Игоря я боялся всегда. Дядька еще не появился в старой бабушкиной квартире и не приехал в дом на Пыжме, а я уже боялся его. Я и видел-то только фото, где он, новобранец, в свежем армейском комплекте сидит между своей матерью и моим отцом. Фотографии нецветные, но я знал, что волосы Игоря белые, белее самых светлых волос. И брови у него белы, и ресницы тоже, а глаза у него прозрачные, чуть голубые, но в них я старался не смотреть, даже на этих снимках. Часть наших семейных фото были оформлены в бархатные паспарту и рамки, украшенные блестящей под лаком соломенной аппликацией. Это было красиво, и я не сразу поверил, что эту кропотливую работу проделал Игорь.

В детстве я слышал от взрослых, что Игорь сидит в тюрьме. Тогда я не знал, за что он отбывал срок. Много позже пьяный отец рассказал. Впервые Игорь попался на том, что вынес из квартиры собутыльницы старый телевизор с перегоревшим кинескопом. Хотел продать и купить еще водки. Во второй раз, уже после моего рождения, его взяли за китайские шторы, которые он стащил в очередном притоне. Откуда они там только взялись? Я, признаться, был немного разочарован масштабами преступлений Игоря, но бояться его так и не перестал.

Мне было девять, когда он вышел. Бабушка с дядькой давно осели в Поветлужье, ближе к Бакам[1], дальше от Воскресенского. Доили и чесали коз, сбивали масло, пекли хлеб. Я бывал у них летом. В пустеющей год от года деревне я тосковал. Бабушка суетилась, варила зеленые щи, ставила промеж грядок раскладушку для моего дневного сна, дарила раскраски и карандаши. Дед Никита – бабушкин брат – отдал мне свою коробку для червей с дырками по крышке, зеленую. Я был рад, напихал в нее кузнечиков, а назавтра мы ходили на Большое озеро, и я простыл, три дня возился под ватным одеялом. Вспомнил о коробке только день на седьмой, открыл и сморщился от жуткого смрада и стыда. Долго мыл с хозяйственным мылом, капал «Тройной», все равно пахло. Забросил коробку с глаз долой в бурьян, чтобы забыть.

Но это было еще до Игоря, году в девяносто седьмом. Тогда в доме – бабушка говорила: «в избе» – трое нас было людей и один пес Полкан. И на дворе три козы, не считая козла. Другой скотины бабушка – крошечная женщина, которую к восьми годам я почти перерос, – не держала. Дед Никита был ростом еще ниже нее и речь имел неразборчивую, что обрекло его на холостяцкую жизнь. Его я тоже боялся, оттого что не мог понять, что он мне говорил. Он бормотал что-то, кажется, важное, заглядывал в глаза, а я переспрашивал по нескольку раз, но все равно не понимал и чувствовал себя неловко. И еще хуже делалось мне, когда Никита, не сердитый, а расстроенный и смущенный, отворачивался и косолапо брел к бабушке, передать свое послание через нее. Эти маленькие люди, кажется, любили меня. А я их?

В душном городском лете, слыша от матери вопрос, не хочу ли в Пыжму, я зажмуривался, ощущал острый запах мертвых кузнечиков, крапивы, калины и козьего пота. Хотелось мотать головой, просить остаться, не ехать во что бы то ни стало. Но дома был отец, его бутылки, материны соленые огурцы и просоленные платочки. Я кивал, я уезжал и тосковал потом на изъеденной осами завалинке.

Когда я увидел Игоря в первый раз, была осень. Мне уже двенадцать или тринадцать, я подрос. Подрос и мой страх. Сначала мы ехали в электричке с отцом. Он спал, отвалившись на реечную спинку, я смотрел в окно, ковырял лак на скамье, следил, не появятся ли контролеры. Отец велел его разбудить, как только они войдут в вагон. Я так и сделал, и мы подхватили брезентовый рюкзак и пакеты, вылетели в тамбур, а из тамбура – в гробовое, лязгающее щелью пространство между вагонами. Я уже делал это, но каждый раз словно стена поднималась передо мной, когда нужно было пронести ногу над пустотой. Казалось, эта узкая щель сейчас ухватит меня за лодыжку, зажует и проглотит – туда, вниз, на мелькающие шпалы. Отец толкнул меня под лопатки, я треснулся плечом о двери соседнего вагона, а потом мы неслись дальше, дальше, пока не получалось, что вот она, наша станция, и можно, наконец, сойти.

Двери электрички открылись в поле. Я, может, путаю, но, кажется, не было там никакой платформы, и отцу пришлось прыгать первым, чтобы потом ловить шершавыми ладонями меня, уже большого, но нескладного подростка. Игорь нас встречал, пришел вдоль рельсов. Он был огромен. Там, где мы с отцом делали два, а то и три шага, ему доставало одного. И в самом деле, он оказался бел волосами, и оттого эта белизна выделялась особенно, что лицо его уже успело закоптиться на небогатом ветлужском солнце. Игорь хотел обратиться ко мне, но не умел. Тогда он попробовал заговорить с отцом – прерывисто, заикаясь на каждом первом слоге каждого первого слова. Выжимая речь, он, как голубь, двигал шеей вперед-назад, но захлебывался и начинал заново. А я начинал бояться его еще больше.

Вечером отец с Игорем пили водку. Я прятался от них на дворе, разглядывая сквозь щели между досок мокрые козьи носы, и пораньше лег спать рядом с бабушкой. А следующим утром Игорь пошел с нами в лес, и я боялся оставаться с ним наедине на пустой поляне или видеть его спину в пихтовой чаще. Он шествовал, раздвигая ветки возле лица, на перинном мху от его сапог оставались огромные, заполненные водой следы-озера. Я не думал, как прежде всегда бывало, о диких зверях, о встречных недобрых людях, не боялся вопросов отца невпопад об учебе и о «невестах». Я весь был – струна – перед Игорем, сводным братом его.

Моя фамилия – Фадеев, но это не фамилия моего отца. Я выбрал ее в двадцать лет, когда менял паспорт. Это фамилия моей учительницы, привившей мне любовь к чтению. Нет, она не знает об этой моей дерзости. Узнала бы – удивилась. Фамилия моего отца – Тарасов, но это не фамилия его отца, моего родного деда. Тарасовым был бабушкин первый муж, отец Игоря. Бабушка решила записать второго сына, зачатого от почившего в бозе любовника, под фамилией своего первенца-пятилетки: чтобы потом в школе вопросов не было.

В школе их и не было, но у моего отца со временем появились. Тогда Игорь ему популярно объяснил, что пропащий отцовский батя – алкаш и вырожденец, а звать его Ивашка по фамилии Иванов. С этим знанием дорос мой отец до зрелых лет, и, только когда стрельнуло ему узнать о пропащем папаше побольше, открылось, что фамилию «Иванов» Ивашке дали в детдоме, где он обретался среди прочих сирот войны. А как звали его отца и деда, история не сберегла.

Куча фамилий у меня, и ни одной собственной.

А вот дядька Игорь был Тарасов без гвоздей. И отец его был Тарасов, но где он пропадал после рождения сына, знала только бабушка. Знала, но не рассказывала, а потом ее уже и спрашивать перестали. А когда она умерла, не осталось на свете больше ни одной человеческой души, кто мог бы рассказать мне о моих предках. Дед Никита отправился на тот свет следом за бабушкой. Оба они к земле близко сидели, скоро в нее и ушли. Остался от них дом и крохотная квартирка на окраине, из-за которой и случилось то, отчего я стал еще больше бояться Игоря.

Отец мой к тому году изрядно оброс долгами и склонил сводного брата к отказу от наследства в свою пользу: «Ты все равно пропьешь, или прибьют тебя». Пообещал раз в месяц приезжать с продуктами и порцией денег, вырученных с продажи квартирки. Первые полгода честно держался, приезжал, а потом одним днем спустил все на однорукого. Затаился, ждал, что не сегодня, так завтра приедет Игорь в город за своим наследством. Но тот все не ехал, полгода-год, отец развелся с матерью, расслабился, набрал новых долгов и свалил на Уренгой. Сказал, что на заработки, вышло – насовсем. А я остался с матерью бояться, что вот сейчас он, белобровая громадина, поднимется к нам по подъездной лестнице, перемахивая через три ступеньки. Особенно страшно было по лету, когда рано светает и до самого утра громыхают на улице бутылки и голоса.

Но потом я женился на Ольге, скоро развелся, съехал в дешевый съемный угол пополам со студентом-юристом. Игорь все не приходил, и неясно было, есть ли он где-нибудь вообще. Но страх мой и теперь со мной. Даже после того, как мне позвонили.

Мне позвонили утром в субботу. Октябрь, и вчера еще деревья стояли желтые, а наутро листья сдуло на дорожки, смело метлами, вывезло за город сгорать в коммунальных кострах. Я поднял трубку, хотя обычно не отвечаю на звонки с незнакомых номеров, но тут ответил. Настороженно, стараясь не говорить «да», спросил: «Кто?» Участковый. Он назвал имя, сначала свое, но я не разобрал. Потом имя и фамилию моего отца, и я растерялся. Забыл, что симка моя еще двадцать лет назад была оформлена на отцовский паспорт. Кроме этого, нас с ним теперь мало что связывало. Я скомканно пробовал объясниться, но полицейский прервал меня, назвал имя Игоря, сообщил о его смерти, выразил соболезнования, попросил по возможности связаться с отцом.

Дохлый номер. Я трезвонил отцу первые три года. Сначала он отвечал голосом, позже – текстом, потом и текст оскудел. Я знал, что он женился на ком-то из вахтовичек, и, кажется, у меня появилась сестра, я видел фото. А потом отец стал выходить на связь только и только сам. Говорил, что на буровой нет сигнала, а домой заезжает раз в три месяца. Я не знал, где находится его дом относительно буровой, на которой он трудился. Скорее всего, он окажется там не раньше, чем через три-четыре недели. Об этом я и сказал участковому.

Никто не просил меня приезжать. Я представлял, что будет дальше. Соседи, если кто-то еще и живет в деревне, придут в дом, растащат, что осталось полезного. Возьмут и мою коробку с запахом мертвых кузнечиков. Вынесут ведра, тряпки, табуреты, может, и что-то ценное найдут. Игоря, привычного к казенщине, похоронят за государственный счет. И все. Дом, кривой еще в годы моего детства, осиротеет, лишится внутренностей, останется выморочным, и дальше, как под горочку, понесет его тление к земле.

Жаль было дом. Мы с сестрой Женечкой росли в общажной комнатенке. Ни своего стола, ни отдельной кровати. Санузел на четыре комнаты, одна из которых пустовала под ключом. Соседи – инженер-корабельщик с женой и семья шумного Пашки-афганца – головная боль остального населения общаги. Совершенно обычная жизнь половины, если не большей части страны в начале девяностых. Не принято было жаловаться, да я и не понимал, отчего мне так тесно. Казалось, что я просто расту, и не только комната, весь мир уменьшается и начинает давить на большие пальцы обеих ног. Но уйти мне было некуда.

В воскресенье мать включала нам с Женечкой черно-белый телик с воткнутой в спину вилкой заместо антенны. Были «Утренняя звезда» и мультики, а потом с общей кухни, где даже ночью в розетке ворчала радиоточка, прилетало блюдо блинов или кастрюля каши. Мы ели, оставляли на полированном столе жирные отпечатки пальцев, звенели в граненых борских стаканах чайными ложками, а потом, после расспросов об уроках и домашнем задании, сбегали во двор до обеда.

Женечка не любила говорить, она любила плести косы. Себе, маме, одноклассницам, ковру с оленями, платку с бахромой, соседкам по бесчисленным палатам, больничным капельницам. Она плела бы косы кукле Люсе, но Люся не отличалась длиной волос. Мать с отцом подолгу кричали. О том, что нужна реабилитация, а на нее нужны деньги, потому что бесплатно хоть и положено, но не добиться, да и денег теперь достать негде, а продукция стекольного завода, который выдавал отцу зарплату натурой, не годилась для расчета с физио-, гипно-, иппо- и психотерапевтами. Я садился рядом с сестрой и закрывал ей ушки ладонями.

Летом Женечка срывала травинки, разделяла натрое стебель одуванчика, сдирала кожу с ивовой лозы и плела косы. Зимой она тосковала, и я на перекладине для выбивания ковров навязал для нее прядей из капроновых ниток. Отец мастерил из таких сети для зыбки звонкой на ощупь иглой. Женечка берегла капроновые косы, и все во дворе относились к ним почтительно. Уже не было на свете сестры, а никто так и не срезал нитки, ставшие паклей от влаги ветра. Я тоскую по ней. И от этой тоски больше, чем от тесноты или пьяных Пашкиных дебошей, я съехал, едва мне стукнуло восемнадцать.

Я кочевал со съемной на съемную, с комнат на квартиры, с квартир на квартиры. У меня были ванна на кухне, кухня на балконе, холодильник под потолком, клопы, тараканы, вороны на чердаке. В Ольгиной однушке, уже после женитьбы, я отвоевал себе рабочее место на подоконнике в спальне и очень ему радовался. Оставалась за мной и доля в приватизированной комнате, где жила теперь мать со старой кошкой. Но дома у меня никогда не было.

В студенчестве это казалось свободой. Можно поехать куда хочешь, хоть в Антарктиду. Ничто не держит, не требует ухода, починки, присутствия при поверке счетчиков, проверке вентиляции, замене труб. Не нужно бояться, что жилище сгорит или разрушится. На одной из квартир соседи сверху проливали меня раз пять. Я звонил хозяину и забывал об этом до следующего потопа. И да, идея частной собственности – буржуазный пережиток. Так отвечал отец каждый раз, когда мать пилила его на тему «улучшения жилищных условий». Я кивал этой мысли и убегал в школу или во двор.

Но с каждым годом все чаще я вижу один и тот же настырный сон. Заброшенный дом, не похожий ни на один и похожий на все разом. Вижу в нем большой беспорядок и себя среди этого бардака. Я пытаюсь справиться с беспорядком, мою, мету, прибираюсь, чиню то, что сломано. Раз от раза обстановка чище, все больше радости по утрам после пробуждения, будто и правда там, во снах, я занят важным и полезным делом.

И вот теперь дом, настоящий, реальный дом, лишился последнего хозяина. Он исторг из себя бремя, вложил его в гроб, и теперь уже земля будет носить его в своем чреве. Дом пуст. Формально он, конечно, остается за моим отцом, но он не вернется, я знаю, или вернется не раньше, чем дом сам уйдет в землю. Дом свободен, и я свободен. От Ольги и уже почти неделю как – от работы. Да, остался фриланс, но он потому так и называется, что свободу дает несравнимо большую, чем наем.

Любопытства ради я посмотрел расписание электричек на Пыжму.

Когда знаешь час, к которому требуется успеть, собираться как будто легче. В рюкзак закинул термос с кофе, яблоко и зачем-то остатки хлеба. Подумал и достал из загашника наличку: пусть. Паспорт в нагрудный карман. Что еще? Рюкзак стоял на табурете, а я обозревал кухню с высоты своего роста. Хлебнул остывшего чаю, выбрал резиновые сапоги, застегнулся до подбородка, пожалел, что больше не курю.

На вокзале было сыро и сутолока, в электричке – тепло и куча свободных мест на синих сиденьях. От тех старых скамеек, что наполняли поезда в моем детстве, им перешла только твердость. Я согрел нос и руки, уложил рюкзак на колени, голову на рюкзак. Спал и во сне видел Ольгу. У Ольги было три попугайчика.

У Ольги было три попугайчика. Безымянные волнистики разных цветов, такие шумные, что от них у меня лопалась голова. Против известного факта, что живущие в коллективе соплеменников птички не говорят, эти щебетали без умолку. Лексикон их был скуден. «Дай! Дай!» «Красавица! Я красавица?» «Отстань!» Вот и все разговоры. Как так вышло, что я взял ее с этим птичьим приданым? Нам было по двадцать, после экзаменов мы сидели в пивной среди таких же влюбленных, пьяных студентов. Я не хотел идти домой, она не хотела идти домой одна. В тот же вечер я познакомился с попугайчиками и подпал под влияние их незатейливых просьб.

Я был уверен, что так положено, и старался только не быть похожим на своего отца. Ольга же, не зная моей матери, как будто изо всех сил подражала ей. Особенно велико было сходство этих двух женщин в попытках сделать меня счастливым вопреки всему, в том числе и моей воле. Это сходство нравилось, удивляло, раздражало, выводило из себя, и я не справился. Как только ее дом стал моим домом, я перестал хотеть возвращаться туда. Хотя долго еще притворялся, что хочу, что все наладится, но только чаще пил, курил по две пачки, брал сверхурочные. Но попугайчики настигали меня и в редакции, и в канцелярии суда, где я страдал секретарем почти два года, а потом и в информационном агентстве, откуда я не так давно уволился.

Еще Ольга хотела детей. Я брал ее за плечи, подводил к окну, говорил: «Смотри». Она недолго смотрела, потом отворачивалась, прижималась грудью к моему животу. Попугайчики были тут же. Я говорил, что не справлюсь. Она возражала, что я должен справиться. Я отвечал, что не должен. И все было бы просто, если бы я сам не хотел того же, чего хотела Ольга. А я хотел, просто знал, что не смогу, а она не знала.

В первый год нашей с ней жизни, еще безоблачной, она отвадила всех моих друзей. С кем-то поссорила, кого-то попросту заставила забыть. Я спохватился поздно, когда отпустила любовная агония. Я набирал номера, мне отвечали гудки или голоса, находящиеся теперь слишком далеко. Я сидел на краю кровати, чесал большим пальцем ноги плоскую спину ковра и не понимал, как оказался в таком жалком положении.

Ольга носила колготки. Сначала тонкие, как паутина, прозрачные, потом черные, тоже прозрачные, а позже – все чаще и чаще бежевые, мутные, как катаракта. Она нагибалась над столом, и я видел, что от трения капрон на ее бедрах сбился катышками. Я отворачивался, есть не хотелось, я вставал, чмокал дежурно ее отросшие корни, поправлял стальную миску с водой для ее птичек, уходил к своему подоконнику.

Ольга говорила, что я не умею говорить. Тогда я возмущался, теперь мне кажется, она права. Но будто она сама умеет? Она работала в библиотеке и, может быть, оттого умела говорить только шепотом. Все важное, нежное, теплое говорила она не в половину, а в четверть своего голоса. Когда она пыталась прибавлять громкость, выходили все больше звуки, а не слова, или слова дрянные. Приходилось ее целовать, поднимать на руки, нести до постели. С каждым годом Ольга становилась все тяжелее. Тем более это странно, что фигура ее истончалась и суживалась. Попугайчики же набирали сало.

Так и вышло в итоге, что вот нам по тридцать, мы уже сходили в ЗАГС за разводом и сидим одни в обед в той же пивной, что и в самый наш первый раз, и очень-очень хотим домой. Каждый к себе.

Электричку тряхнуло. Я понял, но не сразу, что я в электричке и ее тряхнуло. А кто – я? Дмитрий Фадеев, журналист, редактор, неудавшийся поэт и отец, безуспешный муж, успешный бездомный. Не атеист, скорее агностик. Не либерал, скорее гуманист. Не приверженец традиции, скорее… Скорее бы уже Пыжма. Хочется в туалет и кипятку. Вспомнил про термос, открутил ему голову, хлебнул и еще сильнее захотел в туалет. За окном пролетел полустанок – безымянный какой-то там километр. Чуть больше чем полпути.

Из соседнего вагона ввалился бородач с газетами и китайскими чудесами. Глубинный мужик. Его мыльные пузыри не лопаются, его мохнатый червяк с приклеенными глазами сам вылезает из кармана и пляшет на коробке эротических игральных карт. У него пиво холодное, мороженое «Фабрика грез» и сканворд-гигант. Пассажир напротив захотел пломбир. Бородач нагнулся к своему ларю, уперся ягодицей в мое колено. Неприятно, штаны торгаша перемазаны, хоть бы землей. Есть ли у меня настолько безобразные штаны? Не штаны даже, портки. Как будто теперь уже нет, но вроде были когда-то. Мужик выпрямился и дальше загудел: «Свежие газеты! Холодное пиво!» Я потер ладонью колено: пахнет псиной, подъездами и темными углами на верандах детских садов. Стало грустно и жаль.

Нет такой станции – Пыжма. По крайней мере, на этой ветке железной дороги. Деревня от рельсов в полукилометре, даже запах креозота слышится, но стоит она ровно между двух станций. Сам выбирай, как пойдешь: навстречу поездам или спиной. Бабушка всегда сходила заранее: «Чтобы не вертаться». Отец проезжал до следующей станции: «Там магазин, в магазине пиво». Я решил не вертаться.

Вышел в тамбур, соскочить сразу, как остановится поезд. Стоял, по-бунтарски прислонившись к двери, смотрел на мелькавший лес, зеленый одним цветом. Тамбурная дверь хлопнула. Женщина с тележкой. Как-то не шел этот аксессуар к ее спортивной куртке и кроссовкам. Шапка с помпоном. «На Сияние? – спрашивает, а я моргаю, как идиот. – Или вы с лесопилки?» Я вспомнил. Сияние – деревня в одну улицу по ту сторону от железки. Замотал головой, назвал Пыжму. Она вздохнула: «А я на Сияние». Странно это: нестарая баба, крепкая, лет сорок пять от силы. Чего ей в Сиянии этом? Хотел спросить и решился уже, но двери открылись, я помог выйти, стащить тележку, тяжелее ее самой. А потом смотрел, как уходит поезд, как подтягиваются вслед за кроссовками, перепрыгивают рельсы резиновые колесики. После Ольги у меня никого не было. Ни в каком виде. Не считая кассирши в «Магните», пугающе улыбчивой со мной и привычно грубой с другими. Уже год и два, нет, три месяца – никого. До этого дня я и не думал, как это, наверное, много.

В детстве я проделывал часть пути до Пыжмы, перескакивая со шпалы на шпалу. Так было нескучно. Вроде прыгаешь каждый раз на середку, стараешься не дальше и не ближе. А все равно в какой-то момент оказываешься на самом краю. И не хватает шага, или, наоборот, слишком много его. Приходится заново, пока не надоест это «заново». А как надоест, плетешься до самого конца, без веселья, по-взрослому.

Тропу вдоль рельсов я помнил широкой и незарастающей. Теперь я едва ее чувствовал. Осень, а все равно торчит осока, тысячелистник, пониже – тоскливый лопух. Шиповник, необобранный, подступил почти к самой насыпи. Я вернулся на пути, попробовал идти по шпалам. Как ни старался, одного шага много для двух и мало для трех. Пахло хвойной стружкой. Попутчица спрашивала о лесопилке, а я и забыл, что она тут есть. Игорь даже пробовал там работать. Попробовал, а потом что-то сломал или вынес. Не стали заявлять, просто уволили «по-человечески», а он две недели копил козий горох в тачке, привез им и поверх свежего опила вывалил.

Путь оказался непривычно коротким, справа появилась еще менее ясная тропа. Я помнил, что идет она вдоль пожарных прудов, мимо бань до заднего забора нужного мне дома. И все здесь осталось точно так, как я помнил.

Точно так, как я помнил. Только пожарные пруды заросли по краям рогозом, покрылись в серединке ряской. Только усады, что были еще в мой последний приезд засеяны картошкой, стояли теперь под кустиками табака. Только в заборе из рабицы прибавилось дыр. А из трех бань по-черному – нашей и двух соседских – уцелела только наша, то есть бабушкина. На ее двери с высоким порогом висел амбарный замок, основательный, но на слабых петлях, привинченных кривыми саморезами.

«Банник-батюшка! Пусти нас помытися! – И уже мне: – Ну, повторяй!» И я повторял, крестился, стягивал с шеи гайтан, забегал в черный предбанник, а оттуда дальше, в низкое, непроглядное банное чрево. «Не замажься!» Знал, что не дотягиваюсь еще до потолка ростом, но пригибался, шарахался от стен, как от печных углей. Все равно дома под полотенцем то на шее сажа, то на ляжках. Жирная, без мыла не стереть.

Давно, видимо, не косили траву. Скотина была – дрались за каждый лужок. Справа от усада много «собачек». Желтый цветок. Срываешь, сжимаешь ему бока, он лает. Козам его нельзя, лучше косить за банями, там одна осока, «петушки» да «курочки». Но за банями косил какой-то дед. Бабушка резала серпом траву вперемешку с «собачками», я проходил за ней, собирал желтые цветы в букеты для компостной ямы. А теперь согнулся намокший дождями бурьян, ломаются стебли. Я шел по меже, поднимался на цыпочки, и чем ближе подходил к повисшей на мотках проволоки калитке, тем чаще дышал.

Никому.

Я никому не сказал, что приехал сюда, что поехал куда-то. Проверил мобильный: связи нет, «только экстренные вызовы». А кого вызывать? Даже если у железки он мне нарисует три палочки. Мать? Она за сердце схватится, сунет кошку в корзинку и приедет следом. Я очень не хотел бы видеть ее сейчас. Со всеми ее вязаными шалями, застиранными платками для вечного насморка и слез, с термосом: «Попей горяченького». Наш с Ольгой разрыв мать переживала, как свой собственный. Пережила ли? Писала, звонила Ольге, совала ей письма в почтовый ящик. Та приезжала ко мне для одного только, чтобы письма эти, нераспечатанные, воткнуть между дверью и косяком. Я сначала читал. Там то: «Вернись, одумайся, он же без тебя сгинет». То: «Шлюха ты подзаборная, скатертью дорожка».

Еще мать заладила таскать мне куриный суп в литровой банке, скользкой внутри и снаружи. Я ел, проглатывал, остатки выливал в унитаз, когда она уходила. Наелся. Топнул ногой, хлопнул дверью, сказал, чтобы больше ничего не носила. Потом устыдился, по телефону просил прощения, обещал, что буду каждую субботу ходить к ней обедать. И ходил. Как в детстве моем, выносила она с общажной кухни кастрюли и сковороды, деньги взамен не принимала, норовила всучить остатки блюд с собой.

Позвоню я ей сейчас, скажу: «Мама, я в Пыжме». Она спросит: «Где-где?» – а потом еще спросит, какого хрена я в Пыжме. А я и сам не знаю, какого. Понимаю я это только теперь, возле калитки ничейного дома в деревне, где у меня никого нет. Балда. Ни ключей, ни мозгов. Калитка сколочена из старых досок с дырами от предыдущих гвоздей. Там, с обратной стороны, ее держит щеколда, крепко. Я дергаю и толкаю, сгоняю ворону со старой сливы. Птица орет.

Помню, мы шли на станцию. Кур бабушка не держала, нужны были яйца на блины, в деревне их не продавали, приходилось ездить на Ветлужскую. Мне было шесть или семь, а в лугах и в лесу заканчивался май или начинался июнь. Как раз там, на тропе возле бани, сидела ворона. Она принялась орать до того еще, как мы с ней поравнялись. В городе много ворон, я к ним привык. Но эта была странная. Сорвалась вверх, а потом вниз, на нас. Бабушка махала выходным пакетом. В нем – кошелек и на всякий случай еще один пакет, попроще. Ворона то подскакивала, уворачиваясь, то пикировала на бабушкину голову, плечи, сорвала косынку, цепляла когтями волосы и кричала, кричала. Я замер, закрыл ладонями глаза. «Пойдем скорее! Стал столбом!» Бабушка звала, я слышал, но не мог идти.

По ту сторону забора я не слышал, но чувствовал движение. Не воронье, людское. Где-то возле самого дома. Сейчас, кроме калитки, его от меня отделяло еще шесть соток огорода. Наверное, если подойти к дому с улицы, будет проще понять, что делать дальше. Раньше на улицу вела параллельная рельсам дорога, выстланная опилками. Чтобы выйти на нее, придется вернуться на ту сторону Пыжмы Малой.

Пыжма – это река. Малая Пыжма – тоже река, но и правда малая. Ни воды набрать, ни постирать – канава. Но мост через нее есть. На этом мосточке – без перил, просто настил из досок – я и вспомнил про полицейского. Того, что звонил утром. Он ведь должен быть где-то рядом. Нужно вернуться, пока хотя бы до железной дороги.

Поезд на Ветлужскую пролетел передо мной, я взобрался на насыпь. Телефон показал «Е», я выбрал во входящих номер участкового, нажал вызов, долго слушал гудки, сбросил. Проскользил вниз, вышел на обходную тропу к главной и единственной улице Пыжмы-деревни. Здесь я прежде ходил нечасто и теперь двигался не по памяти, а по внутреннему компасу. Представлял, где должна быть деревенская просека, где гнилой колодец-журавль, где дорога к лесному озеру через бывшее поле. Шел и видел перед собой бурьян, сбежавший от хозяев и одичавший малинник, а слева, со стороны леса – пережившие первые заморозки грибы на корке палой хвои. Впереди наметился поворот, за ним просвет. Когда я достиг этого просвета, стало совсем тихо.

По своему детству я запомнил деревенскую улицу совсем другой. Снующие курицы, собачий лай из-за заборов, кошки на сливных трубах, привязанные к кольям козы с мокрыми от лежания на прелой траве животами. Иногда это радио или кричащий в форточку телевизор полуглухой соседки. Это брань домочадцев, звон стекла баночного и бутылочного. Пыжма была такой, и, кажется, не так давно. Поэтому оторопел от охватившей меня тишины. И еще потому, что при всем отсутствии видимой жизни я чувствовал рядом чужое присутствие и чужой взгляд. Будто деревня не умирала, а только притаилась и глядит.

Я тоже глядел вокруг, различал знакомые по воспоминаниям или снам ориентиры. Все: и колодец, и разбитая, застывшая торосами сухой грязи дорога, и дом напротив, где жила чудная тетка Рая с маятником. О чем бы ни шла речь, какой бы вопрос перед ней ни стоял, она вытаскивала из кармана самовязной кофты колечко на длинной веревочке. Колечко простое, но тяжелое, на таких обычно собирают в связку ключи. Она прихватывала нитку за самый конец, задавала вслух свой вопрос и следила, как будет вести себя колечко. Движение вперед-назад означало «да», слева направо – «нет». «Колечко-колечко, можно ли мне съесть этот трехдневный пирог? Да! Ну и правда, что с ним станется. И ты кушай, Димушек, не отравишься!» Я повернулся к ветру спиной. Вперед лежала дорожная колея и поредевшая деревенская улица. Где-то там, в конце нее, тянулся к облаку столбик дыма. Ничего себе: даже тут живут люди.

Колечко-колечко, а не стоит ли мне все бросить и бежать до станции дожидаться ближайшего проходящего, хотя бы до Семенова? Не выйти ли на трассу в пяти километрах от деревни и не поймать ли попутку? Я вдохнул, выдохнул, прикрыл глаза и пошел к дому.

Калитка была открыта. Если привстать на цыпочки, из-за забора видно было движение по ту сторону форточки, колыхание пропыленного тюля. Может, сквозняк, а может…

– Э! Че пялишься?

– Да погоди ты. Это ж с морга, чай. Пацан, ты за трупаком?

Калитка растворилась шире. Золотозубый мужик в стеганом бушлате придерживал ее ребро. Его товарищ, до моего прихода сидевший на завалинке, зыркал яростно из-за его плеча.

– Не ссы. Проходи. А че один? Как ты его попрешь? Мы не помощники – грыжа у меня, а у Влада вообще половины пальцев нет.

Влад подтвердил отсутствие пальцев на правой руке, помахав изуродованной кистью.

– Циркулярка.

Я мялся, не решаясь войти. Мужик с грыжей высунулся на улицу, огляделся, никого кроме меня не увидел, удивился еще сильнее, присвистнул и почесал нос:

– Ты скажешь чего или как?

Я удивился тому, насколько при всей своей карикатурной почти дикости он складен и ясноглаз. Будто нарочно актера средних лет изуродовали бутафорскими коронками и загримировали под бродягу. Нужно был отвечать, и я ответил.

– Племянник, значит? Где ж ты был всю жизнь, племянник? – Влад понес свою беспалую ладонь к нам. Когда он приблизился, я увидел, что нос его так неудачно или многократно сломан, что изначально славянское лицо его приобрело монголоидные черты. – Заходи, чего замер? Не сожрем.

Я послушно вошел. На траве перед домом и на завалинке, как на гаражной распродаже, был разложен условной полезности хлам: что-то из инструмента: столярного, садового, сантехнического, железный чайник, бачок от печки-прачки, расфасованное по банкам крепежное ассорти и много еще чего. Мужик с грыжей решил пояснить:

– Порядок наводим. А ты попрощаться? Там он, на дворе. В доме печка, понимаешь…

Мы уже почти подошли к двери на двор, я чувствовал запах прелой соломы и скотины, который ничем не вывести, только временем, и то не факт. Я не хотел ни с кем прощаться и теперь удивлялся тому, что не подумал об этом в дороге. Оказалось, что Игоря я боялся даже мертвого. Влад толкнул дверь. Сзади почти вплотную шел мужик с грыжей.

– Давай, не задерживай процессию!

Света на дворе не было. Единственная лампа на проводе слепо свисала, но Влад попросил:

– Вась, вруби фонарь.

Темнота переставала быть со свету непроглядной. Я видел, как ясноглазый Василий шарил по сложенным штабелем коробкам, корзинам, ящикам из-под фруктов. Нащупав слабый подвесной фонарь на десяток диодов, он врубил холодный свет.

– Вишь? Мы его простынкой накрыли.

Я различил на полу мягкую кучу, застеленную застиранной тряпкой. Узор печатный набивной. Ивановский текстиль, бязь. Такой же комплект бабушка дарила моей маме. Там нестерпимо розовые лилии чередуются с кружевными мотивами. В очертании цветов в детстве виделись мне жуткие, искаженные людские лица. Теперь один из бутонов лежал, как я понял, на носу мертвого Игоря.

– Поглядишь?

Я возразил. Резче, чем обычно позволял себе. Кто-то взял в руки фонарь: «Поближе посвечу». Я попятился. Чьи-то руки обхватили сзади мои плечи.

Я не чувствовал ни удара, ни онемения пальцев, как бывает всегда перед обмороком. Помню, как с глухим деревянным звуком упала на пол моя голова, как я в последний раз перед погружением в темноту повернулся вправо и увидел обращенные ко мне подошвами босые ступни.

Обращенные ко мне подошвами босые ступни были серые, как вода Большого озера за бывшим колхозным полем. Бабушка говорила, что сначала там сеяли овес, потом коноплю и лен, теперь там растет что хочет. Между пальцами ног выросли земляные курганы. От ногтей книзу сходили селевые потоки. На тыльной, невидимой мне стороне в курчавых зарослях вили гнезда большие белые цапли. В руслах морщин текли Пыжма обычная и Малая. По берегам росли купавницы, куриная слепота и вороний глаз. «Запомни эту ягоду и не ешь никогда, а костянику ешь, она красная». Но костяникой тут и не пахнет. Пахнет пихтовым болотом, мягким, по щиколотку, мхом, прелой травой. И козами пахнет. Откуда тут козы? Кто это кричит?

– Вставай, ты, песий сын! О, шевелится, стукни по щам!

Я открыл глаза и увидел нависшего надо мной Василия. Он явно не брился несколько дней. Сквозь кожу пробилась щетина, темная, как у юноши. Голубые умные глаза его смотрели испуганно.

– Слава те господи! Второго нам еще не хватало. Влад, помоги его в дом снести.

Я перекинул руки через шеи моих новых знакомых, поволок ноги следом за движением их прокуренных тел, а потом и сам пошел. Неверно, спотыкаясь. В избе закружилась и загудела голова, и я сел на то, что первое посчитал для того пригодным, – бабушкин сундук. Возле него на полу любил спать Полкан. Смесь овчарки с волкодавом. Несколько раз, оставшись один, я пытался подобраться к укрытой вязаной дорожкой крышке сундука. Пес рычал, хотя обычно он был мне другом, я обижался на него, притворялся, что иду гулять без него. Он всегда меня прощал, но к сундуку так и не пустил.

Влад отошел к клеенчатому столу и вернулся с кружкой, эмалированной: кустик земляники на боку. Кружка эта хорошо знала лес. Точно лучше, чем я. Земляники я в этих краях не помню. Здесь больше черника, клюква, брусника и гонобобель. Для них кружка была транзитной станцией между кустом и корзиной. Иногда в нее наливали молоко, ставили на печь и грели, а я пил.

– Пей, епта!

Сейчас от кружки пахло спиртом и чем-то похожим на шампунь. Я протестовал, но Влад упорствовал:

– Да че ты, как девка.

Василий на невысказанный мной вопрос пояснил:

– «Трояр», жидкость для ванн. Проверенная тема.

Но и этот аргумент на меня не подействовал. Я не пью. Да, совсем, да, никогда, ничего крепче кефира. Даже пиво. И безалкогольное не пью. Но это уже потому, что просто не нравится.

– Подшитый, что ли?

Влад разочарованно отступил с кружкой обратно к столу. Сам выпил с левой руки, прихватил обрубками пальцев на правой кусок чего-то серого.

– Меня баба, жива была, тоже шила. И торпеды, и гипноз. Херня все это.

Василий не сдавался:

– Может, чаю хоть?

Я кивнул, мужик метнулся в кухню, плюнул, выбежал из дому и вернулся с железным чайником. Постарше и ниже ростом, Василий уже нравился мне куда больше своего беспардонного товарища.

– Мы же не думали. Прибрали уже. Щас, закипятим.

Он ушел хлопотать на кухонку. Влад от выпитого разгладился, порозовел и будто смягчился:

– Это мы его нашли. Вчера Вася получил за квартал, стахановец. Ага, на лесопилке. Как будто тут есть чего еще. Ну, сгоняли до Ветлужской, взяли фунфырей и вот этой шняги. Сало. Будешь? Лан. Ну, пили ночь. Я встал поссать, светало уже. А Гоха как сидел вот на этом сундуке, так и вырубился.

Я поднялся, слишком резко.

– Да сиди уж. Или приляг, вон кровать.

Прилечь я не решился, но присел на волнующийся панцирный матрас.

– Ну, я сослепу думал, он встал уже. Глаза-то открыты. Говорю: «Че, не спится?» Подхожу, а у него язык навыворот и рожа серая. Потрогал, а он как сало вот: ни холодный, ни теплый.

Тошнило. Я кивал понимающе, говорить боялся. Представлять, о чем говорил Влад, совсем не хотелось. Я бегал глазами по избе. Из того, что я помнил, осталась всего ничего: белье на постели, дорожка на сундуке и такая же, но подлиннее, на лавке у печи. Над ней – гирлянда из сморщенных грибных кусков, метелки каких-то трав. Пыли на них столько, что и цветы, и стебли единого тусклого цвета. С полатей свисает край бурого одеяла. После бани меня усаживали на него, пока не просохну. Самое светлое пятно – кружевная салфетка под иконами в красном углу. Мебели, кроме уже означенных лавки, кровати, стола и сундука, – шаткая этажерка с фигурными балясинами. Раньше на ней стоял телевизор.

Влад дожевал сало, продолжил:

– Васю растолкал. Так и так. Говорит, вызывай ментов. А че я-то? Я и так отмечаюсь раз в месяц. И с чего звони? С валенка? Послал его до баб Раи. Да, через дорогу. Не, жива! Девяносто два года бабке. У ней мобила, внук дал. Ну, вызвали Епифанова. Участковый, да. Он чрез полчаса уже тута. Да что он сделает. Сам набрал «ноль-три», а они говорят, нет машин, ждите. Вот, с час ехали. Не забрали, потому что в больницу только возят. Говорят, труповозку ждите. Ну, мы, пока ждем, пошуршали малеха. Хлам один. Ну, железки разве. Что можно было, Гохан пропил, как мамка его померла. С Никиткой.

– Влад, кружку дай!

Василий кричал с кухни. Нарочно медленно Влад плеснул себе, выпил, сунул в рот сало и протянул руку с кружкой в сторону кухни.

– Те че, встать впадлу?

– А те подойти?

– Тьфу ты, щегол!

Василий выхватил кружку, налил воды из пластикового ведерка, ополоснул, вылил получившиеся подонки на пол, наполнил кружку кипятком.

– Горячо, горячо!

Он взвизгнул неожиданно тонко, выпустил кружку на клеенку стола, расплескав немного. Вытер руки о штанины, перегнулся к подоконнику за пестрой картонной коробкой, кинул в кружку жменю заварки.

– Ща, настоится, погоди.

Лишенный кружки, Влад глядел сиротливо, скучал, ковырял в зубах ногтем мизинца:

– А ты, племянник, чьих будешь?

Я не понял вопроса.

– Ну, с какой стороны?

– Да че ты мелешь? У Гохана один брат был. Никитка – бобыль.

Василий перебил:

– Не. Дядька он его был.

– А-а-а! Так ты этого сын, как его?

– Мишки. Мишки Тарасова.

Мужики переглянулись, и никто уже больше ни о чем не говорил и меня не спрашивал.

Я таращился на заточенную в стеклянный киот икону. Она одна никак не изменилась. Подокладный Николай Угодник. В лес ли, в город ли, даже просто до магазина в село, куда бы мы ни собирались, бабушка молилась: «О, всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче и везде в скорбех скорый помощниче! Услыши нас, грешных раб Божиих». Я повторял за ней, и больше всего в этом святом нравилось мне, что он теплый. Хотелось подойти, взять киот, открыть икону и впервые посмотреть на нее вблизи. Я приготовился уже встать, но Влад спросил:

– То есть мы вот это правильно понимаем, что батя твой Гохана на бабки кинул?

В кружке еще был чай. Я цедил его между мыслями и не сразу понял, что лучше бы мне поспешить. Без топлива Влад делался тугим, как футбольный мяч. Я слышал, как он скрипит зубами. Я пожал плечами. Выходит, да, так и есть. Обещал приезжать, да перестал. Обещал давать деньги, но извел их. Значит, да, наверное, кинул. Но ход разговора мне не нравился. Я приложил кружку к губам, начал пить. Дно поднималось все выше, и скоро я перестал видеть моих собеседников. Хотелось задержаться в этом положении подольше. Рот набился чаинками. Они налипли на губы. Я опустил кружку, вытер рот ладонью. Холодные чайные хлопья остались на пальцах. Я спрятал их в кулаке.

Влад подхватил кружку, выгреб прямо на стол остатки заварки, налил и выпил. Про сало он в этот раз не вспомнил, сразу обратился ко мне:

– Ну, так выходит, ты Гохану пол-ляма торчишь?

Такой переход не казался мне логичным, но теперь я уже не сомневался, к чему идет дело. Я встал, в глазах снова потемнело, но дожидаться было нечего. Сейчас направо и в дверь, а оттуда…

Как раз справа мне и прилетело. И не от нервного Влада, а от ясноглазого тихони Василия. Я этому удивился и даже как будто обрадовался. Умеет жизнь удивлять. Я приземлился на колени. Дощатый пол передо мной, очевидно, со смерти бабушки ни разу не мыли, хорошо, если мели. Крошки, косточки куриц и рыб, семечки яблок, земля и песок. Я поднял лицо, но тут же получил в подбородок носком сапога.

Получил в подбородок носком сапога. Под щекой песок оказался жестче, чем под ладонями. Где-то чуть выше скулы холодило кожу яблочное зернышко. Меня уже били по затылку и между лопатками. Перед собой я не видел их ног. Только проход в кухню, простенок и печной бок. Я пробовал подняться, но снова падал. Они кряхтели сверху, довольно гыкали, матерились. Из носа моего потекло, комната закачалась. Пол избы представился мне палубой.

Беляна. В этих местах столько леса. Кроме него больше ничего и нет. Сегодня его чаще везут железной дорогой. Складывают в поленницы, приковывают к платформам бревна. Поезда отвозят их куда надо и возвращаются. Беляна не возвращается. Беляна – ковчег для самой себя. Это тучное тело, полное свежего, оструганного леса. В сомкнутом рту беляны – зубы-брусья. Ее палуба, широкая, как торговая площадь, – это гладкие доски. В чреве ее люди, на спине – бревенчатые избы. Под животом беляны высокая вода.

На одном из берегов Ветлуги под слоем песка случайно обнаружилась одна такая. Не целиком, но, как говорят, в отличной сохранности. Мне даже пришлось писать об этом статью для своего информагентства. Невиданная редкость: беляна не бережет себя. Она собирается здесь, наполняется человеческими силами и мыслями, а потом единственный раз – плывет. Наверное, правильно сказать: идет. Беляна в инженерном отношении вполне себе судно. Только вот шлюпы и клиперы, линкоры и яхты не разбираются в сухопутных делах. Беляна разбирается. Там, куда она доходит, она остается навек. Домами, избами, храмами, дровами, круглыми годовыми спилами под чугунными котелками. Иногда беляны так прикипают к рекам, к Пыжме Малой и Большой, к Ветлуге, Волге, что отдают свою часть на производство других лодок, паромов или настилов для понтонных мостов. Но это бывает редко, и маломерки эти никогда не смогут подняться обратно по течениям на родину своей беляны. Последняя живая беляна смотрит из-под сырого песка. Люди хотят привезти ее в город, показать ей Кремль и Речной вокзал. Но беляна не способна ходить иначе, кроме как сама. А сама она идти не может. Или не хочет.

Как она оказалась здесь? Почему никто не позарился на ее тело? За закрытыми веками я видел большой огонь. Густой дым от него летит высоко. Его видно из Ветлуги, Пыжмы и Нижнего Новгорода. В монгольской степи кочевник отирает потный лоб, поднимает в небо глаза, видит черную тугую струю. Он думает: «Не может быть!» Но беляна и правда полыхает, чадит живыми сосновыми слезами. Она брошена. Огонь выедает ее, как скорлупку грецкого ореха. Измученный огнем ковчег цепляется за берег, вода опускается. Дно беляны соединяется с дном реки. Беляна покрывается песком и илом, не хочет, чтобы ее видели такой.

Я открыл глаза и увидел огонь. Кажется, эта дверца в печи называется подтопок. Она была открыта, из нее сочились свет и тепло. Со зрением вернулась боль. Сильнее всего – в скуле, на которой я лежал, видимо, долго.

– Вась, он очухался.

Мужики подошли ко мне, подняли под руки, усадили на пол. Резиновые сапоги на Владе показались мне смутно знакомыми, как и куртка на его плечах. Я опустил глаза и увидел свои босые ступни.

– Тут тридцать кусков. За мобилу твою потасканную косаря не дадут. Маловато будет. Здесь есть че?

Влад сунул мне под нос сберовскую карточку. Я напряг память: там было, но не много, примерно столько же, остальное лежало на накопительном. Но какого рожна мне об этом докладывать этим ребятам? Сейчас будут просить пин-код. Но на всех банкоматах камеры, их же возьмут за полчаса. Если успею рассказать.

– Есть? Я тебя спрашиваю.

Он ткнул меня в нос кулаком, я завыл от неожиданно острой боли, затряс головой.

– Сколько? Негусто, но хрен с тобой. Цифры какие?

– Не, Влад. Это он щас тебе сочинит, мы поедем, пока-чего, а он уже убечь успеет.

– Как он с бани убежит? Щас смотаем его – и под замок. Дождется нас, куда денется. Наврет, сам себе не рад будет. Да, Диман?

В баню не хотелось, и плевать на эти деньги, велика потеря. Я клялся, схаркивая кровавые сгустки, что все честно скажу. Василий кивал:

– Не обессудь. Только скажи – и домой поедешь. Мы ж не злодеи какие.

Василию словно было неловко, но во взгляде Влада я заметил странные злые искры, как от сосновых веток в костре. Я прикрыл глаза и назвал правильный пин-код.

– Честно-честно?

Влад улыбался. Я считал его золотые коронки под переломанным носом. Меньше, чем у Василия. Три сверху и одна-две – внизу. Это только то, что видно. Сейчас такие не ставят. Такие были у деда и у матери, до того как она решилась на металлокерамику.

– Пошли тогда на баню.

Он кивнул товарищу, и они снова двинулись ко мне, подхватили уже и почти подняли, но на полпути бросили, затаились. Я прислушался: за окнами затихал скрип калиточных петель и все громче становились чьи-то тяжелые шаги.

Мужики подняли меня, уложили на кровать, выдернули из-под моих ног ком одеяла, набросили мне на живот.

– Рожу вытри и лежи смирно!

Лежать я не собирался. Когда, согнувшись под матицей, в комнату вошел полицейский в форменном кителе, я уже спустил голые ступни на пол.

– Что, гаврики, кукуете? Где мертвец? За ним эти приехали… А это кто еще такой нарядный?

Василий поспешил ответить за меня:

– Да это родственник, говорит. Гохана. С города.

– Брат? Вроде малой еще для брата. И кто ж его так изукрасил?

Я провел у себя под носом. На пол посыпались чешуйки сухой крови. Я попробовал заговорить, прокашлялся и тогда только смог назваться.

– А! Так это вам я сегодня звонил.

Полицейский осмотрел избу. Взял со стола мой выключенный смартфон, банковскую карту и паспорт.

– Свободны! Кому говорю, свободны! Как у себя дома, блин.

Мужики засобирались, подхватили остатки «Трояра» и сала, кружку, теплый чайник. Влад ушел в моих сапогах и куртке. Его обувка – военторговские берцы на рыбьем меху, стоптанные вовнутрь, – остались у печки. На дворе мужики задержались – видимо, собирали остатки своего нехитрого хабара.

– Что ж вы, родственник, не сказали, что приедете?

Я пояснил, что звонил. Полицейский проверил входящие, удивился сам себе, кивнул на окно:

– Там ребятки приехали, за дядькой вашим. В район повезут, в морг. Пойду гляну и вернусь.

Он вышел, я поднялся. Прошлепал в кухоньку к умывальнику с треснутым зеркалом. Вид у меня был тоже треснутый. Нажал на сосок рукомойника, на ладонь упало несколько капель. Я размазал их по лицу, вытерся вонючим вафельным полотенцем. В избе было натоплено, но на деревянном полу ноги зябли. Я осмотрелся и кроме Владовых сапог ничего не нашел. Поборол отвращение, влез в них. Сапоги были мне велики размера на два, и я удивился, как этот прохиндей поместился в мои.

– Все, увезли.

Я не слышал звука мотора и спросил об этом полицейского.

– Так они на трассе машину оставили. За подвеску боятся.

Я представил, как по бугристой грязи просеки пробираются санитары с телом Игоря на матерчатых носилках. Он же огромный! Спросил, как можно такую тяжесть дотащить на себе?

– Не такой уж он и большой, дядька ваш. А им не впервой. Вы как, на похороны приехали? Отец ваш не собирается быть?

Я объяснил, что да, хотел помочь с погребением, что отца не будет, но теперь не знаю, как и быть.

– Обчистили-таки? Много? Можно, конечно, тряхнуть их, но ведь не сознаются же… А за церемонию не беспокойтесь. Тут все это просто делается. В Пыжме кладбища нет. Мать его, говорят, в Нижнем лежит. Хотите, конечно, везите туда. Не захотите – в районе чин-чинарем зароют в Баках. За бумажкой только съездить придется. Завтра – едва ли. Послезавтра. Вы торопитесь, наверно?

Я не торопился. У меня не осталось ни мыслей, ни сил. Была только головная и прочая телесная боль, жажда и усталость. Я старался удержать взгляд на лице полицейского, его фуражке, мелких черных глазах и густых бровях. Татарин или мариец. Марийцев здесь много. Этот лес – их лес, это их жаворонок-турий носится над заброшенным полем перед Большим озером. Он взлетает вверх и камнем обрушивается в сорную траву. Их черника-модо в детстве синевой пачкала мои губы. Теперь я не чувствовал своих губ. Они онемели и будто вдвое раздулись. Я прикоснулся ко рту.

– Вы как вообще? Нормально?

Полицейский теребил мое плечо. Видимо, он спрашивал меня о чем-то не в первый раз, а я не ответил.

– Темнеет, говорю. Если в город хотите, то это не раньше шести тридцати электричка будет. Здесь натоплено, ночуйте, а там решите.

Я кивнул. Полицейский попрощался. Я откинулся на сетку кровати и закачался на ее волнах. Ячейки отцовских сетей были крупные, я мог просунуть в каждую из них свою пятилетнюю ладонь. Отец сидел на табурете, курил без рук, морщился от дыма и плел. Сеть собиралась на полу буграми, я вытягивал складки и разглядывал узелки, набрасывал сеть себе на голову, смотрел из-под нее на отца, на выходящие из него облака.

Я уснул, один, в остывающем доме, с незапертой дверью и открытой печной задвижкой. Так я проспал до позднего октябрьского рассвета. Высунутая из-под одеяла рука то ли затекла, то ли замерзла. Я приоткрыл глаза и не сразу вспомнил, сколько мне лет. Я потрогал нос. Он болел, но не опух, и я решил, что это хорошо. Губы тоже за ночь как будто немного уменьшились.

Я поднялся на локтях, комковатое одеяло свалилось с груди, и я моментально продрог. Светало неуверенно, и можно было бы укутаться и проваляться еще час или два, а может, и заснуть. Но я вдруг разом вспомнил об Игоре, вчерашних моих мучителях и незапертой двери. Пришлось подняться.

Все остальное тело чувствовало себя приемлемо. Я думал, будет хуже. Первым делом я подошел к двери и задвинул железный, с три моих пальца шириной, засов. Сразу стало легче. Под лавкой у печи были свалены в беспорядке кривые полешки, куски оконных рам и старые газеты. Я не умел топить печь, но знал, как разводить костер. А еще знал, что как только дрова прогорят, не раньше и не позже, нужно закрыть заслонку. Этих знаний оказалось достаточно. Огонь на сухом дереве разошелся быстро. В тепле захотелось есть.

В кухне стоял старый холодильник «Свияга», видимо, давно обесточенный. И ничего в нем не было, кроме крошек, плесени и запаха кислого супа. В навесном шкафчике я нашел пакет с остатками пшена. Крупа была перемешана с опустевшими коконами мотыльков. Я выкинул ее в подтопок и тут же пожалел об этом: комнату наполнил пластиковый дым.

И больше ничего. Только чай, присохший ко дну кофейной банки сахар и немного соли. Бутылка просроченного растительного масла не в счет. Да, были еще сушеные гирлянды грибов, но я не умел их готовить. Я прошел по комнате обратно к кровати, услышал, как скрипнула под ногой половая доска. Посмотрел вниз и заметил кольцо погреба. Наудачу потянул за него, квадратный лючок подался. Внизу было темно, телефон подыхал, и я вспомнил про надворный фонарь, который вчера показал мне страшные ступни покойника. Я накинул невесть чей ветхий ватник с крючка у двери и вышел.

Выдохнул пар. Он был белым и густым. Бабушка говорила: если пар идет, значит, меньше тринадцати градусов тепла. Глаза скоро привыкли к полумраку, да и продухи пропускали свет. Закрыть их к зиме не успели. Фонарь скоро нашелся, и я понес его в погреб. Там в забившемся в угол коробе я нашел проросшую картошку и вполне сносную морковь. Ни кастрюли, ни ковша не осталось в доме. В выдвижном ящике чудом уцелел круглоносый нож с клеймом «Нерж». Тупой, но его хватило, чтобы отскоблить морковь. По уму ее бы еще вымыть как следует, и самому бы мне душ не помешал. Но не хотелось возвращаться на холод, не хотелось думать о ледяной воде, которую еще непонятно, в чем нести. Не спеша я съел три морковины, мне стало лучше.

Снова захотелось спать, но нужно было решать, что делать дальше. Решать, собственно, было нечего. Нужно идти на станцию и возвращаться в город. Бросить дом. Тут все равно больше нет ничего. Икону можно забрать, и тогда уж точно ничего не останется. Эти уголовники еще вернутся. Может, даже поселятся здесь. Будут спать на печи, плевать на пол, закусывать бормотуху салом и черствыми хлебными корками.

Я встал и посмотрел сквозь тюль в окно. Изнутри старая сирень и калиновые кусты перед домом казались страшно знакомыми, первозданными. Я и сам чувствовал, будто они узнают меня в ответ. Я отвернулся. Ну, допустим, останусь. Они вернутся, их будет больше, трое или даже четверо, а мне и двоих было довольно. Если не убьют, то искалечат уже по-настоящему. Они дикари. Знают ли они, что такое интернет, ОСАГО, демократия? Темными были еще при царе Горохе, получили свои крохи власти от большевиков, выучились читать и писать, а все равно темные. Да, я боялся их. Как не бояться, если не знаешь, чего ждать? Я так собак не боялся лет до четырех, пока мне не пришлось встать в очереди в бакалею за незнакомой теткой и ее таксой. Мама, как обычно, стояла в другой отдел. А я так любил всех, особенно пушистых, усатых, хвостатых. Я ко всем тянул руки: приласкать, погладить, угостить печеньем-рыбкой или сухариком. И тогда очередь была длинная, и такса была длинная. Я не видел в ней никакой угрозы и присел рядом на корточки. Но тетка всполошилась: «Уйди, мальчик! Это животное. Откуда нам знать, что у него на уме?» И так меня напугало это неведомое в голове этой маленькой и милой собачки, что я вскочил и смирно дождался маму и никогда больше не делился лаской с чужими животными. А своих у меня никогда не было.

Я решил, что прилягу и, как только в башке перестанет звенеть, встану и прямо так, в комковатом ватнике, пойду на станцию. Я закрыл глаза. И увидел лето. Русское лето с веселой рекой. С ивами по берегу, с водомерками и скачущей на боку рыбкой. Ветер раздувал рябь возле берега, а под этой рябью, ниже и глубже, шли черные мазутные поезда, стояли смоляные избы. Бревна их, влажные, покрытые мхом, крошились под пальцами. До самых окон их обступали полынь и крапива. Жили там темные люди глубины. Они пороли детей, топили котят, выращивали в полях смрадные мусорные кучи. Они были вечно пьяны и ничего не хотели, кроме как напиться и набить утробу. Когда они улыбались, я видел в их ртах мелкие черные зубы. Они не могли говорить. Они только размыкали и сводили челюсти, издавая дробный костяной стук.

Я вскинулся на кровати. В окно стучали.

Участковый терпеливо ждал, когда я приду в себя и отодвину засов. Только услышав мое приглашение, он прошел во двор – или в сени? никогда не понимал, в чем разница, – и оттуда в комнату, задержавшую меня своим теплом.

– День добрый! Как вы? Нездоровится?

Я объяснил, что все со мной в порядке и я уже собираюсь на станцию, а дальше – домой. Осекся, поблагодарил полицейского за беспокойство и вчерашнюю помощь. Голос мой скрипел после сна, спотыкался о разбитую нижнюю губу.

Он отмахнулся:

– Ладно. А домой – это хорошо. Это понятно. Но в чем же вы собираетесь…

Я понял, что он беспокоится о моей одежде, и утешил его, показав на ватник и новую, пусть и не по размеру, но обувь. Кажется, я не смог его убедить. Полицейский сжал губы так, что они исчезли с его лица.

– Вот что. Пойдете со мной. Я вам дам куртку свою списанную. И по обуви, может, что придумаем. И еще…

Он видел, насколько сильно я не хочу куда-то идти, тем более с ним. Но продолжал:

– Надо бы нам все-таки зафиксировать эпизод. Да кражу. А то эти чудики совсем распоясались. Надо бы им пообломать рога. Добро?

Я был не против менее постыдной одежды и понимал, что уродов, избивших меня вчера, нужно наказать. Но странная, с детства выученная тревога перед погонами и лампасами не давала так легко согласиться.

– Да ненадолго. Напишете скоренько, как что было, чайку попьете. А там…

Полицейский посмотрел на часы, наручные, на широком стальном ремне:

– Сейчас половина первого. Идти тут двадцать минут, на все про все полчаса. В час сорок пять электричка.

Чаю хотелось очень.

Участковый передал мне связку ключей. «У Игоря в кармане были, я достал, других не нашел». Я долго тыкался, но разобрался и запер входную дверь. Дворовый замок был навесным, я решил с ним не мучиться, вернул связку полицейскому, но тот не взял: «Мне-то они на что?» А мне?

Карман ватника, судя по размеру – Игорева, отяжелел от ключей. На каждом шагу они хлопали меня по бедру. Сначала незаметно, а под конец уже больно. Синяк будет. Шли мы и правда недолго, но этой дороги я не знал. Казалось, что мы забрали хорошенько влево от деревни, но все так же держались горизонтали железнодорожных рельсов. Я даже слышал оклик электрички встречному поезду.

Оказалось, участковый жил недалеко от лесопилки. Я никогда не был здесь раньше. Бабушка велела и не думать о таком приключении. «Разбойники там работают, лес валят-пилят и деток уводят». Разбойников я боялся, представлял их – в клетчатых рубахах, с бензопилами наперевес, пьяных, небритых и жадных до крови. Сейчас вокруг не было людей, только звук инструментов, имен которых я не знал, и густой, как воздух перед ливнем, запах древесины.

Небольшой домик полицейского смотрелся времянкой из-за обложившего стены сайдинга, но внутри оказался просторным срубом. Где-то на задах надрывалась собака. Полицейский положил фуражку на крышу холодильника, разулся, пригласил войти. Прихожая перетекала в кухню-коридор с раковиной и столом. Я скинул ботинки и присел на крашенный белой эмалью табурет. Участковый пропал в комнате и вернулся с ручкой и обморочно-зеленой тетрадкой, выдернул двойной листок.

– Пишите. И постарайтесь вспомнить точное время: когда приехали, во сколько вошли, кто и в какой момент вас ударил. И в какое место.

Я напрягся, но он успокоил меня:

– Нет, побои снимать не поедем. Это в район, а вы спешите. Да и ни к чему. Не забудьте опись в конце. Украли чего, говорю, напишите.

Он включил электрочайник. В кухне стало шумно, но уютно и будто бы безопасно. Я писал, припоминая, когда, куда и во сколько приехал, вошел, получил. Историю о том, как я вырубился на дворе, решил опустить, хотя не был уверен, что сознание тогда покинуло меня по собственной воле. Сапоги резиновые зеленые, одна пара. Куртка «Остин», одна штука. Денежные средства в размере тридцати тысяч рублей. Задумался, дописал: «00 копеек».

Участковый кинул в кружку пакетик, залил кипятком, велел пить с сушками: «Больше нет ничего такого», – и побежал глазами по моему листку:

– А зачем вы приезжали? Тут не написано…

Я почувствовал раздражение. Узнал о кончине дяди, собрался, приехал. Он кивал в ответ, щурился на мой кривой почерк:

– Да, это ясно. Но зачем?

Я свирепел. На настенных часах, изображавших наручные, доходило полвторого. Скоро поезд. Он поймал мой взгляд, повторил вопрос. Я выдохнул и сквозь зубы, как настырному неразумному, объяснил, что, если бы эти граждане не похитили у меня денежные средства в означенном количестве, я бы потратил их на похороны дядьки. Так я хотел, так собирался! Но не смог!

– И теперь вы уезжаете?

Я кивнул. Полицейский припечатал листок ладонью к столу, посмотрел на меня, будто снимая мерку.

Он вышел и вернулся скоро с синей зимней курткой, перетряс ее: не осталось ли шевронов или звездочек. Передал мне. Куртка была широка по низу, но села куда лучше ватника. Из обуви нашлись резиновые сапоги. Их я брать не хотел, очень уж много и без того. Попросил носки, какие не жалко, чтобы Владовы ботинки не были так велики. Сработало. Мы пожали руки, участковый нарочно внимательно посмотрел мне в глаза:

– Похороны будут в Баках. Приезжайте к районной больнице, часам к двенадцати. Вам все равно свидетельство о смерти забирать. Может, у вас получится до того сказать отцу. Дом неплох еще. Не знаю, как насчет продажи, но жить можно.

Связку ключей, мертвый мобильник и паспорт он переложил мне в карман. Я кивал, уходя мысленно по тропинке к рельсам и близкому поезду, но он все держал мою ладонь. И когда он ее выпустил, я вылетел из дома полицейского, будто сам вор.

Я вылетел из дома полицейского, будто сам вор. Я слышал, как за моей спиной брякнула и натянулась цепь, лениво и охрипло залаял пес. Моросило нудно и мелко, но все равно хотелось поскорее укрыться в деревьях или в вагоне. Прямая тропа к полустанку начиналась справа от лесопилки.

Я тискал в уме слова участкового. Жить здесь? Запираться на засовы, бояться выйти лишний раз на улицу в новой одежде, разжигать печь газетами, а когда и страницами книг. Сажать картошку, копать картошку, есть картошку. Выращивать поросят или милых кроликов, отрубать им головы, резать жилы, подвешивать за ноги над тазами. Там, в городе, есть интернет, там сухо, тепло и магазин у дома.

У дома, которого нет.

Ну и толку с такого дома, который есть, если он в этой дыре? Здесь в округе только темный сосновый лес да зоны, набитые темными людьми с темными мыслями. Они освобождаются и оседают здесь, в Пыжме, и рядом, как скользкий черный ил на дне озера. Я шел, представлял себе бревенчатые внутренности избы, в которую решил никогда больше не возвращаться. Да и незачем. За древней кроватью? За лавкой, за сундуком, на котором полночи просидел мертвец? Рамы на окнах, половики, тряпки, киот, икона…

Слева звала тропа к насыпи, пахли грозой шпалы. Пыжма, по моим расчетам, оставалась правее. Я думал о запертой в доме иконе, как об оставленном ребенке. Отчего-то казалось, что Угоднику там холодно, что нет у него съестного, кроме моркови в погребе, и что вот-вот вернутся варвары, расколотят остатки стекол, пролезут, как крысы, и заберут его. На базар или просто с рук продадут другому такому же пьянице. Новая тревога за икону смущала откровенной неразумностью. Что мне до картинки на доске? Или на картоне. Я заставил себя еще раз подумать о сундуке. В нем или на полках этажерки наверняка лежат документы. На дом или еще какие-то важные бумаги. Хотя бы за ними стоит зайти. Мать спросит. Или отец, потом уже, когда узнает. Если узнает. Поезда тут случаются часто, успею уехать. Я повернул направо.

Расходился дождь. Я спешил укрыться и почти бежал. Казалось, если забрать от едва видной тропки левее, скорее доберусь. Я рискнул и, видимо, просчитался. Да, к лесопилке мы тоже проходили через реденький лесок, но этот, хоть и казался прозрачным, окончился не знакомыми деревенскими задами, а полянкой. Я стоял на ее краю и слышал, как шумно шелестят по опавшей листве капли. В швы полицейской куртки прокрадывалась вода. Нужно было повернуть назад, снова найти тропу, но я чувствовал направление пути. Я всегда телом ощущал верную дорогу во время наших редких с отцом лесных вылазок. Даже когда отец сам начинал плутать, я мог указать ему на ближайшую просеку. Я никогда не ошибался. Становилось холодно, я поверил себе и теперь. Ломанулся сквозь заросли напротив и чуть левее. Капать почти перестало, но под ногой заходили кочки, к лицу липла паутина. Я поднял глаза. Надо мной уже были не сосны, а пихты. Света и сил становилось все меньше.

Я остановился и попробовал снова прислушаться к своему чутью. Оно молчало. Худшее, что можно было придумать теперь, – начать беспорядочно метаться между деревьев. Я держался, щупал густые, непроглядные наверху ветки, надеялся заметить на стволе мох или отыскать муравейник. Подлесок густел, мох внизу стал длинным и влажным. Я оступился и угодил ногой в канавку, полную мутной воды. Двойные носки не выдержали оборону, промокли в момент. Я развернулся.

Я был уверен, что развернулся на сто восемьдесят, поэтому шел уверенно и споро. Но и время шло. Прошло его больше, чем следовало, полянки все не было. Не было и примет, попавшихся на пути в чащу. Вспомнилось, что говорил закадровый голос в передаче о поиске пропавших без вести людей. «Для того чтобы умереть от переохлаждения, мороз не нужен. Достаточно, чтобы температура воздуха опустилась до плюс десяти градусов». Я выдохнул ртом густой пар.

Нужно было двигаться, и какое-то время я продолжал лосячить в сторону воображаемой полянки. Мокрый лес цеплял за куртку и штаны, бросался под ноги. Дождь перестал шуметь. Появились другие лесные звуки. Клекот и шорохи, треск сырых веток. Вокруг чувствовалось движение. Я замирал, присматривался к двинувшейся хвое, но видел только редких птиц, а чаще вовсе ничего не видел.

Облачность низкая. Отец учил меня выходить по солнцу, по звуку железки, по макушкам ЛЭП. По ориентирам типа пней, поваленных стволов, кусков недовыкопанного из земли кабеля. Здесь не было ничего. Сил у меня тоже оставалось все меньше. Снова заныли ребра, ноги ломило, заложило и без того натерпевшийся нос. Я решился на короткую передышку, поджал под себя ступни и сел на них, облокотившись о дерево. Пять минут. Только привести в порядок мысли и двинуться дальше. Я прикрыл глаза, и казалось, что ничего со мной не станется, если подремать полчаса. Отдохну – и сразу пойму, куда идти.

Я увидел его, когда чуть-чуть приоткрыл глаза на резкий отчетливый шорох. Полчаса назад я бы на такой звук вскочил, не разбирая сути. Так крадется крупный хищник. Шагов не слышно, только касание веток к массивной спине. Теперь же я продолжал сидеть, вглядываясь в то, что сперва принял за кабанье рыло, потом за ноздри гигантского питона. Он приблизился ко мне полубоком, и все больше проступало в нем ящериного, крокодильего. Я не чувствовал опасности. Хотелось разглядеть его поближе. Что он сделает, когда моя рука окажется у него под носом?

Нос у него был гладкий, треугольно острый, как у ящерицы или утюга. Глаза, видимо, не могли глядеть прямо, поэтому он поворачивал ко мне свою плоскую морду, моргал, чуть наклоняясь, как будто хотел расслышать, что я готовлюсь ему сказать. Сказать мне было нечего. Я боялся спугнуть зверя и, будто нарочно, почувствовал, как зачесалась под мокрыми патлами голова, как затекли под весом остального тела ноги, как подкатила к горлу слизь, которую ни сглотнуть теперь, ни выплюнуть. Я не выдержал и попытался вывернуть из-под себя окаменевшую ступню. Огромная ящерица дернулась и, как могла скоро, поползла прочь. Я вскочил и, цепляясь за ветки, чтобы не свалиться на ватных ногах, пошел следом за длинным, струящимся среди папоротников хвостом. Я не успевал, терял его из виду, расстраивался, но потом снова слышал земляной шелест, бежал к нему и снова заставал один только ускользающий буро-зеленый кончик. Совершенно я потерял его, когда лес передо мной посветлел, когда запахло холодной, сытой после дождя рекой. Ящер пропал. Когда я вышел на невысокий песчаный берег, не нашел даже следов от его плоского тела и когтистых лап. Имя этой реки я знал, имя ее – Ветлуга.

Как я мог так заплутать? Отсюда до Пыжмы километров шесть по прямой. Теперь-то, по реке и притокам, я легко бы вернулся к дому, но на ветру я продрог, одежда прилипла к коже. И я больше не был настолько уверен в своем внутреннем компасе. Плевать! Надо идти до Ветлужской, дождаться поезда там и поехать в город. И пусть бы оно все пропало пропадом. И дом вместе с Игорем и свидетельством о его смерти. Я шагал широко, размахивая руками, когда она вышла ко мне навстречу из лесополосы. Я сначала автоматом поздоровался, но узнал тележку, а потом уже и ее саму под слюдяным дождевиком. Женщина из Сияния.

– День добрый! А что это вы гуляете? В такую-то погоду…

Я коротко отбил, что иду к станции, что поеду домой, но уже остановился под ее тревожными глазами.

– Как же это домой? Такой мокрый. Вы же заболеете. Сейчас ковид. Думаете, он прошел? Никуда он не делся. Сядете в автобус, чихнет на вас кто – и все. Нет, идемте, тут пятнадцать минут, а пока…

Она протянула мне бутылочку из-под элеутерококка:

– Спирт там, на травках, я сама это. Ну чего же вы? Глотните, не отрава.

Я хлебнул, больше чтобы не обижать жалостливую женщину, имени которой не знал.

– Тамара. Я до магазина ходила. Сыну печенье, молока взяла, а еще привезли в заморозке рыбные котлетки. Гадость, но больно удобно.

Я слушал и не понимал, почему я иду за ней. От спирта и Тамариной заботы потеплело. Я пытался всмотреться в лицо ее сбоку сквозь небесно-прозрачный полиэтилен капюшона. Теперь она казалась моложе, чем вчера на полустанке. Не уместившиеся под дождевик кончики волос намокли и подвились, совсем как сворачиваются в кудри локоны у детей. У Женечки волосы всегда вились колечками, сами по себе. Если мама доставала завивальные щипцы, ничего не выходило. Или сами, или никак.

Нужно позвонить матери. Зарядить телефон и позвонить. Тамара сказала, что да, зарядник у нее есть, «но только от нормального телефона, а не “Эппл”». Я улыбнулся и тут же поплатился за это болью в скуле.

По пути я еще раз не отказался от «элеутерококка» и, когда дошли до одинокого синего дома на возвышенности, совсем согрелся.

– Вот и мои хоромы. Вы погодите минутку, я Бореньке скажу, что гости.

В ответ ее голосу с той стороны двойного стекла поднялось и прилипло к окну расплющенным носом лицо. Я вздрогнул.

– Встречает. Сейчас я. Боря!

Она звенела ключами, отпирала один за другим замки.

– Это от чужих. Сам он никуда, а если пожар, я его научила в окошко.

Чужие? Много ли в Сиянии осталось чужих? Забора у Тамариного дома не было, и я мог видеть отсюда, с холма, все, что осталось от улицы. Две избы еще стоят, соседская уже, видимо, вся ушла на растопку. И ямы, ямы. От бывших погребов и компоста. Вдалеке – черный квадрат пожарища.

– Теперь уже никого нет. Алексей-охотник жив был, так я не запиралась. Вон дом его, с крылечком. А умер, некому стало глядеть за домом, пока я в город или еще куда. Раз вернулась, а Борька лежит избитый. Уголовники. И ладно бы что путное взяли – телевизор и планшет у ребенка!

Ребенок подавал голос из-за последней запертой двери. В речи его я не мог разобрать слов. Тамара прошла в дом без меня, но скоро снова появилась и махнула мне рукой.

– Заходите. Он сегодня веселый.

Я наконец скинул с себя текущую водой куртку. Разулся. Очень хотелось снять штаны, и Тамара поняла меня:

– Сейчас. Я вам Борины дам. Дадим, Боря, дяде твои трикошки?

Боря – лоб давно уже не школьного возраста – вился вокруг, как общительная собачонка. Он заходил то сзади, то сбоку, приближал ко мне свой еще красный от контакта с окошком нос, улыбался, угукал.

– Вот. Зайдите в кухню, переоденьтесь. Майка там и штаны. Все стиранное.

Я и не ожидал для себя такой радости. Благодарил хозяйку горячо и путано. А потом свернул комом остатки своей одежды и натянул Борькину.

– Можно? Ну вот, великовато, но ничего. Сейчас печку раскочегарим, ваша одежка высохнет к утру. Боря, пойди в комнатку, поиграй.

Мальчишка, вприпрыжку отстукивая по деревянному полу пятками, унесся вглубь дома. «К утру?» Мне было уже совершенно тепло, но предплечья покрылись мурашками. Я не думал оставаться ночевать в мертвой деревне в доме женщины с ребенком-инвалидом. Я вскользь взглянул на Тамару. При свете безлюстренной лампы лицо ее стало казаться хищным. Узкие лисьи глаза, кругленький носик, чуть приоткрытый красный рот… Отчего она сама, со своей тревогой за сына, с замками и засовами, так запросто оставляет меня? Я задал этот вопрос прямо. Она покосилась на сброшенную мной куртку:

– Так вы же…

Я все понял. Пришлось неловко объяснять, что никакой я не полицейский, что куртку мне дал участковый с лесопилки.

– А… Константин.

В голосе ее стукнуло что-то каменное. Я подумал, что это от разочарования, оттого, что я оказался вовсе не тем, но Тамара продолжала:

– Вы, значит, и в доме у него были?

Тамара указала мне на табурет. Я покорно сел и, пока она разбирала свою тележку, говорил о своем приезде, об Игоре, о его приятелях и о том, как Константин нашел меня и помог с одеждой. Тамарина прежняя словоохотливость схлынула. Мне даже хотелось, наверное, чтобы она помогла мне вопросом или взглядом, но она только слушала и хлопотала в углу. Плечи ее, обтянутые старомодной трикотажной кофточкой, двигались ловко и будто без труда. Так двигаются гимнастки и дикие кошки. Я рассказал, как постыдно заплутал. Про странного ящера решил не вспоминать, тем более что и сам все меньше теперь верил в него.

Тамара, не глядя на меня, разожгла газовую плитку, поставила на нее эмалированный ковш с водой. Сгребла в титанический ком сваленные на печи тулупы и старые пуховики, разложила на их месте мою мокрую одежду. Печь она насытила поленьями. Стало сухо и сонно. Но и дом этот, слишком чистый, и эта женщина, такая теплая вначале и такая стылая теперь, не давали мыслям покоя. Я чувствовал, что не могу оставаться здесь.

Тамара подала молока с лепешкой. Опершись о стол пухлой ладонью, она тянулась мокрой тряпкой к дальнему краю, собирая сухие хлебные крошки. Грудь под кофточкой колыхалась почти у самого моего лица. Слишком долго. Стол был уже чист, а Тамара все терла клеенку, вперед-назад. На парах давешнего спирта я схватил ее за запястье. Она не дернулась, но смотрела по-стрижиному сердито. Что случилось? Она это из-за формы, да? Расстроилась, что я не мент? Тамара захохотала, забрала у меня свою руку, отошла к плитке:

– Ну ты выдумал, конечно. Мент, не мент. Куда ты пойдешь в сыром? Сейчас поужинаем, спать ложись. Завтра – хоть на все четыре стороны.

Она старалась говорить с прежней легкостью, но в этом соскоке на «ты» и поселившемся в ее голосе новом неловком кокетстве я чувствовал перемену:

– Игорь твой преподобный – последний мужик в Пыжме был. Дед Андрей еще вроде жив, да он ветхий совсем. А бандиты эти с Ветлужской сами. Незачем им больше лазать в твой дом. Что смогли вынести, будь уверен, все взяли.

Я был рад ее смеху и полегчавшему, даже немного развязному тону. Но страх и беспокойство не отпускали. Пугал меня и проскользнувший «твой дом», и шумные игры Борьки за стеной. Казалось, он разбегается от окна и с оленьим ревом наваливается туловищем на перегородку между кухней и комнатой. Тамара, кажется, не замечала этих звуков, мешала в ковше макароны. Нужно было что-то ответить. Я вспомнил Влада и Василия: «Странный они народ, глубинный».

Тамара достала дуршлаг и остановилась с ним над раковиной:

– Ты сам с Нижнего, что ли?

Я кивнул.

– Я так и поняла. Нету никакого глубинного народа, Дима. Это вы его сами себе выдумали. Городские-то у нас просвещенные, гусям бошки не рубят, каждую неделю в кино или в театр, для уборки клининг придумали, даже до магазина доехать лень: все на доставке. А в деревне, считай, только и остались, что баба-яга и кикимора болотная.

Я обиделся. И вовсе не так я представлял себе сельскую жизнь. Да, я жил и учился в городе, но я знаю деревню, знаю ее всякую. И понимаю хорошо, что люди разные, и вообще не то я хотел сказать. И между прочим, сама Тамара, кстати, тоже не очень похожа на коренного обитателя Сияния.

– Пф! Сиянию дай бог лет пятьдесят. Совхоз был такой, при нем поселение, тут никого коренных не было никогда.

Интересно было, как же оказалась в такой глуши она, да еще и с ребенком. Лицо Тамары я видел снизу и сбоку, но улыбку разглядел.

– Я с Баков. В Нижний мотаюсь за таблетками Борьке да так, если надо чего по-крупному. Сестра у меня там. Ленинский район знаешь? Ну вот, там, прямо на проспекте. А это – бабки моей дом.

И чего же ей в Баках не жилось? Там вроде все есть, и больница, и работа.

– Борьке было четыре и два. Боров мой вконец скатился, не просыхал по неделям, со всеми вытекающими. Я и сбежала. Сначала думала, на время, пока не найду в Баках комнату на съем. Но так это и работу надо искать, учительница я. Да с ним тогда какая работа? Осталась. Тут еще были старики, кто помнил бабку, помогали. Потом я сама наладилась. Когда отрезали… Дорогу когда отрезали, тяжелее стало, но можно жить, можно.

Я не успел спросить. Она поставила поверх деревянной доски кастрюлю макарон и добавила:

– Пятнадцать. Весной шестнадцать лет будет, как мы тут кукуем.

Видимо, почувствовав близкий обед, заревел за стеной Борька. Мне стало страшно, и я спросил: «Как вам не страшно?»

– Нет уж, раз начали на «ты», так и давай. Страшно, Дима, это когда мужик пьяный сына родного стулом по голове колотит, а ты сделать ничего не можешь. Все же как-никак свои люди! А тут своих – я да Борька, остальные чужие. Хороший человек – хлеб-соль, а если скотиной окажется – так у меня и ружье есть.

Тамара снова расхохоталась испуганному моему лицу.

– Боря! Кушать!

Она наложила нам в стальные миски промасленные рожки, нарезала докторскую и наконец села сама. Из верхнего шкафа достала ячеистую таблетницу и высыпала содержимое одного из окошек на ладонь сыну. Пальцы мальчика, с черными скорлупками ногтей, сжали лекарство.

– Пей сейчас, а то опять потеряешь. Мы тоже полечимся немного, да?

Она поставила две стопки-наперстка и наполнила их жидкостью из хрустального графина:

– Не болей, Дима!

Я выпил, она снова наполнила стопочки. Мы ели и пили, Борька первым вышел из-за стола и даже сам ополоснул в раковине тарелку. Тамара дорезала еще колбасы, достала початую трехлитровку огурцов. Туалет у Тамары был на дворе, но скоро я стал выходить оправляться прямо на огород, под одинокую корявую яблоню. Непонятно, как вообще я вспомнил о матери и телефоне. Зарядник нашелся, но я уже было откровенно пьян. Уговорил себя решить все вопросы завтра и оставил телефон на проводе в розетке, не включая. Неожиданно и скоро стало темнеть, Тамара достала механический фонарь, зажгла парафиновые свечки. Но даже в этот момент я еще ничего не понял.

Я еще ничего не понял, а Тамара уже задувала свечные огарки. Стало непроглядно темно. Волосы Тамары оказались точно такими, как я себе представлял. Мягкими, как самая тонкая леска для подледной удочки. От них пахло дымом, спиртом и уксусной кислотой маринада. Я считал ее позвонки. Начинал то сверху, то снизу. На пятом каждый раз сбивался, начинал заново. Печь прогорела давно, но была еще очень горяча.

Игорь явился под утро. Серый, как половая ветошь. Просил воды. Говорил, что жарко ему, а изо рта выпадали мотыль, опарыши, сверчки и прочая дрянь. Он рассеянно собирал их обратно. Ругался, что не закрыли ему по смерти рот. Я упал перед ним на колени, плакал, просил прощения за отца, за то, что сам хотел, правда хотел, приехал даже, но ни проститься толком, ни помочь не сумел. При одном упоминании брата своего Игорь зарычал, закатил белые глаза. Я вскочил, изготовился бежать, но за ногу меня укусила винилово-черная пиявка. В ее огромный рот могла бы уместиться ступня моя целиком, но тварь медлила, наползала на меня постепенно теплым чулком…

Борька сосал мой палец. Большой, на ноге. Босая моя ступня свисала с печи, и он, видимо, не смог пройти мимо. Я понял это не сразу. Пробуждаясь, сначала представлял себе то молочного козленка, то тесные, но любимые и, главное, свои ботинки. А когда услышал сквозь причмокивания сиплый голос мальчишки, дернулся резко и, кажется, зашиб его по лбу. Борька завыл и потерялся в глубине дома. Я поднялся на ворохе остывших шуб. Тамары рядом не было, в кухне, кажется, тоже было тихо. А вот голова гудела страшно, требовала воды.

Одежда высохла, сохранив форму печного ребра. Я понял, что совершенно гол, и поспешил собрать ее на себя. Внизу под деревянной приставной лесенкой ждали берцы, набитые газетами. Я улыбнулся заботе дневной Тамары, отмахиваясь от навязчивых видений Тамары ночной. Я и правда был благодарен, но нужно было уходить, и как можно скорее. Ключи, банковская карта и пошедший волнами паспорт оказались на месте. Мобильник так и лежал возле кухонной розетки.

Разряженный в ноль.

Я конченый идиот. Электричество в мертвой деревушке, где никто больше не прописан? И я же спрашивал ее, а она кивала: «Да, заряжай». Зачем она устроила этот спектакль? Хотела, чтобы я остался? Но такая тупая ложь… Раздражение мешалось с похмельным стыдом. Похотливая дрянь! Ведьма! Я вырвал зарядное устройство вместе со смартфоном, хлебнул воды из ковша и вылетел из дома.

Борька вслед мне молотил кулаками в стекло. Я вспомнил: он научен открывать окно. Пошел еще шире, не огладывался. Так, с бешеным сердцем долетел до самой Ветлуги и понял, что даже не знаю, который теперь час. Было светло и пасмурно. Так могло быть и в восемь, и в двенадцать. По реке направо станция. Там тепло, кофе из автомата, часы на табло. Там можно купить билет и уехать в город. Я отдышался и двинулся к Ветлужской.

Дождя не было, но от бокового ветра левое ухо заложило. Я поднял воротник полицейской куртки. С леса пахло мхом и гнилой брусникой, а с реки уже несло будто первым снегом. Небо над водой стояло низкое, а на той стороне чернели вдоль берега бани, поднимался дым и загущал без того непроглядные тучи. На подходе к железнодорожному мосту меня нагнала электричка. Стало легче и спокойнее. Берцы натирали, но я ускорился и только уже перед вокзалом постарался вернуть себе степенный вид.

Ближайший до Нижнего поезд через сорок две минуты. Я был рад времени на передышку. Туалет, кофе с двойным сахаром, розетка с медленным, но невыдуманным электричеством. И люди. Непривычно шумные, пахнущие табаком, скотиной и чебуреками. С детства не ел этой мерзости, но теперь думал с аппетитом о масляных внутри и снаружи пирогах. Взял один и спорол за минуту, вытер пальцы о камуфляжные накладные карманы. В этой вокзальной толпе мне было спокойно. Я растекся по нарочно неудобному сиденью и чуть не задремал.

Телефон ожил, вывалил гору уведомлений. Мать звонила, писала. Последнее сообщение от нее начиналось с «Дима, какого…». Набрал ее, впитал, какой я непутевый сын и что нельзя так с матерью, и «ты где», и «да зачем-почему». Ответил коротко, что скоро приеду и все объясню, хотя понятия не имел, как и что объяснять собрался.

Мама не всегда была такой. Или, может, просто мне не доставалось от ее безбрежной тревоги. Женечка, как громоотвод, принимала все на себя. Она родилась, когда мне было три. Я плохо помню то время, урывками. Вот мама, молодая и тонкая, тянет ко мне сверху руку. Вот отец одним махом закидывает меня на закорки, и я верещу, боясь свалиться. Такими же кусками у меня в голове хранится и первый год, когда с сестренкой все было еще хорошо. Зато со второго года ее и пятого года моей жизни я все отлично помню. Кажется, именно тогда мамы у меня стало меньше.

Она пропала в больницах, в других городах, в отдаленных деревнях у бабок, готовых заговорить любую хворь. Я оставался под присмотром коммунальных соседей, а с первого класса научился следить за собой сам. Я скучал по маме и не сердился на нее, любил и жалел Женечку, которая становилась все слабее, чаще падала и постепенно теряла не только слова, но и звуки. Лицо сестры стало вечно печальным, смотрела она удивленно, будто спрашивая: «Что со мной?» На этот вопрос долго ни у кого не было ответа, а когда он появился в виде синдрома с иностранным именем, легче не стало.

Я надеялся, что мама вернется. Вот приедет из Москвы, вылечит Женю, и все будет как раньше, как в этом нечетком калейдоскопе, где все еще смеялись, отец не пил, а на праздники запекали целую курицу. Но мама вернулась, только когда мне исполнилось пятнадцать, через два года после смерти Женечки. И вот тогда вся ее несвоевременная забота накрыла меня ватным одеялом. Дышать под ним было тяжко, а сбросить боязно: я хорошо помнил, какой там снаружи холод.

Я нажал отбой и оторвал глаза от дисплея, а участковый уже стоял передо мной.

– Здравия желаю, коллега!

Константин, как представила его мне Тамара, улыбался. Я протянул ему руку и встал.

– Думал, вы дома давно. А вы, значит, решили проявить сознательность?

Я показал отпечатанный на чековой ленте билетик до Нижнего. Константин потух:

– Вон что… А я обрадовался. Игорь неплохой был мужик, хоть и пьянь жуткая. И один совсем. Вы до отца так и не дозвонились?

Я спрятал билетик в ладонь. Дозваниваться никому я не пытался и даже матери теперь ничего не сказал о смерти Игоря. Я уставился на вокзальный пол.

– Ну, ничего. Соцработник приедет. Может, с лесопилки кто. В двенадцать вынос.

Я хотел рассказать, как вернулся за иконой и документами, как заплутал и попался Тамаре, но от воспоминаний этих делалось тошно. И непонятно, к чему было то странное охлаждение ко мне этой дикой женщины, когда я рассказал о встрече с Константином. Она, конечно, с ума сошла в своем заточении, но черт его знает…

Константин вскинулся на табло:

– Ладно, я на служебной, бывайте. А хорошо вам моя курточка.

Он киношно отдал под козырек и развернулся в сторону выхода, но не к платформе, а на улицу. Двери тут не автоматические, распашные. За полицейским створка качнулась вперед и снова назад, пока ее не поймал узловатыми пальцами какой-то горбатый дед. За ним снялись со своих мест еще несколько пассажиров. Они протекали через вокзал, от сквозняка этого качались двери. На вершине амплитуды я сам ухватился за алюминиевую ручку и вышел за Константином.

Когда он обернулся на мои торопливые шаги, я еще не успел придумать, как оправдаться. Я и сам себе не смог бы объяснить, отчего билет в руке теперь казался мне бесполезной бумажкой. Но он ничего не спросил, кивнул на пассажирскую дверь выкрашенной в камуфляж «Нивы». Я влез на заднее сиденье. Мотор затарахтел, сработала блокировка замков, и только тогда я нащупал вопрос, который беспокоил меня все это время, с того самого момента, когда я увидел участкового в вокзальном зале ожидания.

Чего он там забыл? Живет при лесопилке, да, едет в район. Но до Баков электричек нет. Есть автобусы, автостанция под боком. Но он же на служебной.

Полицейский, кажется, почувствовал мое волнение или просто утомился молчать:

– Егерская, потому и камуфляжная. Перекрашивать кто же будет? Хорошо хоть такую выделили. Десять лет уже машинке, некапризная.

Константин улыбался. С моего места он казался удачливым охотником, подбившим зайца. Я видел лицо его вполоборота, штанину и на поясе жесткую кожаную кобуру. Я похлопал себя по карманам и понял, что мобильный мой так и остался висеть на зарядном шнуре в здании вокзала. Резко, как при входе в ночной плацкарт, я почувствовал густой запах пота. Я не сразу сообразил, что это от меня так пасет. Константин повернул ручку магнитолы, радио «Шансон». Мы выехали из поселка и, кажется, в самом деле катили в сторону Баков. Я никогда не бывал там, но примерно представлял местность. Я приподнялся, чтобы получше разглядеть указатель: Кологривка.

– Как же вышло, что вы вчера не уехали? Собирались вроде.

Я что-то проблеял про дождь, про то, что пошел уже на станцию, да вернулся. Константин кивал участливо.

– Да, поливало вчера знатно, и холодно было. А вы не топили. Не замерзли ночью?

Я вспомнил горячую Тамарину спину, печь и спирт. Нива подпрыгивала на кочках. С каждым воспоминанием и прыжком все сильнее тошнило. Можно было соврать, но я ответил, что ночевал не у себя, то есть не в Пыжме. Константин присвистнул, но допрос окончил.

Если мы и правда едем в Баки на похороны Игоря, оттуда, не дожидаясь уже больше ничего, нужно уезжать скорее в город. Хоть с пересадками, хоть как. Полицейский будто подслушал мои мысли:

– Вы хорошо что поехали. По-людски. Тут дел на час, заодно в ЦРБ бумажки заберете, а там – на автобус, и хоть вообще не вспоминайте больше про нас. Жалко дом…

Я нащупал ключи и тянул уже их Константину, он отнекивался:

– Куда мне? У меня свой. В доме жить надо.

Мы подъехали к больнице, и, только увидев табличку с ее номером и многословным названием, я, наконец, выдохнул.

Никакого выноса, по сути, не было. Выгрузили через заднюю дверь гроб. Ткань на нем была тонкая, и, пока дожидались «Газель», я разглядел под ней стыки между досками и сочащиеся смолой сосновые сучки. Гроб был какой-то подозрительно маленький. Игорь, с его великанскими шагами, мог ли поместиться там? За свидетельством о смерти пришлось подняться в хлористые коридоры, но это и правда недолго вышло. Когда я вернулся, все еще дожидались соцработника. Тучная женщина лет шестидесяти пришла скоро со стороны жилого квартала и резво умостилась рядом на заднем сиденье полицейской «Нивы»:

– День добрый! На адрес забежала, бабушка девяносто лет, надо было ей клизму поставить, ну и покушать, туда-сюда.

Меня она заметила не сразу, а как заметила, вцепилась взглядом в рукав:

– О, Константин Михайлович! Вы с коллегой?

– Не, это родственник. Племянник покойника.

Женщина отдалила лицо, насколько это позволял тесный салон, вжала голову в плечи. Старалась разглядеть меня целиком. Я поздоровался.

– Вот так да! А я и не знала ни про каких племянников. И что, большое наследство по Игореше осталось?

Я посмеялся такому вопросу, потом только понял, какой жесткий упрек под ним лежал. Не успел ответить, она уже сама развивала мысль:

– Понятно, дом. Недвижимость какая-никакая. Продавать будете?

Продолжать разговор не хотелось. Выручил Константин:

– Представляете, Вера Пална, не нужен ему дом. Говорит, у него и без этого их сто штук. Вон, мне пытался его впарить за так.

Стало обидно и неловко перед этой теткой. Я начал плести, что по документам дом принадлежит моему отцу, а я, хоть и безземельный, не готов пока и вообще… Соцработница с нескрываемым презрением качала химзазивкой.

– Отец ваш – пройдоха, конечно. В прошлом году надо было Игорю МРТ сделать по поводу ног его. У нас в ЦРБ есть, но долго ждать. К нам со всего района едут, а кто и с Горького. А три тыщи откуда взять? Звони, говорю, брату. Так до него разве дозвонишься…

Я чувствовал себя обмочившимся во сне мальчишкой. И понес же меня черт на эти ненужные похороны. Зачем вообще я потащился в Пыжму? Это просто кошмар, дурацкий сон. Уеду – и следа от него не останется. Все эти Игори и Влады, паучиха Тамара с ее идиотом. В обычной, нормальной жизни я мог их разве что случайно увидеть в очереди на кассу или в тамбуре электрички. Увидел бы и тут же забыл. Сегодня – третий день, как из-за них я там, где не хочу, не должен быть. Это нелепо, это неправильно.

На плечах могильщиков красноматерчатый гроб колебался из стороны в сторону. Горящая на Ветлуге беляна. Как легко идут они под такой тяжестью. Великан Игорь весил не меньше сотни, а тут еще вместе с крышкой. Константин спросил:

– А что это заколотили как рано? И не проститься по-людски.

– Так чтобы прощаться, в порядок приводить надо. Это, опять же, деньги.

Вера Пална скривила на меня свое лунное лицо:

– Ясное дело. Даже на отпевание сейчас деньги нужны. Я на заочное подала, не собаку же хороним, прости господи.

Рассказывать историю моих деревенских злоключений – все равно что оправдываться. И я молчал.

– Он ведь мне, Костя, кран в ванной починил. Были в Баках тогда, подавали ему на инвалидность бумажки. Очереди, долго все, пока сидели, я так, к слову, сказала, что течет у меня. Сказала и забыла. А потом вышли уже с кабинета, он мне и говорит: «Пойдем, Вера, я тебе кран уделаю». И уделал. Я ему сотку сунула, а он теми же ногами ее и пропил, эх. Ладно. Теперь уж или хорошо, или ничего. Земля пухом тебе, Игорек, отмучился.

Игоря споро зарыли. Засыпали, как слишком глубокую колею, по которой больше не проехать, на днище ляжешь. Соцработница сунула под деревянный крест конфетку и пластиковый букетик, перекрестилась. Нам с Константином тоже дала по конфетке. Нужно было уходить.

– И фотографии нет у вас?

Я помотал головой, хоть и знал, что есть где-то. Гуськом – я между полицейским и Верой Палной – вышли по тропе к парковке возле кладбища. Газель уехала, кроме «Нивы» не было машин. Врастал в ограду ржавый велосипед.

– Подбросить?

Я не сразу понял, что Константин это мне. Я замотал головой, стал рассеянно и слишком жарко благодарить их обоих. Они повторяли что-то про отца, предупреждали о расписании автобусов, советовали. Я все не мог уйти. Хотел привычно посмотреть на часы на экране смартфона, вспомнил о потере. Константин удивился:

– Как же это вы так неаккуратно? Поедем, может, сдали как подозрительный предмет.

Я не хотел. Соцработница уже влезла в машину и нетерпеливо обмахивалась пятерней, будто на улице не плюс пять.

– Хоть до станции… Ну, как хотите.

Константин махнул рукой. В черных глазах его показалась мне стальная разочарованная злоба. Я зашагал по обочине, оставив «Ниву» позади.

Кладбище в Баках на окраине. Это вроде и не Баки уже, другая деревушка. Но путь все равно не далекий. По одной из поперечных до центральной улицы Свободы, а там уже и транспорт, и магазины. Хотелось пить. Можно будет зайти в «Пятерку», или что у них там. Можно, и правда, проехать через Ветлужскую. Спросить про телефон, пересесть на электричку…

«Нива» скоро нагнала меня и остановилась на обочине чуть впереди. Справа – заросший овраг, слева – кладбище. Я замер. Что еще может быть нужно от меня этому человеку? Но Константин уже звал меня из опущенной форточки:

– Да подойдите вы! Бумажки свои заберите!

Проклятое свидетельство о смерти. Я шел к машине, представлял себя, каким меня видел полицейский. Встрепанным, озирающимся, на полусогнутых ногах. Было так стыдно, я выхватил листок из протянутой руки, не глядя в салон, не отвечая смешливым упрекам:

– Вы сегодня – человек рассеянный. Того гляди, не в тот вагон сядете.

В Баках только автобусы и автолайны. Откуда он знает, что я собираюсь пересесть на электричку?

Я смотрел на поднятую колесами пыль, на уменьшающийся впереди угловатый машинный зад. Под полицейской курткой я до нитки промок от страха и стыда за самый этот страх. Параноик! Псих! Проходя мимо старой липы, саданул кулаком в ствол. Боль вернула меня в настоящее, но ненадолго. Снова начинался дождь. До центра оставалось два квартала, когда я понял, что болен.

Нос и вчера дышал с разу на раз, но теперь уже плотно обложило горло. Потливость прошла, начался озноб. Моросило не густо, но волосы, четвертый день не мытые, намокли, прилипли ко лбу. Каждый шаг отдавался в голове протяжным гулом басового колокола. «Пятерки» не было, был «Магнит». Когда я вошел в теплый зал, сразу забыл, зачем я здесь. Хотелось раздеться и лечь прямо на полу, поспать немного, выждать, когда спадет жар. Когда температура, нужно больше пить. Я хотел пить. На стеллаже с водой воды было много. Одна вода. Взял какую-то, по пути зацепил «Аленку». На кассе вытерпел жалостливый взгляд кассирши:

– Болеешь? У нас «Хугардан» по скидке щас.

Этого мне еще не хватало. Я расплатился, спросил, как дойти до автостанции, вывалился на крыльцо магазина под дождь. Полило уже по-серьезному. По горячему телу капли били ледяной дробью. Сил не было идти дальше, хотя, по словам кассирши, мне оставалось «десять минут, и все по прямой». Я перебежал площадь и оказался возле привлекшей меня краснокирпичной церкви. Дернул дверь, удивился тому, что заперто. Пришлось укрыться под шиферным козырьком стенда «Край родной». Так почти не мочило. Отдышавшись, я присел на парапет, развернул шоколадку. Надо поесть, тогда станет теплее. Так говорил отец и протягивал мне, промокшему на рыбалке, бутерброд с салом. Шоколадка таяла в пальцах. Я не понял, откуда этот старик появился рядом со мной.

Откуда этот старик появился рядом со мной? Вот – я. Прямые капли падают сверху на брусчатку. Прошла вдалеке неопределенных лет женщина под черным зонтом, и никого больше. Баки плыли передо мной, качались на волнах, как бакены. Красные Бакены. Баки-то стали красными недавно совсем. Так-то их имя – Никольское. По Угоднику. И церковь передо мной, должно быть, Никольская и тоже красная. С приземистым тугим барабаном. И не Баки они вовсе, а Боки. Боки Никольские. Красные боки – красные бока. У яблока, черешни, у помидоров, у старой лодки Игоря, лежащей на задах кверху брюхом. Я подхожу, поднимаю втоптанные в дерн грабли. Подвожу под залежавшийся борт деревянный черенок. Нажимаю. Рычаг работает. Из-под лодки пахнет мертвыми кузнечиками. Я нажимаю сильнее и откидываю выгоревшее дно от себя. Лодка встает на киль. На освобожденной земле я вижу дом в Пыжме.

Кто-то тряс меня за плечо, как будто я проезд не оплатил:

– Ты чего икону бросил?

Я открыл глаза. Борода клоками, бледные глаза, красный нос, блестящий, как полированный. Бродяга. Сколько лет, и не скажешь. Одет в тряпки, похлеще моих. Дерюга. И смотрит, прямо в лицо заглядывает.

– Спрашиваю, почто икону в дому оставил?

Откуда он знает об иконе, и кто он вообще такой?

– Кто надо, тот и есть. А ты мне сказать не хочешь, сам себе хоть скажи.

Мужик присел рядом на кирпичный парапет. Дождь все поливал, но странный колпак с драным мехом на голове бродяги казался сухим. Он достал из-за пазухи трубку, набил ее какой-то вонючей дрянью из мешочка и зачадил.

– Ты, барин, совсем дурной стал. Еретик-безбожник. Вумный зато! Цела палата ума, да ключик-то потерян.

Он смеялся. Я видел зубы его, желтые, слышал открытое презрение в голосе и злился все больше. Мужик не унимался:

– Не серчай, что я тут с тобой уселся. Тебе-то, наверно, не по чину такой сосед. Не барское дело с мужиком лясничать. Будь покоен, я вольный казак, может, повольнее тебя буду.

Да какой я барин? Вон, даже одежда на мне чужая, ни кола ни двора… Он проглотил смешок вместе с дымом, закашлялся. И я не сразу понял, о чем он говорил дальше и куда показывал черный ноготь его пальца:

– Вон, гляди, гляди, говорю тебе! Да не сюда, туда гляди.

Я проследовал глазами за пальцем. Такие пеньки, толстые, от древних, мудрых деревьев, я уже видел. Колоды. На них возле двери в кухню детского сада тетка в переднике рубила мясо топором. Эти пеньки обожали собаки и птицы. Им перепадали не только осколки костей, но и выловленные из супа мослы. Я подходил и трогал пальцем верхний спил пенька. Он был бархатным, как короткий мох. Кровь высыхала, теряла цвет и железный запах. Оставались только сотни и тысячи зарубок на годовых кольцах.

Теперь на площади Баков под дождем не рубили свинину или говядину. Силач с топором коленом давил на плечо мужику, похожему на моего визави, как брат похож на брата. Дальше была рука, потом другая. Обрубок, человеческая кегля на вытоптанной земле. Живой, он завывал громче паровозного гудка, как сирена, нудно, скорее бы выключить. Я прижимал ладони к ушам. Я сам выл, но все равно крик казнимого прорывался ко мне. За что? За что? За что?

– Тошно? Тошно глядеть, барин? А за то! За волю! Дикий мужик, дурной, грамоте не учен. Чего с ним беседы водить, да? На плаху его! На пла-а-аху!

Лицо бродяги скакало передо мной у парапета. В такт ему катилась, подскакивая, голова его близнеца. Оба рта их дико хохотали, прыскали каплями слюны.

– Эх вы, песьи дети! Благодетели наши! Куда ж мы без вашей указки. И как портки-то надеть, не знам. Вот вам косточки наши! Вкусные ли вам косточки крестьянские?

Палач бережно отирал топору бороду. Собаки сбегались к месту казни, визжали, прихватывали друг друга за ляжки, поднимались на задние лапы. Мертвец скрылся в этом мохнатом разномастном круговороте, изредка мелькая то серыми пальцами, то налитыми глазами, красными боками.

Меня вырвало на колени, на полу полицейской куртки и на берцы. Видимо, поэтому очнулся я в одних трусах и футболке. Но даже от них пахло желчью. Я был один на железной кровати возле натопленной печи. Я был в Пыжме.

Я густо вспотел. И когда скинул одеяло, почувствовал движение воздуха на липкой коже. Хотел встать, но голова закружилась. Я ухватился за изголовье кровати и уперся взглядом в крышку сундука. Яснее, чем раньше, я представлял сидящего на ней Игоря с разинутым фиолетовым ртом. Шум в ушах отпустил меня, я прислушался. Дрова прогорели давно, в избе, кроме меня, кажется, никого не было. Ни дождь, ни ветер не стучали снаружи. Я выпрямился. Горло обложило так, что даже струя воздуха проходила к легким с трудом. Можно было помочиться в ведро, но я оценил свое положение как не настолько отчаянное. Куртка нашлась на печи, уже сухая. Берцев нигде не было, и я влез в стоптанные резиновые сланцы. Я не сразу понял, что изменилось в скудной обстановке пятистенка, и только теперь, от порога, увидел, что гирлянды из грибов распущены, сухие шляпки и ножки пропали, а державшие их нити заплелись косами. Я поднял глаза на красный угол. Икона была на месте. От непонятного мне мистического ужаса, совершенно без веры, я поднял щепоть и перекрестился.

На дворе меня проняло ветром, и я тут же соскучился по избе. Как я оказался здесь? После ливня в Баках ничего не было. Или нет, было. Была тряска, тошнотворные скачки по колдобинам. Я коснулся головы чуть выше лба: шишка. Долго, борясь с головокружением, я мочился в деревянном сортире, непонятно от кого закрывшись на шпингалет. Только выходя из нужника, я понял, что прошелся по простыне, которой было накрыто тело Игоря в день моего приезда. Я брезгливо скомкал ее ногой, запихнул в темный угол пустого козьего уклета. Хотелось пить, много и горячего. Чаю или компота из кураги, с огромными разбухшими ягодами.

Опираясь на стену, я поднялся по крылечку ко входу в дом, дернул дверь и сразу понял, что больше не один здесь. В кухне звякнуло по стеклу железом. Я присел, подхватил с пола кочергу и снова чуть не свалился от оглушительного головокружения:

– Да я это, я, хозяин!

Константин вышел ко мне с трехлитровой банкой.

– Морс клюквенный. Настыли вы, лечиться надо.

Он кивнул укоризненно на кочергу, усмехнулся, проводил меня глазами до кровати и поставил на пол рядом свой морс.

– Все надо выпить. Я еще для горла принес какую-то брызгалку и парацетамол. Градусника нет, уж извините.

Хотелось спросить, зачем он привез меня в Пыжму. Ведь это точно он, кто еще. И как вообще вышло, что он нашел меня? Ему помог тот странный бродяга? Где он нашел меня? И какого лешего не отпускает меня эта проклятая деревня? Но я только прохрипел слово, другое и беспомощно затих.

– Ага, не зря, значит, я притащил, этот, аэрозоль. Голос берегите. Все – потом. Я поеду работать, а вы поправляйтесь. На кухне печешки какие-то, докторской триста грамм, батон. Посмотрите, как оклемаетесь. И не вздумайте никуда бежать. Второй раз нам с вами не повезет так встретиться. Еду я из соцзащиты, а он, значит, лежит. Курточка! По ней только и узнал. Ладно, бывайте.

Он козырнул и вышел. Меня знобило от этой жуткой заботы его, от «не вздумайте никуда бежать». Хотел бы, не смог. Я осторожно отпил из банки. Как будто и правда морс. Кислый, с влажным торфяным запахом, но мне так хотелось пить, что я разом выхлебал почти треть. Я откинулся на подушку, закачался на сетке, прикрыл глаза. Беляна, потухшая, чадящая белым дымом, плыла по Ветлуге. Над водой выступали прокопченные ребра, обглоданные огнем. Из-под отступающих волн выныривали остатки палубы. Беляна лучше бы догорела совсем, пропала бы с концами. Как теряются в океанах и морях огромные военные линкоры, как пропадают затопленные пиратами торговые бриги, навсегда погружаются на дно вместе с памятью о них. Но река не берет беляну, и пламя ее до конца не берет.

Уже было темно, когда я снова открыл глаза. Я потянулся к банке на полу. И стекло ее, и морс внутри на ощупь были приятно холодными. Я пил, громко сглатывая. Снова нужно было на двор, по темноте и холоду. Я поморщился и прикинул, сколько еще осталось в банке питья. Мысль прикончить клюкву и мочиться до утра в опустевшую банку не казалась мне такой уж дикой. Но морса было еще много. Я приподнялся на кровати, заморгал, стараясь скорее привыкнуть к темноте. Кажется, снова шел дождь. И за окном чудилось непрерывное движение, перкуссия капель по отливу, скрежет по стеклу тонких когтей сирени. Я всматривался и различал уже скамью прямо передо мной, печной подтопок, ребра этажерки, коричневые доски пола. На полу в отдалении стояло ведро, в каких обычно продают краску. Кажется, в него Влад скидывал шкурки сала. Я спустил ноги и готов уже был встать. Но провел зачем-то взглядом правее, к двери, а потом и к сундуку.

Игорь сидел на крышке, облокотившись деревянной спиной о стену. Челюсть еще больше сползла книзу, лицо высохло, жестко сморщилось, глаза запали. Он двинул головой, стараясь навести взгляд на мое лицо, развел в стороны длинные руки с узловатыми пальцами. Я вскочил, опрокинув банку с остатками клюквы. По полу растеклось, ступнями я чувствовал липкое и холодное. Как давно покинувшая тело кровь.

Нужно бежать. Это не мой дом, это дом мертвеца, и он не желает видеть меня здесь. Я нащупал впотьмах куртку и сланцы. Игорь хрипел. В горле его клокотала земляная сырость. Он уже поднялся на прямые, как жерди, ноги и стал почти вдвое выше меня. Под весом его прогибались половицы. Он надвигался медленно, но я уже чувствовал на своем затылке вырывавшийся из его гортани мертвый ветер. Запнувшись о порог, я вылетел из избы на двор, а оттуда мимо сарая – в огород.

Снаружи было светлее, ночь ярко-лунная. Я бежал по меже к той самой калитке, возле которой стоял растерянный два – или уже три? – дня назад. Щеколда поддалась не сразу. Я оказался возле заросших пожарных прудов между усадом и банями. Упершись ладонями в колени, я переводил дух. На ветру, хоть в куртке, но без штанов и в летней обуви, я быстро терял тепло. Непонятно, который час, но явно не время идти в гости. И не в таком виде. Да и к кому идти? Этот мент Константин преследует меня. Почему-то он не хочет, чтобы я уезжал из Пыжмы. Я будто заложник его и этой деревни. И Тамара точно знает о нем что-то неприятное.

Тамара. Она не была бы против нового свидания. Я выпрямился и загоготал во все больное горло. Хорош вариантик! Где ты, милый, ночевать останешься: в доме с мертвецом или у лживой нимфоманки с сыном-идиотом? Закашлялся и долго не мог успокоиться. Когда справился наконец, не чувствовал уже пальцев на ногах. Идти никуда не хотелось. Хотелось лечь прямо здесь, между кустиками табака. Или обложиться рогозом на дне прудовой ямы. Я присел на корточки. В кармане куртки звякнули об ляжку ключи. Баня. Я подошел к той, которую помнил как бабушкину. Замок поддался с первой попытки, и я оказался в полной темноте.

В бане было тесно и ничуть не теплее, чем снаружи. Согнувшись в поясном поклоне, чтобы не треснуться головой, я прошел из предбанника в мокрую часть. Тут должна быть печь. Скоро я разглядел ее пасть, сваленные над ней пирамидкой камни. В предбаннике нашлись спички, желтые газеты и деревянный табурет. Я положил его на бок и надавил коленом. Ножки оказались хрупкими и достаточно сухими. И все равно, когда я уложил их в топку, подбил по краям газетой и зажег спичку, дым пошел белый, с запахом прелой древесины. Огонь разошелся, дым насытился и заполнил крохотную помывочную. Пальцы мои, и куртка, и ступни – все уже было в старой саже, но только теперь, потеряв возможность дышать, я вспомнил, что такое баня по-черному.

В предбаннике была форточка, я открыл ее, опустился на узкую скамью и высунул нос наружу. Больное горло разъело дымом, снова напал кашель. Долго я просидел, привалившись к стене, чувствуя, что силы, которые я потратил на бегство и поиск укрытия, кончились. Ноги стали отогреваться, но меня все еще бил озноб. На гвоздях в предбаннике я нашел остылые полотенца. Бурые, с едва различимыми полосами. Я размял их в ладонях, расправил. Одним, побольше, укрыл ноги, другим – голову. Как отпускает боль, так отдалялись от меня холод, болезнь и черный чад.

Холод, болезнь и черный чад остались где-то там. Где мать, Ольгины попугайчики, поезда и вокзалы, рамки металлоискателя, автобусы, работа, ноги мои – указательный палец длиннее большого – ногти и волосы. Не было у меня того тела. Я стал ниже, намного ниже. Кусты шиповника виделись мне деревьями. Кожа моя стала твердой, а лапы были коротки и неловки. Но я струился, как река, между камней и стволов. Я тек через лес к деревне. Там жили люди. Теперь над ней поднималось красное зарево. Было страшно, но любопытно.

С опушки, где по августу я питался расплавленными на солнце грибами, было видно, как снуют внизу фигурки, как пожирает огонь дома. Я закрывал глаза и представлял, как на месте гари вырастает новый лес. Люди суетились, кричали, давали огню напиться, но их воды было для того мало. Пожар был так велик, что даже я чувствовал отдаленное тепло его. Тепло меня оживляет. Сердце начинает биться чаще, хочется есть, как после короткого дневного сна. Теперь в лесу не так много добычи, не сегодня завтра зима. С деревни несет опаленным пером, жареной куриной кожицей, я решаю подойти поближе.

Теперь я лучше слышу их голоса, разбираю отдельные слова и фразы. Я не боюсь людей. Сейчас им нет до меня дела.

– Тебе почем знать? Видал, что ли? Туды, направо лей, может, на Михееву избу не перекинется.

– Видал, не видал, да только больше некому. Говорю тебе!

– Да они это! Голь Пономаревская. Свои-то разве запалят?

– Эта голь, она откуда? Что атаман их соблазнил, дело ясное. Но откуда они, по-твоему, взялись? А те же барские холопы. Неси еще! Ох, страсть…

– Совсем сбрендили они со своей вольницей. Ну хочешь ты барину подсуропить, так спорти дочку ему или лошадь замори. Почто дом палить? Ума много не надо, что от одного и вся деревня займется. Кому с того прок, если все одно мужику беда? Тьфу. Сторонись! Вниз пошла!

С треском и тонким писком умирающего в огне дерева обрушилась кровля. Люди разбежались, но скоро снова забегали с коромыслами, ведрами и тулупами. Бородатый мужик влез по приставной лестнице и лупил телячьей шкурой по занявшейся крыше соседней избы. Он требовал воды, но его не слышали, проносились мимо с бранью и пустеющими на ходу ведрами.

Я прокрался под лестницей вдоль стены. Двор был не богатый, но крепкий, пах соломой, табаком и птичьим пометом. Но я уже чувствовал, что насесты пусты. Куры разбежались, или их унесла в корзинке хозяйка. Я просунул морду в наседкин короб, мне повезло. Яйца, еще теплые, сразу четыре. Я взял одно в пасть, покатал по языку. Внутри яйца уже билось крошечное цыплячье сердце. Я не стал его давить, поглотил целиком. А следом еще три. Теперь все четыре сердечка стучали во мне. Они, наверное, пока еще не поняли ничего. Внутри меня не теплее, не холоднее, чем здесь, в избе, на краю горящей деревни. Я больше не слышал людей. Наверное, они отстояли крышу и тушили теперь что-то еще. Сытая усталость сморила меня, дом остывал, я остывал вместе с ним. Люди вернутся нескоро. Я распластался на соломе и прикрыл глаза.

Когда я услышал их шепот, они были уже слишком близко. Бежать поздно, заметят. И я забился в угол, прижался животом к влажной соломенной подстилке.

– Не упрямься, Катерина! Завтра к ночи атаман будет здесь.

– Ну и нехай! Мне-то какое дело?

– Дура! Знашь, что хлопцы его с девками…

– Ага! Тут ты подумал! А когда деревню палил, не думал?

– Не ори! Телегу дам, лошадь дам, складай все, что вместится, Иван Берестов отвезет. А там и мамку с Генкой переправим. Дождись! Месяц-другой, недолго им осталось. Будет нам настоящий царь, воля будет, повенчаемся…

– Руки убери свои поганые. Как я дом брошу, скотину? Брат – дитя еще, как если их с маменькой…

– Катерина!

– А курочки мои, рябушка на яйцах. Ох, господи!

Деревянная створка подалась. Человеческая женщина вошла в курятник. Сначала она старательно моргала на меня мокрыми ресницами и только потом изошла острым визгом:

– Петя-я-я! Зми-ий!

Я заметался, ища щель, в которою могло бы просочиться мое круглобокое, совсем не змеиное тело и тяжелая после дремы голова. Второй человек с лопатой появился за спиной женщины, и, пока он входил, придерживая дверцу и стараясь заслонить собой Катерину, я сделал рывок. Кожаные трубы его сапог были холодными, мертвыми, я проскользнул между ними, едва не лишившись хвоста. Мужчина разил землю лопатой страшно близко от моего тела. За ним, в курятнике, голосила женщина:

– Яички-то! Цыплятки-то! Ой, мама-а!

До кромки ближайшего леса я быстро дополз, приминая траву и дыша запахом влажного угля. Я оглянулся на деревню: черная против утреннего солнца, она испускала белый не то дым, не то пар. Пока бежишь, сердце стучит часто, не дает крови остыть. Но как только я остановился в ледяной росе, сразу почувствовал скорую убыль сил. Нужно было немедля найти укрытие, лечь и дождаться хотя бы скупого дневного тепла.

– Идиот! Ну идиот же!

Кто-то лупил меня по лицу. По моему человеческому лицу.

– Дышит! Дышит, сука!

Я пытался открыть глаза, но ресницы слиплись от сухого гноя. Я тер веки пальцами, чувствовал, как кожу царапают острые песчинки. Я не вполне еще проснулся и опешил от такого грубого обращения, ожидая увидеть над собой Влада, или Василия, или другого, случайного, не знакомого мне человека. Но сначала мелькнули перед носом брючины с лампасами, а потом с высоты их опустилось ко мне лицо Константина:

– Сколько пальцев?

Он водил у меня перед глазами острым углом среднего и указательного. Два.

– Встать можешь?

И правда, говорить на «вы» с человеком, скрючившимся в жухлой траве возле бани, было бы странно. Я оперся на локоть, сел.

– Лучше совсем вставай, земля ледяная. Чего тебя среди ночи мыться потянуло?

Я не знал, как рассказать ему о мертвеце. Константин подал мне руку, я встал. На левой ноге сланца не оказалось. Я берег босую ступню, стоял на одной правой.

– Пошли в дом. Я, главное, выхожу на двор и чую, дымом тянет. Повезло тебе, что меня приспичило. Так бы угорел.

Над лесом светлело, из-за банного запаха вокруг словно проснулся деревенский дух. Но не было слышно ни петухов, ни жаворонков. Не мычали со дворов разбуженные к дойке коровы. Деревня молчала, на мертвом ее лице глаза были закрыты, уши и рот забиты однажды на зиму паклей, а расконопатить их больше некому. Мы добрели до калитки, и я замер, не решаясь идти дальше.

– Ну чего ты, Дим? Я на «ты», и ты ко мне можешь, как родные уже, е-мое.

Горло, воспаленное, раздраженное дымом и предутренней сыростью, саднило. Я прохрипел, что в доме ночью появился чужой человек, и мне пришлось укрыться в бане. Константин положил ладонь на кобуру, жестом приказал мне ждать. Он, стараясь не скрипеть петлями, прошел в огород и, пригнувшись, под окнами пробежал вдоль стены дома. Я прошел следом и остановился за сараем. Константин влетел во двор. Я слышал, как глухо стучат по ступеням крыльца его сапоги. Все стихло, и скоро полицейский вышел ко мне, поджав губы:

– Что ж вы… Что ж ты сочиняешь, Дима? Нету там никого.

Прежде чем я успел отстраниться, он накрыл ладонью мой лоб.

– Ну е-мое! В койку иди, страдалец. Сейчас таблетку выпьешь, полегче станет.

Следом за мной он вошел в дом, подкинул в подтопок дров, включил плитку и подогрел воды для меня.

– Ни чаю, ни черта нет. Ты спи, я к себе сгоняю и вернусь. Проснуться не успеешь. Еще надо баню твою проверить. Я залил, но мало ли.

В теплой избе я стал послушным, как ребенок. Проглотил предложенную таблетку, напился прямо из горячего ковша, обхватив рукоять одеялом. В печке играл огонь, добрый. Над ним все так же свисали заплетенные в косы нитки. Я стащил куртку и сырые носки, отер кое-как лицо непонятной тряпкой. Хотелось снять и белье, но даже в нынешнем моем состоянии это было бы слишком. Хотя, кажется, теперь я доверял Константину вполне. Он спас меня, с чего бы ему теперь лгать? Нужно будет прямо спросить его о Тамаре. А пока я зарылся в одеяло, удивившее меня уютом, обнявшее меня, как бабушкино из детства. Где-то вдалеке я слышал, как скрипнула за Константином дверь. Меня даже не встревожило, что следом за этим снаружи в замке повернулся ключ.

За дымящейся беляной по берегу бежал мужик. Уже давно следом за ним никого не осталось, давно уже никто не провожал исчезающий ковчег даже взглядом. Спасенные поводыри ее сидели теперь по кабакам, рассказывали, матерясь и кашляя, как выбрались, как выплыли, как в последний момент подали руку другому, сидящему тут же, живому. Пьяные, целовались потом, обнимались, успели подраться и выбранить баб за их глупые причитания. А этот, последний, все бежал. Иногда он отставал, запыхавшись, падал на колени, как подстреленный лось. Беляна, словно дожидаясь его, упиралась углом в песчаную отмель. Он нагонял выступавшие над водой угли, хотел спуститься к ним, думал, не махнуть ли поперек реки, не поймать ли хотя бы то, что осталось. Ведь раз плывет, значит, есть в ней еще что-то? Доброе дно, крепкие ребра, тяга плыть дальше в ней есть. Но течение снова подхватывало огарок, и нужно было бежать снова, запинаясь о голые сосновые корни. И он бежал.

В кухне хлопотала бабушка, бубнило радио, передавали старые-старые новости и забытые песни. Но я приближался к полному пробуждению, остро разбивался и опадал осколками морок. Я открыл глаза. Константин, забывшись, бубнил себе под нос что-то музыкальное и подметал лысым веником пол. Я чувствовал себя почти хорошо. Голова раскалывалась, но горло перестало болеть, и даже получалось дышать одной ноздрей. Я засопел, уверяясь в этой своей способности. Константин заметил меня:

– Ну как? Ничего? Я бульон в банке принес, греется. Пожрать тебе надо.

Новое обращение это, без церемоний, все еще удивляло, но больше радовало. К тому же жрать и правда хотелось.

– А еще вот, кастрюлька. Она мелкая, но это так, воду на чай закипятить.

Как хлопотливая мамка, Константин метался по избе. Неужели он думает, что я здесь задержусь? Не стоили стольких усилий ни я, ни моя болезнь, ни этот обреченный дом. Я прошел в кухню, умылся, пригладил ладонью сальные патлы. И увидел на столе свой смартфон с хвостом зарядного устройства.

– А. Это я после кладбища метнулся. Представляешь, никто не взял. Даже не пожаловались на подозрительный предмет. Нету у наших граждан бдительности никакой.

Я приложил указательный, экран замелькал кучей уведомлений. Мать, конечно, оборвала все провода и закидала сообщениями во всех мессенджерах. Я прокашлялся и набрал ее. Пришлось соврать, хотя в какой-то мере это была правда, что пил, что простыл и ночевал у Николая, коллеги с прошлой работы.

– Ну врешь же в глаза. Я тебя уже сто раз похоронила, в «Лиза-Алерт» ищут тебя, в полиции заявление. И Николаю, конечно, я звонила.

Константин помогал коварным шепотом:

– Скажи, что у бабы.

И я ухватился за эту ложь. Повинился, сознался, что был у женщины. С ребенком. В деревне. В какой? Я снова соврал, назвал первую, что пришла в голову после Пыжмы, большую деревню на юге области. На вопросы материны отвечал, представляя Тамару. Мать все еще пробовала злиться, но я чувствовал, что там, в крохотной комнатушке своей, она улыбается, почесывая загривок кошки Машки.

– Хорошая, что ли?

Я отвечал, что пока не разобрался, что не хочу поспешничать.

– А чего ждать? Взрослые люди. Ты вези ее сюда! С ребенком так с ребенком. Познакомишь.

Я обещал привезти, но сначала поклялся вернуться сам. Трубку клал с чувством страшнейшей тоски по привычной жизни. Как тоскуешь в больнице по своей постели, кружке и прочей малости. Константин, державшийся до конца моего разговора с матерью, смеялся теперь зычно, до кашля:

– Ну ты горазд врать!

Пока не улетела мысль, я решил спросить его о Тамаре. Почему-то вопрос этот долго стоял у меня в горле и вышел с большим трудом.

– Так вот она кто, твоя невеста!

Полицейский поставил на табурет передо мной суп, достал из кармана многажды гнутую алюминиевую ложку и сел на кровать рядом.

– Ты когда успел-то, герой-любовник?

Я рассказал про дождь, про спирт, про ночь в Сиянии, про Борьку и странную уловку с электричеством.

– У нее же генератор бензиновый. Я года четыре тому привез из Нижнего. Она его, как стемнеет, заводит. Свои штуки заряжает, фонари, там, телефоны. Забыла включить с перепою, ну баба…

Генератор? Выходит, и не было никакого коварства? Мне стало ужасно стыдно того моего представления о Тамаре, одинокой ведьме, заманивающей на потеху мужиков в свою избушку. Идиот. Я цедил бульон, куриный, наваристый, с лапшой и рисом. Константин неуловимо помрачнел и тоже через усилие начал:

– У нас с ней, того. Вроде как конфликт, на бытовой почве. Посрались, короче, с концами. Ничего не говорила она про меня?

Вроде и не говорила, но теперь понятен мне стал и этот ее взгляд, и тон голоса ее, когда она назвала мне имя полицейского. И не было тут никакой тайны.

– Вообще хорошая баба, бойкая. Она раньше меня тут осела. Я-то сам из Ядрина, сюда после академии переехал. Считай, семь – нет, восемь уже лет. А Тамарка и сейчас ничего, скажи, да? А тогда… Ты б знал…

Я кивал. Он кивал в ответ. Молчание затянулось, я попытался нарушить его хлюпаньем, но Константину, видимо, этого было недостаточно. Он встал, скрипнув кроватной сеткой:

– Гляжу, ты молодцом. Аппетит есть, значит, дела на лад пошли. Второй час, работать надо. Ты ночуй, а там, и правда, съезди, успокой мать. А потом приезжай за невестой.

Он пожал мне руку и вышел. С улицы зарычала «Нива», а потом все тише, тише, пока опять не осталась в избе одна только тишина.

Осталась в избе одна только тишина. Меня сморила сытая теплая усталость. И правда. Отосплюсь. Утром станет еще легче. А там уже пусть и мать, и поиски новой работы. Надо подумать, как рассказать о том, что на самом деле держало меня в Пыжме все эти дни. Но я и сам не понимал, что это. Не любовь к выдуманной суженой точно. Болезнь, да. Но как будто недомогание мое было чуть больше банальной простуды и похмелья. Деревня держала меня крепко двумя своими Пыжмами – малой и большой. И, как непреступная стена, окружала меня Ветлуга. Это она привела ко мне и Тамару, и бандитов, и Константина, и мертвого Игоря. Это она нашептала мне странные, больные, словно чужие сны и обморочные видения.

Я уже колебался на поверхности сонной Ветлуги. Спалось, как в детстве: сладко и глубоко. Мы с Женечкой играли на дворе напротив общежития. Я раскачивал ее на скрипучих качелях. Сестра улыбалась, вертела руками, а я рад был видеть улыбку ее, такую редкую. Никого не было вокруг, будто утро еще совсем раннее, каникулы, выходной, и взрослые еще не проснулись. Я толкал стальные трубки, к которым неровным швом было приварено сиденье качелей. Женечка взлетала все выше и выше. Подол ее платья натягивался, как парус на ветру. Мы были счастливы, но на балконе появился отец и стал звать нас. В голосе его мне послышалось что-то тревожное.

Я подскочил на кровати. Стемнело, на непогашенную в кухне лампочку летел запоздалый осенний гнус, бился в стекла. Я прислушался. С улицы сиплый мужской голос, незнакомый и мягкий, звал меня:

– Дмитрий! Дмитрий!

Я поднялся, по-старчески кряхтя, потащился открывать.

За калиткой переминался с ноги на ногу крохотный старичок с бородой. В сумерках она казалась белой, как простыня. Такие рисуют на иконах святым и преподобным. Он стащил с головы вязаную шапку:

– Я Андрей. Ты меня просто дедушка зови. Я там обретаюсь, на краю.

Об отшельнике, живущем на противоположном конце единственной в Пыжме улицы, я, кажется, что-то слышал. Вот над чьей это крышей поднимается дым. Старичок смотрел на меня снизу вверх. В темноте белки его глаз будто светились голубым.

– По-соседски зашел, маслица спросить. Не дашь с возвратом?

Я сначала задумался, но скоро вспомнил, что если и есть в этом доме какое масло, так разве что просроченное растительное. Какое масло нужно? Дедушка сипло захихикал:

– Да мне б лампадного.

Такого масла у меня точно не водилось. Честно, я даже не знал, как оно выглядит.

– Ничего, ничего. Все едино в город надо бы. С Богом, Дмитрий!

Он нацепил обратно шапку и, не дожидаясь от меня прощальных слов, посеменил к своей берлоге.

Откуда он знает мое имя? Кажется, раньше, в детстве моем, не доводилось мне бывать на дальнем краю деревни. Я силился припомнить рассказы бабушки, очередь к еженедельной летней автолавке, но нигде не смог найти никого, похожего на Андрея. Лампадного.

Знобило, и я вернулся в постель. Закрыл глаза и пропал куда-то. Там я, облокотившись на реечную спинку сиденья, летел в электричке в город, подальше от кошмаров, навеянных Пыжмой. Колеса стучали гулко и размеренно, бег их ускорялся, и от этого холодело внутри, как от погружения в ледяную купель.

А там, с обратной стороны сна, в ворота безо всякого этикета тарабанили. От неожиданности я подскочил и начал оглядывать избу, хотя ясно было, что стучат снаружи. Глухие удары отдавались в голове. Я подошел к окну. Неужели дед Андрей вернулся? Зачем? Но за кустами сирени из-за калитки я едва видел чью-то цветастую макушку. До меня пытался достучаться и докричаться кто-то невысокий и, скорее всего, в платке.

Я нашел штаны и накинул куртку, но, даже застегнутая, она не спасала от колючего ветра. Порывами сбивало дыхание. И зачем я вообще выперся, я же не жду никого? За забором матерились скрипучим женским голосом:

– Открывай, мать твою размать! Думаш, не знаю, шо ты там? Печка-то дымит! Открывай, ирод проклятый!

Так не могли обращаться ко мне, но, кроме меня, теперь открыть калитку было некому. И я открыл.

Сгорбленная старуха тут же ввалилась навстречу мне и закрутила за собой щеколду.

– Чего милиционер зачастил? Отвечай!

С этой женщиной я, кажется, был знаком. Но как ни приглядывался, не узнавал ничего в этом обтянутом в несколько трикотажных слоев теле. Поверх вязаного, распущенного и заново связанного было наброшено восьмидесятых годов пальто. На голове не один платок, а два или три, один ярче другого.

– Молчишь, срака?

Бабка толкала меня к дому, но я решил, настолько твердо, насколько мог теперь, стоя в ледяном октябре с заложенным носом: внутрь я ее не пущу. Я спросил, кто она, собственно, такая, и по какому праву…

– Райка! Райка я! Помнишь?

А ведь я уже почти сам догадался. По движениям кивающей головы, по неуловимым чертам губ и по колечку, болтающемуся на запястье старухи на обувном шнурке. Я поздоровался и повторил свой вопрос, но уже вежливо. Зачем она пришла? Случилось что?

– Ты сдурел, что ли? Как звать тебя? А, Димка, точно, Димка. Мишка – это отец твой дурной. Чего случилось? А то, что Игорь подох, и тут который день двор проходной. То одни приедут, то другие, то девка эта кружит, кружит.

Какая девка?

– У которой дите бесноватое. Вчера ходила, нюхала, лупала зенками, а как меня завидела, убегла к лесу.

Я удивился. Тамара искала меня? Настырная бабка больно пихала под ребра острым локтем:

– Войти дашь или как?

Я пробовал держать оборону, но она обошла меня сзади и просочилась в избу, как к себе домой. Когда я нагнал ее в комнате, то застал уже над сундуком. Крышка была откинута, а от бабки на поверхности остались только валенки в галошах и тощий трикотажный зад. Верхней половиной она пропала в недрах сундука и по-хозяйски вышвыривала оттуда тряпки, книжки, картонные папки:

– Куда ж ты ее задевала?

Я растерянно свирепел. Подойти к ней, вытянуть наружу, выкинуть за порог. Этого я хотел. Но смотрел на хлопковые колготки ее, собравшиеся гармошкой на икрах, выбившиеся из-под платков седые волоски надо лбом и медлил. Бедная старая женщина. Я прокашлялся, чтобы хотя бы гаркнуть на нее, как отец, но дал позорного петуха.

– Не шуми, не шуми, Димка. Бабка твоя брала у меня душегрейку и платок. Платок он – вон он, я его забираю. А тулупчик-то где?

Да без понятия я. Бабушка померла сколько уж лет назад. Пятнадцать? Семнадцать? Чего раньше не приходилось, не искалось?

– Ага! Ты свого дядьку не знаш. Попробуй ты к нему так войти да за что спросить!

А ко мне что, получается, можно?

– Да ты – тьфу! Тебе до наших дел дела нет. Умотаешь в город и позабудешь. Вона какой воспитанный! У тебя, может, есть чай? У меня вчера извелся весь, лишний раз неохота в село мотаться.

Я не успел ничего ответить, а она уже шарила на кухне, сгребала в карманы пальто принесенные Константином чайные пакетики.

– А такого-то нет, что ль? Заваркой? Ну, бог с ним. А ты погляди, может, там он, тулупчик мой? На печке?

Я оцепенел. Против этой бабки у меня не было ни силы, ни средств.

– Слазь туда! А то я сворочусь да помру, не стыдно будет?

А мне и теперь уже было стыдно, и одолевала меня тупая злоба. И хотелось открыть дверь и пинком под зад ее, старую ведьму. Я вдохнул, выдохнул, залез на печь и стал скидывать на пол сваленные там и слежавшиеся в ком тряпки. Бабка хлопотливо перебирала их, что-то откладывала к найденному платку, что-то брезгливо швыряла в сторону:

– Фу, срам-то какой. Дрань одна. А, погоди-ка. Так вон он, тулупчик мой! Воняет, ох. Ну ничего-ничего, я тебя помою! Я уж думала, все, с концами, пропил Игорек душегреечку мою.

Она опустилась на пол, прижала находку к груди, занянчила, как младенца, затихла и закрыла глаза.

Комната после прихода старухи, и без того неопрятная, теперь похожа была на свалку. Я почувствовал слабость, подошел к кровати, сдвинул в сторону вынутые из сундука бумажки, присел. Среди папок и слюдяных файлов я нашел бабушкино свидетельство о смерти. Под ним – какие-то кадастровые штуки, гербовый зеленый бланк, межевание. Тут же оказались и черно-белые фотографии. Узнать людей на них непросто или вовсе невозможно. Там точно была молодая бабушка, какой-то из ее мужей, маленький то ли отец, то ли Игорь. Я сгреб их в пакет с цветами, из которого старуха вытряхнула и забрала себе старое неоконченное вязание и спицы.

Бабка вздохнула, открыла глаза. И уже спокойнее стала осматривать избу. Из окна на нее падал тусклый заоблачный свет. Мне показалось, что мелкие глазки ее намокли.

– Я ведь бабку твою любила. Мы с ней тут обе бобылки. Но моего младшего Господь уж прибрал. Может, и лучше оно. У нее-то, вон, двое, дождались материной смерти. А это чего у тебя, черти кос наплели?

Она ощупала взглядом печной бок. Потом неожиданно резво поднялась, плюнула в сторону печки и перекрестилась на красный угол.

– Николушка, прости грешную. А я тебя с собой заберу, неча тебе в пустом дому вековать.

Она прошла мимо меня, не выпуская из рук тулупчик, и только тогда я понял, что она собирается сделать. Я вскочил и первым ухватил тяжелый короб с иконой. Деревянная рама рассохлась, переднее стекло выпало и ударило сначала меня в бедро, а потом обрушилось на пол. Осколки брызнули, разметались в воздухе, залетая под кровать, под стол, под разбросанные по полу тряпки.

– Антихрист! Чего удумал? Отдай икону!

Бабка повисла у меня на локте. Платки ее сползли на плечи, и возле своей груди я видел мышиную голову и высушенный лоб. Пахло от старухи уже не телом, не живым человеком, а ветошью, трухлявым деревом, перепревшими опилками.

– Пес! Прокляну! Отдай!

Ногтями она скребла мою ладонь, но раму я держал крепко, хотя и расплывалось по бедру влажное багровое пятно. Я велел ей уйти. Забрать все свои тряпки и убираться. Я почти рычал, она кряхтела, а потом закашлялась, хватка ее ослабла. Казалось, сейчас она рухнет туда, к осколкам и старой одежде, на липкое пятно пролитой мной клюквы. Я положил киот на кровать сзади себя и приготовился поймать бабку под плечи. Но она уклонилась, пригнулась под моей рукой, схватила икону и платок со сваленными на него вещами и вылетела из дому, бранясь и хохоча.

Ведьма! Как есть – ведьма! Сердце колотилось, и я снова присел на сетку кровати. Бедро болело. Я спустил до колен штаны. Кровило, кожа разошлась в разные стороны сантиметра на полтора. Нужно уходить отсюда. Не завтра, не потом. Прямо сейчас. И никогда больше…

Я ухватился за край пододеяльника и силой рванул его в сторону. Ткань треснула, потом еще раз. Получившейся полоской я обернул порезанную ногу. Дома промою. Возле сундука поднял истянутые, но на вид чистые трико, вязанные из козьей шерсти носки. Тут же валялся такой же самодельный серо-жесткий свитер. И плевать, что велико. Мне бы только до станции, а в Нижнем возьму такси. Пакет с документами и телефон. Тамарин зарядник я тоже прихватил с собой, но только с тем, чтобы оставить его в сухом месте на дворе. Константин или Тамара смогут забрать его, если придут. Куртки, кроме полицейской, у меня не было. Я снял ее с гвоздя, она брякнула ключами. Заперев дверь в избу, я повертел связку в руках, осмотрел крыльцо в поисках подходящего тайника, ничего не нашел и сунул ее в пакет.

Почти четыре. Кажется, после обеда поезда отсюда ходят чаще.

И все, и все. Я шел по шпалам, прихрамывая на раненую ногу. Со стороны я был похож на бездомного. Больше, чем обычно. Электричка забрала меня с полустанка точно по часам. Я купил билет у нарядной проводницы и проспал до самого Нижнего. Во сне я видел беляну.

Я видел беляну во сне той зимой часто. Горящую и замершую в песчаных наносах. Еще на плаву, но уже черную от копоти. Дымную, но почему-то не погибающую до конца. А еще мне снился дом. Как я приезжаю, собираю с пола тряпки, выставляю в ряды уцелевшие книги из сундука, вытираю пыль и выбрасываю рассохшиеся табуреты. Ночь от ночи мой дом становился чище. Но то его осаждали бандиты, то собаки выли под окнами, то в огороде я находил чужого черного кота. От этих снов я отмахивался новой работой, пультом от телевизора и джойстиком от «Икс-бокса».

Новый год мы с матерью встречали вдвоем, пакет с документами из Пыжмы пылился теперь между моим письменным столом и стеной. История о несостоявшейся невесте из деревни всплывала еще не раз. Я делал драматичное лицо, загадочно молчал, и мама отступала.

Отец звонил за это время два раза, но я ничего не рассказывал ему об Игоре. Сам он никогда бы не спросил. Он боялся его не меньше, чем я. Матери я только в январе сказал, что до меня дошла новость о смерти дядьки, ее это будто не впечатлило. Но потом, во второй половине февраля, когда установилась оттепель и запахло голой землей, за чаем в воскресенье она спросила:

– А дом? Не знаешь, кто там теперь в доме Игоря?

Я действительно не знал, и проще всего было ответить честно и коротко. Но вопрос этот отчего-то выбил меня из размеренного выходного настроения, из моего так долго строившегося спокойствия. Я сочинил для мамы историю про маргиналов, которые жили там вместе с дядькой, да так, наверное, и живут. Она поохала, фантазия моя как по маслу вошла в ее картину мира. Больше вопросов не было. У матери ко мне. Я же чувствовал, как дом все больше овладевает моими мыслями, как он проникает в мои планы. Окончательно дом победил в апреле, когда дикая животная сила потянула меня в Пыжму.

Я старался найти объяснение моему дурному желанию снова увидеть дом. Рассуждал так: это недвижимость, которая в теории принадлежит мне. И нет в мире больше ни одного такого места. В этой съемной квартире я не могу выбрать даже цвет обоев, и каждый месяц приходится держать в уме штуку очевидную, но обидную: ты здесь чужой, и в любой момент тебя попросят отсюда. И ты, как пять или шесть раз до этого, покорно пойдешь искать себе другое временное убежище, не сможешь ничего возразить. В Пыжме есть крыша и печь, есть баня. Необязательно там жить всегда, да и не получится, но можно приезжать туда, пусть затем только, чтобы почувствовать себя дома. Я перебирал документы, разглядывал спасенные из сундука старые фотографии: на многих из них краснели тонкие порезы. Мне было их жаль. И дом было жаль. Вот, наверное, о чем говорил Константин.

О Тамаре я почти не думал. Она и не снилась мне. Я вспомнил о ней, когда однажды возле «Пятерочки» увидел женщину с мальчишкой лет двенадцати в инвалидной коляске. Она пыталась втащить его на высокий бордюр тротуара, а я, как идиот, смотрел на ее мучения, слушал мычание капающего слюной себе на ворот подростка. А когда опомнился и кинулся помочь, она уже справилась сама. Я вспоминал Тамару под дождевиком в каплях воды, с тележкой на полустанке и никогда – горячей и обнаженной в моих руках. Представлял очертание фигуры ее и голос, но не видел лица.

Еще я читал. Сначала перед сном взбрело в голову узнать, откуда взялась Пыжма. Не река, а поселок. Я почти ничего не нашел. Наверное, деревня с марийским звучанием выстроилась в советское время. Или существовала как перевалочный пункт при лесозаготовке. Отсюда, видимо, и лесопилка. По Малой Пыжме лес, еще свежий, неотесанный, спускали в Большую и там собирали зимой одноразовые русские ковчеги-беляны. В графе «население» стояла цифра за две тысячи десятый год. Пять человек. По данным всемирной энциклопедии, Игорь числился пока среди живых. А кто еще? Безумная Рая. Чудаковатый дед Андрей.

Гораздо больше писали о Баках и ближайших к ним селениях. Рабочий поселок, лес, Ветлуга, север области и крестьянские бунты. Я закрывал глаза. Передо мной снова лежала на плахе голова, похожая на голову странного бродяги, приставшего ко мне под дождем. Горели избы, визжали девушки. Пресловутый беспощадный русский бунт. Отвратительно кровавая, поначалу успешная, как бы сказали теперь, низовая инициатива. Казаки и крестьяне шли за прелестными письмами Разина, принимали его как равного, такого же обездоленного. Наконец-то нашелся кто-то, говорящий на их языке, а не на барском. Они же до Астрахани дошли. Солнце, бахча, Волжское русло, самое широкое, с песчаными косами, островами на отмели. Зачем потом повернули к северу? Дались им эти болота, хмурый здешний народ, снежные зимы по полгода. Эти места, клюквенные, топкие, пахнущие даже летом прелой сыростью лесной подстилки, будто бы созданы для того, чтобы там все заканчивалось.

Мужик привычен к розгам и голоду, но от снисходительной милости, от старательного благодушия и вечной притворной жалости господ у мужика разом болят все зубы. Позже будут и «положение о крестьянах», и хождение в народ, и большевистские грандиозные мечты. Но людей не проведешь. Разве что на время. Как не проведешь природу, живую, дремучую, страшную. Наверное, это и есть та самая русская хтонь. Лесные темные чащи, деревенские темные люди, темные от времени избы и бани. Суеверия и колдовство вместо медицины и знания. Древнее ремесло вместо прогресса.

Я разглядывал фото по запросу «русская хтонь». Разрушенные храмы, сбитые купола и колокола, женщины в мрачных нарядах, мертвые деревни. И вместе с неуютом, с боязнью прикоснуться ко всей этой жути я чувствовал, что мне это нравится. За руинами я чувствовал память и историю, красоту и загадку. Непривычную моему городскому глазу экзотику. Было немного совестно такого моего взгляда «сверху» на условно свое, как на чужое, заграничное. И давно ли прозаичная клюква удивляет меня сильнее импортной жвачки? С другой стороны, как не удивляться, если толком не знаешь?

Еще я решил попробовать узнать о ящере. Не сильно надеялся найти что-то стоящее, даже покраснел от стыда за свое больное любопытство, будто кто-то мог видеть меня теперь. Но по запросу «большой ящер Ветлуга» поисковик выдал не только статьи, но даже изображения чудного, немного забавного видом наивной своей морды, зверя. Ветлугазавр. Назывался он и выглядел так, будто его выдумал увлеченный палеонтологией мальчишка, но, согласно источникам, ящер такой и в самом деле существовал, но очень давно, задолго до появления людей и Пыжмы. Как же тогда я мог встретить его в лесу? Захотелось набраться смелости и спросить о нем кого-нибудь еще. Константина? Тамару? Но тогда я еще сомневался, должен ли возвращаться в брошенный пыжменский дом. Все решило кошмарное происшествие, окончательно развязавшее мне руки.

В начале апреля, дождавшись первой листвы, мама заболела ковидом. Я ходил за ней, пока сам не свалился с температурой. Скорая забрала маму в больницу, и больше мне уже никогда не пришлось увидеть ее. В жару я ворочался на оставленной ею кровати в нашей общажной комнате. Казалось, мне семь или девять, я лежу и жду, когда мама подойдет, принесет воды и порошок, подтянет повыше одеяло. И она приходила, стояла рядом с полной кружкой холодной воды, я разжимал пересохшие губы, тянулся к ней, но не мог подняться. А наутро просыпался, оправлялся, хлебал жадно остывший чай и звонил в приемный покой инфекционной больницы. Мне отвечали спокойно и равнодушно: «Состояние стабильно тяжелое». Я нажимал «отбой», ложился в просоленную моим потом постель и снова видел маму.

Когда я поправился и смог наконец поесть, они уже сами позвонили мне, выразить формальные соболезнования. А я так устал от тяжелых снов, что не смог поверить этой новой реальности. Посидел немного, спустив на пол голые ступни, набрал приемный покой, дежурно задал свой обычный вопрос о состоянии матери и снова услышал соболезнования. И все равно даже тогда я не смог заплакать. Меня словно высушило многодневным жаром, жаждой, которую ничем было не утолить, болью и бредом нездорового разума.

Но смерть не отменить. У меня появилось много новых неприятных обязанностей. Оказывается, кроме медицинского свидетельства о смерти нужно еще и гербовое, а кроме погребения покойному требуются еще одежда, грим, транспорт, отпевание, кремация, земля или место в колумбарии и поминальная трапеза, на которую нужно суметь всех позвать. Вот тогда я в первый раз за последние несколько лет сам позвонил отцу.

Я считал гудки, не надеясь, что он ответит. Но он взял трубку на седьмом. Новость о смерти матери, кажется, очень его удивила. Она была моложе его почти на шесть лет. Я очень давно, наверное, с детства, ни о чем его не просил. Но он медлил, молчал в трубку, сам не предлагал приехать, и мне пришлось выговорить, что он нужен мне здесь.

– Да-да, конечно. Сегодня вечером будет вертолет, а там… Думаю, послезавтра рано утром. Карта к номеру привязана?

Он обещал быть на связи и перевел мне денег на похороны. Почти столько, сколько с меня попросили ритуальщики. Утром за день до похорон он позвонил уточнить номер квартиры и спросил, пью ли я водку. Этот его вопрос будто перечеркнул все его участие в моей жизни в эти катастрофические два дня. Когда он появился на пороге моей съемной квартиры, я даже не подал ему руки. Хорошо, что сосед мой уехал к себе на родину в Арзамас, а то стыда не оберешься с таким гостем, как мой отец. Мы молчали в кухне, он навалил себе в чай четыре ложки сахара, и я почувствовал, как раздуваются мои ноздри. Наверное, так же он раздражал мать, когда отрезал от колбасы круги толщиной с два пальца или намазывал масло на хлеб жирным слоем. Не было жалко сахара или масла. Бесила это его спокойная уверенность в том, что он здесь хозяин, ему все можно, и не так важно при этом, останется ли другим.

– Работаешь?

Я отвечал так же скупо.

– В рекламе – это в телике, что ль?

Он громко отхлебывал из материной любимой кружки. Я холодно объяснял, что сейчас рекламы больше в интернете.

– В тиктоках в этих ваших?

Я ответил, что не только, и спросил, надолго ли он.

– Не-е, завтра все уделаем, просплюсь – и в Москву, оттуда на ближайшем домой. Любашка мелкая опять с соплями, в сад не ходит. Мамку дома терроризирует. Ты знаешь, какая она? Артистка! Погодь…

Он показал мне видео, на котором девочка-трехлетка неразборчиво читает стихи, потом еще одно, и еще потом с горкой, с танцами, в куче игрушек.

– Вон, видал, у ней сколько добра! У вас-то столько не было. Скажи, на Женьку нашу похожа?

Я встал из-за стола, подошел к раковине, включил воду и долго простоял к нему спиной, перетирая одни и те же ложки. Потом он спросил, может ли поспать на моем диване, я кивнул.

– А, это… Ты водки взял уже? В смысле на что? На поминки.

Я удивительно легко для себя поверил, что так и надо, сходил в «Магнит» за «Стандартом». Народу набралось немного. Мы с отцом, две материны коллеги, соседи по общажному этажу. Я взял три бутылки. Отец посмеялся:

– Это ты нам с тобой на двоих взял, что ли?

С моего приключения в Сиянии я только в Новый год выпил два бокала шампанского и точно не хотел водки. Отец же не хотел слушать. Сам спустился в магазин, вернулся через час еще с пятью бутылками и, как мне показалось, навеселе. Я замер перед монитором, изображая, что работаю. Отец включил запыленный телик и так и заснул под его бубнеж. Я кинул на пол в кухне свою забывшую лес походную пенку, укрылся курткой и проворочался до самого утра под отцовский храп.

Под отцовский храп из-за крыши пятиэтажки напротив поднялось солнце. Следом за ним поднялся и я. Позавтракал кипятком, растолкал отца. Пока он брился моим станком, вытирался моим полотенцем и хлебал растворимый кофе, сладкий, как патока, вышли все сроки. Теперь мы могли успеть к выносу только на такси.

– Да че ты мельтешишь? Без нас не начнут. На!

Отец выложил прямо на обеденный стол мятую тысячу. Я едва сдержался, чтобы не рявкнуть на него. Попросил убрать купюру, протер место, где она лежала, влажной тряпкой с «Доместосом». Отец отставил кружку и поднялся, наконец, словно нехотя поддаваясь на уговоры.

Конечно, мы успели и на вынос, и к унылой кладбищенской часовне, окруженной на подступах образцами могильных плит с портретами неизвестных людей-примеров. На отпевании священник частил что-то молитвенное. Я прилежно стоял со свечой и старался не смотреть на гроб. Он был закрыт и теперь – какие-то санитарные требования, но я успел запомнить лицо матери на секционном столе в морге и теперь, кажется, мог хорошо представить ее там, под красным полотном. Я старался отвлечься на роспись стен и потолка. Меня удивили черти, бурые, со свиными пятаками и копытами, с зубастыми мордами. Вот, даже им нашлось место здесь. Храм мы выбрали ближайший к кладбищу, и вместе с нами теперь отпевали еще двух покойников. За каждым из гробов стояли горстки скорбящих.

Потом еще километр-полтора на автобусе, соболезнования теток, пахнущих пластинками против моли, кашель отца. Везде: на дворе перед церковью и даже возле могилы – он дымил одну за одной. На весеннем солнце лицо его казалось серым и прозрачным, и мне становилось его жаль. Ровно до тех пор, пока он не открывал рот:

– А ты ж вроде в крематорий собирался? Никогда не бывал, думал, посмотрю, как там че. Самому помирать со дня на день.

От кремации отговорили подруги матери, знавшие якобы ее последнюю волю. Я перечить не стал.

– Ты чего прям какой внушаемый? Бабы тебе наплели, а ты и рад. «Слушаю и повинуюсь, госпожа». Не мужик, название одно…

Отец густо сплевывал желтую слюну. Я следил за тем, как она стекает по березовому стволу, и старался дышать глубоко и тихо.

– Видал? Краля твоя!

Отец кивнул на Ольгу, будто это не он уговорил меня позвать ее. Я бы и сам позвонил, но все откладывал. Еще перед храмом она подошла, чмокнула в щеку ледяными губами, прошептала, что в таких случаях шепчут. Теперь она стояла, прижимая к себе беззащитные розы. Белые. Помнит же, что мать их любила. А я, кажется, любил Ольгу когда-то. Но теперь это воспоминание казалось чем-то вроде мурашек в затекшей от неудобной позы ноге.

Отец и тогда уже, среди могил, не особенно скрываясь, отхлебывал из чекушки за пазухой. В кафе, которое похоронщики выбрали за нас для поминок, он совсем пошел вразнос. С кладбища он приволок обоих могильщиков. «Тоже люди, пусть помянут». Они заняли втроем отдельный стол, куда потом усадили и меня. Я согласился на первые «пятьдесят», пропустил вторые, но третьи были «за мать», и глядеть на расплывающегося от водки отца натрезвую было тошно. Я махнул стопку, и еще одну, ел суп, селедку и гороховое пюре, не чувствуя вкуса. За столом говорили все громче, выходили курить, снова садились, наливали. Я молча пялился на овощную нарезку.

Когда мы уходили с кладбища и я помогал раскладывать у могилы венки и гвоздики, я заметил, что кто-то успел заплести стебли обреченных цветов в косы. Если бы я верил, мог бы подумать, что мама теперь «там» вместе с Женечкой. Но чувствовал только, что теперь я здесь без мамы. От жалости к себе пробились первые слезы. Я выходил на улицу, прятался за углом возле оставленных там недопитых пивных бутылок и другого мусора, ревел, не боясь уже, что меня услышат. Умывался в тесном туалете и возвращался за стол, снова пил, доедал остатки нарезки и фруктов. Отец вещал, как радио «Маяк»:

– Или хорошо, или ничего, это да. Но ведь это она девчонку сгубила. Видно же было, что ребенок отсталый. Я с работы приходил и то говорил ей: «Смотри, чего она какая у тебя?» А она мне: «Да нормально все». Ага, нормально, похоронили дите. Может, если бы вовремя разобрались, жила бы еще моя донюшка. Самое это, мужики, гадкое – дите свое, родную свою кровиночку, в землю закапывать.

Отец плакал, и, кажется, по-настоящему. Меня тошнило. Голоса и звон в ушах образовали адскую какофонию. На обратной стороне закрытых век скакали красные круги. В них горели избы с дворами и банями, прыгала под плахой голова повстанца, кокетливо вертелась перед зеркалом молодая мать в единственном выходном платье. Над столом звонко чокнулись, и я снова увидел перед собой клеенку скатерти и гору грязной посуды, которую никто не спешил уносить.

Я обшарил взглядом зал, но Ольги уже не было. Когда она ушла? Отчего-то я решил, что она, наверное, курит на крыльце, что я должен ее догнать и сказать что-то очень важное и спросить совета. Она всегда знает, как правильно. Даже если она посмеется надо мной или прогонит, это уже что-то да будет значить. И тогда я смогу решить…

Что я смогу решить, я толком не понимал, даже когда уже вышел из кафе в накинутой на плечи куртке. Никого там не было. Внутренний двор был еще пуст, не сезон. Обратно не хотелось. Я оперся на стену, решая, как быть дальше. Когда они высыпали на крыльцо, я уже держал палец на Ольгином номере в телефонных контактах.

– Вот ты где! Короче, я там докинул им, чтобы не ворчали, что мы подзадержались, но реально пора по коням. Во!

Отец хвастался полупрозрачной «маечкой», куда в беспорядке были сброшены остатки поминального стола: мандарины, плюшки, конфеты. Водка там тоже была.

– Дома продолжим!

Он поручкался с оставшимися сотрапезниками, толкнул меня в сторону остановки и повторил, наверное, в сотый раз за сегодняшний день:

– Знаешь, как говорят? Страшно не что человек смертен, а что он внезапно смертен.

Мы шли по самой весне, а я так и не поговорил ни с кем, не спросил совета. Поэтому я вот так вывалил на отца новость о смерти Игоря.

– Да ты че! Что ж ты раньше-то… Эх, партизан.

Уже в маршрутке я сбивчиво пересказал свои приключения, опустив историю с Тамарой. Отец щелкал языком, таращил глаза, отхлебывал из бутылки в рукаве. Я тоже отпил раз или два, и мне снова стало дурно.

– Ну дела. И как же? Документы на дом у кого щас?

Я удивился, что из всей моей истории его интересовало именно это, но ответил, что у меня.

– Орел! Значит, та-а-ак…

Он вышел возле моей временной квартиры. Я будто забыл, что живет он не здесь, не со мной, и уже очень давно.

– Щас зайдем поссать, бери бумажки, сгоняем на разведку. А завтра на первой электричке домой.

Я не сразу понял, что он предлагает. А когда до меня дошло, куда он собрался «сгонять», я неожиданно обрадовался. Идея была безумная, заказов по работе у меня было много, по всем горели сроки. Но я решил, что просто возьму ноут с собой. И зарядник. А там, глядишь, электричка в семь.

– Куда тебе эта дрянь в деревне?

Я объяснил, что собираюсь работать. Отец не поверил, но больше ничего не говорил вплоть до выхода из дому. В дорогу он прихватил свой продовольственный запас и найденную на балконе корзинку. На мой вопрос ответил:

– Сморчки-строчки – не слышал?

Помню, как кипел возле кассы, борясь с тошнотой, как меня вырвало в привокзальный унитаз, как отец вел меня через вагоны. Голова моя свесилась на грудь, и все, что я видел, – затоптанный пол и клацающие щели. Я хотел спросить, куда мы идем. У нас же есть билеты, бегать от кондуктора не надо. Но язык не слушался. И когда, наконец, отец опустил меня на синюю скамью, я повалился на бок, прижал колени к груди и проспал до самой Пыжмы.

Я проспал до самой Пыжмы, и несколько раз друг за другом снилось мне, что мы уже на месте, переходим невспаханный усад. Я вижу примятую снегом серую осоку, обмороженный, а потом растаявший табак-переросток. На подходе к забору я слышу собачий лай и вспоминаю, что оставил здесь свою собаку. Как я мог забыть о ней? Чем она питалась и как смогла пережить зиму? Я боролся со стыдом, а собака была уже здесь, по ту сторону калитки, тощая и клочковатая, как весенний труп, кидалась на нас, не давала войти. Ее нужно было накормить. Но у меня с собой ничего не было, а отец никак не соглашался отдать поминальные остатки, хотя бы хлеб. Я шептал: «Тише-тише. Прости меня, прости». Собака лаяла хрипло, скребла когтями. Ей нужен был я. Отец плевал в землю, закуривал и отходил к баням. Я толкал калитку. Собака закидывала лапы мне на плечи, вцеплялась в горло, драла меня, но не просто чтобы убить. Она проглатывала отделенную от меня плоть, виляла хвостом, облизывала мне лицо и губы, отрывала новый кусок мяса. Отца нигде не было. Я просыпался и снова оказывался на тропе на задах Пыжмы.

Отец растолкал меня.

– Приплыли! Добро пожаловать домой, сына!

Он зевал, видимо, и сам дремал в дороге. На правой щеке его отпечаталось курточная клепка.

– Подъем, говорю! Постой, паровоз!

Голова болела, но тошноты не было. Отец протянул мне коробочный сок. Я хлебал его, как в детстве, и с каждым глотком ко мне возвращался разум. Какой ужас. Зачем мы приехали сюда? Как я мог согласиться? Половина седьмого, обратного поезда до утра не будет, нам придется ночевать в этой деревне, в этом доме, в доме мертвеца.

– Ты чего смурной? Накати!

Отец прямо в нос ткнул мне бутылочным горлышком. От стекла пахло мандариновыми корками. Я хлебнул, но легче не стало.

– Давай по последней – и в путь!

Мы отпили еще по глотку и вышли в тамбур.

На полустанке кончался апрельский день. Когда мы подошли к Пыжме, уже конкретно смеркалось. Я радовался, что хотя бы этим обстановка не похожа на мой круговой сон.

– Ключи-то есть у тебя?

Я пошарил в пакете с документами и достал связку.

В доме было прибрано. Я оставлял все вещи на местах, которые определила для них сумасшедшая Рая. Я помнил, как мне приходилось переступать через аморфные пестрые кучи и осколки киотного стекла, пробираясь к выходу. Теперь же, не считая пыли, на полу не было ничего лишнего. Воздух в избе стоят теплый. Солнце, видимо, провело здесь весь день, и теперь, в темноте, нетрудно было представить его в этой комнате, на этих досках, на посеревшем печном боку. Отец кинул продукты на стол и пошел на кухню искать посуду. Я знал, что едва ли там что отыщется. Еще я понимал, что, как бы ни было тепло теперь, с водки и дороги, под утро мы здесь промерзнем до костей. Хорошо, что за печью осталось немного дров. Я попросил у отца зажигалку и раздул огонь из салфеток с поминального стола.

– Все добро вынесли, суки. Ни ножа, ни стопки.

Отец вышел на двор и вернулся с обрезками пластиковых бутылок и майонезными банками. Бабушка использовала такие под рассаду. Он скинул их в раковину умывальника, забрал у меня ключи и снова вышел.

Я присел на кровать, аккуратно застеленную. Было бы неплохо прямо сейчас лечь, уснуть и проснуться в прошлом октябре. Вспомнилось, как нелепо я врал матери о невесте. Захотелось попросить прощения, рассказать всю правду, утешить. Вот такой я непутевый у тебя, мама. Ни работы нормальной, ни семьи. Защекотало в носу, и я опустился на влажную после зимовки в пустой избе подушку.

– Э-э! Ну ты чего? Дверь держи!

Отец появился с двумя ведрами воды. Я вскочил и принял одно из них. Железная ручка оказалось ледяной и скользкой.

– В баню не лазили, черти.

Довольный, он ополоснул свою странную посуду, протер ее ветошью и принялся накрывать на стол. Как ему что-то еще в глотку лезет? Отец сделал себе бутерброд. Мне есть не хотелось, но я согласился на «последнюю перед сном». Мы выпили. В избе здорово потеплело, и оттого еще тяжелее стала голова. Но дрова пока не прогорели, надо бы последить за ними и поймать задвижкой вечно убегающее тепло. Но глаза не слушались, и скоро я уже спал. Снова спал в темноте дома, в который обещал себе не возвращаться.

Впервые за много лет видел во сне Женечку. Она вышла навстречу по тропе через брошенное Пыжменское поле. Она молчала, как и всегда, но я понимал, что сестра рада. Она улыбалась, почти смеялась беззвучно, вокруг головы ее вились косы чуть не до самой земли. Отчего-то одета она была в простую длинную рубаху. В жизни такой одежды у нее не было. Мы носили то, что оставалось от старших соседских детей, и редкие обновки с китайского рынка. А во сне Женечка была будто старше своего последнего возраста, почти девушка, худая, но с различимой под шершавой тканью молодой грудью, на которую я старался не смотреть. Она, кажется, звала меня в сторону леса, и я как-то понимал, что она собралась купаться и я нужен ей для охраны и защиты. Она тянула ко мне свою серую руку. Но только я коснулся ледяных пальцев Женечки, как проснулся.

Еще в полусне свалилась на меня эта ненавистная прелесть обмана. Показалось на долю секунды, что сон – это не только про поле и Женечку. Про маму, поминки и похороны – тоже сон. А на самом деле все хорошо, мама, конечно, жива, что за глупости? Нужно лишь открыть глаза и позвонить ей. Она удивится, отчего я так рано, а я ей скажу, что видел сон. Но я открыл глаза и увидел себя в Пыжме.

Светало, и я уже хорошо мог разглядеть отца: тот уснул, скрючившись на лавке возле печи. Он, видимо, сообразил закрыть задвижку, потому что даже теперь я легко мог оставаться на кровати без одеяла. Очень хотелось в туалет, и я поднялся, стараясь не шуметь, но наступил на свалившуюся со стола майонезную банку. Она жестко хрустнула, отец закашлялся сонно. Я поспешил на двор.

Когда я вернулся, отец уже сидел за столом и проводил ревизию своих продуктов. Пить еще и сегодня я не собирался, хотя был удивлен относительной легкости похмелья и внезапным утренним аппетитом.

– А никто пить и не предлагает. Нечего пить. Вот, остаточки. Похмелимся, сгоняем до леса, проверим грибы, а там и домой, можно даже без захода сюда.

Отец выплеснул водку в пластмассовые обрубки. Вышло грамм по шестьдесят. Я знал, он не врет. Водки больше нет. Но если он сейчас все выпьет сам, на старые дрожжи его развезет – будь здоров. Я поднял свой «стакан» и махнул разом, закусив растаявшей копченой колбасой. Еще сильнее захотелось простой воды. Отец кивнул на ведро:

– Не, не с Малой, это с колонки, там скважина. Да не ссы ты! Как есть мамкин сын. Ну продрищешься, не помрешь же.

Никакой колонки в Пыжме я не помнил, но жажда помогла поверить в ее существование. Я выхлебал половину банного ковша. Пришлось присесть на кровать, чтобы не свалиться на поплывшие под ногами половые доски.

– Эх, дитя! Ты бы лучше пожрал нормально, а то вон, как соплю мотыляет тебя.

Он протянул мне сухую плюшку и помидор. И то и другое было на вкус как вата, но я ел, потому что хоть и редко, но иногда все же отец бывал прав. За грибами же в апреле я идти не собирался, о чем и сказал ему сразу, как только мой рот освободился от хлебно-томатного месива.

– Да на полчаса! Говорю же, краешком пройдемся – и поедем. Прям оттуда – и на железку.

Я знал, что только до леса через поле тут идти не меньше сорока минут, но отец не слушал:

– Ты мне скажи тогда, на хрена мы приехали?

Я не знал, что ему ответить.

– Короче. Сейчас полвосьмого. Все равно поезд только в одиннадцать. Хочешь, здесь сиди жди. А я пошел.

Отец решительно подхватил лукошко.

Я попросил его подождать меня, пока я умываюсь из того же ведра, пока, обуваясь, терплю головокружение, путаюсь в рукавах куртки. Свою ветровку отец скинул на дно пустой корзины:

– Ты че накутался?

Снаружи и правда оказалось тепло. Солнце легло мне на лоб, так и прилипло. Я щурился, подставлял ладонь к глазам, глядя, как отец подходит к передней калитке, открывает ее, оборачивается нетерпеливо. Солнце точно за его головой, лица не разглядеть, только черная фигура в футболке и джинсах.

– Ну, пошли, сам же больше всех домой торопишься!

На улице от апреля было как будто живее и подвижнее. Домашней птицы так и не появилось, но дикая разошлась, распищалась. Под ветром шелестела свежая осока. Поэтому, когда скрипнула калитка, не наша, чужая, я не сразу обернулся на звук.

– О, гляди! Райка-то жива. Ископаемая!

Я коротко и выразительно рассказал отцу о погроме и об иконе, которую старуха утащила с собой.

– Врешь?

Врать мне было незачем. Бабка смотрела на нас в раствор своей калитки, сбитой из серых рассохшихся досок. Я видел глаз ее, и бугристый нос, и лоскут платка на макушке.

– Баб Рай! А? Правду мой обормот говорит? Про иконку-то?

Бабка стукнула створкой, скрипнула щеколдой.

– Эх, ведьма! Ну и черт с ней. Тебе-то почто эта иконка, богомолец?

Я и сам думал тогда, что, может, старухе моя иконка больше годится. Чего она мне? Положить в шкаф и натыкаться на нее только в дни генеральной уборки? Но отчего-то обидно было, что вот, моя вещь, единственная, кроме дома, память, пусть и не о самых близких, но родственниках…

– Две таких корзины набрал, прикинь!

Я изобразил удивление. Хоть и не слышал начала очередного отцова рассказа, догадывался, что он о грибах. Мы шли полем. Земля под ногой была уже сухая, трава прошила ее длинной строчкой, кое-где желтела мать-и-мачеха. Чтобы не молчать, спросил отца о его новой семье.

– Потихоньку. Я вот тебе так скажу: ничего в жизни не меняется. Как в кино, блин. Сценарий всегда один. Актеры, может, разные, декорации. Но… Круг порочный, е-мое… Прикинь! Вероника стала меня куском хлеба попрекать. Сожрал я спросонья какую-то булку. А это, оказывается, для ребенка было. И пофиг вообще, что она там третий день лежит, булка эта. Все, я враг народа. Сижу и вспоминаю, как тридцать лет тому от вашей мамки вот прям то же самое выслушивал. Слово в слово!

Параллели с кино я не понял, но переспрашивать не стал. И про очевидные для меня причины его «порочного круга» ничего не сказал, хотя, может, и стоило. Не хотелось ругаться.

– Только Любашка и есть. Но и она ж вырастет, не нужен ей будет папка. Вон, тебе я нужен, что ль, больно?

Отец остановился и выкатил на меня выгоревшие, прозрачно-голубые глаза. Я отмахнулся, но он повис у меня на локте. Делать было нечего, и я принялся неловко убеждать его в том, что теперь и всегда он мне нужен. Я бормотал что-то и краснел, пока он не отвалился от меня, как насосавшийся клещ. И тогда мне стало жалко его по-настоящему. Сгорбленного, лысеющего от середины к краям, с неподходящим его атлетичной фигуре животом. Он закурил, я попросил сигарету. Закашлялся после первой затяжки и дальше просто притворялся, что курю.

Перед нами вырастал лес. От деревни он виделся узкой лентой над полем. А теперь я уже представлял, что деревья даже на самой кромке высоки и темны. Я прикинул расстояние. Если пройти вдоль по самому краю, выйдем мы примерно посередине между Ветлужской и Сиянием. Даже если не спешить, едва ли к тому моменту пройдет два часа. Отец очистил от лишних сучков длинную ветку и уставился в землю. Кончиком своей палки он разорял мелкие кочки, покрытые палой листвой и хвоей. Я шел за ним.

– Да есть они, есть, должны быть. Но тут сухо больно, они подлесок любят. Пойдем-ка…

Он перепрыгнул идущую за первыми рядами деревьев пожарную канаву и, не оборачиваясь на меня, зашагал в глубь леса:

– Давай до Большого дойдем. Если не найдем ничего, хрен с ним, значит, нет. Сразу домой поедем.

Его голос прерывался тяжелеющим дыханием. Мне самому даже по просеке было идти нелегко из-за похмелья, одышки и неожиданной апрельской жары. Я стащил куртку и просунул ее под лямку рюкзака. Пока раздевался, чуть не упустил из виду отца. Поспешил за ним.

Возле огромного муравейника он остановился, присел на корточки.

– Вот они! Вот они, сволочи! Дим! Гляди!

Я подсел к нему. Копчеными пальцами отец выворачивал из земли шляпки-стручки, покрытые извилистыми морщинами. Я спросил, сморчки это или строчки.

– Строчки. Видишь, на мозги похожи, кривые, как не знаю что.

Мне казалось, что строчки ядовитые, но отец находил все новые грибы и складывал их в корзину.

– Да бред. Я их сто раз уже ел. И ты, кстати, тоже. Просто надо их варить сначала, промыть, а потом хоть в суп, хоть с картошкой.

Смотреть на строчки было неприятно. Я понимал, что теперь отец не успокоится, пока не наберет полную корзину. Пришлось и мне найти для себя подходящую ветку.

Мы старались держаться грунтовой дороги, ведущей через лес к Большому озеру. Грибов было немного, но они были. И когда мы увидели впереди голубой просвет, корзина отца была уже полна наполовину. Лоб мой сделался липким от пота. Солнца здесь было меньше, кое-где от земли еще шел холодок, но лес был трудный, мучил паутиной в лицо, упавшими деревьями, кустарником-мордохлестом и внезапными ямами. Отец всегда шел чуть впереди, что-то насвистывал или напевал. Находя очередной гриб, радостно вскрикивал, нагибался, выпрямлялся с тлеющей во рту сигаретой. Свой нехитрый улов я складывал в прозрачный файл. Бумаги я сложил вдвое и сунул в рюкзак с ноутбуком. Вот тоже задача. Надо не забыть на станции сразу проверить почту и отписаться заказчику, ждавшему свой текст еще вчера вечером.

– Ну че, как?

Я высыпал в корзину свои грибы.

– Лучше чем ничего. Ты кочки не пропускай. Видишь даже просто как кучка листьев, расшеруди, они там прячутся.

Отец был доволен, горел азартом и тоже вспотел. Мы подошли к берегу озера и присели на изображавшее лавку бревно. Хотелось напомнить отцу о его обещании. Хотелось домой.

– Ща занырну, и пойдем до станции. По пути еще гриба поищем. Сам не хочешь?

Он кивнул на озеро – действительно большое – с водой синей и, кажется, чистой. Бревно как раз лежало возле узкого спуска к воде между колоннадами прошлогоднего рогоза. Я замотал головой. Сказал, что умоюсь обязательно, но в воду не полезу. Даже просто сидя в покое на ветру, я чувствовал, как высыхает пот. Отец ловко скинул одежду поверх корзины. Я ждал, когда он войдет в воду и будет достаточно далеко от берега, чтобы подойти и умыться. Отчего-то мне казалось, что он может силком увлечь меня купаться, и тогда точно никакого «домой». Я усмехнулся этому подозрению, но по спине не в шутку пробежали острые мурашки.

Отец взбаламутил на дне ил, спугнул птиц диким криком и уже плыл брассом, отфыркиваясь от попавшей в нос воды. Я снял кроссовки и носки. Песчаный бережок был пологий, но шел будто ступеньками. Я боком спустился в самый низ, где черноватый песок облизывали разбуженные отцом волны. Я нагнулся, зачерпнул двумя ладонями ледяной воды, омыл глаза, набрал немного в рот, но глотать не стал, прополоскал и выплюнул. А потом щедро уже ополоснул лицо. Вода стекала по запястьям к локтям вниз, но это было даже приятно. За пеленой капель я едва различал большое голубое небо в воде и над ней. А впереди, на том берегу – курчавое, зеленое, пахнущее свежей смолой и сочной зеленью. Я заморгал часто, собирая детали этого пейзажа. Ресницы высыхали, на переднем плане проступили бурые стебли, блики на воде, легкая рябь. За ней отчетливо стали видны пихты и сосны, кусты то ли шиповника, то ли малины. Но как ни старался, я так и не смог увидеть отца.

Как я ни старался увидеть рядом с собой отца, так и не смог. Ни головы на водной поверхности, ни торса, мелькающего за кустами, ни тела, ни человека. Я звал его, обошел озеро справа, пока не уперся в протоку. Широкая, перепрыгнуть не получится. Слева я тоже ничего не нашел, кроме брошенной кем-то старой футболки. Корзина так и стояла возле бревна, тут же бесплотно свисала одежда. Я сел, достал из кармана отцовских джинсов сигареты и зажигалку.

Я курил, давая жизни последний шанс все исправить, пока я не начал действовать. Зажмуривал глаза, загадывая, что вот сейчас я открою их и увижу, наконец, над водой мокрое, русое. Я торговался сам с собой на очередные десять минут, а потом еще на десять. А потом встал, подхватил рюкзак и оставшиеся сигареты и пошел обратно к Пыжме. По пути я оглядывался через каждые сто шагов, прислушивался, представляя, как отец сидит теперь на берегу, хохочет и ругает меня за то, что ушел, да еще и зажигалку забрал, сволочь. Иногда мне даже казалось, что я слышу его смех.

В доме я не задержался. Сбросил только натерший плечо рюкзак, накинул куртку. Не разуваясь, прошел в кухню и нахлебался воды из ведра, вот так, прямо через край, облил грудь и колени. Вышел на двор, запер дом и почти что побежал через огород, мимо заросших прудов, к лесопилке.

Я не был уверен, что застану Константина, но другого дела для себя в тот момент выдумать не смог. Собака завелась на меня издалека, на ее вопли вышел из дому хозяин. И когда я, запыхавшийся, подходил к дому полицейского, он уже узнал меня:

– Дмитрий! Какими судьбами?

Отдуваясь, отирая рукавом нос и рот, я путано рассказал ему об отце, о проклятых грибах, о Большом озере.

– Так. Иди-ка ты в дом. Сейчас чаю забатварим, и ты мне по-новой все выложишь, а то я не понял ни черта.

Какой на фиг чай? Константин открыл окно, достал блокнот и ручку, поставил передо мной кружку с чем-то горячим. Я хлебнул, и меня снова бросило в пот. В этот раз полицейский не заставлял меня ничего писать. Разборчивым почерком он уместил мой рассказ на двух листах и попросил поставить подпись. Я кивал, отхлебывал из кружки, никак не мог успокоиться. Тело требовало бежать. Туда, обратно на берег Большого, будто бы, пока я здесь, там творится что-то, чему я обязан быть свидетелем.

– Здесь останешься или со мной поедешь?

Я был готов на что угодно, только бы не сычевать в четырех стенах.

– Сначала до озера, посмотрим, чего там у вас случилось. Если все как ты сказал, в район поедем. Поиски, водолазы, добровольцы. А ты как хотел? Да не суетись! У нас тут все по накатанной. За лето знаешь, сколько в лесу народу блудит? Человек по шесть в сезон выводим. И батю твоего найдем. Живого или… как придется. Главное, что найдем.

Я чувствовал, как на глаза навернулись слезы. Константин подошел ко мне сбоку, не зная, что делать со мной, плачущим мужиком, чужим, по сути, человеком, не другом даже. А я вообще непонятно зачем поднял на него взгляд и выдал: «Мы вчера только маму мою похоронили». Полицейский отвернулся, распахнул холодильник, долго бессмысленно изучал полки, а потом закрыл его рассеянно, так ничего и не взяв. Позвал:

– Дима, пошли. Юту с собой возьмем, он на запах научен.

Кобель уже ждал нас, поставив передние лапы на сетку вольера. Константин вошел к нему, надел намордник и прочую амуницию. Я разглядывал пса: мохнатый немец, осанистый, как с советских открыток с собаками-чемпионами. Он косил на меня глянцевым глазом. Хозяин хлопал пса по бокам, и оба они – пес и человек – улыбались друг другу всем телом.

– Давайте, знакомьтесь. Подставь ему ладошку ковшиком. Да не боись! Не цапнет, видишь же, в наморднике.

Юта возразил редкой очередью лая. Константин подтянул его ближе к себе. Я сложил кисть, как для милостыни, и подсунул к влажному зернистому носу. Пес понюхал вдумчиво и молча подошел чуть ближе. Поводок позволил ему осмотреть меня со всех сторон, обнюхать ботинки, штанины и пах. Константин поторопил собаку:

– Ну, будет еще время у вас подружиться. Поехали!

Мы загрузились в «Ниву». Я – пассажиром, а Юта – штурманом на втором переднем сиденье. Константин вел допрос, заставляя меня повторять уже сказанное. А мне все казалось, что едем мы очень медленно и, чем трепаться, лучше бы на дорогу смотреть и прибавить газу. Грунтовка закончилась почти у самого озера. Я всматривался в оставленные на бревне вещи. Казалось, что в положении их что-то изменилось. Хотелось скорее выйти и проверить все, но Юта не пускал меня к своей двери. Только когда они с хозяином выгрузились, я смог выбраться сам.

– Это его?

Константин поднял отцовские джинсы. Я кивнул, и тут же началась работа. Юта понюхал находку и в ответ на команду пригнулся к земле и потрусил, утаскивая за собой полицейского.

– Не ходи за нами, собаку с толку собьешь.

Я снова стоял возле озера один. На песке чудились мне новые следы, более свежие. Босые ступни не больше моих. Цепочка оборвалась у бревна. Но ботинки отца и накрытая футболкой корзина никуда не делись. Я сел и снова закурил. Солнце было уже у меня за спиной, готовилось сесть куда-то за Малую Пыжму. На земле под моими ногами лежала густая человекоподобная тень. Я поднял руку, тень поприветствовала меня. Я встал и заходил нетерпеливо по берегу. В сердцах размахнулся и пнул корзину. Она перевернулась на круглый бок, из-под синей футболки выбежала мышь, за ней другая. Скоро по краю берега, где были еще видны следы отступившей весенней воды, потек серый ручей. Мыши бежали тесным строем, наступая друг другу на хвосты, и скрывались в подтопленных зарослях. Я позвал Константина. Потом отца. Никто не ответил мне.

Я достал мобильный и удивился трем палочкам связи. Открыл мессенджер и отписал заказчику Роману, что и сегодня, видимо, тоже не смогу прислать статью. Роман попытался позвонить мне, но я сбросил. «Не могу говорить. У меня отец пропал». Роман выразил сочувствие и спросил, сколько мне нужно времени. Я честно ответил, что не знаю. Последнее сообщение Роман набирал долго. Начиналось оно словами «значит, так…», потом следовали слова формального сострадания и понимания. Потом он предложил мне уладить все самое срочное и приступить к работе завтра. Заканчивалось послание сентиментально-строго: «В противном случае нам придется искать другого исполнителя, а вам вернуть аванс». Я ответил: «Ок».

Константин вернулся взмыленный и злой:

– Тянет в поле, но это ясно, пришли вы оттуда. В той стороне теряется, а справа вообще херня какая-то. Уверенно ведет до протоки, замирает к лесу башкой и воет. Вот хрен пойми.

Юта виновато прятал хвост между задних лап.

– Ладно. По-взрослому – так по-взрослому.

Втроем мы поехали в Баки, там были бумажки, заявления, протоколы, жидкий чай с черствым пряником. Приехали люди в форме и в штатском. Просили подробное описание отца и его фото. Я порылся в памяти смартфона. Кроме ростового портрета с рыбой с аватарки в мессенджере предложить было нечего, но и этого оказалось довольно. Когда я, наконец, снова смог выйти из кабинета, заваленного папками и использованной со всех сторон «Снегурочкой», было уже темно. Константин предложил отвезти меня в Пыжму.

– Придется задержаться, Дим. МЧС и водолазы – это только завтра. Ребятки обещали сегодня начать. Да волонтеры. Они ночами ходят. Хотя в нашем лесу проку от ночного поиска – ноль.

Я кивал, смотрел на свои руки, как на чужие, шел за Константином, ждал, когда он успокоит заждавшуюся собаку и пробежится с ней вдоль кустов. Я сидел на заднем сиденье «Нивы», мне снова было восемь, дед по маминой линии вез меня домой с долгого взрослого праздника. Я присыпал, кивал головой в такт движению и жмурился на пролетающие за бортом огни.

– Приехали!

Усталый голос Константина проводил меня до калитки. Его рука легла мне на плечо уже совсем дружески. Возле дома было хоть глаз выколи. Я подсветил себе телефоном тропинку до входа на двор. В траве, как грибы по хвойной подстилке, были разбросаны бычки отцовых сигарет. Я собрал их в ладонь, принес в комнату. Думал кинуть в подтопок, но возиться с огнем не было сил. Я рассыпал бычки по столу, понюхал ладонь. Пахло сырым и кислым, оставленной на балконе банкой из-под кофе, самодельной пепельницей, нашей тесной общажной комнатой, Женечкой, матерью и отцом.

Я лег на кровать и уперся глазами в печь и лавку. Без усилий я мог представить согнувшегося на ней отца. Это было сегодня утром. А вчера утром мы похоронили маму. Я встал, заметался по комнате в поисках места. Ложился то на крышку сундука, то на скамью и в конце концов вскарабкался на печь, зарылся в тулупы, в тряпье, в молочный козий запах. Как жалко, что у меня такие короткие волосы. Женечка, может, как-то получится заплести косу из того, что есть? Нет – так просто погладь меня по голове, пожалуйста, вот так, против шерсти. Зачем я остался здесь? Что мне теперь делать?

Что мне теперь делать?

– Если вчера еще не понял… Ты теперь вроде как свидетель. Благо пока не подозреваемый. Тише, Дим, погоди! Ничего делать не надо, но тебе лучше пока отсюда не уезжать. И на поиски ходить пока не стоит. Нет, это не распоряжение, считай, профессиональный совет.

Константин вошел без стука с виноватым лицом и непрозрачным пакетом из супермаркета. Я спустил с печи ноги и неловко соскочил на пол. Не глядя в мою сторону, он выставлял на стол пакетики поменьше: с картошкой, морковью, банку соленых огурцов, пачки макарон и гречи.

– Посуду тоже принес кое-какую. Варить, жарить. Ложка, правда, одна, без вилки. Нож вот такой, но и его тебе хватит.

Вопросов было много. Первым вылетело: «А дрова?»

– Ну ты ж не в тюрьме. Из дома-то тебе можно, из Пыжмы нельзя. Сходишь, наберешь с поленницы.

Он уже собирался уходить, я попросил его остаться и все объяснить. Куда он теперь? Что дальше? В чем, в конце концов, меня подозревают?

– Так. Пока ни в чем, но сам прикинь. Отца твоего нет. Тело не найдено. Бабка местная видела вас на дороге к лесу, а обратно ты вышел один. Подсекаешь?

Ну так ведь это я сообщил о пропаже, сам пришел, зачем мне?

– Вот поэтому, Дима, ты не в обезьяннике, а дома. Сиди спокойно, радио слушай, по огороду гуляй. И старайся ни с кем особо не болтать от греха. Все, потом. Я зайду вечером, если раньше не…

Он махнул рукой и вышел.

В избе было зябко. Я растопил печь, отыскал среди гостинцев печенье и очень захотел чаю. В одном из ведер, что отец принес вчера, оставалось немного воды. Я проверил плитку. До этого как-то и не думал об электричестве, а ведь его могло и не оказаться в давно оставленном доме. Забыли отрубить или кто-то оплачивал дядькины – нет, уже мои – счета? Конфорка быстро нагрелась. Я накипятил воды и заварил себе крепкого, черного, без сахара. Утро было солнечное, печенье простое, как в детстве, типа старого «Юбилейного» или «Калорийного». Я макал его в чай. В воздухе кружила пыль, на полу зернились песчинки. В такое утро мама устроила бы генеральную, заставила бы отодвигать шкаф и диван, замочила бы в синьке хрустальные сосульки с люстры. До того как в общаге появилась первая машина-автомат, с кухни в такие весенние дни до вечера пахло кипяченым бельем и хлоркой. Я поднялся, откинул крышку сундука, выбрал что-то хлопковое и остатками воды в ведре вымыл в комнате пол.

Я выходил на улицу босиком. Трава была ледяная, но через десяток шагов ноги уже этого не чувствовали. Через два дома от нашего на самом деле была колонка, рабочая, синяя. Я надоил два ведра и вернулся в дом. К полудню пол уже высох, а на дворе скопилась куча невесть откуда взявшегося в избе мусора. Стол я освободил от клеенки и долго тер деревянные доски столешницы найденной в сарае наждачкой, сдирая сальную корку. Потом снова пришлось мыть пол, но теперь это было легче. Я перекидал с печи тряпье, ненужное отправил в кучу на двор. Открыл и протер чьей-то майкой окна снаружи и изнутри. Поставил воду под картошку, сварил ее прямо так, в кожуре, и ел с солью.

За делами было легче не думать об отце. Но мысли, настырные, все равно всплывали то и дело. Был ли я виноват в том, что произошло? Это же я решил рассказать о Пыжме, согласился ехать, хотя разумнее всего было осадить отца, дать ему проспаться, а там уж пусть себе едет, куда хочет. Чувство непонятной вины сменялось злобой на отца. Грибы в апреле! Купаться ему еще вздумалось. С ним вечно что-то происходит, и то, что он до сих пор еще никогда не пропадал без вести, казалось невероятной удачей. Сколько можно было испытывать судьбу? Вот, доигрался! А потом я снова видел себя в этом доме. Я был один. Мне становилось тоскливо и страшно.

О работе вспомнил уже после обеда. Подхватил ноутбук, обулся на крыльце и пошел к баням. Связи хватило, чтобы отписаться старым заказчикам и скачать свежие техзадания. Под солнцем на пороге предбанника было приятно, но заряда батареи мне не хватило бы даже на час. Я нехотя встал и вернулся в дом.

На кровати, перестеленной старым, но не помнившим моих осенних приключений бельем, я написал заметку про летнюю акцию в строймаге и полтора десятка каталожных описаний для новых позиций в разделе «Инструменты». Сбегал снова до бани и отправил их Роману. Дождался подтверждения от него и пообещал прислать остальное завтра. Вечерело и хотелось есть. Я прикончил остатки картошки и лег поверх одеяла.

Со стороны леса голоса добровольцев стали еще слышнее, хотя за целые сутки я привык к ним. Туда, на помощь этим трогательным неравнодушным людям, не хотелось. И не потому, что я ненавидел отца, это вовсе не так. Я любил его, и, может быть, даже больнее, чем следовало. Но еще вчера перед сном, представляя неподвижную поверхность Большого озера, я понял ясно: отца больше нет. Они не найдут его ни в лесу, ни под водой, ни теперь, ни потом. Я чувствовал это и знал, но не мог объяснить природу своего нового знания и оттого боялся им делиться. Озеро не отпустит его, а меня не отпустит Пыжма.

Константин пришел вечером, осмотрел дом, похвалил порядок. На следующий день с ним приехало еще двое в форме, задавали вопросы, я отвечал, они записывали. Снова работал до заката, связь была нестабильна и только у бань, но для того, чтобы писать, она мне пока не требовалась. В среду в ход пошли макароны и тушенка. Погода резко переменилась на пасмурную, прошлась над Пыжмой первая гроза. А кроме нее никто больше не заходил. В четверг голова уже чесалась так, что не давала спокойно спать. Я привык принимать душ каждый день и теперь очень тосковал без городских удобств. Натаскал в баню речной воды, погуглил, как правильно топить по-черному. Банным, рассохшимся в трещины мылом натер себя целиком. Ополоснулся, измазался в саже, снова ополоснулся. Когда шел обратно мимо прудов к огороду, дышал весной. Хотелось еще постоять немного у старой зацветающей яблони, но побоялся выстыть. Дома снова пил горячий чай с остатками печенья и чувствовал при этом чужой, новый для себя уют. Тогда-то и послышался снаружи совершенно внятный оклик. Я вышел, съежившись. На ветру мокрые еще волосы вмиг остыли. По голосу с той стороны забора я узнал деда Андрея. Совершенно по-бабьи укутанный в серый мохнатый платок, он тянул ко мне тощую руку:

– На, Дмитрий! Я себе взял и тебе немного оставил.

Что это?

– Да маслице лампадное, ты же сказал, нету у тебя.

Надо было позвать его в дом, предложить чаю. В иной день я так бы и поступил, но теперь медлил, разглядывая подвижные морщины на старческом лбу.

– Ну, на здоровье.

Он уже собрался уходить, но обернулся нерешительно. Ветер донес мне его тихий шепот:

– Сохрани тебя Бог.

Казалось, что старик плачет, но слезы в глазах его я списал на капризы погоды и старческую слабость зрения. Я вернулся в дом с бутылочкой из-под корвалола, наполненной маслом и оттого немного скользкой. Поставил ее на стол. От пластиковой крышечки пахло медом и воском. Глаза сами поднялись на красный угол. Оттуда в ответ на меня посмотрела пустота. Чего же мне делать с твоим маслом, дед? Я открутил крышечку, перемазал пальцы в жидком и скользком, растер каплю по ладони. На том и успокоился. Спал в ту ночь крепко, во сне видел молодую мать с новорожденной Женечкой на руках.

В город не хотелось. Там пустая родительская комната, с которой надо что-то решать, моя съемная, за которую пятого мая от меня ждут очередной перевод. Здесь было неловко, несподручно, но не как в неволе, а как в гостях. И я привыкал быстро. В сундуке среди прочего нашлись старые газеты и журналы со сканвордами. Константин приходил еще, спрашивал, что мне нужно. Удивлялся, что я не спрашиваю, когда мое заточение закончится.

В пятницу поиски в лесу прекратились. Я понял это по тому, насколько громче стали слышны птичьи голоса. Константин рассказал, что водолазы прошерстили дно Большого не по разу, а это непросто, там слой ила в человеческий рост. Но они все проверили и ничего не нашли.

– Ты как будто не удивлен?

Я пожал плечами.

– Завтра поедем в район, у них там еще вопросы. А там езжай куда хочешь. Утомился, наверно, в нашей глуши.

Я кивнул, а потом полночи ворочался, представляя, как выхожу на Московском вокзале, стою на остановке и вглядываюсь в номера автобусов. «А18» едет к моему институту. Утром и около часа дня в него не сесть из-за студентов с рюкзаками и ботинками, пахнущими кошачьей мочой. «А66» проходит мимо дома Ольгиной бабушки. Мы бывали там по всем большим праздникам и по некоторым маленьким. Я любил этот дом, но бабушки там давно нет, а кто есть, я не знаю. На «А7» я возвращался из ЗАГСа после того, как подмахнул подсунутое мне заявление о разводе. На остановке продавали пироги, я купил один, начал жевать клеклое тесто, но прикусил губу. Доедал пирог пополам с кровью, и было мне отчего-то смешно и глупо. К маме, а раньше «к маме» было еще и «домой», я ездил на «А57». Я помню все эти номера, но как будто ни один из них больше мне не подходит.

Оставаться в деревне означало остаться одному. Константин – не в счет. Кто он мне? Кто-то вроде куратора? Но и в городе никому не было до меня дела теперь. Вот, оказывается, и ограничение свободы можно полюбить. За то, например, что решать ничего не надо. Сиди себе в избе, ешь картошку, отвечай на вопросы. Как в детстве у бабушки, вопросы не самые комфортные:

«А мама с папой как, не ругаются?»

«Папа выпивает? Много, что ли?»

«В садике тебя в угол ставили? А за что?»

«Как это манку не хочешь? Кто ж ее будет есть?»

«Пропавший приходился вам отцом?»

«Вам известен адрес его прописки?»

«В каких обстоятельствах вы видели его в последний раз?»

«У вас дома есть лопата или другой инвентарь?»

Привычная викторина.

Было уже светло, в ворота стучали. Я еще в среду повесил тюль. За ним улица рассыпалась в кружевной калейдоскоп. Вроде бы и видно, что там, снаружи, но картинку приходится складывать из мелких кусочков. Поэтому, только поднявшись и открыв форточку, я понял, что это она пришла.

Это она пришла. В светлом, совершенно несовременном плаще с оттопыренными плечиками. Тамара стучала короткими очередями. «Ту-ту-ту». Поднималась на цыпочки, старалась заглянуть в окно. Но я же не просто так повесил тюль.

Единственное зеркало в доме – треснутый, замазанный по краями краской кусок над умывальником. Я пригладил волосы, заправил мятую футболку в джинсы. Стирать на этой неделе ничего, кроме белья, мне не пришлось.

Только на пороге я понял, как рад ей. Она проскользнула в калитку, едва я открыл ее. Следом вкатилась и тележка с укрепленной на ней кастрюлей. Ручки-уши, крышку и все эмалированное тело кастрюли удерживал ворсистый шпагат.

– Вот я… Слышала, ты… Отец… Принесла тут.

Тамара смотрела вниз, на мои необутые ступни, на пальцы, привыкшие за неделю к траве и доскам, к земле и песку. Я не нашелся, что сказать. Перехватил ручку тележки. Тамара замялась перед домом, но я изо всех сил постарался улыбнуться и жестом пригласил ее войти. В горнице она опустилась на колени и принялась распутывать паутину шпагата на кастрюле. Я помнил ее громкой и решительной, сильной и храброй до безумия. Я воображал себе ее то ведьмой, то амазонкой. Поэтому теперь изучал новую Тамару сверху вниз. Такая, тихая и нарочно беззащитная, она пугала меня еще больше.

В кастрюле оказались пельмени. Замороженные, но теперь уже немного подтаявшие. Тамара попросила посуду, но не найдя ничего подходящего, вздохнула:

– Ладно. Доешь – вернешь.

Пельменей было навскидку килограмма два. Как я не то что без морозилки, без холодильника успею доесть их?

– А ледник есть у тебя?

Я пожал плечами. Тамара попросила фонарик, откинула крышку погреба. Вниз, метра на полтора, вела крутая деревянная лестница. Тамара скрылась внизу. Я мог видеть только кочующий свет фонаря, но скоро и он пропал. Я спустился следом. Темнота в подполе стояла густая, плесневая и землистая. Ноги мои скоро замерзли. Тамару я нашел на четвереньках в дальнем углу:

– Вон, гляди!

Под землей голос ее звучал густо. Я подошел и нечаянно коснулся округлившихся в наклоне ягодиц.

– Почистить надо, но как будто не оттаял еще. Дай руку!

Я присел рядом и протянул ладонь. Тамара обхватила ее и провела куда-то вниз. Мне пришлось подползти ближе. Самыми кончиками пальцев я почувствовал холод, почти мороз.

– Изба старая. Такие ямы до июня, бывает, холод держат.

Я помог ей подняться из погреба. Обычный дневной свет казался нам теперь слишком ярким, мы щурились на окна, привыкали.

– Отложи на сегодня, а остальное снеси вниз.

Я кивал, стоя напротив Тамары. С нашей последней встречи она, кажется, сильно похудела. Было неловко, я предложил ей чаю и сразу подумал о многозначительности такого приглашения. Поправился и предложил «просто чаю». Стало еще более неловко.

– Ты как тут? Костя говорил…

Я поставил на плитку воду под чай и начал путано рассказывать о делах последних дней. Тамара слушала, не перебивала, но и вопросов не задавала. Оттого рассказывать становилось еще сложнее. Хотя, кажется, я уже и устно, и письменно делал это добрую сотню раз. В конце она поднесла кружку с просто чаем к губам и спросила:

– Почему ты не дождался меня? Тогда, утром…

Мне казалось, что ответ на этот вопрос я знал. Я не ушел даже, я сбежал, потому что думал, что она…

– Заманила, обманула, обвела?

Тамара улыбалась. А я принялся оправдываться. Откуда мне было знать про генератор, и все было странно тогда в ней, в ее доме, в мертвом Сиянии. Странно и дико.

Теперь уже она смеялась, румянилась все больше и все ближе ко мне ползли по столу ее локти в вытянутом свитере. Отхохотав, она протянула руку и провела пальцами по моему виску. Я замер под этим ее прикосновением, снова смелым, снова дерзким и однозначным. А потом вскочил, подхватил кастрюлю и полез в погреб. Я слышал, как она ходит от стола к окну, как скрипят под ней доски, как быстро, по-кошачьи она топает к выходу, но замирает на пороге. Я понял, что не хочу, чтобы она уходила вот так. Окликаю ее снизу, прошу подождать. Когда я вырастаю из-под земли, Тамара стоит у печки, перебирая нитяные косички:

– Это кто тебе наплел?

Очень хочется рассказать ей о Женечке, о маме, но это так много. Я обещаю рассказать, но потом. Тамара кивает, кладет руку мне на плечо, с плеча на затылок, хочет приблизить, притянуть к своим губам мое лицо. Я упираюсь локтем ей в плечо. Грубо и некрасиво. Шепчу: «Не надо, если ты хочешь… Давай все сначала… Не будем… Зачем торопиться…» Она наливается красным, багровым, злым, толкает меня в грудь, наваливается на дверь. На дворе она сминает задники своих кроссовок, вылетает на улицу. Я выхожу следом. Калитка колеблется на петлях, скрипит.

Константин приехал скоро, дал мне пять минут на сборы. Я не стал рассказывать ему о Тамаре, да и сам он сегодня не был особенно разговорчив. В Баках мы проторчали до вечера, обедали пирожками из киоска и растворимым кофе. Когда мы вышли на крыльцо, прежде просто тяжелый и смурной Константин выглядел почти мученически.

– Ну ты понял, да?

Я, конечно, все понял. На данный момент я находился в статусе свидетеля, поиски ведутся силами полиции, никто ничего не прекращает. Я могу вернуться в город по адресу прописки. Все уведомления, если что, будут приходить туда или на «Госуслуги». Оставаться в Пыжме необязательно. Но лысый полковник дал понять, что будет крайне странно так скоро потерять надежду отыскать возлюбленного родителя живым.

– Хорошо. Да, наверное, это правильно. Знаешь, как бывает? Заплутает человек, а потом выходит из лесу к своему дому. Хорошо бы, чтобы там в этот момент кто-то был.

Я кивал. Я был рад, что этот притянутый за уши сыновний долг позволяет мне еще какое-то время не возвращаться в город. Представил отца бредущим в чем мать родила через поле. С головы его на плечи локонами спадали водоросли, кожу чешуей облепила ряска. Он шел по стеблям молодой травы. Стебли под ним не гнулись. И оставалось еще кое-что. Тамара и кастрюля ее. Пустяки, да, но как же нехорошо сегодня вышло. Мне казалось, я поступаю благородно. Какие же это глупости. Бог знает, сколько она собиралась ко мне. Пельмени. Она же сама их лепила. Крутила фарш, лук, вот это все. Тесто. Мама лепила пельмени всего однажды. Нам тогда от родственников перепало кило десять свинины, нужно было как-то ее прибрать. Что-то пошло на котлеты, что-то на студень, вот и на пельмени осталось. Мне тогда было лет десять. Мы с Женечкой тоже хотели помогать, таскали со стола вырезанные стопкой кругляши, пытались засунуть в них готовую начинку. Но края расползались в стороны, не хотели слипаться. Мама охала, поправляла, что можно было поправить. А потом сварила нам наших уродцев в отдельной кружке. От воспоминаний этих было тепло, но мысли о Томе отрезвляли, как ледяная купель после бани.

Константин довез меня до Пыжмы, обещал, как будет время, занести продуктов. А разве сам я теперь не могу ездить до Ветлужской или еще куда?

– А, да. Конечно. Ну сам тогда заходи. Я обычно после восьми дома, если ничего срочного. Воскресенье тоже.

Я тряс его руку и понимал, что почти ничего не знаю об этом добром человеке.

И о Пыжме я знаю не дальше первой страницы поисковых запросов. И о доме, в котором теперь живу, о прошлом его до меня, до Игоря и до бабушки. Пугающее, мрачное и загадочное – это только белые пятна моей памяти и моих знаний. В городе и его жителях для меня нет загадки. В этой парадигме я, как вишня на ветке, зародился, созрел и вырос. Вижу недалеко, пусть, не знаю соседей по лестничной клетке, но сегодня это в порядке вещей. Зато я знаю, где дешевле кофе, где можно перехватить шаурму. У меня уже есть свой стоматолог и терапевт, знакомое отделение почты. Я хожу всегда одной и той же дорогой. Парадокс: там, в незнакомой толпе, я чувствую себя в безопасности. Здесь же, в Пыжме, почти никого. Некому вытащить из кармана смартфон, никто не даст по башке в темном подъезде. Но здесь мне страшно, не по себе. Даже когда Тамара нежными пальцами касается моих волос, я чувствую угрозу. Откуда во мне столько недоверия к этой деревне, к этому лесу и этим рекам?

Мне казалось, что о людях мне давно все понятно и известно. Но о Константине как будто нет. И о Тамаре вроде понятно, да не все. Хочу ли я их понять и узнать ближе?

В воскресенье после обеда я сварил остатки пельменей, слил бульон. Обернул кастрюлю старой шубой и понес ее в гости к Константину.

В гости к Константину, как оказалось, я пришел очень вовремя. В доме пахло холостяцким застольем.

– Это чего у тебя?

Я на вытянутых руках передал ему кастрюлю.

– Пельмени? Вот так номер!

Константин проводил меня к столу. Там среди прочего стояла полторашка «Окского», жались к нарезанным помидорам копченые куриные ноги. Каждую неделю он, что ли, так воскресничает? Константин поджал губы:

– Повод сегодня. У жены година. Вот, поминаю. Пиво будешь?

Я согласился на полстакана, пересыпал с хлюпаньем пельмени в приготовленную миску.

– Тамаркины, что ли?

Глупо было думать, что угощение мое не приведет к разговору о Тамаре. Но обидно и неловко, что так быстро и некстати она бестелесно появилась за этим столом. Я кивнул и спросил Константина о жене.

– Да ну, дело давнее. Мы на третьем курсе женились, а на четвертом Лидка уже ходила с пузом, готовилась в академ. Вот как раз погода была как сейчас. Ветрено, но солнце пекло. Я сидел на парах. Чего сидел, все равно ни хрена не слышал? Мать уговорила пойти. Лидку с ночи еще забрали по скорой со схватками раньше срока. И вот я сижу, пялюсь в окно, как будто там мне покажут чего про Лидку, про сына. А что сын будет, так я это с самого начала знал. И все мне там, за окном, казалось тревожно. То машины сигналят с проспекта, то пробегут вдоль забора пацаны, то собаки разлаются. Все бросил, короче, вышел посреди лекции, поехал в роддом. Ты, может, чаю хочешь? Я пить не пью, так, взял для церемонии, молодость вспомнить.

Я кивнул и мягко вернул его к разговору. Константин забулькал под краном водой, зажег газ и снова сел напротив.

– Ну, обоих не стало, в общем. Доктора еще сначала юлили, тихушничали, а как мать Лидкина приехала, все уже, никак не скроешь. Два года мы с ней были, а не отпускает.

Мне хотелось узнать пол неслучившегося ребенка. Почему-то казалось это важным.

– А как же! Пацан, конечно, пацан. Пять четыреста! Богатырь. Был бы…

Мы допили пиво. И правда, в этом натюрморте, в апреле, в прибранной, но все равно какой-то дикой кухне было что-то про молодость, позднее студенчество, про обещание хорошего очень и очень скоро.

– Хороши пельмени. Знаешь, как я понял, про Томку-то? Она их лепит вроде как обычно, но хвостик ногтем придавливает. Видишь?

Константин ткнул пальцем в отпечаток на вареном тесте. Я ничего особенного не увидел, но кивнул.

– Ты ее не обижай. Раз пришла, значит, запал ты ей. Она ж как кошка, все сама.

Я не стал рассказывать, как уже успел обидеть Тамару. От пива и солнца казалось, что это не так трудно поправить. Вот пойду завтра вечером – кастрюлю надо же отдать – и объяснюсь. До того надо бы до Ветлужской сбегать, купить конфет и вина…

– А Борька здорово любит мячик. Только теряет их вечно. А так дашь ему любой, хоть футбольный, хоть теннисный, и он час-два не орет. Я ведь с ним даже на рыбалку пробовал ходить. Нет, такое ему неинтересно. Бедный пацан. Ладно, не про это сегодня. Но ты гляди у меня…

Константин комично потряс кулаком, давая понять, что не на шутку готов заступиться за Тамару и сына. Чайник свистел. Скомканная бутылка улетела в пластиковое ведро. Вместо нее появился заварник.

– Я стараюсь листовой. Вкуса больше.

Гарнитур кухни Константина наполовину был вырублен из дерева, наполовину собран из разномастных полок и ящиков. Стол был квадратный, и на нем едва помещались две общие тарелки, пустые стаканы и расписные, в тон заварному чайнику, кружки. Константин пояснил:

– Свадебный сервиз. Шесть чашек было с блюдцами, три осталось. Ты курицу будешь еще? Ну и ладно, пойду Юте отнесу. Тоже пускай помянет.

Он вышел из дому с остатками окорочков. Пес верещал ему навстречу. Я представлял, как серьезная служебная собака подскакивает на задние лапы, молотит хвостом. Такие вот умиротворяющие поминки. Чай заварился густой. В качестве сладкого вернувшийся с пустой тарелкой Константин высыпал на стол сушки и мелкую карамель.

– Я сам не очень по этому делу. Вон, за сахаром полез сегодня, а даже он закончился. Ты сам как, надумал чего?

Он хотел знать, что я решил. Уехать или остаться. А я был растерян. Я забормотал что-то несвязное про мать, про ее комнату и другие дела в городе, про то, что и здесь вроде жить пока получается. И как уехать, когда еще с отцом такая история…

Константин мрачнел:

– Ты мне без протокола скажи, на хрена вы в лес поперлись? Зачем вы вообще после похорон сюда приехали? Меня начальство уже достало с этим. Пусть потонул, ладно. Ну ведет собака в лес, и такое бывает, ты же там натоптал будь здоров. Но какие грибы в апреле, какое на хрен купание?

Я пожал плечами. Когда мне было шестнадцать, я не раз убегал из дому под слезные мольбы матери искать отца. Я забирал его из игровых клубов, баров и отделений полиции. То, что я видел и слышал там, отучило меня искать смысл в действиях и словах. Человек беспутный и слабый часто поступает так, как велит ему правда момента. Противно и горько было теперь прикидывать эту мерку к себе. От хмелевого привкуса во рту стало подташнивать. И выпил-то почти ничего, но уже чувствуешь себя каким-то нечистым. Мы молчали, цедили заварку, Константин поймал сушку и раскрошил ее в кулаке.

– Черт с ним. Главное, что это не ты.

Я знал, что не виновен ни в пропаже отца, ни в его гибели. Но отчего-то в отрицании своей причастности чувствовал какую-то гнилую ложь. Чтобы звучать убедительнее, я решил изобразить обиду.

– Да ну брось. Я сразу понял, что ты не врешь. Просто странно, что тебе как будто пофигу. Вы, похоже, не очень близки были, но все-таки…

Я говорил, что почти уверен, что он утонул. Потому что только минуту не видел его. И эту минуту он был в воде. А значит, нет смысла искать ни в лесу, ни где-то еще. Я был готов, что водолазы найдут его в первый день. Жаль, что не вышло. Но я не надеюсь увидеть его живым. Поэтому не ищу, поэтому не тревожусь о продолжении поисков. Я тараторил, понимая, что оправдываюсь. Не должен, но пытаюсь выгородить себя.

– Я тоже так думаю. Подождем. Знаешь, как бывает, сначала они на дно ложатся, а потом там брожение и это вот все. Всплывают.

Константин громко хлебнул чаю. Мне стало совсем душно и тесно в этой кухонке.

– Куришь?

Вопрос прозвучал неожиданно, и я утвердительно кивнул раньше, чем успел понять его.

– Не знал. Ты при мне вроде не дымил.

Он поднялся из-за стола. Я залепетал, что не постоянно курю, но иногда себе позволяю. По особому случаю.

– Вот и я тоже. Только у меня не сигареты.

Мы вышли со двора на свежеоструганное крыльцо. Под солнцем перила заплакали смолой, и я тут же вляпался.

– Да, липковато. Не трогай ничего лучше.

Константин достал коробочку и начал собирать самокрутку.

– Я сам пробовал растить табак. Но это же полдела – вырастить. Его потом сушить надо хитро. Игорь хорошо делал. Крепко, может, но как-то правильно. Могу дать попробовать, у меня осталось. Он у меня его на пятьсот рублей выменял, считай, продал.

Я следил за его пальцами, за прозрачной папиросной бумагой.

– Он-то прямо в газету вертел и курил. А я помельчил еще, чтобы плотнее.

С реки пахло ожившей водой. В такие весенние дни почему-то по вечерам до одури становится тоскливо и одиноко. А не пойти ли прямо теперь к Тамаре?

– На, только потихоньку. Это не чего-то там, все легально, просто предупреждаю.

Я поднес кончик самокрутки к предложенному мне огню. С одной короткой тяги влажноватый табак задымил, но не разошелся достаточно. Я вдохнул поглубже и здорово хватанул дыма. Я кашлял, Юта лаял, испугавшись, видимо, за мою жизнь, Константин ухмылялся. Довольное лицо его скакало напротив. Чуть продышавшись, сдерживая першение, я затянулся еще.

– Э-э! Не спеши ты! Говорю, крепкий.

Я кивнул и в ту же секунду навстречу мне полетели ровные, белые еще сосновые доски.

Сосновые доски были сложены за амбаром. За ними меня было не разглядеть. Человеческая война схлынула, но голод выгнал нас из лесу на опасный промысел. Мне повезло. Я могу голодать по неделе, а то и больше. Но перед холодами неспокойно стало. Как перезимовать, если не находил за лето жиру?

Кажется, даже рыба из рек поднялась и улетела в другие, житные земли. Я шарил по руслу малых притоков и самой реки, лузгал ракушки, разорял по берегам бедные мышиные кладовые. Засуха не дала земле родить. Земля теперь сама была голодна и ненасытна. Ей, как и всем, кто питается падалью, в эти годы пищи прибыло вдоволь.

Я пробирался вдоль края села. В прежнее время здесь и на прилегающих компостных кучах часто водились помои: куриные и рыбьи кости, овощные очистки, свиные шкурки. Теперь не осталось и этого. Кроме людских голосов все прочие пропали давно. Не будили меня больше петухи. Коровы не оставляли носами на росистой траве след своего живого тепла. Но и в лесу, и в поле ловить было нечего. Чудовищный рык застал меня под стеной крайней к лесу избы. Я затаился.

– Ох ты господи, прибери мою душу грешную!

– Ты чего «господничаешь»? Блевать приспичило, так и снова в боженьку поверил?

Двое безбородых мужиков стояли почти у самого моего носа. Хорошо, что уже упали сумерки, люди в темноте видят погано. Один стоял, согнувшись в поясе, утирая рот рукавом. Второй скручивал в бумажку вонючий табак.

– Да я так, к слову. Лучше бы ни хрена не жрал, чем эту твою баланду.

– Ага! Вот тогда бы и подох скорее. Тебе ж не терпится туда, к ангелочкам на небушко.

– Чего ты ехидна какая? Не видишь, дурно мне, сил нет?

– Вот разнылся! Мог бы и стерпеть, ради светлого коммунистического будущего. Один перевод продуктов с тобой.

– Каких, мать твою, продуктов?! Я как эти твои хрящи проглотил, как они с меня и вышли.

– Жевать потому что нормально надо! Чай, это тебе не ватрушки с булочной.

– Погоди… Ох, боже!

Мужик снова разразился рычанием, изо рта его скупо стекало жидкое, съедобное. Второй затушил свою папироску, зашел в избу и вернулся с мятой железной кружкой:

– На, водички похлебай хоть.

– У-убери! Не могу я.

– Ну сядь посиди. Вечер-то какой…

– Иди ты в баню, Федя!

– Ну не серчай. Я ж с тобой эти уши ел, и ничего. Потроха у тебя слабые, поповские. Не пригодные к классовой борьбе.

– Чего сразу поповские? У тебя, что ли, пролетарские?

– Крестьянские!

– Ну вот: кишки крестьянские, а мыслишки-то все равно барские.

– Ты чего несешь? Какие еще…

– Не озирайся, нету никого. А такие, Федя, что мы-то с тобой, может, и мужики, лаптем щи хлебали. Где бы теперь взять этих щей, хоть бы постных? И комиссар из рабочих, и председатель. Ну? А эти, в столицах, они-то кто?

– Петр! Ты такие разговоры брось! Нехорошие это разговоры.

– Какие уж есть. А только баре в мужицких портках – все одно баре!

– Пусть хоть бы так! Они ж за нас идут! Мы-то сами чего сумеем, одними топорами-вилами?

– Думаешь, они там тоже сидят считают, сколько надо на чугунок сушеных свиных ушей класть?

– Они побольше тебя думают, контра ты поповская!

– Думают! А знать ни черта не знают! Мы ж для них – навроде бабая.

– Так ты и есть бабай бестолковый!

– Да иди ты…

Теперь уже люди стояли друг напротив друга, раздували ноздри. Федор ухватил Петра за грудки, и оба они завозились в беспорядке, заскребли по бревенчатой стене. Я неотрывно следил за остывающей рвотой. Жижа давно стекла к земле, но на осоке висели еще полупрозрачные кусочки. Кожей на хребте я чувствовал, что справа с березы уже готовится слететь ворона. Она мне не помеха. Но, проворная и привычная к людям, она может успеть стащить немного угощения раньше, чем я посмею двинуться. В избе затопали. Мальчишка, босой и копченый от солнца, замер поодаль:

– Тять, вы чего?

– А, Тимка! А ну, марш в избу! И так сопли до пупа.

Мужики прекратили возню. Зыркнули друг на друга и поплелись вслед за детенышем в дом.

Ворона дожидаться не стала и с гарканьем спорхнула передо мной. Я зашипел, но она нагло ухватила клювом кусок и снова взмыла в воздух, унося с собой добычу. Я проводил ее левым глазом и нетерпеливо ощупал языком то, что осталось. На вкус пища была кисловатой, пахла брагой и лебедой, но сами хрящики были вполне съедобны. Я подбирал их и заглатывал, жмурился от удовольствия. Неведомая сила поднимала меня над землей…

– Эх, Дима-Дима!

Я открыл глаза и увидел прямо перед собой согнутые в коленях свои ноги. Константин стоял рядом, придерживая меня за плечо. Во рту у меня стоял гадкий привкус желчи.

– Очухался? Тебе бы сосуды проверить, что ли. Больно ты часто валишься. Щас…

Я сидел, облокотясь о балясины крыльца. Справа от меня расплывалась постыдная рвотная лужа.

– Ну ничего-ничего. Попей-ка. Сам я дурак, предлагать такое. Хочешь, до утра оставайся, я сам на бане лягу, у меня там диванчик.

Я попросил подождать еще немного. Ночевать в чужом доме не хотелось. Мы спустились в огород, и, пока я приходил в чувство, Константин водил меня от куста к кусту, хвастался своими агрономическими успехами. Потом мы взяли Юту на поводок и пошли к моему дому:

– Провожу, а то мало ли. Опять вырубишься.

Я был очень благодарен Константину. За эту его заботу. Подумать только: единственные люди, готовые заботиться обо мне, остались теперь только здесь, в этой полумертвой глубинке. И ведь ничего же хорошего я им не сделал. Я их даже не знал, как, видимо, во всякое время условный интеллигент не знает условно «своего» народа. Да в самой этой оппозиции уже – неприятие и противодействие. Какой из меня интеллигент, в конце концов? Без роду-племени, а все туда же: «глубинка, дремучие люди…» Мне стало невыносимо стыдно. Пожимая на прощание руку Константину, я в первый раз прямо и внимательно посмотрел ему в глаза. Он стоял спиной к закату, и в зрачках его я видел свою тень.

Слабость не отступала. Она перетекала в тяжелую сонливость, и я рад был, что скоро смогу запереть на засов свой пыжменский дом, остаться там до утра и проснуться по будильнику.

По будильнику проснуться не получилось, мочевой пузырь поднял меня с рассветом. День солнечный, работы после выходных обыкновенно не бывает много. Жаль только, что Тамарина кастрюля так и осталась в доме полицейского. Но ничего, будет повод зайти к ней не только сегодня.

К пяти вечера я уже полностью развязался с делами и шагал с рюкзаком в сторону Ветлужской. Взял какого-то полусладкого и конфеты, на кассе прихватил шоколадное яйцо и пачку презервативов. Кассирша после каждого очередного пика коротко поднимала глаза на меня, кривила рот. Расплатившись, я поблагодарил ее нарочно громко и пожелал хорошего дня. Она только фыркнула мне в спину.

Тамара была дома. Это было ясно по дыму из трубы. Вечерело, и в футболке становилось зябко. Нужно бы съездить в город хотя бы за одеждой по погоде. Но потом, это потом. Я остановился возле дома, не зная, как лучше постучать. Подошел к окну, пробарабанил в стекло и пригнулся у стены. Я слышал, как она подошла, огляделась, постояла немного, так ничего и не разобрав. Я высунулся постучать второй раз, но она успела меня заметить. Из-за двойной рамы было едва слышно:

– Ох, дурак!

По пути до крыльца я чувствовал, как она там, внутри дома, идет мне навстречу. Когда она отперла замок входной двери, я уже был спокоен за исход встречи и улыбался именно что как дурак.

– У меня вообще-то ружье. Не разберу и зашибу ненароком. Не боишься?

Я протянул ей пакет.

– Чего еще выдумал? А кастрюля? Когда вернешь?

Я похвалил пельмени, глупо врал, что берегу их как ценнейший ресурс и стараюсь не есть без повода. Только по праздничным и престольным дням. Тамара хмурилась, не спешила впускать меня в дом. Я примолк и скорчил щенячью морду. Ну прости. Правильно говоришь: дурак. Я же не хотел обижать. А вот те на: расстроил. Прости. Она освободила дверной проем. За спиной ее в двух шагах ждал окончания нашей беседы Борька. Я подозвал его и одарил шоколадным яйцом.

– Ладно, заходи. Но больше не покупай ему сладкое, нельзя ему. Фрукты лучше.

Я немного опешил от этого непрямого обещания чего-то долгого, загаданного наперед, но скоро забыл и об этой неловкости.

– С чистого листа, говоришь? Тогда и пить мы с тобой сегодня не будем.

Я поинтересовался, что же тогда мы будем делать. Игривая моя интонация не понравилась Тамаре:

– Снимать штаны и петь «Разлуку». А вот ты сам мне скажи, чем приличные девушки на свиданиях занимаются?

Я завис. Наше первое свидание с Ольгой пришлось на время, когда и на мороженое-то не всегда деньги были. Цвел май, после учебы домой не хотелось, и я потащил ее по Нижневолжской до Гребного. Тогда еще не успели убрать синий забор, и он долго скрывал нас от остального города. Слева – Волга, под ногами щербатый бетон, изрытый настырными сорняками. Мы шли, болтали. Точнее, я болтал, а Ольга слушала. Это потом все у нас стало наоборот. А тогда она улыбалась, не стесняясь брала меня за руку, но до поцелуя так и не дошло.

За окном темнело все гуще. Я легонько коснулся Тамариного плеча. «Пойдем гулять?»

– Гулять? Да куда тут гулять? Ночью-то…

Но я видел, что она сомневается. Я встал из-за стола, двумя руками взял ее за плечи и зашептал, как самый настоящий сумасшедший влюбленный: «Наряжайся и приходи на Ветлугу, на наше место. Ну! Все ты знаешь! Где тогда под дождем, с тележкой. До свидания!» Я вылетел из дому, не дожидаясь возражений, правильных и понятных. Теперь я уже и сам верил, что влюблен в эту женщину, усталую, не брезгующую рюмкой, измученную обязанностью жить. Я маршировал к реке, подсвечивал тропу фонарем смартфона. Когда свет налетал на блеклые ранние цветочки, я наклонялся за ними, собирая нелепый букетик. Вечерние запахи наполняли откровенно скотской радостью, и жаль было оставленной в доме бутылки вина. Потому что неясно, надолго ли хватит моего самопального, натянутого любовного азарта.

Она пришла. Я погасил фонарь: темнота дает простор воображению. Ночь была лунная, и скоро глаза привыкли, стали видеть, но не дальше вытянутой руки.

– Господи, ну какая же это ерунда…

Я протянул ей свой убогий букетик.

– Что это? Ох, вот так роскошь!

Она улыбалась. Я становился увереннее и готов был стерпеть любые ее насмешки.

– Куда пойдем? В театр, в кино? Может, в ресторан?

Лучше, Тома, лучше! В театре надо сидеть тихо, в кино тоже особо не поболтаешь, а в ресторане вообще живая музыка, не докричаться. А тут мы можем говорить хоть шепотом, Тома. Слышишь меня? И я тебя слышу. Будем ходить и шептаться.

Я не сильно надеялся, но она приняла правила моей сходу выдуманной игры. Приблизила губы к моему уху:

– И о чем же мы будем шептаться?

О чем угодно, Тома. Можно о прошлом. Но лучше, конечно, о настоящем и будущем.

– А чего о нем говорить, о будущем?

Она вздохнула, я взял ее под локоть и повел вдоль берега.

Необязательно говорить о настоящем будущем. Можно же иногда помечтать. Ты вот о чем мечтаешь?

– Митенька, я уже очень давно не девочка, чтобы мечтать.

А я, говорю, вообще никогда не был девочкой, а все равно нет-нет да и «да». Тамара смеется тихо.

– И о чем же ты мечтаешь? В лотерею выиграть?

Я понял, что моя собственная игра загнала меня в угол. Хотелось отшутиться, желательно остроумно, но ничего не приходило в голову. Я изобразил, что думаю о глубоком и сокровенном. На удачу по небу к земле потянулась длинная световая трасса. Смотри, Тома, звезда падает! Загадывай скорее.

Сердце заходилось от того, как красиво и пошло, как нелепо и трогательно я выглядел теперь, впотьмах, у реки. И хорошо, что Тамара не спешит прикасаться ко мне, потому что я с ног до головы на ветру покрылся гусиной кожей…

– Чего загадывать, Дим? Это вам кажется, что бабам больно много надо. А я ведь ничего такого не хотела никогда. Мужика бы, да. Самого обычного, не олигарха, ничего. Просто чтобы любил. Чтобы прижимал к себе крепко так, говорил: «Моя-то!» – или что-то еще такое, ласковое. И все. Конечно, хорошо бы, чтобы и сына мой был обычный. Отличников нам не надо, пусть двоечник, пусть хулиган, да хоть бы даже уголовник. Только бы мог меня хоть раз назвать «мама», «мамочка». Вот так.

Тамара хлюпала носом. Я прижал ее лоб к своей груди, гладил по голове, а сам тайком нюхал ее кудри и горько жалел об этом нашем идиотском свидании. По пути к дому мы молчали, редко предупреждая о ямках и выступающих древесных корнях, чтобы не запнуться, чтобы не упасть.

Она не поцеловала меня на прощание. Только сказала: «Ты приходи». И я обещал, что приду, непременно приду уже завтра.

Перед сном я долго боролся со стыдом за свою нелепую выходку и несколько раз просыпался, пока утром меня окончательно не поднял с кровати настойчивый стук с улицы.

Стук с улицы в семь утра – уже неприятность. Я едва разлепил глаза, отекшие от позднего чая. Но даже не глядя, по одним только голосам, я скоро понял, кто тарабанил в мою глухую калитку.

– Говорю тебе, здесь он. Под домашним арестом.

– Да ладно, может, его в район увезли, в клетку?

– Не-не, слышь! Идет! Хозяин! Тебе козу не надо? За тыщу рублей!

Я подошел к забору, но не спешил их впускать.

– Да ладно тебе! Все серчаешь, что мы тебе тогда репу начистили?

Я приблизил глаз к щели между досками. По ту сторону Влад лыбился, чесал беспалой ладонью щетину. Василий стоял рядом. Из наполовину расстегнутой молнии моей куртки у него торчала маленькая козья головка. Животное жалко тряслось то ли от страха, то ли от голода.

– Хрен с ним. Щас шкуру спустим, и на суп.

– Вась, да там жрать-то нечего, одни мослы. Хозяин! Не бери грех на душу, купи скотину!

Козленок, кажется, заметил меня и вытаращился со всею козьей мольбой. Я решил отозваться. Стараясь не потерять лицо, я как можно тверже возразил, что ничего покупать у них не намерен. А если им не нужна коза, пусть за так отдают. В счет украденных у меня денег.

Влад захохотал.

– Вспомнил еще! Это доказать еще надо, кто кому чего должен. Не хочешь покупать – к черту иди.

Он развернулся и потянул за собой Василия. Козленок, будто понимая, что происходит, заблажил дурью. От этого крика мне стало совестно. Я открыл калитку и окликнул мужиков.

Тысячи наличными у меня не было, сторговались на семьсот шестьдесят семь рублей.

– Ты не серчай, земляк. – Василий деловито сворачивал купюры, укладывал их во внутренний карман. – Мы теперь, выходит, что соседи. Если какая беда, обращайся.

Он продиктовал мне номер мобильного. Странное дело, как он еще его не пропил.

– Сечешь, земляк! Это бабы моей труба. Моя-то уж давно тю-тю. Позвонишь, скажешь, чего надо, она передаст.

Я немного удивился наличию у нового соседа женщины, но на этот раз решил промолчать.

Коза была мохнатая, белая с крупными черными пятнами. По размеру она чуть переросла среднюю кошку. Кажется, таких козлят называют молочными. Я принес ее в избу, опустил на пол. Скотинка качалась на тонюсеньких ногах, норовила лечь на живот. Я попытался напоить ее кипяченой водой, но тут явно требовалось что-то более питательное. Я запер козочку в избе, а сам пошел до бани привести себя в порядок перед работой, проверить почту и заодно узнать, чем же кормить нового питомца.

Все усложнялось тем, что я не сумел определить возраста козы, а это было важно. Траву, как оказалось, им можно давать только с двух недель. Совсем мелких докармливают манной кашей, но лучше обходиться материнским молоком. Молока у меня не водилось. На удачу контекстная реклама подкинула мне в строку объявления на «Авито» по продаже козлят. Раз продают, значит, и молоко наверняка есть. А вдруг на Ветлужской или на край в Баках есть такие продавцы? Я позвонил по первому подходящему объявлению, заикаясь и путаясь в показаниях, объяснил ситуацию. На том конце деловитый женский голос обещал мне к вечеру за умеренную плату пол-литра парного молока и подробный инструктаж, что делать с козленком дальше.

– А пока вы немножко хлебца белого размочите в водичке, она хоть чуть поклюет.

Вечером у меня было все, что нужно маленькому животному, а также готовность моей новой приятельницы Веры Степановны помочь мне советом по любому случаю. Козу я назвал Дочкой.

Она быстро освоилась в доме и скоро скакала по всей избе, заставляя меня то и дело отрываться от работы. Вдруг она залезет не туда и свалится? Или найдет на полу мусор и подавится. Да мало ли еще чего. Но скоро и я к ней привык. Через неделю она уже вовсю пылесосила газон перед домом, но и от каши не отказывалась. Козлятница Вера Степановна наезжала по выходным, беспокойно осматривала козу, приподнимала на руках, измеряя вес, ругала меня за неустроенность хлева. Тома привезла на тачке соломы, и мы вместе обустроили Дочку на дворе.

Тома теперь приходила часто. У нее бывало больше времени днем, а я сам освобождался только к вечеру и обычно был привязан к дому ноутбуком. Но я не отказывался поболтать с ней на обеде или просто любовался украдкой ее волосами, пока делал вид, что пишу очередной текст. Она брала с собой рукоделие и садилась на кровати рядом, вязала или сшивала лоскуты.

Иногда я приходил к ней. Трижды за лето, когда Тома уезжала к родственникам, даже оставался ночевать вдвоем с Борькой. Глядя на него, я думал о Женечке. Бывало, Тамарин сын замирал напротив окна или я заставал его спящего. Тогда в чертах лица его, в высоком лбе и пухлых губах, в по-матерински курчавых волосах я примечал знакомое по детству беззащитное и хрупкое, требующее постоянной заботы. Парнишка понимал больше, чем кажется. И любил он не только мячи, но еще передачи про машины и рисовать. На листах бумаги, выделенных ему на день, я находил схематичные автомобили, домики и странных крокодилов, похожих на сардельки с глазами. Как-то я даже спросил у Томы, что это за зверь такой.

– А, это? Динозавр местный. Мы в музее были в районе, чучело там его. Так Борька теперь и рисует эту ящерицу.

Мне стоило догадаться самому. Может быть, он, как и я, встречал ветлугазавра не только в виде чучела. Хотелось расспросить его, я даже пробовал. Борька вполне себе мог говорить, но слов знал немного, и неразборчивая речь его для понимания требовала привычки. Я нескоро, но смог различать слова «дай», «пойдем» и «макароны» – любимую еду мальчишки, которую он упорно звал «короны». С удивлением я обнаружил, что этот взрослый ребенок может быть не только громким и надоедливым или тревожно-возбужденным. В периоды спокойствия, находившие на него по вечерам, Борька бывал ласков, как теленок, подсаживался под бок то к Томе, то ко мне, обхватывал руками за пояс, утыкался носом в плечо. Я сначала терялся и пережидал приступы этой нежности, замерев. Но скоро даже стал замечать за собой странную ревность, когда вместо объятий со мной мальчик выбирал нехитрые свои игрушки или включавшийся на два часа в день телевизор.

Дочка уже совершенно освоилась. Ее «молочная мать» из района перестала наезжать с ревизиями, уверившись в том, что уж об одном козленке-то я способен позаботиться. И когда в августе я все-таки собрался в город, то оставил Дочку на Тому. Она, кажется, даже обрадовалась. Обещала беречь и ждать.

Мы трогательно прощались на крыльце, и я был спокоен. Тома временами мрачнела. Я гладил ее по голове, целовал в лоб, а она прижималась ко мне чуть не плача. Причину странного этого настроения ее я не понял. Уже потом, под одеялом в моем доме она открылась:

– Я так боялась, что ты с концами в город. До одури боялась, как девчонка.

А у меня и мыслей таких не было, ни на секунду я не предполагал эту свою отлучку использовать как повод для побега. Обиделся даже, надулся, но Тома утешила поцелуями, радостью своей и неутомимой хозяйственностью. Из Нижнего, кроме прочего, я привез несколько комплектов нераспакованного постельного белья и посуду в заводских коробках. Антресоль матери оказалась доверху завалена добром до «лучших времен». Тома протирала чашки, смеялась:

– Вот они и настали, эти лучшие времена.

А еще я отыскал у матери свои игрушки: грузовики, медведи, несколько разного размера мячей. Их я тоже за несколько заходов перевез в Пыжму для Борьки. Со съемной квартиры я тоже почти все вывез в деревню, расторг договор и почувствовал, насколько больше теперь у меня появилось свободных средств. С оплатой коммуналки и прочих регулярных поборов за дом я скоро разобрался, закрыл долги. К осени Константин помог мне запасти дрова, поправил дымоход и кирпичные столбы, державшие печь со стороны погреба.

Дед Андрей появлялся всегда неожиданно. То вытаскивал меня из неглубокого послеобеденного сна, то стучал в мою калитку извечной своей палкой-клюкой на закате, когда все дела закончены и тело просит отдыха. Иногда он приходил со скромными угощениями: крупной антоновкой, газетным рожком жареных семечек, приносил мне, неверующему, просфоры и святую воду. Я принимал эти дары со сдержанной благодарностью. Но куда чаще дед Андрей сам что-то просил у меня. Нужны ему были то соль, то лавровый лист. Сперва я, не задумываясь, оделял его, чем требуется, и не сразу заметил, что старик не спешит уходить, мнется на пороге.

В тот раз он пришел за куском хлеба. У меня как раз была целая буханка, и я отдал старику половину.

– Дмитрий, мил человек! Спаси, Бог!

Глаза деда Андрея увлажнились. Я разглядывал фигуру его, поджарую, но не худую, одежду старую, но чистую. Он поднес хлеб к лицу, вдохнул глубоко. Едва ли этот человек настолько голоден, что теперь так радуется половинке серого. Но на всякий случай я пригласил его пообедать вместе со мной. Ждал, конечно, что старик откажется, но он просиял и скоро засеменил за мной в избу. У меня оставался куриный суп с зажаркой, и я принялся разливать его по тарелкам. Когда они оказались на столе, дед Андрей замахал руками:

– Ох, Дмитрий, так ведь пост же! Ты мне лучше водицы налей, я вот, хлебушка.

Окончательно растерянный, я не знал теперь, куда себя деть.

– Чего маешься? Садись. Если поста не держишь, так ешь, ешь суп. Бог простит.

Он повернулся перекреститься на красный угол. Увидев обездоленную его пустоту, охнул, крепче сжал троеперстие, зажмурился и забормотал молитву. Есть теперь не хотелось совершенно. Дождавшись окончания молитвы, я встал и понес нетронутые тарелки в кухню. Когда я вернулся, дед уже уговорил половину хлебного куска.

– Не дело это, что в дому угол пустой. Но ничего. Господь-то, он не на доске. Ты добрый человек, Дмитрий.

Он поднялся, перекрестил меня и поковылял в двери, опираясь о палку.

– Куды, провожать? Я дорогу знаю.

Остатки хлеба так и лежали на столе, на том месте, где только-то обедал старик. Я хотел догнать его, это же я ему отдал, весь, куда мне столько хлеба, еще есть. Но поздно спохватился, дед Андрей пропал так же неожиданно, как и появился. Я рассеянно отщипнул немного мякиша двумя пальцами, положил в рот. На вкус хлеб показался мне сладким. Будто бы не я дал ему полбуханки, а наоборот, он подарил мне четверть.

Сам я никогда не ходил на дальний край деревни, хоть и бывали мысли от избытка поделиться со стариком переспелой Тамариной помидорой или яблоками. Но в последний момент я робел. Будто от такого вторжения развеется то удивительное и чудесное, чем привлекал меня дед Андрей. А может, я боялся, открыв дверь выморочной избы на краю, не найти там не только самого старика, но и следов его.

Лето оказалось коротким. В конце октября Большое озеро уже взялось первой ледяной коркой. Оно виделось мне теперь консервной банкой, где под слоем белого жира в толще воды запечатаны мой отец и другие секреты Пыжмы. Я ходил в лес за клюквой и грибами, собирал валежник и мелкий хворост на растопку. Я удивлялся сам себе: никто никогда не учил меня премудростям жизни в деревне. По-городскому дикий, неловкий с косой и топором, удивляющийся тому, что коза не будет давать молока без окота, я за какие-то три месяца привык и многому научился.

Всю зиму я боролся с сугробами вокруг дома, и битва эта сделала меня еще сильнее. В новом зеркале, снятом с дверцы маминого шкафа, я видел молодого мужика, здорового и вроде несильно страшного. Тома водила под одеялом пальцем по моему животу:

– Ого, спортсмен.

С плеч ее почти сошел летний загар, они стали сметанно-белыми, нежными. Я обнимал Тому, обхватывая, как большую упорную рыбу, утыкался носом в кудри и чувствовал, что все на этом свете могу. Все мне по силам, нужно только понять, чего я хочу, и приняться за дело. А там уж оно получится, непременно получится.

Снег в поле и на участке перед моим домом сошел за неделю. В лесу еще оставались сугробы, но и там уже на кочках зеленела и двигалась жизнь. Пришло время сажать и сеять. Будто сговорившись, Тома с Константином принялись за мое аграрное образование. Я сразу сказал, что ничего, кроме картошки, мне не надо, но с их легкой руки у меня на огороде поселились лук (ну он же неприхотливый), морковь и свекла (будет чего зимой есть), капуста (для Дочки) и цепочка молодых ягодных кустов, пересаженных с Томиного участка (ну бесплатно же, компот варить будешь, витамины). Я не спорил, поливал, окучивал, полол.

Земля возле моего дома окультуривалась, привыкала ко мне, и сам я приспосабливался жить по солнышку. Раньше вставал и раньше ложился. В список дел на день добавились такие странные для городского жителя занятия: натаскать воды, задать корм скотине, сгонять на Ветлужскую за хлебом. В дом по одной, по две пробирались с базара в Баках или из Тамариной избы приметы простого уюта: полотенца, салфетки, тарелки и половики. Полы выскоблены, печь выбелена, в окнах заменены старые штапики и треснутые стекла. Порядок такой и сохранять было легко. Невнимательный прежде к уборке и чистоте, я стал примечать не по месту оставленные вещи, осевшую пыль и натащившийся с улицы песок. Мыл, протирал, подметал. Таких мелких дел, сверх обыкновенной работы, хватало на целый день, оставалось и на следующий. Тома помогала как могла. Ей приходилось жить на два дома, и я видел, как бывает она к вечеру измотана этой повинностью. Но о помощи со стороны я тогда даже не думал. Поэтому, когда Влад и Василий, приметив мою тягу к земле, предложили свою помощь, я прогнал их. Рассказал Томе, а она меня разнесла:

– Вон, у тебя на участке за домом заросли уже, джунгли! Пусть бы они подняли эту целину. Нашлось бы и этой земле дело. Тебе не надо, ладно, а мне не помешает. Это ведь и продать же можно, деньги опять же.

В следующий раз я не отказался от помощи за пятьсот рублей, да и потом стал уже нарочно копить для «земляков» задания, которые мне были особенно тягостны. Тем более что работали они споро, днем не пили, получали плату и пропадали на несколько суток, а то и на неделю. Потом возвращались трезвые, заводили на огороде приемник и начинали шуршать.

Я восхищался тем, как ловко раздетые по пояс мужики латают крышу, правят баню, окапывают участок и выкашивают траву. Кажется, они умели все, о чем бы я ни вздумал попросить их. Вопросов не задавали. Если были нужны инструменты или материалы, они появлялись сами собой, а потом пропадали вместе с работниками. В дни, когда я ждал помощников, приходилось готовить втрое больше, но это стоило того времени и сил, которые мне удавалось сохранить благодаря им.

Работники мои давно звали меня по имени.

– Значит, за своего признали, – смеялся Константин. С ним у нас установилась за лето спокойная дружба. Я иногда забегал покормить Юту, Костя приносил для Дочки свекольную ботву и молодую морковь.

Я думал об этом моем новом статусе своего. Выходил утром на Малую Пыжму или вечером пробирался по кромке леса к Томе и чувствовал глупую радость от того, как поменялось все вокруг. Не было теперь жуткой «русской хтони», не приходили ко мне мертвецы. С первой же апрельской ночи здесь перестала мне сниться беляна. Я чувствовал, как прирастаю и прорастаю.

Я прирастал к дому, к этой земле, к новому миропорядку, к Томе. Когда она не могла остаться и в сумерках уходила ночевать к Борьке, я тосковал, подолгу не отпускал ее руки, давал волю мечтам о нашем общем быте в Пыжме. Тома не возражала, но с переездом не спешила. Много нужно было сделать прежде. Для меня до сих пор загадка, как помещались бабушка с дядькой и Игорем в пятистенке с такой крохотной кухонькой. Земли было довольно, лесопилка под боком. Можно купить бруса, нанять строителей, добавить хотя бы еще одну комнату для Томы и Борьки. Я даже приценивался, выходило вполне посильно. Но отчего-то я не звонил по объявлениям, не заказывал дерево, не рыл яму под фундамент.

Ворочаясь в кровати, я корил себя за бездеятельность, но тут же цеплялся за спасительные мысли: большое сходу не делается, да и какая стройка к осени ближе? Ничего не успеть, ляжет снег, а вот весной! Весной можно начинать: привозить, копать и прочее. Я гордился своей разумностью, успокаивался и засыпал.

Гордился я и новым своим взглядом на жителей Пыжмы и окрестностей. Казавшиеся мне дикими, угрожающими и чужими, теперь они входили в мой дом, как в свой. Я не запирал дверь даже на ночь. Я делил обед не только с интеллигентным Константином, но и с парой моих работяг. А ведь раньше я считал их разбойниками. Нет, не от хорошей жизни они такие. Теперь, со мною, они при деле. Если дать им работу, у них и мысли о грабеже не возникнет. Нужно просто относится к ним как к равным.

– Как? Почему – «как»? Ты, Дима, в упор не видишь, чего несешь.

В тот вечер у Константина был день рождения. Стоял жаркий август, и мы жалели, что не сели отмечать попозже, чтобы не попасть под тяжелое солнце. Долго маялись в доме, раскалившемся, как печное нутро. Потом перешли на улицу, но и там тени вечно убегали от нас. Приходилось ловить их, пересаживаясь то и дело. Я даже почти уговорил полицейского пойти купаться, но он, более трезвый и степенный, указал мне на летний душ. Я сполоснулся, но не успел выйти, как уже высох. Константин нарочно дождался, когда я оденусь, и выплеснул мне на грудь полковша воды. Сука! Я повернул вентиль садового шланга, зажал раструб пальцем и вел обстрел противника издали.

Потом мы, мокрые, хохотали, оглядывались по сторонам:

– Стыд какой, Дима. Чего ты учинил? Ну как мальчишки.

Константин ворчал, но я видел, что устроенное безобразие по душе ему. Мы отерлись кухонным полотенцем, добили бутылку «клюковки». Ноги наши размякли, пришлось привалиться в тени за домом и ждать, когда непривычное опьянение схлынет. Тогда я и разошелся. На душевном подъеме очень хотелось поделиться с кем-нибудь моими открытиями. Конечно, я не ждал, что друг так резко осадит меня. Чего это я такого сказал не так?

– Да смешно же. Как будто если относятся к кому-то как к равному, то за равного себе его не считают.

В голове гудело, мысли путались. Но я ведь совсем не то имел в виду.

– А чего ты хотел сказать? Что раньше думал, что чижики эти – вообще зверолюди?

Нет, не так. Хотя без работы и перспектив, может, и были. Жили на своих диких инстинктах, как волки. И в этом, наверное, наша – наша с тобой, Костя, – задача здесь. Помогать, занимать их делом, давать возможность заработка и честного труда.

– Как эти, что ли, дворяне-помещики?

Тьфу ты! Нет. Дворяне – это сословие. Это все замшелое, досоветское, это когда было-то. Я же говорю про общечеловеческое. Светский гуманизм!

Константин рассмеялся, поперхнулся, закашлялся. Пока хлопал его по спине, смотрел, как солнце склоняется к лесу. Казалось, что верхушки деревьев под ним расступаются, боятся жара.

– Ты, конечно, умный мужик, но вот ты как будто на все со стороны смотришь. На деревню, на людей.

Стало обидно. За прошедшие полгода многое изменилось во мне и моем отношении. Мне даже казалось, встреть я того себя, старого, не поняли бы мы друг друга. Я здесь, внутри Пыжмы, и никак не снаружи. Здесь мой дом, моя Тамара…

– Любишь ее?

Я завис. Конечно, я был влюблен в Тамару, очарован ее силой, живым умом, упругим телом, кудрями ее. Я думал о будущем рядом с ней, и это будущее казалось мне довольно привлекательным. Но знал я и цену этой влюбленности. Мне уже тридцать три, впервые влюбился я лет в семь и потом повторял этот опыт с переменным успехом раз пятнадцать. Влюблялся в одноклассниц, однокурсниц, коллег, попутчиц, в официантку в любимом кафе, в девушку, которую видел всего раз, а потом долго общался по переписке. В Ольгу, наконец, но и это прошло. Нелепо думать, что влюбленность в Тамару останется со мной навсегда.

Навсегда. Я давно уже не думал такими категориями. Да, я хотел бы жить с ней, просыпаться и засыпать, меня не пугает необходимость заботиться о ней и ее сыне. Мне хотелось бы попробовать сделать ее жизнь чуть счастливее и легче. Но, если быть честным, я не уверен, что Пыжма, и этот мой дом, и жизнь эта новая – навсегда. Представляя себя здесь древним стариком, я чувствовал ужас. Не может же быть, что вот это – все. Что больше ничего не готовит мне эта жизнь. Я пробовал думать об этом доме как о своем последнем месте и видел могилу.

Между влюбленностью и любовью я тоже чувствовал невообразимую пропасть. Совершенно точно я любил мать. Женечку любил. Но это другое. Наверное, чтобы любить, надо знать. А я до сих пор смотрел на Тому, как на диковинную лесную амазонку или на колдунью из сказки. Конечно, с каждым днем я неизбежно узнавал ее все больше. Все чаще в разговорах сквозило обыденное, банальное. «Надо бы навозу в Семенове заказать. Дверь петлями скрипит, смазал бы. В июне много за свет накапало, не забывай гасить лампочку в туалете, не все деньги зря жечь». В этом она, моя Тома, не нравилась мне, и я отмахивался, обманывал себя тем, что на самом деле она не такая. Не загнанная усталая баба, не отчаявшаяся мать. Что я – не ее последний шанс на женское счастье. Я видел только то, что хотел, и оттого не мог узнать ее по-настоящему. А значит, и полюбить не мог.

Я говорил, но не был уверен, понимает ли меня Константин. Когда я закончил и попросил воды, он протянул мне кружку и откашлялся:

– Знаешь, Дим. Я тоже не сказать, что в этих делах большой дока. Но мне как кажется. Влюбленность, да, это легкая штука, недолговечная. Другое дело – что потом из нее получится. Понимаешь? Можно разругаться в конец, можно прийти к дружбе такой, добрососедской. Типа как у нас с ней в итоге вышло. А может, и любовь случится. Ну я так думаю, что может. Ты вот рассуждаешь, все понимаешь. Чего ж тебе не дает этот свой ум приспособить под любовь?

Я пожимал плечами, вставал, подходил к вольеру, трепал по загривку Юту.

В вечных хлопотах о земле, доме, урожае и милой моей Дочке я легко отдался мороку, вообразил, что и правда стал частью этого мира. Почему же теперь меня так страшит возможность остаться здесь навсегда? Совестно было за противоречия, которые обнаружил во мне этот неожиданный разговор с Константином. Солнце опускалось все ниже, я трезвел, хотелось спать. Попрощавшись и еще раз поздравив полицейского с днем рождения, я поковылял к себе и, не раздеваясь, завалился на кровать.

И, как нередко случалось, едва я закрыл глаза, в калитку мою тихонечко и часто застучал дед Андрей. С неохотой и раздражением я поднялся, вышел к нему.

– Димушек! Не разбудил? Жара-то какая нынче.

Не дожидаясь, пока старик расскажет, за чем на этот раз его черти принесли, я жестом пригласил его в дом. Чувствуя, видимо, что я сердит, дед Андрей затараторил:

– Я взялся было тесто поставить на пироги. С капустой да с картошечкой. А дрожжей-то на тесто нет. Не подсобишь?

Какие дрожжи на ночь глядя? Какие пироги? И откуда у меня такой, с позволения сказать, продукт? Будто я пеку чего сам?

– Ты не сердись. Нету так нету. Ничегось, завтра дойду да куплю. Взять тебе? Ну как зачем? Чтобы было.

Я расхохотался. Глаза старика совсем скрылись под неровными седыми бровями, лоб его сморщился. Стало совестно за мою грубость, и я пригласил его присесть.

– Ладно уж. И правда, час поздний. Ты отдыхай, а то что-то на душе у тебя совсем черно.

Почему же черно. Так, устал, хотя вроде и не от чего. От жары, от пьяной мути в голове. Да и мысли всякие…

– Какие такие мысли?

Дед Андрей опустился на лавку возле печи, широко расставив колени.

Я молчал, не находя, как в двух словах объяснить ему, что меня так мучает. Старик не торопил меня, смотрел мягко, оглаживал бороду.

– Ты скажи, как умеешь. Глядишь, полегчает.

И я сказал. Что, видимо, не люблю. Ни Тамары, ни Пыжмы, ни земли этой. Раз не знаю их, не понимаю и отчего-то не могу вполне принять как свое. Он слушал меня с неожиданной светлой улыбкой. Будто я ребенок и пришел рассказать ему, взрослому, о своей маленькой детской беде. Когда я замолчал, дед Андрей начал шепотом:

– Не беда это, нет. Ты, неверующий Фома, и не знаешь, наверное, был такой преподобный Амвросий. Ну-ну. А он знаешь, как говорил? Слушай: если находишь, что нет в тебе любви, но желаешь ее иметь, то делай дела любви, пусть и без любви пока. Господь тогда увидит старание твое и вложит любовь в твое сердце. Делай дела, Димушек, и не печалься попусту.

Он поднялся, перекрестил меня и вышел. Я проводил его до калитки, да так и застыл между избой и улицей, будто не решаясь вернуться. От слов старика и простой доброты мне будто и правда полегчало, но я все так же был растерян и подавлен. И вопросов меньше не стало. Какие дела любви? Как делать их? И почему этот преподобный должен быть непременно прав в этой своей нехитрой мудрости?

Вечер стоял тихий, и я слышал, как шаркают по выгоревшей к концу лета траве подошвы старичка, как проснулась в терновнике поздняя птица и кого-то зовет, как Дочка встала и глухо стучит копытами по земляному полу двора. С Ветлуги веяло сентябрем, близилась новая осень, моя вторая осень в Пыжме. Еще вчера мне казалось, что за прошедший год я узнал деревню и сам стал ее частью. А теперь я застыл в сумерках, оглядывал дом свой и находил на бревнах невиданные раньше сучки и трещинки.

Сучки и трещинки, щели, из которых по весне вороны растащили на гнезда паклю и мох, усохшие доски, проржавевшие гвоздики. Многое в доме моем было не в порядке. Я понимал, что многое нужно исправлять, чинить, рушить и строить заново, но сам я почти ничего не умел. Да, чему-то научило меня мое первое лето деревенской жизни. Но я все еще трепетал перед большим ручным трудом. Бывало, что по неделям я продумывал, как выпилю и поставлю новые балясины в перила лестницы, шерстил интернет, чертил и рисовал, вертел в руках брус, но за работу так и не брался. Срочные же дела или те из них, что Тамара считала особенно важными, я с переменным успехом перекладывал на Влада и Василия.

– Да как два пальца, земляк!

Ясноглазый Василий, кажется, умел все, не боялся ни ошибиться, ни замараться. Когда он по несколько часов кряхтел над колодой, заготавливая чурбачки для печи, я усаживался на пороге избы и по-мальчишески восхищенно смотрел на фейерверк щепы и растущую на глазах поленницу. Он уходил, я примерял к руке топор, замахивался на деревяшку, позорно мазал или втыкался в нее наполовину, так что потом долго еще корячился, стараясь освободить инструмент.

Влад неохотно соглашался помочь, подолгу расписывал, как нелегка работа, о которой я прошу его. Торговался за каждые пятьдесят рублей, махал у меня перед носом калечной рукой, но в конце концов всегда соглашался. Сначала я думал, что он ленив. Но понаблюдав за тем, как ловко он ходит с ручной косой, как взбирается на крышу прочистить трубу или проверить кровлю, я сообразил, что он просто набивает себе цену. И даже не в рублях. Влад расцветал, когда я, расплачиваясь, хвалил его и всячески выражал понимание трудности завершенного дела.

– Да, Димон, это не хрен собачий. Там же надо было не только как ты говорил. Не все так легко, короче.

Я кивал, надбавлял за сложность еще сто рублей, и он, довольный, пропадал в своей извечной синей яме, а потом появлялся, как бы случайно мимо шел. А у меня уже было готово для него новое задание.

– Ты, Дим, неплохо устроился. Барином живешь.

От этого замечания Тамары я вздрогнул: очень уж слова ее напомнили о недавнем споре с Константином. Она никогда не попрекала меня моей безрукостью, я был ей за это благодарен. Но понимал, что не может эта женщина не замечать моей беспомощности в быту. Когда мысли такие становились особенно невыносимы, я читал ей по памяти Есенина, бросался фамилиями малоизвестных писателей, пересказывал сюжеты романов. Она, наверное, даже названий таких не слышала. А я читал эти книги всего по разу на филфаке и уже наполовину забыл. Приходилось фантазировать, заполняя белые пятна, выдумывать несуществующие повороты и персонажей. Я долго оставался безнаказанным, но однажды непростительно оплошал.

Сентябрь с первого дня стоял сырой, и по целым суткам мы не выходили дальше двора. Просиживали то у меня, то у нее. Дорога раскисла. Пока доберешься до места, нарастишь на резиновых сапогах глиняные калоши по щиколотку. Вот в один такой мокрый и скользкий день мы жались друг к другу на моей односпальной кровати после короткой, но теплой любви. К слову пришлось, и я решил пересказать Томе «Сто лет одиночества». Путался в именах, менял местами события и героев, но врал вдохновенно и скоро уже и сам верил, что так и было написано. Тамара слушала, как мне казалось, внимательно, кивала. В конце она спросила:

– А это все о чем?

Я на излете приступа красноречия пытался подобрать слова. Было сложно. За деталями сюжета, за пеленой памяти, за моим желанием казаться достаточно умным я потерял смысл. А придумать его заново я оказался неспособен. Я спросил ее. Что она сама думает? И она ответила. Из того, как осмысленно она говорила, я скоро понял, что читала она и эту книгу, и многие другие их тех, что я неловко ей пересказывал. Что она куда больше, чем я, знакома с историей Латинской Америки. Что она, видимо, действительно любит меня, раз все это время молчала. Было неловко, я похвалил ее живой ум, удивился ее эрудиции.

– Так я «Родной речи» детей в начальной школе учила. В прошлой жизни. Забыл? Ничего, ничего. Я сама уже мало что об этом помню.

Не сказать, что с того дня все разладилось, но до конца месяца я был у нее всего два раза и то не задерживался. Все чаще сычевал один, а потом и вовсе завел новый обычай, который давал мне повод не выходить из дома лишний раз.

Не шли у меня из головы рассуждения о моем якобы барстве. Непонятно, чем меня так задели эти абсурдные слова, но на работников своих я стал смотреть как-то иначе. Раз, после того как Влад с Василием помогли мне выкопать дренажную канаву на участке для оттока дождевой воды, я возьми да позови их в дом пообедать. Трапеза была нехитрая, готовить я тоже толком не умел, но с консервным супом из сайры справлялся неплохо. Мы поели, а потом Влад достал из внутреннего кармана куртки колоду карт, предложил раскидать дурака, будто в шутку, не надеясь даже, что я соглашусь. А я согласился.

За игрой, за общим столом я мог видеть своих давних знакомых вблизи. Сперва от этого было жутко. Я не мог забыть о том, как они встретили меня в мой первый день. Но Влад, обрадованный моим согласием, смотрел теперь весело. Василий откинулся на спинку старого стула, изучал свою «руку», чесал седеющую голову. Из первой партии дураком вышел Влад. Он смешно сердился на карты.

– В руки тебе насрать, Вася!

– Так бери и сам тасуй, поглядим, чего ты нам раздашь.

Я кивал и тоже теперь улыбался. Игра пошла на второй круг, разговоры под нее стали более раскованные, несерьезные.

– Во те даму, Димка! И еще! А то у тебя за целую жизнь-то двух дам не бывало.

– Разом, что ли?

– Куда тебе разом? Хоть бы по очереди, по одной раз в десять лет.

В детстве, редко, но бывало, мы всей семьей садились на ковер за лото. Отец доставал бочонки с приговорками, как у усатого дядьки по телевизору. «Барабанные палочки!» «Сорок пять – баба ягодка опять». Мама с сестрой играли парой, Женечка знала цифры, но не все, и руки слушались ее не всегда. Чтобы закрывать клетки на карточках, мы доставали из шкафа гремучую коробку с пуговицами. Я не помнил, чтобы когда-то брал их в рот, но отчего-то прекрасно знал, какие все они на вкус. «Сорок один – ем один!» И неважно было, кто победит. Мы так редко бывали вместе, так нечасто все вчетвером делали что-то общее.

После ухода мужиков я долго не мог отпустить нечаянную радость от игры и нашего простого объединяющего веселья. Никакой я не барин. Мы больше похожи на семью, где каждый делает то, что может. Да, они умеют крыть крышу, колоть дрова, подновлять сараи и много чего еще. Зато я могу заплатить им за их умения. Это не делает меня выше них. Наоборот, это я им доверяю, полагаюсь на их авторитет в работе. Я отношусь к ним с уважением. Вот, даже позвал в дом, за стол, согласился отдохнуть вместе с ними. Мыслимо ли это, чтобы барин отдыхал с холопами?

– Яблоня у тебя совсем того. Убрать бы, Дим.

Тома примечала на участке моем новые дела. Я к этому привык. Обнимал ее, чмокал в макушку и обещал, что непременно уберу, хоть и не понимал, чем и кому мешает старое, но еще живое дерево.

– Так уж ты уберешь? Прямо сам?

Она смеялась, целовала мои мягкие белые пальцы. А я закипал. Вот и уберу, вот и сам, велика премудрость.

С яблоней этой я провозился полдня. Не зная, как подступиться, обламывал и спиливал ветки, принялся терзать ножовкой ствол, но только зря натер руки. Влад и Василий пришли ближе к вечеру с гремящими стеклом пакетами и, конечно, подняли меня на смех.

– Ну ты, земляк, даешь! Давай-ка, Вась, порешаем буратину.

Они сбросили футболки на траву. Сбегали на двор и принесли оттуда большую двуручную пилу и лопату. Я и не знал, что у меня есть такие инструменты. Очень хотел помочь, донимал их вопросами. Мужики отмахивались от меня, как от слепня.

– Поди чайник ставь, щас мы закончим.

Через полчаса ствол был распилен и уложен в поленницу, а корневище, оказавшееся пугающе большим, выкорчевано из земли.

– Принимай работу, хозяин! Глубоко он у тебя сидел, сволочь. Повозиться пришлось.

Я кивал, лез за кошельком, отсчитывал купюры, утешал себя тем, что обмен наш равный и что все довольны, просто у каждого свое место. Да и времени прошло всего ничего. Разве можно всему научиться за год с небольшим?

– А как ты собираешься их узнавать? Что вообще ты о них знаешь?

Тома сидела с ногами на моей кровати. В перевернутую галочку между полами ее халата можно было увидеть белые на контрасте с загорелыми икрами бедра. Я залюбовался и не сразу понял вопрос.

– Вот, например, есть у этого Влада мать?

Как не быть, у всех есть. Жива, не жива – этого не знаю, не спрашивал.

– А ты спроси. Так, глядишь, и понимать про него больше станешь.

Совет был простой, очевидный до глупости, но с чего начать, я не знал. Сами мужики и правда редко говорили о себе. Больше их занимали вопросы политики и цены на шпроты. Спросить о личном, хоть бы о той же матери, казалось странным и чуть ли не достойным осмеяния. Поэтому я решил начать с малого. За картами и чаем в шутку спросил, уж не родные ли братья друг другу мои гости. Василий сощурил небесные глаза, посмеялся в кулак, Влад загоготал, похлопал его по плечу:

– Мы, земляк, считай, больше чем братья. Вася меня от смерти спас. Шел я ночью по Октябрьской, там, у нас на Ветлужской. И свернул, значит, на Ленина…

– Врешь, на Ленина! На Орджоникидзе.

– Ну, может. Не помню ни хрена. Я тогда с бабой только разошелся в ноябре и как есть весь декабрь не просыхал. На что пил, хрен пойми. Короче, иду, скользко, лед, снег. Вот и навернулся. Только чувствую: бах башкой об землю. Лежу, значит. Как будто даже придремал немного. Очухался – нога болит левая. Так болит, что даже пьяному мочи нет терпеть. Я – встать. Куда там! Она капец раздулась, не наступить, ничего. В общем, свалился обратно. Холодно. Нос себе растираю рукой и не чувствую его. Все, думаю, кабздец. И тут этот черт как подскочит. По щекам меня, по щекам. Я ему ору: «Ты чего, гнида, охренел?» А Вася меня под руку и отнес к себе. Так я у него на полу провалялся тюком до утра, а там меня на скорой увезли, ногу чинить. Лодыжку сломал, прикинь. До сих пор, бывает, ноет.

Влад замолк, зашарил по карманам: собрался курить, скрипнул дверью. Василий подхватил рассказ:

– Я к нему ходил. В больницу-то. Понял, что человек пропадает. Сигареты носил, яблоки. А как выписали его, позвал к себе помыкаться какое-то время, пока в себя не придет. Почти год он у меня прожил. Влад – толковый мужик, но по синьке, конечно, заносит его, бывает. Хотя – кого не заносит.

Он поднялся и вышел следом на двор, туда, где я устроил специальное место для курения. Добрый человек. Не прошел мимо, разбираться не стал, на поруки взял. Разве смог бы я так же?

Потом уже, конечно, я спрашивал и о матерях, и о «бабах». И о том, какой у кого любимый суп. Влад любил харчо, а Василий солянку. Влад никогда не был женат, а Василий давно в разводе, где-то в Подмосковье живет его взрослый сын. Влад боялся мышей. Однажды, заметив полевку у сарая, он так распсиховался, что пришлось свернуть все работы до следующего дня. Василий очень любил музыку. Обычно самый молчаливый за нашим карточным столом, на огороде, на покосе, с молотком в руках он не стеснялся подпевать голосам из приемника. Репертуар его оказался непредсказуемо обширным, но больше всего нравились ему эстрадные песни времен моего раннего детства. Баритон Василия, пусть негромкий, мелодию вел уверенно, не пасовал даже перед непростыми партиями Градского и Магомаева. Я таился по ту сторону открытой форточки и слушал, как он выводит:

Не видя поющего, можно было представить себе высокого и статного артиста если не в смокинге, то как минимум в костюме с галстуком. Выбритого, прямого и лет на десять моложе. Я удивлялся этому преображению, забывал дышать, боялся спугнуть песню.

Со временем работа и отдых как-то разминулись. Не всегда мужики оставались на ужин после прополки, окучивания или других дневных забот. Но и за картами мы теперь могли собраться безо всякого официального повода. Бывало, Влад и Василий заваливались уже во хмелю, так что никакое дело им уже доверить было нельзя. Я ставил чайник, доставал печенье или пряники, освобождал стол, и мы до темноты играли в нехитрые игры. Алкоголь, кроме пива, я не приветствовал и совершенно был против денежных ставок. Работники мои сначала воротили нос от таких порядков, потом привыкли. Случалось, что на кону оказывалась банка огурцов или кило картошки, как говорил Влад, «для азарту», но не более. Иногда заходил Константин, с ним можно было пара на пару забить козла, и мы были рады такому разнообразию.

В один из таких вечеров Василий заставил меня вспомнить о давней моей потере.

В октябре печь приходилось топить каждый вечер. По утрам все чаще на траве лежала изморозь. Нужно было готовить дом к зиме. Мы с мужиками решили начать с щелей между бревнами. Василий по неведомой мне науке заготовил мох, показал, как надо с ним управляться. Заодно решили немного расширить Дочкин уклет, заменить старые, провонявшие прелым зерном ясли на новые. Моя роль в этом действе была нехитрая: отвечать на вопросы – куда нести, какой размер, каким боком ставить – и готовиться к вечеру, когда усталые помощники мои, поленившись сразу ехать в город пропивать свой заработок, останутся поесть горячего и раскинуть партию.

Когда суп уже был доеден и Влад ловко мешал колоду, Василий откинулся на стуле, оглядел комнату и протянул нараспев:

– Как у тебя ладно все стало, земляк. Только угол красный пустой, непорядок.

И тогда я рассказал ему об украденной старухой иконе.

Об украденной старухой иконе я не вспоминал с того самого дня, когда мне напомнил о ней дед Андрей. Бабку Раю я видел после того, и не раз, но никогда больше она не переступала порог моего дома. А тут Вася спросил, я ответил. Так еще постарался рассказывать, чтобы вышло не страшно, а смешно. Но мужики смурнели с каждым моим словом, переглядывались, доцеживали сквозь зубы остатки припасенного мной для них загодя пива. Стемнело, пора было расходиться, подъемы в деревне ранние, день стал короче, и просыпаться стало нелегко. Но когда я закончил свой рассказ, никто не спешил прощаться. Молчание прервал Влад:

– Значит, так. Сейчас мы с Васей сходим и популярно этой ведьме растолкуем, что чужое брать нехорошо.

Василий поддержал:

– Чего толковать? Возьмем икону и вернем на место. Она в этом дому быть должна.

Я опасливо согласился. Мужики были правы: икона всю жизнь принадлежала моей бабушке. Я уступил ее Рае не по своей воле и, конечно, тоже хотел бы вернуть ее, и непременно вернул бы, потом. Сколько ей осталось еще, старухе?

Мне нужно было оправиться, и я попросил Влада и Василия подождать возле дома. Но когда я вышел со двора, пытаясь отыскать в сумерках мужиков, их голоса уже звучали с улицы. Я медлил. Странно же, что сам раньше не пошел и не потребовал свою вещь назад. И уже тем более чудно теперь приходить к бабке с «группой поддержки», как на бандитские разборки. Разве я настолько сильно боюсь ее? Стало смешно, но смех из меня вылетел короткий и хриплый. В уклете заблеяла Дочка. Я проверил ее, подбавил с чердака сена, почесал подросшую головку между рогов. Дочка прошлась теплыми губами по моей ладони, ничего не нашла и утихла. Я, не запирая дом, пошел к дому старой Раи.

В комнате у старухи горел свет. За тюлем мельтешили руки и локти. Что-то грохало по полу. Я не успел взойти на крыльцо, они уже спешили навстречу. Влад сплюнул в траву у завалинки, Василий победоносно протянул мне моего Угодника. Я прижал икону к груди и готов был уже развернуться к своей избе. Но где-то там, за спинами мужиков, заохала, запричитала бабка.

Я спросил, что они сделали с ней.

– Да ничего! Я ее так, чисто локтем подвинул, а она свалилась. Орет вон теперь, как режут.

– Пойдем, Димон. Может, еще партейку раскидаем?

Влад опустил мне на плечо свою тяжелую изуродованную ладонь. Он повлек меня к разбитой калитке, к дороге за ней, к моему дому и Дочке, к крепкому чаю и картам. Рая выла.

Я вывернулся из-под руки Влада, дернул дверь. Быстро на ощупь отыскал вход в горницу. Бабка лежала почти у порога. Простоволосая, тощая. Юбка ее задралась до пояса, под ней в гармошку собрались старые хлопковые колготки неопределенного цвета.

– Ой! Ой! Ироды…

Дышала она тяжело, всем животом. Я наклонился к ней, попытался поднять, но тело Раи оказалось неожиданно тяжелым и твердым, его как будто тянуло к земле.

– Оставь! Скотина!

Икона в руках мешала. Я выронил ее и с усилием оторвал старуху от пола. Под затылком ее открылась бордовая лужица. Я подхватил бабку, как невесту, и перенес ее в жилую комнату, на расстеленную к ночи кровать. Рая стонала все тише, а когда я оправил на ней, лежащей, одежду и прикрыл ноги одеялом, совсем стихла, опустила веки, сомкнула сухие губы. Грудь ее все так же высоко поднималась на каждый вдох. Я попробовал ощупать ее голову. Волосы слиплись, но кости казались целыми. Может, и не страшно, может, и обойдется. Зачем я послушал этих сукиных детей? Как им ума достало, да на старуху… Я предложил Рае воды, спросил, что у нее болит. Она не ответила, даже глаз не открыла.

Пусть лежит. Больше всего мне теперь хотелось проучить Влада. Есть ли вообще совесть у этого нелюдя? Что они делают теперь с дружком? Чай кипятят, ждут меня… Я не заставил себя ждать долго. С порога голоса их, веселые, не пьяные, но возбужденные редким приключением, разъярили меня еще больше. Я влетел прямо в грудь довольному, раскинувшему в стороны руки Владу. Он закашлялся, согнулся, и я неловко саданул ему кулаком в подбородок.

Я не дрался никогда. Всего один раз в сердцах я замахнулся на бабушку. Мне было шесть или семь, меня заставляли есть суп, я не хотел суп, а хотел жареную картошку. Бабушка была слишком настойчива, и я безо всякого плана на дальнейшие действия поднял вверх кулачок. После этого она не разговаривала со мной весь день до вечера, а перед сном сделала получасовое унизительное внушение. «Мужики женщин не трогают. Поднял руку на женщину – не мужик. И как это тебе не стыдно?» Отчего же ей самой не понять было, насколько мне стыдно, как я себя пожираю за этот рефлекс, неосознанный и не злой? Тогда я решил, что не только женщин, никого, на всякий случай, лучше не буду бить.

И вот теперь я ударил человека, а потом еще раз. Василий сидел у стола и делал вид, что ничего не видит. Это его поведение я счел за одобрение и еще несколько раз вдарил Владу, не разбирая уже куда.

– Вась, твою мать! Ты чего! Убивают!

Влад закрывал лицо, отмахивался, но неожиданный первый удар оглушил его, и теперь ему сложно было ответить мне.

Я остановился в ужасе от того, что натворил. На моих пальцах кровь старухи смешалась с кровью Влада. На дворе орала дурным голосом Дочка. Василий подхватил со стола пачку «Явы» и вышел. Пока я провожал его взглядом до двери, Влад толкнул меня. Я потерял равновесие и шлепнулся на задницу, повалил за собой стул. Влад вышел следом за приятелем. Я поднялся. Долго перед умывальником мылил руки. Воды было мало, пришлось вытирать остатки мыла полотенцем. Я думал, что мужики сейчас покурят и вернутся. Я остыл, нужно поговорить по существу. Я тоже неправ, но…

Они так и не пришли. Я рассеянно пил остывшую заварку, спустился в погреб, достал немного моркови и отнес козе. Но в этот раз еда ее не успокоила. Дочка только немного отвлеклась на запах, но разобрав, что к чему, принялась облизывать мои руки, будто они слаще моркови. Я думал, что показалось. Провел по козьему хребту: нет, и правда длинная шерсть вдоль позвоночника пошла мягкими волнами, будто ее заплетали на ночь в косы. Растерянный, я вышел со двора и медленно обошел участок. Ни в огороде, ни на усаде моих приятелей тоже не оказалось.

Стемнело совсем, но окошко Раи все светилось. Нужно пойти выключить лампу и забрать икону, будь она неладна. Я тихо прошел в старухин дом, немного прибрался в прихожей, растянул смятую дорожку, прикрыл ей пятно на полу, поднял слетевший в суматохе с крючка бабкин халат. В комнате было тихо. Я уже нажал было на выключатель, но решил напоследок подойти к кровати, замер, прислушиваясь. Рая больше не дышала.

Зеркала у меня не было, но с экраном смартфона тоже этот трюк проходит. Я протер черный дисплей, поднес его к ноздрям старухи. Стекло даже не подумало запотевать. На стуле возле кровати были аккуратно сложены вещи хозяйки для похода «в люди». Шерстяная юбка, вязаная кофта, платок с фантастическими цветами. Я сел поверх них. Сидеть было неудобно, но и встать я пока не мог.

Я же так старался. Я думал, что нужно только перестать гнушаться обществом этих людей, попробовать их понять. Я ведь думал уже, что понял. Выходит, что понял недостаточно глубоко. Хотелось заплакать, но не получалось. Я не стал гасить свет в горнице мертвой Раи. Я поднял Николая Угодника, прижал его к груди и поплелся сквозь ночь и лес к домику полицейского.

К домику полицейского дорогу я давно выучил. Только вот ночь все меняет. Бабушка не позволяла мне даже думать о том, чтобы ранним осенним вечером пройтись до Большого или срезать путь до Ветлуги через лес. «Там лешак ходит, утащит тебя на болота». Мне нравились здешние болота, с мягкими мшистыми кочками, с просветами на месте стоячей воды, в которой отражается небо. Но, конечно, я знал об их опасности. Мы ходили за клюквой или брусникой. Я прощупывал почву палочкой, оглядывал ягодную полянку. Под большими кочками, усеянными красным и кислым, легко было представить тех, кого сюда ночью завел лешак.

Я мог бы позвонить Константину. Телефон, заряженный и исправный, при мне. Я мог закрыться в избе и дождаться утра. Но я, как полоумный, прижимая к груди икону, уже переходил мостик над притоком. Дальше метров пятьсот до лесопилки. Стало совсем темно, я включил фонарик и принялся светить себе под ноги. Луч был недлинный, рассеянный, я ощупывал им лес. Когда я коснулся светом деревьев слева, там что-то двинулось, сорвалось с места. Не человек, что-то приземистое, но крупное. Я вспомнил, как меня, заплутавшего, вывел к Ветлуге странный ящер, и побежал вслед за существом. Мой попутчик шел вдоль тропы, но все сильнее забирал в лес. Скоро я перестал различать кончик его хвоста, но слышал шелест и видел ответ сосен и травы на его скользящее движение. Почти у самого домика Константина животное исчезло. Затаилось или скрылось в норе?

Я постучал, но этого можно было не делать. Юта в вольере поднял лай еще до того, как я успел отойти от края леса. В окне зажегся свет. Константин стучал по полу, бубнил под нос ругательства. Не открывая, сквозь дверь, он спросил:

– Кого черти принесли?

Я откликнулся. Он впустил меня, оглядел из-под спросонья отекших век:

– Ты чего это? Совсем чердак поехал?

Он кивнул на икону. Я представил, каким он, должно быть, видит меня теперь, и засмеялся.

– Че ты ржешь? Пугаешь, мать твою! Говори, чего случилось, или психбригаду с района вызову.

Я растерялся, но скоро положил на стол телефон, Николая Чудотворца, залпом выпил стакан воды и рассказал о мужиках и мертвой Рае.

– Ох, разъетить тебя, Дим! Лучше бы ты в самом деле шибанулся. Они там еще? Ушли, понятное дело. Значит, так. Сейчас мы никуда не идем. Ты ложишься на бане и спишь до утра. Если сможешь. Часов в шесть светать будет, я тебя подниму, и поедем. Вот дерьмо-то! Знаешь, как говорят: беда за бедой, купил козла – и тот…

Я сказал, что знаю, как говорят. А еще сказал, что лучше прямо тут на полу останусь, а в баню один не пойду. Константин почесал голову, расстелил рядом со своей кроватью один на другой форменные бушлаты, кинул подушку и расстегнутый спальный мешок:

– Не сердись, чем богаты.

Я извинялся шепотом, благодарил, ложился спать в одежде. Когда мы оба уже затихли каждый на своем месте, Константин спросил:

– Ты прям уверен, что старуха померла?

Я угукнул, и полицейский, кажется, в момент успокоился и уснул. А я лежал и гонял в голове истории про летаргический сон, про медленное сердцебиение и редкое дыхание у стариков. Вдруг и я просмотрел чего? Задремывал и видел, как старуха возится на своей постели, не может встать, зовет на помощь. А деревня пуста. До чудного деда Андрея не докричишься. Некому по соседству откликнуться, прийти, проверить. Я вскакивал, заставлял себя вспоминать желтое восковое лицо, сухие губы без дыхания и тепла. Тогда, стоя над ней, я был уверен, что ничего уже не исправить, почему же теперь она так меня мучает?

Константин проснулся, посвежевший, обрадовался, что и я не сплю. Я не стал ему рассказывать, что так и не сомкнул глаз. От завтрака отказался, хлебал разбавленный чай, пока полицейский заглатывал холодную пшенку и нарезал бутерброды: «Все равно ты скоро жрать захочешь. Ну не захочешь, больно надо, сам съем». Юта тоже получил свою порцию корма. Он очень просился с нами, но в «Ниву» мы сели вдвоем.

– Он мертвецов боится. Еще щенком я его взял как-то на ножевое. Он там в первый раз мертвого человека увидел. Уши, хвост поджал, заскулил, а потом неделю не ел ничего и ссался. Теперь если он чувствует, что рядом труп, прячется. Толку с него такого на месте?

Зря я боялся: старая Рая лежала точно так, как я оставил ее. Разве что стала еще желтее, пятнами осыпало шею и лицо.

– Дела-а…

Константин прикасаться к телу не стал, зачем-то вышел на улицу и начал звонить в район. Будто из дома позвонить было нельзя. В этот раз скорую и полицию долго ждать не пришлось. Я едва успел проведать Дочку. Вид у нее был нездоровый, вялый, морковь, что я оставил с вечера, так и лежала на подстилке. Коза подошла, задвигала губами, будто жалуясь. Я снял с колышка привязь и вывел ее на траву перед домом. Привязь укрепил на штакетине. Дочка походила немного по хорде своего круга и легла, поджав под себя передние ноги. Я прошел в дом, смел со стола остатки вчерашних посиделок за картами, поставил кипятиться воду. Так, с включенной плиткой, с кастрюлей на ней, с паром над этой кастрюлей, все стало как будто в порядке.

А что, в сущности, произошло? В чем именно я виноват?

Первой приехала полиция, скорая – минут через десять. Я снял с конфорки кипяток и вышел на улицу. В дом Раи меня не пустили, но велели не уходить далеко. В непривычном многолюдии я перестал видеть Константина. Растерянный, я остановился возле Дочки, которая снова встревожилась, засуетилась на своем пятачке. Она блеяла жалко, повернув ко мне гладкую морду, я чесал ее лоб и шею, она успокаивалась. Я вернулся в дом и решил налить себе чаю, кипяток подостыл, но греть его заново не было сил. Я замочил в стакане пакетик, утопил его ложкой и смотрел, как вода меняет цвет. Чай вышел отвратительный.

Со вчерашнего дня у меня оставался недописанный материал. Я включил ноут, открыл файл с текстом. Читал, забывал и перечитывал, но никак не мог сосредоточиться. Злополучная икона лежала на столе передо мной. Я поднял ее, поднес к лицу. Я никогда не смотрел на нее без киота так долго и так близко. Икона была писана на доске, оклад латунный. Когда-то сзади доску полностью обтягивала красная бархатная ткань, но, видимо, что-то случилось. Что-то прожгло материю снизу почти до половины. От иконы пахло огнем. Не теплым лампадным или свечным, а пожаром, стихией, после встречи с которой, видимо, и упрятали Угодника в тот неповоротливый коробочек. Лик святого был суров и покрыт копотью. Я поднялся и установил его на законное место.

Константин вошел быстро, без стука, забормотал:

– Такие, Дима, дела! Больно подозрительный ты персонаж. Все вокруг тебя кто-то пропадает или мрет. В этот раз они так легко не отступятся.

Я не понимал его. Ни в пропаже отца, ни в гибели старухи я виноват не был.

– Допустим, опять же, я верю тебе. Но этим ребятам придется все объяснить, и хорошенько так. Хлопцы-то наши с Пыжмы сразу в РУВД поехали. Я когда местным позвонил, у них уже на руках была кляуза от Влада с Васей, что это ты бабку хлопнул за икону свою.

Но как они узнали? Когда они уходили, Рая еще кричала.

– Ну там и не написано, что наглухо. Просто, дескать, проник, нанес, забрал, покинул.

Константин торопливо оглядел горницу, кивнул мне:

– Все, бывай! И я тебе ничего из этого не говорил.

В окно я видел, как он чуть задержался возле козы, наклонился, погладил ее по загривку, а потом вылетел за калитку и вернулся уже с двумя коллегами. Тот, что потолще, спросил:

– Чаевничаете, уважаемый? За что же вы так, пожилую женщину…

Пожилую женщину, точнее тело ее, вечером увезли в район. Все это время я просидел дома с двумя полицейскими. Два раза они таскали меня в Раину избу, требовали подробно показать и рассказать, где, как и за что я ее бил. Я отнекивался, напирал на свою версию.

– То есть по вашей наводке двое зависимых от вас в материальном плане людей пошли убивать старушку?

Это была всего лишь его нелепая выдумка. Но как же это было чудовищно близко к правде! Я потел, вытирал ладони о колени, просил воды. Объяснял, что никто никого не посылал и никто никого не убивал. Указывал на пятно на полу, на оставшиеся на подушке бурые разводы. Они кивали, гладкощекий мальчишка щелкал «Кэноном».

Сложнее всего оказалось объяснить, для чего мне так понадобилась эта икона. В то, что старая Рая пришла и выхватила ее у меня из рук, капитан не верил.

– Сильная, выходит, бабушка была. Одному с такой не сладить, да?

Я кивал растеряно, вспоминал, с каким звоном разбилось об пол стекло киота, как кричала и ругалась старуха, как я сам нелепо и остервенело цеплялся за то, что по праву мне как будто никогда и не принадлежало.

– Тогда чего ж вы сразу не пошли возвращать свое имущество?

Полицейский кивал на красный угол. Икона была там, ее снимали несколько раз, рассматривали, а потом снова водворяли на место. Я не знал, как убедительно ответить. Когда Рая убежала с моим Угодником, единственное, чего я хотел, – навсегда покинуть Пыжму.

– Но ведь вернулись-таки?

Да, вернулся, уже после смерти матери. Размотанный похоронами, алкоголем и отцовскими историями о его новой жизни. Но я вернулся не за иконой, я и забыл о ней.

– А чего ж тогда вспомнили?

Сидели с мужиками, заговорили об иконах, вот и вспомнил. К слову пришлось.

Полицейский усмехнулся в двойной подбородок, повторил мои слова полушепотом, как конец уморительного анекдота, и снова что-то записал в протокол.

– Ну, мы забираем его у вас, – даже не мне, Константину сказал брюхатый капитан.

– А эти чего же?

– Хулиганы ваши? Слушай, они оба рецидивисты, мы их тоже на сорок восемь часов упаковали, там поглядим.

– Я подъеду еще по этому поводу.

– Да как хочешь. С этим типом как будто дело мутное.

– Не-е, он мужик честный…

– Кто честный, кто нечестный – это пусть следаки разбираются. Валера, рисуй задержание. Уведомить кого-то из родственников хотите?

Это уже мне. А нет у меня родственников. Попросил написать заказчику, который ждал статью про кровельные материалы. Набрал сообщение, показал капитану, отправил. Мне что-то ответили, но я не успел посмотреть.

– Кость, хочешь, сам шмонай.

Капитан вышел из дому с телефоном возле уха. Полицейский помоложе достал какие-то очередные бланки и приготовился писать. Константин подошел ко мне, попросил раздеться, начал проверять вещи.

– Шнурки, ремни оставляй. Трубу тоже лучше пока мне отдай и ключи. Я все закрою тут. Да не ссы, два дня до избрания меры. Продержись.

Я не понимал, почему я должен держаться. Пусть даже два дня. А Дочка?

– Ну ты же доверяешь мне? Все сделаю. Накормлю, напою, соломы подброшу. Да, и к Тамарке, к Тамарке тоже забегу.

Я доверял ему. Но до мальчишеских слез было обидно, что он, Константин, человек, которому я доверяю, прощупывает теперь швы на моих джинсах и что-то диктует для протокола. А я стою перед ним в одних трусах. И скоро он поедет к себе домой, а я – в «специальные помещения».

– Вот увидишь, нормально все будет. Мне даже спокойнее, что ты там, под присмотром. Ну все, одевайся и ступай. За дом не беспокойся.

Последнее, о чем я беспокоился теперь, – это о доме. А ведь я и правда за последние сутки почти забыл о Томе. Конечно, она никогда не узнает о том, что я не думал о ней так долго. Но самому в себе мне было до жути совестно. Хотелось позвонить ей, просить прощения. Я заскрипел зубами: телефон мой уже лежал в кармане Константина. На запястьях моих защелкнулись наручники: «Простая формальность».

В кузове полицейского бобика я ненадолго вырубился, и, когда машина затормозила возле отделения, на долю мгновения мне показалось, что это мы с бабушкой приехали на автобусе домой. Сейчас меня спящего пронесут через снежную улицу, разложат звездой на кровати, снимут ботиночки и комбинезон. А потом укроют одеялом и погасят даже маленький свет.

– На выход!

Меня выволокли из кузова за ворот, и я чуть не упал. Дальше были еще какие-то команды. Я их послушно исполнял. Шел, останавливался, поворачивался, поднимал руки, опускал руки. Меня провели по коридору, напомнившему хозкорпус в детском лагере. Пахло хлоркой и мокрыми полами, а ремонта здесь не было, кажется, годов с шестидесятых. В этот момент я и подумал, что Влад с Василием, должно быть, тоже где-то здесь. И впервые со вчерашнего вечера мне стало страшно.

Я ожидал увидеть их по пути в камеру и в самой камере, сидящих на приваренных к полу табуретах. Иногда мне даже казалось, что, обернись я на конвоира, увижу у него искалеченную Владову пятерню. Я шел, снова поворачивался к стене, заходил, неуклюже и унизительно изгибался, просовывая наручники в окошко двери. Но нигде на пути, даже в самом конце, я их не нашел.

В небольшой комнате с двумя кроватями, напоминавшими медицинские кушетки, меня встретил неопрятного вида старик.

Неопрятного вида старик моему появлению был рад. Сначала он разглядывал меня пристально. Не стеснялся, подходил до неловкости близко, чуть не касаясь. Очевидно, заботливые полицейские при приеме помыли его, переодели и выбрили, но это как будто не сделало деда чище. От запаха его тела меня тошнило, и я, как мог, отогнал бродягу от себя. Наверное, даже чересчур резко.

– Чего ругашься, а? Я поздороваться, а он ругаться!

Я с отвращением пожал протянутую руку.

– Эх, барин, чистоплюй.

Я пригляделся к нему. Что-то в его лице вдруг показалось мне знакомым. Меня колотило, но уже не от страха, а от растущей от минуты к минуте температуры. Я неловко извинился, сказал, что, кажется, простыл и не хотел бы заразить его.

– Зараза к заразе не прилипат!

Дед широко провел рукавом под носом. На ткани казенной рубашки остались скользкие следы. Я вглядывался в его лицо и на дне глаз видел плаху.

– Возвернул? Иконку-то?

Он смеялся. Я присел напротив и смотрел, как прыгают на лице старика морщинки, пока не засмеялся сам. А правда же! Икону-то я вернул. Из-за нее я здесь, из-за нее теперь мне грозит лишиться свободы. На сорок восемь часов, а там, глядишь, и подольше. Я провалился в жидкий ветлужский песок, оступился мимо болотной кочки. И теперь чем сильнее я стараюсь вылезти, тем крепче меня держит.

От бессмысленного хохота заболел живот. Я успокоился, потрогал свой лоб. Он оказался мокрым и ледяным.

– Да, барин, совсем ты раскис. Не выйдет из тебя доброго казака.

Тут и спорить было не о чем. Но ведь расквасил же я Владу его и без того сколько раз ломанный нос. И я спросил: «Почему не выйдет?»

– Ну как? Телом слаб, значит? Это раз. Духом тоже не орел. Это два. Был бы еще хоть умом силен. Но и тут Господь обделил.

Я понимал, что старик – обыкновенный сумасшедший бомж, и нечего бы вообще с ним разговаривать, тем более слушать его бред. Но бессвязные оскорбления его почему-то обижали. Я вытянулся на койке и отвернулся к стене.

– Что? Правда глаза колет? Я-то знаю, пожил на свете и всякое видал. Вон как с атаманом Пономаревым мы по Ветлуге прошлись нашими десятками, подергали таких, как ты, за бороденки!

Бомж оказался не просто сумасшедшим, а сумасшедшим историком. Я старался ничем не выдавать, что слушаю его. Просто ждал, когда он прекратит.

– Вы ж на нас глядите, как на скотину. Да того хуже! Как на яму выгребную. Вроде и есть она для пользы дела, но смердит. Откуда ж тогда знать вам, чего мужику надо? По вашему соображению, лучше нет целым днем полеживать, книжки читать. Или до Парыжу ехать, башкой по сторонам вертеть, глазами лупать: «Ох, лепота! Не то что в нашем сраном селе». Вот вам и запало в ум, что, ежели вывезти мужика тоже до Парыжу, выучить его грамоте, то все! Будет он счастливее вашего, и во всем краю счастье прибудет.

Я впервые с тоской подумал о своем пыжменском доме. О том, как часами лежал на кровати и слушал, слушал. В деревенском воздухе оказалось намного больше звуков, чем я смог заметить сразу. Тишины не было почти никогда. Разве что в полдень в большую жару и под самое утро. Вечное это многоголосье не тревожило. Как и фоновый городской шум, оно стало домашним, добрым. Очень хотелось вернуться к нему теперь.

А старик все говорил о счастье.

– У мужика оно, может, совсем не такое, счастье-то? Вам бы спросить да послушать. А нет! Вам лучше знать, вы ученые.

Я повернулся к нему и спросил с раздражением: «Ну и что? Счастлив ты в проссанных штанах на скамейках спать?»

Старик снова рассмеялся, и я готов был уже вскочить и вмазать ему по челюсти.

– А не твое это дело. Счастливый мужик али нет. Он сам с собой разберется.

Он замолчал. Я прикрыл глаза. Под щекой покрывало кровати казалось приятно-прохладным.

Беляна больше не плыла. Течение принесло ее к рыбачьей заводи. Много лет назад в половодье часть берега оползла, и местные парни устроили себе на получившейся отмели место для ужения. Сначала беляна зарылась в песок носом, но все еще изредка виляла кормой. После дождей и первых заморозков улеглась на дно крепко.

На беляну ходили глядеть. Особенно когда отпустила горячая страдная пора. Ребятишки прибегали, спускались к самому угольному остову, засучив рубахи, босые подходили поближе и даже пытались высвободить бревно или досточку бывшего ковчега. Мужики тоже чесали бороды, думали, не вызволить ли беляну, хоть по частям. Но так и не собрались до зимы. А с первым половодьем беляну стало не узнать. Измученное тело ее занесло ломаными больными деревьями, патлами прибрежной травы. Днище еще глубже ушло в песок. Бревна покрылись скользкой водорослью. Теперь к беляне не приходил никто, кроме рыб и водомерок.

Год от года прибывало песка и ила. Но беляна под ними была цела. Настолько, насколько смогла она себя сберечь после пожара. По Ветлуге спускались другие беляны, целые, крепкие. Они замечали беляну под песком, старались не смотреть на нее, проходили скорее мимо. Жизнь белян короткая и всего одна. Некогда останавливаться.

В горячем своем сне я слышал, как стучали двери и шаги, как откликались друг другу грубые голоса, но открыть глаза не было сил. Когда я, наконец, смог оглядеть свою камеру, старика уже не было рядом. Следующие сутки я оставался один. Изредка, но как будто чаще, чем следовало, заглядывали люди в форме. Они, кажется, поняли, что мне нездоровится.

Похолодало еще сильнее, голова не болела уже, но реальность вовсе смешалась со сном. Хотелось пить, я поднимался, хлебал из жестяной кружки то ли воду, то ли жидкий безвкусный чай. Тошнило. Я присел на кровати, готовый метнуться к туалету, если станет вовсе худо, но обошлось. Так и заснул полулежа.

Затянул меня нелепый сон, где я снова струился в траве, чувствовал брюхом землю, собирал на брюхе холодную мантию из росы. Лето прошло. Было оно в этот год жаркое, сытное, но ни одно лето еще не отменило наступление зимы. И эта забота извечная о теле своем перед наступлением холодов привела меня под выстроенные поодаль от деревни бараки. Давно уже люди согнали в них массу скотины, облегчив мне сезонную охоту. Каждую осень я приходил сюда, брал, сколько потребуется, и возвращался в лес. Никогда прежде не была жизнь моя легче и веселее.

Когда я в прошлый раз проползал мимо, приметил в стойлах несколько отяжелевших овец и теперь надеялся, что смогу поживиться молодой ягнятиной. По запаху, который ни с чем не спутать, я двигался к подготовленной загодя ямине. Я выкопал этот проход сам. В густой траве он оставался невидим для людей. Круглая норка, тоннель чуть длиннее тела без хвоста, и вот уже слышно, как шарахаются от моего духа овцы. Они еще не понимают, чего боятся, но уже прижимаются друг к другу по углам, блеют, шевелят беспокойными ноздрями.

Я тоже учуял кое-что. Густой запах человечьего тела. Слишком близко, чтобы прямо сейчас выбираться из-под земли в овечьем стойле:

– Чего размекались? Маш, погляди, есть у них вода в корыте?

– Да глядела уж, все есть. Не знаю, чего шумят.

– Ладно, уйдем, глядишь, притихнут.

– Ну так и че ты говорила? Про председателя-то?

– А! Щас, помоги барашка словить. Сам просил, слышь? У них у племянника нынче аменины. Тьфу ты, день рождения, значит. Вот, угоститься пожелали.

Бабы открыли вход в соседний загон, всполошили тамошних овец.

– Ты его гони на меня, я прихвачу. Ага, вот так. Да чего, Маш, ниче нового. Выписал из Горького себе стенку чешскую, ну типа как у Наташки-полковничихи. Полгода ждал. Ой, я не могу. Привезли ее в город, звонят, значит: приходите забирайте ваше добро. А Сам всполошился: «Как забирать? Как везти?» Ну договорился с Володькой нашим, чтобы он на ЗИЛке смотался до города, все там погрузил и привез.

– Так он жо в кузеве одну только скотину и возит…

– Да ты слушай!

Баба с ягненком под мышкой вышла из загона, огляделась и зашептала на ухо напарнице:

– Володька, как сумел, все там вычистил, свалил одно на одно, шкафы-шофонеры, веревок навязал и поехал, значит, до колхозу: принимай, товарищ председатель, мебеля.

– Ой, я не могу!

– Тише ты! Понятное дело, что снизу было, то в наземе перемазано, а что сверху наложил, подавило там все стекла. А деньги-то ку-ку, уплочены!

– И чего ж теперь с таким добром делать?

– Да шут его знает, Маш. Вон, пускай нам сюда ее и установит, будем на стенки ихние дойницы складать.

Со смехом и тонким овечьим блеяньем они вышли. Я высунул нос. Молодой ягненок таился между материных копыт. Другие овцы тоже старались укрыть его от меня, но я уже все рассчитал. Одним броском ухватил самую тонкую из плотного ряда шерстяных ног и дернул на себя. Детеныш верещал, орала вся отара, но я уже увлек добычу под землю. От маневра этого и скорой трапезы стало жарко, я поспешил на поверхность, неловко разворачиваясь в тесном ходу.

Я ворочался на постели, стаскивал во сне на пол шерстяное одеяло и проштампованную простыню. Утром вместе с кашей мне передали таблетку без упаковки. «Парацетамол. Нет у нас в лазарете коек». Таблетку я пить не стал: мало ли что это за вещество, – постарался поесть и снова прилег.

Как жестоко все получается. Овцы, смешливые колхозные бабы, крестьяне, поверившие революции, мужики, поверившие казачьему атаману… Разве никогда не быть простому человеку довольным вполне своей долей? Я скрючился, поджав под себя ноги, лоб мой горел, хотелось пить, но вода была так далеко, в кране, в самом углу камеры.

Вот тебе воля, вот земля, вот работа. Живи! Даже думать не надо. А все не то, не так. Какая же пропасть между мной и несчастным Василием, который ничем меня не хуже, просто родиться ему не посчастливилось в этой глуши, в темной семье, где отцов после зачатья никто не видит, где за проступок – кулаком в глаз, а за хорошее дело и скупого «спасибо» не дождешься…

– Барские мыслишки, барские!

Я не слышал, как скрипнула за ним дверь. Мне остался только легкий отголосок шага. Бородатый старик снова был здесь, сидел по-хозяйски, с ногами, на моей койке.

– Ты, Димка, так и не уразумел ни хрена. Все как об стенку горох.

Я вскочил на постели, голова поплыла, пришлось привалиться к стене, чтобы совсем не упасть. В смешливых глазах старика я видел себя. Зеленовато-бледного, как стены тюрьмы, взъерошенного и сердитого. Я закричал, и от того, каким хриплым и тихим оказался мой голос, стало еще страшнее.

– Тишь! Чего глотку рвать? По делу все равно ничего нету сказать у тебя. Не знаете вы мужика и сами себя не знаете. А все туда ж: поучать, от крамолы всякой огораживать, будто только вам и ведомо, что лучше. Сами сперва понаучитесь. Может статься, что тогда и перестанете дивиться тому, каков ваш царь да каков закон. Это вы здесь живете при нас, а не мы при вас, прости господи.

Очень хотелось возразить ему. Все же не так! Кому еще, как не нам, читавшим столько книг, сведущим в мировой истории и экономике, добрым, красивым и честным, заботиться о них, тех, кому досталось меньше от мирового знания, от культуры, искусства, не понявших толком ни Ленина, ни Достоевского, ни Хокинга… Но я только разевал рот, хрипел и чувствовал, как по моему подбородку стекает слюна. Я заплакал, горько, безутешно, по-детски. Старик уложил меня, укрыл колючим одеялом, перекрестил, и мне показалось, что, прежде чем исчезнуть окончательно, он приблизил ко мне свою бороду и поцеловал меня в висок.

Я уснул, беспомощный и несвободный, но успокоенный этим странным бродягой, от которого в камере не осталось больше ничего, кроме жидкого запаха ладана. Мои сорок восемь часов истекали только завтра вечером.

Вечером пришел Константин.

Я обрадовался и удивился.

– Раскололи мы товарища твоего. Ну, который побитый. Он теперь еще чуть больше побитый, зато вину признал в полном объеме. И кляуза его на тебя куда-то потерялась. Весь день искали, так и не нашли. Чудеса!

Он подмигнул мне, и я, уже успевший крепко по-братски его обнять, присел обратно на койку.

– Чего ты? Дело улажено. Жалеть их нечего. Тем более ты знаешь, как все было на самом деле. Жалко, что второго подтянуть не вышло.

Кого? Василия?

– Ага. Железный мужик. Никакие меры воздействия не берут. Но так он же и не при делах, как я понял?

Я кивнул. Что же теперь будет с Владом?

– Ну, сам смотри. Бабушку он, допустим, пристукнул по неосторожности. Еще от тебя у меня на него заява старая – это, считай, будет плохая рекомендация от участкового, но и черт бы с ней. Он же заодно выложил, что и отца твоего грохнул, в смысле убил. Прошу прощения. Так что лет на пятнадцать уедет.

Этого не может быть.

– Как видишь, сознался…

Нет. Не может быть такого, чтобы Влад моего отца…

– Такие вопросы и правда лучше оставить на совести следствия. Я свою работу сделал. Чего сидишь? Понравилось?

Константин оглядел комнату. В довольстве собой он даже позволил себе плюнуть в угол, чего я раньше за ним не замечал. Я должен быть благодарен ему. Но я почему-то не мог разделить его радости.

Мы вышли на свет. В камере тоже было не вполне темно, но в открытом пространстве, под ясным августовским небом, глаза резало жестко. Я жмурился, подставлял ко лбу ладонь. «Нива» полицейского ждала тут же на парковке.

– Ну чего, куда тебя доставить? Тамарка в курсе, заждалась, наверно, а? Ты чего какой смурной, Дим? Воля не мила? Или случилось чего там, так скажи, разберемся!

Он кивал на оставшийся позади изолятор. Случилось ли что там? Очевидно, случилось, только не со мной. И не было у меня никакого злорадства, только отнявшие все слова испуг и оцепенение. Я попытался ответить, но слова застряли в горле. Закашлялся и повторил: «Отпустите его».

– Кого? Владислава? Отпустим, и что дальше? Другого виноватого искать придется. А ты, говоришь, не виноват. Он, говоришь, к старухе ходил, так?

Я кивнул.

– Ну и все дела!

Но с моим отцом…

– Слушай, это уже не наше дело. Я тут ни при чем, если тебе важно знать. Это тамошние ребята работают. Чего ты переживаешь? Если он не убивал, разберутся они. Тем более что, как я понял, без тела привлечь его будет сложно. Эй, ну хорошо же все кончилось!

Я кивал. Константин с каждым поворотом на Пыжму все больше терял свое победоносное настроение.

– Я же для тебя стараюсь. А ни спасибо, ни насрать.

Мне стало стыдно. Теперь еще и за это. Я объяснил, что все понимаю, вижу, что только благодаря ему я теперь на свободе. Но как будто вся эта история…

– Да проехали уже! Дима! Ты кого жалеешь? Знаешь, за что он первый срок сидел? Девку в лесу нашел. Городская, заблудилась. Заманил к себе в дом и четыре дня не отпускал, чего только ни делал с ней, пока уже родители девчонки не приехали на Ветлужскую и не подняли всех на уши. Хороший человек, да?

Какой бы ни был. Я же не ребенок. Понимаю, что признался он не просто так.

– Обыкновенные рабочие методы, даже не вникай. Хотя, знаешь, я в чем-то тебя даже понимаю. Мне вот тоже дико, например, что теперь детей бить можно. Своих, конечно. Чужих все еще нельзя.

Константин хмыкнул. Я решил поддержать беседу, спросил: «Как так?»

– Ну как? Даже вот вчера я ездил. Прилетает вызов со скорой. Мальчишка без сознания, конфликт с отцом. Вызвала соседка. Она в огород вышла, а мать этого пацана по улице носится в ночном белье: «Спасите, убивают». Оказалось, сожитель ее решил пасынка поучить. А у нас если вызов такой, то и полиция, и инспектор по делам несовершеннолетних, всех подключают. А зачем? Приехал я, с фельдшером в дверях столкнулся. Дали пацану нашатырь, стал как новенький. Только трясется и бледный. Поговорил с родителями. Так, мол, и так. Ребенок к порке непривычный, с перепугу свалился. Мать спрашиваю: «Чего ж вы голосили на все село?» «Испугалася», – говорит. Отзвонился инспектору с формулировкой «воспитательный процесс», коротко описал ситуацию. И чего, ты думаешь, теперь им за это будет? Ничего, конечно. И ладно, это редкий случай. Экзотический. Чаще случается, что на вызове дети от этого воспитательного процесса в синяках один другого светлее. И все равно в дела семейные мы встревать не должны. Но так это дети, их всегда жалко, а ты уголовника жалеешь. Ну, куда тебя? На Сияние?

Я все еще был простужен и очень хотел помыться до того, как идти к Тамаре и вообще куда-то.

– Помочь с баней?

Я представил, как буду носить воду и дрова, ждать полтора часа, пока дрова прогорят и немного схлынет жар, и устал окончательно.

– Я ее тебе раскочегарю и поеду, лады?

Константин – неплохой человек. Я даже не понимал, чем заслужил такую о себе заботу. Но что, если бы своим другом он считал не меня, а Влада?

Я успел задремать, пока Константин шептался в сенях с Дочкой и хлопотал на задах. В избе я слышал банный запах и дух уже прохладного осеннего вечера. Перед уходом полицейский вскипятил мне чаю.

– Бывай. Завтра я весь день в разъездах, скорее всего. Сегодня никуда не успел. А в воскресенье заходи, отдохнешь, мозги у тебя немножко на место встанут, и поговорим.

Я хлебнул горячего и уснул. О бане вспомнил ближе к ночи. Будь жива бабушка, не пустила бы в двенадцатом часу мыться. Как и в лесу, на бане ночью нечистый хозяйничает и давит людей. Но я, как в простыню, завернулся в свое критическое мышление, вскочил и поспешил ополоснуться, пока вода не выстыла совсем.

Раньше, в детстве, когда в баню друг за другом шли четверо, а то и пятеро человек, воду и тепло нужно было беречь. Теперь же я плескался, как пес, опрокидывал на себя таз за тазом. Может, оно и к лучшему? И не просто так Влад сейчас там, в камере, такой же, как та, что недавно была моей. Чешется, отлеживает себе на жестком то плечо, то бедро. Я не просил его трогать бабушку. Да, я хотел назад свою икону. Но они могли сходить, спросить и отступиться, как это сделал я сам. Я бы не огорчился. А с отцом разберутся. Так-то и я не знаю точно, где он теперь. Ничего, кроме какого-то дикого чутья моего, не говорило о том, что он так и остался на дне Большого. И все-таки нельзя списывать со счетов… Едва ли так, да. Но чисто теоретически… Влад же мог? Вот пусть и разбираются.

Я вышел в предбанник и понял, что забыл чистую одежду и полотенце в избе. До дому брел нагой, мокрый и успокоенный. А небо было звездное, как больше никогда в году. Луна огромная. И здесь под этим небом я был один.

И жить-то, оказывается, можно. И так жить, и еще миллиардом возможных способов. Мой способ можно было сделать чуть лучше. Забрать Тамару с Борькой к себе. Расстроиться, как говорили раньше, расширить дом. Земля? Валом этой земли, только работай. Комнату мамину продать, вот и деньги. Я шел и мечтал впервые, кажется, с института. Тогда все было впервые и без помощи родителей. И теперь. Я остановился на пороге, в последний раз запрокинул голову к небу. Я не верил в Бога-творца, но чувствовал, что мир устроен чуть сложнее, чем кажется. Иначе откуда столько вторых шансов, которые подкидывает мне жизнь?

В уклете заволновалась Дочка. Кажется, она тоже чувствовала, что мне лучше. В яслях осталось совсем немного каши, которую я попросил Константина дать ей перед уходом. Коза здорово выросла за лето, отпустила гладкую длинную шерсть. Я уже пробовал раз ее чесать, но пока не приладился. Дочка моя, Дочка. Я поцеловал ее в розовый нос. Она фыркнула и отскочила высоко-высоко, совсем по-детски. Я вошел в горницу и погасил свет. Поживем еще, посмотрим, что там будет утром.

Утром случилась суббота, пасмурная и прохладная. Я пожалел, что на ночь не закрыл окно, согревался, глубоко дыша под одеялом, никак не хотел вставать. Возможность валяться в постели, сколько хочется, радовала, как в детстве. Но от простуды остался небольшой кашель, тихо лежать не получалось. Я дохал и кряхтел, а там, за стеной звуки эти волновали Дочку. Так и выходит, что свобода наша даже на воле ограничена.

Я только успел одеться, а по лестнице уже стучали частые шаги. Я их узнал, улыбнулся и выдавил прямо в рот горошину зубной пасты. Тамара налетела на меня, обхватила кольцом, вжалась носом в мою грудь. Я проглотил мятную слюну и подул ей в макушку. От волос пахло утром, влажным, совсем уже осенним и грибным. Мы целовались взахлеб, и, когда я уже готов был перейти к следующему шагу, Тома остановила меня:

– Я в термосе суп принесла. Только сварила!

Я рассмеялся. И все же была какая-то чудаковатая прелесть в том, что она старше и что жизнь ей досталась не в пример моей, если не горькая, то кислая с неприятным пасленовым привкусом. При этом не было у этой женщины большого опыта жизни в любви. Поэтому она все еще могла бежать ко мне, как девочка, но уже умела варить суп, как мать. Я сидел за столом, следил за ее милой суетой, любовался ее руками, округлыми и белыми ладонями.

– Тома, а ты знаешь, что у тебя ручки, как сметана?

– Ой! А я думаю, чего я забыла. Сметана у меня третий день открытая, ты бы хоть доел с супом-то.

Мы посмеялись вдвоем, а потом уже она сидела и наблюдала, как я ем.

Стыдно, но о Дочке я вспомнил только через несколько часов. Тома дремала у меня на плече, я аккуратно подвинулся, подсунул ей под голову подушку. Бедная моя девочка. Видно, не спала, пока я отсиживался в изоляторе.

Когда я накормил козу и вернулся, Тома уже оделась:

– К Борьке пойду, обедать. Ты тоже приходи, ближе к вечеру.

Я обнял ее, отпустил и смотрел теперь, как она на цыпочках выходит из моей комнаты. Пол и впрямь не располагал к тому, чтобы ходить по нему без обуви. Во время обыска натоптали, нанесли земли, песка и опилок. Я взялся за тряпку и ведро. До обеда вычищал из дому следы полицейских, оброненные на пол крошки хлеба, с которым Влад ел свои вонючие шпроты в тот самый вечер, табачную требуху, которую курил Василий. Нужно обновить умывальник, купить брус и попробовать по видеоурокам вырезать недостающие балясины для крыльца. Баню бы тоже надо новую. А то Борька в этой весь перемажется мыться. Большую надо и белую. С туалетом тоже давно пора вопрос решать. Яма сколько лет без ухода, да и сама конструкция-скворечник не кажется надежной.

Никогда я не любил домашних забот и Ольгу упрекал за мелкие мещанские мысли. Какие ламбрекены, какие антресоли и жалюзи? От одних слов воротило меня в той чужой, не моей квартире. А теперь я как будто нащупал связь между счастьем и домом. У меня начинал появляться план, карта с дорожками к этому счастью. А главное, я чувствовал в себе силы для действия.

Увидеть Константина сегодня я не ожидал, поэтому очень удивился, когда его «Нива» затарахтела под моим забором. Он хлопнул дверцей и стал звать меня:

– Дима! Выйди, а! Разговор есть.

По голосу понятно было, что ждать он не может. Я отпустил в таз с водой скользкую тарелку и вышел к нему, отирая пальцы о штаны. Он заговорил вперед всех моих вопросов:

– Руку нашли. На Большом. Съезди, глянь. Там, конечно, непонятно ничего, столько времени, но вдруг.

Какую еще руку?

– Да хрен его знает! Че полегче спроси. Криминалист сказал, мужскую.

Не возвращаясь в дом, я сел на пассажирское, и мы выехали в заброшенное поле.

– Грибник нашел. Ну, грибница. Грибничка. Ты понял, бабушка с ножом. Подошла к озеру, как говорит, руки помыть. А там она.

Только рука?

– Пока да. Сейчас из района ждем ребят с собакой. Может, еще чего найдется.

Больше ничего не нашлось. Только распухшая, серая рука, не похожая ни на руку отца, ни на руку вообще хоть какого-то живого человека. Колец отец не носил. Обручальное так и осталось у матери в бочонке с ее «драгоценностями»: бабушкиным перстнем с фианитами и тоненькой, в волос, золотой цепочкой. В таком, утопленном, виде я, наверное, мог бы узнать спину отца, лопатку, на которой в армейские годы он набил себе танк. Но теперь была только кисть, и я ничего не мог сказать. Тем более что смотреть на нее долго было тяжко от нестерпимого запаха и вида оставленных на коже царапин, проколов и укусов. Оканчивалась кисть запястьем, похожим на многожильный кабель, разорванный немыслимой силой.

Приехали еще полицейские, но в этот раз мне много вопросов не задавали. Фотографировали место обнаружения и находку, пускали вокруг озера низкорослую ищейку неизвестной мне породы. Константин попросил дождаться его, я был не против. Дорогу до Большого размыло дождем, а теперь еще ее размазало колесами полицейских машин. Идти по такой жиже означало выкинуть нафиг мои последние городские кроссовки, которые я, не подумав, напялил в лес.

Пока люди в форменных куртках обходили озеро, окликали друг друга, курили, звонили кому-то, я топтался на берегу. От безделья в траве и высоком рогозе я стал примечать мелкий мусор, оставленный рыбаками и туристами, ржавые консервные банки, брошенные пацанами дырявые автомобильные камеры, не годные больше на роль спасательного круга. Я поднял было выгоревшую упаковку из-под мороженого, но проходивший мимо полицейский окликнул меня:

– Э! Не трогайте тут ничего, следственная группа работает!

Пришлось положить слюду обратно. Непременно потом, может весной, нужно прийти сюда с большими мусорными пакетами и собрать весь этот срам. Не ради какой-то там заботы об экологии. Просто потому, что в доме не гадят. Можно еще специально поставить ведро для городских приезжих. Если уж им никак не унести с собой свою грязь. Можно беседку сколотить, мостки рыбацкие, тропинку отсыпать хоть тем же битым кирпичом. Хорошее же место, не хуже, чем в Сартакове или в Ворсме. Так и в Сартакове давно ли чего появилось? Люди, люди делают место. Может, и мне попробовать? Не сразу, конечно, постепенно. Даже если отец остался там… Тем более если отец остался там.

Мне не пришлось ждать долго. Константин, от которого я ждал, как обычно, комментариев, молча прошел мимо и махнул в сторону «Нивы». Мысли мои вертелись вокруг отвратительной находки, и я очень удивился, когда уже возле моего дома полицейский сказал-таки через слишком долгие паузы:

– Тут ребята сказали. Влад-то. Того. Ночью сегодня. Или утром, не понял я. Вроде как вечером был здоров, пришли будить, а не встает.

Константин поджал губы, приплюснул ладонью ближнюю ко мне щеку, будто зуб у него болел. От этой растерянности его и от того, что в который раз здесь произошло непоправимое, я не находил слов. Мы молчали слишком долго. Он откинулся на сиденье и неподвижно смотрел, как по кромке вдоль забора ходит ворона. Иногда она замирала, резко въезжала носом в землю и снова поднималась.

– Земля размокла. Червяки полезли. Вот она и ест, пока тепло.

Я кивнул. Хотелось обнять Константина, похлопать по спине, но я сказал только, что обещал сегодня зайти к Тамаре, и попрощался дежурно. Он кивнул, как мне показалось, с благодарностью.

Конечно, я уже решил, что никуда сегодня не пойду.

Никуда сегодня не пойду. Даже к милой моей Томе. Я отправил ей сообщение, она долго не читала, видимо, как обычно, забыла зарядить телефон. Я прилег на кровать, только чтобы чуть успокоиться. Передо мной на обточенных снизу ногах стоял стол, за которым Влад пил свою бурду, играл в карты, резал сало. Я закрыл глаза.

Не было видений или мучительных снов. Просто пришла самою собой мысль, что здесь я пока еще никогда не был ни счастлив, ни вполне здоров. А мог бы? Утром еще казалось, что точно смогу. Что же теперь? Влада нет, и нет его в том числе и по моей вине. Плохой ли, хороший. Разве заслуживает человек, хоть какой, смерти в одиночестве, в камере на жесткой койке? Мог ли я сделать что-то? Поехать в район, дать очередные показания, дать денег, в конце концов. Помогло бы это? Сдались мне икона, старуха. Черт бы с ними! Я поднял глаза. Из красного угла с высоты смотрел на меня суровый в вечерней тени лик Николая Чудотворца, заступника всех странников, заключенных и детей без родителей. И я заплакал, как заплутавший путник, как лишенный свободы преступник и как круглый сирота.

Пробудился я резко, с пугающим сердцебиением и чувством, что времени мало. Мало, мало, очень мало. Но спроси меня, для чего мне не хватает времени, не ответил бы. Облака ползли низкие, оттого за окном света было с козий хвостик, хоть и не вполне еще вечер. Тамара прочитала мое сообщение, но не ответила. Можно было написать ей что-то еще. Или вовсе сорваться и заночевать под ее воздушным одеялом. Я же так этого хотел. Но она точно почувствует, что со мной неладно, спрашивать будет, а ответить мне пока нечего.

Я похлебал воды, ополоснул лицо. Попробовал зажечь свет, но от этого желтого лампочного уюта стало только тоскливее. Я снова лег и опять встал. Все казалось, что возле дома кто-то ходит. Константин рассказывал жуть о волках и медведях, о забегающих на двор лисах и ласках. Я вспомнил о Дочке. Она, кажется, тоже тревожилась. Милая. Я вышел к ней на двор, видел свое отражение в ее чудных вертикальных зрачках, гладил ее по загривку, между пальцев оставались длинные жесткие волоски. Мне бы лучше ее любить, чаще чесать, не забывать иной раз сварить отрубей. Но я так и не поймал этот ритм деревенской жизни, многому не научился еще, не привык к тому, что это умное существо так сильно зависит от меня, так на меня надеется. Разве готов я быть в ответе за еще чью-то жизнь, если даже с козой не могу сладить? Я пообещал Дочке каши и вернулся в избу.

На дворе я забыл о странных звуках снаружи. Но пока думал, топить ли печь, пока кипятил воду и варил овес, снова слышал, как с улицы будто стучат по бревенчатой стене или скребутся по полу. Ветер разошелся, и все свои тревоги я решил списать на него. От теплого пара над кастрюлей стало спокойнее. Я все-таки развел в подтопке огонь. После лета стоило бы проверить трубу. Но дым, сперва поваливший в комнату, скоро выпрямился к небу. Готовую кашу надо было остудить, и я выставил ее за дверь.

Завтра, обязательно завтра надо без предупреждения зайти к Томе. На Ветлужской милая белая бабушка продает георгины и гладиолусы. Я до сих пор не знаю, какие Тома любит цветы и любит ли вообще. Но я все равно куплю. Я расскажу ей о Владе. Наверное, это эгоистично, но иначе придется врать, как, бывало, маме. Томе я врать не хочу. У нас все только начинается. Интересно, где его похоронят? Там же, где Игоря? И как теперь Василий?

Я схватил телефон, открыл чат с его дамой сердца, в который часто Влад отправлял сообщения типа: «завтро в восемь у Митрича» или «будиш в Баках возьми кваса. тарчиш мне три сотки не забыл». Под квасом он понимал любые пригодные к употреблению спиртные напитки. Каждый раз эти сообщения оставались без ответа. Но Василий всегда оказывался, где положено, в восемь, привозил из Баков квас и другие жизненно необходимые вещи. Я и сам пару раз писал. Вот: «Добрый день! Передайте, пожалуйста, Василию, что завтра мы решили не собираться на прополку. Владислав не сможет. Благодарю». И что-то еще в том же роде.

Я стал набирать сообщение, но потом представлял его таким же, отправленным, но навсегда неотвеченным, и впервые сам набрал номер для связи с Василием. Через три гудка мне ответил низкий женский голос:

– Але!

Я представился. Женщина прокашлялась.

– Я не поняла, чего вам надо, Дмитрий?

Она была пьяна и говорила вязко, залипая на гласных. Я попросил Василия.

– А! Так нету его. Не знаю, когда будет. Он передо мной не отчитывается. Сказать ему чего?

Я скомканно поблагодарил и сбросил вызов с ясной досадой. Я ведь был готов сейчас все ему рассказать, объяснить, может быть, выслушать проклятья. Василий, кто еще мог бы понять меня теперь? Он не такой резкий, как Влад, и неглупый. Он бы выслушал и простил. Может, принес бы квасу, теперь я бы не отказался. Может, он перезвонит или придет? В мысли этой мне почудился выход из нынешней моей ямы.

Снаружи снова что-то стукнуло. Наверное, Дочка, чуя кашу, от нетерпения бодает загородку. Подожди, милая, обожжешься же. Я вышел, опустил палец в овес, стерпел. Ладно, давай ужинать. Я зашел в уклет, поставил кастрюлю на солому и вышел.

Я ведь и сам ничего толком сегодня не ел. В ящике были пряники, уже довольно твердые, но сносные. Я съел два, запивая водой, закрыл печную задвижку над углями и снова лег. Было тепло, я успокаивал себя, представляя наш будущий с Василием разговор, цветы, которые куплю Томе. Этой осенью должно быть много грибов. Мы пойдем вдвоем. Может, и Борьку возьмем, но он быстро устает. Надо купить ему велосипед, пусть учится, полезно для развития, и нервы успокаивает. Велосипед представлялся мне голубым «Школьником», типа того, что на седьмой день рождения подарил мне отец. Где теперь достать такой? Конечно, у Борьки будет современный велосипед, с ручным тормозом и скоростями. А еще надо лодку. Ходить по Ветлуге, кидать спиннинг и просто гулять, дышать лесом, запахами прелой листвы, грибов и кострового дыма.

Запах дыма мне почудился еще во сне. Казалось, доносится он из красного угла, от иконы, от тронутой огнем доски с ликом Николая Угодника. Щипало в носу, щекотало горло, я закашлялся и проснулся уже в жидком сером мареве. Трещало вовсю сырое после дождя дерево. Я, привыкший спать у горящей печки, и не услышал огня. А он ходил, кажется, уже и по крыше. Я сполз на пол, натянул на губы и нос край футболки, оголив живот, пополз к выходу.

Я успел заметить, как огонь расходится и поднимается по обращенной к улице стене, и рассудил, что пожар занялся оттуда. Значит, выход еще свободен, но нужно спешить. Дышать свозь ткань и кашель как-то получалось, но глаза пришлось закрыть вовсе. Вперемешку с запахом горящего дерева било в нос то ли керосином, то ли дизелем. Я ничего не успел взять, ни телефона, ни паспорта, возвращаться было поздно. Я толкнул дверь на двор, она упиралась, пришлось встать и проверить засов, хоть я и помнил, что не закрывался на ночь. Дверь и правда оказалась не заперта, но все равно не поддавалась. Я со всей силы навалился плечом. Что-то треснуло, и я выпал наружу. Дыхание сбилось, так что какое-то время мне пришлось постоять на коленях, чтобы успокоиться.

Дочка орала из уклета. Сейчас, милая! Сперва надо открыть входную дверь. На ночь я заворачивал ее на щеколду. На дворе было так же дымно. Стрекот огня доносился будто со всех сторон. Этого не может быть. Я не мог спать в горящем доме так долго.

Я сбил щеколду кулаком, но дверь, отпиравшаяся наружу, не открылась. Я надавил снова, и снова ничего не вышло. Мне не хватало дыхания. В голове мутилось от чада и страшного козьего вопля. Я передохнул на земляном полу и попробовал еще раз. Подниматься становилось все сложнее, футболка больше не помогала. Я отступил к загородке, за которой уже охрипла Дочка. Я выпустил ее, и коза заметалась, заскакала по двору, ища выход. Я обхватил ее рукой под брюхо и метнулся к одному из продухов. Интересно, пролезет ли в него козья головка? Тише, маленькая.

Бабушка говорила, что любопытной козе хватит и небольшой щели в заборе, чтобы сбежать с участка. Лишь бы голова прошла, а все остальное пролезет. Дочка брыкалась, упиралась копытами. Я грубо прихватил ее за шею, придавил коленом. Мешали рога. Внизу, возле поперечной щели в бревне, дышалось чуть легче. Коза прихватила носом воздуха с улицы и чуть притихла, будто поняв, что вот она, свобода, и что я не враг ей. Сначала мне удалось просунуть только один рог. Вторым Дочка зацепилась, как олень в зоопарке цепляется за прутья решетки, а потом сама так извернулась, что снаружи оказалась вся голова ее целиком. Прошла и шея, и узкие плечи Дочки. Бока втянулись, и коза сама вытащила себя на траву. Беги, глупая! Я сел на пол, вдохнул чересчур глубоко и закашлялся.

Огонь гулял вокруг дома. Казалось, занялся он сразу и всюду, вскарабкался по стенам и топтался на чердаке. Сверху летели белые червячки – остатки от тлеющей на сеновале соломы. Если я сейчас же отсюда не выберусь…

Ничего, ничего. Константин точно увидит дым и приедет проведать меня. Чадит, наверняка, очень высоко, и далеко видно зарево. Или дед Андрей. Он же не так давно приходил… Когда, когда же он приходил в последний раз? Даже если не он, то из других соседних деревень или с лесопилки вызовут пожарных. Обязательно вызовут.

Снаружи мне почудилось Дочкино блеяние, а за ним ответ на человеческом русском. Я закричал. Там точно был кто-то, мужчина. Я звал его, перебирая имена. Костя! Андрей! Василий! За гудением пожара я не слышал ответа. Становилось жарко, кровля хрустела теперь не на шутку, угрожая рухнуть. Я пополз до двери. Сил было мало, и я сначала раскачивал ее, надеясь сдвинуть с места. Но что-то не пускало, не давало даже немного распахнуть створку. Я лег вниз и продолжил, как мог громко постукивать в доски кулаком. Говорят, иногда лучше поберечь силы. Это даст время тем, кто придет спасать. Наверное, было бы лучше вернуться к продуху. Но только я об этом подумал, в дальнем от меня и ближнем к сортиру углу не выдержала, обвалилась вниз чердачная доска. За ней полетели угли и пепел. Я замолотил в дверь, что оставалось сил, и, когда я прервался от боли в руке и от раздиравшего глотку кашля, мне показалось, что мне отвечает снаружи такой же настойчивый стук.

Такой же настойчивый стук повторился еще и еще. Я прижался ухом к двери, чувствуя, как створка подо мной движется, отворяясь. Следом за ней я провалился в свежую октябрьскую ночь. Легкие мои, казалось, не хотели впускать кислород, сжались, но я старался вдыхать и выдыхать через силу. Как рыба на берегу. Я тер кулаками глаза, пробовал открывать их и в узкие щелочки возле носа своего я видел сапоги, покрытые росой, и выше – заправленные в голенища спортивные штаны. Дым вышел из избы следом за мной. Пришлось обгонять его, ползти на животе, загребая локтями. Но с каждым вдохом мне становилось все лучше, меньше кружилась голова, отдельные звуки стали яснее. Я отполз к забору, оперся об него рукой и постарался сесть.

– Живой! Господи, живой!

Красное в отраженном пожаре Тамарино лицо было теперь напротив, я пытался сосредоточить на нем взгляд, но черты расплывались. Я чувствовал касание ее влажных губ к моим огненным щекам и не верил в это чудесное спасение.

– Попробуй встать. Отойдем на улицу, там полегче дышать.

Тамара закашлялась. Я очень хотел ответить, но лишь открывал рот, прихватывал ветер с дымом напополам и тоже оглушительно кашлял. Ноги не держали. Как пьяного, она отволокла меня за калитку, перевела через дорогу к забору покойной Раи. Глаза слезились и болели, я тер их кулаками и начинал все лучше различать лампасы на Тамариных штанах, руки ее и мой погибающий в огне дом. В темноте я не сразу понял, что начался дождь. Укрываться от него не было никаких сил, и мы так и остались на выгоревшей за лето траве, привалившись к чужому забору. Отдышавшись немного, я взял Тамару за руку и снова попробовал голос. Хоть и со скрипом, слова выходили, отрывистые, похожие на собачий лай. Но я должен был сказать ей, сейчас. Раньше еще должен был сказать, но я такой трус, Тома. Тома! Я же не люблю тебя. Понимаешь? Я и не знаю тебя. То есть знаю, но не так. Тома, нет, послушай! Это же ложь. Зачем? Притворяться.

Она гладит меня по голове, целует в лоб. Дождь разошелся, на кончиках пальцев ее собираются капли. Огонь больше не гудит, а шипит под внезапной влагой. Тома шепчет:

– Подумаешь. Не любит он. Кто ж это за полгода кого полюбить успеет. Я сама, может, не знаю еще. Глупый! Глупый!

Я так много не успел сказать, я готов, но свет перебивает меня. Голубой проблесковый огонек гуляет по всей деревенской улице. Они не стали включать сирену, но от одного только мерцания «мигалки» пожарной машины, от тарахтения ее двигателя исчезает всякая интимность. И я молчу.

Я не заметил, в какой момент появился Константин. Он усадил нас в машину, врубил печку. В тепле силы оставили меня. О Дочке я вспомнил не сразу, а вспомнив, подорвался искать ее, но не смог справиться с тугой ручкой автомобильной двери.

– Куда собрался? А, коза. Там она, возле бань носится. Я, пока шла, видела ее, все с ней хорошо. Поспи, поспи. Сейчас врачи приедут.

Какие врачи, зачем? Тома что-то ответила, но я не успел услышать. Меня затягивало в тяжелый сон, на самую его глубину. Кто-то резко дернул дверь наружу, и я выпал на холодный дерн.

Игорь стоял передо мной, не такой уж и великан, метр восемьдесят от силы. На голове его, бровях и ресницах словно лежала белая зола. Мясистые губы улыбались, отчего края мелких трещинок на их коже расходились в стороны, обнажая алую живую плоть. Игорь что-то говорил мне, но, оглушенный, я долго не мог расслышать.

– П-подымайся, Д-дим! Ух-ходить н-надо!

Он тянул ко мне руки, а я так боялся прикоснуться к нему и почувствовать не теплую кожу, а холод ледника. Я оцепенело разглядывал длинные его пальцы, черные плоские ногти в желобках.

– Д-да е-мое!

Он нагнулся и подхватил меня подмышки. Я старался идти сам, но ноги не слушались. Только на улице, ухватив дядьку под локоть, я попробовал стоять, а потом уже и двигать ногами. За спиной рухнула вниз крыша моей избы.

– П-пойдем. Н-нечего глядеть!

Игорь повлек меня прочь от пожара. Сначала я думал, он ведет меня к дому покойницы Раи. В окнах большой комнаты ее горел свет. Но мы прошли мимо, а потом еще дальше, пока не оказались на пустой и жидкой дороге к Большому озеру. Я так хотел спросить, куда мы идем. И как так вышло, что мы его, Игоря, похоронили, а он – вот, живой. Хотя я не видел тела его. То есть тело было, там, на дворе под простыней, но чье? И почему сгорел мой дом? Слова не шли изо рта, смертельно хотелось пить. Дядька как будто понял меня без слов.

– В-васька, с-сука!

Я кивнул. Значит, это он поджег избу и завалил выход. Но зачем?

Игорь пожал плечами. Я удивлялся тому, как спокойно легла мне на сердце новая правда. Странно было, что не сержусь, что не хочу вернуться и наказать поджигателя. Казалось, я понимаю Василия в его звериной обиде и бессильной злобе. Не на меня даже, а на таких, как я. Мелькнула мысль, что от этого спокойного понимания, может быть, не так уже далеко до любви. Под ногами чавкала жидкая грязь, с каждым шагом становилось легче. Я наконец-то смог спросить, куда Игорь ведет меня.

– Б-брат с Женькой за г-грибами пошли. Вс-стречать п-пойдем.

Я не сразу понял, кто такие этот брат и Женька. Странная догадка чуть не сшибла с ног. Я запнулся о спутанные патлы некошеной травы, но устоял. Брат – это его, Игоря, брат. Мой отец. Он нашелся?

– Он и н-не т-терялся. Г-грибы собирал, г-говорю.

Я так и шел, опираясь на его локоть, чувствуя под пальцами упругую теплую плоть. Я больше не боялся его. Стыдно было даже вспоминать мою детскую робость и то, каким чудовищем я его выдумал. Это ведь даже хорошо, что Василий теперь запалил дом. Если бы он этого не сделал, неизвестно еще, вернулся бы тогда Игорь и нашелся бы тогда отец?

Дождь кончился. Было хоть и влажно, но не холодно. За лето подлесок прогрелся так, что теперь от края бора тянуло по земле теплом, как из-под женской юбки. Я попробовал отпустить дядину руку и уверенно зашагал рядом. Теперь я мог получше разглядеть Игоря. Его проволочные волосы и брови, круглый на кончике, как у отца и у меня, нос. Одевался он, видимо, наспех, и легкая куртка его топорщилась швами изнанки, воротник подвернулся книзу. На подходе к Большому, уже в лесу, облака над нами расступились. И когда я увидел озеро, на поверхности его плавала желтеющая луна вместе со всеми звездами. Стоя на берегу под их светом, мы стали еще лучше видеть лица друг друга. Я проследил за взглядом Игоря. Он смотрел в сторону заросшей протоки. Там колыхнулся рогоз, захрустели ветки. Навстречу нам, раздвигая высокие стебли, вышел отец с корзинкой, полной грибов. За руку он вел мою сестренку Женечку. Я сначала узнал спадающие до самого пояса косы ее, а потом уже вспомнил лицо.

– Н-ну, чего замер?

Игорь положил мне на плечо свою теплую тяжелую руку.

Я колебался, переводя взгляд с одного лица на другое. С доброй, приветной улыбки сестры, с лихого и насмешливого отцовского оскала на ободряющий и мягкий взгляд дяди. Больше всего на свете хотел я теперь обнять их, каждого в отдельности и всех разом, и пойти вместе туда, где чай у печки, пироги и, может быть, даже мама… Но по ту сторону теплого моего наваждения остались Тома, и Пыжма, и Константин, и жизнь моя непростая, но единственная. Я отстранился, посмотрел на Игоря прямо, протянул ему руку.

Нет, я все-таки попробую еще раз. Придется начинать заново, да. Но вдруг получится? Женечка, не сердись, подождите меня еще. Отец! Папа. Я вернусь, и мы обо всем поговорим, по-мужски, начистоту. Потом.

Мои любимые покойники, кажется, и не думали злиться. Игорь добродушно похлопал меня по плечу, отец поднял руку и помахал на прощанье.

По кромке леса к деревне метнулась низкорослая тень динозавра.

Тень динозавра струилась к Ветлуге. Вечный зверь чувствовал землю под своей грудью, слышал запахи языком и скользил по выгоревшей травяной пакле. Зима еще не наступила, она только в пути, и рано еще на покой. Но это лето, сытное, благодатное, наполнило его на четыре месяца впрок. Он готов к отдыху.

Путь до места зимовки шел мимо опустевших деревень. С востока тянуло пожарищем, и ящер решил сделать крюк. Он чувствовал, что в деревне на маленькой реке больше никого нет, и бежал прямо вдоль старой человеческой дороги. Люди успели убить огонь, но дым был живуч и сочился наверх, к себе домой. Зверь видел примятую траву, развороченные горелые чурки и представлял, как недавно еще суетились на месте беды человеческие мужчины и жуткие машины, как спешили они, потели, запинались и ругались низкими голосами. Как раскидывали поленья, шарили руками в завалах, искали, но так и не нашли ничего ценного, кроме единственной дощечки с рисунком бородатого старого человека.

Динозавр прополз к дальнему краю дома. От него шарахнулась к забору, вылетела за калитку коза. Пахло от нее одним только ужасом, но она была еще сильна и легко бы могла проколоть брюхо молодыми рогами. Ящер был сыт. На берегах озера, в лесу и возле реки этим летом он находил добрые туши, тем и пробавлялся. Хороший год, на редкость.

Ящер снова выполз на улицу, проведал дом напротив. И он опустел теперь. Из-под пола пахло людской едой. Весной она пригодится, чтобы начать новый круг в сытости. Зверь долго не мог понять, что привело его сюда перед спячкой. Куда короче был путь напрямик к большой реке. Тяжкий дух съеденного огнем дерева сбил его с толку, заслонил главный запах – запах крови. По этому красному следу который век его ведет звериное нутро. Он не жесток. Он просто так устроен. Он холоден, безразличен и вечен, как история.

Нужно было спешить. Рыбаки и ранние охотники до грибов и дичи уже проснулись, приняли пищу и готовятся надевать сапоги. Место для спячки, в заросшем затоне, больше никто не трогает. Большая река остывала, поднялся туман. Это хорошо. В таких длинных переходах всегда есть опасность быть замеченным. Туман поможет прятаться. Зверь уже бежал по кромке берега. Впереди тяжело поднялась серая цапля, крикнула колко, улетела к лесу. Как в насмешку ей махнула хвостом по воде рыбина.

Люди пришли сюда несколько лет назад. Стояли наверху шумным лагерем, долго копались в песке. Они расчистили тело беляны от травы и ила, углубились вплоть до ее деревянного остова. Динозавр приходил по ночам, смотрел, как крепостной стеной вырастают бревна, которые он помнил еще древесной молодью. Ящер знал, что они заберут ее, и тосковал по ней прежде срока. Но люди ушли и не появлялись давно. Река намыла новый песок, ветер принес семена травы и прочей сорной, но такой нужной поросли. Пришлось заново рыть нору, но уж к этому-то зверю точно не привыкать.

Вот она. Теперь постараться придется, чтобы угадать черты беляны под этим природным камуфляжем. Ящер стек по берегу. На влажном песке оставались следы, но скоро будет дождь, он все смоет. Вход в нору не видно ни сверху, ни от воды. Стены внутри крепкие, бревенчатые, как в людском доме. Когда ляжет снег, ни одному ветру не пролезть внутрь. Но до этого еще далеко. Ящер поворочался, выбирая удобное положение, положил голову на песчаное дно жилища и закрыл глаза. До новой весны.

Сгоревшая беляна не спит. Она лежит под слоем песка и держит на себе Ветлугу. Держит крутой песчаный берег вместе с избами, банями, огородами. Она держит на своей плоской спине коз и коров, собак и кроликов, деревья и поля, погосты и храмы.

Держит на себе нас и плывет.