Моему другу Владимиру Пристенскому

Крым. 1920 год

Черный дым от костра с бумагами поднимался над внутренним двором здания контрразведки. Ветер выхватывал из него отдельные тлеющие листы и кружил их по воздуху. Еще час назад дальняя канонада переместилась ближе и стала слышаться гораздо громче. Солдаты, принесшие последний ящик, опасливо прислушивались к звукам орудийной стрельбы.

– Эти можно было и не жечь, – меланхолично заметил надзиравший за костром штабс-капитан1[1] Стулов своему начальнику ротмистру Нелидову, спокойно курившему папиросу, стоя у дерева рядом с забором. Тот отрицательно покачал головой.

– Пусть сгорит всё, – сказал он. – Не хочу оставлять красным надежду хоть что-нибудь найти.

Солдаты опрокинули ящик. И картонные папки посыпались прямо в огонь, начиная сразу заниматься пламенем. Ящик полетел следом, а солдаты отошли к остальным. Нелидов посмотрел на свою команду: пятеро рядовых и два унтера. Это не считая офицеров.

– Уезжайте, капитан2[2], – сказал ротмистр. – Присоединяйтесь к отступающим. Мы с поручиком вас нагоним.

Штабс-капитан молча козырнул и пошел к коновязи. За ним устремились солдаты. Когда все сели на лошадей, он скомандовал, и маленький отряд выехал со двора. За воротами дробно застучали копыта. Двор опустел. Две оставшиеся лошади беспокойно пряли ушами. По двору летал пепел. Канонада усиливалась. Докурив, Нелидов подошел к костру и бросил окурок в огонь.

– Изломин! – позвал он громким голосом. – Антон! Что ты возишься? Скорее.

Но сам он не торопился. Прогулочным шагом ротмистр подошел к своему коню и взялся за уздечку, отвязывая его. По внутренней стене дома на втором этаже шла наружная галерея, ведущая к лестнице. Из окна, выходившего во двор на галерею, вылез молодой офицер в коротком черном казакине, украшенном серым каракулем, в синих узких бриджах с кожаными леями3[3] и в высоких хромовых сапогах. Он на ходу поймал фуражку, которой зацепился за раму, и надвинул плотнее на лоб. На погонах с одним просветом светилось по три звездочки. Поручик, придерживая рукой шашку и мелодично звеня шпорами, бегом пробежал по галерее и прямо с лестницы прыгнул в седло вороного коня, привязанного к перилам.

– Докладываю, господин ротмистр! – весело прокричал он. – Везде пусто. Ключи от сейфов оставил на столе. Хотел сначала выбросить их в клозет, но подумал, что так мстить красным мелко.

Поручик огляделся и спросил, подбирая поводья:

– А где остальные? Ты что? Меня дожидался?

Его вороной нетерпеливо подергивал ногами в белых чулках.

– Не мог же я бросить подчиненного, – рассудительно ответил Нелидов. Он тоже уже сидел в седле.

– Едем, Антон! Не то в плен угодим.

– Не хотелось бы, – улыбнулся поручик, присоединяясь к Нелидову.

Настигшее белых поражение мало отразилось на его настроении. По характеру он не был склонен к меланхолии.

Проехав через открытые настежь ворота на улицу, они погнали коней рысью. И те зацокали подковами по брусчатке. Дома по обе стороны стояли с закрытыми ставнями и запертыми калитками. Вокруг не было ни души. Жители попрятались от греха, ожидая, пока одни уйдут, а другие вступят в город. Улица вела к центру города, через который шла дорога на Севастополь. Сейчас на ней было пусто. Отступающие части, очевидно, успели по ней пройти. И странно было видеть конную артиллерийскую упряжку, ехавшую в обратном направлении. Расчет ее состоял из юнкеров. Двое из них были в черных гимназических шинелях с нашитыми на них юнкерскими погонами. Командовал упряжкой офицер, сидящий верхом на чалом жеребце. Заинтересовавшись, Нелидов тронул коня шагом навстречу. Изломин держался рядом. Юные лица смотрели на них из повозки тревожными взглядами. Прапорщик, который при ближнем рассмотрении оказался ненамного старше своих подчиненных, достал папиросную коробку и с видимым сожалением смял ее, отбросив в сторону. Когда Нелидов и Изломин поравнялись с ним, артиллерист сорванным и хриплым голосом спросил:

– Извините, господа! Нет ли у вас закурить?

Прапорщику было не больше восемнадцати лет. На лице смущенная улыбка.

Нелидов протянул ему свой подсигар. Прапорщик взял папиросу и поблагодарил.

– Вы, я вижу, двигаетесь к фронту, – сказал ротмистр, давая ему прикурить от зажигалки.

– Помилуйте, какой фронт? – юноша жадно затянулся папиросой и кашлянул. – Нет никакого фронта. И все, кто могут, бегут на юг. Наш полк прошел тут последним. Да и разве это полк? Жалкие остатки. А так, правее еще идут бои. Там отступает корпус генерала Барбовича. Он еще огрызается. Слышите? Орудия бьют.

– А вы тогда по какой причине возвращаетесь? – поинтересовался Нелидов.

– Неужели сдаваться собрались? – подхватил поручик, улыбаясь.

– Я выполняю приказ, – сухо сказал прапорщик и с осуждением посмотрел на Изломина, не принимая шутки. – Необходимо задержать наступающие красные части.

– И кто же отдал такой идиотский приказ? – теперь усмехнулся Нелидов. – Вы собираетесь сделать это с вашими силами, юноша?

– Командир полка отдал такой приказ, – твердо сказал прапорщик. – Мы должны задержать противника, пока не соберется и не уйдет санитарный обоз из госпиталя.

– Госпиталь не эвакуировали? – удивился Нелидов, скривившись.

Он хорошо представлял, что будет с ранеными, когда в город войдут красные.

– Нет, не успели. Да и заберут не всех. Тяжелораненые остаются.

– Сколько времени им нужно?

– Мне приказали ждать два часа. Если красные до этого времени не появятся, мы оставим орудие и поедем догонять свою часть.

– Приказ, конечно, все равно дурацкий, – сказал Изломин. – Но позвольте поинтересоваться, прапорщик. Почему вас так мало?

– Мы добровольцы, – ответил тот. – На одно единственно целое орудие больше и не нужно. Здесь полный артиллерийский расчет.

Нелидов повнимательнее посмотрел на юнкеров. Пока они курили и разговаривали, упряжка тоже остановилась. Все семеро были почти мальчишками. Старше юнкеров делали лишь форма и обреченность на лицах.

– Сколько у вас снарядов? – снова спросил Нелидов.

– Пятьдесят штук осколочно-фугасных. Для одного боя хватит.

Прапорщик козырнул.

– Спасибо за папиросу, господин ротмистр.

– Погодите! Где вы хотите разместиться?

– В полуверсте за городом. На пригорке. Оттуда вся местность простреливается. Но почему вы спрашиваете?

– Да вот, хотим с поручиком прогуляться туда с вами. Как добровольцы. Вы же не станете возражать?

– Нет, – растерянно протянул прапорщик.

– Отлично! Давайте знакомиться. Я ротмистр Нелидов. Это поручик Изломин.

– Прапорщик Сорокин. Простите, я не понимаю…

– Не беспокойтесь, прапорщик. Мы собираемся вам помочь и только. Командовать я вами не буду.

Сорокин помотал головой в недоумении.

– Зачем вам это? Ничего не понимаю.

– Считайте, что ротмистр сошел с ума, – сказал Изломин.

– А вы?

– Ну, я сумасшедшим стал еще раньше, после Новороссийска.

Оба развернули коней и поехали первыми.

Прапорщик посмотрел им вслед, встряхнулся и скомандовал движение.

– Ты не против, если мы слегка задержимся? – спросил Нелидов поручика.

– Совсем не против, – ответил тот. – Мог бы и не спрашивать.

Оба вели себя наедине церемонно и одновременно иронично.

– Кстати, Николя, а зачем нам сии доблестные воины? – спросил поручик.

– Как зачем? Пушку надо установить.

Когда трехдюймовку поставили на позицию и выгрузили на землю ящики со снарядами, Нелидов посмотрел на Изломина. И тот согласно кивнул. Ротмистр подошел к Сорокину.

– Знаете что? Как старший офицер, я меняю ваш приказ. Нет, нет. Мы будем защищаться. Только ваших юнкеров следует отпустить.

– Куда отпустить? – не понял прапорщик.

– Да куда им угодно! Пусть присоединяются к обозу и отправляются в Севастополь. Или по домам. Они, как я понимаю, отсюда, из Крыма.

– Но как же присяга?

– Господь с вами, прапорщик! О чем вы? Мы проиграли и бежим. Вот и вся правда. Голая, можно сказать.

– Кто же будет с орудием?

– А мы с вами. Если вы, конечно, остаетесь. Я и поручик умеем стрелять. Приходилось.

Ну, что скажете?

– Неожиданно как-то!

– Бросьте! Лучше отправляйте побыстрее юнкеров.

– Только уж вы сами им скажите. Пожалуйста! – попросил прапорщик.

Сорокин построил расчет. Нелидов вышел и встал перед маленьким строем. Его речь была короткой и жесткой.

– Все! Расходитесь! И бегом отсюда! – так закончил ее Нелидов.

Юнкера с полминуты стояли, переминаясь и растерянно переглядываясь.

– Господин прапорщик! – позвал один из них. – Как же это?

– Так будет лучше, господа, – сказал тот. – Вам надобно возвращаться.

Мальчишки. Они стали спорить, возмущаться тем, что их лишили права умереть. И боялись признаться даже себе, что в глубине души рады этому. Всю эту канитель закончил поручик.

– Расчет, смирно! – прокричал он хорошо поставленным командирским голосом.

Строй замер.

– Слушай приказ. Немедленно покинуть позицию! Вольно! Разойдись!

Юнкера уехали на орудийной повозке, а офицеры устроились возле пушки на ящиках. Прошел час, пошел второй. А дорога перед ними была по-прежнему пуста. Да и гул справа тоже затих, перемещаясь дальше.

– Ну что? Закурим еще по одной? – предложил ротмистр.

Но не успели они взять по папиросе, как на дороге появились далекие еще красноармейцы. И конные, и пешие.

– Патрон! – напряженным голосом приказал Сорокин. (Артиллеристы называли снаряды патронами.)

Поручик взял его из ящика, поднес к орудию и вставил в казенник. Нелидов, схватившись за рукоятку, закрыл затвор. Прапорщик сам прильнул к прицелу и немного подкрутил ствол. Он произвел выстрел сам. И далеко впереди, рядом с дорогой появился разрыв. Сорокин снова подкрутил ствол. Следующий снаряд разорвался посреди пешей колонны. Красные залегли. С их стороны послышались выстрелы. Красноармейцы вели огонь из винтовок. Расстояние было большим, но все же пули завжикали над головами.

А конники, оправившись, поскакали по дороге к пушке. Третий снаряд разорвался впереди, не задев их. Четвертый – позади. И только пятый снаряд ударил в группу всадников, выбив из седел сразу троих и убив лошадь, оставшуюся лежать на дороге. Остальные тут же рассеялись и попытались скакать по полю. Но там почва оказалась вязкой. Красные конники остановились и повернули назад. В атаку пошла было пехота, развернувшись в цепь. Еще несколько разорвавшихся среди красноармейцев снарядов заставили их залечь.

Бой продолжался около часа. У контрразведчиков взмокли спины. Нелидов снял шинель, а поручик скинул с себя казакин и портупею с шашкой еще до начала стрельбы.

– Прекрасно! – возбужденно сказал прапорщик, улыбаясь закопченным лицом. – Мы сумели их задержать, господа. Теперь красные соберутся идти в обход или будут ждать свою артиллерию. Сколько осталось патронов?

– Последний в стволе, – сказал поручик, пнув пустой ящик сапогом. И добавил:

– Что? Уходим?

– Спросим командира, – сказал ротмистр. – Прапорщик, что скажете?

– Уходим, господа. Мы свою задачу выполнили. Даже не два часа прошло, а три. Да стрелять больше нечем.

Он присел у пушки, проверил прицел.

– Последний!

Трехдюймовка дернулась, и снаряд улетел. На дороге раздался взрыв. Вреда красным он не принес, но прапорщик остался доволен и не смог сдержать улыбки. Он выполнил приказ, что наполняло его гордостью. И здесь их больше ничто не удерживало.

– Жаль только бросать орудие, – совсем по-детски пожаловался он.

– Ну, милейший, сколько их уже брошено на Перекопе и будет брошено еще, – возразил Нелидов. – Вы же знаете, что главнокомандующим объявлена эвакуация. Пушки армия с собой не возьмет. На коней, господа!

Но сесть на коней они не успели. Звук летящего снаряда трудно спутать с чем-то другим.

– Ложись! – страшно закричал прапорщик.

И они попадали на землю. Взрыв пришелся ниже их позиции. Но у красных была не одна пушка. Сразу же ударил другой и третий. Один снаряд разорвался у самого орудия. Их засыпало землей. А Антона ударило обломками снарядного ящика по спине и голове. В ушах у него непрерывно звенело. Изломин повернулся и схватил Нелидова за плечо. Тот лежал почти весь засыпанный землей. Ротмистр был жив. Он помотал головой и стал подниматься. Вдвоем они откопали прапорщика, который находился ближе всех к месту взрыва. Сорокин был мертв. Осколок пробил ему голову и изуродовал лицо. Не сговариваясь, они пригнулись и побежали к лошадям, которые ржали и рвались с привязи. Прежде чем сесть в седло, Антон развязал поводья коня прапорщика и отпустил его на волю. Он оглянулся. Сорокин лежал ничком, раскинув руки. Еще одна смерть. А сколько их будет впереди и совсем не героических?

Спустя четверть часа они вновь проезжали город. Только в этот раз в нем самом слышалась стрельба. Кто в кого стрелял? Было непонятно. Дезертиры, зеленые или грабители, решившие, что настало время поживиться? Все трое пустили коней в галоп, стремясь выбраться из города, где они становились мишенями. Уже в предместье, у самого выезда, по ним вдруг открыли огонь из винтовок. Одна из пуль ударила в ствол тополя, когда они проезжали мимо. Затем Нелидов увидел, как другая пуля угодила Изломину между лопаток. Он ткнулся головой в шею вороному коню и стал медленно сползать с седла. На спине появилось кровавое пятно. Ротмистр догнал его и придержал за плечо. Поручик повернул к нему лицо.

– Кажется, меня подстрелили, Николя, – сказал он. – Глупо как! В спину, словно труса.

Что делать дальше, Нелидов решил сразу. Надо было осмотреть рану Антона и перевязать. И лучше сделать это здесь, в городе, где есть знакомый врач.

– Ты сможешь держаться в седле? – спросил он у Изломина.

Тот кивнул.

– Тогда едем.

Ротмистр взял в правую руку поводья вороного и повернул своего коня в проулок. Он вез друга к врачу, который не должен был отказать в помощи. Полгода назад врач этот едва не угодил в тенета симферопольской контрразведки. Как-то он был связан с большевистским подпольем. Нелидову оттуда прислали приказ начать слежку за доктором. Ротмистр же предупредил господина Меркулова, полагая, что отправлять в тюрьму хорошего человека и превосходного врача было бы неправильно. И в последствии он еще несколько раз помогал доктору, который, конечно, подозревался симферопольскими коллегами совсем не зря. Честно говоря, весь последний год Нелидов работал избирательно, хватая лишь тех, кто этого заслуживал. Как тех же снабженцев, спекулировавших лекарствами и выведенных им на чистую воду.

Доктор Меркулов жил в своем доме на окраине города. Кирпичные стены были увиты виноградной лозой, сейчас уже пожелтевшей. На небольшую веранду с каменной балюстрадой вели широкие ступеньки. Калитка в невысоком заборе была закрыта. Нелидов подвел своего коня к ограде и прямо с седла перескочил в сад. Залаяла собака, но из будки не вылезла. Ротмистр поднялся на веранду и кулаком в перчатке застучал в дверь. Открыли ему не сразу. Рассматривали в окно, чуть приоткрыв штору. После этого загремел засов.

– Господин Нелидов? Вот уж не ожидал вас увидеть!

Василий Степанович Меркулов, невысокий мужчина нервического склада, с небольшой чеховской бородкой, недоуменно смотрел на него из-под очков.

– В пору именовать меня товарищем, доктор, – ответил Нелидов. – Я бы не стал вас беспокоить. Особенно сегодня, когда меняется власть. Но выхода у меня нет. Там, за оградой, мой раненый товарищ. Осмотрите его, пожалуйста!

Вдвоем они сняли ослабевшего поручика с коня. И доктор повел его в дом.

– Вы уж заведите лошадей во двор, Николай Владимирович, – попросил Меркулов. – Не надо привлекать внимание.

– Не беспокойтесь. Все устрою.

Доктор работал в городской больнице, но когда-то он практиковал и дома. Одна комната была оборудована под смотровую. Ее при нужде можно превратить и в операционную. Нелидов прошел в дом и встал в коридоре, услышав через плохо прикрытую дверь, как звякнул зонд, брошенный в металлический таз. Через некоторое время доктор вышел. Он открыл дверь плечом, на ходу вытирая руки полотенцем.

– Рана у поручика серьезная, – сказал он, без нужды поправляя очки. – Пуля прошла навылет. И это неплохо. Но задета селезенка. Да и крови он потерял достаточно.

– Вы хотите сказать, что верхом Антон ехать не сможет? Даже пять верст до берега?

– Если вы хотите получить его хладный труп, то да. А так – нет. Тряска убьет вашего друга. Вам придется оставить поручика у меня. На первое время я его укрою. Не думайте, что я не помню добра. Вы выручили меня, и я у вас в долгу. Однако после того, как в городе появится Чека, гарантировать поручику безопасность я не смогу. Вы же и сами это понимаете, Николай Владимирович. Как только он поправится, чекисты его у меня заберут.

Нелидов слушал доктора и тер пальцами лоб. Так он делал всегда, когда нужно было подумать о чем-то очень серьезном.

– Василий Степанович, есть у меня мысль, как вам необходимо поступить. Вы ведь связаны были с подпольем. Так? Отпираться не станете? Вот и хорошо.

Он несколько минут втолковывал свой план доктору, пока тот не согласился и не пообещал все исполнить в точности.

Нелидов крепко обнял Антона на прощание. У того даже выступили слезы на глазах.

– Увидимся ли мы, Николя?

– Бог весть, Антон! Держись, друг. Умереть мы всегда успеем. Вот только торопиться не стоит.

Он пожал руку доктору и покинул его дом. Ротмистр вывел на улицу обеих лошадей, вскочил в седло и поскакал прочь, держа в поводу вороного коня. Когда красные части только входили в город, Нелидов успел из него выскочить. Путь его лежал в Севастополь. Судьба же Изломина зависела в первую очередь от умения и расторопности доктора Меркулова. А во вторую – от возможностей родного дяди Антона, занимавшего высокий пост у красных.

Родину нельзя унести с собой на подошвах сапог.

Жорж Жак Дантон

Стук в дверь школьной библиотеки раздался не совсем вовремя. В этот момент Антон Изломин стоял на деревянной складной лестнице и выкладывал книги на самую верхнюю полку большого шкафа, под потолок. Стремянка была ветхой и шаталась даже под легким телом Антона, поэтому библиотекарь Иван Захарович, который в силу своего почтенного возраста не был способен к эквилибристическим упражнениям, поддерживал ее снизу. Стук в дверь отличался деликатностью. Обычно рвущиеся в библиотеку ученики барабанили в нее с гораздо большим нетерпением. Тем не менее через минуту стук повторился. К этому времени Антон спустился вниз. Последние три дня в библиотеке шла инвентаризация. И он был придан Ивану Захаровичу в качестве временного помощника: добросовестно таскал туда-сюда книги, ставил на форзацы лиловые печати и аккуратным почерком заполнял формуляры. Когда старик-библиотекарь, шаркая ногами в разношенных туфлях, шел к двери отрывать, Антон направился к открытому окну и присел на подоконник. Школьный двор в начале июля 1924 года был гораздо более тихим, чем на переменах во время учебного года. Сейчас с волейбольной площадки слышались лишь тугие удары по мячу и сопровождающие их возгласы ломкими мальчишескими голосами. Под самым окном библиотеки гомонили школьники первой ступени, выстроенные цепочкой и передававшие воду ведрами от уличной водоразборной колонки к клумбам с цветами. Руководила ими учительница природоведения, дама лет тридцати с хвостиком, прятавшая лицо от солнца при помощи соломенной шляпы с широкими полями. Еще Антон увидел на улице автомобиль черного цвета, блестевший на солнце. За рулем сидел шофер в гимнастерке и кожаной фуражке. Ему стало интересно. Кто же пожаловал к ним в школу? Начальство? Тогда очень высокое. Только оно имело право ездить на автомобиле. Ответ на свой невысказанный вопрос Антон получил почти сразу. Из соседнего помещения донесся знакомый голос. Он принадлежал Дмитрию Сергеевичу Столярову, младшему брату его матери. Настоящая его фамилия была Глумин, но он после революции превратил в фамилию свой партийный псевдоним. Так делали очень многие большевики, а дядя стал им еще до революции. Сейчас же он занимал ответственный пост в ОГПУ. На вежливый вопрос Ивана Захаровича он весело сказал:

– Здравствуйте! Мне нужно повидаться с Антоном Юрьевичем. Не возражаете?

– Помилуйте, отчего же? – удивился библиотекарь. – Почему я должен возражать? Мы сделаем перерыв. Беседуйте на здоровье! Можно здесь, в библиотеке, если желаете. А я вам не помешаю. Схожу пока в учительскую, чаю попью.

Иван Захарович был вежлив со всеми без исключения, но не из-за угодливости, а из-за доброжелательности и мягкого, обходительного характера.

– Спасибо, – откликнулся дядя в след библиотекарю и повернулся к идущему навстречу племяннику.

– Ну, здравствуй, Антон! Давненько мы с тобой не виделись.

Он крепко пожал Изломину руку и приобнял за плечи.

– И как протекает твоя молодая жизнь?

– Течет понемногу, – ответил Антон, невольно улыбаясь дяде. – А я гадаю. Кто это к нам пожаловал на авто с личным шофёром?

– Не личным пока, а дежурным. До персонального автомобиля еще не дослужился. Ну а ты? Все «айн, цвай, драй?» «Ахтунг, киндер4[4]?» Что? Не надоело еще с детьми возиться? Давай, рассказывай.

– Да что тут рассказывать. Ты же знаешь, я немецкий с детства не очень люблю. А вот приходится его преподавать. Результаты моей педагогической деятельности тоже не очень. Ни оценок, ни учебников в школе сейчас нет, да и желание учить язык тоже отсутствует, несмотря на политинформации про рабочих Германии. Поэтому камрад Ганс едва ли поймёт товарища Петра, так как я сам написал шпаргалку этому Петру на итоговой работе. А дети же всегда дети, несмотря на красные галстуки и кимовские значки.

– Девчонки-то, небось, заигрывают? – Столяров хитро подмигнул, поглядев на племянника.

Достигший двадцати шести лет Антон, одетый просто: в серые льняные брюки и синюю рубашку с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, смотрелся весьма привлекательно. Чуть выше среднего роста, с фигурой гимнаста: широкими плечами и узкими бедрами, он обладал приятным лицом с примесью южной крови. Черные вьющиеся волосы, продолговатые темно-серые глаза под узкими густыми бровями, тонкий прямой нос с едва заметной горбинкой, твердо очерченные рот и подбородок.

В кадетском корпусе, благодаря внешности, он имел прозвище Цыган.

– Скажи лучше, флиртуют и причём как взрослые, с записками и приставаниями, – вздохнул Антон. – Поверь, на уроках в восьмом и девятом классах мне приходится несладко. Однако заведующий школой считает, что у меня получается. Наверное, потому, что он большой гуманист и бывший гимназический учитель. Впрочем, кто сейчас не бывший?

В нашей стране все бывшие.

– Да тебя, брат, философствовать потянуло, – усмехнулся Дмитрий Сергеевич. – Философия нынче не в моде.

– И понятно почему. Философов-то вы извели.

Племянник произнес эти слова с легким укором. Полушутливая пикировка давно вошла у них в привычку.

– Не всех, дружище, не всех, – Дмитрий Сергеевич поднял указательный палец вверх.

– Да, забыл! Некоторых выгнали.

– А многие трудятся и приносят пользу Советскому государству, – шутливо-назидательно произнес Столяров.

Он был на редкость жизнерадостным человеком, его дядя. Антон даже не мог представить, что могло бы изменить характер Дмитрия Сергеевича Столярова. Точно таким же веселым и улыбчивым дядя Митя был на пересылке по этапу в девятьсот восьмом году, когда они с мамой пришли его проводить. А ведь дядю ждали семь лет каторги. Антону тогда было десять. Он не знал, что значит слово «социалист» и очень сильно жалел наголо обритого и одетого в серый длинный халат дядю Митю. Между ними было всего двенадцать лет разницы. В детстве и отрочестве Дмитрий Столяров был кумиром Антона. Да и как иначе? Студент технического училища, так и не окончивший курса, революционер, а попутно моряк торгового флота, охотник и артист цирка. Уже от одного перечисления этих занятий веяло романтикой. Дядя сбежал с каторги спустя два года. Вот тогда-то он и начал менять обличия и профессии, уехав за границу и путешествуя по миру. Он присылал письма под чужими именами и в них описывал свои странствия как лихие приключения. Антон читал эти письма, словно страницы авантюрного романа. И то, что его дядя, как не крути, был врагом империи, его тогда не тревожило. Незадолго перед войной дядя Митя неожиданно приехал в Москву. Покрытый темным загаром, с бородкой-эспаньолкой, курящий кубинские сигары, он тогда просто поразил воображение племянника. А еще привез с собой множество экзотических историй. И Антон слушал их, открыв рот. Потом началась война. Первая мировая или как сейчас говорят, Империалистическая. Дядя вернулся в Россию уже после Брестского мира. В то время Антон был далеко от дома. Следующий раз они встретились уже в ноябре двадцатого в Крыму. К чести дяди Мити, служившего в особом отделе Южфронта, он сделал все возможное, чтобы спасти племянника, принадлежащего к вражеской армии.

– Мне действительно надо с тобой поговорить, – посерьезнел, наконец, дядя Митя. – Дело это важное и касается тебя.

– И спешное. Раз ты среди бела дня приехал ко мне в школу.

– Да, я заходил к тебе на днях на квартиру. Хозяйка сказала, что ты раньше полуночи домой не являешься, а иногда и вовсе не ночуешь. Чудо, а не квартирант! Вот я и решил, что быстрее будет поймать тебя на работе.

– О чем будет разговор? – поинтересовался Антон.

Дядя Митя вместо ответа достал из кармана летнего френча подсигар.

– Давай-ка покурим. Где тут у вас можно?

– На балконе.

Антон повел Столярова за стеллажи, к двустворчатой двери с витражом на стеклах. Они вышли на кирпичный балкон, выполненный, как и все здание школы, в готическом стиле и с отметинами от пуль на стенах. Это осталась память о боях в октябре семнадцатого. На широких перилах лежала жестяная баночка из-под монпансье, служившая пепельницей. Дядя Митя хмыкнул, проведя рукой по выщербленным кирпичам.

– Как только витраж не зацепили.

– Целились плохо, – ответил Антон, беря папиросу «Сафо» из его дорогого серебряного подсигара.

– Не язви, – сказал дядя Митя. – Может, наоборот, хорошо.

– Может.

Антон зажег спичку и дал ему прикурить, а следом закурил сам.

Тогда среди тех немногих, кто выступил против новоявленной власти, были и кадеты из его второго корпуса. Их сводная рота занимала оборону по Яузе, как раз перед этой школой, которая раньше называлась женской гимназией. Для дяди Мити они были глупцами, отстаивавшими прогнивший старый порядок. Племянник так не считал. Но ссориться с дядей из-за этого Антону совсем не хотелось. У каждого из них была своя правда. Разница лишь в том, что Дмитрий Сергеевич мог выражать взгляды открыто, а Антон свои держал при себе.

– Так о чем ты хотел со мной говорить? – спросил он, облокачиваясь на перила и поглядывая искоса на Столярова.

Дядя Митя высок ростом и, как говорится, крепко сшит. Правильные черты его волевого, всегда тщательно выбритого лица с карими глазами, крупным носом и широким подбородком были по-своему привлекательны. Для своих лет, а ему исполнилось тридцать восемь, он достаточно моложав. Девушки до сих пор на него заглядывались. Впрочем, Дмитрий Сергеевич не был женат, отговариваясь отсутствием личного времени в связи с работой. Виделись они последнее время редко, по все тем же обстоятельствам: оба много работали.

– Слушай, Антон, – сказал дядя Митя. – Здесь, на балконе, нас никто не подслушает? Можно поговорить без свидетелей?

– Можно, если, конечно, не кричать, – сказал Антон, улыбаясь.

– А тот чудной старик?

– Ты о Иване Захаровиче? Во-первых, он не появится в библиотеке, пока ты не уйдешь. У него нюх на чекистов и неприятности. А во-вторых, я пойду закрою дверь на щеколду. На случай, если кто-то сюда забредёт.

Антон положил недокуренную папиросу в импровизированную пепельницу, вышел в дверь и скоро вернулся обратно.

– Все в полном порядке! – вытянувшись, доложил он и взял папиросу.

Но дядя Митя не спешил переходить к основной теме разговора.

– Антон, а тебя как в школе зовут ученики? В мое время, когда я учился в реальном училище, в ходу были клички. А сейчас они есть?

– Ничего не изменилось, – пожал плечами племянник. – Меня зовут Дойч. Коротко и по делу. Если использовать сокращения, которые теперь везде, то перед тобой стоит шкраб5[5] Дойч.

Дядя Митя засмеялся. Затем заметил:

– Знаешь, это лучше звучит, чем поручик Изломин. Уж поверь.

– Верю. Что мне остается?

Дмитрий Сергеевич изучающе поглядел на племянника.

– Дело, с которым я пришел, серьезное и секретное. Зная тебя хорошо, я решил предварительно переговорить вне нашего учреждения.

– Ты сам так решил или начальство приказало?

– Не груби, пожалуйста. Мое начальство, естественно, в курсе. Да, мне было поручено переговорить с тобой.

– Другими словами, дядя Митя, мной заинтересовалась Чека.

В глазах племянника зажглись дерзкие огоньки.

– Моему руководству, друг мой Антон, приглянулась твоя биография, – не принял вызова дядя.

– Не понял. Как это?

– Понимаешь, для выполнения одного важного задания потребовался бывший офицер. Причем не враг Советской власти, а друг, которому можно доверять. И с соответствующей биографией. Ты в этом смысле подходишь идеально.

– Что же это за задание такое? – удивленно спросил Антон. – И имею ли я право отказаться от твоего предложения? Если честно, я хотел бы держаться подальше от твоего ведомства, дядя. Да и что я могу?

Вопросы Антона повисли в воздухе. Дядя молча и сосредоточенно курил.

– В том-то и дело, Антон, что от подобных предложений не принято отказываться, – сказал Дмитрий Сергеевич через минуту и очень серьезным тоном.

– Ясно, хотя и не совсем. Отказ мне чем-то грозит?

– Да нет, отказаться ты как раз можешь. Как чекист обещаю, что твой отказ не будет иметь никаких отрицательных последствий. Ты как работал, так и будешь работать в своей школе, дорогой Дойч.

– А как мой дядя? Что скажешь?

– А как твой дядя, скажу так: тебе бы лучше согласиться. В моем ведомстве служат разные люди. Я не поручусь за то, что в последствии они не припомнят отказ тебе или мне. Например, для того, чтобы надавить на меня.

– Даже так? Дядя Митя! Ты не оставляешь мне выбора.

– Почему же? Оставляю! Решение принимать тебе. Или ты проявишь лояльность к Советской власти или останешься попутчиком.

Тут дядя Митя как-то невесело усмехнулся. Антон эту усмешку оценил только спустя время. Но это ничего не меняло. Дело обстояло так: он был в долгу перед дядей.

А Дмитрий Сергеевич Столяров был в долгу перед Советской властью. Круг замкнулся.

– Хорошо, я согласен, – смягчился Антон. – И что за задание я должен буду выполнить?

Дядя Митя вытащил новую папиросу.

– Я не стану говорить сейчас подробностей. Для этого тебя вызовут на Лубянку в самое ближайшее время. И учти, обо всем молчок!

Антон понимающе кивнул и придвинулся ближе.

– Итак, Иностранным отделом ОГПУ, в котором я служу, проводится секретная операция против белоэмигрантов. Тебе нужно принять в ней участие.

– И что я буду делать?

– Ни стрелять, ни убивать тебе не придется. Просто сыграешь роль члена подставной подпольной организации. Якобы она борется против Советской власти.

– А на самом деле это ловушка?

– Именно.

– Мне придётся идти против бывших друзей и однополчан, – грустно констатировал Антон.

– Какие они тебе друзья? – загорелся дядя Митя. – Они враги, Антон! Враги нашей мирной трудовой жизни, наших успехов, наших общих радостей. Мы восстанавливаем страну, строим и созидаем!

– Вы же её и разрушили, – вставил племянник с ехидством.

Дядя Митя лишь отмахнулся.

– Они хотят продолжать воевать с нами. Хорошо! Но с кем? С большевиками? Нет. С рабочими, крестьянами, их жёнами и детьми! Со всем народом! Ты же сам видишь. Большинство приняло нашу власть. Налаживается нормальная жизнь! Люди только успокоились, поверили в улучшения. Разве мало они вынесли за время Гражданской? И что? Давай снова? Вспомни, сколько раз банды из недобитых врагов нападали на нас? Ты сам с ними сражался и знаешь, что они несли населению. Да и сейчас редкий месяц на границах проходит спокойно!

– Не агитируй меня, – сказал Антон. – Они бывшие друзья, а не настоящие. Я свой выбор сделал еще в двадцатом.

– Вот и молодец! Значит, жди повестки. И, пожалуйста, подстригись. Сейчас ты смахиваешь на д’Артаньяна.

– Который отправляется по вызову к кардиналу Ришелье? Я подумаю.

У самой двери библиотеки дядя Митя остановился и пожал племяннику руку на прощанье.

– Не раскисай! – сказал он своим обычным приподнятым тоном.

– Не собираюсь! – в тон ему ответил Антон.

Не успел Столяров уйти далеко, как в библиотеке появился Иван Захарович. Попив в волю чаю, он стал совсем уж благодушным и порывался помочь в переноске книг. Все время пока Антон таскал их, разговор с дядей не выходил у него из головы. Дядя Митя был прав. Выбора у него не было. И становилось ясно, что жизнь, которой он жил два последних года, так или иначе, но завершилась. Вот только к добру ли наступающие перемены или к лиху – это Бог весть. Антону оставалось только мысленно поблагодарить дядю за предупреждение. Мало ли что пришло бы ему в голову, получи он повестку в ОГПУ.

– Ну вот, Антон Юрьевич, мы и закончили, – прервал его мысли Иван Захарович. – Очистили, так сказать, Авгиевы конюшни. Теперь осталось только уничтожить списанные книги. И всё. Конец инвентаризации.

Он довольно потер руки. Антон посмотрел на несколько стопок книг на полу. Стояли себе на полках, пылились, может, даже читались, и на тебе – оказались лишними, ненужными или даже вредными. Сверху ближней к Антону стопки лежал один из выпусков знаменитой «Пещеры Лехтвейса» Редера. Он-то чем помешал Советской власти? Увы. По решению Наркомпроса судьба этих книг – сгореть на заднем дворе школы. Вот так и его, Антона, вытащили из шкафа и отложили в сторону. Осталось узнать, для чего. Неужто для костра?

Несмотря на молодость, Антон Изломин успел послужить в трех армиях. Начал службу в Императорской или царской, потом продолжил в Белой, а закончил в Красной. Его общий военный стаж насчитывал шесть лет, если не считать небольшого перерыва между ноябрем семнадцатого и мартом восемнадцатого. Сам Антон полагал, что боевого опыта у него больше, чем житейского. Хотя так могли считать многие из его поколения, кто прошел две войны: империалистическую и гражданскую. В мае 1922 года Изломин был уволен из РККА6[6] в запас с должности командира эскадрона. Ему предстояло приспособиться к обычной жизни, от которой успел отвыкнуть. Тогда все его имущество умещалось в вещевом мешке, а одежда состояла из одной потрепанной военной формы. Антон отправился в Москву, решив, что в городе, где он жил и учился, ему будет легче устроиться. Начинать нужно было с нуля и одному. Еще до революции его мать снимала квартиру в доходном доме на Пречистенке. Сейчас эта улица называлась Кропоткинской. Но перед тем, как новоиспеченный прапорщик Изломин отправился на Кавказский фронт, мать, вышедшая перед войной замуж, покинула Москву, уехав с мужем в Швецию.

Последние годы Антон о ней сведений не имел. Создавшееся положение было в порядке вещей. В те годы Гражданская война разлучила многие семьи. И Антон относился к разлуке с матерью философски. Еще с начала его учебы в корпусе они стали отдаляться друг от друга. Мать не приняла его желание стать военным. И последние встречи уже во время войны заканчивались одинаково: ссорами и взаимными обидами. Она неустанно напоминала ему о судьбе отца, погибшего в русско-японскую. По ее мнению, тот был виноват во всем, что с ней произошло после. В свое время их брак, то есть союз гвардейского офицера и оперной певички, только что окончившей консерваторию, считался мезальянсом7[7]. Гвардейцам не полагалось жениться на актрисах. Из-за женитьбы отец Антона вынужден был перевестись из гвардии в армейский полк, расквартированный на Дальнем Востоке. Матери тоже пришлось оставить сцену, чего она отцу так и не простила. Антон родился во Владивостоке. После гибели капитана Изломина в феврале 1905 года под Мукденом мать переехала в Москву. Военная пенсия за мужа не позволяла тот достаток, к которому она привыкла. И мать снова вернулась на сцену. Но время было упущено, и она исполняла лишь второстепенные партии и роли. Однако поклонники все равно были, и между ними преуспел барон Левнгард, дипломат из шведского консульства в Москве. Он предложил ей выйти за него замуж, и мать согласилась. Перед отъездом она звала с собой Антона, соблазняя его обучением в Стокгольмском университете. Но он отказался уезжать и вместо этого по окончании корпуса поступил в Тверское кавалерийское училище. Так прервались их отношения.

Его мать, как и ее брат Дмитрий, принадлежали к мещанскому сословию. Их отец был мастером-краснодеревщиком, имевшим свою мастерскую в Клину. Ко времени рождения Антона тот был вдовцом, находившим утешение в одной работе. Умер он от испанского гриппа в девятнадцатом.

Отец же Антона происходил из потомственных дворян. Основателем его рода был француз, обосновавшийся в России еще в XVIII веке. Мать поддерживала отношения с родственниками со стороны отца. Антон в детстве часто бывал в Туле, где жил со своей семьей старший брат отца, директор реального училища, а также в усадьбе деда, отставного военного. После революции и национализации земельной собственности дедушка и бабушка Антона переехали к сыну.

Первое время после демобилизации Антон жил у своего дяди, имевшего комнату в коммунальной квартире. Новый порядок и НЭП8[8] в силу молодости легко вошли в его жизнь, а об ужасах политики военного коммунизма он знал лишь из рассказов окружающих. Самым правильным решением, на чем настаивал Дмитрий Сергеевич, было бы поступление в университет. Знания, полученные в корпусе, позволяли успешно сдать экзамены. Но Антону никак не хотелось учиться. Он встал на биржу труда и за пару месяцев переменил целую уйму занятий, носивших временный, порой даже однодневный характер.

Однажды, уже в середине лета, Антона занесло на киностудию. Для сьемок исторического фильма требовалась массовка интеллигентного вида. После тщательного осмотра выстроившихся в шеренгу соискателей, его и еще с десяток людей отвели в павильон для съемок. Антону вынесли белый мундир кавалергарда. Примерно начала девятнадцатого века, хотя события фильма относились к середине, так как упоминалась Крымская война. В павильоне снимали сцену бала. Она продолжалась всего минуты две-три, исключительно для создания фона. Так объяснила ему смешливая помощница режиссера по имени Десизара, девушка лет девятнадцати-двадцати, лихо курившая папиросы. Как сразу заподозрил Антон, это имя не было дано девушке по рождению, а взято ею уже в сознательном возрасте. Он был в курсе моды на новые имена, часть из которых представляли собой сокращения двух или даже трех слов. Поинтересовавшись, он узнал, что имя Десизара расшифровывается как «Дитя Смело Иди За Революцией». Кроме имени и любви к табаку, девушка ничем особым не отличалась: была в меру миловидной и с неплохой фигурой. Она сразу принялась кокетничать с ним. И Антон, отвыкший от женского общества, даже по началу растерялся. Тем более, что ранее он имел дело с барышнями иного типа, менее свободными и раскованными, по крайней мере, на людях. Редкие встречи с сестрами милосердия и проститутками в счет не шли. Там обоюдное решение о сближении принималось порой по одному только взгляду или слову. И этого хватало. Им всем было не до флирта.

Как выяснилось, его выбрали из-за выправки и довольно длинных волос. Он должен был стоять у стены со скучающим видом, как и другие мужчины, одетые кто во фрак, кто в мундир. Но Десизара, узнав, что он умеет танцевать, переговорила с режиссером – худым молодым человеком в очках и с густой курчавой шевелюрой. Антона заставили вальсировать, то и дело меняя ему партнерш. Как оказалось, его танцевальные навыки были высоко оценены съемочной группой, и Антона выбрали в партнеры к чернобровой красавице, играющей в фильме главную роль. По сценарию она отвергала придворную жизнь и уезжала на войну ухаживать за ранеными. Об этом ему тоже поведала Десизара.

Актриса, с которой он вальсировал под музыку Шопена, на его взгляд, мало походила на салонную аристократку. И не тем, что ей не хватало манер. Девушка была слишком живой и темпераментной. Хотя, может быть, так и полагалось в немом кино. Манеры манерами, а красота огромных черных глаз, оттеняемых длинными пушистыми ресницами, просто заворожила его. И Антон тут же превратился в ее поклонника. Звали актрису Юлия Солнцева. В перерыве между съемками она вела себя просто и не фамильярно, что выгодно отличало ее от других актрис и той же Десизары.

Потом Антон еще несколько раз участвовал в съемках. Но, к его сожалению, они были вскорости прекращены, и до экранов этот фильм так и не добрался. А вот та красавица актриса позже сыграла главные роли в фильмах «Аэлита» и «Папиросница из Моссельпрома», имевших большой успех у публики. И Антон не упускал случая похвастать личным знакомством с ней.

Помощница режиссера пристроила Антона и на другую картину – комедию с названием «Чудотворец», где он также участвовал в массовке и снова носил старинный офицерский мундир. Но отношения с Десизарой оказались мимолетными и завершились через полтора месяца по обоюдному согласию. Они были слишком разными и вращались в разных кругах. Но пока дружили, Антон побывал несколько раз на вечеринках советской богемы, где царили свободные нравы. В последствии приобретенный опыт сыграл ему добрую службу.

Десизара, еще до того, как они расстались, надоумила Антона попытать счастья в школе, где работала ее старшая сестра. Вроде бы там требовался учитель немецкого языка. Антон, преодолев свой скепсис, поговорил с директором и был принят сначала временно на подмену, а потом и постоянно на полую ставку. Ему понравилось работать в школе. С детьми забывались тяжелые картины боев, потери товарищей, горечь поражения и уходило долго не оставлявшее его чувство одиночества и оторванности от своей бывшей среды. Не то чтобы Антон был ярым приверженцем Белого движения, ненавидевшим большевиков и созданный ими режим. Скорее реалистом. Война проиграна. Значит, надо жить при Советской власти. Хотя особой любви к ней он также не питал. В те редкие встречи с дядей Митей они старались не затрагивать политику, вызывавшую споры. Но порой такое случалось, и не всегда победа оказывалась на стороне дяди.

Дмитрий Сергеевич Столяров, член большевистской партии с 1906 года, слишком много видел и испытал, чтобы быть фанатиком. Критически относясь ко многим негативным явлениям, проявившимся в новом обществе, он все же оставался убежденным сторонником гигантского социального эксперимента, проводимого Лениным и его последователями. Не смотря на разногласия, дядя и племянник отлично ладили между собой. Не говоря уже о том, что только заступничество дяди спасло Антона от революционного суда и скорой расправы. Если быть совсем точным, то в его спасении приняли участие три человека. Сначала это был его друг, привезший раненого Антона к доктору, который укрыл и выходил его. Затем дядя Митя, слегка подправив биографию племянника, посодействовал его вступлению в Красную армию. Полтора года комэск Изломин в составе особого пограничного кавалерийского дивизиона гонялся за басмачами в туркестанских песках, прежде чем полностью обеленный или, точнее сказать, полностью покрасневший, не был демобилизован из ее рядов. Конечно же, дядя мог устроить племянника и получше – туда, где не свистели пули и не было нужды рисковать своей жизнью. Но на такой вариант Антон бы не согласился. Он всегда был самостоятелен и отказывался от поблажек со стороны родственника. В течение последних двух лет Дмитрий Сергеевич лишь издали наблюдал за своим племянником, надеясь, что здравый смысл не позволит тому влипнуть в неприятности и совершить глупости.

Поездка прошлым летом в Тулу окончательно убедила Антона в правильности своего выбора. Родственники, ранее извещенные Дмитрием Сергеевичем о возвращении живого и невредимого племянника, встретили его очень тепло. Дядя все также продолжал работать в школе, оставаясь ее директором. Даже пострадавший от Советской власти дед, бывший полковник Генерального штаба, спокойно смирился с потерей своего положения и искренне радовался тому, что его внук сумел освоиться при Новом порядке. Ему единственному, Антон подробно рассказал о последнем годе пребывания в Белой армии. И о том, как менялось его представление о правильности выбора в восемнадцатом году. Он и раньше видел жестокость и бескомпромиссность противоборствующих сторон и недоумевал, почему действия обеих армий становились так похожи. Сомнения усилились в феврале двадцатого года, после разгрома и отступления, постепенно превратившегося в бегство. В этом Антон был не оригинален. Многие его сослуживцы испытывали то же состояние: горечь, бессилие и неверие. Отцы-командиры также пребывали в растерянности. Главнокомандующий Деникин сложил с себя полномочия и бежал.

Может быть, находись Антон в иных условиях, ему некогда было бы думать об этом. Но в то время он лежал в госпитале Симферополя с ранением в спину. Снаряд, разорвавшийся в десяти метрах, наградил его осколком. Сразу после операции по его удалению он был совсем слаб, и горячие споры соседей по палате не задевали его. Антон слышал лишь голоса, а смысл слов уходил куда-то. Сёстры милосердия поили его с ложки, меняли повязки, и ласковые прикосновения их пальцев составляли всё его общение с внешним миром. Когда же рана стала затягиваться, а боль отступила, он начал прислушиваться к разговорам, ведущимся в палате, к спорам по поводу военных сводок.

Красные заперли их в Крыму. С этим фактом было не поспорить. Те, кто утверждал, что у движения есть шансы на победу, оставались в подавляющем меньшинстве. Тупоголовые фанатики и легкомысленные невежды, время которых ушло. Большинство же делилось на скептиков, разуверившихся в идее, но считавших своим долгом биться до конца, и циников, полагающих, что при первой возможности надо улучшать собственное благосостояние в обстоятельствах развала и всеобщего хаоса. Все действия нового главнокомандующего подвергались сомнению и критике. Особенно доставалось земельной реформе. Ее ругали за половинчатость, запоздалость и неосуществимость в настоящих условиях.

Ругали коррупцию, разъедавшую армию, и беззубые меры против неё, предпринятые бароном Врангелем. В противовес им ходили рассказы о контрразведчиках, сажавших в тюрьмы обеспеченных граждан, чтобы затем выпускать их за взятки, о снабженцах, торгующих целыми эшелонами с боеприпасами и обмундированием. Кто-то вспомнил бывшего адъютанта Май-Маевского Макарова, бежавшего в горы с шайкой дезертиров и грабящего местное население. Много говорили о генерале Слащеве. Но мнения расходились. Для одних он был героем, спасающим Крым, для других – психопат и кокаинист.

В этой атмосфере, царящей в госпитальных палатах, Антон всё чаще уходил в себя, думал о причинах поражений, неизбежности гибели и ловил себя на мысли: что же дальше? Искушение прервать цепь несчастий лично для себя с помощью револьверной пули, избавившись таким образом от физических и нравственных страданий, начинало одолевать его всё сильней. Случайно Антон поделился своими переживаниями с соседом по палате есаулом Агаповым. Тридцатишестилетний здоровяк откровенно маялся от скуки. Правое плечо его, простреленное пулей, заживало плохо, рана гноилась. Есаул слонялся по госпиталю, усердно ухаживал за сёстрами, дулся в карты и пил спирт. В политических дискуссиях не участвовал принципиально, посылая наиболее настырных куда подальше. Он-то и обратил внимание на мрачность и молчаливость лежавшего рядом Антона.

– Эй, поручик, ты чего такой смурной? – спросил он по-свойски, садясь к нему на постель и сразу переходя на «ты». – Выкладывай. Зазноба не даёт? Так это дело поправимое.

Он пристал к Антону всерьёз. И больше для того, чтобы тот отвязался, Антон излил ему всё наболевшее, а правильней сказать, вылил на него всю накопившуюся горечь. Есаул внимательно выслушал Изломина, поглаживая чёрные с ранней проседью усы. И после его исповеди хорошенько отругал, назвав душевные метания интеллигентскими соплями и бреднями.

– Заруби себе на носу, поручик. Покончить с собой может любой дурак. Бывает в жизни и так, что самоубийство становится выходом из положения. Здесь всё зависит от цены, понимаешь? В пятнадцатом году генерал-майор Дуншаков проиграл сражение и положил два полка в Карпатах. Застрелился от позора. Как ему, людям в глаза смотреть? А у тебя что? Нюни-манюни? Тебя и так убить смогут. Излечишься и давай на фронт. Увидишь, после недели боёв все беды твои, как рукой снимет. А не снимет, так подставь грудь под красный пулемёт. Всё польза для солдатиков твоих. Им меньше вражьих пуль достанется. Бессмысленная жертва – это, брат, не жертва, а глупость. А на счёт успешности нашего дела спорить не стану. Скажу так: я красных не люблю. Точка! Ничего особенно хорошего России они не принесли. Пусть даже победят, но победа достанется им дорого. Опять же, коли побеждают они, значит, своя правда за ними есть. Иначе народ бы их не поддержал. А жизнь, она на этом не кончается. В этом смысл, брат. Другого и не ищи.

Слова есаула продрали Антона, словно наждаком, придав мыслям другое направление. Постепенно он поправлялся как физически, так и душевно. Мысли же о самоубийстве прошли сами собой. В апреле Агапов выписался. Последнюю его ночь перед выпиской они проговорили на скамейке, подкрепляясь время от времени коньяком.

– У меня это третья война, – говорил Агапов, разминая зажившее-таки плечо. – Начинал с японской, потом германская и вот теперешняя. Три резаные раны, две колотые, да плечо простреленное. А всё воюю. И сам чёрт не брат.

Есаул заразительно засмеялся.

– Мне бабка моя нагадала, что буду воевать всю свою жизнь, до самой старости. А погибну в бою на четвертой войне. Как видишь, еще не все войны прошел. И до старости далеко, хотя усы вон седые. Я ведь поручик, потомственный казак. Прадед мой Новочеркасск строил. У деда три турецких войны за плечами. Отец. Тот вышел в офицеры, дослужился до подъесаула. Определил меня в казачий кадетский корпус. Ростовское военное училище я окончил в девятьсот третьем, аккурат к войне подгадал. Крест за Ляонян имею. Батю моего в четырнадцатом убили в Восточной Пруссии. Мать осталась да сестры. Не знаю, живы ли?

Есаул погрустнел, но грусти его хватило ненадолго. Он вновь наполнил стаканы, тряхнул своим чёрным чубом.

– Ничего, брат! Глядишь, повезет мне на Дон вернуться. Поживу еще, не сразу же к стенке поставят. А война? Раз бабушка предрекла, так и будет. Поживем! И ты смотри, парень, я за тебя перед Богом поручился. Не подведи. Помни, ты не самурай какой, а русский офицер!

Последние слова Арапов выкрикнул так, что за забором залаяли проснувшиеся собаки.

В июне пришла очередь Антона покидать госпиталь. Он был полон решимости воевать до конца, а там – как Бог пошлет. И так сложилось, что погибнуть ему время еще не пришло.

Дед выслушал внука, не перебивая, а затем сказал:

– Хороший человек этот твой есаул. Все правильно рассудил. Я ведь почти всю жизнь прожил при старом режиме, как сейчас говорят. Видел, как неповоротлива и косна наша власть. Потому и принял новую, как неизбежность. Надо жить, внучек, надо. Назло всему! Дядьку своего слушай. Возможно, он прав и другого пути нет. Ты у нас один остался, с тебя и спрос.

Из двух двоюродных братьев Антона младший, Константин, погиб на фронте в шестнадцатом, а старший, Анатолий, оказывается, призванный как военспец, служил в Красной армии с осени восемнадцатого, командовал пехотным полком и был смертельно ранен во время войны с Польшей под Львовом. Антон был для Изломиных единственным продолжателем рода. И все желали ему поскорее жениться и завести детей. Уезжая в Москву, он легко пообещал старикам скорых правнуков, а вот выполнить свое обещание смог гораздо позже, уже после смерти деда.

С тех пор, как в дом № 2 на Лубянке, принадлежавший ранее страховому обществу «Россия», вселилась ВЧК, позднее переименованная в ОГПУ, он стал пользоваться среди москвичей дурной славой. По городу ходили слухи о расстрелах во дворе дома, издевательствах и измывательствах над узниками внутренней тюрьмы. Что из этого было правдой, а что вымыслом, проверке не подлежало. Среди тех, кто побывал внутри, одни уже не вернулись, а другие предпочитали помалкивать. В любом случае московские обыватели стали обходить здание стороной. Антон однажды напрямую спросил дядю Митю о том, что на самом деле происходит внутри. И тот лишь заметил, что всякие слухи бывают чаще преувеличены, но основа для них имеется.

– Наше ведомство создано для борьбы с врагами Советской власти. Они вряд ли могут рассчитывать на пощаду, если, разумеется, не раскаются. А честным гражданам бояться нас не надо. Мы же не черти рогатые.

– Что же, у вас и ошибок не случается? – скептически спросил Антон.

– Ошибки бывают в любом деле. Этого не избежать. И все же мы стараемся соблюдать революционную законность.

– Общие слова, – усмехнулся Антон.

– Иных я тебе не скажу.

Дмитрий Сергеевич Столяров вспомнил этот разговор, когда шел в кабинет заместителя начальника Контрразведывательного отдела Секретно-оперативного управления ОГПУ Романа Александровича Пиляра. Он достаточно хорошо знал своего племянника, чтобы полностью осознавать опасность, которой тот будет подвергаться. Нет, у Дмитрия Сергеевича не было сомнений в лояльности Антона. Или в том, что тот не сможет выполнить возлагаемое на него поручение. С виду открытый и даже кажущийся немного наивным, племянник прошел хорошую школу выживания и при необходимости мог скрывать свои истинные мысли и чувства достаточно успешно. Знал дядя Митя и то, что Антон во время своего нахождения у белых служил в Крымском кавалерийском полку и занимался полевой разведкой. Так что у него был опыт, который сейчас мог пригодиться. Боялся Дмитрий Сергеевич совсем иного. Антон не был жесток в той мере, какая требовалось от сотрудников его ведомства. Приказ, требующий нарушения его морального табу, он просто отказался бы выполнять. Как за все годы войны и смуты племянник смог сохранить в себе подобную нравственную чистоту, дядя представить себе не мог. Но факт остается фактом, даже если предпочитать его не замечать. В двадцать первом году комэск Изломин, находясь в рейде, арестовал заведующего продовольственным отделом местного совета, который при исчислении продналога вымогал взятки, чем вызывал недовольство населения подвластных тому кишлаков. Дело вышло серьезным. Антона посадили под арест, и спасло его лишь то, что уездное Чека давно подозревало заведующего не только во взятках, но и в тайной помощи басмачам. При обыске в его доме нашли доказательства и первого, и второго. Поэтому Антона тогда выпустили из-под стражи.

Когда встал вопрос о привлечении племянника к проводимой ОГПУ операции, все эти данные были рассмотрены руководством. И утвердительное решение принял сам начальник Контрразведывательного отдела Артузов.

– Нам не нужны покорные исполнители, боящиеся ответственности, – веско сказал он. – Если этот товарищ подходит нам, мы привлечем его к работе.

Окончательный вердикт о пригодности выносил Пиляр. Это к нему должен был явиться вызванный повесткой Антон. Роман Александрович сам предложил присутствовать при этом разговоре Столярову. Пусть чувствует поддержку со стороны дяди. Значит, будет менее зажат. Сейчас, за несколько минут до появления Антона, Дмитрий Сергеевич зашел в кабинет и поприветствовал Пиляра, поднявшегося из-за стола и пожавшего ему руку. Столяров служил в Иностранном отделе и напрямую хозяину кабинета не подчинялся, но они были хорошо знакомы и раньше сотрудничали по разным вопросам. Дмитрий Сергеевич успел заметить, что на столе Пиляра лежало личное дело его племянника.

– Ты посиди, Дмитрий, вот здесь, на диване. Пожелаешь, что сказать – не молчи. Я не хочу вести разговор с нашим соискателем формалистски. Излишняя субординация не позволит открыть нюансы поведения.

Пиляр сдул с рукава приставшую пушинку. Он был одет в серый костюм-тройку, пошитый из тонкого твида, сидевший на нем безукоризненно. В вырез жилета был виден тщательно завязанный галстук из темно-фиолетового шелка. Столяров уселся на диван, пряча улыбку. Видный чекист умел и любил хорошо одеваться. Они едва успели выкурить по папиросе, когда дверь открылась, и секретарь, молодой человек в военной форме, доложил о приходе Изломина.

– Зови, – кратко бросил Пиляр и откинулся на спинку стула.

Антон вошел без излишней робости, быстро обежал глазами кабинет и остановился ровно на середине комнаты. Дмитрий Сергеевич едва поборол смех, рвущийся изнутри. Из уважения к ведомству дяди племянник лишь тщательно причесал волосы. Длинная челка волной падала на лоб до самых бровей и округло уходила на правый висок. Волосы также лежали на ушах, закручиваясь на затылке в завитки. Совсем не по моде, но Антону шло. Хорошо еще, что племянник, демобилизовавшись, сбрил усы, не то и правда был бы похож на знаменитого гасконца. В остальном, если не считать прически, перед ними стоял скромно и аккуратно одетый молодой человек. Темно-синий короткий пиджак с комсомольским значком на лацкане, белая рубашка с расстегнутой верхней пуговичкой, те же льняные брюки и на ногах бежевые парусиновые туфли.

– Здравствуйте, – сказал он, выжидающе глядя на хозяина кабинета.

– Здравствуйте, товарищ Изломин. Проходите и присаживайтесь.

Пиляр радушно показал Антону на стул.

– Позвольте представиться: Пиляр Роман Александрович. А Дмитрия Сергеевича вам называть не надо. Не скрою, мне хотелось составить о вас мнение с вашей же помощью. Расскажите мне о себе. Знаю, знаю! Вы много раз заполняли всяческие анкеты и писали автобиографии. Бюрократизм, увы, никуда не делся. Вы просто поведайте нам о себе в свободной форме, простыми словами, без канцеляризмов. Кратко и по существу. Мне было бы интересно узнать, что вы сами считаете для себя важным. Хорошо? Тогда приступайте.

Антон пожал плечами. Этот жест означал, что если вам нужна моя биография, то, пожалуйста, я расскажу правду. На противоречиях не поймаете. Он стал говорить спокойно, даже отстраненно, позволяя себе и легкую иронию. Слушая его, Дмитрий Сергеевич был полностью удовлетворен. Мало того, что у парня хорошо подвешен язык, так еще и акценты ставит в нужных местах. Молодец, одним словом.

– Сейчас работаю в Единой трудовой школе имени Льва Толстого учителем немецкого языка. Вот, собственно, и все, – закончил свой рассказ Антон.

– Ну, кое-что Вы пропустили, – заметил, улыбаясь, Пиляр. – Обошли, так сказать, свои заслуги и награды.

Антон сделал удивленное лицо:

– Вы же сами попросили говорить о том, что считаю важным.

– Понятно, понятно, молодой человек, – веселым тоном продолжил Роман Александрович.

– И все же, объективности ради стоит заметить, что во время войны на Кавказском фронте в 1917 году Вы были награждены орденом Святой Анны четвертой степени и произведены в следующий чин. Да и во время службы у белых ваши товарищи по подполью в Крыму тоже отзываются о Вас хорошо. Вы много сделали для их безопасности, работая в контрразведке. Это дорого стоит. Про награждение именными часами в Туркестане Вы тоже умолчали. Но это я так, к слову. Мне импонирует, что Вы не кичитесь своими заслугами. И сегодня честно трудитесь на благо нашего народа, просвещаете юное поколение. Это достойно и вызывает уважение. Но порой мало просто честно выполнять свою работу. Приходит час, когда требуется отдать все свои силы для решения важного и трудного дела. Сейчас революционная необходимость требует привлечь вас, Антон Юрьевич, в наши ряды. Вы нам нужны.

Пиляр изучающе посмотрел на Изломина.

– Я понимаю, – сказал Антон. – Что от меня требуется?

– Начнем издалека, – скупо улыбнулся Пиляр. – Вы знаете, что часть наших бывших соотечественников добровольно или под давлением обстоятельств выбрали эмиграцию. Это дело их совести. Но они не все успокоились, угомонились, так сказать. Есть и те, кто и в изгнании продолжает клеветать и вредить, кто спит и видит, как залить Советские республики кровью. Они готовы устраивать террор и диверсии, вызвать повсеместный коллапс. В этом стремлении навредить нашему пролетарскому государству им помогают капиталистические страны, в окружении которых мы находимся. Вспомните международную конференцию в Генуе, когда Советская Россия практически оказалась в изоляции. Всё это делает современную внешнеполитическую ситуацию очень сложной. Против нас постоянно организовывают заговоры и терракты. Так, в мае в Швейцарии был убит полпред Воровский, ранены два других дипломатических сотрудника. Против наших торговых представительств в ряде стран Европы совершаются провокации. И мы вынуждены принимать ответные меры. Вот в связи с одной из операций по противодействию внешним и внутренним врагам нам и потребовалась ваша помощь. Согласны ли вы ее оказать, Антон Юрьевич? Скажите нам откровенно, как на духу. Если есть сомнения, то поделитесь ими. Поверьте, здесь сидят ваши друзья, которые готовы выслушать ваши сомнения.

Антон поднялся со стула:

– Я готов оказать всю возможную помощь, товарищ Пиляр. А сомнений особых нет. Кроме одного. Боюсь, подойду ли я вам?

– Подойдете, Антон Юрьевич, подойдете! Не сомневайтесь.

Пиляр вышел из-за стола и крепко пожал Изломину руку.

– Садитесь, продолжим наш разговор. Преамбула завершилась. Переходим к вопросу по существу. Вам должно быть предельно ясно: все, что вы сейчас услышите в этом кабинете, является государственной тайной. За ее разглашение вы не просто подвергнетесь уголовной ответственности. К вам будет применена высшая мера пролетарской защиты – расстрел. Уяснили?

– Я все понял.

– Вот и отлично! Итак, Антон Юрьевич. Ранее нашими тайными врагами в Москве была создана подпольная контрреволюционная организация. Мы очень быстро вышли на ее след, раскрыли, но не стали ликвидировать, а решили сохранить под нашим контролем. Эта организация называется МОЦР, то есть «Монархическое объединение Центральной России», и она имеет связи с белой эмиграцией. Наша цель – блокировать по возможности деятельность врагов из числа белоэмигрантов, а также поползновения иностранных разведок, воздействуя на них как раз с помощью данной организации. Если говорить кратко, то часть ее членов мы перевербовали, а другие же считают, что они действительно борются против Советской власти. И потому нам приходится создавать имитацию подпольной деятельности. Вам ясно?

– Да, конечно.

Пиляр удовлетворенно кивнул.

– Такая опасная контрразведывательная игра требует крайней осторожности и продуманности действий. Руководители МОЦР должны поддерживать видимость большой и разветвленной организации, обладающей большими возможностями. Иначе в чем ее ценность для наших врагов? Так вот, время от времени белоэмигрантские круги, решившие сотрудничать с МОЦР, направляют к нам своих людей. Можно назвать их проверяющими.

Были они в прошлом году. Ждем их и в этом.

Теперь поговорим о том, что будете делать лично вы. Мы введем вас в организацию. Как рядового члена. Познакомим со структурой и видами деятельности. За период адаптации Вы, Антон Юрьевич, сможете примелькаться среди членов МОЦР, стать своим. Затем военный руководитель организации, бывший генерал Потапов, сознательно участвующий в нашей игре, сделает вас своим личным порученцем. И ни у кого в МОЦР не должно возникнуть сомнений в том, что вы по праву заслужили такое высокое положение. Предположительно, к осени приедет гость, от мнения которого очень многое зависит. Это бывший офицер, белогвардеец, опытный и умелый враг. Вы будете рядом с ним. И очень возможно, что он станет вас проверять. Поэтому для нас очень важно, что в вашей биографии ничего не надо прятать или менять. Вы, Антон Юрьевич, должны будете отвечать на все его вопросы правдиво. И обманывать лишь в одном: вам придется стать убежденным врагом большевизма.

– Значит, у меня должна быть своя политическая платформа? Монархическая, полагаю?

Пиляр обменялся взглядом со Столяровым и широко улыбнулся:

– Вопрос Вы, Андрей Юрьевич, задали по существу. Чувствуется хватка. Нет, далеко не все члены организации отъявленные монархисты. Однако Вам придется, если понадобится, излагать свои взгляды. Причем последовательно. Не путаясь и не противореча самому себе.

Это и будет Вашим первым заданием. Попробуйте подобрать себе так называемое кредо. Главное – будьте убедительны в этой роли. Еще вопросы?

– Пока нет.

– Хорошо, зададите их после, если понадобится. Итак, я ввел Вас в курс дела. Работать же Вы будете под руководством другого человека, товарища Демиденко. Также у Вас будет свой куратор. Он и познакомит Вас во всех нужных подробностях с МОЦР. В своих действиях Вы будете отчитываться перед ним. Ваш дядя, как Вы, наверное, поняли, тоже находится в курсе всего происходящего. И в случае чего-то экстраординарного можете обращаться к нему. Вот, пожалуй, и все. В это здание Вы больше без нужды не ходите. Не нужно привлекать к себе внимание.

– Простите, а что будет с моей работой в школе?

– Давайте сделаем так. Пока лето, Вы будете в отпуске. А после него из школы вам придется уйти. Мы устроим ваш переход на работу, которую можно будет совмещать с Вашей основной деятельностью. Кстати, когда Вы уходите в отпуск?

– Послезавтра.

– Тогда спокойно работайте. В первый же день отпуска утром отправляйтесь вот по этому адресу.

Пиляр протянул Антону листок.

– Не потеряйте его! Он будет Вашим рекомендательным письмом.

Когда Антон вышел из кабинета, Пиляр сказал:

– Я думаю, товарищ Артузов прав. Твой племянник нам подойдет. Он тот, кто нам нужен в случае необходимости отправки кого-то за границу. Сдержан и себе на уме. Но что особенно ценно: настоящая военная косточка! Без дураков. Такому просто невозможно не поверить. Дмитрий Сергеевич, ты первое время присматривай за ним со своей стороны. Помогай, если нужно. Времени-то для подготовки у нас немного, и раскачиваться некогда.

– Конечно, я буду присматривать, – согласился Столяров. – Роман Александрович, почему ты не сказал Антону, кто его куратор?

– О, я сделал так совершенно сознательно. Хотел устроить твоему племяннику сюрприз. А заодно и маленькую проверку. Дмитрий, ты, пожалуйста, молчи. Посмотрим, как они будут взаимодействовать. Хорошо?

Столяров задумчиво кивнул.

– Хорошо, посмотрим.

Может, для Антона было бы лучше, не подойди он им? Эта мысль не оставляла Дмитрия Сергеевича, даже когда он вернулся к своей работе. Чувство, что на его глазах и при его попустительстве Антон вступил на канат, натянутый над пропастью, откуда очень легко упасть, еще долго не отпускало его. И Столяров, наверное, очень удивился бы, узнай он, о чем думал его племянник, возвращаясь на трамвае в школу.

Антон висел на поручне в середине вагона, стиснутый с боков так, что не мог пошевелиться, и широко улыбался, как человек, неожиданно вспомнивший что-то смешное. Эту реакцию вызвало воспоминание, связанное с хозяином кабинета, ведшего с ним беседу. Когда-то уже давно, дядя Митя рассказал ему байку времен Гражданской войны, очень похожую на правду. Якобы однажды Пиляр вел допрос одного австрийского подданного, обвиняемого в контрреволюционной деятельности. Тот утверждал, что ни в чем не виноват и его с кем-то перепутали.

– Но ведь вы граф? – спросил Пиляр.

– Да, граф. Австрийский граф. Однако какое это имеет значение? – удивился иностранец.

– Раз вы граф, то уже враг Советской власти. В этом и состоит ваше преступление. А иностранец вы или нет, значения не имеет, – отрезал тогда Пиляр. Ирония ситуации заключалась в том, что уважаемый чекист сам был по происхождению прибалтийским бароном.

«Как же все перемешалось», – подумал Антон. – «Лучше, чем гоголь-моголь. Что ж, товарищ будущий чекист, держи хвост пистолетом!».

Куратор Антона жил в одном из доходных домов на Машковой улице, построенных относительно недавно: в самом начале века. Он был четырехэтажным и предназначался для людей со средним достатком. Поэтому украшений на фасаде дома не наблюдалось. Но сами стены в свое время оштукатурили и покрасили. Не ремонтировался он давно, в некоторых местах штукатурка отвалилась, и был виден красный кирпич. Дом стоял вплотную к другому такому же, и задний двор у них был общий. После революции, когда все доходные дома стали собственностью государства, начался период уплотнения жильцов. Хотя квартиры в этом доме не были большими и имели, кроме кухни, по три-четыре комнаты, а на четвертом этаже и вовсе по две, тем не менее подселение прошло и здесь.

Когда солнечным июльским утром Антон подошел к дому, то смог убедиться, что парадный вход был закрыт наглухо. Очевидно, еще со времен военного коммунизма. Жильцы и их гости пользовались запасным выходом, расположенным с другой стороны дома. Поэтому Антону пришлось обойти дом справа и через открытые решетчатые ворота войти во двор. Он прошел мимо развешенных повсюду веревок с бельем, миновал угольный подвал, рядом с которым играла стайка мальчишек, и добрался до двери. Снабженная пружиной, она была всегда закрыта, но это удобство приводило к тому, что внутри было темно. Лампочка в подъезде не горела, и тусклый свет проникал лишь из полукруглого окна над парадной дверью. К сожалению, окно давно не мылось, и стекла были серыми от пыли. По лестнице Антон взбежал на последний, четвертый этаж и перевел дух, осматриваясь. На лестничную клетку выходили двери четырех двухкомнатных квартир, тогда как на других этажах дверей было по три. Нужная ему квартира под номером 12 находилась как раз на четвертом. Все это Антон узнал у дворника во дворе, угостив того папиросой. Именно благодаря общительности дворника и не получилось сюрприза, задуманного Пиляром.

– В двенадцатой подселенных нет, – по собственной инициативе поведал ему дворник. – Там одна жилица проживает. Уж не знаю, по какой-такой причине, но одна и живет. Вот так.

Теперь Антон стоял перед дверью квартиры и крутил ручку механического звонка. Ему было слышно, как внутри зазвенел колокольчик. Через минуту-полторы послышался звук открываемого замка. За дверью стояла высокая красивая девушка, на вид лет двадцати-двадцати двух.

– Здравствуйте, – сказал Антон и улыбнулся как можно шире.

– Доброе утро! – откликнулась девушка. Серьезно и без улыбки.

Она выжидающе посмотрела на него. И Антон протянул ей листок.

– Товарищ Изломин? – уточнила она.

– Собственной персоной, – галантно склонил голову Антон.

– Проходите, пожалуйста!

Хозяйка посторонилась, пропуская гостя внутрь квартиры. Повесив кепку на вешалку в прихожей, Антон проследовал за девушкой в гостиную. Комната была просторной, с тремя окнами и, как стало модно говорить, знавала лучшие дни. Старые, местами выцветшие от солнца обои, скрипящий паркет, массивный посудный шкаф с царапинами на дверцах, узкий диванчик, обитый тканью «жаккард» в китайском стиле, этажерка с книгами, круглый столик на одной ножке, кожаное вольтеровское кресло с потрескавшимся истёртым сидением. Еще у среднего окна стоял обеденный стол с двумя стульями. Все это Антон ухватил беглым взглядом, сосредоточив свое внимание на хозяйке квартиры.

Барышня из Чека больше походила на модницу-студентку, чем на представительницу грозного ведомства. Ее черные волосы были коротко подстрижены и завиты в мелкие локоны, контрастно обрамлявшие бледное белое лицо. На нем выделялись большие и глубокие, цвета спелой вишни, глаза, безукоризненно прямой нос и строго сомкнутые, полные алые губы. Довершало ее облик светлое прямое платье с отложным воротником и низкой талией. На ногах телесного цвета чулки и узкие светло-коричневые туфли с ремешками, обвивающими тонкие щиколотки.

– Садитесь, – показала девушка рукой на кресло.

И Антон послушно устроился в нем.

Хозяйка села на диванчик напротив него и сказала:

– Давайте знакомиться. Меня зовут Елизавета Викентьевна Воронова. Я ваш куратор.

Она сделала паузу и эффектно закинула ногу за ногу, выставив на обозрение Антону открывшееся колено.

– Курите, – разрешила она, отметив, что Антон взялся было за коробку папирос, лежащих в кармане брюк, и тут же отдернул руку. – Не стесняйтесь. Пепельница на столе.

Антон раскрыл коробку и предложил Вороновой, но она отказалась. Когда он закурил, девушка сказала:

– Нам с вами предстоит работать вместе. И, конечно, я расскажу все, что необходимо, но чуть позже. А сначала давайте проясним наши будущие отношения. Про вас, Антон Юрьевич, я знаю то, что мне нужно для работы. И про происхождение, и про вашего дядю, и про ваши подвиги на фронте. А вот что вы должны знать обо мне. Это чтобы не заблуждаться на мой счет. Я из буржуазной семьи и жила в полном достатке. Потом революция. Хватила всякого по самое горло. С пятнадцати лет на улице. Нищенствовала, воровала, мошенничала. Прошла, как говорят, «Крым и рым9[9]». Сытым и чистеньким не понять. Так что людей я ценю исключительно с точки зрения их полезности делу. Ваша полезность, извините, пока нулевая, а там видно будет. Фактура у вас подходящая. Думаю, справитесь.

– Спасибо!

– И еще! Вам придется забыть, что я женщина. Мы с вами будем только коллегами.

– Простите, – удивился Антон. – Я не собирался за вами ухаживать! С чего вы это взяли?

– Потому что все мужчины одинаковы. Собственники и эгоисты. Исключения только подчеркивают правило.

– Да уж, припечатали! Нечего сказать! Вы, часом, мизандрией10[10] не страдаете?

– Нет, не страдаю. Давайте-ка с вами договоримся отбросить все лишнее, что будет вредить нашему заданию, – продолжала она серьезным тоном. – Вам также придется привыкнуть к тому, что на людях я могу быть разной: приветливой, веселой, влюбленной, доброй, злой или вообще мегерой. Но это просто образ, фикция. Наедине у нас не будет никаких отношений, кроме деловых. Вы, верно, сейчас подумали, что не понравились мне? Так?

– Примерно.

– Вздор! У меня нет к вам никаких чувств. Это лишнее. Ненависть, любовь – все это чепуха. Чтобы взять какую-либо вещь на верхней полке шкафа, я поставлю стул. Он мне будет нужен на время. Затем я верну его на место и забуду о нем. Вам ясно, милейший Антон Юрьевич?

– Более чем, Елизавета Викентьевна. Я для вас как тот стул. Ценю вашу откровенность. Что же касается наших отношений, то я человек подневольный. Стул, так стул. И раз уж мы объяснились, давайте приступать к делу.

Воронова ничего не ответила, но в ее похожих на омуты глазах Антон заметил проблеск интереса. Теперь она тоже закурила.

– Слушайте внимательно и запоминайте. МОЦР возглавляется несколькими достаточно известными здесь и на Западе людьми. Главой организации является бывший генерал Зайончковский, который добровольно согласился с нами сотрудничать. Но он лишь считается таковым, в суть операции не посвящен. На деле руководит Якушев Александр Александрович. Он крупный спец на транспорте. Его подпольный псевдоним Федоров. Еще вы должны знать камергера Ртищева (псевдоним Любский), влиятельного члена политсовета. Военный руководитель организации – бывший генерал Потапов. Последний в будущем станет вашим непосредственным начальником. Вы будете его порученцем.

– Да, мне говорил товарищ Пиляр.

Воронова принесла фотографические карточки и стала поочередно показывать их Антону, чтобы он запомнил, кто есть кто.

– Сама организация разветвлена и поделена на группы. Рядовые члены знают только своего командира. Я руковожу одной из таких групп и завербовала вас год назад. Лучше, чтобы у вас уже был стаж работы в подполье.

– А разве так можно? – осторожно спросил Антон.

Все, что она говорила ему, было похоже на чью-то дикую фантазию.

– Можно. Пока нового человека не проверили, он замкнут лишь на своего командира. Так как вы не служите в органах власти, то особой ценности для политсовета не представляете. Этим мы объясним, почему до сих пор вы якобы работали на низовом уровне, – втолковывала ему Елизавета. – Но сейчас засветим вас перед руководством. И когда станут утверждать вашу кандидатуру, возражений не последует.

– А меня будут утверждать? Но почему? Организация же в ваших руках.

– А как же? Надо будет утвердить. Для тех членов организации, которых используют в темную, утверждение должно быть обоснованным. Естественно, главную скрипку играет на Совете Якушев. Он в любом случает выступит на вашей стороне. Но у остальных не должно быть ни капли сомнения в правильности его выбора. В том и тонкость, что определенная часть членов организации состоит из настоящих контрреволюционеров и верит в реальность МОЦР.

– А можно узнать, сколько всего людей в организации?

– Постоянно действующих – десять. Еще столько же участвуют в деятельности время от времени.

– Не густо, – заметил Антон. – С такими силами Россию не захватить.

– Зато у нас много «бумажных душ», – усмехнулась Воронова. – Если учитывать их, то численность будет за двести человек.

– И когда же моя «премьера»?

– Через две недели. Но не волнуйтесь, все пройдет превосходно. А я постараюсь, чтобы вас заметили и до того. Кстати, товарищ Пиляр просил вас придумать, кем вы будете. Придумали?

– Придумал. Я решил стать конституционным монархистом.

– Кадетом, что ли?

– Не совсем. Я за монархию, но ограниченную конституцией. Разделение властей и прочее. По Вольтеру и Монтескье. Могу изложить подробно.

Воронова посмотрела на Антона еще внимательнее.

– Нет, спасибо! Да, удивили вы меня.

– А вы сами, простите, на какой платформе?

– Монархистка! Без всяких примесей!

– Понятно.

– И последнее, – Елизавета мрачно оглядела Антона с ног до головы. – Вам нужно подобрать гардероб.

– Что, простите?

– Надо купить вам новую одежду. Сейчас вы выглядите как какой-то комсомолец-спортсмен. Это в целом неплохо. Однако одной такой одежды вам будет недостаточно. Завтра вечером мы посетим Театр Революции, и вам надо мне соответствовать. Не в таком же виде! Сегодня же поедем в комиссионный магазин. Там дорого, зато нет риска, что тебя обманут. И карманников тоже нет.

– Дело в том, что денег-то у меня не особо много, – несколько смущенно сказал Антон.

– Не беспокойтесь, Роман Александрович выделил на это средства. Подождите меня немного, я соберусь.

Девушка удалилась в спальню, а Антон стал рассматривать книги. На одной полке стояли Карл Маркс, Дюма, Фрейд и Майн Рид. Впечатляющий выбор для чтения. Воронова вернулась очень быстро. В руке она держала маленькую сумочку, а на голову надела шляпку модного фасона.

Выйдя из дома, они отправились на извозчике в комиссионный магазин на Остоженке, где торговали мужской одеждой. Его посещали либо партработники высокого ранга, либо нэпманы. Обычным гражданам одеваться в этом магазине было не по карману. Зато Воронова вела себя здесь как рыба в воде. Она заставила Антона перемерить, по ее мнению, все более-менее приличное. И осталась неудовлетворена. Все же ею были приобретены для Антона синий костюм из английского твида, полдюжины рубашек, галстуки, короткая куртка из шевровой кожи с металлическим замком-застежкой, летние брюки, галифе11[11] цвета хаки и две пары обуви.

– На первое время должно хватить, – заявила она, расплачиваясь. – Что это вы такой хмурый?

– Представляю, что скажет моя хозяйка, увидев все это. Решит, что я занялся грабежом. Еще и в милицию донесет.

– Я считаю, что вам нужно переехать. Со временем продумаем, куда. А пока поживете у меня. Будете спать на диване.

– Не хочу вас стеснять, Елизавета Викентьевна, – попробовал отказаться Антон.

– Соглашайтесь. У меня в квартире есть душ и горячая вода.

– Тогда уговорили!

– Я отвезу вашу одежду к себе. А вы поезжайте на квартиру и заберите свои вещи. Причину придумайте сами. Итак, я вас жду.

Антон проводил ее, неся коробки с вещами, и позвал извозчика. Он помог Вороновой сесть в пролетку и поневоле прикоснулся к ней. От тела девушки на него повеяло тонким соблазнительным ароматом, и Антон заставил себя отстраниться.

Оставшись один, он не спеша шел по улице и прокручивал в голове последние события. В душе Антон отдавал себе отчет, что ввязался в игру, где нет правил и ограничений. Чтобы не говорил дядя Митя, если чекистам надо будет для дела, то они заставят его и стрелять, и делать что похуже. Не так уж сильно ценил Антон свой комфорт, чтобы побояться отказаться от участия, касайся дело его одного. Но он обязательно потащил бы за собой дядю Митю. А отплатить ему черной неблагодарностью Антон не мог. Значит, оставалось одно: для вида принять условия игры, но играть по своим правилам. Причем постараться не сложить при этом голову. А еще Антон не был бы самим собой, если не заинтересовался бы своим куратором. Эта девушка привлекла его внимание удивительным сочетанием внешней женственности и внутренней суровости, даже жесткости. Да, после революции женщины сильно изменились. Они ни в чем не хотели уступать мужчинам, курили, ругались и доказывали свою самостоятельность самыми разными способами. Некоторые, особо рьяные, стали последовательницами Александры Коллонтай с ее теорией «стакана воды». Он вспомнил Десизару, отпугнувшую его своей прямолинейностью в половом вопросе. Сегодня она с тобой, завтра с другим, а послезавтра опять с тобой. И принимай это как должное. Мы, дескать, во всем равны. Но вот Воронова была из другого теста. Этакой тонкой штучкой, отпугивающей и влекущей одновременно. Уже одно ее присутствие рядом перевешивало все возможные в будущем проблемы и неприятности.

На квартире Антон собрал свои немногочисленные пожитки и попрощался с хозяйкой, вернув ей ключи. Затем отправился к Вороновой. Она выделила место для его вещей в шкафу и положила на диван постельное белье.

– Разбирать и собирать его будете сами.

Вечером они разошлись по комнатам. И Антон только-только устроился на диване, как открылась дверь. Он поднял голову. На пороге в ночной рубашке стояла Воронова.

В руке она держала небольшой пистолет. Как показалось в темноте Антону, это был браунинг.

– Хочу предупредить вас, поручик. Я стреляю без промаха. Имейте это в виду.

– Это вы к чему? – Антон сел на постели и скрестил руки на груди. – Решили, что я пристану к вам ночью? Вот поручиком назвали. Если офицер, значит, скотина. Так по-вашему? Не бойтесь, я и в мыслях такого не держал. А потом, раз вы во мне сомневаетесь, то зачем взяли на постой?

– Взяла, потому что так лучше для дела. А предупредила на всякий случай. Не берите на свой счет. Я с любым так же поступлю.

– Тогда и вы ночью ко мне больше не вламывайтесь. Оружия у меня нет, но могу и ботинок кинуть.

– Позёр! – бросила она, уходя и хлопая на прощанье дверью.

– Бон нюи! – до того весело откликнулся Антон, пожелав спокойной ночи по-французски.

Положительно. Барышня из Чека не даст ему скучать.

Две недели, о которых говорила Воронова, пролетели быстро. Каждый день, обычно с утра, Антон ездил в одно неприметное здание на Моховой улице, где его обучали азам конспирации, слежки и прочим премудростям разведки и контрразведки. Кое в чем Антон был сведущ не хуже обучавших его товарищей, но об этом помалкивал. Затем он выполнял поручения организации. Когда один, когда вместе с Елизаветой Антон ездил по Москве, встречался с членами МОЦР, передавал и получал какие-то свертки и материалы. Произносил пароли и стучал в двери условным стуком. Не знай он, каково настоящее положение дел, наверное, поверил бы в реальность происходящего. А так ему было немного жаль тех немногочисленных членов этой эфемерной организации, что верили в возможность свержения большевиков, притом находясь не где-то в Париже, а в самой Москве. Ему-то было ясно, что эти люди занимались самообманом. Огромная страна подчинилась новой власти, и отдельные очаги сопротивления ничего не решали. И ждать помощи от Запада означало тешить себя иллюзиями. Поэтому жалел он их не слишком.

За собственную глупость приходится отвечать.

Еще, помимо «лжеподпольной» деятельности, Воронова водила его вечерами то в театр, то на выступления поэтов и музыкантов в рабочих клубах и домах культуры. Нельзя сказать, будто до этого Антон не бывал на подобных мероприятиях. Бывал. Но не так интенсивно и не в такой интересной компании. У него была лишь одна спутница. А ему часто представлялось, что он ходит с разными девушками. Товарищ Воронова оказалась настоящим мастером перевоплощения. В клуб Елизавета одевалась так, что выглядела простой рабфаковкой. Она не только изъяснялась соответственно выбранной роли, но и вела себя именно так, как нужно, чтобы ее считали рабфаковкой – девушкой из рабочего предместья, грубоватой и напористой. Идя же в ресторан, Воронова надевала умопомрачительный наряд и тут же становилась этакой девочкой-конфеткой, усладой нэпманов или совбуров. Даже ее голос менялся. В нем появлялась мягкая хрипотца, сулившая небывалое наслаждение.

– Вы в актрисы пойти не пробовали? – спросил он однажды. – У вас, Елизавета Викентьевна, несомненно, есть талант. Прямо вторая Ермолова или Книппер-Чехова. Не устаю восхищаться вами.

Воронова на комплименты никак не реагировала.

– Я служу в ОГПУ и разоблачаю врагов Советской власти! Моя работа важнее актерского ремесла!

Вот и весь ответ. И оставалось только гадать, насколько она была искренней. Отношения между ними тоже были странными. Чего греха таить? Антон нравился женщинам. И привык к этому. Обольстителем не был, но цену себе знал. С Вороновой же часто не знал, как себя вести. Скользкая. Не угадаешь: что думает и чего на самом деле хочет? Как опытная провокаторша, чекистка могла забыть закрыть дверь в ванную комнату, распахнуть невзначай халат, показывая грудь или ногу до самого бедра? Антон прекрасно понимал, что она его проверяет. Пытается выяснить: как он ведет себя в разных обстоятельствах, на что реагирует? Применяла она провокации и покруче. И так, будто мимоходом. Одним из вечеров, выходя с ней из ресторана, Антон собрался подозвать извозчика и столкнулся с человеком на одной ноге, который молча стоял чуть поодаль от входа. Он выглядел изможденным. Седоватая щетина на щеках и подбородке, слезящиеся глаза, мятая грязная одежда и общая неприглядность. Видно, что пьющий и опустившийся тип. Удерживая его от падения, Изломин уловил запах водочного перегара.

– Сударь, – тихо сказал человек, используя старорежимное обращение, – окажите милость, помогите бывшему офицеру, проливавшему кровь за Отечество и потерявшему ногу в Пинских болотах.

Антона убедили не слова, а взгляд этого человека. Полный отчаяния и стыда. Изломин полез в карман, готовый отдать все свои деньги. Ему вдруг захотелось по-настоящему помочь бывшему офицеру. Антон вспомнил о своей спутнице и бросил на нее взгляд, соображая, чтобы ей сказать, мотивируя свой неожиданный уход. Воронова смотрела в их сторону напряженно и выжидательно. Наверное, так смотрят рыбаки, собираясь подсекать глупую рыбу, ухватившую наживку. Антон глянул в глаза офицеру, заметил дрожащую жилку под глазом, улыбнулся ободряюще, сунул три рубля тому в руку и, отвернувшись, шагнул к краю тротуара, призывая проезжающую мимо пролетку. Конечно, офицер был настоящий, не ряженый, выправку не подделаешь. Но вот его появление перед рестораном не выглядело случайным. Какая, впрочем, разница? Дело не в этом инвалиде-пьянице. А в том, что ему, Антону, надо быть осторожней и не выказывать свои истинные чувства.

– Пожалели? – спросила она уже после, когда они вернулись в ее квартиру. – Денег дали.

– Он инвалид.

– Пьяница он, никчемный человечишка из бывших. И ногу потерял на несправедливой войне.

Антон промолчал.

– Знаете, я вам не верю, – заявила вдруг Воронова. – Вы либо простофиля, либо хитрец.

– Вы бы определились поточнее.

– Дайте срок!

Прошло несколько дней, и Антон узнал Воронову чуть лучше. Случилось это после поэтического вечера в клубе железнодорожников. Там выступали молодые поэты из Пролеткульта. Их было четверо: трое парней и одна девушка. Необходимость появления в клубе Воронова объяснила тем, что ей и Антону будет полезно знать, чем занята рабочая молодежь и какие у нее устремления. Поэты читали свои произведения с большой экспрессией. Антону понравилась девушка. Стихи ее были со смыслом, хотя собравшаяся в клубе публика предпочла ей круглолицего, с длинным русым чубом поэта, декламирующего неровные, с необычными рифмами вирши в стиле Владимира Маяковского. Ему аплодировали больше всех. После выступления все вышли на улицу и стали расходиться в разные стороны. Группа, в которой шли и Воронова с Изломиным, постепенно уменьшалась, и вскоре они остались вдвоем. Им оставалось перейти через мост над железнодорожными путями, когда от скамейки, находящейся слева от ступенек, где слышались треньканье балалайки и мужские пьяные голоса, отделились двое и пошли навстречу. Когда расстояние между ними уменьшилось до двух метров, если мерить его нововведенной метрической системой, один из парней спросил, есть ли у них закурить. Антон, успевший раздать папиросы еще в клубе, отрицательно покачал головой. Ему стало интересно: как станут развиваться события? Он ни на миг не поверил, что это случайность. В Москве по ночам случались бандитские нападения. И хулиганы подстерегали свои жертвы на темных улицах. Даже детей-беспризорников еще не всех определили в школы-колонии. Только кому нужны такого же рабочего вида парень и девушка? Да еще так близко от центра. Недалеко вокзал, а там дежурит милиция.

– Очередная проверка.

Так решил Антон.

– Ты что? Фраер лохматый! Сказал же, гони папиросы. Живо!

– Нет у меня папирос. Кончились. Ферштейн12[12]?

– Чего сказал? Ты слышал, Петька? Буржуй выискался!

Антон стоял и ждал: что будет дальше? Парень, требовавший закурить, был крупного сложения и чувствовалось, что с крепкими кулаками. Он выглядел слегка осоловелым, немало выпившим. Потухший окурок прилип к нижней губе, короткий чубчик слипся от пота. Второй был ниже ростом, худой и с несоразмерно длинными руками. Его вообще качало от выпитого. И он, чтобы сохранять равновесие, постоянно перебирал ногами в желтых сандалиях. Со скамейки продолжала тренькать балалайка. И в свете фонаря были видны три тени.

– Дайте-ка нам пройти, ребята, – спокойно сказал Антон.

Он еще не верил в возможность настоящей драки, считая, что все подстроено Вороновой. Тем более, что та также не проявляла тревоги и застыла рядом, засунув руки в карманы блузы навыпуск.

– Хрен с вами, проваливайте! – решил было крупный парень, махнув рукой и отступая в сторону.

Однако худой, в очередной раз пошатнувшись, вытянул руки и схватился за грудь Вороновой. Та сбросила их и, сделав шаг вперед, влепила парню оплеуху. Худого шатнуло назад, он не удержался и шлепнулся задом на асфальт.

– Ах ты, сука! – удивленно произнес крупный. – Так? Да?

Парень оттолкнул Антона и потянулся к Вороновой, схватив ее за косынку, повязанную на шее. Она дернулась, но крупный держал крепко. Все еще думая, что это очередная проверка, Антон перехватил руку парня, взявшись за запястье, и оторвал от Вороновой. С помощью подножки Изломин сбил его с ног. Парни на скамейке только того и ждали. Раздался возглас:

– Наших бьют!

Жалобно пискнула отброшенная балалайка. И все трое устремились к ним. Драка оказалась самой что ни на есть настоящей. Двое парней, не таких уж и пьяных, набросились на Изломина, а третий схватил Воронову и, несмотря на ее яростное сопротивление, потащил в кусты, растущие справа. Ей почти удалось вырваться, но тут худой ухватил ее за ноги и повалил на землю. Антону в это время тоже пришлось нелегко. Отбиваясь сразу от двух противников, он пропустил удар по уху, от которого сразу же зазвенело, и сильный пинок по ребрам. Хорошо еще, что крупный парень, вновь поднявшись на ноги и пылая отмщением, вклинился между ними, размахивая кулаками. Он попадал по своим чаще, чем по Антону, позволив тому сосредоточиться сначала на одном нападавшем слева. Изломин тремя ударами: по животу, левой в скулу и завершающим в подбородок уложил парня на асфальт почти без сознания. Правда, на Антона, к его же выгоде, смог навалиться пьяный. И все удары третьего попадали ему. Изломину надо было лишь успевать поворачивать крупного в правильную сторону. С минуту постояв в клинче13[13], Антон сбросил крупного прямо на третьего из напавших и, освободившись, несколькими точными ударами уложил обоих. Он их не жалел и бил в такие болезненные места, как горло и пах. В драке благородство следует спрятать подальше. В это время из кустов раздался пронзительный девичий визг. И Изломин бросился туда.

– Кусается, сволочь! – прорычал тот, кто сидел на животе Вороновой и пытался удерживать ее руки. Худой же обхватил ноги девушки, прижавшись к ним всем телом. Оба насильника слишком мешали один другому, чтобы справиться с сопротивляющейся Лизой, продолжавшей отчаянно вырываться. Антон отшвырнул худого, как котенка, в сторону и ударом ноги в голову сбросил второго с девушки. Добавив уже лежащему по ребрам, он повернулся и помог Вороновой подняться.

– Бежим!

Они изо всех сил устремились на мост, слыша позади матерные крики поверженных хулиганов и далекие милицейские свистки. У уличного крана умылись и привели себя в порядок. Тут-то уже в безопасности, Воронову вдруг затрясло так, что застучали зубы. И Антону пришлось обнять ее и крепко держать до тех пор, пока она не успокоилась.

– Спасибо вам! – сказала она по дороге к ее дому. – Я один раз едва не пережила подобное. Давно было. Сразу вспомнилось.

– Ничего, пустяки!

– А вы молодец! Лихо с ними справились.

– Опыт, – усмехнулся Антон и пошутил. – Видите, Елизавета Викентьевна, и стул может пригодиться.

Но Воронова шутку не поддержала, а посмотрела на него серьезным взглядом и предложила:

– Давайте называть друг друга по именам. Договорились?

– Согласен. Теперь, когда мы вместе побывали в передряге, лишнее чинопочитание нам ни к чему.

Он помолчал.

– А знаете, Лиза? Я сначала подумал, что вы меня проверяете. Как тогда с инвалидом у ресторана.

– И что теперь думаете?

– Не похоже было на проверку. Суеты много. Да и нападавшие были пьяны на самом деле. Реакция у них замедленная. Трое других были потрезвее, но, похоже, не играли. Бил я их в полную силу. Может, и сломал чего кому?

– Так им и надо, – мстительно произнесла Воронова. – Сволочи пьяные!

Она помедлила и сказала:

– Вы меня извините, Антон, за проверки. Так надо было. Мы не в бирюльки играем.

С этого вечера отношения между ними стали товарищескими и доброжелательными. Однако Антон помнил, что и изменение в поведении Вороновой тоже могло быть игрой. Но тогда, сразу после нападения, она была по-настоящему испугана.

И вот наступил день, когда Изломина должны были представить руководителям МОЦР. До этого Воронова познакомила Антона с одним – Александром Александровичем Якушевым, пожилым мужчиной с обширной лысиной, занимавшим высокий пост в Наркомате внешней торговли, что позволяло ему выезжать в заграничные командировки. Это был интеллигентный человек, по старорежимному вежливый и обходительный. Но в нем присутствовала и нужная твердость, и изворотливость. Иначе как он мог длительное время водить за нос белоэмигрантские круги? Пожимая Антону руку, Якушев буквально на секунду позволил себе расслабиться. И глаза у него вдруг стали, словно у больной собаки. Затем он снова посуровел и напутствовал Изломина, как и подобает руководителю такого ранга. Но Антон понял, насколько Якушеву тяжело.

Собрание было назначено на позднее время. Как и всегда, разъезжая по делам МОЦР, оба одевались скромно, чтобы не выделяться. Время приближалось к одиннадцати, когда Лиза Воронова повезла Изломина на извозчике в Марьину рощу. Там они расплатились и еще долго шли проулками к частному полутораэтажному дому. Поднялись на крыльцо. И Воронова постучала в дверь условным стуком. Их впустили. Хозяйка, миловидная полная женщина лет сорока в наброшенной на плечи серой шали, провела их в большую комнату, где за большим круглым столом, покрытым скатертью, сидели гости. Две женщины и двое мужчин играли в карты. Мужчина постарше, в рубашке-косоворотке, что-то напевал, аккомпанируя себе на гитаре. В центре стола стоял начищенный тульский самовар.

– Если что, мы празднуем день рождения моего мужа, – шепнула Антону хозяйка, назвавшись Софьей Тарасовной.

Она указала рукой на гитариста.

– Это и есть именинник. Извините, конспирация, – она виновато улыбнулась, провожая их к столу.

– Вы присядьте, – сказала Антону хозяйка. – А вас, Лиза, ждут.

Воронова прошла в заднюю комнату, где и заседал политсовет.

– Проиграла, – молодая женщина, смешав свои карты, повернулась к Антону. – Давайте знакомиться. Я – Нина, сестра хозяйки. А это Ольга, моя кузина. Она замужем. И вам не следует обращать на нее внимание. Кстати, не хотите ли сыграть?

– Антон, – представился Изломин. – Я бы с удовольствием, но боюсь, меня скоро позовут.

– Тогда хоть чаю попейте.

– Благодарю.

Но чаю выпить ему не удалось. Воронова, выйдя из задней комнаты, молча поманила его рукой. Антон вошел в помещение, более всего напоминающее кабинет. В креслах и за письменным столом сидели четверо. Благодаря фотографиям, показанным ранее Лизой, он без труда узнал всех. Якушев первым поздоровался с ним за руку и представил остальным. Воронова кратко рассказала, чем занимался Антон в ее ячейке, и рекомендовала его политсовету, как опытного, хладнокровного и храброго человека. Больше других им заинтересовался Стауниц. Крепкий и ладный, лет тридцати с небольшим, одетый со вкусом, он занимался коммерцией. В прошлом Изломину об этом сказала Воронова. Стауниц был офицером и белогвардейцем. И одним из тех, кого вроде бы использовали в темную. Он задал Антону несколько вопросов и заметил, что такие бывалые молодые люди им нужны. Изломин постарался держаться этаким бравым молодцем и на все вопросы отвечал коротко и четко. В целом его кандидатура в порученцы при Потапове ни у кого из политсовета отвода не вызвала. Это было предсказуемо.

– Антон Юрьевич, – обратился к нему Якушев. – Обстоятельства требуют вашего скорого участия в работе нашей организации на одном из важнейших направлений. Вы будете отвечать за переход через окно на границе с Эстонией. Мы ждем важного гостя с той стороны.

– Когда он приедет? Уже известно? – спросил Стауниц.

– Нет, – отвечал Якушев. – Но нас заверили. Мы узнаем о его приезде заблаговременно.

– И интересно бы выяснить: зачем он едет? – сердито сказал бывший камергер Ртищев, строгий старик с кустистыми бровями и окладистой седой бородой.

– С той стороны темнят, – задумчиво произнес Якушев.

– Не удивлюсь, если «гость» перейдет границу самостоятельно и объявится уже в Москве, -

вставил Стауниц. – Такое уже было с «племянниками».

– Сколько же можно нас проверять? – возмутился Ртищев, яростно теребя свою бороду.

– Мы только и делаем, что предоставляем отчеты. Бюрократы!

– Ничего, – успокаивающе похлопал его по руке Якушев. – Я полагаю, что гость выйдет на нас обязательно. Нашим партнерам за границей все одно придется договариваться с нами, если они хотят вернуться в Россию. Однако нужно отпустить молодого человека. Итак, господин Изломин, готовьтесь к поездке. О времени вас известят через Воронову. Она же свяжет вас с нашими людьми на месте.

– Нужна будет помощь, телефонируйте по этому номеру.

Стауниц вручил ему маленький листок бумаги.

– Честь имею, господа, – вежливо откланялся Изломин.

Когда они шли обратно, Антон спросил Воронову:

– А кто такие «племянники»?

– Есть одна парочка оттуда, – недовольно сказала Лиза. – Муж еще ничего, вменяемый. А жена – экзальтированная истеричка. Специалистка по террактам. Спит с револьвером.

А вам-то зачем?

– Так. Просто интересно.

– Странные у вас, Антон, интересы. Или на другую сторону потянуло?

– Нет. Не потянуло. Но я считаю, что мне либо доверяют, либо нет.

– Скажите, пожалуйста, какие мы гордые! Доверие заслужить надо.

– Я, между прочим, и в Красной армии воевал. На вашей стороне.

– Кто раз переметнулся…

– Понятно. У вас, знаю, Библия не в почете. Но все же напомню: «Еще петух не прокукарекает. Как ты, Петр, трижды от меня отречешься…».

Так они дразнили друг друга, пока не выбрались из переулков на улицу.

– Домой? – спросил Антон, собираясь остановить извозчика.

– Нет. Поедем немного развеемся.

– В это время? – он посмотрел на наручные часы. – Без семи минут двенадцать. Поздно уже. Я устал, как собака. И выспаться хотел. Может быть, в следующий раз?

– Отказывать женщине?

Воронова широко раскрыла свои и без того огромные глаза.

– Где же ваше былое гусарство, господин поручик? Вы ведь из гусар, я ничего не путаю?

– Нет, гусаром я не был. Начинал службу в Первом Сибирском казачьем полку.

– Почему тогда вы, поручик? Это же не казачий чин.

– Я был сначала прапорщиком, потом корнетом и считался временно прикомандированным к полку. Поэтому и чин носил обычный – кавалерийский. А поручиком я стал в девятнадцатом, уже у Деникина.

– Спасибо за разъяснения.

Вывернувший из-за угла лихач оказался свободным.

Воронова села в пролетку и назвала адрес.

– Увидите, вам понравится. И совсем недалеко от моей квартиры.

Они вышли из пролетки у обычного трехэтажного дома. Большинство его окон были темными. Воронова указала на свет, пробивающийся из полуподвального помещения.

– Туда.

Это было маленькое питейное заведение. Несколько деревянных столов с немногочисленными посетителями. За стойкой вертлявая разбитная девица. В углу на стуле сидел печальный мужичок с баяном. Он играл и тихо напевал песню про Красную Армию и черного барона. Они уселись за стол рядом со стойкой.

– Что будем пить, граждане-товарищи? – спросила весело девица.

– Чекушку водки и чего-нибудь закусить, – попросила Воронова.

– «Комсомольца»14[14], значит!

Постановлением Совнаркома в январе этого года разрешили производить и продавать водку крепостью в 30 градусов. Прозванная «рыковкой» по фамилии председателя Совнаркома, она очень быстро появилась на прилавках магазинов и заведений общепита. Паренек, разносивший спиртное и закуску, поставил на их стол маленький графинчик, две стопки и тарелку с тонко нарезанным салом и четырьмя кусочками черного ржаного хлеба.

– За что пьем? – спросил Антон, разливая водку по стопкам.

– За вступление в организацию.

Они стукнулись стопками и выпили. Водка была теплой и с сильным сивушным запахом. Закусили салом с хлебом. Антон разлил из графина остатки.

– Теперь за ваш выход из операции. Пусть он будет успешным.

Выпив, доели закуску и закурили. Баянист тем временем совсем затих. Девица закричала на него. И он ушел, понуро опустив голову. Антон почувствовал, как к его колену прижалось под столом колено Вороновой. Он посмотрел на нее. Она не опустила взгляд. По полным губам скользнула улыбка. Антон отодвинул ногу и встал из-за стола.

– Пойдем?

Всю дорогу до дома они молчали. Антон курил. А Воронова, обняв руками плечи, словно от холода, хотя на улице было тепло думала о чем-то своем.

Антон стоял под деревом, стараясь укрыться от дождя, который шёл, не переставая, с самого вечера. Раскинувшиеся над ним ветви лишь немного сдерживали барабанившие по листьям капли. Одна тонкая струйка стекла прямо за воротник, заставив поежиться. Окружающая ночная темь и шум дождя скрадывали любые звуки и делали невидимыми движения. Поэтому Антону пришлось опустить капюшон дождевика, чтобы хоть как-то контролировать пространство вокруг себя. Сзади треснул сучок под чьей-то ногой. И он, резко повернувшись, наставил на темную фигуру свой наган.

– Кто тут?

– Тихо-тихо. Это я, Семён, – негромко ответила фигура. – Нервный ты больно, товарищ Изломин. Сразу за револьвер хватаешься. Так и выстрелить недолго.

– А ты не подкрадывайся сзади.

Антон спрятал оружие обратно во внутренний карман.

– Я тебя с этой стороны не ждал.

– Да я чутка в сторону дал и мимо проскочил. Темень же, хоть глаз коли.

– Ну что? – спросил Антон.

– Всё путём. Проход мы открыли. Как гость появится, ребята подадут сигнал. И я его встречу.

– Если он придёт, – снова проворчал Антон. – Вторую ночь ждём.

– Придёт. Куда денется, – уверенно проговорил Семён и поежился. – Самая шпионская погода. Явится, как пить дать.

Словно в ответ на его слова со стороны границы дважды мигнул желтым светом фонарь.

– Сигнал! Ну, я пошёл. Жди здесь. Скоро приведу твоего гостя.

Семён скрылся среди деревьев и словно пропал. А Антон остался стоять под деревом, слушая нескончаемый дождь.

Сюда, на советско-эстонскую границу в Псковской губернии, он приехал два дня назад, в начале августа. Приехал один, без Вороновой. Первая его самостоятельная командировка. В Москве Антона снабдили удостоверением, дававшим право на ношение оружия. И, само собой, он прослушал подробный инструктаж. Его проводила Воронова в присутствии Якушева, который добавил от себя несколько указаний. Прощаясь, Лиза пожала руку и пожелала удачи. Она стояла так близко от Антона, что ему захотелось ее поцеловать. Почему-то ему показалось: она не стала бы возражать. Лиза что-то почувствовала. Женская интуиция в таких случая обычно не подводит. И она подозрительно посмотрела на него. Он выдержал ее испытующий взгляд и сказал, отпуская руку и улыбаясь:

– До свидания, товарищ!

Ничего не ответив, Лиза отвернулась и пошла прочь, в сторону вокзала, опустив голову, словно обиделась. Антон любовался ее фигурой, пока она не скрылась в дверях, и зашел в вагон.

В Пскове Изломина встречал сотрудник местного отделения ОГПУ, который отвечал за «окно» на границе. Высокий парень, двумя-тремя годами старше Антона, одетый в пиджак с косовороткой и в брюки, заправленные в сапоги. На голове у него была кепка-восьмиклинка, и из-под нее выглядывал чуб с ранней сединой.

– Кто тут товарищ Изломин? – спросил он, заглядывая в вагон.

Антон приветственно махнул рукой.

– Семен, – представился он, опуская фамилию и должность. – Давай по-свойски, без старорежимных штучек.

– Давай, – согласился Изломин. – Я Антон.

– Как там Москва? Я в прошлом году учился у вас на курсах три месяца. Красота!

– Стоит Москва. Чего ей сделается?

– Куда махнём? Сразу в управление, или сначала порубаем чего-нибудь в столовке? – спросил Семен, пока они шли по перрону. – Есть тут одна неподалеку.

– В управление не поеду. Не надо мне там мелькать. Давай лучше в столовую, а то и правда есть хочется. А уж потом на границу. Гость оттуда должен прибыть сегодня ночью. Там знают?

– Не боись! Всё приготовлено.

Уже в автомобиле, трясясь на грунтовой дороге, они обговорили, как будут возвращаться в город вместе с гостем.

– Проще всего было бы на авто, – заметил Семен. – Только как объяснить наши возможности?

– Не будем ничего объяснять. И автомобиль использовать не будем. Через границу ты переведешь «гостя» как младший командир погранзаставы. Это ясно и понятно. А вот откуда у тебя право распоряжаться автомобилем?

– А если сказать, что у тебя связи в губернском ГПУ? Тем более, что это так и есть.

Семен подмигнул. Но Антон покачал головой.

– Чека для белоэмигрантов – как красная тряпка для быка. Если «гостя» направляют сюда, значит, он не лыком шит, может что-то заподозрить. А нам нужно, чтобы он поверил. Понимаешь?

– И что предлагаешь?

– Лучше всего ехать на крестьянской телеге. Сможешь организовать нам подводу?

– Так у нашего лесника есть лошадь. Он и довезет. Но ведь тут особый режим. Вас будут проверять, и не раз.

– Поэтому тебе, товарищ Семен, придется сопровождать нас до города. Это будет как раз очень правдоподобно. Твоя пограничная форма и послужит нам пропуском.

Семен сдвинул свою демократическую кепку на лоб и яростно почесал затылок.

– Ясное дело. Ты прав. Да, очень не хочется с живым беляком рядышком сидеть. Вдруг он спросит: отчего я ему помогаю? У меня ведь мое происхождение на лице написано.

– Не страшно. Ты только ничего из себя не изображай. Спросит? Ответишь, что у тебя есть свои резоны.

– Точно! Скажу ему, что у меня брат в Кронштадте погиб.

– Он и правда погиб?

– Правда! Но на льду. При штурме.

– Ладно. А больше сурово молчи и супь брови.

– Сурово. Это можно, – усмехнулся Семен.

Автомобиль привез их к лесу, который тянулся почти до самой границы.

– Дальше пешком, – пояснил Семен.

А шоферу приказал возвращаться в Псков.

– Мы остановимся у лесника. Он мужик проверенный.

Семен мог бы этого и не говорить. Ясно, что в таком месте не станут держать человека с сомнительной для чекистов репутацией. Пройдя с версту заросшей травой дорогой, они вышли к дому лесника, где им предстояло дожидаться ночи. Мимо низкого забора, из-за которого на дорогу свисали кусты сирени, малины и крыжовника, они через полуоткрытые ворота вошли во двор. Большой дом с мезонином был старым и слегка обветшал. Видывал виды и сам лесник, высокий и худой мужчина лет пятидесяти с давно не бритыми щеками. Встретив их на крыльце, он быстро окинул Антона оценивающим взглядом.

– Здорово, Матвеич! – сказал ему Семен. – Принимай гостей.

– Здравствуй, Сема! А кто это с тобой?

– Знакомься. Это товарищ Антон.

– Ишь какой! На цыгана похож.

– Свой он, свой. Приютишь нас на время?

– Как не приютить.

Рукопожатие у лесника было крепким. Прямо медвежьим.

– Только у нас ещё третий приятель скоро появится.

– Места всем хватит. Милости прошу в дом. Надолго вы?

– День. Может, два. Как дело пойдёт.

– Заодно и поохотитесь.

– А есть на кого?

– А как же. И кабанчики имеются, и волки.

Изнутри дом был не ухожен. В глаза бросались дрова, в беспорядке сброшенные возле печи, паутина в углах. Узкая по виду шаткая лестничка, приставленная к стене, вела на чердак. Две двери вели в маленькие комнатки, одна из которых предназначалась им. По стенам, обшитым досками, висели звериные шкуры и развешены ружья. Похоже, у лесника был богатый арсенал: две тульские двустволки, льежская вертикалка, винтовка Маузера и кавалерийский карабин Мосина. Лесник сразу же обратил внимание на заинтересованность гостя его оружием.

– Охотник? – спросил он, подходя.

– Скорее стрелок. Люблю хорошее оружие.

– И что бы ты выбрал? – вклинился в разговор Семен.

– Смотря для чего, – обстоятельно сказал Антон. – На охоту взял бы бельгийку. Бой у неё точный и надёжный. А калибр такой, что хоть на медведя иди. Ну а в бой лучше брать Маузер. Прежде всего из-за его скорострельности.

Семен снял со стены вертикалку и попытался ее раскрыть, но у него ничего не вышло.

– Дай-ка сюда, – протянул руку Антон. – Видно, что ты не охотишься. Она открывается вправо, надо только повернуть вот здесь, против часовой стрелки.

– Ты же говорил, что тоже не охотник.

– У меня дед охотой увлекался. Про ружья всё знал. Ну, и мне рассказывал.

– Стрелять-то мы тоже обучены, – проворчал Семен. – Посмотреть ещё надо, чья возьмёт.

– А вы силами померьтесь, – предложил лесник. – У меня тут стреляй, не хочу.

– Давай! – загорелся Семен. – Проверим?

– Проверим, – согласился Антон.

– Из чего стрелять будете? – деловито спросил лесник.

– Пусть будет «мосинка». Стрелять будем стоя. Согласен?

Антон кивнул.

– Добро, – лесник снял карабин со стены.

Состязание решили проводить за двором. Семен установил на бревне стоймя мишени -маленькие по размеру березовые чурки. Всего десять, учитывая, что в обойме карабина пять патронов. Отошли к сараю, отстоящего от мишеней шагов на сто.

Лесник, не скрывая усмешки, наблюдал за нашими приготовлениями.

– Кто стреляет первым?

– Всё равно, – сказал Антон.

– Тогда я.

Семен взял карабин, сноровисто зарядил в него обойму и вскинул к плечу. Выстрелы прогрохотали один за другим. На перезарядку он тратил секунды и почти не целился. Из его пяти чурок четыре были сбиты с бревна. И лишь в одну он не попал.

– Молодец! – одобрил его стрельбу лесник.

Теперь оба с интересом ждали выступления Антона. Тот принял карабин у Семена, сменил обойму и вскинул его к плечу. Последний раз Антон держал карабин почти четыре года назад, а для меткой стрельбы требуется постоянная тренировка. В корпусе он не раз получал призы за меткость. Но то время давно прошло. Поэтому, в отличие от чекиста, Антон целился аккуратно, спускал курок и перезаряжал не торопясь. И попал во все свои мишени.

– Да-а-а, – протянул Семен, – неплохо ты стреляешь. Общеголял меня. А ведь я лучшим был на курсах.

– Сделал тебя товарищ Антон, – подковырнул его лесник, забирая карабин.

– Я, между прочим, больше с пистолетом дело имею.

– А хвалился чего?

– Тогда уж и на пистолетах давай сразимся.

Семен сунул руку за спину, под кожанку и вынул свое оружие, заставив Антона удивленно присвистнуть. У чекиста в руке был девятимиллиметровый браунинг. Надёжная машинка с превосходным боем и кучностью, да еще с мощным патроном.

– Хорошая вещь! – похвалил Антон. – Неужели в вашем управлении такие выдают?

– Награда! – гордо сказал Семен. – На польском фронте получил. Я ведь всю Гражданскую протрубил. Смотри.

Он протянул пистолет Антону. На рукояти было выгравировано: «Комроты тов. Комарову от комбрига А.Г. Прутиса. 1920 г.»

Семён вынул из кармана спичечный коробок и потряс его. Затем открыл и вытащил две последние спички.

– Продолжим?

– Хочешь реванша? Давай!

Семён поставил пустой коробок на бревно и отмерил тридцать шагов.

– Каждому по три выстрела, – уточнил чекист. – Побеждает тот, кто меньше истратит патронов.

– Азартный ты парень. Жаль, я свой наган не пристрелял.

– Так бей из моего. Мушку под мишень, в центр и вперёд. Хочешь?

– Ещё бы!

Теперь первым стрелял Антон. Браунинг был тяжелее нагана, но уж очень ему хотелось испробовать пистолет. Первый раз он промахнулся. И попал в коробок со второго выстрела.

Семён радостно засмеялся.

– Мажешь, брат, мажешь.

Когда Антон снова поставил коробок уже с дыркой на бревно и отошёл в сторону, Семён картинно вскинул руку с браунингом и первым же выстрелом сбил мишень.

– Браво!

– А то! Знай наших. Я, между прочим, каждый день по утрам чугунный утюг в вытянутой руке держу.

– Ну, ты совсем как Пушкин. Тот тоже трость носил. Тяжелую, с залитой свинцом рукоятью. Только ему это не помогло.

– Пушкин? Это который? – заинтересовался чекист.

– Русский поэт жил в XIX веке. Друг декабриста Пущина.

– Про декабристов слышал. Они против царя поднялись, да не осилили. А откуда ты все знаешь?

На лице Семёна проступило простодушное выражение восхищения, перед ему пока недоступным знанием.

– Много в детстве читал.

– Ты, Антон, не обижайся. Спросить хочу. Ты взаправду офицер? Или как?

– Что, не похож? – усмехнулся Изломин.

– На беляка не очень. Скорее на актера, каких в фильмах снимают.

– Так это сейчас. А когда станет надо, увидишь. Буду вылитый беляк, – пообещал Антон.

Оставив Изломина в доме, Семён отправился на заставу и вернулся уже вечером в ладно сидящей на нём военной форме. С двумя треугольниками на рукаве.

– Я встречу его на границе и приведу сюда. Лады? – предложил он.

– Нет. Давай-ка я лучше пройдусь с тобой и подожду неподалёку. Так сказать, проявим к нему уважение. И тебе не надо будет много с ним разговаривать.

– Ну, тогда через два часа можно выходить.

Но эту ночь они прождали напрасно. «Гость» не пришёл. Следующий день отсыпались и вечером снова ушли к границе.

И вот теперь, кажется, дождались. Антону показалось, что он стоит под деревом уже больше часа. Даже дождь угомонился и лишь чуть моросил. Он отвернул рукав дождевика и посмотрел на циферблат часов с фосфорическими стрелками. Нет, он все же ошибся. Прошло сорок восемь минут. Но вот он различил две движущиеся темные фигуры и неяркий свет фонарика. Антон отделился от дерева и пошел им навстречу.

– Ну вот и встречающий вас человек из центра, – тихо сказал Семен.

Антон протянул руку гостю и негромко поздоровался:

– Здравствуйте! С приездом. Моя фамилия Изломин, в прошлом поручик.

– Добрый вечер! – услышал он баритон гостя. – Щеглов. Подполковник.

– С благополучным прибытием в Россию!

– Благодарю! По правде сказать, не ожидал столь теплого приема. Думал, что будут трудности при переходе границы. Но нет, все прошло гладко.

– Граница у нас на замке. Для всех, кроме своих. Правда, Семен?

– А то! Ну ладно, я пойду обратно. Верну посты. А вы – к Матвеичу. У него и встретимся.

Семен, подсвечивая фонариком, удалился в сторону границы. А Изломин повел гостя к дому лесника. Пока шли по узкой просеке, дождь закончился. И луна выглянула из-за туч. Так, что идти стало легко. Плащ-дождевик скрадывал фигуру гостя. Шёл он чуть согнувшись, чтобы смотреть под ноги. Лицо закрывал капюшон. Виден был лишь кончик крупного носа.

– Как прошло ваше путешествие? – спросил Антон.

– Превосходно! Пожалуй, только в Эстонии, на самой границе возникли небольшие проблемы. Они нам помогают, а сами боятся. Не дай Бог, восстановится Российская империя.

В его голосе почувствовалась горечь.

– А вам как здесь живется? – задал он свой вопрос. Не очень и оригинальный.

– Понемногу. Жить можно везде, – сдержанно ответил Антон.

– Тут вы правы. Там тоже не сахар.

Минут пять они шли молча вдоль просеки.

– Долго ещё? – спросил Щеглов.

– Уже пришли.

Антон показал рукой на виднеющийся между деревьев на фоне ночного неба треугольник крыши.

– Нам сюда.

– Постойте, – Щеглов взял его за рукав. – Вы уверенны в надёжности ваших людей?

– Уверен. Не беспокойтесь. Наш канал здесь отлажен. Все люди проверены.

– И этот ваш, как его, Семен, кажется? По-моему, он красный со всех сторон. Я, простите, таких за версту чую.

– Напрасно вы так. Семен – преданный нам человек. Он тоже пострадал от большевиков. Конечно, не монархист, а скорее анархист. Но нашему делу борьбы с пролетарской диктатурой весьма полезен.

Антон постучал в окно условным стуком. Лесник открыл нам дверь.

– Встретили? – спросил он. И, увидев гостя, перекрестился. – Слава Богу!

Он чуть подобострастно вытянулся перед Щегловым и бросился помогать раздеться. Под дождевиком у того оказался коричневый френч, такого же цвета брюки, заправленные в хромовые сапоги. Он оказался поджарым и мускулистым мужчиной лет под сорок, коротко стриженным, с чисто выбритым лицом и умными, глубоко посаженными глазами.

– Я вижу, вы меня очень пристально изучаете, – заметил он с легкой улыбкой. – Что-то не так?

– Я смотрю, как вы одеты. Нам нужно проезжать через посты, чтобы миновать приграничную зону.

– И как? Подойдет мой наряд?

– Безусловно. Сойдете за уездного заготовителя.

– Я знал, куда еду. Вот и приготовился. И что дальше, господа?

– Подождем Семена. Решим, каким маршрутом пойдем. Переночуем мы здесь, а завтра поедем.

– А пока, может быть, чаю? Самовар горячий. Вас дожидался!

Лесник показал на стол, где стоял самовар.

– С удовольствием! – хрустнул пальцами Щеглов. – Только сначала надо бы чего покрепче. Я немного продрог там, в лесу, пока ждал перехода.

– Отчего же нет? У меня настойка припасена, рябиновая на самогоне. Сам произвел. Сей минут принесу.

Иван Матвеевич шустро побежал в сени. Щеглов прошёл к столу и сел лицом к двери. Антон устроился с другой стороны.

– Давайте знакомиться ближе, – предложил гость. Меня зовут Павел Михайлович.

– Антон Юрьевич.

Вернулся лесник. Он быстро и сноровисто стал накрывать стол. Поставил миску с солёными груздями, копчёное сало на деревянной доске и водрузил бутыль зеленого стекла.

Щеглов вынул из кармана френча плоскую фляжку, обтянутую черной кожей.

– Арманьяк! – сказал он, улыбаясь. Из самой Франции вёз. Загадал: доберусь благополучно, выпью на родной земле.

Лесник принес два граненых стакана.

– А себе? – удивился гость.

Матвеич аж замахал руками:

– Я свое отпил. Здоровьечко не позволяет. Извиняйте.

Щеглов пожал плечами и налил из фляжки в стаканы, наполнив их на треть.

– Приходилось вам пить арманьяк? – спросил он.

– Нет, только коньяк.

– Арманьяк – это немного другой напиток. Этому же больше двадцати лет. Не спешите пить, погрейте в руках. От этого вкус становится богаче, лучше раскрывается букет. В Лангедоке есть легенда. В Средние века юноши, идя на свидание, набирали в рот арманьяка, а глотали уже при встрече, и дыхание их становилось приятным.

Он подержал свой стакан, слегка покачивая его, затем пригубил и выдохнул с наслаждением.

– Ах, прелесть какая!

Антон последовал его примеру и был искренне удивлен вкусом и длительным послевкусием.

– Да, пожалуй, вы правы. Действительно прелесть!

Щеглов поднял свой стакан.

– Выпьем с вами за успех! – провозгласил он. – В самом широком смысле этого слова.

Они выпили. И в этот момент раздался стук в окно. Лесник выглянул из-за занавески и сказал успокаивающе:

– Семен это, господа. Не извольте беспокоиться.

Он пошёл открывать. Первым вошел Семен. Он снял дождевик и остался в форме пограничника. Такова была его роль: командир пограничного дозора.

– Все в порядке. На границе спокойно.

Семен присел за стол.

– Завтра утром будьте готовы. Матвеич вас отвезет до станции.

– А ты? – спросил Антон.

– Я вас встречу на дороге. Мне на заставу надо.

– Ясно!

Лесник принес третий стакан. И Щеглов разлил остатки арманьяка по стаканам.

– За что пьем? – спросил Семен.

– За успех! – сказал Антон.

– Согласен!

Они чокнулись стаканами и выпили.

– Ого! – протянул Семен. – Вот это самогон!

Щеглов посмотрел на Антона и улыбнулся уголками рта.

– Повечеришь с нами? – спросил Семена лесник.

Но тот отказался.

– В казарму пора. До завтра!

Лесник постелил им на чердаке. Антон открыл окно. Потянуло ночной прохладой. Щеглов ворочался недолго. Скоро послышалось его ровное и глубокое дыхание. Изломин же уснул не сразу. Он думал о том, что с его, Антона, помощью человек, спокойно спящий рядом, будет в лучшем случае одурачен и обведен вокруг пальца, а в худшем окажется на Лубянке, где перед ним встанет моральная дилемма: погибнуть или предать. Совесть самого Антона от этого была неспокойна.

В то самое время, когда Антон, все еще испытывая муки совести, вез в Москву Щеглова, Михаил Андреевич Вишецкий по укоренившейся за последние годы привычке стоял у окна своей парижской гостиной и курил сигару. К шестидесяти годам у него осталось не так уж много пристрастий, но рюмочка выдержанного кальвадоса на ночь и ежедневная сигара после обеда обязательно входили в их число. Пуская ароматный дым, он смотрел в окно на Сену и вспоминал Петроград, каким он запомнил город в том страшном семнадцатом году.

В это непростое и тяжелое время он представлял себя качающимся на качелях от отчаяния к надежде и наоборот. Михаил Андреевич отчетливо помнил тот неудержимый страх, охвативший его, когда в дом вломились революционные матросы, от которых несло алкоголем и, что еще страшнее, смертью. В тот момент он осознал, что все, на чем стоял порядок, разрушено. И единственная возможность спастись – это бежать. Да, Вишецкий мог гордиться своей интуицией и тем, что еще до войны перевел часть своих активов в Европу. Теперь он не бедствовал, как многие другие русские эмигранты, а продолжал коммерцию даже здесь, в Париже. Вишецкий успел вовремя уехать из страны, вывез жену и мать, а вот замужняя дочь осталась в России. В двадцатом вместе с беженцами из Крыма пришло к нему известие о смерти Лары, его единственной дочери, умершей от тифа вместе со своими детьми. Зять, офицер-корниловец, погиб еще раньше. Через два года умерла мать, а в прошлом году – жена, не сумевшая оправиться от горя. Вот такую тяжелую цену пришлось заплатить его семье. И воссозданное благополучие не радовало Михаила Андреевича. Заноза, вызывающая постоянную тупую боль, засела в его сердце навсегда. Он не был сентиментальным человеком. Упорство, труд и напористость в делах всегда значили для него больше, чем христианские добродетели. Внук крестьянина, ушедшего в город и начавшего с извоза, сын торговца, он выбился в предпринимательскую элиту исключительно за счет личных качеств и известной доли везения. Человек практический, не склонный к рефлексии, он, оставшись один, почувствовал такую неизбывную тоску, что в пору хоть в петлю лезть.

Поэтому-то неожиданное известие, полученное весной этого года, кардинально поменяло до того полную безысходности ситуацию. Один из старых друзей, еще с петербургских времен, обосновавшийся с прошлого года в Праге, прислал ему письмо. Друг покинул Россию позже, уже после Гражданской войны, и был рад узнать, что Вишецкий жив и здоров. Они стали переписываться. И Михаил Андреевич поведал о своих несчастьях. В ответ друг написал, что в двадцатом году видел старшую дочь Лары – Лизу. Они встретились на небольшой станции, когда ожидали поезда. Лиза выжила после тифа и была вполне здорова. По всему выходило, что внучка Вишецкого Лиза жива и находится сейчас в России. Осталось вывезти ее заграницу. Он сразу начал действовать со всей энергией. Вишецкий уже несколько лет был гражданином Франции и рассчитывал на помощь государства. Он обратился в Министерство иностранных дел, чтобы использовать дипломатические каналы. Увы, все усилия оказались безрезультатными. Франция не имела с Россией дипломатических отношений. Следовательно, и прямых контактов между странами не было. А возможности действовать через третьих лиц были слишком ограничены. Его убеждали в официальных кругах, что не все потеряно. Правительство Эррио, пришедшее к власти в мае 1924 года, намерено пойти на соглашение с СССР. В Москве откроется французское посольство. Вот тогда дипломатия сможет ему помочь. Надо немного потерпеть. Михаил Андреевич не только читал газеты, он был хорошо знаком с предпринимателями, которые желали бы торговать с Россией напрямую. Эта торговля, по их мнению, была бы взаимовыгодна обеим странам. И их позиция становилась все более весомой. Все шло к тому, что отношения действительно установятся. Но чем больше Вишецкого убеждали подождать, тем менее он был с этим согласен. Стремление вывезти внучку превратилось в навязчивую идею. Ему пришла мысль попробовать решить проблему частным образом. В эмигрантской среде ходили слухи о тайных переходах границы и о счастливцах, вернувшихся оттуда. Вишецкий добился встречи с генералом Кутеповым, авторитет которого был очень высок. Тот был занят подготовкой к созданию организации, призванной объединить русское офицерство. Выслушав просьбу человека, оказывающего серьезную финансовую помощь, Кутепов пообещал свое содействие, дав, тем не менее, понять, что до конкретики дело дойдет не сразу. Не успокоившись, Михаил Андреевич продолжил поиск возможностей и вышел на человека, по отзывам о нем, способного совершить частную спасательную экспедицию в СССР. Вишецкий нашел его и сделал ему свое предложение. Именно сегодня он должен был получить ответ: возьмется этот человек за работу или нет? И встретятся они в три часа дня.

Михаил Андреевич положил потухший окурок сигары в пепельницу. Увы, он не получил обычного удовольствия от курения. Наверное, подумал он, это было связано с волнением. Оно охватывало его все сильнее и сильнее. С этим Вишецкий ничего не мог поделать. Да, в случае отказа он мог продолжить искать следующих кандидатов, но почему-то ему казалось, что другие не подойдут. Вишецкий, скрывая беспокойство, посмотрел на стенные часы: большая стрелка приближалась к двенадцати. Без двух минут три. Пора бы ему прийти. В прошлый раз он проявил пунктуальность. В это время в прихожей послышался входной звонок. Гость, которого так ждал Вишецкий, в очередной раз продемонстрировал хорошие манеры. Михаил Андреевич не стал выдерживать характер и поспешил в прихожую. Его служанка открыла дверь, пропуская гостя. Тот вежливо прикоснулся к шляпе, приветствуя девушку. В последний момент, странно оробев, Вишецкий остановился и спрятался за дверь, забыв, что в ее стекла будет виден его силуэт.

– Проходите, месье, – сказала служанка по-французски. – Хозяин ждет вас.

Гость поблагодарил и отдал ей свою шляпу.

– Здравствуйте, Михаил Андреевич, – сказал он, бегло осмотревшись и улыбаясь в густые светлые усы.

Вишецкий вышел ему навстречу и, здороваясь, крепко пожал руку.

– Проходите в мой кабинет, – сказал он гостю, показывая, куда следует идти.

– Жанна, будьте добры. Никого ко мне не пускайте.

Он плотно затворил за собой дверь и прошел к столу, попросив гостя садиться. Человека, которого он так ждал, звали Николай Владимирович Нелидов. Это был высокий и статный молодой мужчина, одетый в светлый летний костюм-тройку. Его лицо с небольшими голубыми глазами и грубоватыми, но мужественными чертами было покрыто загаром, как у человека, проводящего много времени на солнце. Щеки и подбородок были чисто выбриты. Ему исполнился тридцать один год. А вот светлые волосы над лбом уже начали редеть. Зато от всего его облика веяло силой и уверенностью. Нелидов, отпрыск знатного дворянского рода, бывший ротмистр, а ныне эмигрант, в отличие от многих своих сослуживцев по Белой армии, не опустился, не отчаялся и сохранил в полной мере свое достоинство. Костюмчик-то на нем дешевый, из магазина готового платья. А как сидит! Чувствуется порода. Еще до первой встречи, наведя о нем справки, Вишецкий понял, что именно такой человек ему и нужен. Сейчас Михаил Андреевич с тревожно бьющимся сердцем ждал от Нелидова ответа. Ему хотелось задать гостю вопрос по существу, и он изо всех сил сдерживался, напуская на себя внешнее безразличие. Бывший ротмистр понял его нетерпение и опять чуть улыбнулся в усы.

– Михаил Андреевич, – сказал он. – Не стану толочь воду в ступе и излишне заставлять вас волноваться. Я принимаю ваше предложение.

Вишецкий не смог сдержать облегченного вздоха.

– Но принимаю на своих условиях. И вот их я хотел бы обсудить.

– Я готов, Николай Владимирович, – поспешно произнес Вишецкий. – Готов увеличить сумму вознаграждения.

Нелидов едва заметно поморщился.

– Речь не об этом. Вознаграждение меня вполне устраивает. Давайте, Михаил Андреевич, поговорим о самой поездке.

– Весь во внимании, Николай Владимирович.

– Первое и непременное условие, которое я выдвигаю – это сохранение строжайшей тайны. Вы должны молчать о нашем соглашении и терпеливо ждать от меня известий. Напоминаю, что вы не ограничили меня в сроках. Вам придется набраться терпения.

– Я понимаю, – вставил Вишецкий.

– Хорошо, пойдем дальше. Второе мое условие. Вы предоставляете мне полную свободу действий. Я же собираюсь осуществить поездку туда один. На собственный страх и риск.

– Постойте, Николай Владимирович! Напрасно вы отказываетесь от всякой помощи.

Я говорил вам, что в Москве действует хорошо законспирированная организация. У меня есть выход на ее главу, некого Якушева. Он сможет вам помочь.

– А вот от подобной помощи вы меня увольте. Я не желаю связываться с какими-то ни было союзами и организациями. Если вы будете настаивать на этом, я откажусь от вашего предложения!

– Что вы? Что вы? Я не настаиваю! Но вдруг вам действительно понадобится помощь? Разве зазорно будет попросить ее? Якушев серьезный человек. Меня заверили, что у него большие возможности.

– Мне глубоко безразличны возможности господина Якушева. Скажите, вы согласны со вторым условием? Или нет?

– Согласен! Извините меня за навязчивость в этом вопросе. Вы должны понять, что для меня вызволение внучки чрезвычайно важно!

– Понимаю и извиняю, – сказал Нелидов. – Итак, продолжим. От вас потребуется письмо для вашей внучки. Оно и станет моей верительной грамотой. Вы говорили, что она уже взрослая? Сколько ей?

– Осенью будет двадцать лет.

– Михаил Андреевич, вы отдаете себе отчет, что найти вашу внучку – это полдела? Она должна согласиться покинуть Россию. Насильно мне ее не увезти.

– Почему вы думаете, что она не захочет ехать? Я – единственный родственник, который у нее остался. Здесь у нее будет будущее, какое она пожелает. Я все устрою. А там. Что ждет ее там? Убожество и прозябание!

– Не скажите, уважаемый Михаил Андреевич. Вы прошлый раз обмолвились, что ваша внучка вступила в комсомол. Значит, она придерживается других взглядов, чем вы. Далеко не все живущие в России хотят ее покинуть.

– Я постараюсь убедить ее в письме!

– Хорошо. Но все же давайте обговорим и этот вариант. Допустим, она остается. Что тогда?

– Тогда я надеюсь, что мы восстановим с ней почтовую связь. Я буду писать ей письма. Меня заверили, что почтовая служба у большевиков работает. Девочка сможет получать письма из-за границы. Но вы обязательно должны ее найти. Обязательно!

– Я сделаю все, что будет в моих силах, – сдержанно сказал Нелидов. – Будь она живой или мертвой, я ее найду.

– А как вы думаете ее вывезти?

– У меня приготовлены два плана. Основной – тот, что предложили вы. При помощи посольства Польши. Я свяжусь с польским дипломатом. И ваша внучка получит паспорт, по которому выедет за границу. В случае, если этот план не сработает, она покинет Россию нелегально вместе со мной.

– Вы так и не сказали мне, как вы собираетесь проникнуть в Совдепию.

– И не скажу. Дело ведь идет о моей безопасности. Вам лучше не знать до тех пор, пока я не вернусь.

– Очень жаль! Я обречен находиться в неведении.

– Ну, не переживайте. Поверьте, если что-то пойдет не так, плохая весть добежит до вас быстрее, чем можете себе представить. Это в том случае, если я попадусь. Но я постараюсь не попасться. Не будь у меня такой уверенности, я бы не взялся за эту работу.

– Я тоже верю в вас, – убежденным тоном сказал Вишецкий. – Николай Владимирович, мы не обсудили наши денежные дела. Какую сумму вам будет нужно на расходы?

Он знал, что Нелидову в финансовых вопросах можно верить, как самому себе. Бывший ротмистр не был бессеребренником, но в деньгах отличался исключительной честностью.

– Мне потребуются пятнадцать тысяч долларов. Беру с запасом. Чтобы деньги остались на непредвиденные расходы.

– Но почему доллары?

– Они ликвидны. Доллары легко обменять на немецкие марки, польские злотые, даже на рубли, будь такая необходимость. И на всякий случай, пожалуйста, купите мне три-четыре маленьких алмаза. Драгоценные камни всегда в цене. Не понадобятся – верну.

– А ваше вознаграждение?

– На треть суммы выпишите чек. Я заберу его сейчас. Две трети вы передадите мне по возвращении. Это в случае удачного исхода. Но мы не можем не подумать и о том, что меня все-таки постигнет неудача. Тогда вы должны отдать мне еще одну треть. А если я не вернусь и не подам о себе весточку, вы отправите деньги на счет мадемуазель Алис Дефитер. Ее банк и номер счета я вам пришлю.

– А я вам даю слово, что выполню наши договоренности!

Они еще долго обсуждали предстоящую поездку Нелидова. Вишецкий оставлял Николая Владимировича на ужин, но тот вежливо отказался. Прощаясь, Нелидов спросил:

– Михаил Андреевич, я могу быть уверен, что вы никому ничего не скажете? Это очень важно. Даже Кутепову и прочим нашим вождям не нужно знать о том, что мы собираемся сделать.

– Не беспокойтесь. Я буду молчать.

Когда за гостем закрылась дверь, Вишецкий внезапно ощутил запоздалый укол совести. Ведь он не сказал Нелидову, что встречался с Кутеповым, и тот уже знает о его попытках найти внучку. Он какое-то время раздумывал: говорить или не говорить. И решил промолчать. Больше всего Вишецкий боялся, что Нелидов передумает ехать. Такое вполне могло случиться. Пусть лучше ротмистр ничего не узнает. В тот момент Михаилу Андреевичу казалось, что он принял правильное решение.

Нелидов, выйдя от Вишецкого, прошелся пешком по набережной. Все было решено.

В кармане лежали чеки, и оставалось одно: готовиться к поездке. Еще два месяца назад того, кто сказал бы ему, что он согласится участвовать в подобной авантюре, Нелидов послал бы подальше. Но меняются обстоятельства, а значит, меняется и отношение к ним.

Он хорошо представлял, насколько трудное дело взвалил на себя. Нелегальное путешествие в страну, из которой ротмистр Нелидов бежал вместе со всей армией четыре года назад, может завершиться его смертью. И не обязательно быстрой. Пусть сейчас он сторонится бывших однополчан и не желает связываться с политикой. Если он попадется карательным органам Советов, вряд ли кто станет защищать его. Смерть, которую он обманул в двадцатом, может настигнуть его сейчас. Нелидов все это знал. У него просто не было выбора. Вернее, был, но ему не нравился. Вишецкий обещал огромный гонорар за возвращение внучки, а ему были нужны деньги. Очень нужны. И так как воровать или грабить он не мог, не позволяла честь офицера, оставалось рискнуть своей жизнью. Да и воссоединение семьи – дело благородное. Одно время от безысходности он собирался поступить в Иностранный легион. Теперь получалось, что опасности там те же, а вот деньги другие. Он хорошо подумал и выбрал более короткое и денежное предприятие. Вояж на бывшую родину. И он сделает все необходимое, чтобы вернуться. Помочь девушке по имени Аньес. Спасти ее или умереть. Как выйдет, так и выйдет. Аминь!

Первое поручение, данное Антону в МОЦР, он выполнил без замечаний со стороны руководства, и явного, и тайного. До Москвы они с Щегловым добрались без приключений. И Изломин передал заграничного гостя из рук в руки Стауницу. Он выслушал благодарность от Якушева лично и через Елизавету получил ее от Демиденко. На этом его миссия завершилась. Как закончилось и проживание в квартире Вороновой. Она подыскала Антону комнату в доме на Воронцовской улице. Причем он получил на нее ордер. Сотрудничество с ОГПУ уже давало свои плоды. Правда, надолго ли он становился полноправным жителем Москвы, было неясно. Ордер можно потом и отобрать. Антон спросил об этом дядю Митю.

– Перестань валять дурака. Никто эту комнату у тебя не заберет. Живи и радуйся.

Но радоваться сам же и не дал. Они прогуливались по аллеям «Эрмитажа», где, по авторитетному мнению дяди, их нельзя было подслушать. До того парк был сильно запущен. И лишь в последний год его начали приводить в порядок. Аллеи очистили от мусора, по ним снова можно было гулять. Но в целом парк производил еще не слишком приятное впечатление. От скамеек оставались одни металлические остовы, и кустарники не были подстрижены.

Дядя сказал буквально следующее:

– С Вороновой тебе, Антон, надо быть особенно осторожным.

– Холостяку со всякой незамужней женщиной следует быть осторожным, – заметил племянник.

Дядя его веселости не поддержал.

– А с ней будь в два раза осторожнее. Знаешь, какое прозвище у нее в нашем отделе? «Змея». Так ее зовут неспроста. Она креатура Менжинского15[15] и усиленно делает карьеру. Бойся ее, Антоша, не то не сносить тебе головы. Из-за любой мелочи можешь погореть. Поверят ей, не тебе. Помни об этом.

– Она же еще очень молода. Когда успела так прославиться?

– Воронова из молодых да ранних. В Чека пришла в двадцатом году по комсомольскому набору. Ей тогда было всего восемнадцать. Начинала она письмоводителем, но быстро стала следователем. Очень решительная девушка. Тебе ведь не нужно говорить об Антоновщине16[16]? Выдвинулась при ее подавлении. В следующем году Воронову перевели в Москву. Товарищи, которые с ней работали, дали ей такую характеристику: хитрая провокаторша. Холодная и мстительная.

– А почему она служит в вашем Иностранном отделе?

– Хорошо знает языки. Особенно немецкий и английский. Но и на французском говорит достаточно свободно.

– Это я уже выяснил опытным путем, – улыбнулся Антон. – Ругается она исключительно на языке Вольтера и Гюго.

– Ты, я вижу, не серьезен.

– Отчего же? Я все понял. Прямо миледи какая-то у тебя получилась.

– У этой миледи возможностей в разы больше. Даже не сравнивай!

– Спасибо, дядя Митя, за совет. Буду иметь в виду.

– Тебе она успела понравиться, – грустно заключил Столяров. – Конечно, девица она бедовая, голову при желании вскружит легко.

– Пока не вскружила. Взгляды на взаимоотношения полов у нее странные.

– Ну-ну! Помни, что я сказал. Эх, сопротивлялся я ее назначению твоим куратором, да не вышло. У нас свои подковерные битвы.

Антон принял слова дяди к сведению. Он и раньше вел себя осторожно, думал над каждым шагом, куда ступить и зачем. Вороновой он не доверял, был с ней осмотрительным.

И все же Елизавета казалась ему сложнее и многограннее, чем представлялось тамбовским товарищам. Да и сам дядя не назвал ничего такого страшного, что она совершила, хотя в Иностранном отделе Воронова проработала три года. До сих пор никого не убила и не съела. Дядя Митя находится наверху, он начальник, и к нему стекается информация всякого рода. Непосредственно сам с девушкой он не взаимодействовал. Поэтому Антону предстоит разбираться самому. Змея она или нет. Но тут возникал вопрос: отчего вообще ему это важно? Вот тут дядя был прав. Елизавета привлекала его и как женщина, и как личность. Он не влюбился в нее. Нет. Но своего рода симпатию к ней испытывал.

После поездки в Псков Антон виделся с Вороновой гораздо реже. Многие мелкие поручения он теперь выполнял один, и по театрам его водить Воронова перестала. Да и жил он теперь отдельно. Это, конечно, не значило, что Антон стал полностью самостоятельным. Он продолжал отчитываться перед Вороновой и получать от нее задания.

Сейчас все в МОЦР крутилось вокруг Щеглова. Этот «гость» оказался представителем самого генерала Кутепова. От его отчета во многом зависела дальнейшая судьба организации. Вес у бывшего подполковника был большим, чем даже у Захарченко. К нему там прислушивались. Поэтому решено было Щеглова не арестовывать, а мирно переправить обратно. Чекисты нуждались в его положительном отзыве о МОЦР. Стауниц планировал провести теракт, чтобы показать «гостю» их возможности. Якушев был против. На заседании Совета он убедительно доказывал, что важно собирать и копить силы. Да и глупо привлекать внимание властей к своей деятельности. Теракты могли привести к провалу. Стауниц, напротив, настаивал на вооруженных актах. Он считал, что нужно время от времени показывать Советам зубы. И сейчас выдался удобный момент. Они так самозабвенно спорили во время заседания, что даже Воронова, при всей ее склонности к обману, была этим шокирована настолько, что поделилась своим впечатлением с Изломиным.

– Представляете, Антон, они ведь играли. Оба знали, что занимаются обманом. Какие там теракты? Имитация, только и всего! Но они спорили просто до исступления. Я подумала, что дело до драки дойдет.

– Ведь не подрались же? Вы, Лиза, говорили, что для пользы можно о морали не думать. Сами также поступаете. Разве нет?

Воронова окинула его сумрачным взглядом.

– Есть небольшая, но существенная разница, – сухо сказала она. – Я борюсь с врагами по зову сердца. И с самого начала стояла за Советскую власть. А они предатели! Предали своих и работают на врагов. Да еще так стараются. Мерзко это! Дерьмо!

Последнее словцо Елизавета по привычке отпустила по-французски.

– А со мной как? Я ведь тоже бывший враг. О чем вы неустанно мне напоминаете.

Лицо Елизаветы смягчилось.

– Я делаю так, просто, чтобы вас позлить, – более спокойно и другим тоном пояснила она.

– На самом деле так не думаю. И не думала. Вы же, служа у белых, были связаны с большевистским подпольем. Поэтому я считаю вас своим. К сожалению, у вас сохранились дворянские предрассудки. Во многом вы мыслите по-старому. Например, это ваше рыцарственное отношение к женщине. Это предрассудок. Женщина и мужчина равны во всем. К женщине надо относится как к товарищу. Ничего. Думаю, что со временем вы избавитесь от всех предрассудков.

Антон с трудом сохранил на лице свое обычное выражение. Так ему захотелось спросить про то, как он утешал ее после нападения хулиганов. Если встать на ее точку зрения, он вместо объятий должен был отвесить ей пощечину, чтобы привести в чувство. Но Антон ничего не сказал. Была у него и своя тайна. Ни с каким подпольем связан он не был. Ему приписали то, что сделал совсем другой человек. Причем и тот помогал подполью вовсе не из любви к большевикам. Ну да ладно. Дело прошлое. А на счет предрассудков она, кажется, права. Выветрятся сами собой. И честь, и достоинство. Не ко времени они сейчас, ох, не ко времени.

С Вороновой Антон встречался у нее. Он примелькался во дворе. Считалось, что ухаживает за жилицей из девятой квартиры. И всякий раз Елизавета назначала новую встречу во время предыдущей. Точного графика у них не было. В этот раз Антон должен был прийти в 3 часа дня. На улице шел дождь. Настоящий ливень, заставивший прохожих закрыться зонтами и передвигаться почти бегом. Изломин зонта не имел. И сейчас вымок полностью, с головы до ног. Когда Елизавета открыла ему дверь, с него еще стекала вода. Она покачала головой.

– Могли бы обождать. Ни к чему быть таким пунктуальным. Я бы поняла. Немедленно идите в ванную, снимите мокрую одежду и наденьте халат.

Всю одежду Воронова развесила сушиться. В длинном купальном халате и шлепанцах на босу ногу Антон сидел на диване и пил крепкий горячий чай.

– Я вижу, вам не терпится задать вопрос, – Воронова заняла свое излюбленное место в кресле. – Валяйте!

– Хорошо. Мне не совсем понятно. Как в вас сочетается революционная непримиримость к прошлому и его предрассудкам, с одной стороны, и привязанность к комфорту – с другой?

– В этом как раз нет противоречия. Комфорт зависит от технического прогресса. При коммунизме все люди будут жить в очень комфортных условиях. На мою решимость отдать жизнь за революцию не влияет то, что я люблю принимать душ каждый день.

– Сейчас далеко не все жители нашей страны могут позволить себе каждодневное использование ванной комнаты. В деревнях их просто нет и не было. Да и в городах они встречаются очень редко.

– И что? По-вашему, я должна отказаться от удобств, раз они имеются не у всех граждан нашей страны? Зато я и рискую больше, чем они. А как вы при старом режиме пользовались этими же удобствами, тогда как крестьяне и рабочие их не имели? Вы же не предлагали свою ванную комнату им? Советская власть стремится улучшить жизнь для всех, для всего народа. Тяжело, потому что мы начинаем с самого начала. Сейчас, когда жилье стало государственным, уже часть рабочих улучшили свои условия.

– За счет богатых? Знаем.

– Да, пока за их счет. Скоро начнем строить новые дома. И квартиры получат все. Дайте срок!

– Сдаюсь! – шутливо поднял руки вверх Антон. – Положили меня на обе лопатки.

– То-то! Ладно, шутки в сторону. Сегодня вечером нам предстоит новая встреча с Якушевым.

– Там же?

– Нет. Мы встретимся в ресторане. Вам надо быть готовым к восьми часам. Ждите меня у дома. Я вас заберу. И оденьтесь соответственно.

– Новое поручение?

– Очевидно, что да. Будьте к тому готовы.

– Надеюсь, это будет не устройство теракта?

– Тогда бы вас позвал Стауниц. А вы что? Против террора?

– Я против неоправданного террора, – покривил душой Антон. Он ненавидел любой террор.

С какой бы стороны тот не был.

– От него прежде всего страдают обычные люди.

Елизавета пробуравила его своим суровым взглядом, но спросила совсем не о том:

– Чаю еще хотите?

Через час Антон, надев немного просохшую одежду, ушел от Вороновой.

Вечером, к назначенному часу Антон облачился в твидовый костюм, завязал галстук нарочно небрежным узлом и примерил шляпу вместо кепки перед зеркалом в общем коридоре.

– Ух ты! – услышал он восхищенный голос соседского мальчишки. – Настоящий буржуй.

– Сам ты буржуй, – сказал ему Антон. – Если хочешь знать, скоро так станут ходить все пролетарии. Понял?

– Врешь! Все будут ходить в шляпах?

– Чего мне врать? Вырастешь, сам увидишь.

Антон подмигнул ему и пошел к входной двери.

– Во дает! – услышал он вслед.

Ждать на улице Антону пришлось недолго. Подкатил извозчик. Воронова помахала ему с сиденья. Антон быстро вскочил в пролетку. И кучер стегнул лошадь. Елизавета нарядилась в платье, сшитое совсем недавно. От нее пахло духами. Воронова в свою очередь принюхалась к нему и одобрительно кивнула.

В ресторане они появились заранее и заняли столик на четверых. Якушев пришел вместе с Шегловым. Они поздоровались. Причем Лизе гость, галантно склонившись, поцеловал руку. И затем подсели за стол.

– Я смотрю, большевики вернули многое из того, что было, – оглядываясь, заметил Щеглов.

– Рестораны, частные заведения.

– Новая экономическая политика в действии, – объяснил Якушев. – Не всем она нравится, но надо отдать должное новой власти: восстановление хозяйства идет ускоренными темпами. Главным образом за счет частной инициативы и предпринимательства.

– Не значит ли это, что сейчас положение лучше, чем четыре года назад? – спросил Щеглов, просматривая меню. – Я вижу, что выбор блюд здесь внушительный.

– Поэтому я и настаиваю на особой форме переходного периода, – сказал Якушев.

Подошел официант и принял у них заказ. Пока не принесли блюда, они говорили о пустяках, а Щеглов раз за разом делал Вороновой комплименты.

Уже за десертом Якушев обратился к Изломину.

– Антон Юрьевич, у нас к вам будет небольшая просьба. Надо будет поискать кое-кого.

– В Москве?

– Нет, не только. Гораздо дальше. Вы у нас сейчас свободны и ни в чем важном не задействованы в ближайшее время. Попробуйте, голубчик, найти одну девушку.

– Ее дедушка очень беспокоится. – добавил Щеглов. – Он желал бы знать, как она? Где? Собственно, это моя просьба. В частном порядке, так сказать. Сделаете?

– Сделаю, – пообещал Антон.

– Держите, – Щеглов передал ему конверт. – Все, что о ней известно, здесь.

После ужина Якушев и Щеглов попрощались и ушли. Антон дождался счета, оплатил его и посмотрел на Елизавету.

– Пойдемте.

Уже на улице Антон, закурив, спросил:

– Что дальше?

– Почему вы спрашиваете? – удивилась Воронова.

– Потому что иначе вы не присутствовали бы при получении задания.

– Не забывайте, вы входите в мое звено. И я за вас отвечаю.

– Оставьте это, пожалуйста, – перебил ее Антон. – Лучше скажите, вы тоже будете искать? Да? Вместе со мной?

– Если понадобится, то да, – огрызнулась Воронова.

Они отпустили пролетку у начала улицы и до дома шли пешком. Елизавета споткнулась в темноте и оперлась о его руку. На лестнице Антон шел позади Вороновой и, задумавшись, столкнулся с девушкой, неожиданно остановившейся.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет, ничего.

Она дошла до двери квартиры, открыла замок и повернулась к Антону.

– Зайдите на минутку. Хочу кое-что сказать.

В прихожей она присела на стул и сбросила туфли.

– Закрой дверь на ключ, – попросила она, обращаясь к нему на «ты».

Антон выполнил просьбу Вороновой и спросил:

– Итак, что вы хотели мне сказать?

– Перестань притворяться. Ты все прекрасно понял.

Она встала, подошла к Антону и приподнялась на цыпочки, чтобы приблизить свое лицо к нему. Ее ставшие огромными глаза оказались совсем рядом. Также как и губы, не сжатые, как обычно, а полуоткрытые и желанные. Когда Елизавета закрыла глаза, Антон поцеловал ее. Их поцелуй вышел долгим. Он обнял ее и ощутил под руками упругое девичье тело, тесно прижавшееся к нему. Она вновь открыла глаза. И Антон ощутил, что тонет в их омуте. Тонет безвозвратно.

– Тебе вновь понадобился стул?

Этот вопрос был последним из того, что мог подсказать Антону его стремительно угасающий разум.

– Какой же ты ехидный и злопамятный дурак, – прошептала Лиза, прежде чем взять его за руку и потянуть за собой в спальню…

Нелидов незаметно выглянул из-за угла и внимательно посмотрел назад. Ничего подозрительного он не заметил. Улица на окраине города в предвечерние часы была практически пустой. По ней сейчас бродили одни куры. Он был уверен, что за ним наблюдали, только исподволь, не наступая на пятки. Вариантов, по сути, немного. Либо это дефензива17[17], сующая свой нос в чемодан любого иностранца, либо его проверяют контрабандисты. Те самые, к кому он позавчера обратился с несколько необычной просьбой.

Встреча с ними произошла здесь, в городке Ракове, чье расположение у самой польско-советской границы немало способствовало его процветанию. По крайней мере, в многочисленных магазинчиках и лавках продавали товары, явно добытые контрабандным путем. В одном таком магазине продавец усиленно рекомендовал ему купить русские соболя. Судя по количеству пушнины, притом весьма неплохого качества, вывешенной на обозрение покупателей, хозяин имел самые тесные контакты с контрабандистами.

– А золото у вас есть? – спросил Нелидов.

– Помилуйте! Смотрите, вон его сколько!

Продавец показал на витрину прилавка, где лежали ровными рядами золотые изделия.

– Мне нужно не такое золото, – усмехнулся Нелидов и пренебрежительно махнул рукой.

– Я интересуюсь редкими вещами: перстнями, кольцами и браслетами старинной работы.

Продавец посмотрел на него с уважением и сказал:

– И такое имеется. Но не здесь. Обождите. Хозяин сам к вам выйдет.

Он дернул за шнурок. И где-то в недрах дома прозвенел колокольчик. Через минуту в магазин вошел хозяин: крепкий мужчина, одетый в косоворотку и брюки, заправленные в сапоги. Правый брючный карман сильно оттопыривался. Не иначе как от лежащего в нем револьвера. А что? Нравы в городе простые: покупатель вполне мог обернуться грабителем.

– Здравствуйте, пан! Чем интересуетесь?

Хозяин цепко ощупал глазами покупателя, явно приехавшего издалека. Одежда на нем вся заграничная и дорогая.

– Я интересуюсь антикварными золотыми изделиями, – произнес Нелидов. – Если у вас есть такие, то куплю сразу партию.

Хозяин еще раз окинул его настороженным взглядом и показал рукой на проход, закрытый портьерой:

– Прошу сюда. Сами посмотрите. Подойдет вам или нет?

Когда они оказались в еще одном зале, поменьше, заставленном большим количеством антикварной мебели, его усадили за стол. И хозяин поставил перед ним ящичек, в котором находились изделия из золота. Показал первую вещь, аккуратно выложив ее на бархатную скатерть.

– Подождите, – остановил его Нелидов. – Не хочу понапрасну тратить ваше время. Вы, милейший, верно, собираетесь мне показывать все подряд? Нет, мне нужен настоящий антиквариат. Штучный товар, понимаете? Изготовленный, по крайней мере, в прошлом веке и от известных мастеров. К примеру, Иванова или Алексеева.

Хозяин заискивающе улыбнулся:

– Пан пришел куда нужно. У меня есть несколько вещиц. Очень хороших. Очень. Сейчас, погодите.

Он заглянул в свой ящик и вынул оттуда женский браслет, украшенный мелкими драгоценными камнями.

– Смотрите, пан, вот как раз изделие мастера Алексеева. Золото высокой пробы. Уникальная работа. Каково?

Браслет был хорош. Нелидов, как и подобает солидному покупателю, осмотрел его с помощью лупы в поиске тайных изъянов и сказал:

– Неплохая вещь! Я, пожалуй, ее возьму. Сколько?

– Пятнадцать тысяч злотых! – выпалил хозяин, выпучив глаза, точно удивляясь собственной щедрости.

– Помилуйте, хозяин! Я в Варшаве куплю такой за двенадцать. И ездить далеко не надо. Назовите реальную цену.

Они поторговались, как и водится между солидными людьми. Сошлись на восьми тысячах. Расплачиваясь, Нелидов положил сверху еще две. В ответ на непонимающий взгляд сказал:

– Они ваши, если сведете меня с тем, кто поставляет вам золото.

Хозяин медленно сунул руку в карман.

– Да вы не волнуйтесь, милейший! Я человек мирный и вреда вам не сделаю. Организуете мне встречу, в накладе не останетесь. Стану вашим постоянным клиентом. Пан Котицкий, помогите мне!

То, что Нелидов назвал фамилию владельца магазина, сделало того сговорчивее. Он позвал паренька, лицом похожего на него самого, и что-то тихо ему прошептал.

За следующий час Нелидов пересмотрел все товары в магазине и приобрел еще две золотых вещицы. Вернулся сын хозяина. Они снова пошептались. И Котицкий сказал Нелидову:

– Вам, пан, надо через полчаса быть на католическом кладбище. Оно на восточной окраине. Если пешком пойдете отсюда, то как раз успеете, даже с запасом. Человека, что вам нужен, зовут Корбутом. Гуляйте себе по кладбищу, он сам к вам подойдет.

Так и вышло. Корбутом оказался высокий и плечистый мужчина. Примерно такого же возраста, что и Нелидов. Он уже обзавелся тугим животом, выпирающим из пиджака городского фасона. Но маленькие совиные глазки смотрели отнюдь не сонно, а движения были уж больно проворными.

– Чего пан хотел? – спросил он немного гнусавым голосом, водя своими глазками по сторонам.

– Пан Корбут? – уточнил Нелидов.

– Ну.

– Пан хотел перейти границу.

Нелидов стоял спокойно, держа руки на виду.

– Зачем пану нужно на ту сторону? – со стылой улыбкой поинтересовался контрабандист.

– К родственникам, – получил он краткий ответ.

– И пан знает, во сколько это может ему стать?

– Не знает, но думает, что сможет заплатить за переход.

Корбут повел плечами, словно бы пиджак был ему слишком узок. И быстрым, еле уловимым движением сунул руку в боковой карман. Если он рассчитывал напугать Нелидова, то просчитался. Тот стоял, не шелохнувшись, улыбаясь в усы. Контрабандист вынул руку из кармана, в пальцах была зажата папироса.

– Только туда? – уже деловито осведомился он, закуривая.

– Сначала туда, а через месяц-другой и оттуда.

– Холера ясна! То будет стоить для пана сороковник. Половину вперед.

– Торговаться не стану! Пану Корбуту лучше знать, сколько стоит перейти на ту сторону.

И пан должен понимать: если я плачу такие деньги, все должно быть в полном порядке. Никаких осложнений. Ясно? Иначе пан Корбут сильно рискует.

– Пан собирается пугать меня?

– Нет. Хочет предупредить пана Корбута. У меня остались друзья в Варшаве. Если со мной произойдет что-то нехорошее, они будут знать, где искать. И накажут виноватых. Это те люди, что служили с Балаховичем18[18]. Пану не надо их злить.

Корбут курил молча, что-то соображая, затем сказал:

– Не беспокойтесь, пан. Все будет в ажуре. Ваши гроши, наши хлопоты. Но треба все подготовить. Где пан остановился?

– В гостинице «При соснах». Фамилия моя Нелидов. Николай Нелидов.

– Завтра пану скажут, когда. И пусть пан знает. Свои вещи понесет на себе. Двигаться же надо будет шибко.

– Понятно!

– Добро! Пусть пан ждет.

На том позавчера они и расстались.

А сегодня Нелидов был готов к своему опасному вояжу. Для всех, особенно для полиции, пан иностранец уже уехал из Ракова, чтобы поспеть на вечерний поезд в Варшаву. Однако на вокзал привезут лишь его чемодан, который в багажном вагоне действительно прибудет в столицу Польши. А сам Нелидов, одетый как местный житель, с дорожным мешком за спиной, окольными путями шел туда, где его должен был ждать Корбут. Посыльный от него подробно рассказал, как и куда ему надо идти. Нелидов время от времени проверялся: не идет ли кто за ним. И еще раз убедился, что за ним следят, но очень осторожно. К дому он вышел уже в ранних сумерках. За соседским забором звякнула цепь. И заворчала собака. В остальном все было тихо. Нелидов подошел к палисаднику и заглянул через него. Дом, крытый кровельным железом, выглядел нежилым, а окна были темными.

– Пан Николай? – услышал он за спиной тихий голос.

– Он самый.

Нелидов оглянулся. Позади него стоял невысокий паренек в надвинутой на самые глаза кепке.

– Идите за мной, – также тихо произнес он и прошел вперед.

Калитка открылась бесшумно. Значит, петли были хорошо смазаны. По заросшему травой двору они дошли до дома. Поднялись по ступенькам на крыльцо. Провожатый открыл дверь и сказал:

– Прошу пана.

Как только Нелидов зашел в сени, дверь за его спиной закрылась. И он оказался в полной темноте. Но сразу же открыли дверь в горницу.

– Проходите, пан Нелидов, – услышал он знакомый гнусавый голос.

Ротмистр последовал приглашению и вошел в комнату, где за дощатым столом сидели двое: Корбут и парень с побитым оспой лицом, глядевший исподлобья и с прищуром. Был он чуть помоложе Корбута и очень не понравился Нелидову своими блатными повадками. По тому, как тот сидел, напряженно и одновременно держа фасон, поигрывая ножом с фигурной рукоятью, ротмистр принял его за уголовника. И не ошибся. Этого следовало опасаться в первую очередь. Нелидов осмотрелся. Помещение освещалось керосиновой лампой, стоящей в центре стола. Кроме печи в углу и лавки вдоль стены, в горнице ничего не было. Окна же закрыты плотной темной тканью. Вот почему снаружи казалось, что в доме нет света. Являлся ли дом постоянным убежищем контрабандистов или его использовали, когда чего-нибудь опасались, сказать было сложно.

Из сеней мимо Нелидова прошел еще один контрабандист и уселся на лавку. Такой же высокий и крепкий, как Корбут. В этом ротмистр не видел ничего удивительного: контрабанду носят на спине. И чем больше можно принести за один раз, тем выгоднее переход. Четвертый, самый молодой среди них и, очевидно, отвечающий за слежку, остался у Нелидова за спиной. Он привалился к дверной притолоке и сунул руки в карманы.

– Приветствую пана, – по-прежнему гнусаво проговорил Корбут. – Как я понимаю, пан готов идти с нами?

– Готов, как договаривались!

– Тогда прошу пана отдать половину денег за переход.

– Держите!

Нелидов вынул из внутреннего кармана пиджака толстую пачку злотых и положил ее на стол.

Корбут быстро пересчитал деньги и, удовлетворенно кивнув, сунул себе за пазуху.

Но на этом разговор не завершился.

– Все в ажуре, – подтвердил гнусавый контрабандист.

Но Нелидов почувствовал: что-то здесь было не так. Ему не предложили сесть, оставили человека за спиной. И к чему мирным контрабандистам уголовник? Похоже, что слова о друзьях в Варшаве не слишком впечатлили Корбута. Или кого другого?

– Для начала надо бы обыскать пана. Оружия брать с собой нельзя. Коли поймают, будет другая статья. В тюрьму посадят.

– Хорошо, обыскивайте, – разрешил Нелидов.

Обыскивал его сам Корбут и ничего не нашел. Контрабандист вернулся за стол и вынул из кармана папиросу. Он явно расслабился. И зря. Оружие у Нелидова было, только лежало оно в мешке.

– Хотелось бы еще узнать, что пан несет с собой? – впервые заговорил парень с прищуром.

– Зачем пану то знать? – разыграл удивление ротмистр.

– Может, пан несет динамит? Так того не можно с собой брать.

– Нет у меня взрывчатки. Откуда ей быть? Пан, должно быть, шутит?

Однако пан не шутил. Он привстал, выставив вперед финку, и сплюнул на пол.

– Открывай мешок, пан! – прозвучал недвусмысленный приказ.

То, что происходило, прочитывалось легко. Самый выигрышный вариант: ограбить и убить иностранца прямо тут, никуда его не ведя. Их четверо, а он один, да еще без оружия. Все козыри у них. Так или почти так думали эти туповатые парни, привыкшие иметь дело с таким же отребьем. То, что среди них затесался уголовник, наверняка проливавший уже человеческую кровь, говорило лишь о том, что сами они обычно такими делами не занимались. И опыта у них не было.

Нелидов же воевал на фронте с четырнадцатого года и участвовал во множестве рейдов и боев. За эти годы он приобрел превосходные боевые навыки и умения. А служба в контрразведке добавила к ним мгновенный анализ ситуации для принятия правильного решения. Нелидову приходилось действовать в самых различных ситуация, грозящих смертью. И взять его на испуг нечего было и думать. Вот и сейчас он легко бы управился со всеми четырьмя. Правда, смогли бы они после этого перейти границу и еще вернуться – большой вопрос. Калечить контрабандистов ротмистру совсем не улыбалось. Где он возьмет других? На это нужно время.

Нелидов стал медленно снимать мешок, следя исподволь за контрабандистами. Кроме уголовника опасаться было некого. Когда он поставил мешок на пол и стал развязывать узел, все смотрели на это действо прямо-таки с детским любопытством. Паренек, что стоял позади, подошел к Нелидову совсем близко и заглядывал ему через плечо. Ротмистр резко ударил его локтем прямо в переносицу и, захватив руку, перебросил через себя. Не успел тот оказаться на полу, а контрабандисты понять, что произошло, как Нелидов быстро нагнулся к мешку и вытащил револьвер. Когда ротмистр собирался в дорогу, то озаботился и тем, какое оружие с собой взять. В Советской России стрелять он не предполагал, но на всякий случай решил остановиться на Веблее – британском револьвере переломного типа. Он имел хороший бой и обладал самовзводным механизмом, позволяющим стрелять, лишь нажав на спусковой крючок.

Не поднимаясь, Нелидов направил дуло на уголовника, успевшего ощериться и вскочить. Ротмистр выстрелил. И пуля, попав в грудь, отбросила того назад. Он упал на пол, повалив стул, и остался лежать без движения. Нелидов выпрямился и отошел назад к стене, так, чтобы держать троих контрабандистов под прицелом. Те были ошеломлены случившимся. Корбут сидел, открыв рот и выставив вперед руки. Здоровяк на лавке даже не шелохнулся, а третий все еще возился на полу.

– Тихо! Кто рыпнется, получит пулю! – приказал Нелидов.

Он мог их и не предупреждать. Все трое тотчас замерли. Корбут ошалело водил своими глазками, не зная, что ему предпринять.

– Но я этого не хочу. Ясно?

Они молча закивал головами.

– Слушайте, голуби, меня внимательно! Повторять не стану. Так вот. Шутить со мной не советую. Как панове видят, я плохо понимаю шутки.

Ротмистр указал дулом на лежащего без движения уголовника.

– Кто это был?

– Юрко, – нехотя сказал Корбут. – Так, знакомец мой. Он недавно с нами стал промышлять. Мы, пан, за него не отвечаем. Богом клянусь!

– Ладно, панове, он свое получил. А что с ним делать дальше, то решать вам. Но через границу вы меня переведете. Договор есть договор. Его надо выполнять. Ну а теперь, что скажет пан Корбут? Пора выходить или еще обождем?

– Нужно будет переодеться, – буркнул контрабандист.

До самой границы Нелидов, шедший вместе с Корбутом и двумя его людьми, нагруженными большими тюками, добрался без происшествий. Так же прошел и сам переход. Лес, пересекавший границу, был просто усеян схронами и тайными тропами. Неутомимые носильщики контрабанды сновали туда и сюда мимо пограничных нарядов как с одной, так и с другой стороны. Граница, проведенная по Рижскому договору в 1921 году, разделила не только территорию, но и многих родственников, живших по соседству и оказавшихся в разных государствах. Это разделение очень способствовало контрабандистам, всегда имевших возможность спрятаться у своих родичей. Нелидову не пришлось ползти или лежать в мокрой от росы траве. Он не запомнил дорогу, потому что Корбут то и дело менял направление. Подойдя к лесному оврагу, они сели под деревьями и ожидали около получаса. Убедившись, что все в порядке, Корбут спустился в овраг и пересек его. Нелидов шел вторым. Еще через час они вышли из леса, по утоптанной тропинке поднялись на пригорок. Впереди виднелись сельские дома.

– Пан может платить остаток, – сказал, отдуваясь, Корбут. – Мы уже в СССР.

Середина августа порадовала москвичей теплыми и солнечными днями. Однако сентябрь был уже не за горами, и наступление осени давало о себе знать. Особенно по утрам. В один из таких дней Изломин был вызван к Демиденко, заместителю начальника 6-го отделения, непосредственно разрабатывающего операцию. При всей своей занятости тот старался входить во все подробности и лично инструктировать сотрудников, участвующих в ней. С ним Антон познакомился вскоре после встречи с Пиляром. Именно перед ним и отчитывалась Воронова. Худощавый, коротко стриженный шатен, он был ненамного старше самого Изломина и, как про него говорили, обладал аналитическим умом. В Гражданскую он служил в Особом отделе сначала армии, а потом фронта. Демиденко дружил со Столяровым и к Антону отнесся хорошо. Едва познакомившись, они нашли общий язык. И даже вспомнили Туркестан.

Но во второй раз встреча вышла более прозаической и деловой.

– Ну что, Антон Юрьевич? Я вижу, вы полностью освоились в роли члена контрреволюционной организации, – сказал шутливо Демиденко, пожимая Изломину руку.

– Старался, как мог, – в тон ему ответил Антон.

– Со стороны наших товарищей к вам нареканий нет. Особенно нахваливает вас Александр Александрович. И, кстати, что с работой? Я имею ввиду школу.

– Оттуда я уволился. Пока являюсь безработным.

– Ну, без работы-то мы вас, дорогой товарищ Изломин, не оставим!

Демиденко пристально посмотрел на него. И уже серьезно произнес:

– Пришла пора для полностью самостоятельных действий, Антон Юрьевич. Вы догадываетесь, о чем пойдет речь?

– О поисках внучки влиятельного эмигранта?

– О ней самой. Мы не считаем, что просьба господина Щеглова имеет какую-то важную подоплеку. Однако, возможно, это еще одна проверка. И так как мы должны исходить из худшего, то ваше задание будет заключаться в реальных поисках этой девушки.

– Понимаю. Я должен действовать частным образом.

– Совершенно верно! Как обычное частное лицо. Однако в случае необходимости вы получите нужную помощь от наших органов на местах. А потребуется, так связывайтесь непосредственно с нами. Естественно, через канал связи, который мы оговорим с вами позже. А теперь скажите, что известно о девушке?

– Совсем мало, Николай Иванович. Ее зовут Елизавета Георгиевна Крушевина. Родилась в Петербурге в 1904 году. Во время Гражданской войны жила с матерью и братом в городе Острогожске. У этого эмигранта, ее деда, в тех местах было имение.

– Острогожск, Острогожск. По-моему, есть такая станция.

– Да, небольшая. В Воронежской губернии, неподалеку от Тамбовской.

– Как фамилия деда?

– Вишецкий.

– Из дворян?

– Нет. Происхождения он скромного. Мы навели справки. Вишецкий занимался крупной торговлей. Имение в сто десятин земли он купил еще в конце прошлого века. Выстроил там усадьбу.

– Что ж, тогда начинайте оттуда. Поезжайте в этот Острогожск и попробуйте найти девушку.

– А что мне ей сказать, когда найду? Вполне возможно, что она спросит меня об этом.

– Скажите ей правду. У нее во Франции есть родной дедушка. Передайте ей привет от него. Пусть напишет ему письмо. Вы же пообещаете передать.

– А если она спросит, откуда мне это известно. Может ведь посчитать мои слова провокацией.

– Сошлитесь в таком случае на Якушева. Он часто бывает за рубежом. Вы с ним знакомы, и он вас попросил. Есть еще вопросы?

– Товарищ Демиденко! А если я ее не найду? Такое ведь тоже может быть.

– Значит, не найдете. Отрицательный результат тоже является результатом. Конечно, мы привлечем все свои возможности, чтобы помочь вам отыскать Крушевину. Но всякое может статься. Она и замуж могла выйти, и даже умереть. Временем мы вас не ограничиваем. Пробуйте, товарищ Изломин. Пробуйте.

– Я поеду один?

– Так будет лучше всего. И вам, Антон Юрьевич, потребуется легенда, как говорят разведчики.

– Если говорить о легенде, Николай Иванович, то есть у меня одна мысль. Может быть, я займусь фольклором? Сейчас этнография стала очень популярной наукой. Насколько я знаю, многие научные работники и студенты ездят в экспедиции по губерниям, изучают устное творчество: песни, частушки, городской фольклор и все такое прочее.

– А что? Неплохо придумано! Давайте так и поступим. Станете изучать фольклор. Надо подготовить соответствующее удостоверение и командировочное предписание. Я дам указание. Как только документы будут готовы, можете выезжать. Дату начала командировки проставьте сами.

Демиденко встал и протянул руку, прощаясь.

– До свидания, Антон Юрьевич. Желаю вам успеха!

– До свидания, Николай Иванович.

Напутственный таким образом, Антон начал собираться в дорогу. Чекисты сработали быстро. И уже спустя день он стал сотрудником только что открывшегося в Москве Центрального музея народоведения. Оформили его официально. И Антону пришлось походить четыре дня на новую работу. Причем не просто ходить, а поучаствовать в оформлении экспозиции народов СССР на Мамоновой даче. Называлась она Этногалереей. При начальной неразберихе никто в музее особенно не заинтересовался новым сотрудником. И его командировка в Центральную Россию тоже была устроена очень быстро. Утром Антон получил командировочное предписание, а после обеда в кассе бухгалтерии ему выдали деньги. При обычном уровне множества всяческих согласований это было необычайно быстро. И Антон отдавал себе отчет, что бюрократизм советских государственных учреждений в ЦМН оказался неожиданно беззубым не сам по себе, а в следствие телефонного звонка «сверху».

Помимо обычных в таких случаях документов, он был снабжен бумагой, по которой все органы власти обязаны были оказывать ему содействие. Елизавета, принявшая самое непосредственное участие в сборах Антона, посоветовала показывать эту бумагу лишь в самом исключительном случае.

– Особой помощи ты не получишь, а себя засветишь. Гоголевского ревизора помнишь?

Будут тебя под руки водить. И что толку?

– Когда же мне ее показывать?

– А когда тебя в ОГПУ потащат, там и показывай. Глядишь, сразу не расстреляют.

Юмор у Вороновой был специфический. Вроде английского. Лишь для своих и понимающих.

– И спрячь так, чтобы при обыске не нашли.

– Я полагал, что при желании всё всегда находят.

– Верно! Но я имела ввиду не тот обыск, когда обыскивают в органах, а, допустим, кто-то захочет поинтересоваться твоими вещами. Или бандиты начнут тебя обыскивать.

– Не пугай меня, Лиза. Какие бандиты?

– Я не знаю, какие. Всякие. Думаешь, что везде у нас также спокойно, как на Тверском бульваре? Просто будь готов к любой неожиданности.

– Взять с собой оружие? Я думал об этом.

– Тебе же выдали наган? Так?

– Выдали. И разрешение на него тоже. Еще когда я ездил в Псков.

– Совет мой тебе такой. Разрешение оставь в Москве. Ну откуда оно у сотрудника музея? А наган возьми. Если задержат свои, всегда сможешь отбояриться. Ну а чужим в руки лучше не даваться. И не забывай, последнюю пулю храни для себя.

– Не совсем. Случись настоящая беда, я не захочу, чтобы ты приезжала. – Спасибо! Умеешь ты поднять настроение. Теперь и на душе полегчало!

– Знаешь, – сказала Елизавета, становясь серьезной, – я бы поехала с тобой. Вдвоем всегда легче. Да и веселей.

– Поезжай. Я не против. Будем выдавать себя за супружескую пару.

– Закатай-ка губу обратно. Не отпускают меня. Говорят, я буду нужна здесь в очень скором времени. Но давай договоримся. Помимо всех официальных каналов связи, создадим свой собственный.

– Какой? Голубиную почту? – пришла очередь шутить Антону.

– Если тебе понадобится срочная помощь, ты пошлешь мне телеграмму с текстом, не вызывающим подозрений. Например, ты напишешь: «Все хорошо. Возвращаюсь». И мне будет понятно, что у тебя случилась беда. Настоящая беда. Ну, согласен?

– Пусти меня, Антон! Пожалуйста! Я говорю серьезно! И перестань сбивать с мысли. Ну…

Весь этот диалог проходил в постели, в которую Лиза после первого их раза довольно часто пускала Антона. Было утро. Они укрылись простыней и курили, открыв окно. Лиза, поставив подушку почти вертикально, полулежала на кровати и задумчиво щурилась от дыма папиросы. Он мог видеть не только ее лицо, красивое в любое время суток, но и белоснежные, словно вылепленные искусным скульптором, небольшие груди с темными сосками.

Их отношения становились все более запутанными. Кто они друг другу? Товарищи, любовники или просто влюбленные? На эти вопросы никто из них даже себе ответа не давал. И о чувствах с обоих сторон не говорилось ни слова. Да и внешне мало что изменилось. Они просто перешли на «ты». И их общение наедине стало более свободным. Вот и все. О том, как ловко она уложила его в свою постель, Антон старался не думать. Он был далек от мысли, будто настолько впечатлил красавицу-чекистку своими неоспоримыми и выдающимися достоинствами, что она помимо своей воли рухнула ему в объятия. Вполне вероятно, что цель Вороновой была иной. Может, более изощренной, чем он мог даже себе представить. В любом случае инициатива исходила от Лизы. Это тоже было в ее стиле: предложить себя на собственных условиях. О чем она думала, поступая так, ему было неизвестно. И, конечно, Антон не желал сознаться себе в том, что влюбился в нее без памяти. Нет, не влюбился. Но очень сильно увлекся. Слова дяди Мити возымели свое действие. И потому он смотрел на Воронову с некоторым подозрением. Елизавета, безусловно, была превосходной любовницей. Страстная, изощренная в ласках, с необычайно привлекательным телом, она при желании могла совратить что моралиста, что монаха. Ей ничего бы это не стоило. Одно странно. Антон почему-то чувствовал, что он не безразличен Вороновой. То, как она иногда прижималась к нему, пусть лишь на секунду-другую. Или целовала так, будто теряла голову. А ее взгляд, брошенный вскользь, выражал вдруг настоящую нежность. И сразу же за всеми этими проявлениями возможных чувств Елизавета начинала вести себя подчеркнуто холодно и иронично. Она была талантливой актрисой. Но назвать все ее поведение притворством Антон не мог или не хотел. Со временем, так или иначе, все обязательно прояснится. Приобретенный личным опытом фатализм помогал Антону жить, а точнее, выживать в Советской стране.

Разумеется, что всерьез разговоры с Елизаветой Антон не принимал. Он не верил, будто во время командировки возможны какие-то осложнения. Раз самим чекистам сойдет любой результат, то ему и подавно. И неделю не пройдет, как он вернется обратно в Москву. Так сказал Антон дяде Мите во время их последней встречи. Столяров думал также. И дал понять, что небольшое путешествие будет племяннику на пользу. Поможет прочистить мозги от излишнего сора. Под сором он, очевидно, понимал Воронову. На вокзал дядя Митя провожать Антона не стал. Знал, что там будет Елизавета. Она помогла собрать Изломину вещи и настояла, чтобы вместо вещевого мешка он взял с собой небольшой чемоданчик.

– Работник музея должен выглядеть по столичному, а не как беспризорник. Чемодан придаст тебе солидности.

Предполагая, что его поездка не будет слишком длительной, Елизавета уложила в чемодан тонкий шерстяной джемпер без рукавов, одну рубашку, одну пару сменного белья. Туда же улеглись кожаный несессер с бритвенными принадлежностями и завернутый в полотенце наган с семью патронами в барабане.

В соответствии с рекомендациями Вороновой, Антон надел в дорогу кожаную куртку, коричневую рубашку, брюки-галифе из синего вельвета, кожаные краги и высокие ботинки со шнуровкой. Так сказать, столичный шик. Прощаться они начали еще в квартире, и в ходе прощания им пришлось переместиться в спальню, а затем одеваться заново в большой спешке. В результате они едва не опоздали к поезду, отходившему с Казанского вокзала. Уже у дверей плацкартного вагона Антон поцеловал Лизу, вызвав завистливые восклицания парней, выглядывающих из окон.

– Не бросайте вы его! Девушка, поедемте с нами! – крикнул один из них под общий смех.

Воронова, для которой эпатаж был частью ее натуры, отреагировала в своем стиле. Она вскочила на ступеньку вагона и на глазах кондуктора сама поцеловала Антона. Не успела Лиза соскочить на перрон, как поезд дернулся. Она помахала ему рукой и зашагала по перрону. Выглядела Лиза, как и всегда, очень эффектно, пусть и одевалась быстро. Поэтому, когда Антон пошел по проходу, парни смотрели на него с завистью.

Вагон был старым, сиденья в купе потертые и потрескавшиеся. Тем не менее, купить билет в плацкарт считалось большой удачей. Особенно, если ехать нужно было далеко.

В общий вагон вообще продавали билеты без мест. Люди могли лишь сидеть, а не лежать, и кому-то приходилось обретаться на багажной полке. В плацкарте же пассажиру доставалась вся полка. По крайней мере, в ночное время. Найдя свое место, оказавшееся нижним, Антон легко поменялся на верхнее с женщиной средних лет. Билет свой он купил при посредничестве чекистов, оттого и место было нижнее и в самом купе, а не боковое. Он забросил чемоданчик на багажную полку, снял пиджак, сел и стал смотреть в окно. Поезд тем временем начал набирать ход. Пассажиры, наконец-то, разместились, и стало тише. Зато где-то в середине вагона заплакал маленький ребенок. Мать принялась его успокаивать.

Пассажиры выкладывали снедь, взятую в дорогу. Если судить по ее количеству, многие не ели дома несколько дней, чтобы сейчас отъесться по полной. На газетах лежали целые курицы, обязательные кружки копченой колбасы, порезанный хлеб, вареные яйца и свежие огурцы. Съестной запах томно поплыл по вагону. Соседи Антона по купе тоже выложили на стол свои продукты. Поневоле рот его наполнился слюной. Антону предстояло ехать больше суток. И он рассчитывал поесть попозже, в вагоне-ресторане. В поездах дальнего следования таковые имелись. Появившийся кондуктор, пожилой и с седыми усами, занялся проверкой билетов. Женщина, которой Антон уступил свое место, стала предлагать ему попробовать домашних пирожков. И, чтобы не обижать ее, он съел два с мясом и два с яйцом. После чего ему осталось забраться на верхнюю полку и попробовать задремать.

Под ритмичный стук колес и покачивание вагона он думал о том, как круто изменилась за короткое время его судьба. Еще недавно он был обыкновенным шкрабом, учил детей и жил обычной жизнью, а теперь стал агентом ОГПУ. И получил самостоятельное задание. Он решил сосредоточиться на поисках и не задумываться пока о том, к чему они приведут. Если он найдет девушку, ее судьба тоже изменится. Можно только гадать: в лучшую или худшую сторону.

Его же собственная судьба вообще была большой любительницей неожиданных поворотов, меняющих в одночасье налаженную жизнь. Антону вдруг вспомнился август двадцатого года, когда шли бои в Таврии. Их корпус раз за разом кидали в отчаянно-безрассудные атаки против Второй конной армии Миронова. Его эскадрон не выходил из боев несколько часов и потерял тогда больше половины своего состава. Антон мог бы погибнуть там много раз за этот день. Но выжил даже после фронтального огня красных тачанок. Проиграв сражение, остатки корпуса отходили к Крыму. И он, устало трясясь на лошади, даже не предполагал, что совсем скоро его поджидает перевод в контрразведку под начало Нелидова, давнего знакомца еще с восемнадцатого года.

В поезде Антону приснился сон. В вагоне было очень душно. Наверное, поэтому и сон был каким-то прилипчивым, вязким, похожим на осеннюю грязь, которую Изломину приходилось месить на войне. Сначала ему приснилась степь. Такая, какой она бывает весной: цветущей, нарядной, залитой солнцем. Антон ехал по степи на коне. Ехал шагом, нежась от солнечного тепла. Неожиданно начинал дуть ветер. Он был жарким, обжигающим. Становилось трудно дышать. Словно впереди горела степь. Антон начинал задыхаться. Затем он слышал приближающийся конский топот. Его догонял всадник. Тот стремительно приближался, увеличиваясь в размерах. К удивлению Антона, этим всадником оказывалась Елизавета, одетая в военную форму и почему-то с юнкерскими погонами на плечах. Она сурово, совсем как наяву, спрашивала его:

– Почему ты не взял меня с собой?

– Я не мог, – отвечал он.

– Глупости!

Она начинала смеяться.

– Ты не захотел меня брать. Из-за тебя я погибла!

– Но ты же жива!

– Нет, милый, я мертвая. Потрогай меня, и сам убедишься.

Она протягивала ему свою руку. Антон брал ладонь Лизы в свою и ощущал холод, точно держал лед. Он отдергивал руку, и Лиза снова спрашивала:

– Знаешь, зачем я приехала? Сказать, что ты должен умереть.

– Почему? – удивлялся он.

– Потому что ты предатель! А предатель заслуживает смерти!

В ее руке появлялся браунинг Семена, и Лиза направляла его на Антона.

Она начинала стрелять. Антон видел, как дергается ствол после каждого выстрела, ощущал попадание пуль в собственное тело. Но боли не было.

– Мажете, барышня, мажете! – кричал взявшийся откуда-то Семен и смеялся в голос.

– Дайте мне, я покажу, как надо стрелять!

Он отбирал у Вороновой пистолет и стрелял ей в сердце. Лиза падала с коня на траву, а грудь Антона пронзала острая боль. Затем снова вокруг была одна степь.

Этот фантасмагорический сон никак не хотел выпускать Антона из своих объятий.

И поддался лишь когда кто-то громко на весь вагон оповестил:

– Лиски, граждане! Подъезжаем. Кому выходить? Приготовьтесь!

Поезд, постукивая на стыках, шел через ночь к рассвету. Большинство пассажиров продолжали спать, и лишь несколько человек собрались в начале вагона и в тамбуре. Им, как и Антону, нужно было выходить в Лисках.

Антон сошел с поезда одним из первых и, помахивая чемоданчиком, быстро зашагал к каменному зданию вокзала. Внутри просторного зала ожидания было немноголюдно. На деревянных скамьях коротали время еще не уехавшие пассажиры, а в центре важно прохаживался усатый и румяный милиционер в чёрной гимнастёрке с зелёными петлицами и в синих галифе. Такая форма советских стражей порядка была введена совсем недавно и ещё не успела примелькаться. Он бросил на Антона внимательный взгляд и, удостоверившись в его безобидности для охраняемого им порядка, двинулся дальше, твёрдо ставя ноги в начищенных сапогах. Большие станционные часы показывали половину пятого утра. Антон сверил с ними свои, заметив, что разница составляет около минуты. Заведя часы, Изломин направился в буфет. Он был не прочь перекусить, а главное, присмотреться, что здесь и как. Первый же взгляд, брошенный на буфетный прилавок, убедил его в том, что полагаться на изобилие продуктов было бы с его стороны излишне самонадеянно. Сизо-серый от бессонной ночи буфетчик хмуро продемонстрировал дежурное блюдо: три ломтика жареной рыбы, обложенные колечками лука. В наличии были и слегка засохшие бутерброды с кровяной колбасой. Вздохнув, Антон выбрал рыбу и попросил налить сто граммов водки, справедливо полагая, что алкоголь сможет нейтрализовать последствия даже самого некачественного приготовления этого блюда.

Там же, в буфете, Антон выяснил, каким образом он может добраться до Острогожска.

Поезда, который останавливается там на одну минуту, ждать пришлось бы до вечера. Другой вариант – нанять частника – был предпочтительнее. На привокзальной площади Антон и еще один гражданин с поезда нашли мужичка, дремавшего в телеге, лет сорока, в жилете, сером от мучной пыли поверх косоворотки, и такого же цвета штанах, заправленных в старые сапоги.

Возчик выслушал их просьбу, будто нехотя. Мол, пристают тут всякие, отдыхать мешают. Сдвинув картуз на лоб, он почесал в затылке и, наконец, сказал, что совсем не против доставить их в Острогожск. Цену он заломил высокую. Антон понял это по выражению лица своего случайного компаньона. С каждого по пять рублей.

– Постыдись, дядя! – возмутился тот. – Тут всего-то сорок верст!

– Воля ваша. Я задаром не повезу. Мне еще и назад возвращаться. Туда и обратно выходят все восемьдесят! Не ближний крюк.

– Так ты и оттуда сможешь попутчиков взять!

– То ежели получится. Не факт.

Горячившийся гражданин продолжал торговаться. Но возчик не уступал. У него была своя правда.

– Ты пойми, дядя, – наседал на него гражданин. – Я в командировке. Смекаешь? Да я больше двух рублей заплатить тебе не могу. Бюджет не позволяет.

Мудреное слово не впечатлило возчика.

– Иди тогда пешком, – ответил он, сплевывая. – Коня-то кормить надоть.

Пока спорили о цене, лошадь шевелила ушами, будто и правда прислушивалась к торгу.

Посмотрев на молча стоящего Антона, возчик сказал:

– Коли один поедешь, то червонец.

– Да уступи хоть немного, басурман! – разозлился командированный. Возчик подумал и скинул рубль. Выходило по четыре с полтиной с каждого.

Теперь сплюнул сердитый гражданин. Антону надоели эти препирательства, и он сказал примирительно:

– Я доплачу за вас. Так и быть. Поехали.

– Спасибо! – с чувством поблагодарил командировочный. – Вот ведь беда! И ехать надо, и денег кот наплакал.

Мужичок, сообразив, что его взяла, повеселел и стал словоохотлив. Изломин и его попутчик уселись на солому, лежащую на дне телеги. И возчик принялся понукать свою лошадь.

Они выехали из города и по тряской грунтовой дороге направились в Острогожск. Лошадь шла шагом, лишь под горку сбиваясь на рысь. Командировочный гражданин после недолгого молчания затеял разговор о здешних ценах, с удовольствием поддержанный возчиком. Антон же смотрел по сторонам, по привычке отмечая места возможных засад. Таковых он насчитал не менее трех, хотя никто на них не напал. Одно из них вызвало интерес даже у командированного. В этом месте дорога поднималась и шла через небольшую рощицу. Деревья здесь подходили совсем близко.

– Тут у вас не шалят? – спросил он с опаской. – В газетах-то пишут, что все банды ликвидировали.

– Давно уже тихо, – спокойно ответил возчик. – А вот года два назад могли повстречать.

А про лихвидированных-то врут твои газеты. Сказывают люди, в верстах пятидесяти отсюда до сих пор банда обретается. В тамошних лесах, значит. Во главе какой-то есаул.

И кличут банду Есауловой. Не слыхал?

– Не приведи Бог! – перекрестился командированный.

И тут же спохватился, кинул взгляд на Антона. Не смотрит ли? Он уже жалел, что затронул в разговоре бандитскую тему. Мало ли кто этот городской парень? Может, из Чека. Затаскают потом. Изломин понял его испуг и, чтобы успокоить, сделал вид, будто дремлет.

Весь путь занял четыре с половиной часа. По усаженной липами дороге они добрались сначала до железнодорожной станции, миновали ее и оказались перед рекой, за которой раскинулся город. Вернее, городок. Был он небольшим по площади и вытянутым вдоль реки. Среди двух – и одноэтажных домов высились церкви. И их Антон насчитал больше десятка. Видимо, жил здесь народ богобоязненный или же наоборот, многогрешный. Телега проехала деревянный мост и по идущей вверх улице поднялась к площади, за которой шли торговые ряды. Здесь Изломин и его спутник рассчитались с хозяином телеги. Антону поездка обошлась в семь рублей. Попрощавшись с командированным, долго трясшим его руку, Изломин направился для начала в местный трактир. В этом частном коммерческом заведении он наконец-то наелся от души, заплатив сущие копейки за свежие щи, отварную рыбу и вкусный квас. Укрепив тело и, соответственно, дух, Антон принялся выполнять намеченный им по дороге план действий. Начать он решил с местного культпросвета. Следовало официально обозначить свое пребывание в городе. Второй его целью было найти людей, которые смогли бы помочь ему с поисками Елизаветы Крушевиной. То, что девушку зовут также как Воронову, показалось Антону необъяснимым совпадением. И только позже оно получило свое объяснение.

Выйдя из трактира, Изломин спросил дорогу и узнал от серьезного мужчины с картонной папкой в руках, что райсовет расположился в здании бывшей городской думы, в самом центре города. Ему подробно объяснили, как туда пройти, и Антон зашагал в указанном направлении. Город Острогожск, до революции бывший дворянско-купеческим, четко делился на центр и пригороды, окружавшие его с двух сторон. Центр был привлекателен ровными кварталами и прямыми мощеными улицами с тротуарами.

Над красивым двухэтажным зданием уездного Совета рабочих и крестьянских депутатов висел красный флаг. Обойдя его, Антон вышел к одноэтажному флигелю, в котором размешался отдел культпросвета. Устроен он был очень демократично: почти все помещение флигеля, кроме небольшой прихожей, занимала одна большая комната. В ней, на первый взгляд, беспорядочно стояли четыре канцелярских стола. За ними сидели четверо молодых людей: две девушки и двое юношей. Пятый стол находился на возвышении, у самой дальней к входу стены. За ним сидела молодая женщина, чуть постарше остальных. Вдоль самой длинной, глухой, без окон стены располагались деревянные полки с книгами и газетами. Все обитатели флигеля одновременно подняли головы и посмотрели на посетителя, позволившего себе так безцеремонно вторгнуться в этот храм культуры. Оглядев Антона, четверо вернулись к своим делам. А пятая, сидевшая за столом рядом со входом, совсем юная, краснощекая и со значком КИМа на сиреневой ситцевой блузе, строго произнесла:

– Вам что, товарищ?

Её любопытные глазки снова пробежались по Антону, на этот раз не упуская, кажется, ничего, даже самой ничтожной мелочи.

– Здравствуйте, товарищи! Извините, что отвлекаю вас от работы. Дело в том, что я приехал из Москвы.

Это слова оказались просто магическими. Через минуту он был окружен всеми пятью культпросветовцами, забросавшими его вопросами и сами на них отвечающими. Антона бесцеремонно крутили во все стороны, пока заведующая, как раз та, что постарше, не отбила его у своих подчиненных и не усадила перед своим столом. Звали ее Катерина Петровна Зотова. И лет ей, как вскоре выяснилось, было двадцать три. Антон рассказал ей о том, что ездит по губернии, собирая интересные проявления городского и сельского фольклора.

– Вот заехал и в ваш город. Хочу остановиться здесь на несколько дней. Правда, я даже не знаю, где мне устроиться. Есть у вас гостиница?

– Какая гостиница, товарищ Изломин? – всплеснула руками Катя, так она попросила ее называть. – Не нужно вам в гостиницу. Я отведу вас к своей тете. У нее домик прямо за городским садом. Она сдает комнату, и совсем недорого.

– А в нашей гостинице одни клопы! – вставила краснощекая Таня.

– И страсть любопытные коридорные, – добавил Костя, заведующий физкультурным сектором. – Подсматривают и подслушивают!

– Договорились, – согласился Антон.

И для него начался час вопросов и ответов. Вопросами его забросали самыми разными. От литературы и кинематографа до моды и внешнеполитической обстановки. Оказалось, что культпросветовцы – большие почитатели бастующих немецких рабочих и творчества Владимира Маяковского. Антон собрался с силами и живо, в лицах изобразил своё посещение творческого вечера поэта-новатора. А затем продекламировал запомнившийся отрывок его нового стихотворения. Все слушали его, буквально открыв рты.

– Ах, какая у вас там жизнь! – со вздохом сказала Катя. – Так интересно!

– Но и у вас в городе тоже, наверное, происходят изменения на культурном фронте, – заметил Антон, давая себе возможность передохнуть, а ей – поделиться с ним местными успехами.

– Ещё бы! – оживилась Катя. – Вы не думайте, товарищ Изломин, в нашем городе много чего происходит. Есть свой драматический рабочий театр, три дома культуры, библиотека, пять школ первой и одна второй ступени.

– И восемь ячеек «Долой неграмотность», – вставила Таня.

Постепенно увлёкшись, они наперебой стали рассказывать местные культурные новости, вывалив целый ворох самых разнообразных сведений, включая организацию общества безбожников и молодёжный субботник. Теперь пришла очередь Антону таращить глаза и широко открывать рот. Лишь после того, как он познакомился со всем, что произошло в их городе и уезде за последний год, Катя спохватилась:

– Ой, вы же, наверное, устали с дороги? И поесть хотите? А мы вас баснями кормим.

– Нет, нет. Я поел.

– Хорошо! Тогда пойдемте, я отведу вас к тете.

Она повернулась к своим подчиненным и подмигнула:

– Ребята, если кто меня спросит, скажите, что пошла с инспекцией.

Катя была не такой красавицей, как Лиза Воронова, но обладала хорошей фигурой и была достаточно миловидной, чтобы привлекать к себе внимание. Она повела Антона по городу. И тому показалось, что добрая половина жителей числилась в ее знакомых, а треть – в приятелях. Она останавливалась каждые десять шагов, мило щебетала с минуты две, затем спохватывалась и шла дальше. Антона Катя представляла как товарища из Москвы и говорила это таким тоном, что лица ее приятелей вытягивались в очевидном уважении.

– Катя, у меня есть и одно личное дело, – сказал Изломин, улучив момент, когда навстречу им никто не шел. – Мои друзья попросили узнать, живет ли в Острогожске их родственница.

– Как ее зовут?

– Елизавета Георгиевна Крушевина.

– Не слышала, – задумчиво протянула Катя. – У нас почти пятнадцать тысяч жителей. И не все работают. А сколько ей лет?

– Двадцать.

– Скорее всего, она комсомолка. Надо проверить списки комсомольских организаций.

– Вы сможете?

– Конечно! Завтра я попробую это выяснить. Много времени не займет. Затем можно обратиться на биржу труда и в ЗАГС. Это если она меняла фамилию или вышла замуж.

– Я сам схожу в ЗАГС. Завтра утром.

– Боюсь, что вам ничего не скажут. Там еще те бюрократы сидят. Справку у них получить можно лишь по официальному запросу. Даже то, что вы из Москвы, вам не поможет.

– Что же делать?

– Давайте сделаем так. После обеда я отпрошусь с работы, и мы с вами сходим на биржу, в ЗАГС и в городской архив. Там работает очень интересный старичок. Он уроженец нашего города. Знает всех и все.

– Я страшно вам благодарен, Катя. И, пожалуйста, зовите меня Антоном. Так нам будет проще общаться. Я ведь не начальник, а просто гость.

– Просто гость из Москвы!

Она стрельнула по нему глазами и протянула руку.

– Так и быть, товарищ Антон!

Они прошли еще немного, и Катя показала на небольшой дом.

– Здесь живет моя тетя.

Вход в него был со двора. Но можно было сказать, что это не двор, а так, маленький дворик.

Катя громко постучала. Пояснила:

– Она глуховата к старости стала.

Анна Васильевна, строгая женщина пожилого возраста и тетя заведующей отделом культпросвета, без лишних слов согласилась сдать Антону комнату. Только спросила, не по антирелигиозной ли части гость. Антон ответил отрицательно.

– Нет, я по народному творчеству.

– И Слава Богу! Я, сынок, безбожников недолюбливаю, – старушка бросила язвительный взгляд на племянницу.

Катя сделала большие глаза и тихо сказала:

– Кроме глухоты, у тети есть еще один недостаток. Она = женщина религиозная.

– Мне это никак не помешает, – улыбнулся Антон.

При всем хладнокровии и развитом умении сдерживать свои чувства, Николай Нелидов не без волнения начал свое путешествие по Советской России. Когда четыре года назад в составе проигравшей войну армии ротмистр вынужденно покинул страну, иного выбора у него, как и у его товарищей по оружию, просто не было. Оказавшись за границей, все они по-разному отнеслись к потере Родины. Кто-то продолжал гореть местью и жаждал реванша, мечтал возвратиться в страну для продолжения войны. А для других, как и для Нелидова, главной целью стала необходимость выжить и приспособиться к новым условиям существования. Его с ранней юности отличали независимость суждений и умение реально оценивать обстановку. Еще на пароходе, уплывающем из Крыма, он решил, что лично для него Гражданская война закончилась. Да, Нелидову не нравилась власть большевиков, и у него имелись причины для подобного отношения. Его семья в числе многих представителей свергнутых классов пострадала от Советов. Однако эту страницу следовало перевернуть и начать жить заново. На авантюру со спасением внучки Вишецкого его среди прочих мотивов подтолкнуло и стремление убедиться в своей правоте: в бесперспективности дальнейшей борьбы с Советским государством. И вот ему предстояло проверить на собственном опыте, каково живется здесь обычным гражданам. И как они настроены по отношению к власти. Он сам должен убедиться во всем.

Сначала надо было выбраться из пограничной зоны. Одно дело, что на контрабандистов, состоящих из местных жителей, власти смотрели снисходительно. Не попался, так и живи дальше. Другое – незнакомец. Его появление вряд ли пройдет незамеченным. Корбут довел его до леса, шедшего от границы и до уездного города. И показал дорогу.

– По этой вот тропке можно выйти к озеру. Но пусть пан остерегается. Иногда на тропе выставляют патруль. Больше для острастки, чем чтобы кого-то поймать. Важно на него не напороться. Потому лучше будет идти сбоку тропы.

– Далеко?

– Не, недалече. Три версты. За час добежите. А там как раз и зорька. Выйдете на берег, смело садитесь рыбу ловить. Рыбаков там всегда много, затесаться среди них проще простого. Они даже из Минска сюда приезжают. Посидите зорьку, собирайтесь и на станцию. Там ходит паровоз, возит лес. Надо его подождать. Рыбаки всегда на нем отсюда едут. А можно и пешком, но то долго, верст тридцать.

– На станции что? Документы не спрашивают?

– Когда как. Бывает, что подфартит. Да и коли у пана документ в порядке, то и не нужно пану волноваться. Пропустят.

– Ну, спасибо, пан Корбут. Договор ты выполнил. И за удочку спасибо. А уж червей я и сам накопаю.

– Чего там. Ты на меня, пан Николай, зла не тшимай.19[19] Черт попутал. И буди надо назад через границу, то смело меня бери. Больше не подведу.

– Как же тебя найти?

– А у меня в городе вдова брата живет. Василисой кличут. Она лавку содержит около костела. Ей скажите про меня и ожидайте. Я сам появлюсь или знак подам.

Корбут немного помялся и все же спросил:

– Пан Николай, вы ведь не отсюда, а говорите, как мы. Ну, похоже на наш говор. Это как?

– Так, пан Корбут. Служил я в ваших краях. А потом и воевал здесь. Десять лет прошло, а оказывается, помню.

Нелидов зла держать не стал и попрощался с контрабандистом за руку. До озера он добрался за два часа. Патруль на тропе был, и ротмистр его обошел стороной. Пока обходил, попал в мелкое болотце. В общем, прошел пару лишних верст и появился на озере, когда рассвело. На его счастье спустился утренний туман. В двух шагах ничего не было видно. Он нашел место под кустами, у самой воды. Стал рыбачить. И опять ему повезло: поймал двух окуней и жереха. Поудил до полудня и вместе с другими рыбаками пошел на станцию. Там двое милиционеров проверили у них удостоверения личности. У Нелидова было несколько различных документов, изготовленных мастерами подделок в Бресте. Он заранее достал самое, по его мнению, надежное. Проверку оно прошло. В последствии предъявлять документы ему пришлось крайне редко. Чтобы не утверждали злые эмигрантские языки, в Советской России действительно не было паспортов и удостоверений личности, обязательных для ношения. И по всей стране действовало право свободного перемещения, введенное еще в прошлом году. Обо все этом Нелидов узнал заранее, поэтому и решился на эту поездку. Он опасался только того, что реальность может отличаться от представлений о ней издалека. Но нет, он спокойно доехал поездом сначала от Минска до Смоленска, а затем и до Москвы, не привлекая ничьего интереса. Даже его усы, а был момент серьезного раздумья – оставлять их или сбрить, не смотрелись инородно. Усатых граждан встречалось не меньше, чем бритых. Нелидов сам удивился, насколько быстро освоился здесь, как будто и не было четырех лет мытарств в Европе. Он легко научился употреблять новые слова и сокращения и привык к обращению «гражданин» или «товарищ».

Вокруг него шла самая обычная жизнь. Отчасти, но только отчасти она напоминала ту, прежнюю, от которой Нелидов даже успел отвыкнуть. Вывески на трактирах и ресторанах, открытые лавки, магазины, спешащие по своим делам люди. Впрочем, бросались в глаза и отличия. Те же беспризорники, копающиеся в помойках. До революции их не было на улицах в таком количестве. А еще обилие лозунгов и флагов. По ним легко можно было определить, где находятся государственные учреждения. Но вывод был один. Внешне ничего не говорило о том, что диктатура пролетариата придавила народ железной пятой. Большевики проводили новую политику в экономике. И она дала первые плоды. Он видел это своими глазами. Рассчитывать на контрреволюцию не имело смысла.

О собственной безопасности Нелидов заботился самым серьезным образом. Он принимал все разумные меры предосторожности, возможные в его положении. И, насколько мог судить, за ним никто не следил. Однако эйфории у Нелидова не было. Слишком много поставлено им на карту, чтобы все это рухнуло от случайности или его собственной небрежности. Вот поэтому он двигался по своему маршруту, не торопясь, с остановками, присматриваясь и остерегаясь.

Приехав в Москву, Нелидову было немного странно видеть в ней столицу. Он решил, прежде чем искать девушку, совершить две поездки, не связанные с его делом и подвергавшие ненужному риску. Поэтому ему пришлось вести длительный спор с самим собой. В этом споре возобладала следующая точка зрения: он поедет. Надо убедиться в том, что за ним не следят и не преследуют. Лучше пусть это выяснится раньше, до того, как он влезет в поиски полностью. Первая поездка была в соседний губернский город. Он управился за два дня. Вторая ближе – в Подмосковье, на могилы родителей. На кладбище, где тихо и немноголюдно, он нашел два деревянных креста на могилах отца и матери.

Нелидов присел на скамеечку, притих. Вспомнил матушку и отца. Родительские могилки имели ухоженный вид. И тайны в этом не было. Старшая сестра Николая жила со своей семьей в этом городе. Она и убиралась на кладбище. Станционный поселок небольшой, все друг друга знали. Он поговорил с бабушками, продававшими цветы перед кладбищем, и узнал все необходимое. Где сестра живет и кем работает. Нелидов не боялся, что его вспомнят. Последний раз он был тут еще юнкером. Много воды утекло с тех пор. Сестра жила в том же доме, занимала две комнаты в своей бывшей пятикомнатной квартире. Ее муж работал адвокатом. И сейчас тоже сохранил практику. Сестра же была акушеркой в больнице. Две его племянницы стали совсем взрослыми, учились в школе второй ступени. Нелидов смог увидеть сестру и ее дочек издали, из станционного скверика. И убедился, что с ними все в порядке. Как не желал он показаться сестре, но подавил свой порыв. Лучше ее не волновать лишний раз. Да и как ему объяснить свое появление в стране? Думается, немало соседей были в курсе службы у белых младшего брата акушерки.

Только через четыре дня, успокоенный и умиротворенный Нелидов сел в поезд, идущий в Тамбов. Купив билет в общий вагон, куда пассажиры набились битком, он протрясся на краю нижней полки около суток в полной духоте и скученности. И глубоко вздохнул всей грудью, только оказавшись на перроне Тамбовского вокзала. Поиски девушки он начал в самом Тамбове. Внучка Вишецкого, судя по сведениям, предоставленным в письме его другом, работала учительницей. Вполне возможно, что ее следы обнаружатся в губернском отделе народного образования. Ротмистр, почитывая во время своего путешествия газеты, представлял себе в общих чертах советскую образовательную систему. По всему выходило, что большевики вели учет всем и всему. Значит, раз девушка сказала другу, что работает учительницей, то должна где-то быть зарегистрирована. Жаль, конечно, что точного адреса в письме нет, но не так уж и много в Тамбовской губернии уездов. Он начнет искать ее следы в Тамбове, а потом пойдет по нисходящей. Станет ездить по уездам. Времени и желания у него было хоть отбавляй. За четыре года внучка Вишецкого могла много раз поменять место жительства. Но ведь надо же откуда-то начинать.

В Губнаробразе он появился утром, побрившись и переодевшись в костюм, приобретенный им на рынке у частника, как теперь говорили. Пиджак сел хорошо, в вот брюки оказались немного коротковаты, но он махнул на это обстоятельство рукой. Советские граждане ходили так сплошь и рядом. Рубашка и галстук придали ему интеллигентности. А вот выбор между шляпой и кепкой Нелидов сделал в пользу последней. Шляпа, безусловно, считалась старорежимным головным убором. И мало кто из тех, кому меньше сорока, решался отдать ей предпочтение.

У Нелидова не было опыта посещений советских бюрократических учреждений. Но он предположил и, как оказалось, совершенно правильно, что новый бюрократизм мало чем отличается от старого. Поэтому пошел кружным, но более верным путем.

Потолкавшись в приемной примерно с час и задав безобидные вопросы, он выяснил, к кому следует обратиться, чтобы не уйти отсюда несолоно хлебавши. Ему был нужен инспектор, отвечающий за педагогические кадры. Узнал, что фамилия его Петров. Когда Нелидов попал в кабинет отдела кадров, то увидел, что в нем трудились десять человек. Так как табличек с фамилиями на столах не имелось, понять, кто из шести сотрудников мужского пола тот самый Петров, становилось затруднительным. К тому же две девицы беспрестанно стучали на машинках, создавая шум, сравнимый с пулеметной стрельбой. И в помещении вовсю курили. Табачный дым облаком стлался по потолку. Нелидов наклонился и вежливо спросил у одного из служащих про Петрова. Но тот ничего не ответил, будто бы был глух на оба уха. Набравшись терпения, Нелидов обратился к даме в мелких локонах. Увы, та лишь сказала, чтобы он не мешал ей работать. Следующий пожилой мужчина молча и зло сверкнул на него глазами. Поняв, что спрашивать таким образом бессмысленно, Нелидов набрал в грудь воздуха и рявкнул, как во время былого командования эскадроном:

– Товарищ Петров!

И все сидящие, не исключая машинисток, дружно показали пальцами на молодого человека в очках и синей толстовке. Тот было вскинул голову на крик и тут же снова ее опустил, склонившись к бумагам. Нелидов устремился к нему и присел возле стола на шаткий табурет. Товарищ Петров знаком показал посетителю обождать. Он продолжал смотреть в бумаги и слегка водить головой. Волосы у Петрова были зачесаны на пробор в левую сторону. Понаблюдав за ним, Нелидов понял, что молодой человек просто имитирует погруженность в работу, а сам мается откровенным бездельем. Или же он невыносимо туп, так как читает одну и туже бумагу уже пять минут. Воздействовать по старой и действенной привычке силой, бывший ротмистр в своем нынешнем положении не мог. Оставался подкуп. Нелидов начал с рубля. Тихонько подложенный под уголок папки, тот не был замечен Петровым. Лишь третий рубль, легший на стол, привлек его внимание. И купюры незаметно растворились среди деловых бумаг.

– Вы по какому вопросу? – осведомился юный взяточник, изображая усталость от работы.

– По важному, – веско ответил Нелидов.

Он посмотрел светскому чиновнику прямо в глаза.

– И очень срочному! Мне нужно знать, где работает учительницей одна моя знакомая.

– А у нее самой вы спросить не можете? – ехидно спросил Петров. – Отвлекаете такими пустяками от важной работы.

– Если бы я мог, то спросил бы. Мне нужна справка. Когда и где работала гражданка Крушевина Елизавета Георгиевна. Это срочно, товарищ! Вам ясно?

Нелидову показалось, что небольшой нажим не повредит делу. И оказался прав. Петров смущенно засуетился.

– Ну ладно, сейчас запишу.

Петров достал какую-то бумажку, исписанную с одной стороны, и написал с другой фамилию, имя и отчество.

– С какого времени Вам нужна справка?

– С 1920.

Нелидов не знал, когда девушка могла начать работу. Но если встреча с ней друга ее деда произошла осенью двадцатого, и она говорила ему, что уже работает, то надо взять этот год.

– Придется подождать. Поиск – дело небыстрое.

Петров встал, подтянул нарукавники и двинулся в глубь канцелярских шкафов. Нелидов остался сидеть, настроившись на долгое ожидание. От нечего делать он стал наблюдать за служащими отдела кадров. Его внимание привлекла одна из двух машинисток. Она успевала стучать по клавишам, обегать взглядом помещение, двигать каретку и курить папиросу, держа ее ярко-красными от помады губами. Дым заставлял щуриться ее глаз, по какой-то причине правый. Девица была симпатичной, большеглазой и большеротой, с впечатляющим бюстом, волнующе колыхавшимся при перемене позы. Она быстро поняла, что Нелидов за ней наблюдает, и непринужденно показала ему язык. Нелидов отвел глаза и, найдя пепельницу на столе, закурил сам. Случайно повернувшись в ее сторону, он заметил, что девушка делает ему какие-то знаки. Иначе как было объяснить ее гримасы? Увидев, что он смотрит на нее, девушка показала ему лист бумаги. Свернула его вдвое и положила под ножку машинки. Затем продолжила печатать. Ему было интересно, что все это значило. Она хочет оказать ему помощь? Но в таком шуме девушка не слышала, о чем он спрашивал. Теряясь в догадках, Нелидов докурил папиросу и продолжил ждать. Петров вернулся не раньше, чем через сорок минут. По его неопределенному выражению лица нельзя было предположить, чем он занимался. То ли он переворошил кучу бумаг, то ли просто дремал, забившись в угол. Петров вернулся за стол и стал переписывать на большой лист свои заметки.

– Так, – сказал он. Елизаветы Георгиевны я не нашел. Она в списках школьных работников не числится.

– Какого же рожна… – начал было Нелидов, но Петров продолжил:

– В списках числилась Зоя Георгиевна Крушевина. Вам она нужна?

– Конечно!

Совпадение отчества и фамилии не могло быть простой случайностью.

– Где она работает?

– В начальной школе села Юхновки Борисоглебского20[20] уезда.

Петров деловито спросил:

– Вам справку отпечатать?

– Да.

Нелидов подумал, что ему лучше иметь письменное подтверждение своих поисков. Может, пригодится в дальнейшем.

– Тогда идите к машинисткам, они напечатают. Печать поставит вон тот товарищ. Видите?

Как только Нелидов с листком в руке поднялся со стула, глазастая девушка помахала ему.

Она молниеносно напечатала справку и отдала ее вместе со своим листком.

Поставив печать, ротмистр вежливо попрощался с Петровым и покинул отдел кадров.

Уже на улице Нелидов прочитал записку машинистки. Там был написан адрес и время: после шести вечера. Внизу стояло имя Глафира. Нелидов слегка опешил. Он не считал себя настолько привлекательным, чтобы девицы падали к нему в объятия без малейших усилий с его стороны. Тогда почему? Ответа он не нашел. Шутка? Слишком сложно. С другой стороны, терять ему нечего. И Нелидов решил ответить на безмолвный призыв девушки и посмотреть, что из этого выйдет.

Вышло в целом неплохо. Ротмистр и не предполагал, что в отношениях молодых людей на его бывшей родине произошли такие изменения. Он дождался Глафиру с работы, сидя на лавочке возле ее дома. И она подбежала к нему с большой радостью. Поцеловала в щеку и взяла его под руку.

А когда он спросил:

– Разве предлагать руку не мужское право?

Она засмеялась и назвала его старомодным.

– Так было при старом режиме! Сейчас все равны. И права у всех равные!

Говорила девушка с такой же скоростью, что и печатала. Она спросила, как его зовут. Он ответил, и на этом его участие в разговоре закончилось. Оставалось только слушать и кивать, время от времени вставляя междометия: «О», «Угу» или «Мм». Зато ротмистр узнал, что Глафире двадцать лет. И что она живет одна. Ее родители умерли, а брат проходит службу в Красной Армии. Она комсомолка и учится заочно в педагогическом техникуме. Что ей не нравится ее имя, и она собирается его сменить, но еще не решила точно, какое ей подойдет: Лениора от слов Ленин и Октябрьская революция, Марлена (Маркс и Ленин) или Рада, что значит рабочая демократия. А еще есть такое имя – Эльмира. Оно означает электрификацию мира. Но плохо то, что похоже на Глафиру. Глафира – Эльмира.

– Тебе какое больше нравится? – спросила она и вдруг замолчала, чем застала бравого ротмистра врасплох. Понимая, что просто промычать что-то не получится, Нелидов сказал:

– Все названные тобой имена хороши. Мне же больше по нраву Эльмира. По крайней мере, друзья смогут звать тебя Эля.

Глафира просияла и еще крепче ухватилась за его локоть.

– Но я бы оставил то, что дали тебе при рождении родители.

– Сколько тебе лет? – сердито спросила она.

– Тридцать один. А что?

– Ты всего на десять лет старше, а ведешь себя, как будто тебе все пятьдесят! Меня чаще зовут не Глафира, а Глаша. Глаша, понимаешь? Мне не хочется быть Глашей.

Нелидов прикусил язык.

– Прости, сказал глупость. Ты в праве поменять имя. Хоть завтра.

– Завтра и поменяю!

Мир был восстановлен, и их дружеское общение продолжилось. Глафира повела его в кинотеатр. Она была большой любительницей фильмов. В свою очередь, Нелидов после сеанса пригласил ее в ресторан. После ужина Глафира привела его к себе в маленькую комнатку в большой коммунальной квартире. В ней помещалась односпальная панцирная кровать и комод. Платья Глафира вешала прямо на стену, где между вбитыми гвоздями была натянута проволока. Пока девушка перестилала постель, Нелидов сидел на единственном стуле и курил в открытое окно.

– Все, – раздался ее голос.

Он повернулся. Девушка лежала под одеялом.

– Ты меня совсем не знаешь, – сказал Нелидов. – Вдруг я принесу тебе неприятности?

– Плевать! – ответила она. – Ты не похож на моих знакомых. И я почему-то тебе верю. Только ты не думай, я пусть уже не девушка, но и не шлюха.

Нелидов молча разделся и погасил свет. Обычно перед сном он вспоминал Аньес и мысленно желал ей доброй ночи. В этот раз он про нее забыл и заснул под утро, обнимая другую. И приснилась ему тоже Глафира.

Антон договорился встретиться с Катей в отделе Пролеткульта. Он должен был подойти туда к обеденному перерыву. До этого Антон позавтракал у гостеприимной Анны Васильевны и отправился побродить по городу. Он осмотрел местный музей, находившийся на втором этаже пожарной части, прогулялся вдоль реки и посидел в городском саду. За пять минут до начала перерыва Антон пришел к флигелю и увидел перед входом крепкого и загорелого молодого человека в голубой рубашке с короткими рукавами и шнурованным воротом, белых брюках и спортивных туфлях. На плечи у него был накинут пиджак, а на густых черных волосах красовалась клетчатая кепка. Щеголь подпирал стену рядом с входом и кого-то ждал. Антон собрался входить и взялся за ручку двери. И тут выяснилось, что ждали его.

– Ты, что ли, москвич? – спросил молодой человек, придержав плечом дверь.

– Да, я из Москвы. Что нужно, товарищ? – спокойно спросил Антон, словно не замечая нарочитой грубости в обращении к нему незнакомца.

– Поговорить надо! Отойдем.

– Ладно.

Они отошли от двери.

– О чем поговорить? Тоже интересуешься народным творчеством?

Антон решительно отказывался принимать незнакомца в клетчатой кепке всерьез.

– Против народа я ничего не имею. Только держи-ка ты свой интерес при себе.

– Загадками говоришь. О каком интересе речь?

– Какие уж тут загадки, – ухмыльнулся незнакомец. – Я тут узнал, что ты на Катю виды имеешь. Так вот, здесь тебе не обломится. Понял? А не понял, так я и вразумить могу.

– О как! – Антон улыбнулся. – Теперь понятно. Так вот, никаких видов на товарища Зотову я не имею. Мой интерес сугубо деловой. Есть у меня поручение, а Екатерина Петровна помогает его выполнить.

Парень в клетчатой кепке сдвинул ее на затылок. Он был настроен воинственно и удивился добродушию москвича. У него даже мелькнула мысль, что он, может, и зря приревновал Катю к приезжему.

– Ну, если так, – сказал он уже более миролюбиво, – хочу тебе пояснить. Катя – невеста моя. А тут слышу: какой-то москвич объявился и вокруг Кати, значит, вьется. Надо, думаю, сходить, предупредить, чтобы ничего и не помышлял.

Он сдвинул кепку на лоб и протянул руку:

– Федор.

– Антон.

Рукопожатие вышло крепким. Как ни старался Федор смять пальцы москвича, у него не вышло. Неизвестно, к чему бы привело их дальнейшее общение, но тут открылась дверь, и пролеткультовцы вышли на крыльцо. Увидев Антона, все стали подходить к нему, поздороваться. Катя появилась последней. Она улыбалась, а заметив Федора, нахмурилась.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросила она, подходя ближе.

– Да ничего такого, – стал оправдываться он. – Решил с вами в столовку сходить. И вот с ученым из Москвы познакомился.

– Катя пожала Изломину руку и предложила:

– Антон, пойдемте с нами. Вы ведь еще не ели? Вот и пообедаете.

Пролеткультовцы гурьбой двинулись в столовую. Тротуар не позволял им идти всем вместе, и они стихийно разбились на пары. И только Федор, Катя и Антон шли позади втроем.

– Узнали что-нибудь? – спросил с нетерпением Антон у Кати.

– Ничем порадовать не могу, – покачала головой девушка. – Ни в каких списках Крушевина не значится. Будто и не было ее.

– Плохо, – вздохнул Антон.

– Не расстраивайтесь вы так, – участливо сказала Катя. – После обеда я, как и обещала, отведу вас к Леониду Прохоровичу. Посмотрим, что он скажет.

Федор в разговор не вмешивался. Пока выходило, что москвич говорил правду. Но все одно что-то в этом Антоне ему не нравилось и раздражало. Исследователь народного творчества был хорош внешне и слишком уверен в себе. От таких-то красавцев девки и млеют. Федору захотелось вызвать его на ссору и поучить по-свойски, прямо здесь, на улице. Аж кулаки зачесались. Все же место было неподходящим. И он немого остыл, решив, что с расправой над москвичом еще успеется. Особенно если тот соврал и собрался в тихую ухаживать за Катей. Он искоса посматривал на Антона. А тот решал для себя вопрос: что делать, если не повезет и в архиве? Сдаваться он и не думал.

Обед в столовой прошел шумно, с шутками, вызывающими взрывы смеха. Ложку дегтя добавлял в бочку веселья один Федор. Он то смеялся невпопад, то грубо шутил, и остроты его выходили плоскими. Впрочем, пролеткультовцы не обращали на него внимания, давно привыкнув к его неровному поведению. Катя посматривала укоризненно, но ничего не говорила. Антон же, все подмечая, посмеивался про себя. После обеда Катины подчиненные отправились в отдел. Федор – в уком комсомола, он там работал. А Катя повела Антона в архив. Перед тем как разойтись, Федор многозначительно посмотрел на Антона. Мол, помни наш уговор. Антон кивнул. Катя заметила их переглядывания и по пути спросила:

– Что от вас хотел Федя?

– Ничего. Предупредил, что вы его невеста.

– Дурак какой! – покраснела Катя. – Вы, Антон, его извините, пожалуйста. Он хороший товарищ и друг, но уж больно большой фантазер. Я ему ничего такого не обещала. Это он мне проходу не дает.

– Только не говорите, что сейчас не время для личного счастья, – шутливо сказал Антон.

– Как так? – опешила девушка.

– Как по мне, так глупость это. Счастье времена не выбирает. Оно случается и все.

– Не скажу, – Катя посмотрела на него с любопытством. – Вы правы, отказываться от личной жизни не следует. У нас с Федором все иначе. Наверное, он мне не до конца нравится. Деспот какой-то. Любит, чтобы все по его было. И грубый слишком. Он раньше-то был мягче. Мы на одной улице с ним живем. Отец у него рабочий. Сам работал на чугунолитейном заводе, одним из первых пришел в комсомол. Когда белые подошли к городу, вступил в рабочую роту, воевал. Уже после войны Федора, как активиста послали на политкурсы в Воронеж. Вот оттуда он другим вернулся, заносчивым таким, самоуверенным. Начал меня обхаживать. Я сказала, чтобы не торопился. И все. Закрыли вопрос. Невеста я ему. Как же!

Дав такую характеристику Федору, Катерина перешла на другие темы. Хотя, как это уже было, часто прерывалась, чтобы поговорить со знакомыми. Антон с этим притерпелся и молча ждал, пока она не наговорится.

Городской архив помещался в полуподвальном этаже углового кирпичного дома. Вниз вела наружная лестница. Катя и Антон спустились по ступенькам вниз. Дверь была закрыта, и Катя постучала. Антон забеспокоился: на месте ли заведующий? Но Катя, увидев его состояние, сказала:

– Нет, нет. Он всегда на месте. Дверь закрывает, чтобы дети не забегали во время своих игр.

Им открыл пожилой широкоплечий мужчина маленького роста, полноватый и лысый, зато с добродушным улыбчивым лицом. Он провел их внутрь архива, уставленного шкафами и стеллажами. Катя познакомила с ним Антона. Леонид Прохорович усадил их за стол, предложил чаю, от которого они отказались, и сказал, поправляя очки:

– Итак, молодые люди, зачем вам занадобилось такое скучное место, как архив? Признаться, я в недоумении. Цветущая юность плохо сочетается со старыми пожелтевшими бумагами.

Я так понимаю, красавица Катерина. Дело ко мне у вашего кавалера?

Катя, красневшая по любому поводу, посмотрела на Антона, и тот приступил к изложению своей истории. Архивариус выслушал его и спросил:

– Почему вы, молодой человек, уверенны, будто эта девушка жила в нашем городе?

– Мне говорили друзья, что в вашем уезде была усадьба ее деда.

– Это другое дело! – воскликнул Леонид Прохорович. – И как его фамилия? Вы знаете ее?

– Да, Вишецкий Михаил Сергеевич.

Архивариус в изумлении всплеснул руками.

– Ну вы и мастер наводить тень на плетень. Конечно, я лично знал Михаила Вишецкого. До войны он нередко посещал свою усадьбу. Любил порыбачить в наших местах. Отдохнуть.

– Отдыхал? – удивилась Катя.

– А почему нет? Вы бы видели эти места. Река, сосны, песок! Воздух целебный. У Михаила Андреевича там был лес. Он устроил лесопилку. Завёз машины, нанял работников из соседней деревни и успешно продавал древесину. Он вообще был очень предприимчивым человеком. Вот ведь. Я запамятовал фамилию зятя Вишецкого. А сейчас припоминаю. Да, да! Его фамилия была Крушевин. Помню, что как-то у Вишецкого гостила дочь с зятем.

У них были дети. Мальчик и девочка.

– А что с ними стало? Вы не знаете?

– Нет. Вишецкий сюда во время войны не приезжал. И дочь его тоже. В то время в усадьбе жил один управляющий лесопилкой. Когда же случилась революция (он так и сказал, случилась), у нас в уезде прошла национализация земли. Следовательно, лес и лесопилку сделали государственными. Пожалуй, и все.

– А в Гражданскую дочь Вишецкого с детьми не появлялась в Острогожске? Может быть, они пробирались на юг и останавливались здесь?

– Нет, молодой человек. Про это ничего сказать не могу.

– Подвела я вас, Антон, – грустно проговорила Катя. – Пообещала с три короба, а все понапрасну.

– Вы тут не причем, Катя. Я, по правде сказать, и не надеялся, что мне повезет. Мои друзья большие оптимисты. Иначе не скажешь.

Антон ободряюще коснулся ее плеча.

– Погодите-ка, – произнес радостно было задумавшийся Леонид Прохорович. – Рано вам горевать. Еще не все потеряно. Знаете что? Вам, Антон, просто необходимо поговорить с моей женой Ольгой Степановной.

Он сделал паузу, поглядывая сквозь очки то на встрепенувшуюся Катю, то на оживившегося Антона.

– Тут ведь вот какая история. Ольга стала моей женой недавно, два года назад. Мы с ней вдовцы, потому и решили доживать вместе. Моя жена умерла давно, а муж Ольги – в девятнадцатом году. Звали его Авдей Миронович Бухаров. И был он тем самым управляющим Вишецкого. К сожалению, судьба его вышла трагической. Его расстреляли по доносу взявшие Острогожск белые.

– Вы думаете, что ваша жена может что-то знать про семью Вишецкого? – осторожно спросил Антон, боясь поверить в то, что еще не все потеряно.

– Очень может быть. Ольга приятельствовала с Ларисой, дочерью Михаила Андреевича.

Давайте сделаем так. Я сейчас уйти не могу, надо завершить одну работу, но напишу жене записку. Катя знает, где я живу. И отведет вас, Антон, ко мне домой. Попробуйте расспросить Ольгу Степановну.

Попрощавшись, они вышли на улицу. До дома Леонида Прохоровича дошли быстро. Сейчас Катя не позволяла себе останавливаться. Перейдя через мост, они оказались в пригороде, где шли улицы, похожие на сельские. Немощеные и кривые. На одной из них и стоял дом, недавно побеленный снаружи и окруженный яблоневым садом. Ольга Степановна Величко, в прошлом Бухарова, была еще далеко не старой женщиной с мягкими и приятными чертами лица. Лет, примерно, под пятьдесят. Возраст выдавала лишь седина, уже пробивающаяся в ее темных густых волосах. Сначала она очень удивилась их приходу и даже насторожилась, но, прочитав записку, успокоилась и повела их в небольшую комнату, видимо, игравшую роль гостиной. Прежде всего хозяйка заставила их попить чаю с баранками. Она принесла и поставила на стол самовар, фарфоровые чашки и такую же сахарницу с кусками желтоватого сахара.

– Остатки былого достатка, – пояснила она. – Пейте, пожалуйста, чай. Я завариваю его с травами, поэтому у него своеобразный вкус. Так что пейте, не стесняйтесь.

И только после чаепития Антон перешел к делу.

– Да, я немного дружила с Ларисой Михайловной, – подтвердила Ольга Степановна. – Она моложе меня всего несколькими годами. Мы с ней переписывались, когда она жила в Петрограде, можно сказать, до самой революции. Вы знаете, Антон, что Лариса умерла в девятнадцатом году?

– Я знаю, что она умерла. И только.

– Да, она умерла от тифа вместе с младшим сыном Борисом. Последнее письмо от нее пришло где-то в октябре.

– А ее старшая дочь? Она тоже умерла?

– Нет, Лиза выжила.

– Что вы можете о ней сказать, Ольга Степановна?

– Лиза была очень доброй, покладистой по характеру девочкой. Лицом и характером в мать. Обещала стать настоящей красавицей. Я видела ее в последний раз летом 1916 года. Ей тогда еще не исполнилось двенадцати. Лиза мне и написала о смерти Ларисы.

– Письмо у вас не сохранилось?

Ольга Степановна грустно покачала головой.

– Увы! Порой самое невинное письмо может стать источником больших бед. Я пережила столько обысков, что намеренно не храню свою корреспонденцию.

– А откуда оно пришло? Вы не помните?

– Почему же? Помню. Из Борисоглебска. Это город в Тамбовской губернии. Девочка осталась совсем одна и радовалась, что ее берут на работу.

– Куда именно? Она не написала?

– Вроде бы да. Точно знаю, что в школу. А в какую? Я уже не помню. Простите. Не думала, что это мне понадобится.

– И после Лиза вам уже не писала?

– Нет. Да и зачем ей это? Она сообщила о смерти Лары, потому что та ее попросила. Больше ее со мной ничего не связывало.

На улице Катя сказала:

– Видите, Антон, нам повезло. Вы знаете, что девушка жива. И представляете, где ее надо искать. Это же здорово!

– Спасибо вам, Катя. Вы мне очень помогли. Без вас я бы тыкался, как слепой котенок.

Антон был доволен результатами поиска. Появился след. Теперь нужно было ехать в Борисов и искать Елизавету Крушевину там.

Назад они шли гораздо медленнее, не спеша. Это больше походило на прогулку.

– Когда вы уедете? – спросила Катя.

– Завтра, – хотел было сказать Антон, но вовремя прикусил себе язык. – Катя, если говорить честно, то в ваш город я заехал по одной причине: найти Лизу Крушевину. Или выяснить что-нибудь о ее судьбе. С вашей неоценимой помощью я смог это сделать. А когда мне уезжать, скажите вы. Я послушаюсь вашего совета.

Катя повернулась к нему и посмотрела в глаза.

– Завтра у нас намечено представление народного театра. Мне хотелось бы, чтобы вы его посмотрели, Антон.

– Договорились! Я уеду послезавтра. Куда вы сейчас?

– Провожу вас к тете и вернусь на работу. А что вы будете делать вечером?

– Я свободен от всех дел.

– Предлагаю вам прогулку по городу.

– Катя, я утром осмотрел ваши достопримечательности.

– Я покажу вам то, что вы не видели. Соглашайтесь.

Антон не успел ответить.

– Вот, значит, как! – раздался знакомый голос. И на тротуар вышел из-за дерева Федор.

– Гулять собрались?

– Федор, прекрати! – потребовала Катя. – Что ты тут устраиваешь? Я тебе не жена и отчет держать перед тобой не буду! Ты что, следил за нами?

– Я тебя предупреждал, – сказал Федор Антону, не обращая внимания на Катю. – Берегись теперь, гад ползучий!

Катя заслонила собой Изломина и толкнула Федора в грудь.

– Уйди! Слышишь? Немедленно уйди отсюда!

Антон взял ее за плечи и мягко отстранил.

– Подождите, Катя. Не надо меня защищать. Я и сам справлюсь.

У комсомольского инструктора реакция была хорошая, а кулак тяжелым. Первый его удар Антон пропустил и, если бы не забор, упал бы на землю. Левая скула сразу занемела. Услышав вскрик Кати, он закрылся предплечьем от удара слева и тут же сам ударил ногой в пах. Федор согнулся и зашипел от боли. Ему стало не до драки.

– Может, хватит? – спросил Антон, мало веря в то, что ретивый инструктор успокоится так быстро.

Федор оклемался через минуту и рванулся к нему, горя местью. Антон пригнулся, избегая удара, схватил противника за отвороты пиджака, потянул вниз и, падая, перебросил инструктора через себя. Еще через несколько секунд он сидел на Федоре верхом, удерживая его правую руку ногой. Инструктор, пыхтя, попытался вырваться, но безуспешно и понемногу затих.

– Не рыпайся больше, товарищ. Иначе покалечу. Ясно?

Федор нехотя кивнул. Тогда Изломин поднялся и затем протянул ему руку. Тот, помедлив, все-таки принял помощь врага. Его никто до сих пор так не прикладывал.

– Весело тут у вас, – сказал Антон, подмигнув оторопевшей от происходящего Кате.

Еремей Кацырин по прозвищу Тихий вторую неделю отлеживался на дальнем хуторе у своего родственника. Милицейская пуля зацепила бок, пройдя насквозь. И теперь он ждал, пока все не заживет. Для главаря банды, наводившей ужас на обывателей, кличка была странной. Но объяснялась она просто: Еремей любил решать свои дела по-тихому, без стрельбы, при помощи ножа и кастета. Было время, когда его имя гремело по всей Тамбовщине. Было да прошло. В последний год банда постоянно чувствовала на себе крепкую удавку уголовного розыска. Милиция шла буквально по следам бандитов, нанося удар за ударом. Два предпоследних ограбления провалились, а самое последнее едва не поставило на банде крест. Попали в милицейскую засаду и недосчитались двоих. Еще двое получили легкие ранения. А самому Тихому нападение едва не стоило жизни. Возьми агент уголовки чуть левее.

– Ничего, – думал главарь, он еще посчитается за все.

К обывателям Тихий относился хотя и без жалости, но убивал лишь при необходимости, не зверствовал. Милиционеров и чекистов же ненавидел и мстил им при первой возможности.

Сегодня счет складывался не в его пользу. Банда из шести человек, включая его самого, вынуждена была зализывать раны и прятаться в самом укромном месте, куда Тихий старался заглядывать пореже, чтобы лишний раз не наводить на след. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности. Мало того, что хутор отстоял от деревни без малого на семь верст, и вокруг было безлюдно, так еще и лес начинался сразу за задним двором. Пути бегства главарь наметил давно и выбирал их тщательно. Вернее, этими путями он пользовался еще в ту пору, когда был в повстанческой армии Антонова. Вместе с троюродным братом, про кого говорят: седьмая вода на киселе, Тихий воевал с красными почти год. Когда объявили амнистию всем повстанцам, брат Никодим вернулся к крестьянскому труду, а Тихий – к своему прежнему ремеслу, если таковым можно назвать грабеж. Но прежняя дружба между ними не угасла. На хуторе Никодима прятал Тихий награбленное, предпочитая золото и деньги. От вещей старался избавляться. Хранилось здесь и оружие: ручной пулемет, винтовки, обрезы и револьверы. На целый взвод бы хватило. Не любил Тихий шуметь, но при необходимости не гнушался и пострелять.

В далеком теперь девятисотом году привез отец двенадцатилетнего Еремея в Тамбов учиться сапожному ремеслу. На многочисленную семью с большим количеством мальчишек земли не хватало. Некоторых отправляли в город на заработки. Первые годы Еремей послушно работал шилом и дратвой, постигая сапожное дело. Не раз и не два драл ему вихор хозяин, изредка мог заехать и кулаком. Еремей терпел. Став подмастерьем, начал зарабатывать. Часть добытых трудом денег посылал в деревню. Хозяин, выпив, нахваливал его руку и глазомер. Говорил, что будет парень хорошим мастером. Его, старика, за пояс заткнет. Все изменила революция тысяча девятьсот пятого года. Бурные события закрутили в своем водовороте Еремея. Пока одни бастовали и устраивали восстания, другие грабили лавки и магазины, мародерничали и набивали карманы. Еремей сошелся с лихими ребятами, научившими его другим навыкам. Твердая рука и глазомер и тут помогли бывшему сапожнику. Он стал пользоваться шилом, чтобы успокоить жертв, вздумавших кричать или сопротивляться. Виртуозным ударом под сердце или в печень приобрел он авторитет среди подельников. Шило – такова первая кличка, какой обзавелся Еремей в уголовной среде. Так потянулся за ним кровавый след. Гулял Еремей недолго. В девятьсот седьмом попался на разбое. По молодости получил шесть лет каторги. Отбывал ее Тихий на Сахалине, откуда вынес ненависть к государственной власти и к любым ее представителям. На этот раз на свободе погулял он подольше, до лета шестнадцатого. Теперь вменялось ему убийство полицейского. И срок он получил более серьезный – десять лет. И снова начавшаяся революция изменила его судьбу. Еремей оказался в числе тех, кого освободил по амнистии министр юстиции Керенский. Таких называли «керенскими птенцами». Подавляющее число их было осуждено по политическим статьям, но встречались и уголовники. Еремею повезло: убийство представителя старой власти преступлением новой не считалось. Эх, и погулял же Тихий всласть в последующие годы. Он сколотил банду, разросшуюся до двадцати человек. Грабил не только квартиры богатеев, но и банки, конторы, склады и железнодорожные станции. Когда же за него всерьез взялись чоновцы21[21] и разбили банду в пух и перья, Тихий вспомнил о своем крестьянском происхождении и вернулся на Тамбовщину, где разгоралось восстание против коммунистов и продразверстки22[22]. Он оставил на время прежнюю уголовную деятельность и честно сражался с красными. Однако при возможности тайно брал, что шло в руки. В этой крестьянской войне погибли все близкие родственники Тихого, что укрепило его ненависть к Совдепии. Вернувшись после разгрома восстания к грабежам и налетам, он снова собрал банду и орудовал по всей губернии, срывая куш то там, то здесь. Тихий не был дураком. Видел, что власть крепнет и ведет с бандитами непримиримую борьбу. Рано или поздно придет и его черед. Об этом своем будущем конце в схватке или у расстрельной стенки он думал спокойно. За свои злодеяния в тюрьме ему не сидеть. Оставалась только высшая мера революционной защиты. Значит, будет Тихий гулять, покуда может. То, что его до сих пор не взяли, он был обязан своей осторожности. После удачного дела по ресторанам и трактирам не кутил, деньгами не сорил. Связывался лишь с проверенными скупщиками. И отдыхал по притонам, в хозяевах которых был уверен. Накопленные средства Тихий использовал для наводки и подкупа.

Подлечившись, главарь собирался нацелиться на уездную кооперацию. Подходы у него были. Пока же приходилось ждать. Вторая неделя начиналась плохо. Его подручным порядком надоело сидеть сиднями взаперти, не высовывая на улицу носа. Оставалось одно: игра в карты. Чтобы держать дисциплину, Тихий запретил напиваться. Стакан самогона днем и стакан вечером. Так эти бестолочи надумались играть на вечерний самогон. Выигравший вчера вечером самый молодой из них, чернявый Валет, влил в себя четыре стакана подряд. И его потянуло на скоромное. Он подмял было под себя сноху брата, на свою беду задержавшуюся в сарае после вечерней дойки. Ее муж, старший сын Никодима, Ленька, примчавшийся на вырвавшийся крик, не рассчитав силу, саданул насильника по голове обухом топора. Череп Валета треснул, и тот без стона свалился на землю почти бездыханным. Тихий едва успел предотвратить драку, которая могла закончиться побоищем и большой кровью.

Никодим был старше Тихого на семь лет. Успел хватить лиха на Империалистической и Гражданской. Командовал у повстанцев отрядом. При недюжинной силе мог похвастаться и меткостью. Два его сына и зять тоже не были слабаками. За плечами у старших восстание. Даже обладая численным преимуществом, бандиты могли проиграть в затевающейся схватке. Пришлось вчера Тихому прикрикнуть на своих и замять дело.

Рано утром Никодим пришел в горницу, где спал брат. Сел на заскрипевший под ним табурет и, пряча глаза, сказал:

– Уходить вам надо, Ерема. Не обессудь. Наши бабы уже и по двору боятся пройти лишний раз. Не ровен час, столкнутся мои с твоими. Беда будет.

– Куда ты меня гонишь, брат, – вызверился Тихий, – с полумертвым Валетом на руках?

У меня самого рана до конца не зажила. Уж потерпи, будь ласков! Не то…

– Погоди, – перебил его Никодим. – Я тебя не гоню. Предлагаю перебраться в дом, что я у реки поставил. Помнишь? Место еще лучше этого. И река, и лес – все под боком. При нужде сбежать завсегда можно.

– Так он далеко вроде?

– Меньше двух верст. Я сам к вам наведываться буду. Людей там нету, глухо. А когда страда идет – в особенности. И опять же. Изба из сруба, обнесена забором, баня во дворе. Будете как у Христа за пазухой.

– Больно складно у тебя выходит, Никодим. Бывал я в том дому, вспомнил. Глушь там, это верно. Лес кругом и болота. Сыро. Заживлению ран никак не способствует.

– Осенью и весной там сыро, не спорю. Так лето ведь на дворе. Ты же до морковкина заговенья торчать там не собираешься? Так?

Тихий не спеша обдумал предложение Никодима. Тот был прав в том, что прежнего ровного отношения между его людьми и семьей брата не будет. И новый спор может выйти на пустом месте. Ссориться же с Никодимом Тихому было не с руки. Связывало их и общее прошлое, и совместная выгода. Надо было уступить. Худой мир лучше доброй ссоры. В его теперешнем положении в особенности.

– Будь по-твоему! – тряхнул Тихий головой. – Пережду там. Может, ты и прав. До крови доводить нельзя. Своим я сам скажу. А ты, брат, снаряди подводу, чтобы Валета перевезти. И оружие заодно. Пулемет и четыре карабина.

– Они-то тебе зачем?

– Сгодятся. Мало ли что. Не твоим же бутозерам все оставлять. Да и не будет им соблазна пулемет в ход пустить. А за своих я отвечаю. Тебе же винтарей и обрезов хватит. И заодно перезахорони ты их подальше. Право слово, с огнем играешь.

Никодим хитрил, когда нахваливал новое убежище. Дом и правда был из сруба, с печью. Все как полагается. Но жили в нем лишь во время охоты и рыбной ловли. Запах везде стоял затхлый, нежилой. И с пола тянуло сыростью. Тихий приказал открыть все окна, проветрить дом и затопить печь. Валета положили пока во дворе, укрыв найденным в доме тулупом. Клыка, вечно всем недовольного, отправили за забор сторожить. Губа, один из самых надежных корешей Тихого, отвел главаря подальше.

– Не выживет Валет, – сообщил он равнодушным тоном. – Бредит, кричит. Не сегодня, так завтра отойдет.

– Так что? Хочешь сам его порешить? – зло поинтересовался Тихий.

– Зачем? – не понял Губа. – Могилу ему надо выкопать. Лучше заранее. Я спросить хотел. Где?

– Где хочешь. Только поглубже. Не то живность лесная мигом набежит. Жаль пацана. Не догулял свое. Даже борода не успела вырасти. Сколько ему? Двадцати нет? А с нами, почитай, три года. Рано начал.

– Из беспризорников он. Хвалился, что еще малолеткой одной торговке перо в живот всадил. Хотя, может, и брехал?

Губа взял лопату и пошел копать могилу. Он всегда делал сам то, что считал для себя нужным или важным. Мог бы заставить других, но не поступал так никогда. Главарь привык полагаться на Губу во всем. Тот не подводил.

Тихий же подошел к Валету. Лицо парня сделалось как бы обрезанным, бледным. Дышал прерывисто. Глаза были мутными.

– И верно. Не жилец, – подумал главарь с досадой. – Глупо вышло. Из-за бабы. Теперь нас останется пятеро. Новых искать некогда. Придется брать кассу кооператоров впятером. Ничего, людей хватит. Устроим им фейерверк. Пусть не сомневаются.

– Тихий! – окликнул его подошедший Грач, в прошлом дезертир из Красной армии, застреливший своего отделенного командира. – Печь затопили, а труба забитой оказалась. Пришлось чистить. Поначалу чад был, теперь проходит.

– Грач, ты вот что. Возьми пулемет с запасным диском и перенеси его в избу. Два карабина с обоймами запасными тоже в дом.

– А остальные?

– Спрячь где-нибудь. Мне тебя учить? Положи там, где легко потом взять.

Устроились они только к вечеру. В печи догорали дрова, окна закрыли, и в избе стало тепло и сухо. В первой половине положили Валета. Он еще был жив, но в сознание больше не приходил. Главарь устроился на кровати у глухой стены. Перед ним на полу стоял пулемет с направленным на окно стволом. Бандиты сели за стол ужинать. Он отказался. Кусок в горло не лез. И ныло под сердцем, чуяло беду. И точно! Не прошло и часа, как Тихого позвал со двора Клык.

– Скачет сюда кто-то.

Главарь вышел на крыльцо. Спешащим к ним всадником оказался Пашка, младший сын Никодима. Он прискакал с лошадью в поводу.

– Дядя Еремей. Папка тебя зовет к себе. Беда у него случилась. Поедем скорей.

Понапрасну Никодим его звать не будет. Чертыхнувшись про себя, Тихий приказал своим сидеть тихо, вскарабкался в седло и принял поводья.

– Поехали! Только вскачь не гони. Бок еще не зажил.

Уже во дворе он понял, почему его позвали: чужая лошадь с телегой и рядом на земле труп мужчины в милицейской форме. На нагрудном кармане гимнастерки растеклось пятно крови. В правой руке убитый держал наган. Форменная фуражка закатилась под телегу. Углядев все это, Тихий мгновенно сообразил, что произошло.

– Как же так получилось? – все же спросил он хмурого Никодима. – Небось, обрезы прятал? А ворота закрыть в голову не пришло?

– Да кто же здесь ездит-то? А ворота открыты, потому как туда-сюда мотаемся. Да чего уж теперь оправдываться. Они въехали прямо во двор, а зять навстречу с тремя винтарями. А сам знаешь. За оружие теперь наказание выходит большое. Милиционер кричит: стой, мол. И за наган схватился. А Ленька мой в сарае был. В него из ямы стрельнул – и наповал.

– Участковый?

– Нет. Может, из уезда?

– Надо посмотреть.

Тихий склонился над убитым, провел руками по карманам, засунул руку в правый брючный, вынул красного цвета удостоверение. Открыл. Да, сотрудник уездной милиции. Какого рожна его сюда занесло? Тихий резко выпрямился.

– Постой! Ты сказал «они»? Их сколько было?

– Двое. Второй в сарае.

– Убитый?

– Почему? Живой. Он же не милиционер. Штатский, городской.

– Пойдем. Посмотрю сам.

В сарае было темно. Никодим поднял руку с фонарем вверх. На перевернутом ящике сидел человек в городской одежде. Руки были связаны за спиной. Свет от фонаря упал на его лицо. Глаза сидящего смотрели спокойно и открыто.

– Кто такой? – спросил Тихий. – Говори правду, мил человек. Врать не советую.

– Я из Губнарообраза. Школы проверяю. У меня в кармане бумага. Посмотрите, если не верите.

Тихий достал сложенный вчетверо лист.

– Посвети!

Он медленно прочитал вслух:

– Тамбовский отдел народного образования уполномочивает инспектора тов. Платкина Н.Н. провести выборочную проверку подготовки сельских школ Борисоглебского уезда к началу 1924/1925 учебного года. Зав. Отделом. Подпись. Печать.

– И что нам с тобой теперь делать, инспектор? – спросил задумчиво Тихий. – Закопать?

– За что? – тихо спросил Платкин.

– Заехал не туда, вот и вся причина, – буднично сказал Тихий.

– Не по-христиански так-то поступать.

Голос говорившего был также тих, но по-прежнему спокоен. Паники в нем не ощущалось.

– Бога вспомнил! – загудел Никодим. – Ирод! Кто церкви рушит? Не вы?

– Пойдем-ка поговорим.

Тихий вышел из сарая, потер шею.

– Да, наворотил ты делов, брат. Больно уж горячие головы у твоих ребятишек. Сразу стреляют, не думая. Может, мне к себе их в банду взять? А что? Семейным предприятием станем.

– Не до шуток мне, – обронил Никодим. – Лучше скажи. Как быть?

– Труп клади на телегу. И второго тоже сажай. Заберу их с собой. Спрячем в болотах.

И никто не найдет. Сгинули. И все. И грех за второго на мне будет. Согласен?

– Да. Давай так и сделаем.

– Сговорились, значит? И за тобой теперь, Никодим, должок!

На поезд Антона провожали всем отделом. Время, проведенное в Острогожске, не прошло для него даром. Он не только выяснил, что шансы найти внучку эмигранта еще есть, но и познакомился с хорошими ребятами. Даже Федор после драки примирился с его присутствием возле Кати и вел себя гораздо спокойнее и тише. Антон побывал на спектакле в клубе и получил представление о том, чем живет комсомольская молодежь. Для человека, прикидывающегося этнографом, познакомиться с городским фольклором было очень кстати. Катя дала Антону свой адрес и попросила написать ей письмо при желании. Он пообещал, хотя не был уверен, что сделает это. Он надеялся, что со временем ее интерес к нему остынет, а Федор постепенно вернет себе утраченные позиции. Прощаясь, инструктор уважительно спросил, где Антон научился так драться.

– Еще в юности занимался французской борьбой,23[23] – ответил тот.

Антон, конечно, не стал добавлять, что занимал призовые места по этому виду во время учебы в кадетском корпусе.

Поезд стоял в Острогожске всего две минуты. И Изломин, пожав всем провожающим руки и обняв девушек, еле успел заскочить в вагон. Он махал им рукой, пока проводник не закрыл дверь тамбура.

Добирался Антон до Борисоглебска целые сутки и появился в городе изрядно измочаленным. Медленно ползущие поезда, духота и смрад общих вагонов, а также долгое ожидание на станциях с боязнью уснуть и пропустить нужный состав не способствовали сохранению бодрости и хорошего самочувствия. Он устал, не выспался и ощущал на себе пот и грязь. Поэтому первым делом Антон отправился в городскую баню и тщательно вымылся. Затем последовал обед в ресторане. И только приняв человеческий вид и набив желудок, он почувствовал себя гораздо лучше. Оставалось хорошенько выспаться.

В гостинице все номера были заняты или забронированы по распоряжению уездного исполкома, как ему объяснила служащая, находившаяся за стойкой. Предъявление командировочного предписания вызвало у нее лишь слабую саркастическую улыбку. Попытка договориться, используя личное обаяние, не сработала. Вселиться при помощи подкупа ему тоже не удалось. Женщина стояла на своем посту, как скала. Засыпающий на ходу Антон решился на крайнее средство, показав ей секретную бумагу о содействии. Напуганная этим документом до дрожи в пальцах, женщина сама заполнила анкету для постояльцев и вручила Антону ключ от одноместного номера на втором этаже.

Забирая его, Антон не удержался и напомнил ей о необходимости держать язык за зубами.

Часы показывали пятый час дня. Когда он, раздевшись, лег в кровать, тут же уснул и проспал до самого утра.

Проснувшись, Антон позволил себе поваляться в постели перед новым этапом поиска, теперь уже в Тамбовской губернии. В Острогожске ему здорово помогла Катя. Зато в Борисове ему не будет нужды ходить по всем учреждениям. Достаточно обратиться в отдел образования. Там надо узнать, где работает Крушевина, и отправиться туда. Проще простого. Довольный собой, он побрился перед умывальником, причесался и, оставив чемоданчик в номере, вышел в коридор. У словоохотливой дежурной он узнал, где что находится, и для начала позавтракал в ближайшем трактире. Съев яичницу, пирожки с капустой и выпив чаю, Антон направился в город. Борисоглебск по сравнению с Острогожском был больше и гораздо многолюднее. Здесь ему встретилось много молодежи, потому что в городе было несколько техникумов, училищ и даже летная школа.

Отдел народного образования находился в здании уездного исполкома. Предъявив заведующему свой документ о содействии, Антон не только узнал, что Крушевина работала в Юхновской начальной школе, но и то, что она уволилась в этом году.

– Вы поговорите с инспекторами, – сказал заведующий. – Они должны знать.

Инспектором, в чьем ведении была Юхновская школа, оказалась женщина средних лет с пристальным «учительским» взглядом. Звали ее Галина Васильевна.

– Как же. Я знакома с Крушевиной, – подтвердила она. – Только она не Елизавета, как вы сказали, а Зоя. Зоя Георгиевна. Родилась, судя по анкете, в Петербурге в 1904 году, 24 сентября по новому стилю. Сама из дворян. Родители умерли во время Гражданской войны. И да, раньше она была Елизаветой, но имя поменяла в двадцатом году. Хорошая она девушка. Без педагогического образования, за спиной всего пять классов гимназии, а старалась работать изо всех сил. Потому и получалось у нее. Дети ее любили, в селе – уважали.

– Почему же она перестала работать?

– Причина, молодой человек, самая благородная. Захотела дальше учиться. Собиралась ехать в Москву. Я сама ей характеристику написала, и от отдела дали рекомендацию.

– Как вы считаете, Галина Васильевна, она уже уехала?

– Вполне возможно. Вам же, раз вы хотите узнать побольше, следует съездить в Юхновку.

Зина дружила с заведующей школой. Та наверняка знает больше, чем я.

Женщина внимательно посмотрела на Антона и сказала:

– Я хотела бы надеяться, молодой человек, что наш разговор никак не повредит Зое.

– Почему вы решили, что я могу ей навредить? У меня нет такого намерения. Меня попросил найти девушку ее родственник.

– В ее анкете написано, что у нее нет родственников. Впрочем, возможно, она просто о нем не знала.

– Думаю, ничего страшного не будет, если Зоя узнает, что у нее остался дед, который хочет встретиться с ней.

– Дай-то Бог! Иногда такие неожиданно возникающие родственники могут и жизнь поломать.

Антон выдержал ее взгляд. Но в душе он не мог признать правоту слов этой женщины.

Что принесет Зое Крушевиной желание деда: найти ее? Антон не знал ответа на этот вопрос.

Село Юхновка было настоящим медвежьим углом. И отделяло его от Борисова почти сорок верст. Изломин расплатился за гостиницу, взял свой чемоданчик и пошел на рынок. Там, как ему сказали, что легче всего добраться в Юхновку на попутной подводе. Антону повезло. Он быстро нашел крестьянина из этого села. Тот возвращался обратно и согласился взять с собой попутчика.

– Телегу не пересидишь и Буланого моего не утомишь. А коли еще и заплатишь малую толику, так и выгода будет.

Пожилой бородатый возница весело посмотрел на Антона. В глазах его читался интерес: как посмотрит на его слова человек из города? Изломин кивнул.

– Согласен я, отец. Отчего не помочь тому, кто мне помог.

– Вишь как! Вот и сладились! Садись, паря, сейчас поедем. Меня Митрофаном зовут. Можно звать просто дядей Митрошей.

– А я Антон.

– Будем, значит, знакомы!

Когда Борисоглебск остался позади, и телега покатила по проселочной дороге, Митрофан поинтересовался:

– И зачем, милок, к нам в Юхновку едешь? По делу какому? Али по собственной надобности?

– По собственной. Повидаться мне кое с кем нужно. Потому и еду.

– К кем же, коли не секрет? Я в селе всех знаю.

Антон посчитал, что скрывать, к кому он едет, ни к чему. И удовлетворил любопытство возницы.

– В вашем селе учительница была, – начал он.

Но тот его перебил:

– Молоденькая, так? Егоровна?

– Да, Зоя Георгиевна. Знаешь ее?

– А как же! Очень даже знаю. У моей свояченицы на постое была. Только уехала она от нас, милок. Еще месяца полтора тому.

– Я знаю, отец. Мне про нее расспросить надо. Заведующую.

– Ольгу Матвевну, значит? То да, правильно. Кому же еще про твою Зою и знать, как не ей. Матвевна у нас давненько живет. Почитай, еще до революции приехала. Как школу построили, так и она у нас живет и в ней работает. У нас в селе ее очень уважают. Даже когда воевали туточки, Ольгу Матвевну никто не трогал. Ни наши, ни ихние. И школу не жгли.

Кто тут «наши», а кто «ихние» дядя Митроша благоразумно не разъяснил. Как хочешь, так и понимай.

– И что? Никуда не выезжала ваша Матвеевна?

– Почему? Ездила. К жениху своему в госпиталь. Долго ее не было, почти год. Детей так никто и не учил. Потом вернулась. Понял? Нет ли?

– Понял, отец. Понял. Так она замужем? Учительница ваша.

– Нет. Убили жениха-то. На войне и убили. Одна, одинешенька она.

Митрофан еще много чего порассказал Антону о людях и о своем селе. Тот внимательно его слушал. Мало ли что из этих почерпнутых в пути сведений может затем пригодиться. Никогда не знаешь наперед.

Антон не был общительным по своей природе, но обладал способностью проявлять сочувствие к другим людям и рано развил в себе умение слушать, отчего при желании мог разговорить практически любого собеседника. Возница и сам по себе был разговорчив. Антону оставалось лишь внимать ему и поддакивать.

После полудня остановились пообедать. Возница достал хлеб, сало и бутыль кваса. Антон добавил копченой колбасы и сдобную булку. Поев и дав немного отдохнуть лошади, снова тронулись в путь. Ехали они долго. Антон и дремал, и шагал рядом с телегой, разминая ноги. А дорога все не кончалась. Она шла вокруг холмов, огибала лес и все тянулась и тянулась дальше. И за все время им встретился лишь один человек. Мужик, правивший гнедой лошадью. Он поздоровался с Митрофаном и проехал мимо.

– Малолюдно тут у вас, – заметил Антон.

– Сейчас все на полях. Страда идет. Пока урожай не убран, кто будет шастать-то?

– А как же ты, отец? – с улыбкой спросил Антон.

– Я-то? – переспросил возница. – У меня сыновья в поле. Сами управляются. А я, если чего надо продать или купить. На посылках, одним словом.

Он коротко хохотнул.

– Смотри, вот оно село наше. Доехали, можно сказать.

Антон привстал на телеге. Впереди, в низине стали видны избы и огороды. Село было большое. В центре его высилась церковь. Послышался и отдаленный звон колокола.

– Что же? С церкви у вас, выходит, кресты еще не сняли?

– Покуда стоит родимая. Тут в прошлом годе явились с уезда молодцы. Хотели, значит, церковь закрыть. Куды там. Народ стеной встал. Отбили церкву. Убрались восвояси. Слава тебе, Господи!

Возница истово перекрестился и после покосился на седока.

– А ты, часом, не безбожник?

– Я, отец. Деист.

– Как, как? – открыл рот крестьянин. – Что за зверь такой?

– Верю и в Бога, и в природу.

– Да…, – потянул крестьянин. – Чего там у вас в городе не бывает. Но раз в Бога веруешь, то хорошо!

Для пущей убедительности Антон перекрестился. И Митрофан удовлетворенно кивнул.

– А комсомольцы у вас есть? – спросил Изломин.

– А как же! Как у всех. Есть партийная ячейка, а есть комсомольская.

– Уживаетесь с ними?

– Пусть бы попробовали против общества пойти. Тихо себя ведут, с уважением к людям.

Крестьянин довез Антона до большого деревянного дома на пригорке.

– Школа, – объявил он. – Тут и классы, и квартира, где Матвевна живет.

– Спасибо, дядя Митроша! – Антон отдал ему пятирублевку.

– Да ты что! Я и на полтинник не рассчитывал. Забери!

Он даже руками замахал. Но и Антон уступать не собирался.

– Мы как уговаривались? Что дам, то и дам. Мое дело. Ведь так?

– Так-то оно так! Да совестно мне.

Антон почти насильно втиснул ему в руку деньги и, подхватив с телеги чемоданчик, зашагал к школе.

Ольга Матвеевна Гурова встретила его неприветливо. Смотрела отстраненно и отвечала на его вопросы односложно. Ей было немного за тридцать. Сухощавая стройная женщина в скромном сером платье. Лицо ее не было красивым, скорее привлекательным. Портили его немного великоватый нос и слишком тонкие губы, к тому же плотно сжатые.

Ранние морщины уже были видны на высоком лбу и возле глаз. Тем не менее, в этой женщине сразу чувствовался твердый характер и стойкость к различным невзгодам. Ему показалось, что он видел ее раньше, но не вспомнил где. Скорее всего, ошибся.

Антон видел, что она ему не доверяет. Человек прямой и честный, не любит что-то скрывать и недоговаривать. Отчего сердится и на себя, и на того, перед кем ему приходилось скрытничать. Развеять недоверие Ольги Матвеевны в одночасье нечего было и думать. Для этого Антону нужно было открыться ей самому. Рассказать все, как есть. Загвоздка же состояла в том, что рассказать всю правду этой женщине он не мог, не имел права впутывать ее в свои дела.

Они сидели на маленькой веранде, пристроенной к задней части школы, где была квартира заведующей. Время шло к вечеру. Солнце спускалось к горизонту. А часы Антона показывали начало шестого. На столе стоял самовар. Пили чай с пирожками. Антон как бы взглянул на себя ее глазами, и ему сделалось неуютно. Кто он для нее? Непонятно, откуда и зачем приехавший незнакомец, одетый дорого и с городским шиком, столь неуместным здесь, в сельской глубинке. И его интеллигентная манера общаться, почти дореволюционная вежливость и обходительность только добавляли подозрительности. Антону просто необходимо было достучаться к Ольге Матвеевне, добиться расположения, без которого он не узнает того, зачем приехал.

– Кто вам Зоя? И зачем вы ее разыскиваете? – не скрывая подозрительности, спросила женщина, даже не притронувшись к чашке с остывающим чаем.

Антон заговорил не сразу. Точно раздумывая. Стоит ли отвечать на ее вопрос?

– Ольга Матвеевна, буду с вами откровенен. До сего времени я никогда не видел Зою Георгиевну Крушевину, тем более не был с ней знаком. Позвольте мне объяснить свое появление здесь. Скажу сразу, что я ищу эту девушку по просьбе своего знакомого и делаю это по личной инициативе. Но ничего запретного в этом деле нет. Тот мой знакомый занимает важную государственную должность и часто по долгу службы выезжает за границу. Он покупает нужные нашему государству станки и машины. И эта коммерция столкнула моего знакомого с русским эмигрантом. Он дед Зои Крушевиной. И давно ищет ее. Вот такая история. Я же как раз оказался в командировке в ваших краях, потому и принял на себя поручение: найти девушку. Признаюсь, пришлось мне поколесить по двум губерниям, прежде чем я напал на ее след. А сейчас вы говорите мне, что ничего не знаете.

– Допустим, что вы рассказали мне правду. Я склоняюсь к этой мысли. Однако вы ничего не сказали мне о себе. Кто вы? Чем занимались в прошлом? И чем сейчас?

Она продолжала смотреть на него со странным выражением. Точно проверяла. А вдруг он солжет?

– Я – Антон Изломин. Это мои настоящие имя и фамилия. Происхождение у меня дворянское. Окончил кадетский корпус. Службу начал еще в царской армии. Затем служил и у белых, и у красных. Сейчас работаю в Москве в Музее народоведения. Что вас еще интересует, любезная Ольга Матвеевна?

– И вы не узнаете меня, Антон? Я, конечно, изменилась за шесть лет. Но неужели настолько?

Антон всмотрелся. Сидевшая перед ним женщина улыбнулась. И он, наконец, узнал ее. Это была она, дочь начальника маленькой станции под Белгородом. В сентябре восемнадцатого, во время наступления красных его ранили в левую руку. Рана была пустяковая. И в госпиталь он не обращался, а перевязки ему делала Ольга. Два дня провел он в доме ее отца и после уехал со своим полком. Встреча их сейчас вышла по-настоящему неожиданной. Ольга изменилась, стала старше и строже. И все же. Как он мог ее забыть? Он вспомнил, что пытался за ней ухаживать, пока не узнал о недавней смерти ее жениха от тяжелого ранения.

– Оля! Так это ты? Моя сестра милосердия! И ты меня сразу узнала? Я думал, что изменился!

– Совсем нет. Все такой же. Возмужал только. Одна разница, что без формы. Она тебе шла, кстати.

Они не стали обниматься, лишь взялись за руки. Школьный двор хоть и был окружен садом, подсмотреть за тем, что происходило на веранде, было можно. А вот подслушать – вряд ли. И они стали вспоминать то далекое и горячее время, перебивая друг друга.

– Я ведь совсем другое подумала, – оправдывалась потом Ольга. – Когда тебя увидела, то решила, что ты сюда явился меня шантажировать. Я ведь тебя знала как белого офицера. Мало ли что у тебя на уме. Будешь заставлять меня вступить в какую-нибудь тайную организацию.

– Нет. Таких планов у меня точно не было, – засмеялся Антон, подумав про себя, что Ольга не так уж и далека от истины. – Так ты расскажешь мне про Зою?

– Расскажу. Хотя много времени мой рассказ не займет. Зою я встретила в Борисоглебске в двадцатом году. Она с подругой, кажется, ее звали Лиза, жили в детском доме, где заведующей была моя тетя. Лиза работала в школе, а Зоя временно устроилась воспитателем. Как-то разговорилась с ней. Зое нужна была работа, а мне помощница в школу. Так я ее и трудоустроила. Заведующий взял под мою ответственность. В нашей глуши Зое было очень спокойно. Образования ей вполне хватало, чтобы учить детей. Мы с ней пережили много всякого, чего и вспоминать не хочется. Но дети ее любили. И самой Зое здесь нравилось.

– Почему же она уехала? Учиться?

Лицо Ольги посерьезнело.

– Учиться она хотела. Это правда. Но была и другая причина. Стал к ней захаживать сын председателя сельсовета. Он у нас комсомольский вожак. Парень собой видный и самоуверенный. В эту зиму просто прохода Зое не давал. Та уже и выходить из школы лишний раз боялась. Меня, правда, остерегался. Но я не всегда на месте, приходится и в уезд ездить. А без меня всякое могло случиться.

– Куда же она уехала? В Москву? Эх, где же мне ее теперь искать?

– Ты будешь удивлен, но она все еще здесь. Не в селе. Нет. Но недалеко.

Да. Ольга смогла его удивить. И удивить настолько, что вид Антона с открытым ртом вызвал у нее несколько нервический смех.

Они долго разговаривали. Когда стемнело, перешли в дом. Ольга зажгла керосиновую лампу. Ее комната выглядела по-спартански: узкая кровать, стол с двумя стульями и полка с книгами.

– Я соберу поужинать, – сказала она. – Подожди. У меня есть тыквенный суп, вареная картошка, сало. Ну и чай, конечно.

– Еще мне надо где-то переночевать.

– Переночуешь в школе. Там кроме двух классов есть маленькая учительская. В ней стоит топчан. На нем и будешь спать. Я постелю.

– Мне не хочется тебя обременять, – возразил Антон. – И как воспримут это твои односельчане? По-моему, деревенские жители любят подглядывать за соседями. Или я не прав?

– Прав, конечно. Но не в данном случае. Как ты сам смог убедиться, моя квартира имеет отдельный вход и со школой никак не соединена. Поэтому в учительской часто ночуют те, кто приезжает к нам по делам из уезда: партийные и комсомольские инструкторы и школьные инспектора. Очень удобно, если это на одну-две ночи. И участковый, когда наезжает в село, тоже останавливается в школе. Раз ты у нас музейный работник, то и тебе можно переночевать. Не нарушать же установившуюся традицию.

– А ты не боишься такого соседства? Люди разные бывают.

– У меня есть определенная репутация, товарищ Антон. Подваливать ко мне бесполезно. Все это знают. Ну, а для особо настойчивых есть крепкий засов на дверях. И вот это.

Она подошла к комоду и вытащила из верхнего ящика револьвер, казавшийся в ее руках совершенно инородным телом. Антон округлил глаза.

– А ты умеешь им пользоваться? – недоверчиво спросил он.

– Представь себе, умею. Оружие мне вручили в милиции именно для самозащиты. А разбирать наган и стрелять научил один здешний занятный старик. Он охотник и сторожит по ночам школу.

Ольга лихо крутнула барабан и вернула револьвер на место.

– И что? Приходилось им пользоваться?

– Нет. Но в двадцать первом пришлось прятаться от банды. Они ходили по селу, искали активистов. Школу всю перевернули. А я сидела в погребе и тряслась. Решила, что последнюю пулю – себе. Однако обошлось. Сельчане не выдали и школу не дали спалить. Сразу затушили. Ладно, что же я тебя все баснями кормлю. Давай ужинать.

Топчан оказался жестким. Антон долго ворочался на нем, прежде чем смог уснуть. Проснулся он рано. Было тихо. И только под полом скреблась мышь. Изломин лежал и думал над тем, что узнал от Ольги. Зоя Крушевина не уехала в Москву. Она пока жила в соседнем совхозе, который с зимы этого года носил имя умершего вождя большевиков. В нем работала племянница того самого деда, научившего Ольгу владеть оружием. У нее и гостила Зоя. В селе об этом никто не знал, кроме сторожа с заведующей. Теперь этой тайной владел и Антон. Подумать только, Зоя Крушевина была совсем рядом от него, всего в десяти верстах. И ему не терпелось отправиться в совхоз «Ленинский», расположенный на другом берегу реки. Попасть туда можно было по мосту, из-за чего путь несколько удлинялся. А если ему повезет, и какой-нибудь рыбак согласится перевезти через реку, то дорога существенно сократится. Очень возможно, что все получится. И уже завтра он встретится с девушкой. Значит, его поиски завершатся успешно. Правда, еще неизвестно, как воспримет его приезд сама Зоя. Захочет ли поехать во Францию или решит остаться? Вопрос пока открытый.

Пролежав без сна около часа, Антон начал было засыпать снова, но на этот раз уснуть ему помешали звуки рано пробуждающейся деревни. Он слышал, как хозяйки после дойки выгоняют коров со двора на дорогу. А пастух щелкает кнутом, собирая стадо. И оно, мыча, медленно движется мимо школы на выгон.

Когда в учительскую вошла Ольга, Изломин успел умыться и полностью одеться.

– Уже собрался? – удивилась она.

– Что время тянуть? Мне хочется побыстрее покончить со своим поручением.

– Пойдем позавтракаем, и я провожу тебя, – предложила Ольга.

– А я ведь тоже работал в школе, – сказал он за завтраком.

– Какой же предмет ты вел?

– Угадай!

– Ну, не знаю. Может быть, математику?

– Нет. Немецкий язык.

– Понятно. У нас в уезде языки не изучаются. Да и в других тоже. Считают, лишнее это. Старшая школа вообще сильно изменилась после революции. Мне кажется, качество в ней снижается. Я приветствую борьбу с неграмотностью, сама провожу курсы ликбеза вечерами. И все же боюсь, что культурная революция победит нескоро.

– Не стану спорить с тобой.

У околицы они расстались. Ольга крепко пожала ему руку.

– Рада была увидеть тебя, Антон. Хорошо, что ты жив и здоров. Я потеряла многих в войну и теперь буду знать, что один мой знакомый не погиб и не потерялся в новом мире.

– Я оставил тебе свой адрес и знаю, где живешь ты. Надеюсь, еще увидимся.

Ольга еще вечером нарисовала на листке из ученической тетради его маршрут, выделив ориентиры. И сейчас он уверенно зашагал по тропинке, ведущей к лесу. Идя по ней, он должен был выйти к реке. С утра было немного прохладно. Антон шел быстрым шагом. И вскоре ему даже стало жарко в кожаной куртке. Он снял ее и повесил на плечо. За час прошел примерно верст пять. По словам Ольги, где-то здесь и должен был быть поворот к реке. В этом месте тропинка раздваивалась. Пройдя еще шагов триста, он нашел развилку и повернул налево. Почва становилась более сырой, чувствовалась близость воды. Антон вышел из леса и увидел впереди берег, поросший камышом. Он поднялся на пригорок, чтобы осмотреться. Да, река не слишком здесь широкая, текла влево, чуть изгибаясь. А вот лодок на берегу видно не было, как и рыбаков. Боковым зрением он заметил какое-то движение и, не раздумывая долго, скользнул вниз, спрятавшись за кустами. Объяснить, зачем он это сделал, пожалуй, Антон не смог бы. Просто сказалась въевшаяся в него привычка. Из леса выехали два всадника. Что тут было странного? Да ничего, не считая обрезов, которые они держали в руках. Антон наблюдал за ними из кустов и видел, что эта парочка тоже осматривалась по сторонам. Кто они? На представителей власти совсем не похожи. Эти люди могли оказаться самыми обычными бандитами. Мало, что ли, их шастало до сих пор по лесам? Один был в пиджаке, в солдатских шароварах, выцветших от времени, и старых порыжевших сапогах. На голове примятая военная фуражка. В седле всадник сидел как влитой. Значит, кавалерист опытный. Другой был помоложе и одет более фасонисто. Яркого красного цвета рубаха с косым воротом, поверх кожаная безрукавка, черные штаны заправлены в хромовые сапоги. На голове коричневый кожаный картуз. А вот сидел этот парень в точности как собака на заборе. Оба всадника неспеша ехали в сторону Антона. Тот сполз с пригорка и, зайдя за большие кусты дикого шиповника, быстро открыл свой чемоданчик и достал наган, завернутый в кусок шерстяной материи. Антону неожиданно пришло на ум, что его путешествие по стране чем-то похоже на былые разведывательные рейды, в которых он часто принимал участие. Только тогда было кому прикрыть ему спину. Сейчас же Антону приходилось надеяться лишь на себя. Хорошо еще, что он успел увидеть всадников раньше и подготовиться к встрече. В то, что они его просто пропустят и поедут себе дальше, Антон не верил. Такие не отпускают. Хорошая мысль – спрятаться от них в лесу. Беда лишь в том, что пока он будет бежать к деревьям, верховые обязательно его заметят. Всякое, конечно, могло случиться, но он решил готовиться к худшему. Сначала ему пришло в голову открыть огонь первому. Подпустить их поближе и перестрелять. Но его останавливало то, что Антон не был до конца уверен в их опасности для себя. Это ведь не война. Хорошо. Тогда, пока всадники его не видели, нужно было решить, что делать с револьвером. Ведь обыщут и найдут. Поэтому лучше всего оставить револьвер здесь, в кустах. Трава вокруг густая, сверток будет совсем незаметен. А после забрать. Он, не колеблясь больше ни секунды, засунул сверток подальше в траву и отступил в сторону. Бумагу ОГПУ тоже лучше было выбросить. К сожалению, сделать это сейчас Антон не мог. Она была спрятана во внутренний потайной карман куртки. Быстро ее не достать. И чего он торопился? Задержался бы в лесу минут на пять и, может быть, избежал бы встречи. Антон вздохнул и вышел на тропинку. Теперь всадники его увидят, но им покажется, что он вышел из леса. Он сделал несколько шагов. И точно. Через мгновение чей-то голос сказал:

– Смотри, кто-то идет.

– А ну стой! – произнес уже другой голос.

Антон остановился. Оба всадника, объезжая пригорок, двигались ему навстречу. Они ехали медленно, шагом. Обрезы были нацелены на Изломина.

– Откуда ты здесь взялся, мил человек? – спросил всадник постарше. Это ему принадлежал первый голос.

– Кто таков? Отвечай! – прикрикнул на него молодой.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался с ними Антон. – Я из города. Сейчас иду из Юхновки.

– А здесь какого рожна делаешь? – спросил молодой, глядя на Изломина с подозрением.

– Иду в совхоз. Мне сказали, что эта дорога короче.

– Партийный?

– Нет.

– Врет! – сказал молодой. – Легавый он.

– С чего ты взял? – удивился старший.

– Да ты посмотри, как он одет.

– Как? Пургу не неси.

Старший бросил хмурый взгляд на молодого и снова вернулся к Антону.

– Что ты, милок, в селе делал?

– Понимаете, я – этнограф.

– Кто? Какой еще граф? Повывели их давно. Говорю же, Грач, из милиции он.

Пристрелить – и вся недолга.

– Не тебе решать, Смола. Отведем к Тихому, он разберется. Слышь, милок, придется тебе с нами пойти. Не возражаешь?

– Если не далеко.

– Недалече.

Под конвоем конных Антон снова вернулся в лес. Грач ехал впереди, затем шел Изломин и замыкал Смола. Лесной тропинкой вдоль болотца, покрытого ряской, они двигались где-то минут десять-двенадцать и вышли из леса прямо у одинокой избы, огороженной забором. Ворота были закрыты. Вырвавшийся вперед Смола рысью подъехал к забору и застучал по дереву.

– Открывайте! Мы с уловом вернулись.

Ворота открылись. И хмурый мужик пропустил их во двор. На крыльцо вышел мужчина лет тридцати пяти, обросший черной щетиной. Он был в серой рубашке навыпуск и штанах в узкую полоску.

– Смотри, Тихий, – обратился к нему Грач. – Человечка нашли у реки. Говорит из Юхновки в совхоз шел. Городской. И путанный какой-то.

Тихий был у них главарем. Антон догадался об этом сразу, как только его увидел. Лицо с властным выражением, нарочито медленные вальяжные движения и тяжелый, прямо волчий взгляд не давали повода для сомнений.

Грач подтолкнул Антона в спину. И тот подошел к крыльцу.

– Кто таков? – задал вопрос Тихий. Он сел на ступеньку и закурил папиросу.

– Этнограф я. Занимаюсь устным народным творчеством. Собираю сказки, небылицы, частушки Центральной России.

– И как зовут тебя, собиратель?

– Антон Изломин.

– Фамилия не нашенская, – влез Смола. – Из дворян, сука!

– Никшни! – бросил ему Тихий. – Откуда ты, Антоша?

– Из Москвы.

– И частушки, говоришь, собираешь? Матерные тоже?

– Всякие.

– Докажи.

Антон открыл чемоданчик, вынул толстую тетрадь и дал ее главарю.

– Что это?

– Записи. Городской фольклор. Сами можете увидеть.

Слова самой горячей, искренней благодарности мысленно адресовал Антон Катерине Зотовой, которая отдала ему эту тетрадку. В ней были записаны как раз частушки и анекдоты.

– Губа, прочти.

Тихий повернулся и бросил тетрадь стоящему у двери в дом бандиту.

Тот полистал ее, раскрыл посредине и прочитал:

– Мне милашка прочитала

Строгую нотацию,

Чтоб продукты все сдавали

Чрез кооперацию.

– Туфта какая-то, – сказал Смола.

Губа открыл другую страницу.

– В красоте-то я своей оченно уверена.

Если Троцкий не возьмет, выйду за Чичерина.

Бандиты засмеялись. Губа отдал тетрадь главарю. И тот сказал:

– Пока вроде бы не врешь, парень. А что еще с собой несешь? Грач, посмотри.

Бывший кавалерист взял чемоданчик у Антона, положил на ступеньку и раскрыл.

Порывшись в вещах, небрежно побросал их обратно.

– По всему выходит, что он обычный фраер.24[24]

– Куртка у него шикарная, – с завистью сказал Смола. – И часы вон на руке.

Куртка с плеча Антона перекочевала к Тихому. Тот помял ее в руках, одобрительно кивнул и перебросил Губе.

– Прибери пока. И котлы снимай. Не понимаешь? Часы, что на руке.

Он сновал посмотрел на Антона со стылой улыбкой.

– Дело такое, Антоша. Придется тебе побыть у нас в гостях. Сколько времени, не скажу. Сам еще не знаю. Но коли ты не легавый и не чекист, то убивать тебя не станем.

– Как же вы поймете, что я ни тот и ни другой?

– Не ершись, поймем. Не дураки. А пока посиди-ка в баньке. Скучно тебе не будет. Грач, обыщи его. Нож, спички, папиросы. Ничего не оставляй.

Обыскав, Антона повели к бане, стоящей позади дома. Дверь ее была закрыта на навесной замок.

Грач отомкнул его и открыл дверь:

– Проходи.

Антон вошел в предбанник. Дверь за ним закрылась. Он осмотрелся в полутьме. Дверь в саму баню была открыта. Там кто-то был, сидел на полке. Антон видел лишь ноги в коричневых ботинках. Он вошел. И человек повернул к нему лицо. Изломин вздрогнул и ткнулся спиной в притолоку.

– Не может быть, – тихо сказал он. – Неужто это ты, Николя? Откуда ты взялся?

– Придется тебе поверить, Антон. Это я собственной персоной.

Нелидов поднялся и крепко обнял изумленного Изломина.

– Не ожидал увидеть меня в России? Проходи и садись.

Он отстранился и закрыл за Антоном дверь.

– Чтобы нас не слышали.

– Признаться, даже в самом несбыточном сне такое мне не приснилось бы, – проговорил Изломин. – Ты знаешь, я вчера повстречал девушку, с которой был знаком в восемнадцатом году. Я ее сначала и не узнал. Но чтобы на следующий день встретиться с боевым другом через четыре года?! Это вообще ни на что не похоже!

– Добавь, что встреча эта произошла в российской глухомани и к тому же в плену.

– Плен мы успеем обсудить. Черт, черт! Я себе не верю. Это ты, Николай?

– Я, Антон. Я. Постаревший и помятый. Не без того, конечно. Жизнь на чужбине не сахар.

– А мне кажется, ты такой же, как во время нашего прощания, – с искренней радостью сказал Антон. – Помнишь? В двадцатом.

– Хорошо помню! И кокетничать не стану. Тебе видней. Чтобы прояснить все с самого начала, скажу, что в России я нелегально. Тайно пересек границу и использую фальшивые имена и документы. Как благонамеренный гражданин СССР, ты должен об этом знать. И зовут меня сейчас Николай Платкин.

– Нет. Я на тебя, товарищ Платкин, доносить не стану, – улыбаясь, сказал Антон. – Лучше расскажи мне про себя. Что было с тобой после отъезда из Крыма? А уж потом поведаю тебе о своей жизни. Она, уверен, не так интересна, как твоя.

– Увы, мой друг. В моем повествовании будет мало занимательности. После того, как ты остался у доктора, мы направились в Севастополь. Успели на посадку. Смогли попасть на один из последних пароходов. Он был французским. Потом Константинополь. Не буду пересказывать тебе все ужасы по прибытию. Армейцев заставили ждать на кораблях больше двух недель. Клозет в очередь, вода по две кружки в день, хлеб делился на маленькие порции. Про грязь и вшей даже не говорю. Сам представляешь, как это бывает при большой скученности. И нам еще повезло: французы хотя бы кормили. На наших пароходах было все гораздо страшней. Мне потом рассказывали очевидцы. Когда нас пустили на берег, многие, и я в том числе, посчитали мучения законченными. Как бы не так. Нам выделили место в Галлиполи, где первое время мы жили в палатках, копали себе землянки. Потом начали строить деревянные бараки. Всяк стал устраиваться, как мог. Помнишь, я тебе говорил, что еще в девятнадцатом продал все свое имущество и дом в Крыму? За бесценок, разумеется. Но и эти жалкие гроши я частично перевел в английские фунты, а на остальные купил несколько золотых вещиц. Так что в моем вещевом мешке хранились некоторые ценности. Чтобы не обокрали, а такое случалось сплошь и рядом, мы с Павловым и Сердцевым, моими сослуживцами, ты должен их помнить, старались держаться вместе. Даже спали по очереди. Эти ценности помогли мне с моими приятелями кое-как продержаться на поверхности в течение года. Жизнь вели спартанскую, тратили деньги лишь на самое необходимое. Я не позволял себе играть, пить или курить гашиш. Эти равновеликие страсти сгубили там многих наших товарищей по несчастью. По началу я верил, что смогу устроиться, оставаясь в армии. Но с каждым последующим днем вера моя таяла. Я видел, как в лишениях и бедах живет большинство и как превосходно себя чувствует всякая штабная и тыловая сволочь, ограбившая собственную армию. Надо тебе сказать, что те из нас, кто обладал знаниями инженера, механика и имели дело с техникой, могли устроиться на хорошую работу. Сердцев, окончивший два курса технического училища, нанялся в мастерскую по ремонту автомобилей. Он получал достаточно хорошо и нас пристроил как своих помощников. Представь себе, во мне обнаружился талант шофера. Я стал возить хозяина мастерской. Он был такой европеизированный турок. Посещал театры и варьете. Ему льстило, что его шофер – русский офицер. И так продолжалось до лета двадцать первого года. Однажды я ожидал хозяина и наткнулся на свою дальнюю-дальнюю родственницу. Нас давно уже ничего не связывало, кроме фамилии. Но она позволила себе произнести мне нотацию. Якобы я позорю наш аристократический род. А ее спутник, то ли грек, то ли турок, попытался всучить мне несколько лир, как нищему на паперти. Пришлось дать ему в морду. Произошедший скандал стоил мне работы. Я больше не мог терпеть эту жизнь и решил уехать. Во Францию. Мои приятели не захотели покидать Константинополь. Сердцев прилично зарабатывал, жил уже не в казармах, а снимал комнату. Павлов нашел местную вдову и собирался на ней жениться. Ради этого он принял мусульманство.

Денег на билет до Марселя у меня хватало, но все запасы иссякли. А кому я буду нужен во Франции совершенно без средств?

– Вопрос риторический. Но я тебя хорошо знаю. Не может быть, чтобы ты не нашел выход.

Антон шутливо ткнул кулаком в плечо Нелидова.

– Ты прав. Выход нашелся. Ко мне наведался один мой давний знакомый, подпоручик Олимской. Его семья бежала в Крым еще в восемнадцатом. Ему было тогда семнадцать. И хотя его родители вскоре уехали за границу, Олимской остался и вступил в армию. Он был из числа тех юнкеров, кого произвели в офицеры на фронте прямо на поле боя. Шальная голова. Так вот, подпоручик предложил мне помочь продать перстень с алмазом, который сумел привезти в Константинополь и сохранить в течение всего этого времени. Он боялся, и совершенно правильно, что в ювелирной лавке его попробуют надуть с деньгами. Или, что даже более вероятно, ограбят после сделки. Олимской нуждался в верном человеке, который поможет ему в этом щекотливом и опасном деле. Мне подпоручик доверял, так как я в свое время помог ему, когда он чуть было не попал в контрразведку. Олимской утверждал, что перстень ему достался от деда купца. А тот, в свою очередь, получил его от должника вместо долга. Но подтверждения того, что перстень является семейной драгоценностью, естественно, не имел. Так или иначе, продать камень за хорошую цену можно было только тому ювелиру, кто не задает вопросов. У подпоручика был на примете один, но про него ходили разные нехорошие слухи. За помощь Олимской предложил мне двадцать процентов от вырученной суммы. И я согласился. Сделка и впрямь вышла опасной. После торга, который прерывался на кофе и сладости и продолжался более часа, турок-ювелир согласился купить перстень за пять тысяч лир. Один алмаз стоил больше в два раза, а ведь и сам перстень был золотым и старинной работы. Но в городе больше никто бы не дал. И все же это выходило немало. Османская лира приравнивалась к пяти долларам. Олимской выручил на операции двадцать пять тысяч долларов. Ювелир согласился расстаться с такой суммой только потому, что надеялся вернуть ее с помощью грабежа. У него были люди для такой работы.

– Без всяких сомнений. Деньги ты отработал с лихвой!

– Да, потрудиться пришлось. Пока подпоручик торговался, я ждал его и заранее наметил пути отхода. Четверо головорезов поджидали нас на улице, зажав с двух сторон. Они не учли того, что я был вооружен и первым начал по ним стрелять. На полицию мы не надеялись. Те появились бы тогда, когда на мостовой лежали бы наши остывшие трупы. Я подстрелил одного, остальные замешкались. Мы перелезли через забор и бежали. Там, как и везде в мусульманских кварталах, дома стоят плотно друг к другу. По внутренним дворикам мы и ушли. Так я заработал шесть тысяч долларов и с ними отбыл в Марсель.

– А что случилось с тобой во Франции?

– За три года много и всякого. Однако постепенно жизнь моя устроилась. Я работал таксистом и постепенно стал ощущать себя парижанином. Во всяком случае, избавился от акцента. На родину меня не тянуло. С эмигрантами, особенно с офицерами, я перестал общаться почти сразу по приезду. Даже подумывал изменить фамилию. Можно было переделать свою или жениться на француженке и взять ее. Варианты имелись.

– Что же заставило тебя снова приехать в Россию? Не тяни, Николя, я просто сгораю от любопытства.

– Подожди, – Нелидов взял кружку и зачерпнул ею воды из ведра. – В горле пересохло. Так вот. Я познакомился с одной девушкой, певицей. Она мне как-то очень помогла. Звали ее Аньес. Добрая и милая девушка. Мы соседи, делим с ней мансарду. Ее дверь напротив моей.

– Что же дальше? Дай-ка угадаю. У вас начался роман.

– Не угадал. Весной у нее обнаружили туберкулез. Начальная стадия, и она поддается лечению. Но нужны деньги. Много денег. У девушки только старая и бедная бабушка в Амьене. Я хотел ей помочь. Однако зарплата таксиста позволяет лишь питаться и платить за квартиру. Вот я и подрядился поехать в Россию.

– Ты, значит, влюбился в эту Аньес?

– Ну, не влюбиться в эту девушку довольно сложно. Она очаровательна. Можешь мне поверить. В меру образована, остроумна и добросердечна. Такое качество – редкость среди современных француженок.

– Каковы же современные француженки? Просвети меня, Николя.

– Они надеются только на себя и в любой момент готовы к отпору. Но продолжу. Я заметил, что Аньес влюбилась в меня. Я же, пожалуй, отношусь к ней по большому счету, как к сестре. Но бросить ее на произвол судьбы не могу. За эту свою работу я получу немало денег. Их должно хватить на ее выздоровление. Аванс я уже использовал на лечение девушки в одной из лучших парижских клиник. Надеюсь, что при любых обстоятельствах она будет обеспечена.

– Погоди! Так ты приехал в качестве эмиссара какой-то эмигрантской организации?

Встревожился Антон.

– Боже сохрани! – Нелидов даже перекрестился. – Меня наняло частное лицо. Один богатый эмигрант. И эта миссия не связана с политикой. Слушай, Антон, дай-ка мне передохнуть. Перейдем к тебе. В общих чертах я уже знаком с твой советской биографией.

– Как это? – не понял тот, продолжая хмурить свои красивые брови.

– Представь себе, – весело сказал Нелидов, – Я успел побывать в Туле у твоих родственников. И узнал от них, что ты, вылечившись, оказался в Красной армии и воевал в Туркестане. А после демобилизации работаешь учителем в Москве. Не подвел твой дядя Митя, как я и предполагал.

– Все так, да не совсем.

Антон, вспомнив про свое участие в контрразведывательной операции чекистов, помрачнел.

– Из школы я недавно уволился. Числюсь сейчас работником в одном музее. Но это так. Временно.

– Что-то произошло?

– Долго рассказывать, но я вляпался по самые уши в скверную историю.

– Серьезно? Это общее мнение? Или о ее скверности судишь ты один?

– Даже и не знаю. Давай я расскажу все по порядку, а ты сам вынесешь суждение. Идет?

– Вынесешь суждение, – передразнил его Нелидов.

Он положительно не собирался принимать дела Антона всерьез.

– С каким пафосом ты заговорил, дружище. Мне вот кажется, что ты по-своему обыкновению преувеличиваешь. Ладно, излагай. Я слушаю.

– Ты же уже знаешь, что я многим обязан своему дяде? Он смог спасти меня от расстрела. При помощи доктора Смирнова и по твоему замыслу меня сделали тем, кто помогал подполью. Хотя на самом деле им был ты. Как в тебе уживалась тогда нелюбовь к коммунизму и помощь большевикам? Уму непостижимо.

– И напрасно, – заметил Николай. – Я помогал не подполью, а конкретному человеку, состоящему в подполье. Доктор Смирнов – превосходный человек, отличный врач и в прошлом большой приятель писателя Чехова. Надеюсь, что доктор здравствует и по сю пору. Получилась великолепная комбинация. Учитывая, что времени оставалось мало, мне удалось почти невозможное. Надо было не только уговорить доктора лечить тебя, но и убедить его действовать по моей схеме. Замотивировать уважаемого эскулапа так, чтобы у него не возникло даже мысли свернуть с пути. И все это за какой-то час. Я, право, горжусь собой.

– К сожалению, теперь мне приходится расплачиваться за тот твой успех, – не мог не укорить, полушутя, друга Антон. – Когда я лечился от раны, на меня донесли, как на скрывающегося от Чека контрразведчика. Пусть доктор официально заявил, что я помогал подполью. Но не всем это понравилось. В общем, заварилась каша! Окончательно спас меня дядя Митя. Его веса оказалось достаточно, чтобы от меня отстали. Потом была служба у красных. До недавнего времени я думал, что с прошлым покончено.

– А это не так?

– Нет!

Антон набрал воздуха и обреченно проговорил:

– Меня привлекли к тайной операции ОГПУ.

– И что? Если ты думаешь, что поразил меня этим в самое сердце, то ошибаешься. И без твоего признания мне было ясно, что рано или поздно тебе вместе с твоим дядей придется отдавать долги Советской власти

– Ты очень спокойно об этом говоришь.

– Мне что, биться головой о стену прикажешь? Перестань, Антон, мучиться. Ты выбрал сторону и должен это доказать. Словам сейчас вера небольшая. Не переживай! В наше проклятущее время трудно остаться в стороне от всего и не замарать рук. Важнее, я думаю, не переступить через себя. Ты что скажешь по этому поводу?

– Ничего страшного с меня не требуют. Но это пока. Тебя вот арестовывать или убивать я не буду.

– И отлично! Особенно радуют твои слова здесь. Мы и так с тобой сидим взаперти. И выпускать нас даже не думают. По крайней мере, меня.

– Почему?

– Скажу. Но прежде ответь мне. Что ты забыл в этих местах?

– Не повершишь. Но я ищу девушку, внучку одного эмигранта. Такое поручение мне дали в контролируемой чекистами тайной организации противников власти большевиков.

– Постой, как называется твоя организация?

– Монархическое объединение Центральной России, сокращенно МОЦР.

– Теперь мне все ясно. Ищешь ты Елизавету Крушевину, так?

– Так. Но откуда ты знаешь?

– Я сам ее ищу. Это ее дед послал меня сюда. А почему ее поисками озабочен твой МОЦР? И не возглавляет ли его некто Якушев?

– Да, возглавляет.

– Мой работодатель, похоже, не любит все яйца складывать в одну корзину. А мне он не сказал, что девушку знают другие лица. Обманул. Иначе я бы очень хорошо подумал: браться ли мне за такую работу.

– Выходит, мы с тобой ищем одну и ту же девушку? С ума сойти!

Антон стукнул себя по коленке.

– Да. И пора нам выяснить, кто больше продвинулся в поисках. Елизавету теперь зовут Зоя. И она работает учительницей в сельской начальной школе недалеко отсюда, в Юхновке.

– Нет. Больше не работает. Я как раз и шел из Юхновки в совхоз «Ленинский». По последним сведениям, она скрывается там.

– Скрывается? От кого?

– От навязчивого кавалера. Меня эти бандиты перехватили на полпути. Николя, что же вышло с тобой?

– Я сижу в бане со вчерашнего вечера. И ситуация у нас с тобой серьезная. Я ведь сумел выправить себе документ, что будто бы инспектирую школы. И когда собрался ехать в Юхновку, меня взял с собой милиционер. Он направлялся как раз в эти места. Парень был не местным и заблудился. Свернул не туда. Заехали мы с ним на отдаленный хутор, а там крестьяне оружие прячут. Тот за револьвер, они стрелять. Милиционера убили. Я же и понять, что случилось, не успел. Потом только сообразил, что рядом с этим хутором прячется банда. Главаря зовут Тихий. Вот к нему ты и попал.

– Почему же ты считаешь, что нас с тобой не отпустят? Мы, конечно, служащие, но не представители власти.

– Меня точно отпускать они не станут. Потому что я видел, как убили милиционера. И рано или поздно со мной разберутся. А с тобой как поступят еще не ясно. Но на хороший конец я бы на твоем месте не очень надеялся.

– Это мне понятно. Почему тогда держат нас взаперти?

– Заложники им нужны. Избавиться от нас Тихий всегда успеет. Лес и болота рядом. У тебя, кстати, ничего не нашли?

Антон вздохнул.

– Как сказать. Меня тоже вряд ли отпустят. Они забрали мою кожаную куртку. Хорошо, если не заметят потайного кармана. В нем лежит бумага ОГПУ. О содействии. Чемоданчик еще у них, но в нем лишь мои вещи. Наган я спрятал в кустах. Думал вернуться за ним после.

– Я свой револьвер с собой не взял. Решил, что слишком рискованно. И оказался прав. В вещмешке у меня тоже одно сменное белье. Но, боюсь, мне это не поможет. Дела у нас с тобой, Антон, хреновые.

Изломин согласно кивнул. Они немного помолчали.

– Знаешь, Николя, думаю, нам не надо ждать милостей от уголовников, – решительно высказался Антон.

– То есть освободиться самим? – спросил Нелидов. – Я согласен! Помнится, мы с тобой уже бывали в подобной передряге.

– В татарском ауле?

– Точно! И смогли освободиться. Пора, видно, нам тряхнуть стариной.

– С чего начнем? – сразу загорелся Изломин. Всю его меланхолию сняло как рукой.

– Давай сначала осмотрим получше место нашего заключения. Меня посадили сюда ночью. И я, как ты понимаешь, не стал сидеть сиднем. Проверил потолок и стены. Баня крепкая. Сделана на совесть. В окошко в предбаннике не пролезть. Печь не разобрать. Остается пол. Под ним должно оставаться пустое место. Надо посмотреть. Только будь осторожен. Кто-то ведь нас сторожит? И шум могут услышать.

– Не беспокойся, Николя. Я не стану шуметь.

Они тихо, но сноровисто взялись за осмотр полов в предбаннике и самой бане, проверяя каждый гвоздь.

– Я что-то нашел, – почти сразу произнес Антон.

Но неожиданно раздавшийся снаружи скрежет засова заставил обоих замереть.

Обед приготовил Клык. Он сварил уху из пойманной им же рано утром рыбы и потушил зайчатину с луком и картошкой. Смягчившийся Тихий разрешил выпить по стакану самогона. За исключением Грача, сторожившего во дворе, остальные сидели за столом.

– Надо было тебе, Клык, в повара подаваться, – заметил Тихий. – Жрачку ты готовишь от души. Сытый уже, а все в себя пихаю.

От похвалы главаря на хмуром лице Клыка появилась кривая улыбка. Он любил поесть сам, потому и старался приготовить получше.

– Не вышел бы из него повар, – Губа сунул в рот толстую самокрутку и закурил. – Он же все припасы бы украл и продал.

Клык хмыкнул. Что означало у него высший предел веселья.

– Воровать я люблю, – сказал он мечтательно.

До прихода в банду приземистый и с виду неповоротливый Клык был карманником. Его толстые пальцы обладали особой чувствительностью и легко выуживали кошельки и украшения у обывателей. Болезнь суставов, ограничившая подвижность пальцев, заставила сменить «писку»25[25] на финку и револьвер.

– Тихий, фраеров-то будем кормить? – спросил он.

Главарь помолчал, потом согласно кивнул.

– Отнеси им жратку, пусть поедят, – он повернулся к Смоле, вертевшему в руках кожаную куртку. – А ты иди, смени Грача. И не лапай вещь без спроса.

– Я посмотреть хотел. Подойдет, нет?

– После посмотришь. Ступай, не тяни!

Тот бросил куртку на лавку и, прихватив револьвер, вышел из дома.

Когда ушел и Клык, Губа спросил:

– Что собираешься с фраерами этими делать? В расход пойдут?

– Пока пусть сидят. А там видно будет.

– Нахлебники. Притопить их в болоте. И весь разговор.

– Ты, Губа, в советчики подался? – с ехидцей поинтересовался Тихий.

Он не любил, когда его пытались склонить к какому-то решению. Потому и выделял Грача из всех. Тот сохранял дисциплинированность и вперед батьки в пекло не лез.

– Я хочу, чтобы эти фраерки побыли живыми. Ясно? Мертвого-то потом не оживишь. И брату моему молчок. Ему все знать не надобно.

Главарь пристально посмотрел на Губу. И тот опустил глаза. Тихий оттого и стоял во главе банды, что хитрости и звериного чутья ему не занимать. Им нужно было задержаться еще хотя бы дней на пять-шесть. Милиционера же начнут искать и рано или поздно могут нагрянуть на хутор, а оттуда и к ним. Успеет ли банда сбежать отсюда? Если нет, то заложники тогда ему не помешают, а даже совсем наоборот. Объяснять все это Губе Тихий не собирался. Пока тот в его банде, пусть подчиняется и поменьше вякает. Он вышел из-за стола и перебрался на кровать. Рана продолжала ныть, несмотря на успешное заживление. Виновата была вчерашняя скачка. Тихий вспомнил братца и еле проглотил грубое ругательство. Он проводил холодным взглядом выходившего Губу, представив, как бросает ему в спину нож. Падающий от удара, пусть пока только в мыслях, бандит поднял Тихому настроение. Губа был слишком самостоятельным и этим злил главаря.

Успокоившись, Тихий заснул и не слышал, как вернулись Крюк и Грач. Те же разговаривали негромко и старались не шуметь. Примерно через час, когда он открыл глаза, трое бандитов резались в карты. В последней игре на кон была выставлена куртка. Выиграл ее Грач. Губа с досадой шмякнул засаленной колодой по столу. Надулся больше обычного и Клык. Хотя при его габаритах влезть в нее он бы все равно не смог. Грач на глазах завистливо косящихся бандитов снял свой старый пиджак и надел куртку. Она оказалась ему впору.

– Все лучше моего тряпья, – сказал он и попытался застегнуть застежку-молнию. Но у него это не получилось. Досадливо дергая ее, Грач выругался.

– Давай я помогу тебе, – придвинулся к нему Клык. – С ней надо поступать нежно.

Своими толстыми пальцами он быстро соединил борта куртки и одним легким движением застегнул ее.

– Сидит, как влитая, – одобрил Губа. – Покажи-ка подкладку.

Грач расстегнул молнию. Губа потрогал край куртки рукой.

– А это что?

Он углядел маленький кармашек сбоку, засунул в него пальцы и вытащил сложенную вчетверо бумагу.

– Дай сюда! – приказал Тихий.

Он развернул ее и рассмотрел.

– Ни черта себе! Вот это ксива! Да тут печатей-то, печатей.

Главарь прочитал текст и обвел взглядом своих людей.

– Вы знаете, кто попал к нам в руки? Чекист. И не простой! Здесь говорится, что все должны ему содействие оказывать. Тащите его сюда, живо!

– Кого? – не понял Клык. – Первого или второго?

– Да того, чья куртка, дурачина!

Клык и Грач бегом кинулись исполнять его поручение. Тихий встал с кровати и подошел к столу.

– Сейчас мы с ним разберемся.

– Не по-нашему ли он следу? – протянул вопросительно Губа.

– Увидим, – заключил Тихий и с силой вогнал нож в столешницу.

В нем закипала злость. Вернувшийся впопыхах Клык выглядел растерянным, что на него было мало похожим.

– Что? – вскинулся главарь.

– Их там нет, – потерянно сказал Клык.

– Как нет? Куда же они делись?

– Не знаю. А в бане нету.

– Сбежали гады!

Наплевав на боль в боку, Тихий почти бегом спустился с крыльца и заспешил к бане. В дверях торчал Смола, размахивающий наганом. Тихий одним ударом кулака по голове отбросил его в сторону и тяжело вошел в предбанник. Ему все стало понятно, когда он увидел дыру в полу бани. Из нее показался Грач. Он выбросил свое поджарое тело из ямы и одним прыжком оказался на ногах.

– Там под полом прорыт ход, – сказал он, отряхиваясь. – Они им и ушли.

– Давно?

– Земля свежая. Может, час назад. А может, и меньше. Я полез по нему, но они его засыпали за собой. Там одна земля, а подпорок нет.

Тихий стукнул кулаком себе по колену.

– Дьявол их задери! Это наверняка мой братец ход устроил. Он любитель таких штук. Верни доски на место. И пойдем.

Тихий вышел из бани и мрачно оглядел свое воинство. Губа меланхолично жевал травинку и смотрел с вызовом. – Вот! Что я тебе говорил? – было написано на его угреватом лице.

Клык, как и всегда, хмурился и морщил лоб. А Смола, предчувствуя, что вину за побег свалят на него, суетился больше обычного и рвался на поиски.

– Ша! – прервал его бормотание главарь. – Слушайте сюда, бродяги. Фраеров надо найти. Кровь из носу, а поймать! Ищите, где они вылезли. Не мог этот ход далеко вести. Рядом где-то выход. Ищите все!

Бандиты разбрелись: кто искал во дворе, кто за ним. Тихий присел на ступеньку крыльца и закурил. Он прикидывал, куда могли направиться беглецы. С местностью они знакомы мало. Чужаки. Если побегут подальше в лес, то уткнутся в болото. Оно тянется с севера на восток. На западе река. Вдоль берега их настигнуть легко. Остается юг. Пойдут вдоль леса, так выйдут на хутор. Через лес же могут добраться до Юхновки. Он сгоряча приказал ловить беглецов, а сам понимал, что поймать их будет непросто.

– Тихий! Лаз нашли! – крикнул Смола, показавшись в воротах.

Тихий пошел смотреть. Обнаружил его Грач. Выход из подземного хода был устроен в десяти шагах от забора, внутри густого малинника. Несколько брошенных в беспорядке досок и отломанных сухих веток закрывали его сверху. Наткнуться на него удалось потому, что бежавшие раскидали доски, открыв лаз. Тихий бросил в него окурок и повернулся к Грачу. Дезертир, по всему выходило, в таком деле становился полезнее остальных.

– Возьми с собой Смолу. Седлайте коней и поезжайте на хутор. Предупредите Никодима, чтобы был готов, коли гости объявятся. А потом поезжайте туда, где чекиста нашли. Ищите их следы. По всему видать, они в село намылились. Тогда вы их догоните.

– И что с ними делать, когда найдем?

– Сам решай. Сможешь взять обоих живьем? Тогда бери. А заартачатся – кончай их там. Тела в болото.

Тихий вернулся во двор. Он ощущал на себе взгляд Губы, и это раздражало его. Получалось, что тот был прав, предлагая убить пленников. Не случилось бы тогда кипеша. Но признаваться в своей ошибке Тихому не хотелось. Он дождался, пока Грач и Смола выведут из сарая лошадей, и сказал:

– А ты, Губа, вместе с Клыком обшарь берег. Может, они в камышах затаились.

– Может, – обманчиво мягко согласился с ним бандит и продолжил уже другим тоном: – Ты, Тихий, сам дров наломал, а разгребать нам всем достается.

– Делай, что говорю, – сказал главарь, играя желваками.

Он был готов к тому, что Губа начнет бузить. Лучше, чтобы это случилось при Граче. В нем Тихий был уверен. В этот раз Губа на открытый бунт не пошел. Он лишь насмешливо улыбнулся, но возражать не стал и, кивнув Клыку, пошел к воротам. Тихий решил не уходить в дом. Он надеялся, что следы беглецов или они сами обнаружатся еще до темноты. Солнце уже шло к закату, но часа два в запасе у них было. Прохаживаясь по двору, Тихий думал о том, что, начиная с их последнего дела, его прямо преследуют неудачи. Все одно к одному. Смерть Валета, убийство милиционера, бегство фраеров, предназначенных в заложники – все эти события пошли косяком и ухудшали и без того их незавидное положение. Тихий был вне себя от злости. И это состояние мешало ему здраво мыслить. Как бы ухудшилось еще его состояние, если бы он узнал, что беглецы, за которыми он послал своих людей, никуда не убежали, а находятся во дворе и наблюдают за ним с крыши дровяного сарая.

Во время поиска хоть какой-то возможности бежать, Антон обнаружил, что одна из досок пола, лежащая у самой стены под полкой, слабо закреплена. Тогда появление Смолы, решившего проверить, как они там, и продемонстрировать собственную значимость, остановило поиск. Но как только тот ушел, закрыв дверь на замок, они продолжили свои изыскания. Попытка вытащить доску успехом не увенчалась. Нужно было чем-то ее поддеть. Выход нашел Нелидов. Он отогнул ручку ведра с водой и вытащил ее из ушек. Просунув прут между половицами, Антон надавил на доску, и она подалась вместе с гвоздями. Они сидели в более широких пазах и, очевидно, нужны были только для видимости. Вытащив сначала одну доску, Антон смог снять и вторую. Теперь ему стало видно, что под полом находится пустое пространство. Вдвоем с Нелидовым он вытащил третью и четвертую доски. В них гвозди были забиты по-настоящему. Но, используя ранее снятые доски как рычаги, друзья справились и с ними. Антон, как более миниатюрный, первым спустился в дыру и обнаружил, что под баней находится настоящий подвал, стены которого забраны бревнами. В передней части бани, где мылись, был сделан сток в трубу для отвода воды. В противоположном углу, выше земляного пола, часть стены была закрыта крепким деревянным щитом, входящим в пазы между бревнами. Антон с трудом отодвинул его. За ним скрывался подземный ход. Он был достаточно широк, чтобы ползти по нему на коленях. Антон обрадовался находке. Похоже, что выход из их заточения найден. Обследовав ход, Антон, двигавшийся в полной темноте, скоро наткнулся на небольшой завал. Он вернулся назад. И посоветовавшись, друзья решили потихоньку отрыть проход. Заниматься этим приходилось медленно. Пока один был под землей, второй сидел в предбаннике, слушая, не идет ли кто из бандитов к ним. Такая практика принесла свои плоды. Антон вовремя услышал, как переговаривались бандиты, собравшиеся их кормить, и предупредил Николая. Тот успел выбраться из подвала, и они быстро вернули доски на место. Будь хмурый бандит более внимательным, он бы мог заметить, что руки обоих пленников не слишком чисты, а под ногтями – земля. Подождав снаружи, пока оба поедят, он забрал миски и ушел.

Примерно через час проход был освобожден от завала, и можно было бежать. Перед побегом они посовещались о том, что делать дальше. Уходить подальше отсюда было рискованно. Местность они знали хуже бандитов. А главное, обоим хотелось отомстить им. Оба понимали, что, случайно встретившись с бандой, им придется с ней и покончить. Другого выхода у них не было. Поэтому, выбравшись из лаза, они перелезли через забор и снова оказались во дворе. Друзья залезли на крышу сарая и с него наблюдали за тем, как бандиты обнаружили их побег и сновали по двору. А потом кинулись на их поиски в лес и на реку. Остался один главарь, и тот смотрел за ворота. Спуститься с крыши и спрятаться за задней стеной избы было делом несложным. Нелидов подобрался к окну и потрогал раму. Окно не было закрыто. И он легко распахнул раму. Николай встал спиной к стене и сложил руки в замок, подставив их Антону. Тот встал на них ногой, оттолкнулся и в один миг оказался внутри. Высунувшись из окна, он протянул руку и помог забраться Нелидову. Они осмотрели избу и убедились, что кроме них тут никого нет. Антон молча показал на пулемет и карабины и поднял большой палец вверх. Нелидов кивнул и, бросив взгляд на стол, увидел бумагу и понял, отчего так быстро бандиты их хватились. Он отдал ее Антону. И тот, сложив бумагу, сунул ее в карман. Вооружившись карабинами, они заняли позиции у окон. И потому смогли увидеть, что бандиты, ушедшие пешком, возвращаются.

Тихий вышел за ворота и сел на скамейку у забора. Он поджидал Губу и Клыка с плохо скрываемым нетерпением. Увидев их вдвоем, понял, что те беглецов не нашли. Еще не доходя до главаря, Губа отрицательно помотал головой. Оба были вспотевшими и тяжело дышали.

– Ни одного следа, – сказал Губа, подходя. – На реке их не было. Зуб даю.

– Они в село побежали, – убежденно добавил Клык.

Тихий промолчал. Он пытался удержать в себе рвущийся наружу гнев, понимая, что парни не виноваты. Губа сел рядом с главарем и достал из кармана коробку папирос.

– Египетские, – прочитал он надпись. – Дорогие папиросы курит чекист.

Губа взял папиросу из коробки и предложил Тихому. Они закурили.

– Душистые, но больно легкие, – заметил Губа. – Что делать будем, Тихий?

– Дождемся Грача и Смолу.

Клык, которому места на скамейке не хватило, а курению он предпочитал кусок хлеба с салом, потоптавшись рядом, сказал:

– Пойду-ка я в избу. Возьму перекусить.

– Захвати оттуда безрукавку. Кабы рану не застудить, – напутствовал его главарь.

Клык быстренько забежал во двор. Раздавшийся сразу за этим винтовочный выстрел заставил Тихого и Губу вскочить со скамейки.

Забор вокруг дома был высокий. Из-за него виднелись лишь макушки подошедших бандитов, разговаривающих с главарем.

– Держи их на мушке, – сказал Нелидов. – А я закрою дверь. Если мы засядем в доме, им будет трудно нас отсюда выкурить.

– Ладно. Но бандиты и в самом деле могут нас поджечь. Надо помнить об этом.

– Не думаю, – покачал головой Николай. – Изба сырая, гореть будет плохо. Один дым.

– Нам с тобой и дыма хватит. Задохнемся и все.

– Тогда пойдем на прорыв. Встретим смерть лицом к лицу. Ты же возражать не станешь?

– Я-то что? Всегда готов. Такой девиз у наших пионеров. Ты встречал детей с красными галстуками? Вот они и есть. Похожи на скаутов. Это тебе, Николя, наверное, жаль будет погибнуть за тридевять земель от благословенной Франции.

Они не встречались несколько лет, но очень быстро восстановили ироничную манеру общения с обязательным подтруниванием друг над другом.

Нелидов беспечно махнул рукой и вышел из комнаты в сени.

Антон приоткрыл створку и дослал пулю в ствол карабина.

– Как в прежние времена, – удовлетворенно заметил он, посматривая в окно. Вот двое скрылись из виду, по-видимому, сели на скамейку. Голова третьего, того самого хмурого Клыка, кормившего их обедом, продолжала маячить в переделах видимости. Он помнил почти все клички бандитов. Стоял Клык, а сидели главарь Тихий и Губа. Клички уголовников должны что-то означать. Но понять, отчего упитанного и коренастого бандита прозвали Клыком, у Антона не получалось.

Нелидов обрадовался, увидев на входной двери крепкий внутренний засов. Бандитам придется повозиться, выламывая его. С ходу дверь им не выбить. Она была сооружена из толстых досок, такие и не всякая пуля пробьет. Бревном, конечно, вышибить дверь можно. Однако это потребует длительных усилий и не меньше четырех человек. Он посомневался, что бандиты смогут набрать такой состав штурмующих, учитывая необходимость их огневого прикрытия.

В сенях была еще и лестница, приставленная к люку, закрывающему вход на чердак. Нелидов поднялся по ней и приподнял люк, осмотрев чердачное помещение. Оно оказалось пустым. И оконца с двух концов настолько маленькими, что пролезть сюда снаружи было невозможно. Разве только через кровлю. Но хозяева предусмотрели возможность закрывать люк изнутри. Одно кольцо они вбили в него, а другое – в притолоку. Нелидов спустился вниз и осмотрелся. Среди брошенного металлического хлама нашел кусок медной проволоки. Он вновь поднялся к люку, соединил ею кольца и закрутил, перекрыв свободный доступ с чердака в сени. Приняв такие меры безопасности, волноваться за крышу и дверь больше не стоило.

Вернувшись в комнату, Николай спросил:

– Что там? Тихо?

– Судя по табачному дыму над забором, курят. И что-то подсказывает мне, курят они мои папиросы.

– Поглядывай, Антон.

Нелидов вышел на середину и стал прикидывать, как им лучше защищаться. Окон было четыре, по два с каждой из противоположных сторон. Вдвоем им придется нелегко, если бандиты начнут атаку с двух сторон одновременно. Но все же справиться с ними можно. Бандитов всего пятеро. И тем более, что у них есть пулемет. Николай решил его осмотреть и проверить: готов ли он к стрельбе? Это был Льюис. Когда-то покрытый черной краской, а сейчас немного облезлый, но по-прежнему грозный. В Гражданскую войну американский пулемет Льюиса использовался и белыми, и красными одинаково широко. Раньше Нелидову приходилось иметь с ним дело. Ему даже стало интересно, как пулемет достался бандитам. Диски у Льюиса были двух видов. Один рассчитан на 47 патронов, а другой на 97. Магазин у пулемета бандитов был рассчитан на 47. Николай снял диск и перевернул его. Убедившись, что патроны на месте, он вставил его обратно.

– Все в порядке. Можно использовать по назначению.

Смахнув все со стола, он придвинул его поближе к глухой стене комнаты. На него водрузил пулемет. Одного диска надолго не хватит. Нужны были еще патроны. И следовало понять, какие у них запасы. Николай осмотрел комнату и увидел под единственной кроватью железное ведро. Сначала он принял его за своеобразный ночной горшок и с понятной брезгливостью вытянул ведро из-под кровати. Нет. Оно было наполнено до верха винтовочными патронами.

– Живем, Антон! – радостно сообщил он. – Боеприпасами мы с тобой обеспечены. Жаль, что обойм всего две и диск один, а то сделали бы запас.

Николай был готов к тому, что бой может начаться в любой момент. И все же выстрел Антона прозвучал неожиданно. Нелидов, бросив возиться с патронами, в два прыжка подскочил к окну. Один из бандитов лежал на земле в шагах трех от ворот. Он был еще жив и ворочался, загребая ногами землю, пытаясь перевернуться на живот.

– Клык, – сказал Антон. – Так его зовут. Он нас кормил. Я его не убил. Видишь, еще двигается.

– Вижу. Жить, скорее всего, будет. А вот воевать уже нет. Сегодня уж точно.

Побарахтавшись, Клык с трудом перевернулся на живот и пополз назад к воротам. За ним тянулся в пыли кровавый след. Бандит уже почти заполз за ворота, когда из-за них осторожно выглянул сам главарь. Нелидов, вскинув карабин, мгновенно выстрелил. Пуля попала в столб рядом с его головой. Тихий скрылся. Зато выстрел Николая привел бандитов в чувство. И они открыли стрельбу по дому из наганов. Зазвенели разбитые стекла. Били они неприцельно, прячась за забором и выставляя только руку с револьвером.

– Теперь нас двое против четверых. Неплохой расклад, – проговорил Нелидов, передернув затвор.

– Жаль, что едут не одной группой, – сказал Николай. – Было бы проще. Ну ничего, попробуем их остановить.

Нелидов взял Льюис в руки и подошел с ним к окну. Его ботинки захрустели по осколкам стекла на полу. Двое мчались во весь опор без всякой опаски. Вот они приблизились на расстояние прицельного выстрела. Николай дал короткую очередь через разбитое окно. Всадник в красной рубахе, вырвавшийся чуть вперед, рухнул вместе с конем на землю. И оба больше не поднялись. Второй успел вынуть ноги из стремян, пока его лошадь падала, и вовремя откатился в сторону, спрятавшись за бугорок. По его сноровке Нелидов понял, что имеет дело с бывшим солдатом. Всадники, скакавшие следом за первыми, шарахнулись в стороны. Николай выпустил по ним вторую очередь, более длинную. Еще один из скачущих выпал из седла и остался лежать без движения. Следом поднялась на дыбы раненая лошадь. Седок, неудачно спрыгнув с нее, хромая, побежал следом за конными. Оставшиеся двое, нахлестывая лошадей, успели выскочить из-под обстрела. Они свернули в лес, скрывшись за деревьями. Снова началась револьверная стрельба. Только теперь бандиты стреляли реже и старались целиться. Одна из пуль впилась в оконную раму прямо над головой Нелидова. Он тут же перенес огонь ближе, прошив очередью забор. Рядом Антон, почти не целясь, стрелял из карабина, стараясь не дать бандитам высунуться. Из чистого хулиганства Нелидов дал еще одну очередь вдоль забора, описав ею полукруг. Послышался щелчок. Патроны в магазине закончились. Николай, пригнувшись, отошел к столу, поставил на него пулемет и снял диск. Опустившись на колени, подтянул к себе ведро и стал набивать магазин патронами.

Антон вытащил пустую обойму из карабина и вставил новую.

– Последняя, – сообщил он.

– Бросай пустые мне, – сказал Нелидов, закончив набивать пулеметный диск. – Я их заряжу.

Антон, стоя у окна, посматривал из него, стараясь особо не высовываться, чтобы самому не стать мишенью. Он успел убедиться, что среди бандитов появился один хороший стрелок.

– Похоже, что они добрались до своих запасов, – сказал Антон. – Патроны больше не берегут, палят в белый свет, как в копеечку. Правда, пока ничего серьезного, кроме перезарядки, у них не выходит. Как полагаешь, что они будут делать дальше?

– Полагаю, что они еще постреляют немного для блезира. А вот потом попытаются напасть на нас с двух сторон. Это их единственный шанс на успех. Мы с тобой, конечно, контролируем обе стороны. И все же при одновременной атаке нам придется нелегко.

– Остается еще крыша.

– Я про нее не забыл. И принял меры. Так что сверху они на нас не свалятся. А потолок из бревен. Пули его не пробьют. С этой стороны мы можем не волноваться. Враги не прорвутся. Разве что с крыши в окна начнут прыгать. Повторюсь, одновременная атака – их шанс. Хотя нет, прошу прощения. После останется один поджог.

– В любом случае, я им не завидую, – весело усмехнулся Антон. – А ты помнишь, как мы отстреливались в разрушенном помещичьем доме? От махновцев, кажется.

– Нет, те удальцы были из банды батьки Тодора. Десятка два, да еще и с пулеметом. Не давали нам головы поднять.

– Пришел бы нам конец, если бы не твой вестовой. Он помощь привел. Позабыл, как его звали.

– Иван. Умер он в Константинополе, еще на пароходе. Горячка, а лекарств не было. Его смерть и на моей совести. Мог бы остаться в Крыму, а я не уговорил.

– Царствие ему Небесное! Но каждый сам выбирает, что ему делать. Не изводись. Вот нам сейчас никто на помощь не придет. Разве стрельбу кто услышит.

– На это не надейся. Пока услышат, да пока появятся. Времени много утечет. И не нужна нам помощь, Антон. Мы сами справимся. При таком количестве патронов нам сам черт не брат.

– Что-то они затихли. Вяло как-то постреливают.

Антон выглянул из окна и тут же спрятался.

– Лезут через забор и окружают дом, – предположил Николай. – А как начнут стрелять с двух сторон, значит, будет штурм. Держи свои три обоймы.

Нелидов бросил их по одной Антону. Тот рассовал обоймы по карманам. Его задачей было удерживать внешнюю стену. Николай, отвечавший за заднюю, вставил диск в пулемет. Затем зашел за кровать и встал спиной к стене. Шагов было не слышно, но он был уверен, что бандиты уже крадутся вдоль стен. Ждать оставалось недолго.

Друзья не знали, что задержка произошла оттого, что между Тихим и Никодимом произошла стычка. Главарь, понеся потери, готов был сжечь избу ко всем чертям вместе с проклятыми чекистами. Брат же не хотел нести такой значительный убыток. Он и так потерял трех лошадей, а зять получил ранение в ногу. Никодим считал справедливым, чтобы люди Тихого рискнули и захватили дом. То, что у него уже убит Смола и ранен Клык, его брат в расчет брать не хотел. Никодим убеждал Тихого, что с помощью сыновей сможет обеспечить бандитам прикрытие. Ругались они в стороне, чтобы их не слышали. И Тихий уступил. Не потому, что признавал справедливость требования брата. Дело было в другом. Он спрятал в доме деньги и драгоценности. Пожар превратил бы богатство Тихого в пепел. Да и сам он рисковать не собирался. В дом должны были забраться Губа и Грач. Дезертир, услышав план главаря, только кивнул, соглашаясь. Парень он был азартный и верил в свою удачу. Губа не хотел кидаться в пекло, но спорить в подобной ситуации счел для себя еще более глупым. Тихий просто пришил бы его. В доме же он еще мог побарахтаться. Ободрило его и то, что идти с ними вызвался старший сын Никодима. Парень был здоровый. Втроем, решил Губа, шансы у них есть.

Бандиты стали готовиться к штурму дома. От ворот и из-за забора, со стороны заднего двора начали часто стрелять из карабинов и обрезов. Последние можно было отличить по более громкому звуку выстрела. Пули со чмоканьем впивались в бревна. Пристрелялись. Надо это признать. Высунуться в окно стало просто невозможным. Антон перестал отвечать, вжавшись в стену. Обстрел длился минут десять-пятнадцать. Чаще, конечно, стрелки били в стены и потолок, не задевая затаившихся друзей.

Но вот стрельба по дому участилась. И друзьям стало ясно: скоро бандиты полезут в окна. Они переглянулись и приготовились. Антон занял новую позицию. Он перешел к глухой стене и сел в углу, выставив вперед карабин. Николай же с пулеметом в руках оставался за кроватью. Вдвоем они перекрывали все окна и дверь.

– Самое главное, – крикнул ему Антон, – чтобы мы не перебили друг друга! Льюис такая штука, не удержишь, так и посечет здесь все.

– Я буду целится выше твоей головы, – невозмутимо ответил Николай.

Не успел он это проговорить, как в окно с его стороны просунулась снизу рука с револьвером и стала стрелять, пуская пули веером и наполнив комнату пороховым дымом.

Почти одновременно в окна прыгнули двое. Один со стороны Нелидова, не прикасаясь к подоконнику, перебросил свое тело прямо на середину комнаты. Но как не был он быстр, короткий рык пулемета бросил его на пол с развороченной пулями грудью. Пуля же, выпущенная бандитом, застряла в стене, не задев Нелидова. Второй прыгнул в комнату щучкой, словно бы в воду. Он мягко перекатился по полу, вовремя переместился в сторону. И пули из Льюиса прошли левее его. Не отвлекаясь на ответную стрельбу, незваный гость кувырком вперед ушел от пули из карабина Антона и ногой отбросил от себя дуло. Антон смог только передернуть затвор и не успел нажать на спусковой крючок. Бандит бросился на него и взмахнул ножом. Антон отбил удар карабином и ударил сам. Попал прикладом по руке с ножом и выбил его. Тогда бандит схватился за карабин, потянул его на себя и рывком заставил Изломина поменяться с ним местами. Оказавшись у стены, он теперь был защищен от Нелидова, который не мог стрелять, боясь попасть в Антона. Впрочем, его сразу же отвлек еще один бандит, собравшийся прыгнуть в комнату. Его тень выросла в проеме окна, и Николай успел срезать его очередью. Человек в окне зашатался и с криком упал спиной назад. Нелидов, отбросив в сторону кровать, подскочил к окну и стал стрелять по двору. Пули попадали по забору, стенам сарая и даже по земле. Затем он повернулся назад и увидел два тела, катающихся по полу. Помочь Антону у него не было возможности, и он мог лишь наблюдать за происходившей борьбой. Резко налетел ветер. Он ворвался в дом, с грохотом рванув ставни и рассеяв дым. Николай отчетливо увидел бандита в кожаной куртке, сидящего на Антоне и бьющего его кулаком. Нелидов опустил ему на голову всю тяжесть Льюиса, и тот скатился с его друга. С ним все же еще не было покончено. Бандит, проворный, как кошка, бросился к выпавшему во время драки нагану, схватил его и, падая на спину, начал стрелять. Первая пуля выбила щепу из подоконника, вторая обожгла Нелидову бок справа. Третью он выпустил в потолок, потому что Антон, подхватив карабин, выстрелил в него и попал в грудь. Грач, дезертир и грабитель, успокоено закрыл глаза и остался лежать на полу, ощущая меркнущим сознанием, как выходит из тела его кровь, а вместе с ней жизнь.

Оставив Николая в доме и дав ему оба бандитских нагана, Антон взял пулемет и пошел в сени. Он громыхнул открывшимся засовом, приоткрыл дверь и выглянул в щель. У ворот, прячась за створкой, стоял парень, совсем мальчишка, и безрезультатно дергал затвор обреза.

– Брось! – Антон вышел на крыльцо, наставив на него Льюис. – Бросай и беги отсюда. Быстро!

Он спустился с крыльца и посмотрел в след убегавшему мальчишке. Наверное, остались и еще бандиты. Нужно было проверить. Он поднял пулемет, и тут позади него раздался хруст. Антон резко повернулся. Дуло Льюиса уперлось в живот главаря. Тихий подкрался к нему со спины, держа на отлете руку с ножом. Оба замерли от неожиданности, глядя в глаза друг другу.

– Спокойно, парень. Не стреляй. Твоя взяла. Я сдаюсь. Видишь, сейчас положу нож. Тебя ведь Антон зовут? Так? Я его бросаю. Смотри.

Антон вдруг увидел, как изменились глаза Тихого, и нажал на спуск. Пулеметная очередь в упор отбросила главаря назад. И он упал, отлетев шага на два. Изломину некогда было за ним наблюдать. Выстрелив, он обернулся, уже понимая, что не успевает. Сзади к нему подходил бородатый мужик с искаженным ненавистью лицом. Он держал в одной руке обрез и уже собрался стрелять, когда Нелидов выстрелил в него из окна дома.

Антон обошел вокруг дома, вернулся, прислонил пулемет к перилам крыльца и уселся на ступеньку.

– Сейчас неплохо покурить, – сказал он так, будто только что вернулся с прогулки. – Найти бы еще мои папиросы…

Получилось так, что схватка с бандитами продолжалась недолго. Гораздо больше времени заняли ее последствия. Оставив Нелидова на крыльце, Антон, вооружившись револьвером, отправился за ворота. Там, чуть в стороне, в нескольких саженях от забора, он нашел двух раненых. Одним был Клык, перевязанный кое-как поперек туловища куском нижней рубахи. Теперь его хмурое лицо было еще и бледным от потери крови. Увидев Изломина, он сразу поднял вверх руки. Чуть поодаль от него сидел на земле другой. У него была перевязана нога. Тот тоже встрепенулся и стал опасливо поднимать руки.

– Не стреляйте! Мы без оружия.

Голос Клыка дрогнул. Он был почти уверен, что чекист пришел их пристрелить. Тихий поступил бы именно так. Изломин молча огляделся по сторонам.

– Кто ты? – спросил он, указывая револьвером на раненого в ногу.

– Артем я, Данилин. Из хутора. На дочке хозяйской женатый. Я не стрелял! Ей Богу! Меня сразу поранили, еще когда от хутора скакали. Вот вам крест!

– А тебя зовут Клык?

– Да, гражданин начальник.

– Я видел тут еще одного. Юнца совсем. Где он? Убежал?

– Туточки он, – сказал раненый, назвавшийся Артемом. – Испугался и прячется.

– Позови.

Тот крикнул:

– Пашка, сюда иди. Не боись, не тронут.

Пашка появился из-за кустов. Он заранее поднял руки и в одной держал обрез.

– Неси его сюда, – потребовал Антон.

Пашка положил оружие к его ногам и понуро встал рядом. Он был напуган и подавлен.

– Ты, Артем, идти можешь? – задал вопрос Изломин.

– Могу.

– Во дворе лежит один мужик, бородатый такой. Кто он?

– Никодим это, – сказал Клык. – Брат Тихого.

– Тогда ступайте с Павлом во двор. По-моему, отец его еще живой.

Павел бегом бросился к дому. Артем, припадая на раненую ногу, пошел за ним.

– Ну а ты, Клык, расскажи-ка мне обо всем по порядку. Что у вас за банда? Как сюда попали? И каким образом связаны с хуторянами?

Бандит закивал. Он понял, что убивать его не собираются.

Пока Клык удовлетворял любопытство Изломина, со двора возвратился Павел. Он что-то хотел сказать, но не решался. Молча переминался с ноги на ногу и ждал, пока человек с наганом сам не обратит на него внимание.

– Что такое? – спросил Антон.

– Жив батька мой. Разрешите его на хутор отвезти?

– Разрешаю. А как же повезете? На чем?

– Лошадей я недалече привязал. А в сарае телега есть. Я мигом запрягу.

– Делай.

Но парень не уходил.

– А с мертвыми что делать? Звери могут ночью прийти.

– Отвезете раненых и вернетесь за мертвыми. Кого, куда, решайте сами. Нас тут уже не будет.

Клык на радостях, что ему оставляют жизнь, сказал Антону про деньги Тихого, спрятанные где-то в доме. Но тот лишь махнул рукой.

– Мы их искать не намерены. Кто найдет, тому и достанутся. Хотя, по-моему мнению, кровавые деньги счастья не принесут. Расскажи о них милиции, Клык. Глядишь, наказание тебе и уменьшат.

Никодима, который был без сознания, перевязали и положили в телегу. Рядом пристроились Артем и Клык. Павел правил лошадьми, идя рядом с телегой. Проводив их взглядом, Антон повернулся к Нелидову.

– Пойдем-ка в дом, Николя. Посмотрим твою рану.

– Какая это рана? Всего лишь царапина.

Рана действительно оказалась легкой. Пуля прошла навылет и лишь слегка задела бок, скользнув между ребер. Антон перевязал ее, разорвав свою чистую майку, взятую из чемодана. Его бандиты распотрошить не успели. А вот мешок Нелидова не избежал такой участи. Хорошо, что еще документы его сохранились.

– Давай-ка собираться, – сказал Николай после перевязки, заправляя рубашку в брюки.

– Полагаться на то, что никто ничего не слышал, было бы слишком самонадеянно. Поэтому не исключены и новые неприятные встречи. С одной стороны, мы защищались и уничтожили бандитов. С другой – мне внимание милиции вовсе ни к чему. Проще простого: уйти по-английски. Как считаешь?

– Конечно, надо уходить, – согласился с ним Изломин. – И прежде всего, надо взять свои вещи, чтобы не оставлять лишних следов. Ведь милиционеры рано или поздно здесь появятся. И пусть тогда местные Пинкертоны26[26] ломают голову над тем, кто разгромил банду.

Свою кожаную куртку Антон снял с убитого им в доме Грача. Теперь в ней, на месте, где был нагрудный карман, красовалась дырка от пули. Подкладка изнутри вокруг отверстия изменила цвет от крови. Повздыхав про себя, он все же надел куртку. Без нее ночью можно и замерзнуть. Решив по привычке проверить, сколько времени, Антон спохватился – его часы забрал главарь. Обыскав труп, он нашел их и вернул на свое запястье. Нелидов скептически посмотрел на свой пустой мешок, который бандиты успели облить чем-то вроде масла, и оставил его лежать на полу.

Когда они собрались уходить, то Антон вдруг остановился.

– В чем дело? – спросил Николай.

– Мы так и оставим здесь все оружие? Один пулемет еще может доставить кучу хлопот. И я совсем не уверен, что хуторяне не приберут его к рукам снова. Не хочу плодить новых бандитов.

– Предлагаешь закопать все в лесу? – с иронией спросил Нелидов. – Пусть потом ищут его повсюду.

– Нет, Николя. Давай лишь снимем затворы и выбросим их в ту же реку. И револьверы заодно. Чтобы никому не достались.

– Дельная мысль. Так и сделаем.

Им также пришлось сделать небольшой крюк, чтобы вернуться на место, где Изломин оставил свой наган.

– Мне за него отчитываться, – пояснил Антон.

Тот, на удачу его владельца, благополучно пролежал все это время в кустах. Антон хотел снова положить его в свой чемоданчик, но Нелидов его остановил:

– Пока мы будем блуждать в лесу, положи лучше его себе в карман. Так, на всякий случай. А после переложишь.

Пройдя вдоль реки большую часть пути, они свернули в лес, где нашли подходящую поляну и устроились на ночлег. Чтобы не было холодно, зажгли небольшой костер. Антон достал из кармана куртки сверток и развернул его. В нем лежали маленькие сушеные рыбки и два куска хлеба.

– Рыбу взял во дворе, она сохла на веревке, – пояснил он. – Хлеб, правда, бандитский.

– Мой желудок это перенесет, – усмехнулся Нелидов.

Перед тем как лечь спать, Антон рассказал о банде Тихого все, что узнал от Клыка.

– Получается, что благодаря бандитам мы и встретились, – заключил он.

– Ты, конечно, прав. Но столкнуться нам все равно бы пришлось. Ведь мы ищем одну и ту же девушку.

Нелидов с удобством прислонился к дереву спиной и вытянул свои ноги.

– Слушай, а давай продолжим наши поиски вместе, – предложил Антон. – Вполне разумно будет действовать сообща. Тем более здесь, где прячутся то банды, то бывшие антоновцы.

– А иной риск ты не учитываешь? – возразил ему Николай. – Да. Нам здорово повезло, что, напоровшись на банду, мы оказались вместе. Случай для нас счастливый. Допускаю, что, вполне возможно, тебе и мне эта история не выйдет боком. Обойдется. Особенно, если мы поторопимся уехать отсюда подальше. Но ты, надеюсь, не хочешь, чтобы мы вместе появились в совхозе? И там нас запомнили. А потом сопоставили одно с другим. Ты же не считаешь, что здесь живут одни дураки?

– Нет, Николя, я не имел ввиду, что в совхоз мы пойдем вместе. Так поступать, конечно, рискованно. Возражать не буду. Но ведь ничто нам не помешает встретиться в том же Борисоглебске. К тому же, как ты мог убедиться, со мной тебе будет безопаснее. Я всегда могу воспользоваться своей бумагой. С ее помощью мы избежим лишних затруднений. Да на тот же поезд сесть бывает тяжело, если, к примеру, не продают билеты. В Советской России не все меряется деньгами.

– Не соглашусь. Многое меряется, как и раньше, именно деньгами. Хотя и не все. А тебя из-за этой бумаги едва не убили.

Нелидов укоризненно покачал головой, но тут же улыбнулся. В душе он был очень доволен тем, что встретил Изломина, и не желал с ним сразу распрощаться. Но вот на его лице появилось выражение задумчивости. Антон хорошо знал, что сейчас его друг прикидывает, что к чему и обязательно найдет то, о чем сам он еще и не подумал.

– Ладно, твоя взяла, – сказал, наконец, Николай. – Будем действовать вместе, но на моих условиях. Сделаем так. Завтра мы вместе перейдем реку. А затем разделимся. Ты направишься в совхоз. Я же пойду в Борисоглебск. И буду ждать на вокзале. Самое безопасное место. Ты встретишься с нашей девушкой. Поговоришь с ней и выяснишь, что делать дальше. Согласен?

– В принципе. Только не хочется тебя отпускать одного с твоими поддельными документами.

– Как-то до этих мест я добрался.

– Ну, не знаю, – протянул с сомнением Антон. – Мои документы надежнее.

– Опять же чекистская бумага.

– Зря ты иронизируешь. Да. Бумага. А ты с поддельной справкой. Какой-то Платкин.

– Товарищ Платкин, было бы тебе известно, существует на самом деле. Он работал в Наробразе до самого недавнего времени. Но в здешних краях никогда не бывал. Моя знакомая из губернского отдела, изготовившая справку, уверена, что местные власти не заподозрят меня в самозванстве. И потом, посмотри на себя. Ты слишком бросаешься в глаза. Да, и не забывай про дырку от пули на груди. Как ты ее объяснишь?

– Я могу надеть твой пиджак.

– Бери, конечно. Но в плечах ты будешь поуже. Боюсь, будет великоват

– Надо было позаимствовать одежду у бандитов, – проворчал Антон.

– Хорошо, роли мы распределили. У меня есть еще к тебе вопрос. Итак, ты ее нашел. Что дальше?

– Как что? Я расскажу ей про дела. Спрошу: хочет ли она уехать из России? И, скорее всего, ей надо будет помочь с отъездом.

– Прекрасно! Допустим, что она будет согласна уехать. Возникает вопрос.

Кто ее повезет туда?

– Ты? У тебя есть такая возможность?

– У меня было их две. Говорю было, потому что теперь не уверен в их надобности. Я мог бы вместе с ней перейти границу нелегально. Остались связи у контрабандистов. И довольно надежные. Еще ее дед дал мне имя одного польского дипломата. Тот согласен помочь. Выправить ей польский паспорт. И мне нужно было просто посадить ее на поезд до Варшавы. Но все это было до встречи с тобой. Сейчас же все усложнилось. Надо учитывать то обстоятельство, что ОГПУ в курсе всего дела. Значит, остается нелегальный переход. И как тогда быть с тобой?

– Ничего страшного, я скажу, что…

– Перестань, пожалуйста, геройствовать. Чтобы ты не сказал, там, в Москве, они все смогут проверить со временем. Когда и где ты был? С кем говорил и что делал? Кроме, пожалуй, попадания в банду. Тут, может, и пронесет. Никто, кроме главаря, твою бумагу не читал и фамилии твоей не знал. Так ведь сказал тебе Клык? Ну вот. Было бы лучше, если тебе не пришлось бы обманывать свое начальство.

– Ничего. Немножко обмануть их придется. Итак, если девушка будет согласна уехать к своему эмигрантскому дедушке, я отвезу ее в Борисоглебск и там передам тебе. Ты с ней уезжаешь, а я возвращаюсь в Москву.

– И что ты там скажешь?

– Скажу, что оставил ее в Борисоглебске или Тамбове. Время все обсудить будет.

– А если она отказывается? Такой вариант тоже надо предусмотреть.

– Тогда ты уезжаешь один. Я же либо оставляю ее в Тамбове, либо везу в Москву. И она про тебя знать не знает.

– На первый взгляд все сходится. Решать же станем, когда все выяснится. Когда повидаешь Лизу.

– Зою.

– Раньше она была Лизой. В ЗАГСе Борисоглебска есть запись о перемене имени. Я узнавал.

Это та самая девушка, которую ищем.

– Ладно, подождем завтрашнего дня, – сказал Антон.

– Что ж, утро вечера мудренее. Давай спать. Кто сторожит первым?

– Если не возражаешь, то я, – поднял руку Антон. – Мне чего-то не спится.

– Сам не проснусь, – сказал Николай, завернувшись в пиджак. – Буди.

Антон добрался до совхоза «Ленинский» без приключений. По берегу реки он вышел к мосту и, перейдя его, оказался на другом берегу. В совхоз вела проселочная дорога, усаженная с двух сторон тополями. Пройдя по ней пешком, он оказался перед совхозной конторой, которая располагалась в бывшем помещичьем доме. Здесь Антон встретился с Людмилой, племянницей школьного сторожа. Молодая женщина работала в совхозной бухгалтерии. Узнав, что он оказался здесь по поручению Галины, Людмила обрадовалась:

– Выходит, вы за Зоей приехали? Как славно! Зоя, бедная, мается здесь. Ей же в город надо, а она ехать боится.

– Со мной ей бояться нечего, – успокоил женщину Изломин.

Она окинула взглядом его подтянутую фигуру и понимающе улыбнулась.

И вот он сидел напротив девушки, ради которой проделал такой длинный и опасный путь. Зоя Крушевина была миловидной девушкой с пышной пшеничной косой, добрыми карими глазами и округлым румяным лицом. Ее фигура с полной грудью, тонкая в талии и широкая в бедрах, живо напомнила ему кустодиевских красавиц27[27]. Сейчас в ее глазах отражался испуг пополам с любопытством. Антон не спеша и не суетясь, рассказал о том, почему разыскивал Зою и какое непростое решение ей придется принять. К его удивлению, известие о живущем в Париже деде Зоя Крушевина восприняла очень странно, если не сказать больше. Она молчала, не прерывая его, и ничего не спрашивала, только все сильнее краснела. Когда он закончил свой рассказ, она вдруг закрыла лицо руками и больше минуты сидела так, даже не шевелясь. Затем она отняла руки. И Изломин увидел, что она улыбается как-то смущенно, да и смотрит виновато.

– Антон, я благодарна вам за ваши хлопоты. И все же хочу сказать, что они были напрасными. Да, да. Не удивляйтесь. Я ведь не Крушевина.

– Как? – не смог он сдержать восклицания. Антон вовсе не ожидал подобного ответа.

– Вы не Зоя Георгиевна Крушевина?

– Да, я родилась под другой фамилией. Так уж вышло, что мне пришлось ее поменять. Это была моя тайна. Вернее, не только моя. Но, видно, сейчас мне придется ее раскрыть. Ничего не поделаешь. И нужно начать издалека. Родилась я в тысяча девятьсот втором году в городе Волковыске. Когда во время войны началось немецкое наступление, моя мама и я переехали сначала в Минск, а потом еще дальше. В Смоленск. Отец мой до войны был учителем в земской школе. Его призвали в армию. И он погиб на фронте. После революции все наши сбережения пропали. И мама продавала вещи, чтобы выжить. В восемнадцатом году она умерла от испанки. Я осталась одна и поехала в Борисоглебск, где вроде бы жила моя тетя, сестра отца. Никого я не нашла и несколько месяцев жила на улице, мыкалась и голодала. Тогда-то я и познакомилась с одной девушкой, немного моложе меня. У нее от тифа умерли мать и брат. А отец погиб, сражаясь за белых. Ее звали Лиза. Лиза Крушевина. Мы скитались вместе. Даже вспоминать не хочу то время. Таким тяжелым оно было. Да и Лиза была завзятой большевичкой. Первой вступила в комсомол и меня заставила. По-моему, ей хотелось сделать карьеру при советской власти, но мешали возраст и происхождение. Однажды ей пришла в голову идея: поменяться нашими метриками. Я-то происходила из крестьян и была старше на два года. Она так на меня наседала, что вы и представить себе не можете. Я и согласилась. Не могла ей отказать. Ведь Лиза не раз спасала меня, вытаскивала из очень тяжелых ситуаций. Она вообще была другой, не такой, как я. Решительная, смелая и даже жестокая. Никого не жалела. Однажды к нам пристал на улице пьяница. Так Лиза подобрала железку и ударила его прямо по голове. Он упал, а мы убежали. Я вот на такое не способна. А фамилия, что фамилия? Всего лишь память о прошлом. От него же мне тогда хотелось поскорей убежать.

В конце тысяча девятьсот девятнадцатого года мы снова оказались в Борисоглебске. Нас приютили в детском доме. Сделали помощниками воспитателей. Тут-то мы и стали называть себя по-новому. Еще Лиза настояла на том, чтобы мы официально изменили свои имена. Ну, чтобы на самом деле оставить себе те, к которым привыкли. Так я и стала Зоей Георгиевной Крушевиной. Через полгода жизнь нас разлучила. До революции я училась в гимназии. Окончила шесть классов. Вот меня и взяли на работу в школу. В сельских начальных школах не хватало учителей. А Лиза сначала работала в школе при детдоме в самом Борисоглебске. А позже устроилась в Чека машинисткой. Она выучилась печатать. Но это позже, когда мы расстались. Больше я Лизу не встречала. Мне говорили, вроде бы она уехала в Тамбов и потом в Москву. Но это так, слухи. Точно я не знаю.

Она замолчала. Посидела с минуту, опустив голову, затем сказала:

– Как видите, я не та, кого вы ищите. Уж вы простите меня. Проделали такой путь сюда. И напрасно.

– Почему же напрасно? Я узнал правду. И она мне очень пригодится. А пока давайте вернемся к вам, Зоя. Людмила рассказала мне о вашем затруднении. Я, наверное, смогу вам помочь.

– Ох, мне даже стыдно признаться, – засмущалась Зоя. – Понимаете, я хочу учиться дальше, чтобы стать настоящим учителем. Но так получилось, что я попала в ловушку по собственной глупости. Сейчас не очень жалуют студентов с неподходящим происхождением. И выходит, что, нося фамилию Крушевиной, я попадаю под ограничение. Что мне было делать? Я получила направление на рабфак Московского пединститута, которое мне дали в уездном отделе Наробраза.

– Что же вам мешает?

Зоя совсем стушевалась.

– У меня его отобрал Виктор. Он руководит комсомольской ячейкой в Юхновке и не хочет, чтобы я уезжала. Мы с ним поссорились. Вот я и прячусь у Люды.

– Зоя, вам просто надо в Борисоглебске взять новый бланк направления. Вот и все. И я в этом помогу. Собирайтесь, поедете со мной. Раз вас больше тут ничего не держит.

Зоя собралась быстро. Вещей у нее было мало. Всего один чемодан. В совхозной конторе, пока девушка прощалась с Людмилой, Изломин договорился с директором. И тот посадил их на подводу, направляющуюся в Борисоглебск. Всю дорогу девушка просидела тихо. Она видела, что ее спутник погружен в свои мысли, и не хотела ему мешать. Антону же было над чем подумать. Их с Нелидовым прежний план дал ощутимую трещину. И требовалось понять: что делать дальше в связи с изменившимися обстоятельствами? Как теперь искать Лизу Крушевину? Вместе или нет? Надо узнать ее фамилию.

– Зоя, – обратился к девушке Антон. – Простите, но я так и не спросил: как же вас звали раньше?

– Зоя Викентьевна Воронова, – ответила она, удивленно наблюдая за тем, как меняется лицо молодого человека.

Надо было видеть Антона Изломина в тот момент, когда он осознал, кем является настоящая внучка эмигранта Крушевина.

В Москву они приехали втроем, но порознь. Антон с Зоей, а Нелидов сам по себе. Поезд, на который они сели в Тамбове, следовал из Саратова. Антон купил билеты в мягкий вагон. И они вдвоем разместились в одном купе, а Нелидов в другом конце вагона. Вместе с ними в купе зашли женщина в возрасте и пожилой мужчина. Они были одеты немного старомодно и обращались друг к другу по имени и отчеству. Поэтому Антон не сразу сообразил, что это супружеская пара. На жене было скромное синее платье из фланели, закрытые туфли и на голове шляпка с вуалью. Муж носил некое подобие сюртука, шелковый жилет и бабочку в желто-черный горошек. Седые волосы его были гораздо длиннее, чем у Антона. Из чего напрашивался вывод о творческом характере его профессии. Скоро выяснилось, что он был дирижером оркестра. Супруги вели себя с молодыми людьми подчеркнуто вежливо и отстраненно. Зоя засмущалась. И Антону пришлось ее приободрить. Он стал рассказывать ей в полголоса смешные истории про свои путешествия на поездах. И девушка оттаяла. Да и дирижер с женой только сначала выглядели строго. Не успел поезд набрать ход, как женщина стала вынимать из корзинки пакеты с едой, пахнущими аппетитно.

– Молодые люди, позвольте вас угостить, – сказала она.

– Спасибо, не стоит, – попробовал отказаться Антон. Мы собрались в ресторан.

– Не выдумывайте, – безапелляционно заявила женщина. – Чем вас накормят в вашем ресторане? Синюшными курами, неизвестно отчего скончавшимися? Мы с Аверьяном Федоровичем предлагаем вам исключительно домашнюю снедь.

– Да, да, – подтвердил дирижер, улыбаясь во весь рот, полный железных зубов.

Пришлось согласиться. Жена дирижера развернула свои пакеты. И у Зои с Антоном рты наполнились слюной. Копченое сало, маринованные огурчики, вареная курица и пшеничный хлеб домашней выпечки. Такое изобилие бедная Зоя не видела давно, в чем сразу и призналась. Подмигнув Антону, старик достал из кармана фляжку.

– Каюсь. Тоже домашнее производство. Но каков букет! – со значением произнес он.

Напиток, несомненно, имел в родоначальниках самогон, но настоянный на ягодах и потому мягкий и с приятным послевкусием.

– Перестаньте хмуриться, молодой человек! – воскликнул дирижер. – Ведь это настоящий нектар!

– Безусловно!

Изломин улыбнулся. Не объяснять же их добрым попутчикам, что его хмурость связана совсем с иными обстоятельствами. С того самого момента, как он узнал, кто на самом деле скрывается под фамилией Вороновой, Антона снедала тревога. Он не видел в создавшейся ситуации ничего хорошего ни для себя, ни для Нелидова. Да и, возможно, для Зои. Она-то как раз становилась совсем не нужным никому свидетелем. Антон считал, что лучше бы ей уехать и затеряться где-нибудь подальше от Москвы. Но, поговорив с девушкой еще в Тамбове, понял, что она полна надежд на поступление в институт и просто его не поймет. Ведь внятно объяснить свои опасения он был не в состоянии. И от всех этих мыслей у него голова шла кругом. Лишь когда в купе все улеглись, Антон под стук колес смог уснуть.

Поезд пришел в Москву утром. Антон и Зоя тепло простились с попутчиками, взяли свои чемоданы и вышли на перрон. Причем Антон нес Зоин, а она его.

– Знаешь, куда тебе надо ехать? – спросил он, когда они оказались на площади перед Павелецким вокзалом. К тому времени они были на «ты».

– Да, на улицу Усачева. Там студенческое общежитие пединститута.

– Я провожу.

Антон махнул рукой, подзывая извозчика.

– Может быть, подождем трамвая? – робко предложила она.

– На трамваях ты еще успеешь наездиться, – не согласился Изломин и подсадил ее в пролетку.

Расставшись с Зоей и оставив ей на всякий случай свой адрес, он вышел на улицу и на минуту задумался: куда теперь направиться? Правильней всего было для начала посоветоваться с дядей Митей: идти ему сразу в управление или к своей кураторше. Наверное, будь он моложе и с меньшим опытом, то предпочел совет родственника, который снял бы с него ответственность за то, как поступить. Но Антон редко обращался за советами, предпочитая решать все самому. И сейчас он поступил также. Злость и обида – плохие советчики, но именно они толкнули его в сторону Машковой улицы.

Обыкновенно Елизавета вставала рано. Если никуда не спешила, то долго сидела у зеркала и прихорашивалась. Шел девятый час утра, когда Изломин, бегом преодолев лестницу, стал звонить в ее квартиру. О том, что Вороновой могло не быть дома, он даже не подумал. И вот в замке повернулся ключ. Не дожидаясь, пока дверь откроется полностью, Антон рванул ее на себя и влетел в прихожую, оттеснив Елизавету к стене. Она стояла перед ним в одном купальном халате на голое тело. Волосы были еще влажными.

– Ого! – воскликнула она. – Какой накал страстей! Ты так соскучился? До постели мы, пожалуй, не доберемся. Хорошо, бери меня на полу.

Ее насмешливый тон и безмятежное спокойствие стали той последней каплей, вызвавшей гнев Антона. И дальше он действовал, отключив разум, только под влиянием этого чувства. Он с размаха бросил свой чемоданчик под вешалку, схватил ее за ворот халата и потащил в комнату. Там Антон с такой силой толкнул ее в кресло, что она упала в него, мелькая в воздухе голыми ногами и теряя тапочки. Он придавил ее коленом, вжав в сиденье, и сказал внешне спокойно:

– Ответь мне всего на два вопроса. Ты вместе со мной узнала о том, что искать надо Крушевину. Почему промолчала? Хотела, чтобы я покатался по стране? Говори!

– Я сказала сразу, как узнала, – ответила она также спокойно. – Своему руководству. И если товарищ Демиденко решил, что говорить тебе не стоит, то, значит, так было надо.

– А спать со мной? Тоже Демиденко приказал?

– Тебе, Антон, очень хочется меня оскорбить. Да? Я не буду разговаривать с тобой, пока не отпустишь.

– Ты должна была мне сказать.

– Ничего я тебе не должна. Ясно? Ну, съездил. Ну, узнал. И что? Мир перевернулся?

– Ясно. Ты мне ничего не должна. И тогда я тоже не должен был тебя спасать от хулиганов. Подумаешь, изнасиловали бы. От этого мир тоже не перевернется. Я, Лиза, понимаю так: либо мы доверяем друг другу, либо нет.

– Я хотела тебе сказать. Честно. Мне запретили строго настрого. Приказ пришел от самого Пиляра. Ну да, я виновата. Прости. Надо было тебе сказать. Я подумала, они могут за тобой следить и понять, что я тебе все рассказала.

– Чушь, Лиза! Полная чушь! Никто там за мной не следил. Меня вообще чуть не убили. И твои чекисты на помощь не пришли. Да и как вообще им было понять, что я все знаю? Ты меня за дурачка деревенского принимаешь?

– Ни за кого я тебя не принимаю. Что тебе нужно?

– Скажи правду. Иначе я тебя не отпущу.

– Слушай, мне надоело! Или отпусти, или стреляй. Вот у тебя револьвер из кармана выпирает.

– А знаешь что? Ты так смело говоришь мне: стреляй. Ты представляешь, каково это, когда стреляют в тебя?

Антон вытащил наган. Елизавета фыркнула. Хотела показать, как ей смешно. Он приблизил револьвер к ее лицу сбоку и нажал на спуск. Раздался выстрел. Пуля попала в стену и застряла в ней. Наган стреляет негромко. Но, поднесенный к самому уху, он оглушил Лизу. Она больше не смеялась. Глаза ее широко раскрылись, а лицо побледнело больше обычного. Воронова прижалась к спинке кресла. Антон поднес дуло револьвера ей к самому носу. Она невольно вдохнула запах пороховых газов и затихла.

– Говори мне правду, – размеренно произнес он. Лицо его тоже сделалось бледным. Лиза осознала, что он способен выстрелить в нее. Вид у Антона был решительный.

– Да, я солгала, – проговорила она тихо, без прежнего апломба. – И вовсе не потому, что не доверяла тебе. Просто испугалась. Четыре года назад я изменила свою жизнь и под новым именем сделала карьеру. Ни где-нибудь, а в Чека. Представь себе. Что мне было делать?

Какой-то дедушка, которого я даже не помню. Совсем. Я тебе говорила, что жила на улице. Знаешь, что это значит? Я была домашней девочкой, в куклы играла. И вдруг все полетело в тартарары. Дома нет, семьи тоже. И всюду эти похотливые хари. Мерзкий запах из слюнявых ртов. Вонь и грязь. На моих руках умерли мама и брат. Их опустили в землю. Без гробов, просто в мерзлую землю. Ты хоть можешь представить? Как это быть все время голодной, месяцами не мыться, прятаться по подвалам? Как сражаться с крысами за кусок хлеба? Кто обвинит меня в том, что я захотела выбраться изо всей этой грязи? Наверх. Туда, где тепло и сыто! Большевики победили. Отлично! Я решила стать большевичкой. Настоящей, без примесей. Происхождение мешает? Долой его! Была дворянка Крушевина, стала крестьянка Воронова. Надо было идти по трупам. Я шла по ним. И своего добилась. И в один прекрасный момент я вижу, как все, к чему шла, может разрушиться. Я обманула партию, обманула Чека. Что ждет меня? Сначала я промолчала. Первая мысль была, что ты можешь не найти Зою. Но чем больше я думала, тем сильнее понимала: надо признаваться. Я пошла к Пиляру на следующий день после твоего отъезда и рассказала все. В подробностях! Он посмеялся, восхитился даже и сказал: «Как же нам повезло с тобой, Лиза». Я спросила: «Надо ли отозвать тебя назад?». Мне ответили: «Нет. Не надо. А что, если за ним следят люди оттуда? С них станется! Пусть ищет и только потом возвращается».

Вот тебе вся моя правда. Да. Я тоже боюсь. Да. Я такая же слабая дрянь, как все. Тебе стало легче? А! Ты хочешь знать: пожалела ли я о своем поступке? Пожалела. Успокоился?

Антон отпустил Лизу, убрал револьвер и сел на диван. Лиза пошевелилась, приняла более удобную позу. Халат обнажил одну ее грудь. Но оба словно не замечали этого. Лиза смотрела на Антона почти с ненавистью. Он отвечал ей таким же взглядом.

– Ты, ты. Все ты! – заговорил Антон после минутного молчания. – А о Зое Вороновой ты подумала? Она приехала со мной. Хочет учиться в педагогическом. Ее жизнь тоже сотрешь? Тряпкой, как мел на доске? Или твои начальники уже все решили: к стенке?

– Не мели чепухи! Ей вернут ее фамилию. Она будет учиться, раз приехала. Хотя тащить ее сюда тебя никто не заставлял.

– Верно! Кроме совести никто. Она не должна пострадать! Не должна! Слышишь? Что хочешь делай. Хоть в ногах валяйся! А Зоя пусть живет и здравствует. Иначе я просто тебя застрелю. Помни это!

– Зою не тронут. Но не воображай, пожалуйста, будто я забуду все случившееся, – голос ее прозвучал глухо. Ты вынудил меня говорить лишь угрозами и грубой силой. Я тебе этого не прощу. И спать с тобой больше не буду.

– Лучше всего нам вообще не встречаться.

– Не выйдет!

Лиза подскочила в кресле и зло прокричала:

– Я тебе скажу то, что ты еще не знаешь. Я поеду в Париж! Как законная внучка Михаила Андреевича Вишецкого! Если и не навсегда, то надолго. И ты едешь со мной. Так решили там.

Она показала пальцем на потолок. На ее шеках появился румянец. Глаза метали искры.

– Ты меня нашел, тебе и везти. Но даже не вздумай ко мне подкатываться. Понял? Я сама тебя застрелю. Сволочь!

Она поднялась, босиком пробежала по полу и закрылась в спальне. Он услышал, как Лиза накинула крючок.

Антон ведь не любил ее. Так он думал. Просто с ней спал. Отчего же от ее слов в груди у него образовался ледяной ком? Он еще посидел один в комнате, ругая себя на все бока, потом поднялся и вышел в прихожую. Постоял у двери в спальню, раздумывая, затем постучал.

– Убирайся!

Изломин подобрал чемоданчик и вышел. Он шел по улице, и на душе скребли кошки. Получалось, что он прикипел к Лизе и теперь страдал из-за порванных отношений. И винить некого, одного себя. Одно его радовало: Зоя будет жить спокойно. А Нелидов, наверное, уже уехал из Москвы. Про него никто не знает и не узнает. Вот он осведомлен: кто такая эта эмигрантская внучка. Николай пообещал ему, что сохранит все в тайне, сам же не станет показываться на горизонте. Антон посмотрел вверх на небо в серых облаках, нависших над городом. И ему тоже захотелось уехать отсюда куда подальше. Николя с радостью взял бы его с собой. Будь Антон один, может, так бы и поступил. Но убежать – это значит подставить дядю. На это он не был способен.

– А ты ведь и на самом деле дурачок, – устало сказал ему дядя Митя при встрече. – Ко мне сначала не мог прийти? Посоветоваться. Здесь тебе не армия. И даже не школа. Здесь с контрреволюцией борются. О чем ты думал, когда пугал ее наганом? Призналась, говоришь? Она тебе это запомнит и отомстит. Ходи теперь да оглядывайся!

– Михаил Андреевич, а вы все же обманули меня, – укоризненно попенял Нелидов Вишецкому. – Не сказали, что с той же просьбой обратились к Кутепову. А тот, в свою очередь, к Якушеву. Я ведь вас спрашивал, но вы промолчали об этом. И тем самым поставили меня в очень непростое положение.

Его наниматель не то, чтобы покраснел, но глаза Вишецкого обеспокоенно забегали.

– Послушайте, милейший Николай Владимирович. Мне, признаюсь вам, очень стыдно за свой поступок. Но я так боялся, что вы откажетесь. Только поэтому и промолчал. Каюсь!

Мне подумалось, что там могли и забыть о моей просьбе. И она вам никак не помешает. А вот как все обернулось. Не сердитесь на старика. Внучка для меня все. Лиза не просто вернула меня к жизни. Она придала силы продолжать жить! Вы же были первым, кто видел ее и сообщил мне, что с ней все в порядке. Спасибо вам, Николай Владимирович. Огромное спасибо!

Они сидели на открытой веранде загородного дома Вишецкого, куда тот пригласил Нелидова. Позади был роскошный обед, а сейчас они наслаждались сигарами, время от времени смакуя восемнадцатилетний коньяк Курвуазье из хрустальных бокалов. Сидели вдвоем. Вишецкий не стал больше никого приглашать, потому что хотел поделиться с Николаем радостью, для остальных его друзей пока неизвестной. Недавно он получил второе письмо от внучки и хотел им похвалиться. Лишь Нелидов был в курсе его чаяний и дел относительно Лизы. И ему одному Вишецкий мог довериться полностью.

Когда Нелидов вернулся в начале осени во Францию, он отчитался о своей нелегальной поездке в Россию, строго предупредив, что она сама и ее результаты должны оставаться тайной. И так как ротмистр не обращался во время своего нахождения в России в польское посольство и никак не проявился, для всех их общих знакомых он уезжал по личным делам в Польшу. Конечно, Михаил Андреевич обрадовался, узнав, что его внучка жива и здорова, не затерялась в горниле революции и Гражданской войны, смогла устроить свою жизнь. Однако еще более того он желал приезда Елизаветы в Париж. А вот с этим-то Нелидов ему помочь не смог. И, как выяснилось, по его же, Михаила Андреевича, вине. Вишецкий, понимая свою оплошность, рассчитался с ротмистром полностью и настоял на выплате премии. Хотя, по мнению самого Нелидова, он ее не заслуживал. Впрочем, ротмистр был человеком порядочным и ценил это качество в других. Он простил Вишецкого и не стал его обижать отказом от премии. Да и, честно говоря, его возвращение через советско-польскую границу могло считаться поистине эпическим подвигом. Как Нелидов выяснил на собственном опыте, попасть в Советский Союз было гораздо легче, чем его покинуть.

Он довольно легко проник в приграничную зону и, помня указания контрабандиста, нашел Василису Корбут, которую все в округе звали Корбутихой. Еще не видя ее, он представлял себе этакую бой-бабу, огромную, с командирским голосом. И удивился, увидев молодую женщину около тридцати лет, как говорится, в самом соку, с какими-то чарующими чертами лица восточного склада и пепельными волосами, густыми и вьющимися. Роста она была среднего, а голос на удивление мелодичен. Одетая даже элегантно, Василиса со своей чужеродной внешностью явно выделялась среди других женщин этого городка и уже тем привлекала мужское внимание. Она выслушала его с недоверчивой улыбкой, но затем кивнула. Окинула откровенным взглядом и сказала:

– Мой деверь предупреждал о вас. Пока поживете у меня, а я пошлю ему весточку. Когда он явится, не знаю. Ждите.

У нее в доме Нелидов вынужден был прятаться целую неделю, большую часть времени прячась на чердаке. Там был устроен настоящий тайник для хранения контрабанды. И Николай проводил дни и ночи, валяясь на узком топчане среди тюков, рулонов ткани, коробок с мылом и пачек папирос на любой, самый взыскательный вкус. Василиса приносила ему еду утром, перед тем, как уйти в лавку, и вечером, после возращения. После ужина она разрешала ему спуститься в сад из старых яблоней и груш, чтобы немного размяться. Соседей Василиса не боялась. Говорила, что все они связаны с контрабандой и выдавать не станут из опасения: как бы не донесли на них самих. Но вот представителей власти откровенно побаивалась. В отличие от польских чиновников, советские взятки открыто не брали. И вовсе не из-за того, что все были идейными, а просто старались не только получить мзду, но и отличиться. Поэтому были способны на предательство, если получали от него выгоду. О тонкостях контрабандного ремесла Нелидову рассказала Василиса. Она подолгу задерживалась на чердаке, описывая своему тайному квартиранту все прелести жизни приграничного городка. Попутно он узнал и ее биографию. Мать Василисы была родом из Литвы, а происхождением – из литовских татар. Вот откуда взялась ее своеобразная внешность. Отец был местным землемером, погибшим на войне. Невестка контрабандиста в свое время закончила городское училище, и ее речь отличалась грамотностью. Вдовой Василиса была уже давно. Мужа призвали в начале войны, и уже в сентябре его убили. С тех пор она и управляла лавкой, торгующей, понятно, контрабандным товаром под видом комиссионного. Довольно скоро Николай догадался, что на чердак ее влечет не стремление к бытописательству, а сугубый интерес к нему как к мужчине. Василиса, сидя на топчане, выставляла из-под платья ноги в черных чулках и замшевых ботинках на каблуке так, чтобы он смог по достоинству оценить ее стройные икры и тонкие щиколотки. Грудь ее, едва прикрытая легкой косынкой, волнительно покачивалась во время разговора. Отвести от нее взгляд Нелидову было трудно, потому что сидел он на табурете между тюками, в опасной близости от Василисы, почти упираясь своими коленями в ее. Веяния эмансипации еще не дошли до белорусского Полесья. И вдовушка, предлагая себя, ждала решительных действий от Николая. Сама же активность не проявляла. Третьим вечером Нелидов не выдержал искушения и во время ее монолога притянул к себе и поцеловал во влажные пунцовые губы. Василиса ойкнула, оборвала свою речь, отвечая на поцелуй, и осталась ночевать на чердаке. Эту и все последующие, до самого отъезда ночи Нелидов проводил в очень приятной компании, не позволявшей ему до утра сомкнуть глаз. Отсыпался он днем. А вот откуда брала силы Василиса, трудившаяся почти круглосуточно, можно было только гадать.

Наконец появился Корбут. По заведенному порядку он взял аванс, пообещал вернуться и пропал еще на сутки. Он пришел в середине ночи, колотя в двери все время, которое понадобилось полуодетой Василисе на то, чтобы спуститься вниз и привести себя в относительный порядок. Корбут, понятно дело, догадался обо всем и показал невестке кулак. Та же, в свою очередь, погладила ручку чугунной сковороды. Контрабандист в ответ лишь хмыкнул и махнул рукой. Расставание с вдовой вышло коротким, но страстным. Василиса сама обняла его и наградила чувственным поцелуем. Эта женщина ничего не требовала и ни о чем не просила. Ее красивое лицо в облаке непричесанных волос и прощальный взгляд синих глаз надолго сохранились в памяти Нелидова.

Часы показывали второй час ночи, когда Корбут вывел его из города и направился в лес. Контрабандист на этот раз был один и шел налегке. В хорошем темпе они проделали весь обратный путь в Польшу, насчитывающий не более десяти верст. К первым петухам Корбут перевел Николая на польскую сторону. Последний этап их путешествия был не долгим. Выйдя на окраину Ракова, Корбут предложил расплатиться. Нелидов достал заранее приготовленную пачку долларов и вручил контрабандисту. Тот при бледном свете начинающегося дня, послюнявив пальцы, быстро пересчитал купюры и удовлетворенно кивнул.

– Эй, пан Николай, – сказал он. – Пан знает: плохо мы с вами начали, да добрже закончили. Вот и границу перешли, как у вас говорят, без сучка и задоринки. Такой серьезный человек, как пан, всегда найдет понимание у здешних обывателей. Обращайтесь за помощью, если пану будет надо.

Они попрощались почти дружески и, уже собираясь расходиться, услышали шаги. Шли двое или трое. Корбут замер, по привычке сунув руку в карман. Нелидов тоже нащупал рукоять револьвера под пиджаком. Он было подумал, что Корбут снова начал чудить, но тут из-за угла вывернули двое жандармов с винтовками за плечами. Так как вещей с ними не было, по мнению жандармов, на контрабандистов или воров ранние прохожие не тянули. Представители власти ограничились проверкой документов и посоветовали пану Нелидову выбирать себе дорогу получше, а не ходить по улицам, где его могут ограбить. Тот вежливо поблагодарил, и жандармы продолжили патрулирование. Корбут подмигнул Нелидову и исчез в закоулке. Теперь ротмистр был предоставлен сам себе. На станции он купил билет и сел на варшавский поезд. Прекрасно выспавшись в отдельном купе, Нелидов поздравил себя с удачным возвращением из России и в честь этого события выпил коньяка в вагоне-ресторане. Однако если ротмистр думал, что все трудности на его пути закончились, то, как очень скоро выяснилось, он ошибался.

Дело было в том, что его отсутствие в течение трех недель показалось подозрительным тем людям из контрразведки, в чьи обязанности входит наблюдение за иностранцами, приезжающими в страну. Французский паспорт на русскую фамилию привел их к версии о шпионаже. Не успел Нелидов вернуться в свой номер в Европейской гостинице, который он все время оплачивал, как к нему заявились суровые молодые люди с военной выправкой, предъявили документы и вежливо попросили проехаться с ними по Варшаве. Отказывать такой организации, как Дефензива, было бы не разумно. Нелидов отбыл с молодыми людьми и возвратился в гостиницу через четыре дня с отросшей на лице щетиной, в грязной рубашке и с уже заживающим фиолетовым кровоподтеком под глазом. Французскому консулу, обратившему внимание на последнее прискорбное обстоятельство, одним из руководителей этого ведомства было сказано, что господин Нелидов слишком долго испытывал терпение их сотрудника, за которого лично он приносит свои глубочайшие извинения.

После тюремной камеры Николай решил, что он имеет право восстановить свое самочувствие с помощью оставшихся от поездки денег, потратив их на все удовольствия, которые может предоставить ему польская столица. В Париж он приехал слегка осунувшимся и бледным от бессонных ночей и обильного приема алкоголя внутрь. Зато он щеголял в дорогой одежде, сшитой во Франции и купленной в Польше, причем за немного меньшую цену. Первым его побуждением было поехать к себе и хорошенько выспаться. Но при некотором размышлении Николай отправился сразу к Вишецкому. Пусть тот видит, как нелегко пришлось его посыльному.

И вот теперь, спустя месяц после приезда, сидя за бутылкой коньяка со своим бывшим нанимателем, Нелидов мог полностью расслабиться. Денег, полученных им за поездку, с лихвой хватило на лечение Аньес. Она начала поправляться и сейчас находилась в пансионате на юге Франции. Было время, когда эта девушка помогла ему выжить в чужой стране. И он возвратил ей долг сполна. Вот лишь ответить на ее чувства Нелидов все не решался, потому что порой в его памяти возникали другие образы, столь же притягательные и заставляющие испытывать волнение в крови. Глафира с ее внешней самоуверенностью, грубоватостью и глубоко скрытой нежностью. Василиса, невесть откуда взявшаяся в Полесье, независимая, привыкшая пробиваться в жизни самостоятельно, и в тоже время слабая и женственная. И то, что они остались в прошлом, для него ничего не решало. Он сожалел об этих женщинах слишком сильно. И это его сожаление не пускало в сердце любовь к Аньес. Так разъяснил он себе собственную боязнь серьезных отношений с девушкой, достойной самой сильной и преданной любви.

Николай в пол-уха слушал рассказы Вишецкого о прошлой жизни и мечтательно улыбался, вежливо кивая в знак уважения к его словам. И пропустил тот момент, когда Михаил Андреевич снова вернулся в настоящее.

– А я ведь не во всем вам признался, – с хитрецой в голосе сказал он. – Держался весь день изо всех сил, чтобы раньше не выболтать. Готовы услышать новость?

– Какую новость? – переспросил Николай, уже догадываясь, что скажет ему Вишецкий.

– Я не просто получил письмо от Лизы. Оно ведь не первое, а второе. К нашей с ней переписке я успел привыкнуть. Новость заключается в том, что Лиза едет во Францию. Насовсем. Вы представляете?

– Да, конечно! И когда она приезжает?

– В ноябре! Она написала, что ближе к концу месяца. Подумать только, осталось всего два месяца, и моя внучка будет жить со мной.

– Поздравляю вас, Михаил Андреевич, – произнес Николай, стараясь, чтобы его улыбка была не вымученной, а непринужденной. – Я надеюсь, вы помните наш уговор: Лиза не должна знать о моей поездке в Россию.

– Безусловно, я все сохраню в тайне! Я же понимаю, что люди, которые вам помогли, остались там. И нельзя, чтобы они пострадали. Я буду нем как рыба!

– Верю!

– И сейчас я открою вам тайну, Николай Владимирович, – Вишецкий заговорщицки подмигнул Нелидову. – Вы первый об этом узнаете. Я покупаю Лизе квартиру. Она взрослая, самостоятельная девушка, и я не вправе навязывать ей свое постоянное присутствие. Знаете, я решил, что предоставлю ей выбор, где жить. Но свою квартиру моя внучка должна иметь.

– Вы уже нашли ее?

– Знаете, да! На Монмартре. Превосходный дом. Небольшая квартирка из четырех комнат на пятом этаже. Тьфу! Все время забываю. Французы называют его четвертым, пропуская цокольный этаж. Для молодой девушки, думаю, подойдет. И что мне особенно нравится, под домом есть подземный гараж. Лиза может ставить там машину.

– Вы и автомобиль приобрели?

– Пока нет. Для этого мне понадобится ваша помощь, дорогой Николай Владимирович. Кто же лучше выберет марку?

– Намекаете на мой опыт таксиста?

– Перестаньте! Какая ерунда! Мне нужен ваш опыт автомобилиста. А тот факт, что вы работали таксистом, не должен вас унижать. Наоборот! Вы не сломались, не стали причитать по кабакам о потерянной России, а нашли в себе мужество принять случившееся с нашей страной и продолжать жить.

– Спасибо!

– Не за что! Давайте лучше нальем еще этого чудесного коньяка и выпьем за всех тех русских молодых людей, которые, я верю в это, докажут всему миру, на что они способны!

Нелидов отправился в спальню для гостей ближе к полуночи, уже нетвердо стоя на ногах. Так напиваться он не позволял себе уже давно. Добрейший Михаил Андреевич, затянувший у себя песню про ямщика, и не представлял, кому он покупает квартиру, автомобиль и для кого собирается жить. Что же, будем надеяться, что приезд Елизаветы Крушевиной, сотрудницы ОГПУ, не приведет ее родного деда к личному краху и гибели.

Надежда – это все, что ему остается.

Нелидов прошел в ванную комнату и посмотрел на себя в зеркало. Он дал слово не только Антону, но и самому себе, что будет молчать и ни во что не ввязываться. Так он и поступит.

Нет такого дела, в котором не пригодился бы шпион

Лао-Цзы.

7 ноября 1924 года, в пятницу, на Красной площади проходил военный парад, посвященный 7-й годовщине Октябрьской революции. Он был пятым по счету. В двадцатом и двадцать первом парады не проводились. Антон оказался среди зрителей благодаря дяде Мите, доставшему ему пропуск на площадь. Тот решил, что племяннику будет интересно посмотреть на парад Красной Армии. Антон не стал отнекиваться. Пойти на Красную площадь в этот день ему действительно хотелось. Утро было холодным. И он поднял воротник пальто. Резкие порывы ветра заставляли его ежиться. Рядом с ним стояли такие же приглашенные на празднество гости: люди разного возраста, с торжественным выражением на лицах и с приподнятым настроением. Кто-то из них сохранял серьезность, а кто-то улыбался. Многие держали в руках красные флажки. Все они были одеты по-разному, но в основном просто. Смотреть парад пускали рабочих-передовиков, членов партии и комсомольцев, совслужащих и интеллигенцию, доказавшую преданность советской власти на деле. Кое-где в этой шеренге выделялись нарядно одетые женщины и солидные мужчины в пальто с каракулевыми воротниками и в бурках28[28]. Среди начальников среднего уровня на подобную теплую обувь определенно была мода. Но большинство носили шинели и пальто из сукна. Мужчины были в сапогах, а женщины в ботах. Антон в коротком сером осеннем пальто на теплой подкладке, темно-синих брюках из фланели и шерстяной кепке с наушниками ничем не выделялся в этом ряду. Разве что коричневыми кожаными ботинками на толстой подошве, матово блестевшими и явно заграничного вида. Но вниз никто из его соседей не смотрел. Взгляды зрителей были обращены на площадь, где строились красноармейские части Московского гарнизона. Пока парад не начался, люди громко переговаривались, шутили, радостно приветствовали знакомых и топтались на месте, чтобы не мерзли ноги. Слева от Антона стояли две девушки, похожие на студенток. Они то и дело перешептывались о чем-то и весело смеялись. Одна, в берете, надвинутом на светлые кудрявые волосы, бросала на него быстрые любопытные взгляды. Не красавица, но вполне симпатичная девушка. Она напомнила ему Зою Воронову, теперь студентку рабфака, вернувшую свою фамилию. Он виделся с ней всего один раз – в сентябре. Девушка была рада тому, что учится и все вокруг себя видела исключительно в розовом цвете. Антон очень надеялся, что для Зои все связанное с этим делом останется в прошлом. Другая его соседка, покрытая шалью, с красным носиком на щекастом личике, была менее привлекательна, чем ее подруга. Зато ее глаза светились лукавством, когда она тоже, хотя и реже, поглядывала в его сторону. Изломин собрался заговорить с ними, чтобы познакомиться. Но тут между Антоном и девушками неожиданно втиснулась Елизавета, чуть запыхавшаяся от быстрой ходьбы. Она сразу же перетянула на себя общее внимание. В черном узком пальто ниже колен и такой же шапочке с алым бантом на груди, и в меховых изящных ботиках она была для собравшихся здесь и своей, и чужой одновременно. Ближайшие к ним зрители поневоле косились на нее. Кто восхищенно, а кто с неудовольствием. Лизе на мнение последних, видимо, было плевать. Она по своей привычке их не замечала.

– А! Вот ты где! – громко сказала Лиза. И так, точно они расстались несколько минут назад, хотя не виделись несколько дней. – Я спросила Дмитрия Сергеевича, а он не знает, где тебя искать. Еле нашла.

Изломин холодно посмотрел на нее и промолчал. Зачем она искала его, он не имел ни малейшего понятия. На людях Елизавета вела себя с Антоном по-дружески тепло, словно никакая черная кошка не пробегала даже вдалеке от них. Наедине же она старалась говорить с ним только по делу, была язвительной и холодной. За прошедшее время Изломин привык к подобным перепадам в ее настроении и вел себя всегда одинаково спокойно, с иронией воспринимая ее поведение по отношению к нему. Особенно виноватым он себя не считал. Елизавета, по его сугубо личному мнению, заслужила большего наказания. Еще в самом начале сентября он прямо спросил у Демиденко, как долго его будут держать на поводке, то есть курировать. И тот, смеясь, заверил его, что испытательный срок завершен. И теперь он, Антон, не нуждается в кураторстве. Таким образом, встречи с Крушевиной сократились, и домой к ней он больше не ходил. Это не значило, что внутри у него не саднило. Он не только иногда и не к месту вспоминал ее тело, но и скучал по беседам с ней. Как Антон не пытался убедить самого себя в полной индифферентности по отношению к Лизе, получалось у него не слишком хорошо. И все же ее появление среди зрителей его больше раздосадовало, чем обрадовало. Лиза подошла к нему не просто так, а с какой-то целью. И Антону это не понравилось.

– Почему ты меня не подождал? – капризным тоном громко осведомилась она.

Наверное, чтобы девушки ее услышали.

– А мы разве договаривались встретиться? Я такого не помню, – отпарировал Антон.

Но Лиза не успела ему ответить. Музыканты, игравшие военные марши, смолкли. Наступила тишина, потому что сразу замолчали и зрители. Послышались отрывистые команды. Строй красноармейцев, стоявших спиной к ним, подтянулся и замер. Собравшиеся на трибуне у деревянного мавзолея руководители страны казались отсюда маленькими фигурками. Вот командующий парадом Базилевич, бывший царский офицер, четким строевым шагом подошел к председателю ВЦИК Калинину и отдал рапорт. Его громкий голос разносился по площади, хотя до приглашенных доносились далеко не все слова. Тут же находился Троцкий, который был председателем Реввоенсовета и принимал парад. Пока высшие руководители обходили части, и красноармейцы приветствовали их, Лиза зашептала Антону на ухо:

– Возникло срочное дело. После парада нам с тобой надо явиться к Демиденко.

– Что-то случилось?

упряжки с орудиями. Следом прошли курсанты командных курсов: будущие кавалеристы, артиллеристы и летчики. Проехал автомобильный бронеотряд с открытыми люками.

И новшеством стал проезд по площади первых десяти советских грузовых автомобилей. – Я не знаю. Появимся, скажут. И подождем нашего краскома. Его тоже вызывают.

– Где?

– Когда все закончится, он будет ждать нас у выхода на Никольскую.

Начался парад. Первыми по площади под звуки марша прошли слушатели Военной академии, будущие командиры батальонов, полков, бригад и дивизий. В буденовках и светло-серых шинелях они различались лишь цветом «разговоров»29[29], так как принадлежали к разным родам войск.

– Да, Антон, место ты выбрал с толком, – не замедлила пожаловаться Лиза, которой пришлось заглядывать через плечо стоявшего впереди милиционера.

– Давай поменяемся.

– У тебя тоже обзор не очень.

Она привередничала. Кавалеристов Сводного полка Первой конной армии Семена Буденного видно было хорошо. Они проехали сразу после Академии. Затем зеленые пулеметные тачанки с нарисованными по бокам красными звездами, артиллерийские упряжки с орудиями. В честь праздника их выкрасили в красный цвет, заметный издалека. Зрители кричали: «Ура!» и приветственно махали шапками и платками.

Парад закончился. Зрители начали расходиться, разбиваясь на группки. Антон и Лиза вместе со всеми медленно шли с Красной площади. Вот их обогнали девушки-соседки. И одна бросила на Антона прощальный взгляд, вызвав фырканье Крушевиной. Скоро они увидели стоящего у стены дома высокого военного в буденовке и в шинели с черными петлицами и «разговорами», которые носили артиллеристы. Это был Виктор Кородинов, в Гражданскую командир артдивизиона, а сейчас слушатель Академии. Оба они знали краскома, потому что тот тоже принимал участие в псевдодеятельности МОЦРа. По разработанной в ОГПУ легенде, Кородинов происходил из семьи зажиточных крестьян и недолюбливал коммунистов. Из этого двадцативосьмилетнего парня, часто смущенно улыбающегося и искренне хлопающего длинными ресницами, вышел бы, по мнению Антона, отличный актер. Настолько хорошо тот мог скрывать свои истинные эмоции. До революции Кородинов учился в реальном училище за казенный счет, как отличник. И по его окончании вступил в армию вольноопределяющимся, а затем прошел ускоренный курс артиллерийского училища. В восемнадцатом бывший прапорщик вступил в Красную Армию и воевал на Восточном и Южном фронте.

– Ну, как вам парад? – спросил он, поздоровавшись. – Удивительное зрелище! Гордость охватывает от того, что я тоже служу в Красной Армии! Нет, серьезно! Любое государство обязано себя защищать, а пролетарское в особенности. А парад – это показатель силы, мощи и технического совершенства. Каждый новый парад лучше прошедшего. Я даже не представляю, каким он будет на юбилей – десятилетие революции.

– Хорошенько его подковали в академии. Говорит, как по писанному, – подумалось Антону. Изломин не питал к Кородинову большой симпатии, но и враждебных чувств тоже не имел. Как-никак они воевали в Империалистическую и прошли Гражданскую. Пусть и были по разные стороны баррикад.

– Великолепно! – тут же отреагировала Лиза и сама взяла краскома под руку. – А вы что же? Не шли в колонне Академии?

К Лизе Виктор определенно испытывал симпатию, выражавшуюся в робком ухаживании, несколько странноватом со стороны лихого красного командира. Крепкий, в ладно сидящей форме, с тремя кубиками на рукавах, он вполне мог рассчитывать на большее, чем приглашение на сеанс в кинотеатр раз в месяц. Если только ухаживание не было ширмой и прилагалось к его роли. Но в таком случае сыну кулака и будущему Бонапарту, надеющегося совершить военный переворот, не к лицу робость в любовных делах. Посматривая на краскома, Антон лениво раздумывал на эту тему, усмехаясь про себя попыткам Виктора завязать непринужденную беседу. Впрочем, надо признать, что Елизавета не простая девица. К ней на козе не подъедешь. И уж если она захочет помучить ухажера, ей ничто не помешает.

– Я же на последнем курсе. И в этот раз назначили стоять у трибуны, – мягко, точно оправдываясь, проговорил Кородинов и улыбнулся.

Улыбка у него была широкая, простецкая и добрая.

Нет, – решил Антон. – Его поведение не ширма. Бывают такие типы: в бою храбрецы и отчаюги, а вот с девушками – телки телками.

Втроем они пошли по Никольской к Лубянской площади. Причем, когда им попадались встречные пешеходы, Изломину приходилось держаться чуть позади. Его-то Лиза за руку не держала. К сожалению или к счастью? Этого Антон никак не мог решить для себя.

– Вы уж не обессудьте, что вызвал вас в выходной день, – сказал им Демиденко, усаживая всех за рабочий стол в своем кабинете. – Придется ускорить операцию. Павел Михайлович Щеглов засобирался назад.

– Будем его выпускать? – удивилась Елизавета.

– Для убедительности придется, – Демиденко обвел собравшихся взглядом. – Задерживать его неразумно. Он ведь лишь курьер. Сам по себе значит мало. Опекали мы его в Москве постоянно. Щеглов находился под наблюдением, можно сказать, полные сутки. В уборную и ту водили. Вроде бы он ни о чем и не догадывается. Товарищ Кородинов, вы с ним много провели времени. И разговаривали. Что скажете?

– Спокойный, уверенный в себе человек. Много на себя не берет, но к своему руководству относится скептически. Вопросы мне задавал больше всего о порядках в Красной Армии. Уставы попросил посмотреть. Но мне кажется, что он не верит во всякие там восстания.

А после встречи с Марией Захарченко назвал ту фантазеркой. Хотя отношения между ними дружеские.

Демиденко хмыкнул.

– И ведь прав! В наблюдательности этому беляку не откажешь. В общем, так, товарищи.

Якушев по нашей просьбе объяснил Щеглову, что процесс выезда из России не быстрый. Надо не забывать про бюрократию и все такое прочее. Пока Елизавета собирает нужные документы и получает разрешения. Следовательно, вывезти ее из страны до конца ноября не получится. А вот курьер так долго ждать не желает. И задерживать его под разными предлогами не резон. Щеглов должен уехать в Париж без сомнений в МОЦР. Понятно? Но и мы не можем переиграть с Елизаветой, чтобы отправить ее раньше. Это вызвало бы там подозрения. Выходит, что вам, товарищ Изломин, придется сопровождать не Лизу, как мы думали, а курьера. Пойдете с ним через окно, каким он сюда пришел.

Антон поневоле посмотрел на Лизу. Та сидела безучастно, как если бы ее это не касалось вовсе.

– Но тогда я попаду заграницу нелегально, – сказал он. – А как же документы, которые мне приготовили?

– Верно. Документы пойдут коту под хвост. Жаль. Столько времени на них угробили.

И тем не менее, придется ехать без них. Щеглов обещал полное содействие в получении документов в Эстонии. Тамошние власти беженцев из России привечают. Придется пройти карантин. Но легенда у вас самая что ни на есть крепкая, без сучков. На всякий случай мы дадим явку в Эстонии. На самый-самый крайний случай. Но мы с вами будем рассчитывать на успешный приезд в Париж. И тогда вам, Антон, придется первым познакомиться с дедушкой нашей внучки. Уж не подведите. От вас многое будет зависеть.

Вишецкий обязательно обратится к вам. Ему же захочется узнать побольше о Елизавете. Щеглов не станет скрывать, что это вы ее нашли.

– Когда мы поедем?

– Во вторник вас будут ждать на границе. Выезжать придется в понедельник. На подготовку остается два дня. Жду, Антон, вас завтра с утра. Приходите к восьми часам. Пройдемся подробно по всем вопросам. И постараемся приготовиться ко всяким неожиданностям.

– Да, я понял, – сказал Антон.

– Теперь о вас, Лиза. С вами все пойдет по плану. Вы едете во Францию, чтобы соединиться с семьей. Тут у нас порядок.

– Буду шить наряды, – улыбнулась Лиза.

– Не усердствуйте. В Париже мода успеет убежать вперед, – шутливо попенял ей Демиденко.

– А вот тут вы не правы, Николай Иванович, – не согласилась с ним Лиза. – Поверьте, мода пересекает границы и таможни быстрее всех. Я уверена, что мои платья и костюмы будут соответствовать самому последнему парижскому писку.

– И очень хорошо, Елизавета Георгиевна! Вы должны именно такое впечатление и произвести.

Все засмеялись.

– И товарищу Кородинову тоже найдется дело. Вы, дорогой мой, окружите в субботний и воскресный дни самой тщательной заботой господина Щеглова. Пусть будет на вашем попечении. Что-то подсказывает мне: он с радостью воспримет ваше общество. А вы постарайтесь поводить напоследок по тем местам, которые его заинтересуют. Например, сводите в казармы, покажите побольше. Я хочу, чтобы у него глаза светились от перспектив.

– Николай Иванович, так вы считаете, что он связан с разведкой? – краском даже привстал на стуле.

– А как же! Наверняка связан. И не с одной. Вы же должны продемонстрировать ему свои возможности. Чтобы у него от радости, как говорится, «в зобу дыханье сперло». Тогда-то они и поважнее персону к нам пришлют.

Напоследок Демиденко напоил их чаем. И, прощаясь, сказал:

– Сегодня можете отдохнуть. Все-таки День Великого Октября!

– Давайте зайдем в кофейню, – предложил Виктор, когда они уже шли по улице. Он просительно посмотрел на Лизу. Та отчеканила:

– Кофейня, товарищ Виктор, буржуазный пережиток, детище НЭПа. Не к лицу вам, красному герою, ходить по таким заведениям.

Крушевина могла быть полностью несносной. Антон лишь усмехнулся про себя. Виктор видел, что она подначивала его, но все же щеки у него порозовели.

– Не подумал. «Извините!» —покаянно сказал он.

Антону стало жалко Кородинова. Не к лицу краскому так унижаться перед взбалмошной чекисткой.

– А я согласен с Виктором, – заявил он. – Давайте зайдем и поедим. Одним начальственным чаем сыт не будешь.

Изломин, не глядя на Крушевину, первым пошел к двери кофейни. Лиза смотрела ему в спину. И спине стало неуютно. Он распахнул дверь и сделал приглашающий жест:

– Прошу!

Лиза отчего-то сменила гнев на милость и первой прошла внутрь. За ней Виктор. Старичок-привратник, на швейцара он никак не тянул, сполз с табурета у входа и юркнул за деревянную полированную стойку гардероба. Оказалось, что он исполнял сразу две должности. Виктор церемонно помог снять пальто Лизе и подал его старичку. Тот выдал ему номерок. Пока Крушевина прихорашивалась перед зеркалом у входа в зал, мужчины тоже разделись и получили номерки.

В самой кофейне было чисто и уютно, но посетителей немного. Да, не привык еще советский народ употреблять кофе с пирожными вместо горячих щей, пышущей жиром котлеты, пирожков с мясом и крепкого чая. И все это подадут в любом трактире. Даже ходить далеко не надо. Завсегдатаями таких кофеен были обычно актеры, писатели и поэты. Короче, люди творческих профессий. Завидев новых посетителей, к ним заспешил официант. По тому, как он держался, не составило труда догадаться, что учился он своему ремеслу еще при старом режиме. Они разместились за столиком в центре зала, и официант подал им меню: лист бумаги с машинописным текстом. Лиза выбрала кофе по-венски и бисквитное пирожное. Виктор заказал крепкий черный кофе и булочку с маслом. Ясно было, что манерничал. Такому здоровяку этой булочки не хватит и на один зуб. Антон же чиниться не стал. Он попросил самую большую кружку кофе со сливками, а к нему пирожки. Виктор, похоже, только сегодня осознал, что Лиза уезжает в Париж. И очень надолго. Не на год и не на два. Он смотрел на нее и грустил. Лиза видела его настроение, но делала вид, что не понимает его печали. Она вела себя, как и всегда, раскрепощенно. Шутила над краскомом и весело смеялась, когда тот пытался оправдываться. На Антона она тоже изредка поглядывала. Выпив кофе, никто не спешил уходить.

– Раз нас на сегодня отпустили, не пойти ли нам в кинотеатр? – спросил Виктор. – Вместе.

– Сегодня выходной день, – заметила Лиза. – Там очереди будут. Ты какого мнения, Антон?

Кородинов посмотрел на него с надеждой. Он понимал, что без Изломина Лиза не пойдет, хотя бы из вредности. Странное дело, соперника в нем краском не видел. И правильно. Антон им и не был.

– В кинотеатре «Спартак» у меня работает знакомая, – сказал он. – Так что можем попытаться. Сегодня как раз показывают фильму30[30] «Папиросница из Моссельпрома».

Скорый отъезд заставил его смотреть на все происходящее по-другому. Более спокойно и отстраненно. Антон понимал, что там, в Европе, ему потребуются все его силы, чтобы суметь пройти между Белой Сциллой и Красной Харибдой.

Эстония встретила беглецов из России не то чтобы хмуро, лучше сказать – деловито и безразлично. Понять пограничное начальство можно. Ему такие переходы не в новинку. На этом участке границы были небольшие болотца, проходимые в брод. С советской стороны за ними следили не меньше, а даже больше, чем с эстонской. И если в этот раз двум человекам удалось перебежать границу, кто-то скажет: «Повезло». А капитан Лепп, командир заставы, лишь улыбнется и подумает, что русские снова играют в свои игры. Он дал беглецам отдохнуть до утра и отправил в Таллин. До станции их сопровождал солдат. Он посадил их на поезд и отправился обратно на заставу.

– У нас не будет конвоя? – удивился Антон.

– Зачем? Мы никуда не убежим из страны, пока у вас нет документов. Разве обратно в Советскую Россию? Но в Ревеле нас встретят те, кому надо.

Щеглов заметно изменился, оказавшись по эту сторону границы. Будто снял с себя обременяющую тяжесть. Стал более разговорчивым и располагающим к себе человеком.

В отличие от Изломина, у Щеглова были при себе паспорт и местные деньги. Он повел Антона в вагон-ресторан. И они не только поели, но и выпили за удачный переход границы. Щеглов превосходно разбирался в местных крепких напитках и выбрал пятидесятиградусную настойку на травах.

– Как? – спросил он у Антона после выпитой первой рюмки.

– Здорово! Пьется легко и даже бодрит. Павел Михайлович, скажите, откуда вы так хорошо разбираетесь в эстонских настойках? Если не секрет, конечно.

– Какой же тут секрет? Я ведь служил у Юденича в Северо-западной армии. Можно сказать, всю Эстонию исходил. После поражения в конце девятнадцатого года мы отступили сюда. Потом-то, уже в двадцать втором, я перебрался во Францию.

– А знаете, я тоже служил в войсках генерала Юденича, когда он командовал Кавказским фронтом. В семнадцатом году.

– Вот видите, сколько у нас общего! Да мы с вами, Антон Юрьевич, практически однополчане! Давайте-ка за это по второй. Повод отличный!

На второй не остановились, как и на третьей. В Таллин Антон приехал сытый и благодушный. Но, как оказалось, благодушничать было ему рановато. На вокзале к ним подошли два человека, одетых в серо-черное, представились полицейскими и попросили господ из России проехать с ними.

– А вы беспокоились, что нас бросили, – шепнул Щеглов Антону. – Ничего, все будет в порядке. Отпустят. Куда они денутся?

И действительно отпустили. Правда, далеко не сразу. Изломина промариновали в камере предварительного заключения почти двое суток. Хотя он, в общем-то, другого и не ожидал. Спасибо еще, что плен оказался недолгим. Когда утром Антон, небритый и попахивающий потом, вышел из камеры, в коридоре полицейского управления его ждал Щеглов, одетый по-иному, чем раньше. На нем было замшевое пальто цвета мокрого песка и фетровая шляпа. Брюки отутюжены, а ботинки начищены.

– Да вы сегодня словно денди! – не удержался Антон. – Какая разница с моим тюремным видом! Это вы нарочно?

– Не язвите, Антон Юрьевич. Вас мы тоже оденем соответственно. Пришла моя очередь за вами ухаживать. Долг. Он, знаете, платежом красен.

Антон понадеялся, что Щеглов не вкладывал в свои слова тайного смысла.

– Как только вам выдадут временное удостоверение личности и вернут ваши вещи, мы поедем в гостиницу, чтобы вы смогли привести себя в порядок, – продолжил он. – Одежду я вам подобрал на свой вкус. Уж не обессудьте. И с размером тоже, надеюсь, угадал. А в час дня мы сходим в ресторан. И не просто покушать. Состоится важная встреча. Причем важна она не только для меня, но и для вас.

Напустив тумана, Щеглов больше ничего не стал объяснять. И, получив документы, они отправились в гостиницу, где еще раньше устроился Щеглов. Она находилась в Старом городе, в доме готической постройки. По сути своей это был маленький отель, принадлежащий пожилой семейной паре. Хозяин встретил их за стойкой, а хозяйка проводила Антона в номер, в котором помещались средневековая кровать с распятием на стене, солидный гардероб, стол и кресло.

– Ванная комната и уборная, – сказала она, – находятся на этаже. Ключ от них висит в коридоре на специальной полочке.

Все время, пока женщина была в номере, она к чему-то принюхивалась. И Антон догадывался, что к нему. Он с удовольствием вымылся, побрился, надел новую рубашку, костюм-тройку и повязал галстук. На вешалке в гардеробе висело и пальто – темно-зеленое и в узкую полоску по диагонали. Павел Михайлович обладал отличным глазомером, потому что одежда пришлась Антону в пору. Шляпу в тон пальто Антон тоже примерил и посмотрелся в зеркало. Вид был вполне импозантный. А с ботинками вышла небольшая промашка – они оказались на размер больше. Впрочем, это поправимое дело. Хуже было бы, окажись они меньше. Щеглов с доводами Антона не согласился и отослал ботинки с посыльным в обувной магазин.

– Эстонцы хотят быть Европой, – сказал он. – Так пусть соответствуют высокому стандарту.

Они соответствовали. Ботинки меньшего размера были доставлены буквально через час.

Собираясь, Антон немного переборщил с одеколоном. И когда он вместе с Щегловым выходил из отеля, то заставил хозяйку принюхиваться к нему снова.

Ресторан тоже находился в старом центре Ревеля. К нему прошлись идти пешком, не торопясь, словно бы прогуливаясь. Заодно Щеглов познакомил Антона с достопримечательностями города, начиная со Старого Томаса31[31] и заканчивая крепостной стеной. Погода, хоть и холодная, а безветренная, способствовала прогулке. Но вот Щеглов вынул часы и заметил:

– Пора закругляться. Без десяти час. Время обеда. Так что идемте в ресторан. Там нас будут ждать.

Антону оставалось только гадать: кто и почему? Но его спутник предпочитал хранить секрет. Когда Изломин остановился у зеркальной витрины магазина поправить шляпу и кашне, Щеглов спросил:

– Вас, я смотрю, что-то беспокоит, Антон Юрьевич?

– Или у меня начались галлюцинации? Или за нами усердно следят? Даже не прячутся.

– Пустяки, право! Конечно, за нами присматривают. В глазах здешней контрразведки мы с вами шпионы. А шпионов нигде не любят. И знаете, скажу вам честно: эстонцы не прочь выведать секреты Советов. Но нашей победы они не хотят. Почему? Не дай Бог, соберемся восстанавливать Единую и Неделимую. Помогают нам из милости, как нищим. А окрепнем, так и получим от ворот поворот.

– А я думал, что в Эстонии сильны антисоветские настроения.

– И правильно думали. Они в стране есть, особенно у тех, кто у власти. Им пример осуществления коммунистических идей под самым боком не слишком нравится. Однако и белых эмигрантов они на руках не носят. Для правящей партии главное – удержать независимость.

Ресторан, в который они пришли, всем своим видом утверждал, что находится в Европе. Швейцар в ливрее, вышколенные официанты и помпезное оформление зала вовсю кричало об этом. Именно кричало. Отвыкший за военные годы и годы жизни при советской власти от любой роскоши, Антон вначале почувствовал себя немного не в своей тарелке. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы скрыть собственное неудовольствие, поневоле ощутив себя бедным родственником. И это лишь начало. Надо полагать, в Париже ему придется бывать во всяких местах. Поэтому хорошо бы вернуть себе то чувство легкости и уверенности при нахождении в любом обществе, тщательно культивируемое в нем матерью в его юные годы. Нормы этикета она довела в сыне до автоматизма и добивалась такого безупречного поведения, словно Антону пришлось бы вращаться исключительно в высших сферах.

– Научись даже гневные слова произносить с улыбкой, – говорила она. – И никогда не показывай свою чувствительность. Держать себя в руках при любых обстоятельствах – одно из самых необходимых качеств человека, живущего в наше время. Учти это, пожалуйста!

Для сангвиника по темпераменту, каким был Антон, сдерживаться, не давать волю чувствам, а также не спешить являлось чрезвычайно важным делом. Чаще он, наоборот, бывал несдержан и нетерпелив. Привыкнув к этикету, сдержанность он в те годы не приобрел. А материнскую правоту оценил не сразу, лишь убедившись в ней на собственном опыте. Ее уроки пригодились ему не только на войне, нужны были и сейчас, наверняка пригодятся и в будущем. Антон поспешил принять невозмутимый вид и двинулся за Щегловым.

Их ждали. За столом, накрытым белоснежной скатертью, сидели двое. Пока шли по залу, Антон успел разглядеть сидящих. Им было около сорока. И оба с офицерской выправкой. Они поднялись навстречу.

– С возвращением, Павел Михайлович, – сказал один с ухоженными черными усами под тупым пористым носом. Не иначе как большой любитель выпивки.

– Как видим, вы удачно избежали ловушек и засад на советской родине, – подхватил второй. Он был русоволос и имел длинный хрящеватый нос с горбинкой. Глаза смотрели очень внимательно, изучающе.

– И, как мы видим, вы не один, а с пополнением, – добавил черноусый.

– Совершенно верно! Разрешите представить вам, господа, Антона Юрьевича Изломина, члена МОЦР. Правда, по документам он сейчас Андреев. Ничего не поделаешь, конспирация. Ему ведь еще и обратно возвращаться. Антон Юрьевич встречал меня на границе, и с ним я вернулся назад. Прошу любить и жаловать!

– Очень приятно познакомиться, – сказал несколько церемонно горбоносый. – Я – Артур Христианович Вайндбург.

– А я – Роман Дмитриевич Терентьев, – представился черноусый.

Пожав друг другу руки, все уселись за стол. Тотчас появился официант с подносом. Он поставил на стол несколько тарелок с холодными закусками и круглый хрустальный графин с водкой вместимостью не менее литра.

– Мы позволили себе сделать заказ и на вас тоже, – сказал Артур Христианович. – Горячее здесь подают, скажем так, не скоро. Но зато готовят бесподобно. Поверьте, я поездил по Европе и знаком со многими кухнями. Эта – одна из лучших. А медлительность можно и извинить.

Он улыбнулся, а его сосед издал легкий смешок.

– Что же, выпьем за ваше возвращение! – радостно сказал Терентьев.

Он взял графин и наполнил рюмки почти доверху. Выпили. Водка была холодной, мягкой и пилась легко.

– Как вам, Антон Юрьевич, качество местной продукции? – спросил Вайндбург.

– Отменное, – серьезно сказал Изломин. – В России пока такого нет.

– Ничего, наверстают, – заметил, усмехаясь, Вайндбург. – Сейчас там разрешена частная инициатива.

– Надолго ли? – спросил риторически Терентьев. – У большевиков все зыбко, как на качелях. Сегодня разрешают, завтра запретят.

Пока готовилось жаркое, закусили и еще выпили.

– Антон Юрьевич, не расскажете нам, кто вы? Так сказать, основные вехи биографии. Не вдаваясь в подробности.

Вопрос задал Вайндбург. Его Изломин принял за главного. И, как позже выяснилось, не ошибся.

– Отчего же? Пожалуйста. Я готов.

Антон кратко рассказал о своем боевом пути и о том, чем занимался после войны.

– Как же вам удалось выжить в Крыму? – заинтересовался Терентьев. – Поговаривали, что офицеров чекисты пачками расстреливали.

Началось, подумал Антон. Проверка не замедлила себя ждать.

– Первую, самую страшную волну, когда стреляли без суда, я пережил в доме врача, лечившего меня. Ну а после, когда гребень стал более частым, однако с разбирательствами, мне пришлось посидеть в тюрьме пять месяцев без нескольких дней. Потом меня отпустили.

После его слов за столом воцарилась минутная тишина.

– И почему? – криво улыбнувшись, спросил Терентьев.

– Повезло, – спокойно сказал Антон. – Что им было взять с простого кавалериста? И мне пришлось дать расписку, что я более не стану воевать с советской властью.

Когда в Москве они с Демиденко обсуждали этот вопрос, то тот решил, что службу Антона в Красной Армии надо скрыть. Проверить его слова белоэмигрантам все равно будет невозможно. А давать им лишний повод к подозрениям не следовало. Антон же особенно не волновался. Его история была не единственной в своем роде. Пусть и не часто, но кого-то из офицеров красные отпускали на все четыре стороны. Правда, вся их подноготная оставалась в анкетах. И при желании этих людей снова можно было призвать к ответственности.

– И после вас больше не преследовали? – снова задал вопрос Вайндбург.

– Нет, не преследовали. Но и я не стремился вылезать на свет. Понимаете, при сегодняшнем положении дел проверяют прежде всего тех, кто, проявляя лояльность, начинает работать в государственных органах управления. Я же работал в школе, а до недавнего времени – в музее. И к тому же, при крайней необходимости, просто поменял бы документы. В нашей организации такие возможности имеются.

Официант принес горячие блюда, и дальнейшие вопросы были отложены. Лишь когда перешли к десерту и ликеру, простоватый с виду Терентьев спросил:

– Антон Юрьевич, а чем вы занимались в МОЦР?

– Формально я числился в порученцах у генерала Потапова Николая Михайловича. Он служит в РККА в звании комбрига. Я посещал генерала под видом племянника его жены Нины Федоровны. Но на самом же деле исполнял хлопотливую должность мальчика на побегушках. Выполнял массу мелких поручений. Подай, принеси!

Его слова вызвали у собеседников улыбки.

– Вы, надо заметить, прямолинейны и самокритичны, – сказал Вайндбург. – И какой же будет ваша миссия в Париже? Помимо того, что вы доставили нам уважаемого Павла Михайловича.

– Я, господа, должен встретить и помочь обустроиться в Париже Елизавете Крушевиной. Ее дед хлопотал о том, чтобы она приехала к нему.

– Да, да. Мы в курсе дела, – небрежно бросил Вайндбург. – Я знаю господина Вишецкого, встречался неоднократно. Внучке повезло. Для нее это будет как в сказке: из Золушки в принцессы. Девушка хотя бы красивая?

– Да, красавица.

– Есть возможность приударить, – хохотнул Терентьев.

– Мне и на этот счет даны четкие указания. Не получится, – улыбаясь, сказал Антон.

– И это все? Вытаскивать вас из России только за тем, чтобы помочь в благородном, но частном деле? Вам не кажется, господа, что ваша организация, Антон Юрьевич, слишком расточительна?

– Не настолько, как вы подумали, – словно бы нехотя сказал Изломин. – Еще я должен выполнить одно поручение Александра Александровича Якушева. Но это секрет, господа. В чем оно состоит, я говорить не имею права. Прошу меня извинить.

– Ого! У вас в организации настолько строгая дисциплина? – сделал удивленное лицо Терентьев.

– Строгая. Я могу подтвердить, – ответил за Антона Щеглов. – МОЦР – организация серьезная. Сам в этом убедился.

– Что ж, храните свой секрет, Антон Юрьевич. Храните на здоровье, – шутливо согласился Вайндбург и обратился к Щеглову:

– Павел Михайлович, а каковы ваши впечатления о пребывании у большевиков?

– Они весьма разнородны, господа. Весьма! Прежде всего скажу то, в чем убедился: надеяться на скорое общее выступление против власти нам не следует. Народ так устал от войны, эпидемий и голода, что вряд ли массово поднимется против большевиков. Надежды на это не оправданы. Вот мое мнение.

За столом воцарилось молчание. Терентьев крутил усы, глядя по сторонам, а Вайндбург чему-то улыбался.

– Наши информаторы в России, – наконец сказал он, – своими сообщениями привели меня к тому же мнению. Восстание, даже если оно произойдет, не будет поддержано большинством населения. Народ устал. В этом вы правы. А армия?

– Я тесно пообщался с одним слушателем Военной академии. И, не смотря на его уверения, убедился в обратном. Армия будет делать то, что скомандуют командиры, а высшее ее руководство предано большевизму.

Терентьев повел шеей, точно его душил воротник. Однако сказать ничего не сказал.

– Я собираюсь предоставить Александру Павловичу полный отчет, – сказал Щеглов. – Но, боюсь, меня не все услышат.

– Чем же тогда привлекателен для нас МОЦР? – ворчливо спросил Терентьев.

– Я думаю, что МОЦР может и должен быть интересен с точки зрения возможностей для получения разведывательных сведений. Я не думаю, что нападение на СССР невозможно. Мир – хлипкая штука. Особенно сейчас.

– А такие сведения стоят дорого, – подхватил Вайндбург. – Вы ведь, Павел Михайлович, и нас не обделите своими знаниями в случае чего? Не так ли?

– Постараюсь, господа!

– А вы, Антон Юрьевич?

– К вашим услугам! Как говорят, если смогу быть полезным, то с радостью.

По возвращении в отель Щеглов, наклонившись к Изломину, тихо проговорил:

– А вы – молодец, поручик. Вели себя правильно. Это были, как, наверное, и сами догадались, люди значительные. И не только в Эстонии, но и в Германии. Терентьев – бывший ротмистр. Сколотил здесь команду из русских офицеров и создал частную детективную контору. Оказывает разного рода услуги. Вы не доверяйте его простецкой внешности рубаки и солдафона. У него за плечами годы войсковой разведки. А Вайндбург – вообще птица высокого полета. Он из прибалтийских дворян. Подполковник. Окончил Академию Генерального штаба. Сейчас является негласным советником, помогает становлению эстонской разведки. Ну и, благодаря немецким корням, имеет связи в Германии. Я неспроста вас привел. Они хотели посмотреть на представителя низового звена МОЦР. Мы вдоволь наслушались вождей. Реальное положение дел проверяется через простых членов, таких, как вы. Честно скажу: заподозри они в вас большевистского агента, не поручусь, что вы вернулись бы в свой номер. И я бы не помог. Тоже, извините, дисциплина. Однако вы понравились. Все в порядке. Сегодня и завтра отдыхаем, а после на поезд и – в Париж. Паспорт вам выправят быстро. Вот и станете эстонским гражданином.

Антон согласно кивнул. Он подумал: «Насколько здесь все просто и в тоже время наполнено иным смыслом. Посидел за столом, поел, попил и пулю в висок напоследок. Хорошо, что он и не гадал о таком исходе. Был собой. И все».

Но, идя в номер, он ощутил запоздалый холодок, прошедший по спине. Игра началась.

До того Антон был в Европе всего один раз, еще до войны. Мать возила его в Карловы Вары, курортное местечко в тогдашней Австрийской империи. Он переболел воспалением легких. И врачи посоветовали этот курорт для лучшего излечения. Тогда ему было одиннадцать лет, и Антон мало что запомнил, кроме вокзалов и поездов. Они особенно поразили его детское воображение. И вот он снова в Европе и ехал в Париж, причем совсем не для отдыха. У Антона было свое задание, но оно не было конкретным. Он, настоящий бывший белогвардеец, своим появлением должен был придать подпольной монархической организации достоверности. Руководители операции понимали, что подвох кроется именно в этом. До сих пор им не хватало тех, кого можно показать за границей. Настоящих перевербованных заговорщиков, исключая Якушева и еще нескольких человек, на которых имелся крепкий крючок, выпускать за границу было очень рискованно. Они могли раскрыть игру чекистов. Забегая вперед, можно сказать, что так и произошло.

Вот поэтому Демиденко, посылая Изломина в Париж, не скрывал надежды на то, что тот встретит в эмиграции знакомых-деникинцев, которые подтвердят его личность. Это послужит веским доказательством реальности подпольной организации. Такова была первая часть задания.

А вторая заключалась в том, что он должен был присмотреться к молодым эмигрантам и найти среди них тех, кто склоняется к возвращению на родину или просто не поддерживает стремление к возвращению старого порядка.

В белоэмигрантской среде, как в мутном потоке, вращались совершенно разные по политическим взглядам люди.

И надо было выбрать тех, кто поможет разрушить активное противостояние с бывшей Родиной. Демиденко всего не говорил, но Антон понимал, что он далеко не единственный агент с подобным заданием. Имен ему не назвали, но ясно дали понять, что среди эмигрантов достаточно известных. Есть и те, кто работает на ОГПУ.

Антон тогда не удержался и спросил:

– Как же так вышло? Вы говорите, что это люди с положением.

– К каждому можно подобрать ключик, – сказал тогда его начальник. – Нужно лишь правильно оценить того, кого вербуешь. Кому-то из них нужна Родина, кому-то просто-напросто деньги, а кому-то и слава Герострата.

Демиденко также сообщил Антону, как можно выйти на резидента в Париже, но подчеркнул, что делать это нужно лишь при экстраординарных обстоятельствах. Во всех остальных случаях Антону придется полагаться на себя и выполнять приказы, переданные ему через Крушевину. Как он понял, Лизу готовили к серьезной роли. Она должна была стать одной из помощниц резидента.

Беспокоило и даже временами мучило Антона осознание того, что ему не сказали всей правды, ограничив в информации по делу, несмотря на все оказываемое доверие. Значило ли это ограничение, что ему не доверяют полностью? Или еще что-то? Антон мог лишь гадать. Даже его пребывание в Париже не обозначалось конкретным сроком. Примерно месяц. Может, раньше. А может, и позже.

Ему только дали понять, что он получит со временем указание на этот счет. А вот то, что играть он будет на стороне чекистов, против бывших соратников, тревожило его меньше. Антон давно пересмотрел свои взгляды.

Они со Щегловым ехали в двухместном купе спального вагона поезда «Норд-Экспресс», направляющегося со всей возможной для него скоростью из Берлина в Париж.

Столица Германии встретила их пасмурной погодой. И единственную ночь перед поездом Антон провел в номере привокзальной гостиницы. Щеглов кому-то звонил и вечером куда-то ездил. У Павла Михайловича были свои дела.

Сейчас Антон посматривал то в окно поезда, пробегающего мимо полей, рощ и селений, так не похожих на русские деревни, то в газету, которую держал в руках, и думал о том, как примерно сто пятьдесят лет назад его предок ехал из Франции в Россию. Тогда дороги были совсем другими. Да и путешествовал он не два дня, а, пожалуй, недели. Он усмехнулся. Не стоит проводить аналогии и представлять себя первопроходцем. В роду его отца были военные и дипломаты. Уж наверняка они бывали во Франции. И не по одному разу. И Антон также едет в Париж, лишь на время. Ему придется возвращаться в Россию. Вместо неуместных фантазий ему лучше было настроиться прилежно и качественно лгать. Антону

предстояло встретиться с Вишецким и, что более важно, с самим генералом Кутеповым.

У них не должно возникнуть и тени сомнения в организации. В Москве Антон обещал сделать все от него зависящее. Он отвернулся от окна, посмотрел на Щеглова, который в это время читал немецкие и французские газеты, хмыкая вслух время от времени. И Антон позавидовал его положению. Для Павла Михайловича все было предельно ясно.

Поезд, которым они ехали, был по-настоящему люксовый. Мягкие диваны, панели из красного дерева и туалет с душем в самом купе. Вежливая и предупредительная обслуга. Ресторан же просто ослеплял роскошью интерьера и разнообразием меню. Билеты на экспресс стоили недешево. Правда, заплатил за них Щеглов. Но Антон не мог не поинтересоваться: зачем тому захотелось так тратиться?

– Вам не кажется, Павел Михайлович, что вы шикуете? Мы могли бы доехать и обычным поездом. Никакой спешки же нет.

Павел Михайлович в ответ рассмеялся.

– Милый мой, Антон Юрьевич! Ну скажите мне, когда вам еще раз выпадет такая удача? Проехаться первым классом в таком вот поезде? Денег у вас негусто. Так? Ваш Якушев прижимист сверх меры. Слышал я, как он вас напутствовал. Даже отель вам подыскал дешевый. Дешевый, не спорьте. Это по адресу видно. От центра далеко расположен. Так почему бы мне не сделать себе и вам приятное?

– У вас, следовательно, в вашем Союзе денег достаточно? – попытался уколоть его Антон.

– Мы едем не на деньги моего Союза. Тут вы правы. Там те еще жмоты сидят! Это цена, если хотите знать, моего пота! Не зря же я рисковал жизнью в России?

– Вы хотите сказать, что продаете сведения, полученные в СССР?

– Покаюсь вам! Продаю! Всем, у кого есть к ним интерес. Вы думаете, что мы зря останавливались в Варшаве и Берлине?

– Вы продали там информацию?

Щеглов отмахнулся.

– Немцы и поляки платят мало, сущие пустяки. Но я имею выходы на англичан и американцев. Эти-то не скупятся и расплачиваются наличными в фунтах и долларах.

Щеглов всмотрелся в лицо Антона и спросил:

– Чему это вы так хитро улыбаетесь, милейший?

– Да вот удивляюсь вашей откровенности. Зачем вы мне все рассказываете?

– А я вам доверяю, – Щеглов хлопнул себя по коленям, словно в избытке чувств. – И надеюсь, что вы тоже будете со мной откровенны. Будете? Нет?

– Буду, – пообещал, продолжая улыбаться, Антон. – Мне от вас скрывать нечего.

– Пока нечего! Поживете здесь, обрастете знакомствами и связями. Секреты появятся сами собой. Вот тогда-то вы и будете мне нужны. Так что не забудьте про свое обещание.

Пробыв в пути немногим менее двух суток, экспресс прибыл в Париж на Гар-дю-Нор (Северный вокзал). За окном вагона Изломин увидел респектабельных мужчин и женщин. Очевидно, встречающих. Озабоченных железнодорожников в форме и носильщиков с тележками.

Для Антона этот вокзал стал началом знакомства с городом, о котором он много читал и знал достаточно. И все. Первое впечатление оказалось очень сильным. Успевший побывать в Риге, Варшаве и Берлине, он вроде бы должен был привыкнуть к новым видам и вообще ко всей европейскости. А вот нет! Париж все равно поразил его своей особенностью.

Выйдя на перрон, Антон с любопытством крутил головой и едва успевал идти за Щегловым, быстро ввинтившимся в толпу из приехавших и встречающих. Они миновали крытые платформы и вошли в здание вокзала, огромное, с тонкими высокими колонами, поддерживающими прозрачную крышу. Взяв слегка придавленного монументальностью постройки Антона за локоть, Щеглов увлек его к главному выходу. На стоянке они сели в свободное такси. И Щеглов назвал адрес отеля. Пока они ехали, Антон смотрел по сторонам, разглядывая улицы, фасады домов и прохожих.

– Рю Дюнкерк, рю Лафайет, – сообщал ему Щеглов названия улиц, по которым они проезжали, ощущавший себя в Париже как дома.

Примерно минут через пятнадцать таксист привез их к небольшому трехэтажному зданию отеля, расположенному на старинной улице. Антон вышел из автомобиля, захватив свой чемодан. Щеглов протянул ему на прощанье руку.

– Обживайтесь, Антон Юрьевич. И до встречи. Если же я понадоблюсь, то позвоните мне. Номер я вам ранее оставил. Не потеряли?

– Помилуйте! Берегу.

Изломин похлопал себя по карману пальто.

Такси отъехало. И Антон вошел в отель. Тот, как и предрекал Щеглов, был скромным и не мог похвастаться какими-то особенными удобствами. В нем предоставлялись лишь одни номера, без кухни. Антон взял себе одноместный, на втором этаже. Но с удобствами. Неулыбчивый молодой портье вписал его в регистрационную книгу, с некоторым сомнением рассматривая его эстонский паспорт, и поинтересовался временем проживания. Антон задумался.

– Возможно, месяц, – сказал он. – Или больше. Не могу точно вам сказать.

– Не беспокойтесь, месье. Это не важно, – портье впервые улыбнулся, не разжимая рта.

– Вы всегда можете продлить срок пребывания в нашем отеле. Хозяин требует лишь предупреждать его заранее. Дня за три.

Антон поблагодарил и взял ключ от номера.

– Хотите подождать коридорного? Он отнесет ваши вещи.

– Спасибо. Я справлюсь сам.

Антон только сейчас заметил, что портье по-особенному держит левую руку. Инвалид. Судя по возрасту, воевал. И это могло быть ранение. Он поднял голову и столкнулся глазами с портье.

– Война, – коротко сказал тот.

– Понимаю.

Антон пошел к лестнице, но остановился. Портье вежливо повернул к нему голову.

– Простите, у меня к вам вопрос. Поблизости от вашего отеля есть ресторан, где можно пообедать?

– Конечно! На нашей улице их два. Я советую вам тот, что почти напротив. Ресторан Лазара. Он так и называется. Владелец, месье Лазар Дюваль, сам превосходный повар. Его ресторан маленький, но очень хороший. И совсем недорогой.

Изломин поднялся по лестнице, с удовлетворением отметив, что его французский быстро восстанавливается.

Вечером перед ужином Антон позвонил из отеля по телефонному номеру, который дал ему Якушев. Парижские номера имели три первых буквы и четыре цифры. Он сообщил их девушке с телефонной станции. И она соединила его с господином Вишецким. Трубку сняли. И мужской голос произнес на французском языке:

– Слушаю.

– Месье Вишецкий?

– Да. Это я.

– Разрешите представиться. Меня зовут Андреев, – Антон назвался фамилией, которая была в его паспорте, оставив лишь свои имя и отчество. – Я приехал из России. Хотел бы передать письмо от вашей внучки.

– О, господин Андреев! – голос изменился, и Вишецкий продолжил уже по-русски.

– Как я понимаю, вы уже в Париже? Замечательно! Жду вас у себя. Вы знаете мой адрес?

– Да. Мне его сообщили.

– Когда вы сможете приехать?

– Завтра, если вам угодно.

– Договорились, господин Андреев. Я жду вас завтра в одиннадцать.

На следующий день, ровно в назначенное время, Антон стоял перед дверью квартиры Вишецкого.

Тот жил в центре Парижа, у набережной, в богатом респектабельном доме с плечистым и усатым консьержем на входе.

Антон, одетый, пусть и не по последней парижской моде, скромно и благопристойно, был пропущен в дом без затруднений. Лифт поднял его наверх. И Антон вышел из него в просторный коридор, украшенный по стенам панелями и лепниной. Все говорило за то, что дедушка Лизы не бедствует в эмиграции.

Изломин позвонил в дверь, и она открылась. На пороге стояла молодая женщина в платье с передником. Он назвался, и она пригласила его войти. Чувствуя себя неловко, Антон позволил служанке помочь снять пальто и отдал ей шляпу.

Михаил Андреевич Вишецкий, сухопарый, с лицом умным и в свое время привлекательным, выглядел так, как и должен выглядеть пожилой и поживший человек. С дряблыми мешками под глазами, глубокими морщинами на лбу и начавшими появляться коричневыми пятнами на коже лица. Одет он был в темную тройку, редеющие волосы аккуратно зачесаны назад. Его интерес к гостю из России подогревался знакомством того с внучкой. Так, по крайней мере, счел сам Антон. Как только процедура знакомства завершилась и были даны ответы на вопросы о самочувствии и насколько хорошо проходила поездка, Антон передал Вишецкому письмо от Лизы.

И это было не просто письмо. В нем находились фотографии Елизаветы. Она была запечатлена в фотоателье и еще на фоне Москвы. Так что дед мог рассмотреть ее во всех ракурсах. Извинившись, Михаил Андреевич ушел читать письмо в кабинет. А Антон остался в гостиной, потягивая удивительно мягкий кальвадос, во вкусе которого чувствовались фруктовая яблочная сладость в сочетании с легкой горчинкой. Вишецкий отсутствовал десять минут. И когда он вернулся, его глаза были подозрительно влажными. Не иначе, дедушка всплакнул над письмом внучки. Он предложил гостю перейти в столовую, чтобы позавтракать вместе. Тот согласился. Антон уже выпил утром кофе с круассанами, но понимание завтрака у него и Вишецкого сильно отличалось. Позднее он разобрался и понял, что это были два совершенно разных вида. Его завтрак назывался легким (петит дежоне). А у Михаила Андреевича – так называемый «завтрак с вилкой». Антону были предложены яйца всмятку, поданные в серебряных стаканчиках, отварная рыба, сыр нескольких сортов, ветчина и запеканка. Выпечка тоже не ограничивалась круассанами. Помимо них на столе присутствовали тирольские пироги, кексы и бисквиты. Ко всему этому изобилию предлагались соки и легкие вина. Как белые, так и красные. Воздав должное завтраку и выпив несколько бокалов вина, Антон почувствовал, что наелся под завязку. Из столовой перешли обратно в гостиную. Вишецкий открыл коробку с сигарами.

– Курите? – спросил он.

– Сигары курю редко, но сейчас не откажусь, – ответил Антон.

Он взял сигару, внимательно осмотрел ее закругленный конец и, найдя место, где менялось направление намотки листа, отрезал кончик с помощью маленькой гильотины, стоявшей на столешнице. Раскурил он ее тоже правильно. Дождался, когда спичка прогорит достаточно, и затем поднес ее к кончику сигары, дал ей задымиться и лишь после этого взял ее в рот и затянулся. Наблюдавший за ним Вишецкий одобрительно кивнул головой. Окутавшись сигарным дымом, хозяин и гость время от времени позволяли себе несколько капель кальвадоса. Только сейчас Михаил Андреевич позволил себе расспросы о внучке. Он задавал вопросы, а Антон отвечал. Их беседа шла неспешно и не затрагивала скользких тем. Но Антон все же контролировал себя, обдумывая каждое слово. Он не хотел рассказывать о тех или иных качествах Лизы. Пусть она сделает это сама. Антон был уверен, что Лиза поначалу будет именно такой, какой ее представляет себе дед: несчастной скромной девушкой, рано потерявшей мать и отца. Несомненно, с характером. Иначе как бы ей выжить в условиях Гражданской войны и разрухи.

Проведя у Вишецкого более двух часов, Антон начал откланиваться. Михаил Андреевич, провожая его, вложил в руки Изломина плотно набитый конверт.

– Что это? – удивился Антон.

– Так. Небольшой подарок, Антон Юрьевич, – загадочно улыбаясь, произнес старик.

– Париж – дорогой город. Вам это пригодится. И не смейте отказываться. Я вам очень обязан.

Антон сообразил, что в конверте деньги. Его попытка воспротивиться ни к чему не привела. Конверт был почти насильно вложен во внутренний карман пиджака.

Антон неожиданно для самого себя проснулся среди ночи и долго лежал, слушая ночные шорохи и скрипы. С ним такое бывало и раньше, особенно когда снилась война. Сны про войну он видел редко, но они всегда были настолько яркими и реалистичными, что он просыпался, зачастую не досмотрев их до конца. В них Антону обязательно не везло: отказывало оружие, спотыкался на всем скаку конь или кто-то стрелял в спину. Но сегодня он даже не мог вспомнить, что ему снилось. Какая-то дребедень без начала и конца. Это была его четвертая ночь в отеле. И от сна Антон перекинулся на воспоминания о первых днях, прожитых им в Париже. Они прошли сумбурно. После посещения Вишецкого за него взялся Павел Михайлович.

Утром Антон был предоставлен самому себе. Вставал он в восьмом часу. Неспешно брился, принимал душ, одевался и шел завтракать в кафе неподалеку. Обслуживала его одна и та же симпатичная официантка. И Антон на второй день позволил себе невинный флирт. Девушка улыбалась его шуткам, показывая мелкие ровные зубки. И Антон намеревался в самом скором времени попросить ее показать ему Париж. Он сделал бы это раньше, но ему мешал хозяин. Этот радушный внешне толстячок все время находился рядом, пока официантка обслуживала Изломина. По тому, как вела себя с ним девушка, хозяин приходился ей родственником. Скорее всего, дядей. Антон, однако, не терял надежды, что сможет улучить нужный момент.

Позавтракав, Изломин отправлялся бродить в одиночестве по улицам Парижа. Больше всего ему нравилось гулять по набережной, до которой он доходил пешком. Парижская осень, более теплая, сохраняла краски даже в ноябре. Антон подолгу стоял на берегу Сены, разглядывая проплывающие лодки и катера.

Перед обедом за ним заходил Щеглов. И спокойное времяпрепровождение заканчивалось. Сначала они шли обедать в ресторан, бывая все время в разных. Затем Павел Михайлович показывал ему Париж: Лувр, Гран-Опера и прочие не менее известные музеи и исторические места. Проводил показы Щеглов вдумчиво, не более двух-трех посещений за один раз.

А вечерами наступало главное веселье. Антон посещал эмигрантские собрания. Не все подряд, конечно. Да и собраниями назвать их можно было с большой натяжкой. Десять-пятнадцать участников, не больше. Люди эти были серьезные и заинтересованные в беседе с человеком, жившим при новом большевистском порядке. Официальное название СССР в таких собраниях употреблялось исключительно в ироническом ключе. Вопросы ему задавали разные. Были среди эмигрантов те, кто искренне интересовался жизнью в СССР, но попадались и желчные, злые типы, пытавшиеся чуть ли не обвинять Антона за то, что тот не пустил себе пулю в лоб, а остался прислуживать большевикам. Не будь рядом Щеглова, одна из таких бесед вполне могла завершиться дракой. Так досадил Антону один неуравновешенный господин, добивавшийся от Изломина публичного покаяния.

Ожидаемо, что здесь, в Париже, он встретил своих знакомых из прошлого. Его продолжали проверять. С этим ничего нельзя поделать. Нашли двоих. И в одном ночном погребке, где собиралась молодежь, чтобы весело провести время среди своих, Щеглов подвел к нему двух людей, ожидая их реакции на встречу с Антоном. С одним из них Изломин учился в кадетском корпусе с разницей в один год. Помнил только его фамилию: Харитонов. Вторым же был Нелидов. Он, по собственным словам, редко посещал подобные места. А значит, его попросили об этом. И им пришлось разыграть радостную сцену встречи старых друзей и однополчан. Если у Щеглова и тех, кого он представлял, были какие-то сомнения на счет Изломина, то они должны были отпасть. После расспросов, крепких объятий и тостов с шампанским, все трое уговорились обязательно встретиться и посидеть в ресторане по старой офицерской традиции. Разумеется, когда Антон будет свободен. Пока же дела у Изломина были. Ему предстояла встреча с генералом Кутеповым. Она уже должна была пройти вчера днем. Но в последний момент их с Щегловым предупредили, что визит к генералу откладывается на следующий день. Значит, он должен был состояться уже сегодня.

Антон лениво гонял в голове мысли, точно бильярдные шары, вспоминая то одно, то другое. Ему хотелось курить, но вставать было лень. Антон потянулся и включил ночную лампу. Посмотрел на часы. Стрелки показывали третий час. Халатом он не обзавелся, потому пришлось надеть рубашку и брюки. Сунув ноги в домашние туфли, Антон поднялся с кровати и подошел к туалетному столику, на котором лежали сигаретная пачка и зажигалка. Здесь, в Париже, он быстро отвык от советских папирос и перешел на французские сигареты «житан».

Антон взял пачку в руки, когда от входной двери раздался сильный шум. Ночник горел неярко и освещал лишь кровать, а остальное помещение таилось в полумраке. Он повернулся, сделал несколько шагов к двери и увидел, что она вдруг распахнулась. В номер ворвались несколько темных фигур. Первый на бегу взмахнул рукой, и тяжелый кулак врезался Антону в лицо. Он пошатнулся от удара и, защищаясь, выставил локоть. Но кулак изменил направление и ударил в живот. Антон согнулся. И тут же, не давая опомниться, его схватили, заломили руки назад и поставили на колени. Изломин поднял голову. Перед ним стоял человек. Еще двое держали. Дверь в номер уже была закрыта, а свет включен. «Итак. Нападавших трое. Правую руку держит тот, кто бил. Он, очевидно, боксер. Удар хорошо поставлен. Слева послабее, слишком уж жмет руку», – Изломин ждал. – «Что будет дальше?».

Третий, не торопясь, прошелся по номеру, взял у стены стул, поставил его в середине комнаты и сел, закинув ногу за ногу, так, что прямо перед глазами Антона оказался равномерно покачивающийся блестящий черный ботинок.

– Что происходит? – спросил он на французском, проведя языком по разбитой нижней губе и слизывая кровь.

– А ты еще не догадался?

«Сидящий говорит по-русски и без всякого акцента. Значит, свои. Эмигранты. Черт бы их побрал».

– Нет, я не догадлив, – сказал Антон, пытаясь изобразить на лице иронию.

– Ну что же, просветите его, – приказал третий.

И Изломин получил полновесный удар по затылку. Потом его взяли за волосы и задрали голову вверх. Теперь он смотрел прямо в лицо сидящему. Это был человек лет тридцати пяти, широкоплечий, в черной шляпе, надвинутой на лоб, и сером плаще-макинтоше. Лицо крупное, глаза небольшие, серые и холодные, подбородок выпячен чуть вперед. Усы аккуратно подстрижены. Неприятный тип. Такие обычно сострадания не имеют в принципе.

– Ну что? Теперь поговорим? – спросил тот.

– О чем?

– О твоем предательстве!

– Кто вы такие? Не понимаю. Что вы хотите?

Третий насмешливо произнес:

– Суд чести. Над такими вот, как ты, гадами, Изломин. Чему улыбаешься?

– Вы меня с кем-то спутали. Я Андреев. Можете посмотреть мой паспорт.

– Не пори чепухи. Мы прекрасно осведомлены о том, кто ты. Бывший русский офицер, а ныне предатель!

– Раз знаете всю мою подноготную, значит, ошибка исключена. А жаль. Зря маскировался.

– Да он смеется! Мразь! – воскликнул срывающимся голосом держащий левую руку.

И, судя по голосу, ему было не больше двадцати. Наверное, из юнкеров. Молод для офицера. Боксер молча сопел, часто шмыгая простуженным носом. Настолько часто, что Антону захотелось попросить его высморкаться.

– Что скажешь, Изломин? – спросил третий.

– Что мне вам сказать? Я с анонимами вообще-то не разговариваю. Представьтесь, а там посмотрим.

– Моя фамилия Осицкий. Капитан Осицкий, а также твой судья и палач. Как же ты, офицер, мог предать Белое дело?

Этот третий не ругался и не кричал. Весь его облик говорил о том, что человек он серьезный и слов на ветер не бросает.

– Предать? О чем вы, черт вас возьми?

– Да ты, поручик, право, как дитя неразумное. Мы все знаем. Ты работаешь на ОГПУ. Отпираться не нужно. Не трать впустую наше время.

– Неправда! Я ни на кого не работаю, а являюсь членом МОЦР.

– И МОЦР ваш – дешевая провокация чекистов.

– Никого я не предавал, – сказал Антон как можно спокойнее. – А МОЦР существует на самом деле.

– Он лжет, мерзкий предатель! – снова завел свой «граммофон» второй.

– Слушай, – обратился Антон к нему. – Заткнулся бы ты! Заладил одно и тоже. А вам, господин капитан, не мешало бы привести доказательства моей вины, коли вы присвоили себе функции суда.

Антон заметил летящий ему в лицо ботинок Осицкого, но убрать голову не мог. Очень уж крепко держали. Сильнейшая боль, едва не лишившая сознания, заставила его напрячь мышцы. Внутри заклокотала ярость. Из разбитого носа потекла кровь и закапала на пол.

Осицкий, чиркнув спичкой, закурил сигарету.

Антон смотрел на его тяжелый подбородок и думал: «Как похожи все те, кому приносит удовольствие мучить и унижать людей. Будь они белые, красные или зеленые».

– Выбор у тебя небольшой, – сказал Осицкий, выдохнув дым. – Покайся. Расскажи, кто еще работает с тобой на ГПУ? Здесь, среди эмигрантов. Кто тебя сделал их агентом? Сколько времени ты этим занимаешься? Расскажи нам все в подробностях. Мы оставим тебе жизнь. Ну, согласился ты сотрудничать, так это от безысходности. Я тебя понимаю, жизнь под большевиками не сахар. Исповедуйся, тебе же легче будет. Идет?

– Нет. Я никого не предавал. На чекистов не работаю. И сказать мне вам нечего.

– Тогда мы ведь повесим тебя в назидание другим. Повесим, как Иуду!

Осицкий засмеялся очень неприятным, глумливым смехом.

– Господа, это ошибка! Не знаю, кто сказал про меня такое. Но уверяю, это неправда! Я не служу в ОГПУ.

Изломин продолжал твердить о своей невиновности, уже не надеясь, что на его слова обратят хотя бы какое-то внимание. Осицкий наклонился и с интересом посмотрел на Антона.

– Вспотел, – оповестил он. – Понимает, что мы с ним не играемся. Напиши записку, Изломин. Напиши, что дальше жить и лгать не можешь. Если напишешь, то дадим тебе хотя бы умереть по-людски. Револьвер с одним патроном. Слово чести!

– Я не предатель, – медленно и четко произнес Антон. – И идите вы к черту!

– Не напишет он, капитан, – впервые за все время заговорил боксер с насморком.

– Давай заканчивать. Повесим его на люстре. И вся недолга.

– А не лучше ли в ванной на трубе? – с сомнением протянул Осицкий. – Люстра может не выдержать.

– Проверим. Должна выдержать. Зато какой натюрморт получится!

– Хорошо. Действуйте! И дайте ему утереться чем-то, не то кровью все зальет, – брезгливо добавил Осицкий.

Изломина посадили на стул. Молодой сбегал в ванную комнату и вернулся с полотенцем. Бросил его Антону. Тот поймал и стал вытирать им лицо. Боксер вынул из кармана веревку и стал ее разматывать.

– У тебя еще есть время подумать, – сказал Осицкий, пройдясь по комнате. – Не долго.

Голова у Антона от побоев стала тяжелой, мысли разбегались и путались. Но понукать его было не нужно.

Его мозги и так скрипели от напряжения: «Неужели все это происходит на самом деле? И его вот так легко сдали и раскрыли? Кто? Каким образом? Нет, этого не может быть. У него не могло быть прокола. Он и сделать-то ничего не успел. Никаких промахов он не допустил, ни с кем не связывался. Значит, сам проколоться не мог. Может быть, его сдали чекисты? Но зачем? Кому он мешал? Глупо! Да и дядя Митя не допустил бы этого. Местное самоуправство? Нет, вряд ли. Не стыкуется. Хотя…Это, может быть, еще одна проверка. И, надо сказать, жестокая, без сантиментов. Знать бы, кто его проверяет. Щеглов? Грубо. Павел Михайлович сработал бы тоньше. Ведь за ним стоит сам Кутепов. Позволит ли тот так мараться? Нет, это не Щеглов. Да и у того было много времени для проверки Антона. И даже если бы он ее не прошел, то не стали бы убивать в номере. Вывезли в глухое место, допросили с пристрастием и прикончили бы без этого дешевого спектакля. Тогда кто же? Может быть, кто-то из тех, с кем он недавно встречался? По собственной инициативе решили его проверить. Хорошо, если так. Если это проверка. Его помучают и отпустят. Не дойдут же они до конца. Или дойдут? Стоп! Ему надо исходить из худшего. Как бы себя повел поручик Изломин, когда бы сам выбрался из России и столкнулся с подобным отношением? Не стал бы сидеть, сложа руки».

Промокая лицо, Антон видел, как боксер встал на стул. Потолки в номере были высокие, метра под три. Он перебросил веревку через рожок люстры. «Повесят. Как пить дать, повесят!» – подумал Антон.

Решив легко не сдаваться, он поискал глазами хоть что-то, похожее на оружие, чем смог бы воспользоваться.

На столе стояла пепельница. Она была изготовлена из оникса. А это материал тяжелый, пусть и хрупкий. Однако вполне мог сгодиться. Боксер соскочил со стула на пол, взялся за веревку и подергал ее. Потом повис на ней всей тяжестью. Удовлетворенно хмыкнул и, снова встав на стул, начал вязать петлю.

«Самое время их удивить», – решил Антон.

Молодой стоял слева от Изломина и смотрел вверх. Осицкий тоже, причем с видимым удовольствием. Очевидно, процесс приготовления к казни ему был приятен. Он находился от Антона в метрах двух. Самым опасным среди них мог считаться боксер. Он был крепок и силен. С таким даже схватиться один на один – значило проиграть. Поэтому Антон начал с него. Бросив полотенце в лицо молодому, он резко вскочил и ударил ногой по стулу, выбыв его из-под боксера. Тот, не ожидавший нападения, тяжело упал на пол. Подобрав стул, Антон в туже секунду швырнул его в молодого так удачно, что тот свалился вместе со стулом на кровать. Осицкий, к которому Антон вынужден был повернуться спиной, попытался обхватить его руками сзади.

«Черта с два!» – затылком Антон ударил его в лицо с такой яростью, что Осицкий не удержал вскрика.

Расцепив его руки, Антон, ухватившись за правую, перебросил капитана через себя. Тяжело дыша, он повернулся и вовремя. С пола поднимался боксер. Он прямо горел желанием отмщения и оттого слишком поспешил. Его мощный, со всего плеча удар в голову Антон, на этот раз готовый к схватке, пропустил над собой, вовремя нагнувшись. Удар левой по корпусу он блокировал и, сблизившись, в свою очередь ударил боксера коленом в пах. Вышло для того болезненно. И потому следующий удар правой не принес боксеру большого успеха. Антон просто отскочил подальше к столу. Не давая боксеру окончательно прийти в себя, он схватил пепельницу двумя руками и с размаха обрушил ее ему на голову. Раздался странный звук, похожий на треск расколовшегося арбуза. И боксер кулем повалился на пол. Антон с некоторым удивлением смотрел на расколовшуюся на две половинки пепельницу в своих ладонях. Боксер ворочался на полу, но подниматься не спешил. И все же торжествовать победу было рано. Оставались двое. И они уже полностью пришли в себя. Первым на него набросился молодой. Боксу он не учился, а просто попытался схватить за горло, чтобы задушить. Без труда отодрав его руки от своей шеи, Антон коротко приложил его кулаком в лицо. Затем добавил с левой в запрокинутый острый подбородок, так, что заболели костяшки пальцев. Антон явственно услышал, как клацнули у того зубы. Отлетев к окну, молодой съехал вниз, едва не оборвав штору. На какое-то время он тоже выбыл из схватки. Оставался Осицкий.

Он успел встать с пола и сейчас стоял, держа направленный в Антона пистолет. Левую руку с платком он прижимал к лицу.

– Стойте! Поднимите руки!

– Удивительно! К вам вернулась вежливость, капитан.

Антон остался стоять на месте. Между ними было не больше полутора шагов. С подобного расстояния промахнуться очень трудно даже самому неважному стрелку. А считать капитана таковым у Антона не было оснований.

– Хорошая у вас машинка, – сказал он. – Браунинг. Такой не подведет. Позвольте узнать. И что дальше?

Осицкий не ответил. Он быстро обежал глазами комнату, превратившуюся в место настоящего побоища: всюду кровь и обломки мебели.

– Повернитесь!

– Эка вы раскомандовались, господин капитан, – усмехнулся Изломин. – Я не стану выполнять ваши дурацкие приказы. Стреляйте!

– Я не шучу!

Палец на спусковом крючке напрягся. Не убьет, так ранит. Выхода не было. Антон выполнил приказание, уже понимая, что последует за этим. Осицкий шагнул к нему и ударил рукоятью пистолета по голове. От взорвавшейся внутри боли сознание Антона померкло.

Когда он пришел в себя, то оказалось, что он лежит лицом вниз, и руки связаны за спиной. Левая щека прижата к полу. В голове стоял шум.

– Очнулся! – возвестил чей-то голос.

Антон открыл глаза, видя одни ботинки. Тут его подняли и поставили на ноги.

– Ну вот! Все готово. Можно вешать.

– Убив меня, вы совершаете большую и непоправимую ошибку, – медленно произнес Антон.

С трудом шевеля распухшими губами.

Его подвели к стулу. С люстры свисала веревочная петля.

– Залезай! – сказал Осицкий и ткнул стволом пистолета ему в бок.

Антон поставил ногу на стул. И его стали поднимать, но вдруг остановились. И он остался стоять на полу.

– Хватит, господа! Итак видно, что он чист!

Голос, проговоривший эти слова, принадлежал боксеру. Он стоял позади Антона и стал развязывать ему руки.

– Сломали вы накал драматизма, есаул, – с видимым сожалением заметил Осицкий.

– С петлей на шее эффект был бы сильнее. Ладно, сойдет и так. Господин Изломин, прошу нас простить. Это была проверка, вызванная необходимостью. Вы должны нас понять.

– Да, я вас понимаю, – согласился Антон, разминавший руки.

И, собрав все силы, от всей души врезал кулаком Осицкому.

– Да как они посмели! – негодовал Щеглов, заехав за Изломиным перед обедом и увидев вид своего подопечного. После посещения врача Антон выглядел не так плохо, как до этого, но все же следы жестокой ночной драки на его лице остались. Нос еще не принял свою обычную форму, губы сохраняли припухлость, а ссадина на щеке была закрыта пластырем телесного цвета. Узнав о совершенном на Антона нападении, Павел Михайлович пришел в несказанное удивление. Насколько мог судить наблюдавший исподволь за его реакцией Изломин, оно было искренним. Или же господин Щеглов мог с успехом подвизаться на самой известной сцене.

– Наверное, мою встречу с генералом придется отложить, – заключил свой рассказ Антон.

– Ни в коем случае! – воскликнул Щеглов, поднимаясь со стула. – Надо ехать. Обязательно! Нельзя оставлять без последствий такие самоуправные действия.

Он прошелся по комнате.

– Вы говорите, Осицкий? Мне совсем не знакома такая фамилия. Я наведу справки. Но, скорее всего, эта фамилия не настоящая.

– Зато моя фамилия была им известна. Проверку они учинили мне, Изломину, а не Андрееву.

Антон потрогал шишку на голове.

– Вы могли бы узнать нападавших? – спросил Щеглов.

– Мог. Но думаю, что они не станут показываться там, где я могу их опознать.

– Антон Юрьевич! Я сожалею, что вам пришлось пройти через это.

– Да, такое и врагу не пожелаешь, – согласился Изломин. – И мало того, что меня били и угрожали повесить, так и после ухода моих соотечественников явилась полиция. Наша драка была услышана. И портье вызвал полицейских.

– И что вы им сказали? – живо заинтересовался Щеглов.

– Рассказал им выдуманную на живую нитку историю про грабителей. Якобы они пытались меня ограбить, а я дал им отпор.

– Поверили?

– А что им оставалось? Составили протокол и предупредили, что мне еще нужно будет зайти в участок.

– Они скоро от вас отстанут. Ваш случай – явление, к сожалению, весьма распространенное.

А с отелем вы тоже уладили? Если еще нет, я могу помочь.

– Вот это-то и было самым трудным. Я заплатил за поломанные вещи и поудивлялся вместе с хозяином тому, что меня, человека небогатого, выбрали на роль жертвы. И он не слишком наседал на меня, потому что тоже не смог объяснить наличие у грабителей ключей.

– И что дальше?

– Затем явились уборщицы и привели номер в порядок.

– Хорошо. Давайте собираться. Поедем к Александру Павловичу. Но сначала пообедаем.

Александр Павлович Кутепов, генерал-лейтенант и активный участник Белого движения, был известным и влиятельным в русской эмиграции человеком. В Париже он обосновался в 1924 году, переехав сюда из Сербии. С самого начала деятельности Русского общевоинского союза, образованного 1 сентября того же года, он вел в нем большую работу, прежде всего касающуюся борьбы с советской властью. Это ему принадлежит фраза: «Нельзя ждать смерти большевизма, его надо уничтожать». В этом пункте его позиция была неизменна и непримирима. Поэтому генерал и был так заинтересован в МОЦР, предполагая использовать его возможности для подпольной и подрывной деятельности в СССР. Желание Кутепова побеседовать с Изломиным лично исходило из его стремления как можно полнее представлять себе ситуацию внутри страны.

Со своей стороны начальники Изломина, направляя Антона в Париж, очень рассчитывали на эту встречу. Изломин стал первым рядовым участником подполья, выехавшим за рубеж. Он не мог не привлечь внимания Кутепова. Еще в Москве Демиденко, допуская такую возможность, подробно разобрал с Антоном, как тому вести себя в этой ситуации. Он должен был на конкретных примерах из собственной практики проиллюстрировать простую и ясную мысль, высказанную еще генералом Зайончковским, также привлеченным чекистами к их операции: «Монархическое Объединение Центральной России обладает серьезной силой, с которой необходимо считаться». Чекистов обеспокоило то, что Кутепов месяцем раньше отказался встречаться с самим Якушевым. Генерал был далеко не прост. Возможно, то, что не удалось Якушеву, окажется под силу рядовому агенту.

Парижское отделение РОВСа еще не имело своего постоянного адреса. Да и сам Союз во Франции получил официальную регистрацию гораздо позже. Поэтому его представители в Париже работали в своих квартирах, большей частью арендованных. Вся почта, присылаемая сюда, направлялась на Луврский почтамп, откуда ее забирал дежурный РОВС.

Александр Павлович Кутепов, предпочитавший не смешивать личную жизнь с деятельностью Союза, принимал посетителей в помещении редакции «Русского вестника32[32]» – эмигрантской газеты, редактор которой когда-то служил с Кутеповым и потому симпатизировал ему.

Редакция снимала левое крыло цокольного этаже обычного доходного дома на Монмартре. Одна из комнат была предоставлена Кутепову и его окружению. Сюда и привел Антона Щеглов. Павел Михайлович уже в такси принял серьезный вид и сохранял его в течение всего последующего времени, пока они находились в редакции. Он усадил Антона на стул в большой комнате, где стучали машинки, клубился табачный дым и бегали туда-сюда озабоченные люди в одних жилетах и с блокнотами в руках. Щеглов вошел в облако дыма и исчез. Антон разделся и повесил пальто со шляпой на железную вешалку у стены. Он нервничал, хотя и пытался скрыть свое состояние, убеждая себя, что ему, как боевому офицеру, не подобает испытывать волнение.

Все же руки его похолодели, а лицо горело. Не желая привлекать взгляды находящихся в помещении нервозностью, он встал и отошел к окну. На подоконнике была пепельница, полная окурков, и Антон вытащил пачку «житан». Он успел достать сигарету и зажигалку, когда к нему подошел Щеглов.

– Антон Юрьевич, дорогой мой! Вот вы где. Бросайте все. Нас ждет господин генерал. Идемте.

Раньше Изломин никогда не видел Кутепова. И это понятно. Не будучи штабным офицером, он был далек от высших командиров. Антон ожидал увидеть человека неординарного. И генерал его не разочаровал. Среднего роста, коренастый, с обширной лысиной на лбу, с густыми усами и бородой, Кутепов, даже одетый в штатское, держался с военной выправкой. Его продолговатые, восточного типа глаза светились умом и энергией.

Антон, не отдавая себе отчета, как только вошел в комнату, вытянулся в струнку с руками по швам.

– Ваше превосходительство! Разрешите представиться, поручик Изломин.

С видимым удовольствием оглядев стройную фигуру Изломина, Кутепов сказал:

– Вольно, поручик! Проходите вперед и присаживайтесь.

Антон, повинуясь жесту генерала, сел, сохраняя прямую спину. Комната была совсем небольшой и обставлена просто: письменный стол, несколько стульев и кушетка, на которой он сидел.

– Вы очень молоды, – заметил генерал. Он устроился за столом. – А мне сказали, что вы воевали на Кавказском фронте. Это так?

– Так точно! С августа 1916 года.

– Вы, как я понимаю, кавалерист? – снова спросил Кутепов. – А учились в кадетском корпусе?

– Окончил второй Московский Императора Николая Первого кадетский корпус, – отчеканил Антон. – Тверское кавалерийское училище. Ускоренный выпуск, ваше превосходительство.

– В каком полку проходили службу?

– Был прикомандирован к Первому Сибирскому казачьему полку.

– А во время Смуты?

– В конном Крымском.

– Что же, видно военную косточку, – улыбнулся генерал, обращаясь к Щеглову.

Тот положил ногу на ногу и посматривал на происходящее с доброжелательном выражением на лице.

Так началась беседа, продлившаяся немногим меньше часа. Вопросы генерала касались не только МОЦР. Он живо интересовался подробностями обычной московской жизни Антона и искренне смеялся, удивляясь культурным изменениям, произошедшим на бывшей родине. Но стоило Кутепову самому упомянуть кого-то из руководителей государства, как он становился желчным и жестким. Становилось ясным, что он ненавидел большевицких вождей и считал борьбу с ними своим долгом. Поначалу Антону казалось, что их беседа идет сама по себе, без какого-либо плана со стороны генерала. Но постепенно он понял, что ошибся. План был. Кутепов не спрашивал напрямую, а исподволь подводил к тому или иному ответу. И Антону пригодился его опыт в разведке, чтобы не сбиться и не показать генералу, будто он что-то скрывает.

В конце разговора Кутепов подвел итог:

– При всех заверениях, которые делали ваши руководители Монархическому совету, реально МОЦР совершил мало. Я не виню простых членов вашей организации. Мешает отсутствие средств. И у меня их тоже нет. Совсем. РОВС не платит своим сотрудникам. Нечем. Я вот на всякий случай место в столярной мастерской себе присмотрел.

Кутепов горько усмехнулся.

– Скажите, поручик, вы ведь возвращаетесь в Россию, не так ли?

Изломин подтвердил.

– Согласились бы вы исполнить теракт в Москве? Вы сами? Лично?

Он, прищурившись, посмотрел на Антона. Тот немного опешил, а по спине кто-то словно провел куском льда. Антон подобрался. Вот он, вопрос доверия. И как на него ответить, чтобы не выглядеть фанфароном и лгуном. Генерал вмиг раскусит ложь. Обещать можно все, что угодно, а вот убедить в обещанном гораздо труднее.

– Я думаю, в этом нет необходимости, Александр Павлович, – обеспокоенно вмешался Щеглов. – Господин Изломин пригодится нам в другом качестве. Мы не можем разбрасываться такими кадрами.

Генерал согласно кивнул и откинулся на спинку стула, как бы теряя интерес к беседе. Ну нет. Так не пойдет. Если его, Антона, вывезли в Париж, он не превратится в глазах как бывших соратников, так и нынешних в бесполезный и никудышный винтик, от которого легко избавиться и просто заменить. И слова Щеглова ничего не решат. Надо попробовать самому.

– Извините, Павел Михайлович, что перебиваю вас, – сказал он твердо и веско, чем вернул себе ускользнувшее было внимание Кутепова.

– Я позволю себе перефразировать ваш вопрос, ваше превосходительство. Готов ли я к самым решительным действиям, которые могут закончиться для меня смертью? На него ответить не так и легко.

При этих словах губы генерала тронула понимающая усмешка.

– Я вступил в подпольную организацию, – продолжал Антон, – потому что меня не устраивало и не устраивает то, что делают большевики с моей страной. Я воевал против них. И сегодня, спустя четыре года, мои взгляды не изменились. Но не могу и не отметить, что вопреки и несмотря на все их решения, Россия продолжает жить. Люди работают, любят. Рожают детей, наконец. Убежден. Им жилось бы не в пример лучше без коммунистов. Но их жизнь, однако, продолжается.

Антон сделал короткую паузу:

– Я всей душой хочу сбросить советскую власть. Уничтожить ее! И понимаю: этого не сделать без крови. Я напомню вам слова Ленина о революциях. Он утверждал, что их не делают в белых перчатках.

– Так, так, – поощрительно заметил Кутепов.

– И я, ваше превосходительство, готов рискнуть и совершить теракт. И не один. Серию. Может быть, они и всколыхнут общество. Надеюсь на это. Но я не хочу, чтобы пострадали люди невиновные. Сейчас у нас нет таких возможностей. Большевистские вожди берегутся. В Кремле полно охраны. Я не представляю, каким образом сейчас с нашими силами можно сильно навредить им. А взрывать рабочие клубы и студенческие общежития я не буду. И поезда тоже. Вот если бы поезд был правительственный, тогда можно. Однако провести такую операцию в современных условиях будет очень трудно. Нужны большие деньги. Вынужден признать, ваше превосходительство, что новая власть более трепетно относится к своей безопасности, чем это делало царское правительство, при всем уважении к нему. Подобраться к лидерам большевиков сложно. И вместе с тем над этим стоит подумать. Взять на вооружение эсеровский опыт. Наши акты должны быть хлесткими, показывающими не только храбрость, но и силу. Без этого нас не будут уважать, ваше превосходительство. Таково мое мнение.

– Представьте, что мы с вами подготовим такой вот акт, – подхватил Кутепов. – Как вы говорите, хлесткий. Что на это скажете?

– Я буду среди тех, кто его совершит, ваше превосходительство!

– Достаточно, поручик. – приподнятым тоном сказал Кутепов. Вы приняты в мою организацию!

– Организацию?

– Да, я создал два года назад боевую организацию. Пока в ней мало людей, потому что мне нужны лучшие. Не просто преданные делу освобождения нашей Родины от большевизма, но и умные, подготовленные, готовые действовать в различных, самых сложных ситуациях. Пока мы делаем ставку на проникновение в Россию и ведение разведки, сбор сведений.

А со временем перейдем к настоящей борьбе посредством террора. Вы обязательно пригодитесь, поручик. Обязательно.

Он встал и вышел из-за стола. Лицо его омрачилось.

– Ваши слова созвучны моим мыслям. Надо, надо переходить к действиям! Заклинаниями дела не решить. Нельзя опускать рук. Нам необходимо всколыхнуть Россию. Показать народу нашу силу и твердость. И сделать это нужно умно, тонко. Не ломая дров. Тут, поручик, я с вами согласен. И вы убедили меня, что надо идти на сближение с вашим МОЦР, коли в нем такие кадры.

Он улыбнулся и замолчал, не отпуская Антона. Затем спросил:

– Сколько вы пробудете в Париже?

– Даже не знаю. Все зависит от моего руководства…

– Понимаю. Надеюсь, что и здесь вы будете нам полезны. Павел вас просветит. Был рад нашему знакомству. Думаю, что мы с вами еще встретимся, поручик.

Генерал поднялся и протянул Антону руку. И только сейчас отметил следы драки на его лице.

– Что с вами случилось? Надеюсь, что вы пострадали не в пьяном скандале?

– Нет, ваше превосходительство, – Антон позволил себе улыбнуться. – Подвергся проверке со стороны тех парижских русских, которые считают каждого оставшегося в России предателем. Меня избили и очень успешно делали вид, что хотят повесить. Такая вот проверка состоялась ночью.

– Безобразие! – искренне возмутился Кутепов, обращаясь к Щеглову. – Вот на что идут наши силы. Глупо делать подобные проверки. Они лишь иллюстрируют наше бессилие. Не оправдываю этих офицеров, однако замечу, что Париж наводнен агентами большевиков, и давать им по рукам – наш первейший долг. Но не так же! Узнай, Павел, как такое могло произойти, и доложи мне.

– Конечно, все сделаю, – отозвался Щеглов. – И хочу заметить, что наш поручик скромничает. Он за себя постоял и чести не уронил.

Рукопожатие генерала было крепким. Кутепов понравился Антону. И все же он отдавал себе отчет, что методы генерала жестоки, а само дело было проиграно вчера и обречено на неудачу завтра.

Вот он, Париж. Не в сказке, а наяву. Елизавета сидела у окна кафе и смотрела на темный в вечерних сумерках силуэт Эйфелевой башни. На ней был бежевый костюм, с которым гармонировали сумочка и перчатки. Кофе в белой чашке и вчерашний номер газеты «Фигаро» на столике. Она потеребила прядь волос левой рукой и ощутила легкий аромат духов. Тонкий и еле уловимый. Духи фирмы Коти назывались «Эмрод» – изумруд по-французски. Ей нравился их аромат, изысканный, с восточными нотами и ненавязчивый. Спокойно и расчетливо Лиза оглядела маленький зал, поймав восхищенные взгляды двух молодых людей с соседнего столика. Посмотрела на золотые часики на руке. Время встречи приближалось. Но кофе допить она успеет. Елизавета пригубила чашку и слегка прикоснулась салфеткой к губам. Она их не красила. Не было необходимости. Ее губы от природы всегда оставались ярко-красными.

Была ли она рада приезду в Париж? Очевидно. Но рыдать от выпавшего счастья ей и в голову не приходило. В столицу Франции вернулась не потерянная в революцию внучка коммерсанта Вишецкого, а сотрудница ОГПУ. Ей, естественно, повезло. Дед был богат. И относился к ней с большой любовью и нежностью. Она же не чувствовала к нему ничего, кроме равнодушия. И привычка деда целовать ее в макушку, как в детстве, Лизу раздражала. Но ради того, зачем она и приехала сюда, ей надо было скрывать свои чувства. Лиза делала это с большим мастерством. Дед купил ей квартиру, одел в самых дорогих магазинах, да и вообще души в ней не чаял. Первое время она бродила по квартире, словно по музею. Большие светлые комнаты, всюду стильная мебель, огромная кухня и роскошная ванная. Все это вызывало в ней восхищение. И дед умилялся, глядя на внучку. Лиза любила комфорт, которого лишилась рано. Ей нравилось носить модные наряды. Но ее холодный и изворотливый ум уже строил планы, как лучше и продуктивнее выполнить возложенное на нее задание. Той девочки, а именно ее помнил дед, давно уже не было. Она умерла и возродилась из пепла, став совершенно иной и полностью непохожей на прежнюю Лизу, пай-девочку, девочку-куколку. Не будь войны и революции, жизнь ее могла сложиться по-другому. Была бы более спокойной и счастливой. И если бы матери удалось вывезти детей в Крым, а оттуда во Францию, к деду, Лиза тоже, наверное, смогла бы остаться прежней: доброй, приветливой и мягкой. Вышло не так, совсем не так. Она рано испытала все ужасы первых революционных лет и потеряла тогда и мать, и отца. Она переболела тифом и выздоровела. В пятнадцать оказалась на улице, предоставленная сама себе, без семьи и дома. Чтобы выжить, Лиза научилась обманывать и воровать. Девственности она лишилась в том же возрасте, в подвале, где прятались беспризорники. А вскоре ее возлюбленного, всего на год старше, застрелили при попытке ограбить продовольственный склад. С такой же девчонкой, как и сама, она скиталась по городам и станциям, пока не осела в детском доме. Тогда ей и пришла мысль изменить жизнь самым кардинальным образом. С метрикой подруги она поступила секретарем в уездное Чека. Печатала документы. Ее непосредственный начальник очень скоро потребовал постельных услуг. Он был грубым, жестоким и искренне считал, что революция дала ему право на жизнь и смерть других людей. «Не согласишься», – сказал он, кривя в усмешке тонкие губы, – «подведу тебя под расстрел». Она согласилась и три месяца терпела его прикосновения, от которых одолевала гадливость. Пока он не был разоблачен как предатель и расстрелян по приговору трибунала. Это она нашла в его квартире украденные секретные документы. «Сука!» – кинул он ей, кривя разбитые прикладом губы. За выявление врага, пробравшегося в святая святых, Елизавету заметили и поощрили. Карьера пошла вверх. Во всем. Скоро она уже служила в Губчека следователем. И с мужчинами она спала только по собственному желанию. Работа в Чека не для слабонервных. Она научилась вести допросы, не дрогнув, и подписывать документы, приводящие других к смерти. Во время инспектирования Тамбовского Губчека Пилляр предложил ей перебраться в Москву. Она согласилась. Ей все время везло. Другую за сокрытие настоящей фамилии и происхождения наказали бы в полной мере. А она выкрутилась и получила важное задание. Была ли она преданной делу революции коммунисткой? Трудный вопрос, на который Лиза никогда не позволяла себе искренне ответить. Ей давно казалось, что она надела чужую кожу и носит ее как свою. Сжилась с ней и стерпелась. Она на правильной стороне, которая победит. И сама Лиза должна преуспеть вместе с этой стороной. Она играла роль большевички так истово, что сама поверила себе.

И сейчас Лиза в Париже. Уже десять дней. Целую декаду. Она была здесь раньше, вместе с мамой. В далеком тринадцатом году. Ей было девять лет. Она мало что помнила. И все же воздух Парижа показался ей знакомым. Как будто повеяло чем-то близким, родным.

На парижском вокзале Лизу встречали двое: дед, сильно волнующийся и от того немного растерянный, и Антон в элегантном пальто с белым кашне и с букетом цветов в руках. Лиза еще злилась на него: за годы службы в ОГПУ отвыкнув от того, что ее в чем-либо обвиняли и так беспардонно. А он встретил ее весь такой изящный, победительный, успевший за короткое время приобрести настоящий парижский лоск. И здешние женщины, также как и в Москве, бросали на него томные и влекущие взоры. Раньше, до ссоры, ей даже импонировало такое внимание к ее кавалеру. Да и сам Антон Лизе не просто нравился, она была в него влюблена. Веселый и насмешливый, с неожиданно грустной улыбкой, он привлекал ее к себе не только внешностью, но и характером. Антон был стойким и в тоже время мягким, спокойным и в любую минуту способным на действия. В последнем она убедилась довольно скоро. Однако в самом начале знакомства с ним Антон не вызывал в ней симпатии: бывший белогвардеец, дворянин, преуспевший и после поражения, благодаря своему дяде. Чем он мог ее привлечь? Скользкий и мутный тип. Вот что думала о нем Лиза. Назначенная его куратором и наблюдая за ним, она увидела, что Изломин не похож на созданный в ее воображении портрет. И что было самым удивительным, тот оказался гораздо лучше, чем она первоначально судила о нем. Странное дело, этот перевертыш вел себя как честный и порядочный человек. Лиза отметала эти качества прочь, но не могла с собой ничего поделать. В Изломине они ей импонировали. Внешность Антона вкупе с внутренними достоинствами открыла ему путь в ее спальню и, как оказалось, в сердце. Но когда Антон посмел добиться от нее признания, угрожая оружием, любовь померкла, хотя и полностью не отпустила. Говорят, что от любви до ненависти один шаг. Наверное. Увы, она этот шаг еще не прошла. В Париже, когда Антон вновь появился рядом, отстраненный, но все такой же милый, ее сердце невольно забилось быстрее. Теперь Лиза была с ним более приветливой, словно забывшая обиду. Но трещина в ее душе сохранилась. Она не простила. И он это знал. Желала ли она ему отомстить? Да, желала. Но не так, как мстят обычно женщины, пуская к себе в постель других мужчин. Нет. Лизе хотелось переиграть его, доказать, что она умнее и дальновиднее, чем он полагал. Здесь, в Париже, где Антон подчинен ей и только ей, она найдет возможность ткнуть его носом в грязь. После его можно будет простить. Если она захочет. Или он.

Вообще же Лиза полностью отдавала себе отчет в том, что вместе им не быть. Она останется в Париже надолго. Антон же привлечен только к одной операции. Он уедет, и Лиза его позабудет. Так нужно для дела. Для важного и большого дела.

Вот о чем она думала, сидя в кафе. И лишь когда часы показали семь часов без пяти минут, ее мысли вернулись к тому, зачем она появилась здесь. Елизавета, в отличие от Антона, прибывшего в Париж на время и не имевшего постоянной связи, должна была подчиняться советской резидентуре в Париже. Так с ней уговорились еще в Москве. Вопреки расхожему мнению, что Париж якобы наводнен чекистами, резидентура состояла всего из двух человек. Руководителем или резидентом был опытный разведчик Степанов, приехавший в Париж еще в двадцатом году. Он вел работу с французскими агентами, вербуемыми им в основном среди коммунистов и сочувствующих Советской России. Его помощник Конродис курировал агентов ОГПУ в рядах белоэмигрантов. Ему они подчинялись и перед ним отчитывались. И сегодня Елизавета ждала Конродиса. Тот сам настоял на личной встрече, чтобы поговорить с ней приватно. До Парижа они никогда не виделись и не были знакомы. Он еще при первой встрече, носившей открытый характер, передал ей записку с указанием, куда и в какое время ей нужно прийти. Лиза появилась в кафе раньше, на полчаса. Ее учили, как проверять, есть ли слежка. Но для нее это было внове, заставляя волноваться. Сейчас, кажется, за ней не следили. Но полной уверенности у нее не было. Помощник резидента появился точно в назначенное время. Игорю Конродису, имевшему весьма смутное полугреческое-полуеврейское происхождение, было тридцать шесть лет, но выглядел он старше. Одежду предпочитал неяркую, в классическом стиле. Он вошел с улицы, где было холодно и его очки запотели. Конродис сунул под мышку зонт, снял очки и протер их носовым платком. Только после этого он обежал глазами зал и, найдя Лизу, пошел к ее столику. Сняв пальто, он галантно поцеловал ей руку и присел на стул.

– Здравствуйте, уважаемая Елизавета Георгиевна! – поздоровался Конродис.

Голос у него был приятный, обволакивающий. На чисто выбритом лице с длинным прямым носом и круглыми, как у совы, глазами, прикрытыми стеклами круглых же очков, явственно проглядывала доброжелательность. Он долго носил эту маску и успел с ней сжиться.

В реальности Конродис не обладал добротой даже в самой малейшей степени. Наоборот, он был суровым и безжалостным, отточившим последнее качество на врагах революции. Их он истреблял в ревтрибунале во время Гражданской войны и боролся с ними после в рядах чекистов. Еще до Большой войны, окончив коммерческое училище в Москве, Конродис вступил в ряды большевистской партии и очень скоро перешел на нелегальное положение. И ему оно нравилось. Сын одесского мелкого торговца, Конродис чувствовал себя на нелегальной работе как рыба в воде. Он быстро освоил азы конспирации и стал партийным курьером, мотаясь заграницу и обратно. Конродис легко уходил от слежки, всегда придумывал, как проверить явку, оставаясь в тени. И за все время ни разу не был схвачен полицией. После революции и Гражданской войны его таланты нашли применение в разведке. В Париже Конродис жил третий год. Он выдавал себя за сына одесского коммерсанта, убитого красными. Якобы, бежав из России, Конродис начал заниматься торговым посредничеством и спекуляциями. Такой образ жизни давал ему возможность перемещаться по всей Франции и общаться с большим количеством людей. В эмигрантской среде у него была репутация сведущего в торговле человека, и мало кто мог дешевле достать нужный товар, чем Конродис. Естественно, что он одним из самых первых нанес визит Вишецкому, чтобы поздравить деда с приездом внучки и заодно познакомиться с ней.

Конродис заказал у официанта кофе и тепло улыбнулся Лизе.

– Как осваиваетесь в нашем Вавилоне, Елизавета Георгиевна? – спросил он.

– Благодарю. Понемногу.

– А что ваш дедушка? Нашли с ним общий язык?

– Дедушка очень меня опекает. Каждое утро начинается с его телефонного звонка. И я должна рассказывать ему, чем буду заниматься. Мы видимся с ним каждый день. Дед нанял мне учителя по языку для его совершенствования. Я учила французский давно, еще в гимназии. Многое, как оказалось, подзабылось. Он очень трепетно ко мне относится, прямо пылинки сдувает.

– Я его понимаю. Потерять и вновь обрести внучку – это сильное потрясение. Он просто весь светится от счастья.

– Недавно мы с ним повздорили, – тоже улыбнулась Лиза. – По поводу прислуги. Он хотел, чтобы у меня в квартире убиралась служанка. Представляете? Я догадываюсь, что та доносила бы деду обо всем, что увидит и услышит.

– И как?

– Настояла на своем. Сказала ему, что после самостоятельной жизни в России я научилась убирать и готовить сама. Дедушка пошел на попятный.

– Превосходно! Вы поступили правильно. У вас должны быть развязаны руки.

– У вас есть для меня инструкции? – Лиза перевела разговор на деловые рельсы. Ей не нравились нравоучения и сентенции.

– Не спешите. Да и к чему такое канцелярское слово инструкции? Учитывая главную цель вашего появления здесь, то есть закрепиться в Париже надолго, причем полностью легально, вам следует для начала вживаться в новую среду. И делать это постепенно, без излишней суеты. Но вы, Лиза, если позволите так себя называть, и сами все прекрасно знаете. Я же вызвал вас вот для чего.

Конродис остановился и одним махом выпил кофе. В ответ на удивленный взгляд Лизы сказал:

– Люблю взбодрить организм хорошей порцией кофеина. Пью кофе только так, залпом. Не признаю никаких добавок, будь то молоко, сливки или вода. Теперь к делу. Послезавтра открывается выставка модной одежды. Скромная, для своих. Одна графиня открыла мастерскую по пошиву одежды. Работают у нее исключительно русские женщины. Многие из них титулованные особы. Объявления в русских газетах уже давали. Попросите вашего деда сводить вас туда. Уж убедите, даже если он заартачится. Вишецкий сторонится подобных мероприятий. Сами видите, человек он состоятельный. Эмигранты же в большинстве своем живут бедно. Многие работают таксистами, рабочими на заводах. Женщины тоже стараются хоть что-то заработать. Пусть дед познакомит вас с нашими барышнями. А они-то вас не упустят. Ведь вы вернулись из России. Уверен, вопросов будет множество. Познакомитесь, а там и подружитесь. Особенно меня интересует одна из них. Зовут ее Ирина Аркадьевна Дмитриева. Она княжна, дочь генерала и воспитанница Смольного института. Из самого что ни на есть высшего общества. В прежние времена вас, Лиза, несмотря на состояние вашего деда, боюсь, в доме Дмитриевых не приняли бы. Сейчас дело другое. Ирина постарше вас, но ненамного. Постарайтесь ей понравиться. Пригласите к себе в гости. Ну, вы понимаете. Для нашей работы это важно. Ее отец – член Монархического совета. Важная там фигура, вхож к Великому князю Николаю Николаевичу. Вам там надо бы стать своей. Но, повторюсь, входите в доверие осторожно.

– Хорошо, Игорь Борисович, я вас поняла. Сделаю.

– Уж постарайтесь, – он перестал улыбаться.

И сразу повеяло холодком. Лиза ждала, понимая, что это не все.

– Хочу вас предупредить, Лиза. И вот о чем. Вас тоже станут проверять. Все здесь помешаны на агентах большевиков.

Конродис позволил себе коротко рассмеяться.

– Простите, вы сказали тоже. Что это значит?

– Незадолго перед вашим приездом случилась история, наделавшая шуму. Это проверяли нашего коллегу Изломина.

– Как?

– Жестко. Пришли к нему в номер и потребовали, чтобы сознался в том, что работает на ОГПУ.

– И что дальше? – не выдержала паузы Лиза. За что сама себя же и выругала.

Конродис пожал плечами.

– Изломин не признался. И они решили имитировать его казнь. А он затеял драку. Завершилось все вызовом полиции. Теперь наш приятель ходит в героях в глазах эмигрантской молодежи. Вас это удивило?

Вопрос был задан не просто так. Лизе стало понятно, что Конродис интересуется Антоном. Вот только зачем?

– Изломин меня не удивляет. Он бывает резок и непредсказуем.

Она сказала, как ей тогда казалось, чистую правду. И Конродис это почувствовал.

– В нашей работе такое качество не приветствуется, – немного рассеянно заметил он, о чем-то думая.

– Вас же известили, что Изломин не чекист, а человек, взятый со стороны. У него просто была подходящая биография. Антона можно проверять тысячу раз. И его легенда выдержит любую проверку, потому что она правдива. Для этого он и здесь. Вы же в курсе?

– Безусловно. И должен сказать, что со своей ролью ширмы Изломин отлично справляется.

Держите его при себе, Лиза. Старайтесь брать с собой почаще. Познакомьте с Дмитриевой. Надеюсь, что ее внимание к себе Изломин привлечет. Как считаете?

– Безусловно, – ответила Лиза, глядя на Конродиса распахнутыми глазами. – Иначе зачем делать ширму такой привлекательной?

– А вы остры на язычок, Лиза, – снова засмеялся он. – Знаете, я люблю умных девушек.

С ними всегда интересно. Вижу, что мы с вами сработаемся.

Конродис замолчал. А Лиза молча ждала, понимая, что и это не все.

– Лиза, скоро Вам предстоит контактировать с нашим агентом.

– Да, мне сказали. Олег Шевин.

– А вас предупредили на счет его? – спросил Конродис, чему-то усмехаясь.

– Не понимаю вас.

– Кто здесь непредсказуем, так это он. Очень импульсивен, а уж если чего захочет, то добивается этого практически всегда. Будьте с ним осторожны. Иногда он может совершить весьма необдуманный поступок. Хочу, чтобы вы это знали.

– Мне что, надо его опасаться?

– Ну, скажем так. Остерегаться.

Лиза поглядела на Конродиса в некотором удивлении.

– Простите. Тогда зачем он нам?

– Этот молодой человек обладает большим влиянием на эмигрантскую молодежь. Проще говоря, он первый среди самых отчаянных сорвиголов. Нам же приносит огромнейшую пользу. Пока не было ни одного поручения, которого он бы не выполнил. Вам придется с ним работать.

По тону помощника резидента было понятно, что как только пользы от агента не будет, от него избавятся без особого сожаления.

– И не только вам, – продолжил он. – К сожалению, у меня мало подходящих и проверенных агентов. Поэтому мне придется привлечь к нашему делу Изломина. Как думаете, он справится?

Лиза не стала отвечать сразу. И вовсе не потому, что хотела придать значительности своим словам. Вот он, шанс отомстить Антону.

– Товарищ Изломин именно такой. Надежный и проверенный. Неоднократно.

Лиза сказала не совсем то, что нужно было сказать. Как после она злилась на себя за это. Всего одно замечание, возможно, поправило дело. Антону нельзя поручать дела сомнительного морального свойства. Вот что нужно было знать Конродису. Злясь на Изломина, она промолчала.

Конродис тоже молчал и как будто думал о чем-то своем.

– Больше ничего мне не скажете? – подпустила она в голос иронию.

– Для этой нашей встречи я сказал вам достаточно. О том, где мы встретимся в следующий раз, извещу. До свидания.

Помощник резидента поднялся и церемонно пожал ей руку, прощаясь.

После ухода Конродиса Лиза в задумчивости выпила еще одну чашку кофе с кремовым пирожным и, одевшись, тоже вышла из кафе.

Светло-зеленый автомобиль «Рено» ехал по шоссе в сторону Парижа из Жюваси, в окрестностях которого находился дом Вишецкого. Свет фар освещал дорогу впереди авто. Капли мелкого дождя падали на лобовое стекло, и сидевшему за рулем Нелидову приходилось периодически браться за рычаг стеклоочистителя. Прижатая снаружи к стеклу щетка смахивала воду и на время улучшала видимость. Рядом с ним на пассажирском месте устроился Антон. Он уткнулся в поднятый воротник пальто и сдвинул на лоб шляпу, превратившись в персонаж из фильмов про Фантомаса33[33]. На заднем диване автомобиля расположились Лиза и две ее новые приятельницы: Ольга и Ирина. Девушки устало откинулись на спинку дивана и молчали. Нелидову, посматривающему на них в зеркало заднего вида, показалось, что они задремали. И он старался вести машину с небольшой скоростью и по возможности ровно. Было достаточно поздно, около восьми часов вечера. Деревья по обочинам дороги высились темными громадами. И Николаю представлялось, что они ехали по горному ущелью.

Весь этот воскресный день, как и вечер субботы, вся компания провела в гостях у Вишецкого в его загородном доме. До католического Рождества оставалось всего две с половиной недели, но снега, настоящего снега, а не той снежной крупы, что иногда падала с неба, не было. Температура колебалась в пределах пяти – десяти градусов, редко опускаясь по ночам до нуля. Нелидов успел привыкнуть к теплым и бесснежным зимам Франции, а Антону и Лизе такая погода в новинку. В автомобиле было тепло. И мерное урчание мотора не мешало пассажирам «Рено» дремать. На пустынной дороге лишь изредка попадались встречные машины. И еще одна шла впереди, угадываясь отблеском от света фар.

Приехать к нему в гости Вишецкий предложил сам. Он стремился сделать все, чтобы Лизе было легче привыкать к новым условиям. По настоянию деда она занималась французским языком и училась управлять подаренным автомобилем. Ему хотелось, чтобы у внучки поскорее появился свой круг общения. Лиза пригласила девушку, с которой познакомилась на выставке и быстро подружилась. В качестве кавалеров выступали Нелидов и Изломин. Было решено отправиться за город на машине. И так как право на управление имелось только у Нелидова, значит, ему и быть за рулем. Ирина работала в швейной мастерской, а Николай в гараже, поэтому выехали вечером в субботу.

Вишецкий постарался устроить гостям настоящий праздник, не поскупившись на роскошный ужин, завершившийся танцами под граммофон. На следующий день, утро которого выдалось солнечным, пусть и холодным, гости прогулялись по окрестному лесу и покатались на автомобиле. На этот раз за рулем сидела Лиза, что придало поездке остроты.

Она едва не задавила вышедших на луг и зазевавшихся гусей, а затем разминулась с деревом в очень опасной близости. Девушки визжали и одновременно смеялись. Мужчины помогали начинающей автомобилистке удерживать руль, а клаксон ревел, будоража спокойную до того деревню. Пикник они устроили на поляне, живописно окруженной самшитовым кустарником, сохранившим листву. Жареные лягушачьи лапки были запиты бутылкой дорогого и выдержанного бургундского вина, любезно предоставленного Вишецким из своей коллекции. Отдых удался на славу. Нелидов с улыбкой наблюдал за игрой девушек в лапту, которой их учил Антон. Молодые не могут все время держать в голове одни заботы и поминутно хмуриться. В этом, наверное, их сила. Они преодолевают трудности и печали легче, потому что по-иному к ним относятся. Себя, впрочем, Николай к молодежи не относил. Ему казалось, что за не такие и уж большие свои годы он слишком много всего навидался и подрастерял ту счастливую уверенность в будущем, свойственную молодости. Николая редко покидало ощущение, что мир все быстрее катится в тартарары. А потому нечего ждать от будущего чего-то хорошего. Но зато он был готов радоваться дню сегодняшнему. Особенно, если этот день приносит удовольствие приятным времяпрепровождением.

Со времени приезда Изломина Нелидов встречался с ним трижды. Николай и раньше был далек от русской общественной жизни, а после посещения России и вовсе отдалился от всех организаций и сообществ. Лишь однажды он по приглашению появился на собрании, где и встретился с Антоном на публике. Еще два раза они увиделись наедине, выбирая места, где маловероятно увидеть знакомых из числа эмигрантов. Антон в последнюю встречу был сумрачен и подавлен. Он еще раньше рассказал Нелидову о случившейся с ним проверке. И тогда, наоборот, был подтянут и деятелен, хотя ссадина на лице еще не прошла.

Николай, понаблюдав за тем, как тот тянет и тянет одну единственную рюмку ликера, поинтересовался, чем вызвана его мрачность.

– Видишь, до чего я докатился, – сказал тогда Антон. – Стал полноценным агентом чекистов.

Мне передали, что генерал Кутепов после беседы со мной согласился еще раз встретиться с Якушевым. Благодарили. И проверка, при всем том, подняла мой авторитет среди «непримиримых». Собственно, главную задачу уже я выполнил: повысил доверие к МОЦР.

Лиза тоже освоилась в Париже. Скоро меня отзовут. Вот так! Я на той стороне.

– И что тут такого странного? – задал вопрос Нелидов и сам же ответил. – Да, собственно, ничего. И тут, и там русские люди. К какому-то берегу надо было прибиться.

– А ты к какому прибился?

– Я полагаю, к французскому. Назад в Россию я возвращаться не хочу. Пусть даже объявят амнистию. В одну воду дважды не войдешь. Наши поголовно мечтают вернуться. Стараясь не отдавать себе отчет, что прежней жизни не будет, а к новой придется еще привыкать. И потом, клеймо эмигранта так запросто не смоешь при возвращении. Его еще припомнят.

– И в победу над большевиками ты не веришь?

– Абсолютно. Моя поездка сыграла свою роль. Может быть, когда-нибудь советская власть и прикажет долго жить, но точно не сегодня и не завтра. Я сам в том убедился. Но мне она не нравится. И я при ней жить не буду. И чтобы победить ностальгию, пытаюсь стать французом. Как никак Франция приняла нас. Стать ее гражданином, значит достойно отплатить ей за это. Ты, кстати, тоже можешь остаться здесь. Не обдумывал такую возможность?

Антон покачал головой.

– Мне нельзя. Я подведу дядю под тюрьму или расстрел.

– Ну и не переживай тогда. Раз все равно не можешь ничего изменить. Что тебя беспокоит?

– Предательство. Я приехал сюда, чтобы внести свою лепту в подтверждение достоверности организации, которую контролируют чекисты. Ты же это понимаешь?

– Понимаю, Антон. Я все понимаю. Тем же занимаются Якушев и другие бывшие белые. И все молчат. Ты не думал почему? Их всех держит что-то очень серьезное. Например, судьба близких, как и тебя. Или же они делают это из-за страха смерти. А есть еще и те, кто действует вслепую. Так?

– Так. И что?

– Погоди, Антон, я не закончил. Я не стану убеждать тебя, что ты не сможешь предупредить. Сможешь. Самое простое – напишешь письмо.

– Я так и хочу. Напечатаю и подброшу. Без обратного адреса.

– Значит, я угадал. Только что такого ты там напишешь? Про себя, про Крушевину?

– Нет.

– Понятно. И кто поверит такому письму? Толка от него не будет, и результат тебя не порадует. Взбаламутишь здешнее болото, и все. Верят ведь обычно тому, во что хотят верить. Погоди, еще не все. В ОГПУ не дураки. Если они догадаются, что это письмо написал ты, все на тебя ополчатся. И в конце концов убьют. Или свои, или чужие. Да и твой дядя все одно пострадает. Как хочешь, а я против. Не для того спасал тебя в Крыму, чтобы ты так глупо погиб здесь. Раньше у тебя были другие мысли.

– Верно. Но я в Париже месяц. И мне стало страшно. Я вовлекаю людей в западню.

– Только если они поедут в Россию с целью убивать и взрывать. Я всегда был противником террора. Любого. Поэтому перестань себя мучить. Да и меня тоже.

– Ты – моя совесть, Николя. Я всегда преклонялся перед тобой и учился у тебя.

– Твоя совесть велит тебе спать спокойно. Ты зря переживаешь. Лучше позаботься о себе.

Да, и обо мне. Я пойду за тобой прицепом. О Вишецком. Что будет ждать его? О Лизе. Ты ведь позволил ей приехать. Хватит, Антон! Встряхнись. Пусть все идет своим чередом.

Нелидову удалось тогда убедить друга в правильности его поведения. И после они к этой теме не возвращались. Антон повеселел и вроде бы успокоился. Николай хорошо его понимал. Не каждый может жить во лжи и заниматься шпионажем. Это грязная работа. И его другу она не подходит. Пока, во всяком случае.

В три часа дня солнце скрылось за облаками, и погода испортилась. Подул холодный ветер, а к вечеру начался дождь. Ехать собрались после ужина. Самого Вишецкого дела заставили отправиться в Париж еще днем, потому и веселье за столом было бурным. Сейчас в автомобиле все притихли. И это понятно. Усталость брала свое. Проехав поворот, Нелидов резко нажал на тормозную педаль. Всех качнуло вперед.

– Что случилось? – вразнобой спросили, пробудившись, девушки. Антон промолчал, но рука его рефлексивно подалась назад, к поясу, где раньше была кобура. Привычка. Ничего не скажешь. Нелидов остановил машину. Ехавший навстречу автомобиль преградил им дорогу. В свете фар были видны люди, обступившие его.

– Сейчас поглядим, – сказал Антон, берясь за ручку дверцы.

– Нет, – остановил его Нелидов. – Давай я сам. А вы все сидите в машине. На всякий случай. Мало ли что?

Поставив автомобиль на ручной тормоз и не глуша мотор, он вышел из машины. Мужчины, а женщин тут не было, повернулись к нему. Их было двое.

– Здравствуйте, господа, – сказал он, не закрывая дверцу. – Что у вас произошло? Нужна помощь?

– Прокололи камеру левого переднего колеса. Вот нас и занесло.

Это сказал один из мужчин. У него был легкий акцент.

– Если поможете нам оттянуть автомобиль на обочину, будем признательны.

– Хорошо. Сейчас, – он повернулся к Антону. – Пойдем, поможем.

Вчетвером они стали толкать машину назад. За рулем сидел шофер, но в салоне был еще кто-то. И он лежал на сиденье.

– А он не выйдет? – спросил Антон, показав на него рукой.

– Наш друг много выпил и спит. Толку от него будет немного. Ну что? Беремся?

Когда автомобиль откатился назад, тот же человек поблагодарил их.

– Спасибо! Вы нас выручили.

Он был худощавый и среднего роста, в коротком двубортном пальто. Лицо под шляпой оставалось в тени. В тени держался и второй мужчина, за все это время не произнесший ни слова.

– Не стоит, – ответил Нелидов.

Он еще раздумывал, спросить их или нет, как все разрешилось само собой. Антон наступил в лужу и негромко чертыхнулся на родном языке.

– О, вы русские? – удивленно спросил худощавый. – Эй, Олег! Вылезай! Тут твои соплеменники.

Он так и сказал. Соплеменники. Как-то не по-русски.

– У вас тоже есть акцент, – заметил Нелидов.

– Ха-ха-ха! – засмеялся худощавый. – Я серб.

– Понятно.

Шофер повозился и выбрался из машины под дождь. Он оказался высок ростом, выше Нелидова с его 182 сантиметрами. Кожаная шоферская куртка плотно облегала атлетическую фигуру. Под курткой виднелся ворот свитера. Из-под кепи с длинным козырьком выбивались светлые волнистые волосы.

– Серьезно? – спросил он по-русски. – Земляки? Надо же!

Особой радости в его голосе Нелидов не заметил.

– Повезло же встретиться на пустой дороге!

Молчаливый, между тем, принес ящик с инструментами, домкрат и вставил его под днище машины.

– Спасибо за помощь, – сказал шофер, посмотрел на Нелидова и, взяв из ящика ключ, стал откручивать гайки на колесе, чтобы снять его.

Молчаливый вынул из багажника запасное колесо и прикатил его. Серб также топтался рядом и спиной оттирал Нелидова от их автомобиля. Николай понял намек и, прикоснувшись к шляпе в знак прощания, направился к своей машине.

– Пойдем, – бросил он на ходу Антону.

– А я где-то видел того, что все время молчал, – сказал Изломин, догоняя Нелидова.

– И боюсь, он тоже меня узнал.

– Давай-ка поедем.

Нелидов взялся за дверцу.

– Пора нам убираться отсюда.

– Эй, постойте! – послышался громкий окрик.

– Поздно, – тихо сказал Антон. – Мы уже не успеем.

И действительно. Соотечественник с сербом и молчаливым уже подходили к ним. Их руки были в карманах.

– Господин Изломин? – осведомился шофер.

– К вашим услугам, – насмешливо ответил Антон и обратился к молчаливому. – Как самочувствие, господин Осицкий?

– Вашими молитвами, господин Изломин, – скорее пробурчал, чем проговорил тот. – Вы, я слышал, меня искали?

– Не я. Господин Щеглов. По мне, так и век бы не встречаться. Это если у вас ко мне претензий нет. В противном случае я готов. Только руки из карманов выньте. Или вы противостоять безоружному не способны?

– Не задирайтесь, Изломин, – сказал уже шофер. – Вы не в том положении, чтобы спорить.

– Да ну? – Антона было не унять. Так знакомая Нелидову дерзинка в его голосе предшествовала обыкновенно пусканию в ход кулаков. – Заступаетесь? Вы Осицкому, случайно не отец?

– Довольно! – прикрикнул шофер. – Для начала скажите: что вы здесь делаете?

На этот раз Антон не успел ответить. Серб, склонившийся к их автомобилю, воскликнул:

– Да тут еще две цыпочки! Вот это сюрприз!

Нелидов, молча оценивавший ситуацию, понял, что пора и ему вступить в быстро накаляющийся разговор.

– Прежде всего, позвольте узнать, что вам от нас нужно? Хочу заметить, что у вас очень странное понятие благодарности. Ну, а спрашивать нас о чем бы то ни было в таком тоне, считаю невежливым. Посему, думаю, вам лучше вернуться к своему авто, господа.

Возможно, что на шофера подействовал его спокойный тон. А может быть, и то, что он тоже заглянул внутрь их машины, внимательно изучил пассажирок, поприветствовал их, приподняв кепи, и, выпрямившись, сказал:

– Что-то мы не с того начали, господа. Я полагаю, что произошло небольшое недоразумение. Мой друг, господин Осицкий, не имел ввиду ничего плохого. Наоборот, он желал принести извинения господину Изломину за тот прискорбный случай. А господин Изломин неправильно истолковал его намерения.

Осицкий зло сверкнул глазами и хотел что-то сказать, но, повинуясь властному жесту шофера, опустил голову.

– Да, я прошу меня извинить, господин Изломин. Я был тогда неправ.

Видимо, эти слова дались Осицкому непросто. Но и власть над ним шофера стала для Нелидова очевидной.

– Господин Изломин также вправе требовать от моего друга удовлетворения, – заявил шофер.

Все посмотрели на Антона. Но тот уже успокоился.

– Не будем доводить до крайностей, – сказал он. – Мы же не дети. На первый раз я его прощаю.

Осицкий вскинул голову.

– Больше такое не повторится.

Нелидов ни на секунду не поверил его словам и подумал, что Антон понял их также. Еще Николай заметил, что Лиза приоткрыла дверцу машины. И девушки слышали все, о чем здесь говорилось.

– Превосходно, господа! Конфликт улажен.

Шофер широко улыбнулся.

– Давайте не забывать. Мы с вами эмигранты, и нам надо держаться вместе, а не ссориться. В знак примирения предлагаю познакомиться. И начну с себя. Разрешите представиться: Шевин Олег Витальевич. Бывший помещик, бывший русский дворянин и бывший штабс-капитан.

Он шутливо поклонился. Остальные представились по очереди.

– Осицкий Леонид Павлович.

– Старич Дмитрий.

Нелидов представился сам и представил девушек.

Через десять минут они уже ехали дальше.

– Что это было? – спросила Лиза.

– Да. Что они от нас хотели? – продолжила Ирина Дмитриева.

– Всего лишь небольшое недоразумение, – ответил Нелидов. – У наших новых знакомых случилась дорожная неприятность. Мы же им помогли. Но только один из них оказался знакомым Антона. И познакомились они при весьма неприятных обстоятельствах.

– Я слышала про Осицкого, – откликнулась Ирина. – Мне рассказывали про этот случай в гостинице. Я лишь не знала, что это произошло с вами, Антон. Какой ужас! Хорошо, что этот грубиян извинился.

Лиза промолчала. Нелидов бросил взгляд в зеркало.

В словах княжны он почувствовал недосказанность. Она знала больше, чем сказала.

На следующей неделе, в среду, Антон вместе с Лизой и Ириной смотрел в кинотеатре «Луксор» фильм «Верное сердце». Раньше в нем бывала одна Дмитриева, и на ее приятелей первое посещение произвело большое впечатление. Кинотеатр был возведен в египетском стиле и считался самым большим в Париже. Три его зала могли вместить до тысячи человек. Они смотрели фильм в малом зале. «Верное сердце» выпустили в прошлом году, и он получил не совсем приятную известность. Не всем понравились новые приемы, примененные режиссером. Критика прямо бушевала от гнева, а зрители не торопились расставаться с деньгами, чтобы посмотреть фильм. Обо всем этом им рассказала Ирина, смотревшая его во второй раз. Лизе фильм понравился, и она очень живо реагировала на перипетии драматического сюжета. Антон посмотрел его с интересом. И только. Новые веяния в искусстве кино его не затронули. Выйдя из кинотеатра, троица двинулась к станции метро «Барбес».

– Да здравствует метро! Самый демократичный в мире вид транспорта!

Это сказал Антон, когда они втиснулись в вагон парижской подземки. Ему пришлось собственным телом огородить девушек от толчков входящих и выходящих пассажиров. Проехав две станции, сошли на третьей – «Бланш». Здесь начинался Западный Монмартр, где неподалеку жила Дмитриева. Антон предложил, прежде чем расходиться, посидеть немного в кафе. Впечатлениями от фильма девушки стали делиться, как только уселись за столик. Антон заказал вино. И официант принес бутылку бордо и три бокала. Княжна, хотя первое, о чем она попросила при знакомстве, это не обращаться к ней так, пригубила вино, внимательно слушая, что говорит Лиза. Обе, неожиданно для Антона, оказались настоящими знатоками авангардистских направлений в кинематографе, таких как импрессионизм, и поклонницами драм. Обе, пережив болезненные изменения в жизни и перемену быта, близко к сердцу приняли страдания Мари, главной героини фильма. Сидя напротив друг друга, они, на взгляд Антона, были внешне полными противоположностями. Блондинка и брюнетка. Ирина одного роста с Лизой. И фигуры их были похожи, обе стройные и длинноногие. Во всем остальном никакого сходства не было. Княжна, будучи яркой блондинкой, имела более смуглый цвет лица. Все черты которого были красивы и строго соразмерны. Ее голубые глаза, оттененные длинными ресницами, смотрели вокруг себя спокойно и безмятежно. На розовых, слегка подкрашенных губах часто мелькала милая, еще более красившая ее улыбка. Прекрасно сидящее пальто, пошитое самой княжной, скромное и неброское, только еще больше подчеркивало ее удивительную красоту. Ирина была девушкой с твердым характером и со своими взглядами на мир. Причем они далеко отходили от тривиальных. С ней было интересно разговаривать, но собеседник при желании мог почувствовать, что его держат на расстоянии, не позволяя приблизиться. Проще говоря, при всей ее кажущейся доброте, от княжны веяло порой холодом и безразличием. Антон еще при первом знакомстве сообразил, что привлек лишь ее внимание. Но сердце девушки ни на миг не дрогнуло. И последующие встречи укрепили его в этом мнении. К тому же он заметил, что Ирина всерьез симпатизирует большевикам. Она приветствовала то, что Франция подписала соглашение с СССР о возобновлении дипломатических отношений. А этот факт большинство русских эмигрантов восприняло резко отрицательно. Антон, наблюдая сейчас за девушками, не мог не отметить, что красота Лизы на фоне княжны могла показаться несовершенной, но от этого не менее, а даже более привлекательной. На его собственный и далеко не безразличный взгляд, Лиза – этакий «чертенок революции» с ее и темно-карими, затягивающими в себя глазами, могла кому-то не понравиться. Он допускал такое. Но равнодушным не оставляла никого.

– А почему вы молчите, Антон? – вдруг спросила Ирина, улыбаясь ему. – Вы еще не высказали своего мнения о фильме.

– Мужчины в своем большинстве толстокожи, – подразнивая его, заметила Лиза. – Им не понять всех тонкостей показанных нам душевных страстей.

Антон сокрушенно развел руками.

– Собственно, мне правда нечего вам сказать. Я запутался во всех этих измах. И уж точно не поклонник импрессионизма на экране. Могу лишь отметить, что показ карусели, на которой катаются герои, показался мне смелым и удачным ходом. Карусель демонстрирует нам нашу жизнь как калейдоскоп событий. Что же касается сюжета, то драмы – не мой конек. Мне больше нравятся детективы и авантюры.

– Так вы, Антон, поклонник Зорро и Фантомаса? – подначила его Ирина.

– Каюсь. Люблю следить за их приключениями на экране, – признался он.

– Еще он поклонник советского фильма «Аэлита». А точнее, поклонник актрисы, исполнившей в нем главную роль, – вставила Лиза.

– О чем он? – заинтересовалась Ирина.

– О полете на Марс. По роману Алексея Толстого. Вышел в сентябре этого года.

– У вас можно ставить фильм по творчеству эмигранта? – удивилась Ирина.

– Можно, но не всех, – ответила Лиза. – Алексей Толстой приезжал в Россию в прошлом году. Его очень хорошо встречали. На удивление, прием был теплым даже со стороны государства. Я была на одной из его встреч. Он мне понравился своей открытостью и честностью.

– Я знакома с Алексеем Николаевичем, – отозвалась Ирина. – И большая поклонница его таланта. Как раз совсем недавно прочитала «Хмурое утро» и «Аэлиту». Интересный получился фильм?

– Очень! Публика валила на него валом, – подтвердила Лиза.

– Хорошо бы и во Франции его показали, – мечтательно сказала княжна.

Антону захотелось немного поколебать возникшую благостность в изображении советского государства.

– Зато критика не оставила от «Аэлиты» камня на камне. И в Париже вы его не увидите. Фильм запретили показывать за границей.

– Отчего же?

– В СССР плохо относятся к новой буржуазии. А фильм выпустила частная кинофирма.

– Очень жаль!

Ирина отпила из бокала и спросила:

– Вы, Антон, относите себя к непримиримым врагам Советской власти? Не так ли?

Лиза наступила своим ботинком ему на ногу. Что это могло значить? Его везде представляли противником режима, тайно бежавшим из страны. Другим он сейчас выглядеть не мог.

– Я, Ирина, больше отношу себя к реалистам.

– И какова же, по-вашему, реальность?

Она, став серьезной, внимательно на него посмотрела.

– А она такова, что СССР состоялось как государство, которое провозгласило построение социализма. И пока достаточно крепко стоит на ногах. С наскока его не развалить, о чем бы не мечтали русские эмигранты.

– И все же. Вы против? – уточнила Ирина. – И хотели бы уничтожить СССР?

– Да, против, – твердо сказал Антон. – Мне не нравится большевистский режим. Я воевал против него. И он по-прежнему мне не нравится, потому что жесток и коварен.

– Умоляю вас, остановитесь! – воззвала к ним Лиза. – Давайте лучше выпьем за Россию, нашу Родину.

– С удовольствием! – откликнулась Ирина, поднимая бокал.

Спор вызвал румянец на ее лице. Но она быстро взяла себя в руки.

– Не стану отнекиваться, – согласился Антон, поднося к ее бокалу свой.

Лиза прикоснулась своим к их бокалам. И раздался мелодичный звон. Потом они вместе довели Ирину до ее дома. Княжна жила на «русском» Монмартре, в доходном доме, где ее семья снимала небольшую трехкомнатную квартиру. Достаток ее родителей, к которому Ирина прибавляла свой заработок портнихи и модельерши, позволял жить не роскошествуя, но и не откровенно бедно. Она попрощалась с ними у двери подъезда и вошла внутрь здания.

– Проводи меня, – попросила Лиза, натягивая перчатки и беря Антона под руку. – Не хочу ехать в такси. И мне надо с тобой поговорить о наших делах.

До ее дома в центре Парижа было около двух километров, если идти пешком. Антон поднял воротник пальто. И они зашагали по тротуару. Лиза прижималась к нему теснее, чем того требовали обстоятельства. Антон хоть и удивлялся про себя, но не отстранился.

– Как тебе княжна? – спросила Лиза.

– Коммунистка.

– Я не говорю о ее политических взглядах.

– Тем более мимо. Она безразлична мне, а я ей. Ты ведь стала ее подругой. Просвети меня. В чем тут дело?

– Ну, я не настолько близка с ней, чтобы Ирина поверяла мне свои тайны. Но догадываюсь, что есть человек, к которому она неравнодушна. И все же открыто они почему-то не встречаются.

– Наверное, он не нравится князю и княгине.

– Согласна. Ничего, я все узнаю со временем.

Они прошли несколько шагов молча.

– А ты сегодня меня удивил, – сказала Лиза.

– Чем же?

– Был по-настоящему пылок, говоря о своем отношении к режиму.

– Я просто играл порученную мне роль.

– Мог бы так не стараться. Я же пыталась тебя остановить. Ирина симпатизирует СССР.

– Я и сам это давно понял.

– И все же высказался. Зря.

– Почему же?

– Я для нее человек из новой России. Понимаешь? Мы сразу сошлись из-за сходных убеждений. А тут рядом со мной человек, настоящий белогвардеец. Согласись, что это странно.

– А ты не думаешь, что княжна тоже не так проста и открыта, как кажется? Может, и она тебя проверяет?

– Все может быть, – согласилась Лиза, не споря. Что было ей не свойственно.

Антон покосился на нее. Лицо девушки было задумчивым. Она чему-то улыбалась уголками губ.

Они прошли молча целый квартал. И Антон прервал затянувшиеся молчание.

– Так. О чем ты хотела со мной поговорить?

– Смотри, какой прекрасный вечер! – воскликнула обиженно Лиза. – Мне было так хорошо! Прости. Идти и ни о чем не думать. А ты все испортил.

Лиза толкнула его локтем и чуть отстранилась.

– Я вернул тебя в реальность, – заметил Антон. – Только и всего.

– Тебе говорили в Москве, что в среде эмигрантов у нас есть свои люди?

– Говорили.

– Это бывшие враги, перешедшие на нашу сторону.

– Кому ты объясняешь? – не удержался от иронии Антон. – Я сам такой.

– Им потребуется твоя помощь.

– А кто эти люди? Ты мне скажешь?

– Скажу. Чтобы при вашей встрече не было неожиданностей. Этот человек тебе знаком. Олег Шевин.

– Шевин? – переспросил Антон. – Никогда бы не подумал! Щеглов считает его одним из самых непримиримых врагов Советского государства. Вот это конспирация!

– Перестань шутить! – упрекнула его Лиза.

– Нет, постой-ка! Выходит, меня тогда в отеле проверяли свои? Или ты скажешь, что Осицкий, близкий к Шевину человек, не в курсе дела? В такое поверить трудно. Мне много чего порассказали: они не разлей вода, куда один, туда и другой.

– Откуда ты это взял?

– Оттуда. Я не обязан раскрывать тебе свои источники. Скажу лишь, что после нашей случайной встречи в воскресенье я постарался навести справки.

– Не пойму, что ты так взъелся на Осицкого? – спросила Лиза. – Ты же выдержал испытание. И у тебя, благодаря проверке, появилась определенная репутация. Чем же это плохо?

– Я не люблю подобных розыгрышей. Получается, что Шевин знал про меня все. И, однако, решил проверить. А вдруг я себя раскрою? Это была чекистская проверка под видом белогвардейцев. Свои же под личиной чужих. Так я понимаю. Кругом сплошное недоверие!

– Но ты ее прошел, Антон. Перестань о ней вспоминать.

– Ладно, – он махнул левой рукой, едва не задев встречного прохожего. – Так что от меня хотят?

– Шевину предстоит серьезная операция. Один из его людей серьезно пострадал и теперь лечится. Ты будешь участвовать вместо него.

– И когда она будет?

– Завтра. К часу дня ты должен приехать на улицу Абревуар, дом 24. Это на Монмартре. Тебя там будут ждать. И все расскажут.

– Не сомневаюсь, – буркнул Антон.

Они почти пришли. До ее дома оставалось всего ничего, когда Лиза замедлила шаги.

– Я не хочу идти домой. Давай еще погуляем, – попросила она. – Пойдем к набережной.

– Становится холодно. Ты не замерзнешь?

– Нет, мне тепло.

Они медленно брели по набережной, проходя мимо тускло мерцающих в тумане фонарей.

Им встречались редкие прохожие, спешащие в отличие от них, и неодобрительно пробегая взглядом по паре, выбравшей для прогулки не совсем подходящую погоду.

– У тебя покраснел нос, – сообщила Лиза.

– Холодно же! Может, пойдем быстрее?

– Сейчас. Хочу тебя спросить?

– О чем? Спрашивай!

– Ты меня не любишь?

Она остановилась и требовательно посмотрела ему в глаза. На высоких каблуках Лиза была одного роста с ним. Положив ему руки на плечи, она приблизила лицо. И до опешившего Антона донеслось ее дыхание, пахнувшее почему-то вишней. Он молчал, лихорадочно соображая, что ему ответить.

– Ты молчишь, – укорила она его. – Значит, я права.

– Все не так очевидно, – запротестовал он. – Ты мне не безразлична, нет! Разве ты сама этого не видишь?

– Я вижу, что ты мучаешься от того, что не можешь меня забыть. Сейчас мы часто находимся рядом. И тебе тяжело вдвойне. Но ты меня не любишь.

– Почему ты так решила? – недоверчиво спросил Антон.

– Ты ни о чем меня не просишь. Тебе все равно.

– О чем я должен был тебя просить? Выйти за меня замуж? Тебе самой не смешно?

– Нет, мне не смешно. Каждая девушка ищет себе спутника жизни. Такова ее природа.

– Помнится, раньше ты убеждала меня в обратном. Что тебе никто не нужен. Ты же современная женщина. Забыла? А как же теория стула?

Антон взял ее за талию и осторожно встряхнул.

– Забыла! – сокрушенно сказала Лиза, пригорюнившись совсем по-бабьи. – Я поняла, что люблю тебя. И все мои причуды и взбрыки – ни что иное, как попытки убежать от своего чувства, заставить его остыть.

– И тебе это удалось?

– Нет! Ты своей холодностью помогал мне в этой борьбе, как мог. Но мы не пересилили мою любовь, Антон.

– Лиза, очнись! Моя холодность сродни твоим взбрыкам. Я могу сказать одно. Ты мне не безразлична. Совсем нет. Я тоже люблю тебя! И одновременно злюсь.

Он притянул Лизу к себе и нашел ее губы. Она откликнулась с такой радостью, что он понял: она его не обманывает.

– И сейчас злишься? – спросила она, задыхаясь.

– Зачем объяснять очевидное? Все же и так ясно! Я люблю тебя, Лиза.

Они долго целовались. Затем она отстранилась.

– Антон! Я не знаю, что с нами будет дальше. Надо мной висит долг перед партией и страной. Он есть и у тебя. Наши чувства лишние и будут нам мешать выполнять его. И все же я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею о своей любви к тебе. Жалею лишь о том, что столько времени вела себя глупо. Прости меня. Мы потеряли время. А его осталось не так уж и много. Тебе предстоит вернуться в Россию. Мне же придется остаться здесь и надолго. Я согласна быть твоей женой, пусть и временно. Давай не терять даром те часы, что можем провести вместе. Пусть это будет наше время. Хорошо? Только наше!

– Давай.

Он снова притянул ее к себе.

– Стой! Мы тут совсем замерзнем.

Она засмеялась и проговорила заговорщицки:

– Пойдем ко мне.

– Помнится, ты говорила, что консьерж следит за тобой и докладывает обо все твоему деду.

– Все так. Но нас же это не остановит? Верно?

Ее губы стали податливыми и жадными, как и тело, изо всех сил прижавшееся к нему. Приближающиеся из тумана шаркающие шаги заставили их оторваться друг от друга, схватиться за руки и почти бегом покинуть набережную.

Улица Абревуар оказалась узкой, будто средневековой, заставленная старинными домами с балкончиками, увитыми плющом. Двадцать четвертый дом ничем не отличался от прочих. Нет, пожалуй, лишь закрытыми ставнями на верхнем этаже. Вход в дом находился в небольшой нише. Дверь тоже выглядела старинной, с окованными позеленевшей медью уголками. Вместо звонка сбоку висел дверной молоток на такой же медной цепочке. Антон, взяв его в руку, оценил по достоинству тяжесть и с удовольствием грохнул им по двери. Глухой звук ушел вглубь дома. Следующую минуту ничего не происходило. И Антон постучал молотком по двери несколько раз.

– Кто там? – спросил изнутри голос на французском языке.

– Изломин, – назвался Антон.

Дверь открылась. За ней стоял уже знакомый ему серб.

– Бонжур! – поздоровался Старич.

Он улыбался так, словно встретил закадычного друга.

– Привет, – отозвался Антон.

Его лицо оставалось серьезным.

– Проходи.

Старич посторонился. И Антон прошел мимо него в маленький тамбур, из которого выходили три двери и лестница наверх.

– Иди на кухню. Дверь справа, – напутствовал его Старич.

Серб остался у двери, видимо, хотел убедиться, что за Антоном никто не шел. В просторной кухне его встретили двое. Осицкий стоял у окна, засунув руки в карманы. Он был в толстом черном свитере и коричневых вельветовых брюках, заправленных в высокие ботинки. При скрипе открываемой двери Осицкий повернулся и недружелюбно уставился на Антона. Олег Шевин сидел за широким кухонным столом. Теперь Антон мог его разглядеть получше, чем на дороге. Атлетически сложенный блондин. Черты лица мужественные и немного грубоватые: сросшиеся брови над серыми глазами, крупный прямой нос, широкие скулы, твердо очерченные рот и подбородок. Тогда он был в кожанке, а сегодня на нем красовался костюм из серого, в елочку твида. Верхняя пуговица на белой рубашке расстегнута, и узел синего шелкового галстука приспущен. Сейчас Шевин смотрелся более интеллигентно. Но тяжелый его взгляд, несмотря на улыбку, портил все впечатление.

– Добрый день, господа!

Антон встал посредине кухни, засунув руки в карманы плаща-реглана из плотной ткани в мелкую клеточку. Сегодня было теплее, чем обычно, и он надел его вместо пальто.

– Я здесь, – добавил он. – Что дальше?

– Здравствуйте, господин Изломин, – отозвался Шевин, поднимаясь из-за стола и пожимая ему руку. – Рад вас видеть. Вешайте свой плащ на вешалку и садитесь. Мы проводим больше времени на кухне. Здесь тепло и есть запасной выход. Это, сами понимаете, немаловажно для нас.

Пока Антон снимал шляпу и плащ, на кухню вошел серб и тоже сел за стол.

– Представлять вам никого не нужно, а подробности наших биографий излишни. Чем меньше вы будете знать, тем, как говорится, лучше. Вы уже уведомлены, что поступаете в мое распоряжение?

– Да. Мне сообщили, – кратко ответил Антон.

– Вы нужны, потому что мне для предстоящего сегодня дела не хватает людей. Еще один наш друг некстати заболел. Я имею ввиду тех, кому могу доверять до конца.

– Мне, следовательно, можете?

– Могу, – подтвердил Шевин. – Вы присланы из Москвы. Да, и здесь уже доказали свою верность нашему общему делу.

Он упорно обходил в своих словах прямые формулировки. Изломин понял, что признания о службе в ОГПУ от него не дождешься.

– Верно. Доказал, – усмехнулся Антон. – И пусть ваши друзья благодарят судьбу, что я был тогда без оружия. Боюсь, нехватка людей оказалась бы выше.

Старич хмыкнул. Осицкий нахмурился, а Шевин продолжал улыбаться. Но только ртом, не глазами.

– Не будем вспоминать прошлое, Антон Юрьевич. Осицкий принес вам извинение. А кто старое помянет, тому и глаз вон. Согласны?

– Хорошо, – кивнул Антон. – Что еще мне остается? Мы с вами в одной лодке, товарищи.

Он заметил, как его невинная ремарка заставила Осицкого передернуться, и улыбка сошла с лица Шевина. Тот продолжал:

– Итак, все в сборе. И я ознакомлю вас с предстоящей операцией. Мне не нужно предупреждать вас, господа, о необходимости хранить тайну о всем, что здесь услышите. Это, надеюсь, ясно. Суть же дела такова. Сегодня вечером мне предстоит важная встреча.

Шевин обвел взглядом присутствующих. Все заинтересовано молчали.

– Некий господин Штейнбок, мой бывший сослуживец, предлагает передать нам документы, якобы добытые тайно или украденные. Не суть. Он выступает посредником. Штейнбок утверждает, что это список эмигрантов, регулярно передающих деньги на поддержание деятельности Монархического совета. Нам было бы весьма интересным тоже ознакомиться со списком. Кто настолько богат, что может субсидировать эмигрантские организации? Господин Штейнбок готов продать их нам за определенную сумму. Полторы тысячи франков.

– Хороший аппетит у этого господина, – заметил Старич. – Он не подавится?

– Сумма большая, – согласился Шевин. – И есть сомнения в подлинности. Любой из нас троих может составить список, включив туда тех, кого знаем и считаем богатым. И Штейнбок не говорит, откуда он у него. Кто ему его дал? Вчера я посылал к нему Осицкого.

Расскажи, Леонид.

– Да, в общем, и рассказывать нечего, – Осицкий раздраженно мотнул головой. – Штейнбок отказался отвечать, кто его источник. С другой стороны, он вращается среди разных персон и время от времени продает разные секреты.

– Мы решили согласиться, – подвел итог Шевин и еще раз посмотрел на всех.

– Обычно для такого дела достаточно двух человек. Один проводит сделку, другой страхует, – подал голос Старич.

– В данном случае есть нюансы, господа, – сказал Шевин. – Штейнбок очень боится провокаций. В людных местах встречаться не желает. Предлагает Булонский лес.

– Странное решение, – снова выступил Старич. – Безопаснее для всех сделать все быстро. Ну, хотя бы в большом магазине. Подойдет тот же «Галери Лафайет».

– Да. Так было бы безопасней. Но Штейнбок предлагает место более безлюдное. И что напрашивается само собой?

Шевин сделал короткую паузу и закончил:

– Возможно, что это ловушка. В парке очень много малолюдных мест.

– Где в самом лесу он предлагает встретиться? – спросил серб.

– На аллее возле пруда Сюрен. В четыре часа. Там есть открытая беседка.

– Знаю я это место, – сказал Осицкий.

– Я тоже бывал там, – добавил Старич.

– Поэтому предлагаю сделать так. – Шевин взял со стола блокнот, вырвал из него лист и достал авторучку. Он начертил на бумаге аллею, берег пруда, обозначил беседку.

– Я не хочу никаких неожиданностей. Поэтому сделаем так. Мы с Осицким приедем на машине к означенному времени. Осицкий поставит авто на стоянку и останется ждать, не выключая мотора. Я же пойду по аллее к пруду. Если Штейнбок объявится со своим списком вовремя, то я произведу обмен. Проверить подлинность на месте вряд ли удастся. Придется рискнуть. Страховать меня будут Старич и Изломин. Старич – старший. Они приедут в лес на час раньше, в три. Прогуляетесь по аллеям, посмотрите, что да как. Штейнбок говорит, что в будние дни у пруда почти никто не гуляет. Значит, меньше глаз.

Обойдете вокруг. Предположим, Штейнбок тоже подстрахуется. Тогда вы обязательно заметите там кого-то. Одного или двух. Это нормально. А вот если там появится гораздо больше людей, надо будет уходить. Пойдете к стоянке. Вместе уедем.

Понятно?

Оба кивнули.

– Хорошо! Если подозрительных людей не будет, вы ждете меня под деревьями, в шагах пятидесяти от беседки. Примерно здесь и здесь.

Он отметил их точками на карте.

– А если люди появятся в четыре? – спросил Старич. – Что тогда?

– Даете мне отбой. Газетой. Вот так.

Шевин похлопал свернутой газетой по ладони.

– И уходите.

Он посмотрел на Антона.

– Вижу, у вас есть вопрос?

– Да. Не лучше ли вовсе отказаться от таких условий?

Осицкий открыл было рот, чтобы ответить. Шевин его остановил, положив руку на его локоть.

– Я отвечу. Антон Юрьевич прав. Он должен понимать, почему приходится проводить операцию. Да, условия странные, согласен. Но и человек этот нам нужен. Он раньше уже продавал нам сведения. И очень важные. Оттого отказываться от документа неразумно.

Может так статься, мы дуем на воду. И Штейнбок просто боится. Но раз существует возможность, что он нас предал или его могут использовать, нам нужно подстраховаться.

– Я понял, – сказал Антон.

– Оружие возьмем? – подал голос Старич.

– Да. Безусловно! Хотя лучше не применять.

– У меня его нет.

Антон продемонстрировал пустые руки.

– Мы об этом позаботились.

Шевин вынул из кармана небольшой пистолет с покрытым черной краской стволом и коричневой накладкой на рукояти, протянул его Изломину.

– Кольт – карманная модель. Рекламируется как бескурковый, хотя курок есть. Он скрыт под затвором. Магазин вмещает восемь патронов. Подходит для скрытного ношения. Пока будем ждать, постарайтесь разобрать его, чтобы не было неожиданностей.

Антон вопросительно посмотрел на него, подняв брови.

– Да. Еще один важный момент. Никто из дома не выйдет до самой операции, – Шевин усмехнулся. – Во избежание, так сказать… Первыми уедут Старич и Изломин. Езжайте на метро.

– Есть! – серб молодцевато вытянулся на стуле.

– Еще одно уточнение, – Шевин остановил встававших. – Во время операции мы обращаемся между собой по кличкам. Фамилии и имена не называем. Я – Кит. Господин Осицкий – Валет. Господин Старич – Мавр. Вам тоже надо придумать себе кличку, Антон Юрьевич.

– Пусть будет Цыган.

– Цыган? – переспросил Шевин. – А что? Подходит. Хорошо, пусть будет Цыган.

Шевин и Осицкий вышли из кухни. А Антона задержал Старич.

– Не признаю недомолвок, – сказал он, протягивая Изломину руку. – И фальшивой чопорности. Мы тут все заодно. И потому нам не следует пыжиться. Я – Дмитрий.

– Антон.

– Бывал в Булонском лесу?

– Один раз. Гулял с Вищецкими.

– С Елизаветой Вишецкой? Та еще штучка! И красивая, и богатая. Ты к ней клинья не подбиваешь?

– Я знаю ее еще по России. Она входила в нашу организацию. А ты что? Сам имеешь на нее виды?

– Упаси Господь! Кто я и кто она. Я до того, как попасть к Олегу, на заводе Рено работал. Вкалывал до седьмого пота.

– Почему тогда не уехал в Югославию? Тебе-то дорога открыта.

– Мои родичи в войну все потеряли. Дед с бабкой умерли еще до войны, а мать с отцом после. Один я. И ждать дома меня некому. Я ведь из Боснии. Учился в Сараево. В пятнадцатом меня призвали в австрийскую армию. Я русским в плен сдался и через год воевал на вашей стороне. И в Гражданскую тоже. Вот так. Слушай, хочешь перекусить? У нас есть сыр, копченое мясо и вино. В доме имеется винный погребок. Хозяин разрешил Олегу им пользоваться. А тот вино не любит, предпочитает коньяк. Так что можно распить бутылочку. Не хочешь?

– Я лучше пока пистолет разберу, – ответил Антон.

– Тоже дело!

– Почему мы на кухне беседовали, а не в гостиной, например? – поинтересовался Антон, снимая затвор.

– Верхние комнаты совсем пустые, мебели нет, одни кровати. Этот дом будет перестраиваться. Олег подрядился его сторожить. Хозяин постоянно живет в Ницце, сюда редко наезжает. Деньги небольшие, зато жилье бесплатное. Из кухни, видишь, есть второй выход. Во двор. Очень удобно, если убегать придется. Он так всегда делает. Снимает квартиру или дом на месяц-другой, потом перебирается в другое место. Конспирация.

Серб засмеялся. Дмитрий говорил по-русски свободно и почти без акцента. Он был смуглый и черноволосый, с приятной белозубой улыбкой. Не носил ни бороды, ни усов и одевался просто, без претензий на шик. Синяя рубашка, шерстяной пиджак и фланелевые брюки. Ботинки у него были старые, стоптанные. Проследив за его взглядом, Старич снова сверкнул улыбкой:

– Они со мной четыре года. В Константинополе купил. Первая моя гражданская покупка. Крепкие и непромокаемые. Грек, что продал их, так и сказал: носи, мол, им сносу не будет. Прав оказался. Даром, что торговец-выжига. Не соврал. Я их всегда обуваю, когда важное дело предстоит.

Антон слушал болтовню серба и возился с пистолетом. Он разобрал его и быстро собрал. Вставил магазин и передернул затвор. Затем взвесил его на руке. Неплохая игрушка. Антон предпочитал револьверы, прежде всего из-за их надежности в бою. Хотя носить их незаметно было более затруднительно. Хорошо бы проверить его, но не к спеху. Сегодня он вряд ли будет стрелять. Антон положил пистолет во внутренний нагрудный карман пиджака.

Большой будильник на буфете тренькнул. Пять часов.

– Через час поедем, – сказал Старич. – Ты, брат, как хочешь. Я возьму бутылочку, выпью перед дорожкой.

Он поднялся, вышел в тамбур и открыл вторую дверь. Антон увидел ведущие вниз ступеньки. Старич включил свет и застучал каблуками своих «вечных» ботинок, спускаясь в погреб. Дверь на кухню серб не закрыл. И на Антона ощутимо потянуло сквозняком из тамбура. Он встал, решив закрыть дверь. Едва успел прикрыть ее, как она распахнулась снова. В кухню вошел Осицкий. Он хлопнул дверью, закрывая, и остановился у стола, глядя на Антона, отошедшего к окну. Изломин наблюдал за ним, не скрывая усмешки. С лица Осицкого синяк, поставленный Антоном, сошел давно, но, видимо, в душе обида еще не утихла. В ту ночь Антон приложил его кулаком в лицо так, что тот растянулся на полу во весь рост. Вскочив, он было бросился на Изломина, да его остановил есаул. Оттащил Осицкого в угол и что-то начал шептать, после чего тот начал успокаиваться.

Сейчас Осицкий молчал, катая желваки, и пепелил Антона взглядом. Изломин невозмутимо достал пачку «Житан», взял сигарету и предложил Осицкому.

– Спасибо, – сказал тот сухо. – Нет.

Антон пожал плечами и закурил. Осицкий молчал недолго. Не для того он сюда пришел.

– Послушай, Изломин. Шевин требует от нас дисциплины и подчинения. Я не нарушу его приказ. И все же хочу сказать, что ты мне совсем не нравишься. Есть в тебе нечто такое, с чем трудно согласиться. Нутром это чувствую. Знай, я за тобой буду следить в оба глаза. Только попробуй нас подвести! Сотру в порошок!

– Зачем ты мне это все сказал? – поинтересовался Антон. – У тебя есть право мне не доверять. Хочешь следить – следи. Ради Бога! Но молча. Я, представь себе, никому здесь ни угождать, ни угрожать не собираюсь. У меня есть свои начальники. Я тоже лишь выполняю приказы. Какие мне дают. И ты, Осицкий, ко мне не лезь. Не стоит.

Антон не хотел ссорится с человеком, с которым вынужден работать вместе. От такого можно дождаться удара в спину. Однако промолчать в ответ на тираду Осицкого тоже не мог. Со своим характером он сам не всегда справлялся.

Понимал Антон, что Осицкий на этом не успокоится? Понимал. Просто еще с корпуса не старался быть зачинщиком конфликта. Он предоставил этому господину шанс завершить дело миром. Если тот не пожелал, это не вина Антона. Осицкий, естественно, не пожелал.

– Приказы тебе отдает девка? – с явной издевкой заметил он, глумливо скалясь. – Спишь с ней или нет?

Осицкий тоже не хотел вступать в драку первым, потому и попытался разозлить Антона. Изломин на его провокационные слова не поддался. Лишь улыбнулся и продолжил словесную дуэль:

– Тем, с кем спишь ты, можно только посочувствовать. Особенно, если ты их наградил чем-нибудь прилипчивым.

Антон выстрелил наугад. Откуда ему было знать про дурную болезнь, подхваченную в свое время Осицким и с трудом от нее излечившимся совсем недавно.

– Ого! – некстати отреагировал вошедший с бутылкой Старич.

Осицкий ринулся к Антону. Сжатый кулак был направлен в лицо. Попади он куда целил, пришлось бы собирать Изломину с пола выбитые зубы. Но Антон увернулся, подставив плечо, он внимательно следил за своим недоброжелателем. Тут же схватил Осицкого за руку, повернулся к нему спиной, присел и перебросил тело офицера через себя. Приемы у него получались сами собой. Осицкий, падая, ударился головой об пол. Он встал, но не так быстро. И Антон, развернув его к себе, ударил кулаком в живот. Добавил коленом в пах. Скорчившийся Осицкий сел на пол и с минуту восстанавливал дыхание. Старич смотрел на все происходящее, открыв рот и забыв про бутылку в руке. Антон, посчитавший, что сделал достаточно, неосмотрительно слишком близко подошел к поверженному противнику. Осицкий посидел, раскачиваясь всем телом, вдруг неожиданно резво схватил Антона за ноги и рванул к себе. Изломин упал, ударившись спиной об пол. Осицкий свалился на него сверху. Антон подставил согнутые ноги и отбросил его от себя. Осицкий, снова оказавшись на полу, сунул руку в карман брюк.

– Хватит! – сказал вошедший на шум Шевин. В его голосе отчетливо прозвучали стальные нотки. Он был здесь непререкаемым авторитетом. Антон видел, как быстро вытащил пустую руку из кармана Осицкий.

– Что вы себе позволяете, господа офицеры? – вопросил Шевин, не ожидая ответа. – Я требую, чтобы подобное больше не повторялось. Слышите? Я ясно выражаюсь? Господин Изломин, надеюсь, вам дважды повторять не надо.

– Должен заметить, что начал драку не Изломин, – встрял серб.

Он поставил бутылку на стол и орудовал штопором.

– Исключений я не делаю никому, – бросил Шевин. – А ты, друг мой, напрасно нацелился на Шартрез. Выпьешь, когда вернемся.

Старич вздохнул. Однако спорить не стал.

– Собирайтесь и поезжайте в парк, господа, – сказал Шевин, обращаясь к Старичу и Изломину. – Ничего, что рано. Проветритесь заодно. Изломину будет полезно.

Серб молча стал одеваться в короткое двубортное пальто. Антон тоже натянул, морщась, плащ. Левое плечо побаливало.

Шевин повернулся к вставшему Осицкому.

– И ты, Леонид, приведи-ка себя в порядок. Я же просил тебя!

Час спустя Антон с Дмитрием прогуливались по аллее в Булонском лесу. Они добросовестно осмотрели место предполагаемой сделки и не обнаружили ничего подозрительного или бросающегося в глаза. Вокруг было тихо и довольно пустынно. Гуляющих парижан в этом месте сейчас не наблюдалось. В основном здесь бродили молодые пары. Но те появлялись попозже, когда темнело. Серб, взявший на себя командование, решил осмотреть заодно и деревья с кустами. Они прошлись по зарослям, намочив брюки и ботинки, но кроме птиц никого не нашли.

– Который час? – спросил Дмитрий, когда они снова прогуливались по аллее. Постепенно становилось сумрачнее. Аллея еще не освещалась фонарями. Они начинали гореть с шести часов вечера.

– Без четверти четыре, – сказал Антон.

– Расходимся, – Дмитрий поправил картуз и поднял воротник пальто. – Я буду слева. Ты справа.

Они сделали вид, будто остановились исключительно для того, чтобы один смог прикурить сигарету у другого, и сразу же разошлись. Антон пошел вперед быстрым шагом, скрылся за поворотом и вернулся назад, идя уже не по дорожке, а по траве, прячась за деревьями. От того места, где он остановился, беседка хорошо просматривалась. Вокруг было тихо. Он прислонился к стволу дуба и приготовился ждать.

С таким кричащим заголовком вышли все утренние газеты. Антон купил одну в газетном киоске и прочитал заметку в разделе криминальной хроники, собираясь завтракать. Честно говоря, после прочтения аппетит у него поубавился. Пришлось заставить себя есть как ни в чем ни бывало. В заметке говорилось о происшествии со стрельбой, случившемся вчера в Булонском лесу. При всем том, что никого вокруг не было, все же нашлись свидетели, слышавшие выстрелы. Хорошо еще, что они находились на большом расстоянии, рассмотреть происходящее не смогли. В общем, по словам очевидцев, в парке у пруда произошла стычка двух вооруженных преступных групп. Подробностей в заметке приводилось мало. Зато рассуждений на тему оружия, появившегося после войны в большом количестве, было предостаточно. От этого могут пострадать мирные граждане, а полиции следует быстрее поворачиваться. Прибывший примерно через час после стрельбы полицейский наряд обнаружил многочисленные следы крови и гильзы в самой беседке и на дорожке. Полиция пока хранила молчание, не сообщая больше никаких подробностей.

– О чем вы задумались, месье Антуан? – к его столику подошла официантка.

Он уже познакомился с ней и узнал, что ее зовут Нинон. Девушка улыбнулась.

– Да вот мечтаю о том, как бы позвать вас на свидание, мадемуазель.

Он улыбнулся. Официантка хихикнула:

– Вы говорите мне об этом всякий раз, как приходите в кафе. Но так и не зовете.

– Дела, милая Нинон! Все мое время съедают дела! Дайте срок, я обязательно это сделаю.

Он вручил ей деньги за завтрак.

– Буду ждать, – кокетливо сказала девушка.

Что, впрочем, не помешало ей деловито пересчитать монеты.

Антон вышел на улицу, прошелся до отеля, постоял у входа, побренчав мелочью в кармане пальто. Сегодня он был относительно свободен. Кроме вечера. Ему предстояло появиться на одном эмигрантском собрании. Об этом просил Щеглов.

Его же тянуло поехать к Лизе. Шевин по возвращению напомнил Антону, чтобы он не распространялся о произошедшем. Имелось ввиду, что об этом не должна знать и Крушевина. Тайный агент ОГПУ, видимо, не подозревал, насколько может быть хитрой и проницательной Елизавета. Она тоже читает газеты, умеет сопоставлять факты и обязательно спросит у Антона, чем они вчера занимались. А он не сможет от нее ничего скрыть. Сегодня у Лизы с полудня начинается светская жизнь. Если ехать к ней, то сейчас. Он еще минуту потоптался в раздумье и решительно поднял руку, останавливая такси.

Антону хватило получаса, чтобы добраться до ее дома. К тому времени, а шел десятый час, она успела проснуться и теперь завтракала круассанами с кофе.

– Как все прошло? – спросила она, пустив его в квартиру. – Полагаю, что перестрелка в газете относится к вам? Рассказывай!

– Вообще-то мне приказали молчать, – предупредил Антон, утопая в мягком диване.

– Приказы тебе отдаю только я одна, – не согласилась Лиза. Она вытянула из-под халата босую ногу и шутливо пнула его в бок.

– Не забывай. Ты, Изломин, в полном моем подчинении.

– Покуда?

– Покуда не уедешь обратно. Ну, не тяни.

– Ладно! И учти, тебе следует молчать о том, что узнаешь.

– Я и не собиралась распространяться!

– Прошло все не очень. Я, как ты понимаешь, оказался не в самом центре событий. Мы со Старичем, помнишь того серба, должны были страховать Шевина. Тот хотел купить список благодетелей Монархического союза. Он так нужен?

Лиза в ответ серьезно кивнула.

– Сначала все шло как задумано. Шевин встретился с продавцом. Они о чем-то поговорили в беседке минут пять. Обменялись пакетами. Это я увидел. Затем вдруг начали ругаться. Слова я не расслышал. По жестикуляции и повышенному тону понял, что они ссорятся. Этот тип Штейнбок выскочил из беседки и свистнул. С той стороны, где стоял Старич, появились двое мужчин. Они побежали к беседке. Навстречу им вышел серб. Он рассказывал после, что увидел у них пистолеты и вытащил свой. Те в него выстрелили, а он в них. Серб говорит, что попал в одного. Тот вскрикнул.

Я вышел из своего укрытия, достал пистолет и выстрелил вверх. После моего демарша вся троица, включая Штейнбока, ретировались. Старича легко ранили в плечо. Пуля прошла навылет. Такая вот перестрелка. Мы убежали оттуда, сели в автомобиль и уехали до появления полиции.

– А раненый?

– У Шевина есть знакомый врач. Русский. У них договоренность. Ему позвонили, и тот пришел уже с инструментами. Операция была несложной. Старич чувствует себя хорошо. И все же наследили мы в лесу изрядно. Не думал я, что так выйдет.

– Ничего, – сказала сочувственно Лиза. – Первый блин комом.

– Ты говоришь это серьезно? Мы едва не засыпались!

– Шевин затем и взял вас. Вот пойди он один, тогда вышло бы хуже. А список получили?

– Да. Список у Шевина.

– Значит, ваша операция прошла успешно. Не переживай. Таковы будни разведки.

Антон хотел сказать ей о том, что показалось ему странным. Почему Штейнбок позвал свою охрану? Та ведь просто его страховала, как и они. Он не удержался и задал этот вопрос Шевину. Тот отговорился тем, будто Штейнбок потребовал большую сумму. Якобы обстоятельства у него изменились. А Шевин настаивал на соблюдении прошлых договоренностей. На этой почве они и поспорили. Штейнбок дал Шевину почитать список, а после потребовал его назад. Шевин отказался. И тот позвал охрану. Так ли все было? Вопрос для Антона не был разрешен. Разговор их проходил в машине. Все нервничали. И углубляться в расспросы Изломин не стал. И все же, по мнению Антона, кое-что здесь не сходилось. Он видел, как продавец открыл пакет и стал считать купюры, прежде чем поднять крик. Складывалось такое впечатление, что Штейнбок обнаружил недостачу денег. И тогда выходило: Шевин просто хотел его обмануть. Но зачем?

Антон посмотрел на Лизу, решая, говорить ей об этом или нет. У него одни предположения. Лиза может подумать, что Антон намеренно хочет дискредитировать Шевина в ее глазах.

В итоге он промолчал.

– Антон, тебе придется еще не раз помогать в таких делах, – сказала Лиза. – Об этом меня попросил резидент. Ничего не поделаешь. У наших в Париже мало людей.

– Да, я в курсе. Шевин меня просветил. И сказал, что пока не восстановится Старич, я буду с ними практически постоянно.

– Тебе это не нравится? – Лиза прищурила один глаз. – Смотри, я слежу за тобой!

– Ты не одна такая. Осицкий тоже.

Лиза унесла поднос с едой на кухню и вернулась.

– Дай мне сигарету, – попросила она.

– Дед не ругает тебя за то, что ты куришь?

– Я самостоятельная взрослая девушка. По французским законам – совершеннолетняя. Он не касается моих привычек. А вот о тебе вчера спрашивал.

– О чем же?

– Боится, что ты обольстишь меня и бросишь. Видимо, консьерж успел ему донести, кто у меня ночует. Исподволь дедушка интересовался, как я к тебе отношусь и каковы наши планы на будущее. Пришлось его огорчить. Оставаться во Франции ты не намерен.

– А он?

– Помрачнел. Я говорю тебе об этом, так как думаю, что он может вызвать тебя на объяснение.

– И что мне ему сказать?

– Скажи, что долг для тебя превыше всего.

Она бросила в пепельницу недокуренную сигарету и игриво потянулась все телом.

– В двенадцать у меня неотложная встреча. А еще нужно время, чтобы одеться.

– Ты меня гонишь? – спросил Антон.

– Нет, я намекаю, что у нас с тобой есть лишний час в запасе. Но только один. Поэтому тянуть не стоит…

Он лежал на кровати, положив руки под голову, и думал над тем, как все окончательно запуталось. Лиза убежала в ванную комнату. Она полюбила горячие ванны, но сейчас принимала душ. Спешила. Плеска воды он не слышал. Плотно закрытая дверь не пропускала звуки. «Все смешалось в доме Облонских». Слова из романа графа Льва Толстого как нельзя лучше подходили к ситуации, в которой он находился. Генерал Кутепов завербовал его в террористы. Шевин превратил в боевика. А Лиза непринужденно, как будто и не было их ссоры, вернула ему свое расположение и любовь. Сегодняшняя встреча тоже была организована Щегловым не просто так. Павел Михайлович уже намекал ему на интерес французской разведки к деятельности МОЦР. Для пущей полноты впечатлений Антону следовало бы завербоваться и в Сюртэ34[34]. Он помянул дядю Митю не слишком ласковым словом. Хотя вина того была весьма и весьма относительна. Он сам вступил на этот скользкий путь. И теперь Антону приходилось идти по нему, постоянно решая дилеммы морального свойства. Что его ждет еще? Заставят участвовать в расстрелах? Он вспомнил июль девятнадцатого. Шло наступление. Быстрое, лихорадочное. Похожее на бег под гору. Остановиться невозможно, только упасть. Они захватили еще один уездный город. Сходу. Лихой атакой. Но на окраине, где был кирпичный завод, красные оказали упорное сопротивление. Завод брали штурмом. Командир полка, разозленный задержкой, распорядился расстрелять взятых в плен красноармейцев. Их поставили у стены завода. Четырнадцать человек. Антон в штурме не участвовал, он служил тогда в разведке и возвращался в свое расположение. Проезжал, как говорится, мимо. Его остановил седой подполковник и приказал вместе со своими людьми исполнить приговор. Он отказался, даже не думая, к чему приведет его отказ. Антона тут же разоружили, отправили под арест, а затем в тыл на гауптвахту. Хорошо, что еще самого не расстреляли. Он сильно расстроился тогда. Одно дело воевать и убивать в бою. А расстреливать пленных? Нет уж! Спасибо. Их все одно расстреляли, пусть и без его участия. Так поступали и белые, и красные. Антон видел такое и после. Но никогда не принимал участия в расстрелах. Не мог.

Мягкое прикосновение девичьих губ к его щеке отогнало прочь мысли, заставив сосредоточиться на очевидном. На томной красавице в белом махровом халате с влажными кудрями, улегшейся на него и настойчиво подставляющей смеющийся рот под поцелуй. Лиза изменилась. Она вела себя сейчас с ним совсем иначе, чем это было в Москве. Куда подевались ее надменность и стремление властвовать? Будто и не было. Дикую кошку сменила домашняя кошечка с бантиком на шее. Антон тонул в ее любви безоглядно, забывая остерегаться. Да и что она с ним могла сделать? Чего ему бояться? Он и так ходил по краю. Лиза не выпытывала его мысли, не сердилась, ничего не требовала. Антона смущала лишь быстрая и неожиданная в ней перемена. Переменилась Лиза с того момента, как приехала во Францию. Перестала вставлять шпильки при случае, сделалась открытой и простой. Пик изменений пришелся на прошлую субботу, когда Лиза самозабвенно протанцевала с ним весь вечер, не обращая внимания на то, что это бросилось в глаза всем присутствующим, включая ее деда. В воскресенье она старалась держаться рядом и молчала, только смотрела на него откровенно влекущим взглядом. Затем состоялось их полное примирение. Лиза была горячая и ласковая в постели, открытая и веселая при общении наедине. Как мало походила она на себя саму в прошлом. Нет-нет, да и пробивался в его сознание вопрос. Почему Елизавета Крушевина вдруг изменилась? И пока ответа на него у Антона не было. А может, и искать его не надо? Просто любить ее сейчас, твердо зная, что все скоро закончится и так. С его отъездом.

К дроздовцам35[35], на чье собрание пригласил его Щеглов, Антон не имел прямого отношения. Он не состоял в списках дроздовских частей, никогда не носил малиновых погон и малиновой фуражки. Но был временно причислен ко 2-ому офицерскому конному полку осенью 1919 года и отступал с ним до Новороссийска. По мнению Павла Михайловича, этого вполне хватало для законного появления на офицерском собрании. Как ни удивительно, однако Антон оказался знакомым одному из дроздовцев. Тот командовал эскадроном в конном полку и вспомнил поручика Изломина. «Дрозды» и в эмиграции старались держаться вместе. Помогали друг другу, чем могли. Их дружеству и сплоченности можно было только позавидовать. У дроздовцев существовала даже своя касса взаимопомощи. На это собрание пришли человек сорок. Само оно проходило в небольшом ресторане на Монмартре. Хозяйка ресторана была русской, вышедшей замуж за француза, и выделяла ему один из двух залов. Приказ барона Врангеля о недопустимости вхождения русских офицеров в политические организации дроздовцами соблюдался свято. Все выступавшие не затрагивали политику, говоря лишь об общих проблемах и заботах. Как сюда затесался Павел Михайлович? Он тоже воевал на Румынском фронте. Его здесь хорошо знали и принимали. Сосед по столу шепнул Антону, что Щеглов получил за бои во время Брусиловского прорыва орден Святого Георгия 4-й степени. Сам Павел Михайлович своими наградами не хвастал. Собрание завершилось скромным сытным ужином с обязательной водкой и общим исполнением дроздовского гимна – марша Дроздовского полка:

– Этих дней не смолкнет слава,

Не померкнет никогда:

Офицерские заставы

Занимали города!

Офицерские заставы

Занимали города!36[36]

Антон пел ее вместе со всеми. И ему казалось, что он вернулся в свою юность, проведенную в походах и боях.

На обратном пути Щеглов потянул его в сторону от шумной компании. Он вновь стал серьезен и сосредоточен, хотя во время ужина просто блистал шутками и каламбурами, взяв на себя роль распорядителя.

– Помните, Антон Юрьевич, я обещал вам кое с кем познакомить? – спросил он. – Готовы?

– Под кое – кем вы имеете ввиду французский генштаб?

– Ну уж, Генштаб! – засмеялся Щеглов. – Пока лишь с одним человеком. Лейтенантом Военно-морского флота. И да, он служит во втором бюро Генерального штаба, занимающегося разведкой. Поверьте, это будет очень перспективное для вас знакомство.

– Лейтенант флота. Напомните, какому примерно чину в армии он соответствует?

– Капитану. Дорогой Антон Юрьевич! В Генштабе важны не одни звания, а еще и должности. У нашего лейтенанта она высокая. Вас это знакомство не будет ни к чему обязывать. Считайте ваш с ним разговор консультацией. Вы, как человек, живущий в СССР, сможете его проконсультировать по ряду вопросов. Только и всего.

– Хорошо, Павел Михайлович, вы меня убедили. Когда мы встречаемся?

– Да что мы будем тянуть? Давайте прямо сейчас. Недалеко отсюда, на Монпарнасе, есть один бар. Тихое место. И огромный выбор крепких напитков. Поедем, выпьем по рюмочке, другой. Мне кажется, что там мы встретим этого морского лейтенанта.

Уже в такси, Павел Михайлович другого транспорта не признавал, Антон спросил его:

– А вдруг я бы оказался занят и не согласился? Что тогда?

– Я бы перенес встречу. Для чего же изобрели телефон?

Бар «Фанфан» представлял из себя длинный и широкий подвал солидного османовского37[37] дома. Зал его был выполнен в военном стиле прошлых веков. На кирпичных стенах красовались картины известных битв и сражений, произошедших в Европе в последние два века, вперемежку с холодным оружием. Все эти сабли, палаши и шпаги были намертво приварены к крюкам, на которых висели. Вынужденная предосторожность, появившаяся после одного инцидента, когда два подвыпивших клиента пытались разыграть дуэль на эспадронах. Завсегдатаями бара были военные, настоящие и бывшие. В основном офицеры. За одним из столиков сидел молодой человек, одетый в штатское. Увидев Щеглова, он приветственно поднял руку, приглашая их к себе. Сначала Антону показалось, что тот его ровесник. И лишь вблизи он убедился, что мужчина с темными усиками над верхней губой старше года на три-четыре, не меньше.

– Жильбер Барра, – представился он, внимательно и оценивающе посматривая на Антона.

Сначала они заказали выпить. Щеглов, точно не вливавший в себя водку при каждом тосте, а их случилось немало, взял себе хорошую порцию любимого арманьяка. Антон, не столь крепкий на голову, ограничился маленькой рюмкой кальвадоса. Лейтенант потягивал пастис38[38]. Единственный напиток, не нравящийся Антону и по вкусу напоминающий анисовые капли. Барра приступил к делу по-военному. Сразу же задал целый ряд вопросов, выслушал ответы, что-то записал в блокнот.

– Месье, предлагаю вам сотрудничество на перспективу. Обоюдовыгодную для нас обоих.

– Вы меня что, вербуете? – поинтересовался Антон, подивившись такому откровенному предложению. – Вот так сразу?

– Нет. Это не вербовка, – усмехнулся лейтенант. – Всего лишь устная договоренность между вами и мной лично. –

– Хорошо. Прежде чем решать, хочу спросить. Зачем вам я, человек далекий от государственного управления, армии и разведки?

– А как же ваш дядя?

Вопрос прозвучал так обыденно, что до Антона не сразу дошел его смысл. Внутри появился холодок. Ладони вспотели.

– И что мой дядя? – ответил он спокойно вопросом на вопрос.

И пригубил рюмку как ни в чем не бывало.

– Разве он не занимает важный пост в ОГПУ?

Тревожный колокольчик тренькнул у Антона в голове. Сколько бы не обговаривали еще в Москве всяческие ситуации, в которые он мог попасть, на все инструкций не напасешься. Никто, кроме Лизы и Николая, не знал о дяде Мите. Ну, возможно, был осведомлен и резидент. Но не они же его сдали. Причем не своим, а французам. Выходило совсем дико. Был ли этот вопрос проверкой, подготовленной Барра совместно со Щегловым? Подобную мысль Антон отверг с ходу.

Павел Михайлович – боевой офицер. И в последние годы он заимел некоторые навыки подпольной и разведывательной работы. И все же Антон был уверен: для Щеглова вопрос Барра стал подобен выстрелу над ухом. Он просто окаменел.

И для него слова лейтенанта стали неожиданностью. В МОЦР Антон не рассказывал о родственных связях с товарищем Столяровым. Даже Якушев, вероятно, не был в курсе дела. С этой стороны Антон считал себя закрытым полностью. Не исключено, конечно, что у французской разведки были свои агенты в России. Почему бы и нет? Такова ведь французская поговорка. Но будь у них разведчик столь высокого уровня. Он давно бы разоблачил всю операцию «Трест». А она процветает, и МОЦР втерлось в доверие целому созвездию разведок иностранных государств. Значит, тут что-то другое. Вот только что именно? Надо было решать и решать быстро. Антон улыбнулся со всей имеющейся в его арсенале беззаботностью.

– На счет ОГПУ, надеюсь, это шутка. И у меня два дяди. Какого из них вы имели ввиду?

По секундному замешательству Барра он понял, что тот не полностью осведомлен о его родственных связях. Это все же был выстрел на удачу.

– У вас два дяди? – тупо повторил лейтенант. – И ни один не служит в Чека?

– Брат отца работает в школе. Он директор. Брат матери занимает пост в Совнархозе. Мы с ним не общаемся.

– Почему?

– Инициатива исходит от дяди, – пожал плечами Антон. – Он член партии большевиков и не стремится к общению с племянником, бывшим белогвардейцем.

– Как его фамилия? – Барра продолжал допытываться, поистине с бульдожьей хваткой. – Вы же можете ее мне назвать?

– Глумин. Дмитрий Сергеевич Глумин. Повторюсь, он советский служащий. А вот какую конкретную должность занимает, я не знаю.

Хотя Барра ничего не сказал, Антон понял, что именно эту фамилию тот имел ввиду. И успокоился. Дядя Митя давно её не носил.

– Но, месье! Вы же при желании в состоянии восстановить отношения с вашим дядей? Это возможно?

Лейтенант продолжал гнуть свое.

– Боюсь, это желание надо будет хорошо простимулировать, – ответил Антон, сообразив, что из трясины он выбрался.

– Безусловно, я вас хорошо понимаю, – с воодушевлением произнес Барра, стремящийся в свою очередь, сохранить то немногое, что ему удалось достигнуть в вербовке. – Но и вы меня поймите. Наше ведомство не слишком богато. А мои собственные средства тоже не больно значительны. Но я согласен платить вам по результату. И в этом обмана не будет. Слово офицера. Информация в обмен на деньги. Договорились?

– Мне надо подумать. Не хочу ошибиться. И нам с вами предстоит условиться о цене.

– И о способе передачи информации, – добавил лейтенант. – Время имеет большое значение. Новость хороша свежей. Когда мы снова увидимся?

– Дайте мне несколько дней, – попросил Антон.

– Нет проблем! Я не возражаю. Найдете меня по этому номеру.

Барра передал Антону карточку.

– Не тревожьтесь, – сказал он. – Телефон абсолютно надежен.

Лейтенант поднялся, попрощался с ними за руку и ушел. Антон посмотрел на Щеглова, до этого момента не проронившего ни слова. Арманьяк в бокале был лишь немного отпит. Хитрец!

– Павел Михайлович, вы тоже хотите меня спросить, почему я молчал про дядю большевика? – не стал тянуть с объяснением Антон.

– Как раз это мне понятно, – сказал Щеглов, ощупывая его взглядом. – В нашей стране революция резала по живому. В одной семье порой и братья оказывались по разные стороны. Не скрою от вас. Это неожиданная информация. И вы ее никому не говорили? Так?

– Здесь, за границей. Да. Не говорил. А зачем? Моему руководству все известно. Можете поинтересоваться у Якушева.

– Согласен. Я понимаю, что вас проверяли в вашей организации. Но вот откуда о вашем дяде узнали французы? Не представляю. А вы?

У Антона возникло одно предположение, но делиться с Щегловым он им пока не хотел. Потом. Если это будет необходимо.

– Для меня, как и для вас, это загадка.

Похоже, и тут проскочил. Павел Михайлович ему поверил. Или сделал вид, что поверил? Пусть проверяет. Ведь обязательно станет проверять. А пока ситуация разрешилась. Можно выдохнуть.

Щеглов улыбнулся.

– Ну что? Вот я и ввел вас в мир разведки. Тут спать не приходится. Акула на акуле. Слопают с потрохами и не подавятся. Тем не менее, вы, Антон Юрьевич, еще мне спасибо скажете. Я вижу, сейчас-то вы чем-то недовольны.

– Почему? Совсем нет.

– Недовольны. И плохо скрываете. Я же, заметьте, пекусь о вашем благополучии. Без средств что здесь, что там совсем нелегко жить. Связь с разведкой даст вам денежную подпитку и нужные связи. Кстати, хочу вам сообщить хорошую новость. Встреча руководства вашего МОЦРа, Монархического совета и генерала Кутепова пройдет уже в будущем году.

– Вы мне говорили об этом.

– Но я не знал. Скоро ли это случится? А теперь выяснилось, что скоро. Глядишь, и вы приедете с Якушевым. Так вот, полученные от разведки средства помогут вам превосходно отдохнуть.

– Буду надеяться, – усмехнулся Антон.

Щеглов допил свой бокал. Они расплатились и ушли из бара. Щеглов взял на улице такси. Он жил в центре Парижа, но где именно, Антон не знал. Может и к лучшему. Махнув в след отъезжающему автомобилю рукой, посмотрел на часы. Начало одиннадцатого. Пора было отправляться к Лизе, но прежде заехать в отель и поменять рубашку.

Антон не допускал и мысли, что для него все благополучно закончилось. На время. Это да. Пусть Павел Михайлович и делал вид, будто ничего не произошло. Верить его благодушию не следовало. При случае Щеглов обязательно проверит эту информацию. Но то будет не его, Антона, забота. Приехав, он рассказал Лизе о том, что случилось. Она как никак была его непосредственным начальником. Выслушав его, Лиза нахмурила брови, что ей тоже необычайно шло. И Антону стоило больших усилий не прервать их разговор на полуслове для поцелуя.

– То, что тебя вербует французская разведка, это просто отлично! – одобрила она. – В Москве такому повороту будут рады. Появится еще один канал дезинформации. Ну, а то, что бюро раскопало сведения о твоем дяде, причем поверхностные, не слишком радует. Хотя, как ты понимаешь, и разведка, и РОВС хоть носом будут рыть землю, ничего не найдут. Тут ты можешь быть спокоен.

– Я и не волнуюсь, – сказал Антон. – И, кажется, понял, каким образом Барра узнал, что я племянник Дмитрия Глумина.

– Ну, – повернулась к нему Лиза, ткнувшись грудью ему в плечо. – Эй! Не засматривайся. И не трогай. Лучше отвечай.

Они разговаривали, лежа в постели при свете ночника. И внешне походили на молодую супружескую пару, еще не успевшую остыть друг к другу.

– Мне кажется, что это моя мама. Ты ведь помнишь, что она вышла замуж и живет где-то в Европе? Ее муж дипломат. От нее все и просочилось.

– Почему ты так думаешь?

– Дмитрий Сергеевич Глумин живет под другой фамилией. Он сейчас Столяров. Для всех. Ты прекрасно это знаешь. Лишь моя мать этого не знала. А вот то, что он большевик, ей было хорошо известно.

– Да-а-а, – протянула Лиза. – Наверное, ты прав. Мне придется сообщить в Москву.

Она прикрыла ему рот рукой.

– Успокойся. Без твоих предположений. Пусть разбираются сами. А теперь давай выключим ночник. Достаточно света из окна.

Они немного повозились под одеялом, затем отбросили его и занялись любовью с полной отдачей.

Антон пробыл у Лизы до одиннадцати часов, пока к ней не пришла учительница французского языка. Он поехал в свой отель и был неприятно удивлен, увидев знакомый автомобиль, припаркованный на противоположной стороне улицы. В фойе сидел Осицкий и читал газету.

– Давно ждешь? – непринужденно спросил Антон.

– Давно. Где тебя черти носят?

Осицкий и не думал скрывать раздражение.

– Я завтракал.

– Всю ночь? Портье сказал, что ты не ночевал.

– Где я был ночью? – со злорадством в голосе переспросил Антон. – Тебя это не касается. Зачем приехал?

– Ты нужен Олегу. Поедем к нему.

– Сейчас? Я должен сначала принять ванну и переодеться.

Антон демонстративно поскреб небритый подбородок. Ему доставляло истинное удовольствие перечить Осицкому даже в мелочах.

– Только быстро! – вынужден был согласиться тот.

– Но прежде я должен позвонить своей начальнице. Только она имеет право мне приказывать. И мне надо поставить ее в известность.

Осицкий яростно кивнул. Антон получил ключ от номера и позвонил Лизе. Он сказал, что едет к Шевину.

– Поезжай, – согласилась та. – Ты все еще под его началом. Он, вероятно, снова попытается задействовать тебя в своих делах. Делай то, что он скажет. И будь осторожней.

– Разумеется.

Через час автомобиль затормозил перед уже знакомым Антону домом. Шевин сам открыл им дверь. Он не сказал ни слова про опоздание. Пожал Антону руку и повел на кухню. Там за столом сидел Старич. Правая рука висела на перевязи из черной материи. Перед ним на столе была бутылка вина и стакан.

Антон, не снимая пальто, прошел к окну и присел на подоконник. Он выжидательно посмотрел на Шевина. Тот подождал, пока Осицкий не займет место за столом.

– Садитесь ближе, Антон Юрьевич.

– Спасибо. Мне и так удобно.

– Спешите? – спросил Шевин.

– У меня еще есть дела, – уклончиво ответил Антон.

– Придется их отложить на потом.

– Мы снова едем в Булонский лес? – с иронией осведомился Антон.

Зачем он намеренно злил этих людей? На этот вопрос Антон не смог бы ответить даже самому себе. Они его временные товарищи. Были белогвардейцами, эмигрантами, перешедшими на сторону Советской России. Собственно, как и он. Разница лишь одна. Они продолжали делать вид, что остаются врагами. Большое поле для подрывной деятельности. Их можно понять. Можно. Антон спрашивал себя, поступил бы так Нелидов? Нет. Тот бы оповестил о своем решении всех и открыто отошел в сторону. Но это Николай, у него благородство в крови. Лиза недавно сказала ему, что Шевин, Осицкий и многие другие хотели бы вернуться в СССР. А для этого нужно было доказать свою полезность. И они согласились. Потому что раскаялись? Антон не верил в искренность такого кульбита. И догадывался, что в ОГПУ тоже не до конца им доверяют. Их просто на просто используют, а потом отбросят за ненадобностью. Правда, на счет Шевина он так сказать не мог. Подобные люди были нужны всегда. Без чести, правил и морали. Готовые запачкать руки любой грязью. Лишь бы за нее хорошо платили. С ним, Антоном, Шевин вел себя вежливо и корректно. Но от этого он не становился менее опасным.

– Нет, не поедем. У нас более важное дело. Штейнбоку нужно заткнуть рот. И заткнуть навсегда. Таково указание сверху. На наше счастье, он уехал из Парижа. Прячется в одном глухом месте. Думает, что его там не найдут. И залечивает рану. С ним оба его подручных.

Где его убежище мне сообщили. Оно в сорока километрах от Парижа. Выедем завтра утром пораньше и тем же днем вернемся.

– А если выйдет стрельба? – задал вопрос Старич.

– Никто не должен услышать. Там кругом лес. Штейнбок окопался в заброшенной лесной хижине.

– В прошлый раз, Олег Витальевич, тоже все казалось проще простого, а вышло совсем не так. Вдобавок мы попали в газеты. Не чисто сыграли. Согласитесь.

– Какого черта! – начал сразу покрасневший Осицкий. – Олег, ты ему не ответишь?

– Вы не разоряйтесь, Осицкий! Вас там не было, вы в автомобиле сидели. А вот я так и не понял. Почему вспыхнула ссора?

– Что же вам не понятно? – спросил Шевин, играя желваками.

– А вот что. Я видел, как Штейнбок взял конверт с деньгами и стал их считать. И только после он начал шуметь. Вы утверждаете, что ему показалось мало. Зачем тогда было их считать? Не скажете?

– Отчего же? Скажу.

Шевин повернулся к Антону и стоял, засунув руки в карманы брюк. Он казался теперь спокойным и расслабленным. Заговорил вкрадчивым тоном.

– Скажу, хотя имею право послать вас подальше, Изломин. Я вам не подчиняюсь. Это вы подчиняетесь мне. И все же я вам отвечу. Штейнбок на встрече сказал, что сумма в полторы тысячи его не устраивает. Нужно больше. Две. Я заметил, что еще не видел документа. Если бы я отказался платить или предложил бы доплатить потом, Штейнбок развернулся и ушел бы. Я хорошо его знаю. Он стал бы искать другого покупателя. Зато не принести списка на встречу он не мог. Я понял бы, что Штейнбок хитрит. А так он дал мне список, я убедился в его подлинности и передал деньги. Да, я солгал. Но считаю, обстоятельства того требовали. Иначе не видать нам списка. Он возмутился, мол, это не вся сумма. И я пообещал доплатить при условии, что документ останется у меня. Штейнбок не согласился. Ну, а дальше вы и сами все видели. Бравый капитан Штейнбок получил ранение в ягодицу. Мы тоже понесли потерю. Ранили Старича. Когда я доложил о случившемся Конродису, он дал приказ покончить с капитаном. Штейнбок зарвался. Настоящим хапугой стал. Даром, что офицер. Сегодня вред от деятельности превышает пользу. Тем более, что от него повеяло двурушничеством. Я все вам объяснил, Антон Юрьевич?

Антон смутился. Со слов Шевина выходило, что он ошибался, подозревая штабс-капитана во всех грехах. На Осицкого он не смотрел, но на лице серба явственно проступило разочарование его поведением.

– Да, я удовлетворен, – выдавил он из себя.

– Хорошо, – сказал Шевин. – Вы человек новый. В наших делах варитесь пока мало. Вам извинительно подвергать мои действия сомнению. Потому и прощаю нарушение субординации. В дальнейшем прошу выполнять приказы и не сомневаться. Я все делаю правильно. На верху это знают и ценят.

Итак, бунт на корабле был подавлен. Несмотря на объяснение Шевина, у Изломина сохранилось желание отказаться от участия в планировавшемся убийстве и уйти. Но он решил его не высказывать. Во-первых, Антон нарушил бы приказ и вызвал бы этим неудовольствие помощника резидента. А во-вторых, он вдруг засомневался, что ему предоставят подобную возможность.

Антон уже довольно далеко зашел и слишком многое узнал. Шевину необходимо было повязать его кровью.

Место, где прятался Штейнбок, было не просто глухим, скорее даже необитаемым.

Свернув с шоссе, они поехали дальше по проселочной дороге мимо ферм, пока не спустились в низину. Здесь начинался лес. Дорога сворачивала в него. Она стала такой узкой, что не разъехаться и двум машинам. За рулем сидел Шевин. Он вел автомобиль медленно и на каждой развилке останавливался, сверяясь с топографической картой, на которой была проведена карандашом линия их маршрута. Он хорошо представлял, как легко здесь заблудиться. Лес не такой уж и большой, но петлять и мотаться туда-сюда Шевину не хотелось. Чем меньше на них обратят внимание местные жители, тем лучше. Шевин тщательно продумал будущие действия. Еще на съезде с шоссе номер на машине поменяли, поставили фальшивый. Модель же была одной из самых ходовых во Франции из-за ее надежности и относительной дешевизны. Покончить со Штейнбоком и его охраной Шевин собирался прямо на месте. Здесь же их закопать, чтобы не оставлять лишних следов. Да и у полиции вовсе не возникнет вопросов.

Олег Шевин привык добиваться своего всегда. Так было всю его жизнь. Хитрить и обманывать для этого он научился еще в детстве. Рано понял, что, солгав, можно избежать наказания. Строгость отца, не желавшего оставлять без ответа даже легкие шалости и прегрешения, не оставляла ему выхода. Так полагал тогда Олег. И солгав, он твердо стоял на своем. Никакие кары не заставили бы его признаться в содеянном. Среди же своих сверстников он выделялся сообразительностью и физической силой, что позволяло ему верховодить над ними. Так было в гимназии, а позже и в военном артиллерийском училище. Семья Шевина считалась разночинской. Отец его служил по почтовому ведомству. Один дед был врачом, другой – долгой выслугой вышел в офицеры. Завершив обучение по ускоренному курсу уже во время войны, Олег воспринял свое участие в ней с воодушевлением. Она сулила награды и быстрое продвижение по службе. Личная храбрость и лояльность к подчиненным, а также умение показать себя начальству в выгодном свете сыскали ему репутацию боевого офицера и хорошего командира. Все это было верно, но только отчасти. Шевин всегда поступал с прямой выгодой для себя. И часто бывал жесток. Унизить человека ему ничего не стоило. А знание чужих слабостей давало возможность шантажа. Он использовал его по полной.

Февральскую революцию поручик Шевин встретил в запасном артдивизионе. Октябрь поставил на его карьере крест. Когда встал вопрос, что делать дальше, Шевин вернулся в Царицын, свой родной город. Прежний порядок был разрушен, а новый ему не подходил. Продержавшись до подписания Брестского мира, он уехал на Дон и вступил в Добровольческую армию. Гражданская война позволила Шевину не отказывать себе в маленьких удовольствиях и злых проказах, со временем все больше схожих с преступлениями. Благодаря изворотливости он избегал их огласки и, соответственно, наказания. Особенно разошелся Шевин, заняв должность при штабе генерала Деникина. Принудить к сожительству беззащитную вдову, вымогать ценности у семьи беженцев было у него в порядке вещей. Только однажды он ошибся. Выбрал объект для нападения не по зубам. Зарвался. И в качестве наказания отправился на фронт командиром батареи. Теперь никто не мешал ему проявлять жестокость по отношению к врагам. А также использовать все возможности для личного обогащения. После исхода из Крыма Шевин вступил на турецкую землю отнюдь не бедняком. И при первой же возможности уехал в Европу. Надо сказать, что он был далеко не в последней волне эмигрантов, выбравших местом жительства Париж. Он мог бы, наверное, обзавестись семьей и домом, как делали другие. Но такая пресная, обыденная жизнь была не для него. Шевину требовался риск, азарт. Деньги текли, и постепенно показалось дно. Нужно было что-то решать. Он собрал вокруг себя группу молодых офицеров, признавших за ним старшинство. Здесь всё решали не чины и не боевые заслуги. Помимо этого, нужно было иметь кое-что еще. Уверенность, организаторские способности, умение убеждать и стоять на своем. У Шевина все это было в достатке. И в дополнение ко всему, он всегда шел до конца, не соразмеряясь с жертвами и обстоятельствами. Конечно, ему было самое место в организациях, ставящих на продолжение борьбы, но возвращаться на Родину в качестве диверсанта Олег считал глупостью. Прошлая жизнь умерла. Не стоило ворошить прошлое. Его группа скоро заняла свое место под солнцем. Занимались сперва мелочевкой: мелкий рэкет, услуги всякого рода. На этом особо не разбогатеть. Лишь свести концы с концами. И все.

Первый резидент советской разведки во Франции Степанов вышел на него случайно. Поначалу ограничивался разговорами, наблюдал за Шевиным. Уже одно то, что штабс-капитан выслушал его и не убежал с криком прочь, отвергая всякое сотрудничество, вселило в резидента надежду. Наживкой служила сама возможность легального возвращения в Россию. Притом, что исключалась всякая ответственность за службу в Белой армии. Возвращение, конечно, состоится не сразу. Нужно будет делом доказать свою лояльность к Советской власти. Шевин согласился. Ему приглянулась сама возможность работать против тех, кто продолжал настаивать на борьбе с большевизмом. Для него не возвращение, нет, а сама нелегальная деятельность была достаточной наградой. И деньги. Теперь он имел их гораздо больше. Когда во Францию перебрался генерал Кутепов, и к нему потянулись самые непримиримые, Шевин открыл против них настоящую войну, прикрываясь самой злостной риторикой о предателях и агентах, которых он якобы выводит на свет. Только самые близкие его друзья знали правду и желали того же, чего и он. В их числе был и Осицкий. Леонид не сразу признал первенство Шевина и лишь постепенно занял место рядом с ним. Они вместе успешно обделывали разные дела. И Олег убедился в его преданности.

Была у Шевина и девушка. Не простая девушка. Умная, образованная, со своими взглядами и твердым характером. А еще и красавица. Ему нравилось обсуждать с ней разные темы. Они были едины в том, что страна Советов ничем не хуже погибшей империи. А методы, которые используют большевики, диктуются неблагоприятной политической обстановкой.

Родители девушки не были рады их дружбе, но и поделать ничего не могли. Она мечтала уехать с ним в Россию. Шевин поддерживал в ней эту готовность.

В машине их сейчас было четверо. Кроме него Осицкий, Изломин и Митошин, бывший казачий офицер. Он совсем недавно переболел сильнейшей простудой и до сих пор кашлял, как в бочку. Старича Шевин оставил дома. Плечо у того еще сильно болело. Шевин об этом жалел, потому что сербу доверял полностью. А Митошин участвовал пока только в нескольких акциях. И все были довольно безобидными. Олег нашел его в русском ресторане низкого пошиба, где тот работал вышибалой. Есаул не был до конца посвящен во все. И Шевину хотелось самому убедиться, на что способен этот молчаливый казак с пудовыми кулаками. У того и прозвище было соответствующее – Бурун.

А еще его беспокоил Изломин. Вот кому Шевин не доверял вовсе, так это ему. Он знал подобных интеллигентов-чистюль, воротящих нос от всего, что не соответствует их принципам. Изломин и приехал сюда, в Париж, для другого: показывать всем заинтересованным лицам, какие в МОЦР хорошие люди: и умные, и преданные идее, и с большими возможностями. Там, в Москве, знали, кого послать. Эх, познакомься Шевин с Изломиным раньше! Он все бы про того понял и обошел бы десятой дорогой. Но во время проверки поручик показал себя крепким орешком. А ему срочно нужен был надежный человек. Вот так и получилось, что он просчитался. Изломин под выстрелами оказался хорош: не дрогнул и сделал все, как надо. Зато потом учинил чуть ли не допрос. Отчего да почему? При его акциях такие, как Изломин, приносят один вред. Нельзя сомневаться! Надо принимать все как есть. Еще и наблюдательный, гад! Не только по сторонам смотрел, но и на то, что происходило в беседке. Олегу надо было тщательнее проработать легенду и скормить ее поручику до акции. Может, и обошлось бы. Изломин открыто предъявил ему претензии. Шевин сумел выкрутиться. А все же червячок сомнения у того остался. И сейчас большой надежды на него Шевин не возлагал. Убивать Изломин не станет. Это точно. Просто Олег хотел, чтобы тот был под рукой. Отпускать его от себя, когда Изломин уже вовлечен по самые уши, нельзя. Опасно. Для него, Шевина. Потому что тот верно предположил, что Шевин проворачивает свои дела, а не просто выполняет задания резидента. Он, Олег Шевин, не привык считать каждый сантим. Ему всегда нравилось жить в свое удовольствие. Он брал деньги от Конродиса и выполнял задание четко и в срок. А сколько он тратил на выполнение – только его дело. Не отдавать же остатки обратно. Смешно будет выглядеть. Другой вопрос, что платили большевики не густо. Ему доставались крохи. Вот и приходилось пользоваться их ресурсами для собственных целей. С них не убудет!

Штейнбок был еще тем проходимцем. Всегда готовым услужить и нашим, и вашим. Лишь бы платили. Шевин вел с ним дела больше года. Вел бы и дальше, не заподозри Штейнбок его в связях с большевистской разведкой. Однажды Олег поступил неосторожно – оставил маленький след. Штейнбок кое о чем догадался и попробовал его шантажировать.

В Булонском лесу Шевин платил не за список, а за молчание. В парке он хотел припугнуть Штейнбока, да не удалось. Тот подстраховался. Олег выстрелил, но лишь ранил этого прохиндея. Пора было взять реванш. На этот раз ему должно повезти. Все козыри сейчас на руках.

Шевин крутнул руль. Автомобиль съехал с дороги и остановился в прогалине между деревьями. Он выключил мотор и сказал, повернув голову к сообщникам:

– Приехали! Метрах в трехстах отсюда и будет дом, где прячется наш друг. Дальше пойдем пешком. Не хочу, чтобы там услышали шум мотора.

Все выбрались из машины.

– Оружие проверить и держать наготове. За мной!

Он первым подал пример. Достал из внутреннего кармана пальто испытанный во многих стычках кольт, передернул затвор. Тяжелый американский пистолет удобно лег в руку, придавая уверенности. Осицкий и Митошин вынули револьверы, надежные и безотказные в ближнем бою. Изломину Шевин дал то же оружие, что и для Булонского леса.

Все. Пора. Он снова вышел на дорогу и устремился вперед первым, держа пистолет в руке. Погода этим днем стояла сухая и холодная. Идти приходилось по упавшим листьям и сучьям. Было тихо, если не считать редкое птичье пение. Шевину французская зима представлялась русской осенью, к которой он привык. И тем не менее, декабрь подходил к концу. Скоро наступит католическое Рождество и Новый год. Даже не верится. Дорога вывела их на большую поляну. В просвете стал виден дом. Шевин свернул с дороги в лес, подошел к краю поляны и, укрываясь за стволом дерева, осмотрелся.

Все, как ему и рассказали. Двухэтажный квадратный дом стоял так, что фасад кирпичного здания выходил на дорогу. Из трубы вился дымок. Окна второго этажа были закрыты изнутри досками, а нижние завешены муслиновыми шторами с яркими цветочками, придававшими этому этажу веселый и фривольный вид. Их-за дома выглядывал нос автомобиля. Значит, Штейнбок никуда не уехал. Шевин ощутил подъем. Все складывалось в его пользу. Ближе к ним стоял сарайчик, тоже кирпичный. У стены сложены поленницы дров. Он повернулся к своим, подозвал жестом поближе.

– План таков, господа, – он заговорил тихо, но отчетливо. – Я и Бурун проберемся к двери. Не думаю, что она закрыта. Постараемся войти без шума. Валет и Цыган нас страхуют. Если дверь будет закрыта, попробуем залезть в дом через окно. И вообще, ориентируемся по обстановке. Все ясно? Тогда начинаем.

Шевин вместе с Митошиным зашагал влево, чтобы оказаться прямо перед сараем. Есаул шел за ним, ступая почти бесшумно. Охотник, одно слово. Шевину не нравилось, когда его в чем-то превосходили, пусть даже в мелочи. Поэтому и он стал выбирать, куда поставить ногу. Сарайчик был не больше, чем в тридцати шагах. Подав знак Митошину, Шевин выбежал из-за деревьев, в считанные секунды добрался до глухой боковой стены и укрылся за ней. Есаул не отставал от него, держась чуть позади. Успокоив дыхание, Шевин выглянул из-за сарая. Все было тихо. Он решил обойти сарай сзади и добраться до стены дома, где его уже не будет видно.

– Я пойду первым, – шепнул он Митошину.

Тот согласно кивнул. Шевин бегом добрался до стены и прислонился к ней спиной. Махнул рукой. Есаул не успел сдвинуться с места, как дверь сарая открылась и оттуда вышел мужчина. В руках он держал деревянный ящик. Не смотря по сторонам, он приостановился, пытаясь закрыть дверь ногой. Мужчина поднял голову и, увидев Шевина, удивился.

– Что такое? – спросил он по-французски.

Олег навел на него пистолет, но стрелять не пришлось. Митошин, подобравшись сзади, ударил мужчину по голове рукоятью револьвера. Тот обмяк, и есаул придержал и его, и ящик, опустив их медленно на землю.

Затем Митошин затащил мужчину в сарай, туда же убрал и ящик. Закрыл дверь. Шевин прождал минут пять-шесть, прежде чем есаул вышел из сарая. Когда он встал рядом с Шевиным, то на безмолвный вопрос прошептал:

– Связал его по рукам и ногам. Платок в рот. Так, на всякий случай. Он не сразу очухается.

– Хорошо!

Шевин медленно пошел вдоль стены до самого входа. Встал с одной стороны от нее, а есаул – с другой.

Шевин взялся за ручку, попытался надавить. Дверь открылась со скрипом. Мужской голос спросил на французском языке:

– Это ты, Мишель? Инструменты принес?

Никто ему не ответил. Есаул первым проскользнул в дом, Шевин за ним. Внутри оказалась огромное и пустое помещение. Его когда-то собирались перегораживать, но так и не собрались. Остались только линии разметки на бетонном полу. Напротив входа был камин, сложенный из известняка. В нем жарко горели дрова. Справа от него металлическая лестница вела на второй этаж. Слева, в середине боковой стены была дверь. Сейчас приоткрытая. Оттуда доносился запах готовящейся пищи.

– Мишель, ты не слышишь?

Дверь распахнулась. И на пороге появился крепкий, похожий на борца мужчина с коротким ежиком на голове и густыми усами. Он был в белой рубашке и расстегнутом жилете. Увидев их, человек мгновенно оценил обстановку и отпрыгнул назад. Шевин с досады выстрелил в дверь. Она была хлипкой. И пули проделали в ней дыры. В ответ тоже прозвучал выстрел. Скорее всего из охотничьего ружья. Дыра была больше. Шевин и Митошин отскочили к стене. Наверху послышался шум. Там тоже кто-то был. И Шевин предположил, что это Штейнбок. Внизу больше спрятаться негде.

– Разбирайся тут, а я наверх, – сказал он есаулу.

Шевин подбежал к лестнице и осторожно ступил на первую ступеньку, держа оружие наготове. Есаул тем временем тоже выстрелил в дверь кухни. Больше для острастки.

– Дядя! – крикнул он с чудовищным акцентом, – Выходи! Мы тебя не тронем.

В дом вошли Осицкий и Изломин.

– Валет, иди сюда, – позвал Шевин. – А Цыган пусть снаружи стреляет по окну.

Изломин молча вышел. Раздался выстрел и звон разбитого стекла.

Есаул снова выстрелил в дверь. Выстрел снаружи. Звон стекла.

– Не стреляйте! – громко сказал человек на кухне. – Я выхожу.

– Прекращай пальбу! – крикнул Изломину есаул.

Выстрелы снаружи прекратились.

Дверь открылась. И мужчина медленно появился в проеме, предусмотрительно держа руки на виду. Ему связали руки и вернули на кухню, посадив на стул.

Шевин собрался подниматься, но Осицкий его остановил.

– Погоди, надо осмотреться.

Он достал из кармана маленькое зеркальце и стал с помощью него смотреть вверх.

– Так. С трех сторон там стены. А впереди по ходу лестницы – коридор. Но есть ли там дверь? Отсюда не видно.

– Хорошо!

Шевин медленно поднимался по лестнице, пока его голова не оказалась вровень с полом. Он снял шляпу, одел ее на руку с пистолетом и поднял вверх. Старый избитый трюк. Но он сработал. Пуля ударила в стену позади, даже не попав в шляпу. Шевин поднял руку еще выше и выстрелил. Он выпускал пулю за пулей, собираясь расстрелять всю обойму. Осицкий, приподнявшись, положил ему руку на плечо.

– Хватит.

Штейнбок лежал на полу коридора. Лицо и грудь были в крови. Правая рука вытянута вперед, левая подогнута под себя. Он был еще жив, пальцы его подрагивали. Шевин оттолкнул пистолет подальше и присел на корточки рядом с Штейнбоком. Голова того лежала на полу. Глаза моргали.

– Ну что, Кирюша? – спросил Шевин. – Доигрался? Как там гласит китайская пословица?

«Не дергай тигра за усы». Так?

Он знал, что Штейнбок увлекался Востоком и любил произносить пословицы и поговорки азиатских стран. И решил пошутить над ним напоследок. Тот не отвечал, дыша со всхлипами. Кровь из ран растекалась по полу, подбираясь к ботинкам Шевина.

Он вдавил в спину Штейнбока дуло кольта и нажал на спуск.

– Скажи мне, Олег. Как ты узнал про Штейнбока?

Этот вопрос Осицкий задал уже на обратном пути. Они возвращались в Париж под вечер. И теперь в автомобиле их было трое. Митошин вел второй автомобиль. Лицо Шевина перекосила злая усмешка.

– Кирюша…

Даже в том, как Шевин называл его, слышалась издевка.

– Кирюша искренне заблуждался, считая себя самым умным.

Он написал письмо. Представляешь, письмо! И в нем обвинил меня в работе на Москву. Кирилл передал его адвокату, но не из наших. И охрану себе нанял из французов. Подстраховался. А после всего возьми и расскажи про все это нашему общему знакомому. Тот передал разговор мне. Ну а я нашел адвоката и забрал письмо. Того и пугать не пришлось, отдал за тысячу франков. Выяснить, где прячется Кирилл, труда не составило. Наш знакомый, как оказалось, был в курсе дела. Вот и все. Теперь от господина Штейнбока и следа не осталось.

– И не только от него, – подал реплику Антон, до сих пор не остывший после столкновения, произошедшего в лесу.

Шевин не удостоил его ответом, а сидевший рядом Осицкий ударил локтем под ложечку, заставив согнуться и закашляться.

– Мстительная ты сволочь, Лёня, – сказал Антон.

И подтверждение этому не заставило себя ждать. Осицкий снова двинул локтем, попав по губам. Шевин посмотрел на них в зеркало. Взгляд у него был расчетливый и холодный. Антон повозился, устраиваясь на сидении поудобнее. Связанные за спиной руки отекли от застоя крови, что вызвало неприятные ощущения. Устроившись кое-как, Антон закрыл глаза. Мысли вернулись к тому, что привело его к такому печальному состоянию.

После того, как Штейнбок был убит, Шевин оставил Осицкого в доме, а с ним и Митошиным повел в лес двух пленных охранников. Им досталось нести завернутое в брезент тело. Антон же и есаул несли лопаты. Найдя небольшую полянку, Шевин приказал французам копать яму. Он сел на ствол поваленного дерева и закурил папиросу. Митошин наблюдал за охранниками, привалясь к дереву. По его невозмутимому лицу невозможно было понять, как он относится ко все происходящему. Антон отошел немного в сторону и присел на пенек. Французы, бросая на них опасливые взгляды, работали в полную силу. И скоро глубокая яма был выкопана. Шевин подошел проверить. Он сплюнул в яму и приказал бросить туда Штейнбока. Тело подкатили к краю и скатили на дно. Усатый вылез первым и подал руку другому, стоящему в яме. Шевин повернулся к нему, поднял пистолет и выстрелил в затылок. Француз упал в яму, сбив с ног второго охранника. Его, едва успевшего понять, что происходит, застрелил есаул.

– Придется немного расширить, – обыденным тоном заметил Шевин, пряча кольт в карман.

Есаул, убрав наган, молча взялся за лопату.

– Антон Юрьевич! Что это вы, милейший, губы-то поджали?

Шевин заступил дорогу Изломину.

– Мне все это не нравится.

Антон посмотрел Шевину прямо в глаза.

Тот уставился на него, как на несмышленого ребенка.

– Помилуйте! Это вы охранников Кирюшиных пожалели? И зря! Они видели нас и могли стать свидетелями. Французская Фемида не слишком расторопна, но и ей не надо давать повод взять себя за шиворот. А этих никто и не хватится. Отрепье парижского дна. Бандиты. Причем не из самых авторитетных. Их смерть – вынужденная необходимость.

– Они бы в полицию не пошли.

– Может, и так. А если бы их взяли с поличным? Потом, пусть через год. И они, чтобы срок себе уменьшить, вспомнили бы о своем убитом заказчике. Их ведь нанял Штейнбок. Показали бы его могилу. Коготок увяз, всей птичке пропасть. А теперь никто не найдет ни его, ни их. И все. Конец. К нам не ведет ни одна ниточка. Я понятно все объяснил?

Антону, это он понял уже в последствии, следовало либо промолчать, либо достать пистолет и начать убивать самому. Уж такая выходила ситуация. Он же убивать был не готов. И промолчать не сумел.

– Все верно вы излагаете, господин Шевин. Ни к одному слову не придраться. И, конечно же, ваши методы оправданны той высокой целью, которой вы служите.

В словах Антона проскользнула насмешка.

– Только это с какой стороны посмотреть. Не всякая цель оправдывает средства.

– Вы не шутите? Мы с вами вместе делаем наше общее дело. И сейчас я спасал и вашу шкуру тоже. Не забывайте об этом.

– А давайте наш спор рассудит господин Конродис. Пусть он подтвердит, что сегодня вы действовали не в собственных, а в наших общих интересах.

Острым, как бритва, взглядом полоснул Шевин по Антону. А потом посмотрел на Митошина, закапывающего яму.

– Тише, – процедил он сквозь зубы. – Не несите бред! Не то…

– Не то похороните меня здесь?

Антон вернул Шевину его взгляд. Такой же острый и непримиримый.

– Хватит вам лаяться, господа, – глухо произнес есаул. – Не к месту и не ко времени.

– Лучше помогите Митошину, – отдал приказ Шевин, отводя глаза в сторону. – Вы пока под моим началом.

Антон кивнул, поднял лопату и присоединился к есаулу. Он злился на себя за несдержанность. Промолчать – не значило согласиться. Напрасно он вступил в спор. Шевин опытен и хитер. Не надо было говорить ему про Конродиса. Если Антон правильно догадывается, то у него появилась большая проблема. Шевин не допустит встречи с резидентом. Придумает какую-нибудь гадость. Антон решил, что посоветуется с Лизой. А пока ему придется терпеть. И Шевина, и Осицкого.

Штабс-капитан на правах командира не стал дожидаться, когда зароют яму, ушел вперед. Антон и есаул утрамбовали землю, набросали сверху прелых листьев. Когда шли назад, Митошин, покосившись на него, сказал:

– Напрасно вы с ним ссоритесь, поручик.

– Почему же? Или вы считаете, что Шевин прав?

– Прав он или нет, а обстановка здесь такая, что не до спора.

Митошин прошел молча еще несколько шагов и снова повернулся к Антону.

– Я вижу, что вы осуждаете Олега. Дескать, для себя старается. Пускай и так. Не судите, да не судимы будете. А коли поймают нас? Меня или его. Никто на помощь не придет. Резидент ваш тоже в стороне останется. Еще и плюнет в след. Так, мол, вам и надо. Вот и приходится держаться вместе. Иначе не выжить, – с горечью закончил есаул свою тираду. Пока Антон думал, что ему ответить, они пришли. Шевин и Осицкий стояли рядом и прекратили разговор при их появлении. Хозяйственный Митошин почистил лопаты и унес их в сарай.

– В доме есть продукты, – сказал Осицкий. – Свежие и очень даже неплохие. Может быть, поедим? Жалко бросать.

– Хорошо, – согласился Шевин. – Пойдем.

Они уселись на кухне, где на столе лежали колбаса двух видов, сыр, масло и не успевшая засохнуть выпечка. Из корзины на полу торчали горлышки бутылок. Есаул достал две и поставил на стол.

– Божоле нуво, – прочитал он название, наморщив лоб. – Господа, не видели штопор? Я могу и так пробку выбить. Да, хотелось, чтобы покультурнее.

– Держите.

Осицкий протянул ему швейцарский нож. В нем среди множества разных лезвий был штопор. Митошин откупорил обе бутылки и отдал нож обратно. Он достал из шкафа высокие пузатые стаканы и, сполоснув их водой, поставил на стол. Налил вино в каждый до самого верха. На это ушло больше, чем полторы бутылки.

– Господа, – сказал Шевин, – Без лишних слов. За успех и удачу!

Все сдвинули стаканы и запрокинули их в рот. Антон выпил половину и хотел поставить свой стакан на стол. Есаул придержал его руку.

– Нехорошо оставлять зло, поручик. Допейте.

Антон послушался его совета. Вино не ударило в голову. Слишком мрачными были его мысли сейчас.

После импровизированного обеда все вышли на улицу и закурили. Для Антона это была первая за день сигарета. Обычно он любил ощущение, возникающее после первой затяжки на сытый желудок. Сигарета в этом случае курилась с особым наслаждением. Сегодня что-то мешало ему спокойно глотать дым. Стоящие рядом с ним люди тоже курили, лениво переговаривались, но по бросаемым на него украдкой взглядам Антон чувствовал неудобство. Будто бы они знают то, что ему неизвестно.

– В общем, так, господа, – сказал Шевин, посмотрев на остальных. – Нам можно уезжать отсюда. Как с гильзами?

– Я все подобрал и закопал за домом, – ответил Осицкий.

– Автомобиль Штейнбока на ходу?

– Да, – подтвердил Митошин. – Я проверял. Бензина в бензобаке не меньше половины. Есть и полная канистра в багажнике.

– Тогда его надо перегнать в Париж. И оставить на одной из улиц. Лицензию на вождение имеют все, кроме Изломина. Кто из вас поедет, господа?

– Я, – предложил Митошин.

– И я поеду с вами, есаул, – сказал Антон.

– Нет, тебе, поручик, придется ехать с нами, – сказал Осицкий.

– Почему это? Дело завершено. Я отлично доберусь и без вас, – не согласился Антон, бросая сигарету и придавливая ее подошвой ботинка.

– Вы поедете с нами, Антон Юрьевич, – твердо и приказным тоном отчеканил Шевин. На лице его появилось жесткое выражение.

– Не понял…

– Мы никуда вас не отпустим. На этот раз вы переночуете в нашем доме.

– Объяснитесь, – еще спокойно попросил Антон, хотя уже начал заводиться.

– Закончено лишь одно дело. Зато осталось другое. И без вас нам его не сделать. Никак не сделать. Уж поверьте.

– И в чем же оно заключается? Это ваше дело?

– Не сейчас. Пока рано о нем говорить. Но не беспокойтесь, в свое время вы все узнаете.

– И все же я поеду в отель, – уперся Антон. – Мне там будет удобнее. Я не маленький мальчик. Приеду к вам сам, когда скажете.

– Зачем же рисковать? Вдруг вы опоздаете? Или случится нечто непредвиденное? Я сказал – вместе! Значит, вместе! – завершил препирательства Шевин.

Антон закусил губу. Было похоже, что его не выпустят не только до предстоящего дела, но и после. Он взвесил свои шансы и оценил их как минимальные. Против троих ему точно не выстоять. Остается пистолет. Впрочем, достать его быстрее всех вряд ли получится. Антон решил, что не будет больше сопротивляться и сядет в автомобиль. В Париже у него может появиться возможность переиграть их. Он глубоко вздохнул, делая вид, что успокоился и согласен с решением Шевина. Не тут-то было.

– Оружие!

Требовательно протянул руку Шевин.

– Вам оно пока не понадобится.

Антон, не споря, вынул пистолет и протянул его рукоятью вперед. Все так бы и закончилось. Так, по крайней мере, можно было предположить. Однако Шевина не устраивало оставить его готовым к действиям. Антон увидел, как тот подмигнул Осицкому.

И капитан, подойдя сзади, схватил Изломина за плечи.

– Без рук!

Антон вывернулся и без замаха ударил Осицкого кулаком в горло. Капитан захрипел и пошатнулся. Антон развернулся всем телом к Шевину и вовремя среагировал на летящий в лицо кулак. Закрылся рукой и ударил правой, метя в подбородок. Пальцы столкнулись точно с кирпичом. И все же голова Шевина откинулась назад. А сам он покачнулся. Осицкий, еще не оправившись полностью, протянул к нему руки. Антон увидел это боковым зрением. Он сам схватил капитана за плечо и врезал кулаком в скулу. Осицкий обмяк. Тогда Антон снова повернулся к Шевину. В голове его мелькнула мысль: куда делся Митошин? Решил не участвовать в инциденте? Он не успел додумать свою мысль, как увидел, что сбоку быстро приближается волосатый кулак с зажатым в нем наганом и опускается ему на шею. Сознание померкло, отключая боль. И Антон повалился назад, прямо в чьи-то услужливо подставленные руки…

Очнулся он связанным в едущем автомобиле рядом с Осицким. Болела не только шея, а еще и плечо. Здорово его приложил есаул. Тихоня чертов! Надо же ему было так подгадать.

– Пришел в себя? – спросил Шевин. Он наблюдал за ним в зеркало заднего вида.

Антон, не отвечая, покрутил шеей. Вот как было задумано. Его связали, чтобы в самом городе он не пытался выбраться и вообще поумерил бы прыткости. Им удалось. Он побит, обездвижен и готов к приготовлению. Совсем как пулярка в духовом шкафу. Недооценка противника дорого обходится. Пока Антон все время отставал от Шевина. Тот вел его как на веревочке. А он, дурак, еще и подставлялся все время. Трудно ли было промолчать, начиная с Булонского леса? И после доложить обо всем резиденту. Тому по должности положено разбираться со своими агентами. Так нет. Антон выступил несколько раз и закономерно получил по шее. Да и свободу тоже потерял. Самое простое для Шевина – засунуть его в туже яму, что и Штейнбока. Его оставили в живых. Следовательно, Антон им нужен. Точнее, нужен Шевину. Господи, ну он и попал! Нелидов смеялся бы в голос.

– Как себя чувствуете? – как ни в чем не бывало поинтересовался Шевин.

– Как-то не очень, – не стал отнекиваться Антон. – Рука у есаула тяжелая.

– Вот-вот! Умеет успокаивать. Он был охранником в ресторане, так владелец нахвалиться на него не мог. Все споры и стычки гасил на месте. Вы вроде бы справились с ним в отеле. Ну, тогда, при вашей проверке. Да? Редкий, знаете ли, случай.

– Есаул ему и отомстил, – ввернул Осицкий.

– Вам, я вижу, не до разговоров, господин Изломин. Ничего, потерпите.

Шевин снова начал улыбаться. Видимо, был в хорошем настроении.

– Вы очень заботливы. – заметил Антон. – Прямо как родная мать.

– Заткнись! – Осицкий несильно ткнул его под ребра.

Антон закрыл глаза и, чтобы отвлечься, стал представлять себе Лизу. Какой она была все последние дни. Веселой и ласковой. И желанной. Он почти не слушал разговоры Шевина с Осицким и выступил со своим словом лишь один раз. За что и получил от Осицкого.

Сколь не была долгой их поездка, она завершилась. Автомобиль остановился напротив дома, заняв даже часть тротуара. И Шевин выключил зажигание.

– Приехали, – возвестил он, стаскивая с рук кожаные перчатки. – Выходите, Изломин. Леонид вам поможет.

Уже наступили сумерки. И никто из соседей, выгляни они в окна, не заметили бы, что Антон связан. На пороге дома их встретил Старич. Он удивился, увидев Изломина в таком положении, и спросил о том, что происходит. Шевин остановился, чтобы рассказать ему свою версию. Осицкий же повел Антона на кухню. Там капитан развязал ему руки. Он отодвинулся к столу и недвусмысленно положил руку на револьвер. Его жест говорил: попробуй дернись! Антон растер руки, снял шляпу и пальто. После прихода Шевина и Старича его отвели в комнату на втором этаже. Как и говорил ранее серб, комната была совершенно пустой: одна кровать, придвинутая к стене, без окна. Старич принес ему стул для одежды и вышел, ничего не говоря. Наверняка, получил инструкции от Шевина. В комнате было тепло. Антон снял пиджак и повесил его на стул. Развязал галстук и повесил его сверху. Он подошел к окну, выходившему на сторону, противоположную фасаду. Между двух рам была вставлена ажурная железная решетка. Теперь понятно, почему ему выбрали именно эту комнату. Антон осторожно повернул оконную ручку и открыл раму. Потрогал решетку. Прочная. Такую не сломать и не погнуть. Поставлена от воров. Антон закрыл окно и вернулся к кровати. Шея болела гораздо меньше. Он прилег на постель и закрыл глаза. Перед внутренним взором тотчас предстала Лиза в шелковом полупрозрачном пеньюаре. Соблазнительная и в игривом настроении. Она приняла позу, позволявшую увидеть ее бедро и волнующую линию груди.

– Допрыгался? – спросила она насмешливо и шаловливо погрозила ему пальчиком. – Как же ты так подставился, Антон? Ты, который все понимает и все знает. И что станешь теперь делать?

Антон вздохнул и показал ее ментальному изображению язык. Он пока не знал, что будет делать.

Лиза, приходившая Антону в его мечтах, на самом деле начала волноваться лишь на следующий день. И обеспокоилась всерьез, когда позвонила в отель и узнала, что Антон там не ночевал. Это было не похоже на Изломина. По крайней мере, он предупредил бы ее о своих планах. В голове на секунду мелькнула мысль, что он может ночевать у какой-нибудь новой пассии. Она тут же ее отбросила. Для ревности нужны подозрения, а их у нее не было. Антон был влюблен в нее, Лиза это чувствовала. Возможно, он все еще занят и все еще нужен Шевину. И ей тогда лучше не привлекать к Антону внимания. Лиза прождала до самого вечера. Антон не появился и не позвонил. Ночью она спала плохо и утром снова позвонила в отель. Изломин не ночевал и эту ночь. Лиза заволновалась за него всерьез. Все, чем она занималась, шло вкривь и вкось. Она нервничала и нагрубила деду, надумавшего ей позвонить. К обеду Лиза решила начать поиски. У нее был номер телефона для экстренной связи с Шевиным. Она сначала колебалась: экстренный это случай или нет? Затем сняла трубку и набрала номер телефонной станции. В первый раз ей никто не ответил. Но девушка была настойчива и продолжала звонить. В четвертый по счету раз ей повезло. Она, волнуясь, помимо воли назвала условную фразу. В трубке прозвучал голос Шевина. Лиза спросила его об Изломине. Тот удивился. Сказал, что еще позавчера вечером они расстались и больше не виделись. Его голос звучал убедительно. Лиза попрощалась и положила трубку. Ей не приходило в голову, куда мог подеваться Антон. Она снова позвонила в отель. Нет, он не появлялся. Вот после этого Лиза села и крепко задумалась о том, как ей поступить. Позвонить Конродису и договориться о встрече? А что она ему скажет? Конродис поймет, что ее и Изломина связывают отношения, выходящие за рамки обыкновенных. Она подставит его и себя. Нет, резидента подключать нельзя. Или рано.

Перебирая среди знакомых тех, кому могла бы довериться, Лиза вспомнила высокого стройного мужчину с пшеничными усиками и светлой волнистой шевелюрой. У него были манеры подлинного аристократа, которые не купишь и не приобретешь тренировкой. Они впитываются с молоком матери. Нелидов. Николай Нелидов, бывший ротмистр и давний фронтовой друг Антона. Он пригласил ее танцевать на той вечеринке в доме деда.

Ей стало не по себе, когда он серьезно посмотрел на нее и сказал:

– Лиза, вы умны и меня поймете. Антон для меня много значит. Не огорчайте его. Хорошо?

Она сразу прочитала подтекст.

– Постараюсь, – ответила Лиза тогда. – Он и для меня много значит.

Нелидов. Вот к кому ей надо обратиться. Он поможет найти Антона и не будет отнекиваться. К тому же это будет безопасно, ведь друг Антона не связан с эмигрантским движением. Антон говорил ей, что Нелидов работает механиком, и дал ей номер телефона гаража. Лиза достала из дамской сумки записную книжку. Нашла нужную страничку.

– Леконт слушает, – раздался в трубке голос владельца автомобильной мастерской. Лиза вспомнила, что говорил ей Антон. Он был в гараже и описывал мастерскую с юмором. Хозяина механики звали между собой дядя Жорж. Тот был добродушным толстяком, не дурак выпить, и по-отечески относился к своим работникам. Их было трое. И двое из них русские. Лиза вежливо поздоровалась с месье Леконтом, представилась и попросила к телефону Николя Нелидова.

– Конечно, конечно, мадемуазель Элиз! – обрадовался дядя Жорж. – Я его сейчас позову. Это большая редкость, что сюда звонят девушки. Побегу бегом.

Все же Лизе пришлось подождать, пока Нелидов взял трубку.

– Что случилось, Лиза? – обеспокоенно спросил он, когда они поздоровались.

– Я хотела узнать, когда вы видели Антона Изломина?

– Не видел с прошлой недели.

– Антон пропал, – сказала она и неожиданно для нее самой ощутила, что ее глаза оказались на мокром месте.

– Пропал? Как?

– Уже два дня. Не приходил и не звонил.

– Два дня? Может, пока рано бить тревогу? Какие-нибудь дела.

– Антон всегда предупреждал меня. У нас была с ним такая договоренность. Мне кажется, с ним что-то случилось.

В трубке повисло молчание.

– Лиза, я знаю вас мало, но уверен, что по пустякам вы бы не стали беспокоиться. Скажите, есть о чем волноваться?

Теперь молчала она.

– Давай, дура! – внушал ей внутренний голос.

Лиза тряхнула кудрями. Она пойдет до конца. И если Антон в беде и его надо спасать, она сделает для этого все, что сможет.

– Да, есть. Но не по телефону…

– Хорошо! Нам надо встретиться. И лучше сделать это не у вас дома. Вот что, приезжайте ко мне. Сам я буду там через час. Запишите адрес.

Во втором часу дня Лиза выходила из такси. Район, в котором жил Нелидов, относился к более или менее благополучным, хотя все же не таким фешенебельным, как тот, где была ее квартира. Она расплатилась с шофером и пошла по улице, ища нужный номер дома. Пройдя мимо сторожки консьержа, невозмутимо читающего газету, Лиза стала подниматься по лестнице на четвертый этаж. Выложенные плиткой ступени привели ее на узкую, слабо освещенную небольшим окном площадку. Здесь, в мансардном этаже, квартир было всего две. Двери напротив. Лиза позвонила в квартиру под номером 29. Никто не отозвался. Она приподняла широкий рукав мехового манто, отогнула перчатку и посмотрела на свои часики. Без двенадцати два. Выходит, она пришла немного раньше. Лиза провела рукой в перчатке по стене. Кажется, чистая. Она прислонилась к ней спиной и приготовилась ждать. Прошло не больше пяти минут. Неожиданно для нее, ушедшей в свои мысли, щелкнул замок и распахнулась дверь тридцатой квартиры. Девушка, открывшая ее, остановилась на пороге. Настоящая копна светло-русых волос, заколотых слева, падала ей на плечи. Узкое лицо с большими голубыми печальными глазами. Девушка была одета в длинное, по щиколотку, темно-бордовое пальто, застегнутое до самого верха. На бледной коже лица сильно выделялись накрашенные в кроваво-красный цвет губы. Она была худенькой, даже хрупкой и невысокой. Соседка Нелидова заинтересованно осмотрела Лизу, и когда она обратилась к ней нежным меццо-сопрано, в ее словах та услышала некий подтекст.

– Ожидаете месье Николя? Ай-яй-яй! Как неприлично с его стороны заставлять себя ждать таких юных и свежих красавиц.

Но, возможно, Лизе так просто показалось. Она не настолько хорошо успела изучить французский язык. Крушевина хотела ответить, но остановилась. На лестнице снизу послышались быстрые шаги, и на площадку буквально ворвался Нелидов. Пальто его было расстегнуто, шерстяной шарф небрежно замотан на шее. Кепи он держал в руке. Увидев девушек, стоящих полубоком друг к другу, он широко улыбнулся и воскликнул по-французски:

– Бог мой! Две розы: черная и белая! И я не могу выбрать. Так хороши обе!

Нелидов разыграл свою партию очень изящно и куртуазно, что поневоле вызвал у девушек благосклонные улыбки. Он извинился перед Лизой за опоздание, сказал обеим комплимент и представил их.

– Элиз Крушевина – приятельница моего близкого товарища. Аньес Дефитер, соседка и мой верный друг.

Представление было таким, что все напрашивающиеся у девушек вопросы исчезли сами собой. Пока исчезли. На первое время.

– Так и будем разговаривать здесь? – спросил Нелидов. – Или пройдем ко мне?

– К сожалению, – пропела Аньес, – я не могу остаться. Николя, меня ждут.

Она ушла, оставив запах духов и эхо своего смеха.

Квартира Нелидова была совсем небольшой. Маленькая кухня и спальня-гостиная размером побольше разделялись высокой барной стойкой. Скошенный потолок уменьшал одну из стен так, что окно было вставлено в крышу. Нелидов помог раздеться Лизе в малюсенькой прихожей, половину пространства которой занимала вешалка, и пригласил ее в комнату. Кроме платяного шкафа, широкой софы и маленького столика, к мебели можно было отнести два высоких табурета и кресло. В него Нелидов усадил Лизу. На столике стояла пузатая бутылка темного стекла. В квартире было прохладно. И Лиза подумала, что зря сняла манто. Николай принес из кухни две рюмки и налил в них жидкость из бутылки.

– Не бойтесь, – сказал он. – Пейте. Это бальзам из вина и трав, произведение бретонских виноделов. Кстати, подарок вашего деда.

Нелидов сел на софу, служившей ему постелью.

Лиза сделала маленький глоток. Напиток оказался пряным и сладко-горьким. Как ни странно, она почувствовала себя лучше. Тепло медленно расходилось по телу.

– Здесь безопасно, – сказал Нелидов. – Аньес ушла, а других соседей у меня нет.

Пока Лиза собиралась с духом, он добавил:

– Давайте так, Лиза. Ваши тайны пусть ими и останутся. Мне они без надобности. Скажите мне только. Почему вы считаете, что Антон мог попасть в беду? У него за последнее время появилось много знакомых. Вы ведь знаете. Он может быть с кем-то из них.

Нелидов тоже отпил из рюмки и поставил ее на столик.

– Сколько бы их не было, этих знакомых, ночь он всегда проводил в отеле, – возразила Лиза.

– Или у меня, – добавила она мысленно.

– Согласен. Его отсутствие ночью и весь этот день подозрительно. Вы хотите, чтобы я его нашел?

– Да, пожалуйста! Вы сможете?

– Обещаю вам, что попытаюсь.

– Но у вас работа…

– Отпрошусь. Это не проблема, – Нелидов махнул рукой. – С чего бы только начать? Вы говорите, что в отеле он не появлялся.

– Нет. Последний раз я звонила туда перед тем, как поехать к вам.

– Все равно. Надо будет туда заехать. Может быть, мне скажут больше, чем вам по телефону. Изо всех, с кем Антон встречался чаще других, это Щеглов. Поговорю и с ним. Вы знакомы?

Нелидов смотрел на нее в упор. Лиза опустила глаза. Их беседа была похожа на прогулку по тонкому льду. Каждый, прежде чем наступить, пробивал ногой лед. Выдержит ли?

– Да, – кратко ответила она.

Ее все время мучил вопрос. Надо ли говорить Нелидову о Шевине? Может оказаться, что тот совсем не причем. Она рисковала, называя его. Но если Лиза промолчит, зачем тогда было приходить сюда? Каким-то своим женским чутьем Лиза догадывалась, что Нелидову известно гораздо больше, чем он ей говорит. А что, если Антон делился с ним всем? Фронтовой друг много для него значил. Она знала от Антона, что Нелидов спас его в Крыму от верной смерти. Неужели Изломин рассказал ему все? Про операцию, про нее? Лизу бросило в жар. Допустим, что Нелидов в курсе всех их дел. Но он никому ничего не сказал. А времени было больше, чем достаточно. Она перестала отводить взгляд и в первый раз за все время в квартире посмотрела ему прямо в глаза. И увидела в них понимание и уверенность в своих силах. Да, Нелидов не спасует, не подведет. Про таких людей говорят: за ним, как за каменной стеной. Антон тоже был надежным. Но подобной уверенности не излучал. Антон – мальчишка, прошедший две войны, но все равно мальчишка. А Нелидов – мужчина. Много переживший и не озлобившийся. И Лиза решилась.

– Вы помните Шевина? – спросила она.

– Да, помню, – ответил Нелидов. – Имел сомнительную честь с ним познакомиться, когда возвращался с вами в Париж.

– Антон куда-то ездил с ним. Позавчера.

– Разве они стали дружны? Помнится, в тот раз едва не дошло до ссоры.

Николай поднял вопросительно бровь.

– Они вместе уезжали из Парижа по какому-то делу, – сказала Лиза, краснея. – Позавчера. Я сегодня говорила с Шевиным по телефону. И он сказал мне, что расстался с Антоном после возвращения. Сначала я ему поверила, а теперь стала сомневаться.

– Понятно, – Нелидов задумчиво провел рукой по волосам, приглаживая их. – Лиза, а вы не намекнете мне, что за дела у них? Пунктиром.

– Несколько дней назад в Булонском лесу была перестрелка. Читали в газетах?

– Да, вспомнил. Наши в мастерской обсуждали. И какое это имеет отношение к Шевину? Или все же имеет?

– Антон в ней участвовал.

– Вижу, что тут всё серьезно! Ладно, я попробую разузнать, где пропадает Антон. Но мне нужна самая маленькая ниточка, за которую я мог бы ухватиться. Вас я назвать не должен, я правильно понял?

– Вы правильно поняли, Николай. Мое имя вы можете назвать лишь говоря, что я беспокоюсь об Антоне. Это чистая правда. И мне незачем ее скрывать. Мы ведь с ним друзья. Еще с Москвы.

– А кого, кроме самого Шевина, я мог бы расспросить?

– Леонида Осицкого.

– Верно! Осицкий был с Антоном на ножах. Спросить его будет вполне уместным. Узнать, так сказать, чем он дышит. Ещё кто? Мне нужно создать видимость широкого невода. Я буду обращаться ко многим. Но есть ли тот, кто сможет и в самом деле что-то подсказать?

– Моя приятельница княгиня Ирина. Она была с нами тогда. Помните?

– Конечно! Венера Милосская. Прекрасная и холодная. А вы ее спрашивали?

Лиза потупилась.

– Выразила беспокойство. Она ничего мне не сказала. Я и не настаивала. Поймите, я не имею права выказывать свои чувства. А вам, как его другу, это будет уместно.

– Если бы еще мой друг чаще ставил бы меня в известность, чем он занимается, – Николай грустно улыбнулся. – Ладно, Лиза, поезжайте домой. И, кстати, вы не заметили? За вами никто не следил?

– Вроде бы нет. Но вы думаете…

– Да черт его знает, что и думать. В общем, поезжайте домой и оттуда никуда. Хорошо?

– А вы, Николай?

– Я начну поиски, – сказал он просто. – Вот посажу вас в такси и аллюр три креста39[39].

– Возьмите, – Лиза протянула ему визитную карточку. – Здесь мой адрес и телефон.

– Как только я что-нибудь узнаю или не узнаю, сразу же свяжусь с вами, – заверил ее Нелидов. – И назовите мне адрес Шевина. На всякий случай, чтобы сверить, к примеру.

Они вместе вышли на улицу. И Николай поймал ей такси. Лиза ехала домой немного успокоенной. Она доверилась другу Антона и надеялась, что сделала это не зря. Ах, Изломин, Изломин! Что он с ней делал? Она поставила под удар все! Всю работу. Как она могла? А вот так! Ей вспомнилась давняя сцена. Когда она только-только перевелась в Москву, ее принимал сам Петерс, настоящая легенда Чека. Он поинтересовался ее отношением к чувствам. И Лиза, горя щеками, заверила его в полном их отсутствии. Вместо похвалы Петерс сказал ей, что бесчувственность в их деле также вредна, как и излишняя чувствительность. И что нужно проверять дела и рассудком, и сердцем. Чтобы он сказал ей сейчас?

Такси затормозило. Лиза вышла из автомобиля. Таксист назвал сумму. Она открыла кошелек и достала деньги. Машина отъехала. А Лиза собралась перейти улицу. И вдруг сердце ее сжалось. У своего дома она увидела Шевина. Тот стоял в расслабленной позе, отставив вперед ногу в начищенном ботинке, и курил. Он приветливо махнул Лизе рукой и улыбнулся. Но она видела, что взгляд его не обещал ничего доброго.

– Здравствуйте, мадемуазель, – сказал он, выбрасывая окурок в урну. – Вижу, дома вам не сидится. Надо поговорить. Прогуляемся?

Нелидов решил действовать поэтапно. И начать с отеля. Не то, чтобы Николай не доверял Лизе, просто ему хотелось самому поговорить с портье. Обычно это очень наблюдательные субъекты. И со времен работы в контрразведке Нелидов усвоил, что любую информацию следует проверять через другие источники. Он добрался туда на метро и от станции до отеля шел пешком. В фойе за стойкой Нелидов увидел молодого человека, читающего газету. Он прошел вперед и громко поздоровался. Портье поднялся на ноги.

– Здравствуйте, месье. Хотите снять номер?

– Нет, я пришел к господину Андрееву.

– Я сожалею, но господина Андреева нет, – сказал портье.

– В самом деле? Какая жалость, – вздохнул Нелидов. – А когда он придет, не знаете?

– Не имею понятия.

Портье очень красноречиво помолчал. Николай понял его молчание и выложил на стойку десять франков. Тот тут же смахнул их со стойки и положил себе в карман.

– Месье Андреев отсутствует две ночи и второй день, – сообщил он и продолжил:

– Его тут многие искали. Несколько раз звонила молодая женщина.

– Молодая? – переспросил Николай.

– По голосу молодая, – не смутился портье.

– Еще?

– Вчера и сегодня утром заглядывал господин Щеглов, его хороший знакомый. Тоже интересовался, где господин Андреев. Выглядел он обеспокоенным.

Нелидов протянул ему еще одну купюру.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Позавчера утром. За ним заехал мужчина. Ждал, пока месье придет.

– Придет?

– В ту ночь он тоже не ночевал. Появился утром.

– И что было дальше?

– Дальше они поговорили. Месье Андреев куда-то позвонил. И они уехали. На автомобиле.

– Номер?

– Где-то записал, – не смутился портье. – Сейчас. Вот.

Он отдал Нелидову листок с цифрами, написанными карандашом.

– Спасибо. Могу я попросить вас об одной просьбе?

– Да, конечно!

– Если месье Щеглов снова появится в отеле, передайте ему: Николай Нелидов хотел бы с ним встретиться.

Портье старательно вывел на листке его имя и фамилию.

– Я передам. Не беспокойтесь.

Нелидов хлопнул себя по лбу.

– Главное забыл. На случай, если вернется господин Андреев, расскажите ему о моем визите.

– Непременно!

Итак, выйдя из отеля, Николай должен был признать, что ничего нового он не узнал. Автомобиль, увезший Антона, был тем самым, на котором передвигались Шевин и его компания. Ничего. Зато стало ясно: Лиза говорила правду. Следующий на очереди – Павел Михайлович Щеглов. Найти его было нелегко. Тот вел очень активную жизнь. И Нелидов выбрал не самый быстрый, но верный вариант. Он отправился на русский Монмартр и начал обходить все места, где мог появиться Щеглов: рестораны, кафе и бильярдные. В последних часто собирались бывшие офицеры, члены всяческих организаций и просто постоянные участники дружеских застолий. Николай потолкался среди них, послушал разговоры, но его усилия оставались тщетными. Щеглова нигде не было. Чем было позднее, тем больше появлялось посетителей. Многие приходили сюда после работы. Кто выпить рюмку, кто пообщаться, а кто и пуститься во все тяжкие. Когда Нелидов только-только приехал в Париж, он тоже часто бывал здесь. Пока не понял, что надо выбирать. Или цепляться за старое, или начинать жить сначала. Так постепенно он стал редким гостем на Монмартре и Монпарнасе. Сейчас Нелидов чувствовал себя, будто вернулся в собственное прошлое. Он порядком устал и был сыт по горло разговорами, которые пока не дали ему ни одной самой незначительной зацепки. Никто из его знакомых не мог ему помочь в поисках. А спрашивал Николай и о Щеглове, и о Шевине. Он надеялся, что кто-нибудь им донесет о его интересе. Щеглов был фигурой значительной. Его знали почти все. Близкое знакомство с генералом Кутеповым и другими высшими чинами русской армии придавали ему авторитет в офицерской среде. Павел Михайлович частенько был при деньгах и любил угощать сослуживцев и приятелей. Лишь только Нелидов называл его фамилию, собеседники оживлялись, дружно вскидывали головы и вертели ими по сторонам, стремясь помочь Николаю. Увы, пока ничего не выходило. Щеглов не появлялся. Когда же Нелидов интересовался Шевиным, ответы были иными. Большинство его недолюбливало. Выскочка и фанфарон. Меньшая и самая юная часть эмиграции Шевина боготворила. Но ни те, ни другие не знали, где его искать. Он появлялся и исчезал, не предупреждая. В одиннадцатом часу вечера ему, наконец, повезло. Нелидов потерял счет заведениям, в которых побывал. И вот в блинной, куда он зашел, чтобы перекусить, удача, жеманясь, все же подала ему руку. Он не ел с самого обеда. И от выпитого то здесь, то там алкоголя Николая начало мутить. Блинная, в которой все, от хозяина до поваров и официантов, были русскими, славилась не только блинами. Здесь также подавали борщ, кулебяку, солянку с грибами и много чего еще. Нелидов устроился за свободным столиком и заказал блинов с икрой.

– Что желаете выпить? – спросил его принимавший заказ официант в красной рубахе и расписном жилете. Розовощекий, со слипшейся от пота косой челкой и проворными серыми глазками, он был готов расстараться для клиента всем, чего тот пожелает.

– Водка на ягодах, настойка горькая. Или наливочку предпочитаете?

– Водки, друг ситный, я выпил в препорцию. Может быть, квасу. Квас-то у вас есть?

Официант тут же склонился к уху Нелидова.

– Пиво бочковое – первый сорт! Холодненькое, пойдет за милую душу. Я вам и копченую рыбку могу принести. Хозяин сам коптит. Пальчики оближете.

– Неси! – разрешил Николай. – Пиво, так пиво.

Блинная не испытывала недостатка в клиентах. На места ушедших садились новые.

Пока он ел, в зал вошли три девушки. И одну он узнал. Ирина Дмитриева. Нелидов собрался подойти к ней и поздороваться. Но княжна тоже увидела Николая и, улыбаясь, направилась к нему. Он поднялся. И Ирина протянула ему руку. Николай ощутил ее крепкое пожатие и осторожно ответил на него.

– Какими судьбами, Николай Владимирович? – спросила она весело. – Раньше я вас здесь не встречала. Вы не из тех, кто проводит все свободное время на русском Монмартре.

– Каюсь, Ирина Аркадьевна, каюсь! Виноват!

– А что же сегодня? Постный день? Признавайтесь.

Она лукаво посмотрела на него.

– Сегодня я ищу своего приятеля. Потому и вышел в люди. Да, вы его хорошо знаете. Олег Шевин.

– И что, не нашли?

– Нет. А вы его не видели?

Нелидов пристально наблюдал за ней и заметил, как она чуть смутилась. От его взгляда не укрылся легкий румянец и вздрогнувшая рука девушки. Но она быстро оправилась.

– Нет, я его сегодня не встречала, – сказала Ирина. – А вы были в «Короне»? Может, там найдете.

– Схожу, раз советуете.

После позднего ужина глаза у Николая слипались. Но он преодолел сонливость. Княжна направила его в ресторан-варьете неспроста. Шевина Нелидов, скорее всего, не встретит, а кого-то из его людей – очень может быть. Особенно, если Дмитриева посодействует в этом вопросе. А она посодействует. В этом Николай был почти убежден. То, что он, человек, далекий от их обычного круга, ищет Шевина, не может ее не заинтересовать. Еще тогда, во время их случайной встрече на дороге, Нелидов предположил, что перемена в настроении штабс-капитана была с чем-то связана. Или с кем-то. Теперь, увидев реакцию княжны, он догадался, кто это был. Что же, пусть она передаст кому следует о его поисках. Нелидов понадеялся, что связь у нее с Шевиным отлажена.

Николай неспеша прогулялся по улице и повернул к «Короне». Это был известный ресторан, в котором выступала постоянная труппа. Иногда там пели и другие русские певцы и певицы. В такие дни в ресторан набивалось столько народа, что для тех, кому не хватило столиков, выносили и ставили стулья. Сегодня вечером людей было меньше, но тоже значительно. За огромным залом со сценой находился бар. Стойка изгибалась дугой, и вдоль нее сновали два бармена. Отсюда тоже можно смотреть и слушать артистов, потому что сцена и бар были на одном уровне, а зал со столиками располагался ниже. Нелидов разделся в гардеробе и прошел к стойке. На сцене выступали куплетисты. Он заказал бармену ромовый коктейль и стал смотреть в зал. Шевина среди гостей он не нашел. Зато высмотрел у самой сцены Осицкого. Одетый франтом, Леонид любезничал с одной из актрис.

«Вот у кого надо спросить, где его друг», – сказал себе Нелидов.

Он оставил на стойке плату за коктейль вместе с чаевыми и направился к Осицкому. Но тот успел скрыться. Видно, тоже заметил его, а разговаривать не захотел. Что же, следует показать, что он его ищет. Николай обошел все доступные помещения. Осицкого нигде не было. Нелидов вернулся в бар и заказал еще коктейль. Он рассуждал так: «По поведению Осицкого ясно: тот был извещен о поисках. Однако говорить с ним не стал. Почему? Побоялся выболтать что-то? Возможно». Нелидова охватило чувство человека, вошедшего без предупреждения в дамскую комнату и получившего в ответ взрыв эмоций посетительниц. Говорить с ним не хотят. А что тогда сделают? Вот он бы в подобной ситуации проследил за интересующимся. Проследил, вошел в квартиру и выспросил, что нужно. Может быть, с ним тоже хотят поступить так? Посмотрим.

Расплатившись, Николай оделся и вышел на улицу. К полуночи похолодало еще сильнее. Он поднял воротник пальто, покрепче замотал шарф и натянул перчатки. Всю дорогу домой он желал одного – чтобы следивший за ним человек не отстал и не потерял его в толчее метро. От станции до его дома было всего два квартала. Нелидов прошел их неспешным шагом и убедился, что за ним следит крепкий мужчина в коротком пальто с меховым воротником и кепке с наушниками. Он следовал за ним, как приклеенный. Отлично. На такое дело не пошлют человека несведущего. Значит, он сможет дать ответы на вопросы, интересующие Нелидова. Рядом с его домом было маленькое кафе. Заглянув в окно, он увидел в зале сына хозяина Сержа. Тот учился в медицинском институте и в свободное время помогал родителям. Нелидов однажды выручил его и надеялся сейчас на ответную благодарность. Было поздно и Серж намеревался закрывать кафе. Он разговаривал с девушкой-официанткой, собравшейся уходить. Оба чему-то смеялись. Нелидов открыл дверь и посторонился, пропуская девушку.

– Заведение закрыто, – сказал ему Серж, – но тебе, как частому клиенту, могу налить рюмку пастиса.

– Налей-ка мне шерри. Но это не главная просьба. Не одолжишь свою дубинку?

– Возьми, конечно. А помощь тебе не нужна?

– Благодарю, но вынужден отказаться. Дубинки будет достаточно.

Встав так, чтобы из окна было видно лишь его спину, Нелидов опрокинул рюмку в рот и незаметно сунул в карман небольшую дубинку. Она была деревянной, обшитой кожей, а внутри находился металл, сильно ее утяжеляющий.

Дом, где снимал квартиру Нелидов, внешне выглядел вполне респектабельно. Но только внешне. Консьерж и днем-то не слишком следил за порядком, а ночью его было вообще не добудиться. И сейчас, проходя в арку подъезда, Николай с удовлетворением убедился, что окно и дверь коньсержной плотно закрыты. Для того, что он задумал сделать, условия выходили почти идеальными. На площадке цокольного этажа были две лестницы. Одна вела на верхние этажи, а другая вниз, в подвал, где стоял котел парового отопления. Подвальная дверь закрывалась на замок, но ключ всегда висел на гвозде, прибитом к доске объявлений рядом с консьержной. Нелидов снял его, проходя мимо. Он спрятался за лестницей. Там был небольшой закуток. Ждать ему пришлось недолго. Вскоре незнакомец вошел на площадку. Он остановился у входа и прислушался. Хозяин дома экономил. Площадка в вечернее время должна была освещаться лампочкой, но чаще всего патрон оказывался пустым. По мнению хозяина, света из подъезда вполне хватало. И сейчас на площадке было достаточно темно. Однако не настолько, чтобы не заметить лестницы. Человек, стараясь не шуметь, начал подниматься по лестнице. Просунув руку между перилами, Нелидов схватил его за ногу и резко дернул назад. Не ожидавший нападения, тот споткнулся и упал всем телом на ступеньки первого этажа. Николай схватился за перила и перескочил через них, оказавшись на лестнице. Человек услышал его и выбросил назад ногу, но промахнулся. Он уже поднимался, когда Нелидов ударил его по голове дубинкой. Тот свалился снова, но с большим, чем в первый раз, шумом. Николай схватил его под руки и потащил назад на площадку и дальше вниз по ступенькам, к двери подвала. Положив его рядом, он открыл ключом дверь. Нашарил выключатель. Неяркий свет одинокой лампочки осветил пространство подвала. Николай втащил туда тело и закрыл дверь, оставив ключ изнутри в замке. Он не хотел, чтобы его потревожили. Прежде всего Нелидов проверил карманы незнакомца. Достал газету «Вечерний Париж» за вчерашнее число. Он положил ее полураскрытой на бетонный пол и все остальное разложил на ней. Этого остального нашлось не очень много. Ключи, вероятно, от квартиры, кошелек с сотней франков и мелочью, монетами различного достоинства. Еще револьвер «Наган» бельгийского производства со всеми патронами в барабане. Связав незнакомцу руки за спиной поясным ремнем, Нелидов подтащил его к кирпичной колоне, поддерживающей потолок, и прислонил. Теперь он мог хорошо разглядеть пленника. Мужчина лет тридцати двух-тридцати пяти. Короткие редкие волосы, широкий курносый нос, усы и мощный, плохо выбритый подбородок. Не тот ли это есаул, о котором рассказывал Изломин? Боксер? Да, вполне похож. Человек сидел с закрытыми глазами, но по времени должен был прийти в себя. Хитрит. Нелидов довольно резко похлопал его по щекам. Человек нехотя открыл глаза. Он быстро оценил обстановку, обежав взглядом подвал. И сказал хриплым голосом:

– Крепко хватили. До сих пор в голове гудит. Чем это вы меня?

Николай показал ему дубинку.

– Понятно. Подловили. На лестнице-то. Лихо!

– Кто вы и как зовут?

Незнакомец молча улыбался. Николай покрутил перед его лицом дубинкой.

– Советую не тратить мое время. Вы убедились в том, как она работает.

– Бить будете? – спросил тот, ухмыляясь во весь рот. На нижней челюсти не хватало двух зубов.

– Буду.

Николай не слишком сильно ударил его по носу. Потекла кровь. По рту, подбородку и дальше по шее, пачкая воротник шерстяного свитера.

– Митошин я. Иван Ермолаевич.

– Офицер?

– Есаул Войска Донского.

– Кто послал за мной? Шевин?

– Осицкий.

– Что собирались делать?

Есаул пожал плечами.

– То же, что и вы сейчас. Допрос с пристрастием.

Крепкий орешек. Такой и раскалываться будет через раз.

– И что вас интересует?

– Зачем вы разыскивали Шевина.

– Ну, это просто! Я отвечу. Шевин мне нужен, чтобы спросить, где Антон Изломин. Я знаю, что он уехал из отеля вместе с Осицким. Но главный у вас Шевин. Значит, с него и спрос.

– Смело с вашей стороны было напасть на меня, – заговорил Митошин уже более уверенным тоном. – Ответа не боитесь?

Нелидов не стал отвечать. Закурил папиросу, медленно выдохнул дым.

– Слушайте, есаул. Мне многого от вас не надо. Скажите, где Изломин. И все.

– Не знаю. Честное слово! Да, мы ездили за город по делам Олега Витальевича. Но возвращались порознь. Они на одной машине, а я на другой.

То, что говорил есаул, походило на правду. Он мог и не знать.

– Назовите мне адрес Шевина. И я вас отпущу. И не надо убеждать, что вы его не помните. Не поверю.

Есаул задумался. Ему не хотелось сообщать адрес. Очень не хотелось. Нелидов это видел. Вопрос был в том, солжет он или нет.

– Улица Абревуар, дом 24, – нехотя сказал тот.

Не солгал. Нелидов поднялся с корточек и выпрямился, ощущая легкое покалывание в замлевших без движения ногах. Он не заметил, что есаул смог растянуть кожу ремня и освободиться. Упав на бок, Митошин подцепил его ногу под коленом своей, а другой ударил чуть выше. Николай оказался на полу. Дубинка выпала из руки. Есаул навалился на него сверху. Левой рукой он схватил Николая за горло, а правой начал бить по лицу. От первого же удара у Нелидова зазвенело в ушах. От второго он смог закрыться левой рукой, а правой ударил есаула по виску дубинкой. Он едва не забыл, что она крепилась на руке специальной кожаной петлей. Подхватить ее снова было делом секунды. Удар вышел не сильным. Есаул даже попытался выкрутить ему руку с дубинкой. Нелидов вывернулся и сбросил его с себя. Они стали кататься по полу. Есаул почти одолел Николая. Он был тяжелее и сильней. Несколько раз Митошин уворачивался от дубинки, пока Нелидов не попал ему еще раз по уже разбитому носу. Кровь потекла с новой силой. Есаул оставил Нелидова и поднялся. Тот успел ударить его дубинкой по колену. Есаул охнул, повернулся и бросился бежать, прихрамывая. Нелидов, превозмогая боль, встал и услышал, как в замке повернулся ключ. Не закрывая двери, есаул побежал прочь. Его ботинки с железными набойками звонко цокали по каменным плитам. Нелидов потер шею и посмотрел на газету. Ключи, кошелек и наган остались лежать на ней. Можно было считать их своими боевыми трофеями.

В этот день Антон проснулся вместе с рассветом, проникшим в комнату через окно. Спал он плохо. Часто ворочался и просыпался от боли в спине. Спать он мог только на животе. И когда во сне пытался лечь на спину, то сразу же просыпался. Антон попал в такую переделку впервые. Его били и раньше, причем неоднократно. Просто в первый раз у его мучителей имелось так много времени и изобретательности. Сегодня все должно было бы продолжиться, потому что Антон не собирался сдаваться на их милость. Но вчера вечером ситуация неожиданно изменилась. Шевин, пришедший для этого к Антону уже после экзекуции, сообщил со злорадством, что завтра он, Изломин, сделает то, что ему надлежит и без всяких возражений.

– Черта с два, – неукротимо ответил Антон.

– Увидим! – удовлетворенно заключил Шевин.

Что-то в его лице Антону очень не понравилось. На нем читалось превосходство. Не иначе как тот придумал новую каверзу. И вот теперь, проснувшись, Антон стал гадать, что же это за средство сможет прекратить его сопротивление? И кое-какая догадка пришла ему в голову, но он постарался побыстрее ее отбросить. А она, эта догадка, возвращалась обратно. Антон видел, что дело зашло слишком далеко. И Шевина ничто не остановит. Если бы он понял это раньше…

А началось все с утреннего разговора, после того как он провел в доме на улице Абревуар первую ночь. Все, кроме Митошина, собрались на кухне. Старич привел туда Антона, когда Шевин и Осицкий завтракали. Ему тоже налили кофе и подвинули бутерброды с маслом и сыром.

– Как спалось на новом месте? – поинтересовался Шевин.

Пока что тот продолжал выдерживать вежливый стиль, в отличие от Осицкого.

– Спасибо, – ответил Антон. – Клопов не наблюдалось. Однако я с большим удовольствием воспользовался бы кроватью в своем номере.

– Тебе не привыкать ночевать в чужих постелях, – тут же вылез Осицкий и добавил, обращаясь к Шевину. – Он и прошлую ночь в отеле не ночевал.

– Будет тебе, – прервал его Шевин. – Мы не служим в полиции нравов. Антон Юрьевич, давайте забудем наши разногласия. И я обещаю, что уже послезавтра вы будете спать там, где захотите.

– Что от меня за это потребуется? – спросил Антон.

– Ничего особенного. Все в рамках ваших обязательств перед высшим руководством. Щеглов Павел Михайлович. Вы ведь хорошо его знаете?

– Достаточно. И вам это известно.

– Конечно, известно! Вы вместе с ним, курьером Монархического Союза, покинули Россию и приехали во Францию. Он устроил вашу встречу с генералом Кутеповым. Да и до сих пор опекает. Так?

– Так. И что дальше?

– Я получил задание от резидента: завербовать господина Щеглова. Не стану посвящать в подробности. Они для вас излишни. Скажу только, что руководство заинтересовано в его связях с разведками ряда стран.

Антон даже перестал есть. Настолько его поразило сказанное Шевиным.

– Павел Михайлович не самый подходящий объект для вербовки, – недоуменно сказал он.

– Я не спорю. Он сотрудничает с разведками. Сам в этом убедился. Но человек он волевой, немалого мужества и к тому же искренне верит в то, что делает. Короче говоря, он убежденный враг Советской власти. Вы на нем зубы себе сломаете.

– А вы нам на что, Антон Юрьевич? Без вас, может, и не справились бы. А так есть подход. Отчего же не использовать его?

– Что же такого я могу сделать, чего вы не можете?

– Да много чего, Антон Юрьевич. Не прибедняйтесь. Щеглов вам доверяет и потому поедет с вами. Например, туда, где мы и будем его ждать. В общем-то, ваша миссия в том и будет заключаться: привезете его и все. А дальше мы уже сами.

– Не понимаю. Зачем?

Антон все еще пытался понять извращенную логику резидента.

– Вам нужно иметь что-то необычайно весомое на руках, если хотите вербовать Щеглова. Повторяю вам. Он стреляный воробей, его не взять голыми руками. Что вы предложите? Деньги? Сомневаюсь, что у вас есть сумма, которая его заинтересует. Возвращение в Россию? Так Щеглов спит и видит, как въехать в Москву победителем. На белом коне, так сказать. И предъявить вам ему нечего. Излишеств любых он сторонится. Ни наркотиков, ни порочных связей. Ах, да! Любит вкусно поесть. Так вы его голодом морить будете? Вам самому не кажется это смешным?

– Ломаются и под физическим воздействием, – веско сказал Осицкий.

Антон повернулся к нему, не скрывая презрения.

– Почему бы тебе не заткнуться, Леонид? Твои обычные методы вызывают одно отвращение. И результаты под вопросом.

– Мы еще посмотрим, – начал Осицкий, сжимая кулаки.

– Хватит! – прикрикнул на него Шевин. – Изломин прав, голова у него работает. Нужна слабинка. Без нее Щеглова не взять. Вот только какая? У меня есть кое-какая догадка на этот счет. Но без вас моя затея не выйдет. Вы должны мне помочь.

– Должен? Я вам ничего не должен. Вы удерживаете меня здесь силой. И вы, милейший, искренне полагаете, что я стану вам помогать решать вашу проблему?

– Полагаю, – утвердительно кивнул Шевин. – Во-первых, вы обязаны, потому что, как и мы, работаете на ОГПУ и подчиняетесь приказам сверху. Надеюсь, этого-то вы не забыли? Приказ вам отдан мной. А мне его отдал резидент, товарищ Конродис. С этим вопросом, надеюсь, мы разобрались?

Антон промолчал. Спорить с этим аргументом было бы бессмысленно.

– Во-вторых, то, что я силой вынужден держать вас под неким подобием домашнего ареста, вы виноваты сами. Не зная толком тех обстоятельств, в каких мы вынуждены работать, вы пытались нам мешать, угрожая разоблачением. Вы строптивы и непослушны, Изломин. Любого из нас, – тут он указал рукой на Старича и Осицкого, – Повторюсь. Любого за меньшие проступки наказали бы с пристрастием. Вы же нарушаете приказы, дерзите и пытаетесь срывать задуманные руководством операции. Вы поступаете как оппортунист. Право слово! Вчера я встречался с товарищем Конродисом. И рассказал о том, как вы себя ведете. Он одобрил мои действия. Вы проведете в этом доме столько времени, сколько потребуется на подготовку операции по Щеглову. Когда все закончится, я вас отпущу. Пусть дисциплинарное решение по вашему поводу принимают люди с чинами побольше, чем у нас. Ясно вам?

– Куда уж яснее.

– Тогда доедайте завтрак и ступайте к себе. Вы мне пока не нужны.

Вернувшись в комнату, Антон сел на стул у окна и стал смотреть во двор, на дерево, голые ветви которого стучали по стеклу. Антон предавался безрадостным размышлениям. Положительно. Агентурная разведка не была его коньком. А работа против людей, лично ему симпатичных, вызывала отторжение.

Да, когда-то он был неплохим военным разведчиком. Сначала на Кавказском фронте, а после в Добровольческой армии. Наблюдение за противником и глубокая разведка во вражеских тылах стала его военной профессией. И полученные на фронте против турок навыки он с успехом использовал и позже. Антону вспомнилась операция по спасению семьи полковника Стрепетова, начальника штаба одной из белых дивизий. В июле восемнадцатого года его вызвал к себе начальник разведки подполковник Разудалов и дал задание. Отправиться в тыл к красным и вывезти оттуда жену и двух детей полковника. Во времена Гражданской войны понятия фронта и тыла были относительными. Ни сплошных линий окопов, ни укреплений, опоясанных колючей проволокой. Сколько ходило почти анекдотических историй, когда начальство – и белое, и красное – заезжало не в свой, а чужой тыл, спасаясь порой только личной выдержкой и определенным нахальством. Уже после войны стал популярным Олеко Дундич, командир эскадрона в Первой конной армии, не однажды выдававший себя за офицера в подобных обстоятельствах.

Антон сам отобрал себе команду. Каждый из шести был по-своему хорош. Один являлся местным уроженцем и превосходно знал все дороги, проселки и перелески. Другой понимал толк в уходе за лошадьми и их лечении. А все остальные считались опытными кавалеристами, хорошими стрелками и обладали нужным хладнокровием. В команде из семи человек, включая и его самого, лишь двоим было больше двадцати лет. Гимназисты, кадеты и студенты составляли ее костяк. Сняв погоны и надев фуражки со звездочками, они поздно вечером просочились в тыл к красным, переночевали в лесу, а утром направились за тридцать верст на хутор, где проживала семья Стрепетовых. У Антона в кармане френча имелся и фальшивый мандат с настоящей печатью, якобы выданный Губчека. Жена полковника была местной. И хутор принадлежал ее отцу. Беспрепятственно проделав весь путь, его команда прибыла на хутор. И Антон предъявил госпоже Стрепетовой письмо, собственноручно написанное ее мужем. Начались оханья, причитание и сборы, несмотря на понукания главы семейства, занявшие гораздо больше часа. Антон так и не узнал, как совпало, что почти одновременно с ним судьбой жены и детей полковника озаботились большевики. Тогда повсеместно применялась практика заложничества. И потому часто арестовывали семьи видных противников. Кто первым ее начал, значения уже не имело. И все же было слишком очевидным, что отряд особого назначения40[40] появился на хуторе как раз в тот момент, когда Антон со своей командой и Стрепетовыми собрался его покинуть. Он смог обмануть командира отряда, уверяя, будто бы получил инструкцию не от уездного Чека, а из губернии. И женщину туда повезет он и его люди. Ему помогло то обстоятельство, что подобные случаи происходили сплошь и рядом. Левая рука не знала, что делает правая. А еще он сыграл на малограмотности командира ооновцев, верившего в мандат как в непреложный закон. Сначала они поехали вместе и только у города разделились. Лишь только бойцы отряда перестали быть видны, Антон приказал своим скакать во весь опор. Он знал, что с помощью телеграфа выяснить правду труда местным чекистам не составит. Так и случилось. Погоня началась почти сразу. Не будь с ними женщины и маленьких детей, они легко смогли бы уйти и затеряться в окрестных лесах. Но сейчас ооновцы наступали им на пятки. Выматывающая скачка усугублялась необходимостью часто менять направление, чтобы миновать выставленные по дорогам посты красных. Под вечер они укрылись в овраге, тянувшемся на целую версту. И стали решать, что делать дальше. Собственно, решение было одно. Оставить позади заслон, чтобы задержать погоню. И оставить его надо было на верную смерть. При том, что успешное возвращение остальных не гарантировалось. Его помощник подхорунжий Черкасов, единственный в команде казак, положил в фуражку шесть патронов: три винтовочных и три от нагана, чтобы тянуть жребий. Совсем рядом раздался гудок паровоза. На вопрос Антону ответили, что рядом станция, там паровозы набирают воду. Антон послал на станцию разведку. Та вернулась и доложила, что в нужном им направлении поезда еще ходят, при необходимости, даже пересекая фронт. Решение, как поступить, пришло само. Антон с одним бойцом и семьей Стрепетовых уехал на паровозе, договорившись с машинистами. Черкасов же утянул погоню за собой, а затем скинул ее с хвоста и ушел к порядкам белых. Риск в таком решении, конечно, был. Поезд проверяли, заглянули и на паровоз. Машинист сказал, что мать с детьми – его родственница. Пронесло. Семья полковника была благополучно доставлена в белый тыл. Антон вспомнил этот давнишний эпизод, понимая, что здесь ему прошлым везением не обойтись. Да и как не крути, получалось, что Шевин прав. Антон должен был подчиняться резиденту. И кто в чем виноват, судить не ему. Когда он ехал сюда, в Париж, даже не предполагал, во что выльется его работа. Быть на стороне Советской власти – значило также действовать бок о бок с такими людьми, как Шевин и Осицкий.

В обед его покормили, как и утром, на кухне. Шевина не было, а разговаривать с Осицким не хотелось. На все попытки Леонида уязвить его Антон не реагировал. В конце концов Осицкого урезонил Старич. А вот на ужин его не позвали. Серб принес ему кусок пирога и стакан божоле. Можно сказать, что этот день прошел вполне мирно, чего нельзя было сказать о следующем. Утром, за завтраком, Шевин открыл, наконец, свой план.

– Попробуем сыграть на его честолюбии и желании жить, – объявил он, неприятно усмехаясь. – Щеглов съездил в Россию и тем самым подтвердил реальность МОЦР. И если его поставить перед фактом, что эта организация находится полностью под контролем чекистов, то он окажется в очень неловком положении. С его-то опытом и знанием жизни не разглядеть окружавшую его в России фальшь и игру – совершенно непростительно. Я думаю, что для него это станет ударом. И тогда стоит предложить ему выбор: или пистолет с одним патроном, или сотрудничество.

– Он выберет пистолет, – сказал Антон.

– Может, – согласился Шевин. – В таком случае одним врагом Советского государства станет меньше. Это своего рода рулетка. Но других вариантов вербовки я не вижу.

– Можно просто ее не проводить, – заметил Антон.

– Резидент дал нам добро. Ему очень нужен человек рядом с генералом Кутеповым. Мы поставим перед ним альтернативу. Я уверен, что у нас все получится.

– Он потребует доказательств, – сказал Осицкий. – Без них Щеглова к стенке не припрешь.

– А свидетель? – Шевин показал на Антона. – Он и докажет. Приведет нужные примеры.

– Так вот для чего я вам понадобился! – с иронией воскликнул Изломин. – А почему он должен мне верить? Комсомольского билета у меня нет.

– Поверит, если не дурак. А дурак нам не подойдет.

Шевин хлопнул себя по коленке.

– Нам стоит попробовать. Но предварительно мне нужно доложить Конродису. Вы же будете ждать меня здесь. И когда я вернусь, будем решать, как вам лучше связаться с Щегловым. Уже сегодня надо подготовить место для вербовки.

Шевин встал со стула и направился к двери.

– Подождите, – сказал Антон. – Я хочу поехать к резиденту вместе с вами. Хочу убедиться лично, что он в курсе вашего бонапартистского плана. И лишь в этом случае я выполню ваше задание.

– Исключено! – Шевин мгновенно изменился в лице.

Он теперь и не старался спрятать свои эмоции по отношению к Антону.

– Будет вам капризничать, Изломин. Я не буду ради вас менять устоявшийся порядок.

– А я отказываюсь встречаться с Щегловым, пока не поговорю с резидентом, хотя бы по телефону, – заявил Антон. – Имею на это право. А вам без меня Щеглова на встречу не вызвать. Даже если позвоните от моего имени, он станет проверять информацию, прежде чем поехать. И уж точно приедет не один.

Шевин в бешенстве рванулся к нему, но тут же взял себя в руки и вышел из кухни, резко захлопнув дверь. За ним следом вышел и Осицкий. С Антоном остался один Старич. Антон допивал кофе, раздумывая, что же ему делать. Шевин пусть побесится, это даже приятно. Но нужно и о себе позаботиться. Он прислушался. В коридоре слышались голоса Шевина и Осицкого. Если они оба там, значит, во дворе никого нет. Дверь, ведущая во двор, закрыта. Но он знал, что ключ лежит на полочке с декоративной посудой. На случай быстрого бегства. Ему стоит попробовать бежать этим путем. И прямо сейчас. В рубашке и жилете, без пиджака он, конечно, будет удивлять парижан своей экстравагантностью. Но все же это его шанс. Главное удрать из дома, а что делать дальше, он решит. В кармашке жилета лежала стофранковая купюра. Значит, он сможет уехать. Антону оставалось нейтрализовать Старича. И все. Можно бежать. Серб предпочитал вино чаю и кофе в любое время дня. И бутылка его любимого божоле стояла на столе. Антон протянул руку, словно заинтересовавшись этикеткой, и резко схватив ее, опустил на голову ничего не успевшего понять Старича. Серб повалился головой на стол. Вино из разбитой бутылки стекало у него по волосам. Антон выскочил из-за стола и подбежал к двери. Повернул ключ в замке, дернул ручку. Дверь открылась. Он выбежал во двор и огляделся. Из двора мимо соседнего дома вел узкий проход. Он бросился туда и тут же отпрянул. Навстречу ему шел Митошин. Тот, как оказалось, часто пользовался этим ходом. Увидев Антона, он все понял и укоризненно покачал головой. Сзади послышался крик. Антон обернулся. Из двери показался Шевин с пистолетом в руке.

– Куда же вы, Изломин? – спросил он с усмешкой. – Не терпится покинуть наш гостеприимный кров? Ну, все! Шутки кончились.

Он обратился к есаулу.

– Теперь ты отвечаешь за него. И отвечаешь головой. И делай, что хочешь. о, чтобы этот милый мальчик к вечеру был согласен нам помогать. И серьезно, без дураков.

Тут-то всё и началось. Митошин и Осицкий привели Антона в подвал, посадили на стул лицом к спинке и привязали руки к стулу. В окружении шкафов с лежащими на полках бутылками, Антон почувствовал себя точно в камере пыток. Пришедший в себя Старич мстительно наблюдал за происходящим. Есаул взял широкий кожаный ремень и показал Антону.

– Я умею им пользоваться, – похвастался он. – И сейчас продемонстрирую на тебе свое умение.

– Жаль, – сказал Антон.

– Чего? – не понял Митошин. – Себя?

– Нет. Жаль, что ты носишь такой же чин, как и есаул Агапов. Вот тот был настоящим казаком, а в благородстве и мужестве дал бы тебе сто очков вперед.

Митошин ощерил по-волчьи зубы и нанес первый удар. Спина точно взорвалась от боли. Изломин с трудом подавил стон. Следующие удары ремня он терпел также молча, прикусив до крови губу. Его хлестали до тех пор, пока он не потерял сознание. И лишь после этого оставили в покое. Он смутно помнил, как его подняли на второй этаж, протащили по коридору и бросили на кровать. Придя в себя, Антон занялся обследованием спины, насколько это было возможно. В общем-то, есаул свое дело знал. Кровь выступила не везде. Он убедился в этом, сняв жилет и рубашку. Боль постепенно затихла, но лежать приходилось только на животе. Обед ему принес Старич. А на ужин он уже смог спуститься сам.

Сегодня он чувствовал себя не в лучшей форме. Сволочи! Что же такого они придумали? Долго гадать ему не пришлось. В двери повернулся ключ. В комнату вошел Шевин. Жизнерадостный, чисто выбритый и благоухающий дорогим одеколоном.

– Живой? – весело осведомился он. – Превосходно! Сейчас тебя отведут в ванную комнату, чтобы привел себя в порядок. Потом завтрак. Больше голодом морить не станем. И вперед, к Щеглову.

– А разговор с Конродисом?

– После операции.

– Нет, так не пойдет.

– Тебе, Изломин, придется согласиться.

– Это еще почему?

– Посмотри сюда, а после говори.

Шевин посторонился и показал рукой позади себя.

Антон подошел к двери и увидел в коридоре Лизу. Ее держал за плечо Осицкий.

Лицо Лизы Крушевиной было более бледным, чем обычно. Она изо всех сил старалась казаться невозмутимой, но Антон увидел, что давалось ей это нелегко. На всегда тщательно одевающейся девушке было надето мятое платье, как если бы она в нем спала. Под глазами обозначились темные круги. Сам Антон выглядел тоже не лучшим образом. Но ее вид его поразил. Случилось то, чего он боялся. Лизу используют для давления на него. Он с трудом сглотнул.

– Антон! – крикнула Лиза. Но продолжить ей не дали.

–Уводи ее, – приказал Осицкому Шевин.

Он закрыл дверь и спросил Антона.

– Ну? Понял теперь, что время выставлять условия и фордыбачиться для тебя прошло безвозвратно. Будешь делать, что скажем. Тебе же, Изломин, не надо объяснять, что произойдет с твоей подругой, если попробуешь не подчиниться? И не нужно уверений типа она здесь не причем. Не поверю. Эта особа пыталась тебя искать и натравила на нас твоего дружка Нелидова.

– Что с ним?

– К сожалению, пока еще живой. Но мы до него доберемся. Не сомневайся.

– Черта с два вам это удастся!

– Зато девушка у нас.

– Вы ответите за ее похищение, – угрюмо произнес Антон. – Она тоже агент ОГПУ. И в отличие от нас, стороны не меняла.

– А мы ее убивать не собираемся. Помилуй Бог, Изломин! Зачем губить такую красоту? Она же просто создана для удовольствий. Ведь ты понимаешь, о чем я?

Антон ясно видел, что Шевин его провоцирует. И все же не выдержал. Сжав зубы, он бросился на Шевина, но тот был готов к такому повороту событий и остановил его ударом в живот. Антон согнулся, скривившись от боли. Мышцы живота и так непрестанно ныли после вчерашнего.

– Так ты согласен? – спросил Шевин как ни в чем не бывало. – Или мне продолжать объяснять тебе, что последует с Крушевиной дальше, прежде чем мы вернем ее деду?

– Ты не боишься последствий?

Антон, наконец выпрямился, тяжело дыша.

– Не боюсь совершенно. Мне доверяют, так как я даю результаты. Но мы отвлеклись. Что ты мне скажешь?

– Я согласен, – тихо произнес Антон

– Как мило! – деланно восхитился Шевин. – Заключаем договор: после ванной комнаты завтракаем и едем покупать тебе новую одежду. А то стал выглядеть, как нищий. Нехорошо. Не стоит будить подозрения у господина Щеглова.

– Можно заехать ко мне в отель. Там я переоденусь.

– Нет, Изломин. Я тебе пока не доверяю. На твою территорию мы не поедем. Мало ли что. Береженого, как говорится… Все время ты будешь находиться под наблюдением. Неусыпным!

В половине второго Антон сидел в автомобиле на переднем сидении рядом с Осицким, устроившимся за рулем. Шевин находился сзади. Он давал Изломину последние инструкции.

– Отсюда тебе придется действовать самостоятельно. А мы будем следить. Твоя задача – привести Щеглова.

– Мы так и не решили, что мне ему сказать, – заметил Антон.

– Скажи, что у нас есть важные документы. Настолько важные, что тебе их не продадут. Чином не вышел. А вот Павлу Михайловичу, другое дело. Он человек авторитетный.

– Он может не согласиться или скажет, что не сегодня.

– Постарайся быть убедительным. Не мне тебя учить.

Вид у Антона был отстраненный настолько, что Шевин спросил:

– Ты слушаешь, Изломин? А то у меня складывается впечатление, что мысли твои где-то далеко витают. Соображаешь, как выскочить? Или что?

– Слушаю я, – ответил Антон. – И прекрасно все понял.

– Хорошо. И запомни: если проговоришься Щеглову или что-то по твоей милости пойдет не по плану, подпишешь приговор и Крушевиной, и себе. Я уже приказал привести ее в катакомбы. Первой, кто умрет, будет она. Я об этом позаботился.

Антон молча кивнул, открыл дверцу и вылез из машины. После дорогого универмага, где Шевин купил ему все: от нижнего белья до шляпы и ботинок, он выглядел чрезвычайно презентабельно. Но настроение его было не таким, чтобы обращать на свою одежду внимание. В глазах его стояла Лиза в ее бедственном положении. Ему приходилось подчиняться. Он знал, что Шевин сделает, что пообещал. Его ничто не остановит.

Только вот с этого момента Антон был относительно свободен, и ему не дышали в ухо. Встреча с Щегловым должна была состояться через десять минут. Раньше по телефону они уговорились пообедать в ресторане «Улитки» на улице Монторгель. Сюда его привезли Шевин и Осицкий. Оба остались сидеть в машине, наблюдая, как он прохаживается возле ресторана.

Павел Михайлович окликнул его, еще выходя из такси. Он откровенно радовался встрече.

– Как мне вас не хватало, дорогой Антон Юрьевич! – воскликнул Щеглов, пожимая Изломину руку. – Пожалуйста, в будущем предупреждайте меня о своих нечаянно образовавшихся поездках. Уехали, не сказав никому ни слова! Вас тут ищут, сбившись с ног, а вы сибаритствуете на природе.

Антону пришлось выдумать историю со своим отъездом из Парижа в провинцию по срочному и тайному заданию Якушева. На первое время эта версия могла сработать, но настоящей проверки не выдержала бы.

– А я, признаться, слегка расстроился, – продолжал Щеглов, когда они отдавали пальто симпатичной гардеробщице ресторана. – Вы ведь не забыли о лейтенанте из бюро? Подошло время дать ему ответ.

– Я помню, Павел Михайлович. И готов.

– Что же вы решили?

– Продамся. Что мне осталось?

– И правильно, – Щеглов хохотнул, оценив шутку. – Будем работать вместе. А о вашей новой встрече с господином Барра я договорюсь сам. Но встретитесь вы, разумеется, с ним тет-а-тет. В самые ближайшие дни.

Он сел за стол и пододвинул к Антону меню. Но тот отказался выбирать сам.

– На ваш вкус, пожалуйста. Я знаю, что главное блюдо здесь – улитки, а все остальное за вами.

– Ну, смотрите! Тогда возьмем по порции Эскарго де Бургонь, соус по-лимузински, блины по-бретонски и белое вино. Думаю, что подойдет «Сен-Мар». Слишком изысканное вино испортит вкус улиток.

Пока ждали заказ, Антон сказал:

– Павел Михайлович, помните? Я сказал вам по телефону об одном важном деле. Мне нужна ваша помощь. И дело это весьма срочное.

– Я к вашим услугам! Рассказывайте. В чем оно состоит?

Щеглов заинтересованно наклонился над столом.

– Вы, верно, помните, как на меня напали в отеле и учинили проверку?

– Конечно! Но мне казалось, этот вопрос вроде бы был улажен. И вам, как вы мне сказали сами, принесли извинения.

– Все так. Этой группой офицеров руководит некто Шевин. Слышали о нем?

– Шевин, Шевин. И слышал, и даже видел. В прошлом году, помнится, он участвовал в стрелковом турнире и занял призовое место. А лично я с ним не знаком. И что он?

– Я тоже плохо его знаю. Мы с ним столкнулись на дороге, когда ездили за город. Сегодня он позвонил мне и предложил встречу. Сказал, что это касается меня и очень важно. А еще предложил взять с собой вас. Он вроде бы имеет сведения, которые вас очень заинтересуют.

– Даже так? – Щеглов сразу же подобрался и стал серьезным. – И он обратился не напрямую ко мне, а стал действовать через вас.

– Мне и самому показалось это странным, – сказал Антон.

– Что же это за сведения такие? – Павел Михайлович остановил взгляд на пустом бокале.

– Может быть, речь идет о моей организации?

– Да, такое возможно, – задумчиво потер нос Щеглов.

– Нас будут ждать в каком-то сквере неподалеку от церкви на Монмартре. Только двоих. Это их условие.

– На счет условия всё как раз понятно. Ваш Шевин страхуется. Я бы поступил также. Если сведения действительно важны и опасны, лишних людей лучше не посвящать. Очень любопытно!

– Так вы согласны пойти со мной?

– Безусловно! Хороший шанс узнать нечто новое. Но нельзя исключать, что нам попытаются всунуть фальшивку. Вы, Антон Юрьевич, в таких вещах еще малоопытны. И вас, уж извините, легко надуть. Мне надо будет смотреть в оба глаза.

– Если им нужны деньги, то у меня их кот наплакал.

– О деньгах не беспокойтесь. Пусть сначала докажут, что им следует платить. Предоставьте финансовые вопросы мне.

Они замолчали, подождав, пока официант расставит блюда на столе и нальет вино в бокалы.

Он предложил попробовать. Щеглов отпил и удовлетворенно кивнул.

– Когда у нас встреча? – спросил он после того, как официант отошел.

– В четыре часа.

– Сейчас только два. У нас достаточно времени.

– Для обеда?

– Для подготовки. Я не люблю действовать с кондачка.

Павел Михайлович довольно потер руки.

– Итак, Антон Юрьевич, давайте выпьем за успех нашего предприятия.

Они подняли бокалы и отсалютовали ими…

– С чего же мы начнем? – спросил Антон после того, как они закончили с десертом и выпили кофе с коньяком.

– Сначала вооружимся. Это лишним не будет. У вас есть оружие?

– Нет, – покачал головой Антон.

– Найдем. Мы, конечно, встречаемся с союзниками, а не с врагами. Однако подстраховаться лишним не будет. Как называется ваша церковь?

– Святого Иоанна. На Монмартре.

– Иоанна Кирпичника? Знаю, знаю. Она построена относительно недавно, лет двадцать назад.

– Почему Кирпичника?

– Так ведь церковь сложена из красного кирпича. Сами увидите.

Антон смотрел на брызжущего энергией Павла Михайловича и корил себя за предательство. Впрочем, такова его доля. Постоянно искать компромиссы и лавировать между врагами и друзьями, предавая и тех, и других.

– В первую очередь следует озаботится транспортом, – сказал Щеглов, выходя из ресторана.

– У вас есть автомобиль? – удивился Антон.

– Я знаю, где его взять напрокат. И недорого.

– Но зачем он нам? Не проще поехать на такси?

Щеглов весело на него уставился.

– Представим себе, Антон Юрьевич, ситуацию, когда нам нужно будет быстро уехать оттуда. Мы что, будем ждать такси? Или помчимся бегом? Машина придаст нам мобильности. Правда, придется прокатиться в одно место.

Они вышли из ресторана. И Щеглов огляделся по сторонам.

– Думаю, что за нами уже наблюдают, – заметил он. – Давайте-ка затрудним им задачу. Поедем в метро.

Пока ехали, Антона не оставляло ощущение, что за ними следили. Он не увидел ни Осицкого, ни Старича или Митошина. Значит, у Шевина были еще люди, которых он мог и не знать. В промышленном районе Парижа Щеглов привел Антона к большому гаражу, где стояли автомобили разных марок. Павел Михайлович поздоровался с высоким механиком, поговорил с ним и, вынув бумажник, расплатился.

– Все отлично, – сказал он Антону. – Пойдем.

Предоставленный им автомобиль выглядел потертым. Серая краска местами содрана, а левый подкрылок помят. Это был Рено.

– Марка ходовая и неприметная, – объяснил Щеглов. – Двигатель стоит хороший, не подведет.

Щеглов еще о чем-то поговорил с механиком и получил от того ключ зажигания. Они забрались в салон и уселись на сидения с потрескавшейся кожей. Павел Михайлович повернул ключ и включил стартер. Процедура небыстрая. И вот мотор заработал. Они немного посидели, пока он не прогрелся. Щеглов включил передачу. Автомобиль медленно выкатился из гаража. Водить Павел Михайлович умел и к тому же хорошо знал город.

– А вот и наши друзья, Антон Юрьевич, – сказал он, поглядывая в зеркальце назад. – Боятся нас потерять, потому и обнаружили себя. Ничего, я предвидел подобный поворот.

Он улыбнулся Изломину.

– Пусть эти господа считают, что прищучили нас. Мы их удивим. Оторвемся.

– Зачем, Павел Михайлович? – спросил скептически настроенный Антон. – Мы же с вами едем в то место, куда нас позвали. Не вижу смысла убегать.

– Я вам объясню, – сказал Щеглов. – Не хочу показывать место, где мы возьмем оружие.

Он подмигнул Антону и воскликнул:

– А теперь держитесь!

Щеглов направил Рено к тротуару, будто хотел остановиться, и затем резко вывернул руль влево. Он подгадал момент, когда на другой стороне улицы показалась машина. Она была еще далеко, но ехала с приличной скоростью. Автомобиль Щеглова развернулся, проскочив перед ней и помчался в обратном направлении. Ехавшая за ними машина попыталась повторить маневр, но ей пришлось пропустить встречный автомобиль. Места для разворота тоже оказалось недостаточно. И преследователи сдали назад. Когда они устремились в погоню, то Рено и след простыл. Несколько раз сворачивая направо и проезжая по переулкам, Щеглов оторвался от преследования.

После этого Павел Михайлович отвез его в лавочку на неприметной улице. Ее хозяин, вислоусый седой человек, выслушав Щеглова, повел их в подвал, переоборудованный под стрелковый тир.

– Выбирайте.

Он показал на стол, на котором лежали несколько пистолетов и револьверов.

Щеглов взял себе пистолет «Люгер». Он со знанием дела вынул обойму, убедился, что она с патронами, и вставил обратно. Затем повесил на брючный ремень мягкую замшевую кобуру для люгера. Проверил: легко ли достать пистолет. И остался доволен. Антон не привередничал. Он знал, что его-то наверняка обыщут. Не стоило брать что-то слишком дорогое и фасонистое. Антон выбрал обычный наган бельгийского производства. Осмотрел его, набил барабан пулями, крутнул и положил во внутренний карман пальто.

– Теперь, когда мы вооружились, можно ехать на место, – проговорил Щеглов.

Церковь Святого Иоанна стояла на улице Аббес. Щеглов поколесил по ближайшим соседним улицам, пока не нашел место, где можно было оставить автомобиль.

– Все, – удовлетворенно заметил он. – От церкви сюда можно дойти минут за десять. А добежать и того быстрее. Да, ключ зажигания я оставляю в перчаточном ящике. На всякий случай. И закрывать машину не стану. Никто на нее не позарится.

Они выбрались из Рено и направились прогулочным шагом по направлению к церкви. Сделали вид, что рассматривают ее. И затем прошли к маленькому скверу, приютившемуся неподалеку. Несколько каштанов. Дорожки, посыпанные песком. Четыре скамейки. Сейчас, когда деревья стояли голые, он просматривался насквозь.

– Грамотно, – одобрил Щеглов. – Людей в это время гуляет мало. Мы тут будем на виду.

Они присели на скамейку и закурили. У Антона на душе скребли кошки. Он старался не подавать виду, но получалось не очень. Хорошо, что Щеглов относил его мрачное настроение к волнению по поводу встречи. Сам же он, напротив, шутил и рассказывал анекдоты. Все как обычно.

Ровно в четыре часа, едва смолк церковный колокол, в сквере появился Шевин. Он подошел к ним пружинистой походкой и церемонно раскланялся.

– Добрый день, господа! Рад, что вы пришли.

Пожал руку Антону и повернулся к Щеглову.

– Павел Михайлович, если не ошибаюсь? – спросил он. – Шевин Олег Викторович. Вы меня, наверное, не помните?

– Отчего же, помню.

Щеглов обменялся с ним рукопожатием.

– Вижу, вы заинтересовались моим предложением, – сказал Шевин.

– Не скрою, – согласился с ним Щеглов. – Стало интересно.

– Тогда прошу за мной. Это здесь. Недалеко.

Шевин пошел первым. Щеглов и Антон за ним. Когда они завернули за угол старого дома, Щеглов спросил:

– Господин Шевин! Вы что? Ведете нас в катакомбы?

Тот повернулся к ним. И в руке его вороненой сталью блеснул кольт.

– Господа! Надеюсь, что вы не против пройти со мной туда?

Нелидов из-за шторы наблюдал в окно за улицей. Он не был уверен, но допускал предположение, что там его могли ждать люди Шевина. И только те, кто знали его в лицо. А таковых было немного: четверо, считая самого Олега. Но где им укрыться? В машине? Или в соседнем переулке? Вопрос. Стоявших на улице машин он не заметил. Хотя выглядывал в обе стороны. Было раннее утро. Редкие прохожие спешили по своим делам. На его взгляд все выглядело почти как всегда. В любом случае, сидеть и ждать ему было некогда. Сегодня он собрался продолжить поиски Антона и попытаться его выручить.

– Разглядел кого-нибудь? – поинтересовалась Аньес. Полулежа на диване, она делала вид, что читает книгу. Квартира была ее. Окна из мансарды Нелидова смотрели на соседний дом.

– Никого и ничего.

Николай отошел от окна.

– Расскажи мне о той девушке, что приходила к тебе вчера, – попросила Аньес.

– Что я могу рассказать? – удивился он. – Это приятельница моего друга. Приехала из Советской России.

– И у тебя нет к ней чувств? – недоверчиво спросила она.

– Я повторяю, Аньес. Это девушка моего друга. Ты ревнуешь?

– Что же мне прикажешь делать? Незнакомая русская красотка ждет тебя у дверей квартиры.

Раньше ты не водил сюда девушек и не давал им свой адрес. Но стоило мне уехать, и пожалуйста! Кстати, она очень интересная, эта русская. И мне показалась такой юной «фам фаталь»41[41].

Нелидов понимал, что Аньес просто дразнила его. Они давно обсудили их отношения. Нравилось ей или нет, но пока они лишь друзья. И у каждого остается своя личная жизнь.

Он видел, что она любит его. А вот его это чувство обошло стороной. И он все чаще вспоминал другую, с восточными миндалевидными глазами.

– Аньес, – обратился он к ней, просто меняя тему. – Ты помнишь, где находится мой тайник?

– Помню. Зачем ты мне это говоришь?

Нелидов после своей тайной поездки в Россию мог бы не работать совсем. Деньги теперь у него были. На лечение Алис он потратил примерно половину полученного гонорара. И большую часть оставшейся суммы он положил в банк. Меньшую, в долларах и франках, спрятал в надежном тайнике.

– Так, на всякий случай.

– На какой случай? – Аньес широко распахнула глаза. – Ты в опасности?

Нелидов сморщил нос.

– Нет никакой опасности. О чем ты? Я что, не могу тебя спросить? Для меня это важно.

– Помню я все, Николя! – Аньес опустила точеные ноги с дивана и сунула их в домашние туфли. – Но ты мне чего-то не договариваешь.

В ее глазах промелькнул страх. Она подошла и прижалась к нему. Нелидов обнял ее и поцеловал в щеку.

– Мне пора идти, – сказал он, отстраняясь. – И тебе не надо беспокоиться. Со мной все будет в полном порядке.

Он вышел из квартиры, оставив Аньес стоять посредине комнаты с опущенными вдоль тела руками.

Одевшись так, как он обычно ходил на работу, Николай после недолгого раздумья опустил в левый внутренний карман кожаной куртки револьвер есаула, а в правый – дубинку. Чувствуя себя настоящим апашем42[42], он быстро спустился по лестнице и вышел из дома. Сначала он взял направление на кафе. Там был телефон, а ему нужно было позвонить в гараж и объяснить, что на работу он не придет. Договорившись с хозяином мастерской, Николай сел за столик выпить кофе. Все это время он посматривал в окно на проходящих мимо людей. Выйдя из кафе, Николай повернул направо, дошел до угла и выглянул из-за него украдкой. Его никто не преследовал. И мимо не проехала ни одна машина. Засады не было. Тогда, успокоившись, он направился к станции метро.

Николай надеялся, что есаул не сообщил Шевину о результатах его допроса Нелидовым. Но если бы и сказал, то за ночь перебраться в другое место и не оставить следов у них не получилось бы. Да и станут ли они его бояться? Наверняка нет. Не те это люди. Если им по силам устраивать перестрелки в Булонском лесу, то какой-то жалкий одиночка их не испугает.

Оказавшись в том районе, где проходила улица Абревуар, он взял такси и назвал адрес подальше, чтобы проехать мимо нужного ему дома. К его удивлению, на улице стояли сразу два автомобиля. Тот, на котором ездил Шевин, и второй, принадлежащий Лизе Крушевиной. Уж его-то Николай узнал бы в любом случае, хотя номер на машине и был другим. Расплатившись с таксистом, Нелидов прогулялся в обратном направлении, пристально разглядывая стоящие дома. Ему нужно было найти место для наблюдения. И такое, чтобы его самого заметить не могли. В конце концов ему повезло. Он заметил, что на противоположной, нечетной стороне улицы, между двумя домами есть небольшой промежуток. Подождав, когда поблизости не будет прохожих, он подошел к каменному забору и в два приема взобрался на него. Заглянул в простенок. Тот был пустым и выходил в сад. Еще Николай увидел садовую лестницу, прислоненную к стене дома. Он повис на руках и спрыгнул вниз. Взяв лестницу и приставив ее к забору, Нелидов обеспечил себе превосходное место для наблюдения. Оставалось надеяться, что хозяева дома не будут выходить в сад зимой, когда там нет особой работы и к тому же холодно. Нелидову тоже пришлось поднять меховой воротник куртки и надеть перчатки. Час тянулся за часом. Немного потеплело. Чтобы не затекли ноги, Николай периодически делал на лестнице приседания. После длительного ожидания его терпение было вознаграждено. Из дома вышли трое: Шевин, выделявшийся ростом и сложением. Осицкий, почти копия своего командира, только ростом пониже. И Антон в помятом пальто и без шляпы. По тому, как они шли, Николай догадался, что Изломин находится под конвоем. Они сели в автомобиль Шевина. Завелся мотор, и авто уехало. Пока Нелидов раздумывал, что ему делать дальше, появился Митошин. Он покурил у входа, поглядывая вокруг, и затем, прихрамывая, скрылся за дверью. Нелидов со известной долей злорадства отметил, что удар дубинкой по колену есаула вышел славный и ограничил того в быстроте передвижения. Он снял перчатку и почесал пальцем бровь.

Итак, что он узнал? Антон Изломин на самом деле был захвачен людьми Шевина. Но пока жив и здоров. Можно предположить, что Антон им для чего-то нужен. Где он и что должен сделать, Николай может выяснить, поговорив без обиняков с тем же Митошиным. Будь тот один в доме, Нелидов не стал бы придумывать план его захвата, а просто постучал бы в дверь. Однако следовало исходить из того, что в доме есть еще люди. По крайней мере, один. И это усложняло дело. На часах было уже двенадцать. Пока он думал, то услышал какой-то шум и громкие детские голоса. Он высунулся подальше и посмотрел в конец улицы, откуда они доносились. Компания мальчишек с ранцами за спиной двигалась в его направлении. Они между делом гоняли по мостовой пустую жестяную банку. Им было на вид лет десять – двенадцать. Самый способный к авантюрам возраст. Они быстро приближались, и Николай решил не упускать такой шанс. Он влез на стену и тем же приемом, что использовал раньше, спрыгнул вниз. Мальчишки, увидев его прыжок, остановились. Они сбились в кучу и настороженно смотрели на него. Что могло прийти им в голову? Самое простое объяснение, что перед ними вор. Постояв, они двинулись дальше, опасливо огибая Нелидова, готовые в любой момент сорваться на бег. Николай широко им улыбнулся, демонстрируя мирные намерения.

– Привет, ребята, – сказал он им веселым тоном, прислоняясь к каменной стене. – В школу торопитесь?

За годы жизни во Франции Нелидов перенял все нюансы языка, и опознать в нем иностранца было затруднительным делом.

– Ага! Торопимся, как же! Мы уже из школы.

Это сказал один из мальчишек, явно заводила. В его реплике легко угадывалось презрение к глупому дяде. Тут же раздался довольный смешок остальных. Они продолжали идти, и Николай произнес уже им в след:

– Раз вы не спешите, то, может, окажете маленькую помощь? Я заплачу.

Он громко забренчал в кармане монетами. Мальчишки остановились. Самый бойкий спросил:

– Какую помощь?

Он что-то тихо добавил. И снова прозвучал смех. Теперь они откровенно смеялись над Нелидовым. По одиночке эти школьники не посмели бы задирать взрослого мужчину, но нахождение в группе придавало им наглости. И еще они были уверены, что сумеют убежать.

Нелидов, не обращая на смех внимания, невозмутимо продолжил:

– Я же сказал, что маленькую. Но если вам не интересно, можете проваливать. Найду других. Деньги всем нужны.

Он повернулся к ним спиной. Смех стих. Быстрый спор громким шепотом и оклик:

– Эй, месье, что вам нужно-то?

Нелидов медленно обернулся. Сделал вид, что прикидывает: стоит ли к ним обращаться. Мальчишки ждали.

– Хорошо, – он махнул рукой, как бы решая, что они достойны его доверия.

– Дело простое. Надо бросить несколько камней в дверь вон того дома. Дам за это пять франков.

Николай продемонстрировал монеты, вынув их из кармана. Школьники оживились. Сумма им показалось огромной. Ведь их было пятеро, и каждому доставался франк. Целое состояние. Заводила спросил:

– А это не подстава? Вдруг нам влетит потом?

– Я и плачу вам за риск.

– Давайте, – паренек протянул руку ему с раскрытой ладонью.

– Больно ты хитрый, дружок! – улыбнулся Нелидов. – Поступим так. Мы вместе идем к дому. Вы бросаете камни. И последнему бросившему из вас я отдаю монеты. По-моему, очень хорошая сделка.

Мальчики стали совещаться. Заводила сказал совершенно по-взрослому:

– Надо бы задаток.

Да, современные гавроши были людьми не только меркантильными, но и осторожными. Нелидов засмеялся и положил ему на ладонь монету в один франк.

– Остальные после дела, – веско заявил он.

– По сколько камней бросить каждому?

– По два, но камни должны быть солидными. И бросайте так, чтобы не мешать друг другу.

– Идет!

Николай придержал заводилу за плечо.

– Ты бросаешь последним.

Мальчишки провели ревизию уличной мостовой и предъявили Нелидову все, что нашли.

Это были засохшие куски штукатурки и щебень покрупнее. Николай отобрал нужные. И они гурьбой пошли к двадцать четвертому дому.

– Бросайте! – дал команду Нелидов.

Бах! Бах! Бабах! Камни забарабанили по двери. Вышло очень громко. Не услышать такой грохот было нельзя. Николай отдал монеты, и мальчишки радостно понеслись по улице, со свистом и криками, вызывая недоумение у встреченных ими прохожих. Нелидов в несколько секунд добежал до стены дома и встал справа от входа, у самой ниши. Еще через несколько секунд дверь открылась, и во двор выбежал черноволосый парень. Он, не замечая Николая, пронесся мимо и, оказавшись на середине улицы, начал ругаться, путая сербские слова с французскими. Нелидов помнил его. Старич, серб по национальности. Он погрозил мальчишкам вдогонку кулаком, но бежать за ними не стал, а когда повернулся, чтобы зайти в дом, Николая уже не было. Он проскользнул внутрь и замер за дверью. Когда Старич, все еще ругаясь на чем свет, вошел, голос есаула спросил откуда-то сверху:

– Что там случилось?

– Дерьмо! Это мальчишки бросали камни. И, понятное дело, не стали меня дожидаться. Какие мерзкие тут живут дети!

Серб закрыл дверь и увидел стоящего за ней Нелидова. Он не успел среагировать, как Николай огрел его по голове дубинкой, не стараясь смягчить удар. Ноги Старича подломились, и он осел на пол. Нелидов подхватил его тело и оттащил к стене. Спрятав дубинку и достав револьвер, Николай огляделся. В прихожую, если так можно было назвать совсем маленькую узкую комнату, похожую на пенал, выходило три двери. Держа наган наготове, он стал открывать их одну за другой. Одна вела в подвал, другая в пустую сейчас кухню, а третья в коридор, где тоже были двери. Прислушиваясь, не слышно ли шагов наверху, Нелидов открыл дверь в подвал и включил свет.

– Сюда надо спрятать серба, – решил он.

Нелидов поднял Старича. Тот оказался легким, весил не больше шестидесяти-шестидесяти пяти килограммов. Николай отнес его вниз по лестнице. Там, в подвале, Нелидов связал сербу руки за спиной ремнем, снятым с его же брюк, а ноги – собственным шарфом. Уложив его на пол лицом вниз, Николай посчитал, что сделал для Старича достаточно.

Он вновь достал револьвер и поднялся назад в прихожую. Здесь Нелидов прислушался. Все было спокойно. Николай снова открыл третью дверь и вошел в коридор. На цокольном этаже располагались большие комнаты с каминами. Высокие потолки украшены лепниной. Мебели в них не было. Обследовав комнаты одну за другой, он убедился, что все они пусты. Это было важно. Нелидов не хотел получить пулю в спину.

Оставался верхний этаж. Он начал подниматься по лестнице. Там коридор шел вдоль внешней стены. Из-за закрытых ставень на окнах в нем было полутемно. Николай ступил на пол, и тот заскрипел под его ногами. Нелидов застыл. Но никто не вышел. Он открыл дверь в первую комнату от лестницы. Ею оказалась большая ванная. Войдя в нее, Николай расстегнул куртку. Ему стало жарко. Он немного постоял в ванной и снова вышел в коридор. Слева от него шли еще три двери. Завершался коридор четвертой и последней. Самым опасным для него будет последняя комната. Если Митошин находится в ней, ему стоит только открыть дверь, и Нелидов окажется на простреливаемом пространстве. Недолго думая, Николай снял башмаки и в носках, на цыпочках быстро прошел вдоль окон, не издавая никаких звуков. А вот он услышал что-то похожее на пение, но слишком тихое, чтобы понять, откуда конкретно оно доносится.

У двери в комнату в конце коридора Николай помедлил. Снаружи в замке остался ключ. Он открыл дверь. Одного его взгляда было достаточно, чтобы понять: комната пуста. Только кровать и стул. Когда он закрывал дверь, вышло более шумно. Нелидов снова замер, а затем шагнул к следующей, ближайшей к нему комнате. Но тут отворилась другая дверь. Та, что была посередине. И настолько неожиданно, что Нелидов рефлекторно выставил вперед руку с наганом. Открывший дверь Митошин успел лишь взяться за пистолет, засунутый за пояс, как Николай выстрелил в него. Расстояние между ними не составляло больше десяти-двенадцати шагов. И промахнуться было невозможно. Есаул вздрогнул всем телом и упал на спину. Несколько раз вздохнул и затих.

Николай заглянул в комнату. Она была обставлена явно лучше других. Кроме кровати, там был большой стол со стульями вокруг него. На столе стоял граммофон, и рядом лежали в беспорядке пластинки. Одна из них играла. По комнате негромко разносились звуки оркестра и звучал тенор, певший по-французски. Он остановил пластинку, сняв с нее иглу. Нелидову осталось заглянуть в последнюю комнату. Она была закрыта на ключ. Он обшарил карманы Митошина и нашел его.

В комнате на кровати сидела Лиза Крушевина. Волосы ее были встрепаны. Она поджала под себя ноги в ботиках, закрыв их подолом платья, и смотрела на него со смесью страха и надежды.

– Здравствуйте, Лиза! – сказал Николай. – Не ожидал вас увидеть так скоро.

Поколебавшись, она спрыгнула с кровати и проговорила на глазах крепнущим голосом:

– Как! Вы? Почему?

– Увидел вашу машину. Дай, думаю, загляну. Может, и владелица здесь?

Она улыбнулась его шутке, но улыбка вышла немного грустной.

– А где Антон? – тут же спросила Лиза.

– Его нет. Я видел, как он уехал с Шевиным и Осицким.

– Понятно! Я слышала, что Шевин говорил о встрече с Щегловым. Для этого им и нужен Антон.

– Вы так не волнуйтесь, Лиза. Антон сумеет за себя постоять. Я правильно понял, вас они взяли, чтобы оказать на него давление?

– Мерзкие шантажисты! – зло крикнула Лиза. – Сволочи! Какие же они все сволочи. А Шевин – настоящий негодяй! Я и представить себе не могла, на что он способен. А ведь…

Тут Лиза прикусила язык и бросила взгляд на Нелидова. Понял ли он, что она едва не проговорилась? Николай сделал вид, что не заметил ее оговорки. Он и так все про нее знал.

Нелидов поднял с пола манто и встряхнул его.

– Ваше?

– Мое.

Она протянула к манто руку.

– Лиза, вам бы умыться и привести себя в порядок. Ванная комната в конце коридора.

– Спасибо.

Крушевина прошла мимо Митошина, лишь бросив на него бесстрастный взгляд.

– Когда они вас сюда привезли? – спросил он, идя за ней.

– Вчера вечером. Когда я вернулась от вас, у дома меня ждал Олег Шевин. Он стал рассказывать, что ему нужна помощь. Мой автомобиль. В общем, обманул. В моей же машине привезли меня сюда. Они сказали, что убьют Антона, если я не поеду с ними и не буду вести себя тихо.

Бедная девочка. Ей, видимо, немало пришлось пережить за эту ночь. Нелидову было ее жаль. Чекистка или нет, столкновение с грубой силой не проходит бесследно.

Лиза зашла в ванную комнату. А Нелидов натянул ботинки, завязал шнурки и спустился по лестнице. Внизу он подождал Лизу. Той потребовалось не больше пятнадцати минут, но выглядела она теперь посвежевшей. Волосы были причесаны, и на лицо вернулся естественный цвет. Нелидов помог ей надеть манто.

– Что теперь? – спросила Лиза. – Вы будете выручать Антона?

– Я не против попытаться. Но сначала надо узнать, где пройдет встреча.

– Как же мы это сделаем? Вы убили этого верзилу.

– Остался другой. Старич. Его я оглушил и связал. Попробуем спросить у него.

Они вместе спустились в подвал. Серб уже очнулся и даже делал попытки освободиться. Но безуспешно. Нелидов не допускал одних и тех же ошибок. Подойдя к Старичу, он перевернул его на спину. Увидев Лизу и Николая, тот зло сверкнул глазами.

– Скажите мне, молодой человек. Где пройдет встреча со Щегловым?

Нелидов посадил Лизу на стул, а сам устроился на ящике.

– Идите к черту!

– Николай, – обратилась Крушевина к Нелидову. – У вас есть нож?

– Шлюха! Сука! – зашипел Старич.

Нелидов поставил свой ботинок ему на горло. Тот захрипел и умолк.

– Нож у меня есть, – успокоительно ответил Николай. – И дубинка тоже. Однако я считаю лишним применять к господину Старичу пытки. Он подумает немного и сам скажет. Выбор у него есть. Или продолжать лежать в подвале и ждать, пока его развяжут свои. Или умереть. Но не сразу. Я выстрелю ему в пах. И ты, Старич, истечешь кровью.

– Не посмеешь! Ты же офицер!

– Посмею. Не сомневайся. И я уже не офицер. Это все в прошлом. У меня вопрос к тебе.

Что говорит твоя офицерская честь о работе на ОГПУ? И как относится к издевательству над девушкой?

Старич долго не думал.

– Встреча пройдет в катакомбах. В четыре часа.

– Они тянутся под всем Парижем. Где конкретно?

– Я не знаю. Честно! Вход известен лишь Шевину и Осицкому. Остальные не в курсе.

– Остальные? Это кто?

– Я, Митошин, Субботин и Ледов.

– Это вся ваша группа? Двух последних я не видел.

– Они привлекаются для слежки или припугнуть кого.

В подвале не слышно того, что происходит наверху. Нелидов слишком поздно понял, что там кто-то есть. Значит, кроме входной двери, закрытой на защелку, была и другая. Надо было смотреть внимательнее. Он встрепенулся, когда едва приоткрытая дверь в подвал распахнулась. Мужчина в пальто и котелке сразу выстрелил в Николая. Пуля разбила бутылку за его головой, слегка поранив щеку острым осколком. Нелидов тоже открыл огонь, не целясь. Подвал заволокло пороховым дымом. Человек наверху выстрелил еще несколько раз, упал вперед, прямо на ступеньки и скатился по ним вниз. Он был мертв. Две пули получил и Старич, оставшийся лежать с открытыми глазами и застывшим на лице удивлением.

– Лиза, вы целы?

– Да, да.

В ее голосе не было страха, говорила она бодро. Это хорошо. Не хватало еще приводить девушку в чувство.

– А вы, Николай?

– А я, кажется, не совсем. Меня задело.

Он взялся за правый бок, где свитер стал липким от крови. Нелидова охватила внезапная слабость.

Вход в подземелье был устроен в полуразрушенной от времени часовне, находившейся на пустыре, со всех сторон закрытом от улиц доходными домами. Чтобы прийти сюда, надо располагать точными сведениями или картой. Иначе входа можно было и не найти. У двери, откуда начинался спуск, сидел на камнях Осицкий. Когда Шевин привел их в часовню, выяснилось, что его страховал молодой человек, который участвовал в проверке Антона. Одетый в короткий черный бушлат, он левой рукой нервно расстегивал и застегивал пуговицы на нем. Правую же все время держал в кармане.

– Обыщите их, – приказал Шевин.

Антон со Щегловым переглянулись.

– Вы нам не доверяете? – поинтересовался Щеглов.

После его вопроса о катакомбах он не произнес ни слова, держась спокойно и с достоинством. Антон, хорошо представляя, что ждет Павла Михайловича, чувствовал себя последним негодяем. Тот же успел ему подмигнуть, чтобы не терял присутствия духа.

Щеглов выглядел невозмутимым и позволил себя осмотреть. Люгер из его кобуры перекочевал к Осицкому. Антон сам отдал свой наган. И его положил в левый карман бушлата молодой человек.

– Мы спустимся с вами вниз, в подземелье, – проинформировал их Шевин. – Там нам никто не помешает поговорить.

– Помилуйте, – в своей излюбленной насмешливой манере обратился к нему Щеглов.

– Лично я могу найти вам в Париже десяток таких мест, где никто нам не помешает. Но там более сухо и не так далеко идти.

– Но в ваших местах нельзя сразу утилизировать труп, – парировал Шевин с поистине демонической усмешкой на лице. – Повинуйтесь, Павел Михайлович. И все закончится хорошо.

– Умолкаю, – поднял вверх руки Щеглов.

– Ведите нас, Вергилий, – обратился он к Осицкому, доставшему из кармана цилиндрический фонарик и первым приблизившемуся к входу. Тот, не отвечая, начал спускаться по ступеням.

– Ступайте за ним, – приказал им Шевин. Он закрепил свой плоский четырехугольный фонарь на груди, зацепив за пуговицы пальто. Замыкал шествие молодой человек в бушлате. У него тоже был карманный фонарик. Щеглов пошел первым, Антон за ним. Свет от трех фонарей делал хорошо видными ступени и сам проход. Лестница была каменной и винтовой. Кое-где ступени обломаны. Чем ниже они спускались, тем сильнее чувствовалась сырость. Идти вниз пришлось долго. Антон, чтобы отвлечься, считал в уме ступени. И насчитал девяносто восемь. Когда спуск закончился, перед ними оказался подземный туннель, от которого отходили еще ответвления.

– Ледов, вы останьтесь здесь, у входа, – сказал Шевин молодому человеку. – Появиться никто не должен. Но всё же будьте начеку.

Тот с готовностью кивнул.

– А мы с вами, господа, пройдем чуть дальше. Есть тут очень неплохое и по-своему уютное местечко, – продолжил Шевин, первым двинувшись вперед.

Антон посмотрел вниз. Он не мог понять, что находится у него под ногами. Не камень и не земля. Щеглов заметил его интерес.

– Это кости, Антон Юрьевич, – сказал негромко он. – Настоящие человеческие кости43[43]. Их тут огромное количество.

– Замолчите! – приказал Осицкий. Теперь шедший позади.

Они прошли не больше пятидесяти шагов и свернули в первый левый боковой проход. Он почти сразу привел их в галерею, в дальнем конце которой была железная дверь, обильно покрытая ржавчиной. Откуда-то капала вода. Сама галерея имела четырехугольную форму. В центре на полу лежали большие деревянные ящики. Их было пять. Даже больше, чем нужно. Осицкий отошел в темный угол и принес оттуда большой керосиновый фонарь. Он поставил его на ящик и зажег с помощью спичек. Пещера осветилась неярким, но вполне приемлемым светом. Антону стало ясно, что Шевин давно использовал это место.

– Устраивайтесь, – с фальшивой любезностью предложил Осицкий, раздавая им газеты.

Он достал их, свернутые в рулон, из внутреннего кармана пальто. Шевин, подавая пример, первым постелил газету и сел на ящик. Щеглов поместился напротив. На это место ему указали по ряду причин: он был хорошо освещен, и Осицкий сидел между ним и проходом.

Антона посадили в стороне, между Щегловым и Шевиным, спиной к двери. Сырость здесь все же чувствовалась, как и легкое колебание воздуха.

Первым заговорил Шевин. Видимо, он решил, что в катакомбах не нужны увертюры и длительные подходы, потому что сразу же перешел к основной части.

– Павел Михайлович, прошу извинить за способ, которым мы воспользовались, чтобы пригласить вас на этот разговор. Вы убедитесь, что тема его очень важна именно для вас.

– Я слушаю, – только и сказал Щеглов, спокойно глядя на Шевина.

Антону было жаль Щеглова. Павел Михайлович не ангел, конечно. Он, пожалуй, один из немногих эмигрантов, вовлеченных в борьбу с Советами, кто смог получать от этой борьбы дивиденды. Продавая добываемую информацию заинтересованным в ней разведкам, Щеглов не только был важной фигурой в Монархическом совете и РОВС, но и поддерживал связи с такими матерыми разведчиками, как Сидней Рейли. В добавок ко всему, Павел Михайлович обеспечивал себя материально и весьма неплохо. Самому Антону Щеглов нравился тем, что был неглуп и обходителен, умел ладить с людьми. И еще это был боевой офицер, храбро сражавшийся в двух войнах. Антон вспомнил их первую встречу на границе и как тот угощал его арманьяком. Он решил, что не может просто так смотреть на происходящее и ничем не помочь. В голове лихорадочно вертелись мысли о том, как поступить. И по всему выходило, что пока надо ждать.

– Вы меня знаете? Не так ли? Но я позволю себе еще раз представиться: Олег Викторович Шевин, штабс-капитан, активный участник Белого движения в прошлом. А сейчас я работаю на ОГПУ.

Что ни говори, Шевин был склонен к мелодраматическим эффектам. Но он плохо знал Щеглова. Его таким подходом с ног не сбить.

– Вполне вероятно, что это правда. И что я должен сделать? Погрозить пальцем или упасть вам на грудь? Мы тут причем? Я же лично не архангел Гавриил, в рай и ад не отправляю.

– Мы? Давайте поговорим сначала о вас. С Изломиным разберемся после. В порядке, так сказать, очереди. Вы правы, вам не нужно меня хвалить или ругать. Я не маленький мальчик. Но я предлагаю вам тоже стать агентом этой организации.

– Гром среди ясного неба! – засмеялся Щеглов. – Зачем мне это делать? Скажите.

– Хороший вопрос, – похвалил его Шевин. – Может быть, за тем, чтобы вовремя встать на правильную сторону? На сторону победителей.

– Вы так считаете? Еще не вечер, Шевин. Еще не вечер.

Щеглов вынул портсигар, достал папиросу и постучал мундштуком по корпусу.

Шевин вынул зажигалку, и Павел Михайлович прикурил от нее.

– Спасибо. Так вот, я не вижу смысла в переходе на вашу сторону. Наоборот, считаю это глупым.

– Напрасно! – с воодушевлением воскликнул Шевин. – Не тешьте себя иллюзиями. Советский Союз не развалится от ваших усилий. Наоборот, он становится все крепче и сильнее. И Европа это понимает. Смотрите. Большевиков признали Великобритания, Италия и вот сейчас Франция. Я уж не говорю о ближайших соседях России. Это процесс необратим. Следует честно признать. А то, что делаете вы – всего лишь булавочные уколы. Не обманывайте себя.

Щеглов помрачнел. В словах Шевина была своя горькая правда.

– Я не стану с вами спорить, – сказал он. – И скажу только, что порой ждать результата своих усилий потребуется долго. Очень долго. Но это вовсе не значит, что они напрасны. Пройдет время, и победа придет. Возможно, через пятьдесят лет. Или через сто. Надо уметь верить и ждать. Не каждому дано, знаете ли.

Щеглов вызывающе обвел взглядом Шевина и Осицкого.

– Неужели вы так фанатичны? – удивился штабс-капитан. – Опомнитесь, Павел Михайлович. Посмотрите же вокруг. Что вы видите? Вы же были в Советской России. И жизнь там вас не убедила? Наше Белое движение сейчас – это фикция. Вам никогда не победить. Вы просто не хотите признавать поражение.

Казалось, Шевин искренне недоумевал.

– Не хочу, – ответил Щеглов. – Мое дело. Личное. И что теперь?

– Я не буду вам предлагать деньги или иные награды, – сказал Шевин. – У меня есть другое средство.

– Какое же? – иронично спросил Щеглов.

– Спасение вашей репутации.

В воздухе катакомб густело напряжение. Щеглов затоптал ногой окурок.

– А что с ней случилось? С моей репутацией?

– Она повисла на волоске.

Антон смотрел на Шевина. Тот готовился вонзить в Павла Михайловича нож. Нет. То, что он хотел сделать, было посильнее любого оружия. Антон закусил губу. Тяжело, но поступить так, наверное, надо. Снять завесу с тайной операции чекистов руками Шевина.

– Вы, насколько я знаю, тайно побывали в России. Инспектировали МОЦР. И вынесли свой вердикт. Так вот, вы здорово обмишулились. Вся эта организация – подставная. Воссозданная руками чекистов. Фикция. Понимаете? В России вас водили за нос с первого и до последнего дня. Пусть невольно, но вы способствовали укреплению влияния МОЦР за границей. В нее все верят. И все ошибаются.

Щеглов молчал и внимательно слушал. Антон опустил голову, зная, что последует дальше. Он сам предложил так повести беседу Шевину. У стены за спиной штабс-капитана что-то зашевелилось. Антон присмотрелся. Крыса. Средних размеров и не в меру любопытная. Она тихонько шла вдоль стены, шевеля усиками и замирая при наиболее громких словах. «Добро пожаловать к нашему шалашу, любезная. Мы тут почти все навроде тебя», – про себя усмехнулся Антон.

– Так вот, уважаемый Павел Михайлович, – с торжеством в голосе продолжал Шевин. – Извещаю вас! Все, что вы знали об этой подпольной организации – самый настоящий блеф.

– Чушь! – сказал Щеглов. – Я вам не верю. Вы блефуете. В Москве я встречался с Машей Захарченко. Я знаю ее очень хорошо. Она никогда бы, вы слышите, никогда не пошла бы на сделку с большевиками. Скорее бы умерла.

– Я и не говорю, будто ваша Захарченко – предательница. Ее тоже обманули. Таких в МОЦР достаточно. Эти люди даже понятия не имеют о том, что ими руководят чекисты.

И вы тоже знали об этом? Антон Юрьевич, – обратился Щеглов к Изломину.

– Знал, – ответил Антон.

– Еще бы ему не знать, – засмеялся Шевин. – Его и внедрили в организацию для придания ей большей солидности. Сюда он приехал с той же целью. Морочил вам голову.

Антон встретил холодный взгляд Щеглова и опустил голову.

– Представьте на минуту, что будет, когда этот грандиозный блеф откроется? – спросил Шевин. – С кого спросят?

– Если я не соглашусь, вы же меня не выпустите, поэтому мне об этом не нужно думать.

Щеглов замолчал, а затем спросил:

– Вы хотите, чтобы я вам поверил? А где факты? Пока я слышал одни голые утверждения.

– А что вам остается? – разыграл удивление Шевин. – Когда вы согласитесь, а я в этом не сомневаюсь, мы познакомим вас с Игорем Борисовичем Конродисом. Уверен, что вы в курсе, кто он. Лично познакомим.

– Вам-то я верю, милейший, – усмехнулся Щеглов. – Я сомневаюсь в ваших словах о МОЦР. Склоняюсь к мысли, что все мною услышанное может оказаться провокацией. Вам надо перетащить меня на свою сторону. И тут все средства хороши. Вплоть до самых подлейших.

– Так вот же свидетель! – воскликнул Шевин, указывая на Антона. – Изломин вам сам все изложит.

– Даже как пил чай в кабинете Дзержинского? – снова усмехнулся Щеглов.

Он вел себя так, что Антон проникся к нему еще большим уважением.

– Я не пил чай с председателем ОГПУ, – глухо сказал Антон. – Но со мной беседовал Пиляр. Слышали о таком чекисте? Да, я подтверждаю, Павел Михайлович. Наша подпольная организация используется большевиками для борьбы с белоэмигрантским движением.

Антон грустно улыбнулся. За все время в катакомбах он впервые произнес такую большую фразу.

– Как мне ни тяжело это признать, но Шевин сказал вам правду.

– И давно вы с большевиками? – с бледной улыбкой поинтересовался Щеглов.

– С конца двадцатого года, – не стал скрывать правду Антон. – После захвата Крыма и ранения пошел служить в Красную Армию.

– Добровольно? – продолжал допрашивать его Щеглов.

– Почти. Под давлением обстоятельств. Но я не враг Советской власти. Это правда.

– Ясно, – Павел Михайлович прикрыл лицо рукой и энергично потер лоб ладонью.

– Я попал в компанию предателей. И вы хотите, чтобы я к ней присоединился. Так?

– Так, – согласно кивнул Шевин. – Простите за банальность, но у вас нет иного выхода.

Если вы не согласитесь, нам придется вас убить. Вы останетесь в катакомбах.

Любопытная крыса подбиралась все ближе. Ее усики шевелились все чаще.

– Ну, это я понял, – отмахнулся Щеглов. – И как же я подтвержу свое согласие? Что-то придется подписать?

– Нет. Написать, – ответил Шевин. – Собственноручно написать заявление о желании добровольно помогать Советской власти и работать на ОГПУ. В свободной форме. Затем число и подпись. Согласны?

– Что мне остается? – риторически задал вопрос Щеглов. – Как-то не хочется добавлять свой скелет к сотням тысяч других.

– Правильно! – одобрил его слова Шевин.

Он повернулся к молчавшему до сих пор Осицкому.

– Леонид, выдай Павлу Михайловичу все необходимое. Пусть напишет.

Осицкий резко встал. Подслушивающая их крыса испугалась. Она с писком метнулась прочь от капитана. И не нашла ничего лучшего, чем броситься бежать к ящику, на котором сидел Шевин. Наиболее темно бывает рядом со светом. Она обогнула его и наткнулась на ноги Шевина. Тот брезгливо поднял ботинок и пнул крысу. Щеглов неожиданно вскочил и бросился на Осицкого.

В ту же секунду Антон ударил ногой по ящику с лампой. Та упала и погасла. Хотя не разбилась. А сам Изломин прыгнул на Шевина и сбил его на пол. Шевин, не ожидавший нападения в тот самый момент, когда уже торжествовал победу, не сразу смог оказать сопротивление. И Антон, усевшись на него, успел дважды ударить. Он слышал рядом возню и понял, что это борются Щеглов и Осицкий. Ему самому приходилось нелегко. Шевин был физически сильнее его. Он старался сбросить Антона с себя, и ему это удалось.

От наиболее мощного толчка Изломин скатился с Шевина и больно ударился затылком о что-то твердое и угловатое. Он протянул руку и схватил этот предмет, на ощупь сообразив, что это пистолет, видимо, выпавший из кармана штабс-капитана во время их схватки. Им оказался люгер. Он пальцем снял флажок предохранителя и приготовился стрелять. Но в кого? В темноте все сливалось. Слышались звуки ударов и прерывистое дыхание дравшихся. Антон сел на полу и прислушался. Шевин был где-то рядом. Вот раздался тяжелый удар. И упало чье-то тело.

– Сволочь! – выкрикнул голос Осицкого.

Он шел от пола. Значит, сбили с ног его. Услышав характерный щелчок курка, Антон крикнул:

– Павел Михайлович! Берегитесь!

Две вспышки от выстрелов на секунду осветили галерею. Антон увидел прижавшегося к стене Щеглова и лежащего на полу Осицкого, а прямо перед ним встававшего с пола Шевина. И снова наступила темнота. Зато Шевин смог навалиться на Антона, схватить за горло и стиснуть.

– Леонид, не стреляй, – сказал он Осицкому, тяжело дыша. – А то перебьем друг друга.

Антон тщетно пытался освободиться. Сильно болела избитая спина, на которой он теперь лежал, ощущая все неровности пола. Действовал он одной левой рукой. При нападении Шевин выбил у него люгер, и Антон теперь лихорадочно шарил по полу правой рукой, надеясь его найти. Вместо пистолета ему попалась кость с острым краем. Антон крепко стиснул ее, подняв руку, нашел шею врага и ударил Шевина острием. Однако тот успел откинуться. И острие лишь процарапало ему горло. Тот вскрикнул и в ярости нанес Антону удар в лицо. Один раз, другой. Пытаясь уклониться, Антон задергался под Шевиным и наткнулся на люгер. Он ткнул дулом в бок штабс-капитана и нажал на спуск. Глухо грохнул выстрел. Шевин дернулся и обмяк. Антон вылез из-под него.

– Павел Михайлович, вы живой?

– А как же! – сразу откликнулся Щеглов. – А вы?

– Тоже. Где Осицкий?

– Здесь. Я его обезоружил. А Шевин?

– Мертв.

– Гады ползучие! – зарычал Осицкий.

Антон нащупал на груди Шевина фонарик, снял с петель и включил. Ему предстало зрелище полного разгрома. Разбросанные и сломанные ящики. Приткнувшийся к стене и сидящий на полу Осицкий, державшийся за левое плечо. Промахнувшись по Шевину, Антон попал в него. Щеглов стоял с револьвером в руке. Он был перепачкан, как и сам Антон, но по-прежнему спокоен и энергичен. Шевин распростерся у ног Изломина. Символично, что подле него лежала убитая им крыса. Щеглов нагнулся и взял валявшийся на полу фонарь Осицкого. Осветив галерею, он попросил Антона:

– Пока я держу господина Осицкого на мушке, не соблаговолите ли вы зажечь лампу? По-моему, она в драке не пострадала.

Изломин отыскал в карманах Шевина спички и выполнил просьбу. Тусклый свет вновь осветил галерею.

– И вот как все вышло, – протянул Щеглов. – Подумать только. Я ведь согласился лишь для проформы. Чтобы выгадать подходящий момент. И свой безумный план построил на одном везении. Подумал, что кто-то из них встанет и внимание отвлечется на него.

Он, кряхтя, пододвинул ящик и сел на него уже без всякой газеты. Осицкий смотрел на труп Шевина. В его глазах стояли слезы.

– Как же так? – шептал он. – Как же?

– Сочувствую вашей утрате, – сказал Щеглов.

Но в его голосе сопереживания не было.

– В таких играх никогда не знаешь наперед, чем все закончится. Спасибо, Антон Юрьевич, за неожиданную помощь.

– Не за что!

– Скажите. Это что? Правда? Про МОЦР? Не провокация?

– Правда. Все так, – покаянно проговорил Антон.

– Да, – протянул Щеглов. – Ну и дела! Даже не знаю. Поверит ли мне Кутепов, когда я ему расскажу? Надеюсь на вашу помощь, Антон Юрьевич. Вы ведь не убоитесь подтвердить?

Антон проверил обойму и вставил ее на место. Не отвечая.

– Что-то мне курить захотелось.

Щеглов встал с ящика и полез в карман за портсигаром. Он выжидающе смотрел на Изломина.

– Увы, Павел Михайлович! Все не так просто.

– Да?

Антон хотел сказать, что Щеглову не нужно ссылаться на него, Антона. Он не станет ничего подтверждать. Изломин чувствовал себя скверно. Ему в душе так хотелось прервать операцию чекистов, и при этом, чтобы дядя Митя не пострадал. А теперь все случилось само собой. Но как объяснить это Щеглову? Он еще собирался с духом, как все разом переменилось.

Антон стоял за Павлом Михайловичем, поэтому и остался жив. Он совсем забыл про третьего. Ледова. Как и Щеглов. Слишком много событий произошло за короткое время. Молодой человек появился неожиданно и выстрелил из темноты несколько раз подряд. Павел Михайлович сполз по стене на пол. Антон с началом стрельбы упал и перекатился в сторону, уходя от выпущенных в него пуль и стреляя в ответ. У Ледова кончились патроны, он вытащил наган Антона, но выстрелить уже не успел. Очередная пуля из люгера попала ему прямо в лоб. Наступила тишина. Изломин поднялся и подошел сначала к Щеглову. Песочное пальто Павла Михайловича было в крови, и на нем темнели пулевые отверстия. Мертв. Антон перевел взгляд на Осицкого. Люгер в его руке слегка подрагивал. Потом посмотрел на молодого человека в бушлате. Как же быстро тот сориентировался, в кого надо стрелять. Очевидно, подслушивал, прежде чем начать стрельбу.

– Ты что затеял? – спросил хрипло Осицкий. – Ты же на нашей стороне! Предатель!

– Мы тут все предатели, – мрачно согласился Антон. – Кроме подполковника Щеглова. Царствие ему Небесное. А ты мразь, Леонид. И друг твой таким же был. Дело не в том, что вы перешли на противоположную сторону. Бывает. Я и сам такой. Но вы же кровь, как воду, льете. Точно война не завершилась, а все идет. Гибнут от ваших рук и виноватые, и невиновные.

– Не читай мне мораль, Изломин, – ощерился Осицкий. – Думаешь, что я так хочу быть с большевиками? Бред! Мне всегда было все равно, кто победит. А все же победили красные. И почему бы им не послужить? По какой такой причине я должен мучиться и сводить концы с концами в чужой стране? Без денег, без профессии. Вышибалой быть? Нет, Изломин, я так не хочу. Большевики предложили нам и деньги, и Родину. Так что же отказываться?

Жить надо для себя. Или ты, или тебя! Понял?

Его переполняла ненависть. Она пересилила даже страх перед смертью.

– Убьешь меня, да? Вижу, что убьешь. Чистюля, интеллигентик хренов. Ты думаешь, что выжил бы? Как бы не так. Олег собирался в любом случае тебя здесь оставить. Я только попросил его, чтобы самому тебя кончить.

Он сплюнул.

– И напоследок сказать хочу. Славная у тебя девушка, Изломин! Слад…

Он не докончил. Антон выстрелил ему в голову.

Двадцать пятого декабря 1924 года снега все не было. Даже наоборот: в конце последней недели перед Рождеством пошли дожди. Придется парижанам праздновать без снега. Николай полулежал, опираясь спиной на высоко подбитую подушку, и смотрел, как Аньес с Лизой, весело переговариваясь, украшали комнату цветными гирляндами. Он находился не в больничной палате, а у себя дома. И сейчас, в сочельник, чувствовал себя вполне прилично. Врач продолжал наведываться к нему каждый день. А сиделкой при нем состояла Аньес. Всю прошедшую неделю она не оставляла его, выполняя все положенные ему процедуры и кормя с ложечки. Положение Нелидова было в начале действительно тяжелым. Полбеды, что он потерял много крови. Врач опасался другого: пуля, пройдя под углом навылет, сломала ребро. Отклонись она на долю миллиметра, и зацепила бы позвоночник. Вот тогда Нелидов превратился бы в инвалида, передвигающегося в коляске. Хорошо, что обошлось. Хотя несколько суток он валялся в беспамятстве, приходя в себя лишь на короткое время. Но два дня назад доктор объявил, что кризис миновал. Нелидов пошел на поправку. Почти все это время к нему часто приезжали Антон и Лиза. Приехали и сегодня. Нелидову не терпелось поговорить с Изломиным. До этого дня Антон уклонялся от разговора, отговариваясь, что Николай слишком слаб. Вот и сейчас пытался найти себе занятие подальше от постели больного. Нелидов улыбнулся. Он уже приготовил другу ловушку.

– Аньес, милая! Принеси мне поесть. Что-то подташнивает, – попросил он.

Это был условный знак. Мадемуазель Дефитер отложила стеклянный шар, взятый в руки, и попросила Лизу ей помочь. Готовила она у себя. Кухня Нелидова не выполняла своего прямого предназначения, ее интерьер был чисто декоративным. Обе девушки вышли. Николай условился, что Аньес продержит у себя Крушевину не меньше получаса, дав мужчинам возможность поговорить. Антон понял маневр правильно и, вздохнув, поставил кресло рядом с постелью. Николай посмотрел на него и сказал:

– Пора нам с тобой разобраться во всем. Я достаточно здоров. Не надо держать меня в неведенье.

– Хорошо, Николя. Как пожелаешь.

– Сначала мне хотелось бы узнать про дом на улице Абревуар. Ты знаешь, что там случилось, да?

Антон успокаивающе поднял руку.

– Не волнуйся. Лиза мне рассказала о том, что там произошло, во всех подробностях. А в доме все в порядке. Тишина и покой. Мы ведь туда отправились вместе с Лизой в ту же ночь.

– Серьезно? – Нелидов поднял брови, искренне удивившись. – Антон, ты взял на такую грязную работу девушку?

– А кого мне было брать? Кому еще довериться? Вишецкому? Он и так помог. Все вопросы с больницей и врачами решил он. А то и тебя бы полиция начала донимать. Все-таки ранение-то огнестрельное.

Антон развел руками.

– Ну, в общем, я и Лиза все сделали сами. Тела убитых завернули в брезент. Помыли пол, убрали, что смогли. Хорошо, что там стены толстые. Выстрелов никто не услышал. Ночью на Лизином автомобиле вывезли трупы и сбросили их в Сену. Их там было три. Уложились в два раза.

– Не пойму. Как там третий-то оказался? Входную дверь закрыл Старич. Я сам это видел. И после того, как серба отнес в подвал, все комнаты внизу проверил. Очень неожиданно этот третий появился и едва с нами не покончил.

Нелидов недоуменно почесал бровь.

– Всё просто, – усмехнулся Антон, видя, что друг не оставил старую привычку. – В кухне есть еще одна дверь. Это ход во двор. И через дворы соседних домов можно выйти на другую улицу. Дверь всегда закрыта, но если есть ключ, можно войти с улицы. Так третий человек Шевина в дом и попал.

– Понятно. Я потерял хватку и был слишком невнимательным. Сам виноват. Нужно было все проверить досконально, а я поторопился.

– Не казни себя. Со мной вышло также. Я в катакомбах тоже поторопился. Но вернемся к дому.

– Вы, значит, всё прибрали?

– Сделали, что смогли. Сам понимаешь, все следы спрятать не удалось. В подвале от выстрелов много бутылок с вином перебито. Дырки в стенах от пуль. Приедет хозяин и наверняка в полицию обратится.

– Откуда приедет?

– Из Ниццы. Мне Старич рассказывал: дом-то Шевин арендовал. А с него какой теперь спрос? Полагаю, все обойдется. Я в газетах читал, что в том районе несколько грабежей было. Один даже со смертельным исходом. На бандитов спишут.

Антон взял Николя за руку.

– Я тебя толком и не поблагодарил. За то, что Лизу вытащил из этого проклятого логова! Спасибо! Огромное-огромное!

– Перестань. Она самого меня спасла. Перевязала и привезла к своему деду. Тот всполошился, конечно, но не растерялся. Сразу знакомого врача вызвал. Ты лучше мне расскажи, что случилось в катакомбах?

Антон помрачнел.

– История эта, Николя, пахнет плохо. И я в ней вел себя не геройски. Шевин заставил меня привести Щеглова. И не был уверен, что расскажи я всю правду подполковнику, тот мне поверит и подыграет. Не мог рисковать. Ты же понимаешь?

– Понимаю. И надеюсь, тебе будет легче, если я скажу, что поступил бы так же.

Антон кивнул.

– Правда, я и не подозревал, что Шевин будет проводить вербовку в катакомбах. Оказался, видишь ли, любителем драматических эффектов.

И Антон, стараясь говорить кратко и по существу, рассказал Нелидову о том, что произошло в галерее. Николай внимательно выслушал до самого конца.

– Вот и всё, – завершил свое повествование Антон.

– Да, – протянул Николай. – Такое уж не спрячешь.

– Именно, – сказал Антон. – С одной стороны, перестрелка случилась в таком месте, что лучше и не придумаешь. В той пещере за дверью была яма. Как раз для такого случая. Мой труп, между прочим, Шевин собирался бросить в нее. Я бы так и поступил, но у меня есть начальница. А у нее свой начальник. Я после катакомб поехал к Лизе. От нее и узнал про тебя. Лиза вызвала на встречу Конродиса. Он испугался, что пропажу Щеглова так просто не скрыть. Его обязательно начнут искать, обратятся в полицию и пошло – поехало. Дойдет дело и до Шевина с его компанией. Бесследная пропажа такого количества людей, пусть и эмигрантов, может всколыхнуть через газеты общественное мнение. Только что СССР установил дипломатические отношения с Францией. И такая история будет сильно не к месту. Вот Конродис и приказал все оставить как есть и просто позвонить в полицию. Нам пришлось так и сделать. Не сразу, конечно. Ночью мы вывозили трупы. Утром убирали. И лишь днем Лиза позвонила в полицию из телефонной будки. Таких сейчас в Париже много. Очень удобная вещь, если не хочешь, чтобы тебя опознали и нашли. Лиза по телефону достаточно подробно описала, как туда попасть. Ну и началось! Дня три пресса только о кровавой трагедии в катакомбах и писала. Вся эмиграция наша всколыхнулась. Мыслимое ли дело: четыре трупа. И все русские. Полиция выяснила, что перестрелка произошла между ними. Домыслы и слухи всякие ходили и до сих пор ходят. Кто убеждает, будто стычка со стрельбой произошла из-за ревности. Другие твердят, что это дело политическое.

– Не так и далеко от истины, – не упустил случая легко поддеть друга Николай.

Антон на его выпад не отреагировал. Он все еще переживал случившееся.

– Но Конродис оказался прав, – все же вынужден был заметить Антон. – Кто бы что не говорил, а официально про «руку ОГПУ» нет ни слова. Внутренние разборки. На это всё и списали.

– Так ты все следы замел? И там?

– Мы с Лизой, – поправил друга Антон. – Я вложил люгер, из которого стрелял, в руку Щеглова.

– А полиция?

– В полицейский участок меня вызывали. Установили, что я с Щегловым обедал. И в гараже с ним был, когда тот брал автомобиль. Я подтвердил. И сказал, что позже мы с ним расстались. У катакомб меня никто не видел. Место там тихое. Ну и алиби у меня. Лиза подтвердила, что, расставшись с Щегловым, я все время до вечера был с ней. Гуляли. Правда, есть еще хозяин лавки, где мы с Щегловым оружие взяли. Но тот в полицию не пойдет уж точно. Свой же наган я выбросил в реку. Даже, когда найдут трупы в реке, в худшем случае решат, что они связаны с трупами в катакомбах. Но дело это, думаю, долгое. В общем, до меня не доберутся. Вернее, не успеют. Конродис сказал Лизе, чтобы я как можно быстрее уезжал обратно в Россию. Он сильно разозлился. Лиза сказала ему, что Шевин хотел меня убить. Конродис будто бы ничего не знал об этом плане. Он лишь поручил Шевину завербовать Щеглова, а средства воздействия оставил на его усмотрение. А еще Шевин успел пожаловаться на меня. И я, по-видимому, стал резиденту не нужен. Следствие по делу в катакомбах пошло довеском, чтобы меня побыстрее отправить домой.

– Значит, ты уезжаешь? – огорчился Николай. – Хотя в возникшей ситуации, скорее всего, тебе лучше тоже исчезнуть. Как скоро едешь?

– Двадцать седьмого декабря. Билеты уже купил. До самого Таллина. Вот отпраздную Рождество и в путь.

– Тяжело мне будет с тобой расставаться, дружище!

– Зато больше не стану доставлять тебе неприятности, Николя!

– А на что тогда друзья?

Они рассмеялись, и Антон снова вздохнул. На этот раз еще тяжелее.

– Чего ты?

– Мне кажется, что смерть Щеглова на моей совести. Я его туда завел. Пусть и не по своей воле.

– Перестань причитать, – жестко оборвал его Нелидов. – Я думал, из тебя жизнь выбила гамлетовские сомнения. Твой Щеглов не невинная жертва. Рано или поздно его шпионская карьера обязательно прервалась бы примерно таким образом. И от старости он точно не умер бы. Твоей особой вины в его смерти я не вижу. Откуда ты мог знать, чем все закончится? А Шевин действительно собирался тебя убить. Представь себе такую картину. Щеглов согласился на вербовку. Решил, что жизнь дороже. Он ушел из катакомб живым, а тебя лишили жизни. Долго ли Щеглов о тебе горевал бы? Полагаю, что не очень. Ты ему не брат и не сват. Так что, скажи спасибо Богу, что выжил. И иди дальше.

– Жалко мне его, – всё же сказал Антон. – Хороший был мужик, Павел Михайлович.

– О мёртвых или хорошо, или ничего, – привел к месту латинское выражение Николай и спросил:

– Где их похоронили?

– На одном кладбище. Сент-Женевьев-де-Буа. В соседних могилах. Представь, кто по Шевину плакал навзрыд?

– Княжна?

– Она самая. У них любовь была. Но из-за семьи она скрывала. А ты, Николя, откуда узнал?

– Из-за этой вот любви Ирина Крушевину предала. Сказала ему о тебе и Лизе. Только она знала, что у тебя с ней роман. Потому Лизу и похитили.

– Вот оно, как! А Лиза мне о княжне не говорила. Да что теперь? Слава Богу, что все так завершилось.

Они помолчали.

– Скажи мне, мон ами44[44], – Николай внимательно посмотрел на Антона. – А у тебя с Лизой что? Тоже завершилось?

Антон пожал плечами

– Не знаю, Николя. Мы оба понимаем, что быть вместе у нас не получится. Она будет жить здесь. И неизвестно сколько времени. Мне же никто не разрешит остаться. Ты же знаешь: я связан долгом. И там, в Москве, у меня еще и дядя.

– Остается бежать.

– Куда?

– Куда-нибудь в Южную Америку. В Аргентину, к примеру. Будешь жить в хижине и пасти скот на мустанге. Все по Густаву Эмару45[45].

– Здорово было бы, – улыбнулся Антон. – Лиза не согласится. Она же коммунистка и карьеристка. Да и бегать всю жизнь, сам знаешь, не весело.

– Я шучу. Грустно, но шучу. Поезжай на Родину, Антон. Не угадаешь, как лучше. Зато дядю своего не подставишь.

– Возьми.

Антон протянул карточку Нелидову.

– Что это?

– Номер телефона лейтенанта Барра. Он служит во французском разведывательном бюро. Я обещал ему позвонить, но не стану этого делать. К черту эти шпионские игры. А тебе, возможно, этот номер понадобится. Ты же остаёшься во Франции. Считай, что это мой подарок.

– Ну и жук же ты! – удивился Николай. – Телефон сотрудника бюро у тебя идет как подарок? Зачем он мне? Я стараюсь держаться подальше от всяких секретных служб. Мне вовсе не хочется связываться даже и с французской разведкой.

Он повертел карточку в руке.

– Тогда выбрось, – согласился с ним Антон. -Пожалуй, подарок действительно не очень нужный. Давай я ее порву.

Он потянулся за карточкой, но Николай не отдал ее.

– Оставь. На всякий случай.

Они рассмеялись. Нелидов потянулся обнять Антона и чуть скривился от боли в ребре.

Рождество они встретили вчетвером. Аньес всё ждала, что Нелидов признается ей в любви или попросит ее выйти за него замуж. В такую ночь это вышло бы очень к месту. Но тот и не думал делать ей предложение. Антон также не выглядел счастливым. События последних дней выбили его из обычного позитивного состояния. И праздник вышел бы совсем печальным, если бы не Николай и Лиза. Каждый из них веселился за двоих. Нелидов, хотя его все еще беспокоила рана, вел себя оживленно и был разговорчив больше, чем всегда. Он веселил компанию остроумными наблюдениями, шутками и тостами, взяв на себя роль тамады. Лиза Крушевина вторила ему во всем. Ее искрометное веселье в конце концов передалось Аньес, и, оставшись один, Антон тоже отмахнулся от грустных мыслей. Их ужин, начавшийся «за упокой», завершился «за здравие».

– Девушки, – сказал Нелидов, – Я уже долго терплю, но мне жутко хочется курить. Пожалуйста, разрешите мне выкурить всего одну папиросу.

– Я составлю тебе компанию, – объявил Антон и полез в карман за пачкой сигарет.

– И я, – обрадовалась Лиза. – Я тоже хочу курить.

– Ну нет, – прервала их радость Аньес. – Вы накурите в комнате так, что нанесете вред Николя. Сделаем так. Мы с Лизой уйдем в мою квартиру, а вы курите здесь.

– Нет, я не буду, – Антон спрятал пачку обратно в карман. – Пусть курит один больной.

Когда девушки уединились на кухне у Аньес, та поставила на стол хрустальную пепельницу.

– А тебе самой разве не вреден табачный дым? – спросила Лиза, прежде чем зажечь спичку.

Она держала в руке длинную тонкую папиросу с надетым на нее мундштуком, прислонившись к буфету. Ее стройная фигура в свете абажура отбрасывала изломанную тень.

– Не беспокойся, одна твоя папироса не повредит.

За эти дни девушки если и не сдружились – слишком разными они были, то, во всяком случае, начали приятельствовать. Свои переживания Аньес уже рассказала Лизе и сейчас жаждала признаний от нее. Но Лиза молча курила, высоко держа руку с папиросой. Приятный табачный аромат слался по кухне.

– Значит, твой Антуан послезавтра уезжает? – уточнила Аньес.

– Да. Это так, – подтвердила Лиза.

– Ты так спокойно говоришь? Я бы места себе не находила. Билась бы головой о стену и рвала на себе волосы.

– Ты преувеличиваешь, моя милая. Все не так трагично. И потом. В сущности, у нас с тобой ситуация равнозначная. Николя никуда не едет, он все время рядом. А ты все равно не весела. Я же расстаюсь с любимым человеком навсегда. Похоже. Не так ли?

– Ты права, – задумчиво сказала Аньес. – Николя прекрасный человек. Добрый и заботливый. Однако он такой холодный, точно сделан из льда. Неизвестно, что и хуже?

Быть рядом с таким и любить его. Или расстаться?

Аньес бросила на Лизу лукавый взгляд.

– Все же мне любопытно. Тебе ничуть не жаль себя?

Лиза затушила папиросу нервным движением.

– Я живая, Аньес! Я страдаю. Пусть этого и не видно. Мне порой выть хочется. Меня ведь Шевин изнасиловал. Приняла боевое крещение. Так он выразился. Урод!

У Аньес округлились и заблестели глаза.

– Как же так? И ты?

– Всегда этого боялась, – продолжила Лиза. – В Москве такое едва не случилось. Антон спас. А здесь меня из-за него. От судьбы, видно, не уйдешь.

Она выдохнула дым колечком.

– Как бы мне хотелось плюнуть на все эти обстоятельства, от всего отказаться и остановить его. Броситься ему на шею, повиснуть. И пусть несет и везет меня, куда хочет. Но уже слишком поздно. Я встретила его на свою беду тогда, когда нельзя повернуть назад. Аньес, я знаю, точно знаю. Мне не попадется человек лучше Антона. Никогда! Поэтому я сохраню его в своем сердце. И он тоже будет помнить меня. Уверена! Вот почему я веселюсь. Хочу, чтобы он запомнил меня такой. Беззаботной и бесшабашной.

– И красивой! – добавила Аньес, улыбаясь.

– И красивой, – тихо повторила за ней Лиза.

Антон Изломин благополучно вернулся в Москву. Он так и не узнал, что написал о нем в своем донесении Конродис. Но к операции «Трест» его привлекали теперь только внутри страны и все реже и реже. Сама операция прекратилась в 1927 году, после бегства Стауница за границу, когда он раскрыл причастность МОЦР к ОГПУ. Так Антон был полностью освобожден от своих обязанностей. Товарищ Демиденко вызвал его к себе и поблагодарил за сотрудничество. Он отметил, что тот внес свой посильный вклад в борьбу с врагами Советской власти. И его заслуги не будут забыты. Теперь он не попутчик, а полноправный строитель новой социалистической жизни.

Дядя Митя тоже сказал ему спасибо, но без излишнего пафоса. Он посмотрел в глаза племянника и понял, что больше говорить не о чем. Тот и так все понимает правильно.

К тому времени Антон учился на втором курсе филологического факультета Московского университета. Ему дали новую комнату в коммунальной квартире всего на шесть жильцов. Эта комната была больше прежней, с высоким потолком и окном во всю ширь. Из окна он мог видеть, пусть и издали, башни Кремля.

Кипучая студенческая жизнь постепенно вытеснила у Антона воспоминания от работы на ОГПУ. Все свое время он отдавал учебе и чтению книг. Девушки тоже занимали определенное место в его жизни, но надолго там не задерживались.

Антон ничего не слышал о Лизе Крушевиной вплоть до весны 1930 года, когда она неожиданно объявилась в Москве. Приехала Елизавета официально, как переводчица одного известного французского писателя-коммуниста. Она сама нашла его в университете. Антон в первый момент даже растерялся. Красивая и нарядная иностранка тормошит и обнимает его на глазах обалдевших сокурсников. Потом они пошли гулять по Москве.

Лиза передала Антону привет от Нелидова и рассказала, что тот привез себе откуда-то из Польши женщину по имени Василиса и женился на ней. Причем венчался по католическому обряду. Его друг, по ее мнению, совсем офранцузился. Открыл собственную автомобильную мастерскую и занимается ремонтом.

Лиза же почти не изменилась. Пожалуй, стала еще более утонченной. Они гуляли и говорили обо всем, перескакивая с темы на тему. Следом за ними ходил молодой человек в коричневом костюме с кимовским значком и в скрипучих туфлях. Скрип позволял им узнавать о его слишком близком приближении и вовремя отпрянуть друг от друга. Прощаясь в первый день, Лиза шепнула:

– Жди меня поздно вечером.

– Ты знаешь, где я живу?

Она засмеялась.

Им достались всего четыре ночи, бурные и страстные до безумия. А затем Лиза снова исчезла из его жизни. Очень надолго.

В 1931 году Дмитрия Сергеевича Столярова повысили. Он получил второй ромб46[46] и возглавил одно из отделений Иностранного отдела ОГПУ. Жениться дядя так и не собрался.

В том же году Антон окончил университет и уехал из Москвы по распределению. Но комната, благодаря стараниям дяди Мити, осталась за ним.

В тридцать четвертом Дмитрий Сергеевич отправился в длительную заграничную командировку, и его связь с племянником прервалась.

Конец

Штабс-капитан – военный чин в русской армии, промежуточный между поручиком и капитаном.

При неформальном общении русских офицеров приставка штаб(с) обыкновенно опускалась.

Лея – кожаная или замшевая вставка на внутренних сторонах галифе или бриджей. Леи чаще всего носили в кавалерии и конной артиллерии.

Один, два, три. Внимание, дети. (нем.)

Шкраб – школьный работник.

Рабоче-крестьянская Красная Армия – официальное название вооруженных сил РСФСР и СССР до 1946 года.

Мезальянс -неравный брак двух людей с различным социальным положением.

Новая экономическая политика большевиков, проводимая ими с 1921 года. Ее особенностью было допуск рыночных отношений в экономику.

Пройти Крым и рым – выражение, означающее пройти неволю и каторгу.

Мизандрия или мужененавистничество – предвзятое, сугубо отрицательное отношение к мужчинам.

Галифе – фасон брюк, облегающих голени и расширенных на бедрах. Русское название дано по фамилии французского генерала Гастона Галифе, введшего такие брюки для кавалеристов.

Понимаешь? (нем.)

Клинч – боксерский термин, обозначающий запрещенное правилами сближение соперников с целю блокирования ударов.

В народе была своя градация водочной тары: 100 грамм – «пионер», 250 – «комсомолец», 500 – «партиец».

Менжинский В.Р. – партийный и государственный деятель, один из руководителей органов государственной безопасности. С 1923 года заместитель председателя ОГПУ.

Антоновщина – антибольшевистское крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920-1921гг. Названо так по фамилии руководителя восстания А. Антонова.

Дефензива – название польской контрразведки в 1919-1939гг.

Булак-Балахович С.Н. (настоящая фамилия – Балахович) – участник Первой мировой и Гражданской войн. Много раз менял политическую сторону, воевал и за красных, и за белых. Прославился своей беспринципностью и жестокостью.

Trzymac (польск.) – держать.

В 20-е годы 20 века Борисоглебский уезд входил в Тамбовскую губернию.

ЧОН – части особого назначения, специальные военные формирования из коммунистов и комсомольцев, предназначенные для борьбы с контрреволюционными выступлениями и мятежами.

Продразверстка – принудительное отчуждение всех излишков сельхозпродуктов у крестьян для удовлетворения продовольственных потребностей государства во время Гражданской войны.

Французской борьбой тогда называли вольную борьбу.

Фраер – на уголовном жаргоне человек, чуждый криминальной среде.

Писка – название монеты с острыми краями, которой орудуют воры-карманники.

Агентство Пинкертона – частное детективное агентство в США, широко известное в России начала XX века благодаря детективно-приключенческой литературе, прозванной «Пинкертоновщиной».

Кустодиев Борис Михайлович, русский и советский художник, автор большой галереи женских образов.

Бурки – разновидность теплых сапог для зимы.

«Разговоры» – так называли поперечные нашивки на военной форме.

В 20-е годы ХХ века в Советской России в разговорной речи слово фильм употреблялось в женском роде – фильма.

Старый Томас – флюгер в виде фигуры старого воина, установленный на вершине шпиля Таллинской городской ратуши в 1530 году.

Данная газета является плодом воображения автора.

Фантомас – герой романов Марселя Аллена и Пьера Сувестра, а также серии французских немых фильмов, созданных в 1913-1914гг.

Сюртэ – общее прозвище для французских спецслужб.

Дроздовцы – название воинских частей Белой армии, получивших именное шефство одного из основоположников Белого движения на Юге России – генерал-майора М. Г. Дроздовского.

Марш Дроздовского полка был заказан командиром полка А.В. Туркулом Дмитрию Покрассу в 1919 году. Позже мелодия и частично текст песни были заимствованы для создания красноармейской песни «По долинам и по взгорьям».

Османовский дом – это каменный многоквартирный дом, выстроенный в едином архитектурном стиле вдоль новых широких бульваров Парижа. Название происходит от фамилии Ж.Э. Османа, руководившего реконструкцией города в второй половине XIX века.

Пастис – алкогольная анисовая настойка, производимая во Франции.

Аллюр три креста – неофициальное обозначение галопа в русской армии. Выражение означает, что поручение надо выполнить со всей возможной скоростью.

ООН – отряды особого назначения, создаваемые с 1918 года, позже переименованные в части особого назначения. Их главной задачей была борьба с контрреволюцией на местах.

Femme fatal – роковая женщина, распространенный в искусстве образ сексуальной женщины, которая манипулирует мужчинами.

Апаш – так называли бандитов во Франции в конце XIX – начале ХХ века, создавших свою криминальную субкультуру.

Парижские катакомбы – сеть подземных туннелей, образовавшихся от разработки известняка каменоломен. Из-за перезагруженности кладбищ в туннели за несколько веков перенесли останки 6 миллионов человек.

Mon ami (фр.) – мой друг.

Густав Эмар – французский писатель (1818-1883), автор приключенческих романов, один из классиков жанра в литературе.

Ромб – знак различия начальствующего состава армии, флота и ОГПУ.