Представьте себе страну, где социализм возник без расстрела царской семьи и массового террора, а новая власть не мечтает о мировой революции, не ссорится с Церковью и не отбирает у владельцев кафе и магазинчики. Станут ли соседи относиться лучше к такому государству? Или они всё равно мечтают его расчленить и разграбить?
Капитан Небесного флота Воислав Гверо получает уникальную способность, которая, возможно, позволит ему спасти родину от неизбежной гибели. Потомок последнего императора князь Божидар Караджерович уверен, что ход истории могут изменить хозяйки трех колец, изготовленных в его мастерской. А офицер госбезопасности Будимир Сокол просто выполняет свой долг…
1.0 — создание
Серия «Новая библиотека приключений и научной фантастики»
Который день ураганный ливень заливал поросшее густым лесом горное ущелье, зажатое между двумя неприветливыми хребтами. Ни большое жёлтое, ни малое красное солнца не появлялись из-за низких туч. Вместо несущих тепло лучей с небес уже который день низвергались нескончаемые потоки ледяной воды пополам с липким мокрым снегом, иногда вместе с огромными градинами, которые разбили головы двум женщинам и убили одного из детей. Маленькое племя оливково-смуглых волосатых людей сгрудилось в пещере вокруг умирающего костра, подкармливая его последними обрубками деревьев и кусками звериных шкур с остатками жира. Палёная кожа нестерпимо воняла, но для дикарей эта вонь была запахом жизни. Если огонь умрёт совсем, им останется только согревать друг друга теплом своих тел. Надолго ли его хватит?
Когда дождь стал чуть тише, мужчины побежали за топливом. Дубины с вбитыми в толстый конец острыми камнями ещё мало походили на топоры, но люди уже умели валить ими деревья. От сырых стволов проку мало, но если притащить те, что потолще, и расколоть их вдоль, огню понравится сухая сердцевина.
Едва рыжие языки осветили пещеру, как пришёл Гам — очень сильный и такой же глупый. Гам вспомнил, что видел на болоте ель, поваленную и расколотую пополам молнией в прошлую бурю. Гордясь своей мощью, приволок обломок в пещеру, да так в костёр и кинул, носорог тупой! Пламя недовольно зашипело, облизывая мокрую кору, и старый Гнох поспешно умилостивил его двумя половинками чурбака.
А дальше случилось чудо — огонь внезапно зашипел, стал зелёным, сырое бревно запахло резко и остро, совсем не деревом, взлетело в воздух и с грохотом ударилось о потолок пещеры. Гам схватился за торчащий из костра холодный конец, взлетел сам, разжал руки и плюхнулся вниз. Обитатели пещеры в страхе прижались к стенам, волоча за собой детей, и это их всех спасло. Потому что бревно повисело, остыло, да и рухнуло обратно. Задело оно одну лишь глупую голову Гама, которую и не всяким валуном прошибёшь.
Шли века и тысячелетия. Весельчак Грум забавы ради накрыл горячее бревно шкурой быка и взлетел на высоченное дерево. Потом люди научились подниматься к вершинам неприступных скал, где паслись стада непуганых коз и огромные синие четырёхкрылые птицы, ловившие рыбу в горных озёрах, откладывали в гнёзда вкусные яйца. Строили плоты, которые дольше держались в небе благодаря пропитанным чудесной болотной слизью раскалённым пористым камням — с них было безопасно поражать копьями могучих мамонтов. Помещали летучие камни в большие горшки. Прилаживали к плотам паруса, сплетённые из полос коры или сшитые из шкур. Теперь, ловя ветер и поддерживая огонь в горшках, воины могли внезапно напасть даже на далёких соседей.
Иногда взлетевшие в небо люди видели, как выше них на одном и том же месте возникало загадочное разноцветное сияние. Синие четырёхкрылые птицы с мешками под клювом собирались в этом сиянии, вокруг стаи возникал вихрь, и она исчезала. И потом, в таком же сгустке света, но вспыхивавшем в разных местах, опять возникал вихрь, тут же рассыпался — и из него снова появлялись птицы.
Однажды потомки Гама, Гноха и Грума соорудили громадный плот, какого не делали ещё никогда. Они поставили на нём длинный дом, обив изнутри стены самыми толстыми шкурами, ибо холод на высоте пробирал до костей. Не зная, сколько продлится путь, нагрузили много мяса, дров и больших горшков с раскалёнными камнями. В день радужного сияния дождались прилёта синих птиц, поднялись вместе с ними и исчезли в вихре.
Вокруг стало темно и пусто, трое в панике спрыгнули с плота и растворились в черноте, остальные укрылись в доме и лежали на полу, подвывая от ужаса. Затем снова разноцветные вспышки и дружный вопль, на этот раз восторга: внизу расстилалась зелёная равнина с чистыми голубыми озёрами. Половину неба занимал гигантский серебристо-серый шар, покрытый кое-где более тёмными полосками и завихрениями. Шар окружали широкое кольцо и несколько зелёно-голубых шариков поменьше.
Птицы-проводники полетели вниз. За ними, постепенно остужая горшки замёрзшей за время полёта водой, сели на землю небесные странники. Новый мир оказался богат дичью и рыбой, на его деревьях росли сочные плоды, а болота оказались полны летучей слизью. Но здешние люди, чья кожа была светлее, чем у пришельцев, не знали её тайны. Ни в одном из их племён не нашлось глупого Гама и весёлого Грума.
Прошло ещё несколько тысячелетий. Небесные путешественники построили города на всех мирах системы двух солнц, но затем произошла катастрофа. Их собственная планета Олимбис столкнулась с блуждающим планетоидом, и уцелевшие жители покинули её. Одни переселились на планету Нумация, где жили чернокожие, другие на спутники гигантской планеты, окружённой кольцом. Как и летучую слизь, её назвали в честь бога Экзепра[1]. Объявив большое солнце воплощением бога-Отца, а малое богини-Матери, священники учили, что именно их сын, Экзепр, в Первое пришествие научил людей добывать огонь, сеять зерно, разводить скот и подниматься в небо. Он же во Втором пришествии дал им Священные заповеди. Наставления, велящие не красть, не лгать и не убивать, бог написал на белом костяном волчке, символизирующем межпланетные вихри. Из одного такого Экзепр, убитый после Первого пришествия подручными своего младшего брата — злого Тарантоса, спустится с неба в третий раз, чтобы судить людей за их грехи.
Сегодня волчки переносят между планетами уже не деревянные плоты, а стальные небесные корабли с машинами, работающими на угле и нефти. Учёные научились синтезировать экзеприй из атмосферы, прогоняя воздух через особые фильтры и погружая их в кислоту. Не придуманные священниками боги, а наука позволяет людям перемещаться между планетами и даже попадать в иные звёздные системы…
— Ладушка, это очень хорошая книга про первых людей в небе, но, наверное, малышам такое читать ещё рано. Они же только в первый класс пошли! — Симпатичная молоденькая учительница в розовом жакете с улыбкой остановила свою лучшую ученицу. — Ты откуда её взяла?
— У Велько! — Серьёзная тоненькая третьеклассница недовольно нахмурила брови. — Я её как раз в первом и прочитала! И почти всё-всё поняла! А потом пошла к папе, и он мне рассказал, что непонятно. И теперь я сама могу рассказать!
— Как тебя зовут? — Сидевший в центре стола мужчина залюбовался маленькой чтицей. Одни глазищи чего стоят, огромные, серо-синие, обрамленные темно-русыми ресницами. Густые белокурые волосы, и сама похожа на старинную фарфоровую статуэтку. Ещё бы ещё локоны вместо косичек да длинное платье взамен скучной бурой формы — настоящая принцесса получится! И текст не оттарабанивала бездумно — говорила с выражением, явно соображая, о чём речь. Тридцать лет назад, когда он сам открыл эту книгу, в неё заглядывали исключительно мальчишки, девчонки же норовили про любовь. — Твой папа служит в Небесном флоте?
— Ученица третьего класса Лада Доневич! Мой папа контр-адмирал! — Девочка даже слегка вздёрнула носик — не у каждого такой папа есть! — А Велько старший брат. Он училище закончил и сейчас на войну на Джалну полетел! И Войко с ним, он мне тоже как брат, хотя мама с папой у него другие…
— У нас в основном ребята из флотских семей! — гордо сказала учительница, слегка покраснев. Похоже, проверяющий из министерства образования доволен, но надо показать ему, что Лада не одна такая. И, повернувшись к ученикам, спросила: — У кого из вас папа или старший брат на войну полетел? Поднимите руки!
Подняли почти все. Неудивительно: добрая половина кораблей, отправленных к Джалне, стартовала именно с Тавалоги.
— Тогда к завтрашнему дню напишите им письма, как вы их любите и ждёте с победой!
Малышня с радостным гомоном стала запихивать в портфельчики тетради и пеналы, а член комиссии министерства образования Горан Зленовац обернулся к учительнице, которая уже не раз украдкой кидала в его сторону многообещающие взгляды. Смотрелась она привлекательно, хотя и не настолько, чтобы рисковать семейным уютом и партийным билетом.
— Мне бы хотелось, чтобы Лада проводила меня к своему отцу. Вы отпустите и её тоже?
Вопрос был риторическим и ответа не предполагал. Лавируя в толпе первоклашек, Зленовац следовал за семенящей впереди девочкой, размышляя: как бы ненавязчивей поближе познакомиться с командиром базы? Ведь именно ради этого инструктор идеологического отдела Центрального Комитета правящей в стране Народно-Революционной партии на самом деле и прибыл.
Война в основном довольно скучное дело. Нет, конечно, в ней есть место и пальбе, и гулянкам с доступными красавицами захваченных или освобождённых городов. Иногда случаются даже торжественные награждения перед строем, когда суровый седой военачальник прикалывает тебе к трепещущей от волнения груди первый орден. Но всё это лишь мгновения между куда менее романтическими занятиями. Бесконечными переходами по пыльным дорогам и рытьём окопов для пехоты. И столь же бесконечными проверками материальной части и боевыми дежурствами для экипажей небесных кораблей. Вроде линкора «Заря Свободы», который вёл эскадру Народного Союза над планетой Джална.
Если Экзепр являлся божеством по праву рождения, то Джална стал им после смерти. Свыше тысячи лет назад волчки из неведомого конца вселенной вынесли его воинственный чернокожий народ к поверхности планеты Нумация. Её племена, кто тоже с чёрной, кто с коричневой кожей, встретили их с восторгом — предания о приходе с небес посланцев богов передавались шаманами из поколения в поколение. Джална подчинил Нумацию, признал своими покорившиеся ему племена, прочих же вытеснил в бесплодные горы и пустыни. Его потомки, назвав новую родину именем вождя, вторглись в соседние миры. Один из младших то ли сыновей, то ли правнуков великого завоевателя — Барбил — даже стал первым королём Орлеании, но поссорился с родичами — и держава рухнула. Осталось лишь предание о втором пришествии Джалны, который на этот раз покорит все обитаемые миры, и царство его станет вечным.
Тысячу лет спустя расклад изменился. После создания Лиги Мирного неба уже её солдаты с ружьями и пушками захватили прибрежные районы главного материка планеты, вывозя оттуда золото, драгоценные камни и чёрных рабов. Недавно ушли и они, а джалнуты снова создали единое государство — Уммахан, постепенно подгребая под себя бывшие владения колонизаторов. Теперь в их руках почти вся Джална, и чернокожие воины всё чаще обращают взор к небесам. Множатся слухи, что уже рождён младенец, в котором воплотилась душа великого завоевателя, и он позовёт собратьев в последний поход.
Двое курсантов-стажёров, которые несли вахту внутри башни среднего калибра, считали мечты джалнутов смешной сказкой, как, впрочем, и историю Экзепра. Дети технического прогресса верили лишь в человека и величие его разума, а самой лучшей из религий считали Устав Небесного флота. Хотя сейчас он не радовал…
Получив приказ бдительно охранять башню от вражеских диверсантов, курсанты с удовольствием повязали бы злодеев, только откуда им взяться? Бронированная дверь заперта изнутри. За ней узкий тамбур со второй дверью и парой часовых в коридоре. Есть ещё элеватор для подачи снарядов, и будь вражина цирковым карликом, возможно, сумел бы просочиться, но задвинута и заслонка элеватора.
— Пострелять хочется… — сонно зевнувший Велемир Доневич с детства не терпел неизвестности и томительного ожидания.
— Перед выходом половину боекомплекта расстреляли, — нравоучительно напомнил Воислав Гверо, отложив пожелтевшую от старости книжку с мелким шрифтом и огромными таблицами. — А тут снаряды расходовать попусту незачем. Да и что за удовольствие лупить по мишени? Ничего ведь не чувствуешь. Вот если появятся уммаханцы, тогда мы посшибаем их, как твой прадед громил оккупантов, и…
— И все девчонки будут наши…
Велемир не выносил патетики, так же, как и воспоминаний о предках. Сыну контр-адмирала, внуку вице-адмирала и правнуку одного из создателей Небесного флота Народного Союза преподаватели ни малейших поблажек не давали. Недавно скончавшийся дед до последних дней служил инспектором военных училищ и следил за порядком зорко. Потому и спрашивали преподаватели с младшего Доневича вдвое строже, чем с прочих, постоянно шпыняя «бездельника и разгильдяя, позорящего честь семьи». Один-единственный подхалим поставил пятёрку по ненавистной математике, когда там еле на четвёрку тянуло, так сам едва погон не лишился — дедушка совсем озверел. Войко легче — ему самые нудные предметы не в тягость.
— Непонятно всё же, чего мы здесь забыли? — задумчиво протянул потомок трёх небесных воителей и взмахом ладони остановил открывшего рот приятеля. — Нет, утреннее выступление товарища политвоспитателя я помню. Даже повторить могу! — Зажав пальцами нос, Велемир уныло загундел: — «Доблестный флот Народного Союза летит защищать наших друзей из Народной республики Джамхира от уммаханских фанатиков, за которыми стоят империалистические агрессоры из Лиги мирного неба». — Убрал пальцы и продолжил нормальным голосом: — Но если без трепотни: на кой чёрт нам эта Джамхира сдалась? Зачем мы обязались ей помогать? За красивые глаза президента Ндумо?
— Причин несколько. — Воислав словно отвечал заранее выученный урок, и даже загибал пальцы. — Во-первых, рано или поздно мы в любом случае сцепимся с Лигой. И Уммахан на её стороне нам не совсем не в тему. Зато дружественная страна с нашими базами у границ Уммахана вполне может его притормозить.
Во-вторых, джалнуты не только составляют абсолютное большинство населения Уммахана и Джамхиры, но и свыше трети населения нашей республики Неврида. Крупнейшей, между прочим. Если мы сдаём их братьев по крови и вере в Джамхире, то некоторые невридские чернокожие могут подумать, что Уммахан сильнее Народного Союза. И подумать, не стоит ли перейти к победителям.
В-третьих…
Инспекция школы при провинциальной базе небесного флота была лишь предлогом для визита товарища Зленоваца. Основная задача — присмотреться к начальнику базы. Центральный Комитет Народно-Революционной партии готовился утверждать список высших флотских чинов для перевода в Светлоградово — столицу Народного Союза и входящей в него республики Вендия.
Идея принадлежала председателю партии и главе Народного Союза товарищу Хрноевичу. Последнее время между ним и стариками из команды прежнего вождя — Любомира Бортича — пробежала целая стая злобных чёрных котов. Недовольство проявляли и военные. Хрноевич почуял опасность и решил применить к армии то, что раньше сделал с партией — разбавить столичные военные кланы провинциалами. Наказав подбирать вояк попроще, не склонных к интригам и в то же время понимающих, кому они обязаны своим выдвижением. Так попал на свою должность министр обороны генерал Войтех Меткеш и теперь рассматривается кандидатура Доневича.
Если приехать с официальной инспекцией, местное начальство заблаговременно наведёт глянец, а ревизора станет соблазнять охотой да баней с девочками. Зато на скромного проверяющего классных журналов никто особого внимания не обратит, и он увидит всё как есть. Пусть взглядом и не особо компетентным в делах военных, но зато свежим и непредвзятым!
Что ж: внешне на базе порядок, личный состав бодр, интенданты, судя по опасливым взглядам, подворовывают, но умеренно. Однако с товарищем контр-адмиралом следует пообщаться лично, а пока его прелестная дочурка уверенно прокладывает курс к штабу, можно и с ней. Например, узнать: кто такой этот Войко, которого отправили помогать союзной Джамхире вместе с её старшим братом?
— Он сын тёти Даны! — восторженно прощебетала Лада, не забывая подскакивать то на одной ноге, то на другой и смотреть, как тени под лучами Отца и Матери послушно повторяют движения своей хозяйки. Увидела на асфальте меловые квадраты с цифрами, встала на одну ногу и запрыгала от ноля к девятке — ну какая же девчонка пройдёт мимо «классиков»! — Они с мамой работали в санчасти вместе, восемь лет назад тётя заболела и умерла, а кто папа Войко, так и не сказала. Он стал жить у нас и считается тоже мой братик. Только фамилию ему свою оставили — Гверо. Круглый отличник! Мама с папой его всегда в пример Велько ставили. А теперь мне ставят, если чего-то натворю…
Рассказ Лады о семейной жизни прервал громовой голос с плаца. Контр-адмирал Боривой Доневич, в безупречно выглаженном чёрном повседневном мундире и таких же брюках, наблюдал за строевой подготовкой новобранцев. Очень активно наблюдал, проводившего занятия сержанта почти не было слышно.
— Знаю, о чём думаете! — Флотоводец медленно прошёлся вдоль строя, глядя на замерший молодняк строго и вместе с тем слегка снисходительно. — Зачем летунам маршировать? Объясняю первый и последний раз! Во-первых, это приучает к дисциплине! На флоте надо выполнять приказы, не рассуждая, даже если тебе прикажут прыгать, как лягушке, и квакать. Во-вторых: как вы сейчас выглядите? Не видите? Зато я вижу: как штафирки! Спина сутулая, плечи понурены, пузо висит… Смотреть стыдно! А вот когда сержант погоняет как следует, даже ночью в гальюн пойдёте: осанка прямая, как орудийный ствол, брюхо к хребту прилипло, сразу ясно — орлы!
Зленовац невольно представил шеренгу пернатых хищников, гордо восседающих над отхожими местами с растопыренными крыльями. Проникся, невольно подобрал собственный живот, который ещё даже и не намечался — да здравствуют пробежки и бассейн! — и подошёл к адмиралу.
— Да вы прямо поэт!
Тот повернулся всем корпусом, засмеялся.
— Поэзия, можно сказать, народная, веками проверенная. Нас в училище точно так же офицер по строевой дрючил. И его дрючили. И того, кто его… Сержант, продолжайте занятия!
Отдав команду, Доневич двинулся к маячившим вдали аккуратным двухэтажным домикам командного состава. Подхватил взвизгнувшую от удовольствия дочь на руки, слегка подбросил и снова поставил на землю.
— Вижу, вы уже познакомились с моей егозой? Я обедать собрался, пойдёмте к нам. Столовая на базе приличная, но дома всегда лучше. Радмила так готовит — язык проглотишь!
Зленовац охотно согласился. Семейный обед позволял составить о новом знакомом более основательное впечатление, да и проголодался тоже…
По дороге контр-адмирал продолжал посвящать гостя в тонкости службы.
— Строевая подготовка — она едина и у нас, и в армии, а дальше везде своё. Вот начнётся у них лётная практика, так каждому придётся испытать себя под парусами. Спросите: зачем, когда парусники уже почти двести лет как ушли в историю? Чтобы ощутили себя в шкуре поднимавшихся в небо до появления паровых машин. Почувствовали каково в ледяной вышине, в тяжёлой зимней одежде ставить паруса и ловить ветер. Пройдя такое и шагая по городу в белой парадной форме…
— Прямым, как орудийный ствол…
— Именно! — Доневич многозначительно поднял палец. — Наш орёл ощущает себя единой семьёй с другими летунами — и с теми, кто служит сейчас, и с прошлыми поколениями. Он понимает, что делает недоступное для прочих парней, и начинает особо уважать себя. Если же человек себя уважает, у него и служба по-другому идёт. Конечно, когда уважение не в ущерб дисциплине, но дисциплина в него вбивается раньше — в том числе и на строевых занятиях. Вот так-то, товарищ Зленовац!
— Горан, — протянул руку столоначальник. — Давайте без чинов.
— Боривой. — Пожатие военачальника было крепким, но не чрезмерным. — Вы сами-то служили?
— Срочную в химических войсках. Тогда я как-то не особо задумывался о столь тонкой психологии. Зато спустя годы понимаю: когда стоял на посту у склада снарядов с горчичным газом и осознавал, какую территорию они могут превратить в отравленную пустыню с гниющими трупами, тоже испытывал своеобразную гордость… — Чиновник вспомнил, куда они идут, и смутился. — Прошу прощения, не самая лучшая тема перед обедом…
— Ерунда! — отмахнулся флотоводец. — Помню, на практике после первого курса у дежурных по кухне овсянка подгорела — так вышло пострашнее вашей отравы!
За разговором незаметно подошли к домикам. Строили их явно по общему проекту, но одни были выкрашены в разные цвета, а стены других расписали настоящими картинами — от взлетающих кораблей до детишек, играющих под деревьями с собачками и котиками. Необычно для военного объекта, зато как глаз радует!
— Замечательно! — искренне восхитился Горан. — Как же вам удалось выбить деньги на такое художество?
— Это мы рисовали! — тут же влезла Лада.
Отец расхохотался.
— Она такая: везде успеет, в любую дырку проползёт! Ну, рассказывай, раз начала.
— У нас рисовальный кружок есть в школе, но там скучно: одну и ту же вазочку сто раз рисовать! А мама говорит: дома у нас унылые, давайте их распишем. А учитель говорит: а если не получится? А мама говорит: что не получится, мы закрасим и заново сделаем! Старшие рисовали, а мы раскрашивали. Видите, как получилось? Нам потом ещё премию дали — краски купили и конфет много! А с радио тётя приезжала и ахала: что такую красоту нельзя всем показать — по эфирникам ещё картинки передавать не научились…
Опустошив тарелку и переодевшись в штаны и футболку — от формы остался лишь красно-зелёный галстук юных разведчиков[3], — Лада умчалась на улицу.
— Наверное, от женихов ещё в детском саду отбоя не было! — улыбнулся Зленовац и, положив на край своей тарелки дочиста обглоданную утиную ножку под ягодным соусом, добавил: — А если она ещё и готовить как вы станет…
— Хотите верьте, хотите нет — раньше совсем не умела! — Радмила Доневич привыкла к комплиментам своей стряпне, но всё равно приятно. — Вышла замуж, поездила двадцать лет по гарнизонам — поневоле научилась. Мужу и ребятам после похода всегда вкусненького хочется.
— После похода? Муж — понимаю, а мальчики-то когда успели, если они и сейчас ещё курсанты?
— У нас мальчишки, те, кто собирается служить, с двенадцати лет юнгами ходят — чтобы прониклись… Сколько раз их встречала, а вот на войну в первый раз отправила. Как думаете, начнётся?
— Рада, не надо! — хмуро бросил глава семейства. — Говорил я тебе…
— Так это ты говорил, а товарищ из столицы приехал, он последние новости знает! — прервала жена. Подобно сыну, она не выносила неопределённости. — Не подумайте плохого: я не для того за офицера выходила и Велемира с Воиславом в училище отправляла, чтобы потом под юбку запихивать! Если решено воевать, так тому и быть: иначе зачем форму надели? Только тяжело очень, когда ничего не известно…
— Поверьте, знай я что-то конкретное — не стал бы скрывать! — Зленовац грустно развёл руками с утиным крылышком и куском хлеба. — Но мои сведения о военных планах руководства куда меньше, чем у вашего супруга. Могу сказать одно: нам поступили указания всемерно усилить пропаганду в поддержку Джамхиры против агрессии Уммахана. Про договор о военной помощи между Джамхирой и Народным Союзом вы в курсе — вот и делайте выводы. Ещё, наверное, не раскрою военной тайны, если скажу: небесный флот Уммахана значительно слабее даже одной эскадры, посланной к планете Джална, на которой расположены оба воюющих государства…
— Верно! — буркнул Доневич. — Снесём одним ударом!
— Однако внизу может оказаться куда сложнее, — продолжил размышлять гость. — Уммахан в состоянии поставить под ружьё миллионы фанатичных бойцов, а их горы и долины, перемежаемые пустынями, чрезвычайно удобны для партизанской войны. Особенно если уммаханцы будут получать оружие от других государств…
— Значит, станем сшибать транспорты с оружием! — отмахнулся контр-адмирал. — Мы своё дело знаем и исполним, как надо. Об остальном пусть у армейцев голова болит! Если каждый офицер будет думать за командование и за соседа, выйдет не армия, а женский клуб.
— Ещё чего! — возмутилась Радмила. — У нас такого безобразия нет. Кто ведёт кулинарный кружок, тот в швейный не бегает и петь не учит!
От детского крика во дворе зазвенели стёкла. Зленовац обернулся к окну. Две ватаги ребятни тыкали друг в друга палками, одна явно побеждала. На импровизированной баррикаде из пустых ящиков и бочонков, похищенных с задворок продуктового магазина, мелькнули знакомые белокурые косички.
— Бей уммаханцев! — воинственно пищала девочка. — Да здравствует Джамхира!
— Ну, если Лада уверена в победе, да ещё сама в бой идёт, так нам и вовсе грех сомневаться! — Товарищ Горан встал из-за стола. — Благодарю за угощение, посидел бы ещё немного, но мне отчёт писать, да и вы, наверное, устали. Уверен: с ребятами всё будет в порядке!
Последнее он сказал из вежливости, зато про отчёт вышла чистая правда. Разве что записок предстояло составить две: про впечатления от школы и мнение о гостеприимном хозяине. Зленовац собирался представить его как честного и компетентного военного, который не сомневается ни в верности курса руководства страны, ни в исходе надвигающейся войны. А когда при нём завели пораженческие разговоры, пресёк провокацию на корню.
Спор о высокой политике прервал стук в дверь. Прибыла смена: двое матросов наружу, двое курсантов вовнутрь и тощий разводящий лейтёха. Едва успев получить погоны, он был преисполнен рвения и страстно желал найти какой-нибудь непорядок. Тщетно: маленький гарнизон башни не курил, не пил пиво, не жевал бутерброды, не играл в карты и не рассматривал журналы с голыми красотками. Уммаханские диверсанты отсутствовали даже в виде тараканов. Разочарованный лейтенант сменил караул, и друзья остановились на распутье, то есть на пересечении коридоров.
Прямо пойдёшь — в кают-компанию попадёшь. Точнее, не попадёшь: туда пустят ровно один раз, в самый последний день, после успешного завершения практики. Налево свернёшь — в каюту на восьмерых попадёшь, можно поспать под храп товарищей, почитать или сочинить девушке трогательное письмо из тех, что пишут перед боем. Мол, люблю, скучаю и обязательно вернусь. Хотя завтра пойду в атаку первым.
Тоже отпадает. Воиславу за зубрёжкой вообще не до девчонок, хотя на него заглядываются многие. Лицо тонкое, как у аристократов со старых картин, большие тёмно-голубые глаза под тёмными бровями, изящный, тоже явно аристократический нос с лёгкой горбинкой… С собственной курносой — в отца — физиономией даже сравнивать не стоит, хотя в подружках недостатка нет. Да вот беда: с последней из них Велемир как раз перед походом поругался, а мелкая вредная сестрица проникновенные строки не оценит. Значит, направо, на другой конец линкора, в матросскую столовую, ужинать. Именно в матросскую: курсанты в походе питаются исключительно там.
Повернули направо и наткнулись на компанию нижних чинов. Матросы, судя по виду, едва начавшие второй год службы, тоже держали курс за порцией остывших макарон с условным мясным фаршем. Отведав их впервые, глумливый Велемир предположил, как именно забивали быков, пошедших на этот фарш. Несчастную скотину наверняка расстреливали из пушек, а ошмётки кидали в мясорубку вместе со шкурой, костями и копытами.
Рядовой состав не особо торопился вкусить дивное блюдо, и будущие командиры пошли было на обгон, но разговор подчинённых привлёк их внимание. Судя по нему, поход на защиту Джамхиры вызывал у тех ещё меньший восторг, чем копытные жертвы артиллерии.
— Политвошак[4] заливал, что они нам друзья и братья! А по мне: таких друзей за хрен, да в музей! — От злости крепкий черноволосый парень постарше остальных даже стукнул кулаком по стене коридора. — Летал я сюда в прошлом году. Приходишь на базар, местные вопят: «Венди, венди, моя покупай!». Мы для них все «венди»: и венды, и хонорцы[5], и даже наши собственные чёрные. На словах чуть не облизывают — и тут же обмишурить норовят. Взял кулёк фиников на базаре, хотел своих угостить — наверху хорошие, а под ними гниль да плесень. И ведь смотрел — всё равно подложили. Один зубы заговаривал, второй дрянь совал! Их ничем не изменишь: в Союзе черножопые точно такие же — сто раз проверишь, и всё равно надуют!
— Может, тебе просто не повезло, и на жулика нарвался… — нерешительно возразил другой. — Не может весь народ быть плохим. Вот ихний президент — нормальный мужик. Как и у нас, детский труд на шахтах запретил… Ты же сам, Драго, шахтёр потомственный, неужели ребятишек не жалко?
— Правда, работали? — шёпотом спросил у друга Велемир.
— С четырнадцати лет проходчиками, а откатчиками вагонеток с углём — с десяти. Там штреки низкие, вагонеточки маленькие, взрослые не влезают, вот малых и запихивали. Несколько лет — и калека: спины кривые, лёгкие каменеют от угольной пыли… Я картинки в журнале видел — жуть!
Драго страдания малышни не трогали.
— Работают — и хорошо. Иначе-то пацаны воруют да попрошайничают, а девки в шлюхи идут!
— Так Ндумо же проституцию запретил? — усомнился белобрысый парнишка помоложе.
— Да плевали они на его запреты! Всё равно на каждом углу ноги раздвигают, только врачи уже их уже не смотрят. Так что девок лучше не трогать, а то не пролечитесь.
— А ты уже пострадал, да? — хихикнул худой тип с каверзной физиономией и ловко увернулся от подзатыльника. — Признавайся!
— Вот ещё! Перед увольнением политвошаки нам целый час трендели, чего там можно, чего нельзя…
— Так мы для того и помогаем, чтобы Ндумо сделал их жизнь лучше! — не унимался блондинистый сторонник президента.
— За чей счёт? — с издёвкой спросил чернявый. — Подумай, во сколько обойдётся наш поход, и насколько облегчится твой кошелёк…
— Товарищ матрос!
Лейтенантские погоны Воислав ещё не получил, но командный голос уже отработал.
— Вы, как я понял, сами из шахтёров?
Незадачливый покупатель гнилых фиников посмотрел на свои широкие ладони с навечно въевшейся угольной пылью и усмехнулся:
— С шестнадцати лет. Отца в штольне завалило, братья мелкие, матери одной всех не вытянуть…
— Не помните: на рабочей части вашего отбойного молотка буквы и цифры имелись?
— На пике-то? Да, сзади проштампованы, там, где она в молоток вставляется…
— И вы всегда старались получить пику со штампом КВ–2 или КВ–4?
— Точно! Уголь-то и обычная рубит хорошо, он мягкий, но до него ещё добраться надо. Зато пустая порода бывает такая…
— Так вот: КВ — это карбид вольфрама. Знаете, что такое карбид?
— С детства! — осклабился Драго. — Его в шахтёрские лампочки засыпаешь, вода туда капает, горючий газ выделяется и светит. Они так и называются — карбидки. Мы пацанами карбид тырили, в бутылки клали, заливали, и они как бомбы рвались! Однажды едва себе глаз не выбил, батя потом так задницу надрал!
— Всё верно! А соединение карбида с вольфрамом даёт материал для ваших пик и резцов для станков. И ещё нити в электрических лампочках вольфрамовые. Восемьдесят процентов вольфрама мы получаем с Джамхиры. Половина нашего молибдена и никеля тоже джамхирские. Без них корабельная броня, за которой мы с вами укрываемся, будет колоться, как орех. Хотите воевать с такой?
— Ну, войны может ещё и не случиться… — Матрос был озадачен, но сдаваться не собирался.
Курсант кивнул:
— Хорошо. Пусть её пока нет. Сейчас мы получаем все эти металлы не слишком дорого, да ещё и по бартеру…
— Типа меняемся? — встрял белобрысый.
Гверо кивнул вторично:
— Совершенно верно. Расплачиваемся товарами, которые нужны джамхирцам. Теми же отбойными молотками, или рыболовными судами, или тканями с фабрики, где, возможно, работает ваша невеста… Если сюда придёт Уммахан, он вздует цены и потребует платить исключительно деньгами. Стране придётся раскошелиться, а заводам, судовым верфям и ткацким фабрикам — конкурировать с фирмами Лиги. Все ли смогут? Сомневаюсь. Вот и посчитайте, во сколько обойдётся падение Ндумо Союзу и лично вам.
— Политвоспитатель такого не говорил… — ошарашенно почесал затылок матрос. Постылый поход неожиданно повернулся совсем другой стороной. — Спасибо, товарищ курсант, думать буду…
За познавательной беседой дошли до уже почти опустевшей столовой и даже успели схватить свои порции.
— И откуда ты всё знаешь? — удивилось третье поколение потомков великого адмирала, запивая ужин жидким чаем. — И про вольфрам, и про торговлю? Мы же этого не проходили!
— Порылся в библиотеке и нашёл. Вот тут! — Брат по оружию предъявил потрёпанную книжонку, которую штудировал на дежурстве. — Надо же иметь представление, куда летим и за что на самом деле воюем…
Разговор прервал истошный вой сирены. «Боевая тревога! Всем занять посты!» — проревела внутрикорабельная связь. Курсанты, они же заряжающие башни среднего калибра № 4, кинулись к своим орудиям. Роняя недопитые стаканы, рванула на боевые посты и компания упрямого шахтёра. Какого-то незадачливого матросика сигнал застал в гальюне, и он ковылял по коридуру, наспех застёгивая штаны. Уммаханский флот всё же рискнул выйти в небо и двигался встречным курсом.
С высоты в добрую дюжину километров из кают-компании всё кажется совсем крохотным, и даже огромный айсберг напоминает кубик сахара, плавающий в огромном синем блюдце.
— Долбануть бы по нему! — Мечтательно потянувшийся старший лейтенант Леопольд Кастрел не имел отношения к корабельной артиллерии, поскольку подчинялся главному штурману «Ламотта». Однако, как подобает охотнику, стрелять любил по всему скачущему, летающему и ползающему. — Разнесём или нет? Что скажут пушкари?
— Мы в двенадцати километрах от поверхности, — очкастый лейтенант-артиллерист достал из кармана блокнот с карандашом, вставленным в аккуратный футлярчик на обложке, и начал считать: — Начальная скорость 54-х килограммового снаряда — 940 метров в секунду. Ускорение — 1,8 метра… Без проблем раздолбаем, а потом спустимся и контуженных пингвинов для супа соберём!
— Пингвины! — раздражённо бросил низенький пожилой капитан III ранга с интендантскими погонами. Бóльшую часть службы он провёл на земле, но, когда флотским отставникам стали платить надбавку к пенсии только в случае налёта тысячи часов, срочно перевёлся на «Ламотт». — Вы бы, Кастрел, лучше выяснили у командира, как мы тут вообще оказались. Корабль вышел на обычные учения на орлеанской орбите и вдруг ни с того ни с сего ныряет в волчок к Джалне! Причём нас никто не предупреждал! Если это война, то почему мы пришли одни? Где остальной флот?!
Помощник штурмана с недоумением воззрился на интенданта с высоты своего немалого роста, и его красивое породистое лицо мгновенно стало отстранённо брезгливым.
— Прошу прощения, суар[7] капитан III ранга, — отчеканил он нарочито официальным тоном. — Мне вряд ли позволительно задавать подобные вопросы капитану II ранга Дебёфу в обход старших по званию. Включая, разумеется, и вас.
— Очень смешно! Можно подумать, мы тут не в курсе, кто ваш отец!
— Вы разговариваете со мной, а не с моим отцом! — холодно бросил Кастрел. — А он, между прочим, с детства учил меня и моих братьев ни в коем случае не использовать его служебное положение…
— …Кроме тех случаев, когда нужно помочь товарищам решить проблемы с «синяками»[8], — весело продолжил отповедь трусоватому интенданту артиллерист — любитель пингвиньего супа. — Тут мы за Лео, как за каменной стеной!
Багровый от злости снабженец выскочил, хлопнув дверью, а младшие офицеры дружно заржали. Полгода назад они вместе с приятелями с однотипного крейсера «Кримоге» разгромили публичный дом на окраине Лютеции. По мнению честно́й компании, драли там втридорога, а обслуживали отвратительно. Для пехтуры из захудалого гарнизона, может, и сошло бы, но не для доблестных небесных воинов!
Прибывший по вызову хозяйки полицейский патруль, недолго думая, спустили «синяков» с лестницы, и следующие «синяки» явились в многократно возросшем количестве, да ещё и при оружии. Однако пьяный в хлам, но по-прежнему элегантный Леопольд предъявил старшему чину документы и поимел с ним краткий разговор без свидетелей. После чего жаждущие мести полицейские удалилась, получив взамен клятвенное обещание, что буяны тоже исчезнут и по дороге домой ни во что не ввяжутся. Хорошо всё же, когда твой папа замначальника штаба флота и вот-вот займёт кресло шефа!
В служебное время адмиральский сын на борту «Ла Мотта» ничем не выделялся. Разве что поселили его в двухместной каюте без соседа, да никогда не ставили на «собачью вахту» после полуночи, когда особенно спать хочется. Иных привилегий старлей не имел и не искал.
— Всё же странно… — задумчиво протянул главный штурман, наливая себе сухого красного. — Что мы имеем? Народ Джамхиры восстал против тирании президента Ндумо…
— Он и есть тиран! Поскольку силой захватил власть! — воскликнул самый молодой офицер крейсера, розовощёкий мичман Мерикур, и тут же сконфузился: — Простите, что перебил…
— Ндумо действительно пришёл к власти в результате военного переворота, юноша, — благодушно разъяснил штурман. — Ну, так не он первый, не он последний. Победитель хинтерландцев король Лотар I взял власть мечом, сокрушил соперников и, сменив угасший род Барбила, основал свою династию. А создатель Лиги мирного неба — протектор Леман Кромвьёрт, памятники которому стоят по всей Орлеании? Обратите внимание, наш спаситель отечества так и скончался, находясь у власти и не проведя демократических выборов, поскольку считал, что страна к ним не готова.
— Так она и не была готова! — не сдавал позиции мичман. — Сперва революция, потом Первая Великая война… Стране требовалась твёрдая рука.
— Ну и Джамхире без неё сейчас не прожить! — пожал плечами навигатор. — Но если Ндумо и тиран, так и уммаханский Совет Мудрейших не лучше! Сидящие в нём богословы просто пополняют свои ряды за счёт своих же учеников, заменяя ими умерших или ушедших на покой старцев. Нынешний председатель Совета Бонсолутаво правит уже третий десяток лет. Однако мы всё равно помогаем Уммахану, а он поддержал повстанцев, и подчиняющиеся ему племена переходят границу Джамхиры.
— Точно так же они съели другие наши бывшие колонии на побережье, — горестно вздохнул артиллерист с блокнотиком, — небось при протекторе не посмели бы!
— Ещё бы! — Штурман не без самодовльства улыбнулся. Реплики товарищей только подтверждали его мысли. — Но мы не о том говорим, друзья. Что здесь делает «Ламотт»?
В кают-кампании повисла зловещая тишина.
— У Джамхиры договор о военной помощи с Союзом, — продолжал штурман. — Со дня на день здесь должен появиться его флот. Если объединённое небесное командование Лиги решило всё же предотвратить вмешательство Союза, то ему следовало бы направить сюда солидную эскадру с кораблями от всех пяти её стран. Возражений нет?
— Всё логично и разумно, — молчавший до того старший помощник капитана затушил толстенную сигару и от напряжения мысли даже слегка подёргал себя за пушистый бакенбард. — Тем не менее к Джалне прибыли мы одни, причём с приказом соблюдать по прибытии полное радиомолчание и вообще отключить связь. Могу сказать, это уже не секрет, что нам указали координаты рандеву с уммаханским флотом. После прихода туда наш командир на катере посетил их флагман, и мы присоединились к уммаханцам. Смысл?
— Перед стартом я слышал, что Союз уже воюет на стороне Джамхиры. — Леопольд столь красноречиво возвёл глаза к потолку, что все поняли: источник информации его родитель. — Можно предположить, что нас в ответ направили на помощь Уммахану…
— Что, одно наше корыто? — удивился старпом. — В каком качестве?
— Напрашивается вывод, что мы тут в качестве наживки! — Очкастая физиономия артиллериста смотрелась истинным воплощением безнадёжной тоски. — Чтобы получить повод к войне после того, как красно-зелёные собьют или хотя бы покалечат. Впрочем, радиомолчание и это не объясняет.
— Сейчас всё узнаем! — со слегка наигранной бодростью сообщил мичман Мерикур, не отходивший во время беседы от иллюминатора. — Вероятный противник по правому борту. И это отнюдь не пингвины, а очень большие киты!
Кастрел тоже подошёл к иллюминатору. Так и есть: дюжина линкоров Союза, не считая мелочи. На секунду внутри похолодело, а по коже пробежади мурашки — показалось, что все их орудия главного калибра направлены на него. Старлей тряхнул головой, отгоняя наваждение, зашёл в туалет и, стыдливо оглянувшись — не идёт ли кто следом? — достал из кармана плоскую фляжку. Глоток крепчайшего рома — именно то, что сейчас ему нужно!
Президент Джамхиры Оджокву Ндумо рванул оконную раму. Кабинет сразу заполнила раньше еле слышная за двойными стёклами канонада. В лицо ударил горячий, пахнущий едким дымом воздух, еле колыхавший жёлто-красно-фиолетовое знамя на флагштоке перед входом. Догорали северные предместья. Встав во главе Джамхиры, Ндумо поклялся, что переселит людей в новые дома, после чего напустит огненных демонов на эти трущобы, чтоб сгорели без следа и памяти. Вот они и горят — вместе с теми жителями, кто не успел убежать.
Страна рассыпалась, как трухлявое дерево. Когда-то в детстве, наступив на огромный старый выворотень, он едва не вывихнул ногу и навсегда запомнил, как выбирался из отвратительного месива. Душу переполнял холодный и липкий страх, а сучки на замшелых стволах вокруг напоминали глаза, мёртво глядевшие в пустоту. Вот и сейчас сидящие за столом министры кажутся гнилыми пнями, а их глаза так же смотрят мимо верховного главнокомандующего. Словно он подорвался на мине, лежит в луже крови с оторванными ногами, и ни у кого не хватает духу сказать, что перед ними уже покойник. Наверняка большинство давно послали гонцов к мятежникам и предадут его, едва получив ответ.
Президент отлепился от оконной рамы и обернулся. Светло-коричневое лицо, характерное для майдига[9], было бесстрастно, глаза прикрыты тяжёлыми веками.
— Адумагву! Что на фронте?
Военный министр грузно поднялся со стула и, на ходу застегивая верхнюю пуговицу мундира, быстро подошёл по толстому ковру к карте на стене. Ткнул в правый верхний угол длинной указкой.
— На 12 часов численность группировки повстанцев и отрядов Уммахана к югу от столицы составляет около сорока тысяч человек, с севера — около ста тысяч, с запада — свыше девяноста тысяч… Большинство необученный сброд, хотя немало и солдат — уммаханцев и наших дезертиров. У нас всего семьдесят тысяч, но пулемётов и артиллерии больше — включая почти все тяжёлые железнодорожные установки. Боеприпасов пока хватает, и этот штурм мы отобьём.
Слово «этот» Адумагву произнёс, как и остальные, но выделять его и не требовалось. Столичный гарнизон тоже наполовину состоял из полицейских и наспех подготовленных ополченцев, и не пополнялся, а к мятежникам подкрепления из Уммахана подходили постоянно. Воины кочевых племён документов сроду не имели, и сколько чернокожих пленных ни предъявляй, ничем не докажешь, что они вчера ходили по ту стороны границы с Джамхирой. И будь даже все её 17 миллионов жителей на стороне властей, против 400 миллионов соседей шансов нет…
— Воздух?
— По-прежнему наш.
Хоть тут отбились! Две ладони[10] дней назад министерство обороны показало журналистам пленных уммаханских лётчиков, командование отреклось от них и больше не решается открыто использовать свою авиацию. Действует только несколько эскадрилий с личным составом из джамхирских предателей и эмигрантов.
— А небо?[11]
— Без изменений.
Какие там, к пустнынным демонам, могут быть изменения? Флагман, крейсер «Король Омбунигве», шесть дней назад перешёл на сторону мятежников. Большинство остальных кораблей не могут подняться из-за неисправностей — где диверсанты поработали, где нерадивые команды сами довели…
— Когда начнут наступление?
— Ждём завтра на рассвете. — Адумагву передвинул указку к грубо намалёванной стрелке на карте. — Ударят с северо-запада, на юге нас защищают свалки, которые я приказал дополнительно заминировать…
Президент оценил мрачную иронию ситуации. Война с хозяевами свалок шла едва ли не с первых дней его правления. Огромные, тянущиеся на километры, цепи мусорных холмов были проклятием столицы. Майдигири разрастался, нищие окраины сливались с помойками и кормились с них. Отсюда на город ползло зловоние воздушное и человеческое — обитатели составляли криминальное дно столицы, и отсюда же регулярно приходили опустошительные эпидемии.
Ещё курсантом-медиком он мечтал очистить клоаку, но успел только на севере и западе. Южные свалки уцелели — и пригодились! Там можно оставить пару батальонов, а остальные силы направить на опасные участки…
Если перебросить хотя бы по дивизии из ближайших провинций, боевики попадают между молотом и наковальней. Если бы…
— Что командующие провинциальными войсками? Когда подойдут?
— Никогда! — зло выдохнул министр обороны и досадливо ударил кулаком по столу. Графин с водой подпрыгнул и жалобно звякнул. Испуганно метнулась к потолку присевшая было на горлышко жирная муха. — Ишачьи выкидыши нас предали!
— А я ведь предупреждал… — подал свой гнусавый голос сидящий за дальним от окна концом стола начальник Службы национальной безопасности Урасодипе.
Вот дятел! Завтра всех могут перерезать, а этому нужно показать себя самым умным! Да, он предупреждал! И ещё много о чём предупреждал! Что не надо ставить над армией полукровку — генералы-джалнуты воспримут это как личное оскорбление. Но безродный Адумагву не просто оказался лучше прочих. Он стоял вне кланов и не тащил за собой ораву родственников-прихлебателей — вороватых, наглых и, что хуже всего, ленивых и бездарных. Вожди кланов и вышедшие из них военачальники обиделись. Поддержав скромного военврача Ндумо как нейтральную фигуру, они рассчитывали на распределение армейских кормушек между всеми и первоначально получили их. Однако затем президент стал продвигать молодых офицеров из захудалых семей, обязанных лично ему. Теперь обиженные изображают, что ведут бои с мятежниками, а мятежники делают вид, что сковывают гарнизоны провинций и не дают выделить ни единого солдата на помощь столице.
— Ваши предупреждения превратили бы армию в бордель, где приходится считаться с предпочтениями каждой шлюхи! — вскипел Адумагву.
— Если хозяйка борделя подбирает девочек, не считаясь с предпочтениями клиентов, она прогорит, — холодно возразил эсэнбэшник. — Вашим подчинённым повстанцы ближе, чем наш кабинет. Три четверти населения Джамхиры — джалнуты, а в правительстве их, кроме меня, всего двое. Остальные майдиги, полукровки и даже белые! В министерстве финансов каждый третий — альрамей! Хорошо, хоть в армии их почти нет!
С дальнего конца кабинета хмыкнули. Кожа благородного оливкового цвета, характерное имя Ариэль Ираклис и ещё более характерная скорбь в красивых чёрных глазах не оставляли сомнений в происхождении командира президентской гвардии, подпиравшего стену у окна. Кто ещё может одним взглядом продемонстрировать сразу два чувства? Гордость за путь в небо, открытый человечеству ещё в каменном веке. И обиду на неблагодарных людишек, отплативших за великий дар завистью и гонениями. Столь пронзительно не взирает даже домашний кошак, когда не понимает: почему двуногие рабы не встают среди ночи, если их пушистый повелитель хочет жрать?
Силовики не обращали внимания на Ираклиса и продолжали браниться, но президент их уже не слушал. Такой перепалкой завершалось каждое совещание. Что бы они все тут ни предпринимали, исход войны решается совсем в другом месте, и он сейчас в руках министра иностранных дел Пхунмилаво.
Секретарь главы дипломатического ведомства Джамхиры доложил о визитёре с таким видом, словно жевал лимон. Надо поговорить с парнем — старательный, аккуратный, но всё, что на уме, то и на лице — непростительная слабость для дипломата! Смотрящий в лицо чужакам, а на языке белых — министр иностранных дел Оньедини Пхунмилаво держался непроницаемо, хотя возмущение подчинённого разделял полностью. Коллективную ноту протеста государств Лиги мирного неба, согласно международному дипломатическому этикету, должен вручать старейший из посланников. Если же её принёс, наоборот, самый молодой — оскорбление налицо.
Именно оно и происходило. Человеку, вошедшему в кабинет, едва перевалило за тридцать, а юбилей он отметил, уже став послом Кандианы в Майдигири. Злые языки шептались, что Натаниэль Оназис получил должность, поскольку родился в одном из богатейших альрамейских кланов. Как, впрочем, и место в министерстве финансов, где энергичный чиновник за считанные годы дорос до замминистра, а потом внезапно ушёл в дипломатию.
Как и многие соплеменники, Натаниэль имел длинный нос и проницательный взор. Сверх того, он был несколько лопоух и отличался постоянно скептическим выражением на худом вытянутом лице. Сегодня, впрочем, скорее задумчивым и даже смущённым. Неудивительно: читай Пхунмилаво тот бред, который сейчас выслушивал, — покраснел бы, несмотря на свою угольно-чёрную кожу.
«…В течение последних десяти дней самолеты Народного Союза с базы Аннабоне наносили удары по территории, контролируемой оппозицией… Кандиана[12], Либерталия[13], Орлеания, Рангстаад[14] и Хинтерланд[15], как гаранты безопасности народа Джамхиры… Немедленного прекращения авианалётов, вывода с территории Джамхиры военнослужащих Народного Союза и начала переговоров с руководством оппозиции…»
Какова наглость! Мало того что вмешиваются во внутреннее дело чужой страны, так ещё и смеют называть себя «гарантами безопасности». Хотя сами и наплевали на неё двенадцать лет назад.
Дав своим колониям на Джалне независимость, страны Лиги пообещали их защищать — и обманули. Уммахан беспрепятственно проглотил едва провозглашённые республики и нацелился на последнюю из них — Джамхиру. Её правительство уже собиралось сдаваться, но среди военных нашлись упёртые сторонники независимости, свергли пораженцев и начали лихорадочно искать выход.
Нашёл его, как ни странно, тогдашний министр здравоохранения Ндумо — предложил призвать на помощь Народный Союз. Связи в союзной столице — Светлоградово — у него имелись. Ректор военно-медицинской академии, которую он заканчивал, как раз получил аналогичный пост в правительстве Союза, а с ним доступ к его лысому вождю Немане Хрноевичу. Ну а тот чрезвычайно вовремя крупно поругался с уммаханским Советом Мудрейших.
Светлоградово и Майдигири подписали соглашение о военной помощи. После того как Ндумо стал президентом, на острове Аннабоне появилась союзная военная база, а если Мудрейшие полезут всерьёз, Союз тотчас пришлёт небесный флот. Поскольку пленные уммаханцы предъявлены журналистам, вторжение можно считать состоявшимся, и официальная просьба о помощи отправлена. Утюжить же позиции боевиков бомбовозы Союза имеют полное право, как совершенно верно указано в ноте, уже десять дней. Однако светлоградовские товарищи настоятельно просили пока не светить своё участие, и меры предосторожности приняты.
— Ответ на совместную ноту посольств государств Лиги мирного неба будет дан в установленный протоколом пятидневный срок. — Предки министра сделали своё состояние, торгуя лечебными снадобьями, и нужные доли возмущения и пренебрежения он отмерил точно, как на аптекарских весах. — Могу сказать сразу: самолёты, взлетавшие с базы в Аннабоне, проданы Джамхире Народным Союзом задолго до начала боёв. Тогда же мы арендовали две взлетных полосы на аэродроме базы. Это подтверждает и фото в ваших газетах. Кто-нибудь видел на крыльях и фюзеляжах этих бомбардировщиков эмблемы Союза — зелёные круги с красными молниями? Никто не видел. Потому что их там нет. Уверен, что в представительствах стран Лиги прекрасно знают истинное положение дел.
Звякнувший колокольчик на двери прервал речь министра. На сей раз явился курьер шифровального отдела. Открыв принесённую им папку, Пхунмилаво сам едва позорно не уподобился несдержанному секретарю и не расплылся в торжествующей ухмылке. Короткая эфирограмма гласила: «Корабли Союза выходят из волчка[16]. Расчётное время прибытия — час пустынного варана. Сегодня». Что ж, вопрос решился сам собой. Даже отвечать подписантам наглой бумажонки не придётся.
Доставленная курьером папка не ускользнула от глаз Оназиса. Внимательный взгляд альрамея скользнул по лицу собеседника, прощупывая каждую складку. Посмотрел на углы губ, поднялся к глазам… С тем же успехом он мог изучать статую основателю Джамхиры королю Огбунигве на центральной площади столицы.
— Пока я добирался сюда, вокруг слышалась стрельба, — озабоченно заметил Натаниэль. — Мои коллеги обеспокоены. Нельзя ли выделить дополнительную охрану для передвижения по городу?
— У нас нет свободных людей, — человеку, далёкому от дипломатии, сожаление в голосе Пхунмилаво могло показаться почти искренним. — Силы безопасности заняты ликвидацией уммаханских диверсантов, половина которых почему-то оснащена оружием, произведённым в странах Лиги. Нынешний вечер ожидается особенно жарким, и потому советую не выходить за пределы посольского квартала. Сейчас там самое безопасное место в Майдигири. Квартал надёжно охраняется и обнесён стеной со знаком покровительства великого Джалны. Специально уммаханцы вряд ли рискнут покуситься на представителей дружественных им держав. Ну а бандиты, желающие поживиться, как правило, темны и суеверны. Свитая в кольцо змея удержит их лучше любых укреплений.
Спина визитёра растворилась в дверном проёме. Министр перевёл дух и позволил себе скупую улыбку. Сегодня мучения президента наконец закончатся. Надо его обрадовать и помочь с текстом выступления в эфире.
— Ари, ты сделал всё?
Скорбный взгляд майора Ираклиса в очередной раз выразил многовековую мудрость древнейшего народа мира. И глубочайшее возмущение одной лишь мыслью, что стоявший в президентском кабинете носитель этой мудрости может не исполнить всё в самом что ни есть наилучшем виде.
— Небесный порт под контролем. Охрану в административном корпусе, у башни навигации и складов с горючим сменили. Полицейских и таможенников перекинули на внешний периметр — на случай, если какая мелкая шайка прорвётся. По пути пришлось пострелять, убито тринадцать чертей, у нас потерь нет. Зато небесный флот опять есть. Контрминоносец «Майдигири» готов к бою. Он назван в честь нашей столицы, но находился в ещё худшем состоянии, чем её водопровод и канализация. Я воззвал к чувству долга ремонтников…
Они что, издеваются? То министр обороны про южные свалки напоминает, то этот про канализацию…
— Неужели всего-то воззвал к чувству?
— Клянусь! — От возмущения майор даже прижал к груди обе ладони. Изящные и небольшие, что не раз вводило в заблуждение тех, кому Ариэль через мгновение сворачивал шею. — Никого не бил и к стенке поставить не обещал! Лишь перезарядил пистолет, пока уговаривал…
Еле сдержав смех, Ндумо кивнул и достал из ящика стола два листа бумаги. Наверху герб Джамхиры: покровители племён пустыни и гор — верблюд и барс стерегут озеро с тремя финиковыми пальмами. Президентские указы печатают только на таких.
— Твоё назначение моим верховным представителем при союзниках. И не говори, что ты майор, а будешь командовать генералами. Кроме тебя, мне рассчитывать не на кого. Остальные либо верны, но нерешительны, либо решительны, но всегда готовы предать.
И ещё… Если меня… Если я не смогу выполнять свои обязанности, передаю тебе право принятия решений.
— Каких? — оторопело выдохнул Ари.
— Любых. Объявлять войну. Заключать мир. Подписывать международные договоры. Ты знаешь мои помыслы и сделаешь, как сделал бы я. И не станешь цепляться за власть, если увидишь человека, который сможет лучше…
Любимый племянник, сын сестры, которую отец, когда пришла нужда в деньгах, продал богатому альрамею. Жениху принадлежали почти все сейнеры, выходившие в океан за уловом из столичной гавани. Брак оказался удачным, дела семьи поправились, да и с наследником повезло, хотя от майдигской матери в его лице нет вообще ничего. Единственный человек в стране, на которого президент, потерявший жену и детей после покушения, может полагаться до конца.
Майор помрачнел.
— Если у вас такие предчувствия, абу[17], мне следует остаться.
— У меня предчувствия, что ты нужнее в порту. Я уже не молод, и моя судьба не важнее судьбы страны. Всё. Это приказ. Возьмёшь батальон…
— Роту, абу. Можете меня разжаловать, но без охраны я вас не брошу.
— Всегда знал, что торговаться с альрамеями — это пытка… — тоскливо вздохнул президент. — Хорошо, роту. Но «скорпионов».
— Договорились. С условием, что вы немедленно ляжете спать. В ближайшие часы ничего страшного не произойдёт.
— Уже ложусь. Теперь можно…
Под бдительным взглядом обернувшегося с порога родственника Ндумо открыл дверь маленькой спальни за кабинетом, но попытка вздремнуть едва не сорвалась. В приёмную уже влетал некто очень странный и даже подозрительный. Длинные, чуть ли не до плеч волосы и неимоверно пёстрая рубашка выдавали завсегдатая богемных вечеринок, где порой до утра клубятся литераторы, артисты и художники. Армейские ботинки, штаны и ремень с пустой кобурой предполагали, что гость ворвался в президентский дворец с поля боя, оставив ствол у внешней охраны. И то, и другое являлось чистейшей правдой.
Корреспондента «Светлоградовского литератора» Радое Нишича прекрасно знали в литературных кафе и кабаках, где он ночами без устали извергал стихи и поглощал коктейли. После чего срывался в неизвестном направлении и появлялся с убойным текстом о захвате пиратского корабля вендским крейсером, кровавом столкновении уммаханских племён в пустынном оазисе или ликвидации очередного очага эпидемии в Джамхире при личном участии главы страны. Даже военные Народного Союза, и те выдирали друг у друга листок столичного союза писателей, а официальный орган минобороны — газету «Партизан» — употребляли в основном в сортирах.
— Совещание закончилось, или там ещё кто-то есть? Мне назначено!
— Радо, имей совесть! Он впервые за двое суток лёг вздремнуть!
— А когда проснётся? Я подожду!
Остановить задыхающегося от рвения журналиста можно либо пристрелив, либо натравив на другую цель. Не желая брать грех на душу, майор предпочёл гуманный вариант.
— И пропустишь самое интересное…
— Что?!
— Пока сказать не могу, но если подумаешь, почему он наконец лёг, и увидишь, как я сейчас отбываю со «скорпионами» в небесный порт…
— Лысый хрен всё же решился?! Я с тобой!
Ари облегчённо вздохнул и, выходя из приёмной, приказал часовым в течение четырёх часов не пускать к президенту вообще никого. Только если боевики прорвутся и придётся срочно бежать.
«Боевая тревога! Всем занять посты!» — проревела внутрикорабельная связь. Курсанты, они же заряжающие башни среднего калибра № 4, кинулись к боевым постам. Уммаханский флот всё же рискнул выйти в небо и двигался встречным курсом.
Теперь, согласно международным правилам ведения войн, эскадры должны вступить в бой, а потом победители высаживают десант. Поверхность планет небесный флот атаковать не может — два века назад летучие корабли из улавливающих атмосферные ветры парусников превратились в пароходы с тяжёлыми бомбами и мощными нарезными пушками. Они могли безнаказанно стереть с лица земли любой город, и несколько даже стёрли в Первую Великую войну. Заключённая после неё Хартия мирного неба запретила удары с кораблей, если они подняты выше, чем на сто метров Лиги, или чуть меньше пятидесяти вендских саженей. Такая стрельба — международное преступление, за которое положен трибунал не только командованию, но и исполнителям.
С высоты ниже сотни метров палите на здоровье, однако тут и ответ можно получить. Прежде всего, от тяжёлой артиллерии фортов и железнодорожных орудий, среди которых есть монстры едва ли не в четверть сажени. Да и авиация с появлением лёгких и мощных бензиновых двигателей бурно развивается. В годы Второй Великой войны первые этажерки еле ковыляли по небу. Сейчас у промышленных держав тысячи аэропланов, и корабль у поверхности для них желанная добыча.
Впрочем, мы-то высаживаемся в дружественной Джамхире, а значит единственное препятствие — вражеские корабли. Интересно, сколько их?
Перехватив горящий взгляд курсанта Гверо, командир башни понимающе подмигнул и жестом пригласил его к стереодальномеру. Выглядела неприятельская эскадра жалко. За последние десятилетия Уммахан создал внушительную военную промышленность, но перевооружение её флота началось совсем недавно. Новые линейные корабли едва заложены, а сейчас против двенадцати линкоров Союза вылетело всего семь, несущих эмблему Уммахана — три чёрных языка пламени в белом круге с чёрной каймой. Все разномастные развалины списаны из флотов Лиги и Союза по истечении срока службы и проданы Совету Мудрейших едва ли не по цене металлолома. Крейсера выглядят не лучше, за исключением «Короля Огбунигве». Угнанный мятежниками корабль президент Ндумо купил у Светлоградово совсем недавно. И сейчас его обтекаемый бескрылый корпус (небесные корабли держатся в воздухе силой экзеприя, им крылья не нужны) как раз соблазнительно парил перед башней № 4.
Войко очень хотелось врезать именно по предателю, но тот внезапно переместился вперёд, а под прицелом орудий оказался корабль, которого командование никак не ждало. Лёгкий крейсер «Ламотт» относился к тому же классу, что и «Огбунигве», и «Заря свободы» мог разнести его одним залпом. Однако на борту нахала гордо красовался голубой круг с жёлтыми шестиконечными звёздами. Лига мирного неба пришла на помощь Уммахану.
— Ну, вот и накаркал… — Услышав о появлении «Ламотта», Велемир говорил неестественно спокойно. — Похоже, мировая война начинается… Готов?
— Конечно! Я уже два раза видел свой первый бой во сне! — Глаза Воислава сияли, и он словно стал выше ростом. — Вражеский корабль, не могу вспомнить, чей — да всё равно! — похож на огромного зверя. Я всаживаю в него снаряд за снарядом, огонь и дым хлещут из пробоин, как кровь. Вокруг взрывы и тоже кровь, возможно, моя, но боли нет — я всемогущ и бессмертен, подобно древним богам![18]
— Член Революционного союза молодёжи[19] верит в древних богов?
— Нет, их придумали люди, но придумали правильно и сами поверили. Твой прадед начинал простым матросом, а когда разгромил хинтерландский конвой на Второй Великой войне, тоже был богом, и мы можем стать такими! И станем!
Слева промелькнула площадь короля Огбунигве, украшенная фонтанами и бронзовй статуей самого монарха с копьём и щитом в могучих руках. Сюда снаряды не долетают, но на площади и пересекающем её проспекте Независимости народу почти нет — мало ли что… Лишь стайки вездесущих мальчишек провожают глазами мчащуюся колонну машин с огромными скорпионами на бортах.
— Езжайте, я догоню! Лейтенант Эгбейеме — за старшего! Овантунго, возьми вездеход № 13–10 и за мной!
Отдав приказ, Ари велел водителю своего бронированного вездехода повернуть к белевшему за стеной деревьев зданию. За ним шла машина сержанта Овантунго. Как и у командира, с экипажем из четырёх человек, включая двух пулемётчиков. Только там тяжёлый пулемёт забарахлил, и пока его ремонтировали, пришлось поставить обычный, калибром 7,5 миллиметра, как у винтовок. Впрочем, для задания, которое предстоит выполнить сержанту, и такой сойдёт.
Маленький караван остановился у входа. Майор пробежал мимо первого этажа, как обычно, заполненного пищащими детьми в сопровождении мамаш, бабушек и тёток. Правда, раньше среди них не мелькали окровавленные повязки. Больниц при Ндумо прибавилось втрое, и эта, детская, пока ещё не стала военным госпиталем. Только осколки выпущенных по городу снарядов не разбирают, кого увечить.
Дверь в кабинет на втором этаже приоткрыта, и в нём заснула за столом, уронив голову на руки, чернокожая красавица в белом халате. Похоже, ночь у неё выдалась нелегкой…
— Куда! Дайте доктору поспать! — Вставшая стеной перед дверью молоденькая, но очень сердитая медсестра явно работала здесь совсем недавно и не понимала, кто перед ней. — В отделении есть ещё два врача!
— Я по личному делу! И совсем ненадолго.
Ариэль прикрыл дверь и зарылся носом в густые волосы доктора. Через минуту, с сожалением оторвавшись от её губ, спросил:
— Ассар здесь?
Женщина кивнула в дальний угол. Их первенец мирно посапывал в коляске. Отец, как обычно в смешанных альрамейских браках, пошел внешностью в избранный народ, а в ребёнке кровь смешалась странным образом: альрамейские черты лица, чёрные джалнутские кудри и кожа кофейного цвета — темнее, чем у альрамеев и майдигов, но светлее, чем у джалнутов…
«Личное дело» стоило майору Ираклису почти всех родственников. Факультеты терапии и педиатрии в медицинском университете Майдигири были созданы по личному указу президента. После эпидемии пустынной лихорадки туда, впервые в истории Джамхиры, да и всей Джалны, смогли поступить женщины.
Семь лет назад даже косившая людей смерть не заставила хозяев допустить врачей на женскую половину, а лекарей-евнухов осталось всего четверо на весь город, они не успевали обойти и самые богатые дома. Страшная жатва помогла Ндумо добиться своего, но с условием: учиться на врачей могли лишь воспитанницы приютов — бедные сироты и подкидыши. Низшие из низших, те, кого не жаль опозорить.
Именно там, на торжественной церемонии выпуска, Ари и заметил Нгару. Заметил — и пропал. Отец пришёл в ярость: младший сын, которому он уже присмотрел в жёны дочь своего делового партнёра — разумеется, тоже альрамея, предпочёл безродную приютскую девчонку! Поняв, что Ариэль все равно сделает по-своему, глава семьи лишил его наследства и запретил переступать порог родного дома. Матери Нгара понравилась, но её голос тут ничего не решал.
Ираклис осторожно, чтобы не разбудить, погладил макушку мальчика и обернулся к жене.
— К вечеру вернусь, поедем домой вместе.
Женщина подняла глаза на мужа с надеждой:
— Мы побеждаем?
— Венды пришли. Теперь всё будет хорошо. Но…
Он замолчал на мгновение.
— Не так хорошо, как ты говоришь? — натянуто улыбнулась она.
— Я же альрамей, а мы всегда надеемся на лучшее, но готовимся к худшему. Так что слушай. Во дворе стоит машина, в ней дежурит сержант Овантунго. Знаешь его?
— Невысокий такой, лысый, со шрамом?
— Да. Оставляю его на всякий случай. Если случится что-то непредвиденное, он вывезёт тебя из города на вендскую базу на Анабоне. И не спорь! Ты — жена человека, за голову которого уммаханцы назначили сто тысяч раялов. Сама говорила, что некоторые бездельники тебя тут не любят, а значит, продадут при первой возможности. Поэтому, когда Овантунго придёт за тобой — встань и иди.
— А твои родители? — спросила Нгара.
Ариэль лишь поморщился и махнул рукой. Конечно, майор предлагал отцу укрыться на вендской базе, однако тот не стал даже разговаривать с сыном. Чего, в самом деле, бояться крупнейшему рыботорговцу Джамхиры, давно и успешно торгующему с Уммаханом? Мать же отказалась ехать без мужа. Но жену и ребёнка он спасёт любой ценой.
— Поняла?
Та кивнула. Ариэль ещё раз поцеловал её и направился к выходу. Сержант боец верный и опытный — умрёт, а семью командира в безопасное место всё равно доставит.
После недавней зачистки мятежники если и не удрали подальше, то не высовывались. Ощетинившиеся стволами бронированные грузовики одним свои видом отбивали охоту связываться, как и укрощающие кузова клешнястые страшилища. Рота не раз за считанные часы пересекала целые провинции, появлялась, где её не ждали, и наносила смертельный удар.
Единственный сюрприз преподнесла неширокая, зато глубокая и бурная речка с заковыристым названием Коммодугу-Йоббе. Река славилась сварливым характером, крутыми порогами и коварными омутами, а сегодня порадовала рухнувшим мостом, у которого встал маленький пулемётный броневичок-разведчик. Засады в чахлых кустиках по обеим сторонам дороги не просматривалось, рощица справа располагалась далеко. Зато груды камней на заброшенном карьере слева доверия не внушали, и справедливо не внушали, потому что именно оттуда и прилетело. К счастью, миномёт, а не пушка, да ещё и плохо пристрелянный. Мина рванула с недолётом.
«Скорпионы» не раз отрабатывали такое на учениях — не сплоховали и сейчас. Не заглушившие моторов машины сошли с дороги — чётные налево, нечётные направо, и разъехались в разные стороны. Два передних грузовика вместе с пушечным бронеавтомобилем «Скарабей» подъехали поближе, и солдаты посыпались с бортов, тут же прячась в рытвинах или укрываясь кто за камнями, кто за корпусом «Скарабея». Сзади торопился такой же замыкающий броневик, и шквал малокалиберных снарядов с башен обрушился на каменные завалы. Под прикрытием их огня к карьеру спешили «скорпионы». Четыре штурмовые группы с пулемётами шли двумя волнами. Первая и третья бегут, согнувшись, по высоченной выгоревшей траве, вторая и четвёртая бьют очередями по всему, что шевелится, не давая поднять голову. Потом рывок второй и четвёртой, а первая и третья прикрывают. Азбука боя, прописи, можно сказать… А это ещё что?!
Глянув на вновь поднявшуюсю третью группу, Ираклис свирепо выругался. Среди уже вплотную приблизившихся к карьеру бойцов мелькнула пёстрая рубашка. И тут же рядом грохнуло — ну как в такого попугая да гранату не кинуть? Упал! Насмерть или только задело? Нет, вскочил, побежал дальше…
Из трёх десятков боевиков уцелело только двое раненых, которые ничего не знали. Майор велел их добить и подошёл к сияющему от восторга журналисту.
— Я давно говорил тебе, что ты придурок? — меланхолично заметил Ариэль. — Если уж полез, так хоть переодеться бы мог…
— Когда? — Стереть с лица Радо переполненную восторгом улыбку можно было разве что прикладом. — Мы же прямо из дворца сюда рванули, а куртку я в гостинице оставил — вон жарища какая! Или мне с кого-то из парней одежду снимать? Ты уверен, что они бы это правильно поняли?! Да и не случится со мной ничего — сам обещал!
Когда они выбрались из предыдущей переделки, Ари и вправду подарил другу семейный талисман — маленького серебряного скорпиона на цепочке. Но не объяснять же, что его наговаривали хранить хозяина только от мечей, стрел и копий, потому что пуль и гранат тогда ещё не придумали!
— Спорящий с упрямым ишаком сам ему и уподобляется, — обречённо махнул рукой майор и, решив обрести утешение в инженерных работах, подошёл к мосту. Неприязненно оглядел дыру на месте центрального пролёта. Молча указал сержанту на повреждение, и тот рысью двинулся ко второму с конца грузовику. В отличие от прочих, за ним тащился длинный прицеп.
— Он знал, что мост взорван? — удивлённо спросил молодой гвардеец, глядя, как сапёры деловито тащат к пролому длинные дощатые щиты.
— Нет, конечно! — ухмыльнулся его бывалый товарищ. — Но был готов, что взорвут. Командир ко всему готов. В ихнем народе все такие… запасливые.
Вездесущий Нишич записал диалог в блокнот и двинулся к опасно склонившемуся над рекой дереву. Фото ремонта моста обещало выйти замечательным. Ираклис вздохнул и подозвал одного из сапёров. Не переставая следить за работой бойцов, полюбовался, как поэта и воина обвязывают верёвкой на случай, если всё же сверзится. Заметив сразу за мостом наспех зарытую яму, приказал проверить и с удовольствием узрел фугас…
На этом дорожные приключения закончились, и когда колонна въезжала в порт, Ариэль самодовольно думал, что и вправду всё предусмотрел. А потом вошёл в зал ожидания и увидел окаменевшие лица людей, сгрудившихся у чёрного рупора точки эфирного радио. Микроволчки, возникающие в заполняющем атмосферу эфире под воздействием радиоволн, распространялись с той же сверхсветовой скоростью, что и их огромные собратья, несущие корабли. И точно так же распадались, передавая последние слова президента Ндумо.
— …Я проиграл, потому что был плохим политиком, но моя совесть чиста. Все десять лет я старался сделать вашу жизнь хоть немного легче. Шахты вернулись государству, в них уже не работают дети, и доходы идут на помощь малоимущим…
«Ты восстановил против себя их бывших владельцев, а получающие подачки редко бывают благодарны, — мысленно продолжил племянник. И дополнил сам себя: — Если им постоянно не промывать мозги, внушая любовь к благодетелю».
— Женщинам даны равные права с мужчинами, а девушек никто не может продать мужу без их согласия…
«И на тебя обозлились те, кто лишился возможности бить жён и торговать дочерьми, как моей матерью…»
— Моя смерть ничего не даст врагам. Товарищи из Народного Союза пришли на помощь Джамхире. Мы всё равно победим…
Взрыв гранаты. Грохот упавшей двери. Несколько секунд невнятного шума, злобный визг: «Добить?!» Вопли: «Пусть подыхает медленно!» — «Выкинуть из окна!» — «На кол!» И уверенный голос с лёгким иностранным акцентом: «Мы что, дикари? Добей!» Выстрелы. Тишина. Наверное, одна из пуль попала в микрофон.
Люди, собравшиеся в зале, смотрели на «скорпионов», те — на своего командира.
— Приказ президента не отменён, — хриплым, чужим голосом сказал Ариэль. — Задача прежняя: встречаем вендов и вместе с ними давим мятежников.
— Ндумо уже нет! Бегите, дураки! — визгливо заорал толстяк в мундире таможенника и упал с простреленной головой. Паника сдохла, не успев родиться, гвардейцы мгновенно разошлись на посты, а остальные словно испарились. Майор аккуратно дозарядил магазин и поднялся в центральную диспетчерскую. Ясно видные в огромное окно транспорты разворачивались над посадочным полем. Ари молча отодвинул дежурного диспетчера и склонился к микрофону.
— Я, майор Ариэль Ираклис, согласно приказу президента, являюсь его полномочным преемником. Мы готовы встретить наших вендских братьев. К высадке всё подготовлено.
— Ждём приказа!
Выплюнув столь малообнадёживающие слова, динамик громкой связи снова заглох. Венды ждали на своих кораблях, джамхирийцы — в порту. Время ползло: час, два, три… Наконец аппаратура ожила:
— Командование эскадры Народного Союза извещает правительственную делегацию Джамхиры, что новая администрация республики объявила о разрыве договора о взаимной помощи между Джамхирой и Народным Союзом, — сообщил усталый и скучный голос. — Члены правительственной делегации и все граждане Джамхиры, находящиеся на территории порта, могут эвакуироваться на транспортных судах Народного Союза, которые приземлятся в течение часа. Прочие граждане Джамхиры, желающие покинуть страну, будут вывезены новой администрацией на остров Аннобоне и эвакуированы оттуда. Конец связи.
— Стойте! — заорал в микрофон Ариэль — Теперь президент — я! Мои полномочия могут подтвердить все члены правительства, которые вас встречают! Кого вы хотите слышать?!
— Я знаю их командующего, — пожилой генерал подошёл к пульту и уселся в освобождённое майором скрипучее кресло.
— Заместитель министра обороны Бобонгида Тумжи вызывает адмирала Келечича… Здравствуй, Момир. Да, я здесь и подтверждаю полномочия майора Ираклиса. Момир, что происходит? Вы же не могли признать их за три часа и разорвать договор. Это противоречит…
Генерал оборвал фразу на полуслове, выслушал ответ, пробормотал: «Всё кончено», — еле поднялся и, шатаясь, вышел. Ариэль его не останавливал, он тоже слышал Келечича и понял: всё действительно кончено. Приказ из Светлоградово, которого ждали, поступил. Джамхиры больше нет, указ, назначающий его наследником президента, для всего мира не стоит бумаги, на которой напечатан. Для всего мира, но не для него.
Воислава не раз лупили старшие мальчишки. Он ломал ногу, прыгая на спор в реку с высокого обрыва. Чуть не потерял глаз, взрывая древний артиллерийский снаряд. При поступлении в училище экзаменатор выгнал наглого сопляка, который знал историю лучше преподавателя, и тут уже пришлось вмешаться адмиралу Доневичу. Но друживший с ним почти десять лет Велемир ни разу не видел его слёз. Зато теперь без пяти минут лейтенант — отличники сразу получают это звание, минуя мичманское — рыдал от бессильной злости самым постыдным образом. Мечта всей жизни — Небесный флот рухнул в грязь, красно-зелёное знамя Союза покрыто позором, а мир оказался переполнен предательством и подлостью.
Три часа мучительного ожидания, отбой тревоги и путаная речь эскадренного политического воспитателя. После неё Воислав и разревелся. Ситуацию слегка выправил Велемир, который ещё в училище отличался талантами по части нелегальной добычи спиртного. Запасливый кореш, которого и самого трясло от бессильной злобы, появился с бутылкой можжевеловки, влил в него стакан, и вскоре напились оба. Как и многие на всех опозоренных кораблях.
Осознал себя Войко, сидя на полу и опираясь о стену тупичка возле машинного отделения. Рядом примостился кто-то ещё. С усилием сфокусировав расплывшийся взгляд, курсант узрел давешнего шахтёра. Тот продолжал какой-то, явно не минуту назад начатый рассказ:
— …А он мне говорит: вы, Рудый, не понимаете политики правительства насчёт братства народов. А я ему: братья у меня есть — я за них любого порву, а гнида черножопая мне не брат. А он мне: это статья за разж… ик… игание… этой… межнациональной ненависти. А я ему: да хоть сажайте, мне плевать, и в тюрьме люди живут.
— Погоди… Рудый — это кто?
Матрос повернулся к нему, пахнуло чем-то куда забористее можжевеловки.
— Так это я — Рудый. Драгомир Рудый, старший матрос, третий год службы, дембель осенью.
— Воислав Гверо, курсант Высшего небесного училища, четвёртый курс, выпуск через месяц… — Какого хрена он, вопреки уставу, прикладывает руку к голове без фуражки, да ещё валяясь возле стенки рядом с младшим по званию? — Это вчера… А сегодня чёрт знает кто… Наверное, предатель, подлец и пьяная скотина…
— С чего? Это же не ты драпать приказал… А выпить с горя — нормально!
— Сам-то как полагаешь: братья они нам или нет? Стоило из-за них рисковать большой войной? Ведь если сложить все эскадры Лиги и Уммахана — у них по три корабля на каждые наши два выходит.
— Чем такая родня, лучше сиротой быть, но сейчас не в том дело, курсант… Я же тебе говорил, с чего тогда началось… Пошли мы как-то на танцульки в выходной. И сцепились с одним черножопым из-за Неды, моей девчонки. Она щас на канатной фабрике работает, а тогда училище заканчивала. Ну, он к ней и пристал…
— Слушай, а почему черножопый, а не чернорожий?
— Дык, когда со смены выходишь, рожи у всех чёрные, не разберёшь, кто какой масти, — с охотой разъяснил нижний чин. — По всему видно, грубое слово он употреблял часто и смачно. — А в душевой, без штанов, всё видно. Так вот, вышли на улицу, я своих кликнул, он своих: нас семеро, их вдвое больше, и половина с ножами. А мне ещё отец говорил: «Если без драки никак, бей первым!» Одному я бутылку о тыкву разбил, другого ключом разводным приложили, ещё один на собственное перо напоролся… три раза… В общем, когда менты прибежали, половина лежала, половина драпала.
— И что вам за такое было? — Войко слегка позавидовал. Он-то последний раз дрался в туалете училища, с этим уродом из параллельной группы, из-за… Уже и забыл, из-за чего!
— Штрафанули каждого да премию сняли. Начальник отделения милиции нормальный мужик оказался, его вскоре убрали. Ну, мозги промывали на собраниях — мол, драка не метод, любой конфликт можно решить словом… Дорешались они, словом, что девкам даже днём по улице пройти страшно! Зато после нашего решалова черножопые сидели тихо, как мыши, ходили по стеночке. Так вот я и говорю: в драке прав не тот, за кем закон, а тот, у кого яйца крепче…
Ну, поднимаемся, что ли? Э, братан, тебя же ноги не держат! Давай-ка, пошли помаленьку, где там твоя каюта? Да не парься — уроешь ещё всех гадов, а я прочту про тебя в газете. И буду внукам рассказывать, как самого крутого адмирала Вендии, ужратого в хлам, до койки тащил!
— Разрешите, суар капитан?
Деликатно постучавшись и получив позволение войти, старший лейтенант Кастрел лихо отдал честь.
— Слушаю вас.
Несмотря на блестящую и бескровную победу — флот Народного Союза бесславно ушёл, — командир «Ла Мотта» не выглядел победителем. Наоборот, смотрел он как-то затравленно и уже в который раз протирал дрожащими руками круглые очки. На старшего лейтенанта капитан II ранга Кернон Дебёф взирал с неприязнью. Тот строго соблюдал субординацию и порой держался даже несколько подобострастно, но в безукоризненно вежливых фразах постоянно чувствовалось высокомерное презрение. Кастрел словно давал понять: ему адмиральских эполет не избежать, а ты уйдёшь на пенсию в лучшем случае кап-разом. Да и хорош собой лейтенант, чего уж тут скрывать. Смотришь и вспоминаешь, что у тебя самого китель топорщится на растущем чреве, и голос, когда разносишь подчинённых, срывается на некрасивый фальцет.
— Насколько я понял, наша миссия выполнена, и, если ничего не случится, крейсер уйдет в волчок на Орлеанию, который откроется здесь, через семнадцать часов?
…И девицы тебе сами на шею вешаются, такому красивому и богатому. Небось не улыбался бы, зная, что дома трое спиногрызов и ржавая пила, которой вечно денег не хватает.
— Ну, допустим! — сердито буркнул Дебёф. — И что?
— От места открытия волчка не более часа лёту на катере до Огдомошо. Командующий войсками Уммахана там — старый друг моего отца, и незадолго до нашего вылета писал, что подготовил для него небольшой подарок. Если вы не против… Готов попутно выполнить любое ваше поручение.
Вот ведь наглец! Однако ссора с твоим папашей мне точно не нужна, особенно сейчас. Главное, чтобы тебя там не подстрелили ненароком, хотя, кажется, некому. Если сторонники Ндумо ещё остались, то их добивают на земле.
— Хорошо, летите. Но ни во что не ввязывайтесь!
Издав указ об установке громкоговорителей на фонарных столбах городов Джамхиры, президент Ндумо меньше всего думал о семье племянника. Ставил для того, чтобы малограмотные люди могли вовремя услышать обращения властей. Теперь из рупоров раздались вопли о свержении тирана, и сержант Овантунго понял: жену и сына командира надо вытаскивать. Немедленно.
Патроны стоило поберечь на крайний случай, и потому сержант оставил автомат в машине, а пистолет в кобуре. И всё же он чуть не опоздал — забыл, что нужный кабинет на втором этаже, добежал до третьего. Промчался мимо десятка кабинетов, сваленных в кучу парусиновых носилок и туалета, украшенного двумя плакатами. На мужской двери с лозунгом «Выйдя из уборной, руки мойте сразу. Тем, кто чистоплотен — не страшна зараза!» На входе для женщин (большинство их до сих пор читать не умеют) с картинкой: весёлый кусок мыла пинком сбрасывает с ладони гадкого волосатого микроба.
Хлопнул себя по лбу, скатился по лестнице вниз. Обогнал санитара, который поддерживал кого-то перебинтованного и опирающегося на костыль. И услышал женский крик.
— Она там! — Чернокожая старуха-уборщица услужливо распахнула дверь. — Удрать хотела со своим змеёнышем, но мы, слава Джалне, успели!
Овантунго молча зашвырнул старуху вовнутрь, одновременно вытягивая из ножен кинжал. Стол перевернут, пузатый джалнут в белом халате и такая же толстая чёрная тётка придавили Нгару своими тушами к полу, но та продолжала отбиваться. Вырвала руку, вцепилась ногтями толстяку в глаза…
— А-а-а! Сука-а-а! — завизжал мужик, замахиваясь кулаком. — Убью… Хр-р-р…
Фонтан крови из перерезанного горла едва успел хлестнуть в стену, а жирная джалнутка уже свалилась рядом с приятелем. Затем сержант раздавил тяжёлым ботинком горло стонущей на полу бабки — ещё на помощь позовёт, тварь, — и помог подняться Нгаре.
— Бери мальца — и уходим! — бросил он еле дышащей женщине. — Все вопросы потом! Быстро!
Через час соседка Нгары, у которой доктор спасла умирающего сына, привела в больницу отряд уммаханцев. Обнаружив пропажу добычи, боевики обозлились. Пристрелили незадачливую доносчицу. Изнасиловали медсестёр — девчонку, не пускавшую Ари к жене, употребив, задушили — кусаться вздумала, сучка! Разгромили кабинет сбежавшего с деньгами главврача. И ещё выкинули забинтованного мужичка с костылём из окна. Хотя тот и клялся, что никакой он не раненый солдат, а всего лишь накрытый шальным снарядом лавочник. Бедолага не врал, однако его лавка располагалась где-то на северной окраине. Не тащиться же проверять в такую даль!
Работавшие на холостом ходу моторы разогнали ток, наполненные экзеприем баллоны нагрелись, и миниатюрная копия крейсера — только без орудийных башен и дымовых труб — медленно оторвалась от днища ангара. Кастрел махнул механику, тот нажал кнопку подъёма ворот и юркнул в дверь, спасаясь от пронизывающего холода за бортом. Пилот — тот самый розовощёкий мичман Мерикур, который обнаружил эскадру Союза, — перевёл пусковой рычаг в рабочее положение. Судёнышко выскочило наружу, пронеслось над кормой крейсера и, заложив лихой вираж, начало снижение.
Отпрашиваясь у командира, Лео не солгал, но и не сказал всей правды. Внизу адмирала, точнее, его супругу, действительно ожидали подарки. Прекрасное старинное золотое колье, не менее роскошные серьги и ещё набор маленьких глиняных флакончиков благоухающих снадобий, с которыми не могут сравниться самые изысканные духи орлеанских парфюмеров. Однако самого старшего лейтенанта терзал охотничий азарт.
Неожиданно оказаться на войне и не пострелять? Это недостойно небесного офицера, род которого уже добрую дюжину поколений сражается с хинтерландцами, вендами, уммаханцами и пиратами всех мастей! Палить в ползающих по дорогам беженцев неспортивно — дичь должна быть, лучше всего, летучей или хотя бы быстроходной и вооружённой. Наверняка в Джамхире такая ещё осталась, и начальству не обязательно знать, что катер полетит к Огдомошо не напрямую, а через Майдигири.
— Высота восемьсот, скорость двести пятьдесят![20] — проорал в ухо Мерикур.
— Снижайся до двухсот!
Кастрел внимательно всмотрелся в расстилающийся по курсу пейзаж. Вытянутый вдоль побережья город напоминал развороченный муравейник. На севере и в центре половина кварталов горела. Несколько пушек палили по южному концу, где последние верные президенту солдаты ещё отбивались, желая продать свою жизнь подороже. Туда же, к порту, катились машины и автобусы — сторонники Ндумо пытались улизнуть на остров Аннабоне, с которого как раз поднимался грузный транспорт Народного Союза с беженцами на борту. Второй пока оставался на месте.
Между островом и гаванью хаотично метались катера, рыболовные судёнышки и даже парусные лодки. Среди них рвались снаряды, вздымая фонтаны воды. В одно попали, и оно начало опрокидываться. Другое пылало с носа до кормы, но упорно шло к спасительному берегу.
Курсовые пулемёты катера были готовы к стрельбе, но достойной мишени не наблюдалось. Атаковать южные кварталы смысла не имело. Джамхирцы засели в домах — их пулей не возьмёшь, нужны бомбы, которых на катере не было.
Раздосадованный Леопольд уже хотел повернуть к границе, но… Вот оно! Вынырнувший из кривого переулка автомобиль проскочил к набережной и помчался к порту, за ним устремились три других. Старший лейтенант вгляделся в прицел: точно, армейский вездеход с развевающимся над капотом флажком и пулемётом в кузове! И кажется, неплохими стрелками — один из преследователей нарвался на очередь, загорелся и опрокинулся. Возблагодарив судьбу, подарившую ему подходящую для охоты цель, потомственный небесный воин приказал пилоту снизиться ещё больше и начал ловить беглецов в перекрестье прицела.
Поглощая патроны размером с упитанную сосиску, затрещала спаренная 13-миллиметровая установка. Шквал пуль вспорол землю перед беглецами. Автомобиль резко затормозил, повернулся почти на месте, юркнул в сторону и помчался к причалам уже не по берегу, а параллельной улицей.
Каков хитрюга — решил потрепыхаться напоследок! Только дальше-то дома заканчиваются, и я тебя всё равно достану. Чего? Отстреливаешься? Из пукалки винтовочного калибра, что в кузове за кабиной? Ну, попробуй, попади! Второй заход — опять мимо: водила внезапно прибавил скорость, и пули прошли за вездеходом. В третий раз тебя ничего не спасёт — есть! Очередь прошила автомобиль наискосок, он вильнул и врезался в столб. Вторая случайно пришлась по одному из оставшихся преследователю и завершилась взрывом. Кто остался жив, я не виноват!
— Командир! — стрелок с задней пулемётной башенки завопил так, что на мгновение перекрыл грохот моторов. — Бомбардировщики на восемь часов! Над нами!
Кастрел поднял голову. Шестёрка двухмоторных крылатых машин шла на высоте около полутора километров с юго-запада. Капитан вспомнил: Народный Союз продал Джамхире партию таких самолётов, и, похоже, именно они возвращались с бомбёжки повстанцев. Не зная, что те уже самые что ни на есть законные формирования нового правительства. Какие там у них данные? Максимальная скорость 320 километров, обычные пулемёты, как и на подстреленной минуту назад джамхирской тачке. Годится!
Машина взревела и начала набирать высоту, задний стрелок снова заорал. Со стороны моря на перехват шли три тупоносых истребителя с зелёными кругами с красной молнией на борту. Венды! И вооружены посерьёзнее, чем орлеанский катер, — кроме пулемётов, на каждом скорострельная пушка калибром 20 миллиметров. Правда, брони нет, но рисковать всё равно не стоит.
Истребители не стали преследовать улизнувший катер и, сопроводив бомбардировщики на Аннабоне, приземлились вслед за ними. Вскоре доклад командира авиазвена очутился на столе у начальника базы, который немедленно поставил в известность посла Народного Союза в Джамхире.
Тем временем орлеанцам представился ещё один шанс вступить в бой, но они опять им не воспользовались. Хотя стремительно снижающийся над городом корабль нёс на борту жёлто-красно-фиолетовую эмблему Джамхиры, он мог прихлопнуть Кастрела, словно надоедливого комара. Решив, что все положенные подвиги совершены, старлей отвернул с курса контрминоносца «Майдигири» и ушёл к уммаханской границе.
Сам «Майдигири» тем временем долетел до центральной площади столицы. Строго соблюдая Хартию мирного неба (если придётся спасаться за рубежом, нарушителя выдадут точно, а так шанс есть — особенно в Либерталии), спустился на положенные сто метров и обрушил шквал снарядов на президентский дворец. Корабль куда меньше могучих линкоров, которых он должен защищать от атак вражеских миноносцев, но его артиллерия достаточно сильна. И для того, чтобы разнести в хлам дворец, мощи пушек хватает с лихвой! Не успев толком разделить министерские портфели, новые правители республики нашли свой конец под развалинами.
Майдиги верили: если не отмстить за убитого родича, в загробном мире он обречён скитаться по бесплодной пустыне. Зато месть открывает павшему путь в шатры, где достойные обретают вечную молодость, пируют с богами, сражаются между собой и возлегают с неописуемыми красавицами. Чем больше виновных падёт от руки мстителей, тем почётнее и ближе к небожителям окажется место отомщённого.
…Вылетев из кабины, Овантунго с трудом поднял голову. Мальчик был по-прежнему на руках, без сознания, но вроде целый. Когда по ним начали стрелять, водитель помчался зигзагами, и Нгару стало швырять по сиденью, он забрал у неё ребёнка, чтобы женщина могла уцепиться за ручку двери. Надо помочь остальным, но как, если тело при малейшей попытке пошевелиться словно протыкает раскалённым железом?
Рядом взвизгнули тормоза, и почти вплотную к перевернутой машине остановился небольшой грузовик с солдатами.
— Что случилось? — спросил выскочивший из машины командир, такой же сержант, только армейской пехоты.
— Помогите! — прохрипел Овантунго. — Там, в машине…
Двое бойцов кинулись к перевёрнутому вездеходу, заглянули внутрь.
— Некому там помогать, друг…
Гвардейца, который так и не выпустил из рук сына командира, положили в кузов. На вендский транспорт его грузили уже без сознания. Там «скорпион» и умер.
— Голова насквозь, ребра всмятку, — сказал вендский офицер доставившим сержанта пехотинцам. — Наш лазарет всё же не клинический госпиталь, хотя не уверен, что и там бы его откачали. Малыш его?
— Его! — подтвердил кто-то из солдат. — Он перед тем, как отрубиться, всё спрашивал: как, мол, Ассар?
Офицер внёс услышанное в рапорт, добавил туда же фамилию из солдатской книжки мертвеца, и определённый сперва в ясли, а затем в один из детских домов Народного Союза, мальчик поселился там под именем Ассара Овантунго.
Сокрушив президентский дворец, майор Ираклис не собирался останавливаться. Залетев на уммаханскую территорию, он с удовольствием и опять-таки с тщательнейшим соблюдением Хартии мирного неба ударил главным калибром по небесному порту Огдомошо. Порт прикрывали тяжёлые зенитные батареи, и Ари сильно рисковал, но его спасла наглость. Уммаханцы не сомневались, что после расстрела дворца чокнутая лоханка удерёт к ближайшим волчкам, и отправились перехватывать его там. Вместо этого «Майдигири», слегка попетляв в облаках, выскочил из них над отрогами гор и на бреющем полёте выплыл к Огдомошо. Первые снаряды бортовых башен разорвались среди бочек с нефтью, и гонимые ветром клубы раскалённого дыма залили позиции зениток. Вслед за ними туда же врезались очереди из малокалиберных скорострелок. Тем временем носовые орудия били по стоящим на земле транспортникам.
Хотя палила только часть пушек, для расправы с застигнутым врасплох врагом их огня хватило. Серьёзный бой не выдержать — на борту, кроме «скорпионов», едва треть экипажа и охранявшего небесный порт гвардейского батальона. Прочие, узнав о смене власти, предпочли уйти. Рано или поздно уммаханцы обнаружат список команды и вырежут все семьи. Остались те, у кого близкие уже погибли либо заранее ушли на Аннабоне и сейчас вывозятся вендами. И ещё одиночки-авантюристы и некоторые выходцы из кочевых племён — у их жён и детей в пустыне паспортов сроду не водилось.
«Майдигири» поднимался над пылающим дымным полем. Ари смеялся: дядя будет доволен — такой погребальный костёр достоин самого короля Огбунигве! Боги майдигов тоже радуются и шлют новые жертвы. С соседнего аэродрома летят два стареньких истребителя. Одну жалкую букашку сметает с неба огненный шквал, второй прорвался и ударился в пустую кормовую башню, перекосив одно из орудий. Окажись столь же отважный воин за штурвалом снижающегося транспортника — мог бы пойти на таран и убить всех, но этот пытается сбежать, суетливо разворачивается и подставляет под носовые жерла контрминоносца корму с винтами.
Порозовевший на закате диск Отца осветил уходящий к горам «Майдигири», и корабль казался залитым кровью. «Скорпионы» и все свободные от вахты разошлись по кубрикам отдыхать. В рубке, кроме пилотов и навигаторов, остались двое — Ари и командир разведчиков, лейтенант Эгбейеме. Ближайший волчок откроется через три часа, и там их уже ждут корабли уммаханцев. Не страшно: патрули у всех волчков не будут держаться вечно, но куда податься? Лига на стороне Уммахана, предатели из Союза, отрёкшиеся от Ндумо, могут выдать… Ладно, пока пересидим, а там решим. Кстати, за бортом уже мало что видно, а убежище-то в горах, как бы не врезаться. Корабль длиной без малого в сотню метров не подходит для петляния между скал.
Пилот поднял контрминоносец выше и завис перед входом в ущелье. Ари был слишком осторожен, чтобы прямо так двинуть в заветную долину. Судя по быстроте захвата столицы, предатели находились на самом верху, и на секретной базе могла ждать засада. Следовало осмотреться.
Катер с разведгруппой на борту почти бесшумно выскользнул из ангара и, освещая дорогу прожектором, полетел по ущелью. У поворота он сел, и дальше разведчики Эгбейеме пошли пешком.
Чутьё не подвело: на склоне горы, в десяти минутах ходьбы от места укрытия, обнаружились три костра. Чуть в стороне, беззащитно выставив винты, лежал катер, а из-за скалы виднелся другой, еле различимый во тьме. Между ними и кострами суетились люди. Почти наверняка либо повстанцы, либо просто бандиты. И тем и другим делать тут совершенно нечего, но подойдём поближе…
Устроились в гряде камней на склоне — оттуда поляна просматривалась, как на ладони. Ближайший катер, который грабят, вроде цел. Значит, не сбили, а сел сам. Интересно, что ему тут надо? Рядом неподвижно лежали несколько тёмных фигурок, другие деловито потрошили добычу. Удивительно, сколько полезных вещей может вместить в себя столь невеликое судёнышко. Вот свет костра упал на троих. Один в военной форме, другие одеты как попало, и все чернокожие. Что ж, каждый убитый враг обеспечивал президенту и другим погибшим лучшее место на пиру богов.
Растяп часовых Эгбейеме зарезал лично. Один как раз удачно отлучился по нужде, второй курил какую-то травку и не услышал бы под своим ухом даже слона. Остальные прожили немногим дольше. Взять в ножи пару десятков таких для неслышно подкравшихся «скорпионов» проще, чем глупую курицу. Враги умерли, не сделав ни единого выстрела и даже не успев понять, что происходит. Лейтенант добил последнего раненого, выпрямился и усмехнулся — в свете костра его оскал смотрелся особенно зловеще. Впрочем, и при свете дня длинный тощий Эгбейеме с физиономией, похожей на обтянутый кожей череп, выглядел истинным выходцем с того света.
— Всем, кто погиб и погибнет!
Он не мог назвать имён. Если кто-то из родных и друзей уцелел, упоминать его в числе мёртвых — дурная примета. Мысли прервал негромкий стон от дальнего костра. Там обнаружился связанный пожилой мужчина в хорошем костюме. Разведчик присел на корточки, разглядывая худое загорелое лицо. Перерезал ножом верёвки, протянул флягу с водой. Пленник благодарно кивнул и тут же начал растирать запястья, на которых уже проступили красно-синие полосы. Внимательно оглядел своих то ли спасителей, то ли убийц, но не сказал ни слова. Крепкий дедок.
Лейтенант присел на корточки, при свете костра раскрыл найденный в кармане старика паспорт.
— Арман Аваланд, гражданин Орлеании… И как мне с тобой говорить, если я вашего языка не знаю?
— Я знаю ваш, — неожиданно ответил незнакомец на его рассуждения вслух.
— Из посольства, что ли?
— Нет, коммерсант.
— Чем торгуешь, коммерсант? И как здесь очутился?
— Лекарствами. У меня лаборатория в Оквантунде, проверял там работу. Потом решил тут поохотиться. Когда началось, хотел улететь, но двигатель оказался испорчен, а проводник, которого я нанял, исчез. Пока починили, пришли эти, убили моих людей и весь экипаж…
— А тебя оставили, чтобы выкуп потребовать…
Продавец лекарств внимательно оглядел лейтенанта.
— Я вижу, что вы не бандиты, а солдаты. Помогите мне вернуться в Майдигири. Готов заплатить.
В столицу? Он что, ничего не знает? Впрочем, решать майору.
— Мы уходим, — сухо сказал командир разведчиков, поднимаясь. — Посмотри свои вещи в той куче. У тебя десять минут.
Аваланд уложился в три минуты. Пока бойцы грузили в катер всё ценное и тела его людей, он разыскал небольшой саквояж и сел рядом с Эгбейеме. Тот почувствовал, что торговец преподнесёт ещё не один сюрприз, и не ошибся. Едва услышав его фамилию, майор потребовал нежданного гостя к себе, и они уединились. Ариэль неоднократно видел, как господин Арман проходил в кабинет президента, и знал, что цены за свои препараты он заламывает не запредельные, справедливо планируя компенсировать их объёмом поставок.
— Ндумо был истинным подвижником! — расстроенно склонил голову орлеанец. — За годы он сделал для Джамхиры столько, сколько иные не делали за века! Одно снижение детской смертности втрое чего стоит! Тень и вода его душе!
— Тень и вода! — повторил Ари, оценив такт собеседника. Любой уроженец планет Лиги сказал бы «мир и покой», но этот почтил память потомка вождей майдигов, как подобает в их народе.
— Вы начальник охраны и племянник президента, — продолжил Аваланд. — И насколько я понимаю, хотите уйти с планеты?
— Пока не получится, — хмыкнул Ариэль. — Мы, кажется, уничтожили новое правительство Джамхиры и немножко пошумели в Уммахане. В ближайшие дни нас будут ждать у всех волчков. Можем отвезти вас на катере к побережью, возле военной базы — так больше шансов остаться в живых. Или оставайтесь пока с нами, если возникнут вопросы, потом расскажете, что были в плену. Нам-то уже всё равно — каждый на несколько смертных казней дел натворил.
Аваланд улыбнулся в ответ.
— Мне нравится такой подход к жизни. Я дружил с Оджокву и обязан вам. В небесном порту Майдигири, в ангаре посольства Орлеании, стоит моя яхта. Катер, на котором меня привезли, без опознавательных знаков — отвезите меня на нём в столицу и потом улетите со мной. Путь из Майдигири к волчку на Либерталию проходит как раз над этими горами, и когда я подберу вас, никто ничего не заподозрит.
Ари нахмурился и задумался. Каким образом вежливо спросить столь почтенного господина: не пришлёт ли он сюда тысячу головорезов?
— Думаете: не обману ли? — опередил коммерсант, легко поняв мысли майора по выражению его лица. — Давайте так: переоденьте парочку своих людей в гражданское. Пусть сопровождают меня под видом уцелевших охранников и стреляют, если почувствуют подвох. Но поверьте — мне это совершенно невыгодно! И… ваши бойцы носят на форме эмблему со скорпионом. Так прозвали моего деда за точность финансовых расчётов и безжалостность расправ с конкурентами. Он не обиделся, а, наоборот, сделал скорпиона гербом нашей фирмы. Думаю, нас свела судьба.
Орлеанец не обманул. В следующую ночь роскошная, размером с небольшой пассажирский лайнер, яхта «Эдна» забрала всю команду Ираклиса и ушла к Либерталии. Опустевший «Майдигири» подняли на километр и оставили в облаках. Когда баллоны с экзеприем остыли, корабль рухнул в ущелье и развалился на части, разбросав на месте крушения тела в форме президентской гвардии. Предусмотрительный Ари свёз на борт убитых бандитов и переодел их, а прожорливые шакалы и крысы мигом обглодали останки. Когда уммаханцы появились на месте катастрофы, понять, что разбившихся всмятку предварительно прирезали, было уже невозможно.
Столь жуткого сна Воислав не видел никогда. Последнее предательство переполнило чашу терпения богов, и они выкачали весь воздух из вселенной, оставив лишь тонкую плёнку вокруг планет. Их обитатели видели звёзды, но добраться до них не могли. Экзеприй потерял силу и больше не поднимал небесные корабли. Люди беспомощно ползали по земле, поднимали глаза к страшному чёрному небу, покрытому сияющими точками, и молили богов о прощении. Тщетно: сколько можно прощать одни и те же грехи?
Проснувшись от ужаса, курсант кинулся к иллюминатору. Линкор уже вышел из волчка и снижался над зелёно-голубой Вендией. Выше сиял заполонивший без малого половину неба серебристо-серый шар Экзепра с величественным кольцом и спутниками вокруг.
Уфф! Приснится же такое! Мир оставался прежним, высшие силы не покарали людей, да их и нет, этих сил. Что к лучшему: существуй боги на самом деле, у них и вправду могло лопнуть терпение.
Капитан II ранга Кернон Дебёф в один день стал главным героем всех крупнейших газет Лиги. Теоретически военный трибунал министерства обороны — орган закрытый, посторонние на его заседания не допускаются, а журналисты тем более. Однако нашлась крыса, сливавшая в газеты ход каждого заседания суда над командиром лёгкого крейсера «Ламотт». И не просто сливала: главный поставщик скандалов — помойный листок Peple Observie, самый грязный в империи повелителя газет и эфирных станций Фостена Херстла, — выкладывал на своих страницах целые куски стенограммы!
Формально Дебёфа судили за превышение полномочий. По этому поводу газеты веселились, объясняя читателю, что столь странное обвинение выдвинуто потому, что юстиция не удосужилась придумать название для подобного фортеля.
Нет, превышение полномочий там налицо! Подсудимый (заметьте, не зелёный мальчишка, а разменявший четвертый десяток многодетный отец!) поднял корабль с базы, ушёл в волчок на Джалну и присоединился к уммаханскому флоту, дабы видом своих эмблем устрашить наглых вендов. И ведь устрашил!
Газеты Народного Союза в бессильной злобе писали, что некий катер с символикой Орлеании расстреливал беженцев на подходе к гавани Майдигири. Их обвинения пропускали мимо ушей. Тел жертв нет, Дебёф всё категорически отрицал, а капитан Кастрел признал лишь, что пролетал над Джамхирой в Уммахан по поручению, которое не имеет права разглашать. И как раз на днище его катера обнаружены следы от пуль. Эти мирные беженцы — такие проказники!
…Молоденький помощник секретаря суда, пользуясь перерывом, изучал прессу. Высунув язык от усердия, обвёл два абзаца в солидной Monday[21], напечатавшей интервью капитана. Отложил. Бегло глянул на главную столичную газету Novelles Lutеcia[22] — ничего интересного. Взялся за Peple Оbservie.
— Зачем читаешь такую пакость? — брезгливо бросил проходящий мимо член трибунала. — Тоже мне, название — «Народный наблюдатель»! Вашего народа небось?
— Хочу понять, как наша работа отзывается в головах людей, — дипломатично не заметил намёка на свою альрамейскую физиономию юнец. — Суар генерал, разрешите вопрос?
— Ну давай! — Старый вояка любил обличать и наставлять, особенно всяких молокососов, которые почтительно смотрят в изрекающий истины рот под пышными седыми усами.
— Почему Дебёфа судят всего лишь за превышение полномочий, а не за измену? Он ведь нарушил присягу…
— К сожалению, нет! — процедил сквозь зубы генерал. — Не нарушил и даже почти не принёс ущерба. Разве что топливо казённое пожёг, и мы с него, конечно, взыщем. Но кроме самоуправства и превышения полномочий, вменить мерзавцу нечего. Сколько полагается по этой статье, знаешь?
— До десяти лет тюрьмы, — пискнул паренёк петушиным срывающимся голоском. — В зависимости от последствий.
— Здесь никаких особых последствий нет, так что отделается пятёркой — в худшем случае. Хотя это и неправильно. За такое надо карать по всей строгости, иначе армия превратится в кабак. Понял, ушастик?
— Понял, спасибо! Сейчас запишу даже. Вы так хорошо объясняете — лучше, чем наши преподаватели.
— Мы, армейские, вообще умнее штафирок. Потому что строем ходим!
Басовито заржав собственной шутке, ветеран удалился обедать. Шестнадцатилетний студент Высшей юридической школы, которого папа, известный адвокат, пристроил подработать на каникулах в суд, снисходительно глянул ему вслед. Хотя орлеанцы и не дикари, вроде вендов и джалнутов, но в большинстве так же глупы и падки на лесть!
В животе требовательно бурчало, но сегодня придётся обойтись мамочкиными бутербродами. Пока прочие мелкие судебные клерки толпятся в столовой, он законспектирует объяснение и помчится передавать надыбанное в редакцию скандального «Наблюдателя». Адвокат Ламвракис хотел, чтобы сын пошёл по его стопам, но самому Мойзесу юриспруденция казалась пресной. Его влекло ремесло журналиста. В нём блеск, острота и азарт, который едва ли не с пелёнок кипел в душе тщедушного альрамейского парнишки.
Убивать зверей люди начинали ради добычи мяса. Постепенно охота на зайцев или уток стала развлечением, а на тигра — опасным спортом. Страстным хотником был сам основатель последней династии орлеанских королей Лотар I. Сейчас же им может оказаться и сельский пьяница, которому, не продав дичи, похмелиться не на что, и городской банкир, выезжающий к заранее высмотренному оленьему стаду со свитой из егерей, псарей и поваров. И ещё свихнувшийся на старых временах экстремал, выходящий на кабана с копьём и кинжалом.
Зато охотничий клуб понимается только одним образом: как место, где могут провести выходные богатые люди. Если говорить о клубе «Один выстрел» в знаменитом орлеанском заповеднике «Лагорташ» — то очень богатые. Как его основатель — эксцентричный великосветский спортсмен Арман Аваланд, в молодости побившийся о заклад, что войдёт в заповедный лес с ружьём и единственным патроном, а вернётся с медвежьей шкурой. Аваланд выиграл. Правда, поднятого егерями медведя он лишь ранил, и пришлось добивать ножом, но условия пари этого не запрещали.
Поляна между тремя холмами, где пал зверь, приглянулась победителю, и он её выкупил. Чтобы стать членом клуба, требовалось ежегодно платить солидный взнос и повторить достижение основателя, завалив с одного выстрела любого крупного хищника, могучего слона или свирепого кабана-секача. Не решавшиеся на столь рискованную охоту могли вступить, пополнив клубную коллекцию оружия. Настоящего, разумеется, — негодные для убойной стрельбы игрушки, хотя бы и разукрашенные золотом и слоновой костью, не принимались.
Неудивительно, что военных промышленников в «Одном выстреле» состояло немало. Да и генералы не отставали — на их складах порой обнаруживались редчайшие стволы. Например, нарезной мушкет гвардии Императора-Первосвященника Хинтерланда, который презентовал клубу один из тамошних фельдмаршалов.
Вопреки репутации «солнечного мальчика»[23], Аваланд не посрамил чести семьи. Зарабатывал он в основном на рынке фармацевтики, не брезговал финансовыми спекуляциями и удачно вкладывался в недвижимость. И ещё охотно выступал в качестве консультанта и арбитра воинственных соклубников.
Не потерял он и вкуса к битвам с зубастой добычей и путешествиям по опасным уголкам едва ли не всех известных планет. Спортивную форму поддерживал на зависть молодым. Спроси человека со стороны, кто из двух солидных господ, развлекавшихся метанием дротиков в мишень с медвежьей головой, боевой адмирал, он без колебаний указал бы на стройного и загорелого, с аккуратно подстриженной седой бородкой. И угодил бы пальцем в небо. Начальником штаба орлеанского небесного флота являлся низенький толстячок, а его партнёром как раз Арман Аваланд собственной персоной. Впрочем, дротики оба кидали равно метко, а вступая в клуб, тогда ещё контр-адмирал Кастрел своего медведя первой пулей таки прикончил. Хотя и не столь матёрого, как уложенный создателем «Одного выстрела».
Орлеания совешила очередной оборот вокруг Экзепра — и огромный, едва ли не на полнеба серебристо-серый диск закрыл Отца и Мать. Ежесуточное двухчасовое затмение — короткая ночь — положило конец состязанию, и оба игрока направились к дому.
— Ну как? — поинтересовался Аваланд. — Разобрался со своим красавцем?
— Разобрался… — сквозь зубы процедил адмирал. — Когда бы не жена… лично сорвал бы погоны с придурка!
Если газеты Народного Союза так и не предъявили расстрелянных беженцев, то улики командования уммаханской армии оказалось куда весомее. В его заявлении фигурировали и мёртвая женщина, и тела троих джамхирских военных в форме роты «скорпионов», и обгоревшие трупы пяти уммаханцев. И что хуже всего, свидетельские показания ещё шестерых, описавших, как кретины на орлеанском катере, гоняясь за джамхирцами, прикончили их товарищей.
После внутреннего расследования, неопровержимо доказавшего вину Кастрела-младшего, уммаханское командование удалось уговорить отказаться от претензий, но каких денег это стоило! Родственникам сгоревшей пятёрки достались крохи, зато изрядно нажился начальник гарнизона Огдомошо, любезно предложивший свои услуги в качестве посредника.
В любом случае, раскошеливаться пришлось Кастрелу-старшему. Точнее, вошедшим в его положение щедрым приятелям по клубу. Они знали: адмирал всегда платит по счетам и с лихвой вернёт всё через военные заказы. Особенно теперь, после получения новой высокой должности.
Вручая приятелю пачку купюр, Аваланд сердобольно посоветовал ему вправить мозги сыну. Вправил, конечно, — лично отлупил засранца папкой с делом по смазливой физиономии. Понимая, впрочем, что толку не будет. Разве что сам шею свернёт, как едва и не случилось при налёте джамхирцев на Огдомошо. Не успей сынок улететь раньше — и костей бы не осталось!
— Не хочу лезть в чужие дела, — уже входя в дом, заметил Арман, — но поверь моему опыту, дорогой Фернанд: не дашь птенцу окорот, подставит всё гнездо.
— Как его окоротишь… — вздохнул адмирал.
Магнат лишь пожал плечами, но его глаза неприятно блеснули. Кастрелу вспомнились слухи о семье самого коммерсанта. В частности, история с его старшим братом, который пристрастился к карточной игре и вскоре после крупного проигрыша погиб на охоте. Наследником отцовского бизнеса стал человек, с которым он разговаривал сейчас, и, более чем вероятно, на курок нажал тогда он, а не осуждённый егерь, получивший неожиданно небольшой срок и вскоре после освобождения бесследно исчезнувший… Воистину, скорпионы!
…Главный зал охотничьего домика был обставлен в полном соответствии со вкусом хозяина. Над камином царила голова того самого, дорезанного Аваланда в молодости, косолапого, судьба которого и дала название клубу. На правой стене висел портрет деда Армана, который, собственно, и основал семейную финансовую империю, напротив — барельеф, изображающий скорпиона.
Арман герб сохранил, но стиль ведения бизнеса слегка поменял. В животном мире его можно было сравнить скорее со слоном. Слон — существо по жизни мирное, без крайней необходимости не дерётся, однако, когда идёт по джунглям, всё живое старается убраться с его пути. Оттого, что тебя раздавят не из злого умысла, а просто не заметив, ничуть не легче.
Остальное пространство стен занимали головы охотничьих трофеев — от волков и рысей до мамонтов и носорогов, а также картины и гравюры на охотничьи темы. Одни стоили миллионы, другие были куплены за бесценок, но нравились хозяину. На полу медвежьи и тигриные шкуры. По углам старинные доспехи, в которых насмерть рубились мечами и секирами пращуры некоторых из именитых охотников. И, конечно, всюду шкафы и стойки с легендарной коллекцией оружия, последний экспонат которой, новейшая автоматическая винтовка компании Le Gua, сейчас и обсуждался.
— Прекрасна, как ваша супруга, Дайрен, но сложновата, — заметил высокий генерал, слегка прихрамывавший после неосторожного приближения к раненому тигру. — Сто тридцать семь деталей, из них девятнадцать пружин! Солдаты замучаются разбирать и смазывать такое хозяйство, а после отказа хотя бы одной железки оно годится разве что в качестве дубины!
— Винтовка предназначена для элитных подразделений, их бойцы отлично обучены, да и с ружейными мастерами в спецвойсках проблем нет, — защитил своё изделие Дайрен Ле Гуа, один из ведущих оружейников Либерталии и самый молодой из собравшихся. — Ну и для правительственной охраны, а уж в ней с обслуживанием стволов все в порядке.
— Разве что… — согласился Кастрел. — Я не специалист, но думаю, что он может пригодиться и снайперам.
— Совершенно верно! — радостно подхватил оружейник. — Как видите, здесь легко крепится оптический прицел. Поэтому годится и для телохранителей президентов, и для армейцев.
— Надеюсь, вы не привезли сюда эту гадость? — поморщился, подходя, Аваланд.
Использовать оптические прицелы в клубе считалось неспортивным — зверю надо дать хоть какой-то шанс.
— Ни в коем случае! — рассмеялся Ле Гуа. — Оптика — исключительно для людей. Жаль, что на крыше напротив здания трибунала не оказалось стрелка с моей красавицей. Тогда недоноска Дебёфа уже жарили бы на адской сковороде!
«Недоносок» тем временем поднялся со скамьи подсудимых. Тюрьма пошла на пользу его фигуре — живот почти исчез. Голубой мундир без позументов и знаков различия прекрасно оттенял бледное лицо. Глаза из-под очков смотрели прямо, голос не дрожал, слова лились вольно и цветисто. Кто бы мог подумать — у офицера, всю жизнь изъяснявшегося исключительно по уставу, вдруг открылся талант оратора!
Обвинителю патетика пришлась явно не по вкусу, зато Мойзес, который вёл протокол, пребывал в полном восторге. И даже втихаря подложил под лист бумаги второй, а между ними копирку. Копию продал в газету, копирку с выражением зачитал родителям за ужином. Госпожа Ламвракис аж прослезилась от умиления, а её супруг лишь молча улыбнулся в короткую аккуратную бородку. Некоторые тексты для подсудимого сочинял именно он, и ведь неплохо вышло, чёрт возьми! Неудивительно, что сын, не имея журналистского образования, столь бойко строчит пером! Наследственный талант налицо! Да и кровь умнейшего народа вселенной не шутка!
— С какой целью корабль прибыл к Джалне?
— Присоединиться к флоту Уммахана и от имени Лиги заявить, что мы не допустим подавления Народным Союзом революции в Джамхире. Тиран Ндумо не смог справиться с бурей народного гнева, и его свержение обошлось малой кровью. Однако вмешайся Союз, погибли бы десятки, если не сотни тысяч невинных, среди которых женщины, дети и старики. Я солгал во имя их спасения, и блеф удался — венды ушли.
— Речь не о вашей лжи. С нарушением заповедей — к священникам. Речь о самоуправстве, недопустимом превышении полномочий, оставлении места службы. Или вам всё же кто-то отдал приказ о перелёте к Джалне?
— Никто не отдавал! — гордо вскинул голову подсудимый. — Я действовал по собственной инициативе. Бывают минуты, когда нельзя ждать приказа, а надо действовать во имя спасения жизней. Разве станешь дожидаться команды, если идёшь мимо горящего дома, из которого слышны крики о помощи?
— На следствии офицеры «Ламотта» показали, что вы сослались на секретное распоряжение командования Объединённого флота Лиги мирного неба.
— Я обманул их, за что прошу у всех прощения, — бывший капитан повернулся к сидящим в зале офицерам крейсера и кротко склонил перед ними голову. — Я не был уверен, что они меня поймут, и не мог рисковать. Народ Джамхиры молил о спасении, и, если власти оказались глухими к этим мольбам, оставаться в стороне было бы нарушением всех божеских и человеческих законов.
— Капитан, мы с вами! — Пылкий мичман Мерикур даже вскочил с места. Его поддержали, и председатель судебной коллегии, вице-адмирал Небесного флота, с трудом восстановил порядок.
— Радист показал, что получил зашифрованное сообщение от командующего эскадрой, в которую входил «Ламотт», — присоединился к допросу седоусый генерал, ранее просвещавший юного Мойзеса. — Что в нём содержалось?
— Немедленно покинуть зону возможного столкновения флотов Народного Союза и Уммахана. Затем идти к ближайшему волчку, идущему к одной из планет Лиги.
— Что вы сделали, услышав столь ясный приказ?
— Послал под видом ответной шифровки бессмысленный набор букв и цифр. После чего сообщил всем находившимся в рубке, что в сообщении сказано: перейти к режиму полного молчания и отключить внешнюю связь.
— То есть вы вторично солгали. С какой целью?
— Выиграть время. Пока в штабе будут разбираться, ситуация могла бы разрешиться. Так и произошло. Трусливые венды, поджав хвосты, убрались в свою берлогу. Вторжение не состоялось, люди не погибли.
— Вы нарушили присягу! — Для полного сходства с аллегорическим изображением смерти третьему члену трибунала, высохшему генералу авиации, не хватало только косы. — В военное время за такое ставят к стенке!
— Я нарушил всего лишь воинскую дисциплину, но не присягу, — мгновенно возразил побелевший, но не потерявший присутствия духа Дебёф, — поскольку не принёс ни малейшего вреда своему флоту и своей стране. Можете меня расстрелять — я с радостью отдам свою жизнь за тысячи других. Верю, что все честные граждане и сама история меня оправдают. Прошу только об одном: не наказывать моих подчинённых! Клянусь, никто из них не сомневался, что выполняет приказ командования!
При упоминании имени командира «Ламотта» каминный зал накрыло угрюмое молчание. Хитроумнейшая комбинация кончилась ничем, а как всё долго готовилось и как хорошо начиналось!
Толчком послужил неотвратимо подступающий топливный кризис. При нагревании летучка понемногу испарялась даже из герметически закупоренных ёмкостей на кораблях — их приходилось заполнять снова. Разведанные запасы природного экзеприя неумолимо уменьшались, а синтезированный из воды и атмосферы стоил слишком дорого. Проблему следовало решать. Интересы воротил оружейного и сырьевого бизнеса, а также связанных с ними банкиров, совпали, и они начали действовать на опережение.
За последние два года сторонники войны получили решительный перевес во всех правительствах стран Лиги. Уммахана убедили подождать с вторжением в Джамхиру до нужного момента, и дальше всё пошло, как по маслу. Президент Ндумо, согласно договору, обратился за помощью к Народному Союзу. В момент прибытия его эскадры президента свергли. Новое правительство мгновенно разорвало договор с Союзом и призвало на помощь Уммахана.
Даже если занятые высадкой венды узнают о перевороте, это ничего не меняет. Договор может отменить только законный преемник международно-признанного президента, а не набежавшие из пустыни бандиты! Высадка продолжается, и венды штурмуют Майдигири. Затем в события вмешивается уммаханский флот, и после неизбежного удара по нему действия Союза получают статус агрессии. Лига выступает на стороне Уммахана, вместе они громят вендов и получают приз — планету Тогтарея, часть Народного Союза, имеющую в своих недрах половину мировых разведанных запасов экзеприя. Если врага удастся разбить наголову, её можно оттяпать по праву победителя, если победа окажется менее решительной — добиться концессии на месторождения.
Арман считал план, в целом, неплохим, хотя и находил, что данная военная хитрость требует совсем уж ювелирного расчета, а в таких случаях всегда приключается какая-нибудь гадость. Она и случилась, причём не одна. Проплаченные противники Ндумо неожиданно поднялись раньше, чем ожидалось, когда флот Лиги ещё готовился к вторжению. В принципе, ничего страшного, только сам Аваланд едва не погиб.
Нет, решение вывезти материалы биолаборатории в Оквантунде было правильным (мало ли к кому они могли попасть в начавшейся заварухе), но зачем самому-то на Джалну лезть! Думал, мятеж начнётся вовремя, решил заодно развеяться, пострелять горных козлов, и в итоге едва не стал дичью!
Зато другая пакость оказалась поистине роковой. На подходе к Майдигири навстречу вендам вылетел свихнувшийся Дебёф на своей посудине с эмблемой Лиги. Эскадра Союза остановилась, командующий начал советоваться со Светлоградово, узнал о падении Ндумо… И в итоге вендские корабли улетели без боя, так и не дав Лиге шанс начать войну.
Сколько сил и средств потрачено на выборы, на подкуп влиятельных членов Совета Мудрейших, чтобы атаковали Джамхиру вовремя — и какой-то придурок спугнул вендов, утопив грандиозный план в деревенском нужнике!
— Ну, может, всё и к лучшему, — проскрипел с кресла-каталки один из старейших членов клуба. Владелец ведущего оружейного концерна Орлеании, выпускавшего все, от кораблей до пушек, давно отошёл от дел, передав корпорацию наследникам, но к нему по-прежнему прислушивались, хотя сыновья сами уже имели взрослых детей, а старший недавно второй раз стал дедом. — Нет, сама идея мне нравится. Слишком много чести для вендов — монопольно владеть Тогтареей. Она и досталась-то им потому, что никому не была нужна. Кто ж тогда знал, что в том холодильнике столько летучки? Но воплощение… Я вот не уверен, что мы непременно победили бы.
— Что за ерунда, Перфон?! — возмутился Кастрел. — Что здесь «лучшего»?
— Планчик-то выходил весьма авантюрный!
— Почему? У Лиги сейчас свыше шестидесяти линкоров, да ещё у Уммахана около десятка. У вендов нет и пятидесяти, а уничтожь мы эскадру над Джалной, осталось бы всего треть сотни. И вы ещё сомневаетесь в победе?
— Я бы не сомневался, побеждай вы, вояки, исключительно числом, — невозмутимо ответил столп орлеанской торговли смертью. — Но есть и другие факторы — например, талант полководца. Или вы забыли начало Второй Великой войны, когда флот хинтерландского узурпатора Рогера Шендорфера разбил по частям и нас, и вендов? Это не говоря о боях на земле: у тех, кто обороняется, численное превосходство над десантом и, сверх того, короткие линии снабжения. Вы уверены, что они, находясь на своей территории, рядом со своими заводами по выпуску вооружения и боеприпасов, не перемелют армию вторжения на фарш?
— Зачем же вы влезли в дело, если считаете его авантюрой?! — с издёвкой спросил адмирал.
— Так я-то в любом случае не внакладе, — пожал плечами патриарх из каталки. — У вендов нет своего Шендорфера, и даже провались наше наступление, до контрудара и ответной оккупации дело не дойдёт. На планетах Лиги отмеченные мною факторы будут работать уже в пользу обороняющихся. Значит, прибыль от продажи оружия обеспечена при любом раскладе. Но теперь, по вине идиота Дебёфа, ожидаемых поставок не будет, а наш друг Арман не сможет исцелять раны доблестных воинов.
— И это странно… — ни к кому не обращаясь, заметил Аваланд.
— Что не сможете исцелять?
— Нет, что Хрноевич испугался одного крейсера.
Старейшина Народного Веча Союза и председатель Центрального Комитета Народно-Революционной партии носился по кабинету от окна к стене и обратно. Именно в таком состоянии он и напоминал взбесившегося хряка, с которым Неманю Хрноевича любили сравнивать недруги. Пнул ногой стол. Ушиб палец, рассвирепел ещё больше и выматерился. Швырнул на длинную столешницу из красного дерева едва дочитанный доклад — папка пролетела на другой конец и упала на пол. Поднял и затряс ею перед лицом сидящего старика. Столь любимая карикатуристами Лиги знаменитая лысина приобрела опасно-багровый оттенок, но министра иностранных дел цвет не впечатлил. Как, впрочем, и брань хозяина лысины.
Министр рос в лесном лагере, засыпал под взрывы снарядов, сиживал на коленях прославленного командира партизан Вендии, создателя Народного Союза маршала Брезана Кордича, и уже тогда прославился на весь мир. Военные журналисты наперебой с умилением фотографировали крохотного пацанчика в пилотке, едва удерживавшего в ручонках пистолет или гранату. С той поры прошло больше семидесяти лет, жить старцу оставалось недолго, он и смерти не боялся, не то что опалы. Потому и равнодушно смотрел на орущего толстяка, которого помнил ещё мелким чиновником, взахлёб докладывавшим начальству о росте урожаев. Перевёл взгляд на стену над столом начальника. Портреты маршала и второго вождя Союза — бывшего маршальского адъютанта, усатого Любомира Бортича, взирали на преемника даже с некоторым презрением…
— Как это прикажешь понимать?! Вы мне что докладывали?! А что оказалось?!! Какой-то говнюк угнал корыто, помаячил перед нами значком Лиги, и теперь их журнашлюхи над нами глумятся! Вот, смотри! «Доблестный флот Союза, поджав хвост, побитым псом уполз в свою конуру…» Разгоню к чертям всю вашу контору со всеми её древними пердунами. Найму студентов — результат тот же, а воздух чище. И вместо генералов с адмиралами поставлю толковых сержантов! Бездельники! Дармоеды!!
Хрноевич ещё какое-то время ругался, бегал по кабинету и потрясал кулаками, но глотка не железная, да и пузо тяжёлое — выдохся. Престарелый сын партизанской бригады, кряхтя, встал (колени совсем негодные стали), без спроса открыл бар и налил себе рюмку виньяка[24], который разлили по бутылкам ещё до его рождения.
— Проорался? — без всякого почтения спросил он. — Тогда давай смотреть, какие у нас есть факты. Итак, ты меня вызвал из-за того, что Келечич сообщил об орлеанских кораблях на Джалне…
— Именно что кораблях, — фыркнул Неманя. — А не об одном паршивом крейсеришке!
— Именно о нём, с оговоркой, что, возможно, есть ещё несколько. Точнее он знать не мог — небо велико. Я немедленно связался с Лютецией и потребовал разъяснений. Текст эфирограммы в докладе. Там же ответное сообщение о том, что Орлеания, а с ней и вся Лига приняли решение вступить в конфликт на Джалне в качестве миротворческих сил и гаранта невмешательства во внутренние дела Джамхиры.
Кроме того, сразу же после подхода эскадры Союза Ндумо убили, и пришедшие к власти мятежники заявили о разрыве договора между нашими странами. Ндумо якобы назначил своим преемником командира президентской охраны. Даже если это правда, такой указ противоречил конституции и, следовательно, не имел силы. А работать карателями у несуществующего уже правительства мы не нанимались. По совокупности всех обстоятельств ты дал приказ уходить, а остальные согласились, хотя военные и ворчали. Что здесь не так?
— То, что никаким флотом Лиги там даже не пахло! Только какой-то психованный офицерик…
— Не только. Ещё эфирограмма. Это, между прочим, прямой министерский канал, а не гонец на лошади, которому можно подлить пива со снотворным в попутном кабаке. И обрати внимание на обвинение. Будь Дебёф просто романтическим дураком, который вообразил себя рыцарем, протыкающим копьём многоглавого змея, он бы превышением полномочий не отделался. И я отдам любой из оставшихся у меня зубов за то, что скоро он окажется в кругу любящего семейства.
— Пусть так! — Хрноевич бессильно обмяк в кресле, напоминая уже не злобного свина, а мирный и слегка обвисший воздушный шарик. — Но тогда объясни мне: зачем Лиге понадобилось чистить зубы через задницу? Если они хотели войны — почему не напали? Если желали, чтобы мы ушли от Джалны, почему не выслали эскадру с реальными полномочиями?
— Не знаю, — столь же устало вздохнул министр. — Для того у нас есть разведка. Вот пусть и выясняет…
Старик медленно шёл по коридору. Беспорядочные метания Хрноевича давно стояли ему поперёк горла. Сперва поддержал захват Уммаханом бывших колоний Лиги на Джалне — получил там в ответ резню сторонников Народного Союза. Попытался договориться с Лигой против Уммахана — и в итоге поссорился со всеми вообще. За исключением Джамхиры, которую только что сдал. Не меньший список претензий был у военных, промышленников, да и у простых обывателей.
Бесконечные поездки по республикам и областям, когда первое лицо учило рабочих точить детали, крестьян выращивать пшеницу, а художников — писать картины. Глупейшая война с почти задушенными частными кафе, ателье и магазинчиками. Ещё более идиотская борьба с молодёжной модой и музыкой. В противостоянии вождя с недовольными соратниками министр иностранных дел, как и большинство его сверстников, пока соблюдал нейтралитет, но ныне ситуация изменилась. Третий в истории страны глава выставил свой народ на посмешище.
…За окном в очередной раз зашумели. Несколько сотен взбудораженных борзописцами зевак целыми днями толпились у здания Генерального штаба, в одном из крыльев которого пребывала военная юстиция. Стены из тёмно-красного гранита в сочетании с колоннами и лестницей из чёрного мрамора одним своим видом навевали мысли о самом суровом приговоре. Опасаясь беспорядков, власти окружили Генштаб плотными цепями полиции и даже пригнали пару броневиков, но толпа склонности к буйству не проявляла. Преобладали сдержанный гнев и благородная скорбь.
Полная женщина со следами слёз на сильно накрашенном лице и тремя детишками по бокам давала интервью сразу доброму десятку корреспондентов.
— Мой муж самый храбрый, самый честный и самый добрый человек в мире! Он всегда возмущался: почему мы не вступимся за народ Джамхиры? Почему не поможем свергнуть тирана? Разве миссия Лиги мирного неба не в том, чтобы защищать слабые народы, жертвы агрессии?! Кернон так говорил и так сделал. Мы любим его и останемся с ним, что бы ни случилось!
Госпожа Дебёф приложила платочек к глазам, младшие дети прижались к ней и заревели, старший выпрямился и срывающим голосом гордо бросил: «Я буду, как папа!» Защёлкали фотоаппараты. После смерти Ндумо тема Джамхиры уже подвыдохлась — и тут такой подарок!
Комната совещаний выходила окнами на улицу. Председатель судебной коллегии тоскливо оглядел коллег. Они давно пришли к единому мнению: в военное время наглеца следовало бы поставить к стенке, а в мирное, то есть сейчас, посадить лет на пятнадцать минимум. Коли каждый капитанишка начнёт рулить государственной политикой, получится не военный флот и даже не пиратская шайка — у небесных разбойников порядки куда суровее: за неповиновение — сразу за борт. Если над планетой, виновный разбивается в кровавую кляксу, если в волчке — и ошмётков не остаётся. Как жаль, что мы не на пиратском корабле!
— То есть как — почему испугался? — удивился Кастрел.
— Я человек невоенный, — продолжал Аваланд. — Объясните мне один нюанс, Фернанд. Вы — командующий флотом, собираетесь переведаться с Уммаханом и обнаруживаете корабль Народного Союза. Один. Ваши действия?
— Как положено, — вбитые в голову курсанта Кастрела пункты устава впечатались намертво и остались в неприкосновенности, когда хозяин головы дорос до высших чинов. — Доложить министру обороны. Он доложит президенту. Президент свяжется с их… как его там… старейшиной Союзного Веча и спросит, что за ерунда творится.
— Хрноевич ответит, что никакого корабля туда не посылал. И что дальше?
— Мне придёт приказ: выполнять боевую задачу.
— Правильно. Вот и вопрос: что заставило вендов зачехлить пушки и убраться?
— Узнал про переворот и струсил, — пожал плечами флотоводец. — Испугался войны с Уммаханом.
— То есть, когда он посылал корабли на Джалну, не боялся. Хотя и тогда война была вполне реальна. А тут вдруг испугался… Какие они пугливые, эти венды. И какие последовательные…
Наступившая тишина была красноречивей любых слов. Аваланд подбросил пару поленьев в камин, несколько секунд полюбовался на вспыхнувший с новой силой огонь, поднялся и подошёл к бару.
— Вы что-то знаете, — подал голос Ле Гуа. — Так говорите же!
— Что ж делать… Когда пасуют секретные службы, их место приходится занимать скромному фармацевту.
Арман открыл новую бутылку золотистого вина, не торопясь, перелил его в изящный, в виде фигуры лебедя, кувшин, чтобы дивный напиток продышался, и лишь тогда продолжил:
— От вендов на самом деле поступил запрос, на который мы ответили, как положено — что никаких кораблей к Джалне не посылали. Но шифровальщик, передававший ответ нашему посольству в Светлоградово, помнит эту депешу и клянётся, что её содержание совершенно обратное: корабли Лиги посланы к Джалне, чтобы защитить революцию на Джамхире от вендской агрессии. Телеграмма могла поменять смысл на единственном участке пути — от секретариата министра в шифровальный отдел. Курьера министерства, который её нёс, найти не удалось. Как сквозь землю провалился вместе с семьёй. Полиция и контрразведка их, конечно, ищут, но кажется мне, что не преуспеют…
Зато для нашего друга Дебёфа всё складывается прекрасно. Уверен, что он выйдет на свободу из зала суда и скоро заработает больше, чем мог бы за всю беспорочную службу. Издательство Херстла уже предложило ему написать мемуары о полёте к Джалне, и обещанный гонорар впечатлил даже меня. И это, думаю, только начало… Вы спросите, почему я так в этом уверен? Потому что вынести столь мягкий приговор приказал сам президент — под угрозой публикаций о земельных спекуляциях родственников его чрезмерно энергичной супруги…
— Кто же мог провернуть такое? — мрачно вопросил либерталец. — И главное: в чьих интересах одновременно сорвать наши планы и публично унизить вендов? Если первое более-менее ясно, исходя из участия в деле, тесно связанного с альрамейскими банкирами, Херстла, то цель операции для меня остаётся загадкой…
Аваланд безрадостно улыбнулся.
— Есть известный анекдот. Стоят на вершине холма два быка — молодой, почти ещё телёнок, и старый. Внизу пасётся стадо коров со своим быком. Молодой говорит: «Давай быстренько сбежим с холма и, пока тот бык не видит, поимеем по коровёнке!» — «Нет! — отвечает ему старый. — Мы спустимся медленно, не теряя сил. Потом завалим того быка и поимеем всё стадо!»
— Это вы к чему? — удивился адмирал. Его приятель не успел ответить, как с кресла на колёсах раздалось скрипучее хихиканье.
— Браво, Арман! — Перфон пришёл в такой восторг, что даже несколько раз хлопнул в костлявые ладони. — Хотя и обидно сознавать, что мы тут оказались телятами…
Кто из нас в детстве не играл в дикарей, не бегал по лесу, размахивая самодельным копьём, и не строил шалаш, в котором скрывался от вражеского племени пацанов из соседней деревни? Но когда тебе за тридцать, заниматься подобными архитектурными изысками несколько странно. Если же ты ещё и возводишь шалаш посреди гостиной, то свидетели такого развлечения немедленно побегут за психиатром. Даже застав за строительными работами недавнего посла Кандианы в Джамхире, достопочтенного Натаниэля Оназиса.
Однако дядюшка Белацель, в особняке которого и трудился внучатый племянник, строго придерживался традиций. Причём вопреки собственному нашумевшему манифесту «Финал великой игры», предрекающему грядущее уничтожение государств и смешение народов. Не зря судьба альрамейского народа в книге ненавязчиво обходилась. Ну, так это сущая мелочь по сравнению с грядущим всеобщим счастьем жить в едином мире, без войн и тиранов! Как жили в древнюю эпоху раскинувшиеся по планетам вокруг двух солнц альрамейские колонии, мудро управляемые богатейшими торговцами и священниками Отца, Матери и Экзепра.
Тем более, узреть эту пору прекрасную не придётся никому из ныне живущих. Разве что едва родившимся наследникам многолюдного клана Оназисов. Обряды же альрамейской веры надлежит соблюдать самым тщательным образом во все времена. И стоит только кому-то из родственников заглянуть к патриарху в один из пяти Дней Изгнания, от строительства не увильнуть. Затем хозяин и гости предаются в символизирующем скитания шалаше скорбным воспоминаниям и ритуально вкушают скудную пищу беженцев — завёрнутые в лепёшку овощи и травки, для каждого дня свои. Запивается трапеза исключительно простой водой, куда в последний, пятый день, и только тогда, бросается тоненькая долька горько-кислого лимона. Потому что в священном писании альрамеев сказано: исход сей последний — и другим не бывать!
День первый посвящён исходу с Олимбиса на Нумацию, когда в прародину первооткрывателей полётов к иным мирам врезалась коварная блуждающая планета. Второй — бегству в будущий Хинтерланд — после того как Нумацию захватили и нарекли Джалной свалившиеся из глубин мира джалнуты. Третий — переселению в Орлеанию: императоры-первосвященники Хинтерланда стали притеснять чрезмерно разбогатевшую и усилившуюся альрамейскую общину. Предлог — обвинение в убийстве Экзепра альрамейским мельником!
Чудовищно: но в подлый навет многие верят до сих пор! Хотя именно альрамеи принесли варварам свет истинной веры, а Экзепр на самом деле вознёсся в небо невредимым. Ибо бога убить невозможно!
День четвёртый — память о переправе в Рангстаад во время Орлеанской революции. Вырезав аристократию, бунтующая чернь не пощадила и придворных ростовщиков с откупщиками. Заодно досталось и простым альрамеям — разумеется, кроме тех, которые оказались среди главарей черни.
Вернулись беглецы, когда протектор Кромвьёрт навёл в Орлеании порядок, но век спустя её вместе с Рангстаадом захватил хинтерландский диктатор — канцлер Шендорфер. Его правление, убийство и кровавую грызню наследников пришлось пересидеть в Кандиане. Многие из оставшихся до освобождения не дожили. Хотя тирана застрелил венд Мирко Обрев, виноватыми, как всегда, сделали избранный народ.
Старейший из рода Оназисов — один из богатейших людей мира, но чужд показной роскоши. Его вилла смотрится скромно на фоне дворцов магнатов, которые считают за великую честь переступить её порог. Однако гостиная, в которой Натаниэль сейчас приспосабливает очередную перекладину шалаша, великолепна. По приказу хозяина над комнатой убрано перекрытие между этажами, и потолок оказался на высоте без малого десятка метров, напоминая небесный свод.
Сходство усиливается росписью. Тут и Отец с Матерью, и Экзепр со всеми спутниками, и Джална, и звёзды, вокруг которых вращаются Кандиана и Тогтарея, а в дальнем углу даже заледеневший Олимбис. Стены тоже расписаны — сценами истории альрамеев, где эпизоды богатства и могущества перемежаются картинами бегства и скорби. Давным-давно, когда маленький Натаниэль приходил сюда с дедушкой и бабушкой, он очень любил рассматривать фрески, хотя это было нелегко. Чтобы изучить всё, приходилось брать лестницу на колёсиках и перекатывать её вдоль стен, то поднимаясь, то спускаясь по ступенькам.
«Путь к знаниям не должен быть лёгким!» — говаривал двоюродный дед родному, с улыбкой глядя на внучонка, пыхтящего, как маленький паровозик. Зато никогда не уставал отвечать на его бесчисленные вопросы, а потом угощал вкусными пончиками с начинкой из фруктов и орехов. Пончики символизируют головы врагов альрамейского народа, которые пытались ему вредить и понесли справедливое наказание.
Сегодня день Первого Изгнания, а потому пончиков не предвидится. Только лепёшки с укропом, базиликом и салатом древних сортов, семена которых вывезены с Олимбиса. Хорошо, хоть части хижины не приходится связывать гибкими ветками, как в древности! При всей приверженности обычаям Белацель — человек современный, и шалаш у него соответствующий, похожий на огромный детский конструктор. Потому внучатый племянник собирает его легко, тем более, не в первый раз это делать приходится. Заодно можно и текущие мелочи обсудить, вроде успешного завершения операции в Джамхире и того, что должно последовать за ней.
Председатель суда с отвращением взглянул на лежащий перед ним лист бумаги и стал зачитывать приговор:
«…Признать в качестве смягчающих обстоятельств безупречную службу обвиняемого, а также то, что своими действиями он не нанёс ущерба ни армии, ни государству. С их учётом назначить обвиняемому десять лет тюрьмы условно с увольнением из рядов вооружённых сил без права ношения формы и пенсии…»
Представительская яхта министерства обороны размерами не уступала тяжёлому крейсеру, а казне Народного Союза обошлась даже дороже. Покинув обычную стоянку в дальнем углу базы, она вальяжно расположилась в центре взлетного поля, готовая принять гостей. В отличие от матовых боков боевых кораблей, голубая глянцевая краска сверкала в утреннем свете Отца и Матери столь ярко, что шофёры подкатывавших к трапу автомобилей видели сияющую красавицу издалека и не блуждали.
Рядом с генеральскими и адмиральскими авто такси смотрелось, как потрёпанный воробьишка в стае надутых голубей. Однако выскочивший из него пассажир этим нимало не смущался. Он взлетел наверх так лихо, что дежуривший на входе матрос едва успел его перехватить.
— Простите… Вы приглашены?
— Пропустите! — замахала c террасы между входом и трапом импозантная дама в коричневом платье. Возле неё оперлась на балюстраду совсем юная блондинка в сиреневом, но мать и рядом с ней была ещё куда как хороша. И явно знала редактора популярной газеты «Рассвет», хотя раньше они точно не встречались. Журналист почтительно склонился к руке, стал судорожно вспоминать, к чьей именно, но проблема решилась сама собой: рядом воздвиглась фигура в белой парадной форме небесного флота.
— Папа! Тут с мамой кто-то любезничает! — наябедничала девица.
— Отставить панику! — громыхнул могучий бас вице-адмирала Доневича. — Ему по должности положено! Здорово, паук златопёрый!
Услышав столь странное приветствие, блондинка удивлённо подняла брови, но отец, ничего не замечая, продолжал:
— Моя жена Радмила и дочь Лада. А это, если кто не знает, Радое Нишич — самый ненормальный писака во всём Союзе. Представьте: он ещё два года торчал на Джалне после того, как наши оттуда драпанули, и сегодня приехал посмотреть, как десять лет спустя мы празднуем… — флотоводец замялся, слово «празднуем» явно не подходило: — Как мы собрались здесь, чтобы вспомнить… — Он снова задумался. — Чтобы со скорбью вспомнить… Где моя шпаргалка?!
— Ты так и не выучил свою речь! — с укором воскликнула жена.
— Выучишь тут… Сама бы попробовала!
— Папа не может говорить такими словами. Они же не по уставу! — сурово отчеканила девушка.
Радо с интересом посмотрел на неё. Ох, хороша! Одни глаза цвета облачного неба чего стоят… Ухлёстывать журналист не собирался, но не восхититься не мог. И явно не глупа!
— Лада, как не стыдно! — проворчала мать, впрочем, скорей по обязанности. Обернулась к мужу, доставая из сумочки бумаги: — Вот она! В прихожей забыл!
— Правильно мыслишь, дочь, — одобрил отец и с отвращением потряс в воздухе злосчастной речью. — Военный должен даже думать по уставу. А здесь: «со скорбью вспомнить… позор несмываем… мучения священны». Кто писал эту ахинею?
— Политическое управление флота, вестимо, — отозвался осведомлённый Нишич. — Мне говорили, там теперь бывший политвоспитатель с «Зари Свободы» окопался. Узнаю стиль! Тогда он пел, что драп от Джалны — истинная государственная мудрость, у товарища Хрноевича есть очень хитрый план, и мы скоро вернёмся и всех победим! Ему, как участнику похода, и перо в лапы…
— Вот блядь мордатая! — упомянутого политвошака Доневич знал и потому не удивился.
— Боривой! — возмущённо встряла Радмила. — Тебя же люди слышат!
— А то люди этих слов не знают! — отмахнулся муж.
И получил коварный бортовой залп от любимого дитяти.
— Папа, фи! — надула губки девушка. — Ты-то ладно, а что обо мне подумают?
— А что подумают? Что ты моя дочка!
— Ты сам говорил, что женщина не должна позволять мужчинам непристойно выражаться в её присутствии!
— Я говорил?
Доневич озадаченно насупился. Может, и ляпнул когда, а девочка запомнила. Поди пойми, что и когда западёт в голову детям.
— Говорил-говорил! — злорадно напомнила супруга. — И ещё добавил, мол, сперва разрешишь, потом, слово за слово, и сама выражаться начнёшь…
— Как ты, когда в кухне одна? — невинно заметило дитятко.
Нишич от души наслаждался милой семейной перепалкой, но тут к ним подкатилась низенькая дамочка в тёмно-зелёном. Одной рукой она придерживала шляпку, другой с отвращением тыкала пальцем в трап. Журналист узнал её — ёще бы не узнать! Женщина не сходила с газетных страниц со времён его школьной юности. Свою карьеру она сделала в Революционном союзе молодёжи, получив там кличку «Лиляна два стакана».
С председательской должности разменявшую пятый десяток Лиляну удалось убрать лишь после того, как фото открытия очередного съезда попало на страницы зарубежных газет с ехидными комментариями. Кругленькая тётушка со старательно завитыми поредевшими волосиками смотрелась во главе рослых парней и длинноногих прелестниц, как свинка в оленьем стаде.
Доработав до пенсии в министерстве культуры, Лиляна до сих пор не утратила боевого задора. Сейчас она одной рукой придерживала сдуваемую ветром шляпку, а другой с возмущением тыкала в трап.
— Рада! Ты всё же её пригласила?! На официальное мероприятие?!!
Журналист посмотрел в направлении указующего перста и восхищённо присвистнул.
— Ого! — слегка растерялся вице-адмирал. — Это и есть наша культурная программа?
От огромного сияющего лимузина к трапу летящим шагом неслась красотка с изящной сумочкой через плечо. За ней поспешала немолодая женщина с чехлом для одежды. Замыкал процессию матрос, скособочившийся под тяжестью дорогого кожаного саквояжа. Скромный синий плащ скрывал фигуру гостьи, но офицеры флотов и Союза, и Лиги, равно как и журналисты всех газет, прекрасно знали, кому принадлежало прелестное, хотя и чуть грубоватое личико под роскошной гривой смоляных волос, и какая фигура прячется под одеждой.
— Ты видишь? — обличающе ткнула перстом Лиляна. — И такой окажется реакция всех мужчин, будь уверена!
— Зато успех обеспечен! — засмеялся Радо. — Что бы она ни пела, такое искусство найдет отклик в сердцах публики!
— И если не в сердцах, то кое-где ещё! — громыхнул Доневич.
— Замолчи! — тихо рявкнула супруга. — А что до отклика, так ты, дорогуша, похоже, забыла, что случилось в прошлый раз с твоими артистами?!
Недавний конфуз с фольклорным ансамблем «Таваложские поселяне» стал уже легендой. Прибыв на концерт, посвящённый Дню небесного флота, осанистые бородачи в алых рубахах и бойкие молодки в таких же сарафанах задорно пели о любви к родным полям и партизанским лесам, но в перерыве перед вторым отделением случилось страшное. Одна из устроительниц празднества обнаружила в гримёрке солистки упившегося в хлам мужа. Генеральские штаны с лампасами были бесстыдно спущены, зато юбка красотки, напротив, красноречиво задрана.
Озверевшая генеральша грохнула благоверного по макушке подвернувшейся под руку бутылкой, а когда тот свалился ей под ноги, с визгом вцепилась в патлы развратницы. Поскольку бутыль давно опустела, блудливый военачальник даже сотрясения мозга не получил. На пол же он рухнул исключительно по причине употреблённого алкоголя, ибо стоять мог, только опираясь на предмет страсти. «Поселянка» тоже не пострадала. Ревнивая супруга лишь отодрала ей накладную косу вместе со шлычкой, после чего улетела от собственного рывка к двери и разнесла задом невинный туалетный столик.
Лиляна вспомнила «прошлый раз» и подвяла, но её озабоченная совиная физиономия все равно выражала глубокое сомнение. Венцелина Лесковац была не сильно старше Лады, однако уже имела громкий успех и столь же громкую скандальную славу. Не только в Орлеании, где будущая звезда появилась на свет в семье вендских эмигрантов, но и по всем планетам Лиги мирного неба, а в последнее время и Народного Союза.
Бульварные листки со смаком описывали её загулы и составляли списки любовников, особо отмечая печальный конец некоторых из них. Предпоследнего застрелили на ступенях орлеанского Верховного суда. Почтенного коммерсанта в третий раз и окончательно объявили непричастным к ограблению банка Luteсia Credit и убийству пары слишком усердных охранников, но кто-то, так и оставшийся неизвестным, решительно опротестовал приговор.
Зато со смертью следующего воздыхателя у любителей светских сплетен сомнений не имелось. Фруктового олигарха прикончили во время пиратского налёта на его прогулочную яхту как раз тогда, когда там проходил показ новой ювелирной коллекции. Вместе с ней с борта яхты исчезла и Венцелина. Через неделю прекрасную заложницу высадили в Либерталии. Ее шейку украшал бриллиант, бывший жемчужиной показа, а на счет хозяина салона легла его полная стоимость. «Подарил за беспокойство», — скромно сообщила дива. И с тех пор ни один писака так и не выяснил, кто её новый любовник. Налётчиками командовал легендарный капитан Арклан, так что ясно, какие слухи ползли. Венцелина ничего не подтверждала и не опровергала — ещё бы, такая реклама!
— Я лично с ней встречалась и подписала контракт, — тем временем втолковывала Радмила. — Песни из нашего списка в первом отделении и несколько самых приличных из её репертуара во втором. Костюм — чёрное закрытое платье…
— С вырезом на спине ниже талии? — не вмешаться в разговор о тряпках Лада не могла принципиально.
— Нет! Никаких вырезов. Ни на спине, ни на груди, ни на бёдрах. И длина ниже колена! — отчеканила мать. Испепелила нахальное чадо свирепым взглядом и продолжила рассказ о переговорах. — Гонорар её устроил, и мы ещё на транспортных расходах сэкономили. Она как раз гастроли в Светлоградово завершает. Кстати, очень милая девочка оказалась. Извинялась, что из-за простуды принимает меня в гостиничном номере. Такая скромная, глазки в пол…
— Всё равно не стоило… — пробурчала борчиха за нравственность. — Вот мы в её годы…
Радмила молча возвела глаза к небу, а Нишич еле удержался от хохота. Рассказы о похождениях ревсомольской верхушки могли заставить покраснеть даже привычных к любым капризам клиентов, потаскушек Лютеции.
— Я слышал, что ожидаются и другие зарубежные гости… — Журналист попытался вернуть разговор в светское русло.
— Есть такое. Приедут потомки вендских эмигрантов. Будет даже великий князь, внучатый племянник последнего императора! — гордо заявил адмирал с интонациями охотника, хвастающегося перед друзьями особо породистым легавым кобелем. — Между прочим, первый визит на Родину члена царской семьи после падения монархии!
— Сколько же ему лет?!
— Недавно стукнуло восемьдесят, но, говорят, выглядит явно моложе. Кстати, правильно говорят!
Нишич обернулся. Внучатый племянник и вправду поднимался по трапу весьма бодро. Смотрелся он истинным князем. Актёры не раз пытались играть в кино таких, но всегда чего-то не хватало. Как и сопровождающему высокого во всех смыслах гостя блондину в форме капитана II ранга не хватало чего-то, чтобы выглядеть настоящим офицером. Вроде всё при нём, но выражение лица — словно у лакея, пойманного за распитием барского винишка.
Зато князь словно вышел из модного ностальгического фильма. Гвардейского роста, подтянутый, несмотря на годы, без малейшего намека на лысину, а уж одет! Безупречный тёмно-синий костюм от известнейшего модного дома Garsonie Vormthi, белоснежный платочек в нагрудном кармашке, белоснежная же рубашка, чёрный с синим галстук с брильянтовой булавкой в виде фамильного дракона веками правившего Вендской державой рода Караджеровичей.
Когда аристократические ноги шагнули на красный с зелёной окантовкой ковёр, флотоводец, не медля, но и без суеты, двинулся навстречу.
— Заместитель командующего небесным флотом Народного Союза по боевой подготовке вице-адмирал Доневич! — длань в белой перчатке взметнулась к фуражке. — Ваше императорское высочество, счастлив видеть вас на борту «Победы»!
— Благодарю, — величественный старец с достоинством наклонил породистую голову, — но, господин вице-адмирал, вас ввели в заблуждение. По законам империи я, будучи внуком младшего брата последнего правящего монарха, являюсь не более чем князем императорской крови и, следовательно, просто «высочеством». Согласно же законам вашей страны, я всего лишь гражданин Орлеании Божидар Караджерович. — Затем, понизив голос почти до шёпота и чуть повернув голову в сторону учтиво отставшего капитана из ведомства политвоспитания, продолжил: — И этот гражданин просит вас о помощи. Нельзя ли куда-нибудь деликатно спровадить сопровождающего меня молодого человека? Мне как гостю неудобно это делать, но пока мы сюда ехали, он несколько утомил меня коммерческими предложениями по импорту орлеанской косметики…
Оглядевшись и оценив обстановку, Доневич, как и подобает решительному военачальнику, мгновенно перестроил план приёма:
— Предлагаю вам пройти на борт с моим другом, редактором газеты «Рассвет» Радое Нишичем, — оказывается, и адмиралы, если надо, могут говорить очень тихо. — Взлёт ровно в 14.00, приём в 16.00. С этим… капитаном я разберусь.
Князь взглянул с явным интересом и благосклонно кивнул.
— Как подписчик «Рассвета», целиком одобряю ваш выбор.
— Тогда прошу вас! — Увидев шанс взять интервью у старейшего члена царской фамилии, журналист не собирался его упускать. — Я коммерцией не интересуюсь! Зато готов исполнять обязанности адъютанта, телохранителя, экскурсовода и виночерпия.
— Ну, если и виночерпия — устоять невозможно!
Командир «Победы» числился контр-адмиралом, хотя боевые дежурства после окончания училища видел только в кинематографе. Зато принимать гостей паркетный воин умел отлично. Всяких, от бряцающих наградами и эполетами иностранных генералов до отечественных ворчливых стариков-ветеранов, от надутых финансовых шишек до суровых племенных вождей Джалны. Яхта сверкала, мерцала и благоухала чем-то приглушённо благородным и бесконечно мужественным. Средства, которыми чистили ковры и натирали полы, было величайшей тайной контр-адмирала и одним из залогов его несменяемости.
Вторым залогом являлось собрание батальной живописи, достойное любого из столичных музеев Союза и Лиги. Именно его Нишич предложил изучить почтенному визитёру. Тот с энтузиазмом согласился и не пожалел. Сюжеты, посвященные героическому прошлому, впечатляли. Ну и ещё полотна, изображающие торжественные парады и визиты первых лиц Народного Союза — куда ж без них? — к защитникам родины.
Девять лет назад всех, а сейчас — за вычетом низвергнутого после позорного бегства с Джалны председателя Немани Хрноевича. После его падения из музеев мгновенно исчезли картины и копии, изображавшие общение вождя с народом на корабельных палубах, в заводских цехах и на ржаных полях. Остальных по-прежнему чтили повсеместно. И второго лидера Союза Любомира Бортича. И умершего два года назад хонорского генерала Войтеха Меткеша. И конечно, основателя Союза, пожизненного председателя Народно-Революционной партии, победителя Второй Великой войны, скромного сельского учителя, прославленного революционера и отважного партизанского командира, маршала Брезана Кордича.
Портрет нового лидера — энергичного Младо Грдамича — появился на «Победе» совсем недавно, зато сразу в трёх экземплярах. Один товарищ Младо — без пиджака, с закатанными рукавами рубашки и встопорщенными волосами. Встречая делегатов от заводов и шахт, он всем своим видом призывал к работе на благо родины. Второй, уже в строгом костюме, подписывал с главами Лиги историческое соглашение о вечном мире и дружбе, чтобы навсегда оставить в прошлом кровавые войны. Третий, опять неофициальный, Грдамич запечатлен в музее современного искусства вместе со своей супругой, звездой вендского кинематографа Иридой. Длинноногая и пухлогубая красотка столь искусно размещена рядом с мужем, что несведущий зритель нипочём не догадается, что она на полголовы выше.
Полотно, размещённое в том же зале меж двух красно-зелёных знамён, напротив пиджачного портрета, удивляло своими размерами — полторы на три сажени. Оказалось, что Божидар, хоть и родился в Орлеании, знает даже фамилию художника.
— Горсмич? «Клятва у эфирной станции»? Тут?! — изумлённо застыл он перед полотном: — Нет! Конечно же, копия, глаза подвели…
— А чем они отличаются? — заинтересовался Радо.
Знаменитое творение партизанского художника копировалось несметное количество раз, но как человек, впервые узревший полотно в натуре, определил, что перед ним не подлинник?
— Что мы видим на холсте? — лукаво ответил вопросом на вопрос императорский племянник.
Газетчик полностью перешёл в ипостась экскурсовода и заговорил тоном музейной дамы:
— Как мы знаем, после подавления Весенней революции отряд Кордича ушёл в леса Северной Венды, где его и застало начало войны. Наш флот погиб в небе над Рангстаадом, семья монарха сбежа… эвакуировалась в Кандиану. Вендию, вместе с остальными планетами империи, оккупировали хинтерландцы Шендорфера. Остатки армии расползлись кто куда либо дезертировали. Кордич решил сражаться с захватчиками, разгромил вражеский гарнизон в деревне Белево и, уходя от преследования в соседний уезд, обнаружил брошенную на дороге мощную передвижную армейскую эфирную станцию. По ней он призвал к сопротивлению, провозгласил себя командующим партизанскими силами и поклялся не складывать оружия до освобождения отечества. Воззвание стали передавать по эфиру, и на листовках, и просто из уст в уста. К отряду присоединились другие революционеры, солдаты разбитых частей, крестьяне разграбленных деревень…
— Отлично! А кто написал речь вашего будущего лидера?
— Тот, кого нет ни на одной картине! Как, впрочем, и в наших учебниках…
— А вот на оригинале, в здании вашего парламента, он всё же присутствует!
Радо бывал во Дворце Народного Веча всего один раз, на школьной эксурсии, и в детали холста на второй площадке его главной лестницы не вглядывался. Неужели там и вправду нарисован сын альрамейского коммерсанта Мойзес Диликис — в юности один из ближайших соратников маршала, а в конце жизни его заклятый враг? Впрочем, почему и нет? Кордич был суров, но не чужд сентиментальности. Не арестовал Диликиса и не послал к нему убийц, а всего лишь выслал в Орлеанию, где тот и умер. Правда, из книг и фильмов товарища Мойзеса ещё при жизни тщательно вымарали. И даже с постаментов статуи сняли — в том числе и с тех, где высланный возвышался вместе с товарищами.
— «Клятва у эфирной станции» написана до их разрыва, — продолжал тем временем Караджерович, — и даже после изгнания Диликиса он остался на полотне, сам маршал велел не трогать. Однако на копии амнистия не распространялась, и художники творили, как хотели, изображали вместо бывшего товарища то бравого партизана, то прекрасную партизанку. Или просто пень, как здесь.
Старец оказался интересным собеседником, и журналист повёл его к остальным шедеврам. Они оценили и полотно о Ледяном походе — высадке на давно покинутом, промёрзшем до самых недр ледяном Олимбисе, где повстанцы скрывались от преследующих их в лесах Вендии карателей. И внезапную атаку Кордича с Олимбиса на богатую экзеприем Тогтарею. И десант вождя на родину его матери — Хонор. И конечно, самого основателя Народного Союза в нескольких видах. Вот он в раздумьях склонился над картой, а вот отважно возглавляет атаку, отечески беседует с бойцами на привале, держит на коленях потешно насупившегося четырёхлетнего мальчонку…
— Не приходилось встречаться? — Князь указал на хмурого сына 1-й ударной бригады партизанской армии. — Кто бы мог подумать, что из такого бутуза вырастет один из самых выдающихся дипломатов нашей эпохи! Товарищ министр иностранных дел дважды чрезвычайно любезно принимал меня в посольстве, и я очень хотел повидать его во время нынешнего визита, но, увы, опоздал…
По коридорам разнеслось могучее гудение. Пол картинной галереи завибрировал.
— Взлетаем, — напомнил адъютант-виночерпий. — Сейчас сделаем круг, развернёмся и пойдем постепенно набирать высоту. Предлагаю перейти в курительную. Уверяю, вы не пожалеете…
Вид из огромных иллюминаторов оказался действительно великолепен — с высоты были четко видны берега вытянутых материков — Северной и Южной Венд и островом Теврос в проливе между ними.
— В детстве, когда мы учили географию, — ностальгически улыбнулся сиятельный племянник, — он напоминал мне Отца, сплющенного между челюстями крокодила, который хотел погрузить мир в вечную ночь. Была такая сказка…
— Единственный материк Невриды тоже смотрится сверху неплохо! — подхватил Велемир. — Эдакий калач, где одна сторона толстая, вторая тонкая, а вместо дырки Пелсанское море!
Пока князь любовался пейзажем, прочие гости предпочитали клубиться возле столов с выпивкой. И понятно, почему: не говоря уж о флотских офицерах, большинство армейцев и партийцев участвовали в приёмах на яхте не в первый раз, и чего они там не видели с птичьего полёта?
Зато на столе с прессой явно нашлось кое-что любопытное, и там громко смеялись.
— На «Рассвет» ещё не подали в суд, Радо? — спросил круглолицый капитан I ранга. — Уж больно червячки характерные…
Божидар тоже взял газету с карикатурой едва ли не в четверть первой полосы. Богатырь в остроконечном шлеме и кольчуге стоял сразу на обоих материках Вендии и от души лупил булавой по ореху, очень похожему на Теврос. Из дырки в боку в панике уползали три червя — смуглый и носатый, чёрный с кривым кинжалом на боку и самый упитанный, явно срисованный с опального Хрноевича. Четвёртый, который лишь собирался выползать, не распознавался, давая простор воображению.
— Материал посвящён истории Вендии, — пожал плечами Нишич. — Как вы помните, сперва на Тевросе сидели альрамейские колонизаторы, их сменили уммаханские захватчики, а бывший вождь демонстративно построил себе там новую резиденцию. Если кто-то обидится и пойдёт в суд — прекрасно. Пусть доказывает, что он червяк. Или не червяк.
— Я помню эту карикатуру, — вступил в беседу старый аристократ. — Но там по ореху бил кувалдой рабочий, а из него выползали царь, священник и купец…
— Совершенно верно, — подтвердил журналист. — Но не все же столь образованны. У обычного читателя память аквариумной рыбки — он и прошлогоднюю карикатуру примет как новую.
— Как там у классика? «Ветер времени гонит бульваром…» — процитировал Караджерович.
— «Прочь осенние листья газет…» — подхватил Радо. — Кстати о газетах: поскольку я не надоедал вам предложениями о торговле духами и пудрой, то, наверное, могу рассчитывать на интервью?
— Первое интервью в газете Союза с представителем нашей семьи? С удовольствием дам его именно вам. В свою очередь, и мне хотелось бы кое-что узнать. Прежде всего, о том, что не вошло в экономический обзор позапрошлого номера. Где очень ненавязчиво ставился вопрос: почему при росте продаж тогтарейского экзеприя в страны Лиги в бюджете страны столь резко сократились расходы на оборону и модернизацию промышленности?
Пока потомок умершего в изгнании императора Вендии и друг убитого захватчиками президента Джамхиры любовались живописью, Радмила Доневич наводила последний блеск в банкетном зале. Проблемы, стоящие перед ней, оказались достойны боевой подруги адмирала. Жена капитана вряд ли потянула бы!
Официально на яхте проходила научно-практическая конференция по анализу горестного поражения и преодолению его последствий, а также правильному воспитанию молодёжи и восстановлению связи времён через укрепление контактов с патриотической эмиграцией. То есть траурной пьянке надлежало перерасти в жизнеутверждающую. Столь сложный сценарий требовал поистине ювелирной режиссуры, в том числе и по части меню, с которым и раньше проблем хватало.
Взять хотя бы привычку некоторых гостей набрасываться на еду, не дожидаясь конца торжественных речей! Военные и партийные гости достаточно владели собой, и поросята с осетрами успешно доживали до аплодисментов. Однако в последнее время на банкетах начали куда чаще, чем раньше, появляться менее стойкие поэты, писатели, режиссёры и прочие творцы. Они то и дело принимались жевать, не дослушав, а особо одарённые повадились таскать со стола выпивку ещё до начала обеда. Добычу распихивали по карманам и заранее захваченным сумкам. Хотя творцы по жизни ни в чём не нуждались, вид дармового угощения мгновенно лишал их остатков приличий. Пили и жрали так, будто являлись на мероприятие сразу же после легендарного Голодного похода, когда отряд Кордича уходил от карателей по безлюдным лесам, питаясь исключительно подножным кормом.
Оценив обстановку, товарищ Доневич решительно перешла к новой тактике. Поставленные буквой «П» длинные столы украшали только джалнутский поминальный бульон (считалось, что на пару от него душе легче достичь загробного мира), вендская поминальная каша с сухофруктами и вендские же поминальные блины двух видов. Обычные и указывающие на сближение с Церковью, экзепристские, с дыркой посередине, как и кольцо вокруг планеты Экзепр. Они символизируют жернов, который враги господни — мельник-альрамей со своими работниками — по наущению его коварного младшего брата Тарантоса скинули на голову божеству, прервав жизнь его человеческого воплощения. В качестве выпиваемого за упокой на каждом столе грустило по небольшой ёмкости настойки на хрене и чёрной рябине. Горечь напитка гарантировала умеренность употребления.
Поскольку официально на «Победе» проводилась конференция управления политвоспитания, женщин явилось немного. Преобладали генеральские, адмиральские и чиновные жёны, от которых мужья не смогли отделаться. Платья, в основном синие, зелёные, коричневые и фиолетовые, но самых тёмных тонов, излучали сдержанную скорбь. Скромные серебряные и жемчужные украшения (никакого золота!) говорили о том же, однако игривые шляпки и сеточки с камнями (в знак траура принято покрывать голову, но не платками же, как у деревенских баб!) намекали на то, что жизнь продолжается. Одна Лада пришла в нежно-сиреневом — она заявила матери, что из тёмного у нее только старая школьная форма. Как маме больше нравится — с чёрным будничнымм передничком или с белым праздничным? Зная характер дочери, та лишь рукой махнула.
— Как только я подам знак, вы моментально… слышите — моментально! — уносите траурные блюда и накрываете стол, как положено! — наставляла официантов Радмила. — Что у нас с основным меню?
Адмиральша зашла за драпировку, скучающая дочь повлеклась за ней. В нос ударил знакомый ядрёный запах, и Лада хихикнула. Несколько дней назад за ужином Радмила торжественно поставила на стол элитнейший орлеанский сыр фартэ с трюфелями, а отец возмутился: почему за столом старыми носками пахнет?
Поток ценных указаний тем временем не иссякал.
— На правой стороне обоих столов женщин не будет, там хватит пары бутылок вина, остальное водка, ракия и прочие крепкие напитки. Пирожки на блюда разложите, чтобы было ясно, какая у них начинка. Видите — нарисованы яблочки, коровы, капуста. Пирожки не должны закрывать картинку.
На лицо метрдотеля в звании капитана III ранга, как тень от облака, наползала скука. Он разбирался в банкетном деле куда лучше дам, но рискнуть спорить с женой адмирала мог только круглый дурак. Да и то чином не старше юнги.
— Пирожки вкусные, но неинтересные! — вмешалась дщерь, стащив и дожевав один. — Надо сделать их в виде танчиков, корабликов, самолётиков… конечно, вражеских! Самолётик надкусываешь, а из него рис сыплется, как бомбочки. А из солдатика капуста лезет, словно…
— Лада! — возмущенно прервала её мать. — Что ты глупости придумываешь?!
— Отличная идея! — послышался сзади звучный хрипловатый баритон и тут же прервался сухим кашлем. — Непременно надо будет… кха-кха… предложить поварам. Здравствуйте… кха-кха… Радмила.
— Горан! — воскликнула адмиральша. — Вы же должны выступать! Как же…
— Не смогу, к сожалению… — поднявшийся до главного иделога партии в Вендии чиновник заговорил полушёпотом, но кашлять перестал. — Хотел попросить у вас по знакомству рюмочку чего-нибудь крепкого, горло подлечить. Виньяка, а еще лучше поминальной настойки… — Осушив рюмку, он повернулся к Ладе. — Постойте! Не та ли передо мной отважная воительница, что сражалась за свободу Джамхиры на баррикаде в Тавалоге? Лада Доневич?
— А вы… — начала девушка и замолкла, наморщив лобик… Где же они встречались со столь импозантным мужчиной?
— Помните проверку в школе? Вы тогда читали про глупого Гама, открывшего дорогу в небо. Как ваши братья — родной и названный? Служат?
— Велько вот-вот станет кап-два, Войко только что поднялся до кап-три, и новое повышение пока не светит… — Зленовац умилился. Точно с теми же интонациями маленькая школьница рассказывала о пошедших в боевой поход курсантах при их первой встрече. — Отличный служака, но ужасный спорщик, начальство таких не любит, особенно если они всегда правы. Папа говорит, что карьера военного обратно пропорциональна рту. Чем шире открыт рот, тем меньше звёзд на погонах…
— К сожалению, этот закон верен не только для армии, — вздохнул гость. — Да я ведь искал вашего отца, но совершенно потерялся в корабельных лабиринтах.
— Боривой должен быть в верхней курительной, — вспомнила Радмила, на мгновение оторвавшись от беседы с официантами. — Там штаб мероприятия.
— А где здесь верхняя курительная?
— Лада, покажи…
— Пойдёмте, товарищ Зленовац, — церемонно предложила дочь.
— Давайте просто Горан…
Проводив ушедших взглядом, Радмила задумалась. Она точно знала: если что-то пойдёт не по плану, Зленовац, со своим огромным опытом публичных выступлений, сможет сгладить любую шероховатость. Теперь на него рассчитывать не приходилось. Проблема…
— Интересно складываются судьбы правителей… — размышлял Божидар Караджерович. — Последний вендский император Сретан III пришёл на помощь Орлеании и Рангстааду в их войне с канцлером Шендорфером. Поскольку тот, хотя и спровоцировал конфликт, формально лишь защищался, в союзном договоре имелись статьи, позволяющие нам уклониться от драки. Однако Сретан проявил благородство и сдержал слово. Результат известен: потеря власти и бесславная смерть в эмиграции. Ваш лидер Неманя Хрноевич, наоборот, уклонился от выполнения союзнического долга, но последствия те же самые: отставка и тоскливое сидение на даче. Впрочем, говорят, он преуспел в разведении георгинов…
— То есть оба оказались неправы? — удивился Радо.
— Политика не знает рецептов на все случаи жизни, — меланхолично ответил князь. — Каждый раз приходится решать, исходя из всех обстоятельств. Если вы провожаете девушку домой поздно вечером и навстречу идёт одинокий пьянчужка, то такой видный и боевой мужчина спокойно двинется дальше, а если тот пристанет — свернёт наглецу челюсть. Ну а коли их пятеро с ножами? Наверняка предпочтёте свернуть в переулок и подождёте, когда шайка пройдёт мимо. И это не трусость, а благоразумная осторожность.
— Угроза нападения Лиги оказалась блефом!
— Совершенно верно. Но ей никто не мог помешать снабжать Уммахан оружием и направлять туда отряды наёмников, прежде всего из числа наших джалнутов — их, между прочим, в Орлеании десятая доля населения, да и в других странах Лиги хватает. Это миллионы мужчин, способных держать оружие. Вы уверены, что Народному Союзу пошло бы на пользу увязнуть в бесконечной партизанской войне? Притом что адептов Джалны и у вас проживают десятки миллионов? Никакие поставки вольфрама, меди и прочего содержимого недр Джамхиры не окупили бы потерь от подобного конфликта. Как знать, возможно, Хрноевич, потеряв власть и покрыв себя позором, спас страну от весьма тяжких потрясений…
— Не могу поверить, что потомок императоров Вендии оказался таким вольнодумцем, — рассмеялся журналист. — Отцы Церкви, мастера литературы и столпы философии учили, что священный долг нашего народа — спасать весь мир. Сперва от джалнутских завоевателей, потом, в Первую Великую войну, от сокрушивших трон Орлеании безбожных революционеров. При вашем двоюродном дедушке — от тирана Шендорфера, который, захватив Орлеанию и Рангстаад, наоборот, восстановил там монархии. Правда, спасённые народы платят вендам чёрной неблагодарностью, но зато наградой им станет царство небесное…
Дискуссию прервал звук гонга — гостей призывали в банкетный зал. В последний момент к ним присоединился опаздывающий чернокожий в дорогом светлом костюме. Его встретили шумными приветствиями.
— Вы не знаете кто… — спросил князь Нишича. И осёкся, увидев застывшее лицо журналиста.
— Это последний министр иностранных дел Джамхиры Оньедини Пхунмилаво, — тихим, натянутым, как струна, голосом ответил Радое. — Лучший друг и вернейший соратник покойного президента Ндумо.
Тонкая ножка хрустнула и переломилась, бокал упал, залив страницу блокнота красным вином, как кровью.
Дойдя до середины речи, Доневич иссяк и в сердцах отшвырнул шпаргалку.
— Нельзя так с военными! — загремел он. — Если страна ставит им боевую задачу, она не должна её отменять. Мы готовили людей к сражению — и тут этот позорный приказ! Корабли ползли домой, как побитые псы, пропагандисты сочиняли разную хрень, чтобы обосновать драп, им никто не верил, матросы нажирались в хлам, дело дошло даже до массовых драк! Так всегда бывает, когда штатские лезут руководить армией и флотом, не советуясь с командованием!
— Строго говоря, маршал Кордич не имел военного образования и даже не служил в армии… — осторожно уточнил пожилой писатель, прославившийся скучнейшим романом о детстве вождя. — Тем не менее…
— Он партизанил! — отрезал вице-адмирал, опрокинув от расстройства чувств внеплановую рюмку. Зажмурился и на мгновение словно провалился на девять лет назад, когда военные и руководство Народно-Революционной партии привели к власти министра обороны генерала Меткеша. Именно подчинённые Доневича брали под арест низвергнутого Хрноевича. И недавно почти всемогущий вождь бешено ревел, не ожидая, что человек, обязанный ему карьерой, будет строго следовать уставу и выполнит приказ непосредственного начальства. — И всегда советовался с вступившими в его армию офицерами! А этот и пороху не нюхал! Неудивительно, что его обманули, как сельского дурачка на ярмарке! Никакого вмешательства Лиги не планировалось! Командир крейсера, при виде которого бывший председатель наложил в штаны, предстал перед военным трибуналом и признал, что присоединился к флоту Уммахана без приказа, якобы для того, чтобы предотвратить войну и спасти невинных людей. Неманя опозорил наш флот и выставил на посмешище страну!
За правыми концами столов, где группировались военные, захлопали. Радо рассказал Караджеровичу, как получил у бывшего капитана «Ламотта» автограф на книге «Блеф во имя милосердия», изданной огромными тиражами на всех языках человечества. После чего взял у него подобострастнейшее интервью. И когда уважаемый суар Дебёф расслабился, в самом конце вежливо спросил: с чьей подачи он получил должность вице-президента крупнейшего автомобилестроительного концерна Орлеании Leyson Marconie? Не имея ни малейшего представления о сходящих с его конвейеров роскошных лимузинах и тяжёлых грузовиках? Уважаемый суар долго и путано объяснял, что отвечает за рекламу и связи с прессой, но покрасневшая физиономия и бегающие глазки выдали его с головой. Стало ясно: капитана изначально направляли, щедро вознаградили, и сейчас уже понятно, кто… Князь тонко улыбнулся — он тоже был в курсе: благодетели — вездесущие Оназисы с партнёрами.
Тем временем ведущий собрание — тот самый круглолицый капитан, что интересовался карикатурами «Рассвета», объявил следующего оратора. Потом ещё одного… Партийные чиновники произносили речи длинно и скучно. Простудившийся в разгар лета товарищ Зленовац выступить вообще не смог — малейшее напряжение голоса отзывалось кашлем. Приглашённый в соответствии с курсом на всяческое примирение с Церковью священник намекал, что Хрноевича свергли, ибо боги покарали его за предательство Джамхиры. Почему потерял трон император Сретан III, напротив, положивший флот и державу во имя спасения союзников, батюшка благочестиво умолчал.
Седьмой по счёту выступавший привлёк внимание. Невысокий чернокожий человек говорил тихо и проникновенно:
— Простите, я вендийский не очень… Мне всё трудно говорить о Ндумо. Это бывал мой друг… любимый друг. Помню, мы мечтали вырвать Джамхиру из дикости, построить там общество современное. Чтобы заводы, поля, города — как у вас. Я нельзя упрекать вендийских братьев. Кто я такой есть? Но мне больно: ведь Ндумо мёртв, а я зачем-то живу…
…Коллеги завидовали Радо за его умение отключаться от всего окружающего. Журналист мог делать заметки хоть посреди комнаты с галдящими сотрудниками, хоть в грохоте машинного отделения корабля, хоть под артобстрелом. Вот и сейчас он заставил себя ничего не слышать и опомнился, когда сосед слева толкнул его локтем. В уши вплыл баритон ведущего:
— Слово предоставляется редактору газеты «Рассвет» товарищу Нишичу, который много лет проработал в Джамхире и лично знал её президента.
Радое медленно поднялся со стула:
— Собственно, уважаемый Пхунмилаво уже всё сказал. Мне нечего добавить к его словам.
И, уже садясь, услышал шёпот сзади:
— Что это он? Недавно даже книгу о Ндумо выпустил, а тут…
— Перепил, наверно, язык заплетается…
Радо не отреагировал. Хотелось немедленно убраться подальше, но чутьё подсказывало: можно упустить сенсацию. Или ведущий к ней след. Что там такое пёстрое официанты несут?
Рассудив, что переход от траура к единению состоялся, Радмила подала сигнал — настало время сюрприза. На столах появились стопки с цветными коктейлями. Жёлтый, красный и фиолетовый слои повторяли цвета джамхирского флага. Крохотные бутербродики с красной икрой символизировали кровь жертв защитников республики.
Присутствующие оценили, Пхунмилаво смахнул слезу, опрокинул стопочку, зажевал икоркой и продолжил делиться скорбными воспоминаниями с соседями по столу. Торжественная часть закончилась, начинались долгожданные возлияния.
— …Несравненная Венцелина Лесковац! — провозгласил ведущий. Маленький оркестрик, тихо и ненавязчиво оттенявший разгулявшийся банкет, заиграл громче — и певица вышла к публике. Она не обманула Радмилу. Длинное платье смотрелось бы скромно, надень его Лада. Но Венцелину с её фигурой оно обтягивало так, что приличнее было бы выступить голой. Изящный серебряный кулончик в виде священного жернова лежал на груди почти горизонтально, и без того тонкая талия благодаря угольно-чёрному цвету наряда казалась и вовсе осиной, а безупречно круглая корма, казалось, вот-вот прорвёт прочную ткань. Обалдевшие офицеры на мгновение обмерли и разразились такими аплодисментами, криками и свистом, что возмущённые возгласы дам беспомощно потонули в буре восторга.
Хотя, в строгом соответствии с контрактом, песни исполнялись исключительно патриотические, зрелище получилось чрезвычайно похабное. И не из-за одного костюма — интонации тоже оказались… своеобразными. Например, слова «много нас тогда уходило в лес» звучали так, будто партизаны шли туда возлечь с певуньей на мягкой травке.
Прошло первое отделение, второе… а сухопутные и небесные воины всё требовали продолжения. И оно последовало. Оглядев зал, Венцелина увидела, кого искала, и подняла руку. Зрители затихли.
— Эта песня о Джамхире, и тот, кто написал для неё слова, здесь. Он печален, пусть его грусть развеется. Радое Нишич, «Рейд скорпионов»!
Мы ехали рядом,
Качались в седле,
Небесные знаки
Цвели на земле.
И друг мне сказал:
«Ты слышишь, поют барханы…»
Верблюды идут.
Бубенцами звеня.
Два дня до колодца,
Воды на полдня.
Но друг говорил:
«Умирать нам пока что рано!»
Я знал его лучше,
Чем свой автомат,
И если сказал он:
«Ни шагу назад!»
Я верил, что эти пески
Мы пройдём живыми.
Два солнца нам скалились
С белых небес,
Манил миражом
Злой полуденный бес,
А враг уж стоял,
Повернувшись спиной к пустыне…
Нишич сложил балладу, сидя на верблюде во время перехода через такую пустыню. Верблюд нетороплив, и седоку хватает времени оттачивать рифму. В древние времена сказители, идущие с караванами, сочиняли по пути длиннейшие поэмы, чтобы читать на остановке в оазисе и богатым купцам, и нищим погонщикам. Только не было у них ни такого голоса, ни таких чарующих чёрных глаз…
Зал снова взорвался овациями, на сцену полетели цветы. Князь Караджерович поймал взглядом глаза певицы и поднял свой фужер в безмолвном тосте. Шепнул Радо: «Какая женщина! Будь я лет на двадцать моложе… Но подарок у меня для неё есть!» После чего достал из бокового кармана три маленьких коробочки, обитые изнутри белым атласом. В каждой блестело изящное кольцо с тончайшим узором и чистейшей воды камнем.
— Серебро?
— Ну что вы! Платина! У меня маленький ювелирный дом в Орлеании, и там, среди мастеров, есть подлинный гений! Его работы не продаются, я дарю их по особым случаям. Сегодня я привёз три кольца. С сапфиром для блондинки, с рубином для брюнетки и с изумрудом для рыжей. Я знал, что дочери адмирала Доневича скоро исполняется двадцать лет, и приготовил подарок, но мне был точно неизвестен цвет её волос. Прелестная Лада получит кольцо с сапфиром, а рубиновое словно создано для нашей певицы.
— Они великолепны! — искренне восхитился Нишич, разглядывая кольца. — Но не великовато ли изумрудное? Такое и у меня с пальца слетит, даже с большого. Или вы уже нашли рыжую великаншу?
— Пока нет, — загадочно улыбнулся князь. — Видите ли, согласно одному из преданий рода Караджеровичей, наша прародительница, жившая много тысяч лет назад, ещё до Первого пришествия, была колдуньей и могла предвидеть будущее. Наверное, это выдумки, и всё же меня иногда посещают озарения, которые сбываются. Одно из них подсказало, что девушка с огненными волосами — не адмиральская дочь, но именно ей такая вещица окажется впору. И обладательницы колец сыграют в судьбе мира куда большую роль, чем думают сами…
Концерт закончился, и начались танцы, но Венцелина не спешила уходить. Она медленно шла по залу, собирая дань восхищения и отказываясь от приглашений, пока не оказалась за спиной Нишича. Через мгновение они уже танцевали на свободной половине зала. Краем глаза журналист отметил, что Доневич вышел на первый танец, как и подобает организатору торжества, со своей супругой, а Зленовац пригласил Ладу.
«Вот старый кобель, — мелькнуло у Нишича в голове. — Случись что, адмирал ему хозяйство оборвёт и в зад затолкает!»
От фривольных мыслей отвлекла партнёрша. Прижавшись к Радо, она прошептала:
— Приходи завтра вечером ко мне. Гостиница «Вендия», 208-й люкс. Я знаю, чем тебя порадовать…
Ничего себе подарочек! Радо пользовался успехом у дам, но всё же не тех, что меняли постель миллиардера на походную койку пиратского короля!
— Предлагаешь наставить рога Арклану? Меня, конечно, считают рисковым парнем…
— Арклана здесь нет. Приходи обязательно! Поклянись, что придёшь!
Бред какой-то! Отказываться от такой женщины глупо. Да и правда: где тот пират, и откуда он узнает? Но всё же подвох чувствуется…
— Неужели никого лучше здесь нет?
— Я не хочу лучше или хуже… Сочинивший такую песню — особенный человек! — Пухлые губы приближаются к уху, голос понижается, так что тело пробирает истома… — Поклянись хвостами скорпионов, что завтра будешь у меня.
Нишич побледнел и остановился как вкопанный.
— Чем поклясться?!
— Скорпионами. Точнее, их хвостами. Придёшь?
— Раз так, то приду. Клянусь хвостом скорпиона!
Второй раз за день прошлое настигло его. Хвост скорпиона — священный символ воинов пустыни, такую клятву нельзя нарушить, но от кого её узнала Венцелина? И откуда ей известны его стихи, которые нигде не публиковались? Неужели…
На следующий вечер он собрал классическую триаду для дамы: цветы, коробку шоколада, вино из личного неприкосновенного запаса — и вошёл в двери отеля. Их охранял пожилой усач — позументам на его форме позавидовал бы любой адмирал.
— К госпоже Лесковац, — сказал журналист. — У нас с ней согласовано интервью.
— Она предупреждала, — понимающе подмигнул портье. — О том, что ждет товарищи Нишича для… интервью. И чтобы мы не беспокоились, разговор будет долгим. Нет, паспорт не нужен — я читаю «Рассвет» с первого номера. Приятной беседы!
Поднимаясь по ступеням, Нишич впервые за много лет ощутил дрожь в коленях и словно почувствовал на лице жар песков Джалны. Если он догадался верно, ночь ожидается незабываемая!
Радо выдохнул и постучал в дверь, оказавшуюся открытой — видимо, портье позвонил, пока он поднимался.
— Я поклялся хвостом скорпиона, — произнес Нишич заранее заготовленную фразу. — И я здесь.
В номере стоял полумрак. Тускло горело настенное бра в виде старинного уличного фонаря. На пушистом ковре валялись подушки. Певица в соблазнительно открытом платье, серебристом с алым, откинулась на одну из них, возле низенького круглого столика, накрытого к чаю.
— Отличное вино, — сказала Венца, оценив наклейку на бутылке. — А у меня есть хороший виноград.
И выскользнула за дверь.
На кухне она его хранит, что ли? Вон же, в номере холодильник стоит!
Секунды капали, тягучие, как мёд, наравне с гулкими ударами сердца. Наконец Венцелина вернулась — с виноградом, но одна. Они пили вино и со смехом вспоминали о вечере на яхте. В тусклом свете люстры блеснул подарок князя Караджеровича.
— Кольцо от потомка императорской семьи, так романтично! Впрочем, мне положено. Арклан взял себе имя легендарного тигра — друга дракона Караджера, ставшего человеком и первым царём Вендии. Его команда зовётся «Царскими тиграми», а я из их стаи. Ррррр! — Венца игриво откинулась на подушки и по-кошачьи потянулась. — Правда, оно подходит к этому платью? Оно мне идёт?
— Ты и в мешке из-под картошки затмишь любую! Но с нарядом на том концерте не сравнится ничто! Как такое вообще пришло в голову?
— Память детства! — засмеялась черноволосая прелестница. — Я воспитывалась в одном из пансионов Штайерман, и там нас муштровали такие вот дамочки. До ужаса чопорные, приличные и, в общем-то, смешные. Для тех, кто не в полной их власти. И когда госпожа адмиральша стала говорить со мной точно в такой же манере, не смогла удержаться!
— Она так тебя расхваливала! Мол, скромная, глазки в пол…
— Ха! Это мой фирменный взгляд! Когда-то давно в глаз дали, и ходила, потупив очи, чтобы следы фингала не увидели. Потом оказалось, некоторые умиляются, ну и взяла на вооружение. Если б в пол не глядела, ржала бы в голос, когда о гонораре услышала. Но прикинула и всё же согласилась. Как-никак высший свет Вендии, будет о чём рассказать… И ещё… — манящие губы почти приникли к уху и весёлое воркование сменилось еле слышным интимным шёпотом, — меня попросили устроить встречу одного злющего старого скорпиона с его приятелем-пауком!
Дверь скрипнула совсем тихонько, и человек выскользнул из темноты, подобно призраку. Через мгновение друзья стиснули друг друга в объятиях. Венцелина молча указала на стену и своё изящное ушко. Мужчины поняли и вышли на балкон. Закрытая за собой дверь и шум проезжавших мимо гостиницы машин отрезали их от возможной прослушки. На всякий случай певица ещё и включила эфирник — номер заполонили звуки симфонического оркестра. Легла на диван и демонстративно погрузилась в любовный роман с очень похожей на себя красоткой на обложке. С улицы тех, кто стоял на балконе, защищали от недобрых взоров обвившие его плети ползучего фикуса.
— Я сразу понял, что это ты! — выдохнул Нишич. — Кто ещё мог дать Венце «Песню скорпионов»?
— Арклан — мой друг, — подтвердил Ариэль. — Друг моего плеча. Я сказал, что хочу увидеться с другом сердца, и он помог.
«Друг плеча» — соратник. Значит, всё-таки пират. А чем ему ещё заниматься?
Радо рассказал всё. И про расправы в Майдигири, и про казнь родителей, и про как мать за мгновение до смерти крикнула в толпу: «Мой сын вернётся и убьёт ваших!»
— Мне передали эти слова, — кивнул Ари. — Мать не знала имён, но я должен найти каждого. Там был не один предатель.
— Ты бросишь их под ноги боевым верблюдам? Или обойдёшься подручными средствами? Некий военачальник, пропустивший боевиков к эфирному центру, где выступал Ндумо, поехал поразвлечься в Лютецию — его тело так целиком и не нашли. Только отрезанных ног из канализационного люка почему-то вытащили три, а ушей даже пять штук.
— Было больше, но остальное съели крысы, — уточнил Ариэль. — Он не один развлекался. Вот друзья и разделили с ним не только радость, но и смерть.
— Ты прикончил племянника и теперь приехал за головой дядюшки? — Виноград и вправду отличный, а воспоминания об урожайном на части тела люке подстегнули аппетит.
— Я приехал увидеться с тобой. Ваш новый главный, Грдамич, открыл границы Союза, и теперь сюда въезжает, кто хочет, и можно не подставлять ни тебя, ни себя… А ты о каком дядюшке?
— О Пхунмилаво. Ты прав, изменник не один, а убитый тобой далеко не главный. Услышав про хвост скорпиона, я заподозрил, что встречу здесь тебя, и вот…
Радо вытащил из коробки с шоколадом стопку пожелтевших листков. Майор включил настольную лампу и погрузился в чтение, а журналист остался курить на балконе. День, когда они виделись последний раз, встал перед глазами, как будто он завершился только вчера.
«Скорпионы», гвардейцы из гарнизона небесного порта и несколько присоединившихся к ним военных и таможенников набились в «Майдигири», как рыбки в консервную банку. Радо с Ари стояли в рубке и видели пир победителей на площади перед президентским дворцом. Альрамеев тщательно потрошили — считалось, что они имеют привычку глотать драгоценные камни. Собратьям по вере милосердно резали горло. Экзепристам надлежало подобно своему богу, но искать и скидывать на головы мельничный жернов долго и неудобно. Потому использовали символы символа — старые автомобильные шины или туго свитые соломенные жгуты. Шины просто поливали горючим и поджигали, жгуты затягивали вокруг головы, пояса и ног.
— Души убитых иноверцев — пища для Джалны, — хрипло сказал кто-то за спиной. — Чем дольше мучаются, тем ему вкуснее…
— Сейчас будет десерт! — яростно выдохнул Ари. — По дворцу из всех орудий — огонь!
Залп, второй… Пушкам «Майдигири» далеко до главного калибра линкоров, но бьют они метко и часто. Кажется, едва ли не первый снаряд попал в президентский кабинет: интересно, сидит ли там сейчас новое правительство? Как выяснилось позже, сидело, и вожаки мятежников рангом пониже получили в тот вечер воистину царский подарок. Они неожиданно оказались во главе Джамхиры и грабили её почти год, пока павшую республику не поделили между соседними провинциями Уммахана, чтобы и следа не осталось.
Но это Нишич узнал позже, а пока он с жестокой радостью смотрел на рушащиеся стены. И на ворота, из которых успели вырваться две машины. Одна тут же взорвалась, вторая проехала дальше, врезалась в фонарный столб, и из неё бросились врассыпную чёрные фигурки. Другие такие же метались по площади, и стволы малого калибра рвали их на куски. Тех, кто, обезумев от ужаса, пробегал слишком близко, решетили из пулемётов. Журналист не выдержал, сам к одному из них и давил на гашетку, пока не опустошил ленту. В конце бойни Ари приказал дать очередь и по привязанным к столбам для сожжения. Помочь им он был не в силах, но, по крайней мере, мог избавить от мучений.
Сделав дело, контрминоносец ушёл на юг. Куда именно? Ариэль не говорил, а Радое не спрашивал, попросив лишь высадить себя на окраине города. Он — репортёр и обязан увидеть всё. Сколько раз пришлось повторять эту фразу несколько следующих дней, попав к уммаханским дознавателям!
— Вы являлись личным другом казнённого узурпатора. Скажете, это не так?
— Я журналист и дружил со многими людьми, у меня есть друзья и среди уммаханцев.
Удары по рёбрам и почкам.
— Вы ездили на боевые операции с преступником и убийцей Ариэлем Ираклисом? Не отпирайтесь! Вот фотографии.
— Это моя обязанность, как журналист я должен видеть всё…
Душный подвал с низким потолком и торчащим из него ржавым железным крюком. Через крюк перекинута верёвка с подвешенным за большие пальцы рук человеком. Голое тощее тело в чёрных полосах от расщеплённых на конце бамбуковых палок — обычное дело для Уммахана. Зато мешок на голове — уже совсем иное! Местных палачей явно натаскивали специалисты Лиги. Согласно их теориям, когда пытаемый ничего не видит, он чувствует себя совершенно одиноким и беспомощным, и ему куда страшнее и больнее, чем с открытым лицом.
Сдёрнули мешок, облили висящего водой. Повернули лицом к Нишичу.
— Узнаёшь его?
— Да! Это он! Привозил президенту деньги… Платить наёмникам, расстреливающим народ… И ещё обещал доставить ему ядовитые газы…
Радо стиснул зубы. Только не терять лица! Если палачи почувствуют его страх, всё кончено.
— Я впервые вижу этого несчастного. Но, конечно, после того что вы с ним делаете, он признается даже в похищении памятника Омбунигве.
Снова удары. Как своих, не калечили, но три ребра всё же сломали, да и кровью мочился долго.
К счастью, уммаханцы толком не знали, о чём спрашивать. О присутствии Радое на борту «Майдигири» во время расстрела президентского дворца они и не думали. Поэтому всё закончилось быстро. Его перевели в больницу, подлечили и доставили под конвоем в министерство иностранных дел.
— Народный Союз протестует против вашего ареста, — коротенький, почти карлик, сотрудник пресс-службы министерства ещё не обтёрся в новом кресле и говорил, словно читая заранее подготовленный текст. — Мы не хотим ссориться с вашей страной. Вы свободны. Вам даётся два дня на то, чтобы покинуть Джалну. Распишитесь, что ознакомлены с постановлением о депортации.
Нишич прочёл бумагу и положил на стол.
— Прошу разрешить мне остаться.
Чиновничек удивился. Обычно люди, выпущенные из уммаханской тюрьмы, стремились удрать первым же рейсом — как можно скорее и всё равно куда. На смуглом личике полукровки появилось подозрение.
— Мы ваши враги. Зачем вам оставаться?
— У меня нет друзей и врагов. Я пишу о том, что вижу. Вы сказали, что не хотите ссориться с Народным Союзом. Если желаете, чтобы в Светлоградово узнали о вашей правде, лучше меня никого не найдете. У вас ведь есть своя правда, о которой вы хотите поведать?
Радое сумел убедить неопытного столоначальника, получил аккредитацию и увидел всё. Ходил по выгоревшим улицам экзепристских и альрамейских кварталов, где нестерпимо пахло разложением. Участвовал — естественно, только как журналист, в облавах на беспризорных детей, которых увозили в Уммахан. Девочек и самых красивых мальчиков — в публичные дома и гаремы. Прочих в закрытые военные школы, откуда выходили безжалостные псы с промытыми мозгами, готовые рвать любого по приказу хозяина и во имя возвращения Джалны. Сначала его терзали ночные кошмары, от которых спасал только выпитый перед сном стакан виньяка, потом привык.
Почти через год в убогой кофейне на окраине, где Нишич встречался со своими информаторами, по пути в сортир его случайно толкнул маленький, вдрызг пьяный человечек, чем-то похожий на чиновника, выписавшего ему аккредитацию. Долго цветисто извинялся, продолжил свой извилистый путь между обшарпанными столиками и парой тощих пегих псов, налетел на кого-то столь же ужравшегося…
И только журналист услышал втиснутый между витиеватых сетований на неловкость короткий выдох: «Передай Ираклису!» От уммаханцев стоило ждать любой пакости, поэтому Радо продолжил свой путь и лишь в вонючем нужнике (канализация до окраин так и не дошла) нащупал в бездонном кармане армейских штанов толстый конверт. На случай именно таких ситуаций между стеной и потолком имелась замечательная щель, куда письмо очень удобно легло.
Вернувшись в зал, он на входе увидел перед собой пистолетное дуло. Полицейские поставили всех к стенке, тщательно обыскали, а пьяницу и его соседа по столику утащили с собой, избив ногами и прикладами.
Неужели не провокация? Нишич целый час глотал отвратную бурду, дважды выходил покурить, дождался-таки информатора и уже потом, расплатившись и вторично посетив дыру над выгребной ямой, забрал послание. Кофейню он покинул, перемахнув через забор на заднем дворе, и поехал не домой, а в городок в окрестностях столицы, где как раз завтра утром открывали новый храм Джалны (так себе повод, но за неимением лучшего сойдёт, да и материал он сделает). И лишь там, в крохотном душном гостиничном номере, при свете керосиновой лампы, в компании неприветливых и голодных клопов, открыл конверт. Внутри оказались выдержки из агентурного дела на бывшего министра иностранных дел Джамхиры с выписками с банковских счётов его семьи. По всему видно: постарался один из уцелевших сотрудников Службы национальной безопасности.
Кое-что из записки Радое знал или, как минимум, предполагал. По дороге в небесный порт Ариэль рассказал ему, что решение Народного Союза послать эскадру передал президенту именно Пхунмилаво. Он же принёс телеграмму об её выходе из волчка и знал о времени и месте высадки десанта, причём Ндумо никому, кроме племянника, эту телеграмму не показывал. Однако флот Уммахана вышел на перехват, явно зная, когда и куда ему лететь. Значит, информацию им кто-то слил, и кто это был, если в кабинете находились только министр, президент и сам Ари?
Конечно, осведомителем мог оказаться и кто-то из военных, находившихся на связи с вендами. Или один из подчинённых министра — не сам же он бегал к радистам и расшифровывал сообщения. Но освобождение Пхунмилаво из тюрьмы под подписку о невыезде и успешный побег с Джалны выглядели чрезвычайно подозрительно — оккупанты гуманностью не страдали. Когда же Нишич прочёл о производстве в генералы полковника, который, «перейдя на сторону восставшего народа, открыл ему путь к убежищу тирана», подозрения переросли в уверенность. Предатель приходился беглецу всего лишь троюродным племянником, но со старшим родственником был чрезвычайно близок. Теперь же оказалось, что сам дядя близок не только с Уммаханом.
Вспыхнувшая из-за очередной задержки зарплаты стачка на медных рудниках, принадлежащих самому богатому олигарху Рангстаада Хендрику Гетердинку, в своё время наделала немало шума. Правительство Ндумо планировало после первых столкновений ввести на рудники войска и национализировать их, обвинив хозяев в нарушении трудового законодательства республики, на которое белые господа, как водится, плевать хотели. Ну а использовав конфликт как прецедент, повести наступление на другие иностранные компании.
Началось всё прекрасно: рабочие прекратили работу и заняли рудники. Однако ни массовых увольнений, ни попытки выбить забастовщиков силами охраны не последовало. Концерн Randstaad copper companie внезапно выплатил все долги по зарплате, а двое самых горячих лидеров стачки, бывших в курсе планов джамхирских властей, таинственно исчезли. Пхунмилаво присутствовал и на совещании у президента, когда принималось решение об операции, и на разбирательстве после провала. Там он очень старательно убеждал всех, что пропавшие сбежали с деньгами из забастовочного фонда. Ни доказать, ни опровергнуть его слова не удалось, но через считанные дни после провала операции счёт министерской супруги пополнился весьма существенно.
Не менее громкий скандал разгорелся после смерти самого молодого члена Совета Мудрейших Уммахана. Неустанно обличая коррупцию и казнокрадство, Ассиме Ндау быстро набирал популярность в народе, был обвинён в посягательстве на заветы великого Джалны и бежал в Джамхиру. Затем некие влиятельные лица из того же Рангстаада через министра иностранных дел пообещали профинансировать его борьбу с уммаханскими властями. Он прилетел в рангстаадскую столицу Гюлленкерке под гарантии принимающей стороны, был арестован прямо на летном поле, передан уммаханцам и казнён. Таинственные покровители так и не проявились. Пхунмилаво клялся и божился, что его ввели в заблуждение, а его троюродный брат стал владельцем процветающего скотоводческого хозяйства в Уммахане.
Всего конверт содержал информацию о восьми неудачных для правительства Джамхиры делах, после каждого из которых состояние клана одного из довереннейших соратников президента тем или иным образом увеличивалось. За всеми ними чувствовалась лапа Лиги, а кто в ней конкретно стоял за предателем, размышлять стоило подальше от Джалны. Нишичу совсем не хотелось узнавать, сколь долго автор записки способен выдерживать пытки, прежде чем назовёт его фамилию.
Репортаж об открытии храма так и не вышел, зато на стартовавшем в следующую ночь маленьком судёнышке контрабандистов вместе с табаком и духами появился лишний пассажир. Ещё при Ндумо журналист смог положить умирающую от тифа дочь хозяина судна в президентскую больницу, и девочка осталась жива. Это доброе дело ему зачлось, только передать записку по назначению не получилось. Ари исчез бесследно. В печати проскочила информация, что обломки однотипного с «Майдигири» корабля и останки нескольких человек с него были найдены в горах недалеко от границы бывшей Джамхиры, но остальные словно сгинули.
Одно время Нишич думал опубликовать документы, но даже после падения Хрноевича ничего не вышло. Ни преемник свергнутого — бывший министр обороны суровый генерал Войтех Меткеш в зловещих чёрных очках, ни нынешний вождь, вечно встопорщенный Младо Грдамич, не желал вспоминать о джамхирском позоре. В итоге почти все о нём действительно забыли. Когда Радо стал редактором «Рассвета», а Грдамич отменил предварительную цензуру, тема давно протухла.
Бумаги так и пылились в шкафу под стопками прочих материалов, которым и ход не дашь, и выкинуть жалко. Но на вечере памяти Радо неожиданно встретил Пхунмилаво, а потом Венцелина запела «Рейд скорпионов».
Ариэль неслышно появился на балконе. Постоял молча, тоже закурил.
— Что стало с тем, кто передал тебе это?
— Думаю, он прожил недолго и умер нелегко…
Майор приложил пальцы к губам и раскрыл вверх ладонь в традиционном жесте воинов пустыни: так майдиги провожали к богам душу товарища.
— Тень и вода его душе.
— Тень и вода, — эхом откликнулся Радо.
Вернувшись к столу, Ари задумчиво поворошил листки.
— Похоже, наша крыса работала не только на Уммахан…
— Не сомневаюсь — на Лигу тоже. Причём столь масштабно, что иногда кажется: не будь его, Джамхира удержалась бы. Кстати, а ты знаешь, где он сейчас?
— Где?! — Ариэль подобрался и стал вправду похож на огромное членистоногое.
— В двух кварталах отсюда, в гостинице «Партизан». Присутствовал в качестве почётного гостя на приеме, посвящённом десятилетию падения Джамхиры, плакал и говорил о своей дружбе с президентом Ндумо и их общих мечтах…
Майор коротко выдохнул, глаза в полумраке, казалось, блеснули красным.
— Только с верблюдами у нас проблема, — мрачно сострил журналист. — В зоопарке они конечно есть, но толстые и смирные.
— Смирные, говоришь? — Ираклис выталкивал слова сквозь сведённые губы. — Обойдёмся без верблюдов. Завтра с утра куплю кухонный нож.
Значит, уже вечером пойдёт кончать. Законы майдигов позволяют убивать предавших железом. Только не саблей, не кинжалом и не штыком. Благородное боевое оружие нельзя марать нечистой кровью. Изменника надлежит убить кухонным ножом, орудием женщин, и обязательно оставить в ране. Тогда все увидят, кто наказан, и выкинут нож, чтобы не осквернить им пищу.
— Ты сильно изменился. Десять лет назад был альрамеем, а сейчас стал настоящим майдигом.
— Я всегда был тем, кто я есть. Мой отец альрамей, и он дал мне знания и понимание белых людей. Но моя мать — майдиго, она пела мне песни нашего народа и рассказывала его сказки. Умом я альрамейский коммерсант, сердцем — воин пустыни. Пхунмилаво умрёт, и очень скоро.
— Твой отец-альрамей не учил тебя, что дело идёт лучше с надёжными компаньонами? — ворчливо заметил Радо. — Ндумо был моим другом, а ты хочешь мстить без меня?
Ари рассмеялся и, по обычаю майдигов, сжал его руку выше локтя, журналист ответил тем же. Решение принято — можно начинать думать.
План сочинили простейший. Радое звонит Пхунмилаво и предлагает взять интервью, предупреждая, что вместо него может прийти кто-то из корреспондентов «Рассвета». Они договариваются на определённое время, но вместо Нишича приходит Ираклис, а напарник в это время старается быть постоянно на виду. Например, руководя вёрсткой свежего номера.
Разумеется, мстителя следовало загримировать, но как? Пришлось вызвать на консультацию Венцелину. Та сказала, что может сделать его кем угодно: хоть чёрным, хоть загорелым вендом. И тут в голову Радо пришла замечательная мысль.
— Повернись-ка… Теперь в профиль! То что надо! Ты альрамей, и будешь альрамеем. Завтра я передам Венце фотографию человека, под которого тебя надо загримировать. Вы похожи овалом лица, фигурой — остальное решаемо.
Профессионально-приветливая улыбка, которой отставной чиновник встретил гостя, оказалась последней в его жизни. Ари мгновенно вырубил Пхунмилаво ударом в горло, заткнул рот и связал по рукам и ногам — кляп и верёвки, как и положено хозяйственному альрамею, он подготовил заранее.
— Узнал? — ласково спросил майор приходящего в себя экс-министра. Он сомневался, что Пхунмилаво опознает его с густыми бровями, усиками и родинкой, но тот понял всё и посерел от ужаса.
— Вижу, узнал! Тогда слушай меня внимательно, помойный червяк. Ты сейчас ответишь на все мои вопросы и сверх того расскажешь всё, что, по твоему мнению, может представлять для меня интерес. Если ответы мне понравятся, останешься жить. Заорать, когда я выну кляп, не успеешь. Мои пальцы на твоей глотке. Я опять лишу тебя сознания, заткну рот, а потом разрежу на куски. Очень медленно. Как твоего поганого племянника в Лютеции.
Генерала Ари прикончил быстро, однако дядюшка этого не знал и судорожно затряс головой.
— Хорошо. Итак, ты передал Лиге информацию о времени прибытии флота вендов?
— Откуда… — прохрипел Пхунмилаво. И замолчал. Понял, что выдал себя.
Надо было отпираться до конца! Ведь даже если их с Оназисом кто-то подслушивал — он никогда не понял бы, что слова «нынешний вечер может оказаться особенно жарким» означают, что вечером прибудет флот Союза!
— Значит, ты! — безжалостно оборвал его майор. — И президент поехал выступать на городской эфир по твоему совету. Хотя эфирная станция охранялась куда слабее, чем резиденция, и не гвардейцами, а солдатами твоего племянничка. Доказывал, что выступление в прямом эфире вдохновит народ лучше, чем запись. И Ндау заманил в ловушку тоже ты…
Бывший соратник подтвердил каждый пункт записки схваченного в кофейне джамхирского госбезопасника. Увидев вопросительный взгляд, заторопился:
— Подожди, я ещё много знаю, я могу… Здесь, в Вендии…
— Слушаю…
Пхунмилаво говорил подробно, зарабатывая себе на ускользающую жизнь. А когда иссяк, с собачьей надеждой в глазах уставился на страшного гостя.
— Всё сказал?
Тот кивнул.
Майор сдавил горло, снова впихнул в рот кляп.
— Интересно, хотя и мало. Пожалуй, лёгкой смерти оно стоит. И чтобы ты не думал, что это простая месть… Я, командир президентской гвардии Ариэль Ираклис, властью, переданной мне президентом Оджокву Ндумо, казню тебя за измену.
Не попади он куда следует, пришлось бы уходить тайно, через подсобные помещения, и долго прятаться от чужих взглядов. Но, как и подтвердил через несколько часов следователь, Ари резал профессионально, и ни капли крови предателя на него не попало. Пустынные боги матери признали приговор справедливым.
Последний президент павшей республики вежливо попрощался с портье и направился к своей гостинице. Орлеанский лайнер уходил утром, а у него в Светлоградово осталось ещё одно дело.
Вернувшись с вёрстки и завалившись спать, Нишич почти не удивился, когда среди ночи в дверь позвонили. Впорхнув в квартиру, Венцелина сбросила плащ, оставшись в платье. Том самом, с концерта.
— Я не могла улететь, не попрощавшись с тобой. Поняла, что не могу. — Певица сделала жест, словно обводя потолок руками. Радо понял и кивнул: есть у него в квартире прослушка или нет, неизвестно, но осторожность тут никогда не лишняя. — У меня и вино с собой! — весело щебетала Венца, выставляя на стол бутылки, фрукты и коробочку с сырным ассорти. Последним появился блокнотик, исписанный легким изящным почерком — чему хорошо учили в орлеанских пансионах, так это чистописанию.
Нишич кивнул и убрал блокнот в шкаф, под стопку старых черновиков, куда накануне снова положил джамхирские листочки. Когда он вернулся, на столе лежала написанная тем же почерком записка: «Придётся всё же наставить рога Арклану». Радо приписал внизу: «Он убьёт тебя, если узнает». Венцелина ответила: «Когда надо для дела, он не сердится».
Если журналистская берлога и впрямь прослушивалась, слухачу в ту ночь нелегко пришлось. Ну, да ему не привыкать! Проводив под утро гостью, редактор «Рассвета» упал на кровать с мыслью, что, коли у предводителя «Царских тигров» хотя бы половина ночей подобна этой, он на редкость крепкий мужчина.
Говорят, на Джалне есть колдуны, которые поднимают мертвецов. Вот бы сюда такого! Пусть оживит своего соплеменника хотя бы на минуту, чтобы успел рассказать, кто его прикончил. Потом пусть дохнет, дерьма не жалко.
Следователь отдела организованной преступности столичного управления внутренних дел капитан Друмо Ивчев расистом не был, вот ни разу. Только против цифр не попрёшь. Чернокожих, или, как говорят в уголовном мире, «смоляных», в столице — от силы три процента. Число преступлений, в которых они замешаны, никогда не опускается ниже семнадцати процентов, а в отдельные месяцы переваливает за двадцать. Нередко убивают и грабят своих, как вот этого…
Уже смирившись с мыслью, что домой сегодня он не попадёт, Ивчев с отвращением смотрел на покойника. Дорогой светлый костюм, при золотых часах и золотых же запонках. И запонки, и часы безвкусно-массивные, в стиле «дорого-богато», столь популярном у чёрных барыг и бандитов… Однако рожа совершенно незнакомая — ни на допросах, ни в картотеке капитан её не встречал. Кто же ты такой?
Состоятельный труп лежал в неудобной позе, запрокинув голову. Руки и ноги связаны, рот заткнут, глаза выпучены, на лице ужас, из груди в области сердца торчит кухонный нож. Очень странно. С одной стороны, убийца — профессионал высочайшего класса. Прийти в тщательно охраняемую правительственную гостиницу, связать жертву — очевидно, для вдумчивого допроса, зарезать и спокойно уйти… Таких можно по пальцам пересчитать. И грубый прокол — не догадался повесить на дверь имевшуюся в каждом номере табличку «Не беспокоить». Тогда тело обнаружили бы не раньше, чем истечёт срок пребывания. Или когда завоняет…
Группа тем временем делала своё дело. Эксперт тщательно снимал отпечатки пальцев — захватанным оказалось всё, кроме, как и следовало ожидать, рукоятки ножа. Кого же им зарезали? Красно-зелёный паспорт Народного Союза выдан товарищу Оньедини Н,Кара Джуманто Акосате Пхунмилаво… Экое имечко заковыристое! Похоже, эмигрант с Джалны, и не простой — простых сюда не селят.
Второй паспорт, с красно-жёлто-фиолетовой обложкой… Значит, действительно эмигрант из республики Джамхира, захваченной Уммаханом.
— Товарищ капитан!
Наконец, вскрыли сейф. Что у него там? Пухлый бумажник, набитый крупными купюрами, несколько футляров с золотыми вещицами… Вторые запонки, зажим для галстука, толстое кольцо с вызывающе крупным рубином, толстая золотая цепь, годная для выгула небольшой собаки, ещё одни запонки… Ну, нельзя же столько цацек таскать — как баба прямо! А это что? Третий паспорт! Чёрная обложка, белый круг, три языка чёрного пламени. Уммахан!
Уголовный мир Светлоградово велик и разнообразен, погрязший в его болоте следователь политикой не интересовался, и кто такой Пхунмилаво, не знал. В общем-то, имел право. С его работой успеть бы жену приласкать да у детей про отметки спросить… Однако и он понял: три паспорта в одном кармане — явный перебор! Почище, чем туз к одиннадцати в очко. Такое уже не по части милиции.
— Чёрт! Ну и где госбезопасность?!
— Здесь госбезопасность! Капитан Сокол, следственное управление!
Негромкий голос словно сгустился из воздуха, а его обладатель материализовался, как и положено подручному Тарантоса, за левым плечом. Да ещё и сразу в двух экземплярах. Прикреплённый к отелю лейтёха привёл старшего.
Обладатель птичьей фамилии внимательно изучил все паспорта, затем переключился на протокол.
— Отличная работа, коллега! Действительно, скорее всего, у покойного что-то пытались выяснить, и оно по нашей части. Это же бывший министр иностранных дел Джамхиры! Как закончите, мы тут поработаем, и сердцем чую, найдём много интересного! Запишите мой номер телефона и дайте свой — одно дело делаем.
Вечером того же дня капитан госбезопасности Будимир Сокол докладывал начальству о результатах.
— По нашим сведениям, после падения Джамхиры покойный предлагал свои услуги Уммахану, но его отвергли, некоторое время подержали в тюрьме, затем выпустили до суда, и он, не будь дурак, сбежал. Эмигрировал в Орлеанию, регулярно обличал Совет Мудрейших, провозгласил себя наследником президента Ндумо. Два года назад заявил, что орлеанские власти хотят выдать его Уммахану (подобные случаи имели место), и запросил убежища в Народном Союзе. Поселился в Невриде, купил себе прелестный домик в предместье стольного Самватара и перевёз туда жену с детьми.
Теперь, выходит, это лишь операция прикрытия. Паспорт подлинный, выдан филиалом уммаханского Министерства иностранных дел в Майдигири. Судя по штампам пограничного контроля, Пхунмилаво многократно прилетал с ним туда. Также в сейфе обнаружены документы о выплате ренты с нескольких фирм на территории бывшей Джамхиры с отметками налоговой службы Уммахана. Предприятия зарегистрированы на четырёх молодых людей. Один из них ранее служил пресс-секретарём джамхирского министерства иностранных дел, второй его брат, а остальные родственники жены покойного. Любой налоговик тут мгновенно распознает подставных лиц, а раз этого не произошло, и фирмы не конфискованы, однозначно доказывает — их реальный хозяин работал на Совет Мудрейших.
Управление пограничного контроля установило, что все четверо юридических владельцев нередко наезжали в Невриду. Сам Пхунмилаво, судя по отметкам в паспортах, часто летал в Уммахан через Орлеанию или Хинтерланд, покидая территорию Народного Союза по нашему паспорту и прибывая на Джалну по уммаханскому. Поэтому в паспорте Союза конечный пункт поездки никак не отражался.
— То есть перед нами вражеский агент, и дело следует передать контрразведке?
— Нет, товарищ полковник…
Губы капитана дрогнули в невесомой усмешке, в зрачках мелькнул хитроватый огонёк. Он замолчал, отпил воды, прокашлялся…
— Ну, давай уже… артист! — хмыкнул полковник, прерывая затянувшуюся драматическую паузу. Давно известно: когда Соколик приносит в когтях добычу, он никак не может преподнести её без театральщины.
Добыча впечатляла. Полтора десятка прозрачных кристаллов, высыпанных на середину листа бумаги под настольной лампой, соблазнительно переливались россыпью разноцветных искр.
— Невридские?
— Они, родимые. Нашли в потайном отделении чемодана. На таможне такое обнаружили бы запросто, но если он возил их через границу, то явно не сам. Теперь понятно, кто, и примерно понятно, как. Вариантов много: флаконы с одеколоном, каблуки, да хоть в промежности… Тщательно обыскивают объекты, как правило, после получения сигналов, а тут ни единой наводки…
Полковник про себя поблагодарил убийцу. Шесть лет назад госбезопасность получила информацию, что на международном рынке драгоценных камней стали появляться бриллианты характерной, ранее не встречавшейся огранки. Поставляли их из Уммахана, в котором сроду таких не водилось. Раздобыв один брюлик, гэбэшники узнали: характеристики камней в точности совпадали с теми, которые добывались в Невриде ещё до революции, на тайных приисках, коих ни полиция империи, ни её наследники из Народного Союза так и не выявили.
— Будем дожидаться прилёта одного из родственничков? — Сокол прямо-таки светился от желания искать и хватать.
— А зачем им прилетать? Завтра в Уммахане узнают, что Пхунмилаво убит, такое не скроешь. Да и чёрт с ними! Важно не куда уходил товар, а откуда пришёл! Значит, так: даю тебе дополнительно людей, выясните поминутно, с кем он встречался, куда ходил. И милицию подключай активнее, разумеется, без подробностей.
Ивчеву, в отличие от коллеги, порадовать начальство оказалось решительно нечем. Его единственная зацепка — визит накануне убийства — вела в тупик. Да, в ежедневнике убитого было записано: «19.00. Радое Нишич. Интервью». И портье показала, что как раз в это время к Пхунмилаво явился журналист. Имени не назвал, но его пропустили, поскольку постоялец предупредил, что к нему придут из газеты. Гость пробыл в апартаментах около часа, потом ушёл, только сотрудником «Рассвета» он быть никак не мог.
День убийства, как назло, оказался днём сдачи номера. Журнал на вахте и свидетели показали: в редакции присутствовали все корреспонденты, кроме двоих, уехавших в загранкомандировку, и одного, отлёживавшегося в больнице после операции — с аппендицитом не шутят! Пишущая братия разошлась уже сильно после семи часов вечера, а сам Нишич закончил рабочий день в типографии около полуночи. Киношную версию с побегом через окно и таким же возвращением капитан поручил операм из своей группы. Пусть отрабатывают, всё равно надо выяснить, кто, когда и где находился.
Редактор после вёрстки отсыпался, и его привезли в управление прямо из дома — небритого и злого. Впрочем, узнав об убийстве, подозреваемый оживился, сам засыпал следователя вопросами, но по делу так и не выдал ничего. Опознание тоже не дало результатов.
— Нет, что вы! — сказала миловидная (других в «Партизане» и не держали) женщина-портье. — Тогда приходил типичный альрамей, и усы, и родинка небольшая на щеке…
— Усы можно приклеить, а родинку подрисовать… — уже ни на что не надеясь, заметил капитан.
— Да-да, конечно. Но тот меньше ростом и в плечах поуже, а здесь все товарищи крупные.
Спорить смысла не имело. На места портье правительственной гостиницы конкурс был огромный, и сюда специально отбирали людей с отменной памятью на лица, да ещё и обучали отслеживать особые приметы.
— Ну что ж, — удручённо вздохнул следователь. — Пройдите с нашим художником, попробуем составить словесный портрет, все остальные свободны… А вас, товарищ Нишич, попрошу остаться.
Радое кивнул, пошел следом за ним в кабинет. Принял предложенную чашку кофе и стал его невозмутимо пить крохотными глоточками, словно это был элитный напиток из «Райской кофейни» в Майдигири, а не дешёвая бурда из ближайшего гастронома. Ивчев взял вторую чашку.
— Давайте без протокола. Я понимаю: вы не убивали и не договаривались с Пхунмилаво об интервью. Но, может, обронили пару слов — что, мол, хорошо бы с ним встретиться? Или о том, что он с вами хотел пообщаться? А вас кто-то услышал? Постарайтесь вспомнить…
Журналист так возмутился, что даже поперхнулся мутной жижей.
— Интервью? Я лучше с гаремным евнухом стану кофе пить, чем с этим… разговаривать!
— С чего такая ненависть?
— После переворота он первым побежал предлагать свои услуги уммаханцам, сдал им много ценных документов, и только когда понял, что его поимели и выкинули, объявил себя вернейшим соратником и наследником покойного президента.
— Откуда вам это известно?
— Я много лет провёл в Джамхире, источники имею. Знаете, президент Ндумо был удивительным человеком, из тех редких политиков, кто считает, что он для народа, а не народ для него… И да, имей я возможность втихую пристрелить гниду — рука бы не дрогнула, но вот так… Увы, владеть ножом не обучен. К сожалению.
Опытный милиционер кивнул. Сидящий перед ним без сомнения искренне ненавидит убитого. Прямо давится от злости и руки сжимает, словно на чёрном горле.
— А вы не могли в сердцах бросить что-то вроде: «Прикончил бы мерзавца!» И тем самым навести преступника на мысль воспользоваться вашим именем?
— Да запросто! И если так, то и прекрасно! Очистка вселенной от дерьма — всяк хорошее дело. Ну и «Рассвет» теперь знает о происшествии больше любой другой газеты. — Нишич чувствовал поживу, и его дурное настроение как рукой сняло. — Не волнуйтесь, товарищ капитан: информация, которой вы со мной поделились, пойдёт в печать только с вашего согласия. Кстати, в кофе этого сорта — это ведь «Арракат», да? — можно добавлять чёрный перец, он забьёт кисловатый привкус.
— Честно говоря, купил, что подвернулось под руку… — Ивчев с интересом взглянул на этикетку кофейной банки. — Действительно, «Арракат»! Если у нас появится должность эксперта по кофе, обязательно порекомендую вас.
— Как говорят юные разведчики, «готов к боям и днём, и ночью». Жить шесть лет на Джалне и не разбираться в кофе может только язвенник. Между прочим, именно для них «арракат» особо не рекомендуется. Вы знаете, что означает это слово?
Вопрос был риторическим, и Радо с удовольствием продолжил просвещать собеседника.
— Арракат — это хищный паук, живет в пустыне, охотится на мышей и ящериц. От его укуса плоть парализованной жертвы становится полужидкой, и паучок её с аппетитом высасывает!
— Ну а если человека тяпнет? — допрос выруливал куда-то в сторону, но капитан против воли заинтересовался.
— Тоже ничего хорошего! — Журналист передёрнулся, его самого тяпали дважды. — Надо срочно вырезать место укуса, иначе появится язва, которая не заживает много дней, а часто даже гангрена. Тогда спасёт только срочная ампутация руки или ноги. Как-то раз паук укусил одного из погонщиков президентского каравана, сам президент и вырезал, а я смотрел. Ндумо начинал военным врачом и всегда носил с собой обезболивающее и инструменты. Так вот, возвращаясь к кофе: плохие сорта «арраката» при частом употреблении — гарантированная язва желудка, особенно если употреблять натощак.
— Вы и в пауках разбираетесь?
— Даже коллекцию собираю! Кстати, паук — символ главного злодея экзепристских церквей, Тарантоса!
Следователь понял: Нишич готов болтать о Джалне, Ндумо, кофе и пауках хоть до утра, но больше ничего не скажет, даже если и знает. Возможно, и вправду знает — только задерживать его нет ни малейших оснований. Ивчев подписал редактору «Рассвета» пропуск и задумался: желудок действительно прихватывает, и с кофе пора завязывать, здоровье дороже!
Впрочем, уже через минуту язва была забыта. Увидев составленный штатным художником портрет предполагаемого убийцы, капитан сперва его уронил, затем поднял. Всмотрелся ещё раз, сам себе не веря — и опрометью кинулся вон из кабинета, опрокинув стул.
Домой он в тот день так и не попал. Ночью на конспиративной квартире Светлоградовского управления госбезопасности прошло необычное совещание. Полковник — начальник следственного отдела МГБ со своим верным капитаном Соколом принимал полковника — начальника отдела организованной преступности светлоградовского УВД с язвенным капитаном Ивчевым.
Операция, которую обсуждали товарищи офицеры, требовала строжайшей конспирации даже от собственных сослуживцев. Уж больно надёжное прикрытие имел человек, опознанный по портрету, — скромный директор дома отдыха при министерстве торговли Рухим Ханракис.
Заведение, которым он руководил, на самом деле было борделем. И не какой-нибудь подпольной квартирой с девочками — таких милиция вскрывала по несколько штук в месяц. Притон Ханракиса посещали большие люди из правящей Народно-Революционной партии и обоих её вассалов — Демократической и Крестьянской партий, сотрудники министерств, светила литературы и кино, особо почётные иностранные гости. Высокие покровители в лице замминистра внутренних дел и начальника управления охраны госбезопасности (а над ними, возможно, кто-то, о ком и подумать страшно) делали обитель продажной любви неуязвимой. Пользуясь столь надёжной крышей, товарищ директор безнаказанно скупал краденое, спекулировал антиквариатом, и только Отец, Мать и сын их Экзепр могли знать, какие дела он ещё проворачивал. Да и то без подробностей.
Отдел оргпреступности давно точил зуб на гнездо элитных развратников, однако сделать ничего не мог. Гэбэшники из следственного управления, наоборот, могли — в экстренных случаях они имели право действовать по собственному усмотрению, без санкций и согласований, но повод отсутствовал. Торговлей наркотиками и крупными финансовыми махинациями хитрый Рухимчик не занимался, а содержание притона и незаконная торговля — дело исключительно милиции.
Теперь долгожданный повод появился — громкое убийство видного политического эмигранта, который неожиданно оказался обладателем паспорта преследовавшего его государства, да ещё и баловался контрабандой бриллиантов (все три пункта — зона ответственности госбезопасности)! И главный подозреваемый — вылитый Ханракис. Составившая словесный портрет портье опознала его и по фотографии, а горничная, столкнувшаяся с убийцей в коридоре, подтвердила её показания.
— Кто официально проводит операцию? — нервно спросил полковник-гэбист. — Вы или мы?
— Вы, конечно! — без колебаний ответил милицейский начальник. — С нас за такое шкуры снимут и перед кабинетом министра ковриками выстелят. Легенда железная: следствие проходит параллельно, мы обмениваемся информацией, вы решили провести операцию и привлекли нас.
— Согласен, — возразить на столь железную логику было нечем. — Тогда с вас группа захвата в максимальном количестве и вся информация по притону. Берём клиента по обвинению в убийстве, пока он отбрехивается, проводим обыск, а дальше — по результатам.
В то, что Ханракиса удастся привлечь за убийство, разумеется, никто не верил. И милиционеры, и гэбэшники понимали: свидетельницы либо ошибаются, либо введены в заблуждение. Даже имей Рухим причину прикончить Пхунмилаво, он никогда не стал бы резать его собственноручно. С его-то связями и деньгами, да исполнителя не нанять? Зато появлялся повод, наконец, вломиться на проспект Маршала Кордича, 378 (нашли где шлюх селить, поганцы!) и покончить с притоном.
Однако настоящего убийцу тоже искать надо, и Сокол решил уточнить у Ивчева ситуацию с первым подозреваемым.
— Я прочёл протокол допроса Нишича. Вы действительно полагаете, что он непричастен?
Милиционер задумался.
— Предъявить ему нечего, ни одной зацепки. Но, по-моему, что-то знает.
— Вот и мне так кажется…
Вслед за Ивчевым Сокол тоже обратил внимание на странный прокол убийцы, не повесившего на дверь табличку «Не беспокоить». Милицейский капитан счёл, что в условиях стресса и профессионалы ошибаются, зато у гэбэшного несоответствие из головы не выходило. И обдумывал он его долго и со вкусом.
Если ошибка не была ошибкой, а имела смысл, то лишь один: чтобы милиция смогла максимально точно установить время преступления. Для чего? Только для того, чтобы обеспечить алиби человеку, встреча с которым была упомянута в еженедельнике убитого. И этот человек оказался другом президента Ндумо и ненавидел Пхунмилаво — чего, кстати, ничуть не скрывал. Может, убийцу стоит поискать в его окружении?
Сокол уже предложил начальнику установить прослушку в квартире редактора «Рассвета», и сотрудники займутся этим, пока сам капитан познакомится с журналистом поближе…
— Есть идея: позвонить Нишичу и пригласить его на завтра в нашу компанию, — обратился он к милиционерам. — Насколько мне известно, он не раз участвовал в оперативных мероприятиях и никогда не писал лишнего…
Полковник, чуть подумав, кивнул, и его подчинённый снял телефонную трубку.
— Товарищ Нишич? Приветствую! Следователь Друмо Ивчев беспокоит. Знаете… услуга за услугу. Я насчёт «арраката»… Подъезжайте завтра к десяти в управление. Нет, сказать не могу, но обещаю: не пожалеете!
Операцию приурочили к завершению короткой ночи — ежедневному затмению, когда Экзепр закрывает диски солнц в небе спутников. Среди их обитателей это традиционное время обеда и дневного сна — значит, гости под покровом темноты могут прибыть особенно примечательные. Ну а чтобы ненароком не напороться на собственное руководство, двое топтунов устроились в пивной напротив и тщательно отслеживали номера всех въезжавших на территорию объекта машин. Благо фонари у ворот их, хоть и на несколько мгновений, но освещали.
Внешне трёхэтажное гнездо продажной любви из серого бетона в стиле техно[25] демонстрировало суровый революционный минимализм. Располагалось здание в глубине обширного парка с высокими раскидистыми дубами и платанами. Разглядеть из соседних домов, что происходит внутри, было невозможно, а нескромные взгляды с улицы пресекал глухой забор с колючей проволокой поверху. Внутрь пускали только через массивные ворота и проходную, в которой постоянно дежурили двое крепких охранников. От мелких воришек и хулиганов этих мер безопасности вполне хватало, людей посолиднее удерживала репутация заведения, но ничто не могло помешать работникам спецслужб, когда те взялись за дело всерьёз.
Тихая одинокая старушка, дремавшая у эфирного приёмника в однокомнатной квартире на проспекте Кордича, 377, никогда не думала, что станет свидетелем почти настоящей войны. Виной всему оказался один из трёх любимых котиков, неожиданно выскочивший на балкон и начавший жалобно орать. Бабуля бросилась вслед за пушистым сокровищем и стала единственной светлоградовкой, которая наблюдала штурм стоящего напротив дома отдыха с самого начала.
Зрелище получилось впечатляющее. Сперва из-за угла вынырнул броневик с грозно торчащим из башни пулемётом и протаранил ворота. За ним во двор въехал автобус с группой захвата и парой отставных гэбистов, привлечённых в качестве понятых. Ещё три десятка человек подтянулись из пивной и окрестных дворов. Эти остались контролировать высоченный забор снаружи — пойманные с поличным развратники иной раз прыгучи до изумления.
Охрану в проходной и ещё двоих, болтавшихся с той стороны возле ворот, швырнули мордами в землю. Сокол поднял за шкирку старшего и сунул ему под разбитый нос удостоверение.
— Госбезопасность. Веди к Рухиму. И без глупостей!
Ворота из директорского кабинета наблюдались прекрасно. Увидев вторжение, смуглый и длинноносый хозяин заперся изнутри и кинулся к телефону. Дубовая дверь упиралась в мощный порог, и предполагалось, что пока её вышибут, директор успеет набрать очень важный номер. Но аппарат молчал: перед штурмом гэбэшники посетили телефонную станцию. Поэтому ломать ничего не пришлось, Сокол вежливо постучал и едва сдержал улыбку — печальные глаза Рухимчика прямо-таки истекали обидой.
— Гражданин Ханракис? Вы арестованы по обвинению в убийстве Оньедини Пхунмилаво. Если хотите написать явку с повинной, суд учтёт.
У директора отвисла челюсть.
— Кого убийство? Пхун… Это кто такой вообще?
Подобно Ивчеву, он тоже не интересовался политикой.
— Оньедини Пхунмилаво, — с удовольствием повторил Сокол. — Гражданина Народного Союза, бывшего министра иностранных дел Джамхиры и соратника трагически погибшего президента Ндумо.
— А-а… э-э-э… — проблеял Ханракис, явно ничего не понявший. — А при чём тут я?
— Вас опознали свидетели. Если они ошиблись, не бойтесь: невиновным у нас ничто не грозит. Итак, знакомы ли вам эти люди? — Капитан вытащил из папки и разложил на столе пасьянс из фотографий едва ли не всех криминальных авторитетов и хозяев нелегального бизнеса Народного Союза. И кивнул просочившимся вслед за ним оперативникам: «Приступайте к обыску!»
Сейчас Ханракис будет отвечать по каждому фото, изворачиваться и попадаться на вранье (кадры, на которых в ворота заведения въезжали машины некоторых фигурантов, лежали во второй папке). Именно это и нужно! Пока Рухим юлит, опера успеют обойти все кабинеты, познакомиться с посетителями, простучать служебные помещения насчёт тайников и найти новые улики.
Вошедший вместе с капитаном Радо принял решение мгновенно. Всплыви на допросе что-то действительно важное, ему предложат выйти, остальное всё равно расскажут. Значит, надо срочно бежать в номера, где могут оказаться чрезвычайно интересные гости. Журналист тихонько выскользнул за дверь и отправился в эпицентр штурма, ориентируясь на грохот выбиваемых дверей и возмущённые вопли.
Внутренность заведения абсолютно не сочеталась с лаконичным и суровым фасадом. Если обстановка рухимовского кабинета выдержана в стилистике модерна (мебель с причудливо изогнутыми ножками, кованные с узором чугунные батареи, шелковистые светло-коричневые обои, аляповатый, но яркий пейзаж модного орлеанского художника Фиц-Бержье), то остальные интерьеры полностью соответствовали назначению. Малиновые, ярко-зелёные и голубые стены коридоров, вычурная лепнина, пёстрые ковровые дорожки… В комнатах то же самое, плюс зеркала в аляповатых позолоченных рамах и картины с экстремальной эротикой. Вон того пузана взяли в оборот аж сразу три разноцветных девки!
Грубые парни в милицейской форме врывались в номера, требуя документы. Естественно, у тружениц многоспальных постелей паспорта отсутствовали. Их оставляли на месте — куда денутся-то? Клиентов разводили по пустым помещениям для более обстоятельного допроса. Вопли и угрозы на рядовых и сержантов не действовали — бойцы тупо и непреклонно выполняли приказ. Офицеры же, во избежание соблазна, по плану операции, вместе с Ивчевым и Соколом потрошили административные помещения.
Алый коридор, салатовый, розовый… О! А это что у нас?! Пузатый коротконогий мужичок, которого со знанием дела стегала хлыстом жилистая тётка, затянутая в чёрную кожу, оказался директором крупного гастронома. Тут ловить было нечего — подруге явно под сорок, отделается штрафом. Клиенту же предстоит общение с женой, и судя по слёзным просьбам не говорить ей, расправа предстояла жестокая. Ну не дурак, а? Платит деньги за порку, хотя задарма может иметь дома куда более свирепые колотушки!
Сиреневый коридор уже интересней, хотя клиентов в кабинетах и не нашлось. Холёные юноши клялись, что обслуживают исключительно дам, но при упоминании вдумчивой экспертизы задних проходов резко погрустнели. Однополая мужская любовь — статья очень неприятная, и если юноши хотят условный срок, они обязательно припомнят любителей своих попок…
Самая ценная добыча нашлась в крайнем слева номере верхнего этажа. На кровати пыхтел на худеньком пареньке некто упитанный и белотелый. Педерастия плюс педофилия — срок до 10 лет, в зависимости от возраста мальчика.
— Снимай! — гаркнул сержант Осрич приданному их отделению фотографу. Упитанный скатился с кровати и поднялся во весь рост. Парнишка, наоборот, прикрылся простыней, стараясь казаться как можно меньше.
Фотоаппарат щёлкнул, потом ещё раз, магний вспыхнул, клиент кинулся отбирать камеру, получил по роже и, отлетев в угол, возмущённо заорал:
— Ты охренел? Погоны жмут?! Я кандидат в члены Центрального Комитета партии!
— Ты пидорас! Хотя и с членом. У нас в партии пидорасов нет, — возразил Осрич и вытянул за ухо из-под простыни объект партийной страсти. — Тебе сколько лет, пацан?
— Пи… Пятнадцать…
— Тогда не бойся, по закону ты считаешься жертвой. В отличие от этого члена навозного. Чего застыл, урод? Надевай штаны быстрее, а то голого потащим!
В соседнем коридоре едва не дошло до выноса тела. При виде фотографа сильно пожилой полураздетый клиент, присосавшийся к груди тощей девчонки в школьной форме с красно-зелёным галстуком юного разведчика, схватился за сердце и тихо сполз на ковёр. Увидев бледно-синюшное лицо, сержант Претич догадался, что перед ним не симулянт, взревел: «Врача!» и даже оказал первую помощь. Открыл окно, положил старичка на спину и подсунул под голову подушку в кружевной наволочке…
— Таблетки в кармане пиджака, — невозмутимо подсказала «разведчица». — Сунь ему под язык, чтобы рассосалась.
Претич кинулся к вешалке, впихнул белый кругляшок в слюнявый рот, стал искать в карманах документы, но не нашёл.
— Он городской голова с Невриды[26], — девица оказалась чрезвычайно информированной. — Из этого… Блин, название корявое… Вирджув… нет… Во, точно — Винджуваца![27]
— Всё-то ты знаешь! Как тебя зовут, в четырнадцать лет такую умную?
— Лиляна, и мне уже девятнадцать, по закону имею право трахаться. Закурить дашь?
— Кури. — Претич протянул сигарету. — А чего тогда в галстуке? Их же только до восьмого класса носят.
— Так старый хрыч школьниц любит, а на деньги жадный. Вот меня ему и подставляют. Я худая, мелкая, он разницы и не видит…
— Значит, настоящие малолетки здесь тоже есть?
— Дальше по коридору, ваши уже там — слышь, как верещат? А за поворотом номера для групповух.
Из больших комнат для поклонников коллективного секса занята оказалась только одна. Две грудастые девицы и здоровенный амбал на широченной кровати так увлеклись, что поначалу вообще не заметили группу захвата. Пейзаж дополняли живописная россыпь пустых бутылок, перевёрнутое кресло и скособоченный столик со сломанной ножкой. Похоже, подруг сперва пользовали на нём и хрупкая мебель не выдержала.
— Ну, дают! — восхитился фотограф. — Какие кадры выйдут!
Одна девка завизжала, другая смачно сплюнула на пол:
— Заткнись! Ментов, что ли, не видела?
Клиент витиевато выругался.
— Эко завернул! — одобрил Осрич. — Из ЦК или из правительства?
— Хренительства! Я председатель профсоюза шахтёров.
— Ну, хоть рабочий класс у нас не извращенцы! Завидую тебе, мужик, но кончать придётся с женой!
Пока рядовой состав народной милиции постигал интимные премудрости, офицеры завершали обыск директорских апартаментов. В кармане у Сокола лежал пакет с наркотиком, который в самом крайнем случае следовало подкинуть арестованному, но сегодня он и не требовался.
Алиби на момент убийства у товарища директора не оказалось, он якобы плохо себя чувствовал и решил вздремнуть, только кто это подтвердит? Зато пачка паспортов несовершеннолетних тружеников койки обоих полов обещала более чем серьёзные неприятности. А уж пять свидетельств о рождении девочек от десяти до тринадцати лет…
— Как этих-то раздобыл? — спросил Ивчев, испытывая почти неудержимое желание сократить количество зубов Рухимчика.
— Учиться их забирал, — равнодушно ответил тот. — Двух самых маленьких — умственно отсталых, якобы в спецшколы. Мозги как у дошколят, но сексуальны до умопомрачения. Остальные не сильно умнее, выросли в детских домах, родители алкаши. Ну и куда им ещё? На конвейер, галоши в резину опускать и её вонью дышать? Думаете, такое лучше?
— Судьям расскажешь, что лучше, а что хуже! — зло буркнул капитан. — Пакуйте улики.
Милиционеры с трофеями покинули кабинет, и теперь, по плану, пришла очередь Сокола. Он сел перед задержанным и проникновенно посмотрел ему в глаза.
— Слушайте, Ханракис, — негромко, но очень внушительно проговорил гэбист. — Надеюсь, вы понимаете: после того, что мы здесь нашли, никакие покровители вас не отмажут. Шарахнутся по сторонам, как тараканы на свету.
Рухим угрюмо молчал, но Сокол в ответе и не нуждался.
— Вы сядете, — продолжал он. — А вот на какой срок, по какой статье и в каких условиях будете сидеть, зависит исключительно от вас. Надеюсь, не надо объяснять, что на зоне делают с растлителями детей? Даже с очень состоятельными?
— Что вам надо? — еле разлепил губы благодетель слабоумных детдомовок.
— Две вещи. Первое — досье, которые вы собирали на клиентов. И не надо втирать, что не собирали. Не поверю. Сам видел глазки для фотокамер в люксах.
— Хорошо. Что ещё?
— А ещё, — капитан понизил голос едва ли не до интимного шёпота, — бриллианты…
Рухим молча поднялся, нажал на завитушку резного буфета, выдвинул маленький ящичек и достал оттуда пригоршню украшений.
— Не то! — покачал головой Сокол. — Мне нужны невридские, эксклюзивной огранки. Вот такие. Вы ведь понимаете толк в камушках…
Торговец продажной любовью достал из письменного стола лупу, внимательно изучил один из трофеев, найденных в чемодане покойного Пхунмилаво, и отрицательно покачал головой:
— Нет, начальник… Камушки я и вправду уважаю, но такие вижу впервые. Слышал краем уха, что кто-то гонит из Невриды алмазы, здесь их гранят и отправляют дальше. Но и всё. В нашем деле за излишнее любопытство глаза выкалывают и язык отрезают. Однако… Есть тут у нас один умелец. Издевается над камнями по-всякому. Говорит, по вдохновению.
— Имя, адрес?
— Адреса не знаю, — и, почувствовав, что гэбист сомневается, проникновенно взглянул в недоверчивые глаза. — Действительно не знаю — не мой профиль! Фамилия — Горич, или Горскич, как-то так. Говорят, инвалид, сидит дома, от скуки алмазы режет. Снимки из номеров берите. Зачем они мне теперь? А вот статья за незаконную коммерческую деятельность — то, что надо! Уговор?
— Уговор, — удовлетворённо кивнул Сокол. — Сделаем!
Значит, инвалид… Это многое объясняло. Такой может нигде не работать, не оформлять патент, жить себе на пенсию, и никого не интересует, чем он там у себя занимается. Что касается досье, то капитан не строил иллюзий: у Ханракиса наверняка не одна нычка, и самое ценное он не отдаст. Но зато ещё пригодится. И в тюрьме, и после освобождения…
Капитан удовлетворённо выдохнул и, приказав увести Рухима, отправился к завершавшим допросы милиционерам. Предстояло много работы: вторично снять со всех показания, отобрать среди гостей самые перспективные кандидатуры, а потом вербовать, вербовать и вербовать. Кстати, где там журналиста носит?
Нишич, как по заказу, возник на пороге, сияя не хуже звёздных ликов Отца и Матери.
— Фото дадите? — спросил он с порога, предвкушающе потирая руки.
— Дадим. Но сперва хотелось бы увидеть текст. Вы ж понимаете, не всё, что здесь случилось, можно предавать гласности.
— О чём разговор?!
Сокол записал на листочке бумаги телефон.
— Предварительная версия для прессы. Проводилась операция госбезопасности по поводу убийства бывшего министра иностранных дел Джамхиры. Директора дома отдыха опознали как человека, который последним видел его в живых. А тут невзначай такой санаторий обнаружился…
— Санаторий по высшему разряду! — хохотнул журналист. — Прорекламируем… посмертно!
Ивчев тоже озаботился вербовкой, но, в основном, обслуживающего персонала. Начал он с тощей «разведчицы», в объятиях которой едва не отдал концы престарелый градоначальник. Многоопытный сержант Претич уверял, что барышня чрезвычайно многообещающая…
В опустевшей редакции Нишич ещё раз перечитал согласованный репортаж о штурме борделя и решил, что можно печатать начисто. Засунув новый лист в пишущую машинку, он невольно залюбовался текстом. Имена клиентов, включая самого важного — секретаря по идеологии на Невриде и кандидата в члены ЦК Слободара Ежвана, — назвать не разрешили, но всё равно вышло весело, да и некоторые персонажи угадываются по жирным намёкам. У директоров столичных магазинов завтра будет весёлый денек — хихикающие продавщицы в каждом будут подозревать выпоротого подкаблучника.
И вот тут неплохо: «Престарелый сластолюбец, возглавляющий один из старейших городов нашей страны…» Любой хоть сколько-то внимательный читатель сопоставит эту строку с грядущим послезавтра официальным сообщением об уходе в отставку городского головы Винджуваца. Разумеется, по состоянию здоровья, как же ещё-то? Эту строчку согласовывали где-то на самом верху — и ведь согласовали! Интересно, чем дедуля уел руководство?
Забавно с паучком вышло: и тему сменил, и полезный совет дал, а то у человека явно с желудком нелады. Нишич вообще любил добрые дела и регулярно убеждался, что, как минимум, каждый десятый добра не забывает. Вот и капитан Ивчев — такую тему подкинул! Хороший парень этот следак, и обмануть его нетрудно. Да и разве это допрос? То ли дело на Джалне!
Жаль, капитан не знает, кто именно преподнёс правоохранителям Светлоградово подарок такой невиданной щедрости. Но, как уже говорилось, редактор «Рассвета» любил добрые дела. Интересно, а товарищ Сокол часто меняет свои привычки?
…Капитан Сокол не считал нужным менять свои привычки вообще. Если кто-либо хотел его найти, достаточно было вечером, перед выходным днём, заглянуть в кабачок «Загнета» неподалёку от места службы. Сюда, под дубовый потолок и такие же стены, украшенные глиняными кувшинами и домоткаными коврами в старинном духе, и принёс Нишич десяток свежих номеров «Рассвета» с эпохальным репортажем. Пока капитан рассматривал газету, он отошёл в стойке и вернулся с двумя кружками фирменного «загнетского тёмного».
— С меня причитается за наводку. Залакируем сливовицей?
Гэбэшник хмыкнул и кинул быстрый внимательный взгляд на собеседника.
— Можно. Если гарантируете качество.
Его начальник, полковник следственного управления, не знал, да и не мог знать — не его уровня информация, — что капитан познакомился с журналистом отнюдь не в день штурма борделя. Сокол в следственном был человеком новым. С приходом к власти председателя Грдамича и потеплением отношений с Лигой решено было сократить Управление разведки — нехорошо как-то вести шпионские игры в таком масштабе, когда старая вражда сменяется новой дружбой. Нелегалов разведчики, само собой, не сдали — не для того их выращивали, но легальный аппарат основательно проредили, раскидав людей по разным управлениям. Сокол вот попал к следакам и неплохо справлялся.
Когда после Джалны Нишич работал в Орлеании, именно Сокол курировал его по линии разведупра. И фраза насчёт сливовицы ещё с прежних конспиративных встреч означала: есть важная информация, срочно нужно передать.
Радо принёс две рюмки с нежно-жёлтой жидкостью и расположился поудобнее.
— Качество гарантирую. Не бабка на кухне гнала.
Отпили. Залакировали. Нишич краем глаза посмотрел на собеседника.
— С притоном вышло замечательно, но я смиренно надеюсь на продолжение банкета. Народ требует, письма в редакцию пишет…
— Тут подумать надо, с товарищами посоветоваться… — Гэбист задумчиво отхлебнул из кружки. — Если сложится, я вам на днях позвоню, и с вас пиво. Пяток кружек с парой таких хорошо провяленных рыбин.
— Так уже…
— «Уже» — за притон, а это — за доброе отношение…
Они ещё некоторое время поболтали о разном, а через два дня капитан позвонил редактору: мол, интерес к материалу большой, нельзя ли ещё газет штук пятнадцать. До завтра получится?
— Нет газет, — грустно изрёк Нишич. — Прямо хоть по второму разу печатай…
На следующий день в пятнадцать часов, привычно проверившись на предмет слежки, он свернул к дому № 2 по Рыбному переулку. Управлению разведки, конечно, не положено иметь конспиративные квартиры в собственной столице — ему много чего не положено из того, что оно имеет. Причём квартира № 5 относилась к первому уровню. То есть не проходила ни по каким отчётам — сотруднику выделялись деньги на покупку, начальник проверял документы, вырезал и уничтожал адрес и лишь в таком виде передавал в бухгалтерию. Дверь отворил Сокол, а в гостиной ждал седоватый неприметный человек лет за шестьдесят, напоминающий университетского профессора.
Однако немалый чин. Из центрального аппарата, и в то же время с большим опытом полевой работы. Судя по пронизывающему взгляду, легальному — у нелегалов взор неприметный и ускользающий. Годы сотрудничества со спецслужбами приучили Нишича распознавать прошлое кураторов. Иногда он ошибался, но чаще угадывал.
Сейчас Радо, конечно, рисковал. Ведь именно Следственное управление столичной гэбухи ведёт дело об убийстве Пхунмилаво. Передавать ему информацию о деятельности покойника равносильно признанию в соучастии. Однако Сокол, несмотря на смену места службы, остаётся разведчиком. А эти люди, хотя формально и относятся к Министерству госбезопасности, отгорожены от остальных управлений каменной стеной. Дохлый эмигрант для них — неразличимая без микроскопа мелочь по сравнению со сведениями, которые от него получены. И старыми, из Джамхиры, и новыми, вырванными Ари, а особенно всеми вместе…
— Значит, говорите, незнакомец на улице передал? — уточнил хозяин квартиры, задумчиво пролистывая пачку пронумерованных машинописных страниц.
— Именно так. После чего попросил перепечатать текст, а оригинал уничтожить. Информация показалась мне важной, и, выполнив его просьбу, я пришёл к вам.
— Вы можете описать его?
— Нет. Он подошёл в плаще с поднятым воротником, тёмных очках и шляпе, надвинутой на лоб…
— …И с бородой, — во взгляде высокого чина мелькнули иронические искорки.
— Да-да, именно с бородой! — радостно подтвердил журналист. — И кажется, даже в парике!
«Профессор» понимающе усмехнулся. Ясно, что источником гость делиться категорически не желает. Можно, конечно, заставить — но источник наверняка уже вне досягаемости. Потеряв канал для слива, он больше ничего не передаст, а знает, судя по всему, много… Нет, с такими информаторами надо обходиться вдумчиво, с терпением и любовью!
Проводив Радо, полковник Деян Ранковац протянул листки Соколу.
— Тут список многотрудных деяний покойного Пхунмилаво до и после переворота. Причем «до» — явно собранное ранее досье, а «после» он, похоже, рассказывал сам. Что там с убийством?
— Мы проверяли Нишича — у него несомненное алиби. Даже в соучастии не обвинишь.
Полковник укоризненно покачал головой
— Оно нам надо — выяснять, кто убил эту погань? Я бы тому, кто так ловко выпотрошил связника джалнутского подполья на Невриде, орден дал втихомолку, с повышенной премией. А что касается товарища Нишича — подари ему бутылку Vir Nouav из наших запасов. Наверняка кто-то из его джамхирских приятелей постарался.
— Способ убийства указывает на майдига — это одно из джамхирских пустынных племён, — кивнул Сокол. — А поскольку Ндумо тоже майдиг, не удивлюсь, если мы имеем дело с местью. Но вот загримировать убийцу под Ханракиса… это вполне в духе Нишича. Юмор у него специфический…
— За этот подарок нам вовек не отдариться. Ты вербовочный план уже составил?
— Ваяю…
Сокол, не прерывая разговора, колдовал возле стенного щкафа. После пары манипуляций в стене открылся бар на пару десятков бутылок, при виде которых истинный ценитель предложил бы на обмен душу. Достал оттуда пузатую тёмно-зеленую бутылку — знаменитый Vir Nouav, того года, когда извержение вулкана возле северного полюса Орлеании наградило виноград неповторимой горчинкой. Сейчас ему исполнилось пятьдесят два года.
Выпили и сами за удачу виньяка чуть попроще. Потом капитан бегло просмотрел листочки. Пхунмилаво скрупулезно рассказал, с кем он встречался, кому передавал письма и посылки. Он возил инструкции из Уммахана на Невриду, деньги и камушки с Невриды в Светлоградово. Сути поручений не знал, но имён выложил кучу. Полковник прав — на основного резидента, несмотря на министерский пост в прошлом, не тянет. Но какие интересные имена!
— Если связник, то нутром чую, здесь Лига действует, — сдержанный при посторонних, младший гэбист слегка расслабился и от волнения даже прошёлся из угла в угол. — Уммахану такой размах не по крыльям.
— Вот и я так думаю, — поощрительо кивнул старший. — Нагло работать стали, раньше они такое себе не позволяли… Просей все это, каждую пылинку под микроскопом рассмотри и сделай мне копию — я тоже изучу. И у себя в конторе посмотри, может, чего нароешь…
— У него нашли бриллианты с Невриды, контрабандные. О них в документах нет — наверное, забыл с перепугу.
— Можешь влезть в это дело?
— Как говорят альрамеи: «Таки уже!» Именно я его и веду.
— Эх, Соколик, не ценит тебя начальство! У меня ты бы уже давно майором стал!
Полковник Ранковац вот уже четыре года пребывал вроде бы как на пенсии по выслуге лет, но не отправился выращивать овощи, а перешёл в аппарат секретаря Народно-Революционной партии по идеологии товарища Яншича. За четыре года создал неплохую резидентуру в ЦК и Совете Министров. Зачем — он пока не знал, сперва работал по принципу: вдруг пригодится? Власть сменится, а тут и я с тетрадочкой: кто, что, где и за сколько. А потом вдруг оказалось, что страна сползает куда-то не туда…
Сокола он сам отобрал среди желторотого пополнения органов, вскоре после свержения Хрноевича и прихода к власти Меткеша, следил за его работой и назначениями, поспособствовал переходу именно в Следственное управление, что позволяло оставаться хотя бы относительно вне политики. У капитана были уже кое-какие людишки как в следупре, так и в целом в МГБ. И разведчики начали тянуть дело, поначалу даже не предполагая, что из него выйдет — рефлексы вколочены намертво, такое не пропьёшь.
Убийство Пхунмилаво признали преступлением кровавого уммаханского режима, и патриоты Вендии получили повод для ещё одной траурной попойки. Только уже не на яхте, а в одном из крупнейших ресторанов столицы. Довольны остались все, кроме покойника. Хотя отчасти повезло и ему. Смерть под ногами боевых верблюдов куда мучительнее, чем от удара ножом в сердце.
Многое можно отнять у людей: веру, историю, память… Но только не халявный выходной, да ещё и летом! Когда экзепристы повывели жрецов древних богов, праздник Небесного Громовержца заменили Днём Второго Пришествия и Возвращения Жернова.
Церковь учила: после убийства сброшенным жерновом Экзепра в его земном воплощении все прочие жернова раскололись, и мельницы перестали работать. Когда Сын пришёл во второй раз, простив неразумных людей, жернова чудесным образом восстановились и начали снова молоть зёрно. С тех пор все храмы Экзепра украшает кольцо, символизирующее жернов, а верующие носят его на цепочке.
Маршал Кордич, придя к власти, отделил Церковь от государства, и отмечать стали День Великого похода. Для чего передвинули его начало со дня выступления на дату принятии решения об уходе с Вендии и Невриды на Тогтарею.
Впрочем, верующим не возбранялось отдыхать как угодно. Сходишь с утра на митинг — и свободен. Хочешь — жарь мясо на костре и прыгай через огонь, хочешь — води хороводы и пеки круглые пироги с дыркой, хочешь — просто культурно отдыхай… Или некультурно, но в последнем случае лучше потише. Милиция в праздник звереет, и понятно, почему: у людей веселье, а она на службе.
В шахтёрском городке Чёрнопартизанске праздник не задался с самого начала. С утра хлынул проливной ледяной дождь, да ещё с градом! Митинг пришлось задержать на три часа, и сам он затянулся вдвое против обычного. Сперва сломался древний громкоговоритель. Потом долго искали новый, который хрипел, шипел и даже подхрюкивал:
«Почти сто лет народное хр… пр…вительство самоотверженно боро… хр… лось за светлое… хрю… щщщщее. Кровавые… хрю… ки врагов пытались дотянуться до хр-хр-хр… но мы стойко… пшшшшш…»
Когда доставили третий матюгальник, праздничный митинг в честь Дня Великого Похода сменился траурным. Зверски убиенного борца за свободу Джамхиры товарища Пхунмилаво вспомнил городской голова. Потом директор чёрнопартизанского шахтоуправления треста «Невридауголь» (двоюродный брат головы). Далее секретарь местного отделения Народно-Революционной партии (свёкор племянницы градоначальника) и вождь Революционного Союза молодёжи (сын директора). Последний трепался особенно долго и даже сравнил покойного с легендарным Чёрным Партизаном, в честь которого и переименовали посёлок Гиблюки.
Был ли командир народных мстителей, шесть лет воевавший тут с хинтерландскими оккупантами, джалнутом — неизвестно. Отряд его перебили полностью, а немногие уцелевшие свидетели болтали кто во что горазд. Однако оспаривать официальную версию никто не желал. Не возвращать же прежнее название, полученное из-за дурной славы здешних шахт, где трупы работяг и вправду доставали из забоев десятками? Не считая тех, кто навеки остался под завалами.
Бывший старший матрос небесного линкора «Заря Свободы», а ныне бригадир проходчиков Драгомир Рудый тоскливо взирал на трибуну. Одни чёрные лица сменялись там на другие. Впрочем, для приличия вылезли и двое вендов: старенький дедок, рубавший уголёк, когда отец Драго ещё не родился, и зампредседателя профкома — верный холуй директора управления, товарища Хекурана Кондоле. И ещё один смуглый полукровка — директор лучшей городской школы, где учатся детишки местной верхушки.
На площади, напротив, столпились почти исключительно венды. Джалнутов в городе жило тоже порядочно, но митинговать вывели в основном шахтёров, среди которых их почти не встречалось. Чёрные физиономии преобладали в полицейском оцеплении и перемежались с белыми на правом краю площади, куда загнали канцелярских крыс из шахтоуправления да школьников с учителями.
Рудый докурил папиросу и беззвучно выматерился. Хотелось домой, где жена уже приготовила праздничный обед, а сын, дочь и младший брат прилипли носами к стеклам, оглядываясь на накрытый стол, который бдительно сторожила бабушка. В горняцких семьях по праздникам без отца есть не садились. Хватало одиноких застолий в рабочие смены, когда женщины вздрагивали от любого шума за окном — а вдруг истошно воющая об аварии сирена?
Сегодня соберутся все, включая невесту среднего брата — младший ещё бегал в школу, где невеста как раз и преподавала. Горан всё же решился сделать Зире предложение, и его следовало обмыть. Девка вроде ничего: красивая и ласковая, разве что тоща больно. Известное дело: интеллегенция! Не то что его Неда с канатной фабрики — вот уж где есть за что подержаться! Места всем хватит. Престарелые соседи по коммуналке очень вовремя уехали к детям, греть кости на юг. Пришлось заплатить им за комнату, зато теперь там поселятся молодые, и семья Рудых останется в квартире одна. Правда, с тремя хозяйками на кухне, но коли Неда со свекровью поладила, так и Зира договорится.
…Последним выступал местный поэт, в отличие от прочих чернокожих ораторов — не родственник Кондоле. Стихоплёт мог выдать торжественные вирши к любому юбилею, а на пьянках хозяев Чёрнопартизанска смешил гостей похабными частушками.
— Пал Пхунмилаво просветлённый! — раздалось с трибуны. Ну зачем выть, словно волк на Экзепр — уши же закладывает!
— Чем же его убили, если задница побелела? — громко спросил средний Рудый. И, не услышав ответа, направился с парой приятелей к пивной на другом конце площади.
Старший решил всё же дослушать поэму, чтобы зачесть за семейным обедом самые смачные строчки. Однако дальше всё пошло совсем скучно, и он тоже двинул к роднику живительной пенистой влаги. Брательник отличался горячим нравом, постоянно влипал в истории, как бы не натворил чего…
Предчувствия не обманули, и, что хуже всего, повод для возмущения был налицо, причём всеобщего. На двери любимой пивнушки висел замок, а рядом сияла свежей краской другая. Чернопартизанцы знали, что заведение, принадлежащее очередному отростку развесистого древа Кондоле, откроется как раз сегодня. И пусть бы себе, но городские власти одновременно закрыли старую разливайку. Понятно почему: в новой пивной кружка стоила почти втрое дороже! Разве можно пройти мимо подобного безобразия?
— Это чего такое? — Невысокий жилистый Горко свирепо наскакивал на рослого пузатого бармена. — Донер двадцать за пол-литра? Того же самого, которое мы брали в «Ромашке» за полсотни грошенов?
— И потом блевали и поносом страдали? — брезгливо сморщился хранитель хмельного источника. — Там же одна кишечная палочка на другой сидела! То ли дело у нас! Пиво свежее, чисто кругом. Скатерти, вон, белые. Да ещё обслуживание…
Строго говоря, бармен не врал. «Ромашка», как и прочие пивнухи с нежными цветочными названиями, и вправду не отличалась изысканностью. В новом пивняке было куда чище, скатерти на столах имелись, на стене висел пейзаж с медведями в лесу, а в углу даже стояло дешёвенькое пианино… Но что до того шахтёрам, жевавших в штреках бутерброды пополам с угольной пылью? А вот платить за каждую кружку вдвое с лишним больше — сущий грабёж!
— Обслуживание?! — удивился один из пришедших. — Если бы кружки разносили девки с вот такими сиськами, как в Хинтерланде на празднике урожая, можно бы и приплатить, но не за тебя же?
— Если дорого, валите в свою рыгаловку! — предложили сзади.
На пороге расплылся в злорадной ухмылке вожак чёрнопартизанского ревсомола Куштрим Кондоле. И не один — рядом лыбились четверо дружинников из спортклуба, все с битами для игры в плакету. Удобнейшая штука для драки: оружием не считается, а убить или покалечить можно запросто.
— Вы же её закрыли! — возмутился ценитель хинтерландских барменш.
— Катитесь в другие районы, там ещё остались, — Младший Кондоле явно накатил с утра чего-то покрепче пива и откровенно нарывался. — Тут заведение для приличных людей!
— Так для людей же, а не для обезьян, — уточнил Горан, оценивая ситуацию. Трое с голыми руками против пятерых с битами. И это если ещё труженик пивной стойки не присоединится. Но не уходить же оплёванными?
— Ты кого назвал обезьяной? — прошипел один из дружинников, перехватывая биту поудобнее.
— Тебя! — заверил шахтёр, одновременно высматривая по сторонам: чем в случае чего можно огреть ревсомольского ублюдка. Стулья, пожалуй, подойдут! — Почему под землю не спускаешься? Язык в штрек не влезает — или хвост?
Драгомир подошёл как раз, чтобы услышать эти слова, и с тоской понял: сейчас начнётся! У входа стояла здоровенная метла, бригадир успел её схватить и от души врезал по руке чернокожего, замахнувшегося на брата. Горановские друзья схватили по стулу, кто-то завопил: «Наших бьют!», с площади понеслись дружинники с битами, стражи закона с дубинками и работяги с чем попало. Через секунду на подступах к пивнухе махались уже все.
В окно влетела мусорная урна — брызнули стёкла, раздался вопль порезанного. Драго увидел: брат сшибает противника стулом, тот летит на второго, а сзади Куштрим поднимает биту… Удары прилетели почти одновременно. Шахтёр упал на стол лицом вниз, кровь из разбитой головы хлынула на белую скатерть. Сын директора отлетел к стенке и сполз по ней, закрывая руками сломанный нос. Кто-то взвыл, получив по башке бутылкой. В такт вою грохнули клавиши пианино — на них шмякнулась увесистая туша бармена. А в самый разгар веселья в разгромленную пивную наконец прорвались милиционеры.
Кабы не цвет кожи, с судьи, который решал судьбу участников битвы в пивной, можно было писать икону Бога-Отца. Одна седая борода чего стоила! И пронзительный взгляд, проникающий в самые тёмные уголки душ грешников — в настоящий момент Драгомира Рудого, двоих приятелей его брата и ещё пятерых шахтёров, влезших в потасовку позднее (сам брательник лежал на больничной койке с разбитой головой и потому отсутствовал). Адвокат, которого угледобытчики наняли вскладчину, боялся судьи до одури, а потому возражал ему редко и робко.
Справедливость вершителя правосудия сомнений не вызывала — он никаким боком не являлся родственником семьи Кондоле, а всего лишь одноклассником и другом детства городского головы. К тому же, вместе с шахтёрами на скамье подсудимых восседал один из дружинников. С него чтение приговора и началось. Точнее, обличительная речь, воистину достойная создателя всего сущего!
— Активист Ревсомола и помощник милиции должен служить примером нашей молодёжи! — гремело из судейского кресла. — Если даже нарушитель общественного порядка вас оскорбил, следовало его задержать или вызвать патруль, но не вступать в перебранку, и тем более не замахиваться. Приговариваю вас к штрафу в сто донеров. Надеюсь, что товарищи накажут вас не менее сурово.
В зале захихикали. Понятно, что Куштрим за своего холуя лично штраф заплатит, да ещё и от себя наказанному изрядно добавит. Прихвостень-то единственный из всей кодлы сидит тут, чтобы позволить правосудию демонстрировать беспристрастие.
Под негодующим взглядом судьи смешки увяли, и бородатое божество повернулось к вендам.
— Вы осквернили День Великого Похода и предали память сотен тысяч павших бойцов всех народов нашей страны. Когда они шли на смерть, то не глядели на цвет кожи своих боевых товарищей! И уж точно не могли подумать, что у их недостойных потомков повернётся язык на грязные оскорбления, которые мне стыдно даже повторять! После чего вы устроили драку, зверски избив человека, который всего лишь призвал вас не буянить в общественном месте!
— Ничего, что этот гад моего брата едва не убил?! — взбеленился Драго. — Он до сих пор в больнице лежит, и неизвестно, выживет ли!
— Замолчите, или вас выведут из зала! — Казалось, судейское воплощение Отца сейчас испепелит Драгомира ударами молний. — Нет ни единого доказательства, что удар подсудимому Горану Рудому нанёс Куштрим Кондоле. Об этом заявляют исключительно ваши подельники, да и то лишь двое. Совершенно очевидно, что они стремятся вас выгородить. Факты свидетельствуют: первый удар нанесли вы! И Кондоле избили тоже вы, что и сами подтвердили в ходе следствия. После чего оказали сопротивление милиционерам, нанеся им телесные повреждения.
Поскольку вы уже третий раз привлекаетесь за драки, отягощенные межнациональной ненавистью, приговариваю вас к двум годам исправительно-трудовой колонии и пятьюстам донерам штрафа, который пойдёт на лечение пострадавшего. И то только потому, что работник вы хороший, и бригада за вас поручилась. Надеюсь, двух лет вам хватит, чтобы обдумать своё поведение.
— Здрасьте-жопу красьте! — Если судья напоминал Отца, то высокая русоволосая Неда Рудая прекрасно подходила для портрета Матери. Рождение двоих детей не испортило её роскошной фигуры, а голос был столь пронзителен, что у сидящих рядом заломило в висках. — Чё ты врёшь?! Какие такие повреждения?! Одному палец поцарапали, другому пуговицу оторвали! А мужу в ментовке три ребра сломали, это как?! Кто детей без отца кормить будет?!!
Из зала согласно заорали.
— Сколько тебе заплатили, хрен моржовый?! — поддержала невестку мать Драго, тётка тоже крупная и чрезвычайно норовистая. — Слыхано ли: два года за разбитый нос! Эдак у нас половину парней пересажать надо!
Рассвирепевший судья приказал очистить зал, и остаток приговора подсудимые прослушали в компании конвоя и зашуганного адвоката. Отсутствующий Горан получил год с отсрочкой приговора до выздоровления и две сотни донеров штрафа, двое его друзей — полгода условно и штраф в сотню, а с прочих взяли по семьдесят. Отпущенные по домам мужики сочли, что легко отделались, но мать и подруги братьев Рудых сдаваться не собирались.
— Зирка, хорош реветь! — Неда обняла плачущую невесту Горана. — Ну чего ты, блин, дети же смотрят, а их училка нюни распускает! Давай соберись, будем думать, как мужиков вытаскивать — зря тебя, что ли, в институте готовили! А вы — брысь отсюда!
Сын и его малолетний дядя улетучились мгновенно — рука у канатчицы была тяжёлая.
Зира всхлипнула ещё пару раз и ушла в ванную. Вышла оттуда с покрасневшими глазами, но уже успокоившаяся.
— Прежде всего, нам нужны деньги! — хмуро и деловито заявила она. — Хороший адвокат дорого стоит. И ещё ездить много куда придётся. Вы там с родственниками соберите, сколько сможете, а я своё свадебное платье продам и кольцо с серёжками, которые Горко подарил. Неизвестно, понадобятся ли они мне теперь.
Начальник милиции Чёрнопартизанска с тоскливым недоумением изучал удостоверение неожиданного визитёра. Когда зловредная баба Рудого подбила своего муженька обжаловать приговор, он особо не беспокоился. Сперва кляуза будет валяться в канцелярии областного суда, потом её изучат и затребуют материалы дела, которые станут без особой спешки изучать. Рассмотрение назначат, хорошо, если через полгода, а когда закончат, Драго, пожалуй, и отсидеть успеет. Если претензии и возникнут, так прежде всего к городскому суду, а не к милиции. Стражи порядка сделали свое дело, безобразников повязали, следствие провели, а сколько там им дали — про то у майора голова не болит.
И тут вдруг гэбист, да ещё и не из невридской столицы Самватара, а из самого Светлоградово! Ну что ему тут надо? Почему делом о заурядной драке, где даже никого не убили, занимается следственное управление госбезопасности?
— Скажите, товарищ майор, каким образом из десяти осужденных за драку девять оказались вендами? — Говорят, привычка отвечать вопросом на вопрос особо присуща альрамеям, но и капитан Сокол порой любил ставить таким образом в тупик собеседников. — Ведь в ней принимали участие и джалнуты, но ваши подчинённые их почему-то не задерживали…
— Так венды же драку затеяли! — с размаху бухнулся в приготовленную ловушку майор.
— То есть столкновения имели межнациональный характер, — уточнил Сокол. — Вот именно потому я и здесь. Межнациональные волнения — дело политическое и относится к компетенции моего ведомства. Тем более, нам поступили сигналы…
— Какие? — вскинулся милицейский.
— О них позже, — отмахнулся Сокол. — Поговорим сперва о драке. Есть все основания предполагать, что националистические проявления имели место с обеих сторон. Однако милиция почему-то передала в суд дело только на одного джалнута, да и тот отделался символическим наказанием. Хотя единственный серьёзно пострадавший как раз венд, и его здоровье резко ухудшилось. Между тем преступник, искалечивший Горана Рудого, не найден…
Капитан блефовал: Горан как раз успешно поправлялся. Само собой, никакого расследования межнациональных волнений гэбэшник не вёл, а прибыл в Чёрнопартизанск по бриллиантовому делу. Разрабатывая контакты покойного Пхунмилаво, Сокол узнал о его знакомстве с как раз занятым разработкой минеральных ресурсов Хекураном Кондоле. Объект явно заслуживал тщательной разработки, а тут как раз подвернулась история с дракой. И отправленная в областной суд жалоба, согласно которой удар битой по голове шахтёру нанесло отнюдь не «неустановленное лицо», а сын Кондоле.
Вот он и решил завернуть в Чёрнопартизанск, предварительно тщательно подготовившись к визиту. Главный врач областной больницы, где лечился Рудый-младший, получил строгое указание перевести его в отдельную палату и на все вопросы намекать: мол, пробитый череп, конечно, зарастает, но проблемы с головой остаются. Скорее всего, так до конца жизни дурачком и останется: будет под себя ходить да пузыри пускать.
Учёл капитан и возможную проверку его миссии в областной госбезопасности. Даже если у местных воротил там и сидит свой человечек, сказать ему нечего: столичные гости не имеют привычки делиться с местными товарищами своими планами. Приехал, отметил командировку и дальше отправился, а куда и зачем — то здешним гэбистам знать не по чину. Зато ему такое дело — просто подарок! У семейки Кондоле явно рыло в пуху, и не только по этой потасовке, вон как мент задёргался! Значит, будем дожимать.
— В жалобе, направленной в областной суд, фигурируют имя и фамилия лица, которого родственники пострадавшего считают виновным. Вы тщательно проверили их версию?
Милицейская физиономия резко помрачнела, и столичный визитёр с удовольствием читал проступающие на ней скудные мысли. Предложить взятку? Если расследование чревато, самое большее, снятием с должности, то взятка — однозначный срок! Дать по голове? Лучше сразу застрелиться! Госбезопасность за своего всех порешит. Надавить на свидетелей? Так в облсуде уже кляуза лежит, а дружки и родственнички Рудого ещё и накатали коллективное письмо в скандальную «Юность Самватара». Прискакавший оттуда корреспондент, в полном соответствии с фамилией Белич, поддержал белых, и, видно, в столице прочитали… Надо сообщить Хекурану — нехай сам вытаскивает своего обормота!
Страх товарища директора Сокол оценил уже на следующее утро, обнаружив его утром в кафе своей гостиницы. Сохрани Кондоле хоть немного уверенности в себе — пригласил бы в ресторан. Но он явно боится, что это расценят как прелюдию попытки подкупа, вот и примчался, словно нашкодивший мальчишка.
Приветливо поздоровавшись, капитан лично налил пожилому джалнуту кофе и с благодушнейшей улыбкой осведомился о здоровье сына.
— Спасибо, поправился, — трясущимися губами ответил чернокожий.
— Это хорошо, — кивнул столичный гость. — Здоровье ему понадобится. На Тогтарее плохой климат.
— П-причём тут Тогтарея?
— А что ж ему, за тяжкие телесные путёвку в правительственный санаторий давать?
— Куштрим подошёл позже! — простонал Хекуран, затравленно озираясь. — Он не бил…
— Вы прекрасно знаете, что бил, и мы знаем, и свидетели у нас имеются!
Тут даже блефовать не пришлось. Толстого бармена и его столь же упитанную супругу, работавшую в той же пивной поварихой, красно-зелёная книжечка сотрудника МГБ впечатлила чрезвычайно. Особенно в сочетании с сообщением, что её владелец занимается и борьбой с торговлей нехорошими препаратами.
— Двоюродный брат вашей жены отбывает срок как раз за наркоту, у меня верная информация? Ну, вы же понимаете, он может вспомнить… А, не надо? Если не надо, то вспомнить подробности известной драки придётся вам, уважаемые…
По лицу Кондоле стало ясно — поверил, и Сокол продолжил:
— Парень, которого он ударил, между прочим, инвалидом стал, это не шуточки. Его старший брат за сломанный нос два года получил, так что ваш при такой постановке вопроса лет на пять сядет — самое малое. И непременно в Тогтарею, а не поблизости от дома, не у знакомого начальника колонии. Да и для вас тоже без последствий не обойдётся. Пейте кофеёк, пока не остыл, а я тем временем дальнейшее развитие событий обрисую.
Дальнейшее не радовало. Об уже решённом назначении на должность заместителя директора Невридской угольной компании (с передачей управления родным разрезом младшему брату, Кадо) можно забыть сразу. И ещё грядёт обвинение в давлении на милицию и суд и злоупотреблении служебным положением. Ну и милицейский следователь из столичного отдела по борьбе с экономическими преступлениями уже собирает чемодан. А он такой зверюга!
Из кафе невридец вышел полностью раздавленным и к концу дня созрел окончательно. Тем же вечером, в той же гостинице, только в номере Сокола, он подписал договор о сотрудничестве.
— Всё будет в порядке! — утешил его капитан, наливая рюмочку виньяка. — Но, чтобы нам с вами не задавали лишних вопросов, посадите ненадолго пару-тройку джалнутских гопников. Тогда в Светлоградово увидят: в Чёрнопартизанске беспощадно борются с хулиганьём всех цветов кожи! Кстати, ваш сын собирается получать второе высшее образование? Получив диплом юриста в Самватарском университете, он теперь планирует поступать на экономический факультет? Весьма похвально, но рекомендую отправить его в Светлоградово.
— Зачем? — хрипло прошептал Кондоле, уже подумавший, что худшее позади. — Да и он не поступит…
— Поступит! — решительно заверил Будимир. — Мы проследим! Вам даже не придётся одаривать декана, как в Самватаре.
Контора, конечно, щенка протаскивать не станет, но оно и не нужно: декан экономфака столичного университета — старинный приятель Ранковаца. А папаше подробности знать не обязательно.
— Там считают, — свежезавербованный осведомитель смотрел на многозначительно целящийся в потолок капитанский палец, как кролик на удава, — что молодой человек совершил проступок из-за дурного влияния своих дружков, и ему следует сменить обстановку. Правда, в столице очень бурное дорожное движение — водители носятся, словно Тарантос на своём крылатом пауке! Но если все проявят благоразумие, ничего не случится. Что же касается вас…
— Я знаю о хищениях, — если поначалу Хекуран в глубине души и рассчитывал надуть годящемуся ему в сыновья офицера, то отправка сына в заложники лишила его последней надежды. — Кто ворует, сколько, и какую долю отправляет в Самватар… Но вы ведь не из экономического отдела…
— Нас интересует всё! И хищения, и наркотики, — отрубил словно секирой Сокол. — Но прежде всего… — он положил на стол сияющий камушек, — прежде всего бриллианты. Контрабандные. Невридские. Вот такие.
— Впервые вижу! — Джалнут столь искренне ужаснулся, что капитан окончательно убедился: знает! И немедленно выложил на стол ещё один козырь:
— Мы в курсе ваших отношений с покойным Пхунмилаво. А грядущее повышение сделает вас ещё более информированным. Да не смотрите так тоскливо — от сотрудничества с нами вы только выиграете! Точнее, уже выиграли, потому что ваше назначение подписано, и теперь только от меня зависит, отправят ли бумагу в корзину или передадут по инстанции.
По лицу Кондоле было ясно: гори оно огнём, проклятое назначение, лишь бы страшный капитан превратился в пепел вместе с ним. Однако тот ни сгорать, ни проваливаться под землю не собирался. Наоборот, продолжал доказывать, что директору шахтоуправления неслыханно повезло.
— Знаете, что стало бы с вашим сыном, не заинтересуйся здешней ситуацией моё руководство? — Сокол поймал кураж и уже сам почти поверил, что облагодетельствовал хозяина города. — Не завтра, так послезавтра он разбил бы башку наследнику того, кто сильнее вас. Или вовсе убил бы его. А потом приговор, срок — и на зоне нож в печень за деньги от скорбящих родителей. У них наверняка тоже нашлись бы связи и в руководстве колонии, и в криминальном мире. Зато под нашим присмотром и без паршивых приятелей, глядишь, и человеком станет. Не говоря о том, что преподаватели в Светлоградово гораздо лучше!
Не слишком новый, но огромный и могучий линкор «Любомир Бортич» назвали в честь второго вождя Народного Союза. У летунов есть суеверие, что корабли повторяют жизненный путь тех, чьим именем они названы. Относительно кораблей серии, в которую входил «Бортич», оно сбылось наполовину. Молодые годы создатели Союза провели на баррикадах, в тюрьмах и партизанских лагерях, а именные линкоры повторяли их судьбы исключительно во второй, спокойной половине жизни — даже по врагу не постреляли ни разу.
Жизнь старейшины Народного Веча и председателя Центрального Комитета Народно-революционной партии товарища Бортича тоже текла тихо и размеренно — все отпущенные ему бури пришлись на юность. Мальчишка из сожжённой карателями деревни прибился к партизанскому отряду Кордича не с пустыми руками, а с карабином, который добыл, воткнув заточенный гвоздь в горло спящему хинтерландскому солдату. Отличился в боях, стал адъютантом командира, после его прихода к власти — личным секретарём и затем преемником.
За долгие десятилетия мудрого правления второго вождя в стране не случилось ничего примечательного — как и за время службы корабля. Зато мощь бронированного гиганта, ощетинившегося дюжиной восьмивершковых[28] стволов главного калибра, впечатляла — как и могущество руководимой Бортичем державы.
Внутреннее устройство корабля смотрелось столь же внушительно. Даже пышноусый старейшина Бортич добродушно взирал со стены кают-кампании, изображенный в человеческий рост, в резной раме из красного дерева. Сама кают-компания на сотню с лишним офицеров состояла из белоснежной столовой, напоминающей зал дорогого ресторана, и выдержанной в светло-коричневых тонах гостиной, в которой имелся даже рояль. На нём как раз и доигрывал флотский марш представительный капитан II ранга.
Отзвучали последние аккорды, слушатели захлопали, музыкант поднялся и, словно бывалый тапёр, отвесил иронический поклон.
— Знали бы вы, как мучили меня нанятые матушкой педагоги! Уверяю, самый свирепый боцман по сравнению с ними — кроткий ангел!
— Мама была права! Хорошо иметь вторую профессию! — Помощник старшего артиллериста, капитан III ранга Велемир Доневич оценил исполнение. — Поскольку отношения между Союзом и Лигой в последние годы изрядно потеплели, ходят слухи о грядущих сокращениях флота. Вы в крайнем случае сможете на сцене заработать, а мне куда?
Кап-два понимающе улыбнулся и почесал искусно прикрытый аккуратной бородкой второй подбородок.
— Если кого и станут сокращать, то нас с вами — последними…
Наверное, так и есть. Вице-адмирал Доневич протекции не признавал, но кадровики из-за одной фамилии вычеркнут его отпрыска из списка кандидатов на увольнение. Тем более, служит он исправно, без нареканий. А уж звезда кино Народного Союза и возлюбленная нескольких министров Десана Джикес за любимое дитятко вцепится, как разъярённая медведица!
— Тем не менее меня пока не повышают в звании, а вас понизили в должности.
— Не считаю это понижением, — пренебрежительно махнул рукой Джикес. — Лучше отвечать за содержимое трюмов и финансы здесь, чем за всё на «Тавалоге»! Удивляюсь, как она ещё ползает!
— У меня знакомый как раз… проходил практику на крейсере из этой серии, — Доневич-младший вовремя спохватился, решив, что рассказывать о дружбе с преемником собеседника не стоит. — Только «Винджувац» уже десять лет, как списали.
— Да все они на слом пошли, кроме «Тавалоги»! И ей давно пора! А экипаж?! Командир — замшелый старый пень! Остальные — сплошь озлобленные неудачники, которым ничего в жизни не светит! Заставить их шевелиться — подвиг, достойный былинного воителя. Мне иногда снится, что я по-прежнему на чёртовой развалине, так каждый раз в холодном поту просыпаюсь!
Резкий запах нагретого экзеприя и растворённая в воздухе антрацитовая пыль делали духоту машинного отделения особенно липкой и отвратной. Старший помощник командира крейсера «Тавалога» Воислав Гверо истекал потом, чихал, слушал забористый мат своего стармеха и мысленно присоединялся. Командование, словно специально для него, припасло последний во всём флоте угольный корабль, который ещё и разваливался на ходу.
Хрен вам всем в глотку! Он всё равно прославит старую развалину! Прадед Велемира и создатель флота Союза выиграл свой первый бой, командуя наспех перевооружённым транспортом, а тут какой-никакой крейсер! Суровое лицо основателя небесной династии Доневичей, под портретом которого Войко играл в детстве, словно встало перед глазами… Ладно чего тут у нас с машинами?
Заглушённый котёл № 15 испускал последние струи раскалённого пара. Котлы № 3 и 8 пришлось остановить раньше, везде одно и то же — часть водогрейных трубок вылетела. Одни неплотно стояли в зажимах, у других сами зажимы оказались бракованными — на малом ходу держались, но когда корабль давал полный ход…
Коварные трубки вылетали не сразу, чем и воспользовался прежний старпом. Мамкин сынок и бездельник Джикес принял крейсер из ремонта, сделал над заводом несколько кругов, подписал акт, что всё в порядке, и… ушёл на повышение! Оставив расхлёбывать кашу новому старпому, который с момента назначения исполнял обязанности командира, — пожилой кавторанг всё ещё залечивал застарелую язву желудка.
Отличное начало службы на новом месте! Хорошо, хоть котлы полетели не во время маневров, а накануне артиллерийских стрельб — там полный ход не нужен. И не погиб никто — лишь двоих ошпарило, когда восьмой котёл рванул. Что ж… значит, будем приводить в порядок то, что есть.
— Это всё? — спокойно спросил Воислав, когда подчинённый иссяк.
— Если бы… — обречённость в басе здоровенного пузатого капитан-лейтенанта Звенимира Трембича дополнилась горьким злорадством. — По ходу движения выяснилось, что шпильки крепления правой машины к корпусу бракованные и, по крайней мере, три из них сломались. Пока вибрации некритические, и до конца стрельб мы дотянем. Но после возвращения машину придётся переустанавливать и проверять, как на ней сказалась тряска. Про лопасть левого винта вы сами знаете…
Он и вправду знал: вместо того чтобы заменить треснутую лопасть, ремонтники кое-как заварили трещину и заполировали её так, что снаружи было почти не видно. Джикес и не увидел, зато стармех, которого он не взял на подписание акта, разглядел и поставил в известность нового старшего помощника. Уклониться от стрельб не получится — по бумагам все в порядке, остается надеяться, что сварка выдержит… Ладно, боги не выдадут, клопы не съедят! Займёмся артиллерией.
Её осмотр Воислав решил начать с заднего каземата правого борта, которым командовал самый молодой из артиллерийских мичманов. Предчувствия не обманули: колодец с транспортёром, по которому подают снаряды из трюма с боеприпасами, — нараспашку!
— Почему заслонка перегрузочного отделения открыта?!
Дежурные молчали. С особенностью старпома появляться именно в местах нарушения всяких безобразий на «Тавалоге» ещё не свыклись.
— Вас что, не учили? Рванёт в снарядном погребе, огонь сюда доберётся, и от расчёта одни головёшки останутся! Закрыть немедленно! Каждому по два наряда вне очереди, и то потому, что я сегодня добрый. Вопросы есть?
— Никак нет! — хором рявкнули проштрафившиеся. — Но, когда начальство покинуло каземат, старший недовольно проворчал: — Чего там рванёт, мы же не воевать летим…
И вновь увидел перед собой капитана III ранга Гверо, отличавшегося ещё и острым слухом.
— Вы грамотный?
— Так точно… — пробубнил обалдевший артиллерист.
— Не слышу ответа!
— Так точно!!! — гаркнул тот так, что воздух дрогнул.
— Тогда посмотрите в артиллерийском наставлении, что такое «самопроизвольный подрыв боеприпаса». Это во-первых. Во-вторых, если вы не приучитесь держать заслонку закрытой в мирное время, вы обязательно оставите её открытой и в бою. В-третьих, когда командир спрашивает: «Вопросы есть?», и они действительно имеются, их следует задавать, а не бурчать под нос, думая, что я не слышу. Ещё два наряда персонально вам…
— И командиру батареи — выговор, — продолжил Воислав, когда дверь каземата захлопнулась, отсекая их от подчинённых. — Что молчишь? Не успел добежать и лично всё проверить?
Старший артиллерист, капитан-лейтенант Веселин Гробич именно что не успел добежать. С двухдневной политической подготовки, будь она неладна, он вернулся перед самым взлётом. Отстоял ночную вахту и первую половину дня отсыпался, а потом старпом разбудил его и потащил с собой, не дав подготовиться. Возможно, у других орудий всё в порядке — но везение в жизни Гробича полностью соответствует фамилии, это Войко помнил ещё с училища, когда его на четвёртом курсе поставили командовать взводом первогодков.
Какой растяпа во время марш-броска провалился в единственную на пути барсучью нору? Под чьим весом лопнул помнивший уже много поколений курсантов гимнастический канат? Кто, заряжая орудие, сумел так сломать палец на левой руке, что он навсегда остался кривым?
Тем не менее дело знает — прочая артиллерия в относительном порядке. Открытые заслонки обнаружились ещё в кормовой башне, но по уважительной причине. Где-то заело, и корабельные ремонтники клянутся к утру исправить. Проверка заряжания на скорость прошла успешно — в норму уложились все, даже раздолбаи правого заднего каземата. Значит, есть шанс не ударить в грязь лицом на грядущих стрельбах.
— Стало быть, так, Гроб, — сурово подытожил Воислав. — С сегодняшнего дня проверять начну внезапно и подло, днём и ночью. И от тебя жду того же: песка и скипидара для клизм заказывай любое количество, все наряды подпишу. Ясно излагаю?
— Так точно, товарищ капитан III ранга! — вытянулся во весь свой не слишком могучий рост подчинённый, безуспешно притворяясь придурковатым матросом-первогодком. И уже нормальным тоном заверил: — Всё будет сделано!
— Надеюсь… И что творится с носовой башней? При повороте скрежещет так, будто под ней дюжину котов давят.
— Подшипники с вмятинами, скорее всего. Военпред, гнида, с заводскими скорешился и все акты подписал без нас с Бегемотом, один Хорёк к ним ездил. А потом Дедушку поймал перед отправкой в больничку, и тот, не ожидая подляны, подмахнул — подпись старпома стоит, значит, всё в порядке. Он-то не знал, что Хорёк уходит, а тот уже одной ногой на новом месте, и какой ему интерес скандалить?
— Почему Хорёк?
Полученная от товарищей кличка много говорит о человеке. Самого Гверо ещё с училища прозвали Дятлом — увидев непорядок, он долбил, не переставая, пока не добивался своего. За что стармеха нарекли Бегемотом, тоже ясно — достаточно один раз увидеть. Дедушка — командир, ему год с хвостиком до отставки. А чем прославился Джикес?
— Вонюч и пакостен. Нагадил и бумажкой прикрылся, не в первый раз.
— Ладно… Послезавтра стрельбы. Приборы управления огнём вроде в порядке, но им сто лет в обед. Опозоримся ведь…
— Перед ремонтом я составил очередной рапорт насчёт замены, без толку, — уныло махнул рукой Гробич. — Но выход есть. Пойдём ко мне…
Офицеры втиснулись в крохотную каюту, где еле помещались откидная кровать, привинченные к полу стол со стулом и тумбочка (шкаф для одежды был встроен в переборку). Бормоча «да где же ты, зараза!», каплей покопался в ящике стола. Извлёк оттуда листок, покрытый кривыми, как его палец, рукописными каракулями.
— Порядок учебных стрельб обычный. Буксиры тащат на двух канатах длиной с версту дирижабли, загримированные фанерой под корабли вероятного противника. Канат поддёрживают малые дирижабли — иначе порвётся под собственной тяжестью. Чтобы нам жизнь мёдом не казалась, буксиры по заранее утверждённому плану меняют скорость и направление движения. Например, передний буксир может остановить машины, а задний, наоборот, их включить и потащить мишень на себя. Согласно условиям учений, участникам изменения неизвестны…
— Решил вспомнить детство золотое и заставить меня слушать лекцию? — раздражённо осведомился Гверо.
— Ни в коем случае! Всего лишь хочу похвастаться. У меня есть схема движения мишеней. Джикес достал её, желая блеснуть победой на стрельбах перед новым назначением, однако сдристнул отсюда раньше. Как и подобает поганому хорьку, схему он утащил с собой, но я её видел и срисовал по памяти.
— Предлагаешь сжульничать?
— Ты почему тут? — вопросом на вопрос ответил Гробич. — Мы все штрафники на этой древней лоханке. Я — из-за невезения, знаешь моё счастье. Бегемот — из-за характера: дал за дело в рожу одному засранцу. Дедушка современные корабли не тянет, ему бы дослужить как-нибудь. Теперь и тебя, как дятла на гнилой пень, посадили, чтобы начальство не раздражал. Так что сие есть не жульничество, а военная хитрость. От которой, кстати, скоро пострадаю я сам…
— С чего бы?
— Думаешь, я не помню, кто гонял наш взвод, пока тот не вошёл в тройку лучших? — Любой альрамейский священник заплатил бы золотом, чтобы читать проповеди в Дни Изгнания с такой скорбью. — Когда мы победим на завтрашних стрельбах, этот изверг из нас душу вынет, если мы потом хотя бы раз покажем результат хуже. И не успокоится, пока «Тавалога» не окажется чемпионом флота без всяких подсказок. Даже если от меня и моих ребят кожа да кости останутся. Утешает, что Бегемоту с его чумазой братвой тоже придётся плохо. Как, впрочем, и всей команде…
— Вижу, подхалимничать за время службы ты научился! — снисходительно одобрил строгий начальник. — Насчёт хитрости… пожалуй, я подумаю. А Джикес в чём перед начальством провинился?
— Он-то как раз ни в чём. Требовалось в послужной список занести должность старпома, а квалификация не позволяла. Вот и нашли корабль, который не жалко.
— И где он теперь?
— На «Любомире Бортиче», вторым помощником.
Гверо присвистнул. И не только потому, что предшественник теперь служит вместе с Велько. Линкоры, названные именами вождей и основателей Народного Союза, — сильнейшие во флоте. Превзойти их должны корабли, поименованные в честь четырёх братских республик, но из них лишь первые два недавно заложены…
— Неплохо прыгнул! Небось, ещё и с повышением в звании?
— А как же! Он сейчас кап-два, и это только начало! — Веселин присвистнул с завистливым восхищением, глаза загорелись — каплей любил посплетничать. — У его маман та-акие связи на самом верху… Знаешь, почему Хорёк на стрельбы не остался? Потому что «Бортич» отправился в Орлеанию, где мамочка для сыночка припасла место военного атташе. После того как жена товарища Грдамича, прекрасная Ирида, вообразила, что умеет играть, Десана уже не главная киноприма, но может ещё очень много! Говорят, в посольстве уже и смотрины запланированы.
— Атташе, говоришь? И смотрины? Очень кстати…
— Не понял… — Гробич вопросительно взглянул на Войко. Тот усмехался, причём чрезвычайно пакостно. Ещё с курсантских времён артиллерист помнил: так Дятел скалится, когда ему приходит в голову какая-то особенная каверза.
На праздничный банкет в честь 250-летия победы флота Лиги над хинтерландским узурпатором Рудольфом Оберштауффеном от команды «Любомира Бортича» были приглашены капитан, старший политвоспитатель и, конечно, будущий атташе капитан II ранга Джикес. Прочие офицеры, кроме вахтенных, могли быть свободны до завтрашнего утра, и Велемир отправился выполнять отцовское поручение. Его путь лежал на улицу Солей, которую, как и соседние, назвать улицами не поворачивался язык.
Уютные особнячки в старинном стиле размещались посреди парка в никому не ведомом порядке: № 5 по одной аллее мог следовать за № 8 по совсем другой и располагаться напротив № 14 уже по третьей. Иногда ноги тормозились сами по себе — уж больно причудливо смотрелись виллы местных жителей. Вот этот похож на старинный замок с башенками, тот словно гигантский термитник, а тут обитает поклонник модерна: ни одной прямой линии, сплошные волны и закругления… А что за табличка у дома напротив? Ого! У одного из предков нынешнего владельца два с лишним столетия назад гостил сам основатель Лиги мирного неба протектор Кромвьёрт!
Блуждать среди рощиц вековых лип и каштанов можно было вечно, но Велемиру повезло. Услышав, к кому он идёт, остроносая старушка в старомодной шляпке, с таксой, похожей на крысу-переростка, мигом довела до нужного адреса. И резво ускакала рассказывать прочим древним сплетницам, что к вендскому князю пришёл военный в чужой форме, наверняка шпион…
Визиты необычных гостей тут, похоже, и вправду случались. Мрачный тип, встретивший Велько у ворот солидного, но без особых изысков дома, сильно смахивал на отставного десантника или спецназовца. И второй, чуть более приветливый, который провёл в приёмную, — тоже. Неужели хозяин, даже в столь богатом и спокойном районе, чего-то опасается? А ведь господин Караджерович, по словам отца и Нишича, — милейший дедушка. Хотя редактор «Рассвета», рассказывая о князе, улыбался очень многозначительно… Да вот и он сам!
— Капитан Доневич? Впрочем, зачем я спрашиваю — по лицу видно.
— Так точно! — Чёрт его знает, как вести себя со старыми князьями, но, поскольку пришёл в форме, лучше отвечать по-военному, однако без отдания чести. — Отец шлёт вам наилучшие пожелания и просил передать небольшой подарок — фотоальбом в честь приёма на Тевросе. И ещё письмо от редактора газеты «Рассвет». Мне также поручено ответить на вопросы по письму, если они возникнут, и передать ответ, если таковой будет.
— О, передо мной дипломатический курьер с чрезвычайными полномочиями, — улыбнулся князь. — Тогда пройдёмте в кабинет!
Пока внучатый племянник последнего императора читал письмо, Велемир наслаждался старым вином, которое разлил слуга, чуть более приветливый, чем внешний страж, но столь же внушительный. И любовался обстановкой. Внутреннему убранству тут уделено куда больше внимания, чем наружному. Стены обшиты деревянными панелями. Огромная и в то же время изящная люстра под высоченным потолком. Не менее впечатляющий, облицованный розовато-бурым мрамором, камин, у которого так уютно зимой. Книжные шкафы в два яруса с опоясывающим их балкончиком, на него ведёт лесенка с резными перилами…
Почему-то очень захотелось жить в похожем доме, потягивая столь же превосходный напиток у потрескивающего камина. Интересно, сможет ли отец, выйдя в отставку, позволить себе столь комфортное обиталище? Насколько известно Велемиру, отец не ворует, так что вряд ли…
Впрочем, долго мечтать не пришлось. Владелец особняка отложил письмо и внимательно посмотрел на гостя.
— Раз вы уполномочены ответить на мои вопросы, значит, знаете, о чём тут написано?
— В общх чертах. Письмо не читал, но представление имею. И в курсе, что Радое писал не только от своего имени.
— Он сообщает, что представляет группу влиятельных людей, озабоченных положением в стране. Прежде всего, их смущает безоглядное доверие, с которым старейшина Грдамич встречает инициативы партнёров из Лиги — от массового сокращения вооружённых сил до расширения экспорта тогтарейского экзеприя взамен на одежду, автомобили и бытовую технику. Причём экзеприй продаётся с изрядной скидкой, которую едва компенсирует рост объёмов поставок. Товары же покупаются, наоборот, весьма дорого, но производить подобные у себя особого желания не наблюдается, несмотря на большой спрос. Наживаться на подобной торговле проще, чем на производстве: экзеприя в стране много, а что там будет дальше — не важно. — Божидар испытующе глянул на молодого офицера. — Я всё правильно излагаю?
Капитан склонил голову в знак согласия.
— И, насколько я понял, именно эти люди устроили приём, где я имел удовольствие познакомиться с вашим батюшкой и с самим редактором «Рассвета»?
— Совершенно верно, — снова кивнул Велько. — Кроме отца, в эту группу входят и другие высокие чины армии и флота. Адмирал Келечич, который возглавлял поход на помощь Джамхире, а сейчас командует Хонорским флотом. Командующий столичным военным округом на Тогтарее генерал Лабутиц. Из гражданских, наряду с Нишичем, заметен секретарь по идеологии Народно-Революционной партии Вендии Зленовац — партия у нас одна, но её отделения в республиках формально самостоятельны. Большинство других чиновников и военных пока себя не афишируют, как, само собой, и директора заводов, и представители спецслужб.
— Не сомневаюсь в их политическом весе, — дипломатично заметил князь. — Нишич пишет, что эта группа настроена на сотрудничество со мной, но что решение об открытии представительства моего культурного фонда в Светлоградово тормозится на самом высоком уровне.
— Так и есть, хотя заявка преподнесена руководству в самом выгодном виде… — вздохнул Велемир, и видя, что старик не демонстрирует особого энтузиазма, решил добавить комплиментов. — Там упомянуто всё: и то, что фонд возглавляет человек безупречной репутации, никогда не изменявший своему девизу: «Не Вендия для Караджеровичей, а Караджеровичи для Вендии». И то, что вы безвозмездно передали свою коллекцию картин вендских художников в дар музеям Союза…
— Полно, полно… — махнул рукой императорский внучатый племянник. — Перехваливать — плохая примета. Однако, я понял, имеются некие проблемы…
— Совершенно верно, и, увы, они связаны с вашими родственниками, — поняв, что лесть не действует, Доневич-младший, перешёл на сугубо деловой тон. — Руководство страны одобрило создание фонда «Караджеровичи для Вендии», но сотрудничать оно намерено с аналогичными структурами правнука последнего императора. Сретан Караджерович сейчас хлопочет о создании своего фонда, и его поддерживают персоны на самом верху, которые связаны с чрезвычайно влиятельными людьми в Лиге.
— А именно? — Караджерович быстро и остро взглянул на Велемира.
— Прежде всего, это семейство Оназисов. Согласно нашей информации, десять лет назад именно тогдашний посол Кандианы в Джамхире Натаниэль Оназис стоял за уничтожением дружественной Народному Союзу республики. Сейчас он работает со Сретаном, который, как вы знаете, после смерти своего отца официально объявил себя местоблюстителем престола. Нам как-то не верится, что Оназисы финансируют вашего родственника из добрых побуждений.
Князь печально кивнул.
— Недаром его назвали в честь прадеда, который погубил державу и монархию. Император Сретан III дал втянуть Вендию в войну Орлеании с Хинтерландом, которая не имела для нас ни малейшего смысла. Вообразил себя великим стратегом, самолично возглавил флот, бесславно его погубил и удрал прямо с поля боя к ближайшему волчку в Кандиану. В эмиграции и закончил свои дни, пока маршал Кордич разгребал… наваленное им. Правнук явно пошёл в прадедушку. От него, и тем более от персон, стоящих за его спиной, тоже ничего хорошего ждать не приходится. Но если ваша группа связана со спецслужбами, то куда те смотрят?
— Есть все основания полагать, что и в госбезопасности на самом верху имеются… скажем так, вражеские агенты влияния… и не только влияния… — хитрить с дедом не стоит, лучше горькая правда. — Одни куплены, другие рассчитывают на блестящую карьеру в случае перемен в стране, третьи просто не слишком умны и не понимают, что их используют втёмную…
— Вы на удивление откровенны… Но чем я могу помочь?
Велько мысленно поаплодировал своим талантам переговорщика. Ему удалось избежать унизительной позиции просителя. Караджерович сам предложил помощь! Вот теперь можно и объявить, что нам нужно!
— Мы предпочли бы, чтобы в гонке фондов победили вы, и готовы этому способствовать — со своей стороны. А с вашей… Безупречных людей не бывает, тем более безупречных политиков. Есть информация, что в молодости за Сретаном числилось немало тёмных делишек, которые можно вытащить на свет. Только действовать надо быстро. Успеют фонд зарегистрировать — и наши бюрократы станут его защищать, несмотря на любой компромат, просто из-за нежелания признавать свои ошибки. Ведь если признался, значит, виноват и заслуживаешь наказания. Оно им надо? Мы пока тормозим принятие решения, но тянуть бесконечно не получится.
Божидар глубоко задумался.
— Хорошо… Сколько ваш корабль ещё пробудет в Лютеции?
— К сожалению, всего четыре дня. И задержаться я не смогу. Служба…
— Приходите перед отлётом, только не ко мне, а вот по этому адресу. Скажем… в два часа, — на стол легла бело-золотистая визитная карточка. — Не исключено, что за вами следят…
— В увольнение с «Бортича» ушло больше сотни офицеров, — беспечно усмехнулся Велько. — У вашей контрразведки агентов хватит?
— Офицеров, может, и сотня, но сын заместителя командующего флота Народного Союза один, — сухо уточнил Божидар. — На него — хватит. И даже для провокации с вербовкой хватит. Окажетесь вы, например, в постели с симпатичной барышней, потом появляется её разъярённый кавалер, за ним полиция и журналисты. А в конце спектакля придётся делать выбор: либо скандал и крах военной карьеры, либо сотрудничество…
Капитан страдальчески закатил глаза. Сколько раз политвошаки ещё в училище полоскали мозги насчёт грядущих провокаций, но хоть бы кому-нибудь враги красотку подсунули!
— Два визита ко мне могут привлечь излишнее внимание, — невозмутимо продолжил князь. — Один — нормально: видно, что вы принесли альбом и ушли без него. Потому рекомендую и к хозяйке этой визитки явиться с подарочком, а лучше и с букетом цветов. Тем более, она очаровательна…
Капитан взглянул на карточку — и у него отвисла челюсть.
— Но я как раз собирался вручить точно такой же альбом именно ей!
— Вот и замечательно! Она либо отдаст материалы, либо сообщит, каким образом я пришлю их чуть позже. И ещё: передайте, пожалуйста, небольшой сувенир господину Нишичу…
Великий князь открыл дверцу книжного шкафа и достал изящную бархатную коробочку.
— Ого! — восхищённо воскликнул Велемир. — Какой красавец!
На плитке чёрного мрамора угрожающе приподнялся на лапках маленький сердитый паучок из чернёного серебра. В одной из передних конечностей он держал крохотное золотое пёрышко.
— Паучка я купил на аукционе много лет назад, — пояснил князь. — А сейчас узнал, как прозвал Радо ваш отец, и отдал его своим мастерам для оснащения соответствующим орудием труда. Думаю, нашему другу понравится…
— Вам назначено?
Секретарша начальника управления снабжения и ремонта флота Невриды оторвалась от окраски ногтей и заулыбалась, увидев перед собой симпатичного офицера. Однако тот на обаяние товарища лейтенанта не повелся, комплимент не сделал, шоколадку не подарил (их дома — хоть магазин открывай, но ведь приятно же!), даже не улыбнулся в ответ.
— На шестнадцать ноль-ноль. Капитан III ранга Гверо! — сухо бросил горбоносый синеглазый брюнет.
Воиславу было действительно не до прелестного создания, пусть даже и в соблазнительно обтягивающем кителе. Явившись ровно за пять минут до назначенного времени, он мрачно пожирал глазами эмблему управления — воздушный винт на фоне гаечного ключа и штангенциркуля внутри шестерёнки.
Главный снабженец напоминал моржа, но изрядно отощавшего и облезшего. Кожа с когда-то упитанной физиономии свисала складками, как и унылые усы, остатки волос робко жались по краям лысого черепа, а бледно-голубые глаза навыкате излучали тоску и отвращение ко всему сущему, даже к формам секретарши. Вот к золоту он явно неравнодушен: на запястье сверкали часы прославленной рангстаадской фирмы Scin Asuag, манжеты скрепляли не менее роскошные золотые запонки, галстук придерживала золотая же булавка с бриллиантом. И к ценной мебели: на мощный стол с вычурными завитушками — такой разве что танком своротишь — и столь же внушительное кресло пошёл дорогой, шоколадного оттенка палисандр. Ну и красноватый с сизым нос подтверждал глубочайшее уважение к дорогому алкоголю.
Лежащий перед ним список претензий, напротив, относился к прочему докучливому миру. Лениво пролистав несколько страниц, контр-адмирал брезгливо отодвинул папку в сторону и со скукой взглянул на Воислава.
— Доложите своими словами. Только кратко.
Стало ясно: в заранее полученные бумаги он заглянуть так и не удосужился.
— Слушаюсь, — подобных субъектов Войко за десятилетие службы насмотрелся вволю, даже желание их пришибить почти пропало. — Зажимы двухсот семидесяти шести водогрейных трубок в паровых котлах номер 2, 3, 4, 8, 11, 12, 14 и 15 — более чем каждая двадцатая — бракованные или установлены с нарушением инструкций. В ходе последнего полёта пять трубок в паровом котле номер 8 вылетели из гнёзд, и двое матросов получили ожоги от вырвавшегося пара. Имея полный ход 100 вёрст в час, крейсер может давать не более 70-ти, и то короткое время.
Треснутая лопасть правого винта не заменена. Вместо замены трещину наспех заварили, и половина лопасти угрожает оторваться в любой момент. Вмятины подшипников поворотного механизма носовой орудийной башни вызывают вибрации и заедание. Башня не может вращаться с необходимой скоростью, и существует постоянный риск заклинивания. Броневые заслонки перегрузочных отделений кормовой орудийной башни и каземата № 5…
— Достаточно! — «Морж» досадливо махнул рукой. — Крейсер вышел из ремонта два месяца назад, акт приёмки подписан — в том числе и вами. Куда вы смотрели на испытаниях?
— Акт подписан моим предшественником. Капитан был болен и положился на него. Почему его подписал военпред, я не знаю. Возможно, вы в курсе…
Конечно же в курсе! Заводчане выполнили не больше половины требуемых работ, получив деньги за ремонт полностью, а также премии за опережение сроков. Качественные детали толкнули на сторону, поставив вместо них уже использованные либо брак. С прикормленным военпредом поделились, и тот, как обычно, решил проблемы с приёмкой. Обычно экипаж устранял недоделки своими силами, но тут припёрся этот…
— Хорошо, капитан. Пишите требование на детали, попробую что-нибудь сделать. Поправите в свободное время, будет чем занять команду.
— Исправление заводских недоделок не входит в обязанности личного состава! — отчеканил Гверо. — Только техническое обслуживание и текущий ремонт. Сейчас крейсер небоеспособен и в таком виде летать не должен. Это опасно для других кораблей и экипажа.
Контр-адмирал оглядел настырного старпома с просыпающимся интересом. Ладно, и покруче нахалов обламывали…
— Не надо разговаривать со мной таким тоном! — «Морж» пренебрежительно хрюкнул в усы. — Мои схалтурили, конечно, и я кое-кому хвост накручу непременно. Однако ведь и ваши акт приёмки подписали. И я даже не исключаю, что у меня где-то завалялась докладная о том, что им предлагали провести работы основательнее, но товарищи очень торопились…
На последних словах верховный ремонтник внушительно направил в сторону возомнившего о себе молокососа волосатый палец, но, глянув в его лицо, осёкся. Капитан Гверо улыбался столь ласково, что лейтенант-секретарша, увидев такое, мгновенно разделась бы до нижнего белья.
— Разрешите уточнить, товарищ контр-адмирал? — Голос Воислава казался ещё приветливее улыбки. — Лично я ничего не подписывал, и неприятности подписавших меня не интересуют. Поэтому мною будет немедленно составлен рапорт о срыве ремонта, копия которого окажется на столе заместителя командующего флотом вице-адмирала Доневича.
«Морж» фыркнул. Сопляк оказался ещё глупее, чем казалось.
— Полагаете, что в штабе флота станут рассматривать писульки каждого старпома? Ваш рапорт до Доневича даже не дойдёт.
— Дойдёт. Я отправлю его письмом, на домашний адрес. — Глаза кап-три опасно блеснули, он шагнул к столу и навис над собеседником, одновременно сунув руку в карман. На секунду адмиралу-снабженцу показалось, что его сейчас пристрелят. Но из кармана появился не пистолет, а всего лишь фотография семейства Доневичей. На ней, рядом с отцом, красовалось двое мальчишек в форме курсантов-первогодков, в одном из которых без труда можно было узнать юного Войко.
— Вице-адмирал категорически против использования личных отношений на службе, но в данном случае непременно сделает исключение из правил.
Иного флотского бюрократа фамилия Доневича, возможно, и сокрушила бы, но только не этого! Воислав вдарил главным калибром, однако натолкнулся на мощнейшую броню.
— Пишите, капитан! — Теперь уже и «морж» лучился благодушием. — Могу даже снабдить вас хорошей бумагой. Как только получу приказ из штаба флота, вашу развалюху тут же поставят в очередь на повторный ремонт! Или, наконец, спишут, как и всех остальных из её серии.
Вот сволочь! Как будто Воислав не знает, что очередь на ремонт у них тянется не меньше двух лет. За это время на «Тавалоге» может произойти не одна авария с трупами, отвечать за которые придётся старпому. Небось, рассчитывает избавиться от него с помощью трибунала? Ладно…
— Вижу, вам всё же кое-что неизвестно, — совсем уже нежно прошептал Войко. — Мой предшественник, капитан III, то есть уже II ранга Джикес находится в начале большой и славной карьеры, которая не позднее чем через год приведёт его на пост военного атташе в одном из ведущих государств Лиги. После моего рапорта о блестящих перспективах придётся забыть — вице-адмирал Доневич не терпит халтурщиков, и командующий флотом, кстати, тоже, никакие высокие связи тут не помогут. И если до соответствующих людей, — капитан зловеще указал на потолок и слегка закатил глаза, — будет доведено, что именно вы могли предотвратить неприятности и не предотвратили, то какие выйдут последствия лично для вас? Уверяю, речь идёт об очень высоких кабинетах, при взгляде на которые даже с адмиральских голов фуражка падает.
О мстительности матери будущего атташе и влиянии её поклонников ценитель мужской ювелирки был явно наслышан. Он побагровел так, что Войко даже испугался, как бы его удар не хватил. Затем перевёл дух и взревел, словно взаправду приходился родичем клыкастым великанам полярных льдов.
— Зоряна!!!
Секретарша появилась мгновенно — воздух ещё дрожал от начальственного рыка. Контр-адмирал расписался на услужливо пододвинутом ему списке претензий. Потом на копии, которую Воислав подготовил для себя. И, свирепо взглянув на красотку, велел:
— Приказ о немедленном проведении ремонтных работ на крейсере «Тавалога», согласно прилагаемому списку! Срочно!
Старпом вежливо поблагодарил, откозырял, покинул кабинет и уселся напротив секретарши — дожидаться копии подписанного приказа. С удовольствием размышляя о физиономии «моржа», когда до него дойдёт, что документ, на котором тот оставил свой автограф, включает ещё и установку на «Тавалоге» современных приборов управления огнём.
Секретарша подняла голову от пишущей машинки и взглянула на посетителя с восхищением. Добиться от шефа срочного и внепланового ремонта не всякий адмирал сумел бы!
Воислав загадочно улыбался, и в душе его словно играл победный марш военный оркестр. Наглый блеф сработал. Доневич интриг терпеть не мог и покровителям Хорька ябедничать бы не стал никогда. Но зачем о том знать усатому выжиге? А вот победитель заслужил награду.
Он наклонился к секретарше и тихо спросил:
— Что вы делаете сегодня вечером?
У Зоряны имелись некоторые планы: хотела с подругами рвануть на только вчера вышедшую в прокат мелодраму с женой вождя Народного Союза Иридой Грдамич в главной роли… Но разве можно устоять перед столь пробивным кавалером?!
— Ах, если б знать заранее, где пря-а-ачется удача! — Венцелина Лесковац танцевала перед зеркалом и только что не мурчала от удовольствия. В отличие от брошенной женихом героини песенки дела певицы шли замечательно!
Почти что благотворительный по её меркам концерт на яхте «Победа» преподносил уже третий презент подряд! Платиновое кольцо с рубином от князя Караджеровича уютно холодило палец. Участие в убийстве Пхунмилаво остро щекотало нервы. И теперь приглашение от самого — трам-парарам! — нового министра обороны Орлеании адмирала Кастрела!
Узнав о выступлении Венцы перед вояками вероятного противника, орлеанские покорители небес подготовили ответный удар. Министерство обороны Лютеции решило утереть нос вендским варварам — устроить приём ещё пышнее! Как раз и повод подходящий нашёлся, даже целых два: 60-летие самого адмирала и 250-летие победы флота Лиги (состоявшего почти на две трети из орлеанских кораблей) над узурпатором Хинтерланда Рудольфом Оберштауффеном.
В пансионе Штайерман, где выросла певица, на уроках истории она зевала — зачем такие премудрости будущей звезде сцены? — и в ходе подписания контракта опрометчиво спросила: что натворил этот самый Рудольф? После чего, едва не заснув, с тоской слушала рассказ о том, как император Хинтерланда свихнулся на старости лет и сделал своим наследником не старшего сына Фридриха-Карла, известного своим стремлением к прогрессу, а младшего — замшелого реакционера, Рудольфа-Вильгельма. Но Лига мирного неба восстановила справедливость и вместе с прогрессивными хинтерландцами разгромила узурпатора. В качестве же благодарности новый император освободил товары Лиги от таможенных пошлин…
Последнее решение прогрессивного монарха сразу натолкнуло на мысль о повышении собственного гонорара. Первоначально он имел четыре нуля, но Венца так трогательно пожаловалась на скупость минобороны Народного Союза, что их тут же стало пять. Журналисты живо интересовались общей стоимостью банкета, однако пресс-служба министерства цифру так и не озвучила, заверив лишь, что налогоплательщикам торжество не будет стоить ни единого лиарда! Концерт и ужин в лучшем ресторане Лютеции — знаменитом «Бошоне» — оплатят состоятельные патриоты, которым дорога память о славной победе. И торжественный пролёт эскадры над столицей тоже за их счёт! И открытие новой экспозиции в военно-небесном музее!
Тема барышей, которые щедрые благодетели отобьют на военных заказах, в прессе не поднималась. Её обсудили на закрытом праздновании юбилея суара министра в охотничьем домике господина Аваланда, который, разумеется, оказался в числе виднейших спонсоров. Вместе с господином Перфоном, господином Ле Гуа, владельцем крупнейших верфей небесных кораблей Лиги Ровамиэлем Ниархосом и другими столь же достойными продавцами орудий истребления рода человеческого.
Венцелина в ответ на вопросы докучливых светских хроникёров лишь недоумённо хлопала глазами. Какое дело диве, витающей в облаках высокого искусства, до столь низменных подробностей? Мужчины для того и существуют, чтобы оплачивать её красоту и голос, а где брать средства — их дело! Разумеется, не стала она рассказывать и о проблеме с одним из гостей…
Семь лет назад капитан-лейтенант Леопольд Кастрел закрутил бурный роман с начинающей певичкой из открытого вендскими эмигрантами ресторана «Теврос». Её первую любовь — специалиста по угонам богатейских машин из шайки знаменитого Картуша — пристрелили, прочие ухажёры из криминального мира доверия не внушали, а тут такой красавчик!
Его вороным кудрям и карим глазам на мужественном загорелом лице уместней было бы сверкать на киноэкране или в рекламе модного одеколона — но семейные традиции! Папа-адмирал дорос уже до заместителя министра, и военная карьера сына тоже развивалась успешно.
Молодой офицер снял для неё роскошную квартиру, сорил деньгами не считая, а в постели — вообще! Из всех побывавших на ложе её любви Венца решительно ставила адмиральского сына на твёрдое второе место после Арклана. Когда любовник бывал трезв, конечно.
Страсть пылала почти год, однако всему приходит конец. Леопольд оказался не только склонен к регулярным возлияниям и во хмелю весьма буен, но и бешено ревнив. Примешь на концерте от поклонника скромный букетик — и скандал гарантирован!
Расставались долго и темпераментно. Конец наступил внезапно: в один далеко не прекрасный день Венцелина заявила перепившему Леопольду, что она ему не купленная на вечер шлюха! И не собирается раздвигать ноги, когда от кавалера воняет перегаром и его в любой момент может вывернуть на предмет страсти!
Не привыкший к отказам Лео влепил ей пощёчину, Венца вцепилась ногтями ему в рожу и улетела в угол от удара кулаком в глаз. Озверевший любовник тогда едва её не изувечил, но спасла увесистая ваза с очередным букетом. Оглушив ею пьянчугу, певица сумела удрать. Фирменный взгляд «глазки в пол» она приобрела именно тогда, пока рассасывался противный фингал.
Протрезвевший Леопольд пытался помириться, однако был изгнан под угрозой получить по башке очередной вазой. С тех пор на горизонте Венцелины он не появлялся, но сегодня непременно притащится и наверняка нажрётся в хлам — как-никак юбилей папаши. Так что, согласовывая условия выступления, певица потребовала обеспечить охрану своей гримёрки.
Нетрезвые молодые люди бывают так навязчивы! Нет, она не о господах офицерах флота Орлеании — они все истинные рыцари! Но мало ли кто еще окажется в ресторане! В соседнем зале хонорцы какой-то свой праздник отмечают, и говорят… она задержала дыхание и закончила полушёпотом — среди них есть настоящие бандиты!
На этих словах Венцелина потупилась особенно скромно. Многоопытный начальник пресс-службы министерства обороны в контр-адмиральском звании оценил спектакль: любовница самого отмороженного небесного пирата — знаменитого Арклана и бывшая маруха подельника Картуша с ужасом лепечет о бандитах! Да она их на ужин под соусом кушает! И всё же прелестная крокодилица права: от перепившегося кретина никто не застрахован, а уж среди хонорцев таких много. У них каждый третий — благородный бан[29] с родословной едва ли не со времён Второго пришествия!
Контр-адмирал тонко улыбнулся и поведал о своём старинном приятеле. Выйдя в отставку, тот возглавил компанию, занимающуюся охраной важных персон и выполнением их деликатных поручений. Пусть очаровательная суарина Лесковац не беспокоится — двое надёжных ребят сберегут её покой от любых наглецов!
Капитан II ранга Леопольд Кастрел заранее знал, кто будет услаждать слух гостей на папашином приёме. Первоначально он отнёсся к встрече с бывшей подружкой с полнейшим равнодушием: что прошло — то прошло. Однако не зря говорят, что у истоков мирового зла стоят коварные альрамеи. Которые не только в древние времена Экзепру на голову жернов скинули, но и до сих пор честных людей на всякие пакости подстрекают!
Лео явился в «Бошон» сильно раньше открытия Большого Бордового зала, где предполагалось торжество, и, подходя к дверям, встретил добрых приятелей: бывшего соратника по Джамхире капитан-лейтенанта Мерикура и сына начальника флотской службы тыла, капитана III ранга Сакрепулоса. Один из дядюшек молодого альрамея достиг звания профессора истории университета Лютеции, а второй — декана университетского факультета биологии. От них племянник и нахватался разнообразных, хотя и поверхностных познаний, которыми любил щеголять в офицерской компании.
Для торопливых гостей в холле Большого Бордового зала стоял скромный, по меркам «Бошона», фуршетный столик, к которому приятели и направились слегка выпить и закусить. Правда, у Лео «слегка» не получилось, и он вливал в себя бокал за бокалом.
Обстановка, особенно бронзовые статуи полуобнажённых девушек, поддерживавших светильники на фоне стен, покрытых шёлковыми обоями (разумеется, бордовыми!) и панелями из красного дерева, предполагала беседу о прекрасном. Иначе говоря, о бабах.
— Учёные установили: если женщина с мужиком спала и удовлетворена, она никогда уже не сможет ему отказать! — вдохновенно вещал профессорский дважды племянник, для убедительности размахивая огрызком тарталетки с чёрной икрой. — Тут всё дело в запахе. Есть такие вещества, феромонами называются, и её мозг их помнит!
— То есть нюхнула тебя — и уже хочет? — заинтересовался Мерикур. Перед глазами каплея встала предпоследняя любовница Кастрела, которую он обхаживал после отставки у старшего друга. — И усилить запах можно? Например, с помощью какой-то микстурки или одеколона?
— Если ты не импотент — да! — решительно подтвердил Сакрепулос. — А одеколон непременно скоро придумают!
Теория нуждалась в проверке, и Лео решил её не откладывать, о чём и сообщил приятелю. «Бошон» он посещал не раз, расположение артистических уборных знал и направился искать нужную, источая феромоны вперемешку с винными парами.
Охранники, которых нанял начальник пресс-службы, были истинными профессионалами. Они всерьёз готовились отбить нашествие пьяных поклонников любого возраста, пола и воинского звания — но… но не до начала же праздника, в самом деле! Вот так у двери никого и не оказалось: один страж вышел на балкончик покурить, второй отлучился в уборную, и перед полуодетой певицей предстал благоухающий и наглый призрак прошлого.
— Ты?! — возопила она, вскакивая. — Зачем явился?!!
Кажется, феромоны не действовали. Может, подойти поближе?
— Я хочу тебя, моя чёрная кошка!
Капитан потянулся к Венцелине, но та уклонилась и судорожно завертела головой в поисках подходящего оружия. Вазы нет, два настенных зеркала — слишком большие, зато третье, на столе среди кисточек, баночек и тюбиков — самое то. Схватила. Стало ясно — врежет! Кастрел заколебался, а через мгновение в зеркальце отразились два здоровяка в серых костюмах.
— Иди на хрен суселячий! — заорала взбешенная Венца. — Мальчики, уберите пьяную скотину!
Перед тем как вылететь из гримёрки, Лео услышал ещё три адреса, которые ему следует незамедлительно посетить. Все они оказались куда менее комфортабельными, чем пространство между задних лап сусела полевого — упитанного грызуна, который, по словам всезнающего Сакрепулоса, отъевшись, мог весить 10–12 килограммов и, в свою очередь, с удовольствием пожирался хищным зверьём.
Фернанд Кастрел бросил внимательный взгляд на собравшееся семейство. Его рослая — на полголовы выше министра — супруга, суара Флоренс, энергично втолковывала что-то насчёт кормления младенцев красивой госпоже Ле Гуа. Та недавно родила и смиренно внимала наставлениям, хотя у самой уже третье пополнение. Жена Аваланда слушает их со снисходительной улыбкой — у неё уже четверо внуков, хотя сама стройна, словно девушка — оно и понятно, бывшая балетная прима.
Старший и младший сыновья самого флотоводца — оба копии невысокого упитанного отца — обсуждали с высоким массивным судостроителем Ниархосом параметры новейшего линкора. Больше всего беспокоил средний, но он пока держался. Физиономия, правда, цвета варёного рака — так неудивительно: в зале душновато.
Адмирал успокоился, и зря. Употребив по ходу торжественной части бутылку виньяка поверх красного сухого, Лео оставался в норме, но даже у самого стойкого выпивохи есть предел. Когда начался концерт, капитан пересёк невидимую черту — залпом выхлестал три больших бокала ледяного игристого. После чего совершенно забыл про феромоны, но не про то, куда его послала эта паршивая пиратская подстилка.
Теперь она ещё и подлила масла в огонь, выдав по требованию какого-то барана с дальнего конца стола своё знаменитое «Одиночество».
Толпа магазинов, афиш, машин и огней,
Каждый из нас, как песчинка в пустыне, теряется в ней.
Проспекты — каньоны наоборот, чем выше в них,
тем темней,
И плоское небо приколото к крышам где-то на самом дне…
Посреди темноты, кроме тебя, тысячи разных существ,
Люди под полом и за стеной в каждом нашем дому.
Даже в квартире всей кожей спины ты чувствуешь —
кто-то здесь есть,
И только в этой безликой толпе можно побыть одному…
В большом городе, с диким сердцем, уходишь ты прочь!
В чужом городе, с пустым сердцем, бродишь всю ночь!
Казалось, от аплодисментов рухнет потолок. Нежный голос со сцены пробирал до озноба и доходил до сердца. Чёрные же глаза смотрели в зал так, что каждый — от престарелого отставного вояки до юного адьютанта, впервые попавшего в столь высокое общество, — был уверен: Венцелина поёт именно для него! Только не для Кастрела! Лепольд заскрежетал зубами. Именно «Одиночество» пела она в тот вечер, завершившийся ударом вазы по голове. Пела и смотрела мимо него, в пустоту. Теперь им владело лишь одно желание — как угодно, где угодно, но засадить шалаве до самых гланд. И, кажется, сейчас засадит. Дрянь не ушла за кулисы, а спустилась в зал, махнув подолом золотистого платья, и пошла, провожаемая горячими аплодисментами. Значит, сейчас выйдет и окажется без своих мордоворотов…
Да куда же ты делась?! Проскочив через холл, Леопольд оказался в коридоре — никого! Налитые кровью глаза упёрлись в дверь туалета с женской фигуркой — там!
Яростно пнув дверь, так, что та ударилась в стену, капитан ворвался внутрь. Венцелины не было. Обманула, тварь! Пьяная злоба ударила в голову, естество требовало выхода. В стороне, возле умывальника, прихорашивалась какая-то тощая и белобрысая в бело-красном. Хонорская шлюха! Все хонорки — шлюхи! Ладно, сперва её, а ту — потом!
Не размениваясь на слова, Лео вцепился в тонкую шею и нагнул вперед, лицом прямо в умывальник, задирая другой рукой подол. Его жертва придушенно пискнула, упиралась руками и пыталась брыкаться.
— Не дергайся… — прохрипел Кастрел, — хуже будет!
— Помогите! — зашептала девушка. Наверное, ей казалось, что она кричит.
— Ути-пути, заинька беленькая. Кто ж тебе тут, в сортире, поможет?!
Капитан ошибся. Очень сильно ошибся. Преподаватель тактики в училище, которое он заканчивал, сейчас поставил бы жирную двойку курсанту, который атаковал без разведки и не отследил обстановку в тылу. Дверь одной из кабинок открылась, оттуда появилась изящная ножка, и носок туфельки с исключительной точностью влетел в промежность. Незадачливый насильник обиженно квакнул и согнулся в три погибели на полу, прижимая ладонями отбитое хозяйство. Венца всё-таки оказалась здесь.
— Погань какая! — возмутилась владелица туфельки и от души добавила по тому же месту. На сей раз пострадали и пальцы. Леопольд истошно взвыл. — Конечно, больно! А чего ж ты ждал?!
Затем спасительница обернулась к готовой упасть в обморок девчонке, встряхнула ее и гаркнула в лицо:
— Что встала? Ну-ка, врежь ему!
Услышав знакомые с детства грозные материнские интонации, девушка старательно пнула лежащего в лицо. Из разбитого носа хлынула кровь, отчего ей неожиданно полегчало. Победительницы вышли в коридор и столкнулись с официантом.
— Кто кричал?
— Ничего, всё в порядке! — торжествующе ответила Венцелина и поволокла спасённую прочь, шипя на ухо: — Идём быстрее! Сейчас его обнаружат, и начнётся потеха!
За поворотом коридора она впервые вгляделась в хонорку, которую запоздало начало трясти. Совсем малявка — от силы лет пятнадцать, и платье порвано. Отпускать её в таком состоянии нельзя — хонорцы народ склочный, вызовут полицию, припрутся репортёры… Лео, конечно, скотина, но такой скандал в планы Венцелины не входил.
Её реальный гонорар с пятью нулями, во избежание объяснений с налоговиками, сильно отличался от указанного в контракте, остальное определялось устным договором. А если суару министру придётся броситься на спасение сынулика, ему запросто может оказаться не до неё. Пьяная драка — дело, в общем-то, житейское, но попытка изнасилования школьницы — совсем другое. Так может… Отличная идея, но действовать надо быстро!
Девчонка всхлипнула:
— Платье! Как же я теперь…
Вот и повод затащить малолетку к себе. Там разъясним, что шум ей поднимать не стоит. И мамашке с папашкой говорить тоже не надо! Тем более, паскудник даже начать не успел, не то что кончить.
— Пойдём, — сказала Венца. — Жика зашьёт, она рукастая.
В артистической прибавилось народу и обстановки. На журнальном столике посередине комнаты воцарился огромный термос, к нему пристроились маленькая кофемолка и сахарница. Пожилая женщина лила из краника кипяток, заваривая кофе в чашку. Глянула неодобрительно, достала ещё одну.
— Жика, можешь починить? — спросила певица, указывая на порванное платье.
— Сымай! — коротко бросила та, запирая дверь. — Чего случилось?
— Щас расскажу.
Венцелина достала из стоящего в углу саквояжа фляжку и две стопки и подмигнула нежданной гостье.
— Давай хряпнем, волнение снимем. Полезно, а то ты в зелень отдаёшь…
— Что это? — проблеяла та сквозь слёзы. — Водка?
— Обижаешь! Чистейшая самогонка, на травах. Ни похмелья, ни голова не заболит. Будем!
Самогон приятно обжёг рот, прокатился по пищеводу, согревая все его повороты и закоулки, а под конец горячим шариком уютно устроился в желудке, грея уже всё тело. И стало… хорошо стало! Светло и спокойно. Даже мерзавец в туалете теперь казался смешным и жалким — ишь как корчился, когда они ему врезали!
— Всё сумеем, всё преодолеем, — мурлыкала Венца. — В мире нет дверей, что заперты для нас!
Девушки наконец рассмотрели друг друга. Почти одного роста, они выглядели совершенными антиподами. Хонорка — тоненькая, златоголовая, коснись — и зазвенит. Фигура собутыльницы напоминала песочные часы, а спускавшийся едва ли не до талии чёрный водопад волос отдавал синевой.
— Как в сказке — утро и вечер, — заметила Жика, подняв голову от шитья. — Так кто обидел-то?
— Да козёл какой-то пьяный напал. Представь — в женском толчке!
Стаканчик снова наполнился.
— Меня Венцелина кличут. Можно Венца. А тебя как?
— Аньела… Аньела Бранчковска.
Бранчковска? Венца не смогла вспомнить, где слышала фамилию, но раз приглашены в «Бошон» — значит, богатые и в бутылку полезут. Погладила страдалицу по голове.
— Ладно, не трясись, никто не узнает.
— А я хочу, чтоб узнали! — Теперь юную банну кинуло в истерику. — Чтобы его в тюрьму посадили! Он же… меня…
— Успел чего? — встряла служанка.
— Нет, — засмеялась Венца, — я там кстати оказалась. А он так удобно стоял… Задом и ляжки раздвинув…
Аньелка не удержалась и прыснула в кулачок. Она не заметила, что за её спиной разыгрывается целая пантомима. Вставшая сзади Венца, указав на хонорку пальцем, беззвучно хлопнула ладонью по губам и провела ладонью по горлу.
— Ты его знаешь? — деловито спросила Жика, никак не реагируя на жесты хозяйки и не переставая орудовать иголкой.
Слегка захмелевшая дева задумалась.
— Нет, впервые видела. Военный какой-то. Наверное, из соседнего зала, там у них праздник. Мама на него в суд подаст, у нас адвокат хороший, и в газеты…
— Газеты… — проворчала швея. — Не о том ты думаешь, девочка. Тебя-то как эти газеты преподнесут? Офицер явно не из простых, тут только большие чины веселятся. Заплатят журналюгам, да те и настрочат, что ты его сама соблазняла…
— Я не соблазняла! — взвилась Аньела. — Венца всё видела!
— Да кто она, Венца? Певичка, да ещё вендка — как и ты, чужачка тут! Против орлеанского флота вы обе — тьфу! Плюнуть и растереть! Посадить ты его не посадишь, разве что грязью измажешь, только у офицеров штаны без застежек, им кобеляж в заслугу. А тебя в той грязи вываляют от макушки до пяток. Ты девушка чистая, невинная, о репутации думать должна!
— Что же мне делать? — Аньелка совсем сникла, синие глаза налились слезами.
— Молчать! — припечатала Жика. — Честь он твою не нарушил, значит, и не было ничего. И родителям ни слова! Вот, держи свою одёжку, готово, как новенькая!
Она заглянула в пустую стопку.
— За Отца пили, за Мать пили… а Экзепра забыли?
И разлила по третьей, теперь уже всем троим. Венца глянула на золотые часики.
— Сейчас глотну кофе, и переодеваться пора, выход скоро.
В голове у хонорки щёлкнуло: это же гримёрная для артистов! А перед ней сидит…
— Так ты Венцелина Лесковац! А я сразу не сообразила…
Певица присела к столу с зеркалом, оглядела парфюмерию…
— Ты что бледная-то такая? Неужто ещё не опомнилась? Давай-ка я тебя накрашу!
— Ты что?! Мне мама такое устроит!
— Да я незаметно! Никто и не поймёт. Тональничка положим, румян самую малость, глазки оттеним… Девушке надо летать райской птичкой, а не бледной молью!
Через несколько минут Аньела с изумлением смотрела на себя в зеркало, не узнавая собственного лица. Кожа словно налилась изнутри светом, глаза засияли, на щеках обозначился невесомый румянец…
— Венца, ты волшебница!
— Да вот ещё! Беги восхищать парней, мне одеваться пора. И удар по яйцам отработай! Полезная вещь, пригодится…
Глава семейства Кастрелов багровел и бледнел попеременно. Зная о прошлом романе сына, он не особо удивился, что того нашли в женском туалете с расквашенным носом и отбитым хозяйством, но всё остальное… Министр только теперь понял, какая задница просвистела у него над головой.
— Когда он первый раз сунулся, парни аккуратно выкинули, так они профи! — со вздохом сообщила красавица и стыдливо потупила очи, как умела только она. — А я… Как сумела… Представляете, если бы ему удалось? Девочке на вид лет тринадцать всего и, кажется, не из простой семьи…
На самом деле шестнадцатый пошёл, но так глубже проймёт! Пусть осознает: вылези всё наружу — можно и поста лишиться, если враги подсуетятся. А уж какое пятно на репутации семьи!
— Как вас отблагодарить? — спросил он, пододвигая чековую книжку.
Певица накрыла его руку тёплой ладошкой и грустно покачала головой.
— Я… не за деньги! Орлеанские офицеры так относятся ко мне… Не хотелось, чтобы на флот легло такое пятно. Вы же понимаете, газетчики… у них нет ничего святого…
Адмирал понял. Дураков на этом посту не держали. Он встал, наклонился и запечатлел на прелестной ручке долгий поцелуй.
— Благодарю вас от имени республики и флота. Если вам что-либо потребуется, можете на меня рассчитывать в любое время дня и ночи!
Венца медленно спускалась по лестнице — жаль, каблуки высокие, поскакала бы на одной ножке, как в детстве! Деньги, от которых она отказалась сейчас, отобьются сторицей. Пузанчик в эполетах ей ещё не один такой концерт устроит и дружкам из правительства порекомендует. Если же случится чего действительно серьёзное — пути пиратской королевы темны, — поддержка столь влиятельного человека может оказаться бесценной.
Проводив гостью, Кастрел погрузился в глубокое раздумье о своих наследниках. Старший и младший сыновья — нормальные офицеры. Да вот беда, внешне в коротенького пухлого отца пошли, и к тому же появились без желания матери. Первый родился, когда по молодости залетели, а с третьим вообще глупейшая история вышла. Флоренс хотела дочку, ну и подруги порекомендовали какого-то доктора с чудо-микстурами. Мол, попринимаешь до и после зачатия: одну — пацан, другую — девчонка.
Поверила, заплатила прохвосту пять тысяч лиардов, и, конечно, без толку! Волшебные препараты оказались подкрашенным сиропчиком. Шарлатана потом посадили, но любви к младенцу у матери от того не прибавилось. Зато средний рождён по плану — вместо не приглянувшегося старшего. Получился в её длинноногую родню, красавчик, с детства в любимчиках ходил. Облизывала его, как кошка котёнка… дооблизывалась!
Сегодня всё обошлось, но ведь наступят и следующие вечера. Значит, надо что-то делать, и чем быстрее, тем лучше! А что, если… Адмирал решительно мотнул головой и набрал номер своего старого друга Аваланда.
После ухода Велемира Божидар Караджерович долго стоял у окна в раздумье. Если за спиной младшего родича — Оназисы, и его ведёт дирижёр смены власти в Джамхире, игра идёт очень серьёзная. Это семейство действовало наверняка. Если затевало какой-то проект, то всегда предварительно привлекало на свою сторону несколько других столь же влиятельных кланов, и далеко не только альрамейских. Наверняка в деле и самый состоятельный магнат Рангстаада — торговец экзеприем Гетердинк, и богатейший кораблестроитель Лиги Ниархос, и газетный король Херстл, и, конечно, некоронованный император финансистов — Амшель Канарис.
Про Канариса недаром говорят, что банки пяти его сыновей на всех планетах Лиги держат её за глотку, подобно пальцам одной руки. Однако слово Оназисов, пожалуй, весомее. Ведь они не только владеют гигантскими состояниями, но и формируют принципы управления миром и куда целенаправленнее прочих готовят тех, кто этим управлением занимается.
Оназисы никогда не продвигали наверх недостойных родственников. Пропасть не давали никому, находя даже для самых тупых тёплые местечки в литературных журналах и благотворительных обществах, но не более. Натаниэля же природа способностями не обделила. В молодости он успел поработать в министерстве финансов Кандианы и продвинулся до замминистра, когда ему не было и тридцати. Затем перешёл на дипломатическую службу, организовал свержение Ндумо и почти сразу покинул должность. Сейчас тридцативосьмилетний отставной чиновник вроде бы занят приумножением семейного капитала. На видные политические посты не претендует, да и незачем — такие сами дают указания политикам. Работу же в минфине и посольстве следует рассматривать как стажировку. Чтобы хорошо управлять государственной машиной, надо досконально знать, как она устроена и действует.
Князь подошёл к книжному шкафу и достал не слишком толстую книгу в тёмно-синей обложке с серебристым заголовком «Финал великой игры». Её написал Оназис, но не Натаниэль, а его двоюродный дедушка — древний Белацель. Патриарху рода уже скоро девяносто, но он ещё вполне бодр и не устаёт просвещать народы.
«Десять тысячелетий назад альрамеи открыли чудесные свойства экзеприя, научились летать между планетами и принесли цивилизацию их диким обитателям. Великое кольцо альрамейских колоний скрепило нашу родину Олимбис, спутники Экзепра и планету Нумацию, которую ныне зовут Джалной. Ведомый мудрыми учителями единый мир плавно двигался к прогрессу, но его путь трагически прервался. Сперва роковой бродячий планетоид столкнула Олимбис с орбиты, погубив большинство его жителей. Затем Нумацию захватили пришедшие из глубин Вселенной джалнуты. Чтобы отразить вторжение, чтущие Отца, Мать и Экзепра создали могущественные империи, однако правители этих держав забыли о своём долге. Одержимые жадностью и властолюбием, они непрерывно воевали друг с другом, угнетали бедных и жестоко расправлялись с проповедниками мира. Особо страдал альрамейский народ, который монархи и церковники объявляли виновниками божьего гнева и народных несчастий… Тем не менее прогресс неостановим, и великая игра, которая зовётся политической историей, завершается. Империи рушатся одна за другой, за ними неизбежно погибнут и национальные государства. Человечество снова будет единым, и новыми великими кольцами, соединяющими его, станут не грубая сила оружия и религиозный фанатизм, а деловые интересы, наука и культура».
Божидар усмехнулся: стелет-то Белацель мягко, да спать на его кровати окажется очень жёстко! В дивном новом мире не остаётся места ни странам, ни народам, ни чёрным, ни белым. Всё смешивается в единую массу смуглявых людишек без роду, племени, истории и веры. Править таким стадом легко, и этим займутся в своих деловых интересах никем не избранные пастухи, в чьих руках и финансы, и наука, и культура, и, разумеется, пропаганда. И среди которых, по странному стечению обстоятельств, очень много сородичей старины Белацеля.
Растворения своего народа в подобном месиве Божидар не желал, но, если племянничка двигают Оназисы, Канарисы и их союзники, ничего иного ожидать не приходится. Тот ведь всего лишь слепое орудие в руках опытных кукловодов. Ленью и безволием правнучек пошёл в прадедушку. Сретан III позволил своим зарубежным партнёрам втянуть себя в бессмысленную войну и обрушил созданное его предками государство — теперь наследники тех партнёров собираются обрушить воссозданную державу с помощью Сретана IV. И не его одного. В последние десятилетия среди отцов Истинной Экзепристской Церкви в изгнании, которую создали не признавшие Народный Союз священники-эмигранты, распространилось весьма примечательное учение.
Вслед за синей книжкой князь достал чёрную. Лицевую сторону обложки украшал золотистый священный жернов, обратную — дарственная надпись автора — главы Истинной Экзепристской Церкви в изгнании, владыки Амфитрохиса.
«Могут спросить: для чего Вендия раз за разом поступала вопреки своей выгоде? Зачем она истекала кровью, защищая человечество от орд джалнутов? Почему послала войска против безбожных революционеров, казнивших последнего короля Орлеании? С какой целью Сретан повёл флот на куда более мощную армаду хинтерландского диктатора Шендорфера?
Ответ очевиден. Третьему пришествию Экзепра, согласно Священному писанию, предшествует подчинение мира грядущему тирану, который суть есть земное воплощение Тарантоса. Отец, Мать и Экзепр даровали Вендии высочайшую честь: противостоять Тарантосу, жертвуя не только мирской выгодой, но и жизнями своих лучших сынов и дочерей.
Свет столь бескорыстной и чистой идеи доходит до самых отдалённых уголков мира. И пусть когда-то Вендия все равно погибнет, и Тарантос восторжествует, но Третье пришествие неизбежно. Все те, кто жертвовал собою во имя высшей справедливости, первыми войдут в Новое Царство Экзепра!»
Хозяин особняка вернул книги на место. На полке они стояли рядом, и не зря, потому что казались двумя шестерёнками единого механизма.
С точки зрения исторической реальности — бред полный. С джалнутами пришлось драться, потому что они стремились захватить Вендию. Орлеанские революционеры и их соратники на восставшем против кайзера Хинтерланда Хоноре тоже начали войну первыми, высадились на Невриде, чтобы оторвать от неё земли, населённые тамошними хонорцами. В обоих случаях венды действовали в своих интересах, в отличие от безмозглого Сретана. Однако Амфитрохис смешал всё в одну кучу, чтобы доказать: долг вендов защищать мир от тех, в ком видит препятствие к строительству своего дивного будущего достопочтенный Белацель. Будь то военные диктаторы, вожди плебеев, желающие всё поделить, и вообще кто угодно… Очень перспективная идея!
Со стены на старика строго глянул чрезвычайно похожий на него офицер в мундире капитана I ранга Небесного флота Вендской империи. Дед, которого внук никогда не видел, приходился последнему императору младшим братом. Он погиб в том самом сражении, где монарх самонадеянно взялся командовать и откуда позорно бежал. Императрица же, покидая захваченную хинтерландцами страну, забыла про невестку, и той пришлось выбираться самостоятельно. Как — она никогда не рассказывала. Но Божидар помнил, что его суровая несгибаемая бабка за всю жизнь не перекинулась с представителями старшей ветви императорской фамилии ни единым словом.
— Жизнь часто несправедлива, — проговорил великий князь, останавливаясь перед портретом. — Унаследуй престол вы, нас не ждали бы позор и разорение. И даже если Отец с Матерью и Экзепром допустили, чтобы прадед уничтожил империю, я не позволю, чтобы правнук сделал это снова.
Из альрамейской книги выпала позолоченная закладка, Божидар нагнулся её поднять, и спину пронзила боль. Возраст всё чаще напоминает о себе. Только бы успеть…
Если тебе ещё далеко до тридцати, странно выбирать местом для прогулок кладбище. Однако скандальнейший из корреспондентов Peplе Оbservie Мойзес Ламвракис как раз любил прогуляться среди могил Лютеции. Пышные надгробья тех, кто не жаловал наглого репортёришку, бодрили и навевали умные мысли, если статья не шла.
Уступив желанию родителей, Мойзес успешно окончил университет и получил диплом юриста, но адвокатом, как отец, не стал. Его влекла журналистика, и обожавшие сына папа с мамой уступили.
Да и что тут возразишь, раз мальчик делает такую карьеру! Успешно продав Peplе Observie материалы дела спасителя Уммахана — капитана Дебёфа, он за какой-то год стал главной звездой скандального листка. Отличное знание законов позволяло избегать исков даже по самым острым статьям, а те, кто всё же пытался судиться, неукоснительно становились всеобщим посмешищем. Как бывший мэр Лютеции, чья каменная морда даже сейчас смотрит на Мойзи с обидой.
Весёлый получился процесс! Когда Ламвракис разоблачил его махинации с недвижимостью, озверевший градоначальник не смог найти ни одной зацепки по основной теме материала. И потребовал оштрафовать писаку на 100 тысяч лиардов за то, что журналист якобы назвал его дочь проституткой.
Судилище тянулось больше года, мэр лишился должности и стал любимой мишенью газетчиков. Крупнейшие издания взахлёб обсуждали: действительно ли имело место оскорбление? Или слабой на передок девице сделали незаслуженный комплимент? Богатые враги истца щедро оплатили ответчику лучших защитников, Мойзес проехался по отставному чинуше словно асфальтовый каток по жабе!
Журналист засмеялся, и последнее заседание снова встало перед глазами. Речь, которую они писали вместе с отцом, вышла на славу!
— …Употребил ли я в своей статье слово «проститутка?» Нет! Может быть, дочь истца названа шлюхой? Тоже нет! Хотя бы в одном месте написано, что она продажная девка, шалава или блядь? Ничего подобного!
Ламвракис, не торопясь, перечислял всё новые и новые синонимы обозначения продажной женщины и с интересом смотрел, как лицо мэра сереет, а трясущаяся рука достаёт из коробочки таблетку. Старый ворюга долго не мог обзавестись потомством, стал, наконец, отцом в сорок четыре года, беспутную дочурку любил до безумия, и когда газетчики полоскали её грязное бельё, жестоко страдал. На секунду Мойзесу показалось, что он медленно сжимает в кулаке судорожно бьющееся сердце. Жалости не было. Отец сказал, что мэру следовало меньше воровать и лучше воспитывать дочь, а мамочка заметила, что он даже не альрамей.
— …Я всего лишь сопоставил её с героиней знаменитого вендского романа «Злодеяние и возмездие», которая вышла на панель, чтобы прокормить своего престарелого папашу… — речь он выучил быстро, память у Ламвракисов традиционно отличная. Куда сложнее было не загоготать в вытянувшиеся физиономии бывшего градоначальника и его туповатого адвокатишки. — Его, как вы помните, выгнали со службы за взятки, бедолага спился и жил на деньги, которые любящая дочь зарабатывала, продавая своё тело. Когда батюшка скончался, она ушла в монастырь и прославилась там своей праведностью. Роман заслуженно считается одной из вершин мировой литературы, а несчастная героиня — символом дочерней любви, кротости и милосердия. Если твоего ребёнка сравнивают с таким ангелом, надо радоваться, а не склочничать!
Низвергнутый отец города вскоре скончался, и Мойзеса многие стали побаиваться. Шептались, что его фельетоны убивают не хуже ножа и пули. Недавно за мэром последовал один из главарей криминала Лютеции по кличке Ухогрыз. Вот и его могила: скульптура из чёрного гранита — покойник почему-то в обнимку со львом, хотя, исходя из характера, гигантский паук, на котором скачет по миру отец зла Тарантос, подошёл бы куда лучше.
Обидевшись за язвительную заметку о безвкусных нарядах своей любовницы, бандит поручил мордоворотам немножко поучить нахала. Поучили на совесть: пришлось поваляться в больнице с переломами трёх рёбер, руки и слишком длинного носа — но всё обернулось к лучшему. Всего через восемь дней Ухогрыз взлетел в воздух в собственной машине, вместе с женой и двумя детьми.
Само собой, Мойзи не имел к покушению никакого отношения, но слухи о его влиятельных покровителях то ли из числа конкурентов Ухогрыза, то ли из спецслужб распространились мгновенно. Юный проныра обзавёлся совсем уже зловещей репутацией, которая сильно повлияла на размер его гонораров за заказные статьи. Как раз одну из них он теперь безуспешно обдумывал среди любимых могил и продолжил размышления за семейным ужином. Настолько увлечённо, что, ткнув в тарелку, промазал, машинально сунул пустую вилку в рот и взвыл от боли в уколотом языке.
— Текст не идёт? — понимающе спросил отец, когда младшие брат и сестра перестали хихикать, а сын успокоил испуганную мамочку и подтвердил сохранность языка поеданием очередной оладушки с малиновым вареньем.
— На эту свинью ничего нет! — горестно воскликнул Мойзес, потрясая журналом с фото великого князя Сретана Караджеровича. — Ты учил меня, что жизнь человека течёт от загаженных пелёнок до изъеденного червями гроба, и грязь можно найти на любого. Но чтобы запачкаться, нужно хоть что-то делать! А он всю жизнь проедал остатки фамильного состояния и подачки благотворителей, недавно женился на богатой наследнице — и всё!
— Ну, так и распиши его, как бездельника и паразита, — резонно посоветовал Ламвракис-старший.
— Думаешь, я не предлагал?! — простонал сын, хватаясь за голову. — Но им нужны реальные прегрешения!
— Тогда посмотри на проблему под иным углом, — невозмутимо продолжил адвокат. — Есть слова и поступки, которыми человек может искренне гордиться и которые окружающие, например, твои заказчики, в то же время оценивают совершенно по-другому.
Отпрыск бросил на него ошалелый взгляд. Открыл рот, чтобы возразить. Задумался. Вспомнил обрывок разговора с двумя подвыпившими пожилыми вендскими эмигрантами. Закрыл рот. Погрузился в молчание, машинально сжевал ещё тарелку оладушек и после долгой паузы восторженно произнёс:
— Папа, а я говорил тебе, что ты у меня самый лучший?
За день до отлёта капитан III ранга Велемир Доневич отправился на свидание с прекрасной брюнеткой. Как и князь, Венцелина Лесковац получала от него альбом фотографий с концерта на «Победе», а взамен должна была передать компромат на княжеского племянника. Подобно многим состоятельным жителям Лютеции, Венца имела особняк в одном из пригородных парков, но, оставив его под присмотром бдительной Жики, встретила гостя в городской квартире, неожиданно небольшой и скромной.
Даже гостиная казалась почти пустой: лишь огромный пушистый ковёр на полу, маленький шкафчик в углу, совсем крохотный чайный столик с двумя пуфиками посередине и здоровенная чёрная собаченция у входа. Псина лениво приподнялась и зевнула, в красной пасти мелькнули клыки — едва ли не с половину пальца.
— Лежать, Дара! — строго прикрикнула певица. — Свои!
— Ух, какая! — оценил собачью стать Велько. И, зная от Джикеса подробности битвы в ресторанном туалете, светским тоном добавил: — Окажись она на недавнем концерте в «Бошоне», отпрыск некоего высокого чина так легко не отделался бы…
Венцелина звонко рассмеялась и потрепала мохнатый загривок.
— В газетах прочли или кто-то из ваших рассказал? Наверное, тот импозантный, с бородкой?
Только что пригубивший чашечку кофе Велемир едва не уронил её.
— Откуда вы…
— Всё просто! Вендов явилось трое. Двое старых и скучных. Когда Лео нашли, некий высокий чин, отправившись разбираться, рявкнул всем оставаться на месте. Никто и не встал, кроме этого. А он осторожненько высунулся в дверь, потом просочился обратно, гаденько в бородёнку хихикает и на меня смотрит, словно кошак на сметану.
— Возможно, скоро вы будете регулярно видеть капитана Джикеса, — просто удивительно, как быстро в этом развратном городе превращаешься в богемного сплетника. — Есть мнение назначить его на высокую должность в посольстве. Кстати, Гецо — сын нашей главной кинозвезды Десаны Джикес, с детства вращался среди артистов и отлично играет на рояле. Думаю, при случае он может вам аккомпанировать. Наверное, тут есть инструмент?
Венцелина распахнула дверь в соседнюю комнату. В её левой половине царил рояль, сверкающий алыми полированными боками с узорчатой золотой каймой.
— Совсем не в стиле квартиры, — пояснила Венца, — но это подарок и… память.
Доневич знал о судьбе её богатых любовников и деликатно не стал уточнять, память о ком имелась в виду. Зато он обратил внимание на правую половину, которую занимала гимнастическая стенка, балетный станок, маты и ещё какие-то снаряды, назначение которых угадывалось с трудом.
— Форму надо держать постоянно! — гордо сообщило очаровательное создание. — Ну-ка попробуйте!
Велько поймал и с недоумением повертел в руках медицинскую грелку.
— Надуйте!
Судя по коварной улыбке, тут подвох, но какой? Ладно, попробуем. Дуем, затыкаем дырку пальцем, набираем воздух, ещё раз выдыхаем и ещё…
— Ну вот, надул.
— А теперь я!
Несколько раз глубоко выдохнув, Венца прочистила лёгкие, затем втянула воздух, и — немаленькая грелка туго округлилась с одного захода.
— Вы победили! — Велемир от души поаплодировал. — И заслужили приз!
Альбом был тщательно упакован и перевязан розовой лентой, отчего Доневич-младший смог посмотреть содержимое лишь сейчас. Отец выглядел сурово и мужественно, Лада нежно и трепетно, Зленовац солидно и вальяжно, Божидар Караджерович безукоризненно аристократично, а Венцелина в скандальном «траурном» платье смотрелась истинной королевой бала. Удались кадры и с песнями, и с танцами, и момент передачи кольца от старого князя.
На прощанье и Велько получил подарок: несколько свёрнутых в тугую трубку листков, тоже завёрнутых в упаковочную бумагу и перевязанных ленточкой, только зелёной.
— Известный вам человек просил передать, что пока он сумел раздобыть вот это. Пусть не спешат использовать — возможно, появится кое-что посущественней. Если в течение двадцати дней в Monday появится объявление о продаже бронзовой статуэтки джалнутского носорога, пусть ваш человек придет по известному ему адресу и предложит за неё восемь тысяч лиардов и хинтерландские серебряные часы. Запомнили? Повторите!.. Хорошо. Записывать не надо.
— Запомнил! И объявление, и вас! — галантно заверил Велемир. — Если вы ещё приедете в Народный Союз, могу я навестить вас в гримёрке?
— Если… — вздохнула певица. — Какое печальное и загадочное слово… Буду рада видеть вас, капитан.
Кладбище вообще невесёлое место. А уж когда из низких серых туч накрапывает дождь, и ты стоишь на могиле друзей, старший из которых погиб, едва отметив двадцатилетие, — впору завыть. Полноватый мужчина с лёгкой сединой в густой тёмной шевелюре выть, конечно, не стал, но от слёз удержаться не смог. Сегодня он пришёл возлагать цветы в одиночестве — жена осталась с приболевшей дочуркой. Однако у захоронения уже суетились.
Хорошенькая девушка в длинном, наглухо застёгнутом сером плаще смела мусор в захваченный с собой пакет, подравняла маленькими граблями песок дорожки и убрала их в сумку на колёсах вместе с веником, совком и перчатками. Шмыгнула носом, утёрла глаза платочком. Достала из сумки огромную охапку заботливо завёрнутых в толстую бумагу жёлтых хризантем и стала раскладывать их на трёх надгробиях.
Мужчина деликатно кашлянул, барышня испуганно ойкнула, но затем её глаза восторженно просияли.
— Ваше высо… то есть величество!
Приятно, конечно, что тебя узнают столь прелестные существа! Тем более в отсутствие супруги. Женщины, в общем, доброй, но с недавних пор чрезвычайно ревнивой и подозрительной. Недаром говорят, что поздние роды плохо влияют на нервную систему, а у Виты последняя девочка появилась в тридцать шесть!
— Да, это я, — улыбнулся правнук последнего императора Вендии и объявивший себя местоблюстителем престола великий князь Сретан Караджерович. — А вы кто такая, дитя моё?
— Его… дочь, — дрожащий пальчик указал на украшенное гранитным жерновом надгробие.
Боги! У Сирина действительно была подружка-орлеанка… Такая же чёрненькая… И двадцать два года назад она пришла сюда встретить привезённые из Вендии останки. Искажённое лицо встало перед глазами, как живое, а в ушах забился крик: «Его убили, а ты жив! Почему?!!» Кажется, после похорон она повредилась рассудком и долго не прожила…
Перед глазами встала мутная пелена, в сердце закололо. Князь покачнулся и грузно осел на скамейку перед могилой, сжав голову руками…
— Твоя мать…
— Умерла, когда я была совсем маленькая, — девушка изящно промокнула платочком несколько скатившихся по щекам слезинок. — Меня воспитывала тётя, мамина сестра, и рассказывала мне о маме, папе, о его друзьях и о вас…
— Наверное, мама так и не простила меня?
— Не знаю… Последние годы она уже никого не узнавала, даже меня… Тётя говорила, что вы добрый и просто не смогли спасти папу… Это же правда, да?
— Не смогли… — Сретан еле выдавливал из себя слова. — Тогда летели три группы. До Вендии добрались только они. Мою команду задержали в небесном порту Лютеции, вторую в Гюлленкерке… Боюсь, мы могли лишь погибнуть вместе с ними…
— Вы хороший, я вам верю, — дочь друга юности робко подошла к его высочеству и чмокнула в щёку. Отскочила, схватила сумку и едва ли не бегом покатила её прочь, прокричав напоследок: — Я вас найду!
…Кажется, он нарушил подписку о неразглашении? Ведь газеты тогда писали исключительно о группе Сирина. Да бесы с ней! Кому сейчас интересно, что в безумной попытке прикончить второго вождя Народного Союза, уже умирающего Любомира Бортича, участвовало не четверо, а целая дюжина безмозглых юнцов! А девочке надо помочь, плащик-то, вон, какой потрёпанный, наверное, нуждается…
Наследник вендского престола не ошибся. Трогательная собеседница действительно выросла в небогатой семье, но её торгующие в маленьком галантерейном магазинчике родители пребывали в полнейшем здравии. Они обожали прелестную дочурку и очень переживали, что не могут достойно приодеть свой нежный цветочек. Сесиль предпочитала не страдать, а действовать, и наряжалась за счёт кавалеров. Один из них, собственно, и привёл её сюда.
Мелкого тощего альрамейчика трепетная фиалка не принимала всерьёз, пока не оценила извлечённую им из внутреннего кармана пачку купюр. Вот, кстати, и он — увидел её и бежит к одному из дежурящих у входа на кладбище такси. Южного, само собой — через северный ушёл смешной дядька, на котором студентка театральной школы несколько минут назад демонстрировала актёрское мастерство.
Всю дорогу они молчали. Ламвракиса выдавали только лихорадочно блестевшие глаза и судорожно сжимающие ручку сумки побелевшие пальцы. В редакцию Мойзес ехать не решился, домой тем более — для столь деликатных дел у него имелась заранее снятая нора. Остановив машину возле узкого переулка, альрамей повлёк спутницу в проходной двор, вынырнул к кривой улочке, юркнул в совсем уж занюханный, воняющий помоями дворишко. Распугал двух сцепившихся за тухлую рыбину тощих котов. Пыхтя, поволок груз по грязной лестнице. Открыл скрипучую дверь крохотной мансарды, впустил брезгливо морщившую носик спутницу и, заперев за собой замок, рухнул на продавленный диван. Сесиль осталась стоять — мало ли какая насекомая пакость тут водится!
Сумка открылась, и кроме веника с граблями в ней обнаружилось самое главное — небольшой магнитофон с двумя бобинами и микрофоном, искусно вставленным в ручку. Мойзес поставил бобинник на диван, отмотал ленту назад и нажал кнопку воспроизведения. Из магнитофона шуршало и шелестело.
— Запорола?! — завопил журналист.
— Да прокрути ты вперёд, придурок! — хихикнула напарница. — Или подожди немного. Я запись заранее включила! Не на его же глазах кнопку давить!
Ламвракис облегчённо вздохнул, и через несколько минут из магнитофона скрипуче запищало: «Ваше высо… то есть величество!»
«Двадцать два года назад весь мир потряс подвиг четвёрки отважных мальчишек. Юные потомки вендских эмигрантов решили пожертвовать своей жизнью и освободить народ от жестокой тирании. Они планировали убить диктатора Бортича и призвать соотечественников к восстанию. Героев возглавил правнук конюшего последнего императора Вендии Сирин Ондриц.
Закончив колледж искусствоведения в Лютеции, Сирин работал экскурсоводом и не раз встречался с туристами из Народного Союза. Из разговоров с ними он сделал вывод: режим на грани краха, его ненавидит даже большинство военных и чиновников. Стоит покончить с дряхлым узурпатором — и власть рухнет, словно карточный домик. Рухнула же власть Шендорфера, когда кровавого завоевателя застрелил вендский офицер Мирко Обрев!
Наивные, горячие юноши были жестоко обмануты. Человек, которого Ондриц считал связным от вендского монархического подполья, оказался агентом госбезопасности. Он свёл ребят с нелегальными торговцами оружием, и в момент покупки снайперских винтовок душегубы из охранки открыли огонь. На расправу со вчерашними школьниками бросили сотни до зубов вооружённых громил из милиции, госбезопасности и даже армии!
Несчастных ничего не стоило взять живыми, но кто даст новые чины и ордена за арест беззащитных? Требовалось создать видимость опасного заговора и устроить кровавую бойню! В живых оставили только провокатора, который во время суда оклеветал павших, назвав их наёмными убийцами на службе у Хинтерланда.
Все прошедшие годы человечество не сомневалось, что героев было лишь четверо — и ошибалось. На кладбище, где они похоронены, наш корреспондент встретил местоблюстителя престола Вендии Великого князя Сретана Караджеровича. Его высочество рассказал: в операции участвовали ещё две группы, причём одну возглавлял он сам! Правительства стран Лиги не желали жертвовать выгодной торговлей с диктатурой. Команды, направлявшиеся в Светлоградово из Орлеании и Рангстаада, задержала полиция.
Расследование подтвердило: предполагалось, что в Вендии высадится двенадцать человек, которые поднимут восстание во имя возрождения монархии. Ондрицу и его соратникам удалось вылететь, потому что в последний момент они поменяли билеты и покинули Хинтерланд днём раньше. Местоблюститель императорского престола до сих пор винит себя, что не оказался рядом с друзьями в их смертный час, но его совесть чиста.
Нам же остаётся лишь восхищаться безумством храбрых и верить, что их жизни отданы не напрасно. Тяжкие оковы многострадального вендского народа падут. Наследник трона Караджеровичей обретёт трон предков и протянет руку дружбу своему собрату из династии Оберштауффенов!»
Председатель Народно-Революционной партии, старейшина Союзного Веча и верховный главнокомандующий Младо Грдамич, с отвращением отшвырнул обведённую красным статью из хинтерландской Vоlkisch Tcaitung. Приложенная к ней записка уведомляла, что количество ссылок на статью и её перепечаток исчисляется сотнями. И что князь Сретан сперва пытался уклониться от признания, но, услышав запись своего голоса, подтвердил всё.
Грдамич привычно попытался пригладить волосы, на секунду остановился, но затем решительно их встопорщил. Впервые увидев заграничные карикатуры с маленьким ёжиком, тонущим в огромном кресле маршала Кордича, он разозлился и даже думал постричься наголо, однако потом решил: пусть! Ёж невелик, да колюч — кое-кто может и подавиться!
— Нет, но какова наглость! Бывший террорист желает открыть фонд в стране, лидера которой собирался убить! — Вождь Народного Союза с возмущением уставился на сидящего перед ним бесцветного, лысоватого человека в старомодных роговых очках. — Представляю, что он мог натворить, свив здесь гнездо! И вы, товарищ Яншич, ещё поддерживали негодяя!
Заместитель председателя по идеологии Богуслав Яншич смущённо опустил глаза и беспомощно развёл руками.
— По вашему личному поручению его проверило МГБ и ничего крамольного не нашло. Всё же мой помощник по безопасности товарищ Ранковац организовал собственную проверку по линии внешней разведки и обнаружил один неприятный момент. Провозгласив себя императором в изгнании после смерти отца, князь Сретан подтвердил его декларацию о сохранении предвоенных границ империи.
— То есть без Хонора? — нахмурился Грдамич. — Ничего себе! У самого ни клочка земли нет, а чужие республики раздаёт!
— Это можно считать недосмотром, — продолжил Яншич, — но далее мы обнаружили среди гостей на его свадьбе нескольких лидеров хонорской националистической эмиграции. После чего приостановили регистрацию фонда и потребовали от великого князя официального признания территориальной целостности государства. Предварительная договорённость была достигнута, однако теперь…
Лидер Союза нетерпеливо махнул рукой, обрывая подчинённого.
— Он уже получил разрешение на открытие своего гадюшника?!
— Не получил, — товарищ Яншич с облегчением вздохнул. Насчёт предварительной договорённости он не соврал и сейчас благословлял задержку, которая позволила и не подставиться перед начальством, и свалить вину за провал на зарубежных партнёров. — Помня ваше пожелание разобраться досконально, я решил изучить вопрос ещё раз. Вы оказались совершенно правы, призывая не торопиться. Думаю, следует не только категорически отказать обманувшему наше доверие, но и запретить ему въезд на территорию Народного Союза. Простив террориста, мы покажем свою слабость и вдохновим на подобные авантюры новых убийц!
— Тем не менее связи с эмиграцией надо налаживать, — вздохнул Грдамич. — Уж коль скоро мы взяли курс на политику национального примирения… У вас есть альтернативный вариант?
— Мы рассматривали несколько предложений… — Яншич оглянулся на Ранковаца. Остановив выбор на Сретане, с подобностями биографий других кандидатов он подробно не знакомился. — Докладывайте…
— Из всех претендентов на лидерство в эмиграции наиболее солидным выглядит внук младшего брата последнего императора Божидар Караджерович, — уведомил полковник. — В его пользу говорит преклонный возраст, хорошая деловая репутация и принципиальный отказ от участия в политике. В отличие от племянника он никоим образом не претендует на престол. К тому же ещё при Хрноевиче передавал нашим музеям картины из своей галереи…
Поскольку после чудовищной истории со Сретаном ни одна репутация не может считаться безупречной, я полагаю, надо провести тщательную проверку. И если она не обнаружит компрометирующих материалов, согласиться на открытие культурного центра с участием Божидара.
— Если дядюшка столь прекрасен, то какого чёрта вы мне пихали племянничка? — успокоившийся было Старейшина Народного Веча начал снова заводиться.
— Дядя говорил исключительно о культуре, тогда как племянник сулил нам чрезвычайно весомые инвестиции, — напомнил главный идеолог. — Кроме того, как официальный престолонаследник, Сретан считался наиболее влиятельной фигурой среди монархической части эмиграции. Однако открытие фонда Божидара усилит влияние последнего, так что мы по большому счёту ничего не потеряем.
Ранковац невозмутимо внимал беседе начальства и мысленно аплодировал сам себе. Материалы, переданные через Нишича неизвестным убийцей Пхунмилаво, среди прочих, содержали фамилию бывшего посла Народного Союза в Кандиане, а ныне главного идеолога партии Богуслава Яншича. Дополнительное расследование обнаружило и вовсе дивные совпадения. Когда в самом начале правления Хрноевича, в рамках улучшения отношений с Лигой, ещё совсем молодого Богуслава отправили на стажировку в университеты Орлеании и Кандианы, он быстро завёл там себе приятелей. Среди которых оказался студент Натаниэль Оназис — даже в одном и том же клубе на лошадках катались… Кроме того, по возвращении на родину товарищ Яншич пользовался особым покровительством Управления политического контроля госбезопасности, особенно его нынешнего руководителя, которого покойный Пхунмилаво тоже упоминал как связанного с Лигой.
Совершенно очевидно, что Яншич проталкивал Сретана с подачи Оназиса. И с той же подачи коллеги из политконтроля скрыли компромат на его императорское высочество. Зато теперь, спасая свою шкуру от трёпки, Богуслав усерднейшим образом хоронит проект своей команды и продвигает чужой — фонд князя Божидара. Ну а пока идёт закапывание и продвижение, отставной разведчик подумает, как использовать престарелого аристократа в своих интересах. Или в интересах любимой Родины, что суть одно и то же.
Одна из настенных фресок в гостиной патриарха клана Оназисов изображала пещерных альрамеев, поднимавшихся к небу на своём первом плоту. С земли на них благостно-отечески взирал Экзепр. Неверующие могут глумиться сколько угодно, но не в силах опровергнуть находки археологов. Останки самых древних плотов, найденные по всем обитаемым мирам, неопровержимо доказывают: брёвна для них срублены в одном и том же мире, и на иных планетах и спутниках таких деревьев не растёт вообще! Значит, Бог-Сын пришёл именно к избранному народу, а не к остальным. И только потом коварный Тарантос, украв секрет летучей субстанции, передал его мерзким джалнутам.
Вспомнив Тарантоса, Натаниэль шёпотом пожелал, чтобы тот скорее забрал дурака Сретана, и дремлющий в кресле двоюродный дед услышал его.
— Не стоит беспокоиться, мой мальчик… — Белацель приоткрыл глаза и благодушно глянул, как внучатый племянник достраивает шалаш. Сегодня день Второго изгнания, и закончив разговор о делах, они уединятся там. Прочтут все положенные молитвы и скромно поужинают лепёшками с горохом-нутом и диким луком — овощами с Нумации, ныне носящей нечестивое имя Джална. Альрамеям пришлось бежать оттуда после нашествия свирепых джалнутов, переименовавших планету в честь своего вождя, посланного коварным Тарантосом. — Если несчастный котик сдох и больше не может ловить мышек, надо просто завести нового! Вспомни династический кризис в Хинтерланде: Рудольф-Вильгельм отказался проводить необходимые нам реформы, и Лига помогла заменить его Фридрихом-Карлом.
Натаниэль навесил решётчатую дверь. Утёр пот со лба — проклятые петли никак не хотели насаживаться!
— Осталось только подыскать такого кота, — он скептически подёргал ручку, вроде держится, — неужели князь Божидар согласился ловить для нас мышей?
— Князь чрезвычайно упрям и консервативен, — печально признался Белацель, — но, в отличие от твоих родителей, он, хотя и обзавёлся двумя сыновьями и двумя дочерьми, немножко пренебрёг их воспитанием. Его отпрыски скорее похожи на Сретана, чем на отца, и когда князь покинет наш мир, а он в последнее время болеет, с ними проблем не возникнет. Кроме того, когда в Светлоградово вновь появится царь, страна будет не в том положении, чтобы претендовать на самостоятельную политику…
— Любомир действительно слабоволен и ленив, — согласился племянник. — А его младший брат…
— Профессор филологии университета в Лютеции, которого ничего, кроме его научных изысканий, не интересует, — завершил мысль старик. — К тому же он холост, даже на стороне детей не имет и по данным врачей не может, значит отпадает. У одной из дочерей Божидара сын есть, но он инвалид с рождения и его тоже можно не брать в расчёт. У другой только две девицы — тоже не вариант — престол наследуется исключительно по мужской линии.
Внимания заслуживает только сын Любомира, Свентослав, который пошёл в деда, и к нему стоит присмотреться… Впрочем, решение династических проблем — дело будущего! Ну а пока тебе стоит найти девушку, которая так жестоко обманула нашего котёночка и тех, кто её направлял. Они хороши и должны работать на нас.
Холодный осенний ветер швырнул охапку жёлтых и красных листьев на лобовое стекло потрёпанной «Данувы». Машина остановилась возле большого сквера в квартале от дома, где квартировал и отмечал сегодня пятьдесят второй день рождения вице-адмирал Доневич. С сослуживцами посидели вчера в ресторане, а сегодня маленький семейный праздник для самых близких, в том числе редактора «Рассвета», который в последнее время как-то незаметно вошёл в ближний круг адмирала. Капитан Будимир Сокол в круг пока не входит и потому всего лишь подвозит приятеля.
После памятного штурма борделя они артистически разыграли начало прекрасной дружбы и теперь встречаются, не привлекая внимания. Как сейчас в сквере, возле памятника герою Вендии Мирко Обреву, который притворился, что перешёл на сторону хинтерландского тирана Шендорфера, а потом, улучив момент, пристрелил его и сам пал под пулями охранников.
Покинув автомобиль, Нишич затянулся сигаретой, бросил взгляд на деловито клюющего засохшую хлебную корку упитанного голубя и улыбнулся:
— Похож на Сретана…
— Что-то есть, — согласился вышедший за ним гэбист. — Неплохо с ним получилось.
— Даже лучше, чем мы думали! — рассмеялся Радо. — Если верить Божидару, его некоронованное величество, узнав, что дочь погибшего друга на самом деле — обманщица-журналистка, потеряло интерес к политике, слегло в больницу и едва не отреклось от трона. Кстати, о князе: с того момента, как его фонд зарегистрировали, а я стал членом правления, денег в газете ощутимо прибавилось. Не знаю, как тебя и благодарить!
— Не меня, дорогуша, не меня… А как отблагодарить товарища полковника, ты знаешь — исключительно злобными разоблачениями. Они по-прежнему нужны, и дровишки в твою топку мы будем подкидывать, не жалея. Не допустив появления здесь структур Сретана, мы обрубили одно щупальце, а сколько их ещё осталось…
Друзья замолчали. Список Пхунмилаво, который майор Ираклис выдавил из министра-предателя, прежде чем его прирезать, включал добрый десяток высокопоставленных чиновников, военных и госбезопасников. Он наверняка был сильно неполным, но и так картина рисовалась зловещая. Уходя с конспиративной квартиры после вручения списка, Нишич мрачно бросил: «Если они победят, здесь будет Джамхира!» Что ж, даже маленький камушек, попавший в мотор танка, может остановить бронированную махину, а их тут двое да полковник третий…
Радо больше любил войну со стрельбой, но и шпионские игры его заводили. Сегодня предстояло оценить гостей Доневича, и особенно его будущего зятя, товарища Зленоваца. Ведь если брак окажется удачным, он может скрепить и наметившийся на яхте «Победа» политический союз.
— У них там действительно любовь? — К внезапной помолвке Сокол отнёсся с недоумением. — Как-то не верю я в романы, когда жениху за сорок, а невесте едва двадцать стукнуло. Она хоть хороша?
— На любителя молоденьких и худеньких — очень даже! Сейчас такие в моде. Впрочем, сам посмотри, у меня как раз в сумке фото адмиральской семьи завалялось…
— Вполне себе милашка! — оценил капитан, — Горан тот ещё кобелина и не раз укладывал в койку горячих ревсомолок, но одно дело переспать, и совсем другое — замуж выходить. Была бы уродина, от которой парни нос воротили, а так… Не понимаю!
— Лет через десять ощутишь кризис среднего возраста — поймёшь! — поучающе заметил Радо.
— А тебя что — уже прихватило?
— Тарантос тебя за язык, — отмахнулся Нишич. — Просто люблю пофигуристей…
И мечтательно улыбнулся, явно кого-то припоминая.
— Да, твоя новая секретарша соответствует, — ехидно прокомментировал Сокол. — Я таких, как Белослава, только в императорском дворце видел. Каменных, которые балконы держат. Но всё же отвлекись от мечтаний о её прелестях. Тебе информация к размышлению: единственный официальный сын жениха от первого брака женитьбой папаши очень недоволен.
— Ревнует, что ли? — удивился журналист. — Обычно такое у детишек случается, а этому уже самому папашей впору становиться!
Подробности личной жизни Зленоваца он в общих чертах знал. Первая жена, не выдержав постоянных походов налево, сбежала с малолетним сыном, когда скромный юрист только готовился к партийной карьере. Со второй — заместителем министра культуры Вендии и племянницей главы правительства — всё шло нормально, хотя детей завести и не вышло. Подруга жизни и тесть, оценив способности Горана, двигали его по служебной лестнице, а любовницы… Пускай тешится, если здоровье позволяет! Не откажи три года назад тормоза у служебной машины супруги, вместе бы встретили старость. Но какое дело сынку до нового брака папы, который не жил с ними лет двадцать?
— Любовные похождения отца Мирко как раз одобряет, ибо по этой части пошёл в него, — разъяснил капитан, — однако конкуренции опасается. Сейчас папа ему постоянно на выпивку и девок подкидывает, квартиру и машину помог купить, по ревсомольской линии двигает. А вот если в новой семье братики-сестрички появятся, так отцовскую любовь придётся с ними делить. Оно старшенькому надо? В общем, присмотрись к товарищу внимательнее и не напивайся слишком.
— Не бойся, — благодушно отмахнулся Радо. — У меня всегда алказин с собой!
— Так и печень посадить недолго, — гэбист традиционно заботился о здоровье агентов, даже если те не были его друзьями. — Лучше бы тарелку овсянки съел. Эффект тот же, зато вреда никакого.
— С детства её ненавижу! — Редактора «Рассвета» аж передёрнуло. — Обкормили, наверное, в детском саду! А что до алказина, я его редко принимаю, поскольку на старости лет больше бутылки водки или виньяка зараз — ни-ни! Но у Доневича так не получится. Это же вояки — широкой души люди, а не вы, эстеты гэбэшные! Привыкли на своих конспиративных встречах в ресторанах целый вечер с одной рюмочкой сидеть!
Решительный звонок в дверь удивил Ладу. Вроде все гости имелись в наличии. И бывший командир хозяина, престарелый адмирал Келечич, со столь же почтенной супругой. И Лиляна, сплавившая вечно больного мужа в очередной санаторий. И Нишич, который приглашён впервые, но представлен прочим в качестве старинного и доверенного друга.
Воислав вырваться с Невриды не смог — шла приёмка наконец-то отремонтированной «Тавалоги». Велемира начальство безропотно отпустило, зато по прибытии его сурово припахали. Мать решительно выдернула сынка из отцовского кабинета, где едва успевший примерить мундир кап-два Велько пристроился в компании со старшими по званию — не дорос ещё! — и заставила резать овощи для салата. Зленовац предупредил, что опоздает… Кого же ещё принесло? Девушка выскочила с кухни открывать и радостно взвизгнула.
Больше всего вошедший напоминал древнего человека, как его рисовали в учебниках истории. Такого мог бы приветствовать, как собрата, первооткрыватель летучки и сильнейший из пещерных альрамеев — глупый Гам. Однако высоченный, широкоплечий, длиннорукий и низколобый экспонат антропологического музея явился не в шкуре, а в генеральской шинели. И вместо дубины нёс здоровенный пакет, из которого вкусно пахло и соблазнительно звякало.
— О-го-го! — загрохотал он. — Как выросла моя маленькая принцесса! А я так и не превратился!
Лада рассмеялась. Служившего в Тогтарее генерала Вукована Лабутица она всегда встречала с радостью, хотя их знакомство закончилось горькими слезами.
Ещё до школы мать купила ей книжку о дочери короля, которая заблудилась в лесу, едва не попала на обед волчьей стае, но была спасена огромной обезьяной. Объяснить спасителю, что её надо бы доставить домой, принцесса не смогла, и поневоле осталась жить в его логове на дереве. Обезьян всячески о ней заботился, в итоге девушка его полюбила, поцеловала, и волосатое чудище, конечно же, оказалось прекрасным заколдованным принцем.
Дитя впечатлилось и, когда к ним в гости зашёл отцовский приятель, тогда ещё подполковник, решило его расколдовать. Лада весь вечер собиралась с духом, сидя у гостя на коленях, а когда все вставали из-за стола, обняла и крепко чмокнула его. Оценила результат своих трудов и разрыдалась.
— Я тебя поцеловала! А ты так и остался обезьянкой!
Сказать, что мать была в шоке — значит не сказать ничего. Впрочем, счастливо женатый генерал к шуточкам над своей внешностью привык, тем более, в лицо смеяться рисковали немногие. И потом, заявляясь в гости, сокрушенно вздыхал, что так и не превратился. Видно, перевелись на свете принцессы.
Генерал критически оглядел её и мебель.
— Отставить! А если упадёт?! — И рявкнул так, что боязливо звякнули висюльки на хрустальной люстре: — Борко! Иди, провиант забери! Одному тебе доверю!
Кроме настойки на кедровых орешках, в пакете оказались копчёная оленина, малосольная осетрина, паштет из глухариных грудок и прочие дары щедрой тогтарейской земли.
— Как ты тут оказался? — спросил Боривой, принимая гостинцы. — Вроде не вызывали, я бы знал. В отпуск, что ли?
— Да вот выдернули нежданно… — туманно ответил гость, и Доневич понял: об этом они поговорят в другое время и в другой компании. — Зато к тебе на днюху попал! И как вовремя! Ну, чего ждём? Водка сохнет, пироги испаряются!
— Меня тут, как обычно, никто не замечает! — Мирьяна Лабутиц колобком выкатилась из-за могучей спины супруга. Оглядела собравшихся и, деловито покопавшись в сумочке, извлекла объёмистую фляжку.
— То, что в пакете, — для всех, — изрекла она. — А это — для работников кухни. Должна же у нас быть своя маленькая радость… Эй, а ты-то, драгоценный мой, при чём?
— Я и есть работник кухни! — громыхнул потянувшийся к фляге супруг. — Видишь, пакеты разворачиваю, дичь буду резать. Разве женщина может правильно нарезать мясо?
— Вот-вот, и я о том же, — предъявил разделочную доску виновник торжества.
В заветном сосуде оказалась фирменная настойка на таёжных ягодах, секрет которой генеральша не доверяла даже ближайшим подругам. Душистая, терпко-сладкая и раза в полтора крепче виньяка. Пили её зараз не более двух рюмок — после третьей ноги отказывали напрочь.
Оценив божественный напиток, Велько окинул взглядом мощную генеральскую фигуру и неожиданно спросил: нет ли у того рыжей дочери, племянницы или младшей сестры?
— Никак жениться надумал? — удивился Лабутиц. — Взял бы в зятья, да у меня одни парни родятся! И рыжие в роду нашем не водились.
— Свобода дороже! — хмыкнул Велемир. — Но год назад я услышал странное предсказание… Ладка, покажи кольцо! Его подарил сестре на двадцатилетие князь Караджерович, потомок последнего императора Вендии. С сапфиром, как блондинке. Другое, с рубином, он вручил Венцелине Лесковац. Певице, которая выступала на «Победе». Слышали, наверное?
— И про её платье слышал, и фото видел, и жалел, что тогда на борт не добрался! — Кулачок супруги врезался в бок, но без толку, такого и кастетом не пробьёшь.
— А третье, с изумрудом, — завершил мысль капитан, — обещал вручить пока неизвестной рыжей красавице. И оно такое огромное, что только вам впору и придётся.
— Ты эдакую здоровенную не бери! — озабоченно посоветовал тогтареец. — Пришибёт ещё! Лучше маленькую, как у меня!
Доневичи многозначительно переглянулись. Вопрос, кто кого взял, за четверть века так и остался непрояснённым. Шептались, что, когда полк, в котором служил молодой лейтенант, расквартировался на учениях в богатом сельхозкооперативе, то бойкая председателева дочка решительно сказала подругам: «Я из вас самая мелкая, значит, тот, самый большой, мой будет!» И мать с отцом, не желавшие отдавать дочь за «голодранца», оказались бессильны. Ну а с тех пор, как у зятя пошла карьера, не устают клясться, что именно они и нашли дочери подходящую пару. И сами тому верят.
С приходом Мирьяны кухонная суматоха быстро завершилась, и она отправилась в комнату Лады, переодеваться и сплетничать. Извлекла из портпледа лиловое, с чёрными кружевными вставками на подоле, праздничное платье, накинула на шею пёстрое ожерельице из тогтарейских самоцветов, обточенных в виде кедровых шишечек, которое в прошлом году снова вошло в моду, покрутилась перед зеркалом и осталась довольна собой. Ей вообще не были свойственны сомнения в собственной привлекательности, да и муж оснований для самоедских мыслей не давал. Лада, напротив, перемерила половину шкафа и ни на чём не могла остановиться, пока гостья не захлопнула дверцу перед её носом.
— Хватит вертеться — и так красива! Разбалуешь мужика — что потом делать будешь?
— Вы о чём?! — замерла у зеркала девушка. Платье, на котором поиски так грубо остановили, и вправду шло ей больше других — простое, тёмно-синее, по предпоследней орлеанской моде (последняя, совершенно безумная, с цветами и перьями, не понравилась категорически). Мирьяна знала, когда закрывать дверцу. Но как расходятся сплетни в армии! Быстрее, чем корабли летают…
— О твоём женишке, который ожидается… Ты своей волей за такого молодого-зелёного идёшь? Или заморочили… ради укрепления политических связей?
Лада сердито вспыхнула, на глаза навернулись слёзы.
— Тётя Мирьяна, какая политика?! Я люблю Горана! И он любит меня! Он хороший, милый, понимающий… Не то, что некоторые у нас в институте: ты ему стихи читаешь, а он тебе под юбку лезет!
— Любит, не любит… — буркнула генеральша. — Любовь проходит, остаются просто два человека рядом, и как бы потом не наплакаться.
— Слышала, всё слышала! — вздёрнула голову девушка. — И что мы разные люди, и любим разное, и друзья у нас разные, и что трудно мне будет! Ничего, как-нибудь справлюсь!
— Он-то сам справляется в свои сорок с лишним? — хихикнула Мирьяна и, встретив недоумённый взгляд, пояснила: — В кровати-то суженый как? Хоть попробовала его? Мужики ведь с возрастом оскудевают, а бабы, наоборот, распаляются. Сколько твой за ночь сумеет?
— До свадьбы?! — Невинная невеста аж поперхнулась, хотела возразить и осеклась. Велько родился всего через полгода после свадьбы, но родители никогда не говорили, что он недоношен…
— Ты, когда в десять лет велосипед покупала, сколько кругов у магазина сделала? — не унималась гостья. — А батька твой, когда новый корабль принимал, как его гонял? Тут, можно сказать, жизнь решается, а ты кидаешься вслепую. Может, вам лучше годик любовниками побыть? Куда торопишься? Получите вы друг друга, томление любовное избудете, а там и решите, надо ли вам рядом по жизни идти? Вот у нас с Вуко…
— А теперь любовь прошла?
Женщина вздохнула.
— Того кружения уж нет… Но мы подходим друг другу. И в жизни подходим, и в постели. Так что подумай хорошенько…
— Поздно уже думать, — махнула рукой Лада. — Может, вы и правы, но у нас уже день назначен, и сейчас мне тащить его в постель будет… странно. Он, действительно, хороший, добрый… а дальше — как судьба!
— Ну, раз судьба… — Мирьяна сняла ожерельице и надела на девичью шею. — Настоящее, старинное… Мне его бабка подарила и сказала, что от той, которая его носит, суженый не уйдёт. У меня дочки нет, пусть тебе будет.
— Как же вы без него?
— Так от меня уже не ушёл, права была старушка. Ты только на улицу в нём не бегай, замочек слабый. Или носи дома, как я, или ювелиру отдай, чтобы новый сделал…
— Смурной ты сегодня какой-то… — Доневич-старший испытующе посмотрел на будущего зятя, когда после застолья мужчины снова отправились в кабинет (сильно сдавший в последние годы Келечич и его жена уехали домой), а дамы, утомившись по хозяйству, пошли спать.
— Начальство вызвало на ковёр, — с кислой миной подтвердил Зленовац. — И обсуждали — не поверишь — тебя!
— Которое из двух? — уточнил Лабутиц, и Радо возгордился собственной проницательностью. Сразу ведь подумал: пещерная внешность генерала обманчива. Из всех военных лишь он не забыл, что товарищ Горан подчиняется и престарелому главе Вендии, и зампреду союзной партии по идеологии.
— Яншич, — судя по блеснувшим глазам, Зленовац вопрос тоже оценил. — Сообщил, что до недавнего времени считал меня своей правой рукой. И даже после конференции на «Победе», где собрались замшелые консерваторы, не признающие нового мышления, не изменил своего мнения. Но скандальный брак с дочерью одного из столпов реакции, да ещё и столь юной, не оставляет иного выхода… В общем, вместо меня на повышение берут Ежвана.
Печальную речь перебил громкий кашель. Поперхнувшийся виньяком Радо долго не мог остановиться и пришёл в себя, лишь когда могучий кулак генерала от души врезался между лопаток. Ежван был тот самый любитель сладких мальчишеских попок, которого год назад взяли в борделе. Вставить его фамилию в статью тогда не удалось — выходит, именно товарищ Богуслав его и прикрыл? Значит, женитьба на молоденькой девушке главного идеолога Народного Союза возмущает, а визиты в бордель к юнцам школьного возраста — вполне устраивают? Как интересно! Яншич по борделям не ходит, положение не то, но вот узнать бы, кого доставляют к нему на дачу тёмными вечерами… Будет что обсудить с Ранковацем и Соколом. А Лабутиц-то с чего ржёт?
— Однако мы, выходит, товарищи по несчастью! — разъяснил генерал, отсмеявшись. — Только ты за свой роман пострадал, а я за чужой. Старшенький-то мой закрутил роман не с кем-нибудь, а с дочкой самого Амнева. Вот и сочли тоже… нездоровой семейственностью.
Доневич заковыристо выругался, а Радо снова поздравил себя с ценной информацией. Трвено Амнев — глава Тогтареи, и, если он породнится с Лабутичем… очень любопытная комбинация получится!
— Наверное, боятся, что отделитесь со всеми запасами экзеприя, — хмыкнул Велько. — Тем более, вы и родом с Тогтареи, абориген, можно сказать…
— Из аборигенов у них одни мамонты, носороги волосатые да пещерные обезьяны, а им летучка без надобности! — возразил отец. — Я ещё понимаю — хонорцы! Они в старые времена своё государство имели, язык свой, хоть и похож на наш… Но тогтарейцы же все из Вендии переселились. Это как самим от себя отделяться!
— Эх, раскусила меня Лада! — Судя по жизнерадостному гоготу, Лабутиц о несостоявшемся назначении ничуть не грустил. — Как раз собирался провозгласить себя потомком угнетённых обезьянцев и восстать, но вот разнюхали и к вам перевели!
— Странно выходит… — Зленовац говорил спокойно, но чувствовалось, что разозлился он не на шутку. — У меня нездоровая семейственность, у вашего сына — тоже, а у некоторых, наоборот, очень даже здоровая. Мне товарищ с Невриды прислал аналитическую записку, так там иные джалнутские города просто семейные поместья какие-то. И не только джалнутские: в Чёрнопартизанске, например, четверо из пяти жителей венды, но правит им чернокожая семья Кондоле. Однако стоило ему об этом заикнуться, как приказали молчать и не лезть не в своё дело…
— Дядя Вукован, а вы у нас на какой должности служить будете, если не секрет? — сменил скользкую тему Велемир.
— Секрет, конечно! — решительно отрезал генерал и, выдержав паузу, делано-небрежно бросил: — Послезавтра принимаю гвардейскую десантную.
Тут уже матюкнулись оба Доневича, причём восхищенно: гвардейская десантная дивизия считалась старейшей и самой прославленной в Союзе. Ещё на второй год партизанской войны с хинтерландскими оккупантами маршал Кордич создал из лучших бойцов ударный отряд для особо рискованных операций. Отряд вырос в полк, затем в дивизию. Именно его бойцы первыми высаживались на Тогтарею и Хонор. И одиннадцать лет назад среди войск, готовившихся к высадке на Джалну, на транспорты погрузился один из её полков.
Наблюдая, как вице-адмирал извлекает из закромов особую бутылку, и украдкой глотая алказин, Нишич думал о менее известных делах гвардейцев. Именно их, наряду с частями госбезопасности, привлекали к приведению в чувство особо лихих партизанских командиров. Из тех, что возомнили себя самостийными князьями, а свои отряды — дружиной для сбора дани с мужичков. Может, товарищ Грдамич опасается столичных военачальников и решил поставить во главе гвардии провинциала без связей в Светлоградово? А из предложенных кандидатур выбрал генерала с самой тупой и зверской рожей?
К тому же выводу пришёл и Зленовац. Однако он ещё помнил, что Амнев в молодости работал с нынешним главой Союза в министерстве финансов и считается членом председательской команды. Выходит, вождь опасается его связки с генералом на Тогтарее, но в то же время считает, что по отдельности обоим доверять можно?
Логика тут есть, но и Хрноевич, поссорившись с престарелыми вояками из бывших партизан, перевёл в столицу несколько молодых генералов и адмиралов. Старейшина Союзного Веча был уверен, что его выдвиженцы в случае чего поддержат своего благодетеля, однако жестоко ошибся. Прочтя приказ министра обороны о том, что Неманя смещён и выполнение его распоряжений является мятежом, все военные объявили о безоговорочном подчинении командованию. Иного и быть не могло. Проверяя провинциальных вояк по заданию Хрноевича, госбезопасность и специально присланные чиновники выбирали самых дисциплининрованных и не склонных к авантюрам.
Зленовацу ли это не знать — тогда он оказался в числе проверяющих и неожиданно познакомился с будущим тестем! Товарищ Горан вспомнил свой визит в школу, маленькую Ладу, читавшую первоклашкам о первых полётах между звёздами. И то, как через два года свергнутый вождь примчался на базу к Доневичу, орал, багровел лысиной, требовал немедленно поднять корабли и очень обиделся, когда его заперли в камере гарнизонной гауптвахты. Никому в наши дни нельзя доверять… Впрочем, раньше и хуже случалось — скольких монархов родные детушки с трона скидывали да и кончали на месте!
Семейство Кондоле в адмиральский день рождения ругал не только Зленовац. Хозяев шахтёрского города вспоминали добрым тихим словом и в исправительно-трудовой колонии № 7 на Невриде. Приведя в барак Драгомира Рудого, ныне заключённого № 1469, старший конвоир указал ему свободные нары и взглянул с некоторым сочувствием. Младший, напротив, с издёвкой оскалился.
— Гляди, какая чистота кругом! Пол подметён, параша вымыта. Не то что у вас, грязнуль подземных!
Явно приготовили подляну, но какую? Кругом пусто, все на лесоповале, спросить не у кого — даже дневального нет. Видно, после уборки его гонят на хозработы, а барак запирают. Ладно, будем решать проблемы по мере возникновения…
Рудый расстелил на досках тощий матрас и стал вдумчиво изучать потолок, по которому целеустремлённо полз клоп. Если свернёт направо — всё будет хорошо, и освободят его досрочно, а вот ежели налево…
Досмотреть траекторию клопа не удалось. В барак ввалилась галдящая толпа зеков, из неё выскочил тощий парнишка с мутными, смотрящими в разные стороны глазами. Истошно заорал:
— Ты! С-сука! Слез быстро — это моё место!
В Чёрнопартизанске мотавших срок хватало, и о зоновских понятиях там знали. Если гадёныш сразу попёр буром, значит, провоцирует. Врежешь — дружки вступятся, уступишь — значит, чмырь трусливый. Ладно, главное — сохраняем спокойствие.
— Место свободное, мне его дали. Если оно твоё, то где твой матрац?
— Тебя менты на него положили?! — истерично взвыл шкет.
— Ну да, как и всех остальных, и тебя, засранца. Под наркотой он, что ли?
— Стукач ментовский, да?!! С-слазь, гнида! — хмырёк вцепился в рубашку, и когда Драго его отпихнул, рухнул на спину, дрыгая ногами: — А-а-а! Падла! Порезал меня!
Кинулось сразу несколько, но в узком проходе они мешали друг другу. Самому шустрому Рудый врезал в челюсть, схватился обеими руками за верхние нары, подтянулся, двинул в толпу обеими ногами. Передние отлетели, но вёрткий тип за ними вскочил на левые верхние нары и прыгнул сверху, остальные тут же ломанулись вперёд, и шахтёр оказался погребён под кучей тел. Кто-то приложил его головой об пол, в глазах потемнело… Убьют ведь на хрен!
— Хватит! — прозвучало вроде и негромко, но драку как бетонной плитой придавило.
Нападавшие вскочили и раздались в стороны. Перед Драго появился детина, чуть пониже его ростом, но шире в плечах, c огромными ручищами с татуировками в виде перстней. Маленькие глазки на круглой бледной физиономии смотрели с неприятной усмешкой. Казалось, их хозяин знает о тебе всю подноготную и думает: сейчас рассказать или сперва посмотреть, как ты станешь трепыхаться? На мощной шее толстая золотая цепь со священным жерновом — интересно, как ему тут разрешают? Бритую голову украшает еле заметный шрам. Пятнадцать лет назад шахтёр сам его и оставил.
— Ну чего вы, бродяги? — И голос у него гнусавый, как тогда. — Это же кореш мой старый… Здорово, земеля!
Драгомир утёр носовым платком разбитые губы.
— Здорово… Водяной.
Бандит осклабился.
— Ишь ты, вспомнил… Ну, умойся да отдыхай пока. Опосля побазарим…
Заключённый № 1469 вернулся на отвоёванные нары. Да уж, встретились! Похоже, клопяра сворачивал-таки налево. Все пацаны их района Цвето Пенчева и его шайку боялись до поноса. Кличку он получил за то, что плавал, как выдра. Водяной объявил своим владением дальние берега озера, где особенно хорошо клевало. Когда один из подростков, пошедших туда удить, утонул, ходили слухи, что Водяной его самолично утопил. Рудый не верил: когда они с друзьями отправились на запретное место, их просто избили до полусмерти. Самому Драго сломали железным прутом руку и ребро, да ещё и свернули челюсть, но и главаря шайки уволокли без сознания с разбитой кирпичом головой.
После той драки они не трогали друг друга, пока Водяного не посадили за ограбление магазина. С тех пор Цвето бывал в Чёрнопартизанске редко, а жить, когда находился на свободе, предпочитал в столицах. Похоже, в одном бараке старые знакомые оказались не случайно…
— Эй, хорош дрыхнуть! — Вот и он, лёгок на помине. — Вечерять пойдём, да расскажешь обществу, за какие грехи к нам попал.
В дальнем от входа и параши, почётном конце, рядом с печкой, встали два ящика. На них расстелили хоть и потрёпанную, с застарелыми пятнами, но чистую скатерть. Однако пообтесался Цветко, раньше тот ещё свинтус был… Появились белый хлеб, колбаса, помидоры. К самодельному столу сели только семеро, остальные расползлись по нарам. Поганца-провокатора тоже не наблюдалось.
Драго залез в свой мешок, добавил толстенный шмат сала, сунутый матерью. Водяной одобрительно кивнул, достал бутылку, разлил по кружкам — ух, спиртяга!
Выпили. Закусили. Теперь и поговорить можно…
— Попал я сюда за то, что Куштриму Кондоле нос сломал, — начал Драго, заметив вопрошающий взгляд пахана. — Он младше нас на два года, но ты-то помнить должен…
— Помню, — рожа Цвето перекосилась, словно от попавшей в рот тухлятины. — Не только черножопый, ещё и сучёныш ревсомольский… За что ты его?
— Прикинь, они «Ромашку» закрыли и вместо неё свою пивнуху поставили, а там цены едва не втрое выше. Брат возмутился, Куштрим со своими холуями на него, мы на них! Ну и понеслось…
— За братишку вписаться — святое, а за «Ромашку» вообще поубивал бы гадов, на хрен! Давай выйдем, покурим…
— Ты сейчас думаешь: почему я сразу ребят не остановил? — Водяной даже не задавал вопрос, а утверждал, будто и вправду читал его мысли. — Но не спрашиваешь, потому что знаешь: когда надо, сам скажу. Причины две. Хотел посмотреть, тот ли ты отморозок, что мне по балде кирпичом заехал, или протух? И ещё: кум[30] велел устроить тебе тёплую прописку. И я согласился, хотя оно и западло. Иначе полетел бы ты голубем сизокрылым в барак к смоляным. А оттуда пути два: на кладбище или весь остаток житухи своей недолгой на лекарства работать. Завтра на построении начальнички увидят твою разукрашенную рожу и утихнут, а там порешаем тему — и всё будет чики-пуки. Ты мне здоровый нужен. Не боись, не воровать предлагаю. Сам сюда больше не хочу возвращаться, и планы у меня совсем другие…
Ежегодный карнавал Винджуваца упоминался в летописях много веков назад — с тех пор как отбившие у джалнутов берега Пелсанского моря хонорцы сделали его своей здешней столицей. Потом сам Хонор поглотила Священная империя Хинтерланда, а его невридские земли — Вендская держава. Сейчас все они в Народном Союзе, но истинные патриоты никогда не забывали времена свободы. Или им казалось, что не забывали… Любая быль со временем становится сказкой, написанной теми, кто умеет писать, а то, что хонорские холопы часто жили и похуже вендских, летописцев не интересовало. Может, ещё на условия содержания домашнего скота прикажете время тратить?
В центральных кварталах Винджуваца время словно застыло. Булыжные мостовые, крохотные скверики, голуби на площадях и крысы в подвалах… но, говорят, даже голуби с крысами тут настоящие интеллигенты. Не сбиваются в кошмарные стаи, не воруют еду со столов в кафе, а скромно ждут, пока им кинут кусочек.
Конечно, за пределами старого города есть и жилые кварталы, и фабрики, и крупнейший на Невриде автозавод, но истинный винджуватец чужд столь низменной прозы жизни. Даже обитая в типовой многоэтажке, он мечтает перебраться в исторический центр. Ну а перебравшись, пытается внушить себе, что печное отопление и вечно забитая канализация — небольшая цена за удовольствие жить в этом райском уголке. По ночам здесь, кажется, вот-вот откроется дверь в прежние романтические времена — а тогда канализации и водопровода вообще не существовало.
Привольнее всего в старом городе туристам. К услугам гостей уцелевшие участки зубчатых крепостных стен с квадратными башнями, из узких бойниц которых сыпались на врагов камни и стрелы. Кабачки с могучими дубовыми столами и глиняными пивными кружками. Храмы Единой Экзепристской Церкви, столь отличные от соборов Истинной Экзепристской Церкви, где молится большинство верующих вендов. У них не купола в форме луковиц, а высокие шпили, и даже священный жернов другой — с остриями по окружности.
Предание Единой Церкви гласит: когда подстрекаемый Тарантосом альрамейский злодей-мельник и его помощники, сбросив на голову Экзепра жернов, пришли забрать орудие убийства, из того выскочили огненные лучи, испепелившие негодяев. Истинная Церковь считает это предание ересью и оскорблением милосердия Господнего. Согласно её учению, злодеев забили камнями возмущённые соседи, по немощи человеческой не знавшие ни о сострадании, ни о всепрощении.
Примечательнее всего в Винджуваце дома старинных родов дворян, купцов и ростовщиков, каждый из которых стремился затмить соседа пышностью каменных кружев, колонн и статуй, украшающих фасады. Раньше соревновались и в количестве этажей, но после памятной истории с семейством Бранчковски архитектурные извращения прекратились. Желая уесть ненавистных Косоров, соперник надстроил над уже готовым особняком целую башню, и здание рухнуло, похоронив под развалинами самого старого болвана, его домочадцев, слуг и десяток прохожих.
Малету Бранчковску место кончины спятившего предка не интересовало, как и прочие достопримечательности. Праправнучка старых, ещё дореволюционных эмигрантов и видная фигура хонорской диаспоры в Орлеании приехала с культурной миссией — с фильмом своего соотечественника — знаменитого режиссёра Андо Вейдица, уже семь лет живущего в Орлеании. Уехал киношник без скандала, от гражданства не отказался. Поэтому его последний фильм «Война в подвалах», посвященный знаменитому Хонорскому восстанию, вспыхнувшему в конце Второй великой войны, даже показали в Народном Союзе, но в изрядно урезанном цензурой виде. Малета же привезла полный вариант, который и собиралась демонстрировать в городском Дворце искусств. Сейчас бани Бранчковска завершала последние приготовления к премьере — укладывала волосы.
— Ты бы тоже сделала укладку, Аньелка, — сказала она дочери, которая, сидя в кресле у окна, с неприязнью рассматривала свежий маникюр.
— Мама, сколько раз тебе повторять! Укладка — это немодно. И маникюр с цветным лаком тоже.
— А волосы как перья и грязные ногти — модно?
— Ты у меня грязные ногти видела? И волосы не перья, а натуральная причёска. А делать на голове такое, чтобы целый день ею не двинуть, — уволь! И сидеть, как глупая кукла…
— Аньела! — возмущению матери не было предела, — нельзя идти на презентацию в таком виде! Мы высокие гости, и надо соответствовать!
Дочка поднялась с кресла и с высоты своих шестнадцати годов окинула взглядом мать, стол, коробки с фильмом, секретаря, который аккуратно их упаковывал… На секретаре взгляд задержался.
— Да зачем мне вообще туда идти?! Это было сто лет назад и давно мхом поросло. Пусть старики во всяком хламе копаются…
— Бани Малета, а может, и правда… — подал голос секретарь.
Бранчковска и сама понимала, что не стоит тащить на презентацию Аньелку, раз она в таком настроении. Будет торчать с мрачной физиономией, да ещё и ляпнет что-нибудь, а ты слушай за спиной шепотки — мол, привезла неотёсанную хамку. Ладно, бес рогатый с ней!
— Хорошо, уговорила! Оставайся. И чтобы из номера ни шагу!
— Вот ещё! — тут же взъерошилась дочь. — Там праздник, а я ни ногой? Зачем ты меня вообще сюда притащила? Я четыре тренировки пропускаю ради какого-то занюханного городишки, так теперь в отеле сидеть?!
— Ты ни хонорского, ни вендского не знаешь. Заблудишься — что делать будешь?
— Пускай со мной Еджен идёт, он знает. А твои коробки и шофёр дотащит!
Секретарь напрягся. Он-то как раз надеялся, что пойдёт с хозяйкой на презентацию, а дочка останется дома. Дело оборачивалось совсем нежелательным образом, но… поздно спохватился.
Малета задумалась: Аньелка уже почти взрослая, да и что ей может угрожать в праздничный день, когда милицейские патрули торчат на каждом углу?
— Хорошо, иди. Еджен — от неё ни ногой!
Какой всё же неприятный возраст — шестнадцать лет!
Еджен опустил руку и спрыгнул с бортика фонтана.
— Ну как, получилось?
— Да кто ж его знает! Проявим, увидим…
Аньела спрятала фотоаппарат в сумку. Действительно, красивое место. Главный универмаг Винджуваца был построен по принципу пассажа — сквозная центральная галерея, магазинчики по бокам, а посередине — фонтан под стеклянной крышей. Даже почти не провинциально. Они сделали четыре снимка: два с ней, два — с Едженом. Какой же он всё-таки милый! Особенно теперь, когда солнца золотят волосы и расстёгнутая рубашка обнажила покрытую лёгким загаром шею…
Девушка томно взглянула на секретаря. Тот сделал вид, что ничего не замечает, а сам напряжённо думал, как выпутаться из дурацкой ситуации. Нет, закрутить роман с такой симпятяжкой он не прочь, для двадцатичетырехлетнего мужчины было бы странно иное — но есть нюансы. Во-первых, всё же несовершеннолетняя. Во-вторых, дочь хозяйки, за которую та всё хозяйство под корень оборвёт. А в-третьих, самое страшное… в-третьих — он-то уже спит с хозяйкой! Узнай Малета об измене, тут мужским достоинством не отделаешься! Аньелка, занятая то учёбой, то спортом, то друзьями-подругами, об усладах матери не знает, иначе бы не прилипла к нему, но теперь делать-то что?! Поневоле приходится изображать не то ослепшего придурка, не то импотента.
— Пойдём, поглядим шмотки!
Слава Богам, отвлеклась! Ого, судя по отсутствию покупателей — лавка не из дешёвых. Вон и продавщица подлетела сразу же — в обычных магазинах они так не расстилались. Явно местечко для туристов!
— Надеюсь, здесь говорят по-орлеански? — Аньела старательно изображала богатую иностранку, как она её себе представляла.
— Конечно! И по-орлеански, и по-рангстаадски, и по-хинтерландски. Вам что-нибудь показать?
— Не надо, я сама посмотрю, — Аньелка отстранила продавщицу брезгливым движением руки и принялась перебирать висящие в зале платья, не скупясь на комментарии. — Слишком длинное… Цвет не тот… Снова не тот… У вас тут что — такое носят?
— Это последняя мода, — в уголках глаз продавщицы собрались смешливые морщинки.
— Это ваша последняя мода! — фыркнула придира. — Где я буду в этом ходить? Дома? Чтобы меня за тридцатилетнюю тётку принимали?
— Может быть, национальный костюм? — продавщица извлекла из вещей на отдельной вешалке красную бархатную с тиснёным узором юбку с такой же жилеткой и белую, расшитую птицами и цветами, блузку. Старые винджувацкие наряды уникальны, такого стиля больше нигде нет.
— Каждая провинция говорит, что она уникальна. Больше-то взять нечем. И смотреть не буду. Еджен, я права?
— Разрешите!
Холёная рука перехватила у продавщицы вешалку. Хонорка возмущённо повернулась, но весь спектакль пропал даром. Подошедшая дама, даже не заметив её, с интересом разглядывала костюм. Знавший толк в одежде Еджен восхищённо причмокнул. Всех денег, которые дала им Малета, хватило бы разве что на пуговицы от блузки незнакомки.
— Какая прелесть! Я такого и вправду нигде не видела. Где тут у вас примерочная?
Аньела фыркнула и возмущённо вышла на галерею, провожаемая ехидными усмешками продавщиц.
Карин Ле Гуа отсчитала деньги и очаровательно улыбнулась.
— Вы сможете отправить покупку мне в гостиницу?
— Конечно!
— Впрочем, не надо. Отправьте мою одежду, а я в нём пойду, уж очень хорош! Сегодня ведь карнавал, и национальный костюм уместен!
Она купила ещё торбочку из разноцветных кусочков сукна, переложила в неё содержимое своей сумочки и уже на пороге обернулась:
— Не расстраивайтесь! Подростки — они такие… подростки!
— Те, кто расстраиваются, здесь долго не работают. Кстати, вы уронили…
Карин взяла бело-красный квадратик с золотистой надписью. Пригласительный билет. Наверное, та девчонка потеряла. Презентация какого-то фильма… вроде бы о восстании на Хоноре во время последней войны. Судя по отсутствию афиш, показ закрытый… Сходить, что ли?
Госпожа Ле Гуа приехала в Винджувац в тайне от вездесущих журналистов, желая повидаться с троюродной сестрой, а заодно показать ей дочь Морин и племянницу Ниту. Шебутные девицы трёх и семи лет изрядно утомили, и, отправив их с тёткой и нянькой в парк аттракционов, Карин уже четвёртый день гуляла одна.
Обошла с нанятым экскурсоводом старые кварталы, оценила ретромастерские гончаров, стеклодувов и кузнецов, работавших точно так, как при хонорских королях. Поплавала на старинном пароходике, который бодро шлёпал лопастями колёс по фарватеру полноводной Данувы, впадающей здесь в Пелсанское море. Прилежно изучила экспонаты исторического и краеведческого музеев. Прошлась по маленькому рынку, где съела кулёк очень вкусной черешни.
Оценила памятник незаконнорожденному сыну короля Орлеании Хлодомару с мечом на вздыбленном коне. Пылкий бастард сражался на полужюжине планет, имел семь только законных жён и даже стал королём Хонора. Четыре года спустя был разбит и сбежал, но почитается хонорскими патриотами как освободитель отечества. Хотя в своих мемуарах назвал бывших подданных пьянчугами, бездельниками и горлопанами.
Теперь одна из богатейших женщин мира не знала, чем заняться, да и ноги гудели. Решено, она идёт смотреть кино! Где тут Дворец культуры? Хорошо хоть карту города купить догадалась… О, всего-то пара кварталов!
Сеанс ещё не начался, и со сцены вещала какая-то дама, ухоженная в столь превосходной степени, что сразу были ясны и возраст, и происхождение. Одежда дорогая — но кто же при столь, скажем так… полноватой фигуре надевает такой костюм? Брюки и жилет, полуприлегающее платье с жакетом — всё, что угодно, только не блузка с манишкой, юбка до колен и аляповатая золотая брошь в придачу. И ещё с вечерним макияжем, который, вместо того чтобы быть незаметным, так и лезет в глаза. Явная плебейка, к деньгам пробилась, скорее всего, через замужество — у старой вендской аристократии, из среды которой вышла Карин, глаз на такое намётан.
Дама говорила по-хонорски, Ле Гуа понимала её через слово, но общий смысл уловить было нетрудно.
— Не мне, выросшей в свободной стране, рассказывать здесь, как тяжело творить под гнетом цензуры, на какие жертвы приходится идти творцам! Сегодня я хочу высказать глубочайшее уважение создателям гениального фильма «Война в подвалах». И, конечно, прежде всего, режиссёру, трёхкратному лауреату премии «Золотой ангел» в Лютеции — бану Андо Вейдицу (бурные аплодисменты, седой мужчина в тёмных очках, сидящий рядом с ораторшей, поднимается и прикладывается к ручке). И показать вам его творение в первозданном виде — так оно стало ещё прекраснее! Бан Вейдиц восстановил вырезанные кадры в красном цвете, поскольку цензоры вырывали их с кровью. Так вы яснее увидите разницу между исторической правдой и пропагандистскими фальшивками! И ещё хочу от всей души поблагодарить нового градоначальника Винджуваца, бана Ливадича, который из-за своих неустанных трудов не смог приехать, хотя и очень-очень хотел (чуть менее бурные аплодисменты). И гостеприимного хозяина этого прекрасного дворца, нашего дорогого бана Пцара (овации на уровне предыдущих, маленький и круглый директор заведения встаёт и тоже целует ручку). Приятного просмотра!
— Ливадичу повезло! — прошептал своей спутнице сосед Карин слева, со смехом тряся козлиной бородкой. — Прежнего мэра менты поймали в притоне с тремя чёрными малолетками. Пришлось выбирать между судом и пенсией, тут-то зам и подсуетился!
— Не мешайте смотреть! — зашипели сзади. Сплетник засох, а на экране под бравурную музыку вслед за титрами появились широкие улицы Велико-Варстова — столицы Хонора, тогда принадлежавшей Хинтерланду и звавшейся Варенбургом. Скрывавшиеся в подвалах повстанцы, кроме пары солидных седоусых вожаков, были молоды, стройны и красивы, а их девушки словно сошли с подиумов лучших домов модной одежды. Все, включая школьников, стреляли, как заправские снайперы, и одной гранатой убивали не менее пяти-шести врагов. Уходя от погони, юные герои лихо перемахивали высоченные заборы и просачивались в такие щели, что, пожалуй, только кошка пролезла бы. И то лишь тощая помойная, а не откормленная домашняя мурлыка.
Подняв восстание и водрузив хонорское знамя над городской ратушей, отважные юноши в перерывах между перестрелками трогательно ухаживали за боевыми подругами, ограничиваясь исключительно цветочками и целомудренными поцелуями. Зрители заскучали, но тут чёрно-белый экран подернулся красным светом, и самый красивый подпольщик с возлюбленной рухнули на продавленный диван, срывая одежду. Мелькнули полная грудь девушки и подтянутый зад юноши, затем краснота слиняла, и загрохотали пушки. Хинтерландская армия пошла на штурм кварталов, занятых повстанцами.
Силы неравны, снаряды разносят баррикады, их защитников загоняют в канализационные коллекторы, травят газом и жгут огнемётами. В повстанческом штабе говорят, что к Хонору должен прорваться флот Лиги мирного неба, который эвакуирует их в Кандиану. Снова багровые кадры: появляется отряд вендских полицейских в форме императорской армии, с чёрно-красными шевронами Хинтерланда. Они врываются в комнаты мирных жителей, грабят и убивают. Трогательная тоненькая девочка-подросток целится в огромного полицая из револьвера, но барабан заклинивает, здоровяк выбивает у неё оружие и зверски насилует юную партизанку. Вбежавший хинтерландский офицер убивает подонка, а девчонку отпускает.
Опять штаб. К усатому предводителю приходят защитники баррикад. Патроны кончаются, потери огромны, и сражаться нет сил. Усач подбадривает соратников: отряды Народно-Освободительной армии Кордича скоро высадятся в окрестностях города и придут на выручку. С их помощью удастся продержаться до прилёта флота Лиги.
Раненный в голову парнишка с тоскливой злобой говорит, что вендам верить нельзя. Командир возмущённо обрывает его. Агент подполья во вражеском командовании добыл секретную телеграмму: корабли Кордича уже подходят к волчку над Вендией. Значит, они обязаны прийти и помочь — ведь враг у всех общий!
Красные эпизоды ещё раз сменяются чёрно-белыми. В штаб врываются хинтерландцы. Не верящий в приход вендов партизан заслоняет командира от пуль и умирает. Атака отбита, за ней следует новая. Повстанцы подрывают себя и врагов последними гранатами. Венды так и не прилетают.
Последние бои, бойцы падают один за другим, оставшиеся в живых с тоской смотрят в пустое небо. Корабли Лиги появляются, когда спасать уже некого. Пали и оба вожака, и главные герои. В финале горстка пленных под конвоем идет в лагерь, среди них изнасилованная девчушка с простреленной рукой на перевязи. Увидев её, суровый хинтерландский генерал утирает скупую слезу и говорит, что эти люди непобедимы.
Вспыхнули лампы кинозала, и Карин решила, что фильм неплох, хотя пафос порой и чрезмерен. Кстати, муж сестры, кажется, историк? Надо спросить его: что там случилось на самом деле?
У остальных зрителей такого вопроса не возникало. Люди орали, неистово хлопали и стучали ногами, затем нестройно запели и хлынули на улицу. Госпожа Ле Гуа разобрала лишь: «Встанет Хонор с колен», поняла, что слушает знаменитый гимн повстанцев, и, пропустив толпу вперёд, пошла к выходу.
Площадь перед Дворцом искусств оказалась полна народу. Отмитинговав в честь предшествовавшего карнавалу Дня города, пролетарии, мелкие чиновники, пенсионеры и прочие ценители простых радостей жизни облепили уличные забегаловки, скамейки и газоны. Преобладали хонорцы, но хватало и чернокожих потомков джалнутов. Кое-где виднелись прислонённые к стенам свёрнутые транспаранты с лозунгами, портреты вождей и знамёна — красно-зелёные Народного Союза, бело-красно-зелёные Народной республики Хонор и чёрно-красно-зелёные Народной республики Неврида. Допев гимн, зрители начали расползаться, но тут в уши ввинтился истошный крик:
— История повторяется!
Карин, уже отошедшая от Дворца, остановилась. Какой-то тощий очкастый парень вдохновился киношедевром и решил начать борьбу за свободу прямо сейчас. Для чего вскарабкался на постамент памятника некогда знаменитому, а ныне почти забытому хонорскому поэту и революционеру Пацевичу, и пронзительно орал в толпу:
— Венды предатели! Сто лет назад Кордич предал повстанцев Хонора, десять лет назад Хрноевич предал Джамхиру, пять лет назад агенты госбезопасности отравили генерала Меткеша[31], а в прошлом году в центре Светлоградово те же злодеи зверски убили Пхунмилаво, посмевшего напомнить вендам об их подлости! Долой вендских оккупантов!
— Не трожь маршала, сопляк! — Бодрый дедок, по виду из отставных военных, с неожиданной резвостью подскочил к памятнику и попытался подцепить клеветника своей клюкой.
— Хватит! — поддержал дедка пузатый хонорец. — Сколько можно рыдать по этой джалнутской макаке?!
Один из выпивавших за столиком уличного кафе чернокожих поднял голову:
— Кто макака? Заткнись, свинтус вонючий!
Метко брошенная пивная кружка разлетелась о голову толстяка, который, как оказалось, отдыхал с компанией. Собутыльники кинулись на защиту приятеля. Один швырнул в ответ булыжник, но каменюка сорвалась с потной руки и со звоном врезалась в бронзовое колено монумента. Второй схватил плакат с портретом, отломил древко и от души врезал дрыном по чёрной физиономии. Третий лихо орудовал намотанным на руку солдатским ремнём с тяжёлой латунной пряжкой.
Тем временем козлобородый сосед Карин оторвался от пытавшейся удержать его за рукав подруги и кинулся на защиту толкавшего речь очкарика. Он отпихнул старикашку с клюкой от постамента, но тот успел ухватиться за штанину оратора. В результате рухнули оба, а сверху приземлился и знаток интима городского начальства — краснолицый работяга в кепке врезал ему в челюсть, почему-то назвав альрамейской мордой.
Через минуту драка в центре площади стала всеобщей, когда уже никто, включая самих участников, не понимает — кто, кого и за что метелит. Толпа шарахнулась в одну сторону, рванула в другую. Истошно завопила сбитая с ног тощая тётка, на которую свалилось двое запутавшихся в собственных ногах пьянчуг… Госпожу Ле Гуа притиснули к стене дома, она попыталась уцепиться за что-нибудь, упала, не смогла подняться и на четвереньках заползла за массивный каменный вазон, молясь, чтобы внезапный ужас поскорее закончился.
Боги явно услышали молитву и послали своих ангелов. Завыли сирены, на площадь вылетели милицейские автобусы, драчуны брызнули по переулкам. Привыкшие разгонять орды пьяных футбольных болельщиков милиционеры действовали грамотно — сперва рассекли толпу, потом стали вязать самых буйных, и едва ли не первым — заварившего всю кашу борца с тиранией.
— Ещё Меткеша вспомнил, паразит! — злорадно проворчал дед-клюконосец, наблюдая, как квадратного сложения милиционер тащит вражину в арестантский фургон, попутно угощая подзатыльниками. — При нём ты бы года на три сел, а сейчас разве что десять суток дадут.
Молодой сержант поднял Карин с земли.
— Женщина, вы целы?
— Вроде бы… В-весело у вас тут!
Ле Гуа шёпотом поблагодарила покойную бабку, научившую её вендскому, и оглядела себя. Так, костюм испачкан и слегка порван, рука содрана в кровь, щека саднит, но, похоже, ничего страшного.
Рядом нарисовался высокий парень с фотоаппаратом, щёлкнул раз, другой…
— Не надо! — Карин представила, что она в таком виде появится в газетах, и в ужасе замахала руками. — Не хочу!
— Тогда хотя бы пару слов: что вы об этом думаете?
— Это ужасно! — искренне призналась госпожа Ле Гуа, с жалостью оглядывая себя. — Просто кошмар! Как я теперь пойду на карнавал?! Юбка вся грязная! Пообещайте мне… вы должны пообещать, что это фото не появится в газетах! Дайте сюда плёнку!
— Бани, там не только ваши снимки! — Журналист поднял аппарат над головой. — Хорошо, я обещаю не публиковать их, только не волнуйтесь так…
— Думаю, на карнавал вам ходить не стоит, — сержант нервно оглядывался назад, но не уходил. — Знаете же, как у нас в праздник напиваются!
— Ах, да откуда?! — всхлипнула Карин. — Я прилетела сюда из Либерталии, ничего не понимаю в ваших делах. Вот, купила костюм для карнавала, пошла кино посмотреть, а тут такое! Отвезите меня в гостиницу, пожалуйста! У меня дети там!
— Иностранка? Что же вы сразу не сказали?! Товарищ лейтенант, тут туристка пострадала, её в отель доставить надо!
Лейтенант затравленно оглянулся. Из транспорта в наличии имелись только два милицейских автобуса и фургон, доверху набитый задержанными. Такси придётся ловить…
— Кого я вижу! Карин Ле Гуа!
Бани Бранчковска не собиралась выходить на усмирённую площадь. Но в кабинет директора ворвалась спутница козлобородого любителя интимных сплетен — женщина стонала, что агенты госбезопасности зверски избили её невинного мужа и теперь тащат его в камеру пыток. Директор, которому стонущая приходилась дальней родственницей, уныло поплёлся спасать, и Малета решила присоединиться. Или хотя бы понаблюдать: по возвращении планировалась большая пресс-конференция, и рассказ о зверствах вендской охранки как раз пригодился бы.
Спасать оказалось некого: побитый сам рвался в отделение. Он прекрасно запомнил мерзкую рожу напавшего на него быдлана и кричал, что не успокоится, пока того не посадят. Для пресс-конференции такой поворот событий не годился категорически. Хорошо хоть, верная супруга собралась ехать со страдальцем и пообещала выяснить личность стянутого с памятника очкарика. Орлеанская гостья едва успела записать её телефон, когда внезапно узрела куда более крупную добычу.
— Вы ведь Карин Ле Гуа, я не ошибаюсь?
Карин вгляделась внимательно. Даму, выступавшую перед кинопоказом, она до нынешнего дня точно никогда не встречала.
— Да, не ошибаетесь, но простите, не припомню…
— Я видела ваши фотографии в газетах! Какая неожиданная встреча! Милый бан офицер! Госпожа Ле Гуа тут ни при чём! Мы с баном Пцаром за неё ручаемся и готовы доставить в гостиницу!
Еле сдерживая радость, что хоть этот груз снимут с его шеи, лейтенант милостиво кивнул, и Карин позволила утащить себя в директорский кабинет. Журналист торжествующе хмыкнул: похоже, супруга всемирно известного производителя стрелкового оружия тут инкогнито и сохранила свой визит в тайне от всех газетчиков. Кроме него.
— Ой, я же не представилась! Малета Бранчковска, просветительский фонд «Пацевич», — без умолку тараторила самозваная покровительница. — Мы знакомим хонорцев Невриды с древней культурой нашего народа. Да, фонд назвали в честь великого поэта, с постамента которого выступал этот несчастный юноша. Надеюсь, его не накажут, он просто слишком пылкий и не понимает, что прошло почти сто лет, что надо учиться прощать… Боги, зачем я вам этим голову забиваю?! Вы, наверное, желаете умыться и перекусить? Туалет вон там, а стол у нас, как видите, уже накрыт, и машина скоро приедет! Я пока аптечку достану, у вас кровь на руке…
Есть и вправду захотелось, однако ещё больше хотелось убедиться, что с детьми всё в порядке. Попросив разрешения позвонить, она набрала номер гостиницы, из которой вызов перевели на аппарат в её трёхкомнатном люксе. Откликнулась няня, но трубку тут же перехватила сестра, завизжавшая так, что пришлось отойти в сторону, насколько позволял шнур:
— Ты где?! На тебя напали?!! Нам посыльный принёс твою одежду, мы не знали, что думать, я обзвонила все больницы, девочки плачут…
— Да успокойся! — в сердцах воскликнула Карин. — Ничего не случилось. Я купила местный костюм, а своё отправила вам. Гуляла, смотрела кино во Дворце Искусств, сейчас ужинаю с его директором. Всё в порядке, оставь детей с нянькой и спокойно отправляйся домой. Меня привезут на машине.
Вот уж чего не следовало делать, так это показываться сестрице в таком виде. Кудахтанья хватит до самого отъезда.
Кое-как приведя себя в порядок, Карин уселась за стол, где аппетитно располагались оливки, сыр и мясные закуски.
— За внезапное знакомство! — Малета чокнулась и с удовольствием отпила из бокала. Красное полусладкое оказалось очень недурным. — Вы уже встречались с баном Вейдицом? Нет? Жаль, что ему пришлось срочно уезжать — фестиваль в Лютеции, где соберутся все звёзды! Чудом удалось вытащить его сюда, на премьеру и вчерашнюю пресс-конференцию! Вам фильм понравился? По-моему, он восхитителен!
Как же она трещит! Надо аккуратнее ответить, чтобы словесный водопад хотя бы чуть-чуть замедлился.
— Я не сильна в истории Хонора, но сейчас она меня заинтересовала…
— У нас потрясающая история! Хонор всегда стоял в первых рядах защитников экзепристской цивилизации! Уверена, вы проникнитесь его героическим прошлым до глубины души. Не зря же судьба занесла вас именно сюда, хотя мы не знали, что вы посетите Винджувац, и потому не пригласили. И столь прелестный хонорский костюм вы тоже купили не случайно!
— Как ни странно — совершенно случайно, — улыбнулась жена оружейного магната. После второго бокала Малета перестала раздражать и показалась скорее забавной. — Я зашла в магазин, там какая-то смешная заносчивая девчонка смотрела костюм, возмущалась, что её величеству предлагают такое старьё, но мне понравилось. Уходя, она потеряла билет, продавщица подумала, что он мой — и вот я здесь. Свернула бы на другую улицу и не попала в эту заварушку, а попала бы… возможно, в какую-нибудь другую, и с неизвестным исходом. Так что к добру всё обернулось или к худу, даже и не понять.
— К добру! Я это чувствую! — Энтузиазм бани Бранчковской не иссякал. — Вы, конечно, остановились в «Звезде Винджуваца»?
— Восхищена вашей проницательностью…
— И я там же!
— Увы, у нас всего один отель международного класса, — развёл руками директор, но тут же воодушевился. — Впрочем, если проекты, о которых говорила прекрасная бани, получат развитие, мы можем надеяться на инвестиции… Новые законы это позволяют…
— Уверена, что, когда Неврида окончательно откроется миру, Винджувац привлечёт миллионы туристов, тут будет много прекрасных отелей, и вы, с вашей деловой хваткой, станете хозяином самого лучшего! Я не оговорилась: именно хозяином, а не администратором! На пресс-конференции мы с баном Вейдецом расскажем о вас всему миру. Дорогой бан Пцар, огромное спасибо вам за всё, и до скорой встречи!
По дороге в гостиницу Карин посетовала, что вылетает завтра и не успеет отдать хонорский наряд в ателье, чтобы его привели в порядок, а пока прилетят домой, грязь успеет въесться. Придётся оставить его в номере, кому-нибудь да пригодится.
— Разве ваша горничная не умеет чинить одежду? — удивилась Малета.
— Я приехала только с гувернанткой для детей. Погладить одежду она может, но сложный ремонт…
— Завтра? На «Олимбисе»? Мы с дочкой летим тем же рейсом! — вновь вскипела энтузиазмом госпожа Бранчковска. — Давайте я отдам костюм моей Вольке. Она его вычистит, за время полёта починит, и будет, как новенький. И порван-то совсем чуть-чуть!
В отеле Карин ждал сюрприз. На летней веранде сидела и попивала лимонад та самая парочка из магазина.
— Аньела! — с облегчением воскликнула госпожа Бранчковска. — Ты в порядке? В городе Боги знают, что творится!
— Так здесь полно полиции, мама. Нас охраняли, как президента.
— Госпожа Ле Гуа, позвольте вам представить мою дочь Аньелу, — церемонно сказала Бранчковска. — Еджен, мой секретарь.
Девица фыркнула в стакан с лимонадом.
— Очень приятно! А вы костюмчик испачкали, новенький… Вот ведь не повезло… Столько денег стоил…
— Зато есть о чём вспомнить, — пожала плечами Карин. — Недорогая плата за хорошо проведённый вечер.
И прошла в гостиницу.
«Смешная заносчивая девчонка… потеряла билет…» — пронеслось в голове Малеты. Она придвинулась к дочери, схватила её за руку.
— Слушай, ты, поганка! — зашипела она. — Это Карин Ле Гуа! Её муж в тысячу раз богаче, чем отцы всех твоих кавалеров, вместе взятые. И если ты позволишь себе хоть словом, хоть взглядом… Поняла?!
— Да поняла, поняла! — выворачиваясь из захвата и направляясь ко входу, процедила Аньелка. — Мамочка встретила даму из светской хроники. Развлекайся, я не мешаю!
— Дрянь! — резюмировала Малета и пошла за ней. Нужно срочно сдавать заранее купленные билеты и брать каюту на «Олимбисе». Придётся переплатить, но продолжение знакомства того стоит.
Еджен дождался, пока все исчезнут, и заказал кофе с рюмочкой ликёра. Меньше всего он хотел оказаться между хозяйкой и дочкой, когда эти две бешеные кошки сцепятся, хотя всецело был на стороне бани. Раз у её спутницы и вправду столько денег, то, конечно, надо постараться с ней подружиться и развести на взнос в фонд. Впрочем, даже если и не удастся получить деньги, контакт в столь высоких сферах никогда лишним не будет.
Наутро Карин сидела у зеркала и пыталась замазать щеку тональным кремом, когда в дверь постучали. На пороге стояла невысокая девушка в сереньком платье.
— Я от госпожи Бранчковской… Она велела у вас костюмчик взять…
Пока нянька доставала пострадавшую одежду, Волька подошла к Карин.
— Царапка видна, госпожа. Её не так надо…
— А как? Ты умеешь?
— Умею, конечно! Позволите?
Горничная мигом привела лицо в приличный вид, получила костюм и пару серебряных монет и, довольная, удалилась. Карин, тоже вполне удовлетворённая, осмотрела себя в зеркало. Перед отлётом предстоял прощальный обед с семейством сестры и что-то ещё… Ах, да! Не забыть выяснить у зятя, что там вышло с хонорским восстанием и Великим походом!
Профессор кафедры всемирной истории Винджувацкого университета, конечно, знал всё и о походе, и о восстании, но сперва пришлось выслушивать причитания родственницы. Ещё в прихожей сестрица впихнула в руки свежую газету. На первой полосе сиял жирный заголовок: «Беспорядки в Винджуваце: жена торговца смертью в ужасе».
Наглый репортёришка, некто Стано Белич, дословно передал её стенания, но честно не стал печатать непрезентабельное фото с площади. Вывесил портрет из либертальского журнала мод, поганец — так тут он в своём праве! О том, что не упомянет фамилию, разговора не было. А всё Малета: на всю площадь вопила, какую важную особу едва не затоптали!
Дальнейшие размышления прервали новые оханья сестры и обед. Едва дотерпев до конца, Карин утащила зятя в его рабочий кабинет. Оказалось, он даже картину видел, когда летал в заграничную командировку.
— Снято отменно, но с точки зрения исторической правды — полная чепуха, как обычно у киношников и бывает. Каратели из оккупированной Хинтерландом Вендии там действительно зверствовали, но их было совсем немного. Хонорских полицейских и солдат в составе хинтерландской армии участвовало в подавлении восстания куда больше. Да и в Невриде и Вендии они свирепствовали почище самих хинтерландцев. У нас об этом не принято писать: дружба народов и всё такое, но даже от чтения документов кровь в жилах стынет. Деревни, которые подозревались в помощи партизанам, сжигали со всеми жителями. Партизан приколачивали к деревьям, вспарывали животы и вырывали внутренности. С некоторых заживо сдирали кожу… Ну а состязание: кто больше за час голов отрубит — и вовсе чисто хонорский спорт.
Госпожа Ле Гуа попыталась представить такое, и её едва не вывернуло наизнанку.
— И ещё не стоит забывать, что когда в начале Второй великой войны Хинтерланд захватил Орлеанию и Рангстаад, там тоже нашлось достаточно предателей, — к счастью, свойственник вернулся к менее зверским подробностям. — И на Хоноре, и у нас они убивали, насиловали и грабили. Только Вейдиц об этих мелочах почему-то забыл.
«Поскольку очень хочет получать премии престижных международных фестивалей, — ехидно подумала Карин. — Кто же в Лиге даст премию за обличение зверств её собственных граждан?»
Однако вслух тему развивать не стала, продолжив расспрашивать о событиях прошлого столетия.
— Так ведь Кордич действительно не пришёл? После просмотра какой-то парень кричал, что он предал Хонор, как Хрноевич — Джамхиру.
— Ничего общего! С Джамхирой у нас имелся договор, а хонорским повстанцам никто ничего не обещал. Тем более, Кордич был бессилен: его самого разбили, Народно-Освободительная армия уходила с Вендии, а её небесный флот состоял в основном из наспех вооружённых гражданских судов. Хинтерландские корабли без труда сбили бы всех. Ну а случись чудо и удайся высадка — конец тот же, только на земле.
— Там упоминалась эфирограмма, что венды спешат на помощь.
Зять пренебрежительно отмахнулся.
— Её послали в целях дезинформации, перед началом Ледяного похода, — сколько лекций он уже прочёл о тех временах? — Хинтерландцы в небе Вендии собрались вокруг точки формирования волчка на Хонор, а партизаны тем временем улетели на Олимбис. Риск невообразимый! После схода со старой орбиты планета движется по вытянутому эллипсу. Полный оборот занимает сто лет, из которых на пребывание в окрестностях Экзепра и Джалны приходится лишь два года. Остальное время она удалена от солнц, и там замерзает всё.
Попасть на Олимбис можно было один раз — из Вендии, и через пятьдесят семь дней уйти на Тогтарею, причём не все верили, что эти волчки существуют, особенно второй. Не сформируйся он в нужное время и в нужном месте, партизаны унеслись бы с Олимбисом за миллионы вёрст и умерли от голода и холода. Маршал рискнул — и выиграл. Отсиделся, захватил Тогтарею с её слабым гарнизоном и огромными запасами экзеприя. И решал судьбы послевоенного мира в числе главных победителей!
Потому Ледяной поход — действительно одно из величайших событий войны, а восстание в Велико-Варстово — лишь трагический её эпизод. И, как ни парадоксально, оказался он на руку Кордичу. Каратели истребили почти всех вождей и боевиков хонорских националистов, и большинство прочего населения согласилось на присоединение к Народному Союзу.
Последний император Вендии, как известно, поступил наоборот. Влез в войну на стороне Лиги вопреки интересам своей державы, погубил её и кончил жизнь на политической свалке.
— Не поспоришь… — Карин задумчиво повертела стоящую на полке статуэтку злодея Тарантоса на неизменном пауке. — Но вот сидела я в зале, видела лица этих ребят, с надеждой смотревших в небо, и почему-то стало стыдно. Может, потому, что когда в детстве свалилась в пруд, меня вытащил удивший рыбу дядька, не думавший, что я ему никто.
— Хозяин Rangstaad ekzepry corporatie Хендрик Гетердинк знает, кому давать деньги, чтобы отомстить за концессию на добычу экзеприя, отнятую Кордичем у его деда! — печально улыбнулся профессор. — Вейдиц чрезвычайно талантлив, и неудивительно, что он воздействует на твоё сердце успешнее, чем я на разум. Только страны, где решения принимаются, исходя из чувств, обычно плохо кончают. Что же до того рыбака… Подумай, кого бы он стал вытаскивать, окажись в пруду пара крокодилов и тони поодаль от тебя его собственная дочь?
Карин Ле Гуа никогда не уставала в дороге. Наоборот: несколько дней на борту комфортабельного судна — отличный отдых от домашних и светских обязанностей. Особенно в каютах люкс и первого класса, расположенных на верхней палубе с широкими коридорами, уютным рестораном, танцевальным залом и даже маленьким бассейном. Пассажиры второго и третьего класса не нарушали идиллию — они могли подниматься сюда лишь по специальным пропускам, но дети…
Семилетняя племянница Нита ещё туда-сюда, зато трёхлетняя дочка Морин — сущий кошмар. Стоило няньке на миг отвернуться, как она тут же исчезала. Пока летели к Винджувацу, малявка дважды подралась в детской комнате, успела просочиться на кухню, была изловлена на входе в машинное отделение и едва не сбила с ног стюарда с подносом. Отдохнуть рядом с маленьким рыжеволосым ураганом было невозможно, и Карин взяла сразу два люкса: для себя и для прислуги с девочками. И маршрут для возвращения домой выбрала самый длинный — с посадками в Светлоградово и Лютеции. После того как её едва не затоптали в Винджуваце, особенно хотелось расслабиться, ни о чём не думать, почитать книжку…
Как раз перед отлётом она купила только что изданный в Народном Союзе эмигрантский роман «Бродячие ноги». Писатель-монархист Сложо Алптев использовал старую байку о памятнике маршалу Кордичу и его шести соратникам, когда один из них — автор маршальской декларации о восстании против оккупантов Мойзес Диликис — был смещён и выслан из страны.
За одну ночь по всем городам, где стояли монументы, срочно сбивали статую Диликиса, но кое-где из-за спешки оставили ноги ниже колен. Их пришлось доламывать на следующий день, однако фото в зарубежных газетах уже появились. Про изуродованный памятник сочиняли анекдоты и частушки, а Сложо измыслил захватывающую историю о том, как ноги сбежали с постамента и пошли гулять по стране, ужасаясь преступлениям кровавого режима.
Про книгу Карин, конечно, слышала и раньше, но всё руки не доходили. Впрочем, и сейчас шкодные девчонки зачитываться не дали. Да и уже первый ужин, сразу после старта, принёс сюрприз. Соседями по столу оказались бани Бранчковска с дочкой и секретарём. Комбинация потребовала определенных вложений — пришлось взять люкс, да еще и официант получил за рассадку две немаленькие купюры — но Малета рассчитывала на куда более солидный взнос в свой фонд.
Увы, ненавязчиво перевести разговор на тему культуры никак не получалось — дочь с племянницей трещали без умолку. Особенно Морин, которая стремилась поведать всему миру, как кормила в зоопарке козочек и птичек, как папа катал её на настоящем танке, какая у них дома маленькая собачка и какой огромный котище. А горшок в отеле оказался слишком большой, она туда провалилась, и её долго отмывали. Наконец, нянька увела болтушек, Карин заказала чаю покрепче и прикрыла глаза, ожидая, пока он как следует настоится, но нет в жизни счастья — в хоть и относительное, но всё же уединение ворвался ехидный голосок.
— А наша горничная летит вторым классом…
— Аньела! — сквозь зубы процедила Малета. — Ты…
— Моя бонна будет счастлива, если я отправлю её во второй класс, побыть без детей, — безмятежно улыбнулась Бранчковской-младшей Карин. — Но кто за ними останется следить? Может, ты попробуешь?
Девушка дёрнулась, как от пощёчины, и вскочила с покрасневшим лицом.
— Мам, я на обзорную палубу. Скоро из волчка выходим… Еджен, ты идёшь?
Секретарь явно не пришёл в восторг, но послушно поплёлся следом. У выхода из ресторана Аньелка что-то возмущённо прошипела ему, и госпожа Ле Гуа скорее почувствовала, чем услышала:
— Гадина! Ещё денег бы мне предложила!
— Простите, — покаянно пробормотала бани. Шансы получить от жены мультимиллионера солидный взнос в фонд таяли, как туман на ветру. — Шестнадцать лет…
— Ничего, — успокоила Карин. — У меня двое сыновей, одному — пятнадцать, второму — двенадцать, так что всё знакомо…
— Мой старший уже в армии отслужил. Хотя бы за ним не надо приглядывать… А почему вы не взяли мальчиков с собой?
— Они предпочли поехать в горы с мужем и семьёй моего брата, а мне взамен подсунули племянницу. Впрочем, по сравнению с Морин она ангелочек!
Нита и вправду была девочкой тихой, но возьми кто-то на себя труд определить мозговой центр проказ милой парочки, он понял бы, что это отнюдь не Морин. Энергии у малявки хватало на десятерых, но старшая уже собиралась в школу и обладала куда большим жизненным опытом. В последний день на Невриде она стащила у тёти пакетик со снотворным, и операция началась.
Пока мелкая отвлекала бонну, старшая подсыпала порошок в её послеобеденную настойку для пищеварения. Женщина отправила подопечных в постель (Морин велели спать, сестре разрешили взять книжку), посидела у стола, пораскладывала пасьянс… Потом стала клевать носом, пробормотала: «Самой вздремнуть, что ли?» и улеглась на диван в гостиной.
Услышав звучный храп, сестрицы стащили со стола ключ от каюты и вышли в коридор, заперев за собой дверь. Можно было пускаться на поиски приключений, которые начались уже за вторым поворотом. В узком отнорке, который вёл в служебные помещения, происходило что-то очень интересное. Там стояли их соседи по столу и целовались. Аньелка шарила руками у Еджена под рубашкой, тот, в свою очередь, залез ей одной рукой под блузку, а второй под юбку. Несколько секунд беглянки наслаждались захватывающим зрелищем, но кавалер слегка повернулся, чтобы для пущего удобства прислониться к стене — и его взгляд встретился с широко раскрытыми детскими глазёнками.
— Ой! А что это вы тут делаете?
Весь ужас случившегося душной волной обрушился на Еджена. Так по-глупому засыпаться! Эти стрекотухи раззвонят об увиденном по всему кораблю. Он рванулся вперед, схватил Ниту за плечи и прошипел:
— Ты ничего не видела! Ясно?!
Девочка с перепугу даже закричать не могла. Она только пискнула и присела от страха. Сосед по столу, в одно мгновение ставший ужасным дядькой, нависал над ней и шипел:
— Ты нас не видела, или я тебя сейчас придушу!
Не поддавшаяся панике Аньелка стала оттаскивать перепуганного возлюбленного:
— Стой, придурок! Пусти её! Они же не поняли ничего!
Трясущийся от страха и злобы секретарь повернулся к ней и остервенело зашептал:
— Всё из-за тебя! Из-за твоей привычки обжиматься в каждом углу!
И внезапно жалобно взвыл. Воспользовавшись тем, что враг отвернулся, Морин привстала на цыпочки и изо всех сил впилась в его ладонь зубами. Мелкими, молочными и очень острыми. Еджен отшвырнул кусаку вместе с подружкой, обе стукнулись о стену, вскочили и с рёвом понеслись по коридору.
— Теперь точно всё расскажут… — потерянно прошептал он, разглядывая прокушенный до крови край ладони. Нежные ручки обвили его шею.
— Ну и пусть! А мы возьмём и поженимся!
Может, опешивший объект воздыханий и нашёл бы, как вывернуться, но тут снаружи громыхнуло, и парочку шатнуло к стене — лайнер резко замедлял ход.
Едва одни люди повезли по небу товары и грузы, как у других возник соблазн ими завладеть. Сделать это можно было либо до входа в волчок, либо после выхода из него. У обоих способов есть свои достоинства и недостатки. Волчки формируются в одних и тех же местах, где добычу перехватить легче, но её проще и защищать. Именно там выросли небесные порты и патрулируют смертельно опасные для пиратов боевые эскадры. Из портов же выходят караваны с вооружённым эскортом, перемещающиеся между планетами в самых больших волчках.
На планете прибытия волчки раскрываются где попало — определить место заранее невозможно, и если оно далеко от пункта назначения, имеются хорошие шансы перехватить идущее туда одиночное судно. Сейчас стало сложнее: у всех есть эфирные станции, и тут уже лотерея — успеют военные корабли изловить разбойника или тот удерёт с награбленным? Не зря наилучшей добычей считаются суда контрабандистов — они-то на помощь точно звать не станут!
Пират, с которым встретился «Олимбис» в небе Вендии, явно решил контрабандистами не ограничиваться. Прошедшая с лайнером в одном волчке из Невриды яхта выглядела мирно, но внешность оказалась обманчива. Сливающиеся с корпусом белоснежной красавицы щиты внезапно сдвинулись, обнажив жерла орудий. Подать сигнал бедствия на пассажирском судне оказалось некому: чуть раньше в эфирную рубку вошли трое с пистолетами и вежливо попросили радистов отойти к стенке. Один подчинился сразу, второй решил проявить характер и достать свой ствол, но с воем схватился за простреленное плечо.
Услышав пальбу в рубке и узрев пушки яхты, капитан лайнера понял намёк и приказал застопорить машины. Впрочем, без особого ужаса. Времена раскуроченных корпусов и сотен трупов давно прошли. Хозяева грузовых, пассажирских и круизных судов отлично знали: стоимость средства передвижения намного превышает всё, что могут взять на нём разбойники. Те, в свою очередь, если не было сопротивления, обычно ограничивались разбитой антенной. Саму рубку даже гражданские посудины традиционно бронировали, и если захватчикам не удавалось внедрить на объект диверсантов, они просто лупили по рубке артиллерией, чтобы сбить антенну.
Как правило, небесные хищники ходили не сами по себе. Их покровители договаривались о правилах ведения бизнеса между собой, а также с транспортными и страховыми компаниями. Иногда, конечно, появлялись и беспредельщики, но таких кончали сами пираты.
Процесс ограбления за века отработали до автоматизма. Абордажная команда очищала судовой сейф, куда некоторые пассажиры сдавали на время поездки деньги и ценности, и далее шла по верхним палубам. В нижнюю часть судна, где обитал второй и третий класс, она даже не спускалась. Ничего ценного там заведомо нет, только дорогое время терять. Всем известна судьба болвана, который устроил шмон всех кают и даже кубриков команды, а тем временем из туч выскочил хинтерландский крейсер. Погнавшись за тощими кошельками матросни, жадюга получил бортовой залп, абордаж и на десерт петлю на виселице.
Когда пираты дали предупредительный выстрел, госпожа Ле Гуа стояла перед зеркалом. Как и Аньелу с Едженом, толчок швырнул её на стену. Едва женщина кое-как поднялась, как ожил рупор внутрикорабельной связи: «Дамы и господа! К вам обращается капитан корабля! Мы подверглись нападению. Прошу всех вернуться в свои каюты, сохранять спокойствие и ни в коем случае не сопротивляться. Помните, что жизни вас и ваших близких гораздо дороже денег и драгоценностей!»
Карин было плевать на драгоценности. Она сроду не брала в вояжи ничего ценного… по меркам их семьи. То, что было у неё на пальцах, в ушах, на шее и в шкатулке, многим пассажирам даже первого класса показалось бы состоянием, но жене человека, входившего в двадцатку крупнейших мировых производителей оружия, о таких пустяках не стоило и беспокоиться. Но девочки! С няньки станется не открыть каюту без позволения хозяйки, пираты начнут ломиться, напугают… О худшем, вроде стрельбы через дверь, и думать не хотелось, да только ужасы лезли в голову сами.
Дверь соседней каюты оказалась заперта, изнутри колотились и орали. Выяснив у перепуганной няньки, что Нита и Морин удрали, женщина охнула, бросилась по коридору и влетела прямиком в группу вооружённых людей в белых капюшонах с прорезями для глаз.
— Дамочка, вы не слышали приказ капитана? Вернитесь в каюту!
— Дети! — застонала Карин, снимая кольцо и серьги и пихая их пирату, на которого налетела. — Вот, возьмите! И колье берите, только найдите детей!
— Каких детей? — разбойник был явно ошарашен, однако драгоценности взял.
— Две девочки, трёх и семи лет. Они убежали из каюты… Найдите их!
— Сыщутся девчонки, не волнуйтесь! Никому, кроме вас, они не нужны.
Налётчик явно не врал, но ужасные мысли всё равно требовали выхода.
— А если залезут на ваш корабль и улетят с вами? Они сумели запереть няньку и везде пролезут!
— Переходной шлюз под охраной, их никто туда не пропустит…
— Что здесь происходит? — послышался уверенный хрипловатый голос.
По коридору шёл мужчина, по фигуре и походке лет тридцати — тридцати пяти. Вроде бы ничем не отличающийся от остальных, но сразу видно — вожак!
— У неё дочки сбежали, — ухмыляясь, объяснил невысокий парень, которому Карин всучила украшения. — Просит найти…
— Они у вас бриллиантами не какают? Тогда нас не интересуют. Идите в каюту и скажите мне номер, — засмеялся предводитель. — Парни отведут туда всю мелюзгу, которую встретят.
Из-за угла коридора послышался нарастающий двухголосый плач.
— Вот и детки нашлись! — умилённо пробасил грабитель огромного роста и шириной с двустворчатый шкаф.
Женщина выпрямилась и застыла. Куда только и паника делась! Пираты там или кто, но если обнаглевшим девчонкам спустить и такое, с ними вообще будет не справиться.
— Нита Кралич и Морин Ле Гуа, — ледяным голосом произнесла Карин. — Это последний раз, когда вы куда-либо ездили вместе! Ваше поведение перешло все пределы!
Проказницы всхлипывали, но молчали.
— Где ключ от каюты?!
— Вот, — дрожащим голосом пропищала Нита, вытаскивая ключ из кармана платья.
— Ступайте, откройте дверь. Сами откройте. Извинитесь перед няней. Скажите, что до возвращения домой вы лишены фруктов и сладостей! И ни шагу из каюты — даже в детскую комнату!
— Во даёт! — восхищённо шепнул огромный пират. — Прямо как моя мамочка!
— То-то ты, Ржепо, ко мне от неё сбежал! — усмехнулся предводитель. — Погодите… Кралич… Ле Гуа… Вы — Карин Ле Гуа, в девичестве Кралич? Простите, что сразу не узнал…
Карин обречённо кивнула, а в голове мелькнуло: «Теперь похитит и потребует выкуп. Слетала, называется, в гости…»
Однако вместо предложения проследовать на борт яхты вожак небрежным движением откинул капюшон и протянул ей руку знакомым изысканным жестом. Госпожа Ле Гуа автоматически положила на его пальцы свои и почувствовала, что их почтительно целуют.
— Капитан Арклан приветствует правнучку любимой фрейлины последней вендской государыни. Вернуть даме всё немедленно! Фамилия Кралич свята для любого подданного императорского дома.
Ошеломлённая правнучка застыла на месте, невежливо разглядывая живую криминальную легенду. Невысокий, крепко сбитый. Не красавец, но интересен. Глаза небольшие, серые, глубоко посаженные, чуть тяжеловатая челюсть, нос с широкими хищными ноздрями. И незримый ореол силы и властности, который заставляет мужчин идти за таким на смерть, а женщин… Жена одного из хозяев Либерталии очень любила своего супруга, но на секунду подумала, что идея о похищении не столь уж плоха.
Капитан склонил голову в вежливом поклоне и опустил капюшон. Пират, всё ещё сжимавший в руке серьги и кольца Карин, высыпал их ей на ладонь. Женщина не смотрела вниз, чем немедленно воспользовалась Морин. Она пролезла вперед и решительно потеребила капитана за штанину.
— Ты привидение?
— Иногда бываю, — признался хозяин «Золотой тигрицы». — Но только на работе! А скажи-ка мне, почему вы с сестрёнкой плакали? Кто посмел обидеть таких красивых девочек?
— Дядька… — насупившись, буркнула Морин.
— Меня душить хотел, — дополнила Нита.
— А я его ам! — радостно отрапортовала младшая. — Кусила. А он меня кинул в стенку. И мы убежали.
— Какой дядька?! — если выговор матери был просто ледяным, то от слов Арклана повеяло межзвёздной стужей, в которую пиратские капитаны привыкли вышвыривать провинившихся. — Такой, как мы?
— Не-не-не! — Нита снова всхлипнула, размазывая по щекам слезы. — Который с нами за столом сидел.
— Не может быть! — ахнула Карин.
— Может. Он Аньелку целовал и руками хватал. А мы смотрели…
— А зачем вы смотрели? — гнев в голосе женщины снова поднялся до опасного градуса. Пираты заржали.
— Так… Все успокоились, — Арклан и сам с трудом сдерживал смех. — Госпожа Кралич, прошу вас, идите с детьми к себе. Только скажите сперва, где нам найти этого… есть же у него имя?!
— Еджен его зовут. Он секретарь госпожи Бранчковской. Люкс номер четыре. Только… что вы с ним сделаете?
— Не бойтесь, не убьём. Но что-нибудь сделаем… запоминающееся.
— Ты его тоже подуши. Пусть описается, — деловито посоветовала Морин. — Можно пистолет потрогать?
— Мамка не заругает?
— Уже заругала… — грустно вздохнула малышка.
— Ну, тогда трогай, — Арклан присел на корточки, потрепал рыжие кудряшки и бросил через плечо невысокому: — Иди и разберись. А вы чего рты разинули? Быстро за дело, время уходит!
Карин уже взялась за ручку двери, когда её окликнул разбойник, вернувший драгоценности. Убивать не приказано, а просто бить морду клиенту казалось скучным. Значит, надо узнать подробнее, что за тип. Женщина разъяснила и мечтательно улыбнулась. Ей, в свою очередь, пришла в голову замечательная идея.
Сидя перед ящичком с драгоценностями, Малета лихорадочно готовилась к визиту пиратов. Корабельным сейфом она не пользовалась принципиально: драгоценности должны восхищать окружающих, подчёркивая стать и статус хозяйки! Теперь приходилось решать сложную задачу: что попытаться спасти, а что оставить на разграбление. В результате в бюстгальтер и ниже отправились золотая брошка, платиновое кольцо с бриллиантом и ожерелье розового жемчуга. Остальное заняло свои места в изящном ящичке орехового дерева, а скромное обручальное колечко — на пальце… Теперь пусть приходят и подавятся!
Хлопнула дверь, и первыми в каюту влетели Аньела и Еджен, оба растрёпанные и взволнованные. Почти сразу вошли двое в белых капюшонах. Один остался у двери, второй вышел на середину каюты и заговорил нарочито глумливо:
— Доброго здоровьичка, господа и дамы! Денежки и драгоценности прошу на стол, и без глупостей. Останетесь живы и, возможно, даже целы!
Он ловко прошмыгнул по спальням и вышел, неся пресловутый ящичек и аньелину шкатулку. Заглянул, разочарованно сморщил нос, прихватил со стола ящичек, не побрезговал презрительно брошенным бани кольцом, передал добычу напарнику и повернулся к Еджену.
— Давайте-ка часики, молодой человек!
Если бы парень заупрямился, бывший карманник Даян Лерич с удовольствием бы ему врезал, но тот похлопал кроличьими глазками и покорно отстегнул браслет. Как бы его спровоцировать? Что там малявки болтали? Что он с Аньелкой целовался? Аньелка — это явно не мамаша. Значит…
— И что там у вас, барышня, на шейке блестит?
У Аньелы имелась одна настоящая драгоценность — медальон с изумрудом, подарок деда на шестнадцатилетие. Внучка носила его, не снимая, и в Виндужвац взяла назло матери, трагически вещавшей про гостиничных и уличных воров. Чтобы не болтался и не мешал, заправляла украшение под одежду, но цепочка торчала. К ней-то пират и потянулся…
— Не тронь, гад! — завизжала девушка, отскочила назад и, как учили на тренировках, с разворота ударила ногой в голову. Получилось очень красиво, но мерзавец почему-то не пожелал отлетать к стене и сползать на пол, как положено злодеям из фильмов. Легко перехватив прелестную ножку, он подсёк другую, опрокинул их владелицу вниз лицом на диван, приподнял голову за волосы и сорвал с шеи медальон. Затем, завернув руки за спину, тщательно исследовал пространство под блузкой.
— Там же нет ничего, — сказал второй от двери.
— Откуда ты знаешь?
— Так видно…
Дайко краем глаза посмотрел на Еджена — тот вжался в кресло и молчал. Тогда он начал шарить снова, по ходу дела приговаривая:
— Видно, видно… Знаешь, как они прятать умеют?
— Что прятать? Тьфу! Ты о цацках, что ли?
— Ну да…
— А я о сиськах.
— Ни сисек, ни цацек. Но эта вещичка — вполне! — Дайко подкинул и поймал медальон, полюбовался золотисто-зелёным блеском и сунул трофей. — А тебе, киска, удар отрабатывать надо — двигаешься, как сонная муха!
Затем повернулся к Малете. Та напряглась в ожидании обыска, но пират лишь глянул с укоризной.
— Что ж вы, мамаша! В люксе катаетесь, а на тренере для дочки экономите. Если уж что-то делать, так хорошо. Или сиськи растить, или драться учиться…
Исследовать объёмистый бюст Бранчковской-старшей разбойник не успел — голос главаря по внутренней связи приказал возвращаться. Ладно, спровоцировать слизняка не вышло, но за трусливое поведение головомойку он точно получит. Впрочем, это мелочь, как и ювелирка — не ради колечек и серёжек они сюда явились. Истинная причина налёта находилась сейчас в левой руке Арклана. Пока подельники обчищали каюты, он прошёл к капитану «Олимбиса», после короткого разговора вышел с универсальным ключом-отмычкой и направился к одной из кают первого класса. Через несколько минут оттуда проследовал с вещами на пиратскую яхту средних лет темнокожий господин, причём вожак разбойников любезно нёс его небольшой, но увесистый чемоданчик.
Господин с самого начала полета сказался больным, никуда не выходил, еду ему носили в каюту, так что его исчезновения никто, кроме капитана и прикреплённого стюарда, не заметил. Ну и ещё двух охранников хворого пассажира, которые, являясь профессионалами, поняли, что сопротивляться орде головорезов себе дороже.
Одновременно исчез и молоденький матрос, нанявшийся перед позапрошлым рейсом. Такие у Арклана имелись на очень многих лайнерах, и сегодня один сработал на совесть. Если, конечно, можно говорить о совести применительно к небесному разбою.
Лишь когда беглеца хватились, стало понятно, откуда у захвативших эфирную рубку взялись пистолеты. Досмотра на предмет холодного и огнестрельного оружия, которое полагалось сдавать в сейф, могли избежать разве что телохранители крупнейших воротил бизнеса и политиков уровня не ниже министра, но сейчас среди пассажиров таковых не было. Все прочие, включая пиратов, разместились в каютах без стволов, а матросика, помогавшего таскать в трюм подвезённые за день до старта коробки с продуктами, никто не обыскивал.
Капитан Арклан, как всегда, оказался на высоте, в отличие от неудачливого Дайко, явно взявшегося не за своё дело. По части ловкости рук Лерич был неподражаем. Артистично вытаскивая из чужих карманов кошельки и снимая с рук часы, он за всю жизнь попался лишь два раза. Первый — ещё подростком, когда получил по малолетству год условно, второй — нарвавшись на отошедшего от дел пожилого коллегу. Сверх того, Лерич отлично стрелял, неплохо дрался, пользовался успехом у девушек, но в тонкостях женской натуры всё же не понимал ничего. Поэтому и задание капитана позорно провалил. Ни Малета, ни Аньела не ждали, что возлюбленный их защитит, и потому обливать его презрением не стали. Да и не до того им было.
Бранчковска-младшая тоненько скулила, уткнувшись в диванную подушку. После ухода пиратов у неё началась бурная истерика, с вытьём и катанием по полу, но мать такое уже видела не раз. Вздохнув, она аккуратно вынула из вазы цветы и вылила воду дочери на голову. Сработало.
— Ладно, не плачь! — утешала Малета зарёванное потомство, вытирая его полотенцем. — Дед тебе ещё лучше кулон купит!
— Он… сказал… Я два года занимаюсь, а он… даже не боец, а просто…
— «Просто» у пиратов не бывает. Они все обучены. Ну, хочешь, иди к любому тренеру. Узнай, кто самый лучший, я оплачу…
В дверь деликатно постучали. Малета открыла и облегчённо вздохнула — на пороге стояла Карин.
— Пираты ещё здесь? — дрожащим голосом спросила президентша фонда.
— Кажется, улетели. В коридорах никого. Как вы?
— Ограбили, но в остальном всё в порядке.
Супруга миллиардера прислушалась к всхлипываниям из соседней комнаты и похолодела. Ведь галантный атаман обещал сделать нечто запоминающееся! Неужели… Боги, нет!
— Они не…
— Нет, нет… Только нахамили и ограбили, скоты такие! У дочки кулон забрали, а у меня драгоценности и кольцо обручальное от покойного супруга. Вы-то с девочками в порядке?
— Да, совершенно… Малета, можно отнять у вас пару минут? Дело, в общем-то, пустяковое, но неприятное.
Женщины прошли в маленький холл неподалеку, уселись в кресла. Карин чуть помолчала, а потом сказала, понизив голос:
— Думаю, вашему секретарю пока не стоит появляться в ресторане…
Бани ожидала чего угодно, только не этого. Оценив её шок, собеседница рассказала, что произошло в коридорчике у служебного входа.
— Мне очень не хотелось об этом говорить, но если он придёт, а девчонки что-то ляпнут… Нам ведь не стоит попадать с такой историей в светскую хронику? Тем более, кажется, среди пассажиров есть журналисты…
Услышав, как побагровевшая от возмущения Малета открыла дверь в каюту и сказала: «Еджен, зайди ко мне!» — её новая знакомая мстительно улыбнулась. Характер бани она оценила верно, и не сомневалась: дрянь, посмевшую тронуть Ниту, сейчас растопчут, как поганую вошь. По странному капризу судьбы, ровно в ту же секунду увидели свою смерть пираты. Вдалеке из облаков появился крейсер небесного флота Вендии «Тавалога».
Заставив флотских ремонтников привести в порядок старую угольную лоханку, старпом Воислав Гверо взялся за команду. Благо командиру, пожилому капитану II ранга, рвение подчинённого очень нравилось. Особенно когда тот взял на себя почти все командирские обязанности, позволяя коротать время до пенсии за рюмкой виньяка и детективным романом.
Матросы поначалу ворчали, но когда на артиллерийских стрельбах «Тавалога» оказалась лучшим кораблём флота Невриды и третьим по всему Народному Союзу, оценили старпома по достоинству. Переселение капитана III ранга Гверо в командирскую каюту считалось делом почти решённым. Тем более, он и так неоднократно официально замещал старика — тот частенько прихварывал. Как и сейчас, когда крейсер шёл в Светлоградово на очередные учения.
Поначалу Воислав не обратил внимания на зависший в небе лайнер и пришвартованную к нему яхту. Мало ли какая надобность возникла? Например, на яхте заболел кто-нибудь, врача не оказалось, а на пассажирских судах они есть непременно…
Всё же для очистки совести он приказал запросить лайнер: что случилось и не нужна ли помощь? Однако ответа не получил (разбойники разбили эфирную установку), а яхта мгновенно отшвартовалась и стала уходить. Гверо всмотрелся в беглянку через дальномер: изящный силуэт, обычный для этой серии, но вместо положенных двух винтов — три, непонятные дополнительные надстройки на носу и корме… Страницы вызубренных справочников побежали перед глазами. «Золотая тигрица»?! И на борту наверняка сам Арклан?!
— Пираты! — вдохновенно рявкнул Войко. — Орудия к бою!
— Хм! — подал голос второй помощник, тоже кап-три, но начавший службу с нижних чинов, когда Гверо ещё под стол пешком ходил. Таких специально приставляли к молодым командирам, чтобы не наломали дров. — А если всё же не они?
— Эфирограмму: немедленно остановиться, или открываем огонь!
В ответ яхта ускорила ход, а задняя стена кормовой надстройки раздвинулась в стороны. За ней оказались две пушки, калибром если и меньше крейсерских, то ненамного. Последние сомнения отпали.
— Носовая башня и передние казематы — бить по винтам фугасными! Дистанционные трубки — двенадцать и тринадцать вёрст. Машины — полный вперёд!
Ещё положено дать сигнал в эфир, чтобы к месту боя рванули все, кто поблизости. Совсем не хочется — по закону подлости патруль окажется рядом, и вся слава достанется ему! Нет — надо! И не только из-за того, что по инструкции полагается. Разбойники могут уйти. Арклан не зря поставил на свой корабль три двигателя Лонгира[32] без зажигания — топливо впрыскивается в раскалённый от сжатия воздух цилиндра. С такими можно развивать полный ход за считанные минуты, не тратя времени на разгон. А паровые котлы «Бортича» пока на полную мощь раскочегарятся…
— Передавайте: веду бой с пиратами. Координаты…
Орудия уже грохотали, вокруг пирата вспухали яркие облачка цветного дыма. Дистанционные трубки подрывали снаряды на выставленной дистанции, даже если артиллеристы мазали. Стаканчики с алой, оранжевой или жёлтой пиротехникой отбирают место у взрывчатки, но с ними полегче: можно корректировать огонь по разноцветным разрывам. Небо-то не море — по водяным столбам не пристреляешься!
На киноэкране бой двух небесных кораблей проходит быстро и красиво. В реальности же основное время уходит на долгое и нудное маневрирование, особенно если скорости противников сопоставимы.
«Золотая тигрица» уже далеко от «Олимбиса», и можно стрелять, не опасаясь задеть лайнер. Только дистанция между кораблями тоже растёт. Значит, вся надежда на артиллеристов. Именно для такого случая он добился установки на крейсер современных приборов управления огнём и выматывал расчёты учебными стрельбами. А после их завершения шёл на склад, цинично намекал на пожелание вице-адмирала Доневича не жадничать и получал дополнительную партию боеприпасов.
Артиллеристы не подвели — сразу взяли яхту в вилку, да и повезло: один из снарядов разнёс левый пропеллер, а осколком отбил лопасть у среднего. Беглянка зарыскала носом и замедлила ход едва ли не вдвое. Теперь не уйдёт!
Пока «Тавалога» палила по «Золотой тигрице», не менее жестокая битва шла в четвёртом люксе. Только Еджен, в отличие от Арклана, и не думал сопротивляться.
— Она сама на меня вешалась! — рыдал несчастный. — Уже и не знал, куда от неё деваться! Малечка, я просто не хотел тебя расстраивать, думал, подожду, может, перебесится! Я только тебя люблю!
Аньела стояла у иллюминатора и молчала. Радужный девичий мир в одно мгновение плюхнулся в зловонное болото. Масштаб постигшей её беды был сравним с великими катастрофами древности, вроде гибели Альрамеи или вторжения джалнутов. Сперва девушка думала, что Еджен гордо выпрямится и скажет: «Да, я влюблён в вашу дочь и женюсь на ней!» Потом — что он замкнется в гордом молчании. Но эта тряпка хватает за руки мать, зовет Малечкой, клянётся в верности, а про неё… А она… Дура! И кулон! Она ведь ради него взяла дедовский подарок с собой, он ей так шёл…
Вертушка — удар ногой в голову с разворота, — которую так легко парировал грабитель, сейчас удалась на славу. Еджен охнул и плюхнулся на задницу, закрывая руками разбитое лицо. Кровь уже испачкала рубашку и стекала на пол, вливаясь в бесцветную вонючую лужу. Мочевой пузырь не выдержал накала страстей, и мечта Морин сбылась.
— Глиста обоссанная! — презрительно бросила Аньелка и гордо удалилась в спальню, предоставив матери разруливать проблемы. Та, конечно, разрулила — а для чего ещё нужна мать? Остановила кровь, вызвала судового лекаря и стюарда, отправила секретаря в его комнатку, велев говорить врачу, что его ударил пират, и лишь когда пришла уборщица, вошла к дочери в спальню. Девушка злобно всхлипывала, уставившись в стену.
— Надеюсь, ты не успела с ним нагрешить?
Аньела молча замотала головой.
— Повезло. А то мог быть ребёнок… может, и замуж за него собиралась?
— Собиралась… — потерянно пробубнила дочка и трагически высморкалась в платочек. — Любила я его…
Малета обняла её за плечи.
— Милая, так часто бывает… Мы любим не мужчину, а своё представление о нём. Поэтому любить — люби, но не делай глупостей. Связывать жизнь надо с тем, кто может о тебе позаботиться. Беспомощный юнец, которого самой же и придётся кормить, а то и защищать, — неподходящая партия… Когда тот вендский подонок лез к тебе за пазуху, Еджен что делал? Сидел в уголке и глазки отводил?
— Но ведь ты-то… с ним…
— Да, и что? Пока был жив твой отец, я не гуляла. А теперь… мне нужен мужчина, но лезть в чужую семью не хочется. Ну и взяла себе смазливого мальчишку. Так многие делают, и у некоторых молодых людей это профессия…
Внезапно Аньелка хихикнула:
— То есть не содержанки, а содержанцы? То-то я всё удивлялась: зачем тебе секретарь, если все дела по фонду сама ведёшь?
— Забудь про эту мокрицу! По прибытии я его вышвырну.
— И как же ты тогда?
— Не бойся, не пропаду! — бесшабашно махнула рукой мать. — Возьму другого, и все дела! Только ты уж, пожалуйста, хоть в него не влюбляйся!
Крейсер медленно, но неуклонно догонял яхту. Правда, богиня артиллерийской удачи явно решила, что одного раза с капитана Гверо достаточно. «Золотая тигрица» периодически ныряла в облака, и попасть удалось ещё лишь дважды. Как назло, в погребах кончились фугасные снаряды к трёх с половиной вершковым[33] орудиям. Легко срабатывающие взрыватели и большое количество взрывчатки делали их незаменимыми для пальбы по слабозащищённым целям, но вот улетел и последний. Остались лишь бронебойные, с толстым корпусом и тугими взрывателями на дне. Один удачно влетел в кормовую артиллерийскую рубку, там рвануло — сдетонировали боеприпасы — и стволы пушек беспомощно раскорячились в разные стороны. Второй прошил корпус яхты, когда она в очередной раз вильнула, и улетел через противоположный борт. Взрыватель так и не успел сработать. Из кормового каземата «Тигрицы», прежде чем замолчать, тоже попали один раз, но броня носовой башни выдержала.
Ещё повезло, что фугасных снарядов хватило хотя бы на завязку боя. Девять из десяти командиров летали на учения с минимумом боезапаса — всё равно на месте выдадут. Зануда Воислав, напротив, всегда старался брать побольше: мало ли что может случиться? Вот и случилось, только на складе в этот раз фугасок кот наплакал.
К полуторавершковкам[34] их хватает, но максимальная прицельная дальность этих орудий — девять вёрст, а вырвавшиеся вперёд в начале преследования пираты пока в одиннадцати. Да и стоят лёгкие пушчонки в малых бортовых казематах. Сблизиться бы на шесть и зайти с борта — от тигриной шкуры одни дырки останутся! Попробуем прибавить пару…
Однако у Арклана оказался в рукаве ещё один козырь. Пришвартованный к палубе яхты катер неожиданно взлетел и по широкой дуге пошёл навстречу преследователю, заходя справа. Нырнул в облако, вынырнул в четырёх верстах и выпустил нечто похожее на совсем маленький самолёт без пилота. Управляемая по радио воздушная мина! И вслед за ней вторая, по курсу крейсера на упреждение и чуть выше.
— Рулевой — тридцать градусов влево, десять вниз! Радисты — глушилки по всем частотам! Правый борт, по катеру — огонь!
Огненный шквал разнёс судёнышко в клочья, торпеды прошли мимо, но «Тигрица» опять оторвалась.
— Прежний курс! — заорал Воислав. — И самый полный вперёд!
Азарт охватил всех. Артилерийские наблюдатели прикипели к дальномерам, едва успевая передавать смену курса цели и расстояния до неё. Вот дистанция опять сокращается, очередной снаряд дырявит яхту, ещё немного и… крейсер начинает сбавлять ход.
— Машинное! Что происходит?!
В ответ раздалась невнятная ругань, и через несколько мгновений, почти опережая её, с поразительной для своей комплекции скоростью в командную рубку ворвался старший механик. Протянул здоровенный кулак, разжал — на ладони размером с лопату лежало два куска. Чёрный блестящий и бурый матовый. Стармех снова сжал кулачище, и бурый рассыпался в пыль.
— Лигнит! — злобно прорычал капитан-лейтенант Трембич. — Сверху лежал нормальный, снизу эта дрянь. Жара от неё меньше, чем от дров. Интенданты, суки, удружили, пропеллер им в жопы!
Офицеры угрюмо молчали. Уголь на сей раз доставили по новой моде, в специальных мешках, двойных, с затягивающимися тросами на горловине, которые удобно и грузить, и высыпать в топку. Только вот содержимое не видно. Несколько мешков всё же открыли — отличный антрацит. А теперь оказалось, что в большинстве хороший уголь был только сверху.
Воиславу хотелось выть. Десять лет назад он рвался в свой первый бой, но наверху струсили, и флот ушёл от Джалны. Теперь один из самых знаменитых небесных грабителей, да ещё и злейший враг Народного Союза уже почти попал в руки, но какая-то вороватая сволочь с Невриды украла победу!
Ожил эфир. Гверо машинально взял блокнот для шифровок, но сообщение оказалось без кода.
— До встречи, капитан! — произнёс хрипловатый насмешливый голос. — Ваши артиллеристы лучше ваших механиков!
Сев в столице Народного Союза и Вендии, «Олимбис» принял на борт сотрудников госбезопасности, которые приступили к дознанию. Опрашивали всех поголовно, потому что всех и подозревали. Дело шло уже к вечеру, и, несмотря на волнения (а может, и благодаря им), пассажиры проголодались. Неудивительно, что на ужин собрались почти все, и лишь самые впечатлительные потребовали еду в каюты. Аньела явилась распухшая от слёз, и Малета вроде бы негромко, но так, что половина зала услышала, рассказала знакомой пассажирке, что пираты сорвали с девочки любимый медальон — подарок дедушки, секретарь отважно за неё вступился, его зверски избили, и бедняжка отлёживается в каюте.
К концу рассказа подтянулись и соседи по столу. Суровая Карин демонстративно перевернула перед приборами Ниты и Морин вазочки для десерта — обе потупились и засопели, но тщетно. На сопенье никто не обращал внимания, все с аханьем смотрели на уши, шею и пальцы госпожи Ле Гуа. Там по-прежнему сверкали драгоценности, которыми пассажиры украдкой любовались за обедом.
— Н-но… но как?! — заикаясь, пробормотала Малета. — К-как вы их уберегли?
— Удивительная вышла история! — ответила жена оружейного магната. — В кои-то веки мне пригодилось происхождение…
И поведала, как вышла искать детей и неожиданно наткнулась на самого Арклана. Рассказывать совсем не хотелось, но выбора не было. Нападение на лайнер непременно попадёт в газеты, и репортёры станут тщательно выспрашивать подробности, а что не выспросят, так придумают. Они беседовали в коридоре, куда выходили двери кают, и мало ли кто что слышал и кто как понял… Лучше уж скормить любопытным занимательную историю, тем более, что это чистая правда. Иначе поползут сплетни, которые чем настойчивей опровергаешь, тем больше пачкаешься.
— Кто бы мог ожидать такого от пирата… Прямо не разбойник, а придворный кавалер!
— Всем известно: Арклан — убежденный монархист! — вмешалась элегантная старушка за столом слева. — Его прадед служил последнему императору Вендии то ли обер-камергером, то ли лейб-поваром. Говорят, у капитана в каюте целый иконостас: покойный царь, его семья, наследники престола… И когда грабит, своих не трогает!
Аньела слушала и зверела. Проклятые венды, гнусные дикари! Своих не трогают, а у неё… любимое украшение! Девушка содрогнулась, словно опять почувствовав на груди бесстыжую лапу. Скоты! Какие же они все скоты! И всегда были такими — правильно мать их ненавидит! И она теперь будет ненавидеть всегда. Не только отнявшего кулон негодяя (этого надо лично забить до смерти!), но и всех его подельников, и вообще их поганый народ. Ну а сперва тренироваться, тренироваться и тренироваться! Наверное, лучше всего в клубе «Сполох», который держат орлеанские хонорцы. Там вроде главный тренер бывший чемпион мира.
Начальник следственного отдела Светлоградовского управления госбезопасности полковник Прымов ждал капитана Сокола с нетерпением. Уже через два дня после памятного штурма борделя и продуктивного общения с его хозяином они нашли ювелира-инвалида, хотя с фамилией Рухимчик слегка напутал: не «то ли Горскич, то ли Горич», а Горенович. Дело оказалось хлопотным: инвалид был хорошим мастером, и народу к нему ходило немало. Квартиру взяли под плотнейшее наблюдение и сумели вычислить ещё двух курьеров, вывозивших камешки, как и покойный Пхунмилаво. Естественно, их не брали: арест мог напугать хозяев и помешать выяснить главное — источник алмазов. Ну а обнаружив таковой, всё сразу прикрыть можно.
В конце концов гэбэшникам повезло: их внимание привлек наведавшийся к Гореновичу мелкий скупщик краденого по кличке Короед, никогда ювелиркой не промышлявший. Выяснилось, что каждый раз перед визитами он встречался с чернокожим гражданином, который оказался экспедитором треста «Невридауголь». Разрабатывая уголь, шахтёры нередко наталкивались на залежи полезных поделочных минералов, вроде яшмы и агата. Их товарищ экспедитор регулярно отвозил в Светлоградово на камнерезную фабрику. Пообщавшись с ним, Короед прямым ходом шёл к ювелиру.
Утром, узнав, что экспедитор прибыл на борт «Олимбиса», ребята Сокола прихватили Короеда и чрезвычайно душевно с ним поговорили. Тот не стал запираться: да, встречался, да, посылочки носил за денежку малую. А что такого-то? Ещё раз встретиться? Да в чём вопрос! Предупреждать? Ну, вы меня, начальники, совсем уж за дурака держите. Он мне не друг и не родственник, и плевать я хотел на этого смоляного тридцать три раза!
Жучара не подвёл, о встрече сообщил, и полковник уже готовился примерить генеральские погоны — но, увы, поторопился. Теперь только и оставалось, что материться. Злобно и чрезвычайно изобретательно: как-никак — филолог по первому образованию! Капитану с его юридическим до таких изысков было далеко, и он на всякий случай старательно запоминал.
Экспедитор исчез. Прибывший на «Олимбис» вместе с коллегами из отдела по борьбе с пиратством и терроризмом Сокол выяснил, что на лайнер он сел, но из него не вышел. Отправившись собирать претензии пассажиров после налета, стюарт нашёл каюту чернокожего опустевшей. Багаж, разумеется, тоже пропал, остались лишь ящики с камнями в грузовом отсеке, но что им в тех ящиках? Статуэтки на продажу резать?
— Теперь понятно, почему Арклан напал на эту посудину, — сокрушённо предположил Сокол, когда начальство исчерпало словесный запас, — а то я уж начал думать, что он в карты проигрался!
— Полагаешь, его целью был десяток бриллиантов? — скептически хмыкнул шеф.
— Бриллианты легко уместятся в жилетном кармане, но клиент летел с чемоданом, и что он там вёз, неизвестно. Точно не поделочные камни: они остались в ящиках, в трюме.
Начальник в задумчивости повертел на пальце обручальное кольцо.
— Может, золотишко? Или очень много наличности? Или и то, и другое? В любом случае дело связано с «Невридауглём», значит, и копать тебе нужно там.
Вечер в охотничьем доме у жаркого камина особенно приятен именно поздней осенью. Когда снаружи мрачно и грязно, хлещет ледяной дождь с градом и попавшие под него волки с лисами жалеют, что они не маленькие мышки и не могут спрятаться в уютную сухую норку. Одним кабанам с их толстенными шкурами и накопленным за лето жирком сегодня всё нипочём! Кроме матёрого секача, заваленного крупнейшим небесным судостроителем Ровамиэлем Ниархосом, и пары юных подсвинков.
Кабанчики пали от пуль хозяина — основателя знаменитого охотничьего «Клуба одного выстрела» магната-фармацевта Армана Аваланда и его второго гостя — адмирала орлеанского флота и министра обороны стран Фернанда Кастрела. Сейчас адмиральская жертва запекалась на кухне, а приятели дегустировали старый виньяк, любуясь, как языки пламени плюются золотистыми искрами и хищно облизывают каминную решётку.
— На три вещи можно смотреть бесконечно: как горит огонь, как течёт вода и как работают другие! — гулко захохотал высокий грузный Ниархос, изрядно походивший на убитого им зверя. Не только статью, но и грубым напористым стилем ведения бизнеса, да и смехом, сходным с кабаньим хрюканьем. Лишь могучий альрамейский нос напоминал не свинячье рыло, а клюв гигантского грифа-стервятника.
Стройный, несмотря на семьдесят с лишним лет, Аваланд благодушно улыбнулся.
— И ещё на плоды чужой работы, как любовался я на твой подарок, дружище!
— Да уж! Только старина Ровамиэль мог вручить на день рождения орудийную башню для твоей яхты и сам её установить! — засмеялся низкорослый и упитанный, больше похожий на добродушного лавочника Кастрел. — Всё же, как профессионал, не могу не заметить, что там, куда летит Арман, 164-мм калибр несколько избыточен! Орудие крейсера против дикарей, которые ещё и луки не придумали! Лучше бы озаботиться полудюжиной вот таких красавцев!
Маленький флотоводец поднялся из кресла и похлопал по стволу спаренного 13-мм пулемёта. Появление его в клубе несколько шокировало завсегдатаев, но Кастрел в честь своего назначения министром обороны решил вручить Аваланду именно такой подарок. Тем более посеребренные стволы с изящной гравировкой отлично вписывались в интерьер каминного зала.
— Мой народ всегда готовился к самому плохому и потому пережил тысячелетия невзгод, — невозмутимо возразил Ниархос, пригубив очередную рюмку. — И хотя с Арманом летит столь отважный и талантливый офицер, как твой сын, «Эдне» дополнительное орудие не помешает. Особенно если к трофеям экспедиции проявит интерес кто-то типа Арклана — его последний налёт впечатляет!
Кастрел помрачнел — он испытывал двоякие чувства. С одной стороны, радовался, что разгильдяй Лео по собственной воле отправился в экспедицию, но с другой… Из прошлого похода многие не вернулись. В том числе и женщина, в честь которой названа яхта Аваланда.
— Я слышал, у твоих клиентов из-за ограбления «Олимбиса» возникли проблемы? — воспользовался сменой темы хозяин клуба.
— Альрамей пренебрежительно махнул широкой, словно ласта моржа, ладонью. — У их младших партнёров. Некий джалнут с Невриды вёз братьям по вере из орлеанской диаспоры золото и камушки. Сумма выходила как раз в размере очередного транша по оплате заказанного у меня транспортника.
— Невридские джалнуты хотят купить для него судовую машину, как вы башню для Армана? — с интересом уточнил адмирал.
Ниархос усмехнулся.
— Возможно! Но чернокожие внесли деньги сами, а как они будут разбираться с невридцами — мне неинтересно! Тем не менее безнаказанность Арклана несколько удивляет…
— Он знает, что есть дичь, на которую можно охотиться! — Аваланд указал на прикреплённую к стене голову лося с раскинувшимися на добрых два метра рогами, затем ткнул пальцем в оскаленную пасть головы тигра напротив. — И та, на которую нельзя! Пока правила соблюдаются, Либерталия категорически отказывается видеть опасного преступника в своём добропорядочном гражданине Джикое Рожнетиче… Хотя военным очень хочется поймать такого зверя, но приходится довольствоваться мелюзгой, типа тех, которых мне прислали в последний раз… Да, Ферри?
— Увы… — печально развёл коротенькими ручками Кастрел. — Кстати, те мерзавцы пригодились?
— Ты меня просто спас! — воскликнул фармацевт. — Испытания очередной вакцины против бледной проказы были в разгаре, а испытывать не на ком! Правда, вакцина опять оказалась неудачной, но отрицательные результаты в науке тоже важны.
— Не знал, что Фернанд поставляет тебе подопытных крысок, — заметил достопочтенный Ровамиэль. — Институт же получает приговорённых к смертной казни от министерства юстиции, неужели не хватает?
Аваланд закончил разливать по рюмкам тридцатилетний Kolombar и кивнул.
— Обычно хватает, но именно в тот момент мои камеры оказались пусты. Ну и Ферри как раз взял пиратскую калошу на месте преступления и вспомнил своё право формировать военный трибунал и его волей приговаривать взятых с поличным небесных разбойников к смерти. После чего отдал их мне. Согласись, пользы для человечества куда больше! Однако есть проблема, которую ни флот, ни минюст решить не могут, — женщины!
Флотские дамы немногочисленны и законопослушны, а среди уголовниц преобладают воровки, скупщицы краденого и проститутки, работающие без лицензии, — за эти преступления не казнят. Между тем у женского организма свои особенности. Уже доказано, что бледной проказой женщины заражаются втрое реже, и не одной ей.
— Есть ещё убийцы… — плотоядно облизнулся Ниархос.
Кастрел расхохотался.
— Типичная осуждённая за убийство — шлюха, которая пырнула ножом обобравшего её сутенёра. Или замордованная ткачиха, что годами терпит колотушки от пьяницы-мужа, а потом режет его сонного или подсыпает в выпивку крысиный яд. Орлеанцы галантны и выносят таким приговоры со снисхождением.
— Всё решаемо! — Судостроитель прицелился из своего ружья в тигриную голову на стене. — Хотя наши дураки запретили опыты над людьми, на Уммахане такого нет. И поскольку уммаханцы страдают от бледной проказы больше всех…
Аваланд молча улыбнулся. Ровамиэль прав, и в его филиале на Джалне недостатка в подопытных нет. Только об этом не стоит говорить даже здесь. Кроме того, эксперименты над чёрными не решают всех проблем. Белые реагируют на многие болезни совсем по-другому.
— Я безоружен! — начальник службы безопасности Аvaland Pharmacevtic Эаль Венизалис продемонстировал пустые руки. — А они уйдут!
Повинуясь его жесту, подчинённые — молодой крепыш орлеанец и высокий костлявый майдиг с лицом, похожим на обтянутый кожей череп, повернулись и затопали вниз по лестнице. Венизалис достал ключ, открыл зарешёченную дверь, отделяющую сектор от остальных помещений, и шагнул навстречу беглецам.
Стоящий перед ним в коридоре смуглый красавчик слегка расслабился и облизнул пересохшие губы. Однако его левая рука продолжала прижимать к себе неказистую бесформенную тётку в белом халате, а правая держать у её шеи шприц. Палец чуть дёрнулся, с иголки сорвалась холодная блестящая капля и покатилась по шее заложницы. Та истошно завыла.
— Ничего страшного! Препарат действует исключительно при попадании в кровь, — успокоил её Венизалис. Затем поднял глаза на беглеца. — Так что тебе надо?
— Корабль до Джалны и деньги! Пятьдесят… Нет, сто тысяч лиардов! — Чёрные глаза грабителя, прикончившего семью с двумя детьми, лихорадочно блестели. — Иначе я вколю ей заразу!
Невысокий альрамей рассмеялся.
— Вкалывай! Докторам всё равно, чьё тело использовать! А вот тебе придётся куда хуже. Вместо испытания вакцины и свободы в случае выздоровления будет несколько ампутаций без наркоза. На моей памяти больше трёх никто не выдерживал. Впрочем, если ты аккуратно положишь шприц и вернёшься в камеру, мне, возможно, удастся уговорить босса забыть о твоём непослушании. Да, и ещё: расскажешь прямо сейчас, как смог вырваться. Небось, охмурил эту дуру?
Беглец отшвырнул заложницу, положил шприц на пол и хрипло хохотнул:
— Угадал, начальник! Даже пару раз перепихнуться пришлось, хотя она и бревно бревном! Зашла ко мне в хату с твоим вертухаем, скальпель передала, я парня подрезал, да и ключики забрал! Всё, сдаюсь — гляди, не обмани!
Лаборантка взвыла и, схватив валявшийся на полу шприц, всадила себе в шею. Сбежавшие с лестничной площадки охранники потащили разбойника в камеру, а подельницу в больницу. Эаль отправился сообщать о внеплановом заражении к ответственному за опыты — профессору Эменбергеру. Правое запястье зачесалось, мужчина засучил рукав рубахи и подмигнул вытатуированному на руке скорпиону.
— Похоже, но не совсем, брат! Мы жалим себя, когда нет иной возможности избежать плена. А тут несчастная любовь!
Помянутый недобрым словом сразу охотниками из «Одного выстрела» и светлоградовскими гэбистами, Арклан не терял зря времени. Удачно нырнув в ближайший волчок, он выскочил в Либерталии, отправил потрёпанную «Золотую тигрицу» на ремонтную верфь и пересел на менее приметное судно. Уважаемый житель Лютеции, которому он доставил товар, первым делом изучил камни.
— Чрезвычайно оригинальная огранка, — хмыкнул изысканный пожилой господин, отложив огромную лупу. — Ты знаешь мои вкусы! Что ещё?
Капитан с усилием поднял и поставил на стол маленький, но явно очень тяжёлый чемоданчик с уже взломанным кодовым замком. Откинул крышку — снизу мягко и тускло блеснуло жёлтым. Заказчик внимательно оглядел бруски — клейма ни на одном не было.
— Они теперь и золото добывают? Оч-чень интересно, — он толкнул чемодан к пирату. — Забирай. Тебе, как я слышал, большие расходы на ремонт предстоят. А курьера привёз?
— Принял дозу снотворного и ждёт на борту. Я доверяю своим людям, но не настолько, чтобы показывать им ваш дом.
— Разумно, мой мальчик… Отвези его в нашу гостиницу, пусть досыпает. Пришлю туда моих ребят. Я им тоже доверяю не настолько, чтобы отправлять к твоей яхте.
Хозяин уютного дома с камином на улице Солей протянул гостю свежую газету с фотографией сияющей возвращёнными украшениями Карин, налил вина в два бокала и откинулся на спинку кресла.
— Ну и как тебе госпожа Ле Гуа?
Арклан пил, рассказывал, а его собеседник слушал и одновременно размышлял о грядущих планах. Слитки, переданные любимому воспитаннику, казались старику первыми кирпичиками новой, возрожденной великой Вендии. Разумеется, во главе с монархом, о чём и пророчества имелись, и планы строились. Правда, насчёт фигуры претендента на престол участники проекта ещё не пришли к согласию, но эту проблему князь императорской крови Божидар Караджерович полагал вполне решаемой.
Лада Зленовац откинулась на спинку кресла и придвинула очередной номер дамского журнала, сосредоточившись на фотографии модели в ярко-алом обтягивающем платье длиной… При Хрноевиче и Меткеше за подобный наряд из ревсомола точно бы выперли, а в провинции и сейчас смотрят косо, но… Если удлинить сантиметров на двадцать и поменять цвет — красное не идёт блондинкам… почему бы и нет?
На соседней странице сиял брутальной синевой щёк атлетически сложенный красавчик. В статье под фото гадали: с кем он сейчас спит? С той моделькой в красном? Или с женой знаменитого режиссёра, который, конечно, гений, но тюфяк и подкаблучник — безропотно раздаёт роли хахалям своей стервы.
Однако какой у них особняк! Впрочем, видали и получше. Помнится, в детстве обнаружила в шкафу альбом с интерьерами императорской небесной резиденции. Вот где настоящая роскошь! Всюду золото, статуи из мрамора, колонны из малахита и лазурита, картины с монархами в коронах, витязями в доспехах и принцессами, обвешанными бриллиантами. До сих пор иногда хочется побыть такой! Хоть денёчек!
Несостоявшаяся принцесса оторвала глаза от страницы и натолкнулась на крайне неодобрительный взгляд. Со стены на неё сурово глядел высокий темноволосый партизан с жёстким, словно вырубленным из камня, лицом и ручным пулемётом наперевес. Рядом опиралась на карабин ещё более суровая соратница. Оба с пистолетами, гранатами и в пилотках с зелёным кругом, перерезанным красной молнией. Маршал Кордич и его павшая в бою первая жена Милина выглядели недовольными: народная власть уже восемьдесят с лишним лет, как победила, а глупые девчонки о дворцах и балах мечтают!
— Простите, товарищ маршал! — пробормотала Лада и открыла следующий номер. Приятнее всего такой журнальчик смотреть в кафе с хихикающими подружками — но нельзя! Feminе Revue из всемирной столицы мод — Лютеции в киоски и обычные библиотеки не поступал и на руки не выдавался. Пару номеров привёз из заграничной поездки Велько, а за остальными приходилось ходить сюда, в читальный зал правительственной библиотеки. Лишь избранные имели право с трепетом открыть глянцевые страницы, чтобы узнать последние новости моды и светские сплетни из жизни политиков и кинозвёзд Лиги. Да и не только их: в прошлый раз про жену товарища Грдамича, прекрасную Ириду, писали. Правда, очень пристойно, без копаний в грязном белье. Обсудили фасон летнего платья и признали вкус первой дамы Союза безупречным. Потому доступ к журналу открыт, хоть и далеко не всем.
Чтобы припасть к живительному источнику, Ладе очень пригодился институт иностранных языков — за три года она выучила орлеанский, как родной. Рангстаадский и хинтерландский шли посложнее, но на дамские журналы знаний хватало.
— Представляешь, они с мужем и любовницей открыто в одном доме жили!
— Вот твари бесстыжие!
Две тётки в официальных костюмах, по виду — работницы аппарата, изучали другой номер Feminе Revue в креслах напротив, отделённых столом. Та, что постарше, потянулась к «Народной газете». Свежие номера лежали на каждом столе — партия на тираже своего главного органа не экономила.
Среди фото с партийной конференции в Балице — крупном промышленном центре на краю северной Вендии — выделялся товарищ Зленовац под ручку с местным секретарём по идеологии, красивой дамой лет сорока. Ну и фотограф у них — кого ни снимают, все словно манекены стоят, хотя муж у неё весьма импозантен даже на таком фото!
— Смотри-ка, Горко с прежней любовницей снимается, — фыркнула дама постарше. — У них снова шуры-муры?
— Вот ведь кобелина! Молодая жена дома, а он по бабам таскается, — засмеялась вторая. — Каков же он раньше был?
Надо бы возмутиться, сейчас она им покажет… Но вместо этого Лада пригнулась ниже к столу и даже дышать, как ей казалось, перестала.
— Да такой же, как сейчас! Прежняя у него из министерства торговли — ты её не застала. Весёлая баба, и познакомились-то на каких-то погульбушках, да и после свадьбы веселиться друг другу не мешали. А со вчерашней школьницей что ему делать?!
— Так зачем женился?
— Не знаешь, кто её папаша? Да и свежая девочка в постели тоже удовольствие — говорят, та-а-акая конфеточка!
Тётку помоложе окликнули с другого конца зала, а старшая подошла к Ладе.
— Прочитала журнальчик-то? Тогда сдавай да наш бери! — И усмехнулась, глядя в округлившиеся глаза: — Что, серпом по мечтам? Вот такие они, наши начальнички. В них влюбляться не стоит, все порченые. Ты чья секретарша?
Хорошо, хоть в лицо не узнала!
— Я студентка, переводчица, — прошептала товарищ Зленовац и, набравшись храбрости, спросила: — А почему порченые?
— Потому что к шлюхам приучены, — брезгливо поморщилась женщина. — Такие в постели привыкли только брать, а жене-то, наоборот, давать надо. Анекдот про то, как альрамей тонул в пруду, слышала? Вокруг суетятся люди, кричат: «Давай руку, давай!» А он уже пузыри пускает, но не даёт. Мимо другой альрамей шёл, подбежал, протянул руку, кричит: «На!» Жадюга вцепился, и его вытащили. Так что не мельтеши тут, найди себе нормального парня, и будешь счастлива. Ты же вон какая красавица!
Сдав журнал, Лада сделала вид, что смотрит газету, а сама сидела, как оглушённая, перебирая в памяти свою семейную жизнь.
Мужа ни в чём нельзя было упрекнуть, совершенно ни в чём. Разве что работал много. Но трудно ждать иного, выходя за руководителя такого уровня. Впрочем, дочь военного и не собиралась пристегивать мужа к своему подолу, не так она была воспитана. На мужчине служба, на женщине — дом. Правда, заниматься хозяйством ей не давала домработница — немолодая, немногословная и прекрасно знавшая своё дело. В последнее время командировки и конференции шли косяком, причём супруг ездил в них куда чаще прочих партийных работников. Жён в подобные поездки не брали.
Нет, ждать главу семьи — к этому Лада была подготовлена всей своей жизнью, постоянным примером матери и других женщин их базы. Когда отца перевели в Светлоградово, ей было уже двенадцать, и она всё помнила. Но в гарнизоне никто не оставался в одиночестве, все постоянно забегали друг к другу за какой-нибудь мелочью или просто так, сплетничали, вместе отмечали праздники, возились с детьми. В доме для партийных чиновников ничего подобного не наблюдалось. Большинство соседок годились Ладе в матери, их дети пролетали мимо, не глядя по сторонам, а с домработницей говорить было не о чем.
Горан понимал её трудности и никак не стеснял молодую жену. Деньги на магазины и развлечения — пожалуйста! Хочет проводить время в студенческих компаниях — никаких проблем! Когда появлялся дома, он всегда старался пойти с ней куда-нибудь — в театр, ресторан, на экскурсию, никогда не забывал про цветы и подарки. В постели был нежен и ненавязчив, хоть и не каждую ночь — но не знавшей ничего другого жене хватало. Вспоминая опасения Мирьяны, Лада понимала, что ей скорее повезло. И вот теперь услышать такое! Домой шла, как в тумане, а в голове неустанно свербил вопрос: «Как проверить гадкий слушок?»
С матерью не посоветуешься. Зайти к Мирьяне? Нет, стыдно! Сперва не прислушаться к её предостережениям, а потом бежать с проблемами… Как там в подобных случаях поступали жёны в книгах и фильмах? Запах чужих духов, волосы на одежде, презервативы в кармане… Не получится, домработница сразу заберёт одежду в стирку и чистку, уходит она поздно, дождётся… Значит, надо убрать! В конце концов, кто в доме хозяйка? Да и вообще надоело, когда тебя держат то ли за маленькую девочку, то ли за домашнюю собачку.
Прямо из прихожей Лада отправилась на кухню. Домработница возилась с ужином.
— Сегодня можете уйти пораньше! — бросила она с порога.
— Я не просила! — подняла та голову от кухонного стола.
— Зато я прошу! — железные интонации матери получились отлично. — Я хочу сама встретить Горана и побыть с ним вдвоём. Вы будете мешать.
— Как угодно, — пожала плечами женщина. — Я только начала готовить. Сами доделаете?
Затаённая ирония в её голосе разозлила ещё больше.
— Я выросла на военной базе и умею готовить! — фыркнула молодая хозяйка. — И завтраком его тоже я накормлю. Приходите завтра к полудню.
Время было рассчитано точно. Когда бы ни приехал глава семьи, на работу он пойдёт к десяти, с отчётом, и у неё будет время сделать всё.
Проводив супруга, начинающая сыщица прошла в гардеробную и принялась за дело. Тщательно осмотрела чемодан, вещи, карманы одежды, но ничего подозрительного не нашла. Презирая сама себя, обнюхала костюм. Вроде бы пахнет чужими духами. Или нет? Пахнет, но слабо — та женщина стояла с ним под руку, может быть, поэтому? Вспомнила прошлую ночь. Он четыре дня не появлялся дома — и почти не соскучился в постели. Возраст, о котором говорила Мирьяна, или виной всему командировка?
Так ничего и не решив, Лада принялась рассматривать газетное фото. Кажется ей, или на самом деле её Горан смотрит на даму ласково и весело, как до сих пор смотрел только на неё? Она была чужая в партийно-чиновничьем мире. Расспросить бы ту, из библиотеки… Да у нас же своя такая есть! Тётя Лиляна почти тридцать лет отработала в ревсомольском аппарате! И, как ни странно, единственная из родных и друзей помалкивала насчет её свадьбы, не уговаривала и не отговаривала…
Раньше Лиляна встречала дочку подруги чаем с конфетами, а сейчас, поглядев на гостью внимательно, достала бутылку виньяка и стопки, нарезала сыр и лимон.
— Что требуется для решения любой проблемы? — спросила отставная предводительница революционной молодёжи. — Два стакана — тебе и мне. Излагай, с чем пришла.
И дочь подруги выложила всё — и разговор в библиотеке, и свое неумелое обследование гардероба мужа, рассказала про ехидный прищур домработницы, явно обнаружившей, что в хозяйской одежде кто-то рылся.
— Ты что мне сказать-то хотела? — пожала плечами Лиляна. — Что муж у тебя на сторону ходит? Ну да, бабник он! Думала, ты знаешь. Да и, честно говоря, считала, что замуж идёшь по расчёту…
— По расчёту? — задохнулась Лада. — Какой же тут может быть расчёт?
— Политический, вестимо. Скрепить патриотические группы в армии и в партии, чтобы их лидеры стали ещё и родственниками. Я бы тем, кто из твоего батьки политика лепит, пооборвала кое-что своими руками, да пальчики коротковаты… Не его это! За два года с лица осунулся и весь на нервах. А ты, получается, с закрытыми глазами замуж выходила? Тогда открой их, оглянись по сторонам. Тебе двадцать два года, пора уже понять, что все мужики кобели. Если, конечно, они не импотенты — но зачем тебе дома импотент?
— И папа тоже?!
— Твоя мама — мудрая женщина, она предпочитала этого не выяснять. Потому они и живут столько лет душа в душу. У мужиков это… как бы тебе объяснить? Что-то вроде артиллерийских учений. Хорошо ли стреляет пушка по движущейся мишени? На полигоне-то всякий дурак попадёт. Давай стаканчик, освежим…
Лада выпила и всхлипнула.
— Не хочу быть мудрой. Разведусь я с ним…
— Ну и дура! — припечатала Лиляна. — Ты знаешь, что за свою свадьбу человек заплатил продвижением по службе? Он теперь до пенсии на нынешней должности, и то, если не снимут.
— Нет, не знала… — прошептала Лада. — А это точно?
— Куда уж точней. Сам жаловался, как его Яншич вызывал. Тоже про политический союз подумал.
— Он это вам рассказывал?
— Говорю ж тебе: два стакана — волшебная вещь. Жалко мужика — и жена бросит, на которую он не надышится, и карьере конец… Да и ты его любишь, верно?
— Люблю…
— Тогда прими жизнь такой, как есть. Важно не где он бродит, а к кому возвращается. Мой, пока не заболел, тоже гулял — мама не горюй! — но когда уходил, до последнего держал меня за руку… До сих пор как вспомню — реву.
Ну, если совсем невмоготу: отомсти ему, в конце концов, той же монетой! Мало ли кругом красивых парней? У нас уже восемьдесят лет как равноправие!
Роскошная квартира Зленоваца так и не стала ей домом, и Лада, когда муж уезжал, предпочитала оставаться у родителей. Собиралась она ночевать там и сегодня, помогала матери готовить ужин, когда в прихожей послышались голоса. Пришёл Велемир, которого выдернули на переподготовку перед тем, как дать под командование крейсер, а с ним кто-то ещё. Она узнала гостя даже раньше, чем тот явил хозяйкам свой характерный горбоносый профиль, и, как в детстве, с визгом повисла у него на шее.
— Войко! Где ты пропадал, свинтус?!
— Ладка! — ахнула мать. — Вы мне стол опрокинете!
Воислав, тоже как в детстве, снял её и посадил прямо на стол, рядом с разделочной доской, и вдруг стало понятно, что в новой жизни не так.
…Вечер. Девочка лежит в кроватке, в обнимку с куклой, уже почти засыпая. В прихожей слышится стук двери, голоса. Она уже знает, что произошло, но расстаться со сном слишком трудно. Вот открывается дверь в их с братишкой комнату, мать шепчет: «Разбудишь!» Поздно: Велько уже вопит и прыгает вокруг, отец хватает дочь на руки, подкидывает к потолку, всовывает в руку гостинец — пайковую шоколадку, любимое лакомство флотских детишек. (Втайне от мамы — зубы перед сном почищены!) И пахнет от него железом, топливом, летучкой, порохом, чёрным мылом — единственной и неповторимой смесью, запахом корабля, запахом детства. Да-да, в её детстве все мужчины, на которых стоило смотреть, пахли кораблём. А в её замужестве мужчины благоухают свежим бельём и мужским парфюмом. Как выдавить гарнизон из человека, если он — в крови? Кровь, что ли, выкачать? Душу вынуть?!
А в кухню уже входил брат, радостный и возмущённый одновременно.
— Нет, вы представляете?! Встречаю его сегодня в штабе, оказывается, он уже два дня в Светлоградово. И знаете, где живет? В офицерской гостинице!
— Воислав! — сурово воскликнула Радмила, всплеснув руками, отчего кусочки теста полетели по сторонам. — Что за выходки? Или тебе здесь не рады?!
— Неловко было… — замялся капитан. — Со стороны это выглядело бы, что я высоким знакомством хвастаюсь. Не в моём положении…
— В положении! — восторженно заржал Велемир. — Кого ты там рожать собрался?!
— Скандал, как всегда, — ухмыльнулся друг. — И неприятности. Что я ещё могу?
Радмила отогнала всех от стола властным движением руки.
— А вот я почувствовала. С утра мне словно говорил кто: «Имбирное печенье, имбирное печенье!»
Имбирное печенье Воислав любил, как кот валерьянку, и мог поглощать в невероятных количествах.
— Марш переодеваться и руки мыть! Велько, дай ему что-нибудь надеть. Завтра принесёшь вещи, и чтоб никаких гостиниц!
Вскоре пришёл адмирал, и все сели за стол, на котором красовалась извлеченная из секретной маминой заначки бутылка горькой можжевеловой. Лада поставила рюмку и себе тоже, на удивленный взгляд матери пожала плечами:
— Что не так, мама? Я теперь замужняя женщина, как и ты, мне тоже можно…
Они болтали о службе, развлекались смешными историями. Лада опрокинула одну рюмку, другую…
— Осторожно, — шепнул ей сидевший рядом брат. — Коварная штука…
— Ничего… — сестре было всё нипочём. — Я ведь дома, что тут может случиться?
После обеда женщины остались убирать со стола, мужчины перебрались в гостиную. Нежданный гость разместился на любимом широченном диване под портретом деда хозяина. Именно здесь его сын, внук Боривой и правнук Велемир с Воиславом передвигали игрушечные кораблики, мечтая о будущих победах. И сейчас мечта обернулась постыдной неудачей!
Вице-адмирал принёс ореховую уже из своей заначки. Какое-то время они травили байки, а потом старший Доневич враз посерьёзнел и, отсекая прежнее веселье, сказал:
— Ну а теперь — рассказывай! Если ты в столице и к нам не пришёл — что это значит? Во что впутался?
— Хотел прийти, — замялся Войко. — Но могли не так подумать… Что я протекции ищу…
— Какие мы трепетные стали, — фыркнула подошедшая Лада и без слов протянула стопку.
— Совсем взрослая дочка-то… — вздохнул отец, наполняя хрустальный стаканчик. И повторил: — Так во что вляпался?
Старпом «Тавалоги» поморщился, словно лимон пожевал.
— Да всё туда же, где и был! Меня, собственно, как свидетеля вызвали… Вы же, наверное, знаете, что после той истории началось расследование насчёт угля… Газеты столько писали…
— Читали, читали! И не только про уголь! Ну-ка, сын, покажи ему! Доневич-младший, покопавшись в ящике книжного шкафа, достал папку с вырезками и с подвыванием начал декламировать:
«Что может хрупкая яхта против крейсера, против его брони и пушек? И тогда Арклан воззвал к святому Сретану Караджеровичу, и последний император многострадальной Вендии не оставил наследника её витязей! Волею богов машины чудовища заглохли, а его пушки заклинило. В благодарность за спасение команда сделала богатое пожертвование монастырю Святого Эшлия, где сейчас и пребывает в посте и молитве. Все истинные сторонники престола и отечества верят… нет, уверены, что случившееся на их глазах чудо станет знамением будущего торжества разрушенной безбожниками монархии».
— Что это за клоуны? — Воислав поперхнулся от смеха и уронил рюмку на ковёр.
— «Вендская корона». Эмигранты-монархисты, точнее, их потомки. А вот и наши главные борцы за прогресс, «Свободные новости».
Велемир достал следующий текст:
«Мощный военный корабль не смог справиться с пиратами, а второй подошёл, когда их и след простыл! Какие еще нужны свидетельства кризиса вооружённых сил, которым наша страна отдаёт лучшее, что имеет? Давно уже пора провести армейскую реформу и, прежде всего, отменить пережиток прошлого — всеобщую воинскую обязанность. Зачем силой ставить под ружьё тех, кто не создан для военной службы? С кем собирается сражаться Народный Союз в современном мире, где войны скоро окончательно станут пережитком прошлого? Флот нам нужен небольшой, но оснащённый по последнему слову техники и укомплектованный исключительно профессионалами. Он обойдётся куда дешевле и сможет достойно бороться с пиратами и контрабандистами».
— Орлеания, Кандиана и Хинтерланд заложили ещё по два линкора, а мы должны разоружаться?! — возмутился Войко. — Вот уроды! Нет, «Партизан» можешь не читать. Вся наша команда уже в курсе, что там про бой вообще ни слова! Просто старая калоша случайно оказалась на месте ограбления, Арклан немедленно удрал, ни единого шанса на перехват вообще не было, и никто не виноват.
— Так и написано, — подтвердил вице-адмирал. — И товарищам из политуправления уже ответил наш друг Радо. Он-то явно в курсе, как всё случилось на самом деле. Вот, слушай:
«Увы, отвага и боевое умение экипажа “Тавалоги” оказались бессильны против обнаглевшего ворья. У “Золотой тигрицы” был разбит один винт и тяжело повреждён другой, её не то что угольный крейсер — парусник бы догнал при попутном ветре! Но в бункере под тонким слоем антрацита оказался лигнит, который покупают разве что деревенские жители для своих печек. Именно поэтому “Тавалога” начала отставать.
Тяжёлые повреждения яхты Арклана подтвердили газеты Лиги и Уммахана, но “Партизан” не пишет о них ни слова. Главный орган министерства обороны лишь охает, что на “Золотую тигрицу” наткнулся “учебный корабль, годный лишь для музея”.
Зачем товарищи политвоспитатели скрывают меткую стрельбу артиллеристов? Всё просто: они стараются прикрыть толстые задницы крыс в погонах, на которых пожаловался капитан крейсера».
Доневич отложил газету.
— Твоя работа?
Физиономия Войко, казалось, подтверждала подозрения. Она светилась, как всегда, когда дотошный курсант рассказывал об очередной победе в спорах с педагогами. Но сейчас он отрицательно покачал головой:
— Не моя… В штабе не поверили, но правда — не моя! Я действительно только написал жалобу и ни с одним журналюгой не общался. И «Рассвет» увидел, лишь когда замкомфлота мне статью в нос ткнул. Вместе с вызовом в Светлоградово.
— И обвинил во всём тебя! — Адмиральская дочь хихикнула, осушила стопку и снова налила всем присутствующим.
Воислав обреченно кивнул. Он действительно был ни при чём. Узнав об инциденте, скучавший в редакторском кабинете Нишич почуял запах жареного отсиженной пятой точкой и сорвался в Невриду. Вечер в пивной, где отдыхали в увольнении несколько моряков с крейсера. Знакомый в штабе, который позволил взглянуть на докладную капитана Гверо и даже деликатно вышел в туалет, когда Радо искоса и ненавязчиво глянул на фотоаппарат. Визит в ту самую правительственную библиотеку, куда, кроме легкомысленного Femin Revue, поступали и крупнейшие газеты мира.
Статья ударила точно в цель, и, главное, в нужное время. Председатель Народно-революционной партии Младо Грдамич, сменивший четыре года назад умершего на посту генерала Меткеша, начал свое правление с того, что объявил войну расхитителям народного достояния. Его главным оружием стал новый правоохранительный орган — Специальная прокуратура. Набрали туда из провинции молодых амбициозных сыщиков, большинство которых успели поцапаться с начальством или просто не любили стариков, лежавших, подобно замшелым брёвнам, на пути их мечтаний о больших чинах и просторных кабинетах. Неожиданно для самих себя сыскари оказались в столице, готовые порвать за любимого товарища вождя кого угодно. Ведь именно ему они обязаны внезапно рванувшей ввысь карьерой и правом копать под людей, на которых год назад глаз поднять не смели.
Правда, внимательный взгляд мог бы заметить, что главными расхитителями регулярно оказывались чиновники, близкие к партийным старцам, неугодным новому лидеру. Но таких глаз нашлось немного, а рты под ними молчали. Сейчас-то цензуру отменили, а завтра? Может, сами спецпрокуроры и берут на карандаш тех, кто болтает лишнее.
Ни одного члена правительства или Центрального Комитета партии пока не посадили, но отправиться на пенсию после скандалов с проворовавшимися подчинёнными некоторым пришлось. Более понятливые подавали заявления, прочтя гневные статьи о своих грехах с цитатами из трудов беспощадного гонителя воров и взяточников маршала Кордича. Самые упорные ушли, обнаружив под окнами митинги возмущённого народа, который иногда эти самые окна даже начинал бить. Причём хулиганы точно знали, куда кидать камни и пустые бутылки, а милиционеры, повязав, отвозили их на несколько кварталов и отпускали.
Чистка руководства вооружённых сил ещё не началась, однако планировалась, а тут как раз статья в «Рассвете»! Обнаружив её в подборке материалов от информотдела ЦК, Спецпрокуратура затребовала у командующего Невридским флотом докладную Гверо и, в качестве свидетеля, самого кап-три. То, что история оказалась хоть и скандальной, но мелкой, никого не смутило. Следствию лишь бы зацепиться, а потянув за ниточку, можно извлечь очень много полезного…
Выйдя ночью в туалет, Лада заметила свет в гостиной, открыла дверь и обнаружила Воислава, мирно посапывающего в кресле рядом с упавшей на ковёр книгой. Мягкий свет торшера падал на худое лицо с характерным изломом бровей, и Лада, не видевшая его несколько лет, заметила, как изменился друг её брата. Велемира она видела постоянно, и его превращение во взрослого мужчину в глаза не бросалось, да и при свете Отца и Матери люди выглядят по-другому. А тут ещё и первый настоящий бой…
Черты стали резче и как-то опаснее. Такой мог выйти один на один с пиратом, и понятно, почему он отверг сделанное когда-то отцом предложение служить в штабе. «Не рождён для мира», — вспомнила она слова из давно забытого иностранного фильма. Такого мира, как сейчас… со службой с утра до пяти часов и семейным ужином по вечерам…
Капитан проснулся и с изумлением уставился на Ладу.
— Ты что?
Она внезапно вспыхнула, остро почувствовала, что стоит в одной ночной рубашке, и залилась краской.
— Хотела свет погасить, а тут ты… Почему не спишь? Мама тебе в велькиной комнате постелила.
— Как раз заснул. Надо в койку перебираться…
Свет торшера погас, в темноте они столкнулись плечами, а дальше… Хмель и обида на мужа переплелись вместе, запах корабля ударил в голову. Если действительно мстить, то никого лучше и не найти. Их губы встретились вроде бы случайно, и Лада сжалась. А вдруг он скажет: «Ты что, с ума сошла?» Но Воислав промолчал…
— Сюда, — жарко шепнула она, открывая дверь в свою комнату.
Капитан ухитрился раздеться, не переставая обнимать её, самой надо было всего-то скинуть ночнушку, а дальше оба не то провалились куда-то, не то улетели, да это и неважно стало. Вообще всё стало неважно.
Когда они вернулись на землю, Войко все еще продолжал её целовать. Часы показывали три ночи. В свете уличного фонаря глаза внезапно обретённой любимой сияли кошачьим блеском.
— Ещё… — тихо сказала она.
— Тётя Рада нас убьёт, если узнает, — с коротким смешком капитан зашёл на второй круг.
— Сама виновата! — Обида на мужа жгла хуже выпитой настойки. — Почему позволила мне выйти за этого резинового пупса? Я, дура, не понимала, но она-то обязана была сообразить, куда дочь лезет?! А теперь всё равно!
До своей постели Воислав добрался лишь под утро.
— Где был? — Велемир всегда спал чутко.
— В гостиной заснул.
— Врёшь! Там темно и нет никого.
— Тогда зачем спрашиваешь? В морду дать хочешь? Давай, бей, только чтобы родители утром не увидели.
Друг молчал долго. Потом сквозь зубы процедил:
— Я был против старого урода. А они мне в два голоса: не суйся, твоя сестра большая девочка, это её решение. И что теперь? Ведь полугода со свадьбы не прошло…
— Ты оказался прав, — Воислав мрачно уставился в потолок. — Они все неправы, а ты прав. Знаешь, как она мужа назвала? Резиновым пупсом!
— С тобой ей хорошо было? — Велемир с трудом выдавливал из себя слова по одному.
— Да.
— Тогда приходи. Пусть у Ладки будет кусочек счастья. Она славная, кто ж виноват, что ей так не повезло!
Воислав продолжал торчать в столице. Его несколько раз выдернули на допросы, после чего оставили в покое, но и обратно не отпускали. Они с Ладой пытались скрывать охватившее обоих безумие — как умели. Дома больше не рисковали, встречались в «отелях на час», приходя туда в короткую ночь, когда Экзепр закрывает Отца и Мать. На тёмных улицах меньше шанс попасться на глаза знакомым. Ободранные номера, помнившие сотни любовников, их не смущали — удивлялись лишь сами номера, не часто видевшие столь бурную страсть. Порой не вылезали из постели сутки, забыв о еде и подкрепляя силы шоколадками. Лада предпочитала горькие пайковые плитки, а Войко и детскую «Лисичку» кидал в рот, не раскусывая, и тогда его поцелуи пахли шоколадом. Так оба и запомнили ту зиму — серое небо, серые простыни и запах шоколадок.
Единственное, что портило жизнь — Горан. Перед ним было стыдно, но что делать, если её телу Зленовац безразличен до отвращения? От того, что в этом никто не виноват, было ничуть не легче. «Он резиновый, — как заклинание, повторяла она в минуты становившейся все более неприятной близости. — Резиновый пупс, медицинская процедура». Лицемерие удавалось — супруг ни о чём не догадывался.
Спецпрокуратура тем временем продолжала копать. Само угольное дело раскрыли быстро: вороватый замначальника службы снабжения Невридского флота собрался срубить перед отставкой ещё деньжат. Получил бюджет на топливо для «Тавалоги» и подобных ему старичков, сговорился с таким же жуликом в одном из управлений «Невридаугля», да и купил лигнит, оформив как антрацит. Прибыль гешефтмахеры поделили пополам, но все документы подчистить не сумели, да не очень-то и старались. В первый раз, что ли — и ведь всегда прокатывало.
Зато сейчас не прокатило. Сперва следаки установили, что антрацита управление добыло меньше, чем продало. Потом заинтересовались оформлением реализации излишков низкосортного угля и нашли фальшивую накладную о его продаже для гарнизонных котельных.
Обоих жучков повязали и ненавязчиво предложили изменить статью в обмен на откровенность. Воровство у родной армии можно квалифицировать как подрыв обороноспособности, а можно как хищение — преступление одно и то же, а сроки совсем разные. Штатский согласился, но на следующий день неудачно упал с тюремных нар и сломал шею. Зато переведённый в одиночку военный пел соловьём, и вскоре в соседней камере очутился его начальник в звании целого контр-адмирала.
Самый скандальный журналист Самватара, Станомир Белич, некогда сам полной ложкой хлебнувший тюремной баланды, теперь со смаком расписывал адмиральские прегрешения. Особняк, строители которого официально числились на кораблях и даже повышались в звании. Новенький служебный лимузин, по документам списанный после тяжелейшей аварии, а на самом деле оставшийся невредимым и купленный супругой арестованного по цене металлолома. Мясо, попадавшее вместо матросских мисок на кухни самватарских кафе, в то время как защитники родины мрачно выковыривали из каши хрящи и жилы…
По стоячему болоту минобороны пошли круги, словно от брошенного в заросший пруд булыжника. Проверка небесного флота Невриды перекинулась на морской, затем на сухопутные и воздушные войска. Вскоре процесс пошёл и в воинских частях остальных республик Народного Союза, неумолимо подбираясь к центральному аппарату министерства обороны. Одним из первых слетел с должности старенький редактор «Партизана».
Седой ветеран целый год печатал на страницах главной военной газеты свои воспоминания и сам себе выписывал за них изрядные гонорары. Любимая внучка, поступив в институт, возжелала съехать от родителей и начать самостоятельную жизнь — само собой, в собственной квартире и с машиной. Популярные в столице «Свободные новости» сопроводили трогательную историю фотографией частично обнажённой и нетрезвой внученьки. Фото смотрелось особенно смачно рядом с отрывком из дедушкиной статьи. О бездушной и бессовестной молодёжи, продавшей революционные идеалы предков за модные шмотки.
Народ в упоении рвал друг у друга свежие номера — но в неприметном доме по Рыбному переулку особого восторга не испытывали.
— Как твои подопечные?
Бывший полковник разведки, а ныне ответственный работник отдела идеологии Народно-Революционной партии уже ни в чём не был уверен. Даже в том, что обычные конспиративные квартиры не прослушиваются. Поэтому разговор шёл на точке первого уровня, где работники Управления раведки встречались с наиболее ценными агентами. Если квартиры второго уровня контора покупает либо арендует централизованно, то на эту товарищу Ранковацу просто выделили в свое время деньги.
Прежний владелец, одинокий и весьма состоятельный старичок, уехал греть кости к горячим минеральным источникам, где вскоре и умер. Квартиру дедок оформил на троюродного брата — лесника, не вылезавшего из тайги и не подозревавшего о своём счастье. Вот и получилось, что по документам госбезопасности и разведки адрес не проходил, и даже выдавшее необходимую сумму высшее начальство его не знало. Ну а сам полковник, уже уйдя в отставку, продолжил платить за неё, благо денег хватало.
Капитан Сокол, не торопясь, отхлебнул чай. Поставил чашку на низкий, украшенный резьбой столик (старый хозяин потратил едва ли не всю жизнь, обставляя жильё антикварной мебелью, но перевезти на новое место обитания не успел) и скорбно сообщил:
— И прошёл я с ними путями тёмными, и убедился, что не пали они жертвой демонского искушения, но ведали, что творили, позволив соблазнам греховной жизни завладеть их душами безраздельно…
— Вот проповедников «Слова Экзепра» нам как раз и не хватало…
— Это не «Слово», товарищ полковник, это «Деяния пророков».
Высокий штиль в устах Сокола всегда сулил неприятности, причём цитирование священных текстов — особо крупные.
— И что говорят пророки?
— Что падших много. И тех, кто осознанно предался злу, и тех, кому сияние золота помрачило ум, и не разглядели они паучьих когтей на руке дающей.
Собрав команду из учеников и подчинённых, которым доверял, Ранковац всё чаще подумывал о преемнике — хотя самому ещё и шестидесяти нет, но мало ли что? Полковник всё больше склонялся к тому, чтобы поставить именно на Сокола. Оперативник хваткий, юрист грамотный, в экономике разбирается, а политика… политике научим.
Сейчас капитан докладывал о негласном расследовании по делу «золотого чемоданчика» — князь Караджерович, точно соблюдая договоренность, выпотрошил курьера и передал Ранковацу списки тех, кому он возил груз. Кто-то имел свои чисто коммерческие дела с «Невридауглем». Взять тех же уммаханских судовладельцев: невридское золотишко и камушки превращались в торговые корабли, а часть доходов с них ложилась на счета невридцев. Просто и элегантно! И в то же время, судя по откровениям покойного Пхунмилаво, через него работала и разведка, причём далеко не джалнутская.
Соколу предстояло просеять всех этих людей и отделить обычных воров от предателей. От того, насколько совпадут его данные с данными полковника, зависело многое — в том числе и решение о преемственности. Итак, «сияние золота затмило ум»… то есть обычные расхитители, чистая экономика. Хотя… при определенных обстоятельствах такие могут оказаться хуже откровенных врагов.
— Ну и как зарабатывают осознанно предавшие? Они ведь на воровство не размениваются?
Капитан кивнул, подтверждая догадку старшего товарища. Отхлебнул ещё чаю.
— Зачем таким глупый риск? Счета в банках для них пополняются на подставные имена, из зарубежных источников. Подобных деятелей растят долго и старательно, как тогтарейских осетров в садке, и о репутации заботятся тщательно.
— Кто же в том садке, по твоему мнению, самый жирный и вкусный?
Сокол поднялся и взял с этажерки книжечку, которую полагалось иметь каждому ответственному чиновнику, военному и даже офицеру спецслужб, если он, конечно, не выполняет задание в чужой стране: «Материалы 20-го съезда Народно-Революционной партии». Полковник предполагал, в чей портрет уткнётся капитанский палец, и угадал: конечно же, в любимого шефа! Надпись под фото в меру откормленного, профессионально невыразительного товарища гласила: «Заместитель председателя по идеологии Богуслав Яншич». Второе лицо в партии, входит в первую десятку по влиянию в государстве — выше разве что сам Грдамич, председатель совета министров, министры обороны, иностранных дел и госбезопасности, ну и лидеры республик.
Полковник удовлетворённо качнул головой и, набивая любимым уммаханским табаком трубку, стал слушать, что и сам знал. О том, как главный идеолог страны учился в Кандианском университете вместе со студентом Натаниэлем Оназисом. Как посещал тот же клуб верховой езды, что и будущий организатор переворота в Джамхире…
— Кстати, интересно, кстати, на какие деньги? — вопросил капитан с азартом завзятого рыбака, у которого после надоевших ершей и окуней и вправду клюнул матёрый осетрище. — Верховая езда — удовольствие недешёвое. Надо проверить, оплачивало ли правительство своим студентам подобные развлечения.
— Оплачивало, — качнул головой старший коллега. — При Бортиче полагали, что гражданин Народного Союза, командированный за границу, не должен считать каждый грош и позорить державу. А потом Хрноевич принялся экономить, и началось…
Вспомнив, на какие ухищрения приходилось идти, чтобы выглядеть прилично в Лютеции и Гюлленкерке, полковник помянул про себя свергнутого вождя нехорошими словами. И тут же похвалил собственное чутьё: не зря, уйдя из органов, он пошёл не в министерство торговли и не по линии внешних сношений, хотя и звали. Отдел идеологии являлся местом куда менее денежным, зато позволил оказаться рядом с одним из самых могущественных политиков Народного Союза, позиции которого усиливались год от года. Сейчас в руках товарища Богуслава не только радио с газетами, но и Спецпрокуратура. И никакие промахи ему не вредят, даже прошлогодний скандал с фондом князя Сретана прошел без последствий.
— Есть некоторые странности, — продолжал между тем Сокол. — Смотрите: по инициативе нашего осетра в прошлом году отменена цензура. И одновременно, как выяснилось, именно Яншич тормозит принятие закона о печати. Если первое соответствует юридической практике стран Лиги, на которую мы сейчас вроде бы ориентируемся, то второе — наоборот.
Полковник улыбнулся про себя: вот и повод дать Соколику урок большой политики…
— Сам-то как думаешь? Возникла дыра между законом и практикой. Что в неё провалилось?
— Я бы сказал, наоборот: оттуда много чего лезет. Например, нынешние публикации по спецпрокурорским делам. В газеты попадают обвинения, которые пока не доказаны и, возможно, отпадут ещё в ходе следствия. В Лиге всё просто: жертва клеветы подаёт в суд, и автор с редактором получают такой штраф, что до старости платить придётся. Да и посадить иногда могут. У нас штрафы копеечные, а значит, писать можно, что угодно. Интересно: они строчат по заданию идеологического отдела или по велению души?
— Кто как, а многие ещё и за деньги. На то им и свобода, чтобы продаваться тому, кто больше заплатит. Результат же всегда один. Ведь журналист по природе падальщик, чем больше смердит, тем ему вкуснее. Взять хотя бы нашего друга из «Рассвета», который принёс материалы Пхунмилаво. Мы Нишича проверяли очень тщательно — ни единого подтверждения враждебной деятельности. Между тем перетряхивание у военных началось именно с его статьи, дальше уже волна пошла. Материалы выходят сотнями, а в итоге впечатление, что столько воров и взяточников, как в Народном Союзе, нет нигде. Ну и вывод: так жить нельзя — надо, как в Лиге, которую газеты превозносят до небес. Хотя крадут там ничуть не меньше…
— И что мы можем этому противопоставить?
— Разумеется, ничего. Грдамич завершит чистку, и вот тут-то закон о печати и примут. Чтобы борзописцам вроде нашего друга Радо было неповадно хороших людей трогать.
— Кстати, насчёт хороших людей… — задумчиво продолжил Сокол. — История с одним из клиентов Спецпрокуратары меня удивила…
— О ком речь?
— О министре небесного судостроения. Товарищ Надар Белоян стажировался вместе с Яншичем в Кандиане, при его поддержке перебрался в столицу из родного Хонора, наверняка знаком с Натаниэлем. И к тому же в молодости стажировался у достаточно близкого к Оназисам крупнейшего кораблестроительного магната Лиги Ровамиэля Ниархоса. Однако под него копают, а друг юности молчит.
— Вот тут и я теряюсь в догадках, — признался полковник. Рассказывать Будимиру, что по поручению шефа сам участвовал в сборе компромата на Белояна, он пока не стал. — Будем думать, а пока давай займёмся тем, что нам по силам. По господину Аваланду есть идеи? Я просил тебя подобрать человечка, которого можно подвести к нему. Как-никак один из полусотни богатейших магнатов мира…
— Имеется один. Думаю, проблем с ним не возникнет…
Воислав пребывал в препаршивом настроении. Никакого отношения к наезду Спецпрокуратуры он не имел, но правда флотских штабистов и сотрудников министерства обороны интересовала меньше всего. Началось-то именно с его докладных! Сперва он ловил на себе косые взгляды, потом при его появлении стали стихать разговоры, а теперь офицеры ещё и демонстративно отказывались сидеть с ним за одним столом. Дальнейшее просчитывалось легко: либо отставка, либо перевод на захолустную базу, спецовки и консервные банки пересчитывать, лет этак на двадцать.
Невесело стало и на квартире Доневичей. Замкомандующему флотом припомнили десятилетие джамхирских событий. «Свободные новости» — газета, редактор которой совершенно случайно ранее работал под руководством товарища Яншича, объявила сборище на «Победе» помолвкой адмиральской дочери с её будущим супругом.
Раскопали, что яхта политуправления вместе с выпивкой, закуской и развратной певичкой Венцелиной Лесковац оплачена министерством обороны. И даже фото квитанций об оплате приложили — слила журналюгам какая-то тварь. Жена, сын и зять уговаривали не связываться, но Боривой закусил удила и подал в суд за клевету: по всем документам на яхте проходила патриотическая конференция, а значит, никаких шансов у продажных бумагомарак не имелось.
Каждый раз, приходя ночевать, Войко страстно желал провалиться сквозь землю — только из столицы его по-прежнему не отпускали, а переселяться в гостиницу вице-адмирал запретил. Иначе твари решат, что их боятся. И ведь прав был, но какой из-за всего этого раздрай внутри!
Наверняка капитан бы сорвался — например, врезав одному из штабных или газетчиков. Но однажды, когда он, взяв кружку светлого в маленькой пивной напротив «отеля на час», ждал Ладу с занятий, напротив присел незнакомец.
— Капитан Гверо?
— Если писака, катись на…
Человек рассмеялся и покачал головой. На стол легло удостоверение с красно-зелёной обложкой и надписью «Министерство государственной безопасности».
— Зря пришли, — хмуро бросил Воислав. — Стучать не буду.
— Так я и не прошу. У меня предложение совсем иного рода. Думаю, вам понравится.
Через десять минут капитан, забыв обо всём, слушал речь капитана Сокола. Перед ним внезапно распахнула свои двери волшебная сказка, в которую маленький Войко не раз мечтал попасть ещё до того, как пошёл в школу.
О существовании нового мира можно узнать единственным способом: нырнув в неизвестный волчок. Риск страшный, и никакой гарантии вернуться. У маршала Кордича в его безумном броске на Олимбис выбора не было. Но чтобы добровольно, когда смерть не стоит за спиной… Недаром в старые времена в неизвестные волчки отправляли экипажи из преступников, приговорённых к казни или бессрочной каторге. Именно они и открыли путь в Кандиану, Либерталию и Тогтарею, а сколько сгинули низвестно где!
Планету назвали Радуга — из-за цветов волчка, дважды в 47 лет с интервалом в год открывавшегося в пространстве Орлеании. Первый уходил пустым, обратный выплевывал в вендийскую атмосферу небывалых птиц и насекомых. Астрономы наблюдали за волчками четыреста лет, и лишь около полувека назад один из богатейших орлеанцев, фанатичный охотник и учёный-любитель Арман Аваланд спонсировал экспедицию и сам её возглавил. Злые языки говорили, что он то ли страдал от неразделенной любви, то ли был пленён прекрасной биологиней и потащился на Радугу по её просьбе. Через год после возвращения корабля об этих невинных сплетнях никто не помнил — всё затмили «черви счастья».
В чистом виде выделения маленьких розовых червячков оказались смертельно опасным наркотиком. Эйфория, необычный прилив энергии, потребность во всё большей дозе и — самое большее через год — смерть. Зато если кушать груши и яблоки, погрызенные червячками, и не злоупотреблять, можно прожить без расстройства здоровья весь отпущенный тебе срок, регулярно испытывая приступы незамутнённого восторга. Только вот удержаться от повышения дозы почти никто не мог, в итоге переходил на чистую наркоту и всё равно погибал.
Торговля «червивыми» фруктами и флакончиками с выделениями быстро стала прибыльнейшим криминальным бизнесом, справиться с которым не смогли ни в Лиге, ни в Союзе. В Уммахане наркоторговцев забивали камнями и четвертовали, но исключительно для того, чтобы стать на их место. Аваланд, вопреки слухам, к червячной коммерции отношения не имел. Её начали оборотистый молодой учёный из экспедиции и его приятель, второй помощник капитана. Не прошло и года, как обоих прикончили, и пленительная отрава потекла по всем мирам.
Тем временем отец и дед Армана умерли, а потомок, приплюсовав к собственному состоянию унаследованные капиталы и неустанно их приумножая, не стал тратить деньги на роскошные яхты или бриллианты для любовниц. Вместо этого он построил исследовательский центр, где занимался изучением вывезенных с Радуги растений, животных и минералов. Некоторые трофеи нашли применение в производстве лекарств и стали выращиваться в Орлеании, центр превратился в медицинский и принёс доход побольше, чем у крупнейших боссов наркомафии.
За сорок шесть лет Аваланд стал одним из влиятельнейших бизнесменов не только своей страны, но и всей Лиги. К его словам порой прислушивались даже президенты. Прислушались и сейчас, когда Аваланд предложил послать на Радугу международную экспедицию — от Лиги, Народного Союза и собственного центра. Предложение оказалось весьма кстати: товарищ Грдамич и правители Лиги как раз налаживали отношения, а тут совместный подвиг во имя науки!
Для подвига срочно требовался корабль, причем именно угольный, топки которого едят всё, что горит, можно топить хоть дровами. Лига подготовила к экспедиции орлеанский транспорт «Батиллус». Старую, но ещё крепкую посудину оснастили орудийной башней и поставили под командование капитана II ранга Леопольда Кастрела. У Народного Союза дела обстояли хуже. Одни пассажирские и грузовые оказались слишком велики и прожорливы, другие были совсем дряхлыми. Осталась только «Тавалога». Команду, естественно, набирают из добровольцев, но члены экипажа имеют преимущество. И если капитан Гверо согласен, то содействие будет обеспечено.
— Всё понятно, но какой здесь интерес у госбезопасности? — изо всех сил сдерживая выскакивающее из груди сердце, поинтересовался Войко.
— А мы не совсем госбезопасность, — растолковал Сокол. — Мы разведка. И интерес, как вы понимаете, самый прямой. В первую очередь проследить за тем, чтобы выполнялось соглашение об общности научных результатов. Составить подробный отчёт об экспедиции…
— Так туда учёные полетят!
— Образ мышления профессора и офицера — две большие разницы. Они видят происходящее с одной стороны, вы — совсем с другой. Если же удастся завязать контакты с окружением Аваланда или с ним самим, так вообще замечательно!
— Из меня разведчик…
— Справитесь! — гэбист говорил столь уверенно, словно знал Воислава с детства. — Главная и единственная ваша задача — держать глаза и уши открытыми и по возвращении всё, что увидите, нам изложить. Прежде всего из того интересного, что уважаемые партнёры найдут, но решат взять себе, не поделившись.
— И почему же я? — недоверчиво спросил Войко. — У вас такой выбор. Любой готов…
— Далеко не любой. Риск большой, исход неизвестен. Семейные не годятся, тех, кто на хорошем счету, туда просто не отпустят. Зато вас, наоборот, начальство выпихнет с радостью в надежде, что вы там и сгинете. Врать не стану, вероятность погибнуть или остаться на Радуге и умереть, не дождавшись новой экспедиции, велика. Но это не первая экспедиция, так что есть хороший шанс вернуться героем. Да и неприятности с прокуратурой за год забудутся. Так что — по рукам, или подумаете?
— Да чего там думать! — фыркнул капитан. — По рукам, конечно! Где кровью расписаться?
Остаток зимы и весна пролетели незаметно. Упустивший «Золотую тигрицу» крейсер внезапно получил шанс блестяще завершить службу, и его срочно приводили в порядок. От хандры Воислава не осталось и следа — он дневал и ночевал на верфи. С любимой удавалось уединиться лишь изредка, но та не обижалась. Для мужчины главное — дело, а от ожидания встречи только слаще…
Дел оказалось по горло. С корабля сняли броню и почти всю артиллерию, кроме носовой и кормовой башен. Поставили новейшую мощную эфирную станцию. Поскольку команда сократилась втрое, освободившиеся каюты и кубрики переделали под кладовые и лаборатории. Паровые машины и электрогенераторы разобрали по винтику, тщательно осмотрели, заменили всё ржавое, гнутое или треснутое, и собрали заново. Столь же дотошно изучили трубопроводы. Место труб с малейшими подозрениями на трещины и раковины заняли срочно доставленные из заводских цехов. В общем, перебрали полностью, от трюма до мачт — на Радуге ремонтных мастерских не предусмотрено.
Заново родившийся корабль ушёл на испытания, вернулся с них на верфь для устранения недоделок, снова испытывался, затем начался завоз на борт всего необходимого. Новый командир бдил, но уличить интендантов не сумел. Уголь, одежда, оружие, консервы, медикаменты — всё оказалось наивысшего качества. Спецпрокуроры продолжали зверствовать, так что мухлевать представлялось чреватым — тем более, при подготовке экспедиции, находившейся под личным контролем товарища Грдамича. По слухам, старейшина обмолвился, что если кто-то опозорит его перед Лигой и господином Аваландом… Далее версии расправы расходились от обычных каторжных работ годков на двадцать до отправки в секретные лаборатории госбезопасности. Откуда подопытные, чтобы не пугать скорбящих родственников, возвращаются исключительно в наглухо закрытых гробах.
Судьба членов экспедиции, рискнувших общаться с природой Радуги без должного уважения, обещала стать не менее печальной, и, осознавая опасность, капитан Гверо нещадно дрессировал команду. Матросы и офицеры, включая командира, расстреливали на полигоне обойму за обоймой, пока не стали попадать в движущиеся мишени куда лучше наземных пехотинцев. Сверх того, все прилежно ходили слушать лекции про ждущее их кусачее зверьё и колюче-ядовитую растительность. И на уроки языков Лиги — участники экспедиции должны уметь объясняться между собой.
Неудивительно, что в начале отвальной, само собой, проходившей на квартире Доневичей, Войко выглядел слегка помятым и пришибленным. Столь же потрёпанный вид имел и его туго набитый портфель, в котором, вопреки поводу сборища, ничего не звенело. В кабинете капитан открыл его и достал несколько толстых тетрадей и папок чертежей.
— Легально вывез хоть? — пошутил вице-адмирал.
— Так вы же сами подписали мне разрешение на снятие копий… — Замученный подготовкой к экспедиции Гверо начисто лишился чувства юмора. Залез во внутренний портфельный карман и торжественно выудил сложенную вчетверо бумажку: — Вот оно! В общем, тут всё, что мы с Веско натворили, и первые отчёты о начале работ.
Доневич кивнул и открыл тетрадь. Год назад, вернувшись с учений, капитан рассказал о проблемах со стрельбой у новейших тяжёлых крейсеров-рейдеров, названных в честь первых адмиралов флота Народного Союза.
Корабли вышли на славу: крупноклиберная артиллерия могла разнести любой крейсер Лиги, а мощные и быстро набирающие ход двигатели Лонгира позволяли уйти даже от новейших линкоров. Однако имелось и слабое место: расчёты командно-дальномерных постов не справлялись с управлением огнём семи[35] и трёх с половиной вершковых орудий — слишком разные баллистические данные. Кроме того, если противник удачно влепит в пост снаряд, централизованная стрельба станет вообще невозможной.
На огромных линкорах стояло даже три КДП, но крейсера обходились одним. Воислав и старший артиллерист «Тавалоги», капитан-лейтенант Веселин Гробич, предложили установить второй и даже досконально рассчитали, как его втиснуть. Отличаясь настойчивостью истинного дятла, Гверо таки продолбил макушку Доневича. Тот, в свою очередь, продавил достройку последнего рейдера с двумя постами и другими усовершенствованиями, типа увеличенных секторов обстрела башен среднего калибра.
— Если мы не вернёмся, доведите дело до конца.
— Вернётесь — сами проследите и опробуете! — пресёк на корню пессимизм отец-командир. — Я уже договорился: раз корабль носит имя моего деда и велькиного прадеда, правнуку и командовать. Ты пойдёшь старпомом, Гробич — старшим артиллеристом. Ну а если идея себя не оправдает, придётся до конца дней казне расходы возмещать!
— Теперь точно вернёмся! С вас маленькая победоносная война! — Тусклые от усталости глаза капитана заблестели азартом, и офицеры направились к столу.
После пары разгонных рюмочек хвойной Войко оклемался, повеселел, и Ладу удручали лишь два обстоятельства. Первое — к полуночи любимому следовало вернуться на корабль, и уединиться перед отлётом не получится. Второе — на проводы обещал прийти муж, которого именно сегодня видеть совершенно не хотелось. Впрочем, скоро скучать стало некогда. Генерал Лабутиц твёрдой рукой взял на себя управление застольем.
Первые бокалы подняли за грядущую экспедицию и её командира.
— Эх, мне бы двадцать лет да пяток званий долой, сам бы записался! Я ж про Радугу ещё в школе читал, в этом… как его там? Борко, ты же со мной им зачитывался!
— «Вихрь в неведомое», — подсказал Велемир. Любимый журнал юных разведчиков Народного Союза они с Войко в детстве затрепали до дыр, да ещё и старые подшивки в библиотеке листали.
— Точно! Но — не судьба. Так хоть молодым напутствие дам на дорожку!
Когда веселье уже ощутимо набрало обороты, явился Зленовац. Лада поднялась было, чтобы пересесть к супругу, но Лабутиц придержал её за локоть.
— Ещё чего! Он тебя каждый день видит, а я со своей принцессой когда ещё рядом посижу? Ну что? Опоздавшему — штрафную!
Горан штрафную принял и произнёс витиеватый тост за покорителей дальних миров, которые трудовой народ затем превратит в цветущие сады.
— Яблоневые! — добавил Войко, закусив свою рюмку яблочком и перевернув её. — Последняя! Завтра старт. Тётя Радмила, можно кофе покрепче?
…Проводив Гверо, Доневичи и Зленовац вернулись к столу. Лада задержалась в коридоре, делая вид, что наводит порядок на вешалке. Почувствовав чей-то взгляд, обернулась.
— Хороший парень, — оказывается, не только отец, но и генерал умел шептать очень тихо. — Ты присмотрись к нему.
Она молчала, но сжавшие вешалку побелевшие пальцы ответили без слов.
— Что, уже присмотрелась?
— Я, вообще-то, замужем…
— Это ничего. Ранние мужья проходят, как прыщи у подростков. Окрутить-то девчонку за день можно, а за год любой морок сойдёт. Знаешь, что в уставе записано? Не должна такая красотка, да ещё флотская, далеко отходить от кораблей и капитанов.
— Что-то не помню… В каком параграфе? — Лада невольно улыбнулось сквозь набежавшие слёзы.
— В самом первом, между строк! — Даже непонятно, шутит он или нет. — Там особым шрифтом напечатано, его только адмиралы видят.
— Дядя Вукован, знаете… вы всё-таки принц. — Лада, приподнявшись на цыпочки, поцеловала генеральскую щеку, пахнувшую правильно — порохом и железом. — Просто не я вас расколдовала!
Президент корпорации Аvaland Pharmacevtic отпил глоток чая и покатал по нёбу. За полвека ему так и не удалось найти другого человека, которому не показался бы отвратительным напиток с Радуги. Едва хлебнув мутно-зелёного зелья, любой яростно отплёвывался и мчался прополаскивать рот от обжигающей горечи. И только хозяин одного из крупнейших в мире фармацевтических концернов находил в каждой чашечке множество оттенков запаха, вкуса и… воспоминаний. Старик отхлебнул ещё. Голову накрыло лёгким туманом. Сейчас он рассеется, и на смену придет пронзительная кристальная ясность. Прощальный подарок дивной планеты, которую он увидит уже совсем скоро. Через половину столетия после их прощания…
Отметив совершеннолетие, Арман Аваланд получил достойный подарок — капитал, оставленный своему любимцу покойным дедом. Одну часть он пустил в оборот, другую потратил на путешествия. Не прошло и года, как деловые журналы Лиги мирного неба наперебой обсуждали рискованные финансовые операции молодого миллионера, а светские — его столь же авантюрные экспедиции.
Высочайшие в мире горы Кандианы, пустыни Джалны, бескрайние болотистые леса Тогтареи, океаны едва ли не всех обитаемых планет… Он любил вкус риска, не раз проходил по краю смерти, но всегда умел правильно рассчитать, не свалиться за край и удержать тех, кто шёл следом. И неудивительно, что именно к нему пришли молодые биологи — Фарни Кёйперс, специалист по рептилиям из Рангстаада, и Эдна Хорт, знаток насекомых из Хинтерланда. Пришли, чтобы предложить уникальное путешествие, какого ещё не знал мир.
Арман с изумлением рассматривал фотографии диковинных существ, которые выплёвывал радужный смерч. Огромные крылатые насекомые, зубастые птицы, найденная в желудке одной из птиц звериная лапа с шестью копытами…
— Это не фальшивка, — упредил его сомнения Кёйперс, и, словно боясь, что ему укажут на дверь, вцепился в край стола и лихорадочно зачастил: — Есть и чучела, и отчёты о наблюдениях за пойманными животными. И все сообщения об их появлениях — от недавних до старых летописных упоминаний о «бесовских тварях». Птицы оттуда жили в Орлеании, ели местную пищу — значит, биосферы обеих планет совместимы. Очередной волчок откроется через год. У нашей команды нет ни денег, ни корабля. Нам отказали все, к кому мы обращались — и правительства, и университеты, и частные научные фонды.
— Оставьте материалы, — ответил Аваланд. — Ничего не обещаю, но подумаю.
Думал он недолго. Предприятие выглядело чрезвычайно опасным, но не безумным. В построенную специально для подобных путешествий яхту помещался годичный запас угля и провизии на учёных, команду, самого Армана и навигатора. Оставалось лишь найти этого самого навигатора — вернуться без него было невозможно. Ведь никто из людей никогда с загадочной планеты не взлетал и координат формирования волчка на Орлеанию не знал, а у птичьих чучел не спросишь.
Навигаторы в Лиге встречались редко. Основные волчки были давно уже изучены, а места их возникновения нанесены на карты. Люди, умеющие чуять, где возникнет «дикий» вихрь, представляли интерес исключительно для пиратов и контрабандистов. Неудивительно, что навигаторы считались личностями полулегендарными — кем-то вроде жрецов древних богов или новомодных парапсихологов. Многие вообще отрицали существование их особых способностей. А те, кто не отрицал… Лезть в неизвестность, ставя возможность возвращения в зависимость от какого-то мутного криминального субъекта…
Арман лазать в опасные места привык и навигатора нашёл именно у пиратов. Потомственного, в пятом поколении. Семидесятилетний дедок на деревянной ноге не боялся ни богов, ни чертей, ценил хорошую выпивку и дорогих шлюх, а помирать в своей постели от болезней считал бабским делом.
Узнав о подготовке экспедиции, журналисты наперебой кинулись сперва к Аваланду, а потом к столпам науки. Однако молодой олигарх оказался скуп на подробности, а профессора с академиками вообще отказывались обсуждать авантюру. Ну, захотелось «солнечному мальчику» и группе ненормальных сложить свои пустые головы, и что? При чём тут серьёзные учёные, которые пишут толстенные труды, за всю жизнь ни разу не вылезая из своих кабинетов?
Пресса привычно занялась интригами политиков и разводами кинозвёзд, забыв об экстравагантном самоубийце: жил Арман, и нет его, лист календаря облетел и ушёл в печку.
Никто не верил, что экспедиция вернётся. Зато когда год спустя полинявшая ободранная яхта пришла в Лютецию, газетчики забыли и про политические дрязги, и про актёрские склоки. Пристыженная Академия наук Орлеании торжественно включила героев в свои ряды, но Фарни Кёйперс и Эдна Хорт получить мантии академиков не смогли. Они не вернулись — ушли в джунгли и пропали. Товарищи искали и ждали до последнего, и лишь отчаянная ругань навигатора заставила Армана дать приказ о старте.
Биологов объявили мучениками науки, воздвигли им роскошный памятник, множество ученых кинулись разрабатывать привезённые с Радуги материалы. Один Аваланд знал, что его спутники, ставшие к моменту возвращения близкими друзьями, никуда не исчезали. Они просто не захотели улетать. Фарни — поскольку года для изучения такой планеты ничтожно мало, а Эдна — потому что любила лишь Фарни и жуков с мухами. Оба понимали: оставаться самим по себе — самоубийство, и потому смогли подружиться с аборигенами. Которые, хотя и были дикарями, но о съедобном, лечебном и опасном в родных джунглях знали куда больше пришельцев.
Договорились, что если ни Кёйперс, ни Хорт не дождутся следующей экспедиции, то оставят в оговорённом месте дневники и результаты экспериментов, где либо Аваланд, либо его преемник их заберут. Он дожил и теперь приближается к Радуге на своей новой яхте, которую, конечно, назвал «Эдной». И трепещет, как школьник перед первым свиданием.
В дверь постучали, и на пороге воздвигся невысокий альрамей.
— Босс, прибываем! — доложил он. — Капитан объявил готовность к выходу.
Миллиардер вытащил из пазов кресла пристежные ремни. Волчок над Радугой отличался буйным нравом. В прошлый раз на выходе из него так кренило и крутило, что половина команды ступила на неведомую землю с синяками, шишками и разбитыми носами. Альрамей убрал в шкаф чашку и чайник, уселся в соседнее кресло и тоже пристегнулся.
— Приготовься! — Голос старика гремел, как торжественная проповедь. — Сейчас ты увидишь прекраснейшую планету вселенной!
Чернота за панорамным окном на несколько секунд сменилась многоцветным сиянием, а затем изумрудными бусинами островов в сапфировых водах океана. Вошедший оглядел пейзаж и совершенно не впечатлился. Ну, море… Ну, зелень…
— С ума сойти, какая красота! — восхищённо выдохнул начальник службы безопасности Аvaland Pharmacevtic Эаль Венизалис, в прошлом майор Ариэль Ираклис. С начальством не спорят. И уж точно не по таким пустякам.
Утром шестнадцатого дня на Радуге Воислав поймал себя на мысли, что под снарядами пиратов было как-то уютнее. Застыв на месте, он смотрел в равнодушные фасеточные буркалы зависшего перед ним существа. Больше всего оно напоминало осу, но размером с небольшую ворону, с двумя парами зазубренных жвал и жалом, похожим на сапожное шило. Крыльев имелось тоже две пары, и гудели они так, что уши закладывало. Хорошо, что Аваланд ещё до отлёта показал такое же, засушенное — и перед выходом велел намазаться вонючим соком малоприметных коричневых ягод.
Отвратительный запах не понравился насекомому, и оно полетело в сторону сверкающей меж деревьев реки. Ариэль держал наготове толстый проволочный сачок, но шеф отрицательно качнул головой и едва ли не вприпрыжку кинулся за летучей тварью. Дорогу не разбирали оба, только крылатая пакость изящно пролетала сквозь заросли, а старый охотник проламывался через них, рубя тесаком. Попав на Радугу, он словно сбросил лет двадцать. Ни жара с духотой, как в парилке, была ему нипочём, ни перевитый лианами подлесок в рост человека…
Ари и Войко переглянулись и пустились следом. За ними спешили кинооператор с камерой, матрос с рацией, другой матрос, навьюченный остальной поклажей, и обгоняющие людей осы. Рвавшийся в экспедицию Нишич мог мчаться с ними лишь в мечтах — организаторы категорически не желали видеть на Радуге ни одного писаки.
Приблизившись к берегу, Аваланд остановился и знаком приказал оператору установить камеру справа, за толстым, покосившимся после вчерашней бури деревом. Именно отсюда, как на ладони, виднелась маленькая бухточка, в которой с фырканьем плескалось семейство чрезвычайно странного вида. Вожак превосходил по размерам крупного быка, но не имел ни шерсти, ни рогов. Зато его голову украшал огромный кривой клюв, которым зверюга меланхолично зачавкивала водяную зелень и усеивающие дно ракушки. Четыре самки и столько же их разновозрастных отпрысков следовали примеру повелителя.
— Я стесняюсь спросить: это всё ещё бегемоты или уже немножко попугаи? — прошептал Ариэль хозяину. — И не достоин ли один из них разрывной пули от нашего вендского друга?
Господин Арман отрицательно покачал головой и, достав фотоаппарат, сам начал снимать стадо.
Войко оценивающе взглянул на свой ствол. Возможно, для массового производства крупнокалиберная винтовка от компании Le Gua и была слишком сложной и чудовищно дорогой, но вот для таких монстров 13-мм пуля — самое то! Отдача, конечно, жуткая — стоя из неё только здоровякам, вроде старшего механика «Тавалоги» Трембича, и стрелять. Опробовав мини-пушку и потирая плечо, Ариэль заметил, что сперва падает винтарь, затем стрелок, а уж потом зверь. Зато с земли палить идеально. Что подтвердил и сам Аваланд, показав фото с горбатым слоном, заваленным из такого ружьища на Джалне.
Гиганту ростом с двухэтажный дом пуля вошла в левый бок, пробив шкуру, принципиально неуязвимую для обычного охотничьего ствола.
Значит, и тут надо действовать так же: занять позицию лёжа, чуть правее и сзади кинокамеры, поставить «слонобойку» на сошки, как у ручного пулемёта, установить оптический прицел и навинтить глушитель. Тогда звери, если и увидят мёртвого собрата, не сразу сообразят, что случилось, и не ломанутся куда попало от звука выстрела. Кстати, и подстилка для лежания пригодилась — трава тут мокрая, а клещей и пиявок, в отличие от крылатых кусак, ягодная вонь не смущает…
Насытившись и освежившись, «попугае-бегемоты» потянулись к лесу, и тут в воздухе раздалось знакомое гудение. Аваланд ткнул в бок оператора, и камера зажужжала. Несколько десятков ос, которые всё это время скапливались на окрестных деревьях, обрушились на стадо. Коварные насекомые подождали, пока жертвы отойдут от бухты, и атаковали прежде всего молодняк, у которого шкура тоньше. Воя от боли, звери кинулись в воду, но спастись успели не все. Ужаленный в глаз детёныш свалился на обочине тропинки, а одна из самок застряла между прибрежными камнями. Двух летучих убийц бьющееся в агонии животное сбросило и размазало о камень, но яд сделал своё дело.
— Это же сколько они такую гору мяса жрать будут?! — восхитился матрос-носильщик.
— Справятся куда быстрее, чем ты думаешь! — весело подмигнул начальник экспедиции. — Слышите? Ползёт!
Затрещали кусты, и на тропу выкатился, как показалось с первого взгляда, огромный валун, высотой не менее двух метров, а длиной, пожалуй, и все четыре. Со второго выяснилось, что «валун» резво ковыляет на кривых ногах, щёлкает зубастыми челюстями и волочит за собой длинный шипастый хвост. Гигантская хищная черепаха подползла к мёртвому детёнышу и впилась в его бок, отрывая куски мяса. На рваные раны тут же слетелись осы и присоединились к пиршеству. Некоторые из них утаскивали добычу в отверстия на черепашьем панцире.
— У них там гнездо? — подал голос с огневой позиции изумлённый Воислав, но подниматься дисциплинированно не стал. Мало ли что ещё на свежее мясо выскочит?
— Именно! — Старый путешественник смотрел на пожирание с таким восторгом, словно видел перед собой прекраснейших в мире бабочек. — Радуга — планета торжествующего симбиоза! Благодаря осам медлительная черепаха всегда сыта, а в её панцире чувствуют себя в безопасности беспомощные личинки и куколки.
— Мне кажется, родители и сами способны за детишек постоять, — Ари, как и положено альрамею, отличался недоверчивостью. — Кто рискнёт сунуться в гнездо к таким страшилам?
Майору Ираклису ответила сама Радуга. Крылатое создание, упавшее рядом с полусъеденной тушкой, напоминало сразу птицу, летучую мышь и дракона Караджера с герба вендских монархов. От птицы в нём были плотные ряды многослойных перьев, покрывавшие тело подобно черепице, от летучей мыши — когти посередине передней кромки крыльев, драконью напоминала полуметровая голова с пастью, покрытой мелкими острыми зубами, которыми он мгновенно схватил потерявшую бдительность осу, тут же проглотил и бросился за следующей. Насекомые в панике кинулись в самоходное гнездо или под брюхо черепахи. Та угрожающе замотала башкой и отогнала пожирателя боевых подруг, но недалеко. «Птице-мыше-дракон» отлетел на ближайший валун, доел там вторую осу и стал внимательно наблюдать: не зазевается ли ещё какая?
— У птички иммунитет к осиному яду, — разъяснил Аваланд тоном лектора, вещающего перед студентами на фоне принесённых из кладовки чучел. — Прокусить её пёрышки они тоже не в состоянии. А ещё есть древесный осоед: это зверушка размером с медведя, шкурой толще кабаньей, густой шерстью, когтями сантиметров по десять и липким языком в полметра. Такой целое гнездо в одиночку разорит, а укусы ему, как приятная щекотка… Что, плёнка закончилась?
— Да, суар! — подтвердил оператор. — Последняя бобина.
— Отлично, сняли всё, что надо! Капитан Гверо, теперь можете пристрелить черепашку. Ради Богов, не повредите череп — бейте разрывной пулей в шею! Не волнуйтесь, осы слишком тупы, чтобы сразу догадаться, что мы убили хозяина. Эаль, мальчик мой, вызови катер и прикажи им забрать нас вон с того холма и выпустить сюда несколько газовых гранат. Осы от них передохнут, и тогда можно будет спокойно везти на корабль тушки.
Азарт постижения тайн новой планеты сразу захватил Войко. Отчёты первой экспедиции он начал изучать ещё во время подготовки, но их оказалось слишком много. Остальное приходилось глотать поздними вечерами, урывая часть от сна. Симбиоз пронизывал всю Радугу: казалось, ни одно животное и ни одно растение не существовало само по себе.
Часто они составляли целые команды: в желудке черепахи, давшей приют осам, жили крошечные водоросли, улучшающие пищеварение бронированного гиганта и сами питавшиеся тем, что проглотил хозяин. Сверх того, в трещине на панцире обнаружились колонии желтоватых грибков с проросшей до кожи грибницей. Вытягивая из черепашьего тела питательные вещества, они синтезировали в себе минерал. Старые грибы каменели и постепенно заделывали трещину своими телами, а им на смену спешили новые…
И так везде! Чего стоят сросшиеся между собой корни некоторых пород деревьев, казалось, опутывавшие огромные острова! Ботаники считают, что таким образом вода и питательные вещества могут передаваться на засушливые участки. И не только питательные — первая экспедиция наблюдала совершенно удивительное явление: листья на опушке леса, где их стали пожирать толстые фиолетовые гусеницы, внезапно стали ядовитыми для обжор, и тем пришлось уползать.
Наверняка есть свои симбионты и у туземцев, но про это в старых отчётах ничего нет. Может, Аваланд что-то знает — он единственный, кого скрывающиеся в зарослях аборигены подпустили к себе. Остальные до сих пор видели дикарей исключительно на фото первой экспедиции, и смотреть на них без отвращения было невозможно. Впрочем, для местных парней человеческие кинозвёзды и модели, наверное, тоже не слишком симпатичны.
Глядя в уродливую физиономию вождя островного племени, Аваланд подозревал, что тот врёт, но сделать ничего не мог. Двух сотен слов языка аборигенов, выученных ещё в прошлой экспедиции, не хватало катастрофически — у каждой стаи своё наречие, иногда похожее на соседское, а иногда и совсем нет. Да и не только в языке дело — мозги у туземцев крутятся по-другому. В мирах Лиги и Союза и даже на Джалне таких давно не осталось, и попробуй разбери: что у них на уме? Подарки брали, напасть не пытались, а дальше — стена. Когда Эдна и Фарни пытались наладить с ними контакт, Аваланда больше интересовал животный мир, а люди, пусть жуткой и странной внешности, рядом с экзотическим зверьём не впечатляли. Теперь все надежды только на дикарей, и эти надежды катастрофически не оправдываются.
Нет, вождь его понимал, но раз за разом отвечал одно и то же. Он ничего не слышал о странных пришельцах с неба. Может, другие о них и знали, но они ушли отсюда давным-давно. Куда? Да кто ж его знает? Далеко, за воду. Его племя пришло сюда позже, с дальнего острова, когда туда пришла смерть из огненной горы.
Приметный чёрный камень, под которым Фарни обещал оставить записи, никак не находился и, возможно, даже не уцелел. Там, где в прошлый раз расстилалось поле, шумело зелёное море джунглей, а место, где стоял лес, полностью облысело. Записанные координаты не помогли — всё равно приходилось рыскать по неровному кругу диаметром в две сотни километров. Ари ежедневно обшаривал его на катере, но пока без толку — да и много ли увидишь сверху? Матросы и солдаты на земле оказались столь же невезучи. Надежда вспыхнула, когда альрамей отыскал поселение туземцев… и погасла.
Аваланд решил привлечь к поискам офицеров, и не прогадал. Кастрел не смог сказать ничего внятного, зато Гверо доказал, что не зря изучал старые отчёты. Проанализировал прежние и новые карты и сузил пятно поиска до овала семнадцать на тринадцать километров. С прежним участком он совпадал лишь частично, и лагерь перенесли от края леса на большую поляну в джунглях. Учёные пришли в восторг, зато матросы шипели и ворчали: им пришлось оборудовать новую стоянку и с удвоенным усердием прочёсывать местность. А отдыхать когда?
У вендов свободного времени и так оставалось немного. Любой офицер знает: безделье разлагает личный состав. Солдат, не занятый работой или учёбой — потенциальный бандит. Он быстро дуреет, бузит и в итоге становится опасен и для себя, и для окружающих. Поэтому экипаж «Тавалоги» был постоянно занят. Одни наводили чистоту на палубах и в лагере, другие перебирали двигатель, третьи направлялись в помощь учёным. Следить за собой заставляли всех, и сам капитан каждое утро подавал пример тщательно выбритой физиономией. Боевые патроны и спиртное Воислав держал под замком, а подчинённых после отбоя загонял в кубрики: по джунглям на незнакомой планете ночью шляться нечего! Впрочем, иногда удавалось и поразвлечься. Вот и сейчас от вечернего костра доносились взрывы хохота.
Капитан-летенант Гробич вслух читал матросам и примкнувшим к ним учёным книжку, судя по яркой обложке, импортную. О том же говорил и слегка замедленный, по фразам, темп чтения. Неудачливый Гроб обладал одним талантом, которому люто завидовали однокашники — иностранные языки давались ему с лёту. Еще заканчивая академию, он в совершенстве знал орлеанский и довольно свободно говорил на хинтерландском. Книжонку из Кандианы, которую заселили колонисты Орлеании, зачистив малочисленных аборигенов, он переводил с ходу.
«Наивысшая ценность в мире — это свобода, — Ритэл ласково положил руку на нежное плечо Санди. — Высшие силы тоже могут ошибаться, но они дали нам выбор, чтобы человек мог исправить их ошибки…»
— Сидите, сидите… — благодушно махнувший рукой матросам капитан Гверо возник, как всегда, неожиданно. Затем он повернулся к Гробичу и показательно нахмурился. — Что это вы читаете личному составу, товарищ старший артиллерист? Опять пропагандисты Лиги клевещут?
— Про политику я бы читать не стал, да и ребятам неинтересно, — успокоил командира всё ещё давящийся от смеха Веселин. — Это фантастика! «В чужом теле» называется.
Девчонка-старшеклассница с детства завидовала парням — сперва что те умеют писать на забор, потом что им можно носить штаны и драться. В общем, к пятнадцати годам она твёрдо решила, что хочет стать мальчиком, и одновременно втюрилась в учителя. Он в неё тоже втрескался, но не как в девушку, а как в парня. А тут как раз начали делать операции по смене пола…
Подошедший вместе с Войко Аваланд сдавленно фыркнул. Гробич наклонился к книжке и проникновенно продолжил:
«Не бойся, любимая, всё будет хорошо! Ты обретёшь себя, и сразу, как окончишь школу, получишь тело, соответствующее твоей душе. Мы сможем быть вместе, и ты поймёшь: мир мужской любви намного богаче и разнообразней, чем простое совокупление между мужчиной и женщиной, в нём такие оттенки чувств и красок…»
— И все оттенки коричневые… — сказал кто-то из заднего ряда, плохо видный в свете костра.
— Почему только коричневые? — заинтересованно пробасил стармех Трембич.
— Так ведь они имеют друг друга в задницу, а там дерьмо, оно коричневое…
— Не всегда, товарищ капитан-лейтенант! Меня вот в детстве жёлтым проносило. И немного зелёным…
Матросы снова грохнули.
— Чурбаны бесчувственные! — возмутился Гробич. — У людей трагедия, а они гогочут!
Хохот перешёл в ржанье, хрюканье и повизгивание.
— Они ещё не знают, что там дальше… — шепнул Аваланд Воиславу. — Пойдёмте карты смотреть, по дороге расскажу.
Операция по смене пола и вправду открыла Санди новые миры. Она узнала, что учитель является по совместительству любовником её отца, а тот, узрев дочь в обличье юноши, тоже её возжелал. Любовь втроём оказалась счастливой, но потом случилась беда. Доктор, делавший операцию, оказался принципиальным противником смены пола и оставил девице женские органы. В итоге она внезапно забеременела и по неопытности пропустила все сроки для аборта, о чём негодяй и поведал, злобно хохоча. Возмущенный таким коварством учитель задушил врача-вредителя. Сочувствующие присяжные свели всё к убийству в состоянии аффекта и условному сроку. В конце трое влюблённых ждут ребёнка, радуясь тому, что живут в мире, где единое человечество давно освободилось от предрассудков.
— Бред! — пожал плечами Войко.
— Да, но какой! Автор, некто Гельмидоэль Дефлоракис, сейчас один из самых модных в странах Лиги и должен стать следующим лауреатом фонда Оназисов, а это, между прочим, крупнейшая в мире литературная премия. Уверяю вас: есть люди, которые видят светлое будущее человечества примерно таким. Собственно, они его и раскручивают как гения нашей эпохи. Думаю, ваши матросы обогатят сюжет ещё десятком интересных идей с учётом фауны Радуги.
— Не сомневаюсь. Однако меня куда больше беспокоит идея свободы применительно к некоторым вашим спутникам. Очень уж лихо ей предаются!
Аваланд мрачно махнул рукой. К своему экипажу у него вопросов не имелось — народ опытный и проверенный. Порядок соблюдали и учёные. Но вот третий корабль…
Министерство обороны Народного Союза, не доверяя организационным способностям штатских, назначило капитана Гверо начальником экспедиции. В Лиге поступили наоборот: помня прежние доклады и считая вояж абсолютно безопасным, главным поставили профессора биологии Орлеанского университета. Для решения же проблем, не связанных с наукой, дали ему в подчинение капитана переоборудованного для экспедиции и вооружённого парой пушек, в носовой и кормовой башнях, грузовоза «Батиллус». Да не простого офицера, а родного сына министра обороны Орлеании адмирала Кастрела. Среднего, страстно любимого матерью и, незадолго до отлёта, постыдно побитого в туалете бывшей любовницей — прекрасной Венцелиной.
Блестящий выпускник небесной академии и, подобно отцу, страстный охотник, Леопольд Кастрел считал себя много выше разных там книжных червей и лабораторных тараканов. Адмирал надеялся, что отпрыск перевоспиается, и оказался в корне неправ. Восприняв поход как внеплановый отпуск, сынок желал сполна насладиться обретённой свободой.
Приземлившись и приказав возвести вокруг корабля ограждение из колючей проволоки, он счёл на том обязанности по обустройству быта экспедиции выполненными. И проводил время в своё удовольствие, не мешая делать то же самое и экипажу. Некоторые всё же помогали учёным, остальные, как и командир, предпочитали пострелушки с последующими возлияниями. Когда спиртное закончилось, перешли на самогон из местных плодов. Пробирало.
В тот роковой день под пулю Кастрела попал чрезвычайно упитанный «попугае-бегемот», и команда «Батиллуса» устроила грандиозный пикник. Наблюдая его, матросы с «Тавалоги» начали роптать — почему им можно, а нам нельзя? Ответ последовал уже ночью.
Отпраздновав, летуны рухнули, где пили, благо ягодный сок от насекомых имелся у всех. Наиболее трезвых оставили в качестве часовых, и те честно клевали носами у потухающих костров. Ночью один из стражей проснулся от шума. В свете почти погасших углей по поляне сновали неясные тени, коротконогие и длиннорукие. Они сноровисто собирали разбросанные миски и снимали с палок над кострищем закопчённый котёл.
— Братва, обезьяны! — заорал разбуженный и выстрелил в одного из похитителей. Остальные тоже открыли пальбу, и через минуту на поляне никого не было, кроме шести мёртвых и раненых налётчиков. Чудом не постреляли друг друга — пули собутыльников задели лишь двоих.
Инструктаж от Аваланда парни из Лиги слушали невнимательно. Да если бы и слушали, в пьяные сонные головы не пришло воспоминание о том, что в списке местных животных обезьяны не значатся, а туземцы похожи на людей весьма отдалённо. Выскочив на звуки выстрелов, Леопольд окинул поле боя хмурым взглядом, приказал прикончить живых и выкинуть все трупы в лес. Даже не сочтя нужным сообщить руководству о ночном происшествии.
Двое оставшихся в живых подростков вернулись в племя и сообщили, что злые пришельцы убили их братьев. Вождь с шаманом остановили рванувшихся мстить родичей и отправились в шалаш шамана — думать. Вернувшись, вождь покачал головой и достал духовую трубку.
— У людей с неба волшебные гром-палки и дом-орех. Мы не сможем добыть их оттуда. Надо сделать иначе…
Уходящие в джунгли группы часто задерживались, поэтому оставленный на «Тавалоге» вахтенным офицером стармех заволновался, лишь когда стемнело. Соваться в ночной лес — дело безнадёжное, и поиск назначили на утро. Пошли все: и венды, и орлеанцы, остался лишь Аваланд, накануне подвернувший ногу. Пегий вислоухий охотничий кобель с вендского корабля сразу взял след и быстро довёл спасателей до места, где лежали четыре тела — двое учёных и два матроса. Пятый член группы, капитан Гверо, исчез бесследно.
У каждого из убитых в шее торчал длинный шип, а голова, сердце и печень отсутствовали. Кроме того, всех кастрировали. Материалы первой экспедиции свидетельствовали: дикари съедают вырезанные органы и мозг жертв, чтобы получить их силу и ум. Черепа же очищают, бросив в муравейник и водрузив на кольях над стойбищем.
Командовавший вендами Гробич вытащил один из шипов: кончик маслянисто блестел, ни на одном из росших поблизости растений таких не было. Пёс, временно оставшийся без присмотра, поймал что-то вроде крысы и собирался позавтракать. Артиллерист уколол полузадушенного зверька, тот пискнул и опрокинулся на спину. Всё стало ясно, особенно капитану Лиги: обезьяны подняли руку на белых людей и должны умереть. Так предки Кастрела всегда поступали на Джалне, пока болтуны-политиканы трусливо не вывели оттуда войска. Итог известен: уже и в самой Лютеции чёрных рож с каждым годом всё больше.
Венды тоже жаждали крови, но у понюхавшей перед походом капитанскую фуражку собаки оказалось другое мнение. Она скулила и упорно тянула поводок в сторону от стойбища. Подчинённые Гверо пошли искать своего капитана, а отряд с «Батиллуса» прикопал останки погибших, чтобы зверье не растащило, обозначил временную могилу каменной пирамидкой и двинулся карать.
Время тянулось, как разжёванная ириска, медленно и бесконечно. Войко то выныривал из душного забытья, то проваливался снова. Каким-то краем сознания он отметил, что день сменился ночью, потом опять рассвело. Наконец, он полностью очнулся, попробовал сесть, опершись спиной на какой-то булыжник. Голова раскалывалась, страшно хотелось пить. Капитан пытался понять, что с ним, но воспоминания прерывались на поляне, где его что-то укусило в шею, а дальше — темнота. Подняв голову, он сфокусировал взгляд. Напротив высилось нечто похожее на огромный разлапистый кактус, с которого свисали длинные лианы. Под ним на корточках сидело несколько существ, фигурой напоминавших обезьян, а лицами… мордами… Нет, ни в одном из человеческих миров таких монстров не водится — вблизи они ещё отвратнее, чем на пожелтевших фото пятидесятилетней давности.
Так… у них дубины и какие-то трубки. Пистолет на месте, но если он и успеет пристрелить пару красавцев, остальные его прикончат. Да и пока они настроены вроде бы мирно. Пить-то как хочется! Попробовать попросить, что ли? Воислав сложил ладони чашечкой и поднёс ко рту. Дикарь указал налево — там оказался крохотный родничок. С трудом оторвался от земли, дотащился, шатаясь и хватаясь за стволы деревьев. Глотнул, вроде полегчало, но поход к роднику отнял слишком много сил, и пленник снова впал в забытье.
Придя в себя вторично, Войко поднял мутные глаза на камень, к которому раньше прислонялся, и оцепенел. С основания до вершины чёрный валун пересекала колонка непонятных значков, а венчала его старая алюминиевая кастрюля, нахлобученная на заострённый конец, наподобие шапки. Следы прошлой экспедиции, которые они столько времени искали!
Разыскав в кармане блокнот и карандаш, Войко принялся тщательно перерисовывать значки. Туземцы одобрительно загудели, один протянул ему сорванный с приземистого кустика узкий лист, положил такой же в свою пасть и принялся тщательно пережёвывать. Капитан помотал головой, продолжая работу, но абориген настойчиво впихивал листик ему в руку.
— Если снова откажусь, в рот затолкнёшь? — мрачно пробурчал Войко. — Впрочем, поскольку ты меня не прикончил на месте, то травить вряд ли собираешься…
Листочек оказался горьковатым, но в целом приятным, в голове прояснилось, рисовать стало легче. А потом… потом в мозгу взорвались отчаянные крики боли и ужаса. И одновременно уже снаружи — знакомый треск выстрелов. Дикари с воплями побежали на звуки пальбы, и Воислав, еле волоча ноги, поплёлся за ними. Оставаться одному в зарослях, из которых в любой момент может вылезти хищная зверюга, совсем не хотелось.
Поскользнулся, упал… нет, так не дойти. О, куст со знакомыми листочками! Похоже, они могут взбодрить. Ну-ка, попробуем…
Голову окутал лёгкий туман, Воислав споткнулся, выругался… и услышал голос. Точнее, не услышал — тот сам по себе возник в голове. Тембра он не имел, хотя манера говорить была знакомой, да и общался невидимый собеседник на орлеанском.
— Капитан Гверо?
— Кто вы? — Как бы плохо ни соображал Воислав, он понял, что открываться кому-то, лезущему тебе в голову, не стоит.
— Аваланд. Когда мне сообщили, что вас не нашли, я что-то такое и предполагал.
— Что предполагали?
— Всё потом. Можете ничего не говорить, только думайте. Где вы и что происходит?
— Ковыляю к дикарскому стойбищу на звуки выстрелов. Рядом со мной… речка, через неё перекинуто два бревна… С которых я свалюсь, если полезу.
— Стреляют далеко?
— С версту от меня где-то…
— Выйдите на открытое место и сидите. Ари… то есть Эаль вас подберёт.
Ждать пришлось недолго. Через минуту к речке с торжествующим лаем выскочил пёс, а за ним и моряки с «Тавалоги», радостно загалдевшие, увидев своего капитана. Катер Ираклиса легко нашел их и взял всю компанию на борт. Венды вернулись на «Тавалогу», а капитана Аваланд пригласил к себе. Майор проводил его и ушёл — ему ещё предстояло лететь за убитыми.
Магнат протянул Войко чашку со своим чаем. Капитан глотнул и удивился. Вяжущая горечь, от которой его при первой попытке отведать напиток едва не вырвало, куда-то подевалась. Теперь вкус казался приятно-терпким и чуть-чуть сладковатым.
— Добро пожаловать в клуб «Священный кактус»! — усмехнулся Аваланд, сделал ещё глоток и продолжил медленно и словно через силу: — В тот день мы пошли на охоту втроём, я и два матроса. Бродили долго, интересного зверья не попадалось, сели перекусить под кактусом, мясистым, разлапистым таким, с воздушными корнями… Потом укол — и провал. Очнулся на закате, как выяснилось, следующего дня, голова как из горелой ваты, рядом трупы… и страшно хочется пожевать листик куста, который рос рядом. От него исходил такой аромат… Пожевал, действительно стало лучше, а потом услышал голоса, узнал наречие туземцев и даже смог разобрать отдельные слова. Я сумел объяснить им, где нахожусь, они пришли и помогли добраться до корабля, донесли трупы… У меня хватило глупости рассказать обо всем Фарни, и первое, что сделал этот ненормальный — побежал искать кактус. Ему повезло, он тоже выжил. Мы стали экспериментировать с передачей мыслей, сами и с туземцами. С ними большей частью зрительными образами…
— Неужели и так можно?! — поразился Войко.
— Да, я вас научу. Со временем сумеете овладеть и направленной передачей сообщений, чтобы вас слышал только собеседник — это примерно, как радиоэфирный сигнал на определённых волнах. Неподготовленный человек, пожевав листик, инстинктивно выходит на волны… ну, скажем, общей доступности. Когда все отправились на поиски, я попил чайку, чтобы попросить аборигенов о помощи… и натолкнулся на вас.
Воислав потряс головой, приводя в порядок спутавшиеся мысли.
— Получается, что мы с вами теперь можем общаться мысленно? Тогда я сейчас…
— Стойте! — Аваланд предостерегающе поднял руку. — Эксперименты потом. Сейчас надо решать, как выбираться из задницы, куда нас запихал этот идиот Кастрел. Его солдаты убили нескольких дикарят, их родственники в ответ прикончили ваших спутников, и теперь тут идёт небольшая, но очень паршивая война!
— Каким местом ваши люди слушали инструктаж?! — Аваланд глядел на командира «Батиллуса» с таким омерзением, что, воплотись оно в реальные действия, того просто раздавило бы. — Почему стреляли на поражение, когда на них не нападали?
— Но они… — казалось, Кастрел так до конца и не протрезвел. — Они сами…
— Что аборигены такого сделали? Вы им кастрюлю пожалели? Так надо убирать лагерь! И люди по ночам должны находиться в каютах, а не шляться где ни попадя. Тем более, если это грёбаные горожане, которые и посрать не умеют без унитаза.
— Послушайте, я не позволю…
Кастрел был возмущён. В таком тоне с ним мог говорить только отец, а не какой-то посторонний старикан, да ещё и гражданский!
— Молчать! — У Войко заложило уши, и он подумал, что сам Доневич-старший может позавидовать такому грому с молниями. — Щенок! У меня за плечами десятки опасных походов и всего трое погибших! А из-за тебя, сопля безмозглая, мы лишились уже четверых!
В кают-компании «Эдны» наступила зловещая тишина. Ари неожиданно подумал, что, если сидящий перед ним пьянчуга — безмозглая сопля, то выходит, сопли могут быть и с мозгами? Возникший перед глазами образ настолько поразил воображение, что альрамей тихонько прыснул в кулак. Аваланд свирепо взглянул на него и уже спокойно продолжил:
— Завтра я ухожу на другой остров. Капитан Гверо, настоятельно рекомендую вам последовать моему примеру, и, коль скоро вы потеряли часть своих исследователей, принять на борт их коллег с Лиги, если те пожелают к нам присоединиться…
— М-мы им-менно т-так и сделаем! — Возглавлявший экспедицию Лиги орлеанский биолог от волнения заикался и не скрывал страха, но был настроен чрезвычайно решительно. — Вчера эти пьяницы п-перестреляли т-туземцев, а з-завтра могут и нас! Уходим с вами!
— Мои люди перенесут ваши вещи, — первооткрыватель Радуги кивнул им и снова обернулся к похмельному телу Кастрела-младшего. — Удачных развлечений на природе! Насколько я знаю местных жителей, тут теперь из-за каждого дерева придётся ждать ядовитый шип в затылок. Время и место волчка домой наш навигатор определил. Если выживете — можете воспользоваться. И… посидите-ка до нашего старта лучше здесь. Бар в вашем распоряжении!
Адмиральский отпрыск открыл было рот, чтобы возмутиться, и даже привстал, но, повинуясь взгляду Ариэля, один из охранников — бывший лейтенант Эгбейеме, отпихнул его назад, щёлкнул замком тяжелой железной двери и очень выразительно привалился к ней плечом.
Запертый посмотрел на угрюмую рожу лейтенанта, понял, что драться с ним не стоит, махнул рукой и плюхнулся в жалобно скрипнувшее кресло. Голова трещала, бар выглядел чрезвычайно соблазнительно, и пошло оно всё в болото! Без учёных нытиков, пожалуй, и лучше, а уж по вендам он и подавно не заплачет…
Господин Арман, отдав нужные распоряжения, отправился в свою каюту. Ему и самому хотелось выпить. Кровавая бойня неожиданно обернулась триумфом. Скопированные Войко письмена не имели никакого отношения к другой цивилизации. Это их личный с Фарни и Эдной шифр, придуманный ещё перед отлётом. И сейчас корявые значки складывались в слова. «Неизвестная эпидемия. Племя уходит на запад, на другие острова, и мы с ним. Первые тетради закопаны здесь».
— Ари! Как начнёт светать, возьми шлюпку, слетай на ту поляну с кастрюлей. Под камнем закопан ящик. И знаешь что… возьми на камбузе самый большой котёл. Оставь там… как извинение, что ли…
Солнце едва успело подняться над лесом, как «Эдна» и «Тавалога» снялись с места, передав так и не протрезвевшего Леопольда его команде. Вечером ушёл и «Батиллус» — проспавшийся капитан всё же сумел понять, что отныне им здесь не рады. Научная программа корабля завершилась: учёные перешли на «Тавалогу», а до конца экспедиции ещё без малого год. Кастрел не раз бывал в «Одном выстреле» и твёрдо намеревался переплюнуть его основателя по части охотничьих трофеев.
— Такого зоопарка нет даже в Лютеции! Надпись «Не кормить» вешать?
Майор Ираклис критически оглядел огромную железную клетку, замаскированную ветками. Узилище предназначалось для пойманных зверей, но сейчас в нём разместились Войко, два зоолога, радист и кинооператор.
— Сейчас выйду и накормлюсь тобой, — капитан Гверо многозначительно положил руку на приклад своей внушительной винтовки.
— Отравишься! — невозмутимо ответил Ариэль и двинулся навстречу приземлившемуся катеру, откуда, прихрамывая, выбежал Аваланд. — Лучше попроси поделиться тех, кто вот-вот на мясо прискачет.
Воздушное судёнышко ушло к опушке леса и зависло за деревьями. Ожидаемая добыча отличалась осторожностью, и катер мог её спугнуть.
Большой остров тянул на маленький материк, центр его занимала обширная саванна, заросшая высокой — почти в человеческий рост, травой и усеянная мелкими рощицами. Среди прочих там обитали и гигантские носороги — такие же рогатые, как и водившиеся в Орлеании и Вендии, но длинноногие и длинношеие. Даже высоченный генерал Лабутиц, встав под брюхом вожака стада, вряд ли смог бы его почесать, но слонобойка не подвела.
Приземлившись, руководители экспедиции решили дать командам пару дней отдыха. После гибели товарищей, кровавого побоища и срочной эвакуации настроение у всех было мрачное, и следовало слегка расслабиться. Водки выдали из расчёта пол-литра на двоих, а двадцатитонной горы мяса молодого самца хватало и на оба экипажа, и для понабежавших да поналетевших падальщиков. С точки зрения науки пропустить такое пиршество — преступление, которому нет оправдания, и зоологи вместе с Аваландом перенесли праздник на завтра.
Пожиратели носорожьего трупа не заставили себя ждать. Словно из-под земли выскочили толстые крысаки, похожие на гигантских гусениц на коротеньких ножках. Спустились с неба и грозно зашипели на конкурентов огромные уродливые птицы с голыми шеями и мощными крючковатыми клювами. Птичка с красным хохолком, куда меньше, хотя тоже хищно-крючконосая, сделала круг над пиршеством и взмыла ввысь.
— В-вы видели? — Орлеанский профессор аж подпрыгнул от восторга. — Она полетела за… Вот он!
На полуобглоданную тушу упала уродливая тень, и Войко немедленно взял на прицел её обладателя.
Больше всего новый претендент на свежую носорожину напоминал летучую мышь — но какую! Огромные крылья вполне подошли бы небольшому самолёту, когти на них и задних лапах были подобны серпам, а в оскаленную пасть могла запросто поместиться человеческая голова. Крысо-гусеницы порскнули в кусты, их крылатые соперники отступили с возмущённым карканьем, и гигант приступил к трапезе, причем не один — к нему присоединился и птиц с красным хохлом. Ещё две таких же, но скромно-серые, явно самки, спрыгнули со спины чудовищной мыши и тоже начали клевать.
— Такой громадине т-тяжело долго летать! — разъяснил биолог. — П-поэтому зверь п-поднимается высоко в небо и парит на в-воздушных пот-токах. Так он может ул-лететь очень д-далеко, но с высоты плохо видит. Роль его глаз выполняют птицы, которые постоянно спускаются вниз, ищут добычу, п-потом возвращаются отдохнуть, а когда н-находят, сообщают и угощаются объедками.
Аваланд с горящими от восторга глазами махнул рукой матросу с рацией и обернулся к Воиславу:
— Капитан, валите мышонка и прикрывайте погрузку!
Зверь ещё бился в агонии, а над недоеденным носорогом уже завис вызванный катер. На землю опустилась на канатах платформа с матросами, которые, пыхтя, начали затаскивать на неё замершую, наконец, тушу. Старый путешественник тем временем рассматривал отдалённые заросли и увидел, как они зашевелились…
— Быстро вверх! Иначе пообедают нами!
Взревели моторы, и воздушное судёнышко поднялось в воздух. Вцепившись в ограждение платформы, грузчики с ужасом смотрели на пятёрку новых гостей. Чудовищные клыки вожака вгрызлись в носорожью голову и со смачным хрустом оторвали нижнюю челюсть.
— Хорошо, что успели, — заметил Аваланд, наблюдая пиршество. — Замешкайся ребята, псинок пришлось бы перестрелять, а мне этих красавцев жалко. Сейчас поедят и уйдут.
Войко не находил ничего прекрасного в помеси медведя с крокодилом, но спорить не стал.
— Строго говоря, это не совсем собаки, — продолжал просвещать его Аваланд. — Если искать аналогии на наших планетах, они близки скорее к кабану. Обратите внимание: пальцы на их лапах оканчиваются не когтями, а копытами. Едят зверята всё, что попало: любую живность, от оленей и свиней до ящериц и крупных жуков, и с тем же удовольствием роют носом землю в поисках корешков и лакомятся упавшими фруктами. С собаками их отчасти роднит внешний вид…
— Ну, очень отчасти! — вздрогнул капитан. Длинные зубастые челюсти вожака, казалось, могли перекусить его пополам.
— Тем не менее… И они так же легко приручаются, — псы Радуги явно входили в число любимцев руководителя экспедиции. — Если вы возьмете детёныша, у которого едва открылись глаза, проблем будет не больше, чем с обычным щенком. Мы привезли выводок из прошлой экспедиции и могли бы неплохо заработать на их разведении, но правительство запретило. Ну не глупцы ли? Львов и тигров можно, а собачек нельзя! Я оставил несколько для себя — вы их наблюдали на инструктаже, — остальных пришлось стерилизовать. Если успеем, доставим пополнение: моему выводку нужно вливание свежей крови…
— Глядишь, и разрешение на продажу протолкнём, — альрамейская половина души бывшего майора Ираклиса всегда страдала из-за упущенной выгоды. — Возможности Аvaland Pharmacevtic за полвека слегка выросли. А открой мы планетку пару веков назад, и на туземцев нашлись бы покупатели!
— И это говорит человек, чьи предки испытали на себе горечь рабства! — деланно возмутился магнат.
— Только прадедушка дедушки по линии матери! — уточнил Ариэль. — И совсем недолго. Полгода не прошло, как он задушил надсмотрщика цепью, которой его приковали к бревну, и сбежал. Потом вернулся с воинами, убил бывшего хозяина и сам продал дружественному племени его семью. Ну а прадедушка отца и вовсе владел одним из крупнейших рынков рабов на Джалне…
— Одного мальчишку мы привезли… — признался Аваланд, наблюдая, как четверо объевшихся псов Радуги трусцой уходят в лес. Вожак остался и грозным рычанием отогнал вернувшихся было крылатых стервятников. — Нашли в джунглях со сломанной ногой и взяли с собой. Думали, в цивилизованном обществе вырастет уж всяк не глупее своих сородичей и хоть что-нибудь да расскажет, но — увы! Получился законченный идиот, которого кое-как приспособили к труду дворника и грузчика, пока он через сорок лет не запихал в рот ядовитую поганку. Капитан, как вернёмся, зайдите, обсудим кое-что… О, глядите!
Из высокой травы появился один из ушедших псов и ткнулся носом в вожака: смотри, старший, поручение исполнено! За ним показался десяток дикарей.
— Перед сегодняшней охотой я оповестил о ней жителей острова, — склонившись к Войко, негромко проговорил Аваланд. — О бойне, которую устроили люди Кастрела, здесь почти наверняка знают, и я сказал, что мы пришли с миром и убили этого зверя в знак дружбы, чтобы они не знали голода. Теперь тут можно работать без помех.
— А псы…
— Мы пока не установили, как звери взаимодействуют с туземцами, но они, несомненно, симбионты. Островитяне имели основания нас бояться и потому послали собачек на разведку.
— Потрясающе! — Воислав от волнения заходил по платформе. — До сих пор не могу привыкнуть! И вы полвека никому не говорили ни слова?
— Не говорил. И даже не взял с собой ни ростков, ни семян кактуса. Во избежание соблазна…
— Но вы же могли его использовать!
— Как именно? — Аваланд страдальчески поморщился, и стало понятно: над проблемой он ломал голову долго и безуспешно. — Собрать преданных людей, сказать: ребята, давайте я вас сейчас уколю. Большинство умрёт, зато остальные смогут служить мне с утроенной силой! Или провернуть всё втихую и надеяться, что оставшиеся ничего не поймут и не захотят отомстить? А потом сесть в бункере с кактусом и отстреливаться от желающих его получить? Зато теперь наша связь открывает чрезвычайно интересные перспективы!
— Ничего, что нет тени! Зато нет и туземцев!
Оборвав ропот подчинённого, Кастрел велел обустраивать уже третий за пять дней лагерь. Оставаться на корабле было невозможно — тропическое солнце превращало железный корпус в раскалённый котёл.
Столбы для изгороди ругающиеся матросы прихватили с предыдущей стоянки. Сперва расположились на западном краю джунглей. Потом перелетели на восточный. Теперь капитан решил устроиться в степи, подальше от несущих смерть зарослей.
Когда «Эдна» и «Тавалога» снялись с места, «Батиллус» тоже двинулся к новым берегам. Расплата пришла уже на следующий день. Из троих отправившихся за припасами матросов вернулся лишь один, со сломанной рукой — двоим разбили голову дубинами. Другой конец леса оказался столь же негостеприимным — чудом отделались парой раненных.
Что их ждёт на открытой местности? Почему здешние дикари так хотят их истребить? Ведь поначалу все было в порядке! Мстят за племя похитителей кастрюль? Чушь, как они узнали? До того острова несколько сотен километров и море!
Пришлось снова менять место дислокации, на сей раз устраиваясь в чистом поле. С едой всё оказалось в порядке — набили с катера непуганых четверорогих антилоп, зато закончилось спиртное. Плоды, из которых гнали самогон, в степи не росли. Решить проблему взялся сержант Эрве Рошер по кличке Рваный.
— Суар капитан, — доверительно понизив голос, сообщил Кастрелу бритый тауированный верзила со шрамом от уха до шеи. — Команда требует выпивки. Ребята взвинчены и если не получат своё, ломанутся в джунгли или взбунтуются.
Леопольд поднял голову от пистолета, который в очередной раз разбирал и смазывал. Задумчиво поскрёб заросший недельной щетиной подбородок.
— Ты можешь что-то предложить?
— Дайте мне катер, я возьму человек пять, отправлюсь в лес и привезу фруктов. А там… будет видно.
Последние слова прозвучали как-то странно. Впрочем, выбирать не приходилось: если без малого сотня вооружённых рыл и правда тут всё разнесёт… Кастрел молча кивнул и взялся за второй пистолет. Вокруг становилось всё мрачнее, и любая осечка может стать смертельной.
Сержант Рошер вышел из капитанской каюты весёлым и довольным. Бывший уличный грабитель завербовался в армию и вызвался добровольцем на Радугу, когда их банду прижала полиция. Теперь его шансы вырваться из мира трущоб, криминальных кабаков и дешёвых борделей изрядно выросли.
Капитан из Лео, что из дерьма пуля, но его отец — другое дело. Бывший грабитель видел министра обороны пару раз и мельком. Но этого хватило, чтобы понять: безобидный на вид толстячок может оказаться пострашнее заправил криминала Лютеции, под которыми Эрве ходил до того, как надел форму. Командуй тут Кастрел-старший, вся орда, включая самого Рваного, даже под кусты ходила бы строго по уставу.
После возвращения красавчику достаточно шепнуть папеньке лишь словечко, и всех, кто ему не угодил, сотрут в порошок. Если же Кастрел-младший не вернётся живым — раздавят всех. Зато, доставив щенка в целости и сохранности, можно рассчитывать на благодарность в очень крупных банкнотах. И, чем Тарантос не шутит — на офицерское звание!
Зайдя в лагерь, Рваный торжествующе оглядел мрачные рожи товарищей.
— Сказал же — катер будет! Кто со мной? — Пронзительный сержантский взгляд упёрся в пятёрку самых отпетых скандалистов. — Жикар, не хочешь прогуляться со своими корешками? Или вы только орать горазды?
На подначку повелись все, а вернулись лишь трое. Одного укусила не замеченная вовремя змея — гадина умела менять цвет кожи и словно слилась с корой дерева. Другого, по словам приятелей, подстрелили проклятые дикари. Воскресни бузотёр Жикар, он и сам бы подтвердил это. Потому что умер мгновенно и не увидел, как иголку кактуса всадил ему в шею сержант. После первой вылазки в джунгли Рваный извлёк две иголки из трупа убитого матроса, решив, что яда там ещё хватает. Его ожидания оправдались.
О погибших не грустили — фруктов привезли полный катер, а ещё коробочку драгоценных червей. Рошер сделал вид, что ничего не заметил: главное, чтобы механики не подсели, а остальные пусть дохнут. После успешного похода в джунгли сержант в одночасье стал реальным вожаком на «Батиллусе», но всё же лучше, если ублюдков останется поменьше. Небольшую банду легче держать в узде.
— Теперь я понял, почему мальчик, привезённый отсюда в прошлый раз, вырос недоразвитым! — Аваланд, расшифровавший первую тетрадь из-под камня со священной кастрюлей, просто не мог не поделиться с кем-либо находками своих друзей и благоразумно выбрал для этого не учёных, а лишённых научных амбиций Войко и своего начальника охраны. На палубе яхты никого не было, жара спала, и беседа шла на свежем воздухе. — Нельзя сказать, что здешние племена — это единые организмы, наподобие колоний насекомых, но связь внутри каждого племени куда теснее, чем у древних людей, и симбиоз с растениями влияет на эту связь. Чтобы изучить её досконально, нужна многократно более многочисленная и лучше оснащенная экспедиция здесь и целый институт у нас, но кое в чём Эдна и Фарни разобрались. Узнаёте?
Воислав всмотрелся в рисунок.
— Кактус, иглами которого нас обстреляли?
— Совершенно верно! Обратите внимание: иглы тут двух видов. Одни растут прямо на ответвлениях и служат для защиты. Другие торчат из вот этих плодов, напоминающих ананасы, и используются для нападения, одновременно являясь семенами растения. Когда плод созревает, масса, в которой находятся семечки, увеличивается в объёме, и «ананас», как говорят у вас, военных, приходит в состояние боевой готовности.
Плодоносит растение непрерывно, на нём всегда есть как созревшие плоды, так и цветы. Невзрачные, но обладающие чрезвычайно привлекательным для животных запахом. Фарни обратил внимание, что приманиваются исключительно самцы, и логично предположил, что, идя на аромат, бедняги рассчитывают найти подругу. Вместо этого они получают ядовитый залп, и воздушные корни высасывают из мёртвой туши кровь. Потому в честь моего умершего друга я нарекаю его Кровососом Кёйперса.
— Прелестное создание! — восхитился Ариэль. — Его следует немедленно принять в ваш охотничий клуб. Ведь в бизнесе как раз принято сосать кровь конкурентов!
Привыкший к подколкам своего начальника службы безопасности, Аваланд не отреагировал и продолжил.
— Обескровленная туша остается мелким падальщикам. Тому, который вместе с мясом сожрал и семечко, крупно не повезло — оно завязывается внутри и прорастает сквозь тело. Зверёк подыхает, новое растение сперва питается гниющим мясом, а потом пускает корни в землю. Наблюдая охоту Кровососа, Фарни заметил, что некоторые звери погибают не сразу, а отбежав на несколько десятков метров или даже на километр с лишним. Так новое растение и распространяется…
Но природа мудра, и у каждого излишне резвого вида есть свой враг. У нашего кактуса это маленький скромный жучок, который с удовольствием пожирает его корневую систему. Обнаружила столь коварное насекомое, разумеется, Эдна, и теперь оно по праву будет названо в её честь… Ари, я понимаю, что наука тебе всухую не идёт, зайди в мою каюту, открой бар, налей себе, а заодно и нам. Из тёмно-красной бутылки на третьей полке. Там виньяк, разлитый в день моего возвращения. Тогда я решил открыть его, как только найду записки Фарни и Эдны.
Почти пятидесятилетний напиток оказался более чем достоин повода для дегустации, и обычно безразличный к чудесам науки Ариэль заметно воодушевился.
— Когда мальчик или девочка дорастают отцу до пояса, его подносят к растению и колют иголкой на отростке. Если ребёнок на руках инициированных взрослых, Кровосос воспринимает его как… не могу даже слово подобрать…
— Ручную зверушку двуногого соплеменника?
Две выпитых рюмки явно обострили интеллект потомка альрамеев и майдигов.
— Пожалуй, да… У большинства инициация проходит нормально, и они получают иммунитет к яду кактуса, но и только: никаких других способностей они не приобретают. Но некоторые заболевают, причём своеобразно: их умственное развитие практически прекращается. Мальчишка, которого мы привезли, очевидно, оказался именно из таких. Тогда их заставляют идти к растению без взрослых и уколоться вторично, после чего дети восстанавливают умственное развитие и обретают способность говорить друг с другом без слов. Но одного укола тут недостаточно.
— Нужно ещё пожевать листик, который в меня впихнули туземцы? — уточнил Войко.
— Совершенно верно! Или попить чаёк, что лично мне нравится куда больше. В прошлый раз я взял с собой несколько ростков, однако они начали хиреть и погибли все, кроме одного. Со злости плюнул прямо в последний горшок, и кустик ожил! Ну а шаманы, как видно из записей моих друзей, просто мочатся на их корни.
Обмен мыслями — великий дар, и потому на языке племени Кровосос зовётся Старшим Зелёным Братом, а чайный кустик, который с тех пор носит мою фамилию, — Младшим. Возможно, некоторые получают и другие способности, о которых мы пока не знаем. А ещё племя ест мясо убитых Старшим Братом животных и применяет его иголки как оружие, стреляя ими из духовых трубок.
— И что решили шаманы, когда я получил иголку и выжил?
— Что Старший Зелёный Брат простил уколотого и счёл его достойным прочесть надпись небесных друзей племени, которую те оставили на камне. Думаю, что судьба сохранила вас для больших дел: мы единственные люди вне Радуги, которые могут общаться друг с другом без слов.
— Замечательно! Беру с собой несколько кустов и хожу в гальюн исключительно с их горшками! О! Вы сейчас вспомнили, что они ещё и воздух освежают?
— Капитан Гверо — мои поздравления! — Аваланд глядел на капитана словно на особо редкого зверя Радуги, которого удалось взять живым и теперь можно не торопясь изучать. — Вы явно делаете успехи. Побочный эффект — новое восприятие вкуса чая. В прошлый раз божественный напиток показался вам отвратительным, как и всем, кроме меня. Поглядите на майора Ираклиса — он, разок попробовав, до сих пор кривится!
Воислав посмотрел на человека, настоящее имя которого он теперь знал, услышав мысли его хозяина и честно уведомив его о том. Майорская физиономия казалась кислее недозрелого лимона.
— В рот больше не возьму эту гадость! — подтвердил Ари. — Но по части добычи и передачи информации перспективы у вас фантастические. Понятно, что свою страну ты не предашь, но почему бы не подзаработать, действуя против её врагов, если они одновременно окажутся врагами суара Армана? Которому может понадобиться абсолютно надёжный канал с кем-то из лидеров Народного Союза, нынешних или будущих? И никакой конкуренции в ближайшие полвека!.. Так! Кажется, меня снизу зовут… Вы позволите, босс?
— Эаль, там твой друг пришёл! — Старший артиллерист «Бортича» ткнул в раздвоенное дерево кривым указательным пальцем с толстым серебряным перстнем в виде черепа с зелёными камнями в глазах.
Сбежавший с палубы Ираклис развернулся к гостю. Почти двухметровый скорпион целенаправленно выдвигался к выпивавшим в тени корпуса «Эдны» офицерам, вытянув переднюю пару зазубренных клешней. Старший механик усмехнулся, предвкушая занимательное зрелище.
— Угощайся, брат…
Альрамей не спеша подошёл к пустому железному бочонку и пинком опрокинул на бок. Жирная крысо-гусеница, узрев свободу, кинулась было наутёк, но правая клешня вцепилась ей в бок, ядовитый хвост дёрнулся сверху и… не ударил. Зачем тратить драгоценную отраву, когда добыча уже попалась и не вырвется? В ход пошли малые клешни, и мелкие кусочки заживо пожираемого визжащего зверька отправились в рот.
— Прямо аристократ! — умилился пушкарь. — Смотрел я какой-то фильм про старые времена, так там у князей и бояр перед каждой тарелкой по пять вилок и ножей. И ведь помнили, что чем есть!
— Мой брат — воин благородных кровей! — гордо пояснил Ари. — Отсюда и светские манеры.
Венды переглянулись. Непонятно, шутит альрамей или говорит серьёзно, но ведь они вчера сами видели: столкнувшись с выползшим из речки членистоногим страшилищем, Венизалис, вместо того чтобы пристрелить его, изрёк: «Мир тебе, брат!» — и показал руку с татуировкой в виде эмблемы своей любимой роты. И скорпион не напал, а деликатно взял кинутый ему кусок вяленого мяса и ушёл. А сегодня явился за угощением снова.
— То ли дело те уроды! — После гибели вендских учёных стармех рвался перебить всех аборигенов планеты, но, к его великому сожалению, Аваланд строжайше запрещал и думать о таком. — Мозги и печёнку вырезали!
— И сердце, — дополнил Ираклис. — С их точки зрения, они тем самым оказали убитым особый почёт. Признали их могучими колдунами и попытались перенять их знания и силу. Тысячу лет назад точно так же поступали предки моей матери, а две тысячи лет назад и твои.
— Ты ещё скажи, что мы такие же!
— Не совсем, но общего у нас с местными жителями куда больше, чем кажется. У тебя сын есть?
— Двое! И оба в папку!
— Вот и представь: залезли они к соседу за яблоками, а он, вместо того чтобы передать сорванцов папке для порки, достал ружьё и пристрелил их. Что ты с ним сделаешь?
— Башку оторву собственными руками! — Капитан-лейтенант Трембич даже показал, как именно. Толстенная ветка жалобно хрустнула и переломилась, как спичка.
— Верю! Мне с такими лапищами родиться не довелось, и потому предпочту нож. У майдигов, когда мстишь, положено резать врага, глядя ему в глаза. Ну а Веселин, как самый начитанный из нас и к тому же ценитель извращений, наверное, привяжет гада к стволу своей пушки и даст холостой выстрел.
— Точно! — Гробич восторженно хлопнул себя по колену. — Так хинтерландцы казнили уммаханских повстанцев в своих колониях на Джалне. Казнь называется «ветер Тарантоса»: тело разлетается на куски, руки и ноги летят в стороны, а голова уносится в небо вот по этакой спиральке!
— То-то и оно! Единственная разница, что мы всё же кончим именно хозяина яблонь, а не кого попало из его деревни. Ну и не пожираем убитых. Но это в мирное время. Соплеменники моей матери до сих пор практикуют кровную месть, как и прочие обитатели Джалны… — о себе Ари скромно умолчал, но, строго говоря, не соврал. Он же соплеменник своей матери, мстя за которую зарезал и министра Пхунмилаво с племянником, и ещё многих. — А уж если, не дай Боги, начнётся война, так и с ваших людишек вмиг слетит тонкая шкурка так называемой цивилизации, и они обернутся дикарями похуже местных! Попробовав человеческой крови, хищник становится людоедом, и таким же делается проливший кровь человек.
— И ты, что ли? — спросил Веселин. Он сидел в глубокой тени, и перстень на его руке мерцал бледно-зелёным светом. Семейная реликвия переходила уже четвёртому поколению Гробичей, с тех пор как камень подобрал молодой партизан, высадившийся с отрядами Кордича на Олимбисе, где вековая зима сменилась короткой бурной весной.
— Майдиги говорят: человек становится людоедом, если его внутренний зверь не скован законами войны. Мы, воины, обычно держим своего зверя на крепком поводке. Но беда, если вкус крови почувствует тот, у кого поводка нет!
Солдаты с «Батиллуса» выстроились в очередь к привязанной вниз лицом дикарке. Её распяли на косом деревянном кресте, примотав к нижним концам раздвинутые ноги, а к верхним руки и вставив в рот кляп, чтобы не кусалась. Туземка была ранена, кровь сочилась сквозь наспех сделанную повязку. Долго не протянет, даже не оприходуй её столько жеребцов.
— Кэп, вы не передумали попробовать? — сержант Рошер натянул штаны и плутовски ухмыльнулся. — Нет? Ну, нам больше достанется! Парни, не увлекайтесь — матросикам тоже надо!
Кастрел мрачно отвернулся. Паук Тарантоса бы побрал этого хама, но куда без него?! Команда корабля уже давно превратилась в неуправляемую банду, а Рваный стал её главарём. Лишь он и мог хоть как-то держать в узде вечно перепившуюся солдатню с матроснёй, включая тех, кто стал догоняться плодами, которые погрызли и оросили своими выделениями волшебные червячки. Выпив самогона и закусив впитавшим наркотик фруктом, один из солдат принял Кастрела за туземца и едва не выпустил ему кишки кухонным ножом, но сержант спас — накинулся сзади и свернул шею.
С тех пор между адмиральским сыном и бывшим бандитом установилось шаткое равновесие. Кастрел уступил ему бразды правления, а Рошер как бы изображал, что он всего лишь выполняет волю командира. Но именно как бы — шутовская почтительность, с которой он обращался с начальством, не оставляла сомнений, кто тут главный. Впрочем, невидимую грань сержант никогда не переходил.
Прошлым утром Эрве зашёл в капитанскую каюту и разъяснил: братишкам нужны бабы! Не получив их, они трахнут друг друга, причём в первую очередь капитана. Его попка куда больше похожа на женскую, чем костлявая сержантская задница. Кстати, на берегу океана вчера поздним вечером как раз плоты видели — мартышки бесхвостые не иначе, на рыбалку собрались. Леопольд дал добро, но напомнил о дикарской мстительности. Порешили, постреляв самцов и повязав самок, перелететь на новый остров и развлекаться уже там.
Первой команда пристроилась к раненой, которую следовало употребить, пока не подохла, и самке того же возраста, на которую удачно набросили звероловную сеть. Две малолетки шли на сладкое, ожидая своей очереди распятыми, подобно старшим. Меры предосторожности оказались не лишними — аборигенки были куда сильнее людей и, даже опутанные сетями и оглушённые дубинами, опасны. Раненая откусила одному из стрелков два пальца. Теперь он, кое-как перевязанный и накачанный обезболивающим и прочими препаратами из аптечки, шипел, что, когда братва насытится, непременно сперва вышибет ей зубы, а потом разобьёт вшивую башку. Вот этой, прихваченной в машинном отделении кувалдой!
Под вечер лишившийся пальцев выполнил свою угрозу. Остальные дикарки оказались на диво выносливы, и перелетевшие на третий остров белые господа рассчитывали продолжить развлечение. Ну а пока пора восстановить мужскую силу свежим мясом и выпивкой. Песчаный пляж на океанском берегу подходил для пирушки идеально: обитай на острове какое племя, незаметно появиться оно не могло. Ни само по себе, ни с адскими собачищами.
На всякий случай пляж всё же огородили столбами с колючей проволокой, и ужин удался на славу — мясо непривлекательных на вид местных бобров из впадающей в океан речушки оказалось вкуснейшим. Сержант Рошер клялся, что, отведав бобрятины, он готов осчастливить не только трёх выживших туземок, но и самую могучую носорожиху или крокодилицу! Зря он это сказал, наверное: к ночи как раз крокодилы и приплыли, а за ними плоты с туземцами — с другого конца острова и с соседнего, который с пляжа едва виднелся на горизонте. Вторая из старших самок сумела припрятать в нечёсаной с рождения гриве несколько чудесных листков. Берег, куда привезли пленниц, был ей знаком, и вожди узнали, где искать злых небесных людей.
Исследовав носорожий остров, «Тавалога» и «Эдна» перелетели на соседний. Всё шло по-прежнему. Учёные охотились за живностью и растительностью. Аваланд, Ари и Войко искали стоянки аборигенов, везде задавая один и тот же вопрос, и всегда тщетно. Зато с обменом мыслями выходило замечательно: в сотне километров общение шло гладко, словно собеседники сидели в кают-компании «Эдны». Тем не менее, однажды утром капитан Гверо потребовал личной встречи в этой самой кают-компании — и обязательно один на один. Заинтригованный Аваланд согласился, и гость начал с того, что вежливо попросил разрешения снять штаны. Потом повернулся к хозяину голым задом и сдавленным голосом спросил: не упоминается ли в записках господина Кёйперса и госпожи Торн вот такое?
Как и положено бывалому охотнику на крупного зверя, создатель «Клуба одного выстрела» отличался исключительной выдержкой. Ожидая тигра в тайге Тогтареи, он сутками почти неподвижно лежал в засаде, изнывая от укусов мошкары. Гоняясь за горными лосями Кандианы, полз по заледенелой тропе, ежесекундно рискуя свалиться в пропасть. Но не расхохотаться сейчас стоило куда больших усилий, и сразу стало понятно, почему Воислав требовал абсолютной тайны. Будь ты равен доблестью маршалу Кордичу, а свирепостью — самому императору Дракану Могучему, тебя всё равно и после смерти запомнят исключительно как чудака, вырастившего на своей заднице кактус!
— Думал, фурункул, — сокрушённо пробубнил страдалец, — док сказал не выдавливать, сам лопнет…
— Диссертация по ботанике у нас в кармане! Семена прорастают не только на мёртвой плоти, но и на живой, — сдерживаясь изо всех сил, заметил Аваланд. — Ложитесь на живот! Сейчас я вернусь, и всё сделаем!
Для человека, вытащившего из себя и других добрый десяток пуль, операция несложная, хотя в толстых кожаных перчатках орудовать скальпелем и пинцетом неудобно. А без них нельзя: теоретически после того укола должен был выработаться иммунитет, да и кактусёнок совсем крохотный, но становиться подопытной мышкой желания всё равно нет.
— Не шевелитесь, будет немножко больно!
Ага, достал, теперь ранку прижечь и порядок! Несчастный Войко поднялся, вежливо поблагодарил и ощупал пострадавшее место. Вроде ничего не осталось, лишь пластырь нашлёпнут. Хирург-любитель тем временем бережно поставил изъятый росток в рюмку, наполненную принесённым с камбуза фаршем, и вручил пациенту.
— Заботьтесь о нём! Когда укоренится, посадите в ящик с землёй и поливайте. У меня созрел план интереснейшего эксперимента…
Полгода спустя, после очередного бесплодного дня на очередном острове, уже Аваланд зашёл в капитанскую каюту вендского крейсера и скрылся в спальне. Облачился в заранее пошитый костюм из кожи попугае-бегемота, натянул на голову сделанные из той же кожи капюшон и маску с застеклёнными отверстиями для глаз. Кровосос изрядно вытянулся, вырастил первые цветы и плоды. Хотя и мелкие, с сосновую шишку, но стрелявшие не хуже больших.
Кактус уже не раз убивал и с аппетитом высасывал поднесённых ему крысят, а потом открытие свершилось. Войко сплоховал, вертлявый крысёныш вцепился ему в руку, и тут один из созревших плодов плюнул иголками! Три попали в зверька, уложив его на месте. Две угодили в палец капитана, не причинив ему никакого вреда, как, впрочем, и самый первый укол из духовой трубки дикарей. Кактус знает своего симбионта и защищает его?
Теперь это предстояло проверить. Взяв в одну руку тесак, с которым прорубался сквозь джунгли, а в другую позаимствованный у кока топорик для разделки мяса, господин Арман вышел из спальни и угрожающе замахнулся на человека рядом с цветочным горшком. В ту же секунду десятки смертельных игл впились в его плащ и маску.
— Вы обзавелись отличным телохранителем, капитан! — поздравил Воислава Аваланд. — Когда решите отдохнуть на природе, берите его с собой — и большинство зверей вам не страшно! Только предупредите членов экипажа, чтобы близко не подходили, а перед отлётом не забудьте высадить — ведь он вам… Хм-м-м… Не могу подобрать точное определение, но несомненно родственник!
Снизившийся над джунглями катер шёл почти вплотную к верхушкам деревьев, выцеливая из пулемёта удирающую птицу. Если, конечно, таковой можно назвать четырёхметровое страшилище с головой вдвое больше лошадиной. Охваченный азартом экипаж дико орал, осыпал беглянку самыми страшными ругательствами и не видел ничего вокруг, кроме грядущей добычи. В том числе и второй летучей машины, кружившейся в облаках много выше.
Очередь — мимо, только земля у длинных когтистых лап выбивает фонтанчик пыли. Ещё одна — опять промах. Гигант неожиданно скакнул вбок и исчез в непролазной зелёной гуще. Катер проскочил вперёд, описал петлю над путаницей ветвей… Снова мимо, неужели уйдёт? Нет! Курица-переросток застряла и с трудом выдирается из клубков кустов и лиан. В прицеле мелькают злобные глаза и раззявленный зазубренный клюв. Пропали, но теперь в перекрестье толстая, покрытая перьями туша со смешными куцыми крылышками.
Катер приземлился, и один из матросов кинулся к лежащей птице.
— Осторожно! — Невысокий офицер с лихо вздёрнутыми светлыми усиками едва успел ухватить подчинённого за шиворот. — Возможно, она ещё жива! Ага!
Нога длиной превосходящая человеческий рост дёрнулась в агонии и долбанула по катеру. Второй матрос с проклятием свалился внутрь. Удар издыхающей твари смял алюминиевую дверь, словно картонную, и сорвал её с одной петли.
— Раньше такие монстры и у нас бегали! — Старший артиллерист «Батиллуса», капитан-лейтенант Мерикур частенько выпивал с сыном начальника службы тыла небесного флота Орлеании, капитан-лейтенантом Сакрепулосом. И с удовольствием слушал байки про вымерших животных, о которых альрамей узнал от своего дядюшки — университетского преподавателя биологии. — Судя по размеру гребня, это петух, только ловит не червяков с жуками, а зверушек разных, хоть зайца, хоть антилопу, да и дикарём не побрезгует. Догонит и клювом по башке! Или ножищей бок вспорет: гляди, какие когти!
— Спаси Экзепр! — Молодой матрос, едва не попавший под птичью лапу, испуганно обнёс себя кругом священного жернова. — Зато какой череп для коллекции — лучше, чем у дикарки с детёнышами, которых мы добыли в прошлый раз! Но как лихо вы её завалили!
— Над Джамхирой попадалась дичь и поопаснее! — Мерикур лихо подкрутил ус. — Помню, гнали с капитаном одну их таратайку, так она не то что между домами виляла, ещё и по нам из пулемёта садила! До сих пор помню, как та тачка в столб врезается, а пулемётчик из кузова вылетает.
Два выстрела грянули почти одновременно. Матрос, избежаший птичьего пинка, рухнул с простреленным затылком, его товарищу пуля попала в висок. Обернувшийся офицер потянулся к своему пистолету, но, увидев улыбку появившегося из-за кустов человека, понял, что не успеет, и, повинуясь приказу, снял ремень с кобурой.
— Зачем?! — с ужасом прошептал он, глядя на убийцу словно завороженный. — Что они вам сделали?
— Ничего! Просто поговорить хотел без лишних свидетелей, — деловито пояснил тот. — Вы сами собираете человеческие черепа или пополняете коллекцию капитана Кастрела?
Близилось время отлёта. Матросы «Эдны» и «Тавалоги» измучили учёных, таская им птиц, ящериц и насекомых. Приятно, если в твою честь назовут кого-нибудь — пусть хотя бы скользкую лягуху или кусачего комара. Да и премии за каждый новый вид были назначены изрядные.
Лекции про местные опасности экипаж перед экспедицией усвоил хорошо, и потому никого насмерть не укусили и не ужалили. Пострадал только Эгбейеме. Длинную шуструю сороконожку он схватил рукой в толстой перчатке, которую та прокусить не смогла. Зато обдала джамхирца столь вонючей жидкостью, что рубашку и штаны пришлось выбросить. И всё равно от лейтенанта разило тухлыми яйцами ещё несколько дней — выделения гадкой твари явно содержали серу.
Больше всех повезло вендскому артиллеристу. Увидев суетящегося возле норы пёстрого жука, он уже изготовил сачок, но подкравшаяся сбоку толстая жаба успела первой, схватила жучка и тут же сама беспомощно забилась в змеиной пасти. Жук оказался разноцветным кончиком хвоста ползучей охотницы, а его лапки — непомерно разросшимися чешуйками.
С присущей профессии выдержкой каплей позволил змеюке проглотить добычу и лишь потом схватил её, сытую и вялую, за шею. Биологи пришли в восторг, пленницу поместили в террариум и нарекли в честь первооткрывателя гадюкой Гробича.
— Вечно тебе везёт, Веско! — возмущался старший механик, чокаясь с приятелем и с террариумом, где дремала виновница торжества. — Она словно специально на тебя выползла!
— Кто ищет, тот всегда найдёт. Побегай по лесу с моё, и на тебя выскочат. А то вылез вчера утром, бегемотина ленивая, и всего через пару часов уполз! Ещё и оправдание нашёл — жарко, видишь ли, ему! Жарко, так ныряй в океан, авось какую крококакатицу и отловишь.
Хозяин корабельных машин тоскливо посмотрел на свой объёмистый живот и вздохнул. Он мог ударом кулака убить человека и один раз это сделал (труп джамхирского воришки удалось незаметно утопить в грязном пруду, а утром корабль, на котором служил мичман Трембич, ушёл домой), но бегать по душным джунглям… А вот насчёт океана — отличная идея!
— Согласен! Суша твоя, вода моя!
— Забирай, вместе со всеми, кто в ней бултыхается! Только учти: Венизалис под нашим договором не подписывался, а он у океана вырос, плавать и рыбу ловить научился раньше, чем ходить.
— Эалю не до того, он на каждом острове за дикарями бегает и не говорит, для чего. Так что завтра я с утреца и отправлюсь!
Он отправился и с утреца, и со следующего, и потом ещё и ещё, с каждым разом высаживаясь с воздушного катера всё дальше и дальше от стоянки кораблей. И на пятый день, как и раньше, привезённая на катере лодочка поплыла вдоль побережья. В позапрошлый раз капитан-лейтенант видел вдалеке гигантский плавник и подготовил для его обладателя сюрприз. Воислав, впечатлившись фотографиями чудовищ Радуги и, не доверяя до конца даже слонобойкам, погрузил в трюм несколько винтовочных гранатомётов. Надев его на ствол и выстрелив холостым патроном, можно выпустить по цели увесистую гранату — летит не слишком далеко и не быстро, но зато рванёт так, что никакому дракону мало не покажется.
Дракон, видимо, подозревая недоброе, не появлялся, да и периодически проплывавшие рыбёшки нагло не желали клевать. Одна, крупная, с хорошую щуку, светло-серебристая с чёрными полосками, нахально сделала вокруг лодки пару кругов, а затем не торопясь завернула за утёс. На глубине тоже не наблюдалось ничего интересного. Песочек, водоросли да лениво ползущая куда-то по своим делам морская звезда.
Не порадовал и забавный кальмар, сидящий в остроконечной раковине, похожей на вафельный рожок от мороженого. Углядев опущенный в воду сачок, оживший десерт мгновенно выпустил из-под щупалец водяную струю, затем ещё одну, и толчками умчался прочь, прежде чем Трембич расстегнул кобуру. От души выругавшись, стармех решил проплыть дальше, вслед за полосатой рыбиной. Там берег выглядел по-другому: многие тысячи лет назад океан подмыл прибрежные скалы, и они рухнули в полосу прибоя, образовав огромный каменный лабиринт. Неудачливый рыбак отложил удочку и погрёб к утёсу. Увлёкшись погоней, он не заметил, как со дна поднялся длинный, поросший водорослями песчаный бугор…
На поверхности мелькнула и ушла вниз схваченная кем-то лодка, взлетел и пронёсся над головой огромный сплющенный с боков хвост… Знакомиться с остальными частями тела не хотелось категорически, и каплей рванул на сушу быстрее, чем ранее удравший головоногий. До ближайшего камня, потом к следующему, дальше бегом по мелководью. Вот она — твёрдая земля! Лодка утопла, винтовка с гранатомётом тоже, хорошо хоть пистолет в кобуре остался. Если разобрать и просушить, стрелять будет. Против крупного зверя толку мало, но, может, хотя бы отпугнёт. Значит, надо найти укромное место и там привести ствол в порядок. Например, в этой уютной пещерке… Чёрт! Из неё нет выхода, и появись кто-то перед входом, ты в ловушке. А вот между теми двумя валунами можно устроиться вполне себе уютно, и проход там сквозной…
Трембич тяжело опустился на песок и внезапно увидел, что выбрался на берег не один. Знакомый хвост и заросшая водорослями спина прилагались к огромной неуклюжей туше, четырём когтистым перепончатым лапам и зубастому клюву длиной немногим меньше человеческого роста. Приняв лодку за большую рыбу, семиметровый утконос понял свою ошибку: оказывается, попалась странная черепаха, которая смогла выпрыгнуть из панциря, но далеко не убежала, и теперь вот она — беззащитная и вкусная!
Зайдя с суши, хищник отрезал добычу от спасительной щели и кинулся на неё. Каплей успел выхватить тесак и рубануть по клюву, но лезвие оставило на нём лишь небольшую щербину, а через мгновение руку отхватили напрочь. Гигантский хищник поволок растерзанное тело к воде, оставляя кровавый след. Клюв не подходил для жевания мяса, а потому черепаху следовало припрятать в норе, чтобы она там подгнила и стала помягче. После чего поплыть и перехватить того, кого можно заглотнуть целиком. Хотя бы вон ту рыбёшку в полосочку…
Зубы щёлкнули совсем рядом с полосаткой, но ловкая добыча успела увернуться и заскользила вдоль стены водорослей. Не жиденьких буроватых, как на спине преследователя, а мощных сине-зелёных зарослей, в которых может висеть в засаде кто угодно. И как оказалось — висел.
Кальмар, к которому рыба-приманка привела утконоса, казался копией плававшего здесь утром, только превосходил его размерами раз в пятнадцать. Воздушные пузыри внутри тела помогали морскому ужасу тащить на себе заострённый «вафельный рожок», который легко протыкал насквозь самую крупную акулу. Но сейчас добыча оказалась настороже.
Неповоротливый на земле, зато гибкий и подвижный в воде, утконос мгновенно нырнул вниз, остриё раковины лишь ободрало волосатую спину, и зверь сам бросился на гигантского моллюска сзади. Навстречу ему выстрелили длинные щупальца с присосками. Промахнувшись с таранным ударом, кальмар решил подтащить врага поближе и пустить в ход свой клюв, легко прокусывающий даже самые твёрдые раковины. Однако у соперника нашлось ещё одно оружие: захватив зубами два щупальца, утконос извернулся и ударил плоским хвостом.
Острая роговая кромка срезала кальмарьи руки как бритвой, синяя кровь головоногого смешалась с красной звериной, и противники решили, что с них хватит. Один выпустил облако чернильной смеси, прикрылся им и нырнул в глубину, так и оставшись без обеда. Второй повернул к суше с трофейными щупальцами в клюве. За выпрыгивающей из панциря черепахой он вернулся спустя пару дней, и это стало его последней трапезой.
Ещё через день, уже потеряв надежду найти товарища, моряки вендского крейсера доставили на борт дохлое страшилище, которое пыталось обгрызть небольшое семейство крокодилов. Вскрытие показало, что пистолет в кобуре и облепивший его ком одежды с оторванной ногой застряли в глотке, и обжора задохнулся. Ногу похоронили вместе с ранее найденной рукой, которая так и не выпустила тесак из стиснутых в предсмертной судороге пальцев. Капитан-лейтенант Трембич всё же сумел увековечить своё имя в биологии — утконоса назвали в его честь.
Океан, один из обитателей которого погубил стармеха вендского крейсера, принёс удачу орлеанскому магнату. Спустя ладонь после похорон конечностей Трембича Ари, летя в катере над океаном, увидел внизу вереницу темных продолговатых чёрточек. Они медленно шли к большому острову в форме неправильного пятиугольника и не походили ни на одно животное.
Плоты туземцев казались хрупкими и беспомощными перед океанской бездной, но на самом деле потопить их было почти невозможно. Наполненные соком свежесрубленные стволы охромового дерева годами сохраняли плавучесть, и связанный упругими лианами плот выдерживал самые страшные волны. В отличие от обычного судна, он не ломался, а лишь изгибался на их гребнях. Когда же волна захлестывала, вода не скапливалась внутри и не утягивала на дно — она безвредно уходила сквозь щели между брёвнами. Платой за надёжность стала скорость. Парусов и вёсел туземцы ещё не придумали и отдавались на волю течений, изучив их не хуже, чем пришельцы небесные волчки, а на мелководье отталкивались от дна шестами. Потому до берега плотовая флотилия ползла едва ли не полдня, и Ариэль успел привести туда Аваланда и Войко.
Переселенцы прибыли издалека. Оттуда, где их старый шаман видел белых людей с неба. В годы его детства племя охотилось по соседству с тем, в котором жили небесные пришельцы. Однажды на остров пришла неведомая ранее болезнь. Люди покрывались красными пятнами, кашляли кровью и умирали. Белые сказали, что болезнь распространяют занесённые ветрами ядовитые мухи, и нужно уходить. Похоронив мёртвых, аборигены разошлись по соседним клочкам суши и с тех пор не встречались.
— Видел ли ты камень с такими следами? — Аваланд показал шаману фотографию валуна с кастрюлей.
— Есть камень, — согласился туземец и махнул рукой на запад. — Там.
Объяснить, где находится «там», дикари не могли. Они плыли на восходящее солнце, но не умели считать дни. Ну а поскольку ветра мотали их по морю в произвольном направлении, «там» могло быть где угодно.
Однако суар Арман никогда не отступал. Он достал из табакерки чайные листочки, предложив их пожевать. Туземцы переглянулись: как впустить в свою голову чужого человека? Чужак понимающе подмигнул и велел принести подарки. Острые блестящие топоры, одним из которых матрос с «Бортича» в пару десятков ударов разрубил отвязанное от плота толстое бревно. Такие же ножи. Точильные камни для них. Снадобье, которым нужно смазывать волшебные инструменты, чтобы те не превратились в бурую пыль…
Шаман долго сидел, застыв, как изваяние. Потом пошептался с вождём, тот тоже выдержал паузу. Явно ритуальную — поспешно принимать решение не к лицу солидному мужчине. Но затем важно кивнул, и оба протянули руки к листьям.
Аваланд и Войко сели напротив и присоединились. Некоторое время ничего не происходило. Затем они увидели камень, куда больше первого, красновато-бурый и без кастрюли, но тоже со значками. Валун таился в дюнах неподалёку от моря, на заросшем джунглями побережье. Рядом высилась приметная скала с двумя вершинами, напоминавшая вырванный зуб. Она отдалилась и пропала, появился маленький остров в виде каменного конуса, явно потухший вулкан. Затем другой, побольше, с двумя глубокими заливами по бокам, отчего он походил на раскинувшего клешни краба. И ещё один, сдвоенный, с тонким перешейком посередине, за которым и показалось место, где они сидели сейчас.
Уже на следующее утро Аваланд трясущимися от волнения руками вытаскивал из ямы металлический контейнер. Как и первый, его покрывала антикоррозийная смазка, поверх неё несколько слоёв плотной ткани, и это ещё не всё! Предчувствуя, что останутся на Радуге до конца дней, биологи оказались на диво предусмотрительными. Захватили с собой цемент в герметичных жестяных банках наподобие консервных, хранили их десятилетиями и поместили каждый из контейнеров в бетонный саркофажек.
Когда матросы стали разбивать находку ломами, старик покачнулся: сердце рвалось из груди и казалось, что бездушные железяки сокрушают останки друзей. Через мгновение наваждение прошло, но Ариэль увидел, что хозяин еле держится на ногах, отозвал в сторону Воислава, шепнул ему на ухо. Тот кивнул и тихо отдал приказ двум матросам, которые рысью кинулись к кораблям.
Через несколько минут экипажи «Тавалоги» и «Эдны» выстроились с заряженными винтовками. Где бы ни окончили свои дни Кёйперс и Торн, их памятником стала глыба кирпичного цвета на берегу, а заупокойной молитвой — троекратный залп посланцев всех обитаемых планет.
Экипаж «Батиллуса» хоронил своих покойников без всяких почестей. Если, конечно, находил их — от большинства погибших оставались, в лучшем случае, объедки. Обглоданные и обезглавленные тела капитан-лейтенанта Мерикура и двух матросов нашли у брошенного катера. Атака с моря унесла жизни пятерых. Ещё трое нашли свой конец в пастях крокодилов, двоих утащили туземцы и, само собой, также сожрали. Убивший пленницу остался жив, но, кроме ранее откушенных пальцев, лишился ноги. Корабль перелетел на отдалённый архипелаг в другом полушарии, и первая же группа охотников, рискнувшая сунутся в джунгли, получила смертельный залп ядовитых игл.
Вожди и шаманы Радуги жевали листья регулярно, и в считаные дни вся планета узнала: в небесном доме с голубым кругом и жёлтыми звёздами прилетели злые люди, которых надо убить. В летучих домах с красно-зелёным кругом и с чёрным скорпионом прилетели добрые люди, принятые Старшим Зелёным братом — их трогать не следует. «Батиллус» судорожно скакал по островам, но на каждом экипаж поджидало одно и то же — смерть со всех сторон.
Ад длился, пока не удалось найти безлюдный кусок земли, где, казалось, команде угрожало всего лишь хищное зверьё. Но вскоре выяснилось: главную опасность пришельцы носили в себе. Ею оказалось безделье. Одни гибли в пьяных драках, другие нашли утешение в плодах с червячьей наркотой, третьи, похоже, вкусили какую-то особую отраву и превратились в совершенно бессмысленную скотину: только спали, жрали и гадили чуть ли не под себя. Уродливые незаживающие язвы на коже и расстроенный кишечник получили все без исключения. К концу года пятеро умерли, а остальные уверенно двигались по направлению к могиле. Кое-как держались лишь машинисты, вынужденные поддерживать агрегаты в порядке.
На исходе года четверо в очередной раз захотели дикой и страстной любви. Кастрел посадил их под арест, но приставленный к каюте часовой сам оказался сексуально озабочен. Уже на вторую ночь он выпустил всю компанию и, угнав катер, рванул с ней на ближайший обитаемый остров. Ходили по нему полдня, наконец, увидели девку, отрезали от леса и загнали к глубокому узкому оврагу. Но когда на беглянку осталось лишь набросить сеть, под ногами охотников разверзлась земля.
— Большой Зуб не только могуч, но и мудр, — льстиво прошептала старшая жена вождя, выискивая вшей в космах повелителя. — Он не стал сразу убивать чужаков, а заманил их в яму и взял живыми!
— Глупцы погнались за мной, не видя ничего вокруг, — захихикала младшая, допущенная чесать мужнины пятки. — Они неслись, как носороги в течку!
Соплеменники торжествующе зарычали. Казалось, улыбаются даже водружённые на колья черепа соседних вождей, побеждённых и съеденных Большим Зубом. Лишь шаман молчал, и лицо его было непроницаемо. Решался стратегический вопрос: пришельцев надо убить всех, но они скрываются на безлюдном острове. Чтобы найти его, следует допросить пленных, но как это сделать, если они не говорят по-человечески?
Колдун воззвал к Зелёным братьям, обрызгал связанных лианами пленников их соком и вогнал в шею одного из них иголку Старшего брата. Тот захрипел, забился в корчах и застыл с пеной на посиневших губах. Второй, длинный и рыжий, умер вслед за ним. И третий, толстый, с безволосой головой. И четвёртый, чёрный, как головёшка… Нужна была помощь ещё одного покровителя племени — Великой Черепахи, носящей Ос. У них остался один пришелец, с половиной ноги и без двух пальцев, которого оставили стеречь лодку. Наверняка это важный человек, раз соплеменники не убили бесполезного калеку, а таскают с собой!
Шаман обмазал пленника черепашьим помётом, и верное средство не подвело. После укола полутораногий оглушительно завизжал, а потом с воем стал кататься по земле, пытаясь разорвать путы. Большой Зуб довольно оскалился. Недостойные воина вопли давали понять: Зелёные братья не приняли полутораногого, но готовы дать ему на время дар речи без слов, чтобы люди могли найти, прикончить и съесть остальных. Вождь щёлкнул пальцами, взял один из принесённых старшей женой листьев Младшего брата и протянул другой пленнику. Указал на увесистую дубину с тремя вбитыми в толстый конец острыми камнями. Калека всё понял и послушно начал жевать.
Вскоре о том, где скрываются пришельцы, узнали на всех ближайших островах. Три сотни дикарей приплыли туда глубокой ночью, чтобы застать врагов врасплох, и… никого не нашли! Однако прибывшие воины недолго огорчались, ибо узрели великое чудо. На небе внезапно появилось нечто. Оно быстро росло в размерах, и вскоре оторопевшие аборигены поняли: рядом падал исчезнувший летучий дом. Обиталище злых пришельцев рухнуло вниз, подобно небесной горе, некогда погубившей племя Паучьей Змеи, подняло огромный столб воды и пропало на дне. Зелёные братья, Большая Черепаха, Длинный Крокодил и остальные покровители людей Радуги не пожелали их смерти от гром-палок и разобрались с врагом сами.
Знай обитатели джунглей правду, они бы до сих пор почитали капитана III ранга Гверо и капитан-лейтенанта Гробича не меньше кактусов-кровососов. За год пребывания на Радуге Кастрел полностью свихнулся. Безделье, пьянство и ужас от неминуемого краха своей карьеры породили в его воспалённом мозгу навязчивую идею: уничтожить остальные корабли экспедиции. Если «Батиллус» вернётся один — кто узнает, как всё было на самом деле?
Уцелевших артиллеристов с трудом хватило на расчёт одного орудия под командованием сержанта Рошера. (Черепа офицеров давно украшали капища туземцев). К несчастью для себя, он оставался в здравом уме и, выслушав задачу, предложил командиру пойти проспаться. Отправить к Тарантосу вендов рискованно, но можно — они чужаки, и начальство постарается избежать скандала. Но один из богатейших людей Орлеании и учёные шишки с ним?! Тут расследования не избежать, а вытянуть правду из подсевших на червячий сок проще простого. Даже бить не надо — просто не давать наркотик, и за дозу тут же расколются!
Кастрел смущённо усмехнулся, признал, что глупо пошутил, дождался, когда сержант повернётся к выходу, выхватил пистолет и всадил ему между лопаток половину обоймы. Затем навёл ствол на оставшихся и призвал покарать подонков, которые заманили отважную команду на эту проклятую планету и натравили на неё кровожадных дикарей. Гнусные предатели рассчитывали, что жертвы их коварства погибнут, но просчитались и теперь должны сдохнуть. Скоро мы подлетим к волчку, подойдём к негодяям вплотную, чтобы не промахнуться — и расстреляем в упор.
План мог бы и сработать, но отпрыск министра обороны не смог учесть чая, которым регулярно баловался Аваланд. Благодаря любимому напитку, магнат знал о развлечениях бывших товарищей по экспедиции почти столько же, сколько и туземцы. Особенно впечатляющими картинами обогатил его недавний допрос, в котором применялись отходы пищеварения Большой Черепахи, несущей Ос. Стало ясно: сын почтенного члена охотничьего клуба превратился в опасного психопата.
Военный совет, на котором решилась судьба «Батиллуса», состоялся даже раньше, чем его командир пристрелил сержанта Рошера.
— Что бы вы сделали на его месте? — спросил Аваланд своих всегдашних собеседников.
— Я бы не оказался на его месте, — не уточнить формулировку зануда Воислав не мог в принципе. — Думаю, с погонами ему придётся попрощаться. А не будь его отец министром — мог бы и под трибунал пойти.
— Если дело получит огласку, — дополнил Ари. — Папаша очень постарается его замять, да и не он один. Честь флота и всё такое…
— Знаю. Поэтому всего-навсего попрощается с погонами. Обычного офицера отправили бы под трибунал.
— Если мы вернёмся, получит, — мрачно бросил Войко. — Уж я-то постараюсь. И не я один, не так ли?
— Так, — Аваланд покрутил вино в бокале, следя за игрой напитка. — Чтобы он вышел сухим из воды, мы должны умереть.
— Вы серьёзно? — оторопело спросил Воислав.
— Серьёзнее некуда, — мрачно ответил бывалый охотник. — У Кастрела мозги уже вывернулись наизнанку. Я с подобными закидонами сталкивался не раз. Правда, в предыдущем случае было проще: у безумца в руках имелся всего лишь дробовик. Так что подумайте и прикиньте, как именно нас будут убивать…
— Там же наши, суар капитан! — Один из артиллеристов не понял, что Кастрелы не повторяют дважды, и упал с простреленной головой. Остальные, увидев в глазах озверевшего Леопольда свою смерть, в ужасе кинулись к орудию. Сотни дней, переполненных самогоном и наркотой, не прошли даром. Похмельные заряжающие уронили первый снаряд, у наводчика двоилось в глазах. Выстрел, второй… мимо! Снаряды орлеанского корабля тяжелее, чем у вендского, но пушек всего две против четырёх, а главное: какой толк от самых лучших орудий при таких стрелках?
Окажись в башне капитан-лейтенант Мерикур, он, может, и попал бы, но офицера вместе с двумя товарищами по несчастью давно сожрали падальщики, а обглоданные черепа облюбовали домовитые раки. Узнав от Большого Зуба, где находится «Батиллус», Аваланд поручил майору слетать на разведку, тот услышал разговор орлеанцев и, зная, как погибли жена и сын, понял всё. Матросов, которым просто не повезло, застрелил. Зарезал офицера, предварительно объяснив, за кого ему мстит. Обезглавил всех, чтобы бойню сочли делом рук туземцев, и выкинул головы в океан.
Кастрел остался с одурманенными водкой и червячьей слизью мазилами, которых едва хватило на одну пушку. К тому же он не мог управлять кораблём. Чтобы держать под контролем артиллеристов, сын министра обороны стоял в носовой башне, наставив на них пистолет, а командная рубка была пуста. «Батиллус» тупо шёл по прямой, не меняя ни скорости, ни курса — идеальная мишень!
Зато капитан Гверо оказался на высоте и, видя приближение «Батиллуса», заранее развернулся к нему носом, сократив площадь обстрела. То же сделал и капитан яхты. Оставалось лишь дождаться первого неприятельского выстрела и озаботиться его подтверждением.
«Совершенно случайно» вздумавший снять сближение кораблей кинооператор с «Эдны» оказался истинным профессионалом: вспышки из ствола пушки транспортника получились не хуже, чем оскал пастей хищников Радуги. Расчёты Гробича своё дело знали. Ответный огненный шквал разнёс нос «Батиллуса» вместе с командиром и артиллеристами, но тот по-прежнему шёл вперёд, отдать приказ остановиться было уже некому, и казалось, что сумасшедшая посудина идёт на таран. Уклонившись в сторону, «Тавалога» немедленно угостила врага новой порцией снарядов, вскрыв его борт. Вслед за крейсером открыла стрельбу «Эдна» и тоже не промахнулась.
Машина бывшего сухогруза заглохла, электроток перестал нагревать ёмкости с летучкой, и аборигены Радуги воздали хвалу защитникам своих племён. Ариэль испытывал смешанные чувства. Возможно, ему следовало зарезать Кастрела, как до того Пхунмилаво с племянником и других. Но, с другой стороны, майдигские законы предписывают резать горло кухонными ножами исключительно предателям, а остальных разрешено истреблять по-всякому.
Мерикуру он даже оказал честь — прикончил фамильным кинжалом. На секунду в памяти снова возникла та поляна, застреленные матросы, бледное лицо с поникшими усами, лепет: «У меня перед отлётом сын родился…» И собственный ответ: «Вы убили моего!»
Волчок выбросил путешественников вдалеке от Лютеции, среди густых облаков. Плану Аваланда это соответствовало идеально. Сразу после выхода он мысленно связался с Воиславом и настоятельно посоветовал идти малым ходом, под предлогом повреждения машины. После чего по эфирному радио сообщил Кастрелу-старшему, что волчок с Радуги капризен и опасен, корабли раскидало в орлеанском небе. Сам же он следует к столице и приглашает старого приятеля навестить его на борту «Эдны» и выпить в честь окончания экспедиции.
День был выходной, сообщение министр обороны получил за завтраком, который его супруга, к огромному сожалению, проспать не соизволила.
— Не ходи! — вцепилась в мужа суара Кастрел. — Я чувствую недоброе!
— Почему? — опешил адмирал. Ответ его потряс.
— Это как в «Кровавых закатах»! — провозгласила Флоренс. — Как раз вчера Кора полетела на яхту к своему пирату, а он её убил. Ему солгали, что у неё есть любовник!
Министр выругался — про себя, но очень цветисто. Дамский радиосериал «Кровавые закаты» терзал эфир уже второй год. По мнению мужей орлеанских домохозяек, ничего глупее сего шедевра придумать было невозможно, и именно поэтому он оказался столь популярен. Страшно подумать, что начнётся, когда учёные смогут передавать не только звуки, но и изображения — совсем бабы кухни и детей забросят!
— Послушай, милая… — Кастрел еле сдерживался от старинных флотских выражений, которыми чехвостил нерадивых матросов. — Я не трепетная блондинка, Арман не мой любовник. С чего ему меня убивать?
Вскоре выяснилось, что предчувствия госпожи министерши в кои-то веки оправдались.
— Честно скажу: я не знаю, был ли твой сын на «Батиллусе», когда тот начал в нас палить, — соврал, завершая печальный рассказ, Аваланд. — Если команда меньше чем за месяц превратилась в пьяную банду, то за год могло произойти всё, что угодно. В любом случае я бы на твоем месте закопал эту историю поглубже. Не вышел корабль из волчка — и не вышел. Заходил последним, а внутри, как известно, абсолютная тьма. Ничего не видно, прожекторы не помогают. Могло скрутить на входе, обломки остались в небе Радуги. Всякое случается. Зато мальчик останется в памяти людей героем, и честь семьи не пострадает.
— В тебе и твоих людях я уверен, — Фернанд Кастрел славился умением мгновенно принимать решения, отложив эмоции на потом. — Но наши учёные и венды?
— С нашими я поговорил. Они расскажут, что в лабораториях «Батиллуса» произошел взрыв, и им поневоле пришлось перейти на «Бортич». С вендами сложнее. Капитан Гверо обещал молчать сам и переговорить с командой, в рапорте он, естественно, напишет правду, но она вряд ли выйдет наружу — ты же знаешь манеру вендов всё засекречивать. Следствие, конечно, начнётся, однако в твоих силах настоять, чтобы оно проходило под контролем министерства обороны, затянуть его, пока все обо всём не забудут. В конце концов, экспедиция — всегда риск. Люди знали, на что шли, и гибель одного из кораблей никого не должна удивить.
Адмирал молчал, и молчал долго, что свидетельствовало о принятом решении. Аваланд налил в два бокала виньяк. Тот самый, пятидесятилетний.
— Мир и покой их душам, — опять пришлось слукавить: этим душам он искренне желал гореть в аду до Третьего пришествия Экзепра и после него, по приговору божьего суда. Если ад и Экзепр существуют.
Выпили, не чокаясь. Помолчали.
— Мне ещё с Флоренс разговаривать, — мрачно заметил Кастрел. — Он её любимчик… был. Ты прав! Нечего позорить ни семью, ни страну. Надеюсь, с капитаном Гверо вы показания согласовали?
— Конечно! Но всё равно давай пройдёмся по нашей версии ещё раз. Вдруг я чего-то не предусмотрел?
О том, что испивший любимого чая капитан был в курсе их разговора, хозяин «Эдны», естественно, не упомянул, но тот незримо присутствовал и немедленно приступил к действиям. Довёл перед посадкой легенду до сведения экипажа. Объяснил, что, поскольку скандал никому не нужен, увольнения в город отменяются. Расслабляться придётся исключительно на борту крейсера. Выпивку и закуску он обеспечит, но с трапа — ни ногой!
— …Если, конечно, хотите вернуться домой вовремя, а не через полгода, в лучшем случае! — закончил Воислав напутственную речь. — Вопросы есть? Нет? Тогда товарищи офицеры, за исключеним вахтенных, со мной на ковровую дорожку, остальные готовятся к разгрузке. В наших интересах убраться отсюда как можно скорее.
Торжественный банкет состоялся вечером второго дня после прибытия. Пару раз изнывавший на скучнейших официозных торжествах Народного Союза Войко убедился, что в Лиге на них ровно та же тоска. Разве что актуального вождя постоянно не вспоминают — впрочем, тут он присутствовал лично. Президент Орлеании Латус Крулль произнёс торжественную речь и вручил всем учёным и офицерам по ордену Небесного ветра — им награждали как раз за экспедиции к неизведанным мирам и прочие полёты с риском для жизни. Погибшие венды и Кастрел-сын с его командой удостоились награды посмертно.
Присутствовали светила науки, члены правительства, столпы бизнеса и среди них сам владелец доброй трети частных газет и радиостанций Лиги Фостен Херстл. В последние годы магнат увлёкся кино, и ходили слухи, что он готовится снимать потрясающий (самый дорогой в истории мирового кинематографа!) боевик о полёте на Радугу. Уже и деньги собрал, но никак не может выбрать, кому из своих бывших супруг и нынешних любовниц дать главную женскую роль…
Аваланда, Воислава и Ариэля этот вопрос не занимал. Погрузившись на катер с «Эдны», они отбыли на загородную виллу магната, однако внутрь не зашли. В каждом из домов хозяина имелась уединённая беседка. Где-то — на вершине холма, где-то — среди ветвей могучего дуба. Здесь она стояла посреди озера на острове, соединённом с берегом тоненьким мостиком и однозначно лишённом чужих ушей. Именно в беседке старый путешественник показал своим молодым друзьям вторую часть найденных на Радуге дневников. Точнее, их последние страницы.
Симбиоз туземцев с хищным кактусом оказался куда более сложным, чем представлялось. На выживших после укола Старшего Зелёного Брата его яд действовал по-разному. Одни обретали способность обмениваться мыслями, другие могли управлять зверями. Таких дикарей Кёйперс видел сам, а сообщая о третьих, оговаривался: легенды, которые пока невозможно подтвердить.
Войко прочёл. Не поверил своим глазам. Перечитал ещё раз. Изумлённо присвистнул.
— Окажись такое правдой, дар оно или проклятие?
— У дяди в правительстве министр финансов был импотентом, — хмыкнул Ариэль. — Так он заходил в бордель со своими помощниками и смотрел, как те девочек сношают. Здесь что-то похожее, хотя пострашнее… Избавь меня Боги от такого подарочка!
Тучи разошлись, в разрывах проглядывало чёрное небо, гигантский окольцованный шар Экзепра и маленькие кружочки Хинтерланда, Рангстаада и Хонора. Вендия, Неврида и Джална скрывались за Экзепром, но командир «Бортича» смотрел не на них. Аваланд перехватил взгляд Воислава.
— Ты тоже чувствуешь Радугу сквозь небесную бездну? Тянет?
Капитан молча кивнул.
— Я полвека мечтал вернуться туда. Ещё столько же мне не прожить, зато у тебя есть шанс, и ты готов отдать за него всё. Завтра утром прибудет мой поверенный, и мы перепишем завещание. Отныне наследником Института и Фонда Радуги будет не Орлеания, а ты. Доходов от медицинских и биологических программ Института с лихвой хватит на организацию новой экспедиции. Следующий полёт к Радуге должен возглавить такой же, как я. В нашем мире он всего один.
— Меня влечёт… кактус? — осенило Войко.
— Кактус влечёт меня, а тебя влекут два кактуса. Который на тебе вырос и тот, чью иглу в тебя выпустили. Ещё одно его свойство: человек-симбионт всегда стремится вернуться к месту инициации. Фарни установил, что именно это чувство помогает туземцам ориентироваться и на островах, и в океане. Теперь мы установили: любые расстояния для него ничто!
— Но послушайте, суар Арман… Я ведь офицер, а не бизнесмен и не учёный!
— Ну, это точно не беда! У Института отличное руководство, он функционирует сам по себе. Захочешь — займёшься, нет — так нет. Мне важно, чтобы Фондом руководил человек, который мечтает о возвращении на Радугу. Что же до флота, то подозреваю, что в канун своего 80-летия адмирал Гверо уже уйдёт в отставку и сможет лететь, куда захочет.
Слова Аваланда никогда не расходились с делами. Уже к обеду следующего дня сын небогатого военного оказался наследником чрезвычайно крупного состояния, размеры которого даже не мог себе представить. Правда, с существенными ограничениями. Деньги Фонда разрешалось расходовать исключительно на экспедицию, а прибыль Института, за вычетом расходов на развитие исследований, поступала в Фонд. Новый хозяин получал лишь ежегодные выплаты, но всё равно становился очень состоятельным человеком по меркам не только Народного Союза, но и Лиги.
Воислав ощутил себя героем сказки о бедном пастухе, который безответно мечтал о прекрасной принцессе и внезапно оказался пропавшим в младенчестве сыном соседнего короля. Совсем скоро его встретит Лада — и какого! Герой смертельно опасной экспедиции, увешанный наградами (орлеанский орден уже есть, посол Хинтерланда на банкете тоже чего-то обещал от имени своего монарха, да и Родина забыть не должна), а сверх того, наследник одного из богатейших людей мира. Правда, не самый крупный: фармакологическая компания, акции в прочих фирмах и виллы с яхтами уйдут детям, но всё равно — в Союзе подобных состояний ни у кого нет вообще! По крайней мере, легальных.
Только… как же флот, который был его мечтой с детства, а стал жизнью и судьбой? Командование не потерпит там наследника хозяина корпораций страны, которая до сих пор считается одним из самых вероятных противников. И что тогда? Отказаться от восторга, который он испытал, паля по «Батиллусу», а до того по «Золотой тигрице»? Невозможно! Это так же прекрасно, как обнимать Ладу и дышать воздухом Радуги. Впрочем, Аваланд — мужик крепкий, наверняка проживёт ещё лет десять, если не больше. За столь долгий срок всякое может случиться…
История Вселенной Хартии мирного неба до 3910 года от Второго пришествия Экзепра
Человеческая эволюция шла на разных небесных телах вселенной разными темпами. В конце каменного века народ альрамеев с планеты Олимбис построил первые воздушные парусники, используя обладающий антигравитационными свойствами экзеприй. Затем, с помощью перемещающихся в пространстве вихрей (волчков), альрамеи освоили межпланетные перелёты и создали первую межпланетную державу в системе двух солнц. Кроме Олимбиса, они поселились на планете Нумация, населённой племенами с чёрной и коричневой кожей, а также на спутниках гигантской газовой планеты, обитатели которой были белыми.
Фактически империя альрамеев являлась сильно децентрализованной сетью колоний, которыми управляли богатейшие торговцы и служители культа трёх богов — создателей Вселенной Отца и Матери и просветителя человечества — их сына Экзепра. Воплощением Отца и Матери стали солнца система, а воплощением Экзепра — вращающийся вокруг них газовый гигант.
Используя раздробленность и отсталость местных племён, альрамеи всюду занимали преобладающее положение, но ввиду малочисленности слабо контролировали земли вокруг колоний. После столкновения Олимбиса с кометой он перешёл на вытянутую эллипсоидную орбиту, заледенел и стал непригодным для жизни, а уцелевшие альрамеи перебрались на Нумацию (Первое изгнание).
На Нумации высадились чернокожие завоеватели во главе с Джалной, которых переместили волчки из отдалённой части вселенной. Аборигены Нумации, тоже чернокожие, перешли на их сторону, и альрамейская держава рухнула. Остатки альрамеев бежали на спутники Экзепра (Второе изгнание), где уже сформировались первые государства местных жителей. Одним из первых их правителей стал князь Караджер, объединивший часть вендских племён Вендии и Невриды.
Формированию государств способствовало и вытеснение культов местных богов верой в Отца, Мать и Экзепра, принесённой альрамеями. Однако если альрамеи считали, что Экзепр, дав людям Священные заповеди, вознёсся на небо, то прочие народы утверждали, что перед этим он в человеческом обличье был убит альрамеями. Именно за этот грех они прокляты богами и постоянно изгоняются отовсюду.
Основателем государства в Орлеании считается потомок Джалны Барбил. Возглавив страну, он успешно отразил вторжения соплеменников, принеся новой родине мир и процветание. После смерти Барбила его почитатели провозгласили его очередной реинкарнацией Экзепра и создали отдельную Церковь.
В Хинтерланде сопротивление захватчикам возглавила Церковь, первосвященники которой совместили светскую и духовную власть. Хинтерландская империя отразила вторжения джалнутов в Рангстаад и Хонор, одновременно подчинив себе оба спутника.
Невриду, куда вторглись основные силы джалнутов, им удалось захватить, однако затем они были изгнаны оттуда императором Вендии Драканом Могучим. Часть джалнутов перешла на сторону вендов и осталась на территории восстановленного государства. Некоторые вендские философы и церковники объявили, что, приняв на себя главный удар захватчиков, венды спасли прочие народы, поклоняющиеся Отцу, Матери и Экзепру.
На самой Джалне единое государство распалось и погрузилось в пучину междоусобиц. Однако джалнуты верили, что когда-нибудь великий завоеватель воплотится в одном из них, вновь возглавит своих воинов и покорит весь мир.
Императоры-первосвященники Хинтерланда из династии Оберштауффенов преследовали богатых и влиятельных альрамеев. Они также претендовали на руководство всеми государствами на спутниках Экзепра, однако не преуспели. Войны с Вендской империей привели лишь к церковному расколу на Истинную и Единую Экзепристские Церкви, господствовавшие соответственно в Вендской империи и на остальных мирах. Ослабленную усобицами Орлеанию Хинтерланду временно удалось захватить, но один из местных правителей — граф Лотар — изгнал их, основал новую династию, а также самостоятельную Орлеанскую Церковь.
Поселив у себя покинувших Хинтерланда альрамеев (Третье изгнание) и активно используя их капиталы для победы над хинтерландцами, Лотар преследовал сторонников древних богов, почитателей Барбила и сторонников мелких экзепристских сект. Преследования привели к бегству преследуемых еретиков на ранее открытую звёздную систему, где они смешались с малочисленными и остававшимися на уровне каменного века местными аборигенами планеты Кандиана. В дальнейшем короли Орлеании сами начали колонизацию Кандианы, завозя туда привезённых с Джалны чернокожих рабов.
Орлеания превратилась в империю, включившую в свой состав Кандиану и небольшую территорию на Джалне. На короткое время вассалом Орлеании стал Хонор, правителем которого оказался бастард орлеанского короля Хлодомер, но вскоре Хинтерланд восстановил там свою власть. Часть колонистов первой волны бежали с Кандианы на третью открытую звёздную систему, поселившись в безлюдную Либерталию. Впоследствии население Либерталии продолжало пополняться эмигрантами как из Орлеанской, так и Хинтерландской империй.
Вендская империя открыла четвёртую пригодную для жизни звёздную систему и колонизировала ледяную Тогтарею, не имевшую собственного населения. Приобретение оказалось неожиданно выгодным — на планете обнаружились огромные запасы экзеприя.
Бурное развитие техники, включая появление паровых машин и вслед за ними паровых небесных судов, естественным образом усилила позиции торговцев и промышленников. Буржуазия хотела отнять власть у аристократии. Первой революция охватила самую развитую державу — Орлеанию. Свергнутый король Лотар XIX обратился за помощью к Хинтерланду.
В ходе начавшейся войны обе стороны поддержали противников вражеских режимов и преуспели. Кандиана отделились от Орлеании, а Хонор и Рангстаад от Хинтерланда. В самом Хинтерланде началась гражданская война, плантаторов Кандианы истребляли рабы-джалнуты. В Орлеании революционная диктатура уничтожила основную часть аристократии вместе с королём, после чего взялась за буржуазию и духовенство. Особо досталось альрамеям, которых было много среди ростовщиков и откупщиков. Уцелевшие бежали в Рангстаад (Четвёртое изгнание).
В Хинтерланде и на Хоноре революцию подавили с помощью войск Вендии. Истинная Экзепристская Церковь объявила, что венды опять спасли соседей — на этот раз от ужасов революции. В Рангстааде орлеанский адмирал Леман Кромвьёрт в союзе с беженцами из Орлеании и Кандианы, а также крупнейшей в Либерталии республикой Южный Карильон, учредил Лигу мирного неба. Лигу поддержали своими капиталами богатейшие дельцы входящих в неё стран, и прежде всего — альрамеи.
Кромвьёрт усмирил низшие классы Орлеании и рабов в Кандиане, а затем заключил мир с Хинтерландом и Вендией. В ходе войны несколько городов были уничтожены бомбёжками небесных кораблей. Это привело к заключению Хартии мирного неба, запретившей удары небесных кораблей по военным объектам с высоты более 100 метров.
По мирному договору Рангстаад стал самостоятельным государством, связанным с Хинтерландом только личной унией. Император Хинтерланда одновременно являлся королём Рангстаада, но его полномочия были ограничены депутатами рангстаадских Генеральных штатов. Также Рангстаад вместе с Орлеанией, Кандианой и Южным Карильоном остался в составе Лиги, одним из учредителей которой он являлся изначально.
Став протектором Орлеании и фактическим главой Лиги, адмирал Кромвьёрт способствовал развитию промышленности и торговли, а также второй волне колонизации Джалны. Её ударной силой стали остатки кандианских рабов, изгнанных с Кандианы после отмены рабства, а также хинтерландские и хонорские эмигранты. Вслед за Лигой к колонизации подключился и Хинтерланд. Если раньше колонизаторов интересовали лишь рабы и золото, то теперь иные полезные ископаемые.
После смерти протектора Кромвьёрта Орлеания стала республикой, как и ранее Кандиана. Затем Лига успешно вмешалась в гражданскую войну в Хинтерланде между двумя претендентами на императорский престол. Лига поддержала реформатора Фридриха-Карла II против консерватора Рудольфа-Вильгельма III и обеспечила ему победу. Фридрих-Карл отказался от церковной власти, превратил Хинтерланд в конституционную монархию, позволил Рангстааду окончательно отделиться и стать независимой республикой, а также открыл рынок Хинтерланда для товаров Лиги.
Реформы в Хинтерланде вызвали обнищание значительной части населения, переход к демократии озлобил дворян и церковников, а отмена таможенных ограничений для товаров Лиги — промышленников. Настроения недовольных выражали наследный принц Максимилиан и его близкий друг, молодой адмирал Рогер Шендорфер. После смерти императора и коронации наследника, под именем Максимилиана-Эмиля V, новый монарх и Шендорфер отменили конституцию и установили диктатуру.
Почти одновременно революционная ситуация сложилась в Вендской империи, где отсутствовали политические свободы, крестьянам не хватало земли, а рабочие жили в нищете. Восстание против императора Сретана III, поднятое подпольной Народно-Революционной партией, было подавлено, несмотря на переход на сторону революционеров отдельных воинских частей. Остатки повстанцев ушли в горы и леса, перейдя к партизанской войне. Одним из таких отрядов командовал сельский учитель истории Брезан Кордич.
На Джалне группа молодых богословов начала борьбу за объединение планеты и преуспела. На территории земель, которые не колонизировали страны Лиги и Хинтерланд, возникло теократическое государство Уммахан. Его создатели провозгласили себя Советом Мудрейших и объявили, что будут править до прихода нового воплощения Джалны.
Лига не признала переворот Максимилиана, потребовала восстановления демократии и сосредоточила свои войска на Рангстааде для вторжения в Хинтерланд. Решив действовать на опережение, Шендорфер разгромил флот Лиги по частям, а сам высадился в Орлеании со своей армией и отрядами орлеанских эмигрантов-монархистов. Часть орлеанских войск перешла на его сторону, и потомок свергнутой династии был провозглашён королём.
Шендорфер готовил атаку на Рангстаад, однако в войну неожиданно вступил император Вендии Сретан III. Его отсталая и плохо управляемая армада потерпела сокушительное поражение, но отвлекла на себя корабли хинтерландцев. Воспользовавшись этим, командование Лиги с остатками своих эскадр и лучшими частями армии бежало на Кандиану. Вместе с ними бежали и крупнейшие промышленники и банкиры, особенно альрамейские (Пятое изгнание). Истинная Экзепристская Церковь объявила, что Вендская империя третий раз спасает человечество.
Захватив Рангстаад, Шендорфер восстановил и там монархию во главе с младшим братом Максимилиана-Эмиля. Затем он провозгласил союз трёх монархий, а себя его канцлером. Поскольку официально канцлер был назначен общим решением императора Хинтерланда и королей Орлеании и Рангстаада, сместить его мог тоже только совместный указ всех троих.
Разгромив флот Вендии, Шендорфер предложил заключить мир в обмен на концессию на разработки тогтарейского экзеприя. Вендские власти, повинуясь приказам бежавшего в Кандиану Сретана III, отказались, а остатки их флота продолжали атаковать хинтерландские корабли. В ответ канцлер захватил Тогтарею, оккупировал основные небесные порты Вендии и Невриды, разогнал деморализованную армию империи, а затем решил добить Лигу на Кандиане.
Скрывавшийся со своим отрядом, Кордич натолкнулся на брошенную армейскую радиостанцию, призвал к сопротивлению оккупантам и объявил себя командующим освободительной армией. Бойцы поклялись не складывать оружие, пока страна не будет освобождена. Под знамя Кордича стали другие революционеры и отдельные армейские части.
Накануне похода в Кандиану канцлер Шендорфер погиб. Его застрелил офицер небесного флота Вендии Мирко Обрев, который для этого ранее перешёл на сторону завоевателя. Канцлера сменила военная хунта, фактически отстранив от власти Максимилиана-Эмиля V (короли Орлеании и Рангстаада и так её не имели). Армия полностью оккупировала Вендию и Невриду, устроив там серию свирепых карательных экспедиций.
Зверства оккупантов вызвали приток населения в Народно-Освободительную армию. Лига поставляла ей оружие, а из стран Лиги на помощь прибывали добровольцы — как вендские эмигранты, так и граждане Лиги. Действия повстанцев, восстание на Хоноре и попытка группы военных сбросить режим трёх монархов задержали поход на Кандиану, и вторжение провалилось. Тем временем остатки армии Кордича, используя вошедший в систему и временно оттаявший Олимбис, переправились туда, а с Олимбиса атаковали и захватили Тогтарею.
В державе трёх монархов началась смута, Максимилиан-Эмиль и двое других монархов отстранили канцлера, поставленного военными. Лига их поддержала, армия Кордича высадилась на Хоноре. В последний момент к противникам хунты присоединился Уммахан, и после завершающих боёв на Хинтерланде хунта пала.
Победители уничтожили Хинтерландскую империю, отделив от неё Хонор. Хинтерланд десять лет находился под внешним управлением, а затем был принят в Лигу, но с ограничениями по численности флота. Максимилиан-Эмиль V отрёкся от престола в пользу малолетнего сына, за которым был сохранён императорский титул, но без реальных полномочий.
Лига мирного неба стала крупнейшим политическим объединением на планете, создав единые вооружённые силы. Однако под общее командование они поступали лишь в военное время, а в мирное оставались под контролем национальных правительств. Уделяя основное внимание экономике, страны Лиги практически прекратили поиск новых обитаемых миров. Единственным исключением стала частная экспедиция финансиста Армана Аваланда, которому удалось открыть планету Радуга с её экзотической флорой и фауной.
Планеты бывшей Вендской империи преобразовались в республики, объединившись в Народный Союз. Его возглавил командующий армией Кордич, являющийся одновременно старейшиной Народного Веча и председателем Народно-Революционной партией. На Хоноре, где националисты были разгромлены в ходе подавления восстания, получили преобладание сторонники полу-хонорца Кордича, и планета присоединилась к Союзу.
Укрепившись у власти и успешно проведя индустриализацию, Кордич национализировал собственность Лиги и, прежде всего, месторождения экзеприя. Национализация прошла успешно, поскольку во внешней политике старейшина искусно использовал противоречия между странами Лиги, а также движение за независимость в колониях Лиги на Джалне.
Мелкие предприниматели и крестьяне-единоличники в Народном Союзе действовали свободно и даже имели свои партии. Первые, вместе с частью интеллигенции, Демократическую, вторые — Крестьянскую. Творческая интеллигенция получила свободу самовыражения взамен на политическую лояльность. Старейшина также успешно сотрудничал с Церковью — против Союза выступали лишь священники-эмигранты, образовавшие Истинную Экзепристскую Церковь за границей.
Сменив Кордича, его бывший адъютант Любомир Бортич продолжал политику предшественника, но постепенно лидеры военных поколений сошли со сцены. Третьим старейшиной стал родившийся уже после войны бывший министр сельского хозяйства Неманя Хрноевич. Его приход к власти совпал с началом массовых выступлений джалнутов из владений стран Лиги против колонизаторов.
Предоставив колониям независимость, Лига взамен выговорила сохранение контроля над важнейшими месторождениями, но вскоре новые государства были поглощены Уммаханом. Независимой осталась только Джамхира, которая стала сателлитом Народного Союза. В Уммахане пошли слухи, что Джална возродится уже в самом ближайшем времени.
Амнев Трвено, глава республики Тогтарея. Белич Станомир, корреспондент газеты «Юность Самватара». Белослава, секретарь редакции газеты «Рассвет» и любовница её редактора. Белоян Надар, министр судостроения. Бортич Любомир, участник Второй Великой войны и второй лидер Народного Союза. Бушати Гезим, генеральный директор треста «Невридауголь», Гверо Воислав, курсант училища небесного флота, затем капитан III ранга и старший помощник командира крейсера «Тавалога». Грдамич Младо, пятый лидер Народного Союза. Грдамич Ирида, его жена, актриса. Гробич Веселин, капитан-лейтенант, старший артиллерист крейсера «Тавалога». Гундий, святой и мученик Истинной Экзепристской Церкви. Джикес Гецо, капитан II ранга, затем военный атташе в Орлеании. Джикес Десана, его мать и кинозвезда. Доневич Боривой, контр-адмирал, затем вице-адмирал, заместитель командующего флота по боевой подготовке. Доневич Радмила, его жена. Доневич Лада, их дочь. Доневич Велемир, их сын, курсант училища небесного флота, затем капитан II ранга. Дракан Могучий, царь и первый император Вендии, из династии Караджеровичей. Еднич Велемир, командующий гарнизоном Светлоградово. Ежван Слободар, кандидат в члены Центрального Комитета Народно-Революционной партии. Зира, учительница школы из Чёрнопартизанска. Зленовац Горан, муж Лады, высокопоставленный работник Народно-Революционной партии. Зленовац Мирослав, его сын от первого брака.
Зоряна, лейтенант, секретарь в управлении снабжения и ремонта небесного флота. Ивчев Друмо, капитан милиции. Караджер, основатель Вендской державы.
Келечич Момир, адмирал, командующий эскадрой, отправленной к Джамхире. Кондоле Хекуран, руководитель треста «Невридауголь» в Чёрнопартизанске. Кондоле Куштрим, его сын, председатель Революционного союза молодёжи в городе Чёрнопартизанске. Кордич Брезан, революционер, организатор партизанской войны против хинтерландских оккупантов и основатель Народного Союза. Кордич Милина, его первая жена. Партизанка. Короед, скупщик краденого.
Лабутиц Вукован, командир гвардейской десантной дивизии. Лабутиц Мирьяна, его жена. Лиляна, проститутка. Лиляна по кличке «Два стакана», бывший председатель Революционного Союза Молодёжи. Меткеш Войтех, генерал, военный министр и четвёртый лидер Народного Союза. Нишич Радое, военный корреспондент. Затем редактор газеты «Рассвет». Овиева Мирца, корреспондент газеты «Юность Самватара». Осрич, сержант милиции. Пенчев Цветан, по кличке «Водяной», бандит из Чёрнопартизанска. Претич, сержант милиции. Ранковац Деян, полковник разведки в отставке. Рудый Драгомир, матрос линейного корабля «Заря Свободы», затем бригадир шахтёров Рудый Горан, его брат, шахтёр. Рудая Неда, жена Драгомира, работница канатной фабрики. Сокол Будимир, капитан министерства государственной безопасности.
Сретан III — последний император Вендии из династии Караджеровичей. Трембич Звенимир, старший механик крейсера «Тавалога». Ханракис Рухим, директор элитного борделя, замаскированного под дом отдыха. Хрноевич Неманя, третий лидер Народного Союза. Яншич Богуслав, заместитель председателя Народно-Революционной партии по идеологии.
Аваланд Арман, фармацевтический магнат из Орлеании, хозяин элитного охотничьего клуба «Один выстрел». Амфитрохис, первосвященник Истинной Экзепристской Церкви в изгнании. Арклан (Джикое Рожнетич), предводитель небесных пиратов.
Барбил, потомок чернокожего завоевателя Джалны, первый король Орлеании. Бранчковска Малета, активистка диаспоры хонорских эмигрантов в Орлеании. Бранчковска Аньела, её дочь. Вейдиц Андо, хонорский кинорежиссёр. Версуа Сесиль, начинающая актриса. Волька, служанка Малеты Бранчковской. Гетердинк Хенрик, бизнесмен из Рангстаада, владелец одной из крупнейших в Лиге компаний по добычи экзеприя. Дебёф Кернон, капитан II ранга, командир крейсера «Ламотт». Дефлоракис Гельмидоэль, модный писатель из Орлеании. Диликис Мойзес, один из ближайших соратников маршала Кордича, затем эмигрант.
Дракан Грозный, Еджен, секретарь и любовник Малеты Бранчковской. Жика, служанка любовницы Арклана. Жикар, матрос исследовательского корабля «Батиллус». Канарис Амшель, банкир из Орлеании, самый богатый человек Лиги.
Караджер, основатель правящей династии Вендии.
Караджерович Божидар, внучатый племянник последнего императора Вендии. Караджерович Любомир, его сын. Караджерович Сентослав, его внук, сын Любомира. Кастрел Фернанд, начальник штаба флота Орлеании, затем военный министр. Кастрел Флоренс, его жена. Кастрел Леопольд, их сын, старший лейтенант небесного флота, потом капитан II ранга и командир исследовательского корабля «Батиллус». Кёйперс Фарни, биолог из Рангстаада. Кралич Нита, праправнучка фрейлины последней императрицы Вендии. Кромвьёрт Леман, протектор Орлеании времён Первой Великой войны. Ламвракис Мойзес, корреспондент газеты Peple Оbservie. Ле Гуа Дайрен, крупный производитель стрелкового оружия из Либерталии. Ле Гуа Карин (в девичестве Карина Кралич), его жена, младшая сестра Милины. Ле Гуа Морин, их дочь. Лерич Даян, пират из команды Арклана, бывший вор-карманник. Лесковац Венцелина, любовница Арклана и певица. Лотар I, король Орлеании, восстановивший её единство. Лотар XIX, король Орлеании, свергнутый революцией. Максимилиан-Эмиль V, император Хинтерланда времён Второй Великой войны. Мацевич Анрац, вождь боевой организации союза «Сполох», потомок эмигрантов с Хонора. Мерикур, мичман, затем капитан-лейтенант небесного флота, приятель Леопольда Кастрела. Ниархос Ровамиэль, бизнесмен из Орлеании, владелец одной из крупнейших в Лиге судоверфей небесных кораблей. Оназис Натаниэль, бывший заместитель министра финансов Кандианы и её посол в Джамхире. Оназис Белацель, его двоюродный дед, финансист, обладатель второго по величине состояния в Лиге.
Пацевич, хонорский поэт.
Перфон, орлеанский оружейный магнат. Рошер Эрве, по кличке «Рваный», орлеанский бандит, потом сержант армии Орлеании. Рудольф-Вильгельм III, император Хинтерланда во время гражданской войны. Сакрепулос, капитан III ранга небесного флота Орлеании, приятель Леопольда Кастрела. Словек Ржепо, пират из команды Арклана. Сретан IV, правнук последнего императора Вендии и местоблюститель престола. Ухогрыз, один из главарей преступного мира Орлеании.
Фиц-Бержье, модный художник из Орлеании.
Фридрих-Карл II, император Хинтерланда во время гражданской войны. Соперник Рудольфа-Вильгельма.
Харич Доня, фермерша. Херстл Фостен, главный газетный магнат и кинопродюсер. Хлодомар, бастард короля Орлеании и король Хонора. Хорн Эдна, энтомолог из Хинтерланда. Шендорфер Рогер, канцлер Хинтерланда времён Второй Великой войны.
Адумагву, военный министр. Ираклис Ариэль, командир президентской гвардии, затем начальник службы безопасности концерна Аваланда Венизалис Эаль. Ираклис Нгара, его жена. Ираклис Ассар, его сын. Овантунго, сержант спецназа «Скорпионы». Оджокву Ндумо, президент. Пхунмилаво Оньедини, министр иностранных дел, затем эмигрант. Тумжи Бобонгида, заместитель военного министра. Урасодипе, руководитель службы государственной безопасности. Эгбейеме, лейтенант и командир разведки спецназа «Скорпионы», затем начальник службы безопасности концерна Аваланда.
Бонсолутаво, председатель Совета Мудрейших.
Джална, чернокожий завоеватель, которого уммаханцы считают богом, ожидая его нового воплощения. Ндау Ассиме, бывший член Совета Мудрейших.
Большой Зуб, вождь племени.
Большинство обитаемых планет — спутники газового гиганта диаметром 182 тысячи километров, названного в честь Экзепра. Вместе с Экзепром вокруг двойной звезды — жёлтой, диаметром 1,24 млрд, и красной, диаметром 0,11 млрд километров, вращаются планеты Нумация (впоследствиии Джална) и Олимбис.
Вторая по численности республика Народного Союза, на которой расположена его столица Светлоградово. Абсолютно преобладающий народ — венды — составляет половину населения Союза.
Детская организация правящей Народным Союзом Народно-Революционной партии.
Оскорбительное прозвище офицеров по политическому воспитанию.
Одна из республик Народного Союза. Как и Вендия, расположена на одном из спутников Экзепра. В отличие от прочих вошла в состав государства только после Второй великой войны. Ранее являлась частью Хинтерландской империи. Хонорцы составляют пятую часть населения Союза.
Одно из двух наиболее влиятельных планетарных государств, входящих в Лигу мирного неба. Расположено на одном из спутников Экзепра.
Суар, суара, суарина — вежливое обращение к мужчинам, замужним женщинам и девушкам в Орлеании.
Прозвище орлеанских полицейских, носящих тёмно-синюю форму.
Небольшая народность аборигенов Джамхиры. В отличие от большинства других имеет не чёрную, а светло-коричневую кожу и прямые волосы.
Десять дней
Воздух и небо упомянуты отдельно, поскольку авиация и способные к межпланетным перелётам корабли, поднимающиеся силой экзеприя, относятся к разным родам войск и обычно действуют на разных высотах.
Наряду с Орлеанией, одно из двух наиболее влиятельных государств в составе Лиги мирного неба. Одноимённая планета освоена выходцами из Орлеании, но отделилась от неё в ходе Первой Великой войны. В отличие от Орлеании спутником Экзепра не является и находится в иной звёздной системе.
Конфедерация небольших государств, входящая в Лигу мирного неба. Расположены на одноимённой планете, которая, как и Кандиана, вращается вокруг своей звезды. Населена потомками мигрантов из Орлеании, Кандианы и Хинтерланда.
Самая маленькая республика Лиги мирного неба. Расположена на спутнике Экзепра. В столице Рангстаада — городе Гюлленкерке заседают парламент и верховный суд Лиги, а также расположено командование её объединёнными вооружёнными силами.
Крупнейшее, но не самое влиятельное государство Лиги мирного неба. В прошлом центр теократической империи, сейчас конституционная монархия. Расположена на одном из спутников Экзепра.
Вихрь, позволяющий перемещаться от одной планеты к другой со сверхсветовой скоростью. Места и периодичность большинства волчков общеизвестны, но некоторые составляют тайну пиратов и контрабандистов.
Дядя, на языке майдигов.
Боги, которым поклонялись до принятия веры в Отца, Мать и Экзепра.
Молодёжная организация Народно-Революционной партии.
Соответственно метров и километров в час.
Monday («Вселенная») — первая по тиражу газета Орлеании. В отличие от скандальной Peple Observje считается чрезвычайно респектабельной.
Novelles Lutеcia («Новости Лютеции»).
Сын богатых родителей, которому деньги даются без труда.
Крепкий алкогольный напиток, аналогичный коньяку. В нашем мире выпускается на Балканах.
Популярный в первые послереволюционные годы архитектурный стиль, аналогичный советскому конструктивизму.
Крупнейшая республика Народного Союза, занимающая одноимённый спутник Экзепра. В отличие от прочих, имеет смешанное население из вендов, джалнутов и хонорцев.
Самый большой город Невриды с хонорским населением.
360 мм. Один вершок — 45 мм.
Бан, бани, банна — вежливые обращения хонорцев к мужчинам, замужним женщинам и девушкам.
Замначальника колонии по оперативной части. Отвечает за порядок среди заключённых.
На самом деле соответственно 83 года, 12 лет и 4 года назад.
Аналог в нашем мире — дизель.
157,5 мм.
67,5 мм.
315 мм.