подруги в бирюзовом платье, понимаю кто передо мной. Та самая Милана Нестерова, которую Ри мечтала видеть ландшафтным дизайнером отеля. И раз уж собеседница так легко перешла на «ты», решаю ее не поправлять:

— Не думала, что ты работаешь вот так… — Кивнув на пустой внутренний дворик, я подыскиваю правильные слова: — Одна и в выходной. А как же очередь расписанная на полгода вперед?

— На год, — ничуть не смутившись поправляет Милана. — И в бюро действительно штат сотрудников. Возьми, поможешь с горшками.

Тон у Нестеровой настолько уверенный и деловой, что я, не успев возразить, принимаю горшок с цветком. Сама она тут же берет еще один и продолжает, шагая по выложенной декоративной брусчаткой тропинке:

— Так вышло, что сегодня у меня, скажем так, неожиданно освободилась пара часов. Мы с мужем не сошлись во мнениях по одному важному вопросу и теперь ему нужно время, чтобы немного… остыть.

Добравшись до незаконченного ряда кустов, она невозмутимо опускается на колени и вытряхивает цветок из горшка в заранее выкопанную лунку. Сдувает выбившуюся из-под косынки прядь, чтобы не мешала. Подол пыльно-розового платья волной ложится на пыльную брусчатку. Образ Нестеровой совсем не соответствует роли, словно Лана актриса, причем, как и я, не самая лучшая.

Но присев на корточки рядом понимаю свою ошибку. Она так аккуратно и увлеченно расправляет корни, засыпает в лунку какие-то гранулы, поливает и приминает землю, что растение наверняка примется, как минимум благодаря ее убежденности и расцветет, опасаясь ее разочаровать.

Спрашивать, в каком мнении Милана не сошлась с Нестеровым не слишком уместно, поэтому, взглянув на только что высаженное в лунку растение, любопытствую о другом:

— Это роза?

— Шиповник. — Лана в очередной раз приминает грунт пальцами и отряхивает остатки земли с перчаток. — У этого сорта махровые цветы. А еще он очень душистый и выносливый.

Пока он напоминает лишь голые зеленые ветки и всей при всей имеющейся у меня фантазии сложно представить на них прекрасные махровые цветы. Приходится уточнить, поднимаясь следом за ней:

— Какого они будут цвета?

— Мы не успели выбрать, — Милана поднимает с земли следующий горшок с торчащими из него ветками и вручает мне. — Поэтому я решила высадить Мартин Фробишер[1] — самый розовый из розовых и почти без шипов. Лера говорит, Арине бы он понравился.

Розовый. Ну разумеется. И ни Нестеровой, ни Дубининой-которая-теперь-Волкова даже в голову не пришло спросить у меня.

«А ты бы какой выбрала? — неожиданно интересуется сестра. — Только учти, что голубого шиповника не бывает».

— А почему именно шиповник? — произношу я вслух вместо ответа и Милана решает, что реплика адресована ей.

— В отличие от тепличных роз, его цветы неидеальны, но в этой неидеальности его прелесть. Шиповник не пытается быть совершенным. Он прекрасен просто потому что есть.

У Ри для меня тоже находится ответ, но слышу его только я:

«Он как люди, которых не сломить. Обрежь под корень, забудь полить, не накрой на зиму — всё равно выживет. А весной снова даст побеги».

Сестра была как раз была такой. Не гибкий одуванчик, а стойкий шиповник. А я, кажется, нет. И вместо того, чтобы злиться на то, что выбор сделан без меня, я киваю собственным мыслям, признавая чужую правоту:

— Ей понравился бы этот Мартин Фробишер. Вы с Лерой не ошиблись.

Милана удивленно поднимает брови. Ждала, что стану спорить? Или даже специально хотела разозлить? При исключительно модельной внешности у Нестеровой явно есть шипы. Мелкие и острые. Мне точно не помешало бы позаимствовать у нее немного такой колючести и спокойной уверенности, чтобы чувствовать себя, как шиповник, живучей и сильной. А еще — прекрасной, просто потому что есть.

«Позвони Лере, — неожиданно просит Ринка, когда очередной цветок высажен в землю. — Прямо сейчас».

Это еще зачем? Я недоуменно смотрю на Нестерову, словно та может знать ответ, но Милана в этот момент тоже достает из кармана телефон и отвечает на чей-то звонок. Судя по довольной улыбке, ее муж остыл быстрей, чем она планировала.

«Позвони, — повторяет Ринка. — Это важно. Я кое-что придумала».

Успев на практике удостовериться, что гениальные идеи сестры не всегда во благо, я скептически скрещиваю на груди руки. Звонить Дубининой не хочется. По крайней мере, до тех пор, пока не пойму, зачем Ринке это нужно.

«Не скажу, — хихикает сестра, но ее звонкое, почти детское, воодушевление уже рассыпалось в груди разноцветными бусинами. — Это сюрприз».

Заметив, что Милана, махнув на прощание, упорхнула из сада, так и не прекращая разговор, я какое-то время смотрю ей вслед, а потом опускаюсь на кованую скамейку. Достаю телефон из кармана, но звонить не решаюсь.

«Ну давай же, Ли!» — подбадривает сестра.

— И что мне сказать? Передать от тебя привет с того света?

Но ее энтузиазм оказался заразным, поэтому отодвинув ехидство и сомнения в дальний угол, номер Волковой я всё же набираю. Отсчитываю длинные гудки в напряженном ожидании, понятия не имея, что скажу и с чего начну разговор. Решаю в крайнем случае рассказать о Милане и шиповнике.

Лера удивляется внеурочному звонку и наверняка ждет новостей о проекте, но я вместо этого без лишних предупреждений и церемоний слово в слово повторяю то, что говорит сестра:

— Вещь, которую Ри отвезла к тебе за две недели до смерти, всё ещё у тебя?

В трубке повисает неловкое молчание, во время которого мы обе пытаемся уложить сказанное в голове. Ситуация получается дурацкой до крайности: мы с Дубининой одинаково ничего не понимаем, а Ринка строго-настрого запретила портить сюрприз и выпытывать правду.

— Она… как ты узнала?

По голосу чувствую: Волковой сюрприз не нравится. Она точно не разделяет восторгов. Слышу дыхание Леры в трубке, кажется, она плачет. Точно плачет:

— У меня. Хочешь, чтобы я… его привезла?

— Нет, — заявляю я, повинуясь команде Рины, но сама нахожусь в неменьшем смятении, чем Дубинина. — Не сейчас.

План сестры всё ещё непонятен нам обеим. Я пытаюсь угадать таинственную вещь по местоимению «его», но вариантов подходит слишком много. Кажется, мне нужны еще подсказки и Лера, сама того не осознавая, дает следующую:

— Ты что… выходишь замуж?

Странный у нас получается диалог. Но я-то хотя бы понимаю причину, а Дубининой еще сложней. И всё же, теперь понятно, что вещь, о которой идет речь как-то связана со свадьбой. С той самой Ринкиной свадьбой, что так и не состоялась, хотя была подготовлена организатором от и до.

«Не было никакого организатора, — неожиданно огорошивает сестра. — Мы с Лерой сдружились во время работы над проектом, и она сама предложила помочь с подготовкой».

— Выхожу. — Снова ловлю себя на ревности и плохо поддающейся объяснению обиде, но старательно не подаю виду. — В следующую пятницу.

У Ринки и Леры были свои секреты, о которых мне даже сейчас ничего неизвестно. Поэтому на ее вежливое поздравление я сухо отвечаю, что пока не с чем, потому что жених об этом не знает. Далеко не факт, что через неделю состоится именно свадьба. С равной долей вероятности в следующую пятницу меня ожидает самый грандиозный в жизни провал.

— Если нужно, у меня остались все контакты… — неуверенно начинает Дубинина. Кажется, я только что погрузила ее в воспоминания двухгодичной давности, причем не самые приятные. — Даже депозит в ресторане и праздничном агентстве…

«Помоги мне», — говорит Арина, отчетливо и резко, надеясь, что я это повторю, но я молчу.

И без того чувствую себя виноватой за этот глупый разговор. У каждого есть раны, которые лучше не бередить, не сдирать едва успевшую подсохнуть кровавую корочку. Отбросив ревность, я нехотя признаю, что Арина была дорога не только мне. Лере тоже. От Ринкиных нынешних идей ей наверняка будет больно, поэтому я ни о чем не стану ее просить.

«Помоги. Мне. Лера», — повторяет сестра громче и настойчивей, от этого голоса, такого до боли знакомого, по спине пробегает холодок.

Но окончательно не по себе становится через секунду, после ответа Дубининой:

— Хорошо.

— Что? — тихо, не своим голосом переспрашиваю я.

При всей своей ненормальности, я абсолютно уверена, что не повторяла просьбу Ри.

— Хорошо, я помогу, — повторяет Лера, так и не поняв, что именно только что произошло.

Кажется, секрет успехов Меркурия и правда крылся в Ринкином таланте гениального управленца. Дар убеждать людей с того света слишком впечатляющий, чтобы я могла как-то его комментировать.

«Вот и не комментируй, — невозмутимо, но немного насмешливо произносит она. — Лучше посмотри, остались ли еще на завтра билеты до Калининграда. Семенов вылетает в одиннадцать, и теперь у тебя нет причин не лететь вместе с ним».

Quest for Perfection — Jamie Salisbury

На Семенове привычный бледно-голубой лонгслив, джинсы и тяжелая кожаная куртка. Через плечо перекинута лямка коричневого саквояжа. В очереди к стойке регистрации, Костя смотрит прямо перед собой и взгляд у него отсутствующий.

«Пройди регистрацию вместе с ним, чтобы сидеть рядом», — подсказывает Ри, но я и так уже пробираюсь через толпу, с извинениями и заверениями, что меня здесь ждут.

Разумеется, Семенов не ждет. Он вздрагивает, когда подкравшись, я поднимаюсь на носочки и закрываю ему глаза ладонями.

— Мальвина! — обреченно выдыхает он, после того, как, чертыхнувшись, едва не применил на мне какой-то боевой прием.

— Тоже рада видеть тебя, Семенов, — широко улыбаюсь я и невозмутимо встаю рядом, чтобы не дать тем, кого обошла в очереди, дополнительных поводов возмущаться. — Решила составить тебе компанию.

Гул аэропорта, сотканный из шума чемоданных колес, голосов и объявлений по громкой связи заглушает Костино фырканье, но выражение лица у него все равно с субтитрами. Подтвердив невысокое мнение о моих умственных способностях, он напоминает:

— Вчера мы договаривались, что я лечу один.

— Это ты договаривался, проигнорировав все мои аргументы, — легкомысленно отзываюсь я. — Поэтому я передумала. Могу же я в конце концов как помощник руководителя проверить, как идут дела в одном из филиалов?

— И кто же теперь прикрывает моё отсутствие в Меркурии? — интересуется он, а потом не без сарказма поправляет: — Наше отсутствие. Ты ведь передумала за нас обоих.

Кручу в руках распечатанный билет, успев измять края бумаги. Вчера я купила один из последних, с пересадкой в Шереметьево и пятнадцатичасовым перелетом. Прямых рейсов все равно нет, поэтому шансов сбежать от меня у Семенова тоже не было. По крайней мере, на этот раз.

— Папа, — честно отвечаю я, убираю билет в сумку и засовываю руки в карманы. — Ты сказал, что он точно не организатор убийства, значит ему можно доверять.

«Такого уровня доверия он от тебя точно не ожидал», — в голос смеется Ринка, но слышу ее, к счастью, только я, а она, прерываясь на хохот, цитирует: — Нет времени объяснять, пап, я через неделю выхожу замуж'.

На самом деле всё было не так. Вернее, не совсем так. Но времени с утра действительно было мало, а сказать ему о свадьбе всё равно пришлось бы, поэтому, когда, если не сейчас?

Узнав о том, что я не просто выхожу замуж за Семенова, но и о том, что Костя об этом пока не знает, папа впал в непривычную растерянность. Не стал задавать вопросов, и в ответ на просьбу прикрыть наше с Костей отсутствие в Меркурии только напряженно кивнул.

«Это он просто осознать твои слова еще не успел. А когда успеет, ты как раз пятнадцать часов будешь не на связи, чтобы выслушать всё, что он об этом думает, — продолжает веселиться Ри. — А когда твой телефон снова будет доступен, папа наверняка уже остынет. Так что момент оказался — лучше не придумаешь!»

Очередь приближается к стойке. И на вопрос девушки-регистратора о том, вместе ли мы с Семеновым летим, первой отвечаю «да», не дав ему себя перебить. То, как Костя после этого закатывает глаза, поднимает настроение и на эскалаторе я весело любопытствую:

— Расскажешь, что именно мы будем искать в калининградском офисе?

— Я буду, — с мрачным видом поправляет он и не без иронии возвращает мои же слова: — А ты как помощник руководителя будешь проверять, как идут дела в одном из филиалов.

По угрюмому виду Семенова не скажешь, но я очень надеюсь, что в глубине души он всё же рад моему присутствию. Может это свет из высоких окон так падает, или я вижу то, чего мне очень хочется, но только что в Костином взгляде мелькнуло нечто похожее на тень улыбки.

— Как скажешь, — беспечно отзываюсь я у аппаратов предполетного досмотра. — Ты завтракал? Я бы не отказалась от кофе.

Хотела выпить его по пути, но киоск Кофемашины[1] оказался закрыт. Завтракать у папы тоже было некогда и теперь я рассчитываю ухватить привычную дозу кофеина в аэропорту. Без него неприятно тянет в висках, а ослабленный очередной бессонной ночью организм отказывается нормально функционировать.

— Я тоже, — соглашается Костя, а всезнающая Ри докладывает, что сегодня он снова предпочел завтраку спортзал.

Семенов проходит через серую рамку первым. Металлоискатель взрывается коротким и резким сигналом. Сотрудницы досмотра начинают перешептываться между собой о содержимом наших сумок, но меня быстро пропускают, сочтя недостаточно интересной, зато Костя становится объектом пристального внимания.

Он ведь и до этого был усталым и раздраженным, но вполне обычным в толпе людей, задумчиво катящих перед собой чемоданы. Сердце сжимается, когда он приподнимает левый рукав, нехотя демонстрируя протез. Слишком явно желание Семенова от этого действия провалиться сквозь землю. Явно для меня, но не для инспектора, во взгляде которого я заметила подозрение и любопытство:

— Потребуется дополнительная проверка. — Он поднимается с места и просит Костю пройти следом. — Вещи тоже возьмите.

И когда они уходят в отдельное помещение за закрытой дверью, я остаюсь, борясь с желанием пойти туда же, чтобы указать работнику аэропорта на его черствость и бестактность.

«Прекращай оберегать его, Ли, — успокаивает Ринка. — Семенов — взрослый мальчик и способен разобраться самостоятельно».

Может она и права, но следующие двадцать минут я гипнотизирую дверь взглядом. Головная боль плавно перетекла от висков к затылку и с удобством обосновалась там, пульсируя в такт секундам, тянущимся слишком медленно. Прежде чем привычно хмурый, но спокойный Семенов появляется из-за двери, я успеваю окончательно измять посадочный талон и до крови искусать щеку.

— Ты хотела кофе, — рассеянно вспоминает он, но в кафе уже очередь до самого выхода, а на наш рейс только что объявили посадку.

— Выпью уже на борту.

Кажется, у меня просто низкое давление на пасмурную погоду, иногда такое случается. Свет за панорамными окнами ровный, молочный, без единого солнечного луча. Бетонно-серое небо низкое и плотное. Выстроившиеся на рулежных дорожках самолеты за стеклом кажутся игрушечными, а их фюзеляжи блестят от мороси.

Но ни головная боль, ни погода, не способны испортить мне настроение, приподнятое от мыслей, что мы с Семеновым летим вместе. Независимо от того, что будет с нами через неделю, сейчас он рядом и в очереди на посадку мы стоим так близко, что соприкасаемся локтями. Как раньше, когда старались ни на минуту не разрывать контакт.

В самолете боль усиливается. Едва мы взлетаем и набираем высоту, низкий гул турбин, ровный свет и негромкий разговор пассажиров за спиной, словно разбивают шар напряжения внутри моей головы на осколки, разлетевшиеся от лба до затылка. И чем больше светлеет небо за стеклом иллюминатора, тем сильней темнеет в глазах. Прикрываю веки, но боль не исчезает, а дышит, как живое существо, заливает лицо неприятной липкой волной, до звона в ушах. Кофе уже не поможет. От тумана в сознании к горлу подступает приступ тошноты, заставивший меня сдавленно извинившись унестись в хвост самолета.

Спустя полчаса, когда я, пошатываясь возвращаюсь из санитарной комнаты Костя встречает меня встревоженным взглядом:

— Как ты, Мальвина? Ты бледная.

— Нормально. — Поняв, что он снова подозревает какую-нибудь диверсию, приходится объяснить: — Просто голова разболелась. Пониженное давление, скоро станет лучше.

Объяснение не самое убедительное, но других у меня нет и обеспокоенность Семенова остается прежней. Зеркало в туалете самолета не самое лучшее, но я и без него догадываюсь, что с покрывшимся испариной лбом и потекшей тушью выгляжу не слишком привлекательно.

— Правда, Кость, — слабым и немного охрипшим голосом заверяю я. — Это само пройдет.

— Выпей чтобы прошло быстрее. — Протягивает он серебристый блистер с одной таблеткой. — Это очень крутой обезбол.

Надписи на фольге не на русском, но я не вчитываюсь. Уровень доверия Семенову стопроцентный и я без сомнений запиваю таблетку водой. Пью маленькими глотками молясь, чтобы меня не стошнило в ближайшие пять-десять минут и лекарство успело подействовать. Лишь потом, спохватившись, спрашиваю:

— Это твои? Ты постоянно такие пьешь?

— Не волнуйся, не постоянно. — Одними губами усмехается он. В висках всё ещё пульсирует, но разговор немного отвлекает. — Только в экстренных случаях, а в последнее время они всё реже.

— И ты отдал мне последнюю таблетку?

— Тебе сейчас нужней, а дома у меня есть небольшой запас. — Подняв подлокотник между сиденьями, он мягко тянет меня к себе, помогая устроиться на его плече. — Постарайся поспать, так быстрей станет легче.

От осознания, что Костя впустил меня за свою стену, хоть и на время, сердце выбивает барабанную дробь. Он переживает за меня, и я точно ему небезразлична. Знай я об этом раньше, давно симулировала бы какой-нибудь смертельный приступ. Проблема в том, что сейчас я не симулирую, и голова по-настоящему готова взорваться и расколоться на части. Даже сконцентрировать зрение на бортовом журнале в кармане впередистоящего сиденья не получается.

— Дыши глубже, медленней. — Семенов осторожно обнимает меня правой рукой, а левая приятной прохладой ложится на лоб. — Постарайся расслабить шею и плечи.

Я пытаюсь, а потом понимаю, что Костя дает советы из личного опыта. Сколько боли он перенес за прошедший год? Стоит спросить, но я молчу, концентрируя внимание на мерном стуке сердцебиения под своим ухом и на том, как дыхание Семенова приятно щекочет затылок. Как одна его ладонь скользит по талии и как затянутые в перчатку металлические пальцы другой осторожно перебирают волосы у виска.

Гул самолетного мотора из раздражающего становится успокаивающим, похожим на приглушенную мелодию, мотив которой никак не получается разобрать. Я действительно засыпаю, без снов и просыпаюсь лишь когда колеса шасси касаются взлетной полосы в Шереметьево.

— Как твое самочувствие? — Реагирует Костя на моё шевеление. — Боль прошла?

За время сна голова успела сползти на его грудь, и я понимаю, что признавшись, потеряю привилегию находиться к Семенову так близко. Не помню, как он укрыл меня своей курткой и сейчас мне так тепло и хорошо, что вставать совсем не хочется. Но самолет всё равно уже катится по взлетной полосе, замедляя скорость.

— Уже получше. — Понимая, что придется отодвинуться, я прижимаюсь еще ближе, вдыхаю аромат сандала и дыма, сонно скольжу пальцами по его предплечью. — Спасибо тебе.

Вопреки ожиданиям, Костя не спешит отодвигаться, и мы расслабленно сидим рядом не только до самой остановки самолета, но и после, когда остальные пассажиры, схватив сумки, торопятся к выходу. Мы выходим последними и бок о бок шагаем по успевшему опустеть коридору Шереметьево. До вылета находим кафе, где я наконец выпиваю кофе.

В Москве другая погода, облака уже по-весеннему голубые и солнце светит ярче. Мы тоже другие. За время полета что-то изменилось. Костя так и не выгнал меня обратно за стену. Мы почти не говорим, но сейчас это иное молчание — спокойное и комфортное. Я даже телефон не включаю, чтобы ненароком не разрушить очарование момента. Понимаю каким хрупким может оказаться это случайно достигнутое равновесие.

Второй самолет меньше первого. Внутри пахнет пластиком и чужими духами. На этот раз я сажусь у окна и едва разрешают отстегнуть ремни, сама поднимаю подлокотник между нашими креслами. Костя не отодвигается, когда я снова кладу голову ему на плечо и нерешительно касаюсь его руки на бедре. Признаёт, что в небе другие правила. Словно мы, потеряв гравитацию, оставили все сомнения, проблемы и предрассудки там, внизу и можем просто быть рядом, без оправданий. Наш театр военных действий превратился в нейтральную территорию. Пусть и временно.

Перевернув руку, Семенов гладит большим пальцем центр моей ладони, выводит до запястья что-то похожее на знак бесконечности, и я задерживаю дыхание. Чувствую, как короткая щетина цепляет волосы у виска, и сама переплетаю наши пальцы, как тогда, в кинотеатре. В этих прикосновениях столько нежности, что сердце уже разогнало ритм и стучит теперь быстро и неровно, выдавая странные сигналы азбукой Морзе.

Я прикрываю веки и заставляю себя дышать. Сейчас всё совсем не так, как в прошлый раз. Теперь мы оба знаем, как бесконечно хорошо нам может быть вместе. А того страха потерять друг друга, который испытывали раньше, больше нет. Потому что мы уже потеряли. Именно поэтому каждое из почти невесомых касаний вызывает такой трепет и бьет искрами тока под кожей.

Пьянящие и яркие ощущения разливаются по телу. Обдав жаром солнечное сплетение, они текут к низу живота. Весь мир, кроме Семенова теряет свое значение. Есть только наши переплетенные ладони и ласковые прикосновения, учащенное дыхание и стук сердца. Мы не говорим друг другу ни слова, пока пальцы продолжают свой медленный танец. Костя не отстраняется, когда я теснее прижимаюсь к нему. Наоборот, подается плечом в мою сторону, склоняю голову ниже, и его губы почти касаются моего виска.

Это не поцелуй, но что-то мимолетно похожее на него. Не обещание, но разрешение быть рядом здесь и сейчас. Полет кажется ужасно коротким, потому что я слишком сильно хочу, чтобы это ощущение никогда не заканчивалось, но самолет неумолимо снижается. Хорошее всегда заканчивается слишком быстро, особенно когда ты боишься, что оно больше не повторится.

Земля за иллюминатором всё ближе: ровные квадраты еще не засаженных полей, редкие дома, перевитые нитями дорог, заливы и мелкие озера. Узкая полоска суши между Балтийским морем и Куршским заливом. Небо светлое, почти прозрачное с легкой дымкой у горизонта.

Объявление о приземлении в аэропорту Храброво заставляет нас неохотно расцепить руки, а после — влиться в толпу следующих на выход пассажиров. Воздух в Калининграде теплей и мягче, а некоторые деревья уже щеголяют зеленью.

— Я предпочел бы остановиться не в Меркурии, — хмурится Костя, когда я называю таксисту адрес, и объясняет. — Будет лучше, если о нашем приезде никто из местных сотрудников знать не будет.

— Кость, я не в состоянии сейчас искать другой отель. А этот филиал Меркурия хотела бы посмотреть, мне о нем Ринка рассказывала. — убеждаю я. — Нас все равно здесь никто не знает.

Долгий полет измотал нас обоих и желания смотреть город не возникает. Семенов тоже устал и сдается после пары минут уговоров. Трехэтажное здание отеля оказывается недалеко от центра, выглядит аккуратно и уютно. Когда мы подъезжаем к крыльцу, в небе разгорается закат, а Меркурий приветственно зажигает огни на фасаде.

К счастью, администратор за стойкой не узнает ни меня, ни Костю. Здесь мы обычные и ничем не примечательные постояльцы. Но когда она спрашивает, сколько нам нужно номеров, Семенов первым успевает ответить:

— Два.

— Но рядом, — добавляю я, решив не спорить.

То приятное чувство, разгоревшееся в солнечном сплетении во время полета, еще не выветрилось: густое и сладкое, как мед и горячее, как тепло Костиных рук, которое всё ещё помнят мои пальцы. Оно инстинктивно тянет меня к нему. Тело знает, что ему нужно, даже когда разум пытается убедить его в обратном. Я хочу быть рядом. Не для разговоров и объяснений, просто быть. Чувствовать его дыхание в полумраке, слышать стук сердца, знать, что Семенов со мной, что мы не разлетелись по разным городам и не разошлись по разным жизням, как год назад.

В номере принимаю душ переодеваюсь в брендированный белый халат, но не могу усидеть на месте. Вскоре я уже стучу в соседнюю дверь, и Костя открывает — уставший, но не раздражённый. Когда я делаю шаг вперёд, он не отступает и не приглашает войти, но и не закрывает дверь.

— Не могу уснуть, — говорю я тихо, не придумав других объяснений очередному неурочному появлению на его пороге.

Рука Семенова сжимается на косяке. Судя по тяжелому взгляду, внутри него происходит та же борьба, какую совсем недавно проиграла я сама. Я тоже нужна Косте. Его в конце концов физиология выдает. Но ослиному упрямству до физиологии дела нет, потому что он качает головой:

— Не надо, Мальвина.

— Не надо что? — вскидываюсь я, не теряя надежды его уговорить.

— Того, о чём ты думаешь. Не надо. — Он откашливается, убирая из голоса охриплость.

Вряд ли он знает о моих мыслях, как и о том, что кроме махрового халата Меркурия на мне больше ничего нет. Ловлю себя на желании скинуть этот халат прямо здесь, в коридоре, не оставив Семенову выбора и наплевав на камеры видеонаблюдения.

— Я не думаю. Я просто хочу быть рядом с тобой.

Он закрывает глаза на мгновение, а когда открывает, в них знакомая усталая решимость.

— То, что было сегодня, ничего не значит, — говорит Костя тихо. Голос у него ровный и почти ледяной. — Иди спать, Мальвина.

Спустя секунду я стою перед запертой дверью, чувствуя, как тепло, которое ещё минуту назад согревало меня, мгновенно угасло, оставив в груди только тишину и пустоту. Хочется разреветься прямо здесь от бессильной ярости и обиды.

«Дыши глубже и медленней, — успокаивающе напоминает сестра о советах, которые Семенов дал в самолете, чтобы справиться с болью. — Постарайся расслабиться, а в идеале — отвлечься и уснуть».

Но то, что помогло от больной головы не поможет, когда в очередной раз вдребезги разбито сердце. Он ведь в пятницу то же самое скажет, только окончательно и бесповоротно. Костя научился мне отказывать и легко выговорит «нет» возле загса, даже если я и сумею каким-нибудь образом его туда притащить. В эту минуту я перестаю верить, что у нас с ним хоть что-то получится и хочу отказаться от своего дурацкого плана со свадьбой пока не поздно.

«Прекрати, Ли. Ты просто первый раз захотела передумать, — устало усмехается Ринка. — А чтобы сравняться с Князевым осталось еще сто девяносто девять».

Это никак не успокаивает, потому что у Елисея был целый месяц для того, чтобы подобраться к Анисе достаточно близко, а у меня нет такой роскоши. В моем распоряжении на это осталось всего три дня.

Redemption — Mitchell Broom

Утро в Калининграде совсем не похоже на владивостокское. Солнечные лучи заливают столы золотым, почти летним светом. В зале тихо, только звон столовых приборов и приглушённые голоса гостей. Но насчет бездушной еды Семенов оказался прав — поданный на завтрак омлет кажется именно таким, и вместо того, чтобы есть, я лениво ковыряю его вилкой. Костя, сидя напротив, без особого энтузиазма режет омлет на идеально-ровные квадраты и механически жует, глядя куда-то сквозь меня. В следующую минуту звонок телефона нарушает эту гармоничную меланхолию:

— Алина Владимировна, вас беспокоит начальник отдела ЗАГС, в который вы позавчера подали заявление… — раздается из трубки, и я торопливо делаю звук потише, чтобы Семенов не сумел ничего расслышать. — По личной просьбе Александра Викторовича мы сдвинули дату бракосочетания на двадцать четвертое апреля, на одиннадцать часов.

Понятия не имею кто такой Александр Викторович, но то, что всё идет по плану — хорошо. По тому самому плану, от которого я еще вчера хотела отказаться. Всю ночь вела мысленные беседы с Ариной, Семеновым и сама с собой и теперь снова полна решимости, поэтому весь имеющийся актерский талант бросаю на то, чтобы сохранить невозмутимый вид. Сдержанно произношу:

— Благодарю вас. — Вопросов в голове масса, но я боюсь уточнять о свадьбе что бы то ни было, чтобы себя не выдать.

— Не стоит благодарности, Алина Владимировна, — продолжает собеседница. — Отправить уведомления мы уже не успеем, но, думаю, вы сообщите эту информацию жениху.

— Угу. — Перевожу на Семенова осторожный взгляд, и ловлю его — ответный, вопросительный. — Вы правы, уведомления отправлять не стоит.

— Отлично. Тогда до встречи в пятницу! И передавайте от меня большой привет Александру Викторовичу!

— Александру Викторовичу… передам, — скомкано отзываюсь я, перед тем как попрощавшись положить трубку и мысленно добавить «кем бы он ни был».

Мое смятение кажется Косте подозрительным, потому что он тут же интересуется:

— Кто такой Александр Викторович?

— Подрядчик, — легко вру я и для правдоподобности добавляю: — По ремонту первого Меркурия. У них там какие-то сложности с поставкой плитки, пришлось решать вопрос через знакомых.

По неопределенному хмыканью непонятно, поверил Семенов или нет. Терпеть не могу врать, потому что это значит запоминать, что именно ты сказал, кому и когда. А у меня и без того голова забита и тем, что я должна не забыть, и тем, что я уже наврала.

Я уже глянула в штатном расписании список сотрудников здешнего офиса: управляющий, секретарь, бухгалтер, маркетолог и отдел закупок из двух человек. Не густо, но для бесперебойной работы одного отеля вполне достаточно.

После завтрака мы с Семеновым отправляемся в офис Меркурия. Такси петляет по узким улочкам. Немецкая готика соседствует с советскими панельками, а старые кирхи с неодобрением смотрят на новостройки, как пенсионерки на молодежь. Выглядит колоритно, а противоречия города отзываются противоречиям у меня внутри. Там ведь тоже всё смешалось: прошлое и настоящее, надежда и усталость, желание быть рядом с Костей и страх, что он снова сбежит. А я вместо того, чтобы разобраться со всем этим, просто плыву по течению.

«Калининград тоже так делает, — Ринкиным голосом звучит в голове. — Не пытается казаться единым и правильным. Он привык быть таким разрозненным, и его таким принимают и любят».

Семенов тоже умудрялся принимать и любить меня такой, как есть, тогда, в прошлом. Сейчас Костя молчит, отвернувшись к окну и о чем думает, не разобрать.

— Будешь проверять бухгалтерские отчеты? — интересуюсь я, когда мы выходим из такси возле трехэтажного здания из красного кирпича.

Разглядываю фасад, старые оконные проемы и балконы с красивыми коваными решетками, помнящие, еще, наверное, довоенных жильцов. В цветном многообразии табличек у входа нахожу «Сеть отелей Меркурий. 3 этаж».

— Возможно, хотя меня больше интересует Петр Смолкин — управляющий филиалом и его мнение о том самом оффшорном счете. — Пожимает плечами Костя и первым поднимается по ступенькам. — А еще: его связи с главным офисом во Владивостоке.

Это объясняет желание Семенова приехать лично. По телефону допрос не устроишь, а другому сотруднику — не доверишь. Костя явно знает больше, чем говорит, возможно даже имеет список подозреваемых, но до пятницы не собирается им делиться. Пользуясь его разговорчивостью, я уточняю:

— Ждешь, что он укажет на нашего организатора?

— Вряд ли всё будет так просто.

Он оказывается прав: секретарь, встречая нас за стойкой, не рада и будто бы не удивлена нашему появлению. Едва Семенов сообщает ей кто он, девушка разводит руками:

— Петра Федоровича сегодня нет и до вечера не будет. Приходите завтра.

Кажется, с момента Ринкиной гибели здешнего филиала вообще никто не касался, и он работал сам по себе, в автономном режиме. Кто-то воспользовался этим и каким-то образом вывел часть прибыли. Вопрос: кто? Семенов хмурится, а я не выдерживаю:

— Как-нибудь без вашей помощи разберемся, когда приходить.

Костя проходит дальше по коридору, и оказавшись у двери с фамилией управляющего, дергает ручку на себя. Когда там ожидаемо оказывается заперто, он окидывает внимательным взглядом коридор, словно мысленно рисует его карту, а потом уходит к бухгалтеру.

Решив не ходить за Семеновым по пятам, заглядываю в отдел закупок. Сидящая за столом сотрудница охотно, и с готовностью, предоставляет накладные, акты сверок и договоры с поставщиками. В них всё стандартно и правильно: цены и сроки, печати и подписи. Ни резких скачков, ни подозрительных компаний.

— А вы давно здесь работаете? — уточняю я, возвращая очередную папку с документами в шкаф.

— Почти полгода, Алина Владимировна. — Она уверенно подает следующую стопку, но я, даже не открывая, уверена: здесь я тоже не найду ничего противозаконного.

Через пару часов я оказываюсь в кабинет маркетолога — худощавого мужчины с тонкими чертами лица и карими глазами, совсем как у Тихомирова. Присмотревшись, я нахожу в нем еще больше сходства с Ринкиным убийцей: манеру держать голову, осторожный изучающий взгляд…

«Брось, Ли, — отмахивается сестра. — Петя нормальный. И классный специалист».

— Я готовил маркетинговую кампанию для филиала вместе с вашей сестрой, — смущенно улыбается он. — Она необыкновенная. И открытие тоже было феерическим. Нас даже по местному телевиденью показывали.

Стена над его столом украшена рекламными постерами, рамками с газетными публикациями и фото знаменитостей. А из окна тесного кабинета открывается впечатляющий вид на город. Слова о сестре, пусть и восхищенные, по непонятной причине до сих пор причиняют боль.

— Вы знаете, что с ней случилось? — резко бросаю я, оборвав его восторги.

Слишком раздражительным оказывается сходство с Валентином. Настолько раздражительным, что мысленно я уже обвинила его во всех смертных грехах просто за типаж смущенного ботаника, к каждому из которых с некоторых пор отношусь предвзято.

«Он не имеет к убийству отношения», — вступается Ринка, а маркетолог виновато опускает взгляд:

— Да, нам говорили. Конечно… Мне очень жаль.

От неловкости его спасает Семенов, неожиданно появляясь в дверном проеме:

— Если ты закончила, то поехали.

Закончила ли я разглядывать безупречно-идеальные документы закупщиков? Или подозревать маркетолога за взгляд? Правду говорят, что расследованию должны быть чужды эмоции. Они как пятна на стекле, заслоняют главное и заставляют видеть то, чего нет. Нужно уметь смотреть объективно, без надежды. Иначе увидишь лишь то, на что надеешься или чего боишься.

— Закончила, — сухо отзываюсь я, а вскоре мы прощаемся с сотрудниками и покидаем офис, чтобы вернуться в отель.

Костя не похож на того, кто что-то нашел, но и на того, кто сдался не похож тоже. В такси он спокойно наблюдает за городом и молчит, размышляя о чем-то своем.

— Что теперь? — не выдержав неопределенности и тишины спрашиваю я.

— А ты как думаешь, Мальвина? — отвечает Семенов вопросом на вопрос. — Тебе ничего не показалось странным?

Разве что показная идеальность? Но это не причина, а следствие. Я поправляю слишком туго натянутый ремень безопасности:

— Мне показалось, что сотрудники ждали нашего появления. Поэтому и Смолкина не было. Если он в чем-то замешан, то знал, что ты так или иначе вытрясешь из него правду.

— Мне тоже так показалось, — Костя продолжает смотреть в окно, и в его голосе проскальзывает досада.

Кажется, что Семенов вот-вот напомнит, что говорил не останавливаться в Меркурии, но он молча оплачивает такси, остановившееся у отеля. А я предлагаю:

— Может попробуем завтра?

— Больше чем уверен, что завтра у него тоже найдутся неотложные дела, — хмыкает Костя, пропуская меня вперед. — Давай сначала поужинаем и пару часов поспим, Мальвина, а там будет видно.

Спать действительно хочется, и из-за разницы во времени, и из-за бессонной ночи. Глаза слипаются, а сознание превращается в спутанный клубок ниток. Поэтому во время ужина я клюю носом и ем без аппетита. Но у Семенова откуда-то находятся силы на допрос:

— Что тебе рассказал Богачев?

Тот разговор был слишком личным, чтобы слово в слово передавать его Косте, но он в тот день так переживал за меня, что сохранить сказанное Арсением в тайне тоже не получится. Я кратко обрисовываю суть:

— Ему нравилась Ри, а он нравился ей. Сильно. Потом она погибла.

Жду, что Костя придет к тем же выводам, что и я, о скоротечности времени и необходимости быть счастливым, пока оно не кончилось, но он спрашивает:

— А как же Фомин?

Смотрю в наполовину пустую тарелку так, словно в ней есть ответ на этот вопрос, но там лишь остатки недоеденного рыбного стейка. Я ведь и сама думала об Олеге в этом контексте. Он — еще одно подтверждение теории о необходимости вести расследование с холодным сердцем и без эмоций. Слишком много эмоций загораживают Фомина от меня. Слишком много пятен. И всё же есть один непреложный факт:

— Фомин об этом не знал. В ночь перед убийством Олег даже ночевал в нашей квартире, а утром он и Ри казались… обычными.

— Тогда кто из них за три дня до убийства отменил свадьбу? — Костя откидывается на спинку стула и, одергивая зацепившийся за протез край рукава, пристально на меня смотрит.

— Кто-то из них ее отменил? — Я переспрашиваю не для него, а скорее для Ри, но сестра молчит и вообще будто бы исчезла из моей головы. Приходится повторить: — Кто?

— Понятия не имею, — признается Семенов, но тут же, склонив голову к плечу, устало добавляет: — В любом случае, теперь ясно, что причина скорее всего в Богачеве.

Ринка так и не отвечает, и я понятия не имею что и думать. Скорее всего свадьбу отменила она, но Фомин не успел об этом узнать. И спрашивать у него сейчас будет слишком жестоко. Даже с учетом того, что он живет дальше и спит с другими, ему до сих пор больно. Слишком уж явно эта боль в нем заметна, такое не сыграешь и не подделаешь. Я вижу ее каждый раз, когда Олег на меня смотрит. Фомин не носит траур, но в нём есть что-то от человека, который вместе с Ринкой потерял самого себя. Он не кричит и не плачет, просто существует с этой болью, воспринимая ее собственной частью, грузом, который ему всю жизнь придется нести. И я не могу добавить к этому грузу ещё один и дать Олегу дополнительную причину для страданий.

— Ты засыпаешь над тарелкой, Мальвина, — подмечает Семенов и первым встает из-за стола. — Тебе нужно отдохнуть.

Я с этим не спорю, поднимаюсь, чувствуя, как от усталости ломит мышцы. Поднимаюсь в номер и закрываю за собой дверь, слушая как за ней точно так же, с щелчком закрывается дверь номера Кости, оставляя каждого из нас наедине с собственными мыслями и полумраком. Но устроившись в постели уснуть уже не получается. С минуту я невидящим взглядом смотрю на темный потолок, а потом беру в руки телефон и щурясь от света листаю соцсети.

В сообщениях одно непрочитанное от Князева с вопросом о том, получилось ли перенести дату. После всего, что сегодня произошло, я о свадьбе почти не думала, хотя дата теперь приблизилась еще на день. Печатаю:

«Получилось. Спасибо Александру Владимировичу кем бы он ни был. Только я всё равно не могу избавиться от мысли, что ничего не получится. Чем больше смотрю на Семенова, тем сильней понимаю: он не согласится».

Калининградское небо за окном едва начинает темнеть, а в Приморье сейчас глубокая ночь, но ответ приходит меньше чем через минуту:

«Викторовичу. Я передам. Знаешь, Аниса когда-то сбежала со свадьбы с Семеновым и ему хорошо известно, что значит остаться в ЗАГСЕ одному. Костя не оставит тебя как минимум поэтому».

Князев не просто мудр не по годам, он еще и непревзойденно хорош в манипуляциях. И действительно умеет парой правильных слов сделать из самой безнадежной ситуации обнадеживающую. Я снова надеюсь, что всё получится и с улыбкой пишу в ответ:

«Что ты вообще делаешь в прокуратуре с твоими-то мозгами?»

«Мне нравится моя работа. Мир вокруг глобально несправедлив, но у меня достаточно полномочий, чтобы восстанавливать справедливость локально и малыми дозами».

В этом весь Князев. Он не спасает мир, как Костя, но делает его лучше и этого оказывается достаточно. Я всё ещё улыбаюсь, когда закрываю глаза, усталость заполнила, кажется, каждую клеточку тела, готового вот-вот погрузиться в сон. Но в этот момент где-то на грани сна и яви негромко щелкает дверной замок соседнего номера, мигом развеяв сонливость.

Я вскакиваю с кровати так резко, что в полумраке с трудом сохраняю равновесие, но спустя пару секунд, накинув халат, вылетаю в коридор.

— Куда это ты собрался? — Приходится упереть руки в бока и принять грозный вид, но план очередного побега Семенова слишком прозрачен, чтобы его не понять.

Костя ведь уже давал мне подсказки, что не собирается ждать до завтра и поспать планирует лишь пару часов, но тогда я не придала его словам значения. Теперь, когда он полностью одет и собран, у нас обоих осталось лишь два варианта, которые я, не получив ответа, озвучиваю вслух:

— Либо ты ждешь, пока я оденусь, Семенов, либо я иду с тобой на обыск в офис Меркурия вот так, в халате и босиком!

Run Baby Run — 2WEI, Ali Christenhusz

Собираясь в Калининград (а делала я это быстро и почти не думая), я понятия не имела о том, что придется идти на обыск. Неудивительно, что у меня нет с собой ничего кроме абсолютно неподходящих к случаю платьев и туфель (зато имеется умопомрачительный комплект нижнего белья, который, кажется, останется невостребованным). Мне бы удобные кроссовки и джинсы, но в такое время их даже купить негде.

— Мы торопимся, Мальвина, — напоминает Семенов.

Его пришлось затащить в номер, чтобы не сбежал, пока я решаю свойственную всем женщинам проблему «нечего надеть». Костя по-джентельменски отвернулся от моего переодевания, но на то, чтобы еще и молчать, джентльменства не хватает.

— Еще раз поторопишь — пожалеешь, — угрожаю я, надевая платье, которое сочла максимально приемлемым.

Он, разумеется, не впечатлен:

— Уже жалею. О том, что замок на двери номера щелкает слишком громко.

Мы одинаково друг другом недовольны. Семенов: тем, что не сумел от меня отвязаться, я — тем, что отправляюсь на обыск в неподобающем виде. На мне — платье и лодочки, пусть и достаточно устойчивые. Если придется, скажем, бежать или применять приемы борьбы, я буду не в лучшей форме. Но выбора нет и через десять минут мы с Костей рука об руку покидаем отель.

В сумерках мягкие розовые облака подсвечивают кирпич на фасадах, а закатное солнце бликует на плитках дорожной брусчатки. Живописные улочки зажигают фонари, но вместо того, чтобы любоваться Калининградом, я внимательно наблюдаю за своим спутником, пока он звонит по телефону:

— Серый, мне нужно, чтобы офис номер двадцать семь сняли с охраны на пару часов.

За шумом мотора дословно не разобрать, но Серый отвечает нечто утвердительное, уважительно добавив в конце «Константин Андреевич». За пару недель Костя успел обжиться на новой для себя работе. Такой как сейчас, деловой и собранный, он очень напоминает себя прежнего. Даже знакомым до боли движением поправляет челку левой рукой, но она снова падает на лоб. Положив трубку, он смотрит в окно на проплывающие мимо здания.

— У нас что один отдел безопасности на все филиалы? — зачем-то интересуюсь я.

— Вообще-то Калининград курирует Москва, но у нас в центральном тоже есть коды доступа. Этого достаточно, чтобы мы с тобой прошли незамеченными.

Судя по всему, в Москве такие себе кураторы. Но безопасность Меркурия теперь — вотчина Семенова, и я предпочитаю не лезть. Скорее всего, перед тем как уйти с должности, он даст какие-нибудь рекомендации, но лучше бы Костя вообще не уходил, а остался.

Он настаивает, чтобы таксист остановился не у нужного дома, а напротив, но свет в здании не горит, а стемнело настолько, что нас вряд ли кто-то заметит. Тени стали длиннее и резче, а небо приобрело густую чернильную синеву. Кажется, сам город затаился в ожидании, пока мы сделаем первый шаг.

Я следую за Семеновым, стараясь не отставать и переносить вес на носки туфель. Дверь запасного входа черная и узкая, вмурованная в стену так, что ее сложно разглядеть в темноте. Семенов подносит карту к считывателю, но замок не реагирует. Хмыкнув, Костя снимает с левой руки перчатку:

— Придется действовать по-старинке.

Собираюсь подсветить телефоном, но фонарик в протезе тоже есть — небольшой и яркий, поэтому моя помощь не требуется. Костя аккуратно вставляет отмычку в замок и подбирает нужный угол с такой легкостью, словно делал это тысячи раз.

— Мальвина! — шипит он, когда я, заскучав в ожидании, попадаю каблуком в трещину ступеньки и с трудом удерживаюсь на ногах. — Давай как-нибудь постараемся обойтись без травмпункта!

— Не могу обещать, — парирую я, а дверь наконец поддается и с тихим скрипом открывается вовнутрь. — Следовало заранее предупредить о том, какие развлечения ждут нас в «путешествии».

— Я не предупредил потому, что вообще тебя в это «путешествие» не звал.

Добравшись до второго этажа, Костя открывает щиток и отключает питание видеокамер, но нам нужен третий. Там приходится снова дважды прибегнуть к взлому: сначала для того, чтобы открыть коридор в офис, а потом, наконец-то дверь кабинета управляющего филиалом.

Он выглядит солиднее, чем рабочие места маркетолога, закупщиков и бухгалтера. Тяжелый письменный стол заставлен органайзерами и папками. Шторы из матового бархата и громоздкий диван из кожи. Барная стойка с элитным алкоголем. Бонсай в каменном горшке. Я ни разу не видела Смолкина, но подозреваю, что он не бедствует и любит комфорт и роскошь. Здесь пахнет бумагой, остывшим кофе и пылью, а каждый шаг и звук отдается эхом в тишине пустого здания.

— Может взломаешь сейф? — предлагаю я, заметив встроенную в стену металлическую дверцу.

— Некогда, — отмахивается Костя. — Да и замок там сувальдный, его взломать сложней и дольше дверного.

Его больше интересует компьютер. Оказавшись у стола, Семенов садится в скрипнувшее под его весом кожаное кресло и хмуро глядит в монитор моноблока. Свет мерцает в Костиных глазах и придает коже голубоватый оттенок.

— Пароль? — догадываюсь я о причине его мрачного вида.

Он кивает:

— Пароль.

И снова набирает чей-то номер. Кажется, что в такой ситуации логично было бы позвонить спецам из отдела айти, но вряд ли кто-то из них ответил бы то, что отвечает Костин собеседник:

— Я мог спать еще двадцать три минуты, Семенов. — Прервавшись на зевок, он продолжает: — Очень надеюсь, что у тебя что-то по-настоящему важное.

Устроившись за Костиным плечом, я тоже смотрю на экран моноблока с пустым окошком в центре и слышу каждое слово. Семенов постукивает пальцами по краю клавиатуры:

— Расскажи как взломать пароль компьютера.

— Серьезно? В пять сорок семь? — раздается из трубки.

— Серьезно, Дэн. У меня мало времени и мне нужно достать информацию из компьютера управляющего Калининградским филиалом.

Услышав обращение, я легко угадываю, кого Костя разбудил в такую рань, а Лазарев, проникнувшись, наконец серьезностью ситуации, подсказывает:

— Перезагрузи и нажми Shift. — Он снова зевает и за время зевка на черном экране появляется полотно белых символов. — Выбирай «Поиск и устранение неисправностей» и входи в командную строку.

— Мне нужно войти в систему, а не в командную строку. — Придвинув клавиатуру ближе, Костя кладет телефон рядом и включает громкую связь. — И скорее всего восстановить удаленные файлы.

— Тогда введи «net user» — и нажми Enter. Увидишь список учётных записей.

Мои знания работы с компьютером сводятся к ворду, экселю и пауэр поинту, поэтому последующие объяснения Лазарева звучат белым шумом. Но у Кости, кажется, что-то получается.

— Дальше, — просит он.

— Если не хочешь оставлять следов, не меняй пароль, а просто запусти control и через панель управления добавь скрытую учетку, — продолжает давать советы неожиданный консультант.

— Плевать на следы. — Семенов ловко жмет на клавиши пальцами правой руки. — Важно найти подтверждение переводов. Управляющий сегодня явно не просто так от нас сбежал.

— От нас? — подмечает внимательный адвокат и с усмешкой в голосе поддевает: — Ты что, потащил с собой Мальвину?

Когда-то Костя запретил своему отделу так меня называть, и они до сих пор не называют, зато теперь прозвище без спроса используют Князева, Куприн, и вот ещё Лазарев.

— Ты на громкой связи, — сообщает Семенов, продолжая выбивать на клавиатуре нужные команды.

— Во-первых, я потащилась сама, — заявляю я, поскольку мое присутствие все равно больше не тайна. — А во-вторых, мне не нравится, когда меня так называют. Это позволительно лишь одному человеку.

Уголок губ «одного человека» от сказанного приподнимается в усмешке. Слишком много в этом прозвище личного, понятного только нам двоим. Когда-то оно казалось обидным и оскорбительным, но с тех пор изменилось слишком многое. И с того первого дня, когда Семенов впервые использовал его в кабинете Крылова, он много раз называл меня Мальвиной с такой интонацией, от которой внутри всё переворачивалось. Теперь это не просто прозвище, а наша история, спрессованная в одно слово, и я не готова ею делиться ни с кем, тем более с заносчивым Лазаревым.

— А мне не нравятся твои планы на эту пятницу, — ничуть не смутившись, резко произносит он. — Это неправильно, несправедливо и нечестно.

Внутри холодеет. Чертов маленький город, где все так или иначе знакомы между собой! Как в нем вообще хранить тайны? Может и к лучшему, что Семенов решил рвануть в Калининград, чтобы быть подальше. Но что в этом толку, если этот самозванный борец с несправедливостью сейчас ему всё расскажет?

— А что ты запланировала на пятницу? — тут же интересуется Семенов, но мы с Лазаревым неожиданно стройным хором отвечаем:

— Ничего.

Уточнить Косте не дает звонок по второй линии, который он сбрасывает, а я успеваю понять: что бы Денис ни думал по поводу свадьбы, он пока не планирует меня рассекречивать. И на том спасибо. Возможно адвокат прав и мое решение не самое правильное, а рассказать Косте о своем плане было бы честней, чем до последнего скрывать намерения выйти за него замуж, но между нами сейчас всё так сложно, что я и сама запуталась. И только непрошенного мнения Лазарева мне в этой путанице не хватало.

— Кость, — он снова берёт инициативу в свои руки, — Лучше качать всё сразу, не разбирая папки. Возьми всю директорию. Команда «xcopy» скопирует все файлы и папки на внешний диск. Скрытые тоже захватит, если добавить «h».

Он молча вводит команду, и на экране мелькают названия папок. Так быстро, что от смены названий начинает рябить перед глазами.

— Вводи «xcopy C:\Users\Admin\Documents D:\Backup», — диктует Лазарев. Сейчас он тоже абсолютно серьезен и я наконец верю, что он на нашей стороне и готов помочь. — «E» скопирует подпапки, «H» — системные и скрытые файлы, «Y» — подтвердит копирование…

— Копирую. Спасибо, Дэн.

Теперь остается только ждать и Костя, попрощавшись завершает звонок. Внешний диск встроен в протез, и левая рука Семенова прислонена к моноблоку, пока на экране медленно заполняется прогресс-бар. Я усаживаюсь на край стола, глядя на быстро сменяющие друг друга строчки копируемых файлов.

Лазарев заразил меня зевотой, и я прикрываю рот ладонью, а кабинет снова погружается в тишину, в которой каждый звук становится громче и четче. Гул моноблока, шум машин за окнами, Костино дыхание. Мы снова так близко друг к другу, что я с трудом удерживаюсь от желания положить голову на его плечо, вдохнуть аромат сандала и дыма, и устало прикрыть веки. Но внезапно ощущаю, как в этот уже привычный запах вмешался другой, новый и едва-ощутимый. Плавящийся пластик. Горький и резкий.

— Чувствуешь? — тихо спрашиваю я у Семенова, напрягая обоняние, чтобы определить источник. — Может компьютер перегрелся?

Костя поднимает голову, прислушивается. Взгляд становится жестким и цепким.

— Вряд ли, — успевает ответить Костя, и его телефон снова оживает настойчивой трелью.

— Константин Андреевич, не мог вам дозвониться, — сбивчиво, но громко звучит из трубки. — Двадцать седьмой офис сегодня на охрану не ставили.

— И я даже догадываюсь почему, — мрачно отзывается Семенов, но не собирается грузить подчиненного подробностями. — Спасибо, Серый.

Положив трубку и негромко выругавшись, он переводит на меня взгляд. В нем нет паники, но есть холодная сосредоточенность. Я уже видела Костю таким раньше, и не раз. Так он реагирует на опасность, пока неопределенную, но уже явную и слишком близкую, чтобы ее игнорировать. Пока копируются файлы, Семенов привязан к компьютеру, поэтому я спрыгиваю со столешницы:

— Проверю коридор.

— Будь осторожна, ладно?

Было бы лучше сейчас убраться отсюда вдвоем, но на прогресс-баре сорок процентов. Слишком медленно. Подобравшись к противнику так близко, Семенов не сможет уйти ни с чем. Я, кажется, тоже. Видя, что Костя переживает за меня, обещаю:

— Буду.

И чувствую, как он следит за каждым моим шагом, пока не исчезаю за дверью. Здесь запах гари сильней и гуще. Он пробирается в легкие и горечью оседает на языке. Добравшись до конца коридора в попытке определить источник огня, я легко его нахожу — пламя шумит и потрескивает за закрытой дверью на лестницу, той самой, по которой мы сюда пришли. Раз уж запасной выход теперь под запретом, иду к основному, закрытому на щеколду, но когда я отодвигаю ее, дверь тоже не поддается. Попытка прорваться силой тоже не дает результата, если только не считать за него сильную боль в правом плече. Может Костя сумеет что-то сделать? Но когда я, вернувшись, сообщаю ему, что один выход заперт снаружи, а второй горит, он отвечает только задумчивое:

— М-да… — На прогресс-баре пятьдесят три процента и он, кажется, взвешивает, сколько времени у нас осталось. Добавляет спокойно: — Тебе был нужен не безопасник, а телохранитель.

Я снова устраиваюсь рядом с Семеновым на краю стола. Раз уж он не торопится паниковать, то и я не стану. В конце концов, это не первый раз, когда мы оба можем погибнуть. Но когда-нибудь будет последний. Возможно, сегодня. Отвечаю с усмешкой:

— Если выживем, пропишу это в твоих должностных обязанностях.

— Не стоит утруждаться ради трех дней. — Он откидывается на спинку кресла и подвигает моноблок поближе. Заметив, как я мрачнею от этих слов, Костя напоминает: — Ты обещала, Мальвина.

Обещала. Потому что он не оставил мне выбора. С одной стороны, даже хорошо, что ловушка, в которую мы попали, отвлекала Семенова от выяснения моих планов на пятницу. С другой стороны плохо, что перспектива до пятницы не дожить становится реальней с каждой секундой. На прогресс-баре шестьдесят процентов, запах гари усилился, а дым проник в кабинет через щель под дверью. Но сидя на краю столешницы, я продолжаю разговор, как ни в чем ни бывало:

— А что потом? Вернешься в свою нору и будешь выбираться только раз в год на Савкины дни рождения?

— Звучит заманчиво. — Костя бросает взгляд на монитор настолько лениво, словно наши жизни сейчас не зависят от цифр на прогресс-баре.

— Бросишь меня и Меркурий на произвол судьбы? — продолжаю я.

Я не боюсь, потому что Семенов не боится. Хотя он просто не покажет страха, даже если и вправду его почувствует. Но благодаря этой хрупкой иллюзии спокойствия нам обоим удается сохранять невозмутимость и вести светские беседы. Семенов клонит голову к плечу:

— Ты преувеличиваешь. Ваш отдел безопасности не так уж плох. Я подготовил ребят, они справятся. А из Серого выйдет отличный руководитель.

Не сомневалась, что свой отъезд Костя уже обдумал до мелочей. О том, чтобы передумать и остаться со мной он даже мысли не допускает. Это злит неимоверно и одновременно расстраивает. Я раздраженно меняю тему.

— Может вызвать пожарных?

— Нет смысла, — отмахивается он. — Еще одиннадцать процентов и будем выбираться. Дверь на балкон тоже лучше не открывать, чтобы не давать пламени доступа к кислороду.

Но оно и без кислорода уже шуршит в коридоре, лакомясь деревянными панелями на стенах, и дышать с каждой минутой становится всё тяжелей. Обнаружив на стеллаже с документами бутылку воды, лью ее на ворот платья и прячу в нем нос. Остатки приходится вылить на рукав Костиного лонгслива, и он тут же прижимает его к лицу. Следующие пять процентов на прогресс-баре мы оба одинаково гипнотизируем взглядами.

Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто.

В этот момент в кабинете гаснет свет. Не только мы подобрались к противнику максимально близко, но и он вплотную подобрался к нам.

Bad Things — Summer Kennedy

Кабинет заполнен дымом, едким и горьким, и о том, чтобы выйти в коридор, можно даже не думать. Костя распахивает балконную дверь, и в легкие свежей прохладой врывается ночной воздух. Ветер треплет мне волосы, сдувая дым, но сверху хорошо видно, что запасной выход и окна офисов рядом с ним уже охвачены огнем.

Пламя вырывается наружу с глухим тягучим гулом, как дыхание огромного зверя, который наконец добрался до добычи. Оно лижет кирпичные стены, выплёскивается из оконных проёмов оранжево-красными языками, освещая тёмный двор неровным, пульсирующим светом. Стекла с треском осыпаются вниз и разбиваются — почти незаметно на фоне этого ровного, страшного звука. Огонь живёт, движется, дышит. Его жар ощутим даже здесь, на балконе. Всё, что осталось внутри обречено, а мы с Семеновым в ловушке. Так думаю я, но он, кажется, считает иначе:

— Спустимся вниз по балконам, — уверенно заявляет Костя, словно делал так уже тысячу раз и смотрит вниз, опершись о кованые перила.

Я не боюсь высоты, но от вида разбивающихся об асфальт оконных стекол, внутренности сжимаются в комок. Чем грозит падение с третьего этажа? Переломом позвоночника? Черепно-мозговой травмой или сломанной шеей? Опыт выезда на подобные происшествия у меня есть, поэтому и вариантов в голове рождается слишком много, некоторые даже с непрошенными картинками из фототаблиц. Отгоняя их, мотаю из стороны в сторону головой:

— Там ноги ставить некуда. Я сорвусь.

— Всё будет хорошо, Мальвина. — Костя проводит ладонью по моей спине. — Я буду первым, а ты сможешь держаться за меня.

Звучит обнадеживающе, а от успокаивающего прикосновения по позвоночнику пробегают мурашки, но проблема в том, что за Семенова я тоже боюсь. Внизу темно, оступиться — легче легкого.

Он перелезает через перила, опускается по кованой решетке и, не глядя вниз, нащупывает ногой край балкона второго этажа. Опустившись на корточки, я внимательно слежу, затаив дыхание. Костя перераспределяет вес, перенося центр тяжести на протез. Его руки держат перила так крепко, что даже в полумраке видно, как побелели костяшки на правой. Секунда. Ещё одна. Подошвы кроссовок гулко ударяют по перилам нижнего балкона. Он поднимает голову вверх:

— Теперь ты. — Ощутив опору, Семенов фиксирует тело между вторым и третьим этажом, чтобы я могла перебраться по нему, как по канату.

— Теперь я… — Мой голос дрожит.

Огонь врывается в кабинет и аппетитно хрустит стеллажом у двери. Пути назад все равно нет. Есть только путь вниз: к Косте, или к засыпанному стеклами асфальту. Я вешаю сумочку на плечо. Приподняв подол платья, осторожно перебираюсь через кованую балюстраду. Цепляюсь за решетку и нащупываю напряженное плечо Семенова. Стараясь не думать о том, каково ему удерживать одновременно и собственный вес и мой, особенно с протезом, спускаюсь ниже. Отвожу взгляд, когда наши лица оказываются на одном уровне. Но при попытке коснуться ногами края перилл на балконе второго этажа, нога раз за разом нащупывает лишь пустоту. Нужно спуститься чуть ниже. Еще немного…

Когда кажется, что опора наконец найдена, носок скользит по гладкой поверхности и я теряю равновесие. Всё происходит за секунду, но перед тем, как почувствовать, что лечу вниз, я вижу как бледнеет Костя. Миг и я уже не на балконе, а в воздухе. Короткий взмах руки в тщетной попытке удержаться, и ладонь режет чем-то острым и тонким. Не успеваю испугаться. В следующее мгновение Семенов подхватывает меня левой рукой, с резким выдохом притягивает к себе, а потом, качнувшись, толкает на балкон.

Почувствовав опору, я тут же опускаюсь на корточки. Тяжело и часто дышу, уткнувшись лицом в ладони. Страх приходит запоздало, ледяной волной бьет в спину. Дрожат руки. Колени не слушаются. Пульс отдаётся в висках громко и быстро. По щекам скатывается пара слезинок и теряется в ладонях.

— Тише, тише, — Семенов опускается рядом. — Ты в порядке?

Слова застряли где-то в гортани и ни одно не выговаривается. Получается лишь всхлипнуть и мотнуть головой. Я не в порядке. Внутри всё дрожит, как при землетрясении и если я не боялась высоты раньше, то сейчас — стану. Правую ладонь саднит, как от ожога, и присмотревшись, я замечаю на ней тонкий порез. Когда понимаю, что произошло, становится еще паршивей.

— Твой кулон…

— Порвался, — заканчивает Семенов за меня и трет шею.

Падая, я неосознанно схватилась за Костину цепочку и парных кулонов у нас больше нет. Опускаю взгляд на пол, но в темноте сложно что-то разглядеть. Получается найти лишь одно из колец, и я убираю его в карман. Может и к лучшему. Зачем тому, кто собрался сбежать, лишнее напоминание обо мне?

На первый этаж спускаемся без происшествий. Семенов спрыгивает первым и ловит меня, когда повиснув на краю балюстрады, я долго вишу и боюсь расцепить пальцы. Огонь охватил здание целиком и едва я приземляюсь на асфальт, мы отбегаем подальше, чтобы не зацепило обломками. Пламя вырывается из окон, где стекла давно осыпались, а огонь лижет кирпичные стены открыто и без помех. Густой чёрный дым поднимается к небу, закрывая луну. Вдалеке завывают сирены пожарных машин. Они ехали слишком долго, чтобы успеть спасти хоть что-то. Костя обнимает меня за плечо:

— Пойдем отсюда. Не уверен, что в настроении сейчас отвечать на вопросы.

В такси мы почти не разговариваем. Я пытаюсь прийти в себя, а Семенов молча смотрит прямо перед собой. Его силуэт до сих пор выглядит напряжённым, а черты лица очерчены резче обычного. Свет уличных фонарей вспыхивает в окне, освещая профиль на мгновение, и я вижу, как он сжимает челюсть. Уверена, Костя думает о том же, о чём и я: о том, что мы могли оттуда не выбраться.

Отвожу взгляд и смотрю на мелькающие за окном огни, тёмные силуэты домов и влажный асфальт, блестящий в свете фонарей. В тишине что-то бормочет навигатор таксиста и шины шуршат по дороге.

— Я испугался за тебя, Мальвина. — Костин голос тихий, а признание искреннее. — Больше так не делай.

От его слов сердце пропускает удар. В этой фразе скрыто слишком много, но мне этого недостаточно:

— Представь себе, что чувствовала я год назад, думая, что ты погиб.

Он молчит. Снова трет шею, где от разорванной цепочки на коже точно осталась болезненная ссадина.

— Не хочу. — Голос звучит ровно, но в нем различима горечь, как привкус дыма и копоти, что до сих пор остался на языке. — Но иногда мне кажется, что так было бы гораздо лучше для всех. Ты запомнила бы меня тем, кем я был, а не тем, кем стал сейчас.

Замираю от этих слов, как будто Семенов только что ударил меня под дых. Слышать такое больно, но ещё больней понимать, что он и правда так думает.

— Не хочу тебя помнить, — не выдерживаю я, и голос срывается. — Хочу, чтобы ты оставался рядом.

Костя поворачивается, и в его взгляде мелькает что-то тёплое, неуловимое. Почти улыбка. Наверняка он улыбнулся бы сейчас, если бы мог:

— Я точно остался бы, Мальвина. Как минимум, голосом в твоей голове. Хотя ты и без меня достаточно сумасшедшая.

И это он ещё не догадывается о самом безрассудном из моих планов. Внутри разрастается странное, почти отчаянное желание рассказать ему всё: про все свои сомнения, план и свадьбу. Прямо сейчас. Момент кажется почти подходящим, но вместо этого я просто с усталой улыбкой произношу:

— Ты даже не представляешь себе, насколько.

Семенов не отвечает. Опасность позади и можно было бы наконец расслабиться, но он выглядит напряженным. Только в отеле я замечаю, что с Костей что-то не так. Его состояние не похоже на простой недосып и усталость.

Прислонившись плечом к стене лифта, Костя сжимает правой рукой край куртки. Дышит глубже обычного, не тяжело, но слишком ровно, словно каждое движение требует контроля. В зеркальной дверце отражается его побледневшее лицо, а такую отстраненность во взгляде я когда-то уже видела. Год назад, в палате реанимации.

— Костя. — Коснувшись его локтя, я сканирую Семенова оценивающим взглядом. — Тебе плохо?

— Я в порядке. — Он избегает встречаться со мной взглядом.

Но я-то вижу, что не в порядке. Ему больно. Теперь я без лишних слов это понимаю и вижу, как Семенов снова отстраняется от меня, отгораживаясь невидимой, но абсолютно непреодолимой стеной.

— Тебе больно? — Допытываюсь я, догоняя его по коридору на пути в номер. — Ты ведь отдал мне последний обезбол, скажи, какой нужен? Я найду!

— Мне нужен душ и отдых, Мальвина, — раздраженно отрезает Костя у дверей номера, но боль уже просочилась в голос и выступила капельками испарины, приклеив непослушную прядь светлой челки к коже на лбу. — Спокойной ночи.

С этими словами Семенов снова захлопывает дверь перед моим носом. В который уже раз? Но сейчас не до обид. Нужно понять, что он чувствует и чем я могу помочь. В чем причина его боли?

«У него полно причин, Ли, — неожиданно объявляется после долгого молчания Ринка. — Фантомная боль, когда кисть, которой нет горит и сжимает в кулак несуществующие пальцы. Ноет место сцепления с протезом и мышцы, которые он задействует для того, чтобы контролировать движения. А сегодня он еще и этой рукой поймал тебя при падении — вот и откат. Но Костя привык и это пройдет».

Кажется, я хотела спросить у сестры что-то важное, но после того, что она только что озвучила, в голове настоящая каша. И важней сейчас оказывается другое:

«Чем ему помочь? Есть же какие-нибудь лекарства?»

Ри точно знает. Она проходила курс по медпомощи и разбирается в медикаментах лучше меня. Некстати вспоминается вколотый ей Тихомировым миорелаксант — есть ситуации, когда знание не становится панацеей. Но вызов скорой Костя точно не одобрит, а найти лекарства кажется посильной задачей.

«Нимесулид и ибупрофен. Они есть в аптечке Меркурия, я ее лично утверждала».

Срываюсь с места и пулей вылетаю из номера. Вбегаю в лобби отеля, останавливаясь около девушки-администратора за стойкой. Сонная сотрудница поднимает голову, но не спешит вставать, будто моё появление не стоит того, чтобы отрываться от телефона.

— Где аптечка? — выдыхаю я.

— Сейчас, — произносит она медленно, нараспев. Пару минут копается в шкафчике и достаёт белую коробку с красным крестом. Спрашивает, поставив ее на стойку: — Вам что-то конкретное?

— Нимесулид и ибупрофен.

Администратор неторопливо перебирает упаковки — парацетамол, активированный уголь, бинты, пластыри, какие-то капли. Всё что угодно, кроме того, что мне сейчас так необходимо. Нимесулида нет. Я выжидательно смотрю на девушку, но она пожимает плечами.

— Закончился.

— А ибупрофен? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

Хочется зарычать от ее нерасторопности. Первой замечаю блистер с нужным названием, но глянув на цифры на упаковке возмущенно швыряю его обратно:

— Да он мать вашу просрочен! Полгода назад!

Смотрю на ее полное меланхолии лицо. Ей абсолютно неважно, что Семенову сейчас больно и плохо. Она с безразличием пожимает плечами:

— Девушка, не нужно хамить!

Не желая тратить время на скандал, я разворачиваюсь и быстрым шагом иду на улицу. Правильней было бы потребовать достать лекарства прямо сейчас, хоть из-под земли, но с заторможенностью администратора я не дождусь их и через час.

К счастью, в круглосуточной аптеке на соседней улице есть всё необходимое. Сжимая пакет в руке, я почти бегом возвращаюсь в лобби. Но теперь возникает новая проблема: для того, чтобы вручить Семенову таблетки, нужно как-то попасть в его номер. К счастью, администраторша, медлительная как трехпалый ленивец[1], еще на месте и оказавшись у стойки я требовательным тоном заявляю:

— Мне нужен ключ от номера триста семь.

Обычно, когда я говорю таким тоном, мне не перечат. Его удобно было использовать на допросах, обысках и осмотрах. Но администраторша с нескрываемым удовольствием отвечает:

— Мы не выдаем ключи посторонним.

Она так ухмыляется, потому что считает, что правда на ее стороне. Люди привыкли верить в очевидное, но иногда у оппонента находится неожиданный козырь в рукаве. Не люблю так делать, но Скворцов не зря говорил, что я не стесняюсь быть сволочью, когда мне это удобно. Сейчас это не просто удобно, а жизненно необходимо. Я еще не простила администраторше отсутствие в аптечке нужных таблеток, поэтому кладу руки на стойку, наклоняюсь вперёд и говорю так, чтобы каждое слово застряло у неё в памяти:

— Меня зовут Алина Малинина. Фамилия не случайно совпадает с названием сети, в которой вы работаете. Завтра утром управляющий этого отеля придёт ко мне, чтобы объяснить причины вашей медлительности и отсутствия аптечке Меркурия нужных лекарств. Передайте, что в девять утра я жду его в триста шестом номере. А сейчас гостю из триста седьмого требуется первая помощь, и вы дадите мне ключ, чтобы я могла ее оказать!

Администратор бледнеет, сглатывает, кивает и меньше чем через минуту ключ от Костиного номера оказывается на моей ладони. Той самой, что теперь пересечена тонкой ссадиной от цепочки. Прежде, чем открыть дверь, я внимательно прислушиваюсь к тишине за ней. Нет ни шума воды, ни шагов. Кажется, будто Семенова тоже в номере нет, но я уверена, что он внутри и вхожу на цыпочках, не желая его беспокоить.

Свет из открытой ванной желтой полосой лег на пол и сброшенную грудой одежду. Глаза быстро привыкают к полумраку, и я нахожу Костю сидящим на диване. Голова откинула на спинку, глаза закрыты. Он успел принять душ и переодеться в белый халат. Влажные волосы торчат неровными прядями, а в левом рукаве не достает кисти. Протез лежит здесь же, на столике, темный и безжизненный. И если сначала кажется, что Семенов спит, вскоре я замечаю, как сильно правая рука сжата в кулак и как часто он дышит. Я на собственном опыте знаю, как сложно последовать совету расслабиться, когда какая-то часть тела горит от боли.

Быстро налив в стакан бутилированной воды, осторожно сажусь рядом. Шепчу, поднося две таблетки к его губам:

— Выпей и станет легче.

Семенов открывает глаза, но взгляд затуманен. Он даже не сопротивляется, пока я вкладываю лекарства ему в рот и заставляю запить. Кадык дергается, когда Костя вынужденно делает несколько глотков и снова опускает веки. Но боль не собирается уходить. Сидит на диване между нами, липкой и темной тенью. Я не решаюсь протянуть руку сквозь нее, чтобы коснуться ладони Семенова — боюсь сделать хуже.

Сложно отвести взгляд, но смотреть на него не могу. Потому что видеть, как Семенов страдает оказывается невыносимым. Понятия не имею, что делать с этим чувством, оно слишком большое и тяжёлое, давит на грудную клетку, мешая дышать. Я должна помочь, но единственное, что могу — сидеть рядом и ждать. Это ожидание изматывает и мучает, вызывая удушье, как дым от пожара, но с ним не справиться, намочив ворот платья.

Не сумев ни уйти в свой номер, ни усидеть на месте, иду в душ, решив, что буду рядом на случай, если Семенову что-нибудь понадобится. Открываю воду и стою под горячими струями. Они стекают по лицу и плечам, смывая с меня этот нескончаемый день, дым, страх, ощущение, как Костя одной рукой удерживает меня над пропастью. Всё уходит вместе с водой, утекает в слив, оставляя после себя только усталость и странную пустоту, как в невесомости. Прижавшись лбом к прохладной кафельной стене и закрыв глаза, я думаю о том, что не смогла бы оставаться рядом с Семеновым во время его реабилитации. Просто не выдержала бы. Потому что смотреть на его страдания оказалось тяжелее, чем испытывать их самой.

Bloody Roses — drunken night

Пропахшее дымом платье надевать не хочется. Запахиваю поплотней такой же, как у Семенова, халат, намереваясь уйти, если обезболивающее подействовало. Косте нужно отдохнуть, и мне тоже не помещает. Но вместо того, чтобы отправиться в свой номер, как и собиралась, зачем-то поднимаю с пола его вещи и аккуратно складываю в кресле. Застываю у дивана, гипнотизируя застывшего на нем мужчину взглядом. Вопреки ожиданиям, он не спит — слишком часто поднимается при дыхании грудь под халатом. Ворот распахнут, а в полумраке хорошо видны ключицы и оставшаяся на память о порванной цепочке тонкая полоса на шее. Я правда хочу уйти, но никак не могу себя заставить.

Ринка наверняка сказала бы сейчас что-нибудь одновременно колкое, ехидное и смешное, но в голове непривычно пусто и я осторожно опускаюсь на диван рядом с Костей. Секунду помедлив, касаюсь ладонью его плеча и легонько глажу сквозь ткань халата, боюсь сделать больней. Но Семенов не двигается и не открывает глаз, поэтому вскоре мои движения становятся уверенней, а пальцы пробираются под халат, скользят по груди и плечам, массируют напряженные мышцы. Сама прикрываю веки, изучая его наощупь. Вывожу непонятные узоры по гладкой упругой коже, ищу тонкие ниточки шрамов, которых не было раньше.

Костя не отталкивает и через какое-то время расслабляется. Дыхание становится глубоким и ровным. Ему приятны мои прикосновения. Что бы Семенов ни говорил, его тело все еще предательски реагирует на меня так же, как раньше. Словно не было этого ужасного года вынужденной разлуки. Костя тянется ко мне, неосознанно. В такие моменты, как сейчас мы оба одинаково беззащитны друг перед другом. Боль ушла и на смену ей пришло неприятное ожидание момента, когда Семенов снова меня оттолкнет. В том, что оттолкнет я почти не сомневаюсь, чувствую, как он собирается с силами, потому что сейчас, пока нежность потоком льется в него по кончикам моих пальцев, сделать это ох как непросто.

Он открывает глаза лишь когда я, совсем осмелев, перебираюсь к нему на колени и запускаю пальцы в волосы, легонько царапая короткими ногтями затылок. Замираю от его взгляда:

— Мне не нужна жалость, — произносит Костя, четко выговаривая каждое слово.

Он еще не понял, что попал в ловушку. Я ведь снова чуть не погибла, а он снова меня спас, в который уже раз? Подобные этому расклады всегда кончаются одинаково, это уже традиция. И я усмехаюсь, а мои ладони снова начинают твой танец по его коже. Тяну халат Семенова вниз, освобождая плечи для новых прикосновений. Склоняюсь ниже к его лицу, чтобы прошептать:

— Вспомни нашу первую встречу, Костя. Я была такой же как ты сейчас — озлобленной, нервной, пряталась от всего мира за высокой стеной. — Наше дыхание смешивается, становясь одинаково частым. Мы дышим друг другом и никак не можем надышаться. — Разве ты жалел меня?

Семенов уже говорил, что нет. Но я специально задала этот вопрос. Пусть он вспомнит, потому что притяжение, возникшее между нами с первых секунд знакомства, не забыть и не стереть. Ничем.

— Не жалел, — коротко и серьезно отвечает Костя и то, что я вижу в его взгляде окончательно расправляет за моей спиной невидимые крылья.

Обожание, восторженное и бесконечное. Такое не сыграть и не подделать. Его даже словами передать сложно. Все известные кажутся слишком мелкими и неточными. Не придумали еще таких слов.

— Вот и я не жалею. И тоже хочу тебя любым. Сейчас даже больше, чем раньше.

Чувства к нему давно переросли физическое влечение. Только теперь я понимаю почему Ри выбрала Костю для меня и заставила надеть на него кулон. Семенов действительно особенный. Тот, кому я доверяю так же, как когда-то доверяла сестре. На том же глубинно-интуитивном уровне.

Целую Костю в висок, спускаясь по покрытой короткой щетиной щеке к губам. Пьянею от долгожданной близости, ощущаю его желание сквозь ткань и плавлюсь от осознания, что сбежать у него уже не выйдет. Тело уже сдалось, но остатки силы воли заставляют Семенова сопротивляться

— Это ничего не значит. — У него дергается кадык.

Пусть думает что хочет. Сейчас у меня есть более приятное занятие, чем развенчивать его заблуждения. Но добравшись наконец до губ, я скольжу по ним языком, и едва Костя раскрывает губы, выдыхаю:

— Ложь не становится правдой от многократности повторений.

Поцелуй стирает остатки его самообладания и уже через секунду, Семенов отвечает. Медленно и властно исследует языком мой рот, притягивает ближе, пробирается ладонью под халат, до боли сжав бедро. Тугая волна жара скручивается внизу живота, опаляет желанием.

У меня нет Костиной силы воли и терпения, поэтому я наощупь пытаюсь развязать пояс. Мысли, что под халатом на Семенове, как и на мне, ничего нет, заводят еще сильней и я специально касаюсь его паха через ткань, окончательно сводя с ума.

На этот раз я раздеваю Семенова так, словно снимаю упаковку с долгожданного подарка и от мысли о том, насколько сильно мы оба изменились, по щекам скатывается несколько слезинок, выводя и без того зашкаливающие эмоции на какой-то запредельно новый, недоступный пониманию, уровень. Желание, сильное, почти болезненное, смешалось с волной адреналина и непрошенными флешбэками из прошлого.

— Лина… — шепчет Костя, и я захлебываюсь триумфом от его окончательной и бесповоротной капитуляции. — Идеальная… Моя.

Приподнимаюсь выше, шире развожу бедра, чтобы позволить его пальцам оказаться между ними и проникнуть туда, где мое тело уже без любых прелюдий горячо и сладко пульсирует. И от первого же прикосновения удовольствие пронзает позвоночник, заставляя выгнуться в пояснице, как от удара током и двигаться навстречу.

Халат держится лишь на поясе, и когда моей груди касаются Костины горячие губы, а пальцы погружаются в меня, скользя вперед и назад, медленно и уверенно, по телу от наслаждения волнами проходят сладкие судороги. Он проводит языком от яремной впадины вверх по шее, оставляя влажную дорожку, прикусывает мочку уха и густой обжигающий жар, успевший расцвести внизу живота, растекается по телу, до самых кончиков пальцев. Зажмуриваюсь, крепко вцепившись в Костины плечи.

— Да-а-а-а… — со стоном тяну я, тяжело дыша и, поймав ритм его пальцев, поддаюсь ему.

Сказать что-то еще не дает Семенов, снова впиваясь губами в мои губы. Жадность поцелуев без слов выдает силу его желания. Сдержанность была маской, и сейчас, когда она окончательно слетела, мы оба окончательно теряем контроль, а Костя наконец погружается в меня по-настоящему, резко и глубоко. Ощущения сконцентрированы между разведенных ног, заставляя остро чувствовать каждый миллиметр, сжиматься и трепетать в его руках, разрываться на части от удовольствия, тонко граничащего с сумасшествием.

Мы выпадаем из реальности, оказавшись на перекрестке полос лунного света и света, падающего из открытой двери ванной. Сознание рисует происходящее крупными мазками мастихина, подсвечивает яркими вспышками. Капли воды с моих волос, бриллиантами сверкающие на его груди. Затуманенный желанием взгляд глаз, блестящих, словно стеклянные. Непослушная прядь Костиной челки. Соль от слез на кончике языка. Слова, абсолютно бессвязные, но очень важные. Мои всхлипы и низкие стоны, шумное прерывистое дыхание и пульс, оглушительно бьющий в виски.

Тело вибрирует от напряжения, когда Костя, прихватив за бедра, фиксирует меня и ускоряет темп. Толчки становятся резкими и нетерпеливыми, а поцелуи — сбивчивыми и рваными. Чувство наполненности сменяется ощущением горячей пульсации внутри, и я сжимаюсь сильнее, затягивая его глубже. Костя содрогается, уткнувшись губами между моей шеей и плечом. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Но в следующий миг наслаждение волной ослепительных искр поднимается вверх по позвоночнику, а я растворяюсь в нем, позволив миру исчезнуть на несколько томительно сладких секунд. Мне слишком хорошо. Так хорошо, что в это даже поверить сложно.

— Как ты?

Прихожу в себя, упираясь ослабевшими ладонями в Костины плечи. Слезы все еще текут по щекам, горячими дорожками скатываясь к шее. Когда-нибудь наша близость перестанет быть соленой, но, кажется, не сегодня. Слишком яркий внутри коктейль из эмоций. Мне сложно ответить на вопрос Семенова. Приходится сменить тему:

— А ты? Боль прошла?

— Твое обезболивающее оказалось лучше моего, — Семенов губами ловит очередную слезинку, и я не сразу понимаю, что он сейчас совсем не о таблетках.

Усмехаюсь сквозь слезы, и мы молчим, слушая дыхание друг друга, пока оно медленно приходит в норму. Я расслабленно лежу на Семенове, ощущая себя мягкой и податливой глиной, из которой сейчас можно слепить все что угодно. Не шевелюсь, чтобы не нарушать эту хрупкую гармонию. Хочется о многом сказать, но я отчетливо понимаю: не нужно. Для Семенова всё, что только что произошло между нами ничего не изменило.

Он сказал, что это ничего не значит, но на самом деле значит: что до пятницы придется продолжать эту странную игру. Следуя совету Князева, я попыталась подобраться к Косте достаточно близко и кажется у меня получилось, только он этого еще не понял. Страсть, бушевавшая между нами только что, как пламя в офисе Меркурия, схлынула, но осталось приятное тепло и ощущение поразительного единения. И вместо обещаний про «сейчас и всегда» и слов о любви, я задумчиво произношу:

— Пить хочется. И есть.

— Мне тоже, — легко соглашается Семенов. — Закажем что-нибудь?

Предложение заказать что-нибудь бездушное выглядит заманчиво, но у меня есть идея получше. Своим скандалом я так качественно напугала администраторшу, что за проход на кухню отеля воевать почти не приходится. Ночью здесь пусто, лишь монотонно гудят лампы, освещая холодным голубым светом натертые до стерильности столешницы.

— А если эти продукты понадобятся поварам? — интересуется Семенов, стоя за моей спиной, пока я провожу в холодильнике нечто вроде ревизии.

— На завтрак — точно нет, — успокаиваю я и достаю с полок всё необходимое. — Блюд с ними нет в меню. Да и возьму я совсем немного.

Так на островке в центре кухни появляются пара груш, упаковка теста Фило, сыр бри и сливочное масло. Прошу Семенова, словно мы как когда-то вместе готовим ужин на маленькой и уютной кухне его квартиры:

— Подай пожалуйста мед и сливки.

Включив духовку, я смазываю маслом форму и гармошкой складываю в нее тесто. Режу груши на тонкие слайсы и вставляю их в будущий пирог. Кожей чувствую, что Костя наблюдает за мной, облокотившись о край стола, ловит каждое движение. Приятное ощущение от его внимания греет внутри.

— Что это будет? — любопытствует Семенов.

— Пирог с грушей и сыром. Тебе понравится. — Смешивая сливки, яйца и мед для соуса, я улыбаюсь. — Раньше ты всегда участвовал в моих кулинарных экспериментах и помогал.

Вообще-то не только помогал. Иногда участие сводилась к отвлекающим ласковым прикосновениям, которые заставляли меня напрочь забыть о готовке. Когда-то я шутя ругалась на него, а сейчас жду этих прикосновений, не решаясь о них попросить. Но от моей безобидной фразы Семенов мрачнеет, а потом, демонстративно приподняв протез с усталой иронией произносит:

— Теперь у меня освобождение.

Полчаса назад ему это не мешало, а я совершенно не думала о Костином увечье. Вообще не видела разницы, чувствовала лишь его тепло, дыхание и губы на своей коже. Но я не спорю. Заливаю тесто соусом, добавляю мед и ломаю грецкие орехи, чтобы посыпать пирог крошкой, прежде чем убрать в духовку.

На полчаса, которые требуются для запекания, у меня уже есть грандиозные планы. Мы оба заявились на кухню в халатах из номера, и я не уверена, что на мне именно мой, потому что пахнет от него горьковатым сандалом, метелью и дымом. И сексом. Сочетание настолько умопомрачительное, что подобравшись к Семенову я поднимаюсь на носочки и тянусь к его губам, чтобы получить поцелуй в награду за пирог, пусть и еще не приготовленный.

— Не надо, Мальвина, — тихо просит он, отворачиваясь.

Когда он успел снова спрятаться за стеной и нацепить маску из равнодушного самообладания? Пока мы еще лежали в объятиях друг друга, приводя в норму бьющий фейерверковыми залпами пульс? Пока я смешивала соус или поливала медом тесто? Пытаюсь придать голосу игривый тон, но не уверена, что у меня получается:

— Думаешь, пирог достанется тебе за бесплатно?

Касаюсь губами его подбородка, щекочу дыханием, а пальцы уже пробрались за лацканы халата. Костя не отталкивает, но просит:

— Пожалуйста, Мальвина. Не усложняй.

Нежности в голосе нет, жалости тоже. И я снова Мальвина. Спасибо, что не Алина, но и не Лина, как полчаса назад. Настроение мигом портится несмотря на то, что аромат пирога из духовки уже расплылся по стерильной кухне. До свадьбы-о-которой-Семенов-не-должен-знать, осталось всего два дня. И если бы я спросила прямо сейчас, знаю: он отказал бы так же резко и безжалостно.

— Как ты можешь быть таким жестоким? — Вцепившись пальцами в ткань халата, я взглядом пробираюсь Косте в самую душу. — За что наказываешь меня? Винишь за то, что из-за меня перенес дату той злосчастной реализации?

Из духовки тянет густым, медовым ароматом: тёплым, сладким, с еле заметной горчинкой карамелизированных груш. Сливочным маслом и сыром, который плавясь, покрывает тесто золотистой корочкой. Так пахнет домашний уют, которого у нас с Семеновым никогда не было, но сейчас я осознаю, как сильно мне хочется, чтобы был.

— Я не наказываю и не виню тебя. — Отвечает он коротко и серьезно, смотрит в сторону, не выдержав моего взгляда. — Только себя.

— Но страдаем-то мы от этого вместе! — Я с усталым вздохом качаю головой. — Весь этот долгий и ужасный год. Мне казалось, что я снова в могиле, Семенов.

Разозлиться бы на него, но не получается. Злость всегда предпочтительней печали. Но сейчас внутри именно печаль. Она не бурлит, как ярость, а плещется волнами. В ней слишком легко утонуть, если не уметь ее контролировать. И я тону. Костя тоже тонет. Тоска и досада застыли в его серо-голубых глазах, как лед, который не разбить и не растопить, пока не придет весна и он не растает сам.

— Мне жаль, Мальвина. — Он осторожно убирает с моего лица выбившуюся из-за уха бледно-голубую прядь. С тех пор, как я обрезала волосы, с ними сложно справиться. — Но ты не испытала ничего, чего бы не испытал я.

— Тогда зачем ты, не спросив меня, выбрал за нас двоих?

Я не спрашивала раньше, потому что боялась, что Костя исполнит угрозу и сбежит раньше установленного им срока. Сейчас он в ловушке, и вопрос повисает в воздухе, словно я написала эти слова от руки ярким маркером, и он не исчезнет, пока Семенов не даст ответ. Он дает:

— Затем, что так правильно.

— Правильно? — я усмехаюсь, но веселья в усмешке нет, только горечь. — Ты же знал историю Куприна и своей матери, но все равно предпочел поступить так же.

Мы все еще на расстоянии дыхания. Или поцелуя. Костя сжимает челюсть так, что на ней выступают желваки:

— В том и дело, Мальвина. — Его голос становится тише. — Она была счастлива в браке и любила моего отца. Она смирилась. А с Васей, при всём уважении к нему, ее представить сложно. Иногда жизнь сама расставляет всё на свои места. В нашем случае так же.

Пирог получился восхитительным, но настроение и желание его есть пропали. Потому что те места, на которые жизнь и Семенов всё расставили, меня не устраивают. Он считает, что я тоже когда-нибудь смирюсь, но глядя на то, как неравнодушный к выпечке Костя с аппетитом ест пирог, понимаю, что не смогу. Я хочу и дальше печь для него пироги и печенье. Хочу снова видеть обожание в его взгляде. Хочу засыпать с ним каждый вечер и просыпаться каждое утро, потому что нормально спать без него, кажется, разучилась.

Жизнь не терпит копирования. Если идти по чужим следам, они приведут туда, где нас никто не ждет. У каждого свой путь. Я найду свой, каким бы он ни был.

И у нас с Семеновым всё не так же. Совсем не так же.

Дорогие читатели, на история уже доступна полностью, но платно, а здесь окончание публикации запланировано на 12.08. В эту дату выйдут последняя глава и эпилог. На первое время я оставлю книгу на бесплатной, чтобы все, кто хотел, успели ее прочесть.

Буду очень благодарна вам за любую обратную связь после прочтения, у меня сейчас такой период, когда она мне сейчас очень нужна.

ТМ.

Requiem resident evil — Mefstron

Ринка была права: с сытым мужчиной проще договориться. Медовый пирог с сыром, грушей и орехами улучшил настроение Семенова настолько, что я почти без труда отвоевала право остаться и проспать у него под боком на диване оставшиеся до рассвета несколько часов. В подтверждение теории о том, что спать у нас теперь получается только вместе, засыпаю крепко и беспробудно. Меня не беспокоят ни будильник, ни Костино исчезновение.

Лишь громкий стук в коридоре заставляет открыть глаза. Осознав, что стучат в дверь моего номера, в котором меня нет, выглядываю в коридор.

— Алина Владимировна, — сдержанно кивает женщина в униформе сотрудницы отеля. — Я Екатерина, управляющая. Администратор передала, что вы… хотели меня видеть.

Легко представляю, в какой форме и выражениях Мисс Нерасторопность поведала управляющей обо мне, но спросонья не собираюсь ни выяснять это, ни скандалить.

— Хотела, — признаю я, хотя сейчас хочу совсем иного: узнать куда исчез Семенов, почистить зубы и выпить кофе.

Извинившись, прошу дать мне время на вышеперечисленное, и Екатерина с пониманием предлагает через пятнадцать минут принести в номер завтрак. За эти минуты успеваю не только умыться, но и обнаружить короткую записку от Кости. Всего пара строк аккуратными угловатыми буквами на листе из блокнота с логотипом отеля:

«Мальвина, я уехал разбираться с последствиями пожара, но в 11 у нас вылет во Владивосток. Встретимся в аэропорту».

Слова сухие и написаны без лишних сентиментальностей, словно рапорт — когда-то Костя писал такие в ответ на поручения о производстве оперативных мероприятий. Но от обращения «Мальвина» я почему-то улыбаюсь и, с теплотой проведя по буквам пальцами, убираю записку в карман платья.

Понятия не имею, во сколько Семенов уехал, чтобы хоть что-то успеть, а у меня времени осталось совсем немного. Завтракать одной не хочется, но кофе я принимаю с благодарностью. Не спешу отчитывать управляющую за отсутствующие в аптечке лекарств, упомянув лишь о необходимости проверить их наличие и сроки годности. Есть более насущные вопросы:

— Смолкин, управляющий офисом, сейчас на месте?

Поджав губы, она разводит руками:

— Петра Федоровича нет со вчерашнего дня. Из-за этого у нас сорвалась встреча по договору для новой прачечной.

— А связь с ним какая-нибудь есть?

Семенов вчера не смог ему дозвониться, решив, что Смолкин просто избегает общения с ним лично как с главой службы безопасности, но теперь, когда Екатерина отрицательно качает головой, проблема выглядит глобальней.

— Пожар еще этот… — причитает она. — Вам ведь уже доложили? Сотрудники понятия не имели, что делать. Хорошо хоть Константин приехал…

— Доложили, — коротко обрываю я, глянув на часы. — Договор по прачечной согласуйте с московским юротделом, а если Петр Федорович так и не объявится, они же назначат новое руководство.

Женщина снова сдержанно кивает. Кажется, будто она боится, в очередной раз убеждая, что администраторша расписала меня настоящим монстром. Эдакой Медузой Горгоной, с развевающимися голубыми волосами вместо змей.

«Ночью ты ею была, Ли, — смеется Ринка, неожиданно появляясь в голове и уточняет: — Когда переживала за Семенова».

Может и так. А где всё это время была сама Ри? Я ведь до этого момента вообще не ощущала ее присутствия и, говоря откровенно, вчерашняя ночь была переполнена событиями настолько, что о сестре я вспомнила только сейчас.

«Это доказывает, что в присутствии Кости ты вполне способна обходиться без меня», — резюмирует голос в голове.

Неспособна — это во-первых. А во-вторых, Костя снова сбежал от меня, и если за оставшиеся до пятницы два дня я не сумею ничего изменить — сбежит снова, только в этот раз уже навсегда. В надежде, что с сестрой удастся поговорить по пути в аэропорт, допытываюсь у Екатерины:

— А с кем Смолкин контактировал из Владивостокского офиса? Может вы знаете?

— Из Владивостока к нему Сергей Павлович раньше часто приезжал, кажется у него в Калининграде родственники, — не раздумывая вспоминает управляющая. — Больше, кажется, никого. Но Смолкин близок к руководству. В том числе к Владимиру Сергеевичу. А его собеседование ваша сестра проводила лично.

Сергей Павлович, очевидно Корсаков, что не удивительно. А вот личное знакомство Смолкина с отцом становится интересной деталью. И Ри. Мысленно интересуюсь у сестры, не хочет ли она совершенно случайно о чем-нибудь мне рассказать.

«Да не о чем тут рассказывать, — безэмоционально бросает она. — Смолкин был вполне обычным. Представительным. Имел впечатляющее резюме».

— А откуда он знаком с нашим отцом? — напрямую спрашиваю я, когда, попрощавшись с Екатериной, возвращаюсь в свой номер и принимаюсь собирать вещи. — Папа же вообще обычно в такие дела не лезет?

«Возможно Смолкин просто приезжал во Владивосток, там и познакомились. У них совсем небольшая разница в возрасте, ты же знаешь, папа считает, будто его поколение во всем разбирается лучше. Но ты зря роешь под Смолкина. Вы с Костей ищете не его».

Застываю с чемоданом на пороге номера. Впервые Ри говорит что-то настолько определенное и прямое. Словно устала давать подсказки и наблюдать, как мы с Семеновым в поисках отгадки водим хороводы вокруг да около и не замечаем очевидного.

— Но с офисом ведь и правда что-то нечисто.

«Даже если и так, Ли, — устало усмехается сестра. — Ты больше не следователь и это давно не твоя работа».

Бывших следователей не бывает. То, что у меня больше нет формы и удостоверения не означает, что я не хочу допытываться до истины. Привычка искать нити, которые не видят другие, и тянуть за них, пока до конца не распутаю клубок, тоже всё ещё со мной. Пусть это больше и не моя работа.

— Но теперь она Костина.

«Вот он пусть и разбирается, — отрезает сестра. — А ты займись Меркурием, у тебя неплохо получается».

Мне вообще кажется, что Костя уже знает имя нашего организатора. В том, что касается поисков, он уверен и четко следует какому-то своему плану. Семенов считает, что в пятницу сообщит мне, кто стал заказчиком убийства Ри и навсегда уйдет, посчитав поставленную задачу выполненной. Он выдаст мне свой секрет, а я, наконец, выдам свой. Понятия не имею, что из этого выйдет, но пятница уже послезавтра. Мое время почти истекло.

Такси выезжает на трассу и город остается позади. Смотрю в окно и внутри поднимается знакомое со времен работы в следствии ощущение, что я что-то упускаю. Что-то настолько важное, что дало бы мне разгадку прямо сейчас. Перебираю мысли в голове, словно отрезы яркой ткани. Смолкин. Отец. Корсаков. Богачев. Ри. Руки чешутся нарисовать схему, раньше это всегда помогало, но сейчас под рукой, как назло, ни единого подходящего клочка бумаги.

Уже в аэропорту, когда в сотканном из гула голосов и объявлений о рейсах шуме собственные мысли становятся еле слышными, я снова спрашиваю у сестры, без особой надежды на ответ:

— Кто отменил твою свадьбу Ри?

«Я отменила, — неожиданно для нас обеих отзывается она бесцветным тоном. — Потому что хотела для начала разобраться в своих чувствах к Олегу. И Арсению. Дать нам шанс быть вместе. Дать себе шанс быть счастливой. Нельзя ведь быть счастливой не с тем человеком. И я должна была разобраться в том, кто действительно мой».

Костя уже ждет у информационного табло, то и дело поглядывая на часы. До окончания регистрации на рейс меньше десяти минут. И я ловлю себя на предательской мысли опоздать и остаться вместе, хотя бы еще на день. Потому что я, в отличие от сестры, давно поняла, какой именно человек мой и хочу если не предотвратить, то хотя бы оттянуть момент нашего расставания.

И пока Семенов не заметил меня, я зачем-то останавливаюсь и просто любуюсь им со стороны. Солнечный луч ложится на обтянутые тканью лонгслива широкие плечи, на светлые волосы. Даже сейчас Костя выделяется из толпы, как маяк в огромном море, уверенностью и силой, которые не исчезли даже после ранения. Просто его свет не такой яркий, как раньше, а более мягкий, спокойный, но меня он все еще притягивает настолько, что я никак не могу отвести взгляд.

— Регистрация почти закончилась, — произносит он вместо приветствия, когда я, пересилив желание остаться, подхожу ближе. — Как ты себя чувствуешь, Мальвина?

— В порядке, — я улыбаюсь тому, что Семенов не ругает меня за опоздание, а беспокоится. — Но на всякий случай у меня есть с собой таблетки. Для нас обоих.

Наши места в бизнес-классе и пройдя на посадку я с удобством устраиваюсь в кресле у иллюминатора. Самолет медленно выруливает на взлетную полосу, и вибрация двигателей передается через кресла легкой дрожью. Голос из динамиков объявляет о начале взлета.

— Ты узнал, куда подевался Смолкин? — Я наклоняюсь к Костиному плечу, не решаясь первой прикоснуться по-настоящему. — Это он поджог офис?

Семенов качает головой, и мы почти соприкасаемся висками:

— Вряд ли. Он вчера еще в первой половине дня умчался в Польшу. Срочно и никого не предупреждая.

— Значит, он каким-то образом узнал, — догадываюсь я. — О том, что ты летишь в Калининград по его душу.

— Узнал, — Костя кивает, а я глубоко вдыхаю исходящий от него аромат сандала и метели. — И если сначала я думал, что ему сообщили о нашем появлении в отеле, то теперь получается, что Смолкин был предупрежден кем-то еще во время нашего перелета.

Самолёт набирает скорость, и я прижимаюсь к спинке кресла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Город становится меньше, превращаясь в пятно, а потом совсем исчезает за облаками. Не вижу причин скрывать то, что с утра выведала у Екатерины:

— Управляющая отелем сказала, что Смолкин неплохо общался с моим отцом. Думаешь, это он?

Костя отмел папину кандидатуру, когда на него напрямую указал Тихомиров, но сейчас указывает Екатерина, а она никак с убийством не связана и кажется более объективной.

— Не думаю, Мальвина, — успокаивает он и с нежностью касается моей ладони. Небо снова становится территорией, где привычные правила не действуют, и мы отбрасываем их словно оковы, которые так долго сдерживали нас на земле.

Переплетаю свои пальцы с его теплыми и немного шершавыми. Глажу большим внутреннюю сторону Костиной ладони. Справившись с волной приятных мурашек, с трудом возвращаю внимание к насущным вопросам:

— Ты ведь знаешь кто это, да?

— Догадываюсь, — тихо отвечает Семенов, лаская мою ладонь. — Но давай отложим громкие разоблачения до нашего возвращения, ладно?

Он прикрывает широкий зевок левой рукой. Не знаю, успел ли Костя поспать хоть немного, но пока не уснул, не выдерживаю:

— А что с пожаром? Ты ведь с утра с ним разбирался?

— Все выгорело так, что поджог доказать не смогли, но это и к лучшему, — он снова зевает, откидывая спинку кресла. — Страховые выплаты покроют ущерб, а офис Меркурия откроется в новом здании.

Но мы-то знаем, что здание точно подожгли. Костя спустя несколько минут засыпает, не выпуская моей руки, но я продолжаю размышлять. Что хотел уничтожить поджигатель: доказательства своей причастности к финансовым махинациям? Или нас с Семеновым? Так и не обнаружив в клубке спутанных мыслей ответа на этот вопрос я кладу голову на Костино плечо и тоже засыпаю под его ровное дыхание и монотонный гул самолета.

Во время пересадки Семенов обсуждает что-то по телефону и поговорить нам почти не удается. Я сонно пью кофе и наблюдаю за ним со стороны, пытаясь угадать собеседников. Кажется, Лазарев. Потом Родионов и Серый из отдела безопасности. Крылов. Потом снова Лазарев. В самолете до Владивостока Костя продолжает обсуждать пожар с Калининградской страховой компанией и отключает телефон лишь после вежливой, но настоятельной просьбы стюардессы.

Жду, что он расскажет о результатах этих двухчасовых переговоров, но Семенов просто снова касается моей ладони и закрывает глаза. Я тоже закрываю и, привычно переплетаю наши пальцы на взлете. Но тревога жалит сознание от мысли, что Костя, почти наверняка зная, кто организатор убийства не спешит делиться выводами. Неужели боится? Или не желает скандала? Или считает, что меня снова придется отговаривать от убийства? Как бы там ни было, он сделал всё, чтобы не терять возможности выспаться, держа меня за руку. Я полностью поддерживаю это решение и позволяю сознанию сосредоточиться на приятном ощущении присутствия Семенова рядом и отключиться до самого приземления.

— Уважаемые пассажиры, наш самолет произвел посадку в аэропорту Владивосток, — с шипением раздается из динамиков, пока я потягиваюсь и тщетно пытаюсь вернуть в нормальное состояние затекшие мышцы. — Местное время девять часов сорок пять минут, двадцать третье апреля, температура за бортом плюс одиннадцать градусов…

После объявления о дате, почти не вслушиваюсь. Мозг уже заботливо посчитал, что до свадьбы-которая-вряд-ли-состоится осталось чуть больше суток. Скорее всего, завтра в это же время я уже буду либо безмерно счастлива от «да», либо в той же мере несчастна от «нет». Семенова подобные переживания не заботят, и он беспечно зевает, прикрывая ладонью рот.

— Как насчет доспать этот день где-нибудь еще? — предлагаю я по пути на парковку.

Сон в самолете был неплох, но от недосыпа все равно неприятно ноют мышцы, а в глазах мерещатся мелкие песчинки. Влажный соленый ветер треплет волосы, напоминая о том, что мы снова в Приморье. За время нашего кратковременного отсутствия здесь совсем ничего не изменилось.

— Заманчиво, но у меня еще есть дела на сегодня, — отзывается Костя таким безэмоциональным тоном, что сразу ясно: он вообще не рассматривал мое предложение всерьез. — А у тебя, кажется, сегодня итоговое совещание.

Льстит, что Косте так хорошо известен мой рабочий график, но мысли об очередном совещании, на котором придется отчитываться отцу, наводят тоску. Сегодня последний день, когда я могу переломить решение Семенова и уговорить не уезжать, а я потрачу его, слушая как Олег с папой обсуждают контракты и перспективы, как перебирают идеи в надежде найти способ вернуть сеть в прежнее, прибыльное русло.

Подвожу Семенова к Меркурию и задерживаюсь в номере лишь для того, чтобы застегнуть пуговицы. Стараюсь не думать, что это, возможно, в последний раз и ловлю себя на совершенно крамольных мыслях. Не хочу, чтобы Костя нашел организатора. Пусть он не сможет, ошибется, не найдет, не справится. Просто останется, проиграв наше странное пари.

Пальцы путаются, не то от недосыпа, не то от разбушевавшихся эмоций. Остро ощущаю исходящий от Кости аромат снега, метели, запертой в деревянной шкатулке. Холодной, чистой, почти ледяной вьюги — горькой, но с теплым горьковатыми нотками. И мне почти до боли хочется прикоснуться к коже Семенова пальцами, губами, языком. Провести по отметине от сорванной цепочки на шее, где совсем рядом, на уровне взгляда трепещет выпуклая вена, ощутить терпкий солоноватый вкус. Но мы больше не в небе, а я не нахожусь на грани жизни и смерти, а значит, такие прикосновения под запретом.

Костя не смотрит на меня. Он снова за стеной. Вход туда забетонирован и укомплектован снайперскими винтовками. Я выдаю себя частым дыханием и оглушительным пульсом. И хотя мы оба молчим, эмоции неожиданно для обоих взрываются внутри невидимыми, но яркими фейерверками. Семенов тоже с трудом сохраняет невозмутимость и в конце концов, когда последняя пуговица наконец поддается, он не выдерживает первым:

— Я, кажется, уже говорил, что думаю о твоей жалости, Мальвина.

Его отрешенный взгляд устремлен куда угодно, только не на меня, а тон сухой и резкий, таким, наверное, приговоры смертникам зачитывают. Костя всё ещё принимает мои чувства за жалость. Это злит до искр под веками. Настроение, и без того не самое лучшее, окончательно падает на дно, и я обеими руками толкаю Семенова в грудь.

— Я себя жалею, а не тебя! — выплевываю я, слишком громко в звенящей тишине номера. — Чувства, которые мы потеряли жалею! Жалею впустую прожитый год! А тебя не жалею, потому что ты дурак и эгоист!

Моего толчка Костя, кажется, даже не ощутил, но лицо на мгновение озарилось удивлением. Не уподобляясь мне, он отвечает холодно, но спокойно:

— Чтоб ты знала, Мальвина, для меня это был наипаршивейший год.

— Он мог бы таким не быть, если бы ты позволил мне быть рядом, а не прогнал ничего не объясняя, — парирую я, и чтобы не выдать дрожи в руках, упираю ладони в бока. Но Семенова не впечатлить воинственным видом.

— Вот уж не думаю. — Он проводит рукой по волосам, но непослушная челка снова упрямо падает на лоб. — Жить от неудачной операции к операции и терпеть реабилитацию рядом со мной? Это сделало бы твой год таким же паршивым.

В голосе Кости теперь досада и горечь. Он не хотел говорить об этом, но вынужден. Но даже теперь, зная, каково ощущать его боль, я не могу простить Семенова за тот неправильный и жестокий выбор. В том, чтобы настолько сильно чувствовать и понимать его, иметь право делить страдания на двоих, тоже есть что-то извращенно-восхитительное. И я смогла бы. Знаю, что смогла бы, хоть и страдала бы рядом с ним.

— А ты думаешь он для меня таким не был⁈ — Я задыхаюсь. Обвинения уже скопились плотной пробкой где-то в горле. Сложно определить какое из них наиболее обидное, наиболее резкое, грубое и болезненное, поэтому они столкнулись друг с другом, не выпустив ни одного. И вместо новых инсинуаций, обзывательств и провокаций с губ срывается предательское и тихое: — Лишь воспоминания о той неделе, что была перед ним, позволили мне всё это пережить.

Отворачиваюсь и выхожу из номера, не в силах больше смотреть на его профиль. До боли сжимаю кулаки и кусаю щеку, чтобы не расплакаться. Мы еще увидимся сегодня на работе, но сейчас находиться с Семеновым рядом невыносимо. Мысли путаются разворошенным осиным гнездом, и каждая больно жалит. Одна оказывается по-настоящему болезненной: страшно настолько сильно кого-то чувствовать, любить и понимать. Особенно, когда это понимание не взаимно.

Liar — Davina Michelle

«Брось, Ли, не драматизируй, — бормочет Ринка, пока я меланхолично перебираю вешалки в шкафу в поисках подходящей одежды. — Это всего лишь второй раз, когда ты передумала и Князева все равно не переплюнешь».

Обысков, пожаров и спусков по балконным перилам на сегодня не планируется, поэтому останавливаюсь на бледно-голубой юбке и белой блузке с жемчужными пуговицами.

— Мне до Князевской стрессоустойчивости и мудрости, как детской горке до гор Сихотэ-Алиня[1], — ворчу я, застегивая пуговицы. Они, хоть и мелкие, застегиваются куда лучше, чем пуговицы Костиных рубашек. Или просто в его отсутствии меня лучше слушаются пальцы? — Я могу вынести что угодно, но не то, как Семенов раз за разом меня отталкивает, Ри. И понятия не имею, как переживу, если завтра он с тем же каменным выражением лица напомнит о нашем уговоре и скажет «нет».

«Не попробуешь — не узнаешь, — с негромким смешком отзывается сестра. — Но если сдашься сейчас — точно будешь жалеть».

Мудро. Но посмотрела бы я на Ри, если бы это ей пришлось завтра тащить в ЗАГС упирающегося Семенова. А у нас с ним даже весовые категории разные. Ринка поддерживает:

«В том и дело, Ли, что у меня для такого всегда недоставало решимости. Из нас двоих, лишь ты была способна на подобные безрассудства».

Может и так, но сейчас я готова признать: затевая всё это, я втайне надеялась, что Костя передумает. Что сам решит остаться, а мой план станет просто доказательством того, что Семенов нужен мне любым, плевать на его ранение и мнение отца. Ри переоценивает мой истощенный стрессом и недосыпом внутренний ресурс. Кажется, сестра собирается в очередной раз заявить что-то обнадеживающее, но я отвлекаюсь на телефонный звонок.

— Привет, не могла тебе дозвониться, — тараторит в трубку Лера и продолжает, не дожидаясь ответа: — К завтрашней церемонии все готово. Если хочешь, сегодня вечером могу договориться с визажистом и парикмахером, чтобы сделали пробный вариант прически и макияжа. Или у тебя есть свои бьюти-мастера?

Предложение Дубининой вводит в ступор. Во-первых потому, что тон у нее непривычно теплый и дружелюбный, а во-вторых, после этих слов свадьба-к-которой-я-совершенно-не-готова перестает быть чем-то эфемерным, абстрактным и гипотетически возможным. Она становится реальной.

«Не смей говорить, что передумала, Ли», — угрожающим тоном шипит голос сестры в моей голове.

Но я бы и не смогла. Сознание за пару секунд рисует в голове настолько заманчивые картинки, что отказаться уже не получится. Они расплывчатые, зыбкие, как туман. Я плохо вижу прическу и макияж, совершенно не представляю зал бракосочетаний ЗАГСа (потому что ни разу в жизни в нем не была). Лица гостей тоже выглядят размытыми акварельными пятнами. Но на этих картинках Семенов улыбается. Этого достаточно для того, чтобы робкая надежда в груди снова развернула крылья. Неуверенно выговариваю:

— Я была в отъезде, вернулась только утром. Пока не знаю, во сколько освобожусь…

— Ты хотя бы за часик мне позвони, ладно? А я предупрежу девочек, чтобы были готовы, — не замечает моей нерешительности Лера и со смешком добавляет: — Если попросит Милана, они будут ждать даже до полуночи.

Заверяю, что обязательно предупрежу и, поболтав еще немного, кладу трубку со странным ощущением на душе.

«Это не странно, — довольным тоном объясняет Ри. — Так бывает, когда поговоришь с подругой. Легко и спокойно. И жизнь перестает казаться беспросветным полным неприятных неожиданностей туннелем».

Обувая в прихожей белые туфли-лодочки, я качаю головой:

— Так было, когда я могла поговорить с тобой, Ри. А с Волковой мы не подруги и вряд ли сумеем когда-нибудь ими стать.

«Обязательно станете, — не сдается она. — И с ней, и с Миланой, и с Ясеневой. А с Князевой, кажется, уже стали. Тебе обязательно нужен кто-то с кем можно поговорить».

Сложно спорить с Ариной, когда она что-то себе уже напридумывала. Сестра решила, что кто-то сумеет заменить её, когда она в очередной раз исчезнет. Фомин, Семенов, Дубинина, Нестерова, Ясенева или Князева. Но никто не сможет. Никогда.

— Подруг, как и женихов, не передают по наследству, Ри. Мне достаточно тебя. Даже такой, как сейчас. Ты нужна мне и без тебя я не справлюсь. Так что не смей исчезать, слышишь?

Но заручиться обещанием не успеваю, потому что пока спускаюсь на парковку, телефон в очередной раз звонит. На этот раз на том конце провода Князева: словно почувствовала, что мы с сестрой только что ее вспоминали.

— Как обстановка? — деловито интересуется она и я в ответ честно признаюсь:

— Понятия не имею. Час назад Семенов в очередной раз меня отшил, и я передумала выходить за него замуж.

— Передумай обратно, — как ни в чем ни бывало заявляет Аниса, так, словно это ей решать выходить мне замуж за Костю или нет. — Потому что я вчера купила обалденное платье. И для Веры такое же. Других мероприятий в ближайшее время не планируется, а значит твоя свадьба должна состояться во что бы то ни стало.

По тяжелому вздоху, который я издаю вместо ответа, Ниса легко понимает, что Веру выдаст замуж быстрее, чем меня. Веселье моментально испаряется и тон Князевой становится серьезней:

— Что, всё совсем плохо? Рассказывай. Я-то знаю каким невыносимым чудовищем он может быть.

— Не знаю. — Новый вздох заглушает рокот мотора Гелендвагена. — Он все еще считает, что меня к нему тянет только из жалости.

После обеда на улице распогодилось. Облака рассеялись, а солнце заливает влажный асфальт золотистыми лужами. Весна наконец решила вступить в свои права, а зима отступила, признав окончательное поражение. Может мне тоже проще было бы сдаться?

— Хочешь, попробуем его переубедить? — предлагает Аниса. — Если мы с Савкой не справимся, то Ели наверняка сумеет.

Он смог бы. Наверное. Но это было бы неправильно.

— Не хочу. — Качаю головой и паркую машину, с трудом обнаружив свободное место на огромной парковке Талассы. В разгар рабочего дня здесь слишком многолюдно. — Если у меня не получится… значит всё было зря.

Ниса просит держать ее в курсе и заверяет, что все наладится. Я в ответ обещаю, что не сдамся и сделаю все возможное для того, чтобы платье ей завтра всё-таки пригодилось.

В панорамных окнах Талассы отражается весеннее небо, а черты лица женской статуи на фасаде кажутся как никогда одухотворенными. Я захлопываю дверцу машины и, стуча каблуками по асфальту, направляюсь к главному входу. В лобби привычный гул голосов смешался с негромкой фоновой музыкой. Рассеянно кивнув охране, я поднимаюсь в лифте на свой этаж.

Здесь тихо и, кажется, можно сосредоточиться. Мысленно формулирую отчет для совещания, но он получается слишком спутанным. Ремонт первого Меркурия идет по плану. Новосибирский филиал отеля выдал неплохую прибыль, потому что в нем размещали гостей какого-то крупного форума. Стоит сказать и о пожаре в Калининградском офисе, но когда вспоминаю о нашей с Семеновым короткой поездке, подходящие слова напрочь исчезают из словарного запаса, а память услужливо подбрасывает воспоминания, не имеющие к пожару никакого отношения. Может Олег, как обычно, самостоятельно вывезет программу и станет громоотводом для папиного недовольства? Я сегодня не в лучшей форме.

Оказавшись в моем-Ринкином кабинете, долго стою у окна, невидящим взглядом уставившись в одну точку. Любая, даже самая отвлеченная мысль без спроса становится мыслью о Семенове. Может стоит сдаться и самой зайти к нему перед совещанием? Кто знает, во сколько оно закончится? Вдруг Костя уйдет с работы раньше и в следующий раз мы увидимся только завтра? Или он вообще сбежит, не прощаясь? Без десяти три выхожу из кабинета, так ничего и не решив, но у лифтов неожиданно сталкиваюсь с одним из безопасников:

— Алина Владимировна, пройдемте со мной, пожалуйста, — просит он, а тон, хоть и вежливый, не допускает отказа.

Сотрудники Костиного отдела всегда казались мне безликими, одинаково коротко-стриженными, в схожих белых рубашках и темных брюках. Возможно дело в дисциплине, которую успел установить Семенов, а до него — Корсаков. Возможно все они бывшие правоохранители — субординация и организованность у них в крови. А может, когда встречаешь того самого, своего мужчину, все остальные становятся на одно лицо.

Как бы там ни было, этот мужчина настроен решительно. Подозреваю, что от меня потребуются какие-то объяснения по пожару. Или по исчезновению Смолкина. Или что-нибудь еще, но все это явно может подождать.

— У меня сейчас совещание, — я невозмутимо вхожу в лифт и жму на кнопку десятого этажа, но безопасник входит следом и нажимает на стоп.

— Необходимо, чтобы вы пошли со мной прямо сейчас. — Мужчина касается серебристого кружка с цифрой три. Его спокойствие немного раздражает, и я уже готова, не стесняясь в выражениях высказать недовольство, но сотрудник СБ легко развеивает его тремя словами: — Приказ Константина Андреевича.

С одной стороны, Костя мог бы позвонить, с другой — после нашей утренней стычки, не мог бы. Я доверяю ему, но не уверена, что доверяю всем его подчиненным. Семенов и сам в них сомневается, иначе не просил бы прикрывать свое отсутствие, пока был в Калининграде.

Лифт ползет вниз слишком медленно. В этот момент внутри начинают негромко тикать невидимые часы, давно ставшие маркером приближающейся катастрофы. Тик-так. Тик-так. Безопасник спокойно смотрит прямо перед собой, не подозревая, что моя голова только что едва не взорвалась от страшной мысли: в Меркурии я никогда не была в безопасности, потому что организатор Ринкиного убийства всегда был рядом. Наблюдал, оценивал, сравнивал меня с Ариной. Что если этот ничем не примечательный мужчина со светлыми глазами и волосами мышиного цвета — и есть тот самый злодей, просто я не знаю его мотивов?

Тик-так. Мышцы моментально напрягаются, ногти до боли впиваются в ладони, активируя режим боевой готовности. Если я окажусь права, то, что бы ни задумал противник, даже в узкой юбке и туфлях на каблуке, сумею дать отпор. Я не забыла приемы борьбы и могу как следует двинуть в нос или в пах, доставив несколько неприятных минут, которых будет достаточно чтобы скрыться или позвать на помощь.

Но когда лифт с негромким «дзынь» останавливается на третьем этаже, безопасник, бросив взгляд на часы выходит первым и идет впереди меня по коридору. Будь он настоящим врагом, настроенным причинить мне вред — вряд ли осмелился бы повернуться спиной.

— Для чего Константин Андреевич попросил вас меня привести? — растерянно бросаю я, а он отвечает, не оборачиваясь:

— Не уполномочен обсуждать, Алина Владимировна.

Отдел безопасности расположен на третьем этаже, чтобы быть ближе к техническим помещениям и серверной. Его сотрудникам функционал важнее подчеркнутой статусности и живописного вида из окон. Олег когда-то устраивал экскурсию, но в тот день я не запомнила расположения кабинетов, визуально знаю лишь Костин. Сейчас мы почему-то проходим мимо него. Коридор с одинаковыми дверями тянется дальше. У одной из них мой спутник прикладывает карту к считывателю и замок щелкает и открывается.

Тик-так. Внутри полутьма от задернутых жалюзи, в которой целая стена светящихся мониторов сразу бросается в глаза. На них в режиме реального времени транслируются кадры из разных уголков главного офиса Меркурия. Парковка, холл, коридоры, лестничные пролеты и кабинеты. Не подозревала, что такая тайная комната вообще существует и большая часть сотрудников постоянно находятся под присмотром. Но, оказывается, я тоже под присмотром. Прямо сейчас.

— Здравствуй, Ли, — раздается из полумрака так неожиданно, что я вздрагиваю, а потом, всё же замечаю силуэт на одном из кожаных диванов у противоположной стены и неуверенно здороваюсь о ответ:

— Привет, пап.

Безопасник негромко щелкает на стене с мониторами какие-то кнопки, словно что-то настраивает, а потом произносит:

— Я вас оставлю.

И удаляется до того, как я или папа успеваем ответить. Сотрудник СБ подчиняется приказам Семенова, и мы вряд ли убедили бы его остаться и объяснить происходящее. Возможно объяснить может папа, но даже в неярком свете мониторов я ощущаю его раздражение. Оно искрит в воздухе статическим электричеством и вот-вот взорвется. Но первым взрывается папа, угрожающе интересуясь:

— Каким образом твоя поездка в Калининград, совпала с днем, когда тамошний офис выгорел до тла?

— Офис выгорел ночью, а не днем, — пожимаю плечами я, не придумав ничего более оригинального. — А мы с Костей чуть было не сгорели вместе с ним.

Хорошо, что я не вижу папиного взгляда, потому что он наверняка ковыряет во мне дыру. Но вместо того, чтобы думать над ответами, я пытаюсь понять причину, по которой мы оба сейчас здесь, а не там, где должны быть — на совещании в большой переговорной десятого этажа. Папу эти мысли не беспокоят, и он продолжает свой обвинительный монолог:

— Твой Костя снова подверг тебя опасности, хотя обещал, что с твоей головы и волоса не упадет.

Кажется, отец мысленно готовил речь все выходные, а пожар просто сделал поводом для начала этой во всех отношениях неприятной беседы. Тик-так. Тиканье невидимых часов никак не замолкает и внутри снова холодеет. Что если Семенов запер нас здесь, потому что организатор всё-таки отец? Тик-так. Тик-так. И сейчас я должна каким-то образом это выяснить?

Поиски того, кто заказал Ри, это последнее дело, которое Костя не раскрыл. Последняя реализация. Он явно обстоятельно к ней подготовился, но я никак не могу разгадать суть замысла.

— Мой Костя снова меня спас, — поправляю я и внимательно наблюдаю за папиной реакцией. Мысленно отмечаю, как приятно добавлять к имени Семенова местоимение «мой» и невольно улыбаюсь. — С моей головы действительно не упало ни волоса, а я сама, его стараниями, не упала с высоты третьего этажа.

Вряд ли отец желал гибели Ри или мне, потому что перспектива моей смерти от падения с высоты его, кажется, не радует. Чертыхнувшись, отец качает головой, и я добавляю, не столько из уверенности, сколько из вредности:

— А завтра я выхожу за Семенова замуж, пап, хочешь ты этого или нет.

— И когда ты собираешься рассказать об этом ему? — не без ехидства интересуется отец.

— Вот завтра и расскажу. — Я скрещиваю руки на груди. — Радуйся, что тебе рассказала.

В кабинете тихо. Только гудят серверы и иногда щёлкает реле, переключая каналы. И часы снова отсчитывают секунду за секундой. Тик-так. Свет от экранов делает папино лицо бледным, почти прозрачным, как у призрака. Наверняка мое выглядит так же. Папе явно есть что сказать в ответ, но от разгорающейся ссоры нас отвлекает неожиданный шум из колонок, похожий на усиленный динамиком шорох шагов. Тик-так. Я перевожу взгляд на мониторы, но тут же возвращаю обратно, потому что отец раздраженно произносит:

— Мне не нравится авантюра, которую ты затеяла.

Я легко перевожу тему:

— Авантюрой была твоя попытка поставить меня на место Арины. Но теперь кажется, что и из нее может что-нибудь получиться.

Новым шумом из колонок становятся голоса, и я снова цепляю взглядом мониторы, но спустя секунду возвращаю его к папе:

— Не думаю, Ли, — он качает головой и постукивает пальцами по подлокотнику. — Об этом я и собирался поговорить на совещании. Я решил передать сеть Архи-Строю.

Тик-так. Каждое из сказанных слов падает огромным валуном где-то в груди и мешает дышать. Я ведь знала о планах отца, и когда-то была бы даже не против такого исхода, тогда почему так обидно?

— Нет, — я тоже мотаю головой быстро-быстро, как сломанная заводная игрушка. Тик-так. Сделав к нему шаг, повторяю: — Нет, пап! Дай мне еще немного времени!

— Это бессмысленно. Ты сделала всё, что могла, и я тебя не виню.

Решение не импульсивное. Он говорит спокойно и решительно. Так, словно хорошо всё взвесил и обдумал. Его никак не переубедить. Ещё один человек, который делает за меня выбор и считает себя безапелляционно правым. Бесит. Сейчас как никогда хочется, чтобы Ри повторила, что у меня неплохо получается заниматься Меркурием, но сестра молчит, затаившись где-то в недрах сознания, а ее тревога вибрирует в грудной клетке синхронно с моей, сливается с тиканьем невидимых часов.

— Да я же только начала вникать во всё! — Сглатываю, но ком в пересохшем горле от этого не исчезает. — И реставрацию первого отеля почти закончила! И только-только почувствовала…

— Подожди, — обрывает папа и резко поднявшись с дивана оказывается от меня на расстоянии полуметра.

Он внимательно смотрит на один из мониторов, и, обернувшись я легко узнаю в нем ту самую большую переговорную, в которой мы сейчас должны были находиться. Только сейчас за столом Олег, а напротив боком к камере Костя. Несуществующие часы замедляются, но тиканье кажется, стало еще громче.

Делаю шаг ближе, напряженно вглядываясь в черно-белую картинку.

— С каких пор тебя приглашают на совещания? — с ленивым недовольством интересуется Фомин, поглядывая на часы. — Кажется, у тебя другие задачи.

— Интересно, какие?

Семенов выглядит расслабленным, словно не на совещание пришел, а в пивбар, поговорить с другом. Только они далеко не друзья и Олег с готовностью это подтверждает:

— Не читал твою должностную инструкцию, но подозреваю, что в ней что-то вроде «занять место, которое тебе выделили из сострадания», или «вынюхивать чужие тайны». На что еще способен подбитый дворовый пес, которого подобрали, отмыли и накормили?

Liar — Davina Michelle

Чувствую, как брови синхронно поползли к переносице от того, как Фомин только что перешел все допустимые границы. Стоило поставить его на место еще в тот раз, когда я случайно подслушала их с Семеновым разговор. Сейчас нравоучительных нотаций может быть недостаточно и Олегу хочется, как минимум, дать затрещину. Может Костя сам это сделает? Он умеет. Но Семенов отвечает миролюбиво, даже слишком:

— Что-то подобное там и написано.

Он ведь и сам когда-то сравнивал себя с псом, потому в ответ на тираду Фомина не агрессирует и не оправдывается. Даже, кажется, усмехается, но экран слишком маленький, чтобы это можно было утверждать наверняка. На несколько секунд и в переговорной, и в кабинете с мониторами повисает тишина, но Олег быстро занимает ее новыми претензиями:

— Ты ведь завтра уедешь отсюда. Алина помучается немного, но потом и думать о тебе забудет. Я ведь просил тебя не таскаться за ней?

— Я и не таскаюсь, — Семенов пожимает плечами.

— Мне известно, что в Калининград ты летал вместе с ней.

Тик-так. Хорошо, что ему известно не всё, иначе вопрос о том, кто и за кем таскается звучал бы иначе. Но о нашей секретной и внезапной поездке знал только один человек. Тик-так. Стреляю в отца глазами так, словно в них встроены лазеры, и он снисходит до оправдания:

— Ты не уточняла, от кого конкретно вас прикрывать.

Вообще-то уточнить стоило бы, потому что Олегу папа доверяет. В некоторых вопросах даже больше, чем мне. Фомин знал о планах по передаче Меркурия Архи-Строю и о многом другом. Именно с ним отец обсуждал свои надежды на то, что я сумею что-то изменить… Но если Олег знал о нашей поездке, значит предупредил Смолкина тоже он? Тик-так. Неужели Костя позвал нас с отцом сюда, чтобы мы вместе об этом узнали? Тик-так.

— А мне известно, что ты тоже туда летал, — Костя наклоняется вперед, зеркаля позу собеседника. Добавляет наигранно-доверительным тоном: — Ужасный, надо сказать, рейс, через Новосибирск. Его даже сайт с билетами не выдавал. Но тебе пришлось выбрать его, чтобы с нами не пересечься?

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Застываю, словно меня только что облили цементом, превратив в статую. Когда смотришь на происходящее как на кино, легко забыть, что всё это происходит в реальном времени, и еще ни один фильм в жизни я не смотрела так, как вот это черно-белое изображение на мониторе. От концентрации внимания сдавливает виски.

— Моя воля, я бы с тобой вообще никогда не пересекался, — фыркает Фомин и откидывается на спинку стула. — А отчитываться тебе в причинах своих поступков не стану.

— Я и не прошу. — Костя тоже выпрямляет спину и скрещивает руки на груди. — Мне ведь по должности положено вынюхивать. Вот я и вынюхал. У меня всегда это неплохо получалось.

Тик-так. Они смотрят друг на друга, и тишина снова растекается по двум кабинетам одновременно. Молчат мужчины на экране, и мы с папой тоже не говорим ни слова. Тик-так. Логика уже подсказала мне единственно-верную цепочку. Костя скачал файлы из компьютера Смолкина. Лазарев нашел тот самый оффшорный счет. Значит, Олег знает, имя организатора? Знает, и спокойно с этим живет?

— Желаешь похвастаться? — не выдерживает затянувшейся паузы Фомин и получает в ответ спокойное:

— Жду, пока это сделаешь ты. Похвастайся, как ты умудряешься два года вешать Малинину лапшу на уши.

Тик-так. Костя не любитель голословных обвинений, а значит Олег всё же причастен к финансовым махинациям, которые третий год тянут Меркурий на дно. Боковым зрением отмечаю, как губы отца вытянулись в тонкую линию и стала четче линия подбородка — он не привык проявлять эмоций. Зато в Семенове их сейчас много, а в тоне сквозит нечто, что при незнании можно принять за восхищение. Но я-то знаю, что это. Тот самый азарт, который всегда кипел в нем во время оперативной работы. Когда Костя говорит вот так, собеседники рассказывают даже то, что планировали вечно хранить в секрете. Сейчас концентрация этого азарта так высока, что Фомин поддается:

— Не думай, что дело в деньгах, дело в контроле. — Он отводит взгляд и продолжает почти безэмоционально: — Я ведь начал это еще при жизни Рины. Когда женщина, которая тебе нравится, ездит на Гелике и зарабатывает в пять раз больше, чем ты, это напрягает. Ты должен неплохо меня понимать.

— Понимаю, — кивает Семенов. — Это нервирует.

Фомин верит, потому что процент правды в этих словах есть. Хотя Ри никогда не акцентировала внимание на разнице в доходах. Но ведь и я не акцентировала, а Костю это цепляло. Теперь я знаю, что сумма на открытом Куприным на его имя счете почти равна той, что на счету, открытом для меня отцом. Разница лишь в том, что я пользуюсь этими деньгами, а Семенов нет.

— Она не знала, — произносит Фомин после очередной затянувшейся паузы. — И не узнала бы, пожалуй. Рина была страшно рассеянной.

Тик-так. Даже на маленьком мониторе я различаю его улыбку. Мне и самой хочется улыбнуться, несмотря на неоднозначность ситуации. Я не оправдываю Олега, даже злорадствую немного: папа возлагал на Фомина такие надежды, а он оказался обманщиком. Теперь он получит по заслугам, а отец будет вынужден едва ли не впервые признать собственную неправоту.

— Ты ведь мог отомстить ей таким образом, — Костя клонит голову к правому плечу и добавляет так спокойно, словно говорит о погоде: — Когда узнал про Богачева. Просто отобрать часть семейного бизнеса. Или даже весь. Ты настолько давно и глубоко влез в Меркурий, что наверняка бы справился с этим.

Тик-так. Внутри холодеет. Я наконец понимаю к чему он клонит, но верить всё ещё не готова. Тик-так. Костя говорил, что отец искренне страдал после гибели Ри, но Олег страдал в десятки сильнее и я лично видела. Не существует шкалы, чтобы измерить страдания. Сложно понять, чья боль тяжелее, и чья потеря глубже, но кто-то стоит по колено в воде, кто-то по пояс, а кто-то тонет. Во взгляде Фомина я видела, что часть его тоже умерла вместе с Ариной. Семенов ошибся. Такое не подделать и не сыграть. Тик-так. Жду, что Олег опровергнет сказанное, но он бесстрастно произносит:

— Это расстроило бы ее, но не его. — Тон Фомина пугающе-ровный. Он не шевелится, и они с Костей кажутся контрастными отражениями друг друга, как Инь и Янь. — Ри попросила дать ей время, чтобы разобраться в своих чувствах, но она уже тогда всё решила. Просто малодушно боялась мне сообщить и рубила собаке хвост по частям.

Дались ему эти собаки. Хотя они умные и добрые, куда честней и лучше людей. Тик-так. Я дышу через раз. Жду, что сестра как-то прокомментирует заявления жениха, объяснит, в чем подвох, но голос Арины замолк, хотя я нутром чувствую, что она здесь, рядом, и точно так же напряженно, как и мы с отцом, следит за диалогом из колонок.

— Как ты нашел Тихомирова?

Тик-так. Тик-так. Тик-так. У меня внутри всё дрожит и грохочет, рушится, как при землетрясении, а Семенов спрашивает спокойно. Теперь я понимаю, в чем всегда был его талант — он действительно умеет слушать, а Олег, кажется, слишком долго ждал того, кто готов выслушать.

— Он сам нашел меня, — произносит Фомин негромко и на губах его снова улыбка. Сейчас в ней мерещится что-то сумасшедшее. Экран слишком маленький, чтобы знать наверняка. Хочется видеть его глаза, но я пока не поняла, что именно хочу, или боюсь, в них найти. — Когда-то мы вместе поступали на маркетинг, но оба провалили вступительные.

— И сам предложил стать исполнителем убийства? — удивляется Семенов. Ему никогда не было необходимости повышать голос и что-то требовать, потому что люди рассказывали все сами.

Тик-так. Тик-так. Мое сознание всё ещё не верит, но сердце уже приняло правду — подскочило к самому горлу и забилось там так часто и быстро, словно собирается выскочить из грудной клетки. Значит всё было так просто? Жизнь, оказывается, любит простоту, даже когда мы упорно пытаемся ее усложнить. Она всегда оставляет подсказки на поверхности, просто иногда мы боимся их увидеть или проходим мимо ответа, посчитав его слишком очевидным.

— Он просто очень убедительно рассуждал об идеальном убийстве[1]… — начинает Олег, но я больше не вслушиваюсь и на монитор тоже не смотрю.

Напряжение сдавило виски так сильно, что хочется зажмуриться. Первые дни после гибели Ри остались в памяти расплывчато-серым пятном, но Фомина я помню. Как его побелевшие пальцы сжимали розы. Как дрожали его плечи, когда он стоял у ее гроба. Подозрительней всех выглядела я, не желающая плакать, Олег же казался по-настоящему раздавленным. Ни у кого не было сомнений в том, что убитый горем жених любил Ринку до безумия, и правда, которая все это время была перед глазами, не желает укладываться в голове.

Не глядя на отца, выхожу из кабинета. Ноги двигаются сами по себе, как у куклы на шарнирах. Гулко стучат по полу каблуки туфель и оглушительно тикают невидимые часы. Тик-так. Тик-так. Я никого не встречаю по пути, отдел безопасности пуст. В одиночестве вхожу в лифт и подрагивающими пальцами жму кнопку с цифрой десять.

И пока кабина медленно ползет на нужный этаж, устало прислоняюсь к стене. Во время поисков Тихомирова, у меня был четкий план. Я знала что сделаю, когда найду убийцу, и лишь вмешательство Семенова заставило меня изменить решение. Но я отчего-то совсем не думала, что буду делать, получив имя организатора — того, кто на самом деле виноват. Получив его, еще и так неожиданно, я теряюсь.

— Почему, Ри? — спрашиваю я шепотом. — Это из-за Богачева? Из-за того, что ты отменила свадьбу?

Тик-так. Раньше сестра была разговорчивой, но мой вопрос снова остается без ответа. Хотя она всегда отмалчивалась, когда разговор напрямую касался людей, причастных к ее убийству. Так в чем причина? Рина ведь не могла не знать о том, кто во всем виноват?

— Неужели после случившегося ты все ещё способна его жалеть?

«Не способна», — коротко отвечает сестра и снова затаившись замирает.

Не могу понять ее чувства. Они чем-то похожи на те, что я уловила в кабинете Арсения. Коктейль из досады, вины и боли. Или так чувствуется любовь? Тик-так.

Лифт открывается на десятом. Двери разъезжаются в сторону и за ними целое столпотворение — человек пятнадцать. Скользнув незаинтересованным взглядом по лицам, узнаю нескольких безопасников, остальные кажутся незнакомцами. Даже странно, как такое количество людей могут вести себя настолько бесшумно. Они расступаются, позволяя пройти, словно знают зачем я здесь. Заметив Тетерина, и рассеянно кивнув на его «привет», я понимаю, что тоже знаю зачем здесь они. Последняя из Костиных реализаций подготовлена и проведена безупречно. Ежов оценил бы, если бы Семенов всё еще был его подчиненным. Надеюсь, ему расскажут.

Тик-так. Дернув дверь переговорной, я снова задерживаю дыхание и делаю шаг, заставив мужчин внутри замереть над столом и синхронно перевести на меня взгляды. Картинка, которую я не так давно разглядывала на мониторе, развернулась передо мной ужасающей реальностью. Тик-так. Тик-так.

— Алина… — Фомин резко поднимается, словно хочет поприветствовать, но быстро замечает, что я не очень-то рада его видеть.

Я подхожу ближе. Пытаюсь найти в нем что-то, чего не заметила раньше. Увидеть фальшь в скорби, которой от него фонило эти два года, или раскаяние, которого не заметила раньше. Когда-то я ревновала Ри к нему и почти ненавидела, потому что считала, что он отберет у меня сестру. И он отобрал. Тик-так. Ненависть к нему разливается в груди огромным океаном. В меня столько не вместится. Но волна ярости спадает так же мгновенно, как и нахлынула.

Год назад мне хотелось придушить Тихомирова. Убить, разорвать, выкорчевать из этого мира, чтобы даже воспоминаний не осталось. Костя остановил меня тогда, убедил, что это не вернет Ри и никак не исправит того, что совершил убийца. Сейчас Семенов не станет меня останавливать, но на Фомина я просто смотрю, ощущая себя дочиста опустошенной. Сил хватает лишь на вопрос:

— Как ты мог?

Сама свой голос не узнаю. И себя не узнаю. Мне ведь так нужна была эта правда. Казалось, вот узнаю ответ и что-то изменится: я получу одновременно и понимание, и счастье, обрету гармонию и наконец смогу ощутить ту внутреннюю целостность, которой после гибели Ри мне так не хватало. Но нет. Это совсем не тот ответ, который был мне нужен.

Для того, чтобы осознать, что я слышала их с Семеновым разговор, и вникнуть в суть моего вопроса Олегу хватает пары секунд, но они тянутся слишком долго. Невидимые часы замедлились. Стараюсь не смотреть на Семенова и не думать о том, кем он сейчас меня считает. Той, кто не просто доверяла убийце своей сестры, но и целовала его. Черт, еще и спала с ним. Дважды.

Тик-так. Не сумев полностью подавить желание причинить Олегу боль, я размахиваюсь и отвешиваю ему такую пощечину, от которой Фомин пошатывается, а кожа на ладони горит огнем. Мы встречаемся взглядами, и я вижу, как он ждёт следующего удара. Более того, реши я всё же его убить, он не стал бы сопротивляться и был бы этому даже рад. Тик-так.

— Прости меня, — Олег с досадой качает головой. — Я жалею об этом. Больше чем ты можешь себе представить.

Он действительно страдал и страдает до сих пор. Боль застыла в изломе бровей, отпечаталась горечью во взгляде и неподъемной тяжестью давит на его плечи. Олег — живое воплощение печали и скорби по той, в чьей смерти он виновен больше других. Он — жалкий Пьеро, и если Тихомирова я хотела придушить собственными руками, то его — не хочу. Не могу.

Прежняя версия меня сделала бы всё правильно и, наплевав на последствия, мокрого места от Олега не оставила бы, но сейчас я другая. С некоторых пор я тоже немного Ри. Формально её нет уже два года, но она всё ещё жива. В кулоне на моей груди. Во мне.

— Если бы ты знала, насколько невыносимо мне даже просто смотреть на тебя, — произносит Фомин отчетливо, почти по слогам. — Вряд ли тебя это успокоит, но именно ты, Алина, всё это время была моим наказанием

Тик-так. Раскаяние и боль, которые теперь сквозят во взгляде Олега не делают его невиновным. Он просто человек, совершивший непоправимое и вынужденный теперь жить с этим, не в силах отмотать время назад чтобы что-то изменить. Фомин предпочёл убить, но не отпустить и я даже немного его понимаю, хотя простить все равно никогда не смогу. Тик-так.

«Ты была моим наказанием» — до сих пор эхом звучит в голове, разрывая на лоскуты звенящую тишину, вместо голоса, который сейчас мог бы дать мне ответы.

Тик-так. Ты ведь знала, Ри? Знала? Сестра ведь всё это время была в моей голове. Не могла не знать. И всё же раз за разом сама толкала меня к нему, а я ни о чем не догадывалась. Мстила Фомину мной. Часы ускоряются на несколько секунд и внезапно замолкают, сделав тишину болезненно-острой. Я чувствую себя раздавленной и обманутой, особенно когда Арина оставляет вопрос без ответа.

Боль от этого осознания разрушительным вихрем закручивается в груди. Вонзаю ногти в ладони. Разгадав, наконец всё, что произошло, я чувствую лишь бессильную злость и печаль. Словно я всё это время была шахматной фигуркой в сыгранной другими партии. Сквозь ком в горле получается просочиться лишь четырем словам:

— А ты как могла?

Во взгляде Олега мелькает непонимание, но на него мне плевать. До крови кусаю губы в тщетной попытке отрезвить саму себя и не впасть в отчаяние, которое уже подкралось ко мне и нерешительно замерло в паре шагов.

«Мне жаль, Ли, — тихо произносит сестра. — Я просто видела, как мучительно ему находиться рядом с тобой и не смогла удержаться».

Лишь когда слезы начинают стекать по шее за воротник блузки, я понимаю, что плачу. Покачав головой, отворачиваюсь от Олега, чтобы уткнуться носом в Костину грудь. Ноги кажутся ватными и Семенов бережно прижимает меня к себе. Обнимает, пряча от всей несправедливости и жестокости этого мира, осторожно гладит по спине затянутой в перчатку железной рукой. Позволяет уткнуться носом в пахнущую метелью, сандалом и чистым снегом рубашку.

— Все будет хорошо, — шепчет он, и я слышу его сквозь шум чужих шагов и гул голосов.

Чувствую себя полностью обессиленной, выжатой, как грейпфрут в соковыжималке. К чему теперь Ринкины сожаления? Дело ведь даже не в том, что она избрала меня орудием мести, а в том, что не сочла нужным рассказать об этом.

«Прости меня, — раз за разом, словно мантру, покаянно повторяет сестра. — Просто ты всегда казалась слишком плохой актрисой. Я не могла тебе рассказать».

Ри никогда не была такой, циничной и жесткой. Она была позитивной и понимающей, доброй и отзывчивой, правильной и заботливой. Моя сестра — та, которую я знала, никогда бы так со мной не поступила. А эта, новая, уже не гибкий одуванчик, а колючий шиповник. Чертов Мартин Фробишер.

«Убийство меняет людей, Ли, помнишь? Да и мы с тобой не такие уж и разные, как тебе всегда казалось. Ты на моем месте поступила бы так же».

— Хватит, замолчи, — прошу я, но слова теряются где-то в мокрой от моих слез рубашке Семенова. — Исчезни, не хочу тебя больше слышать'.

Вокруг, судя по топоту и крикам, разворачивается целое представление, но я слишком глубоко нырнула в отчаяние, чтобы придавать значение чему-то еще. Слезы никак не желают заканчиваться, когда Костя осторожно приподнимает мое заплаканное лицо за подбородок:

— Давай я попрошу кого-нибудь из ребят отвезти тебя домой?

Он прав, у меня больше нет причин оставаться здесь. Косте нужно закончить работу, а он вместо этого возится здесь со мной. Да и безопасники ему сейчас, скорее всего, нужны, а оставлять Гелендваген ночевать на парковке не хочется. Поэтому, прерываясь на судорожные всхлипы, с трудом выговариваю:

— Сама доеду…

Но меня тут же накрывает новым страшным осознанием: раз Семенов всё же нашел организатора, значит он считает наш договор исполненным и завтра навсегда уедет, а у меня сейчас совершенно нет сил его переубеждать.

— Не переживай, я не уеду не попрощавшись, — с усмешкой, не тронувшей глаз, успокаивает Костя, словно по панике, отразившейся во взгляде, прочел мои мысли. — Идём, Мальвина.

Приобняв за плечи, Семенов ведет меня прочь из переговорной. В пелене слез толком не разглядеть остальных присутствующих, но судя по голосам, и Тетерин и отец тоже уже здесь. Звук глухого удара кто-то комментирует тем, что Олег попытался разбить окно и совершить суицид. Костина ладонь тяжелеет на плече, не дав обернуться и узнать, получилось у Фомина или нет. Да мне это в целом и безразлично.

Мы выходим в коридор и, прежде чем попрощаться, Семенов крепко прижимает меня к себе и касается губами виска.

— Будь осторожна, ладно? — тихо просит он. — И напиши, когда доедешь, что все нормально.

Рассеянно киваю. Зажмуриваюсь на секунду и прячу чувства в сжатых кулаках. А потом, бреду на парковку, как зомби, ничего не замечая перед собой. Солнце еще не село, но его свет уже потерял тепло, став желто-белым, безжизненным, как на пожелтевшей фотографии. Город за лобовым стеклом выглядит чужим и плоским.

Послушавшись меня, Ри ушла, но я всё равно ощущаю ее присутствие. Сейчас оно кажется мне насмешкой. Словно голос в голове теперь принадлежит не той, кого я привыкла считать своей частью, а заклятому врагу. Я снова кусаю губы до крови и сжимаю руль так крепко, что тянет суставы пальцев.

Чтобы отвлечься, набираю номер Богачева. Он хотел и заслужил знать. Слезы кончились и о случившемся я сообщаю Арсению сухо и без эмоций:

— За три дня до гибели Ри отменила свадьбу. Она хотела дать вам шанс, но Фомин не смог ее отпустить.

Он сдержанно благодарит в ответ и больше не говорит ни слова. Но что-то подсказывает, что когда Олег попадет в изолятор, (а в том, что он туда попадет у меня сомнений не остается), ему придется несладко. Уверена, что у Арсения и там найдутся нужные связи. Это могло бы успокоить меня, но не успокаивает и вернувшись домой, я снова плачу, обхватив руками колени и уткнувшись в них носом. Квартира кажется как никогда пустой и слишком большой для одного человека.

Сегодня моя душа словно взорвалась на куски. Они разлетелись по другим галактикам и их теперь не собрать. Но даже если каким-то чудом снова склеить частички воедино, прежней меня из них уже не получится. Часть важных фрагментов безвозвратно утрачена.

Самое ужасное, что в глубине души я даже понимаю Олега. Между отпустить и убить он выбрал второй вариант. И я, со своей идеей всеми правдами и неправдами привязать к себе Семенова ничем не лучше, просто действую более гуманно, но это никак меня не оправдывает. Когда человек не хочет быть с тобой, любое сопротивление бессмысленно.

«Лер, я передумала, — печатаю Волковой в мессенджере, щуря опухшие глаза от света телефонного экрана. — Если можешь, отмени свадьбу, пожалуйста».

Я передумала в третий и последний раз. Некому теперь меня переубеждать. Швырнув телефон на прикроватную тумбочку, долго лежу, бездумно уставившись в потолок. Город за окнами медленно погружается в темноту, но свет зажигать не хочется. Стянув юбку, я мятым комом бросаю его куда-то в угол. День выдался слишком тяжелым, да и вся неделя до него была не лучше. Я окончательно сломалась. На то чтобы умыться или снять косметику ни сил, ни желания, не остается.

Правда оказалась тяжелей неведения. Убить или отпустить? Я отпущу, хотя расставание с Костей сейчас, после всего, что произошло, равносильно ядерной катастрофе. Сдамся. Отпущу и, потеряв интерес к жизни, отправлюсь в психушку, где меня уже заждались. Там меня избавят от голосов в голове и болезненных воспоминаний. Внутри все равно осталась гулкая и черная пустота, на которой одуванчикам уже никогда не вырасти.

Skyfall — GMPresents Jocelyn Scofield

Звонок в дверь взрывает тишину и такую желанную пустоту, в которую я провалилась вчера вечером, втайне желая никогда оттуда не возвращаться. С тех пор, как Ринки не стало, у меня вообще не бывает гостей, поэтому звон кажется непривычным и неправильным, словно откуда-то из другой реальности. Параллельной вселенной, в которой я не нелюдимая, а гостеприимная, как моя погибшая сестра. Сегодня утром я точно спала бы еще, но звук слишком громкий, еще и дополнен стуком, настойчивым и уверенным — явно мужским.

На часах шесть утра, и я никого не приглашала. Весьма невысокого мнения об умственных способностях и воспитании тех, кто заявляется в такую рань, поэтому накрываюсь подушкой. Тактика танатоза[1] неплохо срабатывает у опоссумов и ужей. В надежде, что неожиданный и невоспитанный посетитель, не дождавшись ответа уберется восвояси, притворяюсь дохлым опоссумом еще минуты две, но это не помогает.

За эти минуты сознание успевают настигнуть воспоминания о событиях вчерашнего дня. Они полностью разгоняют остатки сна, поэтому приходится признать, что тактика не сработала и, отбросив подушку, нехотя подняться с кровати.

Квартира тонет в сером рассветном полумраке, пока я босыми ногами шлепаю в прихожую. Стараюсь не пересекаться взглядами с отражением в зеркале. И так знаю, что выгляжу так же помято, как себя чувствую. Щелчок замка, и мы с Семеновым смотрим друг на друга, разделенные дверным проемом. Так и знала, что это будет он: консьержка не пропускает чужих, а этот мужчина имеет суперспособность быть своим везде, где ему вздумается.

— Ты обещала написать, — произносит он, не решившись комментировать мой внешний вид.

— Обещала написать… — приходится откашляться, потому что в горле словно провели наждачной бумагой. — Обещала написать, если все нормально.

А всё совершенно ненормально. Чувствую себя так, словно всю ночь безбожно пила. Голова мутная и тяжелая. Хочется прислониться к косяку и прикрыть опухшие от слез веки, но я заставляю себя стоять ровно. Не хочу, чтобы Семенов меня жалел. Не хочу, чтобы видел меня такой: побежденной, сдавшейся и растрепанной. Терпеть жалость не могу и, видя ее в Костином взгляде, злюсь. Раздраженно бросаю:

— Зачем ты приехал?

— Пуговицы, — в руках Семенова одежный чехол, который я, засмотревшись на Костю, сразу не заметила. — Сегодня мой последний рабочий день, а у нас с тобой договор.

Знаю, что это манипуляция, но раздражение спадает. Я отступаю назад, пропуская незваного гостя в квартиру. Уверена, он справился бы с пуговицами сам, так зачем всё-таки заявился? Неужели и правда переживал из-за того, что вчера я ничего не написала?

Вместо того, чтобы с порога стягивать светло-голубой лонгслив и приступать к исполнению нашего договора, Семенов вешает чехол в прихожей и разувается.

— Тебе лучше умыться, Мальвина, — невозмутимо отвечает он на мой вопросительный взгляд. — И одеться. Я, конечно, тороплюсь, но не настолько.

Приходится скосить глаза на отражение в большом зеркале, всего на секунду — лишний стресс сейчас ни к чему. Съехавшей на одно плечо мятой блузки, край которой заканчивается слишком высоко, чтобы прикрывать бедра, беспорядка в волосах, потеков туши и до крови искусанных губ достаточно, чтобы я признала Костину правоту и спустя пару секунд исчезла в ванной, где свет ярче, а зеркало — еще беспощадней.

Ну вот надо же было Семенову приехать так невовремя? Он не так часто видел меня по-настоящему красивой, чаще наоборот: больной, заплаканной, грязной, только что выбравшейся из могилы или чудом избежавшей смертельной опасности. Немудрено, что Костя мечтает от меня избавиться и найти кого-то менее проблемного. Но пока он здесь, я, стоя под душем, одновременно чищу зубы и стираю остатки вчерашнего макияжа, которые не смыло реками слез.

Они высохли, но разлад и апатия не исчезли. Я теперь как первый Меркурий до реконструкции: всю мебель вынесли, а со стен содрали обои, оставив лишь пыль, эхо и скрип половиц. Теплые капли стучат по плечам и стекают с волос, унося в слив остатки сонливости. Вчера я отказалась от дурацкой идеи со свадьбой, но может, если Семенов пришел сам, он передумал уезжать и ему просто нужен повод остаться?

«Ничего он не передумал, — хмурым голосом Арины звучит в голове, и я кривлюсь. — Всё по-прежнему зависит от тебя».

— А я по-прежнему на тебя злюсь, Ри! Поэтому иди ты знаешь куда со своими советами⁈

Она знает и исчезает, но всё еще где-то рядом. Я ощущаю ее невидимое присутствие. Кажется даже, будто близняшка с копной розовых волос отражается в зеркале вместо меня, намекая, что идея уехать в дурдом не так уж плоха.

Надевать вчерашнюю блузку не хочется, поэтому я накидываю халат и выхожу, на ходу промокая волосы полотенцем. Халат тоже Ринкин, розовый. Я перестала носить ее вещи, но для него отчего-то сделала исключение и сейчас нацепила назло, в отместку за то, что сестра так долго держала меня в неведении и мстила Фомину с моей помощью. Но она никак на мою шпильку не реагирует, а я слишком быстро отвлекаюсь от мыслей о Ри, уловив аппетитные ароматы из кухни.

Пахнет крепким кофе и хлебом, до хруста подогретым на гриле. В кухню приходится пробираться на цыпочках, потому что поверить в происходящее сложно: слишком уж оно нереалистичное. Боюсь лишним шумом разрушить момент, который сознание уже запечатлело в памяти и сложило в отсек с воспоминаниями, которые я когда-нибудь буду бережно доставать и с придыханием разглядывать.

Семенов. Готовит. Завтрак. Для меня. Как раньше. Кажется, в таких случаях нужно себя ущипнуть, но я просто стою у Кости за спиной и завороженно им любуюсь, стараясь не поддаться желанию подойти ближе и обнять — когда-то мне было такое дозволено. Сейчас — вряд ли.

— Подай трюфельное масло, Мальвина, — не оборачиваясь, отвлекает от размышлений Семенов и продолжает размешивать содержимое сковороды. — Видел его в шкафу над раковиной.

Долго же я приводила себя в порядок, если он успел провести здесь обыск. Но Костя вообще смотрится на моей кухне так гармонично, словно это я у него в гостях, а не наоборот. Обнаружив в шкафу маленький бутылек с маслом, подаю ему вместе с вопросом:

— С каких пор ты пристрастился к кулинарным экспериментам?

Когда мы познакомились, Семенов умел готовить всего пять блюд, и ни в одном из них трюфельного масла отродясь не водилось. В период нашей недолгой совместной жизни, всё, что я готовила, Костя относил к экзотике. Но сейчас, с любопытством выглядывая из-за его плеча, я вижу в сковороде обычный скрэмбл. Ладно, не обычный — скрэмбл Семенов готовит лучше, чем повара некоторых мишленовских ресторанов.

— Ни с каких. — Он убавляет огонь и с ювелирной точностью отсчитывает капли масла. — Попробовал во время реабилитации в Сеуле и мне понравилось.

Костя добавляет соль и перец, посыпает скрэмбл мелко натертым пармезаном и аккуратно выкладывает на поджаренные тосты. Делать это с протезом — то еще испытание, но зная, что помощь Семенов не примет, я не вмешиваюсь и сажусь за стол.

— Вчера, — произношу я, отводя взгляд от его обтянутых тонкой тканью лонгслива мышц. — Чем всё закончилось? Что… с Олегом?

Я не могла не спросить, но кажется сформулировала вопрос неправильно. Костя хмурится на секунду, но потом удивленно поднимает брови:

— Переживаешь за него? — Расставив тарелки на столе, он садится напротив.

Я со вздохом опускаю взгляд. Вчера обсуждать факт моей связи с Фоминым было несподручно, зато сейчас, за завтраком, в залитой первыми лучами рассвета кухне, кажется, в самый раз. Не хочу оправдываться, но догадываюсь, кем Семенов меня считает. Возможно, он прав. Не дождавшись ответа, Костя продолжает:

— Он в относительном порядке. Сломал руку, пытаясь выпрыгнуть из окна, и сейчас в больнице. Тетерин задержал его по девяносто первой[2], а после обеда суд изберет заключение под стражу и отправит Олега в изолятор.

Откусив от сэндвича, он невозмутимо жует, а я откашливаюсь, пытаясь избавиться от неприятного кома в горле. Двадцать четвертое апреля могло стать днем нашей с Семеновым свадьбы, а станет днем, когда Фомин попадет в изолятор. Справедливость восторжествовала, чем не повод для триумфального ликования? Тогда почему мне так паршиво?

— Как папа это воспринял? — не сумев скрыть меланхолию в голосе, я тоже откусываю от брускетты.

Корочка теплого хлеба с хрустом ломается во рту, и я прикрываю веки от удовольствия. Скрэмбл шикарен: нежный, кремовый, маслянистый, с тонким привкусом трюфельного масла. Сырная стружка тает на языке, добавляя приятную ореховую горчинку. С тех пор, как я стала взрослой и самостоятельной, всего два человека готовили мне домашние завтраки и этот, определенно, лучший.

«Надеюсь, ты говоришь это не специально для того, чтобы меня задеть!» — комментирует Ри, но я оставляю реплику без внимания, переключившись на Костин ответ:

— Мы долго разговаривали вчера после того, как всё закончилось. — Сделав глоток из кружки, Костя задумчиво покачивает ее в руках: устраивает внутри небольшую бурю. — Владимир отошел от шока и даже по-своему доволен. Он наконец нашел и того, кто тянул Меркурий на дно, и организатора убийства своей дочери.

Внутри меня тоже буря. Хочется спросить, что папа думает о том, кому обязан столь неожиданными находками, но я молчу. Это волновало меня вчера, когда я собиралась замуж за Костю, а сейчас, такое знание только лишний раз расстроит нас обоих. Поэтому остаток завтрака проходит в тишине. Лишь убирая тарелки в посудомойку, я сдержано благодарю Костю за завтрак.

— Всего один, — криво усмехается он, а солнечные лучи золотом путаются в его волосах. — Это тебя нужно благодарить за завтраки, которые ты готовила для меня в Меркурии.

От волнения тарелки едва не выскальзывают из рук, и я оставляю их на столешнице от греха подальше. С трудом пытаюсь сохранить на лице равнодушное выражение, но получается плохо:

— Значит, ты знал? И давно?

— С первого дня. — Усмешка исчезает с его губ, а во взгляде появляется что-то теплое, искреннее, чему я не могу подобрать определения. — Боялся, если скажу, ты перестанешь. Спасибо, Мальвина.

От услышанного снова хочется расплакаться. Трепещущее в ненужной надежде сердце успело разобрать в словах косвенное признание, что эти несколько недель Косте было со мной хорошо и он не захочет уходить. Вот только ничто не мешает ему сказать об этом прямо. Отворачиваюсь к посудомойке, скрывая непрошенные чувства, а слезы, подступившие к глазам, так и остаются где-то под веками.

Судя по шагам за спиной, Семенов уходит переодеваться, и я, наконец, спокойно выдыхаю. Для чего бы он ни приходил сегодня, делать этого не стоило. Это утро навсегда останется на сердце незаживающим шрамом. Я ведь наш завтрак теперь до последнего вздоха вспоминать буду. Провожу ладонью по лицу, стирая одновременно досаду и усталость.

Весь этот месяц я всё делала не так. Не сказала и не сделала чего-то по-настоящему важного. Ничего не изменила. Не справилась. Вместо того, чтобы рискнуть сделать последний рывок, обессилела и сдалась. Самой тошно от собственной слабости, но принять поражение в моем случае, когда на борьбу больше нет сил — объективно самое правильное из решений. Иногда лучше перестать биться о закрытую дверь до того, как окончательно разобьешь голову.

Поэтому на появление в кухне Семенова в расстегнутой рубашке я реагирую почти безразлично. Вытираю о полотенце руки и тянусь к пуговицам, приказав себе не думать о нем, больше ни на что не надеяться и в идеале не дышать, чтобы аромат метели, сандала и дыма не сбивал с толку. Но он сбивает, пробирается в легкие, сводит с ума. Зажмуриться бы, чтобы не смотреть на жилистую шею с темной полосой от сорванной цепочки, но я просто упираюсь невидящим взглядом в Костино плечо, избрав его наиболее нейтральной и не почти не беспокоящей частью тела.

Пальцы все равно дрожат и не слушаются. Злосчастная пуговица на вороте снова и снова выскальзывает, не собираясь поддаваться. Словно это не у Семенова протез, а у меня, причем вместо обеих рук. В очередной раз упустив пуговицу, я чертыхаюсь, и Костя осторожно поднимает мое лицо за подбородок, заставив на себя посмотреть.

Зря это он. Слёзы снова застилают глаза, и я тону в его взгляде как в бездонном озере. Но и с Семенова слетает маска бесстрастности. Хрупкий лед самообладания расходится паутиной трещин, сверкающей и поразительно красивой, а мы оба одновременно без сопротивления идем ко дну.

— Не могу, — обессиленно шепчу я, отводя взгляд, и эти слова вообще не про пуговицы.

Колени подкашиваются. Я делаю шаг назад, упираюсь спиной в столешницу. Костя мгновенно оказывается рядом, придерживает за талию. Склоняется ниже, выдыхает:

— Я тоже. — И ведь он тоже сейчас не про пуговицы. — Хочешь, чтобы я ушел?

Качаю головой. Мало того, что хрипловатый голос полностью выжигает остатки разума, так еще и вопрос донельзя идиотский. Видит же, что хочу я совершенно другого. Хочу, чтобы Семенов остался и вообще никогда-никогда никуда не уходил. Но я слишком разбита и расстроена, чтобы его переубеждать, а усталость намертво въелась в каждую клетку. Костя слишком хорошо понимает меня, чтобы этого не замечать. И он замечает. Произносит тихо:

— Я рядом.

Семенов не добавил слов про «сейчас и всегда». Не стал лгать. Широкая ладонь поднимается выше по позвоночнику, обжигая сквозь халат, тяжелеет достигнув плеча. Я окончательно перестаю соображать и ощущаю себя безвольной куклой в Костиных руках. Слишком много тактильности для одного утра. Лимит превышен. И я сама неосознанно тянусь к Семенову, желая быть еще ближе, закрываю глаза, бормочу еле слышно:

— Зачем ты пришел?

Это по-настоящему важно. Если он уже пересилил себя, выбравшись за невидимую стену, значит ничто не мешает остаться, разве нет? Костя оставляет мой вопрос без ответа, словно я могу догадаться сама. Но я не в том состоянии, чтобы до чего-то догадываться. Мозг вообще работает на один процент из ста, планируя вскоре окончательно отключиться. Думать и принимать решения за него будет тело, оно только этого и ждет.

В груди трепещет и потрескивает жар, сильнее, чем в пылающем калининградском офисе. Когда Костя бережно ведет своими губами по моим — дает последний шанс передумать, я отвечаю — целую его в ответ. Дыхание тяжелеет. Я растворяюсь в моменте, стараясь не думать ни о прошлом, ни о будущем. Могу ощущать лишь руки на моем теле, вдыхать метель и сандал, слушать ритм сердца, глухой и частый, совсем рядом. Бум. Бум. Так похоже на бой невидимых часов, предупреждающих о приближении катастрофы. Напряжение искрит в сгустившемся воздухе. Низ живота томительно сводит, и я полностью отдаюсь моменту. Растворяюсь, как густой и сладкий мед в горячем кофе.

Костя гладит мои волосы, скользит пальцами по щеке и, не прерывая поцелуя, усаживает на столешницу. Резко вклинивается между ног, не оставляя между нами свободного пространства. Дышит часто и горячо. Вторгается языком в мой рот слишком требовательно для случайного, мимолетного и несущественного поцелуя. Запрокинув голову, отстраняюсь, чтобы с насмешкой произнести:

— Ну же, давай, скажи, что это ничего не значит!

— Не скажу, — усмехается он одними губами. Взгляд остается серьезным и затуманенным. — Ты всегда будешь значить для меня слишком много, Мальвина.

Это признание льстило бы, если бы по-настоящему имело вес. А пока оно остается просто словами — злит и даже немного отрезвляет. Придаёт сил, чтобы вынырнуть из водоворота чувств и задать вопрос:

— Тогда какого черта ты уходишь, Семенов? — тяну я, позволяя боли просочиться в голос. — Зачем мучаешь нас обоих?

Он тоже трезвеет. В серо-голубом омуте глаз одновременно появляются осмысленность и глухая досада. Под кожей гуляют желваки, а линия губ становится жестче. Знаю, что он скажет, но какая-то мазохистски настроенная часть меня хочет, чтобы Костя произнес это вслух. Некоторые ответы даются слишком тяжело. Мы знаем, какую цену придется заплатить за то, чтобы их принять. Отдать надежду и веру. Вдребезги разбить остатки иллюзий. А взамен получить тяжелую и горькую правду.

— Потому и ухожу, Мальвина. — Костя гладит меня по щеке, чтобы смягчить ранящие слова, но это не помогает. — Не хочу, чтобы мы оба страдали от неоправданных ожиданий и ложных надежд.

В нашем случае ответ — не освобождение, а приговор. Сожаление растекается по нёбу неприятной пленкой, сменив послевкусие сладкого поцелуя металлическим привкусом крови, как после удара и я зажмуриваюсь, по-детски желая сбежать от неприятной реальности: притвориться, что всё происходящее — не со мной.

Костя прижимает меня, тяжело втягивает воздух у виска, словно тоже не может надышаться. Бережно гладит своими губами мои, проникает в рот. Втягивает язык и ласкает своим. Путает в волосах теплые пальцы правой руки и жесткие левой. Снова становится моим обезболивающим. Универсальным. Лучшим из существующих.

Хорошо, что я не застегнула пуговицы. Так легче дрожащими руками стягивать с Кости рубашку, чтобы швырнуть ее на пол. Обнаружив, что под розовым халатом на мне ничего нет, Семенов рвано выдыхает и медленно тянет за края, освобождая плечи и грудь. Это ведь тот самый халат, что был на мне в ночь, когда Тихомиров чуть меня не убил. Или я чуть не убила его. Неважно.

Важным осталось лишь то, что было после, между мной и Семеновым. Но теперь, кажется, круг замкнулся. Воспоминания — их оказывается неожиданно много — сыплются с грохотом камнепада. Как же много мы успели пережить вместе за короткий срок нашего знакомства! Семенов прав: теперь, даже будучи порознь, мы будем значить друг для друга слишком много. Вот только это никак не влияет на его желание уйти.

Халат держится лишь благодаря туго завязанному на талии поясу и я бесстыдно откинув голову, подставляю под поцелуи шею, ключицы и грудь. Запускаю пальцы в Костины волосы, завороженно вожу ими по короткой окантовке на шее, опускаюсь к плечам и упругой груди с окаменевшими мышцами, к напряженному рельефу на животе. Чувствую его кожей, впитываю каждым вдохом.

— Хочу тебя, — шепчу в его губы. Голос сел от желания. Развожу бедра еще шире. Между ними горит и пульсирует так, что я готова взорваться от одного прикосновения. Мои ладони спускаются еще ниже, чтобы окончательно освободить Семенова от остатков одежды. Я ведь тоже нужна ему, несмотря на все преграды, которые он выстроил между нами. Сильно. До дрожи в мышцах. Прошу с такой мольбой, чтобы у него даже мысли отказать не возникло: — Сейчас. Пожалуйста.

Семенов не отвечает. Проводит пальцами между моих разведенных ног, убеждаясь, что я не нуждаюсь в прелюдиях, но остро нуждаюсь в нем самом. Выгибаюсь от этого прикосновения, протяжно выдыхая, а Костя, с шумом втягивает воздух у виска и резким толчком заполняет меня.

Стон удовольствия вызывается из груди, и я закрываю глаза, погружаясь в пьянящее безвременье, в котором Костя становится для меня центром Вселенной. Только его руки и губы, только жар его тела, только его частое дыхание в унисон с моим. Он двигается плавно, проникает до упора, задевает самые чувствительные точки моего тела и оставляет отпечатки каждым прикосновением, зная, что каждое я запомню. Я тоже оставляю следы ногтями на его плечах и лопатках, неосознанно впиваюсь зубами в солоноватую кожу на шее и плечах. Хватаюсь за широкие плечи, позволяя ему проникать глубже. Захлебываюсь ощущениями, яркими и ослепительными, как вспышки фейерверков.

Костя входит жестче и двигается быстрее. От нового глубокого толчка низ живота пронзает волнами удовольствия, мышцы сокращаются в эйфории, но именно в этот момент виски обжигает мыслью: Семенов знал, что так будет. Знал, что я не просто впущу его, но и не сумею перед ним устоять. Он не успокоить меня пришел. Не желая, чтобы мы сухо и по-деловому навсегда расстались в офисе Меркурия, словно чужие друг другу люди, Костя пришел попрощаться. Всё, что сейчас между нами происходит — в последний раз.

Дрожь всё ещё сотрясает тело, но эйфория смешалась с горьким и жгучим отчаянием, а слезы царапают нижние веки. Я не могу их сдержать и крупные горячие капли стекают по щекам, обгоняя друг друга, катятся по шее, изгибают траекторию на ключицах и теряются на груди, заставив Семенова замереть:

— Я сделал тебе больно?

Голос такой низкий, тихий и хриплый, что в груди всё переворачивается. Всхлипываю. Сделал, но совсем не так, как думает. Каждый раз, отталкивая меня, Семенов кромсает сердце на части, но когда он окончательно исчезнет, от меня тоже ничего не останется. Слова застревают в горле. Получается только качнуть головой и нырнуть в новый поцелуй. Нашей близости так и не суждено избавиться от соленого привкуса и горечи скорой разлуки.

Из-за нее я еще сильней, до боли нуждаюсь в Косте. Если сейчас наш последний раз, значит нечего беречь. Я могу отдавать себя без остатка. Это наш личный последний день Помпеи: землетрясение, обжигающий жар лавы и смерть под пеплом. Меня устраивает такой сценарий.

Обнимаю Костю за плечи, прижимаясь к раскаленному телу, целую полыхающую кожу на его выступающих ключицах. Плачу, но, подстраиваясь под выбранный Семеновым темп, стремлюсь навстречу каждому его движению. Шумное дыхание заполняет кухню. Костя снова целует мои скулы, щеки и губы, собирая с них слезы. Ловит мои всхлипы, стоны и имя, которое я шепотом повторяю в такт. Увеличивает темп, терзая глубокими и резкими толчками. Наслаждение струится по венам вместо крови. Тело сладко ноет в предвкушении долгожданной разрядки. Мы оба на грани. Я вонзаю ногти в широкие плечи и сильнее сжимаю бедра.

— Лина, — хрипло выдыхает Костя и удовольствие, искрами прокатившись по позвоночнику, вспышками жара разливается по телу с каждым из финальных толчков.

Эти волны одновременно мои и его. Шепча друг другу что-то бессвязное, бессмысленное, но очень важное, мы выпадаем в какой-то параллельный мир. Общую на двоих невесомость, уносящую нас обоих потоком сладкого безумия. Последнюю, перед тем, как от «нас» останутся лишь воспоминания, навсегда застывшие в лаве. Когда Семенов уйдет, их засыплет слоем пепла. Теперь я знаю, что никто и никогда не заменит Костю. И мне жизни не хватит его забыть.

Обхватив его поясницу, я утыкаюсь носом между шеей и плечом. Тело еще сотрясают автершоки землетрясения, но реальность уже врывается в яростно-сопротивляющееся сознание. Оно бьется со звоном, словно стеклянное и я уже не плачу, чтобы четче отпечатать в памяти, как Семенов отстраняется, как отводит взгляд и одевается. Молча.

С ужасом жду момента, когда он скажет «прощай», но оказавшись у двери, Костя тихо произносит:

— Мне пора.

Пара слов и я снова чувствую себя оглушительно несчастной. В груди горит, словно я только что залпом выпила стакан кипятка. Семенова изначально было не переубедить. Он когда-то с легкостью сломал баррикады, которые я выстроила вокруг себя, но я так и не смогла пробраться за выстроенную им стену. Глядя на закрывшуюся за Костей дверь, теряю счет времени. Застываю. И мне кажется, что в воздухе кружится черный пепел.

Our Reckoning — Secession Studios

«Ты должна перестать себя жалеть и действовать, Ли, — безжалостно врывается в сознание голос сестры. — Соберись. Ты умеешь».

Но сидя на полу в прихожей, я поймала странное умиротворение. Мне даже хорошо под воображаемым слоем пепла. Если не думать, что теперь надо как-то дальше жить, двигаться, думать и разговаривать, то я почти смирилась с уходом Семенова. Возможно, даже сумею обойтись без психбольницы, но это не точно.

— Единственное, что я должна — это перестать тебя слушать, — вяло отзываюсь я. Не собираюсь вставать. Возможно, лежать было бы даже удобней. — Убирайся из моей головы. Иди к Фомину и им манипулируй.

«Пожалуйста, Ли. Прости, что так вышло. Но сдаваться — не выход».

Очень даже выход. Нужно просто как-то отключить эмоции, от которых внутренности до сих пор скручивает в тугой узел. От них лишь боль и проблемы. Найти бы внутри какой-нибудь тумблер, который позволит сбросить меня до заводских настроек и вернуться к прежней версии — той, кем я была до встречи с Семеновым.

«Мы ведь с тобой не такие разные, как ты думала, — продолжает Ринка, пользуясь тем, что заставить ее замолчать я не в силах. — Но люди меняются не только от убийств и жажды мести. Другие чувства тоже влияют на нас. Я просто испытала их раньше».

Голос сестры нарушил хрупкую гармонию, в которую я с таким трудом погрузилась. Приходится подняться с пола и с усталым вздохом направиться на кухню. Обнаружив севший телефон, поставить его заряжаться. Ответить не столько сестре, сколько себе самой:

— Тому, что я чувствую к Семенову сложно дать название.

«Ты знаешь название, просто не желаешь называть вещи своими именами».

Она намекает на любовь, но между нами не любовь, а болезненная одержимость, растекающаяся по венам, словно злокачественная опухоль. Именно заразившись ею, я стала такой мягкой, сентиментальной и нерешительной. Хрупкой, как стекло.

«Ты стала женственной, Ли. Поняла, что можешь рассчитывать не только на себя и тебе понравилось. Осталось научиться быть гибкой».

Как одуванчик, который не поддается ветрам и грозам, но гибнет под тяжелым ботинком завистливых убийц, вроде Тихомирова или Фомина?

«Как шиповник, который способен уколоть даже с того счета, — смеется сестра, поняв, что я больше не выгоняю ее из своей головы. — Ты ведь сможешь».

Ничего я не смогу. И не хочу. Ни на что нет сил и, облокотившись обеими руками о подоконник я бездумно пялюсь в окно. Рассвет разлился по небу акварелью: розовой и золотой, с прозрачными вкраплениями, словно кто-то решил, что этому городу тоже можно быть красивым. Погода, уставшая от вечных сомнений, наконец определилась: сегодня она будет хорошей.

Мне определиться сложней. В планах на ближайшее будущее: смириться с уходом Семенова, поговорить с отцом о судьбе Меркурия и подумать о необходимости визита в дурдом. Возможно, заехать на кладбище, чтобы там привести мысли в порядок.

Телефон, включившись, вносит в эти планы свои коррективы уведомлениями о пропущенных звонках. Три от папы. Пять от Леры. Один от Тетерина, еще вчера вечером. От Князевой — шесть. Бесспорным победителем становится Семенов с семью пропущенными звонками, но поскольку с утра мы с Костей не просто виделись, но и попрощались, то и выяснять нам больше нечего.

«Тогда начни с папы, — предлагает Арина. — Он тоже после вчерашнего в раздрае, хоть и не подает вида. Поговори с ним. Пусть повременит отдавать Меркурий Архи-Строю».

Эта мысль заставляет немного воспрянуть духом. Вчера мне казалось, что весь мир рухнул и я погрязла где-то под его обломками, но сейчас понимаю, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, а Меркурий — неплохой стимул жить дальше. Натягиваю первое попавшееся платье и даже немного подкрашиваю ресницы, чтобы внешний вид не так очевидно выдавал внутреннюю подавленность.

Разжившись крепким американо с медом в кофейне на углу дома, устраиваюсь за рулем Гелендвагена и под ласковое мурчание мотора спешу на работу. На часах полдесятого, но в день, когда все сотрудники обсуждают задержание Фомина, до опоздания никому не будет дела. Я вообще могла бы не приезжать и мое отсутствие наверняка осталось бы незамеченным. Но работа, как оказалось, немного отвлекает от страданий из-за в очередной раз разбитого вдребезги сердца. Даже разлитый на платье кофе почти не портит мое отсутствующее настроение. Подумаешь, пятно. На фоне всего произошедшего в последнее время — мелочь.

Таласса застыла в утреннем свете, как огромный стеклянный корабль. Небо и море слились в отражениях панорамных окон в цельное голубое полотно, а взгляд величественной богини на фасаде привычно снисходителен: дескать, заходи уже, раз пришла. И я не чувствую отторжения. Словно Таласса впервые по-настоящему меня приняла. Привычный гул голосов в холле не раздражает, а кажется дыханием огромного здания. В одиночестве поднимаясь в лифте, я разглядываю свое отражение и осознаю, что чувствую себя в безопасности. Словно надо мной больше не довлеет страшное проклятье, и коварный невидимый враг больше не следит за каждым шагом. Всё закончилось. И я была бы по-настоящему счастлива, если бы не горький осадок от предательства Олега и жгучая боль от ухода Семенова. Смаргиваю слезинки, готовые навернуться на глаза, едва в мыслях появляется Костин образ.

Вместо того, чтобы идти в свой-Ринкин кабинет, я направляюсь к отцу. Выхожу из лифта и, рассеянно поздоровавшись с парой сотрудников, шагаю к кабинету, но останавливаюсь, чтобы достать из сумочки трезвонящий телефон. Отвечаю куда бодрее, чем могла бы, с учетом обстоятельств:

— Привет, Лер.

— Понятия не имею, когда ты отправляла мне сообщение, потому что получила я его двадцать минут назад, — не тратя время на приветствия возмущается Волкова. — И теперь даже понимаю, почему ты приняла такое решение, но я не стану ничего отменять, Алина.

— Почему? — зачем-то заторможено интересуюсь я, хотя причина и без того очевидна: передумать можно за месяц, пусть даже за неделю, или даже за день. Ну кто отменяет свадьбу за два часа до нее? Я.

У Леры свое мнение на этот счет, но она не спешит им делиться:

— Ты ведь так и не поняла, почему я предложила тебе помочь, да?

В коридоре на девятом этаже сегодня многолюдно и я отхожу к стене, чтобы не мешать потоку снующих в обе стороны сотрудников. Я знаю ответ на ее вопрос: Волкова вызвалась помогать, потому что Ри ее лично об этом попросила. Еще свежо внутри ощущение холодных мурашек от присутствия сестры при том разговоре. Но Лере я не могу сказать об этом напрямую. Приходится со вздохом солгать:

— Не поняла.

— Значит, я объясню, — заявляет она с непривычной серьезностью и решительностью. — Ты не особенно эмпатичная, но представь: я помогала с подготовкой Ри, но она внезапно отменяет свадьбу, а потом трагически погибает.

Не нужно много эмпатии, чтобы понять, что гибель подруги причинила ей боль, а та несостоявшаяся свадьба, стала чем-то вроде занозы, что не дает Лере спокойно жить. Зря она во мне сомневалась. Я с пониманием облекаю ситуацию в два ёмких слова:

— Незакрытый гештальт?

— Вроде того, — соглашается она. — И закрыть его под силу только тебе. Поэтому я больше не буду ничего отменять и очень надеюсь на то, что и ты не станешь.

Стану. Я ведь уже приняла решение окончательно и бесповоротно. И не хочу ничего менять. Моя идея изначально была глупой. Свобода выбора одного заканчивается там, где начинается свобода выбора другого. Нельзя ворваться в чужую жизнь, не нарушив её границ. И если выбор одного делает другого несчастным — это уже не свобода, а холодная диктатура. Семенов так поступил год назад. А я не стану.

«Ты будешь жалеть, Ли, — вторгается в мысли сестра, когда я заканчиваю разговор с Лерой и прислоняюсь к стене. — Поедом себя сожрешь за то, что не попыталась, когда была возможность».

Я упустила возможность быть с Семеновым год назад, а сейчас не стану его неволить. Это он мог всё изменить и сейчас и тогда, но не стал. Причины не важны. Мне ли не знать, что когда Костя чего-то по-настоящему хочет, он всегда этого добивается, а значит, сколько бы ни было отговорок, причина прежде всего в нежелании быть со мной.

«Ты не права, — отрезает Ри. — Точнее, в целом, конечно, права, но ваш случай — исключение из этого правила».

Отталкиваюсь от стены, не собираясь погружаться в новую манипуляцию, которую сестра для меня приготовила. Рина может остаться голосом в моей голове, но ее марионеткой я больше не буду. Сжимаю в руках сумочку до боли в пальцах, чтобы не дать себе погрузиться в меланхолию. Решительно направляюсь в папин кабинет, и в дверях сталкиваюсь с тем, кого видеть сегодня уже не планировала, но даже себе сложно признаться в том, как сильно я надеялась на еще одну встречу.

По выражению лица Кости я понимаю, что он встречаться со мной не собирался. Семенов считал наше утреннее прощание окончательным и сейчас смотрит с таким безразличием, словно ему и сказать-то мне больше нечего. Я тоже смотрю. На пуговицы бледно-голубой рубашки, которые всё-таки застегнула час назад. На губы, которые целовали меня сегодня утром, а сейчас плотно сжаты. На высокий лоб с прядью челки, живущей собственной жизнью. Вдыхаю аромат сандала и метели и сердце сжимается в комок от мысли, что у Семенова сегодня снова, как и год назад, был выбор, и он снова сделал его не в мою пользу. Посчитав наш договор исполненным, он вот-вот исчезнет из моей жизни. Через плечо перекинута сумка, а на парковке наверняка заждалось такси.

— Уже уходишь? — холодно интересуюсь я, не собираясь проявлять лишних эмоций.

Слез во мне больше нет. Есть злость на Костю за то, что после всего, что было утром, он снова бросает меня, зная, как сильно это меня ранит. Но злость намного лучше печали. Печаль заставляет замереть и смотреть в одну точку, пока время утекает сквозь пальцы. Злость — это всегда движение, энергия, рывок вперёд, когда невозможно сидеть на месте, а каждый нерв кричит о необходимости что-то сделать, даже если это неправильно или бесполезно.

— Да, Мальвина.

Семенов отводит взгляд и поправляет ремень сумки на плече. В коридоре тихо и пусто. Откуда-то доносится ровный гул оргтехники, а за дверью папиного кабинета звучит его приглушённый голос. Между мной и Костей повисает тишина, которую нам больше нечем заполнить, хотя вопросов у меня осталось немало. Но пристально уставившись на него, я отрывисто произношу:

— Тогда… прощай?

Даю ему последний шанс передумать и понять свою ошибку. Осознать, что друг без друга мы не сумеем. Я ведь знаю, что Семенову сейчас так же тяжело, как мне. В прошлый раз он малодушно предпочел со мной не встречаться, но сейчас, когда я стою напротив, уйти сложнее. Тем не менее, он справляется, тихо выговорив:

— Прощай.

Костя выдерживает мой взгляд и протягивает руку для последнего рукопожатия, обозначая наши новый границы: без поцелуев и объятий. Я даже завидую его сдержанности, мне бы такую. Потому что сама я сейчас близка к ярости. Хочется встряхнуть его за плечи и закричать, но я молчу, подтверждая, что не столь плохая актриса, какой Ри меня считала.

«Признаю свою ошибку, — с готовностью соглашается, сестра. — С меня Оскар. Только ты доиграй эту роль до конца».

Для того, чтобы доиграть до конца, нужны силы, а я ощущаю себя апельсином, чудом выбравшимся из соковыжималки. События последней недели окончательно меня измотали и добили стрессом и недосыпом. Энергия на нуле.

«А ты всё же поищи в себе немного, — советует Ри и многозначительно усмехнувшись добавляет: — То, что было между вами сегодня утром, должно было неплохо тебя… подзарядить».

Сдерживаю фырканье в ответ на ее намеки, чтобы не выдать себя Семенову, но Ринка права. Пожалуй, энергия во мне всё же есть. Чуть-чуть. Как искра в сыром костре, которая ещё может разгореться, если подуть. Осталась где-то глубоко, под слоем усталости и пепла.

А еще, слишком много чужих гештальтов. Куприна — он винит себя за то, что с Дорониной уже ничего не исправит. Князевой — она считает, что незаслуженно обидела Костю, сбежав перед бракосочетанием. Ринки — она так и не вышла замуж. Леры, дважды подготовившей несостоявшуюся свадьбу. Мищенко — он считает себя обязанным Семенову за то, что тот спас его жизнь и разрушил свою.

Волкова права. У меня недостаточно эмпатии, чтобы всерьез переживать за чужие гештальты. Но у меня есть свой. Я должна узнать истинные причины того, почему Костя дважды от меня отказался.

И дать ему шанс отказаться трижды.

Глядя Семенову в глаза, я нащупываю в сумочке холодный металл, всё это время дожидавшийся своего звездного часа. А вместо того, чтобы пожать протянутую руку, я защелкиваю на Костином правом запястье наручники.

Awakening — Joseph Heath

Пожалуй, это стоило того только ради вот этого искреннего недоумения и замешательства в его глазах. Ради растерянности, подобной которой я не лице Семенова вообще никогда не видела. Ради недоверчивого взгляда, который он в затянувшемся молчании переводит с моего лица на наручники, соединяющие наши запястья: моё левое и его правое, и обратно.

— Как я должен это понимать? — осторожно интересуется Костя, наконец, поняв, что объяснять ситуацию я не собираюсь.

У меня нет ответов на его вопросы. Если бы я вчера не передумала выходить за него замуж, наверняка сотню раз прокрутила бы в голове наш диалог, сочинив массу остроумных и аргументированных реплик. Но я этого не сделала, поэтому приходится импровизировать. Невозмутимо пожимаю плечами:

— Это я твое желание исполнила. С ними, знаешь ли, надо быть осторожней.

Уверена, он помнит свою брошенную на эмоциях фразу о наручниках. Костя произнес ее тогда, когда не хотел отпускать меня. В том, что сейчас он о ней жалеет, я уверена тоже.

— Мои желания изменились за этот год. — Он хмурится и вертит рукой, пытаясь найти возможность сбежать, но ее нет.

Годы, проведенные в правоохранительной системе, не прошли даром — я застегнула наручники идеально, ему не вывернуться. А рука у него осталась последняя и единственная. Насмешливо вскидываю подбородок:

— Значит, считай, что я исполнила своё.

— Это не смешно, Мальвина, — мрачнеет Костя. — Давай ключ, меня ждет такси.

«А по-моему, очень даже смешно, — хохочет Ри, для которой наши отношения — что-то вроде веселенького ромкома. — И это он еще не знает, что у тебя нет ключа».

— У меня его нет, — беспечно просвещаю Семенова я. — Это наручники Мищенко, и ключ, соответственно, тоже у него.

Даю Косте пару секунд, чтобы осознать и смириться с необходимостью быть пристегнутым ко мне в ближайшие несколько часов, а потом спешу обрадовать:

— Но тебе повезло — Макар сегодня во Владивостоке. И сейчас мы просто вместе поедем к нему. — Я улыбаюсь, но ответной улыбки не получаю. — Отмени такси, Кость. Тебе придется задержаться еще на какое-то время.

Боюсь представить, кто еще будет свидетелем моего приближающегося фиаско. Князевы. Куприн. Костин отдел. Возможно, мой отдел тоже. Чем больше фамилий всплывает в голове, тем страшней мне становится. Но Костя ведь когда-то пережил подобное, значит и я сумею. Наверное.

Начальница бухгалтерии, проходя мимо, проявляет свойственную совам способность поворачивать голову на двести семьдесят градусов, но вопросов не задает. Когда женщина скрывается в папином кабинете, подозреваю, что она задаст их отцу, но меня это сейчас мало волнует. Куда интересней дождаться ответа Семенова, но на этот раз выбор у него невелик.

— Поехали, — вынужденно соглашается он. — Если по пути ты объяснишь мне причину вот этого всего.

Причину он поймет сам, а я по пути планирую свой последний и самый важный в жизни допрос. Первое правило: выбить допрашиваемого из зоны комфорта, я уже выполнила. И пока мы, скованные наручниками, шагаем бок о бок, продумываю вопросы. Обернувшись у лифтов, в конце коридора вижу отцовский силуэт, но дверцы уже открылись, и я вхожу вслед за Семеновым, оставив папу без объяснений. Если все закончится хорошо — он поймет, если нет — в подробностях тоже не будет необходимости.

Ловлю странное дежавю: снова лифт, снова Костя лишен возможности сбежать, а мне снова нужны от него ответы:

— Тогда, год назад, — с трудом подбирая правильные слова, начинаю я. — Ты ведь отказался от меня из-за слов отца?

Еще одно правило допроса: показать свою частичную осведомленность. Год назад я понять не могла причины отстраненности Семенова, а сейчас знаю, но не факт, что смогу его разговорить. Тогда это было важно, а сейчас Костя отвечает спокойно и ровно:

— Он сказал, что никогда не одобрит наших отношений и запретил даже приближаться к тебе.

— Вообще-то я всегда поступала наперекор его мнению.

Лифт открывается и перед нами заполненный людьми холл. В толпе легко затеряться, но мы привлекаем немало любопытных взглядов. Я принимаю вид, словно променад в наручниках — наше ежедневное развлечение, Семенов тоже выглядит невозмутимо, продолжая разговор:

— Мне его мнение было важно.

Это легко объяснимо. Для человека, лишившегося родителей, семья важней всего. Костя ценит любое подобие семьи, которое имеет. Куприна и Князевых, ребят из отдела. Тогда почему до сих пор не решился создать свою?

— Понимаю. — Киваю я, когда мы спускаемся на парковку. Войти в положение допрашиваемого и правильно слушать — второе правило допроса. — Поэтому, чтоб ты знал: он изменил свое мнение.

— Я знаю. Мы поговорили сегодня утром, и Малинин сам об этом сказал. — Костя останавливается у Гелендвагена, пока я снимаю машину с сигнализации. — Он даже извинился передо мной, и я эти извинения принял. Только это ничего не меняет, Мальвина. Поэтому, когда мы расстегнем наручники, я уеду, а ты — отпустишь меня, как и обещала.

Хмыкаю, не собираясь больше давать необдуманных обещаний. Открываю перед Семеновым пассажирскую дверцу. Жестом приглашаю его сесть первым, а сама, взбираюсь к нему на колени и, задержавшись там лишь для того, чтобы умышленно мазнуть губами по Костиным губам, перемещаюсь на водительское. Завожу мотор. Молчу.

— Я всё ещё жду объяснений, — с усталой строгостью напоминает Семенов, когда мы выезжаем на дорогу, ведущую в сторону центра.

— То, что я просто не хочу снова терять тебя — не подходит? — Пока я веду машину одной рукой, вторая, сцепленная наручниками с Костиной, спокойно лежит на центральном подлокотнике.

Металл нагрелся от тепла кожи и почти не сковывает движений. Семенову, у которого скованной оказалась единственная рука, должно быть, сложнее, но он никак не комментирует неудобства. Время на часах приближается к одиннадцати. Солнце поднялось выше и одинаково выбелило стеклянные высотки и исторические двухэтажки. Силуэты чаек рассыпались по голубому небу осколками разбитой посуды, которые ветер тщетно пытается собрать воедино. Осколки наших с Семеновым странных отношений такие же, несобираемые. Костя качает головой:

— Как раньше уже никогда не будет, Мальвина.

Сколько раз за последний год он мысленно повторял эту фразу, что она стала такой затертой и бесцветной? Не уверена, что мне нужно как раньше. Год назад мы оба были другими, но я успела убедиться, что мы по-прежнему значимы друг для друга.

— Знаю, — я позволяю краешкам губ дрогнуть в неуверенной улыбке. — Но будет лучше.

— Даже странно, как после всего ты умудрилась сохранить розовые очки, — горько усмехается он, отворачиваясь к окну.

Я съезжаю с главной дороги туда, где деревья уже усыпаны молодой зеленью, а узкие улочки заставлены машинами так плотно, что места для парковки, кажется, передают по наследству. Снижаю скорость, не теряя решимости выпытать у Кости истину, какой бы она в итоге ни оказалась:

— Мне нужны причины. Достаточно веские, чтобы я если не поняла, то хотя бы приняла твой выбор. Я не смогу отпустить тебя без них.

В машину пробрался солнечный луч и редкие пылинки вальсируют в нем под не слышимую никому музыку. Хотя, если прислушаться, можно разгадать ноты, они отзываются в сердце мягкими переливами фортепиано и плачем скрипки.

— Вспомни как мы познакомились, — нарушает тишину Семенов, и я не сразу понимаю о чем речь.

Вряд ли наша первая встреча сумеет когда-нибудь стереться из памяти. Кабинет Крылова. Лучи осеннего солнца, ярким золотом играющие на Костиных волосах. Две кофейные кружки на заваленном документами столе. Прозвище, заставившее меня вскипеть от обиды, но теперь я вяло усмехаюсь, так и не разгадав логику ответа Семенова.

— Ты обозвал меня Мальвиной и отказался работать по моим поручениям.

— Тогда ты увидела меня в первый раз, — кивает он, но поворачиваться ко мне не спешит. С негромким механическим звуком задумчиво шевелит затянутыми в перчатку пальцами протеза. — А я места не мог себе найти, гадая, где тебя видел раньше.

Голос садится, когда память воспроизводит картинки второй встречи на осмотре места убийства. Не самые приятные, но тоже ставшие частью нашего с Семеновым общего прошлого:

— А потом я сама тебе подсказала…

— Подсказала, — Костя отодвигает ворот рубашки так, словно в машине внезапно стало нечем дышать. — Попросила представить тебя мертвой, помнишь? В подробностях.

Блиииин. Мне ведь не понаслышке знаком его страх потери близких, в этом мы с Костей похожи. Оба боимся привязаться к кому-то и потерять. Но случай Семенова усугубляется тем, что он уже терял всех, кто был ему дорог, а Ри, похожую на меня как две капли воды, видел мертвой. Веселье мгновенно испаряется. Приходится сглотнуть, чтобы смочить внезапно пересохшее горло:

— Ты раскрыл Ринкино убийство, — тихо произношу я, а разглядев свободное парковочное место, спешу поставить на него машину. — Теперь можешь о ней забыть.

Костя ведь помнит лишь нераскрытые дела, а со вчерашнего дня таких не осталось. Чем не повод наконец почувствовать себя свободным и пожить по-настоящему? Не спешу глушить мотор и Гелендваген мурлычет, как большой черный кот, не давая тишине в салоне стать тяжелой и давящей.

— О ней — может быть, но о тебе не получится.

Значит, это меня он теперь видит в кошмарах. Как я там описывала? С синюшной кожей, кровоизлияниями на веках, пеной на губах и странгуляционной бороздой на шее? А я-то гадала, почему он меня сегодня утром не испугался. Но перспектива собственной смерти в отдаленном будущем отчего-то совсем не пугает. Люди смертны, с этим ничего не поделать.

— Все умирают, Кость, но не все живут. И с тех пор, как встретились, мы по-настоящему живем только рядом друг с другом. — Заглушив мотор, я тянусь к Семенову — заставляю его повернуться ко мне. Он ведь до сих пор не понял моей дурацкой затеи. Вот и верь после этого байкам о гениальных оперативниках. — Поэтому я хочу за тебя замуж.

Семенов недоуменно моргает — кажется, я слишком быстро сменила тему. Или нашла недостаточно аргументов. Стоит поработать над методами убеждения.

— За самолюбивого тщеславного позера, дурака и эгоиста? — уточняет он, глядя мне в глаза.

— Именно так, — киваю я. Наши лица так близко, что я кожей ощущаю его дыхание. Склоняюсь ниже, прикоснувшись своим лбом к его. Прикрываю веки и шепчу так, словно сообщаю страшный секрет: — На этот раз я сама сделала выбор, и если ты с ним согласен, то наша свадьба через тридцать семь минут.

— А если нет? — тоже шепотом спрашивает Семенов, но в салоне так тихо, что вопрос кажется оглушительным.

На мгновение я перестаю дышать. Ощутив это, Костя переплетает пальцы наших скованных рук и с нежностью гладит чувствительное место между большим и указательным. По позвоночнику проносится разряд тока, возвращая меня к жизни, и я тихо, но твердо обещаю:

— Если нет, то мы найдем Мищенко, откроем замок и я тебя отпущу. Только очень надеюсь, что ты не заставишь меня испытать то, что пережил сам, когда Аниса сбежала со свадьбы.

Теперь мое сердце бьется в такт невидимым часам. Момент слишком ответственный и важный. Словно внутри меня зияющая дыра, залатать которую способно только его «да». И несмотря на всю браваду и уверенность, я совершенно не готова к «нет». Секунды до ответа тянутся слишком долго, и он получается совсем не таким, как я ждала:

— Это выбор без выбора, Мальвина, ты знаешь?

— Я старалась, — нервно усмехаюсь я, тщетно пытаясь по мимике разгадать Костины чувства.

От напряжения сводит скулы, а дрожь в пальцах не собирается успокаиваться даже от ласковых Костиных прикосновений, и он целует меня, нежно и невесомо, едва-касаясь губами губ. Удовольствие расплывается по телу, от губ к солнечному сплетению и ниже, зажигает яркие звезды там, где Семенов прикасается ко мне. Я тоже прикасаюсь к нему. Запускаю пальцы свободной руки в волосы на затылке, скольжу ниже по спине и плечам. Позволяю своему сердцу подстроиться под ритм другого сердца, громко бьющегося совсем рядом.

«Кажется, это „да“, — восторженно комментирует Ринка, — Но ты лучше уточни потом, на всякий случай».

Пока достаточно того, что Костя меня не оттолкнул, что согревает дыханием, заполняет меня, пробираясь в легкие вместе с кислородом и ароматом метели. Сознание мутнеет от поцелуя, и я растворяюсь в моменте, желая, чтобы он не заканчивался. Но вскоре он прерывается настойчивым стуком в окно машины. Приходится нехотя оторваться друг от друга, чтобы увидеть Леру, постукивающую по часам на запястье: слишком простая пантомима, чтобы ее не разгадать.

— У вас осталось двадцать минут! — безапелляционно заявляет она, ни секунды не сомневаясь, что свадьба-которой-не-должно-было-быть всё же состоится.

Глядя на Волкову, понимаю, что уточнять у Семенова, «да» или «нет» уже некогда. Перебираясь через Костю, я снова легко касаюсь его губ. Мы выходим из машины через пассажирскую дверцу. Заметив на нас наручники, Лера округляет глаза, а я самоуверенно хмыкаю:

— А ты думала, говоря о том, что жениха придется тащить в ЗАГС силком, я шутки шучу?

На губах Семенова появляется неуверенная усмешка, но понять, станет она улыбкой или нет, я не успеваю: подгоняемые Волковой, мы спешим к двухэтажке из красного кирпича. Она выглядит игрушечной на фоне современных высоток, как будто построена для старой киносъёмки, а не для настоящей жизни. Перед входом — небольшая вымощенная плиткой площадка, несколько скамеек и кусты сирени, усыпанной первыми листочками.

У входа толпится столько людей, что я теряюсь, выискивая знакомые лица. Их слишком много. Здесь вся чета Князевых и Куприн. Лазаревы. Нестеров с Миланой, одетой, словно для журнальной обложки. Тетерин, Крылов и Скворцов. Родионов и Осипов. Тот самый Волков, из-за которого Дубинина теперь тоже Волкова.

— Скорей, мы опаздываем, — торопит она, вырывая нас с Семеновым из облака поздравлений и нескончаемых приветственных объятий.

— Макар уже приехал? — спрашиваю я у Тимофея, но он с улыбкой разводит руками:

— Он после дежурства, опаздывает немного.

Мог бы вообще-то ключ с кем-нибудь из более пунктуальных товарищей передать! Семенов успокаивает меня словами о том, что не сбежит, по крайней мере до появления Мищенко. Понять шутит он или нет без улыбки не получается, а вскоре Лера почти насильно запихивает нас в дверь, оставив гостей дожидаться приглашения к началу церемонии:

— И как ты собралась в наручниках переодеваться? — интересуется Волкова, пока мы следуем за ней по светлому холлу с чередой закрытых дверей.

— Я не собираюсь переодеваться.

Хотя, конечно стоило бы. Когда я ставила на платье кофейное пятно, как-то не думала о том, что мне придется в нем выходить замуж. Да и выбирала я его сегодня руководствуясь принципом «что первое из шкафа вывалилось». Семенову повезло — он в рубашке и темно-синих брюках выглядит сногсшибательно, но я не против того, чтобы мой жених (это слово пока даже в мыслях укладывается с трудом) сегодня был красивей меня.

— А платье? — недоумевает Лера. — Ты же просила меня его привезти.

Не сразу понимаю, о чем речь, но голос снова подает Рина:

«Я просила, — тон у сестры непривычно довольный. — Это и есть мой подарок».

Значит это платье она попросила Волкову сохранить? То самое, в котором собиралась выйти… за Фомина?

«Когда я отдавала его, я уже не собиралась замуж за Фомина, — фыркает Арина. — Я мечтала когда-нибудь выйти в нем замуж за Арсения. И вообще, Ли, могла бы сначала посмотреть, а потом уже морщить нос!».

Лера провожает нас к одной из дверей и нерешительно останавливается, заявив, что жениху нельзя видеть невесту до церемонии.

— Я закрою глаза, — обещает Семенов, толкая дверь, за которой оказывается небольшая и светлая комната невесты.

Внутри лишь высокое зеркало в старинной раме, винтажная кушетка и вешалка-рейл у стены. Одежный чехол я вижу даже отсюда и после слов сестры очень хочу открыть его и взглянуть на то самое платье. В коридор врывается запыхавшийся Макар:

— Константин Андреевич, я привез ключи!

От осознания важности и незаменимости возложенной на него миссии, Мищенко по-настоящему светится. Таким как сейчас, беспечно улыбающимся, он был в день нашего знакомства, хотя тогда эта улыбка и была ни к месту. Вот только Семенов ему отчего-то не рад. Он хмурится, протягивая раскрытую ладонь протеза:

— Давай и дуй к остальным.

— А расстегнуть помочь? — недоумевает Макар, но Костя, отобрав ключ, выпроваживает его за дверь.

Там же остается и Лера, напоследок напомнив, что платье сложно затягивать, а у нас осталось десять минут. Слишком мало для того, чтобы продолжить прерванный поцелуй, и слишком много, если учесть, что спустя эти минуты я наконец получу Костю в свое полное и официальное распоряжение.

Первым делом я подхожу к рейлу и расстегиваю чехол. То самое платье бледно-голубое, струящееся морской волной. Ткань мягкая и прохладная, как живая. Здесь же на вешалке — легкая и полупрозрачная голубая фата с едва заметной вышивкой по краю.

«Нравится?» — голос Арины сел, а я вообще растеряла слова, глядя на свадебный наряд.

Получается лишь с трудом кивнуть, оставив благодарности на потом. Она ведь любила розовый, а не голубой? Так почему, выбирая платье, отдала предпочтение тому, которое наверняка выбрала бы для себя я? Сестра знала, что ее подарок мне понравится. Слезы наворачиваются на глаза, потому что на этот раз Ри не находит слов для ответа, который я и без того чувствую.

Костя стоит за спиной, не мешая. Кажется, о своем обещании закрыть глаза он забыл, а и я не спешу напоминать. Но наши запястья всё ещё соединены.

— Расстегивай, — киваю я на наручники.

Семенов качает головой:

— Не сейчас. — Его лицо остается серьезным, но в глазах поблескивают смешинки. — Теперь ключ у меня, я и решу, когда тебя отпустить.

Это что, новая игра? Если Костя остается со мной, я готова принять любые правила и плюну на то, что вообще-то пора переодеваться. Поэтому лишь загадочно улыбаюсь в ответ:

— Сам потом будешь объяснять, почему я вышла замуж в грязном платье.

— Не буду.

Оказавшись за спиной, он тянет молнию замка вниз, освобождая меня от платья. Обжигает дыханием плечо. Оставляет на коже дорожку влажных поцелуев, от которых подкашиваются колени. Я сама не осознаю, когда платье оказывается на полу, а я сама остаюсь перед Костей в белье, туфлях и наручниках на левом запястье. Разгоряченное тело холодит ветер из приоткрытого окна и согревает взгляд Семенова.

Сознание уже рисует в голове такие картинки и образы, что в груди томительно ноет. И всё же, я до сих пор не выяснила ответ на один важный вопрос, а без него свадьба-которая-состоится-через-восемь-минут никак не может состояться. Костя ни разу не говорил мне сам, а слова, мимика и прочие сигналы, по которым я могла бы понять, слишком противоречивы.

— Ты любишь меня?

Потому что если не любит, я сама за него замуж не выйду и действительно отпущу. Я способна манипуляцией подтолкнуть Костю к решению, к которому сам он по каким-то причинам оказался не готов, но заставить жить с собой против воли и без любви не смогу. Да и не хочу. Разворачиваюсь к нему, ловлю взгляд, в котором успеваю разгадать мучительные сомнения:

— Люблю, но…

— У любви не бывает «но», — твердо заявляю я. Слишком важен его ответ. Не формальность, не способ потешить самооценку или контролировать ситуацию. — Ты просто либо любишь, либо нет. Так ты любишь меня, Семенов?

За дверью приглушенный шум голосов. Там нас ждут друзья и семья, но здесь мы только вдвоем и я отчетливо подмечаю каждую деталь. Тень от ресниц на щеке. Подсвеченную солнечным лучом светлую щетину на Костином подбородке. Его дыхание и полный нежности взгляд. Этот момент тоже навсегда отпечатывается в памяти, чтобы занять место в той самой выдуманной шкатулке с сокровищами, как и его ответ:

— Ты не представляешь себе насколько.

— Кажется, представляю, — я не могу сдержать улыбку. — Потому что я тоже тебя люблю, просто устала ждать и сделала выбор за нас обоих. Женись на мне, и я буду каждый день печь тебе печенье, обещаю.

Но от того, как он закусывает край нижней губы, улыбка исчезает. Неужели между нами остались еще какие-то преграды? Страх короткой вспышкой фальшфейера проскальзывает в сознание, но гаснет, едва Костя произносит:

— Я хочу этого больше всего на свете. — От пронизывающей искренности в его тоне у меня щемит сердце. — Ты нужна мне, Мальвина, очень нужна. Но зачем тебе нужен я, особенно теперь, когда я… недостаточно полноценный?

Нет, насчет дурака и эгоиста я, кажется, не преувеличила, а даже немного приуменьшила. Но в выборе того, кого любить, голова обычно не участвует. Выбирает сердце, и руководствуется оно при этом лишь ему понятными мотивами, а останавливается на самой неподходящей и не поддающейся логике кандидатуре. Я поднимаюсь на носочки, прикрываю веки и шепчу в его губы:

— Это я без тебя недостаточно полноценная, это еще Ри первой поняла. Будь со мной. Пожалуйста, будь со мной, как обещал: сейчас и всегда.

Мы тонем в новом поцелуе. Теряем связь с реальностью, забывая про жесткий тайминг. Кажется, церемония начнется чуть позже, ведь нам еще платье надевать. Но она обязательно состоится, ведь в том, что мы справимся, я теперь абсолютно уверена.

Даже наручники снимать не придется.

Dreamers — Welshly Arms

Четыре часа спустя

В эту могильную плиту можно смотреться как в зеркало. Девушка на черном граните один в один на меня похожа. Или, скорее, я похожа на нее. Прямой нос. Губы, со знакомой полуулыбкой — я теперь тоже так умею. Ее волнистые волосы длиннее моих, но должны же мы с сестрой хоть как-то отличаться.

Владивосток не часто радует жителей хорошей погодой, но сегодня сделал подарок. Один из многих ко дню нашей свадьбы, некоторые еще даже не открыты. Но они вряд ли затмят тот, что сделала мне Ри. И я сейчас даже не о платье, в котором я, не боясь испортить ткань, сижу на плитах у ее могилы.

«Оно твое, Ли, можешь делать с ним всё, что захочешь, — усмехается сестра, но тут же становится серьезной: — Ты меня простила?»

Простила, конечно. И даже признала, что будь я на Ринкином месте, поступила бы так же. Не удержалась бы и воспользовалась шансом отомстить и заставить страдать человека, лишившего меня жизни, в которой ждало столько интересного, важного и счастливого.

Хорошо рассуждать о мести со стороны. Давать советы о том, что нужно «простить и отпустить». Но месть — это не про мудрость, это про боль. И когда ты теряешь всё, что у тебя было, мудрость становится роскошью, которую ты не можешь себе позволить. Просто хочешь, чтобы боль прекратилась. Месть иногда даёт это облегчение, но оставляет внутри шипы, как напоминание о пережитом. Она действительно меняет людей, а любовь — единственное, что способно изменить нас обратно. Если мы готовы рискнуть и поверить, что нас могут принять такими, какими мы стали.

— А ты, Ри? — спрашиваю я, глядя на высеченное в граните фото через хрусталь бокала с шампанским. — Ты простила меня?

Вороны расселись на ветках деревьев безмолвными зрителями. Оценивают сверху — есть ли чем поживиться, но я не принесла с собой ничего, кроме бутылки шампанского, двух бокалов и букета невесты, категорически отказавшись бросать его в толпу гостей. Есть лишь одна кандидатура, которой он предназначен, но она навсегда останется незамужней.

Цветы заказывала Лера, каким-то образом догадавшись, какие именно нужны. Голубые и розовые розы Ринкиного любимого цвета. Сегодня я закрыла все гештальты. Свои и чужие. Сейчас букет стоит в той самой вазе, куда я обычно приношу цветы, а рядом — полный бокал с искрящимися на солнце пузырьками.

«И я простила, — отвечает сестра. — А все мои обиды на невнимание и недомолвки теперь кажутся детскими и глупыми».

Мне тоже. Как бы мы не отдалились друг от друга перед гибелью Ри, мы всё равно остались сестрами. Это была просто эмансипация перед ее несостоявшейся свадьбой, и очень жаль, что всё закончилось именно на ней. Жизнь как лоскутное одеяло, где каждый период — новый отрезок яркой ткани. В каждом кусочке рядом с нами новые люди и сами мы тоже зачастую новые. Мы не знаем когда начнется следующий отрез и каким он будет, но в одном я уверена: в том, где Ри была рядом со мной, мы любили друг друга и поддерживали, несмотря на секреты. Были половинками чего-то важного целого и правильного.

«У тебя теперь другая, новая половинка».

Она Семенова имеет ввиду. Мы не сговариваясь сбежали с собственной свадьбы, не дожидаясь окончания банкета. Гости продолжат веселиться без нас. Папа неожиданно нашел общий язык с Куприным и еще до нашего отъезда увлеченно обсуждал перспективы открыть новый отель сети в игорной зоне. Они — единственные, кого Костя предупредил о нашем побеге, пока я возвращалась, чтобы взять шампанское, бокалы и букет.

Мне удалось уломать Семенова расстегнуть наручники во время церемонии, чтобы не вызывать лишних вопросов у регистратора, но он категорически отказался возвращать их Мищенко. Не уверена, что хочу знать, для чего они ему пригодятся. В дополнение к привычным клятвам Костя шепотом пообещал никогда больше меня не отталкивать и никуда не сбегать, а ещё — улыбнулся, впервые с момента трагедии.

У него теперь другая улыбка, новая — усталая, но теплая и спокойная. От нее тает напряжение в линии плеч, разглаживается складка между бровей, а уголки губ поднимаются медленно, неуверенно, словно Семенов сам еще не решил, имеет ли право улыбаться.

Сейчас он ждет за оградой, предоставив нам с Ариной возможность поговорить наедине, потому что большая часть разговоров всё равно о нём. Если бы Ри не погибла, мы с Костей вряд ли когда-нибудь встретились бы. Каждый из нас жил бы дальше и остался прежним, но судьба зачем-то столкнула нас, объединив для нового периода в новый лоскуток одеяла.

«Если людям суждено встретиться, они встретятся», — произносит Арина и луч света падает на надгробие так, что блик делает улыбку шире.

Сестра знает нас обеих настолько хорошо, что без труда выбрала не только фату и платье, но и мужчину — особенного для меня. Сегодня в ЗАГСе я получила ответы на все вопросы, но одна мысль все еще не дает покоя.

«Ты переживаешь, что вынудила его на тебе жениться?»

— Не совсем, — повернувшись в пол оборота, проверяю, действительно ли Семенов меня не слышит. — Просто, когда то же самое провернул Князев, это выглядело красиво и логично, он же мужчина и проявление инициативы в таком вопросе как свадьба похвально и правильно, а у нас…

«Тебя так сильно волнует чужое мнение?» — удивляется Ри.

Чужое мнение меня больше не волнует. Совсем. Даже если мы с Семеновым всё ещё худшее из клише. Даже если обстоятельства сегодняшней свадьбы будут припоминать нам до конца жизни.

— Чужое — нет, — уверенно отвечаю я и делаю из бокала большой глоток. — Только его.

«Если так, то ты должна понимать о Косте еще одну вещь. Не случись год назад того, что случилось, он давно женился бы на тебе по собственной инициативе, плюнув на требование нашего отца близко к тебе не подходить, на коллег, работу и возможно даже твоё сопротивление. Но после трагедии всё изменилось. Он перестал считать, что тебя достоин, но ты сегодня доказала ему обратное».

Пузырьки шампанского щекочут язык, оставляя привкус яблока и меда. Оно растекается в солнечном сплетении приятным теплом и помогает окончательно отпустить тревогу о прошлом, которое мне уже не изменить и будущем, которое всё ещё туманно-неопределенное.

«Костя останется с тобой, а меня отпусти», — просит Ри, когда я доливаю в опустевший бокал еще немного.

Я ждала этой просьбы, но глаза всё равно застилает пеленой слез. Больше не будет в моей голове ее голоса, не будет дурацких советов и мудрых наставлений, но теперь рядом со мной есть тот, кто поможет заполнить эту пустоту, поэтому как бы мне ни хотелось уговорить сестру остаться, я выполняю обещание.

— Иди. Но когда-нибудь мы обязательно встретимся.

Хочется верить, что где-то там, куда души отправляются после смерти, мы еще сможем поговорить. Мне ведь и без того страшно повезло: не каждый имеет возможность в последний раз сказать тому, кто навсегда ушел, как сильно его любил. И я говорю. Много-много раз, пока не перестаю ощущать присутствие Ри в своей голове. Она уходит. На этот раз навсегда.

Костя тут же оказывается рядом, словно тоже каким-то образом ощутил момент ее исчезновения. Подает руку, помогая подняться с плит, и прижимает к себе. Гладит по подрагивающей спине, целует мокрые от слез щеки, растирает ладонями плечи, открытые платьем:

— Ты совсем замерзла, Мальвина.

Я понемногу успокаиваюсь, часто дышу, уткнувшись в его расстегнутый ворот. Согреюсь в машине. Семенов и сам в рубашке, но солнце светит совсем по-весеннему. Блики сотен солнечных зайчиков разбежались от каждой грани огромного сапфира на моем обручальном кольце по отполированному граниту памятников.

— Поехали, — прошу я и отстраняюсь, чтобы допить остатки шампанского и разбить бокал — на счастье. С кладбища все равно ничего нельзя уносить с собой.

Второй бокал остается полным у надгробия, имя на котором почти моё, с разницей всего в одну букву. В моей душе никогда не вырастут одуванчики, но, кажется, расцветают розы. Розовые, как у шиповника Мартин Фробишер. Такие же, какие я буду приносить сюда столько, сколько сама буду жить.

Не оглядываюсь, когда мы идем к припаркованному у ограды кладбища Гелендвагену. Я еще не раз вернусь сюда, но остаток сегодняшнего дня только наш. Костя держит меня за руку, поглаживая большим пальцем центр ладони, внутри искрят пузырьки шампанского, и мне как никогда хорошо и спокойно.

— Давай ключи, — вздыхает он, останавливаясь у пассажирской дверцы. — Не сядешь же ты за руль в таком состоянии.

Не уточняю, в каком таком состоянии. Сознание непривычно ясное и чувствую я себя почти трезвой. Но Костя, исполняя данное мне обещание, сегодня не пил вовсе. Да и вообще, его желание снова сесть за руль я поддерживаю обеими руками, поэтому ключи отдаю и когда Семенов открывает передо мной дверь, покорно устраиваюсь на пассажирском.

— Куда теперь? — интересуюсь я и, скинув не самые удобные туфли, поднимаю ноги на приборную панель.

— Домой, — коротко отвечает он, заводя мотор. — Проиграл Малинину в умении вести переговоры и медового месяца у нас не будет. Но у нас есть неделя, и я не хочу терять ни секунды.

Вот, значит, о чем он с отцом перед нашим побегом разговаривал. Время — самый ценный ресурс, особенно с теми, кто дорог. Неделя — это тоже неплохо, и я уже представляю, как на эту неделю мы отключим телефоны и будем только вдвоем. Но то, что будет после, остается загадкой.

— А потом?

— Вернемся в Меркурий. — Семенов поворачивает руль, выезжая на главную дорогу. — Московский отдел безопасности ужасен. Да и с выводом средств на оффшорные счета еще разбираться и разбираться. Если поможет Дэн, мы вернем их назад.

Значит Костя остается. Самое удивительное: уговорила его не я, а папа. Уверена, отец преследовал собственную выгоду, но я всё равно впервые настолько искренне ему благодарна, а работа в Меркурии еще никогда не казалась мне настолько привлекательной.

Остался еще один гештальт. Последний. Вытащив из-за солнцезащитного козырька визитку с улыбающимся псом на одной стороне и контактами питомника на другой, я пару минут задумчиво верчу ее в руках, а потом прошу Семенова по пути заехать на указанный адрес.

— Это недалеко, здесь, на Океанской.

— А что там? — любопытствует он, не сводя внимательного взгляда с дороги перед собой.

— Сюрприз.

Ринка намекнула, что когда-нибудь у нас с Семеновым будут дети, но я не решилась уточнять, когда и сколько. Пока не готова его с кем-то делить, но сейчас ничего не мешает нам завести собаку. Возможно, даже не одну. Не стаю мушкетеров, как у Ираиды Сигизмундовны, а, скажем двух, чтобы им не было скучно.

— С некоторых пор я стал опасаться твоих сюрпризов, Мальвина, — усмехается Костя, а я, поправляя сбившийся подол платья, смеюсь в голос:

— Ну признай уже, что хотя бы сегодня мне удалось тебя удивить!

— Более чем, — кивает он и сверяется с навигатором, чтобы не пропустить нужный поворот.

Впереди у нас неделя и я собираюсь прожить ее по прошлогоднему сценарию, когда мы не могли расстаться ни на секунду, постель была круглосуточно не заправлена, а на еду и сон из-за поцелуев и разговоров не хватало времени. Только на этот раз мы не расстанемся в последний день, а останемся вместе с ответственной миссией прожить то, что не успели и не сумели другие. Ри и Арсений. Куприн и Доронина. Нас ждут успехи и ошибки, взлеты и падения. Но что бы там ни было впереди, мы справимся, пока смотрим в одном направлении и понимаем друг друга.

Надеюсь, он не снял мою гирлянду на окне спальни.

— Не смог бы, даже если бы захотел, — отвечает Семенов, сворачивая к питомнику.

Обручальное кольцо на его руке — то самое, что осталось от моего кулона, с гравировкой на внутренней стороне. Костя ведет машину правой, а левая на подлокотнике сжимает мою. Он принял себя таким, новым несколько часов назад, в маленькой комнате ЗАГСа, когда помогал мне надевать платье. Внешне ничего в нем не изменилось, но каждое прикосновение теперь ощущается иначе. К нему даже прежний черный юмор, позволивший на банкете отпустить пару шуток про «руку и сердце», почти вернулся. Семенов достаточно наказывал себя за то, в чем объективно не был виноват. Хватит.

Солнце клонится к закату, делая золотыми крыши двухэтажек, оконные стёкла, лица прохожих и непослушную прядь Костиной челки, снова упавшую на лоб. В машине тепло и тихо.

Мир продолжает вращаться. Мы — часть этой весны и часть друг друга. Сейчас и всегда.

Пришло время быть счастливыми.

Вместе.

4.08.2026