Гаркана была лекаркой. Жила сторонённо от деревни, в избушке в лесу, где жила и мать Гарканы, и бабка, и прабабка, и все они были лекарки.

Матери она не помнила. Мать задрал вепрь, когда Гаркана только ходить училась. Бабка её вырастила и научила всему, что сама знала. От матери к дочери передавали лекарские секреты женщины её рода. Жили отшельницами, собирали травы, варили зелья, готовили мази, врачевали страждущих, кормились тем, что приносили с благодарностью исцелённые.

Потом бабка умерла, и Гаркана осталась жить в избушке одна. Изредка ходила в деревню, где её принимали с неизменным радушием.

Ей хорошо жилось в лесу, она слушала природу, понимала и любила её. Язык зверей и птиц ей был сродни, она определяла смену погоды по звёздам и шёпоту ветра в травах, с радостью встречала каждый новый день. Со временем Гаркане предстояло найти мужчину и родить от него дочь, чтобы передать ей свои знания, но это случится не скоро, и пока что её радовал лес, одиночество, её ремесло.

Так зимы сменяли лета, покуда в деревню не пришёл мор. Лихоманка хватала людей одного за другим и валила в три дня. Распухало горло, больной не мог ни есть, ни пить, метался в горячке и умирал в беспамятстве. Гаркана измучилась в поисках лекарства, меняла травы, варила зелья, ничто не помогало. Люди гибли, а оставшиеся в живых на коленях умоляли о помощи. Лекарка перебралась в деревню, почти не спала, постоянно находясь подле больных, но не знала средства облегчить их страдания. Использовав всё, что умела, она обратилась к последнему средству – спросить совета у Веды Майры.

Веда Майра пророчествовала уже много лет. Она жила в пещере у Голубого Озера, и была так стара, что помнила династии всех королей за два столетия. Весь день занял путь, и к исходу дня Гаркана отыскала пророчицу.

Старая шаманка сидела у своего жилища, смотрела выцветшими глазами на спускающееся к водной глади закатное солнце. Ветер трепал седые космы, схваченные цветной повязкой на лбу. Глубокие морщины избороздили суровое лицо. Привычная к холоду и лишениям, она была боса, одета в старую, выцветшую залатанную юбку и рубаху из грубой холстины. Изношенный шерстяной платок покрывал её плечи, не согревая от ветра. Холодное лето выдалось в тот год.

Старуха обернулась к Гаркане и произнесла её имя, прежде, чем девушка приветствовала её.

– Перемога-трава спасёт твоих соплеменников, – хриплым каркающим голосом произнесла Веда, – торопись, ибо собрать её можно только в полнолунье, а сейчас как раз полнолунье. Не успеешь, придётся ждать ещё месяц. Ты-то дождёшься, а твои сородичи – нет.

– Где растёт та трава, бабушка? – спросила Гаркана.

– На Змеиной Поляне, – ответствовала Веда Майра, – но ты не бойся, змеи не тронут тебя. Твоё сердце чистое, душа не запятнана, как и тело твоё. Змеи уйдут в норы, и ты соберёшь траву. У неё маленькие белые цветы с сильным мятным запахом, ты её не спутаешь.

– Спасибо, бабушка! – Гаркана поклонилась старухе до земли, после достала из висевшего на плече мешка большую краюху хлеба и толстую вязаную шаль и положила Веде на колени.

– И тебе благодарствую, милая, – отозвалась шаманка, – не ошибись, когда будешь выбирать среди двух зол одно, – посоветовала она.

– Среди двух зол? Что это значит? – смятение охватило душу юной лекарки.

Но старуха не ответила ей, прикрыла глаза, погружаясь не то в дрёму, не то в свои мысли. Гаркана постояла подле неё, дожидаясь ответа, да так и не дождалась и не решилась боле тревожить пророчицу. Повесила на плечо котомку, перебросила в правую руку посох и пошла обратно.

Не близок путь был к Змеиной поляне, всю ночь шла Гаркана, истомилась, под утро забралась под корни старой ели, уютно устроилась на подстилке из сухих иголок, съела кусок хлеба, запила водой и уснула. К полудню поднялась и опять пошла. К ночи добралась она до места.

Лихая слава шла о Змеиной поляне. Будто бы ведьмы собираются там в Осенины, Солнцеворот и Вальпургиеву ночь на свои шабаши, приносят в жертву младенцев, пьют кровь и отдаются бесам на каменных алтарях. А днём на запах крови сползаются ядовитые змеи и греются на солнце.

С трепетом ступила лекарка на ведьмино место. Плоские чёрные камни, поросшие мхом, окаймляли его полукругом, и повсюду росли мелкие белые цветики, разливая окрест сильный пряный запах. Полная луна светила в небе, и лишь редкое уханье филина да тоскливый волчий вой в отдаленье нарушали тишину ночи. Гаркана сняла с плеча свой мешок, развязала его, наклонилась и принялась торопливо рвать траву.

Веда Майра не обманула: змеи не пугали, не тревожили девушку, сокрылись в норы. И она нарвала уже полмешка перемоги-травы, когда услышала конский топот и хотела бежать прочь, да не успела: отряд солдат выехал на поляну.

Быстрые выносливые кони, кресты и серпы на алых щитах и плащах, чёрные мечи – слуги инквизиции Кроноса, воплощённый закон, холодные сердца, не ведающие милосердия к отступникам. Каждый год гонение на ведьм усиливалось, по всем площадям пылали костры, и надо же было оказаться Гаркане в месте ведьминских шабашей в полнолуние!

– Стой, женщина! – властно приказал предводитель отряда, на дыбы подняв коня и отрезав путь испуганной девушке. – Что ты делаешь в этом проклятом месте в глухую полночь? – он указал железным жезлом на её мешок. – Что там у тебя?

– Трава… – пролепетала Гаркана, – перемога.

– Ведьма собирала траву для своих зелий в проклятом месте, – удовлетворённо ухмыльнулся солдат, – схватить ведьму!

Она пустилась было бежать, но солдаты быстро нагнали, сбили с ног, связали спереди руки и забросили на спину коня.

Возьмите ведьмин мешок, – велел главный, – это улика для суда Инквизиции.

– Пустите, неразумные! – кричала Гаркана. – Я не ведьма! Я лекарка! Моя деревня гибнет в моровом поветрии! Трава – это лекарство!

– Заткните ведьме рот! – потребовал начальник. – Дабы своими речами не ввела в заблуждение и не обольстила ваш разум!

Грубые руки запихали в рот Гаркане грязную тряпку, конь пошёл вскачь, она почувствовала тошноту, голова закружилась, и беспамятство овладело ею.

Худо было в пути бедняжке, полдня трясли на крупе коня, лишь единожды отвязали, да самый молоденький солдат, сжалившись над измученной пленницей, дал глотнуть воды. Но начальник отряда одёрнул его: «Не сметь потакать ведьминым хитростям! И умирающей прикинется, чтобы разжалобить! У ведьмы девять жизней, ей только костёр и страшен!»

И опять бросили поперёк седла, как мешок с просом, и опять пустили вскачь коня. К вечеру привезли полонянку в Кронийскую темницу, бросили в сырую камеру на кучу соломы, даже руки не развязали, но дали воды и хлеба, и оставили так под замком.

Гаркана была так измотана дорогой, что не смогла поесть, горло сжало, она попила воды, упала на солому и проспала до рассвета каменным сном.

Утренняя сырость наползла в темницу холодной змеёй, липкими поцелуями полезла под одежду, ознобом сотрясая тело. Пленница встала, потянулась. Тёплый шерстяной платок, накрест опоясывающий грудь и закрывающий плечи, не спасал от холода. Ломило руки, стянутые в запястьях жёсткими верёвками.

Гаркана вынула из-за пазухи вчерашний кусок хлеба и съела его, выпила воды и умылась. Тяжёлый дурманящий запах какого-то растения она ощутила ещё вчера, едва переступила порог камеры, но сейчас он стал ещё сильнее и резче.

Гаркана встала на кучу прелой соломы, на которой спала, ухватилась связанными руками за камень стены, подтянулась на цыпочках к маленькому, забранному решёткой окну, чуть-чуть смогла заглянуть. Болотистая пустошь простиралась за тюремной башней, вся покрытая пурпурно-лиловым ковром – цвели цветы багульника. Так чуждо было видеть их, яркие, источающие сильный аромат за серым мшелым камнем темницы.

Мешок солдаты забрали, там было и зеркальце и гребень, и пленница довольствовалась тем, что тонкими пальцами разобрала на пряди спутанные волосы, заплела спереди несколько косичек, как носили лекарки её рода. И едва села обратно на солому, как за ней пришли двое солдат.

– Встань, ведьма, и следуй за мной! – велел ей высокий мрачный мужчина и копьём показал на дверь. – Суд Инквизиции Кроноса допросит тебя.

– Руки развяжи! – потребовала Гаркана, поднимаясь с соломы.

Она устала бояться за истекшую ночь. Она ни в чём не виновата, люди мрут от поветрия, драгоценное время стремительно уходит, она по тупоумию этих безмозглых солдат в тюрьме и не будет покорно молчать, будто жертвенная овечка.

– Может, тебе ещё свинины и вина подать, и ванну мраморную наполнить? – гоготнул солдат, грубо хватая её за плечо. – Пошла, сказал!

– Шакал трусливый! – крикнула Гаркана и попыталась лягнуть солдата, да не достала. – У тебя мякина в голове вместо мозгов!

– Топай, ведьма, и рот на замке держи! – тюремщик схватил её за шиворот и выволок из камеры в узкий тёмный коридор. – Пошла вперёд! – остриё копья упёрлось ей в спину.

Ярость охватила Гаркану. Впервые человек, слабое, хрупкое, болезное существо, жизнь которого она столько раз держала в руках, не сострадание вызвал в ней, а жгучую ненависть. Не страшась жала копья, девушка обернулась, и, сверкая глазами, посулила:

– Чтоб черви завелись в твоём животе и сожрали твои кишки! – впервые она, милосердная к немощам человеческим, призванная творить добро, пожелала зла ближнему своему.

– Что-о? – взревел солдат, багровея, и сильный удар в грудь отбросил Гаркану, так, что она едва не упала. – А ну пошла, ведьма!

– Она прокляла тебя, Первак! – подал голос второй тюремщик. – Скажи об этом Инквизитору! Ведьма послала проклятие солдату! Пусть впишут это в протокол обвинения!

– Инквизитор разрежет её на кусочки и зажарит на решётке! – рявкнул Первак, подталкивая в спину идущую по коридору пленницу. – Ведьма выть будет в агонии, как волчица, на луну, и ничто не спасёт ведьму!

– Да будет так! – поддакнул второй солдат.

– Подавится твой Инквизитор! – Гаркану трясло от злости, и страха она не чувствовала.

Подталкиваемая тычками в спину она прошла длинный коридор, спустилась по лестнице вниз.

– Красивая ведьма, – слышалось ей в спину, – давай её перед костром, а?

– Это когда ещё костёр будет, – резонно замечал Первак, – а то другие, может, в карауле стоять будут, не мы. Да и то, какая она будет тогда, там, может, и глядеть противно, как пройдёт руки Инквизитора, чё от неё останется.

– Ума если хватит признаться, целее будет, – согласился с ним второй солдат, – слышь, ведьма? Сознайся во всём, меньше терзать тебя будут.

– Я не ведьма! – закричала Гаркана.

– Как на уголья босыми ногами поставят, небось, сознается, – удовлетворённо заметил Первак.

– Тебе головешку в зад! – пленница не полезла за словом в карман.

Солдаты подвели её к тяжёлой, обитой железом двери, потянули на себя, открывая, и Гаркана вступила в большую комнату. Она увидела перед собою судейский стол, покрытый красной материей, книги и чернильницу на столе, и тех, что призваны были вершить суд Инквизиции.

В центре, в каменном кресле сидел сам Инквизитор – Торвальд Лоренцо, средних лет мужчина с бледным лицом, чёрными волосами, забранными назад у висков, и синими, холодными, как ледышки, глазами. Инквизитор был красив, но мрачен и бесстрастен настолько, что казался изваянием, высеченным из камня в этом каменном кресле. Должно, из камня высечено было и его сердце.

Гаркана слыхала, не знает он жалости к отступникам Кроноса, никого не щадит, ни прекрасных юношей, ни нежных дев, всех приговором ведёт на костёр. Он являлся воплощением закона, но, случалось, отпускал на волю невиновных, и далеко шла слава о справедливости и милосердии Инквизитора.

Он сидел неестественно прямо, высоко держал голову, лицо застыло непроницаемой маской, губы были плотно сжаты и, хотя в зале не было жарко, мелкие капельки пота покрывали его виски. Гаркана с первого взгляда, брошенного на него, поняла, что у Инквизитора болит голова.

По правую руку его сидел Юстинус Мор – неприятный, стареющий, худой мужчина с нездоровым жёлтым лицом и бесцветными глазами навыкате – дохтур и помощник Инвизитора. По левую руку сидела толстая рябая женщина с равнодушным взглядом – лекарка Познана, она осматривала женщин на предмет невинности или беременности.

Сбоку стоял маленький стол, и подле него на низком табурете разместился писарь с грязными, спадающими на лоб волосами и прыщавым носом. Все служители Инквизиции были облачены в алые мантии с нашитыми на них золотыми крестами и серпами – знаками Кроноса.

Один угол комнаты закрывала красная ширма, там стоял стол, где Познана осматривала женщин. Другой угол отвели под пыточный, там так же стоял стол с въевшимися в него навек пятнами крови мучеников, висели на стене на гвоздях плети и щипцы. Топилась печь, в ней стояла жаровня с угольями, и металлические прутья калились на углях. У стены на скамье скучали в безделье палач и его подручный в красных балахонах.

Пленницу подвели к судейскому столу.

– Утра доброго тебе, женщина, – молвил Торвальд Лоренцо, так же прямо держа голову и глядя, будто бы сквозь Гаркану. Точно маска говорила с ней, только лишь губы чуть шевельнулись, лицо было неподвижно.

– И тебе доброго утра, Инквизитор, – ответствовала Гаркана, – оно для тебя столь же доброе, как и для меня, так ведь? – и тут же получила тычок в спину от солдата.

– Поймана на Змеиной Поляне в полночь, собирала траву, – прочёл на память протокол обвинения Инквизитор, – этого достаточно, чтобы причислить тебя к ведьминскому клану, женщина, и отправить на костёр, – он в упор посмотрел на девушку, ожидая, какой эффект окажут его слова.

Гаркана стояла перед ним прямо, свободно расправив плечи. Невысокая, золотисто-рыжие волосы заплетены спереди в косички, спускаются по спине волной. Светлая кожа, чуть тронутая первым летним солнцем, россыпь веснушек на нежных щеках и маленьком носике, румяные губы. Глаза, большие, серо-зелёные, как лесная река, смотрят на Инквизитора честно и прямо. Страха в них нет.

– Твоя воля, – кивнула она, – только я не ведьма. Я лекарка.

– Храбрая ведьма, – невесело усмехнулся Юстинус Мор, – посмотрим, при ней ли останется её храбрость, когда на костёр поведут?

– Это не храбрость, это безрассудство, – спокойно поправил его вершитель правосудия, и, не поворачивая головы, сделал знак писарю, и тот послушно макнул перо в чернильницу и придвинул к себе пергаментный лист.

– Назови своё имя, женщина, – Инквизитор зажмурил глаза от ударившего в висок приступа боли и судорожно вздохнул.

– Вели развязать мне руки, – попросила Гаркана, – посмотри! – она подняла стянутые верёвками кисти рук вверх и показала багровые синяки на запястьях. – Мне больно! Я со вчерашнего дня так связана! Где твоё милосердие?!

– Ведьма тщится разжалобить Инквизитора! – вскинулся Юстинус Мор. – Ведьма хитра и коварна!

Ледяные глаза Торвальда Лоренцо на миг прикрылись, судорога скользнула по щеке. Боль нарастала, ударяла в висок и разливалась волной огня. Но самообладание не изменяло ему. Он приподнял руку и чуть шевельнул пальцами в сторону солдат.

– Развяжите обвиняемую.

– Но, Справедливейший! – возмутился Юстинус Мор.

–Ей некуда бежать, – проронил Инвизитор.

Солдат нехотя развязал Гаркане руки, и она с наслаждением потёрла опухшие запястья и опустила их вниз. Инквизитор возобновил допрос:

– Итак, женщина, назови своё имя.

– Гаркана, – ответила она, внимательно глядя на него, и, видя, как он страдает, как не нужен ему этот суд, как хочется ему вернуться в свою комнату, снять душное облачение, закрыть ставни, лечь в кровать и положить на пылающий лоб смоченное холодной водой полотенце.

Писарь, отбросив падающую на глаза прядь сальных волос, старательно записал её ответ.

– Родители твои кто, Гаркана?

– Мать Добряной звали, лекарка была она. Отца не знала. Бабка сказывала, из торговцев был, караван через нашу деревню шёл, так и встретился с моей матерью.

Инквизитор опустил веки, делая знак писарю, и тот заскрипел пером по пергаменту.

– Бабка твоя, стало быть, тоже была лекарка? – новый приступ боли был так силён, что он поднял руку, прижал её ко лбу и судорожно отёр пот с висков.

– Бабка Видана, тоже лекарка была, – ответила Гаркана, – и бабкина бабка, и все женщины моего рода.

– Потомственная ведьма! – припечатал Юстинус Мор. Инквизитор поднял руку, призывая его к молчанию.

– Сколько тебе лет, Гаркана? – продолжил он допрос.

– Два десятка один, – отвечала она.

– Где ты живёшь?

– В лесу, Справедливейший, подле деревни Туры.

– Есть ли у тебя муж, Гаркана? – последовал новый вопрос.

Боль в голове поползла с правого виска на лоб, сжимая череп раскалённым обручем.

Лекарка продолжала смотреть на него, ясно читая страдание на его лице и зная, что видит эту муку Железного Инквизитора только она одна.

– У меня нет мужа, – ответила она, – я девушка, мужчины я не знаю.

– Познана, – Торвальд Лоренцо чуть повернул голову в сторону, и перед его глазами тут же взорвались красные сполохи, разнося в клочья сознание. Он вцепился рукою в край покрова на столе, стиснул зубы и тяжело выдохнул, – проверь, так ли это, Познана, – приказал Инквизитор.

Гаркана была вынуждена последовать с лекаркой за ширму, где вытерпела унизительный и грубый осмотр.

– Она девственна, – подтвердила Познана.

– А по годам давно женой и матерью ей быть полагается! – встрял Юстинус Мор. – Всем известно, что ведьмы хранят себя в телесной чистоте, чтобы потом, в назначенный час, отдаться бесу!

– Девственность – ещё не есть причастность к ведьмовству, – бесстрастно напомнил Инквизитор, – пойди сюда, Гаркана, суд Инквизиции осмотрит твоё тело на наличие ведьминских знаков.

– Я не буду стоять голая перед полудюжиной мужчин! – отозвалась из-за ширмы рассерженная девушка.

– Отказ твой будет означать сокрытие на твоём теле ведьминых знаков, отказ сотрудничества с судом Инквизиции, признает тебя ведьмой и станет твоим приговором к сожжению на костре, – равнодушно сообщил Торвальд Лоренцо.

Гаркана молчала.

– Пойди сюда, женщина! – поддакнул Юстинус Мор. – Или твой отказ впишут в протокол, закроют твоё дело и сожгут тебя, как ведьму!

– Подлые жалкие трусы! – буркнула лекарка из-за ширмы.

– Что ты там бормочешь, женщина? – повысил голос Юстинус. – Ты недовольна законом Кроноса?

Ширма колыхнулась, и бледная от гнева обнажённая Гаркана вышла в комнату и подошла к судейскому столу.

Инквизитор Торвальд Лоренцо перевидал столько прекрасных женских тел, что давно не вёл им счёта. Не трогали они его своей красой, и, находя ведьмин знак, он хладнокровно бросал на костры их живую трепетную плоть. Но когда Гаркана, обнажённая и беззащитная, но сильная в чистоте своей наготы и своей правды, подошла и встала перед ним, глядя гордо и презрительно, неведомое чувство овладело Инквизитором, и даже будто боль в голове поутихла, смываемая его мощной волною.

Она была изящна, будто алебастровая статуя, так дивно сложена, что даже палачи, зевающие от скуки на своей скамье, застыли с разинутыми ртами, как зачарованные, глядя на пленницу.

Узкая, стройная спина, длинные красивые руки с тонкими запястьями; маленькие, круглые и крепкие груди поднимались в такт её частому дыханию; тонкая талия спускалась к крутому изгибу бедра, и мягкая линия живота вела взор вниз, на холмик рыжего пуха, прячущего под собою её девичью невинность. Её тело столь красиво было, что, казалось, сияние разлилось от него по комнате.

Юстинус Мор вышел из-за стола и бесцеремонно рассматривал Гаркану, обходя то спереди, то сзади, требуя, чтобы подняла вверх руки, отвела со спины волосы. Его белёсые глаза подёрнулись масляной плёнкой похоти, дыхание участилось, он то и дело облизывал мокрые губы.

Он походил на змею, свивающуюся кольцами в ритуальном танце перед тем, как проглотить обезьяну. Гаркана не удостоила его даже взглядом. Она смотрела в упор на Инквизитора, главного своего врага, эту хладную статую, измученную болью, этого беспощадного слугу Кроноса, от решения которого сейчас зависела её жизнь.

Будто под гипнозом её серо-зелёных глаз вершитель Закона медленно поднялся из–за стола и подошёл к ней.

Он встал совсем близко, она слышала лёгкий запах виноградного уксуса, что шёл от него, должно быть, Инквизитор натирал им виски в стремлении погасить мучительную боль в голове.

Гаркана была гораздо ниже его ростом, и, опустив вниз взгляд, Торвальд Лоренцо увидел золотые капельки солнца на её хрупких белых плечах – рыжие веснушки. Они чуть брызнули и на грудь, нежную, чистую, которой не касались покуда грубые мужские руки.

Инквизитор уже и не помнил, когда последний раз был с женщиной. За рутиной дел далеко отступили плотские помыслы, но сейчас его природа так яростно напомнила ему о том, что он мужчина, что его даже в жар бросило, и в паху заломило от сильного желания. Но дух его был силён, и собою он владел в совершенстве, и ничем не выдал своего волнения.

Я не вижу на её теле ведьминых отметин, – спокойно заметил Инвизитор.

– Я их тоже не вижу! – вынужден был признать Юстинус Мор. – Но взгляни, Справедливейший, разве невинной девушке так подобает стоять пред очами искушённых мужчин? Ни лица не закроет руками, ни капли краски на щеках, стоит себе спокойно, будто стыда не ведает!

– Потому как достоинство имеет! – хмуро пояснил Инквизитор. – Ибо человек она, не скотина!

– Ибо ведьма бесстыжая! – взвизгнул Юстинус, трясясь и брызгая слюной.

– Да что за закон у вас, что за суд?! – вскричала Гаркана. – Есть на теле родимые пятна – стало быть, ведьма! Нет родимых пятен на теле – всё равно, ведьма?!

– Закрой рот, Гаркана! – одёрнул её ледяной голос Торвальда Лоренцо. – Когда спрошу, тогда говорить будешь! Пойди, оденься, и допрос продолжим!

«Да чтоб башка твоя лопнула, как гнилая тыква!» – едва не сорвалось с уст Гарканы. Она облила Инквизитора презрительным взглядом и пошла за ширму. Надела тонкую нижнюю рубашку, нижнюю юбку, платье своё, сотканное из простого серого льна, обшитое по подолу и низу рукавов красным витым шнуром, завязала тёплый платок на груди, обулась в деревянные башмаки и вновь подошла к столу.

– Что делала ты прошлой полночью на Змеиной поляне, Гаркана? – спросил её Инквизитор. – Ты заблудилась, сбилась с дороги, вышла на неё случайно?

– Нет, я не заблудилась, Справедливейший, я шла туда намеренно, – отвечала она, – я траву-перемогу собирала. Мор напал на мою деревню, косит людей, и только трава-перемога спасение даст! Время уходит, мои сородичи гибнут, а я здесь, отвечаю на твои вопросы! Отпусти меня с миром, Справедливейший, – она шагнула и встала у самого стола напротив Инквизитора, сложила ладони вместе, прижала к груди, – век за тебя стану Кроноса молить и Деметру! – серо-зелёные глаза смотрели с мольбой.

– Ведьма для зелий своих траву рвала, к шабашу готовилась! – встрял Юстинус Мор. – И знала, куда идёт, намеренно шла. Что делать доброй лекарке на Змеиной поляне? А теперь закон обольстить хочет и уйти прочь!

Торвальд Лоренцо был бесстрастен.

– А известно ли тебе, Гаркана, что Змеиная поляна – проклятое место, худой славой полнится, как место ведьминских шабашей? – спросил он.

– Да, Справедливейший, – с трудом выговорила Гаркана. Она понимала, какой тяжестью ложится сейчас на её плечи это признание, но не смогла пойти против своей совести, не посмела солгать, – мне это известно, – проронила она и опустила голову.

Писарь скрипел пером по пергаменту, спешно записывая её признание.

– И зная о том, что Змеиная поляна – место шабашей ведьм, ты пошла туда ночью в полнолуние? – уточнил Инквизитор. Голос его звучал безжизненно, был лишён всяких эмоций. Боль вернулась, монотонно била в правый висок, отдавая в бровь.

– Да, знала и пошла! – отчаянно выкрикнула Гаркана. – Там растёт перемога-трава, потому я и пошла! Я и на Кулаберг бы пошла, если бы она росла там!

Юстинус Мор издал торжествующий вскрик и радостно потёр руки, Познана охнула, писарь сломал перо и прорвал пергамент. Торвальд Лоренцо подавил глухой стон и сжал пальцами пульсирующие болью виски.

– Что ты говоришь, безумная? – тихая печаль прозвучала в голосе Инквизитора. – Да ты, верно, больна? Ты больна, Гаркана? – он пытался вывести её из лабиринта, помочь, но она не слышала его, и в стремлении скорее обрести свободу отвечала честно, не понимая, что честность эта губит её.

– Я здорова! – горячо уверила она, увязая всё глубже в этом болоте.

– Ты ведьма, Гаркана? – страшный вопрос ударил её в лоб.

– Нет, Справедливейший, я не ведьма! – простонала она. – Я лекарка! Мне на роду врачевать страждущих предписано, и я делаю то, что должна делать!

– Сознайся, зачем ты пошла на Змеиную поляну, скажи правду, что делала там, признай, что ты ведьма, Гаркана, и избавишь себя от пыток! – слова давались Торвальду Лоренцо с трудом.

– Я не ведьма! – прокричала она громко и отчаянно, шагнула к столу, вцепилась руками в его края, перегнулась вперёд, близко вглядываясь в лицо Инквизитора.

Солдаты рванулись было к ней, хотели оттащить, но он жестом остановил их

– Признать себя ведьмой – значит, избавить себя от пыток, но приговорить к костру? – с горечью спросила Гаркана. – За что ты хочешь терзать меня, Инквизитор? В чём я должна признаться под пыткой? В том, чего не совершала? Что ты хочешь услышать от меня? Я сказала тебе всё! Что пошла на это худое место за травой, потому что она там растёт! А в чём моя вина, в том, что там, на Змеиной поляне растёт перемога? Ты за это меня пытать будешь? Может быть, я виновна и в том, что у тебя голова болит?

– Что ты плетёшь, безумная? – процедил Инквизитор. – Да ты точно ведьма!

– Я не ведьма! – рявкнула Гаркана. – И не пугай меня костром и пытками! Ты сам на костре горишь! Суд вершить с холодной головой положено, а твоя – огнём пылает! Простых вещей не ведаешь, что, нанюхавшись багульника, будешь маяться такой головной болью, что топора палача рад просить будешь!

– Что она говорит? – побледнел Юстинус Мор. – Справедливейший, бесы глаголют устами этой рыжей ведьмы!

– Помолчи! – отрезал Торвальд Лоренцо. – Так ты считаешь, всему виной багульник, что пышно цветёт подле тюремных стен?

– Да, Справедливейший, – кивнула Гаркана, – я одну только ночь поспала здесь, и то голове не ладно. А ты здесь живёшь. Ведь зимою тебя боль не терзает, так, Инквизитор?

– Так, – рассеянно кивнул он.

– Ты не живи здесь, найди другое жилище, – посоветовала лекарка, – и… если позволишь, я заберу сейчас твою боль.

– Что ты хочешь делать? – Инквизитор вдруг почувствовал, что силы его на исходе, самообладание оставляет его, и если Гаркана сейчас не поможет, он просто упадёт на каменный пол и станет кататься по нему, биясь головой и воя, как бешеный пёс.

– Не позволяй ей прикасаться к себе, Справедливейший! – прокричал Юстинус. – Ведьма околдует тебя! Пей полынь, как я тебе велел, и втирай в виски уксус!

– Это тебе полынь пить надо! – усмехнулась Гаркана. – Желчь у тебя разлилась, и печень на полживота выросла! Вон жёлтый весь уже, посмотри на себя! Пей полынь, она тебе кровь очистит, а то задохнёшься скоро от своего яда!

– Да как ты смеешь, ведьма?! – завопил посрамлённый дохтур. – Справедливейший, она…

– Замолчь, Юстинус! – лязгнул металлом голос Инквизитора. – Как ты сможешь мне помочь, Гаркана?

– Дай мне твою руку, – попросила она, – дай, не бойся меня, Инквизитор. Правую свою руку дай мне, – и протянула через стол маленькую ладошку с тонкими пальцами.

Торвальд Лоренцо, дивясь сам своей нерешительности, подал ей руку с большим серебряным кольцом-печатью на указательном пальце.

– Это сними, – велела Гаркана, указав на кольцо, – вон, ему дай, – она кивнула на Юстинуса, – он счастлив будет. Давно на него глаз свой жадный положил. Пусть покуда подержит.

– Я вырву тебе язык раскалёнными клещами, ведьма, – трясясь от бессильной ярости, пообещал Юстинус Мор.

– Возьми, – Торвальд Лоренцо снял с пальца кольцо с печатью закона и протянул его своему помощнику.

Всё, что сказала Гаркана о Юстинусе, для него новостью не было. Удивительно, откуда это было известно ей, до сего дня его не знавшей.

– Дай мне руку, Инквизитор, – Гаркана взяла в свои ладони его большую сильную руку и принялась массировать кончиками пальцев, сильно надавливая и резко отпуская, – на наших ладонях написаны наши судьбы, – объяснила она, – и вся жизнь тут, и всё здоровье тут. Есть такие места на руке, они за голову отвечают. Посмотри, Инквизитор, вот здесь, и здесь, и здесь, – показала она, – запомни. И в следующий раз, когда боль придёт, ты возьми одну руку в другую и разминай пальцами, вот так.

Она действовала привычно, ловко, прикосновения её были сильными, но бережными, нежными, и боль стала таять, потекла прочь. Инквизитор расслабился и не сумел сдержать вырвавшийся из его груди вздох облегчения. Гаркана посмотрела на него и улыбнулась, и будто солнцем брызнула, заискрилась вся, глаза заблестели, ямочки обозначились на щеках в крапинках веснушек.

– Полегче тебе, Справедливейший? – спросила она и счастливо засмеялась.

А потом обошла стол и стала позади Инквизитора, потянула его за плечи к каменной спинке кресла, положила руки ему на голову. Сильно сжала виски, потёрла, опять сжала, помассировала кончиками пальцев, руки спустились вниз, к ушам, потёрли мочки, подавили хрящики повыше.

– Ухо, Инквизитор, похоже на младенца в утробе матери в самом начале беременности, – пояснила Гаркана, – и если вот здесь разминать, то тут как бы голова…

– Откуда невинная девушка может знать, как выглядит младенец в утробе? – заскрежетал зубами Юстинус. – Сторонись её, Справедливейший, ибо горе, горе тебе она принесёт!

– Замолчь, сказал! – рявкнул Торвальд Лоренцо. – Кого ты поучаешь? Забыл место своё?!

– Ну, вот, – Гаркана сняла руки с головы Инквизитора и отошла от стола, – найди себе другое жилище, и пей валерьяну и мяту, чтобы сон твой был спокоен и крепок. Ну что, ушла боль-то?

– Ушла! – вершитель Закона смотрел на неё, как на чудо. Лёд в его глазах расплавился, и в них сияло спокойное умиротворение. – Не знаю, как благодарить тебя, лекарка Гаркана.

– Гляди-ка! – она показала Инквизитору свои ладони. Руки покраснели и распухли. – Вот где твоя болезнь! Я забрала её. Теперь воду надо! Смыть прочь! Теперь ты мне помоги.

Торвальд Лоренцо легко встал, прошёл в пыточный угол, принёс оттуда кувшин с водой, полил на руки Гаркане, слушая, как она бормочет заговор, прося воду забрать прочь с собою болезнь.

Юстинус Мор, Познана, писарь, палачи – все молча наблюдали за ними, не вмешиваясь ни словом. Инквизитор был околдован ведьмой, сомнений в этом не было.

Кончив мыть руки, Гаркана без боязни прошла в пыточный угол и подержала их у печи, над огнём. Палачи, как флюгера по ветру, повернули за ней головы и с интересом смотрели, что она делает.

– Вот и всё, – улыбаясь, она подошла к Инквизитору и показала ему сухие и чистые руки, – теперь ты отпустишь меня, Справедливейший?

Торвальд Лоренцо смотрел на неё, и злая усмешка тронула его уста.

– Почему же теперь я должен отпустить тебя, лекарка Гаркана? медленно проговорил он. – Откуда мне знать, что ты со мною сделала? Может быть, ты забрала сейчас мою жизнь, я отпущу тебя и после упаду замертво?

Серо-зелёные глаза распахнулись в изумлении.

– Что ты, Справедливейший! Моё врачевание во спасение, не во вред!

– А почему я должен верить тебе? – в голосе Инквизитора зазвенел металл. – Потому что за мгновения тебе удалось то, что неделями не удавалось моему врачевателю?

Гаркана побледнела.

– Так вот какова плата за доброе деяние! – прошептала она.

– Слишком много обвинений против тебя, лекарка, – холодно отчеканил Инквизитор, – нахождение в полночь полнолуния на Змеиной поляне, редкая красота и редкий ум для земной женщины, умение читать мысли и распознавать болезни, не осматривая больного, странное врачевание наложением рук – всё это боле похоже на колдовство! А твоё признание в том, что ты пошла бы по своей воле на Чёрную Гору Кулаберг, боле всего отягощает твои обвинения!

Юстинус Мор и Познана переглянулись и выдохнули в облегчении.

– Хвала Кроносу! – воскликнул Юстинус, истово сжимая в кулаке амулет с крестом и серпом. – Разум Справедливейшего при нём остался, не совладала с ним ведьма!

– Да вы что, ослепли все? – злые слёзы брызнули из глаз Гарканы. – Где, какую неземную красоту узрел ты в моём лице и теле, Инквизитор? Я обычная земная женщина, я не живу в каменной башне, где воздух отравлен цветущим багульником и болотным газом! Я на вольном ветру живу, в лесу, пью из родника, ем хлеб, плоды и травы, почти не вкушаю мяса, много хожу ногами, купаюсь в реке! В чём колдовство, в том, чтобы не пить вина, не жрать жирное мясо, не сношаться с грязными мужчинами, чтобы оставаться здоровой и красивой? Отпусти меня! – взмолилась она. – Ведь я забрала твою боль, я помогла тебе!

– Нет, лекарка, не так просто всё, – медленно процедил Инквизитор, – ты расскажешь суду все свои секреты врачевания, все свои ведьминские уловки. Ты во всём сознаешься, это я тебе говорю, Инквизитор Кроноса Торвальд Лоренцо! А после, получишь по заслугам, ты, коварная ведьма!

– Шакал ты подлый! – Гаркана захлебнулась слезами. – Потому ещё горит твоя голова, как в огне, что прочих, невинных на костёр бросаешь!

– Увести! – Инквизитор махнул рукой солдатам. – В чистую камеру! Дать ей хорошую сухую постель и кормить хорошо! Чтоб здорова и крепка была, пока не окончим процесс!

– Подлый, подлый шакал! – успела ещё крикнуть Гаркана, когда солдаты уводили её из зала суда.

Торвальд Лоренцо подошёл к столу и обратился к членам суда:

– Сегодня её допрашивать больше не будем. Пусть посидит в камере, подумает, быть может, благоразумие подскажет ей самой во всём сознаться. Мне тоже нужно побыть одному, посмотреть за собой, что она сделала со мною, эта ведьма.

– Справедливейший… – начал Юстинус.

– Я позову тебя, если почувствую нездоровье, – кивнул Инквизитор и вышел.

Гаркану увели под самую крышу башни, в чистую и сухую камеру. Сквозь оконце, забранное толстой решёткой, проникали солнечные лучи, можно было дотянуться и смотреть на Кронию, град Кроноса, мрачный в своём каменном великолепии. Тёплый ветерок долетал в башню, пение птиц слышалось. Там, за этими стенами была вольница-волюшка, которую у Гарканы отняли. Она упала на кучу свежей соломы, застеленную тёплой войлочной попоной, и залилась слезами.

Разве может совладать сердце доброе с сердцем каменным? Разве способно тепло растопить гранитную твердь? Вот он, Железный Инквизитор, подлый, лживый, не знающий благодарности! Она исцелила его от мучительной боли, а он нарёк её ведьмою! Мир жесток, и места справедливости в нём нет.

Гаркана вспомнила о жителях деревни, умирающих в поветрии, и поплакала о них тоже. Потом пришли солдаты, принесли ей целую корзину еды, позубоскалили, но не прикасались к ней, помня наказ Инквизитора. Оставили корзину и ушли.

Гаркана была очень голодна, взяла корзину и принялась за еду. Она давно не ела так хорошо, разве что в редкие праздники в деревне. В корзине были варёные бобы, целый жареный цыплёнок, куриные яйца, куски печёной тыквы, пшеничная каша, лепёшки из белой муки, зелень, фрукты и вино в оплетенной лозой тёмной бутылке.

Пленница от пуза наелась, и, хотя прежде никогда не пила вина, откупорила бутылку и выпила сразу половину. Очень скоро голове её стало легко и приятно, беспричинное веселье нашло на неё, она легла на солому, похихикала, сама не зная, о чём, и крепко уснула, и проспала до глубокой ночи.

Пробудило её нежное прикосновение чьей-то руки ко лбу. Кто-то погладил по волосам её, по щеке, коснулся сомкнутых губ кончиком пальца. Гаркана вздрогнула и проснулась.

– Т-с-с, это я, – услышала она тихий шёпот.

Полная луна светила в окно, ярко освещая камеру, свеча горела на полу, и рядом с собою Гаркана увидела Инквизитора Торвальда Лоренцо. Он сидел подле неё на соломе, в чёрной рубахе и вязаной безрукавке, без алой мантии, без отличий Кроноса. Увидев, что она проснулась, приложил палец к её губам, не дав сорваться неосторожному слову.

– Т-с-с, Гаркана, не бойся, это я, Инквизитор.

Она приподнялась и села, с удивлением глядя на него. Лёд в синих глазах Инквизитора расплавился, глаза горели живым огнём, и пламя свечи отражалось в них. И – непостижимое – он улыбался и красив был, живой человеческой красотой. Земной мужчина, не бесстрастное изваяние.

– Что тебе нужно, Инквизитор? – спросила Гаркана. – Моё тело? Если я буду ласкова с тобой, ты отпустишь меня на свободу?

Он тихо засмеялся в ответ.

– Закрой рот, Гаркана, – привычно ответствовал, – когда спрошу, тогда и говорить будешь. Вставай, – взял её за руку и поднял с соломенной постели.

Она покачнулась, схватилась рукой за висок, охнула. Строго очерченные брови Инквизитора удивлённо поднялись вверх.

– Что я вижу? – охнул он. – Кронос всевышний! Эти остолопы дали тебе вина?

– Как вы его пьёте? – вздохнула Гаркана. – Будто после болезни я…

– Выпей воды, – Инквизитор взял кувшин и протянул ей.

Гаркана попила, после плеснула на руки и умылась.

– Зачем ты пришёл? – спросила она. – Чего ты хочешь?

– Я не подлый, Гаркана, – ответил Торвальд Лоренцо, – я беспощаден к врагам, я жесток, я холоден, я камень, но я не подлый. И то, что ты вчера сделала для меня, я век помнить буду. Я выведу тебя подземным ходом за город, но в деревню не возвращайся. Коль мор пошёл по деревне, мертвы уже твои сородичи, а солдаты Инквизиции… мои солдаты, – с нажимом добавил он, – будут искать тебя там. Найдут лишь трупы твоих соплеменников, и огню предадут деревню. Найди себе другое место для жилища и сторонись людей.

– Ты… ты отпускаешь меня на свободу, Инквизитор? – Гаркана не поверила тому, что слышит.

Он поднял мешок, что лежал на полу, повесил на своё плечо.

– Идём, – сказал, протягивая руку Гаркане, и в другую руку взял свечу.

– Но что говорил ты минувшим днём в зале суда… – девушка ничего не понимала.

– Что я говорил, я помню, – согласно кивнул Инквизитор, – ты хочешь, чтобы я объяснил тебе? Хорошо, Гаркана, слушай. Юстинус Мор – он племянник Великого Инквизитора. Против тебя слишком много обвинений и то, что ты показала чудеса врачевания, исцелив меня, только отягощают их, ибо нет в Кронии дохтуров, способных сравниться с тобой. Если бы я отпустил тебя на свободу при них, Гаркана, то ты даже не вышла бы за ворота города, как вновь была бы схвачена солдатами. Ну, а меня сочли бы умалишённым, запретили бы вершить суд и определили доживать дни под охраной инквизиторской стражи. Покуда яд Юстинуса Мора не завершил бы мой земной путь, дабы он занял моё место. Я разыграл правдивое представление, мне поверили, события вершатся так, как им должно вершиться. Я выведу тебя из башни, ты вернёшься на свободу.

– А ты? Ты безумен в своём великодушии, Инквизитор? – потрясённая его признанием Гаркана в смятении схватила его за руку, прижала к своей груди. – Тебя обвинят в моём побеге, и ты займёшь моё место, пойдёшь на костёр вместо меня, как пособник ведьмы!

– Нет, Гаркана, этого не будет, – Торвальд Лоренцо взглянул на свою руку, которую она прижала к груди, и мягкая улыбка тронула его губы. Он высвободил ладонь, шагнул к выходу, выглянул в коридор, посветил свечой, остановился.

– Ты бы не хватала меня за руки столь страстно, девушка с пламенным сердцем, – горько усмехнулся он, – много крови на них, и, говорю тебе, Гаркана, ни одной ведьмы покуда не отправил я на костёр, всё то были земные страдалицы-бабы. Живой ведьме подвластно и из темницы уйти, и костра избежать, и из пепла возродиться, ты же знаешь.

– Мне жаль тебя, Инквизитор, – вздохнула она, – мне глубоко жаль тебя. Но твоя душа ещё не проклята, ты можешь спасти свою душу.

– Поменьше рот разевай, женщина языкастая, – осадил её Инквизитор, но в словах его не было угрозы и злости, просто напоминал ей, где её место, а где его, – Юстинус Мор дал мне сонного зелья, но я то зелье подмешал в вино страже, – продолжал рассказывать он, – стража крепко спит, мы выйдем за город без препятствий. А на рассвете, когда Инквизитор Торвальд Лоренцо велит привести в зал суда ведьму Гаркану, станет ясно, что ведьма исчезла. Замок на месте, стража будет клясться, что за ночь глаз не сомкнула, сам Инквизитор крепко спал, напившись сонного зелья Юстинуса, а ведьма исчезла, ибо ведьма, и тюрем нет для неё!

– Ох, и напридумывал ты! – вздохнула Гаркана. – Берегись, Инквизитор, как бы чего не вышло!

– Ты берегись! – тон его стал серьёзен. – Таись солдат, Гаркана, ибо, если настигнут тебя, второй раз мне тебя не спасти! Теперь идём, твоё время дорого.

Он взял её за руку и вывел из камеры, запер дверь на замок и повёл по лестнице вниз. Потом отворил маленькую дверь в каменной стене, и они ступили в сырой тёмный коридор подземного хода.

– Как твоя голова, Инквизитор? – Гаркана спросила тихо, но голос её эхом разлетелся по коридору подземелья. – Ты пил валерьяну и мяту?

Торвальд Лоренцо ничего не ответил, но его рука, державшая её руку, скользнула вверх по запястью, погладила нежно, и опять пальцы спустились вниз и сплелись с её пальцами.

Они долго шли в темноте, не разговаривали, боясь словами нарушить тишину. Лишь один раз Гаркана вскрикнула, когда серая крыса пробежала по её ногам. В испуге она отпрянула назад, влетела в объятия Инквизитора, он прижал её к себе, погладил по плечам, по волосам, успокаивая. Как ей хорошо, тепло стало, когда он обнял её, и совсем не боялась его, жестокого, ревностного служителя закона, полновластного вершителя чужих судеб. Незримая связь возникла между ними с первого мига, когда они увидели друг друга, но сейчас он выведет её за город, они расстанутся, и связь прервётся.

Гаркана отдышалась, уняла бешено стучащее сердце, и они продолжили путь.

Наконец, подземный ход кончился, и они вышли на пустырь за крепостной стеной Кронии. Инквизитор негромко свистнул, и тихое ржание отозвалось на его свист, а миг спустя конь прискакал из темноты и стал подле хозяина.

Торвальд Лоренцо снял с плеча дорожный мешок и повесил его на плечо Гарканы.

– Тут еда, – пояснил он, после вложил ей в руку маленький кожаный мешочек с золотыми монетами, – уйди так далеко, как сможешь, – напутствовал напоследок.

– Прощай, Инквизитор! Я не забуду тебя! – Гаркана вскочила на коня, потом обернулась, наклонилась к нему, держась за поводья; коснулась ладонью виска, погладила. – Голову береги!

Безотчётным порывом Торвальд Лоренцо перехватил её руку, прижал к губам. Рука пахла степными травами и вольным ветром.

Гаркана, тоже в порыве, потянулась к нему, он взял в ладони её лицо, тяжёлый вздох рванул его грудь, она так близко, такая прекрасная, такая чистая… И вот уже её губы под его губами, и он целует её горячо, страстно, и она отвечает, неумело, но искренне, не в благодарность за подаренную ей свободу, а по зову сердца. И время замедлило бег свой, и Луна ушла за тучи, стыдясь смотреть на мгновения их близости.

Летние ночи коротки, и прощание не могло длиться долго. Инквизитор отпустил Гаркану, погладил по лицу, по худеньким плечам, коснулся россыпи веснушек на щеке.

– Улетай, – прошептал он, – улетай на крыльях ветра.

Она в последний раз крепко сжала в ладони его руку, распрямилась, пришпорила коня и поскакала вперёд. Инквизитор смотрел ей вслед, пока она не скрылась за холмом, чувствуя на своих губах лёгкий вкус лесных ягод от её поцелуя.

– Я найду тебя, – прошептал он.

Глава пятая

Меч судьбы

Три дня Гаркана блуждала по лесам, ночуя в укромных местах, на четвёртый всё же ослушалась Инквизитора и пошла в свою деревню. Всё вышло, как он и говорил: мёртвое, остывающее пепелище встретило её. Не было больше её деревни. Гаркана простилась с ушедшими в Лету сородичами, поклонилась месту, что давало ей приют и пищу, и ушла отсюда прочь, навсегда.

Она держала путь к Северу, шла наудачу, надеясь в пути отыскать пещеру или какое другое место, где ей захочется поселиться и жить. Запасы еды, что дал ей Инквизитор, иссякли, Гаркана питалась стеблями папоротника, первыми летними ягодами, случалось ей находить и птичьи яйца. А через два дня пути она почувствовала, что слабеет и испугалась, что может заболеть и сгинуть тут, в лесу одна. Нужно было скорее найти жилище, сложить очаг, ставить силки на лесную птицу, собирать травы, начинать жить сначала.

Гаркана брела через лес, думая о том, что переночует последнюю ночь без крыши над головой, а завтра, если не выйдет к реке, то отыщет родник и подле него построит хижину. Она устала и присела отдохнуть под большим дубом. Достала из мешка пригоршню прошлогодних орехов, тёмных, высохших, стала очищать их и есть.

Топот копыт коней послышался вдалеке, и Гаркана в смятении вскочила, уронив свои орехи. Солдаты Инквизиции! Они всё же настигли её! Она бросилась бежать прочь от этого топота, но он будто спереди послышался. Она бросилась обратно, и опять – будто наперерез ей скачут.

Кустарник рос невдалеке зелёной стеной, и Гаркана побежала было к нему, схорониться в листве хотела, но волосяная петля захлестнулась на плечах её, и сильный удар сбил с ног. Она упала, силилась подняться, не смогла, верёвка обвилась вокруг тела, опутала паутиной.

– Попалась! – услышала она торжествующий крик.

Гаркана увидела заросшего чёрной бородой мужчину, он спешился и подошёл к ней. Лес наполнился голосами, конским топотом. Все всадники были вооружены, но не похожи на  солдат. Одетые в хорошие, дорогие одежды, но давно не стиранные, и сами бородаты, грязны, громко ругались, хохотали.  Гаркане встретились разбойники, хрен редьки не слаще, но всё ж чуть лучше, чем солдаты.

– О, какая лесная птица в твои силки залетела, Посран! – ржали они. – Рыжий цыплёночек! Денег, ясно, у неё нет, а остальное-то всё при ней!

Щипая за бёдра и грудь, разбойники подняли её на ноги, вертели, разглядывая, гоготали в восторге. Гаркана испуганно смотрела на них, тщилась сказать, что у неё есть деньги, то золото, что дал ей Инквизитор, она откупится, лишь только пусть отпустят! Но слова её тонули в воплях и хохоте.

И вдруг грабители отпустили её и разбежались в стороны, будто им приказал тот, кого они слушались беспрекословно.

Большой серый конь возник перед нею, и на спине его сидела грузная немолодая женщина в красном платке, повязанном назад. Гаркана и не поняла бы, что это женщина, так сильно загорело её лицо, так сурово были сдвинуты над переносьем брови, тяжёл подбородок, и чёрные усики росли над верхней губой; если бы не огромная грудь, накрест перевязанная богато расшитой бархатной шалью. На поясе её висели две кривых сабли и полдюжины ножей были заправлены за ремень перевязи. Это была атаманша разбойников.

– Ты кто, дева? – густым басом спросила она. – Откуда ты здесь?

– Лекарка я, Гаркана, из деревни Туры, – торопливо отвечала Гаркана, – той, что сожгли солдаты Инквизиции, и сама я спасаюсь от их суда, иду, куда глаза глядят.

– Лекарка, говоришь? – усмехнулась атаманша. – А ну, поглядим, какая ты лекарка! Посран! Ты её нашёл, ты и вези!

Разбойник в чёрной бороде довольно загоготал, сгрёб Гаркану в охапку, забросил на спину коня, как вязанку хвороста, и пустился вскачь.

Её привезли в разбойничье логово. В лабиринте пещер в скале, отвесно стоящей над рекой, жили разбойники. Гаркану завели в маленькую каменную комнату, она увидела деревянный топчан с соломенным матрасом и неподвижно лежащего мужчину с заострившимся, бледным лицом. Атаманша откинула шерстяное покрывало, укрывающее больного. Пропитанная кровью полотняная повязка закрывала правый бок раненого, и сладкий запах гнили шёл от неё.

Атаманша сняла повязку и показала рану, открытую, воспалившуюся, сочащуюся вонючим гноем.

– Видишь? Исцелишь его, лекарка, награжу щедро. Не исцелишь – вон, – она хмыкнула, чуть кивнув головой в сторону входа в пещеру, где стояли разбойники, – ребятам моим отдам на потеху.

– Дай мне кусочек хлеба, – взмолилась Гаркана, – я так голодна, что едва стою на ногах. Ты хочешь, чтобы я его врачевала, а мне самой лекарь нужен!

– Принесите ей поесть! – велела атаманша. – И всё, что надо будет для врачевания, дайте!

Трое суток Гаркана провела подле раненого, тут же у его ложа и спала, и ела, и уняла-таки жар, остановила воспаление, и на рассвете четвёртого дня больной открыл глаза и слабым голосом попросил воды. Разбойники захлопотали вокруг, а лекарка, шатаясь от слабости, вышла из пещеры на воздух и села на камень.

Атаманша Рона, в кожаных штанах и рубахе из дорогого тонкого шёлка, тоже сидела у пещеры на войлоке, пришивала к седлу золотые бляшки.

– Глянь, дева! – показала свою работу. – Красиво?

– Не знаю… – рассеянно отозвалась Гаркана, – не понимаю.

– Чистая ты, – усмехнулась атаманша, – аки горлица в поднебесье. Не нужно тебе золото. Оставайся с нами, лекарка, идти тебе некуда. Ты такая же, как мы.

– Нет! – вскинулась Гаркана. – Я не лиходейка и не разбойница!

– А для закона ты с нами наравне, – не обиделась Рона, – преступница, и схватит тебя Инквизиция, костра тебе не миновать! Знаешь, какой он, Инквизитор Торвальд Лоренцо? Железный Тигр, люди сказывают, сущий Дракон!

– Торвальд Лоренцо отпустил меня на свободу, – вздохнула в ответ Гаркана, – вывел за городские стены ночью и отпустил. И коня дал, и денег дал.

– Чем же ты опоила его, лекарка?! – захохотала басом атаманша. – Да не ведьма ли ты, что влюбился в тебя Инквизитор?

– Это я, Рона, влюбилась в Инквизитора, – Гаркана прижала ладонь к сердцу, будто болело у неё, – днём и ночью о нём думаю, и так душа тоскует…

– Э, дева, да ты и впрямь больна! – командирша разбойников внимательно оглядела свою гостью. – На-ка, – она подняла стоявшую рядом бутыль с вином и протянула девушке, – выпей-ка. А то трое дён подле больного просидела, эдак и самой недолго занедужить.

– Нет, я здорова, Рона, – Гаркана отвела её руку, – а боль сердечная, она уйдёт, нужно лишь время…

Всё лето и осень прожила лекарка у разбойников. Стряпала еду, убирала в пещере, ждала их с разбойничьих набегов, врачевала заболевших. Её не обижали, берегли, давали лучшие куски, задарили драгоценностями. Не нужны они были Гаркане. Вот увидеть бы хоть на миг ледышки синих глаз Инквизитора… И тут же одёргивала себя. Он простился с ней, навсегда простился. Не давал клятв и обещаний, не признавался в любви. Поцеловал? И что же? Что значит тот поцелуй? Ведь не любовь же это?

Видя, как истомилась Гаркана, как рассеянна, как порой уходит в себя, ничего вокруг не слыша, атаманша Рона сжалилась над нею.

– Хочешь Инквизитора своего увидеть, дева? – спросила как-то за ужином.

Девушка встрепенулась, едва не облив себя узваром из кружки.

– Как? – только и выдохнула.

– О! – атаманша обернулась к вмиг замолчавшим разбойникам. – Видали, что с девкой делается? Сами никогда так не попадайтесь, а то пропадёте, фу! – она плюнула в пустую тарелку баранью кость. – И ломаного гроша за вас не дадут, ни за что пропадёте!

– Как я могу увидеть его, Рона? – Гаркана схватила командиршу за локоть.

– В Сварога день в Кронии пройдёт пышное шествие Инквизиции, – важно произнесла Рона, – по главной улице города пройдут солдаты, судейские,  и Торвальд Лоренцо твой… – атаманша замолчала, наслаждаясь впечатлением, и закончила, – Великим Инквизитором назначен будет!

– Ох… – Гаркана побледнела, – сломает его бремя такой власти!

– Всюду будут гуляния, ну, и мы поедем. Переоденемся, да под шумок пошебуршим там по толстым кошелёчкам! – радостно закончила Рона под дружный хохот разбойников.

Настал Сварога день, первый день последнего месяца осени. Уж и листва вся облетела с деревьев, уж и землю утрами иней прихватывал, и почти подготовилась к зиме Гаркана, насушила трав, наварила мазей, осталось только собрать ей белые камешки со дна реки, плоские, гладкие, скругленные водой, хранящие в себе речную силу. Сделать это следовало до того, как лёд закуёт реку серым панцирем. Ещё было время.

До Кронии два дня пути было. Порешали и согласились, что доедут до города, разбредутся по постоялым дворам по трое, а после шествия встретятся за городскими стенами.

Рона нарядила Гаркану мальчиком, рыжие волосы спрятала под потрёпанным бархатным беретом, наклеила реденькие усишки из беличьего хвоста, дала штаны, рубаху и мешковатый, скрывающий фигуру старый камзол с отпоротым галуном. Гаркана подпоясалась верёвкой и превратилась в молодого подмастерье, живущего у хозяина на подхвате за кусок хлеба.

Разбойники весь вечер накануне дороги стригли бороды, мылись, наряжались, кто во что горазд:, в ремесленников, крестьян, так, чтобы легко можно было смешаться с толпой. Рона, хихикая, напялила на себя льняную вышитую рубаху, цветастую юбку и белый передник и повязала на голову белый чепец.

– Глянь-ка, дева! – обратилась к Гаркане и взяла в руку корзину. – Богатая крестьянка! Веришь?

– Верю! – лекарка так и ахнула, как преобразилась грозная атаманша в домашнюю тётушку.

– Чем торгуешь, Рона? – разбойник Посран заглянул к ней в корзинку. – Что там у тебя? Почём яички?

–Своих нешто мало? – цапнула его за штаны командирша. Разбойники радостно заржали. Гаркана устыдившись, отвернулась, она никак не могла привыкнуть к их грубым шуткам.

Два дня дороги она почти не запомнила, вся в мыслях о предстоящей встрече. Так глубоко уходила в свои грёзы, что порою не слышала, что её окликают, говорят с ней. «Не в себе дева, качала головою Рона, – кабы худа не было…»

И вот выходят уже с постоялого двора на окраине Кронии, где они – хозяйка и работник ночевали, спешат к площади Правосудия. До рассвета вышли, чтобы поспеть, занять лучшие места. Гаркана была так взволнована, что ничего не могла съесть, тщетно Рона уговаривала её.

Процессия должна была проследовать из ворот тюремной крепости до храма Кроноса. Рона с Гарканой встали где-то на середине пути, выбрали место с хорошим обзором, куда уже стекались зеваки. Потом пришли солдаты, стали по обе стороны улицы, зорко следя за порядком.

Рона поглядывала за толпой, вычисляя горожан побогаче, потом, видя, что Гаркану шатает от волнения и слабости, усадила её на камни мостовой, очистила от скорлупы варёное яичко, дала лепёшку и силком заставила поесть.

Долго ждать пришлось. Переходили с места на место, слушали, как ржёт и зубоскалит толпа, сами в разговоры не вступали, чтобы лишнего внимания к себе не привлекать, чтобы никто их не запомнил.

И вот в дальних рядах гомон стал стихать, солдаты скрестили пики, отсекая толпу от дороги. Троекратный рёв труб и мерная дробь барабанов  послышались вдалеке, толпа колыхнулась, качнулась вперёд, и процессия появилась в конце улицы.

Солдаты в сверкающих на солнце доспехах и красных плащах, расшитых золотыми знаками Кроноса, шагали впереди и несли знамёна Справедливости, за ними шествовал Суд Инквизиции, все в парадном облачении – Инквизиторы и их помощники, писари и секретари. Следом ехала золотая колесница, запряжённая парой чёрных коней в золочёной сбруе, а на ней, гордо выпрямившись, стоял он, новый Великий Инквизитор Кронии, Торвальд Лоренцо.

Вскинув упрямый подбородок, смотрел вперёд, не мигая, ледышками синих глаз заживо замораживал. И толпа смолкла, застыла под этим взглядом, со страхом и трепетом глядя на Справедливейшего, на вершителя правосудия, распорядителя жизней, наместника Кроноса, творящего Закон и Порядок. Алая мантия, расшитая золотыми серпами и крестами, шлейфом струилась вниз, золотой обруч опоясывал его лоб, ветер трепал тёмные волосы, и правая рука Великого Инквизитора вперёд была простёрта и сжата в кулак, и перстень с Печатью Правосудия зловещим свинцом блистал на ней. И толпа невольно склонилась долу под тяжким символом Закона.

Гаркана, увидев Инквизитора, казалось, забыла, как дышать, жадно впилась в него глазами, вбирая в себя его грозный облик. Лоб Великого был спокоен, взгляд тяжёл, угрюм, но боли в нём не было, и лекарка облегчённо, шумно выдохнула.

Палачи следовали за колесницей Инквизитора, и конный отряд солдат со знамёнами замыкал шествие. Трубили трубы, били барабаны, и тёмные тучи низко висели над процессией, и солнечный луч, пробившись сквозь них, падал на колесницу Великого Инквизитора, окрашивая её алыми отблесками, добавляя зловещей торжественности его облику.

Рона, воспользовавшись тем, что внимание толпы полностью отдано зрелищу шествия, ловко срезала кинжалом с полдесятка кошельков с поясов ротозеев и спрятала их в недрах своей юбки. Обернулась, ища взглядом Гаркану, пора было уходить, ан, глядь – девушки и след простыл.

А Гаркана пошла за процессией, смешавшись с зеваками, и дошла так до храма Кроноса. Теперь оставалось только ждать окончания церемонии и наступления вечера. У храма слуги щедро раздавали городским бездельникам хлеб, мёд и вино, и довольный люд напивался допьяна тут же, восхваляя щедрость Великого Инквизитора, и вознося благодарения Всевышнему Кроносу. Гаркана тоже взяла краюшку хлеба и кусок мёду, но вино пить не решилась, боясь свалиться в сон и не выполнить того, зачем пришла сюда. Она долго ждала, переходила с места на место, посмотрела, как пьяницы играют в кости, её пару раз подзывали окриком: «Эй, парень!», предлагали выпить во славу Справедливой Инквизиции, и Гаркана делала вид, что пьёт со всеми вместе, тайком выливая вино на землю.

Наступил вечер, сумерки спустились на землю, и на улице зажгли факелы. Наконец, тяжёлые железные двери храма отворились, на улицу в сопровождении солдат вышел Торвальд Лоренцо в той же богато расшитой алой мантии, струящейся по полу и золотым обручем на голове.

Толпа завопила в восторге, бросилась ниц, поспешая приклониться к перстню с Печатью Закона. Великий Инквизитор медленно и торжественно простёр вперёд руку, позволяя каждому, кто желал этого, облобызать и Перстень, и длань карающую. Гаркана не подошла, страшась выдать себя, стояла поодаль.

Взгляд Торвальда Лоренцо был спокоен и холоден, он выполнял лишь обыденную обязанность, то, что полагалось. Народ почитает Закон и преклоняется перед ним – так и должно быть. Но старший стражник из охраны Великого Инквизитора посчитал, что Справедливейший утомлён церемонией и нуждается в покое, и, чтобы отогнать толпу, бросил в неё горсть серебряных монет.

Пьянчужки тот час же бросились подбирать монеты и драться за каждую, Торвальд Лоренцо опустил руку вниз и, сопровождаемый стражами, невозмутимо последовал далее. Гаркана, прячась за стены домов и деревья, побежала за ним.

Добраться до жилища Великого Инквизитора незамеченной, ей, лекарке, всю жизнь проведшей в лесу, было немудрено, вот как в дом прокрасться? Но тут её выручил случай.

Инквизитор послушался её совета, поселился далеко от тюрьмы, в чистом и сухом месте, в тупике улицы, куда шум города не доставал. Две сосны росли подле дома, сложенного из простого серого камня, и зелёные стебли дикого винограда оплетали стены. На крыльце сидели два стражника и похлёбывали по очереди вино из бурдюка.

Гаркана бесшумно подкралась к дому и спряталась за сосну. Ставни окна на втором этаже были раскрыты, и свет горел в окне. Там, догадалась девушка, была спальня Инквизитора. Она придумывала, как бы отвлечь стражников, чтобы ушли с крыльца, как совсем рядом раздался дикий пьяный вопль, ругань, удары, и вновь вопль, сорвавшийся на хрип.  Такой не перепутаешь ни с чем, это последний, предсмертный хрип, выдох отлетающей души. Холодная дрожь прошлась по спине Гарканы.

Стражники вскочили на ноги.

– Ты слышал, Рем? – негромко спросил один.

– Слышал, да, – отозвался второй, – это рядом, поглядим, – и, обнажив мечи, они пошли вперёд, зорко всматриваясь в темноту.

Мешкать было нельзя. Гаркана подбежала к крыльцу, кошкой скользнула по ступеням, бесшумно отворила дверь и шмыгнула в дом. Ощупью поднялась по лестнице, передохнула, силясь унять бешено стучащее сердце, толкнула дверь и вошла в комнату.

Великий Инквизитор Торвальд Лоренцо сидел за столом, листая свод Законов. Он повернул голову на звук открывшейся двери, чуть нахмурил брови, увидев юного подмастерье, прервавшего ход его мыслей.

–Ч то тебе угодно в моём доме, юноша? – спросил Великий Инквизитор. На нём не было алой мантии, и золотой обруч он тоже снял, простая чёрная рубаха и штаны из оленьей кожи облегали тело, но фигура его, освещаемая красноватым светом масляной лампы, смотрелась ещё величественней, чем на нынешнем шествии. Он сжился со своей ролью и легко принял бремя Закона, волен был осудить и помиловать, и это право наделяло его столь грозной силой.

Гаркана привалилась спиной к двери, не веря, что видит его так близко.

– Что тебе нужно, юноша? – повторил Инквизитор с лёгким недовольством в голосе.– Как ты прошёл сюда?

Гаркана подняла руку, сорвала приклеенные на вишнёвый клей беличьи усы, другой рукой сдёрнула с головы берет, бросила его на пол, тряхнула головой, и рыжие волосы каскадом осенних листьев упали ей на спину. Она шагнула вперёд, сама едва держась на ногах от волнения.

Инквизитор резко встал, и так изменился взгляд его холодных синих глаз, что только ради одного этого взгляда, поняла девушка, ей стоило прийти сюда.

– Гаркана! – беззвучно прошептали его губы, а в следующий миг он метнулся к окну и запер ставни. – Это не чудится мне, не морок же это! – тихо сказал он, шагнул ей навстречу и остановился. – Это ты, Гаркана.

– Да, Инквизитор, это я, – ответила она пресёкшимся от волнения голосом.  Торвальд Лоренцо сел на стул, будто разом ослабев, будто не в силах был стоять.

– Безумная, ты головой рискуешь! Если тебя застанут здесь!.. Зачем… – ему трудно было говорить, он тяжело выдохнул, облизнул пересохшие губы, – зачем ты пришла сюда, Гаркана?

– Сам-то как думаешь? – в глазах её блеснули слёзы. – Зачем я пришла сюда, головой рискуя? Зачем два дня в пути провела? Зачем ждала начала шествия, а после – окончания церемонии в храме? Как думаешь, Торвальд, – она впервые назвала Инквизитора по имени, – зачем? Или ты хочешь услышать, хочешь, чтобы я сказала тебе? Я скажу! Я…

– Тише, молчи, молчи, безумная! – Инквизитор рванулся к ней, закрыл её рот ладонью, прижал к себе, чувствуя, как дрожит её худенькое тело. Его тоже била дрожь, но голос был твёрд, когда он отстранил её от себя и сказал:

– Уходи отсюда, Гаркана. Я отошлю сейчас стражников, а ты уходи.

– Нет, – она покачала головой, – я не уйду, – повернулась, подошла к двери и заперла её на засов. Шагнула к нему и встала напротив, глядя в глаза. – Я два дня скакала верхом до твоей столицы, Торвальд, – с тихим отчаянием в голосе сказала Гаркана, – я стояла в толпе и смотрела на тебя, как ты ехал на золотой колеснице! Я стосковалась по тебе! Мы не можем быть вместе, но мне нужно было только увидеть тебя! Посмотреть на тебя!

– Увидела? – взгляд его синих глаз вновь стал холодным. – Посмотрела? Теперь уходи!

Она молчала, глядя на него, нежные щёки горели румянцем, слёзы дрожали на ресницах. Она так прекрасна была, не властная над своими чувствами, такая хрупкая и такая сильная в своей любви к нему, что Железному Инквизитору вновь стало не хватать воздуха.

– Там стража внизу, Гаркана…

– И что стража твоя? – усмехнулась она. – Я уже здесь, и что твоя стража? Теперь твоя жизнь в моих руках, Инквизитор!

– Что ты плетёшь, женщина? – его брови нахмурились.

Гаркана неуловимым движением метнулась к нему, схватила за талию, миг – и Великий Инквизитор оказался лежащим на полу, а к горлу его стальным зубом приник кривой кинжал атаманши Роны.

– Кронос Всемогущий! – неподдельное удивление послышалось в его голосе. – Кто научил тебя этому, лекарка Гаркана?

– Разбойники… – она ответить не успела, как уже сама лежала на полу, а рука её с кинжалом, придавленная его сильной рукою к деревянным половицам, разжалась и выронила нож.

– В другой раз соберёшься бить, так бей без промедления! – велел Инквизитор, поднимая её с пола.

– Благодарю за урок, Справедливейший, – Гаркана потёрла онемевшее запястье.

Инквизитор бережно взял её руку в свои, и, как тогда в подземном ходе, нежно погладил. Поднял голову, встретился с ней взглядом. Она смотрела на него и улыбалась.

– Мой чёрный ангел, – подняла руку, коснулась его тёмных волос, провела по ним ладонью.

– Я – ошибка твоего выбора, Гаркана, – тихая горечь была в его голосе, – что ты делаешь со своей жизнью, неразумная…

– В твоём доме пахнет мятой, – улыбнулась она, – и валерьяной… И каждую ночь, засыпая, ты грезишь обо мне, ведь это так, Справедливейший? Я тогда ещё всё поняла, когда там, в зале суда взяла тебя за руку, чтобы унять твою боль.

Инквизитор тяжело вздохнул, прижал её к себе, стиснул в объятиях до боли, отстранил, впиваясь взглядом в широко распахнутые серо-зелёные глаза.

– Ведьма! – выдохнул он. – Что ж, раз так настаиваешь, будь нынче гостьей моей, Гаркана. Ты устала, конечно. И голодна. Пойдём в другую комнату, окно там выходит на стену тупика улицы. Но прежде… Встань здесь, – он взял её за руку и отвёл в угол, а сам подошёл к окну и распахнул ставни, – Рем, Сила! – позвал тоном человека, привыкшего, что ему повинуются беспрекословно. – Что вы там устроили?! Что за шум?! Голова от вас разболелась!

– Справедливейший, у нас тут убитый, – отозвался один из стражников.

– Так займитесь им! Поднимите солдат, составьте протокол, ищите убийцу! Займитесь своим делом и убирайтесь вон! Чтоб ни звука мне тут! Я желаю отдыхать!

– Да, Справедливейший, – покорно отозвались снизу. Инквизитор захлопнул ставни и повернулся к Гаркане.

– Они сюда больше не придут. Будут сторожить улицу у входа в тупик. Никто не узнает, что ты здесь, а утром я выведу тебя.

– Как тогда? – улыбнулась Гаркана.

–Как тогда, – ответил он, – иди за мной, – отворил дверь другой комнаты, взял лампу, кивнул, приглашая, и Гаркана прошла следом.

Там стояла большая кровать с множеством подушек, стол, уставленный снедью, туалетный столик для умывания. Пёстрый мягкий ковёр покрывал пол.

– Садись, поешь, – предложил Инквизитор, – и ложись спать. Я посижу до рассвета с тобой, буду стеречь твой сон, чтобы он был добрым.

– Ух, какая кровать! – Гаркана взяла со стола большое жёлтое яблоко, откусила, плюхнулась на постель и блаженно развалилась на подушках. – А мягко-то как! – восхитилась она. – Точно на облаке!

– Я тут не сплю никогда, – ответил Инквизитор, присаживаясь на край кровати, – я в другой комнате сплю. А ты ночуй здесь, тебе тут хорошо будет.

–Ясно дело, – она кивнула согласно, – хорошо будет. С тобой.

–Не болтай глупостей, – фыркнул Инквизитор.

–Чего ты? – не поняла Гаркана. Поднялась и села рядом с ним. – Не будешь спать со мной?

– Не  буду, блаженная, – ответил он, – я закону служу, и не терплю беспорядка.

– А-а-а, – протянула она и хрустнула яблоком, – связи с ведьмой боишься?

Инквизитор протянул руку, обвёл кончиками пальцев нежный овал её лица, легонько щёлкнул по носу.

– Не боюсь я тебя, Гаркана. Это тебе пристало бы бояться меня.

– У всех прочих ты страх вызываешь, Торвальд, а у меня – нет, – отозвалась она, – это для них всех ты Железный Тигр, а для меня…

– А для тебя что, кот домашний? – холодно усмехнулся он, развернул девушку за плечи к себе, глядя в её чистые, как речная вода, глаза. – Что ты себе нагрезила, Гаркана? Какую любовь ты выдумала? Кого любить смеешь? Душегубца холодного? Тигра Железного? Душу мою спасаешь, да? Чистотой своею омыть хочешь? Свою душу спасай, глупая!

– Зачем тебе это? – с тихой болью в голосе спросила она. – Закон твой истлел, ты знаешь это. Богу своему ты не веришь, слова о величии Кроноса для тебя – лишь звук пустой. Ты увязаешь всё глубже, а тебе другой дорогой идти бы, Торвальд, Дух твой твёрд, разум ясен, ум остр, руки сильны, ты столько добрых дел натворить бы мог! Зачем тебе эта власть, если тебе нет от неё радости?

– А ты не разумеешь? – удивился Инквизитор. – Тебе не ведомо, что только две стороны и есть? Ты бы что выбрала, Гаркана, быть тем, кто казнит, или тем, кого казнят? Ты же была по ту сторону, и что, понравилось тебе?

– Брось всё! – она взяла его за руку, сплела свои тонкие пальцы с пальцами его сильной руки. – Пойдём со мной!

– Пойти с тобой? – он перехватил её руку, развернул ладонью вверх, кончиком пальца порисовал на ладони. – В лес?

– В лес, – улыбнулась Гаркана.

– Ягоды собирать будем, птицу ловить, в реке купаться, ты ребятишек мне родишь, – он загибал её пальчики, считая, – будем жить счастливо, да, Гаркана? – прищурил Инквизитор синие глаза.

– Да, Справедливейший, – она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо.

– Покуда солдаты не схватят нас и не повесят на столбах вдоль дороги! – отрезал он, дёрнул плечом, отодвинулся от неё.

– Тогда что же это за власть такая? – отчаяние послышалось в голосе Гарканы. – Что за закон?

– А власть всегда на страхе и страдании замешана, – холодно усмехнулся Инквизитор, – а если на милосердии, то чернь растопчет того, кто у власти встал, ибо только плеть понимает. У нас нет будущего, ты слышишь меня, Гаркана? Я не пойду с тобою жить отшельником, и ты не останешься здесь, супругой Великого Инквизитора! Сбрось покров иллюзий! Спать ложись! Утром выведу тебя отсюда!

Он поднялся, шагнул к двери, но Гаркана опередила, легко спрыгнула с кровати, встала напротив.

– Нет судьбы! – воскликнула она. – И закона нет! Закон для тебя, Торвальд Лоренцо, это я! Что значит устав Кроноса? Что значат серп и крест, если нам не быть вместе? Вселенная – это ты и я, а остальное не имеет значения, мы нашли друг друга в этом огромном мире, сердца наши встретились, а ты мне говоришь о глупом своём законе! Это мы творим закон, Торвальд! Как ты решишь сейчас, так и будет! Хочешь, чтобы я ушла? Я уйду! Но как ты жить будешь без меня? Что молчишь, Справедливейший? – она взглянула ему в глаза. – Уйти мне?

– Уходи, Гаркана, – прошептал Инквизитор, – уходи. И не возвращайся.

Серо-зелёные глаза её сверкнули, губы дрогнули, она шагнула к двери, но обернулась на пороге. Рванулась к нему, взмолилась:

– Я уйду! Но ты поцелуй меня! Как тогда!

– Если я поцелую тебя, Гаркана… я не смогу остановиться, – голос Инквизитора подсел от волнения.

Она положила руки ему на плечи, потянулась навстречу, прошептала:

– А ты не останавливайся!

– Гаркана! – выралось из груди его. – Ангел мой, душа моя, молитва моя, солнца свет! – и нет законов, нет правил, нет судьбы!

Его губы сливаются с её губами, и он берёт её на руки, несёт, опускает спиной на мягкую постель. Кронос всевышний! Как же случилось так, что она, такая прекрасная, чистая, мудрая, бесстрашная, полюбила его? Сколько их было, женщин, желавших разделить с ним ложе? И все предлагали своё тело в обмен на свободу, и только одна она по доброй воле, по зову сердца. Все боятся Железного Тигра, и только она одна – любит.

Шорох грубого сукна крестьянской рубахи под его пальцами, пеньковые верёвки завязок. Одежды падают на пол, и её обнажённое тело, как тогда, в зале суда, будто светится тихим ясным светом, и он, сдерживая рвущее грудь дыхание, наклоняется к ней, целует крапинки золотых веснушек на её плечах, губы спускаются ниже, касаются груди, бабочкой порхают на ней.

Опьянённый её теплом, запахом волос, он ласкал её трепетно, нежно, и поднял на вершину блаженства, пил срывающиеся с её губ сладкие стоны, прижимал к своему сердцу её горячую мечущуюся ладонь. А потом вошёл в неё, медленно, осторожно, и поцелуями молил простить его за тихий вскрик боли, а после остывало её разгорячённое тело в его объятиях, и он с тревогой заглядывал в её серо-зелёные глаза, ища в них прощения.

– О, Гаркана, дитя моё чистое, что я наделал, как я посмел…

– Позднее раскаяние, Справедливейший. После драки кулаками не машут, – она перевернулась на живот, смотрела на него, улыбалась. Иная Гаркана, обновлённая, Женщина, вкусившая сладость первого своего греха. – О, если бы через такую боль и такую кровь ты проводил своих обвиняемых, – она весело рассмеялась, – то без работы палачи бы остались! Ведьмы сознались бы во всём!

– Вот как! – расхохотался Инквизитор. – Ох, и сильна ты, Гаркана, в своей хрупкости и красоте нежной. Ты крепче меня по духу, и поражённой быть не желаешь? Что ж, ночь только спустилась на столицу, и времени у меня достаточно. Ты ещё попросишь пощады, это я тебе говорю, Торвальд Лоренцо, Великий Инквизитор Кронии! – и губы его вновь сливаются с её губами, и спускаются к шее, змейкой скользят по ней, и ласковые пальцы сильных рук касаются самых чувствительных струн её тела, заставляя звучать их прекрасной музыкой. И остановилось время. И замерла в небе луна.

– Как я отпущу тебя теперь, Гаркана? – горечь и боль в его голосе слышались. Первая розовая полоса прочертила предрассветное небо. – Как жить без тебя? Как встречать каждый день, думая о тебе? Где ты, как ты? Быть может, ты понесёшь моё дитя после этой ночи…

– Если так случится, я дам тебе знать, – она потянулась к нему, поцеловала, – зиму перезимую с разбойниками, – сказала, – а весной, если захочешь, ты найдешь меня. Если я нужна тебе буду, ты останешься со мной. У тебя хватит времени, целая зима впереди для осознания своей власти и своей силы. Ты поймёшь, что тебе нужно.

– Поспи, – попросил он, – поспи хоть час. Стража набегалась, ища убийцу, и продрыхнет до полудня. Поспи, любимая, ведь в дорогу тебе. Я постерегу твой сон.

– И просыпаться не захочется, – Гаркана перехватила его руку, прижала к губам, покрыла поцелуями, – как я счастлива, Торвальд! Я сберегу в своём сердце это счастье до новой встречи с тобой. Нет расстояния, слышишь? И времени нет! Ты здесь, – она прижала его руку к своему сердцу, – и я здесь! – коснулась рукой его груди. – Мы всегда будем вместе.

– Да, – кивнул он, – и слово даю тебе, Гаркана, не будет в жизни моей другой женщины. Никто, кроме тебя.

– Я знаю, – она улыбнулась, – ты твёрд в своих убеждениях. И если любишь что, то навсегда.

– Спи. Ты спи, – его большая рука нежно коснулась её рыжих волос, погладила, – рассвет скоро. Засыпай.

Гаркана закрыла глаза, и тот час же поплыла по волнам сна, согреваемая теплом его сильных рук. Великий Инквизитор Кронии смотрел на неё, и тяжёлая тоска накипала в его сердце. Ему дана власть, и он придумает, что сделать, чтобы Гаркана была с ним. Нет, в городе она не останется, задохнётся в пыли замков без вольного ветра. И ему к ней нельзя, разве что вечными странниками, каждый день в пути, по свету и вне закона. Он придумает, найдёт способ. Хорошо, что она перезимует с разбойниками, они уберегут её от беды, спрячут от солдат.

Тонкие её пальчики покойно лежали в его большой ладони. Она так и заснула, держа его за руку. Холодом обдало Великого Инквизитора, когда он вдруг представил себе эти пальчики в тисках палача. Как же сильно она любила его, что отважилась пойти в город, не убоялась стоять в толпе, где были солдаты, проследила путь до его дома! И вот теперь, отдав ему всю себя, спокойно спит на его руках, и счастлива.

Он шёл к этой власти, как одержимый, встать выше всех, получить все права, чтобы потом отыскать её и знать, что теперь она в безопасности. Но даже мечтать не смел о такой награде в свой первый день восхождения на вершину! Возврата к прошлому не будет, это сейчас он понял ясно. Боле никогда не сможет он подписывать недрогнувшей рукой чей-то смертный приговор. Иной властью создаст порядок, на уважении к Закону, а не на страхе.

Судьба милосердная привела её к разбойникам. Должно, врачевала кого из них, вот и оставили у себя жить, оберегая и любя. Лучше и не придумать. Пусть живёт с ними до весны, обучается искусству войны, чтобы защитить себя. Надо же, сумела свалить его с ног, и горло перерезала бы, будь он врагом её. Инквизитор усмехнулся, погладил нежно белое плечико Гарканы, обрызганное золотыми капельками веснушек. Сколько ночей провёл он без сна, ибо невыносимо было думать, что станется с нею, такой беззащитной, слабенькой, если её схватят солдаты. Его солдаты. С разбойниками она в безопасности. Пусть только уйдёт скорее из этого города.

Вспомнилось, как менее года назад отпустил он на свободу старого волхва, когда тот сказал ему: «В твоё сердце придёт такая любовь, Инвизитор, что ты не устрашишься на костёр взойти ради этой любви!» Тогда каменные застенки сотрясались от хохота, смеялись все, и палачи, и писарь, и лекарка Познана, и Юстинус Мор, и он сам, Инквизитор Торвальд Лоренцо. И когда смог остановиться и отдышаться, только и молвил в изнеможении солдатам: «Гоните в шею безумного старика! Пусть уходит! Инквизиция Кроноса не судит сумасшедших, они не виноваты в своём безумии!» И никто не возразил ему, ибо немыслимо было – Железный Тигр способен полюбить? Да только из ума выживший смел молвить такое! А слова волхва оказались пророческими. Найти бы теперь старца, в ноги поклонился бы ему Великий Инквизитор, благодарность бы свою принёс и прощения попросил.

А небо всё светлело, и вот уже первые лучи солнца скользнули по закрытым ставням окна, проникли сквозь узкие щёлочки, золотом заиграли в рыжих волосах Гарканы. Инквизитор замер, любуясь, и с тяжёлым вздохом наклонился к ней, чтобы разбудить поцелуем. Пора было.

Девушка открыла глаза, увидела его, засияла вся и потянулась навстречу, ласковая, разнеженная недолгим сном.

– Не начинай, Гаркана, – пробовал было возразить он, но её губы коснулись его губ, и он уже знал – не остановится.

И опять они любили друг друга, нежно, трепетно, и после он долго не мог отпустить её, всё прижимал к себе, зарывался лицом в рыжие волосы, вдыхая их тёплый солнечный запах.

Потом она ела хлеб и пила простоквашу прямо из кувшина, пролила на грудь, смеялась. Потом он помогал ей умыться, она брызгалась в него водой, хохотала. Одеться помог, усишки беличьи наклеить, спрятать волосы под берет. И смотрел на неё, смотрел, не отрываясь, таким взглядом, как смотрят на божество, на рождение чуда, на то, что случилось вопреки всему, и больше никогда не повторится.

После спустились по лестнице, вышли через заднюю дверь. Гаркана увидела перед собою каменную стену тупика, остановилась, обернулась в недоумении к Инквизитору.

–Наколдуй, ведьма, чтобы стена открылась, – усмехнулся он в ответ, но в голосе его не было иронии, а только тёмная горечь.

Гаркана порывисто шагнула к нему, положила руки на плечи, потянулась вверх, поцеловала горячо.

– Так подойдёт, Справедливейший?

– Подойдёт, – кивнул Инквизитор. Глаза его вновь застыли холодными ледышками, иглами острыми сверкали. Гаркана уже научилась понимать этот взгляд. Ему было так же тяжело расстаться с нею, как и ей с ним.

Инквизитор взял её за руку, подошёл к стене, нажал ладонью на каменный выступ, и узкая дверь с тяжёлым скрежетом открылась наружу. Высокий бурьян рос за нею, с головой скрывал.

Он шёл впереди, сминая высокую траву, она следом, пальцы их рук тесно переплелись между собой. Шли молча. Как тогда. Широкий был пустырь, никому не пришло бы в голову искать здесь Великого Инквизитора Кронии и рыжую ведьму, объявленную вне закона.

Солнце уже высоко стояло в небе, когда остановился Инквизитор и сказал:

– Дальше возьми левее, и ты выйдешь на дорогу, – потом снял с плеча дорожный мешок, повесил ей на плечо.

И сила, которой невозможно противостоять, уже бросила их в объятия друг друга, и руки гладят руки, и глаза смотрят в глаза, и губы касаются губ, и единым стоном вырывается из груди отчаянный призыв:

– Только дождись!

– Только приди!

И она отталкивает его, потому что уйти может только так, будто сорвавшись со скалы в бездну, но он удерживает её за руку.

– Подожди, послушай, Гаркана, это важно, я должен сказать тебе.

Серо-зелёные глаза впиваются в него, смотрят жадно, впечатывая в сознание дорогой сердцу облик.

– Я не потому тогда отпустил тебя на свободу, что ты забрала мою боль. Нет. Если бы ты ничего не сделала, если бы даже ненавидела меня и осыпала проклятьями, я всё равно бы вывел тогда тебя из тюрьмы. Ты знай, – говорит Инквизитор.

Она всхлипнула, тяжело, задавленно, закрыла рот ладонью. Нет сил. И боль в груди такая, будто рвёшь по живому.

– Что ты стоишь, смотришь? – он почти кричит. – Иди!

Её рука всё ещё в его ладони, она смотрит на него, делает шаг, останавливается. Он отпускает её руку, с усилием размыкает пальцы, чувствует, как выскальзывает хрупкая ладошка. И вот в руке уже пусто, и долго ещё сердце будет хранить воспоминание о том, как сплетались меж собою их пальцы, и как тепло в душе было, как наполнено счастьем.

Она поворачивается, идёт вперёд. Высокие стебли лебеды смыкаются, скрывая её. Инквизитор стискивает зубы, упрямо вскидывает голову вверх, смотрит на небо, и мысли уходят ввысь, и верится ему, что слёзы от того, что яркий солнечный свет режет глаза.

Гаркана шла навстречу солнцу, и свинцовая тоска билась в её сердце, как штормовые волны разбиваются о высокий причал, и разливалась внутри, обжигала холодом. Она и слёз своих не замечала, и дороги не видела, хотя давно уже шла по ней, и далеко уже отошла от города, пока успокоилась, пока холодный осенний ветер остудил пылающие щёки.

Разбойники дожидались её ещё вчера вечером, уговор был такой, и должно, Рона рассержена, увела уже свой отряд, оставив одного-двух ей в охранители, ждать у дороги. Попадёт ей от Роны. Гаркана ускорила шаг. Тёплая удалась осень. Зима ещё не скоро придёт и будет недолгой.

Стая ворон взлетела в небо, хриплым карканьем наполнила воздух. Девушка зябко поёжилась, отгоняя дурное предчувствие. Обернулась назад. Дорога была пуста. Она шла одна, и так вдруг стало тяготить её это одиночество, что Гаркана пустилась бежать, в надежде нагнать, встретить хоть кого-то, странника, возницу, бродягу, живую человеческую душу.

Она бежала долго, запыхалась и вдруг остановилась, так резко, что едва не упала. Будто дорога кончилась вдруг, и стеклянная стена встала перед нею, и об неё разбилась с лету Гаркана. И сердце будто перестало биться, и кровь застыла в жилах от увиденного.

Ряд высоких столбов был вкопан по обе стороны дороги, а на столбах в петлях висели разбойники атаманши Роны. Все. Здесь были все. Не ушёл никто. Должно, напоролись на патруль, и сражались отчаянно, до последнего, земля была залита кровью, и вешали солдаты уже смертельно раненых или мёртвых. Чтобы опозорить, в назидание путникам, дабы и в мыслях смуты чтоб не имели.

Вот Посран, вся рубаха в крови, глубокая рана в боку. Умер в бою, как воин, а болтается в петле, как трусливая собака. Лихоня, тот самый разбойник, которого Гаркана с того света вытащила, к жизни вернула. Теперь уже не вернёт, не излечит. Убит Лихоня ударом в сердце. Гурьян, Влас, Йен, все, все тут. И Рона! Мечом истыкано большое тело, три раны, в грудь, в плечо, в живот. Простоволосая и без юбки! Повесили в нижней рубашке, глумясь над атаманшей разбойников. На обозрение выставили голые икры толстых ног, большие растоптанные пятки чуть покачиваются под весом грузного тела. И башмаки стащили, падальщики подлые.

Гаркана видела внутренним взором, как это было. Как взяли в кольцо, отрезав от остальных, как сражалась насмерть, стоя, как скала, смеясь в лицо солдатам, как бесновались они в злобном бессилии, но достать не могли. О, как хотели взять живой воеводу разбойников, и всем отрядом насиловать и топтать дерзкую бабу в дорожной пыли! Не вышло. Кровью истекла в сражении, и тогда уже поглумились, повесили её в исподнем, если не тело живое осквернить, так хоть мёртвый облик грозной атаманши. И с Гарканой было бы то же, если бы она пришла вчера в условленное место, а не осталась на ночь с Инквизитором.

Придавленная горем, она упала на колени, застонала, завыла, судорожные рыдания рванули грудь.

– Поплачь ещё тут, босяк приблудный! – услышала Гаркана над самым ухом. – Что воду льёшь, убогий?

Грубые руки подняли её под мышки, поставили на дорогу. Дозор, охраняющий казнённых, стоял перед нею – два пьяных солдата.

– О ком рыдаешь, о лиходейке-душегубице? – нахмурил брови старший. – Никак, хочешь, чтобы тебя рядом повесили, такого сердобольного? А то повиси рядышком, пожалей её!

– Да гони придурка в шею, Леван! – заржал второй и приложился к бутылке. – Не видишь, юродивый он, над разбойниками рыдает!

Солдат брезгливо развернул Гаркану за плечо, нагнул и поддал ей под зад щедрого пинка:

– Пшёл вон, щенок! Ступай к своей мамаше клопов на печи давить!

Гаркана полетела вперёд, едва не упала, но удержалась на ногах, выпрямилась и побежала по дороге, всхлипывая, давясь слезами. Свист и пьяный хохот дозорных подгоняли её, и она бежала, покуда их голоса не затихли. Потом остановилась, упала в бессилии на дорогу и зарыдала в голос.

Вот она, власть и сила Инквизиции. Её товарищи мертвы, а она жива лишь по воле случая. Если бы дозорные решили повесить её, то болтаться бы ей сейчас в петле рядом с Роной, и не спасла бы, не защитила её любовь Великого Инквизитора. Да, за ним верховная власть, и всё-таки не под силу власти той наделить его сотнями глаз и ушей, чтобы быть повсюду, следить за всем. Не может он оградить её от бед, бессилен защитить от бесчестия и смерти.

Страшная правда открывалась Гаркане. Нет будущего у такой любви, да и как самой любви быть, когда ты по лезвию ходишь, а тот, в чьих руках жизнь твоя, слаб и слеп в неведении? Он прав, по разные стороны они, и не быть им вместе.

Рона, бедная Рона, на смерть привела в Кронию отряд свой. Они из-за Гарканы погибли. Если бы пришла она вчера, как условились, то все бы теперь были живы. Но она осталась с Инквизитором. А они ждали её у дороги до утра, а встретили гибель свою. Любовь Гарканы погубила их всех. Она виновна в их смерти. И не искупить, не исправить. И непогребёнными останутся их тела, вороны расклюют их, шакалы растащат. Даже после смерти не будет им упокоения. Эта мысль новой болью ударила в истерзанное сердце Гарканы.

– Рона, о, Рона, прости меня! – простонала она. – Простите меня все! Я не хотела! Я не знала! Боги всесильные! Кронос всемогущий! Где ваша справедливость?

Тяжело поднялась она на ноги и побрела по дороге, шатаясь, как слепая. До самого вечера шла, то плача, то стеная, то взывая к богам. Редкие встречные прохожие принимали её за умалишённого парня, спешили обойти стороной. А когда солнце село, последние силы покинули Гаркану. Она сошла с дороги в поле, легла на землю, и тяжёлый сон овладел ею, но даже во сне плакала она, вскрикивала, металась, убегала от солдат.

Холод пробудил странницу. Она встрепенулась во сне, зябко поёжилась, подтянула колени к животу. Но лето уж минуло, земля не грела, не давала тепла на короткую ночь, остывала быстро, из живого в себя тепло вытягивала. Гаркана, не просыпаясь ещё, попробовала согреться, спрятать руки в рукава, свернулась клубочком. Нет. Зябкий, мозглый холод пробрался под камзол, ознобом сотряс тело. Девушка открыла глаза, тяжело поднялась на ноги, наклонилась, растирая их руками, занемевшие, не слушавшиеся её.

Солнце не взошло ещё, утренний туман стелился над землёю, холодным молоком натекал в башмаки, студил ноги. Нужно идти. И Гаркана пошла. Долго шла, пока не поняла, что голодна, слаба и измучена. Тогда села на землю, открыла мешок со съестным, что дал ей Инквизитор, и поела. Потом опять встала и пошла. И полдень минул, пока поняла, что нет ей дороги, некуда идти, к разбойникам в логово не пойдёт, нельзя.

Ведь когда Великому Инквизитору доложат о казнённой банде, искать станет Гаркану. И коль найдет, полонённой приволокут и бросят к ногам Верховного. И опять тайное объяснение, опять коридоры и переходы, опять под покровом ночи уйти и схорониться, опять клятвы и признания. Не хотела того Гаркана.

А значит, сначала. Найти жилище и жить, как умела, как привыкла, отшельницей. Не найдёт её Инквизитор, да и искать не станет. Выпадет снег и заметёт все следы. Зима заморозит память. Другая жизнь у него, совсем ей чуждая.

Гаркана сошла с дороги и углубилась в лес.

Неделю провела она в странствиях, ночевала, где тьма застигнет. Далеко уйти хотела, подальше от людей, жить тем, что лес даст. А зима приближалась, ночи становились всё холоднее, и нужно было выбрать жилище, и хоть как-то подготовиться к зимовке, иначе голодная смерть ожидает Гаркану.

Она решила поселиться у реки, как всякий человек или зверь строит своё жилище вблизи воды. В первый день сложила шалаш и весь вечер удила рыбу, а следующим днём развешивала её для просушки, когда увидела брод через реку. Гаркана пошла по нему, ища отмели, где хоронится крупная рыба, какую можно бы убить острогой. А вышла к острову. Он не виден был с берега. Дно поднималось, и вода скрывала его очертания. Вот где можно схорониться так, что никто не сыщет

Гаркана сразу решила поселиться здесь. А потом набрела на пещеру. А там и постель была, и очаг, и утварь кое-какая, и даже дров немного было припасено. Давно жил кто-то отшельником в пещере, давно ушёл из неё. Вот удача!

Гаркана перенесла в пещеру рыбу и взялась прибирать свой новый дом. Вытрясла и высушила шкуры и войлок, что нашла в пещере, хорошо сохранились, не изъела моль, пропылились только. Перемыла всю посуду, отчистила с песком. Новую постель себе сделала, натаскала сухих еловых веток, травы и листьев.

Теперь оставалось готовиться к зимовке. Ловить и сушить рыбу, на птицу силки ставить, собрать калину и клюкву. Худо будет зимовать без хлеба, но и тут удача не оставила Гаркану. За очагом нашёлся обитый железом ларь с мукой, с полпуда там было. Мука задохлась, потемнела, но была сухой. Гаркана проветрила её на солнце, ссыпала обратно в ларь. Ничего, она привычная, съест из такой муки лепёшку и похвалит.

Там же, за очагом, ящик был, а в нём куски цветной глины, горшочек с прогорклым медвежьим жиром, палочки для письма и листы пергамента. Странные картины были нарисованы на нём: багровые реки под красным солнцем, демоны, резвящиеся в водах тех рек, птицы с человеческими головами, распростёршие крылья над водою. А на одной картине волк был.

Огромный, чёрный, страшный, с вздыбленной на загривке шерстью, оскаленной пастью, красным огнём в глазах. Гаркана, как заворожённая, смотрела в волчьи глаза, холодом охватило её, дрожь пошла по спине, так много ярости было в том рисунке. Кто жил здесь, в пещере? Кто, зачем нарисовал такого страшного волка?

Девушка собрала рисунки, сложила обратно в ящик и убрала его за очаг, подальше. С тем, чтобы месяцами после, в длинные, буранные дни достать и развесить по стенам пещеры, чтобы смотреть на этих демонов и на этого волка и говорить с ними, спасаясь от заполнившего всё вокруг тяжёлого, гнетущего одиночества.

Трудной и долгой была зимовка, но перезимовала Гаркана, дождалась прихода весны. Она рано вступила в свои права, была стремительной, бурной. В одну из ночей тронулся и пошёл по реке лёд. Гаркана выскочила из пещеры, побежала к берегу, долго стояла, смотрела, как тёмная вода крутит серые глыбы льда, швыряя их друг на друга, выбрасывая на сушу. Так же душа её кричала, стенала, билась всю долгую зиму, неслалсь куда-то, не находя приюта.

Подумала об Инквизиторе, и осознала, что вспоминает о нём, как о далёком прошлом, о забытом сне. Всё, что было в её сердце, выгорело, пепел лежал на душе. Казнь её друзей, тяжёлая зимовка, лишения, одиночество в камень одели сердце, заставили забыть, не позволяли чувствовать.

«Я найду тебя», сказал он. Нет, не найдёт. Не потому, что остров потаённый, а потому, что искать не станет. Гаркана поскребла грязную голову и пошла к реке набрать воды. Пора выходить из спячки и начинать жить сначала.

Весна была тихой, лишь два раза прошли грозы. Потом лето пришло, и пролетело единым солнечным мигом. Щедра земля была в тот год. Травы высокие уродились, ягод и грибов было много, пчёлы богато набрали мёду. Гаркана осмелела, переодевшись в мальчишку, три раза за лето ходила в ближайший город, покупала муку и соль, холсты и пряжу. Сшила себе платье и рубаху, связала тёплый платок. Много припасов наделала, и встречала осень, готовясь ко второй зимовке.

В тот день Гаркана поднялась до рассвета и пошла на север, туда, где начинались земли магистра Арий Конрада, Последнего из Ордена Сов, заключившего сделку с Ангелом Света и ставшего Бессмертным, равным богам. Отшельница хорошо чувствовала, где проходит граница, никогда не заходила на его территорию. Стылым холодом тянуло оттуда, будто сотни глаз настороженно смотрели из-за деревьев, лес чужим и враждебным был. Но редкие травы росли у самой границы, и нужно было собрать их, высушить для долгой зимовки. Гаркана взяла мешок, бросила в него две сушёные рыбы, кожаную флягу с водой, пресную лепёшку, проверила, остр ли кинжал Роны, и пустилась в путь.

Глава шестая

Котёл бурлящий

Арий Конрад шёл к реке. То первый его рассвет был в земном мире за тринадцать прошедших лет. Наитемнейший отпустил его, ибо связь с Землёй ещё крепка была, и Бессмертному нужно было пожить в несовершенном людском мире, постепенно ослабляя узы, отпуская своё прошлое.

Ночью он не сомкнул глаз. Всё, как прежде, было в его скале, время будто застыло, словно не минуло чёртовой дюжины лет. Бесы прислуживали ему за столом, но магистр не притронулся к трапезе, только вина выпил кубок. Он пошёл в келью с восьмигранным мозаичным окном, и долго стоял там, смотрел, не в силах отогнать душную волну воспоминаний.

Он видел её, на жёстком ложе, покрытом медвежьей шкурой, обнажённую и раненую, дерзкую и гордую, слышал тихий голос: «За то, что к жизни вернул, благодарить не буду – моя жизнь не стоит дорого. Но что от позора спас, до конца твоим должником буду».

Нужно прощаться с прошлым, отпускать его. Снова передумать, пережить. И на рассвете Арий Конрад пошёл к реке, отыскал брод и вышел к её пещере. Ему показалось, что время вспять повернуло, когда увидел ту белую медвежью шкуру, завесившую вход.

Он вошёл, осмотрелся. Она была здесь. Она жила здесь. Не королевством владела, а отшельницей жила в лесу, как тогда, как раньше, но почему, разве такой судьбы она желала? Разве к уединению шла, не к короне?

Но если не она, то кто же?

Котелок с водой над очагом. Пучки трав под потолком развешаны. И картины на стенах, её картины. Пурпурная река и птица, раскинувшая крылья над огненной водой. Демоны, резвящиеся в волнах. А вот волк, тот чёрный волк с красным огнём в глазах.

Холодом потянуло от входа. За стеной бушевала вьюга, а в пещере ярко пылал огонь. Демира в полотняной рубахе сидела на бурой шкуре, рисовала на пергаменте чёрного волка и пела длинную некрасивую песнь о злобном тролле и осколке льда. А он, Арий Конрад, волком серым лежал у очага, положив морду на передние лапы и неотрывно смотрел на неё.

Магистр стряхнул морозное оцепенение воспоминаний и вышел из пещеры. Он знал, куда ушла она, и последовал за нею.

А Гаркана и не ведала, кто был гостем в её доме, собирала травы и, соблазнившись спелыми лесными орехами, заступила на его территорию. Поначалу ей было жутковато, будто в чужой дом тайком зашла. Она торопливо обрывала орехи, то и дело оглядываясь, будто крала их. Потом осмелела, перестала спешить, выбирала те, что крупнее, набрала их полмешка. И пошла вглубь леса, с любопытством оглядывая новые земли.

Тёплая выдалась осень. Легкий ветер гнал по земле отзвеневшую медь жёлтой листвы, паутинки плыли по воздуху, сосны шумели в голубой вышине. Гаркана с удовольствием вдыхала тёплый запах опавших листьев, отмечала про себя, что рябины много, значит, зима будет суровой. Ничего, перезимует, она привычная.

Вдруг вспомнила Инквизитора, и не как зимою бывало, будто издалека приходил позабытый образ, а ясно, точно вчера всё свершилось. Как прощались на заросшем бурьяном пустыре, как размыкали руки, как не могли оторвать взгляд, как трудно ей было повернуться и уйти. И боль ударила, но не острая, а тихая, кольнула под сердцем и тут же растаяла, будто сказав: «Полно, Гаркана! Стоит ли вспоминать того, кто предал тебя забвению?»

Отшельница вздохнула. Да, так. Яркой звездой вспыхнула их любовь, пронеслась стремительно, подобно комете, и погасла, разбившись о землю. Что ж… так на роду, значит, написано. Не суждено им вместе быть, но теперь она думала об этом спокойно.

Солнце за полдень уж перевалило. Гаркана проголодалась, села на землю, достала из мешка сушёную рыбу, почистила её и стала грызть, зорко поглядывая по сторонам. Молчалив был лес, мирно смотрел на неё из-за деревьев лучами полуденного солнца, но чувство тревоги не покидало странницу. Не в добрый час она зашла сюда, чужие то земли, и суров их хозяин.

Арий Конрад! Имя, повергающее в трепет всё живое от Северной Киммерии до границы Океана! Последний из легендарного Ордена Сов! Тот, кто дважды проходил через Белую Пустыню Яхтан. Тот, кто обрёл Бессмертие.

Каково это – быть бессмертным? Вечность – это, наверное, так долго… Какой он, магистр Ордена Сов, Арий Конрад? О, нет, не хотела с ним встретиться Гаркана, страшилась грозного облика Верховного Жреца Князя Тьмы. Сказывали в её деревне, есть у Бессмертного волшебное зеркало, и в этом зеркале он зрит все свои владения. Коль так, то и Гаркану, сидящую на траве и обсасывающую рыбьи косточки, увидит. И разгневается, что осмелилась зайти на его территорию. Лучше уйти, пока худо не случилось. Сохрани её Кронос от гнева Бессмертного!

Гаркана встала, отряхнула с подола рыбью чешую. И шагу ступить не успела, как топот копыт послышался. Опять! Снова охота! То не друг, враг приближался. Солдаты Инквизиции, разбойники или сам Бессмертный Арий Конрад – для Гарканы всё едино было. Негде было ей спрятаться на залитой солнцем поляне, лишь слабо надеяться смела, что стороною обойдут, не поедут здесь, и тогда схоронится, и, прячась за деревьями, к жилищу своему проберётся.

Нет, не обошли, на поляну выехали и на полном скаку осадили коней. Пятеро. Кони хорошие, выносливые. Всадники вооружены, но то не солдаты Инквизиции были, Гаркана с первого взгляда признала в них разбойников. И не тех, что вольными бродягами жили, под рукою хитрого атамана, что сокровища накопить успели и пресытиться вином и женщинами. Эти познали лишения и неудачи, отщепенцы, преданные и предающие, гонимые повсюду, озлобленные, беспощадные. Такие не спросят дорогу через лес и не поедут дальше с прибаутками, такие жаждут пиршества на крови.

Гаркана отступила спиною к дереву, выдернула из кожаных ножен кинжал Роны и спрятала его в рукаве платья.

– Вот так находка! – загоготал первый из всадников, с грязной спутанной бородой и кривым, перебитым носом. – Сюда, ребята! Тут баба! И молодая!

Гаркана вздохнула обречённо. Началось.

– Езжайте с миром, куда путь держали! – сухо обронила она.

– Да нам торопиться некуда, пташка! – предводитель спешился и шагнул к ней. И дружки его с хохотом, спрыгнули на землю, встали рядом.

– Повеселимся, милашка? – главарь сверкнул стальным зубом. – Мы давно в пути и стосковались по женской ласке! Приласкай нас, ягодка!

– Уходите! – отрезала отшельница. – Добром прошу!

– А то что будет? – разбойник глумливо подмигнул. В его пустых белёсых глазах плавилась похоть, и Гаркана напряглась, сжалась, как зверь, готовый к броску. Она сможет охранить себя от бесчестия и недёшево продаст свою жизнь.

– Убирайся отсюда! – повторила она. – Езжай своей дорогой!

– Да ты, никак, глухая, дура?! – ухмылка сошла с рожи главаря. – Сказано тебе: мои молодцы хотят женской ласки! Приласкай нас! Да так, чтоб довольны остались!

– Иди сюда! – холодно усмехнулась Гаркана. – Ты будешь доволен!

«Рона, ступени престола Кроноса под тобою в вечности, помоги, укрепи руку мою!» – взмолилась она, незаметно вынимая из рукава кривой кинжал с медной ручкой.

Главарь, посмеиваясь, облизнул губы, отстегнул перевязь с оружием, бросил наземь, шагнул к ней, схватил за талию, швырнул на сухую траву. Тяжёлый запах мужского пота, грязной одежды, гнилого рта навалился душной волной, но она не дрогнула, не отвернулась. Смотрела в его мутные глаза, слышала тяжёлое дыхание, и покорна была, когда он припал слюнявыми губами к её шее.

Разбойник в нетерпении рванул завязки штанов, спеша проникнуть в неё и тогда Гаркана крепко сжала в руке кинжал, коротко размахнулась… Ледышки синих глаз Инквизитора встали перед её взором: «Соберёшься бить, так бей без промедления!» И она, вознеся в душе благодарность Справедливейшему за тот урок, с улыбкой холодного торжества вонзила кинжал Роны главарю в бок, выдернула и ударила ещё раз, в шею.

Незадачливый блудодей выпучил глаза, захрипел, хватаясь руками за горло, но Гаркана уже отшвырнула от себя тяжёлое тело и вскочила на ноги.

– Кто ещё хочет женской ласки? – процедила она, выставив перед собою клинок, с лезвия которого капала кровь.

На миг разбойники оцепенели, так неожидана была погибель их предводителя. Потом очнулись, и рожи их исказились злобой мести.

– Она убила Бабса! – возопил хромой, что стоял к ней ближе. – Рын, Хэл, Зорго! Вы видели это?! Шлюха убила Бабса!

– Хватайте шлюху! – прорычал другой, обнажая меч.

Гаркана не испугалась. Силы были неравны, их четверо мужчин, она одна женщина, лезвие меча в разы превосходит длиною лезвие кинжала. Кровь ударила в виски, жар охватил тело, возбуждение битвой заслонило страх перед смертью.

– Подходите, шакалы, я вас приласкаю! – отшельница шагнула вперёд, полоснула клинком воздух.

В её серо-зелёных глазах было столько решимости и угрюмой ярости, что разбойники невольно попятились, но окрик рябого Зорго: «Вы что, трусы, шлюхи испугались?!» хлестнул их по самолюбию и бросился в битву.

Они наступали с двух сторон, и Гаркане не отразить было удары четырёх мечей, и она сделала всё, что могла в этом бою сделать – упала наземь, змеёй скользнула к ногам того, кто подобрался ближе, и все силы вложила в удар. Полосонула клинком ему по низу голенищ сапог, у щиколоток, начисто перерубила сухожилия. Заливая осеннюю траву тёмной кровью, разбойник с воем рухнул наземь.

Отшельница вскочила на ноги, размахнулась, полукругом очертила позади себя воздух лезвием клинка и – да! Хвала тебе, дух войны! По всему животу прошлась хромому, что хотел подкрасться со спины. Разбойник скорчился, сизые внутренности вывались из распоротого брюха, он рухнул на колени, уткнулся мордой в землю, забил сапогами, захрипел в агонии.

Гаркана не успела обернуться к тем двоим, оставшимся. Лезвие меча ударило в бок, и она не сразу поняла, что ранена. Рванулась вперёд, прямо на остриё, и второй удар клинка вскользь пришёлся по лицу, и вдруг ослабели ноги, тяжёлой стала голова, а тело лёгким, скользнуло куда-то в пустоту, и поплыло, полетело…

Боль, ударившая в бок раскалённым кулаком, выдернула Гаркану из сумрака забвения. Она тяжело вздохнула, поперхнулась, закашлялась. В горле пересохло, будто песка наелась, зачерпнуть бы полными ладонями родниковой воды и пить, пить, как раньше бывало! Умыть лицо чистой прохладой, улыбаясь своему отражению, рассматривать круглые пёстрые камешки на дне ручья.

Гаркана поняла вдруг, что это последнее её желание и последнее воспоминание о прошлом, и сегодняшний день завершит её жизненный путь. А те двое разбойников, оставшиеся в живых, уж постараются, чтобы остаток этого дня для неё прошёл ярко и долго.

Она лежала на земле, руки были вывернуты за спиной и крепко связаны, и трава под нею была мокра от крови, но милосердная смерть не спешила забирать её. Разбойники возились подле своего товарища, которому Гаркана до кости разрезала щиколотки. Он вопил, истекая кровью, они что-то говорили ему, ругались, потом один обнажил меч, замахнулся… Вопль ужаса потонул в последнем хрипе, рванувшемся из перерезанного горла, и Гаркана удовлетворённо улыбнулась. Вот, значит, каков закон их дружбы: раненых добивать. Трое из пятерых, хорошо. Не с пустыми руками уходит.

Боль в боку ударила с новой силой. Девушка тяжело вздохнула, стиснула зубы, давя в себе стон. Скоро ей будет по-настоящему больно, уж они постараются, и нельзя унизить себя криком, нужно хранить достоинство.

Разбойник выпрямился, сорвал пук травы, вытер им окровавленный меч.

– Гляди, Рын, шлюха очнулась! – окликнул его второй.

– Очнулась? – Рын подошёл, поднял её за волосы и ударил кулаком в лицо. – Что сделаем с нею, Хэл? – спросил он, швыряя Гаркану обратно на траву. Кровь из разбитого носа потекла по её губам, и Хэл сморщился:

– Ты её хочешь, эту шлюху? – спросил он. – Если хочешь, бери. Только знай, если ляжешь на неё, выпустишь ей все кишки через дырку в боку.

Рыну эта затея понравилась, он поскрёб грязной пятернёй между ног, гоготнул в предвкушении, показывая гнилые зубы. Но дружок его задумал другое.

– Хочешь, чтобы она под тобою сдохла? – спросил он. – Не будь дураком, Рын! Рана её не смертельна! Крови она потеряла много, да, но если ты не будешь давить ей на брюхо, имея её, мы сможем хорошо развлечься и подарить ей долгие часы предсмертных мучений!

– Давай! – согласился Рын и радостно потёр руки. – Что мы с ней сделаем?

– Что хочешь?– спросил Хэл. – Давай придумаем!

– Давай выколем ей бельма! – предложил Рын.

– Да она и так уже уродина. Ты порезал ей рожу! – Хэл откашлялся и смачно харкнул в траву. – Придумай что-нибудь другое!

– Отрежем ей сиськи! – воодушевился Рын и заржал. – А потом выколем бельма!

– Неплохо, – кивнул Хэл, глядя на лежащую Гаркану, – ещё что придумаешь?

– Ну… – фантазия Рына иссякла, – может, подвесим её на дерево и разведём под ногами костерок?

– Не, – Хэл поморщился, – будет вонять жареным мясом, а мы неделю, как на солонине, жаркого и так хочется…

– А что тогда? – расстроенно протянул Рын. – Переломать ей хребет и бросить подыхать на солнышке?

Отшельница лежала на траве, раненая, связанная и беспомощная, слышала, как они выбирают пытки для неё и плакать готова была. О, не от страха, нет, от бессилия, что ничего не может сделать, вот если бы удалось освободить хоть одну руку!

– Ничего интересного не может придумать твоя башка, Рын, – с сожалением заметил Хэл, – потому что у тебя ума, как говна у комара!

– Что ты сказал?! – прорычал Рын, хватаясь за меч.

– Ой, угомонись, – отмахнулся от него Хэл, – сказал, что есть! Потому что мякина в твоей башке вместо мозгов, Рын! Ничего занятного придумать не можешь!

– Говорил тебе, давай выколем ей бельма! – обиделся его дружок. – Чем ты недоволен? Чем тебе про бельма плохо?

– Да что ты заладил со своими бельмами? Ну, выколем, и что? – пожал плечами Хэл. – Скука!

– Так придумай сам что-нибудь! – потребовал Рын и громко высморкался. – А то сам-то что предложил? Только рожу кривишь, то тебе не эдак и эдак тебе не так!

– Я придумал такое, что ты рот сейчас раскроешь, не сойти мне с этого места! – заявил Хэл. Помолчал, желая помучить дружка догадками, и выдал. – Давай сдерём со шлюхи шкуру!

Рын обернулся, оглядел товарища, и его толстые губы расплылись в глупой ухмылке.

– Да ты просто мудрец! – заявил он. – Как ты додумался-то до этого? Сдерём с неё шкуру?

– Ага, – кивнул Хэл, глядя на пленницу и ожидая плача, мольбы о пощаде.

Она смотрела на него, серо-зелёные глаза сузились от ненависти, стали тёмными, как ягоды крыжовника. Она слышала всё, но молчала, не рыдала, не дрожала от страха, умоляя сжалиться и отпустить. Что ж, тем хуже для неё.

Рын тоже оглядывал Гаркану, и в его пустых, близко посаженных глазах было сомнение.

– Думаешь, хорошо развлечёмся? – протянул он. – Она же истечёт кровью и сдохнет.

– Так ты не режь глубоко-то! – фыркнул Хэл. – И кто тебя торопит! До вечера вон сколько времени! Сначала ремней с её спины нарежем, потом задницу обдерём…

– И выколем бельма! – не унимался Рын.

– Да выколешь ты ей бельма! – сдался Хэл. – Можешь и отыметь её напоследок, перед тем, как она сдохнет! Я тоже отымею! – решил он.

– Ну, так за дело! – воодушевился Рын. – Давай, говори, с чего начать!

– Ножи сначала наточим! – велел Хэл, подошёл к своему коню, снял седельный мешок и вынул из него точильный камень.

Душегубцы сели на землю, основательно перекусили хлебом с солониной, выпили вина и принялись точить ножи, подтрунивая над связанной Гарканой.

– Ничего, шлюха, недолго скучать тебе осталось, сейчас повеселимся!

– Эй, шлюха, не спи там, жди, уже скоро!

– Мы уже идём!

– Сейчас посмотрим, как ты умеешь орать, шлюха!

– Ты нам за всех ответишь!

У Гарканы кружилась голова, она слабела от потери крови и жажды, и слова разбойников доходили до неё, будто издалека. Из последних сил вознесла она молитву богам, чтобы ниспослали ей мужество принять смерть достойно, не унизить себя перед врагами.

Убедившись, что ножи достаточно остры, разбойники сорвали с девушки платье, разложили её на земле лицом вниз и привязали между двух деревьев за руки.

– Надо её чуть растянуть, – пояснил Хэл Рыну, – чтобы работать легче было.

– А то я шкур со зверья никогда не снимал, – хмыкнул тот в ответ.

– Давай, покажу тебе, как надо, а потом ты, – предложил Хэл, – эх! – он с размаху припечатал ладонь к круглой ягодице пленницы и с силой сжал. – Крепкая девка! – с удовольствием заметил он. – Повеселимся на славу!

Гаркана заскрипела зубами в бессилии. Пусть режут на куски, пусть убьют, только не лапают своими погаными руками! Это хуже пыток и смерти!

– Давай только успеем отыметь её до того, как сдохнет! – умоляюще протянул Рын.

– Успеем, успеем, – заверил его Хэл, – хуже нет, когда девка откидывает копыта раньше положенного и портит этим всю забаву! Мы успеем присунуть по разу, прежде чем превратим её в кусок мяса!

– Давай уже, начинай! – не выдержал Рын. – Не томи! У меня штаны дымятся!

– У меня самого дымятся! – садистское развлечение возбуждало Хэла не меньше, чем его безмозглого дружка.

Гаркана почти не почувствовала первого надреза по спине, настолько остр был нож, лишь услышала, как горячая кровь потекла вниз, а потом что-то случилось… Вдруг разом потемнело ясное небо, ледяной ветер пронёсся над поляной, страшным криком заорали позади неё мучители, и жарким пламенем дохнуло сверху. Вонь горелого мяса ударила в нос, горло сжало тяжёлым спазмом, Гаркана задохнулась, закашлялась и потеряла сознание.

Арий Конрад, когда вышел на поляну и увидел распятую обнажённую девушку и нависших над нею ухмыляющихся палачей, то чуть рассудком не тронулся. Сначала пещера, завешенная белой медвежьей шкурой, и рисунки Демиры на стенах. А потом та же поляна, что тринадцать лет назад, и девушка – загнанная шакалами лань.

Будто время вспять повернуло, в тот день, когда он вырвал раненую Демиру из лап наёмников. Бессмертный не сдерживал рванувшуюся из души ненависть, не берёг энергию, одним взмахом руки сжёг разбойников заживо, и огонь был такой силы, что пепла не осталось от них, и на том месте земля сплавилась коркой.

Но пламя возмездия не причинило вреда Гаркане, и когда Арий Конрад наклонился, чтобы развязать бесчувственную мученицу, морок отхлынул. То была не Демира. Рыжая странница лежала на траве. Отшельницей жила она в пещере той, что вернула когда-то к жизни серого волка.

Гаркана пришла в себя лишь через сутки. Открыла глаза и долго смотрела в спокойное лицо, склонившееся над нею, в стылые льдинки серых глаз, приподняла руку и коснулась этого лица, будто убеждая себя, что не мираж перед нею.

– Кто… ты?… – прошелестели её бледные губы, слова были едва слышны.

– Арий Конрад, – последовал ответ, – магистр Ордена Сов.

– Это… твой… – её рука опять приподнялась, показала в пространство и бессильно рухнула на постель.

– Это мой дом, – согласно кивнул магистр.

Но келью он для неё отвёл другую, не ту, где возвращал к жизни раненую Демиру. Здесь тоже было окно, но простое, затянутое тонкой слюдяной пластиной, и кровать стояла, жёсткая, но удобная, с травяной подушкой и мягкой шкурой в ногах.

Гаркана лежала, неподвижно вытянувшись, чувствовала, что бок её стянут полотняной перевязкой, и порез на спине тоже закрывала полоса ткани, пропитанная чем-то мокрым.

Арий Конрад воскрешал её так же, как Демиру тогда. Только не хватала она его за горло, услышав его имя. Лишь страх мелькнул в глазах её, и он сказал ей то, что говорил тогда Демире:

– Я не причиню тебя вреда, дитя Солнца. Когда ты почувствуешь, что силы вернулись к тебе, ты покинешь мой дом.

Она страдала от боли, он видел это, но не стонала, лишь губу закусила (как Демира тогда!) и тихо спросила, вновь бросая его в минувшее время:

– Почему ты помогаешь мне?

– Я хочу порвать нити прошлого, – горько усмехнулся Арий Конрад, – но выходит, что связываю их ещё крепче.

Гаркана ничего не поняла из его слов и размышлять над ними не имела сил. Она лишь сказала то, что должна была сказать, и странно было ей видеть, как вмиг побелело и без того бледное лицо магистра:

– За то… что к жизни вернул… благодарить не буду. Моя жизнь не стоит дорого. Но, что от позора спас, до конца твоим должником буду!

Он встал, подошёл к оконцу и открыл его, впустив в келью прохладный осенний воздух.

– Что ты можешь знать о столкновении времён и душ, отшельница? – спросил, не оборачиваясь.

– Я… умею читать знаки… – тихо отозвалась Гаркана.

Бессмертный резко повернулся, подошёл к ней, близко наклонился, вглядываясь в её глаза цвета лесной реки.

– Ты здесь, ибо это знак, отшельница? – живо спросил он.

– Ты… сам решай, – ответила она, – моё имя Гаркана.

– Ну! – холодно усмехнулся Арий Конрад, выпрямился, скрестил на груди руки, продолжая смотреть на неё. – Как же ты собираешься отдать мне долг за то, что я спас тебя от позора, Гаркана?

– По закону моего племени я должна верой и правдой служить тебе два года, – сказала она.

– Посмотрим, – прищурил магистр серые глаза, – пока же твоя задача остаться в живых, Гаркана.

И вот два года почти минуло. Оставался месяц. Арий Конрад обучил её искусству войны, потрясённый силой её духа тогда, в миг их первой встречи, когда она, вооружённая лишь коротким кинжалом, защищая свою жизнь и честь, одна сразила троих. Он поведал ей лекарские тайны и даже приоткрыл секреты магии, объяснил язык звёзд. А ныне указал ей на зарождение новой звезды, но то не её, Гарканы звезда восходила, а Демиры, руанской королевы. На неё смотрел мессир в ночное небо, и о ней грезил.

Арий Конрад не сомкнул глаз до рассвета. Мерил шагами свою тесную келью, потом прошёл в зал с колоннами, сел за стол, листал книги мудрости, искал и не находил в них ответа. Пятнадцать лет прошли прахом. Достигнутые покой и равновесие оказались колоссом на глиняных ногах. Один взгляд горячих чёрных глаз Демиры – и всё рухнуло.

Магистр взглянул на своё отражение в хрустальном шаре. На него смотрело лицо незнакомого мужчины, то был не он, то был чужой пылающий взгляд, полный мольбы, страсти, ожидания. Серые, спокойные, как гладь осеннего озера тихим полднем, его глаза теперь кипели живым серебром, отражая всю борьбу, что шла в душе эти дни.

Он всмотрелся в шар, сконцентрировал мысль и послал её внутрь хрустальной сферы: «Демира». Хрусталь окутала молочно-белая дымка, он стал матовым, тусклым, потом туман рассеялся, прежняя прозрачность вернулась к шару, и Арий Конрад в рассветных сумерках увидел Демиру.

Она рассёдлывала коня, королева Руаны, в грубой рубахе и кожаных доспехах, в старой своей потертой перевязи, отделанной чернёным серебром. Где бывает она ночами? Каким богам молится, какие мессы служит, какие таинства постигает?

Бессмертный не мог оторвать взгляда от неторопливых движений её красивых рук, от очертания высокой груди под грубым кожаным корсетом, от чёрных кос с вплетёнными в них шнурами с деревянными бусинами.

Демира сняла седло и хотела повесить его на железный крюк в стене, как вдруг остановилась. Взгляд её изменился, стал напряжённым. Она медленно повернулась, оглядываясь вокруг, ноздри её затрепетали, как у дикого зверя, нюхая воздух. Она замерла, вслушиваясь в утреннюю тишину, каждый миг готовая к броску.

Арий Конрад понял: через такое расстояние она почувствовала, что за нею наблюдают. Усилием воли он заставил шар погаснуть. Она почувствовала! Сила Демира оказалась гораздо больше, чем он предполагал! Магистр опустил голову на стиснутые руки и погрузился в тяжёлые размышления.

Приход утра не принёс успокоения. Маята терзала душу, сдавливала грудь, смыкала горло.

Бессмертный призраком бродил по галереям, не находя себе занятия, ничего не желая. Неприкаянная Гаркана таскалась следом, молча заглядывала в глаза, преданная, как собака, готовая выполнить любой приказ хозяина. Арий Конраду это надоело. Он остановился, повернулся, взял девушку за плечи.

– Поезжай на место своего рождения, Гаркана, – велел, – принеси жертвы Кроносу и Деметре, почти память предков. Грядут перемены в твоей судьбе, перед серьёзным выбором ты встанешь. Ты должна будешь выбрать только одно, и верное. Не ошибись.

– Сейчас, мессир? – она никогда не возражала.

– Да, сейчас. Бес Потанька даст тебе коня. Он, не как Инзар, но быстр, как ветер, и тебе послушен будет. Не бойся его. Пойди, разыщи Потаньку, спустись в сокровищницу, выбери то, что тебе понравится, принесёшь дар богам. Возьми вина, хлеба и мёда. Сотвори обряд. Как исполнишь всё, возвращайся.

– Да, мессир, – Гаркана почтительно склонилась, взяла его руку, приложила к своему лбу.

Арий Конрад молча и равнодушно позволил ей это. Он жалел в душе бедную девушку.

Гаркана сильна сердцем, у неё большая красивая душа, Гаркана так похожа нравом на Демиру, но она – не Демира. Одно время он думал, что она сможет заменить Демиру, но нет, он ошибался.

Арий Конрад притянул её к себе и запечатлел чистый поцелуй на лбу девушки.

– Пусть всё разрешится, Гаркана. Пора. Иди.

– Да, мессир, – она, не чуя ног под собою, побежала собираться в дорогу.

Бессмертный дважды поцеловал её за один только день! Быть может, это начало! И добрый знак! «Грядут перемены в твоей судьбе», сказал он. Да помогут ей боги!

К полудню она уехала, и мысли Арий Конрада упорядочились. Он ещё колебался принять решение, ибо оно сулило слом всей его теперешней жизни и навсегда закрывало дорогу к Равновесию, Покою и Бесконечности.

Протеста в его душе не было. То было предопределено самой Судьбою и столь давно предписано звёздами, что он, казалось, всю жизнь провёл в попытке изменить предначертанное. Сейчас он устал бороться и признавал своё поражение. Он лишь хотел удостовериться, что сердце ждёт принятия этого решения, что не ошибся, и вновь обратил свой взор в хрустальную сферу волшебного шара.

Он увидел Демиру в королевской купальне. Она стояла, склонив голову, распутывала мокрые волосы, устремив куда-то далеко задумчивый взгляд. Очертания её обнажённого тела бросили магистра в трепет. Он видел её так ясно, так близко, будто стоял рядом.

Капельки воды покрывали золотистую кожу, поблёскивали в солнечном свете. Демира опустила голову, тряхнула волосами, отбросила их назад. Подняла вверх руки, потянулась, прогибаясь, точно разнежившаяся кошка, проверяющая гибкость и силу своего тела. Распалённому взору Арий Конрада предстала её грудь, высокая, тугая, с замысловатым узором татуировки, спускающейся закрученными лепестками вниз.

Бессмертный стиснул зубы, давя в себе невольный стон, бессознательным движением протянул руку и коснулся хрустального шара.

Он наяву ощутил тепло и нежность её кожи, даже, казалось, услышал лёгкий аромат её тела. Голова кругом пошла, и Арий Конрад не сразу увидел, как резко отпрянула Демира, провела по груди ладонью, оглядываясь недоумённо, испуганно.

Магистр быстро убрал руку от волшебного шара и погасил его усилием мысли. Он наяву почувствовал, что прикоснулся к Демире. Она наяву почувствовала его прикосновение. Сердце бешено стучало в груди, никак не унималось. Её теплый запах, казалось, проник сюда под мрачные своды подземелья. Ладонь жгло, покалывало, и всё тело ломило таким острым, нестерпимым желанием, что Арий Конрад отодвинул хрустальный шар в сторону, стиснул в замок руки, уткнулся в них лбом и закрыл глаза. Но облик её стоял и перед внутренним взором, обжигая, сводя с ума. Магистр встал, завернулся в плащ и вышел из залы.

Он постоял у своего жилища, глядя на облетающие с деревьев листья. Воздух был прозрачен и чист, и замершие в безветрии деревья казались призрачными, нереальными. Тучи закрыли солнце, окутали светило серым туманом, и так же туманны были новые страницы судьбы Арий Конрада.

Душа была на лезвии ножа. Прежней жизни страницы сгорели. И другая жизнь – не сон. Будет битва. И много труднее битвы с легионами Ангела Света. Арий Конраду предстояло сразиться за сердце руанской королевы, его ожидал бой с обманутой надеждой, утраченными иллюзиями, оскорблённой любовью. И стоя на пороге этой грядущей битвы, он думал о призе, что ожидает победителя – Демира. И земная жизнь, взлёты и падения, грех и очищение, бунт и покорность Року, и навсегда закрытая дверь к Вечному Покою. Ибо Любовь не может быть тихой игрой.

Арий Конрад горько усмехнулся. Сколько времени тешил он себя самообманом, упорно отвергал предначертанное. Звёзды не лгут! Он заставил свой разум поверить, что счастлив, живя размеренно и чётко. Но счастлив он был сейчас, когда жил полной противоречий грешной земной жизнью, когда сбросил непомерно тяжёлые оковы честолюбия и эгоизма и осознал, что любил Демиру всегда, лишь гордыня его отказывалось признавать это.

«Демира. Возьми моё сердце. Возьми мою душу. Демира. Не нужна вечность без тебя».

Оставалось немного. Дождаться возвращения Гарканы и оставить её охранницей территории, дабы в одиночестве она смогла принять верное решение в выборе судьбы своей. Отслужить последнюю мессу на горе Кулаберг, получить благословение Князя Тьмы. Сокрыть от вражеских глаз вход в скалу, и пройти свой Путь, указанный звёздами, начертанный лунным светом и холодным блеском планет.

Грозы были событием нетипичным для Руаны. Страна располагалась в плодородной равнине, и штормы с моря, где господствовали тёплые течения, разбивались о прибрежные скалы.

А осенью грозы явление совсем редкое, потому ту грозовую ночь в Сеноте запомнили надолго. Внезапно налетел шквальный ветер, срывал ставни, ломал ветви деревьев, опрокидывал заборы. Крупный град сыпал на мостовую, бил по мозаичным окнам соборов. Счастье, что урожай был снят, случись такая гроза неделею ранее, вся пшеница в окрестностях Сенота неминуемо погибла бы.

Никто из горожан не спал в эту ночь. Испуганные люди молились Кроносу, зажигали лампады в храмах, приносили жертвы богам. Не до сна было и Королеве. Демира долго стояла у окна, глядя в щели между ставен на грозное небо, вспарываемое огненными лезвиями молний. Разбушевавшаяся стихия была сродни ей. Демира ощущала себя частью бури, дьявольская радость охватывала её сознание при каждом новом громовом ударе.

Последние дни прошли неспокойно. Встреча с Арий Конрадом после стольких лет, его равнодушие, а потом прощание и осознание, что теперь навсегда, они больше не встретятся. И потом, это странное чувство, будто кто-то наблюдает за нею. Кто? Никого! Но чьё-то незримое присутствие не покидало Демиру.

И теперь, любуясь грозою, она словно сбрасывала с себя напряжение с каждой вспышкой молнии, с каждым раскатом грома.

Она долго стояла так у окна, но потом ей захотелось пить, и Королева не стала звать слуг, а взяла свечу и пошла по лестнице вниз, в кухню.

В замке было тихо. Челядь не выглядывала из своих комнат, лишь одинокие силуэты стражников тоскливо маячили в конце коридора.

Демире оставалось спуститься всего на один пролёт, когда раздался удар грома такой силы, что, казалось, расколол пополам древний замок. Испуганная, оглушённая Демира инстинктивно отшатнулась в сторону, схватилась за перила, и в этот миг полыхнула молния, на мгновение осветив стоявшую внизу высокую тёмную фигуру. Демира едва сдержала крик. Фигура, закутанная в плащ с низко надвинутым на лоб капюшоном, походила на саму смерть, восставшую из Преисподней в эту грозовую ночь и пришедшую за Королевой.

Усилием воли подавив страх, Демира шагнула вперёд, посветила. Стоявший внизу что-то сказал, но новый раскат грома заглушил его слова. Королева спустилась ещё на две ступеньки вниз и зажгла от своей свечи большой канделябр на стене. Мягкий неяркий свет залил лестничный пролёт, и стоявший внизу резким движением откинул капюшон с лица. Мокрые светлые волосы упали на лоб его, и глубокие, будто два магических кристалла, серые глаза вмиг вобрали в себя облик Королевы – простоволосая, в домашнем платье цвета кофе, не туго зашнурованном на груди.

– Демира! – выдохнул он.

– Что угодно вам в столь поздний час, магистр? – удивилась она.

Плащ на груди Арий Конрада распахнулся, открывая круглый амулет на толстой цепи, и отблески свечей отразились в нём. Светлые волосы, мокрые от дождя, в беспорядке рассыпались по плечам, нездоровый лихорадочный румянец горел на всегда бледном лице. Демира смотрела в кипящие расплавленным оловом его серые глаза, силясь понять, что вызвало в его душе такую бурю волнений.

Он стремительно шагнул к ней, опустился на одно колено, схватил её руки и покрыл их поцелуями.

– Я люблю тебя, Демира, – хриплым стоном прозвучал его всегда звучный, сильный голос, – люблю безумно, всегда буду любить… – он не находил нужных слов, хотел ещё что-то сказать, и вновь громовой раскат расколол небо.

Королева тяжело вздохнула, попыталась высвободить свои руки из его, но он ещё крепче сжал их в ладонях. Всегда прохладные, временами холодные нестерпимо, сейчас они были горячи настолько, что почти обжигали. Тепло от них волнами пошло по телу Демиры.

– Что с вами, магистр? – через силу выговорила она. – Вы больны?

– Если любовь есть болезнь, тогда да, Демира, я болен, – голос Арий Конрада вновь обрёл присущую ему звучность, – я люблю тебя, – и снова покрыл её руки лёгкими нежными поцелуями, будто обсыпал пушинками.

Демира почувствовала, как в пальцах нарастает дрожь и резко выдернула из его рук свои.

– Ты любишь меня, Арий Конрад?! – гневно воскликнула она. – Прошло пятнадцать лет, и теперь ты говоришь мне о любви?! Все эти годы у тебя ушли на то, чтобы понять это? Тебе понадобилось пятнадцать лет?

–Мне понадобился один день! – магистр по-прежнему стоял перед нею, опустившись на одно колено. Его облик дышал обжигающей страстью, так что её в жар бросило, и испарина выступила на висках. – Всего один день, Демира, одно утро, когда я увидел тебя в величии твоей грозной силы! А пятнадцать лет я, самонадеянный глупец, уверял себя, что достиг покоя и гармонии, и что ты мне безразлична!

– Ах, вот как?! – Демира побледнела и отступила к стене. – Значит, ты подглядывал за мною в то утро… И увидев, на что я способна, решился заключить союз со мной? Боишься, что я могу представлять угрозу для тебя?

– Нет, Демира!

– Да, Арий Конрад! – отрезала она. – Я была тебе не интересна, пока ты случайно не узнал, что все эти годы я практиковалась в магии! Теперь союз со мною, тебе, конечно, выгоден! К тому же он не лишит тебя вечной молодости и бессмертия, как ты страшился тогда! О да, момент для себя ты выбрал наиболее удачный!

– Не было речи о выборе, Демира! – простонал Арий Конрад. – Я готов крест-накрест перечеркнуть прошлое! Ничто не страшит меня ныне: ни утрата бессмертия, ни гнев богов! Теперь я готов пойти за тобою за семь перевалов, пойти, куда ты скажешь!

– Поздно, Арий Конрад! – она покачала головой. – Ты не видел, что я готова была пойти ради тебя на смерть, не понял и не принял моей любви! А я ждала долго, слишком долго ждала твоего прозрения! Теперь же мне не нужна твоя любовь!

Лицо Бессмертного вновь покрыла призрачная бледность. Он выпрямился и встал во весь рост.

– Ты лжёшь, Демира! – воскликнул он.

Во власти столь сильного чувства он совершенно утратил над собою контроль, и прежде сдерживаемые выплески мощной энергии рванулись во все стороны.

Порыв ветра прошёл по коридору, заскрипели ступени лестницы, треснули перила. Сеть трещин покрыла позолоту стен, и свечи в канделябрах погасли. Демира могла видеть магистра теперь только в свете молний, огненными змеями вспарывающими небосвод.

– Как чётко рассчитал всё твой ясный разум, Арий Конрад! – зло усмехнулась она. – Не учёл лишь одного: у меня тоже есть гордость! Я ждала слишком долго! Известно ли тебе, что значит «ожидание» и «надежда»?

– Да, Демира, теперь – да!

При звуках голоса Арий Конрада затрещала гипсовая лепка на потолке, и золотистая пыль посыпалась вниз. Огненные вспышки засверкали в воздухе, серебряное мерцание пошло вдоль стен.

– Я оскорбил тебя, Демира, – Бессмертный стоял, выпрямившись и откинув назад голову, глядя на Королеву свободно и прямо, – и сделаю всё, чтобы искупить вину и добиться твоей любви. Ты будешь моей, Демира! Это так!

Тяжёлая бронзовая люстра сорвалась с потолка и рухнула наземь, проломив паркет пола. Облако пыли поднялось вверх, и новый громовой раскат потряс небо.

– У тебя новая Цель?! – прокричала Демира сквозь грохот грозы. – Цель теперь – я?! Ты намерен добиться меня в угоду своему избалованному самолюбию?! А потом изберёшь для себя новую Цель?!

– Нет, Демира! Вся последующая жизнь моя – только ты!– Никогда!

– Я добьюсь тебя! – прокричал Арий Конрад.

Палисандровые перила лестницы с хрустом надломились и ссыпались вниз, будто подрубленные невидимым топором.

– Никогда! – глаза Демиры горели, тяжёлое дыхание рвало грудь. – Знай же: я дала слово Чёрному Велору! – безжалостно добавила она.

– Твоя клятва Велору ничего не значит! – отрезал Арий Конрад.

Бешеный порыв ветра – не снаружи, где бесновалась стихия, изнутри, из замка, тяжёлым ударом хлестанул по мозаичным окнам и разноцветные осколки фонтаном вылетели прочь. Пепел, розовые лепестки, ветки кедра, мелкие кристаллы аметиста, топазов, мёртвые бабочки посыпались отовсюду. Подхваченные ветром, они закружились воронкой и вспыхнули, и сквозь огонь Бессмертный прокричал руанской королеве:

– Ты будешь моей, Демира! И твоё прекрасное тело станет алтарём, на котором я отслужу не одну сотню месс! Это сказал тебе Арий Конрад, последний из Ордена Сов!

Мгновенно погасло пламя, и миг спустя Демира увидела, что магистра в замке уже нет. И гроза стихла. Только сухие лепестки розы продолжали медленно опускаться на пол, усыпанным пеплом, отбитой позолотой и отколовшейся штукатуркой. Холодный ветер ворвался в разбитые окна. Королева зябко поёжилась, оглядела упавшую люстру, расколотый пол, разбитые перила.

– Вот ведь как оно! – услышала она.

Демира подняла голову и увидела стоявшего на верхней площадке лестницы Ливия.

– Весь дом разнёс, разбойник! – с сожалением выдохнул министр. – Ущербу сколько! Люстру с потолка выдрал! Да, Демира, это любовь!

Глава седьмая

В паутине грёз

Ливий спустился вниз, оглядел разбитую люстру и покачал головой.

– Зря ты так круто с ним, – вздохнул он, – помягче надо было.

– Может, надо было прямо здесь, на лестнице, отдаться ему? – зло усмехнулась Демира.

– Зачем на лестнице-то? – искренне удивился министр. – Будто бы в нашем замке нет ни одной спальни с кроватью!

– Тьфу! – плюнула Королева в сердцах и хотела идти к себе, но остановилась. – Что это он сказал мне напоследок, Ливий? – дошло до неё. – Что моё тело станет алтарём, на котором он отслужит не одну сотню месс? Он так сказал?

– Так, – согласно кивнул Ливий, – сказал, иметь буду тебя по сто раз на дню.

– Да как он смеет? Что мнит о себе?! – Демира задохнулась от гнева.

–Боги всесильные, это что ж будет, когда он на тебя залезет! – министр грезил наяву. – Если он ползамка разворотил, то с тобою-то что станется, Демира? У тебя ж глаза наружу вылезут, волосы дыбом встанут, а титьки …

– Хватит вздор болтать! – оборвала его Королева. – Спать иди да думай о грядущем походе, бездельник!

–Чё, пойдём всё же? – спросил Ливий. – Думаешь, одолеем? А то, может, прав, Курт Бессмертный, зря прём на Норта?

– Ты что, Ливий, струсил? – прищурила Демира чёрные глаза. – Да ты ли это?

– Чё струсил сразу? – окрысился министр. – Пошли, коль в силе своей уверена!

– Уверена! – холодно усмехнулась Королева.

Обменяв её любовь на своё бессмертие, Арий Конрад, сам того не зная, взрастил непомерную гордыню в сердце руанской королевы. Теперь, бесспорно, Демира его стоила. А если сможет сокрушить Норта Безликого, встанет вопрос: будет ли он достоин Демиры.

Конечно же, Бессмертный ведал о рождении Норта и Кристалле Вселенной. Более всего ценя Покой и Размеренность, он не спешил вступать в противоборство с юным и дерзким магом. Если битве суждено быть, пусть будет, он не страшился, но со своей стороны приближать её считал неразумным. Теперь же, зная о данном Демирой согласии Чёрному Велору, он легко просчитал ход их дальнейших действий и принял решение.

Арий Конрад никогда ещё не был так уверен в себе и полон сил, как сейчас. Даже тогда, перед походом в Белую Пустыню, случалось, подтачивал его разум червь сомнений. Сейчас же дерзкий азарт даровал ему бесстрашие и предвкушение грядущей победы – самой сладкой и желанной из всех его побед.

На рассвете он вернулся в свою скалу. Гаркана глаз не сомкнула за ночь, ожидая его. Но Бессмертный не утешил её дружеской беседой.

– Охраняй мои земли, Гаркана, – велел, – я отправляюсь служить мессу на Кулаберг.

И уехал тем же утром. Хотя три дни как вернулся оттуда.

Гаркана осталась в полном смятении. Она видела, как взволнован был мессир, как глубоко погружён в свои мысли, упрямо встряхивал головой, отгоняя какие-то видения, кивал, с чем-то соглашаясь, дерзко усмехался. Охранница знала: он был в Руане, говорил с Королевой. Исход того разговора не был ей известен, и ревнивое сердце обжигало сознание разными догадками. Что сказал мессир Королеве? Что Королева ему ответила? Что ожидает её, Гаркану? Поражение? Равнодушие?

И выполняя волю хозяина, объезжая дозором его земли, она не могла отогнать от себя тяготу мрачных мыслей. Окончится месяц, и что будет дальше? Арий Конрад вернётся к престолу Наитемнейшего Князя? Или к престолу Руанской Королевы? Или пойдёт в безумный поход, чтобы венчать Кристаллом Вселенной её корону? Или…?

А куда пойдёт она, Гаркана? В ту пещеру, где прежде жила её соперница? О нет, жить отшельницей там, где Демира сразила в сердце бесстрастного магистра Ордена Сов, невыносимо!

Чувство к Арий Конраду, захватившее Гаркану, было совсем иным, не похожим на то, что кипело в её сердце к Великому Инквизитору Кронии. Любовь к Торвальду Лоренцо разлилась в душе, как море в прилив, согревала, давала силу, вела вперёд. Когда любила Инквизитора Гаркана, то ничего не боялась, никаких преград не ведала, идти могла без устали, отдавать всю себя, и всё равно быть полной, весь мир могла обнять, и ещё бы места хватило! Будто светом та любовь её путь освещала всё лето, но погасла в один миг, разбившись о столбы виселиц после дня Сварога.

И всё же, сквозь тоску и боль одиночества, сквозь неверие и разочарование, теплилась ещё та любовь красным угольком на дне души Гарканы, и разыщи её Инквизитор весною или летом, посетовала бы, отрыдала бы, но простила бы и приняла. И ожила, оттаяла бы, согрелась подле него. И познала бы счастье рядом с любимым.

Но не пришёл Инквизитор, не воскресил в её сердце погибающую любовь, не помог, не защитил тогда, когда одна вступила в сражение против пятерых. А значит, позабыл, разлюбил, и ничто, звук пустой его признания и клятвы были.

Сверкающий, холодный, будто блеск острой стали, образ Арий Конрада, спасшего её от пыток и бесчестия и даровавшего приют и знания, заслонил в сердце Гарканы образ Инквизитора Кронии. Слишком велики оказались тяготы испытаний, камнем легли на сердце, и погас в её душе тот огонёк первой любви.

Она ослеплена была Арий Конрадом, его могуществом, его бессмертием, его познаниями. Она смотрела на него, как на бога, готова была идти ради него куда угодно, исполнить любую его волю, принять за него смерть. Это даже не любовь была, это было безумное влечение, порыв, как у мотылька, летящего на пламя свечи. Мир Гарканы очертился скалой магистра, его землями и всем тем, что составляло его земную жизнь.

Быть рядом, смотреть и слушать, угадывать его желания, ловить мысли, читать улыбки, не спать в сладких грёзах, улетая в небо от случайного прикосновения руки, от насмешливого взгляда… Воскрешённая им, Гаркана не желала для себя другой жизни и лишь об одном богов молила, чтобы зажгли в сердце Бессмертного любовь к ней, смертной и страждущей.

Но с такой соперницей, как Руанская Королева, всегда в проигрыше быть Гаркане. И как ей сокрушить Демиру, убрать с дороги, вырвать из сердца Арий Конрада?

Полная мрачных мыслей, объезжала она границы, поднялась на холм, откуда обзор земель открывался хороший, осадила коня. Вдохнула полной грудью бодрящий осенний воздух, окинула зорким взглядом луг и кромку леса с желтеющими верхушками лиственниц в чистом голубом небе. Ленно было ей спускаться к лесу, но Гаркана всё же тронула поводья и неспешной рысью поехала вперёд. Мессир велел охранять владения, а она послушна и верна его воле.

Дикая яблоня попалась ей на дороге, с красными, мягкими и вяжущими рот яблоками. Гаркана сорвала несколько штук, морщась, пожевала, испытывая особенное, острое удовольствие, когда и вкусно и терпко одновременно. Улыбаясь, огляделась ещё раз, и хотела уж коня развернуть и обратно ехать, как застыла, не донеся до рта последнее лесное яблочко.

Большой отряд выехал из приграничного леса, и остановился по приказу своего предводителя. Осеннее солнце позолотило красные маковки медных шеломов всадников, бликами заиграло на их чеканных щитах. Острия копий горели, будто раскалённые, в солнечном свете, и красные плащи с нашитыми на них золотыми серпами и крестами струились по спинам воинов, довершая мрачное великолепие их облика. Армия Инквизиции Кроноса, грозная в своей кровавой роскоши, была перед Гарканой. И предводителя их, оставившего отряд свой у леса и поехавшего ей навстречу, она узнала сразу.

– Стой, воин! – приказала Гаркана, и голос её не дрогнул, твёрдо звучал, как и подобало охраннице земель своего хозяина. – Отвороти коня и отведи отряд свой! Другой дорогой поезжай, сюда тебе нельзя! Тут земли Последнего из Ордена Сов, Арий Конрада Бессмертного!

– Я знаю, – последовал спокойный ответ.

Всадник подъехал ближе, и будто ожило что-то в душе Гарканы, будто ворохнулась внутри крепко уснувшая птица, когда она увидела синие льдинки его холодных глаз и упрямо вскинутый подбородок.

Он остановился совсем рядом, смотрел на неё, и она глаз не отводила. Умел владеть собою Великий Инквизитор Кронии, закрыл лицо непроницаемой маской, и лишь богам всесильным ведомо было, какие чувства терзают его душу.

Гаркана молча ждала, что он скажет ей, зная наперёд, что сама ответит. А он видел перед собою не ту Гаркану, лекарку чуткую, дикарку лесную, душу открытую, призванную облегчить боль всем страждущим. Перед ним была другая, чужая Гаркана – храбрый воин, суровая охранница. Доспехи из толстой кожи с металлическими пластинами защищали её грудь, на шипованной перевязи висел меч в ножнах и два кинжала, в руке она держала копьё, и угрюмая решимость горела во взоре её прежде кротких серо-зелёных глаз.

Золотая полумаска закрывала её правую щёку, стрельчатыми узорами спускалась на подбородок. Гаркане к лицу была эта маска, красиво оттеняла её рыжие волосы, заплетённые в две косы и переброшенные на грудь. Но странен был её воинский облик для Великого Инквизитора, чужд, и боль острым камнем ударила в сердце, когда он понял, что та, которую он искал два года и нашёл, теперь навсегда для него потеряна.

– Быть не может, чтобы ты не узнала меня, Гаркана! – он не сумел скрыть рванувшуюся из глубин души боль.

– Я узнала тебя, Инквизитор, – в её глазах было сожаление, – что ты делаешь со своей жизнью…

– Что ты делаешь со своей жизнью? – воскликнул он. – Ведь вольна была, как ветер, а теперь что? В холопках у Бессмертного ходишь?

Точно, в цель удар попал. Видел он, как побледнела Гаркана, как сузились её глаза цвета лесной реки. Своё, дорогое защищала, когда отвечала, тяжело цедя слова:

– Служу тому, кому жизнью и честью обязана!

– Не я был рядом, когда беда обрушилась на тебя, Гаркана, – страдание слышалось в голосе Великого Инквизитора, и не синим холодом, горькой мукою полон был его взгляд, – но это не оттого, что предал тебя забвению. Я искал тебя всюду! От Северной Киммерии до границы Океана! От Руаны до Жёлтых Песков! В храмах и тюрьмах! В песнях скальдов я тщился услышать имя твоё, Гаркана! И отчаявшись сыскать тебя среди живых, я хотел найти тебя среди мёртвых, и Веду Майру просил указать, где ты!

– Ты просил Веду Майру? – недоверие послышалось в голосе Гарканы. – Великий Инквизитор просил совета у волховки?

– Она не ошиблась, – кивнул он в ответ, – то потаённые земли, и нигде лучше ты не могла бы схорониться. Не скажи мне Веда Майра, что ты служишь Бессмертному, я никогда не отыскал бы тебя.

– И ты не сжёг на костре пророчицу? – злая усмешка тронула губы Гарканы. – Попрал закон свой?

– Ныне не я служу Закону, Гаркана, – ответил Инквизитор, – ныне я сам – Закон Кронии. Как скажу, так и будет. Они все теперь подо мною ходят, и никто не смеет перечить!

– Вот как сталось? – в голосе её ещё прибыло острой горечи. – Всех под себя прогнул, Торвальд Лоренцо? На вершине стал? И теперь, не страшась ничего, меня отыскать решил? Теперь подземными коридорами ходить не надо!

– Я искал тебя в другий день, как мы расстались, – отвечал он, – когда получил известие, что казнены разбойники, дававшие приют тебе и пищу.

– Хотел бы отыскать – то нашёл бы! – слова её наотмашь хлестнули. – Недалеко я тогда уйти успела!

– Меч Судьбы был занесён над тобою, Гаркана, – возразил он с тоскою, – Лахесис, дающая жребий человеку ещё до рождения его, наслала слепоту на очи мои, и в другую сторону направила моих солдат. Но неотвратимая Атропос, неуклонно приближая грядущее, привела меня к тебе.

– Ты ошибаешься, считая нашу встречу судьбоносной, Инквизитор! – безжалостно отрубила Гаркана. – У судеб наших разные предопределения, и не скрестятся они, сойдясь в одну линию!

– Они скрестятся и в единую линию сольются, если ты того захочешь, Гаркана! – горячо возразил Инквизитор.

– Судьбы течение не подвластно нашим желаниям! – отрезала она.

– Нет судьбы! – вскричал Инквизитор. – И закона нет! Закон – это я для тебя, Гаркана! Разве не то же говорила ты мне тогда?

– Я тогда ещё тебе сказала: «Голову береги!» – напомнила она. – Сбрось покров грёз и уезжай, Торвальд Лоренцо! Доброго пути тебе и храни тебя Кронос и сонм богов!

– Разве твои уста слова эти произносят? – Инквизитор недоверчиво покачал головой. -Разве ты это, Гаркана? Ты, которая так любила меня, что не убоялась прийти в столицу, быть на церемонии среди солдат, в дом мой войти, отдать мне свою невинность?

– То минувшее, – спокойно отозвалась она. Воспоминания не тронули её сердце, – теперь иначе всё.

– И клятва твоя ничего не стоит? – спросил Инквизитор, бледнея.

– Клятва? – переспросила, тоже бледнея, Гаркана, и подъехала к нему вплотную. – Я помнить должна о клятве? Или есть что-то ещё, над чем время не властно, что не исправить, не смыть? Что скажешь на это, Торвальд Лоренцо? – она сорвала с лица золотую маску и наклонилась к нему.

Великий Инквизитор увидел кривой белый шрам, пересекающий её щёку от уха до подбородка.

– Что на это скажешь? – повторила Гаркана. – Ты не был рядом со мной, ты не защитил меня от врагов, а теперь говоришь мне о клятве? Я не помню той клятвы, Торвальд! Я забыла её давно! Но как было изуродовано моё лицо, мне не забыть никогда! И до самой смерти я буду помнить об этом, буду помнить всякий раз, как посмотрюсь в зеркало!

Боль исказила черты Великого Инквизитора. Он протянул руку и коснулся щеки Гарканы, провёл по шраму кончиком пальца. Гаркана дёрнулась, рванулась в сторону, и таким естественным был её порыв – стремление девушки, хранившей себя для другого, оградиться от чужих прикосновений, что новая волна боли ударила в сердце Великого Инквизитора. Чужими теперь были его руки для Гарканы!

– Чем искупить вину мою? – воскликнул он в отчаянии. – Что сделать, чтобы вымолить прощение? Скажи мне, Гаркана! Я готов бросить миры к твоим ногам! Поднять армию и вести в поход хоть на край земли! Разрушить самое могущественное государство и потопить его в крови! Какой страны короля, скажи, Гаркана, мне поставить пред тобою на колени? Корону какой страны принести тебе на острие меча?

– Корону какой страны?…– медленно повторила Гаркана. Дьявольская усмешка скользнула по её губам. – Руаны! – отчеканила она.

– Руаны? – удивился Великий Инквизитор.

– Да, Руаны! – мрачным огнём горел взор Гарканы, вся кровь отхлынула от её лица, и даже капельки золотых веснушек, которые так любил он, поблекли. – Принеси мне корону Руаны, Великий Инквизитор Кронии! – потребовала она.

– И ты простишь меня, Гаркана? И ты будешь со мной?

– Да, я буду с тобой!

– Но почему Руана? – не понимал он и указал на шрам на её щеке. – Солдаты Королевы сделали это с тобой?

–Да! – не смущаясь, солгала Гаркана. – И у меня свой счёт к Руанской Королеве! Поставь её предо мною на колени и принеси мне её корону на острие меча, Торвальд Лоренцо! И когда моё сердце утолит жажду мести, оно снова сможет любить!

Великий Инквизитор внимательно смотрел на неё, и так остр был проникающий в самую душу ледяной взгляд его синих глаз, что она не выдержала, отвернулась.

– Разве боль твоя так сильна, что толкает тебя развязать войну, Гаркана? – тихо проговорил он. – Два года минуло, это большой срок, и все реки текут… И ты больше не та, не прежняя, что разливать могла повсюду тепло души своей… Будто не твоя воля требует этого… Будто заплутала душа твоя, и мечется, не находя выхода… Но я исполню то, что ты пожелала, – заключил он, – слово Великого Инквизитора! Корона Руаны будет лежать у твоих ног, там же, куда будет брошена поверженная Королева! – он поклонился, натянул поводья и поскакал обратно, к отряду, что дожидался его на опушке леса.

А Гаркана смотрела ему вслед, чувствуя, как пылают щёки, как бешено колотится сердце, но не в груди, а где-то в горле, потом повернула коня и поехала обратно, к скале Арий Конрада.

Весь вечер провела она в раздумьях. Сознание подчинялось ей с трудом. Будто спало наваждение, и она могла теперь осмыслить свой поступок. Неужели это она волею прихоти своей направила армию Инквизиции Кроноса на мирную процветающую страну, Руану? Неужели отчаяние и ревность так затуманили её разум, что она, желая растоптать Демиру, готова обречь на боль и ужасы войны ни в чём не повинных жителей той страны? А Арий Конрад? Что скажет он, когда узнает, что за его спиной… Но ведь он не узнает? Армия Инквизици пойдёт войной на Руану, и разве сможет предположить Бессмертный, чьей рукою направлена эта армия? Или сможет? Ведь его разуму подвластно так много!

Догадки терзали душу охранницы Последнего из Сов, и когда к ночи воротился Арий Конрад, он застал её стоящей у входа в скалу. Она смотрела на небо, туда, где в звёздной туманности нарождалась новая звезда – звезда Демиры. И теперь Гаркана будто бы могла даже различить её, как крошечную светящуюся точку. Она жмурила глаза, всматривалась, замерев, и да, ей казалось, что она видела ту звезду.

И магистр, погружённый в свои мысли, не заметил подавленного состояния Гарканы. Только сказал, что похолодало к ночи, и она простудится, если долго будет стоять тут, и позвал её разделить с ним вечернюю трапезу. Но она отказалась, сославшись на усталость. Сказала, что пойдёт спать, и полночи глаз не сомкнула, размышляя о той подлости, что сделала, будучи во власти ревности и иллюзий.

В тот вечер Бессмертному прислуживал за столом маленький лохматый проворный бес. Он сноровисто подносил блюда, менял салфетки, подливал вино, но не шутил, не сыпал прибаутками, видя, что Верховный во власти собственных дум. Арий Конрад долго боролся с искушением, оно подгрызало его с момента возвращения из Руаны. Теперь он не выдержал и велел бесу принести хрустальный шар.

Королева Руаны беседовала с Ливием. Если нудные увещевания министра финансов можно было назвать беседой.

– Он же волк, Демира! А волк или одной волчице всю жизнь верен, или одиночка! Он пятнадцать лет терзался, и так раскладывал, и сяк… Всяко-разно старался тебя забыть, но любовь к тебе, Демира, оказалась сильнее его воли. И вот, решился он тебе открыться, – на одной ноте нудел Ливий, – а, наверное, трудно было ему решиться…

Королева, причёсанная, с цветами и каменьями в волосах, в чёрной с голубым кружевной накидке, сидела за своим бюро и будто не слушала его, безучастно смотрела в окно. Но, при последних словах министра вдруг резко встала, странно сверкнули её глаза, и неведомая сила отбросила Ливия в сторону, и, будто незримая стальная рука схватила его за горло и подняла вверх. Он остался висеть на стене, выпучив глаза и схватившись руками за шею.

– Надоел! – лязгнул металлом голос Демиры. – Не суйся не в своё дело!

Невидимый захват ослаб, и бедный министр мешком свалился вниз. Он поднялся, потирая шею и опасливо поглядывая на Королеву.

– Безумная! – охнул он. – Слова ей не скажи! Волчица бешеная!

Бледная, с плотно сжатыми губами, гневно сверкающими глазами, прекрасная и величественная Демира подошла и стала напротив.

– Чувства Бессмертного щадишь? – процедила она, бледнея ещё больше. – И только чувства мои и боль моя при мне остаются, сокрытые для всех и никто не щадит их!

– Ну, прости, – Ливий развёл руками, – только с ним бы ты обрела счастье.

– Истина, – сказал Арий Конрад, глядя в хрустальный шар, и Демира услышала его.

Она вздрогнула всем телом, глаза её сузились, стали совсем тёмными.

–Подслушиваешь, – еле слышно прозвучал её зловещий шёпот, и глубокая трещина прорезала хрустальный шар, а через миг удар в грудь страшной силы швырнул магистра о каменную стену.

Арий Конрад ударился затылком так, что у него в глазах потемнело, и струйки крови мокрыми гусеничками поползли вниз по шее.

– Демира! – выдохнул он. – Ариман! Ты великолепна!

– Убирайся из моей жизни, Арий Конрад! – услышал он, и могильный холод заполнил хорошо протопленную столовую комнату.

Маленький бес от страха спрятался под стол.

Бессмертному потребовалось применить усилия, чтобы освободиться. Но он не был уверен, что в последний миг она не ослабила хватку намеренно, дабы не узрел он всей её силы.

– Демира! – звучал теперь в кабинете Королевы его глубокий сильный голос, от мощной энергии которого опрокинулась чернильница на столе, захлопнулись оконные створки, погасли лампады. – Всё иначе теперь. Тогда я верил себе. Ныне – верю Судьбе. Тебя не ценил и проклят мой путь! Не желаю боле идти по нему! Я заслужу твоё прощение, Демира!

– Нет! Поздно твоё прозрение! И я не желаю сплетать нить судьбы моей с твоей чёрной нитью!

Столько горечи обманутых надежд было в её голосе, что у Бессмертного заломило виски. Он вновь отбросил назад её силу. Далеко находясь друг от друга, они вели и разговор, и поединок.

– Кто любовь потерял, превращается в лёд! Кто обретает любовь, никогда не умрёт! Ты – моё Бессмертие, Демира! – невидимые руки нежно коснулись её плеч, её волос. Она отпрянула в сторону, и Арий Конрад ощутил жгучий холод в ладонях.

– Над тобой мерцает звезда твоей гордыни! – заключила Демира. – Но весною лёд тает всегда! А ты – камень, тебя не растопит тепло!

– Демира, свет мой! Я люблю тебя! И ты поверишь!

Сильные руки стиснули её талию. Она вскрикнула от боли и неожиданности и ясно ощутила в последующий миг краткое, но бесконечно-нежное прикосновение губ к её губам. Лишь на мгновение утратила она контроль над собою, а когда очнулась, присутствия Бессмертного уже не ощущалось. И, как ни силилась, не могла она боле проникнуть в его сознание.

– Что ж… – сдалась Демира, обращаясь не к нему, а себе сознаваясь, – пробуй… добивайся… Только лишь зубы напрасно обломаешь.

Её одолжения Арий Конрад не слышал. Он боле не стремился увидеть её, а хрустальный шар был расколот. Магистр поднял руку, коснулся разбитого затылка. Рука запачкалась кровью, и он удовлетворённо усмехнулся.

– Потанька, – позвал он беса, – где ты там?

– Туточки, хозяин, – раздался из-под стола писклявый голосок испуганного служки.

– Принеси утирку, воду и мазь в белом горшочке, – велел Арий Конрад, – здорово она меня об стенку припечатала!

Маленький бес выбрался из-под стола. Шерсть в его остроконечных ушах стояла дыбом, и жёлтые глазёнки от страха были совсем круглыми.

– Что смотришь, бес Потанька? – усмехнулся магистр. – Пойди, расскажи всем, что Верховный Жрец Аримана потерял голову от Руанской Королевы. Это так.

– А все уже знают, хозяин, – пропищал бес, – все наши.

– О, вести у нас быстро расходятся, – признал Арий Конрад, – что ж… Недолго осталось ждать, и скоро все миры заговорят о союзе Алларда Бессмертного и королевы Руаны.

Гаркана и утром так же избегала Арий Конрада, покуда он сам не поймал её в подземном коридоре, взял за руку и вывел из скалы к свету.

– Рассказывай, Гаркана, – потребовал он, поставил девушку пред собою, приподнял кончиками пальцев её подбородок, смотрел ей в глаза.

Она не выдержала, опустила взгляд. Румянец залил её лицо, даже ладоням стало жарко. Она знала, ответить придётся, и тяжело вздохнула несколько раз, набираясь сил. Взглянула на затянутое тучами осеннее небо, на жёлтый лес с облетающей листвой. Собралась с духом и выпалила:

– Великий Инквизитор Кронии вчера был здесь.

– Я знаю, – чистые, как осенний ветер, серые глаза внимательно смотрели на неё.

– Его армия пойдёт войной на Руану, – с трудом выговорила Гаркана и опустила голову.

Арий Конрад, казалось, не удивился, будто предвидел такой её поступок.

– Ты потребовала этого от Инквизитора? – спросил он.

– Я, мессир, – голос её дрогнул, она из последних сил держала себя в руках, стараясь не заплакать.

– Ты можешь объяснить, зачем это сделала, Гаркана? – голос Бессмертного был так же спокоен.

– Я хотела сразить Королеву! – всхлипнула она, и, не сдерживаясь более, заплакала от стыда за себя и от того, что сама разрушила всё то, что и так на ниточке держалось.

– Ты потеряла голову от ревности, Гаркана, – Арий Конрад с сожалением покачал головой, – запуталась в паутине грёз и совершила безумство. Это я прощаю тебе. Ты всего лишь смертная женщина, душа твоя слаба. Ты ошиблась, Гаркана. Знай же, никто и никогда не заступит места Демиры в моей душе. Тщетны твои усилия. Ни ты, ни другая женщина боле не войдут в мою жизнь и в моё сердце.

– Но что в ней такого, особенного?! – воскликнула в отчаянии Гаркана. – В этой твоей Руанской Королеве? Что она воин? Я тоже воин!

– Она не просто воин, – улыбнулся мечтательно Арий Конрад, – она великий воин. И великая женщина. Королева среди воинов. И воин-королева. И в такой силе Демира, что твои старания смешны, Гаркана. Она в пыль обратит армию Инквизиции, и вот этого я тебе не прощаю.

Его охранница не успела ещё понять и сложить всё в своей голове, как магистр счёл нужным снизойти до объяснения.

– Я не прощаю предательства и подлости, Гаркана, – сказал он, – это подло, ради прихоти своей послать на верную смерть того, кто любит тебя больше жизни.

– На смерть? – отозвалась она в смятении. Она не желала смерти Инквизитору Кронии. Остыло к нему её сердце, но и на погибель его посылать Гаркана не хотела. – Почему говоришь так? – удивилась она. – Многочисленна армия Инквизиции, и Торвальд Лоренцо – хороший воин!

– Горсть песка в кулаке Демиры армия Инквизиции! – усмехнулся Арий Конрад. – Против кого ты солдат направила, Гаркана? Одним ударом сметёт она его армию! Пятнадцать лет назад я выбрал Демиру своей союзницей и орудием на пути к моей Цели, и не ошибся, она лучшая! А ныне так сильна, что мне под стать стала! И как я стоял пятнадцать лет назад на пороге Бессмертия, так и она ныне стоит на том рубеже! Нет шанса у Инквизитора Кронии, и коль решился войной пойти на Руану, мёртв уже Великий!

– Я не знала! – Гаркана охнула и закрыла рот ладонью. – Я так не хотела! Что же делать мне теперь, мессир?

– Сама заварила кашу, сама и расхлёбывай, – пожал плечами Арий Конрад, – Демире ничто не грозит, а у тебя есть ещё время отворотить войска Великого Инквизитора от границ Руаны и покаянием искупить предательство своё.

– Если я исправлю всё, ты позволишь мне вернуться? – воскликнула она с мольбой.-

– Исправь сначала! – был ей ответ.

Глава восьмая

Безумных чувств порывы

Полная луна стояла над Ледяными Скалами Безвременья. Холодный белый свет отражался от их зеркальных граней, искрился голубыми алмазами на снегу. Розовые, фиолетовые, зелёные сполохи северного сияния расцвечивали ночное небо, и Скалы столь красивы были в эту ночь, что Дан Лукас не мог оторвать от них взгляд. Он замер в восхищении, смотрел, не чувствуя холода, покуда не вернул его к действительности серебряным колокольчиком прозвеневший голос Многоликого:

– Не застынь, красотой зачарованный человек, ты нужен мне.

Дан Лукас вздрогнул, моргнул рассеянно, ощутил морозь инея на ресницах. Сколько же он простоял на балконе, глядя в распустившееся сказочными цветами ночное небо? Да не окликни его Норт, он замёрз бы здесь в эту ночь. Отплыл бы в тишину разноцветных небесных рек, и Кронос Всевышний принял бы к своему престолу его душу.

– Благодарю, Повелитель! – Дан Лукас хотел склониться в поклоне, но замёрзшее тело плохо повиновалось ему, лишь смог чуть согнуть шею, содрогнувшись в ознобе.

Тонкий, чистый, будто звон хрусталя, смех, похожий на смех ребёнка, не будь он так остр и холоден, пронёсся над Ледяными Скалами и улетел ввысь, к лунному оку.

– Идём, зачарованный, тебе нужно согреться, – изящная кисть руки коснулась плеча бывшего первого министра Руаны, и горячая волна разлилась по его телу, согревая, вдыхая в него жизнь.

Дан Лукас перехватил руку Повелителя, истово приложился к ней губами. Всякий раз потрясала его сила этих маленьких, нежных, будто у девушки, рук. Одним движением Норт Безликий мог зажечь костры посреди снега и льда, повернуть вспять текущую реку и заморозить её. Не рождался ещё в смертном мире такой маг, каким был Норт Безликий, и в сотый раз возблагодарил Дан Лукас вещих Мойр, приведших его в Ледяные Скалы Безвременья.

Он прошёл в покои Повелителя, сел на тигровую шкуру у камина. Многоликий стоял, скрестив на груди руки, смотрел на пламя. Серебряная маска закрывала его лицо, и взор в прорезях для глаз мрачно горел красным огнём, будто два раскалённых угля сверкали в серебряной оправе.

Дан Лукас избегал смотреть в лицо Повелителю, даже когда оно было милосердно закрыто маской.

Когда ступил он к престолу Многоликого и отдал в услужение ему свою душу, то едва не лишился рассудка в тот первый день. Норт, беседовал с ним, сменяя лица, как избалованная девушка меняет наряды. Ужас объял разум Дана Лукаса. Пал на колени бывший первый министр Руаны, завизжал, как побитый пёс, пополз, прижимаясь в животном страхе к земле, к ногам могущественного колдуна, умоляя остановить это безумие.

Лица, лица, мужские, женские, детские, старые, молодые, красивые, уродливые, каруселью вертелись перед ним, и всё то один человек был, который не был человеком! Выше сил разума Дана Лукаса было это зрелище, и слышал он, никто ещё не выдерживал, и никто никогда не видел истинного лица Норта Безликого.

Пощадил Повелитель ничтожного раба, закрыл лик свой серебряной маской, но пламя глаз его, красными искрами сверкающее, ужас наводило на Дана Лукаса, заставляя опускать очи вниз.

– Не ошибаешься ли ты, Лукас, указав мне на чистокровку? Быть может, это не она? -будто серебряная капель, с хрустальным звоном падали слова, когда говорил Норт Безликий.

– Нет, я не ошибся Повелитель! – горячо отозвался Дан Лукас. – Она последнее лунное дитя, отмеченное знаком Селены! Я сам видел знак на её теле, в точности такой, как ты описал его, Повелитель!

– Хорошо! – кивнул Норт. – Если ты не ошибся, и это действительно она, ты получишь обещанную награду!

– Королеву Руаны! – плотоядная улыбка скользнула по бледным губам бывшего первого министра, и огонь злобной мести вспыхнул в его глазах, осветив все глубины мрачной пещеры его души.

– Как скажешь, – нежный смех горстью обронённых алмазов рассыпался в воздухе, заставив содрогнуться Дана Лукаса, настолько холоден был он, – но прежде я возьму то, что причитается мне. Она последняя из солнцепоклонников. Мне нужен её свет.

– Она ведьма, связанная с магистром Ордена Сов! – осмелился возразить Дан Лукас. – В её душе нет света! Тьмой наполнена душа её!

– Посмотрим, – осколком битого стекла прозвенел ответ.

Арию разбудил звон. Будто стеклянный сосуд разбился, упав. Принцесса встрепенулась и открыла глаза. Полная луна смотрела в окно, заливая тихим светом комнату. Ария слезла с постели, босыми ногами прошлёпала к окну, хотела закрыть ставни и замерла, очарованная красотой белого яблока луны.

Холодный воздух плеснул в лицо, принёс с собою вкусный запах прелой листвы. Ария улыбнулась, потянулась к створкам ставен и вздрогнула, застыла на месте, пригвождённая суеверным ужасом. Тонкий, ледяной смех пронёсся где-то в вышине и замер, оборвавшись, будто отсечённый острой сталью мизерикорда.

Руки принцессы покрылись гусиной кожей, холодно стало телу. Она вслушивалась, силясь понять, не пригрезилось ли ей, быть может, это продолжение сна? Нет же, то явь была, этот потусторонний смех в ночи! Ария захлопнула ставни, заперла их на задвижку, вернулась в свою постель. Легла, дрожа в ознобе, скользнула рукою под подушку, нащупала рукоять кинжала и сразу успокоилась, согрелась, едва пальцы обхватили его полированную деревянную поверхность.

Тишина окутывала столицу, безмятежность с ароматом спелых яблок несла осенняя ночь. Ария долго вслушивалась, ожидая, что вновь разбитым хрустальным кубком упадёт с небес леденящий душу смех, расколов предрассветное молчание. Но тихо было вокруг, и уж сон приблизился к изголовью принцессы, повлек в свой волшебный мир, как тихий стук в окно пробудил её от дрёмы. Ария открыла глаза, сразу напряглась, спрашивая себя, что это ей послышалось? Опять чудится?

Но звук повторился – стук камешка, брошенного в деревянный ставень, и Ария облегчённо вздохнула. Легко спрыгнула с кровати, натянула кожаные штаны, обулась, опоясалась, пристегнула кинжал к перевязи, забросила за плечи колчан со стрелами, взяла лук. Распахнула ставни, ухватилась за створки, подтянулась, встала в оконный проём, выглянула вниз. Порыв тёплого по-летнему ветра встрепал её волосы, Ария улыбнулась, отбросила их назад.

Внизу её ждал Рихард, сын конюшего королевы. Он кивнул ей, подвёл под окно коня, придержал его, когда Ария привычно спрыгнула вниз, в седло.

–Откуда снежный барс в нашем лесу? – тихо спросила она, возвращаясь к вчерашнему разговору.

Рихард пожал плечами:

– Должно, с гор спустился…

– Быть не может, – фыркнула Ария, натянула поводья.

– Люди сказывали – видели, – ответил Рихард, садясь на своего коня, – пошёл, Буланко! – причмокнул губами, и тёмно-рыжий конь послушно поскакал следом за крапчатым рысаком принцессы. – Королева будет недовольна, – заметил он, поравнявшись с Арией.

–Она не запрещает мне охотиться, – равнодушно отозвалась принцесса, повернулась, оглядела своего дружка.

Рихард был старше её на три года, уже мужчина, в его лета воины уходили на службу в войска королевы. Высокий, чуть худощавый, лишь потому, что в рост пошёл в последний год, будто молодой дубок под дождём. Телом крепок, рука сильна, глаз зорок, Ария знала его с малолетства. Он товарищем ей в играх был, поединщиком в ристалищах, помогал обучаться искусству войны. Сын конюшего не был трусом, и сейчас, спросив её о своеволии, он не о себе пёкся, страшась впасть в немилость королевы, о ней волновался. Но душу принцессы не тронуло его беспокойство.

– Зайчишка, королеве нет дела до меня, – снисходительно уронила она, – её занимают дела, – Ария возвела очи к рассветному небу и, манерно растягивая слова, старательно выговорила, – гОсударственнОй важности!

Она пересеклась взглядом с зелёными глазами юноши и увидев затаившуюся на дне их обиду, миролюбиво усмехнулась. – Ну-ну, не дуйся, я пошутила! – и добавила со смехом. – Зайчишка! – ударила коня каблуками в бока, и поскакала вперёд.

– Стой, бесовка! – Рихард пустил коня вскачь, догнал её. Его каштановые кудри растрепались, глаза горели. – Барса тебе не добыть! – заявил он. – Промахнёшься!

– Я? – ахнула Ария. – Промахнусь?

– Промахнёшься! – насмешливо вздёрнул бровь сын конюшего. – Кто первый до ворот доскачет, того и первый выстрел! – решил он. – Давай, принцесса! – и рыжий конь с чёрной гривой горящей стрелой помчал вперёд.

Вершины деревьев за крепостной стеной уже позолотило розово восходящее солнце, и таяла в дымке рассвета уходящая ночь, прогоняемая первой трелью проснувшихся птиц.

Сонные привратники, натужно кряхтя, открывали тяжёлые, железом обитые ворота, но не успели закрепить их створки, намотав тяжёлые цепи на крючья, вбитые в землю.

– Берегись! – прокричал летящий прямо на них всадник.

Шарахнулись в сторону перепуганные охранители города, наземь шмякнулись, едва не попав под копыта крапчатого коня, выскочившего из крепости, будто копьё, брошенное самой быстрою рукою. И следом другой конь, буланой масти, молнией промчал всадника своего. Миг всего, и скрылись они в рассветной дымке, будто видение мелькнуло в утреннем тумане.

– Окаянная! Бесовка! Волчица бешеная! Ведьмака порождение! – люто бранясь, старшой привратник, поднялся на ноги, погрозил кулаком умчавшимся всадникам.

– Никак, принцесса? – прокряхтел второй, вставая и отряхиваясь от пыли.

– Она, бесовка окаянная! – старшой поднял упавший шлем, надел на голову. – И конюшего сын с нею. Какой бес породил эту девку?! – вздохнул он. – Откуда взялась она только на нашу голову? Ох, оставил король Вирджил Великий – да разделяет он царствие Кроноса в вечности – наследие нам, грешным!

– Волею короля было оставить её при дворе и воспитать престолонаследницей! – напомнил второй привратник. – Должно, знал король – милость Кроноса ему в вечности – как нужно!

– Ясно, знал! – согласился с ним старшой. – Мудр был Вирджил Великий – ступени престола Кроноса под ним в вечности – и ошибиться не мог! Но как подумаю, что этой девке Руаной править, так коленки трясутся!

– Храни, Кронос, королеву Демиру и даруй ей долгие лета! – вырвалась горячая мольба из уст второго привратника и взглянул он на небо, сложив вверх ладони.

– Храни Королеву, Кронос Всевышний! – отозвался эхом старший и тоже поднял к небу ладони.

Гаркана в то рассветное утро тоже помянула Кроноса невольно, въезжая в столицу Праотца всех богов. Весь минувший день провела она в дороге, на короткую ночь дала отдых себе и уставшему коню, и продолжила путь ещё до рассвета.

Беспрепятственно въехала она в Кронию. Свободно пропустили городские стражники воительницу в золотой маске. Грозен был вид Гарканы, сурово нахмуренное чело, и лишь сказала, что с глазу на глаз желает говорить с Великим Инквизитором, и не для сторонних ушей та беседа, как ей тот час же краткую дорогу указали к его покоям.

Дрогнуло её сердце, сжалось в груди, когда увидела мшелый камень серой тюремной стены и бурый, высохший багульник, давно отцветший и печально звеневший на ветру.

– К Великому! – отрезала Гаркана не успевшим спросить её привратникам. – Дело государственной важности!

Она, движимая своей целью, столь решительна была, что не усомнились стражники в правоте её, пропустили без сомнения.

На винтовой каменной лестнице Гаркана остановилась, унимая бешено стучащее сердце. Пересеклась взглядом с солдатами, с любопытством взирающими на неё, сдвинула брови, прошла по ступеням дальше, выше. Теперь никто не посмеет подтолкнуть копьём её в спину, сказать скабрезное. Вот она – власть силы, могущество воина. Горячая волна благодарности согрела душу Гарканы. То его, Мессира заслуга, что она стала такой, какая есть теперь.

Не мешкала она перед дверью в комнату Великого, как и той осенью тоже не мешкала, отворила и вошла. И, как тогда, застала его, сидящим за столом, только не книга Закона пред ним лежала, а карта Руаны, и перо держал в руке Торвальд Лоренцо, делая пометки в карте.

– Утра доброго тебе, Справедливейший! – молвила Гаркана, входя.

Ничто не менялось. Ей на миг нехорошо стало, когда увидела, как побледнело спокойное лицо Великого Инквизитора, точно, как тогда! Как медленно поднялся он из-за стола, выпрямился, высокий, сильный, трепет внушающий обликом своим, олицетворение Закона Милостивого и Карающего. Но не глуп был Верховный, умел отличить чёрное от белого, вмиг понять сумел, что не о любви ему пришла петь охранница Бессмертного.

– И тебе утра доброго, Гаркана! – ответствовал он. – С чем пришла ты ко мне, с миром или войною?

– С миром, Справедливейший, – уверила она, – и с покаянием.

– С покаянием? – синие ледышки глаз пронзили её внимательным взглядом, ждали объяснения.

– Сядь, Справедливейший, послушай меня, – Гаркана опустилась на тяжёлый каменный табурет, положила на стол руки в латунных шипованных налокотниках. Увидела на столе серебряную кружку с узваром, взяла, осушила махом. Жажда одолела её за длинный путь, но ощутив на губах горьковато-пряный вкус мяты, она недовольно фыркнула, дёрнула плечом, со стуком отставила кружку на стол.

Инквизитор молча наблюдал за нею – суровой, решительной, скупой на движения, резкой на слова. Лицо его было спокойно, как всегда, не прочесть было чувств за непроницаемой маской, и Гаркана старалась уверить себя, что безразличие его – подлинное.

– Ты готовишь войско в поход на Руану? – спросила она, кивнув на карту. – Не нужно, Справедливейший. Не ходи войной.

Инквизитор чуть приподнял бровь, не спрашивая, почему; знал, она скажет сама.

– Королева не сделала мне зла, – Гаркана говорила, будто кипятком плевалась. Жгли душу её слова, – я солгала тебе, Справедливейший, – созналась она, – я твоими руками хотела убрать с дороги моей королеву Демиру, потому что мессир Арий Конрад любит её!

– А ты… его любишь, Арий Конрада? – тихо спросил Инквизитор, в упор глядя на неё.

Гаркана не дрогнула, не опустила взгляд.

–Да, Справедливейший, – наотмашь хлестнула ответом, – а Демира-королева владеет секретами магии, которым обучил её Последний из Ордена Сов. Она так сильна, что сметёт тебя с твоим войском одним ударом. Ты погибнешь, развязав ту войну, Справедливейший.

Великий Инквизитор встал, подошёл к окну, долго смотрел вдаль. Гаркана молчала, ожидая, что скажет он, готовая понести кару за подлость свою, за предательство.

– Ты здесь не потому, что трепещешь за мою жизнь, и раскаиваешься, послав меня на смерть, – медленно проговорил Великий Инквизитор, – голос его звучал ровно; и едва заметно, будто камешки на дне замерзшей реки, проглядывалась в нём боль, – ты здесь потому, что запутавшись во лжи, стремишься к признанию, дабы очиститься перед ним. До судьбы моей нет тебе дела, Гаркана, ты своё преследуешь, загладить свой проступок в глазах Арий Конрада.

Гаркана ничего не ответила. Что сказать ей было, когда он всё увидел и всё сказал? Торвальд Лоренцо повернулся, посмотрел на неё, и теперь она не выдержала взгляда его чистых холодных синих глаз, опустила голову:

– Прости мне предательство, Справедливейший! – тяжелым стоном рванулось из её груди.

Великий Инквизитор шагнул к ней, положил руки ей на плечи, закрытые тяжёлыми коваными доспехами.

– Я прощаю тебя, Гаркана, – спокойно отозвался он, – всяк может ошибиться. Ступай с миром. Храни тебя Кронос и сонм богов!

Она встрепенулась, вскинула на него широко распахнутые, полные волнения серо-зелёные глаза:

– Ты отпускаешь меня, Справедливейший? Не воздашь по заслугам?

– Совесть твоя будет тебе судьёю, Гаркана, – ответил Великий Инквизитор, – иди с миром. Око Сварога да осветит твой путь.

Он так красив был сейчас, в этом спокойствии, в прощении к ней, в понимании её падения, мучительно страдающий от её признания и глубоко хранящий в себе свою боль, что будто острой иглой стилета пронзило грудь Гарканы.

– И ты не попросишь меня остаться? – голос её дрогнул.

– Зачем, Гаркана? – Торвальд Лоренцо равнодушно пожал плечами. – Мне не нужно твоё тело. Мне нужна твоя душа. Когда тебе не будет жаль отдать мне свою душу, приходи. Я не меняю своих решений, и помню, что обещал тебе тогда.

Миг ещё смотрела Гаркана в его синие глаза, будто оцепенев, потом поняла, что нужно уходить, пока в силах уйти, пока желание всё исправить не победило её и не превратилось в желание всё зачеркнуть.

– Прощай, Справедливейший! – решительно отрубила она и пошла к двери. Но открыв её, замешкалась, повернулась, взглянула на него в последний раз.

Великий Инквизитор не провожал её взглядом, стоял спиной к ней и смотрел в окно. Гаркана сделала было движение в его сторону, но остановила себя, решительно тряхнула головой и вышла из комнаты.

Торвальд Лоренцо видел, как выходила она из крепости, как вскочила в седло, набросила капюшон плаща на голову, натянула поводья и поскакала прочь отсюда. Он смотрел ей вслед, пока не скрылась она за горизонтом дороги. Потом приник лицом к холодным прутьям железной оконной решётки, закрыл глаза и простонал отчаянно, горестно: «Вернись ко мне, Гаркана! Вернись ко мне, стань прежней!»

Охранительница земель Бессмертного уезжала из столицы в смятении. Прав был Инквизитор, когда сказал в прошлую их встречу: «Будто заплутала душа твоя». Так и было. Будто сбилась с пути, никак не могла выйти на тропу, блуждала по бездорожью в потёмках.

В то памятное лето Гаркана пришла к Веде Майре, просила средства у пророчицы исцелить её гибнущих сородичей. И старая шаманка, указав ей траву-перемогу и напутствовала напоследок: «Не ошибись, когда из двух зол одно выбирать будешь!»

Тогда лишь на миг тревога кольнула её, и после забыла, не вспоминала Гаркана слова пророчицы, до того времени, как в жизнь её вошёл Арий Конрад. Тогда ожило в памяти её предсказание и, казалось, верный выбор сделала она! Но теперь сомневалась. Неужели ошиблась, и не Арий Конрада, поверенного Князя Тьмы Аримана, должна была выбрать, а Торвальда Лоренцо – Великого Инквизитора Кронии?

Но нет же! Всё так сложилось, что сама Судьба против стала! Разными были они – лесная лекарка Гаркана и Верховный Судья жизней человеческих, наместник Кроноса на Земле. Грёзой туманной была любовь Гарканы к нему. Когда жизнь её он в своих руках держал, она забрала его боль, связав вместе их души. Порывом осеннего ветра вошла в её сердце любовь к Инквизитору, стремительна была, сильна, охватила её, и отшумела, рассыпавшись упавшей листвой, погасла бесследно.

Разве бесследно? Будто ничто не дрогнуло в душе её, когда вошла в его комнату? Так ли, честна пред собою была Гаркана, убеждая себя, что холод его синих глаз не проник в её сердце, не резанул по нему острой льдинкою? Быть может, ошиблась она, среди двух зол выбирая, как пророчествовала Веда Майра?

Гаркана выехала из города, пустила коня вскачь. Откинула капюшон плаща, подставляя лицо осеннему ветру. Морось посыпала с неба, остужая разгорячённую голову, успокаивая биение пульса в висках. Вдруг ясно встало перед Гарканою то утро, когда прощалась она с Инкизитором на заросшем бурьяном пустыре. Как шагнула назад, не в силах оторвать от него взгляд, как отпустил он её руку, и упала в пустоту обнажённая ладонь, осиротев, потеряв опору. Как шла она по дороге, а потом бежала, и слезами был омыт её путь. Как стая ворон взметнулась в смурное осеннее небо, и ряд столбов с повешенными на них разбойниками встал перед странницей.

И как наяву увидела она пред собою покачивающиеся на виселицах трупы, расшитые галуном бархатные штаны Посрана, отделанную серебряными бляшками перевязь Власа, голые синие пятки атаманши Роны. Уже было развернувшая коня обратно к столице, Гаркана остановилась, будто очнувшись от наваждения. Сняла золотую маску, отёрла мокрое лицо краем плаща. То не капли дождя стекали по её щекам, то оплакивала она свою погибшую любовь, прошлое своё, в котором не нашлось места её счастью.

Очарованная грустью, она вскинула голову вверх, посмотрела на небо, затянутое сизыми рваными тучами. Журавлиный клин плыл в серой дали, летели к югу птицы, провожая осень печальным курлыканьем. Если бы и Гаркане можно было улететь на крылах прочь от проклятой земли, в поднебесье!

Золотой солнечный луч, острый, будто удар кинжала, пробился сквозь серые облака, осушил её слёзы. Иная судьба у неё, и выбор сделан, долг исполнен, и пора возвращаться. Мессир позволил ей воротиться в его скалу, и жизнь продолжается. Она сильна теперь, очень сильна, и до конца будет стоять за своё счастье. Гаркана усмехнулась своим мыслям, пришпорила коня и поскакала, обгоняя ветер.

Ария и Рихард, оставив коней на опушке леса, бесшумно крались среди деревьев к подножию Ледяных Скал Безвременья. Здесь, сказывали люди, на границе Руаны и владений Норта Безликого, видели снежного барса, императора холодных гор.

Да только не верилось принцессе в людские байки. Откуда быть барсу в этих лесах? Уж солнце высоко стояло в небе, уж подсохла роса на опавшей листве, и далеко ушли девушка и её спутник, а нигде следа зверя не встретили. Дальше чужие владения начинались, и остерегались руанцы ходить к подножию Ледяных Скал, худая слава шла о тех местах.

Ария остановилась передохнуть, прислонилась спиной к дереву, сняла с пояса кожаную флягу с водой, открыла, глотнула и застыла на месте, едва не поперхнувшись тем глотком. Совсем рядом, у подошвы скалы стоял спиною к ней снежный барс. Он будто появился из ниоткуда, ведь только что его не было! Чуть склонившись к земле тонким гибким телом, зверь высматривал в трещине камня спрятавшуюся ящерицу, пытался достать короткой лапой. Солнце вышло из-за облака, заискрилось в его белой шкуре, кипящим серебром переливаясь, скользнуло по холке до кончика длинного хвоста.

Принцесса бесшумно сняла с плеча лук, медленно завела руку за спину, выдернула из колчана стрелу. Натянула тетиву, прицелилась, затаив дыхание, и в этот миг зверь повернулся к ней. И не морду барса увидела пред собою Ария, а бледное лицо юноши с голубыми, прозрачными, как горный хрусталь, пустыми холодными глазами. Злой усмешкой исказились его губы, приоткрылись, обнажив острые звериные клыки, и стали пастью зверя, вытянулось лицо, мгновенно изменилось, покрылось белой шерстью. Дрогнула рука принцессы, смазанный выстрел не попал в цель, по камню скользнула стрела и упала наземь. Зверь спружинился, прыжком скользнул в кустарник и пропал в каменном лабиринте скал.

Тяжесть придавила Арию к земле, ноги не слушались, ослабели, она села на землю, не в силах стоять. Застывшим взглядом смотрела туда, куда умчался снежный барс, дышала коротко, загнанно, капли пота покрыли виски.

– Ария, забодай тебя комар! Промахнулась! – громко бранясь, к ней подбежал Рихард. – Я видел барса и не стрелял, оставив тебе первый выстрел, как условились в пари! А ты! Промахнулась! Как ты могла промазать? Он в двух шагах от тебя стоял! Упустила барса, Ария! – и осёкся, увидев, как бледно лицо принцессы, как расширены зрачки широко распахнутых чёрных глаз.

– Ты что, Ария? – Рихард наклонился к ней. – Что с тобою? Тебе дурно?

Она молчала, глядя сквозь него, губы её побелели, дрожали. Сын конюшего испугался не на шутку.

– Ария! – он схватил девушку за плечи, встряхнул несильно. – Ария, очнись, смотри на меня! – потребовал он. – Что с тобой?

Она будто бы поняла, взглянула на него, но в глазах её ещё сквозила поволока, и Рихард напомнил ей:

– Ты видела барса? Ты стреляла в барса!

Принцесса посмотрела на него, и взгляд её прояснился, стал жёстким, злым.

– Это не барс был, Рихард! – отрезала она. – Оборотень!

– Ты что, Ария? – растерянно отозвался юноша. – Верно, пригрезилось тебе? Плохо спала в эту ночь?

– Нет, Рихард, мне не пригрезилось! – твёрдо прозвучал её ответ. – Я видела то, что видела!

Она прошла вперёд, отыскала в камнях свою стрелу, подняла её и показала товарищу:

– Я могла бы промахнуться с этого расстояния? – мрачно спросила его. – Я вообще могла промахнуться? Я стреляю без промаха! Королева учила меня!

Рихард подошёл к ней, хотел что-то сказать, но его опередил сорвавшийся с заснеженных вершин скал смех. Он будто раскатом грома обрушился с небес, этот дьявольский хохот – сухой, отрывистый, звенящий осколками льда. Мороз по коже прошёл от его потусторонних переливов, застыло в груди сердце, дыхание перехватило.

Ария вскрикнула, закрыла рот ладонью. Ужас отразился на лице её – она уже слышала этот смех минувшей ночью и напрасно утешала себя, что пригрезилось ей! Нет, то наяву было! Дьявол, Дух Гор следит за нею, смеётся над ней, идёт следом, жаждет забрать её жизнь и её душу!

Девушка рванулась назад, едва не сбила с ног Рихарда, он подхватил её, удержал, невольно коснулся щекой её щеки в этом нечаянном объятии. Руки Арии на его плечах вдруг ослабли, она стала клониться долу, дрожала, почти находясь без чувств.

Испуганный юноша что-то говорил ей, звал её, губы его коснулись её щеки, и как-то сами собою отыскали её губы, дотронулись до них – холодных, плотно сжатых, и Ария будто очнулась от морока. Руки её, безвольно упавшие ему на плечи, ожили, окрепли, с силой оттолкнули юношу. Она взглянула на него, гнев отразился в чёрных глазах, негодующе дрогнул подбородок, но ни слова не сказала принцесса, повернулась и быстро пошла прочь, потом побежала.

– Ария! Постой, Ария! Подожди! – Рихард побежал за нею, но не догнал. Девушка вскочила на коня, пришпорила его, так, что крапчатый заржал, вскинувшись на дыбы, и пустился вскачь, разметая палую листву.

Рихард догнал её лишь у ворот столицы, но тщетно пытался добиться хоть слова. Окликал, вопрошал, требовал – принцесса молчала. Доехала до королевского замка, спешилась, и, не оглянувшись на своего друга, ушла. Рихард остался, расседлал коней и повёл их в конюшню, полный догадок, ответов которым у него не было.

Вечер спустился над лесом, окутал фиолетовым плащом сумерек скалу Арий Конрада, когда вернулась домой Гаркана. Бессмертный играл в шахматы с бесом Потанькой, потягивал вино из серебряного кубка. Гаркана вошла в залу, подошла к столу, за которым сидели они, взяла стул и села.

Потанька жульничал, а магистр будто бы не видел этого, рассеянно ставил на малахитовую доску выточенные из белого мрамора фигуры. Гаркана наклонилась вперёд, подпёрла кулаком подбородок, смотрела на него, не мигая, пока не поднял голову мессир, не встретился с нею взглядом.

– Почему Инквизитор отпустил тебя? – спросил он.

– Ему не нужно моё тело, – устало прозвучал её ответ, – ему нужна моя душа.

– Вот как? – Арий Конрад поставил обратно на ту же клетку доски ферзя, что держал в руке и долго смотрел на Гаркану, читая усталость и боль в её глазах. – Он умён, – заключил магистр, – и всё-таки дурак. Довольствуйся меньшим, тогда и большее придёт к тебе.

Гаркана молчала, не спрашивала ни о чём, и тогда Бессмертный пояснил:

– Я, будь на месте Инквизитора, не стал бы ждать, покуда ты отдашь мне свою душу!

Гаркана побледнела, и золотая маска так резко оттенила её лицо, будто бы закрывало лик мраморной статуи, а не живой образ.

– Ну, так чего же ты мешкаешь? – процедила она. – Бери моё тело! – встала, отставила со стуком громоздкий стул и, тяжело ступая, будто растратив последние силы, вышла из залы.

Потанька выронил пешку, спрятанную в мохнатом кулачке, вскочил, рванулся было за девушкой, но Арий Конрад остановил его:

– Оставь её. Пусть перебесится.

Ария пару дней избегала Рихарда, не подходила на стук к окну, не желала говорить с ним. Юноша недоумевал, чем вызвано недовольство принцессы, ужель она оскорблена его мимолётным поцелуем, за своеволие сочла, за насмешку над королевской кровью? Полно, Ария – товарищ его с детских лет, то случайно вышло, не то причиною было. А что же, того Рихард не знал.

Утром третьего дня отец его, конюший Королевы, Рон Керт, заводя в конюшню крапчатого рысака и хмуря брови, обронил будто невзначай:

– Выброси из головы мысли о принцессе, сын. Тебе думать должно о военной службе, нынче осенью пойдёшь в войско Королевы. А принцессе должно думать о замужестве. Королева хочет ускорить свадьбу, я сам это слышал.

– Когда? – вскинулся Рихард.

– Нынче на рассвете Королева с первым министром поехали в бухту, встретить царя острова Форс и сопроводить его в столицу. Я седлал им коней. Разговор пойдёт о скорой свадьбе царя и принцессы.

– Как же так? – растерянно отозвался Рихард. – Ария… она же дитя ещё! Куда спешит Королева? Принцессе рано выходить замуж!

– Не тебе советы давать, рано или поздно! – отрезал Рон Керт. – Королева знает, как лучше! Если решилась выдать принцессу замуж, не дожидаясь семнадцати вёсен, стало быть, так надо! А ты выброси из головы дурь и готовься к службе!

Ливий толком ничего не понял. На рассвете Демира подняла его и попросила сопровождать до порта, встретить царя Феанора, владыку острова Форс, с которым Руана делила морскую границу. Королева была мрачна, погружена в свои мысли, что-то пробормотала о знаках луны, о великом предназначении Арии, о том, что за принцессой нужно усилить догляд, и что жениху её голубиной почтой был отправлен посыл быть в порту нынешним утром.

Министр спорить не стал, собрался и поехал. Толку-то силёнки на расспросы тратить, коль не хочет пояснять ничего Демира. Сама, небось, всего не знает. Придёт время, и прояснится. А время – это Ливий всем нутром чувствовал – иное наступает. Перемены грядут, и дай боги, чтобы они были к добру!

Прибыли в порт, миновали гавань с отдыхающими после торгового рейда судами и тревожно спящей военной флотилией, и поехали дальше, вдоль берега, где условлено было встретиться с царём Феанором.

Пустынно было море. Но в дали ясной лазури виднелся краешек ослепительно-белого паруса, а на берегу, держа под уздцы коня, стоял мужчина в синем кафтане, высоких ботфортах и сдвинутой на затылок треуголке, из-под которой на спину спускалась щёгольски заплетённая косичка. Его можно было принять за рядового матроса, но немыслимо дорогая алая тесьма, украшавшая его треуголку, да пряжки на ботфортах из старинного красного золота выдавали в нём человека из знати. Это был владыка острова Форс, Феанор – самый эпатажный и непредсказуемый из всех царей.

Заслышав топот копыт, он обернулся, плавным жестом снял с головы треуголку, описал ею в воздухе полукруг и вальяжной вихляющейся походкой пошёл навстречу. Каждый шаг сопровождался мелодичным перезвоном колокольчиков, вплетенных во множество косичек его бороды. Колоритный облик царя довершало массивное ожерелье из серебряных свинячьих голов, ради обозрения которого он намеренно расстегнул верхнюю пуговицу камзола.

– Королева, ваше величество… – промурлыкал Феанор, манерно кланяясь и взметнув своей треуголкой вихрь песка под ногами Демиры, – Министр финансов! – вихляние корпуса в сторону Ливия, неопределённый жест рукой. – Зачем ты взяла его с собой, Демира? – вдруг резко сменил он тон, прищуривая подёрнутые голубой масляной плёнкой глаза. – Ведь он нечист на руку.

– Клевета, – снизошёл до притворной обиды Ливий. Голос его звучал более, чем равнодушно.

– А ты лучше за своим добром присматривай, – посоветовала Демира, – что это у тебя не шее? Черепушки?

– Не-а, – лениво-тягуче отозвался Феанор, – свинюшки.

– А зачем свинюшки? – искренне удивилась Королева.

– А сам-то я кто? – царь помахал перед своей физиономией растопыренной пятернёй.

Правду молвить, лицом он был красив: прямой нос, красиво очерченные скулы, большие голубые глаза. Если бы не безграничная хитрость в них, явное желание обвести всех вокруг пальца и глубочайшее презрение к этому миру дураков. Эта смесь эмоций придавала ему сальное выражение, как у пакостного кота, которого хочется оттаскать за хвост.

– Как наречённая моя? – мурлыкнул Феанор.

– Вся в ожидании, – уверила его Демира.

Ливий хрюкнул и зажал рот ладонью.

– Я горю от нетерпения! – завихлялся царь. – Надеюсь, поход будет удачен, и по завершении его я преподнесу любимой достойные свадебные подарки.

К слову, любимую он и в глаза не видел. Сговор совершался в начале лета без присутствия таковой, ибо представить свою воспитанницу Феанору в тот день Демира не решилась. Ария во время утренней конной прогулки не удержалась в седле и свалилась прямо в куст шиповника. Её лицо и руки были сильно исцарапаны и добрые пряди волос остались на колючих ветках. Мыслимо ли было представить такую невесту такому жениху?

Феанор явился в замок Королевы в белых шёлковых чулках, башмаках с бантами, которые делали его маленькие ножки ещё изящнее. На нём был вишнёвого цвета бархатный костюм, а ногти на руках тщательно отполированы и выкрашены хной. Точно статуэтка фарфоровая, а не мужчина! Изящный, деликатный, вычурный. Разве подобало привести ему Арию – взлохмаченную, с распухшим носом и расцарапанной шеей?

Знал бы Ливий обстоятельства той помолвки, ржал бы сейчас, как конь.

–Меня слегка смущает возраст моей невесты, – тянул Феанор (у него получалось – "невЯсты"), – если я возьму её в жёны, я прослыву растлителем детей…

– Не прикидывайся святошей, – фыркнула Демира, – ты знаешь, что только она спасёт твой народ от Дагона.

– Да-да! – царь энергично закивал головой, так, что треуголка едва не свалилась с неё. – Так в путь же, друзья мои! Не будем мешкать! – у него получилось "мяшкать."

– Поехали, поехали, – согласился Ливий, – миг тебя вижу, а уже так надоел!

Арию известили о прибытии наречённого в замок, послали нянек, одеть и причесать её, но уже много времени прошло, а невесты всё не было. Демира послала Ливия узнать, «отчего так замешкалась эта несносная». Наконец, министр финансов вернулся, и хоть и старался держаться спокойно, Королева сразу поняла, что произошло что-то «из ряда вон».

–Принцесса нездорова, – сообщил Ливий, – это обычное лунное недомогание, девичьи слёзы, капризы… Ты, царь, не волнуйся, она поправится. Денёк-другой, луна пойдёт на убыль, и доброе настроение вернётся к ней. Давай обсудим-ка лучше свадьбу.

Но всегда добродушное лицо министра было бледно, он покусывал губу, щипал бороду, и Демира, хорошо знающая своего друга, видела, как трудно сдерживать ему рвущуюся наружу ярость. Что же такого натворила Ария, что на Ливии лица не было?

Да ничего особенного. Узнав, что в замок прибыл её жених, и свадьбу сыграют до того, как станет лёд на реках, Ария нахмурила брови, но ничего не сказала и пошла с няньками обряжаться в свою опочивальню. Только Ливий знал с малолетства эту строптивицу и видел за молчаливым согласием сокрыт готовый взорваться вулкан. И не ошибся. Он притаился за дверью, дождался, когда Ария, завесив нянькам уши и придумав какой-то предлог, кошкой выскользнула из комнаты и быстро пошла куда-то. Ливий прокрался за нею.

Принцесса прошла через двор, быстро, не оглядываясь, не опасаясь слежки, и вошла в конюшню. Отыскала Рихарда, что чистил коня, молча встала рядом, впилась в него глазами.

– Ты чего, Ария? – сын конюшего отложил скребок, недоумённо посмотрел на принцессу.

– Следуй за мной, – решительно приказала она, и прошла вперёд, мимо стойл с лошадьми, через всю конюшню, отворила дверь каморки конюшего и вошла в неё.

– Что, Ария? – Рихард поспешил за нею, вошёл следом.

Здесь, в этой комнатке дремали они с отцом в полуденный отдых, пили квас, починяли сбрую. Узкая кровать, застеленная грубой попоной, стояла там, простой деревянный стол и скамья. Здесь бывала и Ария, тут они делились секретами, точили клинки, строили планы охоты.

Принцесса затворила дверь, набросила щеколду. Следивший за нею Ливий подошёл неслышно, и, затаив дыхание, стал смотреть в щель меж досок. Он видел, как быстрым движением принцесса расшнуровала платье, рывком стянула его с плеч и обнажённая до пояса шагнула навстречу Рихарду. Румянец покрыл её лицо, растрепавшиеся волосы рассыпались по спине.

– Ты что, Ария? – растерялся сын конюшего, не в силах отвести взгляд от высокой груди принцессы. – Что ты удумала?

– Ты же понял! – усмехнулась она и схватила его за руку, потянула к кровати. – Иди сюда! Люби меня, Рихард!

Юноша схватил её за талию, дыхание его сбилось, щёки пылали.

– Ария! – хрипло прошептал он. – Опомнись! Уходи!

– Меня замуж выдают за царя Феанора! – воскликнула принцесса. – Я не пойду наперекор предначертанному, стану его женой и выполню…то, ради чего я пришла на эту землю! Королева говорит, что мне предписана великая миссия, что ж… Я выполню эту миссию! Но здесь, – она взяла юношу за руку и положила себе на грудь, – здесь то, что только моё! Что принадлежит только мне, а не велению судьбы и не приказу Королевы! И царь тот, он не будет первым! Я сама решу, кому буду принадлежать!

– Но так нельзя, Ария! – Рихард хотел оттолкнуть её, но руки принцессы взлетели ему на плечи, она прижалась к нему обнажённой грудью, дыша тяжело, хрипло, и юноша почувствовал, что теряет землю под ногами. – Уходи, Ария! – простонал он из последних сил. – Не безумствуй!

– Гонишь меня? – зло усмехнулась принцесса. – Не хочешь любить меня? А я думала, ты мужчина! А ты мальчишка! Зайчишка трусливый! Страшишься гнева Королевы!

– Я ничего не боюсь! – вспыхнул от незаслуженной обиды Рихард, стиснул в сильных руках стан Арии, так, что невольный стон сорвался с её уст и погас под его губами.

– Ах, ты бестия окаянная! Блудница содомская! – грохот сорванной со щеколды двери и разъярённый вопль первого министра слились воедино.

Вихрем ворвался Ливий в каморку, оттолкнул Арию в сторону, отвесил такую плюху сыну конюшего, что тот мешком улетел в угол, схватил принцессу за локти и потащил прочь, бранясь на чём свет стоит.

– Стой, стой! – шатаясь и держась за разбитую голову, Рихард побежал за ним. – Стой, Ливий, подожди! – он сдёрнул с крючка и бросил министру старый серый плащ. – Прикрой её, не позорь перед людьми! Она же раздета!

– Пусти меня! – визжала, брызгая слюной Ария, лягалась и пыталась вырваться. – Не бывать по-вашему! Я сама творю свою судьбу! Я…

– Закрой свой рот! – взревел Ливий, заворачивая её в плащ с головой. – А ты, щенок, -ткнул он пальцем в Рихарда,– завтрашним же утром пополнишь ряды королевского войска!

Ария извернулась и, что было силы, укусила министра за руку. Ливий взвыл, страшно выругался, но принцессу не выпустил, потащил в замок, поднялся наверх и запер её в дальней комнате самой высокой башни.

Вот что поведал он Демире, когда отобедали они с Феанором и отослали гостя в опочивальню отдохнуть.

Королева стояла, скрестив на груди руки, смотрела на сидящую на кровати принцессу, растрёпанную, в разорванном на плече платье, и молчала. Они так похожи были, Демира и Ария, будто мать и дочь, будто родные сёстры, что Ливий вновь напомнил себе, что это случайно, кровного родства меж ними нет. Но разве так бывает? Чтобы два разных человека были так схожи меж собою, если не одна кровь течёт по их жилам? Демира смотрела на Арию, и принцесса выдержала её взгляд, не отвела глаз.

– Не гоже так ронять себя, Ария, – сказала Демира, – девственность – это сокровище. Его нужно хранить до замужества и отдать своему избраннику. В чистоте брачной постели, освящённой молитвой Кроносу и Деметре, а не на скотном дворе, валяясь с конюхом, как свинья.

– А у тебя так было, моя королева? – осмелилась спросить Ария, дерзко сверкая огнём чёрных глаз.

Память-нищенка бросила Демиру в Агропу, город визиря Аль Магруфа. Холод грязного заплёванного пола солдатской казармы почувствовала обнажённой спиной руанская Королева, глохла от воплей грязных ртов, извивалась под десятком потных рук, кричала, раздираемая плотью тяжёлых тел, и крик её осипшего горла тонул в их пьяном хохоте.

– Нет, дитя, – спокойно ответила Демира, – у меня не так было. Но то не моя вина и не мой выбор. Тебе я доли такой не желаю.

– А я не желаю быть жертвенной овцой! – горячо воскликнула Ария.

– Ты многого не знаешь, и я не могу открыть тебе, пока не пришло время, – ответила Королева, – посидишь тут покуда, смиренной станешь. Свадьбу сыграем как можно скорее, – это она сказала уже Ливию, – идём, у нас много дел.

– Я не смирюсь, моя королева! – крикнула вслед закрывшейся двери Ария, но лишь лязг железного засова был ей ответом.

Оставшись одна, она в бессилии схватила глиняный кувшин для воды и метнула его в каменную стену, разбив дождём осколков. Металась по тесной комнатке, подбежала к окну, подтянулась на прутьях решётки, выглянула наружу. Ох, как высоко! Как же выбраться отсюда? Решётка тяжёлая, не поддаётся, не раскачать, глубоко сидят в стене железные прутья.

Ария схватила тяжёлый каменный табурет, так велико было желание вернуть утраченную свободу, что хватило силы бросить его о решётку. Но лишь кусочек камня скололся с угла табурета, а железный прут даже не погнулся. Да неужели она так и просидит в этой комнатке башни до свадьбы?

Принцесса упала на кровать, в отчаянии уткнулась лицом в подушку, кусая губы. Нет, нельзя позволить горестным мыслям завладеть ею. Нужно искать выход. Придумать, как выбраться отсюда.

Тихий свист, похожий на трель синицы послышался снаружи. Ария вздрогнула, вскочила с кровати, прислушалась. Свист повторился. Принцесса схватилась за прутья решётки, подтянулась к окну, выглянула. Внизу стоял сын конюшего, размахивал руками. Увидев её, просиял, показал что-то в руке, замахнулся. Ария кивнула понимающе, отскочила в сторону.

Рихард не зря лучше всех играл в бабки, и битку мог метнуть выше и дальше всех. И сейчас сумел, добросил. Камень, обёрнутый в тряпочку, влетел в окно и упал на пол. Ария подхватила свёрток, развернула. Да! Маленькая стальная пилка была завёрнута с камнем! Теперь бы только ночи дождаться, и уж она перепилит решётку! А верёвку совьёт из простыни, разорвав её на полосы. На это ей хватит времени, полдня ещё впереди.

– Я разрушу твой план, моя королева, – тихо мурлыкнула, торжествуя скорую победу, Ария.

Глава девятая

Укрощение строптивой

Ария успела подпилить два прута решётки ещё до наступления ночи. И верёвку сплела, разорвав на полосы простыню, сплетя их жгутами и связав между собой.

Приходил Ливий, принёс ей ужин. Она, будто чуяла его приход, успела лечь и притворилась спящей. Не станет же дядько проверять, сколько простыней на постели принцессы! Он и не стал. Поставил корзину с едой на стол, подошёл к её кровати, постоял, всматриваясь в спокойное лицо девушки, и тихо вышел. Ария облегчённо вздохнула.

Едва дождалась она наступления сумерек.

Природа была заодно с нею в тот вечер. Хмарью серою затянуло небо, посыпал мелкий дождь, студёный ветер подул, прогнал в дома горожан. Ария видела, как быстро прошёл в обход башни стражник, как остановился, потирая иззябшие руки, и поспешил внутрь согреться глотком вина. Не медля, девушка схватила пилку, и заскрипело железо по железу, визжа и плача, и в скрежете том чудилось пленнице метание собственной души, запертой в тесной клетке. Ничего, скоро она обретёт свободу.

Чувствуя, что металл поддаётся, слабеет, Ария вцепилась в прутья, с силой качнула их в разные стороны и вытащила, не заметив, что в кровь расцарапала руки. Положила осторожно на пол, не бросая, страшась, что на звук упавшей железяки в башню примчится дозорный. Оглядела отверстие в решётке. Ох. Только кошке впору пролезть.

Принцесса достала из-под подушки сплетённую верёвку, завязала её меж двух прутьев, крепко затянула узлы, просунула наружу голову, зажмурилась от брошенной в лицо холодной колючей мороси.

– Велес, дух свободный, подсоби на волюшку выбраться, – она выдохнула, осторожно поворачиваясь, пролезая в пропиленную дырку.

Застряла, не проходило плечо. И крепко застряла, ни назад, ни вперёд. Железо врезалось в тело, давило больно, Ария пыхтела в злом упорстве, тщетно пыталась пройти наружу, но только теряла силы и время. Голова была снаружи, волосы намокли, лицо хлестал холодный дождь, а тело осталось в комнате. Девушка стояла на цыпочках, едва могла дотянуться до пола, и ноги её уже затекли и болели.

Вот придёт утром Королева и так и застанет её – голова снаружи, зад внутри. Даже сбежать не сумела. Свободу свою вернуть не сумела. Тряпка. Неудаха. Разве ж равняться ей с Королевой?

Ария шмыгнула носом, представив себе спокойное лицо Демиры и едва заметную насмешку в уголках глаз. И ровный голос, и слова… Что она всегда говорит в таких случаях? «Дитя неразумное!» Покровительственно, снисходительно, устало. Такая она и есть, Ария, принцесса, престолонаследница. Дитя неразумное. Ни на что не годное, вот и спешит её Королева замуж выдать, игрушкой царя Феанора сделать, забавушкой, чтобы с глаз долой и с сердца вон срамоту эдакую!

И так обидно стало ей от этих мыслей, что зубы сжались от злости, и бешено рванулась вперёд, и проскользнула наружу! Плечо высунула, руку выпростала, ухватилась за камень башенной стены, вытащила второе плечо, вторую руку высвободила, схватила верёвку и, держась за стену, встала в оконный проём.

Будто птица, из клетки вырвавшись, стояла принцесса над пропастью, тяжело дышала, копила силы перед прыжком. Она расправила бы крылья, будь они у неё, и полетела бы убывающей луне навстречу, да только человеком рождена была, не птицей крылатой.

Дождевая морось сменилась снежной крупой, сухой, колючей. Ария стряхнула оцепенение, глубоко вздохнула, оттолкнулась от стены и поскользила по верёвке вниз.

У самой земли сильные руки подхватили её, поставили на ноги, распутали верёвку.

– Ты не в войсках ещё? – буркнула Ария, даже не удивившись встретившему её Рихарду.

– Завтра с рассветом, – тихо ответил он, набрасывая плащ ей на плечи. Принцесса закуталась в него, накинула капюшон на голову, и сразу стало теплее, перестал бить озноб.

– Держи, – Рихард протянул ей набитый снедью мешок, повесил на спину лук, подал колчан со стрелами, короткий кинжал в кожаных ножнах.

– Благодарствую! – глубокая признательность была в голосе Арии, когда она принимала из его рук оружие. – Свои ведь отдал, – кивнула она на стрелы. Помнила, как вместе оперяли их пером чёрного ворона.

– Воеводы королевы дадут мне оружие, – напомнил Рихард. – Куда поедешь? – спросил её о судьбе грядущей. – Кто даст тебе приют, беглянка дерзкая?

Есть одно пристанище, – усмехнулась Ария, – враг моей королевы – мой друг.

– Гляди, не ошибись, – сомнение было в голосе юноши.

Ария вскочила на коня, подтянула стремя.

– Стража что? – спросила, указав в сторону городской стены.

– Спит, – ответствовал Рихард, – у бабки своей Ноны стащил сонные капли да полбутыля и вылил им в вино. До утра проспят теперь, не шевелясь. Будто колоды каменные, лежат у ворот.

– Гляди, – пожала она плечами, – тебе отвечать. Сам выбор сделал.

– Обо мне не тревожься, принцесса, – усмехнулся Рихард.

– Я не тревожусь, – голос её звучал холодной насмешкой, – я благодарна тебе, но здесь пути наши разойдутся. Не помни худого, зла не держи, коль что не так было. Добром поминай. Но что вчера было, – в голосе её зазвенел металл, – о том забудь!

– Как ты пришла ко мне вчера, принцесса, я не забуду, – горько усмехнулся он в ответ, – доброго пути тебе! Поезжай с миром! Храни Кронос тебя и сонм богов!

– Прощай, зайчишка! – Ария наклонилась, погладила Рихарда по худой мальчишеской щеке. – Тверда рука твоя пусть будет в бою, и сердце страха не знает! – пожелала она. – Да оградит тебя от вражьих стрел Сехмет, да укроет твою грудь от меча противника щитом своим Афина Паллада!

– Прощай, принцесса! – Рихард перехватил её руку, прижал к своей груди и отпустил резко, почти отбросил. – Поезжай! – велел. – Покуда не вернулся дозорный! Я прикрою твой отход!

Ария кивнула, оглядела его в последний раз, натянула поводья и поскакала вперёд. Вихрь снежной крупы взметнулся за нею, сорвал капюшон плаща. Она подхватила его, натянула на голову, но не обернулась, не махнула рукою последний раз на прощание.

Рихард смотрел ей вслед, покуда тьма ночи не сокрыла её от его взора.

Утром, узнав о побеге принцессы, Ливий доложился Королеве, и никак не ожидал от неё такого спокойствия.

Демира поднялась в башню, оглядела распиленную решётку окна, верёвку, сплетённую из простыни и свисающую вниз, усмехнулась уголками губ.

– Вот дерзкая ослушница! – молвила. – Будто можно уйти от судьбы своей!

– Ты ж вон бегаешь! – осмелился заметить Ливий. – Всё не уймёшься никак!

– Говори, да не заговаривайся! – привычно осадила его Демира. – К Велору поедешь со мной? Дни утекают, и до решающих событий осталось совсем немного.

– Поеду, куда ж я денусь, – отозвался министр, – а что же, погоню не снарядим за поганкой этой? Или ты думаешь, она поехала…

– Куда ещё ей ехать? – фыркнула Королева. – Пущай погостит. Заодно и знаний наберётся и код судьбы своей узнает.

– Демира, ну смотри сама, всё складывается так, что…

– Как я складываю, так и складывается! – отрезала она, обернулась и смерила Ливия тяжёлым взглядом. – Идём! – велела. – Феанор поедет с нами!

– А с этим паршивцем что делать? – уже на лестнице спросил министр про Рихарда.

– В войска! – приказала Королева. – К северной границе! К Ледяным Скалам Безвременья!

Снежной крупы вихри, отшумев в ночи, унялись, и вернулись последние дни тёплой осени. Неспешно падал лист, наливались огнём на болотах клюква и брусника, раскрывались на соснах спелые шишки, роняли вниз лёгкие крылатые семена.

Арий Конрад сидел на камне у подножия своей скалы. Корзина, полная спелого барбариса, стояла у него в ногах. Он неторопливо обирал ягоды с веточек, бросал их в большое деревянное блюдо, иногда соприкасаясь нечаянно своею рукою с рукой Гарканы, что сидела рядом и тоже чистила ягоды. На коленях её пристроился бес Потанька, и страдал, от того, что невесела охранница Бессмертного, вертелся, сопереживая, в глаза ей заглядывал, трогал рыжие косички, поглаживал. Гаркана равнодушна была к его нежным чувствам.

– Полно тебе дуться, – улыбка тронула бледные губы магистра, – смотри, какая осень! Скоро уж и вечер, а тепло так, будто лето вернулось.

– Про осень мне рассказывает! – буркнула Гаркана. – А то я мало осеней видала!

Потанька заёрзал у неё на коленях, запереживал ещё пуще, ручёшки его торопливо огладили волосы девушки, лицо, плечи.

– Сиди смирно! – Гаркана подбросила его на коленях. – А не то сгоню тебя вон!

Маленький бес притих и принялся обирать ягоды.

– Ну, просто грёза осенняя! –произнёс вдруг Арий Конрад. – Невеста ветра вольного!

– Какая невеста? Какая грёза? – пробухтела недовольно Гаркана, отставляя корзиночку и распрямляя плечи. – Опять порошок из тех дурных грибов нюхал, да? – ехидно умехнулась она, оглядывая магистра.

– Какой порошок? – непонимающе приподнял бровь Арий Конрад. Задорные искорки сверкнули в его серых глазах.

– Тот, что давал мне, когда голова болела, так, что готова треснуть была! – сердито пояснила Гаркана. – Тот, что чуть переберёшь, и не такое пригрезится! Скучно стало, Арий Конрад? Для забавы дурной порошок нюхаешь?

Бессмертный улыбнулся, взял её за плечи и повернул в сторону, показал направление.

Серый крапчатый конь мчал к скале свою всадницу. Её тёмные волосы развивались по ветру, струясь, сливаясь со складками распахнутого плаща.

– Крыльев недостаёт, и какой прекрасный демон родился бы! – мечтательно улыбнулся магистр, и будто в ответ ему ветер взметнул полы плаща Арии, раскрыл их порывом буйным, и впрямь превратив в два крыла.

Принцесса Руаны домчала до скалы, осадила коня, спрыгнула наземь, сняла с плеча лук и колчан со стрелами, сбросила плащ.

– Доброго вечера тебе, Арий Конрад Бессмертный! – она учтиво склонила голову. – И тебе, девушка, имени твоего не знаю.

– Гаркана, – холод стыл в голосе рыжей охранницы в золотой маске.

Ария кивнула согласно, указала на Потаньку, спросила без стеснения:

– А это что за чудо?

– Потанька это, бес, – ответил магистр.

– Бес, – тоненьким голоском подтвердил Потанька, спрыгнул с колен Гарканы, подбежал к гостье, быстро–быстро ощупал её ноги маленькими юркими ручками, шмыгнул обратно и опять забрался на колени охранницы. Ария только охнула от неожиданности.

– Служка твой, что ли? – спросила она.

– Хороший служка, – ответил магистр, – что привело тебя ко мне, принцесса? – тревога скользнула в его голосе, когда оглядел он Арию – взлохмаченную, в порванном у ворота платье. – Случилось что? Здорова ли твоя королева?

Гаркана фыркнула, стряхнула с колен бесёнка и встала.

– Королева, королева, – буркнула она, – помешался на своей королеве! – подхватила блюдо с барбарисом и пошла в дом.

– Чего это она? – Ария проводила девушку недоумённым взглядом. – Ревнует тебя к моей королеве?

– Ох, пуще зверя лютого ревнует! – пропищал Потанька. – Прямо беда!

– Что Королева? – повторил свой вопрос Арий Конрад. – Здорова ли?

– Да что ей сделается? – отмахнулась принцесса. – В добром здравии пребывает.

– Зачем же ты тогда приехала? – не понимал магистр.

– Убежала я, – пояснила Ария, садясь на нагретый солнцем камень, – Королева замуж меня выдать решила, вот я и убежала.

– Что, жених так стар и некрасив? – посочувствовал ей Арий Конрад.

– Не знаю, – девушка равнодушно пожала плечами, – я его не видела ещё.

– Не видела и убежала? – серые глаза магистра смеялись.

– А какая разница! – вспыхнула Ария. – Я не хочу замуж! Я молода, я мало видела мир, и я хочу…

– Найти в нём своё королевство, – раздельно, на память прочитал Арий Конрад.

– Какое королевство?! – она сморщилась досадливо. – Королевства оставим королям! Я хочу странствовать! Обретать знания! Искать сокровища! Познать сладость битв и вкус побед!

– Так ветра тебе попутного, принцесса, – пожелал магистр, – а от меня-то что получить желаешь? Зачем пожаловала?

– Некуда мне ехать больше, Бессмертный, кроме, как к тебе, – Ария опустила голову, – дай приют! Позволь пожить в твоём доме! Научи меня искусству войны, как когда-то учил мою королеву!

– Я не учил твою королеву искусству войны, – возразил Арий Конрад, – она владела им в совершенстве и столь сильна была, что почти вровень со мною стояла.

– Тогда учи, как охранницу свою, – принцесса указала на Гаркану, что вернулась и стояла в дверях, держа пустое блюдо в руке и хмуря брови.

– На что подбиваешь меня, дитя неразумное?! – тихо рассмеялся магистр. – У меня ныне и так непросто всё с твоей королевой, а если она узнает, что я приютил тебя да ещё обучаю, она и вовсе меня возненавидит!

– Помоги девушке, мессир! – живо вступила Гаркана. Подбежала, стала напротив Арий Конрада, умоляюще сложила руки. – Вишь, как с лёту распознала во мне охранительницу, хоть и безоружна я и без доспехов! Видна твоя рука учителя!

– Или твой меч, – фыркнул магистр, указав на лежащий на траве меч в кожаных ножнах, расшитых серебряными бляшками.

– Помоги, Арий Конрад! – принцесса опустилась на колено, взяла его за руку, приложила её к своему сердцу. Смотрела на него огромными, чёрными глазами, точь-в-точь так, как Демира когда-то смотрела. И тёмные волосы, растрепавшиеся, с выбившимися из них кожаными шнурами с деревянными бусинами, падали ей на грудь. Будто время на пятнадцать лет вспять повернулось.

– Тьфу, бабы! – вздохнул в сердцах магистр. – Край света с вами!

– Ты позволишь мне остаться? – засияла Ария.

– Оставайся! – сдался он. – Голодна, небось?

– Нет, сыта, двумя часами ране стала на привал да трапезничала, – отозвалась она, – давай подсоблю, – села на камень, взяла горсть барбариса, положила на колени, принялась чистить.

Гаркана тоже подошла, взяла ягоды. Потанька забрался к ней на колени, принялся помогать.

– Тихий семейный вечер, – невесело усмехнулся Арий Конрад, – что мне с вами, бабы, делать? Постоялый двор открыть? Эта прилепилась, – дёрнул за косичку Гаркану, – отвязаться не могу. К своей судьбе задом поворачивается, упрямица. Тебя какой бес пригнал? – спросил Арию. – Тошно мне уже от сует ваших бестолковых, уйду на Кулаберг, и живите сами, как хотите! – посулил напоследок.

– О, разворчался! – Гаркана ткнула Арию локтём в бок. – Статуй каменный! Век бы плесневел над своими книгами и счастлив был бы!

У руанской принцессы глаза на лоб полезли от изумления. Как смеет так говорить охранница с Бессмертным? А Гаркана, по выражению беса Потаньки, после визита к Великому Инквизитору, «всякий стыд потеряла» и «молола своим языком всякий вздор».

Ария сосредоточенно обирала барбарис с веточек, бросала красные бусины ягод в деревянное блюдо, слушала, как сопит рядом не понятно чем рассерженная Гаркана, как вздыхает сочувственно бес Потанька. Сама поглядывала исподволь на спокойный профиль Бессмертного и возносила в душе благодарение Кроносу за то, что благополучно добралась сюда, за то, что её приняли и не прогнали.

– Интересно сегодня легли звёзды в небе, – вдруг сказал Арий Конрад, – гостевой день у нас нынче. Но это по твою душу, Гаркана.

Его охранница вскинула голову и увидела, как из-за сосен на поляну выехал всадник в алом плаще с нашитыми на нём золотыми крестами и серпами и резко осадил коня. Вороной жеребец взвился на дыбы, его хозяин откинул капюшон плаща с лица, тряхнул головой, отбрасывая назад тёмные волосы. Ледышки синих глаз пронзили безмятежную гладь серых глаз Бессмертного.

– Это моя женщина, Арий Конрад! – произнёс Великий Инквизитор. – И я приехал забрать её у тебя!

– Забирай! – не возражал магистр. – Если сможешь!

– Ты думаешь, будто сможешь остановить меня? – голос Великого замораживал заживо.

– И в мыслях не было так утруждать себя! – усмехнулся в ответ Арий Конрад. – Она сама с тобой не поедет!

– Уезжай, Инквизитор! – встряла Гаркана. Голос её был так же холоден, неприветлив взгляд, нахмурено чело. – Он верно говорит: я с тобой не поеду. Я его охранница.

– Неужто? – синие глаза наместника Кроноса осколками стекла резали, голос полон презрения был. – Не притомилась ещё в холопках ходить? Добром не пойдёшь, – пригрозил он, – силой увезу!

– Попробуй! – Гаркана резко встала, сбросив с колен перепуганного Потаньку, схватила меч. Бесёнок вцепился ей в ногу и отчаянно заверещал.

– Пусти её, пусть идёт, – Арий Конрад отцепил его ручки от подола её платья, – иди, Гаркана, сразись за свою свободу! – велел он. – Вспомни, чему я учил тебя! Что смотришь? – обратился он к Инквизитору. – Победишь её в честном бою – она твоя! Проиграешь – она со мною останется!

– Ты в своём уме, Бессмертный? – процедил Торвальд Лоренцо. – Я должен вступить в битву с ней?

– Что тебя смущает, Инквизитор? – фыркнул магистр. – Она хороший воин! Или проиграть боишься?

Торвальд Лоренцо спрыгнул с коня, сбросил плащ. Гаркана пошла навстречу, обнажила меч, бросила наземь кожаные ножны.

– Ты что наделал? – прошипела Ария. – Зачем ты их стравил? А если она победит? Что ты тогда с нею делать станешь?

– Она проиграет, – уверенно ответил магистр, – сядь, посмотри, зрелище будет презабавное. У тебя часом, семечек нет?

– Какой ты! – не выдержала Ария. – Бессовестный!

– Нет, Ария, – улыбнулся он, – я бес-смертный. А совесть моя при мне, – он погладил по голове исстрадавшегося Потаньку, усадил на колени, достал из кармана кусочек медового сота и дал ему, – благослови Арес твою руку, Гаркана! – крикнул почти с издёвкой.

Ария аж плюнула в сердцах.

Гаркана подошла к Инквизитору так близко, как полагалось по кодексу битвы, и встала в защитную стойку.

– Опусти меч, неразумная, – велел он. Лёд хрустел в его словах, – добром поезжай со мною. Я не хочу с тобой ристаться.

– Я! Хочу! – отрезала Гаркана.

– Что, и ударить сможешь? – он не смог скрыть острой горечи в своих словах.

– Смогу! – угрюмая решительность была в её голосе. – Не сумлевайся! Лучше тебе добром убраться отсюда, Инквизитор! Я сделала выбор свой и до конца за него стоять буду!

– Тогда молись о победе Афине Палладе! – Торвальд Лоренцо широким жестом вынул из ножен меч и поклонился противнице.

Гаркана повернулась к магистру, ожидая сигнала к началу битвы.

– Ан гард! – изящная кисть руки Арий Конрада взметнулась вверх и резко опустилась, со свистом рубанув воздух.

Противники бросились друг на друга, со звоном скрестились клинки. Удар Гарканы был так силён, что Инквизитор отступил назад на два шага, он не ожидал такой ярости, не был готов к такой силе. Вмиг поняв, как серьёзна она в своих намерениях, и что насмерть стоять за свою свободу будет, собран стал и отбросил прочь мысль о том, что девушка перед ним, любовь его запретная, бился с нею, как с равным воином.

А Гаркана и была равной. И чужой, застывшей, охранительницей хозяйских земель, духом воинским, что хранит от недругов скалу Бессмертного. Волосы её взлетали в пылу битвы вихрем осенних листьев, косички ветками рябины падали на грудь, закатное солнце вспыхивало кипящим золотом в узорах её маски, озёрным туманом стлались длинные рукава её платья.

Совсем близко сошлись клинки у рукоятей. Серо-зелёные глаза дерзко и зло смотрели, топили в своём омуте.

– Ты ж отпустил меня, Инквизитор! – напомнила Гаркана. – Что же заставило тебя поменять решение и приехать сюда?

– Любовь к тебе! – сильный удар отбросил её назад, но она устояла на ногах и с новой силой бросилась на него. Звон схлестнувшихся клинков эхом отразился от скал.

– Зачем позволил уехать тогда? – не понимала Гаркана. Снова со звоном скрестились клинки. – Я осталась бы, если бы ты попросил остаться!

– Мне не нужна твоя любовь из раскаяния ради искупления! – ответил Инквизитор. – Мне нужна твоя любовь по зову сердца!

– Моё сердце застыло, Великий! – голос её звучал ровно и холодно, и не было в нём сожаления.

– Зато ярость твоя подлинная! – Торвальд Лоренцо отразил её очередной удар. – И мне вполне достаточно твоей ярости, Гаркана, ибо она настоящая! Победить тебя в честном бою и получить, как приз – это меня вполне устраивает!

– Сначала победи! – сильным ударом она сбила его с ног, но, падая на спину, Инквизитор успел отразить её удар, который мог стать для него последним, и быстро поднялся.

– Почему она сражается так неистово? – простонала заворожённая вихрем битвы Ария. – Ведь она не хочет победить!

– Спроси об этом свою королеву! – фыркнул в ответ магистр. – Она так же отчаянно хлесталась со мной, а сердцем желала моих объятий!

– Игрушку, забаву себе заполучить захотел? – потемнели от ненависти глаза Гарканы, зелёными стали, как верхушки сосен в небе. – Что для вас, мужчин, женщина? Забава, игрушка, наложница! Ты воображаешь, будто можешь взять меня, как бездушную куклу и увезти? – она сделала резкий выпад. – И мессир говорит обо мне, будто о кукле: «Забирай её!» – обида сквозила в её голосе.

– Ты не кукла, Гаркана, – Инквизитор лишь отражал её удары, сам не нападал, – ты сильная женщина с огненным сердцем, и я всегда уважал твою свободную волю и твой выбор!

– Тогда проваливай! – она вновь нанесла удар, заставив его отступить на шаг.

– Да что ж ты делаешь? – Торвальд Лоренцо всерьёз начал злиться, ответным ударом отбросил её назад. – Против кого бьёшься, Гаркана? Ты же любишь меня!

– Любила! – безжалостно отрезала она. – То в прошлом осталось!

– Нет, любишь! – зло усмехнулся он. – Только застыло сердце твоё, и разум молчит в этом холоде! Довольно! Надо кончать с этим! Я вижу, ты других условий не примешь! Что ж, по-твоему пусть будет! Прости, Гаркана, сама напросилась! – и он пошёл в атаку, убыстрив темп битвы, бил прицельно, не ранить хотел, лишь обезоружить.

И противнице его едва доставало сил отражать удары, а сама атаковать не успевала, слишком силён оказался противник. Но отступать она и не думала. И хоть устала, вымоталась в сече этой безумной, едва сил хватало меч в руке удержать, сражалась, будто не за свободу, за капризы свои стояла, а за жизнь на краю пропасти.

– Я восхищён! – молвил Инквизитор. Лёд в его глазах расплавился, улыбка тронула губы. – Ты храбра и сильна, Гаркана, но победа всегда за тем, кто прав! – и ловким, незримым ударом выбил меч из её руки. Клинок далеко отлетел в сторону и упал на жухлую траву, будто золотыми монетками, усыпанную жёлтыми листьями.

Гаркана не удержалась на ногах, оступилась, упала на спину. Подняться не успела, остриё клинка Инквизитора нацелилось ей в грудь. Ария вскрикнула и вскочила на ноги. Потанька завопил, упал на листву, заломил ручки в отчаянии.

– Не рыдай, сердешный, – Арий Конрад поднял беса и посадил себе на колени, – всё разрешится миром, поверь мне.

– Бей! – велела Гаркана, глядя прямо в глаза Инквизитору. – Бей насмерть! Не поеду с тобой ни за что!

– Поедешь, куда ты денешься! – процедил он в ответ. – Ишь, гордыня какая в тебе! Умереть готова, но не сдаться! Поздно! Моя ты была, и моею будешь! – он схватил девушку за руку, рывком поднял с травы, перехватил вторую её руку, занесённую для удара.

Лицо её побелело от бессильной ярости, она извивалась в его сильных руках, шипела, как дикая кошка, пытаясь вырваться и ударить.

– Уймись, бешеная! – рявкнул Торвальд Лоренцо. – Ишь, разобрало тебя как! Идём! – он потащил Гаркану за собой. – Не пойдёшь добром, связать тебя придётся!

– Всё равно с тобой не поеду! – прошипела она, и острая боль раскалённым стилетом пронзила виски Инквизитора.

Он вскрикнул и едва смог удержать её и не выпустить. Боль была сильная, яростная, как тогда, когда цвёл окрест тюремной башни багульник, зверем лютым вцепилась, рвала, терзала.

– Что ж ты творишь, ведьма подлая? – простонал Инквизитор. – Совсем сдурела, поганка лесная! Ну, это даром тебе не пройдёт! Отомщу тебе!

– Не сдохни прежде! – посоветовала разъярённая Гаркана, в упор глядя на него, и новая волна боли ударила ему в висок, так, что почувствовал, слабеют руки, вот-вот вырвется его пленница, но вдруг ушла боль, и девушка перестала сопротивляться, подкосились колени её, обвисла в его руках, клониться долу стала.

– Нечестно, Гаркана! – холодным серебром прозвенел голос Арий Конрада. – Подлый удар! Не тому я тебя учил!

– Благодарю, Бессмертный! – переводя дух, ответствовал Инквизитор, вынул из-за пазухи длинный шёлковый шарф и, держа в одной руке обе руки Гарканы, крепко, но бережно связал их в запястьях.

Щадил её, не верёвку припас, помнил, как тогда в зале суда она показала ему синяки на запястьях. Любовь к ней хранила все эти детали в его памяти, и, надеялся он, не причинят ей боли шёлковые путы. – Так-то вернее будет, – сказал с сожалением Инквизитор, – прости, любимая, но покуда разум к тебе не вернётся, придётся так. Чуть мне голову не расколола пополам, ведьма коварная! – пробормотал он в изумлении, дотрагиваясь до виска ладонью.

– Она могла бы! – усмехнулся Арий Конрад. – Прилежной была ученицей! Прощай, Гаркана! – он встал и издевательски помахал рукой.

Потанька свалился на траву и тоненько завыл, заливаясь слезами.

Инквизитор поднял на руки бесчувственную девушку, посадил спереди своего седла, вскочил на коня, натянул поводья и помчал вперёд.

– Интересно, что он собирается с ней сделать? – с любопытством спросила Ария, провожая взглядом быстрого чёрного коня. – О, нет, нет, не говори мне, что ты то же хотел бы сделать с королевой! – торопливо пресекла она готовый сорваться с уст Бессмертного ответ.

При словах её Потанька зарыдал ещё горше. Магистр оглядел Арию, прыснул смехом, кивнул согласно.

– А пример добрый, может и мне с королевой твоею так?

– Нет, нет, – принцесса закрыла ладонями уши, – не желаю слушать! Пощади, Бессмертный! – она рассмеялась и весело посмотрела на него. – Ну что? – спросила. – Чать, время ужинать? Накормишь гостью свою?

– Идём, – Арий Конрад обнял её за плечи, – повечеряем, и я расскажу тебе о твоей королеве, как встретился с нею, как сильно люблю её, и как глуп был в своей гордыне, обменяв её любовь на бессмертие, и как наказан за это сейчас.

Сумерки густо лежали побач дороги, луну скрыли тучи, и легко было сбиться с пути, но Великий Инквизитор издалека увидел неверный, пляшущий от ветра свет фонаря в придорожной корчме, и пришпорил уставшего коня.

Погружённая в волшебный сон силой воли Арий Конрада Гаркана тиха была, и лишь изредка касался Торвальд Лоренцо её рук, проверяя, не холодно ли ей, да запахивал на ней плащ плотнее. Тяжёлый, агрессивный дух войны, горячий запах пота и железа ушёл от неё, и теперь покоем спящего леса веяло от неё, горечью облетевшей листвы, теплом уснувших трав.

Проснётся, и всё повторится опять: бунт, непокорность, злословие. Великий Инквизитор вздохнул. Да, душеспасительной беседой под амулетом Кроноса тут не обойдёшься. Он остановился у ворот корчмы, спешился, взял под уздцы коня и завёл его во двор.

Гаркана проснулась с ощущением забытого, из прошлой жизни повеявшего на неё тепла. Будто во сне вернулась в своё безмятежное лесное детство, когда ягоды были так вкусны, травы пахли так остро, солнце светило так ярко, трава под босыми ногами была так нежна. Она стряхнула остатки дрёмы, огляделась.

В незнакомой комнате очутилась Гаркана. Тепло было, огонь жарко пылал в камине, две свечи горели на столе, стояла там какая-то снедь. Она лежала на мягкой кровати, предусмотрительно привязанная за руки к резной деревянной спинке. Путы не резали запястий, и руки были заброшены так, чтобы не уставали, не затекали, удобно, расслабленно лежали в шёлковых тисках. Мастерские, с любовью связанные оковы.

– Инквизитор, – сквозь зубы процедила Гаркана, – палач проклятый! Знает, что делает!

Она не боялась, знала, вреда ей не причинит. И, быть может, покорилась бы жребию своему, будь всё иначе, будь всё в тот день, когда она сама, терзаемая муками совести, приехала к нему с покаянием. Сейчас же, проиграв битву, и став призом победителю, отданная ему Арий Конрадом, как надоевшая вещь, как провинившаяся рабыня, Гаркана задыхалась от бессильной злости.

Мужчины! Эгоистичные, самоуверенные, жестокие! Они думают, будто всё подвластно их воле, считают себя вершителями судеб, по прихоти своей разбивают сердца, опустошают души. И всё под маской благочестия! Он же хотел, как лучше! Он любит её!

Что же это за любовь, когда ты просыпаешься привязанная к кровати? Это насилие, а не любовь! Ничего, она поборется ещё за свою свободу!

Гаркана попробовала освободить руки, но тщетно, только утомила себя понапрасну. Крепко он её связал. Что ж, попробуем по-другому. Она собралась, сплотила воедино силы на дне разума, попробовала ударить струёй холодного ветра, погасить свечи на столе. Ничего не вышло. Напротив, усталость ощутила, боль ступила в голову, стиснуло в груди, и Гаркана поняла, что через расстояние мессир держит под контролем её знания, не позволяет воспользоваться ими. А значит, заодно он с Инквизитором.

Она готова была расплакаться от обиды и несправедливости, но сжала зубы, не давая слезам пролиться. Довольно и того, что пленена и связана, но плачем перед ним она себя не унизит.

Гаркана не успела проголодаться, не испытывала жажды и других неудобств, а значило это, что отъехали они недалеко от скалы Бессмертного. Ей бы только отвязаться, и уж воротилась бы назад и всё сказала бы Арий Конраду, довольно она смирялась и молчала!

Но не судьба, видно. Заскрипела за дверью лестница под чьими-то тяжёлыми шагами, что-то мягко упало на пол, послышалось бормотание, невнятная ругань, дверь отворилась, и в комнату, шатаясь, вошёл Великий Инквизитор Кронии. В одной руке он держал зажженную свечу, в другой – оплетённую ивовой соломкой большую глиняную бутыль. Инквизитор был пьян в стельку.

Он сделал несколько неуверенных шагов, нахмурился, будто вспоминая, зачем сюда пришёл, потом повернулся к привязанной Гаркане и церемонно поклонился ей. Его качнуло вперёд, но он сохранил равновесие, выпрямился, глотнул из бутыли, подошёл к столу и поставил на него свечу. Гаркана была так изумлена, что потеряла дар речи, молча смотрела на него, спрашивая себя, не сна ли своего продолжение видит.

– Как спалось, кы…расавица моя? – спросил Инквизитор заплетающимся языком, подошёл к кровати и сел.

– Развяжи меня! – потребовала пленница. В голосе её не слышалось ничего хорошего.

– Ага, щас! – отозвался он. – Ты ж драться полезешь!

– Не будешь препятствовать, позволишь уйти спокойно, не полезу, – уверила его Гаркана.

– Ты в своём уме, милая? – Инквизитор пьяненько захихикал. – Я эт… сталбыть… вёз тебя сюда, чтобы потом обратно… сталбыть … отпустить? – он опять приложился к бутыли, поставил её на стол, едва не столкнув на пол свечу, и заявил. – Не выйдет! Даже не надейся!

– Пьянчужка гнусный! – Гаркана всерьёз испугалась. – Посмотри на себя! Великий Инквизитор Кронии! – она оскорбительно расхохоталась. – Ступай отсюда прочь, пока весь дом не спалил! Иди, проспись, пьяница!

– Поговори мне ещё тут, женщина! – пробубнил Инквизитор, наклонился к ней, коснулся губами её щеки.

Золотой маски на ней не было. Снял, видно, когда к кровати её привязывал. Гаркана ругнулась, дёрнула головой в сторону.

– Прочь пойди, пёс смердячий! Несёт от тебя, как от винной бочки! – толкнула его коленом, да сильно ударить не получилось.

– Чего ты? – Торвальд Лоренцо дотянулся до бутыли, понюхал из неё, поднял недоумевающий взгляд на Гаркану. – Чё плетёшь, женщина? Отличное вино! – он протянул ей бутыль и миролюбиво предложил. – Выпьешь?

Гаркана опять лягнула его босой ногой, плюнула в него, но не попала. От злости в горле пересохло, плюнуть-то нечем было.

– Забыл, ты же не пьёшь вина, – хлопнул себя по лбу Инквизитор, – ладно, довольно болтать, перейдём к телу… К делу! – поправил он сам себя, поставил бутыль на пол, протянул руку и ловко развязал ворот её платья и стащил его с плеч.

Гаркана, прежде ещё сомневавшаяся в том, что он хочет с нею сделать, в надежде, что не опустится до скотского насилия Великий, теперь поняла всё и разозлилась не на шутку.

– А ну, развяжи меня, подлая скотина! – заорала она. – Убери от меня свои руки, пьянчужка! Проваливай вон или порчу на тебя нашлю! Никогда мужиком быть не сможешь!

– А, не боюсь я тебя, ведьма! – отмахнулся от неё Инквизитор, оглядывая её и прикидывая, как лучше снять с неё платье, чтобы рук не отвязывать.

Ничего не придумав, отцепил от пояса кинжал и ловко разрезал тонкую материю по рукаву, развернул девушку, как дитя распелёнатое, снял платье и отбросил прочь, не слушая её ругань и проклятия.

Гаркана почувствовала тепло его больших рук на себе, и вдруг сильное, животное возбуждение нахлынуло на неё, желание близости с мужчиной ураганом налетело, схватило так, что горло стиснуло. Теперь она испугалась по-настоящему, того, что природа делает с нею, что не хватит сил разума устоять, но надеялась ещё, что выпитое вино не позволит Инквизитору осуществить задуманное. Напрасно надеялась.

Рубашка из тонкого холста оставалась на ней, и на миг Торвальд Лоренцо завис, рассматривая её, будто жалея портить выбеленную первым снегом ткань, потом усмехнулся, загадочно подмигнул Гаркане и пообещал:

– Я тебе дюжину батистовых рубашек подарю!

– Лиходей бесстыжий! – заорала несчастная пленница, чувствуя, как трещит разрезаемый острым кинжалом тонкий холст. – Охальник гнусный! Да не сможешь ты ничего! – в этом она себя, скорее, убедить хотела. – Слишком пьян!

– Намерения мои, Гаркана, крепки! – заявил Инквизитор. – Как моё вино! – и стукнул себя в грудь кулаком.

– Кронос всевышний! – захныкала она. – Отпусти меня, пьяница! Мне по нужде надо! – ухватилась за последнее средство.

– Небось, не лопнешь! – заявил Инквизитор в ответ. Пьян был, но соображал хорошо. – Есть не ела, пить не пила, – напомнил он, – с чего тебе по нужде-то надо?

– Чтоб ты сдох наутро с похмелья! – пожелала в сердцах Гаркана.

– Когда б на это твоя воля! – Торвальд Лоренцо наставительно поднял вверх указательный палец. – Я век не знал бы алкоголя! – отстегнул перевязь и бросил на пол, снял через голову рубашку, стащил штаны.

– Отдайся лучше по-хорошему, Гаркана, – дружелюбно предложил он, схватив её за колени и прижимая к кровати, – а будешь лягаться, и за ноги тебя привяжу.

Она увидела совсем близко его обнажённое сильное тело, амулет Кроноса на широкой груди, почувствовала, что слабеет, теряет волю к сопротивлению, закрыла глаза, простонала:

– Задуй свечи, сволочь бессовестная!

– Кого ты стыдишься, милая? – услышала над ухом жаркий вкрадчивый шёпот. – Меня? – нежные поцелуи покрыли её усыпанные золотыми веснушками плечи, сильные руки легли на грудь, сжали тихонько ладонями, погладили, спустились ниже.

Гаркана стиснула зубы, стремясь остаться верной себе, старалась не думать о том, что делают с ней его руки и губы.

– Давай, руки развяжу? – предложил Инквизитор. – Полюбаемся по-хорошему! Развязать? Драться не будешь?

– Глаза тебе выцарапаю! – пообещала Гаркана.

– Да не выцарапаешь, прелесть моя! – уверенно отозвался он. – Так развязать? – потянулся вперёд, покрыл поцелуями её обнажённую руку.

– Пошёл ты к лешему в зад! – прохныкала она в ответ.

– Ну, как знаешь, – его ладони легли ей на бёдра.

Гаркана сомкнула колени, но руки Инквизитора были сильнее, и после недолгой борьбы, слабея, уступая его натиску, она почувствовала, как он входит в неё, и заорала благим матом. Инквизитор остановился, взглянул ей в глаза.

– Чего орёшь? – рявкнул, перекрикивая её.

– Больно! – завопила Гаркана. – Слезь с меня, скотина! – а тело её, приняв его плоть, отчаянно требовало большей близости, огнём горело, сжигая волю и разум.

– Вот чё ты врёшь! – обиженно фыркнул Инквизитор. – Я люблю тебя, дурочка, и никогда не причиню тебе боли! – напомнил он. – Орёт ещё, – добавил с обидой, – я только на порог зашёл, а она такой крик подняла, будто я через весь дом пролез, на чердак забрался, и всё там разворотил! Расслабься, притворщица, и получи радость! – плавно качнулся в ней, раз, другой…

Гаркана стиснула зубы, уговаривая себя, что нужно только перетерпеть это, натешится и оставит в покое, но тело её больше не подчинялось уговорам рассудка, жадно отзывалось его ласкам. Будто тёплая речная волна захлестнула её с головой, острое наслаждение судорогой выгнуло, она вскрикнула и не смогла сдержать рванувшийся из груди глубокий стон облегчения. Почти сразу же почувствовала, как расслабился и он, горячие губы коснулись её щеки, прошептали в ухо:

– Ну, вот… Чего противилась-то? Хорошо же?

Краска стыда залила лицо Гарканы. Не открывая глаз, чтобы не видеть его лица, она ответила, стараясь придать твёрдость своему голосу:

– Моё тело сыграло со мной злую шутку! Это оно покорно тебе, Инквизитор, но не душа моя! Душа моя остаётся свободной!

– Да что ты говоришь! – рассмеялся он. – Ладно, разбужу и душу твою! – скатился с неё, нашёл на полу свою бутыль и приложился к ней.

– Тебе водички дать? – спросил Гаркану. – Пить хочешь?

– Отпусти меня! – взмолилась она. – Ведь получил, что хотел! Отпусти теперь! Драться не буду, оденусь и уйду! – посулила честно.

– Не-а, – синие глаза Инквизитора хитро смотрели на неё, – не отпущу, – он опять приложился к бутыли.

– Почему не отпустишь? – Гаркана старалась уговорить его, придать кротость своему голосу. – Ведь хорошо же тебе было?

– Хорошо, – согласно кивнул он, – но мало!

– Кронос всевышний! – охнула Гаркана. – Ты что же, всю ночь меня сильничать будешь?

– И всё утро, и весь день! – посулил Инквизитор, махнул рукой, в которой держал бутыль и нечаянно пролил немного вина ей на живот.

– Вот сволочь! – разозлилась Гаркана. – Игрушку нашёл себе? Мало того, что ссильничал, ещё и вином облил!

– Не ори, вытру! – он наклонился, стал слизывать сладкие капли. Гаркана захихикала от щекотки, хоть ей совсем не до смеху было. Да что же это такое? Что хочет, то с нею и делает!

– Слезь с меня, – она попробовала оттолкнуть его, – довольно, натешился!

Губы Инквизитора спустились ниже, коснулись её бёдер… Гаркана, чувствуя, как вновь поднимается в ней желание, попробовала сомкнуть ноги, захныкала в бессилии. Торвальд Лоренцо оторвался от своего занятия, удовлетворённо оглядел её, встрёпанную, с пылающими щеками, закусившую губы, чтобы не стонать.

– А помнишь, сказала мне тогда, что так и надо с ведьмами обращаться, чтобы во всём сознались! – напомнил, входя в неё.

И опять её тело подчинилось ему, будто своему хозяину, опять горячая сладкая волна захлестнула с головой, опять не смогла удержать рванувшийся из груди глубокий стон облегчения.

– Теперь развязать тебя? – услышала, возвращаясь в реальный мир, тихий голос Инквизитора. – Угомонилась? Сдаёшься?

– Подлый ты! – только и могла сказать Гаркана.

– Да будто бы? – усмехнулся он. – Так что, развязать тебя?

– Развяжи, и я уйду!

– А куда пойдёшь-то? – теперь он не смеялся. – К Бессмертному своему? Врёшь, Гаркана, не было у тебя с ним ничего! Я понял, едва соединился с тобой! Не было у тебя другого мужчины! – добавил уверенно.

– Хорошо, не было, – устало согласилась она, – никого у меня, кроме тебя, Торвальд Лоренцо, не было. Только ты. Теперь отпусти меня. Хватит, натешился.

– Почему теперь я должен отпустить тебя? – точно, как тогда, спросил он. – И не подумаю, – опять взял свою бутыль, отпил из неё, вытер губы и рывком перевернул Гаркану на живот, – теперь вот так давай!

– У-й, сво-о-олочь! Сволочь бесстыжая! – тоненько завыла она. – Да когда ж ты натешишься? Да что же там в твоей бутылке намешано, что не уймёшься никак?

Руки Инквизитора легли на её спину, отвели в сторону прядь рыжих волос, погладили, вверх-вниз, успокаивая, расслабляя.

– Никуда тебя не отпущу, Гаркана, – сказал он. Нежность была в его голосе, – и никому не отдам. Пройдёт всё, и обида твоя на меня пройдёт, и боль твоя пройдёт. Не моя вина, что не мог отыскать тебя так долго. Ты поймёшь всё и простишь меня. Оттает твоё сердце.

– Я не собака, которую сладкой костью приручить можно! – вскинулась она.

– Ч-ш-ш, не ругайся! – руки его скользнули к её пояснице, вниз, к бёдрам…

Не железная была Гаркана.

Предрассветные сумерки смотрели в окно, догорали поленья в камине, погасли свечи на столе. Инквизитор любил Гаркану, она уж и со счёту сбилась, в который раз за эту ночь. Не разбирала уже в вакханалии этой, где явь, где сон, где её воля, где его прихоть. Сама пьяна была уже от его дыхания, отдавалась ему, как голодная волчица, слышала, как покрывает поцелуями шрам на её щеке, шепчет слова ласковые, как древнее заклинание, будто исцелить своей любовью желает.

Вдруг почувствовала на своих губах его губы, потянулась навстречу, облегчённо припала к ним, как жаждущий к роднику, целовалась с ним, будто в родной мир вернулась после долгой разлуки. А так и было. И руки её обвили его плечи, и не заметила Гаркана, что развязал её Инквизитор, прижалась лицом к его груди, обнимая крепко, гася в объятии этом стон последнего своего наслаждения.

И очнулась вдруг от морока. Да что же это? Что делает она? Как безумная, предаётся животной страсти, подчиняется ему, забыв о достоинстве и чести! Он увёз её, бесчувственную, связал…

Инквизитор смотрел на неё, видел её оторопь, осознание сделанного, и глаза его опять застыли синими льдинками.

– Я победил, Гаркана, – отчеканил он, снимая её руки со своей шеи, прикасаясь к ним губами, и отпустил, отбросил, – я победил! – повторил. – А ты проиграла!

Встал, посмотрел на неё, разнеженную, зацелованную, такую красивую в наготе своей и своей женской слабости.

– Вот теперь, – сказал, – возвращайся к своему Бессмертному! – встал, оделся и вышел из комнаты.

Дверь захлопнулась за ним. Имел право Великий Инквизитор Кронии и на обиду, и на боль. Не Железным был, и не Тигром вовсе.

А у Гарканы сил не было ни окликнуть его, ни следом пойти. Она, будто обожравшийся чревоугодник, будто упившийся пьяница, была сейчас. Сыта по горло любовью, так, что ни рукой, ни ногой шевельнуть не могла, ни подумать, ни решить. Закрыла глаза и крепко уснула в тот же миг, обнажённая на смятых простынях в тёплой комнате, залитой предрассветными сумерками.

Проснулась, когда солнце высоко стояло в небе. Встала с постели, умылась, нашла гребень, кое-как прибрала волосы. Надела свою нижнюю рубашку, разрезанную по плечам кинжалом Инквизитора, связала узлами, не голой же идти, а другой одёжи не было. Платье своё надела сверху, по рукаву и по боку тоже кинжалом распоротое, плащ набросила, прикрыла срам, обулась и вышла из комнаты.

Соседняя дверь была приоткрыта, тихое ровное дыхание слышалось из неё. Гаркана подошла, заглянула. На узкой кровати спал Торвальд Лоренцо, как упал, так и забылся сном. В штанах, без рубахи, полубоком лежал, тёмные волосы спадали на обнажённую спину. Гаркана тихо прошла в комнату, присела.

Посмотрела на крепко спящего мужчину, единственного в её жизни мужчину, который любил её так, что преград для его любви не было. Напился, потому что трезвым не осмелился бы вот так бесцеремонно взять её, берёг ведь, как драгоценность. А как ещё её вернуть, как сердце её разбудить, не знал он.

Длинный кривой шрам пересекал его бок, уходил на спину. Гаркана протянула руку, дотронулась кончиками пальцев до шрама, коснулась тёмных волос, погладила осторожно. Что знала она о Торвальде Лоренцо? Безродный, подмастерье кузнеца, из самых низов на самый верх. Как прошёл он этот путь, что было на той дороге, в скольких битвах был побеждён и в скольких битвах был победителем? Что он скажет ей, когда очнётся от марева винного хмеля? Что ответит она? Что решить? Что с ними будет? Путались мысли Гарканы.

Два года она преданной собакой служила Арий Конраду, два года о нём грезила, но минувшая ночь смыла прошлое, перечеркнула все ожидания. И ставший далёким и чужим Великий Инквизитор Кронии вновь приблизился, вернулся в память. И в сердце.

Острая боль кольнула грудь Гарканы. Она наклонилась, коснулась губами его тёмных волос, прошептала тихо:

– Когда ты проснёшься, ты подумаешь, что это был всего лишь сон, – встала, пошла к двери, но на пороге обернулась и прошептала на прощание, – я вернусь! – вышла и тихо затворила дверь за собою.

Ночью выпал снег, присыпал облетевшую листву, укрыл до следующего лета травы. Его свежий вкусный запах витал в воздухе, приносил ощущение радости, ожидания чуда, повторяющегося каждый год волшебства обновления.

Ария выпросила-таки у магистра урок фехтования, и теперь на поляне перед скалой старательно отражала его удары. Бес Потанька сидел на камне на корточках, грыз семечки и пялил на них круглые глазёнки, туда-сюда крутил головой, то на принцессу, то на магистра.

– Выше руку, Ария! – требовал учитель. – Замах короче! Коротко размахнулась, ударила! Ещё раз! Хорошо! Повернулась! Теперь ещё раз бей!

Потанька вдруг сорвался с камня, помчался с радостным визгом вперёд. Арий Конрад и принцесса прекратили поединок, опустили мечи. Чёрный конь Великого Инквизитора подъехал к скале, и в седле сидела Гаркана. Измученная, растрёпанная, порванное платье под распахнутым плащом, усталость и следы слёз на бледном лице.

– Ты что? – магистр шагнул к ней. – Что ты, Гаркана? Зачем вернулась? – беспокойство, сострадание были в его голосе.

Бес Потанька домчался до неё, с разбегу обнял её колени, глядел снизу вверх с обожанием.

Гаркана наклонилась, взяла его за ручку, подошла к Арий Конраду, взглянула ему в глаза, и будто прорвалась плотина, слёзы потоком хлынули из глаз. Она прижалась к нему, спрятала лицо на его груди.

– Спасибо тебе, – прошептала сквозь слёзы, – за всё спасибо, Бессмертный! Я поблагодарить вернулась! За всё, что сделал для меня!

– Я говорил тебе, всё хорошо будет! – Арий Конрад бережно отстранил Гаркану, отёр её мокрое лицо ладонями. – Вот и разрешилось всё! Ну, не плачь, не плачь, – он опять прижал её к себе, погладил по голове, обняв, повёл, усадил на колени. – Это душа твоя камень сбросила, облегчение пришло, – сказал, – теперь всё хорошо будет. Покой вернётся к тебе. Ступай, воротись к Инквизитору.

– Нет, – Гаркана подняла голову, отёрла последние слёзы, – не могу сейчас. То, что вчера было… Мне одной теперь побыть надо. И ему тоже.

– Ну, оставайся, – разрешил он, – как упорядочишь всё в голове своей, поймёшь, рассудишь, так поезжай к нему.

– После того, что вчера было, не могу остаться, – Гаркана вытерла под носом, – туда пойду, в пещеру Демиры.

– Куда, дитя неразумное? – с сожалением качнул головой магистр. – Зима пришла! Как ты там будешь зимовать, одна?

– Я не на всю зиму, пару недель только, – отвечала она, – горько и стыдно мне, мессир. Побыть одной надо. Потом в Кронию поеду, поклонюсь Великому, прощения просить стану. Обидела его. Сильно обидела.

– Тогда Потаньку возьми с собой, – велел Арий Конрад, – вдвоём веселее. Он только рад будет, знаешь же, как тебя любит.

– Угу, угу! – бесёнок заплясал у ног Гарканы, разбрасывая во все стороны чистый белый снег.

– Мы пойдём тогда, соберёмся, – она встала, – пошли, Потанюшка.

– Постой! – магистр схватил её за руку, развернул к себе, наклонился, вглядываясь в её лицо. – Быть не может! – воскликнул в радостном изумлении, провёл по щеке её пальцем. – Гляди, Гаркана! – схватил отполированный медный щит, поднёс к ней.

В тёплом розовом металле она увидела своё отражение – заплаканные глаза; волосы, прядями спадающие на лоб, бледные щёки… чистые… гладкие… обе! Шрама на щеке не было! Кривой, уродовавший её шрам, след насилия и подлости исчез с лица бесследно!

– Это что, мессир? – Гаркана схватилась за щёку, впилась взглядом в медное зеркало щита, приблизила вплотную к нему своё лицо. – Где мой шрам? Куда он делся?

– Спроси об этом Инквизитора! – улыбнулся Арий Конрад. – Он знает!

– Боги всесильные! – она пошатнулась, и магистр придержал её за талию. – Это он, любовью своею исцелил меня! – прошептала Гаркана. – Он забрал мою боль и отдал мне свою душу!

– Ты не в убытке, – согласно кивнул Арий Конрад, внимательно оглядев её и поняв что-то, ведомое лишь ему одному, – иди, собирайся. Ты так полна сейчас, что тебе уединение нужно, не растратить, не расплескать то, что обрела.

Они ушли. Ария, молчавшая всё это время, тихо спросила Бессмертного:

– Зачем ей две недели в пещере жить, коль уже всё для себя поняла и знает? Что же сразу не пойдёт к Великому? Что же поутру с ним не объяснилась?

– Стыд не позволил, – улыбнулся магистр, – или гордость… Пойди, пойми вас, баб!

– А ты так и не рассказал мне про гордость, что помешала тогда тебе быть с моей королевой, – напомнила она.

– Я бы рассказал, да сон сморил тебя после ужина, – напомнил с улыбкой Арий Конрад.

– Я два дня в пути была, – вздохнула Ария, – устала. Нынче расскажешь?

– Расскажу, – пообещал магистр, – пойдём, проводим Гаркану.

Глава десятая

Ночь откровений

Жажда и мучительная головная боль приветствовали Великого Инквизитора Кронии в момент пробуждения. Сумерки сгущались за окном. Он проспал весь короткий день поздней осени и проснулся с дурным настроением и чувством вины.

Тяжело поднялся с кровати, подошёл к столу, взял кувшин с водой и стал жадно пить, проливая себе на грудь. Отставил кувшин, утёрся, отыскал перевязь с оружием, надел рубаху, вышел из комнаты и вошёл в соседнюю, уже зная, что там увидит. Точнее, чего там не увидит.

Комната была пуста. Инквизитор согласно кивнул, усмехнулся, проговорил хрипло:

– Зря я тебя отвязал! – подошёл к кровати, посмотрел на смятые, сброшенные на пол простыни, улыбнулся, провёл по ним рукою. Он помнил прошедшую ночь, как это ни странно, помнил почти во всех подробностях, помнил поражение Гарканы, помнил её губы под его губами, объятие её рук, вырвавшееся из её уст: «Мой чёрный ангел!», помнил, как сказал ей: «Вот теперь возвращайся к своему Бессмертному!» Что ж, куда отправил, туда и поехала. Только не за тем, за чем возвращаются, это он знал точно.

– Что ж мне делать теперь с тобою, неразумная? – вздохнул Инквизитор, глядя на погасшие угли в камине. – Следом поехать или дать тебе время принять сделанное и воротиться на свою дорогу жизни? Пожалуй, дам тебе время, – решил он.

Обернулся, взглянул ещё раз на кровать и увидел то, чего не заметил прежде. Ладанка Гарканы, маленькая берестяная коробочка, обшитая зелёным бархатом, истёршимся на уголках, лежала на постели. И кожаный шнурок не оборван был, не случайно обронила она ладанку, намеренно оставила здесь. Шнурок был развязан и сложен в форме сердечка. Она оставила эту ладанку для него, как знак, как оберег.

– Простила меня, значит, Гаркана, – подсевшим голосом прошептал Инквизитор, взял ладанку в руки, раскрыл.

Прядь светлых младенческих волос была в той ладанке, кусочек окаменевшей кедровой смолы, источающей слабый горьковатый аромат и плотно свёрнутый обрывок ткани, пропитанный побуревшей от времени высохшей кровью. Должно, то был обрывок пелёнки новорожденной Гарканы, и ладанку ту, должно быть, смастерила её бабка, приняв младенца. Волосы, первородная кровь – по поверью то должно было дать силы юной лекарке, сохранить в чистоте тело и дух. Теперь Гаркана разрывала эту связь с корнями своими, но скрепляла с ним, Торвальдом Лоренцо, Великим Инквизитором Кронии.

– От чего ты оградить меня хочешь, Гаркана? – спросил Инквизитор, закрывая ладанку. – Что тебе ведомо? Что тревожит твоё сердце? Оставь сомнения, дитя, я буду ждать тебя, я не перестану думать о тебе. Ты вернёшься, я знаю. Возвращайся скорее.

Трудно было принимать ему одиночество после целой ночи её близости. Наяву преследовал его запах её волос, тепло её тела, глубокий взгляд глаз цвета лесной реки.

– Ведьма! – вздохнул Инквизитор.

Заскрипела лестница под чьими-то тяжёлыми шагами, распахнулась дверь, военачальник армии Кроноса в запылённом плаще ворвался в комнату, снял медный шелом, поклонился:

– Великий, бунт в столице! – доложил он, переводя дыхание. – Пожары на окраине, чернь лютует, бьёт статуи богов, сеет смуту! Солдаты Инквизиции переходят на сторону черни! Все войска брошены к окраинам!

Торвальд Лоренцо обернулся, молча оглядел военачальника, усмехнулся.

– Главное, как раз ко времени! – едко заметил он.

– Отряд внизу ждёт тебя, Справедливейший, – молвил военачальник.

– Ступай! – велел Инквизитор. – Я сейчас спущусь.

Воевода вышел. Великий Инквизитор надел на шею ладанку Гарканы, крепко завязал шнурок, спрятал её под рубаху.

Будто ударило его изнутри, когда коснулась его груди обшитая бархатом берестяная коробочка. На миг увидел он Гаркану, ведущую под уздцы навьюченного поклажей его чёрного коня, и бес Потанька семенил рядом. Увидел, как обернулась она, слетел капюшон плаща, разметались рыжие волосы, тревога мелькнула в серо-зелёных глазах, и погасло видение.

– Не тревожься за меня, Гаркана, – молвил Инквизитор, – я и с того света вернусь к тебе!

В ожидании солдаты Инквизиции скучали во дворе корчмы, подтягивали подпруги, зубоскалили друг над другом, поплёвывали от безделья, зевали от скуки.

– У Великого в полюбовницах ведьма, охранительница Последнего из Ордена Сов! – выпалил, выбегая из дверей корчмы молоденький солдат с большим бутылём вина в руках. – Мне хозяин сказал!

– Новость вызвала оживление в отряде.

– Быть не может!

– Да брешет, собака!

– Померещилось спьяну! – слышалось отовсюду.

– С бабой кувыркается, а в столице смута, окраины горят, – хмуро произнёс высокий мрачный солдат с горящим взглядом фанатика.

– А чё! – захохотал другой, проворный толстяк, перехватил из рук молодого бутыль, приложился к ней. – Может, не будет теперь Великий таким высокомерным! – предположил, возвращая бутыль товарищу.

– Кто это сказал? Ты? Ты? – ворвавшийся вихрем военачальник схватил за шивороты толстяка и худого, с размаху ударил лбами друг о друга. – Может, ты? – сгрёб за грудки молодого, отшвырнул так, что тот пролетел полдвора и шмякнулся на пристывшую навозную кучу.

Бутыль в руках он не удержал, она упала на землю, разбилась, вино красной лужей растеклось по мёрзлой земле.

– Кто ещё что знает про жизнь Великого Инквизитора? – спросил, обводя тяжёлым взглядом отряд, военачальник. – Расскажите мне, я послушаю! Или, может, желаете пойти туда, к окраинам, там только и ждут ваших сплетен!

Солдаты, потупив взор, молчали.

– Шавки подзаборные! – воевода сплюнул и растёр сапогом. – У вас есть служба, жалованье, еда и кров! – напомнил он. – Кем были вы, жалкие отбросы и кем вы стали, вы – армия Инквизиции Кроноса! Вы хотите свободы? Ступайте туда, к окраинам! Чешите там свои поганые языки, пейте вино, но я не дам за ваши жизни и полдинария! Ступайте, чего вы ждёте! Погуляйте напоследок, перед тем, как повиснуть на столбах побач дороги!

Солдаты молчали.

Хлопнула дверь корчмы. Великий Инквизитор Кронии стоял на пороге. Низко опущенный капюшон алого плаща, синими молниями сверкают холодные глаза, проникают в самую глубь души, руки скрещены на груди и перстень с печатью Кроноса тусклым свинцом блестит в лучах зимнего солнца.

Облик его дышал такой тяжёлой потусторонней силой, что первым не выдержал молодой солдат, сорвался с места, подбежал, припал к руке Великого, облобызал длань карающую. Стадная привычка сработала, толкаясь, солдаты спешили приложиться к руке вожака, готовые пойти на край света под его знамёнами и голову сложить по одному его повелению.

Стенал под порывами холодного ветра ночной лес. Слетала последняя листва с деревьев, колючая снежная крупа позёмкой кружилась, заметала лисьи норы. Тучи закрыли луну в небе, тьма окутывала скалы, и бессилен был перед их твердью яростный натиск бури.

А в глубинах скал ярко пылал огонь в камине, свечи освещали комнату. Последний из Ордена Сов, Бессмертный магистр Арий Конрад сидел в кресле, спиною к огню. Отведя в сторону руку, любовался, как отражаются языки пламени в гранях хрустального кубка, налитого густым тёмным вином. Принцесса Руаны, Ария сидела на медвежьей шкуре на полу, и, устремив глубокий взор чёрных очей на безмятежный лик Бессмертного, благоговейно ждала его рассказа.

Арий Конрад отпил из бокала, отставил его на каменный подлокотник кресла, смерил девушку проницательным взглядом, вздохнул тихо:

– Как же похожа ты на Демиру! Так похожа, что я прежде подумал, что ты – её дочь, и лишь потом увидел, чьё ты дитя!

– И чьё же дитя, я, мессир? – Ария подалась вперёд, положила руки ему на колени, впилась взглядом в его кипящие серебром серые глаза. – Ты знаешь тайну моего рождения? Открой мне её, мессир!

– Ты знаешь, наш мир родился из Хаоса, – сказал Арий Конрад, – Кронос, бог Времени, вошёл в Хаос, окинул его огненным взглядом, поднял вверх железные руки, и из груди его вырвался ветер, и стал воздухом, которым дышит всё живое. И Хаос остановился, дрогнул и разделился надвое, породив Небо и Землю, и от дыхания Кроноса взметнулись к поднебесью Скалы, и стал Кронос на самый высокий Пик, оглядел остывающий ад, и начал Отчёт Времени.

В самом сердце Ледяных Скал Безвременья он спрятал Золотые Ключи, что отмыкают дверь в Долину, где течёт Река Времени, и горный дух Бёрк и стая горгов – снежных волков – охраняли дорогу к ней. Но пал в соблазн горный дух Бёрк, покрыл молодую Белую Медведицу, и от той запретной связи родился Норт, прозванный молвой Безликим или Многоликим.

Самая длинная и тёмная ночь была в году, зимний солнцеворот, когда разрешилась от тяжкого бремени Белая Медведица, и в сполохах белого пламени родился на свет новый хозяин Ледяных Скал Безвременья.

Отец его, горный дух Бёрк, ревностно охранял подступы к Пику, и сначала бросил стаю горгов на посмевшего помешать рождению Норта дерзкого магистра… – Ария встрепенулась, подалась вперёд, ловя каждое слово Бессмертного. Он усмехнулся, кивнул, пояснил согласно, – Арий Конрада, последнего из Ордена Сов.

Но стая горгов отступила перед одиноким волком, – продолжал свой рассказ Бессмертный, – и тогда в бой вступил сам Бёрк и остановил дерзкого безумца, едва не лишив его жизни… Серый волк не успел вернуться в святилище Аримана и получить исцеление от страшной раны, нанесённой ледяным мечом. Силы оставили его, и он упал в снег, провожая последний свой день в земном мире. И увидел тогда молодую отшельницу, пришедшую с острова на материк, чтобы подняться на скалу и быть ближе к солнцу, и нашедшую по следам раненого волка. И занесла она клинок легированной стали для последнего милосердного удара, желая избавить зверя от мучительной гибели на морозе, крепчавшем с каждым часом… – Ария затаила дыхание, не замечая, что рука её вцепилась в руку Бессмертного, крепко стиснула его тонкие пальцы, – и тогда Волк встал, – продолжал Арий Конрад, – чтобы встретить лицом к лицу свою смерть. Волк принимает смерть стоя. Шакал елозит брюхом в пыли у ног своего мучителя – не волк. Шакал скулит, лижет руки палача, закрывает глаза в животном страхе. Волк смотрит смерти в глаза, гордо и прямо, до последней секунды.

И поражённая отшельница, видя, каких сил стоит умирающему волку подняться, медленно опустила занесённый для удара кинжал и вложила его в ножны. Потом стала на колени подле волка и внимательно осмотрела рану. Главная артерия не была задета, но зверь потерял много крови и ослабел на холоде.

Отшельница сняла с шеи толстый шерстяной платок, разорвала его надвое и перевязала рану. Потом взяла тяжёлое лохматое тело на руки и, оступаясь и увязая в снегу, медленно побрела обратно к острову. Подняться к солнцу в этот день она не успела.

– Это была моя королева? – тихо выдохнула Ария.

– Тогда я ещё не знал, что это была моя королева, – улыбнулся Бессмертный, – тогда ещё мнилось гордыне моей, что можно обмануть Судьбу.

– Что было дальше? Ты полюбил мою королеву? А она – любила тебя? Почему разошлись ваши пути? Что стало причиной вражды между вами? Ты предал её? Она отвернулась от тебя? – Ария засыпала магистра вопросами.

– Налей ещё вина, дитя, – Арий Конрад протянул ей пустой кубок, улыбнулся своим воспоминаниям.

Красные отблески пламени отражались в его глазах, причудливая тень от кресла, в котором сидел Верховный Жрец Аримана, дрожала на каменной стене. Она походила на гору… на скалу, обрывающуюся над пропастью… и вдруг Ария ясно увидела тёмный абрис волка на стене! Тень, которую отбрасывало тело магистра, была тенью волка.

Арий Конрад перехватил испуганный взгляд принцессы, улыбка скользнула по его бледным губам, он небрежно взмахнул изящной кистью руки, и тень на стене приняла очертания тяжёлого каменного кресла и человека, сидящего в нём.

– Демира любила меня так, как женщина способна любить лишь однажды на дороге жизни своей. Она пошла со мною за Семь Перевалов, она обнажала меч в утеху моей гордыне, она билась насмерть ради моего Бессмертия, – Арий Конрад принял из рук принцессы тяжёлый кубок с вином, поднёс его к губам, – одно моё слово, и она пошла бы в подземелья Аримана, стала бы жрицей Наитемнейшего Князя, очертив мир свой Чёрной Горой Кулаберг.

– Что же ты не позвал её? – затаив дыхание, прошептала Ария.

– Мне не нужна была любовь Демиры, – отвечал магистр, – и я не хотел её жертвы. Она грезила мечтой обрести своё королевство, и я не желал стать преградой на её пути. Я думал, что отпускаю её для лучшей доли, что она примет корону и будет счастлива. Но я заблуждался. Я просто бросил Демиру, предал её, оставил одну среди сомнений, страхов и грёз. Растоптал своей гордыней её любовь и заморозил сердце. И лишь недавно сумел понять, как слеп и глуп был. Я любил её все эти годы, но затуманенный непомерным тщеславием мой разум отказывался признать это.

– Потому и не принимает моя королева твою любовь, что обида обжигает ей душу? – спросила Ария.

– Я променял её на Бессмертие, – ответил Арий Конрад, – можно ли простить подобный обмен?

– Что теперь будешь делать? – осмелилась спросить принцесса.

– Всё, чтобы растопить сердце Королевы! – был ей ответ.

– Она с Чёрным Велором договорилась, – осторожно сказала Ария, – о каком-то Союзе… о каком-то Походе…

– Демира готовит Поход против Норта Безликого, – спокойно ответил колдун, – и, зная о неравенстве сил, решается заручиться поддержкой Чёрного Велора.

– Но зачем? – не понимала Ария.

– Гордыня, – усмехнулся магистр, – сокрушить Норта Безликого, заполучить Кристалл Вселенной и обрести Бессмертие. Демира идёт той же дорогой, что и я, но даже в союзе с Чёрным Велором ей не победить Норта. Демира в дерзости своей не зрит очевидного: Норт сильнейший из земных магов, она слаба против него. У неё есть то, что нужно Норту, он спокойно ждёт, чтобы забрать её свет, вычерпать её огонь и выбросить прочь, как пустую ореховую скорлупку.

– Боги всесильные! – ахнула Ария. – Это удел моей королевы, если она пойдёт войной на Норта?

– Да, дитя, – кивнул Арий Конрад, – Демира проиграет в этой войне. Норту нет равных.

– И нет в смертном мире того, кто способен сокрушить Норта? – спросила принцесса.

– Почему же? – возразил магистр и глотнул вина. Облизнул губы, посмотрел на принцессу, улыбнулся. – Есть тот, кто способен сразить Норта, – сказал он уверенно.

– Кто же это? – спросила Ария.

– Я, – был спокойный ответ.

– О, да! – Ария махнула рукой. – Ведь ты бессмертен, а значит, непобедим! Никто не способен сразить магистра Арий Конрада, Последнего из Ордена Сов!

– Почему же? – колдун тихо засмеялся и опять отпил из кубка. – Тот, кто способен сразить Верховного Жреца Аримана, есть.

– Кто же это? – у Арии перехватило дыхание. – Горный дух Бёрк?

– О, нет! – скривился магистр. – Бёрк давно укрощён мною, посрамлён и стенает где-то на Пике, сидя под самыми облаками, слабый и никому не нужный, преданный Нортом – собственным порождением. Тот, кто способен сразить Бессмертного – это не Бёрк.

– А кто же? – спросила Ария.

– Норт, – ответил магистр, – что прозван Безликим или Многоликим. Он способен убить меня.

– Убить? – девушка не поверила услышанному. – Убить тебя? Но ты же бессмертен!

– Не для Норта Безликого, – ответил Арий Конрад, – для него я смертен, как каждый в этом мире.

– Значит… ты не встанешь в защиту моей королевы, – решила принцесса, – слишком велик риск.

– За твою королеву я войду в самое сердце Ледяных Скал! Сойдусь в битве с Нортом Безликим, не страшась исхода битвы той! – воскликнул магистр, но счёл нужным пояснить. – Однако я не стремлюсь приближать её. Пусть время течёт так, как должно. Дадим же Кроносу спокойно вершить ход событий.

– Ты бы поговорил с нею, – предложила Ария, – быть может, у неё достанет разума выслушать тебя и понять, что союз с тобою ей более выгоден, нежели союз с Чёрным Велором.

– Даже не надейся! – рассмеялся Арий Конрад. – Я знаю Демиру! Говорить со мной, как с равным и заключать союз она станет лишь тогда, когда обретёт Бессмертие, и когда мир этот будет снова рушиться в хаос, и лишь мы вдвоём сможем удержать его с двух сторон… Как было в Белой Пустыне Яхтан, когда мы с нею вели в бой армию моего Ордена, стоя на флангах сражения. Впрочем, – он небрежно махнул рукавом, опёрся щекой на изящную кисть руки, – у Норта запросто достанет сил устроить нам апокалипсис, если отшлифует он кристалл Вселенной, под светом последней из солнцепоклонников и последнего лунного дитя… – Арий Конрад улыбнулся и подмигнул принцессе.

– Последнего лунного… – Ария придвинулась к магистру поближе, приподнялась, вглядываясь в его серые глаза, ловя каждое слово, – ты хочешь сказать, мессир… – от волнения она не могла договорить.

– Да, малютка, ты последнее лунное дитя, – Арий Конрад протянул руку, отогнул в сторону ворот её рубахи, коснулся пальцем родимого пятна, узким полумесяцем спускающегося с плеча, – ты отмечена знаком Селены. Ты последняя, кого породил лунный луч. Налей ещё вина, дитя, и слушай.

Магистр сел поудобнее, принял из рук принцессы кубок, отпил из него и неспешно начал свой рассказ:

– В те года, когда Последний из Ордена Сов едва не пал от ледяного меча горного духа Бёрка, он был одержим мечтою о Бессмертии, и мало было интереса ему в земных делах. А меж тем, военачальник короля Руаны Вирджила Великого – Арчел Неистовый тоже тщился обмануть судьбу. Предначертано было ему, что единственная дочь его, Лея, отрада сердца сурового воина, не будучи замужней, понесёт дитя и умрёт в родах. И пуще глаза берёг военачальник дщерь свою ненаглядную, сокрыл от сторонних взоров в высокой башне.

– Вот что за блажь взяли в голову они все! – воскликнула в сердцах Ария. – Запирать в башне живого человека! Стану королевой, все башни разрушу!

– Стань сначала! – усмехнулся магистр и продолжал. – Девушка дожидалась совершеннолетия, чтобы выйти замуж за того, кого избрал ей в супруги отец. Длинной и холодной была зима в тот год, когда живущая на острове темнокосая отшельница спасла от смерти раненого серого волка.

Тосковала в башне Лея. Старуха, что ходила за ней, засыпала с первыми сумерками, и долгими зимними ночами одиноко стояла у окна принцесса, смотрела на полную луну в высоком небе и говорила с нею. Ей, царице ночей, доверяла она тайны своего сердца, тоску метущейся души, горечь плена, мечты о свободе. И утешал её холодный Лунный Свет, ласкал бледное лицо, трогал длинные ресницы, золотил волосы. И простирала к нему белые руки истомлённая неволей девушка, молила забрать к себе, обогреть душу и дать приют страдающему сердцу. И впал в пучину соблазна Лунный Свет, вошёл в башню, и любил Лею, неистово и жадно, и стонала от восторга и страха юная грешница, распятая на узкой кровати, пронзённая лунным лучом…

– Подробности можешь опустить! – потребовала, краснея, Ария.

– О, прости! – спохватился магистр и глотнул ещё вина.

Он был уже достаточно пьян, но голос его звучал ровно, разве хитрая насмешка скользила в нём, озорство мальчишеское, так не схожее с обликом Верховного Жреца Аримана.

– И пришла весна в Руану, а с весною пришло и войско Пиара. Арчел Неистовый послан был королём к границам, и в жестоких битвах минули весна и лето, и более полугода не видел военачальник дочь свою. И, когда смертельно раненый отравленной стрелой вернулся в родной город, застал дитя своё в тяжёлой родильной горячке, и лучшие лекари короля не смогли спасти Лею. Сбылось страшное пророчество. На свет родилось Лунное Дитя, а давшая ему жизнь, ушла, чтобы навек соединиться с далёким своим возлюбленным в ночных небесах. Страшные проклятия кричал в лицо Лунному Свету безутешный отец, горячо молил богов об исцелении, просил не забирать жизнь его, продлить хоть немного, чтобы увидеть, как пойдёт по земле его внучка… Глухи были к мольбам его равнодушные боги. На восьмой день Арчел Неистовый умер.

Ария всхлипнула и закрыла рот ладонью.

– Войско Пиара вскоре заняло город, и старуха, ходившая за Леей, спасалась бегством, просила милостыню на дороге, гадала по камешкам на удачу за кружку молока для ребёнка. Добрые люди пускали её к себе, давали кров и еду, но война шла по пятам, и вскоре единственным местом, где можно было укрыться от вражеских стрел, стал Сенот – столица Руаны. И старуха пришла в столицу, последнее своё пристанище в земном мире.

Войско Пиара осадой стало под крепостными стенами, и призрак голода становился всё ближе и чётче. И последнее, что могла сделать старая кормилица для Лунного Дитя – это принести его на крыльцо королевского замка, в упование на милость щедрого сердца Вирджила Великого. Она не ошиблась. Король принял дитя, посчитав её появление добрым для державы знаком и увидев отметину Луны на плече ребёнка, особую судьбу понял, уготованную ей. Но та же участь постигла и короля, что и военачальника его, Арчела Неистового – рана отравленной стрелой оказалась смертельной.

– А бабушка? – прошептала Ария. Всё лицо её было залито слезами. – Жива ли бабушка?

– О, нет, дитя, – Арий Конрад привлёк её к себе, погладил по волосам, отёр слёзы, – старуха больна была, скитания истощили её, холод сгубил, наслал болезнь. В другий день, как отнесла на крыльцо королевского замка дитя, ушла она ко престолу Кроноса, и приняли боги её добрую душу.

Ария не могла боле сдерживаться и разрыдалась в голос.

– Моё рождение – дурной знак! – простонала она в отчаянии. – В недобрый час пришла я в этот мир! Я приношу несчастие всем! Моя мать, мой дедушка, моя кормилица…

– Полно, дитя, ну, будет! – Арий Конрад подтянул её к себе, усадил на колени, спрятал на своей груди её заплаканное лицо. – То предначертано свыше было, и не твоя вина в том, что твоя мать влюбилась в холодный свет Луны, а деда твоего подло ранил отравленной стрелой солдат Пиара. Ты пришла в этот мир ради добрых дел.

– Каких, мессир? – принцесса вскинула голову. Слёзы тут же высохли на её лице.

– Если бы в твоей власти было спасти целый народ от чудовища, ты встала бы на его защиту? – спросил магистр, глядя на неё в упор. Она выдержала его испытующий взгляд, не опустила глаза.

– О, да! – горячо воскликнула Ария. – Как моя королева! Она сняла осаду с Сенота, вошла в город, стоя на спине огнедышащего дракона…

– Да знаю я! – отмахнулся магистр. – Не рассказывай! Даже скажу, чтобы приятное тебе сделать, тот дракон был последний мой, прощальный дар Демире. Не так уж я и плох, как видишь.

– О, нет, нет! – принцесса засмеялась и замахала руками. – В здравом разуме не быть той, кто откроет тебе своё сердце! Сохрани Кронос влюбиться в тебе подобного!

– Итак, ты, храбрая сердцем и благородная душою, и если бы от тебя зависела участь целого народа, ты встала бы на его защиту? – уточнил Арий Конрад, пропустив мимо ушей нелестное замечание Арии.

– Ну, конечно же, мессир! Я защищала бы мой народ, как защищала его моя королева!

– Твой народ… – раздельно произнёс магистр, – что ж, ты сказала. Если ты примешь этот народ, он будет твоим народом.

– Какой же народ? Какой страны? – в нетерпении воскликнула принцесса.

– Острова Форс, – спокойно отозвался Бессмертный.

– Острова Форс? – переспросила Ария. – Царя Феанора, стало быть, того, кого избрала мне в мужья моя королева? Его народ?

– Угу, – кивнул Арий Конрад, допивая вино.– Так-так, постой, погоди! – Ария схватилась за голову, сжала виски. – Как много всего ты поведал мне, мессир! Значит, замужество с Феанором – не просто союз… А став его царицей, я спасу его народ… от чего, мессир? Ты сказал про чудовище!

– Дагон, – ответил Арий Конрад, – морское чудовище, наложившее страшную дань на правителей Острова с давних времён. Каждую весну, когда льды у берегов начинают таять, поднимается из морских глубин Дагон и забирает с собой дюжину самых красивых девушек и самых прекрасных юношей. И стонет от скорби Остров. И солёные воды моря становятся горькими от слёз матерей и отцов. И нет числа проклятиям, падающим на голову царя. И нет утешения подданным Феанора и нет надежды…

– Так чего ждёт этот царь? – воскликнула в гневе Ария. – Меня, девушку, что придёт и сразится с чудовищем? Почему сам не встанет на защиту своего Острова?

– Трижды поднимал свой флот царь Феанор против Дагона, – ответил магистр, – и только лишился лучших воинов. Морская пучина – чуждое царство для человека. Море принадлежит Дагону, и не остановить его смертным, что привыкли ходить по земле, а не плавать в воде, подобно рыбам.

– А я, ты говоришь, смогу его остановить? – недоверчиво покачала головой принцесса.

– А ты сможешь, – твёрдо прозвучал ответ Бессмертного, – если захочешь. Было пророчество, что царица седьмого правителя Острова сразит Дагона и освободит его жителей от страшной дани.

– А если пророчество – ложь? – вскричала Ария. – Если лгут священные книги?

– Они никогда не лгут, – заверил её Арий Конрад.

– Почему я не могу просто пойти и сразиться с Дагоном? – принцесса вскочила на ноги, в сильном смятении прошлась по комнате, вернулась, стала против магистра. – Почему я непременно должна стать царицей этого царя?

– Дитя, не я писал эти книги, – с сожалением вздохнул Арий Конрад, – но царь этот… не так уж и плох… молод… довольно красив… и хуже бывают.

– О, благодарю! – зло рассмеялась Ария. – Ты утешил моё сердце!

Она приблизилась к догорающему камину, посмотрела на рдеющие угли, вздохнула:

– Потому и заперла меня в башне моя королева… чтобы сохранила я себя в чистоте для этого царя, – горечь обиды звучала в её голосе, – но почему не сказала? Почему не сказала сразу?

– Быть может, потому, что сама за тебя выбор сделала? – предположил магистр. – Потому, что меньшее из двух зол избрала для тебя?

– Меньшее? – ахнула принцесса. Стремительно шагнула к нему. – И есть ещё, другой путь? – спросила прямо.

– Да, дитя, есть, – Арий Конрад смотрел на неё, и сожаление было в его серых бесстрастных глазах.

Он протянул руку, коснулся её растрепавшейся чёрной косы, провёл по ней пальцами сверху донизу, вздохнул, – есть другой путь. Последнее лунное дитя и последнее дитя Солнца – только они могут войти в Долину, где течёт Река Времени. Только их ладони не станут пеплом, когда возьмут они Золотые Ключи, отмыкающие дверь в ту Долину.

–Зачем мне эта Долина и эти Ключи, мессир? – непонимающе пожала плечами Ария.

– Кто способен удержать в руках Золотые Ключи и открыть дверь, ведущую в Долину Времени, тот изменит наш мир, – ответил Арий Конрад, – ты ведь хочешь его изменить?

– Изменить мир? – раздумчиво повторила Ария.

– Да, дитя. Наш серый, тленный, глупый и алчный мир. Хотелось бы тебе, чтобы мир наш не ведал войн, не знал предательства и подлости? Хотелось бы тебе делать свой выбор самой, а не чтобы его делали за тебя и говорили, что нет тебе иной дороги, а только та, что предначертана?

– И чтобы жизнь была вольною волею, а не бременем нежеланного супружества и тяжёлой короны! – воскликнула принцесса. – Чтобы в жизни той были города и страны, книги и храмы, битвы и победы, сокровища и знания!

– Не мечтай! – магистр схватил её за плечи и встряхнул, приводя в чувство. – Этот мир никому не изменить! – отрезал он.

–Н о ты сказал, есть и другой путь! – запальчиво возразила Ария. – И я могу коснуться Золотых Ключей и не обратиться в прах! А значит, теперь у меня есть выбор!

– Да, милая, – горькая усмешка тронула губы Бессмертного, – у тебя есть выбор: спасти жителей острова Форс от кровожадного Дагона или изменить этот мир под себя. Тебе есть из чего выбрать. У тебя есть, над чем подумать, и есть время. Только гляди, не ошибись!

– Не ошибусь! – горячо заверила Ария. – Но кто это последнее дитя Солнца, что тоже способно удержать в руках Золотые Ключи Кроноса?

– А ты угадай, – фыркнул Бессмертный, встал с кресла, выпрямился, глядя на принцессу вновь застывшим холодным взглядом серых глаз.

– Боги всесильные! – ахнула Ария. – Моя королева?

– Да, дитя, – полынная горечь была в ответе магистра, – Демира. Последнее дитя Солнца. Потому вы так похожи. Потому что Луна и Солнце – брат и сестра. День и ночь, сон и смерть. И – будь уверена – Демира свой шанс не упустит.

– А за меня, значит, всё решила, – медленно проговорила принцесса, – и выбор сделала. Мне этого шанса не оставила…

– Теперь твоя судьба в твоих руках, – холодно напомнил Арий Конрад, – и ты сделаешь верный для себя выбор.

Отворилась дверь, и в комнату, переваливаясь, как утка, вошла бесиха Марыся, что прислуживала магистру на смену Потаньке, ворча, раскрыла тяжёлые тёмно-красные занавеси на окне, впустив в комнату серый зимний рассвет. За разговорами Последний из Сов и принцесса Руаны не заметили, как наступило утро, догорел огонь в камине, погасли свечи.

Марыся собирала в фартук свечные огарки, бурча себе под нос. Маленькая и такая толстая, что казалась круглой, как шар, не разобрать было, где у бесихи грудь, где живот, где зад. Она вечно была недовольна, ворчала и бранилась, лохматые бровки её всегда были сдвинуты к маленькому мокрому носу, и сердито поблёскивали на сморщенном личике юркие, близко посаженные глазки. Ария бесиху побаивалась и сторонилась её. Потому и сморщилась недовольно, когда магистр сказал:

– Я уеду сейчас на Кулаберг, вернусь через три дня. Оставайся с Марысей, не скучай без меня. Ты Марыську не бойся, – добавил, видя, что расстроилась принцесса, – она хорошая. Сказки сказывать мастерица, а в шашки её тебе нипочём не обыграть. Утром и вечером объезжай дозором мои земли. Ты теперь охранительница, как прежде Гаркана была. Встретишь врага, пленишь его. Вернусь, разберусь, что с ним делать.

– А если войско? – осмелилась спросить Ария.

– А если и войско, то что же? – равнодушно пожал плечами магистр. – Ты же воин! Если земных врагов устрашишься, как же сможешь сразиться с Дагоном на море? Или, тем паче, пойти супротив Норта Безликого?

– Я не устрашусь! – вскинула голову Ария.

– Добро, – Арий Конрад положил руки ей на плечи, сжал легко, ободряюще, – до встречи, принцесса. Думай, делай выбор свой. Помни, чья ты дочь. Скоро Самайн, почтим память предков.

– До встречи, мессир, – кивнула Ария, – моё присутствие в твоём доме тебе не будет обузой. Поезжай с миром. А с Марысей мы подружимся.

– Дел будто нет никаких, как в дружилки с тобой играться, – пробухтела Марыся, выходя из комнаты.

Ария проводила её взглядом, повернулась, оглядела спокойное лицо Арий Конрада. Он нереально красив был в рассветных сумерках, ангел тьмы, влюблённый и страдающий, гордый и дерзкий, держащий в кулаке пламя души своей, терпеливо выжидающий время.

– Спасибо тебе, мессир, – горячая признательность была в голосе принцессы, – пусть путь твой будет добрым. До встречи.

– Вы трапезничать будете али нет? – в комнату просунулась сердитая голова Марыси. – Поклониться в ножки вам надо, чтоб к столу явились?

Магистр и принцесса переглянулись и весело рассмеялись. Наступивший день посылал им хлеб насущный и новые события, ожидал решений и действий, вселял надежду и веру в грядущее.

Глава одиннадцатая

В преддверии

Демира рассказала Феанору всё без утайки. Про несогласие Арии на эту свадьбу, про её попытку расстаться с девственностью назло ему, про её побег. Царь выслушал, не меняясь в лице, покручивая на пальцах своё ожерелье из серебряных свинячьих голов, потом застегнул его на шее, встал с кресла и беспечно промяукнул:

– ПеребЯсится.

– У тебя выбора нет, – с сожалением вздохнула Демира, – на кону судьба твоего народа. Придётся тебе терпеть её выходки. Ох, наплачешься ты с ней.

– РазбЯрёмся, – обнадёжил её Феанор.

– Поехали к Велору, – велела Демира, – обратной дорогой навестим невесту твою.

Путь к югу был лёгким и занял три дни всего. В дороге Самайн встречали, ставили шатры, зажигали костры, приносили жертвы богам и оставляли дары для случайных путников на перекрестии дорог.

Ливию хорошо было, вольготно в пути. Будто из темницы на свободу вырвался. До сего дня он был вполне доволен жизнью и не тосковал по прошлому, но стоило пуститься в поход, заночевать в занесённой снегом степи, мечтая о тепле очага постоялого двора, как душа его окрылилась, и будто свежая кровь влилась в вены, подлинной, живой жизнью повеяло.

Демира была спокойна и собранна, молчалива и созерцательна. Казалось, она вся сосредоточилась на исполнении своего плана, отмела все сторонние мысли и шла только вперёд.

Заметно потеплело, дорога их спускалась в пустынную долину, где с незапамятных времён воздвижен был храм Сета. Закрытый от ветра красными скалами, заносимый песками, тысячелетия стоял он, и со всего мира стекались сюда паломники принести жертву богу и молить его о покровительстве.

В канун великого противостояния сильнейшему земному магу Демира со своими спутниками не была исключением. Желая заручиться поддержкой высших сил и жреца, что служит этим силам, совершила она этот путь.

Храм Сета вблизи поражал своей грандиозностью. Тремя ступенями открытых террас выстроен был он, пологие пандусы соединяли этажи храма, статуи сфинксов, соколов и кобр стояли по обе стороны каменных лестниц. Паломники допускались лишь ко второй террасе. Третья была пристроена к самой скале, и в недрах её находилось святилище Сета, куда войти мог только Верховный Жрец.

Густая непроницаемая тишина наполняла храм. Гулким эхом отзывались звуки шагов по жёлтым гранитным плиткам пола. Двое младших жрецов встретили путников, молча провели их к жертвеннику у громадной, под потолок, статуи Бога. Демира и Феанор приблизились, возложили на золотую чашу жертвенника свои подношения. Королева – редчайшие голубые алмазы, крупные, как спелый орех, а царь острова – нити лучшего жемчуга, чёрного и розового, собранного с самых глубин моря. Синхронно преклонили колени, сложили на груди руки, склонили головы, вознося молитву и прося покровительства у бога смерти, войны и песчаных бурь.

Ливий в таинстве участия не принимал. Он в это время был занят тем, что пытался выковырять из колонны один из больших аметистов, которыми было выложено имя божества.

Жёлтый огонь вспыхнул в глазах статуи, прянул вниз, облизнул чашу жертвенника и погас. Исчезли алмазы и жемчуг, и Ливий испуганно отпрянул от колонны, пряча за спину руки. Подошёл к статуе, лицемерно поклонился, натянув благостное выражение на свою прохиндейскую рожу.

Демира и Феанор поднялись, прошли вперёд, чтобы поприветствовать вышедшего навстречу из третьего храма Верховного Жреца бога Сета, Чёрного Велора. Высокий, величественный, облачённый в длинную алую тогу с золотым магическим посохом в руках, он неторопливо подошёл к путникам, молвил:

– Мир вам! Тебе, моя королева, тебе, министр королевы, тебе, царь острова Форс.

Демира шагнула к нему навстречу, опустилась на колени, взяла край его шёлкового покрова, почтительно приложила к своему лбу. Велор опустил тяжёлую руку с широким золотым браслетом ей на голову, произнёс благословение.

«Пред Арий Конрадом, Верховным Жрецом Аримана, она никогда не ломала колен!» – с досадой подумал Ливий, видя, как поднялась Демира, чтобы приложиться к руке мага.

Велор повернул голову, смерил министра проницательным взглядом горящих чёрных глаз и молвил с надменной усмешкой:

– Я не Арий Конрад!

Магом Верховный Жрец Сета был сильным, и чтение мыслей смертных давалось ему без труда. Ливий только вздохнул.

– Как дорога, моя королева? – поинтересовался Велор, в свою очередь, касаясь губами руки Демиры.

– Всё хорошо, Верховный, – спокойно отозвалась Королева, – путь не утомил нас.

– Богатые дары, – Жрец чуть кивнул в сторону жертвенника, – Сет доволен.

– Прошу тебя о покровительстве Сета на границе моих земель с Ледяными Скалами, – сказала Демира, – и за царя Феанора прошу, вознеси мольбу Сету, чтобы укрепил берега Острова его, поднял со дна скалы, усмирил Дагона.

– Непременно! – заверил её Черный Велор. – Прошу Королеву и её спутников отобедать со мной, и двинемся в путь.

Услышав об обеде, Ливий оживился и радостно потёр руки, но намерения Демиры охладили его восторг.

– Нет, мы останемся на неделю, для свершения поста и обрядов, – возразила она.

– Похвально, – кивнул удовлетворённо Велор.

Ливий чуть не заревел.

Велор протянул Королеве руку, она возложила на неё свою ладонь, и они неторопливо последовали в трапезную. Феанор и Ливий шли позади, и зло брало министра, когда он видел, как непринуждённа Демира в беседе с Велором, как позволяет ему класть руку ей на плечо, обнимать за талию – покровительственно, как подобает Жрецу обнимать страждущего и просящего – и это выводило его из себя.

Демира, в дорожном платье из тяжёлой ткани, в затканном бархатом и подбитом мехом горностая плаще, расшитом гербами Руаны; с золотым обручем, усыпанным чёрными алмазами, опоясывающем её лоб; бесстрастная, державшая себя с холодным достоинством. И Чёрный Велор, Верховный Жрец бога Сета, статный, надменный, в пламени алого шёлка и золотых ожерелий, с чисто выбритой головой и спускающейся по спине с затылка длинной косичкой, в которую были вплетены золотые нити. Ливию они казались нереальными, чужими образами из какого-то пьяного сна.

Не так должно быть, Демире не место рядом с наместником Сета. Ей по правую руку от Верховного Жрица Аримана идти, прежней Демире, в пропылённых доспехах и старом выцветшем плаще. «Чего же ты ждёшь, Курт? – с горечью подумалось Ливию. – Когда она отдаст и душу, и тело этому красному павлину ради гордыни своей и своего бессмертия?»

Чего ждал Арий Конрад, про то лишь он один и ведал. Вернувшись с мессы на Кулаберге, позволил дням своим течь размеренно, не спешил никуда, не форсировал события. Утром объезжал с Арией свои земли дозором, читал свои книги, совершал обряды, делился знаниями с принцессой, коротал вечера за беседою с ней. Ария видела, что ещё немного, и зима вступит в полноправное своё властвование, лягут большие снега, и смиряла своё нетерпение, готовилась к долгой зимовке.

Уж боле двух недель минуло. Самайн давно прошёл, до наступления первого зимнего месяца студеня оставалось ещё полтора десятка дён. Тихая безветренная погода стала над лесом, и со скуки как-то предложил Бессмертный навестить на острове Гаркану, как опередил их бес Потанька, приехавший посыльным.

Примчался с рассветом на чёрном коне Великого Инквизитора, встрёпанный, мокрый, испуганный. Свалился с седла прямо в руки Арий Конрада, что вышел как раз новое утро поприветствовать.

– Мессиииир! – запричитал Потанька. – Хворь какая с Гарканушкой приключилася-а-а! Слаба стала, головушка кругом идёт, в сон клонит, никакая работа нейдёт, а вчерась поела рыбки, так всю ночь рвало сердешную!

Арий Конрад поставил беса на землю, спросил выскочившую на шум Арию:

– Поедешь со мной до Гарканы? А то вон… – он прыснул смехом, – рвота у неё открылась с рыбки.

– А что ты зубы скалишь? – обиделась принцесса. – Нет, пожалел бы хворобую! – и пошла седлать коней.

Недалеко было, до полудня ещё доехали до острова. Лёд уже крепко стоял, коней держал. Прошли переправу, оставили лошадей, вошли в пещеру. Для Арии место это было особенным, с интересом оглядывалась она по сторонам. Вот белая шкура, закрывающая вход, вот войлок на полу у очага, картины Демиры на стенах. Вот и Гаркана, лежит на постели, свернувшись клубочком, в платок закутаная, одни глаза торчат. Печальные глаза, во всё лицо, а сама бледным бледнёшенька.

– Мессир! – вздохнула, увидев вошедшего Арий Конрада. – Что со мной такое, мессир? Аль зло кому причинила, проклял кто? Что за хворь такая непонятная? Голодна, есть хочу, а поем – не принимает душа, обратно всё идёт.

– Сказка ты моя лесная, Гаркана! – улыбнулся магистр.

Присел рядом с нею, коснулся рукою её лба, взял за запястье, послушал, как бьётся вена пульса. Отвёл прядь рыжих волос, упавших ей на лицо, погладил по голове.

– Ты, правда, не понимаешь, что с тобою случилось? – спросил, и тепло, ласка были в его голосе. Прежде Гаркана всё отдала бы, чтобы он говорил и смотрел на неё так.

– Нет, мессир, не ведаю, – вздохнула она, – молочка бы мне парного… Послать, что ли, Потаньку в деревню? Да краденое, небось, тоже душа не примет!

– А он денежку оставит, да, Потанька? – подмигнул бесёнку магистр. – Сходи, голубчик, в деревню, ей в самый раз сейчас молочка попить.

– И хворь отступит? – спросила Гаркана.

Магистр тихо рассмеялся в ответ.

– Как же так, Гаркана, ты же лекарка, а не знаешь хвори своей! – Арий Конрад положил руку ей на живот, погладил тихонько. – Ты дитя его носишь, – сказал, – Инквизитора.

– Как так? – отшельница села на постели, ошалело уставилась на него.

– Ляг, полно тебе, будет! – магистр уложил её обратно. – Отдыхай, – укрыл её, опять погладил по голове, – забыла, что ты женщина, Гаркана? – сказал. – То и случилось, что должно быть. Теперь тебе к нему надо, покуда снега не легли.

– Да как же я теперь пойду к нему, мессир? – ахнула она. – Он подумает, что из-за дитя прибежала, что иного выхода нет у меня! А я не так хочу! Я хочу, чтобы знал Великий, что простила его, и люблю, как прежде, и что сама пред ним виновата и прощения просить хочу! Да точно ли я в тягости? – спохватилась она. – Не ошибся ли ты? Оно ли это?

– Оно, дитя, оно, – уверил её Арий Конрад, – я тогда ещё знал, когда воротилась ты от Инквизитора. Тогда ещё сказал тебе, что не в убытке ты, а значит, с прибылью. Отдыхай, себя береги. Хвороба твоя пройдёт скоро. Потанька молока принесёт, а Ария покуда шиповник тебе сварит. Сваришь, принцесса? – спросил столбом застывшую позади него Арию.

– Сварю уж! – не возражала та. – Ну и дела! Край света! У Великого Инквизитора Кронии наследник будет! Гаркана супружницей Великого станет, дитя ему родит! Край света!

– Не звал покуда в супружницы-то! – вздохнула под своим платком Гаркана. – Только в полюбовницах и ходила!

– Меньше рожу бы воротила, давно позвал бы! – авторитетно заявила разбирающаяся в мужиках Ария, и магистр прыснул со смеху.

– Вот была бы ты в ту пору рядом, принцесса, так научила бы её уму-разуму!

– Скоро ли снега лягут, мессир, как думаешь? – спросила Гаркана.

– Да через пару недель, – отвечал Арий Конрад, – ты, если не полегчает, то не пускайся в путь по зиме. Зимуй тут, или в мою скалу зимовать приходи. Инквизитор сам тебя найдёт. Он не оставит тебя теперь, ты не бойся. Там, чувствую, не всё ладно у него в столице, но как уладит дела свои, тотчас же к тебе примчится.

– Спасибо тебе, – Гаркана взяла за руку Бессмертного, сжала благодарно в своей, – что на путь истинный наставил, в бездну грёз безумных впасть не дал.

– Давай, не болей, – Арий Конрад наклонился и поцеловал её в лоб, – хоть рада? Или не поняла ещё?

– Рада! – глаза отшельницы сияли. – Рада, Бессмертный! Уже представляю, как увижу свою донечку, как посмотрю в её синие глазки. Такие же синие, как у Торвальда!

– А если сына родишь? – предположила Ария.

– Нет, – Гаркана мечтательно улыбнулась, теплее завернулась в платок, – в моём роду рождались только девочки.

А Великий Инквизитор Кронии и ведать не ведал, что его дитя понесла Гаркана. В водовороте событий последних дней он успевал подумать о Гаркане лишь на миг, прежде, чем окончив трудный день свой, упасть в короткий тревожный сон. Неспокойно было в столице. Бунт был подавлен, без крови, без казней, виновных на каторгу сослали, что для многих страшнее смерти было. Свободы же хотели, за неё ристались, а получили рабство.

– Ценить надо было прежде, что имели, – тяжело цедил слова Великий Инквизитор перед строем поверженных мятежников, – всевластия захотели? На моё место метили? Так что ж вам мешало надеть мою обувь и пройти мой путь – от кузнечного подмастерья до Великого Инквизитора Кронии? Что помешало вам – ваша неисчислимая лень или ваша ненасытная гордыня? – он обмерил строй бунтовщиков колючим взглядом, впиваясь в согбенные фигуры острыми льдинами синих глаз.

Мятежники стояли, опустив головы, жалкие, безоружные, грязные и оборванные, бродяги и бездельники, а не армия свободных духом. И никто не решался поднять голову и встретиться взглядом с Великим Инквизитором Кронии.

– Лёгкой дороги искали, разрушить то, что веками оттачивалось, и новое отстроить? – вопрос Великого остался без ответа. – Разрушить несложно, – продолжал он, а вот отстроить из руин трудно. Закон не единым днём создавался, и укреплялся столетиями. А вы новый закон провозгласить удумали? Закон полной свободы? Без правил, без долга? Такому закону имя – беззаконие! – слова ударили, будто тяжёлая печать о пергамент. – И нет будущего у государства с таким законом! – отрезал Инквизитор. – Падёт оно в пучину разврата и хаоса! Увести их! – велел солдатам. Но не сдержался, чтобы не уронить напоследок. – Верней бы было перевешать вас всех, как собак, да слово Гаркане дал без кровопролития править!

Гаркана! Упоминание о ней сжало сердце Инквизитора. Где ты, Гаркана? Всё ли у тебя ладно? Под покровительством ли ты Бессмертного, как прежде, или своею дорогой идёшь? «Скорее окончить дела и ехать к ней», – лишь об этом были мысли Великого, когда шёл обратно в свои покои, и солдаты молча расступались перед его грозной фигурой в красном плаще с капюшоном.

Ведать не ведала и Гаркана, что прощальным своим даром, оберегом своим, ладанкой, что с рождения носила, спасла жизнь возлюбленному.

Разметать мог инквизиторский корпус мятежников одним ударом, но щадил и своих людей Великий, и бунтарей безумных, не хотел кровопролития. Сильно изменила Гаркана его сознание, иное теперь правление было у наместника Кроноса на Земле, не на слепом страхе замешанное, а на благоговейном трепете перед Законом. Потому-то и продвигались солдаты армии Кроноса на окраины медленно, не желая причинять вреда мирным жителям города. Оттесняли всё дальше бунтовщиков, освобождали дом за домом, улицу за улицей, покуда не согнали их воедино чуть не под самые крепостные стены, и здесь, когда отступать было боле некуда, им оставалось или сдаться, или принять последний свой бой.

Передав с посыльным ультиматум мятежникам, Великий Инквизитор Кронии с небольшим отрядом подошёл к пустырю подле крепостной стены для переговоров.

– Кто у вас главный? – спросил, иронично оглядев одетую, как попало, и плохо вооружённую толпу бродяг, что более полумесяца смущали покой в его столице.

– Я, узурпатор! – послышался дерзкий голос.

На полшага впереди отряда бунтовщиков стояла молодая женщина в протёртых на коленях кожаных штанах, с двумя кривыми кинжалами, засунутыми за пояс старой перевязи, высокая, худая, щурила презрительно чёрные глаза и ухмылялась большим ртом, в котором недоставало переднего зуба.

– Ты неправильно произносишь слово «Инквизитор», – поправил её Торвальд Лоренцо, – кто ты? Назови себя!

– Валерия! – она тряхнула повязанной тёмным платком головой. – Предводитель свободной армии!

– Имя царское! – усмехнулся Инквизитор. – Мне трудно говорить с тобой, женщина – продолжал он, стараясь сохранить серьёзность, – при виде тебя меня душит смех. Ступай домой, вари похлёбку, пряди свою пряжу.

– Ты хочешь проверить силу моего удара и быстроту взмаха моей руки? – усмехнулась Валерия.

– Ни в коем случае! – Инквизитор предостерегающе выставил вперёд руки. – Я не дерусь с бабами.

– Не доводилось тебе на своём жизненном пути встречать женщин–воинов? – усмехнулась с сожалением Валерия.

– Почему же? – возразил Торвальд Лоренцо. – Доводилось. Моя возлюбленная – тоже воин. Неплохой. И всё-таки не самый лучший.

– А кто же лучший? – чёрные глаза сузились ещё больше, ухмылка презрительно кривила её рот. – Он, конечно же, мужчина?

– Нет, Валерия, женщина, – ответил Инквизитор, – королева Руаны, Демира. Лучший воин из тех, что довелось мне видеть. Великий воин. И великая женщина.

– О! – мятежница ехидно усмехнулась. – Что ж, я порадую тебя, узурпатор!

– Женщина, ты, верно, глухая, – Великий Инквизитор Кронии веселился вовсю, – я уже тебе говорил: ты неправильно произносишь слово «Инквизитор».

– Что ж, я порадую тебя, узурпатор! – терпеливо повторила Валерия. – Когда я сброшу тебя с трона наместника Кроноса и сяду на твоё место, твои требования о Великом Воине будут вполне удовлетворены.

– Да ты не только глухая, ты ещё и безмозглая, – вздохнул Торвальд Лоренцо, – скажи своему бесштанному воинству, чтобы сложили оружие и сдались солдатами. Обещаю сохранить ваши никчёмные жизни и в наказание за розжиг смуты в столице отправлю вас всех на строительство канала на два года.

– Нет границ твоему милосердию, Справедливейший! – Валерия склонилась в шутовском реверансе. – Душа твоя подобна тёплому морю в прилив, что орошает сушу, и дарует жизнь всему живому…

– Довольно! – лязгнул стылым железом голос Великого. – Прикуси свой болтливый язык, женщина! Сложи оружие и следуй за мной!

– Защищайся, узурпатор! – Валерия выхватила свои два кинжала и кошачьим прыжком бросилась на Инквизитора. Он успел обнажить свои клинки и отразить её удар. Быстрота реакции не покидала Великого, хоть и беседу вёл, насмехаясь над дерзкой мятежницей, но начеку был, собран, сосредоточен, не застала его врасплох Валерия.

Закипела битва. Хорошим воином оказалась смутьянка, и не в шутку, всерьёз парировал её удары Великий Инквизитор, ибо промашка жизни могла ему стоить. И так же, как тогда с Гарканой, отступив немного, яростно пошёл в атаку, выматывая свою противницу бешеным темпом боя, ослабляя остроту её зрения, скорость замаха. И поймал тот момент, когда не держала защиту, выбил кинжал из правой её руки, полоснул по плечу левой, сбил с ног. И вот она уже на земле, поверженная, жалкая – предводительница кучки бродяг и бездельников, возомнившая себя воином и думавшая, будто сможет заступить на его место.

– Убить тебя или помиловать? – сталь мизерикорда–оружия знати – холодом обожгла, коснувшись шеи мятежницы. – Что предпочтёшь – смерть или позор?

– Смерть предпочту! – она смотрела на него в упор, без страха, дерзкая, гордая, безумная в своих честолюбивых замыслах. Как Гаркана пару недель назад.

– Точно дура! – плюнул в сердцах Инквизитор. – Вставай! – Протянул ей руку.

Летящая стрела, вероломно пущенная из отряда бунтовщиков, просвистела в повисшей тишине, вонзилась Инквизитору в грудь, в сердце самое… и застряла наконечником в плотно свёрнутом куске младенческой пелёнки Гарканы, что лежала в берестяной коробочке-ладанке, обшитой зелёным бархатом.

Пошатнулся Великий Инквизитор, всё же ощутим был удар в грудь железным наконечником стрелы. Наклонился, посмотрел, куда стрела угодила, и сразу понял всё, мысленно вознёс молитву Кроносу,  и бесконечную благодарность Гаркане, ангелом-хранителем ставшей ему в этот день. Выдернул стрелу из груди и отбросил прочь.

Будто штилевое море под первым порывом налетевшего бриза, колыхнулась толпа мятежников. Единым был благоговейный возглас удивления, вырвавшийся из десяток глоток.

– Стрела не причинила вреда Инквизитору Кронии!

– Сам Кронос Всемогущий хранит его!

– Смотрите, крови на одежде нет!

– Великий Инквизитор бессмертен!

И в едином порыве, сражённые суеверным ужасом, оказавшимся сильнее, чем удар меча или секиры, невежественные люди пали на колени, моля наместника Кроноса помиловать их великодушием своим, взывая к его милосердию.

Их поверженная военачальница лежала на земле, зажимая здоровой рукою рану в плече, и с таким же немым изумлением взирала на Инквизитора, на дырку в его камзоле, куда попала стрела и видела, что крови нет, а Великий жив и невредим.

– Мои глаза зрят чудо! – проговорила Валерия. – Победа за тобой, Великий! Воистину ты эрпатор Кроноса на земле!

– Женщина, выучи уже это слово – Инквизитор! – вздохнул устало Торвальд Лоренцо.

Его солдаты вязали мятежников, кто-то подбежал и скрутил руки Валерии. Так окончилась очередная жалкая попытка безграмотной черни изменить власть и ход истории. Бунт был подавлен вчистую. Слабому плеть, вольному воля, испокон и во веки веков.

Утекали в Лету последние дни предзимника-листогноя, студень на пятки наступал. Ожидали снегов и морозов магистр Ордена Сов и принцесса Руаны, с каждым днём позднее наступал рассвет, и раньше заходило солнце. Долгая зимовка предстояла, по приметам предвидел Арий Конрад глубокие снега и сильный холод. Надолго запрёт их в скале богиня Морана – властительница над морозными ночами.

Демира, окончив все посвящённые Сету обряды, пустилась в сопровождении Велора в обратный путь, спеша до прихода настоящей зимы свершить таинства и на своей земле, и на острове царя Феанора. Она сдержала обещание, данное владыке острова Форс, что навестит его невесту в чертогах Бессмертного.

Тихим пасмурным утром вступили они на территорию Арий Конрада и вскоре подъехали к его дому. Ещё на поляну перед скалой выехать не успели, а уж услышали весёлые голоса, заливистый звонкий смех принцессы и низкий, что даже в хрипотцу переходил, хохот последнего из Ордена Сов.

– Они там без печали живут! – завистливо вздохнул умотанный постом и обрядами Ливий.

– Не ной! – успокоила его Демира. – И против твоих ворот встанет обоз с голыми бабами!

– Ты сулишь! – напомнил министр.

Поворот тропы, и небольшой отряд выехал на поляну перед скалой и увидел причину бурного веселья Арий Конрада и его юной гостьи.

Магистр Ордена Сов в кожаных штанах, босиком и без рубахи, валялся на тонком осеннем снежку. Ария, хохоча, быстро загребала снежную пыль обеими руками, и засыпала стонущего в изнеможении своего поверженного противника.

Бесиха Марыся, сдвинув брови, шмыгая мокрым носишком и сердито поводя рожками, ходила поодаль, собирая выпавшие из колчана стрелы. На старой сосне подле скалы висела доска, а на ней была нарисована рожа злого тролля, и изо лба его, из уха, из носа торчали короткие ножи. Верховный жрец Аримана и принцесса Руаны развлекались, как могли.

– Вот! – печально молвил Ливий, указав на резвившихся на снегу магистра и девчонку. – Живут же люди!

Бессмертный, хохоча, протянул вперёд руку, зацепил за лодыжку Арию, свалил её на землю, и в свою очередь принялся засыпать её снежком. Она закрывалась руками, звонко смеясь на весь лес.

– Утра доброго тебе, Арий Конрад Бессмертный и тебе, Ария, принцесса Руаны! – вмешался в их смех чистый звучный голос Демиры.

Магистр повернул голову, увидел отряд, улыбнулся, поднял Арию за руку. Она сразу перестала смеяться, сдвинула брови, решив, что за нею приехала Королева. Спряталась за спину Арий Конрада и смотрела на Демиру и Ливия с неприкрытой враждебностью.

– И тебе доброго утра, моя королева! – отозвался Арий Конрад. – Счастлив видеть тебя!

– Это моя королева! – поправил его Чёрный Велор. В голосе его звучало открытое неприятие.

– Я твой дом труба шатал! – тут же отозвался Последний из Сов.

– Это жрец сетовский, Чёрный Велор! – шепнула ему в ухо Ария. – Давай! Врежь ему!

– По стенке размажу! – с усмешкой пообещал магистр.

– Прикуси язык свой, Бессмертный! – последовал ледяной совет Жреца Сета. – Или спешишь проверить, стал ли ты равен богам?

– Отчего ж не проверить? – Арий Конрад отбросил назад светлые волосы, схваченные кожаным шнурком у лба, наклонился и поднял с земли свой чёрный меч. – Проверим, а, жрец?

– Только посмейте! – остановил их полный ледяного презрения голос Королевы. – Смотреть на вас противно! Напыщенные индюки! Не хватало, чтобы вы подрались из-за меня!

– Демира, одно твоё слово… – магистр вложил меч в ножны и церемонно раскланялся.

Королева Руаны смотрела на него с сожалением.

– Ни прошедшие годы, ни обретённое Бессмертие не пошли тебе на пользу, Арий Конрад, – вздохнула она, – верно говорят, горбатого лишь могила исправит.

– А ты ещё красивее стала! – в ответ вздохнул он. – Нынче ночь мне точно не спать в грёзах о тебе!

– Перебесишься! – холодное презрение было в голосе Королевы. – Я полагаю, ты сказал ей всё? – она чуть кивнула в сторону принцессы, не удостаивая, однако, взглядом ослушницу.

– Сказал, моя королева! – согласно кивнул Арий Конрад.

– Вот твой жених, Ария, – Демира указала на царя Феанора.

Принцесса оглядела его, вмиг оценив и бороду, заплетённую в косички, и дорогим галуном обшитый камзол, и треуголку, и ожерелье на шее из серебряных свинячьих голов, и сурьмой подведённые масляные голубые глаза, с хитрым прищуром глядевшие на неё, и выкрашенные хной ногти.

– Край света! – вырвалось у неё.

– Что, моя дорогая? – протянул Феанор. – Впечатлена?

– Вполне! – отозвалась Ария. – Сойди с коня, царь, потолкуем.

Феанор грациозно спрыгнул на землю, снял свою треуголку, манерно раскланялся и вихляясь, пошёл к принцессе. Она пошла навстречу.

– Я рядом! – шепнул ей в спину Арий Конрад.

Не оборачивайсь, принцесса подняла вверх два пальца вилочкой, только что не отсалютовала Бессмертному. Демира молча смотрела на неё, пряча растущее раздражение под маской спокойствия, а Ливий восхищённо ухмылялся в бороду.

Ария и Феанор приблизились друг к другу. Легко одетая, лишь в суконную безрукавку поверх простой полотняной рубахи, принцесса не дрожала от холода, держалась свободно и прямо, без стеснения рассматривая своего наречённого. Феанор, так же не смущаясь, оглядывал девушку.

– Что скажешь? – спросил. – Замуж за меня пойдёшь?

– Пойду! – отрубила решительно Ария. – Только не подумай, что голову потеряла от твоей красы неземной! Ради твоего народа, царь острова Форс!

– О, как благородно! – Феанор преклонил колено, взял в свои руки руку принцессы и прикоснулся к ней губами. – Но шанс у меня есть, как ты скажешь? – резким движением он притянул её к себе.

Ария зло усмехнулась в его нагло ухмыляющиеся масляные голубые глазки, выдернула его руку из своей и уверила:

– Ни единого!

– Посмотрим! – отозвался царь, голос его тянулся густым мёдом. – Королева сказала, что я наплачусь с тобой! – сообщил он. – Она преувеличила?

– Она преуменьшила! – уверила его Ария. – Ты будешь рыдать так, что море от слёз твоих разольётся, на пять локтей затопив твой остров!

– Ну, на пять локтей – это не много! – беспечно махнул рукою Феанор. – Так договоримся о свадьбе к весне?

– К весне! – согласно кивнула принцесса. – Как сойдут снега! – после чего схватила Феанора за руку, стащила с его среднего пальца перстень с круглым красным рубином и надела на свой изящный пальчик.

– Помолвка моей мечты! – мурлыкнул царь, закатив к небу глазки.

– Теперь поцеловаться полагается! – презрительно усмехнулась Ария, и, не успел что-либо сообразить государь острова Форс, как тонкие руки принцессы легли на его плечи, а обветренные, детские губы коснулись его губ и раскрыли их дерзким, неумелым, но горячим и отчаянным поцелуем. И едва успел Феанор дотронуться ладонью до её стана, чтобы притянуть к себе, как принцесса ящерицей вывернулась, махнула рукою и сказала с издёвкой:

– Прощай до весны теперь, царь! Думай обо мне каждый день! – повернулась и пошла к поджидавшему её магистру.

Застигнутый врасплох таким ураганом, Феанор провёл кончиком пальца по губам, проговорил вполголоса, к себе самому обращаясь:

– Да! Права была Королева, сказав, что я с тобою наплачусь! – надел свою треуголку и пошёл обратно.

Ария вернулась к магистру, он ободряюще сжал её руку в своей, шепнул:

– Молодец!

– Чуть не стошнило меня! – пробурчала она в ответ. – Целоваться с этим пугалом ряженым!

– Ну, не прикидывайся! – осадил её Арий Конрад. – Он понравился тебе, я же вижу!

– Тихо ты, глотка лужёная! – зашипела принцесса. – Им же слышно всё!

Но гости магистра их разговор не подслушивали, обсуждая фривольное поведение Арии и столь странную и быструю помолвку.

– Как же быстро вы столковались! – только и могла сказать Демира. – Мои поздравления, царь!

– А со мною потолковать не желаешь, моя королева? – спросил её Арий Конрад.

Демира оглядела его. Статный, сильный, всё тот же амулет на обнажённой груди из волчьих клыков, птичьих когтей и кроваво-красных рубинов, кожаные напульсники на запястьях, светлые волосы рассыпаны по плечам, серые глаза кипят живым серебром, и все чувства, переполняющие его, в этом взгляде. Нет, не дрогнула руанская королева. Так же ровно звучал её голос, так же бесстрастен был взгляд, когда она ответствовала:

– Потолкуем, Бессмертный. Мне нужен твой совет. Веди нас в свой дом.

Глава двенадцатая

Не сходя с пути начертанного

Арий Конрад небрежно махнул изящной кистью руки, указывая направление:

– Следуйте за мной.

Велор впился чёрными молниями очей в Демиру, но не спросил ни о чём, не уронил своё достоинство. Королева не давала повода усомниться в её намерениях, не оставляла предлога Бессмертному мечтать о ней, как о женщине. А если Арий Конрад говорит о своей любви Королеве, так что ж… Его право добровольно впасть в рабство иллюзий. Всякий в Руане – это Чёрный Велор знал точно – взойдёт на плаху ради одной ночи с Демирой. Безумцы. Последний из Сов – безумец тоже. Лишь один он, Верховный Жрец Сета, способен устоять перед опустошающим хамсином плотских желаний и слиться с Демирой душою, получив её огонь, и её сумрак, и право войти с нею в Бессмертие.

Арий Конрад провёл своих гостей в тот самый зал с колоннами, что служил ему и трапезной и обрядовой комнатой. Бесиха Марыся сноровисто накрыла на стол, наставила солений, принесла окорок, дичь, хлеба, вина и мёда. Заскучавший за время поста в храме Сета, Ливий радостно потёр руки и принялся за мясо. Феанор сидел рядом с Арией, откровенно разглядывал её, обменивался с нею пустячными фразами. Марыся налила гостям вина и тихонько ушла, оставив дверь открытой. Арий Конрад поднял свой кубок, сказал просто:

– Доброго пути вам, гости мои, и пусть удача будет на вашей стороне. Я рад приветствовать вас в моём доме!

Его тост поддержали, поблагодарили, принялись за еду. Магистр не спешил расспрашивать Демиру, какого совета она ждёт от него, желал продлить миг встречи с нею.

Королева не доставила ему это удовольствие, не тянула с вопросами. Пригубила вина, встретилась взглядом с серыми глазами Бессмертного, спросила прямо:

– У нас есть шанс сокрушить Норта?

– Почему ты спрашиваешь, моя королева? – Бессмертный отставил кубок с вином, подпёр щёку изящной рукой – любимый его жест – и внимательно смотрел на Демиру.

Она взглянула на блестевший каплей крови рубин на мизинце магистра, вздохнула.

– Странное предчувствие беды, Арий Конрад.

– И Сет не принимает наши жертвы, не даёт благословения, – вступил в беседу Чёрный Велор, – напрасны были обряды.

– И всё-таки, ты полон решимости сопровождать Королеву в походе? – уточнил Арий Конрад.

– Да, Бессмертный, – ответил Велор.

–Предчаяние не обманывает тебя, моя королева, – честен был ответ магистра, – грядёт апокалипсис.

– У нас есть шанс сокрушить Норта? – повторила она свой вопрос.

– Есть, – он знал цену этому слову, знал, что сейчас своей прямотой ставит под удар её жизнь, но не солгал, ибо знал ещё, что честь для неё дороже жизни, – у тебя, моя королева, есть шанс, – признался Бессмертный, – он ничтожен, и всё-таки, он есть. Но ты лишь половина медальона, Демира. Вторая половина – Ария. Солнце и Луна.

– Я знаю, – лёгкая тень набежала на её лицо, – можешь не рассказывать. Но как ей быть одновременно в двух местах?

– Одновременно – никак, последовательно – можно, – ответил Арий Конрад.

– Ария должна стать царицей царя острова Форс, чтобы сокрушить Дагона и сохранить невинность для битвы с Нортом Безликим, – досада была в голосе Демиры, – разве это возможно?

– Не я писал книги судеб, моя королева, – мягко напомнил ей Бессмертный, – события можно поменять местами.

– Сражение с Дагоном опасно менее сражения с Нортом, – будто взвешивая, размеренно проговорила Демира, – я не желала бы для принцессы похода в Ледяные Скалы Безвременья. Слишком велик риск.

– Ты же рискуешь! – невесело усмехнулся Арий Конрад.

– Я сильнее её и верю в себя! – жёстко отрезала Демира. – Я владею совершенным оружием, которому нет равных в земном мире! К тому же, со мною Чёрный Велор.

– Я сказал, у тебя есть шанс. Ничтожный, но есть, – повторил магистр, – но я не говорил, что он есть у Жреца Сета.

– Что ты хочешь сказать, Бессмертный? – нахмурился Чёрный Велор.

– Поход в Ледяные Скалы Безвременья – твоя погибель, Чёрный Жрец, – Арий Конрад был неумолим.

– Вздор! – отозвался Велор, но даже в полумраке залы было видно, как он побледнел.

– Я сказал тебе, что ведаю, но выбор ты сделаешь сам, – кивнул Арий Конрад.

– Разумеется, – согласился Чёрный Велор, уже овладев собою, и налил себе ещё вина.

–Я могу пойти в поход против Норта и после сразиться с Дагоном! – горячо выпалила смиренно молчавшая всё это время Ария.

– Ишь ты! Прыткая какая! – холодно улыбнулась Демира. – Ты уже сделала свой выбор. Едва сойдут снега, ты станешь царицей острова Форс, а мы выступим в поход против Норта Безликого.

– Это ты сделала за меня выбор, моя королева, – осмелилась возразить принцесса, – а я лишь приняла его, желая избавить от гибели жителей острова Форс.

– Я знала, что ты так поступишь, – кивнула Демира, – сердце твоё открыто состраданию, душа бунтует против несправедливости. Ты сокрушишь Дагона, а в Ледяные Скалы Безвременья я войду без тебя, – жёстко заключила она.

– Ты можешь рассчитывать на мою помощь, моя королева, – Арий Конрад смотрел на неё, голос его был твёрд, серые глаза застыли мёрзлой сталью, – я готов встать в твои ряды супротив Норта.

– Нет! – взгляд Демиры полыхнул чёрной молнией. – Мы справимся сами! Ты сказал, шанс есть, и мы используем этот шанс!

– Ничтожный шанс, – раздельно произнёс магистр, – Чёрный Велор, – обратился он к Верховному Жрецу Сета, – спустись в святилище Гекаты, соверши обряд. Лишним не будет. И ты последуй за ним, царь, – сказал он Феанору, – тебе тоже нужно.

– Я провожу вас до святилища, – Ария встала и вышла из залы. Жрец храма Сета и царь острова Форс проследовали за ней.

В зале остались Арий Конрад, Демира и Ливий, как в былые дни, все вместе.

–Я знал, что ты не бросишь нас одних в тех скалах, – улыбнулся Ливий, потянулся через весь стол, сжал в большой веснушчатой руке изящную ладонь Бессмертного.

– Нет! – отрезала Королева, и голос её звучал ещё жёстче и мрачнее. – Я не принимаю союз Последнего из Ордена Сов!

– Потому что справишься сама или… – вкрадчиво спросил магистр, испытующе глядя на неё. Демира отвела взгляд и встала.

– Потому что справлюсь сама! – упрямо повторила она. – Благодарю за трапезу, Бессмертный, – сказала, – я пройдусь, – и вышла из залы.

Арий Конрад – не перед кем теперь было держать позу – повернулся, проводил её взглядом, и озеро кипящей стали плескалось в его глазах, горели они, живые, страдающие, отражавшие в глубинах своих все его чувства.

– Что она делает, безумная?! – простонал магистр. – Кем мним себя? В ледяное сердце ада, где господствует белая боль, собирает поход… – он дотянулся до кубка с вином, но тут же отставил, – я буду рядом, – ответил на немой вопрос Ливия, – и всё же, я боюсь не успеть…

– Чего сидишь? – фыркнул министр Руаны. – Чего ждёшь? Иди к ней!

Арий Конрад миг смотрел в его широко расставленные голубые глаза, потом встал и молча вышел и залы.

Он знал, куда пошла Королева, и не ошибся. Она стояла у мозаичного окна в той келье, где оправлялась от ран пятнадцать лет назад. Магистр увидел её, устремлённую вперёд, будто желающую птицей пролететь сквозь пятицветный витраж, шагнул к ней.

Демира резко обернулась. Глаза её были полны слёз, она взмахнула рукой, и лес острых ледяных сосулек почти в рост магистра взметнулся ввысь, вырастая прямо из пола, отсекая Арий Конрада от неё.

– Я знал, что ты придёшь сюда, – тихо сказал Бессмертный.

Королева молча смотрела на него. Мигнула, слеза потекла по щеке, другая. Она отёрла их, отвернулась, вновь устремила взор свой на цветные стёкла оконца.

– Зачем, Демира? – Арий Конрад провёл рукой по острым верхушкам сосулек, обламывая их и ссыпая вниз. – Твоя защита излишня. Я не прикоснусь к тебе.

Она молчала и смотрела в окно.

– Прежде, чем вернуть твою любовь, нужно будет возвращать твоё доверие, – медленно и раздумчиво проговорил магистр.

– Пустые хлопоты, – уронила, не оборачиваясь, Демира.

– Почему же? – возразил Арий Конрад, опустил вниз порезанную острыми копьями сосулек изящную руку, и капельки крови упали с кончиков пальцев, проплавляя лёд насквозь. – Ты не хочешь видеть меня твоим союзником в битве с Нортом Безликим. Потому, что знаешь, против Норта я смертен, ведь это так, Демира?

Она повернулась, смотрела на него. Бледная, мрачный огонь чёрных очей просушил недавние слёзы. Так красива, так близко, но не боль страдающего сердца заставила её плакать. Безжалостен был взгляд Демиры, а слёзы пролились поминальной тризной по тем дням, когда вольна, как ветер, была руанская королева, и любила Последнего из Ордена Сов так, что, не раздумывая, могла жизнь отдать за него.

– Это так, Арий Конрад, – ответила Демира честно, – я не поставлю тебя под удар. Но не потому, что люблю тебя, нет. Потому, что я дважды обязана тебе жизнью, а один раз ещё и честью. Потому, что шла с тобой к твоему бессмертию и знаю, чего оно стоило, чем было оплачено. Разойдёмся, магистр. Не ищи пути скрещения наших судеб.

– Не любишь меня, Демира? – запальчиво спросил Арий Конрад. – Совсем-совсем не любишь?

– Ты не веришь мне? – она пожала плечами. – Зачем мне притворяться?

– Твоё сердце застыло, Демира, – вздохнул магистр, – это я заморозил его. И теперь мне придётся хорошенько потрудиться, чтобы оно оттаяло.

– Побереги свои силы, – издевательски усмехнулась она, – ведь ты всегда так дорожил ими, так страшился расплескать свою чудесную энергию!

– К чему столько иронии, Демира? – Арий Конрад шагнул к ней, ломая застывшие копья своим телом, но Королева дохнула на него, резко взметнула руки вверх, и прозрачная ледяная стена стала между ними.

– Я восхищён твоей силой! – улыбнулся Арий Конрад. Голос его глухо проникал сквозь стену, но был вполне различим.

Он приложил окровавленные ладони к прозрачной стене, и чистый злой лёд зашипел, быстро плавясь, стекая вниз прохладной водою.

– Чего ты хочешь, Арий Конрад? – устало вздохнула Демира.

– Тебя, – с лёгким удивлением, что она задаёт этот вопрос, будто не зная на него ответа, отозвался магистр.

– Нет, – Демира покачала головой, – наша история окончена.

– Не окончена, – не согласился с ней Арий Конрад, – и дуэль наша, если ты помнишь, не окончена.

– Дуэли меж нами не будет! – осекла его намерения Демира.

– Почему? – искренне удивился магистр. – Неужто страшишься?

– Ты бессмертен, я смертна, – терпеливо объяснила Королева, – силы неравны. Это будет нечестный бой, я проиграю, и ты потребуешь… я знаю, чего ты потребуешь! – зло усмехнулась она. – Время прощаться, Арий Конрад. Не препятствуй мне, как не препятствовала я обретению твоего бессмертия. Имей же достоинство и память!

– Измучила ты меня, Демира, – прямо и просто признался магистр, – что ж… Поезжай с миром. Но не думай, что я отступлюсь от тебя, нет, даже не надейся. Впереди долгая зима. Ты не выступишь зимой в поход против Норта, не оставишь в холода страну свою без Королевы. Если Норт не нанесёт удар по Руане первым, ты будешь ждать весны, потом выдашь замуж Арию, засеешь свои поля… А после соберёшь армию и пойдёшь в поход. Я буду наблюдать за тобой, душа моя будет рядом, и в нужный час я приду тебе на помощь.

– Решил погеройствовать, Бессмертный? – усмехнулась Демира. – Заскучал совсем? Не нужна мне твоя помощь, Арий Конрад! – она взглянула на истаявшие остатки ледяной стены у своих ног. – Прощай. Благодарю тебя за совет, за пророчество. Не думаю, что мы ещё когда встретимся.

– Встретимся! – заверил магистр, взглянул на залитый водою пол, вздохнул. – Марыся ругаться будет.

– Дай пройти, – миролюбиво попросила Демира, – не хочу причинять боли тебе. Довольно, что руки порезал.

– Идём, – Арий Конрад вышел из кельи. Королева последовала за ним, – мне жаль, что выходит так, – признался магистр, – ты же хотела войти в Ледяные Скалы Безвременья, обрести бессмертие… Ты для того и заключаешь союз с Чёрным Велором, но Верховный Жрец бога Сета не поможет тебе, малы его силы. Тебе придётся всё делать самой. Это будет трудный путь, – Арий Конрад остановился, обернулся, смотрел на Демиру.

Она вспомнила вдруг, как тогда, после бала перед их походом в Белую Пустыню, они так же стояли в каменном коридоре и говорили друг с другом.

– Нелегко мне будет пережидать зиму, но любовь к тебе, Демира, поможет обрести терпение, – сказал магистр, – именно теперь, когда я ждал так долго, я должен научиться умению ждать…

– Прощай, Бессмертный, – она протянула руку, но не коснулась его чела, лишь провела ладонью перед лицом его, сверху вниз.

Арий Конрад улыбнулся, серые огоньки вспыхнули в чистом хрустале его глаз.

–Рано прощаться, королева моя. Рано.

Ария пожелала остаться зимовать в чертогах Последнего из Сов, и магистр не возражал. Демира тоже была рада такому раскладу. Сговор с Феанором состоялся, свадьба будет после Великодня – весеннего равноденствия, а там недолго ждать, когда начнётся цветение вербы и пойдёт лёд на реках. Тогда снимает свою кровавую жатву Дагон. Тогда Ария, юная царица острова Форс, вступит в противоборство с морским чудовищем и сразит его.

За зиму она наберётся знаний и сил, и под охраной Верховного Жреца Аримана недосягаема будет для Норта Безликого.

– Береги себя, – напутствовал напоследок Феанор принцессу, привычно жмуря хитрые голубые глаза.

Они прощались на границе земель Арий Конрада, когда уже перевалило за полдень.

– Я помню о важности своего предназначения, – иронично усмехнулась Ария, – не беспокойся, царь. Я дала тебе слово.

Феанор снял треуголку и поклонился. Арии нравилось, что он держал дистанцию, не приближался к ней, не лез целовать ручки. Он и не скрывал, что брак этот нужен ему, не более чем ей, что он выполняет, как и она, лишь предначертанное, долг, что превыше всего, личных интересов, желаний.

Руанская принцесса ощутила вдруг всю тяжесть бремени власти, всю глубину ответственности за тысячи человеческих судеб, за мир и покой простых людей. И осознала, что влечёт за собою её выбор – отрицание собственной жизни. У неё будет всё иначе, расчетливый союз с Феанором, а не безудержный ураган чувств. Супруг будет внимателен к ней, вежлив, предупреждая все её желания, но никогда не посмотрит на неё так, как Инквизитор на Гаркану, как Арий Конрад на Демиру. Не скрестит свой клинок с её мечом за право победить в честном бою и получить, как высшую награду, обладание ею. Ничего этого не будет у Арии. Он будет беречь её, но не любить. Она будет выполнять свой долг, ревностно, но бесстрастно. У неё был выбор. Золотые ключи Времени и удел судьбы тот, что она начертает себе сама. Но она выбрала мир и покой чужого народа чужих земель.

Комок вдруг подступил к горлу, так, что дышать стало трудно.

– Давай, царь, не болей, – сдавленно проговорила Ария, махнула рукой на прощание и вскочила в седло.

Арий Конрад прощался с Демирой молча, уже всё было сказано. Просто посмотрел напоследок в её чёрные глаза, кивнул, будто соглашаясь со своими недосказанными мыслями. Тонкая улыбка чуть тронула его губы. Демира так же молча кивнула ему, развернула коня и пустила вскачь, нагонять свой отряд. Ливий и Чёрный Велор уже уехали далеко вперёд.

Ария вернулась к ожидающему её магистру. Он смотрел туда, где скрылись за деревьями силуэты всадников. Брызги кипящей стали вспыхивали в его очах, дерзкая улыбка кривила губы. Он пересёкся взглядом с принцессой, поднял два пальца вверх, отсалютовал ей, усмехнулся:

– Прорвёмся.

– Тебе есть куда прорываться, – невесело улыбнулась Ария, – мне же – некуда. Что будет потом со мною, мессир, после битвы с Дагоном? Мне нет ещё семнадцати вёсен! – с горечью воскликнула она. – И всю свою жизнь я должна провести на этом острове царицей Феанора? Оплатить свободу чужого народа своей собственной свободой? – она посмотрела на большое серебряное кольцо с круглым красным рубином, что сняла с руки царя и надела на свою. Потом взглянула на рубин на мизинце Бессмертного.

– Твой лучше, – заметил он, – крупнее, дороже.

– Мой просто мёртвый камень, – вздохнула Ария, – а твой кристалл – магический. Мой – оковы кандальника, твой – жезл всевластия.

– Я великий маг, – кивнул Арий Конрад, – поверенный Князя Тьмы, Верховный Жрец его, владеющий бессмертием и призванный творить зло. Сотни лет начертано мне жить, не зная бед, хранить равновесие тьмы и света. Но в одночасье рушится всё, и вот я не рвусь больше к власти. Будто волшебный цветок раскрылся в душе, озарив её, и холодный аскет превратился в пленника страсти, сгорающий в пламени безумной любви. Столько лет я упивался своим могуществом, дорожил одиночеством, смеялся над людским счастьем. Теперь каждый миг моей жизни наполнен мечтою, падением и взлётом к своей звезде, через плен терзающих сомнений… О, принцесса! – простонал магистр. – Я схожу с ума! Не желай себе такой доли, дитя! Следуй избранному тобой пути, но помни – всё в твоих руках. И если нельзя повернуть вспять течение судьбы, то направить более угодной тебе дорогой – можно.

– Может, напьёмся? – предложила Ария.

Бессмертный повернулся, с интересом оглядел принцессу, усмехнулся, подъехал ближе, протянул руку, тронул её чёрную косу, погладил ладонью.

– А я не ошибся – царь Феанор понравился тебе с первого взгляда!

– Что ты плетёшь? – вспыхнула она. – Ещё не выпил ни капли, а уж болтаешь всякий вздор!

– Давай, принцесса! – поддел её магистр. – Поборись с судьбою! Я счастлив встретить подобного себе бунтаря! Едем, моя дорогая! – он перехватил поводья её коня, потянул. – У нас с тобою много дел – считать дни и часы в ожидании новой встречи, ждать, когда день начнёт прибывать, и с каждым утром рассвет будет становиться ярче… Пить вино, смотреть на пламя камина и молиться глухим равнодушным богам…

Зима запоздала ещё на неделю. Этих дней как раз хватило Чёрному Велору, чтобы провести обряды, посвящённые Сету, в Руане и на острове Форс, и вернуться в своё святилище, простившись с Демирой до весны.

А вот Великому Инквизитору Кронии завершить дела недели не достало. После подавления мятежа быстро разлетелся слух по столице о сверхъестественных способностях Торвальда Лоренцо, о том, что Кронос Всевышний охраняет его от вражеских стрел, неуязвимым делает. Народ желал видеть Великого, и пришлось на три дня устроить празднование в столице, щедро оделять горожан хлебом, вином и мёдом, свершать омовения богов и приносить жертвы.

Инквизиция трудилась днём и ночью, составляя протоколы обвинения и допрашивая мятежников. Солдат-предателей отослали в рудники, прочих бунтовщиков – на строительство канала. Далеко шла слава о милосердии Великого Инквизитора Кронии. Без смертных казней и даже без телесных наказаний творил он суд над мятежниками. Ожидали горожане, что лютой смерти предаст того, кто осмелился пустить стрелу в него, но Торвальд Лоренцо даже не искал виновника, всех скопом на каторгу сослал. «Простой труд на свежем воздухе за миску похлёбки да за кусок хлеба быстро вернёт вам разум, – сказал, отправляя обоз с каторжанами, – научитесь ценить жизнь и быть благодарными за то, что имеете».

Предводительницу же мятежников, Валерию, он держал в тюрьме, покуда не оправится от раны в плече. Дохтур осмотрел её, зашил рану, сказал, что заживёт быстро, разве мечом пару недель владеть не сможет.

– Тем лучше, – фыркнул Инквизитор, – поотрубать бы ей руки не мешало, чтоб в другой раз неповадно было! – добавил привычно.

Дохтур испуганно шарахнулся в сторону и поспешил уйти. О беспощадности Великого Инквизитора в Кронии помнили, и то, что два года не зажигал он костров на площадях, и виселицы рассыхались без дела, так лишь по великодушию, одному ему ведомому. Что стоит Великому вернуться к прежним судилищам и в назидание непокорным перевешать и мятежников, и кто с ними заодно под горячую руку попадётся?

Но что публичной казни предаст он главную зачинщицу мятежа, в том сомнений у горожан не было, и с жадным любопытством ожидал кронийский люд дня исполнения приговора, споря меж собой до хрипоты и драки о том, какую же смерть изберёт Верховный для преступницы.

Но выбор Торвальда Лоренцо был столь неожиданным, что ещё больше напугал глупых невежественных людей. Коль так поступил Великий, стало быть, недолог час, когда сорвётся с цепи и жечь и резать будет всех, без разбору. Не к добру такое затишье. Не может быть столь милосерден правитель к бунтарям и отступникам. И если пощадил, значит, свои на то имел причины Железный Тигр, не знающий жалости. Милосердия Торвальда Лоренцо боялись ещё больше, чем возмездия, ибо не знали, что таит под собою это милосердие, во что оно выльется.

Валерия в ожидании приговора была спокойна, встретила Великого Инквизитора насмешливым вопросом:

– Сам пришёл, Справедливейший? О, какая честь!

– А ты кого ждала? – равнодушно спросил Инквизитор, проходя в камеру и садясь рядом с бунтаркой на жёсткий соломенный топчан.

– Солдат, – едко усмехнулась Валерия, – так же всегда бывало. Ан гляжу, поменялись правила, сам Великий не брезгует! Прежде сам отведает, а что осталось, солдатня доест, так? – она кивнула на стоявшего в дверях камеры плечистого охранника.

Торвальд Лоренцо сделал чуть заметное движение кистью руки, и страж вышел в коридор, неслышно прикрыв за собой дверь.

– Что ты плетёшь, женщина? – устало вздохнул Инквизитор.

– Что, не за этим пришёл? – она ощерила в злой улыбке щербатый рот. – Не нравлюсь?

Торвальд Лоренцо откинулся спиной на холодную каменную стену камеры, с интересом оглядел пленницу. Валерия щурила чёрные глаза, и без того узкие, смотрела на него с презрением.

– Нравишься, – сказал честно Великий Инквизитор, – ты на куницу похожа. Такая же тонкая, изворотливая, хитрая. Есть в тебе и подлинная ярость, и бесстрашие, и честность… И безрассудство есть, и гордыни достаточно.

Валерия тряхнула волосами, заплетёнными спереди в несколько косичек, точно так, как любила прибирать волосы Гаркана.

– Чего ты хочешь, Инквизитор? – спросила.

– Думаю, что мне с тобой делать, – раздумчиво произнёс он в ответ.

– Покаяния не жди! – отрезала она. – И пощады просить не стану!

– А чё тебе не так-то, Валерия? – спросил Инквизитор. – Чего удумала переворот в столице устраивать? Чем ты недовольна? Ты вообще сама кто? Что по жизни делаешь?

– Ничего, – пожала она плечами, – ворую.

– Так я и думал, – кивнул он, – я не помню тебя. Если и прежде попадала в тюрьму, то не через моё судилище проходила.

– Точно так, Справедливейший, – согласилась она, – другой Инквизитор судил меня, не ты.

– В какой год и за что судили тебя, Валерия? – спросил он.

– В год Железного Дракона было, Великий, – уверенно отвечала она.

– Тяжёлый год был, – вспомнил Торвальд Лоренцо, – готы-варвары тогда опустошали приграничные земли. Два года битв у границ, бессмысленная, беспощадная война. Тупое истребление народом народа. Я не был в столице, не мог знать тебя тогда, Валерия. Но много времени утекло с той поры. Я молод был, ты совсем юна – дитя, едва ставшее девушкой. За что же судили тебя, дитя?

– Ни за что, – пожала плечами Валерия.

– О да! – саркастически рассмеялся Инквизитор. – Я всегда забываю: вы же все невинные овечки! Все несправедливо осужденные, и оклеветанные злой молвой. И бунт ты подняла из добрых побуждений, и с кинжалом в руке на меня бросилась с самыми чистыми намерениями, а стрела, ударившая меня в грудь, уж, конечно, была стрелой любви из сердца простого народа!

Мятежница с интересом смотрела на него.

– Ты бессмертен, Справедливейший? – спросила. – Как же так вышло, что ударившая тебя в грудь стрела не лишила тебя жизни?

– Кронос хранит меня для великой миссии – вершить справедливый Закон в стране! – внушительно отчеканил Инквизитор.

– Ведь так не бывает… – самой себе сказала Валерия, – и всё-таки…

– И всё-таки, за что судил тебя Суд Инквизиции? – спросил Торвальд Лоренцо.

– Меня даже не судили, меня допросили и отпустили, – вздохнула бунтарка.

Она как-то сразу сникла, безвольно опустила худые плечи, склонила голову. Сквозь года воспоминания причиняли ей боль, острыми иглами впивались в сердце. – Против меня обвинений не было. Я предстала перед судом, как дочь ведьмы, – она подняла голову, встретилась взглядом с Инквизитором. Сузив горящие чёрные глаза, сухо процедила, – мать мою обвинили в ведьмовстве и сожгли на костре.

– Я обвинил? – безо всякого выражения в голосе уточнил Инквизитор.

– Нет, не ты, – отвечала она, – другой Инквизитор. Ты не лжёшь, сказав, что не было тебя тогда в столице. Но какая разница? – зло добавила она. – Ты не мою мать, так другую приговорил к костру! Ты – не ты, какая разница? Вы все одинаковы!

– Все – да не все, Валерия, – медленно проговорил Торвальд Лоренцо, – чем было обосновано обвинение в ведьмовстве твоей матери?

– А ничем! – лицо мятежницы было совсем бледно, глаза превратились в две узкие, яростным огнём горящие щёлки. – Мы с матерью жили в доме торговца сукном Михаля Багса, – начала она свой рассказ, – мать белила холсты, красила полотна, я помогала ей, прислуживала по дому. Жили, как всякая прислуга, комнатка была у нас при доме, хозяин платил исправно. Да вот беда – глаз положил на мою мать блудливый хозяин. Всяко уж обхаживал, а она строга была, и близко не подпускала. А хозяйка приметила, и решила со свету сжить. Нам пойти некуда было, а то ушли бы давно.

Дом-то сгорел наш, Справедливейший, ещё когда я совсем дитя была, суховей в тот год лютый был, пылали леса и деревни… Мы и перебрались тогда в столицу, а мать красивая была да статная, вот и взял нас к себе в прислугу Михаль Багс. Ну и вязался к ней, паскудник. А хозяйка приметила, и уж, не знаю, кому заплатила, как оговорила, а только ведьмой признали матушку и на костре сожгли, – Валерия смахнула с глаз острые злые слёзы.

Великий Инвизитор Кронии молча смотрел на неё. Лишь чуть побледнело лицо его и резче обозначились на нём скулы, но не прочесть было за застывшим синим льдом взглядом, что думает он, что почувствовал при её рассказе.

– После казни бродяжила? – спросил.

– Точно так, Справедливейшй! – усмехнулась, уже овладев собою, мятежница. – Куда мне, горемычной, податься было? Дно городское приняло меня, и молоденький вор согревал вином и своим телом в ту первую ночь, когда прощалась я со своим детством и верой в то, что мир добр, и боги справедливы к нам, смертным.

– Потом что было? – спросил Инквизитор.

– Всякое было, – пожала плечами Валерия, – бродяжила, воровала, собой торговала. Два раза попадала в тюрьму, один раз за воровство – пороли на площади, долго потом отлёживалась. Другий раз за блуд поймали. И оба раза! – она вскинула голову, в упор посмотрела на Инквизитора. – Сильничали все, кто в карауле ночь стоял!

– Солдатня бесстыжая имела блажь над преступницами галиться, – в голосе Торвальда Лоренцо слышно было открытое сожаление, – но если я скажу тебе, Валерия, что начисто выбил из их пустых голов эту привычку, тебя же это не утешит…

– Тошно мне от твоих лицемерных речей, Справедливейший! – призналась она, иронично выделив это обращение к нему – «Справедливейший». – Исполняй приговор, какой удумал для меня! Какой смертью казнить хочешь? Говори! В храм Кроноса для предсмертного покаяния не пойду! – добавила она. – Не жди!

– Жив ли хозяин твой, торговец сукном Михаль Багс? – вдруг спросил Великий Инквизитор.

– Что ему сделается! – скрипнула зубами от бессильной ярости Валерия. – Ещё толще стал, щёки лоснятся! Чисто боров!

– А хозяйка его жива?

– И хозяйка живёт да здравствует, да стережёт, ровно Цербер-пёс, борова своего блудливого! – мятежница со злости плюнула на каменный пол. – А тебе-то что за интерес в том, Великий?

– Завтра с рассветом наведаемся к ним, – решил Торвальд Лоренцо, – узришь беспощадность Справедливого Закона. Получат по заслугам, и за клевету и за подлость.

– Великий! – в сильном смятении Валерия вскочила с топчана, прижала руки к груди, воскликнула срывающимся голосом. – Ежели правду молвишь, ежели покараешь их за матушку мою, до последнего вздоха молить за тебя буду Кроноса и Деметру!

– Будешь, будешь, – не возражал Инквизитор, – слушай меня. Отпустить тебя после зачина мятежа в столице я не могу, ты понимаешь сама, но и казнить не стану. Наказание для тебя, смутьянка, вот я какое выбираю. Как суд над твоими обидчиками свершим, так с военным обозом поедешь ты в Руану. Раз в два года обмен солдатами ведём мы с королевой Демирой, лучших воинов посылаем обучаться воинскому ремеслу. Ты два года прослужишь в войсках королевы, Валерия. Демира не любит рабов. Ты будешь вольным солдатом её армии. Руанские военачальники сделают тебя одним из лучших воинов. Но два года – ты дашь мне слово сейчас! – ты прослужишь в войсках Королевы и не будешь делать попыток к бегству ни по дороге в Руану, ни по прибытию. После – уж как решишь – можешь сюда возвратиться или вольной странницей жить, но боле воровать и торговать собою, подстрекать глупый люд на мятежи, ты, Валерия, не будешь! – голос его был наполнен такой тяжёлой силой, будто бы сам Рок говорил с нею. И под морозным холодом этих синих глаз мятежница рухнула на колени.

– Слово даю! – воскликнула она. – Памятью матери моей клянусь! Храни тебя Кронос и сонм богов, Справедливейший! – теперь в голосе её, горячем, срывающемся, иронии не было.

– Спать теперь ложись, – велел Инквизитор, поднимая её с пола, – скажу солдатам, чтобы дали тебе ещё хлеба и каши. Ты так худа, что стыдно тебя на глаза королеве Руаны показывать. Какой из тебя воин? Немудрено, что проиграла мне в битве.

– Благодарю тебя, Справедливейший! – Валерия схватила его за руку, истово приложилась губами к перстню с печатью Закона.

– Полно, будет, – Инквизитор мягко отстранил её и усадил на топчан, – отдыхай. Утром пришлю за тобой, – и вышел из камеры. Дверь захлопнулась за ним, лязгнул задвигаемый железный засов.

Валерия пала на колени и принялась горячо молиться.

Торвальд Лоренцо вернулся в свой дом в тупике улицы, поднялся на второй этаж, зажёг свечу. Сбросил мантию, рубаху из толстого сукна, остался в одной нижней рубашке. Снял ладанку Гарканы, взял её в руки – раздавленную железным наконечником стрелы берестяную коробочку. Попробовал выправить, да не вышло, как есть разбила стрела, разорвала зелёный бархат и бересту разорвала. Не исправить. Гаркана только и переделает. Заново смастерит из бересты коробочку и зелёным бархатом обошьёт.

Великий Инквизитор надел ладанку, спрятал под рубаху. Скорее бы дела закончить и ехать к ней. Зима запаздывает, но снегам уж неделю время, как лечь, не сегодня-завтра и лягут. Успеть бы обоз в Руану отослать, и можно в путь пуститься.

Он коснулся широкой ладонью ладанки, погладил её. То её, Гарканы, вина, что мешкает он в путь пуститься. Что волнует его судьба бунтарки, едва не отправившей его к престолу Кроноса. Лесная лекарка чистотой своей души, силой своего горящего сердца изменила сознание Великого Инквизитора, растопила лёд равнодушия, и боле не мог он оставаться безразличным к судьбам своего народа. Каждого, с кем сталкивали его вещие Мойры, через себя пропускал.

Лёгкая улыбка тронула губы Великого. Каждый вечер, отходя ко сну, возносил он благодарность богам за то, что пересекли путь Гарканы с его дорогой, за любовь, вынувшую камень из его груди и позволившую быть ближе к небу на один взмах крыла сокола.

«Скоро, любимая, – прошептал Инквизитор, – мы встретимся и не расстанемся больше». Прижимая к груди ладанку Гарканы, нежно, будто живое существо держа в ладони, он лёг на холодную жёсткую постель и задул свечу, простившись с уходящим днём.

Глава тринадцатая

Метельная ночь, мятежный дух

Суд над обидчиками Валерии недолог был, в один день управились. Пробовали было отнекаться и хозяин, и хозяйка, да только так посмотрел на них Великий Инквизитор, что оцепенели, сердце в груди захолонуло. А как ввели в зал суда Валерию, как спросила она негромко, тяжело цедя слова, сужая в щёлки черные глаза:

– Помнишь меня, Михаль Багс? – так сорвался хозяин, побелел, затрясся, завизжал, как напуганная девчонка:

– Изыди, ведьмино отродье! Тебя нет! Ты мертва! Мертва!

– Жива я, Багс, – холодно усмехнулась Валерия, – ты корень подрыл, да не учёл, что рядом молодой побег рос и вырос!

– Довольно! – Чуть поднялась от стола властная рука Торвальда Лоренцо. – Признаёшь ли ты, Михаль Багс, что по твоему наговору в ведьмовстве была казнена на костре в год Железного Дракона твоя работница Ханна?

– Это она всё! – трясясь от страха, завопил торговец сукном, указывая на свою жену, рослую, нарядно одетую бабу с навек отпечатавшейся алчной гримасой на краснощёком лице. – Моя жена, Мара! Завистливая, ревнивая баба!

– Ты на кого клевещешь, кобель проклятый?! – взвизгнула в ответ, побагровев, Мара. – Ты ж сам домогался эту Ханну! Ты ж сам попустил мне донос, ибо отомстить хотел! Раз твоей не стала, пусть горит и пеплом обратится!

Валерия коротко сдавленно вскрикнула и бросилась на хозяина. Солдаты Инквизиции начеку были, схватили, оттащили.

– Убью! – прошептала мятежница.

– Увести их! – приказал Великий Инквизитор. – Этих двоих в медные рудники! До конца жизни! – помнил Торвальд Лоренцо о данном Гаркане слове, и теперь смертного приговора не произнёс. – А эту, – чуть шевельнул рукой в сторону Валерии, – одеть в доспехи и с военным обозом нынче же отослать в Руану!

– Благодарю, Справедливейший! – Валерия опустилась на одно колено, склонила голову. – Я не забуду того, что ты сделал для меня! Мы ещё встретимся!

– Иди уже! – устало вздохнул Инквизитор. – Век бы тебя не видеть!

Все его помыслы о Гаркане были. Он хотел после полудня в путь пуститься, да не тут-то было. Ещё одно запутанное дело пришло. С приграничного города примчался посыльный с просьбой прибыть Великому для вершения справедливого судилища.

Проклиная свой удел, на чём свет стоит, отправился в дорогу Торвальд Лоренцо и вернулся через два дня только. И сразу же велел поменять коня, сказав, что отбывает в другую сторону. Боле мешкать не мог, изболелось в разлуке сердце, рвалась душа к Гаркане, а меж тем, чёрные снеговые тучи застлали небо над столицей и уже просыпались сухой снежной крупою, но ветра покуда ещё не было.

– Погода портится, Справедливейший! – осмелился остановить его военачальник.

– Успею! – отрезал Великий Инквизитор.

– Если снегом занесёт перевал, не пройти тебе, – добавил военачальник тише.

– Успею! – повторил Торвальд Лоренцо, сверкая острыми льдинами синих глаз.

– Я поеду с тобой! – решил воевода.

Великий Инквизитор обернулся, смерил его тяжёлым взглядом, но ничего не сказал.

– Хотя бы провожу тебя до неё, – молвил военачальник.

Торвальд Лоренцо некоторое время смотрел на него в упор, потом кивнул:

– Седлай коня.

Каждому нужен друг. Дред Поллес – первый военачальник Великого Инквизитора всегда был рядом, сопровождал во всех кампаниях, знал о любви Справедливейшего к ведьме, объявленной вне закона, с ним искал её во всех уголках света. Никогда ни о чём не спрашивал, всё понимая и зная наперёд. Свободно оставлял на него страну в дни отлучек Великий, не опасаясь предательства и смуты. И теперь, видя, как тревожится военачальник в непогоду отпускать его в путь одного, позволил сопровождать его в дороге.

Первый день они скакали до самой темноты, и удача была им попутчицей. Всё так же сыпала снежная крупа с неба, но ветра не было, и, переночевав на постоялом дворе, утром они продолжили путь.

К середине второго дня надеялся Инквизитор добраться до перевала – длинного оврага, лежащего на пути к реке, где спрятан был остров Гарканы. Каменная гряда пересекала овраг, и проехать можно было, только если снегом не заметёт путь. Тогда погибель. Не увидишь гряды, оступишься, загремишь вниз, пропадёшь ни за грош медный.

Но уже с полудня ветер усилился, густыми хлопьями повалил снег, и когда подъехали к перевалу, не увидели дороги. Бураном замело овраг, не видно было перехода. Лошади ржали, поминутно оступались, проваливались в снег, свистел ветер в ушах, бил в глаза. Ни зги не видно было впереди.

– Поворачивай к чёрту, Торвальд! – заорал военачальник. – Не пройти нам! Замело перевал! Обратно бы на дорогу выбраться!

– Уезжай! – сквозь ветер прокричал в ответ Инквизитор. – Я найду переход!

– Как ты найдёшь его, Справедливейший? Всюду только снег!

Инквизитор отбросил капюшон со лба, всмотрелся вперёд.

– Вон там! Я думаю, переправа там!

– Где? – военачальник спешился, и, закрываясь рукавом от ветра и слепящего снега, пробрался по сугробам к Инквизитору, схватил за поводья его коня и остановил его. – Стой, Торвальд! – крикнул он. – Не пойдёшь дальше! Поворачивай коня!

– Ты кто, что смеешь останавливать меня? – взревел Инквизитор.

– Если любовь лишает тебя зрения и разума, тогда я – очи твои и ясный ум! – отрезал военачальник. – Стой, говорю тебе! Вертай назад!

– Прочь с дороги! – в злом бессилии отыскать путь, Инквизитор оттолкнул его так, что Дред Поллес едва удержался на ногах.

Сам не спешился даже, а свалился с коня в сугроб. Поднялся и, увязая в снегу, побрёл к обрыву.

– Стой, безумец! – Дред Поллес нагнал его, навалился сзади, сбил с ног, свалил в снег, придавил своим телом.

– Куда прёшь, щучий потрох, байстрючье отродье! – Инквизитор сделал попытку сбросить с себя военачальника, и ему это почти удалось, но Дред Поллес изловчился и опять придавил своего правителя к земле.

– Куда тебя несёт, Справедливейший, прострел тебе в поясницу?! – взревел он сквозь вой ветра в лицо наместника Кроноса. – К смерти своей торопишься? Аль погибель твоя порадует твою возлюбленную, ты как думаешь?!

– Пусти, паршивец! – Инквизитор опять рванулся, но уже слабее, понимая, что военачальник прав. – Гаркана! – прокричал он в отчаянии. – Гаркана!

– Торвальд! – еле слышно донеслось из метели.

Откуда только силы взялись! Рывком сбросил с себя грузное тело военачальника, вскочил на ноги, в два прыжка оказался перед обрывом.

– Гаркана! – прокричал в снежный вихрь. – Где ты, Гаркана? – примерился, куда ступить, но успел Дред Поллес, бросился вперёд, схватил за ноги правителя Кронии, рванул на себя, швыряя наземь.

– Охолонись, Справедливейший! – заорал, окуная его в снег лицом. – Остынь! Приди в себя! Это морок! Нет там никого! То смерть твоя тебя кличет!

В этот раз совладал, удержал Великого Инквизитора, и когда затих Торвальд Лоренцо, перестал биться в снегу и звать Гаркану, поднялся на ноги и помог встать ему, потёр иззябшие руки.

– Идём, Справедливейший! – тихо проговорил осипшим голосом Дред Поллес. – Не найдём дороги, замёрзнем тут. Скоро стемнеет!

В последний раз устремил взор свой Великий Инквизитор на занесенный снегом овраг.

– Гаркана! – простонал он. – Ты подумаешь, что опять я бросил тебя!

– Не подумает! – военачальник с размаху вогнал в сугроб на краю обрыва пику с баньерой Инквизиции.

Далеко среди белого марева видна была узкая полоса алого флага с золотым серпом и крестом.

– Утихнет метель, придёт сюда твоя Гаркана и увидит знак! Поймёт, что был здесь, что думаешь о ней!

– Благодарю тебя! – Торвальд Лоренцо шагнул к военачальнику, дотронулся до его разбитой губы. – Прости за это. Ты жизнь мне спас. Не забуду.

– Пустое! – отмахнулся Дред Поллес. – Идём же, Справедливейший! Покуда не закоченели. Всё! До весны теперь!

– Ждал обозу, дождался навозу! – в сердцах плюнул Великий Инквизитор, разворачивая обессиленного коня.

Добраться бы теперь до дороги…

Не морок пригрезился в метели Великому Инквизитору. То чутко услышало любящее сердце в ночи зов возлюбленной.

Гаркана успела подготовиться к зимовке. Бес Потанька трудился, ручек не покладая, натащил в пещеру множество нужных вещей, а сбегав два утра подряд в деревню за молоком, притомился, и в третье утро привёл на верёвочке белую козу, а на четвёртый день притащил возок сена. Гаркане сказал, что сторговался с живущей на окраине старухой, и возок надобно возвертать обратно.

– Ты бы не ходил в деревню, – попросила его Гаркана, – отдай возок обратно да не ходи боле. Всё есть у нас, мука, пшеница, сало, вино, теперь вон коза есть, и с молоком будем, и сыр будет, и масло, и шерсть. А ты боле в деревню не ходи, а то обвинят добрые люди ту бабушку в ведьмовстве, что бес к ней шастает, и костёр ей тогда…

Потанька послушался, свёз обратно возок, и в деревню больше не ходил.

Начали зимовать. Гаркана так и маялась тошнотой, лежала, укрывшись, хныкала от обиды на себя, что такая слабая оказалась. Потанька жалел её, доил с рассветом козу, нёс своей хозяюшке тёплое молоко. Коза оказалась смирная, не бодливая. Отвели ей угол в пещере, загородили жердинами. Пещера просторная была, места хватало.

В день, когда легче было Гаркане, остригла козу, взялась прясть нити, чтобы в долгую зиму связать новый тёплый платок. Дни считала, ждала Инквизитора, сердцем чувствуя, что жив и здоров, что рвётся к ней, да держат его дела, бремя тяжёлое заботы о людях его страны. И может не поспеть до снегов, и зимовать Гаркане одной, дожидаясь его до весны.

В тот метельный день с самого рассвета неспокойно было Гаркане. Никакая работа не шла. Потанька дикую утку споймал, взялась ощипывать, руки, будто крюки непослушные были, в двух местах прорвала кожу. Мелкий бес заругался, утку отнял, сам ощипал. Пух хозяйственно собрал на подушку. Гаркана взялась с той утки варить суп, проглядела, убежало полчугунка. Опять Потанька доделывал.

Отшельница маялась, выходила из пещеры, смотрела, как надвигается буран, вздыхала, уходила обратно. Ну что ж… Не так уже и долго до весны, дождётся. Не бросит её Инквизитор, теперь она точно знала – не бросит. Теперь таких мыслей, как в первую её зимовку в этой пещере, в голове не было.

Темнеть начало. Уж и повечеряли с Потанькой, и все заботы Гарканы были теперь суп из утки в своём брюхе удержать. Взяла клубок с нитками да принялась петли считать, хоть отвлекало, не так мутило. За стеной пещеры бушевала вьюга.

Гаркане полегче стало, узор из нитей красивый складывался, Потанька скрёб чугунок, под вой ветра сказывал сказку про коровушку, девочку и злую мачеху. Гаркана слушала. И вдруг долетело до неё сквозь рёв бурана отчаянное, с края пропасти: «Гаркана!»

Она вскочила, уронила с колен вязанье, опрометью выскочила из пещеры. Задохнулась от ударившего в лицо ветра. Снежный вихрь толкнул в грудь, едва с ног не сбил. Вгляделась в сумерки, шагнула вперёд и опять услышала тот призыв, полный мучительной тоски от бесконечной разлуки: «Гаркана!»

– Торвальд! – прокричала она в ответ, и, себя не помня, рванулась вперёд, упала в снег.

Дальше Потанька-бес верещал пронзительно, за руку тащил обратно в пещеру, в ногах путался. Едва загнал обратно, заплаканную, замёрзшую, укрывал платком, растирал иззябшие ладони, утешал, по головке гладил. Не будь его, пропала бы Гаркана, так и шла бы на призрачный зов, покуда не замёрзла в буране.

– Не плачь, не плачь, серденько моё, – причитал Потанька, суетясь подле неё, – стихнет буря, пойдём туда. Коль был здесь возлюбленный твой, то оставил знак для тебя…

Арий Конрад стоя на вершине своей скалы, у смотрового окна. Смотрел на беснующуюся внизу метель, а перед внутренним взором стояла та ночь, в пещере на острове. Так же точно бушевала вьюга, будто обезумевшая старуха удумала смести с лица земли города и деревни своим тяжёлым белым подолом.

Раненый волк дремал на медвежьей шкуре у очага, слышал, что приютившая его островитянка не спит, ворочается на своей постели, тяжело вздыхает о чём-то. Потом она встала, подошла к выходу, выглянула наружу. Зябко передёрнула плечами, вернулась обратно. Неслышно ступая, прошла мимо волка, остановилась, взглянула на него.

Зверь лежал, прикрыв глаза, будто спит, но видел и слышал всё.

Островитянка опустилась на колени подле волка, без страха протянула руку, коснулась чёрного носа… и вдруг её тонкие сильные пальцы скользнули вверх, погладили широкий лоб, спустились вниз, к холке. Волк замер, боясь шевельнуться, и когда рука девушки замерла, остановилась на полдороге, он поднял голову, потянулся мордой навстречу тёплым ладоням, уткнулся в них носом… и лизнул шершавым языком.

Она тихо вздохнула, обхватила косматую голову, прижалась к ней лицом, и зверь почувствовал, как на морду его упали две тяжёлые горячие капли. Молча, не всхлипывая, не вздрагивая, она зарылась лицом в густую шерсть и затихла так.

Так и встретили они рассвет: большой серый волк, спящий в объятиях отшельницы. Лобастая голова покоится на нежной груди, тонкая рука обнимает лохматую шею, а лапа зверя с чёрными длинными когтями лежит на плече девушки.

Утром Демира поднялась, поскребла голову, посмотрела на просвет одну прядь волос, другую, вздохнула и принялась таскать и топить снег, чтобы помыться. И видя совсем рядом, так близко её прекрасное обнажённое тело, волк понял, что нужно уходить, бежать от искуса. И ушёл в ту же ночь.

Арий Конрад вздогнул от лёгкого прикосновения руки к своему плечу. Ария, принцесса Руаны, подошла, молча встала рядом, смотрела, как крутит ветер снежные вихри.

Бессмертный перехватил её ладонь, крепко сжал, даруя уверенность и силу этим дружеским рукопожатием.

– Я расскажу тебе одну сказку, Ария, – тихо сказал магистр, – сказку о злобном тролле. Однажды, посмотрев в зеркало и увидев своё уродство, он в ярости разбил его на мелкие осколки. Налетевший ветер подхватил их, поднял ввысь и разнёс далеко по свету. Горе, кому попадёт в глаз один из них. Отныне мир будет видеться ему сквозь этот осколок, словно через кривое зеркало – всей своей чёрной, безобразной стороной. Не будет в этом мире места гармонии, красоте, любви. Но ещё страшнее, когда такой осколок попадёт в сердце. Оно будет медленно превращаться в кусок льда. Живое, страстное, трепещущее сердце – в кусок льда…

Демира тоже стояла у окна в пустом коридоре замка и смотрела, как лютует вокруг белая вьюга. И вдруг услышала саму себя – она пела ту песнь из прошлого о злобном тролле и осколке льда. Забывшись, отрешившись под музыку метели, под стремительный танец белых хлопьев, она вспомнила то, что казалось навсегда забытым, и тихо пела, наполняя звучание простых слов своей болью, тоской о минувших днях.

Вспомнилось ей, как тяжело было на сердце тогда, в одну из ночей длинной зимовки. Сон не шёл к изголовью. Тяжёлые воспоминания мучили израненную душу. Род её был истреблён, горечь потери невосполнима, честь поругана, жажда мести терзала, не давая покоя. Она была одна, гонимая, вынужденная скрываться. Ни живой души рядом, никого на многие мили. Только снег. Большой, белый, бесстрастный, вечный. Казалось, конца не будет долгой этой зиме.

Демира тогда почувствовала вдруг, что если сейчас она не прикоснётся к кому-то живому и тёплому, она просто погибнет. Будто земля уходила из-под ног, шатался и рушился мир.

Она встала с ложа, подошла к выходу из пещеры, откинула медвежью шкуру, выглянула наружу. Всё та же слепящая белизна, всё так же воет буран, крутя снежные вихри. Демира опустила тяжёлый полог, вернулась обратно. Проходя мимо спящего волка, остановилась, взглянула на него. И вдруг опустилась на колени, коснулась рукой серой головы…

Пальцы утонули в густой шерсти. Тёплая живая сила шла от зверя, и Демира почувствовала ту силу. Будто мощная волна ударила, прошла через всё тело, затопила в себе. И так велик был тот порыв, так не похож на все те чувства, что довелось испытать за недолгую её жизнь, что замерли руки, остановились, чтобы осознать, подумать.

А волк понял всё, проник своим чутким звериным сознанием в её сердце. Поднял голову, взглянул на неё жёлтыми глазами и уткнулся чёрным носом в её раскрытые ладони. Её руки сомкнулись, обхватили волчью морду, и она почувствовала, как зверь лизнул их изнутри, прижалась лицом к его голове, и две тяжёлые слезы скатились из её закрытых глаз и упали на лоб волку, обожгли его.

Это был их первый поцелуй, Арий Конрада и Демиры. Тогда, в пещере, а не в его каменных чертогах в ночь бала накануне великого похода. И первая их ночь была тогда же, в пещере. В ту холодную метельную ночь, когда обнявшись, сплетясь телами, девушка и волк крепко спали на войлоке, согревая друг друга. И одно дыхание было на двоих, и на двоих одно биение сердца.

– Ты ушёл в буран, а я осталась, – тихо сказала Демира, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна.

От её дыхания сразу запотело стекло, прозрачные стрелы морозных узоров распустились на нём, скрывая от взора бушующую метель.

– Зверю не место подле человека, – добавила Королева, вслух отвечая своим мыслям, – но знай я, что ты человек, я никогда не отпустила бы тебя. Прижала бы к своему сердцу и держала крепко. А теперь поздно, – с тихой грустью заключила она, – теперь другие у нас дороги, у волка-одиночки и волчицы, ведущей огромную стаю… Но что за польза обрести власть над миром, а душе своей наперекор пойти?

О том же думал и владыка острова Форс, царь Феанор, глядя в буран сквозь подзорную трубу с башни прибрежного маяка. Морозом сковало в последнем беге морские волны, и снег теперь заметал их, неразличимыми делая воду и сушу. Так и души человеческие, порою сокрыты большими снегами, и не различить на первый взгляд, что там, глубоко – холодная бесплодная земля или бурлящие волны.

Руанская принцесса дала ему слово и бесстрашно обнажит меч против чудовища, дремлющего теперь на дне морском. Освободит от страшной дани жителей его острова, примет с людской благодарностью всю полновесность золотой короны и вступит на царство, но разве власть наполнит её душу? Разве дарует покой, равновесие и тихое счастье? Лишь холодом сожмёт сердце, научит дерзко щурить глаза от бьющего в лицо ветра, усмехаться зло, и поможет забыть, что когда-то могла чувствовать всё, вспыхивать от искры и гореть ясным огнём.

Норт Безликий, хозяин Ледяных Скал Безвременья, тоже наблюдал за метелью, стоя на самом Пике, где Кронос начал Отчёт Времени. Ловил студёный ветер руками; раскрыв голодную пасть, жадно заглатывал падающий снег, упивался его холодной сладостью.

Последнияя зима вступила в свои права. Её хватит как раз, чтобы неспешно отшлифовать три грани Кристалла Вселенной, доведя их число до двенадцати. А оставшиеся две он отшлифует весной… под светом последнего лунного дитя и дочери Солнца.

Норт Безликий вскинул вверх руки, сменил морду белого барса на любимый облик свой – юноши с прозрачными, будто два ледяных алмаза, пустыми, как бездна, глазами, и громко расхохотался. И смех его, будто перезвон набата, пророчащего беду, полон был злого торжества. Тонкий, пронзительный, проникающий в самое сердце, он сорвался вниз с Пика Времени, заставив жителей приграничной деревни плотнее запереть двери и ставни в своих домах. И в животном ужасе скорчиться на полу, заткнуть уши, подручного его, жалкого слабого человечка, бывшего первого министра Руаны, Дан Лукаса.

К утру стихла метель, и вернулись жители городов и деревень к своим делам насущным. Королева поехала встречать военный обоз из Кронии, не успевший добраться до столицы из-за непогоды и вставший на сутки в маленьком городке по пути. Ливий со скуки с нею увязался.

Последний из Ордена Сов спустился в святилище Гекаты служить мессу. Ария засела за книги, с его, конечно же, позволения. Что там пророчили древние предсказания? Что за чудовище такое – Дагон, откуда он взялся и почему держит под властью своей остров Форс? Какое зло породило Норта Безликого, и откуда достанет сил у лунного дитя на противоборство с ним? Ария погрузилась в чтение, и напрасно бесиха Марыся кликала её обедать, так и не дозвалась, ушла, сердито хлопнув дверью. Но потом передумала, пожалела девку непутёвую и принесла обед ей в комнату.

Царь Феанор, как метель стихла, отправился осмотреть береговые линии и долго стоял у застывшего моря, думая о юной девушке, что, дерзко усмехаясь, сорвала с его руки кольцо с рубином и надела себе на палец.

– Достанет ли тебе сил? – спросил он раздумчиво, глядя на скованные морозом волны.

Гаркана, едва утих ветер, собралась в дорогу, и напрасно бес Потанька отговаривал её не ходить, не послушала. Повязала голову тёплым платком, надела тяжёлый овчинный тулуп, пимы до колен, взяла посох и побрела по снегу. Уж ежли что вбила в голову себе, так нипочём не отступит, это Потанюшка знал, а потому поворчал, повздыхал да и поспешил следом, прыгая по сугробам да проваливаясь в них чуть не по пояс.

Долго шли до оврага. Лишь раз упросил бесёнок остановиться упрямо бредущую по снегам отшельницу, усадил на поваленное ветром дерево, поправил сбившийся на голове платок, достал из-за пазушки бутыль с молоком и кусок хлеба и заставил поесть.

Девушка подкрепилась и продолжила путь. Легче идти стало, и когда вышла к обрыву, сразу увидела на том берегу узкое алое полотнище на острие наполовину занесённой снегом пики. Без слов, без крика рванулась вперёд, остановилась на краю. Потянулась навстречу взметнувшемуся алому шёлку, что трепетал на ветру, будто живой лепесток огня.

– Достану! – решил Потанька и лохматым колобком скатился вниз по склону, Гаркана и остановить его не успела.

И получаса не прошло, как прижимала к заплаканным глазам алый шёлковый лоскут, и казалось, слышала шедший от него лёгкий запах валерьяны и мяты.

До этой метельной ночи не знала Гаркана, как сильно, оказывается, любила она Инквизитора Кронии. Когда в порыве отчаяния и безнадёжных иллюзий послала его на войну с Руаной, и узнав, что Королева сильнее и шанса на победу у Торвальда Лоренцо нет, сжалось сердце Гарканы. Но тогда ехала к нему исправить свою подлость, смыть предательство, тогда не осознавала, что трепещет не за прощение Арий Конрада, а за жизнь Великого Инквизитора. А прошедшей ночью, когда ветер донёс до неё его голос с края бездны, поняла Гаркана всё, и теперь успокаивалось, утихало страдающее от разлуки любящее сердце. Он жив, он любит её, он оставил здесь знак для неё, как надежду, как отчаянную просьбу поверить и дождаться. Ещё одна зима ожидания и надежды, но то другая зима, и она дождётся. Теперь только перезимовать, и, когда придёт весна, они будут вместе.

Королева Руаны и министр финансов встретили военный обоз в той самой деревеньке, с которой и пошло начало освободительной войны Демиры. В той корчме, где когда-то сразила дерзкая воительница наместника Пиара и собрала первый свой отряд, ожидали её будущие солдаты, коих набрал для неё Инквизитор Кронии.

Демира приняла из рук хмурого начальника отряда грамоту от Инквизитора, прочла. Подняла взгляд на Валерию, одетую, как и все солдаты, в замшевые штаны, высокие сапоги, шерстяную рубаху, жилет-щит из толстой крепкой кожи, нарукавники, наколенники. Мятежница ответно смотрела на Королеву, но взгляд её не выражал ни страха, ни почтения, а лишь живой интерес. Вот она, королева Руаны, Демира, та, что будучи вне закона, сумела подняться на самую вершину. Что решит она, какой удел изберёт для смутьянки? В её руках теперь была судьба Валерии.

– Ты, стало быть, бунтарка, поднявшая народ против своего правителя? – спросила Демира, в упор глядя ей в глаза.

– Я, – отрубила в ответ Валерия, но не прибавила, как это принято было, «моя королева», и взгляд не отвела, выдержала.

– Покажи, что ты можешь! – потребовала Демира. – Сразись с ней, Ливий, – велела она стоявшему рядом министру.

– Можно! – не возражал Ливий, с интересом разглядывая мятежницу.

Валерия презрительно сузила чёрные глаза – не понравилось ей, как откровенно пялился на неё министр Руаны.

Начальник отряда принёс два крепких шеста, дал один смутьянке, другой Ливию, кивнул:

– Ступайте на двор.

– Больно толста палка, – покачал головой министр, принимая шест, – я ж косточки ей переломаю! Вон как худа, в чём душа держится! Да как такая могла бунт-то поднять? Она и кружки с пивом в руке не удержит!

– Прикуси язык! – оборвала его Валерия. – Не терпится узнать, как я повыбью пыль из твоего толстого брюха, будто из старого матраца?

Демира фыркнула, а Ливий так и ахнул:

– Да ты ещё грозишь мне, дохлая девка? Да я ж хребет тебе переломаю!

– Попробуй, толстопуз! – усмехнулась, показывая дырку вместо переднего зуба, Валерия.

– Довольно языки чесать! – остановил перепалку властный голос Королевы. – Победишь его, мятежница, в лучших войсках моих служить станешь, к Северной Границе пойдёшь, к Ледяным Скалам. Лучший мой военачальник обучать тебя будет. Проиграешь – обозы будешь гонять с севера на юг и обратно, все два года. Ступай.

Валерия перехватила шест поудобнее, усмехнулась зло и дерзко, и пошла во двор. Следом потопал Ливий и остальные солдаты, предвкушая интересное зрелище, посмеиваясь и делая на поединщиков ставки.

Демира обвела взглядом стены корчмы. Вот здесь сидел Али Лей Хон – наместник Пиара. Она не хотела тогда биться, желала тишины и одиночества, чтобы успокоить раненую душу. Образ Арий Конрада, оставившего её, как досадную помеху на своём пути, стоял перед нею. И недолгой была битва, легка победа руки с Мечом, что Разил Без Промаха. И оглянуться не успела, ещё хрипел на полу в агонии её враг, а уж заполнилась народом старая корчма. И многоголосый хор ответил ей: «Да!» когда из самых глубин её сердца вырвался призыв: «Кто не трус, тот пойдёт со мною! Здесь есть ещё воины?»

Королева тряхнула головой, отгоняя горячую волну воспоминаний, и вышла из корчмы.

Поединщики не начинали бой, ждали её. Она перехватила взгляд Ливия, улыбнулась ему, кивнула.

Министр сбросил плащ, стал в стойку. Ещё раз оглядел Валерию и с сожалением покачал головой. Она, бледная от негодования, оскорблённая его презрением, первая, не дожидаясь сигнала к бою, бросилась в атаку, и метким был удар её, хорошо приложила Ливия. Хоть и успел он в последний миг отвести удар её, и вскользь пришёлся он, а только едва ему ключицу не сломала тощая девчонка.

– Ах ты козявка, титька тараканья! – ахнул Ливий, размахнулся, палку из её рук выбить хотел, да не тут-то было, извернулась Валерия, ушла из-под удара и пригрела противника по другому плечу. Толпа одобрительно взвыла.

– А козявка-то, кусачая! А, министр? – выкрикнул кто-то, и солдаты дружно расхохотались.

Ливий, красный, всерьёз уже разозлившийся, молча пошёл в атаку, но – лишь Демира это видела – не противницу бил, а только обезоружить стремился, нападал, выматывая напором. Со стороны гляделось, как будто бы он бил прицельно, а ей всякий раз удавалось отразить удар.

И вот, улучив миг, когда дала знать о себе усталость, ослабло внимание Валерии, сбил её с ног министр Руаны. Но она почувствовала, что некрепко прижимает он её руки к земле, рванулась, и опять поняла – поддаётся. Легко ударила его ногами в грудь, сбила с ног, вскочила, села сверху, придавила к земле.

– Победила! – ахнул громко Ливий. – Ах ты, вошь бесхвостая!

– Ты ж поддался мне! – процедила она, низко наклоняясь к нему. – Зачем, министр?

– Молчи, дура! – прошипел он.

Её лицо было совсем близко, и он успел разглядеть, как красиво очерчены её брови, и что глаза её, как у лесной куницы, с приподнятыми вверх уголками, хитрые, злые, таящие в глубине своей силу и боль.

Она фыркнула и встала. Странное чувство на миг ощутила Валерия, когда придавила к земле своим телом королевского министра. Что-то идущее из его груди, живое и сильное, крепкое и тёплое, настоящее. Оно и в руках его, больших и веснушчатых, было, когда некрепко стиснул он в запястьях её руки. Лишь на миг, но она почувствовала эту волну, и в груди её будто ослабли ледяные тиски, сжимавшие сердце.

Некогда было разбираться Валерии, вдумываться в происходящее. Другое её волновало сейчас.

– Что будет со мной, Королева? – спросила она Демиру. – Я победила его!

– Я вижу, – ответила властительница Руаны, и так ответила, что поняла Валерия – она видела всё, но только она, – к Северной Границе поедешь, – добавила Демира, – как и условлено было.

– Благодарю, моя королева! – Валерия опустилась на одно колено, склонила голову, приложила руку к сердцу.

– В час добрый! – пожелала Демира. – Ливий, дел покуда никаких, может, сопроводил бы отряд до Северной Границы? – спросила она.

– Отчего же, можно, – согласился министр, – на рассвете и отбудем. А пока на ночлег становитесь, темнеет уж.

Солдаты пошли обратно в корчму, зубоскаля и смеясь над позорным проигрышем министра Руаны. И Королева следом пошла. Ливий один на дворе остался, встретился взглядом с Валерией.

– Зачем? – спросила она. Теперь не смеялась, смотрела серьёзно и прямо.

– Много знать будешь, скоро состаришься, – невозмутимо ответил Ливий, поднял с земли свой плащ, отряхнул его от снега и пошёл в корчму, оставив Валерию в сгущающихся зимних сумерках наедине со своими мыслями.

Глава четырнадцатая

Так вёсны сменяют зимы

Ливий сопроводил отряд до Северной Границы. Туда почти сутки пути было, и погода стояла тихая. Быстро добрались.

Молчалив был в дороге министр Руаны. Опустив голову к гриве коня, думал о чём-то, лишь изредка по делу перебрасываясь словами с начальником отряда. Новое, неведанное прежде чувство охватило его, и над этим нужно было поразмыслить, послушать внутри себя.

Бунтарка Валерия напомнила Ливию юную Демиру, но не так, иначе. Ливий просто пожалел пленницу и забрал с собою тогда от позорного столба из дворца Аль Магруфа. Нравилось ему обогревать её, растить из неё воина, наблюдать, как крепнет её тело и дух. И когда он отдал ей всё, что знал, а она взяла, они легко расстались, верными друзьями навек, чтобы сойтись вновь, если пересекутся их дороги, и душами, и телами, но не сердцем.

С Демирой они были два воина, жадные до побед, пьющие допьяна после битвы и утоляющие телесный голод в объятиях друг друга. А сердце требовало иного.

Гордая воительница полюбила Последнего из Сов, но он предпочёл её своему Бессмертию, и она заставила замолчать своё сердце. А Ливию жилось счастливо, брал от судьбы простые радости, не хватал с неба звёзд. И встретив вдруг мятежницу из Кронии, обычную уличную девку, никакой особенной красотою не отмеченную, слишком высокую и худую, да к тому же и ещё и беззубую, руанский министр почувствовал, как что-то новое, живое всколыхнуло его душу. Будто весенним ветром среди зимы повеяло.

А что в ней такого было, в Валерии этой? Нипочём ей не сравняться с Демирой, а всё же… И дерзость та же, и непокорность, и дух свободный, и бесстрашие на грани безумия – всё искреннее, неподдельное, живое, бурлящее через край, – зацепило Ливия, и внутренним своим взором увидел он в ней ту красоту, что не каждому дано в человеке увидеть.

Думы не давали спать министру финансов, да ныло плечо, по которому крепко приложила палкой мятежница. Вздыхая, достал Ливий из своего дорожного мешка маленький глиняный горшочек с мазью и спустился вниз, в пустой зал постоялого двора, куда остановился на ночлег отряд. Сел у окна, спустил вниз рубаху, глянул. Увидел в лунном свете, как распухло плечо от удара, багровый синяк наплыл, больно руку поднять было.

Ливий забрал пальцем немного мази из горшочка, осторожно стал втирать в больное место.

– Дай, помогу, – услышал он тихий голос и вздрогнул от неожиданности.

Валерия неслышно спустилась с лестницы и вошла в комнату. Простоволосая, неподпоясанная, в рубахе поверх штанов.

– Ишь, – она с сожалением покачала головой, оглядывая синяк на его плече, – как я тебя… Больно, небось? Давай, подсоблю, – и не успел Ливий ответить, как протянула руку, забрала у него горшочек с мазью и села рядом на лавку.

– Чего не спишь? – спросил министр.

Она пожала плечами.

– Нейдёт сон. Должно, волнуюсь о службе… – зачерпнула кончиками пальцев мазь, тихонько стала массировать его отёкшее плечо.

Ливий шумно вздохнул, расслабляясь. Приятны были прикосновения сильных нежных пальцев, но Валерия по-своему истолковала его вздох.

– Потерпи, болезный, – утешила, – скоро уж.

– Ты не спеши! – возразил он. – Взялась исцелять, так уж и врачуй на совесть! А то разок помазала, и всё уж!

– Ладно, ладно, не ворчи, – примирительно буркнула Валерия, осторожно втирая мазь.

Волосы её упали на щёку министру, он тихо засмеялся, отвёл их ладонью. Лёгкой полынной горечью пахли они, и хотелось Ливию обнять её за тонкую талию, притянуть к себе, ощутить в своих руках её хрупкость и силу. И впервые он удержался от этого порыва, напомнив себе, что он министр Королевы, при исполнении приказа, и негоже ему.

– Зачем ты поддался мне? – спросила Валерия. Не давал ей покоя этот вопрос.

Ливий осторожно перехватил в запястье её руку, тонкую, гибкую, будто ветвь яблони, снял со своего плеча, чуть задержал в своей руке и отпустил.

– Ты веришь в чудо, Валерия? – спросил он.

Уголки её чёрных глаз приподнялись, она фыркнула, сверкнула щербатой своей улыбкой. Развеселил её вопрос министра.

– Не! – ответила. – Не верю!

– Вот это ты зря, – серьёзно ответил Ливий. Поднял руку и, чуть дотрагиваясь кончиками пальцев, провёл по лбу девушки, убрал назад прядь волос, упавшую ей на лицо. – В себя надо верить.

– Ты пожалел меня, министр? – догадалась Валерия.

– Так мало ж радости обозы по дорогам гонять! – широко растопыренные голубые глаза его улыбнулись в ответ. – А так, лучший воевода Королевы воина хорошего из тебя сделает.

– Ты прости, что я тебя так, – мятежница тихонько дотронулась до его плеча, – привыкла повсюду встречать подлость, так и позабыла, что и хорошие люди на свете есть.

– До свадьбы заживёт, – опять улыбнулся Ливий.

Валерию охватило вдруг желание обнять его, прижаться лицом к широкой груди, ощутить тепло большого сильного тела и, смутившись этого порыва, она встала.

– Пойду, – сказала, – доброй тебе ночи.

– И тебе ангела светлого к изголовью, – нежное участие читалось в его взгляде, и лёгким в ту ночь был сон бунтарки, а поутру она проснулась с тягостным предчувствием.

Неясная тоска давила грудь, слёзы подступали к горлу, и вдруг поняла она причину своей душевной маяты: утром доведёт отряд до Северной Границы министр Руаны, и не увидит его больше Валерия.

Она распахнула ставни оконца тесной комнатки, где провела ночь, выглянула. Ровным белым саваном простирался снег, догорали последние звёзды в небе. Валерия вдохнула крепкий морозный воздух, зачерпнула с рамы горсточку снега, приложила ко лбу. Закрыла глаза, давя в себе тяжёлую боль, но она ширилась, разрасталась, заполняла собою всю душу.

– Закрой окно, застудишься, – услышала она за спиной.

Валерия резко обернулась. Ливий вошёл в комнату, тихо прикрыл за собою дверь. Должно, разбудить пришёл её, светало уже.

Девушка стремительно шагнула к нему, обняла крепко, губы её отыскали его губы, и Ливий почувствовал на своих щеках влагу её слёз. Он и понять, ответить толком на её поцелуй не успел, как она отстранилась, отёрла глаза, прошептала сдавленно:

– Благодарю тебя за всё, министр, – и шагнула к двери, но он удержал её за руку.

– Что ты, что? – спросил, заглядывая ей в глаза, и волнением, тревогой и участием был полон его голос. – Что, страшно тебе? Ты не бойся! – ободрил её. – Ты справишься! Смышлёная же, не дура! Слушай военачальника!

– Да не из-за службы я! – всхлипнула Валерия и, не в силах совладать с охватившими её чувствами, такими сильными, новыми, непонятными, зажала ладонью рот, давя в себе глухое рыдание.

– Ты что? – Ливий схватил её за плечи, развернул к себе. Она, почувствовав тёплое прикосновение его сильных рук, рванулась навстречу, быстро обцеловала всё его лицо, шепча. – Прощай, министр!

– Вона что! – дошло до него. – Дурочка, ты из-за меня, что ли? Ах ты, козявка глупая, да я ж приеду! Снега ещё не сойдут, как приеду! Что ты! Полно реветь-то!

– Приедешь? – разом высохли слёзы на её щеках. – Даёшь слово?

– Ну, сказал же! – улыбнулся Ливий. – Соскучусь уж на другий день, как простимся! Такую, как ты, дурёху безмозглую, ведь поискать ещё!

Валерия облегчённо вздохнула, улыбка коснулась её губ, она потянулась навстречу министру, и долгий поцелуй скрепил их прощание и надежду на скорую встречу.

Ливий вернулся тихий, задумчивый. Перестал захаживать на кухню, пить вино там да жрать, донимать поварих да задирать судомойкам подолы. Даже схуднул, забывая за мыслями пообедать.

Шла зима, шли дела, Демира видела, что в себе весь министр финансов, но в душу не лезла. Однако когда спустя пару месяцев понадобилось поехать в Северный Гарнизон посыльному с секретным пакетом от Королевы, и Ливий вызвался пакет сей доставить, Демира хмуро заметила:

– Не форсируй события. По тяжкой вине проходит. На правителя своего подняла руку! Пущай до лета хоть прослужит, остепенится, искупит.

– Да я повидать её только, – не смутился Ливий.

Демира повернулась, оглядела его. Увидел вдруг министр финансов, как бледно лицо Королевы, как много запрятанной тоски в глубине живых горящих чёрных глаз.

– Сомневаюсь я, что пьёт Валерия в гарнизоне ивовый лист, – усмехнулась Демира.

– Да я повидать её только! – повторил Ливий более внушительно.

Она миг помолчала, будто вслушиваясь, потом кивнула:

– Ехай. В добрый путь.

Ливий пустился в путь без провожатого. Хоть и зима стояла в разгаре, а кого было опасаться в своих землях? Крепкие доспехи под плащом, подбитым волчьим мехом, железом окованная пудовая палица, тяжёлый меч у руки – верный друг, такой не предаст.

Конь министра Руаны мчался по зимнему лесу, взметая копытами снег, а всадник всё подгонял его, быстрее, вперёд! Некогда было любоваться строгой холодной красой – высокими елями, что, будто купчихи в пышных шубах, стояли под снегом, берёзами в кружевных накидках инея, кедрами-витязями в ледяных шеломах. Спешил к возлюбленной, истосковалось сердце в разлуке.

Дорога, благо, проходима была. Уж раза три за зиму с обеих сторон посылали солдат чистить от снега. А иначе как бы держать связь столицы с Северным Гарнизоном? Как добираться по зиме, как передать быстро весть, коль в том будет нужда?

До ночи добрался министр до места. Едва разглядел в сумерках высоченный частокол гарнизона из цельных мачтовых сосен. Резко осадил коня у подножия крепостной стены.

– Кто таков? Чево надо? – окликнули сверху, и Ливий улыбнулся, признав знакомый голос. Валерия несла дежурство на стене в ту ночь.

– Посыльный королевы! – откликнулся он. – К воеводе, лично!

– Да то ж министр! – заржал сверху другой, мужской голос. – Глаза-то разуй, Валерия! Аль забыла, как в снегу его валяла? Не признала?

Ливий опустил голову, пряча в бороде усмешку. Вона как, чтобы ей укрепиться, своей воинской чести не пощадил, на смех себя выставил. Огромный, спина, что стена, плечи, будто валуны, кулаки пудовые, а Валерии солдаты прекословить боятся, все ж видали, как села она на грудь богатырю-министру!

Без скрипа отворились высокие, железом окованные ворота. Валерия стояла, в доспехах, в короткой меховой дохе, в узком коническом шеломе поверх вязаной шапки, держала руку на рукояти меча, смотрела на него, сдвинув брови.

– Покажь грамоту! – велела.

Ливий улыбнулся. Исправно несла службу, правила помнила – для всех единые. Брови к переносью свела, сопит сердито, как подобает дозорному при исполнении, а в чёрных глазах сияют счастливые огоньки – он приехал, сдержал слово!

Министр сбросил с руки меховую рукавицу, полез за пазуху, достал грамоту, подал ей, украдкой коснувшись её замёрзших пальцев. Валерия приняла, посмотрела, признала печать Королевы, кивнула:

– Проезжай! – и, возвращая ему свёрнутый пергамент, тоже украдкой коснулась его руки.

Сван Молот, военачальник Северного Гарнизона, указал министру на лавку, велел солдатам подать обед. Взломал печать, прочёл послание Королевы, нахмурился.

– Что здесь писано, знаешь? – прогудел басом.

– Знаю, вестимо, – отозвался министр, – писать ответ станешь, аль на словах передашь?

– Передай моей королеве, – велел воевода, – что всё исполню. Укреплю гарнизон, накуём мечей. Только бессилен меч против магии.

– Не бессилен, – возразил Ливий, – бился я, смертный, простым мечом против Ангелов Света, и победил.

– С тобою был Последний из Ордена Сов, – напомнил со вздохом Сван Молот.

– А с тобою будет моя королева, – ответил министр.

– Всё так, – кивнул согласно военачальник, – передай моей королеве, всё, что повелела, исполню.

После обеда кликнул солдата и велел провести гостя в опочивальню.

Когда Ливий уходил, задержал его воевода на пороге, сказал негромко:

– Ты бился с воинами Света и победил… А проиграл простой девчонке, что нынче сидит дозорной на крепостной стене!

Министр глянул на него, фыркнул, и, смеясь, вышел следом за солдатом.

За два часа до полуночи дозор сменили. Щадил воевода Сван Молот своих людей в мороз, сменял дозорных каждые пять часов. Сидел над планом гарнизона, раздумывая над приказом Королевы, где и как усилить оборону, когда постучали в дверь, и вошла, в обледеневшей дохе Валерия. Сняла заиндевелый шлем, поклонилась.

– Необычного чего приметила в дозоре? – спросил воевода.

– Спокойно всё, – отозвалась она, – где гость твой, начальник?

Оглядел её Сван Молот, разрумянившуюся на морозе, с сияющими глазами, прячущую счастливую улыбку, и разом понял всё. Не посмела солгать, тайком пробраться к министру, пришла, спросила напрямую, зная, что наказана может быть, и за дерзость свою, и за нарушение дисциплины в отряде. Смотрела открыто в глаза командиру, ожидала его решения.

– В левом крыле второго этажа, крайняя комната, – пожалел её Сван Молот.

– Благодарю, начальник! – Валерия прижала ладонь к груди, поклонилась.

– Я тоже был когда-то молод и влюблён, – ответил воевода, и, когда дверь за Валерией закрылась, добавил, – лишь боги знают, сколько вас выживет в грядущей битве…

Ливий не спал. Сидел в одной рубахе на кровати, смотрел на огонёк свечи на лавке у окна. Думы его о Валерии были, да как сказать руанскому воеводе, что к ней ехал? Ведь воином королевским ей быть полагается в Северном Гарнизоне, а не наложницей министра!

Чуть скрипнула дверь – хорошо салом смазывали петли, щедро! – обернулся Ливий, Валерия стоит. Ещё снег не стаял на вороте дохи. Глаза, будто звёздочки, в темноте горят, улыбается. Расстегнула пряжку, бросила на пол перевязь с мечом, пинком захлопнула дверь.

Ливий бросился к ней, подхватил в объятия, впился жадно губами в её сухие обветренные губы. Отыскал завязки кожаных доспехов, распутал торопливо, стащил через голову их, потом толстую вязаную рубаху. Прижал к себе её обнажённое тело, грубые пальцы нежно скользнули по высокой крепкой груди. Пополнела в гарнизоне Валерия, посвежела, на пользу ей пошёл и чистый воздух леса, и ежедневные упражнения, да и вдоволь было и хлеба, и мяса, и сыра, дичь тоже стреляли.

Он даже до кровати её не донёс, стоя любил, жадно, неистово, после уж, когда она обессилено выдохнула, припав лицом к его плечу, уложил её на постель, сам рядом лёг. Они так и не сказали друг другу ни слова, как встретились.

Валерия перевернулась на живот, смотрела на него, улыбалась. Протянула руку, отвела прядь рыжих волос со лба Ливия, погладила по щеке. Сказывались года уже на облике министра Королевы, седина пробивалась в рыжих кудрях, но телом, как и в молодость, крепок был, так прижал к себе Валерию, что до сих пор сладко гудели в ней все косточки. Смотрел на неё, и тихая нежность таяла в его синих глазах. Валерия потянулась к его губам своими, министр легко подхватил её, посадил сверху.

– Шибко мне в тот раз в снегу понравилось, когда ты на меня уселась, – прошептал ей в ухо.

Девушка фыркнула, но отвечать уж некогда было, страсть захватила, потащила за собой в сладкий тёмный колодец, куда стремительно падали оба, сплетясь губами, руками, коленями.

– Любишь меня? – требовательно прозвучал вопрос министра. Не выпуская её из объятий, лишь чуть отстранил, чтобы глаза её, раскосые, как у лесной куницы, видеть.

– Как отсюда и до неба! – рванулся ответ из её сердца.

Ливий рывком перевернул её на спину, наклонился, смотрел на неё, гладил по лицу, по тёмным волосам, и не было для него в мире красивей и желанней женщины.

– Дай мне больше, чем просто любовь, Валерия! – прошептал он.

– Ты душу мою забрал, а хочешь большего? – засмеялась она.

– Женой моей будешь! – припечатал Ливий. – Покуда, до весны тут в гарнизоне прослужишь, а там, Королева сказала, даст волю тебе!

– Благодарю! – Валерия схватила его большую руку, прижала к губам, погладила навек стёсанные во многих битвах, расплющенные костяшки пальцев.

– Служи хорошо! – велел министр. – Воеводу слушай! Времена перемен грядут! Чтобы рука твоя, держащая меч, тверда и быстра была! По весне заберу тебя! Теперь ступай, покуда не хватились, что ушла с дозора.

– Дозор сменили, – Валерия легла рядом, потянулась блаженно, – а воевода знает, что пошла к тебе. Я испросила позволения.

– Бардак у вас в гарнизоне! – буркнул Ливий, тоже потянулся и сел. – Поешь? Голодна, небось? Вон тут на столе солдат харчей оставил. Да я тебе гостинцев привёз. Орехи, мёд, варенье, пряники. Чтобы жизнь у тебя сладкой была.

Валерия легко спрыгнула с кровати, откинула полотняную скатёрку на столе, снедь укрывающую, взяла кусок хлеба, сала, налила в чарку вина, протянула Ливию.

– Ты из чарки пей, – сказал Ливий, – а я из бутыли! Будь здрава, Валерия! – стукнул горлышком бутыли о чарку её и щедро отхлебнул. – Считай, первая ночь у нас с тобой нынче! А свадьбу после отгуляем!

Через четверть часа она крепко спала на его большой руке, а Ливий, слушая её тихое ровное дыхание, и сам уж в сон отплывал, да будто скрежет ему почудился в ночной тиши. «Верно, мыши, – подумал вяло, – потаскают снедь со стола». Но вставать, шугать мышей толку-то, опять набегут, только Валерию, сладко уснувшую, потревожит.

Подтянул одеяло, сползшее с её плеча, крепче прижал к себе. Так и уснул, того не ведая, что слышался ему далеко разносящийся в морозном воздухе скрежет шлифовального камня Норта Безликого, что стоял на Пике Времени, тщательно отделывая грань Кристалла Вселенной. Двенадцатую.

Норт вытянул вперёд руку, длинными белыми пальцами с острыми синими ногтями провёл по грани переливающегося голубым и жёлтым Кристалла.

Ещё более отвратительный тонкий скрежет вспорол тишину ночи, далеко разлетелся окрест. Чисто было ребро двенадцатой грани. Вот отшлифует её и останется две. Всего две, верхняя и нижняя, венчающие Кристалл. И одну он отшлифует под светом Солнцепоклонницы, а другую под светом последнего Лунного Дитя. Когда сойдут снега.

Арий Конрад тоже слышал тот скрежет, стоя на вершине своей скалы, глядя в ночное небо. Звезда Демиры рдела в нём, уже видимая, яркая, с каждой ночью набирающая силу. Скоро рубином запылает, близок её звёздный час. Скрежет когтей белых пальцев Норта по ребру Кристалла Вселенной донёсся и сюда, в чертог Бессмертного, и злая усмешка скривила губы Арий Конрада. Норт бросает вызов? Что ж, Поверенный Князя Тьмы принимает его!

Великий Инквизитор Кронии тоже почувствовал странное волнение в ту ночь. Только что воротился он от одра друга своего, военачальника Дреда Поллеса, тяжко захворавшего после той метельной ночи, проболевшего ползимы и только вот начавшего выздоравливать. Спать бы лечь, дел днём было много, да тоска теснила грудь.

Торвальд Лоренцо распахнул ставни окна, взглянул на ночное небо. Ясные звёзды, мороз с утра лют будет. Но ночь уж на день повернула, ползимы минуло. Придёт весна, и увидит он Гаркану.

И весна пришла! Яростная, бурная! Налетел стремительным порывом южный ветер, встрепал заледеневшие паруса на кораблях царя Феанора, раскачал флюгера на башнях в Кронии, расправил знамёна Руаны – взметнулся в небесную высь золотой дракон на сине-красном полотнище. Солнце светило ярко и жарко, будто в летний полдень. Начали таять снега; осели, ноздреватыми стали сугробы, потекла с крыш вода, застывая ночами в длинные сосульки. Воздух стал сырым и свежим, наполнился жизнью, запахом весны.

Два дня сам не свой ходил Торвальд Лоренцо, а третьим днём с рассветом оседлал коня и уехал, ничего не сказав Дреду Поллесу. Знал, не отпустит одного военачальник, а прошлого раза уж довольно было. Как и в начале зимы, скакал цельный день, едва не загнав коня до смерти, заночевал на постоялом дворе, коня поменял и опять с утра в путь пустился. До полудня уж добрался до того оврага.

Огляделся. Да, место то самое, вот здесь сцепился с ним Дред Поллес, не позволил идти наугад. Пики с баньерой Инквизиции не было. Нешто перебралась через овраг Гаркана и забрала? Коль через овраг прошла, то и до него дошла бы! Нет, верно, замело метелью, выбросило на дно оврага пику.

В лесу снега ещё крепко стояли, не то, что в городе, но каменную гряду через овраг разглядеть было можно, и с горечью отметил Великий Инквизитор, что напрасно препятствовал ему друг, едва не поплатившись жизнью. Точно к переправе шёл тогда Торвальд Лоренцо, верно указало путь любящее сердце, да убоялся за него верный товарищ. Что ж, дней потерянных теперь не вернуть, и, спешившись, взяв коня под уздцы, Великий Инквизитор осторожно ступил на каменную гряду, во многих местах ещё надёжно укрытую снегом.

Благополучно прошёл на ту сторону. Огляделся, спрашивая внутри себя, где остров Гарканы. Ведь не бывал никогда в её жилище, но знал откуда-то, что там, туда идти нужно. Повёл коня под уздцы, проехать в рыхлом снеге было трудно, вязли ноги. Но и полверсты не прошёл, как яростный звериный рёв послышался впереди, и стая горгов, выскочила из леса навстречу и преградила Инквизитору путь.

По приказу хозяина мчались к чертогам Арий Конрада снежные волки. Пожелал Повелитель, чуя близкий приход весны и пробуя накопленную за зиму силу, чтобы вошли горги в земли Последнего из Сов и доложили о том, что видели.

Там ли ещё принцесса Руаны, и с нею ли Бессмертный, или отбыл к престолу Наитемнейшего, не желая ввязываться в битвы земных? Новый вожак был нынче у горгов, не молодой уже, опытный, сильный. Белым волчонком, сосущим мать, встречал он первую свою зиму, тогда, когда меч Поверенного Аримана сразил его отца, и теперь, войдя в зрелую силу, страстно желал мести.

В жажде битвы с Последним из Сов неслась стая горгов, да одинокий всадник попался им на пути, и бесстрашно обнажил меч против брызжущей слюной дикой озверевшей своры.

Первым бежал молодой и дерзкий снежный волк, безумный в своей ярости, бросился, целя жалкому человеку в горло острыми клыками, и так и встретил свою погибель, в прыжке. Короткий свист меча раздался в прозрачном весеннем воздухе, и рассечённое пополам тело тяжело упало на серый снег, заливая его кровью. Коротко рыкнул вожак, и сразу пятеро бросились на человека, забегая с разных сторон. Круг описал в воздухе меч, превратившись в сверкающую на солнце линию, свистел, разил, кровь лилась, от рёва звериного глохла земля, но человек был один, а волков слишком много.

Подло, со спины подобрался вожак, бросился, но не достал шеи, могучим рывком сбросил его человек. Лишь по плечу скользнули острые клыки. Но острая пасть другого молодого волка вцепилась в руку, в ту, которая держала меч.

Инквизитор взревел от боли и ярости, ударил кулаком по волчьей голове, гася навек дикий огнь в глазах зверя, отбросил от себя, как вожак уж кинулся на грудь, сбил с ног, совсем близко от горла лязгнули острые клыки.

Яростно бился Великий Инквизитор, уж в двух местах о крепкие волчьи головы был выщерблен острый меч, но слабел от ран, поднимался и падал, а волки всё прибывали. И вдруг звонкий крик, заклинание на непонятном языке услышал он позади себя, обернулся.

Сквозь кровь, льющую со лба и бросавшихся на него зверей увидел он Гаркану, сидящую на коне. В длинном плаще, отороченном мехом рыжей лисы, и красной медью горят на солнце её длинные волосы. Прекрасная, как богиня Огня, она поднимает вверх руку, и свет идёт от стали её меча, алыми лучами во все стороны.

– Уходи, Гаркана! – кричит Инквизитор, бешено отбиваясь, рвётся вперёд, к ней, но волки бросаются всей стаей, сбивают с ног, рвут, и последнее, что видит он – яркий свет. И, падая в забвение, не слышит грозного имени Ариман в её заклинании, что такую несёт в себе силу, что цепенеют снежные волки.

И бросают в снегу истерзанное тело, бегут прочь, гонимые лавиной безумного ужаса. И не помнится уже вожаку, несущемуся впереди всех, что вёл свою стаю сюда свершить месть. Страх предстать перед Правителем, чей приказ он не выполнил, ничтожен против того страха, что гонит его прочь отсюда.

В Северном Гарнизоне военачальник Сван Молот проводил очередной смотр, зрел, чему научились его солдаты, сводил их в боях, оценивая мастерство и силу каждого. Для Валерии особо тщательно выбирал поединщика. Мыслимо ли, министра Королевы положила на лопатки, того, кто прошёл Белую Пустыню и бился с Ангелами Света.

Догадывался Сван Молот, что мог поддаться тогда министр Валерии, приглядывался к ней, но за зиму только крепла воительница, всегда выстаивала в боях против равных себе и выбивала победу.

В этот смотр поставил воевода против неё одного из лучших воинов, бесспорно, превосходящего её по силе, но всё-таки ожидал от Валерии многого. Если не победы, то хоть достойного проигрыша в длинном зрелищном бою.

Но пропустила воительница первый же удар, а вторым была сбита с ног. Тогда увидел военачальник, как бледно её лицо, как блестят от выступившей испарины виски, как трудно глотает она сырой воздух, окриком остановил бой, велел подняться и следовать за ним.

– Вышвырнет вон из крепости Беззубую! – сказал один из солдат.

– Хворобая она! – отозвался поединщик Валерии. – Я приметил. И бледна, и рука дрожит. Будь здрава, не сшиб бы я её.

– Тогда дохтура пришлёт к ней, – кивнул солдат, – небось, не холера, оклемается.

Но Сван Молот и без лекаря определил болезнь Валерии.

– Что, дура, – напрямую спросил, едва закрылась дверь в его комнату, – пузо от министра нагуляла?

Она стояла, опустив голову, теребила пряжку перевязи, молчала.

– Давно? С того раза, что грамоту от Королевы привозил, или ране? – сердито спросил Сван Молот.

– С того раза. Помене двух месяцев будет, – осмелилась ответить Валерия.

– Молчала чего? – рявкнул воевода. – Чего не сказала? Аль дитём не дорожишь? Сгубить его хочешь?

Она подняла голову, в глазах стояли слёзы. Что ответить ей было?

– Какой воин из тебя теперь? – махнул рукою Сван Молот. – Теперь ты мать! Ехай с миром к министру! Дитё береги!

– Благодарю, начальник! – Валерия бросилась к нему, но он отстранил её.

– Будет! На коне удержишься?

– Удержусь, воевода! – уверила она.

– Шибко-то не гони! – велел Сван Молот напоследок и покачал головой, вздохнул с сожалением. – Угораздило же министра на эту дуру!

А Ливия Королева в тот день отослала обоз с битой птицей встречать, а то совсем скис от безделья. Когда воротился министр, и увидел в своих покоях Демиру и смирно сидящую на лавке Валерию, решил, что провинилась она перед воеводой, за что и прогнал её он с гарнизона.

– Валерия! – бросился к любимой Ливий. – Чего ты, глупая? Чего натворила? – схватил её за руки, поднял, с тревогой вглядываясь в бледное лицо.

– Она натворила! – фыркнула Королева. – Ты наработал! Брюхата она!

Валерия опустила голову, заливаясь краской. Ливий изумлённо вытаращился на Демиру, перевёл обратно взгляд на Валерию.

– Ага? – спросил.

– Ага, – смущённо кивнула она.

Широкая улыбка утонула в рыжей бороде министра. Он раскатисто захохотал, схватил девушку на руки, закружил по комнате.

– Так то ж радость великая! – прижал её к себе, покрыл поцелуями щёки. – Валерия! Касаточка моя! Моё дитя носишь! Чего ты, Демира? – обернулся к Королеве. – Чё кислая такая? Радость же! Дитё всегда в радость!

– Времена неспокойные, – вздохнула Королева, – перемены грядут. Ты в поход, а она?

– А я ждать тебя буду! – обещала Валерия.

– Три дни к свадьбе приготовиться хватит тебе? – спросила Демира министра. – Скоро уж и Ария воротится, а там и сваты от Феанора прибудут. Две уж свадьбы в одну чего мешать? Вот и поспешай. Прежде ты, а потом Ария.

Долго и трудно оправлялся от ран Великий Инквизитор Кронии. Не ведал, сколько дней минуло, где он, кто рядом с ним. Очнулся когда, тепло было, тихо вокруг. На удобной постели лежал он, чуял, как слабо ноют стянутые бинтами заживающие раны. Чистая полотняная рубаха была на нём, тонкая, хорошо выделанная шкура закрывала его до пояса. Протянутая на веревочке под каменным потолком пещеры, висела перед ним занавеска из старой, много раз стираной материи, отгораживала его постель от остального помещения.

Торвальд Лоренцо протянул руку, сдвинул в сторону край занавески. Он сразу увидел Гаркану, хлопотавшую у очага. В платье и деревянных башмаках на босу ногу, тёплым платком подвязала поясницу, другой платок на плечах лежит, волосы заплетены спереди в косички, сзади спускаются волной расплавленной меди. Такая красивая, что на миг зажмурил глаза Инквизитор Кронии, не решаясь признать, что не сон это, не видение. Он дома, и она рядом.

Гаркана осторожно вытащила ухватом чугунок из печи, откинула крышку, помешала варево деревянной ложкой. Бес Потанька суетился рядом, забегая с одной стороны, с другой, подпрыгивал, силясь заглянуть в котелок. Гаркана зачерпнула ложкой похлёбку, подула на неё, попробовала.

– Дай, дай! – заплясал рядом голодный Потанька.

– Обожди, сердешный, – ласково прозвучал её нежный, напевный голос, – пущай потомится ещё, доспеет.

Подошла к столу, взяла краюху хлеба, отрезала кусок, подала бесёнку.

– Вот, поешь покуда хлебца.

Потанька прыгнул на лавку, вонзил зубки в тёмную душистую корочку. Гаркана потрепала его по мохнатой голове, обернулась.

Видел Инквизитор, как мягки, неторопливы её движения, как двигается она, с томительной медлительностью, будто кошка по первому снегу. А когда обернулась, в глаза ему бросилось то, чего сразу не приметил под узлом толстого вязаного платка. Живот, округлый, высокий, плавной линией выступал под её платьем, и она чуть отклонялась назад под его бременем. А глаза, серо-зелёные, чистые, как вода в купаловскую ночь, таким покоем, благостью наполнены были, что радость охватила душу Великого Инквизитора. Вот, значит, с чем весна к нему пришла!

– Гаркана! – позвал он, с торжеством возвращающейся силы отмечая, что голос его звучит полновесно, не как шёпот умирающего.

Она повернулась к нему, глаза распахнулись с радостным изумлением, подошла, положила руку на лоб, подержала, счастливо улыбаясь – жара не было.

– Очнулся, болезный! – протянула ему ковшик с питьём. – Вот, испей, целебная сила в отваре том.

Пить хотелось, и он махом осушил чашу. Утёрся, и, сдвинув брови, спросил строго:

– Что это с тобой, Гаркана? Откуда у тебя пузо такое? Гороху пареного объелась, аль с чего другого тебя так пучит?

Она непонимающе заморгала, не зная, что ответить, но Инквизитор осторожно притянул её к себе, положил ладонь на её живот, прошептал восхищённо:

– Моё дитя носишь!

– Вот, – ахнула Гаркана, – дурень этакой! А то чьё же? Ужель подумал, что Бессмертного?

– Да куда ему! – снисходительно фыркнул Торвальд Лоренцо. – Ему так в жисть не наработать!

Живое, нетерпеливое, туго перекатилось под его ладонью, и Инквизитор охнул удивлённо, убрал руку, испугавшись.

Гаркана засмеялась, схватила его большую ладонь, опять приложила к своему животу.

– Чего смутился-то? Дитё живое, отцу своему радуется!

– Сын мне радуется! – повторил вслед за ней Инквизитор, осознавая свершившееся, бережно погладил живот, смотрел на Гаркану счастливыми синими глазами.

– Дочка! – ревниво отозвалась она. – В моём роду только девки рождались!

– Посмотрим! – самоуверенно отозвался Торвальд Лоренцо. Подвинулся, давая место Гаркане, подтянул её к себе за руку, усаживая рядом на постель. – Вот, значит, чего мы с тобой наработали! – рассмеялся. – А славно в ту ночку покувыркались!

– Да ну тебя! – она, чувствуя, что краснеет, смутилась, закрылась рукавом.

– Вот родишь, и повторим! – пообещал Инквизитор, жадно оглядывая её, пополневшую, с крепкой тяжёлой грудью под тонким холстом платья. – Ох, и хороша ты, Гаркана! – выдохнул. – Нет никого краше! Жаль, нельзя трогать тебя сейчас, а то я бы…

– Чего нельзя-то? – совсем смущаясь и опуская голову, пробормотала она. – Можно, ежли не шибко-то…

– Правда? Так чего молчишь? – он приподнялся, схватил её за обе руки, потащил к себе на постель.

– Пусти, дурень! – засмеялась Гаркана, чувствуя, как сильное возбуждение, против воли, охватывает её. – Куды тащишь? Болезный ведь, оклемайся сперва! Торвальд! Да слышишь ты, нет? Откроются раны сызнова!

Инквизитор её не слушал, целовал, куда доставали губы, в глаза, в щёки, в шею, развязал платок и стащил с её груди. Сил сопротивляться у Гарканы не было.

– Ой, бешеный, оборотень! – она задёрнула занавеску, чтобы не пялился на них круглыми глазёнками любопытный Потанька. – Обожди, я сама! – стащила через голову платье, обняла, прижимаясь к нему мягким, полным живого тепла, нежным телом.

Занавеска отдёрнулась, маленькая лохматая ручка пролезла под неё, погрозила кулаком.

– Давай, Гаркана, ласкайся с ним! – послышался ревнивый голос сердитого бесёнка. – Вот надует тебе второе пузо поверх первого, будешь знать!

– Не слушай его, – прошептал Инквизитор ей в ухо, – так не бывает…

Крепко обнявшись, счастливые, спали они в ту ночь под звон весенней капели. На лавке, укрывшись платком Гарканы, сопел обиженный Потанька.

В чертогах Последнего из Сов лёгкие детские сновидения витали над изголовьем руанской принцессы Арии. Бодрствовал, служа мессу Князю Тьмы, Бессмертный Арий Конрад.

Не спала, сидя над картой границы Руаны и размышляя, откуда нанесёт свой первый удар Норт Безликий, и королева Демира.

Укрывал белоснежными крылами Бог Любви ложе министра её, Ливия, и супруги его, Валерии.

В жёсткой солдатской постели ворочался воевода Северного Гарнизона Сван Молот, тревожные сны о грядущей битве мучали его.

Стоял у окна крепости с подзорной трубой царь Феанор. Оглядывал застывшее море и опустил трубу в тот самый миг, когда мощный удар снизу вспорол ледяной панцирь, взметнул вверх фонтан воды, и далёкий страшный рык послышался из глубин – то пробудился от долгого сна Дагон…

Конец второй книги.