10 мая 1945 года в Берлине не пахло весной. Пахло тлением, пылью и пеплом. Воздух, густой и тяжелый, был пропитан сладковатой, приторной нотой разложения, которая перемешивалась с едкой гарью, запахом мокрого обгоревшего кирпича и холодного железа. Особая оперативная группа Главного управления госбезопасности НКВД СССР под командованием подполковника Шелестова прибыла в Берлин во второй половине дня. Офицеры хорошо понимали, что увидят город значительно разрушенным после страшных боев. Но особенно потрясен был Михаил Сосновский, который работал в Берлине до войны. И сейчас столица Третьего рейха была больше похожа не на город, а на руины.

Там, где должна быть улица, сейчас оставались лишь развалины: обрушенные стены, из которых торчали скрюченные балки. Расчищенная на скорую руку брусчатка под ногами была усыпана осколками стекла, поблескивающими как слезы, и мелкой кирпичной крошкой. Фасады, еще сохранившие следы былого величия — лепнина, карнизы, — были испещрены шрамами от пуль и осколков. Сквозь развороченные снарядами оконные проемы хоть как-то уцелевших стен на людей смотрела темными глазницами мертвая пустота.

Всюду царила неестественная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь скрипом смещающихся обломков, редкими криками саперов и далеким приглушенным стуком, который производили рабочие, проводя восстановительные работы. Дважды оперативники видели очередь из стариков, женщин и детей с тарелками, котелками и обычными кастрюльками возле солдатских полевых кухонь, выставленных прямо в развалинах. Немцы! Они стояли у походных кухонь русских солдат-победителей и получали тарелку супа. А в глазах… У кого-то пустота, у кого-то мольба и отчаяние. Оперативники шли по улицам поверженного Берлина, и никак не верилось им в то, что стоит такая тишина.

Но эта тишина была обманчива. Она как будто была густо населена призраками. В ней слышалось эхо недавней ярости: рев залпов «катюш», лязг гусениц, грохот разрывов снарядов, непрекращающаяся стрельба автоматов и пулеметов и предсмертные крики. Эти звуки будто впитали в себя сами камни.

Иногда ветер, пробираясь сквозь развалины, поднимал с земли серую пыль и пепел. Он шелестел обугленными страницами книг, каким-то тряпьем, разбросанным по развалинам, трепал клочья дорогих обоев, свисавших с обнаженных стен. Среди щебня лежали немые останки чьей-то оборвавшейся жизни: фарфоровая кукла с отбитым лицом, разбитый патефон, раскрытая Библия. И среди этого всеобщего разрушения особенно зловещими казались уцелевшие здания фашистского правопорядка. Массивные, почти невредимые здания министерств, банков, штаб-квартир гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Их тяжелые, непроницаемые фасады холодно и высокомерно взирали на окружающее разрушение. За их толстыми стенами еще как будто дышал другой мир: запах воска, кожи и старой бумаги. Бесконечные коридоры, пустые сейфы с зияющими дверцами, аккуратные горы пепла в каминах — следы лихорадочного уничтожения улик.

— Ну, вот и все, — тихо сказал Сосновский, остановившись посреди улицы, усыпанной битым кирпичом, толстым слоем пыли и стреляных гильз. — А я ведь помню Берлин совершенно другим.

— Фашистским? — хмуро осведомился Коган, глядя на советских солдат, которые вместе с санитарными командами временных местных органов власти выносили из развалин найденные тела.

— Ты знаешь, Боря, — задумчиво ответил Сосновский, — нацисты — это группа людей, пусть очень большая группа людей, которая запудрила мозги целому народу. А ведь в истории этого народа были и светлые эпохи, это целый пласт европейской культуры. Я верю в возрождение прежней Германии без нацистов, без идеологии расового превосходства.

— Ну, вот прежде чем начнется это возрождение, — усмехнулся Шелестов, — мы должны приложить все усилия, чтобы переловить главных виновников мировой трагедии под названием Вторая мировая война. Наш народ вынес на своих плечах всю тяжесть этой войны, и у нас есть право проследить, как будет возрождаться Германия… Виктор, ты слышал репортаж из Москвы о праздничном салюте?

— Да, — кивнул Буторин и, не сдержавшись, улыбнулся. — Знаете, за эти страшные годы мы так привыкли к голосу Левитана, который извещал нас о потерянных городах, а потом о наступлении Красной армии. И мы невольно оценивали, сколько еще жизней наших солдат положено ради вот этого дня. А тут его сообщение о подписании Акта о безоговорочной капитуляции и о том, что война окончена. Окончена! Более долгожданного слова у нас никто и не знает.

И Буторин стал рассказывать о репортаже, который слушал по радио здесь, в Берлине. О том, как ликовали москвичи на вечерних улицах города, в котором отменили правила светомаскировки. Только с 29 апреля в Москве снова засияли вечерами окна домов, улицы снова заливались огнем фонарей. Рассказывал о празднике, о слезах радости на глазах людей. И о салюте из 30 артиллерийских залпов тысячи орудий. О том, что он сопровождался перекрестными лучами из 160 прожекторов и пуском разноцветных ракет.

Он говорил, а мимо шли беженцы с тележками, велосипедами, ковыляли старики по развалинам в поисках чего-то, что еще может послужить, а что-то можно будет обменять на еду. И снова полевые кухни, которые кормили местное население, оставшееся без власти, без надежды, скованное страхом перед возможной карой за содеянное. Четверо оперативников, прибывших в Берлин, чтобы участвовать в розыске нацистских главарей, шли по разрушенному городу и никак не могли поверить, что война окончена. И то, что произошло дальше, по большому счету никого не удивило. Этого следовало ожидать, и к этому нужно быть готовым каждую минуту, несмотря на мирное небо над головой и подписанный акт о капитуляции.

Детский крик заставил четверых советских офицеров остановиться и повернуться в сторону трехэтажного здания, наполовину разрушенного. Именно в его целой половине, где сохранилась часть крыши и даже лестничные марши и перегородки, что-то происходило. Шелестов первым не задумываясь бросился на шум, выхватив из кобуры пистолет. Оперативники поспешили за командиром, озираясь по сторонам и спотыкаясь о битый кирпич. Сначала они увидели худенькую бледную девочку лет шести или семи с коротко остриженными, давно не мытыми волосами. Платье ее было порвано на плече, чулки сползли с худеньких коленок. Ребенок лежал среди камней и поломанной мебели и рыдал, невнятно выкрикивая какие-то слова по-немецки.

Что тут произошло, стало ясно почти сразу. В темном углу разрушенного коридора на кирпичах сидел подросток в черной запыленной форме гитлерюгенда[1]. Даже его волосы были в пыли, а на ногах стоптанные, явно с чужой ноги ботинки с порванными и грубо связанными узлами шнурками. Паренек жадно ел из котелка прямо рукой, обжигаясь и давясь. Рядом на камнях лежал автомат. Было понятно, что этот мальчишка только что отобрал котелок с едой у девочки. А она ведь его несла кому-то. Судя по всему, тому, кто сам не мог идти к полевой кухне русских солдат.

Увидев русских, мальчишка весь собрался в комок, сжался, глядя на офицеров не столько с ненавистью, сколько с ужасом. Немец вдруг выронил котелок и схватил автомат. Оперативники бросились в разные стороны, пытаясь укрыться от пуль за стенами. И тут же вдогонку им ударила длинная автоматная очередь. Коган прыгнул в укрытие последним, задержав взгляд на несчастной девочке. Эта заминка едва не стоила Борису жизни — одна пуля едва не чиркнула его по погону, а вторая сбила с головы фуражку. Падая, Коган отполз в сторону и попытался понять, кто же из его товарищей ближе всего к девочке.

Шелестов и Сосновский были рядом, когда немецкий мальчишка открыл по ним огонь. Максим машинально взвел курок пистолета, прикидывая расстояние до ближайшего разбитого дверного проема. Если проскочить туда, то удастся зажать этого дурака с двух сторон. И тогда можно или заставить его сложить оружие, или ликвидировать. Учитывая ситуацию, они имели на это полное право. Но Сосновский схватил командира за рукав гимнастерки, удерживая за грудой битого кирпича, и крикнул по-немецки:

— Прекрати стрелять, брось оружие!

— Не возьмете! — истерично крикнул мальчишка. — Хайль Гитлер!

— Ах ты, щенок, — зарычал Шелестов, и тут новая очередь прошла по верху груды кирпича возле его головы, заставляя снова сползти вниз и не выставлять голову.

— Подожди, — снова дернул командира за рукав Сосновский и закричал парню: — Дурак, ты никому не нужен! Твой Гитлер застрелился, вермахт капитулировал. Брось автомат и иди домой к матери!

— Врете, врете! — кричал мальчишка, продолжая стрелять короткими очередями.

И вдруг его автомат замолчал, как будто захлебнулся. И сразу же в той стороне, где немец только что стрелял, прижимаясь спиной к стене, раздался какой-то шум, посыпался мусор и осколки кирпича. Сосновский и Шелестов переглянулись и бросились вперед, разделившись так, чтобы дистанция между ними была хотя бы метра три. Но стрельбы больше не было, а в полумраке пыльного угла развалин происходила какая-то возня. Короткий возглас, кто-то тонко вскрикнул от боли, а потом раздался недовольный голос Буторина:

— Ах ты, волчонок! Зубы-то какие крепкие…

Автомат валялся в стороне на кирпичах, под сапог попался немецкий армейский штык, а потом Буторин встряхнул за шиворот и поставил на ноги отчаянно сопротивляющегося паренька. Одна руки Виктора сжимала воротник куртки мальчишки, а вторая — запястье его правой руки. Шелестов и Сосновский подошли, засовывая свои пистолеты в кобуры на ремне. Немец сник и перестал дергаться. В тишине развалин слышно было только, как он яростно шмыгает носом.

— Можете убить меня, — прошипел мальчик по-немецки.

— Ты так хочешь умереть? — спросил мальчика Сосновский. — А кто страну восстанавливать будет, кто будет заботиться о немцах, кто их накормит? Фюрер ваш застрелился, его подручные разбежались, и остались только такие, как ты, женщины и старики. Ты хоть понимаешь свою ответственность перед страной? Не стрелять надо, а кормить, одевать, строить!

Мальчишка поднял недоуменный взгляд на русского офицера, который так хорошо говорил по-немецки, как настоящий уроженец Берлина. А потом его взгляд устремился куда-то между русскими. И тогда мальчишка нахмурился еще больше. Оперативники обернулись и увидели, что Коган ведет к ним за руку ту самую девочку, чей крик привлек их внимание. Борис подвел плачущую девочку, поднял с камней котелок, из которого содержимое вылилось на строительный мусор, а потом поднес его к самому лицу мальчишки.

— Кто так поступает? — спросил Коган по-немецки. — Немецкий юноша, который хочет защищать свой народ? Или так поступают варвары, которые напали на цивилизованную страну? Кто отнимает еду у ребенка? Ты? И кто ты после этого? Кому она несла котелок с супом?

— Дедушке… — прошептала девочка и, неожиданно повернувшись, уткнулась лицом в гимнастерку Когана и заревела снова.

Это было так удивительно, с таким доверием к сильному человеку, просто к тому, кто сейчас мог помочь, кто пожалел в безвыходной ситуации, для кого ее беда, ее горе было разрешимо. И мальчишка, который только что стрелял в русских, в тех, кто захватил его город, убивал немцев, вдруг увидел совершенно другую картину. Они не убили его самого в ответ на стрельбу из автомата, они пожалели девочку, они сейчас смотрели строго и ругали его, как это когда-то делал его школьный учитель. И все это уже не было похоже на войну. Куда-то далеко улетели эхом призывы доктора Геббельса из радиоприемников, грохот артиллерии, лязг танковых гусениц на улицах столицы, визгливый голос наставника его группы в гитлерюгенде. Всего этого уже не было, и почему-то даже не особенно верилось, что все это было. Просто этому мальчику всю его жизнь втолковывали о расовом превосходстве немцев, а потом две недели страшных боев — и его ненависть выплеснулась в эти автоматные очереди. Но перед ним были дяденьки, которые ругали его и стыдили, а потом пожалели немецкую девочку. А он отнял у нее суп. Хотя клялся защищать таких, как она. Помутившийся разум вдруг стал проясняться. И он снова стал тем самым мальчишкой-школьником, а взрослые так и остались взрослыми людьми, которые всё решали, за все отвечали и делали этот мир таким, каким он им был нужен. А он мальчишка, и больше ничего.

Он шел, спотыкаясь. И когда русские вывели его на улицу и посадили на камни, тот самый черноволосый вернулся к кухне, и ему налили снова котелок супа. И потом русские потащили его вместе с девочкой куда-то в развалины. И там в доме без стены, на кровати они нашли старика. Беспомощного, с трясущимися руками и слезящимися глазами. И русские заставляли его смотреть, как эта девочка, хлюпая носом и шепча какие-то добрые и нежные слова, кормила дедушку с ложки и вытирала платком ему подбородок. Мальчик смотрел, как девочка, пытаясь выразить благодарность, приседала в книксене и все тараторила слова благодарности господам офицерам. А когда ее стали расспрашивать, она снова расплакалась и рассказала, что отец ее не вернулся с фронта, а мама пропала во время бомбежки. И она осталась одна с дедушкой и кормила его, пока не кончились продукты. А потом она пошла искать еду и увидела кухню и немцев, которым наливали суп, и ей налили. Ей даже дали для этого свой котелок чужие солдаты. Шелестов смотрел на этого немецкого парня и физически ощущал, как у того в голове переворачивается мировоззрение в связи с тем, что он увидел. Орды дикарей, которые придут и будут все уничтожать, убивать, насиловать, грабить, пожирать детей, плясать на костях немцев, вдруг превратились в нормальных людей. Да, строгих, но понимающих, что такое человечность, уставших от войны, но готовых и дальше сражаться за свои идеалы, ради своих целей, за свой народ. А вот немцы… такие, как вот этот паренек, они тут были лишними, они были тенью прежнего страшного мира, его страшного конца.

— Что за мальчишка?

Майор Крапивин из городской комендатуры встречал группу на аэродроме, помогал устроиться. Сейчас, увидев Шелестова и его товарищей на камнях неподалеку от полевой кухни, он остановил мотоцикл и подошел к оперативникам.

— Знакомая публика? — спросил Шелестов.

— Да, пока еще встречаются, приходится вылавливать. Фанатики.

— Пороть их надо, — буркнул Буторин, — как у нас пороли во все времена. Теперь уже поздно.

— А мне кажется, что этот многое уже понял, — покачал Коган головой. — В каком-то смысле он уже сам себя выпорет бессонными ночами и горячим стыдом.

Крапивин смотрел на немецкого парня, как тот смотрит на город, на немцев: и тех, кто помогает расчищать улицы, и тех, кто стоит в очереди за пищей, как он опускает голову и кусает губы. Явно не то ожидал увидеть этот паренек после прихода Красной армии. И майор из комендатуры решил за всех. Он повернулся и крикнул по-немецки:

— Густав! Подойдите сюда, пожалуйста!

От группы немцев, грузивших обломки бревен на машину, отделился высокий пожилой человек в длинном черном пальто и с седыми кайзеровскими усами. Он подошел, вытирая ладонью лицо. Не вытянулся перед русским офицером, не щелкнул с готовностью каблуками. Было в этом старике и какое-то достоинство, и понимание.

— Да, господин майор?

— Густав, вы знаете этого парня?

— Нет, он мне незнаком. — Старик оглядел паренька с головы до ног и нахмурился, он наверняка понял по его одежде, к какой организации тот принадлежал.

— Возьмите-ка вы его под свое покровительство, Густав. Запутался паренек, но, кажется, он начал многое понимать. А у вас он прозреет, по-другому станет смотреть на новый мир без нацизма.

Старик постоял возле русских офицеров, глядя на парня, потом вздохнул и кивнул ему:

— Пойдем со мной.

Паренек удивленно посмотрел на Густава, поднялся. Потом непонимающе оглянулся на русских, но Шелестов махнул ему рукой.

— Иди, иди! С Густавом. Будешь работать с ним: помогать людям, город восстанавливать. И страну.

— Товарищ подполковник, — Крапивин бросил взгляд на наручные часы, — вас срочно просит прибыть к себе генерал Берзарин.

Платов в Москве шел по коридору в сторону кабинета Берии, здороваясь по пути с коллегами. Внешне он был спокоен. Никто не мог похвалиться, что видел комиссара государственной безопасности хоть раз в жизни раздраженным, взбешенным. А тем более напуганным, расстроенным. В феврале 1944 года одновременно со своими прочими обязанностями ему пришлось возглавить отдел «С», который занимался агентурной работой и обобщением материалов по атомной проблематике. А в мае 1945 года ему пришлось возглавить отдел «Ф» НКВД СССР. Сейчас, когда война закончилась, очень важно было активизировать работу с гражданами СССР на территории Восточной Европы и побывавшими в плену или интернированными. Это предполагало большой объем агентурной работы, чисто проверочной: проверка и фильтрация репатриируемых советских граждан и граждан союзных и нейтральных государств.

И сейчас Платов шел к Берии с докладом о том, что группа «Химера» уже двое суток не выходит на связь. Петр Анатольевич снова и снова прокручивал в голове последнюю информацию. Ничто не предвещало провала, могла произойти только случайность, одна из тех, которые предвидеть невозможно. Но это слабенький аргумент в докладе руководству…

— Разрешите? — Платов открыл дверь и замер на пороге.

В кабинете Берии горели все светильники и люстры. Там было светло как днем, и это радовало. Будь сейчас в кабинете наркома полумрак, и снова накатит сонная вялость, снова начнут утекать последние силы. Берия только что вернулся с ночного совещания Государственного комитета обороны и теперь сидел за столом и что-то быстро писал на листе бумаги. Платов подумал, что у Берии может быть очень мало времени и доклад ограничится общими сведениями и до дела «Химеры» не дойдет. Но нарком поднял ясные внимательные глаза на Платова и бросил на стол карандаш. «Двужильный, — подумал комиссар госбезопасности, — точно двужильный».

— Садись, Петр Анатольевич! — приказал Берия, убирая лист бумаги, на котором писал, в верхний ящик стола. — Ситуация накаляется, становится все сложнее. А мы-то мечтали, что закончится война и сразу отдохнем. Мечтали? А вот не вышло отдохнуть, все только хуже становится. Инженеры проекта ФАУ, по нашим сведениям, попали к американцам, атомный проект утекает между пальцами… Что у тебя? Какие сведения от группы «Химера»?

«Ну, вот и все, — мрачно подумал Платов. — И здесь неприятность, и здесь у нас не получилось. Сломали хребет нацизму, а сливки вместо нас снимает Запад». Но Петр Анатольевич сразу же взял себя в руки и отогнал мрачные мысли. «Какого черта я распустил сопли!» Множество чертежей, проектная документация по ФАУ у нас, есть образцы, есть двигатели, есть немецкая аналитика по неудачам, аварийным пускам. А Курчатов активно использует немецкие достижения по атомному проекту. Немецкие специалисты уходят на Запад? Да к черту их! Наши лучше, наши пойдут дальше. Ведь немцы уперлись в стену, и мы знаем, почему и на какой стадии. Но с «Химерой» все плохо, а я даже не знаю, что это за проект. Все случилось так быстро: приказ, оперативно собранная группа, которую передали опытному разведчику, шесть лет проработавшему в Германии…

— «Химера» двое суток не выходит на связь, товарищ нарком, — спокойно ответил Платов, хотя внутри у него все сжалось от неприятных предчувствий.

Выражение лица Берии не изменилось. Он по-прежнему смотрел на Платова, только глаза его стали другими. В них отразилась смертельная усталость от этой войны, запрятанная так глубоко, чтобы не мешать работать, чтобы изо дня в день искать решение, принимать на себя нелегкую ответственность и работать, работать, работать. Сутками, несмотря на то, ночь сейчас или день. И каждую неудачу пропускать через себя, чтобы четко понять, где ошибся ты, а где другой. Можно ли еще доверять, какой объем работы можно доверять, на что вообще еще способен человек, который с тобой рядом, который делит эту ответственность, не оглядываясь на нее, не щадя себя.

— Двое суток, — повторил Берия. — Что они могли успеть за эти двое суток, где они сейчас могут быть и что могло произойти? Провал, случайность, утечка?

— Самолет взлетел пятьдесят два часа назад. Через три часа группа должна была высадиться на перевале Гросглокнер, в двух километрах севернее деревушки Хайлензиль. Кодовое слово в эфире не прозвучало. Это может означать и авиакатастрофу при посадке или то, что самолет сбит истребителем союзной авиации.

— Может означать и то, что рация была уничтожена в горах, — ледяным тоном добавил Берия. — Ты говорил, что группу формировали из людей, имеющих горную подготовку? Маловероятно, но может быть все. Если уничтожена рация, мы даже не узнаем, дошли они до лаборатории или нет. Ты понимаешь, Петр Анатольевич, что мы с тобой находимся в безвыходном положении? У нас нет другого варианта, другого выхода нет, кроме как захватить Клаусена с его оборудованием и материалами или уничтожить и его, и материалы, и все оборудование. Его не должно быть, не должно существовать. Оно должно достаться нам или должно быть уничтоженным раз и навсегда.

Платов это знал. Они не раз обсуждали все варианты операции по поиску «Голема». «Големом» советская разведка называла проект немецкого ученого Отто Клаусена. Сначала в поле зрения попала деятельность американского математика Норберта Винера. Талантливый ученый, который работал над математическим аппаратом для систем наведения зенитного огня. Он успешно создавал детерминированные и стохастические модели по организации и управлению американскими силами противовоздушной обороны. Но результат превзошел все ожидания. Винеру удалось предложить новую действенную вероятностную модель управления силами противовоздушной обороны.

Но не это взволновало советских ученых и разведку, когда стали понятны перспективы этих изысканий. В первых статьях Винера, в его первых докладах в научном сообществе прозвучало слово «кибернетика». Слово, понятие, которое американский ученый обосновывал как управление и связь в животном и машине. Винер был одним из первых исследователей стохастических и математических шумовых процессов, внес вклад в область электронной инженерии, электронной связи и систем управления.

А ведь все началось с обработки сигналов, с так называемого фильтра Винера — идеи, предложенной Винером несколько лет назад и опубликованной в 1942 году в виде засекреченного документа. Его цель — уменьшить количество шума в сигнале, сравнивая его с оценкой желаемого сигнала без шума. Винер разработал этот фильтр в своей лаборатории для предсказания положения немецких бомбардировщиков по отражениям радиолокационного сигнала. В результате возникла математическая теория предсказания будущего наилучшим образом на основе неполной информации о прошлом. Это была статистическая теория, включавшая в себя приложения, которые, строго говоря, не предсказывали будущее, а лишь пытались удалить шум. Да, работы Винера, его исследования и последующая теория касались только аналоговых сигналов. Но советские ученые уловили главное — то направление, куда ушел Отто Клаусен, — перспективу формализации понятия обратной связи, имеющей множество последствий для инженерии, системного управления, управления информацией, биологии, философии и организации общества. Немец был хорошо осведомлен о работах Винера. Он нашел свой путь — создание аппаратуры, которая не ограничивалась шифрованием и дешифрованием сигналов. Она вычисляла результат того или иного явления, процесса, создавала математическую модель. Использование результата исследований Клаусена, тем более если их совместить с достижениями Винера, давало такое чудовищное преимущество стране — обладателю этих достижений, что результаты следующей войны страшно было даже представить. А то, что она неизбежна, хорошо понимали и Берия, и Платов. Поэтому решение было однозначным — поиск и захват Клаусена с его материалами и оборудованием либо уничтожение. Лаборатория находилась в Австрийских Альпах. Немецкий ученый не хотел попасть в руки советской разведки и намеревался выйти через горы к американцам в зону оккупации союзников. Ему удалось наладить связь, и теперь Клаусена должны были встретить американские коммандос из CIC[2] в районе Инсбрука. Слишком поздно удалось установить, где находится лаборатория, слишком поздно была получена информация о намерениях Клаусена уйти к американцам. На подготовку и начало операции по перехвату времени было катастрофически мало. А теперь еще и не вышла на связь группа, которую Платов отправил за Клаусеном. Шесть человек во главе с опытным разведчиком, который несколько лет работал в Берлине. С ним двое из его берлинской группы и четыре человека из привлеченных подпольщиков-антифашистов.

— Какие есть предложения? — Берия откинулся на спинку стула и принялся барабанить пальцами по крышке стола. Было понятно, что без предложений не обойтись, что операция важна, но посылать без подготовки другую группу — это значит заведомо отправлять людей на смерть. И практически без шансов на успех. Платов это знал, Берия тоже это прекрасно знал. Знал, но все же задал вопрос:

— Какая там сейчас может быть обстановка? В той части Австрийских Альп, куда мы не дошли?

— Сложная, — заговорил Платов, вспоминая карту горной страны. — Войсковых операций там никто не проводил, да и соваться туда частями и соединениями — дело гибельное. Союзники проникают в предгорья Альп и к крупным городам своими небольшими поисковыми отрядами, разведгруппами. Через Альпы в зону оккупации союзников отходят разрозненные фашистские группы. В основном эсэсовцы, которые хотят сдаться в плен американцам, а не нашим войскам.

— В Австрию? — Берзарин молча уставился на Шелестова.

Максиму сразу стало понятно, что военному коменданту в Берлине приходилось решать множество проблем, в том числе и таких, которые решить было, казалось, невозможно. Но Николай Эрастович решал их: он организовал пункты выдачи пищи для населения с помощью армейских полевых кухонь, он организовал бесплатную выдачу молока немецким детям. При нем заработали муниципальные власти из числа старост, которых он утверждал. Расчищались улицы, собирались инвалиды и дети, оставшиеся без родителей, была налажена медицинская помощь населению. Удалось предотвратить опасные эпидемиологические ситуации. Максим еще не знал тогда, что комендантом Берлина генерал-полковнику Берзарину удастся пробыть всего 54 дня. Трагедия прервет жизнь этого деятельного, умного человека, которому будут благодарны жители освобожденной от нацистов столицы.

Комендант молчал меньше минуты, потом потянулся к телефону. Связисты дважды переключали его на разных абонентов, пока наконец Шелестов не услышал:

— Виктор Семенович! Вот ты где! Слушай, ты мне срочно нужен… Да, давай, я жду тебя.

Буквально через пять минут в кабинет вошел молодцеватый офицер с седыми висками и погонами генерал-майора авиации. Без удивления генерал подал руку Шелестову и выслушал вопрос Берзарина.

— Из Берлина в Вену? Вдоль всей линии фронта? Это почти семьсот километров — не больше трех часов лета. И нужно будет оповещение по всему маршруту, иначе могут и сбить.

— За это не беспокойтесь, — пообещал Шелестов. — Дадите маршрут, бортовой номер, и Москва оповестит по всем бывшим фронтам. Еще и истребители сопровождения поднимут. На борт надо взять четверых пассажиров без груза.

— Ладно, раз такая надобность, — задумчиво ответил летчик. — «Ли-2» с полной заправкой подойдет. Через Прагу. В Австрию у нас 3-й Украинский фронт входил. Я так понимаю, вам садиться надо не на центральном аэродроме с оркестром и знаменами? Я свяжусь, и посадят вас на армейском временном аэродроме в пригороде. Четыре летных комбинезона вам приготовят…

Это он хорошо сообразил, подумал Шелестов о генерале, понял, что дело секретное и лететь нам с погонами майоров и подполковника не стоит. Через час пришло сообщение из Москвы о том, что командование 1-го Белорусского, 1-го, 2-го и 3-го Украинских фронтов предупреждено о прохождении самолета «Ли-2» ВВ с бортовым номером 53. И еще через тридцать минут самолет поднялся в воздух. Второй пилот, когда самолет занял свой эшелон, вышел из кабины и прокричал Шелестову сквозь гул моторов, указывая пальцем в сторону иллюминатора:

— Нас будет сопровождать звено «лавочкиных» до Праги. Там нас примет другая авиагруппа до самого места.

Попутного ветра не было, но в целом погода оказалась подходящей, и самолет дошел до места за два часа сорок минут и опустился на аэродром южнее небольшого австрийского городка Брук. Снаружи темнело. Через иллюминаторы были видны зеленые вершины гор на фоне еще пока светлого неба. Как только винты остановились, к самолету подъехал «Виллис», крытый брезентом. Командир экипажа вышел к оперативникам.

— Прибыли, товарищ подполковник. Это за вами.

Около автомобиля стоял высокий плечистый офицер в накинутой на плечи плащ-палатке. Он дождался, когда четверо в летных комбинезонах спустятся по железному трапу, подошел и, козырнув, представился:

— Заместитель начальника отдела СМЕРШ 5-й ударной армии майор Борович! Вы подполковник Шелестов? Мне приказано поступить в ваше распоряжение. Комиссар госбезопасности Платов ввел меня в курс дела по ВЧ-связи три часа назад.

Шелестов мысленно вздохнул, но внешне не подал виду, насколько его тяготила такая вот «гонка». Такого рода поспешность редко приводит к положительным результатам. Чем тщательнее и аккуратнее спланирована операция, тем больше шансов на успех. А здесь… Хотя Шелестов не мог не оценить таланта Платова готовить операции в самых сложных условиях. В том числе в условиях дикой нехватки времени и недостатка информации. Вот и сейчас он сумел предусмотреть многое, находясь там в Москве, но держа руку на пульсе тайных событий.

— Хорошо, майор. — Шелестов бросил взгляд на наручные часы. — Нам нужна комната здесь, на территории аэродрома. Пусть даже армейская палатка, но выезжать сейчас за ограждение на глазах у посторонних мы не будем. Следующее, что вы должны сделать, — доставить сюда гражданскую одежду для нас, карту Альп…

— Есть, готово. Сейчас доставим сюда, — с готовностью кивнул Борович.

— Желательно аэрофотоснимки территории, — вставил Буторин, — основных перевалов, дорог, наиболее крупных поселений в горах.

— Уже приготовили, — кивнул майор. — Сейчас доставим. Я просто полагал, что вы разместитесь в городе, но сейчас всё доставим сюда.

Решение о том, где разместить группу, было принято мгновенно. Из строений, которые использовались военными для работы аэродрома и всех его служб, пригодными для жилья были лишь пять деревенских домов. В них располагался штаб, помещения для летчиков, радиоузел, столовая. Учитывая, что группе Шелестова помещение нужно было всего на несколько часов, «выгонять» кого-то на улицу не стоило. Еще и в целях секретности. Для временного пристанища Борович быстро приспособил небольшой сенной сарай на краю поля. Группа, ничем особенно не выделявшаяся своими летными комбинезонами, успела перекусить в столовой, где на оперативников никто не обратил особого внимания. На аэродроме часто приземлялись и временно останавливались экипажи. Подразделение истребителей, базировавшееся на аэродроме в последние дни войны, передислоцировали восточнее, ближе к городу.

— А что, очень даже уютно, — заявил Коган, когда они вошли в сарай и увидели стол, несколько стульев, наскоро сколоченную вешалку с гражданскими костюмами и даже большое, в полный рост зеркало.

— Так, теперь Зальцман! — сказал Шелестов.

Борович раскрыл на столе папку и выложил несколько фотографий мужчины средних лет, с внимательными глазами и большими залысинами. Полноватый, с глубокими морщинами на лбу, он создавал впечатление интеллектуала, оторванного от суровой действительности и полностью погруженного в науку. И все же не стоило обольщаться. Зальцман сразу принял нацистскую идеологию, а Гитлера как вождя нации. Почему именно Зальцмана Платов выбрал для прикрытия операции, этих объяснений группа не получила. На них просто не было времени. Идейный сторонник нацизма, которого можно использовать в целях предотвращения еще больших бед для человечества.

— Зальцман несколько часов назад переведен из временного лагеря в замок Альтенмаркт.

— Что это за строение? — сразу стал уточнять Буторин. — Насколько это уединенное место? И самое главное, чем в глазах самого Зальцмана мотивирован этот перевод его как арестанта?

— Альтенмаркт — «Старый рынок». Это небольшой по европейским масштабам замок. Его строил какой-то местный барон как опорный пункт для гарнизона. Замок стоял над торговым путем и призван был, как говорят, охранять купеческие обозы. Ну а позднее другой его владелец передал его во владение сыну или какому-то дальнему родственнику в виде подарка, как опять же гласит местное краеведческое сообщество, на свадьбу или в честь совершеннолетия. Сейчас уже не установить, да и не важно это для наших целей. Замок давно уже стал государственным строением. До войны это было место паломничества туристов, там устраивали фольклорные праздники и создали соответствующий антураж — картины, камины, скульптуры, впечатляющие пыточные камеры с цепями и скелетами. Вроде бы даже что-то имеет и историческую ценность. Во время боев замок почти не пострадал.

— Так зачем же его туда перевели, какое дали объяснение ученому? — продолжил настаивать Коган. — Для нас это важно — естественность событий.

— Зальцман — математик, астроном. Он знаком с Клаусеном, знает его в лицо, как и Клаусен Зальцмана. Мы сказали, что в замке нашли старинную обсерваторию в той части, которую историки не обследовали, потому что она была изолирована каменными блоками. Он заинтересовался и пообещал изучить.

— Хорошо, — кивнул Шелестов. — Убедительно. Оружие с холостыми патронами готово?

— Так точно. Все ценное с исторической точки зрения мы убрали подальше, чтобы не пострадало. Вот схема замка. — Борович развернул на столе большой лист бумаги, и оперативники склонились над чертежом.

Машина выехала с территории аэродрома, когда уже стемнело. Оперативники были одеты соответственно предстоящему делу и так, чтобы не выделяться среди гражданского населения потом. Обычные ботинки, правда, на крепкой подошве, брюки, куртки — у кого кожаная, у кого вельветовая или шерстяная. Два вещевых мешка и один небольшой рюкзак местного производства. У каждого немецкий автомат, пистолет и по большому складному ножу, который может быть и помощником для выживания, и оружием, если придется. Замок уже вырисовывался своими башенками на фоне звездного неба, а Шелестов в который раз прокручивал в уме предстоящую операцию.

Зальцман. Август Зальцман — ученый, не отказавшийся от своих убеждений и после того, как его арестовали для установления личности и причастности к нацистским преступлениям и заключили во временный лагерь. Это важно, что не отказался, но, по рассказам Боровича, немец чисто умозрительно поддерживал нацистскую идеологию. Фактически он не имел дел с нацистами, не видел концлагерей, еврейских гетто, сожженных городов. Иными словами — теоретик. А значит, он должен тяготеть ко всему, что сулит возрождение великой немецкой нации и ее могущества. На первых порах этого хватит. Тут Платов был, как всегда, прав.

Звуки патефона стали слышны даже на расстоянии в несколько сот метров. Борович, сидя на водительском сиденье, оглянулся на оперативников и многозначительно улыбнулся.

— Они еще засветло начали, — пояснил он.

Когда машина остановилась и Борович выключил двигатель, то звуки, доносящиеся со стороны замка, стали слышнее. Оперативники собрались вокруг командира, готовя оружие к бою. Шелестов с Боровичем сверили часы.

— Ну что, ровно через десять минут начинаем, — сказал Максим.

— Есть, удачи вам, — кивнул майор и побежал к замку.

Собственно, этот замок как таковым и не являлся: ни высоких стен с бойницами, ни сторожевых башен, ни рва с подъемным мостом. Просто старинный каменный дом с толстыми стенами и узкими окнами, напоминающими бойницы. Внутренний двор имелся, но огорожен он был деревянным забором. И сейчас здесь, за этим забором горел огонь костра, лилась музыка из патефона, а громкие мужские голоса явно давали понять, что во дворе происходит самая настоящая русская пьянка. Еще бы — конец войне, охрана какого-то никому не нужного замка, да еще вдали от города, не требуется. Такой повод, тем более что кто-то или спирт раздобыл, или добрался до чужого винного погреба.

Шелестов вышел к костру, поднял ствол автомата и дал длинную очередь в воздух. Красноармейцы, находившиеся у костра, с криками «Фашисты, немцы, тревога!» бросились в разные стороны. Коган и Буторин обходили костер с двух сторон, стараясь двигаться вдоль стен. Сосновский, стреляя короткими очередями, бежал напрямик к двери, ведущей в замок; открыв ее, он забежал в длинный темный коридор и, поморщившись, дал еще две короткие очереди, которые больно ударили по ушам в замкнутом пространстве. Коридор, несколько дверей, некоторые открытые. Сосновский хорошо знал, в какой глухой комнате держали немецкого ученого, но все равно демонстративно проверял все комнаты, ударом ноги открывая двери, стреляя короткими очередями. Главное было не перестараться, не заглушить шум снаружи. А там продолжали стрелять и кричать.

Ну, вот и нужная дверь. У нее ждал немолодой красноармеец, искусно вымазанный куриной кровью. Сосновский одобрительно кивнул и выстрелил дважды. Красноармеец, судя по всему, хороший театральный актер, упал на пол, свалив спиной тумбочку. Он лежал и смотрел на Сосновского, его нога подергивалась в агонии, а рука нащупывала валявшийся рядом автомат. Михаил отодвинул засов и распахнул дверь.

Встревоженный Зальцман стоял сбоку от окна и, вытянув шею, пытался понять, что происходит во дворе. Но все события развернулись в другой его части, поэтому пленник ничего не видел, а только слышал звуки скоротечного боя, теряясь в догадках, что же происходит. И когда дверь резко открылась, ученый испуганно отшатнулся к стене, глядя на вошедшего человека в гражданской одежде и с автоматом в руках.

— Доктор Зальцман, быстро выходите отсюда! — по-немецки приказал этот человек. — Скорее, вас ждет машина!

— Что происходит? Кто вы такие? — с недоверием в голосе стал требовать ответа немец.

— Штурмбаннфюрер Клаус Шустер, — представился Сосновский. — Я возглавляю одну из групп, которые по приказу рейхсфюрера спасают немецких ученых. Поторопитесь!

— Спасаете? — недоуменно пробормотал ученый. — Здесь, в тылу у русских армий? Когда все уже закончилось? Мне казалось, что уже никому нет дела…

— Да идите же! — раздраженно бросил Сосновский. — Из-за нашего шума сейчас здесь точно появится половина русской армии.

— Да-да, конечно, — поспешно закивал Зальцман, повинуясь незнакомцу, который буквально потащил его за рукав в коридор.

Здесь ему сразу попался на глаза окровавленный «умирающий» русский солдат. Во дворе догорал костер, возле которого распростерлись еще четыре тела в советской форме. Мужчина с седым ежиком волос под черным беретом обходил тела и добивал еще живых выстрелом из пистолета. Смотреть на это, на то, как дергались тела еще живых солдат, было для ученого неприятно, и тот сразу отвернулся. Возле американского «Доджа» с натянутым брезентом их ждали еще двое вооруженных мужчин, тоже одетых в гражданское. Когда четверо незнакомцев забрались в машину вместе с Зальцманом, ученый наконец осознал происходящее до конца. Война закончилась, завершились кровопролитные бои на фронтах, но эти люди еще сражаются. Они рискуют жизнью, выполняя задания лично рейхсфюрера. Почему? Да потому что рейх не погиб, он не сломлен, и ученых спасают и куда-то вывозят. Значит, есть будущее.

— Через Альпы мы доберемся до американской оккупационной зоны, — как будто поняв мысли ученого, пояснил Шустер. — Мы отвечаем за вас и не можем позволить, чтобы ваш ум, ваши мозги оказались в распоряжении русских.

Когда машина скрылась в ночи и не стало слышно звука ее мотора, Борович вышел во двор и посмотрел на тела. Картина была эффектной, но спектакль еще не закончился.

— Не шевелиться, не шевелиться, — строго сказал майор. Он вполне мог предположить, что неподалеку окажется какой-то наблюдателя, интересующегося судьбой Зальцмана, который правильно предположил, что этот странный перевод профессора в замок Альтенмаркт не случаен, что русские задумали какую-то хитрую игру с ценным немецким профессором. Если такое и возможно, то пусть этот наблюдатель будет уверен в том, что профессора выкрали немцы, специальная и хорошо подготовленная группа СД.

Два «Студебеккера» с солдатами прилетели через пятнадцать минут и остановились неподалеку от замка. Автоматчики побежали осматривать местность, держа оружие наготове, послышались команды офицеров. Машины стояли так, чтобы фары освещали лишь часть ворот и местность перед машинами. Осмотр закончился быстро, и солдаты потащили на плащ-палатках тела «убитых». Их укладывали в кузова грузовиков. И только после того как был опущен брезент и машины уехали, оставив солдат для охраны места происшествия, Борович с довольным видом посмотрел на часы. Пора докладывать. Он сел в «Виллис» и завел мотор. Меньше чем через час его машина въехала на территорию аэродрома.

Под обстрел они, конечно, попали. Наверняка командир советской части получил соответствующий приказ, а может быть, у него на позициях боевого охранения дежурили оперативники СМЕРШ. Возможно. Но от случайностей никто не застрахован, и любая шальная пуля могла оказаться роковой для кого-то из группы Шелестова или даже для немецкого ученого. И как это ни цинично звучит, если погибнет кто-то из твоих товарищей — это потери во время операции. А если погибнет немецкий ученый — это провал. Провал всей операции.

Но теперь советские позиции были позади, а впереди только горы, горные долины и перевалы, альпийские деревушки. Одним словом, труднопроходимые участки Австрийских Альп, куда не дошли войска союзников, но где еще пробирались в поисках спасения отдельные гитлеровцы или целые подразделения эсэсовцев. Утром здесь, на восточном берегу реки Энс, группа Шелестова встретила таких вот «окруженцев», которые хотели сдаться в плен американцам, а не русским. Три офицера гестапо и несколько солдат открыто говорили Сосновскому, что в советском плену их ждет неминуемый расстрел, а американцы и англичане ждут их с распростертыми объятиями. Потому что кто-то должен и дальше воевать со Сталиным.

Шелестов развернул на капоте машины австрийскую карту. Уже недалеко перевал Гросглокнер — место, где должен был приземлиться самолет группы «Химера». В воздухе, еще сыром после недавнего дождя, разлита обманчивая тишина. Где-то там, в горах, за перевалами еще прятались недобитые группы эсэсовцев, но здесь, в долине, война уже кончилась. Пахло сырой землей, прелой листвой и гарью — эхо пожаров в предгорьях, на востоке. Сегодня утром группа Шелестова удачно соединилась с колонной из трех легковых «Хорьхов», вымазанных защитной краской.

Оперативники вместе с немцами остановилась у полуразрушенного моста. Буторин прошел вперед и осматривал вместе с гестаповцами повреждение. Если проехать не удастся, то придется дальше идти пешком. Наконец Шелестов увидел, как немцы потащили к мосту два небольших бревна, валявшихся возле дороги. Места были еще довольно лесистые. По осени тут спилили два дерева, но не успели пустить их на дрова. Теперь очищенные от веток и коры бревна очень пригодились. Сосновский с Коганом поспешили помочь, а Шелестов остался с профессором. Через час тяжкого труда удалось совместными усилиями уложить бревна на поврежденный участок моста и набросать на них разобранный дощатый настил. Теперь очень осторожно, но проехать было можно. Машину за машиной немцы перегоняли на другой берег реки и только потом садились в них. Последним перебрался «Додж» советских оперативников.

— Ну как? — отведя Сосновского в сторону и кивнув на немцев, тихо спросил Шелестов по-русски.

— Нормально. Ребята молча работали, палец никому не придавили, никто по-русски не ругнулся, — чуть улыбнулся Михаил. — Мы без документов, но нас не подозревают, а в этой компании безопаснее ехать. Так что я предлагаю держаться вместе с этими гестаповцами. Их сейчас, как я понял по разговорам, не тайные дела интересуют, им хочется выбраться отсюда любой ценой, и наши четыре автомата рядом их очень устраивают, если появится опасность встретиться с русскими.

Машина шла на пределе, виляя между валунами, промоинами и даже попадавшимися воронками. За рулем сидел молчаливый Коган, рядом с автоматом наготове Буторин. Шелестов, Сосновский и профессор сзади на боковых сиденьях «Доджа». Все трое то и дело нагибались, чтобы через лобовое стекло посмотреть на окружающие ландшафты. Профессор молчал с самого утра, вцепившись пальцами в сиденье под собой. Молчание становилось тягостным. Наконец Зальцман заговорил. Голос у него был сухим, скрипучим, как шелест осенних листьев.

— Скажите, герр штурмбаннфюрер… — Он запнулся, глядя на профиль Сосновского. — Мы проиграли. Не просто войну. Мы проиграли всё.

Михаил молчал, давая профессору выговориться.

— Великая Германия, тысячелетний рейх… — Зальцман горько усмехнулся. — Разбита какими-то русскими мужиками. Как это могло произойти? Где наш хваленый немецкий порядок, величайшая культура? Где наша математика, где наши непобедимые танки? Русские переломили нам хребет. Простой варварской силой.

Ученый замолчал, глядя в окно на темнеющие силуэты гор. Сосновский снова промолчал, слушая Зальцмана. Надо понять этого человека, обязательно понять и найти общий язык. Он должен помочь опознать Клаусена, он должен помочь выглядеть группе Шелестова своими среди немцев. Им должен поверить и Клаусен. Хотя бы в первые минуты и часы их встречи, когда его попытаются похитить, увезти с собой под видом немцев. Свою роль они должны играть долго, как можно дольше.

— И что теперь будет с нами? С немцами? — продолжал ученый, и в голосе его зазвучала надрывная нота. — Весь мир будет нас ненавидеть. Сжигать, травить, как бешеных собак. Американцы… они уже смотрят на нас свысока, как на прокаженных. Они будут нас презирать за нашу слабость, за то, что мы дали себя победить этим… этим азиатам.

Сосновский решил, что пора начать отвечать, вступить с этим человеком в диалог. Не поворачивая головы, глядя вперед через стекло, Сосновский заговорил:

— Вы думаете, герр профессор, что они будут вас презирать?

— А разве нет? — Зальцман повернулся к нему. — Мы проиграли. Мы в дерьме. Они будут тыкать в нас пальцами. А русские… Русские будут мстить. За Сталинград, за свои пепелища. И они правы! Мы это заслужили!

Профессор выглядел неважно. Мешки под глазами, всклокоченные волосы, дрожащие руки. Зальцман вдруг схватился за голову.

— Стоят ли мои мозги таких усилий? — выкрикнул он с отчаянием. — Зачем вы меня спасаете? Чтобы я строил ракеты для новых господ? Чтобы американцы пользовались моими формулами, а потом выбросили меня, как использованный патрон? Может быть, проще… — Он понизил голос до шепота: — Проще сейчас остановить машину, выйти и сдаться русским. Которые едут с той стороны. Пусть расстреляют. Это будет честно. Закончить эту бессмысленную суету… Все равно конец один.

В машине повисла тяжелая тишина. Слышно было только урчание мотора и шорох гравия под колесами. Шелестов медленно повернул голову. В полумраке его глаза блеснули холодно и спокойно.

— Вы ошибаетесь, герр профессор, — сказал он твердо. — Конец не один. И есть выбор.

Он выдержал паузу, давая Зальцману прочувствовать напряжение.

— Вы математик. Вы должны понимать разницу между нулем и единицей. Между жизнью и смертью. Между забвением и возможностью работать.

— Работать? На кого? — грустно спросил Зальцман.

— На того, кто оценит, — жестко ответил Шелестов. — Русским сейчас не до ваших формул. Им своих академиков поднимать надо. Американцы же… они любят все хватать. Но они умеют ценить тех, кто им нужен. Презрение? — Шелестов усмехнулся. — Презрение будет к слабым, к тем, кто сдался. А вы — сильный. Вы — знание. Знание не презирают. Знание покупают. Или берут силой. Вас мы берем… — он запнулся, подбирая слово, — заботой.

Зальцман вглядывался в лицо своего спасителя, пытаясь понять, о чем думает его собеседник. Но лицо было непроницаемо, как маска. Слишком правильное, слишком жесткое для немецкого офицера, сломленного войной.

— А вы? — вдруг спросил профессор. — Вы, офицер СД, эсэсовец, верите, что для вас есть место в этом новом мире?

Шелестов отвернулся к окну. За стеклом уже клубился туман, поднимающийся из ущелий. Они пересекали бывшую линию фронта.

— Я делаю свою работу, — сухо ответил он. — А вера… вера у каждого своя. Моя работа — доставить вас живым. А там — выбирайте сами. Русские, американцы, смерть в горах… Математик должен уметь считать риски.

Машина нырнула в тоннель. Гул мотора усилился, заглушая мысли. Когда они вынырнули с другой стороны, Зальцман молчал, прижав руки к груди, как будто пытался сберечь в себе что-то важное, ценное. Он уже не спрашивал. Он только смотрел на заснеженные пики, за которыми по ту сторону хребта начиналась зона оккупации союзников. Туда, где его ждали американцы. Туда, где, как он думал, его спасали от русских. Он еще не знал, что русские сидят с ним в одной машине. И что выбор, о котором говорил суровый «эсэсовец», уже сделан за него там, в далекой Москве, в кабинетах на Лубянке.

Колонна «Хорьхов» уходила все выше в Альпы, оставляя позади догорающую Европу и разбитые иллюзии нации, посчитавшей себя великой.

Май 1945 года укрывал Австрийские Альпы обманчивым покоем. Весна уже вступила в свои права в высокогорных долинах: снег держался лишь в глубоких расщелинах и на северных склонах, откуда еще тянуло сырым холодом, но на солнце воздух был напоен запахом оттаявшей земли, хвои и молодой травы. Где-то далеко внизу, в долинах, уже отгремели последние бои, и теперь тишина казалась звенящей, ненастоящей — той тишиной, что бывает только в эпицентре пронесшегося урагана.

Но война, даже объявленная законченной, диктовала свои законы. На дорогах через альпийские перевалы часто попадались те, кто еще не сдался. И когда впереди за очередным поворотом послышался надсадный рев моторов и лязг гусениц, группа Шелестова укрылась за скальным выступом, наблюдая. Стоило десять раз подумать, прежде чем встречаться с озлобленными отчаявшимися эсэсовцами. Мимо них, с востока на запад, к перевалам, ведущим в американскую зону оккупации, текла мутная река отступавших. Скорее это было похоже на остатки потока, какой-то грязный мусор. Уже никому не нужный, но все еще опасный своей «инфекцией», живущими в нем злобными гадами, не только способными, но и жаждущими смертельно укусить, уничтожить, утолить свою жажду мести, ненависти. Это были уже не части вермахта, а озверелые, потерявшие человеческий облик остатки войск СС. Их форма, еще недавно символ «тысячелетнего рейха», была изодрана, заляпана грязью, но каски и автоматы всё еще тускло поблескивали в лучах альпийского солнца. Они шли не строем, а злой, голодной толпой, и страх перед возмездием за содеянное на востоке превращал их в зверей.

— Глядите, — тихо сказал Коган, поправляя висевший на плече автомат. — Добирают последнее, сволочи.

Внизу, в деревушке, прилепившейся к склону горы, творилось бесчинство. Эсэсовцы врывались в дома, вышвыривая на улицу скарб. Им нужна была еда, лошади, повозки, теплая одежда для перехода через холодные перевалы. Жители — старики, женщины, дети — в ужасе жались к стенам, глядя, как солдаты, еще вчера считавшие себя высшей расой, а сегодня превратившиеся в обычных мародеров, выгребают их скудные припасы.

Раздался выстрел. Потом еще один. Кто-то из крестьян попытался спрятать мешок с мукой — его уложили на месте короткой очередью, даже не взглянув на упавшее тело. Эсэсовцы были озлоблены до предела: они знали, что там, за перевалом, их ждет плен, но всё еще тешили себя надеждой, что американцы обойдутся с ними мягче, чем русские. Ради этого призрачного шанса они готовы были переступить через все, даже через жизни своего же народа, почти своего — ведь австрийцы не чужие немцам, они говорят на одном языке, даже Гитлер и тот был австрийцем, но для этих убийц своих не существовало.

Вдруг в одном из дворов раздался пронзительный женский крик, полный такого отчаяния, что даже видавшие виды оперативники вздрогнули. Двое дюжих эсэсовцев с нашивками дивизии «Мертвая голова» на воротниках выволокли из дома молодую женщину. Видимо, женщина пыталась убежать, но солдаты поймали ее снова уже во дворе. Волосы несчастной растрепались, блуза была разорвана, обнажая плечо. Она отбивалась, царапалась, но силы были слишком неравны. Солдаты, тяжело дыша перегаром и злобой, оттащили ее к краю двора к стогу сена, повалили наземь, не обращая внимания на мольбы. Из дверей дома выскочил мужчина — крепкий крестьянин в холщовой рубахе, с перекошенным от ярости лицом. В руке его блеснул топор, зажатый в кулаке с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Скотина! Оставь ее! — заорал он, бросаясь на одного из насильников.

Тот не успел даже обернуться. Удар топора пришелся по спине, но не плашмя, а лезвием, разрубая китель и плоть. Эсэсовец взвыл от боли и упал, но второй, тот, что держал женщину, мгновенно выхватил пистолет. Выстрел хлестнул сухо и резко, расколов весенний воздух. Крестьянин схватился за грудь, удивленно посмотрел на расплывающееся алое пятно на груди и медленно осел на колени, а потом завалился на бок, лицом в пыль.

— Адольф! — закричала женщина, вырываясь. Ее крик перешел в вой, в котором не было уже ничего человеческого.

На шум из дома выбежали старики — родители убитого. Седой как лунь старик с трясущимися руками и его сгорбленная жена. Увидев сына на земле и насильников над невесткой, старик бросился к эсэсовцам, но один из солдат, тот, который не был ранен, даже не глядя, дал короткую очередь из автомата. Старики упали рядом, словно подкошенные косой. Женщина забилась в истерике. Офицер, застреливший мужа, брезгливо оттолкнул ее ногой и поднес пистолет к ее виску. Но второй, раненый, которого его товарищ уже поднял на ноги, прохрипел:

— Хватит патроны тратить. Подпали развалюху вместе с ней. Веселее будет.

С этими словами он достал зажигалку и, шатаясь, подошел к углу дома, где низко нависала соломенная крыша. Тонкая струйка дыма поползла вверх по сухой соломе. Через мгновение вспыхнуло яркое, жадное пламя. Женщина, увидев огонь, вскочила и бросилась в дом, выкрикивая имя ребенка, надеясь вытащить его из огня живым. Эсэсовцы, не оглядываясь, пошли прочь, к своим, которые уже грузили награбленное на телеги. Огонь быстро перекинулся на стены. Крыша рухнула внутрь, подняв сноп искр высоко в небо. Из пылающего проема донесся истошный, душераздирающий крик, но он быстро оборвался, заглушенный гулом пламени.

Оперативники, замершие за скалой, молчали. Зальцман, наблюдавший за событиями, сжал пальцами край скалы так, что пальцы хрустнули, и сделал шаг вперед.

— Что же вы смотрите? — прошептал он. — Вы же по приказу рейхсфюрера, вы же можете остановить все это… ну нельзя же так… Это же звери! Мы же можем…

Сосновский положил тяжелую руку на плечо ученого. Буторин медленно поднял автомат, но Шелестов стиснул его локоть и прошипел со злостью в ухо по-русски:

— Стоять на месте. Мы — офицеры СД, спасающие германского ученого. Наша задача — Зальцман. Если мы вмешаемся, операция полетит к черту. И мы все тут поляжем ни за грош. И Зальцман не дойдет. А он нужен там, — Максим мотнул головой на восток. — Нужнее, чем мы здесь.

А ученый Август Зальцман, пожилой человек в потрепанном штатском пальто, стоял бледный, вцепившись в камень. Он смотрел на пожар, и в его глазах читался ужас не столько даже от смерти людей, сколько от осознания того, до какого состояния пала нация, которую он еще вчера считал великой.

— Все сгорело, — тихо сказал он по-немецки. — Все…

— Идите, герр доктор. — Сосновский двинулся в сторону машины, подталкивая ученого в спину. — Это больше не ваша война. Нам пора.

Они обогнули деревню по верхней тропе. Три «Хорьха» гестаповцев исчезли, видимо присоединившись к остаткам эсэсовской части. Внизу, в долине, продолжалось бесчинство, и черный дым от горящего дома, как зловещий маяк, поднимался к безоблачному голубому небу. Шелестов снова разложил карту на капоте машины. До перевала Гросглокнер было уже не так далеко. Помимо поиска лаборатории, спрятанной где-то в пещерах на высоте полутора тысяч метров, необходимо было попытаться узнать, что случилось с группой «Химера», которая исчезла в этих горах, перестав выходить на связь.

И все же столкнуться с врагом с оружием в руках пришлось. И очень скоро. Никто из оперативников, прошедших и до войны, и во время войны через множество самых серьезных и опасных операций, не сомневался, что путешествие не будет мирным и спокойным. И хотя Платов сумел подготовить все для этой операции буквально за считаные часы, но он не успел, да и не мог успеть подготовить для группы надежные документы. Все четверо шли, что называется, с пустыми карманами. Единственным доказательством, что они свои для отступающих на Запад немцев, было присутствие немецкого ученого и его подтверждение, что эти четверо с боем вырвали его из лап советских военных. И сделано это было по приказу рейхсфюрера Гиммлера. Вообще-то такой приказ был, но он относился к концу 1944 года и касался ученых, специалистов и ценного оборудования, значимых результатов научных исследований, которые при отступлении вермахта на Запад не должны были достаться советской стороне. Но сейчас было не до хронологических нюансов. Все решала здоровая наглость, уверенность в себе и хорошее понимание ситуации.

Буторин вел машину, надвинув берет на самые брови. Яркое солнце слепило глаза, и сейчас очень помогла бы армейская фуражка или гражданская кепка, козырек, который мог бы спасти от слепящих лучей. Дорога стала трудной. Чувствовалось, что не так давно по ней прошла тяжелая техника и дожди разбили колею. Буторин крутил руль, давил на педаль акселератора, выбирая путь поровнее. То и дело по склонам сбоку осыпались мелкие камни, как будто кто-то прятался там или осторожно пробирался среди сосен. Но в целом вокруг стояла тишина. Австрийские Альпы встречали победителей настороженной тишиной, которую нарушал лишь надсадный вой мощного мотора — армейский «Додж» три четверти, урча, карабкался по разбитому серпантину, уходя все выше, к перевалам, ближе к швейцарской границе, где уже, наверное, хозяйничали американцы, а с другой — всё еще бродили разрозненные, озверевшие от голода и безысходности остатки немецких частей.

Все пятеро в машине молчали. Особенно был потрясен убийством семьи профессор, который ежился и закрывал лицо руками, переживая смерть ни в чем не повинных людей. Все в гражданском: поношенные твидовые пиджаки, кепки, мятые брюки. Это было частью их легенды, их ролью. Жизнь и успех операции зависели от того, насколько они правдоподобно будут играть эту роль. Несмотря на штатскую одежду, оперативники старались вести себя как люди военные. Короткие стрижки, цепкие, колючие взгляды, манера держать оружие выдавали в них людей военных. Официально они были «зондеркомандой СД», следующей с важным поручением в американский сектор, к своим. Зальцмана все время трясло, и Шелестов заботливо укутал немца шерстяным одеялом. Но все понимали, что не холод досаждает ученому, это страх, ужас пережитой бойни. На ученого смотрели больше с жалостью. Рядом, закутавшись в плед, сидел грузный, лысеющий человек с беспокойными глазами за толстыми стеклами очков. Август Зальцман, астроном, математик, который был близко знаком с профессором Клаусеном. И в положении группы ценность Зальцмана была велика. Где и как искать Клаусена, они пока представления не имели. И главным сейчас было то, что Зальцман доверял своим спасителям, считал их своими. Именно для этих целей на глазах у перепуганного профессора разыграли целый спектакль: налет «неизвестных диверсантов», перестрелка, похищение. Ему сказали, что это приказ рейхсфюрера Гиммлера. Зальцман поверил. Он верил до сих пор, глядя на сумрачные профили своих спасителей, которые везли его на Запад, как им было сказано — к новым хозяевам, к американцам. Верил, но Шелестов чувствовал, что в немецком ученом что-то неуловимо изменилось. Он молчал, сумрачно глядя в одну точку перед собой, и даже не интересовался местностью, которая окружала его и его товарищей. Состояние немца настораживало, и Сосновский старался разговаривать с Зальцманом, отвлекать его от тяжких мыслей, настраивать на светлое и безопасное будущее.

— Вас беспокоит, герр профессор, что все ваши труды остались там, в Восточной Австрии? — спросил Михаил. — Вам ведь нужно работать, нужны материалы?

— Материалы, — пробормотал ученый. — Боже мой, о чем вы говорите. Мир рушится, а вы о математике, астрономии.

— Наука, профессор, существует не только для придумывания новых способов убивать людей, она призвана созидать для мира. Разве нет?

Зальцман как-то странно посмотрел на Сосновского, потом принялся тыкать рукой наружу, из-под брезента. Он тыкал и тыкал, открывая при этом рот как рыба, которую вытащили из воды. Наконец ученый заговорил, как будто его прорвало:

— Вы видели? Видели это, когда там, в деревушке… И это сделали не русские, не варварские племена из Африки. Это сделали немцы! Где нация, где идеи фюрера?

— Вы что, не уверены, что мир может измениться, что теперь история получит новый ход?

— Мне просто страшно, — прошептал ученый и закрыл лицо руками. — Зачем вы меня забрали, привезли сюда…

Буторин с Шелестовым переглянулись, услышав эти последние слова Зальцмана. Пока ученый находился вдали от войны, от бомбежек, пожаров, смертей, он, видимо, думал иначе. А стоило ему только прикоснуться к смерти, как многое внутри переменилось. Одурманенная нация, подумал Шелестов, но вслух не стал ничего говорить, даже по-немецки.

— Дальше дорога будет еще хуже, — проворчал по-немецки Буторин. Это было их негласное правило — говорить только по-немецки, даже если они находились где-то одни. — Герр профессор, держитесь за сиденье. Трясти будет сильно.

Зальцман послушно кивнул и ухватился двумя руками за сиденье. Он нагнул голову, чтобы видеть из-под брезента горы, которые, как ему совсем недавно казалось, отделяли его от кошмара проигранной войны и вели к новой, спокойной жизни под крылом рейха. Но то, что ученому пришлось пережить за последние двое суток, перевернуло его сознание. Он с мученическим выражением лица смотрел на склоны, на величественные сосны, когда вдруг «Додж» дернулся и резко затормозил, скрипя покрышками по щебню. Впереди, из-за крутого поворота, прямо на дорогу высыпала серая нестройная толпа. Грязные, обросшие щетиной лица, разорванные мундиры вермахта, безумные глаза. Человек десять с карабинами и автоматами в руках. Эти люди были похожи на голодных волков, отбившихся от стаи и готовых загрызть любого, кто встанет на пути.

— Дерьмо, — процедил сквозь зубы по-немецки Буторин.

Один из солдат, детина с нашивками фельдфебеля, вскинул руку с пистолетом и выстрелил в воздух. Толпа с хриплым нечеловеческим ревом рванула к машине.

— А ну, живо! Всем выйти! — заорал фельдфебель по-немецки, тыча стволом в ветровое стекло. — Машина теперь наша! Сволочи тыловые, в тепле сидели, пока мы там… А ну, вылезайте!

Шелестов медленно, с достоинством человека, привыкшего повелевать, открыл дверцу. Он вышел, демонстративно не поднимая рук, лишь одернув куртку. Остальные оперативники замерли, держа руки на виду, но готовые схватить оружие в любую секунду. Оперативники стали выбираться из машины, стараясь не делать резких движений. Солдаты, увидев в руках гражданских автоматы, стали рывками отбирать у них оружие, толкать стволами своих винтовок, заставляя отойти в сторону от машины.

— В чем дело? — ледяным тоном спросил Сосновский. — Ты на кого руку поднял, скотина? Я штурмбаннфюрер СС, и это моя группа, с которой мы здесь по заданию рейхсфюрера!

Фельдфебель на мгновение опешил от такой неожиданной отповеди, но толпа сзади напирала, жаждала добычи. Кажется, авторитетом эта служба у солдат уже не пользовалась да и вообще уважения к первым лицам страны не было.

— Заткнись! — рявкнула немец. — Плевать мы уже хотели на ваши звания. Машину давай, и багаж, и жратву или…

Он не договорил. В этот момент двое солдат, отошедших чуть назад, подтащили к машине еще одного человека. Тот был без ремня, в изорванном мундире офицера СС, с погонами штандартенфюрера. Лицо его было залито кровью из рассеченной брови, он еле переставлял ноги, поддерживаемый под руки конвоирами.

— Давайте его в машину, — сплюнул один из солдат. — А этих что? Если штурмбаннфюрер, то, может, тоже к американцам. Они с нами тушенкой расплатятся, сигаретами. Может, за них дадут что. Или повесят они их. Повесят вместо нас.

Глаза штандартенфюрера, мутные от боли и потери крови, скользнули по фигуре Сосновского, потом Шелестова. В них мелькнула искра надежды — свои. И пусть на них нет формы, но манера держаться, эта уверенность… А может, просто штандартенфюреру уже не на что было надеяться — обозленные солдаты могли его просто застрелить и сбросить в пропасть.

Шелестов понимал, что ждать нечего. Фельдфебель не дурак, он понимает, что эти люди в гражданском, скорее всего, и правда старшие офицеры, но он со своими солдатами хочет выжить, и поэтому они пойдут на все. Война все спишет, никто и не узнает об этом убийстве. Медлить было нельзя. И дело тут не только в озверевших солдатах, которые хотят захватить машину, и наверняка они перебьют всех. А раненый эсэсовец… Господи, да это же подарок судьбы! Документы настоящего штандартенфюрера, который, судя по нашивке, из войск СС, а не из охраны лагеря. Если его спасти, это будет лучший пропуск в американскую зону. Да и в дороге среди этого сброда может помочь.

— Ну, чего встал? — Фельдфебель шагнул к Шелестову, интуитивно чувствуя в нем главного. Один из солдат, угрожая, замахнулся прикладом. И Максим сделал шаг назад, бросив быстрый взгляд по сторонам. Его группа была готова к активным действиям и только ждала приказа. Опыта ни у кого не занимать. Они и безоружные справятся с этой бандой. Солдат с винтовкой больше не замахивался, понимая, что незнакомец не хочет подчиняться. Он вдруг передернул затвор своего оружия и навел ствол Шелестову в живот.

— Бей! — коротко крикнул по-немецки Максим и резким движением руки отвел от себя ствол винтовки, а потом перехватил вражеское оружие и с ударом ноги в коленную чашечку вывернул винтовку из рук солдата. Оперативники ждали этого условного сигнала. Буторин мгновенно бросился вперед и вниз — под ноги автоматчику. Его нога нанесла молниеносный удар-подсечку, и солдат грохнулся на камни, теряя автомат. Оружие тут же попало в руки оперативника. Ударом локтя в лицо он отбросил врага от себя и дал три короткие очереди по солдатам, которые еще не сообразили, что их атаковали эти гражданские.

Дальнейшее заняло несколько секунд. Один из немцев был ранен, двое рухнули как подкошенные, сраженные автоматным огнем. Шелестов, выхвативший винтовку из рук другого солдата, нанес ему страшный удар прикладом в лицо, а потом стволом в грудь следующему солдату. Стальное дуло с хрустом сломало два ребра. Те двое, что держали штандартенфюрера, даже не поняли, что произошло. Сосновский, опрокинув на землю Зальцмана и прикрывая его своим телом, успел выхватить из-под ремня пистолет и застрелить еще двоих. Коган догнал фельдфебеля, который быстрее всех понял, что они нарвались не на простых крестьян или городских ремесленников. Немец бросился за машину, выстрелив несколько раз, не целясь, из пистолета, но Борис нагнал его с другой стороны и, оттолкнувшись ногой от подножки высокого «Доджа», в прыжке настиг противника, свалив его своим телом. Они покатились по камням в сторону обрыва. Немец оказался сильным детиной, но такой ловкости и опыта, как у Когана, у него не было. Оперативник сразу выбил пистолет из руки фельдфебеля, ударом по глазам заставил его ослабить хватку, перехватил руку, которой тот пытался схватить Когана за шею, и вывернул ее за спину. Пистолет, оброненный фельдфебелем, вовремя подвернулся под руку Когану, и тот, схватив его, прижал к груди немца и дважды нажал на спусковой крючок. Все было кончено. Еще один солдат рухнул, сраженный очередью в грудь, не успев даже нажать на спуск. Те, кто был сзади, попытались броситься врассыпную, но двое оперативников, завладевшие автоматами, методично расстреливали бегущих.

На дороге воцарилась тишина. Пахло порохом и кровью. На щебне дороги остались лежать десять тел в серых мундирах. Шелестов помогал подняться штандартенфюреру, но тот только стонал и снова падал на землю.

— Чисто, — коротко заявил Буторин, меняя в автомате магазин и пиная валявшийся карабин.

Сосновский, убедившись, что с профессором ничего не случилось, бросился к Шелестову. Они вдвоем склонились над штандартенфюрером. Тот тяжело осел на землю, когда руки оперативника выпустили его. Пуля, пущенная, видимо, кем-то из своих во время заварухи, прошла навылет через бок, и кровь теперь хлестала, заливая мундир.

— Штандартенфюрер, — позвал Шелестов, поддерживая офицера. — Вы спасены. Мы из группы СД, пробиваемся на Запад к своим. Кто вы?

— Фон Гальвиц… — прохрипел раненый, хватая ртом воздух. — Боевая группа «Запад»… Эти псы… убили младшего офицера и моего шофера… меня в плен… к американцам… Спасибо, господа… Вовремя…

— Вы тяжело ранены, — делая тампон из свернутого бинта, сказал Сосновский. — Потерпите, сейчас мы сделаем вам перевязку! Меня зовут Клаус Шустер. Я командир этой группы. Штурмбаннфюрер Шустер. Мы выполняем особое задание лично рейхсфюрера.

Зальцман, бледный как полотно, стоял возле машины, глядя почти безумными глазами на тела немецких солдат. Только что случилось полное сумасшествие, которое ранее он и представить себе не мог, — немцы стреляли в немцев! Он видел смерть. Настоящую, близкую. Его спасители только что хладнокровно убили десять человек. Но, странное дело, страха перед ними у него не было. Был страх за себя. А эти люди, эти суровые люди в штатском, они его защитили.

— Это… это ужасно, — пробормотал профессор, когда Буторин и Коган начали за ноги стаскивать тела убитых и спихивать их с небольшого обрыва, чтобы те не попались на глаза другим колоннам немцев.

— Война, герр профессор, — спокойно сказал Сосновский, посмотрев на ученого. — Есть приказ, и мы его выполним. Нам нужно доставить вас в целости. А теперь у нас, видите, попутчик. Раненый герой. — Михаил мысленно добавил, что их попутчик имеет настоящие документы высокопоставленного офицера СД и что с такими документами, как у него, группу везде пропустят. Штандартенфюрер странно смотрел на ученого, а потом попросил приподнять его.

— Господин профессор, а ведь мы с вами знакомы, не так ли? Как вы здесь очутились?

Когда немца укладывали на пол в машине, Сосновский в нескольких словах изложил их легенду со спасением профессора из русского плена. Штандартенфюрер пообещал, что если его довезут живым, то он обязательно доложит руководству о героизме группы штурмбаннфюрера Шустера. Взревел мотор машины, и группа двинулась дальше. В любой момент можно было опасаться встречи с другими подразделениями немцев, и объясняться о причинах перестрелки и смерти десятерых солдат вермахта не хотелось. Это могло до крайности осложнить ситуацию. Учитывая, что ни у кого в группе нет документов. А раненый офицер СД не в счет. Он в любой момент может потерять сознание. А фон Гальвиц и правда чувствовал себя не очень хорошо. Он побледнел, пот покрывал его лицо, но немец упорно пытался разговаривать с Зальцманом, вспоминая какой-то прием в генерал-губернаторстве.

— Вы, дружище Август, не теряйте надежды. Вы же немец! Мы уйдем в горы, мы создадим «Альпийскую крепость»… Она уже создается, и мы должны добраться туда… Эта твердыня встанет на пути красных орд с востока, они столкнутся со своими союзниками, с англо-американцами. О французах я не говорю, они не вояки. А вот когда англичане и американцы начнут убивать русских, а те — бывших союзников, вот тогда мы снова поднимем наше знамя, гордый орел снова расправит крылья. Начнется новая война, война всего Запада против русских. И мы сотрем их с лица земли…

Штандартенфюрер начал бредить. Шелестов слушал его и наблюдал за Зальцманом. Ученый по-прежнему был бледен. То ли от пережитого, то ли от слов раненого офицера и перспективы новой войны, которая поглотит цивилизацию. И ясно было, что не сам Гальвиц придумал все это. Ему кто-то внушил, у кого-то были такие планы. И наверняка планы совпадали у бывших противников, их вынашивали по обе стороны Западного фронта.

Группе повезло встретить небольшую колонну из четырех грузовиков, на которых везли в том числе и нескольких раненых. Пожилой врач сделал три укола штандартенфюреру, осмотрел его рану и покачал головой.

— Вы его не довезете. Нужна операционная, нужен госпиталь, но где его в этих местах найти. Хотя я боюсь, что уже поздно.

— Мы не бросим своего товарища, — горделиво заявил Сосновский.

На следующей остановке Шелестов с товарищами снова собрались возле карты, подозвав профессора. Максим, говоря по-немецки, стал показывать небольшую группу пещер за перевалом. Возможно, что там и располагалась лаборатория Клаусена.

— Скажите, герр ученый, вы знакомы с работами Отто Клаусена? — спросил Шелестов, сворачивая карту.

— Да, разумеется, — немного растерянно ответил профессор. — Он математик, и я всегда с интересом следил за его изысканиями. Во многом его мысли опережают современную научную мысль. А вы полагаете, что Клаусен здесь, в этих горах? Его тоже пытались захватить советские войска?

— Да, за ним буквально охотятся советские шпионы, — поддакнул Сосновский. — Поэтому, когда возникла угроза наступления русских здесь в Австрии, Клаусену устроили лабораторию в горах. Вне досягаемости русских бомб и снарядов. Увы, человек, который знал о месте лаборатории, погиб при переходе линии фронта, и нам придется искать самим.

Зальцман вскинул голову, как-то внимательно посмотрел на Сосновского, потом его взгляд потух, как будто какие-то догадки и сомнения улетучились, и ученый, соглашаясь, кивнул. Сосновский с Шелестовым переглянулись. А ведь действительно, ситуация выглядит как-то подозрительно, если ее анализировать вот под таким углом зрения. Группа людей, не имеющих документов, спасает из русского плена немецкого ученого, чтобы с его помощью спасти другого, более маститого ученого. И они почему-то не знают, где его искать, хотя именно для этого их и отправляли, если верить, прямо из Берлина из приемной самого рейхсфюрера. Хотя если знающий человек погиб, то бывает и такое…

Утро выдалось на редкость щедрым на солнце после двух суток затяжных дождей. Колонна с ранеными не смогла утром тронуться после того, как Буторин ночью поколдовал с зажиганием у двух грузовиков. Снег на вершинах слепил глаза, а в долинах уже вовсю цвели альпийские луга, наполняя воздух терпким ароматом разнотравья. Казалось, сама природа пыталась стереть копоть войны, заставить живых забыть о том, какой ценой дался этот мир. Сосновского пришлось оставить вместе с раненым штандартенфюрером на дороге, а Шелестов с Буториным и Коганом, прихватив с собой профессора Зальцмана, полезли в горы в поисках пещер, обозначенных на карте.

В этом мире покоя и весенних цветов для мужчин, карабкающихся по осыпающемуся склону, война не закончилась. Она просто сменила обличье, превратившись в тихую, изнурительную охоту. Они не походили на победителей, они делали свою работу, такую незаметную на фоне исторических событий, которые были на виду и на слуху у всего мира. И им приходилось тащить с собой Зальцмана, потому что немец в этой операции был их главной надеждой, их главным козырем и главной опасностью: если бы где-то в этих скалах затаился настоящий эсэсовский дозор, надеяться было бы больше не на что.

— Доктор Зальцман. — Голос Шелестова звучал устало. — Солнце скоро сядет. В горах быстро темнеет. Скажите, вы вот хорошо знаете Клаусена. Как, по-вашему, он будет сидеть здесь и чего-то ждать или предпримет попытку уйти. И если решит уходить, то куда?

— Я не так хорошо знаком с Клаусеном, как с его работами, — развел руками немец. — Когда-то я общался с ним на международной конференции, и тогда профессор проговорился о личном. Для него это очень важно, для рабочей обстановки ему очень важны тишина, покой и некая величественность окружающей обстановки. Вы правы, что ищете его самого, его лабораторию в Альпах. Я думаю, что Клаусену пошли навстречу, когда обеспечивали ему безопасность. Уж точно его не оставили бы на берегу моря или в лесах. Клаусен говорил, что его вдохновляет пространство. Это его «Орлиное гнездо», его горная обитель.

— Арийский грааль, мать его, — пробурчал Буторин, вытирая пот со лба рукавом. Он говорил по-русски, видя, что Зальцман далеко от них. — Слушай, Боря, может, он нас специально водит? Пока его дружки-эсэсовцы в другом ущелье стволы к небу задирают?

Коган опустил полевой бинокль и с укором посмотрел на друга.

— Нет, дружище, — тихо ответил он по-немецки. — Если бы он водил нас за нос, мы бы уже нарвались на засаду. Он просто напуган и дезориентирован. Или Клаусен был параноиком и замаскировал свое логово в горах как медведь свою берлогу. Не там мы ищем. К лаборатории должна быть дорога, а здесь ее нет.

Они двинулись дальше. Солнце клонилось к закату, тени от скал становились длинными, цепкими. Ноги скользили по мокрой траве и мелкому щебню. Очередная пещера, зияющая чернотой в склоне горы, встретила их запахом сырости и вековой пыли. Шелестов включил фонарик, и узкий луч света выхватил из темноты сырые стены, покрытые известковыми натеками. Буторин, войдя внутрь, чиркнул зажигалкой, принюхался.

— Пусто. Даже зверье сюда не заходит. Сквозняка нет. Тупик.

Они вышли наружу и увидели, что Зальцман сидит на камне и, сняв ботинок, ощупывает ногу в районе щиколотки. Он что-то бормотал, вероятно, молился или проклинал тот день, когда согласился идти со своими спасителями. Он поднял глаза на Сосновского, которого считал в этой группе главным, и с мольбой в голосе сказал:

— Пустая трата времени. Сколько можно лазать по этим горам? Война кончилась, и Клаусену здесь делать больше нечего. Может, он уже давно в Аргентине или застрелился. Или в своей лаборатории.

— Вы полагаете, что Отто Клаусен мог застрелиться? — с интересом спросил Сосновский.

— Война кончилась для генералов в Берлине, профессор, — жестко оборвал немца Шелестов, не оборачиваясь. Он смотрел на карту, потом на гору, потом снова на карту. — А для нас она кончится тогда, когда мы выполним приказ. Клаусен не просто ученый. Он работал над «оружием возмездия», над тем, что могло возобновить борьбу даже после того, как Германия подписала капитуляцию. Если эти разработки попадут к американцам, то они станут диктовать немцам свою волю. А если они останутся в наших руках, то рейх возродится. — Шелестов это говорил специально для Зальцмана, чтобы подстегнуть его желание помогать, его уверенность. Но он понимал и справедливость слов, которые говорил для поддержания образца офицера СД, преданного нацизму. Нельзя этим разработкам ни к американцам попасть, ни оставлять их в руках нацистских недобитков.

Сосновский замолчал, озираясь по сторонам. Зальцман поднял на него полные отчаяния глаза. Он хотел жить, хотел верить. Немец судорожно вздохнул и заговорил торопливо, захлебываясь словами:

— Послушайте! Я вспомнил одну вещь! Клаусен ненавидел прямые линии, он всегда говорил, что прямой путь самый простой, но и самый уязвимый. Он говорил, что идеальный должен быть скрыт, должно быть скрыто не искусственной маскировкой, а самой природой. В переносном смысле, конечно. Он говорил о математике, о решении математических задач, о неодносложности явлений, множественности событий. Мы не найдем лабораторию, если не станем думать как сам Клаусен. Для него укрытие — это не дорога, которая упирается в горах в железную дверь. Мы ищем входы, потому что для нас вход — это только вход. А для Клаусена с его мировоззрением вход — это и выход. Он должен быть там, где его не станут искать!

— Например? — заинтересовался Сосновский.

— Например, вон за тем водопадом! — указал рукой Зальцман. — Видите, вон тот большой камень на вершине, который похож на орлиную голову? Там зелень гуще, там ручей или поток. Рядом с «Орлиной головой» должен быть водопад! Вода точит камни, вода — это влага для людей.

Все разом повернули головы к скале, похожей на орлиную голову. Не сговариваясь, оперативники пошли проверять подсказку, которая пришла в голову немцу. Зальцман был прав в том, что они искали пещеру абстрактно, а Зальцман напомнил, что не любая пещера может стать убежищем, секретной лабораторией, а только та, которой соответствуют определенные признаки, определенные особенности местности вокруг нее. А это серьезная подсказка. И у подножия этой скалы в глубокой тени Шелестов действительно разглядел влажный, блестящий след на камнях — русло пересохшего горного ручья.

— За мной, — скомандовал Шелестов и кивком велел Когану остаться с профессором снаружи. Они бросились вниз по осыпи, к подножию скалы. Добравшись до русла, Шелестов полез вверх, цепляясь за мокрые камни. Он исчез за каменным выступом, и на минуту возникла томительная тишина, нарушаемая лишь стуком сердца и далеким свистом альпийской птицы.

— Есть! — глухо донеслось из-за скалы. — Здесь щель! Метра два в высоту, уходит вглубь. Чувствуется тяга воздуха! Помогите профессору, там правее есть еще один вход. Отсюда его хорошо видно.

Коган помог подняться дрожащему Зальцману. Буторин и Сосновский уже карабкались следом за командиром. Они входили в расселину, больше похожую на разрез, нанесенный гигантским ножом. Стены здесь были сухими, прохладными. Шелестов шел первым, держа пистолет наготове. Протиснувшись в узкий проход, они оказались в просторном гроте. Свет фонарей выхватил из темноты аккуратные штабеля ящиков. Некоторые накрыты брезентом. На ящиках сбоку виднелись нанесенные краской фашистские орлы с какой-то цифровой маркировкой. Оперативники осторожно стали осматривать ящики, стены. Не исключено, что весь этот склад был заминирован. И именно на склад эта пещера и была похожа. Шелестов сбросил брезент и нашел открытый ящик. Это была не лаборатория, это был именно склад боеприпасов. Ящики с патронами, гранатами, минами, снарядами для горной артиллерии. Часть ящиков была пустая. Склад брошенный, но явно совсем недавно — на камнях Шелестов нашел окурок сигареты. Не закаменевший, еще относительно свежий — брошенный несколько дней назад.

Сосновский присвистнул.

— Серьезная «ошибка», солидная. Подкрепленная еще и математическими умозаключениями. Снова промахнулись, да? — усмехнулся он, но в голосе его не было радости, только напряжение.

Буторин молча прошел к столу, взял какую-то бумагу с немецким орлом в верхней части. Это был какой-то сопроводительный документ к грузу боеприпасов. Повертев в руках, Виктор сунул бумагу за пазуху, чтобы потом ознакомиться с ней наверху при хорошем освещении.

— Посмотрите вон туда, — тихо предложил Коган, указывая стволом пистолета в дальний угол грота, где виднелась еще одна расселина, уходящая в темноту, и следы сапог на влажном песке.

Шелестов подошел, посветил фонарем. Тоннель уходил вниз, в сердце горы. Оттуда, из черноты, доносился едва уловимый ритмичный звук. Скорее всего, звук капающей с большой высоты воды, разносимый эхом. Нет, это было не похоже на звук работающего двигателя, хотя и очень похоже. Максим выключил фонарь, давая глазам привыкнуть к полумраку, который здесь, в глубине горы, казался почти осязаемым. Где-то там, в этой каменной утробе, мог прятаться Отто Клаусен, человек, чьи знания могли стоить жизни тысячам. Война действительно не закончилась. Она просто ушла под землю. А могло все оказаться и обычной пустышкой. И придется все проверять, чтобы быть уверенным.

— Приготовиться, — приказал Шелестов. — Идем тихо. Нам нужен он или кто-то из его сотрудников, охраны живым.

Четверо оперативников, ступая почти бесшумно, один за другим исчезли в черном провале тоннеля, оставив позади склад, который почти не тронули отступавшие немцы. Нет, не отступавшие, а бежавшие в панике, не воспользовавшись этими патронами, снарядами, гранатами. Значит, «Альпийская крепость» планировалась, но идея рухнула из-за панического бегства вермахта, да и войск СС тоже. Что ж, и это радует! Но рухнула лишь идея, а попытки ее реализовать, залить кровью свой путь на Запад продолжались. Для Европы май 1945 года — это месяц великой долгожданной тишины, наступившей после шести лет огня. Но в узких долинах и на перевалах Австрийских Альп тишина еще не наступила. Здесь, в вышине, где горные пики должны были стать свидетелями мира, разворачивалась последняя, самая отчаянная и хаотичная драма Третьего рейха. Это был не просто исход, это было разложение великой армии, превратившейся в обезумевшую от страха реку людей, металла, ненависти и отчаяния, текущую на Запад.

Группа Шелестова была прекрасно осведомлена о том, как и почему создавался этот миф об «Альпийской крепости» (Alpenfestung) — неприступном бастионе в горах, где, по слухам, были накоплены тонны продовольствия и боеприпасов, а сама природа создала рубежи, способные выдержать любую осаду. В самом конце войны Геббельс мастерски раздувал этот миф, и он сработал. Для измотанных, разбитых частей вермахта и войск СС, отступающих под ударами Красной армии через Венгрию и Восточную Австрию, эти горы стали маяком. Им казалось, что там, в этой «крепости», они смогут задержаться, переждать бурю или, что было реалистичнее, выторговать себе жизнь, сдавшись в плен не красноармейцам, а американцам.

Оперативники, пробираясь через перевалы, минуя альпийские горные селения, стали свидетелями того, как двигался этот поток. Разрозненные колонны, уже не армия, а толпа, вооруженная и потому опасная. Это было жуткое зрелище. Серпантины, забитые техникой, движение которой никто не пытался организовать. Танки, самоходные орудия, грузовики — все это двигалось вперемешку с крестьянскими повозками, запряженными обессилевшими лошадьми. Среди солдат, многие из которых побросали знаки различия, чтобы затеряться в толпе, шли женщины в поношенной гражданской одежде, дети, прижимающиеся к матерям, и старики, чьи глаза уже ничего не выражали, кроме животного ужаса перед тем, что осталось за спиной, на востоке.

Здесь, в вышине, законы войны перестали действовать, уступив место инстинкту выживания. Царил полный хаос. Строгая военная иерархия рухнула: вчерашние генералы, потерявшие свои штабы, брели пешком, прося воды у рядовых, а молодые эсэсовцы из дивизий «Лейбштандарт» или гитлерюгенд, еще сохранившие оружие, сеяли вокруг страх, реквизируя лошадей и продовольствие у беззащитных беженцев или своих же обессиленных товарищей. С продвижением на запад дисциплина исчезала полностью. В узких альпийских долинах, где каждый километр давался ценой невероятных усилий, формировалась «ничейная земля». Советские войска, выполняя директивы Ставки, остановились на определенных рубежах, не стремясь к лишним жертвам в горах. Американцы, также скованные соглашениями о будущих оккупационных зонах, не спешили продвигаться вглубь, наблюдая за разложением противника с безопасного расстояния. Между двумя линиями фронтов образовалась серая зона, где власть принадлежала только тем, у кого был патрон в стволе.

В этой безвоздушной пустоте творилось беззаконие. Вооруженные группы, уже не понимающие, кому они подчиняются, грабили фермерские хозяйства, забирая последний скот. Дезертиры, срывавшие с себя форму, охотились за гражданской одеждой, порой убивая тех, кто отказывался ее отдать. Слышались выстрелы — то сводились старые счеты между эсэсовцами и солдатами вермахта, между отчаявшимися фанатиками и теми, кто хотел лишь одного — дожить до рассвета. Среди этого ада как страшная ирония звучали горные пастушьи колокольчики — единственный звук мира, который никто не слышал.

Кульминацией этого хаоса стал эпизод, который история назовет «битвой за замок Иттер». 5 мая 1945 года в тирольском замке, где содержались «почетные» французские пленники (бывшие премьеры, генералы), произошло невероятное. Охрана из эсэсовцев сбежала. Узники оказались свободны, но в ловушке — вокруг бродили верные рейху части. И тогда майор вермахта Йозеф Гангль, перешедший на сторону антифашистов, совершил невозможное: он привел на помощь американские танки. Несколько часов американские солдаты сражались плечом к плечу с немецкими солдатами, наконец-то отвергшими нацизм, против эсэсовцев, пытавшихся вновь захватить замок и уничтожить пленников. Это был день, когда логика войны сломалась окончательно: вчерашние враги стреляли в одних и тех же людей, спасая французов, которых ненавидели нацисты. Гангль погиб в этом бою, сраженный пулей своих соотечественников.

Максим Шелестов, его товарищи и немецкий ученый Август Зальцман стали свидетелями того, как заканчивалась война в Альпах. Не парадным маршем победителей, а стоном побежденных, замерзающих на перевалах. Это был страшный катарсис Европы — хаос, в котором тонули знамена, ордена и сама идея превосходства, раздавленная железной поступью истории и человеческим отчаянием. Тишина, воцарившаяся в горах после ухода последних колонн, была тяжелой. Она пахла порохом, кровью и той особой горечью конца войны, что ощущают только те, кто проиграл. Но до этой тишины еще предстояло дожить. Дожить и выполнить задание командования. Перевал Гросглокнер остался позади. Бензин в «Додже» заканчивался. На канистры, установленные в задней части кузова под брезентом, несколько раз посягали другие немцы. Дважды с оружием в руках приходилось защищать свое имущество. Теперь уже беглецов в фашистской форме не останавливало и присутствие в машине раненого штандартенфюрера. Дорога на этом участке была пустынной, и Коган вдруг постучал пальцем по плечу Шелестова и попросил остановиться.

— Что за идея, Борис? — спросил Шелестов, когда под видом справить нужду оперативники отошли от машины.

— Пусть Михаил побудет с раненым, — ответил Коган, кивнув на машину. — Заодно можно затеять профилактический разговор, а то наш ученый что-то сник за последние сутки. Как бы он не ударился в антифашизм. Нам тогда от него толку не будет.

Сосновский кивнул и вернулся к «Доджу». Оперативники закурили, стоя поодаль и не забывая озираться по сторонам. В идеи Когана верили, все-таки он в прошлом был следователем особого отдела НКВД и имел аналитический ум, склонный к образности, способный рождать довольно хитрые оперативные повороты. За годы совместной работы Коган и Буторин — опытный разведчик, человек, имевший самую серьезную боевую подготовку в группе, — сдружились, и у них получился отличный тандем. И вот сейчас они снова что-то придумали, чем поспешили поделиться с командиром.

— Что за идея? — спросил снова Шелестов.

— Смотри, что получается, — неторопливо стал отвечать Коган. — У нас сейчас имеется два подтвержденных ориентира: этот перевал, который мы только что проехали, и деревня Хайлензиль. Это все, что было указано в радиограмме группы «Химера». Здесь они должны были высадиться из самолета, зная точно координаты пещеры, в которой размещалась лаборатория Клаусена. Будь это разгар войны, будь это какой-нибудь сорок третий год, я бы поверил, что группа, чтобы не светиться, высадилась в ста километрах от объекта. Но сейчас «Химера» действовала, как говорят в шахматах — в условиях цейтнота. Она высаживалась на расстоянии одного рывка к цели, и вы понимаете это не хуже меня.

— Значит, лаборатория отсюда на расстоянии не более… — понял мысль Шелестов.

— Не более нескольких километров, — нетерпеливо подтвердил идею Буторин. — Они не могли нести с собой больших запасов провизии, а только снаряжение и боеприпасы, потому что лаборатория секретная и хорошо охранялась. Они должны были, в крайнем случае, все там взорвать к чертовой матери. Это первое…

— Согласен, — кивнул Шелестов. — Есть и второе умозаключение?

— Есть, — кивнул Буторин, доставая из внутреннего кармана ту самую бумагу, которую он подобрал в пещере с боеприпасами. — Это сопроводительный документ, в котором отмечается передача и приемка груза. Если говорить нашим языком, то это транспортная накладная. В ней указаны два объекта. Во всех странах и во все времена если точек разгрузки несколько, то они чередуются в документе в порядке разгрузки. Объект «А» и количество ящиков. Маркировке на ящиках соответствует, в этом я еще в пещере убедился. На том объекте груз принят и подпись некоего гауптмана Венке с указанием даты и времени. На объект «В», как я понимаю, груз не повезли, просто удрав на машине на запад. Здесь после перечня ни даты, ни времени приемки, ни подписи. Лишь указано, что груз должен принять штандартенфюрер Фишер.

— Здесь армейское звание, а там звание СС? — сразу уловил разницу Шелестов. — Лабораторию должно охранять подразделение СС, все правильно. А характер груза?

— Посмотри сам. — Буторин протянул Шелестову накладную. — Там не боеприпасы, там взрывчатка и огнепроводный шнур. Они планировали покинуть лабораторию, а потом взорвать. Но груз не отправлен, не получен. Все просто, как я понимаю, сбежали.

— Вот именно, — поддержал товарища Коган. — И места разгрузки, эти два объекта, находятся в непосредственной близи, раз туда шла одна и та же колонна машин. Судя по тоннажу, всего две машины. Это где-то рядом, Максим! В пределах нескольких километров. На карте не указаны пещеры, но там вполне мог иметься какой-то скрытый грот, в который несколько лет назад расширили вход взрывом и оборудовали его.

— Тогда следует прислушаться и к мнению Зальцмана, — задумчиво произнес Шелестов, разворачивая карту. — Профессор нам в прошлый раз дал подсказку насчет выхода воды. Откуда мог в скале образоваться грот? Только в том случае, если растворимые породы вымывались веками проточной водой.

Штандартенфюрер пришел в себя и заволновался, увидев, что его спутников нет рядом. Шелестов успокоил его, протянув раненому армейскую фляжку с ледяной водой, которую они набрали в роднике.

Гальвиц поднес к губам горлышко фляжки и попытался сделать несколько глотков, но вода полилась по его лицу, по шее за воротник мундира, рука эсэсовца безвольно упала на шинель, которой он был укрыт.

— Как же приятно почувствовать вкус чистой ледяной воды перед смертью, — прошептал немец. — С чистых снежных гор.

— Все будет хорошо, штандартенфюрер, — сжал руку раненого Сосновский. — Мы скоро будем в одной деревне, и не самой маленькой. Есть основание полагать, что там остановился наш госпиталь. Пусть и временный, но вас осмотрят хорошие немецкие врачи. Там должен быть хирург.

Это был хороший повод задержаться в деревне Хайлензиль и попытаться что-то узнать о судьбе «Химеры». Оперативники решили снова тронуться в путь. Дорога была на редкость пуста, а хотелось бы слиться с какой-то колонной, чтобы не бросаться в глаза. И тут профессор вдруг смущенно забормотал, что ему нужно в туалет. Коган подозрительно посмотрел на немца и вызвался проводить Зальцмана за камни. Приличное место для справления нужды интеллигентного профессора найти удалось не сразу. И Коган отошел с ученым почти метров на двести от дороги в наваленные природой камни. И тут на дороге показались две машины. Легковой офицерский «Мерседес» и высокий штабной вездеход. Оперативники насторожились, подвинув поближе оружие, но стараясь не держать его на виду, ведь все трое были в гражданской одежде, а гражданский вооруженный человек вызывает подозрение.

Машины приближались, и можно было разглядеть, что в вездеходе всего три человека: плечистый обер-лейтенант, рядовой за рулем и на заднем сиденье унтер с каким-то ящиком. А в офицерской легковушке с откинутым верхом, кроме водителя, сидели еще три офицера: два майора и гауптман. Машины остановились на дороге, скрипнув резиной по мелкому щебню. Лейтенант с унтером с автоматами в руках поднялись в машине и стали осматриваться, а один из майоров с седыми висками махнул перчаткой:

— Кто вы такие? Подойдите сюда!

— Я сам, — бросил товарищам Сосновский и направился к «Мерседесу».

Гауптман с переднего сиденья вышел из машины, тоже держа в руках автомат. Машины были запыленные, у обеих мятые крылья и бамперы. У вездехода еще и разбито с одной стороны лобовое стекло. Да и сами офицеры выглядели не вполне представительно. Запыленные сапоги, пыль на мундирах и фуражках. Сосновский шел, изображая покорность, но на самом деле он оценивал ситуацию, если дело дойдет до схватки. Трое против семерых, готовых к нападению, — это серьезно. А если и еще машины появятся. Сосновский шел торопливо, мысленно ощущая пистолет сзади за брючным ремнем под курткой. Успеть выхватить, успеть выстрелить. Немцы готовы, и он успеет сделать не больше трех выстрелов, решил Сосновский. Ребята закончат начатое мною, но шуму много, и операция уже будет под вопросом. Что делать?

Подходя к «Мерседесу», Сосновский сразу изменил и походку, и выражение лица. Он почувствовал, что есть шанс справиться с этой группой, если она будет представлять опасность. И для этого нужно группу разбить хотя бы на две части, рассредоточить ее. Хотя бы ненадолго.

— Майор, я оберштурмфюрер Шустер, — резко сказал Сосновский по-немецки. — Мы везем тяжелораненого штандартенфюрера фон Гальвица. Ему стало хуже, и мы остановились. Вы не знаете, есть ли впереди госпиталь или хотя бы какой-то полевой хирург? Штандартенфюреру нужна операция. Подойдите к нему, он просит вас подойти.

Сосновский выпалил все это торопливо, но на хорошем немецком да еще с берлинским акцентом. Чтобы предотвратить требование предъявить документы, чтобы сместить акцент беседы именно на раненого, Сосновский отступил в сторону, как будто давая дорогу майору, и даже сделал шаг назад к своей машине. Все выглядело мирно и буднично, насколько это возможно было в Альпах в мае 1945 года. Да и возле «Доджа» стояли только двое в гражданском, которые, когда майор в «Мерседесе» поднялся, вытянулись и по-военному щелкнули каблуками гражданских ботинок. Это было проделано четко и с изяществом бравых немецких офицеров. И немецкий майор, собравшийся было потребовать у незнакомца документы, решил подойти к раненому.

Второй майор, повинуясь движению головы начальника, остался с солдатом-шофером в машине, а гауптман с автоматом в опущенной руке спрыгнул на камни и пошел рядом. Эти не в счет, мысленно соображал Сосновский, идя впереди немцев к «Доджу». Опаснее двое в «Мерседесе» и трое в вездеходе. Расстояние, и они держат наготове автоматы. Хотя, видя, что майор идет с нами, они немного успокоятся. Не дурак же он, с кем попало идти. А он дурак, он купился. Видимо, у них что-то не так, а тут офицеры, а не озлобленные солдаты. Все чинно и прилично. Им поддержка нужна, партнеры по отступлению на запад. Они поверили в мой немецкий.

Шелестов понял замысел, хотя другого варианта быть не могло, он нагнулся и коснулся плеча раненого.

— Штандартенфюрер, с вами хочет поговорить вон тот майор из штаба.

— Что? — простонал Гальвиц. — Майор?

Шелестов, держа в руке пистолет, завел вооруженную кисть под голову раненого и стал делать вид, что приподнимает ему голову для разговора с майором. Если Сосновский все понял, то он будет контролировать двоих в «Мерседесе». Буторин справится, трое в вездеходе — его задача. А я должен ликвидировать этих двоих. А они настороже, но нам нужны мундиры и документы. Это как максимум. А как минимум нам нужно ликвидировать эту угрозу. И нам нужно въехать в деревню мотивированно, а не как группе непонятных людей, нам нужно появиться в госпитале, в штабе, стать своими, чтобы хоть что-то выяснить. Надо выяснить все про «Химеру».

— Штандартенфюрер. — Увидев форму и погоны раненого, майор вытянулся и выкинул вперед и вверх руку в нацистском приветствии.

Гауптман вынужден был переложить автомат в левую руку, чтобы приветствовать старшего по званию. Гальвиц хотел что-то сказать, с трудом разлепив спекшиеся потрескавшиеся губы, но тут грохнул выстрел, и немецкий майор опрокинулся на землю. Пуля угодила ему точно в лоб. Фуражка слетела и покатилась по камням. Второй выстрел Шелестов сделал, уже освободив руку с пистолетом из-под раненого эсэсовца. Гауптман с перекошенным лицом поднял автомат, сделав шаг назад, но вторая пуля, выпущенная Шелестовым, попала ему в правый глаз. И офицер упал как подкошенный, роняя автомат.

В какой-то миг Максим понял, что Гальвиц пришел в себя от близких выстрелов, но важнее были другие противники. Сосновский уже выхватил свой пистолет из-под куртки и, вскинув его на уровень глаз и держа двумя руками, выстрелил в майора в машине, а потом еще дважды в шофера, который попытался выскочить из автомобиля и укрыться за ним. Вторая пуля угодила ему в спину, и солдат замер на камнях. Буторин успел схватить автомат, едва прозвучал первый выстрел Шелестова. Он опоздал всего на одну секунду, но винить его было нельзя. Унтер и обер-лейтенант с автоматами на изготовку стояли в вездеходе.

Две пули прошили брезент, натянутый над кабиной «Доджа», одна даже угодила в вертикальную стойку. Но Буторин длинной очередью на бегу, сокращая расстояние от «Доджа» до немецкого вездехода, свалил всех троих. Унтер повис на двери головой вниз, обер-лейтенант вскинул руки и, выронив автомат, упал на спинку сиденья, нелепо вывернув голову. Водитель вездехода так и остался сидеть за рулем, уткнувшись окровавленным лбом в руль. Буторин подбежал к машине и, убедившись, что все мертвы, поднял руку, показывая, что здесь порядок.

— Черт, вот это мы нашумели! — подбегая назад к своим, процедил сквозь зубы Буторин и замер. Штандартенфюрер лежал на спине с открытыми глазами, безжизненно смотрел куда-то в небо, чуть повернув голову. Шелестов сплюнул с ожесточением, но потом посмотрел на мертвых немцев возле «Доджа». Глаза его загорелись.

— Ребята, быстро снимайте с офицеров форму, всю одежду, на которой нет пулевых пробоин. Кровь застираем, главное, чтобы не было пулевых отверстий.

— Правильно! — согласился Сосновский. — Тут многие одеты как чучела, так что сойдем за своих, а форма могла пострадать по тысяче причин. У многих и страдает. Главное — документы!

Надо было торопиться, пока на дороге не появились другие немцы. Пока на серпантине ниже никого не видно, и это была удача. Работали быстро, сразу договорившись, что от «Мерседеса» надо избавляться, а вот штабной вездеход пригодится в горах, очень даже пригодится. И две канистры бензина тоже пригодятся. Одежду, снятую с трупов, побросали в вездеход. Документы убитых сложили отдельно на сиденье. С ними потом можно разобраться.

Первым делом подкатили «Мерседес» вручную к обрыву. Там неглубоко, но главное, чтобы машину не было видно с дороги. Уложив в машину тела, ее столкнули вниз. Шелестов обернулся и увидел, что от камней к ним торопливо идет Коган, подгоняя Зальцмана. Профессор был бледен и явно не хотел идти. Наверняка он все понял или подумал правильно, но правда бывает разной, и как-то придется смягчить картину произошедшего. Незачем ученому показывать вездеход с окровавленной немецкой формой. По крайней мере не сейчас и не здесь.

— Скорее! — крикнул Коган, и только теперь Шелестов увидел небольшую колонну машин на серпантине.

— Профессор, на нас напали мародеры! — крикнул Сосновский, взяв на себя решение этой проблемы. — Скорее садитесь. Мы не знаем, кто там еще едет, и нам несдобровать, если это такие же мерзавцы. Скорее!

— Гальвиц? — Ученый замер, занеся ногу над подножкой и увидев мертвого штандартенфюрера.

— Отмучился. — Сосновский протянул руку профессору, чтобы помочь ему забраться в машину. — Садитесь, нам сейчас не до сантиментов. Мы отвезем тело в деревню и передадим командованию для похорон с военными почестями. Он достоин могилы! Вы согласны с этим?

Зальцман машинально кивнул. Когда в минуты смятения вопросы ставят вот так ребром, то ты невольно или соглашаешься, или нет. Но нельзя было не согласиться на похороны с почестями, а значит… и со всем остальным произошедшим, хотя ученый мало что видел из-за камней, где его с автоматом в руках прикрывал и не давал высунуть носа Коган. Наверное, все так и есть, как говорит Шустер, решил Зальцман и полез в машину. Он уселся на боковое сиденье, поджав ноги, чтобы они не касались тела умершего штандартенфюрера. Машина тронулась, а Зальцман читал молитву, глядя на умершего. Он молился сейчас не только за упокой души этого человека и не столько за упокой его души. Он молился и за всех, кто с ним ехал в машине, и за себя самого. Как-то немец стал чувствовать себя одиноко с этими офицерами, которые спасли его из русского заточения. Вроде бы он был спасен, и в то же время его спасение как-то не сулило ему счастья, мира над головой, спокойного будущего. Все вокруг бурлило и кипело, обливалось кровью, было страшным до ужаса, до холода в животе. И не верилось уже ни во что: ни в мир, ни в войну. Коган вел машину по мелкому каменному крошеву, свернул с основной дороги вверх. Он петлял между соснами, еле угадывая какую-то дорогу, по которой ездили местные. Сзади, уверенно урча мотором, полз вездеход, который вел Буторин. Пока что им везло. Колонна из нескольких разномастных машин миновала место схватки, не останавливаясь. Никто не заинтересовался стрельбой, хотя звуки были слышны далеко в горах. Никто не хотел ввязываться, интересоваться. Видимо, каждому хотелось убраться как можно быстрее на запад, поближе к американцам, сдаться там в плен и получить уверенность, что его не расстреляют русские, что он получит миску похлебки и сигарету. Многие рассказывали про союзников, про то, как все стремятся туда. Командиры увещевали солдат, говоря, что, несмотря на войну, на недавние бои между вермахтом и армиями США, Великобритании, будущее находится как раз в союзе с этими бывшими противниками. Запад ненавидит Советскую Россию и только и ждет повода и удобного случая, чтобы схватиться с русскими в смертельной схватке. С ослабленными длительной и страшной войной. Офицеры негромко объясняли своим солдатам, которых вели через перевалы на Запад:

— Мы были нужны Западу для того, чтобы уничтожить славян, коммунизм, который несет угрозу цивилизованному миру. Нас не станут истреблять и сжать в тюрьмы, нам снова дадут оружие, потому что вермахт на сегодняшний день самая боеспособная армия в мире, и ее повернут против большевиков.

Правда, немецкие офицеры старались не говорить и даже не думать о том, что именно Красная армия на сегодняшний день самая сильная и боеспособная армия в мире. Хотя бы потому, что она армия-победительница! А вермахт — проигравшая армия, капитулировавшая перед Красной армией.

Это была не пещера, а просто трещина в скале, скрытая орешником в зарослях пихты и сосны. Ручей стекал вниз, образовав небольшую ванну с чистой водой, из которой потом он сбегал по скалам. Площадка перед этим озерцом была скрыта скалами от дороги, и здесь можно было развести костер. Любопытно, что на карте ручей и озерцо не были обозначены. Видимо, вода нашла себе выход на поверхность только в последние годы, а карта создавалась, судя по пометкам на полях, в 1934 году.

Профессора уложили в этом гроте, накрыв двумя шинелями, где он и забылся тревожным нервным сном. Оперативники доедали скудный ужин не спеша, растягивая не столько удовольствие, сколько процесс еды. По опыту каждый знал, что чем медленнее ешь, тем быстрее наступает ощущение сытости. Немецкую форму, ту ее часть, которая не имела пулевых пробоин, отстирали с песком, почти смыв с нее кровь. Выглядели они теперь вполне в духе отступающих остатков немецких войск. Китель, бриджи и сапоги имел только Сосновский. Ему и представляться командиром этой группы немцам. А вот остальные — кто в кителе, кто только в армейских бриджах. Ни у кого не осталось головных уборов; настолько они были пропитаны кровью, что надевать их было нелепо.

— Ну что, теперь мы похожи на немцев, даже документы есть, — разглядывая офицерские документы майора вермахта, сказал Шелестов. — Мы настолько грязные и небритые, что сличать наши лица с фотографиями глупо. По возрасту подходим, по комплекции, а остальное не столь важно. Нам надо подумать о другом.

— Тело Гальвица нужно взять с собой, — предложил Сосновский. — Это весомый аргумент признать нас за своих, согласно нашей легенде. В Хайлензиле постараемся устроить его похороны, а это повод пообщаться и насчет обстановки и недавних событий с самолетом, например, который мог разбиться. Или бое с русскими диверсантами. Возможно, что кто-то даже слышал о лаборатории доктора Клаусена. Бывают такие чудеса среди подобной неразберихи.

— За Зальцманом нужен глаз да глаз, — проворчал Коган. — Что-то он мне не нравится в последнее время. Тем более что неприятный осадочек у него остался после нашего боя, где мы перебили немецких офицеров на его глазах.

— Думаешь, он не верит, что мы немцы, спасающие его от русских? — спросил Шелестов.

— Да нет, все сложнее, — поморщился Коган. — Просто вся атмосфера, все эти события влияют на него так, что он может сорваться и, например, покончить с собой или отказаться куда-то ехать. Захочет забиться в какую-нибудь нору, хижину… черт его знает. Чужая душа — потемки.

— Будем использовать его, пока есть возможность, — ответил Шелестов. — Другого выхода у нас нет. — У меня с Михаилом самый полный комплект обмундирования, значит, нам и контактировать с немцами или местным населением. Вы наблюдайте и за окружающим пространством, и за Зальцманом. Вдруг он правда решит сбежать от нас.

— А если все же попытается? — вдруг спросил Буторин. — Начнет орать, что его похитили!

— Действуйте по обстановке. Что вам подскажет ваш опыт и ситуация.

Майское солнце заливало золотом остроконечные крыши домиков и выбеленные известкой стены церкви, но шум, который доносился откуда-то из центра этой альпийской деревушки, насторожил оперативников. Люди были испуганы, многие как будто украдкой смотрели из-за заборов, из окон домов на проезжающие машины. Чувствовался какой-то липкий, животный страх, что поселился в этой деревне. Да и не только в этой деревне. Сколько уже их видели оперативники группы, двигаясь через перевалы на запад. Война официально кончилась несколько дней назад, но здесь, в горах, ее агония была страшнее самой битвы. Леса вокруг были полны сбросивших знаки различия эсэсовцев, которые теперь, затравленные и озверевшие, бродили стаями, не желая сдаваться и неся горе всему живому на своем пути.

Они ворвались в деревню утром, как свора обезумевших голодных псов. Первое, что почувствовали эсэсовцы, это запах еды, доносившийся со стороны большого сарая и каменного дома на северной окраине деревни. Там стояла полевая кухня, и в ней готовилась еда. Но когда эсэсовцы бросились к кухне, сбив с ног пожилого повара в белом фартуке, отшвырнули двух женщин, то перед ними вдруг возникла фигура врача в военной форме с погонами оберста. Тщедушный человек в очках с толстыми стеклами понял руку и приказал остановиться.

— Здесь госпиталь! Что вы творите! Здесь раненые немецкие солдаты и офицеры. Беспомощные люди, которым мы спасаем жизнь. Остановитесь, прекратите этот грабеж! Я вам приказываю!

Неизвестно, что больше повлияло на поведение этих мародеров с эсэсовскими нашивками. То ли гнев старшего офицера, пусть и медика, то ли уважение к раненым солдатам, проливавшим кровь за рейх. Хотя не исключено, что остановила их и решимость нескольких солдат и инвалидов, помогавших на кухне и взявшихся за оружие при виде угрозы. Эти люди были готовы сражаться за раненых товарищей, за врачей, которые не убегали на запад, а остались и устроили этот импровизированный госпиталь для тех, кто не мог идти, кто умирал от ран и болезней. Медики исполняли свой долг до конца. Несколько человек во главе с фельдфебелем — грузным мужчиной с глубоко запавшими глазами и трясущимися руками, в которых, однако, еще теплилась звериная сила, развернулись и направились к домам мирных жителей. Для этих головорезов война не кончилась. Для них она просто сменила форму, превратившись в примитивную борьбу за выживание. В крайней хижине, где ютились двое древних стариков, пахло кислым хлебом и сушеными травами. Старуха, услышав грубую немецкую речь и топот сапог, попятилась к стене, прижимая к впалой груди узелок с мукой. Ее муж, седой как лунь, с узловатыми пальцами, встал у порога, загораживая проход.

— Это наше, господин, — прошамкал он по-немецки. — Последнее. Мы же люди.

Фельдфебель даже не взглянул на него. Он просто ткнул старика стволом автомата в грудь, отбрасывая с дороги как мешающую преграду. Старик ударился головой о край грубой печи и сполз на пол, заливая кровью труху на досках. Старуха зашлась в беззвучном крике, разевая рот, но не в силах выдать ни звука, а немец схватил пожилую женщину. В этот момент дверь, сорванная с крючка, распахнулась от сильного удара снаружи. На пороге стояла девушка. На вид ей было немногим больше двадцати. Поверх старой залатанной кофты был накинут какой-то мешок, а русые волосы выбились из-под платка. Но глаза ее горели такой ледяной, нечеловеческой яростью, что эсэсовец, стоявший ближе всех, невольно попятился.

Она не видела ни формы, ни нашивок. Она видела убийц. Мгновение — и девушка, не издав ни звука, бросилась на фельдфебеля. Не как испуганная девушка, а как дикая кошка. Ногтями она полоснула его по щеке, вцепилась в ворот мундира, пытаясь оторвать от тела старухи. Фельдфебель взревел от боли и неожиданности. Он был солдатом, прошедшим фронт, но такого отпора от безоружной крестьянки не ожидал. Он сбил ее с ног ударом приклада в плечо, но она снова вскинулась, плюнула ему в лицо и прошипела что-то нечленораздельное. По-немецки. И то, что ему дала отпор немка, а не какая-то славянка, разъярило фельдфебеля еще больше.

— Ах ты, сука! — заорал он, вытирая кровь с лица. Но видя, как один из солдат поднял автомат, он ухватился за ствол его оружия и отвел его в сторону. — Нет! Взять ее! Взять! На площадь! Пусть все видят, что бывает с теми, кто поднимает руку на солдата великой Германии!

Солдаты набросились на девушку, заламывая руки. Она не кричала, не плакала. Только тяжело дышала, глядя на них с ненавистью, которая была сильнее страха смерти.

Ее поволокли к старому вязу посреди деревенской площади, где еще висела ржавая цепь для скота. Сбежавшиеся жители жались по углам, вжимая головы в плечи. Никто не смел вмешаться. Слишком часто за эти годы они видели такие же серые от усталости лица людей в форме, которые творили расправу без суда и следствия. Среди невольных зрителей были и несколько солдат вермахта, которые задержались в этой деревне, чтобы отдохнуть. Они смотрели на происходящее с усталым равнодушием.

Фельдфебель лично набросил петлю на сук. Веревка была грязная, грубая. Солдаты, поняв забаву, загоготали было, но смех быстро стих, наткнувшись на спокойствие девушки.

Она стояла под деревом с вывернутыми назад руками. Ссадина на скуле кровоточила, платок сбился, открыв короткие, по-мужски остриженные волосы. И в этот момент, в свете заходящего солнца, стало видно то, чего не замечали раньше: не крестьянская это стать, не затравленный взгляд жертвы. В ее осанке, в том, как она сжала челюсти, как смотрела не на веревку, а прямо в глаза своим палачам, чувствовалась порода. Порода человека, который видел смерть и сам ее сеял.

Никто не знал, откуда взялась в деревне эта девушка. Ее раньше никто не видел. Никто не знал, что она не немка и не австрийка. Что русская, Мария Сорокина. Мало кто слышал о каких-то боях в окрестностях, хотя стрельбу слышали часто. После гибели товарищей ей чудом удалось уйти, отлежаться в лесу, а потом выйти к людям. Она прикинулась местной, онемевшей от горя, переждала. Ее задание умерло вместе с товарищами, но инстинкт разведчика, воля к жизни остались. И сейчас, глядя на фельдфебеля, примеряющего удавку, она понимала одно: ее убьют не как партизанку. Ее убьют за то, что она осталась человеком.

— Смотрите, свиньи! — заорал фельдфебель, обращаясь к застывшей площади. — Смотрите и запоминайте! Мы еще живы! Мы еще сила!

Он шагнул к девушке, чтобы накинуть петлю ей на шею. Мария подняла голову, встречая его взгляд. В ее глазах не было мольбы. В них была такая вселенская усталость и такое презрение, что рука палача на мгновение дрогнула. Но только на мгновение.

— Ну, молись, — прохрипел немец, чувствуя, что этот взгляд уничтожает его сильнее, чем любой приговор военного трибунала.

Мария молчала. Она думала о заснеженном Подмосковье, о матери, о ребятах из группы, которые погибли, так и не выполнив задания. «Простите, братцы, что не уберегла…» — пронеслось в ее голове.

В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, на перевале, заурчал мотор. Звук нарастал, эхом отражаясь от скал. Но фельдфебель, ослепленный жаждой крови, уже ничего не слышал. Он накинул веревку на шею девушки и рванул, подтягивая узел. Воздух со свистом покинул легкие Марии. Краски померкли. Она еще успела увидеть знакомое лицо — один из мужчин… Этьен Леблан… он был членом их группы… значит, еще кто-то остался в живых! «Прощай, товарищ», — едва шевельнулись губы девушки, но рывка веревки не последовало.

Когда машины остановились на краю площади и оперативники увидели, что там творится что-то вроде казни, Шелестов кивнул Сосновскому, и они поспешили к группе местных жителей и нескольких оборванцев-солдат, наблюдавших за происходящим. Сердце сжалось! Разъяренные эсэсовцы собирались повесить девушку, и никто не пытался им помешать, даже немецкие солдаты. Девушка явно была местной жительницей, и ее вины ни в чем, скорее всего, и не было. Наверняка посмела дать отпор насильникам и мародерам. Эх, люди, с болью подумал Шелестов. Как же вы докатились до такого скотского состояния, что позволяете творить такое в вашей деревне.

И тут в толпе взгляд выделил знакомое лицо. Зрительная память не подвела — он знал этого человека. Кто-то еще там, в Москве. Еще до войны! Да это же французский инженер. Этьен, кажется… И Этьен знал, что Шелестов в то время служил в НКВД. Мужчина в толпе сразу повернулся, уловив движение в толпе и заметив новых зрителей. Он смотрел на Шелестова пристально и, кажется, тоже узнал его. А потом кивок в сторону девушки, которой фельдфебель уже надевал на шею веревочную петлю. Кивок в сторону девушки и отрицательное покачивание головой. Нельзя? Нельзя допустить? Шелестов понял, что Этьен его узнал и делает знак, что нельзя допустить гибели этой девушки. Решение пришло в голову мгновенно.

— Отставить! — гаркнул Шелестов по-немецки, расталкивая наблюдателей и пробираясь в центр круга. — Прекратить!

— Шарфюрер, ко мне! — еще громче гаркнул Сосновский. — Взять двух солдат и перенести тело штандартенфюрера к зданию госпиталя. Выполнять, шарфюрер!

Немец опешил на какое-то время, от грозного вида двух вооруженных офицеров черт знает в каком обмундировании, но полных решимости и источающих такую властность, что все остальное выветрилось из головы этого здоровяка. И осталась только привычка выполнять приказы, не рассуждая и не раздумывая. Он щелкнул каблуками разбитых вдрызг сапог и, махнув двум солдатам, рысью побежал к трофейному «Доджу», где стояли еще два немецких офицера с автоматами и какой-то пожилой немец в очках, похожий на проклятого интеллигента, профессора или школьного учителя.

Штандартенфюрер лежал на полу в машине, накрытый шинелью. Грудь и живот у него были в крови, кровь пропитала бинты. Немцы взялись за руки и ноги, чтобы вытащить тело, но тут офицер с седой головой остановил их, полез в нагрудный карман мертвого офицера СД и достал оттуда его документы.

— Несите, — приказал он, держа документы в руке.

Эсэсовцы расстелили на земле шинель, уложили на нее мертвое тело и вчетвером понесли его в сторону госпиталя. Буторин, держа в руках документы Гальвица, шел рядом. Он быстро придумал этот ход с документами. Они были настоящими, и это придавало правдивости всему остальному. Тому, что люди, которые привезли штандартенфюрера, тоже настоящие немцы, у них есть власть и желание сражаться, что они не паникеры и беглецы, а военные, выполняющие важную миссию. И сейчас нужно похоронить погибшего товарища. Товарища по партии. У штандартенфюрера на кителе виднелся значок члена НСДАП.

Шелестов и Сосновский поняли, что эсэсовцы выполнят приказ послушно, значит, пока все сработало. Этьен исчез, а потом появился где-то за крайними домами и там остановился, не привлекая к себе внимания. Сосновский оттолкнул ближайшего солдата и стал снимать с шеи девушки петлю. Солдат опустил голову и как-то трусовато смешался с толпой зрителей. Люди, кстати, стали расходиться, тихо радуясь, что сегодня в их деревне никого не убили. Девушка молчала, глядя куда-то вдаль на заснеженные вершины гор, и только мелко дрожала, судорожно дыша. Ее можно понять, она только что попрощалась с жизнью, а тут… спасение или отсрочка…

— В машину ее, — не развязывая рук девушке, приказал Шелестов. — Подъезжайте к госпиталю. Ждать меня.

Он говорил сухо, отрывисто, как мог говорить человек, привыкший к повиновению со стороны окружающих, привыкший отдавать приказы. «Додж» и армейский вездеход, управляемые Коганом и Сосновским, двинулись к госпиталю, а сам Шелестов, закурив и заложив одну руку за спину, не спеша двинулся по деревне вдоль домиков. Пару раз мелькнула голова француза — значит, ждет, значит будет контакт. Вот только чего ждать от этого контакта. Да, ситуация дурацкая, а решение мое еще интереснее, подумал с усмешкой Шелестов. Как в авантюрном романе. Остановившись, оперативник посмотрел в сторону дороги. Эсэсовцы, которые недавно пытались повесить девушку, кидали в кузов разбитого грузовика какие-то мешки и ящики, запрыгивали в кузов. Сам мордатый шарфюрер, не оглядываясь, забрался в кабину, сев рядом с шофером, и грузовик, скрипя кузовом, влился в небольшую колонну военной техники, уходившей на запад. Ну, как говорится, баба с возу — кобыле легче. Хоть эта проблема исчезла, подумал Максим Андреевич.

На всякий случай Шелестов все же обошел дом с другой стороны. Он остановился, глядя на спину француза, как тот нервно выглядывает на улицу, потеряв русского из виду. Кажется, все спокойно. Шелестов положил руки на немецкий автомат, висевший на его шее, прикинул, как он в случае опасности перехватит оружие за пистолетную рукоятку и сразу откроет огонь. Но стрелять не потребовалось.

— Этьен! — тихо позвал Шелестов, подойдя со спины к французу.

Мужчина резко повернулся, его рука дернулась под полу куртки, но тут же опустилась. Француз улыбнулся широко и приветливо, но в его лице, особенно в глазах, еще сохранялось сильное напряжение. Его можно понять, решил Шелестов. Если он здесь один среди фашистов, да еще среди такой мрази, то, узнав, что он француз, его повесят мгновенно. Или пристрелят у первого же забора.

— Этьен Леблан, — улыбнулся в ответ Шелестов и подошел вплотную. — Вот где не ожидал тебя увидеть.

— И я тебя тоже не ожидал увидеть, — с сильным акцентом, но вполне правильно ответил по-русски француз. — Рад, что ты живой, Макс. Спрашивать, что ты тут делаешь, я думаю, глупо и не имеет смысла?

— Кто та девушка и почему ты хотел, чтобы мы ее спасли? — вместо ответа на вопрос вопросом же ответил Шелестов. — А если мы на стороне нацистов?

— Когда мы с тобой познакомились в Москве, ты служил в такой организации, где своих сотрудников проверяли очень хорошо. Ты не мог быть на стороне нацистов.

— В мире много чудес и странностей, Этьен, — пожал плечами Шелестов и выжидающе посмотрел на мужчину.

Ситуация была дурацкая, как ни крути, с какой стороны на нее ни гляди. Шелестов со своей группой сейчас начудил, сделал такое, от чего у его руководства волосы дыбом встанут. Так рисковать, зная о сложности своего задания, было нельзя. И все же Шелестов решился, понимая, что ему нужна помощь, что выполнение задания буксует. Это был экспромт разведчика, опытного разведчика, который ошибается, как известно, только раз. Как и сапер. И если француз не ответит и будет «мутить воду», то его придется ликвидировать. Если возникнут подозрения, что он работает на нацистов или на своих вишистов, что не имеет сейчас никакой разницы, его тоже придется ликвидировать. Вообще-то трудно представить ситуацию, в которой этот француз сейчас сразу же начнет клясться в преданности антифашистскому движению и предлагать свою помощь. Да, он был просоветским французом много лет назад, да, он знал, что Шелестов работал тогда в НКВД. Но годы идут. Ответит или не ответит он на мой вопрос?

— Странный ты человек, Макс. — Лицо француза стало серьезным и даже чуть побледнело. — Несмотря на то, что мы с тобой служили тогда одному делу, да и сейчас тоже, ты все равно можешь меня убить, чтобы не рисковать? А? Сможешь ведь? Ладно, можешь не отвечать. Отвечать на твой вопрос пришло время мне. Я надеялся, что ты меня поймешь и попытаешься спасти ту девушку. Причина простая — она русская.

— Русская? Как она сюда попала, что она здесь делает?

— Надеюсь, что она тебе сама все расскажет, если поверит. Ну, а я уж поручусь за тебя, подтвержу, что тебе можно верить и что ты из советской разведки.

— Почему она тебе должна верить? — удивился Шелестов.

— Потому что мы с ней остались в живых только вдвоем из всей группы, которую забросили несколько дней назад. Если у тебя есть связь с твоим командованием, то запроси его. Тебе ответят.

— Как ее зовут? — кивнув, чтобы француз шел с ним, спросил Шелестов.

— Не знаю. Ее псевдоним в группе был Марго.

— Кто вас отправлял сюда? Наши? Цель вашей группы?

— Ваши, — тихо ответил Этьен, когда они вышли снова на улицу и двинулись в сторону госпиталя. — Нас собирали в Берлине еще до того, как советские войска обложили его плотным кольцом. Отсиделись, а когда начались уличные бои, нас отправили самолетом. Цель — найти какую-то лабораторию. Захватить или уничтожить. Нас было шестеро. Двое русских — старший, я думаю, из советской резидентуры в Берлине и его радистка Марго. Остальные антифашисты и члены группы резидента. Я с ними не знаком, меня отправили в составе группы свои командиры. Они о цели ничего не знают.

Шелестов шел и слушал со спокойным, почти равнодушным лицом. Этьен несколько раз посмотрел на своего давнего знакомого, понимая, что тот ему не верит. А Максим слушал и не верил в такую удачу. Это было слишком просто — прийти в нужное место и встретить тех, кого и не надеялся найти, не надеялся получить помощь. А тут остатки группы «Химера». Так бывает только в сказке или… когда группу Шелестова ждали и подставили ему агентов СД. Но никто не мог знать, что Этьен Леблан знаком с Максимом Шелестовым. Такое просчитать невозможно. О задании Шелестова знали только Берия и Платов. Там утечки быть не могло. Значит, везение?

— Побудь здесь, — приказал Шелестов, когда они с французом подошли к госпиталю и двум машинам, на которых группа добралась сюда. Девушка со связанными руками все еще сидела под брезентом «Доджа». Рядом топтался Коган с автоматом. Буторин стоял возле вездехода, поставив одну ногу на подножку, и что-то тихо говорил Зальцману. Профессор жадно ел из металлической тарелки какой-то суп и, соглашаясь с чем-то, кивал.

Увидев Шелестова, со стороны сарая, в котором были размещены раненые, подбежал Сосновский. Он подозрительно посмотрел на француза и не стал задавать вопросов.

— Побудь с ним, — сказал Шелестов и забрался в машину к девушке.

Марго, мысленно Шелестов так теперь ее называл, сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела прямо перед собой. А ведь она боится закрывать глаза, хотя ей и очень хочется, понял Максим, и руки у нее затекли до невозможности, но она терпит. Крепкая девочка. Хотя лет ей, судя по всему, не меньше двадцати пяти. Шелестов молча принялся развязывать руки пленницы, потом достал нож и просто перерезал веревки. Девушка сразу же застонала, ее непослушные руки повисли как плети. Потом, стиснув зубы, она подняла одну руку, вторую, положив их на колени. И начала потихоньку массировать, шевелить пальцами, восстанавливая кровообращение.

— Ну что, поговорим? — предложил Шелестов по-русски.

Он ждал реакции, любой реакции. Ведь если она из берлинской резидентуры, то прошла хорошую подготовку и проверку. А то, что она вмешалась и попыталась защитить местных стариков от эсэсовцев, могло говорить лишь о слабых нервах, срыве или слабой подготовке. Разведчики так не поступают. Но Марго не отреагировала вообще никак. Как будто не услышала обращенных к ней слов на русском языке. А если это ловушка? Но Шелестов сразу отогнал от себя эту мысль. Не могли здесь знать, что их интересует «Химера», не могли знать, что эти четверо, спасшие профессора Зальцмана, русские.

— Марго, мы успели спасти тебя, — снова тихо сказал по-русски Шелестов. — Нам помог Этьен Леблан. Вы с ним вдвоем выжили из всей группы.

И тут девушка как будто очнулась, встрепенулась, как потревоженная в ночной тиши птица. Только что крыльями не забила по листьям и веткам. Шелестов даже руку мягко положил девушке на плечо, чтобы успокоить ее.

— Этьен жив? Он жив? — Девушка во все глаза смотрела на незнакомца в немецком мундире.

Шелестову не оставалось ничего, кроме как нагнуться и указать пальцем на француза, который стоял и спокойно курил возле Сосновского. Наверное, немецкая форма вернула Марго в обычное состояние тревоги и подозрительности. Она снова откинулась на спинку сиденья, продолжая растирать руки. Ох, как ей хотелось, чтобы это все оказалось не сном, не сказкой, не призрачным видением. «Сколько же ты перетерпела, милая?» — подумал с теплом Шелестов, чувствуя, что все правильно, что повезло всем им вместе.

— Кто вы? — наконец спросила девушка, и голос выдал ее волнение легким дрожанием.

— Ну, вот теперь у нас и сложился душевный разговор, — улыбнулся Шелестов. — Давайте уж я по порядку, чтобы все понятно было. В этом районе должна была высадиться с самолета группа «Химера». Но она не вышла на связь. Учитывая важность вашего задания, мы были направлены для дублирования, если вся «Химера» погибла. Мы должны были первым делом выяснить вашу судьбу, а потом уже принять меры к поиску и уничтожению лаборатории и самого Клаусена, если не удастся вывезти все к нашим. Самая большая сложность в том, что у нас нет сведений о месте расположения лаборатории. Это знали только вы, только ваш командир.

— Господи, — прошептала девушка, и из ее глаз потекли слезы. Крупные, горькие, слезы стекали по щекам, падая на блузку, они повисали дрожащими каплями на подбородке, оставляли на грязных щеках серые дорожки. Она не рыдала в голос, это было каким-то опустошением, со слезами уходило напряжение, боль, страх, отчаяние одиночества. Шелестов смотрел на девушку и ждал. Пусть произойдет разрядка, потом вернется способность рассуждать логично, хладнокровно, принимать решения, действовать. Не просто так ее послали на связь в берлинскую резидентуру, значит, она чего-то да стоит!

— Все, давай успокаиваться, — попросил Шелестов. — У нас мало времени и крайне ненадежные документы. Тут вообще черт знает что творится. У руководства есть подозрение, что Клаусен может самостоятельно уйти к американцам. Этого нельзя допустить. Любой ценой, понимаешь!

— Понимаю. — Девушка с силой стала вытирать глаза. — У нас была такая же вводная.

— Как тебя зовут?

— Маша, — не сразу ответила девушка, посмотрев на Шелестова уже сухими глазами. Помолчав, она добавила: — Маша Сорокина. Но больше ничего не спрашивайте. Вы же знаете, что я не имею права рассказывать о членах группы, о старшем.

— Если выберемся, то в Москве будешь рассказывать, Маша. А сейчас важно знать, что случилось, почему погибла группа и как вы остались в живых с Лебланом.

— С кем? — подняла брови Мария.

— С французом, с Этьеном. Ты не знала его фамилии?

— Нет, не знала. Только имя, — покачала Маша головой и принялась рассказывать, глядя куда-то в сторону, будто снова видела все произошедшее. — В общем, не повезло нам…

Шелестов слушал и соглашался, что против невезения лекарства нет. Невозможно предугадать все, степень риска можно свести к минимуму, но избежать его полностью нельзя. Транспортный «Go 244» должен был сесть на ровной площадке севернее перевала Гросглокнер. Этот самолет был моторизованной версией армейского транспортного планера с низкой посадочной скоростью. Были все шансы сесть успешно, а потом и взлететь пустой машине. Но что-то пошло не по плану. Маша не знала, не поняла подробностей. Ей показалось, что там был сильный боковой ветер, и самолет никак не мог сесть. И тогда командир группы принял решение прыгать на посадочной скорости планирования, прикрываясь скалами. Они сначала выбросили мешки со снаряжением, а потом был страшный удар, треск и все.

Маша пришла в себя ночью. Она была цела, только сильно болела голова, а еще она никак не могла вспомнить, что произошло, где она находится и почему. К рассвету память прояснилась, и когда встало солнце, хромая, Маша пошла искать самолет, товарищей. Но ей попадались только мелкие обломки фюзеляжа, крыльев. Она поняла, что самолет снесло ветром, ударило о скалы впереди за обрывом, куда она добраться из-за отвесных стен не могла. Значит, все, кто был в самолете, рухнули вместе с машиной в пропасть. Почему-то только Машу выбросило наружу во время первого удара о землю. Наверное, потому, что она была ближе всех к открытому люку. А потом она встретила стариков из этой деревни, они сжалились и увели девушку к себе. И сутки отпаивали и согревали ее в доме. Кормили, делясь последним. Маша считала, что все кончено, страшно переживала. И поэтому не сдержалась, когда в дом ворвались эсэсовцы. Это было последнее и единственное, что она могла сделать для спасших ее людей.

— Понятно, — после недолгого молчания сказал Шелестов. — Мы расспросим Этьена, выясним, как удалось спастись ему. И еще кто мог выжить в той катастрофе. И нужно подготовиться. Задание никто не отменял. Нам нужно искать лабораторию. Ты знаешь, где она находится?

— Да, — кивнула Мария, но потом прикусила губу. — То есть я примерно знаю, где она находится. Мы изучали на карте местность, но я сейчас с трудом представляю, где нахожусь, и не могу сориентироваться.

— Ничего, у нас есть карта, разберемся, — кивнул Шелестов. — Главное, чтобы ты знала ориентиры, направление, приметы. А Этьен знает путь к лаборатории, ее координаты?

— Думаю, что не знает, — ответила Маша, и Шелестов, поднявшийся было с сиденья, снова тяжело опустился на него. — Этьена в группу включили чуть ли не в последний момент. Он не изучал маршрут движения к лаборатории от места посадки.

Мария встрепенулась, когда Шелестов снова поднялся, собираясь выйти из машины. Она схватила его за руку сильными пальцами, а потом сама испугалась своего порыва. Шелестов посмотрел на девушку.

— Скажите, а что с дедушкой, с той семьей, в которой я была и потом эсэсовцы…

— Говоришь, хорошие люди и фашистов не жалуют? — улыбнулся Шелестов. — А давай-ка мы к ним наведаемся, узнаем, что со стариком. Хоть на сутки у нас будет своя база, а то торчим тут на семи ветрах перед госпиталем.

Старика перевязали соседи. Он был плох, но не безнадежен. Сосновский на машине съездил в госпиталь и привез оттуда врача. Тот констатировал у хозяина легкое сотрясение мозга и разрыв мягких тканей головы. В принципе, ничего страшного для крепкого молодого человека, но когда тебе около восьмидесяти, то… Старики сначала испугались гостей, но поняли, что спасенная ими от холода в горах девушка привела гостей. Да когда узнали, что эти люди спасли ее от казни, то расположение было восстановлено. Тем более что Шелестов передал старикам часть продуктов группы.

Совещание собрали незамедлительно, не дожидаясь вечера или утра. Нужно было все обсудить и принять решение. Леблан на вопросы о своем чудесном спасении только пожимал плечами. Он тоже ничего не помнил, но когда очнулся на траве, то рядом с ним находился распотрошенный контейнер с теплой одеждой. Наверное, когда фюзеляж самолета от удара развалился, ему повезло выпасть и приземлиться именно на контейнер. Он сутки отлеживался в укромном месте, используя спальный мешок и теплую одежду. И только потом стал искать выживших, изучать обстановку в деревнях. Марию он увидел случайно, когда ее уже тащили вешать эсэсовцы.

— Ну, давай ориентироваться, Мария, — предложил Буторин, расстилая на столе в доме карту. — Вот наша деревня Хайлензиль, мы сейчас здесь. Где, ты говоришь, должен был садиться ваш самолет? Севернее перевала?

— Да, я думаю, что вот это место, — провела пальцем по карте девушка. — Видите, здесь ровная длинная полоса вдоль скал. Как взлетно-посадочная полоса. Но мы там не смогли сесть. Я слышала, как пилоты говорили про ветер. Они предложили сесть где-то в другом месте, но я не знаю, где именно. Думаю, неподалеку от первого места. Там, как я слышала, скалы закрывают от бокового ветра.

— Ну, розу ветров мы не знаем в этой местности, — вздохнул Буторин, но Коган его остановил.

— Погоди, Витя. Мы можем разобраться! Если здесь мешал боковой ветер, то дуть он мог только с юго-востока, поэтому сесть самолет не смог. А от юго-восточного ветра спасти могли скалы, которые именно с юго-востока закрывают посадочную площадку. Не вот здесь ли, в трех километрах, вы пытались сесть? Все совпадает и к деревне ближе. А обрыв там глубокий, если в него самолет рухнул. Метров триста. Давайте «плясать от печки», точнее, от предполагаемого первого места посадки… Куда вы должны были идти, Маша, каким маршрутом?

Марии хозяйка постелила в доме. Мужчины разместились на ночь кто в машине, кто на прошлогоднем сене в сарае. Девушка долго не могла уснуть, когда вдруг скрипнула половица. Она увидела, что в комнату вошел Сосновский. Он прижал палец к губам и опустился на пол возле кровати девушки.

— Не спится? — спросил Михаил. — Мне тоже. Я хотел тебя спросить… Ты в Берлине была в последние месяцы?

— А вы знаете Берлин, бывали там? — удивилась Маша и тут же спохватилась. — Ой, простите, я задаю дурацкие вопросы.

— Почему же дурацкие, — спокойно и с какой-то грустью отозвался в темноте Сосновский. — Я работал в Берлине до войны, до сорокового года.

Ночь была холодной в горах, хотя май 1945 года выдался в Австрийских Альпах на редкость теплым. Война, чудовищным зверем проползшая по Европе, здесь, в этой высокогорной деревушке, казалось, выдохлась и издохла сама собой еще неделю назад, когда на фронтах замолчали пушки. Странно было слышать эту тишину. Странным было само сочетание слов: «слушать» и «тишину». Тем не менее это было именно так — тишина стояла такая, что раздавался звон в ушах.

У Маши было спокойно на душе. Она давно не ощущала такого спокойствия, может быть, с самого довоенного детства. Она сидела на кровати, обхватив руками колени, почти не видя в темноте комнаты Сосновского. Но она ощущала его рядом, его силу, опыт, уверенность. Михаил тоже думал о Маше. Совсем еще девочка по человеческому возрасту, но на войне другой отсчет лет. Он понимал, что, работая в резидентуре советской разведки в Берлине, Маша видела такое, что не всякому мужчине под силу вынести. Она была радисткой и последние месяцы держала связь с Центром из пылающего ада, которым стал Берлин.

Внизу, в долине, еще тлели пожары, но здесь, на высоте, воздух был ледяным и кристально чистым. Где-то далеко, на перевале, сегодня днем слышались редкие выстрелы, но понимание, что война закончилась, волновало и не давало уснуть. Тем более теперь, когда рядом снова товарищи.

— А знаешь, Маша, — заговорил Сосновский негромко, но с той особенной, внутренней силой, когда человек говорит о самом сокровенном. — Я ведь Берлин полюбил. Не тот, что мы видели в сводках, не логово зверя. А другой. Каким он был до тридцать девятого года.

Он замолчал, глядя куда-то в темноту, где угадывались силуэты гор.

— Я часто бродил по Унтер-ден-Линден. Липы там цвели умопомрачительно. Представь: широкий бульвар, посредине — дорожки для прогулок, а по бокам — дворцы, посольства, знаменитое кафе «Кранцлер». И эти липы… Как они пахли.

Мария молчала, только внимательно смотрела на него, наклонив голову.

— А Бранденбургские ворота, — продолжал Сосновский, и в его голосе появилось вдохновение. Это был голос человека, вспоминающего любимую картину. — Квадрига с богиней победы наверху. Ты видела ее на снимках? Она устремлена вперед, на восток, колесница словно летит над городом. Греческий портик, дорическая колоннада… Шинкель строил. Это не просто ворота, это символ примирения, мира, въезда в город. А Рейхстаг? — Он усмехнулся. — Пошлое, тяжеловесное здание, новое богатство кайзера. Но в нем чувствовалась мощь. Имперская, давящая мощь.

Он говорил о достопримечательностях Музейного острова, где античные статуи соседствовали с сокровищами Пергамского алтаря. Говорил о тихих улочках квартала Николаифиртель, где домики стояли вплотную друг к другу и пахло свежей выпечкой и пивным суслом из маленьких ресторанчиков.

— Это был город философов и поэтов, Маша. Город Гете и Гегеля. А они превратили его в казарму. Сожгли книги на Опернплац. Помнишь фотографии? Где горят костры из книг, а вокруг студенты в форме и с факелами. Тома Манна, Ремарка, Фрейда — в огонь. Вот что они сделали с Берлином еще до того, как сбросили первую бомбу.

Сосновский замолчал, сжав руки в замок. Мария поежилась, но не от холода. Она заговорила тихо, бесстрастно, как будто читала сводку, но от этого бесстрастия мороз подирал по коже сильнее, чем от любых криков.

— Да, Михаил Юрьевич, лип больше нет. Унтер-ден-Линден теперь похож на лес после пожара. Голые, обугленные стволы торчат в разные стороны. Воронки от бомб такие глубокие, что в них танк спрятать можно. Все перепахано.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Бранденбургские ворота… они стоят. Чудом. Как призрак. Вся квадрига в оспинах от осколков, одна лошадь разбита. Они серые от копоти, обшарпанные. Сквозь них уже не проехать — завалы. Под ними сидят люди, похожие на тени. Они не смотрят на восток, они смотрят в землю. Это не въезд в город, это вход в преисподнюю.

Сосновский слушал, не перебивая.

— Рейхстаг. — Голос Марии чуть дрогнул. — Он теперь — груда камня с зияющими дырами окон. Крыши нет. Внутри все выгорело. Стены искромсаны снарядами. И на этих стенах наши подписи. «А мы из Саратова!», «Дошли!». Это теперь его главная архитектура. Наша.

Девушка вздохнула.

— Музейный остров… Мы проходили мимо. Пергамский алтарь, говорят, уцелел, немцы его в бункер спрятали. А сами здания музеев стоят без стекол, с пробоинами. Внутри, наверное, все перепутано — греческие боги вперемешку с битым кирпичом. А Николаифиртель… — Она покачала головой. — Его нет. Сплошные развалины. Там, где пахло выпечкой, теперь пахнет гарью и трупами, которые еще не успели вытащить из подвалов.

Мария подняла на глаза. В них даже в темноте стояло отражение пожара, все еще тлевшего внизу.

— Город как будто вывернули наизнанку. То, что было глубоко внутри, все это звериное, нацистское, оно вылезло наружу, сожрало красивые фасады и теперь само догорает.

Сосновский тяжело вздохнул и потер руками лицо. Он представил сейчас, что стоит на краю обрыва. Далеко внизу, в темноте, лежала Европа, которую предстояло отстраивать заново.

— Значит, культуру мы у них не отбили, — тихо сказал он скорее самому себе. — Мы просто отняли у них возможность ее окончательно уничтожить. Теперь им придется начинать с нуля. С пепла. Да, Маша, красивый город умер. Будем надеяться, что на его месте когда-нибудь вырастет новый. Человеческий.

Мария ничего не ответила. Она продолжала сидеть, положив подбородок на свои руки. Где-то в горах ухнула сова. Война кончилась. И в этой ледяной звенящей тишине им обоим было страшно от того, какую цену пришлось заплатить за этот покой. И цена эта еще не окончательная. Это оба тоже хорошо понимали.

В эту ночь не спали еще два человека во дворе деревенского дома в альпийских горах. Борис Коган прислушивался к дыханию француза, который лежал рядом на соломе, завернувшись в старое одеяло.

— Этьен, — позвал Борис. — Этьен, как ты думаешь, все погибли? Я имею в виду летчиков и вашу группу.

— Ты же сам видел на карте, что там глубина обрыва у края плато около трехсот метров. — Голос француза был глухим, бесцветным.

— Ну да, — согласился Коган, а потом зашуршал соломой в темноте, подвинулся ближе к собеседнику. — А тебе вот с Марией повезло, что вас выбросило наружу до того, как самолет ударило о скалу, как он рухнул вниз.

— Так везет, наверное, только раз в жизни, — помолчав, ответил Леблан. — Я плохо что помню, все было как в кошмарном сне. Да и все произошло очень быстро. Был открыт люк, и мы с Марго выбрасывали тюки со снаряжением. Их было три…

— Все выбросили? — сразу же спросил Коган. — Если все, то стоит поискать. Нам бы они пригодились.

— Нет… Не помню, — снова после паузы отозвался француз. — Один точно я выбрасывал, Марго рядом была, а потом удар, и все полетело вверх ногами. Я упал, ударился головой, дыхание перехватило так, что я решил, что уже умер. В какой момент Марго выбросило, не помню. Да и сам я вылетел, наверное, без сознания. В себя пришел только уже на земле, когда ни самолета, никого.

— А где в момент удара были остальные? Могло кого-то выбросить наружу?

— Командир был рядом. Он командовал. Остальные… Не помню. Я должен был первым прыгать, потом Марго… Я же искал потом, Борис, я там все обошел, хотя в голове каша была, как у вас говорят. Ну, а потом да, подумал, что если кто выжил, то они пошли к людям в ближайшее селение. Кто остался жив, должны были выполнять задание.

— А ты? — сразу спросил Коган.

Француз приподнялся на локте и посмотрел на Бориса, покачал головой и опустился на солому.

— Ты же меня не подозреваешь в трусости? В том, что я хотел сбежать или просто дождаться союзников? Я пришел в деревню, осмотрелся, попытался понять, что мне нужно для выполнения задания. Оружие, например. А потом увидел Марго. Ну и вас, конечно. А потом ты и сам все знаешь.

— И ты знал, где искать лабораторию? — с удивлением спросил Борис.

— Нет, я только примерно знал район. — Француз снова приподнялся на локте. — Я хотел выяснить насчет выживших. Ты не представляешь, как я обрадовался, когда увидел Машу. Живую. А потом сразу запаниковал. А тут вы, Максим. Это было… как глоток живой воды из сказки. Я знаю, чувствую, что ты мне не веришь, Борис. И этот разговор сейчас — это проверка, да? Я не обижаюсь, я понимаю, что вы имеете право сомневаться. Но я сделал бы все один или погиб бы… за товарищей, за Марго. Я ведь любил ее. Я тогда поклялся, что если ее больше нет, то я…

Голос Леблана сорвался, и он замолчал на полуслове. Эх, французы, мысленно усмехнулся Коган. И тут любовь вплел в секретную операцию. Хотя, может быть, благодаря этой любви Маша и выжила, может, он в запале ее успел вытолкнуть, когда самолет стал разваливаться. Мог и не помнить этого после сотрясения мозга. Борис лег на спину и, глядя в потолок, где среди досок выбивалась солома, стал представлять себе часть фюзеляжа самолета этой марки, открытый люк. Он попытался понять, сколько человек могло столпиться возле открытого люка. Да нисколько! Дисциплина в таких вопросах — святое. Один или двое выбрасывают контейнеры, а потом прыгают. Остальные не мешают и стоят, дожидаясь своей очереди. Тут дисциплина при десантировании. Хотя мы не знаем уровень подготовки других членов группы. Была ли у них подготовка? Могли собрать на скорую руку тех, кто умеет стрелять, и отправили выполнять задание Ставки. И все же осмотреть бы место. Но Шелестов скажет, что времени нет совсем. Темная история или, наоборот, очень простая и понятная. А у нас приказ!

Утро в горах встретило их холодным, колючим туманом, который стелился по ущелью, делая скалы похожими на призраки. Чтобы не привлекать лишнего внимания, группа прибыла на место, откуда ей предстояло двинуться в горы, еще затемно. И теперь, при свете бледного утреннего майского солнца, им открылась суровая красота Австрийских Альп. Для четверых оперативников Главного управления НКВД это была работа. Для Марии и француза Леблана, единственных выживших из предыдущей группы, это был долг перед погибшими товарищами. И только профессор Зальцман шел вместе со всеми, так до конца и не понимая, что же он делает в этих горах. Сосновский, которого ученый принимал за командира этой «зондеркоманды СД», чаще других беседовавший с ним, видел перемены в этом человеке. Михаил старался держаться рядом, вовремя улавливать сомнения, беседовать с немцем, не оставлять его наедине со своими сомнениями и страхами. «Все хорошо, герр профессор, все прекрасно идет, герр Зальцман! Мы скоро будем у цели и потом все вместе переберемся к союзникам, и у вас будет сытая спокойная жизнь и возможность заниматься наукой и больше никогда и ничего уже не бояться». Примерно в таком ключе и проходили их беседы. Точнее, уверенные монологи самого Сосновского.

Солнце поднялось уже высоко, оно нещадно палило, а группа так и не нашла ни одного мало-мальски значимого признака пещеры, в которой могла бы разместиться электротехническая лаборатория. Шелестов стянул с головы берет, вытер им лицо, а потом, присев на камень, развернул карту. Сличив ее с местностью, он заговорил:

— Профессор Клаусен — математик, электротехник. Ему не нужен грот, куда только ветер задувает. Ему нужна энергия. Вода. Генераторы. Значит, ищем ручьи, перепады высот и следы дороги. Пусть не на машинах, а на ишаках или мулах ему должны же доставлять бензин для генераторов, провизию.

Они разделились, но держались в пределах видимости. Первые часы прошли в изнурительном подъеме. Ноги скользили по мокрой траве и осыпающемуся щебню. Леблан, высокий, чуть сутулый француз с обветренным лицом, то и дело поглядывал на Марию. Она шла легко, по-кошачьи цепко ставя ноги на камни, и только плотно сжатые губы выдавали напряжение. Он порывался подать ей руку, помочь перебраться через расщелину, но она, лишь благодаря, кивала, справляясь сама. Леблан ловил себя на мысли, что восхищается ею, этой русской девушкой, нашедшей в себе силы вернуться сюда, в этот каменный ад.

— Смотрите! — крикнул Коган, указывая на узкую тропу, почти незаметную под слоем осыпавшейся породы.

Тропа вела к высохшему руслу ручья. Шелестов опустился на корточки, провел рукой по земле.

— Старая колея. Грузовик здесь прошел, и не раз. Давно, но прошел. — Он поднял голову, взглянув на скальную гряду. — Вода была. Значит, и генераторы могли быть.

— Осыпь позади еще прошлогодняя, — указал рукой Буторин. — Машина проходила здесь в прошлом году. Но несколько месяцев лаборатория не продержалась бы без снабжения. Хотя давайте пройдем дальше.

Цепочкой, держась ближе к скале, они двинулись вдоль русла. Проверяли каждую трещину, каждый грот. В одном из них, неглубоком и сыром, Буторин нашел пустую гильзу. Немецкую. Патрон 9×19, «парабеллум». Он молча протянул ее Шелестову. Тот повертел в руках и спрятал в карман: не гильза, а примета. Рядом кто-то был, охранял что-то… или кого-то.

Время перевалило за полдень. Ноги гудели от усталости.

Они осмотрели три пещеры, которые оказались естественными, дикими — со следами медведей, но не человека. Отчаяние еще не пришло, но его тень уже легла на лица бойцов. Сосновский, чертыхаясь, потер ушибленное о выступ колено. Мария присела на камень, закрыв глаза.

Леблан, стараясь не думать о том, что они ищут иголку в стоге сена, подошел к ней, протянул флягу.

— Мари, вы держитесь молодцом, — сказал он по-русски, и в его голосе слышалась та особенная нежность, которую он не решался проявлять при других.

— Мы должны его найти, Этьен, — ответила она тихо, беря флягу. — Ради тех, кто не вернулся в первый раз.

К вечеру, когда тени удлинились и горы налились густой синевой, группа разбила лагерь у подножия скалы, в ложбине, защищавшей от ветра. Здесь было тихо, журчал ручеек, сбегая по отполированным веками камням. Леблан всех удивил, мастерски разведя небольшой костер. Перекусили сухим пайком, оперативники, сидя с жестяными кружками у огня, наслаждались крепким душистым чаем. Никто не произнес вслух главного: первый день потерян.

…Утро началось с пронизывающего ветра. Он задувал под куртки, выстуживал разгоряченные сном тела. Сегодня предстояло забраться выше, туда, где, судя по карте, находилось плато, с которого могла бы открываться дорога к возможной цели. Снова разложив карту, группа обсудила план предстоящего дня.

— Слух должен работать, — напутствовал Шелестов перед выходом. — Клаусену связь нужна. Антенна. Где антенна? На ровном месте, с хорошим обзором. А антенна — это путь к лаборатории…

Они карабкались почти три часа. Леблан старался держаться рядом с Марией, подсказывал, где лучше поставить ногу, а когда она, оступившись, едва не сорвалась вниз, он, в долю секунды подхватив ее за руку, прижал к скале. Она на мгновение замерла, чувствуя его крепкую хватку, и в ее глазах мелькнуло что-то иное, кроме обычной сдержанности.

— Merci, Этьен, — выдохнула она.

— Пожалуйста, — ответил он одними губами.

Наконец они достигли плато. Внизу, далеко-далеко, открывалась долина, и ветер здесь гулял с особенной, торжествующей силой. Буторин, обладавший самым острым зрением, вдруг замер, вглядываясь в противоположный склон ущелья.

— Максим, — позвал он негромко. — Глянь. Вон там, за осыпью. Какая-то площадка. Срезанная.

Шелестов приставил к глазам бинокль. Действительно, ровная, словно выровненная человеком терраса, частично скрытая нависающим карнизом скалы. Место, идеальное для установки антенного поля. И для погрузо-разгрузочных работ, кстати, тоже.

— Спускаемся в ущелье и пробуем зайти оттуда, — скомандовал он, чувствуя, как в нем шевельнулся охотничий азарт. — Здесь мы облазили все, что можно. Здесь больше нет пещер.

Спуск был еще тяжелее подъема. Ноги дрожали от напряжения, каменная крошка летела из-под подошв. Приходилось хвататься за выступы скалы, почти у всех были ободраны пальцы, колени. Тяжелее всех приходилось Зальцману. Он был старше, да и физические данные ученого не годились для таких горных походов. Буторин и Сосновский не отходили от немца, помогая ему на каждом участке перехода. В ущелье, куда они спустились, царил сырой полумрак. Солнце сюда заглядывало лишь на пару часов в день. И тут они услышали ровный мощный гул. Гул падающей воды.

— Водопад! — воскликнул Коган и многозначительно поднял указательный палец.

Они пошли на звук и вышли к небольшому, но бурному потоку, который срывался с пятидесятиметровой высоты в каменную чашу. Рядом с водопадом зиял черный провал еще одной пещеры. Вход в нее был сухим, и это насторожило. Группа собралась на площадке, и каждый приготовил оружие. Шелестов включил фонарь и вошел внутрь. Буторин последовал за ним, держась в паре шагов сзади. Стены внутри были влажными, но пол — ровным, словно присыпанным гравием. Они прошли метров двадцать вглубь, пока проход не уперся в глухой каменный завал.

— Тупик, — выдохнул Шелестов, и в его голосе прозвучало разочарование. — Или завал искусственный? — добавил он после паузы.

Буторин поднял с земли камень и постучал по завалу. Звук был глухим, не дающим ответа. Разочарованный Виктор отбросил камень. А на что он рассчитывал? На то, что звук покажет пустоту под камнями, как тайник в кирпичной или деревянной стене? Даже если завал и был делом рук человеческих, то сделан он был на совесть — с помощью взрывчатки, чтобы похоронить тайну навсегда. Они провозились здесь несколько часов, пытаясь найти лазейку, подняться по завалу к самому потолку пещеры, но все было безрезультатно — скала была непробиваемой.

— Пробовать взрывать даже и не стоит, — сказал Шелестов. Отчаяние, настоящее, горькое отчаяние, вползло в души, когда они, измотанные и злые, выбирались из ущелья. Вторая ночь у костра была тяжелой. Никто не спал. Каждый смотрел на огонь и думал о том, что они, возможно, ходят по кругу. Неожиданно заговорил Коган. Как всегда, бывший следователь особого отдела НКВД со своим нестандартным мышлением, а может, наоборот, своеобразной логикой оценки фактов, предложил новый путь. Поставив на камни жестяную кружку, он полез в карман за немецкими сигаретами, достал пачку и недовольно повел своим большим носом. Сейчас бы «Беломорчика» настоящего, было написано на его лице, или «Казбека». Борис закурил сигарету и, задумчиво глядя на огонь костра, тихо сказал по-русски:

— Теряем много времени на поиск с помощью ног. А нам бы уже научиться головой думать.

Шелестов недовольно посмотрел на Когана, потом на спящего в машине Зальцмана и решил, что немец их не расслышит, даже если он и не спит. Вымотался профессор сильнее всех за эти два дня.

— Ты давай не умничай, а предлагай, — проворчал Максим.

— Эмоции — это хорошо, — тихо рассмеялся Коган. — А то сидят все, как будто слабительного наелись, и ждут неприятностей изнутри.

— Борис Михайлович, — с холодной вежливостью улыбнулся Сосновский. — Между прочим, у нас тут дама.

— Да ладно вам, — рассмеялась Мария. — Какая я вам дама? Смешное же сравнение!

— Ближе к делу, Боря, — спросил Шелестов. — Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю искать правильно. Мы ищем как? Предполагаем большой вход в пещеру, какой-то грот. А такие выходы очень редки. Мы за два дня нашли всего два таких входа. Мы ищем водный поток, а вот это уже правильно. Откуда берутся пещеры в горах? Вода вымывает те породы, которые легче растворяются в воде. Растворяются и вымываются, выносятся наружу. А когда они выносятся, то что остается на этом месте? Конус выноса это называется. Заметное количество рыхлой породы, часто поросшей травой на фоне окружающих скальных пород. Это первое. А второе — признаком наличия под нами пещеры или цепи пещер — что более ценно будет? Цепочка небольших провалов, промоин, глубоких трещин.

— Это слова, а ты на карте можешь показать? — проворчал Буторин. — Философствовать и я могу. Читал и я когда-то книжки по природоведению.

Третий день выдался на удивление ясным и теплым. Альпы, словно издеваясь, явили свою безмятежную красоту: снежные шапки вершин сияли в лазурном небе, внизу зеленели альпийские луга. Но группе было не до красот. Лица осунулись, глаза воспалились от недосыпания и напряжения. Мария заметно побледнела, но держалась с каменным спокойствием, которое пугало Леблана больше, чем если бы она заплакала. Зальцман утром еле поднялся, а когда подошел к костру, Сосновский глянул на его ноги и только покачал головой. Немец где-то умудрился изодрать свои брюки, не приспособленные для лазания по горам. Хуже того, сквозь прореху в штанине пониже колена виднелась глубокая ссадина с запекшейся кровяной коркой.

— Профессор, что же вы вчера промолчали?

Коган полез за аптечкой, а Маша поставила на огонь котелок с водой, чтобы вскипятить воду. Она усадила ученого на камень и стала по-немецки уговаривать его, чтобы он разрешил осмотреть ногу и обработать рану. Когда Борис с девушкой закончили процедуру обработки ссадины, Шелестов поинтересовался:

— Ну, ваши выводы, санитары? Как профессор у нас будет ходить? Или уже не ходок?

— Я бы пощадил его ногу, — переглянувшись с Марией, сказал Коган. — Откроется кровотечение, занесем заразу. Пусть посидит в машине, а если он там понадобится, то мы его позовем. Думаю, что Марии лучше подежурить с профессором, пока мы лазим по горам.

— Я не слабее каждого из вас, — насупилась девушка. — Я вполне могу…

— Выполнять приказ! — оборвал ее Шелестов и поймал на себе странный взгляд немца. Максим сбавил тон и добавил: — Поменьше болтаем и побольше делаем.

Снова все склонились над картой. Но то, что вчера Коган предлагал и что казалось простым и логичным, на карте и на местности никак не выделялось и не отличалось от других элементов. Не увидели оперативники ни «конусов выноса», ни промоин наверху, ни трещин, которые подсказывали бы, что под ногами обширная пещера. Единственная подсказка, которую следовало проверить, это ручей, который вчера проглядели. Точнее, до него просто не дошли.

— Вот с него и начнем, — сворачивая карту, сказал Шелестов.

Он принял решение обследовать южный склон, куда еще не забирались. Самый крутой, самый опасный. Там не было видно ни троп, ни признаков дороги, но логика подсказывала: если Клаусен хотел спрятаться, он выбрал бы самое неприступное место. Но тропа все же нашлась, она там была, просто незаметная снизу, тропа вилась между скалами, поднимаясь все выше и выше. Местами на рыхлой земле, набившейся между камнями, виднелись следы копыт. Сюда уже этой весной что-то привозили на вьючных лошадях. Оперативники, не сговариваясь, прибавили шагу. Леблана отправили вниз, чтобы они с Марией помогли профессору подняться по этой тропе. Интуиция подсказывала, что они у цели. Но француз оступился и захромал. Обругав его, Сосновский поспешил за немцем сам.

В общей сложности они шли уже четвертый час. Цеплялись за выступы, переползали через каменные «бараньи лбы». Леблан чувствовал, как силы покидают его, а тут еще эта изматывающая боль в перетянутой бинтом щиколотке. Он смотрел на Марию, которая шла снизу к ним, и его сердце сжималось от боли и нежности. Он хотел для нее только одного — чтобы происходящее закончилось. Чтобы они нашли эту проклятую лабораторию, а потом… Что будет потом, он не хотел думать. Пусть закончится хоть что-то, эти отголоски войны…

Профессор, вытирая пот мокрым платком, уселся на камень, тяжело дыша. Сосновский похлопал немца по плечу и сказал, что герр профессор молодец и до верха осталось немного. Мария подошла к французу, увидев бинт на его ноге.

— Что с вами, Этьен?

— Пустяки. Я просто подвернул ногу. Но вы не переживайте, я вполне могу идти и нисколько не задержу вас.

Пытаясь показать, какой он еще ходок, француз поднялся и бодро зашагал по тропе, обгоняя Шелестова и Буторина.

— Этьен, осторожнее! — крикнула Маша, видя, как Леблан поскользнулся на мокром мху.

Француз удержался бы, но в этот момент, падая, он ухватился рукой за пучок жесткой травы. Она вырвалась с корнем, и Леблан, уже готовый сорваться, вдруг замер. Под его пальцами был не камень. Металл. Холодный, гладкий металл, заросший мхом и лишайником. Это был старый ржавый рельс. Но здесь, на высоте более полутора тысяч метров, он просто так, случайно появиться не мог. Леблан замер, не веря себе, и проследил взглядом, куда мог под рыхлой землей, щебнем и молодой травой идти этот рельс. Скала, лишайник. Француз вдруг вскочил и захромал к скале. То, что увидели оперативники, заставило их замереть на месте. Это был не камень, это была маскировочная сеть на скале, закрывавшая… Этьен сдирал сеть рукой, стягивал ее, пока под ней не появилась ровная серая поверхность. Сталь. И вертикальная, едва заметная щель.

— Здесь! — Голос Леблана сорвался на хрип. Он повис на скале, вцепившись в находку. — Здесь дверь! Стальная дверь!

Его крик эхом заметался между скалами. Буторин и Сосновский подоспели первыми. Следом, рискуя сорваться, спешил Шелестов. Мария замерла, прижав ладони к лицу.

Это была она. Идеально замаскированная под скалу, врезанная в монолит стальная дверь, за которой, возможно, скрывалась тайна профессора Клаусена. Шелестов провел рукой по холодному металлу, ощупал массивные петли, уходящие вглубь камня.

— Молодец, Леблан, — тихо сказал он. — Молодец… Ребята, не шуметь!

Леблан же, сползая по стене на узкий уступ, перевел дыхание и взглянул на Марию. Она улыбалась ему сквозь подступившие слезы. Три дня отчаяния, боли и поисков остались позади. Впереди была только стальная дверь и тишина гор, хранивших эту тайну. Оперативники стали осматривать дверь, ощупывать ее. Несмотря на ржавчину, было видно, что ее открывали, что петли смазаны. Дверью пользовались, но вот заперта она или нет, пока было не ясно. Кроме запоров, здесь могли оказаться и мины. Если это секретный и хорошо охраняемый объект, то могли и заминировать.

— Не верю я, что мы нашли лабораторию, — заявил Буторин. — Будь это тот самый объект, его бы охраняли и снаружи бы поставили пост наблюдения, боевое охранение. Нас бы давно заметили и уже атаковали.

— Логично, — согласился Коган. — Но могли и не выдавать своего присутствия, а просто заминировать дверь. И никаких сложностей с боевым охранением, наружными постами.

— Может быть, так и есть, но это не главный вход, — подсказал Сосновский. — Я предлагаю рискнуть. Готов спорить на что угодно, что никаких мин тут нет. Либо дверь открыта, либо нам нужно искать другой вход. А она открыта.

Михаил присел на корточки и достал нож. Он ощупал стык металла, просунул в него лезвие ножа, а потом подцепил что-то, и с металлическим лязгом из небольшой ниши в двери выскользнула скоба, которая могла служить дверной ручкой. Все отошли подальше назад, а Сосновский, добровольно решив рискнуть собой, потянул дверь. Она почти без скрипа, хотя и с трудом, стала открываться. Шелестов с автоматом подскочил к Михаилу и присел на одно колено. За дверью все же могла оказаться засада. Но дверь открывалась, освобождая темный проход, и наконец уперлась в скалу и замерла. Это был вход.

Шелестов сделал знак всем замереть. Теперь главное не спешить. Если это и не лаборатория Клаусена, то все равно находка важная. И эту пещеру необходимо обследовать. Максим сделал знак идти с ним Буторину, потом Когану с Лебланом, и замыкать группу должен Сосновский, который отвечал лично за Зальцмана и Марию. Внутри было темно, свет освещал только площадку сразу за дверью. Каменный пол, усыпанный мелким каменным крошевом и пылью, стены не обработаны — обычная скала. Каменный коридор с неровно наклоненными стенами уходил сначала прямо, а потом сворачивал немного влево. И что там за этим поворотом, пока было неизвестно.

Оперативники включили фонарики, повесив их себе на грудь, и двинулись установленным командиром порядком внутрь. За поворотом коридор расширялся, потолок поднимался. Шелестов замер на месте. Слева виднелась какая-то рукотворная ниша или грот, который немного расширили и подготовили для нужных целей. Это оказалась комната без дверей, с деревянными лежанками, длинным столом и лавками. Что-то вроде комнаты для проживания нескольких человек. Судя по стеллажу у стены, в него вставлялись автоматы. Это была казарма, это пост охраны, но опустевший. Буторин подошел к одной из лежанок, взял подушку и понюхал наволочку. Запах человека, пота, немытых волос был относительно свежим. На этой постели спал человек всего день или два дня назад.

Значит, здесь была охрана. Шелестов подошел к стойке для оружия и приложил свой автомат МП. Буторин кивнул. Стойка не предназначена для другого оружия: ни для винтовок «маузер», ни для штурмовых «геверов». Скорее всего, охрану объекта несло подразделение СС. Они двинулись дальше, светя фонариками на пол, стены, потолок. Буторин теперь шел на два шага впереди и вдруг остановился, поднял предупреждающе руку, а потом присел на корточки. В пыли на полу блеснула в луче фонарика тонкая стальная проволока. Отложив автомат, оперативник опустился на колени и, ведя пальцами осторожно по проволоке, проследил ее направление вправо до самой стены. Там лежал кусок черенка от лопаты, на который была намотана эта проволока. Больше ничего. Теперь так же осторожно влево. И тоже ничего — свободно лежащий конец проволоки. А ведь он мог быть прикреплен к взрывателю вытяжного типа какого-нибудь взрывчатого заряда. Буторин аккуратно смотал проволоку и отложил в сторону, к стене.

— Что думаешь, Витя? — спросил Шелестов, подходя к товарищу.

— Тишина, — задумчиво произнес Буторин. — Сама по себе она ничего не значит — может быть и затаившаяся засада. Но нет звуков генераторов, вырабатывающих электричество или, например, подающих воду в бытовой резервуар. Не знаю, что лучше: надеяться, что они притаились и всё еще здесь. Или что они сбежали все, бросив пещеру. В первом случае предстоит бой и попытка выкурить их отсюда, а нас мало. Во втором их придется искать и надеяться, что Клаусен не добрался до американцев.

— Ладно, пошли, — процедил сквозь зубы Шелестов. — Чему быть — тому быть. Работа у нас такая.

Судя по тому, что коридор был длинный, пустой и совсем не обжитой, этот вход, через который сюда вошла группа, был запасным, второстепенным. Оперативники шли осторожно, старясь не издавать лишних звуков и постоянно сами прислушиваясь. Где-то справа вдруг стали слышны звуки капающей воды. Здесь коридор раздваивался. Точнее, появилась еще одна широкая трещина в скале. Шелестов обернулся и сделал знак Когану с французом пройти по этому новому коридору.

И снова путь вперед: шаг за шагом, внимательно осматривая камень под ногами, стены, потолок. Нельзя спешить, нельзя пропустить что-то важное. Они достигли цели, чудом достигли, и теперь нельзя ошибиться. Справа раздался звук, и оперативники сразу остановились. Это хрустнул под ногой человека мелкий камень. Тотчас же отработанным движением оперативники разошлись в коридоре и заняли позиции, опустившись на одно колено и приготовив для ведения огня автоматы. Тушить свет поздно, даже если там справа сейчас появятся враги. В темноте вести бой невозможно, гибельно. Да и потушив его — неизвестно, выиграешь ты что-то или нет. А если враг как раз и отреагирует на то, что ты свет погасил?

Шаги затихли. Кто-то там за скалой замер, прислушиваясь. Потом раздался знакомый голос, сказавший по-русски: «Это Борис и Этьен. Нормально, мы выходим».

— Принято, ждем вас, — с облегчением ответил Шелестов, не вставая и дожидаясь, когда появятся оперативники. Коган и Леблан появились правее и чуть впереди и дождались товарищей. Тот проход, который они изучали, был просто параллельной пустой трещиной. Причем там никто не выравнивал, не стесывал камень на полу. Его не использовали для перемещения внутри скалы. А вода просто сочилась и капала с потолка. И снова путь вперед, снова шаг за шагом. Шелестов вдруг подумал, что они сейчас похожи на хирургов, делающих опасную операцию, где нельзя спешить, где каждое движение выверено до миллиметра. И когда впереди появилась решетка, перегораживающая коридор, Шелестов со стоном опустил автомат. А вот это уже очень плохо.

Она оказалась запертой изнутри на навесной замок. Хорошая массивная решетка, сваренная из стального прутка толщиной в двадцать миллиметров. Пролезть в ячейку невозможно даже девушке.

— А ведь где-то есть хорошая дорога, большие ворота и подъезд для автомашин, — потрогав решетку, заявил Коган. — Привезти эту груду металла, оборудование для сварки. Эх, не повезло нам найти тот путь.

— Можно, конечно, выйти и поискать другой, — пожал плечами Буторин, задрал голову и стал осматривать потолок, подсвечивая себе фонариком. — Но обходной маневр не всегда самый лучший.

— У нас ничего с собой нет, даже простого лома, — покачал Шелестов головой. — Хотя бы напильник, ножовку по металлу.

— Или гранату, — добавил Буторин. — Посмотри поближе. Ушки для навесного замка приварены наспех. Особенно одна…

— Ты спятил? — Коган, стоявший за спиной, покачал головой, озираясь по сторонам. — Да тут от взрыва все обрушится. Мы за три секунды убежать не успеем, а взрывчатки и бикфордова шнура у нас нет.

— Есть хотя бы та проволока, — пожал плечами Виктор и повернулся к Шелестову. — Давай, командир, решай. Уводи людей наружу, а я останусь и все сделаю как нужно. Проволоки метра четыре да три секунды на горение взрывателя в гранате. Это еще несколько метров. Я успею добежать почти до самой двери. Другого решения просто нет. А решение выходить всем и искать другой путь — это не решение, этот отказ от решения.

— Слушай, Витя, — тихо проговорил Шелестов, стоя рядом с Буториным. — Почему ты всегда выбираешь такие решения, чтобы поставить меня перед выбором: неприемлемо и совсем неприемлемо? Как у тебя это получается?

— У меня большой опыт в этом деле, Максим, — так же тихо ответил Буторин и несильно толкнул командира локтем в бок. — Ладно тебе, прорвемся. Не в первый раз.

Тишина стояла звенящая, настороженная, лишь только где-то сзади монотонно и очень тихо капала с потолка вода. Когда они шли, эта капель еле слышалась, а сейчас Виктору этот далекий звук капающей воды казался звонким, раздражающим — как будто капли падали на его обнаженные нервы. «Чтоб вас», — подумал Буторин и медленно стянул с плеч вещмешок. Так, граната… РГД. Если повезет, то взрыватель будет гореть максимально долго, аж 4 секунды или 4,2 секунды, как значится в технической документации. Секунда ничего не решает, а может… и решает. Когда тебе на голову будет падать здоровенная глыба и тебя может спасти лишь быстрый шаг в сторону. Решает, сейчас все решает.

Виктор вернулся по коридору за найденной недавно проволокой. Нагнувшись и взяв моток, он прислушался. Ребята ушли, все тихо. Ну и ладно, займемся делом. Теперь проволоку нужно выпрямить. Размотав ее у самой решетки, оперативник захлестнул конец проволоки за металлический прут решетки и стал плавными движениями двигать туда-сюда, распрямляя, разглаживая все изгибы проволоки. Скрежет металла о металл раздражал, но нужна была максимальная длина проволоки и поменьше изгибов. Растянув выпрямленную проволоку по каменному коридору и достав из вещмешка гранату, Буторин задумался. Проще всего примотать ее к замку и ушкам для замка на решетке. Откусить кусок проволоки для этого? А вот хрен вам. Это же несколько десятков сантиметров надо отломить, а это сантиметры, которые отделяют его от жизни и смерти.

Сняв куртку и тонкий свитер, Буторин через голову стащил с себя нательную рубаху. Сразу стало холодно, и он поспешно снова надел свитер и куртку. Теперь можно и за дело. Ножом он стал надрезать ткань и разрывать рубашку на тонкие полоски. Хуже всего, если он просунет руки сквозь решетку и, привязывая гранату к нужному месту, уронит ее. Тогда будет не дотянуться. И время будет потеряно. Чтобы избежать случайностей, он сплел из полосок ткани что-то вроде корзинки для корпуса гранаты. И только потом подошел к решетке и, просунув руки через нее, стал приматывать свое изделие к навесному замку.

Свет фонарика стал тускнеть. Батарейка садится, понял Виктор. А вот этого я не учел, надо было у кого-то из ребят забрать его фонарик. Ладно, просто поторопимся, и все будет хорошо. Через пару минут все было закончено. Граната белела полосками ткани как раненый солдат бинтами. Предохранительная скоба как нужно торчала в сторону. Теперь привязать проволоку к кольцу. Есть, сделано. Теперь проверить свободное натяжение проволоки, чтобы она под своим весом не выдернула кольцо раньше времени. Кажется, все держится. Теперь разогнуть усики… осторожно…

Сверху упал камешек, и в гробовой тишине его стук был подобен страшному грохоту обвала. Да так, что почва под ногами задрожала. Буторин закрыл на миг глаза и с шумом выдохнул. Спина мгновенно стала мокрая, его как будто обдало холодом. Ничего себе, нервишки у меня, подумал Виктор. Это только камешек, и ничего под ногами не дрожит. Он снова принялся разгибать усики на кольце и понял, что руки у него дрожат. Можно было бы обругать себя, обозвать сопляком, бабой, но Буторин просто замер. Лишние эмоции не нужны. Он постоял немного, успокоился и продолжил работу. Вот и усики разведены. Не совсем, не так, чтобы кольцо свободно выскользнуло. Нет, нужно приложить чуть усилие, потянуть, чтобы оно выскочило, отлетела скоба… И 110 граммов тротила… Стоп! Рано об этом думать. Буторин сел на пол и прижался спиной к холодной решетке. Чуть отдохнуть, восстановить дыхание, спланировать свои действия. Надо все сделать так, чтобы не потерять ни одной лишней секунды, а как можно дальше отбежать от места взрыва. Пространства вокруг прилично, по ушам ударит не так уж и сильно. Это в блиндаже на передовой от гранаты в замкнутом пространстве тебя по стенкам размажет. Здесь достанется барабанным перепонкам, если не зажать уши или не открыть вовремя рот.

Ну все, Виктор выдохнул и поднялся со спокойной решимостью. Дело сделано, ребята снаружи, и им ничего не грозит. Теперь моя работа. Открою дверцу, а там уж все будет проще. Он пятился, придерживая пальцами проволоку в ладони, чтобы она свободно скользила. Буторин шел очень медленно, смотрел только на гранату и на проволоку, чтобы ненароком ее чуть не натянуть. Очень хотелось посмотреть на камни над головой, понять, рухнет на него весь свод вместе со взрывом или выдержит. В голове мелькнула шальная мысль: дерну — заодно и проверим, рухнет или нет. Сердце сдалось, когда в руке остался только кончик проволоки. Ну вот и все. Конец сомнениям и рассуждениям. Пока шел, были еще секунды жизни впереди, а сейчас уже только огромный знак вопроса.

«Где наша не пропадала», — весело подумал Виктор… или ему показалось, что он подумал весело, когда пальцы решительно дернули за проволоку. Он очень хорошо ощутил легкое сопротивление, которое преодолела проволока, и услышал шипение детонатора в гранате. Все! Оперативник лег на землю, сжался в позе эмбриона и накрыл голову своим вещмешком, автоматом и руками. Грохнул взрыв, воздух потоком пронесся по коридору, а камни под Виктором заволновались, шевельнулись. А потом где-то с шумом треснуло, зашуршало и… с грохотом стало обваливаться. Он успел почувствовать, как рот и нос забивает каменной пылью, потом по ноге что-то ударило. Он непроизвольно дернул ногой, пытаясь поджать ее к груди, но колено ударилось в камень, еще один камень ударил по голове, и на спину посыпались еще камни. Конец, подумал Буторин…

Умирать не хотелось. Оперативник зажмурился, вжавшись в скалу, готовясь к самому страшному — страшному удару огромного камня или плиты, от которой хрустнет все тело и он мгновенно умрет, расплющенный, раздавленный. Грохот стих. Тишина, навалившаяся следом, была оглушительнее взрыва. Или я оглох, решил Виктор. Он чувствовал, что где-то еще что-то сыпется, падает, значит, должен быть и шум. Оглох я, что ли? Он подождал с минуту, потом другую. Сверху больше ничего не падало. Жив.

Осторожно сдвинув с головы вещмешок, он приподнял голову. Фонарик, висевший на груди на пуговице, еще горел, но пучок света не пробивал толстый слой клубящейся пыли. Выглянув из-за укрытия, он направил тусклый свет фонарика вперед. Виктор спихнул с себя небольшие камни, стряхнул с плеч и колен пыль и закашлялся. Кашель душил его, пока он не достал из вещмешка чистую нательную рубаху, налил на нее сверху воды и прижал к лицу, сделав, таким образом, фильтр. Кашель прекратился не сразу, но дышать стало легче. В клубах оседающей пыли появились мутные лучики света от фонариков. Буторин устало улыбнулся. Приятно же, черт возьми, радовать товарищей. Например, тем, что он остался жив. Он посмотрел в сторону прохода, где проступали очертания решетки. Она стояла на месте, но в центре ее зияла рваная, дымящаяся дыра. Когда подбежали Шелестов и Сосновский, когда Коган стал деловито осматривать его голову, беспощадно светя фонарем в глаза, Буторин повернулся и, неистово кашляя, стал тыкать рукой в сторону решетки с распахнутой настежь створкой. Буторин откашливался, сплевывая вязкую слюну, полную мокрой пыли, и встал, опираясь на руку Шелестова. Нога вообще-то болела там, где по ней ударил камень, но идти он мог. Ничего, это заживет. Это не смертельно. Главное, что он опять начал слышать голоса. Пока, правда, неразборчиво, гул какой-то, но и он пройдет.

Пыль осела. Тоннель поднимался вверх, и потянуло свежим воздухом. Буторин дышал с хрипом — горный воздух обжигал забитые пылью легкие своей стерильной, нездешней чистотой. Майское солнце, равнодушное к человеческой суете, заливало ярким светом горные вершины Альп, растапливая снежные шапки и наполняя воздух свежестью и влагой. Они шли уже несколько минут и понимали, что идут по какому-то бывшему складу. Вдоль каменных стен стояли стеллажи, грубо сколоченные столы с остатками ящиков, упаковок, кожухов какого-то оборудования, мотков кабелей и проводов с наконечниками. Справа открывалось большое пространство, пещера неожиданно расширилась. Шелестов махнул рукой, и они вошли внутрь.

В нос ударил запах — резкая химическая вонь каких-то дезинфекторов и реактивов. А еще перегретой изоляции и паленой бумаги, которая смешалась с запахом мокрой земляной пыли, свежих кедровых и сосновых дров. Эхо шагов гулко отдавалось под сводами, лучи фонарей метались по сторонам, выхватывая картины панического беспорядка. Оперативники двигались осторожно, хотя было ясно — здесь пусто.

Пещера не расширялась людьми. Это были ее природные размеры и очертания. Несомненно, именно здесь и располагалась лаборатория. То, что еще месяц назад было гордостью рейха — «секретная радиотехническая вотчина профессора Клаусена», — теперь походило на вывороченные внутренности гигантского механизма. Везде царил хаос бегства. Тяжелые железные шкафы были опрокинуты, их дверцы, сорванные с петель, валялись на полу, перегородив проход. Буторин, широкоплечий и молчаливый, носком сапога перевернул груду искореженного металла — это был остов осциллографа, чей экран теперь был безжизненным и разбит вдребезги.

— Торопились, — глухо констатировал Сосновский. Оперативник, присев на корточки, провел пальцем по боковой поверхности какого-то прибора. Тонкий слой белесой пыли и стеклянной крошки прилип к коже. Лампы били намеренно и торопливо. Дальше, в самой глубине грота, куда не доставал свет фонарей, чернело большое пятно на каменном полу. Оперативники подошли ближе, но уже издалека по запаху поняли, что это могло быть. Кострище. Но жгли здесь не для того, чтобы согреться. Коган подошел к очагу и поковырял в нем какой-то щепкой. Он осторожно, будто хирург, ковырялся в пепелище, извлекал обгоревшие листы. Серая труха, еще хранящая тепло, рассыпалась в прах от малейшего прикосновения. Верхние слои сгорели дотла, превратившись в невесомые хлопья, похожие на лепестки уродливых цветов. Но нижние… Коган подцепил уголок уцелевшей бумаги. Она была коричневой по краям, ломкой, но текст — столбцы цифр, готические буквы и какие-то схемы — еще можно было различить.

— Немного успели спалить, — тихо, почти шепотом сказал Коган. — Спешили сильно. Схватили основное и бежали. Остальное бросили. Поди теперь разберись — важное оно или нет.

Шелестов стоял в центре этого разгрома неподвижно и только поворачивал голову из стороны в сторону. Он смотрел на верстаки, с которых были сброшены катушки индуктивности, похожие на мотки золотистой проволоки, на раздавленные кварцевые резонаторы, блестевшие в луче его фонарика как осколки драгоценных льдинок. В голове пульсировала одна мысль, тяжелая, как камнепад: «Не успели». Сведения, добытые с таким трудом, вели сюда, в эту дыру. Здесь, по данным перехваченных разговоров и показаний пленных, Клаусен, гений радиотехники, создавал систему наведения, способную перечеркнуть послевоенный баланс сил. Систему, которая нужна была Москве так же остро, как и Вашингтону.

— Сколько? — спросил Шелестов, не оборачиваясь. — Сколько дней прошло?

Коган еще раз осмотрел пепелище, потрогал остывший металл какого-то агрегата, заглянул в банки из-под консервов, приспособленные немцами под пепельницы.

— День или два. — Его голос звучал глухо. — Максимум три. Точнее трудно сказать. Здесь постоянная температура и высокая влажность. Пепел еще сырой, не рассыпался в пыль окончательно. Масло в этих банках не застыло. Ушли они, а вот все ли успели вывезти?

Сосновский выпрямился и пнул пустой ящик из-под приборов. Тот с грохотом отлетел, ударившись в стену, разбудив эхо, которое долго металось по залам. Буторин медленно шел по каким-то следам. Множество ног, следы волочения привлекли его внимание. Он свернул за поворот, а потом позвал оттуда.

— Сюда, ко мне! Тут у них главный выход. И машину загоняли в пещеру. Судя по следам — «Опель». Легковая и грузовая. На колесах они далеко ушли. Может быть, они уже у американцев. Опоздали мы…

В этой фразе прозвучал приговор. «К американцам». Шелестов представил себе, как этот проклятый профессор, прихватив расчеты, чертежи и, возможно, готовый образец, сейчас трясется по серпантину где-то в получасе езды отсюда навстречу патрулям союзников. А может, он уже там. Уже пожимает руку какому-нибудь улыбчивому майору из OSS, который тут же сажает его в транспортный самолет до Штатов.

В груди у Шелестова закипала глухая, бессильная ярость, которую он привык подавлять стальным усилием воли. Они прошли пол-Европы, они первыми ворвались в это проклятое логово, но главный приз ускользал. Лаборатория была мертва. Это была не просто пещера с разбитым железом — это был их проигрыш. Время, которое они так отчаянно преследовали, обыграло их.

И тут Мария, которая обходила пещеру вдоль стен, вдруг отскочила в сторону, чуть не сбив с ног стоявшего рядом Зальцмана. Немец закрыл рот рукой и стоял, глядя куда-то вниз с ужасом. Оперативники подбежали, опасаясь, что девушка по неопытности могла натолкнуться на что-то заминированное. Но картина, открывшаяся им, была скорее трагичная, чем опасная. На полу, прижавшись спиной к каменной стене, сидел мертвый мужчина в форме с эмблемами СД и погонами штандартенфюрера. В его руке, безвольной и мертвой, еще был зажат пистолет. А на виске и вниз по щеке — подсохший и потемневший ручеек крови.

— Он застрелился, — пробормотал Зальцман, глядя на тело. — Понимаете, для него лучше смерть, чем поражение.

— Это естественно, — ответил Сосновский. — Член НСДАП, ответственный сотрудник СД. Для него честь офицера — это честь рейха…

— Перестаньте! — вдруг выкрикнул Зальцман. — Хватит лгать, хватит играть мной! Я уже понял, что вы не немцы. Вы русские, и вы ищете профессора Клаусена, чтобы завладеть его мозгами, чтобы они не достались никому, только вашей стране.

— Послушайте меня, Август, — начал было Сосновский, но профессор только отмахнулся от него рукой, как от назойливой пчелы, и побрел, по-стариковски шаркая ногами, в сторону ворот. Опущенные плечи, поникшая голова. Для всех крушение надежд — это трагедия. Некоторые вон даже стреляются, думал Шелестов. Только нам сдаваться нельзя, запрещено нам сдаваться, биться головой о стену и сотрясать воздух рыданиями. Нам надо думать, думать и думать. Он шагнул было за немцем, но его остановил Коган.

— Погоди, Максим, дай я попробую.

Коган догнал немца на просторной площадке перед воротами, залитой ярким весенним солнцем. Здесь было много следов машин, обрывков бумаги, обломков ящиков. Немцы не таились больше, они удирали, стараясь забрать с собой самое ценное. Теперь здесь было тихо. И здесь, и там, где недавно гремели бои и гибли люди. Эта тишина звенела в ушах, пугая больше, чем недавний гул бомбардировщиков. Где-то в долинах еще дымились развалины, а здесь, среди вечных снегов и острых скал, царил ледяной, равнодушный покой. Август Зальцман сидел на пустом деревянном ящике у каменной отвесной стены и, зябко кутаясь в свой грязный пиджак, смотрел на долину внизу. Он все еще не мог прийти в себя. Еще неделю назад он был военнопленным, тупым и покорным номером в лагере для интернированных. Потом русские им заинтересовались и перевезли в старый австрийский замок. А теперь он сидит здесь, в горах, «спасенный» людьми, которые выдают себя за немецких офицеров. Но Зальцман больше не верил в этот спектакль. Он слишком хорошо знал немецкую военную машину, чтобы не заметить фальшь. Эти люди были русскими. Русскими, которые разыграли целую пьесу с его похищением, чтобы он, Зальцман, помог им найти Клаусена.

Борис Коган стоял рядом и молчал, вглядываясь в голубую даль. Он чувствовал тяжелое дыхание немца, его страх и зарождающееся упрямство. Теперь уж точно пора было кончать с игрой в группу офицеров СД, которые работали по личному приказу Гиммлера. И Коган начал говорить. Его голос был тихим и почти печальным.

— Герр Зальцман, вы неглупый человек. Вы уже все поняли. Мы не СД, не СС. Мы не гестапо. И мы не освобождали вас из чувства милосердия или исходя из вашей ценности для рейха, который перестал существовать вместе со своими кровавыми главарями. — Коган говорил по-немецки чисто, но с той особенной, чужой интонацией, которая и выдает иностранца. Зальцман вздрогнул, услышав правду, о которой старался не думать, но которая незримо и упрямо преследовала его все эти годы, когда у власти в Германии были нацисты. Он сжался, ожидая угроз. Но Коган не двигался. Он смотрел на немецкого ученого в упор, да и не было в его взгляде ненависти.

— Вы знаете Клаусена, — продолжил Борис. — Вы работали с ним. Он гений. А его исследования — это не просто формулы. Это будущее. Будущее войны. Тот, кто первым поймет, что он изобрел, получит власть, перед которой померкнут все армии мира. Сейчас он бежал. Он хочет продать свои знания американцам. Этого нельзя допустить. — Зальцман поднял голову, и в его глазах блеснула злость.

— Нельзя допустить, чтобы знания достались американцам? А русским, значит, можно? Вы обманули меня. Вы играли со мной как с пешкой! Почему я должен вам помогать? Вам, а не им?

Коган подвинул другой ящик и сел напротив Зальцмана. Он сцепил свои пальцы, стараясь подбирать слова нужные, простые и правдивые. Это так сложно — переубедить человека, когда он в отчаянии, переубедить его, что не все потеряно и что впереди его ждет счастье. Наверное, так же трудно, как попытаться переубедить человека сытого и всем довольного в том, что завтра все это кончится и он окажется сирым и голодным, всеми презираемым.

— Хорошо, — тихо сказал Борис. — Давайте будем говорить просто, понятными словами и образами. Вы хотите знать, кто я такой на самом деле? Моя фамилия Коган. Я еврей. Я родился в Москве, в семье сапожника. А здесь, в рейхе, ваш фюрер, которого вы, возможно, еще вчера уважали, объявил меня «недочеловеком».

Зальцман смотрел на него с изумлением. Этот человек, офицер советской разведки, который вел себя так властно и уверенно, был евреем? Тем, кого пропаганда Геббельса рисовала жалким и трусливым?

— Да, — усмехнулся Коган, заметив его удивление. — Смешно? Меня, еврея, ваши соотечественники с собаками травили бы на улицах Берлина. Но сегодня я здесь, и я прошу вас о помощи. И я хочу, чтобы вы поняли, Август, одну простую вещь. Я не горжусь тем, что мы вас обманули. Это грязная работа. Но скажите мне, Август, — голос Когана стал жестче, — вы знаете, сколько таких, как я, таких, как моя семья, ваших соседей, ваших коллег, которые вдруг стали «не теми», было уничтожено в газовых камерах? Сколько цыган сгинуло в болотах? Сколько славянских женщин и детей расстреляно в оврагах под Киевом, в белорусских деревнях, под Ленинградом?

Каждое слово падало в тишину как тяжелый камень. Зальцман побледнел и отводил глаза, а Коган упрямо пытался заглянуть в них, увидеть, что там внутри у этого человека. Ученый помнил. Он не мог не помнить. Вспомнил, как в тридцать восьмом его дядю, старого заслуженного солдата-ветерана, уволенного из университета, увезли в Дахау. Как соседка-еврейка, фрау Гольдштейн, бесследно исчезла. Он старался не думать об этом, опьяненный парадами и победными реляциями, но сейчас, здесь, в горах, под пронизывающим взглядом этого русского еврея, пелена спадала.

— Я знаю, — прошептал Зальцман.

— Миллионы, Август, — продолжал Коган. — Не десятки, не сотни. Миллионы. Сожжены, задушены, расстреляны. За то, что они другой национальности. Вы были все эти годы частью машины, которая это делала. Может, вы и не стреляли, но вы работали на нее. А теперь вы говорите мне о честной и нечестной игре? Я не хочу сказать, что всегда цель оправдывает средства. Но у нас не было иного выхода. Мы слишком поздно узнали о том, где находится эта лаборатория, чем в ней занимается Клаусен. Погибли люди, которые должны были сделать это. И послали нас. Да, мы вас обманули, но это, согласитесь, мизерная плата за то, чтобы остановить новое мировое зло.

Борис подался вперед, и в его глазах Зальцман увидел не ярость палача, а боль человека, пережившего ад.

— Я прошу вас, Август, помочь не Сталину и не коммунистам. Помогите мне, Борису Когану, еврею, не дать повториться этому кошмару. Помогите нам найти Клаусена не для того, чтобы завоевать мир, а для того, чтобы тот, кто придет после Гитлера, не смог уничтожить его одним ударом. Чтобы следующая война, если она случится, не стала последней. Во имя тех миллионов, кто уже никогда не проснется.

Наступила долгая, тягучая тишина. Слышно было только, как скатываются по склону камешки, как в пещере оперативники разбирают брошенные вещи. Зальцман закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Он плакал. Плакал впервые за много лет. Он плакал от стыда, от страха, от страшной ясности, которая вдруг открылась ему. Он вспомнил лицо своего дяди, умного, доброго человека, который учил его физике. Вспомнил, как они гордились своей «арийской наукой», как презирали всех остальных. Какими же слепцами они были! А этот русский, этот враг, которого он должен был ненавидеть, сейчас говорил ему правду. Самую горькую, но правду.

Зальцман отнял руки от лица. Оно было мокрым от слез, но в глазах появилось новое выражение — твердость.

— Я… я не знал… вернее, я не хотел знать. Я опьянел от всего этого. От формы, от маршей, от сознания собственного превосходства. Простите меня… если это слово вообще уместно.

Он шумно выдохнул и выпрямился.

— Хорошо, господин Коган. Борис. Я помогу вам. Я не хочу, чтобы то, что сотворил Гитлер, повторилось снова. Я помогу найти Клаусена. Для вас. Для тех, кого убили. И… может быть… для моего дяди, для фрау Гольдштейн.

Коган кивнул. Он не стал улыбаться, не стал хлопать его по плечу. Он просто кивнул, принимая это решение как должное, как единственно возможное для человека, очнувшегося от наваждения. Война заканчивалась. Но начиналась другая битва — битва за будущее, и в ней союзниками становились самые неожиданные люди, связанные общей памятью об ужасах прошлого. Коган поднялся и вернулся в пещеру, где принялся складывать в коробку обрывки документов. Сосновский в это время обыскивал труп штандартенфюрера. Извлек из его кармана документы и подошел к Шелестову.

— Смотри, штандартенфюрер Фишер. Тот самый, что должен был принять груз, который так и не пришел сюда. Еще одно подтверждение, что мы нашли то, что искали. И судя по состоянию тела и физическим условиям окружающей среды, я думаю, что ушли они не больше двух суток назад. Может, лишь вчера.

Увидев Когана, вернувшегося в пещеру, оперативники пошли к нему, с беспокойством посматривая на ворота, за которыми остался немецкий ученый.

— Все нормально, — спокойно ответил Борис. — Он нам поможет. Он все понимает правильно и без истерик.

— Ну и хорошо, — кивнул Шелестов. — Что дальше? Как будем искать Клаусена?

— Может, по следам? — предложил Буторин. — Дорога здесь одна, техника тяжелая, далеко не уйдут. Это первое. Второе, мы знаем направление. Клаусен не пойдет назад к Зальцбургу. Там он рискует столкнуться с советскими войсками, хотя и была договоренность между союзниками остановиться на линии боевого соприкосновения. Он пойдет к Инсбруку. А там, если не ошибаюсь, единственная дорога, по которой можно проехать на машине.

Шелестов медленно обвел взглядом лица товарищей. В их глазах он видел то же, что чувствовал сам: усталость, горечь, но и стальную решимость идти до конца. Он последний раз окинул взглядом разгром. На верстаке, заваленном мусором, одиноко и нелепо стояла наполовину пустая бутылка рейнского и граненый стаканчик. Немцы уходили так быстро, что не успели даже допить. Шелестов шагнул к выходу, на свет. Солнце резануло по глазам, заставив зажмуриться. Внизу, в долине, зеленела трава. Ну, ей можно зеленеть и радоваться солнцу, а им…

— Собираемся! Выходим через пятнадцать минут! — приказал Максим.

Когда на бегу Сосновский попросил Шелестова, чтобы тот посадил Зальцмана в «Додж» вместе с Коганом, Максим не сразу понял, что это пришло в голову Михаилу. Но когда тот переоделся в мундир застрелившегося штандартенфюрера с еле застиранным от крови плечом, то Шелестов только покачал головой. Сейчас было не время перебирать все плюсы и минусы. Такого рода операции, когда в активе только множество неизвестных, приводят к успеху уже не на логике понимания ситуации, а на кураже, на эмоциях, на прошлом опыте, интуиции, которая подсказывает действия в каждую секунду.

Так они и ехали. На армейском немецком штабном вездеходе впереди Шелестов и Сосновский, более или менее экипированные по-офицерски, а сзади в «Додже» Буторин с Коганом, а за их спинами на боковых сиденьях Зальцман, француз и Мария. Задача была простая — ехать как можно быстрее на запад в общем направлении на Инсбрук и по дороге любыми доступными способами выяснять, не появлялась ли под охраной эсэсовцев колонна с оборудованием и архивом Клаусена. Как выяснять? Никто представления не имел, как именно. Да и как могла эта колонна выглядеть, тоже никто не знал. Ситуация подскажет. И она подсказала через пару километров, когда машины группы выскочили с серпантина в очередную альпийскую деревню. Тут происходило что-то непонятное. В середине деревни и на дороге до самого ее конца столпились несколько десятков человек, гужевые повозки, грузовики самых разных марок, несколько легковых автомашин. Шум стоял страшный и от рева моторов, и от крика людей, причем не только мужчин, но и женщин. Сосновский поднялся в полный рост, придерживаясь за лобовое стекло, а Шелестов продолжал гнать вездеход, не сбавляя скорости. Они подъехали к тому, что по-русски можно было назвать форменным бардаком при бегстве поверженной армии. Судя по всему, какое-то тыловое хозяйство вермахта, подчиняясь общему приказу отступать на запад через горы, не спеша, насколько позволяло состояние авто и гужевого транспорта, двигалось в указанном направлении. Замедляло движение некоторое количество раненых и пожилые солдаты, набранные в последний месяц войны в рамках тотальной мобилизации. Да и женщины из числа семей кого-то из офицеров и хозяйственников тоже смертельно устали, оголодали и не могли уже двигаться. Понуро стояли и лошади, пытаясь найти губами хоть какую-то растительность на каменистой дороге.

Шум и крики, как оказалось, были из-за того, что какой-то гауптштурмфюрер с перевязанной головой, возможно, и крепко контуженный, размахивая пистолетом, пытался организовать оборону деревни и приказывал всем занять позиции на окраине, копать окопы и таскать бревна для блиндажей. С гауптштурмфюрером было около двух десятков эсэсовцев с такими же безумными глазами волков, загнанных охотниками к линии красных флажков. Бесполезно ему пытались объяснить, что у солдат нет патронов, что они не в состоянии обороняться. Какой-то майор медицинской службы, толстый и запыленный, увещевал гауптштурмфюрера, но Шелестов и Сосновский почему-то поняли, что, скорее всего, эсэсовец его сейчас пристрелит и погонит всех, кто может ходить, на окраину деревни. А там или его самого пристрелят, или начнется бойня между солдатами вермахта и эсэсовцами. Результат был очевиден. Почти безоружные солдаты-тыловики не выдержат такого боя. Эти головорезы перестреляют и раненых, и женщин.

Сосновский смотрелся колоритно: в расстегнутом запыленном эсэсовском мундире с погонами штандартенфюрера, небритый, с окровавленным плечом мундира и автоматом в руке. Когда Шелестов затормозил прямо возле эпицентра нарастающей трагедии, Сосновский на ходу соскочил с подножки «Доджа» и заорал на всю улицу на хорошем немецком языке:

— Прекратить! Вы почему тут собрались, почему ничто не готово к обороне?

Эти интонации да и сама тема совпадали с настроением контуженого гауптштурмфюрера. Эсэсовец с перевязанной головой с готовностью вытянулся перед Сосновским, а тот продолжал орать, активно жестикулируя правой рукой, держа в левой автомат.

— Советский десант на подходе! Нужно остановить врага любой ценой! Все, кто может держать оружие…

Последние слова про всех не очень тронули солдат тылового подразделения и медицинских работников. Но не они были сейчас главной угрозой. Реальность боя должна была возбудить и так до крайности возбужденного командира эсэсовцев, и Сосновский напирал на это.

— Гауптштурмфюрер, ко мне! — гаркнул Сосновский и, не дожидаясь, когда немец подойдет, сам шагнул к нему.

Вообще-то Сосновский рисковал. Этот гауптштурмфюрер мог и не подчиниться, учитывая общее состояние отступающих на запад частей, степень падения воинской дисциплины и идеологические шатания. Поэтому Михаил не стал ждать немца. Если бы тот не подчинился и не подошел, несмотря на приказ старшего по званию, справиться с этой толпой было бы сложнее. Или невозможно. И поэтому Сосновский использовал весь арсенал воздействия на потерявшего ориентиры во всех смыслах немецкого командира: тут и наступающие русские, и помощь в организации обороны с этими непослушными тыловиками.

— У вас есть карта, дайте вашу карту!

Кто-то из нижних чинов сунул карту штандартенфюреру и тут же отскочил назад. Сосновский разложил карту на капоте своей машины и стал говорить немцу тоном, не терпящим возражений. Если это все сработает хоть на первых порах, тогда успех гарантирован.

— Мы с вами находимся вот здесь, — ткнул Сосновский пальцем в деревню на карте. — Остатки моей роты держат оборону в районе перевала Гросглокнер, сдерживая русские танки и пехоту. Нас слишком мало, гауптштурмфюрер! Нужна ваша помощь! Вот здесь в трех километрах в пещере склад боеприпасов, который заранее организовали для боя. Скорее туда, мой друг, во имя рейха! А я соберу эти отбросы нации, построю в колонну и приведу к вам. Торопитесь, гауптштурмфюрер, и рейхсфюрер от меня узнает о вашем героическом поступке. Спешите! Спешите же!

— Я буду там, штандартенфюрер! — вытянувшись и отдавая честь старшему по званию, заявил немец. — Германия будет гордиться нами!

Эсэсовцы прыгнули в два грузовика, которые с ревом развернулись на площади и поползли назад на восток. Сосновский и Шелестов поймали за рукав одного из эсэсовцев, который заметно хромал и не успел еще забраться в кузов. За его спиной висела на ремнях коротковолновая радиостанция.

— Обершутце, стойте! — приказал Сосновский. — Снимите вашу радиостанцию и оставьте ее мне. У моих людей там есть рация. Мы будем на связи с вами и вовремя придем на помощь. Поторопитесь!

Они с Шелестовым чуть ли не насильно стащили с плеч солдата ремни и поставили рацию на сиденье в свою машину. Им даже показалось, что этот уставший хромающий человек даже с облегчением вздохнул, выполняя приказ. И только теперь оперативники увидели, с какой тревогой смотрели на них тыловики и тот самый майор медицинской службы, которого едва не застрелил контуженый эсэсовец.

— Поговори с ним, — велел Шелестов, а сам пошел к «Доджу», позвал Марию и велел ей садиться за радиостанцию и слушать эфир.

Девушка кивнула и побежала выполнять приказ. Она хорошо понимала, о чем идет речь. Именно по радио были перехвачены передачи охраны лаборатории Клаусена, поэтому и удалось примерно вычислить место ее расположения. По косвенным признакам, методом пеленгации определить треугольник выхода в эфир немецкой радиостанции. Слишком приблизительным был результат, но все же и он помог. Сосновский обернулся к своим товарищам, заметил, что Шелестов сразу же посадил Марию за рацию, пошел к тыловикам и медикам. Колонна стояла: вперемешку санитарные фургоны, пара грузовиков с ящиками и крытые повозки, запряженные измученными лошадьми. Пахло карболкой, мокрой шерстью и дымом костров.

Майор медицинской службы, пожилой мужчина с усталыми глазами и пенсне на шнурке, протянул штандартенфюреру флягу. Рука его слегка дрожала — сказалось напряжение только что пережитой сцены, когда тот психованный гауптштурмфюрер с безумным взглядом орал про «панцерфаусты» и чуть не продырявил ему голову за «трусость перед лицом врага».

— Благодарю вас, штандартенфюрер, — хрипло сказал майор. — Вы не просто спасли мне жизнь. Вы спасли колонну. Этих раненых… им осталось всего несколько километров. Там, за перевалом, американцы. Там больница, плен, но не Сибирь. — Он покосился на восток, где небо начинало розоветь.

Гауптман тыловой службы, коренастый мужчина с нагрудным знаком за ранение 2-й степени и затравленным взглядом, суетливо поддакнул:

— Если бы не вы, мы бы сейчас с простреленными головами лежали в кювете, а эти психи вели бы бой с призраками. Странно, что вы вообще оказались здесь, в такой компании. — Он кивнул на разбитую дорогу. — Ваши части обычно отходят другими маршрутами.

Сосновский взял флягу. Лицо его под лакированным козырьком фуражки оставалось спокойным, даже отстраненным. Он сделал маленький глоток — шнапс обжег горло — и вернул флягу.

— Служба, господа, — ответил он с легкой, едва уловимой хрипотцой. — Я ищу не своих. Я ищу других. — Он пристально посмотрел на майора. — Меня интересует небольшая колонна. Должна была пройти здесь сегодня утром или вчера вечером. Несколько закрытых грузовиков, может быть, автобусы. Охрана — части СС. С ними следует ценный груз. Гражданские специалисты, оборудование в ящиках. Вы не могли их видеть?

Майор медицинской службы на мгновение замер, его пальцы коснулись воротника кителя. Он посмотрел на гауптмана. Тот отвел взгляд. Возникла пауза, слишком длинная для простого «нет».

— Мы видели их, — наконец тихо сказал майор. — Сегодня на рассвете. Они обогнали нас, когда мы стояли у развилки внизу, возле разрушенного моста. Им пришлось объезжать по старой лесной дороге.

Гауптман заговорил торопливо, словно оправдываясь:

— Это были «Опели», три или четыре, с брезентовым верхом. И один штабной автобус, серый, с затемненными фарами. Охрана — звери. Эсэсовцы из дивизии «Принц Евгений», судя по нашивкам. Они даже не стали спрашивать у нас дорогу, просто проехали, обдав нас грязью. У них на капотах были какие-то знаки… не войсковые, а какие-то треугольники, кажется.

Сердце Михаила сделало лишний удар, но ни одна мышца на лице не дрогнула.

— Направление? — спросил он ровно.

Майор махнул рукой на запад, но не прямо, а чуть севернее, туда, где заснеженные пики уходили в облака.

— Они свернули на Зальцбургскую трассу, но не основную. Есть старая дорога через Имст. Она хуже, но короче, если идти к перевалу. Если они не сунулись в туннель, который, говорят, завален, то к вечеру будут у американских аванпостов в районе Вергля или Шваца. Но если они свернут на Кицбюэль, тогда дорога их ждет непростая. Там, говорят, прошли сильные дожди.

Оперативник кивнул, запоминая каждое слово.

— Хорошо, господа. Вы очень помогли рейху.

Майор медицинской службы вдруг порывисто схватил Сосновского за рукав кителя. Глаза за стеклами пенсне лихорадочно блестели.

— Послушайте, штандартенфюрер… Я не знаю, кто вы на самом деле, и знать не хочу. — Он говорил быстро, пока гауптман не слышал, отойдя к повозке. — Но тот, кого вы ищете… эти ученые… если вы их догоните, это сделает их счастливыми? Или… — Он запнулся. — Или остановит?

Сосновский посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом аккуратно высвободил рукав и ответил:

— Лечите раненых, майор. Это ваш долг. А мой долг… он там, впереди.

Он козырнул четко, по-уставному и направился к вездеходу, который стоял на обочине. Майор смотрел ему вслед.

— С ума сойти, — пробормотал гауптман, подходя к майору. — Нашел время искать каких-то штатских. Война проиграна. Какой смысл?

Майор смотрел, как армейский вездеход и трофейный американский «Додж» объехали по обочине колонну с ранеными и скрылись за холмом. Он покачал головой. И видя, что гауптман не понимает его, все же ответил:

— Вы знаете, я работал в госпитале, куда поступали эсэсовцы. Это, я вам скажу, не просто другая категория людей, это иное явление природы. Хотя… — Майор покачал головой и ткнул рукой в ту сторону, куда уехал гауптштурмфюрер со своими солдатами. — Хотя разницу вы только что видели. А этот штандартенфюрер, если он кого-то ищет, чем-то занят важным, хотя война для всех уже кончилась, кроме сумасшедшего. Не похож ведь штандартенфюрер на сумасшедшего? Но если такие люди, люди холодного рассудка и железной воли, продолжают работать, несмотря на то что война кончилась, мне становится страшно. Те люди в грузовиках и автобусе, их охрана из СС. И еще этот штандартенфюрер… Я просто надеюсь, что он ищет их не для того, чтобы объединить усилия.

Направление было понятным, Шелестов с Сосновским с удовлетворением переглянулись. Дорога там тяжелая для обычных грузовиков и автобуса, но если Клаусен пошел тем путем, значит, для него главное не скорость, а скрытность. Или его ждут именно в том районе, труднодоступном, куда по своей воле никто не поедет, когда есть хорошая дорога на Инсбрук.

— Мы можем их догнать, ведь у нас две машины-вездехода, — уверенно заявил Сосновский, а Шелестов странно посмотрел на него и задумчиво сказал:

— Ты уверен? Кто охраняет Клаусена? Горные егеря из «Принца Евгения»? А у тебя нашивка какая, штандартенфюрер? Как-то этот майор медицинской службы не очень хорошо отзывался вообще об эсэсовцах и о головорезах из горных егерей в частности. Я не увидел в его глазах симпатии к тебе, хотя ты и спас ему жизнь. Этот контуженный его запросто пристрелил бы.

Машина карабкалась вверх по мокрому серпантину, и с каждым витком дороги мир внизу казался все более игрушечным. Крытый брезентом трофейный «Додж», который вел Коган, тяжело ревел на подъемах, его двигатель надрывался от долгой нагрузки. Буторин перебрался на заднее сиденье, а Зальцман уселся рядом с Борисом. Коган заметил, что после их откровенного разговора там, у входа в пещеру немец стал держаться к нему ближе. Оперативник сидел за рулем, вцепившись в баранку так, будто это был штурвал самолета, попавшего в штопор. Глаза его, красные от бессонницы и едкого ветра, неотрывно следили за дорогой — мокрой, скользкой, местами еще заваленной обломками скал и военной техники, которую некому пока было убрать. На заднем сиденье, сжимая немецкий автомат, сидел Леблан. Странно, но у француза, как говорится, ни в одном глазу сна, хотя все в группе вымотались до предела. Зальцман, сидевший рядом с Коганом, выглядел плохо. Он был, как и все, небрит, от него пахло потом. Волосы с заметной сединой были растрепаны ветром, очки на переносице сидели криво, но он не поправлял их. Он смотрел вперед, на бесконечную ленту дороги, и иногда — вниз, в пропасть, где еще дымились остовы немецких грузовиков.

Коган заговорил не сразу. Он дал машине выровняться на коротком прямом участке, бросил взгляд в зеркало заднего вида — пусто, только серый камень и зелень альпийских лугов, которая уже начинала пробиваться сквозь грязь и гарь войны.

— Вы уверены, герр доктор? — спросил он по-немецки. — Вы хорошо знаете Клаусена. Уверены, что он рванул сразу к американцам? Что он попытается вообще укрыться ото всех в какой-нибудь глуши?

Зальцман вздрогнул, будто очнувшись от глубокого забытья. Он повернул голову, и Коган увидел его глаза — выцветшие, водянисто-голубые, но с какой-то странной, болезненной решимостью во взгляде.

— Я не очень близко знаком с Клаусеном, — сказал Зальцман тихо, почти шепотом, но в тишине работающего мотора его было слышно отчетливо. — Но из того, что я о нем знаю, — это то, что он педант. Он не бросит расчеты. Он не бросит образцы. Это его детище. Его смысл жизни. Он скорее отдаст жизнь, чем позволит кому-то другому открыть его сейф.

— Жизнь он как раз отдаст, — криво усмехнулся Коган, входя в очередной вираж. Колесо машины прошло в сантиметре от осыпавшегося края дороги. — Вопрос — кому достанутся сейфы?

Зальцман промолчал. Он снова уставился вперед. Коган покосился на его профиль — острый, птичий, с крупной каплей пота, стекающей от виска к подбородку.

— Вы ведь хорошо знаете его работы, — продолжил Коган, не повышая голоса. — Вы были таким же, как и Клаусен, пока… пока не случилось это все.

Зальцман дернулся как от удара.

— Я… я верил, — выдохнул он. — Мы все верили. В технику. В прогресс. В то, что мы — лучшие умы и наш долг — создавать.

— Создавать что? — Коган резко крутанул руль, объезжая сгоревший мотоцикл с распластанным рядом телом в мышино-сером мундире. Труп уже начали клевать птицы, и Зальцман отвернулся, зажмурившись. — Бомбы для Лондона? Ракеты для детей? Вы создавали смерть, герр доктор. И только когда смерть пришла в ваш дом, когда ваши города превратились в пепел, вы что-то поняли?

— В отличие о Клаусена, я понял раньше. — Голос Зальцмана дрогнул. — Я понял, когда увидел, что мы делаем с людьми. Не с англичанами. Не с русскими. Со своими. С теми, кто не подходил под их расовые стандарты. Я понял, что мы построили не заводы. Мы построили конвейер смерти. И Клаусен… ему было все равно. Ему нужны были цифры. Точные цифры. Угол наклона, тяга двигателя, скорость сгорания топлива. А о том, что топливом служат люди, он предпочитал не думать.

В машине повисла тишина. Только ветер свистел в ушах и шуршали мелкие камешки под колесами. Буторин на заднем сиденье заворочался, что-то пробормотал про философов, которым неймется, и снова затих.

— Я почему заговорил на эту тему, Август. У нас приказ, — сказал Коган после долгой паузы. Голос его стал жестче, суше. — Клаусена и материалы взять любой ценой. Если не возьмем живым — уничтожить. Вместе с материалами. Чтобы ни один листок не уплыл за океан. — Оперативник выдержал паузу, давая Зальцману осознать услышанное.

— Вы понимаете, что это значит, доктор? Если Клаусен заартачится, если попытается сдаться американцам с этими ящиками, мне придется стрелять. На поражение. И не только в него. В машину. В груз. Во все, что там будет.

Зальцман медленно повернул к нему лицо. В глазах его плескался ужас, смешанный с чем-то похожим на облегчение.

— Вы убьете его? — переспросил он. — Без суда? Как собаку?

— А он заслужил, чтобы его судили? — Коган усмехнулся, и усмешка эта не предвещала ничего хорошего. — Суд уже был. В Нюрнберге скоро будет суд. Но если его материалы попадут к тем, кто захочет начать все с начала, — считайте, что суда не было. Что не было ничего. Ни лагерей, ни пепла, ни нашей крови. Они просто спишут это на ошибки молодости и начнут новую гонку. Уже против нас.

Зальцман молчал, вцепившись руками в колени. Костяшки его пальцев побелели.

— Вы согласились, вы добровольно пришли к нам, — продолжал Коган, не глядя на него. — Я вас понимаю, я вам верю. А вот другие? А вы сами себе верите, вы приняли решение. Ведь могут подумать, что вы решили, что с победителями быть выгоднее?

— Нет! — Зальцман выкрикнул это так громко, что француз на заднем сиденье вздрогнул. — Не выгоднее! Я… я не хочу, чтобы это повторилось.

Он перевел дыхание, заговорил тише, но с какой-то отчаянной горячностью:

— Вы думаете, я не понимаю, что вы со мной сделаете после того, как я укажу вам Клаусена? Допросите, проверите, может быть, расстреляете? Я все понимаю. Но Клаусен… он продаст документы американцам. А американцы не знают, что это такое. Они не видели, как горят города. Как люди превращаются в тени. Они думают, что это просто новая игрушка. Новая пушка. Они захотят иметь самую большую пушку. Тем более что она может наводиться без помощи человека, только математически, образно говоря. И тогда…

Ученый замолчал, сглотнул. Ветром ему бросило в лицо прядь седых волос, но он не убрал ее.

— Тогда — новая война, — закончил за него Коган. — Вы это хотите сказать?

— Да. — Зальцман посмотрел на него в упор. — Ваша страна потеряла миллионы. Вы не захотите новой войны. Вы захотите отстроиться, захотите жить. А они — они ничего не теряли. Они не знают цены. Они будут гнаться за превосходством. Этого нельзя допустить.

Коган сбавил скорость, входя в крутой поворот следом за вездеходом, в котором ехали Сосновский и Шелестов. Дорога здесь сужалась, скала нависала над ними серой громадой, влажной и холодной. Где-то высоко, в разрывах облаков, блеснула снежная вершина, ослепительно-белая на фоне бледно-голубого неба.

— Значит, — медленно проговорил Коган, — если я не смогу взять его живым и мне придется его уничтожить… вы готовы на это смотреть? Готовы принять, что ваш коллега, ваш друг, ваш единомышленник сгорит в собственной машине вместе с чертежами?

Зальцман долго молчал. Так долго, что Коган уже решил, что ответа не последует. Но когда машина выползла на очередной прямой участок дороги, немец заговорил тихо, с трудом выговаривая слова:

— Он не друг. Он никогда не был другом. Он был машиной. Идеальным механизмом для производства смерти, как я теперь понимаю. Если его нельзя остановить по-хорошему — значит, надо остановить по-плохому. Я сам приложил руку к созданию нацистской идеологии уничтожения других рас. Мне и отвечать.

Коган бросил на него взгляд. Что-то дрогнуло в его обветренном, усталом лице. То ли уважение, то ли горькая усмешка.

— Вас никто не собирается после этой операции ликвидировать, уничтожать. Глупости какие-то вам в голову лезут. Вы нам поможете, и вернемся назад. А потом вы будете строить новую Германию, новую науку, — сказал он. — Мы не мстим народу, мы хотим наказать только тех, кто совершал преступления против человечности, против нашего народа, народов Европы. За преступления нацистов должны отвечать сами нацисты, а не немцы. Я хочу, чтобы вы это понимали.

Зальцман побледнел еще больше, но не отвел взгляда.

— Я понял, — выдохнул он. — Я сделаю.

В этот момент Леблан на заднем сиденье стал указывать вперед рукой, едва не задевая голову Когана.

— Смотрите, там не дорога, а сущий ад. Видите, как вездеход таскает из стороны в сторону?

Коган впился взглядом в дорогу. Теперь каждый поворот был опасен, каждое мгновение могло стать последним. Но останавливаться было нельзя.

— Держитесь, профессор! — рявкнул Коган. — И вы там сзади, Этьен!

Зальцман судорожно вцепился в поручень. Его трясло. Но в глазах, устремленных на убегающую вверх ленту дороги, не было страха. Было что-то другое. Обреченность. И надежда…

Машина взревела, входя в очередной вираж. Под колесами взвизгнул гравий. Внизу, глубоко в долине, блеснула зеркальная гладь горного озера — спокойная, равнодушная, вечная. А наверху, за острыми пиками скал, уже клубились тяжелые облака, предвещая скорый дождь или низкую облачность, которая закроет перевал. На той стороне, на спуске, станет легче, но через этот перевал, которым здесь мало кто пользуется, надо как-то умудриться проехать.

— Надо остановиться и воды долить в радиатор, — предложил Коган, когда перевал остался позади и дорога медленно стала идти под уклон. — Шелестову посигналить, что ли? У них там радиатор не кипит еще?

Буторин проворчал что-то нелестное, касающееся радиаторов, серпантинов, перевалов и беспокойной жизни, которая спокойнее не стала после окончания войны. Они решили не сигналить, а подождать, когда дорога пойдет резче вниз и удастся выехать из облачности и видимость станет лучше. Зевнув несколько раз так, что хрустнуло что-то в челюсти, Буторин поежился и уселся на боковом сиденье напротив француза. Леблан улыбался. Он часто улыбался, чувствуя, наверное, что и в его стране многое изменится. Французские войска вышли к западным границам Швейцарии, к горам Шварцвальда. Франция освободилась от нацистской оккупации, и на Монмартре снова можно гулять с девушками, покупать цветы и слушать уличных музыкантов. И никаких немецких мундиров, немецкой грубой речи. Этьен часто любил поговорить об этом.

Буторин мысленно приготовился потерпеть еще немного мечтательных монологов Леблана, когда лицо француза вдруг изменилось и он, нагнувшись, стал указывать через плечо Зальцмана вправо. Немец тоже закрутился на переднем сиденье, пытаясь понять, что увидел Леблан. Но увидел и даже понял всю опасность первым Буторин. Он выругался на самом настоящем русском языке и резко сказал Когану:

— Боря, газу! Там справа к спуску с перевала примыкает еще одна дорога с севера, и по ней идет немецкая колонна с мотоциклами.

— Проскочим? — стиснул зубы Коган, вдавливая в пол педаль акселератора.

— Должны… — проворчал Буторин. — Газуй, газуй. Надо будет посигналить Максиму. Только скроемся за поворотом, и сигналь.

— Может, им дела до нас нет? — предположил Этьен, который перестал улыбаться.

— Они нас увидели и прибавили ходу… Мать вашу!

Шелестов сбросил скорость, увидев, что идущий сзади «Додж» отчаянно мигает ему фарами. И когда машина догнала его вездеход, когда он увидел, как жестикулируют его товарищи, то остановился совсем.

— Что? — с тревогой спросил Максим.

— Немцы! Колонна следом за нами выехала на серпантин. Они выехали с севера! — быстро заговорил Буторин. — Когда нас заметили, то сразу прибавили скорость. Там есть мотоциклисты.

— Может, мы их не интересуем? — поднявшись в полный рост в открытом вездеходе, спросил Сосновский.

— А если у нас общие цели, но мы конкуренты? — вопросом на вопрос отозвался Коган. — Черт, и взорвать скалу нечем, чтобы устроить небольшой обвал, перегородить им дорогу…

— Другого выхода нет, Максим! — торопливо заговорил Сосновский, но смотрел на всех товарищей, а не только на командира. — Сыграем опять в большого начальника. У меня и документы есть. До первого небольшого грота или кучи камней, где машины можно укрыть. И я выйду навстречу и пошлю их… куда подальше своим приказом. А если не послушаются, тогда открывайте огонь.

— Чем? Этими пукалками? — Буторин невесело усмехнулся, поднимая немецкий МП-40. Хоть бы один пулемет. И гранат кот наплакал!

Другого выхода у группы не было в любом случае. Стоять и разговаривать и ждать, что в любой момент из-за поворота выскочат немецкие мотоциклисты. А за ними легковой «Мерседес» и два трехосных грузовика «Опель». Оперативники снова забрались в машину, и она понеслась вниз по каменистой дороге. Нужно было удобное место, удобное для встречи, беседы, а если придется, то и для боя. И такое место вскоре подвернулось.

— Боря, притормози здесь! — крикнул Буторин, приняв решение. — Этьен, дай две гранаты! Вот здесь, Боря, еще медленнее… И потом гони с ребятами вон за те камни…

Буторин выпрыгнул из «Доджа», упал, прокатился кубарем несколько метров, а потом вскочил и юркнул в какую-то трещину в скале. Из передней машины на него оглядывался Сосновский и что-то говорил Шелестову. Делать нечего, придется принимать бой в этом месте, хотя Буторин не ошибся, место и правда удачное. Нагромождение камней на самом повороте, и можно от одной груды бегать к другой, скрываясь как раз за поворотом. Ну а если немцы к этому повороту прорвутся, тогда уже оперативников ничего не спасет. Но до этого, меняя постоянно позиции, можно нанести врагу приличный урон. И если немцы откажутся от преследования, то можно попытаться и удрать потом вниз по дороге. Когда машины поставили за камни капотом вниз, чтобы в любой момент можно было снять с тормоза и укатить, Шелестов быстро распределил роли. Сосновский в мундире штандартенфюрера должен был ждать преследователей открыто, но иметь возможность укрыться сразу пусть за камнями, если в него начнут стрелять. Шелестов прятался поблизости на тот случай, если разговор состоится, и тогда он поддержит роль Сосновского своим участием. Если нет, то ему вытаскивать раненого Михаила. Если повезет и его только ранят. Коган и Леблан расположились, так сказать, на второй линии обороны: Коган ближе к обрыву за камнями, Этьен ближе к машинам. Марии была поставлена самая сложная задача — не только не подпустить фашистов к машинам и сберечь радиостанцию, но и уехать на этой машине с радиостанцией и Зальцманом, если все члены группы погибнут или будут тяжело раненными. Да-да! Оставить товарищей, когда понятно будет, что оборона не удалась, и просто уехать. И продолжить выполнять задание, сообщив по радио в Москву о сложившейся ситуации. Это сделать могла только она!

Когда Шелестов жестко отдал ей этот приказ, Мария смотрела на него широко раскрытыми глазами и ничего не отвечала, даже не кивала, соглашаясь. На ее лице отчетливо читалось: «Все, что вы мне говорите, я понимаю, что вы от меня хотите, но я этого сделать не смогу. Я соглашусь, но буду сражаться с вами рядом и умру. Потому что моя совесть не стоит никаких Клаусенов и их разработок. Я же потом жить не смогу, если выполню этот приказ».

Первым понял состояние Маши Коган. Он подошел к девушке и громко заявил:

— А если ты намерена не выполнить приказ и остаться умирать с нами, то имей в виду, что на том свете я тебя найду и такого ремня тебе всыплю, что ты там, на том свете, неделю сидеть не сможешь!

Улыбнулись все, даже Леблан. Маша смутилась, опустила голову и не очень громко, но твердо ответила:

— Я выполню приказ. Честное слово.

Выполнит, решил Шелестов. Ее бы радистом в состав редизентуры в Берлин не послали, будь у нее другой характер и такое вот представление о дисциплине. Выполнит. Оперативники быстро рассредоточились за валунами, приготовив оружие. Долгого боя не будет, для долгого боя нет столько боеприпасов. У каждого по шесть магазинов к автомату, по паре гранат. У оперативников еще и по пистолету и по четыре обоймы к ним. А что такое шесть автоматных обойм? Это 32 патрона в каждом. И при скорострельности в 500 выстрелов в минуту эти 192 патрона на каждого — только пшик и больше ничего. И все же оставался еще шанс договориться, а еще там сбоку, с фланга, незамеченный для врага будет Буторин. А уж боевой опыт этого человека намного больше, чем опыт всех остальных членов группы, вместе взятых. На Виктора Шелестов в этой ситуации надеялся больше всего.

Мотоциклисты выскочили на дорогу, покрутились, не видя машин, и остановились метрах в пятистах. Следом на серпантин сбоку выехал «Мерседес» и два грузовика. Шелестов в бинокль видел, как офицер в легковом автомобиле махнул мотоциклистам перчаткой и те, развернувшись, двинулись вниз по дороге к повороту и нагромождению камней. Это были не новички, это были опытные солдаты, и они сразу поняли, что тут, возможно, скрыта угроза. И сдуру мотоциклисты не стали подъезжать к камням, хотя дорогу им было уже за поворотом видно. Не увидели они только машин. Сосновский больше не стал ждать, видя, что мотоциклисты остановились, не доезжая до камней метров сто. Шесть мотоциклов с боковыми колясками. На двух установлены ручные пулеметы. И пулеметчики насторожены. Приклады прижаты к плечам, стволы пулеметов хищно посматривают на камни.

Сосновский в своем эсэсовском мундире появился неожиданно, он, держа автомат в опущенной руке, ловко перепрыгнул с камня на камень, а потом остановился и поднял руку.

— Кто командир? Я штандартенфюрер Фишер.

А дальше случилось неприятное. Или мотоциклистам был дан приказ убирать с дороги всех, или они хорошо знали фамилию застрелившегося коменданта лаборатории. Но в ответ на суровый приказ Сосновского и его хороший немецкий язык с одного из мотоциклов ударила пулеметная очередь. Каким чудом Михаилу удалось юркнуть за камни под этим ливнем пуль, не получив ни одной из них, было загадкой. А может быть, и везением, природной ловкостью.

Когда пули ударили по камням, с визгом рикошетя, высекая искры и мелкое каменное крошево, Михаил уже упал за камни и мгновенно отполз на несколько метров в сторону. Мотоциклисты соскочили со своих машин и приготовились к стрельбе. Со стороны камней по ним ударили три автомата. Один, потом второй и сразу третий солдат повалились на землю, сраженные пулями. Немцы были на открытом пространстве, и если они сейчас не предпримут решительных действий, то из-за камней их всех перестреляют. Это понимали все оперативники. Да и немецкий командир тоже. Но если немцы сейчас предпримут атаку, то всеми силами обрушат на камни ураганный огонь. Буторин к этому и готовился. Его задачей было нанести быстрый и существенный урон врагу с фланга, чтобы с фронта его товарищи довершили дело. И очень беспокоило Буторина, что в двух грузовиках, которые остановились следом за «Мерседесом», могли оказаться еще человек сорок автоматчиков.

Ответный точный огонь оперативников из-за камней был настолько впечатляющим, что, потеряв чуть ли не половину своих мотоциклистов, немцы стали откатываться, прячась за мотоциклами. Немецкие офицеры тоже покинули свой автомобиль и укрылись за ним. Теперь только мельком глянув на них, Буторин узнал в одном из них того самого гауптмана-тыловика, которого они недавно повстречали в горной деревушке. А вот это сюрприз, со злостью подумал оперативник и достал гранату, потому что по сигналу майора из грузовиков стали выпрыгивать солдаты и по одному занимать позиции за машинами и открывать огонь по обороняющимся. Граната не взлетела высоко в воздух. Чтобы не привлекать к себе внимания, не выдать своей позиции, Буторин рискнул бросить ее вдоль земли в сторону ближайшего мотоцикла, с которого по камням вел огонь пулеметчик.

Граната прокатилась, никем не замеченная под мотоциклом, и взорвалась под ним. Мотоцикл опрокинуло. Один автоматчик был убит, пулеметчик лежал, придавленный краем люльки, и хрипел. Кровь из его рта капала на камни. Решив, что более удобного момента не будет, Буторин лег на землю и быстро пополз к мотоциклу. Никто его не заметил или не успел отреагировать и понять, что происходит. Ведь на нем тоже был немецкий армейский китель. Раненый пулеметчик смотрел на Буторина, хрипел и пытался дотянуться немеющими пальцами до своего автомата, валявшегося на камнях. Оперативник отпихнул ногой автомат и несколькими движениями ослабил винты, удерживающие сошки ручного пулемета на мотоциклетной люльке. Еще несколько секунд, и пулемет в его руках, а сам он скрыт от врага перевернутым мотоциклом.

Шелестов не надеялся на легкий успех, а когда немцы открыли огонь по Сосновскому в форме своего же штандартенфюрера, он перестал надеяться на успех вообще. Они начали стрелять в ответ, и на камни обрушился плотный огонь немецких автоматов и двух мотоциклетных пулеметов. Максим перебегал от камня к камню, стреляя короткими точными очередями. Коган и Сосновский отвечали так же. И несмотря на то что они убили или ранили уже человек шесть мотоциклистов, враг не намеревался отступать. Сколько их еще там в грузовиках, неизвестно. А вот уже и начали выпрыгивать новые автоматчики и разбегаться по дороге, рассредоточиваясь, занимая позиции. Сейчас пойдут в атаку, и отбить ее не удастся. Расстояние слишком маленькое, и в ход скоро пойдут ручные гранаты. Только бы Маша выполнила приказ, спасая Зальцмана, рацию. И доложила бы в Москву обо всем.

Август Зальцман лежал возле автомашины, и его придерживала за плечо русская девушка. Пули свистели так густо над головой, что немец уже не сомневался, что следующая ударит в него, и все, на этом конец его жизни. Он лежал, судорожно вжимаясь в камни, и от всей души ненавидел Германию, эсэсовцев, вообще немцев. И в том числе ненавидел себя за все содеянное немцами, за то, что они ничего не поняли и продолжают сеять смерть, зло по этим землям, по мирным поселкам. Маньяки, кровавые маньяки, которые никак не могут перестать убивать, они опьянели от крови, это безумие… Они безумны! Ученый не понимал, что это не мысли, он произносил эти слова вслух, почти выкрикивал, а русская девушка успокаивающе поглаживала его по плечу, глядя, как сражаются ее товарищи. И скоро умрут.

Когда Буторин схватил пулемет, он понял, что самое важное и заметное, что можно сделать, — это нанести удар по тем автоматчикам, которые сейчас покидают грузовики. Стреляя туда, он выведет из строя больше врагов. Опустошить остатки ленты в грузовики, а там будь что будет. Скорее всего, эсэсовцы сразу поймут, откуда стреляют, и накроют его шквалом огня вместе с перевернутым мотоциклом. Ну, хоть минута, а моя, подумал Виктор и улыбнулся злой кровожадной улыбкой. Положив ствол пулемета на край мотоциклетной люльки, оперативник нажал на спусковой крючок, и немецкий «косторез» — MG-42 хлестнул по кабине грузовика, по брезенту его кузова, по людям, прятавшимся за ним. Полетели щепки, осколки стекла, брезент рвануло так, будто его рвали крюками. И, самое главное, под огнем пулемета падали вражеские солдаты. Буторин жал и жал на спуск, поводя стволом, и ждал своей пули, каждую секунду она могла найти его. Но тут случилось невероятное и неожиданное.

Вдруг на месте крайнего грузовика разверзлись врата ада. Вспышка огня, клубов серого дыма и ошметков грузовика вместе с фрагментами тел солдат вдруг полыхнула на дороге. И когда рассеялся дым, Буторин успел увидеть, что на том месте, где стоял грузовик, валялась лишь его передняя часть с горящими передними колесами и изуродованной рамой. Кузова не было, а по дороге летели, скакали и перекатывались какие-то детали, остатки оружия, немецкие каски. Буторин не сразу понял, что увидел он эти последствия чудовищного взрыва не прячась за мотоциклом, а лежа в нескольких метрах от него на камнях.

В голове все грохотало и перекатывалось, хрипело и дрожало. И когда оперативник поднялся на ноги, озираясь по сторонам, то понял, что грохочет и дрожит сама земля. С гор, со склонов над дорогой катилась и летела страшная масса обломков, камней и земли. С ужасающим грохотом все это обрушилось на дорогу в том месте, где только что стояли фашистские грузовики, где бежали и стреляли солдаты. Пыль, грохот, земля ходила ходуном до такой степени, что Буторин снова упал и стал отползать, отбегать на четвереньках в сторону. Ему повезло, и ни один большой камень, ни один валун до него не докатился. Сразу вспомнился обвал в пещере, где он недавно взрывал решетку, и тогда Буторина стал разбирать смех. Второй раз, товарищи, это же второй раз, и так повезло. Нет, мне точно суждено утонуть, а не умереть в горах.

— Витя, ты что? Приди в себя! — Шелестов шлепал Буторина по щекам, а тот продолжал в голос хохотать, прерываясь на грудной страшный кашель.

— Да все, все, — отмахивался Виктор, опираясь на руку командира и поднимаясь. — Цел я, Максим. Просто приятно, когда и природа за нас воюет. Что же там так рвануло? Сколько они взрывчатки с собой везли?

Он смотрел, как Коган, Сосновский и Леблан обходят площадку, на которой перед камнями разгорелся смертельный бой. Живых не было. Когда произошел обвал, немецкие солдаты заметались на дороге и все полегли под автоматным огнем. Прагматичный Коган собирал подсумки с автоматными магазинами, Леблан снимал со второго мотоцикла пулемет и доставал коробки с пулеметными лентами. Немецкий майор тоже был убит, но вот чудо — Сосновский за шиворот выволок из-за легковой машины гауптмана и подвел его к Шелестову.

— Есть у меня подозрения, Максим, что с этим экземпляром мы не так давно встречались! И расстались вполне дружелюбно. Откуда такая нелюбовь к нам? Как ты полагаешь?

Пока другие собирали оружие и боеприпасы, Шелестов и Сосновский допрашивали пленного. Гауптман был не столько испуган, сколько подавлен. Возможно, что он и догадывался, что перед ним люди, которые просто выдают себя за немецких офицеров, а может быть, слишком поверил, что война закончена, все ужасы и страдания со страхами позади. Сосновский раскрыл офицерскую книжку и вслух прочитал:

— Гауптман Йозеф Кюхле, заместитель командира батальона… Слушайте, Кюхле, что вы делали в этой машине? Мы ведь с вами расстались давно в той самой деревушке?

— Меня заставили, — пробормотал гауптман. — Я не хотел вообще иметь какие-то дела с… У меня на руках были больные и раненые с медиками. Я обязан был заботиться о них. Но когда тебе приставляют пистолет к голове, то приходится подчиняться.

— Кого они ищут? — спросил Сосновский. — Вот эти, что напали на нас. Я ведь представился и хотел узнать, что им нужно, когда меня обстреляли. Пришлось отвечать тем же.

— Они искали вас, — ответил немец и, повернувшись к трупам эсэсовцев, нахмурился и опустил голову.

— Ну-ка, подробнее! — приказал Шелестов ледяным тоном. — Я не люблю, когда в меня стреляют, и редко это прощаю. Они называли меня или еще что-то?

— Они ищут группу ученого Отто Клаусена, которая покинула лабораторию в этих горах и уходит на запад в американскую зону. Я так это понял. Они решили, что вы тоже ищете Клаусена.

— Это повод, чтобы в нас стрелять? — рассмеялся Шелестов. — Мы могли бы искать Клаусена вместе!

— Они хотят помешать Клаусену уйти к американцам, — совсем упавшим голосом ответил гауптман. — Они ищут его, чтобы уничтожить документы и его самого. Чтобы он не достался никому.

— Значит, мы только что спасли Клаусену жизнь, — покачал Сосновский головой. — Ладно, Кюхле, вы поедете с нами. Вам здесь оставаться нельзя да и смысла нет. Умрете от холода и голода.

— Вы меня убьете? — Немец поднял глаза на Сосновского, потом посмотрел на Шелестова.

— Идите в машину, Кюхле, — махнул рукой Сосновский. — Зачем нам вас убивать? Вы же не опасны, вы же не хотите нашей смерти?

Немец опустил голову и побрел в сторону машин. Шелестов развернул карту на камне. К ним подошли Буторин и Коган.

— Вот что, ребята, — Шелестов посмотрел на своих оперативников. — Эти шли по следу Клаусена. И очень просто поняли, что мы тоже идем за ним. Судя по рассказу гауптмана и по тому, как в нас сразу начали стрелять, цель у этой группы была одна — уничтожение Клаусена, чтобы он не достался американцам. Патриоты, мать их! Придется нам поторопиться. Боря, посмотри, нет там в «Мерседесе» канистры с бензином, а то скоро нам придется одну машину бросить…

Максим не успел договорить, как раздалась короткая автоматная очередь. Оперативники обернулись и схватились за оружие. Гауптман Кюхле стоял на камнях завала, выгнувшись, а затем медленно перевалился через гряду, и его тело рухнуло в пропасть. Невдалеке стоял Леблан с автоматом. Он опустил оружие, повернулся к русским и громко заявил:

— Собаке собачья смерть. Хорошо, что я вовремя заметил, как он попытался сбежать.

— Этьен, какого черта вы стали стрелять? — развел руками Буторин. — Он бы все равно не перебрался через этот завал на дороге.

— Да, в сильном отчаянии был человек, — вздохнул Коган. — Он уже никому не верил. Тут чудом жив остался, а все равно…

Мария села в заднюю машину, чтобы во время движения машины от ее генератора подзарядить батарею радиостанции. Француз сел рядом и принялся помогать девушке. Машину снова повел Коган, а Буторин на переднем сиденье сжимал руками голову и тихо о чем-то разговаривал с товарищем. Зальцмана Шелестов с Сосновским забрали к себе, о чем-то им нужно было поговорить с немецким ученым, и никто теперь не мешал французу здесь на заднем сиденье «Доджа» поговорить с Машей о том, что его волновало.

Дорога узкой лентой петляла по серпантину, то ныряя в прохладную синеву еловых лесов, то выскакивая на открытые, залитые солнцем участки, где глазам открывались головокружительные перспективы: внизу, в долинах, уже буйствовала яркая, сочная зелень, а над ней, вздымаясь к небу, высились громады гор, чьи вершины всё еще хранили в своих складках ослепительную белизну вековых снегов. Воздух здесь, на высоте, был особенно чист и пьянил, смешивая запах нагретой хвои, оттаявшей земли и далекого холодного льда.

Две трофейные машины — видавший виды штабной вездеход и мощный американский «Додж» — медленно, с осторожностью преодолевали подъем. Группе теперь было понятно, что она напала на след Клаусена, что он где-то впереди и он точно стремится попасть в американскую зону. Война закончилась всего несколько дней назад, тишина стояла непривычная, звенящая, нарушаемая лишь шорохом шин по гравию да редким птичьим пересвистом.

Леблан сидел рядом с Машей на боковом сиденье и смотрел сбоку на ее лицо, на ее руки, которые зябко запахивали на груди брезентовую куртку. Мария — невысокая, ладно скроенная девушка с туго заплетенной русой косой, уложенной короной вокруг головы. Ее глаза цвета балтийской волны сейчас были задумчивы и устремлены на проплывающие мимо пейзажи. Этьен смотрел на нее и не мог наглядеться. Еще две недели назад в суматохе подготовки группы «Химера» он знал ее только как Марго — радистку из группы советского разведчика в Берлине, невероятно собранную и холодноватую девушку с пронзительным взглядом. И только здесь, в тесном пространстве машины, петляющей по горным дорогам, пришло это щемящее открытие. Марго оказалась Марией. Машей, как ласково называют ее русские. Это имя звучало для него теперь словно музыка, от которой странно и сладко сжималось сердце. Война, сводившая людей и разлучавшая их с чудовищной несправедливостью, вдруг сделала ему подарок — свела его с ней.

Этьен в свои тридцать с небольшим был высок, худощав, с резковатыми, но благородными чертами лица и руками человека, который больше привык держать перо, чем оружие. Леблан всех убеждал, что в Сопротивлении он оказался из-за ненависти к нацизму, а не из-за природной воинственности. Он был поэтом и журналистом в мирной жизни, и сейчас, глядя на эту первозданную красоту вокруг, он чувствовал, как слова, копившиеся в нем все эти долгие страшные годы, рвутся наружу. Ему хотелось говорить ей о красоте, о жизни, о будущем, о том, что переполняло его душу.

— Мари… Маша, — тихо начал он по-немецки, инстинктивно понижая голос, чтобы его не слышал водитель. Он сожалел, что она не понимает французский язык. — Посмотри. Это невероятно. Это победа не только над врагом, это победа жизни над смертью. Этот снег на вершинах и эта зелень внизу… Весна, которая не сдается.

Мария чуть повернула голову, взглянула на него. В ее взгляде не было кокетства, только спокойное внимание.

— Да, Этьен, красиво, — просто ответила она. — У нас на Урале тоже есть такие места. Суровые, но красивые.

— Урал, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Я слышал, это край камней и стали. Но ты… ты не похожа на камень, Маша. Ты похожа на эту реку внизу — светлую и быструю.

Девушка чуть заметно улыбнулась, но промолчала, глядя на дорогу. Этьен воспринял это как разрешение продолжать. Он глубоко вздохнул, набираясь храбрости. Машина, взревев мотором, одолевала очередной крутой подъем, и на миг в окно ворвался запах талого снега и хвои.

— Маша, — голос Этьена дрогнул, но он заставил себя говорить твердо, глядя на ее тонкий профиль. — Послушай меня. Война кончилась. Скоро мы выполним это задание, и наши дороги разойдутся. Я не знаю, что будет завтра, но я знаю, что чувствую сегодня. Я думал, что за эти годы во мне умерло все человеческое, что осталась только злость и усталость. Но когда я увидел тебя… настоящую тебя… я понял, что ошибался.

Мария замерла, ее пальцы чуть крепче сжали ремень рации. Она не поворачивала головы, но Этьен видел, как дрогнули ее ресницы.

— Я полюбил тебя, — сказал он просто, без тени пафоса, с той мужественной нежностью, на которую способны только сильные и искренние люди. — Я понимаю, это безумие, так мало зная… Но я знаю главное: ты чистая, ты добрая, ты смелая. Я не хочу тебя терять. Поедем со мной во Францию, когда все закончится.

Мария наконец повернулась к нему. В ее глазах, глубоких и серьезных, отражалось удивление и что-то похожее на боль. Она открыла рот, чтобы ответить, но он мягко, но настойчиво остановил ее, подняв руку.

— Нет, не отказывай сразу. Просто послушай. Ты не представляешь, что такое Париж весной. — Он заговорил быстрее, увлекаясь. — Ты видела горы, они величественны, но они пустынны. А Париж — это сердце мира, Маша. Представь себе вечер на набережной Сены. Ты и я. Мы идем вдоль старых каменных парапетов, а под нами вода отсвечивает золотом и серебром от тысячи фонарей. Воздух там мягкий, чуть влажный, пахнет кофе и каштанами.

Он перевел дух, видя, что она слушает, завороженная не столько словами, сколько той страстью, с которой он говорил.

— А утром мы пойдем на Монмартр. Это высокий холм, как эти перевалы, только вместо снега там виноград и старые домики. Там улицы такие узкие и крутые, что кажется, будто взбираешься по ним прямо к небу. А на самой вершине стоит белая-белая базилика Сакре-Кер, она видна отовсюду. Мы будем пить кофе в маленьких кафе, где за соседним столиком художник рисует прохожих и никто никуда не спешит, Маша. Никто не стреляет. Никто не кричит.

Машину тряхнуло на ухабе, но Этьен даже не заметил.

— А Нотр-Дам! — Глаза его горели. — Ты увидишь его, огромное каменное чудо, величественное и красивое, с химерами, которые смотрят на город сотни лет. Это самая настоящая сказка из камня. И широкие Елисейские Поля… А вечером мы можем просто сидеть на траве под Эйфелевой башней, смотреть, как на ней зажигаются огни, и слушать, как где-то играет аккордеон. Там все поют, Маша. И я хочу, чтобы ты была рядом, когда я снова смогу петь.

Он замолчал, обессиленный и счастливый от того, что наконец высказал все это. Мария смотрела на него, и в ее взгляде, в этой бездонной синеве, таяла привычная настороженность. Она видела не врага, не союзника по оружию, а мужчину, который открывал ей дверь в другой, немыслимый, мирный мир. Мир, где главной опасностью было выбрать, куда пойти гулять вечером. Ее губы дрогнули в робкой, несмелой улыбке.

— Париж… — тихо, почти про себя, повторила она. Звук этого слова на ее языке показался ему самым прекрасным звуком на свете. — Это так далеко, Этьен. И так странно… После всего этого… Просто сидеть на траве и смотреть на огни.

Она посмотрела на его взволнованное лицо, на руки, которые он нервно сжимал в кулаки, и ее сердце, закаленное работой в подполье, вдруг пропустило удар. Впервые за долгие годы она почувствовала себя не бойцом, не радисткой Марго, а просто женщиной Машей, которой кто-то хочет подарить мир.

— Там правда так красиво? — спросила она шепотом, боясь спугнуть это хрупкое видение.

Этьен не ответил. Он только взял ее руку, сжимавшую ремень рации, и осторожно, словно она была сделана из самого тонкого альпийского стекла, поднес к своим губам и поцеловал. И в этом жесте не было вызова, не было наглости — только благоговение и обещание. Машина тем временем выбралась на очередной перевал, и перед ними в разрыве между скал открылась бескрайняя, залитая майским солнцем даль, где горы встречались с небом. Им обоим на миг показалось, что там, за этим перевалом, их ждет не просто долина, а та самая новая, мирная жизнь, о которой он только что говорил.

Мария смутилась, ее щеки покрылись румянцем. Как давно она не слышала таких слов, не чувствовала к себе такого отношения со стороны мужчины. Девушке было уже двадцать четыре года. Три года она проработала в резидентуре в Берлине. Почти полгода заняла ее переброска в столицу нацистской Германии через третьи страны. А до этого почти год интенсивной подготовки. У Марии было два важных качества — великолепное, практически свободное владение немецким и английским языками. Английским, конечно, похуже, но вот немецкий Маша знала просто отлично. С ней еще в средней школе занималась Марта Карловна, учитель немецкого языка, которая уловила особенность речи девочки, практически берлинский акцент. Она проводила много времени с Машей Сорокиной, наслаждаясь ее произношением и вспоминая свою молодость.

Мария включила радиостанцию, убедилась, что батарея подзарядилась, и принялась, как и велел Шелестов, прослушивать эфир на тех частотах, на которых удалось в свое время поймать передачу лаборатории Клаусена. Приложив к уху один головной телефон, девушка не спеша крутила верньер, вслушиваясь в треск и помехи эфира. Она была далека от армейских частот, поэтому почти ничего не могла поймать. Несколько раз ей попадалась музыка, в том числе и французская. Она узнала голос Эдит Пиаф, и сразу же щеки девушки снова вспыхнули. Мысли вернулись к словам Этьена, его признанию.

— «Валгалла», «Валгалла»! Ответьте, я группа «Алсос»!

Рука Марии дрогнула, и она едва не ушла с этой волны. Пальцы вцепились в рифленую поверхность колесика верньера. Опять вызывали «Валгаллу» — так американцы именовали лабораторию Клаусена. Она их нашла! И снова этот голос, говоривший по-немецки, но, хорошо зная и английский язык, девушка сразу уловила, что по-немецки говорил англичанин или американец.

— Виктор Алексеевич! — громко позвала Мария, не отрываясь от передатчика. — Остановитесь! Есть связь! Американцы вызывают «Валгаллу».

Буторин с удивлением оглянулся на девушку, а Коган замигал фарами, сигнализируя передней машине, и стал останавливаться, съезжая на край дороги, ближе к скалам. Мария слушала, рука нащупала не глядя блокнот и карандаш. Она стала записывать сведения, которые удавалось расслышать. Через минуту, сдав задом, к «Доджу» подъехал и вездеход. Шелестов с Сосновским выскочили и подбежали к машине. Маша предупреждающе подняла руку, чтобы пока ничего не говорили и не мешали. Потом она медленно опустила руку с головным телефоном и улыбнулась оперативникам.

— Американцы их ждут. Какая-то группа «Алсос». Они знают, что Клаусен двигается на запад. Их будут встречать. Точка — Гнаден-Вальд, объект тринадцать.

— Маша! — Шелестов еле удержался, чтобы не полезть в машину прямо через Буторина, сидевшего на переднем сиденье, чтобы ее расцеловать. — Ребята, карту! Гнаден-Вальд, где это… что-то знакомое.

— Это лесной массив севернее, северо-восточнее Инсбрука, — подсказала Мария и ткнула пальцем в карту. — Вот здесь. Но что за объект тринадцать?

— Разберемся на месте! — решительно заявил Шелестов. — Теперь нам их просто надо догнать. Хотя бы в пределах прямой видимости. Какой у них символ на машинах — черный треугольник с белой серединой на белом фоне? Ребята, проверьте машины, воду, колеса, всем оправиться, пардон, не при дамах будет сказано!.. Что у нас с бензином, Боря?

— Сейчас посмотрю, — ответил Коган, вылезая из машины. — В принципе, теперь дорога только вниз будет. Километров на триста хватит.

Отвернувшись, оперативники позволили Маше сходить за крайние скалы и сами сбегали в укромные места, чтобы справить нужду. Теперь остановок может и не быть. Маша будет постоянно слушать эфир, а им нужно смотреть по сторонам, не отнимая от глаз бинокля. Все собрались у машин, и Шелестов стал проявлять первые признаки нетерпения:

— Черт, куда Борис запропастился?

Оперативники переглянулись, сообразив, что Коган почему-то еще не вернулся. Но тревога оказалась напрасной. Коган появился из-за скалы и двинулся к машине торопливым шагом. Он виновато улыбался, разводя многозначительно руками. Шелестов махнул рукой, и они двинулись было к своему вездеходу, но Коган их остановил:

— Секундочку, друзья мои, секундочку. Не спешите.

— Ты чего, Боря? — удивленно спросил Буторин. — Живот скрутило, что ли?

— В какой-то мере, — улыбнулся Борис. — В переносном смысле!

Он вдруг вытащил из-за ремня пистолет и, взведя курок, прижал дуло к шее Леблана под скулой. Француз побледнел, но стоял не шевелясь. А Коган, продолжая держать пистолет возле шеи Этьена, достал из кармана две свернутые в маленькие квадратики бумажки и две полоски ткани, видимо, оторванные от носового платка.

— Что случилось? — Шелестов уставился на Когана, на француза. — Объяснись?

— А вы почитайте, почитайте, что в этих записочках. А заодно по карманам пошарьте у Этьена. Вы увидите, что он полосочки от носового платка отрывал. И спросите зачем. И зачем, кому он записки оставлял на всех наших остановках, помечая место закладки приметной полоской ткани, которая на ветру хорошо видна на фоне серых скал.

— Этьен? — Буторин угрожающе нахмурился и, подойдя к французу, вывернул карманы его куртки, а потом и брюк. Нашелся и блокнот, и карандаш. И, конечно, порванный носовой платок. Мария хмуро смотрела на француза. Тот поймал взгляд девушки и опустил голову. Шелестов и Сосновский развернули обе записки и молча стали читать.

— Значит, время и направление? А в последней еще и точку встречи указал! Этьен, что это значит? Ты на кого работаешь?

Француз молчал, с тоской глядя на горные вершины. Коган и Буторин молча связали Леблану руки за спиной шпагатом, а потом развернули его лицом ко всем остальным. Пистолет, который он убрал за ремень, Коган снова достал, подойдя к французу вплотную.

— Советую говорить, а то я очень злой. И терпение у меня может лопнуть вместе с твоей головой.

— Что ты молчишь, Этьен? — спросил Шелестов. — Ведь все же ясно. Это ты навел на нас группу СД. И следом идет еще одна, только она не будет сейчас нападать, да? Она дождется, когда мы найдем Клаусена, догоним его? А потом что?

— Вы же знаете, — хриплым от волнения голосом ответил француз. — Они хотят, чтобы он не достался американцам.

— Как ты попал в группу «Химера»? — спросила Мария, идя на француза с вытаращенными от гнева глазами. — Ты уже тогда был предателем, да?

— Меня удалось к вам внедрить в самый последний момент, — кивнул Этьен.

— Так это ты все устроил, из-за тебя группа погибла? Это ты?

Мария бросилась к Когану, пытаясь вырвать из его руки пистолет, но Борис вовремя понял намерения девушки и не дал ей убить Леблана. Шелестов взял за плечи Марию и отвел в сторону.

— В машину его. Витя, охраняй как зеницу ока. Мы еще поговорим, а сейчас нам надо отрываться от преследователей. Пусть они поищут нас без записочек.

— Подонок, какой-же ты подонок, — зашипела Маша. — Париж, Монмартр, Эйфелева башня! Ты и Париж свой продал, и всю Францию. Ты сколько людей погубил, мерзавец? Ты же специально этого гауптмана застрелил, потому что он знал, что ты среди нас предатель?

— Маша, хватит, возьми себя в руки, — приказал Шелестов. — Бери рацию и в переднюю машину. По коням, ребята, трогаемся!

Ночь сгустилась над горами, плотная и беспросветная, как та черная тоска, что поселилась в груди Марии. Рация пока молчала, машины шли в темноте почти на ощупь, чтобы не выдавать себя, но в ушах у девушки до сих пор стоял не шум эфира, а тот самый голос. Голос Этьена.

Он звучал снова и снова, прокручиваясь в памяти помутневшей пластинкой. Его мягкий, чуть хрипловатый тенор с обволакивающим акцентом, с которым он говорил по-немецки, слова, которые она приняла за правду. «Мари, ангел мой… Когда все это кончится, я увезу тебя в Париж…» Тогда, всего несколько часов назад, он сидел рядом, когда он смотрел на нее своими бездонными глазами, эти слова согревали. Она чувствовала, как заходится сердце не только от опасности, но и от близости этого странного, молчаливого обычно француза.

А теперь ее тошнило от этих воспоминаний. Физически тошнило, до спазма в горле. Мария сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на брезенте. Там, за этой тонкой тканью, ночь и эсэсовцы, которые идут по их следу. Там в задней машине спит и он. Притворяется. Играет свою роль с тем же актерским мастерством, с каким всего несколько часов назад клялся ей в вечной и самой красивой любви. Человек, который погубил всю группу «Химера», который готов убить и других.

Первой пришла не злость. Сначала пришло ледяное, парализующее изумление, когда Коган показал записку, когда рассказал, что давно стал подозревать Леблана. Сначала показалось ей глупой шуткой, ошибкой. Она даже хотела рассмеяться, защитить его, сказать, что это невозможно, что она знает его, слышала его сердце, его голос честного человека. Но она промолчала. Потому что в ту же секунду картинка в голове сложилась как кусочки разбитого зеркала. Его внезапная осведомленность о маршрутах. Его «случайные» отлучки. Вопросы, которые он задавал якобы от незнания, но которые выдавали в нем человека, ищущего подтверждения своим данным. И это признание в любви… Боже, какая же она дура! Это же был не порыв души, это был приказ. Страховка. Обычный трюк любой разведки, трюк, чтобы усыпить бдительность глупой радистки, привязать ее к себе крепче, чем веревками. Чтобы она, ослепленная чувством, ничего не замечала.

Злость пришла потом. Горячая, обжигающая волна стыда. Стыд был самым страшным. Стыд перед товарищами, которые, возможно, догадывались о ее симпатии и теперь, наверное, посмеиваются или сочувствуют. Стыд перед памятью отца, который учил ее разбираться в людях, стыд перед своими инструкторами в разведшколе. Стыд за свою женскую слепоту, за то, что позволила себе расслабиться, позволила себе чувствовать в мире, где чувства — это роскошь, а роскошь — это всегда ловушка.

Она сжалась в комок, пытаясь унять противную дрожь. Хотелось закричать. Или разбудить его, вцепиться ему в лицо, посмотреть в эти лживые глаза и спросить: «Зачем? За какие деньги ты продал свою душу и нашу кровь?» Но она знала, что не сделает этого. Командир приказал молчать. Этьен пока нужен живым. Впервые в жизни она пожалела, что не мужчина. Мужчине, наверное, легче. Он может ударить, может выпустить пар в драке.

Как много изменилось сразу за эти пару часов. Мир жил своей обычной, равнодушной жизнью. А Мария сидела, глядя в темноту, и училась ненавидеть новой ненавистью. Училась по-настоящему, той холодной, расчетливой ненавистью, которая сильнее любых взрывов. Она чувствовала себя сломанной, испачканной, но посреди этого хаоса вдруг родилась удивительная ясность. Теперь она знала, что на войне нельзя верить никому. Даже собственному сердцу. Потому что сердце — самый легкий путь для диверсанта. И завтра она начнет новую партию. Где ее пешка — она сама, раздавленная, но не сломленная, пойдет в атаку на чужого короля.

— Возьми себя в руки! — шепотом приказала себе Маша.

— Маша, что в эфире? — Шелестов обернулся с переднего сиденья и посмотрел на сосредоточенное лицо девушки, прижимавшей к уху головной телефон.

— Пока ничего, — отрицательно качнула радистка головой. — Не знаю… может, они перешли на другую частоту. Может быть, у них запасная частота.

— Вряд ли, — возразил Сосновский, поворачивая руль машины и объезжая большой камень на дороге. — Смысла нет, когда встреча произойдет максимум через сутки. Все готово. Им не о чем общаться, если только у одной из сторон не возникло какого-то серьезного осложнения. Меня другое беспокоит — что нам делать с Этьеном. Так и будем катать его? Знаешь что, я тут подумал, что всякое может случиться у нас в дороге. Если что, есть одна уловка — мы тоже из СД и тоже ищем Клаусена, чтобы его уничтожить, дабы он не достался американцам. Вообще никому. Вроде бы у нас такой приказ лично Гиммлера!

Шелестов снова посмотрел на девушку, но Мария была сосредоточена на эфире и не слышала слов Михаила. Максим не любил торопиться с выводами и решениями, которые могут оказаться необратимыми. Сейчас устраивать Леблану многочасовые допросы нет времени. Да и француз пока не сказал ничего нового о своей связи с СД. Изменится ситуация, изменится и отношение к предателю, а пока… Неожиданно задняя машина замигала фарами и стала останавливаться.

— Что там у них? — недовольно произнес Шелестов, оборачиваясь. — Остановись, Миша…

Длинная пулеметная очередь прошла прямо перед капотом машины, взметая дорожную пыль, мелкие камни. Сосновский всем телом ощутил, как несколько пуль прошили тонкий металл кузова и капота машины. Рванув руль влево, Михаил резко нажал на тормоз, машину сразу понесло по мелкому щебню юзом, но понесло вбок, и следующая пулеметная очередь прошла мимо. Это была засада вне всяких сомнений, и рефлексы сработали мгновенно. Всем не уйти, кто-то должен отвлечь нападающих на себя, дать время группе рассредоточиться и принять решение. И Сосновскому было удобнее всех сделать это, ведь он был за рулем головной машины. На все ушла буквально секунда, когда Михаил заорал:

— Канистру сюда и прыгай! Машку с собой!

Шелестов перегнулся, схватил канистру с бензином и бросил ее на пассажирское сиденье, а сам, выхватив рацию из рук Марии с криком «прыгай», оттолкнулся и выпрыгнул на дорогу. Максим интуитивно старался обхватить прибор руками, прижать к груди, животу, чтобы не ударить его о камни. Сейчас он был дороже многого, даже патронов или автомашин. Откатился Шелестов к самой отвесной стене и, ударившись головой о камень, на миг потерял сознание. Сосновский боковым зрением заметил, что девушка выпрыгнула из открытой машины, и тогда нажал на газ, снова выворачивая руль. Только бы успеть поставить ее прямо, думал он лихорадочно. Нажав на тормоз, он понял, что машина неуправляема. Перебит тормозной шланг или цилиндр. Педаль просто провалилась до пола. И теперь оставалось только одно…

Пригнувшись к рулю, Сосновский выхватил из бокового кармана эсэсовского френча гранату, выдернул чеку и сунул ее под канистру на пассажирском сиденье. И только потом он выпрыгнул из машины сам, ударился плашмя о землю, разбил о камень бровь и, стиснув зубы от боли, замер на месте. Нужно перетерпеть, пусть решат, что я убит, а потом рывком из-под огня, в сторону, под защиту камней или еще чего-нибудь. Потом придумаю…

Лихорадочные мысли прервала страшная вспышка одновременно со взрывом гранаты. «Где автомат?» — успел подумать Михаил и стал шарить по земле рукой. Оглушенный падением, он никак не мог открыть глаза. Точнее, один глаз, еще не поняв, что половина его лица залита кровью. Чьи-то руки схватили его под мышки и поволокли по дороге куда-то. Одним полуприкрытым глазом Сосновский видел, как ярко горит огонь на каких-то обломках. Кажется, это все, что осталось от штабного вездехода… Жаль, хорошая все же была машина. С высокой проходимостью и надежная…

Мария упала удачно, по-спортивному на землю. Оружия у нее не было, а значит, вести бой и кого-то прикрывать она не могла. Ее подготовка, пусть маленький, но боевой опыт подсказывали, что сначала нужно вернуться к оружию, а потом уже вступать в бой. И оружие осталось в задней машине. От горящего вездехода валил черный дым. И это сразу навело девушку на мысль, что дым нужно использовать, прикрыться им. И она, вскочив, пробежала несколько метров, упала и перекатилось в сторону, как ее когда-то учили инструкторы. Снова вскочив, она добежала до «Доджа» и юркнула за машину, присев за задним колесом. Кажется, слышалась стрельба, но пули рядом не свистели. И Мария подняла голову, осматриваясь.

— Будь здесь! — приказал Буторин.

Связанного Леблана отвели к скале сбоку от дороги и усадили там. Рядом расположился и Зальцман. Ученый все пытался высунуться и понять, что происходит на дороге. Он, судя по всему, очень переживал за командиров — Шелестова и Сосновского. Очень не хотелось Зальцману, чтобы эти люди, гарантировавшие ему спасение и защиту, погибли. И тогда он снова останется один на один с нацистской, теперь уже ненавистной ему системой. Точнее, с ее злобными кровожадными остатками.

Буторин и Коган, отправив и Марию к скале вместе с Зальцманом и французом, схватились за оружие и снова вернулись к «Доджу». Надо было понять, что там случилось во время взрыва, что с Сосновским и Шелестовым. И вообще решать, что делать дальше. Отходить или атаковать.

Мария тоже до такой степени была напряжена и озабочена событиями, что больше внимания уделяла дороге. Поэтому она не сразу заметила, что француз уже почти развязал руки, освободился. Леблан отшвырнул веревку, которая связывала его руки, и бросился по дороге назад. Ни у Марии, ни у Зальцмана оружия при себе не было. Может быть, это и спасло их. Но девушка храбро бросилась за французом, пытаясь схватить его за рукав куртки, за воротник. Но предатель был ловок — он отшвырнул руку девушки, а когда разозлившаяся Мария просто бросилась ему под ноги и обхватила его за колени, он упал вместе с ней. Этьен зажал девушке рот ладонью и быстро заговорил, глядя ей в глаза:

— Маша, поверь мне, я не виноват. Меня заставили, мне угрожали, я правда люблю тебя. Это искренне, это есть на самом деле, не мешай мне, я должен. Иначе меня убьют…

— Ты врешь! Ты все врешь, — пытаясь освободить рот, выкрикивала она предателю в лицо. — Подонок! Мерзавец!

Как ни старался Леблан, но Маша не выпускала его, она вырывалась, боролась отчаянно, пытаясь закричать, вырвать свои руки. Она не верила в его слова, она уже ненавидела этого человека не за обман, не за его льстивые признания, а за то, что он предал товарищей, которые погибали. И сейчас. Там что-то произошло, возможно, и Сосновский с Шелестовым погибли. И снова это из-за Леблана! Он навел эсэсовцев на их группу, он оставлял записки преследовавшей группе немцев. И когда француз понял, что ему Марию не переубедить, когда он понял, что их борьба скоро станет видна другим русским, он решился на крайнее — схватил Марию за горло и стал душить.

Буторин пытался что-то различить в дыму горящих останков автомашины, когда Коган ругнулся и, не советуясь, вдруг пополз вперед, потом вскочил, перебежал и снова упал, пополз.

— Куда ты? — прошипел со злостью Виктор. — И себя погубишь, и им не поможешь.

Теперь ему одному отвечать за все хозяйство, что осталось, и как-то попытаться помочь Борису. Держа наготове автомат, Буторин обернулся назад и вдруг, к своему ужасу, увидел под скалой только одного немца. Ни Леблана, ни Марии там не было. Только этого еще не хватало. Буторин, прячась за машиной, сразу же повернулся назад и увидел дикую картину — Мария боролась и боролась безуспешно с французом, который уже пытался ее задушить. Каким образом Леблан успел развязать свои руки и попытался убежать, было непонятно, но сейчас у него были все шансы скрыться.

У предателя не было другого выхода. Он понял, что Буторин все понял и его попытка сбежать сорвалась. Он в отчаянии оставил Марию и бросился по дороге назад, намереваясь скрыться за поворотом. У Буторина не было времени бегать еще и за французом, когда вся группа была в смертельной опасности. Оперативник вскинул к плечу автомат, прижал к плечу приклад и нажал на спуск. Сухо прошелестела короткая автоматная очередь, и предатель рухнул на камни. Он еще попытался приподняться, но потом обмяк и, вытянувшись на дороге, затих. Буторин достаточно видел умирающих и мертвых, чтобы понять на расстоянии, что он убил Леблана.

Мария поднималась, трогая свою шею и кашляя. Значит, жива, значит, ничего он ей не сломал.

— Беги сюда, Маша! — крикнул Буторин. — Возьми автомат в машине! Будь здесь!

И с этими словами он бросился на дорогу и быстро пополз вперед, догонять Когана. А оглушенный падением из машины и взрывом Сосновский толком не слышал ни стрельбы, ни криков. Он пришел в себя в тот момент, когда его грубо волокли под мышки по дороге, а потом посадили, прижав спиной к камням. Кто-то плеснул ему в лицо холодной водой, и в мозгах у оперативника стало проясняться. Перед ним сидел на корточках молодой офицер с погонами оберштурмбаннфюрера и нашивкой СД на рукаве. Он смотрел в глаза Сосновского, а чьи-то руки ловко обшаривали карманы пленника. Хотя пленник он или нет, пока утверждать было рано. Михаил все еще надеялся на форму, документы да и на свою немецкую речь, которая помогала много раз в прошлом при выполнении других заданий. Но, судя по всему, на этого офицера все его регалии особого впечатления не произвели.

— Кто вы такой? — прохрипел Сосновский, стараясь смотреть на немца с негодованием. — Что означает это нападение? Вы что, с ума тут посходили?

— Штандартенфюрер Фишер, — прочитал немец, держа в руках документы, которые кто-то достал из кармана Сосновского. — Любопытно! Что вы здесь делаете, штандартенфюрер? Вы ведь командовали охраной лаборатории доктора Клаусена?

— Кто вы такой? — потребовал ответа Сосновский, чтобы выиграть для размышления хоть немного времени. Этот человек знал о лаборатории много. А знал он в лицо Фишера? А знает он, что Фишер не поехал с Клаусеном, а застрелился там в пещере?

— Оберштурмбаннфюрер Мольтке, — наконец представился немец. — Моя задача — охранять Клаусена. Есть информация, что его хотят захватить русские. Прошу вас, штандартенфюрер, приказать своим людям выйти сюда без оружия. Я не люблю сюрпризов, тем более в пустынных горах. И я привык выполнять приказы.

— Какого черта вы начали стрелять? — возмутился Сосновский.

Михаил старался быстро оценить ситуацию. Он не знал, сколько человек с этим Мольтке. Сейчас в поле зрения были четверо. Причем трое лежали за камнями и целились куда-то в сторону дороги, где догорал вездеход, и только один торчал возле своего командира. Это могло означать, что у Мольтке очень мало людей. Будь у него рота или хотя бы взвод, он бы просто остановил этой толпой машину на дороге и проверил у всех документы. Значит, это почти все, что у него есть. Их пятеро, может быть, даже восемь человек, но вряд ли больше. И они в растрепанных чувствах, раз сразу открывают огонь. Ладно, меня взяли, но Шелестов выпрыгнул. Если его не зацепили, если он жив, то находится на мушке и сделать мало чего может. Где Мария, неизвестно, но будем надеяться, что жива. А вот Буторин с Коганом были дальше и не могли попасть под огонь. И от них вам, ребята, не уйти. Надо им помочь, даже если самого меня уже можно со счетов списывать. Главное не я, главное — наша задача, главное — Клаусен. Оптимальный вариант — избавиться от этих попутчиков. С ними мириться нельзя, с ними вместе в одной компании искать Клаусена нельзя. У них вполне может быть приказ уничтожить профессора вместе со всем его научным багажом.

— Черт с вами, — проворчал Сосновский. — Помогите мне встать. Я отдам приказ своим людям, пока вы тут не устроили еще один Сталинград.

Немец поверил, что «штандартенфюрер» сильно контужен и не может стоять без посторонней помощи. Ему тоже лишняя стрельба не нужна, понимал Михаил. Людей у него и так мало. Теперь Сосновский разглядел рыжего шарфюрера, который его перед этим обыскивал. Парень жилистый, но давно не брился и, наверное, толком не ел. Сосновский навалился на немца всем телом и, с трудом переставляя ноги, позволил повлечь себя к крайним камням, где его будет хорошо видно. Он чувствовал, что офицер топчется за его спиной, боясь, что с дороги начнут стрелять. Но долго он так стоять не будет. Ему нужно будет дублировать мой приказ, усмехнулся Сосновский. Я же после этого взрыва «еле губами шевелю».

Когда Михаил и тащивший его рыжий шарфюрер вышли на дорогу между двумя валунами на обочине, картина открылась не очень радужная. Конечно, остатки вездехода довольно красочно догорали, но вот как Шелестов лежал под стеной на боку, вывернув руку, Михаилу не понравилось. Хотя он явно спасал рацию, и рация стояла аккуратно за камнем, прикрытая от случайных пуль скалой. И Марии не видать, а она второй прыгала из машины. И тут появился Буторин, одетый так же, как и многие беглецы, шедшие через горы: половина одежды форменная, половина гражданская. Кто где и что раздобыл во время отступления. Мольтке кричал, чтобы все вышли без оружия, иначе он прикажет открыть огонь. Виктор… что он задумал? И где Борис?

— Стоять на месте! — громко крикнул Мольтке, выходя сбоку и перестав прикрываться Сосновским и своим солдатом. — Поднять руки!

Правильно, не солидно себя так вести офицеру СД. Ты же должен показать силу и власть. И как только оберштурмбаннфюрер сделал шаг в сторону, сразу же из-за дыма раздался выстрел и Мольтке рухнул на камни, убитый наповал. Точнее, он стал падать, потому что Сосновский чего-то такого и ждал, примерно такого развития событий. Не стал бы просто так Буторин выходить. И после выстрела Михаил сразу же опрокинул шарфюрера на землю сильным броском через себя и рухнул на него сверху, сдавив его горло пальцами. Глаза у немца стали вылезать из орбит, он хрипел и пытался оторвать от своего горла пальцы «штандартенфюрера». Но сил Сосновскому добавила отчаянность ситуации. На кон поставлено не просто многое, а именно все! Хрящи хрустнули под его пальцами в тот момент, когда Буторин швырнул две гранаты, спрятанные в рукавах, за камни, где могли прятаться немцы, упал и откатился в сторону. Шелестов уже не лежал в нелепой позе убитого, он развернул свой автомат и бил короткими очередями по тем целям, которые успел заметить, по коротким вспышкам выстрелов, по мелькнувшим за камнями немецким каскам. Его задачей было прижать врага огнем и не давать ему прицельно стрелять. И этим воспользовались Буторин и Коган, которые были ближе к засаде, чем Шелестов. Максим уже поднялся на одно колено и бил и бил очередями по врагу. А Буторин и Коган зигзагами уже вовсю бежали к камням, где только что взорвались две гранаты.

Сосновский успел освободиться от своего конвоира, сломав ему шею, и схватил автомат убитого. Несмотря на то что лицо заливала кровь и левый глаз ничего не видел, Михаил начал стрелять. Ведь не видел левый глаз, а значит, не надо его и зажмуривать, когда целишься. Метнувшись через камни, Сосновский в падении успел заметить двух солдат, которые, отстреливаясь, отходили дальше к скале. В него они не выстрелили, потому что их смутил немецкий мундир. Но самого Сосновского это не остановило: одна очередь, вторая. Первый солдат упал, сраженный наповал, так и не успев удивиться, а второй ответил очередью в сторону Михаила и бросился куда-то, где виднелась крыша и брезент кузова грузовика. Еще одна очередь со стороны, и этот солдат тоже повалился на камни. Сосновский оглянулся и увидел Буторина. Тот, бегая глазами по сторонам и поводя стволом автомата, подошел к товарищу и присел рядом с ним.

— Эх, вот это тебя и разукрасило! — без улыбки сказал он и полез в карман за индивидуальным пакетом.

Мимо пробежал Шелестов с автоматом. Он мельком глянул на Виктора и Михаила и только спросил:

— Живой?

Сосновский махнул в ответ рукой. Мол, беги, беги, не останавливайся. Бой закончился довольно быстро. Скорее всего, потому что немецкие солдаты не сразу поняли, что их враги тоже в эсэсовской форме. Они были не готовы к такому маскараду и каждый раз медлили стрелять, пытаясь разобраться, кто перед ними. И когда Сосновский, частично умытый и с перевязанной головой, вышел за поворот, сопровождаемый Марией и Зальцманом, то увидел своих товарищей, которые топтались возле немецкого грузовика и только что не чесали озадаченно в затылках.

— Сколько их было? — поинтересовался Сосновский. — Восемь?

— Девять, — недовольно ответил Шелестов и кивнул на солдата, который лежал возле переднего колеса автомашины, а потом обернулся к Буторину и Марии.

— А где Леблан? Что у вас там за стрельба была?

— Он говорил про Монмартр, художников, уличные кафе и аккордеон, — глядя на трупы, сказала девушка.

— Я не понял, — нахмурился Шелестов еще больше. — Что случилось? Вы можете прямо сказать?

— Он звал меня замуж, Максим Андреевич, — серьезно отозвалась Мария. — А потом попытался задушить. Вот и вся любовь, и вот и все доверие к мужчинам.

— Он как-то умудрился развязать руки, когда началась заварушка, — пояснил вместо Маши Буторин. — Я, когда увидел, он уже пытался удрать, а в него наша Маша вцепилась как клещ. Ну, мне до него было немножко — тут вы в переделку попали. В общем, другого выхода у меня не было да и времени на размышления тоже. Застрелил я его.

— Ну и черт с ним! — махнул рукой Шелестов. — У нас проблема посерьезнее. Мало того, что у «Доджа» два ската пробито пулями, так еще и в мотор этого вот грузовика кто-то сумел удачно попасть. Пуля расколола блок цилиндров и картер, а другая пробила радиатор. Пробоину в радиаторе можно еще попробовать заткнуть деревянной пробкой, а вот картер… масло все на дороге. Ну и блок цилиндров, сами понимаете.

— Тихо! — Коган поднял вверх палец, а потом бросился назад за камни.

Сосновский оперся на крыло грузовика и медленно опустился на подножку. Он поморщился, потрогал перевязанную голову и посмотрел вниз, туда, где под серпантином в долинах уже буйствовала зелень, а здесь, среди каменных громад Австрийских Альп, весна лишь робко трогала лиственницы первой нежной дымкой. Вот ведь несправедливость какая, подумал он с грустной улыбкой. Для них там внизу война кончилась неделю назад. Где-то там, за перевалами, уже гремел салют Победы, но здесь, в этом вымершем каменном мешке, время словно остановилось. Он чувствовал эту неестественную тишину каждой клеткой. Тишина была хуже любой канонады. В ней таилась опасность, не желающая признавать капитуляций. Вот и эта засада, которая оставила их без транспорта, была тому ярким подтверждением. До сих пор им невероятно везло — они без документов, только переодевшись в немецкую форму, дошли до этого места, пытаясь найти след Клаусена, но вот, кажется, везение закончилось.

— Надо осмотреть тут все! — скомандовал Шелестов и двинулся следом за Коганом, не опуская оружия.

Буторин тоже пошел между камнями, нагибаясь над каждым убитым, собирая оружие и боеприпасы. Через минуту они увидели, куда так поспешил Коган. Все же остался в живых один из немцев, устроивших им тут засаду. Они нашли его. Немец, молодой обер-егерь с нашивками «Мертвой головы», лежал на спине, глядя в бездонное синее небо расширенными от боли и удивления глазами. Живот его был перебит осколком гранаты, серая ткань мундира намокла и почернела.

Коган присел рядом, ловко расстегнул ему ворот. Немец попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только розовый кровавый пузырь. Его взгляд метался по лицам склонившихся над ним людей, по их форме, и в этом взгляде ужас медленно сменялся непониманием.

— Воды… — прошептал он по-немецки.

Буторин протянул флягу. Немец жадно глотнул, закашлялся. И вдруг, схватив Когана за рукав костлявой, уже холодеющей рукой, спросил с мучительной, почти детской обидой:

— За что? Мы же свои… Почему вы стреляли в нас? Мы все ищем этого проклятого Клаусена!

Шелестов, сидевший на корточках рядом, напрягся.

— Ну, это же вы напали на нас, а мы не знали, кто вы, вот и… так получилось. Прости, солдат. Вы ищете Клаусена? — спросил Максим.

— Да… — выдохнул умирающий. — Моя группа… приказ из Берлина… еще от рейхсфюрера… Ликвидировать. Чтобы он не достался ни американцам, ни… русским. Он и его формулы должны быть уничтожены в горах. Мы шли по пятам… — Его речь становилась все более бессвязной. — А вы… вы переоделись? Свои же… ублюдки… эсэсовцы… стреляли в своих… — В глазах немца застыл немой вопрос: мир сошел с ума?

— Где он? Где Клаусен? — жестко спросил Шелестов, понимая, что времени почти нет.

— Не знаю… — Голос немца стал тише. — Мы потеряли след… у ледника… три дня назад… Думали, вы из его охраны… хотели уйти на запад… все вместе… а вы… — Он затих на мгновение, потом снова открыл глаза и посмотрел прямо на Шелестова. В этом взгляде уже не было ненависти, только ледяное, всепоглощающее удивление перед абсурдностью происходящего. — Немцы… стреляли в немцев… Зачем?

Он умер тихо, так и не дождавшись ответа. Коган осторожно сомкнул ему веки и вытер руки о мох.

Шелестов поднялся. Да, негодование этого парня понять можно. Кто-то уже празднует победу, кто-то просто радуется тому, что наконец наступил мир. А здесь, среди вечных снегов и молчаливых скал, война продолжалась. Она приняла новый, изощренный, чудовищный облик. Ну что же, теперь они знали, что в этих горах не только они, не только, возможно, американские специальные подразделения, высланные навстречу Клаусену. Здесь бродила третья сила — те, для кого война не кончилась, те, кто не мог допустить, чтобы знание ушло к кому-то, кроме их уже мертвого рейха. И все они были одеты в одну и ту же форму, говорили на одном языке и в упор не видели лиц друг друга до самого последнего мига.

Шелестов посмотрел на запад, где за острыми пиками угадывалась граница Австрии, где уже, возможно, шел Клаусен со своей охраной. Потом перевел взгляд на восток, откуда пришли они сами, где стояла их последняя, теперь уже разбитая автомашина. А потом посмотрел на мертвого немца, который так и не понял, за что умер.

— Идем, — бросил он своим. — Нам нужно подготовиться, определиться с маршрутом. Соберите боеприпасы и НЗ, если он был у немцев. Черт, мне кажется, что это не последняя стычка. Так что патроны нам очень нужны. Как там Михаил? Сможет идти?

— Нормально, — ответил Буторин, расстегивая ремень убитого немецкого солдата и снимая с него подсумок с полными обоймами. — У него только бровь рассечена, поэтому и крови много. А так он цел. Дойдет! Лишь бы Зальцман нас не подвел. Ему тяжелее.

Штабной вездеход, точнее, все, что от него осталось после взрыва гранаты и канистры с бензином, дымился и догорал, потрескивая. Шелестов окинул взглядом группу. Шестеро, если считать Зальцмана. Немецкий ученый, сутулый, с глубокими морщинами у рта, стоял, опираясь на суковатую палку, и смотрел вверх, на седловину перевала, припорошенную снегом даже в мае. Лицо его, всегда бледное, сейчас приобрело землистый оттенок. Он понимал, что им предстоит. По серпантину им идти в несколько раз дольше, а через этот перевал всего двадцать километров. К вечеру они будут на той стороне.

— Если Клаусен идет тем же маршрутом, что мы и предполагали, и учитывая, что они вышли на день раньше, — негромко произнес Шелестов, сверяясь с картой, которую держал на коленях, прикрывая от ветра. — На машинах, автобусе, но дороги тут крутые, серпантин. Быстро не поедешь. Да и останавливаться наверняка им приходится, радиаторы остужать. Где тут холодной воды найдешь? Если перейдем через этот перевал, то можем выйти им наперерез у развилки, у каменного плато, от которого начинается этот массив Гнаден-Вальд.

— Если не сломаем ноги, — буркнул Сосновский, косясь на крутой подъем.

— Если не сломаем, — согласился Шелестов. — Дороги здесь — одно название. Тропы для скота, для местных, для контрабандистов. Машинам тут не пройти. Значит, и нам придется по-скотски. На своих двоих.

Мария молча поправила лямку рации, висящей за спиной. Она была в горных ботинках, в брюках, заправленных в шерстяные носки, в куртке, которая делала ее похожей на мальчишку. Только темные глаза выдавали усталость, но в них читалась злая решимость, которая рождается, когда цель уже так близка, что отступать нельзя.

— Профессор, — обратился Сосновский к Зальцману по-немецки, но мягко, — вы сможете? Если что, мы поможем, но идти придется быстро. Очень быстро.

Немец поднял на него глаза. В них не было страха. Была усталость человека, слишком много повидавшего за эту войну, и горечь от того, что приходится выслеживать коллегу, немца, но все же врага. Как это горько, когда соотечественники становятся врагами. Еще страшнее, когда врагами становятся друзья, родственники. А это война провела и такие водоразделы через человеческие судьбы.

— Я дойду, герр командир, — ответил он тихо. — Я должен посмотреть ему в глаза. Он не должен уйти к ним с тем, над чем работала его лаборатория. Система машинного шифрования, система наведения, доверенная человеком машине. Машина, которая будет принимать решение о нанесении удара. Это… это нельзя отдавать никому. Ни им, ни нам. Это слишком опасно. Но если выбирать… — Он замолчал, не договорив.

Шелестов кивнул. Выбирать им не приходилось. Их задача была проста и чудовищна: перехватить, не дать уйти. А что делать дальше — покажет время. И они пошли. Тропа сразу полезла вверх без предупреждения крутым каменистым горбом. Дышать становилось тяжело с каждым десятком метров. Воздух, чистый и прозрачный, казался жидким, его не хватало легким, привыкшим к равнинным низинам. Высота почти в две тысячи метров брала свое.

Они шли гуськом. Впереди Шелестов с автоматом на изготовку, зорко вглядываясь в каждый выступ, в каждую расщелину. За ним — Коган и Мария. Потом Зальцман, Сосновский, готовый в любую минуту подхватить ученого под локоть, и замыкал колонну Буторин. Горы встретили их неласково. Солнце, яркое и обманчивое, слепило глаза, отражаясь от снежных пятен, но ветер на открытых участках пронизывал до костей. Приходилось то накидывать куртки, то снова снимать их, когда заходили в подветренные, нагретые солнцем распадки.

Зальцман шел тяжело. Он несколько раз оступался на осыпях, и тогда мелкие камни с сухим шелестом уносились вниз, в пропасть, заставляя сердце пропускать удар. Шелестов заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих палку. Но ученый не жаловался. Ни разу. Только останавливался иногда, переводил дух, глотая воздух открытым ртом, и снова кивал: «Идем, идем».

— Профессор, — Мария поравнялась с немцем на коротком привале у крохотного горного ручья, где они наполняли фляги. — Вы правда думаете, что он пойдет к американцам? Клаусен?

Зальцман долго смотрел на струящуюся воду, прозрачную и холодную, как сама смерть.

— Он всегда боялся русских, фрейлейн, — наконец ответил ученый. — Боялся, что они заставят его работать на себя. А американцы… они умеют быть обходительными. Они дадут ему дом, лабораторию, обеспечат безопасность. Он наивный человек в этом смысле. Думает, что сможет диктовать условия. Но те, кто с ним… эсэсовцы… — Он покачал головой. — Они не дадут ему диктовать. Они поведут его как козла на веревочке, а потом, когда он станет не нужен… — Зальцман сделал жест, будто перерезает горло.

— И поэтому мы должны его перехватить? — тихо спросила Мария.

— Поэтому мы должны его перехватить, — подтвердил Шелестов, подходя к ним. — Чтобы он сам выбирал. Или чтобы никто не выбирал.

Максим не стал договаривать. Все и так понимали. И снова путь. Дальше пошли еще тяжелее. Тропа, если это можно было назвать тропой, вилась по карнизу над пропастью. Местами она сужалась до полуметра, и приходилось прижиматься к холодной стене спиной, чувствуя, как под ногами осыпается щебень, и слыша далекий, угрожающий рокот горной реки где-то глубоко внизу.

Сосновский, идя за Зальцманом, поймал себя на мысли, что смотрит только на его спину, на то, как вздымаются лопатки под мокрой от пота курткой, и мысленно подталкивает его: «Давай, профессор, еще шаг, еще». Он боялся не за себя. Он боялся, что старик сорвется. И тогда все — если в нужный момент некому будет опознать Клаусена, то он уйдет, и миссия провалится.

Один раз Зальцман все же поскользнулся на мокром камне и с тихим вскриком начал заваливаться наружу, в пустоту. Сосновский не думая бросился вперед, схватил его за ремень и рванул на себя, вжимая в скалу. Они замерли так на мгновение, прижавшись друг к другу, слушая, как стучат сердца. Вниз, крутясь, улетела палка Зальцмана, ударяясь о выступы и исчезая в зеленой мути ущелья.

— Держу, профессор, держу, — выдохнул Михаил. — Вы только не спешите так.

Зальцман, бледный как мел, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Шелестов, оглянувшись, только крепче сжал зубы. Времени не было даже на то, чтобы испугаться.

К вечеру они вышли на перевал. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой цвета. Открылся невероятный вид — внизу, в долине, зеленели луга, виднелась деревушка с острой колокольней, а дальше, на западе, угадывались новые гряды, за которыми была свобода для Клаусена и конец для них.

Любоваться было некогда. Шелестов подошел к краю, всматриваясь в противоположный склон. Там, далеко внизу, по едва заметной тропе, двигалась маленькая, похожая на муравьев, цепочка фигур. Они шли медленно, но упорно. Их было около десятка. С навьюченными мулами.

— Миша, — негромко позвал Шелестов.

Сосновский уже стоял рядом, вглядываясь в сумерки. В руках у него был немецкий бинокль.

— Это могут быть они, — сказал Сосновский. — Я насчитал двенадцать человек. Двое не в форме — в штатском. Один из них по возрасту, наверное, и есть… Клаусен. И мулы. Много вьюков. С материалами. Могли же они сообразить и бросить машины и, как и мы, — напрямик.

Шелестов кивнул. Сердце забилось чаще, как у охотника, который наконец увидел зверя. Это может быть кто угодно, но группе придется нагнать и убедиться в том, Клаусен это или нет. Вполне может быть, что это остатки лаборатории.

— Значит, не опоздали, — тихо сказал он, оборачиваясь к своим. Группа стояла, тяжело дыша, но в глазах у всех горел тот же огонь. Даже Зальцман, обессиленный, смертельно уставший, смотрел вниз с какой-то странной смесью облегчения и ужаса. — Ночуем здесь, под скалой. Без костра. На рассвете — выходим к развилке. Мы перережем им путь на краю плато. А там… — Он помолчал. — Там будем действовать по обстоятельствам.

Они отошли под нависающий козырек скалы, где ветер был не так страшен. Уселись на камни, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло. Мария достала сухой паек, разделила поровну. Зальцман жевал сухарь, глядя в темнеющее небо, где уже загорались первые, не по-земному яркие звезды.

— Знаете, — вдруг тихо сказал он, обращаясь к Шелестову, уже давно поняв, что именно он здесь старший. — Мы с ним двадцать лет уже знакомы. Встречались на конференциях, читали труды друг друга в научных журналах. Как-то, помню, на одной встрече, кажется в Швеции, смеялись, спорили, пили кофе в одном кафе при отеле. А теперь я должен смотреть, как вы будете в него стрелять.

Шелестов не ответил. Он смотрел на звезды и думал о том, что война не кончается салютом. Она кончается здесь, в горах, на высоте две тысячи метров, когда ты идешь по следу человека, которого никогда не видел, но которого должен остановить. Любой ценой.

Где-то внизу, в темноте, спал Клаусен со своей охраной. Спал, не зная, что за ним уже идут. Идут через перевал, через ледники, через невозможное. Идут, чтобы встретить рассвет. Да, конец войны чем-то напоминает рассвет.

Солнце уже ушло за зубчатую стену пиков, и их длинные синие тени на склонах сменились черной непроглядной тьмой, заполнившей ущелья. Коган, дежуривший первым, почти не отрывал от глаз бинокля, пытаясь разглядеть хоть что-то. Внизу, на небольшом зеленом плато, прилепившемся к скале как ласточкино гнездо, горел костер. Четыре палатки, несколько ящиков, фигуры людей у огня. В бинокль было видно, как поблескивают на мундирах эсэсовские «мертвые головы». Охрана была злая, отборная — те, кто не бросил своего поста даже теперь, когда рейх рассыпался в прах. Борис очень сомневался, что штандартенфюрер Фишер застрелился в лаборатории сам. Много непонятного там произошло и происходило, кстати, и теперь. Коган разглядел ученого. Клаусен сидел чуть поодаль, сутулый, в длинном плаще, и что-то писал в большом блокноте, положив его на колено. Иногда он отрывался от него и подолгу смотрел на огонь так, будто видел в нем что-то свое, недоступное другим.

Лагерь был как на ладони, но спускаться в темноте по крутому, осыпающемуся склону значило обязательно нашуметь, но, кроме этого, еще и переломать ноги. Да и рисковать, ввязываясь в ночную перестрелку с головорезами, которые зажмут ученого в кольцо и будут отстреливаться до последнего патрона, было глупо. Шелестов, конечно, все это понимал и принял единственно верное решение: ждать рассвета. Завтра можно будет попытаться догнать группу Клаусена и атаковать в удобных условиях, сведя риск к минимуму. Сорвавшаяся операция нападения на Клаусена, гибель группы Шелестова — это не просто гибель нескольких человек, это срыв важнейшей операции.

Ночь тянулась бесконечно долго. Луна то выныривала из-за туч, заливая холодным светом седые от осыпей скалы, то пряталась снова, погружая мир в такую темень, что, казалось, можно было потрогать ее руками. Разведчики дежурили по очереди. Лежа на холодных камнях, укрывшись шерстяными одеялами, они не сводили биноклей с чужого лагеря. Там тоже, видимо, не спали: иногда мелькал огонек папиросы, доносился приглушенный расстоянием кашель, фигура часового маячила на фоне костра, то появляясь, то исчезая в пляшущих отсветах пламени.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке только-только начало наливаться свинцовой синевой, а звезды стали крупными и яркими, тишина взорвалась звуками выстрелов. Шелестов, чья очередь была дежурить, так и не понял, откуда взялись нападавшие. Он даже сначала решил, что бой завязался внутри группы охраны Клаусена. Но потом стал различать, что эсэсовцы стреляют куда-то в сторону пологого южного склона. Очереди немецких МП сливались в сплошную какофонию смерти. Стрельба была яростной, плотной — так бьют не в воздух, а на поражение. Она длилась минуту, две, потом стихла так же внезапно, как и началась. Лишь эхо долго металось между скал, затихая где-то в ледниковых трещинах.

Группа проснулась сразу, и все бросились к склону смотреть. Но в полутьме ничего было не различить. Все, ни костра, ни движения. Оперативники складывали вещи в трофейные немецкие ранцы, закидывали их за плечи, проверяли автоматы. Все делалось торопливо и деловито.

— Вперед! — скомандовал Шелестов, и разведчики, скатываясь по крутому склону, цепляясь руками за колючий кустарник и острые выступы, бросились вниз.

Путь, который они наметили пройти на рассвете, теперь пришлось преодолевать в стремительном, сумасшедшем темпе. Сердце колотилось где-то в горле не столько от нагрузки, сколько от дурного предчувствия. Они опоздали. Они прозевали. Немцы могли перебить друг друга, могли уйти, могли… Вариантов было много, и все они скверные.

До лагеря они добрались только через три часа, когда солнце уже поднялось и теперь заливало плато ярким, каким-то равнодушным светом.

То, что они увидели, было страшным и необъяснимым. На месте аккуратного бивака царил хаос. Кострище еще дымилось, но рядом валялись опрокинутые котелки и раздавленный фотоаппарат. Бумаги — целые вороха бумаг, чертежей, исписанных готическим почерком, — были разбросаны по всей поляне, словно кто-то в спешке перебирал их, отбрасывая ненужное. Несколько деревянных ящиков с научным оборудованием были разбиты прикладами, из них торчало разбитое стекло и погнутые металлические детали.

И трупы. Много трупов. Эсэсовцы лежали там, где их настигла смерть. Один у самой воды, раскинув руки, уткнувшись лицом в ледяной ручей. Двое — у палаток, сжимая в окоченевших пальцах оружие. Еще несколько — у валуна, служившего, видимо, последним рубежом обороны. Но среди убитых были и другие. Люди в серо-зеленых мундирах, не похожих на эсэсовскую форму. Кто они? Такие же немцы? Переодетые американцы? Или, может быть, диверсанты из числа власовцев? В пылу скоротечного ночного боя смешались все. Кровь на камнях уже успела почернеть, запеклась на стволах оружия, валяющегося тут же. Главное, чего не было среди тел. Самого Клаусена. Ни среди своих, ни среди чужих. Его плащ, тот самый, длинный, валялся у костра, изрешеченный пулями, но сам ученый исчез.

— Увели. — Буторин со злостью пнул котелок. — Успели, гады. Или свои, или те…

Коган, не говоря ни слова, опустился на корточки. Он смотрел не на трупы, не на разбросанные бумаги, а на землю. Он искал следы. Отпечатки ног на влажной траве, сломанные ветки, направления, куда смотрели стволы убитых. Картина начинала складываться, но была сродни головоломке. Борис подозвал товарищей. По его мнению, нападавшие пришли с юга, оттуда, где склон был более пологим, поросший молодым редким леском. Там трава была примята, виднелись следы нескольких групп. Они окружили лагерь и ударили одновременно. Но эсэсовцы, судя по позам убитых, приняли бой и отстреливались яростно, прикрывая отход… Кого? Самого Клаусена? Тогда куда он делся?

— Слушайте, а ведь вопросов больше, чем ответов и подсказок, — постояв на краю поляны, заявил Сосновский.

Шелестов подошел к нему и посмотрел на траву, на рыхлую землю, не успевшую высохнуть после дождя, который прошел тут пару дней назад. Тропа, ведущая на запад, в американскую зону, была чиста. А вот на север, в еще более дикие и непроходимые скалы, уходили несколько едва заметных цепочек следов. Каждая — двое, максимум трое людей. Следы были глубокие, словно люди несли тяжелую ношу или… вели кого-то, кто не хотел идти. Или был ранен.

Шелестов поднял голову и посмотрел на Михаила. Тот пожал плечами:

— Может, он ушел с нападавшими? А может, они отбили атаку и остатки отряда ушли дальше. Может, это его люди, которые пришли выручать? Или… — он кивнул на трупы в серых мундирах, — те, кто охотился за ним, но эсэсовцы их перебили, а ученого, пока шел бой, увели свои? Разберись тут, кто нападал, кто выручал.

Версий было много, и все они тонули в кровавой каше, оставшейся на этом альпийском лугу. Ясно было одно: Клаусен ушел. Ушел буквально у них из-под носа. И теперь, глядя на залитое солнцем плато, на дымящийся костер и мертвых людей в серой форме, оперативники понимали, что их работа только начинается заново. Там, впереди, были скалы, снег и неизвестность. А позади — лишь горький запах пороха и десятки не дающих ответа вопросов.

— Август, вы точно никого не знаете из убитых? — спросил Шелестов. — Никто вам не знаком?

— Нет, я никого не знаю, — покачал головой ученый. — Это все военные. Я вчера в бинокль смотрел на этот лагерь и рядом с Клаусеном видел человека в гражданской одежде. Вот тот мне показался знакомым. Его имени я не знаю, но он был, как мне кажется, правой рукой Отто. Его главный инженер-электротехник. Здесь среди убитых его тоже нет.

— Мы сейчас соберем бумаги и относительно уцелевшее оборудование, а вы посмотрите потом эти трофеи и скажите — они представляют какой-то научный, военный интерес или нет.

За работу принялись все, кроме Сосновского. Он все-таки после травмы был еще слабоват, и Шелестов поручил ему наблюдать за окрестностями, быть настороже и вовремя заметить посторонних, если те появятся. Может, кто-то из нападавших еще жив, а может, они не догнали Клаусена и вернутся за бумагами.

— Документы не представляют никакой научной ценности, — заключил наконец Зальцман, бросая собранные листки в разбитый деревянный ящик. — Математические расчеты, которые могут быть применимы к любой теме. Скорее даже они относятся к фундаментальным исследованиям. А нам нужно найти прикладные материалы. Клаусен унес буквально несколько тетрадей или пару папок. Может быть, схемы приборов, которые потом по этим схемам легко восстановить.

— Понятно, — кивнул Шелестов и повернулся к оперативникам.

— Еще есть информация? Сколько убитых из охраны Клаусена?

— Вообще-то шесть, — за всех ответил Коган. — А те, кто нападал, потеряли здесь в перестрелке четырнадцать человек. Думаю, что это все, кто был. Хорошая подготовка у охраны профессора.

— Они их заметили под утро, когда те стали окружать лагерь, — высказал свое мнение Буторин. — Но, наверное, не всех. Нападающие вышли вон оттуда, из рощи, и зашли с трех сторон. Эсэсовцы отошли к камням и встретили их на поляне. Они впустили противника на поляну и перебили всех, как в тире. Но, учитывая, что они и сами шестерых потеряли, все-таки нападавших они заметили поздновато. Тут сразу возникает вопрос, а кто были те, кто напал? Боюсь ошибиться, но мне кажется, что это остатки какого-то оголодавшего подразделения вермахта. Я осмотрел почти все тела. Небриты, одежда и белье запущены, исхудавшие лица. Скорее всего, эти люди даже не собирались нападать и потребовали добровольно поделиться своими съестными припасами, ну и возникла стрельба. Поэтому такие странные потери. Эсэсовцы просто добили всех, кто остался в живых, раненых. И ушли, бросив своих мертвых.

— Они теперь будут осторожнее. Да еще после такого шума, — покачал Шелестов головой, надевая ранец и беря автомат. — Бросьте все, надо торопиться. Плохо, но они нас теперь близко не подпустят, мы выглядим не лучше, чем эти четырнадцать человек. Только Михаил на человека похож. Только его внешний вид и эмблемы СД вызывают доверие. Ну и рана на голове, само собой. Делаем так: Сосновский с Зальцманом — одна пара, мы с Коганом — вторая. Витя, забирай под защиту Марию. Идем тремя группами по следам. Общее направление на северо-запад. Действуем автономно, если не удастся объединиться. Думаю, что люди Клаусена тоже разделились. Задача всем понятна?

Через полчаса оперативники потеряли друг друга из виду среди молодого леска. Следы, по которым они шли, сначала разделились, а потом просто исчезли. Каменистая почва плохо сохраняет след человека. Сосновский, идя рядом с Зальцманом, вдруг замедлил шаг и присмотрелся к какому-то зданию впереди, чья крыша виднелась посреди крон деревьев.

— Там, кажется, несколько каких-то строений, Август. Вы вот что, идите на два шага сзади и правее меня. Я постараюсь избежать боя, но если все-таки начнется стрельба, то вы просто падайте на землю и ползком ищите убежище. Вам в любом случае ничего не грозит, если вас схватит охрана Клаусена. Скажете, что тоже пробираетесь к американцам, да вот всех попутчиков растеряли по дороге. И меня вы не знаете, если меня убьют. Так, знакомство только на словах и со вчерашнего дня.

Ученый кивал и шел, упрямо сжав губы. Сосновскому стало жалко этого человека. Вроде бы всегда был идейным врагом Советского Союза, но вот ведь одумался, раскаялся и упорно хочет самому себе доказать, что он теперь осуждает нацизм и ему за свое прошлое стыдно. Не перед людьми! Нет, Зальцман сам себе хочет доказать, что он не просто стал противником нацизма, но и готов руку приложить к его искоренению и недопущению впредь таких ужасных войн, как предыдущая.

— Ах ты, черт, — проворчал Сосновский по-немецки и сдержался, чтобы не стиснуть нервно пальцами автомат в опущенной руке.

Немец был не полностью в форме. Только бриджи и сапоги, а сверху на нем была брезентовая альпийская куртка-ветровка. Он сразу вышел из-за скалы, подпустив чужаков к себе ближе чем на три метра, и теперь падать Зальцману и искать убежища было негде. Так вот что они тащили тяжелое, понял теперь Михаил, увидев чуть выше на камнях неплохо замаскированный ручной пулемет, который перекрывал эту тропу, ведущую вверх к шале. Какого они черта тут остановились после такого боя и таких потерь? Или Клаусен ранен и не может идти? Сосновский был озадачен, но потом сообразил: да они просто ждут здесь американцев. Вот он «объект 13» — это шале в горах, к которому не подъехать, а только подойти пешком по паре горных тропочек. Уединенный мирок для отдыха, построенный еще до войны каким-то состоятельным человеком.

— Стоять! — приказал немец, наставив на незнакомцев автомат. — Кто вы такие, что вам здесь нужно?

Надо было реагировать правильно. Надо возмутиться. По возрасту ему за тридцать, но он не офицер. Офицера на пост не поставят. Не может быть, чтобы в охране лаборатории были только офицеры. Значит, какой-нибудь фельдфебель или унтер-офицер. А у меня погоны штандартенфюрера, звания, равного армейскому полковнику. И такого обращения я не должен позволять и стерпеть.

— Как вы смеете так со мной разговаривать! — процедил Сосновский сквозь зубы, демонстрируя арийскую спесь.

— Здесь не война, война кончилась там, за перевалами. Здесь другой мир, штандартенфюрер, — устало произнес немец. — Покажите ваши документы, и тот, кто здесь решает все вопросы, сам скажет, будет он вам рад или нет.

Ну, вот и кончилось спокойное путешествие и вежливое обращение нижних чинов, с иронией подумал Сосновский, небрежно забрасывая ремень автомата на плечо. Автомат сейчас скорее помеха. Вон тот пулемет не даст мне развернуться и начать стрелять очередями. Мне бы с этим хамом разобраться. Михаил чувствовал под полой кителя пистолет. Выдернуть его он может очень быстро, но пока автомат нацелен в его живот, лучше не рисковать. Документы, когда немец возьмет их, на пару секунд сделают его менее подозрительным. А вот когда он увидит, кому принадлежат эти документы, тут мирный разговор закончится. Уж этот тип хорошо знал коменданта лаборатории штандартенфюрера Фишера. Может, даже знает, что тот застрелился, видел его тело. Сказать, что у меня нет документов? Он же просто меня расстреляет вот здесь на тропе и глазом не моргнет. Успеть бы оттолкнуть Зальцмана вправо в сторону.

Сосновский достал из нагрудного кармана документы и протянул немцу. Тот взял документы одной рукой, а потом убрал с автомата и вторую руку, чтобы раскрыть документы штандартенфюрера. Придется чем-то жертвовать, подумал Михаил, и одним быстрым движением выхватил из-под полы кителя пистолет и дважды выстрелил в солдата. Одновременно, пока пулеметчик не среагировал, а автоматчик, проверяющий документы, еще закрывал неизвестных от пулеметчика, Сосновский с силой толкнул плечом Зальцмана в сторону и упал сам под прикрытие выступающей возле тропы скалы. Расчет оказался правильным, и пулеметная очередь стеганула по пустому пространству, по тропе и скале, высекая искры, разбивая в мелкую пыль скальную породу.

— Лежите и не высовывайтесь! — крикнул Зальцману Сосновский и, не глядя, дважды выстрелил из пистолета в сторону пулеметчика.

Михаил рассчитывал, что его товарищи, двигаясь в этом же направлении разными маршрутами, конечно, услышат стрельбу и будут настороже. Лучшего сигнала об опасности и не придумать. Правда, и немцы будут настороже, но эсэсовцев, которые охраняют Клаусена, скорее всего, осталось не больше шести человек, один уже убит, а второй с пулеметом охраняет тропу. Значит, где-то там их всего четверо.

Буторин, услышав пистолетную стрельбу и пулеметные очереди, все понял правильно. Кто-то нарвался на охрану, но был жив. Значит, в том месте немногочисленная охрана связана боем. Он силой усадил девушку на камень, помогая ей снять с плеч ремни рации. Приказав не высовываться, Виктор решил проверить обстановку впереди. Он видел крышу шале и понимал, что Клаусен где-то там и шале охраняется. Значит, ученый решил здесь ждать американцев. Тогда придется действовать быстро, пока не подоспело подразделение, отправленное на встречу с Клаусеном.

И тут они с Марией попали под такой шквал огня, что Буторину пришлось самому падать за камни и не высовывать головы. Рядом взвизгнула Мария, и Виктор пополз к ней, думая, что девушка ранена. Он подполз и увидел, что Мария лежит между камнями на боку, закрывая собой рацию, а рядом с ней на камнях осколки стекла и обломки корпуса рации.

— Виктор Алексеевич, я не успела! — крикнула Маша. — Они как начали стрелять, и я не успела…

То, что девушка уцелела сама, было просто чудом. В рацию попало несколько пуль, и толку от нее теперь не было. Все, теперь связи нет. Буторин закрутил головой, пытаясь понять, откуда по ним стреляют, и тут же вынужден был упасть и отползти в сторону, он буквально тащил за собой за руку Марию. В голове не укладывалось, откуда столько огня, ведь немцев оставалось всего ничего. Неужели здесь еще одно подразделение, которое их ждало, которое теперь их прикрывает? Не добраться до Клаусена так просто. И ситуация абсолютно не ясна.

А Шелестов с Коганом сразу натолкнулись на солдат в незнакомой форме и с незнакомым снаряжением: глубокие каски, зеленые короткие куртки, высокие ботинки со шнуровкой. Они не стали кричать, предупреждать и предлагать сдаваться. Солдаты сразу открыли огонь на поражение, и Шелестов с Коганом мгновенно откатились вниз по тропе за деревья и камни.

— Какого черта! — Злой Коган менял магазин в автомате и озирался по сторонам, опасаясь, что враг обойдет их с другой стороны. Они сейчас были с Шелестовым открыты со всех сторон.

— Это американцы, Боря! — вжимаясь в землю и медленно отползая назад, крикнул Шелестов. — Не успели мы. Они сейчас вступят в контакт с Клаусеном и отконвоируют его на границу к своей зоне.

— И что делать? — Коган, злой, оскалившийся, крутил головой, ища, откуда стреляют. — Может, договоримся с ними? Хотя, если они узнают, что мы русские, они нас точно перебьют.

— Надо их на себя отвлекать, — предложил Шелестов. — Не роту же они сюда прислали! Имитируем активность, пусть сюда все стекаются, а кто-то из ребят, может, и доберется до Клаусена.

Коган согласился. Сколько может насчитывать бойцов разведгруппа американцев? Ну, десять человек, ну, двадцать. В этом Шелестов прав. Прав был и тогда, когда предложил всем разделиться. Шелестов лежал за валуном, поросшим седым мхом, и смотрел вниз, где среди скал петляла тропа. Рядом, перекатившись по холодной земле, замер Коган. Его лицо было перепачкано гарью и землей.

— Уходят, — одними губами сказал Коган, кивая в сторону перевала. — Если там стрельба прекратилась, то наши с Клаусеном уже минут десять, как ушли.

— А если бой прекратился по другой причине? — спросил Шелестов. — Нет, Боря, будем воевать, пока все не станет ясно. Нет, значит, сами будем прорываться в шале к Клаусену. Нет у нас другого выхода.

— Американцы. — Коган кивнул на противоположный склон. — Цепочка. Человек десять-пятнадцать. Идут быстро, по следу. Минут через двадцать будут здесь.

Шелестов прищурился. Сквозь редкие стволы молодых сосенок он видел серо-зеленые фигуры. Солдаты союзников шли без особых предосторожностей, скорее прогулочным шагом. Для них война закончилась. Они шли забирать трофей, который сам плыл к ним в руки. Передовая группа сцепилась с нами, а те, что идут следом, решили, что бой закончился.

— Значит, так, Боря. — Голос Шелестова стал сухим. В горле першило, но глотнуть воды из фляжки было некогда. — Будем шуметь. Им идти недалеко, нашим нужно дать фору. Мы их тут попридержим.

Коган усмехнулся, блеснув белками глаз.

— Стрелять по союзникам, Максим? Это тебе не фрицев щелкать. Политический инцидент.

— А мы не по союзникам. — Шелестов потянул затвор, досылая патрон в патронник. — Мы по воздуху. По камням. Страху нагоним. Главное, чтобы они залегли, заняли оборону, выслали разведку, послали за подмогой. Пока они будут думать, что тут засада, наши уйдут.

План был прост — двое разведчиков против взвода американцев. Не убивать, не брать в плен — просто сдерживать. Играть в прятки со смертью в этом молодом лесу, где каждый ствол тоньше руки и не спрячет даже ребенка.

Американцы вышли на открытое место, на альпийский луг, усеянный валунами. Они шли уверенно, офицер с кобурой на поясе что-то весело говорил сержанту.

— Давай, — выдохнул Шелестов.

Две очереди хлестнули почти одновременно. Пули взбили фонтанчики земли в десяти метрах от цепи американцев, зацокали по камням, срезали ветки с чахлых сосенок. Эхо заметалось между пиками, множась и усиливаясь.

Эффект был мгновенным. Веселая прогулка кончилась. Американцы рухнули за валуны, раздались команды. Затрещали ответные выстрелы — пока неприцельные, в сторону склона, откуда в них стреляли неизвестные.

— Есть контакт, — довольно крякнул Коган, перекатываясь на другую позицию. — Теперь они у нас тут до вечера провозятся.

Они били одиночными, короткими очередями, постоянно меняя позиции. Шелестов переползал по-пластунски, замирал, слушал, как пули цокают по граниту, и снова стрелял, целя в безопасные, но пугающие места — в валун, за которым укрылся американский пулеметчик, в ствол дерева над головами. Коган был сейчас выше по склону, найдя там удобную позицию среди россыпи камней повыше, и поливал склон свинцом, заставляя американцев прижиматься к земле. Между выстрелами он успевал кричать Шелестову что-то подбадривающее, пересыпая речь крепкими словечками, отчего напряжение чуть отпускало.

Как они и предполагали, американцы не стали лезть на рожон, а действовали осторожно. Противник наконец-то организовался, командир американцев принял какое-то решение, и пули засвистели чаще, прицельней. Перебить нападавших во время короткого боя им не удастся. Наверняка там опытный командир и понимает это. Значит, отвлекают, прижимают их огнем, а какая-то группа будет обходить с фланга и тыла. Это же азбука! Одна пуля ударила в камень прямо перед лицом Шелестова, осыпав его крошкой. Другая, взвизгнув, впилась в ствол дерева.

— Слышь, Максим! — крикнул Коган. — А если они в обход пойдут? У них сил побольше.

— Не пойдут, пока будем активно поливать их огнем, — ответил Шелестов, протирая слезящиеся глаза. — А когда сообразят, что нас двое всего, что мы — заслон, тогда возьмут в клещи. Подберутся и забросают гранатами. Следи за правым флангом, там им удобнее нас обойти.

Они держались почти час. Солнце поднялось выше, в воздухе парило. Пороховая гарь смешалась с запахом нагретой хвои и камня. У Шелестова кончилась предпоследняя обойма. Он посмотрел на Когана. Тот лежал ничком, уткнувшись лицом в мох, и не шевелился. Холодок пробежал по спине командира. Он пополз, пригибаясь, цепляясь за корявые стволики.

— Коган! Боря!

Оперативник пошевелился, приподнял голову. Лицо его было серым, сквозь пальцы, зажимавшие плечо, сочилась кровь.

— Зацепило, — просипел он. — Пустяк, вскользь. Рука работает.

Шелестов быстро, на глаз, оценил рану. Кровь надо было останавливать, но времени не было. Внизу американцы, осмелев, снова пошли вверх.

— Уходим, — скомандовал Шелестов. — Ползи. Я прикрою.

— Куда уходить? — Коган попытался усмехнуться, но вышла гримаса боли. — Наши где? Клаусена… взяли? Нет! Значит, надо держать американцев здесь!

И Борис, приподнявшись, со стоном снова опустился на траву. Вот это уже хуже. Кажется, он вывихнул ногу. Или просто порвал связки? Рассуждать было некогда. Шелестов взвалил товарища на плечо, крякнул от напряжения. Коган был сухим и жилистым, но вес у него казался непомерным. Шелестов, пригибаясь, потащил его вверх, в обход гребня, туда, где лес становился гуще и начинался настоящий сосновый бор. Сзади раздались крики. Американцы поняли, что огонь прекратился, и бросились вперед. Шелестов шел, останавливался, стрелял короткими очередями из автомата и снова шел. Когда в магазине кончились патроны, он достал пистолет и, стреляя одиночными, снова шел. Пот заливал глаза, дыхание рвало грудь. Коган молчал, только тихо постанывал, когда Максима бросало в сторону.

Они продирались сквозь молодую поросль, царапавшую лица. Погоня была где-то совсем рядом. Еще немного — и их бы нагнали. Но американцы не хотели рисковать, не поняв до конца, сколько было противников и не готовят ли они им ловушку. Шелестов нашел расщелину, заваленную камнями, почти берлогу. Туда они и втиснулись, затаив дыхание.

Американцы протопали в двух шагах, громко переговариваясь. Когда шаги стихли, Шелестов выглянул. Солнце уже перевалило за полдень. Тишина стояла необыкновенная, горная, звенящая. Где-то высоко прокричала птица.

— Отбой, — выдохнул он, опускаясь рядом с Коганом. — Отбой, Боря. Давай теперь твою ногу посмотрим. И плечо перевяжем.

Коган разлепил глаза, посмотрел на него мутным взглядом. В расщелину сверху попадало достаточно солнечного света, чтобы было хорошо видно. Первым делом Шелестов сложил у самого входа весь их оставшийся арсенал. Автомат Когана с тремя магазинами, свой пистолет. Порывшись в ранце, он достал два индивидуальных пакета. Они стали осторожно стягивать с Когана куртку. Борис шипел от боли, кусал губы, но в голос не застонал. Перевязав Борису плечо, Шелестов помог ему снять сапог. Судя по тому, как легко удалось это сделать и товарищ не потерял сознания, ни перелома, ни вывиха не было. Это успокаивало. Наложив тугую повязку на щиколотку, Шелестов снова помог Борису надеть сапог.

Достав флягу с водой, Максим протянул ее раненому, потом сам сделал несколько глотков. Они сидели среди камней, два потрепанных, измученных человека, и наслаждались тишиной. Короткие минуты покоя, все, что они могли себе позволить. Надо было выходить искать своих, разобраться в том, где немцы, а где американцы. И вдруг где-то недалеко с новой силой разгорелся стрелковый бой.

Это стреляли Буторин и Мария, которые, бросив бесполезную теперь рацию, стали подбираться к Сосновскому и Зальцману. Михаилу удалось вытащить автомат убитого им часового, и теперь они вдвоем отбивались от… от кого, они не понимали сами. Получалось, что с одной стороны в них стреляли немцы, а с другой американцы. Что это группа американских солдат, Сосновский понял довольно быстро. Понял он и то, что их самих щадить никто не будет. Даже если американцы и узнали бы, что это русские, переодетые в немецкую форму, это их не остановило бы. Ненужные свидетели того, что немецкий ученый попал к ним в руки со своими ценными разработками.

Зальцман тоже пытался стрелять, но Сосновский попросил его экономить патроны. Неизвестно, где Клаусен, неизвестно, где Шелестов с Коганом. Буторин подозвал Сосновского и стал кричать ему в ухо, чтобы тот расслышал его на фоне перестрелки.

— Миша, мы когда сюда к вам пробивались, я видел там на территории неподалеку от шале какой-то сарай. То ли для мотоцикла, то ли для уличного инструмента. Если пулеметчика здесь снять, то мы можем за камнями проскочить туда. Клаусен в доме, больше ему быть негде.

— Надо отвлечь пулеметчика, только не знаю как. Если вот туда чуть повыше подняться, то я его сниму одним выстрелом. — И Сосновский указал на груду замшелых валунов.

— Давайте я попробую докричаться до него, — предложил Зальцман. — Скажу, что я немецкий ученый, что я хочу тоже к Клаусену, хочу отправиться с ним на запад к американцам. Думаете, не поверит?

— Даже слушать не будет, — покачал Сосновский головой.

— Я могу, — вдруг бойко заговорила Мария, которая до этого внимательно разглядывала камни слева от тропы. — Если проскочу тропу, то там внизу есть лаз между камнями. Я окажусь сбоку от пулеметчика. Он вынужден будет повернуться ко мне со своим оружием и стрелять в меня.

— И попадет, — проворчал Буторин.

— А вы поторопитесь, — улыбнулась Мария, вытирая потное лицо грязной рукой.

Сосновский только, соглашаясь, махнул рукой, понимая, что другого выхода у них нет и не скоро появится. Сейчас все решало время. Еще немного, и американцы разберутся в ситуации, поймут, кто с кем воюет, и все будет кончено. Буторин приготовился, стоя за камнем и приложив металлический приклад немецкого автомата к плечу. Он ждал момента, когда девушка отвлечет пулеметчика, чтобы сразить его одной очередью. У всех сжалось сердце, когда гибкое девичье тело мелькнуло на тропе и сразу исчезло слева за грядой. Пулеметная очередь опоздала, стегнув только по камням, вырывая пулями молодую траву. Еще минута, вот уже и ноги Марии исчезли в узком лазе, куда она чудом пролезла. И вот долгожданные очереди, пулеметчик тут же развернул на сошках свой MG и дал несколько коротких очередей туда, откуда в него стреляла Мария. Буторин тут же сделал шаг влево, показавшись из своего укрытия лишь наполовину корпуса. Короткая очередь, и пулеметчик затих, а его пулемет упал на бок.

— Давайте за Клаусеном! — крикнул Сосновскому Буторин и побежал вверх по тропе к мертвому пулеметчику. Несколько пуль ударились в камни рядом с ним, но Виктор лез вверх. Цепляясь пальцами за выемки в камнях, трещины, он поднялся на двухметровую высоту, подтянулся на руках и влез на плоскую площадку. Пулеметчик был мертв. Лента опустошена наполовину, рядом коробка с еще одной полной лентой. Несколько пуль снова ударились в камни, ветку над головой Буторина срезало как ножом, и он поспешно упал, разворачивая пулемет в другую сторону.

Что? Американцы? Оперативник ошарашенно смотрел поверх мушки на перебегавших от камня к камню солдат в необычной форме. Союзники, значит? А вот вам здесь делать совсем нечего! Буторин дал длинную очередь по земле прямо перед перебегавшими американцами, и те послушно залегли, стали отползать назад. Отлично, так я вас смогу долго держать. Только не злите меня, а то я ведь могу и нарушить свой союзнический долг и начну стрелять на поражение. Еще очередь, еще и еще! Американцы заметались и отползли метров на пятьдесят назад под защиту скал. Опытный у них командир, похвалил Буторин. Понимает, что здесь они все как на ладони. А если умный, то послал бы пару групп обойти меня. Виктор обернулся назад, глянул по сторонам, прикидывая, как он мог бы сменить позицию, когда станет совсем горячо.

Когда Буторин поднялся на площадку пулеметной позиции, Сосновский подтолкнул Зальцмана и побежал по тропе в сторону сарая, расположенного рядом с шале. Они пригибались и пробегали открытые участки, надеясь, что им повезет не натолкнуться на эсэсовцев. Но избежать этой встречи не удалось. Здоровенный солдат с автоматом стоял как раз у сарая и целился в кого-то по другую сторону поляны. Он не стрелял, но там явно была опасность. И когда перед ним появился «штандартенфюрер» в окровавленном мундире, а с ним какой-то невзрачный штатский, немец не раздумывая развернулся с автоматом, но нацелить его на незнакомцев и нажать на спуск он не успел. Сосновский быстро отбил в сторону оружие немца. Солдат выронил из рук автомат, который в рукопашной схватке был только помехой, но Сосновский был готов к этому. Он выдернул из-за голенища офицерского сапога финку. И как только немец попытался схватить его за горло, всадил ему лезвие под ребра. Немец захрипел, его хватка ослабла. Сосновский выдернул из тела нож и еще раз расчетливо нанес удар снизу точно в сердце.

Немец еще падал, цепляясь за своего противника, а Сосновский торопил Зальцмана:

— Август, бегите скорее в шале. Я вас догоню. Если там Клаусен, убедите его не уходить к американцам, сделайте последнюю попытку. Выясните хотя бы, где его материалы…

Зальцман сумел добежать до стены шале. Он заглянул в дверь и увидел Клаусена. Он сразу узнал его, несмотря на то что прошло несколько лет с момента их последней встречи. Ученый стал сухощавее, волосы на голове поредели, черты лица заострились, стали какими-то хищными. А ведь раньше он был душевным человеком, любил рассуждать о музыке, поэзии. И только теперь Зальцман вспомнил, что оставил автомат там внизу. Он провел рукой по пиджаку, нащупав в кармане «вальтер», который ему недавно передал русский разведчик. Стрельба слышна была с двух сторон, и она приближалась. Ученый понимал, что ему нужно торопиться, иначе приедет охрана Клаусена, придут американцы, и все, на этом его миссия окончится.

Отто Клаусен стоял у окна своего убежища — небольшого шале, затерянного среди елей и каменных осыпей, и смотрел в окно. Его глаза бегали по ландшафту, а пальцы рук в нетерпении сжимались и разжимались за спиной. Американцы должны были прийти с минуты на минуту. Непонятно, что там за бой идет внизу, в долине. Там были эсэсовцы, которые должны встретить американцев, и его инженер Краузе, который знал пароль, переданный американцами по радио. Столько дней, столько опасностей, трудностей перехода по Альпам, риск нарваться на фанатиков из «вервольфа». Знания, расчеты, формулы — в обмен на жизнь, лабораторию и контракт. Все честно. Война проиграна, и глупо тащить за собой в небытие то, над чем работал двадцать лет.

Ученый вздрогнул, когда за спиной скрипнула половица. Он резко обернулся и с удивлением уставился на мужчину с удивительно знакомым лицом. Они определенно были знакомы с этим человеком в штатском костюме, запыленным, забрызганным грязью, с растрепанными волосами.

— Вы не заперли дверь, Отто, — сказал мужчина по-немецки. — Это неосмотрительно.

Клаусен медленно покивал, узнав этого человека. Конечно, это знаменитый математик, его коллега Август Зальцман. В глазах коллеги горел тот лихорадочный, нездоровый огонь, который Клаусен видел у многих в последние дни апреля.

— Август. — Клаусен сказал это без удивления в голосе. Он лишь поправил очки в тонкой оправе. — Ты, я вижу, тоже решил не разделять участь рейха? Пешком через перевал? Это безумие.

— Я шел не за американцами. — Зальцман шагнул внутрь. От него пахло потом и сырой землей. — Я шел за вами, Отто.

Клаусен усмехнулся углом рта и отвернулся к окну.

— Вы не опоздали, Август. С минуты на минуту здесь будут «джипы» с белыми звездами. Я уезжаю. Если хотите, то я могу замолвить за вас словечко. Математик вашего уровня… им пригодится.

— Отто, вы не понимаете того, что вы делаете, — торопливо заговорил Зальцман. — Одумайтесь, откажитесь от этой затеи.

— Что? — опешил Клаусен. — Отказаться? Какого черта я должен отказываться? Вы не в себе, Август! — Голос Клаусена стал жестче. — Война закончилась, Август. Закончилась. Фюрер мертв, Берлин в руинах, наши города — груда щебня. А мы? Мы — товар. Самый ценный товар на этом пепелище. И я не намерен гнить в лагере для перемещенных лиц или сидеть в тюрьме по приказу какого-нибудь мстительного коменданта.

— Ваши исследования… — начал Зальцман, но Клаусен оборвал его:

— Мои исследования — это моя жизнь.

Зальцман подошел ближе. «Вальтер» тяжело оттягивал карман, но он пока даже не думал об оружии. Он хотел достучаться. Достучаться до человека, с которым сидел в одной лаборатории еще в Гейдельберге, с которым пил пиво и до хрипоты спорил о квантовой физике во время конференции в Швеции.

— Вы отдадите им «Голем»? Вы отдадите им то, что мы прятали от них четыре года? Они используют это, Отто! Не пройдет и десяти лет, как они начнут воевать с русскими. Или с китайцами. Им все равно, их интересуют только ресурсы. И мир снова вспыхнет! Только с вашим «Големом» война будет еще более разрушительной, жертв будет на порядок больше, потому что бомбы и ракеты станут падать точнее, а военные машины благодаря вам будут соображать без человека в тысячи раз быстрее. А если эти машины с вашим «Големом» вообще откажутся от человека, будут «думать» сами? Это будет ад, какой нам и не снился! Вы понимаете, что ваши формулы… они убьют миллионы?

Клаусен снял очки, протер стекла и снова водрузил на нос. Движения его были спокойными, почти сонными.

— Август, я устал. Я устал от пафоса, от идеалов, от великой Германии и великой миссии. Мы проиграли. Проиграли всё, оставив этому народу только вековое осознание своей вины перед человечеством. Но мне на это плевать. Теперь каждый выживает как может. Мне нужно признание. Мне нужен университет, а не подвал с картошкой. Мне нужно, чтобы коллеги аплодировали моим статьям, а не плевали вслед. Мне все равно, на каком языке будет написана табличка на моем кабинете. Немецкий, английский, испанский — это просто звуки. Деньги, лаборатория, безопасность — вот единственный язык, который я теперь понимаю.

— Вы продаете душу, — полным безнадежности голосом ответил Зальцман.

— Моя душа умерла вместе с рейхом, — отрезал Клаусен. Впервые в его голосе мелькнуло что-то живое. — И ваша тоже. Не стройте из себя святого, Август. Вы работали на них так же, как и я. Просто сейчас у вас проснулось что-то похожее на совесть. Удобное время для совести — когда все уже сгорело дотла.

Зальцман стоял, сжимая кулаки. Доводы иссякли. Слова разбивались о стену чужого цинизма как волны о гранит. Перед ним стоял не друг, не коллега, не немец. Перед ним был индивидуум, который выбрал жизнь. Любой ценой.

— Значит, вы не передумаете? — тихо спросил Зальцман.

Клаусен устало махнул рукой.

— Идите, Август. Прячьтесь в горах. Молитесь. Или уходите со мной. Американцы оценят ваш характер, ваши знания. Можете им даже сказать, что вы антифашист. Я подтвержу, хотя американцам плевать на наши с вами убеждения. Они не убеждения покупают, а мозги.

Зальцман вынул руку из кармана. В ней был пистолет. Черный, маслянисто блестящий в скупом свете альпийского солнца. Клаусен испугался. Он даже вздрогнул, уставившись на ствол пистолета, потом в глаза Зальцману.

— Ты дурак, Август, — охрипшим голосом прошептал Клаусен. — Это ничего не изменит.

— Изменит. — Голос Зальцмана дрогнул. — Ты не уйдешь к ним. Твои формулы умрут с тобой.

На миг лицо Зальцмана исказила гримаса боли и бессильной ярости. Мир рушился окончательно. Идея, жертва, этот тяжелый переход через горы — все оказалось тщетным. Враг стоял перед ним и смотрел на него с жалостью. Выстрел хлопнул неожиданно громко. В тесном пространстве шале он прозвучал как удар бича. Клаусен дернулся, опрокинулся на спинку стула и медленно сполз на пол, заливая свежие, пахнущие смолой доски кровью. Очки его упали и жалко звякнули о каменный пол.

Зальцман смотрел на тело. Секунду, две, три. Потом пистолет выпал из его руки и со стуком упал на пол. Он сейчас сделал такое, на чем заканчивается жизнь. Он впервые убил человека. Убил во имя жизни? Какая нелепая фраза. Ветер с ледника ворвался внутрь, шевельнул бумаги на столе. За окном, где-то далеко внизу, уже слышался натужный рев моторов — наверное, это американские «Виллисы» карабкались вверх по серпантину. Ученый забыл, что нужно взять бумаги, найти и забрать их, а еще искать образцы, какие-то ящики. Вот они стоят в углу. Ему не суждено было понять, осознать, что он только что убил не просто человека. Он убил свое прошлое, свою науку и, кажется, саму надежду на то, что в этом мире можно остановить будущее одним выстрелом.

Выстрелы слышались все ближе. Одна пуля влетела в окно и прошила деревянную стену. Еще несколько щепок упали на пол из-за попадания пуль. Зальцман ощущал себя будто во сне. Он опустился на корточки возле крайнего ящика и поднял крышку. Там лежали не механизмы, не бумаги. В них ровными рядами был уложен тротил. Он не успел понять, что одна пуля угодила в ящик, потому что весь мир вспыхнул вокруг и исчез вместе с самим доктором Зальцманом.

Сосновский и Буторин даже присели, когда неподалеку от них шале взрывом разнесло в щепки, разбросав обломки здания на десятки метров вокруг. Тряся головами, стряхивая с волос и плеч мелкие щепки и пыль, оперативники переглянулись.

— Зальцман? — коротко спросил Буторин.

— Он ушел туда, — с грустью кивнул Сосновский. — Жалко старика. Он многое понял, он был бы полезен новой Германии. Вот только… он сам или что-то случилось?

— Ладно, давай выбираться. Считай, что задание мы выполнили. Где Маша?

Американцы появились неожиданно и сразу открыли огонь. Сосновский и Буторин стали отползать в сторону пожара. Догорало все, что осталось от шале. Сейчас вообще не было никакого смысла стрелять, отбиваться. Успокаивало, что девушка была в гражданской одежде и ей не грозила смерть. Не станут же американские солдаты стрелять в гражданских. Перебегая от камня к камню, оперативники умудрились уйти с поляны, когда Буторин вскинул автомат и повернулся на движение за деревьями.

Шелестов шел, придерживая навалившегося на него Когана. Борис сильно хромал, и все плечо у него было в крови. Но он был живой, они все были живы. Сейчас важно было выбраться отсюда и подумать, где искать Марию. Израненная и измотанная группа Шелестова отступала в горы, оставляя за собой горящее шале и уничтоженные секреты Третьего рейха. Коган первым повалился на траву, когда его отпустили руки товарищей, а потом они попадали вместе с ним. Как же это хорошо — ощущать, что не надо никуда спешить. Внизу американцы безуспешно пытались что-то потушить на поляне, где раньше красовалось шале. Уже никто ни в кого не стрелял, и только плечистый военный с бритым черепом ходил по поляне и приказывал солдатам что-то искать, что-то подбирать.

Шелестов посмотрел на своих товарищей. Ему показалось, что никто из оперативников не чувствует особой радости, только испытывает тяжесть выполненного долга. А ведь они считали, что задание невыполнимо, что это задание смертельно опасное. А вот выжили и дело сделали. Шелестов снова стал смотреть на дым, поднимающийся к небу, и заговорил:

— Горячая война заканчивается, а наша война только началась. Она теперь всегда будет, только неявная, а война в тени.

— Разберемся, — проворчал Сосновский. — Сейчас эти вояки уберутся, и надо спуститься да поискать Машу. Скорее всего, она там где-то прячется.

— Зальцмана жаль, — неожиданно добавил Буторин. — Он только начал становиться человеком. Не успел…

— А может, как раз и успел, — возразил Сосновский. — Сколько мы шли вместе, я все наблюдал за ним. В муках рождался. И если бы не родился, он бы не погиб. Хотя, конечно, лучше родиться и жить, но это уж кому как на роду написано.

— Не двигаться! — раздался за спиной окрик на немецком языке с чудовищным английским акцентом. — Руки вверх!

Американская поисковая группа, уставшая после многочасового подъема, замерла на каменистом уступе напротив шале. Здесь должна была состояться встреча с профессором Отто Клаусеном, которого Мерфи и его группа должны были доставить в Инсбрук. Но странный бой смешал все планы американцев. Кто стрелял в них? Немцы, но охрана Клаусена из состава солдат войск СС знала о встрече с американской группой. Другие немцы? Но зачем? Ведь все, кто прорывался на запад через Альпы, искали спасения в американской зоне. Домик, сложенный из темного, выветренного камня и хорошо оструганных бревен, еще минуту назад был частью этого идиллического пейзажа — символом уединенной горной жизни, но сейчас от него к небу поднимался жирный черный столб дыма, раздираемый изнутри багровыми языками пламени. Фактически взрывом его разнесло на части, и вряд ли кто-то из находившихся в нем уцелел. Неудача, приказ будет не выполнен.

— Черт возьми, мы опоздали. — Капитан Мерфи сплюнул горечь, скопившуюся во рту.

Клаусен, гений-математик, очень заинтересовал разведку. Он должен был достаться им, американцам, а не русским, но лежал сейчас где-то под этими обломками. Или все, что от него осталось, лежало там. Обыск местности ничего не дал. Только пепел и головешки. Но когда группа уже собиралась спускаться, сержант О’Брайен, отличавшийся зоркостью горца, заметил движение внизу, у козьей тропы, огибающей скалу.

— Сэр! Там люди. Четверо. В форме…

Четверо мужчин, одетых в мундиры офицеров СС, не пытались бежать. Тем более что один из них был ранен и не мог стоять без посторонней помощи. Один с погонами штандартенфюрера, другой с погонами штурмбаннфюрера, а у двоих не было военных кителей. Только армейские бриджи и сапоги, а выше свитеры, гражданские куртки. Хотя многие немцы выходили на запад одетыми кто во что горазд. Или форма пострадала во время перехода через горы, или не хотели, чтобы в них распознали офицеров СС. И вот четверо офицеров СС без солдат стояли плотной группой, глядя на дым над шале, и даже когда их окликнули и взяли на прицел, не выказали удивления. Только один из них, тот, что был ранен, пошатнулся и присел на камень, прижимая руку к левому плечу, где рукав кителя был пропитан кровью. Другой, шедший с ним рядом, с седым ежиком волос на непокрытой голове, поддерживал его, и было в этом жесте что-то непрофессиональное для эсэсовцев, что-то человеческое, что сразу кольнуло Мерфи.

Их привели к уцелевшей стене сарая, служившей укрытием от ветра, где уже стояли догнавшие группу автомашины. Четверо пленных стояли перед американцами, не выражая ни страха, ни отчаяния. Было на их лицах что-то странное, кроме усталости. Снисхождение? И это у офицеров армии, которая проиграла войну, проиграла страну?

Мерфи говорил по-немецки бегло, с американским акцентом, отчего его слова звучали еще более чужеродно в этой альпийской тишине.

— Итак, господа эсэсовцы. Вы шли на запад. Хороший выбор. Все бегут на запад. Но почему именно здесь? Дым над шале вас заинтересовал?

Сосновский, взявший на себя роль старшего, ведь его звание было выше остальных, ответил ровным усталым голосом человека, который прошел тысячи километров:

— Мы услышали взрыв. Подумали, что прибыли американцы. Мы хотели сдаться. Русские расстреливают эсэсовцев на месте. Мы не хотим умирать.

— Русские расстреливают эсэсовцев, — эхом повторил Мерфи, прищурившись. Он внимательно разглядывал их мундиры. Сидели они ладно и были не слишком чистыми. Не было в немцах той затравленной, звериной усталости, которая бывает у настоящих беглецов из разгромленной армии. Даже раненый не скулил, не просил о помощи, а только молча, с ненавистью к собственной слабости, зажимал рану.

— Вы знаете, кто находился в этом шале? — внезапно спросил О’Брайен, ткнув стволом карабина в сторону догорающих развалин.

— Мы никого не знаем, — так же ровно ответил Буторин, впервые подняв глаза. Взгляд у него был тяжелый, как у медведя, вышедшего из берлоги.

Американцы переглянулись. Интуиция подсказывала офицеру разведки Мерфи: эти четверо знают больше, чем говорят. Слишком спокойны, слишком слаженны. Они не похожи на сломленных войной эсэсовцев. Они похожи на солдат, выполняющих задание. Но легенда была простой и надежной, как камень: бегут от русских. Кто их проверит? И Мерфи решил сменить тактику. Он подошел к раненому Когану, присел на корточки.

— У вас кровь. И нога опухла. Вы далеко не уйдете. Мы, конечно, можем передать вас русским. Это нетрудно организовать. Или… — Он выдержал паузу. — Или мы можем решить вашу судьбу прямо здесь. Сами. Знаешь, парень, война закончилась, но в горах до сих пор стреляют. Случайно. Сорвался камень, обвал… Никто и не спросит.

В глазах Когана мелькнула искра — не страха, а какой-то отчаянной, обреченной решимости. Он стиснул челюсти так, что желваки заходили под кожей. Шелестов сделал полшага вперед, загораживая собой раненого. Жест был мгновенным, рефлекторным, и Мерфи его не пропустил. «Они прикрывают своих. Своих, а не фюрера».

— Капитан! — Голос Шелестова дрогнул впервые, но не от страха, а от сдерживаемого гнева. — Мы солдаты. Немецкие солдаты. Мы имеем право сдаться в плен по законам войны. Вы не можете нас расстрелять.

— Могу, — просто ответил Мерфи, вставая. — Если вы не те, за кого себя выдаете. Если вы русские диверсанты, переодетые в немецкую форму, чтобы охотиться за немецкими учеными. Если это вы устроили взрыв, чтобы Клаусен не попал к нам. Тогда, — он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину как камень в воду, — тогда вы мои враги. А с врагами, которые мешают моей стране получить технологии будущего, я буду разговаривать на том же языке, на котором вы разговаривали бы с нами. Вон там, за камнями, глубокий распадок. И никто никогда не найдет ваши кости.

В воздухе возникло напряжение как перед грозой. Четверо русских стояли молча. Сосновский нервно облизнул губы. Буторин медленно сжал огромные кулаки, готовясь, видимо, к последней драке. Коган, превозмогая боль, выпрямился, стараясь стоять наравне с остальными. Шелестов смотрел прямо в глаза Мерфи, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни страха. Нет, не расстреляют, это хорошо понимал Максим. Это только угрозы, попытки сломать.

— Мы не знаем никакого Клаусена, — наконец произнес Шелестов, чеканя каждое слово. — Мы шли сдаваться. Мы эсэсовцы. Хотите — верьте, хотите — нет. Но если вы нас убьете, вы ничем не будете лучше тех, от кого мы бежим. Вы будете такими же палачами.

Он сказал это по-немецки, но фраза «такими же палачами» прозвучала с такой внутренней силой, что Мерфи понял: этот человек не врет, он бросает вызов. Но о чем именно он не врет? О том, что они не знают Клаусена? Или о том, что готовы умереть, но не скажут ни слова? В любом случае эти люди знают много, и они те, кто нужен американской разведке. Мерфи снял каску, провел рукой по вспотевшим волосам. Ветер донес запах гари от догорающего шале. Где-то далеко внизу, в долине, залаяла собака. Четверо пленных стояли перед ним — живое воплощение загадки, которую предстояло разгадать. Они молчали. И это молчание было красноречивее любых криков о пощаде.

— В машину их, — приказал капитан. — О’Брайен, останешься здесь, обыщите все вокруг, каждый куст, каждый камень.

В Инсбруке всех четверых разместили в лагере для военнопленных, но в административном бараке. Каждого содержали в отдельной комнате. Они мало походили на камеры, но охрана была серьезная. Двое суток офицеры разведки допрашивали «немцев», пытаясь понять, имеют они отношение к гибели Клаусена или нет. Или они оказались в районе «объекта 13» на окраине лесного массива Гнаден-Вальд случайно.

Майор Томпсон, допрашивавший задержанных, подолгу курил, стоя у окна после каждого допроса. Мерфи, которого он послал узнать, каково состояние четвертого задержанного немецкого офицера, доложил, что немец в очень плохом состоянии. Томпсон вместе с капитаном решил сам посетить больничный блок. Врач Юзеф Ковальский, этнический поляк и гражданин США в третьем поколении, провел офицеров к кровати, на которой лежал Коган.

— Смотрите сами, — сказал доктор. — Ничего удивительного в его состоянии нет. Порваны связки на ноге, но воспаление отсутствует. Глубокая пулевая рана на плече, но она не проникающая, воспаления тоже удалось избежать. Но он почти не приходит в себя, бредит, говорит невнятно. Это больше похоже на результат стресса, тяжелого нервного напряжения.

— Может, он разыгрывает это болезненное состояние? — спросил Томпсон.

— Может быть, — пожал плечами доктор. — Но долго он разыгрывать не сможет. Ему придется или умереть, или выздороветь. Любой понимает это. А без веских признаков опасного для здоровья состояния врать нельзя. Ни температуры, ни воспалительных процессов. Но я не об этом вам хотел сказать. Вам не кажется, что этот офицер СС очень похож на этнического еврея. Странно, правда?

Трое оперативников упорно стояли на своем: никакого Клаусена мы не знаем, бежали на запад от советских войск, искали убежища у американцев. Чем все это закончится, они не знали. Беспокоила больше судьба Когана, о котором его товарищи ничего не знали, кроме заверения Томпсона, что от лежит в госпитале и его здоровью пока ничего не угрожает. Но еще больше волновала всех судьба Марии. Что же с ней случилось, почему и при каких обстоятельствах она исчезла. Неужели погибла?

Голодная, уставшая Маша стояла на перекрестке Инсбрука и ждала. Ее чуть покачивало от голода, но она упорно ждала эти две машины. Одна крытая — немецкий «Мерседес», а вторая — открытый американский «Додж» с охраной из автоматчиков. Это были офицеры советской миссии. И здесь им придется остановиться, потому что немецкие военнопленные ремонтировали дорогу. Главное, чтобы машины остановились хоть на минуту, хоть на несколько секунд. Там старший офицер с погонами полковника, надо успеть сказать ему несколько слов.

Машины появились из-за угла в обычное время. Советские офицеры ехали на встречу с американцами для решения каких-то своих союзнических вопросов, но это было для Маши не главным. Главное — успеть подойти и сказать. Машины стали сбавлять скорость, увидев ремонтные работы. Двое американцев из военной полиции предупреждающе подняли руки, останавливая машины, и принялись торопить пленных, чтобы они поскорее освободили проезд. И тогда Маша решилась. Оторвалась от угла здания и быстро подошла к первой машине. Автоматчики в «Додже» насторожились. Мария подошла к «Мерседесу» и постучала в стекло, глядя на советского полковника. Она улыбнулась, и тогда офицер чуть опустил стекло.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться, — как и положено по советскому военному уставу, выпалила Маша. — Сержант Мария Сорокина. У меня важные сведения для Москвы. Прошу вас! Они касаются особой оперативной группы Главного управления НКВД СССР. Нужно доложить лично наркому Берии.

— Что? — Полковник был удивлен и, конечно же, не поверил девушке. Слишком нелепо звучали эти слова здесь, в австрийском Инсбруке, в американской оккупационной зоне после окончания войны. — Сумасшедшая?

Последнее слово полковник сказал кому-то в машине. Но кто-то, сидевший на заднем сиденье, отозвался коротко:

— А если нет?

— Кто вы такая и что вы здесь делаете? — строго спросил полковник.

Мария увидела, что американская военная полиция смотрит на них и двое сержантов направились, наверное, чтобы освободить дорогу советским машинам и убрать посторонних. В частности, эту женщину. Все-таки в американской зоне именно они отвечали за безопасность советской военной миссии.

— Умоляю вас, товарищ полковник, — еще быстрее заговорила Маша. — Возьмите меня с собой, и я отвечу на все ваши вопросы. Поверьте, речь идет о выполнении важной секретной операции.

Задняя дверь «Мерседеса» открылась, и молодой майор с тронутыми сединой висками негромко приказал кому-то в «Додже»:

— Федоров, возьмите девушку к себе в машину. Глаз не спускать. Отвечаете за нее головой.

…Через час Марию завели в комнату, где за столом сидел тот самый полковник и майор с седыми висками.

— Ну, мы вас слушаем.

— Товарищ полковник, немедленно сообщите в Москву по тому каналу связи на той частоте, которую я вам назову. Зашифровать можете сами. Адресовать шифровку следует наркому Берии и комиссару госбезопасности Платову. Кодовые слова «группа „Химера“», «Голем» и «операция выполнена».

— Так, понятно, — задумчиво произнес полковник и повернул голову к майору. Тот смотрел, сузив глаза, на девушку, о чем-то напряженно думая. — Я так понимаю, что вы не в одиночку выполнили какое-то важное и секретное задание?

— Это вторая часть моей просьбы, — устало улыбнулась Маша. — Группа, выполнившая задание, находится у американцев под видом офицеров СС, которых они задержали в лесном массиве Гнаден-Вальд.

— Вообще-то это территория Швейцарской республики, — усмехнулся майор.

На следующий день пришел ответ из Москвы с приказом любой ценой добиться освобождения оперативной группы и предоставить канал связи сержанту Сорокиной. Вечером в лагере для военнопленных появилась группа советских офицеров с представителями швейцарских властей и военных. Среди офицеров выделялась невысокая, с бледным лицом девушка в советской офицерской форме, которую американцам представили как переводчика. А еще через два часа упорных, но продуктивных переговоров и убеждений четверых «эсэсовцев», которых разыскивали советские органы военной прокуратуры за страшные злодеяния на советской территории, передали советской стороне. Как акт союзнического долга.

Когда пленных доставили в военную миссию, Борис Коган наконец обрел дар речи и стал выглядеть вполне вменяемым, хотя наступать на больную ногу было еще сложно. А потом в комнату ворвалась Маша.

Оперативники бросились к ней, пытаясь обнять, прижать к себе. Она была жива, и этот факт был важнее того, что именно Маша вытащила их из американского плена.

— Товарищи! — Майор у двери смотрел на эту сцену с улыбкой. — Сейчас мы организуем для вас помывку, и вы переоденетесь. Возвращаться на Родину вам лучше в гражданской одежде. Может быть, хотите поесть? Вас там как кормили?

— Товарищ майор, — Буторин с улыбкой посмотрел на советского офицера и покачал головой. — А не могли бы вы организовать нам просто водки? Хоть по глотку простой советской водки?

Самолет шел на восток. Тяжелая машина, грузовой «Дуглас», переоборудованный на скорую руку, теперь вез не боеприпасы и не консервы, а самый драгоценный груз — живых людей. Тех, кого уже успели похоронить, но кто чудом, через ад допросов и унижений, вернулся домой. Вдоль борта, на откидных скамьях, сидели пятеро. На них была обычная гражданская одежда, подобранная работниками советской военной миссии в зоне союзников перед самым вылетом. В американском плену их держали не как солдат союзной армии, а как сбежавших зверей — в лагере для перемещенных лиц, но под замком, в отдельном блоке, обнесенном колючей проволокой. Американцы смотрели на них с брезгливым любопытством: на допросах их упорно называли «эсэсовцами», переодетыми, чтобы спасти шкуру. Бывшие союзники так и не добились, так и не удостоверились, что эти четверо имели отношение к исчезновению профессора Клаусена. Немецкий ученый так и не прибыл к месту встречи. Их освободили только после того, как из Москвы пришел глухой, но жесткий запрос, подкрепленный неопровержимыми данными. Обменяли, как в старину обменивали монету, на какого-то американского полковника, задержанного в Берлине за спекуляцию валютой. Равноценно ли? Для политиков — возможно. Для этих людей это была цена жизни.

Самолет слегка покачивало на встречных потоках воздуха. Оперативники смотрели вниз не отрываясь. Больше всех волновалась Маша Сорокина, которая не была дома четыре года.

Там, глубоко под крылом, плыла Европа. Уже не та, воюющая и мечущаяся в агонии, а залитая утренним солнцем, мирная, зеленая. Леса, аккуратные, словно вычерченные тушью, сменялись лоскутами полей, где уже не было видно воронок. Мелькали крыши деревушек — черепичные, красные, серые. Живые крыши. Война ушла отсюда дальше на запад, а теперь и вовсе закончилась. Там, внизу, люди, наверное, уже садятся завтракать, не вздрагивая от гула моторов, не пряча детей в подвалы.

— Смотри, — тихо сказал Буторину Коган. — Живут…

Он видел, как за кормой самолета уплывает тонкая нитка реки, игрушечный мост, стадо коров, рассыпавшееся по склону. Обычная, мирная, довоенная картина, которой они не видели, казалось, тысячу лет.

— А ведь они нас, наверное, даже не благодарят, — глухо сказал Буторин.

— Кто не поблагодарит? — не понял Шелестов. — Платов, Берия?

— Те, внизу, — кивнул на иллюминатор Буторин. — Французы, немцы, прочие. Не знают, какой ценой… Или знают, но не захотят помнить.

Шелестов ответил не сразу. Он смотрел на проплывающий внизу городок с островерхой кирхой. Для кого-то это была родина, а для него — просто географическая точка, над которой они пролетали, уносясь прочь, на восток. Он думал о том, что этот самый городок, может быть, год назад встречал немецкие танки аплодисментами, а теперь на его улицах — американские «джипы». Пришли новые победители.

— Оценит ли? — наконец спросил он, отрываясь от иллюминатора и поворачиваясь к товарищу. — Знаешь, когда мы там сидели, в этом их лагере для перемещенных, под замком, я много думал. Европа, она ведь как женщина, которая всю войну просидела в подвале. Она благодарна тому, кто выломал дверь и выпустил ее. Но пройдет время, она отряхнется, поправит прическу, наденет новое платье… И ей будет неприятно вспоминать, что она сидела в подвале, в грязи и страхе, и что кто-то видел ее такой. Ей захочется забыть, кто именно выломал дверь и какую цену за это заплатил.

Он помолчал. Внизу леса кончились, поползли квадраты полей, пересеченные лентами дорог.

— Они скажут, что освободили себя сами, — продолжил он негромко. — Что мы просто выиграли битву, но не войну за их умы. Мы отдали миллионы. Самых лучших. Самых молодых. Сложили головы под Москвой, Сталинградом, Курском, гнали их до самого их логова. А они? Они будут писать книги и снимать кино о том, как американцы высаживались в Нормандии. Как французское Сопротивление боролось. Им будет выгодно забыть, кто раздавил хребет зверю в его собственной берлоге.

Самолет слегка тряхнуло, когда они вошли в облачность. Белая пелена за стеклом скрыла землю. Европа исчезла. Остался только гул моторов и безмолвное небо.

— Но мы-то помним, — тихо, но твердо сказал Сосновский. — Мы и те, кто остался там, в земле, от Бреста до Волги. Мы заплатили. И эта цена исчисляется не долларами и не рейхсмарками — кровью. Ее не отмерить и не забыть.

Все снова прильнули к стеклу. Облака кончились так же внезапно, как и начались. Внизу, уже не аккуратными европейскими лоскутками, а широко, привольно раскинулись русские просторы. Леса, поля, перелески, а там, на горизонте, — темная живая ниточка: большая река.

— Свои, — выдохнул он.

Земля под крылом была родная. Израненная, выстрадавшая, но живая. Где-то там, внизу, бабы еще донашивали черные платки, пахали землю, голодные, разутые, но свободные. Свободные потому, что они, эти люди в самолете, и миллионы таких, как они, не позволили врагу пройти.

Оценит ли Европа? Вряд ли. Но сейчас это было не важно. Важно было то, что с каждой минутой все ближе становилась Москва, что внизу плыла своя прекрасная земля и что война, проклятая война наконец осталась позади, где-то там, за грядами облаков и государственными границами, которые они только что пересекли.

Самолет медленно заходил на посадку, и в мягком вечернем свете внизу уже можно было разглядеть огни — сначала редкие, потом все гуще, все ярче. Огни Москвы. Живые, теплые огни дома, который ждал их и верил в них.

Гитлерюгенд (нем. Hitlerjugend — гитлеровская молодежь). Нацистская молодежная организация в гитлеровской Германии.

Корпус контрразведки (англ. Counter Intelligence Corps, CIC) — спецслужба Армии США во время Второй мировой войны и в начале периода холодной войны.