Храмовница. Начало пути

Новообращённая

— ...Покуда Тролль не заглянул в зеркало, он жил спокойно, беды не ведал. Громоздил камни на камни, строил высокие горы и зорко следил, чтобы Зима-Морана не забывала надевать на них белые снежные шапки. Должно быть, Локи — хитрый бог обмана — подбросил ему то зеркало, а может, им забавлялась сама богиня хаоса Эрида.

Тролль заглянул в зеркало, увидел своё отражение и понял, как он безобразен, и зарычал, завыл, завопил так, что земля задрожала. И камень швырнул в правдивое стекло, и разбилось оно на мелкие осколки. Ветер подхватил их и разнёс далеко по свету. Горе тому, кому попадёт в глаз соринка-осколочек того зеркала. Глубоко засядет, не вытащить, и всё будет видеться смотрящему точно сквозь мутную воду. Белое станет чёрным, ровное изогнётся, красота обернётся уродством, и всякая правда представится ложью. Но ещё страшнее, когда такой осколок попадёт в сердце. Оно будет медленно превращаться в кусок льда. Живое, горячее сердце — в кусок льда…

Рика дрогнула худыми плечиками и придвинулась к огню. В куте жарко топилась печь, дети сидели у очага на медвежьей шкуре и собирали бусы из цветных ракушек, плодовых косточек и мелких камешков: горного хрусталя, аметиста и яшмы.

Босые, в нижних рубашках, только повечерявшие и разомлевшие от еды, они слушали старика рассеяно, в полудрёме. Коровы телиться начали, и дед сварил на ужин большую миску молозива, нежного, как творог. Мёдом полил, и узвар рябиновый тоже мёдом сдобрил, лакомая вышла трапеза! Маленькая Зофья, играя ракушками, уснула сидя, сронив на грудь головёнку, и старик взял её на руки и тихонько покачивал на коленях, неспешно рассказывая легенду вотчины.

Другие девочки собирали бусы, изредка тихо переговаривались. Чутко внимала дедову сказу только Рика и видела, точно наяву, свиток метельного вихря, несущий в шлейфе своём осколки заколдованного зеркала. Будто взаправду стылый ветер дохнул в лицо, забрался за ворот льняной рубахи, провёл по шее твёрдыми пальцами, змейкой холодной скользнул по спине. Рика зябко поёжилась и тряхнула головой, отгоняя видение, но любопытство было сильнее страха.

— Дальше, дедушка! — попросила она старика. — Доскажи!

— Пора спать. Доскажу завтра. — Дед поднялся с широкой лавки, застеленной овечьей шкурой, уложил на неё Зофью и укрыл теплым вязаным платком.

— Ещё немножко, дедушка! — попросила Вильма. — Я почти закончила.

— Сейчас лучина догорит, ложись. — Старик шагнул к светцу погасить огарок.

— От огня светло! — не уступала девочка.

— Какая спорщица ты, Вильма! — недовольно заметила Рика. — Закончишь завтра! — Взяла из рук сестры рукоделие, проследив, чтобы не соскользнули с нитки бусины, и осторожно положила в деревянную миску к прочим ракушкам, камешкам, яблочным и сливовым косточкам.

Вильма протяжно зевнула, потянулась и встала.

— Демира! — позвала старшую.

Высокая тоненькая девочка, встретившая десятую свою зимовку, медленно подняла голову, отрешённо посмотрела на сестру и улыбнулась, очнувшись от своих далёких грёз. Отвела назад упавшие на грудь длинные косички и сказала:

— Я буду жрицей Солнца, дедушка. Когда снега сойдут, ты сведи меня в храм Светила.

— Это кто ж тебя, дитятко, надоумил? — Светлые глаза старика в сеточке морщин смотрели на внучку тепло, ласково. — Неужто ты сама?

— Я Солнца лик увидела в огне, — ответила девочка и показала на ровно горевшее в очаге пламя, — и Солнце-бог позвал меня. И я хочу к нему, туда, где Свет. Служить ему всю жизнь!

— Вот это да! — Вильма пихнула локтем Рику. — Ты слышала? Демира хочет жрицей Солнца быть! В огне увидела знаменье!

— Увидела! — улыбнулась Демира. — Я его вижу всякий раз, когда смотрю в огонь! Спервоначалу думала, что показалось. Огонь на Солнце так похож! Но мне не показалось! Наш светлый бог меня зовёт! Я в храме, дедушка, хотела б жить! Ты мне позволишь?

— Коль так решила, так тому и быть, дитя, — кивнул старик, — и ежели богам угодно весной закончить эту зиму длинную, и мы останемся все в добром здравии, я отведу тебя в храм Солнца. Ты станешь его жрицей. Теперь ложись и крепко спи. Храни тебя Кронос и сонм богов. И тебя, Вильма, и тебя, Рика.

— И тебя, дедушка! — вразнолад отозвались сестрички и засмеялись.

Совсем недолго оставалось быть зиме.

В сонной озёрной глади отражалось небо и плывущие по нему белые ладьи облаков. Ветер подул, погнал рябь по воде. Дремлющая в водорослях форель чуть шевельнула хвостом и вдруг встрепенулась, прянула в сторону и спряталась под корнями растущей над обрывом ивы.

— Опять промахнулась! — Вильма опустила острогу, готовая заплакать от обиды.

— Смотри, как надо! Ч-ш-ш… — Демира подняла руку, поднесла ладонь к губам, призывая к тишине. — Там стой! Не шевелись! Вот ещё одна…

Она точным ударом метнула острогу, шагнула вперёд и вытащила пронзённую остриём рыбу.

— Я ни за что не смогу так! — вздохнула Вильма. — С такой вот дали! И так точно! Тебе воительницей впору быть, Демира! Любую цель копьём сразишь!

— Не придумывай! — Сестра бросила рыбу в корзину, стоявшую в прохладной тени старой ивы.

Почти что половину наловили. Лежит форель, сверкает чешуёй серебряной, пятнится чёрными кругляшками, красными плавниками подёргивает. И по боку красная полоса идёт, в прозрачной воде хорошо видна. А достанешь рыбу из воды, полоса розовеет, будто истаивает на солнце, бледная делается.

Демира одёрнула ставшее тесным за весну платье, посмотрела на алый восход, улыбнулась.

— Я буду жрицей Солнца! — проговорила и прижмурилась, так сладко было вслух сказать свою мечту.

Считанные дни оставались до Солнцеворота, когда Борео-родоначальник, самый старый житель племени, приведёт в храм Солнца свою первую внучку Демиру и оставит там на долгие десять лет.

А когда подойдёт одиннадцатое лето, молодая жрица вернётся в деревню, где пробудет до осени, вспоминая мирскую жизнь и делая окончательный выбор в своей судьбе: остаться с людьми или вернуться в храм Светила навсегда, до последнего дня, отпущенного ей Кроносом.

— Я не увижу тебя десять лет, Демира! — всхлипнула Вильма, но плакать — знала — бесполезно, только воду переводить, сестра решенья не изменит.

— Вот ты глупышка! — Демира притянула её к себе, встряхнула легонько. — Год за годом пролетят, как птицы быстрые! И не заметишь! Ты станешь взрослой и, когда я вернусь, должно быть, уже выйдешь замуж... Потому научись ловить рыбу, Вильма, в замужестве тебе это пригодится!

— Мне девять зим, — сказала сестрёнка задумчиво, — только девять, и я уже поняла, что всё, что мы делаем сейчас: посев и обмолот зерна, рыбалка, мукомельня, стряпня, — это игрушки, а не работа. А вот когда я выйду замуж, любая работа в доме дедушки покажется отдыхом! Как подумаю, что однажды мне придётся работать на этого мужа! Стряпать для него, мыть его одежду, любить его… — Девочка скорчила рожицу и плюнула в сторону.

— Вильма! — расхохоталась Демира. — Такие мысли не доведут до добра!

— А что, не так? — не унималась сестрёнка.

— Не так! К тебе посватается прекрасный юноша… — Демира мечтательно прищурилась, — даже, может, пришлый, не из наших мест… Сын богатого купца… или храброго воина… или…

— Кем бы ни был этот муж, он по-любому будет хотеть жрать! — здраво рассудила Вильма. — Вон уж солнце встало! Давай рыбачить, а то полкорзины всего, дедушка рассердится!

Слово дедушки — закон, и в доме девочек, и во всём племени. Всех четверых: Демиру, Вильму, Рику и Зофью, — старик растил один. Лишь первый год, когда Зофья была совсем мала, ему помогали соседки. А так один. С той поры, как родители девочек и два отцова брата ушли рыбачить на Лютую реку и не вернулись. Далеко от деревни отыскали разбитую лодку, а потом вода выбросила утопших, неузнаваемых, обезображенных, рыбы объели им лица.

«По что пошли, то и нашли», — мрачно молвил дед, разом лишившийся троих сыновей, и настрого запретил ходить на Лютую. Сладко мясо белорыбиц, вкуснее не бывает, но того не стоит, чтобы за лакомый кус голову сложить. Лютая река недаром такое прозванье носит. Недобра, пороги со дна поднимает, течением воронки крутит, в омуты тянет. Видать, богатый улов взяли рыбаки, прогневали речного духа, вот и сгинули в тёмной воде.

С того лихого дня племя солнцепоклонников только на своей реке рыбачило, на Лютую не ходили. Хоть и не водились белорыбицы тут, а форель да щуки костлявые плавали, зато вода спокойная, дети с малолетства учились острогами рыбу бить, а, взрослея, садились на лодки.

Так и росли сестрички без отца и без матери, дедушка за двоих был. И как скажет — то и верно, слушали его и не перечили. Велел рыбы принести, и до полудня поспеть надо.

Вильма задержала дыхание, примерилась и резко выбросила руку вперёд, точно метнув острогу. Попала, прямёхонько под жабры вонзились зубцы, и с ликующим криком девочка вытащила из воды бьющую хвостом рыбу.

— Что ж ты орёшь, неумная? — Демира отвела со лба прядь волос, махнула рукой, отгоняя докучливых мошек. — Распугаешь всех рыб! А наловить много надо, дедушка закоптить хотел и в храм на Солнцеворот подать!

— Эдак споро дело пойдёт, то, хвала богам, и наловим! — предрекла, радуясь первой удаче, Вильма.

Настал Солнцеворот. Селяне накануне прибирали в избах, мыли одёжу, чистили в хлевах, пололи сорную траву в огородах. Ввечеру украсили оконца цветами и зелёными ветками, повесили в доме пучки мяты, привадить добрых духов, наготовили снеди, напекли хлебов.

До первых солнечных лучей вся деревня, от грудных младенцев до седых старцев, пошла на омовение к реке. В чистых рубахах, босые, храня молчание, люди неспешно следовали к песчаному берегу, где каждое лето начинался великий праздник.

Дедушка шёл первым, вёл за руку Демиру, они несли факелы, прогоняя ночной сумрак. Подошли к кромке воды и остановились.

Мир замер в ожидании прихода нового дня. Ровным зеркалом застыла вода, утихли волны. Смолкли в лесу птицы. Ветер смолк, сложил крылья. В благоговейной тишине жители племени опустились на колени, склонили головы.

Первый луч рассвета лизнул поверхность воды, побежал к берегу золотой дорожкой. Склон по ту сторону реки осветился розовым, блеснула горбушка солнечной краюхи, и вздохнули люди, немея от переполняющего душу восторга. Дедушка опустил в воду факел, погасил огонь и высоким звучным голосом запел слова древней молитвы, вознося хвалу и благодарность небесному оку, что даёт жизнь всему сущему на земле.

Селяне входили в реку, окунались и выходили из воды просветлённые, счастливые. Демира, передав свой факел дедушке, омылась последней, и, когда ступила на берег, старик так же погасил её огонь в воде, окончив ритуал.

После все поднялись на холм и в ярком утреннем свете сотворили трапезу, разделив на всех хлеб, мёд и вино. В тихой благости пребывая, вернулись в деревню, нарядились в лучшие одежды. Женщины убрали волосы под белые платы, расшитые красными нитями и блестящими монетками по переду, а кольцами по бокам; девки повязали ленты в косы, украсили их цветами, птичьими перьями, надели бусы и браслеты. Парни опоясались расписными кушаками, достали из сундуков сапоги, начистили до блеска. А оружие оставили дома, в храм Солнца идут с миром.

Впереди шествовал дедушка, вёл за руку Демиру, простоволосую, в белой рубахе до пят, за ними следовали старейшины. Они воспевали гимн Солнцу, провожая в его чертоги новую жрицу.

Так повелось исстари и повторялось каждый год. Девочка, встретившая одиннадцать жарких лет, восходила на гору, жрицы встречали её на нижних ступенях, благословляли племя, принимали дары и поднимались выше, где на ровном плато стрелой устремлялся в поднебесье белый храм.

Облицованный известняковой плиткой, с золочёными шпилями, сияющий в солнечных лучах, он ослеплял великолепием. Дети верили, что бог Солнце спит в этих белоснежных покоях, а с рассветом снова восходит на небо.

В жрицы брали девочку, ещё не ставшую девушкой, чистую, как вода в роднике. Десять лет она жила за белокаменной стеной, сокрытая от мужских взоров, совершала обряды, постигала знания, потом на одно лишь короткое лето возвращалась в деревню — наполненная необыкновенной силой духа и ясностью помыслов.

Племя благоговейно принимало сродницу, отеческий дом встречал сердечно, и девушка до осени занималась привычной до прихода в храм работой — в поле, у печи, рыбалкой, сбором грибов и ягод, рукоделием, ходила за скотиной. Полагалось испытать твёрдость духа юной жрицы мирской жизнью. Готова ли она отринуть её, оставить отца, мать, сестёр, братьев, вольницу и всецело отдать себя служению огненному богу. Бывало, испытание тем усложнялось, что приходил тот самый, кто предлагал руку, сердце и всё, чем он владел. Порою слишком сильным оказывалось искушение, и девушка всё забывала, чему училась десять лет, и солнечный свет ей виделся теперь в глазах любимого. Белый храм был равнодушен к отступницам. Маловерным не стать жрицами Солнца.

Та, что выдержала испытание миром и возвратилась по осени, не растратив чистоты, чьей руки не коснулась мужская рука, в чьих очах не вспыхнул огонь плотской жажды, оставалась в храме. Мало кому хватало крепости прожить так, без греха, молясь за своё племя, свершая посты и обряды, покуда не приходил срок вознестись к престолу Кроноса — верховного бога, хранящего часы времени каждого смертного.

Демира, старшая внучка родоначальника Борео, крепко утвердилась в желании служить золотому богу, и дедушка видел в этом добрый знак для всего племени и особую благодать небес. Девочка, серьёзная и сильная духом не по годам, достойна была поприща жрицы. Родоначальник верил, что десятилетие спустя Демира, ставшая взрослой и красивой девушкой, с честью выдержит испытание земной жизнью. А вот Вильма не верила, и крепко надеялась, что, пройдя декаду лет, сестра вернётся в деревню навсегда.

Подъём в гору закончился ровной, выложенной белым камнем площадкой. От неё шли вверх белые ступени, по которым суровые, хранящие молчание жрицы в золотых масках и расшитых золотом плащах повели Демиру. Они вернутся ещё, чтобы забрать снедь и другие богатые дары храму от племени, а сейчас проводят новоприбывшую в чертог света и вознесут благодарность небесам за её чистую душу.

Соплеменники Демиры опустились на колени, благоговейно глядя на хрупкую фигурку девочки, идущей твёрдо, с прямой спиной, гордо вскинув голову. По обычаю не полагалось оглядываться, ступая на храмовую землю, и внучка Борео выдержала, не обернулась, шагнув за высокие, выбеленные известью и украшенные медными завитками ворота. Лёгкий ветер всколыхнул тёмные волосы девочки, и тяжёлые двери захлопнулись, отрезав её от мира смертных на долгие десять лет.

Жизнь в миру

И снова Солнцеворота праздник гулял, и шли люди на гору поклониться светилу и принести дары служителям храма. Но теперь на мраморной площадке их ожидали три, а не две жрицы. Старшие спустились забрать подношение и провожали в земной мир молодую послушницу. Час испытания пробил.

Родоначальник поднялся к храмовому подножию, подошёл к девушке и откинул белое покрывало, скрывающее её лицо. Ему одному из всех мужчин племени дозволялось прикоснуться к новой жрице. Прочим, даже единородным братьям её, это было запрещено.

Демира подняла голову, взглянула на соплеменников. Она выросла, изменилась, обрела знания, окрепла духом. Спокойная мудрость отражалась в глубине её больших чёрных глаз. Привычка держать голову приподнятой, смотреть Солнцу в глаза сделала гордой её осанку, раскрылила плечи.

Как и все жрицы, она была одета в белое — цвет чистоты тела и помыслов, и оставалась босая, как и в день прихода в храм. На груди и по рукавам её платья горел вышитый красными нитями лик Солнца, золотой амулет на витом шнуре блистал, древний знак жреческий. Свободно спускались по спине её волосы, тонкий золотой обруч держал их, не дозволяя падать вперёд, и маленькое круглое солнышко украшало высокий лоб девушки.

Жители племени склонились поясно, подняли вверх руки, вознося молитву. Демира смотрела на них, не меняясь в лице, но в её взгляде вспыхивала затаённая радость, ей непросто было держать внешнее спокойствие. Встреча с соплеменниками взволновала её до глубины души, вернула забытые чувства, неведомые живущим в равновесии и покое жрицам.

Дедушка постарел, жаркие ветры выбелили его волосы и бороду, иссушили тело. Высокий, он всё ещё держался прямо и казался сотканным из солнечных лучей, уже не плоть, почти дух. Столетие перекипело за его худыми плечами, полный век, оставивший опыт, знания, мудрость в ясном, нестареющем разуме.

Тонкие, но сильные ещё руки обняли внучку за плечи, и, не тая более своих чувств, она прижалась лицом к груди старика, и он почувствовал влагу её слёз, промочивших его рубаху. Теперь в земном мире. Теперь можно.

Они спустились вниз, и Демиру схватили в объятия, затормошили, зацеловали сёстры. В высокой дородной молодухе с годовым дитём на руках она едва узнала Вильму! Всё сложилось, как предрекла: сестра вышла замуж, стала матерью и прослыла в деревне зубоскалкой, каких поискать. Бранилась с соседками, не слушалась свекрови, помыкала мужем. Всё прощалось ей за крепкую спелую красоту да за сноровку в любой работе. Располневшая, с тяжёлой кормящей грудью, богатая на косу Вильма притягивала к себе завистливые взгляды чужих мужиков и не смущалась их. Свекровь недаром тайком вздыхала, страшась сраму. Жадная до плоских утех невестка легко могла обвести вокруг пальца простачка-мужа, и никто не узнал бы, и проведёт ведь, дайте только срок.

Вторая сестра, Рика, встретила свою восемнадцатую зиму и покуда ходила в девках. Не потому, что боги красотой обделили, нет. Все внучки Борео выросли ладные телом, хороши были и на лицо.

Чёрный огонь очей в густых ресницах, сладкий изгиб скул лишал деревенских парней покоя, снился ночами, ягодная спелость девичьих губ кружила им головы. Краше внучек родоначальника никого не было в племени, и Рику ещё шестнадцати годов просватал добрый молодец из хорошей семьи, работящий, старатель и зверобой. Как снега сойдут, сговорились свадьбу играть, но запала в душу парню задумка — подарить молодой жене медвежью шубу. Пошёл на медведя, добыл, а только не разглядел, что медведица неподалеку в берлоге таилась, недавно родившая, а потому чуткая к каждому тревожному звуку. Услыхала предсмертный рёв своего хозяина, бросилась со спины, и ударом когтистой лапы сбила охотника с ног.

То, что от него осталось, нашли лишь на третий день. Рику пустили к погребальному костру только тогда, когда огонь поднялся высоко и закрыл оранжевыми лепестками страшные обглоданные останки. Год девушка прожила, не выходя из дому, для чужих людей храня молчание, отвечая только своим. А с приходом новой весны ожила, оттаяла и с молодым, здоровым любопытством посматривала на деревенских парней, не опуская глаз, когда пересекалась с ними взглядами.

Меньшой, Зофье, едва минуло шестнадцать. Она на молодцев не глядела, от улыбок их отворачивалась, на сладкие речи в ответ брови хмурила. Те и отстали. Пусть меньшая девка ещё годок дедову старость скрашивает, а там природа своё возьмёт, откликнется её душа, отзовётся милому другу сердце.

Только в помыслах Зофьи было другое. Девушка думала остаться в отчем доме до той поры, когда Кронос Всевышний призовёт старика к своему престолу. А после хотела уйти на Лютую реку, поправ дедов запрет, обосноваться там, познать тайны тёмных вод и попробовать сговориться с духом речным, испросить у него ответа, пошто забрал отца с матерью? Почему так недобр к человекам? Допроситься перемирия с хозяином водяным мечтала Зофья, наладить рыбную ловлю и сплав добротных крепких сосен. Манили её загадки неизведанной земли, первой поселенкой желала быть там и увести с собою Демиру, чтобы сила Солнца охраняла их от всех бед, и крепко утвердились бы они на дальних берегах, свободные ото всех мирских оков.

А пока что Солнцеворот гулял. После богатой трапезы, как засмеркалось, у реки начались игрища.

Развели костры. Парни и девки, взявшись за руки, разбегались и, хохоча, прыгали через огонь. Поджигали обмазанные смолой колёса и скатывали их с холма в реку, славя союз неба и земли, огня и воды. Девушки снимали с головы венки, крепили к ним маленькие восковые свечки и пускали по течению. Медленно плыли крошечные огоньки, и там, где змеиным хвостом русло уходило вправо, парни ловили венки, от воды отрясали и искали хозяйку. А найдя, возвращали послание с крепким объятием да горячим поцелуем.

Когда совсем темнело, молодые шли к излучине на купание, а к осени, после сбора яблок, деревня играла свадьбы, и никого не смущали отяжелевшие невесты. Так самой матерью-природой положено, и дурного в её зове нет. Всё на прибыль задумано, на полноту, на созидание и накопление.

Демира и Зофья в игрищах не участвовали. Старшей по жреческому сану не полагалось, меньшую забавы не увлекали. Молча сидели они рядом с дедушкой, смотрели на плывущие по реке венки с горящими свечками. Тихая благодарность полнила их — за мирную жизнь, жаркое лето, дружные всходы, сулящие богатый урожай.

Подбежала Вильма, упала на лавку, схватила со стола кувшин с медовухой, плеснула в чарку, выпила до дна. Обмахивая разгорячённое лицо краями платка, повернулась к Демире, расхохоталась, обняла её одной рукой.

— Соловей, как тебе не стошнилося, — сильным грудным голосом завела скабрёзную песенку, — во сыром бору сиднем сидючи, всё–то петь-щебетать тёмной ноченькой песню длинную-заунывную…

Демира рассмеялась. Скалозубка-сестрица в её огород бросила камешек, её спрашивала, как не притомили десять лет обрядов да молитв, как так жить можно, от мира отрекшись?

Что она понимает, глупая! С чем сравнить каждодневную радость встречи восхода, когда припадаешь к нови дня, ловя руками и сердцем солнечные лучи, принимая в себя свет, упиваясь им! Лишь птице дозволено познать то блаженство, когда белые крылья возносят навстречу Светилу! А Вильма, что сытая холёная кобыла, поесть послаще любит да жеребца покрепче, и невдомёк ей, что не наперёд телу утеха потребна, а прежде разум благости жаждет.

Отрок подошёл, годов десяти, испросил благословения. Демира встала, подняла руки над головой мальчика, прочитала молитву. Первый день в родной деревне иссякал, уходил в сонную воду реки. Ещё много их будет, пока осины не начнут ронять красные листья.

Она придвинулась ближе к дедушке, прижалась щекой к его худому плечу, закрыла глаза. Хвала богам, она дома. На всё долгое лето. До осени.

Щедрым выдалось лето, травы уродились сочные, высокие, ягод сладких вдоволь леса подали, дожди шли в нужный час, наливали репу, капусту и лук в огородах, спела пшеница и рожь на полях, отцветали льны. Люди радовались богатой страде да хвалу Солнцу возносили. Что вспомогло, как не приход в деревню новой жрицы? Её свет, её сила пособничали благоденствию мирян. Золотой бог не жалел тепла для праведников.

Споро управлялись с делами в дому три сестры, с покосом рано закончили, высушили и сложили сено, напасли малины и полуницы. Вечерами Рика убегала гулять с девками да парнями, возвращалась под утро, а днём падала на сеновал и спала, как убитая. Демира лишь плечами пожимала, стоит ли так истощать себя, в чём тут радость, бродить за деревней да песни орать до рассвета? Они с Зофьей вечера дома проводили, сидели с дедушкой на крыльце, починяли одёжу или вязали, вышивали пояса и рубахи и слушали сказы, запас коих никогда не иссякал в стариковой памяти.

Липень-страдник к завершению подходил, готовясь уступить место жнивню-месяцу, когда пришёл в селение заплутавший скальд. Мужик с полвека поживший, с рыжей бородою, куда время заплело седые нити, с власами, спереди на плечи падающими, позади в косу убранными. Рубаха на нем была крепкая, льняная медными монетками расшитая, а штаны старые, протёршиеся на коленях, кожаными заплатами починеные. С оружием пришёл, лук и колчан со стрелами на плече висели, длинный кинжал крепился к поясу. Странствуя так, слагая песни, переходя лесами из веси в весь, тем себя и кормил, что мелкого зверя бил да птицу.

По обычаю свели его в избу родоначальника. Дедушка сам затопил баню, Демира на стол собрала, хмурясь, ожидая Зофью. Уж смеркалось, а девка всё с рыболовни не воротилась. Тоже с парнями у околицы зубоскалит, с Рики пример дурной взявши, о делах забывши? Кто ж гостю рубаху помоет да починит, вон на рукаве прореха! Ей, жрице Солнца, мужскую одёжу в руки брать не дозволено, замарается.

Пришелец тихо сидел на крылечке, напившись парного молока, глядел, как сходит закат на деревню, разговорами Демиру не донимал, сразу поняв всё, по амулету её, по златому обручу в волосах, по тому, как сторонённо держалась девушка, что не простой она житель племени, особая.

— Ох, где ты бродишь, неумная? — Завидев идущую к дому Зофью, Демира пошла навстречу.

— Да Вильма к себе покликала, вот, — сестра вынула из корзины полотняный узелок, — яичками одарила. Крупненькие, одно к одному! Наши-то курки не несутся, стервы! — напомнила с досадой.

Демира пихнула её локтем в бок, осекая бранное слово, показала взглядом на гостя.

— Кто ты, добрый человек? — обрадовалась пришедшему Зофья.

— Да скальд я, — охотно отозвался тот, — кличут Бойкой, песни слагаю.

— Байка скальду-то имя, аль Баян, а ты Бойка, — фыркнула девушка.

— Так сызмальства прозвали, шустрым уродился, а как спивать стал, так и утвердился не Байкой, а Бойкой за язык свой, — рассмеялся гость.

— Остёр? — подмигнула Зофья.

— Что коса в страду! — притворно сокрушаясь, вздохнул скальд. — В худой час молчать бы, а в добрый молвить! Уж сколь на площадях драли, как козу сидорову, а крайний раз посулили, ещё раз споймают за песнями, повесят!

— Про власть крамольное пел? — догадалась Демира. — Боги-то рот тебе дали, а разум в голову вложить забыли?

— Это вы тут живёте, никаких властей не почитая, — заметил Бойка, — в лесах, в трёх днях ходу до ближнего городка! Знать не знаете, что в мире деется!

— А нам и не нать. — Она пожала плечами. — Мытари с солдатами раз в году по концу лета приходят, оброк сбирают и уходят. И дела нам нет до жития в городах!

— Да дай тебе боги, девушка, до смертного часа спокойной жизни, как ныне! — от сердца пожелал гость. — А мне душу мает худое предчаянье! В Киммерии новый правитель. Государь-солтан Аврел Исмагил почил зимой, аль не слыхала?

— Слыхала, — равнодушно отозвалась Демира, — ступени престола Кроноса ему под пяты!

— А наследника после себя не оставил, — продолжал скальд, — так на престол заступил визирь его, Аль Магруф. Лют, что пёс одичавший, и алчен, ровно дракон! Оброк уж по всем весям удвоил, и вам того же ждать, собирайте!

— Коль богам угодно будет, соберём, — не смутилась Демира. — Хвала Солнцу, не бедствуем.

— Храни вас Кронос! — Скальд поднял руку и сотворил знамение.

Зофья принесла ведро с водой, острый нож, достала из корзины рыбу, принялась чистить. Демира села рядом, стала помогать. Дедушка пришёл, сказал, что баня готова, покликал гостя косточки парить.

Как звёзды в небе зажглись, оттрапезничав и напоив Бойку молодым пивом, хозяева запросили песню.

— А слыхали вы про орден Сов? — подмигнул захмелевший скальд, выбирая, какую историю спеть.

— Малым-мало, — отозвался старик. — Три века минуло, как сгинули его воины в белой пустыне Яхтан. Пошли за несметными богатствами, да заплутали в песках.

— Э, нет, дедко, не так всё было! — прищурились синие глаза гостя. — Плесни-ка, девочка, в горле пересохло, — он протянул Зофье чарку. — Уж я всё как есть расскажу вам!

Она взяла глиняный жбан, наполнила его чашу, подала в руки.

— Пей на здоровье, да потешь дивным сказом!

Скальд в три глотка осушил посудину. Что пить, что петь — не привыкать было, сноровку имел. Утёр бороду, достал из дорожного мешка губную гармонику, подул в неё и заиграл красивую, печальную музыку.

— Они жили за три века до нас, между Киммерией и Кронией, — повёл складный рассказ, — орден Сов, воины редкого мастерства, точно искусству ратному их учил сам Арес. В том племени редко рождались женщины, у всякой матери лишь одна дочь на десяток сыновей, а с чужих сторон невест не брали. Верно, желали хранить в секрете свои умения от иноземцев. Богато жили, на золоте ели, с золотых кубков пили и, что бают, будто в белую пустыню Яхтан за сокровищами пошли, не верьте.

Жили Совы богам подобно, и лишь одним от богов отличались — смертной сущностью.

— А почему совами звались? — спросила Демира.

— Так колдовство ведали, в полунощную птицу обратиться могли и не спать по три дни и три ночи, сил не теряя, — поведал скальд. — В бою им не было равных, один двух, а то трёх десятков стоил, и потому никто не решался пойти войной на их орден. И тогда, возгордившись от удачливости своей, непобедимости и силы тайных знаний, Совы бросили вызов Ормузду — ангелу света. Снарядили поход и выступили в Белую пустыню Яхтан, чтобы получить золотую книгу бессмертия и стать вровень с богами.

Демиру передёрнуло при крамольных этих речах, она вскочила на ноги, оборотилась к огню в лампаде, сотворила знамение, прочла молитву.

— Потом-то что было, Бойка? — прошептала Зофья, что слушала, затаив дыхание и ловя каждое слово песни.

— Ангел света жестоко покарал дерзких богохульников, — продолжал скальд. — Все сгинули в белых песках, обратились в вечные тени, ищущие дорогу назад, стенающие от жажды. Но один из племени вернулся назад.

— Кто же этот удачник? — спросила Демира.

— Имя ему Арий Конрад, — ответствовал Бойка. — В походе он был простым воином, но умным слыл не по годам, в военачальники метил. Как сумел, про то не ведаю, а только один остался в живых и назад воротился. Но в родных землях встретили его не объятия ближников, а великое горе. Не застал он ни женщин, ни детей, ни старцев, что остались ожидать воинов из великого похода. Землетрясение обрушило скалы, и погребло под камнями всех его соплеменников. Погиб город Сов. В живых остался лишь он один.

— Кронос Всемогущий покарал за дерзость. — Демира поёжилась, придвинулась ближе к свету лампады.

— А только последний из Сов не сгинул бесславно. — Бойка глянул в пустую чарку и протянул Зофье. Та без слов поняла, наполнила. — Из белой пустыни унёс он секрет вечной молодости! — Скальд поднёс посудину к губам и ополовинил в два глотка.

— Да возможно ли это? — Дедушка покачал головой. — Нешто дозволено обмануть время?

— А вот Арий Конрад смог! — Бойка отставил недопитую чарку. — Завладел секретом вечной молодости и живёт теперь в серых скалах, где прежде стоял город могучего ордена Сов.

— Болтают! — Демира зевнула. — Должно, поселился в тех землях отшельник какой, колдует помалу! Один увидел, другому сказал, тот третьему разболтал, и пошло обрастать, колдун-де совой обернуться может…

— Боятся люди ходить в те края. Так три века и стоят земли ничейными, ни Крония себе не берёт, ни Киммерия. — Бойка допил пиво, пьяненько поморгал, протёр сонные глаза. — Люди бают, что там обитель Арий Конрада, последнего из ордена Сов. Уж как жаден до чужого добра визирь Аль Магруф, новый государь, а и то не решается наложить лапу на те владения.

— Давай-ка, мил человек, почивать, — велел дедушка. — Благодарствую, потешил нас сказкою, а только поутру головой маяться будешь, коль сейчас не возляжешь.

Гость во хмелю смирным оказался, не спорил, послушно улёгся на лавку, укрылся дедовым тулупом и засопел тихонько. Демира и Зофья убрали со стола, перемыли тарелки и чарки в лохани и тоже легли. Спали все трое в родительской почивальне, на широкой кровати. Всем места хватало, а как Рика завела привычку гулять ночами, так вдвоём и вовсе свободно сделалось.

Зофья сразу уснула, а к Демире сон не шёл, рассказ баяна прогнал усталость. Она смотрела в темноту, думала о том безумце, посмевшем бросить вызов богам и потерявшего всех своих сродников. Неужто достойная это награда — вечная молодость — за гибель всего племени? Что в ней за радость, век за веком в одиночестве жить, с бесконечной пустотой в душе?

Хорошая, мудрая история, дай боги долгого здравия скальду Бойке! Вернётся Демира в храм Солнца, расскажет про то верховной жрице. Вот справедливая кара богов за гордыню человеческую!

Она подумала на миг, что потеряла их всех — Зофью, Рику, дедушку, Вильму языкастую, соседей… И осталась одна. Совсем одна! В озноб её бросило, даром, что день жаркий выдался, душное тепло наполняло избу. А представила своё племя погибшим и вмиг замёрзла, будто на мороз раздетая выбежала.

Девушка вскочила, метнулась в кут, встала перед пламенем лампады, принялась горячо молиться, просить Светило защитить её народ от всякого зла, отвести беду.

Мелодия привычных слов успокоила, помогла уснуть. Лишь под утро привиделся ей светловолосый воин с дерзким взглядом серых глаз — таких холодных, точно призрак из царства мрачного Аида смотрел на Демиру. Она застонала, заметалась на постели, придвинулась к Зофье и ощутила спиной прохладу другого девичьего тела — Рика с гулянки вернулась. Демира открыла глаза, пробормотала: «Блудня бессовестная!» и опять свалилась в крепкий сон, а пробудилась, когда солнце стояло в небе уже высоко.

Оброчники

Демира вскочила, бросилась к двери и остановилась. Куда бежит, заполошная? Проспала, теперь-то уж что, день на дворе. В храме бы наказали строго, жрица до рассвета вставать должна и встречать рождение утра.

«Ох, хвала богам, в миру я», — порадовалась она яви, оделась, заплела косы и вышла на улицу. Солнечный свет ослепил, девушка взглянула на небо, охнула — до полудня час оставался! Подняла руки, сотворила знамение, прочла молитву. Пошла к колодцу, умылась.

Зофья полола репу, Рика подметала двор. Гость нечаянный, скальд Бойка, споро крыл рогозом худую крышу свиного хлева. Дедушка стоял на чурбаке, подавал ему охапки. Все при деле, одна она ленуется.

— Чего не побудили-то? — хмуро спросила Демира.

Сняла оставленную кем-то на плетне льняную утирку, обсушила лицо.

— Дедушка не велел будить, — ответила Зофья, — пойди, в сенках молоко стоит, испей.

Жалеет её старик, придёт ещё время с солнцем ложиться и с солнцем вставать, долгие годы, всю жизнь, до последнего дня.

Демира зашла в сени, принесла молочную кринку, деревянные чеплашки.

— Эй, работнички! — позвала. — Спускайтесь, попейте молочка!

И себе налила тоже, села на крыльцо.

Дедушка слез с чурбачка, опустился на лавку, хлебнул из посудины, довольно крякнул, отпил ещё, утёр с седых усов белые капли. Скальд Бойка подошёл, присел рядом с Демирой на ступеньку, но прежде огляделся, расстояние вымерил, чтобы не коснуться её ненароком. Жреческий сан охранял её, незримым коконом укрывал от чужих рук.

— Бойка, скажи, — обратилась к нему девушка, — ты видел его, колдуна этого, последнего из Сов?

— Сохрани Кронос! — Скальд поднял руку, осенил себя знаком. — Увидеть его, заступить на его земли! Испепелит заживо, прахом обратит!

— Нешто так может? — не поверила подошедшая Рика.

Отряхнула передник, налила себе молока, глотнула, облокотилась на перила, ожидая, что потешит её гость побасёнкою.

— И не так ещё может! — охотно отозвался скальд. — Никто ещё не вернулся, кто входил в его земли!

— Хотела бы я посмотреть на того, кто осмелился бросить вызов Ормузду, — раздумчиво проговорила Демира.

— И-и-и, девушка, и думать забудь! — отмахнулся Бойка. — Страшен последний из Сов во гневе!

— Ты ж не видал, — поддела балагура Демира.

— Он во сне видал. — Рика допила молоко, собрала пустые чашки и пошла к колодцу ополоснуть.

— Бе-елая берё-озонька листья ронит в ре-еченьку, — донёсся через миг её звучный грудной голос. — Я рассталась с соколом, ох, болит сердеченько!

Зофья пихнула Демиру локтем в бок, сморщила нос, бровями повела, осуждая сестрицу. Мало, что ночами хороводится, так и днём всё то же на уме.

— Пущай спивает, — разрешил дедушка. — Может, любовь у неё, хвала богам. Замуж выйдет, матерью станет, новых людей народит.

— В реченьку студёную, — душевно вела песню Рика, — лью слезу горючую. Дума невесёлая бродит чёрной тучею…

Демира недовольно дёрнула плечом, встала, забрала кринку с недопитым молоком, снесла на ледник, взяла оттуда миску с творогом, жбаночек сметаны, воротилась в дом. Уж полудновать скоро, пусть постоит, слетится, как говорят деревенские, согреется.

Со вчерашней трапезы ещё оставалась рыба, и хлеба на день хватит, а к вечеру она поставит квашню, чтобы с рассветом напечь свежего.

Ох, Светило, Солнце ясное! Демира бессильно уронила руки и села на лавку. Поправила кружевную задергушку на окне, согнала с неё толстую сонную муху. Нейдёт никакая работа! Все думы про богоотступника этого! Как сказал скальд, имя его? Она нахмурила лоб, вспоминая. Арий Конрад! Последний из ордена Сов! Безумец, беглец!

И ночью спала неспокойно, дурными снами маялась, и ныне из головы не уберётся! Вот же короста липучая!

В избе висела летняя марь, невесомые пылинки качались в луче оконного света.

Демира встала, ступила босой ногой в нагретую солнцем дорожку на чисто выскобленном полу. Протянула руку, как в детстве, желая захватить горстку жёлтых бликов, разжала пальцы, махнула досадливо, разгоняя и танец пылинок, и мысли свои, и пошла в огород рубить ботву для поросёнка.

Скальд Бойка прогостевал в деревне целую седмицу. Помог по хозяйству дедушке да пошёл по дворам, сподручничать, кому потребно. Вдова с пятерыми ребятишками пустила на постой, кормила от пуза, ночами жаркие ласки дарила. Бойка ей и забор поправил, и крышу перекрыл, новые двери срубил и повесил, крыльцо подновил. Справил работу в радость хозяйке. А потом ушёл, вольной душеньке на месте не сиделось.

Вдовушка и всплакнула, провожая, котомку полную собрала и обещалась принять насовсем, ежели странствовать надоест.

— Коль богам угодно будет, то и ворочусь, — смиренно ответствовал скальд, с тем и отбыл.

И дальше потекли летние дни, миновала жатва, орехи поспели в лесу, яблоки налились, падать с дерев стали. Люди работали с рассвета до заката, убирали урожай, копили оброк. Дедушка рассказал селянам, что поведал ему захожий скальд. Жаден новый правитель Киммерии, что ему стоит вдвойне обложить деревню?

Но высшие силы всегда помогают тем, кто помыслами чист и честным трудом живёт. Овса, ржи и пшеницы намолотили богато, женщины остались убирать гречу, а мужчины ушли: кто на солёное озеро, кто на золотой рудник. Но если соль включалась в ежегодный оброк, то о золоте никому не сказывали, добывали и плавили для храма Солнца, в дар огненному богу, а себе никогда не брали. Нисколько.

В селении оставались лишь девки да бабы с детьми, когда пришли от государя Аль Магруфа поборники. На неделю ранее означенного срока.

Демира по праву старшей внучки родоначальника (дедушка другий день на солончаке был) провела их в амбар, показала мешки с зерном, бросила неприязнено:

— Забирайте!

— Нынче не как прежде, — ухмыльнулся толстыми губами старшой оброчник, облапал масленым взглядом стройный стан девушки, причмокнул, — нынче удвоились подати! Нужды государства растут! Непогодица разрушает дороги, крепостные стены, латать надо!

— Здесь вдвойне. — Она отвернулась, чтобы не видеть, как плавится похоть в его красных, воспалённых глазах.

— Откуда узнали, солнцепоклонники? — прищурился начальник. — Бросили затворничество своё, в города нахаживать стали?

— Скальд странствующий поведал, — сухо пояснила Демира.

— Добрый человек, закон чтит, — довольно кивнул главный и кликнул помощника, — Далер! Сочти и запиши!

Высокий, худощавый, но крепкий телом молодой мужчина шагнул вперёд и, разворачивая пергаментный свиток, чуть не задел рукою Демиру. Она отшатнулась, оберегаясь, споткнулась о мешок, едва не упала.

Слуга государев бросился к ней, хотел поддержать, но его руку перехватила Зофья.

— Не тронь её! — Она старалась говорить негромко, но не смогла сдержать чувств своих — неприятие, досада звучали в голосе. — Она жрица Солнца! Мужчинам нельзя касаться её!

— Это так? — Писарь пристально взглянул на Демиру, встретился с её взглядом — ровным, презрительным, увидел золотой амулет на груди и золотой обруч на голове. — Да, жреческие знаки, — кивнул понимающе, переглянулся с начальником.

Тот присвистнул, фыркнул, стукнул себя ладонью по лбу, ясно показывая, что он думает о боге солнцепоклонников.

Не еретики, но староверы. Давно уж Солнцу да семи ветрам никто не молится, возносят почести Кроносу Всемогущему. А эти всё упираются, поклоняются былым богам. Впрочем, верховного бога времени почитают тоже и от прочих богов не отрекаются.

Пусть. Кому они мешают, блаженные? Но глядеть на них — смехота одна! Вот девка спелая, соком брызжет, а поди-ка, не смей и коснуться! Жрица Солнца! С тем и помрёт, плотских радостей не изведав! Как есть, дура дурой!

— Веди счёт, — велела мытарю Демира. — Я помогу тебе. Укажу, где какое зерно. После пойдём, сочтём холсты и шкуры.

Он молча смотрел на неё, и она не опускала взгляд. Строгой, холодной красотой наделили боги государева слугу.

Светлые волосы назад забраны, стянуты на затылке кожаным шнуром, свободно рассыпаны по плечам. Резко очерчены скулы, тяжёл подбородок, а глаза — будто свинчатка застывшая. Серые, бесстрастные.

Привычно ему народ обирать, всё выгребать, дочиста! Крепостные стены латать нужно, дороги? Глотку бездонную наполнять правителю Аль Магруфу, вот первая потреба! Всё туда, зерно, холсты, шкуры, соль! А как, с чем останется деревня, до того нет дела слуге государеву! Сердце его — тоже стылый свинец, такой же, как в глазах!

— А если я коснусь тебя, жрица Солнца, что будет? — медленно проговорил он.

— Пеплом обратишься! — отрезала Демира. — Идём! Уж за полдень перевалило, день не вечен, а дел много! Мужчин в вёске нет, на солончаке все, вам одним управляться!

— С обозом ещё трое, — равнодушно отозвался Далер. — А что, не было такого, чтоб отступали от веры жрицы храма твоего?

— Почему же? — Она не устыдилась ответить честно. — Были. Слаб человек.

— И что же? — В его голосе слышалось праздное любопытство, с каким изнывающие от безделья мальчишки надувают через соломинку лягушек, а потом отпускают в реку и смотрят, получится у бедных тварей плыть или нет.

— И ничего, — отозвалась Демира, — в миру оставались.

— А за иноземцев выходили замуж? — Задорные искры блеснули в серых глазах мытаря.

— Бывало и так. — Она отвечала коротко, желая скорее закончить разговор.

— И из племени уходили? — уточнил Далер.

— Да, вослед за супругом. Давай счёт весть! — не выдержала Демира. — До темна управиться бы!

— А ты пошла бы за меня, жрица Солнца? — Негромко и без издёвки прозвучавший вопрос вызвал хохот у старшого поборника.

Он отошёл от мешков, что ощупывал, сквозь рогожу проверяя полноту зерна, и изумлённо оглядел своего помощника, не веря тому, что услышал.

— Да ты не очумел ли, Далер? — спросил. — Никак перегрелся, вон жара-то какая!

— Ты находишь мой выбор неудачным, Гир Сен? — Лёд хрустнул в голосе оброчного писаря, и Демира поняла, что под начало этого глупца подати сбирать он поставлен не по своей воле. В наказание за провинность какую или по иной причине, но не по своему хотению.

— О, что ты! — Гир Сен выставил вперёд мясистые красные ладони. — Девка точно цветок лазоревый! А только холодна, будто снега ком, даром что Солнцу молится! В башке-то одни обряды!

— Всё поправимо, — не смутился Далер. — Так что ответишь мне, жрица? Пойдёшь за меня?

Зофья дыхание затаила, ожидая ответа сестры. Сейчас скажет как отрежет, и что тогда? Нешто можно законникам перечить?

— Нет! — Слово, сказанное спокойно, прозвучало резко и громко.

— Почему? — Сборщик податей не рассердился, напротив, казалось, её честность и храбрость пришлись ему к сердцу. — Не нравлюсь тебе?

— В моей жизни нет мужчин, — терпеливо объяснила Демира, — мне всё одно-едино, ты или кто другой, нет разницы. Муж не нужен мне, ни богатый, ни знатный, никакой. Я жрица Солнца. Я избрала свой путь и не сойду с него.

Оброчный писарь смотрел на неё пристально, серьёзно, и не видел смущения в лице девушки, ни тени кокетства, ни облачка притворства.

— Довольно любоваться мною, слуга закона, — устало вздохнула Демира. — Давай сочтём мешки. Тебя государь за оброком послал, а не за невестою, — напомнила она.

— Так одно другому не помеха, — Далер за словом в карман не полез. — С пшеницы начнём, пожалуй?

— Начнём с пшеницы, — не возражала Демира.

— Покличь, девочка, бездельников, — обратился он к Зофье. — Довольно им прохлаждаться, пущай мешки на телеги грузят.

Солдаты, сопровождающие обоз, сидели в теньке под плетнём, пили грушевый квас, что принесла им Рика, и развлекались, кидая мелкие камешки в бестолковых, суетных кур. Глупые птицы думали, что им бросают зерно, подбегали, растопырив крылья, спеша ухватить прежде других. На пустом месте затевали жадную возню, толкались, клевали в макушку товарок, а солдаты хохотали над ними. И того не ведали, что сами на городских празднествах подобны тем курицам, дерущим глотку и перья за каждую брошенную в толпу монету.

К закату, сочтя мешки и погрузив на телеги, главный сборщик с подручником своим пошли вечерять в избу родоначальника, а солдат в дом к Вильме отправили, большой, новый, всех вместит. С утра обоз должен был двинуться в путь и приехать за солью дён через десять. Покуда рано, не просохла ещё.

Селяне опасались, что вздумается дотошному Гир Сену на солончак поехать, а не застав там половину мужчин, к ответу призвать: где остальные? А те на золотом руднике работали, что в тайне хранилось из века в век. Прознай государь о сокровищной жиле, люто наказал бы за утайку богатств.

Но ленно было обозному начальнику по жаре на солончак тащиться. Да и проголодался, а Рика до полудня ещё забила двух петушков да молодую курочку — слугам государевым на похлёбку и жаркое.

Добрый стол собрала молодая хозяйка. Напекла яичек, большой каравай выставила, пирогов с творогом целое блюдо, пышно упревшую на поду кашу из гречи нового урожая, на топлёном молоке. Пива холодного принесла, достала из печи чугун с куриной похлёбкой. А за жарким пошла, да вдруг изменилась в лице и бегом выскочила за дверь.

— Эк, нужда девку прихватила! — заржал Гир Сен, махом выпивший чарку пива и наливая вторую.

— Должно, у печи угорела, — пожала плечами Демира. — Зофья, корми гостей, я скоро. — И пошла за сестрой.

Нашла её у колодца. Рика сидела на перевёрнутом корыте, обмахивала подолом передника бледное лицо.

— Что с тобой, милая? — встревожилась Демира, обнимая её за плечи и заглядывая в глаза. — Захворала?

— Тяжёлая я, — вздохнула Рика, зачерпнула воды из ведра, умылась.

— Боги всесильные! — Демира охнула, закрыла рот ладонью. — Доигралась!

— Доигралась, — уныло поддакнула сестра.

— А пакостник твой знает?

— Знает, а как же… Как соль высушим да оброк уплатим, до дедушки идтить хотел, в жёны звать. А месяц медовый мы вон как, — она усмехнулась шало, — до свадьбы отгуляли.

Демира отвернулась, чтобы скрыть скользнувшую по лицу тень отвращения. Коробило её, чуть не выворачивало от этих слов — «медовый месяц». Не цветение липы и донника, льющее окрест душистый, сладкий запах, ей представлялось. И не медосбор виделся, не колоды, что ранней осенью из лесу приносили молчаливые мужики, укутанные от злых пчёл, будто куклы-скрутки, одни глаза торчат.

При словах «медовый месяц» Демира видела своё платье, заляпанное по подолу тягучим, клейким мёдом, нижнюю рубашку, липнувшую к коленям, и лицо своё, нос, щёки, вымазанные в густой сладости. И горячие, потные мужские ладони, жадно шарившие по её телу, мокрые губы, слизывающие мёд с обнажённых бёдер, жирный язык спускающийся к шее, за затекшей в ложбинку янтарной каплей. Тяжёлое, надрывное дыхание обжигало ухо, тошнота стискивала горло. Она, беспомощная, распятая на кровати в душной комнате, отданная мужчине, как игрушка, забава, утеха его ненасытной плоти. Услада в медовый месяц.

Аж в дрожь бросило. Она украдкой взглянула на сестру. Рика утирала мокрое лицо и сожалела лишь о нездоровье. А о бремени и не думала тужить, и уж точно не горевала о том, чем занималась с милым другом жаркими летними ночами. Оно и должно быть так: каждой твари по паре, и любому роду в веках продолжаться. А у Демиры иное предназначение, от того и мысли иные, от плотских радостей далёкие.

— Кто избранник твой? — спросила она.

— Ларс, сын Бруно, кузнеца, — охотно ответила Рика.

— Не помню его, — равнодушно отозвалась старшая сестра.

Ей все парни на одно лицо были.

— Что ты! — не поверила Рика. — Нечто можно не помнить Ларса? Ни у кого в племени нет таких прекрасных глаз! А кудри! Точно шёлк! А улыбка!

— Ну, да, да… — рассеянно отозвалась Демира. — Идём в дом. Зофья одна там, с этими… — Она брезгливо сморщилась, тряхнула головой.

Вот здесь Рика вполне разделяла непризнь сестры к мужчинам.

Девушки вернулись в дом. Их непрошенные гости уже оттрапезничали. Залив глотку пивом, Гир Сен похрапывал на лавке, а помощник его Далер рассеянно следил за Зофьей, сбиравшей со стола посуду.

— Идёмте, — сказала Демира, беря лампаду, — устрою вас на ночлег.

Далер поднялся, бесцеремонно тряхнул за плечо своего начальника. Тот вскочил, протёр глаза, ошалело уставился на него, перевёл взгляд на молодую жрицу, стоявшую рядом, и вдруг растянул в недоброй улыбке мокрые губы:

— Откуда на тебе золотой обруч и амулет, девица?

— Из храма Солнца, это жреческие знаки, — ответила Демира. Голос её прозвучал ровно, и тусклый свет лампы скрыл бледность лица и страх, мелькнувший в чёрных глазах.

— А в храме?! — пьяно взвизгнул Гир Сен. — Они взялись откуда? Кто носит твоим богомолкам золото? Твои соплеменники? Здесь есть золотая жила? Вы в реке его моете?

— Что ты, слуга государев, — Демира заставила себя рассмеяться, — откуда злато в наших краях? Те сокровища с незапамятных времён хранятся в храме, и даже самая старая из жриц не помнит, чьи это дары!

— Гляди, девка! — Гир Сен потряс толстым кулаком перед лицом Демиры. — Солгала — дорого заплатишь!

— Я правду молвила.

— Идём уже! — Не выдержал Далер, подхватил товарища под руку и вывел из-за стола.

Рика постелила им в родительской горнице, на ночь окно открыла, чтоб духота не маяла, и завесила от комаров реденькой тканью, через которую творог отцеживала.

Сами легли, где всегда почивали, и сразу уснули, лишь Демире не спалось. Стоило глаза закрыть, виделись мешки с зерном, холсты, меховые шкурки. Экое богатство, стольким трудом добытое, и отдать просто так, за право жить на земле Киммерии!

С досадой думала она, как жили селяне, как бедовали в лютую стужу, в бескормицу, в засуху, в лесные пожары! Как отнимали пашни у кустарниковых зарослей, вырубая колючие ветви и корчуя корни! Как осушали топкие болота, превращая в плодородную ниву! Как приносили из лесу молодые яблоньки, прикапывали у домов, пестовали, плодов дожидаясь, и как радовались, когда выспевали крупнее яичка! Лелеяли эту землю, благодарили её, кормилицу, а хозяевами ей не были.

Хозяева — вот они, храп Гир Сена на весь дом слышен. Приехали и забрали, как своё. А не заплатишь оброк — в тюрьму мужчин, в рабство женщин.

Слушая, как закипает в ней гнев, Демира поднялась, набросила на рубашку большой суконный плат и вышла из избы. Светлая лунная ночь баюкала вёску, качала тихими ласковыми руками, одувала прохладным ветром спящие веки ставен, оглаживала рогозинки на крышах.

Демира села на ступень крыльца, посмотрела на звёзды. Вот они, богов очи, вот кто над всеми хозяева — боги, а не государи. А государь Аль Магруф — смертный, такой же, как все, и оброком деревню обложил лишь потому, что власть обрёл. А не будь её, кто б его послушал?

Демира тихонько вздохнула. О, если бы она могла попрать неправедный закон!

Скрипнула дверь. Она подняла голову. Далер, босой, неподпоясанный, вышел на крыльцо, молча сел рядом с нею, но проследил, чтобы не коснуться ненароком, и его взгляд успокоил Демиру. Худого ей слуга государев не сделает. А коль посмеет, то огненный бог защитит свою дочь.

— Что, не спится тебе? — шёпотом спросила она. — Убёг, не выдержал?

— О, если б только это, Демира! — Далер негромко рассмеялся. — Храпит, как бешеный вепрь! А тем, на чём сидит и чем думает, трубит ещё громче!

— Постелить тебе на лавке в куте? — предложила она, запахивая на груди платок и смущаясь, что колени её прикрыты лишь нижней рубашкой. — В дедушкиной горенке нельзя, — добавила твёрдо.

— Не хлопочи, — отозвался он, — не впервой мне ночевать с ним, угомонится скоро. Посижу тут с тобой.

— Твоя воля.

— Демира. — Он повернулся, оглядел её, поймал спокойный взгляд ясных глаз. Неубранные волосы тяжёлой волной спускались по спине девушки, тёмная прядь лежала на груди, под тонким полотном рубахи угадывались стройные бёдра.

— Говори, — отозвалась она, и тогда он понял, что обратившись к ней по имени, ничего не сказал, остановившись, залюбовавшись её равнодушной строгой красотой.

— Ты так легко отказала мне, — с сожалением произнёс он.

— Я сказала почему, — напомнила Демира.

— Я понял, — ответил Далер, и она вдруг с удивлением отметила, что застывший свинец в его глазах сейчас плавится, почти кипит. На неё смотрел живой мужчина, не чуждый земных страстей и, возможно, не столь безучастный к простым людям, как показалось ей прежде.

— Я за солью приеду и снова тебя увижу, — сказал он.

— Твоя служба того требует, — согласно кивнула она.

— Подумай, Демира. — Серые глаза взглянули с мольбой. Он просил её! — Просто останься в миру. Я не требую от тебя скорого согласия! Но ты просто живи земной жизнью, год, или два, или больше… Столько времени, сколько нужно, чтобы отозвалось твоё сердце! А я буду приезжать к тебе, говорить с тобой.

— Далер, каких безумств ты невольник? — Демира с сожалением покачала головой. — Я не пойду за тебя замуж, ни сейчас, ни через год или два. И в миру не останусь! Последние дни проживаю с родными и скоро вернусь в храм Солнца навсегда!

— Это ты безумств невольница! — горячо возразил он. — Что даёт тебе твой бог?

— Свет! — ответила она.

— Свет… — повторил он, осознавая; подался вперёд, протянул руку, но не коснулся её, а лишь провёл ладонью перед её лицом, сверху вниз.

— Представь, что свет повсюду! — сказала Демира. — И жизнь наполнена не страданиями, не пустой вознёй, не погоней за властью и деньгами, не лживыми словами, а тихой благостью. Мы — дети света! Мы ограждены от медленной гибели в пучине страстей.

— Гордыня речет твоими устами, Демира, — горько усмехнулся Далер. — Ты с прочими себя не равняешь, ставишь выше!

— Нет, слуга государев, — улыбнулась она, — я лишь хочу посвятить себя Солнцу.

— Но чем плоха тебе жизнь земная? — воскликнул он. — Разве худо тебе здесь, среди родных сестёр, в этом доме, в этом племени?

— Нет, Далер, мне хорошо, — раздумчиво произнесла она, — но, оставшись здесь, однажды я стану такой, как все вы. Как ты.

— Разве я так плох? — спросил он, насмешливо вздёрнул бровь, огладил волосы, притворно охорашиваясь.

— Ты блажен, — тихо отвечала она, — прихотями разум свой потчуешь, вынь тебе да положь, что захотелось. Что, любовь сердечная тебе повелела позвать меня замуж? Ведь нет же, Далер. Я волную тебя лишь потому, что таких, как я, ты не видел прежде! Любая девушка из простонародья сочла бы за честь союз с тобою! Ты красив, не беден, на сытой службе. Но мне не нужен.

— А-а, Демира! — расхохотался Далер и хлопнул себя по колену. — Значит, разглядела, что я красив!

— Не бывает некрасивых людей, — объяснила она. — Каждый человек красив по-своему. Но есть такие, у которых свет изнутри идёт и далеко окрест освещает… А ты мог бы стать сыном света! Ты впусти его, посели в себе!

— Ты пугаешь меня своей речью, Демира, — он поёжился, будто от сырости, — говоришь точно полоумная еретичка! Молись Кроносу — в нём твоё спасение! А твои думы о Солнце до добра не доведут!

— А ты, небось, думаешь, что спасение моё в замужестве? — фыркнула она презрительно.

— В нём, — согласился он, — ведь ты женщина! Доля твоя женская — за мужем быть, детей рожать, дом блюсти.

— Это удобно, — протянула Демира, — когда доля женская, а не мужская, правда?

— А чем плохо? Ну, чего тебе надо? Чего хочешь? Сладко есть и пить будешь! — посулил он. — Чёрной работой не замараешься! Платья богатые носить станешь, перстни и серьги, красные сапожки! Чего ещё твоей душеньке потребно?

— Света!

— Тьфу ты! — Далер в сердцах плюнул и встал.

Демира тоже поднялась. Они стояли так близко, смотрели друг другу в глаза, и, если бы он сейчас схватил её за талию, поцеловал… даже просто коснулся её руки — этого было бы достаточно, чтобы закрыть ей дорогу в храм. Он знал это. И она знала, но не боялась, и её бесстрашие на грани безумия удерживало его. И ещё что-то, новое, неведанное прежде, чему он не находил объяснения.

— Тебе в путь с рассветом, — напомнила она, — ложись. Вепрь-то утих, слышишь? Не трубит больше.

— Мне спать не хочется, — ответил Далер, — беседа с тобой разогнала сон. Но я пойду, тебя жалея. Я уеду, а тебя ждёт новый день, полный труда. Доброй ночи тебе, Демира. Я вернусь. И крепко подумаю в пути над твоими словами.

— И тебе доброй ночи, — тепло прозвучал её голос. — Ты ничего не понял, но ты первый мужчина, который выслушал женщину, как равную себе, и попытался понять! Я благодарна тебе. Ложись. Рассвет скоро.

Он посторонился, пропуская её в дом, а когда отворяла она дверь своей горенки, окликнул, попросил вернуться. Она подошла.

— Чего забыл?

— Я должен тебе сказать! — Далер смотрел на неё, говорил негромко, но слова рвались вперёд, обгоняя сознание. — Ты очень красива, Демира. Так красива! Я перевидал и познал немало женщин, но такой красоты прежде не встречал. Это особенная красота. И, кажется, я понимаю, что такое, когда изнутри идёт свет. Ты светишься.

— А ты не глуп! — рассмеялась она. — Нашёл-таки короткую дорогу?

— Я сказал тебе то, что чувствую!

Она подняла руки над его головой, сотворила знамение и прочла молитву.

— Иди, — сказала. — Да будет с тобою свет! Верь в него, и он осияет твою жизнь!

— Я увижу тебя поутру? — с надеждой спросил он. — Проводишь обоз?

— Провожу, — кивнула она, — хоть никакой радости отдавать наше добро не вижу.

— Не новое откровение, — горько усмехнулся Далер. — Прощай тогда, до рассвета.

Но сперва дождался, покуда она войдёт в свою спаленку, и, когда за нею закрылась дверь, вернулся к себе. Он долго не мог уснуть, лишь под утро провалился в короткий сон и пробудился ещё до восхода.

Свет

Гир Сен крепко спал и даже не храпел. Далер не стал его будить, тихо поднялся, оделся, взял сапоги, вышел из дома, вдохнул прохладный воздух, постоял, глядя на гаснущие в синем небе звёзды. Обулся, сошёл с крыльца, прошагал огородной тропинкой к колодцу.

Демира вытягивала журавелем ведро с водой. Далер хотел помочь да не решился. Подойдёт ведро перехватить, испугает её, она в сторону метнётся, коснётся его ненароком… Ну её, блаженную! Худого ей он не желает.

Демира перелила воду в другое ведро, отпустила журавель. Туго плеснуло в глуби колодца.

— Утра доброго, — негромко поздоровался Далер. — Дай, подсоблю.

Она посторонилась, протянула ему порожнее ведро.

— Сюда лей.

Скрипнула дверь. Заспанная Зофья с подойником пошла к корове. Далер достал ведро, перелил, взглянул на Демиру.

— Умывайся, — велела она, — после снесу корове да телятам пить.

Сама над другим ведром наклонилась, отбросила на спину волосы, зачерпнула воды, умыла лицо. Обернулась, спиной его взгляд почувствовав.

— Чего ты? — Лёгкая досада сквознула в её голосе. — Точно опойный!

— Точно! — рассмеялся он. — Что ты со мной сделала, девка? Какой наговор на сон начитала?

— Дурень, — ответила Демира, — умывайся! — Сдёрнула с края сруба утирку, бросила ему на плечо. — Пойдёшь со мной восход встречать, — не спросила, потребовала. — Помолимся вместе.

— Пойдём, помолимся, — не стал возражать Далер.

Не смущало его вознести молитву старому богу по прихоти блаженной жрицы. Хотелось прикоснуться к тому потаённому, что ведала лишь она, а он только краем сознания догадывался, что это есть настоящее и ценное.

Они вышли через заднюю калитку, миновали сжатое поле, спустились к реке. Демира шла молча и так быстро, что Далер едва поспевал за ней. Точно не по земле ступала девушка, а летела, спешила вперёд, навстречу рассвету.

Берег круто убегал вниз. Демира остановилась.

— Спускаться не будем, — сказала. — Отсюда смотри. Тут хорошо видно.

— Что мне делать? — спросил он.

— Ты сам поймёшь, как почувствуешь свет, — ответила она. — Далер! — окликнула сердито.

— Что? — отозвался оброчник.

— Не на меня смотри! На тот берег! Светает уже!

Он нехотя оторвал взгляд от её разрумянившегося в быстрой ходьбе лица, взглянул на реку.

Над пустошью другого берега изогнулся алый серп, окрасил розовым серую рябь воды. Не послушался слуга государев, не рождение нового дня встречал, а смотрел на жрицу, молитву творившую. Как, золотя небосклон, осветили солнечные лучи её стан, заиграли блеском спелых каштанов в волосах, как полился свет в её раскрытые ладони.

И вдруг сильные руки схватили его за плечи, развернули к восходящему солнцу. Он не поверил тому, что почувствовал; преодолевая сопротивление, взглянул назад. И обомлел от увиденного. Демира стояла в двух шагах, и руки её оставались поднятыми, ловящими лучи Светила.

— Не туда смотришь! — рассмеялась она, и снова ощутил Далер прикосновение её пальцев, и повернулся к восходу, как она повелела.

— Как ты это делаешь? — прошептал он сорванным от волнения голосом.

— Светом! — отозвалась она, и жаркий ветер дохнул ему в лицо, заставив зажмуриться, горячая волна поднялась в груди, наполняя душу неистовой радостью.

Огненный шар коснулся плывущих над водой облаков, и Далер неотрывно смотрел на него, чувствуя, как закипают на глазах слёзы. Не от ослепительного света, а от того, что происходило в сердце, меняя сознание.

А потом что-то коснулось его волос, он ощутил затылком тёплое дыхание, стремительно обернулся… Но она стояла там же, где прежде, не двигаясь, подняв руки. Он охнул, и оборвалось дыхание от прильнувших к его губам нежных девичьих губ.

Он целовался с солнечным светом, упиваясь теплом, наполняясь жизнью, и вдруг ушла из-под ног земля, и два белых крыла легко подняли его ввысь, понесли к золотому потоку, льющемуся с небес.

Миг забвения казался вечным. Но солнце взошло, возгорелось животворным огнём, воцарилось в чертогах блистающих, и Демира опустила руки, окликнула Далера. Он шагнул к ней, встретился взглядом с её сияющими глазами. Да разве мог он ошибиться, перепутать это чувство с другим? Это её губы, чуть полноватые, алые, спело ягодные, сливались с его губами. Она целовала его, унося на жреческих крыльях в свой лучезарный, богосиянный мир.

Она тряхнула головой, засмеялась счастливо:

— Это Свет!

И он хотел броситься к ней, обнять, поцеловать по-настоящему, но не сдвинулся с места, вдруг осознав, что никогда не сделает этого. Не потому, что она могла удержать, не простирая рук. Потому, что понял: любовь есть свет. Тот свет, ею взятый от солнца и отданный ему, наполнивший благостью душу, а тело живой, бурлящей силой.

— Демира! — выдохнул Далер. — Я вернусь за солью! Ты скажешь мне «да»?

Она покачала головой.

— Когда вернёшься, ты будешь счастлив встретить ещё один рассвет со мной. Иного и не пожелаешь!

— Да что ты болтаешь, блаженная?! Я смертный! Грешник, как всякий путник земной! И не равен жрецам!

— Ты сравняешься! — уверила она.

— В твоём храме нет мужчин! — напомнил Далер.

— Воздвигнешь свой! — не смутилась Демира. — Идём! Тебе пора в путь!

— Вот, возьми! — Он снял с руки серебряный браслет с отполированной бирюзой, протянул ей. — Пусть будет память обо мне до новой встречи!

— Нельзя, Далер, — она вздохнула с сожалением. — Это очень красивая вещь, но я не могу брать дары от мужчин.

— Да что за вера у тебя такая? — воскликнул он в сердцах. — Что за бог?

— Теперь это и твой бог тоже, — сказала Демира. — Идём же! Уже проснулся твой начальник, и Вильма подняла солдат.

— Тогда ты мне дай какую-нибудь подарёнку, — попросил Далер.

— На колодезе утирка сохнет, забери, — разрешила она, — коль неугомонный такой. Холст добрый, сама расшивала, Рика только нити красила.

— Благодарю, — улыбнулся он. — К тебе нельзя прикоснуться, так хоть к холсту, что твои руки помнит.

— Иди давай, хворобый! — фыркнула Демира. — Принесло же тебя! Чем ты думаешь? Увидел девку и ума лишился!

— Да тебя чуть качни, сама сойдёшь с дороги! — поддел её в ответ Далер. — Пошто на Свет свои шалости валишь?

— Так ты же видел, я в стороне стояла! — ахнула она.

— Как возвернусь, сама рада будешь со мною поехать! — уверил он.

— Так и разбежалась, безумник! — отругнулась Демира. — К лекарю тебе надо, болезный! Да только от хвори разума нет лекарств!

— Сама ты юродивая!

— А ты дурак!

— Балда!

— Полено!

Так, беззлобно перебраниваясь, дошли они до калитки, прошагали к колодцу. Далер забрал утирку, а Демира подхватила вёдра и заспешила поить скотину.

Ей навстречу из коровника выскочил Гир Сен. С опухшей мордой, непроспавшийся, в одной исподней рубахе. Пошёл в нужник да перепутал, не ту дверь отворил. Не разглядев, башкой о балку треснулся, в навоз ступил, соскользнул ногою, пролетел вперёд и шмякнулся в корыто с помоями. Подниматься стал, зацепил рукою вилы, огрёб по хребту тяжёлым черенком. А выходя, на грабли встал и по лбу получил.

— Не сарай, а чертоги Аида, чтоб вас всех разорвало! — рявкнул, увидев Демиру.

— И ты не болей! — спокойно отозвалась она.

Ворча и сквернословя, Гир Сен потопал в нужник. Далер вернулся в дом, забрал свою суму с оброчной грамотой, печатью, пергаментами и чернильницей.

— Ты к государю близок, добрый человек? — спросила Зофья, нарезая хлеб к утрене.

— Нет, девочка, я лишь оброчный писарь, — отозвался он, садясь на лавку. — Вот, — с усмешкой кивнул в сторону двери, — начальник мой, что в помоях искупался, он Аль Магруфу о каждой собранной подати отчитывается.

— Упроси его, — взмолилась Зофья, — чтобы поклонился правителю, оброк нам хоть на треть уменьшил! Не вытянуть нам, Далер! На эту зиму зерна хватит, ещё с прошлой осталось, хвала богам! Но ежели кажный год вдвойне платить будем, голодовать станем! Ведь на посев оставлять надобно, скотину ещё кормить!

— Даже думать забудь! — Его глаза вмиг застыли серым свинцом. — Не станет Гир Сен просить о вас, а стал бы — не дал бы государь поблажки!

— Тебе сестра моя приглянулась… — Зофья голову опустила.

— Ты её за оброк, никак, торгуешь? — Усмешка презрения скривила его губы.

— Ты что? — Она отпрянула назад. — Как подумать мог? Как язык твой повернулся такое сказать? Ради неё, ведь храм Солнца с деревни кормится, сократи оброк!

— Да не могу я, девица! — Далер схватил её за плечи — этой-то касаться можно! Вгляделся в глаза, такие же ясные, полные живого огня, как у Демиры. — Мой глас — писк комариный! — вздохнул с сожалением. — Не по доброй воле я на этой поганой службе! В моих силах бы изменить всё, так не ездил бы по весям с печатью!

— Ну-у! — В дом ввалился Гир Сен, кое-как замывший с рубахи помои. — Корми нас, хозяйка, да в путь!

Зофья сноровисто налила молока, подала трапезникам по куску хлеба. Целый каравай с собой ещё завернула, творога, пива баклажку. Чтоб поперёк глотки встали поборникам эти харчи!

Рассиживаться некогда было. Быстро поели, вышли из дома. Рика рубила в корыте крапиву для кур и даже головы не подняла, не глянула в сторону сборщиков. Скорей бы со двора убрались, дармоеды бесстыжие.

Подошла Демира, отворила ворота на улицу. Гир Сен, почёсывая живот и сыто рыгая после молока, вышел первым, за ним Далер. Телеги с мешками и прочим добром уж на дороге стояли, и солдаты в сёдлах ожидали приказа трогаться в путь.

— Прощай до грядущей встречи, — тихо сказал Демире Далер. — Думать о тебе все дни буду.

— Поезжай с миром, — напутствовала она, и когда он садился на телегу, опять ощутил затылком прикосновение её губ.

Обернулся. Она стояла, смотрела на него, улыбалась… А во взгляде такое было… Так смотрят, когда на век прощаются, вбирая в память облик, зная, что не увидятся более. Дурное предчувствие сжало холодом сердце, но он отогнал прочь тревожные мысли. Улыбнулся ей, махнул рукою, хлестнул легонько коня. Заскрипели колёса по пыльной дороге, и опустела улица. Не стерпел Далер, оглянулся. Не ушла она, вслед смотрела, покуда не скрылась за лесом последняя телега обоза.

Кровавое золото

Мытари приехали через пять дён.

Путь в столицу верхом занимал два дня, а с обозом — так и все три. Выходило, что, приняв дань от солнцепоклонников, государь Аль Магруф тотчас же отправил в селение новых гонцов. Без обоза. Солдат. Хорошо вооружённых, на быстрых, выносливых конях.

И опять в деревне оставались лишь бабы и дети. Из мужчин — только дедушка. Он застудил на солончаке поясницу и вернулся домой с первой телегой. Полдесятка мужиков в копи трудились, просеивали соль, в мешки ссыпали, а прочие на золотом руднике работали, спеша закончить до прибытия сборщиков, да не успели.

— Что это, дедушка, почему солдаты с арбалетами скачут? — Демира поднесла ладонь ко лбу, закрываясь от слепящего закатного солнца. Яркий свет мешал разглядеть мчавший к деревне отряд, но, что не давешние это оброчники, другие, она поняла сразу.

— Как много их! Как спешат, коней не жалеют! — встревожилась Зофья.

— Нешто война? — прошептала, бледнея, Рика.

Они стояли у открытых ворот общинного амбара. Только что вымели пол да проветрили, внесли в чистое первые мешки с солью. Сами управились, без мужиков. Дедушка с завязанного конца брал, Демира с Зофьей — за углы, так и стаскали. Рика обтирала уставшего старого мерина, поила, оглаживала, жалеючи честного труженика: «Дотащил ведь телегу, довёз тихонечко, отдохни теперь, похрусти, вот морковочка».

Довершили работу дед с внучками и на дорогу вышли постоять, тут и встретили отряд.

Большой, душ под полсотни. Облако пыли поднялось от конских копыт, земля загудела от топота. Грозен был вид государевых солдат, и горестное предчувствие охватило Демиру: ужель и вправду война?

— Бог Солнце защитит нас, — тихо сказал дедушка.

Так и запомнила молодая жрица эти последние мирные мгновения: сухая ладонь старика на её плече, его холщовые, луком крашеные штаны в солёной пыли, светлые глаза в сеточке морщин, глядящие печально и ласково.

Рика с закатанными до локтя рукавами, с пустым ведром в руке. Не к добру примета. Замешкалась, нет бы в сарае оставить, а она с собой принесла. Воды хотела набрать, миски после простокваши перемыть. Холодную, кисленькую хлебали, хлебца прикусывали, легко полудновали, чтоб не надрывать брюхо, таская мешки.

Рика соль не носила. Демира отослала её мерина обиходить, прежде чем дедушка покликал подсобить. Он не знал покуда о внучкином грехе, и надеялась старшая сестра, до свадьбы всё останется в тайне.

Зофья, утирающая передником пот со лба. Упарилась, работая, хоть и не жарко было. Отступил летний зной, к осени срок подходил. Чёрные волосы девушки выгорели на солнце, каштановыми стали, с непокрытой головой ходила всё лето.

Почему-то красота сестёр показалась Демире особенно яркой, сильной, пронзительной. И все образы в этот вечерний час виделись остро, навсегда врезаясь в память.

Отряд подъехал к воротам. Предводитель — высокий, немолодой, с проседью в тёмных волосах и длинной бородой, заплетённой в косу, легко спрыгнул с коня, шагнул к Демире.

Лохматые чёрные брови сошлись на переносице, пустой, немигающий взгляд остановился на золотом обруче в волосах девушки, на сверкающем на груди амулете. А потом латник протянул руку, схватил Демиру за плечо, подтащил к себе, другой рукой сорвав обруч с её головы и цепь с образом Солнца.

Она не вскрикнула, вопль замер в горле. Точно пыльный мешок набросили на голову, она задохнулась, губы шевельнулись, силясь захватить воздух. Она вмиг поняла неотвратимость случившегося и что это не беда ещё, не конец света. От чего всю жизнь охранялась — то не самое страшное.

Плечо саднило, мужские пальцы, казалось, дотянулись до самого сердца, но эту боль скверны Демира ощущала будто в стороне от себя. Словно раздвоилось её сознание, поставив впереди растерянную, испуганную мирянку, отодвинув назад, заслонив опоганенную жрицу.

Самое ужасное свершилось, уже запущен молот судьбы, уже не остановить, не раскрутить в обратную сторону колесо времени. Они знают всё.

Дедушка вскрикнул высоким, птичьим голосом, метнулся к Демире, отстраняя, закрывая её хрупким своим телом.

— Не трожь её! Тебе не можно!

Удар кулака отбросил старика к телеге. Он упал затылком на перекладину, охнул, сполз вниз, протянул в пустоту слабые руки, не веря происходящему.

— Мне, — хищной улыбкой зазмеились тонкие губы главного, — можно!

— Дедушка! — страшно закричала Демира.

— Дедушка! — Рика и Зофья бросились к старику, подняли.

Струйка крови стекала из его разбитых губ, пачкая реденькие усы, бороду, капая на белую льняную рубаху.

— Назад, шлюхи! — взревел предводитель, и солдаты схватили рыдающих сестёр, оттащили в сторону. Крепко держали, руки выкрутив, глухие до мольб их и до проклятий.

Главный поднёс окровавленный кулак к лицу дедушки, сунул под нос жреческий амулет.

— Что это, старый мерзавец? Это золото? Откуда оно? Говори! — Железные пальцы сомкнулись на высохшей шее старика. Начальник отряда с томительной медлительностью поднял невесомое тело, оглядел, любуясь, упиваясь своей силой и властью, поборол искушение переломить тощие позвонки, как хрусткую ветку, и швырнул старика наземь.

— Дедушка! — захлебнулась воплем Демира, метнулась и ослабла в цепкой паутине солдатских дланей. — Пустите! Это моё золото! Оно из храма Солнца!

— Врёшь, шлюха! — Крепкая пощёчина оглушила, ослепила её.

Рот наполнился солёным, она сглотнула, не сразу поняв, что это её кровь.

— Не бейте её, — простонал дедушка, силясь встать.

Его штаны замарались в пыли, рубаха порвалась у ворота, красная струйка текла из разбитого рта, дрожали худые коричневые руки, хватались за землю, за свою, родную землю, чтоб опереться о неё, оттолкнуться, поднять немощное тело. А земля не давала подмоги, застыла в ужасе, не зная, как защитить, ведь в веках на себе зла не видела.

— Дедушка, дедушка! — Демира рванулась из паучьих клешней, кинулась к старику, но кулак догнал в спину, сбил её с ног.

Она упала, открывала рот, как выброшенная на берег немая рыба, не могла вдохнуть, боль раскалённой звездой раздирала грудь. И сёстры голосили, бились в железных сетях безжалостных рук.

— Оставьте их, — прошептал родоначальник. — Я покажу вам золотомойню!

— Так-то, трухлявый пень! — удовлетворённо хмыкнул предводитель, брезгливо вытер окровавленные пальцы о старикову рубаху, схватил деда за шиворот и потащил за собой.

— Обманешь, — пригрозил, — сучек твоих на куски разорвём конями! Заприте их! — приказал солдатам.

— Дедушка! — простонала Демира, поднялась, и опять длань карающая швырнула её о землю. Будто что-то оборвалось внутри, кипятком обварило в боку, и снова перехватило дыхание, потемнело в глазах.

— Молись Солнцу, дитя! — успел сказать старик.

Начальник отряда бросил его впереди седла и пустил коня вскачь. Сестёр втолкнули в амбар и заперли. Лязгнул тяжёлый засов, и стихли хохот солдат, топот и ржание коней.

Рика и Зофья кинулись к избитой, растрёпанной Демире, обнялись, смешались слезами. Тайну их золота раскрыли, и всему племени грозило наказание. Им оставалось только молиться, чтобы оно не было слишком суровым. Уповать на милосердие щедрого, дарующего жизнь, тепло и свет бога.

Демира опустилась на колени, подняла руки и принялась читать молитву. И сёстры склонили головы, повторяя напевные строчки. За привычными словами, наполненными истовой верой, утихли рыдания, и вернулась надежда.

Сейчас неважно было, что жрица Солнца осквернена мужским прикосновением и не посмеет вернуться в храм. То, что прежде казалось таким ужасным, свершившись, ничего не весило. Что значит судьба одной жрицы? Демира не думала об этом. Страх за того, кто вырастил и укрепил в жизни, душил, затягиваясь на шее липкой петлёй.

Только бы они не били больше дедушку! Он совсем старенький! Такой хрупкий, уже не плоть, почти дух!

Воспоминание о тяжёлом кулаке предводителя заставило её содрогнуться. В боку до сих пор горело, кололо сотнями игл при каждом движении. Один удар способен искалечить и даже убить! Ничего не значит человеческая жизнь для государя, ценно только золото!

Это сборщики оброка поведали ему о драгоценных жреческих знаках! Прежние поборники и не глядели, из какого металла они отлиты. Медь, серебро ли, золото — всё едино. Выменяли на зерно, на соль, в городе купили, то племени забота — как бога своего ублажить. И равнодушно смотрели мимо, сбирали богатую дань и уходили восвояси.

А Гир Сен ушлым оказался! Даром, что пьян был, а заметил и доложил Аль Магруфу. И Далер, что в глаза ей глядел, добрые слова говорил, замуж звал, не помешал начальнику, а быть может, и сговорился с ним. Что ему мимолётная любовь к какой-то жрице, когда племя золотым рудником владеет! И награда правителя обеспечит безбедную жизнь до самой старости!

А она открыла ему Свет, душой устремилась навстречу, веря, что навсегда изменит его сознание, очистит разум от грязи земной!

Осознание его подлости ударило так остро, что забылась боль в боку. Душевная мука перекрыла телесную, мёртвым холодом сковала нутро, стиснула сердце колючими когтями.

— Это из-за меня! Это я виновата! — простонала Демира, пряча в ладони лицо, не смея смотреть сёстрам в глаза.

— Ты не виновата, — Зофья тихонько погладила её по волосам. — Не твоя беда, что их души подобны бездонным пастям. Ты всегда носила эти знаки и не должна была снимать их, опасаясь, что они подумают.

Шум, плач, окрики послышались снаружи. Рика метнулась к двери, силясь разглядеть сквозь щель меж досок, что там.

— Кронос всевышний! — Она едва успела отскочить назад.

Лязгнул засов, дверь открылась, и, пихая в спины, раздавая тумаки, сквернословя, солдаты стали загонять в сарай жителей деревни. Всех, кого нашли, пройдясь по дворам — баб, стариков, ребятишек.

Испуганные, выброшенные из своих домов, безоружные люди, беспомощно озирались, закрывались от ударов. Дети плакали, бабы голосили, старухи кричали проклятия.

— Вильма! — Зофья первая увидела сестру, бросилась к ней.

Всегда весёлая, сыплющая шутками, острая на язык, сейчас растерянная, притихшая, она качала орущего ребёнка, привычно оглаживала по головке, совала ему в ручку сухарь, а сама будто не понимала, что делает. И на людей смотрела, их не видя, и сестру не сразу признала.

— Дай его мне! — Зофья схватила зарёванного племянника, и Вильма послушно отдала дитя, не сказав ни слова.

Солдаты втолкнули в сарай идущую последней хромую старуху, захлопнули дверь, задвинули засов. Худая и маленькая, она не удержалась на слабых ногах, споткнулась, пролетела вперёд.

— Бабушка, бабушка! — Демира успела подхватить её, не дала упасть.

Старуха подняла голову, взглянула на девушку, отёрла дрожащей рукой мокрые глаза. Прожив долгий век, она не утратила ясность ума и, признав жрицу Солнца, воскликнула скорбно и безнадежно:

— Помолись за нас! Чтобы достало нам сил встретить последний рассвет!

— Замолчь, сумасшедшая! — Вильма, бледная, с перекошенным лицом, подскочила к старухе. Алый плат сбился ей на затылок, голос дрожал, срываясь. — Что ты пророчишь? — прокричала она. — Точно ворона, каркаешь!

— Тише, Вильма, тише, — Демира хотела обнять её, успокоить, но сестра сама схватила её за плечи, развернула к свету, что падал узкой полосой через маленькое оконце под крышей. Солнце село, но не стемнело ещё.

И в сумерках разглядела Вильма разбитые губы старшей и засохшую кровь на платье.

— Били! — Она закрыла рот ладонью, глуша в себе крик. — Что будет с нами? Зачем нас сюда согнали?

— Не знаю, Вильма. Они на рудник поскакали. Они дедушку били, — Демира заплакала в голос, — они про золото знают! — простонала сквозь рыдания.

— Что с нами будет? — разом загомонили бабы.

— Оброк такой наложат, что не поднять!

— Впроголодь жить станем!

— Покуда нас с бабкой к сараю вели, я видала, как с Хустова дома тягали перины и сундуки, скотину со двора гнали! — сказала бойкая девчонка, первое лето ходившая в невестах.

— Заберут подчистую всё в наказание!

— Мужиков на руднике пороть станут!

— Нас тоже могут!

— Ох, детей бы не трогали! — вздохнула брюхатая молодуха-первородка, и все зашикали на неё:

— Болтай, да не заговаривайся!

— Детей не тронут!

— Нечто они звери, малых забижать?

— Они, — тихо сказала Демира, — звери. Помолитесь со мной, чада Солнца.

— Мамо, простите меня, дуру! — вдруг закричала Вильма, бросилась к свекрови, обняла её.

— И ты, дитятко, прости меня, старую! — И две женщины, связанные общей бедой, разрыдались на плечах друг у друга, забыв о ссорах и обидах.

День завершился. В сгущающихся сумерках измученные страхом и неизвестностью люди слышали пьяный хохот вдалеке, скрип тяжело гружёных телег, всхрап лошадей. Долго не утихала возня.

До прихода ночи селяне вознесли молитву ушедшему Светилу, искреннюю, горячую. Выброшенные из домов, загнанные, как скот, в сарай, они хранили надежду, что огненный бог защитит своих детей. Только вера держала их в эту бесконечно длинную ночь.

Кое-как угомонили малых, а сами до рассвета глаз не сомкнули, вслушиваясь в каждый звук, изредка тихо переговариваясь. Сердце сжимало тревогой за мужей, братьев, отцов, работавших на руднике. Что сделают с ними солдаты? Что будет с дедушкой?

Первые солнечные лучи скользнули в оконца амбара. Проснулся и заплакал чей-то ребёнок, мать поднесла его к груди.

Рика, прильнувшая головой к плечу Демиры, тихо вздохнула, погладила себя по животу. Точно твёрдый камешек засел там, тянул вниз. Вчера, когда главный ударил дедушку, в ней будто подпрыгнуло что-то и оборвалось, разлившись над лоном гадкой, маятной болью. Так и не утихло. Рика понимала, что это дурной признак, и, если не лечь в постель и не пить отвар, над которым лекарка наговор прочтёт, можно потерять ребёнка. Но что она могла сейчас сделать? Лекарка тут же находилась, среди прочих, и так лицом за ночь осунулась, что ей самой укрепляющий отвар кто бы подал.

Захныкал Вильмин малыш, во сне отлежавший матери руку. Она переложила его на другую, развязала ворот рубахи, выпростала большую, налитую грудь, дала ребёнку. За ночь мальчик обмочил и штанишки, и рубашку, Вильма сняла с себя передник, и в него завернула дитя. Теперь и передник был мокрым. Зофья увидала, сняла свой, подала сестре.

Вильма укутала ребёнка в сухое, и, пригревшись на руках матери, малыш уснул. Кто-то из детей постарше попросился по нужде, и Зофья свела его в дальний угол, дала старое ведро. Чистый сарай, тут припасы хранятся: соль, мука, зерно, на пол гадить не можно!

Согнанные в амбар, проведшие ночь взаперти, не знавшие о судьбе своих близких, женщины проживали утро нового дня, следуя привычному распорядку. Веря в добрые силы, они сами творили добро, не ведая, что всё уже в прошлом, и не важна теперь чистота одежды и помещения для припасов. Думы, потребы, желания солнцепоклонников больше ничего не весили в этом мире, где ценно было только золото.

Послышался топот копыт десятков коней, и женщины замерли, вслушиваясь. Солдаты возвращались с рудника. Сейчас выпустят. Должно, досталось мужикам на орехи! Мало что оброк удвоили, а теперь придётся и золотом платить ежегодную дань! Пропади ты пропадом, государь Аль Магруф, бездонная глотка!

Лязг дверного засова разорвал напряжённую тишину, ударил хлыстом по натянутым нервам. Люди вскочили на ноги, бабы похватали ребятишек, и все сгрудились вместе, тесно прижавшись друг к другу в едином предчувствии неотвратимой, страшной беды.

С рывка распахнулась дверь. На пороге стоял главный, щурил злые чёрные глаза. Тонкий, крючковатый нос делал его похожим на грифа — дурную птицу, жрущую всякую падаль. Два солдата пришли с ним, целили из арбалетов в безоружных женщин и детей. Их доспехи были забрызганы чем-то тёмным, и селяне не сразу осознали, что это кровь… Их мужей и братьев кровь!

Крючконосый оглядел толпу, рявкнул:

— Вот их жрица! Взять её!

Двое солдат схватили Демиру, заломили руки, так что суставы хрустнули, потащили на улицу. Она задохнулась от боли, в глазах потемнело, вскрикнуть не могла и будто через стену услышала глухой приказ:

— Сожгите их всех!

Бабы страшно закричали и, закрыв спинами детей, бросились на солдат. Но не успели пустить в ход ни ногти, ни зубы — стрелки разрядили арбалеты…

Демиру бросили наземь, и, пока вязали за спиной руки, она видела, как упали замертво Вильмина свекровь и вдова, принявшая в свой дом скальда Бойку. Тяжёлые сапоги убийц прошлись по ним, и, громко хохоча, они расшвыривали в стороны детей, хватая за косы приглянувшихся девушек.

Здоровенный детина с пучком рыжих волос на выбритой башке тащил Вильму, намертво вцепившуюся зубами в его руку, орал от боли и бил её по голове пудовым кулачищем. Вильма не размыкала челюстей, как волчица в последней, смертельной схватке. Кровь заливала ей глаза, и вдруг она резко дёрнула головой, вырвав кусок плоти из руки солдата, кинулась на него, сбила с ног и вгрызлась ему в горло.

Её дитя лежало бездыханным у мешка с солью, пятно крови темнело на стене, и целая лужица натекла с разбитого затылка ребёнка, замочив Зофьин передник и превратив в рубины белые кристаллики рассыпанной соли.

Вильму оттащили от бьющегося в агонии солдата и пинали в голову, в живот, в спину, топтали ногами. Демира видела, как железная подкова чёрного сапога встала на горло сестре и опустилась…

Жрица Солнца охрипла от крика, но продолжала кричать, билась головой о землю, моля богов лишить её зрения. Но те, кто правят людскими судьбами, оглохли, ослепли, отвернулись. Никто не пришёл на подмогу в тот кровавый рассвет последнего дня племени.

В храме Солнца жриц учили магии света, любви и добра. Демира могла взять с неба солнечные лучи и согреть ими, осветить, утешить самое печальное сердце, прогнать из души скорбный мрак. Она несла свет истины, свет знаний, делилась светом с каждым, кто в нём нуждался. Она верила, что свет способен очистить самую тёмную и грешную душу, но оказалась бессильна против такого чудовищного зла.

Демира видела, как два солдата приволокли Зофью, бросили на землю, поросшую мелкой гусиной травкой, завернули подол платья на голову, разбросали в стороны тонкие руки.

Демира слышала сухой треск хрустнувших запястий под тяжёлыми подошвами сапог и страшный крик сестры.

Демира видела, как с плотоядной ухмылкой расстегнул штаны и упал на Зофью тот, кто гордо звался мужчиной и воином, кто по долгу защищать был обязан.

И, увлечённые насилием, они не заметили Рику, подбежавшую сзади. Где нашла она ржавые вилы без черенка? Нашла ведь где-то, разглядела, ухватила и ударила в широкую спину, под которой вздрагивало, вбиваемое в землю мощными толчками, тело её младшей сестры.

Мерзавец взвыл, захрипел, тяжело заваливаясь набок, а меткий стрелок у амбара зарядил и навёл арбалет...

Короткий тяжёлый болт пробил Рике ключицу, отшвырнул её почти туда, где лежала связанная Демира. Она уже не кричала, лишь немо разевала рот, корчилась на залитой кровью траве. А стрелок упёр ногу в спину убитого, вилы, Рикой вонзённые, выдернул, подошёл к ней, оглядел равнодушно и всадил пруты ей в живот, прошил насквозь. А потом сбросил перевязь и шагнул к Зофье... А после него пришёл черёд позабавиться тому, кто держал её руки, встав на них сапогами.

Это длилось без конца — кровь, крики боли и отчаяния, хохот душегубцев, плач детей, проклятия, стоны умирающих. Демира видела всё, но не падала в милосердную пучину беспамятства или безумия.

Высоко поднялось солнце над амбаром, ставшим огромным жертвенником, когда подошёл предводитель и досадливо бросил:

— Да жгите их всех! Ещё добро вывозить!

И опять она видела всё! Как оставшихся в живых изнасилованных, избитых женщин; перепуганных, зарёванных детей затолкали обратно в сарай, закрыли тяжёлую дверь, задвинули скрипучий засов и подожгли с четырёх сторон навес рогозовой крыши.

Взревел огонь, пожирая сухой настил, полился вниз, на стены. В амбаре дико закричали люди, качнулась дверь, но крепкий засов, на совесть откованный деревенским кузнецом, выдержал напор, не выпустил. Разве мог знать мастер, какому страшному злу послужит его ремесло?

Рядом с Демирой прошёл солдат, наступил ей на ногу, но она не почувствовала боли и холодной тяжести железной подковы. Она оцепенела от ужаса, глядя на ношу в его руках. Солдат тащил, захватив за рубашки, точно котят за шкирку, орущих чумазых детей. Малые совсем, они выскочили из сарая, не понимая, что происходит, к домам побежали, плача, зовя своих матерей, которых в живых уже не было.

Далеко убежать не успели, в пять шагов догнал их солдат, захватил великаньими пальцами.

Главный грязной работы не касался, на то хватало холуев, желающих отличиться, выслужиться и получить награду. Как вот этого, что выполнял зачистку селения. Не меняясь в лице, он спокойно размахнулся и швырнул обоих детей в огонь.

И тогда Демира снова обрела голос, но в рёве пламени и воплях гибнувших людей никто не услышал её крика. А потом она смогла подняться на ноги и уже не кричала. Стояла и молча смотрела, как горит её деревня, как гибнет её мир, и умирала, сгорала с ним вместе. Потом опустилась на колени, едва не упала, трудно удержаться, когда за спиною связаны руки. Но выпрямилась и смотрела до конца, как рухнула крыша, как разлетелись в стороны алые искры, и одна упала ей на платье, прожгла до колена. Демира опустила голову, прощаясь с соплеменниками, и стала читать молитву.

Солдаты, грузившие телеги разномастным добром, остановились, обернулись. На миг чувство гадливого страха охватило их подлые души. Исполненный глубокой силы голос жрицы звучал как древнее пророчество, как страшное проклятие, способное настигнуть всюду, куда бы ни шёл каждый. Последняя оставшаяся из рода солнцепоклонников, она молилась, и несокрушимой верой были полны слова её. Жрица Солнца провожала сродников в вечность, к ступеням престола Кроноса, и призывала богов покарать душегубцев.

— Замолчь! — взвизгнул по-бабьи тот арбалетчик, что убил вилами Рику, подскочил к Демире, хотел ударить её, но его руку перехватил предводитель.

— Ты испортишь подарок государю! — усмехнулся он. — Жрица солнца, нецелованная дева! О, Аль Магруф будет доволен!

— Светило испепелит тебя! — Демира смотрела теперь на него, и не скорбь, не боль звучали в её словах, а грозная решимость и ледяная ненависть.

— Меня испепелит твой бог? — Он схватил её за плечи, развернул в другую сторону. — Смотри, безумная жрица! Вот твой бог!

Столб чёрного дыма поднимался над горой, где прежде возвышался ослепительно-белый храм Солнца! Демира пошатнулась, закрыла глаза, не веря в увиденное.

— Что ж не защитил деревню бог твой? — хохотал главный. — Что ж не сжёг моих солдат, вошедших в его храм? Твой бог — ничто! А его жрицы — шлюхи! Они визжали как свиньи на потеху моим молодцам! Вы — стадо баранов! — Он с отвращением сплюнул. — И мои солдаты резали твоим сродникам глотки, как баранам!

— Может, зря, мой господин? — осмелился возразить один из стрелков. Но нет, не потому что пожалел убиенных! — Они своё дело давно знают, — пояснил он, — пущай бы дальше работали на руднике рабами!

— С корнями извести смутьянское племя! — взревел начальник. — В Киммерии народу много, будет кому вынимать из недр золото! Скрыть богатство от государя, да как вы посмели? — Он схватил Демиру, встряхнул, проорал ей в лицо, брызгая слюной:

— Вы ничто, и вашего на этой земле ничего нет, здесь всё принадлежит государю! Вас больше нет, жалкое племя безумцев, и тебя тоже не будет, безмозглая жрица! Когда Аль Магруф натешится тобой, он свернёт тебе башку, как я свернул её тому старому дурню! — Предводитель сжал руку в кулак, а другой сделал выразительный жест, каким откручивают головы петухам и курам.

Он говорил о дедушке! Он убил старика! И когда Демира поняла это, разум перестал держать её в сознании. Ноги ослабели, подкосились, она упала на окровавленную траву, и блаженное забытьё овладело ею, закрыв от глаз это страшное утро.

Сочувствие госпоже Месть

Дорогу до столицы Демира не запомнила.Её бросили в телегу, на мешки с солью, обоз пошёл, бесконечно и нудно скрипели колёса, подпрыгивали на ухабах. За время пути тонкая белая пыль осела на волосах девушки, запеклась на губах едкой коркой. Горькую истину успела познать последняя из рода Солнца: у слёз и соли одинаков вкус.

Как засмеркалось, отряд стал на привал. Демиру стащили с телеги, дали напиться. Подошёл предводитель, оглядел её и велел развязать руки.

Пленницу посадили у костра, зорко следили за каждым движением, но не отпускали в её сторону шуток, не лапали, не донимали.

Демире было всё равно. Она будто во сне пребывала. Сидела, смотрела на огонь, слышала далёкие разговоры и смех солдат, натешившихся насилием и разбоем, и безразлична была к дальнейшей судьбе своей. Что может быть хуже того, что свершилось? Нет больше солнцепоклонников. Нет дедушки, нет сестёр, нет соседей. Никого не осталось. И храма Солнца больше нет.

Стемнело. В руки ей ткнулось что-то, до слуха долетел сердитый окрик. Она опустила голову, посмотрела. Пьяный солдат совал ей миску с кашей.

— Бери и жри, жрица! — хохотал он. — Какая жрица не любит жрать?

Что ему нужно? Демира смотрела в раззявленный смеющийся рот и не понимала. Чего он хочет? Что это? Каша? Он хочет, чтобы она съела кашу? Она, видевшая, как горят в огне её сородичи, будет хлебать кашу?

Добрая каша, жирная, масла не пожалели, жёлтой лужицей натаяло оно в серёдке, блестит, точно большая золотая монета. Золото! Кровавое золото!

Горло стиснуло, желудок толкнуло вверх, Демира согнулась, и выпитая вода выплеснулась из неё в миску с кашей и на руки солдата.

— Шлюха! — отшатнулся тот, и его ухмылка сменилась гримасой отвращения. — Наблевала на меня! — он отбросил прочь миску, встал и пошёл туда, где стояли бурдюки с водой и вином.

Демира по глазам видела, шею бы ей свернул, да приказ главаря не дозволял трогать последнюю жрицу Солнца. В подарок государю везли.

— Маслица поскупился подлить, Жобер! — гоготали солдаты. — Не по вкусу ей твоя стряпня!

— Жрица Солнца же! Золотую кашу жрать привыкши, не грешневую!

— Да на златом блюде ишшо подай!

Паучьи пальцы схватили Демиру за плечо, подняли. Чёрные провалы глаз предводителя вперились ей в лицо.

— Если поутру опять жрать не станешь, в зад тебе этой каши напихаю, поняла? — рявкнул главный, обрызгав слюной, и оттолкнул её.

Демира не удержалась на ногах, упала на траву. Главарь не исполнит обещанное, потому что рассвета нового дня последняя солнцепоклонница не увидит. Ведь нельзя пережить такое горе и остаться в живых! Чтобы сердце и дальше билось, не разорвавшись от боли потерь! Милосердные боги пощадят её, заберут к себе.

Но, прежде чем предстать к ступеням престола Кроноса в вечности, она должна знать! Должна получить ответ на мучивший её вопрос.

— Кто сказал тебе про наше золото? — прошептала она.

Он услышал и снизошёл до объяснения:

— Предателя в своём роде ищешь, глупая жрица? Утешься, нет его! Сборщик оброка сказал мне про золото!

— Как его имя? — прохрипели её губы.

— Далер, — слово ударило как пощёчина.

И опять она падала в бесконечное небытие, кружила в темноте оглохшего и ослепшего мира. Но взошёл новый день, и вернулось сознание. Она продолжала жить, и беспощадная смерть не спешила забирать её.

Солдаты собирались в дорогу, седлали коней. Демира тяжело поднялась, расправила плечи. Боги ничего не делают просто так. И если они оставили жизнь осквернённой жрице, то по умыслу. Она должна свершить то, что объяснит её избранность, что оправдает её жалкое существование. Что же это? Ради чего она выжила, одна из всех? Почему её одну не тронул огонь?

Почему её везли в подарок Аль Магруфу? Из всех девушек в деревне, из всех храмовых жриц предводитель головорезов выбрал Демиру. Опять связали ей руки, бросили на мешки с солью. Снова кони тащили телеги, тяжело поднимались в гору, а всадники развлекали себя болтовнёй в переходе.

— Государь набьёт наши карманы золотом, когда взглянет ей в глаза! Ты видел, Илай, как она смотрит? Ты видел? — Издевательский хохот эхом отразился от скал.

— Она смотрит так, точно знает то, что неведомо смертным! — поддакнул солдат.

— Всякий жрец мнит, будто ведает волю богов! — согласился главный. — Но вчера их жалкое племя сполна познало своё величие!

— Уж точно! — гоготнул Илай.

— Когда Аль Магруф увидит этот гордый огонь в глубине её глаз, он будет щедр! — уверил начальник. — А когда он поставит её на колени, услышит её рыдания и мольбы о пощаде, вкусит сладость её слёз, то добавит ещё горсть монет!

— О да! — солдат причмокнул и потёр руки. — Что может быть слаще плачущей под чреслами полонянки?

Демира вскинула голову, замерла, вслушиваясь в себя. Она поняла вдруг. Вот оно. Вот почему её глазам суждено видеть краски этого дня. Когда приведут её на ложе правителя Киммерии, она заберёт его жизнь. Он главный. Это его приказом брошено в огонь племя солнцепоклонников. А солдаты — лишь пешки. Они тоже умрут, но позже. Сначала государь, потом его псы.

Вот ради чего она осталась в живых. Свершить месть. Напиться их крови, залить ею землю, чтоб из берегов вышли багровые реки, смывая её боль, её родных боль! Поквитаться за погибший мир, за честь сестёр, за этот осенний день, который им никогда не увидеть!

— Чему она улыбается? — в голосе Илая прозвучал отчётливый страх. — Взгляни на неё, начальник! Что она видит? Чему улыбается?

— Умом тронулась, — равнодушно отмахнулся главарь, — она и прежде не в себе была. Все жрицы полоумные. Эй, девка! Чему радуешься?

Демира поднялась, села, не чувствуя боли в связанных руках, не ощущая жажды. Сухие губы шевельнулись, и дрожь скользнула по спине предводителя, когда услышал её страшное пророчество:

— Ты скоро умрёшь.

— Уж не раньше тебя, юродивая! — Главарь рассмеялся, но натянуто, невесело.

Будто морозный ветер дохнул в лицо, но это не от её слов, нет. Должно, холодная простокваша, выпитая утром, кишки студит.

— Она совсем ума лишилась, — с готовностью поддакнул Илай, — связанная, а тебе грозит, начальник!

Демира взглянула на него и проговорила с непреклонной уверенностью:

— И ты скоро умрёшь. Вы все, — она кивнула в сторону солдат, — мертвы. Вы гоните коней, везёте поклажу, но вас уже нет.

— Замолчь, безумная! — Илай размахнулся, но главный перехватил его руку.

— Не бей её! — Он откашлялся и сплюнул. Уже овладел собой, говорил с привычным безразличием. — Не порть государев подарок! Пусть бает, слова её стоят ровно столько, сколько лежит в пустом горшке!

Илай довольно захихикал, расслабился, отбросив дурные предчаянья, а Демира смотрела на желтеющие верхушки деревьев, на голубое, ясное небо и улыбалась спёкшимися губами чему-то, что видела только она.

И в следующий привал не отказалась от трапезы, съела всю кашу до крошки. Для того, что задумала, ей понадобятся силы. Много сил.

А когда ночь затянула чёрную петлю на шее дня, Демира уснула. Не в забытьё упала — в крепкий целительный сон. И когда пробудилась, сразу подумала об оружии.

Обоюдоострый меч или кинжал ей не добыть. Но сгодится всё, что может резать. Коли будет зорка, сумеет найти на городской дороге осколок глиняной черепицы или горшка. И если крепко зажать его в пальцах и ударить так, словно рисуешь линию, то получится перерезать главную жилу на горле.

Демиру бросило в жар, сердце забилось быстрее. Нешто не найдёт черепка? Найдёт, непременно найдёт и свершит задуманное!

Но повезло ей больше, чем посмела надеяться.

За полдень перевалило, когда прибыли в Агропу, столицу Киммерии. Город показался Демире грязным, шумным, полным бестолковой возни и душной вони. Запахи гнилого лука, рыбы, сточных вод забивали нос, вызывали дурноту. Точно замёрзшие оборванцы в толпе, серые каменные дома тесно лепились друг к дружке, срастаясь пыльными шляпами черепичных крыш. Главная улица поднималась на холм и столь узка была, что двум телегам не проехать.

Тётки сушили тюфяки в раскрытых окнах, выплёскивали на дорогу помои из лоханей и отходы из поганых горшков, вытряхивали половики чуть не на головы проезжающим солдатам. Получали ушат крепкой ругани и зубоскалили в ответ.

Демира вглядывалась в загаженные камни мостовой, не валяется ли где ржавый гвоздь, дверная скоба или битая посудина. Увидеть бы только, а уж наклониться и схватить сумеет! Телеги тащатся еле-еле, да руки спереди связаны, а не сзади, подобрать получится!

Но пусто было на дороге. Верно, следили жители, не швыряли ничего. Улица-то ко дворцу правителя вела, часто ездили по ней, и сохрани боги коням на какой дряни споткнуться! Засекут до полусмерти тех, чьи дома рядом стоят, чтоб не извадились в другий раз хлам на мостовую швырять! Помои да моча высохнут, в землю уйдут, с них беды никакой, а вот мусор жители на задние дворы выметали.

Подъехали ко дворцовым воротам и остановились ждать, покуда отопрут. Тогда-то и увидела Демира на дороге блестящую пряжку от сапога. Погнутую копытом коня, но не сломанную, крепкую ещё и, самое главное, из железа откованную, не из мягкой меди отлитую.

Демира легла на живот, подползла к краю телеги, потянулась вперёд так далеко, что едва не упала, но достала, захватила пальцами связанных рук. Телега качнулась, пошла и облегчила ей задачу. Как тронулась, назад рвануло, и Демира свалилась обратно, на мешки, успев укрыть пряжку за поясом платья.

Вот оно, орудие возмездия. Пальцы удобно лягут в железную рамку, обхватят погнутую сторону, а потом она коротко и сильно взмахнёт рукой и выплеснет чёрную кровь государя Аль Магруфа на мозаичные плитки пола.

Она старалась выровнять дыхание, унять бешено стучащее сердце. Волнение мешало запомнить расположение комнат в лабиринтах коридоров. Свершив месть, ей нужно будет найти дорогу назад, вырваться из дворца, миновав стражу, коей несть числа.

Солдаты завели пленницу в большую светлую комнату, где стояла мраморная ванна, устеленная белыми простынями, развязали ей руки и встали у двери. Подошла толстая служанка с бесстрастным лицом, одетая в расшитое медными монетками платье. Поправила белый плат на голове, кивнула в сторону ванны и, когда девушка последовала за ней, задёрнула занавески, закрыв её от взора солдат.

— Послушай, — Демира рванулась к ней, зашептала в ухо, — помоги мне бежать! Я богата, щедро награжу тебя!

Толстуха отстранила её крепкой рукой и выразительно замычала, показывая на свои уши и тыча пальцем в рот.

— Глухонемая! — догадалась Демира.

Помощи от неё ждать бесполезно.

— Эй, жрица! — подал голос солдат. — Сбежать и не думай! Мы здесь! Помойся как следует да не перечь Доре! Она тебя оденет и причешет! Будь покладиста и ласкова с государем, глядишь, станешь его любимой наложницей! Жить будешь как в сладком сне! — и заржал глумливо и громко.

— Я тебя услышала! — стиснув зубы, ответила Демира.

Её голос был полон такой ненависти, что солдат тут же оборвал смех.

— И поживее там! — приказал он. — Не разлёживайся в ванне! Под государем належишься!

Пленница едва удержала рвущийся из груди глухой стон. Они издеваются, наслаждаются её бессилием! Им мало того, что сделали!

Она выдержит маску безразличия, не порадует этих псов своим унижением! Не услышат они больше ни горестного вздоха, ни рыданий!

Дора подошла к ней, протянула руку, чтобы развязать пояс платья.

— Я сама, — не позволила Демира.

Служанка не возражала, отвернулась, опустила в ванну руку, пробуя воду, принесла большой кувшин, долила горячей. А Демира тем временем развязала пояс, вынула пряжку и спрятала её за щёку.

Противный металлический вкус наполнил рот. Она облизнула иссохшие губы, глубоко вздохнула, гася поднявшуюся к горлу тошноту. Это вкус победы, вкус свободы, новый, непривычный, она вскоре познает его сладость! Всё получится, нужно лишь удержать хладность разума, не позволить гневу затуманить очи, а страху сковать тело.

Демира сняла платье, забрызганное кровью её сестры, сбросила нижнюю юбку, рубашку.

Служанка придержала её, помогла взойти на скамеечку из двух ступеней и перешагнуть через край ванны.

В тёплой воде плавали лепестки роз, наполняли воздух медовым ароматом, густым, удушливым, липнущим к гортани. Раньше Демира не думала, как жалки розы в своей глупой, напыщенной красоте. Острые шипы бессильны защитить их от жадных рук. Грубые пальцы рвут нежные цветы, чтобы вдохнуть, выпить, сожрать их прелесть. Миг восхищения недолог, быстро сменяется равнодушием и забвением. Всякая красота мимолётна и обречена, за каждым расцветом следует увядание.

Такая же участь уготована и ей. Они уверены, что их роза нага и беззащитна, что, уничтожив её племя, они лишили её острых шипов. Они ошибаются и дорого заплатят за свою ошибку

Дора смочила губку в отваре мыльного корня, провела ею по плечу Демиры. Остановилась, восхищённо покачала головой, разглядывая причудливые узоры на груди девушки, принялась осторожно омывать их, точно стереть боялась.

Когда послушнице исполнялось семнадцать лет, ей делали первую храмовую татуировку. Расписывали с правой стороны от плеча до бедра солнечными лучами, причудливыми цветами с длинными, стрельчатыми лепестками и затейливо закрученными стеблями, и последние рисунки наносили за месяц до испытания миром. Если жрица выдерживала его с честью и возвращалась чистой телом и помыслами, ей точно так же расписывали правую сторону спины. Чтобы огненный бог не ошибся, признал свою, когда, покинув землю в назначенный срок, она прибудет к его престолу.

Демира не успела пройти ритуал полностью. Не потому, что изменила вере своей, оступилась по малодушию, не устояла. Её столкнули.

Она дотронулась языком до лежащей за щекой железной пряжки, сглотнула солёную слюну. Послушно опустила голову, позволяя служанке вымыть волосы, радуясь, что та не вглядывается в лицо пленнице. Пряжка едва помещалась во рту, и Демира боялась, что Дора догадается и поднимет шум. Но непривыкшая думать, покорно выполняющая привычную работу женщина не заметила странно припухших щёк новой наложницы.

Окончив мытьё, она завернула Демиру в плотную льняную простыню и увела в соседнюю комнату. Усадила на скамью с мягкими подушками, вытерла досуха волосы, причесала, украсив на затылке речным жемчугом. После накрасила хной ногти на руках и ногах девушки, втёрла душистое масло в тело, замазала синяки глиной, смешанной с воском и салом. Потом подала ей тонкую белую рубашку, расшитую золотыми и серебряными нитями.

Царице в брачную ночь пристало облачиться в такую! Что ж, государь Аль Магруф, сегодня самый важный день в твоей жизни! Ныне ты сочетаешься с сильнейшей и прекраснейшей из женщин — с собственной смертью!

Демира взяла рубашку, надела, и Дора подвела её к отполированному медному зеркалу. Руками всплёскивала, вздыхала восторженно, бессильная словами воспеть красоту девушки.

Пленница мрачно оглядела себя, да, всё, как должно. Такой она должна быть в день своего возвращения в храм — в белых одеждах, расшитых золотом, с жемчугом в волосах, красивая, чистая и гордая, отдающая себя Солнцу. А вышло всё иначе, и ныне она отдаёт себя Эриде — богине мести — и молит укрепить её дух и руку, чтобы достало сил свершить задуманное.

Дора закутала её с головой в тонкое парчовое покрывало и вывела в коридор. Демира не видела, куда идёт, лишь слышала позади топот солдатских сапог. Псы государевы своё дело знали, зорко охраняли сладкий подарок правителя, выслуживая себе пару монет сверх жалованья.

Демира выплюнула в руку пряжку, сжала в кулаке.

Послышался тихий скрип замка, и служанка откинула с её головы покрывало. Демира вошла в роскошную спальную комнату. Дора показала ей на широкую кровать со множеством подушек, на столик с кувшинами и фруктами, предлагая поесть, попить и отдохнуть, и вышла, оставив пленницу одну. Дверь закрылась.

Демира огляделась. Окна в комнате не было, её освещали горевшие на стенах лампады в золотых светильниках. Пол устилал мягкий, нарядно разотканный ковёр — не то! Ей бы каменные плитки! Ножки кровати из красного дерева — не то! Железные бы! А вот столик мраморный — то, что нужно!

Демира ухватила поудобнее найденную пряжку и принялась затачивать её о край столешницы.

В скрежете металла о камень ей слышался плач ребёнка, и всякий раз, когда звук казался слишком громким, её виски покрывались холодным потом. Она останавливалась, боясь, что солдаты за дверью услышат, и, переведя дух, снова принималась за работу.

Пальцы стали горячими, железо скрипело, плакало, а Демира думала о детях, запертых в горящем сарае, и о ребёнке Рики, который никогда не увидит свет.

Она успела довершить работу. Край пряжки утончился, заблестел зловещей остротой. Демира сдула тонкую железную пыль, обтёрла оружие ладонью и спрятала под подушку. Потом забралась на кровать и замерла в ожидании.

В тишине и полумраке комнаты время будто остановилось. Усталость смежила веки, мягкая шаль сновидений легла на плечи Демиры. Она откинулась на подушку, и…

... ослепительный свет взошедшего над рекою солнца позолотил её волосы, сорвал улыбку с красных, выпачканных ягодным соком, губ.

Она шла по ниве, обрывая растущие в пшенице синие васильки, и обломанные стебли кололи босые ноги, но не причиняли боли, а лишь дразнили, смеялись, веля быть зорче при выборе пути.

Ветер прошёлся по хлебному полю, всколыхнув его, точно золотое море, и Демира услышала тихий стук падающего из переполненных колосьев тяжёлого, спелого зерна.

Серая перепёлка порскнула под ноги, запрыгала, волоча крыло и отчаянно крича. От гнезда уводила. Демира улыбнулась, пошла левее, сожалея, что потревожила птичку-мать.

Суслик вынырнул из норки, встал столбиком, сложив лапки. Всюду кипела жизнь.

Над полем, твинькая, низко пролетели ласточки. К дождю.

Солнце светило ярко, но ветер уже гнал из-за леса засидевшиеся в безделье толстые серые тучи. Растреплет их, прогоняя скуку, и обрушит на деревню весёлую летнюю грозу. Побегут босиком по лужам мальчишки, выскочат из домов заполошные бабы, спеша утащить в дом сохнущее бельё. Омоется зелень деревьев, радостно раскроются чашечки полевых цветов, и через весь небосвод от края и до края изогнётся расписным коромыслом радуга.

— Она прекрасна! Подарок, достойный государя!

Демира вздрогнула, просыпаясь. Вскинула руку, провела по глазам, отряхивая остатки сна, той, прошлой жизни, утерянной безвозвратно.

У кровати стоял высокий грузный мужчина в алой шёлковой рубахе, опоясанный дорогой перевязью, расшитой разноцветными каменьями. Щурил карие глаза, плавил жаром голодной плоти, оглядывая новую наложницу. Кривил толстые мокрые губы в сладострастной ухмылке, подрагивал заросшими чёрным волосом ноздрями, хватая воздух в жадном нетерпении.

— Диво, как хороша! — заключил, причмокнув сальным ртом, расстегнул перевязь и бросил на ковёр.

— Иди ко мне, сладенькая! Потешимся вволю!

Горячие потные ладони схватили Демиру за плечи, потянули к себе. Она успела скользнуть пальцами под подушку, вытащить заточенную пряжку и зажать в кулаке.

— Медок гречишный! — пробормотал правитель, стиснул её грудь, лизнул шею, ожёг змеиным жалом жирного языка.

Через тонкое полотно рубашки она почувствовала сырость его червей-пальцев, запах его похоти, смешанной с жасминовым и сандаловым маслами, и содрогнулась, не в силах сдержать себя.

— Сейчас потешимся, сейчас, — загоготал довольный Аль Магруф, приняв дрожь её отвращения за дрожь желания, — медковенькая моя!

— Любишь медок? — спросила Демира, удерживая на губах призрачную улыбку.

Не разглядел государь за пеленой вожделения чёрной ярости в её глазах, переглотнул тяжело, опустил липкую пятерню на её бедро, задирая подол белой рубашки.

— Люблю! — прохрипел в предвкушении. Капля жёлтой слюны сорвалась с его губ, упала Демире на грудь.

— Люби и холодок! — отчеканила она и ударила резко, внезапно.

Всё бы получилось, но Аль Маргуф привстал, чтобы штаны сбросить, подался назад, и ей не хватило расстояния, не дотянулась! Лишь чиркнула по бычьей шее, а перерезать сонную жилу не успела! Кровь потекла из царапины, вскрикнул правитель, отшатнулся, но разом овладел собой, выругался, ткнул пятернёй в грудь Демире, отшвырнул её.

Дверь открылась, в комнату вбежали солдаты. Демира поняла, что битва проиграна, но лишь крепче сжала в пальцах пряжку от сапога и бросилась на врага, надеясь подороже продать свою жизнь. Взмахнула рукой, зацепила его по рукаву алой, цвета крови, рубахи, прорезала ткань, но не достала до тела. Охранители Аль Магруфа схватили её, вывернули запястья. Каменный кулак молотом опустился на голову, и, падая в беспамятство, она услышала:

— Покажите этой девке, что значит — поднять руку на государя! Но не до смерти! Живой оставьте

В назидание непокорным

Громкий хохот пьяных глоток вернул пленнице сознание. Она почувствовала спиной холод твёрдой поверхности, застонала от боли в разбитой голове и заброшенных вверх руках, крепко связанных за локти. Опустила взгляд вниз и поняла, отчего ей так холодно.

Она лежала голая на трапезном столе казармы, вокруг стояли солдаты, похлёбывали вино, бранились, гоготали, толкали друг друга в грудь, споря, кто возьмёт её первым.

Догадались разрешить спор древним обычаем — побросали в шапку кусочки пергамента. Все были пусты, и лишь на одном значилась метка счастливчика — нарисованный углём крест.

И вот избран самый удачливый — здоровенный, наголо бритый мужик с золотыми колечками в мясистом ухе. Он, посмеиваясь, показал собранию помеченную бумажку, расстегнул перевязь, а дружки смеялись, подначивали.

— Не промахнись, Рамир!

— Не погни уд, замок ломая!

— Государем побрезговала, так солдат её на славу угостит!

Демира дёрнулась в отчаянной попытке вырваться, но твёрдые руки прижали её к столу, согнули ноги в коленях, развели в стороны.

— Лежать и не петюкать, шлюха! — проревел ей в лицо хриплый пьяный голос.

В нос ударила вонь грязного рта и прокисшего пива.

— Огонь Солнца сожжёт вас! — прокричала Демира. — Тяжёлой смертью умрёте, не успев увидеть детей и внуков!

Бессильная защитить себя, она могла лишь слать проклятия насильникам.

Издевательский хохот оглушил её, тонким звоном отозвался в голове.

— Чего ты тянешь, Рамир? — Донеслось издалека нетерпеливое. — Не томи! Бери её и отваливай! Мы все ждём своей очереди!

— Погоди, дай налюбуюсь вратами рая! — гоготнул счастливчик, заглядывая меж ног пленнице. — Ну, чисто роза! — заключил, довольный увиденным.

— Будь ты проклят, да ослепнут очи твои бесстыжие! — прорыдала Демира, уже не чувствуя холода за стыдом и отвращением. Умереть бы сей же час! Пусть бы били, душили, резали, хоть на куски рвали, только не позор, не бесчестие!

Грубые пальцы стиснули её грудь, татуировкой расписанную, и над собой она увидела другого солдата. Красный, вспотевший от вожделения, ощеривший в плотоядной ухмылке кривые жёлтые зубы, он не стал дожидаться своей очереди. Суетливо стащил штаны, зажал в волосатой пятерне короткий толстый член и затряс рукой.

Демира застонала от боли: шершавые пальцы схватили её за сосок и стиснули так, будто хотели оторвать. Она зажмурилась, чтобы не видеть перекошенной скотским удовольствием морды солдата, и вдруг горячая струя брызнула ей в лицо, густая жидкость потекла по губам, по подбородку. Резкий запах полежавшей на солнце рыбы забил ей ноздри, гортань стиснуло, и она едва успела повернуть голову набок, чтобы не захлебнуться рвотой.

Она ничего не пила и не ела уже несколько часов, нечем было и облегчиться, желудочным соком стошнило. Демира закашлялась, давясь слезами и сухими спазмами, такими сильными, что казалось, её вывернет сейчас наизнанку.

— Что, долюбовался на розу, Рамир? — веселилась солдатня. — Вон, тошнит её уж от твоей любви! Стоян, гляди-ка, и ждать не стал, сам опростался!

— Ну, боги в помощь! — благословился Рамир, и точно раскалённый кол вошёл в тело Демиры.

Она дёрнула головой, крик застрял в горле, боль не дала вздохнуть, отняла голос, и новая волна огня хлынула, заливая её до пояса, и ещё одна, и ещё.

Тяжёлое, мокрое от пота тело упало на неё, придавило, вцепилось в волосы. Другая ладонь зажала ей рот, и опять её стошнило, теперь зелёным, вонючая желчь потекла через пальцы насильника. Он ударил её по лицу и вжался в неё с такой силой, точно хотел разорвать изнутри.

Взвыл от наслаждения, подался назад, качнулся вперёд и затрясся в сладкой судороге, едва не задавив её своей тушей.

— Хорош пановать! — завопил истомлённый ожиданием толстопузый кривоногий солдат. — Сделал дело, слезай с тела! — и оттащил разомлевшего Рамира в сторону.

Жгучая боль утихла на миг, Демира чувствовала только, как горяча кровь, натекшая под неё лужей, а потом её колени ухватили другие руки, развели в стороны, и опять раскалённая пила заходила меж бедёр.

Это продолжалось бесконечно. Солдаты сменяли друг друга, брали её, не брезговали марать свои чресла. Хохотали, отирая окровавленные члены, показывали друг другу красные ладони, точно проходили ритуал первой охоты. Она теряла сознание, приходила в себя, кричала, слала проклятия, её били по лицу, щипали за грудь, выкручивали соски, кусали.

— Открой рот! Рот открой, шлюха! Тебе говорю, глухая дура! Открой рот!

С трудом она разлепила опухшие свинцовые веки. Тело ниже пояса горело, точно её колесом телеги переехали. Ног она не чувствовала, будто топором отсекли, а поднять голову, посмотреть, целы ли, не могла. Перед глазами маячило что-то большое, красное, воняющее застарелой мочой. Голова кружилась, и Демира не понимала, чего от неё хотят, что ещё задумали.

— Открой пасть, сказано тебе! — Липкие пальцы схватили её за волосы у затылка, в губы ткнулась шапка елды с детский кулак величиной.

— Не дури, Пуд, твоя дубина в её хлебало не влезет! — ржали солдаты.

— Впихну! — уверил Пуд. — Ну, давай, дура! Приласкай моего дружка!

Демира поняла. Послушно открыла рот и, когда солдат втиснул в него свой уд, что есть силы сжала зубы.

Бычий рёв оглушил её, солёное потекло в горло. Она мотнула головой, выплюнула вонючий кусок мяса и громко рассмеялась окровавленными порванными губами. Её кровь смешалась с кровью врага, и боль ушла, заглушённая отрадой мести. Столь малой, несоразмерной, никак не равняющейся с их злодеяниями, но принесшей ей подлинное утешение. Пусть один всего, пусть не убила, но смогла искалечить. Не мужчина больше, теперь огрызок. Хотя и прежде мужчиной не был.

Он исходил криком, кружил по комнате, зажимал рану, силясь остановить хлещущую кровь. Бестолково суетились его дружки, совали тряпки, а Демира хохотала и хохотала, пока не сорвала голос.

А потом они все разом замолчали, повернулись и посмотрели на неё.

И заорали, кляня её самыми чёрными словами, стащили со стола, бросили на немытый заплёванный пол. Пинали в голову, били в грудь, в живот, а она всё жила, всё не умирала.

Кто-то додумался засунуть в неё бутыль и разбить там, пускай знает дырка с глазами, как воле мужицкой перечить! Остальные заголосили обрадованно, побежали искать подходящую. А когда нашли, обсмотрели, покивали и одобрили, в казарму вошёл тот, кто командовал резнёй в деревне солнцепоклонников. Главный, отдавший Демиру в подарок правителю.

— Довольно! — остановил веселье. — Государь велел: не до смерти! Ещё пороть её будет в назиданье непокорным! Да жива ли она? — обеспокоился. — Уморили, небось?

Наклонился, вглядываясь в окровавленное лицо пленницы. Она лежала, не двигаясь, но, когда он опустился ниже, вслушиваясь, дышит ли, девушка открыла глаза, подняла голову и плюнула ему в морду.

Солдаты ахнули, замолчали, ожидая, что же будет. А главный невозмутимо утёрся, расстегнул штаны и под одобрительный хохот выслужников помочился на голову пленницы.

— К столбу эту падаль! — приказал, запоясался и вышел.

Истерзанную девушку схватили за руки и выволокли из казармы. Кровавый след потянулся за ней по полу.

— Хорошо отдохнули! — смачно причмокнул губами Рамир.

— Пуд вон так не думает! — усомнился Стоян.

— Ничё! — отмахнулся герой-первопроходец. — Не помрёт без залупы! Прежде бы зубы повыбил девке, а опосля уж хрен совал, а теперь-то поздно! Слышь, Пуд? — окликнул воющего в углу дружка. — Айда, посмотрим на порку! Уж как государь с неё дух вышибать будет, на это он мастер!

Пуду не до забав было. Кровь никак не унималась, тряпка насквозь промокла, на полу сырым красным комком валялась ещё одна. Он схватил третью, взмолился:

— Лекаря, лекаря позови!

— Ладно, кликну! — сжалился Рамир и потопал к двери.

Солдаты, поддёргивая штаны и допивая вино, потянулись на площадь.

Вся многочисленная дворцовая челядь собралась там: солдатня, башмачники, швеи, прачки, повара и судомойки, полотёры и садовники. Под приглядом служанок и евнухов стояли в сторонке государевы наложницы. Лишь некоторые посматривали на привязанную к столбу ослушницу с интересом. Лица большинства выражали скуку. Подмастерья заключали пари: до смерти засечёт правитель мятежницу или в живых оставит. Никто не сочувствовал Демире.

В первых рядах прошёл слух, что прежде порки её ступни будут окунать в кипящее масло — так нередко поступали с еретичками, требуя отречения от неправедной веры. Народ зашевелился.

Но котёл на площадь выносить не спешили, не суетились палачи, укладывая дрова и хворост, и челядь, обрадованная предвкушением необычного зрелища, опять заскучала.

Солнце к закату клонилось, когда на площадь вышел государь, разматывая длинный кнут с рукояти. Толпа обрадовалась, качнулась вперёд, чтобы лучше видеть происходящее, радостно загомонила.

Правитель обнажился до пояса, даром что вечерами уж прохладой осенней тянуло. Берёг себя, боялся употеть, кнутом махая. Подошёл к привязанной пленнице, оглядел её узкую стройную спину, круглые крепкие ягодицы, удобно перехватил в руке кнутовище из красного дерева, отошёл назад, примерился. Глаза его сощурились, полные губы увлажнились, он облизнул их, плотоядно улыбнулся. Дорогой шёлк его шаровар заметно оттопырился спереди. Жарко распалила государеву похоть привязанная к столбу обнажённая девушка. Не тем путём, так этим заполучит её тело.

Взлетел полукругом длинный тонкий ремень с узлом на конце, со свистом опустился на белую спину, скользнул вниз, оставив за собой багровую полосу. Голова Демиры откинулась назад, она дёрнулась, бессильно обвисла в верёвках, но не вскрикнула, не застонала. И продолжала молчать всё время наказания.

Аль Магруф бил с оттяжкой, ремень рассекал кожу пленницы, кровь забрызгала голую грудь и руки палача, дорогие штаны, вздыбленные вожделением. Правитель останавливался, переводил дух и продолжал порку. Страстно желал исторгнуть из её уст крик, мольбу о пощаде, но она молчала, выдерживая такие удары, что не каждому мужику под силу вынести было.

Государь утёр вспотевший лоб, перекинул кнутовище с руки на руку, остужая пылающие ладони, раскрутил ремень и стеганул со всей мочи. Просвистев в воздухе, кнут опоясал тонкую талию мятежницы, красные брызги разлетелись вокруг, глухой стон сорвался из её закушенных, спекшихся губ. И услышав его, Аль Магруф остановился, опустил обмякшие руки, качнул чреслами, раз, другой, и застонал от наслаждения, закатив глаза и обронив кнутовище.

Солдаты, ранее насытившие свою плоть болью мученицы, понимающе запереглядывались, закивали. Сладкая девка, что говорить, такую, что еть, что пороть — одна радость. Жаль, недолга утеха, ещё разок бы так порезвиться, да не выдержит, слаба, нынешней же ночью испустит дух. Вон, как иссечена спина, да по ногам всё течёт и течёт кровь, видать, чей-то могучий уд днище ей распорол. А поделом! Не перечь воле государя!

Так, переговариваясь, обсуждая развлечение, поплелись в казарму грозные вояки, готовиться ко сну да встречать завтрашний, ещё один день нудной службы. Редкий раз такая забава перепадает, теперь уж нескоро посчастливится!

Сумерки окутали столицу Киммерии, взошла луна, ветер подул, коснулся прохладным крылом изрезанной ремнём спины пленницы. Демира с трудом подняла голову, окинула пустую площадь мутным взором. Воды бы глоточек! Остудить пересохшее горло, смочить пылающие виски!

Сознание уплывало, и в последнем его проблеске обратилась она к Солнцу, прощаясь с ним, понимая, что рассвета нового дня уже не увидит.

Когда ночь укрыла город лиловым плащом, во дворец пробрался вор. Демира видела сквозь пелену горячки, как крадётся, прижимаясь к стене, проворный рыжебородый толстяк. Он бесшумно ступал босыми ногами, придерживая на плече связанные за голенища сапоги, вслушивался в тишину. Юркнул в нишу, вовремя спрятавшись от идущих дозором караульных, а когда шаги их стихли, быстро миновал освещённый квадрат площади. Остановился подле столба, оглядел избитую, полубеспамятную девушку, покачал головой, побежал вперёд и скрылся за углом.

Вскоре вернулся, таща на спине торбу. Опять взглянул мельком на умирающую и остановился. Подошёл ближе.

Чёрные глаза пленницы смотрели на него, но видели другое лицо. Кровавая корка рта шевельнулась в улыбке.

— Дедушка! — еле слышно прошептала мученица.

Вор озадаченно оглядел себя, поскрёб бороду.

— Вроде не седой, — изрёк степенно. — Это тебе блазнится в горячке, девка. На-кося! — Снял привязанный к поясу бурдючок, выдернул пробку и поднёс к её губам.

Демира жадно глотнула, поперхнулась, закашлялась, пролила на грудь.

— Эх, бедолага! — жалостливо вздохнул вор. — Пошли отседа, неча тут делать! — Снял с пояса кинжал, перерезал веревки, подхватил слабое истерзанное тело, шепнул в ухо: — Молчи только, не стони, не вздыхай, а то не выберемся, поняла меня?

— Домой, — прошептала она.

— Домой, — согласно кивнул он, перебросил её через плечо, подбежал к стене и прошмыгнул в арку, ведущую к старому, забытому потайному ходу за дворцовые стены.

Врачевание тела

— Ты очумел, что ли, Ливий? — Барсук присвистнул и покрутил пальцем у виска. — В такую пору злой хозяин собаку из дому не выгонит! Не пойду!

Агропу заливало дождём. Гремел гром, сверкала молния, ветер ревел, обрушивая на крыши домов мутные реки. Дерзко и стремительно вступала в свои права осень, сгоняла над столицей серые тучи, обрывала жёлтые листья с деревьев, омывала дома и улицы, к зиме землю готовила, как усопшего к погребению. Осень знала дело своё, в назначенный час приходя, студила холодной водою и передавала безмолвный безжизненный город Моране-Зиме. Облачала владычица стужи в белый саван жилища людей, укрывала на долгие месяцы, что проходили, будто скучные сны, и между утром и вечером не было разницы.

Барсук оглядел мокрый плащ гостя и покачал головой.

— Не пойду! — повторил.

— Помрёт ведь, — вздохнул Ливий.

— Хай подыхает! Баб на свете много! Одной больше, одной меньше! — отмахнулся Барсук. — Ступай восвояси, вон лужа от тебя уж натекла!

— А я говорю, идём! — Ливий схватил товарища за пояс и потащил к двери.

— Да отлезь ты! — взревел Барсук и оттолкнул его. — Я с тобой в расчёте с того раза, как срастил твою сломанную клешню! И нонешней весной, когда ты гноем харкался и в горячке бесов по горнице гонял, я тебя врачевал по старой дружбе! Довольно! Не пойду более!

— Я от костра тебя спас! — напомнил Ливий.

— Да ты один раз услужил, а сто раз плату стребовал! — фыркнул Барсук. — Убирайся! Спать хочу!

— Друженька любезный! — Ливий прижал к сердцу ладонь и проникновенно возвестил: — Словами не обсказать, как я тебя люблю!

— Деньгами покажи! — предложил Барсук и поскрёб родимое пятно, полосой сползающее со лба на переносье. За эту метку и получил своё имя.

— Ты зачем такой упырь алчный? — всплеснул руками Ливий.

— За спасибо подорожник привяжи! — от души посоветовал лекарь. — Обзываться мне ещё тут будешь!

— Да ни гроша ж нету! — Заморгал светлыми ресницами гостенёчек. — Бедняк я, сиротка!

— Вали с хаты вон! — Хозяин был неумолим.

— Падла ты жадная! — припечатал Ливий.

Полез за пазуху, вынул сверкнувший слезой русалки зелёный изумруд и положил товарищу в ладонь со словами:

— Подавись, скотина!

— Откуда богатство такое? — Барсук ухватил двумя пальцами драгоценный камень, поднёс к лампаде, разглядывая, как переливается свет в гранях кристалла, восхищённо поцокал языком. — Где взял?

— А! — махнул рукой вор. — Там уж нет! Пошли! — взмолился. Сдёрнул с гвоздя плащ, набросил приятелю на плечи. — Бери свои зелья! — поторопил. — Топай живее!

— Что ж за девка-то там у тебя, что таких богатств за неё не жалеешь? — Барсук покачал головой, взял обитый кожей лекарский сундучок и шагнул из тёплого дома в мокрую непогодицу. — Бр-р-р! — поёжился, запахнулся плотнее. — Принесла же тебя нелёгкая!

Харчевня «Коронованный таракан» удобно устроилась на перекрестии дорог в центре города. И солдатня туда похаживала, выпить вина и кинуть кости, и заезжие купцы ночевали, и жильцы в верхних комнатах надолго поселялись.

Хозяин Олаф Хрен налоги платил исправно, дом в чистоте блюл и бдел, чтобы постояльцы не беспокоили шумом почтенных горожан. Бранное прозвище закрепилось за ним с привычки ответствовать на всякую просьбу гостя обнадёживающим: «Хрен тебе!» Без разницы, чего хотел постоялец: налить в долг выпивку, подождать с оплатой комнаты, хлеба канючил, масла для лампады или ещё чего.

Потому и дела шли ладно, что сброд с дырявыми карманами из харчевни выметался с порога. На этот случай хозяйские сынки имелись, что вместо мётел махали пудовыми кулачищами.

А Ливий жил в «Таракане» на особом положении. Каким таким уговором он был связан с хозяином, у которого и снега зимой не выпросишь, прочие постояльцы не ведали, а только для него всегда находились комната, вино, хлеб и сыр. Нешто щедрее других оказался особый гость? Должно, так. А только случалось, по неделе и более медной монетки не болталось в его кошельке, а Олаф Хрен не прогонял его.

Давно приключилась та история, когда донёс соглядатай прежнему правителю Киммерии, Аврелу Исмагилу, о крамольной вывеске харчевни в самой серёдке столицы. Повелитель возжелал увидеть лично, а когда удостоверился, пришёл в бешенство и приказал повесить дерзкого хулителя.

Хрена схватили под микитки и потащили к растущему подле дома тополю, чего ходить-то далеко?! Уж и петлю изладили, набросили на шею, да выскочил к солдатам рыжий толстяк и завопил:

— Что ж это делается? Люди добрые, глядите все! Честного человека, верноподданного государя среди бела дня казнят! — Не дав солдатам опомниться, подскочил к Аврелу Исмагилу и сунул ему под нос карманное медное зеркальце. — Взгляни сюда, мой повелитель! — попросил и склонился так, что едва не подмёл бородой сапоги солтана. — Зришь лик свой, подобный солнцу?

— Ну! — сдвинул брови государь, соображая, куда клонит этот пройдоха.

— А на картинку взгляни, нешто на тебя похож?

На вывеске над входом в харчевню, подкручивая ус, красовался пузатый чёрный таракан в преогромной короне и сапогах на тощих лапках.

— Нешто это ты, отрада и опора края нашего? — возопил в неподдельном ужасе рыжий прохвост. — Да неужто у какого малеваки рука поднимется охаять государя, правящего милосердно и мудро? Ты превратил Киммерию в страну благоденствия, и этот человек на твоей земле построил сей дом, дабы мирно заработать кусок хлеба и уплатить налог в твою казну во славу и процветание государства!

— Он правду говорит, повелитель! — возопил насмерть перепуганный трактирщик, едва удерживаясь на шатающемся под ногами берёзовом чурбаке. — Вырви мне язык, если я посмею хулить тебя!

— Так кого ж ты над дверью повесил, пёс ты помоешный? — скривил губы Аврел Исмагил.

Жёлтый от страха Хрен метнул отчаянный взгляд на Ливия, и тот охотно пояснил:

— Так то ж царь Лемурии, пресветлейший! Аль не признал? Вон и усы его, и пузо его! Нешто у тебя, моё солнце, такие тощие да куцые усы? Да и живота тебе такого нипочём не нажрать, ты ж все дни в разъездах! Глядишь, как народ твой живёт, советуешь, помогаешь, до самой темноты в делах государственных, когда ж тебе такой мамон отрастить было?

Аврел Исмагил, перепоясанный широким шёлковым кушаком, удачно прячущим его круглое брюшко, распрямил спину, подтянулся. Взглянул в зеркальце, довольно усмехнулся, падкий на лесть, как всякий слабый, допущенный до власти человек.

Зевак к харчевне набежало отовсюду, молчком глаза пялили, рты разинув, ожидали ответа государя.

— Вон и корона-то его, Лемурийского царя-то, Кира Кризана, она самая! — продолжал разоряться Ливий. — Наш-то государь такую кастрюлю с зубцами на челе носить не станет! Уши и хвост отрубить тому псу, кто эту ползучую пакость сравнил с государевым ликом! Где тот смутьян, пресветлейший?

— Дык вон же он, Параска, он, лупоглазая лягва! — заорали с готовностью солдаты.

— Держи его, улизнёт, паскудник!

— Тащи его сюда!

Незадачливый шпион хотел спрятаться в толпе, да не вышло, схватили, вытолкали к ногам владыки.

— Стало быть, — метнули молнии очи Аврела Исмагила, — я тебе на таракана похожим кажусь?

— Пощади, пресветлейший! — возопил соглядатай, стуча зубами от страха, и бухнулся на колени, лобызая носки красных солтановых сапог.

— Повесить! — брезгливо сморщился правитель.

С шеи Олафа сняли петлю, стащили трактирщика с чурбака, а несчастного выслужника на деревяху поставили. Миг — и затрепыхался в петле холуй Параска.

— За что боролся, на то и напоролся, — степенно молвил Ливий и завопил так, что на другой улице услыхали: — Хвала государю нашему, творящему мудрый и справедливый суд!

Толпа подхватила здравицу, заорала что есть мочи, заскрипела, закряхтела, сгибаясь в истовых, суетливых поклонах. Аврел Исмагил оглядел подобострастно согбенные спины, скрывая торжество во взоре, сделал знак слуге, и тот швырнул в зевак горсть серебряных монет.

— Хвала государю! — Ливий, первым ухвативший на лету денежку, крикнул так, что чуть не порвал глотку.

Так и оказался он на положении особого постояльца харчевни «Коронованный таракан».

Хозяин в ту дождливую ночь сидел за столом, перекидывал костяшки счётов и записывал цифры пером на пергаменте, а хозяйка протирала кувшины и пеняла муженьку:

— Каких прибытков ждать, когда так выросли налоги? Разбавлять вино-то водичкой и не грех, Олаф, когда гости уж пьяны!

— Мозги бы тебе разбавить, дура! — заметил муж, выскрипывая пером двойку, похожую на хромого гуся. — Закисли совсем!

— А у тебя вот не закисли? — Жена подбоченилась, бросила на стол тряпку и, подойдя к супругу, ехидно напомнила: — Я тебя за репой на базар посылала!

— И что репа? — Олаф бросил писать, взглянул на супружницу. — Она вся червивая?

— Она вся брюква! — заявила благоверная. — Опростоволосился, дурень! Брюквы кормовой заместо репы сладенькой цельный мешок купил!

— Завтра поменяю! — не смутился рачительный хозяин.

— Если тоговца того сыщешь! — поддела заноза-зазнобушка.

— Куды ему деться-то? — пожал плечами Олаф. — У него цельный воз был репы этой...

— Брюквы! — сердито поправила жена.

— Ну, брюквы! Не успел бы всю распродать-то!

Распахнулась дверь, сырой воздух ворвался в харчевню, и вошли особый постоялец с гостем. Скинули мокрые плащи, закапала с них вода на выскобленный, натёртый воском пол.

— На гвоздочек вешайте, туда вон! — затрясла толстыми перстами хозяйка. — Только намыла повсюду!

— Доброго вечерочка! — возвестил Барсук. — Всё своритесь?

— Да как можно, что ты говоришь-то? — Женщина заграбастала Олафа в неуклюжие объятия и умильно чмокнула в плешивую макушку. — Это ж муж мой дорогой, надёжа и защита...

— От змея изворотливая! — Хрен дёрнул головой, отстранил бабу и поднялся. — Барсук, у меня зуб ноет, — пожаловался. — Давеча полночи промаялся!

— После погляжу, — отозвался лекарь. — Спервоначалу девку евонную. Хивря! — позвал бабу. — Воды нам дай, утирок чистых тож, да приходи, помогать будешь! Куда идтить-то, Ливий?

— Айда, — пригласил вор, взял со стола лампаду и потопал по скрипучей лестнице наверх.

Спас когда-то рыжий пройдоха от виселицы трактирщика, охранил от костра и Барсука-лекаря. Занедужил столичный судья, да такой хворью, что самому не видно, а другим показать стыдно. Прижало так, что хоть с обрыва в реку. Солтановому дохтуру довериться постыдился, зная, каким словоохотливым бывает он в компании друзей, нахлебавшись тёмного эля. И, прослышав про Барсука, исцеляющего чуть ли не от самой смерти, пришёл под покровом темноты в «Коронованный таракан». Сгорая от срама и пряча под платком лицо, шёпотом рассказал о своей напасти.

Барсук спокойно выслушал и велел к утру прийти за лекарством.

Таясь от горожан в рассветных сумерках, судья прибежал в харчевню и забрал глиняную кубышку, полную жёлтых пилюль. Каждая была размером с крупный боб, и лекарь велел принимать по одной перед сном.

Судья прилежно исполнял веленое, но кубышка опустела, а облегчение не наступило. И следующей ночью, совсем спятив от боли и уже никого не стыдясь, с отрядом солдат он ворвался в харчевню и призвал Барсука к ответу.

— Шарлатан! — орал судья, ухватив за грудки лекаря и тряся его, как грушу в вересень.

Только вместо плодов из дохтуровых карманов падали глиняные пузырьки и мешочки с порошками.

— Обманул меня, змеючье отродье! — Толстые пальцы судьи вцепились в жидкие волосёнки Барсука. — Что ты мне подсунул? Я их все сожрал, а легче не стало! Чуть глотку не порвал, глотая твои пилюли, твёрдые, как камни, и что?

— Так вы их ели, уважаемый? — Барсук сумел вырваться, оставив в судейской длани прядь волос, и изумлённо воззрился на служителя закона.

— Нет! — Вершитель справедливости издевательски развёл руками. — В задницу совал!

Барсук захлебнулся хохотом, не удержался на ногах и осел на пол.

— О-о-о, боги всесильные! — стонал, не в силах остановиться. — О-о-о, край света, матушка-земля! Он их ел!

— Ты ещё и глумиться будешь, окаянный еретик? — взревел судья и отвесил Барсуку такой пинок по рёбрам, что хохот разом застрял у лекаря в глотке. — Взять его! — велел солдатам. — На костёр чернокнижника!

— О нет, послушай, уважаемый! — напугался Барсук, но ему и слова сказать не дали, схватили, заломили руки за спину и потащили к двери.

Тут-то и появился на сцене Ливий, имеющий талант оказываться в нужное время в нужном месте.

— Дозволь слово молвить, справедливейший судья! — смиренно поклонился он и указал на воющего под солдатскими кулаками лекаря. — Отпусти этого человека! Он не обманывал тебя и не желал тебе зла!

— Заступаться за шарлатана? — Морда блюстителя закона побагровела. — За ним захотел?

Но Ливий склонился к судье и что-то быстро-быстро зашептал ему на ухо.

Сперва служитель Фемиды слушал с недоверием, потом складки на лбу его разгладились, и он спросил, понижая голос:

— И помогло?

— Жизнью клянусь! — уверил Ливий. — Вот истинно говорю тебе, сесть на задницу не мог, а как по нужде, так с кровью. А энти бобы повставлял…

— Тихо ты! — Судья зажал ему рот ладонью и оттащил в сторону, чтоб солдаты не слышали.

— В них пчелиный воск, свиное сало, облепиховое масло и настой целебных трав, — принялся перечислять вор, — чистый бальзам! И кишка обратно утянется, и шишки уйдут, и срать без слёз будешь! А названье твоей хворобе — почечуй, и всякий человек, кого боги могутностью не обделили, той напасти подвержен!

Судья ещё раз оглядел его, гася последние искры ярости в глазах, и протянул серебряную монету:

— Бери да помалкивай! Узнаю, что языком трепал…

— Что ты, что ты, справедливейший, как можно! — Ливий проворно спрятал в рукав денежку и поклонился до полу. — Благодарю тебя, закон наш великий, здравия тебе и долгих лет!

— Эй, лекарь! — не слушая его, окликнул судья Барсука. — Ещё мне таких пилюль кубышку сработай!

Так своевременное вмешательство вездесущего ворюги спасло Барсука от неминуемой гибели и сделало его верным товарищем, точнее, вечным должником рыжего прохиндея.

Впрочем, за то, что нынешней дождливой ночью из тёплого дома вытащил, Ливий с ним сполна рассчитался. За такую плату можно десяток калек на ноги поставить, не то что одну девку.

Она лежала животом вниз на широкой кровати, бездвижная, безмолвная. Растрёпанные косы разметались по подушке. Барсук подошёл, откинул укрывающий её кусок старого, застиранного холста, оглядел иссечённую спину.

— Чё делал? — спросил.

— Омыл водичкой да свиным салом помазал, — ответил Ливий.

— Ну и добренько, — отозвался лекарь, — заживёт, как на собаке, — и шагнул к дверям, с досадой прибавив: — Стоило ради такой чепухи меня из постели вытаскивать?

— Э, стой, куда? — Настырный вор подскочил, преградил дорогу. — Не видишь, беспамятная она! Жар у ней!

— Это с потрясения, — пояснил невозмутимо Барсук, — нежная барышня, а тут оголили перед всеми да плетьми выпороли! Свари ей сушёной малины и пущай пьёт! Вот, на! — Открыл свой сундучок и достал полотняный мешочек. — Оклемается твоя девка! — сказал уверенно.

— Да не поэтому жар-то у неё! — Ливий схватил мешочек, бросил на скамью подле кровати. — Во, гляди! — Завёл ладонь под живот болезной, осторожно приподнял её и вытащил в несколько слоёв свёрнутую, насквозь пропитанную кровью тряпку. — Точно хлющ! — сказал, бросая в таз, стоявший под кроватью. — Четыре за день сменил, а всё не унимается! Эдак она кровью изойдёт и помрёт насовсем к завтрему утру!

— Так-то да, запросто может! — нахмурил брови Барсук. — Ну-ка, переверни её!

— Да подстели ты под неё! — заполошилась хозяйка. — Ровно весь тюфяк ведь обгадит кровищей и кровать самоё!

— Не зуди, обгадит, заплачу, — обнадёжил Ливий, однако взял с сундука старую, рваную, но чистую рубаху, сложил вчетверо и ловко подсунул под бёдра девушки.

— На спину переверни её, — потребовал лекарь, — погляжу нутро у ей. Хивря, полей, — велел хозяйке, — руки помыть надобно.

— Чё, в поле работал, что тебе их мыть-то? — хихикнул вор. — Белоручка!

— Помалкивай! — отрезал Барсук.

Засучил рукава, достал из сундучка кусок мыльного корня, растрепал его, потёр пальцы и склонился над тазом, подставляя ладони под струю воды.

Ливий снова захихикал. Забавляло его глядеть на руки лекаря — чистые, белые, точно у девицы, с ровно подстриженными розовыми ногтями.

— Ноги ей согни в коленках, — велел Барсук, — и к животу подтяни, будто еть собираешься! А ты, Хивря, встань здесь, — приказал хозяйке, — и свети фонарём вот сюда!

Ливий посерьёзнел, осторожно согнул в коленях ноги девушки, стараясь не глядеть на залитый кровью низ её живота.

— Да крепче держи, чтоб пяткой в харю тебе не заехала! — добавил Барсук.

— Да она ж без памяти! — пробормотал вор.

— Она всё чувствует, — возразил лекарь, — она сейчас в купели ослепительной, совершенной боли, которая хорошо прочищает сознание. И, если я смогу вернуть к жизни эту девку, ей всё будет нипочём! Никаких краёв и границ впредь не убоится. Она сможет всё. Если, конечно, выживет.

Он наклонился, осторожно раскрыл её лоно, оглядел и медленно ввёл в неё свои длинные, старательно намытые пальцы. Другую руку положил болезной на живот, нажал сильно и с мокрым чвяком выплеснул из её чрева лужицу светлой, жидкой крови.

Ливий почувствовал острый железный запах и уткнул нос в рукав рубахи, гася поднявшуюся в груди тошноту. Меж ног страдалицы он и так старался не глядеть, а теперь и вовсе глаза закрыл. Девушка лежала неподвижно, не стонала, не открывала глаз.

Лекарь ещё пошарил в нутре бедняжки, похмыкал, покивал головой и изрёк непонятное:

— Цела матка-то, тока стенка колидора порвана, зашью, и будет жить твоя девка.

— Чё-о? — протянул Ливий и переглянулся с хозяйкой.

— Зашью, сказал, — пояснила она, — твоей девке дырку. Чтоб, значится, больше никто с ней такого худа не сотворил никогда.

— Дурила, — снисходительно фыркнул дохтур, — открой сундучок мой, а то у меня руки чистые.

— Ополоумел совсем Барсук, ага, — согласно кивнула хозяйка, глядя на измазанные кровью руки лекаря.

— Чистые! — зашёлся смехом Ливий. — Ажно сияют!

— Я долго ждать буду? — рявкнул Барсук. — Сундук открой!

Хозяйка вздрогнула, ойкнула напуганно, открыла крышечку сундука, выложенного внутри плотной выбеленной тканью.

— Он ту тряпицу подай мне! — указал лекарь.

Она молча протянула ему маленький полотняный свёрток. Барсук ловко развернул его кончиками пальцев, умудрившись ткани не замарать, достал длинную иглу с тонкой воловьей жилой вместо нити.

— Ой, погоди, изувер! — не выдержал Ливий. — Дай винишка глотну, а то пол под ногами плывёт!

— Держи её крепче, неженка! — усмехнулся лекарь. — Кровь остановить дай боги, и жить твоя девка будет, сам потом не нарадуешься!

— Да меня на верёвке на неё не затащишь! — горячо уверил его вор.

— Говори-говори! Как оклемается, так сам не слезешь!

— Да она ж страшна как война! — хмыкнул Ливий, старательно глядя в стену.

— Нос сломанный срастётся, синяки с лица уйдут, и такая красота получится, глаз не оторвать! — посулил лекарь. — Неспроста ж её всю цветами-то расписали!

— Я шибко-то не разглядывал рисунки на ей, не до того было, — ответил Ливий.

У него уж шея затекла, но повернуть голову не решался. Не дай боги углядеть, куда там ей тыкал этой длинной иглою Барсук! Раз такое увидишь, ни на какую бабу ни в жисть больше не встанет. Да кошмары замучают так, что забудешь, как и спать-то ночами.

А вот Хивря сопела сосредоточенно, наблюдая, чего охальник-дохтур вытворяет. И вдруг всхлипнула, затряслась в тихом плаче, закачался фонарь в её руке.

— Эдак и донечку мою единственную, старшенькую, спасти можно было, кабы знавала я тогда тебя, Барсучок! — запричитала Хивря. — Померла моя Жданечка опосля родов, кровью изошла, сердешная, а так зашил бы ты ей порватую жилочку, жила бы моя девочка! Внучика оставила мне, солнышко, отрадушку...

— Фонарь держи! — прикрикнул на неё лекарь. — Теперь-то чего рыдать?! Всё! — сказал, распрямил спину, потянулся. — Айда, полей мне!

— Так у тебя ж руки чистые! — поддел его Ливий.

— Что, суслик рыжий, не мутит тебя боле? — осклабился Барсук. — Тебе ещё ходить и ходить за ней, покуда встанет! Оставлю тебе порошки, будешь разводить в молоке и поить её! Харю станет воротить — горькие оне, — лей насильно! Шибко девку-то не ворочай, ребро у ей сломано, пусть лежит, само срастётся. Спину мажь, покуда не заживёт. Хивря, да полей ты мне, корова неповоротливая!

— Иду, батюшка! — Хозяйка, потрясённая лекарским умением, не обиделась на нелестное сравнение, взяла кувшин с водой, подошла, помогла Барсуку смыть кровь.

— Таперича принеси сюда водички студёной, а лучше лёду. Тряпку смочи в воде, либо лёд в тряпку заверни и на низ живота ей положи. Кровь тогда уймётся.

— А как она теперь нужду малую править будет? — озадачился Ливий.

— Как правила, так и будет править! — успокоил его лекарь. — Я ей ничего лишнего не зашил. А нитки из неё сами уйдут, как срастётся, что разорвано было. Ты, главное, ей давай порошки, малину заваривай и корми хорошо. Сперва похлёбку давай телячью, а как встанет, мясо ей вари и свиную печёнку. Бураки в печи парь и виноград раздобудь сладкий. Крови потеряла много, надо свежую набирать.

— От заботушки привалило! — почесал рыжую бороду вор.

— А неповадно будет всяку падаль с позорных столбов снимать! — нравоучительно заявил Барсук. — Поутру зайду, проведаю её! — посулил напоследок и пошёл к себе, досыпать остаток ночи.

— Зуб-то мой, зуб погляди! — донёсся снизу отчаянный вопль хозяина.

— И когда ж вы все попередохнете, чтоб хоть одну ноченьку мне почивать спокойно?! — взлетел под крышу стон измученной дохтуровой души.

Ливий довольно захихикал, потёр руки, подошёл к кровати, коснулся лба девушки, покрытого бисеринками пота, улыбнулся — спадал жар-то! Кровь больше не текла, и не пошёл он за студёной водой. Чего зря кишки студить?

Осторожно перевернул раненую на живот, прикрыл чистой материей иссечённую спину. Взял с сундука старую, местами долыса вытертую овчинку и положил ей в ноги.

Разулся, сел с другой стороны кровати, нашарил в углу недопитую бутыль вина, вытащил пробку, щедро отхлебнул. Крякнул довольно, утёр бороду, улёгся на свободный край постели, закрыл глаза и тут же уснул, улыбаясь так светло, точно на собственной свадьбе гулял.

Надежда

— Вставай, рыжая сволочь! — разбудил его охальный окрик. — Ну и напержено у тебя тут! — Барсук шагнул к оконцу и распахнул ставни.

Прохладный осенний ветер ворвался в комнату.

— Чё орёшь, блядь, в Магрибе слыхать! — пробормотал Ливий, протёр глаза, прищурился, оглядывая лекаря в рассветных сумерках. — Чё припёрся-то в рань такую? — спросил. — Не спится тебе!

— Я не ложился ещё! — буркнул несчастный врачеватель. — С вами поспишь! У одного зуб, у другого понос, у третьего золотуха! Сдохнуть не можете!

— Твоими молитвами только и живы! — Ливий почесал пузо, нашарил под кроватью сапог, натянул на голую ногу, нагнулся, ища второй.

— Что твоя подопечная? — Барсук подошёл к кровати, оглядел болезную, спросил сердито: — Зачем на брюхо её положил? Я велел что? На спину её, а на живот ей лёд!

— Себе в зад сосульку засунь! — предложил вор. — Чё студить её? Кровь нейдёт более. Вон, сам погляди. А на спине ей как лежать? Там места живого нет!

Барсук ловко и привычно, не тревожа сломанное ребро, перевернул девушку. Положил ладонь ей на живот, нажал — крови не было.

— Живучая девка, — с удовольствием заметил лекарь. — Дай ей воды, а через полчаса порошок в молоке разведи и напои, понял?

Он хотел уже уходить, но больная шумно вздохнула и открыла глаза.

— Очнулась! — с тихим изумлением прошептал Ливий и счастливо засмеялся.

Девушка моргнула, скользнула взглядом по комнате. Она смотрела осмысленно, поволока горячки не туманила очи, растаяло облако розового марева, чуть не два дня застилавшее её разум.

Она облизнула сухие губы и тихо спросила, подняв слабую руку и указав на немолодого мужчину с полосой родимого пятна на лбу:

— Ты кто?

— Ангел смерти Азраил! — с разлюбезной улыбкой представился Барсук.

— Лекарь он! — поспешил пояснить Ливий.

— А ты кто? — Девушка нахмурила лоб, силясь вспомнить, где видела этого человека.

— Я Ливий! — отозвался тот с готовностью.

— Ливий Матфей? — прошептала раненая. — Жрец Ареса?

— Не-е-е, — беспечно рассмеялся рыжий толстяк, — просто Ливий! Вор!

— Вор! — повторила она. Из памяти выплыло видение безлюдной площади, крадущийся по мозаичным плиткам босоногий человек с висящими через плечо сапогами, прохлада воды, пролившейся в пересохшее горло.

— На-ка! — Он, будто мысли её угадал, поднёс к губам кружку, другой рукой приподнял за плечи. Осторожно держал, так ладонь положил, чтобы больных мест не касаться.

Она напилась и обессилено откинулась на подушку.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила едва слышно.

— Жалко тебя, — простодушно ответил вор. — Ты сама-то кто будешь, девка?

— Демира… солнцепоклонница… последняя… всех убили… — Слёзы потекли из-под её закрытых опухших век. — Я одна осталась! Последняя храмовница!

— Жрица Солнца, что ль? — уточнил Барсук.

Она кивнула, не в силах ответить. Сознание вернулось, а вместе с ним и память и такую муку принесла с собой, что ни в какое сравнение не шла с болью израненного тела.

— За что вас? — тихо спросил Ливий.

— За золото! — Она закрыла ладонями лицо, зарыдала в голос и начала говорить путано, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, и рассказала всё.

Как явились в селение сборщики податей, как звал её замуж оброчный писарь Далер, как начальник его, Гир Сен, спросил, откуда на ней золотой амулет, а потом пришли солдаты…

Последнее признание, как не успела ударить заточенной пряжкой визиря Аль Магруфа, пролилось со слезами в рукав давно не стиранной, пропахшей потом рубахи Ливия. Глубоко растроганный, он бережно обнял повидавшую так много горя девушку, погладил по волосам.

— Хлебом тебя не корми, дай кого от смерти спасти! — буркнул Барсук.

Но голос лекаря звучал подсаженно, и, спеша скрыть подлинные чувства, он напомнил:

— Порошок-то дай ей, не позабудь! Слышь, Демира? Пей, что он тебе давать будет! Чтобы жар не вернулся, и кровь не воспалилась, и ублюдок в твоём брюхе не завёлся после того, что энти с тобой вытворяли! — С тем и ушёл.

Она закивала послушно, подхватила край холста, подтянула до шеи, укрываясь. В беспамятстве стыда не ведала, а в ум придя, смущалась наготы своей.

Ливий пошарил в сундуке, достал новую льняную рубаху, расшитую по вороту луком крашеной каймой, а на груди красными нитями.

— Одевайся, — сказал.

— Новая! — Она взять не осмелилась. — Кровью и гноем испачкаю!

— Надевай! — велел Ливий. — Я себе дюжину таких куплю! Во, гляди, чё спёр тогда из дворца! — Он достал из-под подушки кожаную суму, открыл её и показал Демире сверкающий алмазами, изумрудами и рубинами венец. — О! Корона государева!

Она осторожно просунула руку в рукав, поморщилась, потревожив сломанное ребро. Он подоспел, поспешил помочь одеться. Уложил её обратно на кровать, поправил подушку, укрыл.

— Лежи, — велел, — ты крови много потеряла. Спи теперь, сил набирайся. Коров подоят, дам молока тебе и порошок целебный.

— Ты украл корону государя, — прошептала Демира. — Если тебя найдут, страшной смертью умирать будешь!

— Не-а! — беспечно отмахнулся Ливий. — Нипочём не найдут! Вот оклемаешься, в Магриб с тобой поедем! Хороший город, я родился там!

— Спасибо тебе, — сердечная признательность прозвучала в её голосе.

— Потом поблагодаришь, как оклемаешься! — рассмеялся в рыжую бороду вор. — Если захочешь! — Он вгляделся в её лицо и добавил: — А ты и вправду красивая! Надо же, в потёмках, через синяки, а Барсучишка разглядел!

Колючий стыд ожёг Демиру. И этот туда же! Спас её, чтоб использовать! Всем мужчинам нужно от женщины только это!

И она, одетая в его новую рубаху, укрытая холстом и овчиной, опять почувствовала себя голой и беззащитной, отданной на забаву солдатам.

Сколько их было? За один день столько, что редкая баба за всю жизнь познает.

— Ты чего? Чего, девка? — Ливий тихонько коснулся её щеки, отёр слёзы.

Она вздрогнула невольно, отстраняя его руку.

— Я потом, — выговорила через силу, — рассчитаюсь с тобой сполна.

— Фу-у-у, дура! — захохотал вор. — Больно надо! Добра такого всегда в достатке! Хвала богам, — удовлетворённо хлопнул себя по пузу, — не бедствую! Захочешь сама, так, конечно, приходи, не прогоню! А нет — так и не надо, ничего ты мне не должна! Просто жалко тебя стало, дуру, вот и снял со столба. Померла бы ведь! А ты молодая, жить тебе да жить! Оклемаешься, так и ступай на все четыре!

— Благодарю тебя, Ливий, — Демира перехватила его пальцы, сжала тихонько, — дай боги тебе здоровья, добрый ты человек!

— И ты поправляйся, дурёха, — ответил он. — Пойду, молока тебе принесу. Подоила, поди, коров-то Хивря.

И потекли дни — серые, безрадостные, пустые. Как осенний дождь, без пользы уходящий в землю. Нечего поить и взращивать — собран урожай.

Демира послушно исполняла наставления лекаря: не морщась, глотала горькие порошки, пила малиновый отвар, с неохотой, но съедала по полной миске похлёбки.

Ей, привыкшей к простору, свету и вольному ветру, душно и тесно было в маленькой, сумрачной комнатке, пропахшей немытыми портянками её спасителя, но Демира терпела тоску четырёх стен и вынужденное бездействие. Ливий не держал её, отдачи долга не требовал, но куда идти, когда исцелится? На пепелище родной деревни? На золотом руднике теперь, должно быть, работают люди государя. Храм Солнца сожжён. Некуда приклонить голову. А впереди зима.

Нынче, проспав от полудня до позднего вечера и проснувшись с неутихающим чувством потери, Демира встала, подошла к узкому оконцу, распахнула ставни. В комнату ворвался сырой холодный ветер. Она жадно вдохнула, и сразу закружилась голова, слабость ступила в ноги. Демира прислонилась к стене, отдышалась, потом пошла, взяла стоявшее в углу за занавеской поганое ведро. Срамотно было глядеть всякий раз, как выносил за ней Ливий, сама сможет убрать, хватает уже силёнок.

Ведро нетяжёлое было, но Демира взяла его в правую руку, боясь тревожить сломанное левое ребро. Тихонько спустилась по лестнице, вымеряя шаги, осторожно опираясь о перила другой рукой.

Из зала через приоткрытую дверь слышалась заунывная песнь захожего менестреля, стук игральных костей о столешницу и негромкая перебранка Ливия с хозяином. Олаф Хрен обвинял постояльца в жульничестве, а тот с напускной обидой отмазывался, призывая богов быть свидетелями его честности.

Демира отворила входную дверь и вышла на задний двор. Вдохнула полной грудью свежий осенний воздух, добрела до помойной ямы, вылила из ведра, но не спешила возвращаться в тепло дома, а встала на крыльце, закрыв глаза и подставив лицо дождевой мороси.

Долго так простояла, не замечая, что замёрзла, что слёзы текут по щекам, мешаясь с дождевой водою. Её привёл в себя сердитый голос Ливия. Выскочил по нужде мастер мошенства да так и ахнул, увидев её на крыльце, в одной рубахе под холодным ветром.

— Сдурела девка совсем? Домой, быстро! — Он легонько толкнул её в спину. — Только ведь оклемалась, ходить начала! Застудишься, опять тебя лечить? Денег нет!

Демира повиновалась, вернулась, поднялась в свою комнатку, села на кровать, обхватила руками иззябшие колени. Подумала, что легко может схватить лихоманку на слабое тело, а кашлять со сломанным ребром, должно быть, больно. Но равнодушно, без страха отнеслась к судьбе свалиться в постель с новой хворобой.

Вернулся Ливий, управившись со своими потребностями, поглядел на неё, посопел, сдвинув к носу светлые брови, подошёл, присел рядом.

Они каждую ночь спали на одной кровати, другой в каморке не было: она с одного краю, он с другого, и третьего в серёдку положить хватило бы места.

— Зачем на двор пошла? — спросил Ливий.

— Подышать, — не поворачивая головы, глядя перед собой, ответила Демира.

— Чё в рубахе одной? Плащ вон, на гвозде висит, не видишь? С того света дуру вытащили, а она обратно туда лезет!

Демира повернулась, взглянула на него. Синяки сходили с её лица, таяли жёлтыми пятнами, засохли ссадины на скуле и подбородке. Чёрные глаза смотрели с холодной яростью.

— А я не просила вытаскивать меня с того света! — хлестнула его злыми словами. — Зачем ты меня спас? Для чего к жизни вернул? Как мне теперь жить? Я одна, ты слышишь? Никого не осталось! Нет деревни, нет храма, ни души родной! — Демира захлебнулась рыданиями, вскочила, ринулась к двери.

Ливий удержал её крепкой рукой, хотел обнять, утешить, но она рванулась и, бессильная выплеснуть боль и ненависть на тех, кто сломал её жизнь, обрушилась на того, кто её спас:

— Смерть для меня была бы избавлением, а ты продлил муку! Как жить? Для чего? Зачем?

— Тихо, безумная, угомонись! — Ливий схватил её за локти, силой усадил на кровать. — Помереть всегда успеешь, слышишь меня? Очнись, Демира! — Он толкнул её на постель, навис над нею, прижимая за плечи, не давая встать. — Для чего жить, ты спросила?

— Да! Для чего жить? Ты украл — и рад! В кости простофилю обдурил — и полон твой день! Ты не скорбишь по погибшим, ты не стоял у позорного столба…

— Отомсти! — Одно слово, такое нужное, верное, остановило поток её отчаяния.

Она рывком села на постели, теперь он не держал её. Её щека почти коснулась его плеча, она подалась вперёд, ища ответ в широко растопыренных голубых глазах друга, единственного близкого ей человека в этом бездушном мире. Но не тёплое участие встретила — злую решимость.

— Как, Ливий? — прошептала горестно. — Я оказалась бессильна нанести всего один удар! Я ничего не сумела сделать!

— Научишься! — уверил он.

— Ты научишь? — Демира вцепилась в его плечи, развернула к свету лампады, и он увидел возрождённую надежду в её иссушённых чёрной болью глазах.

— Да запросто! — не смутился он.

— Когда? Завтра? — воскликнула она с жадным нетерпением.

— Завтра, Демира, к вечеру мы поедем в Магриб, — порешил Ливий. — Нельзя здесь дольше оставаться. Пердунок — полоумный старый побирушка, что знает каждый закоулок, — нынче приходил в «Таракан», сказывал, что Агропа на ушах стоит! Кто-то донёс государю, что венец его ещё в столице. Солдаты шарят во всех углах и сюда доберутся. Сваливать надо. А в Магрибе я знаю тихое местечко. Перезимуем там, научу тебя всему, что умею. Ладно?

— Ладно! — И впервые за эти долгие, тоскливые дни он увидел улыбку на её лице — жестокую, беспощадную, точно оскал смерти, и понял, что в желании обучиться ратному делу она будет ненасытна и возьмёт всё, что он сумеет ей дать.

И не ошибся.

Исцеление души

Назавтра, как стемнело, пустились в путь и до светла успели въехать в Магриб. Ливий тревожился, выдержит ли Демира ночь в седле, но, влекомая жаждой мести, она скакала рядом, не отставая, не задерживая его в дороге. Ни стона, ни ропота, ни мольбы умерить прыть не услышал вор от спутницы. Упрямо сжав губы, она мчалась вперед, будто не чувствовала боли и усталости.

Но когда навстречу им распахнулись расхлябанные ворота постоялого двора, и Ливий спешился, бросив слуге поводья, он увидел, как бледно лицо Демиры.

— Комнату, вина, хлеба, сыру и хозяина покличь! — приказал холопу и поспешил поддержать обессиленную всадницу.

Она слабо улыбнулась, прошептала:

— Я доехала!

Хотела идти, сделала шаг, но колени подкосились, качнулась, едва не упала.

— Держись, подруга! — Ливий поднял её на руки и понёс в дом.

— Это ты, рыжий проныра! — окликнул его стоявший за стойкой худой, сгорбленный старик и сухо, надрывно закашлялся. — Не содрали с тебя ещё шкуру на столичной площади!

— И ты всё кряхтишь, трухлявый пень! — с лёгким удивлением отозвался Ливий. — Я уж думал, племянник твой барыши подсчитывает, ан нет, ты жив ещё! Устыдись богов, столько не живут!

— Барыши, кхе! — Хозяин подошёл, вытер платком испарину с воскового жёлтого лба. — Один нищий сброд наезжает! Какой добрый человек остановится на окраине? Едут к базару, к храму, к площади… Баба новая у тебя? — спросил, кивком указав на Демиру.

— Ну, — отозвался гость, — где поселишь-то?

— А наверху, как раньше. Только вчера комнаты перемыли, постели перестлали, выбили тюфяки, потравили клопов…

— Ври больше! — фыркнул Ливий. — Крысы на постель не лезут, и то хлеб! В городе как, тихо?

— Да не шумно вроде. В позапрошлую седмицу детоубийцу батогами засекли, а надысь фальшивомонетчику глотку свинцом залили, всего и делов.

— Скушно живёте, — посочувствовал постоялец.

— И я про то, — вздохнул согласно хозяин. — Ты надолго?

— До весны. Коней напои, — велел Ливий, — овса дай. Опосля подымись, заплачу вперёд за месяц. Курки есть у тебя?

— Хвала богам, квохчут. Зажарить?

— Не, похлёбку свари. Баба хворая у меня, видишь, без памяти свалилась. Как доскакала, одним богам ведомо.

— Откель едете-то?

— Да где были, там уж нет. Слышь, стручок бобовый, я тебе доплачивать стану, если кого наймёшь, чтобы по городу шарился, новости докладывал, где солдаты государевы рыщут, понял?

— Сделаю, — обещал хозяин, — ещё чего желаешь?

— Сказал же, вина, хлеба, сыру. Что есть, то и мечи, с дороги люди! — досказал внушительно Ливий и понёс Демиру наверх.

Уложил её на кровать, стащил сапоги, снял тёплую стёганую безрукавку. Она очнулась, попросила воды.

— На, — он протянул ей бурдючок, — пей. Хозяин сейчас поесть принесёт. С прибытием, подруга!

— И тебя! — Она села, вынула пробку, отпила, сморщилась.

Воды-то на донце осталось, задохлась, невкусная стала.

— Когда учить меня станешь? — Прежней решимостью был наполнен взгляд её черных глаз.

— Не гони, скороспелая! — Ливий протяжно зевнул, потянулся, хрустнув косточками пальцев. — Оттрапезничаем — и спать давай. Наберись сил, а уж потом и за науку.

— А на чём учиться-то буду?

— А гляди. — Он подбросил монетку, поймал в кулак, спросил: — Орёл или решка?

— Орёл!

— Ну, угадала! — Ливий раскрыл ладонь. — Тогда меч, Демира.

— А решка — что было бы?

— А решка — кинжал.

— Решку тоже надо! — с живостью отозвалась она.

— Будет и решка, огневица ты эдакая, и булава будет, и лук со стрелами. Всему научу, как обещал.

Вошёл хозяин с корзиной еды в одной руке и чистой скатертью в другой. Застелил столешницу, достал кувшин с вином, головку сыра, каравай хлеба, пару жёлтых луковиц, кусок ветчины, пучок амаранта.

Ливий обтёр ладони об штаны и подсел к столу.

— Айда, Демира, — позвал подругу.

— Полей мне, — попросила она, — руки помою.

— Глянь, какая царица! — Хозяин прыснул, тут же поперхнулся, оборвал смех и закашлялся.

— А это Барсук, дохтур, ей голову забил, что у человека завсегда грязные руки! — отмахнулся Ливий. — А я тебе так скажу: с грязи не треснешь, с чистоты не воскреснешь!

— Прохвост ты, но умён что жрец! — изрёк хозяин, мешая кашель с хихиканьем. — Как скажешь, так и возразить против нечего! Трапезничайте на здоровье, а надо что, зови.

— Держи, — Ливий достал из кармана и подал ему прозрачный круглый алмаз, что выковырял накануне из государевой короны.

— Благодарствую! — Старикашка поклонился, пряча довольную ухмылку в жидкой бородёнке.

— Доволен тобой буду, зимой получишь ещё один такой, — посулил щедрый гость.

— Где ж ты берёшь их? — изумился хозяин.

— А вон она выдаёт, — Ливий показал пальцем на Демиру, — как по нужде сходит, так вот такой камень! — И, наклонившись и понизив голос, добавил: — Кудесница!

— Ага, — хозяин кивнул понимающе, да, разглядев буйное веселье в голубых глазах гостя, понял, что его обдурили, фыркнул, захихикал угодливо, мелконько и опять сорвался на кашель.

Ливий сердобольно похлопал его по спине и сочно загоготал во всю глотку, и Демира не выдержала, прыснула смехом, уж так легко, весело у него получалось проживать каждый день и с другими делить радость бытия.

А потом так повелось: окрепнув, Демира поднимала его чуть свет и тащила во двор. До обеда ристались, сил не жалея, после обеда падали в сон, и опять она будила его первая и опять тащила из дома, и не отпускала дотемна.

Месяц только прошёл, а уж взмолился о пощаде учитель:

— Остановись, девка! Дай дух перевести!

— Пока дух переводишь, враг из тебя его уж и выбьет ! — напомнила она и ловкой подсечкой сшибла наставника с ног.

— Истину глаголишь, — согласился побеждённый, раскинул руки в стороны и залюбовался облаками в прозрачном сером небе.

— Вставай, лежебока! — Демира легонько толкнула его в бок носком сапога.

— Не хочу, устал! — заканючил нерадивый мастер.

— Отдохнёшь, когда сдохнешь! — посулила ученица.

— Пошли винца выпьем, душа моя! — предложил, поднимаясь с утоптанного снега Ливий.

Рано зима пришла, листва ещё не вся облетела, а уж белой крупой запорошило город.

— М-м, хозяин требуху свиную жарит, — унюхал вор вкусный запах, — пошли, говорю!

— Ещё бросок отработаем! — не уступила она.

— Да ты меня изъездила, девка! — взвыл Ливий. — На полпуда похудал за месь, не видишь?

— С твоими запасами осаду до весны держать можно! — рассмеялась Демира и ущипнула его за живот. — О! Закрома!

Ливий перехватил тонкое запястье девушки и ловко перебросил её через себя.

— Попалась? — подмигнул, наклонился, щекоча ей лицо своею бородой.

— Пусти! — Она побледнела, рванулась. — Пусти, Ливий!

— Лежи, лежи, покуда остынешь! — Сильные руки прижали её к мёрзлой земле. Он него крепко пахло потом и свиной кровью — кабанчика забивать ходил, — и Демиру затрясло.

Дикий животный ужас обуял её, скрутил, выжал из горла пронзительный крик, заставил биться на земле, колотить Ливия кулаками в грудь, в живот.

Он опешил сперва, отшатнулся, а потом понял, схватил её, поднял и потащил в дом.

— Тише, Демира, тише, охолонись! Это же я! Это я! Я не как они!

А она не слышала, перед её взором тот день стоял, стены солдатской казармы и перекошенные похотью морды, чмокающие слюнявыми ртами. Она кричала, металась, слала проклятия и призывала бога Солнце покарать злодеев. На её губах выступила пена, глаза закатились, да подоспел хозяин и выплеснул ей в лицо кувшин холодной воды.

Демира поперхнулась, закашлялась, шумно вдохнула. Взгляд её прояснился и, увидев тревогу на лице друга и угодливую улыбку трактирщика, она тяжело сглотнула и прошептала:

— Спасибо!

— Иди наверх, — велел Ливий, ссаживая её с рук, — переоденься, поешь и спи весь день! Поняла меня, Демира? До утра никаких ристалищ! Ты принеси ей в комнату обед, — попросил хозяина, — а я в оружейную лавку схожу, топорик там приглядел, шибко хорош!

— Для меня? — обрадовалась Демира.

— Для тебя, — ответил он.

— К ночи-то ждать тебя, нет? — захихикал хозяин.

— А куда я денусь? — удивился вор.

— А туда и денешься! У оружейниковой-то дочки от такая! — Старикашка развёл руки в стороны. — Жопа!

— А, не! — Ливий вздохнул с сожалением. — Девка та уж тяжёлая!

— Не от тебя ли, ржавый хрен?

— Как от меня-то? — Ливий постучал костяшками пальцев по седой макушке дедка. — У ней уж пузо видать, это месяцев пять, а то и поболее! А где я был летом? Я в Агропе был! Как бы я ей дитё-то заделал? Голубиной почтой, что ли?

— А-а-а, — протянул понимающе хозяин, прикидывая сроки.

— Ага! — подтвердил постоялец. — Ну, иди, Демира, чего стоишь-то?

— Вы это… не серчайте, что я… — Она опустила голову, бессильная подобрать нужные слова.

— Да чё там! — Ливий махнул рукой, хотел обнять её, уже подался вперёд, да остановился, осечённый поднявшимся страхом в её широко раскрытых чёрных глазах. — Иди уж, — повторил, — отдыхай.

Она повернулась, пошла. Заскрипели старые ступени под её шагами.

— Надоть её к Веде Майре свести, — со знанием дела заявил хозяин, — пусть наговор над ней прочитает.

— О! — Ливий радостно гоготнул и потрепал его седые волосёнки. — А ты знаешь, где сыскать её, Веду Майру?

— Дык... в лесах где-то...

— Где-то! — передразнил его Ливий. — На краю света! На залупу корона надета! Ранешняя зима нонче, скоро и снега большие, как пускаться в путь наугад? Знал бы, куда идтить, свёл бы, а так-то чё зазря по лесам шастать, зад морозить?

— А Вяхиря, тутошнего знахаря привесть? — предложил хозяин.

— Вяхирь пошёл на хер! — немедленно отозвался языкастый вор. — Она жрица Солнца, сама поболе знает, чем этот паршивый сверчок! Давай, неси обед! Да пойду до оружейника! У него, — Ливий хитро подмигнул, — ишо и другая дочка есть!

Вор вернулся к полуночи. Осторожно, стараясь не скрипеть рассохшимися половицами, поднялся в свою комнату. Демира крепко спала на краю широкой кровати. Он присел на постель, чуть дотрагиваясь, погладил её по волосам, натянул сползший край одеяла на плечо, посмотрел, повздыхал сочувственно и тихонько прилёг рядом.

А утром с весёлым: «Вставай, толстая задница!» — она подняла его и потащила во двор.

И так проходили дни, слагаясь в недели, а недели становились месяцами. Демира набиралась ратных знаний, но чем твёрже становилась её рука, тем больше портился нрав. Тело наливалось силой, крепло, а разум наполнялся яростью. И прежде неречистая, она совсем оскудела на слова, всё молчала, и Ливий стал примечать нехорошую усмешку на её устах. Когда она уходила в себя, погружалась глубоко в думы, не замечая, что он наблюдает за нею, маску безразличия сменял звериный оскал. Ослепительная ненависть вспыхивала в глазах, выжигала их до пустых чёрных ям, бешеная злоба кривила рот, и Ливий спешил выйти за дверь. Не можно было находиться рядом с ней с такой. Точно красный туман заливал комнату, горло стискивал, и Ливий, не сознаваясь себе, что взгляд её заставляет шевелиться волосы на его затылке, шёл вниз и пил вино.

А однажды вернулся к вечеру — ходил, глядел, что в городе делается — и застал пьяной её. Демира сидела за столом, широко расставив локти, и смотрела на зелёное стекло стоявшей перед ней бутыли. Посетителей в трактире не было, в эту ночь единственными гостями постоялого двора оставались вор и его спутница.

Хозяин, втаскивая за стойку бочку с пивом, поглядывал на постоялицу с опаской. В Демире плескалась глухая ярость, волнами расходилась по залу, тяжёлая, опасная. И, давя в себе невольный суеверный страх, Ливий подошёл, присел рядом на скамью.

— Что там? — спросил тихонько, указав на бутыль.

Демира оторвала взгляд от густой зелени стекла, посмотрела на вора переполненными ненавистью глазами и усмехнулась.

— Виноградная фея! — ответила.

— Быть не может! — Ливий схватил бутыль и отпил из горлышка.

— Дай сюда! — Она схватила его за локоть, дёрнула к себе. Рука Ливия дрогнула, пролила вино по новой стёганке. В кои-то веки вор-беспризорник сходил в баню, подравнял бороду и обрядился в чистое. Надолго собаке блин!

— На, на! — Он рассмеялся натянуто, вернул ей бутыль. — Фея у неё там!

— Фея! — убеждённо повторила Демира, приложилась к зелью, вытерла губы, встала и, шатаясь, побрела наверх.

Ливий посмотрел ей вслед, перевёл взгляд на хозяина.

— Много выпила? — спросил.

— Эта вторая, — вздохнул тот.

— Ничё, — беспечно махнул рукой вор, — проспится! — Поднялся и пошёл за подругой.

Она не спала, сидела на кровати в нижней рубашке, подтянув к животу колени и обхватив их руками. Недопитая бутыль стояла на полу.

Завидев Ливия, поманила его пальцем и позвала:

— Иди сюда, прохиндей!

И он увидел её вдруг не привычным взором, а точно в солнечном луче, рассекшем кромешную тьму. Простая рубашка из отбелённого холста укрывала её тело, словно облаком, чёрные волосы струились по плечам, будто вешняя вода в проталинах. А глаза горели, как звёзды, указывающие путь — единственно-верный — к свету и правде.

Богиней пригрезившейся явилась Ливию земная эта женщина, Демира, последняя обесчещенная солнцепоклонница, чудом зацепившаяся за камни песчинка развеянного по ветру праха племени.

Ливий шагнул к ней и крепко обнял. Она позвала, и он пришёл.

Она потянулась навстречу ответным порывом, без страха прижалась щекой к его тёплой, заросшей мягкой бородой щеке и тихо засмеялась. Ливий коснулся её лица, отвёл прядь волос со лба. Он впервые видел её так близко и разглядел то, чего не замечал прежде: изящество линий скул, тонко изогнутые ленточки бровей и пламя не бешеной ярости, а любви и жизни в её глазах. А потом её губы коснулись его губ.

Она первая поцеловала его, в жаре её дыхания он почувствовал терпкий вкус вина, и такое сильное желание поднялось в нём, что мочи не было ждать, чему-то учить её, что-то показывать… Просто скорее соединиться с ней, выпить её свет и перелить свой огонь в её тело.

Он боялся испугать её, помнил про пережитые ею ужас и боль. Его рука, скользнув под её рубаху, легла на бедро легонько, почти робко, и Демира тут же отстранилась… Лишь затем, чтобы перевести дух, и опять прильнула губами к его губам, поцеловав отчаянно, яростно, чуть не до крови.

Обняла, прижалась к нему. Ливий отметил с удовольствием, как крепки её руки, тугой силою налиты, впрок пошла учёба! Его ладонь скользнула выше, задирая тонкую ткань рубахи, легла на грудь, упругую, прохладную под горячими пальцами. Они сжались, но ласково, не причиняя боли, гладили, трогали. Другая рука нетерпеливо развязала тесёмку пояса, стащила портки и, прижавшись бедром к её бедру, он не мог больше сдерживаться. Подтянул её под себя, на локти упёрся, понимая остатком сознания, насколько тяжёл для неё, и, будто целомудренный супруг в свою первую ночь, осторожно соединился с ней.

И сейчас же понял, что напрасны его опасения. Она откинулась назад, застонала, качнулась под ним, вцепилась в плечи, забираясь под него, на него, обхватывая локтями, коленями, как виноградная лоза оплетает большое сильное дерево.

Ливий не смог сдержать глухой стон, сорвавшийся с губ, подался ей навстречу, почувствовал, как изогнулось под ним её тело, как горячо выдохнули ему в ухо её губы.

И они полетели ввысь, в окошко голубого неба в зелёной листве деревьев, под ребячий смех, раскачивающий их качели, под шелест птичьих крыл, выше, выше, к свету!

Демира вскрикнула, задохнулась в бешеном потоке чувств. Её пальцы скользнули по его спине, ногти легонько царапнули, она опять вскрикнула, застонала и выдохнула длинно, облегчённо.

Вновь взлетели в поднебесье качели, и теперь вскрикнул он, прижался лбом к её груди, гася стон, погладил её по волосам, приподнялся, всё ещё соединённый с нею, целуя в лоб, в щёки, в губы, отирая её влажное разгорячённое лицо, что-то сказал ей, она что-то ответила…

Ливий никогда не был груб с женщинами, радовал их ласками, радовался сам, но восторг и страсть до срыва дыхания, до слёз, пережил впервые. Потому что эту женщину, заблудившуюся во мраке, он сумел возвернуть к жизни и свету, и сам её сиянием наполнился.

Она уснула в его объятиях, усталая, утолённая, такая красивая в своей наготе и грешном бесстыдстве.

А утром открыла глаза и увидела, что он не спит уже, ждёт её пробуждения, с тревогой всматриваясь в её лицо, понимая, что угар опьянения прошёл и новый день принёс осознание содеянного.

Демира, не проснувшись ещё до конца, ощутила тепло — огромное, всеохватывающее — и тяжесть его тела — сильную, защищающую. Она улыбнулась, погладила его по руке, радуясь, что он такой большой, добрый, ласковый. Смутные воспоминания о чуде безграничного блаженства будоражили разум, и проверить, пережила ли она такое наяву, не приснилось ли, можно было лишь одним способом.

Ни о чём не спрашивая, она молча отыскала губами его губы, и чувство ликующего возрождения вновь накрыло её, подхватило и закачало на небесных качелях.

Он вырвал её из лап смерти. Он вернул её к жизни. Он дал ей цель. Он помог ей поверить в себя, налил крепостью руки и вложил в них меч. И он открыл её сущность, показал, что такое — быть женщиной.

Ливий. Просто Ливий. Вор. Бродяга. Человек, ставший для неё всем в эту трудную зиму вынужденной жизни в миру.

Воистину, фантазии богов безумны! Но за то, что сблизили её с этим рыжим пройдохой, Демира готова была благодарить их бесконечно.

Теперь, когда сумела выпрямиться и твёрдо встать на ноги, она могла идти вперёд. Быстро, уверенно, без устали, зная путь. К мести.

Первая отдача

Прежде серёдка кровати пустовала, по краям спали, каждый со своего, а теперь наоборот, стыли за ночь края, а в середине жарко было.

Просыпались поздно, солнце уж высоко в небе стояло.

Смотрели друг на друга в нови дня, будто видели впервые, и любились отчаянно, досуха выжимаясь. После лежали молча, обнявшись, слушая, как утихает огонь плоти, потом вставали, умывались, одевались, шли вниз, смирные, просветлённые, пили молоко и выходили во двор.

Сумерки рано наступали, но короткого дня хватало на ратную науку. Это прежде, пообедав, спать ложились. Теперь, просыпаясь задолго после рассвета, спешили за день успеть много. Намахавши мечом да палицей, настрелявши по деревяшкам и умаявши холопского мальчишку за стрелами бегать, в дом шли, обедали, а после Ливий в город отправлялся, обстановку разведовал. Сейчас нередко брал с собой Демиру, а то и одну отпускал. Не клуша теремная, чать, а вольная странница, негоже у ноги держать, пусть осваивается. К жизни возвернулась, так и жить надо. К весне, понимал он, разойдутся их дороги. Ей пламя чёрной ненависти выплеснуть надо, свершить закон древней мести — кровь за кровь. А он не попутчик ей тут, то её дела.

О грядущем расставании Ливий думал без сожаления, как о естественном, подобном смене времён года, ходе событий. Боги не случайно сталкивают людские судьбы. Как сошлись, так и разойдутся. И встретятся ещё, коль будет на то воля Всевышнего Кроноса.

Пять месяцев минуло, как отвязал он Демиру от позорного столба, шестой пошёл. Нынче особенно яро сражалась она, едва успевал он уйти от удара. Так схлестнула свой меч с его клинком, что выщербила лезвие, и Ливий крякнул досадливо:

— Одни убытки от тебя, девка! К оружейнику таперича несть! Аль этот стесает, аль новый куплять, уж как выйдет!

— Не скули! — привычно оборвала его Демира. — В короне-то ещё достанет камней! А кончатся камни, металл расплавишь!

— Ума палата! — обиделся вор и постучал ей по лбу согнутым пальцем. — На чужой вершок раззявила роток! Эдак все богатства на твои игрушки ратные спущу! Пошли, коза упрямая, вон, слышь, хозяин утицу жарит, дух на весь дом!

— Светло ещё, — Демира потянула его за руку, — давай постреляем!

— Да чего тебе, неуёмная? Ты и так меня перестреливаешь! — отмахнулся вор.

— А эт потому что ты пьян кажный день! — поддела его Демира.

— А ты дак одну воду пьёшь! — Ливий в долгу не остался.

— Ну хоть на кинжалах тогда? — не отставала она.

— Да отвяжись ты, волчица бешеная! — Он лениво потянулся, сомкнул в замок короткие крепкие пальцы, потёр сбитые костяшки кулаков. — Чего тебе надо? Ты и так хороший воин!

— А мне мало хорошим быть! — заявила Демира. — Я лучшим воином стать хочу!

— А я говорю — всё! — Ливий подхватил её на руки и потащил в дом. — М-м, — выдохнул ей в шею, — а пахнешь-то будто свежее сено, когда стога сметают!

— Так я в баню вчерась ходила! — засмеялась Демира. — Это ты, пенёк трухлявый, с грязи запсел! Воняешь точно конская попона!

— А ты не нюхай! — присоветовал он.

Внёс её в комнату, поставил на пол. Демира сбросила вязаную безрукавку, стянула мокрую от пота рубаху.

— Я с тобой к оружейнику пойду, — сказала. Повернулась к нему, отбросила на спину тяжёлые косы, — чистую подай, — попросила, — у сундука стоишь.

— Ох, краса-писанка, сколь смотрю, а всё не налюбуюсь! — выдохнул Ливий, в сотый раз бессильный оторвать взгляд от узоров на её груди.

И сомкнул сильные руки на её талии, притянул к себе, и в сотый же раз ликование поднялось в душе, когда она ответно обняла его, откликаясь радостно.

— Рубаху просила же! — засмеялась, дёрнула его за ухо.

— Ничего! — гоготнул Ливий, опрокидывая её на кровать. — Не замёрзнешь!

Закрывая ладонью рот, боясь сорваться на кашель, хозяин постоялого двора стоял с той стороны двери, подглядывал за постояльцами в щёлочку, вздыхал завистливо, вспоминая былые года.

Да разве ж сравнить! Когда по младости девок тискал, то опосля полдня квёлый ходил, испарину со лба утирая и перханьем в глотке давясь. И тогда-то успеха среди них не имел, смеялись девки, говорили, что кровь в нём рыбья, оттого в бобылях и остался. А теперь и подавно! Старый недуг совсем замучил, спать ночами не даёт, дерёт горло, в грудине давит. Уродился хиляком, так и прожил, за что только боги здоровья пожалели? А энтот вон жрать сядет, гуся за раз до косточки обгложет, пить зачнёт, полбочонка пива в брюхо вольёт. И до девок мастак неслыханный, вон как стонет под ним Демира, обнимает, зацеловывает! Привёз когда, в чём и дух держался, а нынче какова! Что в любви, что в бою — огнь всепожирающий! Эх, дают же кому-то боги до дна из чаши жизни пить!

Вздохнул ещё раз горемыка-старикашка, облизал холодные губы и поплёлся восвояси, осторожно ставя ноги, боясь скрипнуть половицей.

— Мёд, а не зимовка, — счастливо улыбаясь, Ливий провёл пальцем по бровям Демиры, повторяя их шёлковый изгиб.

— Хорошо с тобой! — Она встрепала его рыжие кудри. — Если бы я могла остаться…

— Не, ты иди, — не удерживал он, — у каждого свой путь.

— Да не спеши прощаться! — рассмеялась Демира. — До весны-то ещё сколь дней! Покуда с тобой буду! А уйду, станешь скучать по мне? — спросила с притворным лукавством.

— А то! — серьёзно уверил Ливий. — Как не скучать-то? Ты ж меня вон как полюбила, и я тебе сразу понравился! Пошли к оружейнику-то? Темнеет уже! А как вернёмся, повечеряем, а?

— Простоквашки попей хоть, — пожалела его Демира, — а то и впрямь отощал со мной! Я крепну, ты сохнешь! Был-то вон какой, я помню! Рук не хватало обхватить!

— Ври больше! — хихикнул вор. — Слабеньки ручёшки твои были, вот и не могла обхватить!

— Пойдём! — Демира поцеловала его в нос. — А то лежать, лень копить, так и уснём!

До оружейника пока дошли, смеркаться стало. Меньшая дочка мастера выбежала в лавку, заслышав скрип двери. Признала Ливия, качнула крутыми бёдрами, заулыбалась, тряхнула зазывно передником, чуть не в объятия кинулась, да смутилась, завидев вошедшую следом подругу вора.

— Не по твою душу, кошка похотливая! — с порога остудила её пыл Демира. — Батюшку покличь нам!

Девка залилась краской, скрылась за дверью кузни, откуда слышался рёв огня и звонкий стук молота по железу.

— Больно сурова ты, радость моя, — укорил Ливий ближницу.

— Неча! — отрезала Демира, отряхая с плаща налипший снег. — Довольно с оружейника одного байстрюка-внука будет! Одна уж дочка порадовала старика, хватит!

— Да я-то чего? — Ливий невинно вздёрнул светлые брови. — Я с ей поделился тем порошком, что Барсук дал!

— Много дал, да? — Демира прищурилась и пихнула его локтём в живот. — На всех твоих баб хватит, кобелюка толстопузая?!

— Да это когда ж было-то! — Захлопал он поросячьими ресницами. — Когда ты жопой ко мне в кровати поворачивалась и с краю спала! А как передом развернулась, так на тебя только и гляжу! — Ливий ловко подлез под её плащ, огладил, нарочито выстанывая и закатывая глаза к потолку.

— Да уймись ты, шут гороховый! — Она со смехом оттолкнула его. — Тебе, что ни вечер, то пляски-ярмарки!

Отирая со лба пот, из кузни вышел хозяин, снял рукавицы, засунул за пояс.

— Мир тебе, добрый человече, искусник булатный! — приветствовал его Ливий.

Демира молча поклонилась.

— И вам не хворать, люди божии, — ответствовал хозяин, — зачем пожаловали?

— Та вот! — Ливий вынул из ножен клинок, показал щербину. — Эта криворукая наработала!

— Горяча девка! — Оружейник покачал головой, разглядывая порчу лезвия. — Полчасочка — и как новый будет, — посулил.

— Подождём, — согласно кивнул Ливий, садясь на лавку, — пивком попотчуешь?

— Изволь, — не возражал мастер и окликнул дочку: — Хадося!

Она вышла, исподлобья глянула на Демиру и, выслушав отца, велевшего подать кувшин пива и кружки, ушла в кладовую.

Ливий вытянул ноги, удобно откинулся на спинку скамьи, развязал тесёмки плаща, распахнулся. Демира стояла поодаль, разглядывая развешанное по стенам оружие, любовалась отблеском свечей в стали клинков и вдруг подалась вперёд, увидев что-то в окне, метнулась к двери.

— Куда ты, малахольная? — окликнул её Ливий.

— Сейчас вернусь! — Услышал уже с улицы.

— Брюхо мегере прихватило, — фыркнула подошедшая Хадося, поставила перед гостем кувшин на чистую дубовую столешницу, блюдо с ломтями серого, мелконоздреватого хлеба и солонку, — от злости змеищу корчит!

Ливий ухватил девку за пышный зад, другой рукой вытащил кружки из большого кармана её передника и, наливая пива, строго сказал:

— Не ярись, Хадоська! Я один, а вас, мокрощелок, считать — ночь не спать! Становись в очередь и жди-надейся! Уедет по весне Демира, к тебе приду греться!

Демиру из дома оружейника прогнала память. Ей показалось, что признала крайнего из четверых мужчин, что прошли по улице и скрылись в трактире напротив. А если в одном не ошиблась, то и остальные, значит, оттуда же.

Чувствуя, как приливает к щекам кровь, а пальцы стынут, предвкушая хладь боевого железа, она исступлённо взмолилась Солнцу, чтобы не ошиблась, чтобы тот человек оказался, тот… И с ним которые — тоже!

Демира подбежала к соседнему трактиру, подтянулась, держась за крепкую дубовую раму, осторожно заглянула в окно. И отпрянула, прижалась к стене. Капюшон слетел с головы, хлопья мокрого снега падали ей на волосы, будто пух из разорванной подушки на дотлевающие угли сожжённой деревни. Не ошиблась Демира.

Всё вдруг стало близким, чётко очерченным, разом обострились и зрение, и слух, и жар вернулся в ладони, и бешено стучащее сердце забилось ровнее, успокаиваясь. Дьявольская радость наполнила сознание, состояние потрясающей облегчённости охватило тело, будто за спиной выросли крылья, и Демире показалось, что она не взошла на высокое каменное крыльцо, а взлетела.

С ноги распахнула тяжёлую дверь, но не услышала грохота, очарованная звучащей внутри себя музыкой прошлого. Ей слышалось пение птиц над рекой, тихий плеск воды о камни, шелест ветра в кронах деревьев, стрёкот кузнечиков, свист косы и лёгкий шум падения наземь налитых спелых трав.

Все в трактире обернулись на стук и увидели её — призрачно-бледную, запорошенную снегом, с застывшей на губах улыбкой и чёрной пустотой во взгляде. И не поверили глазам. Это была та девка, поднявшая руку на правителя, отданная им на забаву, а потом запоротая на площади.

Демира взмахнула рукой, топорик с короткой рукоятью пролетел через зал и раскроил череп солдата, которого она признала первым. Удар пришёлся в лицо, разрубил ему лоб, выбил глаз, и белый кисель потёк по щеке, мешаясь с кровью, а Демира коротко рассмеялась, глядя, как заваливается назад тяжёлое, грузное тело. «Квиты теперь, Стоян! Помнишь, как, не дождавшись своей очереди, облегчился мне в лицо? Как твоё дурное семя по моей щеке текло, так теперь твои мозги и глаз бесстыжий по твоей же роже расползаются!»

Стоян ещё дёргал ногами в агонии, скребя подковами дорогих сапог по затоптанным половицам, дружок его кружку с пивом поднимал, как просвистели в воздухе два кинжала, брошенные одновременно с обеих рук. Упала на столешню глиняная кружка, покатилась, расплёскивая тёмное пиво, соскользнула с краю и разлетелась на полу осколками. Солдат без звука тюкнулся мордой об стол. Кинжал по рукоять вошёл в шею, насквозь пропорол, наружу кончик лезвия торчал, обагрённый кровью.

Третьему их товарищу клинок прошил грудь под ключицей, ударом назад отбросил, пригвоздив к тесовому бревну стены, точно прибитую для просушки холстину на деревянную рамку.

Всё в один миг случилось — бросила топор, метнула кинжалы, рванулась неуловимо, стремительно, оказалась рядом. Последний, четвёртый солдат вскочил, схватился за меч, да не успел обнажить клинок. Она вырвала из черепа Стояна окровавленный топор, размахнулась...

Алое лезвие мелькнуло перед взором солдата да её белое, как известь, лицо, и он не успел понять, что она сделала.

Рванул из ножен меч и заорал дурным голосом, увидев, что кисть руки осталась сжимать рукоять, начисто отсечённая острой сталью.

Кровь хлестала из отрубка, заливала кафтан, стол, пол, забрызгала девке лицо, а она уже поднимала топор над тем, ещё живым, прибитым кинжалом к стене.

— Пощади! — в смертельном ужасе прохрипел он, зная, что пощады не будет.

Топор с хрустом опустился на его плечо, вошёл во всё лезвие. Безумный вой вырвался из перекошенной глотки, мешаясь с воплем однорукого. Девка выдернула топор из его плоти, легко, как из пня, на котором дрова колят, и рубанула по груди, рванула топорище вниз.

Серые кишки вывалились из распоротого живота, хлынула кровь и жёлтая жижа. Тело забилось в предсметных корчах, кровавая пена пошла изо рта, закатились глаза, выпучив белые рыбьи белки.

Демира выпрямилась, подняла топор, повернулась, оглядела залитый кровью зал трактира, застывших на лавках перепуганных пьяниц, хозяина, прячущегося за барной стойкой, и шагнула к последнему своему недобитому врагу.

— Пощади! — завопил он, закрываясь обрубком руки. — Не убивай!

Демира подошла вплотную, брезгливо кривя губы, взглянула на жалкое, трясущееся от страха тело. Подняла топор и отшатнулась от ударившей в нос резкой вони свежего дерьма.

— Не убивай! Не убивай! — завопил солдат, срываясь на бабий визг. От страха у него стучали зубы, из носа выдулся пузырь, лопнул, и жёлтые сопли потекли по толстым губам.

— А не убью! — решила Демира. — Живи, огрызок.

Это он был, тот громила, Пуд, что сунул тогда ей в рот свой член и сказал: «Приласкай моего дружка».

— Слушай меня, падаль, — сказала воительница, — воротись к своему правителю и скажи ему, что я, Демира, Солнца последняя храмовница, жива. И за то, что вы сделали с моим племенем и со мной, убью вас всех. Ты слышишь меня? — она наклонилась и прорычала в его скулящую, дрожащую морду: — Я найду вас всех и всех убью! Тех, кто указал Аль Магруфу на золотую жилу! Тех, кто резал и жёг моих сородичей! Тех, кто насиловал меня! Всех! А потом я приду к твоему государю и перережу ему глотку! Ты пойдёшь к нему и скажешь это!

— Да, я пойду, — залепетал Пуд, — пойду, да, пойду...

— Не дойдёт, — подал голос из-за стойки хозяин, — кровью истечёт.

— Дойдёт! — холодно рассмеялась Демира. — Не впервой кусок от него оттяпала! В нём дурной крови много!

— Тряпку, тряпку какую дай! — взмолился несчастный. — Рука моя, рука! Перевязать!

— Такой и пойдёшь, — удовлетворённо кивнула воительница, — в обосранных штанах, без правой клешни! Пусть государь увидит тебя и измерит глубину моего милосердия!

— А я слыхал, — пробормотал один из постояльцев, — что солнцепоклонники добры ко всякой твари и мухи не обидят...

Демира обернулась, приложила к щеке окровавленное лезвие топора, прищурилась, задумчиво качнула головой, оглядывая дерзкого собеседника.

— Это кто ж тебе сказал? — усмехнулась она. — Храмовницы Солнца, принося жертвы своему богу, едят людей. Не веришь? — И мягким, ленивым жестом подняла свой топор, будто примериваясь для удара.

— Верю-верю! — поспешил согласиться бродяга.

Демира наклонилась, подняла с пола отрубленную кисть Пуда, подошла и засунула ему за пояс.

— Мне чужого не нать, — сказала, — а в другой раз попадёшься, ещё что-нибудь от тебя отрежу, так и знай.

После выдернула кинжалы из мёртвых тел, зачерпнула крови из лужи на полу, провела ладонью по лицу, от лба до подбородка, и облизала пальцы. Вкус крови врага показался ей чудесным, слаще мёда, лучше парного молока. Она ещё раз оглядела оцепеневших людей в зале, подняла алую ладонь, сжала в кулак и коротко кивнула.

В дверях толпился сбежавшийся на шум народ и раздался в стороны, давая дорогу победительнице. Никто не осмелился задержать её, обнажить против неё клинок. Демира беспрепятственно вышла из трактира, ничего впереди не видя, как в кромешной тьме, и очнулась, когда сильные руки Ливия сжались на её плечах и встряхнули.

— Демира! — Он хлестнул её по щеке. — Смотри на меня, Демира! Пей! — Поднёс к её губам бурдюк.

Она через силу глотнула, поперхнулась, закашлялась, проливая вино на рубаху. Ещё отпила, отёрла губы. Взгляд её прояснился, руки обхватили плечи друга, она прижалась вымазанной кровью щекой к его щеке и закрыла глаза, дрожа в беззвучном плаче.

— Я их всех найду, Ливий! — прошептала, когда обрела возможность говорить. — И всех убью! И Далера, этого предателя, что сказал правителю про наше золото! Он замуж меня звал, говорил, что познал свет, я поверила ему! Из-за него погибли все! Я засуну в его брюхо нож и буду медленно поворачивать, глядя ему в глаза, я...

— Нужно уходить из города, Демира, — оборвал её Ливий, — сейчас же! Соглядатаи донесут Аль Магруфу, прежде чем тот огрызок до него дотопает, и на рассвете здесь будет большой отряд!

И тогда она поняла, что сделала, одержимая жаждой мести. Она подставила под удар не только себя, но и того, кому жизнью была обязана. Он прибежал в этот трактир сразу, как услышал крики, и стоял в дверях, не мешая ей вершить правосудие. Но, если бы увидел, что ей недостаёт сил, бросился бы на помощь. Верный товарищ, он шёл рядом, не своей дорогой, рисковал не за своё. И теперь вынужден из-за неё искать новый кров, скитаться и прятаться.

— Мне есть куда податься, — отозвался Ливий, отвечая её мыслям, — а хочешь, поеду с тобой пёсьи глотки резать.

— Нет! — решительно отрубила она. — Это мой путь и моя месть! Наши дороги теперь расходятся, Ливий!

Вскоре, тепло одетые, они прощались на перекрестии дорог. Ливий держал её за руки, смотрел в глаза, глотая едкую горечь предстоящей разлуки и понимая, что иначе никак нельзя.

— Я всю жизнь тебя помнить буду, — говорила Демира. Слёзы застилали ей глаза, и образ друга туманился, расплывался перед взором. — И найду. Слышишь? Я не навек прощаюсь! Я найду тебя, Ливий! Наши дороги ещё пересекутся, я знаю это!

— Ты всё запомнила? — спросил он. — Поскачешь в Кирхук, там сыщешь разбойника Хрюшу. Он такой же, как ты, мятежник, мстит за обесчещенную и убитую сестру. Солдаты изуродовали его лицо, отрезали нос, потому люди и прозвали его Хрюшей. По слухам, он зимует там, в Кирхуке, со своими людьми. Найди его, Демира, у вас одна дорога.

— Да, всё исполню! Прости меня! Прости! — Она крепко обняла его. Рыдания горло сжимали, не давали говорить.

— Уже сделано, Демира, не надо, — Ливий прижал её к себе, погладил легонько, — жаль, до весны не дотянула, — вздохнул с сожалением, — зима в разгаре, морозы жмут. Тревожусь за тебя, — сознался, — до Кирхука цельный дён пути, до самой границы с Лемурией.

— Не тревожься, друг мой, я доеду! — уверила она. — Прощай! Пусть боги берегут тебя! — Демира подняла руки и, как в былые дни, сотворила знамение, прочла молитву.

Ливий наклонился и крепко поцеловал её.

— Прощай, Демира! Храни тебя Кронос и сонм богов! Меч Ареса в руку твою и щит Паллады в другую!

Она вскочила в седло, натянула поводья. Последняя храмовница, владеющая древними знаниями, она уходила из его жизни. Пусть слова, несущие свет, оберегом ей послужат, пусть лёгким сделают путь, разметут преграды с дороги, отринут ворогов.

Далеко разносился в ночи стук копыт коня по мёрзлой дороге, сливался с темнотой развевающийся под ветром чёрный плащ, укрывая во мраке всадницу. Оставались позади вёрсты, и ледяной ветер превратил в морозь слёзы на ресницах. Скупой свет тонкого месяца освещал путь, долгий, тернистый, но единственно верный — путь к возмездию.

Судьба нечасто дарит второй шанс, и Демира возьмёт у неё всё сполна, из глотки вырвет, за тот день, когда горел её храм, когда бог её был брошен на поругание. Час расплаты пришёл, и остановить её сможет только смерть. Если осмелится.

Внезаконные

Добравшись до Кирхука, Демира первым делом поехала на площадь. Спешилась и пошла по базару, ведя усталого коня, осматриваясь и прислушиваясь к разговорам.

Кучка бездельников собралась у сбитых наспех хлипких деревянных подмостков, хохотала над представлением городского скомороха. Ледащий мужичонка напялил на голову берестяную корону и прицепил к заднице хвост из петушиных перьев и старых лент. Выпятив воображаемое брюхо и задрав нос, он расхаживал важно, надменно поглядывая на зрителей, — изображал правителя Аль Магруфа. И по тому, как он бесстрашно распевал крамольную песенку, поняла Демира, что соглядатаев поблизости нет.

— Живи с законами в ладу, не пропадёшь ты и в аду! — драл горло площадный кривляка. — Плати налоги честно, в раю получишь место!

Воительница подошла поближе и бросила ему под ноги медную монетку. Усердно кланяясь, баян ловко подобрал её и завёл другую песню — о государевом интересе до женщин и о верной его подруге семихвостой плётке, без которой не бывает горячей страсти. Демиру передёрнуло.

— Захлопни пасть, висельник! — Её ледяной голос оборвал скоморошье представление.

— Не обижай актёра, добрый человек! — заканючил шутило, силясь разглядеть за тенью капюшона лицо приезжего.

— Послушай, глумец, — негромко сказала Демира, — послужи мне, до весны голодать не будешь.

— Всё, что пожелаешь, почтеннейший! — с готовностью отозвался скоморох.

Так заполучила Демира ночлег в тихом месте, на окраине, куда, как сказал её провожатый, собаки умирать ходят, да не доходят. А когда потребовала сыскать ей разбойника Хрюшу, вытаращил в испуге глаза городской паяц, отскочил подальше и запричитал:

— Не губи, господин! Храни тебя Кронос от встречи с этим убивцем! Не сносить тебе головы, если пойдёшь туда! Живым не вернёшься!

— Тебе-то что за печаль? — хмыкнула Демира. — Не ты ж пойдёшь. Сказывай место да проваливай, балаболка базарная.

Узнав, куда идти, дала скомороху гранатовое зёрнышко из государевой короны. Потешник в ноги ей бухнулся, вытирая носки сапог жидкой бородёнкой, рассыпаясь в словах благодарности. Демира брезгливо отодвинула его, распахнула незапертые ворота и ввела коня во двор.

Её встретил долговязый рябой мальчишка, забрал жеребца, обещал накормить и почистить.

Странница прошла в дом, поздоровалась с опрятной хозяйкой, поспешившей поставить на стол миску горячей гороховой похлёбки с бараньим салом.

— Скидай сапоги, — велела трактирщица, — прикажу почистить. Если одёжу помыть надо — скажи.

— Не суетись, — отозвалась Демира, — я на день только. Отосплюсь и поеду дальше.

— Беглая? — догадалась хозяйка.

— Беглая, — не запиралась гостья.

— За что ловят? — осмелилась спросить женщина.

— На государя руку подняла, — равнодушно пояснила приезжая.

Суровое лицо немолодой труженицы дрогнуло на миг, резче очертились на лбу морщины.

— Казнят за такое, — тихо молвила она.

— Казнили, — кивнула Демира, взяла кус хлеба, зачерпнула из миски ложку варева с кругляшками золотистого жира, хлебнула. — Чудом жива осталась, — пояснила бесстрастно, точно о ком другом говорила, не о себе.

— Ешь на здоровье, — женщина робко положила руку на плечо девушки, погладила тихонько, — и ступай наверх, отдыхай. Никто не узнает, что ты тут, головой клянусь.

— Я в долгу не останусь! — Демира перехватила руку хозяйки и крепко сжала.

— Не надо ничего, — покачала головой женщина, — ты и так сделала много. Жаль, не отправила в ад проклятого!

— Отправлю! — пообещала Демира. Испепеляющая ярость поднялась из глубин её чёрных глаз, такая лютая, что хозяйка не выдержала, взор отвела и ощутила холод, будто сквозняк ворвался в протопленный зал. — Дай только срок! — добавила воительница. — Тем и живу!

Трактирщица ни о чём не спрашивала, но Демира сама начала рассказывать, снова погружаясь в тот день, проживая ту боль. Женщина ни разу не перебила её, слушала молча, изредка тихонько вздыхая и отирая слёзы уголком платка. После встала, пошла за стойку и нацедила из винной бочки большую кружку. Принесла, поставила на стол и велела пить до дна.

Демира проспала целый день, к вечеру проснулась, умылась и, простившись с хозяйкой, покинула гостеприимный дом.

Через весь город проехала в потёмках, на другой край. Не сразу отыскала неприметную харчевню в лабиринте переулков. Ворота оказались незаперты, Демира завела коня во двор и привязала. Поднялась на крыльцо, толкнула дверь, вошла.

Народу много было. Кто молча пил, кто метал кости, двое в углу затеяли перебранку, грозившую перейти в драку, их обступили, подначивали такие же бездельники. За стойкой разливал пиво сытенький мужичок средних лет, встревожено поглядывал на шумных гостей, опасался беспорядков.

Демира откинула капюшон плаща, хотела пройти в зал, да ей дорогу преградил стройный черноволосый парень.

— Какая красавица к нам пожаловала! — Он улыбнулся, сверкнул белыми, ровными зубками. — Ищешь, чем развеять скуку, девушка? — попробовал было обнять её, но Демира неуловимым движением метнулась назад, вскочила на ступеньку. Плащ её распахнулся, рука легла на рукоять меча, и брови молодого пройдохи удивлённо приподнялись:

— Какая ты горячая! — усмехнулся он. — Для забавы эту штуку носишь? Папаша перед смертью подарил?

— Проверить хочешь? — спокойно спросила она. — Пропусти добром, болезный, молод, поживи ещё!

— Да ты мне грозишь? — Красавчик расхохотался, тряхнул чубом.

— Ты в лесу, что ли, рос, невежа? — пожала плечами Демира. — Кто ж так гостей встречает?

— А ты сама не из лесу ли? — не унимался он. — Вон какая дикая!

— Мне Хрюша нужен, — призналась она, — сказывали, здесь он.

— А ты-то кто сама, что Хрюша тебе нужен? — удивился парень.

— Что тебе до моего имени? — устало отозвалась она и нехотя добавила: — Демира меня зовут.

Улыбка сошла с лица черноволосого красавчика, и он молча посторонился, пропуская её.

— Вон Хрюша, — показал на человека за столом в углу трактира.

Тот сидел в тени, низко опустив голову, положив на стол локти и сцепив руки в замок. Густые чёрные волосы закрывали его лоб. Перед ним стояла бутыль, на блюде сохли обглоданные кости, лежала опрокинутая кружка, и пролитое вино уже успело впитаться в доски столешницы, оставив тёмное пятно. Чадила масляная лампа, бросая круг жёлтого света на большие, испещрённые шрамами руки, и Демира заметила, что на правой нет мизинца и одной фаланги безымянного пальца.

Она перешагнула через скамью и села.

— Доброго тебе вечера, Хрюша! — поздоровалась негромко.

Он поднял голову, окинул её цепким взглядом чёрных глаз, больших и красивых, как у парня, что встретил её на пороге. Но во взоре Хрюши и в помине не было кокетства да задора, а отражалась её собственная беспросветная ненависть. Тёмный платок закрывал нижнюю часть его лица, и атаман походил на факира-фокусника из бродячего цирка. Не смущал людей, пряча своё увечье.

— Кто ты? — задал он вопрос.

Голос его, густой и низкий, прозвучал тягуче, будто буквы к языку прилипали. Хрюша был пьян и казался безразличным ко всему вокруг, но, падая в бездну глаз подсевшей к нему девки, почувствовал холод. Волосы шевельнулись на затылке от её взгляда, пустого и страшного, точно такого, как видел он в зеркале, когда смотрел в него, сняв свой платок и стиснув зубы.

— Демира, — ответила она.

Он чуть подался вперёд, всматриваясь в её лицо, притянутый омутом её бездонной ненависти.

— Ты устроила резню в Магрибе? — спросил.

Она кивнула:

— Я.

Он дотянулся до бутыли, налил вина и подал ей.

— Твоё здоровье, — сказала Демира, поднесла к губам кружку и выпила до дна.

— Зачем пожаловала? — последовал ещё один вопрос.

— Возьми к себе, — попросила она, — одной дорогой идём.

Хрюша молчал, неотрывно глядя на неё, и Демира не отводила взгляд.

Встретивший её в дверях красавчик подошёл к ним, по-свойски поставил на стол кружку, налил себе вина и сел. Демира опять подумала, что глаза у него точно такие, как у Хрюши.

— Это брат мой меньшой, — угадав её мысли, кивнул главарь разбойников. — Булатом звать.

— Доброе имечко! — братец развязно подмигнул гостье. — Точно звон стали, хлёсткое, сильное!

— Имя не так важно, как тот, кто его носит, — напомнила Демира. — Так что ответишь мне, Хрюша?

— Люди нужны, — изрёк он. — Если умеешь хоть половину из того, что о тебе говорили в Магрибе, оставайся.

— Я не знаю, что обо мне говорили в Магрибе! — отрезала Демира.

— Ты дерзкая, — заметил Хрюша.

— Как понос! — добавил Булат и хлебнул из кружки.

— И смелая до безрассудства, — продолжал его брат. — Ты хоть понимаешь, что сидишь в волчьей пасти? Здесь всюду мои люди, и они не те сонные кошки, которых ты в Магрибе к лавкам кинжалами поприбивала!

— Не пугай! — зло усмехнулась Демира. — Не из пугливых!

Хрюша перегнулся через стол, вперился в неё провалами чёрных глаз. Она выдержала его пронзительный взгляд, не опустила голову.

— Ты и вправду такая смелая или терять нечего? — уточнил он.

— Терять всегда есть чего, — напомнила Демира, — голову хотя бы. Но моя жизнь стоит недорого.

— Зачем мне твоя жизнь? — пожал плечами Хрюша. — Если захочу, разрушу её одним движеньем руки. Мне нужно твоё воинское уменье, если оно есть, и твоя ярость, если не растратила всю.

— Хочешь проверить? — предложила Демира. — Идём на двор!

Хрюша приподнял с лавки большое грузное тело, но проворный Булат тут же оказался рядом, силой усадил брата обратно.

— Куда ты, оглашенный? Сиди! Пьян он! — рявкнул, повернувшись к Демире. — Не видишь? Ослепла? Чё подначиваешь его? Он в дверь не попадёт, выходить будет! Ясно солнце, ты его с первого удара свалишь, воительница херова!

— Получше слова выбирай! — побледнела Демира. — Кто мешает твоему брату проспаться и испытать меня завтра?

— А никто! — икнув под своим платком, заявил Хрюша. — Кто мне помешать посмеет? Я и сидя с тобой могу состязаться, бестолковая девка! Дай руку!

— Ну, допрыгалась, стрекоза! — сокрушённо вздохнул Булат и налил себе ещё вина. — Будет тебе наука!

Демира согнула правую руку, поставила локтем на стол, сцепилась с пальцами атамана. Прикосновение не обожгло мёртвым холодом, то не рука убийцы была, липкая от крови, сырая, до которой дотронуться противно и хочется скорее отереться. Из его пальцев шло сухое тепло, шершавые подушечки ладони напомнили ей кору берёзы, нагретую солнцем. Так любо было прильнуть в детстве щекой к живому белому стволу, почувствовать затаённое движение соков внутри дерева. И это воспоминание согрело душу, обняло, убаюкивая. Но пред ней сидел начальник отряда внезаконных, и она должна была победить в этом состязании и заслужить уважение атамана и его людей.

— Готовы? — спросил Булат. — Жми!

Точно тиски сдавили руку Демиры, потянули вниз. Она собрала все силы, чтобы противостоять этой мощи, забыла, как дышать, жар бросился в лицо, слёзы накипели на ресницах, тугая боль ударила в виски. Его рука казалась высеченной из камня, и, если бы он сжал пальцы сильнее, просто раздавил бы её ладонь. Она коротко выдохнула и сквозь нарастающий шум в голове попробовала дёрнуть в сторону, но сдвинуть его руку даже на ноготь не смогла.

— Ослабь! — взревел Хрюша. — Я тебе кисть оторву!

Но она держала, не отпускала, пыталась согнуть, чувствуя, что сознание уплывает прочь, и очнулась, когда он встряхнул её за плечо другой рукой. Правую, бойцовую, отпустил уже, просто держал, не стремясь положить на стол.

— Ты себя не щадишь, безумная! — Загрубелый палец осторожно дотронулся до её щеки, стёр невольно пролившиеся слёзы. — Так не можно! Не лезь на рожон, береги себя и познаешь сладость многих побед!

— Ты возьмёшь меня к себе? — спросила она.

Голос прозвучал тихо, обессиленно.

— Возьму, Демира, — ответил Хрюша, отпустил её руку и легонько похлопал, снимая напряжение с мышц.

И опять она почувствовала душевное, живое тепло, родное, привычное, деревенское, какое идёт от дровяной поленницы, от сжатых колосьев, от охапки свежего сена в подушке.

— Ступай наверх, — велел Хрюша, — самая дальняя комната пуста, спи там. Утром покажешь своё умение, как мечница и как лучница.

— Братка, надо ли? — сморщил нос Булат.

— Она так похожа на Жихан! — голос Хрюши надломился. — Разве ты не видишь?

— Жихан была краше! — прошептал Булат и отвернулся.

— Сговорились? — К ним подошёл высокий мужчина, схожий чертами лица с обоими братьями. — Я средний, — пояснил, — Халзан зовут. Добро пожаловать в отряд, Демира. Удачи и меткости руке твоей!

— Благодарю! — Она встала, кивнула.

Этот спокойный, выдержанный, полный достоинства человек понравился ей сразу. Да и Хрюша не так ужасен был, как прежде представлялось. Вот меньшой, Булатка, доставит ещё хлопот. Избалованный красавчик, привыкший к женской безотказности, получив ледяной отпор от неё, не простит, по-мелкому пакостить будет, паскудник. Ничего, она справится. Сработаются.

Проснувшись утром и не почувствовав щекой привычного тепла широкой груди, Демира рассеянно провела ладонью по постели и ощутила пустоту. Поднялась, хотела окликнуть Ливия, да разом вспомнила всё. Как увидела знакомый силуэт в окне оружейной лавки, как пролетел через трактирный зал топор и с хрустом врубился в круглый, наголо обритый череп, как в последний раз обняла друга, как скакала по заснеженной дороге навстречу полной луне.

"Ливий!" — тихонько прошептала Демира. Много бы отдала, чтобы со смехом боднуть его головой в пузо, не удержаться на ногах, рухнуть на постель и принять на себя тяжесть большого, сильного тела.

Она крепко зажмурилась, упрямо тряхнула головой. Всё. Разошлись их дороги. Сама теперь. Сама должна, если хочет подняться, выжить и выстоять. А встретятся после, когда жажда мести, выворачивающая душу, будет утолена.

Демира сбросила рубаху, налила в таз воды, нагретой за ночь теплом комнаты, зачерпнула обеими ладонями, опустила в них лицо и постояла так, успокаиваясь. После умыла чисто и шею, и грудь, в той же воде и ноги помыла, намотала свежие портянки, обулась, перепоясалась. Привыкши к мужской одёже — рубаха да порты, кожаный доспех с железными пластинками, — уж и позабыла, что носила когда-то платья. К чему они воину?

Демира вышла из комнаты, спустилась в зал — там тихо было. Хозяйка месила тесто на хлебы, работница вошла, внесла корзинку с яйцами. Доверху полна, десятка три наберётся, хорошо куры неслись, даром что зима. Демира пожелала хозяйке и служанке доброго дня да доброго здравия и вышла во двор.

Другая работница под навесом разливала по кринкам молоко, накрывала каждую тряпицей. У стола на лавке сидел конюх, чинил сбрую. Рядом с кружкой в руке стоял Булат.

— Миронка! А, Мирон? — донимал он конюшего.

— Чего тебе, опездал? — снисходительно ронял в усы тот.

— Как у нашего Мирона на хую сидит ворона! — весело пропел Булат. — Как ворона запоёт, у Мирона хуй встаёт!

— Ворона не поёт, а каркает, дурень! — добродушно пробасил конюх.

— Утречка светлого вам, люди добрые! — Демира подошла, поклонилась.

— И тебе, соратница наша новая! — Булат соблюл учтивость, поклонился в ответ. — Как почивалось? Не замёрзла одна-то в широкой постели?

— Я, — отозвалась Демира, глядя в его смеющиеся, нахальные глаза, — вот только с другом рассталась, не успела ещё остыть, не то, что застудиться!

Мирон что-то прогудел себе под нос, она не стала переспрашивать.

— Чё гришь? — встрепенулся любопытный Булат.

— Коня тебе перековать надоть, — повторил Мирон.

— Перекуй, будь ласков, — согласилась Демира.

— Молочка испей, — предложил Булат, — не побрезгуешь из моей кружки?

— Лей, — ответила Демира, — не сифилисный чать.

— Погоди, не пей пока, — остановил её голос Хрюши.

Он сошёл со ступеней заднего крыльца, протянул Демире крепкий, оструганный шест.

— Ну, покажи своё умение!

— Изволь! — Демира взяла палку, прошла на утоптанную площадку двора, встала там.

Хрюша сделал выпад, она отразила. Он неуловимо метнулся в сторону, ударил ещё раз, она опять отбила, пошла в атаку, взмахнула шестом и не успела понять, как оказалась на земле.

— Ёбаный гололёд! — сочувственно вздохнул Булат.

Кровь бросилась в голову Демире, она быстро вскочила на ноги, упрямо стиснула зубы. Упав, хорошо приложилась затылком о стылую, чисто выметенную землю, аж в глазах потемнело.

Хрюша ждал, когда она поднимется, примет стойку. Наблюдал за ней, видел, что ударилась неслабо, но помочь, подать руку не спешил. Коль назвалась воином, то справится с болью.

Опять атаковала Демира, но Хрюша легко отразил её удар. Она нанесла следующий.

Подул холодный ветер, забрался под рубаху, укусил за шиворот. Демира зябко передёрнула плечами, крепче перехватила шест. Она нападала, била, а он стоял, как скала. За мгновение успевал увидеть, откуда последует новый выпад, и незримо уходил от опасности. Рубаха Демиры взмокла от пота, косы растрепались. Она устала, дышала тяжело и часто, жаром пылало разгорячённое лицо.

Конюх Мирон оставил свою сбрую, с жадным любопытством наблюдал за поединком. Булат щёлкал семечки, хихикал, жмурился под редкими солнечными лучами, что прорезывали сердитые снежные тучи.

— Довольно? — спросил Хрюша.

— Нет! — Демира утёрлась рукавом, собрала все силы и коротко ударила. И опять земля и небо поменялись местами.

— Вставай! — Хрюша протянул ей руку.

Тёмный платок закрывал его лицо до самых глаз, и они — бесстрастные, чёрные — смотрели холодно, сквозь неё. Ему всё нипочём было: никакой удар, никакая зима, никакое похмелье после вчерашнего, он будто не ведал бед человеческих, охраняемый тайным заговором.

— Кто внушил тебе, будто ты воин? — презрительно усмехнулся Булат и сплюнул шелуху от семечек. — Да в чью голову пришла мысль вложить в твою руку меч? И это ты в Магрибе одна в капусту порубала четверых? Болтают!

— Просто сегодня не лучший твой день, Демира, — спокойно сказал Хрюша. — Смурно, стыло, к ночи опять снег пойдёт. Дай руку.

Он легко поднял её, смотрел на нескрываемую досаду и бессильную ярость её поражения.

— Мне люди нужны, — сказал он. — Каждый на счету. До весны поучу тебя, а после в ставку поедем.

— В ставку? — не поняла Демира.

— В лесах, — пояснил Хрюша, — форт есть, укрытый надёжно. Беглые каторжане строили. Мы подлатали его, мои люди зимуют там, охраняют, припасов довольно, сотню солдат принять можно и осаду месяц держать.

— Славно! — Её пересохшие губы тронула улыбка. — Тебе мзду заплатить надо, я полагаю...

— Не надо.

— Я не бедна, Хрюша. У меня есть деньги, — возразила Демира, — и, коль тебе не нать, отряду пригодится.

— У отряда тоже есть, — чёрные глаза чуть сощурились, и по голосу она поняла, что он улыбается под своим платком, — а к лету будет больше, а к осени — ещё больше. Идём, — велел, — ты застудишься под ветром.

— Хрюша! — взмолилась Демира. — Учи меня сейчас!

— Боги с тобой, горячая девка! — Его глаза брызнули смехом. — У меня башка трещит, точно колун для дров! Рассольчику бы да поспать до полудня! После, Демира, после! Ступай в дом, испей молока и отдыхай.

— Спасибо! — Она шагнула к нему, но не решилась обнять по-товарищески, неловко приникла лбом к большому плечу.

— Полно тебе, будет! — широкая ладонь легонько коснулась её спины, погладила. — Ступай в дом, ты мокрая насквозь.

Первый день на постоялом дворе в Кирхуке тянулся для Демиры нескончаемо долго. Хрюша, напившись рассолу, послушал доклады своих соглядатаев за прошедшую ночь, расставил новые посты и ушёл спать. Демира переоделась, поела молока с хлебом и сидела у печки, чистила толчёной известью с песком стальную чешую доспехов, чтобы огнём горела, отражая солнечные лучи.

Разбойники принялись играть в кости да хлебать вино от безделья. День проходил точно так же, как вчерашний.

— Ты не горюй. — К Демире подсел Халзан, посмотрел серьёзно и внимательно. — Хрюша железный, его никому не победить. Сколько я с браткой ни ристался, всегда на лопатках лежал.

— Ничего, — она улыбнулась грустно, — я знаю, что умею совсем мало. Булат прав.

— Булатка — петух задиристый! — фыркнул Халзан. — На каждого хвост свой топорщит. А ты такая красивая! Гордая, сильная. Вот он и бесится, что не легла с ним.

— И не лягу! — Щёки девушки вспыхнули. — Не для того сюда приехала!

— Тише, тише, не горячись, — Халзан положил руку на её ладонь и легонько сжал. — Хрюша голову оторвёт всякому, кто тебя тронет. И я тоже, — добавил серьёзно.

— Познавший беззаконие не пройдёт мимо упавшего, — понимающе кивнула Демира. — Я слышала про вашу сестру...

На спокойное лицо Халзана набежала тень, он отвернулся и долго смотрел на огонь.

— Потом, — сказал, вставая, — когда-нибудь расскажу тебе. Сейчас не могу, свежо ещё всё.

— Не уходи, Халзан! — Демира схватила его за руку. — Останься! Поговори со мной!

— Вина выпьешь? — предложил он.

— Отчего же не выпить? Давай!

— Раньше люди ели сало! — вдруг заорал пьяный Булат. — И ебались очень мало! А теперь живут, не емши, но ебутся ошалемши!

— Понеслась пизда по кочкам! — вздохнул Халзан и спохватился. — Прости, Демира!

— Порода ваша такая, видать. Ругатели, — улыбнулась она, — ничего. Привыкну.

— Пойду вина принесу да тулуп, — предложил он. — Выйдем на крыльцо, постоим, поглядим, как восходят звёзды? А то этот петух голосить теперь будет, покуда глотку не сорвёт.

— Раньше ели редьку с квасом и пердели громким басом! — завёл новую песню Булат. — А таперча щи едят, не пердят, а лишь шипят!

Халзан только крякнул с досады.

— Пойдём ага, — согласилась Демира, — не могу одна, тяжко мне...

— Это поначалу, а после, когда кишки им выпускать станешь, легчать будет, — посулил Халзан.

— Ты правду сейчас сказал? — Демира вскочила, вцепилась ему в плечи, развернула к огню, вглядываясь в его глаза, силясь прочесть в них ответ. — Мне легче станет? Тебе стало легче, Халзан? Сколько вы вот так, вне закона, дорогой мести идёте? Легче тебе?

Он опустил глаза, не выдержав боли в её взоре и отчаяния в словах.

— Когда я напоила кровью свой топор, я почувствовала, что утоляю жажду! — призналась она. — И в этот миг мне было хорошо и легко, да, Халзан, но только в этот миг! Это значит что? Что всю жизнь я должна рубить и резать, глотать их кровь, чтобы не корчиться от боли?

— Иного нет, Демира, или ты, или тебя, — устало вздохнул он.

— Шёл по улице ночной! — разорялся меж тем Булат. — Меня ёбнули доской! Нельзя, мать твою ети, и по улице пройти!

— Ох, пойдём, — не выдержала Демира, — уши вянут.

— Балованный он у нас, — с сожалением покачал головой Халзан, — меньшой, жалели да пестовали, вот и вырос скоморох на посмешище.

Недолго простояли они на крыльце, стужа в дом погнала. Вина едва пригубили, глядели в медленно наползающую темноту, на небо, где редкие звёзды открывали, жмурили сонные глазки, на дымок от печных труб, плывущий над городищем. Молчали, слушали тишину, изредка нарушаемую далёким лаем собак. И здесь, среди таких же, как она, думающих о том же, идущих тем же путём, Демира чувствовала себя уверенно, свободно. Вот только боль в груди ширилась, разрасталась, раздирая нутро острыми клешнями. Она требовала крови, за каждую погубленную жизнь в её деревне, за каждый сожжённый дом, за разрушенный храм, за осквернённого бога.

До прихода весны оставалось чуть более месяца, и успокоить кричащую душу можно было лишь одним способом — учиться искусству войны и умению ждать. Теперь, когда она так близко к цели, когда не одинока и сильна, будучи звеном крепкой железной цепи, она должна научиться смирять свою жажду.

День расплаты придёт, всему свой срок. И тогда ничто не спасёт их, как ничто не спасло тех четверых в Магрибском трактире.

Ожидание

Долгой была зима в тот год. Солнечные дни, дав надежду на скорый приход весны, сменились пасмурными, ветреными, откатили время назад, в холода.

День заметно прибыл, но морозы жали нещадно, огрызалась старуха-стужа, не желала уступать престол своей юной, дерзкой и безрассудной преемнице.

Демира ждала. Вечерами подолгу сидела у печи, смотрела на огонь, слушая скабрёзные песни пьяных разбойников да огрызаясь на заигрывания Булата. С каждым днём они становились злее, тоньше, прощупывал её молодой пройдоха, искал уязвимое место. Халзан, да и сам главарь, Хрюша, если случалось оказаться рядом, всегда заступались, беря сторону новой соратницы, и Булат прекращал острословие, обращая всё в шутку. Смеялся, казался добродушно-весёлым и искренним, но в глазах его читалось — нажила себе Демира вечного врага. Вот почему только? Неужто потому, что не разбежалась справлять его капризную прихоть? Глупость же, ребячество.

Хрюша учил её искусству войны, и Демира прилежно и жадно постигала науку. Наставник оказался строгим, поблажек не давал, до седьмого пота доводил ученицу, равнодушно взирал на её боль, усталость и злость. Это с Ливием где-то можно было и остановиться, и посмеяться, и подурачиться.

Хрюша же бесстрастно смотрел на неё, распластанную на земле, измотанную ристалищем, и ронял тяжёлые, как обкатанные водой камешки, слова:

— Вставай! Иди! Дерись! Мсти! Побеждай!

— Ты железный? — однажды спросила Демира.

— Нет, — спокойно ответил он, — ты — железная.

Всякий раз, когда его руки касались её плеч, спины, разворачивая, выправляя осанку, показывая, как встать, как занести меч для удара, Демиру охватывало ощущение живого, сильного, но мягкого тепла. Какое исходит от хорошо протопленной и остывающей печи, от берёзовых дров, нагретых летним днём, от родной земли, когда по ней босиком ступаешь.

Она становилась сильнее, училась видеть всё вокруг и сразу, читать следы, слышать звуки опасности. Но, поднимаясь телом на очередную ступень мастерства, всё ниже падала душой с площадки неустойчивого равновесия. Первое утоление мести на миг принесло успокоение, но прошло время, и ей требовалась новая кровь.

Дни сменяли друг друга, утекали в Лету последние зимние недели, а ничего не происходило. Хрюша не спешил поднимать отряд, неспешно завершал зимовку. Ожидание становилось нестерпимым. Хоть малое сражение бы, хоть один поверженный враг, чтобы желание воздать по заслугам не терзало так люто. Ожесточённая, измученная ристалищами и жаждой возмездия, Демира уходила в свою комнату и подолгу сидела там, глядя на жёлтый огонёк свечи и пляшущую тень на стене. Безмолвно, неподвижно, похожая на изваяние, на мрачный призрак мести. Когда свеча догорала, ложилась, не раздеваясь, в свою широкую холодную кровать и забывалась тяжёлым каменным сном. Утром вставала, выходила во двор, умывалась снегом, ела, что подавала на стол хозяйка, дожидалась, пока Хрюша «утрясёт в брюхе харчи» и усердно трудилась до вечера.

Всякий раз, как видела Демира, что не жалеет атаман на её науку своих сил и дней, душа её наполнялась горячей благодарностью. Но урок заканчивался, наступал вечер, и начальник разбойников возвращался к своим делам, а она оставалась одна. Проживала ночь, а утром выходила во двор.

Как и сегодня. Глядя, как набирает силу рассвет, Демира испытала позабытую радость обновления. Раньше так было всегда, каждое утро. Где-то там, в прошлой, другой жизни, безнадежно утерянной.

Ветер поменялся, с юга подул, принёс запахи влажной земли, сырого дерева. Заметно осели сугробы у сарая, стали ноздреватыми, как губка. Тучи ушли, чистой, ясной голубизной сияло небо. Медленно, но упрямо вступала в свои права весна, готовая разбрызгать по всей земле зелёные ростки новой жизни.

Вышел из сарая конюх Мирон с лопатой, быстро раскидал сугроб, подмигнул Демире.

— Пара дён, и стает! — сказал весело. — Ещё неделька, и в сундук упрячем тулупы! Хвала богам, перезимовали! — И ушёл смазывать колёса у новой телеги.

Демира постояла ещё, вдыхая полной грудью свежий, пахнущий весной, воздух и вернулась в дом.

Разбойники трапезничали. Дружно стучали о миски деревянные ложки, загребая горячую кашу. Хозяйка сноровисто обносила столовников медовым узваром, держа по две кружки в каждой руке. Демира хотела тоже сесть за стол, да увидела Булата. Привыкший всё делать на бегу, он поел прежде других и уже поднимался с лавки, дожёвывая хлебную корочку. Она окликнула его:

— Хочу тебя спросить! — Не успела договорить, как пронырливый негодник тут же оказался рядом.

Взмахнул длинными, загнутыми кверху ресницами, подмигнул Демире, облизнул серебряную ложку и спрятал её за голенище сапога.

— Ответь мне, Булат, — попросила воительница, и опять неугомонный торопыга не дал ей досказать.

— Да, Демира, да! — Он закатил глаза к потолку, прижал ладонь к сердцу и церемонно поклонился. — Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой и матерью моих детей! Я согласен!

— Дурень! — вздохнула она. — Отойдём-ка. — Взяла его за локоть и увела под лестницу.

— Ну и место ты нашла, Демира! — фыркнул Булат, опустил ладони на её талию, притянул к себе. — Пошли в комнату твою! — предложил. — Ко мне нельзя, Халзанка там. — Его пальцы порхнули вверх, отыскали деревянную пуговицу на вороте её телогрейки, губы коснулись шеи, выше потянулись.

— Булат, скажи, тот... главный... который отдал приказ... когда сестру твою... — Демира с трудом подбирала слова, и они прозвучали как удар набата в тишине и полумраке закутка.

Незадачливый любовник отшатнулся от неё, побледнел.

— Что? — беззвучно шевельнулись его губы.

Её слова, точно ушат ледяной воды, опрокинутый на голову, разом остудили его пыл.

— Их главный, — повторила Демира, — он похож на коршуна? С крючковатым носом?

— Да, — прозвучал со спины спокойный ответ.

Она обернулась. Позади них стоял Хрюша, смотрел зло и насмешливо. Он снял привычный платок, узкой полосой ткани перевязался посередине, спрятав то место, где прежде нос был. Нижняя часть лица оставалась открытой, и Демира увидела подбородок Хрюши — тяжёлый, заросший щетиной, — и упрямо сжатые красиво очерченные губы. Прежде, пока не изуродовали, он не хуже братьев с лица был, а теперь... Ей не хотелось думать, что теперь.

Досада взяла. Ведь для того и позвала Булатку под лестницу, чтобы спытать про главного от Хрюши тайком, ему больно не делать. А вышло вон как, он услышал всё.

— Это мой враг! — отчеканил Хрюша. — Но будь спокойна, когда я возьму его, то и за тебя поквитаюсь.

— Братка... — начал было Булат, но старшой сказал как отрезал:

— Проваливай! А ты чего растопырилась? — он усмехнулся, презрительно глядя на Демиру. — Отпор ему дать не могла, стояла, как телуха, покуда он тебя лапал! Чему я тебя учил?

Щёки Демиры пыхнули от незаслуженной обиды, губы скривились, но она быстро взяла себя в руки и зло рассмеялась:

— А мне понравилось, вот и стояла! Братишка-то твой не промах, и силён, и красавчик... — и тут же осеклась, поняв, что сказала в запале, под дых его ударила, подчеркнув увечье, посмеявшись над его бедой.

— Ступай во двор! — бросил Хрюша. — Про урок и думать забыла? Грядет время облав, бить их будем, как тараканов! Мне сильные воины нужны, каждый на счету! А то лишь распутство одно на уме!

Приложил её ответно. Знал же всё! Что последняя она из рода, что отряд солдат государевых по кругу её пустил, что кнутом засек правитель едва ли не до смерти, и что чудом в живых осталась. Что мужчина для неё прежде враг лютый, и никогда любовник. Лишь один Ливий был друг, и больше никто. А Хрюша в распутницы её записал.

Горячие слёзы из глаз брызнули, Демира яростно смахнула их и, кусая губы, не давая себе сорваться на плач, тяжело выдохнула и прошла обратно в залу, села за дальний стол в углу.

— Что ты, душенька, что? — Хозяйка, увидев её такой, засуетилась, поспешила принести каши, свежего хлеба.

— Не хочу! — Демира отодвинула миску.

— Хоть хлебца поешь, — предложила хозяйка.

— Не буду.

— А молочка налью? — не унималась она.

— Да не хочу я, Хайна! — простонала Демира.

— А лепёшечки? — Добрая тётка не уходила, хотела утешить несчастную девушку.

— Та хуйку ей треба! — фыркнул Булат. — Та вот таку! — И согнул в локте руку.

Демира вскочила, но не успела ни шагу ступить, ни слова сказать. Халзан оказался рядом и молча отвесил меньшому брату крепкий подзатыльник.

— Ступай, дозор смени, опездал! — непререкаемым тоном велел он.

Булатка послушался, но, выходя, обернулся, улыбнулся Демире и послал ей воздушный поцелуй.

Будто прояснилось в её голове, пелена с глаз спала, угасла, растаяла обида. Демира улыбнулась, взяла хлебную горбушку, разломила, откусила от тёмной, душистой корочки.

— От то-то же, ясочка, поешь, — закивала согласно хозяйка.

— Халзан! — окликнула Демира, пошла к нему, но он предостерегающе поднял руки и легонько оттолкнул её.

— Ой, всё, не начинай!

Она улыбнулась и с лёгким сердцем вышла из дома.

Хрюша ждал её. Как всегда, сдержанный, отстранённый от душевных терзаний.

— Бери лук, — велел, — стреляй!

Прошли на улицу — окраинную, пустынную, ведущую к лесу. Демира встала у намеченного рубежа, натянула лук, прицелилась. Звонко тренькнула отпущеная тетива. Острие стрелы ударило точно в серёдку старой деревянной тарелки, прибитой к воротам.

— Теперь в край, в самый край! — велел Хрюша.

Она послушалась. Солнце в глаза било, мешало смотреть, и выстрел смазанным получился, но она попала, отколола уголок тарелки.

— В нижний теперь! — приказал Хрюша.

Демира отпустила лук, повернулась к нему.

— Что тратить понапрасну время? — спросила сердито. — Я хорошая лучница! Стрелять и так умею! Учи меня ближнему бою!

Хрюша шагнул к ней, посмотрел пристально. Ветер взметнул его волосы, откинул кудри со лба. Чёрные глаза над повязкой заискрились задиристой насмешкой.

— Ты хорошая лучница? — спросил он. — Кто это тебе сказал?

— Возьми в руку тарелку, — предложила Демира, — и я попаду в неё. Или на голову поставь. С головы собью, а тебя не задену.

— Давай, — не смутился Хрюша.

Подошёл к воротам, оторвал деревянный гвоздь, снял многострадальную посудину и поставил себе на голову, перевернув донцем вверх, точно дурацкую шляпу надел.

— Стреляй!

В его взгляде не было ни тени страха, в движениях чувствовалась спокойная уверенность. Или доверял он ей так безгранично, или в храбрости своей до безрассудства дошёл? А если рука её дрогнет? Если оступится она на тающем снеге, соскользнёт подошвой и пустит стрелу ниже? И уже не остановить будет тот нечаянный полёт острого железа, способный стать для него роковым.

Демира держала прицел, не сомневаясь в точности попадания, но медлила, не решалась выстрелить.

— Долго я ждать буду? — подначил её учитель.

Она упрямо прищурилась и разжала пальцы. Тонкий треньк отпущенной тетивы вспугнул присевшую на дорогу встрёпанную ворону. Она взлетела, громко каркая, ругая шумливых негодников, и Демира не сразу поняла, что произошло. Стрела не сбила тарелку с головы Хрюши. Стрела оказалась у него в руке. Неуловимым движением он успел схватить её, за долю мига проследив полёт.

Демира коротко выдохнула и покачнулась. В жар бросило, пот на висках выступил. Слыхала, что такое бывает, но думала, байки!

— Ты заговорённый, да? — спросила она. — Ведьмак?

— Это проворство всего лишь, — ответил Хрюша, — зоркость, ловкость, терпение и усердие в учёбе. День за днём повторение пройденного и постижение нового. Поняла?

— Поняла, — Демира опустила голову, чувствуя, как румянец стыда заливает щёки.

— Так стрелять-то будешь? — подмигнул атаман.

— Буду! — она выдернула из колчана стрелу. — Давай мишень!

Хрюша поднял оброненный гвоздь, взял камень и прибил тарелку обратно к воротам.

Демира посылала стрелу за стрелой, метко, уверенно, а её суровый наставник каждый выстрел встречал молча, будто жалея похвалы для ученицы.

"Снега зимой у него не выпросишь, не то что слова доброго!" — Стиснув зубы, гася в себе досаду, Демира схватила новую стрелу, прицелилась.

Остриё с лёгким стуком вошло в серёдку выщербленной во многих местах тарелки и раскололо её пополам.

— Отстрелялась! — коротко заметил Хрюша.

"Да неужто, дубина? — зло подумала Демира. — Сам догадался или подсказал кто?"

Она подошла к воротам, наклонилась, собирая разбросанные стрелы. Хрюша стоял рядом, не спешил ей помочь. Незачем — всякий воин сам отвечает за своё оружие.

Демира подняла последнюю стрелу, вложила её в колчан, да вдруг оступилась, соскользнула подошва на снежной каше, и она не удержалась бы на ногах, упала бы в грязь, да Хрюша поспешил, успел протянуть руки, подхватить её. Демира свалилась прямо на него, головой в грудь боднула, так что он покачнулся. Назад отступил, сохраняя равновесие, и невольно прижал её к себе.

— Тише, ласточка, сложи крылышки! — рассмеялся весело.

И она смутилась вдруг, ощутив его близость, тепло сильных рук. От Хрюшиной вязаной безрукавки пахло овечьей шерстью и чем-то знакомым, но давно позабытым. Это хороший запах был — уверенности, защиты, он не нёс опасности в себе, не тревожил, успокаивал. Может быть, точно так пахла безрукавка отца Демиры, которого она едва помнила.

— Подковки надо набить, — сказал Хрюша, — и скользить не будешь. Мирона попроси, он сделает.

— Спрошу. — Демира попыталась отстраниться, но главарь разбойников будто не заметил этого, рук с её плеч не убирал, смотрел внимательно.

Она разглядела вдруг, что у него, как у Булата, ресницы длинные, любой девке красной на зависть. И всегда хмурый или равнодушный взгляд другой сейчас — задорный, весёлый. И повязка на лице облик не портит, а о том, что под повязкой, лучше не думать.

Хрюша глубоко вдохнул и вдруг с обезоруживающей прямотой предложил:

— Надо баню истопить. Ты... это... воняешь, Демира.

Она не обиделась, сама не помнила, когда в последний раз мылась, эдак и вшей завесть недолго. Но не отказала себе в удовольствии подначить учителя.

— Надо бы, — согласилась, тоже учуяв смрадный душок, — я уж чешусь. А только смердишь-то ты, Хрюша. Обосрался, небось, когда я в тебя стреляла, а на меня валишь!

Он хотел ответить не меньшей остротой, да случайно посмотрел вниз и согнулся от хохота, качнув Демиру в своих объятиях. И она глянула и, увидев причину, рассмеялась вослед.

Хрюша стоял правым сапогом в свежей коровьей лепёхе. С рани самой хозяйка водила до быка лучшую свою корову-ведёрницу, та и шмякнула у ворот. Снежок крупитчатый шёл, присыпал, не видно было. А солнышко пригрело, стаял лёгкий покров, и угораздило же начальника ступить туда.

— Надо баню, надо! — Обессилев от смеха, Демира привалилась щекой к Хрюшиному плечу.

— К деньгам примета! — Со знанием дела заметил он и, не отпуская её, приобняв, так и повёл во двор.

А ей хорошо было. Грызущая без устали боль умолкла внутри, и там оттаяло будто, ожило. Так было, когда её обнимал Ливий. Утихал пронзительный вой в сердце, тихий уют наполнял. И удивлял Демиру такой отклик души на тепло крепких Хрюшиных рук. "Это потому, что он добр ко мне, в отряд взял, науке воинской учит", — объяснила она себе.

Во дворе он остановился, но руку всё так и держал на её плече. Тяжёлая, каменная ладонь не давила, сжимала легонько. Пальцы распустились, тихонько, по-дружески похлопали, погладили.

— Ступай, сыщи Булатку, — велел Хрюша, — пущай воды наносит, бездельник. А я растоплю. В первый жар пойдёшь? Рубаха чистая у тебя найдётся?

— Пойду, — улыбнулась Демира, — и рубаха есть.

— Ну, ступай, — повторил он и добавил, наконец, чего она ждала весь день: — Славно ты нынче стреляла! — а потом осторожно коснулся кончиком пальца её брови, очертил тонкий контур и сказал: — Береги глазки, ласточка. Большая удача такую меткость иметь!

Демира пошла в дом, улыбаясь, радуясь приходу весны и расположению к ней Хрюши, и тому, как назвал он её ласточкой, и тому, что настоящие ласточки прилетят вскоре.

Хрюша

Булат зашивал прореху в рукаве кафтана, кололся иглой, ойкал и бранился себе под нос. Демира окликнула его, подошла, присела рядом.

— Где ты ходишь, непуть? — возопил бедняга. — Помоги, а?

— Я зашью, — пожалела его воительница, — а ты воды в баню наноси.

— А чё я сразу? — вскинулся Булат. — Мыться вся орава будет, а воду таскай я?!

— Вперёд, кривые ноги! — Незримо выросший за спиной Халзан поднял брата за шиворот и отвесил под зад крепкий пинок.

Пробормотав ругательство, меньшой, однако, возражать не осмелился, подхватил стоящее у дверей большое ведро и вышел на улицу.

— Что ж ты так его? — вздохнула Демира. Взяла кафтан задиры, посмотрела на неумелое рукоделие, покачала головой, оборвала нитку и взялась перешивать.

— С ним только так и надо, — уверил Халзан и предложил: — Молока выпьешь?

— Давай, — кивнула Демира.

Он принёс кринку, кружку, налил, на стол поставил. Демира взяла, отхлебнула да фыркнула, обрызгав лицо белыми каплями, вспомнила, как атаман в коровью лепёху ступил. Небось, той бурёнушки молоко и пьёт, что Хрюше подарков под ноги накидала.

— Чего ты? — удивился Халзан.

— Пустое! — отмахнулась она и вернулась к шитью.

Он сел, наблюдая, как порхает игла в её проворных пальцах, укладывая ровные, опрятные стежки.

— Затишье кончилось, — сказал вдруг, — ещё день... От силы два дня безделья, и понесётся. Не сегодня завтра облавы ждать.

— Откуда знаешь? — Демира опустила иглу, взглянула так, будто желала проникнуть в самую глубь его сознания.

— Чуйка, — ответил Халзан. — Уже раз так угадывал. Зря баню-то затеяли. Потом бы сразу от кровищи помылись.

— Ещё раз помоемся, — не огорчилась Демира, — было бы что отмывать.

Он ничего не ответил, молча смотрел, как она шьёт. Взял пустую кружку, задумчиво повертел в руках. Демира перехватила её, со стуком поставила на стол.

— Надо караул удвоить! — воскликнула. — Пусть эту ночь и следующую стерегут в оба! Скажи атаману!

— Скажи! — Халзан улыбнулся невесело. — "Брат, у меня чуйка!" Было уже так один раз.

— И что? — Демира отложила шитьё, жадно всматриваясь в его глаза.

— И то! — отрезал Халзан. — Хрюша сказал, это запуки старушечьи!

— А потом?

— А потом облава была! Не тут, не в Кирхуке. Давно, год прошёл.

— Ну! — Она нетерпеливо тряхнула головой. — Так и сейчас скажи ему!

— Ты скажи, а? — предложил Халзан. — Ты же с ним... — и осёкся, не договорил.

Демира перегнулась через стол, положила руки на его сцепленные в замок пальцы и крепко сжала.

— Что я с ним, Халзан? — спросила, зло щуря чёрные глаза.

— Да... — он стушевался, опустил голову, — ничего.

— Раз ничего, тогда и нечего! — Она резко встала, перешагнула через лавку и пошла к себе.

Пока рубаху чистую доставала, аж передёргивалась, вспоминая, что Халзан сказал, головой упрямо мотала, точно отгоняя непрошенные мысли. А в бане успокоилась. Сидела на полке, вытянув ноги, млела в горячем пару, думала. Прикидывала, как же со стороны глядятся учения с Хрюшей, что брат его подумал про них такое... А что? Дальше врать себе, что Хрюша не волнует её, интереса не вызывает?

Стараясь не задеть закопчённую стену — баня по-чёрному топилась, — Демира слезла с полка, лениво потянулась. Взяла лыковую мочалку, смочила в щёлоке. Мылась неспешно, растягивая удовольствие. Сполоснув волосы, замерла над лоханью с водой, рассматривая своё отражение. Дотронулась до носа.

Хрюша. У Хрюши нет носа. А как это, когда нет носа? Как пятачок у свиньи. Два провала на лице, длинные дырки ноздрей и между ними перегородка хрящика.

Указательным пальцем Демира подтянула пипку носа вверх, всмотрелась. Вот так. Как у свиньи пятачок. Только у атамана страшнее, вчистую же срезан нос, до самых щёк. Потому и Хрюша.

Демира вздохнула. Шагнула к лавке, взяла рушник, принялась вытираться. За дверью громыхнуло что-то, да так, что она подскочила в испуге. Снаружи упало, брякнуло, послышалась брань, кто-то заорал, обороняясь. Наскоро обмотавшись утиркой до подмышек, Демира приоткрыла дверь и выглянула.

Халзан волок от бани Булата, держа его за шиворот, как нашкодившего пса, и наддавая под зад коленом. Незадачливый соглядатай вырывался и вопил на весь двор:

— Чё, убыло бы с неё? Только посмотрел же, и всё! Какой вред-то от глаза?

Подошёл Хрюша, огромный, сильный, и молча свесил меньшому братишке леща.

— Не надо! — не выдержала Демира. — Заколотите дурака совсем!

Хрюша и Халзан обернулись, на миг застыли, увидев её, едва прикрытую льняным холстом, с разбросанными по плечам мокрыми волосами.

— Марш назад! — рявкнул начальник.

— Застудишься! — добавил его брат.

Демира послушно шагнула обратно, но, затворяя дверь, не удержалась, обронила сердито:

— Раскомандовались, умники!

И вослед ей донёсся стон измученной Булаткиной души:

— Какая же она красивая!

— Ты тоже ничего, — пробормотала Демира, надевая на влажное тело рубаху, — но попытай удачи в другом месте.

Она вернулась в дом и застала братьев, обсуждающих всё то же. Взъерошенный Булат горячо доказывал старшим, что баба без любви и ласки, что цветок без дождя, вянет.

— Ты последняя капля воды, которую она ждёт! — язвительно рассмеялся Халзан.

— А чем я плох? — растопорщился Булат. — Никто покуда не жаловался! А ваша Демира балована!

— Ступайте, мойтесь, — позвала балованная, подойдя к ним, — а то ж уйдёт весь жар. Народу-то много, всем баня потребна.

— Потрёшь мне спинку? — Шустрый негодник мгновенно оказался рядом и приобнял её за талию.

— С радостью! — согласилась Демира и шутя, но крепко дёрнула его за ухо. — В другой раз!

— Да что ж такое-то? — взвыл Халзан, хватая брата за кафтан и оттаскивая в сторону. — Горбатого могила исправит!

Хрюша стоял поодаль и молча смотрел на них, презрительно кривя губы.

— Не ори на него, — попросила Демира, — он не виноват, то жизни закон. Молод, горяч, весна...

— Вот! — обрадовался Булат. — Она понимает!

— Чего же не идёт с тобой? — подначил его Халзан.

— А кочевряжится! По-бабски! — нашёлся хитрец.

— Караул надо удвоить, — Демира повернулась к Хрюше.

— С чего вдруг? — удивился он. — Солдаты в городе? Соглядатаи доложили, тишина мертвецкая! Ни души!

— Халзан сказал, предчувствие...

Хрюша насмешливо оглядел брата, потом Демиру и дружелюбно предложил:

— Так и вставайте в дозор ночкой, кто ж вас неволит? Ходите от дома до леса, морозьте задницы! Холода ночами бодрые, не заскучаете! Предчувствие у них! — фыркнул. — Пророки! Пошли! — кивнул братьям. — Баня стынет!

— Я тебя предупредила! — сказала Демира.

— Что? — Он обернулся, посмотрел на неё так, точно впервые увидел. — Ты меня предупредила? Когда отрядом командовать станешь, тогда и будешь принимать решения! — ответил как отрезал. — Опасаешься облавы, ступай и карауль до утра! А я понапрасну людей студить не стану! И так по весне через одного хворые! Тот кашляет, этого жар мает! Мне сильные воины нужны, а не мозгляки сопливые! В баню всех и зелена вина с перцем по чарке! И спать до утра! Самых крепких в караул определю! И ты спать иди! — приказал напоследок. — Занедужишь после бани — пеняй на себя!

Демира не стала спорить, повернулась и пошла к себе, хоть и закипала внутри серая пена досады.

Она долго не могла уснуть, лежала с открытыми глазами, смотрела в темноту, когда услышала тихий стук. Неслышно поднялась, взяла шерстяной плат, набросила на плечи, открыла засов. На пороге со свечой в руке стоял Халзан. Смутился, увидев её в нижней рубашке, опустил глаза.

— Входи, — Демира посторонилась, пропуская его в комнату, и закрыла дверь.

Лучше они поговорят здесь, чем в коридоре, не попадаясь никому на глаза и не давая пищу для слухов.

— Что ты хотел, Халзан? — спросила Демира, видя, что он не решается начать разговор. — В караул меня позвать?

— Караульные на посту, не дремлют, — ответил он, — я хотел сказать за брата...

— Пустое! — Она махнула рукой. — Командовать должен кто-то один. Он прав.

— Ты за меня подставилась...

— За тебя? — Она рассмеялась в изумлении. — Я тебя подставила, Халзан! Твою чуйку брату твоему выдала! Как смуту, как страх! Ты доверился мне, а я...

— Мне не впервой перед Хрюшей позориться! — улыбнулся он. Посмотрел на неё открыто, облегчённо. — Стало быть, не держишь зла на меня?

— Да за что, Халзан, за что? — Демира положила руки ему на плечи и тихонько встряхнула. — Так ты за этим и приходил?

— За этим, — кивнул он. — Хрюша посрамил тебя за страх и малодушие, а всё из-за меня.

— Вот нашёл об чём тревожиться! Мне укор глаз не колет! — утешила она.

— Ты, должно, такое прожила, что тебе Хрюшина немилость... — Халзан осёкся, нечаянно задев её прошлое, но пальцы Демиры ободряюще сжали его плечи, и посмотрела она тепло, понимающе. И так близко глаза её были... Чёрные, глубокие, сияющие, как звёзды в глубине колодца.

Он опустил взгляд и проговорил хрипло, точно сорвал голос:

— Теперь пойду... А то увидит кто, подумают чего...

— Ступай. — Её руки взлетели над его лицом, опустились, опять поднялись, круг очертили. Она улыбнулась, прошептала слова молитвы.

— Ты что сделала? — удивился Халзан.

— Ничего худого, — ответила Демира, — сделала то, что всю жизнь должна бы делать... И хоть я не та, не прежняя, но наговор от этого своей силы не утратил. Иди, Халзан, храни тебя Солнце.

Усилием воли он отвёл взгляд от её лица, повернулся и вышел из комнаты. Демира обессиленно опустилась на постель, прошептала в темноту:

— Солнца свет, Кронос Всевышний, боги всесильные! Сделайте так, чтобы сбылось его пророчество!

Приход Халзана прогнал сон. Демира лежала, завернувшись в одеяло, и ловила обрывки ленивых мыслей. Понимала, что одной задницей на трёх стульях не усидишь и нужно — если на самом деле нужно — сделать выбор. К Хрюше тянет подсознательно, потому что он главный, а ей необходим сильный и мудрый учитель, чтобы дальше идти дорогой мести. Это не настоящее чувство, не из сердца, а из головы, чтобы выжить, выстоять. И так не можно — своей корысти ради пользоваться его участием.

И с братьями атамана по зыбкому краю ходит. Булат её открыто в свою постель тащит. Халзан вздыхает молча, смотрит, как на статую богини дождя засушливым летом. Она ни тому, ни другому повода не давала. Но, если бы, как собака цепная, границы свои охраняла и лаяла, едва на горизонте чужака завидит, ничего бы не поменялось. Она единственная женщина в отряде, и не избежать ненужного внимания, как ни старайся. Не будь щедры к ней боги, наделив красотой, не братьев восхищённые взоры на себе ловила бы, а простых разбойников. Не обошлось бы сторонённо жить, родись хоть трижды дурнушкой.

"Будь что будет, " — решила она, засыпая. Придут неприятности, встретит и разберётся, а пока что ещё ничего не случилось.

— Вставайте! Тревога! Облава! — прозвучал второй, если не третий окрик, а первый она в дрёме прослушала.

Вот и свершилось! Сон как рукой сняло. Кляня себя за недогляд, ведь знала же, знала! — Демира вскочила на ноги, схватила лежащий в изголовье топорик и, как была, в нижней рубашке, выскочила из комнаты.

Миг лишь промешкала, а внизу уж свалка кипела. Спасибо раззяве-хозяину, что в верхней люстре лампады забыл погасить, светили хоть. В темноте-то их перерезали бы всех, как свиней.

Разбойники, поднятые с кроватей в исподнем, вооружённые тем, что похватать успели, хлестались с солдатами в железных доспехах. Один по лестнице бежал, скаля зубы и что-то крича, не разобрать было среди прочих воплей.

— Иди сюда, иди! — Демира отступила назад, прислонилась спиной к двери, подняла топор.

— Куда супротив щита твой тесак капустный?! — проорал, взлетая на последнюю ступень, солдат.

— А сюда вот! — Она скользнула на пол, стремительно, будто капля воды с мокрой крыши, на спине прокатилась прямо ему под ноги, коротко рубанула. Тёплая кровь брызнула ей в лицо, солдат заорал, оседая вниз обмякшей кучей.

Демира не разглядывала, куда попала, по хозяйству его мужицкому или вбок по бедру. Отшвырнула с дороги прочь, ступила на лестницу и внизу увидела лучника. Удобно устроившись за опрокинутым столом, он целил в голову Хрюше, сцепившемуся с противником врукопашную.

Главарь разбойников побеждал. Свалив на пол врага, прыгнул на защищённую доспехом грудь, сдавил пальцами бычью шею, и меткий стрелок поспешил на подмогу товарищу. Вот-вот отпустит тетиву, пошлёт стрелу, и острое железо навек успокоит горячего атамана.

— Хрюша, сзади! — заорала Демира, прыгая через перила на лучника, сминая его, сбивая с ног. Через стол перелетели, покатились, она головой приложилась об пол, ругнулась, вскочила. Не примериваясь, махнула топором. По воплю поняла, что попала. Поскользнулась на пролитой крови, свалилась на спину, так, что ноги кверху, и рубашка чуть не до горла задралась, всему люду честному обзор на голый зад открыв.

После краснеть от срама придётся, не до того сейчас! Демира вскочила на ноги, кинулась к противнику, ударила. Вырвала из расколотого черепа топор, огляделась, а уж и свалке конец. Разбойники солдат добивали, и лишь один из своих сидел на полу, не двигаясь, опустив голову на залитую кровью грудь.

Караульных, должно быть, тихо стрелами поснимали, коль в дом ворваться смогли. Не предупредили об облаве дозорные, не успели, из своих не спал кто-то и поднял всех. Прав оказался Халзан, не подвела его чуйка.

— Хрюша! — Демира бросилась к атаману, что как раз успел разделаться со своим поединщиком.

Он подхватил её, она крепко обняла его, прижалась всем телом, через тонкий холст рубахи чувствуя жар его обнажённой груди. На Хрюше, окромя исподних портов, другой одёжи не было. Босой, чёрные волосы встрёпаны, но повязка на лице крепко затянута. Ни днём, ни ночью не снимает, надёжно прячет свою беду.

— Цел? Не ранен? — Демира подалась назад, осмотрела, ощупала его сильные руки, плечи.

— Тише, ласточка, тише! — рассмеялся Хрюша. — Ох, и горячая! Ох, и заполошная! На подмогу бросилась, вояка голожопая! — Он стиснул её в объятиях так, что косточки хрустнули.

Отстранил, оглядел, увидел, что её щёки, лоб кровью забрызганы, а глаза в пол-лица распахнуты, смотрят с тревогой.

— Да если бы я не успела! — Демира оттолкнула его, прошла вперёд, выдернула из бревна стены стрелу, показала. — Вот так над головой твоей прошла! Потому что успела я! Сверху прыгнула на него, оттого и смазался выстрел! А не успела бы?

— То пылать костру погребальному, а тебе под началом Халзанки ходить! — хохотал атаман. — Спасибо, милая! Так спешила меня от смерти спасти, что собственную задницу недосуг прикрыть было!

— Испугалась я! За тебя испугалась!

— Да понял я, понял! — Хрюша привлёк её к себе, стёр кровь со лба, наклонился и осторожно коснулся губами виска девушки, тонкой брови, обнял бережно, спрятав на своей груди её лицо, закрыл руками, погладил по спине. — Горячка безумная! — прошептал, зарываясь лицом в её волосы. — Не бросайся так в бой, наперёд будь умнее!

— Ладно! — жарко выдохнули ему в шею её губы.

— Она жизнь тебе спасла! — Халзан подошёл к ним. — Быстра, как ветер! — добавил восхищённо. — Впрок пошла наука! Способная ученица!

— Умница! — Хрюша нехотя отстранил Демиру, но совсем рук не убирал, держал на её плечах, и она не спешила уйти, смотрела в глаза ему, улыбалась счастливо.

— Ну? — насмешливо вздёрнула бровь.

— Чего? — не понял он. Или притворялся, что не понял.

— Скажи это, Хрюша! — потребовала Демира.

— Чего сказать? — Он наморщил лоб, соображая.

— Что Халзан прав был! А ты не послушал его! А мы тебя предупреждали!

Главарь разбойников смотрел на неё, в его чёрных глазах вспыхивали задорные искорки, но молчал, не уступал.

— Говори, атаман! — повторила Демира, и за дружеской поддёвкой прозвучала требовательность. Ей было важно, чтобы признал он неправоту свою и значимость слов, предчувствия, состояния души Халзана.

— Давай, старшой, ты можешь! — поддакнул подошедший Булат, солидарный со средним братом неосознанно, не думая, той же чуйкой.

— Ну? — встрял и сдержанный Халзан.

— Да чего вам всем надо? — отмахнулся начальник. — Марш спать! Скоро рассвет, работы на полдня, пока эту падаль стаскаем, пока отмоем всё... Свои потери не считаны! Отдыхать всем! Разошлись!

— Хрюша! — Демира легонько толкнула его в грудь. — Скажи, что мы правы были, а ты ошибался!

Он, может быть, и не хотел при всех свои чувств показывать, да только руки точно отдельно от разума жили. Опять легли на её талию, притянули к себе, на плечи скользнули, огладили бережно.

— Ладно! Ошибался! — признал нехотя.

— Да-а-а! — радостно заорал Булат, подскочил и обнял их обоих. Халзан с другого бока притиснулся, и уступил атаман окончательно:

— Да подавитесь вы! Спать идите! Ступай, Демира, простынешь!

Он понять не успел, что она сделала, так быстро всё случилось. Рванулась вперёд, и её губы, нежные, как лесная земляника, коснулись его сухих обветренных губ. Дотронулись, оставив лёгкий сладковатый привкус, и она побежала наверх, в свою комнату, а он смотрел ей вослед, прижав пальцы к устам, не веря тому, что почувствовал.

А братья отворотили взор, подчёркнуто глядели в сторону. Молчали. И ушли потом, не сказав ни слова.

Подснежники

Какой уж сон тут! Никто из разбойников и не ложился. По комнатам разошлись, чтобы одеться только да кровь с себя смыть. Как говорил Халзан, точно в воду смотрел — недолго бане порадовались.

Демира затворила дверь, развязала тесёмки ворота, сбросила рубашку. Как шмякнулась в кровавую лужу, так весь подол сзади вымазала. Умылась над тазом, оделась в чистое, заплела косы, распахнула ставни. Сырой воздух ворвался в комнату, хоть и стылый, но уже пахнущий весной.

Вздохнула воительница. Корила себя за то, что подзуживала Хрюшу. "Скажи, что неправ был!" Начальника болваном выставила! При всех!

Что же, он всякое предчаяние брата за верное пророчество обязан считывать? Караул вдвойне выставлять? В отряде под сорок человек числом, четверо-пятеро каждонощно в дозоре. Удвоить — это, стало быть, десяток брать? Четвёртую часть отряда ставить в караул, не лишку ли? Да и не было облав за нынешнюю зимовку, эта первая.

Демира лишь прикидывала численность потерь, точно не знала. Видела одного убитого из своих и думала о двоих караульных на дороге к лесу. А если бы дозорных на дороге не двое, а четверо стояло, успели бы обогнать смерть, дать отпор всадникам, бесшумной лавиной сошедшим из темени? Спаслись бы, сохранили свои жизни, удвоившись числом? Кто мог знать наверняка? Да никто! А она Хрюшу виноватым за гибель тех троих выставила! Будто, послушай он Халзана, избежал бы облавы. Если бы у леса залегли в засаде, зная точно, что солдаты с той стороны пойдут, а не из города, то, может, успели бы предупредить своих. Бывает же, когда просто везёт.

Кто ж её за язык в запале потянул? Ладно, если только братья слышали, а если и другие разбойники? Слухи поползут, что неверны действия атамана, что людей сгубил понапрасну. От слухов зачнётся смута, а там и бунт вспыхнет. И кому брать на себя начало, ей, что ли? Хорошая с неё командующая выйдет, прозорливая, за себя-то ответить не способна, куда уж за других!

Браня себя и каясь, Демира открыла сундучок, достала свой дорожный мешок. Сложила нехитрые пожитки. На самое дно грязную рубаху, поверх две чистые, верхнюю и исподнюю; платки — суконный и шерстяной, из овечьей шерсти связанный; обмотки, горшочек с мазью от ран, другой горшочек с порошком от беременности. Пока с Ливием жила, так кажное утро болтала в кружке с молоком щепоть того порошка. А теперь без надобности, но пусть будет, есть-пить не просит.

Взяла в руку кожаный мешочек с золотыми отломками — зубцами от короны государевой и полдесятком драгоценных камней с неё же. Щедро собрал её в дорогу магрибский вор.

Демира вздохнула. Хорошо с ним жилось, и тепло, и сытно. А только жажда мести не утихала и сейчас не успокоилась, лишь душу растравила.

Оглядеться на битве успела, увидеть, что никого из тех, кто жёг её деревню, в облавщиках не было. Чужие, новый отряд, должно, разведчики, ехали слухи проверить. Проверили. Одна масть, всех их под топор, конечно, но не этих ждало её истерзанное болью сердце.

Боги всесильные, когда она найдёт их... Долго и трудно умирать будут! Их предводитель крючконосый собственными кишками давиться станет, а Далер... Предатель Далер, из-за которого погибли все! Нет на свете такой казни, через которую не пройдёт он, нет такой боли, какую познать не успеет!

Она качнула на руке и убрала в суму последний мешочек, наполненный серой каменной солью крупного помола. Фунта полтора тут. Она знает, зачем возит с собой этот лишний груз. Никакой он не лишний. Придёт его час, пригодится.

Тьма за окном стала светлеть, внизу слышалась возня, разбойники уносили тела убитых солдат, двигали лавки, столы. Хрюша велел спать, да так никто и не улёгся. Демира надела поверх рубахи вязаную безрукавку, набросила на голову платок, которым плечи укрывала и шею заматывала, обулась и пошла вниз.

Хозяйка, сдвинув брови, остервенело тёрла мочалом залитые кровью половицы, двое из отряда Хрюши помогали ей, меняли воду. Два раза тряпку сполоснёшь, и уже красная.

Хозяин о чём-то вполголоса разговаривал с Халзаном. Атамана в зале не было.

Демира вышла во двор. В рассветных сумерках разбойники складывали на телеги убитых солдат, а Хрюша стоял у раскрытых ворот, давал последние наставления тепло одетому и хорошо вооружённому Булату. Тот внимательно слушал.

Конюх Мирон подтащил на плечах мешок, натужно крякнул, сваливая его на крайнюю телегу. Демира подошла к Хрюше.

— Доброй раницы, начальник! — поздоровалась, точно прощались не пару часов назад, а пару дён. — Куда обоз снаряжаешь?

— А, воинство моё бесштанное? — обрадовался Хрюша.

— Я в штанах, — улыбнулась в ответ Демира.

Он подошёл, приобнял её, легко, по-дружески, не как мужчина возлюбленную, а как наставник ученицу.

— Не замёрзнешь? — побеспокоился. — Тулупчик накинула бы.

— Ты ж согреешь! — она в карман за словом не полезла.

Булат, слышавший всё, фыркнул досадливо. Поглядел на них сердито, дёрнул головой, оправил перевязь и вскочил в седло.

— Куда он? — спросила Демира. — И обоз куда?

— В ставку, — отозвался Хрюша. — Наших товарищей хоронить да по пути эту падаль, — кивнул брезгливо на вторую телегу с трупами солдат, — в овраг сбросить. Есть там место в лесу, никто искать не станет. Зверьё растащит, и следа не останется.

— Тут-то да, погребальный костёр не запалишь, — согласилась Демира.

Рядом с постоялым двором стоял дом сапожника, глухого вдовца. Удобное соседство! Никакой свары и погрома не услышит, хоть в сотню глоток вопи, хоть в трубы труби, хоть в барабаны бей. А вот пламя от костра увидит. И разнесёт по городу, что хоронят кого-то. А коль болезных поблизости не наблюдалось, стало быть, убиенных погребают. И примчатся солдаты дознаваться, кого на тот свет отправили и кто.

— Пока не рассвело, уйдут из города, — пояснил Хрюша, — масло, вино, муку, гречу, овёс свезут. Конями-то пополнились, в пользу пойдёт подарочек от нежданных гостей. Оружие, доспехи тоже. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Доспехи добрые, братка, — возразил Булат, — грех сетовать.

— Вот, малого вперёд высылаю, — закончил начальник, — а в следующую ночь сами стронемся. Готова к переходу-то? — спросил ученицу. — Аль голому одеться — только подпоясаться?

— Чего тебе моя голая жопа покою не даёт, а, Хрюша? — подмигнула Демира.

— Так баская у тя задница, вот и не даёт! — Булат натянул поводья, прицокнул языком, стукнул коня по бокам подковами сапог, и первая телега пошла со двора.

— Око Сварога да освещает вам путь! — крикнула вослед Демира и повернулась к Хрюше. — А что? — спросила, насмешливо щуря глаза. — У меня баская задница?

Атаман, точно не расслышал её вопроса, прошёл вперёд, затворил ворота за последней выехавшей телегой. Вернулся, спросил:

— Чего спать не ложилась?

— Да какой тут сон? — Она зябко передёрнула плечами.

Доставал ветерок-то через лёгкие рукава рубахи. Хрюша молча сбросил с себя короткую овчинную доху, накинул ей на плечи и опять приобнял, закрывая от холода.

— В дом пошла бы? — предложил. — Застынешь.

— Ты застынешь, — возразила Демира, — ухажёр! Скидай уж и кафтан!

— Перебьёшься!

— Плохой ухажёр, однако! — засмеялась она. — А последнюю рубаху?

— Дура, мне сильные воины нужны в отряде! — снисходительно объяснил он. — И так переход предстоит, не хватало до пути ещё простынуть!

— Вот неча на переход-то валить! — не унималась Демира.

— Давай в дом, — он легонько подтолкнул её к крыльцу. — Каждый на перечёт, и так троих потеряли.

— Трое, значит, — она помрачнела.

— Трое, Демира. Дозорные и сигнал подать не успели, пали от метких стрел. А поднял всех, знаешь, кто?

— А кто? — она обернулась, смотрела с интересом.

Хрюша по-своему истолковал её взгляд, решил, что на руку его искалеченную смотрит. Опустил вниз ладонь, на которой не доставало мизинца и одной фаланги безымянного пальца.

— Миронка! — сказал. — Он за кобылу тревожился, ожеребиться должна. Встал её проведать. И увидал скачущих солдат.

— Так на запоре ж ворота были! — не понимала Демира. — Крепкие, тесовые ворота! Они задержали бы отряд, не дали на двор проехать, а тем паче в дом пройтить! Ломать пришлось бы! Двумя засовами ведь подпёрты!

— А пойдём, вернёмся, покажу тебе что, — предложил атаман, — только запахнись, холодно.

Демира послушно застегнула деревянные пуговицы, спокойно сознаваясь в душе, что больше обрадовалась бы, если бы это сделал Хрюша. И не надо прятать ладонь без мизинца! Нашёл чего стыдиться!

— Куда идти, начальник? — Она взяла его за руку, потянула. — Веди!

Будто в темноте шла, дороги не видя! Удачный предлог отыскала, пусть ведёт! Обхватила его коротенький безымянный палец и тихонько погладила рубец шрама, что остался на месте мизинца. Хрюша дёрнулся, но она удержала, не отпустила его руку. Он сдался, подвёл её к воротам.

— Гляди, — показал.

Оба толстых засовных бруса были перепилены аккурат посередине, создавая со стороны видимость запертых ворот, но стоило наддать снаружи, легко открывались.

— Кто это сделал? — побледнела Демира. — У нас же крыса в отряде!

— И крыса та ждала, потому и свет в зале не погасила! — пояснил Хрюша. — И всё получилось бы, как она задумала! Да Миронка, пойдя до кобылы своей, все её планы и спутал!

— А кто крыса, кто? Как сыскать её теперь? Ведь среди нас!

— Сыскали уж, — успокоил он, — за чем крыса пошла, то и нашла. Челобай это.

— Так убит Челобай же!

— Убит, — согласился Хрюша, — то Миронка его. Он крик-то поднял, побудил всех. Челобай не спал, сидел там в зале, затаившись, ждал мерзавцев! Мирон бросился на него, к праотцам и отправил. И хоронить эту крысу мы по чести не станем! В тот овраг Булатка сбросит, куда и прочую падаль.

— Атаман! — налетевший порыв ветра не дал Демире договорить, сбил с головы платок, на затылок скинул.

Она поправить не успела, как начальник подоспел, подтянул, как надо, завязал туго и концы под ворот дохи спрятал.

И такой родной, привычной показалась девушке его забота, так хорошо на душе сделалось, что она опять перехватила его замёрзшие пальцы и нежно сжала в ладонях.

— Пойдём в дом, Демира, — Хрюша вдруг смутился и неловко высвободил руки, хотя видел — она отпускать не хотела, держала крепко.

— Атаман, так и до смуты недалече! — вырвалось у неё то, что на душе давно накипало, да сказать не решалась. — Если один предатель, то и другие могут, на него глядя! Закисли от безделья да сытой жизни! Добр ты, с ними жёстче надо!

— Ну, ты меня ещё поучи, воительница беспортошная! — добродушно рассмеялся он.

— Я в штанах! — вспыхнула она. — Теперь до смерти мне про голую жопу вспоминать станешь?

— Всё-всё, забыл. — Хрюша довёл её до крыльца и, стоя на ступеньку ниже, так что ростом они теперь сравнялись, положил ей на плечи руки и в глаза смотрел. — Второй год на исходе, как я с ними справедливости ищу, — поведал, — и до Челобая крысюков в отряде не было. И не будет более. Всего предчаять я не могу, но и не слепой тоже.

— Да, верно... — теперь, видя так близко перед собой его лицо, смутилась уже она и опустила голову. — Ты не серчай, если что не так сказала.

— Да всё так, Демира. Идём в дом. Попей молока, хлеба поешь и ложись. Спи днём, копи силы, ночью в путь тронемся.

— Твоя воля, начальник, — она перечить не стала.

Сняла доху, отдала ему и скрылась за дверью. Сходила на кухню, взяла из миски печёное яичко, хлеба кус, съела, запила молоком и пошла спать. И теперь уснула легко и спала до обеда.

Разбудил её весёлый звон капели. Тепло пришло, весь день ярко сияло солнце, воздух наполнился звуками и запахами весны. Хвала богам, перезимовали.

Разбойники по комнатам разошлись, отдыхали перед дорогой. Демира, маясь от безделья, пошла во двор и у амбара застала Мирона.

— Ить, пакость какая! — Он замахнулся лопатой на что-то, лежащее на земле, да не решился ударить, опустил.

— Что там у тебя? — Хрюша поставил на телегу бочонок, надёжно пристроив его посреди прочих припасов, пошёл к конюху.

И Демира приблизилась. У амбарной стены, где снег стаял, на солнечной, нагретой стороне лежала маленькая горка муравейника.

— Откуда взялся? — Мирон почесал затылок. — За осень нарос, а я проглядел! Теперича проснутся, полезут во все мешки! Раскидать хотел, да чё-то жалко стало.

— Живые же твари, — согласился Хрюша. — Давай в лес хоть снесу.

Забрал у конюха лопату и снизу ловко поддел муравейник. Удачно снял, не разворошив, точно кус пирога положил на тарелку.

— Пойду, сыщу полянку да ссажу их туда, — бросил добродушно.

— Можно, я с тобой пойду? — спросила Демира, догнав его. — Пройдусь хоть, а то помру со скуки.

— Ладно, — не возражал он.

Вышли со двора. Грозный атаман разбойников с муравейником на лопате и ученица его — ладная девка, которой человека убить топором так же просто, как дров для печки наколоть. Хрюша, большой, высокий, широко шагал, Демира едва поспевала за ним.

Лес начинался сразу за домом, и дорога через него проходила.

Сугробы осели, стали ноздреватыми, серыми, талая вода ручейками сбегала с пригорков. Солнце ярко припекало, совсем по-летнему. Демира скинула платок, отбросила косы на спину.

— Тут осторожно ступай, — нарушил молчание идущий впереди атаман. — Валежник под снегом, не видно, ноги переломаешь.

— Туда, может, на взгорье? — предложила она. — Там лысинка, видишь? Снежок сошёл уж, листва прошлогодняя рыжеет. Где-нито под деревцо пристрой своих муравьёв.

— Пошли туда, — не возражал начальник.

Поднялись на пригорок. Снег почти сошёл на полянке, просыхала на солнце прошлогодняя трава. Хрюша подошёл к крепкой берёзе, опустил лопату, скатил муравейник ей под корни.

— Доброе местечко, тепло тут.

Демира шагнула к поваленному бурей дубку, села. Подняла вверх руки, проворные пальцы быстро расплели косы, разбросали свободно волосы. Она подставила лицо солнцу, закрыла глаза и сидела так, вбирая в себя тепло и свет, будто пробившийся из-под земли зелёный росточек. Слышала, как атаман тихонько вздохнул, садясь рядом. Дерево скрипнуло под тяжестью его тела.

Демира ждала, что обнимет, но он не двинулся, не коснулся её даже случайно. Молчал. И ветер утих, только ликующее пение птиц звенело высоко в небе, приветствовало весну.

Разомлев на пригреве, Демира почти заснула. Голос Хрюши, позвавший её, донёсся будто издалека. Она открыла глаза, посмотрела непонимающе, моргнула, стряхивая дрёму. Он что-то говорил, улыбался, потом взял её за руку и посадил на ладонь божью коровку, наверное, первую проснувшуюся.

Жучок щекотно побежал по пальцам, остановился на подушечке мизинца. Демира, боясь стряхнуть его, осторожно подняла руку и заговорила медленно и торжественно:

— Божья коровка, улети на небо!

— Принеси нам хлеба! — подпел Хрюша, и вместе они закончили присказку:

— Чёрного и белого, только не горелого!

Коровка подняла крышки красных крылышек, выпустила нижние — тоненькие, прозрачные — и полетела.

Переглянулись атаман с ученицей и тихо рассмеялись, наполненные простым счастьем, точно присутствовали при рождении чуда.

— Пойдём, — позвал Хрюша, — покажу тебе что.

Демира встала, пошла за ним. Скользя подошвами по мокрой земле, по каше талого снега, они поднялись на взгорок. На полянке среди сухой коричневой листвы и зелёных стрелок первых трав рос кустик с тремя голубыми подснежниками.

— Боги всесильные! — Демира подошла, опустилась на колени, осторожно коснулась хрупкой чашечки цветка. — Хрюша! Красота-то какая! — Простое великолепие первых весенних цветов глубоко растрогало девушку.

— Ты покуда дремала, я прошёлся тут, — пояснил атаман. — Вот, увидел. Сперва хотел сорвать да пожалел губить.

— Хрюша! — Демира поднялась, посмотрела на него полными слёз глазами. — Спасибо!

Она так близко стояла, но и теперь он не обнял её. Там, на постоялом дворе, когда обоз провожали, никого не смущался, клал на плечо руку, притягивал к себе, защищая от ветра. А сейчас, когда одни, от чужого глаза закрытые белым лесом берёз, не решался.

Она не стала смущать его более, вздохнула, отёрла глаза и медленно пошла вперёд.

И остановилась, воскликнув:

— Ой, гляди, ещё!

Впереди оказался овраг. Глубоко разрезало землю узкой расселиной, а по ту сторону точно кусочек неба вниз упал. Весь край обрыва усыпали цветущие подснежники.

— Как много! — восхищённо ахнула Демира. — Этих нарвать можно и домой унести! Да не достать, не перепрыгнуть! — добавила с сожалением.

— Отчего же? — Хрюша примерил расстояние. — Можно!

— Нет, не допрыгнуть, — она с сомнением покачала головой, — только ноги переломаешь!

— Да допрыгну! — упрямо тряхнул головой атаман, сбросил доху.

— Хрюша, убьёшься! Не надо!

— Да надо!

— Не надо! — Демира всерьёз испугалась, схватила его за руку, но он мягко отодвинул её, отступил назад. — А достану подснежники, поцелуешь меня? — спросил. И спружинился, готовясь прыгнуть.

Но прыгнула она. Налетела, толкнула его в грудь, назад отбросила. Атаман на ногах не удержался, свалился на спину, а ученица его оказалась сверху. На миг успела увидеть изумление в его больших чёрных глазах и закрыла своими губами его губы.

Она ощутила лёгкую горечь и слабый вкус смолы — Хрюша жевал сосновые веточки, как у селян было принято, чтобы сберечь крепость и белизну зубов. Демира успела почувствовать его растерянность, он хотел сказать что-то, разомкнул уста, и она поцеловала его по-настоящему, смело и крепко. Руки атамана ожили, скользнули по её спине, прижали к себе, и он перехватил игру, целуя её ответно так же сильно и дерзко.

Демира и забыла уже, каково это, и теперь воскрешала в памяти. С Ливием не так было. С ним получалось естественно, как глоток воды каждое утро, как восход солнца, как шелест ветра. Тепло, уверенно, надёжно, привычно, так, как должно быть всегда. А с Хрюшей случилось вопреки всему, точно нечаянный дар, обретённое чудо, которого ждёшь, и, когда перестаёшь надеяться, оно приходит.

Она почувствовала, как участилось его дыхание, руки стали тяжёлыми, и отняла свои губы от его губ, отстранилась.

— Демира... — ладонь, на которой недоставало мизинца, коснулась её щеки, и он осёкся, увидев холод в её глазах.

— Если хочешь поцеловать меня, — проговорила она, и досадой, бессильной злостью полнился её голос, — просто поцелуй! Хочешь сказать — скажи! Не надо придумывать глупых подвигов, прыгать через овраг и покупать меня охапкой подснежников! Я не продаюсь, Хрюша! Я отдаюсь даром! Мой поцелуй стоит немного — лишь доверия и честности! И не надо больше ничего!

Она поднялась, отряхнула колени, бледная, рассерженная, и быстро пошла прочь.

— Постой! — он догнал её, схватил за плечо.

— Уйди! — она сбросила его руку. — Игрун-мальчишка! Подрасти сначала!

— Да подожди!

Но она оттолкнула его и побежала. Вперёд, не оглядываясь, не выбирая дороги, по грязи. И не остановилась до самых ворот. Распахнула калитку, ворвалась во двор, взлетела по ступенькам, стукнула дверью, вбегая в трактирный зал.

— Чего ты, Демира? — Халзан, сидевший в одиночестве над столом, поднял голову, посмотрел удивлённо. — Точно сам пёс Цербер за тобой гонится! Что с тобой?

— Ничего. — Она подошла, села рядом.

Взяла кувшин с водой, налила в кружку, выпила. Утёрлась, спросила, показав на лежащую на столе карту:

— Что смотришь?

— А Хрюша тебе не сказал? — в свою очередь, удивился Халзан.

— Нет, — Демира стиснула зубы, — мне Хрюша не сказал.

"Он придумывал, как подбить меня на поцелуйчик, — подумала с горькой обидой, — зачем ему делиться со мной — глупой бабой — планами кампании?!"

— К ночи поедем в ставку, как условились, — начал объяснять Халзан, — к утру будем на месте. Осмотримся, выдохнем и снова в путь. К рассвету следующего дня вот здесь ляжем в засаду. Они же пойдут по этой дороге, другой в столицу нет.

— Так и станется! — лицо Демиры просветлело. — Не дождавшись своего отряда, они вышлют встречный и больший числом!

— И тут-то мы их всех чик-чик! — остриём кинжала Халзан нарисовал на пергаменте крестик.

— Здесь? — воительница склонилась над картой.

Тёмные капли упали на стол, вишнёвыми кляксами расползлись по рисунку. Демира охнула, прижала ладонь к лицу, силясь унять хлынувшую кровь.

— Милая, что с тобой? — Халзан бросился к ней. — Голову назад откинь, ляг на лавку, ляг, — силком уложил её, метнулся к двери, сдёрнул с гвоздя чей-то тулуп, свернул, подсунул ей под ноги. — Хайна! — закричал хозяйке. — Дай воды и утирку! Кровь у неё носом пошла!

— Ты что, Демира? — Близко над собой она увидела встревоженное лицо Хрюши. — Как же ты так, а?

Крови натекло много, покуда хозяйка подоспела и подсунула мокрую утирку да снежку в тряпицу завернула, положила на переносье. Всю безрукавку по груди залило, промочило до рубахи. Халзан и Хрюша суетились подле, а Демира видела их точно в тумане. Внезапно сильная боль ступила в голову, до темноты в глазах, до глухоты и тонкого звона в ушах.

— Нельзя тебе было столько сидеть на солнце, — атаман сочувственно покачал головой, — поэтому хворь приключилась...

— Мне можно на солнце! — простонала она. Хотела крикнуть, а голос прозвучал едва слышно. — Мне и так ничего нельзя из того, что прежде было можно! Нельзя в храм! Нет больше храма! Нельзя быть жрицей! Опоганили! Нельзя обряды творить! Но сидеть на солнце мне можно!

— Тише, тише, — добрые руки Халзана отёрли слёзы с её лица. — Брат, не надо, ничего не говори, — осёк хотевшего было сказать Хрюшу, что совсем не то он донести хотел!

Нельзя на солнце сидеть, потому что голову напечёт!

— Они меня били! — Демира уткнулась лицом в ладони Халзану и разрыдалась в голос. — По голове пинали! И поэтому болит голова и течёт из носа!

— Ты поправишься, милая, — он погладил её по волосам, отер кровь с лица, успокаивая. — Мы повяжем их всех, и ты сама будешь рубить им бошки, насаживать на колья и расставлять побачь дороги! Ты отомстишь, Демира, за всё отомстишь!

— Спасибо, Халзанка. — Она отстранила его руки, вздохнула виновато. — Всего тебя соплями и кровью вымазала.

— Отмоюсь!

Она хотела было подняться, да он не позволил.

— Не вставай, донесу, — сказал, приподнял её и велел: — Держись за меня.

Её руки обхватили его шею, она прижалась щекой к его щеке, что-то говорила, и он отвечал что-то. Ступеньки тихо скрипели под его шагами. Хрюша встал и ушёл, не дожидаясь, покуда брат выйдет из комнаты Демиры.

Горсткой соли море не посолишь

Он и пробыл там лишь миг, уложил её на постель и ушёл, но атаман-то этого не знал. Ни о чём не спросил потом, ничего не сказал. До вечера занимался сборами в дорогу. А как сумерки легли, выступили.

Демира отлежалась, отпилась калиновым узваром с мёдом, и боль ушла из головы, думы обрели ясность. Не дожидаясь, когда позовут собираться, оделась тепло, взяла оружие, сошла вниз. И самое время. Разбойники седлали коней, шутили, беззлобно задирали друг друга, радуясь предстоящей дороге. Халзан увидел её, крикнул через головы:

— Ты как?

— Хвала богам! — улыбнулась Демира и показала большой палец.

Подошёл Хрюша, в мехом подбитом плаще, в лисьей шапке, низко надвинутой на лоб.

— Готовы? — спросил.

— Да! — вразнобой отозвались товарищи.

— По коням! — велел атаман.

На ученицу свою и не взглянул.

Не конюх Мирон открывал в этот раз ворота, сам хозяин провожал отряд. Мирон, добротно одетый и вооружённый, уезжал вместе со всеми. Предпочёл сытую и размеренную жизнь бунтарской, полной опасности и лишений, добровольно обрекал себя быть преследуемым и приговорённым. Что заставило его на старости лет искать справедливости?

Он будто мысли её угадал, обернулся, кивнул, сказал просто:

— Всю жизнь прожил плохо. Сапоги правителя лизал за кусок хлеба, за всё налог платил! Коня подковал — плати налог! Сбрую починил — плати налог! Жеребец яблок накидает у ворот — и за это плати налог! Жил как собака, так хоть помру как человек!

— Погоди поминальную тризну-то играть! — осекла его Демира. — Сперва на их костях с тобой попляшем!

— А то ж! — не возражал Мирон.

Вскочил в седло и поехал вперед. Она за ним последовала.

Легко прошёл переход. Хоть и скакали всю ночь, а до устатку не вымотались. Сил ещё хватало, когда прибыли в ставку на рассвете.

Хрюша ехал в авангарде, Халзан замыкающим. Ни тот, ни другой позицию в колонне не меняли и с Демирой за всю дорогу словом не перемолвились.

Берёзовый лес сменился еловым, воздух наполнился горьковатым хвойным запахом, а деревья росли так тесно, что одному только всаднику хватало места проехать. Демира сорвала на ходу веточку пихты, растёрла в пальцах, с наслаждением вдохнула тонкий аромат душистой смолы. Заметив, что скачущие впереди остановились, натянула поводья, сдерживая бег коня. Подъехала ближе и увидела высокую стену — частокол из цельных мачтовых сосен аршинов в двадцать высотой. Охнула удивлённо:

— Боги всесильные!

Вот это форт! Да такую стену нипочём не сломать! Верхушки брёвен заострёны, и земли насыпано у подножия на цельную сажень, рыхлой, песчаной, полезешь — по колено увязнешь. Это чтобы вороги поджечь снизу не могли. Разве что стрелы горящие выше пустят, так осаждённые тоже в носу ковырять не станут, заливать бросятся.

Демира спешилась, восхищённо разглядывая постройку и прикидывая, как можно отсюда вести оборону, а товарищи её уже въезжали на двор.

— Краса моя, я заждался! — улыбаясь, к ней подошёл Булат, взял под уздцы коня. — Соскучился, — сознался, притворно вздыхая, — весь истомился.

— Лучше крепость покажи, балаболка, — не повелась на его заигрывания воительница. — Это что же, вы отрядом отстроили?

— Куда нам с грыжей, тут на года работы! — отмахнулся он. — Случаем этот форт отыскали. Видишь, как хитро поставлен? Нипочём не догадаешься, что он тут есть! Лесом сокрыт! Кто строил, когда, зачем, теперь-то не дознаешься. Годов сотня крепости, а то и обе две, — рассказывал дальше, ведя коня, остужая после долгой скачки.

Потом окликнул того, кто ближе оказался, бросил ему поводья и зашагал к дому, Демира последовала за ним.

— Я там комнатку тебе прибрал, — доложил не без гордости Булат, надеясь на похвалу и благодарность. — Отдохни с дороги.

— А я что же, скарб разбирать не останусь? — удивилась она. — Вон сколь делов, ведь только прибыли.

— Нешто в ставке мужиков мало, разобрать некому? — насмешливо вздёрнул брови Хрюша, слышавший их разговор.

— Иди, Демира, отдыхай, — встрял и Халзан. — Грядущий рассвет нам в засаде встречать, готовыми к битве. Ступай, копи силы.

Она не стала спорить, рваться спину под тяжёлые мешки подставлять.

— Поесть-то дайте девке с дороги! — фыркнул Мирон. — Заботливые!

— Твоя правда, старый мерин, — спохватился Булат. — Полбой пареной вчерась вечеряли, ещё осталась. Принесть?

— Не хочу, — ответила Демира. — Не оголодала ещё.

— Да поешь, — не отставал он. — Полба знатная, разваренная, с топлёным коровьим маслицем!

— После поем. Посплю чуток, поясницу тянет.

— Надуло? — посочувствовал Булат.

— Бабьи дела, — нехотя созналась Демира.

Ещё до пути пришлись. Покуда скакала, не мучили, а сошла с коня, заныло в пояснице, царапая изнутри, спускаясь вниз, к ногам. Нешто всю жизнь будет аукаться свершённое над нею насилие?

— Ну, как знаешь, — махнул рукой молодой повеса. — Отоспишься, спущайся столоваться, уж и обед к тому часу поспеет.

Они вошли в сенцы большого двужильного дома, миновали трапезную, поднялись по лестнице. Булат достал связку ключей, крутнул в пальцах играючи и отомкнул замок низенькой двери. Махнул рукой, приглашая, и Демира прошла за ним в чистую, хорошо протопленную горенку.

— Спать тут будешь, — радушный хозяин указал на узкую кровать, застеленную овчиной шкурой. — Мягко ли? — обеспокоился сделанным и плюхнулся на постель, поелозил спиной, пощупал. — Мягко! — заулыбался довольно. — Я перину тебе сеном набил, и тепло, и сухо, — похвастался работой.

— Спасибо, золотой, — Демира бы и поклонилась шутя, да боль, разлившаяся теперь и по низу живота, не позволила.

Не хватало расхвораться ещё перед битвой! Ничего, отлежится, отпустит. Она сняла с плеча свой мешок, повесила на крюк, вбитый в стену.

— Иди сюда! — поманил Булатка, развалился зазывно на постели, руки раскинул и по бочку себя похлопал.

— Дурень ты, — вздохнула воительница.

— А сама так ума палата! — не смутился он. — Ну, идёшь? А то ведь передумаю!

— В другой раз, пылкий ты мой, — посулила Демира. — За хоромы спасибо, и ступай с миром.

— Поцелуй хоть! — взмолился страдалец.

— Перебьёшься! — последовал нелюбезный ответ.

— Ну и спи одна! — обиделся Булат. — С подушкой обнимайся!

— Да перемогусь уж как-нибудь, — не расстроилась воительница.

— Потом пожалеешь, да поздно будет! — незадачливый любовник потряс пальцем перед её носом. — Многое теряешь!

Он встал, потопал к двери, но на пороге обернулся, вспомнив что-то. Хлопнул себя по лбу.

— Бабьи дела же! — кивнул, точно и впрямь, будучи мужчиной, мог понять, что чувствует она.

— Не поэтому тебя прогоняю, — вздохнула Демира.

— Да поэтому! — не смутился отвергнутый. Уж в себе-то никогда не сомневался красавчик.

Пошарил за пазухой, достал что-то, завёрнутое в кусочек холста, вложил ей в руку.

— Ешь! — велел. — Можа, подобрешь! А дадим по соплям солдатам, после в город на ярманку съездим, привезу тебе пряников, халвы и пастилы, — пообещал напоследок, выходя из горницы.

Демира развернула тряпичный лоскут. В нём оказался кусочек кленового сахара. Большой, с пол-ладошки. Она улыбнулась, откусила с уголка, покатала во рту — сладко! Аж прижмурилась от удовольствия, до чего вкусно!

Праздником пахнет сахар! Прежде на солнцеворот дедушка щедро оделял деревенских детей сладкими подарками. Сам в глине формы выдавливал и отливал из кипящего кленового сока круглые солнечные головки, звёзды, длинные сосульки. Девки покрывали столы красными, луковой шелухой покрашенными скатертями, красиво раскладывали на широком золотом блюде сладости, жарили в большом котле пышки и обливали горячим мёдом. Дедушка подзывал к себе ребятишек, начиная с самых малых, гладил по головке каждого, благословлял именем Солнца и вкладывал в ручку деревянную палочку с сахарной фигуркой на конце.

Демира почти наяву ощутила тепло его лёгкой сухой ладони, прикосновение пряди седых волос к щеке — точно принесённой ветром паутинки. Слёзы подступили к горлу, и горьким сделался сахар. Удушье сжало грудь, она упала на постель, зарылась лицом в подушку и зарыдала — отчаянно, безутешно, снова ощутив невыносимую боль потери родных и прежней счастливой жизни.

Слёзы не принесли облегчения, но забрали последние силы. Усталость пришла, и Демира не заметила, как заснула, угревшись на тёплой овчине. А пробудившись, почувствовала себя отдохнувшей. Правда, усилилось кровотечение, но зато ушла боль. Ничего, в пути справится, тряпок чистых покуда хватает.

Скоро в дорогу, нужно собраться. Хорошо бы рубаху сменить, кровью закапала, когда из носу лило, а чистой нет. Другая тоже грязная, после побоища в харчевне, когда голой задницей кверху свалилась. После боя постирает разом все. Небось, жарко будет, найдётся, что замывать.

Тихий стук прервал её мысли. Демира шагнула к двери, отворила. На пороге атаман стоял, привычно сдвинув брови под спадающими на лоб кольцами кудрей. Лицо до глаз платком закрыто. Кивнул, входя, протянул ей полотняный свёрток.

— Чистую рубаху тебе принёс.

— У меня есть, — соврала Демира.

Всё сердилась на него, не хотела принимать подарков. И говорить не хотела.

— То сестрицы моей памятка, — тихо сказал Хрюша, — сама вышивала. Надень, прошу. На удачу в битве.

— Так мужская же, на тебя шита, — возразила Демира, развернув свёрток. — Мне велика будет.

— У ворота тесёмки затянешь, сядет хорошо, — подсказал атаман, — а рукава подверни.

— Узор красивый, — Демира коснулась вышивки на белёном холсте, провела ладонью по орнаменту. — Будь по-твоему, — согласилась, — надену.

— И спускайся вниз, — велел он, — трапезничать да в путь-дорогу.

— Как скажешь, начальник, — не возражала она.

Но Хрюша ничего более не прибавил и задерживаться в комнате не стал. Вышел и дверь за собой затворил. Дел по горло, не до игрушек. Поваляли дурака, и будет. Нечего шашни разводить, атаман он, над всеми главный, и негоже ронять себя, будто пацанок сопливый, томимый жаром плоти. Хватило раза, довольно позориться.

Когда Демира сошла вниз, он резал хлеб на большой доске и застыл на миг, поймав её взгляд. Она смотрела на него, только на него, точно никого больше в трапезной не было. Он увидел её открытые запястья — рукава подвернула, но для боя так лучше. Недаром про хорошо сделанную работу говорят "засучив рукава", а про худую "спустя рукава". Под вырезом вязаной безрукавки виден узор, красными нитями вышитый. Колёса солнцеворота, языки огня, снопы хлеба украсили рубаху. Старалась сестрица, трудилась для брата.

Хрюша стиснул зубы, лицо Жихан ему вдруг привиделось. Он крепко зажмурился, отгоняя наваждение, а когда глаза открыл, Демира уже рядом стояла. И взгляд, устремлённый на него, столь спокоен, отрешён был, точно она видела что-то такое, что смертному узреть не можно. И снова холодок пробежал по широкой спине атамана.

Демира потянулась к хлебу, взяла кус, поклонилась, благодаря, отошла и села на лавку. Буслай, молодой, смешливый разбойник, разливал деревянным черпаком из большого чугуна баранью похлёбку.

Ложка у Демиры была своя и не деревяха выщербленная, а добрая, серебряная, с чернью на ручке. Зимой у разбойников в кости выиграла. Пьяный Булат поднял тогда крик, ругался, что сжульничала девка, и Демира без долгих разговоров огрела его той ложицей по лбу, да так, что дурак базластый потом полседмицы с шишкой ходил.

Воительница достала ложку из-за голенища сапога, обтёрла полой рубахи, зачерпнула горячее варево и принялась есть. Ей что-то сказали, с другой стороны стола засмеялись, а она хлебала молча, ни на кого не оглядываясь, ни с кем не разговаривая. И в пути словом ни с кем не перекинулась, в себя ушла и в думы о предстоящей битве.

В засаде залегли, где побачь дороги поднимались холмы. Хороший схрон, за взгорками людей не видно. Коней спрятали в лесу, выбрали место посуше, наломали елового лапника и устроили лёжки. Хоть и рогожи подостлали, а мокрядь доставала, заползла под одёжку, холод до костей пронимал.

Демира зябко передёрнула плечами, подобрала к животу колени, устраиваясь поудобнее. Подтянула выше ворот дохи, закрывая шею. Точно курица в перья голову прячет. Смешно сделалось. И пусть как птица глупая, лишь бы дождаться! А если не поедет отряд? Вдруг не пошлёт Аль Магруф подмогу своим? Пропали, и пёс с ними!

Знакомый голос окликнул её, отвлёк от тревожных мыслей.

— Глотни! — Атаман подал ей бурдючок, обтянутый прохладной кожей. Обходил лёжки, давал последние наставления, проверял, всё ли предусмотрели.

— Хлебни, согреешься, — повторил.

Демира вынула пробку, отпила. Крепкая медовуха обожгла горло, пролилась в желудок, и сразу приятное тепло растеклось по телу. Она сделала ещё глоток и ещё.

— Хватит! — Атаман перехватил бурдюк, не дал больше выпить. — Довольно! — взглянул с сердитой насмешкой, отвёл её руку.

Он всегда так смотрел на неё, всегда! Чуть презрительно и зло, точно досадовал на кого-то. На неё ли, что появилась в отряде и стала невольной причиной его дум? На себя ли, что эти думы приходили к нему так часто и даже воплощались во снах?

— Довольно, — повторил Хрюша, закрывая бурдюк, — захмелеешь.

Совиное уханье послышалось со стороны дороги — дозорный предупреждал. Демира вскинула голову, вслушиваясь, перехватила взгляд атамана.

— Пора! — прошептал он, положил руку на её плечо и сжал — крепко, но не причиняя боли. — Удачи, милая.

Она не разобрала, это ли слово он сказал. "Милая"? Или по имени назвал? "Демира"? Вот Халзан не стеснялся называть её милой. Хоть и сдерживал свои чувства, а говорил так, как сердце подсказывало.

— Не рвись сломя голову, — попросил Хрюша, — будь осторожна.

— И ты береги себя, начальник! — Она схватила его ладонь обеими руками, прижала к груди и отпустила.

Не разглядеть под платком было, улыбнулся ли атаман, а только потеплел его взгляд. Он кивнул ей и отошёл неслышно.

Тихий стук копыт нарушил ночную тишь, но сырая, пропитанная водою земля глушила топот. Ближе отряд, чем кажется, скоро здесь проедет.

Демира почувствовала, как разливается тянущая, маятная боль внизу живота да недосуг было в себя вслушиваться. Посветлело вокруг от пламени факелов скачущих всадников и от луны, вышедшей из-за туч так вовремя.

Мчавшее войско не увидело вымазанных грязью канатов, натянутых поперёк дороги на высоте локтя. Кони, идущие первыми, споткнулись, упали, ломая ноги, выбрасывая из седел всадников, а ехавшие следом не успевали сдержать бег своих лошадей, падали на передних. Ряды смешались, мгновенно на дороге образовалась свалка.

— Бей! — раздался зычный голос атамана, и отряд сорвался с мест.

Дождь стрел обрушился на государевых солдат. Точно рождённые из лунного света, из-за холмов выскочили воины, сверкнуло железо обнажённых мечей. Демира кинулась вперёд, закричала, врубаясь в самую кашу.

Звон клинков, рёв, брань и предсмертные крики взлетели в небо, застонала земля под тяжестью тел.

Демира разила и отражала удары, ругалась, слала проклятия в ослеплении битвой. Вдруг острой болью полоснуло по животу, и она отпрянула назад, выдернув меч из тела поверженного противника. Бросила быстрый взгляд вниз, коснулась рукою. Нет, цела, не ранена, лишь доха прорезана, лохматый мех торчит из распоротой шкуры.

Почувствовала, как тёплая кровь потекла по ноге. Не хватило тряпок, промокли. Вот отчего боль вступила! Луна и память правят той болью и кровью той. "Промокнут штаны, мужики увидят", — подумала Демира, и тут же стыд уступил место ярости.

Что с того, если увидят? Она ли повинна в том, что родилась женщиной? Её ли прихоть быть здесь, на сырой, грязной дороге? Она сейчас бы дожидалась рассвета, облачаясь в белые одежды, возлагая на голову золотой жреческий венец, если бы убийцы не ворвались в её деревню и её жизнь!

Вскричав отчаянно и зло, она бросилась вперёд, схлестнула клинок с чужим мечом. Противник точно стальной рукой сжимал оружие, отразил её атаку, назад отбросил. Она едва на ногах удержалась.

— Стой, Демира! — раздался властный окрик. — Остановись! Опусти меч!

— Хрюша! — глухо выдохнула она.

— Совсем обезумела, своих не видишь? — в его голосе укор прозвучал, а в глазах восхищение вспыхнуло. — Троих в щепки искрошила! Всё, кончен бой! Хлопцы раненых добивают.

— Живые есть? — прохрипела она. — Чтоб на ногах стоять могли?

— Коль надо, поищем, — не возражал атаман. — Суд вершить желаешь?

— Душа горит!

— Передохни, — предложил он, — успеешь ещё поквитаться.

Разбойники разжигали костры, обыскивали трупы убитых, забирали оружие, деньги; кто сапоги с мертвяка стаскивал, кому мундир приглянулся. Атаман подвёл к огню свою ученицу, отдал ей бурдюк с медовухой. Демира сбросила доху, вот только мёрзла, а теперь жарко стало. Кто-то из товарищей сунул ей в руку кус хлеба. Она вытащила зубами пробку и жадно глотнула из горлышка. Задохнулась, столь крепким показалось питьё. Откусила хлеба, съела, потом отпила ещё медовухи.

Затихли предсмертные вопли добиваемых солдат и храп издыхающих лошадей. Одни разбойники взялись свежевать конину да набивать седельные мешки мясом. Другие кошели с золотом собирали, оружие сносили в одно место, бурдюки с вином отвязывали, сумы с припасами, убитых с дороги стаскивали и бросали за холмом. Работа всем нашлась, много вражин положили, славно покуражились. Устали волочь мертвяков, взмокли от пота, поскидывали верхнюю одёжу. Подтягивались потихоньку к костру, где Мирон жарил конину, а рядом сидела притихшая, уже изрядно пьяная Демира.

Она смотрела на огонь, и в языках пламени ей чудился танец диковинных красных цветов, взлетающих вверх, кружащихся в вихре.

Занималась заря, бледнела луна в небе, таяла позолота на лике царицы ночей, смывалась молочной пеной рассвета.

— Атаман, с этими что делать? — хлопцы подвели к костру двоих солдат, обезоруженных в бою, легко раненых.

— Вон, ей отдай, — начальник кивнул на свою ученицу, созерцающую пляску огня, — пущай потешится.

— Демира! — Буслай подошёл, тряхнул её за плечо. — Атаман велел полонённых тебе отдать! Делай с ними, что хошь!

— Что хочу? — отозвалась она, рассеянно глядя на стоявших перед нею мужчин, и вдруг лицо её переменилось, блаженная задумчивость сошла с него, уступив место пугающей бледности.

Демира медленно поднялась, не сводя глаз с пленников, шагнула к ним. Долго стояла, молча глядела в упор, потом поднесла к губам бурдюк, отпила из него и опустила руку к поясу, отвязывая висевший на нём мешочек.

Разбойники хлебали вино, закусывали мясом, похохатывали, заключая пари, пытаясь угадать, какую казнь изберёт их соратница для этих двоих несчастных.

— Помнишь меня? — тихо спросила Демира солдата, что стоял от неё слева. Тот отрицательно покачал головой. Он понимал, что смертный час близок, но держался достойно, не выказывал страха, не молил о пощаде. Образ разбойничьей шлюхи с чёрными косами и страшным, проникающим в самое сердце безумным взглядом, не всколыхнул гладь озера его памяти.

Девка, не сводя с него глаз, раскрыла свой мешочек, запустила в него руку, зачерпнула что-то полной горстью.

— Не помнишь, значит? — усмехнулась она. — А вот это помнишь? Помнишь? — подскочила к полоннику, сшибла с ног и принялась набивать ему рот тем, что держала в руке. — Помнишь?! — кричала. — Помнишь?!

Разбойники застыли на месте, не дожевав мясо, не допив вино. Демира была страшна, на себя не похожа. Косы её растрепались, зрачки расширились, и глаза сделались совсем чёрными, будто две бездонные ямы. Ничего человеческого не осталось в лице её.

Пленник стонал, задыхался, пытался увернуться от её рук, сплюнуть белый песок, что совала она в его рот горсть за горстью. Лицо его побагровело, пена выступила на губах.

— Что она ему в глотку пихает? — прошептал Булат, не замечая, что голос его подсел, став едва слышным.

— Соль как будто, — отозвался потрясённый Халзан.

— Жри, тварь, жри, покуда не вспомнишь! — орала Демира. — Познай вкус соли, как я тогда познала! Вы ж за солью нашей приезжали! За оброком! Жри! Посолонись как следует!

Солдат задохнулся бы, уже хрипел, глаза выпучив, да сумел в последнем проблеске сознания цапнуть её зубами за руку. Она закричала теперь от боли, вцепилась другой рукой ему в горло, сжала пальцы, прорвав ногтями кожу.

— Кадык вырвет, — ахнул Булат, не в силах оторвать взгляд от ужасного зрелища.

Халзан ринулся было вперёд, но Хрюша удержал брата.

— Не надо, — голос его звучал ровно, утратив всяческие чувства, — не мешай ей.

Солдат, задыхаясь, разжал челюсти, и Демира отпустила его шею. Встряхнула окровавленной рукой, уронив на землю красные капли. Соль попала в свежую рану, жгла ладонь.

Тишина воцарилась на месте побоища, и нарушали её лишь хрип пленника да тяжёлое, сорванное дыхание мстительницы. Взгляды всего Хрюшиного воинства были прикованы к ним, люди с жадным любопытством и страхом ожидали развязки казни. Второй солдат стоял ни жив ни мёртв, проклиная того разбойника, что выбил меч из его руки и, лишив оружия, взял живым.

— Ну, что? — провалы чёрных глаз Демиры вновь обратились на лежащего на земле пленника. — Вспомнил меня? Я сказала тогда, что все вы кровью умоетесь! — она громко рассмеялась и опустила ладонь на лицо солдата, провела вниз, вымазывая красным его лоб, глаза, нос. — Вкусна соль с кровью? — проорала исступлённо. — Наедайся досыта!

Он попытался достать её ногой, да удар слабым вышел, едва задел, но ей хватило, чтоб окончательно сорваться. Демира бросилась на врага, крича и ругаясь, не замечая текущих по лицу слёз, била куда ни попадя и до смерти забила бы, да Халзан не выдержал, шагнул к ней.

Холодное железо рукояти меча коснулось её руки и привело в чувство.

— Нет, — прошептала Демира, отстраняя оружие и вытирая слёзы, — не так!

— Как? — тихо спросил Халзан, наклоняясь к ней, околдованный её безумием.

— Меж двух молодых берёз привяжите его! — потребовала она. — И отпустите! Чтобы в клочья эту падаль разорвало!

— Демира! — брат атамана содрогнулся, не выдержав её мёртвого взгляда. — Что ж так люто-то...

— Люто?! — взревела она, цепляя его за грудки, и встряхнула, обдирая ногти о дублёную шкуру дохи. — Люто, говоришь?! Жалеешь его?! Забыл сестру свою?! А вот я своих помню! Он Зофью! Вот так! — Она подняла ногу над связанными руками пленника и с силой опустила, давя железной подковой его запястья.

Хрустнули кости, солдат истошно закричал, забился, заскрёб подошвами сапог о землю.

— Ей шестнадцать вёсен было! — орала, брызгая слюной, Демира. — Он сначала ей руки переломал, а потом снасильничал! А он! — она ткнула пальцем в едва державшегося на ногах второго пленного. — Последним на неё залез! Она жива была, ещё дышала, и он, когда натешился, свернул ей шею, как курице! А ты жалеешь его?!

— Пощади! — не выдержал солдат, упал на колени. — Я не виноват! Мне приказали! Пощади! Во имя всех богов!

— Пощады просишь, падаль? — прищурилась Демира и отбросила ногой дрожащее рыдающее тело. — Не будет тебе пощады! За всё мне ответите! За каждого из моей деревни!

Она подошла к упавшему, низко наклонилась, всматриваясь в перекошенную от страха рожу. Сапогом точнёхонько по носу попала, в кашу расквасила. Он ожидал, что бить станет, как товарища только что, но она лишь напомнила свистящим шёпотом:

— Зофью ты не пощадил!

Отошла от него, повернулась, оглядела первого, избитого. Тот корчился на земле, открывал рот, силясь сплюнуть пузырящуюся на губах кровь, и взгляд его был полон животного ужаса.

— Зофья! — прокричала Демира. — Вильма и сынок её Зденек, ему двух годков не было! Рика! Она была беременна! Дедушка! Это только мои родные, а других селян, знаешь, сколько?! — Она шагнула к Халзану, оглядела его. — А ты сказал — люто? — повторила и уже не кричала, тихо сказала, обессилела, смертной тоской исполнился её голос.

Средний брат опустил голову, не выдержав её взгляда, режущего невыносимой болью и ненавистью.

— Пусть делает, что задумала! — приказал атаман. — Помогите ей!

Никто не двинулся с места.

— Чё застыли? — Булат неспешно поднялся, потянулся. — Надорвётесь две берёзки к земле нагнуть?

— Чем скорее всё сделаете, тем лучше для неё и для вас, — негромко добавил Хрюша.

Уже совсем рассвело, но луна не спешила уходить с небосклона, с безмолвным равнодушием взирая на страшное судилище. Разбойники наклонили вниз верхушки молодых берёзок и крепко привязали их к стволам. Потом меж ними притянули за руки и за ноги трясущегося, скулящего солдата. Остатки мужества покинули его. Он унижался и плакал, молил о милосердии, денег сулил, клялся быть верным соглядатаем, указывать все пути, которыми пройдут воины государя, всё сделать обещал, что потребуют, только бы пощадили.

— Реви, реви! — зло усмехнулась воительница. — Нет слаще музыки, век бы слушала! Но делу время, а потехе час. Секи верёвку, Булат!

— Отойди, Демира! — буркнул меньшой брат. — Или хочешь в кровищи его искупаться?

— Да лучшего и пожелать нельзя! — рассмеялась она в ответ.

— Пощади! — вопил приговорённый.

— Отправляйся в ад! — было ему напутствие.

Беспощадная рука обнажила меч и рубанула по верёвке, державшей согнутой верхушку берёзы. Булат ударил по второй, схватил Демиру за пояс и оттащил от деревьев.

Берёзки не одинаковы были, одна выше, другая ниже, и распрямились не одновременно. Сначала пошла вверх низенькая, поволокла за собой тело на натянутых верёвках, на миг замерла, держа его висящим наискось. Послышался хруст вырываемых из плеч суставов, истошный крик казнимого разнёсся по всему лесу и перешёл в бешеный рёв. Треснула под мышками кожа, потекла кровь, и тогда стремительно распрямились обе верхушки, спеша занять привычное для них положение.

Раздался толстый треск, точно разорвали старое одеяло, и алый поток выплеснулся сверху, обрызгав лицо и волосы мстительницы. Охнули разбойники, оцепенели и отворотили глаза от ужасной картины, не выдержали. Лишь Демира смотрела вверх и хохотала, приседая, приплясывая и хлопая в ладоши.

Из разорванного брюха выпал комок серых кишок, запутался в ветках. И в небе, над висящими на деревьях растерзанными останками, закружили вороны, почуяв близкую кровь. Щедрый пир ожидал их.

— Так тебе, гадина, так тебе! — кричала Демира. — Пошто пошёл, то и нашёл!

— Хватит! — Хрюша подошёл к ней, взял за плечи и резко встряхнул. — До вечера тут торчать будем?

— Так утро ж только! — возразил Булат, но, увидев, как нахмурены брови брата, захлопнул рот.

— Со вторым что делать будешь? — спросил атаман.

Она скользнула пустым безжизненным взглядом по бледным лицам товарищей, отыскала лежащего на земле солдата. Бедняга сжался в комок, бился в ознобе так, что зубы стучали.

— Боится, сволочь, — ухмыльнулась Демира. — Они все такие. Когда они — то можно, а вот когда их — никак нельзя!

— Хватит болтать! — оборвал её начальник. — Кончай с ним, и по коням!

Разбойники, сматывая с рук верёвки, подошли, оглядели берёзы, прикидывая, какую нагнуть.

— Нет, — остановила их Демира, — не надо. Быстро больно! — пояснила причину. — Если бы хоть пару часов висели и медленно рвались, был бы толк, а так что? Раз — и в клочья! Энтот даже не мучился! С другим иначе будет! Миронка! — окликнула конюха. — Ты ж при себе завсегда подковы да клещи таскаешь?

— Туточки, при мне, — кивнул он. — Чего в этот раз задумала?

— Да небось такое, что вы все тут рты поразеваете! — холодно усмехнулся Булат. — Вон она у нас какая затейница!

— Сунь клещи в огонь, пущай нагреются, — велела Демира.

Хрюша цыкнул зубом, но ничего не сказал.

— Отпусти! Именем Кроноса молю, отпусти! Оком Сварога заклинаю, пощади! — приговорённый пополз на карачках к воительнице, силясь ухватить её сапог связанными руками.

— Не елозь! — Демира брезгливо оттолкнула его. — Отпущу!

— Хвала тебе, хвала! — завопил солдат, не веря счастливому избавлению. — Хвала милосердию твоему!

— Что это воняет так? — она сморщила нос. — Да ты, никак, обосрался, грозный вояка? Что ж вы на кишку-то все слабые такие?

— Обсерешься тут! — буркнул Мирон.

— Стащите порты с этого чучела! — приказала Демира.

— Ага, щас! — издевательски поклонился Булат. — Охота была в говне валандаться!

— Делов-то! — Пыряк подскочил к солдату и ловко взрезал его штаны кинжалом. — Готово, судья справедливая! — отвесил шутовской поклон. — Суди далее!

— Ты гляди-ка, как выслужиться поспешил! — проговорил молчавший всё это время Халзан.

Хрюша ничего не ответил.

Сжав губы в нитку, задушенная презрением и гневом, Демира оглядела беспортошного пленника.

— Ты отпустить обещала! — проскулил он, серея под её взглядом.

— Обещала, отпущу, — подтвердила она, — но оставлю себе память о встрече. Ты уйдёшь, а одинокая девушка будет скучать! — пояснила с холодной усмешкой. — А так посмотрит на подарочек, вспомнит да порадуется!

Она сдёрнула с шеи шерстяной платок, намотала на руку, покусанную первым солдатом и распухшую. Кровь уже не шла, запеклась в ране. Демира подошла к костру, сняла с угольев клещи, которыми конюх Мирон вынимал гвозди из лошадиных подков. Жарко нагрелось железо, острые концы светились красным. Мстительница подошла к пленнику, наклонилась. Он завизжал, пронзительно, по-бабьи, понял вмиг, что она собирается сделать. И разбойники поняли, опустили головы.

— Что рожи отвернули? — заорала Демира. — Смотрите! Вам Род мужскую силу дал, чтобы нас любили и свой род человеческий преумножали, дальше от корня пускали ветви! А кто силу в насилие превращает, тому вот моё наказание! И со всяким будет так, ясно?

Щёлкнули клещи, дикий вопль вырвался из глотки солдата. Забился на земле грозный прежде вояка, голова откинулась назад, закатились под лоб глаза, выпучив желтоватые, точно вываренные, белки.

Демира выпрямилась, отбросила щипцы, разомкнула ладонь, оглядела свой трофей.

— Надо же! — удивилась. — Когда на Зофью лез, богато добра в штанах было, а сейчас и смотреть-то не на что! — опустила руку, роняя наземь оторванную плоть.

— Приведите эту падаль в чувство! — велела солдатам, вытирая о штаны алые пальцы.

И почувствовала, что уходит боль из живота, унимается кровь. Она подняла голову, взглянула на небо, успела увидеть, как тают, скрываясь за облаками, белые очертания полной луны.

Пыряк подбежал, открыл бурдюк, выплеснул в лицо наказанного холодную воду. Несчастный скопец заворочался на земле, застонал. Поднялся, глянул вниз, увидел страшную выжженую рану между ног и залился слезами.

— Нашёл о чём скорбеть! — фыркнула Демира. — На четверть фунта всего убыло, а воешь, точно цельного пуда лишился! Вставай, убогий! Как обещала, отпускаю тебя! Развяжите его, хлопцы! — попросила товарищей. — Да дайте какие-нито портки ему, и пусть проваливает!

— Дойдёт ли? — усомнился Халзан.

— Два часа ходу до Кирхука, дотопает! — уверила воительница. — Поваляется в горячке да оклемается! Поклон от меня передавай правителю, — велела солдату. — Скажи Аль Магруфу, что я всех его шавок найду и убью. И его тоже убью. Пусть поспешит белошвеек собрать, шёлковый саван пошить. Да дрова запасёт для костра погребального. Там тебя товарищ дожидается, — вспомнила напоследок, — Огрызком кличут. Ты Обрубок, а он Огрызок. Подружитесь. А теперь пошёл вон с глаз!

Пыряк развязал наказанному руки, помог натянуть штаны, и солдат, широко ставя ноги, хромая и морщась от боли, побрёл к городу.

— Стой, убогий! — Демира догнала его. — Забери своё добро! — велела и пояснила: — Не пришёлся мне твой подарок! Мал больно, потерять боюсь! Держи крепко, не оброни! — и за пазуху ему сунула то, что клещами оттяпала.

Бедняга упал на колени, скорчился, выплёскивая из горла блевотину. Руки заметались по кафтану, захватили то, что ещё недавно было живой его частью, отбросили прочь. И опять приступ рвоты пригнул его книзу.

— Слабые все, — заключила Демира, бесстрастно глядя на корчи солдата. — Далеко вам до меня, червяки навозные!

Повернулась и пошла обратно, глядя в никуда, чуть покачиваясь, ступая неровно. От выпитой медовухи, от кровавой сытости. Хорошо. Каждый день бы так.

— Что, братец, — наклонился Халзан к Булату, — и теперь мечтаешь вдуть ей, чтобы косички ветром отбросило?

— Теперь-то ещё пуще! — отозвался тот, восхищённо оглядывая Демиру. — Мечта, а не баба! Богиня войны! Людоедка!

— Несчастная безумица, — сказал всё слышавший Хрюша.

Что видела она сейчас, освещённая солнцем и залитая кровью? Справедливость? Возмездие? Лица родных? Свою деревню? Храм бога Света?

— Как ты, милая? — Халзан шагнул навстречу, положил ей на плечо сильную руку. — Полегче тебе теперь? — спросил сочувственно.

— Ничё пока, — она зевнула, протёрла глаза. — Умаялась, — созналась, — поспать бы.

— Чуть не бурдюк медовухи в одну глотку выхлебала, — гоготнул Булат. — Как только ноги держат?

— По коням! — велел атаман. — Хорошо погуляли! Отряд вчистую извели! В ставку и отдыхать! Вино пить, мясо есть! Потом новый поход придумаем!

— Ты только не тяни, начальник! — попросила Демира. — Чтоб заскучать не успели!

— Не успеете! — заверил Хрюша.

— Горсткой соли море не посолишь, — вздохнул Халзан. — Ненадолго покой-то обрела, новой крови вскоре затребует.

— Затребует — получит! — отрубил атаман. — Всё лето впереди, несть числа собакам государевым, и все собачью смерть примут! Она за нас всех поручилась! Обрубок ейный до правителя дотопает и наказ передаст слово в слово! По коням, ребятушки, работы у нас — поле непаханое! И пусть Фортуна будет нам спутницей!

Шашки

В ставку вернулись за полдень. Дорога выгнала из головы хмель, и в форт Демира въезжала с ясными мыслями. Спешились, завели на двор лошадей, остудили, обтёрли, дали воды и овса. Дела всем нашлись: конину на ледник снести, посчитать оружие, деньги. Атаман по справедливости делил: половину в отрядную казну, остальное всем поровну. В крепости оставались пятеро, по давно заведённому порядку. Дозорный на каждой из четырёх башен стены, и один разбойник обед стряпал да баню затопил, зная привычку атамана после всякой стычки отмываться от поганой крови.

Двое хлопцев взялись таскать воду из колодца и греть в больших котлах, принесли корыта для стирки, щёлок развели. Демиру вперёд в баню пустили, и Булат не забыл предложить свою помощь: парку поддать, спинку потереть.

— Сходи, сходи! — подначил его всегда сдержанный Халзан. — А плохо потрёшь, так она тебе яйца ковшом отхватит! И кипятком сверху плеснёт!

— Или откушу! — усмехнулась Демира, и в глазах её мелькнула та отрешённость, с которой утром разглядывала пленников, прежде чем признала и выбрала для них способ казни. Точно ворошила прошлое в памяти, воскрешала прожитое.

Халзан неловко кашлянул, отвёл взгляд и поспешил уйти, будто вспомнив о неоконченной работе.

Демира помылась и перестирала всё, что накопилось грязного, и вышиванку, Хрюшей подаренную, тоже. Во дворе верёвки натянула, развесила сушить. Мирон дал ей мужские исподние портки и старую рубаху, до того изношенную, что ткань под мышками истончилась, ажно светилась. Не во что переодеться было.

— Пообносились за зиму, — развёл руками конюх. — Надоть на ярманку в город съездить, прикупить обнов. Денег куры не клюют, а ходим оборванцами.

Демира пошла в свою горенку, прилегла на постель понежиться после бани и не заметила, как задремала.

А когда проснулась и в зал спустилась, разбойники уж оттрапезничали. Сидели довольные, в чистом исподнем, вино хлебали, кости кидали, похохатывали. Один песню затянул, прочие подхватили. Хрюша с братьями расположились за столом у окошка, тоже пили, хмурили лбы, решая важную задачу.

— К Веде Майре её свести, может? — предложил Халзан. — Душу поврачует. А то ведь ума девка лишится, покуда довершит свою месть.

— Кого вы к Веде повести собрались? — спросила Демира, садясь на лавку рядом с Булатом.

Братья, застигнутые врасплох, замолчали.

— Кому безумства приписываете? — прищурилась воительница. — Не мне ли?

— Горе тебе глаза застит, Демира, — решился сказать правду атаман. — В мести своей краёв не видишь, готова купаться во вражьей крови.

— Готова, — согласно кивнула она. — С головой ныряла бы.

— Не надо так, — вздохнул Хрюша, — бить и терзать не ради возмездия, а на потеху себе! Чем тогда ты лучше их будешь? Ведь ты судья, а не палач.

— Ты что? — она задохнулась, вскочила, едва не опрокинув стол. Побледнела, губы задрожали от бессильного гнева. — Ты меня с ними равняешь? Ты что говоришь, атаман?! Опомнись!

— Ты убиваешь с наслаждением! — честно признал Хрюша. — После того, что видел сегодня, я боюсь за твой рассудок, Демира.

— За свой бойся! — отрезала она и горько рассмеялась. — Надо же! Меня поставил на одну доску с ними! "Чем ты лучше?" — передразнила его. — А ты разницы не видишь? Я тех в ад отправляю, кто моих родных убивал! Я не вторгаюсь в чужие приделы! Не жажду чужой соли и чужого золота! Не ломаю жизни!

— Это сейчас, — не спорил он, — но будет вторая битва и третья, и однажды ты перестанешь чувствовать разницу: убивать из мести или просто убивать. Кровь потребует новой крови. Ты горяча, Демира, боль потери мешает тебе жить с холодным рассудком. И если ты не справишься со своим огнём, он сожжёт тебя.

— За своим очагом следи, печник! — вскинулась она. — В сумасшедшие меня определил! К Веде собрался тащить! Я побольше ведаю, чем шаманка твоя! Десять лет служила жрицей Солнца, что ты знать-то об этом можешь?! Это они у меня всё отняли! А теперь мне нельзя утолить жажду мести?! Ты знаешь, как велика она, как меня иссушила?! Что ты видел сегодня — то лишь глоток, атаман, а мне нужно озеро! Убивать их быстро и милосердно, так, ты считаешь, справедливо?! Нет, атаман! Не будет им лёгкой смерти! В муках подохнут! — она уже кричала в полный голос, не замечая, что разбойники смотрят, не слыша, как кто-то сказал:

— Опять нашу бешеную кроет! Мало крови ей! Не хватило!

— Тише, Демира, тише, не кипятись! — Халзан вскочил, схватил её за плечи, прижал к себе, чувствуя дрожь её неутолённой ярости.

— Уйди, Халзанка! — Она оттолкнула его. — Значится, боишься, что безумств я натворю, начальник? — наклонилась, впиваясь стрелами чёрных глаз в лицо атамана. — Небось, пожалел, что в отряд взял, и рад бы согнать со двора, да должок не дозволяет? — спросила с издёвкой. — Жизнью мне обязан, помнишь?

— Да что ты плетёшь? — Если бы платок не закрывал его до глаз, она бы увидела, как отхлынули от лица Хрюши все краски.

— Эй, молодцы! — крикнула Демира. — Тащите-ка сюда шашки!

Буслай подбежал, положил на стол деревянную доску, высыпал горсть обкатанных водой речных камешков — белых и тёмно-серых, почти чёрных.

— Кто с кем? — полюбопытствовал. — На что рубиться будете?

— Говори ставку, Демира! — велел атаман. — Твоя игра, твоя и ставка. С кем сразиться желаешь?

— С тобой! — усмехнулась она. — Ты же здесь главный!

— Так ты через шашки в дамки метишь? — зло рассмеялся он.

— Сохрани боги! — Демира выставила вперёд ладони, покачала головой. — И в мыслях не держу! Ты меня помешанной объявил только что, так отвечай за свои слова!

— Когда объявил? — Буслай оглянулся на товарищей.

Разбойники побросали свои дела, сгрудились вокруг, с любопытством наблюдая за происходящим.

— Начальник слова худого про тебя не молвил! — уверил Буслай. — Пыряк, ты слыхал чего?

— Не, — разбойник покачал головой.

— А ты, Миронка?

— И я не чуял, — отозвался конюх.

— Ты, Бардаш?

— Этот глухопердёжник и рёв дракона не услышит, хоть ори в самое его ухо! — захохотали хлопцы, толкаясь и показывая друг другу на упившегося вином и храпевшего за столом товарища.

— Ишь, как хитро! — дёрнула плечом Демира. — Полон дом народу, а свидетелей нет! И братья твои тоже ничего не слыхивали, атаман?

— Ставку говори! — потребовал Булат.

Всегда весёлый, задиристый, точно петух, теперь он не шутил, смотрел серьёзно и слова бросал резко, точно выплёвывал.

— Вона как! — ахнула Демира. — Рука руку моет! Ну что ж! Ежели проиграю, то вот тебе моё слово, атаман, — она повернулась к Хрюше, прижала ладонь к сердцу, — впредь зарекаюсь не лютовать в бою, а полонённых казнить быстрой смертью. И, — добавила с усмешкой, — к Веде твоей пойду, если захочешь!

— Добро, — кивнул начальник. — Ну а как выиграешь?

— То моя воля, что с полонниками делать! — отрубила она. — Но этого мало!

— Чего же тебе ещё? — удивился Хрюша.

— Коль ты радости мести меня лишить хочешь, из добрых, конечно же, помыслов, — расхохоталась издевательски Демира, — о рассудке моём тревожишься, то вот! Ежели выиграю у тебя в шашки, то твово главного врага, атаман, этого, с носом-крючком, себе заберу! И исказню как пожелаю! Принимаешь мою ставку?

— Не надо! — не выдержал Халзан, опустил ладонь на плечо Демиры. — Он сызмальства у всех в шашки выигрывал!

Демира перехватила его руку, крепко сжала в своей и встала.

— А мне, — отчеканила, глядя в чёрные глаза Халзана, — проиграет!

Разбойники только охнули, будто тихий шелест пролетел по трапезной. Неслыханный вызов бросила девка их начальнику! Что ж, отвечать придётся.

— Мирон, Пыряк, — велел Хрюша, — следите за игрой. Остальные, шаг назад ступите, дышать от вас нечем. Твоя ставка принята, Демира. Ежели проиграешь, в бои пойдёшь, но казнить полонённых тебе более не дозволят. И до Веды поедешь, как обещалась. Ежели победишь — все пленники твои и государева воеводу себе забирай да хоть съешь живьём. Все слыхали? Белыми играть станешь?

— А всё равно! — она не стала выбирать в запале.

— По чести всё будет! — Мирон снял с гвоздя свою шапку, бросил в неё горсть шашек, велел: — Тяните жребий!

— Ты первый, атаман! — дала дорогу Демира.

Разбойники переглянулись, загудели одобрительно. Какой бы там спор ни вышел меж Хрюшей и его ученицей, а только не роняла она его авторитет и вперёд не лезла.

Он опустил руку в заячьим мехом подшитую махалайку и вынул белый камешек.

— Расставляй! — велела Демира.

— Ты тяни! — не согласился атаман. — А ежели тоже белый вынешь, ещё разыграем.

— Как скажешь! — и опять она не спорила.

Пошуршала камешками на дне Мироновой шапки, а когда вытащила руку и ладонь разжала, чёрный голыш лежал на ней.

Демира показала его товарищам, проговорила со спокойным достоинством:

— Всё как должно. Начнём. Шагай, атаман.

Но игра пошла не так, как ожидали разбойники. С первых ходов Демира бросилась в атаку и не просто выиграла, а вчистую расхлестала Хрюшины позиции. Как сумела просчитать всё наперёд, упредить его атаку и то, что к верной победе привести должно было, обратить в поражение?

— Атаман, ты проиграл, — её негромкий голос нарушил безмолвие трапезной.

— Нет ещё, — так же тихо и напряжённо отозвался Хрюша.

— Да, — не уступала она, — твои две шашки против одной моей и двух дамок. Ты в котле, взгляни, нет пути. Прими поражение, начальник. Это лишь игра. Повезёт в другой раз.

Хрюша помолчал ещё немного, оценивая силы на доске, потом встал, протянул через стол руки, взял её ладонь и крепко сжал.

— Ты выиграла. — Его чёрные глаза в обрамлении густых ресниц смотрели бесстрастно, и голос звучал ровно, без раздражения.

— Я выиграла, — так же спокойно подтвердила Демира. — Все видели: сражение шло честно.

— Мой главный враг — теперь твой, — подтвердил Хрюша уговор, — и что с пленными делать — на то твоя воля.

— С тобой приятно иметь дело! — улыбка тронула её губы. — Пойду поскребу по котлам, — сказала, поднимаясь из-за стола, — небось, не всё подъели.

— Там греча с салом есть, — охотно отозвался добряк Мирон, — а хошь, сыру поешь аль яичек, с Кирхука-то навезли много, — и пошёл подсобить собрать на стол.

— Вот! — хлопнул по столу Булат. — Вот ваша Демира!

Хрюша ничего не ответил. И Халзан молча смотрел вслед девушке.

Демира села у печки, Мирон что-то говорил ей, доставая чугунок. Хотел зачерпнуть гречи, да не удержал миску в руке, уронил, отбил край.

— Экий растяпа! — хмыкнул Булат. — Руки из жопы!

Демира подняла миску, да тоже вдруг выронила, будто бес её под руку толкнул.

— Экая... — начал Булат.

— К счастью! — закончил за него Халзан. — Посуда к счастью бьётся, брат.

Миска об ножку стола стукнулась, раскололась пополам. Демира наклонилась, собирая черепки. Свет пламени очага упал на неё, пробрался под тонкую холстину портков, обрисовал очертания стройных ног.

— Что же делать мне-то, братцы? — взвыл смотревший на неё Булат. — Страсть, как хочется е...

Халзан не дал ему закончить, приложив к столу крепким подзатыльником.

— За что? — завопил бедняга. — Вон она как брата! При всех!

— Да кабы мы её за глаза не обсуждали, разве полезла бы она на рожон? — вздохнул Хрюша. — Права была, неча тут говорить!

Мирон меж тем принёс Демире другую миску, наложил ей каши и себе нагрёб, сел напротив. Запас карман не тянет, чего бы второй раз не покушать. И Булат, глядя, как её тонкие пальцы ломают хлеб, опять не выдержал:

— Мне вина бы озёрко, — протянул мечтательно, — да баб деревеньку. Я бы пил потихоньку и ебал помаленьку.

— Мы все её любим, — с обезоруживающей прямотой озвучил Халзан то, что у каждого на сердце было и на язык просилось.

— И что с того? — Хрюша с деланым безразличием пожал плечами. — Ей что до того?

— Ты-то бы хоть из себя сиротку не строил! — взорвался Халзан. — Она к тебе всей душой тянется, а ты точно слепой!

— Да неужто? — зло рассмеялся старший брат. — Она ко мне тянется? — Он взглянул на Демиру.

Она жевала корочку, смотрела на огонь, о чём-то думала. Тугая коса скользнула с её плеча, упала на грудь, она тряхнула головой, убирая за спину непокорные волосы.

— Демира и я! — Хрюша от бессилия заскрипел зубами. — Её глаза! Будто звёзды в безлунную ночь! Волосы! Точно живой поток чёрной воды! А руки! И я! Образина безносая!

— Да есть у тебя нос или нет, её меньше всего и тревожит! — резонно заметил Халзан.

— Главное, чтобы в штанах всё на месте было! — напомнил Булат.

— Да умолкни ты, опездал! — хором рявкнули братья.

— Болтай, ага! — фыркнул Хрюша. — Тянется ко мне, потому что я начальник над вами, а она не дура!

— Зато ты, братец, дурак! — не выдержал Халзан. — Сказал, как в лужу пёрднул! Она за тобой хвостом ходит, ищет повода, чтобы наедине остаться... А ну, говори! — потребовал вдруг. — Что меж вами в том лесу вышло? В Кирхуке ещё! Почему она сама не своя прибежала? Обидел её?

— Что ты, сохрани боги! — испугался Хрюша. — Да я любого об дорогу расшибу, кто обидеть её посмеет!

— Если бы она за мной, как за тобой, уж я бы... — вздохнул исстрадавшийся Булат.

— Пусть сама решит! — заключил Халзан. — А остальные примут её выбор и мешать не будут!

Демира обернулась, посмотрела, точно услышала их разговор, улыбнулась, облизнула ложку, плотнее запахнула платок на груди, встала и принялась собирать со стола пустые миски.

Булат обессиленно застонал.

— С рани в Кирхук поеду! — заявил.

— На кой? — нахмурился Халзан.

— А поезжай! — разрешил Хрюша. — Проведаешь Демириного Обрубка, дальше нашего постоялого двора всяко не мог уйтить. Разузнаешь, чем город дышит. На ярманке купи мёду, хлопцам медовухи крепкой, рубах дюжины две, обносился отряд. Порты нужны, ремни, сапоги. Не упейся там только, придурок! — нахмурил брови. — И дурную болезнь не схвати, кобелюка бесхвостый!

— Вот не надо завидовать молодости да здоровью! — Булат встал, потянулся, хрустнул косточками сцепленных в замок пальцев. — Демира! — окликнул, видя, что девушка пошла к лестнице. — Постой, голубка, чё скажу!

— Вот как пить дать, станет подкупать её сластями! — зашептал Халзан в ухо брату. — Пряников посулит, халвы или ещё чего.

— Сопливых вовремя целуют, — невозмутимо заметил Хрюша, встал и пошёл к себе, даже не взглянув на Демиру.

А Булат сулил ей совсем другое, лакомства уже обещал, в канун битвы прошедшей.

— Хочешь, привезу тебе с ярманки красивое платье? — предложил. — Ты только скажи, какое надо, а вдруг не угадаю? Не хуже, чем у знатной дамы! — пообещал. — Хошь, с кружевами? Хошь, с тесьмой?

— Да на кой мне оно, Булатка? — удивилась Демира. — По нонешней жизни мне только в платьях и хаживать! Ты лучше купи мне порты новые, — попросила, — а то вон, — усмехнулась, тряхнув легонько подолом рубахи, — постиралась, так и хожу полуголая, других нет. Миронкины обноски напялила. Ты купи мне порточки крепкие, суконные, с кожаными латками на коленях, а?

— Как скажешь, моя дорогая! — Булат положил руку на перила рядом с плечом девушки, наклонился низко к её лицу. — Поцелуйчик за труды? — мурлыкнул.

— Ты справь сначала обещанное! — не повелась она и легонько щёлкнула его по носу.

Мимо атаман прошёл и даже не глянул в их сторону. Спокойный, строгий, уверенный в себе, равнодушный к мирским страстям.

— А давай, Булат! — вдруг вспыхнула Демира. — Привези мне платье!

Голубое платье

Молодой пройдоха вернулся лишь к исходу второго дня, когда Хрюша уже хотел высылать разведчиков, тревожась, куда запропал брат.

— Не кипишуй! — бормотал пьяный Булат, сползая с тяжело нагруженной телеги. — Всё исполнил, как велел! Ну, задержался малость! Я ведь живой человек! — Он сладко икнул и пошёл, пошатываясь, к дому. — А то здесь от вашей непрошибаемой пока дождёсся! — вздохнул досадливо. — От где она? — спросил, оглядевшись. — Где? Нету! — заключил, подняв вверх указательный палец. — Не встречает! Не скучает! Наплевать ей на нас на всех!

— Чё на всех-то? — поправил его Халзан, стоявший рядом и невозмутимо грызущий соломинку. — На тебя, дурака, только!

— Ступай, проспись, чучело! — Хрюша легонько подтолкнул братишку в спину. — Хвала богам, жив-здоров воротился! Больше нипочём один не поедешь! Хлопцы, разбирайте товар!

А Демира оба дня просидела в горнице, чинила разбойникам одёжу, работы хватало. Мужику так споро и ловко не сработать, то женских рук дело. Её никто не тревожил, разговорами не донимал. Покличут есть, а если нейдёт, сами принесут. Так два дня и минули.

Последний раз к ней приходил Мирон, хмурился, лоб чесал, говорил, что пора вернуться Булатке, не стряслось ли чего. Демира успокаивала товарища, уверяла, что не так прост парень, такого на мякине не проведёшь, а червячок сомнения уже вполз в сердце. Укладывая мелкие, ровные стежки на заплату дохи, она то и дело бросала работу, прикидывая, сколько прошло времени, прислушиваясь, не въезжает ли во двор телега. И когда со двора донеслась дружная брань разбойников и пьяное бахвальство атаманова братишки, она облегчённо вздохнула и с новым усердием принялась за шитьё.

Непросто такой-то ораве одёжу перечинить! Посиди-ка пару дён с иглой в руках, не поднимая с лавки зад! Окончив работу, Демира умывалась и ложилась спать, а утром бралась за новую. С тем и третий день встретила, но уже проще было. Верхнюю всю перелатала, остались нижние рубахи, порты, дело пошло быстрее.

С раницы прибежал Пыряк, притащил топлёного молока, хлеба, кусок мёду в сотах и велел к обеду в трапезную сойти, довольно в затворницах сидеть.

— Коль управлюсь с шитьём, приду, — посулила Демира.

А к полудню в дверь её горницы постучал лохматый, мающийся головной болью Булат.

— Доброго дня тебе, краса моя! — возвестил, вваливаясь в комнату и плюхаясь на кровать.

— Куда падаешь-то, хряк невыгулянный, смотри! — Демира толкнула его в бок. — Рубахи тут, измял все!

— О, прости, не углядел! — Булат отодвинулся. — Привёз я тебе платье-то! — сказал, протягивая девушке свёрток. — Ладно ли будет? Примерила бы! А вот ещё пряники тут, халва и сосульки сахарные. Только за раз не жри всё, а то жопа слипнется!

— Спасибо, золотой, — улыбнулась она. — Ты ступай. Я дошью, подарёнку твою надену и приду. Полюбуешься.

— Ты ж для Хрюши нарядиться придумала? — ревниво спросил Булат. — Думаешь, увидит тебя такой, так растает? Да его ничем не пробить! Кремень!

— Ладно, не болтай! — Вдруг краска залила щёки Демиры. — Иди! Спущусь скоро! Благодарствую за гостинцы!

— Должна будешь! — заявил молодой прохвост. — А запамятуешь — припомню! — многозначительно потряс пальцем перед её носом и вышел из комнаты.

Демира развязала лыковую верёвку и развернула кусок рогожи. Взяла в руки тонкую льняную ткань, осторожно встряхнула. Подошла к окну, ближе к свету и тихо охнула, залюбовавшись Булатовым подарком.

В её селении умелые мастерицы жили, всякую красу сотворить могли, но подобного прежде ей видеть не доводилось. Нежно-голубое платье! Чтоб такой цвет получился, черничным соком красить надо, да не передержать, следить, чтобы ровно легла краска, везде одинаково. Столько трудов, чтобы создать такое чудо! А нижняя юбка белая, точно снег, и тонкое кружево по подолу пришито, кокетливо выглядывает из-под верхней. По лифу спереди широкая кружевная полоса, а по бокам тесьма, вышитая синими и красными нитями. Рукав понизу тоже обшит тонким кружевом, от запястья до локтя прихвачен серебряной пряжкой. По спине шнуруется, и пояс, расшитый и серебряными бляшками украшенный, сзади завязывается в голубой бант.

Королеве платье подобное нашивать! Каких же денег стоит? Откуда ж раздобыл такие богатства пронырливый молодец? Нешто атаман из казны взять дозволил?

И рубашка нижняя оказалась в свёртке, тонкая, лёгкая и тоже с кружевами по вороту и даже по подолу — вот уж блажь царская, исподнее кружевом обшивать!

Демира сбросила с плеч шерстяной платок, сняла вязаную безрукавку, рубаху, штаны. Неспешно облачилась в обновки, жалея, что некому помочь, зашнуроваться потуже. Распустила волосы, эх, гребни бы хоть, приподнять с боков! Нечем заколоть, пусть свободно по спине спускаются. И обуться не во что. Не тяжёлые же сапоги, подкованные железом, надевать с таким платьем!

Девушка вздохнула. Что ж делать, пойдёт босая, небось не застудится, привычная! Деревенские ребятишки, бывало, до самых снегов босиком бегают.

Она отворила дверь и увидела за порогом пару новеньких лёгких деревянных башмачков. Демира наклонилась, подняла их, улыбнулась. До чего же угодил Булатка, верно, должна будет! Обулась, точно по ноге пришлись туфли, и, дробно стуча подошвами по ступенькам, поспешила вниз.

Разбойники садились за столы, да так и застыли с мисками в руках, головы повернули, рты разинули. Будто голубое облако спустилось с неба, наполнив зал весенним светом. Халзан замер, поражённый, атаман шумно вздохнул в немом восхищении, лишь Булат не смолчал, завопил в восторге:

— Впору! Ай, угадал! Ай да я! Умник, золотко! — по голове себя огладил и правой рукой левую пожал.

Разбойники грохнули дружным смехом.

— Иди сюда, краса моя! — Булат подбежал к девушке, подхватил её под руку, закружил по комнате. — Ай, как ладно, ай, до чего хорошо! — кричал в радостном упоении.

— Благодарствую, яхонтовый! — поклонилась Демира. — Угадал! Королеве такое платье нашивать да в великий праздник!

— А ты не королева? — поднял бровь Булат. — А кто тогда? Богиня! — заорал ликующе и захлопал в ладоши.

И опять весёлый смех дружно взлетел под потолочные балки.

— Айда за стол, — пригласил женский угодник и повёл Демиру за ручку. — Дорогу! — возвестил. — Дорогу королеве!

Разбойники послушно подвинулись, и Булат усадил нарядницу напротив атамана, сам рядышком зад примостил. Подал Демире кусок хлеба, вина налил в большую глиняную кружку.

— Только на подол не наляпай! — предупредил, подвигая к ней миску с похлёбкой.

— Под руку-то не каркай! — Мирон тут же рядом оказался, утирку девушке протянул. — На колени постели! — велел. — А то испортишь таку красоту!

Халзан с Хрюшей молчали, глаз с неё не сводили, а она смутилась вдруг, опустила голову, чувствуя, что румянец заливает щёки.

— Ну так вот, — вернулся к недосказанному Булат. — Я, значится, толечки въехал в город, до ярманки ще не добрался, как мне навстречу верховный жрец Кроноса с помогальником своим! И говорит: "Я тебя, добрый молодец, не впервой здесь вижу, а чей будешь, не припомню!"

— Ну? — Мирон, разливающий похлёбку, остановился, опустил черпак. — Как же вывернулся?

— А я пред Верховным на колени! — расхохотался Булат, отхлебнув вина. — "Отпусти грехи мои тяжкие, — взмолился, — блудный бес обуял душеньку, мочи нет, не справляюсь с плотским жаром!"

— Ну, тут-то не соврал! — согласился Халзан.

Хлопцы опять покатились со смеху.

— Верховный на меня зыркалки вылупил, — продолжал Булат, — и откуда ты, чадо грешное? Я ответствую, мол, из Магриба!

— Далековато заехал блуд почесать! — заметил атаман.

— Во, и жрец то же молвил! — кивнул рассказчик. — Потом спрашивает: "А с кем блудить-то надумал?" Я ему: "Что ты, слуга божий, как я могу девичье имя позорить? Не скажу!" Он тогда прикидывает: "А не к Малуше ли, лекаревой племяннице?" Я молчу. Он обратно вопрошает: "Не к Ясе ли, вдове цырульника?" Я головой лишь качаю, сам от земли очей не подымаю, бо грехи давят!

— Ой, умолкни, балалай! — не выдержал Пыряк. — Кишки от смеха свело, кусок в горло не лезет!

— Так что, отпустил тебе грехи-то жрец? — спросил Хрюша, отламывая горбушку хлеба.

— Не-а, не отпустил! — развёл руками Булат. — Но пару новых мест подсказал!

— Всё, баян, поесть дай, потом доскажешь! — взвыл кто-то среди стонущих от хохота разбойников.

— Денег с меня стребовал, — закончил хитрец, — два золотых дал ему!

— Ого! — почесал бороду Мирон.

— Сказал, на жертвенник Кроносу положит и помолится о спасении моей блудной души! — пояснил Булат. — Да врёт, жадный пёс! Прикарманит!

— Ну, и ты прямиком потопал до тех баб, что Верховный с большого ума указал? — уточнил атаман.

— Не! — махнул рукой меньшой братец. — Сперва-то на ярманку, после на двор к Янису зашёл обедать, а опосля уж до их... А чё? — вскинулся. — Два золотых жрецу уплатил, имею право! Не все живут точно духи бестелесные! — поддел старшего. — Иные-то и живые люди!

— Как там Янис? — спросила Демира, которую не меньше прочих насмешил рассказ Булата.

— Жив-здав, — ответствовал тот, прикладываясь к кружке с вином. Вытер рот и доложил: — Обрубок-то твой в одной из комнат без памяти валяется. Хозяйка говорит, заражение пошло, не жилец он!

— Туда и дорога, — без сожаления заметила воительница.

— А твой привет правителю он передать успел, — продолжал Булат. — Когда припёрся на двор, то стребовал послать гонца в столицу! В ближние дни ждать большой отряд в Кирхук! Можно новое веселье придумать!

— Это пожалуйста! — не возражал атаман. — Доживём — посмотрим.

— Есть у меня одна задумка, — предложил Халзан. — Обсудим после обеда?

Демира не осталась слушать планы кампании, сослалась на неоконченную работу, ушла к себе. Порядком поднадоело ей шитьё за три-то дня, хотела уж закончить да убрать с глаз. А что решат, о том доложат.

Вниз сошла только к вечерней трапезе, да за стол не сразу села, походила по двору. Одурела от сидения в четырёх стенах и с наслаждением вдыхала сырой весенний воздух. Оглядывалась вокруг, отмечая с радостным удивлением, что снег повсюду стаял, высохли лужи, набухли на ветках почки, готовые брызнуть каплями зелёной листвы.

Осторожно ступала, приподняв юбки, боясь замарать подол, и туфельки жалела. Нет, такое платье не для разбойной жизни. Булат две дюжины штанов привёз, суконных и кожаных, надо выбрать, покуда разбойники все не растащили.

В дом возвращалась со спокойным умиротворением в душе и опять нечаянно подслушала разговор о себе. Мирон, стоя у печки и нагребая в миску кулеша, попенял Булату, что зря он привёз Демире платье, да ещё такое красивое.

— Сорвутся хлопцы, на неё глядя, — вздохнул озабоченно, — и так постятся уж сколь, а тут баба, да ещё такая!

— Не посмеют! — отрезал атаман. — Кому шибко надо, не держу, город близко! У кого зазнобушки там есть, а нет, так за добрый ужин с вином и серебро всякая согласится приласкать! А ты, малой, молодец! — сказал, хлопнув по плечу брата. — Ловко придумал с платьем тем! Ты ж коня хотел, белого, в серых яблоках, кажный грошик откладывал и разом все спустил!

— Ай! — махнул рукой Булат. — Ещё накоплю!

— Я тебе сам куплю коня! — посулил старшой. — Правильно сделал, что платье Демире привёз. Она же, — голос его вдруг дрогнул, и атаман неловко закашлялся, — девочка, — закончил сдавленно, — хоть и воин.

Демира зажала руками рот, чтобы не выдать себя, не всхлипнуть, не разрыдаться в голос, прокралась тихонько мимо них и побежала наверх. Захлопнула дверь, набросила крючок, упала на постель и в подушку выплеснулась, дала волю чувствам.

Однако голод не тётка, а чужой злой дядька. На пустое брюхо никак не получалось уснуть, и Демира спустилась в трапезную. Хлопцы уж все по кроватям разлеглись, только Булат с Бардашкой орали со двора матерные частушки:

— Ах, как быстро колесом

Наше время катится!

Кто не пьёт и не ебётся,

Опосля спохватится!

Прав был Мирон, а только и без Демиры они те же частушки орали и те же прихоти справляли.

На дне чугунка оставалось ещё кулеша на две миски, особенно вкусным показался он с голодухи. Посидеть бы ещё у печки, погреться, так вернутся эти два пропойцы, не отвяжешься от них. Весна в крови бурлит, на подвиги тянет. Демира налила в кувшин тёплой воды, поднялась в свою горницу, умылась, легла. Не шёл сон.

Она поднялась, подошла к окну. Постояла, глядя на звёзды в щёлочке ставен, потом набросила на плечи платок, взяла кремень, зажгла свечу и тихонько вышла из горницы.

Дверь Хрюшиной спальни открылась бесшумно, не скрипнули щедро смазанные салом петли. Лампа горела на сундуке у кровати, лежала развёрнутая карта, письменная палочка. Не спал начальник, думал, рассчитывал. Вскинулся, увидев мелькнувший в проёме огонёк свечи.

— Тс-с-с, атаман, не пугайся! — Демира затворила дверь. — Это я.

— Чего ты? — удивился Хрюша. Встал с кровати, шагнул в тень, устыдившись своей нижней рубахи и исподних штанов.

Она поставила свечу на пол, осветив другой угол комнаты. Подошла ближе.

— Замёрзла, — созналась, запахиваясь плотнее в платок.

— Упились опять мерзавцы, забыли дров подбросить, — досадливо хмыкнул начальник. — Сам схожу. Сейчас потеплеет, — накинул на плечи доху и вышел из комнаты, прежде чем Демира успела возразить.

А когда вернулся и увидел её, сидящую на сундуке, ахнул от неожиданности:

— Ты здесь? Иди к себе, я подбросил дров! Сейчас потеплеет.

— Атаман, — тихо спросила Демира, — ты совсем дурак или только прикидываешься?

— Чего ты хочешь? — голос Хрюши звучал ровно, даже чуть насмешливо. — Поговорить? Говори.

— Я в запале выпросила у тебя право казнить государева военачальника, — вздохнула виновато Демира, — в горячке, не подумавши, затребовала. А враг-то он твой, Хрюша, ты прежде меня с ним счёты вёл. Так считай его своим и впредь. Мне не надо.

— Ишь ты! — усмехнулся он. — Щедрая какая!

— Так справедливо будет, — Демира опустила голову.

Ведь не это сказать шла, само так получилось, пришло на ум вот только. Раньше надо было, раньше! Теперь будто жалкое одолжение, подачка.

— Справедливости всё ищешь, — издёвка скользнула в голосе атамана.

Зачем он так? Ведь думает другое! И другое чувствует!

— Пусти под одеяло, — Демира сбросила с плеч платок, шагнула к его кровати, — холодно стоять, ноги застыли.

— А ты постели не перепутала? — полюбопытствовал Хрюша с нарочитой встревоженностью. — В комнатах не заблудилась?

— Хватит играть! — рассердилась она. — Гаси свет да ложись!

— Тебя ничего не смущает, Демира? — тихая ярость прозвучала в его словах. — Шашки с умыслом расставляешь, безграничной власти хочешь?

— Какой власти? — не поняла она. — Тепла хочу!

— Так ступай к печке! — велел Хрюша и не посмеивался теперь, серьёзен стал. — Согреешься!

Она не ушла, не испугалась грубого тона. Стояла, опустив свободно руки, чёрные волосы рассыпались по белой рубашке, и глаза сияли так, что у него дыхание перехватило.

— Чего ты стоишь? — глухо воскликнул он. — Чего ты ждёшь? От кого? Коль природа своё берёт, иди к Булату! Обижена не останешься!

— Хотела бы к Булату — пошла бы к Булату! — прозвенел, наполненный злостью, её голос. — Тебе всё мало, атаман? Вслух признания хочешь? В этой игре, без шашек и доски, я проиграла! И вот я здесь, а тебе всё мало? Чего тебе ещё?

— Так ты не понимаешь? Не разумеешь, куда пришла? — рванулся вопль отчаяния из его груди. — Сюда смотри! — Хрюша сдёрнул с лица повязку и повернулся к ней. — Что на это скажешь?

Демира столько раз представляла себе, что может там увидеть, и когда это случилось, не испугалась, не отпрянула. Хрюша, безжалостный к себе, встал к свету лампы, и она хорошо видела его лицо, мёрзлые угли глаз и две глубокие ямы на месте носа, но не страх, не отвращение, а пронзительная боль захлестнула душу.

Рука взлетела, коснулась его щеки, погладила, но атаман перехватил её ладонь и отбросил.

— Уходи! — потребовал. — Не нужна мне твоя жалость!

— Жалость? — прошептала она одними губами. — Ты думаешь, я тебя пожалела? Я? Тебя?

Демира бросилась к нему, схватила там, где прежде нос был, пальцы в дырки запустила, дёрнула. Хрюша взвыл — от неожиданности, не от боли. Она не причинила вреда, не того хотела. Подняла руку, показала ему.

— Что видишь? — спросила. — Кровь? Нет! Сопли только! — захватила в горсть подол его рубахи, вытерла пальцы. — Не кровоточит, давно закрылась рана! Теперь сюда смотри! — дёрнула тесёмки у ворота, повернулась спиной к нему, стащила рукава с плеч, обнажила спину, перебросила вперёд волосы. — И у меня так же! — простонала. — Не кровоточит!

Хрюша увидел длинные узкие рубцы, вкривь и вкось изчеркавшие её спину, и невольно протянул руку, но удержался в последний миг, не коснулся.

— Не болит, зажило всё! — Демира обернулась, слёзы текли по её лицу. — Боль — вот здесь! — прошептала она, приложив к сердцу ладонь. — Внутри! Душа изуродована! И что нам теперь, всю жизнь так? До самой смерти?

Хрюша не ответил, застыл, зачарованный белизной её тела и узорами храмовой росписи на нём. Причудливые цветы в языках пламени спускались с правой груди, завитками закручивались у бедра, лучами солнца расходились в стороны. Точно не девушка стояла перед ним, а ваза фарфоровая, столь же красивая и хрупкая, прошедшая крещение огнём. Её так легко разбить, но, разлетаясь осколками, она ударит насмерть последним остриём.

Руки атамана коснулись шёлковой кожи, подушечки пальцев осторожно очертили лепестки узоров, легли на плечи ладони, прижали к себе нежное, податливое тело, ощутили его трепет.

— Замёрзла, ласточка, — прошептали его губы, — печка никак не растопится...

— Так что я тебе толкую? — она ответно обняла его, облегчённо, освобождённо выдохнула, и Хрюша приподнял её, положил на кровать, и вот уже теплее! Широкие ладони подоткнули за спину одеяло, прижали к себе, согревая, а губы отыскали губы, отдавая сладкий жар. Горячая тяжесть налила его тело расплавленным металлом желания, стремлением утолить её жажду. Его истерзанное сердце услышало её боль, приняло, отдав взамен свою, чтобы сжечь на костре живой, всепонимающей и всепрощающей человеческой любви.

Она вскрикнула, почувствовав его в себе, не смогла сдержаться. Поймала его встревоженный взгляд, ощутила, как подался назад, боясь сделать хуже, и зашептала, успокаивая, путаясь в густых кудрях тонкими пальцами:

— Всё хорошо, Хрюша... Ты просто... большой очень... я не привыкла ещё... Вот так лучше... — спустилась ниже, качнула бёдрами, и боль ушла, раскрылось тело, приняло его огонь. И всё получилось, она отдалась ему, большому, сильному, смирному и растерянному, думающему лишь о ней.

Будто в лодке под летним ливнем взлетели они на гребень волны, и порыв ветра встрепал волосы, а брызги воды остудили распалённые тела, и облегчённый, ликующий крик вырвался из их уст, воспевая гимн вечной жизни.

А когда угас в жарком полумраке последний сладкий стон, сквозь неплотно прикрытые ставни овеяло их ложе лёгкое дыхание весны, принесло из леса горьковатый еловый запах. И тихая радость вошла в сердца обретших друг друга на самом краю холодного беспощадного мира.

Разбойничья свадьба

— Согрелась теперь? — Тёплые Хрюшины ладони спустились с её плеч на спину, огладили, подтянули край одеяла, укрыли.

— Теперь-то жарко! — рассмеялась Демира, уютно устраиваясь в его объятиях.

Прижалась щекой к Хрюшиной небритой щеке, погладила по волосам, наматывая на пальцы кольца кудрей. Приятная расслабленность наполнила тело, глаза сами закрылись, и, улетая в дрёму, она услышала шёпот, сошедший не сф уст, а из глуби его исстрадавшейся души:

— Ласточка... маленькая... любимая... никому тебя не отдам...

— Что ты придумываешь, Хрюша? — сонно отозвалась Демира. — Я и сама никуда не уйду.

В тот миг она верила, что так и будет, и, когда всё закончится, когда все мерзавцы сдохнут, когда перестанет кричать сердце и кровоточить память, они будут просто жить. Сажать хлеб, любить друг друга, растить детей. И никто не посмеет встать между ними.

Хрюша трижды за ночь просыпался. Вздрагивал, приподнимался, боясь, что не увидит её рядом, что всё пригрезилось. Выдыхал облегчённо, убедившись в чуде реальности, вслушивался в тихое ровное дыхание Демиры, гладил рассыпанные по его руке тёмные её волосы и засыпал, успокоенный. А на рассвете, залюбовавшись любимой, не сдержался, наклонился, коснулся губами её щеки. Она открыла глаза, улыбнулась, потянулась навстречу, разнеженная, сонная, полная уютного домашнего тепла.

И опять они любили друг друга неистово и нежно, а потом долго лежали молча, обнявшись, переплетясь руками.

Когда встали с постели, неторопливо одевались, умывались, опомнился атаман, что повязка так и валяется рядом с кроватью, а Демира видит его при дневном свете. Что-то говорит, улыбается, и безмятежно лицо её, не искажается страхом или жалостью, тихим умиротворением сияют глаза. Прав оказался Халзан, меньше всего её тревожило Хрюшино уродство. Не замечала она его, потому что смотрела вглубь, видела его душу.

Но когда он поднял свёрнутую вчетверо полосу ткани, Демира, не говоря ничего, мягко отстранила его руки и сама завязала, крепко затянув узел. Ещё раз без слов напомнила, что принимает его таким, как есть, и этот утренний ритуал — всего лишь простая часть их жизни. Хрюша понял и, глубоко растроганный, обнял Демиру, прижал к себе, пряча на широкой груди её лицо, и какое-то время они постояли так.

Не хотелось ни ему, ни ей выходить их комнаты, но дела требовали присутствия атамана, новая битва предрешалась.

Когда они сошли вниз, разбойники, хлебающие кашу, побросали ложки, вытаращились на Демиру, одетую в доху начальника, до колен пристойно прикрытую, но нижняя рубашка выдавала свершившийся грех, смеясь белизной вчерашней истаявшей невинности. Неприбранные волосы молодой разбойницы рассыпались по спине, голубые полукружия залегли под глазами — след бурной ночи, улыбались припухшие, зацелованные губы. Всё понятно было без слов, никто ничего не спросил. Лишь Булату смолчать невмоготу оказалось. Как всегда ехидством стрельнул, прежде, чем успел упредить Халзан, отвесить братишке привычный подзатыльник:

— Откуда вы такие ясные? Куда хаживали с раницы, что к столу припозднились? Да не ограбил ли вас кто, что одну одежу на двоих поделили, лишь бы срам прикрыть? Чем это вы занимались, а?

Демира, улыбаясь отрешённо, почти блаженно, подошла к нему и тихо сказала, садясь рядом:

— Мы, Булатка, с атаманом любовью занимались. Я теперь его полюбовница. Подстилка атаманская. Знаешь, как здорово?!

Хрюша аж крякнул и закашлялся. И разбойники застыли, хлопая глазами.

— Садись, чего ты, — Демира потянула его за рукав. — Ещё чего спросить хотели? — кивнула товарищам.

Хлопцы молчали, смущённо покашливали в рукав, очи отводили.

— А, да! — вспомнила Демира. — Знаю, какая дума ваши головы мает! Нет, не принуждал он меня, сама пришла, по доброй воле. Мой это выбор был. Теперь всё, вроде.

— Ох, девка! — обрёл, наконец, дар речи Хрюша. — Твоим языком да горох молотить!

— Да полно тебе, — отмахнулась она. — Зато ясно всё, сплетен не будет.

— Я рад, — негромко произнёс Халзан. И хоть голос его прозвучал сдавленно, а взгляд сухих глаз выдавал подлинные чувства, но говорил он искренне, от души. — Береги её, брат. Берегите друг друга.

— Любому голову за неё оторву! — посулил Хрюша.

— Я вперёд за тебя любому голову оторву! — уверила его Демира.

И эта клятва, данная друг другу при всех так просто, крепче связывала не только их, а и узы братства разбойников. Теперь каждый, видевший и слышавший нехитрое свидетельство любви начальника отряда и его ученицы, почувствовал себя в ответе за их хрупкое счастье.

— А давайте свадьбу сыграем! — предложил Булат.

— А давайте! — передразнил его Хрюша. — Сейчас самое и время! На пороге новой кампании!

— У нас пара дён есть, — резонно заметил младший брат. — Ранее отряд из столицы не прискачет! Янис-то тоже не дурак, это он только сказал Обрубку, что гонца отправил тотчас же. А на деле послал, когда меня дождался. И всё передал, как ты велела! Так чего бы нам праздник не устроить, покуда время есть? Вина в достатке! Медовуха хмельная! Мяса напечём и загуляем!

— У тебя и так кажный день праздник! — отмахнулся атаман.

— А с чего Янис помогает вам? — удивилась Демира. — Почему супротив закона идёт? Ночлег и еду давал, собой рисковал, ведь не за ради денег только? Свои счёты с государем?

— А ты не знала? — хлопнул ресницами Булат. — Так ещё при прежнем правителе, Авреле Исмагиле, его единственного сынка в солдаты забрали. А он прогневал чем-то начальника своего, тот его до смерти и запорол.

— Начальник тот, что нос крючком? — живо вскинулась Демира.

— Можа, этот, можа, другой, не вникал, — ответил Булат. — А в прошлом годе, когда сборщик налогов пришёл, не хватало Янису заплатить. Мало постояльцев было, да ещё падёж скота зимой случился. Одна коровёнка ледащая и оставалась, лошадей и ни одной вовсе. Мы-то потом уже пришли, дела ему поправили. Ну и Яниса за недостачу тоже выпороли батогами. И что-то в потрохах его нарушили, теперь по малой нужде его не тянет вовсе, а ежели ему не напомнить нужду справить, то обоссытся в штаны, точно дитё малое. Он бы и рад уйти с нами, да немолод уже и нездоров.

— В жисть бы не подумала! — покачала головой Демира. — На мордочку-то кругленький, на тулово справный.

— Дак эт Хайна кормит его, жалеет, — пояснил всезнающий проныра. — Другая баба давно бы ушла, по мужской-то части Янис после той порки совсем слаб стал! Не может ничего!

— А ты, небось, думаешь, что люди лишь для того вместе и живут? — усмехнулся Халзан.

— А чего ещё-то ради? — пожал плечами Булат. — Какие прелести ещё в супружней жизни? Так что со свадьбой? — вернулся к прежней теме. — Погуляем?

— Давай, атаман! — встрял Мирон. — Дело благое!

Хрюша моргнул растерянно, не зная, что ответить.

— Давай-давай! — кивнул Пыряк.

— Кажный рад за ваше здоровье чарку поднять! — поддакнул Буслай.

— И что с ними делать? — Хрюша взглянул на Демиру.

— Да хай пьют-едят за наше здоровье, жалко, что ли? — не возражала она. — Посидим, послушаем, как нас славят. Целоваться вам на потеху не буду! — упредила сразу.

— А свечку подержать дозволишь? — в голосе Булата прозвучала робкая надежда. — Темно ведь в братовой горенке!

— Свечку вон Миронке подержишь, когда в нужник пойдёт! — разрешил Халзан.

— Бедный Янис! — вздохнула Демира. — Сколь жизней сломано, душ погублено! А ты, — повернулась к атаману, — попрекаешь меня лютостью! Да их на мелкие кусочки крошить — и то мало будет!

— Кашу ешь, — Хрюша подал ей ложку, — остынет, будет сало на зубах скрипеть.

Булат поглядел на брата и развёл руками.

— Как ты только достучалась до этого праведника? — спросил. — Его же нипочём с пути не сбить! А тут — бац — и совратился!

— Бац, как же! — фыркнула Демира, облизывая ложку. — Да я полночи его уговаривала!

Разбойники прыснули смехом. Хрюша нахмурился было, но она сидела рядом, в его дохе, простоволосая, красивая настолько, что горло сжималось. Бедром он чувствовал её тепло, и кровь вскипала в чреслах при мысли о том, что под овчинной безрукавкой всего-то тонкая нижняя рубашка.

— Как же ты решилась пойтить-то к нему? — продолжал дивиться Булат. — А если бы послал тебя на хрен?

— Так и послал, — честно призналась она, — только я не ушла. И так уж, и эдак... Покуда он не утомился, тогда уж сдался: «Ну, так и быть!»

Хрюша нагрёб полную ложку каши и запихнул ей в рот. Демира хотела ещё что-то сказать, но с набитым ртом не особо поговоришь, мыкнула досадливо и принялась жевать.

Конюх Мирон сидел напротив, оперевшись на кулак, и смотрел на них, точно на скомороший балаган. Утёр умильные слёзы и сказал:

— Ох, век бы любовался! Вы как два пряника из одного кулька! Не сыщешь более друг дружке подходящих! Давайте-ка, хлопцы, за дело все! — велел, поднимаясь из-за стола. — Хлебы замесить, достать из подпола мочёной брусники — ещё осталась! Мясо тащите! Знатный обед состряпаем!

— Тесто на хлебы я поставлю, — пообещала Демира, — только поем.

— Да сами управимся, — отмахнулся Мирон. — Идите с глаз оба, любитесь, радуйтесь! Ничего нынче не делайте, ваш это праздник!

— Че-го? — обиженно протянул Булат. — Мало им ночи было, ты их ещё среди дня безобразить отправляешь?

— Ох, и отряд! — не выдержал Хрюша. — Угораздило же набрать на базаре! За динарий две телеги!

— Да брось! — Демира взяла ещё кусок хлеба. — Они дурковатые, но милые.

— Дитя моё, — нежно улыбнулся атаман, — вот этот, — показал на Халзана, что громыхнул пустыми вёдрами, выходя за водой, — в грядущей битве так за твой выбор оттянется! Думаешь, не свербит у него в серёдке, что ты со мной, а не с ним? Вот и увидишь, какой он милый, когда тебя переплюнет.

— В оба глаза полюбуюсь! — обрадовалась Демира. — Только не переплюнет! — добавила уверенно. — Ты, свет мой, знать не знаешь, как далеко я плеваться умею!

— Дай боги, и не познаю! — искренне пожелал Хрюша. — А вот этот, — кивнул в сторону Булата, собиравшего со стола грязные миски, — тоже за твой выбор отомстит, пакостник мелкий. Двухвосток нам в кровать набросает или ещё чего придумает!

— Родню не выбирают, уж какие есть! — засмеялась Демира.

Хрюша недооценил младшего братишку. Разбежался Булатка по сырому подвалу двухвосток в кулак со стен собирать! Этот проныра придумал забаву получше!

Пока разбойники с весёлой вознёй намывали котлы, столы, лавки и пол, топили печь, месили тесто, хлопотали над жарким, он под шумок удрал за крепостные стены. Вернулся быстро, никто и спохватиться не успел.

А Хрюша с Демирой ушли в лес.

Весна шумно праздновала свой приход щебетанием птиц, журчанием родников, движением соков под корой берёз. Разбойники уж пару дён как собрали три бочки и в подвал поставили сбраживать.

Солнцепоклонники тоже делали из берёзового сока хмельной квасок. В то последнее лето Демира упилась на покосе так, что не помнила, как до дому дошла, а на другое утро голову поднять не могла с подушки. "Цельный кувшин, дурёха, выхлебала! — сокрушался дедушка, наливая внучке мятный узвар. — Его одну кружку только и пьют, силы подкрепить! А ты — кувшин!" — "Жарко было!" — хныкала она.

Скоро всем собакам государевым станет жарко. Да так, что никакой квас не остудит!

— Хрюша! — Демира взяла атамана за руки, взглянула в глаза. — Ничего же не поменялось? — спросила встревоженно. — Ты будешь учить меня ратному делу, как раньше?

— Буду, ласточка, — он обнял её, тихо рассмеялся. — Теперь-то, когда не нужно прятать, что на сердце лежит, наука совсем споро пойдёт!

— Что, сняла я камень с твой души? — улыбнулась Демира. — Небось с первой минуты страдал по мне, атаман?

— Я? — Хрюшины брови удивлённо приподнялись. — В тот вечер, когда ты пришла к нам, я напился так, что поутру ничего не помнил!

— Болтай больше! Всё ты помнил! — Она протянула руку, стряхнула упавший ему на плечо сухой берёзовый лист. — Ты хорошо знаешь здешние места, — сказала. — Сведи меня туда, где повыше, где солнца много. Помолиться хочу.

— Пойдём, — не возражал Хрюша, — научишь меня своей молитве.

Вернулись они к вечеру, наполненные ясным, благостным светом. Разбойники успели на стол собрать, выпить и закусить, здраво рассудив, что герои торжества могут и запоздниться, а душе потребен праздник немедленно. Пьяные, как всегда, Булат с Бардашом орали песню:

— На гряной неделе

Русалки сидели...

— Рано-рано! — дружно подхватывали разбойники.

— Сидели русалки

На кривой берёзе, — старались запевалы.

— Рано-рано! — весело вопили остальные.

— На кривой берёзе

У прямой дороги...

— Рано-рано!

— Просили русалки

И хлеба, и соли...

— Рано-рано!

— И хлеба, и соли,

И горькой цыбули...

— Рано-рано!

— Долгих лет атаману и его супружнице! — приветствовал Булат вошедших.

Звон кубков и возгласы здравиц взлетели к потолочным балкам. Зачинщик застольной опрокинул в себя кружку медовухи, утёрся и полез целоваться к брату и новой родственнице.

— Постой, погоди! — придержала его Демира. — Куда к оборванке такой с лобызаньями тянешься? Что же я такая на собственной свадьбе? — спохватилась, показывая на свои старые, застиранные штаны, на выгоревшую на солнце безрукавку. — Пойду, надену твой подарок! — сказала Булату. — Платье твоё.

— Ты бы тоже, атаман, — предложил Мирон, — приоделся.

— Дело говорит, братка, — поддакнул Халзан, — ступай, пошарься в сундуке.

— Пойдём, — Демира потянула его за руку, — потешим твоё войско. Хай подивятся на нас, красавчиков.

У Хрюши дорогой кафтан имелся, бархатный, красно-коричневый, расшитый золотыми монетами. Булатка, тряпичник и щёголь, навялил на базаре. Старший брат пьян был, нацепил, не глядя, а протрезвел — охнул:

— И куда я, петух такой расписной?

— Чем ты не доволен? — обиделся меньшой. — Ровно по тебе одёжа! Атаману пристало в богатом кафтане хаживать!

И нынче в самый раз пришлась братишкина подарёнка! Нарядился Хрюша, пошёл к Демире. Она успела одеться, не зашнуровалась только. Глянула через плечо, кивнула:

— Затяни!

Он шагнул к ней, обнял, коснулся губами обнажённой спины в вырезе корсажа, рука под юбку скользнула. Демира обернулась, толкнула его ладонью в грудь.

— Нельзя до свадьбы! — сказала строго.

Хрюша недоумённо оглядел её — сопит, смотрит серьёзно.

— Чего? — переспросил.

— Нельзя, говорю, — повторила Демира, — до свадьбы.

Атаман захлебнулся хохотом. Не в силах стоять, осел на сундук, стонал обессиленно, вытирая непрошеные слёзы. Отсмеялся, помог ей затянуть шнуровку. Глядя, как причёсывается Демира простым деревянным гребнем, хотел сказать, что в сокровищнице золотые заколки есть, выбирай любую, хоть все возьми, да вовремя осёк себя.

Она отринет золото, принесшее столько горя. Ей легче жирную жабу в волосы посадить, чем драгоценным цветком косу заколоть.

Нарядные, под рукоплескания и восторженные приветствия сошли они в трапезную. И до рассвета гуляла весёлая разбойничья свадьба. Разожгли высокий костёр во дворе, песни орали. Бардаш на дудке играл, не попадая спьяну пальцами, Мирон трещотку крутил, Булат стучал по котлу колотушкой. Отплясывали кто во что горазд, сапог не щадя. Хрюша с Демирой тоже жгли гопака, хохотали, обнимались со всеми, принимая заздравные речи, и медовуха лилась рекой.

Далеко за полночь поднялись к себе, шатаясь, хватаясь за перила. Пьяный атаман ничуть не лучше меньшого брата смотрелся. Как есть, дурак дураком, а кто, упившись, умён-то?

— Иди ко мне, милая, — в словах языком заплетаясь, Хрюша, однако, в шнуровке её платья не запутался, развязал.

— Сама! — буркнула Демира и с негожим для молодой жены непочтением отпихнула мужа — надёжу, подмогу и защиту. — Порвёшь красу такую!

— Ишь ты, краля! — растопырил пальцы атаман, к кровати шагнул, сел, снял сапоги, кое-как стащил порты, путаясь в штанинах.

Демира сбросила рубашку, и Хрюша, глупый и счастливый, толкнул любушку свою на кровать, навалился сверху, пьяненько хихикая, зацеловывая в упоении её лицо, плечи, грудь.

— Не так хочу! — запротивилась она. — Я сверху!

— С какой это радости? — Хрюша бесцеремонно подгрёб её под себя. — Я сверху!

Демира охнула, застонала, но не пожелала подчиняться, пихнула муженька в плечо, свалила, перекинул ногу через его бедро, хмыкнула довольно:

— Я победила!

— Да хренушки! — Хрюша рывком перевернул её, прижал к постели руки, качнулся на ней — уверенно, сильно, срывая ещё один сладкий стон с губ. — Я атаман! Я главный!

— А я-то кто? — Её тонкие пальцы скользнули ему под мышки, и Хрюша разжал тиски объятий, упал на спину, хохоча от щекотки. — Я атаманша! Я сверху! — заорала в восторге Демира, крепко сжимая коленями его чресла, погружая в себя, упиваясь властью, данной природой женщине над мужчиной.

И он оказался бессильным сбросить дерзкую наездницу, охнул, стискивая её талию, падая в тёмный колодец пряного густого блаженства.

Они исступлённо любили друг друга, с животной яростью выплёскивая отчаяние и боль прошлого, и получали острое, ни с чем не сравнимое наслаждение. И в разгаре этой бешеной скачки, в духоте и полумраке жарко протопленной комнаты что-то большое и чёрное шлёпнулось на нос Демире. Она вскрикнула, взмахнула рукой, потеряла равновесие, повалилась в сторону, увлекая за собой возлюбленного. Не удержались на краю кровати, полетели вниз молодые супруги, крепко приложились об пол, застонали от удара и блаженной волны, накрывшей их с головой.

— А-а-а! — заверещала Демира. Опять что-то шлёпнулось на её голое плечо, поползло по спине.

— Тише, горячка, тише! — хохотал довольный Хрюша, прижимая её к деревянным половицам. — Эк тебя разобрало! Хорошо, а?

— Лампаду зажги! — взвыла она. — Боги всесильные, да слезь с меня! Что тут за напасть окаянная?!

Она всё же потрезвее была и, покуда Хрюша соображал, выбралась из-под него, подбежала, схватила свечу, стоявшую на окне, и зажгла висевшую на стене масляную лампу.

И тут же в руки ей, в лицо бестолково ткнулось что-то, захрустело, зажужжало.

— Ах, собачье отродье! — выругалась Демира. — Атаман, ты двухвосток обещал! А это что?

По комнате кружили жуки, летели на свет лампы, наталкивались на людей, шлёпались на пол, переворачивались, ползли, опять расправляли лакированные блестящие крылья, поднимались к потолку и падали вниз.

Булатка поздравил старшего брата в своём духе, сбегал тайком в лес и натряс с берёз в кринку весенних хрущей. Самое время было, в деревнях ребятишки завсегда жуками игрались, вот и он догадался веселье устроить. И пока молодые супруги предавались любовным утехам, выпустил добычу свою в горницу, а сам за дверью подслушивал, рот рукой закрывая, чтобы в полный голос не расхохотаться и себя не выдать.

— Ну, погоди, засранец, я тебя вздую! — пригрозил Хрюша.

Из коридора послышался глумливый смешок и затопотали по половицам подковы сапог, спеша покинуть место преступления.

— Поймаю, жопу надеру! — рявкнул атаман и шагнул к двери.

— Стой, не надо! — Демира гибкой лозой обвилась вокруг него, остановила. — Боги с ним, брось! Дурня не переделаешь! Зато, — расхохоталась она, — век эту ночь помнить будем! У меня до сих пор трещит затылок!

— А я все локти ободрал об пол, — добродушно отозвался Хрюша, — но ведь хорошо было, а?

Демира встрепала его кудри и крепко поцеловала.

— Лучше и быть не может! — отозвалась весело.

Свадебный подарок

Пробуждение принесло похмелье, но радость осознания реальности лечила лучше кубка медовухи. Не приснилось, не пригрезилось, взаправду всё. Они, позавчера ещё далёкие друг от друга, теперь близки, слиты воедино, и будет так всегда.

Дорога ждала их, новое сражение намечалось. Вставать пора, но по плечу атамана рассыпались чёрным шёлком волосы Демиры, и он счастливо улыбнулся, снимая её руку со своей груди, целуя сонные пальцы, предвкушая блаженство этого позднего утра.

Отсутствие опыта в делах сердечных в нём с лихвой окупалось первобытной, неистовой силой. У Демиры с Ливием было не так. Его придумки в любовных утехах казались неисчерпаемыми. Демира смущалась поначалу, а обвыкнувшись, жадно спешила пить огонь жизни, изведывать новое, познавать радости плоти. Ненасытная в битвах, она и любила так же: всякий раз точно последний.

Поняла сразу, что полюбовный счёт атамана невелик, да спрашивать не стала. Это потом он расскажет о том, как кузнечил в своей деревне, о дочке башмачника, красивой, избалованной девице. Как полгода ждал от неё встречного взгляда, благосклонной улыбки. Как однажды пришла она в кузню с поручением от отца и заговорила с ним. Как гуляли короткими летними ночами, смотрели на звёзды, слушали соловьёв. Как отдалась ему в спелых колосьях и клялась век любить. И как замуж пошла за сынка богатого купца, проезжавшего караваном через деревню. Не просто пошла, побежала, едва поманить успел.

Пережил и обиду, и обман. Суровая жизнь труда требовала, некогда раскисать было. А потом пришли солдаты...

После будут длинные разговоры обо всём, узнавание сокровенного, доверие душевной боли, а сейчас они торопились вкусить сладость близости, перелиться друг в друга досуха.

За полдень перевалило, когда сошли вниз. Хлопцы по бочкам да котлам шарились, тащили к столу остатки вчерашнего пиршества. Булат метко бросил в ведро обглоданную кость, спросил невинно:

— Как почивалось, супружники?

Демира подмигнула и показала большой палец.

— Я тебе уши оторву, поганец! — посулил атаман.

— Злой ты! — вздохнул меньшой братец. — Уйду от тебя!

Халзан подошёл, спокойный, сдержанный.

— Что, как уговорились, ничего не меняем? — спросил.

Начальник кивнул согласно.

— А я почему не знаю? — встрепенулась Демира. — Эй! Вы что удумали? — Она чуть не плакала с досады. — Мне не сказали! Или я не в отряде? Или воюю худчей вас?

— Тише, моя хорошая, не горячись, — Хрюша приобнял её легонько, погладил по плечу. — Тебе не сказали, потому как задумка тут есть особая. Мой тебе свадебный подарок.

— Да? — Она взглянула на него, и за этот взгляд, подумалось атаману, всю землю перевернуть не жалко будет.

— Да, — ответил он, — слову моему веришь?

— Верю! — прошептала она.

Булат с Халзаном молча смотрели на неё, тихую, укрощённую, наперёд зная, какой она предстанет утром нового дня.

Полдела, самая важная половина, пришлась на Яниса — хозяина постоялого двора в Кирхуке. Осторожности и мужества с него требовалось немало. Попадётся, тогда всё пропало. Не выдержит, слаб телом, под пытками выдаст, где разбойники, что замыслили, и кто надоумил в похлёбку сонного зелья подмешать.

Но Янис справился. Хоть и трясся со страху, а всё, как велено было, исполнил. Солдаты, хряпнув с дороги крепкой медовухи, не придирались, что горчит похлёбка, жадно хлебали горячее варево. Лишь начальник отряда скрипнул зубами, поморщился.

— Чегой-то суп у тебя гарью припахивает? Драть твою бабу, за очагом не следит совсем! Копоть с печки в котёл налетела!

— Ну да, ну да, господин! — залопотал перепуганный хозяин. — Баба, дура окаянная, старая стала, не видит ни хрена!

— Смотри, ещё раз подашь пригорелое, на голову тебе вылью! — пригрозил предводитель и велел солдатам укладываться спать. — Завтра с утра все окрестные леса прочешем, сыщем собак смутьянских, ни один не уйдёт! — бахвалялся напоследок. — Всем по заслугам воздадим, привезём государю мешки с головами бунтарскими!

— Нашему бы теляте да волка поймати! — усмехнулся себе под нос Янис.

— Что ты бормочешь, убогий? — сморщился брезгливо начальник, поднимаясь и почёсывая живот. — Чуть свет побуди отряд, понял?

— Понял, господин, всё сделаю! — в пояс склонился хозяин.

И не обманул. Разбудил. Да только не угодливым стуком в дверь, а тычком кулака под рёбра и чужим хриплым басом:

— Хорош пановать, воевода!

Дёрнулся начальник, взвыл от боли. Крепко врезались верёвки в закрученные назад руки. И голова гудела, будто упился накануне до беспамятства.

— Вставай, собака! — Чужие руки легли на плечи, дёрнули вверх.

— Чести много! Сам подымется! — хлестнул полный презрения женский голос.

Предводитель сумел встать, выпрямился, огляделся. Его отряд, три дюжины солдат, босые, в исподнем, со связанными руками, стояли в окружении разбойников. Тех смутьянов, за которыми ехали государевы воины, чьи головы сулили привезти правителю.

— Это и есть мой свадебный подарок? — Высокая красивая девка, одетая по-мужски и в доспехи воинские, прошлась перед рядами пленённых, оглядела их, брезгливо кривя губы.

— Что, плох? — подмигнул атаман. — Не угадал?

— Не добили тебя тогда, сволочь безносая! — Начальник государева отряда сплюнул тягучую слюну.

— Кишка тонка! — зло рассмеялся Хрюша. — Ну что, Демира? — повернулся к подружке. — Хошь, с одного разу угадаю, какой смертью исказнишь их?

— Чего тут гадать-то? — пожала она плечами. — Янис! — окликнула хозяина. — Сарай опростай! Доброе что — вынеси, а что не жалко, оставляй!

— Сарай жалко! — затрепыхался Янис. — Умная какая! Ты его строила, чтобы так взять и спалить?

Рванулись солдаты, бессильные ударить своих пленителей связанными руками. У кого головой боднуть получилось, кто ногой достал. Брань, проклятия посыпались на разбойников, когда поняли псы хозяйские, какая смерть их ожидает.

Кулаки Хрюшиных людей быстро утихомирили толпу, лишь Янис продолжал ругаться.

— Сарая тебе жалко? — Бледная от гнева Хайна подскочила к мужу, схватила за плечо, тряхнула. — Опомнись! Сарай пожалел! А сына тебе не жалко? А себя не жалко? Что они с тобой сделали?

— На моём дворе падаль эту жечь не дозволю! — упёрся хозяин. — Довольно и того, что в тот раз бойню в трактире затеяли!

— А где тогда? — спросила Демира.

— Да гоните их на улку! — велел Янис. — В оброчный амбар загоним и запалим!

— Дело говоришь! — согласился Хрюша. — Скликай людей! Всем напоказ исказним их! Око за око!

— Потопали, покойнички! — любезно пригласил Булат.

— Отпусти! Отпусти, во имя всех богов! — заголосил молодой рыжий солдат и кинулся под ноги Демире. — За что меня? Я не жёг твою деревню! Я тебя не трогал!

— Верно, — равнодушно отозвалась Демира, оглядывая его, — я тебя первый раз вижу.

— Отпусти, будь милостива! — вопил бедняга, от страха так побледнев, что веснушки на его щеках стали тёмно-коричневыми.

— Да с чего я буду? — отмахнулась воительница. — Всех так всех. Гоните их со двора!

— Отпусти, отпусти! — орал, как безумный, солдат, силясь вырваться из рук Буслая. — За что меня? Я не жёг твою деревню!

— Ах ты, сучонок! — побледнела Демира. — Ты не жёг! А что сожжена она, знаешь!

— Мы солдаты! Мы исполняли приказ!

— Приказ исполняли. значит, — протянула она, — за себя не отвечаете. Ну, и поделом вам за тупорылость и безволие!

— А что мы можем, что? — выкрикнул кто-то. — Мы солдаты! Подневольные!

— Да? — Демира оглянулась, повела рукой, указывая на своих людей. — А мы вот нет! А мы свободные! Но ошейник раба всегда легче доспехов воина!

На улицу, привлечённые шумом, выбегали горожане. Разобрав, в чём дело, гудели одобрительно и шли следом за разбойниками. Мальчишки кидались в солдат грязью, пели дразнилки. Пленные орали и бранились, а подойдя к оброчному сараю, утихли.

— Признаёшь кого из них? — спросил Хрюша Демиру.

— Нет, — равнодушно отозвалась она, — эти мою деревню не жгли. Эти другую сожгут, если им прикажут. Прикажут им, понимаешь?

Атаман перехватил жёсткий взгляд её прищуренных чёрных глаз, кивнул:

— Делай, что задумала.

— Слушайте меня, псы сторожевые! — сказала Демира, и смолк людской гомон, взоры всех устремились на неё — красивую, высокую, сильную в своей правде и беспощадную в возмездии. — Каждый выбирает свой путь сам! Не оковы и темницы делают людей рабами, а трусость и подлость! Вы жили рабами и сдохнете рабами, и не правитель тому причина, а ваша воля!

— Ты сама такая же рабыня! — подал голос предводитель. — Забыла место своё, вещь? — усмехнулся презрительно. — Как все тебя пользовали, кто хотел? Вкус хозяйского кнута забыла?

Хрюша дёрнулся, стиснул зубы, пальцы сжал на эфесе меча, но Демира шагнула к нему, перехватила руку.

— Что он плетёт? — спросила, точно говорила про умалишённого. — Скажи, атаман, разве может человек оставаться рабом, коль душа его свободна? Все цепи и плети бессильны, когда волен дух! Дурак, — обратилась к военачальнику, — мне жаль тебя.

— Себя пожалей, подстилка разбойничья! — огрызнулся он. — Попадёшься в руки государевы, на куски тебя изрежут!

— Однако ты попался, не я! — напомнила Демира.

— Обманом в плен заманили! — рявкнул предводитель. — Опоили! В честный бой вступить боитесь!

Демира шагнула к нему, в глаза посмотрела. Он выдержал её стылый взгляд, не отвернулся.

— Ты говоришь мне про честный бой? — негромко проговорила она. — Ты, шакал, насильник и детоубийца, смеешь учить меня правилам войны? Развяжите его! — потребовала.

— Что ты удумала? — нахмурился Хрюша.

— Всё хорошо, атаман, — успокоила она, — не бойся за меня. Сам учил, а науку я помню. Он хочет честного боя? Он его получит!

— Не заслужил собака достойной смерти в битве! — подал голос всё это время молчавший Халзан.

— Мой подарок, что хочу, то и делаю! — отрезала Демира.

— Неужто твои люди позволят мне уйти в случае победы? — спросил с издёвкой главарь отряда.

Держался он смело, точно не стоял на пороге гибели. Не опускал надменно вздёрнутый подбородок, слова бросал, будто одолжение делал, презрительно кривил губы. И вопросом своим, и всем видом давал понять, что не верит в закон чести разбойников.

— Мои люди, — ответила спокойно Демира, — позволят тебе уйти и в случае поражения!

— Опять редкую забаву замыслила, затейница! — заржал Булат, потирая ладони. — Эй, подходи, честной народ! — заорал во всю глотку. — Зараз потешимся!

Зря надрывался. И без зазывалы горожане сбежались. На площади, где вставали обозные телеги, сгружали в амбар оброк, уж места не оставалось, а люди всё прибывали. Задние на передних наседали, ругались, проталкивались ближе, чтобы лучше видеть, ничего не упустить.

Халзан шагнул к пленному, развязал ему руки. Воевода выпрямился, с наслаждением потёр онемевшие запястья, потряс кистями. Мирон подал ему меч, и начальник принял оружие со снисходительной усмешкой.

Демира окинула противника цепким взглядом. Среднего роста и сложения, телом крепок. Но не похоже, чтобы стремительность была его коньком. Не разглядела в нём воительница рысьей наблюдательной затаённости, готовности мгновенно броситься на врага. Он недооценивал её. Что ж, это ей лишь на руку.

Самоуверенность сгубила предводителя отряда. Он позволил ей атаковать первой, отразил мощный, яростный удар, а потом она незримо метнулась в сторону, обернулась. Взлетел в широком плавном взмахе меч, и вот уже лежит на земле государев военачальник, а задние ряды толпы сминают передние, люди толкаются, бранятся, гвалт стоит на площади.

— Да убери ты бошку, не видать же!

— У тебя самого не башка, а казан для браги!

— Куда она сразила-то его?

— Кровищи-то, кровищи! Будто свинью зарезали!

— Да живой он, вон, шевелится!

Демира наклонилась, подняла что-то с земли и подошла к атаману.

— На, — сказала, — он безносым тебя обозвал. Принимай подарёнку.

Хрюша посмотрел и согнулся от смеха. Его подруга держала в измазанной кровью ладони отрубленный нос воеводы.

Передние зеваки разглядели подношение, и колыхнулась людская волна, впечатлённая хладнокровной беспощадностью этой красивой девки. Удивила атаманская подстилка! Мало того, что воин редкого мастерства, так ещё и на выдумки хитра!

— Благодарствую, милая! — простонал, отсмеявшись, Хрюша. — Хорош подарок, да не гож мне! Не под меня тёсан!

— Как знаешь! — отозвалась она.

Государев воевода корчился на земле, зажимал руками рану, силясь остановить кровь. Пытался встать на ноги и не мог.

— Забирай обратно, атаману не надо, — сказала Демира, засунула предводителю за пазуху отрубленный нос и брезгливо отерла руку о его же рубаху.

— Она у нас всегда так, — пояснил Булат, — чужого не берёт.

В толпе послышался одобрительный ропот.

— Перевяжи его, — потребовала воительница, — а то не дотопает до правителя, не передаст ему мой поклон.

— Да ты замаяла уже, Демира! — рассердился Хрюшин братишка. — Вся грязная работа мне!

— Давай-давай, — Халзан легонько подтолкнул его в спину, — не переломишься.

— А этих в сарай! — велел атаман.

Щедро раздавая пинки и подзатыльники, разбойники загнали в сарай государевых солдат. Одни орали и тщились вырваться, другие молили о пощаде, третьи смирились со своей участью и шли молча, не выказывая сопротивления, опустив голову. Мирон захлопнул дверь за последним пленным, задвинул засов. Буслай и Бардаш притащили охапки соломы, покидали под стены.

— А куда теперь оброк сбирать будем? — спросил худой старик в истёртой суконной шапке. — Спалите амбар, а новый пока построим, куда оброк сбирать?

— А никуда, — безмятежно улыбаясь, ответил Хрюша.

— Это как? — не понял дед.

— А так, — пояснил атаман, — не будете больше оброк сбирать! Совсем!

— Да как же можно-то? — растерялся старик.

— Можно! — рассмеялась Демира. — Нет нужды более лучший кусок, горбом заработанный, к государеву столу отсылать! Ваше всё теперь! Как потопаете, так и полопаете!

— Нешто можно так? — зашумел народ.

— Своим трудом жить будем?

— И оброк не платить?

— А солдаты найдут! Кто заступится за нас?

— Вот ваши солдаты! — фыркнула Демира, указав на сарай, из которого неслись вопли и проклятия.

Подошёл Халзан, подал ей зажжённый факел.

Утро в полную силу вошло, солнце высоко поднялось, день обещал был тёплым. Дремали верхушки сосен в видневшейся за городом кромке леса, весело чирикали воробьи на городских крышах.

Смолкла толпа. Взоры всех устремились к чернокосой воительнице, грозной и неумолимой, как сама справедливость.

— За сродников моих! — громко сказала Демира. — Я, последняя из солнцепоклонников, плачу местью за кровь невинно убиенных жителей моей деревни! Да свершится правосудие! — Она подошла к стене и опустила факел в охапку соломы.

Вспыхнул огонь, побежал вверх по сосновым горбылям. Демира обошла сарай, запалила с другой стороны.

Сухие доски занялись быстро, горели жарко, почти бездымно, и цепенели горожане от страшных воплей, взлетающих к небу с искрами огня.

Булат подвёл к Демире государева воеводу, перевязанного окровавленной тряпкой. Бледный, дрожащий, он едва стоял на ногах, муть безумия сквозила в его блуждающем взгляде. Не осталось и следа от прежней надменности начальника. О будто утратил связь с явью, не в силах принять свершившееся.

— Дай ему еды и воды на дорогу, — велела воительница, — нужно, чтоб дошёл. Слушай, собака, — обратилась к врагу своему, — я верна слову. Сказала, что отпущу в любом случае, и отпускаю. Ступай к своему правителю. Кланяйся ему от меня. Скажи, что счёт его жизни идёт не на года уже и не на месяцы даже, но на дни. Я убью всех, кто жёг мою деревню и глумился надо мной. А после убью его.

— Кирхук больше не подчиняется законам Киммерии, — добавил подошедший Хрюша, — этот город теперь наш. На дорогах будут денно и нощно дежурить отряды моих людей. Никто из солдат государя сюда больше не войдёт. Горожане вольны теперь, своим трудом жить станут. Сеять хлеб, растить огород, ходить за скотиной и заниматься ремёслами. Ни медной монетки более не заплатят люди в казну, так и передай своему правителю! А кто из сильных духом есть тут и желает стать моим воином, добро пожаловать! Обижены не останетесь!

— Меня возьми, атаман! — Из толпы выбежал парень в обшитой козьим мехом шапке. — Корову последнюю у нас забрали псы государевы! Матка с сестрёнкой в ту зиму хворы были, не выжили на тюре без молока!

— И меня возьми! — выступил юноша, совсем подросток. — Я сосед евонный! Братов моих старших угнали на постройку стены вокруг столицы да заморили тяжёлым трудом! Так спешили отстроиться, что людей не считали!

— И меня!

— И я пойду!

— И мы с братом! — летели отовсюду крики.

Хрюша переглянулся с Халзаном, усмехнулся одобрительно. Перехватил взгляд Демиры. Она подмигнула и поклонилась в пояс:

— Благодарствую за подарок, атаман! Лучше и пожелать нельзя!

Тот весенний день положил начало народному бунту, охватившему северное приграничье Киммерии. Всё мужское население Кирхука, не считая стариков и мальцов, встало под начало Хрюши и его братьев. По совести разделил атаман разбойничью казну меж соратниками, часть монет на дело пустили: наковали мечей, за немыслимо быстрый срок обнесли город высокой стеной из тесовых брёвен.

Озимь взошла богато, и яровые хорошо поднялись, добрый урожай ожидался в этот год. Городские запасы совсем оскудели, подчистую обирал людей государь, да выручили крестьяне с окрестных деревень, навезли муки, крупы и прочей снеди, что припрятывали, ведя разговоры, как бы дерзнуть против воли правителя пойти, хозяевами стать на своей же земле, да дальше слов не шло, духу не хватало. А когда отыскались те, кто ничего не боялся, поспешили навстречу, щедро делясь накопленным, радуясь, что помогают.

Охота и рыбалка кормили город, отпала нужда считать каждую рыбку и зайца, отсылая в столицу! Скотину и птицу на государев стол забивать не надо, так в достатке стало и с молоком, и с яйцами. Весело шумела городская маслобойка, бабы варили сыр, а жаркими летними ночами млели в хмельных объятиях атамановых воинов. Сытно, раздольно жилось городу в то лето.

Главарь разбойников и подруга его всюду вместе ходили, не стесняясь ничьих взглядов и толков. По полдня проводили в лесу, радуясь красе природы и друг другу, в ставку наведывались, любились в памятной атамановой комнатке. Сидели на крыльце, пили ячменное пиво, гадали по звёздам. Обрывали первую землянику, кидались шишками, радовались как дети каждому дню.

Трижды высылал государь отряды, да все вчистую разбивались на городских дорогах. Хрюшины соглядатаи из окрестных деревень днём и ночью в лесах караулили, и к осени обрёл Кирхук славу неприступной мятежной крепости. Считанные дни оставались до сбора урожая, к осени замышлял атаман выступить всем войском на столицу. Просиживал вечерами с братьями и Демирой над картой, выстраивая план наступления, да упредил его Аль Магруф, в последние дни жнивня месяца ударив по городу бунтарей многочисленной армией.

Зубр

В тот памятный осенний вечер Хрюша сидел за столом у открытого окна. Ерошил в раздумье густые кудри, разглядывая перекрестия дорог на развёрнутой карте. Демира, босая, в исподней рубашке, стояла, прислонившись щекой к нагретому солнцем ставню, и смотрела в темноту.

— Ветерок хладный, не застудись, — сказал атаман, не отрываясь от чертежа.

— Я не мёрзну, — отозвалась Демира, — а спать ляжем, прикрою. Ты за что нынче Булатку распекал? — вспомнила вдруг.

— А ты не знаешь ещё? — Хрюша поднял голову, посмотрел на неё. — Троих баб измудрился обрюхатить! Троих, Демира!

— Ну, удалой! — рассмеялась она. — Покуражился на славу! Раздолье ему тут! И как теперь быть? Не разорваться же на троих?

— Вот и он так сказал! — вздохнул атаман. — «Мне что, разорваться, что ли?»

— А бабы?

— А бабы довольны! Он же каждую привечает, то работёнку какую справит, то подарунок принесёт.

— А разродятся, будет для всех отец-молодец? — Демира подошла к атаману, легонько погладила по закаменевшим плечам, снимая усталость.

— Выходит, так, — ответил Хрюша, — теперь-то что… Сделано уже!

— А Халзан один. — Ласковые ладони девушки спустились с его плеч на грудь, она потянулась вперёд, коснулась губами его виска.

Так исстрадалась сердцем, что подобно бескрайнему морю, щедра была на ласки, отдавая своё тепло и принимая его нежность. Когда вдвоём оставались, льнула к атаману, будто расставались надолго и только увиделись после разлуки. Просто так рядом не сидела, непременно обнимет, погладит, поцелует. Глубоко трогала Хрюшу искренность её чувств, и, всякий день проживая, благодарил он богов за встречу с Демирой.

— Халзан потому один, что тебя любит, — честно сказал он.

— Я знаю, — ответила Демира, — но я с тобой.

— Сердцу не прикажешь, — согласился Хрюша, перехватил её ладони, нежно сжал в своих, — это его выбор.

— Пойдём спать, — позвала она, подошла к кровати, наклонилась, взбивая подушку.

Хрюша потянулся, расправляя плечи, встал, шагнул к Демире, обнял её.

— А я тоже хочу, чтобы у нас были дети, — сознался смущённо.

— Сейчас? — фыркнула она. — Пока я вот так стою?

Атаман легонько толкнул её, роняя животом в подушки.

— А хоть бы и сейчас! — прошептал в ухо.

Демира хихикнула, перевернулась на спину. Чувствуя, как привычное возбуждение охватывает от близости его сильного тела, лишь вздохнула.

— Ох, Хрюша! Глаза бы на энту посудину не глядели! — сморщилась, показав на стоявшую на сундуке склянку с порошком, что дал ей Барсук. — Но как впускать детей в мир, полный зла и горя? Нет, милый, покуда голову Аль Магруфа саморучно на заборный кол не надену, буду глотать эту дрянь! — заявила решительно. — А вот когда очистим землю от мерзоты всей, изволь, хоть кажный год рожать стану!

— А силёнок хватит, кажный год-то? — расхохотался Хрюша, запуская руки под тонкое полотно её рубашки.

Демира притянула его к себе, поцеловала горячо и уверила:

— Хватит! И ещё останется!

Пожалел атаман, что про детей ей сказал. Обмолвилась она как-то, что порошок противородный нельзя долго пить. Упредил лекарь, что на всю жизнь можно неплодной остаться. А нынче время вон какое лихое. Демире довершить месть нужно, поквитаться сполна. Никак нельзя сейчас дитя зачинать. А он напомнил ей о том, что и так тяготило.

Она в ту ночь отдавалась ему особенно жарко, всецело, неистово. А после не отпускала, оплела руками и ногами, притянула к себе.

«Как в последний раз», — подумал Хрюша и испугался своих мыслей, погнал их прочь.

— Демира, я тяжёлый. — Он отстраниться хотел, а она лишь крепче к нему прижалась.

— Нет, — прошептала едва слышно, — засыпай…

— Да не уснём мы так! — рассмеялся атаман.

Перевернулся, потащил за собой Демиру, что она на нём теперь оказалась, откинул прядь волос с её лица, вгляделся в глубокую темень глаз.

— Что тебя тревожит? Скажи!

— Ничего, милый! — прошептала она и засмеялась дурашливо, зарываясь носом в его бороду. — Просто жизнь коротка, и я радуюсь близости с тобой!

И опять холодок пробежал по спине атамана. Точно худое пророчество услышал.

— Спи, ласточка, — сказал, огладил её плечи, — утро вечера мудренее. Пройдёт ночь, унесёт тревогу.

Демира никогда с ним не спорила, слушала, как сильного и мудрого учителя. Яростная в битвах, бешеная в погонях, не признающая над собой никаких королей и богов, атаману она подчинялась беспрекословно, с тихой радостью. Её доверие бесконечно трогало Хрюшу, и любил он её безумно, жизни без неё не представляя.

Она подлезла ему под руку, как всегда делала, улеглась удобно. Коснулась губами его обнажённой груди — на поцелуи не скупилась, где достанет, там и поцелует. И всё просто у неё выходило, как и должно быть.

— Спи, ласточка, спи, — повторил атаман, крепче прижимая её к себе.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Хрюша, — отозвался он, прекрасно понимая вопрос.

— Нет, — пояснила Демира, — по-настоящему — как?

— Хрюша меня зовут, — подтвердил он, — спи, милая.

Она сонно зашептала молитву, благодаря Солнце за прожитый день и прося нового рассвета, потом задремала.

Яркий свет пробудил Демиру. Она приподнялась, взглянула в оранжевое зарево, пылающее в щелях оконных ставен, потёрла глаза и опустила голову обратно на подушку, желая досмотреть прерванный сон. И тут же вскочила, осознав страшную явь.

— Хрюша! — тряхнула атамана. — Проснись! Беда!

Он вскинулся и тотчас слетел с постели.

— Одевайся! — приказал, хватая порты.

С улицы доносились крики, беготня. «Не пожар это!» — поняла Демира.

— Хрюша! — Её голос сорвался, прозвучал глухим стоном.

Он обернулся. Лишь на миг пересеклись их взгляды, но Демира успела увидеть в его глазах отражение всех прожитых с нею дней, с того зимнего вечера, как приехала она в Кирхук, и доныне.

Едва успели рубахи натянуть, в штаны впрыгнуть да в сапоги босые ноги всунуть, как в комнату вбежал Халзан.

— Атаман, измена! — прокричал, прислонился к стене, выдыхая, опустил замаранный кровью меч. — Государевы солдаты в городе!

— Ты ранен? — метнулась к нему Демира.

— Цел, — отозвался он, отёр мокрый лоб, — поспешите! Нужно уходить, бой не выстоять, их слишком много!

Они бросились к двери одновременно, атаман и его ученица-супружница. И остановились, схватили друг друга за руки, взглянули глаза в глаза. Демира рванулась к Хрюше, но на них смотрел Халзан. Он тотчас же отвернулся, побежал по лестнице вниз, но она помнила, что сказал атаман накануне. «Он тебя любит». И проморгала миг, не решилась, а потом уже поздно было. Хрюша лишь сжал крепче её ладони, отпустил и побежал вслед за братом. И не поцеловала его Демира, в этот последний прощальный раз не поцеловала.

Выскочила на улицу, сшиблась грудью с Булатом. Он придержал её, прижал на миг к себе, огладил торопливо по лицу, по плечам, схватил за руку, потянул.

— Туда, Демира, туда! — Толкнул в закоулок меж домами. — Быстрее! Хрюша!

— Тут я! — откликнулся атаман.

— Давай к болоту! Город полон солдат! С двух сторон вошли! Кто-то открыл ворота, пока мы спали!

— А дозорные? — спросила Демира.

Булат вёл их тёмными переулками, крики солдат слышались позади, бряцанье оружия, брань и проклятия, алые сполохи освещали ночное небо. Дым стлался над городом, в носу першило от запаха гари.

— Перебиты или перетравлены дозорные! — отозвался меньшой, тяжело дыша от быстрого бега. — Я от Задорки своей шёл да думал, до Чаруши дойтить аль не будить уже, ночка тёмная! И тут облава! Сотнями в город ворвались! Тех хлопцев, что ближе к крепости жили, всех поперерезали! В дома врывались, мужиков секли, бабы с детьми на улицу бегли, голосили! Схватился было с ворогами, да куда там! Ну, уложил троих, а их несть числа! Насилу ноги унёс, и до вас! Халзанку вот поднять прежде успел!

— А остальные? — в бессильной ярости прорычал Хрюша.

— К болоту тикают кто как может, окольными тропами! Свалка в городе, брат, бой нам не выстоять, тьмища солдат государевых! Только уходить! — ответил Булат и вздохнул горестно: — Ох, Задорка моя, Чаруша, Липонька! Бабы мои, бабы!

— Не до баб им! — зло сказал Халзан. — Буди милостивы боги, не тронут! Мы им нужны!

— Не тронут? — взревела Демира и грязно выругалась. — Да сожгут дотла Кирхук, как деревню мою, и не оглянутся!

— Не сожгут! — отрезал Хрюша. — Последний град на севере Киммерии, далее леса и болота, а там готы-варвары! Аль Магруф не дурак! Мы такую крепость отстроили, приграничный гарнизон! Не станет он палить её! А бабы не дуры тоже, как за космы на плаху потащат, так скажут, что силой мои люди их служить да ублажать заставили! Чтоб живыми остаться да детей сберечь, всё на нас перевалят, нет у них другого выхода!

— Да и какая разница теперь? — досадливо отмахнулся Халзан. — Проглядели изменников в городе! Не один был и не два, много, слаженно действовали! Связь держали, стало быть, с правителем, обо всём заранее условились!

— Ах, пропади пропадом! — И Хрюша выбранился последними словами. — Всё впустую! Собаки трусливые! Рабами жили, рабами и сдохнут! Не могут иначе, без плети хозяйской!

Дома кончились, далее пустошь пролегала. Серп убывающей луны тускло освещал каменистую, неплодную землю, исстари никто не селился тут, а дальше ещё два ряда домов стояли, и город спускался вниз, к болоту. Ту сторону и стеной обносить не стали, на что брёвна да силу людскую тратить? Для чужаков неприступна, кто брода не знает.

— Атаман, скорее! — послышалось позади. — Солдаты по пятам идут!

Надсадно кашляя, из переулка вынырнул Мирон, следом Буслай, Пыряк, ещё с полдюжины своих, и последним прибежал Бардаш, тяжело ступая, покачиваясь и держась за бок.

— Ранен? — спросил Халзан.

— Стрела, — прохрипел разбоник. — Дойду до брода, не боись! — уверил.

— Ох, шибче, ребятушки, шибче! — поторопил Булат.

И они почти успели пересечь пустошь, когда из-за домов вылетел отряд лучников и обрушил на беглецов дождь стрел.

У кого щиты при себе были, те успели закрыться, прочим оставалось лишь петлять по-заячьи, спасаясь от смертоносного железа. Доспехи остались в брошенных домах, некогда было надевать да зашнуровывать. Поднятые с постелей, в порты на ходу впрыгивали, иные в исподнем бежали, едва успели мечи похватать.

Домчали до последних окраинных домов, навстречу два мужика с факелами выскочили:

— Туда, атаман, туда! — прокричали. — Там брод! — И побежали вперёд, освещая дорогу.

Позади кто-то охнул, простонал болезненно, выкрикнул проклятье.

— Давай, давай! — послышался сорванный голос Мирона. — Шевели копытами! В лодке перевяжу!

Опять вскрикнул кто-то, выдохнул задавленно. Эта стрела метче прежней оказалось, пал замертво сражённый разбойник.

— Вставай, Пров, подымайся! — метнулся к нему товарищ.

— Оставь, — прокричал Пыряк, — убит он! Свои ноги уноси! — И задохнулся, вскинул руки, рухнул наземь.

Стрела прошила его шею, острый наконечник торчал из горла, роняя с острия густые красные капли.

Кончились дома. Беглецы к болоту выскочили, похватали припасённые крепкие берёзовые слеги.

— Ступайте, ступайте, храни вас боги! — мужик, что вёл их, помянул имя Кроноса, осенил отряд знамением.

— С нами давайте! — позвал Хрюша. — Не пощадят они вас!

— А баб, детей на кого кинем? — спросил второй, ругнулся, плюнул в сторону. — Ступайте! — повторил. — Задержим их! Там ещё за сараем четверо наших сховались, дадим бой! Ничего! — сказал, перехватив взгляд Демиры. — Хоть умрём достойно! Не трусливыми собаками, а воинами! Свободными!

Она бросилась к нему, обняла крепко.

— Помолись за наши души Солнцу, — попросил он и робко коснулся губами её лба, так, как припадают к святыне.

У неё дыхание перехватило, колючими тисками сжало грудь. С того чёрного дня, когда отряд Аль Магруфа выжег селение солнцепоклонников, никто не напоминал Демире о её боге и её вере. А этот деревенский мужик помнил, чтил и творил обряды златому лику Солнца.

— Помолюсь! — обещала она, кивнула, прощаясь, и сошла с берега.

Болотная грязь чавкнула под ногами, скрыла сапоги по щиколотку, потащила вниз. Демира рванулась, вытаскивая ноги. Холодная дрожь скользнула по спине, страх поднялся, схватил липкой лапой, стиснул горло.

— Сюда, сюда, — Булат схватил её за локоть, потянул, — за мной иди, след в след, поняла? — И она почувствовала твердь земли под собою.

— Я за ней, — отозвался Халзан, — придержу, коль оступится.

— Я держусь! — Демира обернулась, кивнула ему. — Всё, нашла дорогу.

Хрюша ступил на тропу последним.

Недалеко уйти успели, когда выбежали на берег солдаты.

— Бей их! — заорали, но железо не достало беглецов, слишком дальним оказалось расстояние.

И помня о наказании государевом за то, что упустили мятежников, солдаты бросились в топь, и тогда стрельный град достиг своей цели.

Атаман последним шёл, закрывая широкой спиной маленький отряд, и принял всю силу подлого удара на себя. Качнулся вперёд, зашатался, и вопль Халзана: «Братка!» далеко разнёсся над болотом и утонул в страшном крике Демиры:

— Хрюша!

— Куда? — заорал Булат, схватил её, метнувшуюся в сторону, и рывком затащил обратно на узкую полосу брода. — Нельзя! Нет назад пути!

— Хрюша! — орала Демира, вырываясь и давясь слезами.

— Вперёд, топай, давай! — Булат прескверно выбранился и потащил её за собой. — Дальше чистая вода пойдёт, лодки там! До них бы добраться! — Темень скрывала текущие по его щекам слёзы.

Халзан подхватил обмякшее тело атамана, на себе поволок. Хрюша оставался в сознании, пытался что-то сказать, но все силы ушли на то, чтобы облегчить брату задачу, помочь довести себя.

Демира тащилась впереди, вздрагивая, сгибаясь в рыданиях, Булат следил, чтобы она не сошла с тропы, и сам беззвучно плакал, отираясь суетно, размазывая грязь по щекам.

Хрюша спас их всех, закрыл спиной, будто щитом, своей жизнью заплатил за их право встретить новый рассвет. Толку-то, что вопили в шаге от берега солдаты, бессильные вырваться из топкого плена. Размахивали руками, ища опору, рвались вперёд, но увязали всё глубже. Молились, рыдали, захлёбывались болотной жижей, принимая холодную беспощадную смерть.

Разве окупят их поганые души жизнь атамана и тех, кто собой прикрыл отход отряда, и других, кто сложил головы в мятежном городе?

Позади осталась заболоченная бухточка, дальше чистая вода пошла, лодки качались на ровной глади. Тяжёлые камни, как якорь, опущенные на дно, удерживали их, не давали унести течению. Разбойники спешно рассаживались, разбирали вёсла. Мирон схватил Демиру, бросил на скамью. Булат помог Халзану втащить в лодку Хрюшу. С полдюжины стрел торчало из его спины, кровь пропитала шерстяную рубаху, стекала вниз, промочила порты, в сапогах хлюпала.

Мирон сел на дно лодки, принял на колени большое, бессильное сейчас тело атамана. Халзан осторожно уложил брата на живот, стиснув зубы, вытащил первую стрелу. Хрюша глухо застонал, Демира вскрикнула, метнулась к нему, огладила его лицо, волосы, обхватила голову, целуя, мешая слёзы с кровью.

Халзан схватился за другую стрелу, но тихий голос атамана остановил его:

— Не надо, братка… Смертный час близок, не хочу новой боли…

Отчаянный крик Демиры перекрыл плеск воды под вёслами. Разбойники гребли, уплывая от города, не видя за пеленой слёз берега в предрассветной дымке.

— Не умирай! — молила Демира, зацеловывая окровавленные Хрюшины руки. — Только живи! Доплывём до берега, лекаря сыщем… Потерпи, милый!

— Тише, ласточка, помолчи, — судорога исказила лицо атамана, — не плачь, послушай меня.

— Всё, не плачу, слушаю, — дрожащими руками она отёрла мокрые щёки, — говори, Хрюша, говори.

Его рука крепко сжала её руку, и голос прозвучал твёрдо, привычно для командующего:

— Теперь ты главная. Ты сумеешь всех объединить, не дашь упасть. Ты знаешь как. Вы, — обратился к братьям и прочим разбойникам, — слушайтесь её. А ты, — взглянул на неё сурово и закончил, — до конца иди! И тогда только остановись, когда увидишь у ног своих пепел костей Аль Магруфа! Поняла меня?

— Да, атаман! Всё исполню, клянусь! — Она склонила голову, коснулась губами его лба.

Хрюша поднял руку, дотронулся до её волос, погладил.

— Ты лучшее, что со мной случилось, — признался.

— Не надо! — рыдания сжали ей горло.

— Сказала, плакать не будешь! — напомнил атаман.

— Не буду, не буду! — уверила она, спешно вытирая глаза.

Осознание неотвратимого сжало грудь ледяными тисками, и Демира жадно всматривалась в родные черты, боясь прослушать, пропустить последнее, что он скажет. Важное, то, что всю жизнь в себе несут и открывают лишь на исходе её.

И он сказал. Справившись с очередным накатом боли, разомкнул побелевшие губы и прошептал:

— Зубр я, Демира. Зубром меня нарекли.

Она задохнулась в крике, затряслась в плаче, кусая кулаки, обхватила его плечи, прижалась к ним мокрой щекой.

— Не плачь… — слова прозвучали последним выдохом.

— А-а-а! — заорала Демира, приподняла тяжёлое тело, затрясла в припадке слепого отчаяния. — Вставай, атаман! Вставай, веди свой отряд! А-а-а! Боги! Как можете вы быть такими безжалостными?! Солнце! Где твой свет?! Куда ты смотришь?! Вставай, Хрюша! Вставай!

Её, обезумевшую в горе, не трогали, не мешали выкричаться и, обессилев, рухнуть на дно лодки рядом с мёртвым атаманом. Когда перестала рыдать, сорвав голос, и застыла неподвижно, Халзан приподнял её, грязную, опустошённую, молча усадил себе на колени, обнял, закрывая от ветра полой своей дохи, и так доплыли они до берега.

Она ни слова более не проронила, ни слезинки, вдаль смотрела сухим, оцепеневшим взглядом, и её руки как лёд холодны были и не согрелись от рук Халзана.

Молча причалили к берегу, изладили носилки, положили на них тело атамана и зашагали на север. В лесном гарнизоне оставались верные люди, и отдохнувшие, сильные кони жевали в стойлах овёс, амбары не пустовали, оружия было в достатке. Вот только пешком до ставки цельный день идти, но, коль богам угодно будет, дойдут. Не битва вымотала маленький отряд, гибель начальника. Оттого брели медленно, придавленные горем, шатались, вздыхали и бормотали проклятия.

И заслышав топот копыт, опустили на землю носилки, подняли мечи, готовые встать в свою последнюю битву. Но не вражья конница выехала на опушку, свои. Симон, конюх, водил скакунов в ночное, пока стояли последние тёплые дни, и помощников с собою двоих взял.

Симон башковитый мужик был. Завидев зарево над городом, смекнул разом, что не пожар это, а вероломное нападение. И зная, что иного выхода из крепости нет, кроме как по болоту, повёл табун к озеру, спеша оказать подмогу атаману. Опоздал.

Сражённые горькой вестью, преклонили табунщики колени, постояли подле мёртвого тела.

— Что теперь? — спросил Симон. — И кто у нас главный?

— Я, — отозвалась молчавшая до того Демира.

— Ты? — Никлас, молодой и дерзкий разбойник, сощурил глаза, оглядел её. — Нами станет командовать баба? Это кто так сказал?

Халзан дёрнулся, Булат рот открыл, да молвить не успел, она вперёд метнулась, прыгнула на Никласа, с ног сшибла, села сверху, придавив коленями к земле.

— Что ты имеешь против, пёс? — взревела, локтем надавив ему на горло. — В атаманы не гожусь, по-твоему? Слабой меня считаешь? На силу проверить не хочешь? Может, сразимся? Победишь, принимай отряд под начало!

— Пусти! — простонал Никлас. — Бешеная!

— Ещё одно крамольное слово услышу, прирежу! — пригрозила Демира, поднимаясь.

— Оставь его! — Халзан подошёл, тронул её за плечо.

— Нас мало! — простонала Демира в отчаянии. — Из пяти сотен, что город держали, не наберётся и пяти десятков, притом с теми, что в ставке остались! Нас адски мало, ты понимаешь? И хуже всего, что мы врозь!

Никлас встал, отряхнул сухую глину с кафтана, потрогал шею, поморщился.

— Я в главари не рвалась! — жёстко прозвучал голос новой начальницы. — То была последняя воля атамана! Меня над всеми поставил! Не его! — показала на Халзана. — И не его! — кивнула в сторону Булата. — Выбрал бы кого из братьев, не перечила бы, сама бы его слушалась! Но он велел мне! И слушаться будете меня! Все! А кто противничать посмеет, железа отведает! Ясно? — рявкнула так, что мирно пасущиеся на опушке кони, всхрапнули, подавшись назад, заржали в испуге.

— Ну, коль на то воля атамана, — пробормотал Никлас, сплюнул, утирая кровь с разбитых губ.

При себе предпочёл держать мысли о том, кем приходилась Хрюше эта пришлая девка. Полюбовница, подстилка, шлюха. Разума лишился начальник, поддавшись велению плоти, похоть затуманила ему глаза. Должно, и погиб, её прикрывая, а умирая, над отрядом возвеличил. Мыслимое ли дело? Вперёд пропустил эту голодранку, братьев единородных подвинул!

— Вот такие, как ты, — Демира ткнула ему пальцем в грудь, — отворили ворота города государевым солдатам! Такие, как ты, маловерные, чёрное от белого не отличающие, пустили псу под хвост труды всего лета! Мы город в руках держали! Оставалось хлеба сжать, и всё! Сытая зимовка ждала! Ни одна собака к нам бы не сунулась, отбились бы, вчистую бы их расхлестали! Нет же, нашлись козьи морды! Лучшей доли возжелали! На что соблазнились? Думали, богато наградит правитель? Вельможный титул пожалует? Кому? Предателю? Да их головы первыми и полетели, когда солдаты в ворота входили! Не дурак Аль Магруф и не нужны ему люди, которые нынче нашим, а завтра вашим за медный грошик спляшут! И мне не нужны! — отрезала.

Прищурилась зло, оглядела отряд, спросила:

— Может, ещё кто думает, что я в атаманы не годна?

Тишина была ей ответом. Ни слова не сказали разбойники, стояли и смотрели на неё, ожидая решения. Молчание нарушил Мирон:

— Не об том хлопотать надо, кому повыше забраться, а об том, чтоб друг за дружку держаться! Смуту меж собой посеем, нас всех перещёлкают поодиночке! Тебя Хрюша командующей избрал, так тому и быть! Командуй!

— Мирон, тебе этого пустобрёха поручаю! — указала Демира на молодого разбойника. — Нет ему доверия! Глаз с него не спускай! В караул не ставь! В бои не бросай! Пущай в ставке сидит, чёрную работу выполняет!

— Демира! — Никлас бросился к ней. — Что ж так наказуешь-то? — взвыл в отчаянии. — Ведь при старом атамане разве где я окарал в бою? Разве смалодушничал? За что ж опала такая?

— За язык твой поганый! — отрубила она. — Ничё, потаскаешь воду, поколешь дровишки, подраишь котлы, подумаешь. Будешь вести себя должным образом, вернёшься в воинский строй! — И махнула рукой, давая понять, что разговор окончен. — По коням! — приказала. — Благодарю тебя, Симон, — в пояс поклонилась конюху, — ко времени твой табун! Теперь, коль богам угодно будет, к полудню до ставки доскачем! В путь!

Демира ещё в дороге почувствовала слабость, да свалила всё на переход и страшное потрясение утратой. И в ставку прибывши, ощущая жар и биение пульса в висках, не подумала передохнуть, отлежаться, а поднялась наверх, в ту комнатку, где случилась их первая с Хрюшей близость, куда за лето наезжали так часто. Достала из сундука рубаху, ту самую, что расшивала атаману сестрица. Когда и атаманом ещё не был и не Хрюшей, а Зубром звался.

Зубр! Имя-то какое, грозное, сильное, под стать старшему из братьев, первенцу. Зубром был, а стал Хрюшей, свинячью кличку носил, приняв удар вражьей сабли в лицо.

Так и не узнала Демира, в бою получил он своё увечье или пытали, глумились над ним люди государевы. Всё в тайне держалось, имя своё настоящее и то лишь перед смертью открыл атаман.

Демира вздохнула, так что в груди рвануло, заболело. Но слёз не было, все выплакала. Внутри, будто в огромном пустом зале с высокими сводами, метался, разбиваясь о стены, гулко выл ветер. Демира взяла рубаху, порты новые, суконные, утирку и спустилась вниз. Вместе с братьями, молча, с сухими глазами обмыла и обрядила того, кого мужем считала и любила, чей авторитет чтила и не роняла себя, слушая и подчиняясь.

Разбойники сложили за крепостью высокий погребальный костёр, прочие хлопотали, варили кулеш, выкатили бочонок вина из погреба на помин души атамана.

Хрюшу подняли на золотыми нитями затканное покрывало, сложили на груди руки, подали в ладони колосья пшеницы, золотые монеты. Потом разбойники подходили по очереди и что-нибудь оставляли в ногах атамана. Последний, прощальный дар. Кинжал, стрелу, златый перстень, пояс с красивой пряжкой.

Что отдать было Демире? Хрюша не дарил ей украшений, знал, ненавистны ей драгоценности. Не носила она ни ожерелья, ни серёжек, что особенно дороги были, принятые из рук любимого. Топорик бы положить на костёр погребальный, тот самый, что куплял ей ещё в Магрибе Ливий, каким она зимой от смерти спасла атамана. В череп лучнику врубила, и стрела, предназначенная главарю разбойников, не достигла цели, воткнулась в бревно стены.

В Кирхуке остался топорик, доспехи и лук со стрелами, лишь меч успела схватить в спешке.

Демира приблизилась к смертному одру. Долго смотрела на спокойное лицо атамана. Чистый белый лоскут закрывал то место, где прежде нос был, скулы заострились, резче очертился подбородок, и длинные, пушистые ресницы, что любой девке в радость, смягчали грозный образ, делая его тихим, торжественным.

Демира протянула руку, дотронулась кончиком пальца до Хрюшиных ресниц, погладила, чувствуя, как стынет сердце от холода мёртвого лица под рукой. Не мягкое живое тепло небритой щеки ощутили пальцы — твёрдость и неподатливость остановившегося бытия.

Опять пришли слёзы, полились легко по проторённой дороге, без судорожных всхлипов, без криков и проклятий. И жар, паливший виски, сполз на лоб, сжал брови, стекая в глаза.

Демира перебросила на грудь косы, длинные, ниже пояса, вынула из ножен кинжал, отхватила правую у самого затылка и положила в изножье покойного, к прочим дарам. Она слышала, как разом ахнули разбойники, различила голос Булата среди прочих голосов и благоговейный страх в нём и склонила голову, сложила ладони, читая молитву.

Подошёл Мирон, окропил тело атамана розовым маслом, и Демира едва на ногах удержалась, такой сильной волной подкатила дурнота к горлу.

Розы, опять розы! Розовые лепестки наполняли мраморную ванну в купальне Аль Магруфа, когда готовили в утеху государю молодую жрицу. С того дня аромат роз казался Демире тошнотворным, связанным с болью, тленом, смертью. И сейчас — мёртвый главарь разбойников и сладкий, фальшивый, праздный запах.

Булат подал ей факел, Демира поднесла огонь к краю покрывала. Парча вспыхнула, пламя быстро побежало по ней, спустилось вниз, жадно пожирая сухие ветки, вверх поднялось, скрывая в оранжевых лепестках лицо атамана.

Взревел победно огонь, дыма столп взвился к небу, качнулась земля под Демирой, и не удержалась она на ногах, рухнула в беспамятстве перед пылающим погребальным костром.

В скорби и мести

Очнулась Демира в постели. За приоткрытыми ставнями неслышно вздыхала ночная темнота. На сундуке у двери тускло горела масляная лампа, бросая круглую тень на стену. На лавке у оконца дремал Булат. Демира окликнула его, удивившись, как слабо прозвучал её голос. Он вздрогнул, метнулся к ней, подхватил за плечи, помог приподняться, подсунул подушку под спину.

— На-ка, попей, — подал глиняную чашку с травяным отваром.

Она глотнула, разобрала вкус сушёной малины и зверобоя, лёгкую медовую сладость. Пригубила ещё и отставила чашку, не под силу было выпить всё разом.

— Костёр догорел? — спросила, хотя знала ответ.

— Мы уж курган над тем местом насыпали, — отозвался Булат и добавил, сожалея: — Ты три дни в горячке провалялась.

— С горя заболеть недолго, — согласно кивнула Демира.

А ведь убийство родных, всего племени не прошло по ней такой немощью. Тогда достало крепости и на правителя броситься с жалким своим оружием, и насилие выдержать, и кнут. И от болезни сумела оправиться, и меч в руки взять, и обучилась владеть им, и обрушила на головы тех, кто отнял у неё всё.

А гибель Хрюши последний камень из-под ног выбила, потому что с приезда в Кирхук за него держалась, он твёрдой землёй был. А не стало его, и потеряла опору, не устояла, свалилась. Теперь подниматься надо, если отомстить хочет.

— Три дни, — повторила Демира, спуская ноги на пол. — И чё там они? Ропщут, что командующая — тряпка, с горячкой слегла?

— Никто не ропщет, — усталостью был полон голос Булата. — Пусть только попробуют, мы с Халзанкой им живо пасти позатыкаем!

— Только ты с Халзанкой? — уточнила Демира.

Хрюшин братишка оглядел её, покачал головой и принялся терпеливо загибать пальцы:

— Мирон, Буслай, Бардаш, Корнил, Йохим, Секач, Воля, Белян...

— Ладно, — оборвала она, — стало быть, не попрекают?

— Сказал же.

— Подай порты, — попросила Демира. Взяла чашку и допила отвар.

Булат скользнул равнодушным взглядом по её голым коленям, а прежде, увидев бы раздетой, глазами бы плавил, соловьём заливался, ласковых слов не жалея. А нынче угрюм. Ни до неё, ни до утех, ни до чего, горе глаза застит.

Встал, взял с лавки порты, протянул ей.

— Надо в Кирхук разведчиков выслать, — сказала Демира, — узнать, чем нынче дышит город, много ли солдат...

— Дышит? — переспросил Булат. — Ты смеёшься, что ли, начальница? Аль Магруф сапогом на горло встал горожанам, вздохнуть не смеют!

— Откуда знаешь? — Она подтянула пояс, встала. — Никак убёг оттуда кто, доложились?

— Сам вчерась в разведчики ходил, — хмуро пояснил он, — баб своих проведать, ну, и прочее тоже...

— Проведал?

— Проведал, Демира! — Его чёрные глаза теперь в упор на неё смотрели, застывшим, мёртвым взором, будто выгорело на их дне всё живое. — Задорка моя, ежели ты не знала, вдовой с малолетним дитём хозяйство вела. Дом добрый у неё был срублен, корова, курки. Так к ей наутро после резни десяток солдат на постой встали, обеда запросили. А она в котёл крысиного яда насыпала и перетравила всех. Не успела уйти, только в ворота, а ей навстречу ещё солдаты и увидали, что трапезная полна мертвяков. Мечами искрошили Задорку, бабы говорили, что хоронить было нечего, в простыню собрали, так на костёр и подняли.

— А дитё её? — оседая на лавку, спросила Демира.

— А мальчонку в колодезь бросили, — глухо выдохнул Булат, помолчал и заговорил дальше: — К Чаруше тоже подселились двое, и после обеда стребовали баню затопить. А потом и её саму в баню покликали, чтобы спинку потёрла, ублажила. Она и ублажила, лохань с кипятком на их опрокинула. Пока те варёные орали да по земле катались, выбежала со двора, а там уж другие. Она от их, а куда бежать, позади дом оставался, а левее мельня, она туда, на самый верх забралась, в окошко сиганула вниз и заразилась до смерти. Погибель выбрала, чтобы в руки их поганые не даться.

Демира хотела сказать, но слова не давались, лишь беззвучно шевельнулись побелевшие губы.

— К вечеру, — закончил Булат, — солдаты выгнали на площадь горожан и привели туда два десятка баб. Самых красивых выбрали. Сказали, что у кого солдаты на постое, то прежде дитё хозяйки будет еду пробовать, не отравлена ли. А потом баб тех повесили в назидание непокорным. И Липочку мою! — простонал чуть слышно. — Ни за что! Задорка с Чарушей хоть сколько-то поганцев на тот свет отправить успели! А Липа! Ничего не сделала! Она ж у меня девочка тихая, робкая, — Булат не мог дальше держаться, заплакал, торопливо отирая мелкие злые слёзы, — всё молчала, — прошептал, — улыбалась, никому зла не делала. Чистой девушкой взял её, а она с первой ночки и понесла... Не пощадили, что тяжёлая, повесили, как и прочих!

Демира бросилась к нему, обхватила, прижала к себе крепко, будто могла закрыть от беды и боли.

— Три бабы были, — вскрикнул Булат, — три! И троих ребят бы родили, а нынче ни одной не осталось! Были бабы, нету баб! Дети были бы, не дали детям родиться! Брат был, убили брата! Никого у меня нет больше, Демира! Только ты и Халзан!

— У меня тоже — только ты и Халзан! — Она гладила его закаменевшие плечи, помогая выплакать горе. — Отомстим, за всё отомстим! За баб твоих, за Хрюшу, за моих сродников!

Булат отстранил её руки, отошёл, отёр глаза.

— Почти семь сотен солдат стоит в городе, — сказал жёстко, — цельный гарнизон! Жители перепуганы, шею разогнуть не смеют, работают на их глотки ненасытные. Когда пробрался в Кирхук, уже схоронили всех, дышать нечем было от дыма погребальных костров. И лица у горожан чёрные — от горя и копоти.

— Идём вниз! — велела Демира. — Совет держать будем! Но прежде к кургану меня сведи, где Хрюша лежит.

Она долго стояла и смотрела на земляной холм, и теперь Булат поддерживал её, обнимал, закрывал собой от ветра. Демиру шатало от слабости, она переплела свои пальцы с его, слышала, как он тяжело вздыхает, отвечая своим невесёлым мыслям. В груди болело, будто проглотила острый камень, и он застрял внутри, царапая рёбра, колол сердце. Нет Хрюши. И это навсегда.

Она повернулась, уткнулась лицом в грудь Булата. Не плакала, просто стояла, закрыв глаза, обдираясь щёкой о его грубую шерстяную безрукавку. Его ладони коснулись её головы, спустились вниз, погладили, убрали за ухо неровные пряди остриженных справа волос, поправили растрёпанную, неприбранную, одну теперь косу. Демира подняла голову, встретилась взглядом с его глазами — бесцветными, погасшими. Он молча взял её за руку и повёл обратно в крепость.

В трапезной комнате разбойники сидели за столом и играли в кости. Мирон подшивал пимы, Халзан рассматривал старую карту Кирхука и окрестностей, думал, сдвинув брови и запустив пальцы в густые кудри.

Демира подошла к нему, положила на плечи холодные руки. Он вскочил, повернулся к ней, обнял крепко.

— Замёрзла как! — охнул, сжав её ладони в своих. — Присядь, выпей вина, согрейся. Только вот в горячке металась, а на холод идёшь.

— Мы до Хрюши ходили, — пояснил Булат.

Принёс кувшин с вином, налил в деревянную чашу, подал Демире. Хлеба кус отрезал, сыру ломоть.

— Подкрепись, болезная.

— Похлёбка осталась от обеда, — вспомнил Халзан, — погреть? Поешь?

— Погрей, поем, — согласилась Демира.

Отпив глоток вина, она вдруг ощутила сильный голод и обрадовалась. Значит, отступила хворь, возвращаются силы.

Халзан к печи пошёл, а Демира придвинула к себе карту, задумалась, рассматривая изгибы дорог.

— Хлебай на здоровье, — Халзан поставил перед ней миску. — Жидковата, последняя, а ты хлебца накроши.

— Спасибо, золотой. — Она зачерпнула ложкой варево, принялась есть.

— Думки есть у тебя какие? — спросил он, перехватив её устремлённый на карту взгляд.

— Есть немного, — кивнула Демира. — Дозоры исправно ставите? — спросила.

— Нравится мне наша командующая! — коротко рассмеялся Булат. — Какова, а? Только от жопы отлегло, тут же дозорных с нас справляет!

— Поговори мне! — привычно отругнулась она. — Так что? Ставите?

— Так не пальцем же деланы, Демира! — взвыл обиженный меньшой.

— Добро, — отозвалась она. — А на дороге ставите?

— На дороге — нет, — ответил Халзан.

— А надо бы!

— Людей мало, Демира! Хотя, пока ты хворала, полдесятка прибавилось!

— Полдесятка! — она облизнула ложку, улыбнулась. — Славный прибыток! Откуда они прибились? Никак с Кирхука бежать посчастливилось?

— Не, — махнул рукой Булат, — то деревенские!

— Деревенские? — лицо Демиры помрачнело. — Как дорогу нашли? Хрюша никому не велел о ставке сказывать! — добавила запальчиво. — Свои только и знали! А кто в городе к нам примкнул, те не ведали!

— Я их привёл, — сказал Булат, — когда с Кирхука шёл. В лесу встретил.

— Чужим путь сюда заказан! — жёстко напомнила начальница. — Никому теперь не верю! Сыщется слабый духом, сдаст нашу ставку!

— Не, — уверил меньшой брат, — эти не сдадут.

— Так, — Демира поднесла к губам миску, допила остатки похлёбки и отставила пустую посудину, — нужны дозорные на дороге в Магриб. Но прежде надо сыскать соглядатая в Кирхуке, чтобы беспрепятственно сюда приходил раз в седмицу, вести приносил. Или знал, как иначе известить, ежели самому пойти не сподручно. Нам нужна постоянная связь с городом. Ты в Кирхук как прошёл? — спросила Булата. — По озеру?

Он кивнул.

— Другой дороги-то нет. Ворота охраняют денно и нощно.

— А брод как сыскал? — удивилась Демира. — Со стороны воды-то как на брод выйти, в болоте не утопнуть?

— Кривжиной избы конёк крыши прямёхонько на брод глядит, — пояснил Булат, — надо лишь лодку на него править, и точнёхонько в брод упрёшься!

— Так ночью не видать же конька!

— Видать! — возразил меньшой. — Он на его болотных гнилушек навесил, какие в теми зелёным светятся!

— Ступени Кроноса к его подножию! — от сердца сказала Демира. — И после смерти помогает нам Кривжа! Добро! Стало быть, ждите гостей, псы государевы! Слушайте, — сказала товарищам, — поступим так...

Неделею позже задремавших постовых разбудил людской крик, погнал на главную площадь Кирхука. Солдаты растолкали толпу, пролезли вперёд и взору их предстало страшное зрелище.

Посреди площади рос большой старый орех. В его тени любили отдыхать торговцы, путники привязывали коней ко вбитым в ствол колышкам, в дни свадеб женихи украшали ветви дерева лентами. Верили, чем выше влезут, тем дольше проживут с супружницей в любви и согласии. Иные ленточки трепетали на самой верхушке, куда только кошке впору забраться.

А нынче на толстых нижних ветвях болталось в петлях восемь трупов. И у всех были изуродованы лица, вырезаны носы. Отряд Демиры передавал привет правителю, справлял поминки по атаману.

— Ка-ак? — взревел, наливаясь багровой яростью, командующий гарнизоном. — Откуда вошли? Живы, стало быть? Не утопли в болоте? Посты удвоить! Прочесать лес! Найти!

Того и надо было Демире, из города солдат выманить. Числом государевым воинам уступая, её отряд оставлял за собой первенство позиций, зная в лесу каждую тропу, каждый овражек. А солдаты топали по незнакомой местности наугад и попадали в хитроумно расставленные ловушки. Более сотни за неделю сгинуло.

Тогда отправил командующий гонцов в Магриб, но и те пропали на проклятой дороге. Не зная, как извести мятежный отряд, трясясь за свою шкуру, заперся начальник с остатками воинства в крепости, а в Магриб послал почтового голубя. Все худые вести честно обсказал, не страшась гнева правителя. Всё одно — кара: там плаха, тут разбойники вздёрнут и нос отрежут. И остался ожидать ответа да бессоницей маяться, вздрагивая в постели от каждого шороха.

В последнюю вылазку перехватили разбойники десяток солдат, везущих из Магриба в Кирхук две бочки крепкой медовухи. Люто бились. С Демирой всего трое были: Белян, Буслай и Секач. На каждого по два, а то по три противника выпало, но внезапность послужила союзницей мятежникам. Выскочили из леса, врубились в колонну, сразу положив четверых, и закипела битва. Когда сразили всех, оглядела атаманша товарищей своих, порадовалась, что живы, целы, лишь Буслайке вскользь по руке досталось. И велела в кучу свалить убитых, прямо на залитой кровью дороге. А после посымала с их голов шеломы и один на другой составила. Точно миски после знатной трапезы.

Разбойникам не по себе сделалось. К врагу нет жалости, но над мёртвыми зачем глумиться? Не по чести, не по-людски поступок! Мёртвые сраму не имут, но убил, и сведены счёты! Больше нечего делать!

— Это посланье Аль Магруфу! — сквозь зубы бросила Демира. — Пусть, когда увидит их, уразумеет всю глубину моего милосердия!

И никто из троих не посмел возразить в ответ.

Вернулись в ставку засветло, коней привели, богатую добычу. Обрадовались разбойники дубовым бочкам, будет чем горло промочить после ратных подвигов. Булат и Халзан дожидались свою начальницу, скрывая волнение, прогоняя худые мысли. Бросились навстречу, заключили в крепкие объятия.

— Обождите, замараю вас, — сказала Демира, отстраняясь, — кровь их поганую смою сперва.

— Хромаешь чего? — встревожился Халзан, увидев, как идёт она, припадая на левую ногу. — Ранена?

— Ушибла, — ответила она, — камня не заметила. Пошли на двор, — попросила, подавая ему кувшин, — полей, умоюсь.

После гибели Хрюши они мучительно нуждались в друг друге — Демира, Булат и Халзан. Точно, собравшись вместе, могли заполнить бездонную пустоту в душах своих. Подолгу молчали, сидя рядом, грелись, прильнув плечо к плечу.

Живой нрав Булата помалу брал своё, вытаскивал его из бездны отчаяния. Опять шутил меньшой, говорил скабрёзное, восхвалял дивную красу командующей. Демира беззлобно отругивалась, грозила разными карами. Только дальше слов дело не шло, не распускал Булатка руки, как в былые дни. Точно надломилось в нём что-то после гибели Хрюши и кирхукских женщин.

Демира принимала его дурачества так же спокойно и безучастно, как принимала молчаливую любовь Халзана. Средний брат не то, чтобы осмелел после гибели старшего, а просто держать в себе то, что сердце наполняло, не мог больше. И сейчас, глядя, как умывается Демира, замер, перестал воду лить и поставил наземь кувшин. Она обернулась недоумённо, окликнуть его хотела, а он опередил, взял в ладони её лицо, наклонился и коснулся губами её губ. Лишь на миг, чуть дотронулся и отстранился, будто сожалея, что опять сорвался, не устоял. Повернулся и в дом пошёл.

Так было уже, раза два или три. Молча подходил к ней, наклонялся, целовал, едва касаясь, и уходил.

Демира вздохнула, бросила на плечо утирку, пошла следом. Подойти бы к Халзану, обнять крепко, погладить застывшие плечи, прижаться губами к тёмным, пахнущим ветром и осенью кудрям, точно таким же, как у Хрюши... И Булат стоит у печи, скрестив на груди руки, отстранённый, далёкий, заледеневший в своём горе и своём одиночестве. Смотрит в никуда. Глаза — глубокие, чёрные, точно такие, как у Хрюши... И она — выжженая внутри, бессильная сделать первый шаг. Нет Хрюши, и жизни нет. Плывут по течению, как щепки разбитого кораблика, подхваченного ливнем.

— Мы медовуху-то будем нынче пробовать аль нет? — выдернул её из оцепенения весёлый голос Мирона. — А, командующая? Не зря, небось, везла-то, надрывалась?

— А ты всё туда же, старый мухомор! — подначил его Булат. — В твои года киселёк овсяной хлебать да ложиться с петухами!

— Старый конь-то борозды не портит! — заершился Мирон.

— Но глубоко и не пашет! — осадил его языкастый меньшой.

— Так чё, командующая? — встрял и Буслай. — Распробуем трофей-то? Мне рученьку посечёну залечить надо, а то не усну!

— Да кто ж вам не даёт? — пожала она плечами. — На здоровье! Не упейтесь в дрова только!

— Сама-то спробуешь? — спросил Халзан.

— Чего ж отказываться? — она грустно улыбнулась. — Айда на стол накроем.

Собрали нехитрую трапезу, каша, сало да хлеб. Притащили кадушку груздочков свежего посола. Не богаты запасы, но хлеба вволю, и то радует. Мирон выбил из бочки пробку, нацедил в ендову, хлебнул, крякнул и довольно отёр седые усы.

— Ай, да начальница! Уважила! Хорошо зелье, крепко! За твоё здоровье пью! Сто лет живи без хвори!

— Сам не болей! — отозвалась Демира, отпивая медовухи и передала ендову сидящему рядом товарищу.

Так при прежнем атамане ещё заведено было: после удачной вылазки все пьют по очереди, по глотку из общей чаши, а после уж из своих. За дружеской беседой, толком и не поев, Демира осушила одну чарку, вторую и охмелела так, что за столом и уснула.

— От так командир! Пропил мундир! — заржал пьяный Мирон. — Нам сказала: "Не упейтесь", а сама-то!

— Ты у меня добалаболишь, пень трухлявый! — пригрозил Булат, едва ворочая языком.

— Демира! — позвал Халзан и легонько тряхнул её.

— Ага, достучишься, как же! — буркнул Мирон, окуная усы в медовуху. — Теперича до утра пановать будет!

Халзан встал, стащил с лавки беспробудно спящую начальницу, взял на руки и пошёл из трапезной.

— Э, стой! — рванулся следом конюх. — Куды ты попёр её?

— Да угомонись ты, мерин сивый! — Булат дёрнул его за рубаху, усадил обратно. — Чего он ей сделает? Разует да спать положит!

— И сам рядком лягет! — не унимался Мирон.

— Да чтоб ты обосрался в Солнцеворот! — в сердцах посулил меньшой. — Ступай! — махнул рукой в сторону лестницы. — Блюди, святоша старая! Не наблюй по дороге только!

— Срамоты не допущу! — уверил упрямец, стукнул себя кулаком в грудь, поднялся и, шатаясь, побрёл наверх.

— Чё припёрся? — нелюбезно встретил его Халзан. — Подсобить хошь? Ну на, разувай её!

Он уже уложил Демиру на постель и снял один сапог с ноги, размотал портянку.

— Давай, иди сюда, мудя седая, — позвал Мирона, — разувай атаманшу далее, коль думаешь, я не справляюсь!

— Да не! — смутился конюх. — Я это! Чтобы порядок! Чтобы без блуда! А то ты с ей, как с зазнобушкой! А она командующая! Хрюша сам её атаманшей над всеми поставил!

— Ой, иди ты в жопу! — разозлился Халзан. — Командующая ваша лыка не вяжет! При ней остаюсь, не пользовать, пока дрыхнет в беспамятстве, а чтобы никакая собака спьяну не пристала! Ясно тебе? Таперича вали отседа! — отворил дверь и вышвырнул Мирона вон.

Сходил к себе, принёс тулуп, постлал на сундук, лёг. Не кровать, ноги не вытянешь, только так, к животу подогнувши. Полночи промаялся, ворочаясь, все бока измял, к утру только забылся сном. А когда проснулся, Демирино лоскутное одеяло, обвязанное по краям толстой шерстяной ниткой укрывало его до шеи, а её постель была пуста.

Триединство

Халзан поднялся, расправил занемевшие плечи, обулся и спустился вниз. В кухне заспанный Белян собирал со столов грязную посуду, а Мирон растапливал печь.

— Что, дозорный, прокараулил? — осклабился ехидно, увидев охранителя атаманши.

— Пошёл ты в жопу! — отмахнулся Халзан. — Куда она денется с гарнизона? Ежели только не взбрело что в башку с похмелья, поехать куда, — нахмурил чёрные брови. — Никуда не сорвалась? — спросил встревоженно.

— Экая любовь, гли-ко, Белянка! — пуще прежнего развеселился Мирон. — Сам надумал, сам и заполошился! Тут твоё начальство беспутное! — успокоил. — Похмельем мается, с рани на всех наорала, что грязно, делов нараздавала, а сама последний квас с хреном допила и в лес ушаландалась. Во, сказала, — он выразительно чиркнул ребром ладони у себя под горлом, — вы у меня все где, свиньи поросные, пропойцы безмозглые! А сама, — добавил с обидой, — будто и не пила с нами! Будто не ты её вчерась спать беспамятную отволок!

— Это она злая, потому что шваль всякая на дороге попадается, пешки, мелкая сволота, — вздохнул Халзан, — а ей нет мочи ждать, поквитаться надо! И напилась потому, чтобы забыться хоть на миг! Где ж крючконосый этот? — вздохнул тоскливо. — Что ж не нанесёт его в наши леса нелёгкая? Да тот ещё, враг её самый лютый, что про золото сказал правителю. Далером его кличут, али как?

— Далерка, Далерка, забери его холерка, — кивнул согласно Мирон, — попадётся, Демира его кишки по всем берёзам размотает!

— Пойду, сыщу её, — решил Халзан.

— Нет нужды, брательник твой с ней упёрся, — ответил конюх. — Мож, подстрелят зайчишку аль птицу какую, всё в котёл, всё польза.

— Ну, добренько, — Халзан подошёл к ведру, зачерпнул ковшом воды, жадно выпил, утёр губы. — Я во двор, спрошу хлопцев, пущай и мне работу дадут.

— Давай, топай, — согласился Мирон, — работы на всех хватит.

Демира и Булат шли по лесу, загребали ногами опавшие листья, молчали. Видел меньшой брат, не до разговоров начальнице, смурна, вымотана тяготами дум. Не с чего веселиться. Атаман погиб, город пришлось оставить, отряд и сотни числом не насчитывает. И с каждым днём дух воинства слабнет, угрюмы все, немногословны. Выбиты из седла, и коней унесло кровавой бурей. Рассыпается братское единство, по углам все, и не ровен час, когда каждый будет лишь за себя, ослабнувший подставить плечо, не верящий в силу свою и правду. И как укрепить их, поднять с колен, заставить поверить, сплотить тесно, как прежде?

Порскнул из-за кустов заяц, отбежал и остановился, замер средь пожелтевшей травы, точно не видя опасности. Демира плавно завела руку за спину, сняла с плеча лук, вытянула стрелу из колчана.

— Не стреляй! — нарушил лесную тишину громкий приказ Булата.

Заяц испуганно прянул ушами и стрекотнул в сторону. Демира опустила оружие, цыкнула досадливо.

— Что ж ты орёшь, как в заборе застрявший? Спугнул! — повернулась к нему, легонько стукнула по лбу древком лука. — Кусок мяса сам в руки шёл, балда! — вздохнула с сожалением. — Пока осень, дичи вдоволь, бей да соли впрок! А зима придёт, коней с голодухи в похлёбку резать станем!

— Иди сюда, — Булат потянул её за руку.

Огляделся, сообразил и быстро зашагал к тем кустам, откуда выскочил заяц. Раздвинул ветви, посмотрел.

— Ну, точно! — рассмеялся с тихим изумлением.

Под корнями, из сухой песчаной норы выглядывали три мокроносые мордочки зайчат.

— Листопаднички! — ахнула Демира.

Булат вмиг разобрал, что не заяц на поляну выскочил, а зайчиха, от детёнышей отводила охотников, на себя удар принимая. И от материнской жертвенности слабенькой малой зверушки, от вида беззащитных пушистых комков с прижатыми испуганно ушами, вдруг горло сдавило Демире, и слёзы побежали по щекам.

— Ты что? — испугался Булат. — Что с тобой, дурная ты баба? Чего ты ревёшь?

Она махнула рукой и пошла вперёд, не выбирая дороги, продолжая плакать, не в силах остановиться.

— Погоди! — Булат догнал её, схватил за плечи, развернул к себе. — Не реви, говорю тебе! — потребовал сердито. — Не реви!

Коснулся её мокрых щёк, отирая влагу, и вдруг наклонился, прижался губами к её губам, и она раскрыла их, ответила. Они целовались, глотая солёные слёзы, жались друг к другу, слепо, отчаянно, как воробьи под дождём, и боль и надежда метались в поцелуе — найти, обрести, встать и удержаться.

Она первая отстранилась, но не вырвалась грубо, лишь чуть подалась назад и тихо сказала:

— Так нельзя.

— Почему? — тоской был наполнен голос Булата. — Потому что я Хрюшин брат? — спросил то, что она сказать не решалась.

— Да, — ответила Демира еле слышно.

— Так и должно быть! — горячо уверил он. — Только так и можно! Я брат Хрюшин, а ты жена его, а значит, сестра мне! А я брат твой! И Халзан тоже! Только кровного родства меж нами нет, но есть другое!

— Ты — брат мой, — медленно повторила она, — и Халзан тоже, — и смутное понимание, близость выхода зародились в сознании, но ещё неделя минула, прежде чем она сумела разобрать истину слов Булата.

Скверная то была неделя. Совсем пустая, сколь по лесам не шастали, с разных мест выходя на дорогу и ставя облавы, а всё бестолку, никто не попался. С города тоже вестей не было. Не то прибили связных, не то хвороба приключилась или ещё беда какая. Не дознаться, лишь догадки строить. Булат дважды порывался в Кирхук пойти, да Демира не пустила.

— Подождём! — сказала, как отрезала. — Кто умеет ждать, дождётся большего!

Разбойники злые ходили, задирали друг дружку, цепляли на ровном месте. Йохим и Жменя всерьёз подрались, разукрасили морды кулаками. Демира поздно подоспела, уже Халзан разнять успел. Растащил драчунов в разные стороны, всегда сдержанный, тут из себя вышел, орал:

— Нешто дел других нет, как меж собой грызться? Нас и так полторы калеки! Давайте, перережьтесь все, то-то радость Аль Магруфу будет! Сами за него всю работу сделаете!

— Ишь, — невесело усмехнулась командующая, — каков силач! Двоих мужиков, будто котов пакостливых, за шкирки держит, а те и не трепышшутся! Ну-ка, может, и меня победишь, а? Давай-ка, схлестнёмся, разгоним кровушку!

— В своём ли ты уме, начальница? — охнул средний брат, отпуская смутьянов.

— Да чего там! — фыркнул Жменя, вытирая разбитый нос. — Сразись с ней! Всё забава, а то совсем тоска заела! И вам утеха, и мы поглядим!

— Айда на двор, — Демира хлопнула Халзана по плечу, — не бойся, насмерть не забью.

Разбойники потянулись из дома, радуясь хоть какой-то затее. Встали вокруг поединщиков. Мирон притащил ведро и стукнул в него черпаком, возвестив начало боя.

Демира бросилась на противника с подлинной яростью, кулак со свистом прошёл, Халзан едва голову увернуть успел. Бешено хлесталась атаманша, точно вернулась в прошлое, в Хрюшины уроки, что не прошли даром. И взяла-таки верх, сшибла соперника с ног. Да только роняя, ощутила, как податливо его тело, слабо сопротивление. Но довела игру до конца, прыгнула сверху, выкручивая руку за спину.

— Довольно, довольно! — застонал Халзан. — Твой верх, проиграл я!

Разбойники загудели вразнобой, хваля победительницу и срамя побеждённого.

— А чё! — сказал Мирон. — А кто сомневался-то? Атаманша же! Сам Хрюша и учил её!

— Вставай! — потребовала Демира и протянула Халзану руку.

Пальцы утонули в его широкой ладони, поднимаясь, он посмотрел на неё, и она успела прочесть насмешку в его чёрных глазах. Не злую, покровительственную. Как мамки на неразумных детей смотрят, прощая им все шалости.

Кровь бросилась в голову воительнице. Она быстро оглянулась — мужики уходили со двора, никто не глядел в их сторону.

— Зачем поддался? — прошептала Демира.

— Так что мне делить-то с тобой? — пожал плечами Халзан. — Ты ярость бессильную выплеснуть хотела. Резвись на здоровье!

И она, обиженная, сердитая, вдруг сделала совсем не то, что хотела. Рука поднялась, чтобы толкнуть, или за кудри дёрнуть, или ещё как насолить, а тело навстречу метнулось. Влетела в широкую его грудь и поцеловала — быстро и сильно, и прочь побежала, не дав опомниться. А взбегая на крыльцо, спиной поймала сочувственный, насмешливый взгляд.

К вечеру вернулся с вылазки маленький отряд под началом Булата. Сбросили на стол трёх уток, поставили лыковый кузовок, полный брусники.

— Ну, что там? — Демира поднялась с лавки, с тревогой оглядела усталых разбойников.

До рассвета ещё отбыли, а воротились вот только.

— А ты всё пропустил! — расхохотался Мирон. — Командующая наша брата твово на обеи лопатки при всех положила!

— За что ты избила Халзанку, Демира? — улыбнулся Булат, обнимая начальницу за плечи.

— Да моча в голову ударила, ристалище устроила! — Мирон, пока ходил в погреб за салом, успел хлебнуть медовухи и слов не выбирал.

— По зубам-то схлопочешь у меня! — пригрозил Халзан. — И на года не посмотрю, пердушка болтливая! Так, кости размяли, — пояснил брату, — а то засиделись совсем!

— Ага, размяли! — продолжал веселиться Мирон. — Она тебе два ребра сломала!

Халзан закатил под лоб глаза и нарочито громко вздохнул.

— А чё, она может, — оттопырил губу меньшой, — и ребро сломать, и хребет переломить!

— Есть вести с города, Булат? — измученной ожиданием Демире было не до шуток. — Да отвечай же, не томи! — взмолилась.

— Нету, начальница! — он опустил голову, стыдясь смотреть ей в глаза. — Бесцельно пробродили, лишь ноги набили понапрасну. И соглядатая не дождались, и дорога пуста.

— Да не сидеть же им за стеной до зимы! — воскликнула в сердцах Демира. — Когда-то и выйти должны! Не может быть, чтобы всегда так!

— Ты б сходила, помолилась свому богу, — предложил Булат, — сил нет, правда. Ждать да догонять — хуже нет. Домает нас это ожиданье! Мирон, поесть дай чего! — попросил и сел на лавку, стащил с ноги промокший сапог.

Демира стояла, отвернувшись, смотрела, как Йохим подбрасывает в печь дрова. Она поняла уже всё, нашла решение, лишь ночи дожидалась.

И когда разбрелись по комнатам уставшие разбойники, и задремал старый дом, она поднялась с постели, набросила на плечи шерстяной платок, отворила дверь и вышла в коридор. Добралась на ощупь в темноте до крайней горницы. Там прежде Булата спаленка была. Он, нежиться любя в постели, сам сколотил большущую кровать и всё шутил, что приведёт сюда своих зазнобушек, всех, разом. А если повезёт, тогда и фей лесных.

Теперь здесь спали оба брата. Подолгу не ложились, молчали в мыслях тягостных, или вино потягивали, переговаривались негромко. Полоска света под дверью сонным лучиком лежала. Ещё не улеглись, как и во всякий день. Демира нашарила ручку, толкнула её и вошла.

Булат и Халзан в исподних портах и нижних рубашках сидели на краю кровати. На сундуке стояла оплывшая свеча, лежал кусочек сыра в тряпочке, и медовуха плескалась на дне широкой ендовы.

— Пьёте? — невесело улыбнулась Демира. — С горя? Я тоже с вами выпью! — прошла, присела рядом, взяла чашу и отхлебнула.

— Чего ты, командующая? — удивился Булат. — Вести какие? Соглядатай пришёл из города?

— Вести — пудов на двести! — передразнила она, утёрла губы и встала. — Ты сказал, я сестра тебе? — напомнила о давешнем разговоре. — Тебе и Халзану, так? Только не кровная? А нам по крови никак не побрататься, но можно по-другому. — Она опустила руки, и скользнул с плеч тёплый плат, упал, стал враз ненужным.

— Ты чего, Демира? — сдвинул брови Булат. — Загадками толкуешь? Чего пришла-то среди ночи?

Халзан смотрела на неё и молчал, подрагивая уголками губ в полуусмешке. Он понял всё, но не хотел поверить. И лучше бы уйти ей, поискать другой путь, вдруг отыщет?

— Это объединит нас навсегда, — сказала Демира, и слова в тишине прозвучали тяжеловесно и доподлинно, как древнее пророчество. — Это отринет от нас всякий страх и все беды. Соединившись, мы обретём силу, которой не будет равных. Ничто не остановит нас. Ничто не сокрушит. Мы станем крепки, как железо! Непобедимы, как огонь!

Булат и Халзан застыли, не в силах ни звука проронить, ни взгляда оторвать. Демира, как видение богини. На ней рубаха белая, одна коса расплетена и по груди волной течёт, а слева стриженные пряди на щёку падают и до плеча не достают. И чёрное перо волос на белой ткани, как день и ночь, как свет и мрак. И бездна — очи, мудрость тайных знаний в них, которой братьям не постичь, но может показать она, поведать может.

Легко поднялись её руки, развязали тесёмки ворота, скользнули с плеч льняные рукава. Спустился на пол снежным ручейком последнего покрова холст. Демира переступила через него, и встала у ложа, непогрешимая, бесстрастная, и, братьям показалось, что тело её светится, и сумрак тает.

Булат и Халзан в одноголосье шумно выдохнули, впились глазами в рисунки на её груди, проследили путь длинных завитков, цветков и стрел, идущих вниз по животу к бедру.

— Кто первый? — спокойно спросила Демира.

И, не получив ответа, сама определила:

— Давай-ка ты, Булат. Ты посмелее будешь.

Халзан не трус, она сказала о храбрости другой — бесстрашии в делах любовных, и он всё понял, зачарованно кивнул, застыв на месте. Булат сидел, не двигаясь, сражённый её красотой, равнодушием, силой и верой в то, что она сделает сейчас во имя их спасения.

— Что? — улыбнулась она. — Смотрите и медлите? Прогоните меня?

— Кто же, — подсел и пресёкся голос Халзана. Он облизнул сухие губы и договорил: — кто же откажет себе в таком подарке?

— Нет дураков таких, — прошептал сдавленно Булат, но не сделал движения навстречу Демире.

Она опустилась спиной на мягкий травяной матрас, застеленный тонкой старой мешковиной. Разбросала руки, будто раскрыла крылья, обняла одной Булата, другой Халзана. Их ладони ожили, прикоснулись к её обнажённому телу, сначала робко, потом решительно, уста слились с устами, дыханье сбилось, стихли голоса до шёпота, и темнота блаженства оглушила, спутала сознание.

Булат нетерпеливо, жадно соединился с ней, захваченный первобытной страстью, бессильный совладать с желанием, и испугался её стона, подался назад, но она схватила его за плечи, крепко, до боли, прижала к себе одной рукой, а другой отыскала в полумраке руку Халзана и сплелась с его пальцами.

Демира закрыла глаза и увидела реку, позолоченную рассветным солнцем. Она вступила босыми ногами в тёплую воду, пошла по мягкому песку, спугнув стайку краснопёрых серебристых мальков. Вода достигла колен, обняла, обласкала прохладным шёлком. Демира наклонилась, зачерпнула из реки, опустила в ладони лицо, сделала ещё шаг, постояла, качаясь в водной ряби, и вдруг навстречу поднялась волна, накрыла, захлестнула с головой, сорвала дыхание. Девушка встрепенулась, вскрикнула от внезапности пришедшего счастья и беспечной свободы и услышала негромкое, успокаивающее:

— Тише, Демира, тише... Всё уже, всё...

— Что? — выдохнула она, возвращаясь в реальный мир, осознавая на себе тяжесть мужского тела и жар его внутри себя. — Что — всё?

— Ты как река, что в половодье смывает берега, — горячие губы Булата коснулись её виска, руки скользнули в волосы, подняли их, рассыпали сквозь пальцы, — ты силу льёшь, как будто водопад...

— А ты тот ветер, что несёт в реке волну, — рассмеялась она, приподнялась, расправила сбившееся под спиной полотно грубой простыни. — Иди ко мне, Халзан! — позвала, потянула нетерпеливо за руку, боясь, что утихнет, угаснет то, что отдал ей Булат, что переполняет, хлещет через край, что нужно передать скорее второму брату.

Халзан неловко опустился на неё, обнял и, прежде, чем слить свои губы с её губами, а тело с её телом, прошептал смущённо, встревоженно:

— Я боюсь сделать тебе больно, Демира.

— Ты же любишь меня, — напомнила она, ободряя, — а значит, больно мне не сделаешь, — и он стал тяжёлым, вжал её в ложе, вошёл в неё, забрал её. Она удержала невольный крик, глухо выдохнула, стиснув зубы. Познавшая долгие жаркие ночи с большим и сильным Хрюшей, она такого прежде не ведала, и теперь поняла отрешённость Халзана от плотских утех. Слишком большой, слишком — даже для неё, смелой, решительной и многое повидавшей.

Он понял всё, почувствовал, как замерла она, сковалась, отер слезинки с её щёк. Желая разумом прекратить это безумие, не в силах был с ней разлучиться плотью. Но она успокоила, прогнала его страх, нашла решение.

— Не так, Халзан, не так... Ляг на спину, я буду сверху...

И когда опустилась на него, то снова шагнула в реку, ждущую свою жрицу в утро Солнцеворота. Скользнула ниже, глубже погружаясь в благодатную влагу, спиной почувствовала тёплые ладони Булата. Он поддержал её, помогая свершить ритуал, принести себя в жертву и взять с алтарного ложа.

Боли больше нет, нежность рук Халзана на бёдрах, будто пена прибоя, пальцы мягко скользят приливом течения. Как далеко зашла она, берег не виден! И вот подоспела волна, народилась из недр реки, поднялась, тугая, высокая, и медленно пошла навстречу. Демира вскрикнула, чувствуя её приближение, задохнулась, застонала, зашептала сбивчиво, призывая её, торопя. Скорее, волна, скорее! И когда горячий поток захлестнул её с головой, она закричала облегчённо, ликующе, в полный голос.

— Хватит, Халзан, хватит! — оборвал видение испуганный голос Булата. — Ты её покалечишь!

Демира обессиленно скользнула вниз, прижалась к широкой груди Халзана, услышала его виноватое: "Прости".

— Всё хорошо, — голос ей едва повиновался, и тут же пришло осознание содеянного.

Она приподнялась, поймала встречный, покаянный его взгляд, обернулась на Булата и прочитала ту же растерянность в его глазах и то же сожаление.

— Родные же! — воскликнула счастливо, затормошила братьев, радостно смеясь. — Теперь родные! Вместе навсегда! И никого нет нас сильнее!

— Мы вместе! — понял, вторя ей, Халзан. — Булат! Мы вместе! — и крепко обнял брата и Демиру.

— И ближе и родней нас нет! — подтвердил меньшой.

— Теперь всё сладится! — уверила Демира.

Больше не будет делений, сомнений, отстранённости. Теперь так — вместе и навсегда, сильные, несокрушимые в своём триединстве.

А потом они тихо лежали рядом, она в середине, с одной стороны Булат, с другой Халзан, и руки гладили руки, перебирали волосы, играли колечками кудрей, очерчивали контуры рисунков на груди, отыскивали родинки, ямочки, царапины. Они мало говорили, больше слушали дыхание, ловили взгляды, улыбки. Чувство удивительного, безграничного, невиданного чуда переполняло их души. И когда догорел в лужице воска фитилёк свечи, они прижались друг к другу, сплелись в живой клубок и поплыли в безмятежный сладкий сон.

Кровник

Демиру разбудило нежное, тёплое прикосновение. Она открыла глаза, увидела в утренних сумерках спящего рядом Булата и разом вспомнила всё, улыбнулась счастливо, оставив в прошлом тяжесть пустых, холодных дней. Халзан обнимал её со спины, целовал тихонько, щекотал шею лёгким дыханием.

Близость его тела казалась родной, привычной, точно всегда так было. И прижатое к бедру мужское, твёрдое, горячее, приятно волновало, поднимало жар внизу живота. Демира глянула через плечо, подмигнула, поймав смеющийся взгляд Халзана.

— Вот что тебя разбудило, — прошептала, понимающе кивая.

Он лишь вздохнул в ответ, будто извиняясь за то, что так естественно.

Привыкший к годам одиночества и проснувшийся рядом с любимой женщиной, он смиренно принимал раскрытие своей природы, ничего не требовал от Демиры и тем больше привязывал её к себе. Его пальцы легли на её грудь, легонько сжали, погладили. Она перехватила большую ласковую ладонь, прижала к губам, целуя.

— Ты такой хороший, Халзанка! — призналась шёпотом. — Но как же мы... Разбудим же этого! — показала на Булата. — Ты только посмотри, какой он славный, когда спит! Будто дитя! — и полная к меньшому такой же сильной, всеохватной любви, потянулась вперёд, коснулась губами его щеки — мягкой и нежной, как у ребёнка.

— Постель широкая, — еле слышно отозвался Халзан, — давай, двигайся ко мне, к краю ближе...

Демира послушно повернулась к нему, обняла, прижалась всем телом, задохнулась в поцелуе.

— Мужики, а где началь... — ворвался в тишину утра голос Мирона. — Тьфу ты, ясное море! — охнул он, и скрипнула испуганно закрывшаяся дверь.

— Чего хотел? — догнал его вопрос атаманши.

— Соглядатай пришёл... — пробурчал Мирон из коридора.

— Ох! — Она покачала головой, взглянула на Халзана с сожалением. — Ни часом позже! — посетовала. — Надо идти.

— Иди, — Халзан всё понимал. — Ведь придёшь же ночью?

— Конечно, приду, Халзанка! — горячо уверила Демира. — Куда я теперь без вас? Я теперь совсем не смогу одна, нисколько! Мы теперь только вместе! — и потянулась к нему, опять сплетаясь в объятии.

— Ну, всё, всё, иди, — он засмеялся, отстраняя её руки, — головой от тебя дурею!

Они обменялись торопливыми поцелуями, потом она встала, надела свою рубашку, закуталась в платок и вышла в коридор.

Мирон, увидев её, залился краской и опустил глаза. Демира схватила его за локоть и потащила к ступеням.

— Ты мне тут святошу из себя не строй! — зашипела. — Я помню, как ты в Кирхуке к Злате-белошвейке ходил! Уж точно не за тем, чтобы исподнее тебе пошила!

— Ну, ты дала, начальница! — не выдержал Мирон.

— Дала, ага, — равнодушно кивнула Демира, — обоим.

— Тут бы думать, как ребят в кучу собрать, силу и веру им вернуть, а ты нашла время ноги раздвигать! — упрекнул её конюх. — Молодец, что ещё скажешь!

— Ага, — отозвалась она, — я молодец! Никто не в обиде! А силы и веры они теперь такой полны, что вдвоём всего нашего отряда стоят! Теперь всё попрёт! — уверила. — Вон и соглядатай пришёл!

— Так уж не потому, что ты братовьям дала! — съехидничал Мирон.

— Потому, потому! — рассмеялась Демира. — Оно, знаешь, как работает!

— Бесстыдница ты, начальница, — грустно заключил конюх.

— А тебе что за печаль, а? — Она ухватила его за деревянную пуговицу кафтана и подтянула к себе. — Не твоя, вот и бесишься? Или что? Тебя должна была порадовать? Ступай, Миронка. Я умоюсь, оденусь и спущусь. Соглядатая накормите и обогрейте!

— Так уже, — ответил конюх, — Никлас печку растопил, вчерашнюю варёную полбу греет. И гречи свежей наварим зараз.

— Добро, — Демира взялась за ручку своей двери, но Мирон остановил её:

— Погоди, начальница!

— Чего тебе ещё?

— Может, смилостивишься над Никласом? — осмелился спросить конюх. — Сколь же ему ещё навоз грести да дрова колоть? Возьми на вылаз в другий раз, а?

— Может, и возьму, — не стала возражать Демира.

Закрылась дверь за нею, конюх постоял, посмотрел ей вслед.

— А на пользу тебе блуд-то пошёл, — вывел, — не так лютовать, може, будешь. Нельзя бабе такой лютой быть, — заключил и потопал вниз.

Оба угадали: и он, и она. С хорошей вестью пришёл соглядатай. Голубиной почтой прилетело послание, что полторы сотни солдат направляются в подмогу гарнизону Кирхука. Умелые, проверенные бойцы с сильным, опытным командиром.

— Аль Магруф в бешенстве был — кучку беглецов добить не могут, дармоеды! — вгрызаясь в хлебную краюху, возбуждённо рассказывал гонец.

— Предвижу, как он взбеситься, когда мы раскидаем его отряд! — холодно усмехнулась Демира.

— Полторы сотни-то? — усомнился Мирон. — Раскидаем?

— А чё там раскидывать? — Халзан стоял позади Демиры, держал руки на её плечах, и она удобно опиралась на него, точно в подушках сидела.

— По два на рыло, чё там раскидывать-то? — согласился Булат.

Он только-только спустился в трапезную, зевал спросонья, но в суть разговора вник быстро.

— Их лавина пойдёт, быстрые конники, в крепких доспехах! — возразил Белян. — Коль мы с двух сторон их в кольцо возьмём, одолеть-то, может, и одолеем! А сами потери какие понесём?

— С нас потерь довольно! — помрачнело лицо атаманши. — Надоть им ловушек по дороге наставить!

— Верёвки натянуть, чтобы кони падали? Ям нарыть и прикрыть мешковиной? — предложил Мирон.

— Они два десятка разведчиками вперёд вышлют, — сказал гонец, — то в послании прописано! Ежели передние попадут в ловушку, то остальные стрелять начнут! Арбалетчики идут первыми, потом лучники, а мечники замыкают колонну.

— У нас день впереди, подумать хватит, — успокоила его Демира, — все пойдут в этот раз. Людей мало, каждый ценен. И ты, Симон, — кивнула второму конюху, — и ты, Никлас, — поймала взгляд опального отрядника, с тревогой ожидающего её решения, — мне все нужны.

— Благодарю за доверие, начальница! — Никлас прижал руку к сердцу, поклонился. — Не подведу!

— Не подведи, — повторила она, — а ловушку такую поставим... Топоры нужны и лесорубы ловкие. Жменька, ты, — выбрала. Огляделась и добавила ещё четверых.

Когда обговорили всё, покликала бондаря Чернопыску.

— Вчерась бочки смолил, осталась смола-то у тебя? — спросила.

— Ежели одно днище и залить — достанет, а на что большее — нема, топить надо, — ответил Чернопыска.

— Пары кружек хватит, — определила Демира. — Ты налей в малый котелок, прикрой чем, чтобы наружу не вылилось, и с собой возьми.

— На кой? — не понял бондарь.

— Опять лютую казнь замышляет! — вздохнул сокрушённо Мирон. — Опять у полонённых чё-нито отрубит, а обрубки в смолу помокает, чтоб калека не сразу сдох, а помучился!

— Это уж мне решать, — тонкая улыбка скользнула по губам Демиры, — не твоё дело.

И тогда подумал конюх, что ошибся, не растопила любовь братьев железное сердце атаманши. Напрасно волновался, в эту облаву командующая не лютовала.

То Халзана заслуга была. Булат в дозор ушёл, и ночью его брат остался с Демирой один. Встревоженный её ненасытной жаждой крови, хотел угасить безумную тягу, любовью успокоить, и неистово ласкал её, наполнял блаженством так, что поутру она сама созналась:

— Ах, чтоб тебя, Халзанка! Не пойду к тебе больше в канун битвы! Что ты со мной сделал? Не мечом махать хочу, а с тобой на перине кувыркаться да по лесу гулять, слушать, как хрустят под ногами опавшие листья! Как теперь сталь в руки брать?

— Об том не тужи, — обнадёжил он, — никуда твоё умение не делось. А по лесу после погуляем.

Воротился с дозора Булат, обозвал их лодырями, прелюбодеями гнусными, согнал с постели и спать завалился. К полудню выступили в поход.

Затея Демиры удалась. Она придумала подрубить растущие побачь дорог сосны и столкнуть на колонну солдат. Затаились, пропустив разведный отряд, а когда пошёл основной, навалились дружно. Сосны упали почти одновременно, передавив арбалетчиков и коней, покалечив многих тяжёлыми ветвями.

Главная нападающая сила была выведена из боя, колонна распалась, и разбойники врубились в сметённые ряды, неся страх и смерть. Чисто сработали, без потерь, лишь некоторых вскользь зацепило стрелой или мечом задело. Пленных Демира велела не брать, добивать раненых, одного только, целого и невредимого, оставить.

— Выбирай, атаманша! — Раскол, здоровый мужик, который говорил, точно ветер в трубе выл, и одной своей мордой наводил устрашение, швырнул к ногам Демиры двух солдат.

— Благодарствую, — поклонилась она и подошла к полонникам, вгляделась в них, хмуря брови и кривя губы.

Раскол стоял рядом, готовый пустить в ход меч. Из деревенских мужиков, огромный, что медведь, но туповатый, не способный придумать самую простую стратегию, он мог лишь подчиняться превосходящему разумом. Перед умением Демиры рассчитать наперёд, перед лисьей её хитростью благоговел и преклонялся, всегда готовый выслужиться, отличиться и заработать похвалу.

И сейчас притащил ей двоих уцелевших и стоял, в рот смотрел, знал, атаманша вытворит такое, что кровь в жилах застынет.

— В расход! — коротко бросила Демира, указав на первого солдата, высокого, крепко сбитого.

Раскол взмахнул мечом, и обезглавленное тело тяжело рухнуло на дорогу.

— Пощади, пощади, не убивай! — затрясся второй, коренастый, с холёной, маслом мазаной бородкой, бросился атаманше под ноги, сложил молитвенно руки.

Она брезгливо отодвинулась, дёрнула плечом.

— Не убью, — утешила, повернулась к бондарю Чернопыске. — Где там смола твоя? Погрей.

Уже смеркалось, и разбойники разожгли костры. Бродили вдоль дороги среди раздавленных трупов людей и коней, луж крови, негромко переговаривались, поражённые видом мясорубки, что сами и учинили.

— Чего опять удумала? — Хмурый Халзан подошёл к Демире, обнял за плечи. — Это враг твой?

— Пусть делает, что хочет! — встрял Булат. — Не мешай ей!

— Моих кровников тут нет, — вздохнула с сожалением атаманша, — ни одной знакомой рожи не вижу. Так, пешки, солдатня. Этот мне для другого нужен. — Она ещё раз оглядела коренастого и велела: — Раздевайся донага!

— Деми-и-ира! — дурашливо приподнял бровь Булат. — Да что ты в ём нашла-то? Радость моя, мы ж с братом лучше!

— Болтай, балаболка! — отмахнулась Демира. — Что, Чернопыска, нагрелась смола-то?

— Не кипит ишо, — отозвался бондарь.

— А мне и не нать, чтоб кипела. Тёплая нужна. Давай её сюда. А ты что стоишь, чучело? — рявкнула она на полонника. — Помочь тебе? Так я с тебя живо порты вместе с жопой сниму! — и сделала движение, будто меч из ножен вынимает.

— Не надо, не надо! — завизжал коренастый. — Сам я, сам! — стянул кольчугу и, обрывая трясущимися руками тесёмки, стащил рубаху, снял штаны.

— Бери котелок и мажься! — велела Демира. — Не исполнишь, выпущу кишки!

Подвывая от страха, бедняга схватил котелок, зачерпнул смолу, размазал по белому, рыхлому животу. Демира удовлетворённо кивнула и пошла к костру, куда разбойники стаскали свои пожитки. Вернулась скоро, смолы уже на донце оставалось, а перепуганный пленник трясся в беззвучном плаче, отирая слёзы липкими непослушными пальцами. Демира подошла, забрала котелок и вылила остатки ему на спину.

Разбойники с интересом наблюдали за действом, теряясь в догадках, что же замыслила атаманша. И когда она вытащила из дорожного мешка увязанную в колбасу пуховую подушку, поняли, заржали одобрительно.

— Подарок государю, — объяснила Демира. — Как я своего полюбовника незадачливого без подарочка оставлю? Никак нельзя! Ведь всякий раз что-нибудь да пошлю ему на долгую память. Таперича вот, петушка!

Развязала верёвку, взрезала кинжалом крепкий холст наволочки, и высыпала перья из подушки на пленного солдата. Лёгкий белый пух тотчас прилип к смоле, пристал повсюду. Демира удовлетворённо оглядела, что получилось, и под дружный смех товарищей потребовала:

— А ну, кукарекни!

— Ку-ка... — попытался было солдат, да голос не повиновался, сорвался в кашель.

— Дохлый петушок-то, — с сожалением заметила атаманша, — дотопает ли до города? Сапоги обувай и проваливай! — велела пленнику. — Поклон от меня передавай в Кирхуке! Там уж государю в столицу доложат!

Не веря в избавление, солдат напялил сапоги и, что есть духу, припустил по дороге. Разбойники провожали его дружным свистом и улюлюканьем, кто-то бросил в белеющую средь деревьев задницу еловую шишку.

Булат и Халзан в развлечении не участвовали, наблюдали молча. Среднему брату любая травля не по душе была, пленных он никогда не брал, убивал сразу, не развлекался пытками. А меньшой, охочий до всяких забав, в этот раз затею Демиры не разделял, смотрел, как мамка на глупое дитё смотрит, что лепит из грязи пирожки, вымазавшись и грязи же этой наемшись.

Но слова против не говорили, не мешали. Не к лицу атаманше подобные выходки, а прав казнить и миловать у неё больше, чем у каждого из них. Никто не имел к Аль Магруфу счёта величиной в целое селение. И что супротив него один солдат, обряженный петухом?

— Что с дорогой делать будем, командующая? — Рука Халзана легонько легла на её плечо.

Демира обернулась. Не было бы полно народу, уткнулась бы лицом ему в грудь. Так полюбила его привычку класть ей руки на плечи. Отрадно было чувствовать его тепло, его неустанную заботу.

— Насрали мы тут знатно! — поддакнул Булат.

— Прибрать дорогу надо, — согласилась атаманша, — не сегодня-завтра пойдут по ней гонцы из Магриба, обозы к зиме. Не скоро вести доберутся до столицы, и будут думать государевы псы, что чиста дорога, что прихлопнули они нас. Ну, а пока они так думают, мы будем хлопать их! — заключила весело, но, оглядев поваленные деревья и трупы под ними, покачала головой. — Падаль-то в лес скидаем, зверьё растащит, а вот брёвна... Тут на день рубки, да покуда с дороги снесём...

— Да чё там, за ночь управимся! — махнул рукой Халзан. — Мужики, оставайтесь со мной, кто покрепче! А ты, атаманша, забирай с собой народ в подмогу, коняшку какого освежуйте, состряпайте обед знатный, баню истопите! К утру вернёмся, попируем!

— Я с тобой! — поддержал брата Булат.

— Нет, поехали в ставку, — пожалела его Демира, — ты прошлой ночью в дозоре стоял, отдохни, выспись.

— А лягешь со мной? — мурлыкнул он, приобнимая её.

— После, золотой, как дела справим, — пообещала она.

На таких условиях сопровождать атаманшу Булат не возражал.

Как всегда, после удачной вылазки устроили пир. Сперва в баньке попарились, потом сели за стол и пили-гуляли, орали песни, плясали, валяли дурака. Начальство в первый жар идти изволило, нескоро вернулись, румяные, разнеженные, пьяненькие. Демира тихая, благостная, уж что они с ней там делали, что смотрела так ласково и мимо Мирона проходя, потрепала его по седым волосёнкам.

— Закусывай, балда, упьёшься, утром тыкву от подушки не отринешь!

Села за стол, братья рядом, по обе стороны, точно стражи подле королевы. И такое в их взгляде было, что всякому стало ясно — дотронься кто до командующей хоть пальцем, так руки, а то и головы враз лишишься.

Теперь всегда были вместе. Если один в дозоре, то второй с ней, одна начальница больше не оставалась. Если оба брата в крепости ночевали, то и спали втроём, как повелось с прихода к ним Демиры. Глухая тесовая дверь хранила тайну, не смущали разбойников сторонние звуки. А утро командующая встречала с непривычным покоем во взгляде, слова расходовала скупо, на жесты тоже не расщедривалась Сосредоточенная, собранная, натянутая, как тугая тетива, готовая в любой миг нанести точный и беспощадный удар.

Уже знали разбойники от связного, что отправленный Демирой «петух» до Кирхука дотопал благополучно, вот только в пути рассудком повредился. Как знать, что встретил на ночной дороге, может, волки гнались по пятам, а может, переживая поражение отряда и собственное унижение, сломался. Лишился речи, только мычать мог, показывал на дорогу и чиркал ребром ладони у горла без счёту раз.

— Загинул отряд, — решил кирхукский воевода, — да только кто ж его извёл? Смутьянов-то по лесам горстка бродит, да и те сирая голытьба! Как могли вчистую такой отряд извести?

— Колдовство! — со знанием дела пробасил его помощник. — Эта их девка, жрица одержимая, разные заклятья ведает, это она берсерками их обратила!

Как бы не страшились гнева государева, а говорить правду пришлось. Прописали, как есть, на пергаменте, что из всего отряда один лишь солдатик до Кирхука дошёл, и тот в непотребном виде. К ножке почтового голубя привязали записку и в поднебесье пустили, того не ведая, что деревенские мальчишки с рассвета и до заката с крыш стерегут крылатых гонцов, из рогатки сшибают и всякую почту перехватывают.

Тщетно ждал Кирхук вестей от государя и подмоги. А столица, получив с другим голубем послание, что отряд дошёл благополучно, объявила дорогу открытой и безопасной, дозволив всякому желающему по ней ходить и ездить. Того и надо было Демире. Теперь двинутся из Магриба торговые обозы, пополнят мятежникам запасы к зиме.

Атаманша хитро расставила дозоры, велев мирный люд пропускать, торговцев не грабить, брать нужное за плату. Хвала богам, сундуки в сокровищнице не пустовали. Сама объезжала посты, а когда и в караул вставала, но минула неделя, а ни один солдат не прошёл по дороге.

— Нешто не станет менять воинов пёс паскудный? — хмуро обронила Демира, выслушав доклад от воротившихся на рассвете связных. — Ладно. Семь дён — не семь лет, обождём ещё, — заключила, — это все вести?

— Деревенские отряд собрали, — сказал Буслай, — встретить надо.

— Добренько! — обрадовалась командующая. — Сама поеду!

— Я с тобой! — попросился Булат, шагнул к начальнице, приобнял покровительственно.

Демира приткнулась лбом к его плечу, улыбнулась тепло:

— Поехали! Как я без тебя-то?

— К ночи вернётесь? — спросил Халзан.

— Куда ж мы денемся? — фыркнула она. — Ты на ближний пост собираешься?

— Туда, — ответил он. — Обратным путём мимо нас ехайте. Как раз новыми людьми караул сменишь.

— Ладно, — она кивнула, хлопнула легонько его по плечу.

В лесу, в условном месте, рос старый дуб с дуплом, давно оставленным белками и совами. Демира облюбовала его под тайник. Соглядатаи, когда сами прийти не могли, оставляли там записки на бересте и обрывках пергамента. В деревне все сплошь неграмотны были, лишь один старик, бывший переписчик храмовых книг, ставший слабый глазами, а потому ушедший на покой, умел писать. Он-то и составил послание, что собрали отряд, готовый примкнуть к мятежникам, в полдюжины числом.

— Полдюжины, — подивилась Демира. — Где они их набрать-то успели? Кажный на виду! Детные мужики за семьи свои боятся, не оставят их, не пойдут. А неженатых-то в ту резню ещё перебили всех. Молодчики, подмастерья, пастушки и так уж все ко мне перебегли. Кто же там?

— Доедем да узнаем, чё гадать-то? — резонно заметил Булат. — Оденься теплей, не застудись.

— Да и ты поменьше распахивайся, яхонтовый, — заботой на заботу ответила она.

Не деревенский люд собрался в её отряд и не городской. То беглые каторжане были, голодные, оборванные, которую неделю скитающиеся по лесам в поисках приюта. Набрели на деревню, а узнав историю атаманши разбойников, дружно возжелали пополнить число её воинов.

— Стало быть, справедливости жаждете? — спросила Демира, оглядывая угрюмых, заросших бородою мужиков. — По одной дороге нам. Но у меня порядок строгий, знайте. Ко всем треба одинакова: и в карауле стоять, и при кухне работать. Сама не гнушаюсь и никому спуску не даю. Коль воду мутить вздумаете, свою власть над моею попробуете поставить — не пожалею! — и, перехватив недоверчивые взгляды, усмехнулась зло: — Даже не сомневайтесь, справлюсь! Всё, что обо мне говорят в округе, правда. Кровью умываюсь и кишками закусываю. Так что слово слушать меня сейчас дайте или ступайте себе дальше.

Не колеблясь, пришлые дружно принесли клятву в верности атаманше. Заплатив деревенским за мёд, сыры и масло, разбойники двинулись в обратный путь. Как условлено было, заехали на ближний пост, проведать отряд Халзана.

Разбойники поджидали их, притихшие, настороженные.

— Случилось что? — спросила Демира. — Вы чего смурные такие? — спешилась и тут же оказалась в жарких объятиях Халзана.

— Как съездила, душа моя? — спросил он и, не дожидаясь ответа, закрыл её уста долгим поцелуем.

Расстегнул пуговицу дохи, запустил руку под меховую полу, погладил медленно, чувственно. Демира отстранилась, выдохнула обессиленно:

— Ты что творишь-то, Халзанка? Что ж при всех лизаться да лапаться лезешь?

— Соскучился! — усмехнулся он, но голос его звучал нарочито громко, а глаза смотрели напряжённо и тем выдавали его.

Неспроста Халзан, всегда сдержанный, сейчас вот так, на виду у всех показывал свои чувства. Но Демира не спешила разгадывать, что на уме у него, дожидалась, покуда сам скажет.

— Держи гостинец, — она достала из кармана большое жёлтое яблоко, подала ему, — тебе везла.

— Крупное какое! — восхитился Халзан, наклонился и откусил с её руки от спелого бочка. — Благодарствую, милая! — сказал. — Откуда ж чудо такое?

— А у Чертана яблоня родила. Все мелконькие, как кажный год бывало, а с десяток вот таких, точно на подбор. Он и дал мне два. Одно мы с Булаткой съели, другое тебе привезла.

— Слушай её больше! — Булат подошёл, обиженно надул губы. — Один раз дала откусить. "А два раза укусишь, — сказала, — зубы вышибу".

— Во врёт! — расхохоталась Демира. — Это я один раз откусила, и почти целое ему отдала!

— Держи, догрызай, лакомка! — Халзан протянул брату яблоко.

— А потом говоришь, что балованый он, — напомнила начальница. — Сам же и потакаешь ему, хитрожопому!

Булат показал ей язык и захрустел, жмурясь от удовольствия и выплёвывая яблочные семечки.

— Говори, что стряслось, покуда нас не было! — не выдержала Демира, в упор глядя на Халзана. — И не отнекивайся! — потребовала. — Не слепая, всё вижу!

Он взял её за руку, повлёк за собой. На палой хвое, под старой сосной сидели трое связанных солдат.

— Отрядишко так себе числом был, полдюжины всего-то, — пояснил Халзан. — Пёс помоешный послал проверить, так ли чиста дорога, как почта доносит. Усомнился, падла! — он сплюнул сквозь зубы.

— Так то ж добрые вести! — обрадовалась Демира и, оглядев солдат, добавила: — Подарок, так подарок, моему яблочку не чета! Повесьте их на хрен! — равнодушно махнула рукой. — Нет среди них моих кровников!

— Это не все вести, милая, — продолжал Халзан, — ещё отряд перехватили. — Он развернул её и, держа цепко, подвёл к другой лёжке.

За кустами дикого терновника под охраной скучающего Корнила сидели ещё трое. Демира мельком взглянула на них и вдруг побледнела, сдавленно вскрикнула, рванулась вперёд.

— Держи себя в руках! — проревел ей в ухо Халзан, до боли стискивая её плечи и прижимая к себе.

— Вот, значит, почему дурака валял, отвлекал меня, — с трудом проговорила она, не отрывая взгляда от пленных. — За рассудок мой боишься!

Догрызая яблоко, к ним подошёл Булат, с интересом оглядел сидящих на земле мужчин.

— Чё, начальница, должнички твои?

Один, в хорошем дорогом кафтане и крепких портах, глаз от земли не поднимал, низко опустил голову, будто нарочно лицо прятал. Крупная дрожь сотрясала его рыхлое, обрюзгшее тело. Другой, молоденький, одетый попроще, тоже трясся от страха, но голову не опускал, хоть и отводил взгляд, не решался глядеть в глаза командующей. А третий сидел выпрямившись, смотрел спокойно, открыто.

Светлые волосы, забранные назад, открывали бледный лоб, красиво очерченные брови дрогнули, ровным холодом наполненные серые глаза широко распахнулись, и губы шевельнулись, негромко произнеся её имя:

— Демира!

— Ты! — усмехнулась она помертвевшими губами. — Помнишь меня, сукин сын!

— Ни на миг не забывал! — его голос подсел до хриплого шёпота.

— Ещё бы! — горько рассмеялась она. — Пусти меня, Халзан, — потребовала, и он тотчас же разжал руки. — Я так долго ждала этой встречи, что не испорчу себе удовольствия! — уверила его. — На кусочки гада этого разрежу и по всему лесу раскидаю!

— Кто б сомневался! — фыркнул Булат. — А эт кто, Демира?

— А это Далер, Булатка, — охотно пояснила она, — оброчный писарь. Тот, кто Аль Магруфу про наше золото сказал! Тот, кто руками государевых солдат жёг мою деревню, резал моих братьев и насиловал моих сестёр!

— Что? — выдохнул Далер, побледнев так, что стал похож на призрак.

— Это он и есть? — Булат шагнул ближе, с любопытством разглядывая пленного. — Ах ты ж, мразь!

— Не тронь его! — Она рванулась навстречу, успела перехватить занесённый для удара кулак. — Он мой!

— Вырви ему язык поганый! — предложил Булат.

— Сама разберусь, что рвать! — прорычала Демира.

Сознание приняло действительность — он перед нею, главный враг, повинный во всех бедах — и самообладание изменило ей, дрожь ступила в ноги. Она бессильно опустилась на землю, сломленная страшными воспоминаниями. Халзан метнулся к ней, поднёс к губам открытый бурдюк:

— Пей!

Она судорожно глотнула, горло стиснуло, поперхнулась, облила медовухой доху.

— Ещё пей! — велел Халзан.

Демира послушно хлебнула ещё, отёрла слёзы, глубоко вздохнула.

— Пиздец тебе! — припечатал Булат, глядя на Далера. — Долго и трудно умирать будешь, шакал позорный!

Плата налогов

Зелье согрело, прогнало бледность, вернуло румянец к лицу, алый, нездоровый. Демира поднялась. Не сводя глаз с Далера, медленно расстегнула пуговицы дохи, сбросила её, сняла перевязь, положила тяжёлое оружие наземь.

Булат и Халзан стояли рядом, без слов наблюдали, собранные, готовые в любой миг прийти на помощь. Свои разбойники и пришлые тоже хранили молчание, осознавая важность минуты, придавленные ожиданием беспощадного суда.

Сброшенный ветром, спустился на плечо Демиры желтый кленовый лист, пятипалый, подобный раскрытой ладони. Она сняла его, повертела в тонких пальцах. Отёрла слезы и глубоко вздохнула, вновь обретая хладнокровие.

— Вот мой враг, оброчный писарь Далер, — сказала, и далеко разнёсся в осенней тишине её негромкий голос. — Тот, кто приехал в мою деревню и вычистил наш амбар, забрав всё, над чем трудились мои сродники. А после жрал и пил в моём доме, спал на тёплой и мягкой постели и меня, — она горько усмехнулась, — в жёны звал. Прощался со мной так, как с любимой перед долгой разлукой прощаются! Смотрел, как на статую богини смотрят! А воротившись к своему правителю, доложил ему, что деревенская жрица на груди амулет из золота носит!

— Демира! — Далер хотел сказать, но слова ему не повиновались.

Подняться попробовал и не смог, сражённый её рассказом, ноги не слушались.

— Видало ли небо большую подлость на этой земле? — простонала Демира. — Найдётся ли кара по заслугам падали этой? Какой смертью казнить собаку, скажите мне, люди?

— Давай я всё сделаю, — мило улыбаясь, предложил Булат, — а ты посиди, погляди, орешков погрызи, а? Замуж звал, говоришь? Да я ему моргалы выколю!

— А я помогу! — поддакнул Халзан.

— Это ты! — Ярость придала Далеру сил, он бросился на товарища, съёжившегося, перепуганного толстяка, пнул в бок, да не удержался на ногах — трудно драться, когда руки связаны — свалился наземь.

— Сидеть! — рявкнул Булат и, радуясь удобному случаю, поднял Далера и от души навернул ему по морде.

— Оставь! — взревел Халзан и оттащил брата в сторону. — У него руки связаны, а ты бьёшь его! Это Демиры кровник, не трогай!

— Что ты сказал, Халзан? — её глаза сузились, слова упали тяжёлыми каплями. — К кому ты людские законы прилаживаешь? Собака он! И с ним поступать, как с собакой, должно!

— Но ты — не собака! — напомнил Халзан.

— Это ты! — трудно переводя дыхание, повторил Далер, с ненавистью глядя на своего спутника, сплюнул кровь с разбитых губ. — Это он, Гир Сен, рассказал правителю про твой золотой амулет, Демира!

— Это ложь! Ложь! — завизжал сборщик оброка. — Я ничего не говорил! Он лжёт!

— Что, сволочь, страшно? — потемнело от гнева лицо атаманши. — На товарища деяния свои валишь, лишь бы отмазаться, в живых остаться? Ты про золото сказал, я знаю! Не отвертишься, сдохнешь и тяжело сдохнешь! Сама тебя убью!

— За что, Демира? Кто меня оговорил, пусть язык у него отсохнет! — в отчаянии воскликнул Далер. — Не враг я тебе! Не повинен я в твоих бедах! За то, что с тобой случилось, что ты такой стала, я сам исказнил бы виновного! — Он опять попытался встать, не смог, на колени упал, и говорил с нею так, коленопреклонённый.

Халзан не выдержал, шагнул к нему, поднял, поставил на ноги.

— Дай сказать ему, Демира! — потребовал.

— Чего болтать, кишки ему выпустить, и всех делов! — возмутился Булат. — Слушать ещё брехню его!

— Послушаешь, уши не отвалятся! — отрезал брат. — Здесь справедливое судилище, а не грязное убийство! Не спеши, — попросил, мягко кладя руку на плечо командующей. — Страшный грех в невинной крови запачкаться, до самой смерти жить с этим, не отмоешься.

Она, как всегда бывало, почувствовав силу его поддержки, смягчилась, кивнула:

— Только потому, что ты, золотой, просишь. Говори! — велела пленнику.

— Не мог я про твоё золото сказать Правителю, потому как меж жизнью и смертью десять дён метался, воротясь в столицу! — начал свой рассказ Далер. — На другий день пути преграда нам встала — река размыла опору моста, а мой конь первым ступил на него и не удержался, упал в холодную воду, и я вместе с ним. Покуда выбрался, покуда мост починили, застудиться успел. Хоть после и хлебнул медовухи, а не помогло. В столицу въехал красный от лихоманки, а к ночи свалился в бреду, никого не узнавал. Как очнулся, так потрох этот сучий, — он указал на Гир Сена, — сказал, что в твою деревню за солью ездили и никого в живых не застали, мор покосил жителей. Спалить дома пришлось, чтоб хворобе далее хода не дать.

— Он так сказал? — задохнулась Демира, слова в горле застряли острыми камнями. — И ты поверил? — едва смогла вымолвить.

— Я цельный месяц на белый свет не выходил, сил не было, — ответил Далер. — Как мог я усомниться? Думал, что одна болезнь нас покосила и клял богов, что я выжил, а ты нет. А после, как оклемался, попросился с послом в Лемурию, тошно мне было оставаться в столице. Так год и прослужил там, вот неделю, как воротился, да в Кирхук за оброком поехал сразу. Всё едино, куда, жизнь опостылела, идёт, точно сон старческий.

— Опостылела, говоришь? — уголки губ атаманши дрогнули в кривой усмешке. — Это нетрудно поправить!

— Я верю ему, — медленно проговорил Халзан, — он говорит правду. Вот твой враг, Демира, — наставил палец на Гир Сена. — Его суди.

Сборщик дани, прижимаясь к земле, как червяк, заполз за дерево, зарылся в корни сосны, стремясь уйти, упрятаться от возмездия.

— Не доглядел я, не додумал, что этот пёс с похмелья про амулет твой упомнит, — горестно вздохнул Далер. — Как же промах такой допустил? Назад бы всё!

— Назад бы? — повторила Демира, вслушиваясь в сказанное. — Не доглядел? Ты жизнь мою сломал, оброчный писарь! Ведь я полюбила тебя, любовью чистой жрицы, девушки, которой никогда не касалась мужская рука, а ты, слепой, не увидел!

— Чего? — ахнул Булат. — Да я в клочки его изрежу!

— Не рви душу, Демира, — Далер опустил голову, — и так тошно. И впрямь, лучше б голову срубила!

— Во, эт верно! — обрадовался Булат.

— Успею ещё! — Она смотрела на него, полного муки прошлого, и тонула в собственной боли.

Не могла молчать, не сдержала бессильных упрёков.

— Пожалел меня тогда, Далер? — напомнила. — Рядом стоял, смотрел, как на святыню, а коснуться не осмелился! А схватил бы в объятия, я в храм не смогла бы вернуться, с тобой бы осталась! Отрыдала бы положенное, но всё иначе повернулось бы! Родные мои были сейчас бы живы!

— Да оскверни я тебя, Демира, это рот бы псу поганому не заткнуло! — воскликнул отчаянно Далер.

— Дай, я ему врежу! — взвыл измученный Булат.

— Стой и слушай! — оборвал его ледяной приказ Халзана.

— Если деревню сожгли и убили всех, как же ты выжила? — тихо спросил Далер.

— Меня государю твоему привезли, — голос её звучал бесстрастно, глаза смотрели сквозь него, а память снова погружала в пережитый ужас, — да строптив оказался подарок, не сладок, а солдатам ничего, по вкусу пришёлся!

— Солдатам? — прошептал он.

Боль чёрными зубами вцепилась в сердце, разум был бессилен осознать, через что ей пришлось пройти. Он помнил девушку в белом платье, с золотым обручем в волосах, со спокойным лицом, отрешённым взором, задумчивой улыбкой.

А перед ним стояла женщина, которую пережитое сделало старше на десяток лет, вооружённая, цепкая, зоркая, сосредоточенная, как зверь перед броском. Сдвинув изящные брови, презрительно кривила обветренные губы. Резко выступали скулы на тёмном от загара лице, взгляд чёрных глаз не женским, не мягким был теперь, а жёстким, насквозь пронзающим. Коса, туго заплетённая, переброшена на грудь, а вторая отрезана, ветер треплет пряди волос у плеча. Рука на бедре лежит — привычное, отработанное движение, хоть и перевязь сняла, а пальцы помнят место, где висит оружие. Кольчуга из тонких железных пластинок надета поверх рубахи, грудь закрывает, и Демира легко носит её тяжесть, спину держит свободно и прямо. Воин. Атаманша большого отряда, которую слушают беспрекословно. Все, только не эти двое, так похожие меж собой, точно единородные братья.

— Это они тебя спасли, Демира? — спросил Далер.

— Нет, — ответила она равнодушно. — Вор из Магриба отвязал меня от пыточного столба и за дворцовую стену вывел. Лекаря нашёл, что исцелил от ран. Потом обучил искусству войны. А к этим, — она кивнула на своих людей, — я позже прибилась.

— Ты жена ему? — Далер указал на Халзана. — Или ему? — на Булата кивнул. — Или... — оборвал вопрос, но она уловила оттенок издёвки в его голосе.

— Правильно понял, — подтвердила спокойно, — с обоими живу. Разом.

Она видела, как трудно принять ему её теперешнюю. Похоронив мечту и смирившись с несправедливостью, он лишь во снах видел свою жрицу Солнца, воскрешённой, той, прежней. На которую можно было только смотреть, не касаясь. Нынешняя Демира, прошедшая ад, преступившая загранье, жена двух мужчин, была чужой, не укладывалась в сознании. И разглядев боль, серыми хлопьями застилающую его взгляд, она поспешила закончить этот вечер воспоминаний.

— Что с ним делать? — обернулась к братьям.

— Возьми в отряд! — Далер бросился к ней, но железная рука Халзана удержала, не дозволила приблизиться. — Верой и правдой служить буду, клянусь! Мочи нет под началом убийцы и насильника дальше ходить! Возмездия жажду! За твою жизнь порушенную и за мои надежды несбытные! А понадобится — голову за тебя положу, веришь?

— Возмездия жаждешь? — коротко и зло рассмеялась она. — Что ж тебе раньше мешало? Кто справедливости ищет, тот дня в цепях не сидит, голыми руками рвёт, на волю уходит!

— Что я могу в одиночку? — он опустил голову. — Собрать отряд, вооружить — мыслимо ли? Ты ведь тоже не в день единый их собрала...

— Кто сказал: один не воин? — тихой яростью был полон голос атаманши. — В моём отряде каждый сам отряда стоит!

— Возьми его, Демира, — вступился Халзан. — Люди нужны, а энтот сам в добровольцы просится.

— На кой он? — она брезгливо дёрнула плечом. — Не верю ему! Слабак!

— Ты ошибаешься, Демира! — воскликнул Далер. — И я докажу тебе!

— Возьми, я пригляжу за ним, — повторил Халзан. — Не пожалеешь. Чувство вины им движет, и прежняя любовь не угасла ещё. Он тебя не предаст!

— Да на кой он со своей любовью! — взбесился Булат. — Ты что, братка, удумал? На кой её на евонную рожу глядеть, прошлое ворошить?

— Ты чего растревожился, изумрудик мой яхонтовый? — расхохоталась Демира. — Да ты погляди на его, а после на себя посмотри, да разве сравнишь, сердце моё? — подошла, обняла его, сердитого, встопорщенного, и крепко расцеловала.

— Дак ясно солнце, не сравнить кривой хер и синее море, — довольно усмехнулся Булат, подкручивая тонкий ус, — а всё ж, на его глядя, всякий раз житность свою в деревне вспоминать будешь, душу бередить.

— Я и так, — надрывно вздохнула она, — с этой раной незаживающей живу. Не тревожься, милый, больнее, чем есть, не будет. Оставайся, — бросила Далеру. — Развяжите его, — велела братьям.

— А с остальными что, Демира? — спросил Халзан.

— Сказала же, повесить! — отмахнулась она. — Ах, горькая редька! Что ж за напасть такая? Придержи-ка меня, — попросила, оперлась на руки Халзана, стащила с ноги сапог, размотала портянку. — Вот холера! — ругнулась, показав раздавленного рыжего муравья. — Как забрался-то туда, паскудник? Меж пальцев укусил!

— Да здоровенный такой! — подивился Халзан. — Этакий укусит, так зашивать придётся! Садись сюда, Демира, не сыро тут, — он показал на подушку хвойной пади, нанесённую ветром в подножье старой ели. — Сухие обмотки-то у тебя?

— Да, в деревне старую холстину дали. — Она огляделась, боясь сесть на муравьиную тропу.

— Да во-о-он они, засранцы, — показал Булат.

Подле старой, надвое разбитой грозой берёзы стоял муравейник, высокий, мужику по колено будет.

— Ого! — восхитилась Демира. — Развороши-ка такой, с говном сожрут и не подавятся!

— Так чё с этими-то делать? — опять повторил Халзан.

— Да ты оглох никак? — Она замотала портянку, надела сапог, встала. — Сказала же! Повесить! Аль верёвок нет? Деревьев ли недостаток? Чать, не в пустыне!

— Я не глухой, Демира, слышал, — недовольно фыркнул он. — Тех троих вздёрнем, как бешеных собак. С вот этими, — он показал на спутников Далера, — что делать?

— Пощади, пощади! — завопил Гир Сен, упал, пополз к ногам атаманши. — Я не виноват! Это он! Он!

Далер сидел на земле, потирал следы от верёвок на запястьях, смотрел на Демиру, глубоко потрясённый, до конца не веря глазам своим.

— Смотри-ка, зима скоро, а они всё копошатся, трудятся, не спешат запечатывать свой домик, — раздумчиво протянула командующая, глядя на муравейник. — А это кто, Далер? — спросила без интереса, показав на молоденького его спутника.

Парень, бледный и напуганный, всё же держал себя достойно, в колени не бухался, не скулил, не молил о пощаде.

— Ученик, — пояснил оброчник, — впервые за данью поехал.

— Писаришка, значит, — согласно кивнула Демира. — Ах, что ж за муравей такой, чисто тигр! — пожаловалась своим. — Так и горит нога! Писаришку развязать! — велела. — Как звать? — обратилась к нему.

— Милан, — ответил юноша.

— Ах ты, зайчик, Милан! — улыбнулась Демира. — Меч в руках удержишь?

— Ратному делу не обучен, — честно признался тот.

— Нешто и не дрался ни разу? — она насмешливо вздёрнула бровь.

— Как же, воительница, дрался, так лишь кулаками да палками, — вздохнул Милан.

— Невелика беда, обучишься, — уверила атаманша. — Пойдёшь в отряд ко мне?

— Пойду, — поспешил согласиться он.

— Будто выбор у него есть, — заржал Булат издевательски. — Не пошёл бы в отряд, пошёл бы в петлю! А с главным вражиной что делать, Демира? — спросил, ткнув пальцем в Гир Сена. — Дозволь, в капусту его искрошу! Мелко-намелко!

— Охота тебе мараться, — она плюнула презрительно и притопнула носком сапога ругнулась: — Вот гад же муравей! Так ведь и жгёт, не отпускает! И не почесаться! А ну-к, ребята, — решила, — тащите эту падлу да подле муравейника к берёзе привяжите. И медом облейте.

Гир Сен истошно заорал, корчась на земле, поняв, какая лютая казнь его ожидает.

— Пощади! Пощади! Не я это! Не я!

Демира уже не смотрела на него, шагала туда, где коня оставила, Булат остался привязывать предателя, а Халзан пошёл за командующей.

— Дозор сменять будешь? — спросил.

— Нет, милый, — ответила она, — домой все поедем. Передохнём сегодня. Хвала богам, день урожайный выдался. Оставим дорогу пустой на денёк, пусть торговый люд спокойно ходит. А собаки не сунутся, покуда вестей от разведчиков не дождутся. Мы им голубка с весточкой отправим, ловушку подстроим.

— Затейница! — Халзан легонько щёлкнул её по носу.

— Завтра приеду навестить сволочь эту, — посулила Демира. — Надеюсь, за ночь не сдохнет.

— Не, за ночь не должен, — обнадёжил средний брат, — поехали.

Она обернулась. Глянула, как Булат привязывает к дереву рыдающего и трясущегося Гир Сена.

— Далер! Милан! — окликнула. — Коней своих забирайте и за нами ехайте.

Те молча подчинились.

Вернувшись в ставку, Мирон расселил новоприбывших, каждому спальное место отвёл, показал, как устроен быт в крепости. Разбойники разобрали привычные обязанности, растопили печь, наварили кулеша. Командующая супротив медовухи за трапезой не возражала. Лишь упредила, для порядка больше:

— Не упейтесь только.

Сама из чарки пригубила, встала, махнула рукой:

— Я спать!

Булат и Халзан поднялись и последовали за ней.

— Мирон! — Демира обернулась, остановила мёрзлый взгляд на лице конюха. — Проследи!

— Не тревожься, начальница! — уверил он.

Далер потянулся через стол, спросил негромко:

— Она всегда вот так? С ними, с обоими?

— А с кем ей быть-то? — снисходительно фыркнул Мирон. — Со мной, что ли? — хихикнул. — Или с тобой? Утром, вот посмотришь, — потряс кривым расплющенным пальцем, — тише воды, ниже травы ходить будет. А ежели начальничек твой не в эту ночь копыта откинет, а денёк хоть промается, так командующая неделю ни на кого глотку не подымет.

— К утру сдохнет, — мрачно пророчествовал Далер. — Он с виду только грузный, а внутри трухлявый.

Но ошибся оброчный писарь. К утру Гир Сен был ещё жив.

Халзан опять всё рассчитал наперёд и обвёл Демиру вокруг пальца. Проснулся раньше, погладил её по волосам, уютно пригревшуюся между ним и Булатом.

— Спи, — сонно пробормотала она, — рано ещё.

Почувствовала спиной прикосновение колючей щеки, тёплых губ, дёрнула плечом — щекотно!

— Халзанка! Что тебе неймётся?

Зная, что теперь не отвяжется, повернулась к нему, нечаянно пихнула локтем Булата.

— Да что за блядский народец?! — возопил спросонья меньшой. — Чё не спится-то вам, блудодеи неуёмные?!

— Ч-ш-ш, касатик, не бранись, — Демира легонько огладила его, поцеловала. — Чего ты, Халзан? — спросила шёпотом.

Сильные руки загребли её, подтянули к себе, губы отыскали её губы, слились с ними.

— Давай, сам съезжу, вражину твово проведаю? — предложил Халзан.

— Да после съездим, милый, как выспимся, — равнодушно отозвалась Демира. — Что тебе до него? В такую рань с постели вылезать неохота! Какая нелёгкая тебя подняла?

— Не спится, — отозвался Халзан. — Я поеду, до обеда возвернусь. Калины соберу, хочешь?

— Горькая она! — поморщилась Демира. — Узвар варить, лишь мёд переводить!

— А так сладко? — подмигнул он, целуя её крепко и жарко, смешиваясь тёмными кудрями со смолью её волос.

— Так сладко! — блаженно выдохнула она. — Ехай уж, коль вожжа тебе под хвост попала! Да не позднись, Халзанка, не то навстречу соберусь!

— Спи! — Он ещё раз поцеловал её и встал.

— Демира! — заныл спросонья Булат. — Где ты? Иди сюда! Обними, в спину дует!

— Тут я, яхонтовый, тут! — Она придвинулась к нему, прижалась, тёплая, ласковая,

Булатка повернулся, сронил тяжёлую руку ей на плечо, подтащил поближе, ткнулся губами. Куда попал, туда и поцеловал.

— Спи, — отозвалась она, уютно устраиваясь в его объятиях и поплыла в дрёму.

Далера с утра Мирон позвал, помочь коней подковать. Управившись с работой, вернувшись в дом, он застал Демиру, сидящую на скамеечке у печи. Поставив на колени Булаткин сапог, она намазала его свиным салом и ловко натирала старой суконкой. На полу стояли сапоги Халзана, блестя начищенными носками.

— Ого! — не выдержал Далер. — Видано ли дело? Командующая мужикам сапоги чистит!

Демира подняла голову, облила его ледяной водой взгляда, но снизошла до объяснения:

— Мои мужики-то! Что бы доброе дело им не сделать?

Он хотел ещё что-то сказать, но она упредила:

— Я с этого не похудею! А вот тебе бы сапоги чистить не стала!

— Это почему же? — Далер присел рядом. — Потому что не твой мужик?

Она опять оглядела его, внимательно, серьёзно. Потом уронила нехотя:

— Посмотрю, на что ты гож. А то, как знать, может, поспешила печать-то ставить! А вдруг и твои сапоги вычищу!

— Чё трёшься тут? — подошёл Булат, упёр в бока руки, сжал кулаки, готовый пустить их в ход.

— Да вот, белоручка! — усмехнулась Демира. — Посчитал мою работу негожей для начальницы!

— Дак это его завидки за жопу хватают! — пояснил Булат.

— Знамо дело! — не спорил Далер.

— Бесишь ты меня! — честно признался меньшой брат, глядя в спокойную прохладцу его глаз. — Зря тебя взяли! Если б не Халзан...

— Вот где он? — вздохнула Демира. — Пора бы уж и возвернуться! Тревожно мне!

— Да напрасно, моя душенька, — рассмеялся средний братец, входя, лёгок на помине оказался! Наклонился, поцеловал подругу и к печи пошёл, иззябшие руки отогреть.

— Ну, что там? — Демира догнала его, дёрнула за рукав, развернула к себе, с жадным нетерпением вглядываясь в лицо. — Говори!

— Да спятил он за ночь! — отмахнулся Халзан. — Добил, всё одно: ничего уж не чувствует!

— Откуда знаешь? — вскинулась начальница. — Говорил с ним?

— Говорить он не мог уже, хрипел только, — всегда немногословный средний брат и сейчас долгим сказом её не потешил. — Весь красный от муравьиного яда был, будто кипятком обваренный, и слепой, муравьи ему глаза объели.

— Ну, ещё, дальше! — потребовала Демира, и в глазах её сверкнул звериный голод, губы дрогнули, поползли вверх в довольной, плотоядной ухмылке.

— Чего дальше? Всё! — отрубил Халзан, не в силах видеть её такой. — Намучился знатно! Когда сотни муравьёв кусают, так, небось, точно на медленном огне горишь! Когда добивал его, там уж не человек был, так, мяса кусок!

— Он и при жизни человеком не был! — встрял Далер. — Однако такой смерти и врагу не пожелаешь!

— Главный мой враг не этот мешок с говном! — хмуро напомнила командующая. — Другой, воевода ихний, тот, что на коршуна похож. Знаешь такого?

— Я — не воин, — напомнил бывший оброчник, — по службе своей лишь с писарями знаком да мытарями. Тут ничем не подсоблю тебе, прости.

— Жаль. — Она наклонилась, поставила начищенный сапог на пол, взяла другой, — ничего! — добавила решительно. — Сыщется! И за всё сполна получит!

— Так и будет! — подтвердил Халзан, взял ухват, достал горшок с утренней, ещё тёплой кашей, и пошёл к столу.

Булат последовал за ним, Далер ещё посидел возле Демиры, но, видя, что она к разговорам не расположена, встал и тоже к столу пошёл.

— Я сразу понял, что врёшь, — услышал, подойдя.

— Не вру, а не всю правду сказал, — вполголоса объяснял брату Халзан. — На кой ей вся правда? Лишь чуть успокоилась, тебе надо, чтобы опять рвала и метала? Плохо у ней меж титек спится?

— Не, меж титек-то хорошо! — блаженно улыбнулся меньшой.

— Ну, и то-то! Толстопузу тому одной ночи хватило! Ты б видал его, братка! Муравьи всю шкуру с его сожрали и глазья выжрали!

— Дак в чём соврал тогда? — не понял Булат. — Мучился люто, как ты и сказал.

— Он в разуме оставался, вот в чём соврал, — ответил Халзан и, завидев Далера, спросил: — Каши хочешь?

— Не, — отозвался тот, садясь рядом. — Значит, от лишней крови бережёшь Демиру?

Цепкие чёрные глаза взглянули на него в упор, и тихим приказом упали скупые слова:

— И ты береги, коль дорога она тебе.

— Ох, зря мы его взяли! — взвился задира-меньшой и хлопнул себя по коленке. — Бесит он меня!

— А с чего бесит? — зло усмехнулся Халзан. — Нешто Демира раба тебе подневольная? Свободнее птицы, чем она, ни на земле, ни в небесах не сыскать! Нынче нас любит, а коль решение поменяет, так на то её воля! Захочет, так и с ним будет, а то и с Миронкой!

— С Миронкой! — захохотал Булат. — Ой, уморил! Сказал, как в лужу пёрднул! С Миронкой!

— Чего вы? — Демира подошла, поглядела с любопытством. — Над чем ржёте?

— Да вон, — Халзан зачерпнул ложкой каши, показал ей, — Булатке горошинка в жопу закатилась, щекотит.

Возврат к минувшему

Казнь Гир Сена насытила Демиру на два дня. Всего на два дня. Потом пришёл голод, безмерная жажда крови. Она по двое суток в дозоре пропадала, да бестолку, обезлюдела дорога. Возвращаясь в ставку, уставшая, замёрзшая, падала в тёмный каменный сон, чтобы среди ночи вскидываться и, разбрасывая одеяла и подушки, кричать, звать сестёр, дедушку.

Булат с Халзаном просыпались, будили её, отпаивали водой, силком укладывали обратно, измученную воспоминаниями, бьющуюся в рыданиях.

— Мне нужен их воевода, — твердила Демира, как заклятье, — сначала он, потом государь.

— Найдём! — обещали братья, а только уходили последние осенние дни, а дорога оставалась пуста.

Далер с подручным своим Миланом обвыклись к жизни в ставке, исправно выполняли любую работу, несли караульную службу. С Далером Демира за день едва двумя словами перекидывалась, в упор его не замечала, а Милашку взялась со скуки ратному делу учить. Иногда ристалась с братьями — сразу с обоими, и разбойники оставляли дела, собирались все посмотреть, столь захватывающим было зрелище. Крепко хлестались, всерьёз, с синяками и ссадинами, после умывались, разбирали промахи друг друга.

— Меня поучила бы, — раз обратился к начальнице Далер.

— Как-нибудь, — отмахнулась она.

Не до него было, ярость выжигала нутро, боль потери выматывала душу. Крепкая медовуха оглушала, гасила ночные кошмары, а новь дня возвращала к сумраку будней.

По первому снегу дозорные притащили в ставку скальда.

— То божий человек, — с порога сказал Булат, — не обижай его, Демира.

— Как можно! — проговорила она, поднимаясь с лавки, вглядываясь в лицо полонника и не веря тому, что видит. — То ж Бойка! — прошептала, не удерживая хлынувших слёз.

Шагнула навстречу и крепко обняла растерявшегося странника.

— Не в себе она малость, — пояснил Булат, снимая доху, — с горя рассудком тронулась. Родных её убили, деревню выжгли, теперь она всех солдат без разбору сечёт. А ты не солдат, тебя не тронет, я те сразу сказал: "Не ссы!" Обогреем, накормим, только потешь сказкой мою любушку полоумную!

— Иди ты на хер, Булатка! — отозвалась Демира, отпуская Бойку и вытирая слёзы. — Я, коли свихнусь, то после тебя только! То знакомец мой старый, скальдушка захожий. Последняя память о мирных днях моих. Ох, хлопцы, — потребовала, — всё на стол мечите, кормите его от пуза, поите допьяна дорогого гостя!

— Это ж ты, — прошептал изумлённый скальд, — жрица Солнца!

— Я, — она смотрела на него, а видела крыльцо родного дома, Зофью, сидевшую на ступеньках с миской рыбы на коленях, дедушку с охапкой рогоза в руках.

— Так как же... — Бойка договорить не смог, в голове не укладывая ту деву с отрешённым взором, в белом льняном платье, которой коснуться нельзя было, и эту женщину с резко очерченными скулами, тёмным обветренным лицом и волчьей яростью в глазах.

— Он правду сказал, — кивнула Демира в сторону Булата, — солдаты Аль Магруфа убили всех моих родных и сожгли деревню. Я одна осталась.

— И... — опять голос изменил скальду, слова в горле застряли.

— И Веснянку твою, вдовушку, и ребят ейных, — не пощадила его начальница. — Сказала же тебе: всех. Я одна осталась. Выпей, — она подошла к столу, налила в кубок медовухи, — выпей за помин душ их! — подала ему чашу в руки. — Пей! — велела, и опять потекли слёзы по лицу её. — И потешь меня, скальдушка, — попросила, — спой про того безумного, что вечную молодость обрёл, пройдя пустыню бога света! Как звать-то его? Запамятовала я!

— Арий Конрад! — тихо ответил скальд, поднёс к губам посуду с хмельным зельем, глотнул раз, другой, проливая на бороду, и отставил. Утёрся и вдруг заплакал, не стыдясь разбойников, так потрясло его то, что услышал и увидел сейчас.

Песок заглатывал ступни уставшего путника, шептал колыбельные, осыпаясь с потрескавшейся кожи сапог. Манил лечь, закрыть глаза, закончить долгую дорогу.

В раскалённом безоблачном небе парил гриф. Поймав поток жаркого воздуха, распахнув крылья, кружил над одиноко бредущей по белому песку человеческой фигуркой. Выжидал.

Но вечер сменил день, а путник всё так же упрямо брёл вперёд, лишь изредка останавливаясь и касаясь перемётной сумы. Улыбался растрескавшимися губами, нащупав через толстую кожу золотой сосуд с эликсиром вечной молодости, и продолжал свой путь.

Ему нужно было пережить ещё несколько часов, пройти последние мили в белой пустыне и дождаться рассвета, который он встретит уже на своей земле. И когда путь будет завершён, он достанет из мешка изящный узкогорлый кувшин, сожмёт его в тонких пальцах, выбьет пробку, прочтёт заклинание и, смеясь в лицо утренней заре, выпьет всё зелье до капли. Нужно лишь дождаться рассвета. Всё начинается там, где кончается ночь.

— Он человек ли? — проговорил шёпотом потрясённый Булат.

— Се человек, да, — ответил Бойка, — но обретя бессмертие, станет равным богам.

— А с лица какой? — спросила вдруг Демира.

— Да страшный, небось, как собака! — Булат наполнил свой кубок и подлил подружке.

Демира сидела, навалившись грудью на стол, опершись на локти, и в глазах её отражались отблески пламени очага. Выстриженные справа волосы стали отрастать, но до плеча ещё не доставали. Она просто зачёсывала пряди назад, от макушки вплетая узкую ленточку. Слева на грудь спускалась длинная коса, а справа убранные короткие волосы открывали её лицо по-новому, резко очерчивая тёмные от ветра скулы.

Далер, бессильный оторвать от неё взгляд, получил от Булата тычок под рёбра и добрый совет:

— Не пялься, ослепнешь!

— Слыхал я, ликом Последний из сов прекрасен, точно ангел, — вымолвил Бойка и огладил бороду.

— Ангел смерти, — мрачно усмехнулась Демира, — а я хотела бы взглянуть в глаза тому, кто осмелился бросить вызов богу света!

— И думать забудь! — Скальд махнул рукой, в которой держал кубок, и расплескал по столу медовуху. — Кто живым оставался после встречи с ним, так ума лишался от того, что видел!

— Нашёл, чем пугать! — загоготал Булат. — Нашей-то Демире безумие не грозит! Шибче, чем теперь, ей спятить не можно!

— Да пошёл ты! — пихнула его в плечо атаманша.

Халзан, слушающий молча, взял со стола кус хлеба, положил перед Демирой.

— Ешь! — велел. — Пьяна совсем!

Она взяла, отломила кусочек, пожевала.

— Бойка! — потребовала. — Помнишь ли ты дорогу в мою деревню?

— Отсель не найду, — после краткого раздумия ответствовал скальд, — заплутаю. Много вёсок прошагал, так не грех запамятовать. К тем, что в лесах затаёны, уж позабыты тропы.

— Я помню, — негромко сказал Далер.

— Что ты сказал? — Демира поднялась, потянулась через стол к нему. — Повтори!

— Что спросила! Говорю, помню путь в твою деревню! — Его серые глаза таили боль на дне своём, но голос звучал ровно.

— Отведи меня туда! — взмолилась Демира. — Завтра!

— Ты что удумала? — нахмурился Халзан.

— Мне надо! — отчаянно воскликнула она. — Пойти и поклониться пепелищу сродников и храму бога моего!

— Я с тобой пойду! — решил он, видя, что не отговорить, не остановить её.

— И я! — встрял Булат.

— Нет! — отрубила Демира. — Вы останетесь! Народу мало, а дел к зиме много! И в ставке, и на дороге караул нести! Мне лишь проводник нужен, а в пути я сама за себя отвечу, коль надо будет! Сколь дён поход займёт? — спросила Далера.

— Два, не менее, — прикинул он.

— Пошли спать! — велела она и встала. — Утром тронемся!

— Да ополоумела ты совсем! — Булат бросился к ней, но Халзан придержал его:

— Не надо, братка, — сказал, — пусть идёт. Ежели к утру пятого дня не вернёшься, Демира, — начал, но она не дала договорить:

— Вернусь! Светом солнечным клянусь, буду в срок!

Далер поднялся досветла. Сонный Буслай возился у печи, подбрасывал дровишек. Засиделись за полночь, печь остыть не успела, угольки ещё рдели, и пламя разгорелось сразу.

— Доброй раницы! — приветствовал Далер товарища.

Тот молча сунул ему в руки деревянную миску с остатками кулеша.

— Благодарствую, — кивнул бывший оброчник, — да в глотку с утра не лезет. Водицы бы испить.

— Ешь, путь не близкий, — услышал он негромкий голос Демиры.

Она подошла, одетая, собранная, взяла две ложки, одну ему протянула.

— Садись, — велела, — похлебаем с одной миски.

Ели молча. Она не голод утолить, а потому, что надо набраться сил, и ему кусок в горло не шёл, потому что она впервые оказалась так близко, вплотную, руку протяни и коснуться можно. Как тогда, когда сидела рядом с ним на ступеньках крыльца своего дома.

Та же Демира, но теперь далёкая, чужая. Резко очерчены скулы, ссадина на лбу — с Булатом давеча ристалась, оба пьяны были, едва на ногах держались. Разругались от безделья, она в него миской с тушёными бобами швырнула, да промахнулась, а Булат всерьёз обиделся, встал и надел ей на голову крышку от супового горшка. Демира тут же за меч схватилась, да рядом Халзан оказался так вовремя, оружие отнял, дал по черенку от лопаты обоим и выгнал во двор охолониться.

Поединщики постучали палками, поливая друг друга отборной бранью, потом Демира оступилась на мокрой земле, упала, приложилась лбом о выступивший из земли корень. Булатка тут же рядом оказался, поднимать стал и тоже не удержался, следом опрокинулся, да ладненько так, как раз на командующую. И забылись обиды, прижал её к земле, губами к губам приник, и она не противилась, обняла его крепко. Целовались долго, уж и дыхание у обоих сбилось, и рука Булата на всём честном обзоре под рубаху начальнице влезла.

Далер на крыльце стоял, видел всё. Да все видели, кто во дворе был. Демира с Булатом бы и не смутились прямо там, на утоптанной сырой земле в блудный грех впасть, да опять Халзан подоспел. Поднял обоих за шкирки, точно котят шкодливых, обругал по-чёрному и спать потащил.

Утром атаманша, смурная, с опухшими глазами, жадно хлебала разведённый водой капустный рассол, а потом заварила щёлок и пошла стирать изгвазданные мокрой землёй порты да рубаху.

Весело жилось, что и говорить. Редкий день не напивались в сопли. А лучше так, трезвая-то командующая злее медведя-шатуна. Хмельного зелья в достатке было, на вылазках случалось добывать, да и Миронка приладился бражку гнать из прошлогодней сахарной свёклы. Крепенькая, крупная, она хорошо сохранилась в сухом прохладном подполе, даже не задрябла, заботливо прикрытая листочками папоротника.

Далер смотрел не в миску с едой, а на ладони Демиры. В царапинах, в затвердевших мозолях, костяшки сбиты, кожа обветренная, сухая. Руки не девушки — воина.

Их пальцы случайно соприкоснулись, когда брали хлеб. Её не смутило это касание, а его аж в жар бросило, дрожь прошла по телу. Дотронулся до руки той, на которую лишь смотреть можно было. А теперь иным дозволено не то, что коснуться... Вон, с двумя мужиками живёт.

Братья спустились в трапезную, Халзан пристойно одетый, Булат в нижней рубахе и исподних портах, зевая на ходу, голову почёсывая. Подошли, обняли подругу. На Далера и не глядели, будто его тут и не было.

— Долгие проводы — лишние слёзы. — Командующая бросила ложку в пустую миску, утёрла губы и встала. — Не тревожьтесь, — успокоила, оглядев дружков своих, — вернусь в срок, — и крепко расцеловала обоих.

Не просто по-товарищески, прощаясь, а чувственно, как женщина целует мужчину. И видно было, не от безысходности она с ними, привязана искренне, любит их обоих. Может, это не та любовь, что бывает, когда сначала смотрят друг на друга, говорят, а потом понимают, что пришло притяжение. По-иному, по-родственному, но теплом наполнено её сердце, тут нет сомнений.

Когда из ворот выезжали, не сдержался Халзан, уронил напутствие:

— Береги её.

Демира лишь фыркнула, и Далер ничего не ответил. Она подумала тогда, что выскажет Халзану по возвращении, что роняет авторитет командующей, просит приглядеть за ней этого пришлого писаришку, который и с оружием-то толком обращаться не умеет. А как кони вскачь пошли, так и думать о том забыла, опьянённая ветром дороги.

Погода славная в то утро стояла. Дожди прошли, земля просохла, первый заморозок отступил, до снегов месяц ещё оставался, и тихая тёплая осень опустилась на землю.

Молча ехали по безмолвному осеннему лесу, за утро проскакали много и к полудню встали на привал.

— К ночи надо сделать стоянку там, где вода, — проговорила Демира, спешившись. — Не напоим коней, второго дня перехода не выдержат.

— Не тревожься, мы встанем на ночлег у реки, — ответил Далер, и досада послышалась в его голосе. — Что ж ты, Демира, совсем за дурака меня держишь? Здесь коня поменять негде.

Она обернулась, смерила его стылым взглядом.

— Нет, не держу, — отозвалась равнодушно, — Помню, ты много дорог прошёл и эту знаешь. А я не знаю, встретится ли нам вода в пути или нет, потому и сказала.

Она огляделась, подошла к поваленной ветром сухой берёзе, села, развязала свой дорожный мешок. Далер опустился рядом. Демира достала краюху хлеба, отрезала кус, подала ему.

— Вот сыра головка, бери, режь. Медовухи выпьешь?

— Не надо сейчас, — Далер отвёл её руку. — К ночи выпью, чтобы спалось крепко и не мёрзнуть.

— Добро, — она кивнула согласно, прибрала фляжку.

Поели быстро, попили чистой воды и продолжили путь. К ночи добрались до узкой речки. Остудили коней, напоили, уж совсем в потёмках наломали елового лапника, устроили лёжку. Повечеряли простенько, похлебали и медовухи.

— От реки сырым тянуть будет, — сказал Далер, глядя, как заворачивается в кошму Демира, укладываясь на сон, — придвигайся ближе, грейся об меня.

Она повернула голову, глянула через плечо. Не похоть сальную прочла в его взгляде, а гордое достоинство. Не станет он распускать руки, не потому, что её боится, по башке получить не хочет и не потому, что силу власти командующей ронять не посмеет. А потому, что не нужно ему с ней вот так, чтобы согреть или тоскливую ночь скоротать. Он бы желал, чтобы она сама, по доброй воле. А только не дождётся, есть ей, с кем вольничать.

Демира придвинулась ближе, он обнял её, затылком она ощутила тепло его дыхания и сжалось в груди. Одинокий, утративший надежду человек, как он прожил этот год, считая её погибшей? И как ему сейчас, с ней живой, но чужой, навек потерянной?

— Ты спи, Демира, — услышала она его шёпот, — не майся думами. Тяжёлый день у тебя завтра будет, до сумерек доедем до храма твоего бога.

— Храма-то нет больше, Далер, — отозвалась она, и боль в груди стала острой, колющей, поползла к сердцу.

Храма нет. Деревни нет. Мёртвые камни встретят её, пепел прежней жизни. Завтра ей смотреть на это. Переживать заново. Корчиться в немом крике, лишившись голоса. Молиться в отчаянии.

— Мне страшно! — она не успела понять, как сорвалось с губ это признание, и устыдиться своей слабости не успела.

— Я знаю, — его рука крепче прижала её к себе, — ты выдержишь. Я буду рядом.

— Далер! — Она хотела повернуться, в слепом порыве отыскать губами его губы, прижаться к нему, слиться с ним, унять эту боль, но он удержал её. Не хотел упиваться её мукой, пользоваться её горем.

— Спи, Демира, — повторил, — ночь коротка, нужен отдых. Спи, свет мой, ты должна быть сильной.

Она подчинилась, закрыла глаза, и усталость навалилась тёмной тучей, подмяла под себя, потащила в мутный сон.

Утром поднималась трудно, вяло, не чувствовала себя отдохнувшей, хотя мороки во сне не донимали. Далер с тревогой наблюдал за ней, смурной, молчаливой. Предчаяние того, что увидит, отнимало у неё силу, опускало руки. Седлая коня, Демира подняла голову, пересеклась с ним взглядом. Он успел отметить нездоровый румянец на её щеках и злой, влажный блеск в глазах.

— Справлюсь! — коротко бросила она в ответ на его думы. — До ночи только доехать надо! Поспеем? — спросила с надеждой.

— Сухое безветрие в подмогу нам, — ответил Далер. — Поспеем до сумерек, только слушайся меня, не рвись вперёд. Ты не знаешь здешних мест, и тебя подгоняет боль. Удержи разум от бездумных поступков, Демира.

— Справлюсь! — повторила она и привычным движением хотела вскочить в седло, но он удержал её, подтянул к себе, наклонился, быстро коснулся лба губами.

— Ты что? — Демира, всю ночь мирно проспавшая в его объятиях, сейчас оттолкнула его, будто чужака.

— Жар у тебя поднимается, — пояснил он и с сожалением покачал головой. — Не вернуться ли нам?

— Нет!

— Выдержишь ли путь? Ведь обратно столько же! Не свалиться бы тебе с хворью!

— Я в добром здравии! — уверила Демира. — Быть может, от волнения горит лицо, но не от жара! Тебе показалось!

— Дай боги, чтобы было так, — вздохнул Далер. — Поешь да поехали.

Не ошибся бывший мытарь. Когда за полдень перевалило, почувствовал, что отстаёт её конь, и остановил своего. Она подъехала, не спешилась, а свалилась, подошла к нему. Не дала спросить, обогнала просьбой:

— Мне нужно к храму! — и пояснила: — На то место, где прежде был храм!

— Путь в гору, Демира, — Далер видел, что её знобит, на лбу проступила испарина. — Ты хворая. Не одолеешь подъём. Остановимся здесь, день или два, пока поправишься.

— Нельзя, — она покачала головой, — Булат с Халзаном навстречу поскачут, могут и на засаду напороться. Большим отрядом незаметно не проедешь. Скажи, до храма далеко?

— До захода солнца должны поспеть, — прикинул Далер.

— Едем! — велела она.

Солнце спускалось к верхушкам сосен, и тревожился бывший оброчник, что сбился с пути, забыл дорогу. Коль так, на ночлег становиться надо, сделать лёжки, развести огонь, покуда не стемнело. Но дорога вдруг пошла на подъём, и всадник облегчённо вздохнул и остановил коня. Подъехала Демира, и он упредил её вопрос, показал:

— Если вот так ехать — поднимемся к храму, не той стороной, что на деревню смотрит, а оборотной. Если этак, путь окольным будет, полночи ехать, через вёску пройдёт дорога. Что там сейчас, я не ведаю. Ты говорила, рудник золотой недалече? Так, должно, люди там работают, и солдаты стерегут их.

— С деревни рудник не виден, — роняя каждое слово выдохом, проговорила Демира. — До него всего ничего пути, а только, не зная, не найти его нипочём! Туда мы тоже дойдём, Далер, но после. Прежде в храм мне надо!

— Да доедешь ли? — его взгляд был полон тревоги.

— Надо доехать! — невесело улыбнулась она. — Иначе зря всё. Если вертать назад, то до ставки не доскачу, лихоманка запечёт. А в храме есть то, что исцелит.

— Да сгорел же храм, Демира! — Далер хотел сказать спокойно, а не вышло, слова вырвались, будто искры из костра под ветром.

— Ежели сгорел весь, то и я сгорю, — отозвалась она. — Едем же! Нет назад пути!

— Водицы глотни! — велел Далер. — Пей, чтобы жар унялся!

— Пуста моя фляга, выпила всю.

— Возьми мою. — Он отстегнул тыквенную долблёнку, обшитую кожей, бросил ей. Демира потрясла её, покачала головой. Воды в сосуде плескалось меньше половины. Сделала три глотка, заткнула пробку, кивнула Далеру:

— Едем.

Добрались до подножия горы, родник средь камней журчал, пополнили запасы воды. Расседлали коней, обтёрли холстом, овса из перемётной сумы наземь сыпанули, поедят, попьют кони, отдохнут до утра.

— Волков нет здесь, — сказала Демира и саму себя поправила: — Раньше не было.

Подобрала палку, достала огниво, просмоленную тряпку, намотала, зажгла. По потьме поднимались в гору. Демира ступала медленно, останавливалась, унимала сбитое дыхание и опять шла вперёд. Далер шагал следом, хотел было придержать её, помочь, но она молча отстранила его руку. Он ни раз пожалеть успел, что проводником вызвался.

Кустарник обступил их, чёрен и густ, на ровное плато взошли, обогнули гору. Атаманша остановилась, сказала хрипло:

— Добрались. Не забыла место!

Чадивший факел осветил узкую дверь в каменном кряже.

— Погодь! Дай я! — Далер придержал рванувшую вперёд Демиру, нажал плечом, всем телом навалился, и поддалось старое дерево, вперёд качнулось.

— Теперь свети! — велел спутнице и шагнул внутрь, в глубь горы.

Там оказался тесный коридор, и лестница преградила путь, вниз вели ступени. Демира стала спускаться, Далер за ней последовал. Остановились подле другой двери.

Демира обернулась, сунула факел ему в руки и принялась читать молитву. И слушая её невнятный шёпот, не понимая и половины ею сказанного, Далер вдруг понял, что посветлело в горе, что видит он впереди стоявшую девушку, не светом огня освещённую, а тем светом, что будто из-за закрытой двери перед нею исходит. И в горле от волнения пересохло, когда осознал, что чудо зрит, как тогда, когда встречал с нею рассвет, не то год, а не то вечность назад.

На выжженной земле

А потом на мгновение помутилось зрение, и слух отнялся, как бывает, когда человек падает в беспамятство. Свет за дверью стал будто ярче и проник наружу, окутал Демиру, качал в золотом потоке, баюкал, заливал её волосы, лицо, руки. В самом деле видел это Далер или ему пригрезилось?

И время изменило ход, казалось бесконечно-долгим, но когда морок отхлынул, всё стало прежним. Далер поморгал растерянно, отёр лицо ладонью.

— Гаси пламя! — потребовала Демира. — С огнём туда нельзя!

Он затушил факел о камень.

Демира взялась за железное кольцо, и массивная дверь легко поддалась, открылась. Мягкое, ровное свечение шло из проёма.

— Идём. — Она обернулась, протянула Далеру руку. Горяча и суха была её ладонь.

Он повиновался, понимая, что происходит непостижимое. Они в глуби горы, на вершине которой прежде стоял храм её бога. И войти сюда дозволено лишь избранным. Демира была простой жрицей, даже не отслужившей назначенное время, не прошедшей испытание миром. Вернись она в храм по истечению лета, чистой телом и помыслами, не замаравшей себя касанием не только руки мужчины, но одежды его, посуды, из которой он ел, и то вряд ли ей был разрешён вход сюда.

А ныне такой, осквернённой насилием и добровольным желанием плотского греха, ей открылись эти двери. И не только ей, женщине, познавшей грязь чужих тел и смрад чужой крови, а и ему, мужчине, которого привела она с собой.

— Потому что я последняя осталась, Далер, — пояснила Демира. — Больше никто не знает о всепожирающем оружии моего бога, что очистит от скверны останки храма и покарает злодеев. Наверху, куда мы пойдём завтра, располагались жреческие кельи и три молельных зала с террасами. Они выходили на восход, на полдень и на закат. Жриц было тридцать всего. Две верховные и двадцать восемь на разных ступенях познания. Впервые сюда приходили девочками одиннадцати лет, возвращались после испытания миром двадцатилетней девушкой и оставались служить в храме до конца дней своих.

Жриц было всегда тридцать, по числу дней в месяце. Если боги желали удлинить годы жизни служительницам, тогда долго не было пополнения, по десятку лет иной раз. Если же боги забирали двух жриц в один год, то деревня давала двух новых девочек. В моё служение почти все были молоды, — длинно вздохнула она, — лишь верховные стары. Солдаты Аль Магруфа изнасиловали и убили их всех. А потом сожгли храм.

Она окончила говорить и потянула его за собой. Далер вступил в мягко освещаемую комнату, но не увидел источника света: ни свечей, ни лампад. Свет был, будто сам по себе, там, где быть его не могло.

— Подсоби мне, — Демира наклонилась, взялась за большое кольцо в полу.

— Я сам, — Далер мягко отстранил её, — последние силы растратишь.

— Ты не отворишь один, — возразила она, — двоим надо. Жрицы прежде вдвоём всегда отворяли и то самые крепкие только. Давай, взялись дружно и потянули!

Далер ухватил кольцо, дёрнул. В полу заскрипело, чуть сдвинулась тяжёлая каменная плита.

— Ещё разок! — выдохнула Демира. — Давай!

Рванули ещё и ещё, отошла плита, поползла в сторону.

— Всё, Демира, отойди, дальше я сам, — Далер рывками отволок плиту вбок, отверзнув дыру в недрах горы.

Опустился на пол рядом с Демирой, дух переводя. Её горячая рука легла на его руку, сжала благодарно.

— Что там? — спросил он. — Колодец?

— Да, — ответила она, — сейчас воду достанем. Дай бог Солнце, не ушла бы в глубину.

Демира пошарила рукой под плитой, подтянула и подала Далеру петлю верёвки.

— Держи, сматывай. — Принялась вынимать, бросая ему в руки виток за витком.

Долго вытягивала. Далер до колен уложил тугие кольца верёвок, а конца всё не было.

— Глубоко там, — пояснила Демира, — ты знай, мотай.

Он уже третью кучу колец накрутил на полу, когда она вынула из колодца и показала сырой тёмный камень, привязанный к верёвке.

— Не ушла! Не ушла! — Мазнула мокрой ладонью по щеке Далера, обняла его и счастливо засмеялась.

— Что это, Демира, кровь? — удивился он, коснулся лица и почувствовал под пальцами что-то маслянистое, пахнувшее тяжело и сладковато, как истомившееся по битве железо. — Это не вода же?

— Да, Далер, кровь! Кровь земли! Она не ушла, полна жила! И всё получится! — Демира опять мазнула его по щеке, затормошила, делясь своей радостью.

— Да поясни ты! — Он перехватил её руки.

— Вернёмся теперь, — велела она, — туда, где лошадей кинули. Переночуем, сколь уж осталось ночи той. А поутру пойдём наверх, поклонюсь пепелищу храма. И в деревню сходим. А после на рудник.

Она открыла дверь и пошла вверх по ступеням.

— А колодец-то! — спохватился Далер. — Не будем закрывать?

— Не будем, — отозвалась Демира, — идём!

Добрались до стоянки. Прежде, чем костёр развести, Демира оглядела лицо и руки товарища, велела умыться в роднике и вытереться насухо. Повечеряли наскоро, легли на ночёвку. Демира придвинулась к Далеру и, обнимая её, он коснулся её лба. Жара не было.

— Я сказала же, до храма дойду, хворь отступит, — сонно пробормотала она. — Там силы великие... И кровь земли. Спи, завтра всё узнаешь, — через миг он услышал её глубокое, ровное дыхание.

Далер лежал и думал, как много пережила она за минувший год, что на несколько жизней хватит. Мрия его несбыточная, фея из снов, она когда-то стояла перед ним на расстоянии руки, презрительно усмехалась уголками губ в ответ на его пылкие речи. В белом платье с красным солнцем, вышитом на груди, с золотым обручем в волосах. Будь проклято это золото! Что за сила в нём, что за страсть? Отчего люди разума лишаются, желая владеть им? Будь ты проклят, Гир Сен, алчный пёс! Страшную смерть ты принял, но и после смерти да не будет тебе упокоения!

Демира спала, он обнимал её со спины и вспоминал ту храмовницу в лучах солнца, светивших сквозь узкие духовые оконца под крышей амбара. Как ослепила она его своей равнодушной красотой, спокойствием и достоинством. "Довольно любоваться мной, оброчный писарь! — сказала тогда, как отрезала. — Идём, сочтём шкуры. День короток, дел много".

Потом ночью села рядом с ним на ступеньку крыльца, вымерив расстояние, чтобы не коснуться его ненароком. А сейчас спит в его объятиях, ни о чём не тревожась. Чего ей бояться? Если он захочет близости с нею, она, ставшая воином, быстро усмирит его пыл. А если она не против будет...

При этой мысли сон бежал прочь, горло стиснуло, жаром опалило виски. "Демира! Свет мой!" Всё бы отдал Далер, чтобы ощутить огонь её губ, порыв встречных объятий. "Не бывать этому никогда!" — остудило острой горечью правды. И тут же пришло успокоение. Что с того, что безумной мечте его не суждено сбыться? Разве мало того, что есть? Вот та, которую он целый год считал потерянной навсегда, жива и спит в его объятиях, говорит с ним, в глаза смотрит с теплотой, улыбается, смеётся. Да он сказочно богат! Далер потянулся вперёд и тихонько поцеловал Демиру в разлёт тёмных кос.

Рассвет он проспал. Когда Демира разбудила его, было уже светло. Пожевали хлеба с салом и пустились в путь. Близко ехать было, лишь гору обогнуть, и начиналась поскотина, а за нею деревня.

У выбеленных ветром и снегами, но крепких ещё брёвнышек околицы Демира остановились, спешилась. Рванула завязки плаща, сбросила капюшон. Ей воздуха не хватало, в груди пекло. Она смотрела на чернеющие на месте хат пятна пепелищ и не могла шагнуть, ступать по деревне, ставшей кладбищем.

Далер спешился тоже, опустил щепочку щеколды, отодвинул воротину, чтобы коню пройти места хватило. Обернулся к Демире, хотел руку подать, помочь взойти на истерзанную землю, усыпанную костьми и пеплом её сродников, увидел отражение огня тех пожарищ в её глазах и остановился. Сама она, сама сможет. Её эта мука, только ей задыхаться от боли и корчиться в крике. Он бессилен помочь, пройти её агонию и воскреснуть из праха, воссоединиться из осколков, воспрянуть птицей с опалёнными крыльями к померкшему от горя солнцу.

Он шёл за Демирой и вспоминал, как уезжал по этой дороге с обозом, как она провожала его, стояла и смотрела вослед. Он простился с ней в уверенности, что сдаст оброк и вернётся. Меньше недели, дён пять пройдёт, и он снова увидит её — непохожую на других девушек, далёкую от земных чаяний, наполненную тем непостижимым, что она называет светом.

Увидел лишь через год, когда считал её погибшей и грезил о встрече с ней у ступеней престола Кроноса. С болью потери жил, с обугленным сердцем, как во сне, и сейчас, будто не наяву. Не верилось, что она рядом, жрица, ставшая воином, израненная душой, сгорающая в огне неутолённой мести. Животворный свет погас в ней, истаял в чёрном озере отчаянья. Но сожжённый и обесчещенный храм впустил её в свои недра, и там был свет! И, быть может, он вернётся ещё в её душу!

Побачь дороги, где прежде гляделись светлыми окнами большие крепкие дома, ныне поржавелые бурьяны да пепел. Сухие стояли тогда дни, вчистую слизал пожар деревню, будто и не было её. Случись дождям в ту пору, быть может, остались бы хоть плетни заборов, коньки крыш, черепки посудин, что-нибудь, указующее, что жили здесь люди, и веками жили! Нет, ничего не осталось. Вот, значит, как это, когда стёрто с лица земли.

Демира остановилась, наклонилась, подобрала что-то и пошла дальше. Далер поравнялся с ней, глянул, что взяла она в руку, и качнулся, сбился с шага. Демира сжимала в ладони куколку-скрутку из соломы и тряпок, замурзанную, выхлестанную прошлогодними дождями, но обрывок алой ленточки в соломенной косице сохранил ещё яркость, трепетал, как лоскуток пламени. Опять пламя! Всюду огонь видится на многострадальной этой земле!

— Тут был наш дом, — голос Демиры прозвучал глухо, омертвело.

Она сошла с дороги, замедлила шаги, вглядываясь под ноги, ища останки убитого мира, прежней жизни, полной радости простого труда.

Выжженая земля хранила молчание. Солдаты, зачищающие селение, хорошо потрудились, чтобы и малого следа не осталось от жилища родоначальника племени. Пожар здесь лютовал особенно яро, слой жирной золы лежал повсюду, и даже бурьяны не росли. Но старый колодец со сгоревшими стенками сруба, полузасыпанный, грязный, остался последней памятью, последним вздохом погибшей деревни.

— Помнишь это место, Далер? — тихо, сдавленно спросила Демира.

— Помню, — ему тоже трудно давались слова, — ты тогда дала мне утирку. Я берегу её. И в эту дорогу с собою взял. На дне мешка лежит, как амулет на удачу. Может, потому и жив остался, простудившись в ледяной реке, что твоя подарёнка при мне была.

— Может, и поэтому, — безразлично согласилась Демира.

Опустилась на колени подле ослепшего чёрного колодца и долго простояла так, склонив голову, молясь или плача, Далер не видел. В сторону отошёл, дал ей побыть одной. Потом Демира поднялась, подошла к нему. Лицо её изменилось. Глаза отражали душевную муку, но она будто стала глубже, упряталась внутрь, не испепеляла взглядом, от которого хотелось бежать прочь.

— Помнишь, где со мной рассвет встречал? — спросила.

— Я всё помню! — Далер хотел ответить спокойно, а голос сорвался, не повиновался ему.

— Пойдём туда, — позвала Демира.

Они прошли через брошенное поле, топча седые стебли полыни, изжелтевшие поникшие космы лебеды, обходя высохшие кусты чертополоха с фиолетовыми шишками колючих цветов. Среди сорных трав попадались редкие, слабенькие колоски пшеницы, выросшие из уцелевших зёрен старой пашни. И опять сознание Далера крутило, терзало то неизбывное, так часто приходящее во снах. Как шагал он по сжатой ниве в тихое утро, дивясь желанию следовать за жрицей Солнца, чудной девушкой, изрекающей странные слова и верящей в то, что ему непостижимо.

Вышли на обрыв над рекою. Стояли, как тогда, он впереди, она в двух шагах за его спиной. Неярко, прижмурив усталое око, светило осеннее солнце. Ветерком повеяло, освежило приятной прохладой. Внизу вода неспешно качала на ряби волн лоскуты облетевших листьев.

— Демира! — Далер смотрел в белое небо, и слова вырвались стоном, мольбой исстрадавшегося сердца прежде, чем он осознал их смысл: — Что ты сделала со мной тогда, сделай снова!

И тотчас же почувствовал мягкую силу её рук на своих плечах, а затылком — касание тёплых губ. Он стремительно обернулся, думая, что увидит её, как тогда, на расстоянии, не сделавшей движения ему навстречу, но она стояла рядом, и её ладони грели его взаправду, не магическим фокусом, не плодом его фантазии.

В следующий миг она закрыла ему рот ладонью, прося молчания этим жестом, потом притянула к себе и поцеловала, легонько, нежно. Так, с терпкой горечью, невесомо целуют, навсегда прощаясь, отсекая от себя. И он понял, а потому не сделал встречных движений, позволяя ей творить то, что считала нужным.

Но отняв губы от его губ, Демира не отстранилась, не ушла. Осталась стоять, тесно к нему прижавшись.

— Я не могу свершить то, что раньше, — неутешной печалью полнился её тихий голос, — иссяк во мне чудесный свет, Далер. Ты надеешься, что однажды я буду с тобой? Не жди, не надейся. Когда всё кончится, я останусь одна, — и, упреждая его вопрос, ответила: — Братья пойдут своей дорогой, и все в отряде тоже своей. Нас объединила боль потерь и жажда возмездия. Но когда месть свершится, человек больше не идёт её тропой. Я хочу забыть всё и начать жить заново.

— Я пойду с тобой! — горячо отозвался Далер. — Нешто дорога твоя столь узка, что мне не встать рядом?

— Каких безумств ты невольник? — простонала Демира. — Я спросила тогда и теперь повторяю! Как случилось, что встреча со мной спутала мысли твои и намеренья? Как ты сбился с пути своего и вслепую бредёшь по чужому?

— Я полюбил тебя, Демира, — спокойно и просто признался Далер.

— Кого ты полюбил? — Она подняла голову и смотрела теперь ему в глаза. — Меня? Или жрицу Солнца? Девушку, которая не побежала за тебя замуж, польстившись на сытую жизнь, красные сапожки и расшитые платья? Что я равнодушно отвергла союз с тобой, желая служить богу света, а не мужчине, не это ли подогревало твою кровь, Далер?

— Так уж и равнодушно отвергла? — Он сдвинул брови в притворной обиде, встряхнул легонько её за плечи. Как легко, оказалось, принять её близость, точно всегда так было.

— Не так уж и равнодушно, — Демира не запиралась, улыбнулась ответно. — Сказать по правде, зацепил ты меня, Далер, всколыхнул душу. Ты ведь тоже не как все оказался. Ты слушал меня, как себе равную, и моей прихоти подчинился, молиться рассвету пошёл со мной. Я думала о тебе всю неделю, до той поры, как, — она осеклась и с трудом закончила, — пришли солдаты.

— Надумала чего? — живо спросил он, отвлекая, не давая страшным воспоминаниям схватить её в когти.

— Надумала, Далер, — честно созналась Демира, — с пути заведомого сходить не чаяла. Лучше бы не приезжал ты, не мутил мне голову. Но я хотела тебя увидеть ещё раз. Понимала, встреча с тобой грозит ненужными мыслями, а всё равно хотела. Думала, справлюсь, ведь крепка моя вера, десять лет я провела в храме Солнца и вскоре навсегда вернусь в него... А прежде, чем уйти к богу, хотелось мне тебя ещё увидеть...

— Ни в какой бы храм ты не вернулась, — уверил Далер.

— Да надоела бы я тебе вскоре. — Она продолжала стоять близко, грелась теплом его рук. — Что связывало нас, Далер? Что ты ко мне почувствовал, что ты называешь любовью? Свою одержимость — обрести то, что не тебе предназначено? Наперекор предначертанному пойти, не как у всех чтобы было? А потом-то что? Наскучила бы я тебе, так и маялся бы всю жизнь, работал на прокорм жене да ребятишкам.

— Да я люблю тебя, Демира! — простонал Далер в досаде, что она не слышит его, не желает понять.

— Кого, — снова спрашиваю, — ты любишь? — Демира невесело рассмеялась. — Ту жрицу Солнца, недосягаемую, непонятную? Или меня, теперешнюю? Взгляни на мои руки, Далер, они в крови по локоть! В глаза мне посмотри: в них нет больше света! В душе моей вечная ночь! И каждое утро, просыпаясь, я не понимаю, где я, что вокруг! Всё, точно нескончаемая песнь скальда о ком-то, но не обо мне! А я её слушаю! Я не своей жизнью живу, Далер! И братья! Ты знаешь, сколько мужчин брали меня? Теперь вот братья! И что же, ты за ними, как собака, доедать бы стал?

— Совсем себя с грязью-то не мешай! — осадил её Далер. — Прежде полна была достоинства, а нынче что же, с обглоданной костью себя равняешь? Небось, не братьев воля, а твоя, что ты с ними, с обоими?

— Моя, — согласилась Демира, — но не по любви это. От отчаяния. От того, что нам так легче, втроём, чем по одиночке.

— Видел я, как ты на них смотришь! — ревниво возразил Далер. — Что говоришь им, как о них заботишься! Не ври мне, Демира, что не по любви с ними!

— То другая любовь, Далер, — созналась она, — не та, что бывает, когда сердца чисты и руки кровью не замараны. Не дай боги познать тебе такую любовь. Пойдём. — Она шагнула с берега, потянула его за собой. — Ещё в храм подняться хочу с главного входа, сказала, — а после на рудник пойдём. И не мечтай больше! — твёрдо закончила напоследок. — Не была я твоей и не буду никогда! Так сложилось и не поменять!

— Посмотрим! — не уступил Далер.

Заметно полегчало Демире, как всякий раз бывает с человеком, когда к месту упокоения родных приходит. Может, земля родная сил придала, а может, предвкушение того, что задумала сделать. И Далер повеселел. Всё пустяки, мелкая монета: её падение, её мужчины, даже её одержимость местью. Она жива, это главное. И не порвались тонкие ниточки, давно и случайно, но крепко связавшие их. Она, живя долгое время в уверенности, что он предатель, он обрушил на неё неизгладимое горе, он виновник всех её потерь, сумела отмести от себя чёрную ненависть и вновь доверяет ему как другу.

Он взял её за руку, подтянул к себе. Она хлопнула его по плечу, рассмеялась:

— Ну, чего ты? Сказала же!

— Да знаю! — отмахнулся Далер. — Вернёмся в крепость, и ты опять будешь с ними, а на меня и глядеть не станешь. Но сейчас-то ты со мной!

— Дурень! — Демира оборвала смех. — Там, в крепости, моё начало на волоске висит. Имя Хрюши ещё укрепляет, его последняя воля. Он перед смертью мне передал командование.

— Я знаю, разбойники сказывали, — кивнул Далер.

— И братья, как две скалы, меня охраняют, и потому все слушаются, но время утекает, слабеет их дух. Так жить, как мы, нельзя, Далер, одной войной и местью. Они устали от крови и стали, потому пьяным зельем заливают разум. Они ведь люди, а не звери, все мира хотят, построить дом, сеять хлеб, любить женщину, растить детей... Ежели в ближние дни не схватиться нам в битве с главным врагом, бунт случится в отряде. Пора заканчивать, Далер. Довершить возмездие, разойтись, отмыться и дальше жить.

— Я с тобой останусь, Демира, — решил он, — что бы ни случилось.

— Ну, и дурак, — заключила она.

— А если скажу, что идти мне некуда?

Демира остановилась, оглядела его. Говорит серьёзно, а в серых глазах лукавство проглядывает.

— Красивый ты до чего! — невольно вырвалось у неё. — Волосы, будто лён отбелённый! — Протянула руку, погладила его по виску, убрала за спину длинную прядь. — Боги с такой красотой рождаются! А ведь не врёшь, идти тебе некуда, — кивнула согласно, — но всё же есть один путь. Жрецом бы тебе стать, Далер, с твоим умом, с твоей холодной красотой и умением собой владеть. При храме жить лучше, чем в мире. Там просто и понятно всё, там нет боли, зависти и разочарований.

— И жизни нет, и нет любви! — заключил Далер. — Нет, в святилище пойду лишь тогда, когда ты меня туда приведёшь и рядом с собой жрецом возвеличишь.

— Не богохульствуй, балалай! — нахмурила брови Демира. — В одном храме не можно служить мужчине и женщине! Мы близко уже к святому месту, — добавила, — а потому помолчи сейчас.

— В одном храме служить не можно, а с собой меня ведёшь, — не удержался от поддёвки Далер.

Она вздохнула только, но отвечать, спорить не стала. Он не подначивал её больше, молча поднимался с нею по бесконечным ступеням, ходил по обугленным коридорам, стоял у полуразрушенной колонны молельного зала, дожидаясь, пока она окончит молитву. И в святилище огонь потрудился в полную силу, ничего не оставил: ни человеческих останков, ни мебели, ни утвари, лишь чёрные камни мёртвых стен.

Демира сделала всё, что хотела, и они покинули опустошённый храм, оставив ветрам кружить облетевшие листья на его террасе да холодным дождям вымывать серый пепел.

План на весну

Демира повела Далера вдоль подножия горы. Сожжённая деревня осталась с правой стороны. Склон в этом месте напоминал нос огромного башмака, далеко и полого выступал вперёд, Прошлой ночью они поднимались с другой стороны, более отвесной, похожей на растоптанный задник.

— Нешто боги против, чтобы я месть до конца довершила, туманят разум мне? — вздохнула Демира с сожалением. — Почему я не догадалась сразу спросить тебя о дороге? Почему прежде с Бойки спытала, а не с тебя? Раньше бы нам сюда пойти, Далер! Этот их главный, с носом, как у коршуна, он по теплу здесь быть должен! Чтобы собрать всё золото за лето намытое и свезти в столицу! А ныне река обмелела, к зиме дело, мыть нечего! И боюсь я, пуст рудник, отъехали собаки в город зимовать, и не пожгу я их, не поквитаюсь!

— А жечь-то чем собралась, Демира? — удивился Далер. — Что поджигать тебе, коль река там да песок? Нешто с небес огонь извергнуть можешь?

— Я покажу тебе, мы уже близко, — ответила она, спускаясь ниже лишь ею ведомой тропой.

— А я о другом думаю, — признался Далер, — с того дня, как тебя встретил, из головы не идёт. Всё кручу и кручу, точно бесконечные жернова... Как я проглядел, не прочёл, что пёс этот помойный, Гир Сен — угли раскалённые ему под пяты в преисподне! — доложит Аль Магруфу про твой амулет, Демира! — простонал отчаянно. — Ведь пьян был собака! Думал я, заспал он мысли те! Уезжал ведь смурной, похмельный и до первой стоянки ещё выжрал ту баклажку с пивом, что сестра твоя дала ему в дорогу!

— Сестра... — горьким эхом откликнулась она.

— Он ничем себя не выдал, Демира, — продолжал Далер, — ни словом не обмолвился в пути! Никак не встревожил дум моих! Я и предчаять не мог, что он в башке своей поганой держит!

Демира остановилась, обернулась, шагнула назад, положила руки ему на плечи и крепко сжала.

— Далер! — в её глазах застыла боль, но голос звучал тепло. — Довольно! Не терзай себя. Ты не виноват в том, что свершилось. Что я пеняла тебе, в чём обвиняла, за то прости. Мне жаль тебя, что ты сейчас здесь, что весь год меня оплакивал... Мне страшно за твою порушенную жизнь, за мечты твои несбытные... Как трудно тебе, сильному духом, гордому, умному, оказаться не властным над чувствами... Но я не разжигала огня в твоём сердце! Меньше всего я этого хотела! Боги, глупые, злые боги зачем-то заставили его вспыхнуть и смеются над твоею мукой, не оставляя надежд на утоление!

— Не оставляя? — он перехватил её руки, сжал в своих, подтянул её ближе, вгляделся в чёрные глаза, зная, что не увидит в них лжи и притворства.

— Да, Далер! — горячо и искренне отозвалась она. — Булат и Халзан мне сейчас, как правая и левая рука, мне не выстоять без них! Я своим телом окрестила их, мы едины втроём, слиты, как три месяца слиты в зиму, весну, лето или осень! Я не оторвусь от них, не уйду к тебе!

— А не было бы их, Демира, ты могла бы со мною быть?

— Да, — не запиралась она, — могла бы! Но сложилось так и не поменять! Не тешься надеждой! Иди со мной, утоли свою месть, но потом уходи, Далер! Тебе надо жить! Ты встретишь ещё девушку, что станет твоей женой...

— Встретил уже! — грустно усмехнулся он. — Во второй раз! В первый — её бог стоял между нами. Во второй — её выбор других мужчин. Боги глупы и злы? Нет, Демира, не боги творят зло на земле, но люди! А боги никогда не сталкивают просто так человеческие дороги! И нас свели не напрасно! — он отпустил её ладони.

— Если бы можно было родиться вновь, Далер! — воскликнула она. — Начисто жить начать, в мире без боли! Пойдём! — поторопила. — Дорого время!

Он замолчал, прибавил шаг. Мелкие камешки шуршали под ногами. Путь спускался низиной а потом опять поднялся каменистым склоном, и в нём увидел Далер вход в пещеру.

— Да, туда, — угадала его вопрос Демира, — но прежде вот что тебе покажу, смотри.

Она прошла в сторону, остановилась, разглядывая что-то под ногами. Далер приблизился, она стремительно обернулась, вскинула руку:

— Стой!

— Что там? — удивился он, увидев бочажок грязной воды. — Боишься, что ноги промочу?

Демира сбросила с плеча дорожный мешок, вынула из него огниво, обрывок опалённой на костре тряпки, высекла искру, поймала огонь и бросила тряпку в лужицу.

— Смотри теперь, какая это вода! — усмехнулась невесело.

Далер глазам не поверил. Тёмная поверхность вспыхнула, пламя разбежалось по ней, охватило, горело ровно и не гасло.

— Это как, Демира? — изумился он. — Это твоё колдовство? Как может гореть вода?

— А это не вода, — пояснила она, — это кровь земли. Как та, что в колодце, в глубине горы. Тут она наружу выступает, а дальше ещё такие лужи. Эта кровь вспыхивает и не гаснет. И если ею облить дерево, а потом поджечь, сгорит мигом. А камень обольёшь, воспылает и камень. Всё загорится: и железо, и песок. Вот какая это вода.

— Это ж сила великая! — Далер смотрел на пляшущие язычки огня, что горели безввучно, но дым от них шёл густой, чёрный.

— Наследие моей родной земли! — подтвердила Демира. — На человека плесни этой воды и кинь уголёк, сам угольком станет. Но это ещё не всё. Если смешать эту воду с песком, то получишь смолу, что застынет крепко, как стекло. Хорошо камни скреплять при постройке, но мы сюда не строиться пришли. Давай, Далер, согребай песок, чтоб погасить огонь, дым нас выдаст.

Вдвоём они быстро засыпали пламя и вернулись ко входу в пещеру. Демира взяла Далера за руку, шагнула внутрь. Коридор узок был, двоим не разойтись. Она повела его за собой, на ощупь выбирая дорогу.

— Погоди, постой, чего блудить в потёмках? — он остановился. — Факел сделаем, зажжём!

— Ты мудрец, видят боги, — фыркнула Демира, — а я глупа, как курица, не догадалась! Нельзя с огнём туда! Идём, — и потянула его вперёд.

Её маленькая ладонь тверда была, держала крепко, но нежность тонкой девичьей кожи сохранила, работа и сражения бессильны оказались перед молодостью. Далер не совладал с собой, перехватил её пальчики и тихонько погладил.

— Топором не машу, по дереву не режу, маслом топлёным на ночь мажу, битвы ныне редки, чего им мягкими не быть? — тепло звучал её голос, не рассердилась на его невольную ласку. — Воину руки беречь надо, — напомнила, — а голову — и того пуще.

— Ты будешь учить меня искусству боя? — спросил Далер.

— Не буду, — отказала Демира, — если часто меня касаться станешь, одуреешь.

— Я с того мига, как тебя увидел, одурел, — горько усмехнулся он. — Однако ж вояка из меня никудышный, лишь пером махать горазд. Если в твоём отряде каждый ценится, то и я врага бить должен, а не сам под врагом убиться.

— Халзан тебя поучит, — не уступила Демира.

— Почему он?

— Потому как Булатка тебя лупить станет, отрываясь за прошлое, а воинскому делу не научит, — нехотя пояснила она, — ревнив он, дитё балованное. А Халзан научит.

— Гляди, как бы я твово Булатку не отколотил! — обиделся Далер.

Она лишь вздохнула. Густая, безмолвная тьма окружала их, и ему отчаянно хотелось схватить её в объятия, прижать к себе, припасть губами к её губам. И ощутить её ответный порыв, жар дыхания, густую, влажную сладость поцелуя.

— Держись за стенку, Далер, — велела Демира, вниз земля уходит и поворот тут.

Прошли ещё, повернули, и свет ударил навстречу узким лучом из расселины в стене пещеры. Демира подбежала к оконцу в каменном кряже, прильнула к нему. Далер подошёл, встал рядом, заглянул. Она коснулась пальцем его губ, закрывая их, призывая к молчанию.

Это мимолётное касание туго ударило кровью в виски, он едва сдержался, чтобы не схватить её запястье, не зацеловать донце чашечки маленькой ладони. На мгновение и она смешалась, поймав живую искорку нежности его губ под подушечкой пальца, и он почувствовал это. И понял, убедился доподлинно, что не чужаком остался для Демиры. Нити, связавшие их волею случая более года назад, не только не порвались в ветрах жизненных бурь, а утолщались и крепли. Но нельзя ей к нему приблизиться, разорвать своё единство с братьями, утратить весомость в отряде, и отряд тогда распадётся, а в одиночку ей мести не довершить. Он, если решил одною дорогой с ней идти, не должен сбивать её с той дороги. И слово себе дал Далер впредь не мутить воды, не лезть к Демире с непрошенной любовью.

В подножии стены текла река, уставшая, обмелевшая, терпеливо ожидающая начала зимы и отдыха под ледяным панцирем. Далеко обнажились бока глинистых берегов с высохшими отпечатками подошв истоптавших их сапог.

Внизу работали люди, таскали лопаты, ручные драги, проволочные сита для промывки грунта, лотки и рамки. Поодаль под навесом из сосновых веток стоял стол и две длинные скамьи, повыше на склоне — плетёные из веток и обмазанные глиной хижины.

— Это рудник, — шепнула Демира, — сезон окончен, убирают инструменты.

Работников было мало, шестеро всего. Они действовали быстро, но в их движениях не чувствовалось азарта, радости от завершения труда. Они не разговаривали друг с другом и смотрели лишь на то, что занимало их руки. За работой зорко следили два арбалетчика, готовые каждый миг отпустить тетиву. Ещё два солдата запрягали коней в телегу.

— Я боялась этого! — тихо простонала Демира. — Надеялась, что не рабов приведут, а своих наёмников. Если спущу огонь на них, ничего тут не останется, камни засыплют реку и рудник! Сгубить невинных ради кучки солдатни? Я не убийца!

— Они последние, готовятся в дорогу, — сказал Далер, — а путь ведёт через деревню, оттуда я его помню хорошо. Сыщем, где схорониться, ловушку сделаем, поймаем и перебьём их всех!

— Ни лука при тебе, ни меча, один кинжал, и что ты им сделать сможешь? — Она с сомнением покачала головой. — Их стрелами поснимать я одна могла бы, а рабы, увидев, что бьют их мучителей, так сами добивать полезут, мне помогут. Если хорошее место выбрать для засады, то положили бы ворогов и волю дали пленникам.

— Тогда пойдём немешкатно! — загорелся Далер.

— Сладко грезится, как стрелами им глотки прошиваю! — длинно вздохнула Демира. — Но не будем ловить их, пусть уйдут. А по весне вернутся мыть золото. И может, с ними будет тот главный, кто на коршуна похож, кто всех моих родных... — она не смогла договорить, горло сжало.

Отвернулась, долго смотрела на реку, потом закончила:

— За зиму мы всё точно рассчитаем. Где сами спрячемся, должно быть, в храме, где схороним коней... Полонных ночью заберём с золотомойни и охрану поснимаем. А поутру я силой бога Солнце накрою их огнём! И под горой упавшей навечной тайною останется рудник, чтобы золота того никто и никогда не видел больше!

Свет и тьма

Обратный путь оказался лёгким. Кони отдохнули, быстро несли всадников. Ночёвка спокойно прошла. Засыпали сразу, утомлённые долгой скачкой, и спали крепко. Далер держался данного себе обещания, не тянулся к Демире, не обнимал её спящую под предлогом согреть. Она и не зябла, ложилась у костра, заматывалась в кошму, привычная к лесным ночёвкам за месяцы разбойной жизни.

Когда близко уже до форта оставалось, припустила вдруг, коня не жалея. Он едва поспевал за нею, дивясь, как безошибочно запомнила дорогу, всего единожды проехав.

— Куда гонишь так? — прокричал, поравнявшись. — Последнее из коня выжмешь! Миронка яриться станет! И так коней едва на каждого всадника, а резерва и вовсе нет!

Её ответ испугал его. В другой раз отрявкала бы, что не его то забота, а теперь лишь бросила глухое:

— Шибче скачи, Далер! Беда случилась!

И мчал он последние мили, молясь, чтобы ошиблась она предчувствием.

Дозорные издали приметили своих, сигнал подали, ворота распахнули. Всадники въехали во двор, Халзан встречать вышел, и Демира всё поняла, едва спешилась и в глаза ему взглянула, пережжённым угольем смотревшие:

— Кто? — прохрипела пересохшим ртом.

— Булат, — ответил он и удержал её, поторопился успокоить: — Жив пока! Постой, послушай, Демира, не рвись, смотри на меня! — встряхнул её, прижал к себе. — Выдохни, остынь, попей! — потребовал. — Твоё отчаянье тут не поможет! — взял её за руку, повёл по ступеням.

Далер огляделся: никого нет, непривычно тихо, пусто. Где же люди? Покликал Мирона, не дозвался, оставил во дворе коней, вошёл в трапезную, черпанул из ведра воды, жадно выпил.

Демира сидела на лавке у стола, во все глаза смотрела на Халзана. Он говорил быстро, доходчиво обсказывая самую суть:

— Отрядишко мелкий попался. Булатка каторжан с собой взял проветрить, чтоб не кисли. А они же как дорвутся, краёв не видят. Пригнали телегу с овсом и вина бочонком. Вино они, ясны оченьки, в лесу ещё испробовали. А как они пробуют, ты знаешь, Демира, как не в себя льют. Въехали в крепость, едва о делах доложились, как орать давай да корчиться, блевать с кровищей. Каторжан трое преставились: Михан и Подар сразу, Кляп сутки мучился, орал дурником. Ярём одноглазый жив пока, в беспамятстве горит. И Булат так.

— Отравленное вино подослали, — давясь словами, еле вымолвила Демира, поднялась с лавки, скинула доху.

— И овёс травленый, — добавил Халзан. — То случай, что Мирон на радостях не всем коням отсыпал, полтабуна на выпас уводили хлопцы. Теперь коней у нас почти что вполовину убыло. Потому и тихо так, в овраг третий день свозят и пожигают там. В ставке, считай, пять душ народу.

— Потом про это! — оборвала его она. — Идём к Булату! — и застучала подковами сапог по ступеням.

— В печи похлёбка! — бросил через плечо Далеру Халзан, поспешая за подругой. — Поешь, и ей налей!

Демира влетела к горенку, где ночевали они втроём, где всё прибрано ею было, по-женски обихожено. Половики узорные для тепла, чтобы босые ноги не студить, пуховые подушки в луком крашеных наперниках, светец резной для лучин, сундук, застланный мягкой шкурой, чтобы сидеть удобно. Столик малый, подсвечник ставить, кувшин или посудину какую, покрыт вышитой отбеленной скатёркой.

Теперь на столике стояли два горшочка, чаши. У широкой кровати, где Демира спала, угревшись между братьями, топталась женщина, курила в воздухе пучком полыни. Повернулась на стук двери, и воительница увидела морщинистое, тёмное лицо, цепкие чёрные глаза.

— То знахарка, Кабарга, с деревни привели, — пояснил Халзан.

На постели недвижимо лежал Булат, до пояса голый, в нижних портах, бессильно разбросав загорелые руки в буграх мышц. Закинув голову назад, дышал в беспамятстве часто и хрипло. Кудри мокрыми колечками прилипли ко лбу, синие круги очертили закрытые глаза с длинными, на зависть девкам всем, ресницами.

— Булат, соколик! — Демира бросилась к нему. — Очнись, мой ясный! Открой глазки! Мой светик, как же ты... Очнись!

Дотронулась до его плеча и отдёрнула руку, опалённую жаром предсмертной лихорадки.

— Булат! — заорала дурниной, схватила его, приподняла, затрясла в исступлении. Захлебнулась в крике, увидев, как бессильно мотнулась его голова, точно мешок с мякиной, примотанный к палке, что для забавы детьми делались, в окна стучать, людей пугать.

— Не трожь его, Демира, не тереби! — Халзан оттащить её хотел, она обернулась, посмотрела на него, перевела взгляд с его лица — живого, смуглого, большеглазого, — на лицо Булата, в красных пятнах, с бледными, зеленью обмётанными губами, в которых с рваным дыханием гасли последние искорки жизни.

— Ох, лишенько! — зашлась в зверином вое, такой болью полосонул вид его безвольного тела, в котором знала каждую частичку, целовала и гладила. Точно умирающего Хрюшу оплакивала, заново проживая миг своей страшной утраты.

— Бабка, родная! — Демира отпустила Булата, кинулась к знахарке, схватила её за руки, закричала отчаянно: — Спаси его, исцели! Ничего не пожалею, всё, что хочешь, отдам!

— Не полошись, девка, — отозвалась спокойно Кабарга, вгляделась в её лицо, пронзила острыми копьями взгляда, — ступай, поешь, должна быть в силе. А после приходи, и спутника свово с собой веди.

Взяла со стола чашу, приподняла больному голову, поднесла к его открытым губам, влила, придержала, чтобы сглотнул.

— Спасёшь его? — Демира вцепилась ей в рукав, развернула к себе, с мольбой всматриваясь в такие чёрные, что зрачка в них не было видно, глаза.

— Всё, что умею, сделаю, — ответствовала хмуро знахарка, — а там, как боги порешат. Коль захотят оставить на земле ещё пожить, так поживёт. А нет — то нет, уже не обессудь. Богам виднее.

— Плевать мне на богов! — вскричала Демира. — Что им виднее, что они видеть могут?! И так отняли всё у меня! Не отдам Булата, не посмеют забрать!

— Ишь ты какая! — усмехнулась Кабарга. — Не отдашь? Тогда держать придётся крепко! Да накажи своей сестре! — сдвинула седые лохматые брови. — Чтоб не тащила!

— Сестре? — растерянно повторила Демира и вздрогнула, ощутив липкий холодок между лопаток.

— Сестре, — каркающим смехом расхохоталась знахарка, — что ж у тебя вон, аж два мужа, а у неё ни одного! Завидно ей, вот к себе и тянет!

— Что ты болтаешь, ведьма старая! — прикрикнул на неё Халзан, шагнул к Демире, положил ей руки на плечи, как делал всегда, желая дать поддержку, притянул к себе её, разом ослабевшую. — Если кто тянет на тот свет Булата, так только брат наш старший, Хрюша, а её родню не трожь!

— Брат твой, — Кабарга обернулась, потрясла узловатым пальцем, — на ступенях трона Кроноса вино пьёт в вечности и любуется игрою света! Её то девка-сестра! — показала на Демиру. — При жизни любви изведать не успела, одно насилье тока перед смертью! Теперь вот мужа себе просит!

— Заткнись, заткнись, ворона! — затрясло Демиру.

Как наяву увидала она Зофью, распятую на гумне перед амбаром, железные подковы сапог солдата, что встал ей на руки, и другого со спущенными портами, вжимающего сестру в окровавленную землю.

— Уговаривайся с ней, — понимающе усмехнулась лекарка, точно увидела всё то же, — проси. Но прежде ступай, поешь, лицо омой и руки. Потом приходи и белогривого этого сюда веди. Ступай. А я покуда всё тут приготовлю. А ты останься! — остановила Халзана. — Поможешь мне.

Демира вышла в коридор и отшатнулась, вскрикнула, закрылась рукой от возникшего пред нею видения. Девушка в белом, с длинными белыми волосами, с розово-красными глазами на белом лице, стояла в тёмном коридоре, прижав к груди тонкими белыми руками стопу льняных утирок.

— Ты кто? — прошептала Демира.

Чёрные точки зрачков в застывшей багряной лаве глаз прошили её иглой мёртвого взгляда, девка облизнула бледные губы и захохотала безумным, ухающим смехом. Точно крик выпи с болот в самую глухую полночь прокатился по коридору.

— Эй, что там у вас? — вскричал снизу Далер, побежал наверх, испугавшись того, что услышал.

— Форелька! Тихо будь! — Кабарга распахнула дверь, схватила девушку за руку, разом оборвав её страшный смех. — Внуча моя это, — пояснила, — Форелька! Вспомощница! Одноглазого вашего врачевала!

— Альбуска она, Демира, — поспешил успокоить подоспевший Далер. — Я видывал таких людей, коим боги красок в лицо и тело не дали. Их альбусами кличут! Они посланники богов!

— Скорбная она! — Атаманшу разбойников била дрожь. Вид лекарской внучки, смотревшей будто с того света, белой, как призрак, столь жутким был, что и Далер ощутил мороз, дохнувший в шею.

— Кого вы привели, Халзан? — воскликнула Демира. — Та ведьма! Эта безумная! Уморят Булата! Всех погубят!

— Чего боишься? — Кабарга поправила плат, на морщинистый лоб наползший, прищурила острые уголья глаз. — Всё страшное с тобой уже случилось! Отдай его своей сестре, а мы пойдём! Пущай подыхает!

— Нет, стой! — Демира схватила её за плечо. — Не уходи! Лечи его! Всё сделаем, как скажешь, только исцели! Пойдём! — взяла Далера за руку, потащила за собой вниз.

— Поешь, выдохни! — Далер усадил её на лавку. — На! — Поставил перед ней деревянную миску с плохо разваренными комьями проса в мясной юшке. Сел рядом.

Демира хлебнула раз, другой, поморщилась:

— Плохая похлёбка, и соли перекидали. На скорую руку, видать, варили и за огнём как надо не следили, не мешали варево, не до того. — Слёзы капнули в миску, она утёрла мокрые щёки, вздохнула горестно: — Доколе слезьми вместо соли еду приправлять буду?

Дочиста выхлебала, не привередничала, силы нужны. Пережить бы эти трудные дни, Булата поднять, там и знатный обед состряпать можно.

— Пойду, коней оботру, заведу в конюшню, а то во дворе бросили. — Далер встал, шагнул к двери.

Коней и так, раз-два обчёлся, этих бы не уморить после долгой скачки, обсушить, напоить.

— Не мешкай там, — попросила Демира, — бабка ждёт. Боюсь её! — призналась честно, с мольбой глядя в его серые глаза. — Она всё знает! Про сестру мою! Про тебя! Ещё не видя тебя, сказала, что ты волосом светлый! А внучка её! Точно из Аида возвернулась!

— А кто Булату помочь ещё может? — спросил Далер. — Где дохтура поблизости сыскать?

— Негде, — ответила Демира. — Один только Барсук бы и помог, он и меня с того света вытащил. А только в Агропе Барсук! Кого послать? Рисково! Признают — исказнят! Да и дально! Не поспеют, пока туда, пока обратно! Нет времени!

— Нет его и на болтовню, — остановил её Далер. — После расскажешь, теперь же к коням пойду. А ты умойся, — напомнил, — так бабка велела.

Управился он быстро, поднялся наверх, застал при одре Булата Демиру в белой исподней рубахе, Халзана, тоже раздетого до нижних портов, знахарку Кабаргу и внучку её, Форельку, альбуску бесноватую.

Засмеркалось. Оконце впустило в комнату лиловый покой вечера, и старая лекарка зажгла лампаду. Горчило в воздухе полынным дымом, щипало в горле, из леса тянуло тонкой прелью опавшей листвы и сырого мха, со двора хладью чистой воды открытого колодца, и запахи смешивались, изгоняли тревогу и тленную сладость подступающей смерти. Демира, вверившись знахарке, рассыпала по полу сухие травяные стебли, завязывала красные нити на запястьях беспамятного Булата. Халзан ставил в изножье кровати чаши с водой.

— Лекарка, он-то здесь чего? — недовольно указал на вошедшего Далера. — Наше это дело, семейное, моё и Демиры. Он к Булату каким боком родной, что ты его на обряд позвала?

Демира выпрямилась, повернулась, с изумлением оглядела Халзана, всегда сдержанного, не выказывающего собственничества и ребячьей ревности, как Булат, не таящий своё нерасположение ко взятому в отряд мытарю.

— Он через неё Булату родной, — сухо пояснила Кабарга, — духовной связью.

— Духовной связью? — размеренно, точно взвешивая слова, повторил Халзан и впервые с открытой неприязнью взглянул на оброчного писаря.

— С тобой она ложе делила, а с ним свет! — буркнула знахарка. — После разберётесь, кто из вас для неё главный!

— Кто главный? Кого она в сердце впустила? — уточнил Халзан, щуря чёрные глаза. — В него, стало быть, свет впустила?

— Да хватит вам! — не выдержала Демира. — Если Далер нужен, чтобы Булата спасти, так и будет! Понадобится чёрта привести — приведём и чёрта!

— Ты словами-то не кидайся, коих не разумеешь! — осадила её Кабарга, будто горстью сухого песка в лицо бросила. — А ты раздевайся до исподнего! — оборотилась к Далеру.

Развязала мешочек с калёной солью, сыпанула на темя каждому, и кровать очертила белой линией крупинок, велела в круг встать, Халзану взять за руку Булата, Демире — Халзана за руку, Форельке — Демиру, а Далеру — Форельку, и белые пальцы старухиной внучки охватили горячую ладонь Булата, замкнув кольцо.

Кабарга скинула плат, размотала узел волос, разбросала по плечам седые пряди, разнагишалась до застираной, обрёмканой по подолу нижней рубашки. Зажгла травы пук, задымила густой горечью и завыла-затянула слова непонятные, запела козодоем, заухала филином.

Хлопнул оконный ставень, мозглый ветер прошёл по комнате, взметнул старухины космы, мазнул влажным туманом по стенам, отпрянул, зазмеился по полу, вихрясь коленцами. Дрогнули и погасли огоньки лампад, не защитили их жестяные колпаки, не спрятали от касаний сырых призрачных дланей.

Крепче стиснули прохладные пальцы альбуски ладонь Демиры. Воительница взглянула на неё, отшатнулась, едва не разорвав кольцо, чудом удержалась, упав спиной на плечо Халзана. Он другую её руку держал, тёплым, родным объятием, и выстоять помог.

— Демира-а-а, — сухим пергаментом зашелестели белые губы Форельки.

Рубины глаз впились в лицо атаманши разбойников и налились темнотой, стали из красных чёрными и стрелами чёрных ресниц опушились. — Демира-а-а-а, ты жа-а-адная...

— Зофья, — беззвучно прошептала Демира, признав в лице Кабаргиной внучки тень образа младшей сестры.

— Жа-а-а-адная... Жа-а-адная!

— Чего ты хочешь, Зофья? — едва смогла вымолвить Демира, всматриваясь в незабвенные черты своей ближницы на чужом лице и цепенея от звучанья знакомого голоса. — Зачем пришла ты? Зачем говоришь со мной?

Тепло от руки Халзана поднялось от запястья к локтю, выше к плечу, по груди разлилось, возвращая прежнюю решимость и полноту голоса.

— Отдай мне его, отдай! — насмешливая улыбка сестры скользнула по бледным губам Форельки. — Замерзаю! Он согреет!

— Он меня греет! — отрезала старшая. — Мой он! Не отдам!

— Жа-а-адная! — Смертным холодом потянуло из пустых провалов чёрных глаз. — Двух мужей имеешь! Куда тебе столько? Отдай одного! Отдай!

Голова закружилась, слабость вступила в ноги, и опять тепло от руки Халзана потекло от пальцев к сердцу, снова удержало и прибавило сил.

— Не отдам! — повторила Демира. — Уходи, Зофья! Ступай к престолу Кроноса, обрети покой! Разыщи сестёр своих!

— Они при мужьях, — тихим грустным колокольчиком прозвучал родной голос, — и ты при мужьях. Все любовь обрели... Я тоже хочу любви! Отдай его! — хрипло прокричал призрак, сверкнув треугольем клыков в налившихся кровью устах.

— Не отдам! — не устрашилась Демира. — Уходи!

— Жа-а-адная! — Удлинились клыки, потянулись вперёд, царапнув, надорвав уголки губ, и струйки крови потекли по белому подбородку. — Бросила нас, всех бросила, Демира! Отдай мне мужа! — пронзительно завопило видение. — Отдай! Отдай! — Ледяной обруч стиснул голову воительнице, тонкие осколки впились в уши, оглушая нестерпимым звоном.

И не грела больше ладонь Халзана, не давала огня, остывала, деревянными становились пальцы.

Но чистый свет вдруг плеснул слева, и затряслась, изогнулась в корчах мечущегося в ней фантома Форелька, пала на колени. Голова её запрокинулась назад, чернота хлынула из глаз, из ушей, изо рта, полилась по рубахе на пол, собираясь густыми каплями, потекла к кровати, обретая форму руки с длинными пальцами, полезла на постель, к недвижимо лежащему, снедаемому горячкой Булату.

— Не трогай его! — прокричал Далер, и Демира увидела, что свет идёт от него, из груди бьёт широким потоком, жёлто-розовой прозрачью налив тело, серебряной плавью горя во взоре, ковылем лунным блестя в волосах.

Она длинно вдохнула, ощутив позабытый жар внутри, заполняющий сознание, раскрывающийся в груди столепестковым цветком, и выдохнула резко, выбрасывая из себя ослепительный луч, перекрещивая его с лучом Далера и обрубая чёрную нежитную руку, почти сомкнувшую пальцы на горле Булата.

— Я тебя не бросала! И сестёр не бросала, и сродников! — отчаянно прорыдала Демира. — Я смерти у богов просила! Но не вняли мне боги, жизнь оставили! Разве повинна я в этом, Зофья?

— А-а-а-а, — застонал истерзанно призрак. Стаяла чернота с глаз Форельки, озарил свет белое лицо её, возвращая рубиновую краску взгляду и прежние черты. — Больно как! Отомсти, Демира, отомсти! — захлебнулся мукой Зофьин голос. — Когда сквитаешься, обрету покой! — прошептал, угасая.

— Я исполню! — крикнула Демира.

И отхлынул морок, разжала пальцы Форелька, разрывая кольцо, обессиленно опустилась на пол, приникла лбом к засыпанным сухими пряными травами доскам пола.

— Она светом с тобой поделилась, — прошептал изумлённый Халзан, — чтобы ты в нужный час на помощь пришёл...

Далер поднял руки, сомкнул ладони в кулаки, оглядел себя, осознавая случившееся.

— Наваждение! — проговорил, глазам своим не веря, качнулся, ощутив слабину в ногах, сел на сундук.

— Испей, на вот! — Кабарга метнулась к нему, подала чашу с отваром. Далер принял зелье из её дрожащих рук, глотнул, передал Демире. Она попила, протянула Халзану.

— О-ох, — простонал Булат, открывая глаза, — холодно-о-о...

— Булат! Соколик! — Бросилась к нему Демира.

— Братка! — рванулся и Халзан.

— А-а-а, башка трещит! — Булат сморщил нос, провёл по лбу рукой. — Что воняет-то так? — пробормотал. — Демира, — заныл привычно, — Демира!

— Что, мой светик, что? — Засуетилась она, забираясь на кровать, оглаживая его, накрывая одеялом. — Лежи, ты захворал, ты поправишься!

— Пить дай! — потребовал он. — Да не воды! Вина! — закапризничал, хлебнув и отталкивая посудину.

— Плесни, можно, — разрешила Халзану знахарка. Он налил в ендову, поднёс болезному.

Булат глотнул жадно, утёрся, огляделся. Глаза его ещё полнила болезная влажность, но горячечное безумие уже не мутило взгляд.

— Проваливай, ведьма старая! — заявил он, ткнув пальцем в Кабаргу. — Ты её сюда привёл, братец? — нахмурил брови. — А девка откель взялась? А ты чего тут трёшься? — досталось и Далеру. — Хоронить меня сволоклись? Не дождётеся!

— Верно говорят, — облегчённо рассмеялся Далер, — горбатого могила исправит!

— Ты иди, светлый дух, — велела Кабарга и легонько подтолкнула его в спину, — в баню ступай, топлена. Омойся, остынь, гарью несёт от тебя.

Форелька подошла к нему, улыбаясь отрешённо, сомкнула на запястье гибкие ласковые пальцы, полные живого нежного тепла, потянула к двери.

— Куда тащишь меня? — растерялся Далер. — Э, девка, пусти! Бабка! Мне с ней, что ли, в баню?

Форелька подняла руку, погладила его по щеке, по обнажённому плечу, с медлительностью затаённой чувственности, ожидая мига, когда дозволено будет выхлестнуться наружу, затопить сладкой жаркой волной.

— Девка! Чего ты привязалась? — Он хотел оттолкнуть её, а она уже вела рукою по груди его, по светлой дорожке волос, рисовала невидимую линию. — Бабка! — взмолился огорошенный таким счастьем Далер. — Да забери ж ты её! — Он перехватил Форелькину ладонь, взглянул в безмятежно сияющие теперь не рубинами, а тёмной вишнею глаза.

— Чего заполошился? — пробурчала Кабарга, надевая и запоясывая юбку. — Ступай омойся, Форелька с тобой, через тебя и очистится. Не то захворает, дух мёртвой в своё тело впустив!

— Так что ж она не говорит ничего! Будто немая! — совсем оторопел Далер. — Ведь не лишена дара речи! Все слышали! Боюсь я её! — ухватился он за последнюю соломинку.

— Она только за приходцев с иных миров речёт! — пояснила Кабарга. — А за себя не может! Иди, не бойся! Она ласковая!

— Вот лопух! Малахольный! — не выдержала душенька Булата. — Такая кобылка перед ним копытцем бьёт, а он харю воротит! Белёшенька, что снежок! Эх, да я бы! — И откинулся на подушки, силёнок едва на бахвальство и хватило.

— Ох, бабка! — Демира спрыгнула с постели, схватила Кабаргу, затормошила в объятиях. — Живи три сотни лет! Что хочешь проси, ничего не жалко! К жизни баловня возвернула! Иди с Форелькой, иди уже, Далер! — махнула досадливо рукой. — Что мнёшься, как непорочная дева, смех один с тебя!

— А и пойду! — вдруг вспыхнул он, схватил девушку на руки, толкнул дверь и вышел.

— Вертишь им, как хочешь! — завёлся и Халзан. — Он с ней пошёл тебе назло!

— Чего-о? — протянул Булат. — Вот бесит он меня, писарь твой, Демира! — окрысился на подругу. — Куда ты с ним ездила, чего делала? Дознаюсь же! А тебе я говорил! — потряс пальцем Халзану. — Не брать его в отряд! Наша Демира, наша!

— Ваша-ваша, — устало согласилась атаманша, — запетушился! Халзан, полей мне, умоюсь, — попросила, — и ляжем. Завтра всё расскажу, яхонтовые мои, и про путь, и как дальше жить будем, как месть вершить. Никуда я от вас, не тревожьтесь. Далер — прошлое моё, я с ним свет делила! А вам подруга я, и сестра, и супружница, — говорила она через плеск воды, не видя, как переглядываются Халзан с Булатом и перемигиваются довольно.

Легли, как всегда ложились; она посерёдке, братья по краям.

— Демира, — привычно-капризно затянул Булат, — обними-и-и.

Она придвинулась послушно, прижалась к нему, спиной тепло Халзана ощущая, затылком его дыхание, шеей — касание губ.

— Демира, а ты меня любишь? — канючил балованный.

— Люблю, — тихо засмеялась Демира.

— А коня мне купишь?

— Куплю! — обещала она.

— Коней теперь много понадобится, — согласился Халзан, — поморилось вон сколько.

Через открытое окно слышались голоса, возвращались в дом разбойники, кончившие зарывать падаль. Поедят, в баню сходят, завершат день, а завтра новый будет. Нынешний без потерь прожили, хвала богам. А с остальным справятся.

Бунт

Слабый жар ещё возвращался к Булату. Демира ночью поднималась, поила его бабкиным отваром, но не тревожилась, знала, отступила хворь, не посмеет вернуться.

Тусклое осеннее солнце пролило слабый свет в горенку, прогнало из тёмных углов тени кошмарных сновидений и разбудило Демиру. Она тихонько выбралась из-под руки Халзана, осторожно сняла с себя растопыренную сонной ромашкой Булаткину пятерню, села на постели, посмотрела на спящих, безмятежных братьев. Такие меж собою схожие: смуглая кожа, резкие скулы, носы с лёгкой горбинкой, густые брови и ресницы — длинные, пушистые, загнутые. Чуть касаясь, Демира провела пальцем по щеке Булата — мягкой, нежной, как у девушки. Демира ровесницей ему приходилась, в один год с ним родилась — в год Быка. Халзан был старше брата на три года, а Хрюша почти на шесть.

Хрюша. Демира подавила невольных вздох. Никогда не отболит. Невосполнимая потеря, ничем её не перекрыть. И вот Булатка, раздолбай и весельчак, в полушаге от смерти оказался, уже дохнула в лицо костлявая, поцеловала ледяными губами в стрелы ресниц, опушила инеем. Чудом вырвали из морозных объятий баловня черноглазого, бабкиными заговорами да отварами и Светом, который не иссяк в последней храмовнице, теплился в сумраке колодца истерзанной души и воскрес в нужный час, хлынул, отнимая от небытия, возвращая к любимым.

Демира наклонилась и накрыла губами уста Булата, ощущая их мягкость, тепло и лёгкое дыхание дремлющих жизненных сил. Он, точно непогасший уголёк, спасённый от проливного дождя и стылого ветра, унесённый под крышу и прикрытый золою, дожидался мига, когда вспыхнет ярким пламенем.

Она перевела взгляд на спокойное лицо Халзана, отвела с его лба волнистую прядь волос, огладила тёмную жёсткую бороду, потянулась, желая поцеловать, но сильные руки опередили, сомкнулись на её талии, и смеющиеся глаза распахнулись ей навстречу.

— Халзанка! — выдохнула Демира, падая в его полный жизни и любви поцелуй.

Живы, живы, несмотря ни на что! Новый день дарован им — бесценный дар, — и спешить нужно, брать полными пригоршнями драгоценные мгновения, до дна из чаши жизни пить!

Халзан подвинул Демиру к краю кровати, чтобы не задеть спящего брата, скользнул ладонью под подол её рубахи, она рванула нетерпеливо завязки ворота, потащила с плеч рукава, освобождаясь от лёгкого покрова, прильнула к нему обнажённым телом, забираясь на него, забирая его силу и отдавая свою нежность легко и радостно.

Они помнили про Булата, боялись потревожить и стон блаженства гасили в устах друг друга. Потом Демира, рассыпанная звонкими, сверкающими осколками, обессиленно лежала на груди Халзана, унимала сорванное дыхание и возрождалась вновь в цельный, мерцающий тяжёлым блеском слиток металла.

Пальцы Халзана скользнули в её волосы, перебирая спутанные влажные пряди, и Демира вздохнула:

— В баньку бы. Не мылась же с дороги.

— К вечеру натопим, — обещал средний брат, — как дела справим. А тебе правда всё равно? — Отстранил её, приподнял над собою, требовательно вглядываясь в глаза.

— Что — всё равно? — не поняла Демира.

— Что Далер с этой умалишённой! — пояснил Халзан. Хотел сказать с лёгкой издёвкой, а не получилось, выдал свой страх, что уйдёт она к тому, с кем свет делила.

Но её ответ прозвучал спокойно, утешительно, прогнал сомнения.

— Правда всё равно. Даже хорошо, что Далер с Форелькой. Обо мне меньше думать будет, отеплится в её объятиях.

— Да что вы, черти окаянные, спать мешаете! — заныл, просыпаясь Булат. — Пить дайте! Да встать помочьте, на двор мне надобно! Помираю, а они блуд чинят, подлые!

— Ах, ты ж мой привереда, вредник балованный! — Демира затормошила его, зацеловала. — Вставай, помогу!

Сошли вниз. Булата покачивало, одной рукой за перила цеплялся, другой за братово плечо удерживался, но на входе в трапезную отстранил Халзана, буркнул:

— Сам дотопаю, позорно на людях под ручки!

Демира лишь головой покачала:

— Иди, упрямец, не рухни только, до лавки дотелепай!

До лавки Булат доплёлся бледным бледнёшенек, тяжко дыша, в разом взмокревшей рубахе. Сел, отёр пот с лица, оглядел застывших в изумлении товарищей:

— Чё бельма повылупили? Думали, подохну? Обрыбитесь! — и показал увесистый кукиш.

— Чудо, и только! — молвил Мирон. — Ярёмка тож глазюку свою единственную открыл, и в полном разуме, всё соображает! Бабка-то — ведьма знатная! И внуча ейная! Небось, и мёртвых воскрешают!

Кабарга с Форелькой трапезничали у окна, Далер с ними сидел, а дальше место пусто было, разбойники стеснились, на полужопице угнездившись, локтями толкаясь. Освободили лекаркам полстола.

— Боятся рядом присесть, — пояснил Мирон, — ведьминой силы боятся. И Далерку теперь боятся, бают, что ведьмаком тоже стал, с этой белобрыской связамшись.

Далер спокойно хлебал мучную затируху, с улыбкой поглядывал на сидевшую напротив Форельку. А она на него не смотрела, ела, двигая ложкой, как во сне, медленно, размеренно. Лицо её ничего не выражало, розовые в утреннем свете кристаллики глаз ни на ком не останавливались, никого не видели, вглубь себя смотрели. Она не моргала даже, не вздрагивали пушинки белых ресниц. Точно статуя хладная сидела среди живых, пришелица с того света. Демире не по себе сделалось.

— Доброй раницы! — поздоровалась она с соратниками.

Те вразнобой ответствовали, желая атаманше светлого дня и долгого здравия. Далер повернулся тоже, сверкнул серебром взгляда, в котором тепло сейчас таяло, умиротворение.

— Здравствуй, Демира! С возвращением, Булат! И тебе не хворать, Халзан!

Средний брат кивнул, благодаря. А меньшой, приняв от Мирона ковш с водой и выпив половину, утёрся и спросил бесстыдно:

— И как оно с ведьмою, а, Далер?

Бывший оброчник поперхнулся кашей, закашлялся. Кабарга потянулась через стол, похлопала его по спине.

— Ишь, скабрёзник, язык, что помело! — Погрозила кулаком задире. — Ступай, куда шагал, и обратно возвертайсь, возляжь! Отвара принесу тебе, а после уж и поешь!

— А что с ведьмой ему? — засмеялась Демира. — Он же сам ведьмак и всегда им был!

— Да ладно? — не поверил Булат. — Энтот-то малахольный?

— Точно так тебе говорю, — подтвердила она. — Вон и Халзан подтвердит, потом расскажет, как тебя врачевали вчера. Так что помягче слова-то выбирай, а то как бы пожалеть не пришлось!

Булат оглядел притихших, настороженных разбойников, пожал плечами, веря и не веря.

— Да ну вас! — сказал, поднялся с лавки и потопал в нужник.

Демира сделала знак Халзану, он чуть заметно кивнул, встал и пошёл за братом.

— Добро, — согласилась Кабарга, проследив за ними взглядом, — а то брякнется где-нито. Слаб ишшо. Дни три тут побудем, — решила, обращаясь к атаманше, — пока оклемаются ладом твои болезные.

— Как скажешь, — не возражала Демира. — Всё, что хочешь, проси, ничего не жалко. Спалось-то как вам, удобно? Может, надо чего?

— Чего мне, старой, надо? — свела лохматые брови знахарка. — Сыта, одета, чего мне ещё? Холстин бы на новую рубаху, юбку пошить тож, вона, исшеркалась вся, скоро станет, что твоё сито. Шерсти, безрукавку связать, платок.

— Всё получишь, — обещала Демира. — А внучке твоей?

— А ей он, — Кабарга уставила в Далера узловатый палец, — всё, что потребно, даст. Вон, глянь на рожу евонную, сам не в обиде!

— Тебе ли, бабка, Булата за язык попрекать?! — рассмеялся Далер, поднялся с лавки, потянул за руку Форельку. — Сама метёшь, не спотыкаешься! Мы за грибами, Демира, — доложился командующей. — Последние грузди идут, соберём, зима со дня на день ударит. Бабка, ты без внучки управишься?

— Управлюсь, ступайте! — отмахнулась Кабарга. — Форелька, осинных веточек наломай мне.

Блаженная не изменилась в лице, услышала ли, поняла, не разобрать по ней было, встала и пошла за Далером.

— Аж дрожь по хребту! — шепнул Буслай Корнилу. — Ни в жись не залез бы на такую!

— Дак сказала ж начальница тебе! — Корнил повернулся, постучал ему пальцем по лбу. — Ведьмак он! Она ведьма, и он ведьмак, вот и ладно им! Допёр?

Булат и одноглазый Ярём выздоравливали медленно. К ночи обоих лихорадило, к утру отпускало, полдня спали, маялись животом, долго донимала слабость, и дрожь из рук не уходила.

Булат ныл, бранился, просил то медовых пышек, то пирогов с грибами, то спинку ему погладь, то сказку расскажи. Всегда полный бьющей через край жизнью, он с трудом переносил вызванную хворью немощь, изводил домашних, выплёскивая на них обиду за вынужденное бездействие. Демира его придирки сносила безропотно, жалела от всего сердца, баловала точно дитя. Знала: поправится, прежним станет. Живой, главное, живой, ушёл от смерти! А Халзан не сдержался однажды, допёк его меньшой братец, то жарко ему, то холодно, то открой окно, то закрой окно, подушка жёсткая, одеяло кусачее.

— Вставай и стели сам, поросёнок! — рявкнул в сердцах. — Ступай в сенник, набивай себе новую подушку! Надоел хуже комара пискучего, пуще коросты липучей!

Булат открыл рот, хотел отлаяться по привычке, да не посмел, буркнул что-то про себя, к стенке отвернулся и с головой накрылся. А утром поднялся молча, пока спали Халзан и Демира, и, когда проснулись они и сошли в трапезную, уж вытягивал ухватом из печи горшок с кашей, которую сам и сварил.

Кабарга с Форелькой у внезаконных больше недели прожили. На второй день, как болезные в себя пришли, выпал снег, и возвращаться в деревню нельзя было, след хорошо виден, выдаст ставку, дорогу укажет.

Знахарка за эти дни подлечила старые раны разбойникам. Беглые каторжане все скрипотой в суставах маялись, болями в хребтах, прострелами в поясницах, сказались годы тяжкого труда. И прочие отрядники тоже: кого чирьи мучали, кто по нужде ходил со слезами, кто застарелой простудой терзался, харкатину извести не мог. Одним позвонки на место поставила толковая лекарка, другим больные зубы вытащила.

Далер, как и прочие, выполнял привычную работу, а Форелька всюду за ним хвостом ходила, понимала, что нужно сделать, где подсуетиться помочь, но ни словечка за всё время не обронила и смотрела сквозь всех в никуда, будто никого не видела. Ночевала с ним только, бабка одна спала. К Форельке пообвыклись все, а всё же сторонились, побаивались и на Далера поглядывали с уважительной опаской.

— Дурни дикошарые! — бухтел Булат, поплёвывая сквозь зубы. — Я бы, не будь тебя, Демира, давно бы беляночку эту у твово писаря отбил! Тихонькая, послушная, мечта, а не баба!

— Иди, кто ж тебя держит! — беззлобно смеялась командующая. — Сначала тебе Далерка шею намылит, а потом Форелька хозяйство узлом завяжет! А потом уж я тебе отвешу и в постель к себе не пущу более!

— Я ж это! — пугался Булат. — Прикидываю тока! Чё сразу начинаешь?! Куда я от тебя, лучше тебя не сыскать! Демира! Ну, ты чё?! — И лез обниматься.

Халзан вздыхал, бормотал ругательство и возвращался к работе.

Спустя седмицу и пару дён, когда запорошил под вечер снег, засобиралась в обратный путь Кабарга. Ведьмак новооглашенный в провожатые подрядился, к нему Демира ещё двоих мужиков приписала. Путь до деревни не близок, в дороге всякое случиться может, одному небезопасно. А в последний момент и сама решилась сопроводить.

Все вышли во двор проститься со знахаркой. Благодарили, хорошей дороги желали.

— Бабка, ты не обижайся, если что не так. — Булат подошёл к старой лекарке, поклонился. — Век тебя не забуду!

— Ей обязан будь! — изрекла Кабарга, указуя кривым пальцем на Демиру. — Она тебе дорогу жизни освещает! И он, — вскинула острый подбородок, кивнула на Далера, — отражение света её!

— Ступайте с миром! — пожелал и Халзан доброго пути.

— Сами с миром оставайтесь! — от сердца взмолилась начальница. — Чтоб вернулись мы, и ладно всё было! Чтобы этот свербигузок ничего не вытворил, смотри за ним! — наказала среднему брату.

— Сама ты ветрогонка! — показушно обиделся Булат.

— Всё, стронулись, отворяйте калитку! — велела атаманша.

Булат метнулся к ней и сунул в руку горстку сушёной вишни. Демира молча приняла подношение, но он успел ухватить наполненный теплотой её взгляд и улыбнулся, как всегда ей улыбался, так же тепло, от всего сердца.

— Веди себя хорошо! — напомнила напоследок командующая.

Булат сдвинул брови, оттопырил нижнюю губу, поднял два пальца, коснулся лба, отвёл в сторону, салютуя, и закрыл за Демирой тяжёлый железный засов.

Происшествий в пути не случилось. На полдороге до деревни попрощались со знахаркой и её внучкой. Форелька и при расставании смотрела на Далера так, будто не видела. Иней намёрз на её белых ресницах, крупные снежинки таяли, растворяясь в молочной кипени волос, платок сполз на затылок. Далер подтянул край, закрыл ей голову и лоб, увязал под подбородком концы и упрятал под доху. Форелькин далёкий взгляд не коснулся его, в свете луны глаза её сияли чёрными алмазами, оправленными в серебро ресниц и ничего в тёмной глубине не отражали.

Отчаявшись увидеть в них хотя бы проблеск живого, человеческого, Далер наклонился и коснулся губами её век. Не дрогнули снежные стрелки, не изменился отрешённый, в бездну иных миров погружённый взгляд. Она моргнула, повернулась и зашагала за бабкой своей, и свежий снег крепко и хрустко заскрипел под подошвами её башмаков.

Назад возвращались, стараясь ступать в старые следы. Снег падал крупно, ровно, мерно, скрывал от приметчивого глаза тропу. Ночь выдалась тихая, тёплая, и луна светила с материнской заботой, мягко, ласково, указывая дорогу, но не выдавая путников.

— Демира! — Далер не выдержал, окликнул идущую впереди командующую.

— Чего тебе? — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Ты ни словом со мной не перемолвилась за эти дни, — упрекнул он.

— Ты ж видел! — с досадой напомнила она. — Что делалось! До разговоров ли?!

— Тебе правда всё равно? — Далер хотел спросить спокойно, а не получилось, дрогнул голос, выдал.

— Всё равно — что? — с усталым равнодушием уточнила Демира.

— Да что с Форелькой я! — Он ускорил шаг, поравнялся с ней, заглядывая в лицо.

Она остановилась, отряхнула рукой морозь с капюшона плаща.

— Правда всё равно, — ответила, — твоя жизнь, твои правила. Или что, Далер? — усмехнулась безжалостно. — Я её под тебя подложила, чтобы ревновать? У меня полно дел, чтобы не беситься со скуки!

— Правда всё равно, — тоскливо повторил он. — А ушёл бы я с ними сейчас? Остался бы жить в избушке знахарки, и боги в помощь нам!

— Так я рада была бы, Далер! — Она даже руку к сердцу прижала, подтверждая горячую искренность слов. — И что с того, что скорбная Форелька? Молчаливая жена — сокровище! А бабка научила бы тебя ремеслу лекарскому! Жизни спасал бы, доброму делу служил! Только не уйти, — покачала головой с сожалением. — Выдашь себя с головой, и их под костёр подставишь!

— Всё равно тебе, — с тихой яростью проговорил он, — плевать! Форелька, да хоть кикимора болотная! А тогда светом целовала меня! А теперь всё равно тебе!

— Уймись! — Демира посмотрела на идущих впереди Йохима и Жменю и, убедившись, что далеко отошли, не оглядываются, не увидят, не услышат, шагнула к Далеру, схватила за ворот дохи, тряхнула. — Мне нет дела, кто с тобой! Живи свою жизнь!

— Как? — Он вцепился ей в плечи, развернул навстречу лунному свету. — Как жить, как быть с другой женщиной, когда тебя люблю?

— Да как хочешь! — отрезала она и отбросила его руки. — Справишься, если достоинство имеешь! Не справишься, туда и дорога тебе! К слабым нет во мне жалости! Идём! Отстали от своих!

— Ведьма ты светопожарная! — Далер плюнул в снег. — Всё сердце мне выжгла! Смотри, ведьма, как бы на тебя твой огнь не оборотился! Как бы тебе не гореть так, как я сейчас!

— Кляни-кляни, — отмахнулась она. — Говорить — это бесплатно!

— Попомни мои слова! — Мёрзлая сталь застыла в его серых глазах.

— Ещё луну призови в свидетели! — присоветовала Демира и поспешила за ушедшими далеко товарищами.

В ставку воротились до полуночи. Разбойники не спали, сидели в трапезной. Поприветствовали пришедших. Мирон щедро разложил ещё тёплый кулеш по мискам, пригласил к столу, медовухи ендову поставил.

Демира сбросила доспехи, первая приложилась к чаше, передала Далеру. Зачерпнула сытно сдобренное салом варево из проса с репой, оглядела молча смотревших на неё товарищей, принялась есть.

Ендова обошла запоздавших трапезников, опустела, и Мирон опять наполнил, протянул атаманше. Демира, поймав уже первый хмель на пустое брюхо, чашу не отринула, ещё припила, закусила хлебом, дохлебала кулеш.

— Говорите, — потребовала, — что сволоклись, спать не ложитесь? Что сидите, будто языка лишившись? Что гнетёт? Не томите, выкладывайте.

— Когда квитаться пойдём, командующая? — отважился спросить, что на умах у всех было, Буслай. — За Михана, Подара и Кляпа, за Булата и Ярёма, что к богам едва не отправились, за коней потравленных?

— Весной, — ответила Демира, обтёрла ложку последним кусочком хлеба и кусочек тот съела.

И без того за столом тихо было, а теперь, когда она крошки в ладонь сметала, так не слышно стало и вздоха. На миг лишь. А потом загудела трапезная разноголосым ропотом.

— Как — весной?

— Зима ж только зачалась, весна не близко!

— А зимой-то что, руки сложа сидеть будем?!

— Нечто не поквитаемся?!

— До весны что же, попустим им?!

Демира оглядела растерянных, раздосадованных её решением товарищей и хладнокровно обронила:

— До весны попустим!

— Да ты что, командующая! — Вскочил из-за стола Буслай, рванул ворот рубахи, будто воздуха ему не хватало.

— Да за зиму их перещёлкать сколько можно! — вскипел и Корнил.

— Ты сейчас шутить изволишь, атаманша? — Нехорошо прищурился Силан, коренастый, всегда сердитый мужик со шрамом на лбу. — Скажи, что пошутила, что зиму сиднем просидим?

— Не до шуток мне, — устало отозвалась Демира, снова прикладываясь к ендове с медовухой. Отпила, утёрлась рукавом, оглядела вразнолад гомонящих разбойников. — Расходитесь! — велела. — Спать всем!

— Что удумала, обскажи! — потребовал Силан.

— Завтра! — отрубила она и обратилась к Далеру: — Карту нарисуешь?

Он кивнул.

— Сейчас! — рявкнул Силан. — Сейчас скажи!

Его поддержали, ропот усилился. Многие с мест сорвались, стояли напряжённые, измученные бездействием и неизвестностью, жадно требовали ответа.

Мирон растерянно оглядывался. Раскол хлопал короткими редкими ресницами, тупой, исполнительный, не понимал, почему дружки разгалделись, чего хотят. Никлас, недавно из опалы начальственной вышедший, сидел тише воды, в плечи голову утянув.

— Вы чё, мужики, вы чё?! — бормотал услужливый Йохим.

Каторжане беглые, последними к отряду примкнувшие, волю голосу не давали, ума хватало на рожон не лезть, не разобравшись. Оглядеться стоило.

Впервые слову командующей восперечили, не подчинились беспрекословно. Один смутьян посмел против молвить, а за ним другие подтянулись. Не хотели её дальше слушать, не верили ей. Имя Хрюши больше не охраняло её, не давало весомости. И грозный облик братьев прежнего атамана, что стояли побледневшие, слова не произнося, за спиной Демиры, не сдерживал протестующих.

Жажда мести иссушила их, нетерпение лишило трезвой расчётливости, толкало на безумные поступки. Неумолимо приближался, сгущался, готовый разразиться народным гневом, мятеж.

— Ты кто, чтобы требовать от меня слова здесь и сейчас же? — бросила атаманша Силану в лицо. — Сказано тебе: завтра узнаешь! Проваливай с глаз, говорлив больно стал! И радуйся, что устала я с дороги! В караул с утра встанешь, голову остудишь!

— Сейчас скажи! — с ещё пущей решимостью повторил дерзкий разбойник. — Мы будем зиму сидеть тут, не воздав по заслугам обидчикам? Без ратных дел, без выпивки, без баб, потому что ты так велишь?

— Без баб? — сузились чёрные глаза Демиры. — Без баб тебе печально? — медленно повторила она. — Кому ещё без баб печально зимовать? — спросила, обводя тяжёлым взглядом разбойников, всматриваясь в каждого.

— Дак, командующая... — тушуясь, опуская долу очи, пробормотал Буслай, — дак худо нам без баб-то...

— Худо! — поддакнул и Корнил.

— Ты вон! — собой не владея, проорал Силан. — С ними вон! — показал на Булата и Халзана. — Энтот! — махнул рукой на Далера. — С ведьминой внучкой! А нам как?

— Ой, ду-ра-ак! — выдохнул как выплюнул доселе молчавший Булат. — Это ты зря сказал!

Халзан, подобравшийся как зверь перед броском, лишь дышал часто и коротко, раздувая ноздри, но ничего не сказал за всё время перепалки.

— Бабы, стало быть, не хватает вам? — Бледная как нежить Демира, поднялась из-за стола, переступила через лавку.

Скинула сапоги, рванула через голову рубаху, стащила порты, спеша, топча ногами. Перебросила вперёд косу, в которую теперь вплетала и отросшие справа пряди, полукругом ведя по затылку. Халзан к ней было кинулся, да застыл на месте, не осмелился остановить.

Будто волна на скалу налетела и разбилась об неё, отхлынула назад, так и разбойники подались вперёд, протянув руки, как слепые, и отшатнулись. Единый протяжный полустон-полувыдох пронёсся по трапезной. Потому что в первый миг не поверили тому, что увидели.

Их атаманша стояла перед ними босая и голая, свободно опустив красивые руки, смотрела, не мигая, и в её чёрных глазах на белом бескровном лице горел нечеловеческий, потусторонний огонь. В людском взгляде не увидишь такого. Так смотрит, вжигаясь в твой разум тот, кто преступил черту, зашёл в загранье, кто видел маску смерти и перед кем в последний миг небесный страж захлопнул врата вечности.

Но не в глаза Демиры смотрели разбойники. Их взгляды прослеживали путь завитков и стрелок в цветах и солнечных лучах, спускающихся с её груди через живот на крепкое круглое бедро. На белизну плеч её глядели с голодной жадностью, на ноги, стройные, длинные, точно резцом скульптора высеченные в мраморе, на треугольник тёмных волос внизу живота. Для этих отверженных, внезаконных, гонимых и скрывающихся людей всё в этот миг утратило смысл, перестало существовать. Была только она, её красота, её плоть, только она — женщина, величайшая власть и бездна падения, безупречная святость и грех распутства, чистейшая радость и неизбывная печаль. И каждый, чья рука долгие дни баюкала рукоять меча, хотел, чтобы ладонь вспомнила, каково это — лечь чашкой на женскую грудь, чуть сжать пальцы, ощутив её нежную упругость, отпустить и снова сжать.

И опять поднялась, взметнулась волна, но прошла ровно шаг и снова отхлынула, теперь разбившись о её взор, полный испепеляющего презрения и чёрной ненависти. Вперёд качнувшись, разбойники отступили назад, отброшенные, пронзённые острыми копьями её взгляда. И тогда она заговорила:

— Я готова утолить огонь каждого, кто победит меня в честном бою! — Прошла к лавке у печи, куда сбросила свои доспехи, взяла меч, с лёгким звоном вынула из ножен и повернулась к оцепеневшим товарищам. — Кто первый? — спросила, поднимая грозное оружие.

— Чё застыли? — издевательски усмехнулся Булат. — Нет желающих опозориться? Условия неподходящи? Или вспомнили что? Може, как она государевым солдатам носы отсекала? Или как промеж ног топором рубанула тому вымеску в трактире Яниса? А може, тот разок на память пришёл, когда на облаве чуть не пополам мечом развалила воина, что поболее тебя был, Силан! Или ещё что, а? Псы помойные! — Он встал перед Демирой, закрыл собой. — Вы на кого свои хвосты облезлые подняли? — уронил презрительно. — До вас не допёрло ещё, что она не из тех, кто чьи-то прихоти справляет? Что не её — она выбирает!

И Халзан приблизился, накинул на плечи подруги плащ, запахнуть хотел. Она мягко отстранила его руки, шагнула к разбойникам, что так и глазели на неё, не в силах оторваться. И Далер смотрел тоже. Но другое в его взоре читалось.

— Что? — холодно улыбнулась Демира. Бледность сошла с её лица, румянец вернулся, порозовели щёки, но взгляд оставался прежним, тянущим в густую бездну мрака. — Меча моего убоялись? Но у меня и другое оружие есть. Никогда прежде вы его в бою не видали. А весной, как снега сойдут, увидите.

Она ослепительна была сейчас в своей красоте и силе духа, неумолимая, как само возмездие, праведная, как честный суд, и никто не посмел усомниться в сказанном ею.

— Обо мне говорят, будто я продала душу самой смерти, — роняя камни слов, негромко произнесла Демира. — Но не все человеческие колосья сложены к её ногам, жатва только началась. Вы алчете женщину? — Она приблизилась к разбойникам, остановилась на расстоянии протянутой руки. Плащ скользнул с её плеч, упал на пол, вновь открывая на обзор белизну тела, расписанного синими узорами. — Ваша жажда, ваша мрия — женщина? — с ледяным презрением уточнила командующая. — Глупцы! Истинно мудр тот, кто отказывается от плотских утех ради больших наслаждений! — Она оглядела разбойников, которые теперь опускали глаза, стыдясь встретиться с нею взглядом. — Ради познания своей смертной или, быть может, бессмертной сущности! — продолжала Демира. — Ради мига, когда свет жизни сменяется вечным мраком! Ради крови и стали! Ради веры, что сам Арес вложил в твою руку меч, а Афина Паллада закрыла щитом от вражеских стрел! Ради власти над бытием твоего недруга! Ради возможности противостоять беззаконию и творить справедливость! Знаком ли вам вкус свободы? — Она сомкнула пальцы на лезвии меча, провела вниз, и кровь потекла по острию клинка. — Когда не убоишься ни боли, ни смерти, лишь тогда способен познать жизнь! — Демира раскрыла окровавленную ладонь, сжала в кулак и тряхнула, распустив пальцы и окропив серые доски пола алыми брызгами. — Тот, кто властен над собственной плотью, властен и над жизнью, и над смертью! Тому дана радость великих побед! Он получает самые дорогие сокровища и самых прекрасных женщин! Они добровольно восходят на его ложе, потому что выбирают сильнейших!

Ты сказал, Силан, что я с Халзаном и Булатом? — напомнила она. — А Далер с ведьминой внучкой, так?

Только что дерзкий бунтарь сейчас лишь пробормотал невнятное, отводя взгляд в сторону.

— А почему, Силан? — Демира шагнула к нему, дотронулась до лица, приподняла за подбородок, измазав своей кровью, заставила смотреть ей в глаза. — Почему я с братьями прежнего атамана, а ведьмина внучка с Далером, ты не догадываешься? — повторила с тихим придыханием, провела пальцем по его щеке, оставив багровую полосу. — По выбору сильнейшего! — сказала как отрезала. — Ведьминой внучке нужен был источник Света! Мне нужен был человек, который смотрит моими глазами, слышит моими ушами, чувствует моим сердцем! Умён, рассчётлив и бесстрашен, мне под стать! Может быть, ты такой человек, Силан? — спросила, пристально вглядываясь в его лицо. — Или, может, ты Светом помазан, Светом и владеешь?

— Я стану таким человеком, командующая! — Разбойник пал на колени, приложил руку к сердцу, скрепляя горячую клятву.

— Стань! — Демира коснулась окровавленным мечом его склонённой головы. — И, если ты превзойдёшь их в силе, уме, хитрости, ловкости, расчётливости, наблюдательности, — кивнула в сторону Халзана и Булата, — я сама приду к тебе, как пришла к ним! Завтра, — добавила, обращаясь к товарищам, — я объявлю вам план кампании. Грядёт великая битва! Скалы падут в бездну огня и иссушат реку, и моя рука низвергнет тот пламенный поток! Но всему свой час! А пока всю долгую зиму вы будете сидеть здесь. Ни один не выйдет на дорогу и не остановит ни одной телеги, ни одного всадника. Пусть Аль Магруф и псы его думают, будто мертвы мы все, потравленные вином. Будем довольствоваться теми запасами, что есть. Сочтём и по уму поделим, чтобы хватило до тепла. Медовуху и вино пить без меры больше не дозволю! И всякий день ратные познания укреплять будете! Сама с каждым сражаться стану! Чтобы к весне о ваши мускулы тупилась сталь клинка! Чтобы движеньем ветер обгоняли! Ни малейшего неповиновения не потерплю! Впредь говорить с нарушителями, как сегодня, не стану, сразу выпущу кишки, ибо глупец — и так не жилец! Я всё сказала, и несогласные могут выйти сейчас ко мне и помериться силой, если слово моё противно вам! Есть такие?

Разбойники стояли, опустив головы, общим молчанием признавая правоту и верх атаманши.

— Расходитесь! — велела Демира, взяла лампаду и пошла к лестнице, но на ступенях остановилась, обернулась, бросила конюшему: — Мирон! Горшок с топлёным жиром выстави им, а то ладони изотрут, этот день вспоминаючи!

Зимовка в ставке и приход весны

— Демира! — завопил Булат, вваливаясь в опочивальню. — Звезда моя! — схватил подругу, поднял, закружил по комнате. — Вот ты выдала! — орал в восторге. — У меня дыхалку спёрло, порты по швам трещали! Во, гляди, что наделала, дым валит! Воистину войны богиня, стрела мне вострая в подмышку! Пламя адово! — и впился в её губы жадным поцелуем.

— Поставь ты её, не тискай, полудурок! — взревел вошедший Халзан. Бросил у порога сапоги атаманши, повесил на крюк её доспехи, рубаху и порты на кровать кинул. — Она ж тебя всего кровью вымазала!

— Иди сюда! — простонала Демира. Чёрным хрусталём, будто кристаллы магические, сверкнули её глаза, потянулась она к Халзану, провела рукой по его лицу, от лба до подбородка, оставляя густой алый след. — Вот и тебе моё посвящение! Плотью своей обращала вас, теперь и кровью обращаю!

— Да поняли мы всё! — устало вздохнул Халзан. — Сворачивай уже свой балаган! Перевязать тебя надо. Да поставь ты её, опездал! — рявкнул на меньшого брата. — Пошарь в сундуке, поищи ветошку какую! Давай, Демира, полью тебе. Небось от души резанула, неумная! Покажи ладонь!

— Ничего, золотой, — она вывернулась из объятий Булата, обняла Халзана, прильнула губами к его губам, — заживёт в три дня! Но завтра хлебы сами месить будете!

— Да погоди с поцелуями, Демира! — засмеялся он, неохотно отнимая свои уста от её уст. — Разверни руку, держи так, смою кровь. — Взял кувшин, полил тонкой струйкой, потёр осторожно. — Чего ж ты бешеная такая? — протянул с сожалением. — Гавкнула бы, и довольно с них! А ты раздеваться сразу, за меч хвататься!

— Как ты их уделала! — хлопнул по колену восхищённый Булат. — Ты видел, Халзан, видел, как они на неё смотрели?! Да всё теперь, всё! Никто больше рта не откроет! Они молиться на неё теперь будут! Каждую ночь во сне видеть станут! Её тело все их помыслы заполнит! И пойдут на смерть за неё, пойдут, куда она укажет!

— Горшочек с кровохлёбкой подай, — попросил Халзан. Зачерпнул зелёной мази, наложил на рану, закрыл кусочком ткани, завязал туго. — Ходи теперь однорукая! — поддел подругу. — Покуда зарастёт!

— Своей кровью она не дала большей крови пролиться! — проговорил Булат, вслушиваясь в слова и осознавая свершившееся. — Мятеж остановила без единого удара!

— Кто ты, наказанье или милость? — Халзан развернул Демиру к свету лампады, впиваясь жадным взглядом в её лицо. — Откуда в тебе силища такая? — прошептал. — Ведь человек ты, не богиня, а всё так, как брат смолвил! Вот ты смотришь, и будто Афина сама мне в глаза глядит!

— Хватит болтать! Говоришь много! — Демира нетерпеливо потянула его к кровати, спеша отдать то, что переполняло её, грозя разорвать в клочья. Обернулась к льнувшему к ней Булату — этого-то дважды звать не надо было!

— Горшок с жиром — это люто, краса моя, — рассмеялся он, — ох, как люто! — зарылся лицом в её волосы, вдыхая слабый запах крапивного отвара. — Дьявол ты, а не баба!

Не они её в эту ночь, а она их любила, неистово и щедро, как небо поливает дождями засеянную ниву. Крепко укоренились в сердцах братьев семена её безумного бесстрашия, и прорастёт озимь беспощадной мести, багровым потоком хлынет на слуг государевых. Негде будет им укрыться, всюду найдёт их, из-под земли достанет и, в прах обратя, обратно в землю вотрёт.

План Демиры восхитил разбойников доселе неслыханной дерзостью и величиной. Владеющая древними знаниями и сокрытым в недрах горы тайным оружием, командующая поразила их воображение. Она достаточно хорошо изучила свою армию, чтобы знать её слабые стороны и являла образ того полководца, который они жаждали видеть: грозная, неустрашимая, не допускающая сомнений в правильности своих приказов, требующая беспрекословного их выполнения и безжалостно карающая за неповиновение. С первого боя Демира сумела внушить товарищам почтительный страх и уважение, которое грубый, небольшого ума человек испытывает к превосходящей силе. Не щадящая никого, ненасытная в мести, она притягивала одержимостью и заражала целеустремлённостью. Её кровавое безумие в битвах, не в реальном сумасшествии родившееся, а в здравом уме, остром и точном, являло собой непостижимое сочетание, пред которым склонялись разбойники. Надёжно поддерживаемая Халзаном и Булатом, Демира упорно воплощала в реальность свой грандиозный план.

Дни проходили теперь в суровых тренировках, в сражениях, в наращивании силы, скорости и ловкости. Халзан прилежно обучал воинскому делу Далера, и бывший оброчный писарь беспрекословно слушал своего спокойного и мудрого учителя. Прочих разбойников в поединки атаманша ставила, каждому выбирая соперника, а то и двоих, и троих против одного. Стенкой на стенку схлёстывала, бегом гоняла по лесу, в овраги спускала и поднимала по склонам. Сама выматывалась, но не роптала и после учений домашнюю работу справляла наравне со всеми.

— Нам недосуг прохлаждаться, закалиться успеть бы за зиму! — повторяла неустанно. — Напролом пойдём, сметая всех, кто встанет у нас на пути! И возьмём своё! Любая тьма всегда сменяется рассветом!

— Силан-то хлещется, как не в себя! — однажды заметил Халзан. — Эк ты его раздраконила, Демира! Мнит, что с ним будешь!

— А вот какого хрена? — завёлся Булат. — Посулила себя ему, вот он и лезет из шкуры! И чё, исполнишь, что ли?

— Ты ушами меня слушал или задницей? — лениво отозвалась командующая. Она сидела на кровати в нижней рубашке и зашивала прореху в рукаве дохи. — Я что сказала? Если вас в мастерстве ратном обойдёт, пойду к нему.

— Ну, так, — неохотно кивнул Булат.

— И? — Демира отложила рукоделие, оглядела его, задорно улыбаясь. — Обойдёт тебя, уйду к нему как к сильнейшему!

— Я не отпущу тебя! — вскинулся Булат. — Ты очумела, Демира? Ты — жизнь моя! Я всё отдам за тебя! А ты к этому хорьку?! Да посмей только!

— Слышишь, Халзан? — рассмеялась она. — Не отпустит! Ты всерьёз думаешь, что сможешь меня удержать, если я уйти решу? — прищурилась насмешливо, нарочно подначивая своего дружка.

Булат вскочил с кровати, отбросил кинжал, точильный камень. Собрался почистить лезвие, а до работы ли тут! Выдохнул коротко, хотел молвить, да нужных слов не нашёл, только ноздри раздувал в бессильной ярости.

— Да сядь ты! — Халзан дёрнул брата за локоть. — Ведёшься, как дурак! Сказано было, если Силан тебя перешибёт в битве! Глухой что ли, не расслышал?

— Кто перешибёт? — Заморгал стрелами ресниц Булат. — Я мозгляка этого об дорогу размажу, останется только замести!

— То-то и оно, — устало согласился Халзан, — дошло теперь? Какой он против тебя соперник? Она за нос их дёргает, чтобы крепли в учениях! Пусть верят, что дорубятся до неё в один прекрасный день!

— На! — Командующая встала и накинула на плечи Булата доху. — Доделала! Носи, не мёрзни!

— Чего ты его подзуживаешь, Демира? — Халзан легонько дёрнул её за косу. — Братка, ты бы видел, как она орала, когда ты в горячке беспамятный лежал!

— А сейчас чего?! — Булат надул губы, с подлинной детской обидой смотрел, сдвинув красивые густые брови. — Разлюбила? Такие шутки шутишь!

— Дурашка ты мой, кудряшка, барашка! — Демира столкнула его на кровать, прыгнула сверху. — Да хоть бы и слабее ты Силана стал, что с того?! Я своей силой с тобой поделюсь, и Халзан поделится! Сама тебя закрою от меча и стрел! Не уйду никуда и тебя никому не отдам! Когда поймёшь уже, ревнивец?! — Наклонилась и поцеловала его долго и жарко.

Булат хихикнул счастливо, ловко перевернул её, принялся целовать ответно, щекоча бородой её щёки.

— Халзан! — позвал брата. — Гаси лучину! Зададим ей! Отучится шутки шутить!

— Ой, напугал! — хохотала Демира. — Зададут они! Да я сама вам задам! Но, если Силан не уймётся, вы сойдётесь с ним в поединке! — сказала серьёзно. Взяла за руку Булата, другой ладонью сжала пальцы Халзана. — Весной. Слово моё верное, и все в том убедятся.

— Ты сомневаешься в моей победе? — вкрадчиво шепнул ей в ухо Халзан, скользнул губами к её шее. — Или в Булаткиной?

— Как могу я усомниться в силе рук своих — правой и левой? — улыбнулась Демира. — В крепости моего щита? В мощи стены моей нерушимой? В остроте клинка? Ни капли!

— Да скидай рубаху уже! — взвыл распалённый Булат. — Хватит болтать! За один твой поцелуй я отряд воинов в колбасу изрублю!

Он проснулся раньше других, открыл глаза и засмотрелся на спящую Демиру. Она, будто волна, вчера опрокидывающая лодки и крушившая настил причала, а сейчас ровная и безмятежная, отдыхала у надёжного каменного берега. Голову на плечо Халзана сронила, ноги на Булата сложила и во сне держала за руки обоих братьев, прижимала их ладони к обнажённой груди, расписанной синими солнечными лепестками.

Редели серые рассветные сумерки. Новорождённый день очерчивал контуры лица девушки, округлых плеч, ямочек под ключицами. Булат взглянул на брата, увидел, что он тоже не спит и любуется Демирой, замерев, боясь шевельнуться, разбудить её неловким движением.

— Богиня! — прошептал Булат.

— Я знаю, — тихо отозвался Халзан, чувствуя под кончиками пальцев биение её сердца.

— Я всю землю за неё переверну, — сдавленно проговорил меньшой, всегдашний ругатель и насмешник, и сморгнул невольные слёзы, бессильный справиться с лавиной столь ураганных чувств.

— Я тоже, — зачарованно кивнул брат.

— Это всё очень мило, — сонно мурлыкнула пробудившаяся богиня, — но заткнитесь и дайте доспать!

— Ты дьявол, Демира! — захохотал Булат и затормошил её. — Ты воздух мой! Вставай, души моей воруха! Не будет такого рассвета, как сегодня! Кто может знать, сколько нам отпущено? Лови миг! А ты дрыхнешь!

Она распахнула глаза, улыбнулась. Перехватила взгляд Халзана, серьёзный, задумчивый.

— Может, только нас троих ждёт вся вечность впереди, — проговорил средний брат, — с такой тобой, безумной, идущей по краю пропасти! — И упал в её поцелуй точно в омут.

— Ну вас к чёрту обоих! — Булат спустил ноги с постели, нашарил сапоги. — Валяйтесь, тискайтесь! А мне жрать охота! И мечом помахать я не прочь!

— А вставайте оба против меня! — Демира спрыгнула на пол обнажённая, с разметавшимися волосами, жаждой битвы в глазах, ослепительная в буйстве своей одержимости. — Лучшие мои воины!

— Да ни за что! — В притворном страхе Булат вобрал голову в плечи, закрылся руками. — Я тебя боюсь! — Наклонился неуловимо, ухватил подругу под коленки, поднял и закружил по комнате, хохоча и осыпая поцелуями.

— Одевайтесь! — велел Халзан. — Схлестнёмся, пока команда спит. А то увалим атаманшу, увидят, конфузно будет.

— Пф, — отклячила губу Демира, — а если я вас?

— Тогда, сердце моё, тебе останется встать в поединок с самим Аресом! — заключил средний брат.

— Или с этим, — Булат нахмурил лоб, вспоминая, — про которого скальд спевал! Последним из Сов, как бишь его? С Арий Конрадом!

— Сохрани боги! — натянуто рассмеялся Халзан. — Это ж не человек, полудемон!

— Посмотри на неё! — Булат схватил брата за плечи, толкнул к Демире. — Она землю под этим Последним из Сов сожжёт, через прах его переступит и пойдёт вперёд, не оглянувшись!

— Лестно баешь! — рассмеялась атаманша. — Хотела б я узреть лик этого безумца! Но разные у нас пути, он с богами счёт ведёт, а я со смертными врагами!

— Кто может ведать сплетения земных дорог? — напомнил Халзан раздумчиво. — Ни один смертный не знает, что день грядущий нам готовит. Но я скажу тебе, покуда способны смотреть на новый лик рассвета, мы будем рядом. И до конца пойдём с тобой, Демира.

Зима прошла на удивление спокойно. Командующая опасалась, что к весне, измотанные однообразием, жёсткими тренировками, лишённые выпивки и возможности выплеснуть свою ярость в сражении с реальным врагом, разбойники возропщут снова. Но обошлось. Заражённые её упорством и верой в победу, они рвались к цели, вгрызались в каждый новый день, выбирая без остатка всё, что он преподносил. И припасов до таянья снегов хватило, а как тепло вернулось, пополнились с окрестных деревень. Прикупили и коней, и одёжи, щедро расплатились, позволяла траты богатая казна. Атаманша не жмотничала, всякий раз говаривая, что жить нужно здесь и сейчас, а на тот свет с собой не унесёшь.

Всё, как предрекла она, сбылось. Слуги государевы за вёсками вполглаза приглядывали, расслабились за тихую зиму, уверовали, что сгинул от потравы мятежный отряд. Спокойно свели разбойники в ставку коней, свезли съестное. Не забыли и знахарку Кабаргу, Далер с Булатом навестили отшельничью хижину, одарили гостинцами бабку с внучкой.

— Мы едва на порог, дак Форелька писаря твово хвать за пояс и за очаг в почивальный угол отволокла, — хохотал довольный походом меньшой, делясь новостями с братом и Демирой. — Мы с бабкой два раза пойисьть успели, полфляжки медовухи схлебали, покуда они накувыркались. Далерка от неё едва жив вышел, ажно ноги тряслись, а рожа сияла, точно начищенный котёл! За всю постную зиму наверстал, разговелся! А энта белобрыска очумелая подошла ко мне и как вперила глазья свои розовые! И вроде на меня глядит, а будто сквозь! А потом ровно змея язык высунула и губы свои белые облизала! Веришь, Демира, у меня дрожь по спине пошла?! Похватал доспехи да тиканул от неё в лес!

— А не брешешь? — прищурилась командующая. — Неужто ты да не грехопаднул, когда лакомый кусок сам в рот шёл?

— Да не сойти живым мне с места! — побожился Булат. — Предо мной Афродита встанет, а и то не соблазнюсь, ты одна в сердце моём! Пойдём покажу, что принёс! Только не реви, ладно? Халзан, айда!

И отвёл их к кургану, под которым прах прежнего атамана покоился. В изножии земляного холма сидел кустик прозрачных подснежников. Распахнув голубые глазки навстречу щедрому солнцу, наивные и беззащитные, они ликовали весне, воспевали жизнь, попирая смерть своим беспечным цветением.

Булат, баловник, бесстыдник, ничего святого и никаких святых не почитающий, смерти в лицо смеющийся, сердце доброе носил в груди. Когда стоял он у свежей могилы брата, обняв почерневшую от горя Демиру, она рассказала, как хотел прыгнуть через овраг Хрюша, чтобы нарвать подснежников и обменять хрупкий весенний букетик на её поцелуй. И глухо, омертвело звучал её голос, бесцветным был остановившийся взгляд, но он увидел голубой хрусталь подснежников в её памяти.

Как качнула тогда её боль воспоминания, к земле пригнула, как скорчилась она в немом крике, закрывая ладонями рот. Ей казалось, что вопль разорванного сердца взлетел до неба, оглушил всех населяющих землю тварей, а на самом деле внутри неё метался, отражаясь от обгоревших стен выжженой души. Ни звука не исторгли иссохшие искусанные губы, но Булат услышал вой истерзанного опустошённого сознания Демиры. Он удержал тогда в избитых руках изодранный в хлам её разум, в ладонях сжал её пальцы, и скрепились они, как сплетаются корнями два деревца, стремясь устоять на размытом половодьем глинистом обрыве.

И нынче, встретя подснежники в лесу, меньшой брат выкопал их, принёс и посадил на могиле старшего, потому что любовь бессмертна, а память вечна.

Как тогда, держал он сейчас руку Демиры, но теперь чувствовал горячую твердь железной ладони, длань карающую беспощадной мстительницы, прошедшей над адской бездной, потерявшей всё, опрокинутой в самые глуби Стикса и вернувшейся перерождённой. И ничего не было страшнее чёрной жажды её возмездия, и там, над курганом, последним пристанищем Хрюши, поклялись они обратить серым пеплом тех, кто разрушил их жизни.

Не прошли даром зимние учения. В распоряжении атаманши имелась малочисленная, но сильная армия. К концу протальника Демира была вполне довольна результатом, получив отряд закалённых, крепких бойцов. Радовало её и то, что никто не расхворался к снеготаянью, как прежний год было. Ходили легко одетые, плавили воздух кипящей буйной кровью, бронзой мышц и сталью клинков поигрывая, скаля зубы в волчьем нетерпении.

— Скоро, соколы! — кривила ледяная усмешка губы атаманши. — Потом всё ваше! Но пока — ждать!

Тем же вечером, как воротились ходоки от знахарки, устроила Демира смотр Далеру. Выслушав, как возрадовалась Форелька приходу светлого воина, лишь улыбнулась снисходительно, а застав Далера у колодца, дождалась, пока он вытянет ведро студёной воды да на приступок поставит, и приказала:

— Отойдём. Скидай доху. Шест бери. Покажи, чему научился.

На грех и Халзан оказался поблизости, покликала его смотреть на бой, а боя и не было. От первого удара Далера ушла незримо и ответным сбила его с ног.

— Слабак! — плюнула, роняя наземь шест. — Что за зиму усвоить ты сумел? Первый удар же пропустил, улёгся! Да будь не деревяха в руке моей, а сталь булатная, безногим бы остался! Я под колени подсекла тебя! А ты, Халзан, что, не учил его простой защите? Вставай, срам божий! — бросила противнику. — Горазд, как погляжу я, с Форелькой скорбной только обжиматься! — и в дом пошла, оставив их одних.

— Далер, зачем ты ей поддался? — вздохнул Халзан, протянул руку, помог ему подняться.

— Я не поддался, — ответил проигравший, — я правда пропустил удар. Давно не видел её так близко... В груди аж защемило... Она твоя, я знаю! — остановил учителя, не дал сказать. — Но как договориться со своим сердцем? Я не герой, не славный воин, но разве это мне может запретить любить её?

— Любить её, конечно, твоя воля, — не возражал Халзан, — только она героев любит. Сильнейших выбирает. Ты же слышал! Так что не обессудь! И больше не позорься! — Сдвинул брови сердито. — Ещё раз на пол ляжешь, как тряпка, я тебя так вздую, что мало не покажется! — и тоже в дом пошёл.

А там Демире высказал по чести всё, не притворяясь, что не заметил.

— Зачем врала нам? — потребовал ответа, в глаза ей глядя. — Сказала, всё равно тебе, что он с Форелькой? Так что его тогда той связью попрекаешь?

— Сама, Халзан, не знаю, чего я разозлилась. — Демира сникла вдруг, взгляд отвела. За руку его потянула, присела на кровать, приникла лбом к его плечу. — Вы греете меня с Булатом, сердца свои до капли отдаёте, — вздохнула горько, — а я как лютый зверь! Кидаюсь на своих! Мне правда всё равно, с кем он! Я вас люблю и не уйду к нему! Но не забыла, как он в любви мне клялся, а сам к Форельке... А я как пёс, что сено сторожит, а сам не станет есть и никому не даст... Устала я, Халзан, измучилась! Нет мочи больше ждать, но выступать нельзя сейчас, ещё река не вскрылась.

— Всего седмицу погодить. — Он привлёк её к себе, оглаживая руки, закаменевшую спину, потряхивая легонько, снимая напряжение. — Так много сделали, а последние шаги пути самые трудные. Далер не подведёт тебя в бою. Ты с ним потом поговори, Демира. Вы неразрывно связаны, и это навсегда.

— Спасибо, милый! — Она прижалась щекой к его по щеке, прошептала горестно: — Как пережить нам это всё, Халзан? Как к жизни возвратиться?

— Добьём собак и будем жить! — уверил он. — Ложись, Демира, отдыхай. Давай, разуйся, доху снимай. Вот так. Укройся.

Прилёг рядом, обнял её, и, успокоенные близостью друг друга, они уснули и не услышали, как в комнату Булат вернулся, лучину погасил и тоже отбыл почивать.

Земля просохла, всё было готово к выступлению, многократно просчитано и обговорено. За день до выступления Демира устроила последний смотр своей армии. Хлопцы выстроились во дворе, командующая внимательно оглядела каждого, примечая малейшее, что может помешать успеху дела.

— Буслай, доспех замени, — потребовала, — тонок. Его не токмо копьё, а и меч пробьёт. Корнил... Что ты там бурчишь, Буслай? — Демира уже прошла вперёд, но обернулась.

— Дак тяжёлый доспех таскать не хочется! — Прищурил смешливые глаза разбойник.

— А свои кишки в ладошах таскать хочется? — сердито спросила начальница. — Выберешь себе крепкие доспехи по росту и мне покажешь! Корнил, налокотники замени! Не по твоим рукам, сам-то не видишь? Буза! Это шелом у тебя на башке или казан для браги? По уши в него провалился! Эй, хозяин! — Она постучала по железу. — Есть кто дома? Отворяй!

— Нету никого! — хихикнул Белян.

— Хозяин в нужнике глазюки пучит! — весело подхватил Бардаш.

Разбойники рассмеялись дружно, подтрунивая над соратником.

— Ща как наддам! — обиделся Буза и показал пудовый, ржавыми волосками обросший кулачище.

— По главе себе шелом сыщи! — велела ему Демира. — Почай! Стрелы твои не тяжелы для лука? Не много ли железа набил на наконечники?

— В самый раз, командующая! — отозвался разбойник. — Привык стрелять такими!

— Твоя воля, — не стала она спорить.

— Солнце вышло из-за тучи, все дрищи собрались в кучу! — раздался весёлый клич, и во двор выбежал Булат. Налегке, в распахнутой суконной безрукавке поверх рубахи. Мирону помогал на конюшне, запозднился. — Доброй раницы, девочки! — низким поклоном приветствовал войско. — Собрались в дорогу, красотки? Не боязно вам? Не тошнит от волнения?

— Договоришь у меня! — пригрозил Халзан.

— Встань в строй! — приказала командующая. — Хлопчики, по делу есть что добавить? Излагайте!

Оглядела ещё раз своё немногочисленное, но сильное и хорошо подготовленное войско. Молчат. Сдерживают нетерпение, торопят завтрашний день. Что говорить? Всё сказано, вытвержено накрепко. Смотрят на неё горящим, молящим взглядом, верят несомненно, её слово — закон непреклонный. Готовы идти с ней, за ней и за неё, по краю, по тонкому льду, в огонь и в воду, сквозь стены и до конца.

Воронье карканье нарушило тишину. Низко пролетела над крепостью птица и шмякнула белую кляксу точнёхонько в серёдку большого шелома Бузы.

— Хвала богам за добрый знак! — возопил Булат, перекрикивая громкий хохот товарищей.

— Разойтись! — махнула рукой Демира и не удержалась, рассмеялась тоже.

День прошёл в последних приготовлениях. Демира ещё раз проверила остроту оружия, крепость доспехов и перевязи, сунулась на кухню, поглядела за суповым горшком, чтобы не сбежало варево, поснимала пену, почистила репу и лук на похлёбку, разложила на подъём хлебы да и была отдыхать согнана хлопцами, что нынче в куте заправляли.

Вышла во двор, не сиделось спокойно. Побродила бесцельно, на конюшню сходила и у сенника застала хмурого сердитого Халзана и неприкаянного, будто в чём-то провинившегося Далера.

— Вы чего тут? — удивилась Демира.

— Ничего! — огрызнулся Халзан. — Вон, энтот малахольный! — показал на Далера. — Не справился я, Демира! — признался. — Ничему его не научил! Бестолку! Что в дырявое ведро! Подвёл я тебя, атаманша!

— Как так — не научил? Не по зубам наука? — усмехнулась командующая. — Мечом махать — не Форельку тискать, да, Далер?

— Да всё ему по зубам! — ответил Халзан. — Другое тут!

— Так тугодум он или лодырь? — не поняла Демира. — Быть того не может! Не глупец он! И не ленивец!

— Да разума ему боги в голову вложили поболее, чем человеку потребно, — вздохнул Халзан, — вот и речёт он умное, но делу не сподручное!

— Что же? — полюбопытствовала Демира.

— А что человека убить не может! — пояснил Халзан. — А потому и в ратных уроках всякий раз побеждённым остаётся. И что с ним теперь делать?

— Не брать с собой, да и всё. — Сладко жмурясь под солнечными лучами и поплёвывая шелухой от семечек, к ним подошёл Булат. — Вон, пущай навоз на конюшне гребёт, — предложил, — коль не способен мечом махать. Миронке подмогнёт, а то ему и пёрднуть некогда.

— Что ж сам не подмогнёшь? — поддерла его Демира. — Ходишь вразвалочку, семки щёлкаешь. Куда вырядился так?

— Нравится? — Булатка с удовольствием огладил алую бархатную полу кафтана. — А пуговицы, гли, какие! Серебряные! И тесьма шёлковая, витая! В сокровищнице отыскал богатую одёжу, — упредил её вопрос, — точно на меня шита! Для тебя же старался! — Встал с нею рядом, приосанился. — Скажи, Халзан, гож я к её красе? — прицепился к брату. — Сам знаю, что гож! — заявил, не дожидаясь ответа. — И с виду, и в любви, и в бою! Не то, что писарь твой, Демира!

— Ну и что мне с тобой делать? — обратилась командующая к Далеру. — Писарем был и остался? Понапрасну Халзан на тебя время тратил, выходит? Не способный ты к воинскому делу, стало быть?

— Так и не так, начальница. — Далер не смутился, не опустил голову, хранил спокойное достоинство. — Чему Халзан учил, я то запомнил, — сказал, — но не по сердцу мне такое ремесло. Я за жизнь свою никого не убил и не хочу убивать.

— Ишь ты! — невесело усмехнулась Демира. — Я тоже не родилась убийцей. Мне выбора не оставили!

— Выбор есть всегда, — негромко возразил Далер, — остаться человеком или превратиться в зверя.

Булат бросил грызть семечки, замер, оглушённый его словами, сжал кулаки. С лица Халзана все кровинки разом отхлынули, он шагнул вперёд, но ни слова не произнёс. Обвинение Демире было брошено, и она ответила, выбрасывая слова, как сгустки крови из разорванного горла:

— Тебе-то лучше знать! Ведь не мою, а твою деревню палили в огне! Младенцев в пекло бросали! Сестёр твоих, а не моих бесчестили толпой! С тебя, а не с меня шкуру кнутом ссекали! Докуда распростёрлось бы твоё милосердие, если бы ты надел мои сапоги и прошёл мой путь, Далер? Насколько человечным осталось бы твоё сердце к тем, кто хуже зверей?

— Скажи мне! — воскликнул он, бросился к ней, положил на плечи руки, сжал, встряхнул, с мольбой вглядываясь в иссушённые мукой чёрные глаза. — Стало тебе легче? Скольких тебе нужно казнить, чтобы утолить боль? Им несть числа, Демира, они бесконечны, как все человеческие страдания, как само беззаконие! Их смерть твоих родных не вернёт!

— Это так, — кивнула она, отстраняя его руки и отступая на шаг, тяготясь близостью человека, не понимающего её, — но отнявшие чужую жизнь больше не имеют права на собственную! А останется ли во мне людское или возобладает звериное, не твоя забота! В моей голове предсмертные крики родных звучат! Я каждый день проживаю под рёв огня и вопли умирающих! И утихнут они лишь тогда, когда мёртв будет тот крючконосый и те, кто приказы его исполняли! И тот, чьи приказы исполняли, Аль Магруф, кровавый правитель Киммерии! Вот они, — повернулась, ткнула пальцем в Халзана, потом в Булата, — со мной моё безумие делят! Они подо мной землю твёрдой делают! А ты обманул меня! Клялся, что ради меня сразишь всех моих ворогов! Что пойдёшь до конца со мной! А теперь что я слышу?

— А я говорил: не надо его брать! — напомнил Булат.

— Да заткнись ты! — рявкнул Халзан. — Ты жизнью ему обязан, неблагодарный, он чёрную руку смерти от тебя отринул!

— Что не убийца ты, это хорошо, Далер, — с грустной улыбкой признала Демира, — но в бою или ты, или тебя. И первая твоя битва последней стать может. Помни об этом, ибо оставить тебя здесь я не могу. Мне нужен твой свет. С нами поедешь. А там решишь сам: умереть за меня, как сулил, смысла обещания не понимая, или пожить ради меня. Теперь же доспехи свои прибери и оружие. На рассвете выступим.

Халзан приобнял её, она приникла к его руке, и пошли они к дому. Булат следом потопал, но остановился, вернулся, бросил Далеру напоследок:

— Рядом со мной держись, дурак, а то и впрямь башки лишишься! Прикрою!

— Долг неоплатный мает? — улыбнулся Далер понимающе.

— Да ты с кого долги справляешь? — расхохотался ему в лицо Булат. — Я всем, кому должен, простил давно! Демира расстроится, если тебя, малахольного, убьют! — пояснил. — Её печалить не хочу, а на твою задницу плевать! — Сбил щелчком с рукава пылинку, провёл по бархатному ворсу, любуясь переливами ткани.

— А что, герой, — улыбнулся Далер, — алый кафтанец-то с умыслом надел, чтобы кровью пролитой Демиру не пугать?

— А ты с какой задумой штаны коричные напялил? — радостно заржал Булат. — А токмо дурень не учёл, что надобно их в сапоги заправить, а то гамно наружу протечёт, и все твой срам увидят! Вот простофиля!

Демира цыкнула сердито, обернулась, но Халзан придержал её, погладил по руке:

— Да пёс с ними! — сказал. — Хай петушатся!

Накануне

Поутру, как условлено было, выступили. Земля просохла хорошо, задержек в пути не случилось, и к вечеру второго дня, засветло ещё добрались до подножия горы, на которой прежде стоял ослепительно белый храм бога Солнце.

Коней оставили подальше под приглядом Мирона и Симона. Хлопцы лагерь принялись разбивать, кашу варить, а Демира взяла с собой Далера и Халзана и повела в разведку, посмотреть из потаённого лаза в скале, что на руднике делается.

Булат, всю дорогу горланивший про рыцаря на коне, что сам в говне и конь в говне, присмирел к концу пути. Последний час ехал молча, понимая, куда направились, — к месту прежней жизни Демиры, где не осталось ничего, подлая смерть преступной рукою испепелила всё живое.

Не допел скабрёзную песенку о рыцаре, что нашёл принцессу всю в говне, и замок был в говне, и ворота в говне, и ров вкруг замка весь в говне, а уж крепостной вал и подавно из говна сваленный. Притих охальный скальд, о Демире думал, что переживать ей сызнова застарелую неунятную боль, смотреть на поле сожжённое, где прежде дом её стоял.

— Дак что принцесса, вся в говне? — затребовал продолжения Бардаш. — Чего умолк, Булатка? Спивай и далее! Нешто и юбки все в говне? Что, и чулочки все в говне? И даже косы все в говне?

Но не ответил Булат, пришпорил коня, догнал Демиру и оставшуюся дорогу ехал рядом с нею, а как спешились, подошёл в атаманше, заглянул в глаза, и она всё поняла, сжала его ладонь в своей, сказала тихо: «Не ходи с нами сегодня. Завтра по светлу пойдём все. Мы быстро. Халзан, Далер, идёмте».

До захода солнца успели подняться на гору. День хорошо прибавился, сумерки удлинились, светило не спешило ко сну отбыть. Из оконца в скале далеко обозревался рудник, и Демира с Халзаном перемигнулись довольно, локтями в бока друг друга подпихивая. Сложилось лучше, чем прикидывали. Угрозы нападения на потаённый рудник государь не ждал, малое число солдат отрядил за старателями приглядывать, да будто нарочно набрал мухоблудов бездельных, зевак толстопузых, что за работниками смотрели вполглаза, из фляжек медовуху похлёбывая да солониной закусывая.

Быстро смекнула командующая, где лучников расставить, чтоб стрелами охрану поснимать. Понапрасну полным числом отряд свой привела, делать тут нечего, десятком справились бы. Порешали, как с рассветом перещёлкают псов сторожевых, ровно семечки, да кандальников-золотомоев вызволят, и пошептаться успели, чем товарищей порадовать. Помнила атаманша, что ниже по течению затон есть, рыба там нерестится, наловить можно. Обо всём договорились, в обратный путь собрались, солнце почти уж село, да вдруг вышел на берег человек, ростом высокий, черноволосый, с хищными чертами лица, с тонким, книзу загнутым носом, будто клюв у коршуна.

Вскинулась Демира, ровно молоньёй её прошило, метнулась к оконцу, не вскрикнула, а всхрипнула задавленно. Вдохнула коротко, и ладонь Халзана закрыла ей рот, погасила рванувшийся из нутра страшный пронзительный крик.

Сильные руки перехватили её, болью в узел скрученную, оцепеневшую, готовую камнем сквозь камень пройти, кинуться чрез проём в скале, упасть хищной птицей возмездия, подмять под себя и рвать когтями.

Видел Далер, как отхлынули все кровинки со спокойного лица Халзана, белым, как измытые дождями кости, стало оно, лишь глаза чёрными ямами зияли.

И глаза Демиры такими же стали, мёртвыми колодцами в срубах из выхлестанными ливнями белых костей, и кричали безмолвно в нестерпимой муке.

По вздувшимся венам на руках Халзана понял Далер, каких усилий стоило ему сдержать Демиру, бесконечно долго хрипящую сквозь его пальцы. Потом он отнял ладонь от её лица и прошептал:

— Твой он. Твой. Живым возьмём.

Демира выдохнула, будто последний глоток воздуха исторгла из пересохшего горла, и замерла, оцепенела, всматриваясь в спокойного, уверенного в себе человека. Она вся стала взглядом в этот миг, дотла сжигающим, в прах обращающим, сгрызающим дочиста, как зубы голодающего сгрызают сухую хлебную корку.

Халзан развернул её к выходу и повёл, онемевшую, ставшую покорной. Когда из пещеры вышли, стемнело уже, но полная луна светила над горой, тропа ясно виднелась. Прошли сколько-то, и, когда убедился средний брат, что в себя пришла Демира, обернулся к Далеру и спросил:

— Запомнил?

— Запомнил, — ответил бывший оброчник, поняв в тот миг, зачем взяла его с собой атаманша.

— Мой он! — глухо выкрикнула Демира, рванулась из рук Халзана, отступила на шаг, смотрела с угрюмой решимостью.

Лунный свет подчёркивал тонкую лепку её скул, оттенял черноту глаз, углубляя их провалы, и средний брат в который раз уже залюбовался её мрачной, резкой красотой. Из ближников Демиры он один понимал всю горечь её одержимости, губительность, необратимость беспощадной, опустошающей мести. Он один терзался вопросами: как жить им дальше, когда завершится кровавый путь? Что останется позади, что увидит она, обернувшись: зарево пожарищ и груды мёртвых тел? Как выходить ей на чистую дорогу, в каких реках омываться? Булат о том не думал, живя единым днём, деля с подругой безрассудство с горячностью порывистой молодости. И прежний атаман сам кормил её месть с ладони, взрастив в ней воина и сделав своей правою рукой.

Осознавал Халзан весь ужас дня грядущего, но не сдерживал демона неистовства Демиры. Не потому, что бессилен был перед чарами этой жрицы смерти, а потому, что понимал неумолимый закон жизни: рождение к свету идёт через кровавую купель, из тёмной бездны.

— Твой он, сказал же, — подтвердил Халзан. — Ты ж тогда его пёсью жизнь у Хрюши в дамки выиграла. Все видели.

— Я Хрюше обратно его потом отдала, — с усилием выговорила Демира, вновь памятью упав в ту ночь, когда пришла к начальнику, вернув ему право справедливой кары над убийцей сестры и отдав самое меньшее, что может женщина отдать мужчине — своё израненное тело. И самое большее, что отдать возможно — свою истерзанную душу.

Халзан не знал о том договоре, а услышав сейчас, не стал оспаривать. Как брата старшего наследник, он был вправе сначала свою насытить месть. Его к убийце счёт зачался раньше, но уступил Халзан подруге очередность, отдал возмездия отраду. Однако долю свою потребовал сейчас же, решительно и непреклонно:

— Я хочу видеть, как ты его убьёшь!

— Увидишь, — заверила она, — и Булат увидит. Ты проследи только, чтоб ничья стрела его до времени не поразила. Булат чтоб не сорвался, горячий он.

— Другие тоже могут, — встрял Далер, — выстрелить.

— Предупрежу, — ответила Демира и тонко сощурила глаза, оглядела его. — Они не станут стрелять. А ты не сможешь, — заключила безжалостно, — ты же не убийца. И что с того, что он — убийца, что он деревню мою выжег? Ты-то не такой!

— А ты зачем его подначиваешь? — рассердился Халзан. — Зачем на нём срываешься? Чего ты хочешь? Чтобы Далер тебя потешил? Преданность доказал? Вражине твоему чтоб глотку перегрыз?

— Я сама ему перегрызу глотку, — спокойно посулила Демира, — перегрызу и кровью его всё тут залью. Землю омыть надо, — пояснила, — от крови моих сродников омыть.

— Новой кровью? — без издёвки, силясь понять, уточнил Далер.

— Да. — Демира смотрела на него, не моргая, и говорила всё так же спокойно. Отрешённо, с лёгкой улыбкой, будто не на прахе прошлой жизни стояла, а на островке безмятежности, где только неба лазурь да рябь речной воды, и ничто не тревожит всеохватную, бескрайнюю тишь. — Да, — повторила она, вслушиваясь в слова, — новой кровью. Клин клином. Кровь за кровь.

— Это землю очистит? — тихо спросил Далер.

— Да. — Воительница подняла голову, посмотрела на небо.

— А тебя... очистит? — осмелился спросить Далер.

— И меня, да... — далёким голосом отозвалась она и добавила: — Луна на рыбью печень похожа. Жирная. Жёлто-розовая.

— Совсем спятила, — вздохнул Халзан. — Пошли. Чего стоять, на луну пялиться?

— Завтра рыбы надо наловиться в затоне, — повторила Демира прежде сказанное. — У них печень большая, жирная, вкусная, — и зашагала вперёд.

Халзан поспешил следом, а когда Далер поравнялся с ним, повторил негромко:

— Совсем спятила, как есть.

— А тебя что, это гложет? — невесело усмехнулся Далер. — Ты ведь за безумие её и любишь. И брат твой тоже.

— А ты? — в упор спросил его Халзан. — Не за то ли самое? Нужна бы она тебе была, поведись на красные сапожки и платы расписные, что ты сулил ей? Да и не стал бы распыляться, будь она обычной бабой! — заключил убеждённо. — И дело тут не в красоте, Далер! — добавил, объясняя. — Куда есть краше! В ней красота от силы духа! И что, скажи, что раньше не была она такой, как не от мира?

— Всегда она такой была, — просто сознался бывший оброчник. — И меня тогда безумьем зацепила, речами странными, своею чудной верой и тем ещё, что женщина не под мужчиною ходить обязана, а ровня, равная ему.

— Да, в этой ереси она изрядно преуспела, сам видишь, — рассмеялся Халзан, — мы все под нею ходим, она главенствует.

— А если б не она, вы с братом бы отряд не удержали? — усомнился Далер.

— Не-а, не удержали бы, — уверенно отозвался Халзан. — Её безумие отряд ведёт, ярь неугасимая и несомненность веры в правду. А завтра будет страшный день, — напомнил хмуро, — день, что назначила Демира днём возмездия.

Она быстро шла вниз, почти бежала, легко неся тяжесть доспехов и оружия, сильная, выносливая. Единственным её бременем стали неотомщённые сродники. Кровь каждого погибшего засохла на сердце коростой, не давала ему биться в полную силу, жить и любить. А вес кольчуги и меча не тяготил Демиру. Что значит он в сравнении с грузом души?

Далер смотрел, не скрывая восхищения, как ловко, не сбавляя хода, она перепрыгнула через оказавшийся на пути камень, как бесшумно ступала в подкованных железом сапогах, и не смог подавить невольный вздох. Он услышал негромкий понимающий смешок Халзана и остановился, тронул его за плечо:

— Почему ты говоришь со мной о ней, как друг, а не соперник? — тихо, но требовательно прозвучал его вопрос.

— Так ты и не соперник мне, — ответил с лёгким удивлением средний брат.

— Булат так не считает, — с живостью возразил Далер, — и я не верю, будто страха потерять Демиру нет и в тебе.

— Есть, — честно признал Халзан, — но ты мне не соперник. И я к тебе, как к другу, потому, что ты был первым, кто её сердце пробудить сумел. Она умна, Далер. Не по-людски, по-дьявольски умна! Чтоб боги вложили в женщину столь ясный разум, я прежде не встречал. И что к тебе она душою потянулась, одно лишь значит: ты её достоин. Поэтому тебя я уважаю, — пояснил, — но только поэтому! А больше не за что! — добавил жёстко. — Ты малахольный! В своём блаженстве, точно жрец! «Я не убийца!» — передразнил его. — А кто убийца? Я, что ли? Или Булат? Ты думаешь, нам счастья полные штаны — махать мечом, а после трупы убирать и отмываться от пролитой крови? Нет выбора, пойми ты наконец! Ты или тебя!

— Всегда есть выбор! — не уступал Далер.

— А я вот посмотрю, когда ты перед ним предстанешь! — холодно усмехнулся Халзан. — Ты выбора-то и не ведал! Ещё мальчишка! Оброчный писарь!

— Да что о моей жизни знать ты можешь? — вскипел Далер.

— А ты и сам о жизни ни черта не знаешь! — отмахнулся Халзан.

Пока перепирались, отстали от Демиры, не стали догонять, дошли до лагеря неспешно. Командующая сидела рядышком с Булатом, они хлебали из одной миски кашу, и прочие разбойники тоже вечеряли.

— Она сказала, что крючконосый там. — Махнул ложкой Булат, завидев брата. — Завтра всех уроем, — уверил. — Только быстро не убивай, — напомнил подруге и смахнул просяную крупинку с её подбородка.

— Угу, — кивнула она, — долго и трудно умирать будет.

— На ещё хлебца, — Булат отломил краюшку и подал Демире. Она взяла, откусила, он притянул её к себе и поцеловал в нос.

Далер зябко передёрнул плечами. Зная, что враг их самый лютый, кровник наипервейший, в руках, и завтра поквитаются, Булат говорил о грядущем свершении мести обыденно, будто о покосе, рыбалке или ещё каком привычном, мирном деле. И оттого холодная дрожь прошла по спине Далера. Он только что видел, как полные живого света глаза Демиры перегорают, мертвеют тьмою беспредельной бездны. И не хотелось снова смотреть на эту страшную метаморфозу.

От цепкого взгляда Халзана не ускользнула бледность, покрывшая лицо товарища.

— Садись вечерять, — велел он, — нынче в дозоре со мной постоишь.

Далер согласно кивнул.

— Добренько! — обрадовался Булат. — Караульте, бессонники. А мы баиньки. Пошли, Демира, я там лёжку мягонькую устроил, веточек сосновых наломал. — Он поднялся, потянулся, взглянула на небо, — во луна таращится! — сказал с досадой. — Будет всю ночь в глаза лупить, спать не даст!

— Малой! — окликнул его брат. — А на что луна похожа?

— Луна-а... — протянул Булат, почесал в задумчивости нос. — Да на рыбью печень похожа! — выдал уверенно. — Такая же жёлтая и жирная! Эх, рыбьей печёночки бы! — облизнулся мечтательно. — Да на хлебца шматочек! Да медовухой крепенькой запить!

Далер вздрогнул, шумно выдохнул, обернулся к Халзану. Средний брат перехватил его взгляд, полный суеверного страха, подмигнул и пожал плечами, давая понять этим жестом, чтобы принял, как есть, то, что объяснить невозможно.

— Демира! — позвал Булат. — Ну, ты доела, зорька моя ясная? Давай завтра, когда всех мерзавцев перекрошим, рыбки наловим? — предложил. — Ручей, должно, в речечку вливается, ты ж знаешь, твои места.

— Завтра шумно будет, распугаем рыбу, — с сожалением вздохнула она, доскребла хлебной корочкой кашу со дна, встала, отдала Халзану пустую посудину и пошла укладываться.

Средний брат наполнил миску, позвал Далера:

— Ешь, пока горячая.

Далер жевал рассеяно, не чувствуя вкуса хорошо разваренного проса с придымленными кубиками свиного сала. Ему хорошо было видно, где устроились на ночёвку Демира с Булатом. Удачное место: кустарник от ветра прикрывает, и от костра тепло. Меньшой братец толк в удобстве понимал, лапника соснового толсто настелил, поверх кошму расправил, лёг бочком, руку лодочкой выставил, чтобы Демире уютно пристроиться было, другой рукой прикрыл её, и кошму сверху натянул.

Смотрел Далер, как заботливо выпростал Булат Демирину косу, на грудь ей перекинул, чтобы не потянула во сне волосы. Сказал что-то, тут не слышно было. Она ответила, а потом глаза закрыла, и он поцеловал её в смежённые веки с затаённой трепетной нежностью. Она улыбнулась, глаз не открывая, и он опять поцеловал её в дремлющие ресницы и в уголок губ, невесомо, чуть касаясь, ловя её тихую, сонную улыбку с медленным наслаждением, как глотают ледяную родниковую воду в самый жаркий полдень, смакуя каждый глоток.

Далер бессилен был оторвать взор от этой картины, завораживающей неподдельной силой чувств и дерущей когтями отчаяния в клочья его душу.

— Я не смирюсь и не смогу принять! — Слова рванулись из его сердца, обгоняя сознание.

— Ну и дурак, — равнодушно отозвался Халзан, и Далер понял, что не подумал, а вслух сказал, не сдержал себя, но слышал его только средний брат. — Они ж, как два пряника из одного кулька, — добавил Халзан. — Видал?

— Видал, — хмуро кивнул Далер. — И безумие у них одно на двоих.

Разбойники, доев кашу, устраивались спать. Халзан встал, пошёл к сброшеным под сосну пожиткам, достал свою доху и укрыл Демиру и Булата поверху их кошмы, раскидал, ровно расправил мягкие овчиные полы, рукава. Потом обернулся к Далеру, кивком показал в сторону. Бывший оброчник понял, поднялся и пошёл за ним.

Сменили правый пост, заняли позицию.

— Поговорим теперь, — сказал Халзан, садясь у костра поудобнее. — У нас была сестра, Жихан. — Он взял толстую палку, подгрёб к огню разлетевшиеся угли.

— Хлопцы сказывали, — отозвался Далер, — и потому вы... — Он осёкся, трудно слова подбирались и не нашлись, не легли на уста.

— Не о том, — обрубил Халзан, — что мы тогда с Булаткой в беспамятстве валялись с пробитыми бошками, а Хрюша наш... — Он поднял голову, взглянул в звёздное небо и тихо взмолился: — Неупиваемой чаши тебе, брат, на ступенях престола Кроноса! А Хрюша наш, — продолжил, — связанный, с переломанными рёбрами и выбитым плечом, видел, как солдатня её за косы на сенник волокла... За чёрные, толстые косы, — добавил, и голос его прозвучал, будто шёпот ветра, — в руку толщиной... Точно такие, как у Демиры... И такими же снурочками переплетала, — протянул, выдохнул задавленно, — с деревянными бусинами... Не об этом. — Вернул себя на нужную дорогу рассказа. — А о том, что Жихан не смогла потом дальше... Мы каждый шаг её стерегли. — Он смотрел на огонь и говорил тихо, быстро и бесстрастно, точно уста его отдельно от тела жили. — Она нож возьмёт, хлеб резать, мы в руки ей глядели. Она во двор, мы за нею. Она к скотине, и мы туда, вроде как ведро поднесть или подобрать навоз. А вот не углядели. Она за водой пошла да в колодезь кинулась. Улучила миг и исполнила. Потому как не могла жить такой, опоганенной. Собственное тело ей чужим, мерзким стало, Далер. Точно душу с него вынули, а обратно уж не возвернуть. Некуда. Опаскудили тело, нет в нём душе приюта. — Халзан замолчал.

Далер замер, весь в слух обратился, даже дыхание задержал невольно, видя, как тяжело Халзану говорить. Ждал.

Языки пламени с шипением слизывали кору с сосновых веток, подбирали, лакомясь, капли растаявшей смолы. Хрустнул перегоревший сучок, ссыпался янтарными угольями. Далер подбросил в костёр ещё веток. Вспыхнуло ярко ожившее пламя, жадно заглотило сухие хвойные иголки и сыто затрещало, откусывая куски горячего дерева.

— А Демира смогла, — нажимая на каждое слово, проговорил Халзан, — смогла пережить и выжить. Ты подумай, Далер, сколько раз она смотрела на своё тело с отвращением. Сколько долгих дней перед нею вставали эти слюнявые похотливые рожи! — Халзан стиснул зубы, опустил голову, запустил в волосы пальцы и сжал. — И когда раны на теле зажили, в душе-то остались! — простонал и качнулся из стороны в сторону. — Как это, Далер, когда ты не человек, а вещь? Мяса кусок! Кто хотел, тот и сожрал! Как она пережила это? Разве возможно это пережить? А она смогла! Вернулась к жизни! Как, Далер? Как она смогла снова доверять мужчине, впустить его в свою жизнь? И любить! А ты знаешь, как она может любить? — Халзан схватил Далера за плечи, развернул к себе, взглянул в глаза и увидел в них ту же густую муть тягучей серой боли, которой были полны его слова. И падая в неё, с головой окунаясь, проговорил: — Идём. Лагерь обойдём, тишину проверим, — и добавил со спокойной обречённостью, несомненной уверенностью в правоте бога, которому жрец приносит жертву: — Завтра эта земля превратится в пепел. В пепел, залитый кровью.

И знал Далер: Халзан, если так нужно будет Демире, сам обрушит небо на землю, молнии из туч вырвет и в гору воткнёт, всё вокруг огромным костром очищающим обратит. Спокойный, сдержанный Халзан. Если она того захочет. И понял вдруг, что тоже. Он тоже. Он, кто вчера ещё говорил: «Я не убийца».

— Нет! — Халзан обернулся, полоснул его цепким взглядом. — Ты — нет. Кто угодно, но не ты!

— Если Демира... — Далер не договорил, Халзан осёк его:

— Да не нужно ей твоё геройство! Для другого ты!

— А твоё, — самолюбиво вскинулся Далер, — нужно?

Средний брат усмехнулся снисходительно и горько.

— Нет, — ответил, — ничьё не нужно. Она одна всех раскидает, — сказал с такой уверенностью, с какой говорят о сверхъестественном, непостижимом. — Но она знает, что нам важна эта битва. Мне важна. Булату важна. Свои счёты у нас. И у каждого из отряда свои тоже. А прикрывать её мы будем не потому, что ей это нужно, а потому что она нам нужна. — И переменил тему, указал влево: — Обойди там, глянь.

— Она вам нужна, — повторил Далер, — а тебе для неё что нужно? Не от неё, — пояснил, поправил, — а для неё. Зачем ты говорил мне всё это? Чего для неё ты хочешь?

— Чтобы зажила её иссечённая душа, — ответил Халзан, не раздумывая, — чтобы обрела она покой победителя. Не важно, с кем. Со мной, с тобой, лишь бы только обрела.

Поднялись до рассвета. Дозорных за ночь трижды сменили. Думал Далер, что не уснёт, размышляя над тем, что средний брат сказал, а лёг, глаза прикрыл, поймал темноту, послушал лесные шорохи и провалился в сон, такой крепкий, что не с первой побудки проснулся, а когда Булат потряс его за плечо нетерпеливо и грубо. Бывший оброчник разомкнул веки, увидел над собой красивое молодое лицо, кривившиеся в досаде тонкие губы. Но от привычных поддёвок Булат удержался, лишь брови сердито сдвинул и взглядом показал: «Вставай».

Далер поднялся, огляделся. Разбойники жевали хлеб с салом, проверяли остроту мечей, подтягивали перевязи, шёпотом подтрунивали друг над другом.

— На. — Меньшой брат протянул Далеру кус хлеба, не отрезанный, а отломанный, с большим ошмётком ноздреватого белого мякиша. — Сало вон, у Сыча иди возьми. И рядом будь! — напомнил. — За спиной моей стой и не высовывайся!

— Стена ты моя нерушимая! — Бывший мытарь взял Булата за плечи и легонько встряхнул. — И носа не покажу!

— Пшли, — хмыкнул младший и повёл его на пост, что определила для них Демира.

Очищение

Толковую расстановку сил произвела командующая, всё зимой ещё рассчитала, накрепко вытвердила заранее, а вчерашним днём подправила, где, за каким камнем или деревом спрятать стрелков, кому за какой отрезок берега отвечать. Себе определила место с таким умыслом, чтобы каждый мог видеть поданный ею сигнал. Куницей проворной бесшумно скользила по постам, кивком, жестом отвечая на безмолвные вопросы воинов, понимая их без слов.

На том берегу солдаты уже выгоняли к воде старателей с застывшими, отупевшими, безразличными ко всему лицами, занимали привычные для надзора места. Демира как раз оказалась у лёжки Булата с Далером, подмигнула обоим, бросила быстрый взгляд на рудник и вдруг прянула вперёд, приникла к укрытому сосновыми ветками лазу в скале, дрогнула плечами и поспешила закрыть ладонью рот, боясь себя выдать. Обернулась. Булат смотрел на неё с тревогой, а когда увидел искрящийся в её глазах смех, выдохнул облегчённо.

— Что там? — беззвучно шевельнулись его губы.

— Знакомец старый, — еле слышно шепнула она. — Ведь предупреждала его! И опять попался! Живым его бери! — приказала.

Булат поднял вверх два пальца, коснулся виска, кивнул. Окинул цепким взглядом надзирателя, на которого указала Демира. Большой мужик, но рыхлый, будто просевший грязный сугроб под весенним солнцем. Совелые глаза его на сером, заросшем густой щетиной подбородке ничего не выражали, смотрели поверх вяло двигающихся согбенных фигур, разбирающих лопаты, поправляющих сита на промывочных корытах. Он казался старше своих лет, будто болезнь или душевное потрясение ускорили его время, приблизили старость.

Булат обернулся назад, перехватил взгляд Далера.

— Знаешь его? — прошептал.

Бывший оброчник отрицательно покачал головой. Надзиратель стряхнул с себя остатки дрёмы, выдернул из-за пояса кнутовище, размотал, щёлкнул хлыстом в воздухе, прикрикнул на рабов, замахнулся. Те вздрогнули, привычно вбирая головы в плечи, задвигались быстрее. Булат увидал железный крюк, торчащий из правого рукава надсмотрщика, хмыкнул:

— Должно быть, Демирина работка. Недоделка. Нынче небось закончит.

Далер длинно выдохнул, в который раз ощущая своё сознание раздвоенным: половина в ужасе закрывала глаза, прижимала к ушам ладони, не желая видеть и слышать того, что свершится сейчас. А другая смотрела отстранённо, с молчаливой скорбью, принимая неизбежность происходящего, как мученический дар очищения, готовясь ощутить её боль, как собственную. Проникнуться её отчаянием. Пустить по венам её ярость. Умереть и возродиться из тьмы и праха.

Из-за скалы медленно поднималось солнце, выбеляя поверхность реки, рассеивая молочный пар тумана, припудривая позолотой высветленную кору обновлённых древесных ветвей, клювики зелёных листьев в набухших почках, бордовый глянец ольховых серёжек. Замершие в засаде разбойники почувствовали прикосновение тёплых лучей, улыбнулись, поводя плечами, расправляя закаменевшие, напряжённые спины. Хороший денёк выдался. Точно на охоте стерегли добычу, а не таились в схроне для свершения кровавой мести.

Свист отпущенной стрелы взрезал рассветную тишь. Взлетела она над рекой, пламенеющим остриём слилась с огнём солнечным. Разбойники проводили восхищёнными взглядами короткий полёт — сигнал к атаке — и выпустили вослед свои стрелы за миг до того, как опомнились надзиратели и рванули луки с плеч. Не успели.

Уже выбегали из леса внезаконники, валили с ног тех, кого живыми брать было велено, вязали им руки. А мёртвые остались лежать на берегу, вперив застывшие очи в безмятежное голубое небо.

Рабы стояли, лопаты опустив, глядя отупело на остывающие трупы хозяев, на воинов, взявшихся из ниоткуда, что налетели стремительным ветром, сокрушили сошедшей лавиной. Трудно ворочались мысли в их головах, отвыкших думать, не доходило, что освобождение пришло вот так, нежданно, легко и просто.

— Да вы никак одеревенели, пеньки? — гоготнул Бардаш, подбежал к худому, болезному с виду мужику, тряхнул за плечо. — Бросай лопату! Кто же в праздники работает? Давайте, хлопцы, просыпайтесь! — Подскочил к другому, потормошил его. — Всё, отмыли своё!

Старатели бестолково сбились в кучу, не зная, чего ожидать, ни о чём не спрашивая, а внезаконные по-хозяйски уверенно прошлись по лагерю, осматриваясь, шумно переговариваясь, без труда отыскали в избушке главного сундук с мешочками добытого золотишка: крупненькие слиточки, мелконькие, песочек, чешуйки. Вынесли на берег, дивясь, что немало намыть успели, даром, что сезон только начался. Богатыми оказались родные земли атаманши!

Поволокли припасы из лабаза, да разобрать не успели, вышли на берег те отрядники, что в засаде сидели вместе с начальницей. Она шла впереди, на полшага по обе руки от неё следовали Халзан и Булат, за ними ступал Далер, а после остальные. Когда реку по мели переходили, осознал бывший оброчник естественность построения войска. Так всегда было: первая она, а чуть позади, но побачь неё братья, а следом прочие. Как у волчицы, ведущей стаю, направляющей истребительную силу, — по флангам два вожака, её телохранители, сильнейшие воины, за их спинами молодые, сильные волки, и прикрывают их старшие — сокрушительный резерв.

Внушительно смотрелось небольшое это шествие, несущее в себе неумолимость возмездия, главенство праведного суда. Легко и быстро шла по броду Демира, вспарывая голенищами высоких сапог тугую гладь воды, привычно неся у перевязи на рукояти меча правую руку и левой придерживая на плече лук, щуря зло и презрительно глаза, кривя губы. Ступали рядом Халзан и Булат — матёрые, полные кипящей, сдерживаемой до поры ярости. Её правая и левая длани карающие, вестники смерти, жрецы тёмной богини, в которой угас свет.

Рабы и полонники обернулись, молча смотрели на тех, в чьей воле теперь оказались их жалкие, никчемные жизни. И тот, с крюком вместо правой кисти, затрясся вдруг ещё крупным, но одряхлевшим телом, заорал истошно, осел на песок, будто под колени подсекли его, завалился на бок, забился, суча ногами, пуская изо рта пену. Оцепенели парализованные страхом старатели, глядя на корчи надсмотрщика, боясь и представить, какую кару уготовили ему внезаконники.

— Что ты тут падучика робишь? — рявкнул Силан, схватил ведро, шагнул к реке, черпанул воды и выплеснул на бьющееся на песке тело. — Кого обдурить решил? У меня братушка падучей маялся, видал я эту напасть, меня не проведёшь!

Пленный прихлебнул воды, щедро залившей и рот раззявленный, и нос мясистый, нечистый, в чёрной спорынье, и закашлялся, перестав извиваться, точно бесноватый. Теперь лишь головой дёргал, воду из себя выхаркивая.

— Силанка, из тебя целитель, как из говёшки дротик! — ржали разбойники. — Одну хворь излечил, другую наслал!

— Оступитесь от его, хлопцы, не то чахотку подхватите!

— Эй, знахарь, кашель ему уйми уже, покуда требуху наружу не выплюнул!

— Не велика потеря, ежели и выплюнет, — хмыкнула, подойдя к пленнику, атаманша.

Тот, увидев её над собой, завопил, визг кашлем перемежая, пробовал уползти, червем в песок зарываясь. Демира брезгливо ткнула его в бок носком сапога, приказала своим:

— Поднимите!

Силан шагнул к надзирателю, схватил за шиворот обмякшую кучу безвольного тела, рванул, поставил на ноги.

— Придержи! — велела Демира, вынимая из ножен кинжал.

Пленник орал нескончаемое пронзительное: «А-а-а-а!», точно лишившись разом и речи человеческой, и рассудка, но расслышал за своим воплем, понял, что она сказала.

— Я ж тебя предупреждала, Огрызок! — Голос атаманши звучал мягко, с насмешливым сожалением, с каким до дурачка доносят, чтобы в портки не гадил, до нужника дотащил. — Я ж тебе говорила: ещё раз попадёшься, ещё что-нибудь от тебя отрежу! — напомнила вкрадчиво, почти нежно. — Ну, так и не серчай тогда! — заключила неумолимо, примерилась, захватила в горсть его волосы на затылке, назад голову запрокинула, оглядела, пальцы вбок переместила и коротко, резко взмахнула кинжалом. Крепко хрустнуло, будто тыквенную корку взрезали, брызнула на песок тёмным гранатовым соком кровь. Наказанный взревел, захлебнулся воплем, обвис в руках Силана, и разбойник перестал держать его, уронил, как ненужный пустой мешок, отошёл в сторону. Огрызок больше уж не орал, сипел сорванной глоткой, мычал, обхватив ладонями голову. Кровь струила меж пальцами правой руки, мутные слёзы текли по багровой, перекошенной морде некогда грозного, уверенного в свой силе вояки.

— На, — Демира наклонилась к жалкому дрожащему телу и сунула за пазуху рубахи отрезанное, — всё, как договаривались!

— Обычаю не изменяет! — хмыкнул Булат зло и понимающе. — Как завела, так и идёт! Не берёт чужого!

Халзан молчал, сведя к переносью брови и сжав в нитку красиво очерченные губы. Далер смотрел, не веря тому, что видел. Внезаконники, стоявшие поодаль, перешёптывались, головами качали. За зиму успели подзабыть лютость командующей, а теперь разом вспомнили.

— Чего она от его оттяпала?

— Ухо же! Слепой, не видишь? Вон кровища как хлобыщет!

— Перевяжи его, Силан! — потребовала Демира.

Разбойник передёрнул плечом, с отвращением оглядел наказанного.

— Начальница, он обоссался, — буркнул, брезгливо морщась.

— А это у него обычное дело! — кивнула она согласно. — Когда клешню ему отрубила, он и вовсе обосрался. Надо мной галившись, не подумал, что придёт черед отвечать до обсёра. Перевяжи срань эту, — повторила требование. — Покуда тут побудет, чтобы всё видел. После отпустим, хай возвертается к своему господину, пёс помоешный, поклон ему от меня передаст. Расскажет, что тут было.

— Чую, затейливое представление ожидается! — хихикнул ничем не смущённый Булат. — Поглядеть невтерпёж!

Атаманша обернулась, смерила его взглядом, от которого кровь в венах застывала у всякого, да только не у её ближника, ей под стать горячего и беспощадного.

— Если бы я тебе сказала, что он со мной делал, — проговорила Демира негромко, — ты бы до вечера его на кусочки крошил.

— Пальцем только щёлкни! — усмехнулся Булат. Нехорошо усмехнулся. Когда вот так усмехаются с показушным беспечным весельем, волосы на загривке дыбом встают, ногам от подошв жарко делается, и колени немеют, идти не можешь, будто вступил в портал преисподней, и смерть, долгая и трудная, уже тянет цепкую холодную руку, чтобы схватить, потащить в свой чёрный кровавый рот и жевать, молотить, перетирать острыми железными зубами.

— Не нужно, — остановила Булата Демира, — я сама.

Бросила короткий взгляд на прочих пленников, глубоко вздохнула. Запрокинула голову, посмотрела в бесконечную лазурь неба, провожая плывущие по нему длинные узкие ладьи перистых облаков. Медленно, нехотя отворотила взор от высот голубых, опять оглядела пленённых. Подошёл Халзан, взял её за руку, крепко, почти до боли стиснул в своей ладони её пальцы. Булат со спины обнял подругу, так же крепко сжал её плечи и отпустил, толкнул вперёд.

— Иди! — потребовал неумолимо.

— Час пробил, — добавил Халзан.

Демира подошла и посмотрела врагу в глаза, надменные, полные презрения, как в тот последний для её сродников день. Две прошедшие зимы не изменили его лицо. Она видела навсегда врезавшийся в память хищный прищур глаз; острый, тонкий, загнутый книзу, как клюв у коршуна, нос, плотно сжатые, искривлённые в брезгливой ненависти губы. Сквозь его облик беспощадная память подсовывала ей, разворачивала в пожелтевших пергаментных пальцах кровавое полотно незабываемой картины: истерзанное тело младшей сестры, подобное кукле, которой наигрались злые мальчишки и выбросили. В алой луже валялась она с вывернутыми руками, с задранным на голову подолом. А рядом остывало тело другой сестры, живот вилами распорот, на льняном переднике неразличимы узоры, вышитые красными нитями, красным от крови стал белый передник, размылись петушки и солнышки из мелких, ровных крестиков. А перед воротами в амбар лежало тело третьей сестры, страшное, растрёпанное, в сбитом на затылок платке — алом, цвета крови, залившей её грудь. Демира видела железную подошву сапога на сестриной шее, как опускалась она, долго, медленно, давила, втаптывала с наслаждением в землю. Демира слышала рёв огня, стоны и крики умирающих, вдохнуть не могла, грудь теснило, ноздри забил тяжёлый, душный запах крови, железа и пота.

Она рванула негнущимися пальцами ворот рубахи, захватила пересохшим ртом глоток воздуха. Безмолвно, не издавая ни звука, стояла и смотрела в пустые чёрные глаза врага. Он не отводил взгляд и не говорил ни слова.

Бесконечно долго длилось это молчание. Разбойники замерли, не двигались, даже, казалось, перестали дышать. Лишь плеск воды да птичье пенье мешались в застывшую в тягостном ожидании тишину. Наконец, крючконосый разомкнул искривлённые губы и выцедил признание, как одолжение:

— Недооценил я тебя, выходит.

— Выходит, так, — уронила Демира.

— Хочешь поквитаться? — Он усмехнулся, выказывая снисходительное понимание.

— Поквитаться? — повторила она раздельно, обкатывая во рту каждую букву этого слова. — Чтобы мне с тобой поквитаться, мои хлопцы должны поехать в твои родные места, убить твоего старика-отца, изнасиловать твою жену, переломать руки твоим сёстрам, а потом их тоже изнасиловать, разбить об стену головки твоих младенцев, а потом сжечь всех твоих соседей. Но разве виноваты они в том, что ты зверя хуже? Нет, — уверила Демира, — не поквитаюсь. А просто тебя убью.

— А что моя смерть изменит? — спросил он с издёвкой.

— Смерть, — раздумчиво и негромко протянула атаманша, — разная бывает. Бывает быстрая и милосердная. Бывает долгая и мучительная.

Булат коротко, зло рассмеялся. Халзан не проронил ни звука.

— А что она изменит? — повторил крючконосый, кривя губы, точно наелся перекисшей капусты. — Рудник ты себе не вернёшь. Другой отряд, числом больший, чем твои отщепенцы, пришлёт государь и расхлещет вас вчистую.

— Тут ты опять меня недооцениваешь, — холодно заметила Демира, обернулась к своим и приказала всё ценное, что в лагере отыскали, с берега на холм уносить, туда же пленников свести и освобождённых невольников.

Народу много было, управились быстро. Развели костёр, Корнил стащил пропотевшие сапоги и поставил на просушку, Жменя резал толстыми кружками колбасу, нанизывал на шомпол и обжаривал на огне. Неугомонный Булат взял с собой Буслая и Бардашку, и они пошли вдоль берега против течения, высматривая рыбные места.

Демира с Халзаном оставили отряд хозяйничать, сами сходили на тот берег, откуда со скалы наблюдали за золотомойней. Что они делали, для остальных оставалось неизвестным, но пробыли там недолго и вернулись одновременно с неудачливыми рыболовами.

— Похоже, распугали рыбицу всю, — досадливо хмыкнул Булат, — нашумели чересчур.

— То ли ещё будет! — многообещающе фыркнула Демира. — Шума-то ещё и не было!

Далер, стоявший неподалёку, вдруг вскинулся, увидев что-то, рванулся к ней, столкнул на землю. Над головой атаманши просвистела стрела, и до слуха долетел вскрик, который ни с чем не спутаешь, — задавленный выдохом, последний, предсмертный. Бывший мытарь опустил руку, метнувшую кинжал так стремительно, что только теперь, пальцы разомкнув, осознал сделанное. Булат и Халзан схватились за мечи, первыми бросились в лесочек, за ними поспешили прочие. Далер помог Демире подняться, придержал её. Их взгляды встретились, и она отстранилась, потому что не хотела, не могла поверить в то, что увидела в его глазах, — каменных, серых, беспощадных. Прошла вперёд, подняла упавшую стрелу, осмотрела, за пояс сунула и повернулась к Далеру.

— Ты жизнь мне... — начала, но он оборвал её, вскинул резко руку, останавливая слова, и так же резко бросил другим, чужим голосом:

— Не благодари!

Булат и Халзан волокли из леса солдата, выкрутив ему руки за спиной так, что он чуть не зарывался носом в собственные колени. Следом шёл Бардаш, нёс в каждой руке увесистый кукан с рыбой, Силан тащил в плетёном садке двух крупных зубастых щук.

— Наловили-таки! — ехидно хихикнул Булат.

Рыболовов двое было, далеко против реки ушли, атаку Демириного войска не слышали, а когда возвращались, на подходе к лагерю почуяли неладное. Отрядники-то не таились, не ожидали засады. Огляделись холуи государевы, разобрали, кто напал на них, и что главенствует тут баба, да к неудаче лучник один оказался, товарищ его лишь ножом вооружён был. Но пустив стрелу в начальницу, надеялся стратег разметать единство отряда, подобраться к главному и двум своим, в живых оставшимся, освободить их и вступить в бой.

Вышло всё иначе. В тот роковой миг глянул Далер в сторону леса, будто почуял опасность. Все спинами стояли, а он обернулся и упредил смертоносный вылет стрелы.

— Второй наглухо! — доложил Халзан, отвечая на немой вопрос бывшего оброчника. — Ведьмак ты воистину! — признал восхищённо, опустил на плечо Далера тяжёлую руку, тряхнул легонько. — Ошибся я в тебе, стало быть! Как же ты увидал? Ты...

— Не благодари! — отрезал Далер так же холодно, как Демире только что сказал, да только мороз огонь не берёт.

— А я поблагодарю! — Средний брат не смутился. — Молодец, писарь! Способный ты ученик, выходит? Впрок наука пошла, а, не убийца? — И вторую ладонь на плечо ему положил, сжал и встряхнул. — Что? — спросил негромко, но слова прозвучали пронзительным криком. — Понял теперь, праведник? Понял? Понял, как это бывает, когда грань переходишь? Между добром и злом вот так, по одной досточке, понял?!

— Отойди! — сквозь зубы бросил Далер и оттолкнул его.

Атаманша влетела между ними, вбилась Халзану в грудь трепещущей раненой птицей, руки крылами раскинула, отстраняя от него Далера.

— Не надо! — выстонала надрывной мольбой, замыкая его уста ладонью. — Молчи!

Он обнял её, оплёл руками, прижал к себе так, что ей дышать стало трудно. Она ощутила его дрожь, едва смогла выговорить:

— Пусти!

Булат подскочил, расцепил руки брата. Демира подняла голову, выдохнула длинно, устало, оглядела всех троих и обессиленно выругалась.

— Мы должники твои, Далер! — сказал Булат.

— Нет! — отрубил тот. — Ничего вы мне не должны!

— Должны, что до конца своих дней помнить будем! — Голос младшего прозвучал тяжеловесно и неумолимо.

— Дай! — потребовал Далер и выдернул стрелу из-за пояса Демиры. — Кто ещё на тебя замахнётся, тому ею глотку прошью! — поклялся и, обет скрепляя, остриём по ладони провёл, окрасив своею кровью наконечник.

— Не убийца! — Не удержался от злой поддёвки Халзан.

— Да пошёл ты! — Бывший оброчник плюнул под ноги и зашагал к реке.

Разбойники молча смотрели ему вослед, с благоговейным страхом вспоминая кровавый обряд Демиры в начале зимы. Тихоню этого, мытаря вчерашнего, неспроста нарекла она ведьмаком, носил он в себе знания тайные, что открыла она лишь ему, потому и почувствовал опасность, отвёл её от смерти.

— Ну и бардак у тебя в отряде, атаманша! — Разорвал молчание язвительный хохот крючконосого. — Что же ты им очерёдность не выстроишь? — обеспокоился с живейшим участием. — Что же гуртом лезут? — вздохнул нарочито и понимающе покачал головой. — Или тебе так больше нравится? Как солдатишки мои научили, так и пошло?

Булат побледнел, сжал кулаки, бросился, целя в глумливую морду, и опять Демира кинулась наперерез, успела, остановила.

— Нет! — вскричала обессиленно, вымученно. — Не смей! Мой он! Но не сейчас! — Вцепилась в его плечи и держала, покуда не унял он сорванное дыхание, покуда не утихло пламя всепожирающей ненависти в глазах, застывших чёрным стеклом.

— Гори оно всё! — глухо выдохнул Булат, когда отпустила дрожь ярости, и дар речи вернулся. — Сжигай тут всё дотла, Демира!

Она кивнула, ощутив внезапный прилив слабой, маятной боли, вступившей в поясницу, сдержала стон, потянулась к Булату, дотронулась губами до его век, опушённых длинными, густыми ресницами. Отстранилась, оглядела его, точно впервые увидела, дёрнула к себе, грубо, резко, и он её так же схватил, опустил ладонь на её затылок, потянул навстречу.

Они соприкоснулись склонёнными головами, сомкнулись лбами, точно делились сознанием, впускали друг друга в свой разум. Странно, зловеще смотрелся этот лишь им двоим понятный ритуал. В их молчании, слаженности и одновременности движений сквозило что-то жуткое, пришедшее не из мира живых, но из мёртвой долины. Не размыкая мрачных объятий, они качнулись влево, вправо, вперёд, так что Булат навис над Демирой, потом она его назад толкнула, отклонила, став на мгновение выше, и тем завершила этот короткий, простой танец смерти. Шагнула к костру, выдернула из него горящую ветку и побежала с холма вниз, к берегу.

У кромки воды стоял Далер, смотрел, как разлеглось, разнежилось солнце на вершине горы. Прежде там высился ослепительно белый храм, а ныне под золотыми лучами чернели лишь обгоревшие столбики колонн.

Бывший мытарь, что рассуждал ещё вчера про отличие человека от зверя, узрел теперь горькую разницу меж истиной и догмой. Он сделал выбор молниеносно, не усомнившись ни на миг. Он предпочёл преступить самый важный из древних законов — «не убий», чтобы её не увидеть убитой. И осознал, что будет преступать его столько, сколько потребуется, чтобы отвоевать для неё ещё один день, ещё один час. Так же, как это делали Халзан и Булат, раз за разом, раз за разом.

Вчера ещё мирный, не воин, сегодня он сурово и смиренно принял данность и верность неправильного выбора, пополнил собою братство её погасшего, закрытого заслонкой затмения солнца.

Он не обернулся на шорох её шагов, лёгких, но неумолимых, безошибочно узнаваемых, как угадывают поступь возлюбленной и пришествие смерти.

— Дай! — потребовала Демира.

Не оборачиваясь, он протянул ей стрелу, жаждущую оборвать её путь, но вкусившую лишь каплю его жизненных сил. Демира разомкнула пальцы Далера, каждый последовательно, медленно, благоговейно, превращая и это действие в ритуал, приняла стрелу, будто взяла на руки замершую перед броском змею, разозлённую, растравившую долгий голод малой кровью. Солнце отразилось в железном языке, лизнувшим жалкую малость живительной красной влаги, и, казалось в ярком весеннем мареве, что дрогнул он в нетерпении.

Всё носило сакральный смысл в этот голубой, пронизанный солнечным светом, прозрачный весенний день. Внезаконники молча стояли на холме. Ждали.

Демира вынула из-за пояса клочок ветоши, обмотала обагрённый кровью наконечник стрелы, подожгла от горящей ветки. Бездымным пламенем занялась плотно намотанная тряпка.

Обжигающий обруч опоясал бёдра воительницы, сполз от поясницы к животу. Она сняла с плеча лук, вложила калёное древко в струну тетивы, сомкнула пальцы на оперённом конце, потянула, одновременно поднимая оружие и выцеливая мишень. Внизу живота ширился, разрастался горящий шар, выжигал нутро. Демира стиснула зубы, не дозволяя боли отвлечь разум от цели.

Пальцы Далера легли поверх её пальцев, отвели её руку дальше, усиливая натяжение тетивы, замерли на миг, предвкушая скорый полёт стрелы. Демира взяла чуть правее, и рука Далера последовала за её рукой. Она повернулась, перехватила его взгляд — серый, стылый, неуступчивый, и разжала щёпоть пальцев, отпустила захват.

В бескрайней синеве небес лениво ползли раздёрганные кудели облаков, полупрозрачные, будто обрывки сновидений. Самое растрёпанное махнуло распутным подолом, закрыло собою светило. Кривлялось бесстыдно, растопыривалось, заслоняло золотой лик белёсыми лохмотьями. Не смутилось солнце, как не смущается острый взор упавшей на ресницу паутинкой, дальше катилось по небу, верша великое своё дело, щедро и безвозмездно изливало на землю свет, одинаково всех одаривая: и праведников, и грешников, и самым наилучших, наипречистых, и тех, под чьей поступью стонала, прогибаясь, земля.

Сквозь рваную, размётанную ветром занавеску облака пролился в реку каплями расплавленного золота солнечный свет, растёкся по воде сверкающей плёнкой, крошками жёлтого сахара осиял белый песок, осыпал светлые волосы Далера и тёмные косы Демиры.

Изломанные тонкие лучи заскребли окровавленный наконечник, выщербили в нём золотые ямки. И благословила лучница стрелы полёт, даровала ей свободу.

Треньк отпущенной тетивы прозвучал, как последняя нота, спетая смертельно раненой птицей, и разом смолкли, замерли все лесные звуки. Живой мир мгновенно понял неотвратимость и беспощадность свершившегося, оцепенел, задержал дыхание.

Стрела пролетела стремительно, очертила пространство огненной дугой, и, как отпустила её Демира, так и её отпустило. Боль, узлом связавшая бёдра, разжала когти, прорвался раскалённый комок, рассыпался. Медленно, густо поползла по ноге кровь. Демира уронила на песок лук, вдруг ставший непомерно тяжёлым, но приземление стрелы проследила. Она не могла промахнуться, и, увидев, как вспыхнуло на том берегу, усмехнулась, облизнула холодные, сухие губы. Огонь запетлял оранжевой змеёй, заполз за кустарники и вгрызся в твердь скалы.

Далер наклонился, поднял лук, протянул Демире раскрытую ладонь, она накрыла её своей, и будто на мгновение стали прозрачны их пальцы, засветились изнутри. Но то, конечно же, было игрой отражения солнечных лучей от реки, то почудилось ожидающим их внезаконникам.

Атаманша и ведьмак, бывший мытарь, восходили на холм неспешно, а за ними стонала, дрожала переполненная нежданным бременем гора. Когда огонь коснулся её каменного тела, она ахнула испуганно и покорно, подобно девушке, впервые принявшей в своё лоно мужчину, и гул в её недрах начал шириться, всё нарастал, как протяжный вой нестерпимой боли или неземного наслаждения.

Демира и Далер, не размыкая рук, поднялись на возвышенность, повернулись к горе, взметнули вверх стиснутые в замок пальцы, и опять солнце пронзило их своим светом, проткнуло острым лучом, во все стороны разбрызнуло иглы мелких белых стрелок.

Халзан и Булат подошли и встали позади. Остальные, охваченные любопытством и страхом, приблизиться не решались. Да и незачем, отовсюду было видно происходящее.

Гора истошно закричала, как роженица, извергающая из себя новую жизнь, очертания её стали нечёткими, колеблющимися. Задрожала земля под ногами людей, покатились с холма вниз мелкие камешки, попрятались в норы суслики; ящерки метнулись под корни деревьев, затаились.

Замерла на миг гора, утихла, а потом исторгла последний оглушительный вопль и разорвалась, разбрасывая во все стороны каменные глыбы, давая выход новорождённому огненному потоку.

Дитя насилия, безжалостное к своей матери, с торжествующим рёвом ворвалось в безмятежный мир, явило ему приход разрушителя. Мстя за нарушенный в горных недрах вековой сон, оно уничтожило свою колыбель, обрушило в реку каменные глыбы, засыпало её русло, спалило росшие на склонах деревья и кустарники.

В грохоте камнепада тонули крики перепуганных людей. Кто-то сквернословил, кто-то молился Кроносу, кто-то каялся в грехах. Демира смотрела, как исчезают с лица земли останки её храма, её веры, держала за руку Далера. Они не двигались, не произносили ни звука, стояли подобно статуям богов, безмолвно взирали на вершившийся армагеддон.

Долго расходились клубы пыли и дыма над каменной рекой, что похоронила настоящую, живую реку. Под толщей гранитных плит навсегда остались погребены тайные коридоры вместе с сокрытой в их колодцах кровью земли. Медленно просачивалась сквозь глыбы вода, слабыми ручейками пробивалась, искала выход, натыкалась на твердь и разбивалась об неё в бессилии. Местность изменилась до неузнаваемости. А солнце всё так же проливало вниз живительный свет, как делало это тысячи лет от сотворения мира.

Демира отпустила руку Далера и пошла к своим. Разбойники расступались, давая ей дорогу, смотрели с почтительным суеверным страхом на атаманшу свою, способную сворачивать горы и низвергать из их недр огонь. Демира подошла к крючконосому и холодно уронила, небрежным кивком указав назад:

— Трудновато будет теперь намывать золотишко, а?

Кровь за кровь

Палач её сродников не смутился, не выказал ни тени изумления, будто каждый день на его глазах по чьей-то прихоти рушились горы и горела земля.

— Под кнутом государя, небось, недолго провозитесь, камни те разбирая, — парировал с едкой усмешкой.

— Экая говна! — с лёгкой досадой заметил Булат, что тоже, впрочем, подлинных чувств своих не выдал, не восклицал поражённо, когда взрывалась гора, накрывая собою рудник. Демира была благодарна ему, знала, что Халзан сдержится, а на стойкость меньшого брата не рассчитывала. А вышло так, будто объединял их молчаливый сговор тайного знания. Разбойники это видели, и в их умах триединство союза командующей и братьев прежнего атамана обрело ещё большую весомость.

— Пёсий сын! — Булат презрительно плюнул и растёр плевок подошвой. — Жизнь висит на нитке, а он про государя своего лопочет, холуй! Кончай с ним, Демира!

— Полудновать пора, — атаманша взглянула на солнце, потянулась с нарочитой ленцой, — давайте, хлопчики, наварим ушицы. А то покуда я падаль эту в землю врою, рыба завоняет.

— Новую ловить теперь негде, — резонно определил Халзан.

Демира пожала плечами:

— Я предупреждала: нашумим, распугаем.

— Я почищу, — сказал Силан и пошёл туда, где рыбу сложили.

— Шустрый какой! — Сорвался с места Булат. — Почистит он! Чистильщик! В щуках печёнки, порвёшь ещё ножом, косолапый! Я с тобой!

— Ревнует! — шепнул Халзан Демире в ухо. — Вон Силанка рад тебе услужить, а Булатку зацепило, туда же!

— Что с дурня взять? — Командующая улыбнулась, но не насмешливо, не презрительно, а с тихой нежностью, проводила взглядом Булата, повернулась к Халзану и на него посмотрела так же точно. Он вздохнул прерывисто, хрипло, и она без слов поняла, отошла, чтобы душу ему не травить. Да и себя бы выручить, отыскать тряпицу чистую, не смущать мужиков своей бабьей кровью. И тут же одёрнула себя, зря тревожится. Не видно будет её крови за вражниной.

С обедом быстро управились, уха славная получилась, наваристая, жирная. Разбойники хлебали торопливо, жадно, обжигались горячим, дули в ложки, плевались рыбьими косточками. Старателям-тугодумам тоже котелок наплескали, а пленных не потчевали, чего на нежильцов добро переводить.

Демира ела неспешно, прижмуривалась от удовольствия, по сторонам не глядела и с Далером ни разу взглядом не пересеклась. Халзан сидел с нею рядом, обдирал рыбий хвостик. Булат выловил из котла щучью голову, объел её, расшеперил пустую вываренную пасть, полную мелконьких игольчатых зубов, хохотал, тыкал ею под нос товарищам, покуда не получил от Бардашки ложкой по лбу.

— Ты! — обиделся озорник. — Пятак свинячий!

— Жопа ты куриная! — не остался в долгу Бардаш.

Оскорблённый Булат полез было в драку, но Халзан прикрикнул да одним взмахом руки забияк по сторонам развёл.

— Дело решать — не хреном болтать! — молвил весомо. — Демира, кончай с падалью этой!

— Давай его сюда! — Атаманша облизнула ложку, спрятала за голенище сапога и встала. — И этого приведи, кто в меня стрелял, — потребовала.

Миг спустя она смотрела на рыхлого перепуганного парня и прикидывала: ровесник он ей или младше? Подошла вплотную, впилась немигающим взглядом в красивое, но глупое лицо. Он не выдержал, опустил голову.

— Надо же, — медленно проговорила Демира, — молодой совсем, а уже холуй. Зачем ты стрелял в меня? — спросила спокойно. — Чего добивался? Ну, попал бы, убил, так мои хлопцы на ремни бы тебя порезали.

Круглое лицо солдата исказилось страхом, мелко задрожал короткий, безвольный подбородок.

— Я не стрелял! Это Черкаш стрелял! У меня и лука-то не было! Удочка тока!

— Но ты рядом стоял, стрелы подавал, м? — понимающе кивнула Демира. — Вот и спрашиваю тебя, на хрена?

— А как было не подавать! — взвизгнул трусливый выслужник. — Он же семь шкур с нас сдерёт!

— Кто? — не сразу поняла Демира. — Этот? — показала на крючконосого, что стоял, глядя с тем же презрением и брезгливостью, что, казалось, носил навечно приклеенной маской.

Солдат закивал торопливо, выбивая зубами барабанную дробь.

— Семь шкур сдерёт? — повторила Демира, разделяя каждое слово. — Боишься его, да?

Жалкий трус затряс головой так быстро, так часто, будто с плеч скинуть хотел.

— Он семь шкур сдирает, значит, — зло усмехнулась Демира, — и ты его боишься. А я вон, — небрежно показала на засыпанную камнями реку, — горы сворачиваю. Ты меня больше бояться должен! Ну что, тварь! — взревела бешеным зверем и за горло схватила солдата, подтянула к себе, дрожащего, хрипящего, булькающего. — Боишься меня? — проорала в синеющую его морду. — Боишься? Слышьте, хлопцы! — обернулась к своим, руки разжала, и обякшее тело кучей осело вниз. — Энтот с них семь шкур сдирает! — пояснила.

— Да мы поняли, Демира, — хмуро отозвался Халзан.

— Семь шкур сдирает! — ещё раз раздельно проговорила атаманша.

— Да хорош уже, мы поняли! — разозлился Булат. — Чё, заклинило тебя? Семь шкур да семь шкур!

Крючконосый расхохотался, старательно, громко, глумливо.

— Семь! — проорала Демира. — Шкур! С них сдирает! Они его боятся! За это! Иди сюда, сучий потрох! — Она схватила солдата за шиворот и рывком подняла с земли одной рукой, будто не мужика здорового, а тшедущного мальчишку. Выдернула из-за пояса кинжал, рубанула по верёвке на его запястьях. — На! — бросила сквозь зубы и сунула нож ему в руки. — Он семь! А ты сдери с него одну! Одну шкуру! Хлопчики! Растяните-как эту тушу!

— Занятно придумала, — хмыкнул Булат. — И откуда в тебе столько затей? Ну чё, парни, привяжите его на козлы, где дрова пилят.

Халзан согласно кивнул.

Разбойники схватили крючконосого и потащили к дровяному сараю.

— Бешеная сука! — орал он, силясь вырваться. — Я тебя искрошу! Я глаза тебе выдавлю!

— Не раньше, чем с тебя стружечку снимут! — мерзко хихикнул Булат и плюнул в сторону.

Хлопцы прикрутили казнимого к козлам и сорвали с него кафтан и рубаху. Встали рядом в молчаливом ожидании. Все подошли и смотрели, кто с интересом, кто со страхом, но глаз не отводили. И Далер тоже приблизился и тоже смотрел, бледный, неумолимый. Ничего не выражало его лицо, нельзя было понять, о чём он думает, что чувствует.

— Давай, работай! — Меньшой брат подтолкнул едва стоявшего на ногах солдата к разложенному, как бревно для распила, телу. — Почисть его тоненько, как репку в похлёбку!

— Я не могу! — Руки солдата ходили ходуном и не удержали кинжал, выпал клинок из мокрых от пота пальцев.

— А я могу! — ласково улыбнулась Демира. — Не хочешь с него шкуру содрать, ляжешь вместо него. Хлопцы!

— Н-не надо! Я сделаю! — взвизгнул малодушник, наклонился подобрать нож, оступился и упал на колени.

— Вставай, колченогий! — Булат подхватил его за подмышки, поднял кинжал, всунул в руки. — Ты тоненько, — подсказал, — глубоко не цепляй. А то если много крови пустишь, и помрёт он у тебя быстро, тогда сам будешь помирать медленно.

Крючконосый орал, бранными проклятиями сыпал, но когда нетвёрдая, дрожащая рука занесла над ним нож, затих.

Булат наклонился к нему и посоветовал проникновенно и сочувственно:

— Щекотно будет, так ты не стесняйся, хохочи во всё горло. Мы не осудим.

Рука солдата опустилась к обнажённой спине казнимого, острие клинка коснулось разом вспотевшей кожи, прочертило неглубокую царапину, и отскочил в сторону каратель, отбросил нож, завизжал так пронзительно, что зубы свело у разбойников, и свалился ничком, закатил глаза и застыл неподвижно.

— Чё сдох, что ли? — Демира шагнула к упавшему, ткнула носком сапога в бок.

— Та не! — возразил Булат. — В обмороке! И обоссался! — сморщился брезгливо.

По порткам незадачливого палача расползлось мокрое пятно.

— Чё делать, командующая? — спросил меньшой. — Вишь, негодное совсем орудие возмездия. Сама обдерёшь?

— Сука паршивая! — заорал крючконосый. — Я тебя на куски порву!

— А давай! — вдруг согласилась Демира. — Попробуй! Отвяжите его, парни!

— Ты чего удумала? — Халзан подошёл к ней, стиснул её плечо. — Честный бой с этой падалью? Не заслужил он честной смерти в бою!

— А я хочу посмотреть, — холодно усмехнулась она, — как этот пёс за свою жизнь драться станет. Вот тебе бы погибель грозила, ты бы хлестался насмерть, ведь верно?

Силан и Корнил, не переспрашивая, не споря, отвязали крючконосого от козел, поставили на ноги, но рук не освободили.

— Всё, хлопцы, — тихо и устало, будто растратила все силы, молвила атаманша, — потеха окончена. Довольно на сегодня. Без ваших глаз его убью. Халзан, Булат, идёмте.

Далер шагнул было к братьям, но Демира остановила его:

— Я им обещала, что увидят его конец. Не тебе. Топай, гад, — приказала врагу и потолкнула в спину.

Разбойники видели, как уходили они вдоль засыпанного камнями берега реки, пока не скрылись за полосой кустарников.

Бесконечно долго тянулось ожидание. Тишину нарушали лишь плеск воды среди камней да перекличка растревоженных птиц, вернувшихся в разорённый лес. Потом издалека слабый ветер донёс одиночный короткий вскрик. И больше ничего. Ни звука.

— Быстро, — сказал Силан и неодобрительно покачал головой.

И снова воцарилось молчание. А потом на берег вышли Демира с братьями. Что-то изменилось в ней, она шла напролом, не разбирая дороги, наступала на камни, оскальзывала по ним, спотыкалась, и тогда братья придерживали её, но она отстраняла их руки и продолжала идти быстро, не глядя. Издалека не разобрать было, отчего темно её лицо и одежда, а когда ближе подошла, все разглядели, что она по пояс в крови, всё лицо, волосы, грудь. Серая рубаха алой стала, почернел кожаный доспех, будто в бочку с кровью окунулась атаманша.

На окровавленном лице её тускло горели пустые, ничего не выражающие чёрные глаза, и столь страшен был её вид, что содрогнулись разбойники, не смея поверить в то, что предстало их взору. И потому осмелился спросить Силан, надеясь, потому что так было бы лучше, для неё лучше, для него лучше.

— Ранена?

— Та не-е-е, — протянул Булат нехотя, через губу, — то не её кровь... Кривоклювому горло перегрызла...

— Начальница, пошли к реке, воду найдём поглубже, помыть тебя надо, — невозмутимо и деловито сказал Халзан, — потитопали. Пока не присохло.

— Как? — беззвучно выдохнул Далер.

— Хлебало завали! — прошипел Булат, но Демира ничего не услышала, прошла мимо, остекленело глядя в никуда. Тяжёлый, сладкий до кислоты запах крови потянулся за ней удушливым шлейфом. Разбойники отворачивались, зажимали носы. Милан, бывший подручный Далера, застонал и едва успел отскочить в сторону, согнулся, схватился за живот и выблевал наваристую ушицу себе на сапоги.

— Тьфу! — скривился Булат. — Белоснежка! Свали отседа, сопляк! — прикрикнул на парнишку. — Тута мужской разговор будет!

— Имей сочувствие к бедолаге! — проговорил укоризненно Далер.

— Бедолага у тебя в штанах! — немедленно отмахнулся Булат. — Подсуетись, нянька, помой своего малютку!

Бывший оброчник, однако, с места не сдвинулся.

— Да тихо вы, цыц! — прикрикнул на них одноглазый Ярём. — Говори уже, как всё было! — И пихнул Булата в грудь. — Не томи!

— Хлопцы! — Меньшой брат сделал большие глаза и оглядел столпившихся вокруг разбойников. — Она берсерк! Командующая наша как есть берсерк, вот провалиться мне!

— Да чё там было-то? — встрял Силан. — Чё ты тянешь, как глиста из жопы! Был бой-то?

— Не, не было, — ответил Булат. — Падали этой руки развязали, он схватил с земли здоровенную палку, на начальницу бросился, в голову ей целил, а она на него с голыми руками. Сама не своя сделалась, вот, мужики, точно вам говорю, зверем оборотилась, волчицей бешеной!

— Чё, и шорстью обросла? — охнул Буслай.

— Не, шорстью не обросла! — успокоил его рассказчик. — А вот с лица стала, точно волчица! Ну, — вздохнул глубоко, подбирая нужные слова, — облик-то человечий остался, а только из глаз огонь хлынул, мужики! И напрыгнула на него, вот как волк прыгает на овцу, так и она! С ног его сшибла и загрызла!

— Зарезала, может? — с сомнением протянул Бардаш. — Не показалось тебе?

— Чё я, слепой? — взвился Булат. — Вон, Ярёмка и то одним глазом не проглядел бы! Говорю тебе, как есть, с ног его сбила, на грудь прыгнула и глотку ему зубами перегрызла! Берсерк она, чтоб мне провалиться!

Разбойники, потрясённые, молчали. Вспомнили, как лютовала на первой облаве Демира, когда ещё Хрюша водил отряд. Как после, когда атаманшей стала, в битвах рубилась, какие лютые казни измышляла для своих полонников. Никто не усомнился в правдивости слов Булата.

— Хлопцы! — вымолвил бледный как мука Корнил. — Командующая наша не сама ли богиня смерти?

— Та не! — отмахнулся Демирин ближник. — Но что большие силы за ней стоят, уж то все усекли! Давайте в обратный путь собираться, — определил по-командирски. — Рабам харчишки раздать, пусть на все четыре топают.

— К нам брать не будем? — спросил хозяйственный Белян.

— Так нет доброго зерна, шелуха одна! — развёл Булат руками. — И так обрыганов в отряде хватает! — кивнул презрительно в сторону берега, куда брёл спотыкающийся, кашляющий Милан.

— А с этим выкидышем чё делать? — Ярём показал на валяющееся у дровяных козел скрюченное тело. — Начальница ободрать грозилась!

— Да не будет, — фыркнул Булат, — натешилась уже. Сходи, придуши его, Ярёмка.

— Дак начальница не велела! — возразил одноглазый.

— Иди, она не спохватится! — подбодрил его меньшой брат. — А спохватится, скажешь, я разрешил.

Ярём пожал плечами, встал и пошёл к сараю.

Начальница и не спохватилась. Вернулась умытая, в рубахе Халзана. Средний брат молча прошёл туда, где пожитки были сложены, отыскал свой мешок, достал чистую рубаху, надел.

— Собирайтесь, — велела Демира соратникам, — домой поедем. Вы, — обратилась к освобождённым, — ступайте с миром. Еды и воды вам дадут, дорога вон там, через брод, потом гору обойдёте, мимо сожжёной деревни, дальше разберётесь. Ступайте на все четыре. Не попадайтесь солдатам, — уронила сухое напутствие.

— Нам некуда идти, — осмелился сказать немолодой мужик с серым тусклым взглядом больных глаз.

— Это не моя забота, — равнодушно ответила командующая. — Ваша судьба в ваших руках.

Разбойники разобрали мешки и зашагали к месту стоянки, где ожидал их с табуном коней Мирон. Когда поднялись на изломанный хребет горы, обернулась атаманша. И все обернулись. Позади осталась засыпанная камнями река с мёртвыми телами на берегу, опалённая земля и опустевшие хижины старателей, с безмолвным упрёком взирающие на разрушителей сквозь пустые глазницы узких окон. Демира шагнула к обрыву и встала на самой кромке. Далер видел торжество в её глазах, безжалостных, горящих ледяным чёрным огнём. Она была невероятно, невыразимо прекрасна сейчас, неумолимая богиня смерти, не знающая пощады, обращающая скалы в груду камней, а землю в пепел. Розовый подтёк недосмытой крови засох на её шее, спускался полосой под полотно рубахи грозным напоминанием о её безжалостной силе.

Разбойники смотрели на неё, околдованные этой силой и нестерпимой, пронзительной, потусторонней красотой. Так смотрят не на бесплотного идола, так взирают на живого бога, с обожанием и благоговейным страхом, зная его способность карать и миловать.

Лишь на всадников её апокалипсиса, на её карающих дланей — правую и левую, на Булата и Халзана не действовали её чары, потому что она была их частью, а они были частями её. Друг в друга проросшие, единые и неделимые.

— Здесь больше ничего нет, — проговорил Халзан, — идём.

Демира кивнула.

— Шагай! — Булат поддал коленом под зад связанному Огрызку, подталкивая его вперёд.

На другой день, как выехали на перекрестье дорог, Огрызка отпустили.

— Если загнёшься в пути, я не заплачу, — проговорила напоследок Демира, — но лучше бы тебе дойти до государя и рассказать обо всём, что видел. Правила игры прежние, — напомнила с сухой усмешкой, — ещё раз попадёшься, ещё что-нибудь от тебя отрежу. Пошёл.

Огрызок побрёл, спотыкаясь и мелко тряся головой. Разбойники дождались, пока он скроется с глаз и продолжили путь через лес.

— Дотопает, — сказал Булат, поравнявшись с Демирой. — Говно не тонет.

— Не сомневаюсь, — ответила она, — эта падаль живучая.

Последние поминки по атаману

Демира видела, как растравила жажду разбойников малая кровь после долгого зимнего бездействия. Влекомые ею, они мчали в форт быстро и молча, иссушаясь всё больше, и лишь день передохнули, осознали увиденное, а на следующий возроптали, и первым был Силан.

У него хватило ума поговорить с командующей с глазу на глаз. Она за ворота вышла, тесно ей было в крепости. Она хотела выждать ещё день всего, пусть лучше отдохнут кони, но Силан дал понять, что не будет этого дня, у ожидания наступил предел. Он увидел, куда пошла атаманша, последовал за нею, схватил за руку и, жадно заглядывая в глаза, выдохнул:

— Когда?

Он хотел схватки с её лучшими воинами, победы и её, как самый дорогой и желанный приз. Как договаривались в начале зимы.

— Зачем? — вопросом на вопрос ответила Демира.

И он вдруг понял, что сказать ему нечего.

— Это безумие, Силан, — тихо проговорила командующая, — они убьют тебя. Или один, или другой. У тебя нет шансов.

Он мотнул головой, хотел возразить, но она вскинула руку, призывая его молчать и слушать.

— Разве ты не видишь? — спросила. — Ради меня они перевернут всю землю!

— Я тоже! — прохрипел он.

— Нет, — с сожалением вздохнула Демира. — Ты бесстрашный и сильный воин, но у тебя нет той силы, что есть у них, потому что они мои ближники и охранители, пограничные волки земли моей. Они разорвут тебя, и рухнет всё. Нельзя допустить, чтобы братья-волки перегрызлись из-за волчицы.

— Но что тогда получу я? Что получат остальные? — воскликнул Силан. — Ты сказала тогда: потом ваше всё! Что?

— Идём. — Демира решительно потянула его за собой в открытые ворота. — Ты спросил тогда при всех, и отвечать я при всех буду.

Она кликнула общий сбор, и дождавшись построения армии на переднем дворе, дала слово Силану, и он напомнил о том её обещании. И разбойники поддакивали, говоря, что прав товарищ, на руднике атаманша свои счёты сводила, а они не тешились битвой, не поили кровью клинки, не брали трофеев.

— Берите! — Демира повела рукой, указывая направление за воротами. — Город ждёт вас!

Они замолчали, не смея поверить в услышанное, и она повторила.

— Кирхук ждёт вас — своих настоящих хозяев. Войдите в его ворота, убейте захватчиков и верните город себе. Или, — усмехнулась тонко, — не сможете?

— Сможем! — выкрикнул Силан, исполнившись вмиг непоколебимой веры, и остальные подхватили.

Точно откровение снизошло на внезаконных. Всё стало понятным и выполнимым. Они войдут в Кирхук. Они убьют тех, кто убил их атамана и их женщин. Они возьмут не числом, но силой, вскормленной абсолютным правом и правдой. За ту ночь, когда уплывали с мёртвым атаманом в лодке, лишённые мудрой направляющей руки, растерянные, раненые. За тот день, когда узнали, что никогда больше не обнимут любимых подруг.

Она, правящая ими по последней воле командира, призывает вернуть утраченное. Так просто.

— Ночью выступаем, — сказала Демира и почувствовала на своём плече руку Халзана, как было всегда, перехватила беспечный взгляд Булата, и он подмигнул ей.

— Это ваш город, — повторила атаманша, — и всё, что в городе, ваше по праву победителей. Жители дадут вам всё сами, всё что захотите. Ничего — ни медной монеты, ни деревянной ложки, ни полотняной портянки вы не отнимите насильно. И ни одну женщину не возьмёте против её воли. Они сами придут на ваши ложа, наряженные в лучшие одежды и отдадут вам все свои прелести. Потому что всегда выбирают сильнейших и правых. Так устроен мир. Если я узнаю о мародёрстве или насилии, казню собственноручно перед лицом всего города, — пригрозила спокойно. — Разойтись! — приказала. — И отдыхать дотемна.

И опять разбойники кричали здравицы и верили ей отчаянно, безумно и несомненно. А больше ничего не нужно было.

И на этой вере в невозможное город был взят с минимальными потерями. Перед выступлением Демира развернула карту и распределила атакующие позиции. С озера под началом Булата вошёл малый отряд, чьей задачей стояло быстрое и бесшумное снятие караульных. Атаманша не ошиблась, взяв в союзники время и зимнее бездействие банды. Расслабились за долгие холодные месяцы государевы солдаты, охраняли город кое-как, пьянствовали, не сомневались в собственной безопасности. Думали, что мертвы мятежники, перетравлены. О налёте на рудник знать не могли, не скоро придёт в город худая весть. А теперь уже и не к тем придёт.

Булат и Бардаш отворили ворота, и под громовой приказ атаманши: «Не щадить никого! Убейте их всех!» бешеная стая хлынула в город, сметая врагов, вселяя ужас в их подлые души, ибо смертный час пробил, и ничто не могло укрыть их от возмездия. Пылал огонь, звенели клинки, лилась кровь, хрипели в агонии умирающие. Кричали бегущие женщины, спешили спрятать детей, молились глухим богам немощные старцы, и над этим хаосом царила она, Демира, воплощение мести и справедливости. Она очищала этот город от скверны, заливая его улицы кровью. Очищала руками своих воинов, не вынимая из ножен меч. Войдя в город, она поднялась на смотровую площадку и стояла там, взирая на бойню, кривя бледные губы в зловещей усмешке.

Она видела каждого. Видела Халзана, что сражался с безмолвным ожесточением, поражая врагов точно в сердце. Видела Булата, как яростно и грязно бился он, нанося смертельные раны, от которых умирают не сразу, а после бесконечных минут мучительной агонии.

Она видела Силана, вымещающего боль обманутой надежды в кулачном бою с таким же здоровяком, как и сам. Отбрасываемый пудовым ударом, он поднимался и валил с ног врага, падал ему на грудь и вбивал его в камни мостовой. Она видела утончённо-прекрасную дуэль Далера на кинжалах. Бывший оброчный писарь, мнивший, будто он не убийца, отточенным клинком, как заострённым пером перечёркивал чужую жизнь. Беглые каторжники, забыв всё, чему учились долгую зиму, дрались так, как прорывались к свободе прошлой осенью. Всё в их руках становилось оружием — брошенная телега, сорванная с петель дверь, булыжники, преграждающие проезд в тупик улицы.

Улицы пылали. Горел доходный дом старого сквалыги Кефы, занятый солдатами, вспыхнул трактир Зинны, а Корнил и Бардаш выволокли умоляющего, плачущего хозяина в одних исподних портках. Поставили его коленями на мостовую и отсекли голову. Ещё до снегов стало известно отряду, что жадный трактирщик отворил солдатам ворота в ту ночь. По его трусости и предательству погиб атаман и его люди, и мирные женщины были казнены по его вероломству.

Булат мчался к ним, сквозь огонь и чёрные силуэты дерущихся подскочил к обезглавленному телу, пинал его в злом бессилии. Рухнул рядом с мёртвым на колени, запрокинул голову, вцепился в волосы и кричал проклятия в чёрное дымное небо. Потом бросился на Бардашку, занес для удара кулак, а Корнил встал между ними, перехватил его руку и обнял обоих, и они плакали на его груди, мешая слёзы с кровью.

Бардаш не просто убил предателя, он свои свёл счёты с трактирщиком Зинной — среди казнённых женщин была и его любимая. Булат знал это, а Бардаш знал о потере Булата, но успел поквитаться первым.

Перед взором командующей одна за другой разворачивались сцены возмездия, и в каждом мстителе она видела себя. Пламя пожарищ ярко освещало главную улицу — Демира снова лила свет, служила огненную кровавую мессу. Теперь только так могла освещать мир последняя храмовница Солнца, обесчещенная и перерождённая, восставшая из смерти, как Феникс из пепла.

К рассвету в живых не осталось ни одного солдата. Первые солнечные лучи коснулись флюгеров на крышах, лизнули их медные шпили и поспешили спрятаться за облаками. Солнце сокрыло лик свой, не желая видеть залитые кровью и заваленные мёртвыми телами улицы, скелеты сожжённых домов и стаю волков в человеческом обличии, утоливших, наконец, выжигающий их души голод.

Весь день скидывали на телеги трупы и свозили к болоту. Топь бездонная приняла всё. Наскоро перевязав раны, в грязной, окровавленной одежде, сгружая убитых, пили тут же, страшно, до свинячьего визга, орали, сквернословили и валились с ног там, где настигало беспамятство. Демира никого не останавливала. Бродила среди них, равнодушно принимая признания, отстраняя припадающих к руке, касалась склонённых голов, марая в крови ладони, кивала, благословляя без слов.

Жители боялись носы из дома высунуть, тайком из-за заборов наблюдали, как справляет мятежный отряд поздние поминки по атаману. Значительно меньшие числом, они не только уничтожили государев гарнизон, они сделали это без единой потери. Никто не погиб, и потому войско Демиры внушало горожанам суеверный ужас. Она продала душу Смерти, слухи оказались верными, тёмные силы охраняли внезаконных, оставляя их невредимыми. Запуганные, забитые люди боялись безумную воительницу пуще гнева правителя. С ним можно было договориться, они знали, что последует за неповиновением. Нужно было лишь выполнять указы, платить оброк и молчать, жить так, как привыкли годами. Государь смертен, закончится отпущенный ему срок и придёт новый правитель, лучше, справедливее, милосерднее. На слепую веру в доброго хозяина уповали привыкшие к послушанию люди, то было вшито в их сознание испокон веков. Но с ней нельзя договориться, она не человек.

На другой день, когда отмылись от крови на постоялом дворе Яниса, начали понимать внезаконные, что чужие здесь, что внушают местным только страх. Хозяйка трактира Ханна улыбалась через силу, справляла работу будто с оглядкой, всё время прислушиваясь, ожидая, что вот-вот ворвётся во двор царская конница. Янис, тяжко переболевший зимой, исхудавший, серый, разливал скверное разбавленное пиво, вздрагивая от каждого шороха. Войдя в город, воины Демиры не вернули его, бессильны оказались перед неизбывным вековым рабским страхом его жителей.

Она упрямо делала вид, что не замечает, как при виде её люди по-куриному окунают головы в плечи, отводят взгляд, шепчутся за спиной. Ей нужно было воздать своей орде по заслугам, и растеклось по улицам жаждущее женской ласки войско, истомлённое долгим постом.

— Никакого насилия! — предупредила Демира напоследок. — Никаких угроз! Призовите в помощь всё ваше обаяние. И все ваши деньги, — добавила насмешливо.

Вдов и незамужних в Кирхуке достаточно проживало, и победители не встретили отказа. Но без охоты, без радости, без стремления притушить кипение горячей крови падали в объятия хмельных разбойников женщины, равнодушно принимали щедрые дары. Всё равно им было, мятежник или солдат, безропотно покорялись мужской похоти, привыкшие быть чьей-то вещью. Мужики возвращались на постоялый двор притихшие, смурные, много думали.

Назавтра опять пошли к тем же бабам и так же встречены были — выученной кроткой улыбкой, безволием, угодливостью. Отдали всё, что взяли с собой из отрядной казны и виноватые, растерянные уходили, простившись навсегда.

— Это не то, командующая! — признался Силан, подсев за стол к Демире с кружкой пива. — Она будто кукла послушная! Верти как хочешь!

Атаманша чуть заметно кивнула.

— Ты знала, что будет так? — прямо спросил разбойник..

— Предполагала, — не запиралась Демира, — но надеялась, что зима под надзором солдат не выстудила в них человеческого. Думала, что живая кровь воскресит их. Ошиблась. Для них мы худшая власть, чем та, что была.

— За то ожерелье, что я повесил на шею Златки, любая другая неделю бы со мной из кровати не вылезала! — тоскливо протянул Силан. — Понимаю, не дурак, что за деньги любовь не купишь, но как бабы любят за деньги я тоже знаю, начальница!

— Так ты до Златы-белошвейки ходил, что ли? — коротко рассмеялась Демира. — Так немудрено, что она от тебя нос воротила, она с Миронкой по лету хороводилась.

— Да не белошвейка, другая Злата! — отмахнулся Силан. — Ту, что с Миронкой, я знаю. Он и сейчас с ней, мерин старый. Борозды не портит, — усмехнулся едко. — У кого бабы прежние остались, у тех по старой памяти сладилось, — пояснил. — А большинство кукол соломенных тискали. Они нас боятся. Мы отверженные, — заметил с горечью.

— Всё так, — кивнула атаманша, — но ты сам выбрал этот путь, я не неволила. Булат пошёл поклониться памяти своих женщин, — добавила, помолчав. — Другие хлопцы по городу разбрелись, поминая атамана и павших товарищей. Ты тоже сходи, душу успокой. Завтра уедем отсюда.

— Командующая! — К ним подошёл Халзан. — Старейшины тебя на совет зовут, — сообщил.

— Я знаю, что они скажут. — Демира поднялась из-за стола. — Идём со мной.

Войдя в сумрачный зал, она поклонилась сидящим на трибунах хмурым старцам. Халзан остался стоять поодаль. Некоторое время совет молча смотрел на неё, потом главный старейшина проговорил:

— Наши люди боятся твоих людей. Никто не хочет платить своей жизнью за твою войну.

— Это не моя война, — холодно возразила Демира, — это наша война.

— Мы предпочитаем платить за свой мир! — веско заметил старейшина. — Плохой мир лучше хорошей войны!

— Я не требую платы за мирную жизнь, как не требовал её прежний атаман, — сказала Демира.

— Но заплатить пришлось многими жизнями! — угрюмо напомнил старец.

— Не мне заплатить, — поправила она.

— А разве это имеет значение? — уточнил он.

— Я гарантирую мир и защиту горожанам, — поклялась Демира, опустилась на одно колено, приложила руку к сердцу и склонила голову.

— Ты не можешь дать нам такой гарантии, воительница. — Старейшина с сожалением покачал головой и медленно поднялся, опираясь о посох. — Твоё войско ничтожно мало в сравнении с армией государя. Ты всерьёз надеешься, что укроешь нас за этими стенами? — спросил он и горько усмехнулся. — Нет такой крепости, которая не пала бы. Сколько сдержит осаду цитадель, то лишь вопрос времени и осаждающей силы.

Демира поднялась и посмотрела в его глаза, ясные и острые, хранившие на дне своём память прожитых лет.

— Когда они поймут, что мы не сдадимся, они просто сожгут город, — мрачно молвил старик. — Чтобы победить, тебе нужна многочисленная армия.

— Ты прав, — нехотя признала Демира, — у меня нет большой армии. Но однажды будет. И я не отступлю ни сейчас, ни потом.

— Уходите из города, — попросил старейшина.

— Мы уйдём, — заверила она. — Защищайте себя сами. Откупайтесь, кайтесь, делайте, что хотите. Вы отказались признать моё начало, и я не приду вам на помощь.

— Убереги Кронос от твоего покровительства! — Старец поднял дрожащую руку и сотворил знамение.

— Ты считаешь меня абсолютным злом? — спросила Демира, бледнея от бессилия и гнева. — Мне жаль тебя! — уронила насмешливо. — Ты прожил долгую жизнь, но не научился отличать истину от догмы! Прощайте! — Она коротко поклонилась и пошла к выходу. Но в дверях остановилась и обернулась. — Храни вас Солнце! — сказала тихо и осенила совет знамением.

Громко затрещали восковые свечи, оплывая от хлынувшего в зал потока горячего света. Жарким ветром пронёсся он, на миг согрев дыханием сырую мрачную комнату и всех, кто находился в ней, а когда погас, Демиры и Халзана уже не было.

Утром мятежный отряд покинул город и вернулся в крепость.

— Я не знаю, что будет дальше, — честно призналась Демира товарищам за вечерней трапезой. — Я не остановлюсь, пока не убью правителя. Городские старейшины правы — нужна многочисленная армия. У меня её нет. Но я убью Аль Магруфа с большим войском или в одиночку, вскоре или спустя годы. Вы не обязаны следовать за мной. Здесь мы в безопасности лишь временно. Узнав об уничтоженном руднике, они будут искать нас и прежде отправят гонцов в город. Старейшины откупятся и направят их по ложному следу. Но час последней смертной битвы неизбежен. Вы можете уйти, рассеяться по миру, начать новую жизнь, встретить свою любовь...

— А я уже встретил! — заржал Силан и сложил из пальцев сердечко.

— Не паясничай! — устало попросила Демира.

— Не, я никуда не уйду, — заявил разбойник, усмехаясь бесстрашно и дерзко. — Ты говоришь, час последней битвы неизбежен? — переспросил он. — Это верно. Однажды путь каждого будет завершён. Помереть в тёплой постели от старости под скулёж детей и внуков — по мне худший из жребиев!

— Тоска зелёная! — поддакнул Бардаш.

— А с чего ты взяла, что мы помрём? — нахмурился Булат. — Мы несокрушимы, забыла?

— Ты что несёшь? — простонала она.

— Рядом с тобой мы вечные воители! — серьёзно добавил Халзан. — И если ты отнимешь у нас эту веру, что тогда нам останется?

Демира оглядела свою армию — сильные, выносливые, они смеялись в лицо смерти, преданные слуги своей богини, готовые идти за ней и в ледяную пустыню и в жерло вулкана. Она перехватила взгляд Мирона и тяжело вздохнула:

— Ну ты-то хоть!

— А я чё? — пожал плечами конюх. — Я ничё. Другие-то вон чё и то ничё! А я тогда чё?

— Далер! — Она обожглась о его взгляд, будто кипящим серебром в лицо брызнуло. — Я прошу тебя! — срывающимся голосом прошептала Демира.

— Ты не умеешь просить! — заметил он.

— Приказываю! — воскликнула она.

— Я отказываюсь выполнять твой приказ, — спокойно заявил бывший оброчник — И что ты станешь делать? Устроишь мне трибунал с поркой на конюшне?

— Да иди ты! — И командующая отправила его туда, куда вернуться решительно никому не было возможно. — А Милашка? — спросила с надеждой. — Совсем молод ведь!

— Милашке не нужна поблажка! — оскорбился юный воитель, не ходивший покуда в рукопашную, но на взятии города прикрывающий товарищей стрелами.

— Ой, всё! — Демира махнула рукой. — Толку-то дуракам объяснять. Ешьте и ступайте спать.

— Мы любим тебя, командующая! — заорал Булат. — Демира навеки!

Остальные подхватили, кривляясь и завывая на все лады.

Начальница обессиленно махнула рукой и принялась хлебать кулеш.

Жаркое лето

Остаток весны и половину лета прожили мирно, в будничных трудовых заботах. В Кирхук, держа обещание, больше не наведывались, но дорогу стерегли усердно. Люди редко по ней хаживали, чаще купцы, реже странники-одиночки, что держали путь через леса в чужие северные земли. Соглядатаи доложили, что из Кирхука в столицу отправили послание, будто бы в городе холерный мор, и в ответ получили притворное сочувствие с лицемерным уверением, что верховный жрец Кроноса молится о страждущих. До зимы город мог жить спокойно: ехать-проверять, миновало ли поветрие, не скоро храбрецы найдутся.

Дошёл ли посланник её, Огрызок, донёс ли до государя мятежный привет, Демира не знала. Думалось ей, что не дошёл, сбился с дороги, спятил с ума, звери загрызли или хворь свалила. Иначе отправил бы жадный Аль Магруф отряды солдат прочёсывать северные леса, искать бунтовщиков.

— Кусок дохлятины! — не раз вздыхала командующая. — Такую забаву испортил!

— Ты всё равно бы харю Аль Магруфа не увидела, — утешал Булат, — как его перекосоёбит от того известия.

Жители окрестных деревень, что прежде помогали внезаконным, принимали их так же радушно и безбоязненно. Городской жизни не ведающие, не знавшие беспощадности государя за ослушание, они были свободнее и смелее. Хлопцы к деревенским бабам бегали, Силан обзавёлся постоянной подружкой. Её звали Белка. Вертлявая рыжая хохотушка с раскосыми глазами и смешной щербинкой между передних зубов, она ещё осенью положила глаз на большого сильного мужика. Осенью Белка была связной с Демириным отрядом, по любой погоде известия передавала, ловкая, быстрая, всюду проходила незамеченной. Силан в упор не видел, как украдкой смотрела на него девчонка и краснела, поймав случайный ответный взгляд. За зиму переменилась она, из нескладного подростка выправилась в ладную девушку. И в начале лета они встретились случайно, заговорили ни о чём, а потом и обо всём разом, смеясь, перебивая друг друга, пошли рядом, незаметно за околицу вышли, брели по полю, обрывая васильки, покуда, сплетясь в объятии, не легли меж колосившихся полос на сухую, солнцем нагретую землю.

— Кобель! — ругнулась Демира, когда узнала. — Она в дочери тебе годится!

— Хрен ровесников не ищет! — хихикнул оказавшийся рядом Булат, и командующая свесила ему привычный подзатыльник.

— Я её в обиду не дам! — начал было Силан, но атаманша не стала слушать, отмахнулась хмуро:

— Себя дай боги защитить в судный час!

Лето рано пришло, сухое и жаркое. В один из дней, прибираясь в погребе, додумался Мирон оторвать старые подгнившие доски, закрывающие, как предполагалось, ещё один отсек, может быть, более глубокий, ледник даже. А обнаружил потайной ход. Длинный коридор вырыли давным-давно те, кто строил форт. Стены осыпались, но, укреплённые старыми рёбрами деревянных свай, держались ещё. О находке доложили командующей, осмотрели начало хода, прикинули его крепость да пошли разведывать на удачу. Далеко за форт вышли, к ручью, и брод отыскали легко, по каменным меткам.

— Дай боги, чтобы не пригодился, — сказала на это всё Демира.

Прибравшись в погребах, в последующие дни взялись наводить порядок в жилых комнатах. Далер быстро справился с возложенным на него поручением: снес во двор и расставил для просушки пустые, хорошо промытые бочки и неспешно пошёл обратно.

— Не знаешь, чем себя занять, ведьмак бездельный? — Догнал его в спину сердитый оклик. Далер обернулся, посмотрел. Мирон, уперев руки в бока, подошёл неспешно, брови хмуря, оглядел его исподлобья, весь важный такой, озабоченный, молвил с ехидной укоризной: — Шатаешься неприкаянным, а иные люди с ног сбились!

— А ты, чай, обезножил, надрываясь команды раздавать? — снисходительно усмехнулся бывший оброчник.

— Посымай с верёвок наперники! — не роняя себя до перепалки, авторитетно приказал Мирон. — Да снеси в подклет вон в сенном сарае. Начальница там с братами пух пересыпает.

Далер проследовал во двор, выстиранные и просохшие подушечные наволоки с верёвок снял, свернул опрятно каждую, друг на дружку сложил и пошёл в чисто выметенный пустой сарай. Одной рукой придерживая стопу пахнущих ветром и солнцем наперников, прижимая их подбородком к груди, другой рукой опираясь о перильца старой скрипучей лестницы, поднялся в жаркий, сухой, хорошо продуваемый подклет.

Ему случалось отрешаться от мирских реалий, в глубины мыслей погружаясь, что не слышал ничего вокруг, и теперь так же, задумавшись, он безучастен остался к возне наверху, к звонкому смеху Демиры и голосам братьев, исполненным грубой, чувственной силой. Он вступил на соломой пересыпанный пол подклета и сначала увидел, а потом услышал. И шагу больше не сделал, ноги будто в пол вросли, стоял и смотрел, ощущая, как вспотели ладони и влага впитывается в чистую ткань наволоки.

На охапке сена лежали пересыпанные подушки, рядом высились три сугроба высушенного белого пуха. За ними, на душистом сенном настиле, в перекрестии солнечных лучей, бьющих в слуховые оконца, стояла обнажённая Демира.

Как в тот памятный зимний день, когда ослепила своей наготой разбойников, она сейчас ослепила Далера. Высокая, стройная, безупречно красивая, она прогибалась, ловила руками золотые лучи, кружилась, смеялась. Халзан и Булат, злые матёрые волки, сильные здоровые самцы, глаз с неё не сводили и тоже смеялись, скаля в голодном нетерпении белые острые зубы, плавя раскалённой бронёй мускулов сгущённый терпкой похотью воздух.

Далер в теневом квадрате стоял, Демира и братья его не видели, да и не смотрели в ту сторону, друг друга глазами пожирали. Запрокинув голову назад, она хохотала зазывно, отвязно, приникала к тёмным от загара тяжёлым мужским ладоням, что очерчивали окружности её грудей, плавные линии бёдер, живота, коленей так, будто касались святыни.

Булат зачерпнул горсть пуха, подбросил вверх. Плавно, неторопливо, нетающими хлопьями снега ниспадал он на чёрные волосы Демиры, скользил по изгибам рук, задерживался на упругом восхолмии грудей и ягодиц. Братья, завороженные зрелищем, охваченные каменным желанием, стояли молча, дышали часто, раздувая ноздри, взглядами прожигая прекрасное тело, зная, какое наслаждение способно оно даровать.

Халзан не выдержал первый, опустился на колени, обхватил Демиру за талию, потянулся губами к её животу, сдул прилипшую к влажной коже пушинку. Она вздрогнула от щекотки, засмеялась звонче, откинулась назад, не удержалась, упала, увлекая его за собой. Он навис над ней, сжал её бёдра, приподнял, развёл в стороны.

Далер смотрел на их жаркое бесстыдное соитие, бессильный отвести взор, повернуться и уйти. Вместо должного возбуждения его тело сковал мучительный холод, и с каждым стоном Демиры, полным ликования жизни, он ощущал, как из него вытекает жизнь. Он умирал, остывал, застывал, пока они горели, плавились, сливались в единый поток кипящей лавы. Отдаваясь старшему брату, Демира держала за руку младшего, и видел Далер, как в миг взлёта на вершину блаженства её пальцы стиснули ладонь Булата так крепко, что побелели косточки. Громкий, протяжный вскрик вырвался из её уст, перешёл в длинный облегчённый выдох, и пальцы, сплетённые с Булатовыми, медленно разжались, будто распустился лепестками бутон диковинного цветка.

И так же точно, отдаваясь меньшому брату, она вцеплялась в руку старшего, так же срастались бутоном их пальцы, так же распускались пульсирующей чашей живого цветка.

Далер понимал, это не просто сношение, это ритуал, и связь троих прочна и неразрывна.

Он наблюдал, как Демира, качнув бёдрами в последний раз, упала на грудь Булату и лежала, обессиленная и одновременно наполненная, всё ещё соединённая с ним, оплела его руками и ногами, унимала сбитое дыхание. Халзан гладил её волосы, расправлял спутанные, мокрые от пота пряди, и его рука встречалась с рукой Булата, ласкающей её стройную спину, и тогда ладонь одного брата накрывала пальцы другого и сжимала легонько, бездумно привычно. Они были единым трёхглавым драконом с тремя сердцами, тремя звеньями, спаянными в магическое кольцо.

Потом Демира скатилась с Булата, свалилась в сено между ним и Халзаном, бесстыдно раскинула ноги, остужая огонь чресел, осушая влагу на бёдрах, смотрела вверх, на переплетения тёмных рогозинок крыши, дышала медленно и тихо, облизывала красные пересохшие губы.

Булат неспешно поднялся, потянулся, улыбнулся сыто, довольно, прошёлся к углу под скатом крыши, где были сложены полуденные припасы, взял узкогорлый медный кувшин, жадно глотнул из него, плеснул на голову, встряхнулся, разбрызгивая капли воды и пота, хлебнул ещё, шагнул обратно к ложу и прыснул изо рта на разомлевших Халзана и Демиру. Они охнули одновременно, схватили его под коленки, свалили, хохоча, тормоша друг друга, спутались в кучу-малу.

Далер смотрел на их весёлую возню, — точно так бесятся, треплют, покусывают друг друга молодые волки по весне, — смотрел, как потом они пили по очереди из кувшина, не жалея воду, проливая на грудь, брызгаясь. Прозрачные струйки текли по тёмной бронзе тугих мышц Халзана и Булата, по цветкам и завитушкам храмовой росписи на груди Демиры.

— Ляг, душа моя, лежи смирно! — вдруг потребовал Булат. — Я вот чего придумал!

— Опять, что ли? — рассмеялась она. — Мы эдак подушки не набьём!

Булат метнулся в угол, сдёрнул рушник, от мухоты и пыли закрывающий краюшку хлеба и кринку с простоквашей, схватил лукошко с полуницей, обратно прыгнул. Сунул крупную спелую ягодку Демире в рот, другую надкусил, сжал в пальцах, провёл клубничиной по рисунку на её груди, раскрашивая красным соком лепестки солнечных лучей.

— Зацени затею, братка! Красиво, а? — воскликнул, восхищённо любуясь, как сошёлся алый цвет с синим.

— Живописец хренов! — Халзан в восторге хлопнул в ладоши.

— Давай всю картинку раскрасим? — предложил Булат, выбрал другую крупную ягоду, поднёс к устам подруги, с удовольствием наблюдая, как сладко прижмурилась она, сжимая клубничинку губами.

— Давай! — обрадовался брат, тоже надкусил ягодку и принялся обводить затейливо закрученную завитушку под Демириной грудью.

— Щекотно! — взвизгнула Демира. — Чего творите? Кто смывать будет? Липкая же вся стану!

— Сами и смоем! — не смутился Халзан и слизнул с её кожи капельку душистого сока, затёкшую за контур картинки. — Ешь и помалкивай! — велел, придвинул ближе ей лукошко, нечаянно обронив несколько ягод. Они упали в рассыпанный пух, раскатились красными бусинами, будто капли крови на заснеженном поле сражения.

Далер не помнил, когда ушёл, кинув на пол стопу наперников. Когда братья увлечённо расписывали прекрасное тело своей богини, или когда она, распалённая их касаниями и близостью обнажённых, грубой силой дышащих тел, перестала сдерживаться, застонала истомлённо, обхватила за плечи того, кто ближе к ней был и потащила к себе.

Далер очнулся у колодца, мокрый с головы до ног, с пустым ведром в руке и долго сидел там, оглушённый ледяной водой, остудившей тело, но не пылающее сознание.

Там его нашёл вездесущий хозяйственник Мирон, всучил железный суповый котёл и велел почистить от нагара.

— Уселся в теньке, ведьмак ленивый, думаешь, всех провёл, гультаюга? Не зазря сиди, а в пользу! Наяривай! — И сунул в руку Далеру обломок кирпича и кусок войлока. — Чтоб сиял, как у кота яйцы!

— А ты, я погляжу, всё надрываешься, как не в себя? — Далер поднялся с колодезной приступки и шагнул к Мирону. — Упахался до прострела, старый пердак?

— Но-но! — Отрядный конюх и ключник выставил перед собой ладони и отступил назад. — Ты не каркай мне тут, не каркай! Я свои дела в срок справляю и лодырей в отряде не терплю! А не то кидай котёл, айда конюшню чистить! — предложил замену. — Там работы завсегда хватает! Сходи, погляди, не веришь если!

— Так ступай и роби, коль делов хватает! — благословил его Далер сквозь зубы. — Дал работу и проваливай с глаз!

Прогнав Мирона, он взялся отмывать котёл, остервенело соскребал окаменевшую сажу, вымещая на ней бессильную свою досаду, и в скрипе камня по железу чудился ему смех Демиры, звонкий, пронзительный, рвущий струны натянутых нервов.

Окончив работу, унёс котёл в кут и пошёл к сенному сараю. Тянуло его туда, как вора на большую дорогу тянет, где щедро поживиться удалось. Так и Далер, будто тать, обратно возвернулся туда, где невольно покрал чужое счастье.

В сарай уже доверху наметали сена, хлопцы тащили из подклета пересыпанные, заново набитые лёгкие облака подушек в разномастных наперниках: в луком крашеных, в белых, расшитых цветными нитями, в стареньких вылинявших, но ещё крепких.

Далер шагнул к лестнице, поставил ногу на нижнюю ступеньку, подняться хотел, да из люка подушка вылетела, прямо в голову ему угодила. Едва устоял бывший оброчник, чуток не свалился. Только выпрямился, как спрыгнула в сено Демира, оступилась, налетела на него, едва не сшибла. Ухватилась за плечи его, чтобы не упасть, рассмеялась так же точно, как недавно хохотала в объятиях любимых своих дружков. Близко перед собой увидал Далер бездонные омуты её черных глаз, жаркие огни в их глубине, сердечко распухших от поцелуев алых губ, ягодным соком вымазанных, и снежинку белого пуха, приставшую к виску. От Демиры пахло крепко и жарко мужским потом, бабьей покорностью и ненасытностью, сладким грехом, не имеющим меры.

Далер невольно обнял её и опомнился тут же, руки опустил, наклонился, поднял подушку.

— Это последняя! — Демира оборвала смех, вгляделась в Далера, будто в самую глубь его души хотела проникнуть. — Сама отнесу! — добавила решительно, подушку ухватила и, увязая в сене босыми ногами, поспешила прочь, оставив его одного.

Баню не топили, мылись тёплой, нагретой солнцем водой из бочек. Едва отвечеряли, как поднялся ветер, согнал над крепостью плотные сизые тучи, уронил, разбил о коньки крыш и прорвал ливневым дождём.

Выскочил на крыльцо заполошный Мирон, ухватил с перилец свою старую, молью побитую доху, потащил в дом. Хлопцы у дверей сгрудились, смотрели, как хлещут тугие потоки пересохшую шкуру земли, как пузырит, натекая лужами во дворе, вода, гомонили радостно. Далер сидел за столом, раздавленный мучительным беспросветным одиночеством, смотрел в окно сквозь мутное, залитое стекло и хотел исчезнуть, раствориться в дождевых потоках, растаять, как тают в ней кристаллики соли.

Дождь остудил раскалённую землю, выгнал духоту со двора. Тяжко вздыхая, она вползла в дом, нашла надёжное прибежище в нагретых брёвнах стен, спряталась в тюфяки и подушки. Далер было уснул, но, едва поймал первое сновидение, как пробудился и лежал сколько-то, глядя в серый сумрак короткой июньской ночи, слушая тихое похрапывание Милана на соседней лежанке да одинокий тонкий комариный писк. Потом поднялся, вышел из горницы в трапезную, зачерпнул ковшом воды из кадки, испил, плеснул на затылок, на грудь, освежился. Дверь на заднее крыльцо была отворена, завешена от мух реденькой мешковиной. Далер отодвинул завеску, прошагал на крыльцо, спустился на полпролёта и сел на ступеньку.

Приятной прохладцей тянуло, комары попрятались, не докучали, только где-то под завалинкой упрямо терзал свою расстроенную скрипку сверчок. Далер думал о Демире, думал отчаянно и неустанно, как о неизбывном проклятье, о горько-сладком пьяном зелье, от которого туманило голову и сжимало сердце, но отказаться от него было выше его сил.

Лёгкий скрип ступеней под чьими-то осторожными шагами отвлёк его от печальных дум. Далер обернулся, посмотрел. Демира, босая, в исподней рубашке и суконном плате на плечах, подошла и села рядом.

Как тогда, не то два года, а не то два столетия назад, она сидела так же, близко к нему, но бесконечно далеко, недосягаемая жрица Солнца. Он не спрашивал ни о чём, она ничего не говорила. Он слышал её дыхание, чувствовал запах её тела и волос — текучий, волнующий. Так пахнет, высыхая, влажная скошенная трава, пряно, тепло, неотвязно. От Демиры пахло точно так же — летом, сеновалом и грехом жадной плоти, тем, что он видел в сарае минувшим днём.

Запах этот кружил ему голову, дорывал последние нити самообладания и, только хотел сказать он, что угодно сказать, спросить хоть, духота ли из дома прогнала её, бессонница ли, только не молчать, не тонуть в её мареве, как Демира придвинулась ближе и положила ему голову на плечо. И очнулся Далер, мгновенно прояснилось в голове, и боль острым ножом пронзила душу. Он отстранился, встал и посмотрел в её глаза, сияющие чёрными звёздами, и захлестнуло новым накатом, так, что будто сердце остановилось на мгновение. Далер отступил на шаг, на ступеньку ниже встал. Демира поднялась тоже.

— Не смущает тебя, что братья увидят? — спросил он глухо.

— Нет, — безучастно отозвалась Демира, — они в дозоре оба. — И так же, голосом, лишённым всяческих чувств, добавила: — Поцелуй меня, Далер.

— Что? — Беззвучно шевельнулись его губы. Кровь прилила к вискам, и окончательно отступил морок, сознание стало чётким, а боль ширилась, рвала грудь, давила рёбра железными пальцами.

— Поцелуй меня, — повторила Демира беспощадно и требовательно.

— Зачем? — Он смотрел на неё и не видел в купели собственной муки её чувств, не осознавал, как красив он сейчас, ледяной твердью разума отсекающий мечту, устоявший пред искушением. А она смотрела на него, пристально, не мигая, изучала, вбирала в черноту своих очей стылую сталь его серых глаз.

— Поцелуй меня, — повторила в третий раз, понижая голос до свистящего, распевного шёпота.

— Зачем? — дыханьем северного ветра прозвучал его встречный вопрос. — Братья в дозоре, а тебе скучно? Всё не насытишься? Любопытно тебе, Демира, как это будет со мной, по-другому, не как с ними! А как? Это тебе интересно!

— А ты меня удиви! — Она запрокинула голову, взглянула на затянутое облаками тёмное беззвёздное небо и рассмеялась низко, волнующе.

— А ты не там спрашиваешь! — прищурился Далер, притушил холодные серые искры. — Другого дурака сыщи, кто твою скуку развеет, а я в твои игры не играю более! — Он шагнул наверх, повернулся, чтобы обойти её, но она остановила, упёрлась в его грудь рукой.

— Пойдём на сенник! — прошептала, улыбаясь красными, жадными до поцелуев губами.

Далер отнял её ладонь от своей груди, поднёс к устам, коснулся невесомо, отпустил. А потом его руки взлетели к её лицу и повторили в точности тот жест, что сделала она тогда, два долгих года назад. И губы прошептали слова той же молитвы, которой он никогда не знал, но сейчас узнал вдруг откуда-то.

Она отшатнулась, застыла поражённая, не веря увиденному.

— Спокойной ночи, Демира, — проговорил Далер, и глубоким сожалением, пониманием и сочувствием полнились его слова. — Ангел тьмы, душа заблудшая, вернись к свету!

Он поднимался по ступеням, а вослед ему летел её негромкий смех, такой игольчато-острый и тонкий, что казался призрачным, порождением его воспалённого воображения. Могильным холодом обжигал его затылок, леденил кровь в венах. «Демира, Демира, где ты, что с тобой? Что бы ни было, я на твоей останусь стороне! Я на твоей неконченной войне, Демира, ангел мой, демон мой!»

Дар жизни и странное пророчество

Пробудился Далер поздно, хлопцы уж оттрапезничали. В одиночку похлебал жидкую холодную кашу, вышел во двор, пошатался неприкаянным, пошёл к воротам и там увидел братьев, сменившихся с дозора, и Демиру, пришедшую их встречать. Она равнодушно кивнула ему, будто не звала на сеновал прошлой ночью. Братья вслух поздоровались, спросили, куда собрался.

— Форельку навестить, — ответил Далер. Он только сейчас это придумал, когда посмотрел, как привычно, покойно обнимает Халзан Демиру за талию, а Булат так же привычно держит за руку, поглаживает её тонкое загорелое запястье. — И бабку, — добавил, поняв, что сказал.

— А что же с пустыми руками идёшь? — насмешливо улыбнулась командующая. — Вернись, соберём гостинцев. Я с тобой пойду.

— На хрена? — тут же взвился Булат. — Свечку подержать малахольному, чтоб не промахнулся?

— Не твоя забота, — отрезала Демира, — мне поговорить с Кабаргой надо, — всё же снизошла до объяснения. — Вы спите с дозора, — велела. — К вечеру вернусь.

— Ловко ты придумала, Демира! — показушно обиделся Булат. — А нас кто приспит?

— Топай, кобель! — толкнул его в спину Халзан. — Всё тебе мало! Дай ей передышку тоже! Вчера, пока подушки... — И осёкся, прикусил губу, перехватив взгляд Далера и всё понял, цыкнул сердито, мотнул головой, словно спрашивая, зачем пошёл, зачем смотрел?

— Чё, какую ей передышку? — надул губы меньшой, ничего не замечая. — Она сама кого хочешь загонит! Вон вчера дак...

— Рот закрой! — равнодушно обронила Демира. — Ложись и отсыпайся! Халзан, погляди, чтобы дурака не валял. И не напивайтесь! Далер, в амбар ступай, мучицы отсыпь, масла криночку возьми, ветчинки, мёду. Посоображай, чего ещё. Халзан, — кивнула старшему брату, — сходи с ним. Когда последний раз до бабки ездили, в том месяце ведь я хлопцев посылала? — спросила себя. — Ступайте, — повторила, — я коней оседлаю покамест. Булат, поможешь мне? Ну чего ты? Чего? — Она почувствовала, как его пальцы теребят поясок её рубахи, обернулась.

Первый в отряде задира и баламут, первый же бесстрашный до безрассудства воин, ничего святого в душе как будто не имеющий, он на всё смотрел с безжалостной насмешкой и ничто, казалось, не способно было выжать слёзы из его красивых глаз. А только Демира знала его настоящего. Того Булата, который опустил лук и не стал стрелять в зайчиху. Который подснежники принёс из леса и посадил на Хрюшиной могиле. Который указал ей верный путь, чтобы им объединиться, укрепиться и устоять. И странные эти узы, наперекор супружеским, священным и понятным, держали их накрепко, оставив людьми, хоть и давно преступили они все законы человеческие.

Не та любовь была меж ними, что соединила Демиру и атамана, другая. Но любовь — это когда вместе не больно. Это она знала твёрдо. И с братьями рядом ей не было больно, не было страшно, не было тяжело, а было тепло и покойно. И плевать она хотела, что союз их чуждым и греховным видится для простых людей, не познавшим того лиха, что ей довелось познать.

Булат смотрел на неё и улыбался. В который раз залюбовалась Демира его красивым лицом, чертами, будто прорисованными тонкой кистью живописца. Вспомнила, как впервые увидела его, когда вошла в трактир Яниса, как ослепила её белозубая улыбка дерзкого парня, какой резкой показалась его красота. Его глаза смеялись весело и зло, сияли живым неукротимым огнём среди тусклых сумрачных разбойничьих рож. Его не смутил меч на её перевязи, но, услышав, как она назвала себя, он молча шагнул в сторону, уступая ей дорогу.

Она сразу тогда, безошибочно определила в нём человека близкого ей по духу, а потому и понимала: не отступится Булат, покуда не добьётся её благосклонности. Он оказался умнее и порядочнее, чем показалось ей поначалу, достойно принял её выбор и своё поражение.

Почему она вспомнила эту первую их встречу? Начало всегда вспоминается перед концом! Стужа дохнула в спину Демире, даром, что жарко было, вчерашний дождь лишь на короткие часы охладил горячую землю.

Булат, как и большинство отрядников, по лету чисто брился, и без бороды и усов его молодое лицо совсем юным смотрелось, если бы не то выражение в хищном прищуре глаз — привычное, затаённо-пугающее, выжидающее, как у зверя на облаве. Но когда он на неё смотрел, оно исчезало, таяло в кипении неизбывной нежности.

Почему память подбросила ей тот первый день? Она тряхнула головой, отгоняя суеверный страх, протянула руку, коснулась его щеки, дотронулась до длинных, загнутых ресниц, обожглась губами о его горячие губы, ринулась в его жадный поцелуй, как в надёжный схрон бросаются, прячась от неминуемой беды.

Булат прижал её к себе так крепко, как никогда не обнимал, ей стало трудно дышать, она задыхалась в безумном, отчаянном поцелуе, и душа её кричала: «Держи меня крепче! Ещё крепче! Не отпускай! Только не отпускай!»

— Чё вылупился? — одёрнул Далера хмурый оклик Халзана. — Шагай, покуда штаны не обмочил!

Зачем-то же оглянулся них бывший оброчник, идя к амбару следом за старшим ближником атаманши. И увидел то, от чего ужас сковал тело, вбил ноги в землю. Демира и Булат слились в тесном объятии подобно суккубам, выпивающим души друг друга. Как тогда, на руднике, когда не сговариваясь, едино двигались в странном танце под слышимую только ими музыку смерти.

Но лишь мгновение видел это Далер, а потом Булат и Демира тиски объятий ослабили, сталь их мускулов вновь обросла живой плотью, опустошающий поцелуй сменился наполняющим. Перед взором бывшего оброчника предстали ненасытные любовники, сгорающие в огне неутолённого желания.

Далер зажмурился, мотнул головой, стряхивая морок, и поспешил следом за Халзаном к амбару. Собрали снедь, поклали в мешки, пошли к конюшне. Уже оседлали, должно быть, коней Булат и Демира.

Халзан замешкался, на ходу мешок потуже перетягивая, и Далер вперёд него прошёл, распахнул воротину конюшни, вступил с яркого света в жаркий сумрак и шага три сделал, прежде чем остановился как вкопанный, оглушённый тяжёлым дыханием Булата и тихим, таким знакомым и понятным вскриком Демиры. А после на мешках с овсом увидал белеющие силуэты их обнажённых, переплетённых меж собою тел. Ругнулся Далер, опрометью выскочил из конюшни, подгоняемый бесстыдным смешком атаманши и развязным хохотом неукротимого её дружка.

— Обожди! — выбросил вперёд руку, останавливая Халзана. — Не ходи туда!

— А чего? — не понял тот.

— Да они там...

— Да холера ж ты семибатюшная! — с досадой плюнул старший брат под ноги, растёр сапогом. — Нашли же время! Э! — крикнул, не стыдясь потревожить их уединение. — Что, припёрло вас? Не достало моченьки дождаться ноченьки?

— Не ори-и-и, — низко, тягуче отозвалась через открытую дверь Демира.

— Да мы всё уже-е-е, — поддакнул разомлевший Булат.

На ходу подтягивая порты и опоясываясь, они вышли из конюшни, осовело посмотрели на Халзана и Далера, переглянулись и залились хохотом.

— А коней-то! — показал назад Булат.

— Ага! — кивнула Демира.

— Вы малахольные или как? — нахмурил брови старший брат. — Ну опездал этот — ясен-красен! — сокрушённо махнул рукой. — Но ты-то, начальница! Тебя-то чего несёт? Ладно, мы зашли, а если другой бы кто увидал?

— Не увидал же! — беспечно отозвалась она.

Халзан лишь вздохнул.

— Коней седлайте! — буркнул, но сердитость его больше напускной была, нежели подлинной. — Мне за вас, что ли, это делать? Один блуд на уме!

— Ой, не рычи! — Демира шагнула к нему, потрепала по волосам. — Сам-то как будто не! — подмигнула, обвивая руками его плечи, потёрлась щекой о его щеку. — Забыл, как давеча в бане печь перекладывали?

— Коня седлай! — Халзан перехватил её руки, толкнул легонько.

— А чё, когда это было? — заинтересовался Булат, подтянул к себе Демиру и вытащил запутавшуюся в её волосах овсяную чешуйку.

— Ты в дозоре стоял! — нехотя пояснил брат, недовольный, что Далеру приходится слушать то, что его не касается. — Иди давай! Седлай коня!

— Да идём мы, идём! — Булат догнал Демиру и ущипнул её за ляжку. Она по-бабьи взвизгнула, пихнула его в бок, он её ответно пихнул, так и ввалились в конюшню.

— А ну стой, полудурок! — рявкнул Халзан. — Выберись оттуда! Сам оседлаю! Тут жди!

— Что, — уронил Далер насмешливо, — боишься их одних оставить?

Старший резко обернулся, выцедил снисходительно:

— Ты до своей бабы доехать по светлу хочешь? Или на нас поглядишь и хватит с тебя? Мне так-то даром не сдалось в дорогу её сбирать! — добавил ехидно. — И спешить мне некуда, с дозора только сменился!

Далер ничего не ответил, в глаза Халзану смотрел, и тот не отводил взгляда, потом усмехнулся краем губ и зашёл в конюшню.

Наконец, собрались. Демира простилась с братьями, пообещала вернуться засветло, сели на коня и вскачь пустились. Доехали быстро, спешились, коней обтёрли, оставили на полянке траву пощипать, мешки взяли и зашагали к домику Кабарги. Наполовину избушка, наполовину землянка, она стояла в сухом месте. Подле под навесом из берёзовых веток устроился крепкий ещё стол-пень, лавка была излажена из двух тонких брёвнышек, и чуть поодаль тлели уголья на обложенном камнями очаге — летнем бабкином куте.

На верёвице меж двух деревьев сохли старые, но крепкие ещё юбки.

— Демира, — Далер тронул атамншу за локоть.

— Чего? — Она обернулась, думала, что-то важное скажет, а он захлестнул её горькой истиной, как грязной тряпкой. — Не вышло из тебя бы жрицы Солнца, — заявил. — Норов не тот.

Она задохнулась от обиды, отступила назад, отброшенная его словами, а потом шагнула вперёд, упёрла руки в бока, как деревенская баба в начале перебранки, и бросила ему в лицо:

— А тебя, святоша, заботит, что природа человеческая во мне столь громко говорит? Думаешь, не удержала бы я её порывы, не справилась бы? А теперь-то всё сложилось как нельзя лучше, беречь себя ради великого удела мне не нужно! Брать плотские радости сполна разрешено, полными вёдрами черпать! А может, Далер, мне «спасибо» сказать насильникам моим, что верный путь указали?

— Что ты, Демира, что ты! — испугался он своих слов, ревностью исторгнутых. — Не то хотел я сказать! Не то!

— А что же? — Её глаза горели чёрными провалами на бледном лице.

— Что через край сила твоей жизни хлещет! — поспешил объяснить Далер. — Что мало братьев тебе! Вот и меня звала минувшей ночью!

— Да на кой чёрт ты мне сдался, дурак! — презрительно скривила она губы. — Минутной слабости поддалась! Тут ты прав: буйная кровушка взыграла! Не подумавши, брякнула! А что ты дать-то мне можешь? — рассмеялась она зло и презрительно. — Праведник сраный! Да равняться ли тебе с братами? Они пепел в моей душе живой водой заливают! Я с ними войну забываю! А ты! Никогда не понимал меня! Учила тебя, дурака, учила, а бестолку всё!

— И вправду, не понимаю, — со вздохом согласился Далер. — Проворонил за гордыней чистую радость! Сам себе враг! В другой раз позовёшь, уж не откажусь!

— Не будет другого раза! — отрезала Демира. — Ступай к Форельке своей! Ей и радуйся!

Отворилась дверка избушки, и вышла Форелька, точно услышала. С пустым ведром — не к добру примета. В одной исподней рубашке и нижней юбке. Жарко, да и кого ей тут в лесу стыдиться? Далер виделся с нею больше месяца назад, а Демира и того больше. Форелька нетерпеливо переступила босыми ногами, наклонилась, поставила ведро наземь, а когда выпрямилась, и Демира, и Далер укрепились в том, что по первому взгляду не показалось им — из-под пожелтевшей, исстиранной исподней юбки остро торчал вперёд Форелькин живот. Она заулыбалась Далеру, протянула к нему белые руки.

Скрипнула дверь, выпуская наружу Кабаргу, и так же скрипнул её насмешливый голос:

— Чего зенки таращишь? Не узнаёшь?

Демира отступила назад, натолкнулась спиной на берёзу, оперлась о неё и принялась хохотать, запрокинув голову, пронзительно и отрывисто, точно нарочно, старательно выбрасывая из груди пугающий, визгливый смех.

Потом они сидели у пня-стола под навесом, пили холодный квас. Форелька приникла к плечу Далера, но опять ушла в свои миры, в никуда смотрела. Он держал её ладонь в своей, бездумно перебирал тонкие белые пальцы, и всегда спокойное его лицо выражало полнейшую растерянность.

Демира сидела напротив на березовом чурбаке и, навалившись локтями на стол, переводила взгляд с Кабарги на Далера, с Далера на Форельку. Бабка степенно угощалась ветчиной, помакивала в квас сухарик и не торопилась рассыпаться словами.

— Ты как проглядела-то, лекарка? — бросила ей горький упрёк Демира. — Или извести не получилось?

— А я не пыталась, — невозмутимо отозвалась Кабарга, — ведунья родится, большого ума будет! Как руку поднимать на дар такой?

— Дитя безвинно, — со вздохом согласилась Демира. — А упредить-то нечаянную радость можно же было!

— Я давала Форельке ивовый лист, — пожала острыми плечами бабка, — а только, если человек хочет жить, всякое знахарство бессильно.

— Башкой думать надо! — разозлилась атаманша. — Я с двумя мужиками живу и ничего, пузо до сих пор не отрастила! С похотью своей козлиной управиться не можешь, а смеешь в мою сторону рот открывать! — окрысилась на Далера. — Мои меня берегут! А ты кому напаскудил? Убогой! Какая мать из неё? А бабке дитё поднимать откуда силы доставать?

Он хотела сказать, но она руку вскинула, останавливая, не давая ему слова.

— Ответишь сполна за содеянное! — припечатала. — В крепость их заберём, и будешь Форельке мужем по чести, а ребёнку отцом! Когда рожать ей, Кабарга? Зимой?

— Как Морана утвердит землю и снегами укроет, — согласно кивнула бабка. — А только в орду мы твою нипочём не пойдём! Суетно там, — пояснила, — а мы к тишине привыкшие.

— Тогда жеребца этого к себе берите! — предложила Демира.

— На кой? — ощерила в улыбке морщинистый рот Кабарга, показала кривые жёлтые зубы. — Кормить ещё коня! Сдалось бы нам! За зиму сожрёт телегу, а насерет обоз! — И залилась сухим, каркающим смехом. — Живите, как жили, — подвела, — пускай приходит, навещает, с дитятей водится. А насовсем не надо. И так невелики хоромы, ещё он смердеть будет!

— Ладно, — хлопнула по столу Демира, — разберёмся.

— А ты-то зачем заявилась? — перевела разговор на неё старуха. — Спросить чего хотела? Вижу ведь, неспроста сюда шла.

— Про друга узнать бы, — не запиралась атаманша, — ты можешь посмотреть, где он, жив ли? Давно расстались.

— Форелька хорошо видит, — ответила бабка, — только не можно ей сейчас в чужие судьбы смотреть, новую жизнь созидает. Я хуже, но, мабуть, что и разгляжу. А чего тебе приспичило? Предчаянье дурное?

— Пожалуй, нет, — поразмыслив, вслушавшись в себя, ответила Демира. — А только душу хочу успокоить, что всё хорошо у него.

— Ну, погляжу, попробую, — снизошла Кабарга и встала. — Обожди тут, — велела, — как приготовлю всё, кликну.

Форелька вздрогнула, выходя из своего оцепенения, повернулась к Далеру, взгляд её стал осмысленным, она взяла его за руку и приложила его ладонь к своему животу. Демира резко поднялась и пошла туда, где оставила коней, сводить к ручью их, напоить, если сами ещё не отыскали воду.

Потом в душном сумраке избушки она стояла и смотрела, как бабка капает из бутылки тёмное зелье в лохань с водой, бормочет что-то, водит над посудиной скрюченными руками. Огоньки лампадок отражались в воде, Кабарга долго вглядывалась в них, потом распрямилась и изрекла:

— Вора твоего и лопатой не убить. Долгую жизнь проживёт, одной дорогой пойдёте.

— Я с ним останусь? — затаив дыхание, спросила Демира.

— Нет, — равнодушно отозвалась Кабарга и задула огни.

— А с кем? — Демира схватила её за плечи, развернула к себе, взглядываясь в цепкие чёрные глаза. — С братьями?

Знахарка не ответила.

— С Далером ли? — продолжала пытать Демира. — Но с ним как? Как с ним теперь?

Кабарга молча отстранилась, взяла лохань и пошла к двери.

— А с кем? — вскричала Демира. — Что ты знаешь, ведьма? Что ты молчишь?!

Старуха обернулась на пороге, пронзила её черными копьями взгляда и прокаркала свой приговор:

— Ни с кем из мужчин тебе не быть! Твоя пара, удел твой — не человек! А волк!

Демира вышла следом и бросила Далеру:

— Едем!

— Что так спешно? — удивился он. — Далеко ещё до сумерек!

— Хочешь — оставайся! — не возражала она, подозвала коня, подтянула подпругу, вскочила в седло и, не прощаясь с бабкой, не оглядываясь на своего спутника, пустила лошадь в быстрый шаг, сошла с поляны в лес и перешла на рысь.

Далер догнал её на полдороге.

— Куда ты погнала? — прокричал. — Что с тобой? Предчувствие беды, как тогда с Булатом? Что тебе старуха сказала?

Демира не ответила, мчалась, глядя перед собой, но будто не видя дороги, не слыша ничего вокруг. Перед её внутренним взором рушились охваченные пожаром срубы крепости, врывались в ворота солдаты, падали пронзённые мечом товарищи, текли реки крови. Рёв огня, звон клинков и предсмертные вопли оглушали её, кружили голову и, когда она доскакала и увидела нетронутую твердыню стен, позлащённую лучами вечернего солнца, то не спешилась, а в бессилии свалилась с коня. Далер подоспел подхватить и, вглядываясь в её бледное лицо, чёрным страхом расширенные зрачки, повторил:

— Что тебе старуха сказала?

Демира, почувствовав на своих плечах его руки, встрепенулась, глубоко вздохнула, и на миг показалось Далеру, что луч солнца скользнул по её лицу и смыл тёплым светом тревогу. Но то игра теней была, они стояли под сенью дубовой кроны. Взгляд Демиры стал осмысленным, порозовело лицо. Она через силу улыбнулась и ответила:

— Да она же просто сумасшедшая! Идём, вечерять пора.

Но в эту ночь она велела удвоить охранные посты и всё равно спала неспокойно. Не пробуждаясь, рывком садилась на постели, кричала: «Огонь!», стонала, плакала, кашляла, будто наглотавшись дыма. Халзан и Булат будили её, обнимали, поили водой, укладывали обратно, обнимая с обеих сторон, защищая надёжно, и до утра не смыкали глаз, тревожась за неё, думая, что снится ей прошлое, тот самый страшный день.

Так продолжалось почти неделю, потом прошло. Крепкий здоровый сон вернулся к Демире, с ним и ясность ума, и спокойствие духа. Дни потекли своим чередом в привычном труде и заботах. Сражений не случалось, тишь стояла в округе. Разбойники привычно ездили в соседние деревни к бабам своим, да и просто так, скуку развеять. Далер навещал Форельку и бабку, по хозяйству им помогал. Завершилось лето, прошла половина осени, приближалась зима.

Судный день

Тихим и хмурым осенним вечером вернулся с дозора Халзан, вошёл в комнату, повесил на крюк доспехи, скинул сапоги, взглянул на ближников своих.

— А что это вы делаете? — спросил с любопытством.

Командующая голая валялась на кровати, сложив ноги на колени Булату, грызла палочку кленового сахара, улыбалась блаженно. Первый в отряде задира, тоже в чём мать родила, смиренно и сосредоточенно разминал её узкую изящную лодыжку.

— Хочешь сахарку погрызть? — предложил, завидев брата. — Вон, бери в тряпочке. Хорошо застыл, да и сок деревца по весне сладкий выдали. Демира, ну как, получше?

— Ага, — блаженно прижмурилась она, — вторую тоже помни, — и пощекотала его под рёбра маленькими белыми пальцами.

Булат послушно взял её за щиколотку, удобно уложил ступню себе на бедро и принялся массировать, осторожно надавливая, растирая.

— Вот так диво! — хихикнул Халзан. — Братка, ты давно ей подрядился пятки чесать?

— Сегодня только, — беспечно отозвался Булат. — Ножку свело бедолажке, вот, помогаю.

— А ты расскажи, почему свело, — Демира захрустела кленовым леденцом. — Какую ты забаву придумал, как меня развернул, точно лягушку, ноги мне как растопырил, куда задрал? Вот и свело! Вот и разминай теперь!

— Как лягушку? — удивился Халзан. — А как это? Покажите, а?

— Сахар грызи! — Демира приподнялась, сунула ему в руку сладкую палочку. — Один дурак придумал, второй дурак повторить спешит!

— Демира, да я же с утра в дозоре стоял! — средний брат улыбнулся дурашливо. — Замёрз! И соскучился! Покажи лягушку-то!

— Хватит, Булат, не колет больше, отпустило. — Демира поднялась, села на постели, отбросила на спину рассыпавшиеся волосы, — на вот, Халзанка, вино в ендове, испей. Сахарком закуси. В дозоре ничего тревожного не приметил?

— Всё спокойно, командующая, — ответил он, — ветер стылый только, — хлебнул вина, утёр усы. — К тебе хочу, звезда моя, — признался, оглядывая её жадно. — Как же ты красива, будто назло!

— Ложись, — она потянула его к себе, — грейся! Энтот балбес только душу растравил с дурной своей затеей, ничего ж не успели! — вздохнула с сожалением. — Так скрутило ногу, что до спины прошибло! Идите ко мне, соколы, возьмите мой свет и отдайте взамен свой огонь!

Когда сжигающее их пламя было укрощено, и последние угли догорали в глубине сознания, Демира сказала то, что чувствовали оба брата:

— Скоро всё закончится.

— Добром? — уточнил Халзан.

— Мы все умрём? — насмешливо предположил Булат.

— Они умрут, а мы останемся, — уверила Демира, — и уедем с этой залитой кровью земли.

— Давно пора! — обрадовался Булат. — Я всю жопу уже тут отсидел! А куда отправимся?

— По белу свету! — Демира потрепала его по тёмным волосам. — Увидим весь мир, дальние страны, стать севера и мощь океана, бескрайность пустыни и величие гор! А потом найдём свою обетованную землю, поселимся там и будем жить!

— Ты родишь Халзанке сына, — мурлыкнул Булат, утыкаясь носом ей в шею, — а мне дочку! Красивую, как ты! Я буду ей косички заплетать...

— Ты найдёшь своё королевство, Демира! — Халзан, ошеломлённый пришедшей мыслью, сел на кровати. — Ты найдёшь своё королевство! — повторил тише, вслушиваясь в полновесность этой дерзкой, несбыточной мрии. — Только так можно отмыться от поганой крови, изгнать из души чёрную гарь мести. Взамен своего погибшего мира ты отстроишь новый, ибо Демира ты, и призвана править миром!

— Что ты несёшь, Халзанка?! — рассмеялась она. — Имя моё значит «железная», так назвал меня отец как старшую, чтоб я была опорой меньшим из рода!

— Железной волей ты и будешь править! — заключил он. — А мы с Булатом встанем побачь трона, тебе создав надёжный щит!

— Я власти не хочу, — она покачала головой. — Я жажду тихой, доброй жизни. Того, о чём сказал твой брат. Родить детей, растить хлеба, холстины ткать и вышивать одёжу. Да просто жить!

— Вот так и будет! — Булат дотянулся до светца, вынул догоревшую щепочку лучины и бросил в подставок с водой. — Давайте спать, родные.

Никто не знал, какой их завтра ожидает день.

Но прошёл он в обыденном труде, в привычных делах и разговорах. И следующий, и следующий тоже. Тот чёрный, последний для отряда день случился только через неделю и был точно таким, каким представал в летних кошмарах Демиры.

Страшный грохот пробудил спящую крепость, яркий оранжевый свет залил её постройки, хлынул в каждое окно. Демира, Халзан и Булат вскочили с постели. Торопливо впрыгнули в порты, сапоги натянули, похватали мечи и, на ходу натягивая рубахи, побежали вниз. Отовсюду неслись крики:

— Облава!

— Солдаты!

— К оружию!

— Они штурмуют!

Горела крыша сарая, горел крытый рогозом навес на столбах во дворе, под которым в жару ставили обеденный стол, горели смотровые башни. Через перила правой свесилось тело дозорного, насквозь прошитое стрелой, у стены лежал второй убитый.

Сильный удар снаружи качнул огромные бревенчатые ворота. За ним последовал ещё один и ещё один в стену.

— Из баллист лупят! — С заднего двора от конюшни бежал Бардаш. — С той стороны тоже лупят! Дозорные мертвы! Мы в кольце! Там армия! Их несть числа! Всё войско государя тут!

Две горящие стрелы перелетели через стену. Одна вонзилась в утоптанную землю, другая в столб, к которому привязывали коней. Пламя с наконечника тут же перекинулось на сухое дерево, капли пылающей смолы вгрызлись в него, огонь побежал вверх, вниз. Ещё одна стрела воткнулась в нижнюю ступень крыльца. Корнил подбежать, выдернул, затоптал пламя.

— Поберегись! — кинулся к нему Халзан.

— Сюда все! — Булат схватил Демиру за руку, потянул за угол дома. — Зацепит же!

Очередной выпущеный из баллисты камень шибанул в ворота так, что они затрещали.

— Оружие разобрать! — приказала Демира. — Держать оборону!

— Начальница, не удержать! — прокричал Бардаш. — Они пробьют стены, разнесут ворота и спалят тут всё!

— Уходить надо! — бросил Халзан. — Через подземный ход! Скорее!

— Демира, крепость вот-вот падёт! — добавил Булат. — Уходим!

— В дом бегом давайте! — скомандовала Демира. — Одеться и вооружиться ладом! И валим!

Время-то к зиме подходило, а выскочили в нижних рубахах, в портах и сапогах на босу ногу.

— Кто на дороге нынче в дозоре стоял? — спросила Демира, спешно опоясываясь и цепляя к перевязи ножны. — Силан? Ярём, Жменька, Буслай, Притык?

— Они вроде, — отозвался Халзан, затягивая пластины доспеха. — Да какая разница, кто? — добавил с досадой. — Нет их больше! Снесла их эта лавина! Ни отбиться не смогли, ни до нас доскакать, предупредить!

— Силан! — тоскливо вздохнула Демира, сбегая по лестнице вниз. — Не дождётся тебя твоя Белка!

«И я тебя не ждала!» — так некстати подала голос ехидная совесть.

«Я не могу любить их всех! — Демира едва удержала готовый сорваться с уст отчаянный крик. — И не могу их всех уберечь! И не должна!»

«Должна, — прозвучало в сознании непреклонное. — Потому что это твои волки, мать-волчица! Ты вела их и обязана была уберечь! А ты только смотришь, как они умирают за тебя, один за другим, один за другим!»

— Заткнись, заткнись! — сдавленно застонала она. — Я отпускала их! Они не ушли!

— Потом, Демира! — Идущий впереди Халзан не услышал, что она сказала в топоте и воплях, обернулся, схватил её за руку, повлёк за собой. — Выберемся, потом скажешь!

«Ты жрёшь своих детей, волчица-мать! — тонкой иглой вонзилось в разум Демиры пронзительное, обличающее. — Жрёшь своих волков! И какая же ты мать?»

Всё происходило стремительно: грохот, зарево огня, пробудившее гарнизон, летящие огненные стрелы, вспыхнувшие постройки, Бардашка, успевший понять, что произошло, и объяснить своим. Небось лясы точил с дозорными на стене или внизу стоял, увидел, уберёгся от смертоносного жала стрелы, помчался к товарищам.

Добежали до земляного сарая, откуда шёл подземный ход. Мирон и Милан бросились к конюшне. Огонь уже пожирал её соломенную крышу, и спешили они отомкнуть ворота, выпустить перепуганных, бьющихся в дыму лошадей.

Халзан распахнул дверь сарая, приподнял её. Подоспел Корнил, насели вдвоём, сорвали дверь с петель, дав товарищам больше места, шире проход. Трое или четверо вбежали в сарай, подняли крышку люка, ведущего в погреб, отбросили в сторону, скользнули в лаз. Туго заскрипела внизу, поддаваясь сильным рукам, дверь потайного хода.

— Начальница, лезь! Быстро! — Бардаш подтолкнул Демиру к проёму, снизу протянулись чьи-то руки, готовые принять, поддержать её, когда очередной, метко пущенный из баллисты камень пробил брешь в бревенчатых воротах.

Следующий удар снёс створку, и вторая воротина обрушилась под натиском хлынувшей в крепость штурмовой кавалерии. Закованные в доспехи солдаты на больших сильных конях, надёжно защищённых стальными пластинами, ворвались в форт.

Из пылащей конюшни навстречу войску вылетел обезумевший от страха табун. Лошади мчались привычным путём к воротам, за стены, к свободе, и сшибались с захватчиками, ломали шеи, ломали ноги, сминали их ряды. Людские крики, дикое ржание, рёв огня, лязг железа слились в единый раскалённый ураган войны. Штурмовой отряд прорубал себе дорогу по живому, копьями и мечами расшвыривая тела лошадей. Кровь лилась рекой.

Демира выскочила из сарая, застыла на миг при виде страшной мясорубки.

— Куда?! — заорал Халзан. — Назад! Ведьмак, уводи её!

Далер схватил её за руку, потянул в сарай, но она упёрлась, обернулась.

— Быстрее! — прокричал Халзан. — Табун задержит их ненадолго! Давай же! Мы за тобой!

Ничто не встревожило Демиру. Халзан не прощался с ней, не обнял, не поцеловал, не разглядела она в его глазах того выражения, с каким смотрят в последний раз, запоминая каждую чёрточку дорогого сердцу образа. Булат тоже ничем не насторожил. Сделал торопливый жест рукой, каким отмахиваются, показывают — «уходи».

Она спустилась в погреб, вбежала в низкий проём подземного хода. Далер шёл за нею, кто-то следовал за Далером. Мятежники быстро продвигались вперёд, держась за стены, согнувшись, цепляя плечами потолок, срывая дыхание в тесном душном коридоре. Остальные, Демира не сомневалась, идут позади. Остаться снаружи означало верную гибель. Разумный Халзан не вступит в бой с многократно превосходящим его противником, а уж Булат с его жизнелюбием, всегда удачно выходивший из любой передряги, тем более предпочтёт ретираду неминуемой смерти.

Но когда далёкий гул слабым эхом отозвался в переходе, Демира на миг ощутила страх. Стены задрожали, с потолка посыпались комья сухой земли. Она обернулась, кинулась назад, наткнулась на руки Далера:

— Куда ты? — услышала в темноте его голос. — Иди! — Он развернул её обратно. — Не задерживай остальных!

И она побежала дальше, не думая о том, что там, наверху, не зная — откуда она могла знать? Только трое разбойников успели спуститься за ними вниз, вбежать в подземный ход, когда каменный снаряд пробил крышу сарая, обрушил одну из стен.

Они могли бы уйти, успели бы, погреб не засыпало, выход был свободен, но тогда неминуемо выдали бы схрон. Враги увидели бы последних, прячущихся в укрытии, и послали бы перехватчиков, чтобы взять живой единственного воина, представляющего ценность для правителя, — их атаманшу. И потому никто не стал тем последним, но и первым быть никто не пожелал. Никто не поспешил спуститься в открытый люк и попытаться спастись.

— Ну-ка, парни! — кликнул Булат, подскочил к стене.

Бардаш и Корнил подхватили крышку, бросили на разверзнутый зев погреба, закрыли спуск.

— Наддали! — скомандовал Булат, и те, кто встал рядом, столкнули стену из перемешанной с соломой глинистой земли. Куски её упали на крышку люка, закрыли его. Никому не придёт в голову искать здесь тайный ход. Нужно выиграть время. Хоть полчаса, а потом всё превратится в прах, потом неважно.

Булат пересёкся взглядом с Халзаном, кивнул. Брат улыбнулся брату, легко и покойно, принимая страшный выбор, как лучший, как данность.

— Демира. — негромко сказал Булат.

Он так произнёс её имя, как говорят, обращаясь к святыне, с неизъяснимым благоговением, с неизбывною любовью, с несокрушимой верой и осознанием невероятного, всеобъемлющего счастья.

— Навеки! — твёрдо добавил Халзан. — Свет мой!

Она была лучшим, что случилось с ними. Демира. Неисчерпаемый источник живой воды, чистой, сумасшедшей радости, ослепительный, немеркнущий свет, огонь, способный согреть своим теплом всю землю, сгореть в котором — великое благо.

И Халзан улыбнулся, так же светло и блаженно, обнажил меч, взметнул к задымленному чёрному небу сверкающий клинок, салютуя её богу. Ведь он там, за тьмой, он, несомненно, увидит всё золотым своим оком, примет их жертву, обнимет жаркими лучами поле брани на рассвете.

— Демира навеки! — подхватил Бардаш.

— Демира! Навеки! — густым басом выкрикнул Корнил и опустился на колено, вознося свою последнюю присягу атаманше.

— Свет мой! — Мирон склонил седую голову, приложил ладонь к сердцу.

Они прощались с ней, объединившей отряд, давшей им надежду и несомненную веру в правду. Они склонялись перед её красотой, её первичной сущностью женщины, матери, начала, перед её дикой, сверхъестественной силой.

— К бою! — скомандовал Халзан.

С её именем на устах врубились они в ряды солдат, своими телами останавливая их, выигрывая для неё бесценные минуты, оплачивая своими жизнями её жизнь. Она должна выжить, она должна дойти до конца, она должна уничтожить того, чья алчная власть обратила прахом всё, что они любили.

Никто не верил в чудеса, все знали, что говорить с богами нет смысла, что мир устроен просто, подчинён извечному правилу «кровь за кровь», и всё имеет свою цену. Никто не задавал себе вопрос, чем они прогневали небеса, никому не нужна была чужая боль, за глаза своей хватало. Они спокойно и мужественно приняли окончание своего пути и бились, как никогда. Каждый стал берсерком; со смертельными ранами рвался вперёд, рвал, крушил, шёл по трупам, сам уже будучи мертвецом.

У них была жизнь. Были закаты и рассветы, но этим утром луч солнца не коснётся их волос, не обласкает теплом. Они напивались допьяна, но завтра хмельной кубок поднимут не они, а их товарищи в поминальной тризне, мешая вино со слезами. Они любили женщин и швыряли им под ноги горсти монет в сладком упоении полноты бытия. Другие отлюбят, споют, сыграют за них. Другие доживут до старости, и волосы их станут такими же длинными и седыми, как пройденные бесчисленные дороги.

Как много они успели изведать! Познали прохладу чистой воды и притяжение далёких звезд, весенние запахи и зимнюю стужу, бездумную негу под треск поленьев в очаге, упругий жар девичьих тел, отданных в щедром порыве, и ледяной блеск ненасытных острых клинков.

И у каждого была она, Демира, богиня, ярость, правда, вечная неутолённая жажда, ослепительный дивный свет. Каждый видел её перед собой в последние, самые яркие мгновения жизни.

Малая кучка пехоты, они сокрушили первый конный отряд, очарованные её прекрасным видением, но за ним шёл ещё один, и ещё. Большую армию бросил государь, не считался с потерями. Всех мятежников должны перемолоть эти жернова, но её, их волчицу, он требовал взять живой. Солдаты обшаривали крепость, заглядывали в каждый уголок, но нигде не находили её.

Они рычали в бессилии, поджигая пустые комнаты домов, сараи и баню.

— Где она? Где? — орали в трусливой злобе, а верные её волки, умирая, смеялись им в лицо.

Булат, поднятый на копья, хохотал, кровью плевался и всё жил, жил, и никто не решился оборвать последнюю его нить, отступили в суеверном страхе, бросили пронзённое многими остриями тело и смотрели, как раскинул он руки, глядя в небо, улыбаясь светло и чисто и шепча: «Демира!» А потом просто закрыл глаза, и солдатам казалось, что они видят, как от бездыханного тела поднялся сияющий абрис воина и пошёл ввысь по прозрачным золотым ступеням к подножию престола Кроноса.

Халзан, взятый в кольцо, неистово рубил врагов, покуда меткий удар не выбил из-под него землю. Но он поднялся и продолжил бой. Он был один против десятка, они хотели поставить его на колени, били, смотрели, как он падает, но он вставал, всякий раз вставал. И тогда в бешенстве они швырнули его наземь, и каждый вонзил меч в его грудь, ставшую кровавой ямой. Халзан умер лишь с последним ударом, с такой же тихой, светлой улыбкой на устах и именем этой клятой солнцепоклонницы.

Демира никогда не узнает, как погибли братья, волки её фланговые, крылья её укрывающие, стены её несокрушимые.

Сначала, когда выбрались из подземного хода, она просто ждала остальных, и все ждали. Потом они начали понимать. Потом отказывались верить. Потом она рванулась назад в переход, молча, без слёз и крика, но Далер схватил её, удержал.

— Их нет больше, — проговорил жёстко и неумолимо.

Она вскинула голову, посмотрела туда, куда смотрели все. Чёрный густой дым поднимался из-за деревьев, зарево пожарища окрасило алым их кроны. Пылала мятежная крепость, и в её огне обращались пеплом те, чьи сердца горели для неё при жизни.

— Нет, — тихо сказала Демира, — не оба сразу. Нет.

— А как? — бесстрастно спросил Далер. — Кто из них должен был остаться в живых, а кто погибнуть? Кто жизни достоин, а кто смерти? Как определишь ты? Ведь ты не выбирала между ними. Они были для тебя равны и едины.

— Потому что братья, — Демира смотрела на него пустыми, мёртвыми глазницами. У неё не было глаз, они не сияли живым светом, вместо них стали глубокие чёрные ямы. — Кто может быть более равен, чем брат? — спросила она, отстранила руки Далера, сделала несколько шагов вперёд и рухнула, как подрубленная, на колени. Глядя на пламя пожара, подняла руки и завыла страшно, истошно, как воет волчица, чьё логово разорили, чьих детёнышей поклали в мешок и унесли, а её охранителей-волков перебили.

Один за другим, охваченные болью, отчаянием и суеверным страхом, последние оставшиеся в живых опускались на колени, склоняли головы, безмолвно служа вместе с ней эту жуткую тризну. Лишь Далер стоял прямо, не опуская головы, смотрел на огонь, мечущийся за вершинами деревьев, и держал ладонь у сердца, молча вознося благодарность тем, чьими жизнями была оплачена та жизнь, что была для него дороже собственной.

Потом Демира поднялась и молча показала направление. Она больше не произнесла ни слова, она утратила способность говорить. Она молчала весь день, когда они переходили по броду ручей, когда шагали по журчавшей по камням воде, когда измотанные, опустошённые, шли в никуда и к вечеру отыскали укрытую кустарником сухую пещеру на склоне горы, вошли в неё и упали на песчаный пол, прижались к нему, как приникают к груди старой матери долго странствующие обездоленные дети. Разбойники рыдали, громко, безнадежно, проклинали правителя и его солдат, проклинали богов, проклинали себя за то, что остались в живых, а товарищи их пали.

Атаманша молчала. Лежала, разбросав руки, смотрела в каменный потолок. И тогда они поползли к ней, коснулись, прижались. Каждому нужно было ощутить её тепло, каждый хватался за неё, они оплели её своими телами, с боков, с головы, с ног. Она лежала неподвижно, не отвечая на их вопросы, на их мольбы. Потом закрыла глаза. Тогда Далер подошёл к сплетению грязных, измученных тел и простёр над ними руки. Тихий тёплый свет полился из его ладоней, окутывая изломы рук, ног, искажённые болью лица, истерзанные души. Белая, почти прозрачная во мраке рука Демиры поднялась, потянулась навстречу. Разбойники расступились, давая ему место. Он лёг головой ей на грудь, и она опустила ладонь ему на лоб. Так провели они ночь.

Весь следующий день шли, не чувствуя голода и жажды. Один раз им попался на пути родник, они напились, наполнили фляги. Обрывали на ходу терпкие дикие яблоки, кислый барбарис и горькую калину, жевали и не чувствовали вкуса, одинаково пресными казались плоды. Демира вела отряд к деревне, где можно было найти тёплый ночлег и еду, если только государево войско не выплеснуло на селян всепожирающий огонь бессильной ярости.

Десять мятежников, чудом уйдя от смерти, не знали, как вернуться к жизни, куда идти, что делать. Их души были подобны выжженным полям, и чья рука ниспошлёт благодатный дождь, что смоет с них пепел?

Их предводительница продолжала хранить скорбное молчание. Никто ни о чём её не спрашивал, не заговаривал с ней. К ночи добрели до крайнего домика на отшибе деревни, где жили смешливая Белка и её отец, всегда сердитый, ворчливый плотник. Он вечно пропадал в сарае, занятый своим ремеслом, мастерил для селян столы и лавки, колыбели для младенцев, лари для зерна, оконные рамы и ставни.

У калитки остановились разбитые мятежники, и все посмотрели на Демиру.

— Как ей сказать? — спросил хмуро Раскол то, о чём все думали, да спросить не решались.

— Я скажу, — прозвучал в ответ тусклый, безжизненный голос атаманши, впервые за два дня горького пути.

Она первая вошла во двор, постучала в окно. В доме не спали, в глубине виднелся тусклый свет лучины. Почти сразу отозвались на стук, тонкая рука отдёрнула занавеску, показалось востроносенькое личико Белки, она всмотрелась в темноту, беззвучно охнула и показала знаком, чтобы заходили.

Демира первая переступила порог низенькой хаты и глазам своим не поверила, увидев бросившегося навстречу мужика, бледного, растерянного, придавленного горем.

— Силан! — прошептала она.

Он пал ей в ноги, обхватил колени, рыдал в покаянии. Он с дозора утёк к Белке, товарищи отпустили, разве могли они знать об облаве? А знали бы, разве сумели бы удержать лавину конников, остановить, стой в дозоре ещё один воин? Один из лучших воинов Демиры, дерзкий, бесстрашный, смеющийся в лицо богам, сейчас будто сломался Силан, как дерево от удара молнии, и даже голос его звучал надломлено. Он говорил, как на рассвете вернулся и увидел изрубленные тела товарищей. Как помчался к форту и не сразу понял, что дорога истоптана сотнями копыт. А когда понял, отпустил коня и пошёл осторожно, хоронясь за деревьями и кустами.

Ещё не скрылась с небосклона жёлтая чахоточная луна, скучающе поглядывала, что там творится внизу, когда задрожала земля от конского топота, и государево войско промчалось мимо залегшего в волчеягоднике Силана. Он смотрел, как скачут солдаты в железных доспехах, как упряжи тяжеловозов волокут телеги с баллистами, и вцеплялся в ветви кустов, корчась в немом крике, понимая, что против такого натиска не выстоял никто.

Страшное пожарище он увидел издалека и подошёл так близко, как позволил жар, стоял, смотрел. Потом будто невидимый меч подсёк его, ноги подломились, он упал на колени и кричал проклятья равнодушным небесам, а после молился. Жалким утешением осталась слепая надежда на то, что земная жизнь — другой жизни преддверие, и его товарищи обретут в ней покой.

Разбойники молча слушали его, вновь проживая то страшное утро, а их атаманша ещё и утро казни солнцепоклонников, навсегда отсекшее от неё мирную жизнь и чистый свет. Никому не пришло в голову упрекнуть Силана за то, что посчастливилось остаться в живых, потому что побежал к девчонке. Она беззвучно плакала, тянулась к нему, в бессознательном порыве закрывая, заслоняя возлюбленного худеньким своим телом. Ведь уже получилось один раз отвести его от смерти, он с ней был в ту чёрную ночь!

— С тобой и останется, — с усилием выговорила Демира. — Великий дар, когда можешь обнять того, кого любишь.

«Я здесь! — чуть не закричал Далер. — Позволь мне обнять тебя!»

Она будто услышала крик его души, повернулась, взглянула на него, протянула руки, и он подхватил её в объятия. Разбойники видели, как смешались их волосы — её черные, его белые, как переплелись руки. Они стояли, смотрели, стиснув зубы, удерживая в груди вопль невыносимой боли. Утрата её невосполнима, Ведьмак не заменит ей братьев, но поможет устоять на кромке, не слететь в бездну отчаяния. Она дойдёт, добредёт, доползёт, ударит мечом, кинжалом, камнем, голыми руками, зубами вцепится и отправит в ад правителя Киммерии.

Потом в тусклом свете лучины они вечеряли хлебом и сыром, ели медленно, еда казалась безвкусной, как сено. После легли на пол вповалку и остаток ночи провели, вздрагивая в некрепком тревожном сне. До рассвета Белкин отец вывел их из деревни, показал тайные тропы, и они простились друг с другом навсегда, чтобы развеяться по миру частичками серого пепла, разлететься неприметными птицами с опалёнными крыльями.

Никто не хотел уходить, но Демира больше не могла видеть ничьих смертей, рисковать ничьими жизнями.

Она подходила к каждому, подолгу смотрела, обнимала, гладила по волосам, по лицу, осушала поцелуями слёзы, и они тоже, волки её, верные её воины, смотрели на неё в последний раз, принимали её благословение и расходились в разные стороны, в новую эру своей жизни.

Она долго стояла на перепутье, глядя им вслед. Потом повернулась к тому, кто остался с нею. Им оставалось пройти последний короткий путь вместе.

Свет не померкнет

Они шли к домику Кабарги. Ему некуда было больше идти, ей было всё равно, куда идти, а ещё ей было важно, чтобы он дошёл и остался там в уплату отцовского и простого человеческого долга.

Они молчали. Понимали, что нужно говорить, ведь скоро расстанутся, но не могли разомкнуть уста. Изредка брали друг друга за руку и какое-то время шли так. Ни разу не остановились, их несло, будто ветром подхваченные облетевшие листья.

Под утро выпал первый снег, покрыл саваном сожжённую крепость и прах дозорного отряда. Силан вернулся в тот день на дорогу, снёс подальше тела товарищей, уложил, укрыл ветками, сотворил знамение, отслужил прощальную тризну и поджёг гигантский костёр. Он не думал о том, что огонь с дороги заметен, что может привлечь солдат, если новый отряд пойдёт по ней. Единственный выживший, он был обязан вознести последние почести погибшим и похоронить их по-человечески.

Уцелевшие мятежники помнили о павших дозорных и тяготило их, что тела лежат неубранными. Поутру, прежде чем разойтись, хотели похоронить, но Силан всё сделал раньше.

Далер думал о том, о чём спрашивает себя всякий человек. На каких звёздах, какими богами и по каким меркам раздаются людские судьбы? Почему из всех так щедро Фортуна одарила Силана? Почему спаслись из пылающей крепости только десять отрядников? Потому что остальные заплатили за их жизни своими? Почему цена столь высока? Почему он должен принять чуждый жребий, а не тот, что жаждала душа? Почему ему нельзя идти с Демирой? Что есть судьба — дар богов или божий суд? Он не находил ответов, как и все живущие до него не находили, и не найдут те, кто придёт в этот мир после него.

Солнце взошло и растопило лёгкий снежный покров, скрыло следы. К полудню дошли до избушки старой знахарки. Дымилась печная труба, подле дома на верёвке болталась нижняя юбка, утирки сохли, чуть покачиваясь под слабым ветром.

Вышла из хаты Кабарга с ведром в руке, в подоткнутой за пояс с двух сторон юбке, раскосмаченная, сбился на спину старый, выцветший, красный когда-то платок. Она не увидела нежданных гостей, не смотрела в их сторону. Прошла за угол, выплеснула из ведра и поспешила обратно. Демира и Далер переглянулись. Оба увидели, что вылила в сухие листья бабка. Вода была красна от крови.

Они бросились к избушке, Далер первым вломился, за ним Демира. В полумраке они увидели Форельку, стоявшую на коленях, приникшую лбом к печи, с рассыпанными в беспорядке мокрыми белыми волосами. По подолу её нижней рубашки расплылось алое пятно, она держалась дрожащими руками за круглый свой живот и сдавленно мычала, потом упёрлась головой в печную стену и зарычала, сгибаясь в новой схватке, сорвалась на болезненный крик.

Бабка стояла рядом, придерживала её плечи, выжидала.

— Рано же! — ахнула Демира. — Месяц ещё!

Кабарга обернулась, признала их, кивнула сердито.

— Боги не спросили! Значит, пришёл час! Коль их воле угодно будет, выживет!

Про кого она сказала, они не поняли, про дитё или про мать, но переспрашивать не стали.

Далер бросился к роженице, отодвинул бабку, обхватил узенькие плечики Форельки, прижал к своим коленям, давая опору. Она длинно, протяжно выдохнула, когда отпустила боль, повернулась, откинула волосы с белого лба, смахнула капли пота. Глаза её казались тёмными, как вишни, она посмотрела будто сквозь Далера, а потом улыбнулась искусанными распухшими губами и обвисла в его руках.

— Поднимай её тихонько! — велела Кабарга. — До кровати веди. Родит сейчас. А ты воды ещё принеси! — приказала атаманше.

Демира подхватила пустое ведро и выбежала из хатки. Бабка ничего умнее, чтобы спровадить её, не придумала, воды в избе полная кадка стояла. Или не хотела добивать её новой смертью, если дитё неживым родится или Форелька, не дай боги, преставится. Или напротив, не хотела, чтобы в миг прихода новой жизни рядом была она, несущая смерть.

Демире всё равно было. В ней замолчало всё, откричало и оглохло. Когда перестаёшь чувствовать боль, значит, познал её наивысшую, все её острые грани. Она поставила ведро на приступку у домика и пошла к ручью.

Встала на берегу и смотрела, как бежит по камням серая вода, как треплет жухлые бурые водоросли у берега. Громко, мучительно вскрикнула в избушке Форелька, потом на короткий миг наступила тишина, такая, что, казалось, все звуки в мире замерли, замолчали птицы, стих ветер, и даже вода умерила свой бег. А потом роженица испустила истошный крик, и почти сразу же завопил писклявый, керхающий голосишко пришедшего в мир нового человека.

Из глаз Демиры потоком хлынули слёзы.

— Спасибо! — прошептала она. — Спасибо!

Кого благодарила? Беспощадных богов, забравших столько жизней и бросивших вместо них одну, вот эту, недоношенную, слабенькую, жалкой подачкой, малой крохой? Но если жизнь рождается, значит, продолжается жизнь! Ей, обречённой выжить, это было понятно, как никому другому.

Она склонилась к воде, умылась чисто, утёрлась подолом рубахи, постояла ещё сколько-то у ручья и вернулась в дом. На пороге столкнулась с бабкой, несущей узелок из кровавого тряпья. Понесла закопать, догадалась Демира, место всегда земле отдавали, ибо из земли и начиналось бытие. Глубокие морщины на старухином лице будто разгладились, уменьшились, стали похожими на сетку трещин на доньях старых глиняных горшков. А глаза из запавших глазниц смотрели молодо, весело.

— Хвала богам, благополучно! — доложила Кабарга. — Ступай, теперь можно!

Демира приникла лбом к плечу старой знахарки, неловко, будто чего-то стыдясь, обняла её и вошла в дом.

Родильница лежала на кровати, укрытая овчиной, улыбалась белыми обескровленными губами, смотрела на Далера. Он сидел в изголовье на лавке, держал в руках крошечное спелёнатое дитя.

— Девочка, — голос его дрогнул, — моя дочь.

Форелька выпростала из-под овчины руку, показала на Демиру. Далер понял и осторожно подал ей новорожденную. Она приняла махонькое невесомое тельце, всмотрелась в красное личико с белым пухом на щёчках, белыми прозрачными бровками и ресничками, белыми, как первый снег, тонкими длинными волосиками.

— Как назовёшь? — спросила отца.

— Света, — ответил он.

— Света, — повторила Демира и легонько качнула кроху, — сияй, Света! — благословила дитя. — Далеко-далеко сияй!

Новорожденная сморщила бусину носишки, распахнула беззубый ротик и заревела жалобно, тоненько. Форелька завозилась на постели, сложила брови испуганным домиком, достала из выреза рубахи налитую острую грудь, протянула руки. Демира бережно передала ей малютку и кивнула Далеру:

— Мне пора.

— Куда же ты? — встрепенулся он. — Уже близится вечер! Останься, поспи, утром уйдёшь!

— Нет-нет, — с усилием улыбаясь, ответила она, — сейчас. Ещё так долго идти.

— Но куда? Куда ты пойдёшь, Демира? — с болью воскликнул он. — Где завершится твой путь?

— Там, где я найду своё королевство, — ответила она. — Я верю, что где-то оно есть — моё королевство. Но сначала я убью Аль Магруфа.

— Ты приговорила, но не твоя рука приговор исполнит, — проскрипела за спиной Кабарга, войдя в избушку и услышав её последние слова.

— Кто же? — Демира обернулась и смерила старуху холодным, презрительным взглядом. — Уж не волк ли, что ты тогда мне напророчила?

— Истина — волк! — Старуха подняла руку и сотворила знамение.

— Из ума ты выжила, — твёрдо сказала воительница, — бредишь как дышишь.

Кабарга коротко расхохоталась, будто ворона прокаркала.

— Дай хлеба кусок да пойду я, — попросила Демира.

Бабка подошла к печи, отыскала котомку, отрезала половину вчерашней, чуть подсохшей краюхи, бросила пласт вяленой зайчатины, шарик сухого солёного сыра, затянула верёвку, подала ей.

— Око Сварога да осветит тебе путь! — напутствовала странницу. — Морана да остудит изжигающую тебя ненависть! Паллада да утвердит твою руку в каждом бою! Ступай! Долгим будет твой путь, но ты дойдёшь! Так угодно богам!

— Так угодно мне! — дерзко усмехнулась Демира. — Прощайте! Оставайтесь с миром! Дитя пусть на радость растёт! Храните свет, и да осияет он вас до конца дней ваших!

Она кивнула и вышла из хатки. Не успела и до ручья дойти, Далер догнал её.

— Постой! — воскликнул. Подбежал, схватил её в объятия. — Ведь не так всё должно закончиться! — вскричал с мольбой. — Не так!

— Так, Далер, — с тихой светлой печалью проговорила Демира. — Тот свет, что отдала я тебе, навсегда с тобой будет. Ты много добра принесёшь людям. Я не знаю, станешь ли ты редким целителем или другое подвижничество примешь. С бабкой, Форелькой и своей дочерью жить будешь или нечастым гостем в их дом являться. Но ты пройдёшь длинный путь и обретёшь душевный покой. Ты поймёшь то, что было прежде недоступно разуму. Наши дороги расходятся здесь и никогда не пересекутся более. Но я буду знать, что ты жив, что у тебя всё хорошо. И ты будешь знать обо мне то же.

— Нет, Демира, нет! — вскричал он. — Я же люблю тебя!

— И я тебя, — спокойно и просто призналась она. — И всегда любила. Ты же знаешь. Но тебе нельзя со мной, Далер, — повторила с горечью в голосе. — Никому нельзя. Все, кто сближались со мной, сгинули в бездну Тартара. Удел мой одиночество. И корона. Прощай.

Она потянулась к нему, коснулась губами его губ, раскрыла их в последнем поцелуе, застонала, не в силах справиться с накатом леденящей боли, прижалась к нему так крепко, будто хотела соединиться с ним, перелиться в него. И Далер поцеловал её так же, задыхаясь в муке, разрываясь сердцем, сознанием между явью и неверием в эту явь.

Демира отстранилась, ещё раз окинула его взглядом, повернулась и зашагала вдоль ручья. Она отыщет пристанище, будет зимовать, копить силы и ждать, чтобы довершить свою месть, сразить главного врага. Ничья жена, ничья мать, она верила в справедливость, она уносила в израненной, но несломленной душе искру вечного света. Последняя солнцепоклонница, она уходила туда, где отстроит свой храм и найдёт своё королевство.

КОНЕЦ