Поздно вечером 25 мая 1918 года начальнику морских сил Балтийского моря Алексею Михайловичу Щастному доставили на квартиру спешную юзограмму из Москвы:

«Коллегия Народного комиссариата по морским делам приглашает Вас прибыть срочно в Москву по делам службы. На время отсутствия Вашего командование флотом передайте старшему флагману. За наркома Вахрамеев».

Прочитав юзограмму, Алексей Михайлович усмехнулся и сказал жене:

— Машинный старшина, то бишь товарищ морского министра Вахрамеев приказывает явиться в белокаменную!

Нина Николаевна испуганно взглянула на мужа. Щастный успокоил ее:

— Вызов связан с моим прошением об отставке...

Действительно, два дня тому назад он сообщил в морскую коллегию о своем желании покинуть пост наморси, мотивируя это полным расстройством здоровья, интригами «различных организаций», чинящих ему «совершенно невероятные препятствия». Свое заявление об отставке Щастный закончил словами:

«Не будучи в состоянии по совести справляться с возложенными на меня обязанностями, прошу об отчислении от должности Наморси и увольнении в двухмесячный отпуск, после чего готов принять любое корабельное назначение. Прошу указать, кому сдать должность».

Порывшись в ящиках письменного стола, Алексей Михайлович вынул пачку бумаг и попросил жену их немедленно сжечь. Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза рукой. Так он сидел долго. Нина Николаевна подошла к мужу, молча расстегнула китель и, всхлипнув, надела ему на шею плоскую ладанку. Щастный запрокинул голову и тяжело вздохнул.

Вечером следующего дня на Николаевском вокзале Щастного ожидал сверкающий стеклами салон-вагон. В сопровождении офицеров штаба Алексей Михайлович с портфелем в руках шел по перрону, тщательно обходя толпы пассажиров, осаждавших грязные теплушки. Отдав последние распоряжения, Щастный отпустил провожающих и внешне спокойный, уверенный, поднялся в вагон. Едва Щастный остался один, как его лицо снова выразило крайнюю озабоченность, а рука машинально нащупала под кителем ладанку.

Что ждет его в Москве? Не исключено, что морская коллегия хочет обсудить с ним мотивы его отставки. Если станут удерживать, он твердо потребует покончить с бесцеремонным и назойливым вмешательством большевистских комиссаров, и, в первую очередь, нового главного комиссара Флеровского в управление флотом. А если вызов связан с последними волнениями в минной дивизии?.. Комиссары не скрывают, что поведение Щастного в этой истории кажется им подозрительным; что им стало известно? Для чего Флеровский так спешно отправился в Москву?

Ночь прошла без сна.

В Москве к прибытию петроградского поезда был подан открытый «Ройс». Алексей Михайлович хотел заехать в гостиницу, но встретивший его адъютант наркома предложил следовать прямо в комиссариат, там его ждут. Минут десять спустя Щастный вошел в конференц-зал, где уже заседала морская коллегия. За длинным столом сидели бывший мичман Раскольников, машинный старшина Вахрамеев, моряк торгового флота Сакс и крупный военно-морской специалист Василий Михайлович Альтфатер, бывший контр-адмирал. У окна, поигрывая пенсне и близоруко щурясь, стоял нарком Троцкий. Он даже не обернулся при входе Щастного. Члены коллегии в ответ на поклон Щастного ограничились кивком головы, только Альтфатер встал и торопливо пожал ему руку.

Все это не предвещало ничего хорошего. Особенно удивила Щастного холодность наркома; еще месяц тому назад, когда Щастный приезжал в Москву, Троцкий наговорил ему кучу комплиментов, заявив в Высшем Военном совете, что трудная операция по выводу русского флота из Гельсингфорса в Кронштадт завершена успешно благодаря энергии и таланту Щастного. В тот раз Троцкий беседовал со Щастным наедине, с раздражением отзывался о комиссарах, советовал поменьше считаться с ними — это удивило и обрадовало Щастного. Теперь же Троцкого как подменили, от его благосклонности не осталось и следа.

Дурные предчувствия не обманули Щастного. Никто из членов морской коллегии не вспомнил прошения об отставке, разговор зашел о его взаимоотношениях с комиссарами. Щастного обвинили в преступном игнорировании декрета Совнаркома о контроле комиссаров за действиями командного состава, в стремлении очернить Советскую власть в глазах личного состава флота. Троцкий метал гром и молнии, с особым негодованием говорил о стремлении Щастного выйти из-под контроля комиссаров. Он явно спешил отмежеваться от своего протеже и любимца.

Затем был поднят вопрос об ответственности Щастного за волнения в минной дивизии. Он, наморси, попустительствовал разлагающей флот контрреволюционной агитации преступных элементов, покрывал их, более того, сам тайком вел агитацию против Советской власти. Щастный отрицал обвинения, но видел: все рушится...

Морская коллегия сняла Щастного с поста начальника морских сил Балтийского моря и сочла «необходимым подвергнуть его Чрезвычайному суду, который должен будет рассмотреть все преступные действия бывшего наморси, имевшие место в условиях исключительно тяжких для флота и страны...»

На следующий день, 28 мая 1918 года, Президиум ВЦИК одобрил меры, принятые коллегией Народного комиссариата по морским делам в отношении Щастного, и постановил: «Поручить тов. Кингисеппу в срочном порядке производство следствия и представить свое заключение в Президиум ВЦИК».

О Щастном Кингисепп был много наслышан еще в Таллине: крупный специалист, умный, образованный, очень ловкий и хитрый человек. Что касается политической позиции Щастного, то матросы ничего определенного о ней сказать не могли, мол, не раскрывается...

Кингисепп затребовал «Послужной список» Щастного.

Родился он в 1881 году в Волынской губернии; из потомственных дворян; воспитание получил в Морском кадетском корпусе, плавать начал на канонерской лодке береговой обороны «Бурун». В 1902 году молодого офицера перевели на Тихий океан, где его застала война с Японией. Крейсер «Диана», на котором он служил, оборонял Порт-Артур.

Незадолго до окончания войны Щастного отозвали в Кронштадт и определили слушателем в минный офицерский класс. Это надолго определило его службу. Плавал он минным офицером на Балтийском море, на Черном, являлся представителем военно-морского флота на всероссийских электротехнических съездах, в межведомственном радиотелеграфном комитете, читал лекции в учебно-минном отряде.

В январе 1914 года Щастного назначили старшим офицером на линкор «Полтава», а через полтора года — командиром эскадренного миноносца «Пограничник». Летом 1917 года его произвели в капитаны I ранга.

Щастный был переведен в штаб Балтийского флота, где сделал головокружительную карьеру. В ноябре 1917 года он флаг-капитан распорядительной части штаба, а в марте следующего года уже начальник морских сил Балтийского моря, то есть командующий Балтийского флота. Как это ни парадоксально, но своим стремительным возвышением Щастный был обязан пролетарской революции, которой не желал, которой внутренне был совершенно чужд.

Кингисепп затребовал документы о Щастном из Народного Комиссариата по морским делам, запросил по прямому проводу письменные показания у отбывших в Петроград члена морской коллегии С. Сакса, главного комиссара флота И. Флеровского, снял допросы с Ф. Раскольникова и В. Альтфатера. Троцкий, хотя и находился в Москве, отказался давать следователю личные показания и прислал напечатанное на машинке велеречивое письмо, в котором всячески выгораживал себя.

На Балтийском флоте с нетерпением ожидали результатов следствия. Арест Щастного вызвал много кривотолков и, как докладывали из Петрограда, «смущение и брожение». Поползли слухи, что из Щастного хотят сделать козла отпущения за все беды, навалившиеся на флот. О Щастном спорили на митингах, одни уличали его в измене, другие прославляли как спасителя флота, героя Ледового похода.

В эти дни в Кронштадте заседал пленум представителей судовых команд Балтийского моря, на котором тоже вспыхнула полемика вокруг Щастного. Флеровский заявил: Щастный контрреволюционер, но так как он человек умный, то вел свою политику тонко. Его поддержал Ховрин: поведение наморси Щастного было явно контрреволюционным. Более осторожно говорил Дыбенко — он не исключает того, что следствие установит невиновность Щастного...

Видя, как разгораются страсти, команды крейсера «Рюрик» и линкора «Республика» направили всем судовым командам свою резолюцию: «Мы призываем всех товарищей моряков с полным спокойствием отнестись к аресту бывшего наморси Щастного, спокойно ждать дальнейшего следствия, предложить Советской власти ускорить его и приложить все силы к водворению во флоте своей революционной дисциплины...»

В «деле Щастного» как бы проявились многие явления: борьба во флоте между силами революции и ее противниками; бедственное положение флота, лишившегося по условиям Брестского мира многих обжитых баз с удобными рейдами, судоремонтными мастерскими и складами; горечь, обида, оскорбленное чувство гордости, уныние и отчаяние одних и решимость других выстоять, сохранить флот и его революционную славу.

Кингисепп хорошо знал флот, еще будучи в Таллине, он часто бывал на кораблях, помогал большевикам разоблачать эсеров, привлекать на свою сторону матросов. На крейсере «Рюрик» Кингисепп совершил переход из Таллина в Гельсингфорс, перед его глазами долго стояла грозная картина: скованный льдом рейд, суда, окутанные черным дымом, медленно ползут за ледоколом по узкой полосе воды, взрывы сброшенных с немецкого самолета бомб, зарево над фортами... И в Москве у Кингисеппа были друзья — военные моряки, от которых он слышал о бедах флота: корабли требуют ремонта, а ни сил, ни средств на это нет, многие офицеры-специалисты либо саботируют, либо бросили корабли на произвол судьбы, эсеры и монархисты сеют среди молодых матросов панику, подбивают их на мятежи...

Дней через десять после начала следствия Кингисепп, изучив документы, сопоставив их с фактами, добытыми в ходе допросов свидетелей, приказал доставить к себе Щастного.

За дни, проведенные в заключении, Щастный утратил былой лоск, лицо его осунулось, обросло щетиной, но он по-прежнему держался прямо, уверенно, китель от лучшего петербургского портного сидел на нем, как влитой.

Следователь и бывший наморси обменялись испытующими взглядами. Для Щастного был полной загадкой этот молодой, сухопарый человек с высоким лбом, серыми, острыми глазами, тонким с горбинкой носом и рыжеватой бородкой — такую бороду приклеивал Шаляпин, когда пел Мефистофеля, — подумал Щастный. Фамилия у следователя нерусская, должно быть, латыш или эстонец, вероятно, из мастеровых, в юриспруденции, конечно, ничего не смыслит. Кингисепп уловил пренебрежение, мелькнувшее в глазах Щастного, усмехнулся, но тут же принял бесстрастный, даже флегматичный вид.

Кингисепп решил на первом допросе не касаться главных обвинений, а уточнить обстоятельства назначения Щастного на должность наморси, его взаимоотношения с комиссарами и тому подобное. Этот разговор поможет ему уяснить, что представляет собой бывший наморси, действительно ли он так умен и хитер, как говорят о нем во флоте, и какой линии Щастный намерен держаться на допросах.

— Гражданин Щастный, когда и чьим распоряжением вы были назначены начальником морских сил Балтийского моря?

Щастный отметил про себя, что голос у следователя звонкий, чистый, слова он выговаривает как-то особенно четко, акцент очень слабый, не портит речи, а лишь придает ей твердость.

— В исполнение должности наморси я вступил около тридцатого марта текущего года по указанию члена Верховной морской коллегии Раскольникова, как старший из чинов штаба и знакомый со всеми условиями пребывания флота в Гельсингфорсе...

Щастный отвечал учтиво, чуть вкрадчиво, но в точных, официальных ответах сквозило все то же пренебрежение.

— Когда начальник морского генерального штаба Евгений Андреевич Беренс уведомил меня, что Совнарком предполагает утвердить меня в этой должности, или уже утвердил, точно не помню, я передал ему, что это назначение состоялось против моей воли и моего желания, но я подчиняюсь приказу...

Следователь понял стремление Щастного внушить ему, что он не честолюбив и не властолюбив, высокого положения во флоте не искал и не желал, не связывал с ним никаких личных планов, а предложенный ему пост наморси принял исключительно из чувства долга перед флотом.

— Как вы встретили новый порядок управления флотом? — спросил Кингисепп, протянув Щастному коробку с папиросами «Дукат», сам он курил кривую трубку. Следователь имел в виду декрет Совета Народных Комиссаров от 29 марта 1918 года, коим военно-оперативные функции отграничивались от политических, первые вверялись наморси, вторые — главному комиссару флота.

Щастный с наслаждением затянулся папиросой.

— Разрешите быть откровенным? Когда в декабре минувшего года Центробалт присвоил себе всю власть во флоте, ликвидировав должность командующего и штаб, я сомневался относительно правомерности этих шагов. Сошлюсь на древних... Аристотель... был такой философ в древней Греции... сказал, что государственный организм жизнен только при условии, если строго разграничены власти — законодательная, исполнительная и судебная. Если же в каком-нибудь государстве смешивались эти три власти, государство гибло. За все три тысячи лет, минувшие со времен Аристотеля, не было ни одного исключения из этого закона... Центробалт, устранив командующего и штаб, сосредоточил в своих руках законодательную, исполнительную и даже судебную власть. Потому я пребывал в сомнении... Правительство своим декретом снова разграничило власти во флоте. Я охотно принял новый порядок и ему следовал...

— Как же строилось управление во флоте? По закону Аристотеля?

Щастный уловил в вопросе иронию, но не подал виду, хотя внутренне упрекнул себя за пространную ссылку на Аристотеля — этот следователь, кажется, не так прост, знает и Аристотеля.

— Все распоряжения, касавшиеся оперативной деятельности и боевой подготовки флота, отдавал я, конечно, с санкции главного комиссара, а управление политической жизнью флота осуществлял главный комиссар... Все шло по схеме, предусмотренной правительством...

— Как складывались ваши взаимоотношения с главным комиссаром?

Щастный словно обрадовался этому вопросу:

— Все мною делалось с его ведома и согласия, все мои предположения были ему известны.

Щастный полагал, что его собираются обвинить в игнорировании главного комиссара флота, потому подчеркивал свое тесное с ним сотрудничество.

— Так было при Блохине? — словно мельком спросил Кингисепп.

— Да, при Евгении Семеновиче...

— А при Флеровском, новом главном комиссаре?

Щастный нахмурился и резко ткнул окурком в пепельницу.

— Я отказался с ним работать!

— Почему?

— Видите ли... к этому времени я нравственно устал, и налаживать совместную работу с новым лицом мне было уже не под силу...

— Других причин не имелось?

— Других причин не имелось, — как можно категоричнее подтвердил Щастный.

Следователь внимательно взглянул на него. Бывший наморси явно маневрирует... Евгений Блохин, левый эсер, человек недалекий и суматошный, глядел Щастному в рот, соглашался со всем, что он предлагал. Щастный был умнее и хитрее Блохина, и тесный контакт между ними на деле сводился к тому, что главный комиссар шел у наморси на поводу, поддакивая ему во всем. Новый главный комиссар Иван Петрович Флеровский был не чета Блохину: большевик с 1905 года, человек непреклонный и прозорливый; вертеть им Щастный не мог бы и потому назначение его главным комиссаром флота встретил в штыки, пригрозив отставкой — он или я!

— Но с Блохиным у вас работа шла, он в ваши функции не вмешивался? — спросил Кингисепп.

— Евгений Семенович мне доверял и в мою область не вторгался...

— А вы в его?

— У меня для этого не было ни причин, ни желания...

— Ни причин, ни желания у вас и не могло быть, — жестко перебил следователь, — декрет правительства запрещает бывшим царским офицерам вмешиваться в политические дела во флоте...

— Я и не вмешивался...

— Вы не только вмешивались, но брали на себя функции политического руководства флотом!

Кингисепп протянул Щастному его приказы о назначении комиссаров Петроградского порта, о перемещениях комиссаров и т. п. Приказы шли в разрез с распоряжением правительства. Щастный смешался:

— Я имел в виду согласовать свои приказы с Блохиным, когда он вернется... Так мы договаривались... Но я забыл дать приказ на подпись Евгению Семеновичу...

— Виновата память?

— Но это действительно так!.. Наш известный юрист Анатолий Федорович Кони, либерал, умница, я много раз слушал его лекции, однажды метко заметил: мы, юристы, склонны толковать естественные провалы в памяти как уловку подозреваемого в преступлении, но ведь забывчивость свойственна и нам, стражам закона...

Откинувшись на спинку стула, Кингисепп в тон Щастному произнес:

— Но наш известный Анатолий Федорович Кони предупреждал юристов: отрицание своей виновности обыкновенно выражается двояко. Если совершитель не настигнут с поличным, не захвачен на месте преступления, то он упорно отрицает всякое свое отношение к оному. Если же его отношение к преступлению слишком явно и осязательно, то свои объяснения он строит так, чтобы придать этому отношению наиболее благоприятный для себя характер. Это своего рода торговля с правосудием.

— Интересная мысль, — пробормотал Щастный, делая вид, что не понял намека следователя.

— Однако вернемся к Аристотелю, — продолжал Кингисепп. — Вы исповедуете его принцип разделения властей, но факты убеждают, что этот принцип устраивает вас при Блохине и не устраивает при Флеровском...

Щастный помрачнел, он понял, что подразумевает следователь: бывший наморси подминал под себя близоруких и безвольных, а настоящих комиссаров, большевиков, старался убрать с дороги... Кингисепп внимательно следил за выражением лица Щастного, словно надеясь прочесть в нем ответ на важный вопрос следствия: с какой целью бывший наморси стремился сосредоточить всю власть во флоте в своих руках?

— Вам ставится в вину задержка в Петрограде минной дивизии, — заявил Кингисепп Щастному на очередном допросе.

Щастный удивленно приподнял брови.

— Сама идея проводки «Новиков» по Неве принадлежит мне и потому я лично был заинтересован в ее осуществлении. Как только я пришел из Гельсингфорса, предложил морской коллегии перевести эсминцы в Ладожское озеро, не задерживая их в Кронштадте...

Действительно, едва закончился героический Ледовый поход Балтийского флота из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт, как наморси отдал приказ о переводе минной дивизии — соединения миноносцев — в Ладожское озеро. Морская коллегия санкционировала этот приказ, — существовала реальная угроза, что немцы, державшие в Финском заливе сильную эскадру, и белофинны совершат нападение с целью захвата кораблей и самого Кронштадта, а потому лучше было увести в Ладожское озеро все суда малой и средней осадки.

Щастный заверил морскую коллегию, что корабли в считанные дни минуют городские мосты, преодолеют пороги в верховьях Невы и войдут в Ладожское озеро. Однако, войдя в Неву 22 апреля 1918 года, они продвигались вверх по реке очень медленно, только на проход мостов эсминцам потребовалось три недели. Черепаха и та, кажется, прошла бы это расстояние быстрее.

— В чем дело, почему операция осуществлялась столь медленно? — начал выяснять Кингисепп.

— Каждый день возникали непредвиденные помехи. То подводили команды буксиров, то вовремя не разводились мосты...

— Мосты?

— Суда, — пояснил Щастный, — по нескольку суток ждали у каждого моста. Я был здесь бессилен, мосты в ведении Смольного, Петроградской Трудовой Коммуны. Я докладывал об этом Высшему Военному совету!

Докладывал, верно, следователю это известно. Высший Военный совет приказал члену морской коллегии Саксу проверить состоятельность ссылок Щастного на нерадивость Петроградской Трудовой Коммуны. 17 мая 1918 года Сакс доложил в Москву:

«Должен сообщить, что Петроградская Коммуна принимала самые срочные меры к разводке мостов, поэтому искать виновников среди членов Коммуны безусловно не приходится, а надо лишь в среде Командования флотом, которое желает найти оправдание своей нераспорядительности, подыскивая виновных то в порту, то в Коммуне...»

Кингисепп показал Щастному ответ Сакса. Щастный пожал плечами.

— Мне так докладывали флагманы...

15 мая 1918 года в результате принятых Саксом мер миноносцы наконец-то прошли мосты, но в районе Обуховского и Невского судостроительных заводов снова застряли, и надолго. Новую задержку бывший наморси объяснил отсутствием нефти для заправки кораблей — нефть, мол, день на день должна была поступить из Рыбинска.

— Когда поступила нефть? — осведомился Кингисепп.

— Двадцать третьего мая.

— Когда же нефть была подана на корабли?

— До моего отъезда в Москву нефть еще не была подана...

— Вы отбыли двадцать шестого мая, таким образом, прошло трое суток, а нефть на суда не подавалась, несмотря на то, что вы имели приказ члена морской коллегии Сакса немедленно принять меры к перекачке нефти и выводу миноносцев в Ладогу.

— Такая телеграмма была, я ее читал... Нефть нужно было перекачать в цистерны, оттуда налить в транспорты, которые доставят и перекачают на миноносцы. Для этого требуется время!

— Но прошло трое суток, а нефть даже не начали перекачивать в цистерны...

— Подача цистерн задержалась, не припомню, по какой причине... — Щастный заметил усмешку на лице следователя и поспешил добавить: — Получили корабли нефть или нет, не в этом дело. Суда все равно не могли войти в Ладогу, Кошкинский фарватер при выходе из Невы был забит льдом. В этом я убедился лично, когда на страстной неделе ходил туда на буксире...

— Это на страстной неделе, но потом Кошкинский фарватер очистился ото льда, — возразил Кингисепп, взяв из папки какую-то бумажку.

Щастный передернул плечами и после небольшой паузы сказал:

— Фарватер очистился, но проходить пороги Невы, ввиду большой скорости течения и крутых излучин реки, «Новики» не могли, не рискуя сесть на банку... риск очень велик.

— Значит, не только нефть, не только лед, но и быстрое течение? Фатальное совпадение обстоятельств, вы не находите?

Щастный не ответил.

Минную дивизию нарочно задерживали в черте Петрограда. Кому-то это было нужно, входило в чьи-то планы.

В политическом отношении минная дивизия была наиболее отсталой из соединений Балтийского флота. До Октября в ней было засилье правых эсеров и меньшевиков, потом их влияние ослабло, но уход лучшей части матросов на сухопутные фронты вновь развязал врагу руки. Эсеры пригрели на кораблях разных проходимцев, людей с темным прошлым, готовых поддержать любую «заварушку».

А тут для нее оказался удобный повод. 3 мая 1918 года Троцкий, стоявший во главе военно-морского ведомства, направил наморси Балтийского моря телеграфный приказ: разработать план уничтожения военного имущества, запасов, судов, портовых сооружений «на случай, если вопреки ожиданию оказалось бы невозможным удержать Кронштадт и флот в наших руках». Директива эта была пораженческой и по существу ориентировала на ликвидацию флота. Угроза Петрограду и флоту со стороны немцев и белофиннов была серьезной, однако обстановка не являлась столь безнадежной и бесперспективной, как ее рисовал Троцкий, а вслед за ним председатель Петроградской Трудовой Коммуны Зиновьев. Они делали упор не на подготовку Петрограда к обороне, а на подготовку города к эвакуации, к уничтожению флота.

Телеграмма Троцкого была строго секретной, огласка ее грозила большими осложнениями, она могла, в частности, быть использована разными политическими спекулянтами и авантюристами. О телеграмме следовало знать узкому кругу лиц — наморси, флагманам, главному комиссару, она не подлежала оглашению даже в Совете комиссаров флота. Однако по чьей-то злой воле сведения о секретном приказе просочились в команды, обросли домыслами и, приняв дико извращенный характер, пошли гулять по флоту, будоража молодых матросов.

На ряде кораблей минной дивизии началось брожение. Его всячески подогревали правые эсеры и монархисты из офицеров, представлявшие дело так, будто Советская власть и пальцем не хочет пошевельнуть для спасения флота. Масло в огонь подливали командир эсминца «Капитан Изыльметьев» Лисаневич, ярый антисоветчик, и другие заговорщики, в первую очередь матрос Засимук с корабля «Инженер-механик Зверев». На собрании представителей команд они лгали, будто по требованию германского посла Мирбаха флот будет взорван, заявляли, что правительство не в состоянии защитить ни флот, ни страну, а потому военные моряки должны взять их защиту в свои руки.

Вскружив матросам головы, Лисаневич и Засимук внесли на этом собрании резолюцию с требованием распустить Петроградскую Трудовую Коммуну и всю власть вручить «морской диктатуре Балтийского флота», иными словами, бывшим царским офицерам. По требованию заговорщиков на следующий день, 12 мая 1918 года, было созвано собрание всех судовых комитетов, флагманов и комиссаров флота. Лисаневич и Засимук выступили с откровенно погромными речами, требуя «распустить Советскую власть», ввести «морскую диктатуру». На собрание прибыли нарком А. В. Луначарский и член морской коллегии Ф. Ф. Раскольников. «Мы, — писал Луначарский, — доказывали, что за этой диктатурой стоит диктатура нескольких офицеров, помазанных жидким эсерством, и несколько лиц еще более неопределенных, со связями, уходившими через иронически улыбающегося Щастного в черную глубь».

Антисоветская вылазка в минной дивизии вызвала горячее возмущение всех честных матросов. В те дни в Кронштадте заседал III съезд моряков Балтийского флота, он гневно осудил «лиц, покушающихся на завоевание революции, Советскую власть и жизнь нашей Родины», заявив, что подобные выступления «на руку только нашим врагам». Съезд единодушно предложил наморси Щастному изгнать Лисаневича и Засимука из числа моряков, как «занимающихся вредной для Родины и революции агитацией».

Искру мятежа в минной дивизии удалось погасить. Но в конце мая заговорщики предприняли новую попытку разжечь мятеж. На этот раз они воспользовались телеграммой начальника Морского генерального штаба, требовавшего от имени Троцкого проверить, приняты ли все подготовительные меры к уничтожению судов. В телеграмме содержалось распоряжение составить списки тех, кому поручено устройство взрывов. «Списки необходимы, так как предполагается за удачное выполнение в случае уничтожения выдавать денежные награды».

Как и прежняя телеграмма, эта отражала капитулянтскую, пораженческую позицию Троцкого в отношении Петрограда и Балтийского флота. Кроме того, она носила провокационный характер. Конечно, подготовить людей к потоплению судов на случай крайней необходимости следовало, однако сулить за это денежные награды было не только грубым попранием традиций флота, оскорблением святых чувств моряков, но в условиях, переживаемых флотом, могло иметь и пагубные последствия, давая повод антисоветчикам для новых провокаций.

Щастный в совете III съезда моряков Балтийского флота огласил телеграмму о денежных наградах за взрыв кораблей. Каким-то образом она стала известна в минной дивизии. 25 мая 1918 года на борту эсминца «Капитан Изыльметьев» антисоветчики созвали собрание делегатов минной дивизии. Комиссар-большевик Гуркало старался объяснить морякам политику Советского правительства в отношении Петрограда и флота, успокоить собравшихся. Но Лисаневич и другие контрреволюционеры призвали моряков не верить комиссару, власть, мол, хочет подкупить моряков, чтобы они в угоду Германии взорвали корабли. Офицер Михайлов внес резолюцию с требованием переизбрать Советы, изгнать из них большевиков. Это был призыв к мятежу.

Однако и на этот раз мятеж благодаря энергичным действиям флотских и питерских большевиков удалось предотвратить. Поздно вечером того же дня Щастный был вызван в Москву.

Следователь решил установить: знал ли Щастный, что телеграмма о денежных наградах за участие в уничтожении кораблей была строго секретной, что ее огласка могла быть использована в целях антисоветской агитации; каким образом телеграмма, прочитанная в совете съезда, стала достоянием минной дивизии и была использована для «возбуждения команд»?

Щастный показал:

— Телеграмму передали мне нешифрованной, она была уже известна юзисту, который ее принял, писарю в канцелярии, дежурному флаг-офицеру и дежурному комиссару, через которых проходит вся корреспонденция штаба. Поэтому у меня не имелось никаких оснований скрывать ее от совета съезда. Если предусматривались бы конспиративные действия с моей стороны, то она, по меньшей мере, должна была быть сообщена мне в зашифрованном виде... Все же, когда я пришел в совет съезда, я объявил заседание секретным. К тому же там присутствовали одни комиссары....

Кингисепп прочел Щастному показания Флеровского: «Я не помню, чтобы заседание было объявлено секретным... И должен сказать, что в совет съезда входят не только комиссары, но и лица, к комиссарам отношения не имеющие, например, бывшие офицеры...».

Щастный раздраженно бросил:

— Флеровский готов утопить меня в ложке воды!

— С какой целью вы огласили телеграмму в совете?

— Я ожидал осложнений, а потому хотел узнать мнение совета съезда...

— В каком духе была выдержана ваша информация о телеграмме, вы комментировали ее? — продолжал допытываться Кингисепп.

— Я ее прочитал вслух... в комментариях она не нуждалась!

— Однако очевидцы говорят другое. Флеровский показывает, что ваша информация... цитирую: «оставляла впечатление тяжелой безнадежности и будто бы нежелания Советской власти принять меры к воссозданию флота... Информация Щастного, по моему глубокому впечатлению, не только не оздоровила атмосферу во флоте, а наоборот, способствовала развитию антисоветской агитации...».

— Показания Флеровского не могут приниматься в расчет, они исходят от моего врага!

— Хорошо. Читаю показания Сакса: «Все инструкции истолковывались Щастным в духе желания указать, что Советское правительство всю свою заботу о флоте сводит к подготовке его к взрыву, на что существует как будто бы какой-то тайный пункт в Брест-Литовском договоре...».

— Ничего подобного тому, что утверждает Сакс, я в совете съезда не говорил...

— Но утверждение Сакса соответствует стенограмме, — Кингисепп протянул Щастному взятые из папки листы.

Щастный быстро пробежал по ним глазами и, пожав плечами, вернул следователю.

— Стенограмма не может служить доказательством!

Кингисепп сунул листки обратно в папку и объявил:

— Допрос продолжу вечером! Рекомендую изменить свое поведение на следствии. Огульное отрицание фактов не аргументы!

Едва увели Щастного, как Кингисепп приказал ввести Евгения Блохина, бывшего главного комиссара флота. Высокий, плотный, с открытым, даже добродушным лицом, Блохин производил впечатление «рубахи-парня»; сейчас он краснел от волнения, теребил русый чуб, жадно затягиваясь самокруткой.

На вопрос, как у них шла работа с бывшим наморси, Блохин стал бойко, но смущенно рассказывать:

— Что ж скрывать, было между нами полное сотрудничество, доверял ему. Бывало, Щастный и телеграммы за меня подписывал. Правда, потом говорил, что послал телеграмму за моей подписью и кратко сообщал содержание... задним числом, значит... Объяснял это оперативными соображениями, мол, время не терпит. Да и то, в штабе я бывал мало, а если бывал, то все время принимал разные делегации от матросов. Поговорить братишки любят, смотришь, дня уже нет. Вот и получалось, что до главного руки не доходили, в мелочах тонул...

Блохин дернул себя за чуб и потупился.

— Как в совете съезда Щастный трактовал телеграмму о наградах за потопление судов?

— Не слышал, я не присутствовал...

— А был у вас с ним разговор о телеграмме?

— Был... Щастный показал мне ее и говорит: «Вот, Евгений Семенович, посмотрите, что пишет нам правительство!» Я прочел, она меня как ножом по сердцу. Сказал Щастному: «Награды — это насмешка над всем флотом, матросы продаваться не станут!» Наморси согласился — он, мол, тоже считает телеграмму попыткой купить матросов. Он еще добавил, что матросы на это не пойдут!

— Щастный это говорил вам одному или другим тоже?

— Говорил и другим... Я показал по совету Щастного телеграмму своим помощникам. Мы посчитали нужным обменяться мнениями. Это было утром. К полудню я собрал комиссаров флота... Открыл заседание, а сам ушел, у меня прямой провод с Москвой был заказан... Когда вернулся, шум такой стоит. Флеровский кричит, что содержание телеграммы не должно выйти за эти стены, иначе такой тарарам начнется! А Щастный ехидно отвечает: преступно скрывать такие вещи от моряков, обстановка, мол, сложная, будет лучше, если люди узнают! Флеровский на это: преступно вносить такие телеграммы в матросскую массу, преступно делать подобные телеграммы предметом агитации! Щастный обиделся: никакой агитации с моей стороны нет, я только поставил в известность совет съезда... Флеровский крикнул: и этого делать вы не имеете права! Одним словом, был большой гвалт, я еле утихомирил собрание...

— Кто поддержал Щастного, что надо сказать о телеграмме командам?

— Есть у нас такой Гржибовский из минной дивизии, сущая контра, мать его... извините, товарищ следователь! Он тут же встал, чтоб уйти. Я говорю: надеюсь, что комиссары не разгласят доверенной им тайны! Гржибовский ничего на это не ответил, растолкал соседей и ушел. Потом стало известно: побежал он в минную дивизию, и там сразу такое началось...

— От кого еще могли во флоте узнать о телеграмме?

— Совету флагманов тоже было известно, что есть такая телеграмма!

— Значит, Щастный сообщил о ней и офицерам?

— А как же, со своими он первым делом поделился!

Прежде чем отпустить Блохина, Кингисепп спросил, какое у него сложилось мнение о Щастном, за кого он — за Советскую власть или против? Блохин, подумав, ответил:

— Трудно его разгадать, уж очень он хитрый, такой хитрый, любого обведет. При мне говорил, что другой власти, кроме Советской, в настоящее время быть не может, что всякие волнения и перевороты сейчас послужат гибели России... Так вслух говорил, а что при этом думал, разве узнаешь. Чужая душа, как известно, потемки...

— Пока все, будете нужны, вызову; из Москвы не выезжайте, ослушаетесь, арестую, — Кингисепп протянул Блохину руку. Тот ее пожал, постоял секунду-другую и, дернув себя за чуб, круто повернулся к двери.

Кингисепп подошел к главному вопросу следствия — о причастности бывшего наморси к волнениям в минной дивизии. Против Щастного говорил ряд его действий: задержка минной дивизии в Петрограде, разглашение секретного приказа о денежных наградах за взрыв кораблей, стремление к всевластию во флоте. Но следователь сознавал — улик недостаточно, чтобы обвинить Щастного в организации мятежа, их недостаточно даже для обвинения его в сознательном пособничестве заговорщикам Лисаневичу, Засимуку и другим.

Кингисепп занялся расследованием эпизода «Лисаневич — Засимук», предчувствуя, что здесь найдет ключ к делу Щастного.

Мы знаем, что III съезд моряков Балтики предложил наморси изгнать Лисаневича и Засимука из флота за контрреволюционную агитацию. О том же отдал приказ Щастному член морской коллегии Сакс. Шли дни, а Лисаневич по-прежнему командовал эсминцем «Капитан Изыльметьев», там же обретался Засимук. И действовали они все наглее.

— Вы получили распоряжение морской коллегии о Лисаневиче и Засимуке? — спросил Кингисепп Щастного на очередном допросе.

— Да, была бумага от Сакса, но без указания причин их увольнения... Я ответил Саксу, что прошу в письме, хотя бы отпечатанном на пишущей машинке, сформулировать приказ. Но так его и не получил...

— Сформулировать приказ вы могли и сами!

— Поскольку инициатива увольнения Лисаневича и Засимука исходила от морской коллегии, я предпочитал иметь оттуда формулировку приказа...

Кингисепп еще раз подивился изворотливости Щастного на допросе. В совете съезда он был куда откровеннее. По свидетельству Флеровского, Щастный заявил там прямо: «Арест Лисаневича и Засимука считаю вредным, это не есть выход из положения, а только подливает масло в огонь». Следователь прочел Щастному его слова.

— Флеровский намеренно исказил мою мысль, — заявил бывший наморси.

У Кингисеппа не оставалось сомнений в желании Щастного оставить Лисаневича и Засимука во флоте. Эти двое открыто призывали к мятежу. Был ли Щастный связан с ними? На допросе он это отрицал. Но так ли это на самом деле?

Несколько дней Кингисепп не вызывал Щастного на допрос. Допрашивать было бесполезно, это не продвигало следствия ни на шаг. Как-то он снова перелистывал папку с бумагами. В кабинет без стука вошел адъютант наркома по морским делам и положил на стол объемистый пакет.

— Портфель, изъятый у Щастного во время ареста, — пояснил адъютант. — Находился на просмотре у народного комиссара, приказано вручить вам.

— Позвольте, почему же только сегодня? — изумился Кингисепп.

— Находился на просмотре у народного комиссара, — многозначительно повторил адъютант и, пожав плечами, вышел.

Всю ночь Кингисепп читал и перечитывал бумаги, найденные в портфеле Щастного. Среди них оказались «записи для себя». Щастный не скрывал в них своих чувств, настроений и взглядов. Тут он был самим собой.

«На съезд в Кронштадт» — это тезисы, по которым Щастный собирался выступить на пленарном заседании III съезда моряков Балтики. Обстоятельства сложились так, что он огласил их в совете съезда. Щастный дает свою оценку международному положению страны. Оно, на его взгляд, совершенно безвыходное: «Мы впадаем в ничтожество, никто с нами не желает считаться». Затем следуют злобные выпады против Советской власти: «Офицеры не верят после захвата наших земель (немцами) в способность Правительства отстаивать Россию».

— Это прямо перекликается с резолюцией Лисаневича! — воскликнул Кингисепп, пораженный сделанным открытием. — Что дальше? «Единственный выход — создание реальной силы». И это не ново, есть у Лисаневича!

Кингисепп достал из дела резолюцию Лисаневича, начал сравнивать ее с «записями для себя» Щастного и обнаружил в них много общего; отдельные выражения были настолько схожи, что, казалось, их написал один человек.

Утром Кингисепп вызвал Щастного.

— «Советская власть не проявляет никакого творчества в деле воссоздания флота». Ваши слова?

— Такого выражения я никогда не употреблял! — очень спокойно ответил Щастный.

Следователь предъявил Щастному его личные записи-тезисы, которые он огласил в совете съезда.

— Это было написано в момент душевной депрессии...

— Читаю дальше: «Какое творчество за шесть месяцев в отношении флота проявили правительство и морское высшее управление? Телеграмма об уничтожении Кронштадта»...

— Это лишь риторический вопрос! — силясь сохранить спокойствие, бросил Щастный.

— Но ответ на него напрашивается далеко не риторический! — парировал следователь. — Вопрос и ответ сливаются в одно утверждение, смысл которого совершенно очевиден!

— Это слишком вольное толкование записок!

Вместо ответа Кингисепп придвинул к себе резолюцию Лисаневича и стал сличать ее с записками. Щастный весь напрягся. Сверяя тексты, следователь произносил:

— Совпадение... здесь... и вот здесь...

Щастный расстегнул воротник кителя, ему было душно.

Совпадения были разительные! Лисаневич говорил о неспособности Советской власти предпринять что-либо для спасения родины. Щастный писал, что офицеры не верят «в способность Правительства отстаивать Россию». Лисаневич требовал создать реальную силу. И Щастный в своих тезисах заявлял, что единственный выход — создание реальной силы. Оба разумели под нею «морскую диктатуру» из офицеров-монархистов.

Кингисепп поднял на Щастного вопросительный взгляд, словно приглашая его объяснить эти совпадения. Бывший наморси нервно произнес:

— Эти заметки не могут быть предметом расследования. В них изложены мои мысли, а мысли ничьему контролю не подлежат, поскольку не выражены в действиях!

— Они выражены в действиях Лисаневича.

— Лейтенанта Лисаневича лично не знаю!

— А матроса Засимука?

— Тем более.

Кингисепп ждал этих заявлений.

— Гражданин Щастный, вы собирались выступить с докладом на пленарном заседании съезда моряков. По своей инициативе?

— Нет, просьба исходила от юридической комиссии съезда.

— В целом от комиссии или от отдельных ее членов?

— Скорее от отдельных членов...

— Назовите их.

— Назвать затрудняюсь...

— Что ж, возьму этот труд на себя. Членом юридической комиссии был Засимук, правая рука Лисаневича... Вы, оказывается, любитель свежей налимьей печенки!

Щастный молчал. Опровергать встречу с Засимуком было бесполезно. Но откуда следователь узнал, что Засимук приходил на квартиру к нему, Щастному, под видом рыбака, предлагающего свежую налимью печенку?! Кингисепп догадался, о чем думает Щастный и улыбнулся в усы: с бывшего наморси давно не сводили глаз чекисты...

Кингисепп отложил папку в сторону, давая понять, что следствие закончено.

Кингисепп приступил к составлению доклада Президиуму Всероссийского ЦИК. Сначала он набросал план доклада:

1. Субъект деяния.

2. Объект деяния.

3. Деяния, как таковые (средства).

4. Цель.

5. Последующие действия.

Далее следует расшифровка каждого пункта:

1. а) Наморси, назначенный центральной властью; б) Права и обязанности этого субъекта; доверие, коим облечен субъект.

2. Государственная власть — объект деяний для всех контрреволюционеров.

3. Оглашение приказа о взрыве судов. Неувольнение Лисаневича и Засимука. Тезисы и выступление в совете съезда.

4. Цель: произвести восстание во флоте и Петрограде и переворот.

5. Волнения, усиление контрреволюционной агитации.

В архиве сохранился черновик доклада Кингисеппа на имя Президиума ВЦИК:

Накануне и в дни суда над Щастным в Петрограде упорно ходили слухи, что минная дивизия, по-прежнему стоявшая на Неве, скоро выступит с оружием против Советской власти. Мятеж действительно готовился. Военная комиссия ЦК правых эсеров составила план восстания в Петрограде. Антисоветчики из минной дивизии должны были захватить советские учреждения в Невско-Заставском районе, соединиться с эсерами-бунтовщиками с Обуховского завода. Правые эсеры тайно проникали на эсминцы, давали своим сообщникам задания на случай восстания. 20  июня 1918 года, в день начала суда над Щастным, был убит большевик Володарский, когда он направлялся на митинг рабочих Обуховского завода.

Пора было кончать с контрреволюцией в минной дивизии. 22 июня Кронштадт направил в Петроград отряд из 500 военных моряков. К вечеру отряд прибыл в Смольный. Часть моряков погрузилась на буксиры и двинулась вверх по Неве, к месту стоянки эсминцев «Капитан Изыльметьев» — им по-прежнему командовал Лисаневич — «Свобода» и других. Вторая часть отряда направилась туда вдоль берега. Увидев подходящих к эсминцу кронштадтцев, Лисаневич подал команду: «Прислуга, к орудиям!» Спровоцировать столкновение Лисаневичу не удалось — красные моряки сразу захватили корабль. Лисаневич, а также Засимук все же успели скрыться. Позже они объявились на Севере у английских интервентов.

В районе Обуховского завода у стенки стояли «Изяслав», «Свобода» и «Гавриил», входившие в 3‑й дивизион эсминцев. Командовал дивизионом один из главных заговорщиков, бывший царский офицер Петр Михайлов. Предупрежденный разведчиками о приближении кронштадтцев, он отдал приказ вывести корабли на середину Невы и подготовить орудия к открытию огня. Приказ был выполнен, но и здесь до кровопролития дело не дошло. Красные моряки арестовали заговорщиков и препроводили их в ЧК. Расследование показало, что основная часть команд эсминцев либо была обманута, либо запугана заговорщиками. Моряки 3‑го дивизиона эсминцев заявили: «Мы не имели, не имеем и впредь не намерены делать каких-либо выступлений против Советской власти».

В сентябре 1918 года 14 заговорщиков предстали перед Революционным трибуналом г. Кронштадта. Дело о мятеже в минной дивизии стало как бы вторым процессом Щастного. На суде обнаружилось, что 29 июня сработала пружина, которую завел бывший наморси. Трибунал приговорил заговорщиков к разным срокам тюремного заключения. Лисаневич и Засимук, скрывшиеся от суда, были объявлены вне закона.

Дело Щастного не скоро забылось. Белогвардейцы за границей еще много лет подряд писали о Щастном, изображая его жертвой «зависти и мести большевиков». Но и они признавали, что Щастный был ярым врагом Советской власти; монархист и изменник Г. Граф в своей книге «На «Новике» прямо заявил, что Щастный готовил восстание. Наряду с мятежом в минной дивизии, писал Г. Граф, «готовился и план овладения Петроградом после переворота во флоте. Смольному, конечно, сейчас же стало об этом известно. Немедленно начались аресты как среди офицеров, так и среди команд... Одним из первых был арестован и затем отправлен в Москву А. М. Щастный, которому было предъявлено обвинение в измене...»

В 1922 году на процессе правых эсеров выяснились новые факты антисоветской деятельности Щастного. К его планам мятежа в минной дивизии были причастны монархисты, связанные с белым генералом Юденичем и с Германией.

После суда над Щастным прошло более полувека. Как представляется его дело в наши дни? Авторы показали этот очерк бывшему председателю Центробалта, первому главному комиссару Балтийского флота, члену КПСС с 1917 года Н. Ф. Измайлову. Он написал:

« Я полностью разделяю заключение авторов книги о виновности Щастного в подготовке контрреволюционного восстания в Петрограде в 1918 году. Я считаю, что приговор Революционного трибунала в отношении Щастного был вынесен своевременно и правильно. У меня нет никаких сомнений, что именно Щастный был инициатором заговора в минной дивизии в 1918 году».

Суд истории подтвердил приговор, вынесенный Щастному Революционным трибуналом.

Сегодня, 6 июля, около 3 час. дня двое негодяев-агентов русско-англо-французского империализма проникли к германскому послу Мирбаху, подделав подпись т. Дзержинского под фальшивым удостоверением, и под прикрытием этого документа убили бомбой графа Мирбаха. Один из негодяев, выполнивших это провокационное дело... по имеющимся сведениям, левый эсер...

Россия теперь по вине негодяев левоэсерства... на волосок от войны. В Германии самая сильная партия, военная партия, давно ищет повода для наступления на Петроград, Москву и Царицын. Теперь повод для этой партии есть такой, лучше коего нельзя бы ей и желать.

На первые же шаги Советской власти в Москве, предпринятые для захвата убийцы и его сообщника, левые эсеры ответили началом восстания против Советской власти.

Особая следственная комиссия работала в Кремле, на третьем этаже здания судебных установлений, где находился и Совет Народных Комиссаров. Ей была отведена большая комната недалеко от кабинета В. И. Ленина.

Когда Кингисепп вошел, Стучка, плотный, несколько грузный человек с полуседой шевелюрой и пушистыми усами, читал бумаги, лежавшие перед ним на длинном столе. Шейнкман, молодой красивый брюнет, осматривал вещественные доказательства. Их было много: черный портфель, браунинг, пустая обойма, несколько пустых гильз, шарообразная бомба с разорванным капсюлем, еще одна, совершенно целая, тут же были мягкая шляпа и панама...

— Все это обнаружено в гостиной посольства, где был убит Мирбах, — пояснил Шейнкман. — Вот как выглядела гостиная после взрыва бомбы...

Шейнкман протянул Кингисеппу фотографию. В просторной комнате все разворочено. Пол завален обломками штукатурки и лепных украшений, в полу перед дверью — дыра, рядом — лужа крови. Портьеры с дверей и окон сорваны, стекла в окнах выбиты, книжные шкафы превращены в груду щепок.

— Бомба брошена для вящего эффекта, — Шейнкман иронически усмехнулся. — Мирбах уже был убит выстрелом из браунинга. Вот заключение доктора Бернгарда Келлера: смерть последовала от револьверной пули, вошедшей в голову за правым ухом...

Стучка пригласил Кингисеппа ознакомиться с просмотренными им бумагами. Здесь были донесения сотрудников военного контроля, наблюдавших изо дня в день за особняком германского посольства, протоколы допросов свидетелей, документы, присланные чекистами.

Читая их, Кингисепп ясно представил себе бурное, затянувшееся до глубокой ночи заседание 5‑го Всероссийского съезда Советов. Это было в Большом театре менее трех суток назад.

Мирбах сидел в дипломатической ложе, положив белые, холеные руки на красный бархат барьера, прямой, надменный и внешне бесстрастный. Кингисеппу запомнились его лысый череп, маленькие глаза стального цвета — один из них становился огромным, когда Мирбах привычным движением вставлял в него стеклышко монокля, нафабренные усы, подкрученные «а‑ля Вильгельм», черный фрак, белоснежная манишка...

А в зале, битком набитом делегатами и гостями, бушевали страсти. Левые эсеры, повскакав с мест и яростно потрясая кулаками в сторону дипломатической ложи, оглашали театр воплями: «Долой Мирбаха!», «Долой Брест!». С безумным упорством добивались они разрыва Брестского мирного договора и возобновления войны с Германией. Когда съезд отверг их авантюрный курс, левые эсеры с угрозами покинули зал. А через двенадцать часов они убили Мирбаха и начали мятеж.

Как все это происходило? Кингисепп перелистал протоколы показаний очевидцев убийства. Показания дали служитель Вильгельм Кемпке, адъютант военного атташе лейтенант Леонгард Мюллер, первый секретарь посольства доктор Рицлер, камердинер Мирбаха Герман Прибеж, посетитель Никандр Низов, ожидавший в вестибюле. Постепенно восстанавливалась картина покушения.

6 июля 1918 года в третьем часу дня к особняку германского посольства в Денежном переулке подкатил большой открытый «Паккард». Из него вышли двое и, приказав шоферу ждать, направились к особняку. В автомобиле, кроме шофера, остался матрос. Положив руку на кольт, он напряженным взглядом следил за тем, как его спутники позвонили у двери; им открыл служитель посольства и, о чем-то спросив, впустил в вестибюль.

Здесь один из прибывших — лохматый, в визитке, с толстым портфелем в руках, это был Яков Блюмкин, сказал служителю Вильгельму Кемпке:

— Мы представители русского правительства и хотим видеть графа Мирбаха по очень важному делу... Мы пришли от Чрезвычайной комиссии.

Блюмкин подал Кемпке удостоверение и тот пошел докладывать.

К посетителям вышли первый секретарь посольства Рицлер и знавший русский язык адъютант военного атташе лейтенант Мюллер и пригласили их в гостиную. Когда все уселись за овальным столом, Блюмкин вновь сказал, что желает поговорить с графом по личному делу. Рицлер ответил, что он уполномочен графом и на подобные переговоры, но Блюмкин настаивал на личной встрече с послом. Рицлер отправился к послу; через несколько минут в сопровождении Рицлера в гостиную вошел Мирбах. Немецкие дипломаты расположились по одну сторону стола, Блюмкин сел напротив, а его спутник — Николай Андреев — сел поодаль, у дверей в соседнюю комнату.

Блюмкин развернул на столе папку и предъявил послу бумаги, касающиеся некоего Роберта Мирбаха, австрийского военнопленного, изобличенного в шпионаже. Посол не проявил к бумагам никакого интереса, заявив, что он ничего общего с этим Мирбахом не имеет, его не знает и вникать в это дело не собирается. Тогда Блюмкин сказал, что дело Роберта Мирбаха через день поступит на рассмотрение трибунала. Однако и после этих слов посол заявил, что к Роберту Мирбаху никакого отношения не имеет.[2]

Андреев сказал Блюмкину:

— По-видимому, послу угодно будет узнать меры, которые могут быть против него приняты?

Это был сигнал. Блюмкин вскочил, выхватил из портфеля револьвер, выстрелил в Мирбаха, но промахнулся. Посол побежал в соседнюю комнату, отделенную от гостиной портьерой. В этот момент пуля попала ему в затылок. Блюмкин продолжал стрелять в Рицлера и Мюллера, однако не попал. Тут раздался оглушительный взрыв, посыпались куски отбитой штукатурки, комната наполнилась дымом.

Андреев, а за ним Блюмкин, выпрыгнули в проем выбитого взрывом окна, перелезли через железную ограду, при этом Блюмкин был ранен в ногу выстрелом из особняка, бросились в автомобиль, который тотчас рванулся с места, и скрылись.[3]

Когда Кингисепп кончил читать бумаги, Стучка сообщил, что Совет Народных Комиссаров придает исключительное значение установлению всех обстоятельств убийства Мирбаха. Дело в том, что германское посольство возлагает вину за гибель графа на «официальные советские круги», которые якобы знали о готовящемся покушении, но не помешали террористам, более того, помогли им.

Стучка ознакомил других членов Особой Следственной комиссии с фактами, на которых спекулируют германские дипломаты.

В середине июня чиновники посольства сообщили ВЧК о готовящемся покушении на них. Кто осведомил их об этом, они не сказали. Чекисты проверили сведения, они не подтвердились. Через некоторое время немецкие дипломаты снова получили сигналы, что их собираются убить, и с этой целью даже составлен заговор. И на этот раз, как установила ВЧК, сведения не имели под собой никакой почвы.

Тогда Дзержинский встретился с первым секретарем посольства Рицлером и лейтенантом Мюллером и потребовал сказать, кто их осведомители. Он, Дзержинский, уверен, что германское посольство стало жертвой шантажа. После долгих колебаний немцы назвали некоего В. И. Гинче, работника кинематографа. Из разговора с Гинче Дзержинский вынес убеждение, что тот не располагает никакими конкретными фактами о подготовке покушения на немецких дипломатов. Ретивость же его объяснялась тем, что немцы платили ему за каждое «сообщение».

Дней за десять до убийства Мирбаха тот же Гинче «предупредил» немецких дипломатов, что покушение на посла можно ожидать между 5 и 9 июля. И опять не мог привести никаких доказательств. Арестованный после убийства Мирбаха, Гинче показал, что это была его догадка, не больше, и ее он преподнес как «секретную информацию».

— Особенно немецкие дипломаты спекулируют на удостоверении, оставленном впопыхах убийцами на овальном мраморном столике в гостиной, — продолжал Стучка. — Немцы передали бумагу нам...

Это удостоверение, напечатанное на бланке Президиума ВЧК, имело гриф секретного отдела, большую печать ВЧК, а главное — подписи Дзержинского и секретаря Президиума ВЧК Ксенофонтова. Удостоверение гласило: «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия уполномочивает ее члена Якова Блюмкина и представителя революционного трибунала Николая Андреева войти в переговоры с Господином Германским послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к Господину послу».

Когда Дзержинскому, приехавшему в посольство, предъявили это удостоверение, он сразу обнаружил подлог, заявив, что удостоверение фальшивое, а подписи руководителей ВЧК скопированы, и довольно ловко.

Стучка, надев очки, долго рассматривал подписи, а потом сказал:

— Мы с фактами в руках докажем полную непричастность советских властей к покушению, более того, докажем вздорность, невероятность самой мысли об этом... Опубликуем показания Гинче, пусть все видят, как он дурачил чиновников посольства, выуживая у них деньги. Со своим Гинче они здорово сядут в лужу... Что касается Блюмкина, так это левые эсеры рекомендовали его в ВЧК, советские власти никакого дела с ним не имели... Наконец, о фальшивке! Незамедлительно произведем экспертизу и придадим огласке заключение...

Стучка продиктовал машинистке письмо Ф. Э. Дзержинскому, прося его «изобразить несколько раз свою подпись» на предмет сличения ее с той, что стоит на удостоверении. Аналогичная просьба была направлена и Ксенофонтову.

На следующий день в Особую Следственную комиссию поступил листок бумаги, на котором Дзержинский расписался несколько раз красными и черными чернилами. Подлинность подписей заверил Я. Х. Петерс, заместитель председателя ВЧК.

В Кремль был приглашен известный московский графолог — эксперт С. И. Фролов. В комиссии ему вручили относящиеся к делу бумаги и предложили дать заключение о подлинности подписей Дзержинского и Ксенофонтова на удостоверении. Эксперт, вооружившись сильной лупой и остро отточенными карандашами, склонился над столом. Через час-полтора он вручил Кингисеппу заключение, написанное крупным старческим почерком:

«При некотором внешне-общем сходстве, присущая Ф. Дзержинскому плавность стиля в удостоверений не наблюдается [далее следует сопоставление отдельных букв и соединительных линий]. Принимая во внимание сказанное, я полагал бы, что подпись на удостоверении от 5 июля за № 1428 не сделана Дзержинским».

Такой же вывод графолог сделал и в отношении «подписи» Ксенофонтова.

Итак, экспертиза подтвердила подлог.[4]

Особая Следственная комиссия и ВЧК собрали сведения о Блюмкине и Андрееве.

В ВЧК Блюмкина направил ЦК левых эсеров в мае 1918 года. Тут его быстро раскусили и серьезных поручений не давали. Единственное дело, которое он вел, было пресловутое «дело» Роберта Мирбаха. За несколько дней до покушения на посла Дзержинский получил сигналы о Блюмкине: ведет себя как провокатор и авантюрист, дискредитирует ВЧК. Так, Блюмкин бахвалился в кругу собутыльников: «Жизнь людей в моих руках, подпишу бумагу — через два часа нет человеческой жизни». Блюмкина собирались отстранить от работы в ВЧК и отдать под суд.

Николая Андреева в ВЧК устроил Блюмкин, это был такой же авантюрист. Состоял он здесь короткое время, так как ЦК левых эсеров возложил на него тайную перевозку оружия для нужд партии. В Революционном трибунале Андреев вообще не состоял.

Тело Мирбаха в цинковом гробу было отправлено в Берлин. Там его похоронили в семейном склепе. Но имя Мирбаха по-прежнему не сходило со страниц немецких газет. Военная партия требовала «эффективных мер» против России, иначе «дух Мирбаха не найдет успокоения». Из торгово-промышленных кругов Германии, заинтересованных в развитии экономических отношений с Советской Россией, раздавались призывы к умеренности. Кто возьмет верх, было еще неясно.

Стучка протянул Кингисеппу отложенную в сторону пачку бумаг:

— Изъяты в главном штабе Всероссийской боевой организации партии левых эсеров...

В пачке оказалось много важных для следствия документов. В первую очередь внимание Кингисеппа привлек «Проект формирования боевых дружин». Речь шла о настоящей армии, которую создавали в стране левые эсеры. Каждый член их партии обязан был стать бойцом этой армии. Основной тактической единицей боевой организации являлась дружина, она делилась на взводы, взводы на отделения, отделения на звенья, в каждом по семь человек. Дружина выделяла из своего состава отделения пулеметчиков, гранатометчиков, связистов и административно-хозяйственное. Всего в дружину входило 193 человека и располагала она следующим вооружением: 2 пулемета типа «Максим», 139 винтовок, 54 револьвера, по 8 бомб на каждого гранатометчика. Все дружины соединялись в армию, именуемую «Всероссийская боевая организация партии социалистов-революционеров». На основе этого проекта и формировались по всей стране левоэсеровские дружины. В одних городах они уже были созданы, в других еще создавались.

Всероссийскую боевую организацию возглавлял Главный штаб с тремя отделами: мобилизационным, оперативным и отделом снабжения. В документах штаба Кингисепп обнаружил постановление ЦК левых эсеров о реорганизации этого центра. Отныне он должен был состоять из шести членов, назначаемых Центральным Комитетом, и одного представителя ЦК. Внимание следователя привлекла дата постановления. ЦК левых эсеров принял его 19 июня 1918 года, за две недели до восстания. Напрашивался вывод, что ЦК взял на себя непосредственное руководство Главным штабом, предвидя это восстание.

Был найден еще один важный для следствия документ: в конце июня 1918 года Главный штаб приказал своему члену Орешкину срочно сформировать отряд особого назначения в составе двух рот пехоты (400 человек), эскадрона кавалерии, броневого отряда, службы связи, санитарного и обозного отряда. К 29 июня отряд особого назначения уже насчитывал 675 бойцов. Кроме винтовок, он имел две пушки, десять пулеметов. Для отряда спешно раздобыли шинели, обувь, фуражки, белье, походные кухни. За три дня до мятежа начальник отряда потребовал увеличить количество отпускаемых ему пайков, объясняя тем, что численность отряда возрастает с каждым днем, как в связи с происходящей в настоящее время мобилизацией, так и вследствие прибытия членов провинциальных боевых дружин, поступающих в назначенный отряд.

Кингисепп обвел эти строчки красным карандашом и показал Стучке.

— Стягивались в Москву! — вынес заключение председатель комиссии. — Нет ли в документах других подтверждений?

Кингисепп нашел в бумагах Главного штаба письмо командира отряда особого назначения некоему Овсянкину. Его извещали, что он командируется в Витебск для приемки, погрузки и сопровождения в Москву отряда в 400 человек. Дата письма: 3 июля 1918 года. В те же дни в Тулу, в клуб левых эсеров «Земля и воля», была отправлена телеграмма за условной подписью «Дмитрий»: «...Ситуация грозит осложнениями. И. П. и Б. О. приводи в состояние готовности». Б. О. — несомненно, «боевой отряд», который ЦК левых эсеров собирался вызвать в Москву.

Была еще телеграмма из Петрограда об откомандировании в Москву в распоряжение Главного штаба боевой дружины из 80 человек под командой Терентьева. Телеграмма имела дату 4 июля, значит, вызов был послан на день-два раньше. Терентьев на допросе у Кингисеппа показал:

— Выехали мы из Петрограда пятого июля в восемь часов вечера. Зачем едем — не знали, нам было приказано явиться в ЦК левых эсеров. Думали, отсюда нас отправят против белочехов... В Москву прибыли рано утром седьмого июля...

— С оружием? Или налегке? — спросил Кингисепп.

— Винтовки имели... и гранаты.

Ввести дружину в дело мятежникам не удалось, едва она высадилась в Москве, как была окружена и арестована.

Роясь в переписке левых эсеров, Кингисепп наткнулся на, казалось бы, совсем невинный документ: предписание Крестьянской секции ВЦИК (во главе ее стояла Мария Спиридонова) активному эсеру А. П. Петрову поехать в Ярославль и закупить там кожевенные изделия и 15 пудов махорки. К предписанию было приложено письмо, насторожившее Кингисеппа: Крестьянская секция просит работников Ярославского исполкома, а среди них были левые эсеры, оказать Петрову содействие «в смысле погрузки и срочной отправки закупленных предметов».

— Зачем понадобилось отправлять махорку срочным грузом? — рассуждал Кингисепп. — Что-то здесь не так...

Продолжая разбирать переписку учреждений левых эсеров, следователь обратил внимание на другое предписание Крестьянской секции А. П. Петрову, в котором речь шла тоже о его поездке в Ярославль. Кингисепп сверил даты первого и второго предписания: они совпадали. Значит, кроме закупки кожевенных изделий и махорки, Петров имел и другое поручение. Поскольку оно носило секретный характер, следователь имел основание предположить, что закупка махорки была лишь поводом для поездки в Ярославль и служила для конспирации ее истинной цели.

Второе предписание возлагало на А. П. Петрова получение у начальника красноармейского гарнизона Ярославля якобы для вооружения партизанских отрядов: 40 пулеметов, необходимое количество запасных частей к ним и лент, 100 винтовок, 100 000 патронов к ним, 250 шашек, 500 кинжалов, 10 000 ручных гранат, 500 ружейных бомбометов. Кроме того, четыре легкие батареи и одну гаубичную.

Необходимость в таком большом количестве оружия и боеприпасов в предписании объяснялось тем, что «Московской губернии и самой Москве в данный момент грозит опасность захвата как со стороны немцев, так и со стороны контрреволюционеров». Прочитав это, Кингисепп сразу понял, что оружие предназначалось для мятежа, так как левые эсеры стягивали в Москву свои силы, запасались оружием под видом подготовки к отражению нападения немцев на Москву, хотя в действительности такой угрозы не было.

Оружие для своих дружин левые эсеры добывали и в самой Москве, через верных им людей. Так, комендант здания Комиссариата земледелия Московской области прислал в Главный штаб боевой организации партию винтовок и револьверов. Оружие, как в этом убедился Кингисепп, позвонив во все районные Советы Москвы, левые эсеры доставили в свои районные комитеты и клубы заранее; здесь оно было обнаружено во время обысков. Так, из Рогожско-Симеоновского района следователю сообщили, что в клубе левых эсеров конфисковано много оружия, в том числе четыре пулемета. В Басманном районе у левых эсеров нашли пулемет, 16 винтовок и несколько ящиков с патронами.

Как показали события, ЦК левых эсеров делал главную ставку на отряд Попова, находившийся в подчинении ВЧК. Как левым эсерам удалось поднять отряд против Советской власти? Следствие занялось и этим.

Отряд был сформирован в Гельсингфорсе в феврале — марте 1918 года, назывался он тогда — «Краснофинляндский отряд», так как в нем было много финских красногвардейцев. В отряд вступили и некоторые эстонские красногвардейцы, ушедшие на военных кораблях из Ревеля в Финляндию. После того, как отряд отступил из Гельсингфорса, он некоторое время находился в Петрограде, где охранял Смольный, а затем его перевели в Москву.

В отряде состояло немало преданных Советской власти людей, однако командир отряда левый эсер Дмитрий Попов под разными предлогами переводил их в другие части. В отряде нашли себе прибежище удравшие с кораблей балтийские матросы-анархисты, разные проходимцы, уголовники.

В конце июня 1918 года в Москве появился отряд матросов Черноморского флота, сущих анархистов. Дзержинский приказал Попову установить за ними строгое наблюдение и, если потребуется, разоружить. Попов же, без ведома ВЧК, принял человек полтораста черноморцев в свой отряд, и они стали задавать в нем тон.

До Дзержинского начали доходить слухи, что в отряде бражничают, что в пьянках участвует и сам Попов. ВЧК решила привлечь Попова к ответственности. Ему была послана повестка — явиться на Лубянку в субботу, 6 июля, в 2 часа дня. Одновременно Дзержинский поручил своему заместителю Александровичу проверить слухи о Попове. Александрович, тоже левый эсер, выгородил его, заявив Дзержинскому, что он-де за Попова ручается...

Так отряд, пользовавшийся когда-то доброй славой, оказался в руках левых эсеров. Заговорщики особенно тщательно готовили его к восстанию. Кингисепп обнаружил требование Попова во Всероссийский союз городов отпустить для отряда: санитарных носилок — 20, санитарных сумок — 12, лубков больших и малых, тазов медицинских, флагов Красного Креста — сколько есть и т. д. Отряд готовился к военным действиям.

На очередном заседании Особой Следственной комиссии Стучка заявил:

— Нам уже ясен политический смысл недавних событий. В полном согласии с фактами мы заявляем, что мятежные действия имели своей целью насильственно передать государственную власть из рук Всероссийского съезда Советов в руки левых эсеров... Успех восстания, если бы эта авантюра вообще могла иметь успех, означал бы немедленную войну с Германией и крушение Советской власти... Ни один здравомыслящий человек не может, разумеется, допустить, что левые эсеры окажутся способными хотя бы двадцать четыре часа удержать в своих руках власть, вырванную из рук рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. По существу, левые эсеры выступили шестого-седьмого июля как боевая дружина нашей контрреволюционной буржуазии...

— Мы об этом прямо и заявили в сообщении нашей комиссии, — заметил Кингисепп, не догадываясь, к чему клонит Стучка.

Стучка дал понять, что он еще не кончил.

— Мы устанавливаем, что имело место восстание с целью ниспровержения Советской власти, — продолжал он так же тихо, будто прислушиваясь к чему-то. — Такое обвинение мы предъявляем левым эсерам. Эти обвинения, повторяю, находятся в полном согласии с фактами. Но что скажут на суде обвиняемые?

— Невозможно отрицать явное! — сказал Шейнкман.

Кингисепп поддержал его:

— Если потребуется, мы позовем в свидетели всю Москву!

Стучка перевел взгляд с одного на другого, потом медленно вытянул из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумажку, развернул и прикрыл широкой ладонью.

— Это я получил от комиссара Латышской дивизии товарища Петерсона! Разведчик Вилис Вийтинь из второго полка был задержан мятежниками в районе Чистых Прудов и отведен в особняк Морозова, который уже находился под нашим обстрелом. В штабе отряда Попова Вилиса Вийтиня допрашивали Карелин, Камков и другие лидеры восстания. Они предложили ему свободу, если он даст честное слово, что доставит в комитет латышских полков письмо. Вийтинь согласился, и его отпустили. Он передал письмо товарищу Петерсону...

Стучка снял с бумажки ладонь.

— На письме печать их Центрального Комитета, так что это официальный документ! И вот что в нем говорится: «Центральный Комитет левых социалистов-революционеров категорически заявляет, что ни к какому захвату власти он не стремится». Иными словами, никакого восстания с целью ниспровержения власти не было. Думается мне, товарищи, что левые эсеры собираются выдвинуть эту версию против наших обвинений...

— Но опровергнуть эту версию нам ничего не стоит, — горячо сказал Шейнкман.

Стучка предостерегающе поднял палец.

— Мы имеем дело с бесчестными и мерзкими демагогами. Они станут взывать к своим заграничным друзьям, а среди тамошних социалистов найдется немало охотников представить левых эсеров жертвами большевиков...

Стучка подул в пушистые усы и, взглянув исподлобья на своих коллег, сказал, обращаясь к Шейнкману:

— Яков Семенович, допросите Марию Спиридонову... что-то она теперь скажет о мятеже...

Левая эсерка № 1 Мария Александровна Спиридонова, задержанная в Большом театре вместе со всей фракцией, содержалась на кремлевской гауптвахте. Ей отвели отдельную комнату, разрешили получать передачи, она могла принимать друзей, гулять по Кремлю, под охраной, естественно. Кингисепп следил за тем, чтобы Спиридонову зря не раздражали, все знали, что она психически крайне неустойчива, порой казалась просто невменяемой. Узнав, что мужской караул стесняет Спиридонову, Кингисепп попросил военный комиссариат прислать женщин-красноармеек. Кингисепп старался увещать коменданта Кремля Павла Малькова, которого Спиридонова своими непомерными требованиями просто изводила. Особая Следственная комиссия разрешила Спиридоновой совместные прогулки с Саблиным. Мальков после очередной стычки со Спиридоновой приказал выводить их гулять поодиночке, он, мол, не намерен потакать всяким капризам. Однако Кингисепп напомнил Малькову, что на сей счет существует постановление комиссии, и он обязан его выполнять. Одним словом, обращались со Спиридоновой весьма мягко.

Шейнкман предвидел, что допрос Спиридоновой будет трудным, она упряма, находчива, искушена в спорах, от нее можно ожидать скандалов, истерик, провокаций... Войдя в комнату, где содержалась Спиридонова, Шейнкман увидел невысокую, хрупкую женщину с гладко причесанными волосами и бледным лицом. На Спиридоновой было длинное платье, на шее на черном витом шнурке висело пенсне. Узнав, что Шейнкман член правительственной комиссии, которому поручено допросить ее, Спиридонова снисходительно кивнула на стул.

Шейнкман начал с вопроса об ответственности ЦК левых эсеров за убийство Мирбаха.

— Я состою членом Центрального Комитета партии левых эсеров, — мирно ответила Спиридонова. — ЦК принял постановление убить германского посла графа Мирбаха в осуществление нашего плана расторжения Брестского мирного договора. Центральный Комитет выделил из своих членов «тройку» с диктаторскими полномочиями. «Тройка» и занялась осуществлением плана. Остальные члены ЦК никакого касательства к этому не имели.

— Кто входил в эту группу? — спросил Шейнкман.

Спиридонова вскинула на нос пенсне:

— Фактически всем делом ведала я одна. Блюмкин действовал по моему поручению.[5]

Было очевидно, что Спиридонова хочет всю вину за убийство Мирбаха взять на себя.

Когда Шейнкман перешел к событиям 6—7 июля 1918 года в Москве, Спиридонова изрекла:

— Ни в одном постановлении Центрального Комитета план свержения большевистского правительства посредством восстания не намечался. Все происшедшее было актом самозащиты нашего ЦК!

Спиридонова вызывающе смотрела на следователя, ожидая возражений, и готовая тут же возразить в свою очередь. Но Шейнкман не дал втянуть себя в перепалку. Он продолжал ставить конкретные вопросы.

— Если ваш ЦК не планировал восстания, то для чего понадобился захват главного телеграфа?

Спиридонова, краем глаза следя за тем, насколько точно следователь записывает в протокол ее слова, ответила:

— Думаю, что телеграф понадобился для осведомления страны об убийстве Мирбаха...

— И чтобы вызвать мятеж в других городах, — досказал Шейнкман.

— Если бы мы замышляли мятеж, — запальчиво возразила Спиридонова, — то разве отправилась бы я из отряда Попова на съезд одна, безоружная?

— Вас сопровождали броневик и вооруженные матросы... Это видел комендант Большого театра Стрижак!

Спиридонова не ответила, сделав вид, что погружена в свои мысли.

— С какой целью вы отправились в Большой театр? — продолжал задавать вопросы следователь.

— Для объяснения террористического акта и принятия ответственности за него перед лицом всех трудящихся и Интернационалом! — вскинув голову и сверкая глазами, отчеканила Спиридонова.

До этой минуты Шейнкман не возражал Спиридоновой, предпочитая слушать. Но тут не выдержал:

— Вот именно перед лицом всех трудящихся и Интернационалом вам придется держать ответ! За ту помощь, которую оказали англо-французским интервентам!

Спиридонова сжала кулаки.

— Я с негодованием отвергаю обвинение в вольном или невольном союзе нашего ЦК с английской, французской и всякой другой буржуазией...

С каждым словом Спиридонова распалялась все сильнее, голос ее перешел в крик, речь — в бессвязный набор фраз. Продолжать допрос не имело смысла.

Вернувшись в комиссию, Шейнкман ознакомил Стучку и Кингисеппа с результатами допроса.

— Вы оказались правы, Петр Иванович, — сказал Шейнкман, — левые эсеры составили свою версию: на них напали, они оборонялись! Ни в одном постановлении их ЦК восстание, мол, не намечалось, это наши с вами выдумки.

Стучка только подул в усы, он-то знал заранее, что скажет Спиридонова. Внимательно прочитав протокол ее допроса, Стучка оживился:

— Кое-что Спиридонова все же выболтала. — Он ткнул карандашом в подчеркнутые при чтении строки. — Она признает существование «тройки» с диктаторскими полномочиями, созданной их ЦК. Заметьте, с диктаторскими полномочиями! Не кажется ли вам это странным? Не такое уж это архитрудное дело, убийство Мирбаха, чтобы предоставлять «тройке» диктаторские полномочия!

— Я понял вашу мысль, — подхватил Шейнкман. — Диктаторские полномочия «тройка» получила не только для убийства Мирбаха!

— Обратите внимание, Спиридонова говорит: «ЦК принял постановление убить Мирбаха»... «Центральный Комитет выделил из своих членов «тройку»..., — вступил в разговор Кингисепп. — В этом постановлении наверняка говорится не только об убийстве Мирбаха, но и о восстании!

— И я так думаю! — заметил Стучка. — Если отыщем это постановление, мы камня на камне не оставим от их версии!

— Надо искать! — сказал Шейнкман.

— Будем искать! — согласился Стучка. — Попросим помочь нам чекистов...

Через несколько дней в Особую Следственную комиссию позвонили из ВЧК и сообщили, что к ним в руки попал очень важный документ, настолько важный, что самокатчику его доверить нельзя, документ привезут на броневике.

Пробежав глазами документ, доставленный в Кремль с Лубянки, Стучка удовлетворенно произнес:

— Так оно и есть!

Все трое, Стучка, Кингисепп и Шейнкман, склонились над листком бумаги. Это был оригинал постановления ЦК левых эсеров, принятого на заседании 24 июня 1918 года. По мере того, как члены комиссии его читали, они все больше убеждались в значении этого документа для следствия.

В постановлении говорилось: ЦК левых эсеров, обсудив настоящее положение Республики, нашел необходимым «в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира. В этих целях Центральный Комитет считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма».

И дальше: «Одновременно с этим ЦК партии постановил организовать для выполнения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддержали партию в этом выступлении... Для учета и распределения всех партийных сил при проведении этого плана в жизнь... партия организует бюро из трех лиц — Спиридоновой, Голубовского, Майорова...».

— Вот это и есть «тройка», — заключил Стучка. — И создана она, как мы и предполагали, не только для убийства Мирбаха, но и для организации восстания! От этого документа им не отпереться, смотрите, — и Стучка указал на надпись, сделанную на обороте документа толстым синим карандашом: «Голосование было в некоторых пунктах единогласное, в некоторых — 1 против, или при одном воздержавшемся. М. Спиридонова».

— Не допросить ли снова Спиридонову? — предложил Шейнкман.

— Какой смысл? — возразил Стучка. — Спиридонова от своей версии не отступит.

— Надо допросить Саблина, — сказал Кингисепп. — Он не такой фанатик...

Саблин после разгрома восстания скрылся. Его опознали на пароходе «Ярославль» около Саратова. Сначала он назвал себя Шашневым, но в Москве, куда его доставили, решил, что врать больше не стоит, его, Юрия Владимировича Саблина, знала «вся Москва», он тут вырос, занимал крупный военный пост. Среди левых эсеров Саблин был видной фигурой.

В комиссию привели юношу с продолговатым интеллигентным лицом и пухлыми губами. Крупная родинка на правой щеке придавала лицу еще более юное выражение. Несмотря на свою молодость, Саблин успел побывать на русско-немецкой войне, был ранен во время боев с юнкерами в Октябрьские дни, командовал красным отрядом, громившим Каледина.

— Вам было известно постановление Центрального Комитета, принятое на заседании двадцать четвертого июня? — спросил Кингисепп безо всяких предисловий. Саблин был очень умен, и с ним «играть в прятки» не имело смысла.

— Я не член ЦК, — уклончиво ответил Саблин.

— Но о «тройке», выделенной ЦК, вы ведь знали?

Саблин, поколебавшись, сказал:

— Четвертого июля, в первый день работы съезда Советов, я действительно узнал о выделении из состава Центрального Комитета бюро с чрезвычайными полномочиями...

— От кого?

— От члена ЦК Камкова... Он сказал, что возможно обострение отношений с большевиками...

— Обострение отношений с большевиками? И в связи с этим он и сообщил вам о создании бюро, или «тройки», с чрезвычайными полномочиями?

Саблин насторожился:

— Разговор был общий... из это разговора я и заключил о существовании такого бюро...

— Это было четвертого июля. А когда вы поехали в отряд Попова?

Кингисепп знал, что за два дня до восстания Саблин ездил инспектировать отряд Попова, но решил проверить, склонен ли допрашиваемый говорить правду.

— Тогда же, четвертого...

— Ездили по своей инициативе или вам предложили?

— Во время этого общего разговора мне и сообщили, чтоб я поехал в отряд...

В субботу, 6 июля, по указанию ЦК левых эсеров Юрий Саблин встал во главе военных сил мятежников.

Ответы Саблина Кингисепп занес в протокол. Ознакомившись с ними, Стучка сказал:

— Логическая цепочка замкнулась!.. Саблину, он это признал, сообщили о выделении «тройки» и тут же велели поехать в отряд Попова. Для чего? Для проверки готовности его к восстанию! Таким образом, «тройка» с диктаторскими полномочиями была создана для организации восстания!

— Но это явствует из постановления их ЦК, — напомнил Кингисепп.

— Да, конечно! — живо ответил Стучка. — Но Саблин подтвердил, что было не только слово, но и дело!.. Я посоветуюсь в правительстве, нельзя ли уже теперь, до окончания следствия, придать гласности этот документ ЦК левых эсеров. Положение обостряется, военная партия в Германии, кажется, берет верх...

15 июля 1918 года вновь избранный ВЦИК собрался на срочное пленарное заседание. Стучка, Кингисепп и Шейнкман, как члены ВЦИК, также пришли в «Метрополь», — здесь, в бывшем зале ресторана, тогда заседал советский парламент.

Накануне вечером германский дипломатический представитель Рицлер посетил наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина и вручил ему ультимативное требование Берлина — пропустить в Москву для охраны посольства батальон немецких солдат. В связи с этим на заседании ВЦИК ожидалось важное сообщение В. И. Ленина.

Кингисепп в последние месяцы часто видел Владимира Ильича — на заседаниях большевистской фракции ВЦИК, на пленарных заседаниях ВЦИК. Видел его и в Кремле. В этот раз Кингисеппу бросилось в глаза, что Ленин поднялся на трибуну медленно, словно он очень устал. Ленин сообщил об ультимативном требовании Германии и о решительном отклонении его Советским правительством. Есть, сказал Ленин, пределы, за которыми даже самые миролюбивые трудящиеся массы будут вынуждены встать и встанут, как один человек, на защиту своей страны вооруженной рукой.

На том же заседании ВЦИК Особая Следственная комиссия доложила о ходе следствия по делу левых эсеров. Выступил Яков Семенович Шейнкман. Он сообщил, что в руки комиссии попал документ, из которого явствует, что восстание левые эсеры готовили давно. Заранее они начали стягивать в Москву свои боевые дружины и отряды. Шейнкман показал президиуму заседания оригинал постановления ЦК левых эсеров от 24 июня 1918 года с припиской М. Спиридоновой.

— Меня, — заявил Шейнкман, — этот документ убеждает, что все происшедшее в Москве не преувеличено нами, возможно, даже преуменьшено, если принять во внимание события в других местах...

Члены ВЦИК знали, какие события имел в виду Шейнкман: мятеж в Ярославле — к 15 июля он еще не был окончательно подавлен, мятеж в Муроме, попытка левого эсера Муравьева поднять войска Восточного фронта против Советской власти.

Шейнкман собрал бумаги, сошел с трибуны и сел рядом со Стучкой и Кингисеппом. Стучка слегка дотронулся до руки Якова Семеновича, выражая свое одобрение. Никто из слушавших Шейнкмана в тот день не мог знать, что этому молодому энергичному человеку осталось жить всего три недели, что, не закончив следствие по одной авантюре контрреволюции, он станет жертвой другой.[6]

В Трехсвятительном переулке, в особняке, до революции принадлежавшем богачу Морозову, теперь же занятом штабом Попова, творилось что-то невообразимое.

В четверг, 4 июля 1918 года, Попов собрал во дворе особняка свой отряд и произнес речь, в которой грозился «показать Кремлю, где раки зимуют». Потом велел выставить у ворот пулеметы и запретил кому-либо из бойцов отлучаться из казармы.

В субботу утром Попов распорядился привести в порядок оружие, запастись патронами «сколько кто унесет». Черноморцы, расхватав гранаты, с воинственным видом ходили по двору и по зданию штаба.

Что происходило в штабе потом, во второй половине дня? Кингисепп решил допросить об этом Юрия Саблина, который находился в особняке с первого и до последнего часа мятежа.

— На предыдущем допросе вы заявили, что ездили в отряд Попова в четверг, четвертого июля, — напомнил Саблину следователь. — В какое время вы появились там в субботу?

— Во втором часу дня... Там уже были члены нашего ЦК Камков, Прошьян, Черепанов, Карелин...

Лидеры левых эсеров ожидали результата «акции Блюмкина». В четвертом часу во двор особняка ворвался черный «Паккард». Блюмкин доложил ЦК: Мирбах убит. В штабе все пришло в движение, раздались команды, щелканье затворов. Черноморцы высыпали на улицу, преградив все пути к особняку.

Блюмкин, прихрамывая, ходил по комнатам штаба. Он чувствовал себя героем. Его беспокоило только одно — в германском посольстве он забыл фальшивку. Попади она в руки чекистов, они сразу установят, кто убил Мирбаха.

Вдруг Блюмкин увидел чекиста Абрама Беленького, заехавшего в штаб Попова, и перепугался до смерти. Беленький это заметил. Обратив внимание на то, что Блюмкин хромает, чекист предложил отвести его в санитарную часть ВЧК. Тут вмешался Попов:

— Сами Якова вылечим, у вас там не врачи, а коновалы!

Беленький после этого сразу уехал.

— Я понял, — продолжал Саблин, — что теперь надо ждать появления чекистов, разыскивавших Блюмкина. Об этом я доложил Центральному Комитету...

Саблин не ошибся. Беленький, не теряя времени, отправился к Дзержинскому и все ему рассказал. Услышав, что Блюмкин у Попова и что в отряде все на ногах, взвинчены по предела, Дзержинский решил немедленно ехать туда, невзирая на опасность.

— Приехал Дзержинский и потребовал у Попова выдачи Блюмкина. Попов ответил, что не знает, где он. Тогда Дзержинский пошел разыскивать Блюмкина...

Слушая Саблина, Кингисепп держал перед собой доклад Ф. Э. Дзержинского Совету Народных Комиссаров. Феликс Эдмундович излагал этот эпизод так:

«На мой вопрос, где находится Блюмкин, получил ответ, что его нет в отряде и что он поехал в какой-то госпиталь... Заметив колебание Попова, а также увидев шапку скрывшегося Блюмкина на столе, я потребовал открытия всех помещений, приказав отряду [поповцев], вооруженному с ног до головы, оставаться на своих местах; в сопровождении трех товарищей, с которыми я приехал, начал обходить помещения».

— Попов, — продолжал Саблин, — доложил ЦК, что Дзержинский ходит по особняку, ищет Блюмкина. Тогда ЦК решил объявить Дзержинскому, что Блюмкин убил Мирбаха по приказу ЦК. Камков подошел к Дзержинскому и сказал ему об этом. Дзержинский потребовал привести к нему Попова. Камков вернулся в комнату ЦК со словами: «Дзержинский грозится арестовать меня и Карелина...».

На самом же деле все было иначе. Саблин в своих показаниях многое «смягчал», о многом умалчивал. В докладе Дзержинского ход событий излагался в полном соответствии с истиной:

«В это время в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов подошли ко мне члены ЦК левые с.‑р. Прошьян и Карелин, заявив мне, что я напрасно ищу Блюмкина... Блюмкин убил графа Мирбаха по распоряжению ЦК партии с.‑р. В ответ на это заявление я объявил Прошьяна и Карелина арестованными, сказав присутствовавшему при этом начальнику отряда Попову, что если он... мне не подчинится и не выдаст их, то я моментально пущу ему пулю в лоб как изменнику. Прошьян и Карелин тут же заявили, что они повинуются приказанию, но вместо того, чтобы пойти в мой автомобиль, они вошли в соседнюю комнату, где заседал ЦК...»

Кингисепп отметил «неточности» в показаниях Саблина, чтобы к ним еще вернуться, и, видя, что тот не спешит продолжать, спросил:

— Что же было дальше?

Саблин тяжело вздохнул, по лицу его пробежала тень.

— Тогда в целях самозащиты ЦК решил задержать Дзержинского, Беленького и приехавшего с ним еще одного комиссара[7], что и было приведено в исполнение, несмотря на протесты Дзержинского... Дзержинский требовал от солдат, чтобы они арестовали всех нас...

Кингисепп в который уже раз изумился мужеству Дзержинского: оказавшись в самом гнезде мятежа, рискуя стать жертвой дикой расправы, он проявил исключительное самообладание, вел себя так, словно хозяином положения является именно он.

— Дальше! — потребовал Кингисепп.

Саблин опустил голову. Не дождавшись ответа, следователь продолжил сам:

— Дальше произошло вот что... Слушайте, это пишет Дзержинский: «Прошьян и Карелин... вызвали Спиридонову, Саблина, Камкова, Черепанова, Александровича, Трутовского, начальника их боевой дружины Фришмана и других, меня окружили со всех сторон матросы, вышел вперед Саблин и приказал мне сдать оружие. Тогда я обратился к окружающим матросам и сказал: позволят ли они, чтобы какой-то господин разоружил меня, председателя ЧК... Матросы заколебались...». Как вы поступили, Саблин?

Саблин молчал. Кингисепп прочитал до конца:

«Тогда Саблин, приведший пятьдесят матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна, который схватил меня за руки, обезоружил меня».

Вскинув голову, Саблин вызывающе сказал:

— Мы защищались!

— Пятьдесят вооруженных матросов, не считая вашего штаба, против троих? И это «самозащита»?!

Саблин стал возбужденно отстаивать свою версию:

— Хотите знать, как все было? Мария Александровна Спиридонова отправилась на съезд в Большой театр оглашать декларацию нашего ЦК. Вскоре тайная разведка донесла, что сопровождавшие ее матросы арестованы, что выходы из Большого театра закрыты... а затем арестована Спиридонова и вся наша фракция... Мы поняли, что против нас открыты действия.

— Поставили телегу впереди лошади, — заметил Кингисепп, усмехнувшись. — Действия-то открыли вы! Слыханное ли дело, арестовать члена правительства, председателя ВЧК! Только тогда, не раньше, в Большом театре была задержана Спиридонова и вся ваша фракция!

Саблин не очень уверенно возразил:

— Но вблизи отряда Попова уже появились ваши патрули, они стали задерживать все автомобили, кроме тех, которые имели специальные пропуска за подписью Ленина или Свердлова... В ответ Попов и приказал задерживать ваши автомобили... Мы и не думали выходить за пределы района, занятого отрядом...

— Большой театр в районе отряда? — перебил Кингисепп. — Но поповцы пытались прорваться к нему с боем... открыли стрельбу в самом центре Москвы!

— Мы строго придерживались оборонительной тактики! — упорствовал Саблин. — Попов предлагал идти на Кремль... но наш ЦК это отверг...

— Руки коротки!

Саблин пожал плечами, не понять было, то ли он согласен со следователем, то ли не хочет спорить с ним.

— А почему вы в штатском? — неожиданно спросил Кингисепп.

Саблин стушевался.

— Перед тем, как отправиться в отряд Попова, я заехал к себе, взял чемодан со штатским костюмом.

— Не объясните ли причину такой предусмотрительности? — осведомился Кингисепп.

Саблин ничего не ответил.

«Видно, не очень ты верил в успех мятежа, если первым делом позаботился о костюме на случай бегства», — с иронией подумал Кингисепп.

...Мятеж разгорался. В 6 часов вечера левые эсеры обманным путем захватили здание ВЧК на Лубянке, арестовали там несколько чекистов, в их числе члена коллегии ВЧК М. Я. Лациса, и отвели их в штаб Попова. Но мятежники недолго хозяйничали на Лубянке, чекисты прогнали их оттуда в тот же вечер. Около полуночи поповцы захватили главный телеграф на Мясницкой улице и разослали по стране телеграммы с призывом поддержать восстание. В одной телеграмме левые эсеры назвали себя «правящей партией». Через два часа главный телеграф был отбит отрядом красных стрелков под командой М. В. Фрунзе. Последним «успехом» восставших был арест председателя Московского Совета, старого большевика П. Г. Смидовича. Его задержали ночью на Мясницкой улице и увели в штаб Попова.

Кингисепп обратился к Смидовичу с просьбой сообщить Особой Следственной комиссии «обо всем, чему Вы были свидетелем в штабе Попова». Смидович прислал ответ. У него создалось впечатление, что «совершается попытка ниспровержения существующего правительства для замены его другим». Смидовича держали под стражей вместе с Дзержинским и другими чекистами.

«В нашу комнату, — писал Смидович, — все время входили и выходили матросы и солдаты. Первые относились к нам враждебно, сдержанно и молчаливо. Вторые, наоборот, много говорили и слушали, склонялись и склонялись в нашу сторону».

Еще в субботу, во второй половине дня Совет Народных Комиссаров принял меры к ликвидации мятежа, в котором, как говорилось в правительственном сообщении, «легкомыслие, вероломство и провокация соединились в одно отвратительное целое». Во все районные комитеты РКП(б) и Совдепы Москвы, во все штабы Красной Армии было разослано обращение за подписью В. И. Ленина о мобилизации всех сил. Руководство операцией против мятежников Совнарком возложил на Н. И. Подвойского и Н. И. Муралова. К разработке общего плана операции они привлекли начальника Латышской дивизии И. И. Вацетиса; в ночь на 7 июля он дважды был у В. И. Ленина в Кремле. На рассвете красные стрелки приступили к окружению района, занятого мятежниками. Передовые заставы поповцев под давлением красных стрелков отступили к Трехсвятительному переулку.

В штабе Попова нарастала паника. А когда артиллерия открыла огонь и вокруг особняка Морозова стали рваться снаряды, все обратились в бегство. Дзержинский так изображает эту картину: «Когда загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, весь центральный комитет продефилировал перед нашими окнами в бегстве (уже в штатском платье, раньше они были в военном). «Подлые трусы и изменники убегают», — бросали мы им вдогонку».

Жизнь Дзержинского и других товарищей была в эти часы в крайней опасности. Но они сохранили присутствие духа. Шофер из отряда Попова Сергей Паньков сообщил на допросе: «Я видел Дзержинского и слышал, как он предложил Саблину поднять белый флаг...»

Дзержинский и другие чекисты — их было всего человек двадцать — действовали смело и решительно: «Мы сорганизовали из сочувствующих нам солдат — финнов и других себе охрану и перешли с ними в мастерскую... — пишет Феликс Эдмундович... Солдаты в мастерской передали нам оружие и бомбы».

К двум часам дня 7 июля восстание левых эсеров в Москве было окончательно подавлено. Только на Владимирском шоссе, по которому убегали мятежники, еще происходили мелкие стычки...

Из руководителей мятежа сразу удалось поймать только одного — В. Александровича (это он помог Блюмкину изготовить фальшивое удостоверение, выделил отряд для захвата здания ВЧК на Лубянке, участвовал в аресте Дзержинского). Александрович загримировался, переоделся и поехал на Курский вокзал с намерением бежать из Москвы. Однако его опознали и арестовали дежурившие на вокзале чекисты. По приговору Президиума ВЧК Александрович и еще 12 изменников были расстреляны.

Всех захваченных поповцев направляли в бывшее Александровское училище, где был устроен сборный пункт, или в Бутырскую тюрьму. Несколько дней подряд Стучка, Шейнкман и Кингисепп ездили туда и допрашивали арестованных. Судя по сохранившимся протоколам, эта работа в основном легла на плечи Кингисеппа.

Поповцев приводили к нему целыми партиями. Держались они по-разному. Солдаты — тихо, робко. Подавленные случившимся, они проклинали день, когда дали втянуть себя в эту «кашу». Черноморцы вели себя развязно, нам, мол, море по колено.

Кингисепп начал допрос с черноморцев. Велел привести их всех вместе. Вошли они вразвалку, наглые, ухмыляющиеся. Кингисепп обвел матросов спокойным, даже равнодушным взглядом; они притихли.

— Федор Перегудов, — вызвал Кингисепп первого по списку.

— Есть! — вперед вышел сытый матрос, одетый в новенький бушлат.

— Когда поступил в отряд Попова?

— Когда и все, всей братвой туда подались...

— Что делал в субботу, шестого июля?

— Что и все... бунтовал! — Перегудов обернулся к дружкам, хвастаясь своей смелостью.

— Почему бунтовал?

— Так мне ж две пары белья посулили да отрез сукна на брюки!

Кингисепп встал, обошел стол и остановился напротив матроса. Долго и испытующе смотрел ему прямо в глаза. Матросу стало не по себе, уж очень сверлящие глаза были у этого следователя. С ним, видно, шутки плохи.

— За отрез сукна на брюки пошел бунтовать против Советской власти? Дешево продался! Да за такого, как ты, больше и не дадут!

Вернувшись на место, Кингисепп составил краткий протокол допроса Перегудова, приказав оставить его в заключении.

— Александр Руденко! — вызвал Кингисепп следующего.

От группы отделился худой парень с лихим чубом, закрывающим лоб. После Перегудова он уже не решался балагурить, стоял, чуть подавшись вперед, с выражением готовности на лице.

— Что делал в субботу?

— Сначала стоял на карауле у ворот, а как сменился, лег спать. Ночью разбудили, иди, говорят, тебя в патруль назначили... Походили по городу, вернулись, и я снова спать лег. Проснулся, когда уже пушки палили...

— Походили по городу... А в штаб вернулись одни?

— На бульваре двоих встретили, пропуска у них не было, так пришлось взять с собой...

Обратившись к часовому, Кингисепп сказал:

— Там в коридоре красноармейцы Войновский и Витковский, пусть войдут!

Спросил у вошедших, показывая на Руденко:

— Он?

— Тот самый! Задержал нас на бульваре, узнав, что мы большевики, обрадовался: «Вас нам и надо!». Отвели они нас в штаб Попова и посадили в подвал, — стал рассказывать Войновский.

Витковский добавил:

— Когда в подвал вели, то этот грозился взорвать нас бомбами и ругался матерными словами...

— Отойти в сторону, с тобой будет разговор особый, — приказал Кингисепп Руденко.

Один за другим к столу следователя подходили матросы. Мало кто из них говорил правду. Кингисепп по ходу допроса делал на листке заметки: «Плут и болтун», «Прикидывается дурачком», «Дает нарочно путаные ответы», «Тянет ту же волынку, что и другие», «Тоже незнайка».

Толково и честно рассказал, что знал, делал и видел, матрос Семен Зеленский. Свои показания он закончил словами:

— Я против выступления левых эсеров!

— Кем был до призыва?

— Я рабочий, из Киева...

— Это и видно, — тепло заметил следователь и написал в протоколе допроса: «Предлагаю освободить».

Матросов увели. Часовой впустил солдат. Они держались по-иному, чем черноморцы, рассказывали все без утайки.

— Так разве мы, товарищ следователь, против Советской власти шли? Нас германцем пугали! — заявил Владимир Шеврикука.

— Каким германцем?

— Матросы в казарме сказывали, что на Москву целый немецкий корпус идет, восемьдесят тысяч, с пушками, пулеметами, всех без разбору стрелять будут, а начнут с нас.

Солдат Александр Исаев подтвердил:

— Когда пушки стали по нам палить, то Попов сказал, что это немец на Москву наступает!

Среди задержанных были солдаты 1‑го Советского караульного полка и полка имени 1 Марта, стоявших в Покровских казармах. Главари мятежа склоняли их присоединиться к выступлению. Член ЦК левых эсеров Черепанов и начальник боевой дружины при ЦК Фишман созвали в 1‑м Советском полку митинг, долго уговаривали красноармейцев поддержать отряд Попова.

— Черепанов говорил, что в Москве под видом конной милиции находится германский корпус, нас всех арестуют и обезоружат, — заявил солдат Александр Разбитной.

Полк не поддался на провокацию. Под крики «Долой!» Черепанов и Фишман ретировались из полка, ничего не добившись.

В полк имени 1 Марта ночью явился член ЦК левых эсеров Прошьян с отрядом вооруженных матросов. Сообщив об убийстве Мирбаха, он предложил тем, «кто за немцев», встать по одну сторону, а кто «против немцев» — по другую. Ясное дело, что «за немцев» никого не нашлось. Тогда Прошьян крикнул: «Раз вы против немцев, присоединяйтесь к отряду Попова!». Однако красноармейцы остались в казарме. Но тут прошел слух, что у Попова всем выдают консервы, баранки, даже водку. Полуголодные красноармейцы — паек был тогда очень скудным — ринулись в особняк Морозова. Получив продукты, они направились обратно, в свою казарму, но путь им преградили пулеметы. Все же большинству удалось бежать. С мятежниками осталось человек пятьдесят, да и те в военных действиях участия не принимали, разве только несли караул.

На протоколах допросов солдат обоих полков Кингисепп написал: «Предлагаю освободить!».

Часовой впустил финнов из отряда Попова. Они вошли гуськом и остановились в дверях. Из слов, которыми они вполголоса перекинулись между собой, Кингисепп понял, что финны собираются просить переводчика, так как не владеют русским языком. Кингисепп, улыбаясь, сказал по-фински:

— Я вас пойму и, надеюсь, вы меня тоже!

В годы царизма Кингисепп подолгу жил в Финляндии, скрываясь в семьях финских рабочих, и выучился финскому языку.

Оказывается, финны не подозревали о замыслах Попова. Лишь когда разгорелся мятеж, они поняли, что отряд выступил против рабочего правительства. Некоторые из них сразу же покинули особняк.

— Мы бы ушли раньше, но у ворот стояли матросы с пулеметом и не выпускали никого, — сказал Эрнст Нейман, рыжеватый, немолодой красноармеец.

Расталкивая соседей, к столу следователя подошел Бернгард Унтер. Лицо его выражало крайнее удивление. Неужели Кингисепп? Кингисеппу тоже показалось знакомым лицо Унтера, и он обратился к нему по-эстонски:

— Ты как оказался в этой компании?

— Я в отряде с самой пасхи, — стал рассказывать Унтер. — В команде конных разведчиков. Мы, рядовые, не знали, что замышляли в штабе. Меня в день мятежа заперли в мастерской, а когда туда пришел Дзержинский, я ему отдал винтовку и гранату...

— Много в отряде эстонцев?

— Мало. Я, Аугуст Сокк, Якоб Тубби... нам, как и финнам, Попов не доверял...

19 июля 1918 года Кингисепп уведомил Военный комиссариат Московского округа, что все красноармейцы, содержащиеся в Бутырской тюрьме и в бывшем Александровском училище, допрошены, и комиссия решила не предавать их суду.

Все поповцы были переданы в распоряжение Военного комиссариата округа, который распределил их по разным частям для дальнейшего прохождения службы. Результаты допросов Кингисепп подытожил в статье «Обманутые». Он писал, что большая часть отряда находилась в полном неведении относительно происходящего; так, финны, а их в отряде Попова было две роты, полагали, что они защищаются против австро-германцев, переодевшихся в форму Красной Армии.

Только матросская часть отряда, продолжал Кингисепп, была прекрасно информирована обо всем. Она, кстати, находилась в привилегированном положении; на вопросы бойцов, что происходит, куда их ведут, главари в ответ размахивали револьверами. «Приемы приблизительно такие же, как во времена самодержца Николая Романова», — писал Кингисепп.

Задержанная в Большом театре фракция левых эсеров была переведена в Малый театр, где рядовым делегатам раздали размноженный на гектографе анкетный лист. Следовало ответить на вопросы об отношении к убийству Мирбаха, к восстанию левых эсеров, к их попытке, вопреки воле 5‑го Всероссийского съезда Советов, вовлечь Россию в новую войну.

После того, как анкеты были заполнены, Стучка, Кингисепп и Шейнкман начали допрашивать задержанных. Помогали членам комиссии сотрудники Народного комиссариата юстиции. Кингисепп допросил более семидесяти делегатов. Почти на каждой анкете есть надпись, сделанная его рукой: дополнение к ответу, резолюция. Немало анкет заполнил сам Кингисепп со слов делегатов по причине их неграмотности.

Все, за малым исключением, делегаты осудили авантюру ЦК левых эсеров. Федор Акулин из Оренбургской губернии написал в анкете: «Восстание убивает дорогие нам революционные завоевания! Война не нужна — это безумие!». Иосиф Глотов из Кубанской области: «Если они действительно думают воевать, то я против, потому как в стране нечем воевать».

Всех членов фракции левых эсеров, осудивших авантюру своих главарей, Особая Следственная комиссия освободила из-под стражи — под постановлением стоят подписи Стучки и Кингисеппа.

В общей сложности члены Особой Следственной комиссии допросили около 700 человек. Материалы следствия составили два десятка толстых томов. Обобщение этих материалов выпало на долю Кингисеппа, так как Стучка выехал по заданию Совнаркома в Берлин, а Шейнкман погиб в Казани.

9 сентября 1918 года Кингисепп направил в Совет Народных Комиссаров письмо с предложением передать материалы следствия в Верховный Революционный трибунал, а Особую Следственную комиссию, как выполнившую свою задачу, ликвидировать. Это предложение было принято Совнаркомом.

Вместе с Еленой Федоровной Розмирович Кингисепп составил следующее «Заключение» по делу:

По пятницам в Москве происходили митинги, на которых выступали члены ЦК РКП(б), народные комиссары и другие ответственные работники. Самым желанным оратором на митингах был Владимир Ильич Ленин. Но в пятницу, 30 августа 1918 года Московский Комитет РКП(б) решил попросить Ленина временно не выступать на широких беспартийных собраниях: правые эсеры усилили террористическую деятельность, утром этого дня они убили в Петрограде председателя губчека Урицкого... Когда Владимиру Ильичу передали по телефону решение МК, он рассердился:

— Что? Вы хотите меня в коробочку спрятать?!

Ленина пытался уговорить секретарь Московского Комитета Загорский, но Владимир Ильич ответил, что отказаться от выступления не может, во-первых, потому, что обещал рабочим, а во-вторых, сейчас такое время, когда прямо необходимо выступать на рабочих собраниях.

От поездки на митинги Владимира Ильича отговаривали и дома. По словам М. И. Ульяновой, Владимир Ильич отшучивался, не обещал ничего определенного: там посмотрю, как выйдет. Но около пяти часов Владимир Ильич зашел домой уже в пальто — квартира находилась рядом с кабинетом — и сказал сестре, что все же поедет.

Как обычно, Ленин отправился один. Я. Х. Петерс пишет, что Владимира Ильича чрезвычайно трудно было охранять, он никак не соглашался брать с собой провожатых, удирал от них — умел выйти незамеченным, сесть и уехать. «Почему Владимир Ильич рисковал? — спрашивает Петерс и отвечает, — по-моему, потому, что он не мог жить без общения с широкими массами, без того, чтобы не видеть и не слышать, что происходит среди широких масс, чем они дышат, чем живут, — и только это обстоятельство заставляло его разрывать всякие ограды охраны».

Сначала шофер С. К. Гиль отвез Владимира Ильича в Басманный район, в здание Хлебной биржи, где был назначен массовый митинг. Еще днем райком партии поручил своему члену Ф. Шаблонскому охранять Ленина на этом собрании, а потом проводить на другой митинг, в Замоскворечье. На Хлебной бирже митинг прошел благополучно, Шаблонский хотел поехать в Замоскворечье с Владимиром Ильичем, но он этого не пожелал:

— Не беспокойтесь, мы хорошо знаем дорогу.

С. К. Гиль повез Владимира Ильича на завод Михельсона. Машина въехала во двор. Никто Ленина не встретил, он вышел из машины и один быстро прошел в гранатный корпус, а Гиль развернул машину к воротам.

Шло время, в Кремле с нетерпением ждали возвращения Владимира Ильича. Наркомы собрались на заседание Совета Народных Комиссаров и удивлялись, что Ленина так долго нет. Обычно он являлся на заседание минута в минуту. Мария Ильинична, которую все это время не покидала тревога, не отходила от окна. Наконец, показалась знакомая машина. Но что это? Гиль соскакивает и открывает дверцу. Этого никогда раньше не бывало. Ильича выводят из автомобиля какие-то незнакомые люди. Он без пальто и без пиджака, идет, опираясь на товарищей.

Шофер Гиль наспех рассказал, что произошло. Владимир Ильич был ранен, когда после окончания митинга садился в машину, чтобы ехать в Кремль. Стреляла какая-то женщина. Когда он, Гиль, хотел ее задержать, она швырнула ему под ноги браунинг и побежала. За ней погнались рабочие, наверное, ее поймали...

Стрелявшая была задержана недалеко от места преступления и доставлена в районный военный комиссариат. Оттуда позвонили в ВЧК Петерсу. В комиссариат немедленно выехала группа чекистов во главе с А. Беленьким. Туда же отправился председатель Московского революционного трибунала А. Дьяконов. К их приезду террористку уже успели обыскать — обыск производили Зинаида Легенькая и другие красноармейки. В ее сумке и в карманах они обнаружили записную книжку с вырванными страницами, железнодорожный билет до станции Томилино, членскую карточку профсоюза конторских служащих железных дорог, папиросы, иголки, булавки, шпильки и другую мелочь, а также деньги.

Когда обыск закончился, в комнату вошли Беленький, Дьяконов, сотрудники районной ЧК Степной, Оссовский и другие. Они произвели «летучий» допрос. Задержанная назвалась Фаней Каплан. На вопрос: «Кто вам поручил стрелять в товарища Ленина?», ответила: «Вам ничего не скажу».

Каплан посадили в машину и под охраной отвезли на Лубянку. Вскоре туда прибыли Я. М. Свердлов, секретарь ВЦИК В. А. Аванесов, народный комиссар юстиции Д. И. Курский, член коллегии этого же комиссариата М. Ю. Козловский. «Кругом было страшное возмущение», — пишет Я. Х. Петерс. Началось дознание.

Поздно вечером Яков Михайлович Свердлов позвонил в «Националь» Кингисеппу. При первых словах Свердлова Кингисепп побледнел, трубка дрогнула в его руке. Яков Михайлович предложил ему немедленно включиться в следствие, которое уже начато Президиумом ВЧК.

От «Националя» до Лубянки считанные минуты хода, но Кингисеппу они казались бесконечными. Светились в этот поздний час все окна многоэтажного здания ВЧК. У подъезда стояло много машин. На лестнице и в коридоре Кингисеппу встретились куда-то спешившие чекисты.

Кингисепп вошел в комнату, где происходил допрос. У стены сидела смуглая, черноволосая женщина лет тридцати, одетая в клетчатую кофту и темную юбку. Это была Каплан. На вопросы отвечала она отрывисто, бессвязно, производя впечатление нервно-возбужденного, почти истеричного человека. О себе сообщала крайне неохотно.

— Я Фанни Ефимовна Каплан, под этим именем я сидела в Акатуе. Это имя я ношу с 1906 года... Назвать свою настоящую фамилию отказываюсь... В шестом году была арестована как анархистка... Теперь к анархистам себя не причисляю... Считаю себя социалисткой...

Еще удалось узнать, что в Акатуе она сидела вместе с Марией Спиридоновой и под ее влиянием стала эсеркой. После Февральской революции была освобождена, в апреле 1917 года прибыла в Москву, отсюда поехала в Крым. На вопрос об отношении к Октябрьской революции ответила:

— Этой революцией я была недовольна, встретила ее отрицательно, я стояла за Учредительное собрание и сейчас за него стою...

Далее заявила, что всецело принимает контрреволюционное самарское «правительство» и стоит за союз с державами Антанты. Только на повторном допросе она открыла свою настоящую фамилию — Ройд.

На все вопросы, касавшиеся террористического акта, Каплан либо отказывалась отвечать, либо отвечала кратко, односложно.

— В Ленина я стреляла по собственному убеждению... Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно... Кто мне дал револьвер, не скажу... Сколько раз я выстрелила, не помню... Из какого револьвера я стреляла, не скажу, не хочу говорить подробности... Никакого железнодорожного билета у меня не было... Откуда у меня деньги, не скажу.

Эсерка упорно отказывалась назвать своих сообщников:

— Я не слыхала ничего про организацию террористов, связанную с Савинковым... Говорить об этом не хочу. Есть ли у меня знакомые, арестованные Чрезвычайной комиссией, не знаю...

Ночью чекисты произвели аресты среди правых эсеров, отбывавших с Каплан каторгу и встречавшихся с ней до последнего времени. Ими занялся Кингисепп. Процедура предварительного следствия требовала опознания террористки лицами, знавшими ее. Среди арестованных была эсерка Анна Пигит, заявившая на допросе, что отбывала каторгу вместе с Каплан, позже виделась с ней в Москве. Кингисепп провел Анну Пигит в комнату, где сидела террористка, а потом записал в протокол ее показания:

«Я заявляю, что предъявленная мне содержащаяся под стражей во Всероссийской Чрезвычайной комиссии женщина, называющая себя Фанни Каплан, есть действительно Фанни Каплан...».

Затем Кингисепп допросил подругу Каплан — Веру Михайловну Тарасову. Она сообщила, что в апреле 1918 года, или около этого времени, встретила Каплан в Москве, в трамвае. Значит, террористка приехала из Крыма в Москву весной, и к этому моменту можно отнести начало подготовки ею покушения на жизнь В. И. Ленина. От эсерки Фанни Николаевны Радзиловской Кингисепп узнал, что Каплан много разъезжала по Москве, объясняя это тем, что ищет работу. Эти поездки, несомненно, были связаны с подготовкой террористического акта.

Никаких улик, что Пигит, Тарасова, Радзиловская и другие арестованные эсеры являются сообщниками Каплан, не было, и Кингисепп пришел к выводу, что «нет ни малейших намеков на их причастность к покушению на убийство товарища Ленина. Интересами следствия их дальнейшее задержание под стражей отнюдь ничем не диктуется». Они были выпущены.

В течение суток были опрошены десятки очевидцев покушения на Ленина. Протоколы с их показаниями поступили к Виктору Кингисеппу, в руки которого теперь перешло все следствие по делу Каплан. Это были бесхитростные, проникнутые горем и возмущением рассказы рабочих, красных командиров и других людей, на чьих глазах был ранен Ильич.

В понедельник, 2 сентября 1918 года, Кингисепп в сопровождении следователя ВЧК Якова Михайловича Юровского отправился на завод Михельсона. Ехали они на машине В. И. Ленина и вез их шофер Владимира Ильича Степан Казимирович Гиль, который должен был помочь восстановить на месте во всех деталях обстоятельства покушения, то есть произвести так называемый следственный эксперимент.

На заводе, сейчас он называется заводом имени Владимира Ильича, помнят приезд Кингисеппа. Николай Яковлевич Иванов — он 30 августа председательствовал на митинге и участвовал в задержании Каплан — рассказал нам:

— Дня через два после случившегося несчастья к нам приехали двое молодых чекистов. Один был членом ВЦИК, отрекомендовался Кингисеппом. Фамилию второго запамятовал, он имел при себе большой фотоаппарат.[11] У ворот они спросили меня, и их провели в заводской комитет. Кингисепп сказал, что у него есть ко мне вопросы. Первый вопрос такой: «У кого были ключи от Гранатного цеха?». Я ответил, что ключи от корпуса, где происходил митинг, были у меня, я открыл помещение и остался внутри. Кингисепп осведомился, не видел ли я до начала митинга женщину, которая потом стреляла в товарища Ленина. До открытия митинга я заметил у стола, где продавалась литература, эту женщину. Хотя женщина разглядывала книги, у меня создалось впечатление, что она делает это для видимости, а сама прислушивается к разговору, который я вел с рабочими. Она усиленно курила. Об этом я рассказал Кингисеппу. Он записал и спросил, не заметил ли я, удалось ей подслушать в нашем разговоре об ожидаемом приезде Ленина. Я твердо заявил Кингисеппу, что она несомненно слышала, как я сказал товарищам, что товарищ Ленин будет у нас на митинге. Последнее, что спросил Кингисепп: «Одна ли явилась на завод террористка, или был с ней кто-нибудь?». Я ответил, что лично не видел, чтобы она с кем-нибудь говорила или чтобы к ней кто-нибудь подходил.

Кингисепп попросил Иванова показать ему цех, в котором проходил митинг, и провести к месту покушения.

— В завкоме, — продолжал свой рассказ Николай Яковлевич, — кроме меня, был член партии Сидоров, вместе с ним мы и повели чекистов в гранатный цех. Сейчас этого цеха нет, снесли давно, на его месте новое здание построено, а дверь, через которую Ильич входил, мы сохранили... Спустились мы в «яму», так мы цех называли, поскольку он был на восемь ступенек опущен в землю. Кингисепп молча обошел помещение, постоял около помоста, с которого держал речь Владимир Ильич, и направился к двери. По лестнице, по которой три дня назад так бодро поднялся Владимир Ильич, мы снова вышли на заводской двор. Здесь Кингисеппа ожидала знакомая мне машина, за рулем сидел Гиль. Кингисепп попросил показать, по возможности точнее, где стояла машина, когда товарищ Ленин выходил после митинга. Я показал, а Гиль подтвердил, что машину он поставил именно здесь, развернув ее к воротам, чтобы, когда Владимир Ильич сядет в нее, не надо было тратить лишнее время на разворот... Кингисепп сказал Гилю: «Поставьте машину так, как она тогда стояла». Гиль поставил. Тогда Кингисепп спросил меня, видел ли я раненого товарища Ленина. Я видел. Дело было так: когда товарищ Ленин покинул цех, я несколько там замешкался, вдруг слышу крики: «Стреляют!». У дверей образовалась пробка. Я бросился к ближайшему окну, высадил его ногой и прыгнул во двор. Растолкав народ, я увидел Ильича... Я показал место, где товарищ Ленин упал. На этом месте мы потом гранитный камень поставили, заказав высечь на нем следующие слова: «Пусть знают угнетенные всего мира, что на этом месте пуля капиталистической контрреволюции пыталась прервать жизнь и работу вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина»...

— Кингисепп велел Гилю сесть за руль, а нам с Сидоровым сказал, чтобы мы встали там так, как в момент выстрелов стояли Владимир Ильич и та женщина, которая о муке спрашивала. Это, объяснил Кингисепп, нужно для следствия... Мы встали. Чекист, сопровождавший Кингисеппа, сделал несколько снимков. Снимал он нас в различных положениях, и стоя, и лежа...

Снимки эти хранятся в следственном деле о покушении на В. И. Ленина, каждая из них имеет пояснительный текст, написанный рукой Кингисеппа.

На первой фотографии снят гранатный цех с открытой дверью, а неподалеку слева — автомобиль В. И. Ленина. Пометив дверь буквой «а», автомобиль буквой «б», Кингисепп указал: «расстояние от «а» до «б» — 9 саж.». Значит, автомобиль ожидал Владимира Ильича в 25—30 шагах от двери гранатного цеха.

На трех следующих фотографиях запечатлена «инсценировка 3‑х моментов покушения на убийство т. Ленина», как написал Кингисепп.

На второй заснят «момент, предшествующий выстрелу». Боком стоит машина, Гиль за рулем, он повернул голову в сторону «Ленина» (его в инсценировке изображал Иванов). Гиль готов тотчас, как только Владимир Ильич сядет в автомобиль, тронуть. В близком расстоянии от дверцы стоят «Ленин» и «Попова» (женщина, которая спрашивала Владимира Ильича о муке). Попову изображал Сидоров. «Ленин», глядя на «Попову», что-то ей говорит. У передних колес автомобиля застыла «Каплан» (ее в инсценировке изображал сам Кингисепп), она стоит к нам спиной, но вся поза свидетельствует о том, что она достает револьвер.

Следующая фотография «Каплан стреляет». «Ленин» и «Попова» продолжают разговаривать, «Каплан», вытянув руку с браунингом, метит в «Ленина». Гиль (он в инсценировке изображал сам себя) заметил «Каплан», приподнялся на сиденьи, выхватив свой револьвер. Но уже поздно.

Последняя фотография — «Совершенное покушение». Гиль нагнулся к раненому Ильичу. «Попова», раненная в руку, бежит назад. «Каплан» спешит к воротам, брошенный ею браунинг лежит около открытой дверцы шоферской кабины...

Так все было...

Результаты следственного эксперимента изложены в «Протоколе осмотра места покушения на убийство т. Ленина на заводе Михельсона 30‑го августа 1918 года» — протокол написан рукой Кингисеппа. Приводим его полностью:

В газете «Известия ВЦИК» 1 сентября 1918 года появилась следующая заметка:

Женщина, которая своими вопросами о муке задержала Владимира Ильича около автомобиля, была доставлена в Павловскую больницу. Здесь ей сделали перевязку и препроводили в санитарную часть ВЧК. Звали ее Марией Григорьевной Поповой.

Кингисепп запросил санитарный отдел ВЧК, в каком состоянии Попова, может ли она давать показания. Ему ответили, что у Поповой сквозное ранение левой руки, ничего опасного, встреча со следователем ей не повредит.

— В пятницу, — показала Попова, — я вышла из дому в шестом часу вечера вместе с Семичевым и его племянником Володей.

— Фамилия Володи? — спросил Кингисепп.

— Не знаю, он приехал из деревни, я первый раз его видела. Рассталась я с ними у Петропавловского переулка на Полянке. Оттуда я направилась к Клавдии Сергеевне Московкиной, хотела попросить ее сшить мне рубашку и пригласить к себе ночевать, так как я была одна, дочери уехали за хлебом в деревню. Московкина согласилась, мы пошли ко мне. По пути зашли на митинг, подоспели под самый конец речи Ленина. Когда митинг кончился, я вместе с Московкиной пошла к двери и оказалась возле самого Ленина. Я его спросила: «Вы разрешили провозить муку, а муку отбирают!». Ленин ответил: «По новому декрету нельзя отбирать...». Раздался выстрел, и я упала...

— Когда раздался выстрел, вы по какую сторону от Ленина шли, справа или слева?

— Справа и немного сзади...

Кингисепп вернулся к Семичеву и его племяннику Володе. Оказалось, Володя этот двадцатилетний парень. То, что Попова, по ее словам, не знала ни фамилии Володи, ни того, откуда он приехал в Москву, настораживало. Кингисепп направил чекистов за Семичевым, но его не оказалось дома. Не было и Володи. Тогда чекисты поехали в 17‑е городское почтово-телеграфное отделение, начальником которого работал Семичев. Почему-то Семичев и его племянник ночевали здесь.

Семичева и Володю доставили на Лубянку.

— С Поповой, Марией Григорьевной, — показал Семичев, — я знаком около полутора лет. В среду, двадцать восьмого августа, ко мне приехал племянник, Никишин Владимир Дмитриевич, на следующий день мы пошли в гости к Поповой и заночевали у нее. В пятницу мы снова навестили Попову и, посидев у нее, втроем вышли на улицу. Попова зашла к своей родственнице Московкиной, а мы с племяшем решили еще погулять по Москве. Потом отправились в театр. Домой попасть не смогли, так как почему-то вокруг стояли часовые, никого не пускали. Мы пошли ночевать в контору. Около четырех часов утра нас разбудил стук в дверь. Вы, говорят, арестованы! Нас привезли в ВЧК...

Кингисепп стал спрашивать у Семичева о политических настроениях Поповой.

— Политикой она не интересуется. Если выражала недовольство, то относительно продовольственных затруднений...

После Семичева Кингисепп допросил Володю. Он показал, что получил десятидневный отпуск — работает он в Дьячках Орловской губернии надсмотрщиком телеграфа. Решил съездить в Москву к дяде.

— Вообще я политикой не интересуюсь, — солидно добавил юноша, — но к Октябрьскому перевороту отношусь сочувственно.

На Лубянку доставили Клавдию Московкину, с которой Попова была на митинге.

— Я домашняя портниха, шила и на Попову... В пятницу она зашла ко мне, позвала ночевать. По дороге заглянули на митинг... С шофером разговаривала Попова. С товарищем Лениным тоже говорила она...

Следователь сделал вывод, что ни Семичев, ни Володя, ни Московкина никакого отношения к делу о покушении на В. И. Ленина не имеют. Он предложил выпустить их. Но с освобождением Поповой повременил. Надо было убедиться до конца, что она задержала своими вопросами Ленина около автомобиля не злонамеренно. Следователю было еще неясно, что собою представляет Попова. Семичев показал, что она выражала недовольство Советской властью из-за продовольственных затруднений. Только ли из-за этого? Впечатление Попова произвела не особенно хорошее — нервная, крикливая женщина.

Кингисепп допросил Прасковью Ивановну Бодрову, соседку Поповой, они жили в одной квартире.

— Ничего за ней не замечала, работает кастеляншей в больнице, живет бедно, две дочери у нее, только о хлебе и думает...

Когда из поездки за хлебом вернулись дочери Поповой — Ольга и Нина, — Кингисепп допросил и их.

— Мама, — рассказала Ольга, — была выдана замуж пятнадцати с половиной лет за купеческого сына Николая Яковлевича Попова, он служит сторожем в Средних торговых рядах. Отец обращался с ней очень дурно и они разошлись лет одиннадцать тому назад. Мы очень бедствовали, но когда мы с Ниной пошли служить, нам стало полегче... Мама никакими политическими организациями не интересуется. Ни в какой профессиональный союз она не записана. На митингах была два-три раза. Занята своей работой да хозяйством... Мы с сестрой ездили на станцию Триполье, по Рязанской железной дороге, за хлебом. Вернулись только в субботу утром. Мать, видно, боялась, как бы у нас не отняли хлеб, потому и обратилась с вопросом к товарищу Ленину...

Нина подтвердила все сказанное старшей сестрой. Кингисепп предложил немедленно освободить обеих девушек, снять с квартиры печати, наложенные при обыске.

После тщательной проверки всех данных, относящихся к М. Г. Поповой, Кингисепп составил «Заключение следствия» по ее делу:

«Пособничество со стороны Поповой покушению ничем не подтверждается. Установлено, что она шла по правую руку В. И. Ленина, отставая несколько шагов от него и, во всяком случае, не заграждая ему дорогу к автомобилю. Нет никаких данных, что Попова вообще задержала В. И. Ленина и этим помогла Каплан».

Характеризуя Попову, Кингисепп писал, что «ни ее личные качества, ни интеллектуальный уровень, ни круг людей, среди которых она вращалась (тщедушный чиновник Семичев, забитая швея Клавдия Московкина и другие), не указывают на то, что она могла быть рекрутирована в качестве пособницы при выполнении террористического акта».

Кингисепп предложил дело М. Г. Поповой прекратить и освободить ее из-под стражи. Он высказался за то, чтобы признать Попову лицом, пострадавшим при покушении на В. И. Ленина, поместить ее в лечебницу за счет государства и просить Совет Народных Комиссаров выдать Поповой единовременное пособие.

Так Кингисепп поступал всегда. Непредубежденно, объективно он вникал в каждое дело, и чем серьезнее было обвинение, тем спокойнее и тщательнее он в нем разбирался. Революционную законность Кингисепп понимал как высшую справедливость.

Через день-два после покушения секретарь ВЦИК В. А. Аванесов вызвал к себе коменданта Кремля, бывшего матроса Павла Малькова и приказал ему:

— Немедленно поезжайте на Лубянку и привезите сюда, в Кремль, Каплан...

Мальков привез Каплан в Кремль и поместил ее в полуподвальной комнате. Часовых Мальков отбирал лично. Нет, он не опасался, что Каплан сбежит из-за нерадивости караула, приходилось опасаться другого, как бы кто из часовых не пристрелил ее.

Петерс и здесь продолжал допросы террористки. Он снова и снова говорил Каплан, что она совершила тягчайшее преступление перед рабочими, всеми трудящимися, перед революцией, предлагал ей облегчить тяжесть содеянного искренним признанием, назвать сообщников. Но террористка упорно отказывалась что-либо говорить, то она, полная фанатичной, дикой злобы к Советской власти, к Ленину, яростно спорила с Петерсом, то впадала в истерику. Каплан так и не раскаялась в своем злодеянии.

Во вторник, 3 сентября 1918 года, Аванесов снова вызвал к себе Малькова и предъявил ему постановление Президиума ВЧК: Каплан расстрелять, приговор привести в исполнение коменданту Кремля.

На следующий день газета «Известия ВЦИК» напечатала краткое сообщение: «Вчера по постановлению В. Ч. К. расстреляна стрелявшая в товарища Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан)».

У Кингисеппа не было никаких сомнений в том, что Каплан действовала не одна, что за ней стоит террористическая организация правых эсеров. Он продолжал искать нити к этой организации. По указанию Кингисеппа чекисты арестовали группу правых эсеров, но, как показали допросы, они не были связаны с террором.

Вплоть до отъезда в Эстонию в середине ноября 1918 года Кингисепп не оставлял поиска сообщников террористки. Какое бы дело он ни расследовал, всегда проверял, нет ли здесь следов террористической организации правых эсеров.

Все раскрылось в 1922 году, в ходе следствия по делу ЦК правых эсеров и на их процессе.

Покушение на В. И. Ленина правые эсеры начали готовить сразу после Октябрьской революции. 1 (14) января 1918 года был обстрелян автомобиль, в котором Владимир Ильич возвращался с митинга. Лишь случайно Ленин остался невредим. Стреляли бывшие царские офицеры, вовлеченные в террористическую организацию, созданную правыми эсерами. Вторая попытка относится к февралю 1918 года. В Петрограде была создана террористическая группа с участием правой эсерки Лидии Коноплевой, предложившей себя в исполнительницы террористического акта. Группа начала слежку за Лениным. В марте 1918 года группу возглавил член бюро Военной комиссии ЦК правых эсеров Г. Семенов. Террористы собирались устроить крушение поезда, в котором Ленин и наркомы будут переезжать из Петрограда в Москву.

В связи с переездом правительства в Москву правые эсеры перебросили сюда свою террористическую группу. Коноплева и Ефимов поселились на Арбате под видом железнодорожных служащих и возобновили слежку за Лениным. Коноплева под именем Анны Степановой рыскала по городу, а Ефимов дежурил у Боровицких ворот с целью наблюдения за выездами Ленина. Слежка у них не ладилась, так как ни Коноплева, ни Ефимов не знали города и не имели здесь связей. Они вернулись в Петроград, где Коноплева стала вести агитацию среди матросов минной дивизии, подбивая их на мятеж.

По указанию ЦК правых эсеров для организации покушения на В. И. Ленина в Москву приезжает Семенов и группа террористов. Здесь под начальством Семенова создается тщательно законспирированная террористическая организация — Центральный боевой отряд. В него вошли Константин Усов, Федор Зубков, Филипп Федоров-Козлов, потом к ним присоединились снова приехавшие в Москву Коноплева и Ефимов. В начале августа 1918 года в отряд вошли Новиков, Королев и Киселев.

Центральный боевой отряд уже раскидывал свои сети, когда Семенова известили, что в Москве действует еще одна террористическая группа, готовящая покушение на В. И. Ленина. Руководительница этой группы была отрекомендована Семенову, как боевая террористка, надежная и фанатичная — такая пойдет на все. Семенова связали с Каплан. Они встретились. Каплан заявила, что ведет подготовку к террористическому акту с благословения «самого Бориса Савинкова», приехала в Москву в феврале 1918 года и тогда же создала террористическую группу из трех человек, не считая ее самой. В группу Каплан входили: бывший матрос, эсер с 1905 года Пелевин, какая-то «Маруся» и Рудзиевский — «эсерствующий с сильно белогвардейским уклоном».

Семенов согласился включить из группы Каплан в свой Центральный боевой отряд ее одну, мотивируя это тем, что у остальных членов группы «искаженное представление о терроре», они, например, носились с планом отравления Ленина, предлагали подослать к нему врача, который привьет какую-нибудь опасную болезнь. Семенов считал эти планы «нереальными», а их авторов — «несерьезными террористами».

Каплан вступила в Центральную боевую группу 10— 12 августа 1918 года и сразу предложила себя в качестве главного исполнителя террористического акта. Когда об этом доложили члену ЦК правых эсеров Донскому, он потребовал личного свидания с Каплан. Встреча состоялась на бульваре у Смоленского рынка. Донской согласился на включение Каплан в боевую группу. Таким образом, револьвер в руки Каплан вложил ЦК правых эсеров.

По словам Семенова, Центральная боевая группа замыслила совершить покушение на В. И. Ленина при его отъезде с какого-нибудь митинга. С этой целью, пишет Семенов, «город разбивается территориально на 4 части, назначаются 4 исполнителя; в часы, когда идут митинги, районный исполнитель дежурит в условленном месте; на каждом сколько-нибудь крупном митинге присутствует кто-нибудь из боевиков. Как только Ленин приезжает на тот или иной митинг, дежурный боевик сообщает районному исполнителю, тот немедленно является на митинг для выполнения террористического акта. Исполнителями я назначил Каплан, Коноплеву, Федорова-Козлова и Усова...»

Правые эсеры были заинтересованы в том, чтобы покушение на В. И. Ленина совершил Усов, бывший рабочий. На допросе Усов показал об этом следующее: «ЦК партии правых эсеров желательно было, чтобы исполнителем был обязательно рабочий, так как это было бы большой агитацией против большевиков, которые считают себя рабочей партией, а вождя этой партии убил рабочий — посему все высказались за то, чтобы исполнителем был я».

Но с Усовым у правых эсеров получилась осечка. В одну из пятниц В. И. Ленин выступал на митинге в Алексеевском народном доме (это было ровно за неделю до выстрела Каплан, 23 августа 1918 года). В этом районе в качестве исполнителя дежурил Усов. Боевик-разведчик вызвал Усова в Алексеевский народный дом, Усов явился, но стрелять не стал. Причину этого он объяснил на допросе так:

«...в это время у меня происходила страшная борьба внутри... Мне стало казаться, что Учредительное собрание, т. е. эсеровская власть, ничего не даст хорошего тому классу, к которому я принадлежу... и что убивать Ленина для того, чтобы власть взял Чернов, я как рабочий не должен, ибо в этом я нисколько не заинтересован. И когда я, получив револьвер, пошел в Алексеевский народный дом, я уже вовсе не думал стрелять в товарища Ленина. В этот вечер я пережил страшную внутреннюю борьбу, где правда — не знал, за кого бороться — тоже не знал. С другой стороны страдало самолюбие, ибо после этого, когда я откажусь, меня, которого все считали за хорошего боевика.., назовут трусом, с другой стороны, я не знал, где правда и посему не мог стрелять. Объяснить все Семенову я не мог, ибо мне казалось, что он меня не поймет, скажет, что я большевик. Я же в это время не был ни большевиком, ни социалистом-революционером. Я был на распутье. Как бы там ни было, но стрелять я не стал».[13]

Усов был исключен из числа исполнителей, но оставлен в Центральном боевом отряде в качестве боевика-разведчика на митингах. Перелом в сознании переживали и другие рабочие, входившие в Центральный боевой отряд. Филипп Федоров-Козлов тоже в глубине души считал «недопустимым стрелять в социалистов». «Для меня, — показал он на допросе, — было ясно, что при встрече с Лениным я не стал бы стрелять». Но и порвать с террористической организацией Усов, Федоров-Козлов и другие рабочие не нашли в себе сил. «Наше участие в подготовке покушения, — заявил Федоров-Козлов, — объясняется внутренними колебаниями и растерянностью».

Вот тогда на первый план и выдвинулась Каплан, у нее — никаких колебаний, ей совершенно чужды муки совести.

В связи с исключением Усова из числа исполнителей 30 августа 1918 года Семенов мобилизовал всех боевиков, разослав их по более или менее крупным митингам, а также увеличил район действия каждого из трех оставшихся исполнителей. «Лучшим исполнителем, — показал на допросе Семенов, — я считал Каплан, поэтому я послал ее в тот район, где, я считал, есть больше всего шансов на приезд Ленина».

Каплан была послана в Замоскворецкий район и дежурила на Серпуховской площади. Коноплева дежурила в районе Александровского вокзала и Алексеевского народного дома, Федоров-Козлов — в районе Басманных и Лефортова (он знал, что стрелять ни в коем случае не станет). Каждому из трех исполнителей Семенов вручил револьвер, в котором по три пули были отравлены ядом кураре. Семенов признал на допросе, что он сам перочинным ножом сделал крестообразные надрезы на каждой пуле и насыпал на конус пули порошок этого яда.

На завод Михельсона в качестве боевика-разведчика Семенов направил старого эсера Новикова, который по этому случаю переоделся в матросскую форму.

Как мы уже знаем, Владимир Ильич сначала выступал на митинге в здании Хлебной биржи. Туда разведчик вызвал районного исполнителя Федорова-Козлова. Террорист из рабочих не стал стрелять. «Я не решился выстрелить в Ленина, — заявил на допросе Федоров-Козлов, — потому что я колебался...».

Когда Владимир Ильич приехал на завод Михельсона, дежуривший здесь Новиков сразу же дал знать об этом Каплан. Он же по распоряжению Семенова нанял лихача-извозчика и поставил его у завода на случай, если, как объяснял Семенов на допросе, «у Каплан в последний момент появится желание бежать», а вообще-то он и Каплан придерживались той точки зрения, что исполнитель после совершения террористического акта не должен бежать и скрываться. Надо было играть свою роль до конца, создать впечатление, что террористы — герои, жертвуют жизнью за верное дело... Но, видимо, Каплан рассчитывала на побег, у нее, как мы знаем, был найден билет до станции Томилино.

Семенов сообщил на следствии, что Каплан вышла во двор из цеха, где происходил митинг, вслед за Лениным. Новиков намеренно споткнулся у выходной двери и застрял в ней, несколько сдерживая этим выходивших рабочих. «Между выходной дверью и автомобилем Ленина, — показал Семенов, — образовалось на минуту пустое пространство». Этим и воспользовалась Каплан, чтобы приблизиться к Ленину и произвести три выстрела.

После Каплан на квартире, где она жила вместе с Коноплевой, осталась бомба. Значит, не исключалось, что для покушения будет использована и она.

Процесс ЦК правых эсеров продолжался с 8 июня по 7 августа 1922 года. На нем были доказаны многочисленные преступления главарей этой белогвардейской партии против советского народа. Была доказана полная ответственность ЦК правых эсеров за покушение на В. И. Ленина.

Обвинителем на процессе выступал Н. В. Крыленко. В своей обвинительной речи, продолжавшейся несколько часов, он подробно остановился также на преступлении правых эсеров, совершенном 30 августа 1918 года.

— Для истории мировой революции.., этот трагический день является одним из самых тяжелых и самых опасных, которые когда-либо переживали русский рабочий класс и революция... Ужас этого дня, тридцатое августа, мы чувствуем и теперь, так как результаты этого дня еще теперь сказываются...

Крыленко имел в виду болезнь Владимира Ильича.

Верховный трибунал приговорил членов ЦК правых эсеров Гоца и Донского, руководителей Центральной боевой группы Семенова и Коноплеву к расстрелу, членов террористической группы Усова, Зубкова и Федорова-Козлова — к тюремному заключению на 5 лет, Ефимова — на 10 лет. Президиум ВЦИК счел возможным амнистировать бывших террористов, исходя при этом из факта, что с момента их преступления прошло четыре года, за это время Советская власть одержала победу над своими врагами, а бывшие террористы полностью осознали тяжесть содеянного и раскаялись.

Кингисепп не дожил до процесса правых эсеров, не знал, что чекисты довели дело до конца…

В кабинете сидят двое: следователь Верховного Революционного трибунала при ВЦИК Виктор Кингисепп и заместитель Дзержинского Якоб Петерс, скуластый человек с суровым взглядом. В пепельнице — гора окурков, комната наполнена сизым дымом. Разговор, по всему видно, начался давно.

— А теперь составляй протокол! — сказал Петерс.

Минут через пятнадцать Кингисепп протянул Петерсу лист бумаги, исписанный красивым, размашистым почерком. Петерес прочел:

В кабинет следователя ввели высокого, почти лысого, несмотря на свои тридцать четыре года, человека. Александр Владимирович Фриде был из потомственных дворян Минской губернии. Сын полковника, он обучался в кадетском корпусе, потом окончил юридический факультет в университете; в царской армии служил военным юристом в звании подполковника.

Кингисепп отметил про себя достоинство, с каким Фриде поклонился и поблагодарил за приглашение сесть, размеренность его движений и выдержку — со стороны могло показаться, что Фриде не на допросе в Следственной комиссии Верховного трибунала, а просто зашел по делу к коллеге-юристу.

— Расскажите о своем знакомстве с Каламатиано!

Фриде ждал этого вопроса. Вежливо повернувшись к следователю всем корпусом, как бы выражая готовность отвечать искренне, ничего не утаивая, он деловым тоном начал давать показания:

— Знакомство мое и совместная деятельность с господином Каламатиано начались в мае месяце этого года. Он обратился ко мне с предложением осведомлять его о хозяйственной, точнее — экономической стороне жизни России... Пардон, вы хотели что-то спросить?

— Продолжайте!

— Источником информации должны были быть слухи, которые циркулируют ныне во всех слоях общества, всякие толки и пересуды, кроме явно нелепых... Господин Каламатиано убедительно просил не комментировать их, а воспроизводить в первозданном виде...

— Делали вы это, конечно, бескорыстно? — перебил Фриде Кингисепп.

Фриде ответил уклончиво:

— Вопрос состоял не в материальном вознаграждении...

— Ваши услуги не оплачивались? Вы оказывали их из высоких идейных побуждений?

Фриде понял, что допустил ошибку, и поправился:

— В наш меркантильный век ничего не делается совершенно бескорыстно. Первые два-три месяца я получал от господина Каламатиано по шестьсот рублей, потом немного больше...

— Откуда же у вас эти пятьдесят тысяч, найденные в тайнике при обыске?

— Это не мои деньги! Каламатиано дал мне их на хранение и делом моей чести было...

— Сохранить их, — досказал Кингисепп. — Потому вы и спрятали деньги в секретном отделении несессера? А ведь можно выдумать и лучше!

Фриде слегка покраснел.

— Я говорю правду!

— Пока я не слышал ни слова правды! — в тон ему возразил Кингисепп.

Фриде приложил руку к груди, мол, просит верить ему.

— Кто такой Серповский? — круто переменил разговор следователь.

— Серповский это Каламатиано. Конечно, с моей стороны это было несколько легкомысленно...

И Фриде со смущенной улыбкой рассказал следующую историйку. Каламатиано собирался навестить свою жену где-то в Уфимской губернии, и попросил раздобыть ему в Управлении военных сообщений удостоверение на имя Серповского; свою просьбу он мотивировал тем, что иностранец может в дороге вызвать излишнее внимание, а он не хотел бы этого...

— Почему на предыдущих допросах вы умолчали об этом удостоверении?

— Но по данному сюжету я не допрашивался! — с наигранным недоумением ответил Фриде.

Кингисепп задумался. Каламатиано под чужим именем с удостоверением военного ведомства поехал в район, где орудуют белогвардейцы, белочехи, правые эсеры, поехал, конечно, для установления связи с ними, и послал его Локкарт. Фриде это известно, но ведь он не скажет!

— Каламатиано собирался в Уфимскую губернию? Не говорил ли он, куда именно?

— Кажется, в Белебей...

Белебей... Белебей... Кингисепп силился вспомнить, где находится этот город. Ну, конечно, в самом центре обширной области, охваченной мятежами. Фриде, словно проследив мысли следователя, сказал:

— Каламатиано, помнится, говорил о кумысе... он собирался там пройти курс лечения кумысом!

— Обратимся к другим сюжетам! — с иронией предложил Кингисепп. — На предыдущем допросе вы признали, что знакомы с Алексеем Потемкиным....

— Это юноша из Смоленска? Он просил устроить его, я обещал поговорить с Каламатиано. И он тоже стал давать сведения...

— Кто еще давал?

— Солюс...

— Его вы уже назвали. Кто еще? — настаивал Кингисепп.

Фриде развел руками — больше, кажется, никто.

Тогда следователь напомнил:

— А Загряжский?

Загряжский был накануне арестован на пороге квартиры Фриде, куда направлялся.

— Александр Андреевич? Как же я мог его забыть?! Загряжского я пригласил, как человека, имеющего вес в обществе, все же бывший генерал... Каламатиано хотел иметь среди сотрудников достойных, респектабельных людей...

Итак, мысленно подвел итог Кингисепп, в организации Каламатиано состояли: Фриде, Солюс, юноша Потемкин, Загряжский... Курьер — Мария Фриде, связь с Рейли поддерживалась через артистку Оттен. Для первого допроса достаточно. Кингисепп захлопнул папку и вызвал караул, чтобы отправить Фриде обратно в тюрьму. Фриде вскочил и со светской непринужденностью попрощался:

— До свидания, коллега!

И легкой походкой пошел к двери. Кингисепп покачал головой: ну и наглец!

Между тем чекисты искали следы Серповского. Были арестованы Екатерина Кожина и ее сын Сергей; в начале августа у них снимал комнату одинокий мужчина по фамилии Серповский, во всяком случае, так он значился по паспорту. На допросе Кожина показала, что квартирант был домосед, никуда не выходил, целыми днями стучал в своей комнате на машинке. Потом куда-то уехал. Ниточка оборвалась...

Одновременно чекисты искали следы Рейли. Прислуга Оттен Серафима Лобакова на допросе ничего существенного о Рейли сообщить не могла: «Барин обходительный...». Кто ходил к Рейли? «Не знаю, хозяйка не велела мне открывать дверь гостям, ты, говорит, слишком грязная...». Под своими показаниями Лобакова поставила три креста, она была неграмотная. Кингисепп распорядился освободить Лобакову из-под стражи.

Чекисты разыскали еще одну конспиративную квартиру Сиднея Рейли. Ее хозяйкой оказалась сотрудница распорядительного отдела секретариата ВЦИК Ольга Старжевская. В отделе она ведала выдачей пропусков на выезд из Москвы, на автомобили и пр. Как Рейли познакомился с ней? Успел ли вовлечь ее в свои грязные дела? Старжевскую арестовали и доставили на допрос к Кингисеппу. Это была миловидная женщина лет двадцати пяти, бледная, с заплаканным лицом. Кингисепп предложил ей рассказать все о своих отношениях с Рейли.

Никакого Рейли она не знала, ее знакомый называл себя Константином Марковичем Массино из Одессы. Только в ЧК она узнала, что Массино — это английский лейтенант Рейли. «Но он так чисто говорил по-русски, как мы с вами...», — бормотала, всхлипывая, Старжевская. Познакомились они в июле 1918 года в Большом театре, на 5‑м Всероссийском съезде Советов. Старжевская выдавала какие-то талоны. Он подошел, разговорились, потом стали встречаться. Массино водил ее в ресторан «Прага», стал бывать у нее дома, объяснился в любви, предложил поселиться вместе. Она нашла квартирку на Малой Бронной...

— Он интересовался вашей работой в отделе?

— Почти нет...

— Просил, чтобы вы оказали ему услугу? Ну, пропуск для автомобиля...

— Ни о чем не просил! — уверяла Старжевская.

Или Старжевская лгала, или Рейли приберегал ее на будущее? Но очевидно одно: Рейли неспроста познакомился и сошелся с сотрудницей распорядительного отдела ВЦИК, возможно, он рассчитывал при ее содействии проникнуть в Кремль? Как знать...

Кингисепп внимательно наблюдал за поведением Старжевской на допросах, его не покидало ощущение, что она чего-то не договаривает....

— Миленькая квартирка на Малой Бронной, она ведь стоила денег? — спросил Кингисепп.

Девушка замялась, потом тихо ответила:

— Он дал... двадцать тысяч, велел еще купить мебель, ковер...

— И давно вы переехали на новую квартиру?

— Только-только...

— Массино понравилась квартира?

— Очень!

— Когда вы видели Массино в последний раз?

— Недели три тому назад...

— Но вы сказали, что квартира ему понравилась, значит, он ее видел? Говорите правду: когда в последний раз у вас был Массино-Рейли?

Старжевская заплакала:

— Четвертого сентября... он был очень взволнован, сказал, что его могут арестовать... забрал свой паспорт, который дал для прописки...

— Объяснял он причины своего волнения?

— Сказал только, что о нем напечатано в газетах, как о шпионе...

Кингисепп пристально взглянул на Старжевскую.

— В газетах было напечатано, что Массино это Рейли и приведены его приметы. Значит, вы знали, кто Массино?

— Он сказал мне... сказал это только во время последней встречи...

— И сразу ушел?

— Остался ночевать и пробыл еще день...

— Зная, что Массино — шпион Рейли, вы целые сутки укрывали его в своей квартире?

— Но квартира была снята на его деньги!

Кингисепп пожал плечами: не поймешь, кто ты, дура или притворщица. Старжевскую увели. И здесь ниточка оборвалась...

Кингисепп видел, что следствие заходит в тупик: ускользнули главные фигуры — Рейли и Каламатиано. Фриде показывает только то, что и без него известно следствию. Оттен, Мария Фриде, Старжевская — мелкая рыбка, их показания мало что прибавили к делу.

Прошло несколько дней. 18 сентября позвонил Петерс, голос был веселый.

— Есть хорошие вести! Полчаса назад взяли Каламатиано, у самого порога норвежского посольства, еще минуту, и прозевали бы... Предъявил документы на Серповского, думал, проскочит... Мы его допросили... Отпираться не стал, сразу сознался, что он — Каламатиано...

Напротив Кингисеппа, по другую сторону стола, сидел коренастый человек со смуглым лицом и огромным носом, нависшим над черными, как смоль, усами. Это был Ксенофонт Каламатиано, уроженец России, грек по национальности, подданный Соединенных Штатов Америки.

Кингисепп уже много знал о нем. В возрасте 14 лет Каламатиано увезли в США, там он принял американское подданство. Учился в Чикаго, в университете, изучал Россию и русский язык. С 1905 года постоянно жил в России, ежегодно совершал поездки в США, изредка — во Францию. До войны Каламатиано являлся главным уполномоченным фирмы «Кейс и К°», поставлявшей в Россию тракторы, автомобили и дорожные машины. На этих поставках он сколотил себе капитал. Война была для него хорошим бизнесом. Каламатиано поехал в США, создал там «Международную компанию фабрик и заводов» специально для «работы в России» и вернулся в Москву директором-распорядителем ее филиала. Однако компания не оправдала его надежд и он переметнулся к другой фирме — «Товариществу Нанкивель в Нью-Йорке», став ее уполномоченным в России. Каламатиано снова нажился на поставках автомобилей. Конец его быстрому обогащению положила Октябрьская революция.

— В связи с новым политическим положением в России частная торговля почти исчезла... Я занялся ликвидацией дел и поисками новых возможностей...

Каламатиано рассказывал не спеша.

— Коммерческий атташе Соединенных Штатов господин Гентлинтон пригласил меня в качестве его помощника. Я согласился... Мы имели в виду организовать доставку в Россию нужных ей товаров и вывоз из России продукции, интересующей Америку, конечно, всецело через советские государственные учреждения. По этим вопросам велись переговоры с Комиссариатом внешней торговли...

Кингисепп, слушая Каламатиано, внимательно разглядывал его. С такими людьми он еще не встречался: видный бизнесмен, дипломат и крупный разведчик в одном лице!

— Выяснилось, — продолжал Каламатиано, — что Соединенные Штаты очень мало знакомы с внутренним положением России, состоянием ее рынка, экономическими возможностями. США не имели регулярной информации, а потому приходилось всецело полагаться на сведения из вторых рук, а это, как сами понимаете, господин следователь, ненадежный источник. Вот я всерьез и занялся изучением экономического положения в вашей стране. Я ведь лишь коммерсант! Политика не моя сфера, на ней много не заработаешь...

— Скажите, господин Каламатиано, у вас была контора для сбора информации, наняты люди?

— Контора? В этом не было никакой необходимости! В коммерческих кругах у меня есть широкие связи. С одним поговоришь, с другим...

Кингисепп пришел к выводу, что пора придать «беседе» иной характер.

— Нет ли среди ваших знакомых человека по имени Фриде? Он, кажется, юрист или что-то вроде этого?

Черные, мохнатые брови Каламатиано приподнялись.

— Фриде? Не-ет... Однако не исключено, что компания имела в прошлом с ним какие-нибудь дела...

— Ознакомьтесь! — Кингисепп протянул американцу страницу из протокола допроса А. В. Фриде. Подождав, когда Каламатиано прочтет до конца, спросил: — Будете настаивать на очной ставке с Фриде?

— Нет, зачем же, — голос Каламатиано звучал теперь хрипловато, но лицо оставалось невозмутимым. — Я вспоминаю, что обращался к господину Фриде за какой-то услугой, возможно, за справкой, и даже заплатил ему какую-то мелочь...

— Что это была за услуга?

— Не припомню...

— Возможно, он доставал для вас пропуск или удостоверение?

Каламатиано метнул на следователя острый взгляд и ответил, не меняя позы и выражения лица:

— Господин Фриде достал мне удостоверение для поездки в Уфимскую губернию, там моя жена... Удостоверение было не на мое имя. Я значился Серповским...

Каламатиано многословно стал объяснять, зачем ему понадобилось удостоверение на имя Серповского: случается, что иностранцев ссаживают с поезда как шпионов, вот он и решил оградить себя от неприятностей в дороге. Из Москвы он выехал 30 августа, а вернулся только сегодня и сразу был арестован. Заметив в руках следователя письма, изъятые у него при обыске, Каламатиано снисходительно пояснил:

— Писано по-английски...

Кингисепп, не ответив, стал быстро просматривать письма, а потом спросил, от кого они. Каламатиано ответил: эти — от иностранцев, застрявших в восточных губерниях, а эти — от сотрудников консульства Соединенных Штатов в Самаре к своим московским знакомым.

— Это что? — Кингисепп показал лоскут белой материи с колонками цифр, по-видимому, с шифром.

— Это дал американский консул в Самаре для передачи кому-нибудь из американских дипломатов в Москве.

— Что вы делали в Самаре?

— В пути, это было, кажется, на станции Сызрань, меня задержали. Пришлось обратиться за помощью в наше самарское консульство...

— С кем вы встречались в Самаре?

— Только с консулом.

— А вне Самары?

— Были разные попутчики, сейчас ведь вся Россия на колесах, все куда-то едут, поезда переполнены, вокзалы тоже...

Кингисепп перебил Каламатиано:

— Какие сведения военного характера вас интересовали?

— Они меня вовсе не интересовали!

Американца увели.

Кингисепп прилег на диван, закинул руки за голову. Мысленно перебрал свои вопросы, ответы Каламатиано. Постепенно сложился в уме план следующего допроса.

На следующий день, это было 19 сентября 1918 года, Каламатиано снова доставили на допрос к Кингисеппу. На этот раз следователь потребовал объяснений о бумагах, отобранных при аресте у Александра Фриде и его сестры. Но перед тем он задал Каламатиано вопрос:

— Вы признаете, что Александр Фриде собирал для вас информацию и вы ее оплачивали?

Каламатиано важно кивнул головой.

Кингисепп достал из папки донесение Солюса, изъятое у Фриде, и протянул американцу.

— Ознакомьтесь!

Каламатиано читал медленно и внимательно, возвращался, перечитывал отдельные места, явно желая побольше запомнить и выиграть время для подыскания объяснений.

Солюс писал:

«Сестрорецкий завод весь вывезен в Петроград... Из советских войск стоит в Сестрорецке одна 6‑орудийная батарея в составе 75 человек... Советские войска разбросаны незначительными отрядами по всей площади Олонецкой губернии, так, например, штаб 3‑го пехотного Олонецкого полка стоит в г. Лодейное Поле, а остальные его части раскинуты по всему уезду...».

— Ознакомились? Эти сведения тоже входят в разряд коммерческой информации?

Каламатиано молчал. Положив руки на бронзовый набалдашник ореховой трости, он смотрел прямо перед собой.

— Прочтите еще это! — Кингисепп протянул американцу донесение, изъятое при аресте у Марии Фриде, оно было подписано: «№ 12».

№ 12 сообщал:

«В Туле... Ружейный завод продолжает работу, но в одну смену, готовя главным образом пулеметы, производство винтовок сократилось на 80 процентов... В городе расположен штаб Тульского отряда, при нем формируется дивизия. Формирование идет по полкам, после приема в полк тысячи человек он идет на фронт в качестве батальона. Войск не видно — расположены в лагере за городом. По разговорам с инструкторами, почти все они из кадровых офицеров 75‑го запасного Тульского полка...

В Орле идет формирование двух дивизий, организуется пехотно-артиллерийская инструкторская школа.

В Курске... на улицах много солдат всех видов... Проходящие поезда наполнены мелкими командами Красной Армии с пулеметами, иногда с полевыми орудиями...»

Каламатиано прочел и вернул следователю донесение.

— В подобной информации я не нуждался!

— Но она предназначалась для вас!

— Я не могу отвечать за то, что пишут мне мои корреспонденты...

Кингисепп набил трубку, раскурил ее и стал ходить по слабо освещенному кабинету — за окном была уже ночь — и незаметно поглядывал на Каламатиано. Тот сидел навалившись грудью на ореховую трость. Трость эта уже давно занимала следователя, и проходя мимо Каламатиано, он взял ее и стал рассматривать. От Кингисеппа не ускользнул инстинктивный жест, каким Каламатиано потянулся за тростью. Следователь сделал вид, что не заметил ни этого жеста, ни испуга, мелькнувшего в глазах американца, и продолжал ходить взад-вперед по кабинету. Москва спала, было тихо.

Кингисепп остановился перед Каламатиано, заложив трость за спину, словно утратил к ней всякий интерес.

— Разумнее сознаться во всем, господин Каламатиано, сказать всю правду! Ведь не полагаете же вы, что мы поверили в вашу сказку о коммерческой информации? У вас была организация политической и военной разведки для Локкарта и Рейли. Не отрицайте, это глупо! Вы деловой человек, а значит, реалист, ценящий только факты. Но факты против вас... Многие ваши агенты уже арестованы и сидят у нас. Нет, не только Александр Фриде и Солюс... И другие тоже. Не верите? Назвать фамилии? Извольте! Загряжский, Потемкин... Назвать и других? Хвалынский...

Каламатиано помрачнел, но его ответ прозвучал спокойно:

— Эти люди мне не известны. Никакой организации у меня не было. С Локкартом встречался только на официальных приемах. О существовании Рейли узнал из газет... Я только коммерсант. Вся моя деятельность в России была на виду. Я известный человек в коммерческом мире!

Он говорил, не сводя глаз с Кингисеппа. Решив, что следователь оставил палку в покое, Каламатиано облегченно вздохнул. Вдруг Кингисепп наклонился к нему и спросил:

— Что у вас в палке?

Американец вздрогнул:

— Ничего... это же трость...

— Ничего? А мне все-таки хочется посмотреть...

Каламатиано притворно пожал плечами, мол, дело ваше. Кингисепп стал откручивать бронзовый набалдашник. Он подался. Американец побледнел и отвернулся.

Кингисепп позвонил Петерсу. Якоб Христофорович сразу же приехал. Вместе они отвинтили набалдашник. Трость была полой и набита какими-то бумажками. Их извлекли одну за другой. Бумажек набралась целая куча...

Петерс и Кингисепп стали рассматривать находки. Среди них было много маленьких листочков размером в визитную карточку и меньше — это были расписки в получении денег. Фамилии выдавших и получивших деньги, как правило, зашифрованы номерами:

«От № 15 получил тысячу рублей жалованья по 23 августа. Получил № 5. 20 августа».

«От № 15 получил 1500 рублей (тысяча пятьсот) 20 августа. № 31».

«От № 15 пятьсот семьдесят четыре рубля получил 15 августа Е. Г.».

«От № 15 сто рублей получил. № 10. 20 августа».

«Шестьсот рублей от № 15 получил № 5. 12 августа».

«Четыреста рублей от № 15 получил. № 11».

«Город Москва. 5 августа. Пятьдесят тысяч на хранение от № 15 получил № 5».

«От № 15 335 рублей получил. № 10. 7 августа 1918 г.».

«От № 15 жалованье с 23 июля по 23 августа получил семьсот пятьдесят рублей. Е. Г.».

«От № 15 получил в возмещение путевых расходов двести двадцать два рубля (222), за 11 суток в оба конца двести семьдесят пять рублей (275) и жалованье триста рублей (300). № 66. 25 августа».

«От № 15 получил 660 рублей жалованья с 23 июля по 29 августа. № 11».

И другие в том же роде.

На листке форматом немного больше почтовой открытки был на машинке напечатан код, которым пользовались агенты Каламатиано при переписке. Номера воинских частей Красной Армии маскировались под количество пудов сахара, патоки и конфет. Мобилизация обозначалась словами «банковая операция», настроение войск — «состоянием сахара», наличие в частях офицеров и унтер-офицеров — числом инженеров и рабочих, артиллерия фигурировала в переписке как «мануфактура», количество пушек — как цены на мануфактуру и т. п.

Тут же находился расчетный лист, составленный рукой Каламатиано. Мелкими цифрами были обозначены «номера», т. е. агенты (от 1‑го до 32‑го) с указанием, кому сколько выплачено; выходило, что агент № 4 получил 1000 рублей, а жалованье имел 600 рублей, агент № 5 получил 50 000 и жалованье — 1000 рублей, агент № 24 получил 20 000 рублей и жалованье — 750 рублей, агент № 28 получил 25 000 рублей, размер жалованья не указан.

В трости была также обнаружена сводка секретных донесений. На семи листочках мелким, убористым почерком агент уложил большое количество сведений:

«Тамбов. Формирование Красной Армии медленное, отсутствие снарядов, обмундирования и высшего командного состава. Из 700 красноармейцев, предполагавшихся к отправке на фронт, отправлено 200...

Тверь. Открыта пулеметная школа и бесплатные стрелковые народные курсы.

Кунгур Вятской губернии. Приступлено к мобилизации унтер-офицеров и лошадей... Производится мобилизация врачей, сестер, фельдшеров, технического персонала...

Штаб 5 Армии. В Пензе формируется латышский полк.

4 Армия. В Саратовском полку в штабе раскрыт контрреволюционный заговор...

Великие Луки. Переформировывается батальон Красной Армии.

Владимирская губерния. Организация Красной Армии идет удовлетворительно, исключая города Ковров и Городец, где идет вяло вследствие полевых работ и отсутствия агитаторов.

По сведениям из Всероссийского Главного штаба. Из Архангельска в Тверь эвакуирован авиасклад, очень большой по количеству и по значению, одних аэропланов до 600...».

Каламатиано сидел, положив на колени дрожащие руки.

— Кое-какие номера мы можем разгадать сразу, — весело сказал Кингисепп, обращаясь к американцу. — Вы дали на хранение Фриде пятьдесят тысяч, значит № 15 — Каламатиано, № 5 — Александр Фриде. Остальные номера, я полагаю, вы нам откроете сами, зачем зря тратить время, не так ли?

Каламатиано молчал долго. Он, видимо, подыскивал объяснения находкам в трости. Но не нашел и сказал — в протоколе рукой Кингисеппа записаны следующие показания Каламатиано:

«Относительно найденных в моей трости записок-расписок и сводок могу показать следующее:

Расписки, в которых «номера» расписываются в получении денег от «номера 15» — это расписки осведомителей, которые сообщали мне сведения экономического и политического характера.

Номер 15 — это я.

Под номером 8 скрывается Иванов Леонид Александрович в Минске.

Под номером 9 — Никифораки, Теплый пер., 28, кв. 16.

Под номером 10 — Потемкин Алексей Васильевич, Смоленск.

Под номером 11 — Хвалынский, 600 рублей в месяц.

Номера 12, 13 и 14 — все перестали служить.

Номер 18 — Скворцов, Харьков.

Номер 20 — Агин, Винница.

Номер 21 — Мэллер, Одесса.

Номер 22 — Флоринский.

Номер 24 — Загряжский.

Номер 26 — Солюс, 600 рублей в месяц.

Номер 5 — Фриде Александр Владимирович.

Номер 4 — Збарский Борис Соломонович.

Фриде получал последнее время 1000 рублей в месяц. Я ему дал фонд в 50 000 рублей для расплат. Загряжскому я дал 20 000 рублей на хранение. Солюс сделал одну поездку в Брянск и должен был поехать в Петрозаводск.

Номер 7 — Гаштенбер, Ростов.

Номер 1 — Карпов, Киев...».

— Кто все-таки значится под номером двенадцать? — спросил Кингисепп, обменявшись взглядами с Петерсом; этот «номер» особо интересовал следствие, так как им была подписана одна из шпионских сводок.

— Голицын Евгений Михайлович, — ответил Каламатиано.

— Номер четырнадцать?

— Ах, это один вымогатель и шантажист — Ишевский Дмитрий Александрович...

Петерс вышел, чтобы отдать приказ о немедленном аресте Леонида Иванова, Евгения Голицына и Дмитрия Ишевского. Ряд «номеров», как мы знаем, уже сидел в тюрьме ВЧК.

Когда Кингисепп протянул Каламатиано протокол допроса для подписания, американец важно произнес:

— Я хочу сделать дополнение, собственноручно!

— Это ваше право, — сказал Кингисепп.

Каламатиано написал: «Вышеизложенное показано мною для установления, что лица, которые я указываю, никакой активной или [слово неразборчиво] деятельности против русских местных (советских) властей по моему поручению не исполняли».

Американец еще не капитулировал. Но что скажут теперь его агенты?

Перед следователем сидел молодой человек в студенческой куртке и угрюмо рассматривал свои расписки в получении денег от Каламатиано, найденные в ореховой трости.

— На прошлых допросах, — напомнил Александру Хвалынскому Кингисепп, — вы утверждали, что зашли к Фриде случайно, хотели предложить ему десять фунтов сахара. Судя по распискам, вы получили четыреста рублей, потом шестьсот шестьдесят. И все это за десять фунтов сахара?

Хвалынский помрачнел.

— Есть ли смысл дальше держаться этой версии? — спросил Кингисепп.

— Никакого смысла не вижу!

— В таком случае — вот вам бумага, пишите!

Хвалынский написал, что один знакомый направил его к Каламатиано, как к представителю экспортной и транспортной фирмы «Нанкивель». Каламатиано объяснил Хвалынскому, что его интересует экономическое положение прифронтовых местностей и связанные с этим вопросы, а именно: движение товаров по железным дорогам, цены, нужды местного населения и т. д. Хвалынскому было выдано удостоверение на бланке и с печатью американской фирмы «Нанкивель». По заданию Каламатиано Хвалынский ездил в Воронеж, где пробыл десять дней, и по возвращении дал устный отчет по всем имевшимся вопросам — с этой целью заходил в контору «Нанкивель» на Театральной площади, д. 2. Затем Хвалынский ездил с аналогичным заданием в Симбирск. Все.

— Какие еще услуги оказали Каламатиано?

— Больше никаких...

— Говорите правду, нам известно все, во всяком случае больше, чем вы думаете!

Поколебавшись, Хвалынский сознался, что подыскал Каламатиано комнату в Малом Толстовском переулке, а потом раздобыл ему паспорт на имя Сергея Николаевича Серповского. Паспорт он позаимствовал у одного знакомого по университету.

— Что значит позаимствовал? Украли?

— Украл, если вам это больше нравится! — сердито ответил Хвалынский.

— Это просто ближе к истине, — спокойно уточнил следователь. — Итак, вы содействовали переходу Каламатиано на нелегальное положение. После этого вам, надеюсь, стал ясен характер его деятельности?

Хвалынский медлил с ответом.

— Только говорите правду, — предупредил Кингисепп. — Лжи было уже достаточно!

— Да, ясен... Каламатиано, переехав в Малый Толстовский переулок как Серповский, признался мне, что он не коммерсант, а человек, состоящий на службе у американского правительства и доставляющий ему сведения... Я понял, что с этого момента моя служба должна принять... ну, политический характер; я решил ее бросить. С тем и шел к Фриде... чтобы сказать ему это, но был арестован.

— Что ж, эта версия ничуть не хуже версии о десяти фунтах сахара! — заметил Кингисепп.

Хвалынский метнул на следователя злобный взгляд. «А ты волк», — подумал Кингисепп. И не ошибся. Позже Хвалынский был уличен в диверсиях и по приговору ВЧК расстрелян.

Итак, Хвалынский вынужден был признать свою службу у Каламатиано. Вслед за ним сдался Алексей Потемкин — когда следователь предъявил ему расписки на крупные суммы, он сознался, что знаком не только с Фриде, но и с Каламатиано. С американцем его свел Фриде.

Следствию удалось установить, что Каламатиано пользовался также «услугами» бывшего генерал-майора Петра Политковского. Генерал был арестован в Курске и доставлен в Москву. У Политковского нашли письмо к Каламатиано, в котором он обещал оказать всевозможную помощь его агенту, прибывшему в Курск для сбора секретных сведений: «Я направил его к двум-трем лицам, которые, по моему мнению, могут быть полезны. Я сегодня расспрошу еще раз, какие сведения нужны и, если удастся, соберу и напишу вам».

В тюрьме нервничал и ждал вызова к следователю другой бывший генерал — Александр Загряжский. 19 сентября 1918 года он направил из тюрьмы заявление:

«Следователю ВЧК гражданину Кингисеппу...

Прошу покорнейше о дополнительном допросе меня, хотя бы завтра...».

Но Кингисепп не торопился с вызовом Загряжского. 25 сентября тот пишет новое заявление на имя Кингисеппа, в котором признает, что в июне А. В. Фриде предложил ему принять участие в сборе «сведений экономического и политического характера для американцев». Фриде сказал ему, что ценность представляют всякие слухи. В такой информации он, Загряжский, не видел ничего не только преступного, но и предосудительного, потому согласился. У Фриде он позже познакомился с Каламатиано, стал бывать у него. Каламатиано, кроме 750 рублей «как вознаграждения за работу», передал ему двадцать тысяч рублей на хранение. Загряжский силился убедить следователя, что, «почуяв недоброе, он пошел к Фриде, но его не застал».

Кингисепп вызвал Загряжского на допрос только 1 октября. Следователя интересовало прошлое бывшего генерала. Загряжский подтвердил, что в царское время служил «по военно-судебному ведомству», семь лет был военным следователем, но имел дело главным образом с хищениями казенного имущества. Главным образом! А не главным? Вел и дела политические. Открылось, что Загряжский был не только военным следователем, но и военным судьей, однако «гуманным судьей». Будучи помещиком, Загряжский, по его словам, «не переставал трудиться на пользу крестьян».

Загряжский сначала убеждал следователя, что 20 тысяч рублей он получил от Каламатиано на хранение, а потом признал истинное назначение этих денег — они были ему даны для оплаты «услуг» осведомителей американца.

— Мне говорили, какому номеру сколько выдать, я и выдавал... Я человек маленький, вроде кассира.

Но Кингисепп был уверен, что в шпионской организации Каламатиано Загряжский более крупная фигура, чем это кажется.

В случае провала Фриде заменить его должен был Загряжский.

После изобличения Каламатиано развязался язык у бывшего служащего таможни Солюса; арестованный одним из первых — он попал в засаду, оставленную на квартире Фриде, — Солюс категорически отрицал свое участие в шпионской организации, теперь же сознался, что ездил по заданию Фриде в Петроград для сбора секретных сведений.

— На поездку в Петроград я получил аванс пятьсот рублей. Я был уверен, что даю сведения для газет, истинное положение вещей понял позже... Если бы я знал раньше, зачем нужны эти сведения, то безусловно не взял бы на себя таких поручений, потому как к шпионажу чувствую инстинктивное отвращение. Не с моим простым и открытым характером, гражданин следователь, соваться в такие дела...

Кингисепп не верил этим излияниям. Солюс прекрасно знал, на кого работает.

Через несколько дней чекисты арестовали Леонида Иванова, номера 8. Иванов показал, что Каламатиано пригласил его «служить» в апреле или мае 1918 года на таких условиях: 600 рублей в месяц жалованья и по 20 рублей в сутки на разъезды.

— При поступлении господин Каламатиано спрашивал меня, знаком ли я с торговлей и, получив утвердительный ответ, заявил, что это его устраивает. Он объяснил, что мои обязанности будут заключаться в разъездах и установлении состояния рынка торговли. Мне были назначены города — Вязьма, Смоленск, Витебск. Я совершил несколько поездок. Интересовался только состоянием рынка, о какой-либо работе против Советской власти не могло быть и речи.

19 августа Иванов взял у Каламатиано «расчет», так как посчитал «данное дело слишком кропотливым и недостаточно хорошо оплачиваемым». Он, по его словам, порвал с американцем и поступил в Центробежплен в Орше. У Кингисеппа имелись серьезные основания считать, что Иванов обманывает следствие, ведь перешел он не куда-нибудь, а в Центробежплен, где ему открывались новые возможности для шпионажа, а во-вторых, имея постоянную службу в Орше, Иванов большую часть времени проводил в Москве, встречался с Каламатиано.

Допрос Иванова убедил Кингисеппа: в организации Каламатиано было условлено — в случае провала агенты должны твердо стоять на том, что они работали в коммерческой фирме и собирали информацию исключительно коммерческого характера.

«Конвенцию» нарушил Дмитрий Ишевский, тот самый Ишевский, о котором Каламатиано отозвался с презрением: «вымогатель, интриган». Чем заслужил Ишевский столь нелестный отзыв?

У Каламатиано нашли письмо Ишевского, из которого явствовало, что они «не сработались». Ишевский требовал за свои «услуги» больше, чем давал американец. В июне 1918 года он писал своему шефу: «Уже в ходе первой нашей беседы я догадался, что речь идет о политической разведке. В этом направлении я и стал вести наблюдение. Но по возвращении в Москву узнал от вас, что в моих услугах больше не нуждаются. Получили то, что нужно, заплатили гроши и... успокоились».

Ишевский полон негодования: «Я в надежде на будущее рисковал многим, сидел под арестом, работал над составлением всестороннего доклада». А его выгоняют! «Нет, — заявляет далее Ишевский, — другие государства так к своим агентам не относятся». Он требует уплатить ему 4 500 рублей, угрожая в противном случае продать сведения, собранные для американцев, другой державе: «Без сомнения, вы знаете, что Россией в данное время интересуется не только ваша страна, но и страны враждебной коалиции. И разумеется, вам следует над этим призадуматься».

Ишевский дал Каламатиано для ответа три дня. Письмо кончается «по-благородному»: «Нечего говорить, что по окончании наших с вами денежных счетов я немедленно верну вам все имеющиеся у меня документы, черновики и прочее и соответствующей распиской и честным словом поставлю крест над нашей встречей».

Убедившись, что имеет дело с шантажистом, Каламатиано отправляет Ишевскому письмо, которое, по его мнению, в состоянии в случае чего выгородить его: «Ваше письмо... меня несколько удивило, по-видимому, ввиду Вашей молодости Вы еще романтичны и увидели какую-то секретную миссию в нашем простом желании познакомиться с возможностью вывести товары из России. Опять-таки, принимая в виду Вашу молодость, разъясняю Вам, что Вы были приняты на один месяц...».

Не получив желаемого, Ишевский отправился в редакцию буржуазной газеты (они еще выходили в Москве) и, зная ее прогерманскую ориентацию, предложил серию фельетонов о шпионской деятельности дипломатов стран Антанты в России. В редакции ухватились за предложение Ишевского, но тот запросил очень высокий гонорар. Началась торговля, прерванная арестом Ишевского.

И вот сидит он перед следователем, наглый, циничный, и хвастается.

— Я сразу догадался, что фирма шпионская!

Ишевский сник, когда следователь предложил ему рассказать о своей службе в этой шпионской фирме. Он пытался убедить следователя, что никуда не ездил, а давал вымышленные сведения, так сказать, высасывал их из пальца. Однако найденные у Ишевского черновики его «докладов»» не оставляли сомнений, что до ссоры с шефом он успел передать ему далеко не мифические данные.

Вторым нарушил «конвенцию» Евгений Голицын, арестованный 9 октября 1918 года в здании военного учебного управления Главного штаба, где он подвизался на должности начальника отделения научных и учебных пособий. При царизме Евгений Голицын являлся подполковником Генерального штаба.

Сразу после ареста Голицын был доставлен к Кингисеппу на допрос. Он показал, что Каламатиано первоначально поручил ему собирать торговую информацию, но потом стал требовать сведений о пропускной способности узловых станций железных дорог и т. п.

— Мне стало ясно, — продолжал Голицын, — что здесь преследуются, кроме коммерческих, и другие цели, а именно политические, что в этих делах замешана какая-то политическая партия. Я решил присмотреться к этой таинственной политической партии, точно узнать ее цели и потом сделать выбор...

По словам Голицына, он принял предложение Каламатиано «условно», деньги у него брал, но никуда не ездил, сведения же давал вымышленные.

— Выслушав очередное распоряжение о поездке, я получал деньги и отправлялся домой. Выждав нужное время, я приходил к Каламатиано и делился с ним своими вымышленными впечатлениями. У Каламатиано я был три раза. В июле он сказал, что покидает Москву и до его возвращения я должен докладывать о своих поездках Фриде. С Фриде я продолжал вести такую же политику...

Кингисепп молча слушал Голицына, и, когда тому уже казалось, что он убедил его, следователь предъявил изъятую у Фриде сводку, подписанную «№ 12», то есть номером Голицына.

Итак, главные «номера» в сборе. Собрать их помог ВЧК сам Каламатиано, выдав своих сообщников, а показания его агентов позволяли по-настоящему взяться за самого руководителя шпионской организации.

— Вы правы, гражданин следователь, утверждая, что я имел организацию. Да, это так! — Каламатиано говорил с необычной для него горячностью. — Организация была! И в ней состояли известные вам лица. Я им платил!

Кингисепп видел, что в тишине одиночной камеры Каламатиано придумал какой-то «ход». Так оно и оказалось.

— Но что это была за организация? Вы утверждаете: военно-политической разведки. Я говорю — организация коммерческой информации. И она служила интересам не только Америки, но и новой России!

Кингисепп всего ожидал, но только не этого. С чувством удивления и возмущения слушал он американца.

— Россия желает торговать с Америкой. Америка желает торговать с Россией. Общность интересов налицо. Но Америка плохо информирована о состоянии современной России, а без исчерпывающей информации не может быть торговли. Ни один американский бизнесмен не захочет рисковать своим капиталом, не располагая солидной информацией. Я организовал бюро коммерческой информации, чтобы дать правительству и деловым людям Соединенных Штатов точную картину состояния новой России. Преимущественно экономического, но и политического, поскольку для всякой коммерческой деятельности за границей важно знать и это, не так ли, господин следователь?!

Кингисепп сидел, подперев голову рукой, и с интересом слушал американца — ему нельзя отказать в ловкости и уме...

— Мое бюро коммерческой информации, — продолжал, все больше воодушевляясь, Каламатиано, — интересовалось следующим... Первое — состояние транспорта, второе — торговли, третье — банковое дело, четвертое — состояние сельского хозяйства... пункт пятый — политическое настроение, пункт шестой — отношение ваших людей к Америке, пункт седьмой...

Покончив с пунктами, Каламатиано перешел к истории создания своей организации.

— Она зародилась в апреле месяце сего года. Мысль о создании коммерческого бюро подал мне мой покойный друг — господин Соммерс, генеральный консул Соединенных Штатов в Москве. Все лица, привлеченные к делу, были мне подсказаны солидными коммерсантами. Условием принятия на службу являлось лояльное отношение к Советской власти. Я говорил каждому, кого нанимал: никакой враждебной деятельности против русских советских властей! Мы работаем на пользу обеих стран!

Каламатиано изложил структуру своей организации и распределение в ней ролей: шеф он, Каламатиано. Александр Фриде — его доверенное лицо, затем следует Загряжский; на местах — постоянные агенты, но была и группа разъездных служащих.

— Работу организации считаю совершенно безвредной, так как никакой военной или противоправительственной цели она не преследовала, — резюмировал американец. — Напротив, бюро могло представлять большую ценность для будущих отношений между Соединенными Штатами и Россией!

Наступила пауза. Кингисепп не спешил продолжать допрос. Пусть Каламатиано поверит, что он произвел желаемое впечатление на следователя. Тем более сильным будет разочарование.

— Прекрасная организация это ваше бюро коммерческой информации, — с едва уловимой иронией начал Кингисепп. — Но как согласуется ее превосходная программа с донесениями, изъятыми у сестры и брата Фриде и найденным в вашей трости?

— Фирма не может отвечать за каждое донесение ее служащего! Солюс и Голицын действовали самочинно! Что касается донесения, оказавшегося в моей трости, то я за него не несу ответственности, оно было мне передано вместе с другими бумагами в Самаре...

— Так Голицын шпионил по собственной инициативе, действуя вразрез с вашими строгими инструкциями?

— Да, это так! Вам известно, что Голицын бывший подполковник Генерального штаба? Ненависть к Советам в нем объяснима, мне же ненавидеть их нет причины!

Кингисепп вынул из папки лист бумаги и, не выпуская его из рук, показал через стол американцу.

— Ваш почерк?

— Да, это писал я...

— Голицын на следствии показал: «Записка, содержащая пять пунктов и начинающаяся словами «навести справки» дана мне самим Каламатиано, как перечень вопросов, по которым он желал получить от меня сведения». Эти пять пунктов совершенно иного характера, чем те, которые вы сейчас мне разъяснили...

Каламатиано сидел, выпучив огромные черные глаза, полные удивления, страха и досады. Он-то был уверен, что Голицын уничтожил эту проклятую бумажку.

— Вашей рукой написаны вопросы, — продолжал Кингисепп. — Рукой Голицына ответы. Вы по-прежнему будете утверждать, что не ответственны за содержание сводки агента номер двенадцать?

Каламатиано молчал, лихорадочно подыскивая убедительное объяснение, но ничего путного на ум не приходило. Наконец, он пробормотал:

— Это какое-то недоразумение...

— Оставьте, господин Каламатиано! — пренебрежительно махнул рукой следователь. — А теперь скажите: вы участвовали в совещании у американского консула двадцать пятого августа текущего года?

Каламатиано поднял на следователя растерянные глаза.

— Я был приглашен...

— Кто там был еще? Говорите правду! — Кингисепп взял со стола лист бумаги, как бы намереваясь проверить по нему, что скажет Каламатиано.

— Господин Пуль, генеральный консул Соединенных Штатов, господин Гренар, французский консул, мне не известные офицеры...

— Кто еще?

— Кажется, я назвал всех, кого знал...

— Вы забыли Сиднея Рейли и мсье Анри!

Каламатиано глотнул воздух.

— В этот вечер я первый и последний раз видел Рейли и мсье Анри...

— Но вы утверждали, что не знакомы с Рейли, о его существовании знаете только из газет...

— Приношу извинения...

— О чем шла речь на том заседании? — и поскольку Каламатиано молчал, Кингисепп добавил, словно подсказывая ему: — «Мы условились обменяться информацией». Так?

— Действительно, речь шла об этом... Рейли и Анри сообщили мне свои адреса...

— Адреса, по которым Рейли и Анри в дальнейшем получали сводки донесений ваших «номеров»! Рейли получал их по адресу Елизаветы Оттен, куда относила их Мария Фриде, а составлял Александр Фриде. Так?

Каламатиано не ответил.

— О чем еще шла речь на совещании двадцать пятого августа?

Каламатиано приложил руку ко лбу, словно хотел вспомнить, но так и не вспомнил.

— Вам знакомо имя: Ренэ Моршан?

— Корреспондент при французской миссии? Да, я его немного знал...

— Он участвовал в совещании?

— Был...

— Ренэ Моршан в открытом письме президенту Французской республики, оно сегодня напечатано в наших газетах, свидетельствует: «Официальное собрание, на котором я недавно присутствовал, развернуло передо мной картину тайной и опасной работы... Случайно я оказался в курсе тайной разрушительной работы благодаря разговорам между собой присутствующих агентов. Таким образом я узнал, что один английский агент приготовлял взрыв железнодорожного моста на реке Волхов, не доезжая до станции Званка. Достаточно бросить взгляд на карту, чтобы увидеть, что взрыв этого моста равнялся полному обречению на голодную смерть Петрограда... Один французский агент добавил по этому вопросу, что пытался взорвать Череповецкий мост... Потом коснулся устройства крушения на различных линиях...».

Каламатиано хотел возразить, но душившее его волнение не дало ему выжать из себя хотя бы одно слово.

— На этом совещании Локкарт определил «сферы деятельности» своих главных агентов, — продолжал следователь. — На Сиднея Рейли было возложено руководство захватом Кремля. Поджоги, взрывы правительственных зданий возлагались на «мсье Анри» — под этим именем, как вам известно, работал агент французской миссии, капитан Вертомон. А разветвленная сеть шпионов по-прежнему оставалась в руках Каламатиано! Ваша организация обязана была снабжать Рейли и Вертомона секретными сведениями для диверсий и всего прочего!

— Мы поговорили, потом играли в бридж и в покер...

— Бридж, покер? — Кингисепп усмехнулся. — Вы проиграли куда более крупную игру, господин Каламатиано!

Следствие подходило к концу. Виктор Кингисепп и Елена Федоровна Розмирович составили и подписали «Заключение Следственной комиссии при Всероссийском ЦИК».

Вначале в нем говорится о положении Советской страны: империалисты государств Антанты без фактического объявления войны вот уже который месяц ведут ее против Советской России; одновременно «миссии союзников», не довольствуясь финансированием внутренней контрреволюции, плетут заговоры, чтобы «путем координации наступления десантных войск и внутренних восстаний свергнуть правительство Советов и восстановить восточный фронт империалистической войны».

Непосредственный почин в этом деле берет на себя английская миссия во главе с ее начальником Локкартом, констатируется в «Заключении». Далее характеризуется попытка Локкарта, Гренара и Сиднея Рейли подкупить латышских стрелков, охраняющих Кремль, излагается принятый на совещании заговорщиков в американском консульстве план диверсий и шпионажа. Осуществление плана гнусных злодеяний, говорится в «Заключении», было пресечено произведенными ВЧК арестами и обысками.

Следственная комиссия пришла к выводу, что:

«...перечисленные лица, начиная от бывшего начальника английской миссии в Москве Локкарта и французского генерального консула Гренара, совершили ряд деяний, входивших в общий план свержения Рабоче-Крестьянской власти в России, оккупации России иноземными войсками и вовлечения ее вновь в империалистическую войну. Вследствие чего полагаем необходимым следствие заключить, передать следственный материал в Обвинительную коллегию Трибунала при ВЦИК».

Одновременно Следственная комиссия обратилась в Президиум ВЦИК с предложением: признать дело Локкарта и других подсудным Верховному Революционному трибуналу при ВЦИК. Предложение это было принято, и дело поступило в высший судебный орган страны.

23 ноября 1918 года председатель Обвинительной коллегии Трибунала Н. В. Крыленко закончил составление Обвинительного акта. В этом документе обобщен весь материал предварительного следствия. Обвинительная коллегия предала суду Верховного Революционного трибунала 24 человека:

бывшего английского агента Локкарта и бывшего французского агента Гренара — по обвинению в том, что они вопреки международному праву и обычаю использовали свое положение для создания в России контрреволюционной организации, причем в задачу ее входило посредством повреждения железнодорожных мостов и путей сообщения создать в стране волнения на почве голода и, пользуясь недовольством масс, при помощи подкупленных латышских войск свергнуть Рабоче-Крестьянское правительство Советской республики с целью реставрации буржуазно-капиталистического строя.

Лейтенант английской службы Сидней Рейли и бывший американский генеральный консул Каламатиано[14], проживающий по подложному паспорту Сергея Серповского, обвиняются в том, что, зная о планах Локкарта и Гренара, принимали непосредственное участие в их осуществлении, причем Рейли для подкупа латышских стрелков внес Берзиню 1 200 000 рублей. Бывший подполковник А. В. Фриде, служивший в Управлении начальника военных сообщений, и бывший генерал-майор А. А. Загряжский обвиняются в том, что они участвовали в созданной Каламатиано организации в качестве ближайших его сотрудников.

А. В. Потемкин; бывший чиновник московской таможни П. М. Солюс; бывший подполковник Генерального штаба Е. М. Голицын; студент Петроградского университета А. К. Хвалынский; корреспондент газет Д. А. Ишевский.., бывшая служащая распорядительного отдела ВЦИК О. Д. Старжевская... обвиняются в том, что они собирали сведения для Каламатиано и Рейли, пользуясь при этом своим служебным положением.

Артистка Художественного театра Е. Э. Оттен, бывшая надзирательница женской гимназии М. В. Фриде... обвиняются в том, что они принимали участие в контрреволюционной организации в качестве пособниц по тайной передаче донесений, сводок и вообще корреспонденции. Бывший генерал-майор П. Д. Политковский обвиняется в том, что укрывал шпионов и облегчал им работу по собиранию сведений...

Следствие и подготовка к процессу заняли около трех месяцев. К защите подсудимых было допущено 14 адвокатов.

28 ноября 1918 года Верховный Революционный трибунал при ВЦИК начал в Кремле рассмотрение дела Локкарта, Гренара, Рейли, Вертомона и их агентов. Локкарт, Гренар, Рейли и Вертомон судились заочно (Локкарт был обменен на М. М. Литвинова, арестованного без всяких оснований в Лондоне).

Все обвиняемые во время судебного следствия отрицали свое участие в преступных деяниях. Затем суд перешел к допросу свидетелей. Я. Х. Петерс подтвердил сведения, которые сообщил на предварительном следствии В. Кингисеппу, рассказал, как у Каламатиано в трости был найден шифр и список его сотрудников под номерами. На следствии, заявил Петерс, Каламатиано сознался, что участвовал в заседании заговорщиков у американского генерального консула Пуля.

После перерыва объяснение суду давал Каламатиано. Хотя на предварительном следствии он был изобличен показаниями своих же агентов как руководитель шпионской организации, на суде Каламатиано продолжал утверждать, что его организация собирала только политико-экономическую информацию. Обвинитель Крыленко спросил подсудимого:

— Зачем же в таком случае понадобилась зашифровка сотрудников?

Каламатиано ответил:

— Нумерация свидетельствовала не о тайне, а о деловых привычках... делалась она из соображений удобства.

Судебный репортер, освещавший ход процесса на страницах газеты «Известия ВЦИК», писал: «В конце под впечатлением уличающих его фактов Каламатиано дает свои показания крайне сбивчиво и противоречиво».

После Каламатиано допрашивался подполковник А. В. Фриде. Он сообщил, что познакомился с «коммерсантом Каламатиано» в конце мая 1918 года и, расположив американца к себе, стал его ближайшим помощником. Для него, Фриде, организация Каламатиано являлась чисто коммерческой и потому он не видел ничего предосудительного в том, что собирал для нее сведения. Фриде был вынужден признать, что знал о нумерации сотрудников, но объяснил ее так: нумерация существовала сперва для агентов, действовавших в оккупированной немцами местности, а затем автоматически распространилась на всех сотрудников.

Крыленко задал Фриде вопрос:

— С какой целью вы прятали переданные вам бумаги, среди которых, как впоследствии выяснилось, было донесение военного шпиона, посетившего Петроград и другие города?

Фриде ответил, что не хотел в случае обнаружения у него этих бумаг вмешивать посторонних. Тем самым он признал противозаконный характер сбора секретных данных. Далее Фриде подтвердил свое знакомство с американским генеральным консулом Пулем и выдачу Каламатиано удостоверения на имя Серповского на бланке советского учреждения. Фриде признал, что обрабатывал получаемые от агентов сведения и отправлял их с Марией Фриде по адресам, оставленным ему Каламатиано.

На вопрос Крыленко, как он, бывший военный следователь, не мог отличить сведения шпионского характера от коммерческих, Фриде сбивчиво ответил: хотя эти донесения имели политический и даже военный характер, но они представляли... общественный интерес, а потому он не усматривал в передаче их преступления.

Затем показания давали А. А. Загряжский, П. М. Солюс и другие агенты Каламатиано. Они упорно держались версии, что организация Каламатиано носила чисто коммерческий характер. При допросе Марии Фриде раскрылись новые подробности ее содействия шпионажу. С американским отрядом Красного Креста под видом медицинской сестры она ездила на Кавказ. Там она передала американскому дипломату секретный пакет, а по возвращении в Москву получила в консульстве США за «услугу» 350 рублей.

В обвинительной речи Крыленко привел убедительные доказательства шпионской деятельности Каламатиано и его агентов. Верховный Революционный трибунал при ВЦИК признал, что организация Каламатиано была «организацией шпионажа и контрреволюционного заговора против Рабоче-Крестьянского правительства России». Трибунал признал также установленным преступный характер деятельности дипломатов США, Англии и Франции в Советской России, являвшихся исполнителями «злой воли своих правительств».

Трибунал объявил Локкарта, Гренара, Рейли и Вертомона врагами трудящихся, при первом же обнаружении их в пределах России они подлежали расстрелу. Осенью 1925 года Рейли нелегально прибыл в Советский Союз и попал в расставленные чекистами сети. 5 декабря 1925 года Рейли был расстрелян.

Каламатиано и А. Фриде были приговорены к расстрелу. Загряжский, Потемкин, Солюс, Хвалынский, Голицын, Ишевский и М. Фриде — к тюремному заключению сроком на пять лет, Старжевская — к лишению свободы на три месяца с запрещением служить в государственных учреждениях после отбытия наказания. Ряд подсудимых суд оправдал за недостаточностью улик.

А. Фриде был расстрелян 17 декабря 1918 года. Выполнение смертного приговора в отношении подданного США Ксенофонта Каламатиано Президиум ВЦИК приостановил. Каламатиано сидел в Бутырской тюрьме, ожидая решения своей участи. Расстрел ему заменили двадцатилетним тюремным заключением, а потом этот срок был снижен до пяти лет. В начале августа 1921 года Президиум ВЦИК применил к Каламатиано амнистию, освободив его от дальнейшего отбывания срока. 9 августа 1921 года Каламатиано был передан на территорию буржуазной Эстонии, где в это время в глубоком подполье находился Виктор Кингисепп.

26 октября 1918 года в газете «Правда» появилась заметка: «Арестованный в Петрограде провокатор Роман Малиновский привезен в Москву. В настоящее время он находится в тюрьме ВЧК».

Так всплыла старая, но не забытая история одной крупной провокации царской тайной полиции.

Дознание по делу Романа Малиновского Президиум ВЦИК возложил на Следственную комиссию Верховного Революционного трибунала. От Малиновского потребовали письменное показание. В камеру доставили чернила и бумагу, и он писал днем и ночью.

Тем временем Следственная комиссия ознакомилась с документами о Малиновском, обнаруженными после Февральской революции в тайниках департамента полиции и Московского охранного отделения. К делу были приобщены также материалы дознания, которое весной и летом 1917 года производила созданная Временным правительством комиссия по расследованию преступлений царских властей.

Среди этих материалов особую ценность представляли свидетельские показания В. И. Ленина, Я. М. Свердлова, Н. К. Крупской, В. П. Ногина, большевистского депутата IV Государственной думы А. Е. Бадаева, секретаря думской фракции Е. Ф. Розмирович.

Были здесь и протоколы допросов меньшевиков И. П. Гольденберга, А. М. Никитина, В. Н. Малянтовича, В. Ф. Плетнева, Б. И. Гольдмана. Они содержали некоторый фактический материал, который мог пригодиться следствию.

Из архива комиссии Временного правительства были извлечены показания бывших руководителей царской жандармерии: директора департамента полиции С. П. Белецкого, расстрелянного летом 1918 года по приговору Верховного Революционного трибунала, вице-директора С. Е. Виссарионова и генерала В. Ф. Джунковского — двое последних содержались в тюрьме ВЧК.

Едва Кингисепп, назначенный следователем по делу Малиновского, закончил изучение этих материалов, как ему передали письменные показания Малиновского.

Малиновский начал свою исповедь с того, как он 14‑летним подростком остался круглым сиротой, как старшие сестры отдали его в Плоцке в учение к хозяину книжного магазина, как бежал в Варшаву и поступил там на фабрику мельхиоровых изделий. «Но и там мне было нехорошо; я решил пуститься в кругосветное путешествие... с намерением сперва пробраться в Германию». В июле 1897 года он с товарищем ушел из Варшавы, имея при себе три рубля денег.

Затем Малиновский подробно изложил случай, якобы сыгравший роковую роль в его дальнейшей жизни:

«По дороге попался нам одинокий дом, куда я вошел; в нем никого не было. Я стал искать, нашел хлеб, сыр, масло и 13 или 23 рубля денег; по дороге в Липно нас арестовали и осудили за кражу. Взломав печку в Чарнском волостном арестном доме, я бежал. Два или три месяца провел среди самых страшных подонков общества, был арестован и осужден за кражу и взлом казенного здания на 1 год и 6 месяцев тюрьмы».

Кингисепп, сверив это место «исповеди» с документами, установил, что Малиновский судился за уголовные преступления четыре раза, из них трижды за кражу со взломом — в 1894, 1896 и в 1899 году.

После отбытия наказания он работал в Плоцке на фабрике перламутровых изделий, а затем отбывал военную службу в столице, в лейб-гвардейском Измайловском полку. Одно время был конюхом у ротмистра, а когда вернулся в роту осенью 1905 года, с ним случилась непонятная история. Малиновский излагал ее так: «За агитацию должен был идти под суд, но штабс-капитан Разгильдеев зачислил меня добровольцем на Дальний Восток, куда я не доехал...».

Кингисепп поставил на полях большой знак вопроса. К этому надо будет вернуться...

В апреле 1906 года Малиновский уволился в запас и поступил токарем на петербургский завод Лангензипена. Здесь, по его словам, он впервые познакомился с политической агитацией и начал работать «на общественном поприще». Сначала он член рабочего комитета завода, потом районный секретарь союза металлистов, а через короткое время уже секретарь общегородского правления этого союза.

Но по мере того, как он делал карьеру в рабочем движении, росло опасение, что «при первом аресте откроют, что я сидел за кражу, назовут вором, и я погиб». Снова и снова в своих показаниях Малиновский возвращался к мучительной мысли, что товарищи узнают про его уголовное прошлое и отвернутся от него. Несколько раз появлялось желание открыться товарищам, но «ложный стыд не позволял этого сделать».

Кингисеппу показалось странным, что Малиновский так много говорит о «грехе молодости», о своем опасении, что грех этот откроется. Но поняв, куда клонит Малиновский, поставил на полях три восклицательных знака.

В ноябре 1909 года Малиновский был арестован как делегат Всероссийского антиалкогольного съезда. Вопреки его страхам, старая история с кражей не обнаружилась. Продержав Малиновского около трех месяцев, полиция выпустила его «с воспрещением права жительства в Петербурге». Малиновский переехал в Москву. «Боясь ареста, — пишет он, — от политической работы я отошел...». Но у Малиновского уже было имя в рабочих кругах, о нем знали в партии. Весной 1910 года В. П. Ногин при личной встрече сообщил Малиновскому о намерении кооптировать его в Русское бюро ЦК РСДРП. Малиновский дал согласие и ожидал этой кооптации. Но в мае был арестован по обвинению в содействии организации нелегальной партийной типографии в Ярославле.

«Держали нас в охранке 7 или 8 дней, — продолжал Малиновский, — 15 или 16 мая меня вызвали на допрос. Первоначально на допросе я отрицал все, но когда ротмистр Иванов показал мне снимок — я и Макар (Ногин) вместе — и сказал, что знает о типографии, мне стало страшно — ничего еще не сделал и уже на каторгу; я буквально без гроша в кармане, жена и двое детей. А он тут, как сатана: «Согласитесь у нас служить — и все закроем». Нужно быть жандармом и таким, как Иванов, чтобы передать те приемы и слова, какими он пользовался, чтобы меня уговорить».

Но Малиновский, по его словам, сначала не соглашался стать тайным осведомителем охранки. «Начались опять угрозы, уговоры, угощение чаем, папиросами, отвлеченные разговоры о семейной жизни, о роли охранки, что она не против прогресса... Боже мой, что это было! Он, как паук, опутывал мою душу и тело, и когда подметил, что я, наверное, колеблюсь, то ласково, как кот, подошел: «Согласитесь, а если не согласитесь, то не только вы, но и многие ни в чем не повинные поедут на каторгу, а вы, кроме того, будете открыты, что сидели за кражу». Ложный стыд за себя, позор, которым покроется имя брата, доктора в Казани, судьба сестер, из которых одна служила учительницей, другая гувернанткой, а третья только что вышла замуж за техника, боязнь за нищету и голод жены и детей сделали свое дело. Я согласился. Обещали жалованье 100 рублей. Не деньги, а угроза заявить всем, что я вор, была решающим моментом. Рухнуло все, что было под ногами, и я покатился в пропасть...»

Кингисепп прочел несколько следующих страниц, исписанных крупным корявым почерком, и, пересев на диван, закурил трубку. Малиновский хочет убедить следствие, что он жертва жизненных обстоятельств. Так ли это? Страх за семью, угроза быть разоблаченным в краже, ложный стыд — все это, безусловно, сыграло свою роль. Только ли поэтому Малиновский стал провокатором? Тогда почему же? Корыстолюбие, деньги? До денег он жаден... Но только ли ради злата пошел он служить в охранку?

Выбив золу из трубки, Кингисепп вернулся к столу и продолжал чтение показаний Малиновского. Время от времени он заглядывал в лежавшие тут же на столе материалы прежнего дознания. Что-то не все сходится... Следователь все чаще ставил на полях вопросы, подчеркивал волнистой линией строки.

Малиновский подробно излагал историю своей службы в охранке: как он выдавал подпольщиков, как наводил жандармов на следы партийных комитетов и тайных типографий, как «делал доклады» департаменту полиции о деятельности ЦК партии и большевистской фракции думы. Читать все это было тяжко, многое просто не укладывалось в голове, казалось страшной, дикой выдумкой.

Свои показания Малиновский закончил такими словами: «Вот моя исповедь. Если не ясно — спросите, дам ответ. Зачем я приехал? Приехал кровью смыть мою когда-то позорную жизнь...».

Так ли это? Можно ли верить в его раскаяние? Не есть ли явка с повинной лишь последней ставкой в игре старого авантюриста? На что он рассчитывает? На прощение, на милость победителей? Кингисепп долго сидел за столом, курил.

Утром 29 октября 1918 года, так и не уснув в эту ночь, Кингисепп приказал доставить к нему на допрос Малиновского.

Кингисепп видел его и прежде — в 1913 и 1914 году, когда по заданию эстонской организации РСДРП держал связь с большевиками — депутатами думы. Человек, который сидел перед ним сейчас, мало походил на того Малиновского — депутата, внушительного, уверенного в себе, полного собственного достоинства. Тогда он носил черный сюртук, стоячий крахмальный воротничок, фабрил усы.

Сейчас на нем старая, выцветшая солдатская одежда, на ногах обмотки и грубые ботинки. Малиновский похудел, и мешки у него под глазами. Бритое, безусое лицо было желтоватым, дряблым. Сидел он перед следователем какой-то обмякший, с видом человека, покончившего все счеты с жизнью. И Кингисепп снова подумал: что это — раскаяние или расчет?

— Следствие желает знать, — начал Кингисепп, — когда началась ваша служба в охранке?

— Там все написано, — безразличным тоном ответил Малиновский, кивнув на свои показания, лежавшие на столе перед следователем.

— Читал, — сдержанно заметил следователь. — Вы утверждаете, что стали служить в охранке весной десятого года, однако следствие располагает сведениями, что это произошло много раньше.

— Раньше не служил, — так же равнодушно сказал Малиновский.

— Будучи в Измайловском лейб-гвардейском полку, вы сообщали в Петербургское охранное отделение о брожении среди солдат...

— Пустое, — не поворачивая головы, бросил Малиновский.

— Какие клички носили как секретный сотрудник охранки?

— В Москве — Портной, в Питере — Икс...

— А еще?

— Обходился этими...

— Эрнст — это вы?

— Эрнст? Нет, не я, кто-то другой...

Кингисепп показал Малиновскому подшитую к делу № 202 департамента полиции справку о секретном сотруднике Портном. На ней рукой вице-директора департамента сделана приписка: «Портной это Эрнст, который в 1907— 1910 году говорил добровольно с начальником Охранного отделения по телефону».

Малиновский впервые поднял на следователя глаза:

— Решительно отрицаю!

— Займемся тогда Портным. Кто вам дал эту кличку? И почему именно Портной?

— Заварзин дал, тогдашний начальник Московского Охранного отделения... Когда ротмистр Иванов уговорил меня служить у них, то повел к Заварзину, он и сказал: будешь Портной... по моим доносам «шили дело», вот и Портной...

— В своем объяснении вы утверждаете, — продолжал Кингисепп. — что долгое время ничего охранке не доносили?

— До декабря десятого года не доносил. Никуда не ходил, связей не искал, ото всех прятался. Записался в народный университет Шанявского и на вечерние курсы по кооперации, но держался в сторонке, в разговоры не вступал, чтоб ненароком чего не услышать. А раз ничего не знаешь, то и доносить нечего...

Следователь предъявил Малиновскому обзор агентурных донесений секретного сотрудника охранки Портного. Из обзора явствовало, что первый донос он сделал уже 5 июля 1910 года, а за год дал 25 донесений.

Малиновский сокрушенно покачал головой и тихо сказал:

— Вам в это трудно поверить... сообщал охранке разные небылицы, врал, а они считали за донесения!

Встретив пристальный взгляд следователя, скороговоркой добавил:

— Это не значит, что я тогда совершенно ничего не доносил. Об одном партийном совещании донес... иного выхода у меня не оставалось, за горло взяли... Это — первый шаг моей подлости.

Подумав, словно взвешивая, не много ли признал, не стоит ли для равновесия бросить и на другую чашу весов, сказал:

— А когда мог, ограждал товарищей от беды...

Кингисепп поморщился. Заметив это, Малиновский с обидой заметил:

— Не верите?.. Что ж, дело ваше...

— В следующем, одиннадцатом году что донесли?

— Ни одного случая не припомню...

— Были в Туле у Ногина?

— У Макара? Был... но поездку скрыл от полиции. Имел из-за этого крупные неприятности. Заварзин даже пригрозил: гляди, мол, под суд пойдешь!

Кингисепп прочитал Малиновскому показания В. П. Ногина. В 1911 году Ногин сформировал в Туле партийный центр. «На масленице, — пишет он, — к нам приехал Малиновский. А в ночь на 26 марта в Туле начались обыски, были арестованы Милютин, Мария Смидович, Лейтензон... Я тоже был арестован и выслан в Якутскую область... Департаменту полиции о моей деятельности было известно все, включая то, что я имел поручение создать «Русскую коллегию». И тогда для меня подтвердилось подозрение, что среди нас были провокаторы, осведомлявшие охранку о нашей деятельности».

— Макара не выдавал, тогда вообще не делал доносов!

Следователь положил на стол перед Малиновским обзор агентурных донесений секретного сотрудника Портного за 1911 год. В течение года Портной сделал 33 доноса.

— Плел им всякие небылицы!

Почему Малиновский отрицает каждый факт, если в «исповеди» признал свою тяжкую вину и сам себя осудил? Чего он этим хочет добиться? Какова его цель? Кингисепп, склонившись над бумагами, задумался, а по другую сторону стола, опустив голову, сидел Малиновский. Тоже думал. За окном лил дождь.

— Кто послал вас в Прагу? — нарушил молчание Кингисепп.

Малиновский сразу оживился.

— Дело было так. В ноябре одиннадцатого года ко мне пришла Валентина Николаевна Лобова. Говорит: Роман, Московский комитет намеревается послать тебя на партийную конференцию, соглашайся! Как быть? Тут меня вызвал Мартынов, новый начальник московской охранки. Тебя, говорят, комитет в делегаты конференции прочит?

— Охранка уже знала об этом?

Малиновский с явным удовольствием подтвердил:

— Знала!.. Я Лобову подозреваю!

Кингисепп вскинул голову — Лобову, профессиональную революционерку, уважаемого в партии человека? Малиновский наслаждался впечатлением, произведенным на следователя.

— Я колебался — ехать, не ехать, а Лобова настаивала. Потом и Мартынов сказал, чтоб я ехал. И что меня удивило — Лобова и Мартынов убеждали меня одними и теми же словами, как сговорились! Случайность? Ну, допустим! А когда я переехал из Москвы в Петербург, это уж после избрания меня в думу, ротмистр Иванов на прощание сказал: возьми Лобову с собой — секретарем... В Петербурге я нарочно сообщал ей всякие выдумки, и они аккуратно доходили до полиции!

Кингисепп забыл о допросе и, сжав переплетенные пальцы, с болью думал: неужели и Лобова, нет, это совершенно невозможно! Малиновский же равнодушным тоном сказал:

— Может быть, непосредственной сотрудницей охранки Лобова и не состояла, а работала через кого-то другого...

У Кингисеппа отлегло от сердца. Значит, у Малиновского нет доказательств... Думал, мы поверим ему на слово[15].

— Оставим Лобову. Что сказал вам Мартынов?

— Мартынов категорически потребовал, чтоб я ехал... Я не посмел возражать...

— Что вы должны были сообщить о Праге?

— Где откроется конференция, и все. Но я и этого не сообщил, зато когда вернулся, скандал мне устроили...

Кингисепп покачал головой.

— Как же так?! Охранка настаивает на вашей поездке в Прагу, а ждет от вас лишь сообщения о месте открытия конференции! Отвечайте, какие задания дала вам охранка?

Малиновский ответил не сразу. Вытер рукавом пот с лица, нагнулся, поправил обмотку. Наконец, сказал:

— Познакомиться с Лениным, войти к нему в доверие... Так сказал Мартынов... Тут я понял, зачем я нужен, за что мне деньги платят...

Это совпадало с тем, что показал на допросе бывший директор департамента полиции Белецкий:

«Перед выездом Малиновского было предложено начальнику Охранного отделения поручить Малиновскому войти в доверие к Ленину, остановить на себе внимание как его, так и окружающих господина Ульянова лиц, собрать как можно точнее справки о задачах момента и произвести своими выступлениями известное впечатление в свою пользу».

На Пражской конференции Малиновский был избран в ЦК[16].

Какой смысл был Малиновскому делать «карьеру» в партии? Белецкий дал на это такой ответ: «Как агент Охранного отделения он видел, что не только его значение, но главным образом материальная оценка его услуг, оказываемых правительству, зависит от степени его влиятельности в партии».

Кингисепп обвел это место карандашом. Белецкий верно назвал одну из главных пружин, которые двигали Малиновским: тяга к богатству, к наживе.

Теперь Кингисепп решил выяснить, как провокатор оказался в Государственной думе?

— Когда в Праге зашла речь о вашей кандидатуре в думу, как вы отнеслись к этому?

— Обрадовался и испугался...

— Чего испугались?

— Уголовное дело было за мной, а по закону бывшим уголовным избираться в думу запрещалось...

— В Праге вы сказали об этом?

Малиновский заерзал на стуле.

— Сделал намек...

Кингисепп ждал продолжения.

— Что уж тут! — неожиданно воскликнул Малиновский и, захлебываясь, стал рассказывать. — Утаил я от Ленина... и что вором был, не сказал, и что судился за кражу, тоже не сказал... Жил, мол, по чужому паспорту, за что привлекался... Обманул я Ленина! Потому казнился: Роман, что делаешь? Но было уже поздно... Не скрою, льстило мне звание члена думы, льстило, хотя не признавался себе в этом. Говорил себе: пройду в думу, покажу родным, чего добился, а потом уйду под каким-нибудь предлогом... Но это уже был бред больного человека... В Праге я совершил преступление, и по сей день покоя оно мне не дает...

В глазах Малиновского стояли слезы, его руки дрожали. Кингисепп встал, подошел к окну. Дождь кончился. Площадь выглядела умытой. «Нет, не только злато соблазнило Малиновского... У него взвинченное до предела честолюбие! Да, вот где, пожалуй, кроется главное...», — размышлял Кингисепп. Он вернулся к столу, взял «исповедь» Малиновского, нашел нужное место и перечитал его: «Социал-демократом и большевиком я был потому, что попал на этот поезд, попади я на другой, возможно, с такой же быстротой мчался бы в другую сторону». Что ж, сказано цинично, но искренно, подумал Кингисепп, Малиновскому было все равно, на каком поезде ехать, лишь бы он вез его в гору...

Сев за стол, Кингисепп продолжил допрос:

— Вернувшись из Праги в Москву, вы доложили Мартынову, что вас прочат в депутаты думы. Как он к этому отнесся?

— Приказал согласиться!

— Приказал?

Малиновский кивнул головой. Но дело обстояло не совсем так. Охранка сначала сомневалась, все-таки риск большой. Малиновский настаивал, доказывая Мартынову «всю важность и выгоду для правительства иметь агентуру в социал-демократической фракции думы». Мартынов доложил об этом директору департамента полиции. Белецкий проявил к этому делу интерес и предложил Мартынову «не сдерживать Малиновского в его честолюбивых замыслах», более того, содействовать их осуществлению.

— Рассказывайте дальше...

Чтобы иметь избирательный ценз, надо было работать постоянно на одном месте шесть месяцев. Малиновский поступил на фабрику Фермана. Помощник механика Кривов, опасаясь того, что Малиновский обойдет его и станет механиком, добился увольнения соперника за месяц до того, как он наберет нужный ему срок. Неожиданно Кривова арестовали.

— За что? — спросил Кингисепп.

— Не знаю.

Малиновский солгал. Он обратился в полицию, Кривова арестовали и держали под стражей ровно столько, сколько нужно было Малиновскому, чтобы подкупить фабричного конторщика. Тот выдал справку, что Малиновский не уволен, а ушел в отпуск. Вместе с «отпуском» получалось шесть месяцев непрерывной работы на фабрике. С ведома охранки Малиновский съездил к себе на родину, где тоже за крупную взятку достал у писаря справку о несудимости. Так полиция расчистила своему агенту дорогу в Государственную думу.

В последний момент заколебался Белецкий, все же Малиновский имел четыре судимости, три из них за кражу со взломом. Своими сомнениями он поделился с министром внутренних дел Макаровым. Тот распорядился: «Предоставить дело избрания своему естественному ходу и в него не вмешиваться». В октябре 1912 года Малиновский был избран в Государственную думу и переехал в Петербург.

— Московская охранка передала меня департаменту полиции, Белецкому.

Заметив, что Малиновский не спешит продолжать, Кингисепп напомнил ему:

— Вы поступили в распоряжение Белецкого...

Но Малиновский не отзывался. Он сидел, опустив плечи, нервно поглаживая обросшее щетиной лицо. Не глядя на следователя, глухо сказал:

— Все, что скажу сейчас, скажу не в оправдание себе, мне нет прощения, а только для того, чтобы вы знали правду... Еще будучи в московской охранке, я сделал попытку уйти из позорного дела. Я умолял Мартынова отпустить меня, клялся, что не могу больше так жить, что охранке от меня пользы не будет... Но Мартынов не соглашался. Бросить все, бежать? Была у меня такая мысль. Но служба в охранке превратила меня в жалкого труса. На собраниях я казался себе смельчаком, а дома, наедине с самим собой, превращался в ничтожество. Бессонные ночи... муки совести — она таилась еще где-то в глубине меня...

Что кроется за этим самобичеванием? Это притворство? Искренность? Или раскаяние? Если искренность и раскаяние, то естественно было бы ожидать от Малиновского правдивых показаний, а он лжет, изворачивается. Кингисепп мягко, даже немного сочувственно спросил:

— Скажите, Малиновский, переехав в Петербург, вы порвали с московской охранкой?

Малиновский закивал головой:

— Порвал, сразу порвал!

Кингисепп откинулся на спинку кресла и долго молчал. Потом раскрыл папку и показал Малиновскому его расписки: работая на департамент полиции в Петербурге, он одновременно оказывал услуги и московскому охранному отделению, получая от него за каждый донос от 25 до 50 рублей.

Малиновский взглянул на расписки и тотчас поник. Кингисепп смотрел на Малиновского и думал: чего стоят твои излияния и тирады о муках совести?! Одно притворство и лицемерие.

30 октября 1918 года Кингисепп продолжил допрос Малиновского.

— В Петербурге вы встретились с Белецким... Продолжайте!

— Белецкий сразу предложил мне такие условия: встречаться редко, ни в каких доносах о местной партийной жизни или на каких-нибудь лиц он не нуждается, это дело охранного отделения. Арестов по нашим разговорам он производить не будет. Белецкому нужно знать общее настроение и положение в партии. Два раза в месяц он, дескать, получает сводки докладов от охранных отделений и заграничных агентов, но в них всегда такая путаница, разноголосица, что сам черт ногу сломит. Все донесения нуждаются в перепроверке, вот в этом я и стану ему помогать...

Кингисепп не стал спрашивать у Малиновского, где и как проходили эти свидания. Об этом рассказал Белецкий:

«Свидания с Малиновским я назначал в отдельных кабинетах второклассных и первоклассных ресторанов (имеющих двойные входы) с принятием мер предосторожности, заранее обеспечивая на подставное имя кабинет и заранее придя, чтобы установленная за Малиновским проследка не могла догадаться о моем присутствии, а иногда в закрытых наемных экипажах и один раз в департаменте полиции... Мои свидания с Малиновским устраивались по предварительному соглашению в дни, намеченные на предыдущем свидании: если же что-нибудь задерживало его или меня или являлась экстренная необходимость, то у него на квартире был заведен на отпущенные мною деньги телефон и у нас были установленные с ним имена, отчества и разговорные шифры...».

— О чем же вы говорили с Белецким? — спросил Кингисепп.

— Я делал Белецкому доклады о своих поездках, передавал ему, что слышал от других членов фракции, — ответил Малиновский и поспешно добавил, словно желая предупредить вопрос следователя: — я избегал давать сведения о партийных работниках на местах...

Белецкий сообщал более откровенно:

«После приезда депутатов на заседания Государственной думы, Малиновский неукоснительно докладывал о всех привезенных депутатами из своих районов впечатлениях и данных о местной работе, чем давал возможность не только проверять деятельность моих наблюдательных учреждений, но и принимать меры к пресечению местного партийного движения... Приходя на каждое свидание, я брал с собою переписку из департамента полиции или поступившие бумаги, чтобы получить от Малиновского те или другие разъяснения относительно возникших на местах вопросов или лиц, проходивших по перепискам департамента полиции... поручая ему, если он не мог дать ответа, узнать у соответствующих депутатов и к следующему разу мне сообщить...».

— Привирает Белецкий, — раздраженно бросил Малиновский.

Следователь приказал ввести свидетеля Сергея Геннадиевича Виссарионова, бывшего вице-директора департамента полиции. Он был правой рукой Белецкого. Учтиво поклонившись, Виссарионов быстро прошел к указанному ему стулу и, еще раз поклонившись, сел. На Малиновского он старался не смотреть.

— Следствие интересуется свиданиями Малиновского с Белецким. Как часто они происходили?

— Приблизительно раз в неделю, а если у Малиновского бывали сведения, с его точки зрения существенные, то и чаще... Обыкновенно на каждом свидании Белецкий и Малиновский уславливались о следующей встрече или Малиновский говорил: если что-нибудь будет, я позвоню... Белецкий приказал мне присутствовать на этих встречах и вести запись бесед...

Пространно изложив содержание бесед — причем показания Виссарионова повторяли то, что следователь уже знал из объяснений Белецкого, — бывший вице-директор добавил, что Малиновский при каждой встрече получал от Белецкого задания, которые тоже записывались.

— И стоимость услуг тоже?

— Точно не могу сказать, но насколько припоминаю, в конце беседы записывалась и стоимость услуг... Белецкий очень высоко ценил Малиновского и постоянно увеличивал ему вознаграждение...

Кингисепп приказал часовому вывести Виссарионова, но в тюрьму пока еще не отправлять.

В комнате следователя на несколько минут воцарилась тишина, лишь Малиновский сопел и откашливался.

— Продолжайте ваши показания!

— Я делал Белецкому также доклады о своих поездках за границу. Больше всего он интересовался Лениным и политической стороной дела... Подробно спрашивал о заседаниях ЦК, но я спокойно врал, ведь проверить меня Белецкий не мог... Решения ЦК передавал Белецкому в таком перестроенном виде, что до правды ему было не докопаться. Вообще я старался нанести партии как можно меньше вреда.

Кингисепп строго взглянул на Малиновского и начал предъявлять доказательства.

Вот донесение Малиновского в департамент полиции от 8 января 1913 года о совещании ЦК РСДРП с партийными работниками в Кракове. В нем перечислены все участники совещания, приведены тексты резолюций, поименно назван состав ЦК, его агенты в Московской области, в Петербурге, в Гельсингфорсе.

— Укажите, что вы в этом донесении передали в перестроенном виде? — потребовал Кингисепп.

Малиновский прочел свое донесение, подумал и ответил:

— Забыл уж...

— К сожалению, здесь все верно!

На стол легло второе донесение Малиновского от 23 сентября 1913 года: «Сегодня в 5 часов дня и до 7 часов было в квартире Петровского заседание Русского Ц. К. Присутствовали Андрей (Я. М. Свердлов), Малиновский, Петровский, Филипп (Голощекин) и Вал. Ник. Лобова... Во исполнение директив Ленина было поручено командировать Малиновского поставить в Гельсингфорсе типографию. Связь должна идти через Шотмана...».

Вслед за этим Кингисепп предъявил Малиновскому его третье, четвертое, пятое донесения и после каждого Кингисепп предлагал Малиновскому указать, где он ввел жандармов в заблуждение, и каждый раз тот бормотал в ответ: «Не помню, давно было... забыл...».

— Письма, которые шли на ваше имя из ЦК, вы тоже передавали в департамент полиции?

— До такой подлости я все-таки не дошел!

Дошел! Кингисепп протянул Малиновскому показания Надежды Константиновны Крупской, данные 26 мая 1917 года следователю Н. А. Колокову: «Переписку мне пришлось вести с Малиновским еще ранее. Предъявленные вами копии писем, оказавшиеся уже в сентябре 1912 года в департаменте полиции, действительно сняты с моих писем Малиновскому...».

Малиновский глотнул воздух и потупился.

— Что вы доносили в полицию о «Правде»?

— Это уже напраслина, гражданин следователь! На «Правду» рука не поднималась...

Опять ложь. В распоряжении следствия имелись документы, уличавшие Малиновского в доносах охранке на секретаря редакции «Правды» Конкордию Самойлову, на активного правдиста Николая Скрыпника и на других сотрудников газеты. Малиновский сообщал департаменту полиции о состоянии кассы редакции, чтобы жандармы могли наложить на «Правду» штраф в момент, когда касса редакции пустовала, чем ставил газету в критическое положение. Он передавал полиции адреса постоянных читателей «Правды», списки рабочих, помогавших газете деньгами, предупреждал жандармов о появлении в очередном номере «Правды» особо «крамольной» статьи, чтобы полиция могла заранее принять меры к конфискации всего тиража.

— Имена подписчиков полиции не передавал...

Это все, что пытался опровергнуть Малиновский.

Кингисепп перешел к расследованию двойной игры, которую вел Малиновский как депутат думы.

— Сразу после избрания вас депутатом вы отправились в Галицию к Ленину...

— Да, товарищи посоветовали, надо, говорят, тебе к Ленину поехать за директивами...

— Товарищи посоветовали? А может быть, полиция? Белецкий?

— Белецкий даже не знал, что я ездил...

Следователь снова раскрыл показания Белецкого:

«Как только выборы Малиновского состоялись, до моего сведения было доведено владимирским губернатором о намерении избранного от Владимирской губернии депутата Самойлова отправиться за границу для получения соответствующих директив от Ленина... Я предложил полковнику Мартынову немедленно командировать к Самойлову Малиновского, дабы узнать, с какими планами и намерениями едет Самойлов... Вместе с тем я послал в Москву С. Г. Виссарионова.., поручив ему лично переговорить с Малиновским о необходимости ему также поехать к Ленину за границу... отдельно от Самойлова и быть очень осторожным в своих выступлениях...».

— Кто дал вам деньги на поездку? — спросил Кингисепп после того, как Малиновский прочел это место в показаниях Белецкого.

— На партийные деньги поехал...

— И от Белецкого получили?

Малиновский собирался отрицать, но заметив, что следователь потянулся к папке с документами, счел за лучшее промолчать.

— Следствие интересует декларация социал-демократической фракции в ответ на речь председателя Совета Министров Коковцева. Эпизод относится к декабрю двенадцатого года...

— Декларацию я показал Белецкому, верно...

Это был документ первостепенной важности. В нем подвергалась резкой критике вся политика царского правительства, а также излагались основные положения Программы РСДРП и требования рабочих России. Огласить декларацию в думе фракция поручила Малиновскому. Узнав об этом, Белецкий потребовал представить ее ему на просмотр.

— Были у Белецкого замечания? Он требовал смягчить что-нибудь в декларации... или что-нибудь изъять?

— Нет... да я бы на это и не пошел!

Кингисепп предложил Малиновскому прочесть продолжение показаний Белецкого:

«Текст декларации Малиновский дал мне на свидании 27 ноября 1912 года; каждый пункт он отстаивал сильно, боясь с первых же шагов во фракции возбудить к себе подозрение со стороны сочленов, но вместе с тем каждый пункт был неприемлем для меня;... единственным пунктом, который я отвоевал, это было то место в декларации, где выставлялось требование широкого народовластия...».

— Подтверждаете?

— Врет Белецкий! — в крайнем возбуждении выкрикнул Малиновский.

— Читайте дальше! Вслух!

Малиновский замотал головой, отказался читать. Кингисепп стал читать сам — дальше Белецкий заявлял, что декларацию он показал министру внутренних дел Макарову; Макаров поехал с ней к председателю Совета Министров Коковцеву и попросил его поговорить с председателем Государственной думы Родзянко, чтобы тот как-нибудь помешал оглашению в думе самых острых и важных мест декларации. Коковцев так и сделал. Родзянко обещал. Во все это был посвящен и Малиновский. «Я сговорился с ним», — пишет Белецкий. Сговорился!

Малиновский все это отрицал начисто.

— Если я действительно не огласил несколько строк, то лишь потому, что пропустил их нечаянно при перелистывании...

— Какие строки?

— Теперь уж не помню...

Кингисепп снял с этажерки толстый том стенографического отчета заседаний Государственной думы и раскрыл его на речи Малиновского:

«Малиновский (читает декларацию): «... социал-демократическая фракция IV Государственной думы будет, исходя из социал-демократической программы, согласовывать свои действия с выдвинутыми движением рабочих масс задачами...».

Председатель: — Член Государственной думы Малиновский... Прошу вас не пользоваться таким исключительным чтением своей речи...

Малиновский (снова читает декларацию): «В интересах представленного нами рабочего класса мы будем отстаивать введение восьмичасового рабочего дня...».

После того, как его прервал Родзянко, Малиновский перескочил через два абзаца! Первый из них начинался словами: «В противовес призрачной власти третьеиюньской думы, превратившейся в канцелярию для проведения видов и намерений бюрократии, мы выдвигаем требование полновластного народного представительства...» Это был как раз тот пункт, против оглашения которого так ратовал Белецкий.

— Это чистая случайность! — стал убеждать Малиновский следователя. — Меня сбил председатель и выкрики правых... я начал читать не с того места...

— Вы по-прежнему утверждаете, что Белецкий не требовал никаких изъятий из декларации? — перебил его Кингисепп.

— Он не требовал и я б не согласился... Прошу мне верить!

Кингисепп приказал снова ввести Виссарионова. При нем ли у Белецкого шел разговор с Малиновским о необходимости изъять из декларации фракции РСДРП наиболее острые места?

— Помню, что на одной нашей встрече был прочитан проект декларации... Белецкий требовал некоторые места смягчить.

— Вы делали отметки, что именно нужно изменить?

— Делал по указанию Белецкого...

Виссарионова увели.

— Скажите, Малиновский, бывало ли, что Белецкий запрещал вам выступать в думе?

— Что-то не припомню...

— Постарайтесь вспомнить...

— Был один раз... На фабрике Гевартовского служил такой Модель. В запросе, который фракция внесла в думу, он упоминался как один из виновников избиения рабочих. Белецкий предупредил меня: «Модель знает, что вы служите в охранке, и может вас выдать, если вы выступите против него в думе» ...И я отказался выступать с этим запросом. Это был единственный случай, когда я послушался Белецкого... Он не раз требовал, чтобы я прикинулся больным и отказался от выступления в думе, но я на это не шел...

— Если вы ненароком допускали резкости в своих думских речах, Белецкий делал вам выговор?

— Никогда! — выкрикнул Малиновский, и осекся. Отрицать не имело смысла. И это было известно следователю.

— Однажды после моей речи о смете министерства торговли и промышленности Белецкий выразил неудовольствие по поводу сказанных мною заключительных слов: «Ни гроша правительству, руки которого обагрены кровью ленских рабочих».

— И впредь вы избегали резкостей?

— Избегал, но не потому, что этого хотел Белецкий... Просто не получалось, вспомню, кто я, кому служу и... выбираю слова помягче...

Малиновский обхватил голову руками и прерывающимся от волнения голосом продолжил:

— Понимаете ли вы, что это такое: ежедневно, ежеминутно, и ложась спать, и вставая, думать: ты провокатор, ты провокатор... Не может быть большего наказания... О, ужас!

Кингисепп прервал допрос, приказал часовому накормить Малиновского, дать ему отдохнуть, а потом привести обратно. Самому даже есть не хотелось. До начала следствия Кингисепп знал, что ему придется копаться в грязи, но все же не в такой... Здесь нет границ подлости... Однако следствие положено вести без предубеждений...

Когда Малиновского привели вновь, Кингисепп начал спрашивать его о том, как у Белецкого, главного жандарма царской империи, оказался на руках секретный архив думской социал-демократической фракции.

— Архив мы хранили у себя на квартире по очереди, — начал Малиновский еле слышно, — летом тринадцатого года настал мой черед.., я дал его Белецкому на просмотр... Потом он мне его вернул...

И рассказал, как было дело. Архив фракции он доставил Белецкому прямо на квартиру, оттуда ночью его перевезли в политический отдел департамента полиции, где перепечатали все, что могло представить интерес для жандармов, а утром, с соблюдением всех предосторожностей, архив был возвращен Малиновскому.

Это казалось невероятным — секретнейшие бумаги фракции в руках у жандармов... Как самоотверженно — это Кингисепп знал по собственному опыту — прятали большевики от глаз полиции партийную переписку, подчас рисковали жизнью, лишь бы жандармам не досталось конспиративное письмо...

— Теперь расскажите, кого выдали? — прямо и жестко поставил вопрос следователь.

— Андрея. Свердлова, значит...

— И еще кого?

— На моей совести только Андрей... Я находился в думе, когда прибежал Бадаев, у которого тогда тайно проживал Андрей. Говорит — шпик вертится вокруг дома, справлялся у швейцара о Свердлове. Нужно что-то делать. Я взял с собой Ягелло, меньшевика, поскольку никого другого тогда в думе не было, и поехал на квартиру к Бадаеву, чтобы увести оттуда Андрея...

Малиновский рассказывал так, словно устроил Свердлову не ловушку, а побег.

— Мы с Андреем условились: около девяти часов вечера я подойду к дому со стороны набережной Невы. Если зажгу папиросу, это будет означать — проход свободен. Он тогда должен два раза прикрутить огонь в керосиновой лампе, мол, понял, вылезаю через окно... Так мы и сделали. В тот момент, когда Андрей перелезал через забор, из пустой баржи, что стояла у набережной, вышел человек. Ягелло схватился за браунинг. Я шепнул: «Пристрелить надо», но человек, взяв охапку поленьев, вернулся на баржу. Свердлов соскочил с забора, мы с ним спустились к Неве, на лед... и каждый пошел в свою сторону... Свердлов отправился куда-то на Охту, я пошел в театр, а Ягелло домой. Какой был ужас, когда, вернувшись около двенадцати часов ночи, я застал у себя Андрея. Он не нашел нужного дома и пришел ночевать ко мне. На следующий день звонит мне в думу Белецкий и требует, чтобы я выгнал Андрея и потом бы сообщил, куда Андрей от меня пойдет... Это ужас, что было! Примеряю ему одну шапку, другую, а сам думаю: все равно тебя арестуют: Петровский позвал Андрея к себе, он жил близко, наискосок от меня... Когда Андрей ушел, я сказал по телефону Белецкому, что он отправился к Петровскому. В тот день или на другой Андрея там взяли... и жену его с младенцем, они только-только приехали в Петербург...

— Это вы уговорили жену Свердлова остановиться у Петровского?

— Да я ее и не видел...

В июне 1917 года Яков Михайлович Свердлов заявил в следственной комиссии: «Не сомневаюсь, что мой арест в феврале 1913 года на квартире у члена думы Петровского устроил Малиновский... К Петровскому в вечер накануне ареста я пришел от Малиновского, который и настаивал на приезде моей жены в квартиру Петровского, против чего я возражал...».

Малиновский хотел представить дело так, будто полиция сама выследила жену Свердлова и нагрянула к Петровскому, полагая, что и Яков Михайлович здесь. Тем самым он отводил от себя подозрение.

Малиновский принялся каяться:

— Я сам себя обвиняю, что выдал лучшего друга, Андрея...

Кингисепп встал, отошел к окну и несколько минут глядел на площадь. Вспомнилась «Тайная вечеря» и поцелуй Иуды. Не поворачивая головы, спросил:

— Сталина кто выдал?

— С Кобой так было... Белецкий велел мне подальше от него держаться, он, мол, скоро будет арестован, так чтобы подозрение не пало на меня. А Коба в тот вечер, как на зло, точно желая меня испытать, расковырять еще незажившую после ареста Андрея рану, пришел ко мне домой. А от меня на Калашниковскую биржу на «вечеринку». Я знал, что его там арестуют, и не предупредил...[17]

— Галину выдали вы?

— Елену Федоровну? Скорее язык себе откусил бы... она ведь у меня на квартире стояла... с детишками моими возилась...

Когда Малиновского увели, в кабинет следователя быстро вошла Елена Федоровна Розмирович, член Следственной комиссии Трибунала, носившая в годы подполья кличку Галина. Ей было всего 32 года, из них в партии она состояла полтора десятка лет. Кингисепп встречался с ней еще до войны в Петербурге, когда Розмирович работала секретарем Русского бюро ЦК РСДРП; через нее эстонские большевики тогда держали связь с Центральным Комитетом, с Лениным.

Кингисепп встал ей навстречу и предложил стул, но она опустилась на диван, блаженно откинувшись. Сейчас было особенно заметно, как она устала: следствие за следствием... мужчины валятся с ног, а она выдерживает! Безо всяких предисловий Елена Федоровна стала рассказывать:

— О Малиновском я впервые услышала от Каменева вскоре после Пражской конференции, он мне передал, что на конференции Малиновский своими выступлениями произвел хорошее впечатление... Но мой муж, Трояновский, терпеть его не мог. Как-то, разговаривая с Малиновским, он в шутку назвал его унтер-офицером, тот обиделся. Помню, Трояновский сказал мне о Малиновском: «Ты заметила, у него выражение глаз, как у палача».

Кингисепп слушал, боясь упустить хоть одно слово. Кто-кто, а уж Елена Федоровна скажет о Малиновском то, что нужнее всего следствию, — на ее мнение Кингисепп мог целиком положиться. Он пересел поближе к Розмирович.

— Малиновского я первый раз увидела на совещании в Кракове, он там делал доклад о сочетании легальных и нелегальных форм работы. Должна сказать — доклад произвел на меня, и не только на меня, блестящее впечатление. Позднее я еще раз убедилась в ораторском даре Малиновского... Весной тринадцатого года ЦК отправил меня в Петербург с различными поручениями. О них было известно узкому кругу лиц, в том числе Малиновскому. У меня было свидание с Шотманом, об этом знал только Малиновский... Летом я по делу поехала в Киев и там была неожиданно арестована, причем местный жандармский офицер на допросе осведомился у меня, не носила ли я когда-нибудь кличку Галина? Тогда эта кличка мало кому была известна. Малиновский ее знал. Потом жандарм стал расспрашивать меня о Шотмане, не встречалась ли я с ним... Это меня удивило и поразило. Тогда у меня и зародилось подозрение относительно Малиновского. Я поделилась с товарищами, но они разуверили меня — сведения полиции, мол, дает Черномазов. Я решила, что ошиблась...

— Черномазов изобличен как провокатор! — напомнил Кингисепп.

— Знаю... Осенью я по указанию ЦК приняла на себя секретарство в думской фракции, в «шестерке»; председателем ее был Малиновский. Мы вместе работали... Работать с ним было очень трудно... нервный, неуравновешенный, болезненно самолюбивый человек.

Вскоре я оказалась без квартиры и поселилась у Малиновского. Так я получила возможность видеть его постоянно... Я заметила, что Роман часто уходит куда-то по вечерам, надев сюртук. Это переодевание Малиновский объяснял тем, что едет разговаривать с председателем думы Родзянко, его заместителем князем Волконским, и потому это меня не смущало. Некоторое время спустя я стала замечать, что многочисленные провалы совпадают с отъездами Малиновского из Петербурга. При нем наших не берут, а без него берут... Один из провалов питерского комитета окончательно привел меня к мысли о провокации со стороны Малиновского...

Елена Федоровна встала, прошлась по кабинету. Потом, успокоившись, продолжала:

— Я снова поделилась с товарищами своими подозрениями. Но подозрения — не факты... В феврале четырнадцатого года, спустя несколько дней после отъезда Малиновского из Питера, заметьте — опять без него, я была арестована на заседании редакции журнала «Работница»...

— Белецкий показал: вы были арестованы по требованию Малиновского, он догадался о ваших подозрениях, — пояснил Кингисепп.

— Это я чувствовала... Продержали меня в тюрьме три месяца. Объявили решение: выслать из столицы под гласный надзор полиции. Приехала на место, открыла чемодан, а в дорогу меня собирала Стефания Андреевна, жена Малиновского, и к своему огромному удивлению обнаружила конспиративное письмо одного товарища. Я была ошеломлена, ведь случись обыск, меня обязательно за него посадили бы! Мои прежние подозрения против Малиновского воскресли. Я написала в Краков, в ЦК, чтобы меня вызвали и допросили о Малиновском. Но в это время он сбежал из думы... Мавр сделал свое дело...[18]

— При каких обстоятельствах состоялся ваш уход из Государственной думы? — спросил Кингисепп Малиновского на последнем допросе.

— Я все время думал, как вырваться из этого ада страданий... Не раз говорил Белецкому, что не в силах больше так жить, уйду из думы. Белецкий не хотел и слышать об этом... Но я просто погибал... Ведь до чего дошло: я как малый ребенок плакал при малейшем расстройстве... Днями ходил с перевязанной головой. Врал, что лошадь меня ударила. А по правде: я бился головой об стенку... Я ушел из думы потому, что не хватило сил переносить мучения...

— Вы утверждаете, что ушли из думы по собственному решению?

Малиновский с обидой ответил:

— Всякое болтают... будто я ушел из думы по требованию Джунковского, который сменил Белецкого. Не верьте этому, это неправда! Еще зимой я хотел покончить со всем: отказаться от депутатского мандата, уйти из охранки... На этой почве у меня с Белецким разыгрался скандал, я пригрозил застрелиться... Тогда Белецкий сказал: «Ну, хорошо, отпустим вас, нужно только выбрать удобный момент...».

— Какой же момент сочли удобным?

— Конфликт в нашей фракции... я сознательно его вызвал, чтобы иметь повод уйти... мол, довели меня до этого...

— Свою фракцию вы предупредили, что выходите из думы?

— Нет, от нее скрыл... А пошел прямо в кабинет Родзянко, бросил ему на стол заявление и вышел...

Кингисепп перелистал показания Белецкого и Джунковского, внимательно посмотрел на Малиновского, сидевшего перед ним в напряженной позе, и спросил:

— Вы продолжаете утверждать, что покинули думу без давления со стороны полиции, по собственному решению?

— Да, сам ушел... не мог больше... из думы ушел и с охранкой порвал... Ведь я никогда не хотел быть провокатором. Так уж сложилось, что упал в пропасть... И наконец вырвался, порвал со всем, что превращало мою жизнь в сплошной ад...

Кингисепп вызвал начальника караула:

— Приведите Джунковского!

Видимо, Малиновский рассчитывал на то, что Джунковский либо сбежал, либо уже осужден и расстрелян, как Белецкий, и потому со смешанным чувством страха и растерянности смотрел, как к столу следователя медленно подошел плотный пожилой человек, не утративший своей сановитости. Малиновский сделал движение, чтобы вскочить, но тут же замер, опустив голову.

Владимир Федорович Джунковский до назначения товарищем министра внутренних дел и командующим отдельным корпусом жандармов являлся московским губернатором. С Белецким он был на ножах и сейчас, отвечая на вопросы следователя, с явным удовольствием изобличал своего предшественника в неразборчивости в средствах. Когда Джунковский узнал, что господин Малиновский состоит в числе сотрудников директора департамента полиции и в то же время занимает пост члена Государственной думы, нашел эти обязанности совершенно несовместимыми... Джунковский неоднократно рекомендовал Белецкому удалить секретного сотрудника из думы, но тот не соглашался... Когда Белецкий ушел в отставку и на его место назначили Джунковского, он первым делом распорядился убрать Малиновского из Государственной думы, сделав это безо всякой огласки, чтобы не производить скандала. Лучше всего, если Малиновский сразу уедет за границу.

— Вы удостоверяете факт выдачи Малиновскому шести тысяч рублей при отъезде за границу? — спросил Кингисепп.

— Да, я разрешил выдать ему из сумм департамента полиции шесть тысяч рублей, насколько мне помнится, годовое содержание, которое получал Малиновский. Так и было сделано...

— Отрицаю, ничего не получал, — тихо возразил Малиновский.

— Милостивый государь! — вскинулся на него Джунковский, но Кингисепп жестом руки остановил его.

— Скажите, Малиновский, — обратился Кингисепп к подследственному, — какой был у вас разговор с Белецким, когда он покидал свой пост директора департамента полиции?

— Белецкий уже согласился меня отпустить, а вот как отнесется к этому новый директор, не знал... поэтому я просил Белецкого, чтобы он сам все устроил... отпустил меня из охранки...

Кингисепп раскрыл на нужном месте показания Белецкого.

— А вот Белецкий говорит, что вы просили его о другом... чтобы вас не выгоняли из охранки, а дали бы там свободу действий, как осведомителю...

— Врет Белецкий!

— Белецкий, уходя из департамента, поблагодарил вас за службу... После его ухода никто из департамента полиции вас больше не вызывал, не так ли, гражданин Джунковский?

— Я отказался принимать Малиновского.

— Вы, Малиновский, этим встревожены и пишете Белецкому: «Во имя моих заслуг перед департаментом полиции и ваших постоянно добрых ко мне отношений, умоляю выяснить, чего хочет от меня Джунковский?». Вы просите Белецкого похлопотать за вас, чтобы новый директор вам доверял и приблизил к себе... Вы не хотели рвать с полицией, Малиновский!

— Я сам ушел, сам!

Кингисепп взглядом велел ему помолчать и продолжил:

— Поняв, что полиция хочет от вас отделаться, вы умоляете Белецкого уговорить Джунковского хоть «обеспечить денежно» вас и вашу семью. Свидетель Джунковский, Белецкий обращался к вам по этому поводу?

— Да, и из уважения к господину Белецкому я...

— Ясно! Вам было известно, когда уехал Малиновский?

— Мне доложили сначала, что он выбыл из Петербурга, а потом, что он переехал границу...

Джунковского увели.

Продолжать допрос Малиновского следователь не спешил. Он перебирал в памяти все, что было связано с неожиданным уходом Малиновского из думы... Это было тогда, как гром среди ясного неба. Никто не мог понять, что толкнуло его на этот шаг. Меньшевики распустили слухи, что Малиновский провокатор, но не могли подтвердить это ни одним убедительным фактом. Сознательные рабочие единодушно осудили Малиновского за дезертирство, но слухам не верили.

Поступок его объясняли по-разному. Кингисепп перечитал показания большевиков, которые они дали следователю еще весной — летом 1917 года. Надежда Константиновна Крупская заявила: «Когда Малиновский неожиданно вышел из членов думы, то это обстоятельство объяснялось нами, как следствие его нервности, его недоразумений с софракционерами...». Зиновьев заявил следователю, что во время одного приезда Малиновского в Поронин, тот поделился с ним своим желанием сложить с себя полномочия члена думы, но тогда Зиновьев счел, что «это каприз». Далее Зиновьев говорил: «Малиновский казался очень самолюбивым, болезненно самолюбивым человеком... Что такой человек может быть провокатором — никому не могло и прийти в голову...»[19]

После бегства из думы Малиновский неожиданно объявился в Поронине, где тогда находилось заграничное бюро ЦК РСДРП. Кингисепп решил тщательно расследовать его поведение там и узнать, как он объясняет свой поступок.

— В Поронине вы сказали правду?

— Зачем? Ведь я уже покончил с этим...

— Чем же вы объяснили свой уход из думы?

— Приводил мотивы личного характера... связанные с моим прошлым... но какие, сейчас не помню... сослался на конфликты во фракции...

Когда Малиновского увели, Кингисепп пошел к Елене Федоровне Розмирович, она ведь в те дни была в Поронине, где давала показания комиссии ЦК, созданной для расследования дела Малиновского. Розмирович рассказала:

— В Следственной комиссии я давала против Малиновского обширные показания. Рассказала все доходившие до меня слухи, все свои подозрения, перешедшие потом в уверенность... Ленин настоял на том, чтобы я повторила свои показания в присутствии Малиновского. Хотя мне было и тяжело, но я это сделала... Малиновский давал объяснения по некоторым пунктам моих показаний, причем старался дискредитировать меня в глазах членов комиссии, не останавливаясь и перед инсинуациями личного характера...

— Вы приводили факты?

— Чаще всего в своих показаниях я выражалась так: «Если бы вы сами видели, если бы сами слышали Малиновского, то и у вас тоже была бы уверенность в его виновности...» ...Могу еще указать на одно обстоятельство, которое я приводила в комиссии... На наших собраниях Малиновский сообщал свои впечатления по поводу каких-либо фактов необыкновенно увлекательно и красноречиво, а в думе та же его речь получалась гораздо бледнее, он как бы сглаживал острые углы...

Кингисепп вернулся в свой кабинет. В папке прежнего дознания нашел сообщение Надежды Константиновны Крупской о партийном суде над Малиновским в Поронине:

«Малиновский... представлял не вполне ясные причины своего ухода, лишь некоторое время спустя он дал более или менее принципиальное объяснение своему поступку; вначале же ссылался на то, что погорячился, что если бы председатель Государственной думы не поторопился, то он, Малиновский, взял бы свое заявление обратно... Обращала на себя внимание некоторая театральность Малиновского... В оправдание своего ухода он ссылался на разногласия с товарищами по фракции. Данных, изобличавших Малиновского в сотрудничестве с охранными отделениями, не имелось в нашем распоряжении, потому партийный суд единогласно постановил считать обвинение недоказанным; свидетели Розмирович (Трояновская) и Бухарин не могли, насколько я знаю, подтвердить своих подозрений никакими серьезными фактами...».

В комиссию, образованную ЦК для разбора дела Малиновского, входил и Зиновьев. В 1917 году он объяснял решение комиссии так: «...Мы выслушали ряд свидетелей (Бухарин, Розмирович). У нас не осталось и тени сомнения в том, что он не провокатор. Уход объяснялся личными делами, усталостью, нервностью, болезненным самолюбием. Питерцы требовали более строгих мер за нарушение дисциплины. Но в провокацию ни Петровский, ни Каменев и другие ни секунды не верили...».

Кингисепп сидел и размышлял о поведении Малиновского на партийном суде в Поронине. Вошла Елена Федоровна и молча положила перед ним несколько отпечатанных на машинке страниц.

— Только что доставили из архива...

Кингисепп взглянул на бумаги и понял, что теперь-то все станет ему ясным. Это были письменные показания Владимира Ильича следователю Чрезвычайной Следственной комиссии по расследованию преступлений царского режима Н. А. Колокову от 26 мая 1917 года. Владимир Ильич писал о партийном суде над Малиновским:

«После ухода Малиновского мы назначили комиссию для расследования подозрения (Зиновьев, Ганецкий и я). Мы допросили немало свидетелей, устроили очные ставки с Малиновским, исписали не одну сотню страниц протоколами этих показаний (к сожалению, из-за войны многое погибло или застряло в Кракове). Решительно никаких доказательств ни один член комиссии открыть не мог. Малиновский объяснял нам свой уход тем, что не мог дальше скрывать своей личной истории, заставившей его переменить имя, что история эта связана-де с женской честью, что история имела место задолго до его женитьбы, он назвал нам ряд свидетелей в Варшаве и в Казани, между прочим, одного, помнится, профессора Казанского университета. История казалась нам правдоподобной, бурный темперамент Малиновского придавал ей обличье вероятности, оглашать такого рода дела мы считали не нашим делом. Свидетелей мы постановили вызвать в Краков или послать к ним агентов комиссии в Россию. Война помешала этому.

Но общее убеждение трех членов комиссии сводилось к тому, что Малиновский не провокатор, и мы заявили это в печати».

Далее В. И. Ленин указал причины, почему ЦК партии и он лично не верили в провокаторство Малиновского:

«Мне лично не раз приходилось рассуждать так: после дела Азефа меня ничем не удивишь. Но я не верю-де в провокаторство здесь не только потому, что не вижу ни доказательств, ни улик, а также потому: что, будь Малиновский провокатор, от этого охранка не выиграла бы так, как выиграла наша партия от «Правды» и всего легального аппарата... Малиновский превратился в одно из звеньев длинной и прочной цепи, связывавшей (и притом с разных сторон) нашу нелегальную базу с двумя крупнейшими органами воздействия партии на массы, именно с «Правдой» и с думской с. д. фракцией. Оба эти органа провокатор должен был охранять, чтобы оправдать себя перед нами».

Когда Кингисепп возобновил допрос Малиновского, то первым делом спросил:

— Почему в Поронине вы не сказали правду, если, как уверяете, уже тогда порвали с полицией?

Малиновский поднял на следователя удивленные глаза:

— Так там же мне вполне доверяли, чего же мне было сознаваться! Вот если бы мне не верили, тогда другое дело, может быть, и сознался бы...

Кингисепп побледнел от охватившего его гнева. Но тут же взял себя в руки и спросил глухим голосом:

— Так и уехали, не сказав правды?!

И услышал в ответ:

— Знайте, когда я прощался с Лениным, то каждая клеточка моего тела дрожала. Если вам тяжело, то подумайте, что было тогда со мной, хоть я и провокатор, но ведь тоже человек...

Кингисепп подумал: есть ли смысл продолжать следствие? Малиновский уже сказал о себе все! Следователь отвернулся к окну, почти не слушая, что говорит Малиновский. А тот вновь стал многословно уверять, что, находясь с 1915 года в немецком лагере для военнопленных в Альтен Грабау, сделался совсем другим человеком, полностью осознал мерзость своих преступлений.

— Я не решал, это решилось само собой — я должен предстать перед народным революционным судом... Куда мне было деваться? Мне нечем было жить, как только верой в ваше правое дело, а к вам мне двери были закрыты, я их сам закрыл. Ехать в Польшу, куда меня хотели послать как поляка, остаться в Германии — это значит скрываться, а я этого не хотел, не мог. Вот и решил приехать сюда, чтобы кровью смыть свой позор... Потому я, приехав в Петроград, и пошел в Смольный. Там сказал: «Арестуйте меня, я Малиновский!»

Кингисепп не верил Малиновскому, в его раскаяние, в его готовность смертью искупить свои преступления... Когда Малиновский, наконец, замолчал, Кингисепп вызвал часового и приказал ему отвести подследственного в тюрьму ВЧК.

1 ноября 1918 года Малиновскому был предъявлен весь следственный материал. Затем ему вручили постановление Следственной комиссии о передаче его дела в Обвинительную коллегию Трибунала. По просьбе Малиновского ему назначили защитника. 3 ноября было готово обвинительное заключение. В нем устанавливалось, что Малиновский добровольно и сознательно, по собственной инициативе и исключительно из целей корыстного обогащения предложил свои услуги охранной полиции и своей службой в полиции причинил «прямой ущерб русскому рабочему классу и грядущей российской рабоче-крестьянской революции».

5 ноября 1918 года в газете «Известия ВЦИК» появилось сообщение: «Сегодня в 12 часов дня в Кремле открывается сессия Верховного Революционного трибунала. Первым будет разбираться дело по обвинению бывшего члена Государственной думы Р. Малиновского в провокаторстве».

Два курсанта ввели в зал здания Судебных установлений в Кремле Романа Малиновского. Он сел на скамью, отделенную барьером, и сразу уткнулся в папку с бумагами; на протяжении всего процесса он избегал смотреть в зал, словно боясь встретиться глазами с теми, кого предавал.

В зал вошли обвинитель Крыленко и защитник Оцеп. В четверть первого на невысоком помосте появились судьи Верховного Революционного трибунала. Кресло председателя занял Карклинь. После оглашения длинного обвинительного акта Карклинь обратился к подсудимому:

— Гражданин Малиновский, вы признаете себя виновным?

— По существу признаю себя виновным, но некоторые пункты отрицаю.

Крыленко предложил Малиновскому уточнить, какие именно факты, установленные на предварительном следствии, он отрицает. Малиновский сказал, что не давал взятки писарю за справку о несудимости, не имел он в Петербурге на квартире телефона, не получал прибавки к жалованию от Белецкого и т. п.

Трибунал приступил к допросу свидетелей.

В зал вызвали Валентина Федоровича Плетнева, бывшего меньшевика. Он знал Малиновского еще в начале его «карьеры», когда тот подвизался в Москва в профсоюзе рабочих-металлистов. Среди рабочих уже тогда поговаривали, что Роман снюхался с охранкой. Чтобы рассеять слухи, Малиновский иной раз сам заводил разговор о провокаторах, мол, скоро кое-кого выведут на чистую воду. Затем Плетнев сообщил, что до 1911 года Малиновский вращался в меньшевистских кругах и многие даже удивились, узнав, что он баллотируется в Государственную думу по большевистскому списку. Маскируясь под большевика, Малиновский рассчитывал скорее и надежнее сделать «карьеру», поднять себе цену в глазах охранки.

В зал ввели Джунковского, бывшего командующего отдельным корпусом жандармов и товарища министра внутренних дел. Крыленко предложил Джунковскому сказать, когда он и председатель думы Родзянко узнали о службе Малиновского в тайной полиции.[20]

— Я не совсем хорошо помню, — ответил Джунковский уклончиво.

Потом все же вспомнил, что о службе Малиновского в охранке ему сообщил Белецкий еще до своего ухода из департамента полиции, где-то в начале 1914 года (Малиновский был уволен в мае того года).

— А вы сказали Родзянко?

— Это Родзянко меня спросил: «Скажите, Малиновский — сотрудник департамента полиции, мне вы это можете сказать?». Я подтвердил...

— Почему же скрыли от думы?

— Был бы слишком большой скандал!

— Вы подтверждаете факт выдачи Малиновскому шести тысяч рублей при отъезде за границу?

— Безусловно.

После десятиминутного перерыва в зал ввели Виссарионова, вице-директора департамента полиции. Он подробно рассказал о свиданиях Малиновского с Белецким, на которых обычно присутствовал. Виссарионов заявил, что его пугала «глубокая нервность Малиновского», она могла подвести его, а заодно и охранку.

Защитник высказал предположение, что «глубокая нервность» Малиновского была следствием того, что он тяготился своим двойственным положением, и просил Виссарионова указать на какие-нибудь факты, подтверждавшие это. Но свидетель не мог назвать ни одного такого факта.

Крыленко поставил Виссарионову вопрос: что, по его мнению, было более весомым — польза для правительства от сведений, которые давал Малиновский, или тот ущерб, который он, сам того не желая, наносил правительству своими выступлениями в думе? Виссарионов ответил, что ущерб правительству все же перевешивал.

Трибунал перешел к допросу подсудимого. Малиновский ответил отрицательно на вопросы о том, знал ли он, кто еще работает на охранку, содействовал ли он тайной полиции во время ликвидации московской рабочей газеты «Наш путь». После следующего перерыва Трибунал заслушал пространное объяснение Малиновского.

На суде некоторые свои поступки Малиновский объяснял по-другому, чем на предварительном следствии. Свое согласие идти служить в охранку он объяснял теперь не столько опасением, что рабочие узнают про его уголовное прошлое, сколько тем, что полиции удалось убедить его в безнадежности борьбы, мол, «кругом измена, кругом провокация». Свои колебания перед тем, как согласиться стать провокатором, Малиновский объяснил не отвращением «к этому предложению», а боязнью не справиться «с той двойной ролью, которую я должен был нести».

По залу пронесся гневный шум, когда Малиновский заявил, что он «совершенно спокойно согласился служить в охранке», а потом уже «не колебался ни в чем, вопроса об угрызении совести у меня не было. ..». И, словно спохватившись, добавил, что после возвращения с Пражской конференции ничего важного полиции не сообщал, а пройдя в думу, старался от полиции многое скрыть, ему, мол, доставляло удовольствие морочить жандармам голову...

— Но там приходилось работать с такими, как Белецкий, Виссарионов и Иванов. Более преступных личностей, чем Виссарионов и Иванов, я никогда не видел и не могу себе представить. Это охранники до мозга костей, так умело высосут из человека даже то, чего он не хочет сказать... Они сделали из меня свое орудие. Конечно, не без моего согласия, я ведь мог протестовать. Но их способы начали действовать разрушающим образом на мою психику. Я перестал быть человеком...

Более определенно, чем на предварительном следствии, Малиновский показал на суде о своих стараниях попасть в думу.

— Если я все-таки попал в думу, то потому, что этого хотел, и если бы не хотел, если бы не прикладывал стараний, то я бы туда не попал... Были препятствия, их я преодолевал средствами и приемами, которые разрушали меня морально...

Избрание в думу, по словам Малиновского, не доставило ему ожидаемого удовлетворения, а наоборот:

— У меня с особой силой проявлялся страх, что меня могут открыть... Этот страх, что я могу быть открытым, делал из меня такого человека, что я постоянно дрожал, дрожал перед каждым... Порвались нервы... порвалось все... В это время Надежда Константиновна писала в письме: «Роман заработался». Нет, не заработался, дышать стало нечем, мне хотелось уйти...

Несколько иначе, чем на предварительном следствии, Малиновский объяснял на суде, почему он в Поронине обманул партийную комиссию, созданную ЦК по его делу.

— Думал, никогда не откроется, что я доносил, охранка уверяла, что и следа не останется, все расписки уничтожат и я никогда не смогу быть открыт... Потому и не сознался в Поронине...

Зал снова гневно зашумел. Но Малиновский, словно не замечая этого, продолжал:

— Я верил, что никогда не обнаружится, что я был провокатором... И в немецком плену я думал, что, если вернусь, то не буду рядовым работником, а в силу присущих мне качеств я опять выдвинусь...

Полностью разоблаченный, Малиновский еще мечтал о карьере, о власти над другими людьми, о славе! Свои длинные показания, продолжавшиеся более часа, Малиновский закончил патетически:

— Вот и все, что я хотел сказать... судите меня, как я должен быть судим. И мне, и вам приговор ясен. Верьте мне: я его спокойно приму, потому что другого не заслужил. Все!

Малиновский кинул взгляд на суд и сел. Многие в этом взгляде Малиновского уловили обратное тому, что звучало в его словах: надежду на пощаду.

Председатель объявил:

— Ваше слово, товарищ обвинитель.

Крыленко начал с того, что преступление признано, смысл его ясен.

— Основным фактом, подлежащим выяснению в этом процессе, гвоздем процесса является вопрос: зачем, зная свои преступления, зная оценку их.., зачем, в силу каких психологических оснований, на что рассчитывая, добровольно явился сюда и отдался в руки революционных властей провокатор Роман Малиновский? Вот первый вопрос, который встает перед нами и который каждый из нас хотел бы разрешить. Может ли суд поверить, что Малиновский явился, только движимый сознанием своей вины и желанием искупить ее хотя бы смертью? Или тут имелся расчет на что-нибудь? Вот вопрос, который стоит перед нами, и да будет мне позволено ответить, исходя не из факта добровольной явки Малиновского и его раскаяния, а исходя из анализа мельчайших деталей — они, быть может, поведают нам правду более искреннюю и более глубокую, нежели факт явки и все самобичевание здесь подсудимого.

Анализируя факты, добытые в ходе предварительного следствия, обвинитель приходит к выводу, что верить в искренность Малиновского нельзя. В характере Малиновского доминирует авантюризм самый бесшабашный и самый беспринципный, руководимый исключительно личным честолюбием. Для осуществления своей цели Малиновский не останавливался ни перед чем.

Был ли он человеком, запутавшимся и попавшим в лапы охранки? Терзается ли он своим предательством?.. На все эти вопросы я отвечаю: нет и нет. Анализ действий Малиновского говорит обратное!

В заключительной части своей речи обвинитель сказал:

— Человек без чести и без принципов, извращенный и аморальный с первых же своих шагов, решивший стать предателем, как он сам признает, «без угрызения совести»; человек, поставивший своей задачей чистый авантюризм и цели личного честолюбия и для этого согласившийся на страшную двойную игру, — человек крупный, в этом нет сомнения, но потому вдвойне, в сотню раз более опасный... не имеющий никаких сдерживающих центров, кроме личных целей, — вот кто был Роман Малиновский в момент избрания в думу!

Обрисовав основные преступления Малиновского, прокурор снова возвращается к вопросу, поставленному в начале своей речи: зачем же он пришел с повинной?

— Это его последняя карта и последний расчет. Что даст ему жизнь в Канаде или в Африке? Ведь он мог уехать туда и не возвращаться в Россию. Но жить в бесславии, влачить дни под гнетом всеобщего презрения и ненависти... А вдруг помилуют? А вдруг выйдет? А вдруг удастся последний кунштюк? Это — последняя карта и последний риск, и старый авантюрист решил: революционеры не злопамятны, авось выйдет!

Свою речь Крыленко закончил так:

— Человек, который нанес самые тяжелые удары революции.., а потом пришел сюда, чтобы здесь продемонстрировать свое раскаяние, я думаю, он выйдет отсюда только с одним приговором. Этот приговор — расстрел.

Защитник Оцеп просил Трибунал учесть, что «проклятые условия жизни толкнули Малиновского в щупальца жандармов с инквизиторской психологией, которые творили из человека провокатора». Защитник призвал суд поверить в искренность Малиновского, в его раскаяние, принять во внимание его добровольную явку с повинной.

— Граждане судьи, — закончил Оцеп, — ... не только как защитник, но и как человек, прошу с вашей стороны гуманизма по отношению к моему подзащитному.

Малиновскому предоставили последнее слово. Он использовал его для того, чтобы вступить в спор относительно размера жалованья, которое он получал в департаменте полиции, — 500 или 700 рублей... Ни одного искреннего слова не прозвучало в последней речи Малиновского перед Трибуналом.

Вечером 5 ноября 1918 года Карклинь в напряженной тишине зала объявил приговор: Он был краток: «Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Революционный трибунал при ВЦИК.., заслушав и рассмотрев в заседании своем пятого ноября сего года дело Романа Вацлавовича Малиновского... 40 лет, по обвинению его в провокаторстве, признал: предъявленные к нему, Малиновскому, в заключении Обвинительной коллегии Революционного трибунала при ВЦИК обвинения доказанными, постановил его, Малиновского, расстрелять. Приговор привести в исполнение в 24 часа...».

В ночь на 7 ноября 1918 года приговор был приведен в исполнение.