29 апреля 1983 года чикагский политический бомонд собрался на Военно-морском пирсе на инаугурацию первого в истории города темнокожего мэра. С озера Мичиган дул пронизывающий ветер. Под звуки оркестра Гарольд Вашингтон в строгом темном костюме и серебристом галстуке, подчеркивавшем седину в волосах, шел по проходу со своей невестой, на плече которой красовалась крупная брошь цвета фуксии. Когда он поднялся на сцену, зал взорвался криками: «Га-рольд! Га-рольд!» Для города, десятилетиями жившего под властью Ричарда Дейли и демократической партийной машины, Вашингтон означал новую эпоху[18].

Он потряс всю страну, обойдя на праймериз демократов и действующего мэра, и сына покойного Ричарда Дейли, а затем преодолев расовые предрассудки на основных выборах. «Пока не поздно, голосуйте за Эптона!» – призывал республиканский кандидат, намекая, что избрание темнокожего мэра станет катастрофой. Кто-то нацарапал расистское оскорбление на стене католической церкви во время предвыборной кампании[19]. («Политика – не детская игра», – любил повторять Вашингтон. Позже эти слова часто цитировал Барак Обама, в то время молодой общественный активист, начинавший работать с Вашингтоном и в итоге использовавший созданную им коалицию для старта собственной карьеры[20].) В конце концов резкий рост числа темнокожих избирателей вместе с коалицией латиноамериканцев и белых либералов из прибрежных районов принесли Вашингтону победу[21]. «Мое избрание – результат величайшей инициативы снизу в истории Чикаго», – заявил он с трибуны[22].

Из зала за происходящим с гордостью наблюдал Джерри Альтман – немногословный, консервативно одетый мужчина чуть за 30, один из тех, кто и был той самой «инициативой снизу». Джерри зачесывал иссиня-черные волосы на пробор, при улыбке его глаза превращались в узкие щелочки, а звонкий смех нередко переходил в довольное хихиканье. Последний год он провел в поездках с избирательной кампанией Вашингтона – днем работал волонтером, а по вечерам консультировал по вопросам доступного жилья. Теперь ему предстояло войти в переходную команду мэра по жилищным вопросам. Вашингтон также привлек консалтинговую фирму Альтмана к спецпроекту – нужно было остановить массовый отказ домовладельцев от недвижимости в бедных районах города[23].

В Чикаго Джерри привел неудачный роман, но в итоге именно здесь, в столице общественного активизма, он обрел дом. Этот город взрастил таких борцов за права, как Гейл Чинкотта – мать шестерых детей из района, переживавшего массовый исход белого населения. Возмущенная недостаточным финансированием и состоянием школ, где учились ее дети, она начала общеамериканский крестовый поход против практики дискриминационного кредитования, в результате чего был принят Закон о реинвестициях в местные сообщества 1977 года[24]. Джерри наладил связи с Чинкоттой и ее соратником Шелом Траппом – тем самым, что прибил дохлую крысу к двери члена городского совета в знак протеста против бездействия властей в борьбе с грызунами. Джерри также работал бок о бок с теми, кто учился у легендарного Соула Алинского, чей провокационный подход превратил Чикаго в маяк для активистов – а самого Алинского в вечное пугало для правых.

Джерри, впрочем, не был активистом и уж точно не прибивал крыс к дверям. Скорее он был финансистом, увлеченным идеей доступного жилья. Он верил, что с помощью нестандартных финансовых решений сможет убедить деловые круги: инвестировать в жилье для малоимущих выгодно. Через несколько лет ему это удалось – Джерри разработал метод финансирования, основанный на особенностях налогового законодательства. Новаторский подход Джерри лег в основу федеральной программы налоговых кредитов для малоимущих, которая до сих пор остается основным механизмом строительства доступного жилья в США.

«Это был настоящий прорыв, – вспоминал Лерой Кеннеди, работавший с Джерри в команде Вашингтона. – Вокруг царили энтузиазм, воодушевление и, честно говоря, радость оттого, что кому-то наконец-то стало не все равно, что здесь происходит».

Джерри Альтман вырос в Клейтоне, зажиточном пригороде Сент-Луиса, он был младшим сыном владельца обувной фабрики. История семьи Альтман во многом типична для еврейских иммигрантов-предпринимателей. Дед Джерри Гарри Альтман – прадед Сэма Альтмана – родился в еврейской общине Плоцка, недалеко от Варшавы, тогда входившей в состав Российской империи. В 1904 году он, не желая отправляться на Русско-японскую войну, бежал в Западную Европу вместе с женой Берди. Затем Гарри в одиночку перебрался в Соединенные Штаты. Остановившись в Нью-Йорке, он устроился на работу к семье Питцитц, владевшей сетью магазинов по всему югу страны, включая маленький городок Николлс в Джорджии. Через два года Джерри Альтман накопил достаточно денег, чтобы Берди смогла переехать к нему. Она тоже пошла работать в магазин Питцитцев, который Альтманы впоследствии выкупили[25].

У супругов родилось пятеро детей. Дочь Минни умерла в детстве от испанки. Остальные – Сэм, Джек, Сол и Реба – выжили. Альтманы не были религиозны, но Берди беспокоило, что в маленьком южном городке дети оказались оторваны от своего еврейского наследия. Она решила продать семейный бизнес в Николлсе и купить здание под магазин в Атланте. Когда эта сделка сорвалась, Берди подала иск и выиграла дело в Верховном суде Джорджии[26]. «Моя прабабушка была настоящей бизнес-леди, куда больше, чем прадедушка», – говорила Санни Альтман, внучка Сола.

Когда мечты Берди об устройстве семьи в Атланте рухнули, Альтманы переехали в портовый Брансуик. Они начали с чистого листа, занявшись недвижимостью: покупали закрывающиеся магазины, распродавали товары, а затем продавали помещения. Одной из таких сделок стал обувной магазин в Северной Каролине, здание которого сгорело, но товар уцелел. По просьбе сына Джека, которому тогда было около 20, они сохранили товар и открыли магазин на главной улице города – Ньюкасл-стрит. Назвали его Altman’s Shoes – «Обувь Альтмана»[27].

Бизнес процветал. Берди пригласила родственников из Европы, и они открыли магазин в Брансуике. Когда старший сын Альтманов Сэм окончил колледж, он открыл на той же улице магазин Altman’s Feminine Apparel. Судьба клана Альтманов вращалась вокруг обуви – за исключением младшего сына Берди и Гарри Сола, который стал юристом. Реба вышла замуж за Фила Салкина и открыла в Брансуике еще один обувной магазин, Salkin’s. Джек, отучившись в Университете Джорджии, вернулся в Брансуик и занялся изготовлением обуви по собственным эскизам. Во время Великой депрессии он продавал ее состоятельным постояльцам отеля The Cloister на близлежащем острове Си-Айленд.

Когда началась Вторая мировая война, Джека Альтмана отправили на Тихоокеанский фронт, где он стал одним из летчиков подразделения Армейского авиационного корпуса, известного как «Алеутские тигры». В 1942 году после ранения он попал в госпиталь Сент-Луиса, где познакомился с красивой темноволосой волонтеркой по имени Сильвия Харрис, ставшей его женой. Сильвия происходила из респектабельной еврейской семьи из пригорода Юниверсити-Сити. Ее отец был одним из руководителей страховой компании Metropolitan Life Insurance. Церемония прошла в Храме Израиля – одной из старейших синагог реформистского иудаизма.

Более подходящего места для дизайнера обуви в то время было не найти. В начале XX века Сент-Луис стал центром американской обувной промышленности. Здесь располагались гиганты вроде International Shoe Company, Brown Shoe и Hamilton-Brown, которые вместе производили больше половины всей обуви для армии США во время Первой мировой войны[28]. «Первые по выпивке, первые по обуви, последние в Американской лиге» – так местные жители характеризовали свой город и его безнадежную бейсбольную команду «Сент-Луис Браунс». Джек вместе с партнером открыл небольшое обувное производство, назвав фирму Joy’s Shoemakers. Его дизайны привлекли внимание Сэма Вульфа – англичанина, владевшего несколькими обувными компаниями. Начав сотрудничать, они основали Deb Shoe Company, производившую модную женскую обувь по образцам, которые Джек частенько копировал во время поездок в Европу – он покупал в Италии обувь тех размеров, которые носили женщины в его семье, и по возвращении задаривал родственниц туфлями от Феррагамо. Формула оказалась настолько успешной, что Deb открыла еще три фабрики в Вашингтоне – соседнем городке, где профсоюзы были слабее, а производственные затраты ниже.

Альтманы поселились в Клейтоне – богатом пригороде Сент-Луиса. У них было трое детей: Гейл, Джек и Джерольд, которого все называли Джерри. Дети учились в престижных государственных школах Клейтона, а летние каникулы проводили у родственников в Джорджии. Когда Джерри было семь лет, у его бабушки Берди случился инсульт, и в январе 1958 года мать Джерри Сильвия поехала в Брансуик ухаживать за свекровью. Однажды, неся сумки с продуктами, она поскользнулась на мокром тротуаре и упала прямо перед обувным магазином на Ньюкасл-стрит, сломав шейку бедра. Ее срочно доставили самолетом в Сент-Луис в специальной конструкции для вытяжения, однако помочь ей не удалось. Больше она не вставала с постели и, промучившись полгода, умерла от инфекции в возрасте 36 лет[29].

Смерть Сильвии нанесла семье неизгладимые раны. Два года спустя вдовец Джек Альтман – крепкий широкоплечий мужчина с уже редеющими волосами и круглым, несколько суровым лицом – женился на своей секретарше Тельме Нёрпер, хрупкой блондинке ростом чуть выше полутора метров. Нёрпер была в разводе; она привела в семью взрослую дочь Салли. В отличие от своих старших брата и сестры – 13-летней Гейл и 10-летнего Джека – Джерри быстро принял Тельму. «Джерри был совсем маленьким, – говорил двоюродный брат Ричард Альтман. – Ребенку семи-восьми лет проще. Он сблизился с Тельмой, а остальные так и не смогли».

Отец Джерри работал без передышки, постоянно мотаясь по стране с торговыми представителями компании. С семьей он вел себя довольно строго. «Джек был очень напряженным, очень тревожным человеком, – рассказывает Боб Навроцки, сын Салли. – Он жестко контролировал детей. Думаю, Тельма стала для Джерри человеком, с которым он мог поговорить по душам».

Джек-младший боготворил отца и во время летних каникул работал на обувной фабрике. По субботам они вдвоем ходили в Храм Израиля. В 1965 году Джек повез семью в трехнедельную деловую поездку в Европу. Джек-младший повсюду ходил с отцом, украдкой снимая шпионской камерой Minolta образцы обуви – вскоре эти модели появились в витринах магазинов на Среднем Западе.

Характер Джерри был совсем другим: ему не нравилась отцовская одержимость бизнесом. «У Джерри, пожалуй, один из самых высоких эмоциональных интеллектов, которые я когда-либо встречал», – говорит Навроцки. Однако Джерри никогда не сказал ни слова против отца в присутствии Навроцки. Лишь однажды, когда Боб упомянул, каким хорошим дедом был для него Джек, Джерри заметил: «Ну, у меня другой опыт».

Сначала все дети учились в государственной школе, но в какой-то момент Джек и Тельма поняли, что сыновья просто плывут по течению, и перевели их в школу для мальчиков Saint Louis Country Day School – Джерри пошел туда с пятого класса. Школа располагалась в фешенебельном пригороде Ладью на территории 40 гектаров и была очень популярна среди старых семей Сент-Луиса. Джерри держался немного особняком, но его любили. «Тихий парень, с отличным чувством юмора, увлекался бейсболом, – вспоминал одноклассник Эд Холл. – Ни капли агрессии». Он был прилежным учеником, но не блистал в спорте. Обожал уроки русского языка, играл царя в постановке «Иван-царевич и Серый волк». К концу школы у Джерри появился бежевый Pontiac Tempest 1966 года, который он содержал в безупречной чистоте внутри и снаружи. Много лет спустя Сэм Альтман тоже будет увлечен автомобилями – только гораздо, гораздо более быстрыми.

В 1969 году, когда Джерри оканчивал школу, Сент-Луис сотрясали расовые волнения, особенно связанные с жильем. После Второй мировой войны белый средний класс переехал в пригороды, а с ним ушли и налоги. Это происходило во многих американских городах, однако в Сент-Луисе, в прошлом – рабовладельческом штате, не прошедшем через Реконструкцию, история сегрегации была особенно неприглядной. Ее последствия видны и сегодня – достаточно проехать по бульвару Делмар, который отделяет белый богатый юг от черного обнищавшего севера. Но главная граница проходит между самим городом Сент-Луис и окружающим его пригородом.

На восемь домов из десяти, построенных в округе Сент-Луис до 1950 года, распространялись ограничения, согласно которым жить в этих домах могли только белые[30]. Такое практиковалось во многих американских городах, но именно дело из Сент-Луиса – «Шелли против Крамера» – дошло до Верховного суда, который в 1948 году признал подобные расовые ограничения вне закона. Тем временем городские власти под благовидным предлогом борьбы с трущобами планомерно сносили бедные черные кварталы вроде Милл-Крик-Вэлли и переселяли их обитателей в тридцать три 11-этажные башни – жилой комплекс Пруитт-Айгоу, чье название к концу 1960-х стало синонимом провальной жилищной политики[31].

Строительство этого комплекса завершили в 1954 году. По замыслу, на участке 55 акров должны были появиться два отдельных квартала: для черных – названный в честь пилота легендарной эскадрильи Таскиги Уэнделла О. Пруитта и для белых – в честь конгрессмена Уильяма Айгоу. Но в 1955 году суд запретил расовую сегрегацию в федеральном жилье, и в итоге комплекс практически полностью отдали темнокожим. Пруитт-Айгоу был построен за счет федеральных средств, но содержать его предстояло Сент-Луису – и город с треском провалился. Полицейские звали район «Кореей» и «Фортом Апачи» и без служебных собак туда не совались[32]. А в 1969 году городское жилищное управление, страдавшее от нехватки денег, подняло арендную плату в шесть раз. В ответ больше тысячи жителей Пруитт-Айгоу объявили забастовку и отказались платить. Пытаясь достучаться до жилищного управления Сент-Луиса, они явились к дому его директора – который по иронии судьбы жил в благополучном Клейтоне – и пригрозили разбить палаточный лагерь прямо у него под окнами. В заявлении активистов говорилось: «Мы привезем сюда любого выселенного из социального жилья, кто готов своим присутствием наглядно продемонстрировать, какие человеческие страдания и нищета царят в этих концлагерях, – пусть поживет в Клейтоне»[33]. Управление сдалось и пошло на уступки. А через три года снос Пруитт-Айгоу транслировался в прямом эфире национального телевидения.

Джерри знал Пруитт-Айгоу не понаслышке – однажды он провел лето за рулем фургончика с мороженым Good Humor. Платили неплохо, но он никогда не оставался там после захода солнца. Забастовка набирала обороты весной, когда он учился в выпускном классе, но школа Country Day оставалась обособленным мирком. «Мы там были полностью оторваны от жизни», – вспоминал его школьный друг Уокер Айглхарт. Но Джерри, похоже, острее других чувствовал эту пропасть. «Он из тех ребят, что хотят изменить мир к лучшему», – говорил Джо Рехтер, другой выпускник Country Day School. Однако Джерри пока еще не знал, как это сделать.

Свои идеи Джерри начал формировать в студенческие годы, изучая экономику в Уортонской школе бизнеса Пенсильванского университета. «Его захватила тема жилищной политики – он мечтал сделать ее более справедливой», – рассказывала Лиа Берд, сдружившаяся с Джерри во время учебы. Они часами напролет обсуждали политику и управление, особенно противоречивую фигуру мэра Филадельфии Фрэнка Риццо. «Он понимал, что прежде всего нужно менять законодательство», – вспоминала Берд. Джерри пробовал силы в местных избирательных кампаниях и подрабатывал в обувном магазине, но в семейный бизнес идти не хотел.

Вместо этого он выбрал муниципальную службу – переехал в Хартфорд в штате Коннектикут, где, получив должность администратора по городскому планированию, сумел убедить городской совет рассмотреть совершенно безумные проекты. Например, выделить 25 000 долларов на исследование возможности создания общественной корпорации по производству устройств на солнечной энергии. В его презентации проявились черты, которые в будущем станут фирменными приемами Сэма: она строилась вокруг перспективы получения федеральных грантов, подавалась с безапелляционной уверенностью, декларировала полное отсутствие коммерческого интереса и демонстрировала искренний восторг от самой идеи создания новых форм некоммерческих организаций. «Общественное предприятие, не зацикленное на прибыли, могло бы запустить программы занятости и профессионального обучения, на которые частный бизнес вряд ли решится», – приводила аргументы Джерри газета Hartford Courant[34].

Вскоре Джерри назначили помощником городского управляющего. Примерно в то же время он начал встречаться с Меган О’Нил, дочерью местного судьи и депутата Законодательного собрания штата. Меган училась на юридическом и работала в Хартфордском институте уголовного и социального правосудия. «Тогда все уезжали отсюда, – вспоминал директор института Фрэнк Хартман, знавший их обоих. – Так что главный вопрос стоял так: как снова сделать Хартфорд приличным местом для жизни?» Меган пять лет исследовала безопасность районов и продвигала идею сотрудничества между полицией и местными жителями – то, что позже станет концепцией совместного поддержания общественного порядка[35].

«Она была невероятной, – с теплотой вспоминал Хартман. – Умная, прямолинейная. С ней было непросто иметь дело». Со временем Меган дослужится до помощника генерального прокурора штата. Джерри, по мнению Хартмана, тоже отличался несомненным умом. «Он был, если можно так выразиться, слишком масштабной фигурой для Хартфорда. Все понимали, что надолго он здесь не задержится».

Джерри и Меган поженились в 1977 году, устроив церемонию во дворе белого коттеджа семейства О’Нил в Западном Хартфорде. В объявлении в The New York Times отмечалось, что невеста планирует сохранить девичью фамилию.

В 1979 году Меган, окончив юридический факультет, получила должность в чикагской фирме. Джерри поехал с ней. Но работа не задалась, и Меган потянуло обратно в Хартфорд. Джерри возвращаться не хотел. В итоге их брак распался, не продержавшись и двух лет.

Тем не менее благодаря этому браку Джерри, как и его дед когда-то, оказался в идеальном месте для реализации своих талантов. Хартфордские связи помогли ему заполучить в качестве клиента страховую компанию Aetna Life & Casualty – крупнейшего работодателя города. Теперь он мог работать на нее удаленно из Чикаго, который благодаря последователям Алинского все еще оставался эпицентром прогрессивных инициатив. Страховщики, увидев, как банки под натиском Гейл Чинкотты и других активистов расплачиваются за дискриминационную политику кредитования, решили действовать на опережение – наладить отношения с местными сообществами, пока их самих не привлекли к ответственности за десятилетия дискриминационной практики. Джерри специализировался на создании финансовых схем строительства доступного жилья, умело комбинируя государственные средства и корпоративные инвестиции. «Джерри пытался навести мосты между корпоративной элитой и простыми горожанами», – вспоминал Ричард Мэнсон, познакомившийся с Джерри в 1981 году, когда тот консультировал Aetna.

По работе Джерри приходилось ездить в самые разные уголки страны. В бруклинском Парк-Слоуп, который газета Daily News называла «нищим», «криминальным» и «пустырем с выжженной землей», Джерри помог Aetna объединить усилия с местными и федеральными ресурсами для восстановления таунхаусов, уничтоженных поджогами[36]. Сегодня эти дома, расположенные напротив хипстерского магазина винтажной одежды и фешенебельного ресторана, стоят от 2 до 3 миллионов долларов каждый.

В Пенсильвании Джерри сотрудничал с общественником Майком Эйхлером, который был лично знаком с Алинским и обучен конфронтационной тактике его организации. Они работали в долине Мононгахилы – регионе вокруг Питтсбурга, опустошенном из-за краха сталелитейной промышленности. Эйхлера наняла группа корпораций со штаб-квартирами в Питтсбурге, а он, в свою очередь, привлек Джерри, наслышанный о его таланте выстраивать схемы финансирования недвижимости. Они быстро нашли общий язык. Нестандартная идея Эйхлера – научить безработных сталеваров создавать некоммерческие организации и самим добывать деньги на развитие родных городов – показалась Джерри весьма здравой.

«Стратегия была крайне рискованная, – рассказывал Эйхлер. – По всей стране, а в Питтсбурге особенно, царил стереотип: жителей этих городков считали необразованными, “сила есть, ума не надо”, неспособными понять изменения в экономике или переучиться». Ни он, ни Джерри в это не верили. «Это было крайне необычно, ведь подобных стереотипов придерживалось большинство образованных людей».

Эйхлер находил готовых к сотрудничеству местных, а Джерри их обучал. Иногда он мог часами сидеть в магазине автозапчастей, куда постоянно заходили покупатели за глушителями и фарами, объясняя его владельцу, как убедительно презентовать банку идею для получения кредита на коммерческую недвижимость. Вместе они построили четырехэтажное здание, сдали его в аренду и направили полученный доход на строительство доступного жилья для безработных сталеваров. Эйхлера поражал неиссякаемый оптимизм Джерри: никаких «Не уверен, сработает ли это» или «Может, не стоит так говорить», только «Конечно, все получится!».

В Чикаго один из друзей познакомил Джерри с девушкой на несколько лет младше, с которой у него обнаружилось поразительно много общего: оба выросли в Клейтоне, оба придерживались либеральных взглядов, оба происходили из зажиточных семей, которые исповедовали реформистский иудаизм и сколотили состояние на недвижимости.

Конни Гибстин была умной амбициозной студенткой-медиком с живым характером и неукротимым духом соперничества. Получив диплом врача в Университете Миссури, она переехала в Чикаго, где прошла интернатуру, а затем и ординатуру по дерматологии в Северо-Западном университете.

Дед Конни, Герман Гибстин, приехал в Сент-Луис ребенком в 1893 году из Александрии – города, расположенного в то время на территории Российской империи, – вместе с родителями и четырьмя братьями и сестрами. Его отец Моррис Гибштейн (фамилию он изменил по прибытии в Штаты) на родине вел успешную торговлю пиломатериалами, но в Сент-Луисе стал портным. Дети же занялись шляпным бизнесом. На рубеже веков средний сын Сэмюэль, еще будучи подростком, основал Samuel Gibstine & Company. Дело пошло так успешно, что старшая сестра открыла собственный магазин пасхальных шляпок, украшенных цветами во французском стиле, и взяла на работу младшего брата Германа[37]. К 1905 году 20-летний Сэмюэль продал шляпный бизнес и переключился на недвижимость. Его компания Samuel Gibstine Real Estate со временем стала одним из крупнейших игроков на рынке недвижимости Сент-Луиса[38].

Герман переходил от шляп к недвижимости медленнее и с приключениями. В начале 1920-х он работал финансовым управляющим в American Millinery Company и активно участвовал в масонском движении[39]. У него была жена, двое детей – Элеонора и Марвин – и уютный кирпичный домик в Юниверсити-Сити. В августе 1925 года кто-то оставил на ночь включенный утюг на шляпной фабрике. Сработала система пожаротушения, уничтожив товары на 50 000 долларов[40]. Фирма обанкротилась. Когда кредиторы выстроились за своей долей, Гибстин заявил, что его ограбили – украли полторы тысячи долларов, спрятанных под матрасом: выручку от продажи «166 с половиной дюжин» шляп[41]. Федеральный судья, рассматривавший дело, потребовал вернуть деньги – в противном случае Германа ждало обвинение в неуважении к суду. Он сбежал в Сиэтл к сестре, но там его арестовали за мошенничество. Обвинения сняли лишь после того, как родственники расплатились с кредиторами[42].

Герман вернулся в Сент-Луис и стал одним из основателей агентства недвижимости Haffner & Gibstine. Компания располагалась на оживленной Истон-авеню (ныне проспект Мартина Лютера Кинга) и продавала бунгало в районах Ричмонд-Хайтс, Гамильтон-Хайтс и Вилл. За годы работы его бизнес-партнеры менялись, но районы оставались те же – именно они десятилетия спустя опустеют после массового исхода белого населения, и именно их будет пытаться возродить муж его внучки Джерри Альтман.

Марвин, сын Германа, обладал математическим складом ума и тягой к науке. Он окончил Soldan High School – государственную школу Сент-Луиса, в которой учились многие дети из обеспеченных еврейских семей. В 1940 году поступил в Вашингтонский университет и в 1946 году окончил медицинский факультет, получив диплом врача[43]. В том же году он женился на Пегги Фрэнсис, дочери управляющего компанией недвижимости из Клейтона, в то время еще студентке Иллинойсского университета. Объявление об их помолвке сопровождалось торжественным заголовком: «Мисс Пегги Фрэнсис выходит замуж за доктора»[44]. Свадьбу сыграли в Сент-Луисе, в отеле с видом на Форест-парк и после возвращения Марвина из Германии, где он проходил воинскую службу, поселились в желтом кирпичном доме на приятной, хотя и не роскошной улице в Клейтоне. У них родилось четверо детей[45].

Марвин был изобретательным человеком, но при этом отличался мнительностью. В начале 1960-х он построил в подвале дома бомбоубежище с двумя трехъярусными кроватями. «У нас там стояли канистры с водой и какие-то мусорные баки – видимо, вместо туалетов», – вспоминала Конни, их третий ребенок. В школах тогда проводили учения на случай ядерной войны – дети садились на корточки у стены или прятались под партами, готовясь к атаке, которая по логике холодной войны должна была уничтожить все живое. «Помню, как приходила ночью в комнату родителей, до смерти напуганная, и думала: “А вдруг меня не пустят домой в убежище, когда сбросят бомбу?”» После того как угроза миновала, Марвин переоборудовал подвал под радиорубку и выходил оттуда в эфир под позывным WN0BVQ. «Прибегал наверх счастливый – удалось связаться с Австралией! С помощью азбуки Морзе, используя самодельную любительскую радиостанцию, – рассказывала Конни. – Родись он парой поколений позже, точно стал бы компьютерщиком».

Конни была единственной из четверых детей, кто пошел по стопам отца, выбрав медицину. В средней школе Клейтона она занималась оформлением школьного ежегодника, участвовала в студенческом самоуправлении и была одним из капитанов младшей команды чирлидеров. Поступив в Миссурийский университет, она выбрала основной специальностью биологию, а дополнительной – физику («Правда, не из любви к предмету, а просто потому, что прослушала достаточное количество курсов»), после чего продолжила обучение в Колумбии, на медицинском факультете. Через три года ее отец умер от рака – ему было всего 56. Мать Конни в 52 года осталась вдовой.

В 1980 году Конни переехала в Чикаго, решив стать дерматологом – эту специальность она выбрала не в последнюю очередь из-за возможности самостоятельно планировать свою работу и посвящать время семье, которую собиралась завести в будущем. В ординатуре она проявила себя как серьезный и практичный человек. «Конни у нас была голосом разума, – вспоминала доктор Эми Паллер, учившаяся с ней. – Моментально схватывала суть». При этом Конни была амбициозна, участвовала в написании научных статей о псориазе и других заболеваниях. Их ординатура совпала с началом эпидемии СПИДа. «Приходил пациент, мы видели признаки саркомы Капоши – и понимали, что это смертный приговор», – рассказывала Паллер. Этот опыт глубоко повлиял на представления Конни о физических рисках гомосексуальности. «Мы делали все возможное, чтобы вылечить этих 30-летних парней, но они угасали на глазах, – рассказывала она. – Это было ужасно. Просто ужасно».

Конни и Джерри поженились в Сент-Луисе на территории Вашингтонского университета – c куда меньшим размахом, чем на первой свадьбе Джерри. Оба с нетерпением ждали возвращения в Чикаго. Пара поселилась в высотке чуть южнее престижного района Голд-Кост. Конни продолжала обучение в ординатуре, а Джерри целый год совмещал ночные консультации по недвижимости с дневным волонтерством в предвыборном штабе Гарольда Вашингтона. «Он занимался этим совершенно бесплатно, – отмечала Конни, – просто потому, что хотел увидеть, как темнокожий станет мэром».

Вашингтон шел на выборы не только как представитель афроамериканцев, на долю которых приходилось 40% населения Чикаго, хотя именно они составляли костяк его электората. Речь шла о разрушении «машины» – системы кумовства, сформировавшейся при мэре Дейли, которая с 1950-х годов определяла, кому достанутся теплые местечки и политические привилегии. Правление Дейли с его упором на расчистку трущоб обернулось катастрофой для малообеспеченных жителей города[46]. Когда Вашингтон пришел к власти, консалтинговая компания Джерри The Housing Agenda предприняла попытку спасти то, что еще оставалось от жилого фонда в неблагополучных районах, новыми городскими законами заставив домовладельцев поддерживать свои здания в надлежащем состоянии. Этот подход, ставший примером для всей страны, Вашингтон представил конгрессу в рамках парламентских слушаний 1984 года, посвященных проблемам американских городов[47].

В том же году Джерри разработал схему привлечения корпораций к финансированию доступного жилья, которая впоследствии легла в основу федерального законодательства. Его пригласили в чикагское подразделение Local Initiatives Support Corporation (LISC) – национальной некоммерческой организации, которая занималась привлечением средств компаний для инвестиций в городское развитие и доступное жилье. На этой должности он придумал оригинальный механизм: использовать положение налогового кодекса, позволявшее застройщикам социального жилья ускорять амортизацию зданий, тем самым снижая налоговое бремя, и передавать сэкономленные средства инвесторам проекта. Получалось нечто вроде налоговой льготы. «Джерри был генератором идей, – говорил Энди Диттон, пригласивший его в LISC. – У него был редкий дар мыслить нестандартно».

С помощью этого приема они привлекли инвестиции от Continental Bank, второго по величине банка Чикаго, на реконструкцию шестиквартирного дома в районе Бактаун, а перерезать ленточку пригласили чикагских политиков, включая влиятельного конгрессмена Дэна Ростенковски, председателя Бюджетного комитета палаты представителей. Впечатленный Рости после церемонии остановил Диттона и поинтересовался, как им это удалось. Затем команда Диттона несколько месяцев работала с сотрудниками Ростенковски над разработкой положений федерального закона 1986 года, который выделил 10 миллиардов долларов на налоговые льготы для строительства социального жилья.

Джерри по-прежнему много времени проводил в разъездах, но теперь в его арсенале были прочные чикагские связи – например, знакомство с такими бескомпромиссными общественными активистами, как Гейл Чинкотта и Шел Трапп. В городе Лоуэлл в Массачусетсе планировалось пустить под бульдозер рабочий квартал под названием «Акр», населенный преимущественно латиноамериканцами. Джерри вместе с консультантом LISC Биллом Трейнором взялись отстаивать район. Джерри связался с местными активистами из «Коалиции за лучший “Акр”» – их познакомила Чинкотта – и предложил свой план: зарегистрироваться в качестве НКО и представить проект развития, который могла бы профинансировать Aetna. «Aetna была готова их поддержать, – рассказывал Джерри профессору государственной политики Россу Гиттеллу для его книги «Обновление городов». – Репутация у коалиции была спорная, мы это знали. Но они реально представляли район и обладали большим потенциалом»[48].

Трейнор был поражен мастерством Джерри в организации сделок – навык, который тот позже передаст Сэму. «В нем не было ни грамма высокомерия, он внимательно слушал, но при этом мгновенно схватывал суть и знал, как нужно действовать», – вспоминал Трейнор. Группа начала со скромного проекта стоимостью 2,8 миллиона долларов по строительству 24 домов на 16 пустующих участках. Не успев толком закончить его, они обратили внимание на ветшающий комплекс на 200 квартир под названием «Цементный город». Трейнор вспоминал смелость Джерри, который на завтраке с представителями бизнес-сообщества предлагал проект реконструкции стоимостью 20 миллионов долларов по линии министерства жилищного строительства и городского развития, хотя у него не было опыта реализации проектов такого масштаба. «Мы даже не имели юридических прав на эту территорию!» – смеялся Трейнор.

На Конни ничего из этого не производило особого впечатления. «Мне казалось, что он плывет по течению, – говорила она. – Собственно, так оно и было». Она убедила Джерри получить юридическое образование и, хотя у нее уже был диплом врача, присоединилась к нему – за компанию. В 1984 году они записались на вечерние занятия в Университете Лойолы. Однокурсники вспоминают, как эта парочка сидела вместе и делилась принесенной из дома едой. «Я надеялась, что учеба поможет ему обрести фокус, – объясняла Конни, – а мне просто всегда нравилось учиться». Конни так и не стала практикующим юристом, но все равно стремилась быть первой ученицей на курсе. Еще до начала занятий выяснилось, что Конни беременна, – и до получения диплома она успела родить троих. «Мы начали учебу вместе, – рассказывала Конни, – но из-за детей я закончила на год позже. Представляете, я сдавала экзамен на адвоката штата Иллинойс на седьмом месяце беременности третьим ребенком. Конечно, все это несколько затормозило процесс».

Сэмюэл Харрис Альтман появился на свет 22 апреля 1985 года. Он был удивительно спокойным младенцем. «Можно было пылесосить прямо у его кроватки, он даже не просыпался», – вспоминала Конни. Но только когда в следующие три года у Альтманов родились еще два сына, Макс и Джек, а немного позже – дочь Энни, они осознали, насколько необычным ребенком был их первенец. В два года он уже самостоятельно вставлял кассеты с «Улицей Сезам» в семейный видеомагнитофон и включал его. «Он просто знал, как это делается, – рассказывала Конни. – А потом появился Макс, тоже замечательный ребенок, но в том же возрасте он понятия не имел, как обращаться с такой техникой». Когда Сэму было три года, Конни с удивлением обнаружила, что он понимает принцип работы телефонных кодов городов, – она собиралась позвонить Пегги в Сент-Луис, и Сэм вдруг спросил: «Какие цифры нужно набрать перед бабушкиным номером?» «А мои другие дети додумались до этого лет в десять, не раньше, – вспоминала Конни. – Он словно родился взрослым».

С малых лет Сэм предпочитал погружаться в размышления вместо типичной для мальчишек беготни. К тому времени Альтманы перебрались в дом в Линкольн-Парке – облагороженном районе Чикаго с тенистыми улицами и уютными скверами. Однажды Конни, находясь на последних днях беременности Максом, повела Сэма на детскую площадку. Но двухлетний Сэм не проявил никакого интереса ни к горке, ни к качелям. «Нет, мамочка, я лучше посижу здесь с тобой, давай просто посмотрим, как играют малыши, – вспоминала она его слова. – А эти “малыши” были старше него». Этот эпизод запомнился ей как свидетельство его необычайной зрелости и интеллектуальной натуры. «Физическая активность его не привлекала», – говорила она. Но в этой истории проявилась и его глубокая привязанность к матери, которая со временем расколет семью.

Когда пришло время отдавать Сэма в детский сад, Конни обнаружила, что их возможности в плане образования не очень-то велики. Чтобы устроить ребенка в хорошую государственную школу с углубленной программой, нужны были связи и интриги. Частные школы были не по карману семье с тремя детьми. «Дело было не только в оплате обучения, – объясняла Конни, – но и в том, что другие семьи, например, ездили на День благодарения в свои семейные шале в Швейцарии кататься на лыжах – это была совершенно не та жизнь, к которой мы привыкли».

Несмотря на череду беременностей, Конни продолжала работать дерматологом – принимала пациентов буквально до самых родов. Ей нравилась профессия. «Некоторые друзья – например, торакальные хирурги – говорят: “И не надоедает тебе заниматься прыщами? Это же так скучно, так обыденно”. Но ведь моя работа меняет жизнь этих детей, – говорила она о своих юных пациентах, – и я рада им помочь». Проблемы начались, когда клинику купила крупная городская больница и страховые компании стали все более настойчиво диктовать свои условия. Конни, выросшая в семье, где пациенты отца платили наличными, тяготилась новыми ограничениями. «Я хотела уйти – у них было слишком много правил насчет того, кому и как мы должны оказывать медицинскую помощь», – объясняла она.

Юридическое образование не помогло Джерри «обрести фокус» – он все больше времени проводил в разъездах, проводя консультации по всей стране. Через несколько месяцев после начала второго срока Гарольда Вашингтона и буквально через часы после открытия нового жилого комплекса мэр умер от сердечного приступа прямо за рабочим столом. Вашингтон всегда приветствовал «идеалистов», стучавшихся в двери мэрии[49]. Теперь же, после его смерти, было неясно, найдется ли им место в новой администрации.

«В сущности, было неважно, где он работает», – говорила Конни о муже. Они начали задумываться о возвращении в Сент-Луис. Там Конни могла бы поддержать овдовевшую мать и получить помощь от нее – энергичная бабушка могла бы заниматься детьми. Родители Джерри уже умерли, а с братом они мало общались, хоть он и жил в тех краях. В Чикаго планировалась переоценка недвижимости с неизбежным ростом налогов. Вдобавок Конни утомляли мелкие неудобства большого города, например невозможность докатить тележку с продуктами до машины, потому что магазины установили блокираторы от воровства. «Просто жизнь была тяжелее, чем хотелось бы», – объясняла она.

И вот, когда Сэму было четыре года, Максу два, а Джеку всего десять недель от роду, Альтманы вернулись в Клейтон.

Альтманы переехали в Клейтон и поселились в районе Хиллкрест, в особняке из коричневого кирпича, выстроенном в тюдоровском стиле. Этот довоенный квартал, похожий на тот, где выросла Конни, очаровывал архитектурным разнообразием – каждый дом словно сошел со страниц разных сказок братьев Гримм. Дворы были усажены кизилом и азалиями. Дети Альтманов часто ездили на велосипедах до Форест-парка – огромного лесного массива с полями для гольфа, который превосходил размерами даже Центральный парк. А в заборе за их домом была дыра, через которую можно было попасть прямо на территорию престижной местной начальной школы. Этот упорядоченный район, где все было в пешей доступности – в центре стояла государственная школа, а по краям раскинулся общественный парк, навсегда убедил Сэма: люди не просто способны объединяться ради общего блага – это их естественное состояние. Спустя годы он консультировал группу стартапов в районе залива Сан-Франциско. Был дождливый день, вокруг не слышалось привычного стрекота цикад из миссурийских пригородов – и тут выяснилось, как глубоко детские впечатления отпечатались в его душе. «Этот запах после первого дождя… Знаете, как он называется? – спросил он своих слушателей. – Петрикор. Мой любимый запах. Почувствовать его удается лишь раз или два в год, когда после долгого перерыва вдруг идет дождь. Так пахнет лето в Сент-Луисе»[50].

Альтманы ежедневно внушали детям: вы можете достичь всего, чего захотите. Но почти сразу после переезда в Сент-Луис в семье возникла напряженность. Еще в Чикаго Конни мечтала открыть собственную практику, но теперь, с таким количеством маленьких детей, это казалось недостижимым. Вместо этого она устроилась к дерматологу доктору Лоренсу Сэмюэлсу, уроженцу Сент-Луиса, который специализировался на пересадке волос. «Просто приходить на работу, принимать пациентов и возвращаться домой к детям, не занимаясь управлением», – объясняла она. При этом Сэмюэлс вовсе не видел в ней сотрудницу, выбравшую щадящий «мамочкин» график. «Она работала так же усердно, как и все мужчины, с которыми мне доводилось сотрудничать», – вспоминал он. После рождения четвертого ребенка, Энни, «она через две недели вернулась в строй».

Джерри никак не удавалось закрепиться в Сент-Луисе. Он по-прежнему ездил с консультациями в отдаленные уголки страны – то в Новый Орлеан, то в округ Палм-Бич, где всего в получасе езды от Мар-а-Лаго помогал строить жилье для бедной общины темнокожих, у которых даже не было централизованного водопровода и канализации. «Он мог один день провести в Лас-Вегасе, другой – в долине Мононгахилы, а потом отправиться в Литл-Рок в Арканзасе», – рассказывал Майк Эйхлер, который работал с Джерри над этими проектами в LISC. Колеся по стране в арендованных автомобилях, они обдумывали новую, менее агрессивную форму работы с сообществами, которая лучше вписывалась бы в окружавшие их капиталистические реалии. Может, попробовать не стыдить президента местного банка за десятилетия дискриминационной политики, а подойти к нему как к партнеру? Человеку, который мог бы расширить свой бизнес и стать лидером в сообществе, инвестируя в доступное жилье? В итоге Джерри вошел в совет директоров организации, которую Эйхлер основал как альтернативу конфронтационной тактике своего наставника Сола Алинского, – Consensus Organizing Institute. «Джерри помог мне разработать совершенно новый метод организации сообщества», – отмечал Эйхлер.

К сожалению, Сент-Луис оказался неподходящим местом для такого подхода. Во многих городах корпорации охотно инвестировали в доступное жилье – их привлекали федеральными грантами, созданными для борьбы с бедностью и упадком городских районов. Но мэр Сент-Луиса Винсент Шомель-младший открыто заявлял, что категорически не согласен с идеей тратить 20 миллионов долларов федеральных субсидий на доступное жилье[51]: «Я не хочу, чтобы наш город становился приютом для всех бедных, безработных и малообразованных жителей региона». Вместо этого он, согласно расследованию газеты St. Louis Post-Dispatch 1991 года, потратил большую часть городского бюджета на административные должности для своих людей, а остатки направил на развитие и без того благополучных районов. Джерри, тогда возглавлявший группу ассоциаций общественного развития, со свойственной ему сдержанностью сказал журналистам: «Сейчас явно нарушен баланс – центр города получает гораздо больше ресурсов и внимания, чем окраины, особенно это касается бедных районов»[52]. Отчасти поэтому в Сент-Луисе практически отсутствовала культура государственно-частного партнерства, на котором специализировался Джерри. В том же году он жаловался местной газете, что городу «не хватает эффективной поддержки общественного развития со стороны бизнеса, как в Питтсбурге, Кливленде, Канзас-Сити и Балтиморе» и «со стороны благотворительных фондов, как в Филадельфии, Новом Орлеане и Вашингтоне»[53]. От человека, который почти никогда не повышал голос, эти слова звучали как крик отчаяния.

Джерри стремился построить жизнь, непохожую на жизнь отца-трудоголика, но в итоге проводил в разъездах не меньше времени. «Он видел, как часто его отец, занятый развитием обувного бизнеса, уезжал по делам, поэтому решил сосредоточиться не на зарабатывании денег, а на семье и добрых делах, – рассказывала Конни. – И он действительно много занимался добрыми делами, но дома практически не бывал». Бесконечные командировки Джерри ее раздражали. «Это стало источником постоянной напряженности между нами – он пропадал вечерами и на выходных, занимаясь общественной деятельностью, а я оставалась одна с кучей маленьких детей и тянула все на себе», – говорила она.

Эта обида не утихла с годами. «Я знаю, мама очень злилась из-за его бесконечных командировок, из-за того, что, когда мальчики были маленькими, его не было рядом, – вспоминала их дочь Энни. – К тому времени, когда появилась я, ситуация изменилась: каждый вечер он, поджав хвост, шел мыть посуду после ужина, постоянно сталкиваясь с пассивной агрессией с ее стороны, и, похоже, считал, что это нормально, что он заслужил такое отношение».

После рождения Энни Джерри прекратил разъезды и нашел работу в городе – возглавил некоммерческую организацию, которая занималась недвижимостью в бедных районах, нередко спасая от сноса архитектурные жемчужины былых, более благополучных времен. Конни же решила, что пришло время заняться собственным делом, и основала клинику вместе с коллегой из офиса доктора Сэмюэлса. Но партнерство быстро распалось. «Они оказались несовместимы с Конни – с ее энергией и трудовой этикой», – объяснял Сэмюэлс. Тогда Конни наконец решилась на полную самостоятельность, открыв собственную дерматологическую практику в Баптистской больнице Миссури. Она смогла организовать график так, что работала четыре дня в неделю и не делала те процедуры, которые привлекают особенно требовательных пациентов. «У меня был небольшой старомодный кабинет, и все работало отлично», – говорила она. Но ей по-прежнему приходилось самой водить детей к стоматологу и организовывать их дни рождения – эти обязанности, хотя с момента триумфа идей женского равенства уже сменилось поколение, по-прежнему ложились на ее плечи, несмотря на то что именно она была главным кормильцем семьи. «Нам, женщинам, внушали, что мы можем совмещать успешную карьеру и полноценную семейную жизнь, – вздыхала она. – Но это не так».

Конни настаивала на том, чтобы семья каждый вечер ужинала вместе, и сама готовила эти ужины. За столом дети играли в математические игры и «20 вопросов», пытаясь угадать, что будет на десерт[54]. Помимо этого, они часто проводили время за пинг-понгом, видеоиграми и настолками[55]. В карточной игре «Самурай» всегда выигрывал Сэм. Как позже шутил Джек, «он постоянно назначал себя главным самураем: “Я должен выиграть, я тут главный!”»[56] На День благодарения семья играла в тач-футбол – любительский вариант американского футбола. Когда дело касалось спорта, расклад был совсем другим. И Сэм, и Джек в старшей школе занимались водным поло. «Я был намного лучше него, – заявил Джек журналистам. – Можете так и написать». Но настоящая борьба, как позже признались братья и сестры в подкасте Энни, шла за звание «маминого любимчика». Эта семейная шутка зашла так далеко, что Конни даже заказала каждому из них футболки с такой надписью. «Я из семьи, которая все ранжирует, чтобы придать смысл происходящему», – писала позже Энни[57].

Звание маминого любимчика переходило от одного ребенка к другому, однако дольше всех его удерживал Сэм. Макс блистал в математике, остальные были хороши во всем. Джек, самый разносторонний, «умеет петь и танцевать, и стихи писал, и получал высший балл по всем тестам», говорила Конни. Самая младшая, Энни, родившаяся на девять лет позже Сэма, была одновременно и суперспособной, и немного избалованной – это слова Стива Робертса, местного застройщика, который вместе с Джерри тренировал ее команду по софтболу. Она была папиной дочкой. Лиа Берд, дружившая с Джерри с колледжа, запомнила ее как умную, энергичную, веселую, чуть-чуть язвительную девочку, которая обожала отца. Сэм же выделялся в семье не столько умом, сколько тем, что не по годам уверенно чувствовал себя в мире взрослых и тем, что никогда не спорил с Конни. «Я всегда говорила: можно было бы в 10-летнем возрасте отправить его одного в Нью-Йорк, и он сумел бы и жизнь наладить, и разобраться, как там все работает», – рассказывала Конни. Они с Джерри гордились тем, что никогда не приставали к детям с домашними заданиями и не указывали, как следует одеваться. «У меня было одно-единственное правило – никаких споров, – говорила она. – Сэм даже не пытался пререкаться, а остальные попробовали по разу, и я это быстро пресекла».

Единственное, в чем Сэм расходился с матерью, была религия. Если бы все зависело только от Конни, семья вообще бы не ходила в синагогу. «Я выросла с отцом-ученым, который считал, что человек создал Бога, а не наоборот, – объясняла она. – И я думаю так же». Но Джерри регулярно ходил на службы и даже прошел бар-мицву, уже будучи взрослым. В итоге Альтманы пошли на компромисс и стали посещать синагогу Центральной реформистской общины – самую либеральную в городе.

По субботам Сэм посещал еврейскую школу при этой синагоге и, как и все его братья и сестры, прошел там бар-мицву. «Он рос с пониманием: мы здесь для того, чтобы делать мир лучше, – рассказывала Талве. – Мы называем это тиккун олам – исправление мира». В синагоге был организован благотворительный продуктовый пункт самообслуживания – «шкаф тиккун». Талве запомнила Сэма, потому что он был ровесником одного из ее детей. «Сэм мне всегда нравился, – говорила она. – Добрый, тихий, очень славный мальчик. Помню его как очень умного ребенка, задававшего отличные вопросы». Однажды мальчики Альтманы написали членам общины с просьбой сделать пожертвования, чтобы синагога могла приобрести второй свиток Торы. По словам родственников, для Сэма иудаизм значил больше, чем для его родителей.

Родители купили Сэму первый компьютер – громоздкий бежевый Mac LC II – на восьмой день рождения. Формально это был семейный компьютер, но несколько лет он стоял в комнате Сэма, пока отец не начал использовать его для работы. «Это было очень захватывающе и круто», – вспоминал Сэм. Программировать он научился самостоятельно в компьютерном классе начальной школы. «У нас были Apple IIGS, которые загружались с командной строкой BASIC, и на них можно было программировать что-то вроде “Напечатать все простые числа от одного до миллиона”», – рассказывал он. Но этот простой язык ему вскоре наскучил. «Я много размышлял, сможем ли мы когда-нибудь научить компьютер думать, а не просто сидеть и писать построчные алгоритмы в BASIC», – говорил он. Одно из самых ярких воспоминаний – он сидит поздно вечером за столом рядом со своей кроватью-чердаком, представляя это будущее: «Помню, как думал, что однажды компьютер научится мыслить».

Слухи о его компьютерных навыках разошлись по начальной школе. «Когда Сэм учился в третьем классе, учителя разыскивали его и, похлопав по плечу, звали с собой: “Всего на минутку, поможешь разобраться”, – рассказывала Конни. – И он шел в их класс или библиотеку и показывал, как сделать то, чего они не умели». Учителя начальной школы стали давать ему особые, более сложные задания.

Но средняя школа Клейтона не поддерживала такое разделение учеников по способностям. «Они не хотели никого обижать, – объясняла Конни. – Все получали поощрительные награды и все в таком духе». Они с Джерри считали, что Сэму нужно более серьезное образование, и предложили ему подать заявление в школу Джона Берроуза, которая обошла обновленную Загородную дневную школу и стала лучшей частной школой в районе Сент-Луиса. О соперничестве между этими школами красноречиво говорит то, как один из выпускников Загородной школы описал культуру школы Берроуза – «дизайнерская бездомность». Сэм отказался. «Мой отец совершенно не верил в частные школы, – вспоминал он. – И у меня самого было предубеждение против них. Я хотел пойти в среднюю школу со своими друзьями».

Но, перейдя в государственную среднюю школу, он столкнулся с неразберихой и недостаточным финансированием, при этом учителя не всегда могли контролировать учеников. «Шестой класс был так себе, – говорил он, – а седьмой оказался еще хуже». Однажды на уроке естествознания в седьмом классе (Сэм очень любил этот предмет) учитель не смог закончить урок, посвященный электричеству, – один из учеников так всем мешал, что его пришлось физически удалить из класса с помощью завуча и учителя физкультуры. К тому времени друг Сэма Мэтт Мендельсон, который сегодня управляет фондом Йельского университета[58], уже перешел в школу Берроуза и хорошо о ней отзывался. «И я решил: ладно, тогда я тоже переведусь туда», – говорил Сэм.

Школа Джона Берроуза была основана в 1923 году на территории около семи гектаров в пригороде Ладью. Инициаторами создания школы стала группа родителей, вдохновленных прогрессивными идеями философа Джона Дьюи. Они верили: задача школы – раскрыть в каждом ребенке потенциал, чтобы во взрослой жизни он внес достойный вклад в совершенствование общества[59]. Школу назвали в честь Джона Берроуза не потому, что этот натуралист и эссеист был как-то связан с Сент-Луисом, – скорее его идеи служили своеобразным философским ориентиром. Сегодня о нем мало кто помнит, но в то время это был один из самых известных американских писателей – трансценденталист и друг Уолта Уитмена, который превращал наблюдения за птицами и цветами родных гор Катскилл в поэтичные, научно точные и, по сути, атеистические эссе для таких журналов, как The Atlantic. Он умер за год до основания школы, оставив после себя преданных последователей, среди которых были, например, президент Теодор Рузвельт и Томас Эдисон. Его именем назвали более дюжины школ по всей стране. Сегодня в сент-луисской школе о нем напоминает только статуя бородатого старика у спортивных площадок, который изумленно смотрит в небо.

Сэм пришел в эту школу на год позже других – обучение здесь начиналось с седьмого класса. В школе царила семейная атмосфера: обеды проходили по-домашнему, за каждым столом сидел кто-то из учителей, а у всех учеников было свое постоянное место. Обед длился целых 40 минут – так поощрялось общение. В классах обычно училось всего по 12–14 человек. Занятия спортом были обязательными. Дресс-кода не существовало. «Наши ученики – хорошие дети, – говорила Мередит Торп, директор по приему и финансовой поддержке, во время нашей недавней встречи. – Доброта – это качество, которое мы обязательно ищем в учениках». Сэм был поражен, обнаружив, что никто не запирает шкафчики. «Ему нравилось, что можно оставить рюкзак на полу и его никто не украдет», – рассказывала Конни.

За всеми прочувствованными призывами «проявлять себя во всей полноте» скрывалось жесткое, порой беспощадное давление – требование академических успехов и поступления в хороший колледж. Все десятиклассники должны были сдавать предварительный тест (PSAT) – это было началом подготовки к итоговому экзамену SAT, результаты которого учитывались при поступлении в колледжи. Бессонные ночи стали обычным делом. «Когда мы оканчивали школу, нам, по сути, сказали, что намеренно давали нам больше заданий, чем времени на их выполнение», – вспоминал Брайан Джамп, учившийся вместе с Сэмом. «Ребята реально не спали», – рассказывал другой его одноклассник, Курт Рёдингер. Многие выпускники школы Берроуза описывают поступление в колледж как момент, когда они поняли, что самое трудное в их жизни уже позади.

Сэм в такой атмосфере чувствовал себя как рыба в воде. «Он однозначно был самым умным в нашем классе», – говорил Рёдингер. Сэм посещал все самые продвинутые курсы, и у него еще оставалось время на собственные интересы, в том числе на чтение (он предпочитал научную фантастику – Айзека Азимова и Артура Кларка) и программирование, далеко выходящее за рамки школьной программы. «Он был единственным из ребят нашего возраста, у кого на книжной полке стояла книга по программированию на C++», – вспоминал Джамп. Сэм подружился с учительницей информатики Джорджанн Кепчар – приходил пораньше на ее продвинутый курс, чтобы поговорить об искусственном интеллекте в то время, когда эта тема все еще казалась научной фантастикой. «Мисс Кепчар сыграла невероятно важную роль в моей жизни», – признавался он на недавней встрече выпускников[60]. Когда Сэм учился в старших классах, в США появились первые сотовые сети передачи данных 3G, позволявшие подключаться к интернету с телефона. Он одним из первых освоил новые технологии. «Я пользовался интернетом на телефоне и, кажется, был единственным ребенком, кто это делал», – говорил он.

При этом Сэм совсем не походил на типичного технаря, как отмечал Энди Эбботт, нынешний директор школы, в то время курировавший старшие классы. Сэм был редактором ежегодника, соредактором школьного литературного журнала и покорял учителей интеллектом и чувством юмора. «По складу характера он немного напоминал мне Малкольма Гладуэлла, – говорил Эбботт. – С ним можно было обсудить что угодно, и это всегда было увлекательно. Компьютеры, Фолкнер, политика или права человека – казалось, он перечитал все на свете и имел свой взгляд на любую тему». Эбботт вспоминает, как полушутя пытался отговорить его от карьеры в ИТ: «Ой, только не уходи в эту сферу, Сэм. С твоей-то общительностью!»

Сэм всегда был, как выразился его брат Джек, «ненасытным читателем», но иногда у него обнаруживались настолько подробные знания узкоспециальных вещей, что одним чтением их было не объяснить. Джамп, позже ставший моряком торгового флота, помнит, как рассказал Сэму о своем плане добраться на гидроцикле от Майами до Багамских островов. Вместо того чтобы отговаривать друга от затеи, которую сам Джамп позже признавал безумной, Сэм поддержал его и дал поразительно детальные технические советы. «Он знал все о той модели гидроцикла, который я собирался взять. Это была одна из первых моделей с четырехтактным двигателем, что обеспечивало повышенную надежность. Мы обсуждали его запас хода», – вспоминал Джамп. У Сэма было также четко сформулированное мнение о разных моделях ОВЧ-радиостанций и о том, какова вероятность, что их антенны смогут связаться с береговой охраной, если Джамп попадет в беду. «18-летние парни обычно в таких вещах не разбираются», – удивлялся Джамп.

На самом деле Сэм владел этой информацией не случайно. После лета в христианском лагере YMCA, где вожатые активно пытались убедить Сэма принять Иисуса Христа как Господа и Спасителя, Альтманы решили подбирать сыну летние программы подальше от консервативного религиозного региона США, известного как «Библейский пояс». Среди них была программа Broadreach – плавание на лодке в Карибском море. Там он увлекся подводным плаванием, а также умудрился найти время пойти по стопам покойного деда Марвина и вступить в местный Клуб радиолюбителей – шаг настолько необычный, что один из руководителей клуба сказал Конни, когда та забирала сына, что к ним еще никогда не приходили подростки сами, их приводили отцы или деды. Любительские радиостанции используют радиоволны очень высокой частоты (ОВЧ) – те же, что применяются в морских радиостанциях. Уже в таком юном возрасте Сэм демонстрировал удивительную способность находить общий язык практически с кем угодно благодаря своим разносторонним интересам – особенно когда речь заходила о технологиях.

К 12 годам Сэм уже знал, что он гей. До 16, пока он не решился на откровенный разговор с матерью, она считала сына просто немного замкнутым подростком. «Сэму было тяжело в мальчишеских компаниях, с их постоянными шуточками про сиськи и все такое, – вспоминала она. – Он избегал всяких шумных сборищ, а я переживала: “Ты какой-то невеселый, может, отвезти тебя на эту вечеринку?” А он такой: “Да не надо, мам, я лучше дома посижу”. Я совершенно не понимала, в чем дело».

–[61] В голове у нее роились мысли о пациентах со СПИДом, которых она лечила в Чикаго. «Я ужасно боялась за его безопасность, здоровье, за то, как сложится его жизнь, – объясняла она. —[62]

Сэм легко находил общий язык с людьми, но настоящих друзей у него было немного. Ближе других он сошелся с Салли Че, которая позже поступила в Гарвард и стала врачом. Они познакомились в восьмом классе во время школьной поездки в «Дрей Лэнд» – школьный лагерь в горах Озарк. Когда они сплавлялись по реке на надувных кругах, Сэм, все еще остававшийся новичком, поскольку большинство учеников учились вместе с седьмого класса, подплыл к Че и спросил, как ее зовут. «Салли», – ответила она. Сэм, одетый в футболку тай-дай, в ответ игриво опрокинул ее в воду. «Вот так он мне представился», – со смехом рассказала мне Че во время недавнего интервью возле своего дома в Маклине, в штате Вирджиния. Че, которая называла себя «образцовой ученицей» и «типичной азиаткой», свято чтившей учебу и родительские наставления, восхищалась тем, как широко Сэм смотрел на жизнь и ее возможности. «Он не выходил за рамки и не втягивал меня в неприятности, но умудрялся ярко раскрашивать пространство внутри этих рамок – словно кистью, обмакнутой в самые сочные краски».

Она беспрестанно подшучивала над его «ужасным» вкусом – странной любовью к футболкам тай-дай и волосам, осветленным в подражание мелированным кончикам Джастина Тимберлейка времен NSYNC, – и над его неаккуратностью за столом. «С ним было стыдно ходить в кафе, – признавалась она. – Но мне нравилось, что ему на это совершенно наплевать».

«Он родился с этой уверенностью в себе. Не думаю, что его сильно волновало, что о нем думают другие, – говорила она. – Это казалось его естественной чертой – непонятно, откуда она взялась».

Однажды на выходных они взяли зеленую «Акуру» Конни и отправились в Чикаго, врубив на полную мощность надрывный подростковый гимн Blink–182 «What’s My Age Again»: «Друзья говорят, что пора бы вести себя соответственно возрасту. Так сколько мне лет?» «Он был безрассудным водителем, а я – крайне осторожной», – вспоминала Че. На обратном пути, просто чтобы ее подразнить, он предложил поменяться местами прямо на ходу, когда машина мчалась по шоссе со скоростью 140 километров в час. «Это было смертельно опасно».

К старшей школе их излюбленным местом встреч стала кофейня «Кофейный картель». Порой Сэму приходилось буквально вытаскивать Че из-за учебников. Однажды субботним вечером он ей позвонил: «Пошли в “Картель”». Она взглянула на часы: «Но уже почти девять!» Сэм до сих пор подтрунивает над ней из-за этого. Разумеется, они все-таки пошли туда. «Он пробуждал в людях какое-то желание действовать. В нем чувствовалась тяга к приключениям. Он был таким непредсказуемым».

Именно Че подтолкнула Сэма начать общаться с Натаном Уоттерсом, который впоследствии тоже стал врачом. Поначалу Уоттерс на дух не переносил Сэма. Он подружился с Че в седьмом классе – они вместе играли на одном синтезаторе в школьной группе. А потом, в восьмом классе, появился Сэм и, как выразился Уоттерс, «увел» его подругу. Футболки тай-дай и осветленные волосы Сэма казались Уоттерсу «отвратительными», а его прямолинейность отталкивала. «Что-то в нем меня жутко раздражало», – признавался он.

Но в старших классах их отношения начали меняться. «Встречаясь днем, мы демонстрировали неприязнь, а по ночам торчали в AIM – программе мгновенного обмена сообщениями AOL, – делали вместе уроки и просто болтали. В переписке мы общались невероятно приветливо – как бы в шутку, но на самом деле у нас завязалась настоящая дружба», – рассказывал Уоттерс.

По словам Уоттерса, Сэм не пил, но у него была слабость – быстрая езда. «Он просто обожал гонять, – вспоминал Уоттерс. – Знал всякие трюки». По дороге в кофейню в одном месте нужно было перестроиться через четыре полосы – и он там резко разворачивался через все полосы сразу, чтобы напугать Уоттерса. «Он был просто повернут на машинах, на понтах, на скорости».

Сэм был настолько увлечен «Портретом Дориана Грея» Оскара Уайльда, что Уоттерс подарил ему на день рождения роскошное издание в кожаном переплете с иллюстрациями и золотым тиснением. В этой книге прекрасный юноша заключает сделку с дьяволом, в результате которой вместо него стареет его портрет. «Он постоянно гонится за молодостью, – говорил Уоттерс о Сэме. – Думаю, это всегда было его стремлением».

Досуг их компании в основном состоял из походов в Steak ’n Shake, Starbucks или Coffee Cartel, где они допоздна пили кофе и готовились к урокам. Какое-то время Сэм подрабатывал после школы в магазине J.Crew, и друзья навещали его в торговом центре. Изредка приятель Рик Перникофф затаскивал Сэма на вечеринки. Но чаще всего он просто катал друзей по пригородам на материнской «Акуре» под Third Eye Blind на полной громкости.

–[63].

«Не хочешь идти на школьное собрание – не иди, мне все равно, – пересказывал Сэм свою речь для Journal много лет спустя. – Но какой это подает сигнал и как они это сделали – просто отвратительно». Его выступление произвело фурор. —[64]. Одноклассница Сэма Барбара Энн Смит отмечала, что он в то время пользовался огромным уважением среди учеников и, хотя сама по-прежнему придерживается консервативных взглядов, она тоже восхищалась им и никогда не хотела его обидеть. «Даже среди очень умных людей он выделялся как тот, кто изменит мир», – говорил Рёдингер.

В школе Берроуза был целый штат консультантов по поступлению в колледжи – примерно шесть человек на сто учеников, а Сэм, как и его братья и сестра, блестяще сдавал предварительные тесты. В результате, когда пришло время подавать документы в колледж, он был готов как нельзя лучше. Он подал три заявки: в Гарвард, Стэнфорд и на получение престижной стипендии Морхеда-Кейна в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл – старейшей в стране стипендии за выдающиеся достижения, покрывающей все расходы на обучение тем 3% абитуриентов, которым удается ее добиться. Когда его приняли во все три места, он решил отправиться в Университет Северной Каролины, хотя с детства мечтал о Стэнфорде. «Он сказал: “Мам, тебе же еще троих детей в колледж отправлять, так что я пойду сюда. Не нужно тратить деньги”», – вспоминала Конни.

Хотя у всех детей были отложены деньги на колледж, финансы все равно оставались источником стресса в семье. Когда Сэм был старшеклассником, Джерри ушел из некоммерческой организации, сказав своей помощнице Кэти Кингсбери, что собирается «сколотить состояние для своей семьи». Он устроился в канзасскую компанию по управлению недвижимостью Cohen-Esrey, которая специализировалась на привлечении инвесторов для строительства доступного жилья с помощью налоговых льгот – как раз его специализация. Но проработал там недолго. Однажды, когда он тренировал детскую софтбольную команду вместе с местным девелопером Стивом Робертсом, у них зашел разговор о работе.

Робертс, бывший член городского совета, вместе с братом Майклом уже практически стал одним из самых активных застройщиков города в рамках бизнес-империи, в которую входил также единственный принадлежащий темнокожим филиал беспроводной связи Sprint PCS. Джерри начал работать на братьев Робертс, которые намеревались возродить обветшавшие кварталы к северу от бульвара Делмар – недалеко от тех мест, где они выросли, наблюдая, как белые жители спешно съезжали в течение нескольких месяцев после того, как в район начали заселяться темнокожие семьи среднего класса. Но до того, как эти планы принесут финансовые плоды, должно было пройти несколько лет. А пока обучение четверых детей в колледже могло серьезно истощить семейный бюджет. «В те времена Конни только начинала развивать свою дерматологическую практику, – говорил Робертс. – Для них было непросто растить четверых детей, обучать их в частной школе и при этом выплачивать ипотеку за прекрасный дом в Клейтоне».

Но Конни содрогалась при мысли о том, что ее сын-еврей окажется в большом южном государственном университете, который только-только начинал развивать программу компьютерных наук. «Словно его наказывают за то, что он такой хороший и прилежный», – говорила она. И они с Джерри велели ему следовать своей мечте.

В апреле в Стэнфорде обычно стоит сухая и ясная погода. К этому времени короткий сезон дождей на полуострове уже заканчивается, оставляя после себя изумрудно-зеленые лужайки и сладкий аромат звездчатого жасмина. Но в субботу, 9 апреля 2005 года, облака нависли над холмами, окружающими кампус университета площадью более 3000 гектаров. Пальмы и розы окутывала холодная морось – идеальная погода для того, чтобы отлежаться с похмелья, которое добрая часть студентов заработала накануне вечером на вечеринках в Грик-роу – квартале студенческих братств и сестринств.

Но на западной окраине кампуса, в заставленной техникой комнате общежития для гиков, которое на стэнфордском жаргоне называлось FroSoCo (сокращение от Freshman Sophomore College – общежитие для студентов первых двух курсов), 18-летний второкурсник Сэм Альтман проснулся с абсолютно ясной головой. Тогда он еще не знал, что его ждут самые судьбоносные 36 часов его жизни.

Сэм Альтман и Ник Сиво познакомились почти сразу после начала занятий в университете в прошлом учебном году. Альтман сидел в лекционном зале на курсе CS106X – ускоренной версии вводных курсов по программированию CS106A и CS106B, когда соседнее место занял застенчивый первокурсник с большими карими глазами и прозрачно-бледной кожей человека, часами не встающего из-за компьютера. Сиво был лучшим среди выпускников своей техасской школы, воспитанным в Церкви Иисуса Христа Святых Последних Дней. Его мать, как и мать Альтмана, была врачом – рентгенологом. Отец Ника, сертифицированный бухгалтер, занимал пост финансового директора в консалтинговой компании, занимавшейся программным обеспечением, так что Ник вырос в доме, полном компьютеров, и его привлекло к ним желание играть, а затем и создавать видеоигры. Родители терпеливо относились к его экспериментам, даже когда он устраивал короткое замыкание в семейном компьютере или выводил из строя операционную систему. Но главным двигателем его увлечения программированием стала скука. Математика давалась ему легко, и к старшей школе он так устал от необходимости расписывать все шаги при решении квадратных уравнений, что создал программу для автоматизации этих и других однообразных задач. Он самостоятельно освоил Microsoft QBasic по документации MS-DOS 6, а позже Visual Basic по книге «Visual Basic за 24 часа».

В той аудитории Сиво поинтересовался необычным гаджетом, на котором работал Альтман, – это был Compaq TC1000, гибрид ноутбука и планшета со съемной клавиатурой, который имел шесть разных конфигураций. Они разговорились, но так и не представились друг другу. Почти весь первый курс Альтман и Сиво оставались просто знакомыми. Сэм с кипучей энергией погрузился в университетскую жизнь. С таким же рвением он начал изучать ИТ. Блейк Росс, однокурсник Альтмана, живший с ним в Доннере – модернистском общежитии для первокурсников с пианино в холле, однажды заглянул проверить, как продвигается выполнение задания, и обнаружил Альтмана, бьющегося над сообщением об ошибке. «Захожу в комнату Сэма через полчаса, а там настоящий разгром, – рассказывал Росс изданию The Insider. – Он не просто искал ошибку, а буквально залез в исходный код компилятора, разобрав его на части. Парень по колено увяз в трясине низкоуровневого кода – это все равно что перебирать внутренности кофемашины только потому, что рисунок на пенке капучино вышел неидеальной формы». Альтман объяснил, что нашел баг в самом задании[65].

Альтманом двигало редкое сочетание нетерпеливости и почти невообразимых амбиций. В начале учебного года, сидя с каталогом курсов и таблицей Excel, он с удивлением обнаружил, что его затягивает эта головоломка – спланировать следующие четыре года так, чтобы максимально быстро разделаться с вводными курсами и приступить к основным предметам. Но вдруг он остановился, поняв: сначала следует определиться, чем ему вообще хотелось бы заниматься. Схватив листок бумаги, он быстро набросал список. Первые три пункта по порядку: искусственный интеллект, ядерная энергетика и образование.

Альтман и Сиво по-настоящему подружились только весной, когда обоих направили на летнюю стажировку к Эндрю Ыну – молодому доценту факультета программирования, специалисту по ИИ, который работал над автономной моделью вертолета. «Пайка» – такой была тема письма, в котором Ын официально представил Сиво Альтману. Альтман «работал над стэнфордским проектом электромобиля (а также над исследованиями в области психиатрии и компьютерной безопасности)», объяснял Ын, предлагая им встретиться, чтобы спаять несколько схем. Тем летом в программе исследовательского колледжа Стэнфорда они в основном работали над разными проектами, но благодаря вертолетному проекту оба погрузились в изучение принципов определения местоположения и работы GPS и после занятий стали вместе заниматься собственными программными разработками.

Той осенью Сиву и Альтману достались комнаты, расположенные, пожалуй, на максимально возможном расстоянии друг от друга в кампусе Стэнфорда, раскинувшемся на месте бывшей гигантской конной фермы. Альтман жил в трехкомнатном апартаменте на четверых в Миррилисе – тихом жилом комплексе квартирного типа в восточной части кампуса, а Сиво – в FroSoCo, в настолько безлюдной западной части, что там приходилось остерегаться пум, спускающихся с предгорий. Альтман считал Миррилис депрессивным местом, вызывающим ощущение социальной изоляции. «В Миррилисе было тяжело, – рассказывал он годы спустя в интервью The Wall Street Journal. – Я определенно не чувствовал той же связи с людьми, что на первом курсе».

Он стал больше времени проводить вне кампуса: играл в покер в Bay 101 – захудалом карточном клубе в Сан-Хосе, пользуясь тем, что игра переживала пик популярности, из-за которого существенно снизился средний уровень мастерства. «Там было полно ужасных игроков, – вспоминал он. – В то время игра в покер с низкими ставками была очень прибыльным занятием и, на мой взгляд, невероятно увлекательным». Игра научила его управлению рисками, но «это, пожалуй, наименее интересное из того, что я почерпнул из этого опыта, – говорил он. – Все эти стратегии – безумно сложная игра, когда ты по-настоящему в нее погружаешься. Реально сложная. Всегда есть чему учиться: новые способы взглянуть на ситуацию, новые приемы, которые можно попробовать». Всякий раз, когда ему перепадал крупный выигрыш, он покупал акции Apple. Друзья по колледжу вспоминают, как одержимо он следил за курсом этих акций. «Я был преданным фанатом Apple, – признавался Альтман. – Работал на их компьютерах и реально сроднился с ними».

Вернувшись с каникул, он по-прежнему общался с друзьями, с которыми познакомился на первом курсе, особенно с Алоком Дешпанде – худощавым усердным студентом-программистом с широкой улыбкой, который жил в общежитии по соседству. Родители Алока познакомились в инженерной школе в Индии, а он сам и его сестры выросли в Атланте. Дешпанде учился в частной школе и блистал на математических олимпиадах. «Он всегда был силен в математике, естественных науках и физике, – рассказывала его мать Шейла Дешпанде. – Иногда, когда учитель болел, его просили провести урок». Они с Альтманом подружились почти мгновенно, и всего через несколько месяцев после начала занятий их семьи уже приглашали друг друга на ужины. Шейла Дешпанде вспоминает Сэма как дружелюбного, хотя порой немного отстраненного парня. «Иногда у меня возникало ощущение, что он вроде бы здесь, но в то же время витает где-то еще», – говорила она.

Именно с Дешпанде Альтман начал обсуждать идею сервиса, связанного с геолокацией и мобильными телефонами. Производители мобильных устройств поначалу сопротивлялись встраиванию в телефоны любых систем отслеживания, но в 1999 году конгресс США принял закон, обязывающий их разработать способ, который позволил бы спасательным службам определять местонахождение человека, звонящего по номеру 911. Поначалу операторы (например, Cingular) выполняли это требование с помощью триангуляции сигнала между сотовыми вышками, используя тот же способ, что и для обычных звонков. Однако другие компании, в частности Sprint и Nextel (объединившиеся в 2005 году), решили устанавливать в телефоны GPS-чипы – более дорогое, но гораздо более точное решение, позволяющее определять местоположение пользователей с погрешностью 15 метров вместо 150. Мобильные операторы медлили с выполнением нового закона из-за высоких издержек, хотя изо всех сил пытались развивать «сервисы на основе геолокации», чтобы окупить затраты, навязанные им Федеральной комиссией по связи (FCC). Тем временем защитники приватности, такие как Фонд электронных рубежей (EFF), били тревогу. «Вы создали систему слежки, – заявил в 2000 году юрист EFF. – Правительство нашло еще один способ отслеживать перемещения людей, причем не обязательно с их ведома»[66]. FCC несколько раз отодвигала крайний срок, но в итоге постановила, что с 2005 года все мобильные телефоны должны иметь функцию передачи данных о своем местоположении.

В преддверии этого момента Альтман поднялся на сцену на одном из университетских мероприятий, посвященных предпринимательству. Театральным жестом подняв вверх руку со своим телефоном, он сделал объявление: скоро, как он недавно выяснил, все телефоны будут оснащены геолокацией и он думает, что было бы круто создать какой-то сервис на основе этой новой возможности. Он пригласил всех желающих присоединиться к нему. Во время неформальной части мероприятия Альтман обменялся номерами телефона с Питером Демингом, выпускником школы бизнеса, который оставался в университете, чтобы завершить парусный сезон, хотя его уже ожидала работа в Goldman Sachs.

Все моряки любят карты, и Деминг не был исключением. Идея геолокации в телефоне показалась ему просто захватывающей. У него уже был опыт запуска стартапа и привлечения инвестиций. Программировать он не умел, но мог помочь с исследованием рынка, оценкой его объема и подготовкой презентации для инвесторов. Через несколько недель Альтман, Дешпанде и Деминг встретились за ужином в ресторане PF Chang’s в Пало-Альто для мозгового штурма. Как наилучшим образом использовать геолокацию мобильного телефона? Очевидным ответом было что-то вроде Google Maps, но это приложение уже было запущено несколькими неделями ранее, к тому же команда решила, что подобный проект будет для нее слишком сложен. Все согласились, что надо делать ставку на какой-то социальный компонент. В итоге самую удачную идею предложил Альтман: создать социальную сеть на основе геолокации, которая помогала бы друзьям находить друг друга.

Сиво поначалу не хотел в этом участвовать. Но они работали вместе над университетскими проектами, и постепенно это как-то само собой переросло в бизнес-сотрудничество. Сиво стал приходить на ужины в PF Chang’s, и вчетвером они стали соучредителями. По предложению Дешпанде они назвали свой продукт Viendo, от испанского слова «видеть», обыгрывая его основную идею – возможность увидеть своих друзей.

Кремниевая долина только начинала приходить в себя после лопнувшего пузыря доткомов, из-за которого фондовые рынки за половину десятилетия потеряли около 5 триллионов долларов, а техноинвесторы были вынуждены искать спасение в проверенных бизнес-моделях с очевидными доходами. Поскольку виновниками краха считались сами стартапы и венчурные инвесторы, которые закачивали в них деньги независимо от базовых экономических показателей, некоторые однокурсники посмеивались над Альтманом, когда он еще на первом курсе говорил о желании работать над собственным стартапом[67].

Но за время, прошедшее после краха доткомов, ситуация начала меняться. Хотя громкие корпоративные скандалы с компаниями Enron и WorldCom, уличенными в масштабных бухгалтерских махинациях, еще больше подорвали доверие американцев к крупному бизнесу, в технологической сфере назревала настоящая революция. Интернет становился быстрее, техника – доступнее, а цифровые коммуникации – проще и эффективнее, так что даже небольшая группа студентов Гарварда смогла создать Facebook прямо в своей комнате общежития.

Альтман и его друзья-соучредители решили принять участие в студенческом конкурсе бизнес-планов, организованном Stanford BASES (Бизнес-ассоциация студентов-предпринимателей Стэнфорда) – одной из крупнейших в мире студенческих организаций в сфере предпринимательства, которая предлагала 2000 долларов в качестве главного приза. Деминг провел несколько недель в библиотеке бизнес-школы, собирая данные, подтверждающие их прогнозы, и пытаясь придать презентации вид настоящего питч-дека для венчурного инвестора. У них не будет демонстрации продукта – только слайды и умение Альтмана убеждать.

Когда наступил день конкурса, соучредители пробирались под весенним моросящим дождем к зданиям Старого Квадрата с его характерными крышами из красной черепицы. Альтман был совершенно спокоен. Всех, кто с ним знакомился, поражал его интеллект, но по-настоящему он выделялся среди других именно «сверхъестественной уверенностью», как выразился Марк Джейкобстайн, присоединившийся к компании несколько месяцев спустя. «Он обладал тем самым полем искажения реальности» – как Стив Джобс. Альтман боготворил Стива Джобса. Для презентации он отточил свое послание до почти джобсовской простоты. Оно звучало так: «Самый часто задаваемый вопрос по мобильному телефону – “Где ты?”»

Альтман и Дешпанде представляли проект Viendo в аудитории, отделанной деревянными панелями, в историческом центре кампуса, причем Сэм взял на себя ведущую роль. Их сервис должен был отвечать пользователю на вопрос «Где ты?», показывая на карте местоположение его друзей в режиме реального времени. Благодаря ему было сразу видно, что один приятель находится слишком далеко и приглашать его пообедать вместе имеет смысл только в том случае, если ты на велосипеде, а другой – совсем рядом и с ним можно быстро выпить кофе у библиотеки. Оглядываясь назад, понятно, что это было решение проблемы, с которой сталкивалась довольно ограниченная группа людей – молодые люди без особых забот, живущие в невероятно огромном университетском городке и не страдающие ни малейшей паранойей по поводу того, что кто-то в любой момент времени может узнать их точное местонахождение.

Тем не менее проект Viendo выиграл конкурс и, что еще важнее, убедил одного из судей в том, что из него может получиться настоящий бизнес. Этим судьей был Патрик Чунг. Он всего несколько месяцев работал в компании New Enterprise Associates, крупнейшей венчурной фирме Америки, спонсировавшей конкурс с целью раннего выявления талантов и инвестиционных возможностей. Он был ненамного старше молодежи на сцене.

Чунг вырос в Торонто в семье финансиста и физика-ядерщика, эмигрировавших из Тайваня. Он окончил Upper Canada College – элитную британскую школу для мальчиков и говорил на том слегка академическом языке, который сразу отличал его от расслабленных калифорнийцев. После Гарварда и магистратуры в Оксфорде его пригласили в McKinsey. Очень скоро он понял, что ненавидит эту работу. Через год с небольшим он уволился, решив попробовать себя в стартапе вместе со школьным приятелем, тоже сбежавшим из McKinsey. Их консалтинговая компания Zefer заработала 100 миллионов долларов, создавая интернет-направления бизнеса для таких клиентов, как Burger King и Gillette, и планировала выйти на биржу в 2000 году. Когда доткомы рухнули, IPO отменили. Компанию продали с небольшой прибылью, а Чунг вернулся к учебе – на этот раз поступил в Гарвард на совместную программу JD/MBA, дающую одновременно степень доктора юриспруденции и магистра делового администрирования, – параллельно размышляя, чем заняться в дальнейшем. Когда NEA пригласила его в свой офис в Менло-Парке, он поначалу отнесся к переезду на Западное побережье скептически. «Калифорния меня совсем не привлекала – куча кинозвезд, комбуча, кабриолеты…» – вспоминал он. Но потом, обнаружив, что в NEA работают «одни из самых приятных и успешных людей, которых я когда-либо встречал», включая лауреата Нобелевской премии, Чунг принял предложение.

После конкурса Чунг подошел к соучредителям. «Вы хотите заниматься этим всерьез?» – спросил он. «Что значит “всерьез”?» – уточнил Альтман. Чунг объяснил, что для получения доступа к данным о местоположении им придется заключить соглашение с каждым мобильным оператором – Cingular (позднее переименованным в AT&T), Verizon, Sprint и другими. К счастью, он уже был знаком с техническим директором Sprint и даже предложил слетать в Канзас-Сити, чтобы лично представить ему Альтмана, еще до принятия решения о финансировании новой компании. Было только одно условие: если Sprint заинтересуется и партнеры NEA решат вложиться в это дело, ждать они не будут. А инвестировать в компанию, которой управляют студенты, продолжающие учиться, партнеры NEA не захотят. Университет придется бросить.

Информации для осмысления оказалось слишком много, но Альтману некогда было об этом задумываться. Дело в том, что конкурс был лишь вторым по важности событием, запланированным на тот день, а самое важное ждало его вечером: ночной перелет в Бостон. Альтман летел на собеседование в только что созданную Летнюю программу основателей, организованную инвестиционной фирмой нового типа под названием Y Combinator. Эта компания, названная в честь математического термина, обозначающего программу, которая запускает другие программы, была детищем гуру стартапов Пола Грэма, его подруги Джессики Ливингстон и партнеров Грэма по его первому стартапу – Роберта Тэппэна Морриса и Тревора Блэквелла[68]. Они задумали трехмесячную программу для стартапов по модели аспирантуры, которая вписывалась бы в период летней стажировки и предлагала как небольшие инвестиции – 6000 долларов на основателя за примерно 6% компании (эту сумму Грэм выбрал, узнав, что столько MIT платит своим аспирантам за лето), – так и наставничество в интенсивной атмосфере кембриджской резиденции.

Грэм был настоящей знаменитостью среди технарей-гиков благодаря своему сайту, где он публиковал эссе на самые разные темы – от языка программирования Lisp до природы богатства. На заре Google при поиске имени «Paul» он был первым в результатах, выше, чем Paul McCartney и apostle Paul (апостол Павел). А его эссе и сейчас находятся в верхних строчках выдачи, если задать просто слово «essays». «Практически все, что он делает, попадает на Slashdot, который для компьютерного мира как The New York Times, его все читают», – говорил той весной Аарон Шварц в интервью газете The Stanford Daily[69]. Как и Альтман, Шварц был 19-летним основателем из Стэнфорда, прошедшим отбор для программы, с той лишь разницей, что Шварц уже обрел известность в технологическом мире – в 14 лет поучаствовал в создании популярного формата RSS-лент. Наставничество Грэма было бесценным само по себе, даже без инвестиций.

Альтман узнал об этой возможности от своего друга Блейка Росса, который опубликовал пост в Facebook за день до окончания приема заявок. Росс познакомился с Грэмом прошлой осенью на Foo Camp – ежегодном слете программистов в Северной Калифорнии, который организовал Тим О’Райли из O’Reilly Media – влиятельный издатель и организатор конференций в сфере технологий («Foo» означает одновременно «Friends of O’Reilly» и типичное условное название для переменных в программировании), и с тех пор поддерживал с ним переписку. Росс, технический вундеркинд, который еще подростком участвовал в создании веб-браузера Firefox, также дал интервью Ливингстон для ее книги об основателях стартапов «Основатели за работой» (Founders at Work). У Альтмана не было таких связей, но позже он называл себя «большим фанатом» эссе Грэма[70].

Однако время для всего этого было не самым удачным[71]. Соучредители Viendo уже договорились о том, чем займутся летом: Дешпанде подобрал себе стэнфордскую программу в Индии, Сиво собирался работать в компании своего отца, а Альтман – на технической должности в Goldman Sachs («У них была репутация компании с самым сложным техническим собеседованием, – объяснял Альтман. – На самом деле это был гениальный маркетинговый ход для ребят с факультета компьютерных наук: «У нас самое сложное техническое собеседование»), а Деминг, яхтсмен, должен был приступить к уже постоянной работе в Goldman Sachs через несколько недель после выпуска.

И все же предложение Грэма было слишком заманчивым. «Летняя программа основателей похожа на обычную подработку, только вместо зарплаты мы даем вам стартовый капитал для запуска собственной компании, – писал Грэм. – Если это звучит интереснее, чем идея провести лето в офисе-муравейнике, советую подать заявку»[72]. Альтман понимал, что работа над собственным проектом принесет ему гораздо больше удовольствия, чем стажировка в инвестиционном банке[73].

Не сумев убедить друзей отказаться от запланированных стажировок, Альтман с их помощью сам заполнил анкету из 32 пунктов. Когда пришло сообщение от Грэма о том, что они вошли в двадцатку стартапов, приглашенных в Кембридж, выяснилось, что момент выбран хуже некуда: собеседование было назначено на те же даты, что и конкурс бизнес-планов. Альтман попросил перенести встречу, чтобы успеть на конкурс, и объяснил, что в кембриджскую резиденцию сможет приехать только он.

«Пол написал ему: “Знаешь, Сэм, ты ведь только первокурсник. У тебя еще будет масса времени для стартапов. Почему бы не подать заявку позже?”» – вспоминала Ливингстон в книге «Основатели за работой». Альтман ответил: «Я второкурсник, и я приду на это собеседование»[74].

Альтман прибыл в Кембридж в воскресенье утром и отправился прямо в общежитие, где его ждал бывший одноклассник Рик Перникофф, который учился на факультете компьютерных наук и электротехники в MIT. Альтман быстро принял душ, и они отправились на метро до Гарвард-сквер, откуда пешком двинулись по извилистым тенистым улочкам. День выдался чудесный, весенний Кембридж был полон жизни. Свернув на Гарден-стрит, они увидели современное здание в стиле лофт, которое выглядело серо-зеленой индустриальной занозой среди изящных викторианских домов. Здесь и располагалась компания Y Combinator – в здании, которое как нельзя лучше отражало эксцентричность хозяина. Грэм приобрел его несколько месяцев назад для собственного офиса и переоборудовал под свои нужды: полная звукоизоляция, специальные двери и двойные стеклопакеты. Ему нужна была полная тишина, чтобы спокойно рисовать. Затем он поручил своей приятельнице архитектору Кейт Корто разработать дизайн помещения и спроектировать некоторые предметы современной мебели, включая длинные белые столы и скамьи с ножками, расположенными слишком близко к центру, из-за чего они опрокидывались, если кто-то садился на край[75]. (Грэму иногда приходилось буквально бежать, чтобы перехватить ничего не подозревающего инвестора, пытающегося сесть на край такой скамьи.) Внутри была большая открытая комната, кухня, а на втором этаже – оранжерея. Атмосфера напоминала нечто среднее между современной художественной галереей и казармой. Вокруг сновали другие основатели стартапов – категория людей, с которыми Альтман раньше не сталкивался.

«Я думал: “Что это за место? И кто все эти люди?” – вспоминал Альтман. – До этого я не встречал людей из мира стартапов. В то время это было не слишком популярное занятие». Его собеседование с четырьмя соучредителями YC оказалось чем-то вроде любви с первого взгляда. «Помню, как примерно через три минуты после начала разговора с ним я подумал: “А, так вот каким, должно быть, был Билл Гейтс в 19 лет”», – писал Грэм годы спустя[76]. Собеседование длилось всего 25 минут. «Сэм просто поразил всех нас, – вспоминала позже Ливингстон. – Его уверенность, интеллект и просто то, каким он был. Мы сразу поняли: в нем есть что-то особенное»[77].

Чувство оказалось взаимным. «Впервые я ощутил, что нахожусь среди своих, среди тех, с кем хочу быть», – говорил Альтман[78].

В семь вечера того же дня Альтману позвонил Грэм: Viendo принят в программу. Позже он узнал, что его стартап стал первым, получившим финансирование от Y Combinator[79].

Ту ночь Альтман провел на полу в общежитии, где жил Перникофф. Его карьера стартовала, хотя сам он об этом еще не догадывался. За один уик-энд он познакомился с инвестором, который не только вложится в его стартап, но и поможет убедить сделать то же самое венчурную фирму Sequoia Capital, положив начало отношениям, которые продлятся до наших дней, и стал членом сообщества выпускников Y Combinator, которое впоследствии приобретет огромное влияние в Кремниевой долине и десятилетие спустя даст жизнь небольшому, но дерзкому исследовательскому проекту под названием OpenAI.

Пол Грэм совсем не похож на гика. Он привлекателен, крепко сложен и выглядит по-мальчишески молодо даже в зрелом возрасте – песочно-каштановые волосы, глубокие ямочки на щеках и любовь к опрятным футболкам поло, из-за которых (по крайней мере, выше пояса) он напоминает того самого играющего в гольф банковского топ-менеджера, к которым, судя по его эссе, испытывает лишь презрение. А вот ниже пояса Грэм выглядит иначе. Его неизменно мятые шорты карго и сандалии – верный признак человека, который настолько успешно продал свой стартап, что ему больше никогда и никого не нужно впечатлять, – настолько знамениты, что при его уходе из YC подчиненные подарили ему на прощание пару таких шортов, исписанных их пожеланиями[80].

Сын британского математика, который работал над ядерными реакторами, пробежал более 80 марафонов и в свободное время писал книги о шахматах, Грэм родился в Англии, но вырос в Питтсбурге, пока его отец гонялся за рабочими местами в ядерной отрасли по всему Северному полушарию, в то время как регуляторы медленно душили индустрию[81]. Грэм был умным, но непоседливым ребенком. «Я был плохим мальчиком, – рассказал он Bloomberg в 2014 году. – Половине детей в нашем районе запрещали со мной играть… Кажется, меня отстраняли от занятий минимум раз в год с первого класса по двенадцатый». Компьютеры тогда еще не были частью школьной программы, но в 15 лет Грэм начал программировать[82]. Он поступил в Корнеллский университет, где сначала изучал философию, а затем переключился на искусственный интеллект, после чего отправился в Гарвард за докторской степенью по информатике. Вместо того чтобы монетизировать свои знания или стать ученым, он пошел учиться дальше – на этот раз живописи – и переехал в Нью-Йорк, чтобы стать, по его словам, «голодным художником», преуспев по крайней мере в части «голодания». Чтобы сводить концы с концами, он подрабатывал внештатным консультантом по программному обеспечению.

Именно живопись привела его к идее Y Combinator и дала средства для ее воплощения. В январе 1995 года, нуждаясь в деньгах, Грэм убедил своего лучшего друга Роберта Тэппэна Морриса основать с ним компанию под названием Artix, которая должна была размещать художественные галереи в интернете. Моррис был аспирантом Гарварда с безупречной хакерской репутацией – он стал первым человеком, осужденным по Закону о компьютерном мошенничестве и злоупотреблениях после того, как случайно выпустил первого в истории компьютерного червя. Код новой компании работал блестяще. А вот бизнес-идея, как они вскоре поняли, была идиотской.

Художественные галереи не имели ни малейшего желания выставлять свои товары онлайн на всеобщее обозрение. Они хотели сохранить иллюзию, что та небольшая часть экспонатов, которую они выставляли, – это нечто особенное, в отличие от того, что годами пылится на складе. Галеристы считали неэффективность и непрозрачность арт-рынка преимуществом, а не недостатком. Artix не смог пристроить свои услуги галереям даже бесплатно.

«Оглядываясь назад, я удивляюсь, как нас угораздило потратить время на такую глупость, – писал позже Грэм. – Постепенно до нас дошло: вместо попыток делать веб-сайты для тех, кто их не хотел, мы могли создавать сайты для тех, кто в них нуждался»[83].

Через полгода они забросили идею Artix и основали новую компанию – Viaweb, первое веб-приложение, позволявшее людям создавать собственные сайты через браузер (via the web). Спустя три года они продали ее Yahoo! за 49 миллионов долларов, и она превратилась в Yahoo! Store[84].

Этот опыт научил Грэма тому, что впоследствии стало одним из ключевых принципов его стартап-философии: большинство основателей мыслят слишком мелко. Если ты можешь технически решить задачу вывода нескольких арт-галерей в интернет, почему бы не применить эти же навыки к продукту, который выведет в сеть вообще все. Другой урок стал мантрой Летней программы основателей – фразой, которую они печатали на футболках: «Делайте то, что нужно людям».

Но живопись дала Грэму нечто гораздо более важное. Она помогла ему понять суть того вида программирования, который ему нравился, – своего рода кодинга ради кодинга, которым он занимался со старшей школы и которое любил называть «хакинг», чтобы отличать его от более теоретических или чисто математических занятий, именуемых в университетах «компьютерные науки».

В 2001 году, когда благодаря новообретенному богатству у него появилось свободное время, он начал писать эссе и публиковать их на собственном сайте PaulGraham.com.

«Хакера и художника объединяет то, что оба они – творцы, – написал Грэм в заглавном эссе одной из своих книг. – Наравне с композиторами, архитекторами и писателями хакеры и художники стремятся создавать прекрасные вещи». Один из способов создать качественное программное обеспечение, утверждал он, это запустить стартап, поскольку стартапы достаточно малы и гибки, чтобы позволить программистам «набрасывать» свой код, решая на ходу, что именно нужно строить, и в итоге создавая нечто превосходящее творения конкурентов. «Идеальное программное обеспечение требует фанатичной преданности красоте», – писал он[85].

В марте 2005 года Грэм принял приглашение от Гарвардского компьютерного общества выступить с лекцией на тему «Как запустить стартап». Грэм анонсировал выступление на своем сайте, и со всей страны к нему, словно паломники, устремились программисты. Среди них были соседи по комнате из Университета Вирджинии – Стив Хаффман и Алексис Оганян. Хаффман, надеясь получить автограф, захватил с собой книгу Грэма о Lisp – языке программирования, к которому Грэм питал такую почти религиозную преданность, что, по сути, основал свой первый стартап лишь для того, чтобы продолжать кодить на нем[86].

В зале, полном амбициозных молодых людей, Грэм в свойственной ему прямолинейной манере прочитал, по сути, мотивационную речь. Его послание сводилось к тому, что стартапы не такие сложные и загадочные, как может показаться. Все укладывается в простую формулу: «Найдите то, что люди пытаются сделать, и придумайте, как делать это не через задницу».

Однако его рецепт успеха был довольно узким. Идеальный возраст – от 23 до 38, готовность возвращаться к работе после ужина и программировать до трех утра семь дней в неделю четыре года подряд, местоположение – крутой район рядом с топовым университетом вроде Кембриджа, Пало-Альто или Беркли. Ах да, среди основателей обязательно должен быть программист. Это принципиальное условие, ведь программирование настолько особый навык, что основатели, не имеющие его, ни за что не смогут отличить хорошего программиста от плохого. Программист может справиться с обслуживанием клиентов, но непрограммист никогда не сможет кодить. Что же касается женщин, то в стартапе избежать проблем с их «неэффективным биологическим и культурным багажом» проще, чем в традиционной компании, поскольку антидискриминационные законы не распространяются на выбор соучредителей стартапа. «Например, я бы не хотел запускать стартап с женщиной, у которой есть маленькие дети или которая собирается их завести в ближайшее время, – говорил Грэм. – А у обычных сотрудников такое спрашивать запрещено»[87]. (Позже, когда Y Combinator вырос в крупную компанию, его критиковали именно за подобные высказывания и низкий процент женщин-основателей, который в первый год был нулевым, а в последние годы колеблется на уровне около 10%[88]. Грэм парировал: YC и нанимает, и финансирует больше женщин, чем большинство венчурных фондов, а дефицит женщин в сфере технологий – слишком глубокая социальная проблема, чтобы ее могла решить какая-то отдельная организация.)[89]

После выступления Грэма окружили фанаты. Кроме Хаффмана и Оганяна – которые поужинали с ним тем вечером, а позже попали вместе с Альтманом в первый поток Летней программы основателей, где создали Reddit, – подошел еще один поклонник с вопросом о финансировании стартапа. Грэм посоветовал искать богатого человека с техническим бэкграундом. В наступившей неловкой тишине до него дошло: он только что описал самого себя[90].

В течение семи лет после продажи Viaweb он часто думал о том, чтобы заняться так называемыми ангельскими инвестициями – начальным финансированием, которое стартап получает до того, как у него появится что-то похожее на реальную оценку своих возможностей или хотя бы понимание того, что он вообще делает. Но руки до этого так и не дошли.

Несколько дней спустя Грэм шел домой после ужина на Гарвард-сквер с Джессикой Ливингстон – они встречались уже около года. Джессика обладала той непринужденной элегантностью, которая выдавала в ней бывшую спортсменку из привилегированной школы. Умная, способная, любознательная, но пока не нашедшая своего места в жизни, она работала в небольшом инвестиционном банке, ждала ответа на заявку о работе в маркетинговом отделе венчурного фонда и писала книгу о своей страсти – основателях стартапов вроде Грэма[91],[92].

Дочь потомственных аристократов Новой Англии, Джессика воспитывалась отцом и бабушкой. Ее мама «ушла из дома» – как говорит об этом Джессика, – когда она была еще младенцем[93]. Мать Джессики, Люсинда Поли, обручилась еще во время учебы на факультете английского языка в Уэллсли[94]. А в 1971 году, через несколько месяцев после рождения первенца, бросила семью, стала называть себя Шен и провела следующие десятилетия в различных коммунах, занимаясь «исцелением планеты»[95]. Дэвид Ливингстон, обладатель степени MBA, всю карьеру проработавший в компании Gillette, забрал маленькую дочь из Миннеаполиса, где они жили на момент разрыва, и привез на родину, в пригород Бостона, где его семейные корни уходили к прапрадеду Х. Х. Ханнуэллу, меценату колледжа Уэллсли[96]. Он проводил с дочерью выходные, а в будни она жила с его матерью Изабеллой Ханневелл Ливингстон – творческой независимой женщиной с внешностью кинозвезды, которая развелась с мужем в 1945 году, после того как родила четверых детей за пять лет. В Уэллсли Изабелла была местной знаменитостью благодаря гигантским, детально проработанным скульптурам драконов, динозавров и единорогов, которые она каждую зиму сооружала из снега перед своим домом.

Джессика Ливингстон была образцовой отличницей-спортсменкой и однажды во время выездного футбольного матча оказалась в Академии Филлипса в Эндовере, Массачусетс, – одной из самых престижных частных школ страны. Увиденное там ее поразило, и она попросила семью отправить ее туда. Ее приняли, но, очутившись среди еще более блестящих и спортивных сверстников, Ливингстон столкнулась с тем, что сама называла «темными временами», – это был период глубокой неуверенности в себе, которую, по ее ощущениям, она преодолела только во взрослом возрасте. На следующий день после того, как Джессика окончила Университет Бакнелла по специальности «английский язык», ее бабушка умерла от рака, оставив внучку в растерянности, без малейшего понимания, чем заняться дальше.

Ливингстон устроилась отвечать на телефонные звонки в Fidelity Investments – и ненавидела эту работу, а затем металась между разными местами: сфера инвестиций, автомобильная консалтинговая фирма, журнал Food & Wine, даже организация свадеб. К 2003 году она руководила отделом маркетинга в бостонском инвестиционном банке Adams, Harkness & Hill – тогда-то они и познакомились с Грэмом на вечеринке в его доме.

Грэм и его друзья открыли Ливингстон мир стартапов, и она, увлеченная их историями, подписала контракт на книгу о стартапах – они казались ей куда интереснее, чем неповоротливые корпорации-тяжеловесы, с которыми она работала каждый день. Пытаясь приобщиться к этому миру, Ливингстон подала заявку на маркетинговую позицию в венчурном фонде.

К тому вечеру, когда они с Грэмом шли домой с ужина через гарвардскую площадь, фирма уже довольно долго тянула с решением о ее найме, что подтолкнуло Грэма к рассуждениям на одну из любимых тем: почему венчурные инвесторы – полный отстой. В том же месяце он опубликовал эссе под названием «Единая теория отстойности венчурных капиталистов», где описал их как «трусливых, жадных, подлых и заносчивых»[97].

Венчурный капитал – форма частных инвестиций, расцветшая в период послевоенного промышленного бума в Америке, которая работает так: инвестор привлекает средства «ограниченных партнеров» вроде университетских эндаументов или пенсионных фондов, а затем, опираясь на свое понимание рынка, распределяет эти средства между портфелем стартапов – примерно по той же логике, по которой рыба мечет сотни икринок. Большинство стартапов терпят крах, но те немногие, что выживают, – особенно в технологической индустрии, где затраты на производство дополнительной единицы продукта близки к нулю, – достигают таких грандиозных успехов, что с лихвой компенсируют все потери[98]. С самого первого стартапа, профинансированного венчурным капиталом, – Fairchild Semiconductor в 1957 году – технологическая индустрия Кремниевой долины в основном существует на венчурные деньги: от Apple, Google и Facebook до практически любого известного вам сегодня стартапа.

Главная проблема, по мнению Грэма, заключалась в системе дохода венчурных капиталистов – обычно они получали 2% от суммы активов под их управлением ежегодно плюс доля прибыли, как правило 20%, известная как «вознаграждение за успех» или «кэрри» (от «сarried interest»). Поскольку им платили пропорционально объему управляемых денег, у них был стимул управлять как можно большими суммами. А поскольку любой отдельный венчурный капиталист мог заключить лишь ограниченное число сделок, им было выгодно вкладывать как можно больше денег в каждую инвестицию. Это раздувало оценку стоимости компании до такой степени, что у нее оставалось очень мало потенциальных покупателей, и единственным выходом было публичное размещение акций (IPO), что и стало главным фактором возникновения разрушительного пузыря доткомов конца 1990-х. Из-за того, что на каждую инвестицию ставились огромные деньги, венчурные капиталисты начинали страдать паранойей: вмешивались в работу советов директоров компаний, в которые инвестировали, отстраняли от управления основателей, заменяя их собственными, более «деловыми» топ-менеджерами – Грэм окрестил таких управленцев «телеведущими», потому что «они отличались аккуратными прическами, хорошо поставленными голосами и в целом знали ненамного больше того, что читали с телесуфлера». В Viaweb настолько боялись, что им навяжут такого «телеведущего», что в итоге решили вообще не брать венчурные деньги и полностью профинансировали стартап за счет ангельских инвестиций.

Пока Грэм пытался убедить Ливингстон менять сферу венчурных инвестиций изнутри, у него внезапно возникла другая идея. «Давай просто откроем свой собственный фонд», – предложил он ей[99]. Это дало бы Грэму возможность наконец заняться ангельскими инвестициями, а Ливингстон – осуществить мечту о работе со стартапами на собственных условиях.

«Пол хотел быть инвестором-ангелом, – писала Ливингстон. – Но у него не было особого желания брать на себя все обязательства, которые сопутствуют этому статусу, поэтому он решил создать организацию, которая занималась бы всем этим вместо него»[100]. (Во время своего выступления в Гарварде Грэм хвастался, что Viaweb игнорировал всю бюрократию, связанную с запуском компании, включая «разные дела с налоговой», пока не получил достаточно денег, чтобы нанять финдиректора, который задним числом все исправил[101].) Ливингстон согласилась. На следующий день Грэм убедил сооснователей Viaweb Морриса и Блэкуэлла присоединиться к ним. Грэм вложил 100 000 долларов, Моррис и Блэкуэлл – по 50 000 каждый, и Ливингстон уволилась с работы.

«Изначально план был такой: они выбирают и консультируют стартапы, а я занимаюсь всем остальным, – писала позже Ливингстон. – Вместо того чтобы давать большие деньги малому числу уже состоявшихся стартапов, как поступали традиционные венчурные инвесторы, мы решили давать небольшие суммы большому количеству проектов на ранних стадиях, а затем оказывать им максимальную поддержку»[102].

Они планировали отбирать перспективных молодых программистов без особых обязательств и давать им ровно столько денег, сколько требуется на лето в Кембридже. Чтобы повысить шансы новых компаний на успех, они будут помогать им с юридической документацией, проводить консультации, устраивать совместные домашние ужины по вторникам (чили или рагу), приглашать основателей успешных компаний делиться опытом. В финале их подопечных ждал «Демодень» – возможность выступить с презентацией своего проекта перед настоящими ангельскими инвесторами и венчурными капиталистами. Чтобы быстрее освоить ангельское инвестирование, Грэм, Ливингстон и их партнеры решили работать с группами стартапов, которые окрестили «батчами», – эта инновация и стала главной отличительной чертой YC. Начать решили тем же летом.

Грэм, в своей типичной манере, провел ночь за компьютером, создавая сайт программы и анкету из 32 вопросов, а затем разместил ссылку на них в своем блоге. Вопросы отличались характерной для него дерзостью: заявителям предлагалось доказать, что они «звери» (так Грэм называл людей, которые не принимают отказов), и рассказать, как они хакнули какую-нибудь систему в своих интересах[103]. (Один из выигрышных ответов на первый вопрос: «Джастин однажды отыграл 45 минут в матче по регби, прежде чем понял, что после удара в лицо у него идет кровь из носа»[104].) Заявки хлынули потоком – не потребовалось никакой рекламы.

«Это просто показывает силу хорошего текста, – восхищался Патрик Чунг, партнер NEA, который первым заметил Альтмана и Viendo. – Пол писал честные, полезные вещи, которые люди читали и ценили. Он не занимался тем, чем занимались мы, – не прочесывал сотни стартапов в поисках объектов для инвестиций. Он делал так, что основатели, очарованные силой и правдивостью его текстов, сами приходили к нему».

Грэм считал, что их программа принципиально отличается от того, чем занимаются венчурные капиталисты. «Те, кто инвестирует на поздних стадиях, играют в игру с нулевой суммой. Существует ограниченный поток сделок, и они просто пытаются найти среди уже созданных стартапов наиболее привлекательные, тогда как мы в YC стремимся к тому, чтобы привлекательных стартапов создавалось больше, – говорил Грэм. – Мы знали, что это возможно, потому что помнили, насколько неуверенными были мы сами, когда запускали свой стартап. Мы понимали, что в некоторых отношениях основатели могут быть неумелыми – и что это не делает их неспособными добиться успеха».

В один из вторников того дебютного лета 2005 года Альтман отправился на первый домашний ужин. Пройдя через шумоизолирующие двери дома 135 по Гарден-стрит, он тут же уловил запах того, что позже ласково окрестили «вегетарианское варево», – угощение томилось в мультиварках. Он был рад встрече с компанией супергиков, с которыми уже успел подружиться во время недавнего собеседования. С Блэквеллом, например, они нашли общий язык на почве страсти к гироскутерам-сегвеям – Блэквелл даже разработал собственный вариант, назвав его «сегвелл», и рассекал на нем по коридорам штаб-квартиры YC[105].

Альтман уже был знаком и с другими основателями, попавшими в программу. Некоторых Грэм с партнерами взяли скорее за личные качества, чем за их идеи. К ним относились Стив Хаффман и Алексис Оганян из Вирджинского университета – соседи по комнате в общежитии. Послушав лекцию Грэма в Гарварде, они выдвинули идею системы заказа еды с мобильных телефонов под названием MyMobileMenu (сокращенно MMM). Сами ребята Грэму и Ливингстон приглянулись – Джессика считала их такими милашками, что прозвала «маффинами», – но в то, что они смогут договориться и с ресторанами, и с операторами связи (что требовалось в досмартфонную эпоху), верилось с трудом. Грэм предложил им попробовать создать что-нибудь в духе сайта закладок Delicious, чья страница «Популярное» частенько ссылалась на его собственные эссе[106].

В ту же категорию попали 21-летние Эмметт Шир и Джастин Кан – они вместе учились в школе для одаренных детей Evergreen в Сиэтле и сдружились на почве любви к математике и фэнтезийной карточной игре Magic: The Gathering[107]. Их идея онлайн-календаря Kiko.com тоже изначально была забракована, но парням удалось переубедить Грэма на очном собеседовании. При этом все прекрасно понимали, что «Google может раздавить нас как букашек», выпустив аналогичный продукт – именно так было написано в их заявке[108].

Автор популярного блога Шварц, который уже несколько месяцев вел переписку с Грэмом, предлагал веб-инструмент для создания сайтов, позже названный им Infogami. «У нас есть идея, которая, возможно, подойдет вам больше», – сказал ему Грэм на собеседовании, расхаживая по комнате[109]. Но Шварц не отступился от своего замысла и воплотил его вместе с соучредителем, найденным через интернет в Дании. По настоянию Грэма Шварц в итоге объединил Infogami с Reddit. К концу лета к Reddit примкнул и Крис Слоу – гарвардский аспирант, создавший вместе с однокурсником Заком Стоуном поисковик для рабочего стола Memamp.

Альтмана Грэм почти не критиковал. За время, прошедшее с апрельского собеседования, его компания сменила название на Radiate – идея Дешпанде, – после того как выяснилось, что владелец домена viendo.com готов продать его не меньше чем за 300 000 долларов. Но суть проекта осталась прежней: использовать новую функцию определения местоположения в мобильных телефонах, чтобы связывать людей с их друзьями.

Альтман был в восторге – наконец-то он был среди своих. Но все равно держался немного особняком. Кан, Шир, Хаффман, Шварц, Слоу и Стоун моментально сплотились в тесную компанию, связанную бесконечной перепиской с шуточками в мессенджере AIM, частью которой Альтман так и не стал.

«От Сэма исходили немного другие вайбы, – вспоминал Хаффман. – Большинство ребят – Джастин, Эмметт, Аарон, Крис, Зак – были просто эталонными гиками. Тащились от технологий и словно витали в облаках, оторванные от реального мира. Думаю, нам всем пришлось постепенно врастать в роль бизнесменов. А Сэм с самого начала был куда больше заточен на бизнес и успех. Было ощущение, что он всегда спешит. Что у него есть дела поважнее».

Однажды вся группа отправилась на прогулку по Кембриджу. Михаил Гуревич, основатель компании ClickFacts, которая боролась с мошенничеством в интернет-рекламе, заметил, что карманы Альтмана подозрительно оттопыриваются, и поинтересовался, что там. Альтман начал выуживать из бездонных карманов своих шортов карго телефон за телефоном – от прямоугольных Sony Ericsson до раскладушек Motorola Razr, поясняя, что все они работают на разных операционных системах и Radiate приходится разрабатывать отдельное приложение под каждую. «Он таскал с собой штук восемь телефонов, – рассказывал Гуревич. – Я ему говорю: “Чувак, у тебя от этого рак яиц будет”».

Гуревича поразила сложность технической задачи, за которую взялся Альтман. «После того разговора я понял, что он гений, – признался Гуревич. – Правда, было в его речи что-то странное. Я еще подумал: “Может, у него расстройство аутистического спектра?” Хотя, если честно, Аарон такой же, да и пара других ребят тоже».

До рака дело не дошло, но во время своих 12-часовых кодерских марафонов в кембриджской квартире Альтман питался почти исключительно лапшой быстрого приготовления, так что к концу лета хвастался, что заработал цингу[110]. Кроме того, он продолжал переговоры о финансировании с NEA и говорил, что собирается встретиться с контактом Чунга в Sprint, чем поверг в изумление других участников YC.

«Его стартап казался более настоящим, – говорил Хаффман. – Привлекать деньги от реальных венчурных фондов? Никто из нас этого не делал. Мы не знали, как с ними говорить, не понимали правил игры. Если честно, даже Пол не слишком разбирался в этом. Он приглашал на встречи с нами тех, кто был скорее противниками венчурных капиталистов. Такая вот атмосфера была в то время в Y Combinator: венчурным инвесторам доверять нельзя».

Альтман подобных предубеждений не разделял.

«Он знал правила игры, – заключил Хаффман, – в отличие от остальных».

Штаб-квартира Sprint занимала огромную территорию – 80 гектаров в Оверленд-Парке, фешенебельном пригороде Канзас-Сити, и представляла собой целый городок: здания из красного кирпича, фонтаны и безупречно подстриженные газоны. Этот комплекс, построенный в середине 1990-х, был самым масштабным проектом того времени на всем Среднем Западе. Для его создания пригласили архитекторов, которые проектировали здание шотландского парламента. В результате это место с часовой башней, амфитеатром на 3000 мест и сетью прогулочных и велосипедных дорожек выглядело так, будто здесь размещается нечто более грандиозное, чем просто корпорация, – пусть даже эта корпорация была третьим по величине сотовым оператором США и крупнейшим частным работодателем Канзас-Сити.

Через несколько месяцев после конкурса бизнес-планов Чунг, верный своему слову, устроил Альтману встречу с техническим директором Sprint. Помощник Чунга забронировал авиабилет и машину, но Альтман был слишком молод для аренды автомобиля, так что ему пришлось сначала лететь из Кембриджа в Сент-Луис, чтобы взять семейную машину. Добравшись до места, они вошли в административное здание, миновали анфиладу приемных с секретарями и наконец оказались в шикарном кабинете с панорамными окнами, откуда открывался вид на ручьи и парковую зону.

Винг Ли радушно улыбнулся Чунгу, но при виде Альтмана не смог скрыть удивления – тот, хоть ему было 19 лет, выглядел максимум на 12.

«И где же ваш основатель?» – спросил Ли у Чунга. (Позже он признался: «Он был таким молоденьким юношей. Я подумал, что мы ждем кого-то еще».)

Ли, которому было под 40, так что в его хипстерской прическе уже пробивалась седина, пришел в Sprint более 10 лет назад. Он создал первую в США оптоволоконную сеть, которую прославила реклама с актрисой Кэндис Берген. В ролике демонстрировалось качество связи – настолько хорошее, что, в отличие от обычных операторов дальней связи с их помехами, можно было услышать падение булавки. Эта сеть уходила корнями в старейшую инфраструктуру Америки – телеграфные линии вдоль Южно-Тихоокеанской железной дороги, построенной еще в 1860-х. Даже название Sprint произошло в 1970-х годах от аббревиатуры Southern Pacific Railroad Internal Networking Telephony («Внутренняя телефонная сеть Южно-Тихоокеанской железной дороги»)[111].

В конце 1990-х Ли помог Sprint выйти на рынок мобильного интернета, запустив сервис Sprint PCS (Personal Communications Services – «Персональные услуги связи»). Он понимал, что медленные скорости сетей 2G оттолкнут пользователей, если не предложить им что-то такое, чего нет даже у настольных компьютеров с их куда более быстрым соединением. «Нужен был принципиально новый пользовательский сервис», – вспоминал он. Так Ли стал кем-то вроде охотника за трендами.

Каждый год он устраивал команде своего рода паломничества в Токио, в район Акихабара, где тусовались модницы в костюмах малышки Бо Пип и продавалась самая крутая электроника планеты. «Мы увидели, как японки делают снимки на раскладушки с крошечными камерами», – рассказывал он. Это привело к сотрудничеству со стартапом LightSurf, который разработал программу для отправки фотографий контактам из адресной книги. Sprint PCS брал 5 долларов за «фотопочту», но сначала клиент должен был оформить подписку на мобильный интернет за 15 долларов.

«Это был настоящий хит, один из самых высоких показателей ARPU в истории мобильных приложений, – говорил Ли, имея в виду средний доход с пользователя, ключевой показатель для любого подписочного бизнеса. – Это изменило правила игры».

После этого успеха Sprint начал активно налаживать связи с венчурными фондами через свой офис в Берлингейме, расположенный неподалеку от знаменитой Сэнд-Хилл-роуд в Пало-Альто.

Теперь Ли надеялся, что Чунг привез ему новый прорывной продукт. Несмотря на первоначальное замешательство, он заслушался, когда Альтман начал излагать свою идею. Facebook уже наделал шуму, и Альтман представил свою компанию как «Facebook на мобильных, но с изюминкой», вспоминал Ли. Если Facebook лишь приблизительно определял местоположение пользователя по IP-адресу, то Radiate, способный получать точные геоданные от мобильного оператора, предлагал именно то, чего хотел Ли: новый сервис, возможный только на мобильном интернете.

«Идея Сэма нас очень заинтересовала, потому что мы искали способы стимулировать использование мобильного интернета, – объяснял Ли. – Мы решили, что эту штуку стоит протестировать».

За обедом Ли поинтересовался, как Radiate собирается решать вопросы конфиденциальности. Альтман дал, как ему показалось, хорошо продуманный ответ: он считал, что сервис должен «уважительно» относиться к геолокации и требовать от пользователей явного согласия на передачу данных об их местоположении. Тем не менее опасения Ли насчет конфиденциальности были настолько серьезными, что он решил запустить Radiate через Boost – дерзкий молодежный суббренд Sprint, где, как он выразился, «пользователи, вероятно, меньше беспокоятся о раскрытии личной информации».

Встреча ясно показала и Чунгу, и Альтману: в идее есть потенциал. Они всерьез занялись обсуждением возможных условий инвестиций от NEA в Radiate.

Альтман вернулся в Кембридж с железной решимостью довести прототип до ума к концу лета. Он разрабатывал приложение для раскладушки Sanyo на сети Sprint, а по вторникам исправно ходил на ужины, где под варево из мультиварок выступали такие знаменитости, как основатель Wolfram Research Стив Вольфрам и председатель и сооснователь Tripadvisor Лэнгли Стайнерт. Однажды Грэм притащил целую группу своих бывших коллег из Yahoo!. «А потом убедил их купить несколько стартапов из YC», – вспоминал Альтман. Radiate, будучи любимцем Грэма, вызвал особый интерес. В августе Альтман слетал в Калифорнию на две встречи: одну – чтобы обсудить с Yahoo! их предложение о покупке (которое оказалось несерьезным и с заниженной ценой), а другую – чтобы представить проект партнерам NEA, без одобрения которых никакие инвестиции были невозможны. Для Чунга это была первая сделка на новой работе.

«Я привел туда Сэма, и старшие партнеры NEA посмотрели на меня с выражением: “О нет, мы ошиблись, когда наняли этого Чунга. И это его первая сделка? 12-летний пацан, который даже колледж не окончил?” А потом Сэм открыл рот, и у моих партнеров снова отвисли челюсти: “А, вот оно что. Теперь понятно”. В общем, я получил их согласие».

Начались переговоры об условиях инвестиционной сделки.

Летняя программа основателей завершилась марафоном презентаций перед инвесторами, который Грэм назвал «Днем ангелов», подчеркнув, что хочет видеть там именно частных инвесторов, а не венчурные фонды.

«Мы связались со всеми богатыми людьми в округе, которых знали, и я молилась, чтобы нам удалось заполнить зал», – писала Ливингстон[112]. В итоге в офисе Y Combinator собралось около 15 инвесторов. Стивен Вольфрам, который кое-что понимал в молодых талантах, будучи самым юным обладателем стипендии Макартура, пришел с 10-летним сыном. Мальчик вел собственную оценку выступлений и решил, что самая многообещающая идея – это Kiko, но при этом заметил, что Альтман – «самый деловой человек из всех присутствующих»[113].

За лето Reddit набрал аудиторию – сначала из числа коллег по YC, потом Грэм рассказал о нем в блоге. Грэм настолько воодушевился проектом, что, когда богатые друзья отказались финансировать Reddit, сам предложил команде 70 000 долларов – этот ход стали называть «спецпредложением от Пола Грэма»[114]. (Подкованный в пиаре Оганян в сентябре сообщил Wired, что Reddit нашел на «Дне ангелов» инвестора, готового финансировать компанию еще год – что технически было правдой.)[115] Уже в следующем году Reddit купила компания Condé Nast, издатель The New Yorker, Wired и Vogue, за 10 миллионов долларов – сущие копейки по финансовым меркам, но их было достаточно, чтобы сделать Хаффмана, Оганяна, Слоу и Шварца «доткомовскими миллионерами» и прославить Y Combinator.

Другие основатели из этого батча добились еще большего успеха. Календарное приложение Кана и Шира действительно раздавил Google – как они сами предсказали в заявке на YC. Ребята продали его на eBay за 250 000 долларов и, получив стартовый капитал от Грэма, основали новую компанию – Justin.tv (Кан ходил с камерой, прикрепленной к голове, и транслировал свою жизнь в прямом эфире). Компания эволюционировала в Twitch – стриминговый сервис для геймеров, который в 2014 году Amazon купил почти за миллиард долларов. В совершенно сюрреалистическом повороте событий, подтверждающем то ли кумовство Кремниевой долины, то ли абсолютное могущество сети выпускников YC, то ли и то и другое, совет директоров, который годы спустя уволил Альтмана, назначил Шира (правда, ненадолго) его преемником.

Еще один основатель из того батча, Фил Юэн, продал свой стартап TextPayMe компании Amazon, а Зак Стоун пошел работать в Google Brain. ClickFacts Гуревича купила группа инвесторов с Западного побережья примерно за 160 000 долларов – по мнению Гуревича, это означало «10-кратную отдачу» для Y Combinator. Пусть сумма невелика, размышлял он тогда, «но подумайте, сколько доширака можно купить на эти деньги!».

Но из всех этих проектов, в которые Y Combinator вложился в том году, самым перспективным стартапом Грэм считал Radiate[116].

Приближалась осень. Трое сооснователей готовились к третьему курсу Стэнфорда. Сиво стал ИТ-координатором студгородка и переехал в университетское общежитие. Альтман снял квартиру в Маунтин-Вью, за пределами кампуса. Дешпанде вернулся из Индии. Все они записались на учебные курсы, но душа Альтмана уже не лежала к учебе. Он вернулся из Кембриджа другим человеком, полным уверенности, которую вдохнул в него PG, как все называли Пола Грэма. У Альтмана даже появилось собственное прозвище в стиле PG, основанное на его электронной почте, – Sama.

31 августа 2005 года Radiate получил первое инвестиционное предложение от фонда NEA на 1,6 миллиона долларов с оценкой компании в 6 миллионов, и парням потребовался юрист. Альтман обратился к Пейдж Майяр из Wilson Sonsini Goodrich & Rosati – самой влиятельной юридической компании Кремниевой долины, офис которой располагался неподалеку от кампуса Стэнфорда. Wilson Sonsini под началом сдержанного, но внушающего трепет Ларри Сонсини, который играл роль консильери для всех, от Стива Джобса до основателей Google Ларри Пейджа и Сергея Брина, считалась юридическим партнером № 1 для стартапов, стремившихся привлечь инвестиции венчурных фондов с Сэнд-Хилл-роуд. Майяр, платиновая блондинка с ярко-голубыми глазами, работала в фирме с 1980-х, когда Пало-Альто был еще, по ее выражению, «захолустьем». Она изучала английский язык и литературу в Стэнфорде, а затем получила степень доктора юриспруденции в Гарвардской школе права. «Право – это искусство слова, – говорила она. – Его суть – в понимании людей и владении словом».

Майяр любила и людей, и слова, и ей очень понравились трое стэнфордских студентов в джинсах и футболках, которые явились в ее офис одним сентябрьским днем с просьбой о помощи в работе с предложением NEA. Альтман произвел на нее впечатление «необыкновенно умного и очень скромного» молодого человека. Она проводила их в переговорную и представила коллеге – Кэролин Леви, которая должна была сделать процесс оформления документации максимально понятным и простым. Вместе они начали разбираться в юридических тонкостях, таких как устройство корпорации типа C.

Молодые люди были ненамного старше трех сыновей самой Майяр. Слушая их, она сначала отреагировала как мать: «Вам не следует бросать учебу». Однако они были твердо настроены продолжить работу с NEA, и Майяр порекомендовала им поговорить и с другими инвесторами: «Не стоит хвататься за первое же предложение». Она решила познакомить их с Грегом Макаду из Sequoia Capital.

Макаду вырос на Манхэттене. Его отец, темнокожий правозащитник и ученый, когда-то записал альбом с Питом Сигером, а позже основал отделение афроамериканских исследований в Университете Стоуни-Брук[117]. Однажды четырехлетний Грег сказал отцу, что хочет гулять по Луне. Тот ответил, что сначала ему нужно научиться летать. С этого момента началось увлечение Макаду самолетами. Он занимался программным обеспечением для компьютерной графики, включая симуляторы космических полетов. Его первым компьютером стал TRS–80, позже дядя попросил его написать программу учета для своей фермы в обмен на Franklin Ace, совместимый с Apple II Plus. После колледжа Макаду получил лицензию частного пилота. Поработав сначала программистом в нью-йоркском банке, он какое-то время летал по ночам на грузовых самолетах, но вскоре вернулся к программированию. «Работа пилота была не слишком денежной, – вспоминал Макаду во время нашего интервью в его квартире на Рашен-Хилл в Сан-Франциско. На нем была голубая водолазка, поверх которой покачивался амулет-подвеска с синим камнем. – В отличие от программирования».

Пройдя путь от программиста до топ-менеджера технологических компаний, Макаду повидал всякое. Одной из первых фирм, где он вошел в состав руководства, была SourceCom, обещавшая расширить доступ к широкополосному интернету. Эта компания при нем прошла через процедуру банкротства. Опыт общения с инвесторами, которым пришлось объяснять, куда делись их деньги, оставил у него, по его собственному выражению, немало «шрамов». Зато компания Sentient Networks, которую он после этого возглавил, была продана Cisco прямо перед крахом доткомов, что обеспечило хороший старт его карьере венчурного инвестора. И Sentient Networks, и Cisco в свое время получали деньги от Sequoia Capital – ведущей венчурной фирмы Долины. Когда управляющий партнер Sequoia Даг Леоне пригласил Макаду в команду, тот неожиданно для себя согласился, а потом с удивлением осознал, что эта работа ему действительно по душе. «Основатель компании должен полностью погрузиться в процесс. Трудно описать, какой уровень концентрации нужен, чтобы превратить идею в реальный бизнес», – говорил он. Между запусками стартапов он отстранялся от деталей, окидывал взглядом всю картину рынка в поисках новых возможностей, а заметив перспективную идею, переключался на ее детальное изучение. «Инвестор, – пояснял он, – постоянно смотрит на картину целиком».

Компанию Sequoia Capital основал в 1972 году Дон Валентайн, сын простого водителя из профсоюза дальнобойщиков Teamsters. Валентайн сделал карьеру в сфере продаж технологических компаний, включая Fairchild Semiconductor. Он оценивал венчурные инвестиции с точки зрения потенциала рынков. «Я всегда придерживался принципа: найди перспективный рынок и создавай на нем побольше компаний», – объяснял Валентайн. Он также свято верил в силу личных связей. Благодаря контактам в Fairchild он открыл для себя Atari, ставшую первым объектом инвестиций Sequoia. А через Atari, где в то время работал Стив Джобс, познакомился с Apple и вошел в совет директоров этой компании[118].

К 2000 году, когда Макаду решил уйти из Cisco, Sequoia возглавляли Леоне и Майкл Мориц, бывший журналист, написавший первую книгу о Джобсе. Компания была на подъеме благодаря успешным вложениям в Yahoo! и Google (незадолго до этого выход Google на биржу превратил 12 миллионов долларов инвестиций Sequoia в более чем 4 миллиарда)[119]. Но оказалось, что Макаду выбрал не самое подходящее время для охоты за новыми проектами. Период после краха доткомов он описывал одним словом – «ад»: «В первые пару лет вообще ничего не работало». Глядя на царивший вокруг хаос, на партнеров, чьи компании разорялись одна за другой, Макаду задавался вопросом, не опоздал ли он на вечеринку. Мориц его успокоил: «Ты пришел как раз вовремя».

Чтобы удержаться на плаву в эти непростые времена, Макаду и его новые партнеры – Джим Гетц и Рулоф Бота – искали оригинальные способы узнавать о перспективных стартапах раньше конкурентов.

«Мы стали гораздо активнее искать новые проекты, обращая внимание на то, что другие просто не замечали», – рассказывал Макаду. Одним из таких методов стало налаживание отношений с юристами, к которым обращались основатели стартапов при создании своих компаний.

«Мы приглашали их на деловые обеды и ужины. Организовывали специальные консультационные встречи и говорили этим юристам: “Мне неважно, чем занимается компания, – я выделю 20 минут любому молодому основателю из ваших клиентов”». Среди юристов, с которыми Макаду регулярно общался, была и Майяр.

Вскоре после знакомства с Альтманом, во время очередного такого обеда Майяр сказала:

– У меня есть для тебя интересный проект.

Но тут же предупредила, что основатели не окончили Стэнфорд.

– Мы уже неплохо заработали на тех, кто недоучился в Стэнфорде, так что это точно не проблема, – ответил Макаду.

– Нет, они не как Сергей с Ларри, бросившие аспирантуру, – пояснила она. – Они всего лишь студенты третьего курса.

Это заинтересовало Макаду еще сильнее. Майяр добавила, что лидер компании Сэм Альтман – один из самых интересных основателей, с которыми ей доводилось работать.

– В любом случае, даже если их идея тебе не подойдет, с Сэмом определенно стоит познакомиться, – посоветовала она.

Radiate идеально вписывался в концепцию Sequoia о том, что мобильные телефоны вскоре станут главным каналом связи бизнеса с потребителями. Майяр представила их друг другу, и Макаду помог ребятам подготовить презентацию для партнеров Sequoia, сократив ее до десятка слайдов. Но на встречах с инвесторами самое сильное впечатление, похоже, произвели не слайды, а импровизации Альтмана. Он легко жонглировал самыми разными темами, мимоходом демонстрируя глубокие знания в каждой из них.

«Сэм – настоящий кладезь знаний и свежих идей абсолютно по любому вопросу, – вспоминал один из бывших сотрудников стартапа. – Такие, как Мориц, это очень ценят». В итоге им удалось убедить партнеров Sequoia вложиться в проект. «Мы влюбились и в Сэма, и в его идею», – признавался Макаду.

К 7 октября 2005 года был готов окончательный вариант инвестиционного соглашения. NEA и Sequoia совместно вложили в проект 5 миллионов долларов и получили взамен половину компании. С учетом 50 000 от друзей и родственников оценка компании составила чуть больше 10 миллионов долларов.

«Он в первый же день отдал половину компании», – комментировал Патрик Чунг из NEA. Для сравнения: YouTube, в который Sequoia также инвестировала деньги, уступил гораздо меньше – всего 30%. При этом инвестиции посевного раунда и раунда серии А составили примерно такой же объем, но YouTube оценили выше – в 15 миллионов долларов. Подобный процент отчуждения долей гораздо типичнее для стартапов на ранней стадии. Разница в оценках отражала простой факт: у Radiate был огромный теоретический потенциал, но компания пока никак не могла его продемонстрировать. В то время как YouTube уже показывал инвесторам рост числа просмотров, поскольку платформа работала напрямую с пользователями онлайн, а Radiate только предстояло заключить контракты с телеком-компаниями, прежде чем у него вообще могли появиться пользователи.

Среди основателей наибольшую долю получил Альтман. Изначально они с Дешпанде и Сиво планировали разделить акции поровну, но, когда Альтман отправился в Y Combinator, а его партнеры – на летние стажировки, все вместе они решили, что справедливо будет дать ему 40%.

Майяр поразила готовность Альтмана уступить инвесторам такую большую часть компании. «Он всегда проявлял скромность и стремился к решениям, выгодным для всех, – рассказывала она. – С самого начала у него была доля в компании, но он не настаивал на полном контроле».

Часть акций передали небольшой группе консультантов, в частности Дэвиду Вайдену – менеджеру с большим опытом в сфере технологий, чей стартап недавно был продан Microsoft. Венчурная фирма Matrix Partners наняла его для проведения процедуры дью-дилидженс перед возможным вложением денег. Выпускник Гарварда и фанат горного велосипеда с коротким ежиком на голове не скрывал скептицизма. Карьеру в технологиях он начинал в McCaw Cellular – пионере сотовой связи, позже поглощенном AT&T. Вайден прекрасно разбирался в телекоммуникационной отрасли, так что сразу увидел пробелы в знаниях Альтмана.

«Я познакомился с Сэмом, и он мне понравился, как и его компания, – что для меня редкость, потому что обычно мне мало что нравится», – вспоминал Вайден годы спустя. Он пришел к выводу, что у Альтмана недостаточно квалификации, чтобы руководить бизнесом, который полностью зависит от умения договариваться с мобильными операторами. Но все равно рекомендовал Matrix инвестировать в этот проект.

«Сэм – уникальный человек. С первой же встречи я понял: этот парень невероятно любознателен, вдумчив, проницателен, открыт новому, умен и обаятелен – именно в такой последовательности, – рассказывал Вайден. – Я бы поставил Сэма в один ряд с Илоном Маском, Биллом Гейтсом, Патриком Коллисоном и Стивом Джобсом – и это стало ясно сразу, в первые минуты знакомства».

Вайден заявил Альтману, что хочет участвовать в проекте, даже если Matrix откажется. В итоге в Matrix было принято решение не инвестировать, а Альтман предложил Вайдену роль консультанта за небольшую долю в компании.

Акции консультантов также были предложены Эндрю Ыну из Лаборатории искусственного интеллекта Стэнфорда и преподавателю университета Андреасу Вайгенду, в то время занимавшемуся научными исследованиями в Amazon. Вайгенд познакомился с Альтманом на одном из мероприятий стэнфордского стартап-акселератора Start X.

Свою долю получила и юридическая фирма Wilson Sonsini. Компания, которая позиционировала себя стратегическим партнером технологических стартапов, первой разработала особую схему оплаты: часть юридических услуг можно было оплатить после получения инвестиций. Взамен Wilson Sonsini просила разрешения вложить символическую сумму – обычно около 25 000 долларов – в привилегированные акции, выпущенные в рамках инвестиционного раунда, на тех же условиях, что и другие инвесторы.

По условиям соглашения Чунг и Макаду входили в совет директоров, а Майяр могла присутствовать на заседаниях (Wilson Sonsini практиковала так называемую корпоративную скидку: если фирма владела долей в стартапе, она не взимала плату за присутствие своих юристов на заседаниях совета директоров). За место Чунга в совете пришлось побороться: в NEA сотрудники его уровня обычно не получали таких назначений в компаниях – эта привилегия доставалась только партнерам фонда. Но Альтман наотрез отказался подписывать соглашение, пока Чунга не включили в совет. Вскоре номер Альтмана попал в список быстрого набора на телефоне Чунга – сразу после номера матери.

Также инвесторы выдвинули обязательное требование: всем основателям придется бросить университет.

Альтман предвидел такой поворот событий. Уже через пару недель после поездки на собеседование в Y Combinator, во время которой он ночевал на полу у Рика Перникоффа в общежитии, он позвонил школьному другу с предложением: «Бросай учебу и присоединяйся ко мне». Однако в разговорах с родителями Альтман старательно избегал слов «бросить университет». Вместо этого он и его друзья-сооснователи, ссылаясь на лояльную политику Стэнфорда, которая позволяла студентам прервать обучение на срок до двух лет без лишних объяснений, сказали, что просто «возьмут академ».

Родители Дешпанде отнеслись к этому решению с пониманием, хотя его мать Шейла признавалась: «Какая-то часть меня все же хотела, чтобы он получил диплом и взял от Стэнфорда больше, чем успел к этому времени». Родители Сиво – возможно, благодаря тому, что его отец работал в сфере программного обеспечения, – казались даже более воодушевленными, чем он сам. Они разрешили ему оставить себе плату за один семестр на карманные расходы и подарили ему машину. Конни Гибстин, мать Альтмана, вспоминает, как сын сообщил ей, что сделает перерыв на год, «но этот перерыв все затягивался, и стало ясно, что возвращаться к учебе он не собирается». В конце концов родители Альтмана смирились с его выбором, несмотря на пересуды родственников и друзей. «Люди говорили: “Как можно позволить ребенку бросить университет?” – а я отвечала: “Знаете, за Сэма я не волнуюсь. Он же делает это не для того, чтобы медитировать в горах до конца жизни. Это просто не в его характере – он слишком целеустремленный”».

В течение многих лет Альтману снился один и тот же сон: «Я то пропускаю занятия, потому что работаю над стартапом, то пропускаю важную встречу по стартапу, потому что сижу на лекции, – рассказывал он. – На самом деле со мной никогда не случалось ничего подобного, но я продолжал видеть этот сон, даже когда мне было уже за 30».

Родители Рика Перникоффа были настроены не так оптимистично. Рик, изучавший информатику и электротехнику в MIT, бросил учебу на третьем курсе. Он также привлек к проекту своего старшего брата Тома, который только что получил степень бакалавра экономики в Университете Брандейса и начал осваивать программирование. Родители братьев знали, что Альтман умен, и поддержали сыновей, но все же переживали, что Рик отказывается от обучения в MIT.

Чтобы отпраздновать сделку, Макаду пригласил основателей в Tamarine – ресторан азиатской кухни в Пало-Альто. Он хотел выпить за новых партнеров и предложил заказать бутылку вина. Слегка смутившись, Альтман мягко напомнил ему, что они еще недостаточно взрослые для употребления алкоголя.

А вот последнюю инвестицию NEA они отметили более подходящим для их возраста способом. Через несколько дней после подписания итогового соглашения Альтман и Сиво привели Чунга и его коллегу Мэтью Берта на вечеринку в главном дворе Стэнфорда. Над красными черепичными крышами Мемориальной церкви как раз начала подниматься полная луна. Во дворе столпилось более 500 студентов, на многих из которых не было ничего, кроме боди-арта, а на сцене, оснащенной профессиональным светом и огромными видеоэкранами, выступали рок-группы[120]. Формально спиртное было запрещено, однако в воздухе витал аромат заранее употребленной выпивки и жидкости для полоскания рта. Заметив палатку с бесплатными презервативами и бутылочками листерина – очевидную попытку предотвратить кампусную эпидемию мононуклеоза или даже чего похуже, Чунг начал паниковать. «Меня не должны здесь видеть! – вспоминал он потом свои мысли. – Я же работаю в венчурном фонде!»

За несколько минут до полуночи начался обратный отсчет: «Десять, девять, восемь…» Это было «Полнолуние во дворике» – многолетняя традиция Стэнфорда, во время которой старшекурсники «посвящали в студенты» первокурсников, целуя их под первой полной луной учебного года. Ровно в полночь, верные традиции, «все эти люди просто начали целоваться, – вспоминал Чунг, – а я думал: “Боже, что я здесь делаю?”»

На самом деле он предоставлял Альтману последний шанс побыть студентом Стэнфорда. Решение уже было принято. Вероятность возвращения Сэма на последний курс была минимальной. По сути, это был финал его студенческой жизни (хотя и Чунг, и Берт утверждают, что хорошо помнят тот вечер, сам Альтман не помнит, чтобы он приводил их на это мероприятие или вообще посещал его на третьем курсе).

Поначалу основатели Radiate работали в штаб-квартире Sequoia на Сэнд-Хилл-роуд – современном здании песочного цвета, напоминающем помесь буддийского храма с публичной библиотекой. Их разместили в «инкубационном пространстве» фонда вместе с тремя создателями YouTube, выходцами из платежной компании первой волны интернета – PayPal. Инвестициями Sequoia в YouTube руководил тоже бывший сотрудник PayPal – Рулоф Бота. Sequoia объявила о вложении 3,5 миллиона долларов в YouTube в ноябре 2005 года – в том же месяце, когда инвестировала 2,5 миллиона в Radiate. Уже через год Google приобретет YouTube за 1,65 миллиарда долларов. Один из сотрудников Radiate позже признавался, что работа рядом с основателями YouTube заставляла почувствовать собственную незначительность.

Инвестиции в Radiate и YouTube свидетельствовали о серьезной оттепели в Кремниевой долине, наступившей после многолетнего инвестиционного кризиса, вызванного крахом доткомов. «Это было только начало – инвесторы снова заинтересовались новыми идеями, даже теми, что пока не приносили прибыли», – рассказывала Майяр. YouTube, тоже клиент Wilson Sonsini, был ярким тому примером. «Кто бы мог подумать, что любительские видео в интернете станут основой серьезного бизнеса? – говорила она. – У них не было доходов, и нужно было обладать особым чутьем, чтобы разглядеть перспективу после всех разочарований предыдущих лет». Один банкир в шутку представлял, как Google объясняет покупку YouTube своим акционерам с помощью малопривлекательной презентации: «Хорошая новость: у них нет доходов. Плохая новость: вы о них никогда не слышали»[121].

Заметив, что венчурные фонды снова начали финансировать стартапы, и опасаясь, что кто-то создаст аналог Y Combinator в Кремниевой долине, Грэм стал продвигать идею зимней сессии в районе залива Сан-Франциско. Изначально он хотел провести ее в Беркли, который считал ближайшим аналогом американского Кембриджа, но из-за сжатых сроков пришлось выбрать Маунтин-Вью, где у робототехнической компании Блэквелла Anybots нашлось свободное помещение. Ремонт там проводили в такой спешке, что к январю 2006 года, когда прибыл второй поток стартапов YC, на стенах еще не успела высохнуть краска[122].

В рамках подготовки Грэм и Ливингстон попросили Альтмана познакомить их с Майяр. Она приняла их в той же переговорной Wilson Sonsini, где незадолго до этого сидели основатели Radiate. Майяр мгновенно покорил подход Грэма к программированию и созданию бизнеса – он относился к этому как к искусству ради искусства. «Для него это было не просто способом заработать или привлечь деньги, – вспоминала она. – Он занимался любимым делом, и эта искренняя увлеченность была заразительна».

Грэм и Ливингстон стремились разобраться в тонкостях составления инвестиционных соглашений и оценки инвесторов и в конечном счете сделать эти прежде тайные знания доступными для всех желающих прямо на своем сайте. «Им очень хотелось как можно больше узнать о Кремниевой долине», – вспоминала Майяр. Она и ее коллега Кэролин Леви стали частыми гостями офиса Y Combinator в Маунтин-Вью, где они обсуждали инвестиционные предложения и структуры сделок на мероприятиях, которые Майяр называла обучающими семинарами. В итоге Леви и ее муж Джон, также бывший юрист Wilson Sonsini, присоединились к Y Combinator – он в 2008 году, она в 2012-м. Там Си-Леви, как прозвал ее Грэм, разработала стандартный конвертируемый заем, который стартапы начали использовать вместо традиционных инвестиционных раундов, поскольку это позволяло основателям закрывать раунды финансирования постепенно, а не все сразу. Позже она создала разновидность конвертируемого соглашения под названием SAFE (Simple Agreement for Future Equity – простое соглашение о будущем участии в капитале) – быстрый и удобный для основателей способ привлечения инвестиций на ранней стадии, не требующий немедленной оценки стартапа. Y Combinator выложил юридические документы SAFE в открытый доступ на своем сайте, и они быстро стали отраслевым стандартом[123].

Через Альтмана Грэм и Ливингстон также познакомились с Макаду, который организовал инвестиции Sequoia в стартапы из следующих батчей Y Combinator. Это дало фонду привилегированный доступ к оценке уже проверенных перспективных проектов, ищущих финансирование, – тому, что в мире венчурного капитала называют «поток сделок».

Еще до того, как его собственный стартап встал на ноги, Альтман уже зарекомендовал себя как незаменимый связующий элемент в мире стартапов. «Он знает всех, – писал Грэм в 2012 году. – Он не только организовал бесчисленные знакомства для наших выпускников, но и помог самому YC наладить связи в Кремниевой долине. Сейчас YC ежедневно устраивает множество встреч, но именно Сэм был той отправной точкой, с которой началась вся эта цепочка контактов»[124].

Появление Y Combinator в Кремниевой долине той зимой вызвало волну оптимизма в технологическом секторе. Альтман и его партнеры оказались в нужном месте в нужное время. «Они стали частью первой волны, – говорила Майяр, – которая превратилась в настоящий прилив, и во многом это произошло благодаря YC».

Radiate арендовал офис в Пало-Альто, в скромном двухэтажном бежевом здании по адресу Эш-стрит, 3250, рядом с оживленным перекрестком Эль-Камино-Реал и Пейдж-Милл-роуд, всего в нескольких минутах езды на велосипеде от кампуса Стэнфорда. Главной достопримечательностью помещения была винтовая лестница, которая торчала посреди главной комнаты и представляла явную опасность.

«Пришлось обмотать ее мягкими аквапалками, потому что многие парни не смотрели по сторонам и регулярно разбивали себе лбы, – вспоминала Нини Танг, офис-менеджер компании. – Эта лестница была настоящей ловушкой».

В офисе стоял стол для пинг-понга и телевизор, на котором в основном рубились в Halo 3. Братья Перникофф притащили свои гитары и французского бульдога Бруно, добавившего свой аромат к и без того специфическому амбре – некоторые разработчики регулярно кодили всю ночь напролет и спали прямо в офисе.

«Настоящее студенческое братство», – вспоминала Мин Лю, позже присоединившаяся к команде в качестве руководителя по маркетингу. Когда Томми Цай – гениальный программист, технический директор Loopt, которого чаще всего находили спящим перед монитором по утрам, – заболел, Танг пришлось самой записать его к врачу и отвезти на прием. «Я чувствовала себя мамочкой этих ребят», – говорила она, хотя на тот момент сама лишь недавно окончила Стэнфорд.

В те времена Пало-Альто был центром технологической вселенной; индустрия еще не переместилась в Сан-Франциско. Каждый вечер под странным розовым небом проходили десятки встреч и мероприятий, организованных стартапами и венчурными фирмами, где обсуждалось будущее мобильных технологий и облачных сервисов. После них команда Radiate обычно направлялась в Antonio’s Nut House – дешевый бар, пропахший пивом и арахисовой скорлупой, которой был усыпан пол.

Иногда они посещали мероприятия других стартапщиков. Команду Radiate нередко можно было встретить в необычном доме-офисе, который снимали Аарон Леви и Дилан Смит. Они тоже бросили колледж и основали Box – сервис для облачного хранения данных, они устраивали вечеринки с настольным футболом и бир-понгом. В их доме-офисе был лофт с несколькими матрасами на полу, где гости запросто могли завалиться спать. Или ребята могли оказаться в доме Эвана Таны, одного из первых разработчиков Radiate, чей сосед Марк Сли устроился программистом в Facebook и иногда приводил туда своего босса – Марка Цукерберга, который был всего на год старше. «Было весело тусоваться с ребятами из Facebook», – вспоминал один из первых сотрудников Radiate.

Любуясь этой кипучей юной энергией, в Sequoia тем не менее предпочитали, чтобы в их стартапах присутствовал, как выражались специалисты фонда, «кто-то взрослый». В сентябре 2005 года Бота, пытаясь убедить коллег инвестировать в YouTube, писал в служебной записке: «Нам нужно помочь компании срочно нанять генерального директора и вице-президента по развитию бизнеса и продажам»[125]. В пресс-релизе Sequoia об инвестициях в YouTube, опубликованном несколько месяцев спустя, с гордостью говорилось, что фонд не просто финансировал, а «организовал» работу стартапов, на которые приходилось 10% капитализации компаний NASDAQ[126].

Похожий сценарий был и с Radiate. Еще когда компания размещалась в «инкубационном пространстве» Sequoia, фонд нашел нескольких опытных руководителей, которые, как надеялись Макаду и его коллеги, могли бы стать наставниками для молодых основателей. Один из них – Брайан Марциняк, опытный специалист по продажам в сфере технологий из Джорджии. Ему было уже за 40, и он работал вице-президентом по продажам с начала 1990-х. «Некоторым представителям операторов связи нужно было видеть седину, – объяснял Макаду. – А Брайан играл в гольф, носил правильные свитеры и состоял в загородном клубе». Несмотря на седину, Марциняк считал, что получил работу потому, что показался менее властным, чем другие кандидаты. «Альтман не хотел нанимать вице-президента по продажам, который будет им командовать», – отмечал Марциняк. В конце концов, все прекрасно знали, кто в компании был лучшим продавцом. «Он всегда говорит так, будто все знает. На самом деле это вовсе не так. Его реальные знания могут быть на тройку, но он преподносит их так, что они звучат на все десять баллов», – говорил Марциняк об Альтмане. Альтман показался ему весьма дружелюбным и открытым к сотрудничеству, и его не смущало, что Сэм на каждой встрече открывал ноутбук, доставал потертый от постоянного использования карманный компьютер PalmPilot и параллельно занимался еще несколькими делами.

Другим «взрослым», которого привела Sequoia, стал Марк Джейкобстайн – приятный в общении предприниматель лет тридцати пяти, с дипломом Гарварда по компьютерным наукам и опытом основания нескольких компаний. Его последним на тот момент проектом была платформа мобильных игр Digital Chocolate, созданная вместе с основателем Electronic Arts Трипом Хокинсом при поддержке Sequoia. Этот опыт убедил Джейкобстайна, что мобильные устройства годятся не только для игр, но в фирме, которой руководил основатель одной из самых культовых игровых компаний в истории (Хокинс, бывший сотрудник Apple, создал Electronic Arts при поддержке Sequoia и разработал такие игры, как The Sims и Resident Evil), было не так уж много возможностей для исследования других направлений.

В небольшой переговорной на восемь человек, расположенной на втором этаже штаб-квартиры Sequoia, Марк Джейкобстайн встретился с пятью основателями, включая недавно присоединившихся братьев Перникофф. С Альтманом они сразу поладили. Оба были убеждены, что мобильные устройства должны не просто развлекать людей, пока они ждут своей очереди или сидят в туалете, а помогать им встречаться в реальном мире.

Альтман рассказал, что в университете часто хотел пообщаться с друзьями в перерывах между занятиями, но не знал, где их искать. Свою компанию он описал как инструмент, «повышающий вероятность неожиданных встреч», вспоминал Джейкобстайн. Когда он позже объяснил эту идею своей матери, она моментально уловила суть: «А, так это лекарство от одиночества?»

В отличие от Марциняка Джейкобстайна наняли, как выражался Макаду, «для профессиональной поддержки» – он должен был «восполнить недостаток опыта у Сэма». Сам Джейкобстайн описывал свою роль так: «Предполагалось, что я стану Шерил при его Цуке», намекая на успешный тандем операционного директора Facebook Шерил Сэндберг и генерального директора Марка Цукерберга, который моложе ее на 15 лет.

Джейкобстайн получил должность исполнительного вице-президента по корпоративному развитию и маркетингу. На деле его задача заключалась в сопровождении еще слишком юного Альтмана туда, где к нему могли отнестись несерьезно, – например, на встречи с представителями операторов связи или регуляторами. Вместе они придумали способ решения проблем с конфиденциальностью: сами выходили на контакт со всеми, кто мог потенциально выразить недовольство, – Фондом электронных рубежей, Американским союзом защиты гражданских свобод, приютами для жертв домашнего насилия, Национальным центром по делам пропавших без вести и эксплуатируемых детей – и привлекали их к разработке продукта. «Вовлекая их в процесс, мы заранее снимали возможные претензии», – объяснял Джейкобстайн.

Этот подход Альтман запомнит и позже блестяще применит в OpenAI. Впрочем, когда дело дошло до переговоров с операторами связи, стало ясно, что в особой поддержке он не нуждался.

Компания Boost, основанная в Австралии в 2000 году как бренд для местной молодежи, помешанной на серфинге, стала первой «виртуальной» мобильной сетью (в индустрии их называют MVNO – Mobile Virtual Network Operator), работавшей на базе сети Nextel. Nextel с самого начала решил занять нишу среди дальнобойщиков и потому требовала от всех производителей телефонов устанавливать в устройства GPS-чипы. Boost открыл офис в Ирвайне – центре американской серф-культуры в Калифорнии – и начала продвигать свои предоплаченные услуги среди юных серферов и городской молодежи.

«Многие молодые ребята из города не могли заключить контракты, поэтому им требовались устройства с предоплатой, – рассказывал Лоуэлл Уайнер, бывший в то время директором по инновациям и развитию бизнеса в Boost. – Если честно, услугами Boost активно пользовались и наркодилеры, поскольку телефоны были фактически анонимными – не требовался контракт, не нужно было указывать имя».

Чтобы привлечь молодежную аудиторию, Boost нанял для продвижения своего бренда целую армию серферов, BMX-райдеров, хип-хоперов, рэперов и бойцов UFC. Иногда эти ребята заваливались в офис компании, располагавшийся в типичном пригородном торговом комплексе, по пятницам, чтобы выпить пива в неформальной атмосфере. Однажды кто-то даже заехал на мотокроссовом байке прямо по офисной лестнице. Все это разительно контрастировало со штаб-квартирой материнской компании Sprint в Канзас-Сити, которую сотрудники Boost называли «Шоушенк».

К началу 2006 года Уайнер пришел к убеждению, что Boost необходимо использовать свои GPS-возможности, чтобы выделиться среди конкурентов. Он разослал запрос на предложения по созданию сервиса, очень похожего на идею Radiate: его интересовал «поисковик друзей», который сообщал бы, когда твои приятели находятся поблизости.

«Я прочесал весь рынок, искал, кто мог бы нам помочь это реализовать», – вспоминал Уайнер. Большинство откликов приходило от компаний, желавших создать платформу, а не помочь беспроводному оператору сделать конкретное предложение для своих клиентов. Уайнер уже выбрал тех, чье предложение примерно соответствовало его запросу, и уже занимался оформлением документации, когда ему позвонил Альтман.

Альтман узнал, что Boost ищет тех, кто сможет реализовать эту идею, и решил, что Radiate справится с задачей. Однако Уайнер объяснил, что уже практически заключил сделку с конкурентом.

Сердце Альтмана упало. «С кем бы ни работал Boost, с тем же будет работать Sprint. А с кем работает Sprint, будут работать и Verizon, и AT&T»[127].

Однако оставалась одна небольшая лазейка. Конкурент признался, что не сможет создать одну очень нужную Boost функцию – сообщение о том, что ваш друг находится, скажем, в пяти километрах от вас. Команда Radiate не спала всю ночь, разрабатывая эту функцию.

«Кажется, я лег спать в четыре, проснулся в шесть, а в семь уже сел на самолет до округа Ориндж, где располагался офис Boost», – вспоминал Альтман[128].

Альтман заявился в офис Уайнера без предупреждения, попросив уделить ему всего 10 минут. Уайнер проводил его в конференц-зал и стал наблюдать, как Альтман в своих шортах карго забрался с ногами в кресло, которое казалось слишком большим для его щуплого тела, и, усевшись по-турецки, моментально приковал к себе всеобщее внимание.

«Он, наверное, весил от силы килограммов пятьдесят, а вокруг сидели солидные люди среднего возраста, которые просто впитывали каждое его слово, – вспоминал Уайнер. – Он излучал уверенность».

Примерно через час Уайнер вышел из конференц-зала и направился в кабинет Нила Линдси, вице-президента Boost по продуктам. Там он объяснил, что Boost придется изменить курс и начать работать с «каким-то парнем, который только что нарисовался в нашем офисе». Команда Radiate, сумев создать нужную Уайнеру функцию, доказала, что «эти ребята гибкие, они реально врубаются в тему». Уайнер позвонил в Sequoia, чтобы навести справки о Radiate и их финансовом положении, после чего принял решение дать молодой компании ее первый контракт в сфере беспроводной связи.

Из этой сделки Альтман извлек фундаментальный урок: «Лучший способ добиться результатов – просто быть чертовски настойчивым»[129].

Уайнер до сих пор отчетливо помнит свою мимолетную встречу с Альтманом. «Каждый, кто сталкивался с ним в то время, мечтал обладать хотя бы частью того, что было у него. Рядом с ним возникало ощущение, что возможно все. Он невероятный оптимист – решительный, верящий в успех. Совершенно не склонен к скептицизму».

Сделка с Boost была настолько важной для будущего Radiate, что они решили переименовать компанию. Это стало возможным отчасти потому, что все стороны договорились держать компанию в «режиме невидимки», отказавшись от выпуска пресс-релиза об инвестиционном раунде серии А. Все понимали, что потребуется время на заключение контрактов с операторами и создание технологий для телеком-компаний. Сначала они подумывали о названии Flipt, но столкнулись с проблемами регистрации торговой марки. Как раз в это время начал набирать обороты Facebook, и казалось, что двойная «о» приносит удачу: ею были отмечены Facebook, Google и Yahoo! (а позже и вымышленный Hooli из сатирического сериала HBO «Кремниевая долина»). Перебрав множество вариантов, команда в итоге остановилась на том, что был созвучен Boost – названию их ключевого, незаменимого партнера. Продукт, над которым они будут работать следующие девять месяцев, получил название Boost Loopt, а сама компания превратилась из Radiate в Loopt.

В необычно теплый ноябрьский вторник 2006 года Альтман представил свой первый продукт на Таймс-сквер. Одетый в джинсы и толстовку с капюшоном, украшенную принтом в виде мультяшных брызг крови, он в окружении рэперов стоял на временной сцене посреди многолюдной толпы и вновь держал в руке свой телефон-раскладушку – на этот раз демонстрируя всем интерактивную карту центра Манхэттена с маленькими цветными кружочками, указывающими на его местоположение и местоположение его коллег. За их спинами на огромном экране красовалось увеличенное изображение пиксельной карты с телефона, чтобы проходящие мимо толпы туристов и офисных работников могли разглядеть все возможности продукта. Рядом с ним на сцене стояли почти все сооснователи Loopt и ранние участники проекта – Дешпанде, братья Перникофф, Эван Тана и Джейкобстайн, а также DJ Kay Slay и Fabolous, работавшие по контракту с маркетинговой командой Boost. Сиво, как обычно, предпочел остаться за кадром.

Девятью месяцами ранее Boost и Loopt подписали контракт о предустановке приложения Loopt на каждый мобильный телефон Boost в течение ближайших четырех лет[130]. В последующие месяцы обе компании бок о бок работали над созданием и продвижением сервиса. Альтман выстраивал отношения с Boost так, будто от этого зависела жизнь его компании, – собственно, так оно и было. «Он всегда брал трубку, когда я звонил», – вспоминал Уайнер. Забавно, но задолго до знакомства с Альтманом Boost выбрал слоган, поразительно похожий на изначальную идею Альтмана. «Ну ты где?» – повторяли Канье Уэст, Лудакрис и The Game в рекламе Boost Mobile 2004 года, известной как Boost Mobile Anthem – первой из многих рекламных кампаний Boost Mobile с участием ведущих хип-хоп-исполнителей[131].

Как и предвидел Альтман, сделка Loopt с Boost открыла двери к переговорам с другими операторами сотовой связи. Когда осень 2006 года сменилась зимой, Дэвид Вайден, советник Loopt со связями в телекоммуникационной индустрии, организовал встречу с компанией Cingular Wireless, которая вскоре должна была стать частью AT&T. У Вайдена был прямой выход на генерального директора Cingular, и он использовал его, чтобы представить Альтмана ключевому топ-менеджеру любой организации, пытающейся построить бизнес на геолокационных данных: вице-президенту по работе с данными. «Вице-президент по данным был чем-то вроде бога», – говорил Вайден. Встреча должна была состояться в штаб-квартире Cingular в Атланте, где царил строгий дресс-код. «Джинсы там, кажется, вообще были под запретом», – вспоминал Вайден. Предупредить об этом Альтмана он забыл, так что в 8:50 утра, за 10 минут до встречи, Сэм явился на переговоры в футболке и шортах. И это в декабре! По крайней мере, так помнит Вайден. Сам Альтман утверждает, что на нем была рубашка с воротником и джинсы; вице-президент по данным Джим Райан больше склоняется к версии Вайдена, но в основном помнит лишь, что присутствующие были «в шоке». Как оказалось, Райану импонировало некоторое бунтарство.

Презентация Альтмана заставила всех забыть о его наряде. «В своей изначальной форме это была очень радикальная идея», – вспоминал Райан. Он руководил созданием музыкальных и видеосервисов на базе мобильных данных Cingular, но вопрос об использовании информации о местоположении клиентов был весьма деликатным. «Насколько мы хотим раскрывать людям, что обладаем такими данными?» – задавались вопросом он и другие руководители Cingular. Негативная реакция из-за опасений о нарушении конфиденциальности была вполне реальным риском. Но Альтман отмел эти опасения. «Мне нравились такие люди, как он, которых ничего не тревожит, – говорил Райан. – Которые просто видят потенциал».

Альтман предложил гораздо более смелое видение того, как мобильные компании могли бы использовать геолокационные данные. Пользователи Loopt могли отправлять свои координаты друзьям каждые 15–20 минут, оставив далеко позади предыдущего лидера в этой области – компанию Dodgeball, купленную Google в 2005 году, требовавшую от пользователей вручную нажимать кнопку «Дружеский маяк», чтобы отправить свое местоположение. Решение проблемы конфиденциальности, по мнению Альтмана, заключалось в том, чтобы позволить просматривать передвижения в реальном времени только «хорошим и проверенным друзьям», а всем пользователям задавать вопросы вроде «Доверили бы вы этому человеку ключи от дома, чтобы он покормил вашу собаку?».

В то время, когда Альтман делал презентацию, шел процесс поглощения Cingular компанией AT&T – в итоге именно она согласилась на тестирование и в конечном счете подписала инвестиционную сделку с Loopt. То же самое сделал и Verizon, делегировавший представителя в совет директоров Loopt. Как Альтман понял еще на самой первой встрече с Boost в Ирвайне, если сумеешь заполучить одного оператора, получишь их всех.

Маркетинговая кампания Boost помогла Loopt привлечь более 100 000 пользователей в первые три месяца после запуска. К середине 2007 года Loopt поднялся от статуса «суббренд» Boost до своего первого партнерства с крупным американским оператором сотовой связи – Sprint[132]. Однако примерно в это же время The Wall Street Journal и другие издания начали отмечать, что с января, когда закончился первоначальный всплеск бесплатных регистраций, Loopt перестал обновлять данные о количестве своих пользователей[133].

«Число загрузок росло, но одновременно возникла проблема – чрезвычайно высокий отток пользователей, – рассказывал Марциняк, вице-президент Loopt по продажам. – В течение трех месяцев от сервиса отказывалось около 70% пользователей». Причина была в фундаментальном непонимании того, насколько люди готовы отказаться от приватности. В то время как конкуренты вроде Dodgeball требовали от пользователей каждый раз подтверждать публикацию своего местоположения, Loopt отличался тем, что работал постоянно в фоновом режиме – чтобы ваша точка исчезла с карты, нужно было полностью отключить сервис. «Людям нравилось видеть, где находятся другие, но делиться собственным местоположением они опасались», – объяснял Марциняк.

Альтман решил атаковать проблему конфиденциальности в лоб. Вместо того чтобы приуменьшать опасения, он, казалось, получал удовольствие, обсуждая их с каждым, кто готов был слушать. «Чем больше задумываешься, тем больше видишь способов, которыми какой-нибудь неприятный тип может этим злоупотребить, – заявил он The Wall Street Journal в 2008 году. – Думаю, люди понимают, что сервис на основе геолокации может представлять реальную угрозу физической безопасности»[134]. Он намеренно подчеркивал эти страхи, чтобы позиционировать Loopt как сервис со строгими мерами защиты от злоупотреблений, придающий особое значение безопасности.

Некоторые из этих мер родились во время напряженной встречи с главным юрисконсультом Sprint Леном Кеннеди, назначенным на эту должность после слияния Sprint с Nextel в августе 2005 года. «Добиться одобрения от юридической команды Sprint было задачей повышенной сложности», – вспоминал Уайнер. Альтман полетел в Рестон в Вирджинии, где располагался офис Nextel. Там, сидя вместе с Уайнером за большим прямоугольным столом в зале заседаний, он в течение двух часов объяснял Кеннеди, как собирается гарантировать, что Loopt не допустит утечки данных, способной потопить весь беспроводной бизнес. «Мы были обеспокоены, – признавал Кеннеди. – В те времена вопросы конфиденциальности были гораздо менее проработаны, чем сейчас». Альтман согласился на некоторые уступки: он изменит программу так, чтобы ее пользователь не мог видеть местоположение тех, кто не входит в его сеть контактов. Loopt станет средством общения с уже существующими друзьями, а не способом поиска новых[135]. Кроме того, он согласился добавить несколько дополнительных правил для повышения безопасности: в сервисе можно было зарегистрироваться только с 14 лет, новые пользователи в течение первых двух недель получали регулярные напоминания о том, что их местоположение отслеживается, а процесс регистрации включал обязательное ознакомление с уведомлениями о конфиденциальности и отказами от ответственности. Для Кеннеди этого оказалось достаточно. После финальной проверки он дал приложению зеленый свет, став еще одним последователем учения Альтмана.

Как только Loopt заработал в сети Sprint, Альтман и Джейкобстайн отправились со своей просветительской программой по вопросам конфиденциальности в Вашингтон. Там они выступили организаторами форума, на котором Джейкобстайн охарактеризовал текущее состояние регулирования геолокационных сервисов как «Дикий Запад»[136]. Идея заключалась в том, чтобы намекнуть законодателям: они могут начать регулировать эту область прямо сейчас, а Loopt станет полезным партнером в определении параметров регулирования. В последующие годы операционный директор Loopt Брайан Кнапп даже выступал перед подразделением по коммуникациям, технологиям и интернету Комитета по энергетике и торговле палаты представителей, приводя длинный список организаций, у которых Loopt запрашивал рекомендации по усилению безопасности своего сервиса[137]. Альтман регулярно сопровождал Кнаппа во время его визитов в Вашингтон для встреч с членами конгресса, представителями Белого дома, Федеральной комиссии по связи и некоммерческими организациями. Цель, как выразился Альтман, заключалась в том, чтобы «не допустить уничтожения бизнеса на законодательном уровне»[138].

Что касается законодателей, Альтман в целом добился успеха. По сей день в США не существует единой правовой системы, регулирующей, как компании должны обращаться с цифровыми данными граждан. Однако потребители по-прежнему с опаской относились к идее делиться своим местоположением – даже с друзьями.

«Мы настолько зациклились на идее обмена геолокацией в реальном времени – ведь это было так круто, что совершенно упустили из виду, чего на самом деле хотели пользователи, – призналась Мин Лю, бывший сотрудник Loopt. – А они считали отслеживание своего местоположения чем-то жутко стремным».

Тем не менее бизнес продолжал расширяться. К лету 2007 года в Loopt работало более 30 сотрудников, и им требовалось больше пространства. Компания переехала в бывший юридический офис с красной черепичной крышей на главной улице Эль-Камино-Реал в Маунтин-Вью, буквально за углом от Кастро-стрит, куда в обеденный час половина Кремниевой долины стекалась за карри и буррито. Разработчики Loopt обосновались на втором этаже – где часто и ночевали, в то время как отделы маркетинга и управления продуктами расположились внизу вместе с Альтманом. Фототур по новому офису, опубликованный в блоге Loopt, показал, что на его столе не было ничего, кроме упаковки таблеток от головной боли[139].

А причин для головной боли хватало. Несмотря на талант Альтмана в проведении презентаций, компании не удавалось привлечь новых операторов связи. Переговоры часто проходили по сценарию, который Джейкобстайн называл «синдром приятного общения». «“Надо же, как интересно, расскажи подробнее!” – это совсем не то же самое, что подписанный контракт», – говорил он. Руководители с удовольствием знакомились с идеями Альтмана, а затем применяли их к своим собственным продуктам. «Мы многому их научили», – вздыхал Джейкобстайн. Прошел почти год после запуска первого беспроводного продукта Loopt, а сервис был по-прежнему доступен только у одного оператора – Sprint, занимавшего лишь третье место на рынке с постоянно падающей долей. У Джейкобстайна возникло ощущение, что его наняли преждевременно. Loopt все еще искал то, что в мире стартапов называют «соответствие продукта рынку». Тем временем Twitter, запущенный примерно в то же время, стремительно набирал популярность. Это вызывало некоторое недовольство внутри Loopt. «По сути, разговоры сводились к: “Забавно, да? Нам бы хватило выходных, чтобы это сделать”, – вспоминал Джейкобстайн. – В них звучала нотка презрения: “Какую примитивную штуку они создали”. Но в том-то и дело. Они вышли на рынок с тем, что действительно можно было сделать за выходные». Loopt, напротив, был вынужден создавать индивидуальные API для каждого оператора связи, чтобы получить доступ к геолокационным данным, и вести бесконечные переговоры для работы с каждым из них. Заскучав и не имея возможности применить свои навыки масштабирования, Джейкобстайн решил двигаться дальше.

«Оглядываясь назад, нельзя не задаться вопросом: как столь блестящая команда могла годами биться над заведомо неразрешимой задачей? Как оказалось, сервис, разработанный Loopt, попросту никому не был нужен. До появления смартфонов он и не мог стать популярным – идея собрать критическую массу пользователей, создавая приложение для сотен разных моделей телефонов в нескольких операторских сетях, сегодня выглядит откровенной утопией».

Тем не менее, уходя из Loopt, Джейкобстайн испытывал искреннее восхищение Альтманом. Особенно ему запомнилась одна ситуация: примерно через год после его прихода в компанию Вайден пригласил их обоих на обед и поинтересовался у Альтмана, какие мысли занимают его голову помимо Loopt. Тот без колебаний назвал два направления: средство от облысения и термоядерный синтез. «Какой еще термояд? – мысленно усмехнулся тогда Джейкобстайн. – Ты же просто недоучившийся 19-летний студент-компьютерщик, а не светило ядерной физики». Однако спустя 20 лет Альтман и в самом деле профинансировал один из немногих стартапов в области термоядерного синтеза, имеющий реальные шансы на успех. Джейкобстайн осознал: стоило Альтману допустить, что нечто может сработать, как он убеждал себя в том, что способен этого добиться, – а затем и окружающих, прежде всего инвесторов.

«Грань между “думаю, что смогу это сделать” и “я уже это сделал” бывает опасно тонка, – размышлял Джейкобстайн. – В худшем случае это приводит к истории Theranos, а в лучшем – побуждает людей браться за невероятно смелые проекты».

Он считал, что Альтман – здоровый пример такого подхода, но многие в Loopt думали иначе. После ухода Джейкобстайна немалая часть топ-менеджеров обратилась к совету директоров с предложением поставить его вместо Альтмана. Жалобы в основном сводились к тому, что Альтман не всегда правдив и чересчур жестко обращается с подчиненными. Совет директоров не принял во внимание эти претензии и велел всем вернуться к работе.

«В 18–19 лет я был кошмаром для коллег, это все знали, – признался Альтман в подкасте с инвестором Ридом Хоффманом годы спустя. – Если ты основатель и готов пахать по 100 часов в неделю, выкладываясь на полную, – отлично. Но другие люди, которых ты нанимаешь, особенно когда компания растет, живут не только работой. И это надо принять»[140].

Место «няньки» Альтмана после ухода Джейкобстайна занял Брайан Кнапп – экстраверт и любитель лихо выруливать с парковки на своем золотистом «Приусе» так, что шины визжали на поворотах. Кнапп совмещал должности главного юриста и операционного директора. Прежде он несколько лет консультировал Loopt по вопросам интеллектуальной собственности в качестве сотрудника Wilson Sonsini, а в мае 2007 года окончательно перешел в штат клиента. Кнапп большую часть времени проводил на встречах с операторами связи и занимался лоббированием выгодных компании законов о конфиденциальности в конгрессе. Однако в офисе 30-летний Кнапп был таким же «своим парнем», как и остальные.

Помимо постоянных сражений в Halo 3, команда Loopt увлеклась настоящей борьбой – отличный способ снять накопившееся напряжение. Соперников подбирали по весу: миниатюрный Альтман боролся с Сэмом Ямом, первым серверным инженером и мобильным разработчиком компании. Как-то раз Том Перникофф вызвал на поединок Кнаппа и заработал легкое сотрясение мозга – Кнапп, как и полагается «няньке», наглядно продемонстрировал, кто в доме хозяин.

Сэм Альтман и не подозревал: все то время, пока он корпел над продуктом, полностью зависящим от договоренностей с операторами сотовой связи, буквально по соседству, в штаб-квартире Apple, Стив Джобс тайно создавал устройство, которому суждено было перевернуть всю индустрию мобильной связи.

До того как в январе 2007 года на конференции Macworld Джобс представил свой iPhone, производители телефонов были, по сути, крепостными: могущественные беспроводные сети – Cingular, Verizon, Sprint и T-Mobile – диктовали им, что производить, и решали, какие приложения будут предустановлены на телефонах. Сами устройства часто раздавались бесплатно при подписании контракта с оператором. «Это была закрытая экосистема, – вспоминает Чарнсин Тулясатиен, в то время руководивший командой по разработке геолокационных сервисов в Sprint. – Чтобы попасть в нее, надо было пройти настоящее испытание на прочность». Джобс изменил расстановку сил, заключив сделку с Cingular Wireless (позже ставшей AT&T), которая давала Apple полный контроль над созданием и продвижением iPhone в обмен на его пятилетнюю эксклюзивность в сети Cingular и долю от продаж iPhone и доходов iTunes[141]. А затем он и вовсе проехался катком по всей индустрии, объявив в октябре 2007 года о выпуске комплекта для разработки программного обеспечения (SDK), который позволил бы создавать приложения для iPhone любому желающему. «Помню, как я подумал: “Черт, они собираются полностью уничтожить все, частью чего я был”», – признался Тулясатиен.

Джеймс Говард тем временем мог думать только о разработке ПО. Фанат Apple и программист-любитель, он учился в Университете Вашингтона и занимался научной работой в лаборатории Intel в Сиэтле – одной из шести лабораторий, которые производитель микропроцессоров основал при университетах. Там он познакомился с Фредом Поттером – они учились на одном курсе и вместе писали исследовательские статьи с названиями вроде «Голосование ногами: исследование взаимосвязи между предпочтениями и поведением при посещении различных мест», пытаясь пролить свет на зарождающуюся индустрию мобильной геолокации[142]. Когда Поттер ушел работать над коммерческой версией этих идей в Loopt, Говард спросил директора лаборатории, стоит ли ему последовать за другом. Директор, выпускник Калифорнийского университета в Беркли – давнего соперника Стэнфорда в футболе, а иногда и в академической сфере, сказал, что считает это ошибкой, потому что «стэнфордские ребята не умеют кодить». Но Говард все равно хотел уйти – он был уверен, что в Loopt сможет создать настоящее приложение для iPhone. В мае 2007 года Поттер организовал ему собеседование.

Во время этого собеседования Говард спросил Альтмана, что тот думает об iPhone. Альтман согласился, что это настоящий прорыв. Говард сказал, что хочет разобраться, как разрабатывать программы для этого устройства, хотя в Apple еще не объявляли о такой возможности. Альтман поддержал и эту идею. В результате Говард присоединился к компании через несколько недель, как раз к началу долгожданной ежегодной Всемирной конференции разработчиков Apple. Все надеялись, что Джобс представит способ создавать программы для этого волшебного устройства. Джобс, ценивший контроль превыше всего, сопротивлялся неизбежному в течение нескольких месяцев. На конференции он без особого энтузиазма представил то, что сам назвал «приятное решение», – разработчики могли создавать веб-приложения для браузера Apple Safari. Выступление Джобса встретило несколько неловких покашливаний и почти полное отсутствие аплодисментов. Планы Говарда рухнули. В браузере невозможно было создать приложение, о котором он мечтал.

Остальная часть команды Loopt едва обратила на это внимание. В то лето они наконец-то заключили договор со своим первым крупным оператором – Sprint. Дешпанде, возглавлявший клиентскую команду, был полностью сосредоточен на подписании контрактов с новыми операторами и разработке функций, которые могли бы их заинтересовать. Говард занимался серверами, на которых работала вся система Loopt (это было еще до широкого распространения облачных платформ). В свободное время он работал на своем Mac – писал небольшие приложения, интегрированные с сервисом Loopt. Он выжидал момента, когда Apple выпустит настоящий SDK для iPhone. Однако вскоре после начала продаж iPhone в конце июня 2007 года предприимчивые разработчики занялись джейлбрейком – начали взламывать устройства и распространять в сети код для этого. К концу лета у Говарда уже была работающая версия приложения Loopt для iPhone. Альтман часто заглядывал в его кабинет, чтобы оценить демоверсии. В конце концов он установил на свой iPhone несколько приложений, которые Говард создал благодаря джейлбрейку, и пообещал сделать все возможное, чтобы приложение Loopt попало на эту платформу официально.

Поначалу Джобс пытался пресечь джейлбрейк. «Стив влетел в мой кабинет в ярости», – рассказывал Скотт Форстолл, руководивший командой разработки программного обеспечения для iPhone в Apple. Джобс требовал немедленно выпустить обновление, которое помешало бы создавать сторонние приложения для iPhone. Однако к октябрю 2007 года качество программ, создаваемых с помощью джейлбрейка, начало менять его мнение, и он поручил Форстоллу создать App Store к Рождеству, до которого оставалось всего два месяца. Форстолл предложил другой план: объявить о намерениях на мартовской презентации и наладить сотрудничество с разработчиками, чтобы к моменту запуска iPhone 2 в июне в App Store были сотни приложений.

Учитывая, что основатель Sequoia Дон Валентайн входил в совет директоров Apple, Loopt должен был без проблем попасть в этот проект. Но когда речь шла о Стиве Джобсе, все часто оказывалось не так уж просто. Альтман попросил помощи у Макаду, и тот первым делом пошел к Валентайну. Как лучше подступиться к Джобсу с предложением о Loopt? Валентайн, которому тогда было уже за 70, помолчал и вздохнул: «Хм, я даже не знаю. Поговори с Майком». Майкл Мориц, управлявший в то время Sequoia вместе с Дагом Леоне, в 1980-х, на заре своей карьеры в качестве корреспондента журнала Time, написал историю Apple, которую неплохо приняли. Правда, статья на основе его репортажа разозлила Джобса и практически разрушила их отношения: материал включал интервью с матерью дочери Джобса Лизы, в то время как он отрицал свое отцовство. Позже Мориц написал, что его репортаж был «отравлен сплетнями», поскольку нью-йоркский редактор привык работать с текстами о рок-музыке[143]. Впоследствии Джобс помирился с Лизой, и она сменила фамилию на Бреннан-Джобс. Тем не менее Мориц считался в фирме главным знатоком Джобса, и он не стал скрывать сложность задачи: Джобс ненавидел социальные сети. «Нам придется делать ставку на личность Сэма», – сказал Мориц Макаду. Он организовал знакомство с Джобсом, а Макаду добавил в переписку информацию о личной истории Альтмана. «Самый молодой основатель, в которого мы когда-либо инвестировали в Sequoia, к тому же бросил Стэнфорд – Стива это может зацепить», – вспоминал Макаду, справедливо полагая, что история заинтересует руководителя Apple, в свое время бросившего колледж Рида. Джобс согласился взглянуть на Loopt. Несколько недель от него не было никакого ответа. В конце концов Макаду осторожно поинтересовался, что Джобс думает о Loopt. Тот ответил кратко: «Не впечатляет». С ноутбуком в руках Макаду тут же отправился в кабинет Морица, чтобы показать ему ответ. «И что с этим делать?» – спросил он. Мориц, как и Валентайн, просто покачал головой: «Не знаю».

Альтман и Говард не позволили оценке Джобса себя сломить. Они прекрасно понимали, что текущая версия Loopt не отражает их истинный потенциал. Фраза «не впечатляет» стала их мотивирующим девизом.

Джобсу, возможно, не приглянулся Loopt, но молодые программисты и продакт-менеджеры Apple были от него в восторге. В ноябре 2007 года Альтман получил загадочное письмо от команды разработчиков iPhone. Они приглашали представителей Loopt рассказать, какие функции нужно включить в будущий SDK для iPhone, чтобы обеспечить работу их приложения. Встреча должна была пройти в обстановке строжайшей секретности. Альтман сформировал небольшую группу, в которую вошли он сам, Говард, Цай и Сиво, и больше никому ничего не сказал. В ходе двух встреч эта небольшая команда пообщалась сначала с маркетологами и специалистами Apple по взаимодействию с разработчиками, а затем с программистами, создававшими SDK. Каждое слово тщательно фиксировалось.

Ноябрьские встречи не принесли Loopt никаких особых привилегий в плане SDK, который стал наконец доступен в марте 2008 года. Однако от Apple поступило по-настоящему ценное предложение: они согласились протестировать приложение Loopt внутри компании, дать обратную связь и предоставить возможность выступить в рамках ключевой презентации Всемирной конференции разработчиков Apple в июне. Это соглашение подразумевало жесткие сроки и не гарантировало какого-либо заметного положения в системе устройства. Но после недолгих обсуждений Альтман и Макаду решили, что ради обратной связи от Apple стоит вложиться в разработку. «Думаю, в какой-то момент около сотни сотрудников Apple активно использовали приложение Loopt на своих iPhone», – вспоминал Макаду. Команда Loopt встретилась с Форстоллом, который предложил пару идей, как сделать приложение более удобным для пользователей. «Мы были в восторге от их разработки», – признавался Форстолл.

Однако для допуска к выступлению на заветной сцене конференции разработчиков Apple Альтману предстояло представить проект самому Джобсу. Специалисты Apple по взаимодействию с разработчиками помогли Альтману и Говарду составить сценарий выступления и как следует его отрепетировать. В итоге их привезли в одно из зданий кампуса Apple в Купертино. Альтман и Говард ждали в холле, где стоял рояль Bösendorfer – символ стремления Apple к красоте, купленный Джобсом для вдохновения первой команды создателей Macintosh. Затем их проводили в конференц-зал. В центре сидел Джобс в окружении нескольких помощников – одетый не в знаменитую черную водолазку, как ожидали Альтман с Говардом, а в шорты и футболку. У них пересохло во рту от волнения. Во время презентации Альтман говорил, а Говард демонстрировал работу приложения на телефоне, изображение с которого проецировалось на большой экран. Закончив, они просто застыли в ожидании. После паузы Джобс произнес всего одно слово: «Круто».

Они были в восторге от прогресса – от «не впечатляет» до «круто», хотя еще не до конца понимали, что это значит. Вскоре представитель команды разработчиков Apple сообщил, что они прошли отбор при условии, что внесут все изменения, о которых попросит Apple, и хорошо проявят себя на репетициях. Целую неделю они репетировали выступление с сотрудниками Apple. В перерывах Говард дорабатывал код или звонил Сиво и Цаю, чтобы те помогли с изменениями. По требованию Apple в Loopt за пределами их маленькой группы никто ни о чем не знал. «Только за два дня до запуска в компании стало известно, что мы что-то готовим», – рассказывала Мин Лю, директор по маркетингу.

Вечером накануне презентации Альтман позвонил Говарду. Он нервничал. Джобс был его героем. Альтман не знал, что надеть, и даже сомневался, стоит ли вообще выступать. Говард тоже начал паниковать. В конце концов они решили, что Альтман наденет две футболки поло одну поверх другой – как он однажды сделал в шутку на вечеринке – просто для того, чтобы все это запомнили.

Июньская конференция разработчиков Apple стала первой в истории, на которую были раскуплены все билеты. И вот Альтман оказался на сцене выставочного центра Moscone West в Сан-Франциско. Он стоял, широко расставив ноги, будто готовился поймать футбольный мяч, в неоново-розовой футболке поло, из-под которой, словно лепестки экзотического цветка, выглядывала вторая – неоново-зеленая. «Это лучшая версия Loopt из всех, что мы когда-либо создавали, и, безусловно, лучшее устройство, с которым нам довелось работать», – заявил Альтман, представляя обновленное приложение Loopt, переработанное с учетом всех возможностей iPhone. Пользователи теперь могли масштабировать карту пальцами на сенсорном экране и совершать звонки из приложения одним касанием.

В ходе демонстрации он показал на карте нескольких своих друзей поблизости. Одна девушка находилась совсем рядом – в кафе, которое она отметила как «очаровательное». Альтман тут же через приложение спросил, не хочет ли она пообедать вместе. «Информация о местоположении в сочетании со списком контактов и рекомендациями по интересным заведениям означает, что вам больше никогда не придется обедать в одиночестве или в плохом ресторане», – подытожил он. Презентация завершилась объявлением, что приложение Loopt будет бесплатным для пользователей iPhone на момент его выхода в App Store[144]. Приложение оказалось настолько ценным для Apple как способ продемонстрировать возможности геолокации iPhone, что компания даже оплатила телевизионную рекламу на федеральных каналах, показывающую работу Loopt на iPhone[145].

Июньская презентация 2008 года мгновенно сделала 22-летнего Альтмана звездой мира технологий, хотя в блогосфере он стал объектом насмешек из-за своего дерзкого наряда. Пусть его имя еще не было на слуху, «парня с двумя поднятыми воротниками» запомнили все.

Внутри Apple Loopt имел безоговорочный успех. Количество скачиваний резко выросло, и несколько месяцев спустя, во время подготовки к международному запуску iPhone, Джобс потребовал гарантий, что технология геолокации Loopt будет работать на всех языках и во всех странах, где, по его публичным заявлениям, должен был появиться iPhone. Учитывая уровень технологий того времени, это требование было крайне сложно выполнить. Когда на одной из встреч Джобс услышал, что Loopt не может предоставить свои услуги в том объеме, на который он рассчитывал, он устроил Альтману настоящий разнос.

В тот же вечер, когда Сэм пришел на ужин с Макаду в их любимый суши-ресторан, его еще била дрожь после этой стычки. «У меня только что был очень тяжелый разговор с Джобсом», – признался он (и Макаду, и Чанг вспоминают, что, по словам Альтмана, Джобс бросил в него ручку, однако сам Альтман это отрицает). «Стив всегда был энергичен и очень требователен, что и обеспечивало нам отличную работу и превосходные продукты, – говорил Форстолл. – И я лично видел, как он кидался в людей разными предметами».

Оглядываясь назад, Макаду отмечал, что месяцы работы с Джобсом оставили отпечаток на Альтмане. «В его взаимодействии с Apple в тот период было что-то, что по-настоящему сформировало его как предпринимателя и как лидера команды высокоэффективных специалистов, – говорил Макаду. – В этом мире не увольняют людей только потому, что они примадонны. Половину тех, кто работает на таком уровне, в каком-то смысле можно назвать примадоннами. Нужно уметь их обуздывать. И способность Сэма делать это значительно выросла благодаря тому, что он изнутри наблюдал за работой Apple в первые годы существования iPhone».

На какое-то время Loopt благодаря Apple вознесся почти до статуса звезды среди социальных сетей. Телевизионная реклама от Apple привела к такому количеству скачиваний на iPhone, что приложение обогнало по этому показателю даже Facebook и MySpace[146].

Но момент был крайне неудачным. Осенью 2008 года, после краха Lehman Brothers, фонд Sequoia экстренно собрал генеральных директоров своих портфельных компаний на Сэнд-Хилл-роуд и объявил, что эпоха сжигания инвестиций ради доли рынка закончилась и в обозримом будущем не вернется. Компаниям посоветовали начать сокращать расходы, чтобы выйти на прибыльность, если они хотят выжить. В презентации даже фигурировало изображение надгробия с надписью «RIP Good Times» («Покойтесь с миром, хорошие времена»)[147]. В ноябре 2008 года Loopt нанял инвестиционный банк Allen & Company, чтобы либо продать компанию, либо привлечь дополнительные инвестиции[148]. Учитывая финансовую ситуацию, продажа представлялась маловероятной.

Ранее в том же году, до того, как мировая экономика рухнула, Facebook сделал устное предложение о покупке Loopt примерно за 150 миллионов долларов – более чем в три раза больше суммы, за которую компания в итоге будет продана. Майкл Мориц из Sequoia спросил Альтмана, как он намерен поступить с этим предложением, и тот ответил, что собирается отказаться. Он хотел построить крупную независимую компанию. «Верное решение», – одобрил Мориц.

Но когда Allen & Company в ноябре 2008 года начала представлять Loopt инвесторам и потенциальным покупателям, банк оценивал компанию более чем в 500 миллионов долларов, что вызвало насмешки в прессе, связанной с технологиями. «Послушайте, я люблю Loopt не меньше других и верю в конечный успех сервисов геолокации, но полмиллиарда долларов в нынешних рыночных условиях за сеть, которую еще нельзя назвать устоявшейся? – писал VentureBeat. – Вы серьезно?»[149]

К весне 2009 года Loopt удалось получить раунд финансирования, оценивающий компанию в 150 миллионов долларов – столько же, сколько было в последнем докризисном раунде. В разгар финансового кризиса это было достойным результатом. Раунд на 7,5 миллиона долларов возглавил фонд DAG Ventures, который часто инвестировал параллельно с Sequoia. Сделка содержала некоторые выгодные для DAG условия, позволявшие им получить большую долю доходов от будущей продажи. Sequoia и NEA скромно присоединились к инвестициям.

Годы спустя Мориц продолжал придерживаться мнения, что дал Альтману правильный совет. «В траектории развития Loopt был момент, когда будущее выглядело чрезвычайно многообещающим, поэтому ранняя продажа казалась преждевременной, – говорил он. – Хотя инвесторов часто обвиняют в желании быстро получить прибыль и выйти из игры, по моему опыту, гораздо чаще к этому стремятся именно основатели, а не инвесторы с долгосрочным видением».

Альтман, отказавшись от предложения, прошел важнейший тест Sequoia.

В марте 2009 года техноэлита страны съехалась в техасский Остин на ежегодный фестиваль музыки, кино и технологий South by Southwest. Именно здесь стартапы вроде Twitter врывались в массовое сознание, используя концентрацию влиятельных первопроходцев. В тот год в воздухе витало что-то особенное. Толпы, осаждавшие барбекю-закусочные и пивные, были больше обычного. Местная сеть AT&T едва справлялась с нагрузкой от айфонов. И все только и говорили о крутом новом геолокационном приложении. Но это был не Loopt. Это был Foursquare.

Foursquare стал второй попыткой сооснователя Денниса Кроули в мире геолокационных приложений. Худощавый и вечно лохматый Кроули излучал вайб Восточного побережья. Свое первое геолокационное приложение Dodgeball он создал еще студентом Нью-Йоркского университета и продал его в 2005 году Google, где проект благополучно зачах – в эпоху раскладушек заполучить поддержку мобильных операторов оказалось непосильной задачей. Когда в январе 2009 года Google объявил о закрытии Dodgeball, Кроули вместе с партнером Алексом Рейнертом взялись создать его версию для iPhone – с игровыми механиками, значками и ироничными подписями. В основе нового приложения лежала концепция чекинов – отметок о посещении ресторанов и баров, что создавало конкуренцию в борьбе за звание «мэра» любимого заведения. В отличие от Loopt с его постоянной трансляцией местоположения Foursquare выбрал более консервативный подход – пользователь сам решал, когда поделиться геолокацией. «Люди не хотят, чтобы за ними следили 24 часа в сутки, – говорил Кроули. – Между этими двумя моделями огромная разница».

Однажды вечером Кроули оказался на переполненной вечеринке в концертном зале Mohawk и увидел, как два посетителя сравнивают значки Foursquare, заработанные ими на мероприятиях фестиваля в течение дня. «В тот момент я понял – мы создали нечто потрясающее», – вспоминал он позже. Новостной сайт Mashable назвал Foursquare главным открытием фестиваля[150].

«Появление Foursquare стало настоящим ударом под дых, – признавался бывший сотрудник Loopt. – Они словно поймали удачу за хвост, оседлали этот дурацкий импульс South by Southwest. До этого в центре внимания были мы. Так что же – им удалось сделать продукт, соответствующий рынку?» В Loopt разгорелись споры: создавать новое приложение по образцу Foursquare или держаться концепции постоянного отслеживания? Отчасти проблема заключалась в том, что ставка на iPhone обернулась неудачей. iPhone не позволял сторонним приложениям работать в фоновом режиме, а значит, сервис постоянного отслеживания Loopt по факту работал только при открытом приложении. Компания брала несколько долларов в месяц за использование приложения у большинства операторов, что давало несколько миллионов выручки, которую легко съедали – если не сказать поглощали – колоссальные расходы на инфраструктуру геолокационных сервисов. До эры Amazon Web Services, удешевившей серверы для стартапов, такие затраты были неподъемными. «Мы всерьез сомневались, сможет ли Loopt вообще когда-нибудь приносить прибыль», – признавал Макаду.

Альтман предложил кардинально сменить курс и создать новое приложение Loopt Star на базе социального графа Facebook. Пользователи могли бы отмечаться в различных заведениях, как в Foursquare, и при этом получать там скидки, как в Groupon. Он поручил работу над проектом нескольким ведущим программистам компании, чем вызвал недовольство вице-президента по разработке Стива Лемона, нанятого для наладки процессов и поддержания отношений с такими партнерами, как Verizon, Sprint и AT&T.

«У Сэма было четкое видение, как догнать конкурентов. А он, когда чувствует, что кто-то мешает ему двигаться вперед, просто начинает действовать самостоятельно, – рассказывал бывший сотрудник Loopt. – Он мыслит быстрее любого человека, которого я когда-либо встречал, и не склонен тащить за собой других, особенно если считает, что они будут его тормозить».

Это была не первая подобная ситуация. Годом ранее Альтман загорелся проектом, который в компании окрестили «приложение для знакомств». Официально сервис назывался Loopt Mix и позволял пользователям знакомиться с новыми людьми поблизости. Проект оттянул на себя ряд разработчиков основного продукта и вызвал недовольство в коллективе. Позже его выделили в отдельное приложение. Один из бывших топ-менеджеров Loopt охарактеризовал Альтмана как страдающего «синдромом блестящего объекта».

Теперь, на фоне триумфа Foursquare, среди менеджеров и разработчиков нарастала тревога. Единственным направлением, стабильно приносившим доход, было то, что внутри компании называли платформенным бизнесом, – сервис для операторов сотовой связи, позволяющий снизить стоимость определения местоположения телефона. Его возглавлял Эрик Карр, вице-президент по технологиям геолокации. Loopt приобрел у одной из дочерних компаний Qualcomm лицензию на специальную технологию, надеясь сделать определение местоположения достаточно дешевым, чтобы операторы могли создавать полноценный рекламный бизнес с привязкой к геолокации. Это приносило несколько миллионов долларов в год[151]. Некоторые ведущие разработчики мечтали развить это направление и продать компанию за сотню миллионов, но ни Альтмана, ни инвесторов Loopt такой исход не устраивал. «Проблема, с которой столкнулся Сэм, заключалась в том, что на этом нельзя построить по-настоящему крупную компанию, – объяснял Макаду. – Команда не понимала, что мы никогда не рассматривали бизнес с операторами как стратегически важный». Разработчики тревожились из-за того, что у компании не было четкого плана выхода на прибыльность, и еще больше – из-за того, что Альтмана это, казалось, вообще не заботило. «Не думаю, что Сэм отнесся к их опасениям с пониманием», – говорил Макаду. «Sequoia не интересуют скромные достижения», – отмечал один из бывших сотрудников Loopt.

Напряжение достигло пика весной 2009 года, когда дюжина руководителей компании созвала то, что один из них назвал «момент истины», – встречу с советом директоров в конференц-зале на втором этаже штаб-квартиры Sequoia. Они требовали заменить Альтмана на посту генерального директора. Присутствовали все сооснователи компании, включая самого Альтмана, а также топ-менеджеры Карр, Тана, Лемон, Кнапп и директор по маркетингу Шари Йодер. Разработчики заявили, что «синдром блестящего объекта» Альтмана вредит компании и мешает им масштабировать основное приложение Loopt, не говоря уже о развитии единственного прибыльного направления бизнеса. Сам Альтман воспринял эту встречу как стратегическую дискуссию. «Речь шла о серьезном стратегическом разногласии – несколько человек просто очень хотели построить надежный корпоративный бизнес», – объяснял он.

Но претензии к руководству Альтмана выходили далеко за рамки споров о корпоративном бизнесе. За несколько месяцев до этой встречи двое сотрудников Loopt ушли из компании и основали рекламную сеть для мобильных устройств AdWhirl. Практически сразу лидер этого рынка AdMob, также получавший финансирование от Sequoia, обвинил их в краже кода – якобы они декомпилировали публичный SDK в нарушение лицензионного соглашения. Обвинения выглядели правдоподобно: оба разработчика использовали SDK AdMob, еще работая в Loopt. В это время AdMob находился на финальной стадии переговоров о продаже своего бизнеса Google, что сулило Sequoia неплохую прибыль. Услышав об этих обвинениях, руководство Sequoia отправило нескольких сотрудников Loopt разобраться в ситуации и доложить о результатах. Один из присутствовавших назвал последовавшее совещание с участием Альтмана, Яма и другого сооснователя AdWhirl бурным разбирательством со слезами, но представители AdWhirl так и не признали своей вины.

В итоге в Sequoia нашли элегантное решение проблемы, организовав покупку AdWhirl компанией AdMob – как раз перед тем, как обоих поглотил Google. Альтман утверждал, что ничего не знал о происхождении кода, но многие в Loopt сомневались в его словах – слишком уж близкая дружба связывала его с одним из основателей AdWhirl, Сэмом Ямом. Вся эта история серьезно подорвала доверие сотрудников к руководителю.

На той самой встрече, где топ-менеджеры Loopt требовали отставки Альтмана, он спокойно сидел в стороне и молча выслушивал критику. Макаду, Чунг и их коллега по совету директоров Майк Рэмси – бывший гендиректор Tivo и партнер венчурного фонда NEA, которого Чанг пригласил помогать Сэму развивать лидерские качества, – выслушали опасения руководителей, поблагодарили их за то, что они обратили внимание на проблему, и начали искать другое решение, не связанное с увольнением Альтмана. «Мы провели с Сэмом несколько серьезных бесед о его слабых местах, а также обсудили, как можно усилить команду, – рассказывал Макаду. – Безусловно, были вопросы к его лидерским качествам. Но я ни на секунду не думал о его увольнении. История венчурного бизнеса показывает: когда основателя смещают с поста генерального директора, особенно на ранней стадии, итоговая картина обычно выходит довольно мрачной».

У Макаду были и другие причины защищать Альтмана. Примерно в это же время он вел переговоры об инвестициях Sequoia в очередные батчи Y Combinator – именно Альтман познакомил его с акселератором. Макаду узнал о существовании Y Combinator, изучая структуру собственности Loopt перед первоначальными инвестициями Sequoia. «Там были эти 6% с условием особой защиты от размытия доли для организации под названием Y Combinator», – вспоминал он. Макаду позвонил Майяр: «Кто, черт возьми, эти ребята?» Майяр была не в курсе и переадресовала вопрос Альтману, который просто сказал, что Макаду обязательно нужно познакомиться с Полом Грэмом. Макаду регулярно выступал в MIT и Гарварде, поэтому во время следующего визита в Кембридж попросил Альтмана организовать встречу с Грэмом и Ливингстон. Приехав в кембриджский офис YC, он неожиданно для себя провел там несколько часов, отвечая на вопросы основателей стартапов. Когда YC переехал в Маунтин-Вью, Макаду стал постоянно выступать на вторничных ужинах, а позже начал консультировать основателей и читать лекции в Школе стартапов, которую YC проводил в Стэнфорде и Беркли. Когда партнеры из Sequoia спрашивали, зачем он этим занимается, он отвечал: «Это место, откуда пришел Сэм, – для меня это главный ориентир».

В конце 2008 года, когда начали рушиться мировые рынки, Макаду испытал острое чувство дежавю. Он вспомнил мрачные дни после краха доткомов и свои инвестиции в компанию хранения данных Isilon – над ними смеялись, а они в итоге принесли миллиарды. Макаду понял: настал момент последовать совету Морица и «инвестировать на дне». Он изучил самые успешные сделки Sequoia – например, инвестицию в Cisco после «черного понедельника» – и подготовил выступление для Школы стартапов Y Combinator. «Сейчас идеальное время для создания компании, – заявил он. – Да, привлечь финансирование будет сложнее. Но инвесторы, которые вкладывают деньги в кризис, – это настоящие партнеры, готовые пройти с вами огонь и воду».

После выступления Грэм отвел его в сторону. «Отличная презентация, – сказал он. – Признаюсь, я немного удивлен, но логика понятна. Только ты ведь в курсе, что все деньги, которые вливаются в компании YC, идут с наших личных счетов – моих, Джессики, Тревора и Роберта Морриса? А у нас денег больше нет».

Макаду улыбнулся: «В Sequoia деньги есть».

Y Combinator требовалось около 10 миллионов долларов, но Макаду понимал, что получить одобрение партнеров Sequoia, только что выпустивших презентацию «RIP Good Times», будет непросто. Поэтому для поддержки зимнего батча стартапов Грэм организовал инвестиционный раунд на 2 миллиона долларов, который возглавила Sequoia вместе с группой ангельских инвесторов, включая Рона Конвея, раннего инвестора Google и Facebook, и Пола Бакхайта, создателя Gmail. В том зимнем батче YC, кстати, оказался Airbnb, инвестициями в который руководил сам Макаду, – эта сделка стала одной из самых успешных в истории акселератора.

Чтобы получить остальное финансирование, Макаду пришлось провести Y Combinator через весь строгий инвестиционный процесс Sequoia, разработав модель формирования портфеля с прогнозом ожидаемой доходности. «Чтобы модель заработала, YC должен был выпускать пару сотен компаний в год», – объяснял он. Такой масштаб соответствовал амбициям Грэма, но никак не его банковскому счету. Опираясь на этот план, Sequoia в следующем году возглавила восьмимиллионный раунд инвестиций в стартапы Y Combinator. Для такого амбициозного венчурного инвестора, как Макаду, это стало гениальным решением. В итоге Sequoia заработала целое состояние – и на своей доле в прибыли Y Combinator, и на ранних инвестициях в его самые успешные проекты: Airbnb, Dropbox и Stripe.

Альтман приносил Sequoia пользу и другими способами. «Он постоянно встречался с основателями стартапов прямо в офисе Loopt», – вспоминал один из сотрудников. К 2009 году Sequoia решила официально задействовать талант Альтмана налаживать связи и привлекла его в свою секретную программу «скаутов».

«Я бы не называл ее секретной, – заявил в 2015 году Рулоф Бота, куратор программы скаутов Sequoia, в интервью The Wall Street Journal, впервые раскрывшем имена участников и подробности. – Скорее мы просто старались не привлекать к ней лишнего внимания». В роли скаутов Sequoia обычно выступали молодые основатели компаний из портфеля фонда, которым выделяли капитал для вложений от имени венчурной фирмы. В случае успеха основная часть прибыли делилась между скаутом и ограниченными партнерами фонда, а остальные скауты и партнеры Sequoia получали небольшую долю. Подобно своей работе с юристами по стартапам в Wilson Sonsini, Sequoia постоянно искала эксклюзивные источники перспективных сделок. Поскольку запуск стартапов становился все дешевле, а основатели – все моложе, имело смысл воспользоваться рекомендациями от их сверстников[152].

Альтман моментально стал звездой программы скаутов Sequoia. Годом ранее Грэм познакомил его с рыжеволосым голубоглазым основателем стартапа из YC – Патриком Коллисоном. Коллисон был на три года младше Альтмана, и Грэм надеялся, что Сэм поможет ему адаптироваться в индустрии, где молодость могла стать помехой. Патрик вырос в сельской Ирландии, где его родители, оба инженеры, держали небольшой отель. Программировать он учился дома при поддержке родителей – они даже разрешили ему взять годовой перерыв в старшей школе, чтобы полностью посвятить себя кодингу. В 17 лет он выиграл национальный научный конкурс, представив проект на языке программирования Lisp. Во время этого конкурса завязалась его переписка с Грэмом, чей учебник по Lisp был настольной книгой для многих талантливых программистов. Коллисон поступил в MIT, где изначально и был разработан Lisp, а год спустя бросил учебу вместе с братом Джоном, чтобы через YC запустить стартап по отслеживанию аукционов. Это произошло в 2007 году, а уже в 2008-м он продал проект за 5 миллионов долларов[153]. Коллисон стал любимчиком Грэма, который и познакомил его с другим своим талантливым протеже – Альтманом. Коллисон и Альтман сразу нашли общий язык, особенно когда Альтман продемонстрировал глубокие познания в одной из любимых узкоспециальных тем Коллисона – Lisp-машинах, специализированных компьютерах 1980-х годов, созданных для запуска масштабных программ искусственного интеллекта на языке Lisp.

«Он разбирается во множестве вещей, разбирался в них уже тогда, – рассказывал Коллисон. – В то время меня увлекали – и увлекают до сих пор – довольно специфические аспекты программирования, и он знал о них поразительно много, хотя вряд ли это было его хобби в той же степени, что и моим».

В феврале 2009 года Коллисон сидел на кухне дома Грэма в Пало-Альто и рассуждал на тему своего недавнего поста в блоге: как было бы здорово создать интернет-банк, позволяющий людям переводить деньги без комиссий и бюрократии традиционных банков. Идея перекликалась с первоначальной концепцией проекта X.com Илона Маска, который позже объединился с PayPal. Грэм, не раздумывая, согласился проинвестировать этот проект. Когда несколько минут спустя к ним случайно заглянул Альтман, Грэм убедил его присоединиться, предложив долю в сделке. Оба выписали чеки на 15 000 долларов, оставив строку «Получатель» пустой, поскольку компания еще не имела названия. Альтман выдвинул свою идею.

«Он посоветовал что-то в духе старой доброй Америки, вроде National American Bank Company», – рассказывал Коллисон. В итоге они, как и PayPal, отказались от идеи интернет-банка из-за чрезмерной сложности и вместо этого создали платежный сервис с элегантным API: всего девять строк кода позволяли сайтам принимать кредитные карты. Год спустя Коллисон с братом официально зарегистрировали компанию, назвав ее Stripe.

Инвестиция Альтмана в 15 000 долларов принесла Альтману 2% компании, которая сегодня оценивается в 70 миллиардов – это один из самых дорогих стартапов США и самое успешное вложение денег в его карьере. Поскольку финансирование Stripe проходило по программе скаутов Sequoia, Альтман сохранил за собой примерно половину прибыли. В 2010 году Sequoia провела посевной раунд инвестиций в Stripe, за которыми в 2011 году последовал раунд серии A с участием таких инвесторов, как Питер Тиль.

«Сэм очень помог нам в этих переговорах, – рассказывал Коллисон. – Мы были наивными провинциалами из Ирландии, а тут Питер Тиль и Майкл Мориц – для нас практически небожители. А Сэм, по своему обыкновению, совершенно не робел перед ними. Его советы оказались для нас бесценными».

Учитывая, какие двери Альтман открывал для Sequoia – и какие горы денег скрывались за этими дверями, Макаду и в голову не могло прийти уволить его из Loopt. Он провел приватные встречи с ключевыми руководителями, которых компания не могла себе позволить потерять, а затем дал Альтману обратную связь, которую тот, по его ощущениям, воспринял адекватно. И Альтман, и совет директоров стремились освободить его от повседневного руководства компанией. Они договорились начать поиск более опытного топ-менеджера, который взял бы на себя операционное управление, в то время как Альтман постепенно перешел бы на позицию, схожую с ролью исполнительного председателя совета директоров, и сосредоточился на привлечении финансирования.

Однако к осени 2010 года, когда Sequoia пригласила на должность президента Loopt ветерана мобильной индустрии Стива Бума, сотрудникам уже было ясно: новая стратегия не сработала. Компания пыталась не отставать от рыночных трендов, выпустив Loopt Star – аналог Foursquare, поощрявшего отмечаться в разных заведениях для получения скидок в духе Groupon. Но приложение мало чем отличалось от множества других геолокационных сервисов с похожими бонусами. Особенно беспардонно выглядело копирование системы значков Foursquare – игровых достижений за чекины, вроде значка «киноман» за регулярные посещения кинотеатров.

Foursquare отомстил в своем фирменном стиле: запустил douchebag badge – «значок придурка» – в виде ярко-розовой с зеленым футболки поло, намекавшей на наряд Альтмана с конференции Apple 2008 года. Получить его можно было, отметившись в модных отелях и ресторанах[154].

В 2010 году, вскоре после того, как компания Green Dot, в течение 10 лет выпускавшая предоплаченные банковские карты, вышла на биржу, ее гендиректор Стив Стрейт – бывший радиодиджей, ставший венчурным инвестором, – пожаловался совету директоров на сложности внедрения современных методов программирования. Его компания, базирующаяся в Пасадене и выпускающая пополняемые карты для Walmart, использовала каскадный метод разработки, при котором программисты последовательно работают каждый над своим участком кода. Но Стрейт понимал: чтобы воплотить мечту о мобильном банкинге, придется перенять принципы Кремниевой долины и внедрить аджайл – гибкую методологию разработки с упором на скорость и обратную связь от пользователей, которую проповедовал Пол Грэм. Тут в разговор вступил Майкл Мориц, возглавлявший инвестиции Sequoia в Green Dot и входивший в совет директоров.

«У нас в портфеле есть компания с потрясающими специалистами, впечатляющими технологиями и руководством, которое действительно разбирается в своем деле. Но они молоды – очень молоды, – и им требуется наставничество как в личностном плане, так и для работы в крупных финансовых организациях, – сказал Мориц. – Но, черт возьми, Стив, у тебя как раз подходящий склад характера для этого».

Разумеется, слияние было выгодно и Sequoia. «Loopt к тому моменту испытывал серьезные трудности и искал покупателя, – признался позже Мориц. – Именно поэтому я сделал Стиву это предложение».

Он вызвался познакомить Стрейта с Альтманом. Однако была деталь, о которой Мориц предпочел умолчать: дела у Loopt шли из рук вон плохо. Во второй половине 2010 года компания стремительно теряла пользователей. «Они загнали эту лошадь до полусмерти, и она уже не была способна на галоп, – рассказывал Стрейт. – Скачку за соцсети к тому времени уже выиграли Facebook и ему подобные».

При посредничестве Морица Стрейт посетил офис Loopt в Пало-Альто, где Альтман засыпал его вопросами о корпоративной культуре Green Dot. «Его тревожила перспектива объединения с компанией, которую он считал технологическим динозавром», – вспоминал Стрейт. Сам он таких сомнений не испытывал: «Я всегда ценил молодые таланты и понимал, что передо мной гений. У меня было четкое ощущение, что он сможет мне помочь». Не меньшее впечатление на Стрейта произвел и Алок Дешпанде, который, по его словам, отлично умел «работать с людьми, управлять амбициями и выдавать качественный код».

В марте 2012 года компании объявили, что Green Dot покупает Loopt за 43,4 миллиона долларов наличными, включая 9,8 миллиона, направленных на удержание 30 сотрудников Loopt. «По сути, это был классический аквахайр – мы покупали команду», – признавал Стрейт. Продукты Loopt планировалось закрыть. В ходе переговоров главной заботой Альтмана было сохранить свою команду. Они должны были остаться в офисе в Пало-Альто и работать под брендом Green Dot. «Он очень преданный человек с настоящими моральными принципами», – отмечал Стрейт.

Неудачу с Loopt Альтман объяснял неверной оценкой того, как люди будут использовать цифровые технологии. «Мы оптимистично считали, что геолокация приобретет огромное значение, – рассказывал он журналу. – Пессимистичный прогноз заключался в том, что люди будут валяться на диванах и просто потреблять контент, – что в итоге и произошло. Я понял, что невозможно заставить людей делать то, чего они не хотят»[155].

Через месяц после продажи Loopt Питер Тиль вошел в битком набитую аудиторию Стэнфордского университета. Его курс «CS183: Стартап» мгновенно достиг лимита 250 студентов, и теперь счастливчики, успевшие записаться, заполняли проходы и сидели прямо на полу. Обладатель двух стэнфордских дипломов, впоследствии основавший PayPal и вложивший заработанные миллионы в Facebook на самой ранней стадии, в каталоге курсов Тиль был представлен как успешный предприниматель и инвестор, который планирует привлекать своих друзей, чтобы они поделились своим опытом создания звездных стартапов.

Однако курс, который он задумал, должен был стать гораздо более провокационным. Тиль, в детстве шахматный вундеркинд, получил философское образование в Стэнфорде, где учился у французского историка и литературного критика Рене Жирара. Миметическая теория Жирара утверждала: то, что мы воспринимаем как собственные желания, на самом деле лишь копирование чужих. По словам биографа Тиля Макса Чафкина, эта теория вкупе с травлей со стороны либерально настроенных однокурсников лишь усилила природную склонность Тиля идти против течения. Еще студентом он основал консервативный журнал Stanford Review. В 30 лет выпустил книгу с критикой университетского мультикультурализма. Позже, когда он уже стал инвестором, его противоречивая натура помогла правильно предсказать – пусть и не сумев на этом заработать – финансовый кризис. Попутно Тиль увлекся целым рядом дико экстравагантных идей, например финансировал проекты либертарианских утопий на плавучих платформах в международных водах и пытался приблизить момент, когда технологический прогресс сможет развиваться сам собой, без участия человека.

И теперь он разворачивал, пожалуй, самую противоречивую кампанию из всех: убеждал американскую молодежь бросать учебу в университете. Годом ранее он запустил программу стипендий Тиля, предлагая их перспективным молодым предпринимателям, готовым променять элитное образование на собственный бизнес. И вот он стоит за кафедрой в своей альма-матер, говоря о чем-то, казалось бы, гораздо более значительном и странном, чем простое зарабатывание денег[156].

Его курс произвел фурор. Один из студентов, Блейк Мастерс, конспектировал лекции и выкладывал записи в сеть. Эти конспекты вызвали огромный резонанс на Hacker News, веб-форуме Y Combinator, и легли в основу бестселлера 2014 года «От нуля к единице»[157], написанного Тилем и Мастерсом в соавторстве двумя годами позже. Дэвид Брукс из The New York Times посвятил целую колонку разбору основных идей курса[158]. Казалось бы, главный тезис очевиден: конкуренция на самом деле разрушительна, поэтому компаниям стоит создавать мини-монополии на новых рынках, а не биться насмерть на старых. Но это было не главное. Лекции раз за разом возвращались к главному разочарованию в жизни Тиля.

«Пик оптимизма относительно будущего технологий, вероятно, пришелся на 1960-е, – говорил в своей вступительной лекции Тиль, родившийся в 1967 году. – Люди верили в будущее. Они думали о будущем. Многие были абсолютно уверены, что следующие 50 лет станут эпохой невиданного прогресса. Но, если не считать компьютерную индустрию, ничего подобного не произошло»[159]. Вместо этого, подчеркнул он, реальные заработные платы на протяжении всей его жизни топчутся на месте. И очень немногое из тех крутых штук, о которых мечтало поколение его родителей, воплотилось в реальность. «Забудьте о летающих автомобилях, – саркастически заметил он в одной из следующих лекций. – Мы до сих пор толкаемся в пробках»[160].

Эти сетования перекликались с манифестом, опубликованным годом ранее венчурной фирмой Тиля Founders Fund. В нем осуждался отход венчурной индустрии от прорывных технологий, способных изменить мир, – таких, как полупроводники, – в пользу сервисов, решающих «незначительные или вовсе выдуманные проблемы (например, доставка батончиков Kit-Kat в офис курьерами Kozmo.com)». Автор манифеста Брюс Гибни возмущался: NASA не было на Луне уже 40 лет, время перелета через Атлантику выросло из-за списания «Конкордов», рост продолжительности жизни замедлился, человечество почти не продвинулось в создании дешевой энергии. И что особенно печально: «У нас до сих пор нет ничего похожего на общий искусственный интеллект – факт, который крайне удивил бы футурологов 30-летней давности»[161].

Лекарство от технологического застоя, убеждал Тиль и инвесторов, и студентов, – идти против течения. Хватит быть трусливыми карьеристами, зацикленными на мелких улучшениях. Пора замахнуться на по-настоящему высокие цели. По сути, это был своеобразный ответ эссе Пола Грэма. Тиль понимал: единственный способ работать с визионерами – самому стать не просто инвестором, а союзником в их миссии изменить мир.

На фоне шумихи вокруг стэнфордского курса мало кто обратил внимание, что Тиль вел переговоры в офисах Y Combinator в Маунтин-Вью, где Альтман теперь проводил большую часть времени. Сэма официально назначили партнером на неполную ставку еще в июне 2011 года. Он консультировал такие стартапы, как Rap Genius (позже переименованный в Genius), подсказывая, как выстроить презентацию для инвесторов в Демодень. «Когда будете показывать этот график, обязательно подчеркните: “Перед вами данные о нашей аудитории. Большинство компаний YC выходят сюда и демонстрируют общее число зарегистрированных пользователей. Да ну на фиг! Мы покажем вам только активных”. Это необычный подход. Вы считаете по-честному», – наставлял Альтман основателей Rap Genius, согласно книге Рэндалла Стросса «Стартовая площадка: внутри Y Combinator» (The Launch Pad: Inside Y Combinator)[162],[163].

Альтман покинул Loopt подавленным и опустошенным, но с 5 миллионами долларов в кармане. По условиям сделки он вошел в совет директоров Green Dot и должен был помогать компании разрабатывать мобильное банковское приложение. Ему довелось присутствовать на одной особенно провальной встрече с главным клиентом Green Dot – сетью Walmart, которая обеспечивала 70% выручки и теперь грозилась расторгнуть контракт. Садясь в машину после этих переговоров, Альтман невозмутимо сказал Страйту: «Да уж, встреча прошла скверно». Но в целом он получил возможность переосмыслить свою жизнь.

«Я думал о новых стартапах, – рассказывал Альтман. – Думал об инвестировании». Sequoia пыталась глубже затянуть его в свою венчурную империю, но он отказался. Путешествовал с рюкзаком по Европе, несколько раз побывал в Юго-Восточной Азии, посетил Японию. Он даже провел некоторое время в ашраме, что, как иронично заметил в интервью New York Magazine, напоминало «типичный мем про айтишников», но изменило его жизнь: «Конечно, я все еще во многом тревожный и напряженный человек, но субъективно чувствую себя очень расслабленным, счастливым и спокойным». Энни Альтман рассказывала, что братья подшучивали над ее увлечением медитацией – она даже возглавляла Буддийскую сангху осознанности в Университете Тафтса, – а через несколько лет узнала, что Сэм и сам организует медитативные встречи у себя дома. Правда, она сомневается, что он провел много времени в индийских ашрамах. Но, наверное, самые глубокие перемены в сознании Альтмана произошли во время двухдневного ретрита в Мексике. «Это было одно из самых преображающих переживаний в моей жизни», – рассказал он подкасту San Francisco Standard’s Life in Seven Songs[164]. В основном же Альтман проводил время в Биг-Суре – среди секвой у океана, в самом любимом месте на планете – и читал книги. «Мне казалось, что я знаю обо всем понемногу и что все возможно, – вспоминал он. – Я был в совершенно подвешенном состоянии, но при этом чувствовал себя прекрасно».

Альтман и Тиль были знакомы уже несколько лет. Сэма привел к нему общий интерес – ядерная энергия. «Когда я начал всерьез задумываться об энергетике, кто-то мне подсказал: “Слушай, среди инвесторов сейчас только Тиль интересуется ядерными технологиями. Тебе стоит с ним поговорить”», – вспоминал Альтман.

Альтмана интересовали все виды ядерной энергии, но особенно – термоядерный синтез, мощная реакция, происходящая в Солнце, которая уже почти столетие оставалась мечтой ученых. Еще до рождения Альтмана правительства разных стран объединили усилия в невероятно дорогостоящих исследованиях: нужно было нагреть изотопы водорода и удержать их под таким давлением, чтобы их ядра слились, образовав атомы гелия и выделив примерно вчетверо больше энергии, чем при ядерном делении в обычных АЭС. Успех в освоении термоядерного синтеза обеспечил бы дешевый, чистый источник энергии из молекул морской воды, без углеродных выбросов и с гораздо меньшим количеством радиоактивных отходов, чем при делении ядра.

Для Тиля ядерная энергетика стала главным символом утраты Америкой технологического драйва после 1960-х годов. По его мнению, страна перестала строить атомные электростанции в основном из-за массовой истерии, спровоцированной двумя событиями 1979 года. Сначала вышел «Китайский синдром» с Джейн Фондой в главной роли – триллер о вымышленной ядерной катастрофе, а всего через 12 дней на АЭС Три-Майл-Айленд недалеко от Гаррисберга, в Пенсильвании, произошла реальная авария с частичным расплавлением реактора. Этот инцидент всколыхнул антиядерное движение и, по мнению Тиля, привел к отмене строительства примерно сотни запланированных реакторов. В Кремниевой долине эта история постепенно приобрела почти мифический статус – в ней видели мрачное доказательство того, что люди в демократическом обществе не способны трезво оценивать риски и принимать рациональные решения о своем долгосрочном будущем. «От дыма угольных электростанций, по оценкам Американской ассоциации легких, ежегодно умирает около 13 000», – писал Тиль[165]. «Для всех прогрессивно мыслящих людей в Кремниевой долине история ядерных реакторов стала глубокой травмой», – говорил Элиезер Юдковский, один из ранних последователей Тиля. Эта травма впоследствии повлияет на отношение Долины к искусственному интеллекту, где тоже придется балансировать между прогрессом и безопасностью. «С их точки зрения, технологии не получают справедливой оценки. Вы можете считать, что нашли идею, которая принесет пользу человечеству, однако бесполезно обращаться к человечеству и пытаться доказать это. Единственный выход – сыграть на опережение и реализовать вашу идею, пока вас не остановили. Не потому, что вы проиграете в честной борьбе, а потому, что справедливого суда не будет». Идеалисты из технологической индустрии считают: то, что произошло с ядерной энергетикой в конце XX века, – «все равно что холокост для евреев», утверждал Юдковский.

Поскольку правительство не собиралось решать эту проблему, Тиль решил взять дело в свои руки – через венчурные инвестиции. Вкладывать капитал в новое поколение ядерных технологий значило не просто сделать ставку на амбициозный проект, способный сделать мир лучше, но и бросить прямой вызов силам, которые угрожают самому прогрессу. Позже, когда Альтман привел в Y Combinator компанию Helion Energy, работавшую над практическим применением термоядерного синтеза, Тиль вложился в ее посевной раунд через свой фонд Mithril Capital, а Альтман – как частное лицо[166].

Помимо общего интереса к ядерной энергетике, Альтман и Тиль стали ранними инвесторами Stripe – по рекомендации Пола Грэма, полагавшего, что Тиль благодаря своему опыту сооснователя платежной компании PayPal станет ценным советником для молодого Патрика Коллисона. Однако в раунде серии А, в котором Stripe привлек 18 миллионов долларов – от Sequoia, Тиля, сооснователя PayPal Макса Левчина и индивидуального инвестора Элада Гила, незаменимым советником оказался именно Альтман. Он провел с Коллисоном десятки телефонных разговоров, консультируя по всем аспектам сделки – часто пока тот крутил педали велосипеда по дороге в офис через весь Пало-Альто. В итоге молодую платежную компанию оценили в 100 миллионов долларов.

К весне 2012 года Альтман уже был известен связями с самыми перспективными стартапами Долины и близостью к Y Combinator – что все чаще означало одно и то же. У него был большой выбор партнеров, желающих поддержать его собственный венчурный фонд. Отклонив предложение Sequoia, Альтман выбрал Тиля, который внес основную долю из 21 миллиона долларов стартового капитала этого фонда, получившего название Hydrazine Capital в честь гидразина – компонента ракетного топлива. Альтман привлек младшего брата Джека, который, получив диплом экономиста в Принстоне, работал в нью-йоркском инвестбанке. Через пару лет к ним присоединился средний брат Макс, и вся троица поселилась в одной квартире в Сан-Франциско.

Тиль считал Альтмана «очень-очень умным», а также «принципиальным, требовательным, уравновешенным» и «пожалуй, чересчур оптимистичным».

Главным активом Альтмана были не знания, а связи. Как я уже упоминала в прологе, для Тиля Альтман воплощал дух Кремниевой долины той эпохи. Тиль много общался с главой Facebook Марком Цукербергом, которого взял под крыло после того, как стал первым внешним инвестором компании. Они обсуждали, как Цукерберга (к добру или к худу) превратили в символ поколения миллениалов – хотя на самом деле он не очень-то подходил на эту роль. «Если уж искать человека, который бы по-настоящему олицетворял технаря-миллениала, это был бы Альтман», – говорил Тиль.

Бунтарский дух Тиля, его готовность всегда идти наперекор общепринятому мнению резко контрастировали со стремлением Альтмана делать людей счастливыми. Но, похоже, именно эта способность мыслить вразрез с общепринятым и рождать оригинальные идеи больше всего восхищала Альтмана в Тиле – вне зависимости от того, разделял он эти идеи или нет. «Он мыслит о мире совершенно свободно, без всяких ограничений», – говорил Альтман в подкасте[167]. В другом интервью он заметил, что оригинальные идеи – один из самых дефицитных ресурсов в мире. И именно этого ресурса Тиль производит в избытке.

Hydrazine сделал несколько инвестиций в ядерную энергетику – в частности, в стартап Oklo, разрабатывавший компактные реакторы на основе ядерного деления. Альтман узнал о нем в 2013-м и на следующий год привел его в Y Combinator. Как уже упоминалось, Альтман и Тиль вместе вложились в посевной раунд Helion. Но в целом Hydrazine просто оседлал волну небывалого технологического бума – стратегия, совершенно нехарактерная для вечно идущего против течения Тиля.

«Когда вокруг мощный подъем, в который никто не верит, нужно просто инвестировать в то, что все считают перспективным. Это вполне консенсусный подход», – объяснял он. По мнению Тиля, пузырь доткомов и финансовый кризис с их резкими колебаниями рынка распугали инвесторов, оставив технологический сектор недофинансированным. К 2012 году «индустрия заработала на полную мощность, компании росли как на дрожжах, но инвесторов катастрофически не хватало, – говорил он. – Когда отрасль настолько недоинвестирована, нет смысла идти против течения. Просто лови волну. И Сэм делал это мастерски».

Hydrazine вкладывал деньги в самые разные отрасли – от корпоративного софта до нишевых продуктовых стартапов – без какой-либо внятной концепции. Все эти инвестиции объединяло одно: большинство компаний прошли через Y Combinator. Среди них были HR-стартап Zenefits, логистическая платформа Flexport, сервис изучения языков через видеочат Verbling, строительный маркетплейс BuildZoom, производитель заменителей пищи Soylent и онлайн-сервис разводов Wevorce. Исключением стал разве что Patreon – платформа для монетизации контента, которую основал давний партнер Альтмана по Loopt Сэм Ям. По сути, Hydrazine представлял собой индексный фонд Y Combinator – именно таких примитивных стратегий Тиль принципиально избегал.

«Но иногда просто хочется взлететь на ракете», – признавался он.

Y Combinator взмыл в стратосферу. При поддержке Sequoia летний батч 2011 года вырос до 60 с лишним стартапов. В том же году к Грэму обратились ангельский инвестор Рон Конвей и миллиардер российского происхождения Юрий Мильнер с предложением, позволявшим им получить долю в каждой компании YC. В итоге инвесторы предоставили всем стартапам конвертируемые займы по 150 000 долларов – по сути, кредит, который превращался в акции, если компании удавалось пройти оценку и привлечь венчурное финансирование. Условия этой сделки были исключительно выгодными для основателей: можно было получить деньги, не думая об оценке на столь раннем этапе и не беспокоясь о возврате в случае провала. Демодень превратился в настоящий карнавал. YC пришлось установить в зале два дополнительных кондиционера, чтобы справиться с толпой из 200 с лишним венчурных инвесторов, включая Деми Мур и Эштона Кутчера. Снаружи даже поставили биотуалет[168].

В 2012 году летний батч разросся до 84 стартапов, и партнеры уже начали путаться, кто есть кто. «Это был тот самый батч, который взорвал всем мозг», – рассказывала финансовый директор YC Кирсти Натху журналу Wired. После этого Y Combinator решил разбивать будущие наборы на группы и перенес Демодень в куда более просторный Музей компьютерной истории в Маунтин-Вью. В этом огромном комплексе хранятся такие артефакты, как шифровальная машина «Энигма» времен Второй мировой и самая первая компьютерная мышь, вырезанная из красного дерева[169]. В 2013 году число компаний сократили до 47, но на Демодень явилось 450 гостей, привлеченных перспективой богатств масштаба Dropbox (на тот момент оценивался в 4 миллиарда долларов), Airbnb (1,3 миллиарда) и Stripe (500 миллионов). «Здесь царит атмосфера золотой лихорадки», – писал об этом дне The New York Times Magazine[170].

Hydrazine инвестировал в отдельные компании YC, а Founders Fund Тиля – в те, которые Альтман называл лучшими стартапами YC года. В 2012-м это был Airbnb. «В мире, где все недооценивают динамику роста, стоит просто раз в год выбирать лучшую компанию YC», – рассуждал Тиль. Founders Fund вложился в Airbnb при оценке 2,5 миллиарда долларов. Сегодня компания стоит около 200 миллиардов. На следующий год они инвестировали в Stripe при оценке 1,75 миллиарда. Сейчас его стоимость около 65 миллиардов. «Тогда все наши разговоры с Сэмом крутились вокруг вопроса: “Что самое перспективное?”»

«К концу 2014-го эта формула перестала работать – слишком многие ее раскусили», – признавал Тиль. Вместе с Альтманом они определили новую звезду YC – Zenefits, брокера медицинского страхования, который бесплатно раздавал HR-софт малому бизнесу в расчете заработать на комиссиях от продажи страховок. Макс Альтман устроился туда продакт-менеджером и проработал с 2014 по 2016 год. Founders Fund сделал предложение при оценке в 2 миллиарда, но напористый сооснователь Паркер Конрад выторговал больше 4 миллиардов. Тилю эта цифра показалась завышенной, и он сократил инвестиции Founders. Через несколько лет Zenefits рухнул, не сумев достичь амбициозных целей роста, оправдывающих такую оценку, и наладить отношения с индустрией здравоохранения. Инвестиции практически обнулились. В 2016 году временным гендиректором компании стал Дэвид Сакс – друг Тиля со студенческих времен, коллега по Stanford Review и ветеран PayPal.

Похоже, безудержный рост достиг своего пика.

Одна из инвестиций Тиля оказала судьбоносное влияние на карьеру Альтмана и будущее искусственного интеллекта. Как и Альтман, Тиль был одержим идеей, что компьютеры однажды станут умнее людей и запустят самоподдерживающийся цикл экспоненциального технологического прогресса – классический сюжет научной фантастики, известный как сингулярность. Термин ввел в 1950-х математик и участник Манхэттенского проекта Джон фон Нейман, а в 1980-х популяризировал знаменитый фантаст Вернор Виндж. Друг Винджа Марк Стиглер, совмещавший работу над кибербезопасностью для Управления перспективных исследовательских проектов министерства обороны США (DARPA) с написанием футуристических романов, вспоминал один из дней на научно-фантастическом конвенте: «Мы с Винджем сидели в ресторане и делились сюжетами, которые никогда не напишем – слишком уж они были ужасающими и реалистичными одновременно. Боялись, что какой-нибудь псих возьмет и воплотит их в жизнь».

Среди тех, на кого повлияла проза Винджа, был Элиезер Юдковский. Он родился в 1979 году в Чикаго в ортодоксальной еврейской семье. Его мать работала психиатром, а отец – физик и заядлый поклонник фантастики, занимался распознаванием речи в Bell Labs и Intel. Элиезер уже в семь лет увлекся научной фантастикой, а в девять начал писать. В 11 в тесте SAT, который пишут выпускники школ, он набрал 1410 баллов (из 1600 возможных). В седьмом классе он бросил школу, заявив родителям, что больше не может ее выносить. К 17 годам он с болью осознал, что не похож на других людей, и создал веб-страницу с заявлением: «Я гений, но не нацист». Он отказался от определения «подросток мужского пола», предпочитая называть себя Элджерноном – в честь лабораторной мыши с повышенным интеллектом из знаменитого рассказа Дэниела Киза. Благодаря Винджу он нашел смысл жизни: «Единственная цель этой страницы, этого сайта, всего, что я делаю как Элджернон, – приблизить сингулярность»[171].

Примерно тогда же Юдковский подписался на малоизвестную рассылку общества экстропианцев – им была посвящена статья в журнале Wired в 1994 году, в которой был указан электронный адрес. Экстропианство, основанное философом Максом Мором в 1980-х, представляло собой форму радикального технооптимизма, нацеленного на борьбу с энтропией – универсальным законом распада и стремления к хаосу. На практике это означало договор о заморозке тела (или хотя бы головы) при температуре –196 °C в криоцентре Alcor в Скоттсдейле, в штате Аризона. Когда человечество достигнет нужного технологического уровня, их можно будет разморозить и вернуть к жизни. В философском плане борьба с энтропией строилась на пяти принципах: безграничное расширение, самотрансформация, динамический оптимизм, интеллектуальные технологии и спонтанный порядок. Динамический оптимизм, например, предполагал технику избирательной фокусировки – концентрацию исключительно на позитивных аспектах любой ситуации.

Робин Хэнсон, участвовавший в этом движении и позже прославившийся созданием рынков предсказаний, вспоминал экстропианские вечера в особняках Пало-Альто: «Меня они заряжали энергией – столько интересных идей! А жену это все отталкивало, потому что преподносилось довольно неуклюже и выглядело странновато. Мы все считали себя провидцами будущего, которых остальные просто не понимают. Рано или поздно мы окажемся правы – вот только когда именно?»

Соучредитель журнала Extropy Том Белл, он же Т. О. Морроу[172] (Белл настаивает, что Морроу – отдельная личность, а не просто псевдоним), писал о системах «полицентрического права», которые могли бы естественным образом возникнуть из добровольных взаимодействий между свободными от государственного вмешательства субъектами. Он также развивал идею «Свободной Океании» – потенциального поселения экстропианцев на искусственном плавучем острове в международных водах. (Годы спустя Белл на безвозмездной основе сотрудничал с Институтом систейдинга, получившим стартовое финансирование от Тиля.) От всего этого явно веяло либертарианством – что, собственно, отражало суть движения. Та самая статья в Wired начиналась с описания вечеринки экстропианцев, на которую одна из участниц явилась в образе Государства – в виниловом корсете, портупее, мини-юбке и с плеткой в руке, таща за собой на поводке другого участника, наряженного Налогоплательщиком[173].

В рассылке и экстропианском сообществе состояло всего несколько сотен человек, но среди них были громкие имена: Робин Хэнсон; Марвин Минский, лауреат премии Тьюринга, основавший лабораторию ИИ в MIT в 1970-х; Рэй Курцвейл, компьютерный ученый и футурист, чьи книги сделали «сингулярность» общеизвестным понятием; Ник Бостром, шведский философ, популяризировавший идею «экзистенциальной угрозы» от ИИ; Джулиан Ассанж, будущий основатель WikiLeaks; и три человека, которых подозревали в причастности к созданию биткоина под общим псевдонимом Сатоши Накамото, – Ник Сабо, Вей Дай и Хэл Финни. «Даже при беглом просмотре архива экстропианцев (который вел Вей Дай) становится ясно, что всего за несколько месяцев 17-летний Элиезер Юдковский стал одним из самых ярких голосов в этой удивительной какофонии», – писал журналист Джон Эванс в своей истории движения. В 1996 году 17-летний Юдковский утверждал, что уже к 2020 году может появиться сверхинтеллект, который станет огромным шагом вперед по сравнению с обычными людьми[174].

Двое членов сообщества экстропианцев, интернет-предприниматели Брайан и Сабина Аткинс – познакомившиеся в той же рассылке в 1998 году и вскоре поженившиеся, настолько прониклись этими идеями, что в 2000 году основали для Юдковского исследовательский центр: Институт сингулярности для искусственного интеллекта[175]. В 21 год Юдковский переехал в Атланту, где проповедовал идею благожелательного сверхинтеллекта за скромную зарплату около 20 000 долларов в год. «Я полагал, что все по-настоящему умное автоматически будет добрым», – рассказывал он. Однако уже через восемь месяцев к нему пришло понимание, что это заблуждение – причем серьезное. Создание ИИ, осознал он, может обернуться катастрофой. «Дело в том, что мне платили, а я остро чувствую долг перед теми, у кого беру деньги, – объяснял Юдковский. – В какой-то момент вместо мысли “Если сверхинтеллект не способен автоматически определять правильное и поступать соответственно, значит, объективного добра и зла не существует – так какая разница?” я подумал: “Ну, Брайан Аткинс, вероятно, не захочет, чтобы сверхинтеллект его убил”». Он решил, что Аткинсу не помешал бы «запасной план», но, попытавшись его разработать, с ужасом понял – это невозможно. «Это заставило меня очень глубоко погрузиться в суть проблемы, и тогда я осознал, что заблуждался абсолютно во всем».

Аткинсы отнеслись к этому с пониманием, и институт изменил свою миссию: теперь целью стало создание не просто искусственного интеллекта, а дружественного искусственного интеллекта. «Необходимость решить проблему дружественного ИИ мешала нам сразу же приступить к найму исследователей. Правда, денег на это все равно не было», – признавал Юдковский. Вместо этого он разработал новую концепцию под названием «рационализм». Формально рационализм – это вера в способность человека находить правильные ответы с помощью разума. Но со временем термин стал обозначать целое движение, которое, по словам интеллектуального наследника Юдковского Скотта Александера, включает «редукционизм, материализм, моральный антиреализм, утилитаризм, борьбу со смертью и трансгуманизм». Хотя сам Александер шутит, что на самом деле суть этого учения – вера в то, что «Элиезер Юдковский – истинный халиф»[176].

В работе 2004 года «Когерентная экстраполированная воля» Юдковский утверждал: дружественный ИИ нужно создавать не на основе наших сиюминутных желаний, а исходя из того, что действительно пойдет нам на пользу. «Задача разработчиков – понять, чего “хочет” человечество. А точнее, какие решения мы бы принимали, если бы знали больше, думали быстрее, были теми, кем хотим быть, и стали более сплоченным видом», – писал он. В той же статье он впервые использовал запоминающуюся метафору: если запрограммировать ИИ на производство канцелярских скрепок, то без должных ограничений он может в конечном итоге заполнить скрепками всю Солнечную систему. Годы спустя Бостром превратит этот пример в главный символ необходимости элайнмента – согласования ИИ с человеческими ценностями[177].

В 2005 году Юдковский попал на закрытый ужин в одном из ресторанов Сан-Франциско, организованный Институтом предвидения – аналитическим центром, основанным в 1980-х для продвижения нанотехнологий. Многие из его первых участников были выходцами из Общества L5, которое добивалось создания космической колонии в точке Лагранжа между Землей и Луной и успешно лоббировало отказ США от подписания Лунного соглашения 1979 года – там был пункт о запрете терраформирования небесных тел. Среди гостей был Тиль, развлекавший соседей по столу рассказом о приятеле, служившем своеобразным антииндикатором рынка: каждый раз, когда тот считал какую-то инвестицию перспективной, вскоре она обваливалась. Юдковский, понятия не имевший, кто такой Тиль, подошел к нему после ужина: «Чтобы ваш друг служил надежным сигналом грядущего падения актива, он должен обладать некой когнитивной способностью, позволяющей переиграть эффективный рынок, – только в этом случае его прогнозы могут стабильно коррелировать с падением акций». По сути, Юдковский сослался на гипотезу эффективного рынка: все факторы риска уже учтены в рыночных ценах, что не оставляет возможности заработать ни на чем, кроме инсайдерской информации. Тиль был очарован.

Тиль и Юдковский стали периодически ужинать вместе. «Со временем я начал воспринимать Тиля как своего наставника», – признавался Юдковский. К 2005 году их отношения переросли в деловое партнерство: Тиль взялся финансировать Институт сингулярности Юдковского, а годом позже они вместе с Рэем Курцвейлом, чья книга «Сингулярность близка» как раз стала бестселлером, организовали Саммит сингулярности в Стэнфорде. За шесть лет форум превратился в одну из главных площадок для футуристов, трансгуманистов, экстропианцев, исследователей ИИ и писателей-фантастов. Среди участников были Бостром, Мор, Хэнсон, стэнфордский профессор ИИ Себастьян Трун, основатель XPRIZE Питер Диамандис и геронтолог Обри де Грей, утверждающий, что человечество способно победить старение. Сооснователь Skype Яан Таллинн так вдохновился идеями Юдковского, что стал одним из главных спонсоров исследований экзистенциальных рисков ИИ: сначала он финансировал OpenAI, а позже переключился на поддержку их конкурента – Anthropic.

Другой участник саммита, физик Макс Тегмарк, впоследствии основал Институт будущего жизни.

На одном из мероприятий появился даже сам Вернор Виндж в очках в стиле Уолтера Уайта и с аккуратной седой бородкой, которые вместе делали его похожим на школьного учителя химии. «Когда наступит сингулярность, рулить будем не мы», – бодро напомнил он аудитории[178].

В 2010 году среди приглашенных докладчиков оказался Шейн Легг – новозеландский математик, информатик и танцор балета. Он на протяжении 10 лет был одержим идеей создания сверхразума – с тех пор, как Юдковский открыл ему глаза на эту возможность[179]. Легг работал в нью-йоркском стартапе IntelliGenesis, который основал информатик Бен Герцель с амбициозной целью создать первый в мире ИИ. Их главным продуктом был WebMind – программный комплекс для прогнозирования тенденций на фондовом рынке. Герцель, доктор математических наук, годами активно участвовал в экстропианской рассылке, ведя дружеские споры с Юдковским о трансгуманизме и либертарианстве (первое он поддерживал, а второе – не особенно)[180]. Еще в 2000 году Юдковский выступал в компании Герцеля (которая обанкротилась через год). Легг называет эту встречу моментом, когда он начал серьезно относиться к идее сверхинтеллекта, выйдя за рамки стереотипных представлений из фильмов[181]. Именно тогда Герцель и Легг начали использовать термин «общий искусственный интеллект».

Легг защитил диссертацию о машинном сверхинтеллекте, в которой предупреждал об экзистенциальной угрозе технологии, а позже прошел постдокторантуру в подразделении вычислительной нейробиологии Гэтсби при Университетском колледже Лондона – лаборатории, объединявшей исследования в области нейронауки, машинного обучения и ИИ. Там он познакомился с Демисом Хассабисом – вундеркиндом из Лондона, сыном сингапурки и грека-киприота. В свое время Хассабис занимал второе место в мировом рейтинге шахматистов младше 14 лет. Теперь он мечтал создать ИИ по образу и подобию человеческого мозга. Легга и Хассабиса объединяла крайне непопулярная в то время идея. «Стоило заговорить об общем ИИ, как собеседники начинали закатывать глаза, – рассказывал Легг журналисту Кейду Метцу. – В лучшем случае тебя считали чудаком, в худшем – антинаучным фантазером»[182]. Легг думал, что прорыв возможен в академической среде, но Хассабис, уже обжегшийся на одном стартапе, знал: единственный путь – коммерческая разработка. И был очевидный инвестор, к которому стоило обратиться прежде всего: Питер Тиль.

На Саммит сингулярности 2010 года Легг и Хассабис приехали не столько ради своих выступлений, сколько в надежде познакомиться с Тилем, славившимся привычкой приглашать участников мероприятия в свой особняк в Сан-Франциско. В первый день саммита, который теперь проходил в отеле в центре города, Хассабис представил свое видение искусственного интеллекта, работающего по тем же принципам, что и человеческий мозг. На следующий день Легг выступил с докладом о необходимости измеримых критериев для оценки прогресса в разработке ИИ. После выступлений их пригласили на коктейльную вечеринку в дом Тиля в районе Марина, откуда открывались впечатляющие виды на мост Золотые Ворота и Дворец изящных искусств. К своей радости, на одном из столиков они заметили шахматную доску. Пробравшись сквозь толпу гостей, они нашли Юдковского, который представил их Тилю. Стараясь не выдать волнения, Хассабис отложил обсуждение деловых вопросов и заговорил о шахматах, зная увлечение Тиля этой игрой. Он отметил, что шахматы выдержали испытание временем благодаря увлекательному противостоянию коня и слона – фигур равной ценности, но с принципиально разными возможностями. Тиль предложил им вернуться на следующий день и рассказать о своем стартапе[183].

Наутро они презентовали свой проект Тилю, только что вернувшемуся с тренировки, прямо за завтраком. Хассабис рассказал, что они создают общий искусственный интеллект по образцу человеческого мозга, будут тестировать прогресс через компьютерные игры и уверены, что рост вычислительных мощностей обеспечит прорыв. Поначалу Тиль колебался, но через несколько недель согласился вложить 2,25 миллиона долларов, став первым крупным инвестором еще безымянной на тот момент компании[184]. Спустя несколько месяцев Хассабис, Легг и их друг предприниматель Мустафа Сулейман официально зарегистрировали DeepMind. Название отражало планы объединить «глубокое обучение» – метод машинного обучения с многослойными нейронными сетями – с достижениями нейронауки. С самого начала они открыто говорили инвесторам о своей цели – разработке общего искусственного интеллекта, несмотря на собственные опасения, что в будущем такая технология может поставить под угрозу само существование человечества[185].

Благодаря связям Тиля в число инвесторов DeepMind удалось привлечь и его бывшего коллегу по PayPal – Илона Маска. В 2012 году фонд Тиля Founders Fund, уже вложившийся в ракетную компанию Маска SpaceX, пригласил Хассабиса выступить на конференции, где присутствовал и Маск. Хассабис представил 10-летний план развития DeepMind, назвав его «Манхэттенский проект в сфере ИИ» – задолго до того, как это выражение подхватил Альтман. По воспоминаниям Тиля, один из инвесторов, выходя с мероприятия, в шутку заметил, что выступление произвело сильное впечатление, но не стоит ли пристрелить Хассабиса, чтобы спасти человечество?

В следующем году Люк Носек, соучредитель PayPal и Founders Fund, друг Маска и член совета директоров SpaceX, устроил встречу Хассабиса с Маском. Тот провел гостя по штаб-квартире SpaceX в Лос-Анджелесе. За обедом в корпоративном кафетерии между ними состоялся поистине космический разговор. Хассабис заявил, что работает над главной задачей в мире – созданием сверхразумного ИИ. Маск парировал: нет, это он занят важнейшей миссией – превращением человечества в межпланетный вид через колонизацию Марса. На это Хассабис заметил, что идея, конечно, прекрасная, если только взбунтовавшийся ИИ не последует за людьми на Марс и не уничтожит человечество и там. Маск замолчал. Об этом он как-то не задумывался. В итоге он решил присматривать за технологиями DeepMind, став одним из инвесторов компании[186].

В декабре 2013 года Хассабис вышел на сцену конференции по машинному обучению в отеле-казино Harrah’s на озере Тахо и продемонстрировал первый серьезный прорыв DeepMind: ИИ-систему, способную самостоятельно освоить классическую видеоигру Atari Breakout без каких-либо подсказок от человека. DeepMind достиг этого, объединив глубокие нейронные сети и обучение с подкреплением. Результаты оказались настолько впечатляющими, что уже через месяц Google приобрел компанию примерно за 650 миллионов долларов[187],[188].

Масштаб прорыва DeepMind, ставшего важным шагом к созданию универсального интеллекта, способного ориентироваться в хаотичном мире и целенаправленно действовать, широкая публика осознала лишь год спустя, после публикации научной статьи в журнале Nature. Однако Тиль, будучи инвестором DeepMind, отлично понимал важность этого достижения и обсуждал его с Альтманом. В феврале 2014 года, через месяц после приобретения DeepMind компанией Google, Альтман опубликовал в своем блоге пост под названием «ИИ», назвав эту технологию важнейшим трендом, которому люди уделяют непростительно мало внимания.

«Прямо скажем, ИИ (в его нынешнем научном определении), скорее всего, не заработает. Это можно сказать о любой новой технологии, и обычно такие утверждения оказываются верны. Но я считаю, что большинство людей чрезмерно пессимистичны в оценке его перспектив, – писал он. – Общий искусственный интеллект вполне может стать реальностью, и тогда мы окажемся свидетелями величайшего технологического прорыва в истории»[189].

По толпе основателей стартапов, склонившихся над мисками с чили, пробежал приглушенный ропот, когда на сцену поднялся худощавый парень в футболке и шортах карго. Стояла поздняя зима 2014 года. Пол Грэм только что ошеломил Кремниевую долину новостью о том, что он покидает пост главы Y Combinator и передает бразды правления 28-летнему основателю провалившегося стартапа по имени Сэм Альтман. Теперь Грэм стоял перед очередным батчем основателей в ярко-оранжевой штаб-квартире YC в Маунтин-Вью и представлял им своего преемника с каким-то сочетанием восторга и благоговения. Многие из сидевших перед ним – а среди них были те, кто ради этой возможности бросил работу и оставил семью, – лишь моргали в ответ в вежливом замешательстве.

«Мы понятия не имели, кто такой Сэм, – вспоминал Доктор Гурсон, чей стартап по зарядке телефонов Doblet попал в тот батч. – Некоторые были разочарованы, ведь они ждали работы именно с Полом Грэмом». Когда Альтман стал отвечать на вопросы о феноменальном успехе YC, Гурсона впечатлило сочетание точных лаконичных ответов и широты интересов нового руководителя. Но он сомневался, что смена руководства как-то улучшит шансы Doblet на успех.

«Я никогда не слышал о Сэме Альтмане, – рассказывал Дэни Янисс, чья компания Checkr, автоматизирующая проверку биографических данных, тоже участвовала в программе YC в том году. – Я почитал его биографию и удивился, потому что опыта у него было не так уж много. Совсем молодой, а его компания Loopt была продана, не достигнув особых высот. Мне было любопытно: что же в нем такого особенного? Понял я это не сразу». На встречах Альтман казался замкнутым, сосредоточенным на технических вопросах и порой резковатым – никаких разговоров о погоде, сразу к делу: чем могу помочь?

Грэм, однако, никогда не сомневался в талантах и способностях Альтмана. «Он из тех редких людей, которым удается быть одновременно пугающе эффективными и при этом искренне доброжелательными – качество, которое мало кто считает важным, но оно критично для инвестора ранних стадий, – написал Грэм в своем блоге, дерзко озаглавив пост «Сэма Альтмана – в президенты». – Сэм – один из умнейших людей, которых я знаю, и, пожалуй, разбирается в стартапах лучше всех моих знакомых, включая меня самого»[190]. Он сказал, что передает эстафетную палочку, «потому что YC нужно расти, а я для этого не самый подходящий человек». За девять лет у руля YC Грэм увеличил количество проходящих через него стартапов примерно в 10 раз – с 8 в первом батче до почти 80 в текущем, попутно вырастив таких «единорогов», как Stripe, Airbnb и Dropbox. Но главное – он изменил расстановку сил в Долине, сместив баланс от инвесторов к основателям стартапов, и так широко и эффективно продвигал свои идеи, что с каждым годом двери YC штурмовали все большие толпы воодушевленных предпринимателей и инвесторов. После финансового кризиса те, кто раньше мечтал о карьере в Goldman Sachs или McKinsey, вдруг захотели изучать программирование и создавать компании. Грэм в восхищении смотрел на надвигающееся цунами. «Я убежден: происходит фундаментальный сдвиг в самой природе работы, – писал он. – Создавать стартап становится нормой. Через 10 лет их будет намного больше, чем сейчас, и, если YC хочет их финансировать, нам придется расти соответственно»[191].

Проблема была в том, что рабочая модель Грэма, выражаясь языком Долины, не масштабировалась. Как выразился Пол Бакхайт, создатель Gmail и один из первых и самых преданных бизнес-ангелов и партнеров YC: «Грэм – потрясающий театр одного актера. Он все делает сам». Грэм и в самом деле сам писал все программное обеспечение YC, модерировал его постоянно растущий популярный форум Hacker News, проводил собеседования с кандидатами и консультировал их на личных встречах. «Он работал за четверых, – говорил Бакхайт. – YC занимал всю его жизнь». Когда у Грэма и Ливингстон появились дети, ему захотелось уделять больше времени семье и собственным проектам – эссе и языку программирования Lisp, над которым он работал до взлета YC. Он начал обхаживать Альтмана почти сразу после продажи Loopt, а после профинансированного Sequoia расширения YC, которому сопутствовали неизбежные болезни роста, взялся за дело еще активнее. Когда один из старожилов YC спросил Грэма, почему он выбрал своим преемником именно Альтмана, тот ответил: «Он явно самый амбициозный». Грэм верил, что Альтман в любом случае добьется своего и лучший способ обеспечить успех YC – сделать так, чтобы Альтман сам захотел этого успеха.

Альтману польстило предложение Грэма, но поначалу он сомневался. «Конечно, приятно, когда твой наставник хочет передать дело тебе, – говорил он. – Но какое-то время я вовсе не горел желанием этим заниматься». Ангельские инвестиции – особенно за счет чужих денег – это, конечно, неплохо, как и раздача советов и обмен услугами, что он называл «приносить пользу». Эти навыки помогли ему создать сеть фанатично преданных людей по всей Долине. Но он все еще представлял себя тем, кто делает, а не учит других, как делать. «Я хотел основать компанию. Да, оказалось, что из меня вышел отличный инвестор. Но тогда я считал себя кем угодно, только не инвестором». Больше всего ему хотелось запустить стартап в области ядерной энергетики.

Альтман мучился с решением. «Ему надо было все как следует обдумать», – вспоминал друг Сэма, предприниматель и инвестор в сфере технологий Лачи Грум. На тот момент Альтман видел инвестора как человека, пытающегося построить венчурную фирму с ограниченными партнерами, перед которыми нужно отчитываться, и интересами, не всегда совпадающими с интересами компаний, в которые они вкладываются. «Ты пытаешься найти компанию, которая будет успешной с тобой или без тебя, потом убеждаешь их взять именно твои деньги, а не чьи-то еще, да еще и по более низкой цене, – говорил он The New Yorker. – Мне не нравилось противопоставлять себя предпринимателям»[192]. Хотя Альтман в основном инвестировал деньги Тиля, он предпочитал считать себя ангельским инвестором, а не венчурным капиталистом. «Инвесторы-ангелы не называют себя инвесторами, они называют себя ангелами, – объяснял Грум. – Сэм как раз из таких. Он не стремится построить фирму. Его не заводит статус инвестора сам по себе. Ему нравится работать с основателями, и он дает им деньги».

В итоге любовь Альтмана к работе с основателями перевесила, и он встал за штурвал YC как раз в тот момент, когда по Долине пошли разговоры о новом технологическом пузыре. «Цены зашкаливают, оценки компаний заоблачные», – заявил Грэм на конференции вскоре после объявления о передаче полномочий Альтману[193]. И дело было не только в том, что Dropbox и Airbnb теперь оценивались более чем в 10 миллиардов долларов, а Stripe почти в 2 миллиарда. Средняя стоимость стартапа из портфеля YC перевалила за 22 миллиона долларов, а одна из компаний последнего батча уже стоила 50 миллионов[194]. Стартапы заполняли офисы Сан-Франциско, айтишники хлынули в некогда неблагополучные районы вроде Мишн, взвинтив медианную цену жилья в городе выше отметки 1 миллион долларов. Впервые в истории в Сан-Франциско оказалось больше «сверхбогачей» (людей с активами не менее 30 миллионов долларов), чем в Лос-Анджелесе[195].

Несмотря на заоблачные цены, Альтман и Тиль согласились выкупить часть доли Грэма в Y Combinator при его уходе. (По словам Тиля, речь шла примерно о трети пакета Грэма в YC; Альтман утверждал, что скорее о 7%.) Альтману пришлось на каждом шагу подбадривать Тиля, преодолевая его скептицизм. «Сэм был необычайно оптимистичен, что крайне важно при таких инвестициях – ведь все активы казались переоцененными», – говорил Тиль.

На планы Альтмана по расширению YC сильно повлияли жалобы Тиля на технологический застой. За год до вступления в новую должность Альтман, подражая Грэму, начал публиковать в своем блоге личные философские эссе. В одном из первых текстов он изложил свое глубочайшее и непоколебимое убеждение: «Без экономического роста демократия не работает – избиратели оказываются в игре с нулевой суммой», – писал он.

Научить людей делиться невозможно; рост был своего рода духовным хаком, который избавлял от необходимости это делать. История отчасти подтверждает этот тезис. Афинская демократия просуществовала менее 200 лет, но, вероятно, не возникла бы вовсе без огромного богатства, извлекаемого из близлежащих серебряных рудников, в основном с помощью рабского труда; наверное, не случайно демократия угасла примерно тогда же, когда истощились залежи серебра. Но Альтман не углублялся так далеко в историю. Вместо этого он указывал на два основных источника удивительно стабильного роста Америки на протяжении последних веков: сначала фронтир, а затем, когда новые земли были полностью освоены, – технологический прогресс.

«США наслаждались экономическим ростом очень долгое время: сначала за счет природных ресурсов и огромных территорий для экспансии, а затем – благодаря периоду технологического прогресса, почти беспрецедентному в истории человечества, который продолжался, пока мы не осознали реальную опасность ядерного оружия и не испугались новых технологий, – писал он. – Но эпоха фронтира давно закончилась, и, хотя в сфере компьютеров и интернета технологические инновации продолжают развиваться бешеными темпами, в большинстве других отраслей они явно замедлились»[196].

План Альтмана заключался в том, чтобы с помощью YC помочь другим отраслям догнать взрывной рост ИТ-индустрии. Для этого он намеревался распахнуть двери для гораздо более широкого спектра стартапов, чем допускал Грэм, включая хард-тех – те самые «тяжелые технологии», которые, по словам Альтмана, раньше финансировало правительство, но теперь прекратило. «Мы хотим, чтобы Y Combinator инвестировал в большее количество прорывных технологических компаний – тех, что решают важные проблемы, имеют очень долгосрочную перспективу и опираются на фундаментальные технологические или научные открытия, – написал он в блоге через два месяца после вступления в должность, приводя в пример две компании Илона Маска, SpaceX и Tesla. – Раньше правительство много вкладывалось в развитие прорывных технологий. Плохая новость: оно практически прекратило этим заниматься. Хорошая новость: потенциал технологий таков, что теперь маленькие стартапы могут делать то, что раньше требовало ресурсов целых государств».

По словам друзей Альтмана, к этому моменту одним из его главных увлечений стала ядерная энергетика, и он поставил ее на первое место в списке направлений, которые YC будет финансировать под его руководством. Формально он говорил просто о дешевой энергии – почти как Тиль в манифесте 2011 года, отмечая «поразительную корреляцию между стоимостью энергии и качеством жизни». Но в деталях приоткрывал свои истинные интересы: «Ядерная энергетика вполне может предложить конкурентоспособное решение, возможно, и возобновляемые источники тоже. Но ценообразование – вопрос первостепенной важности»[197].

ИИ шел вторым пунктом в списке. В одном из ранних постов в своем личном блоге Альтман намекнул, что его оптимизм насчет этой технологии основан на инсайдерской информации. «Существует ряд частных (или недавно поглощенных корпорациями), а также несколько крупных публичных компаний, которые добились впечатляющего прогресса на пути к общему искусственному интеллекту, но лучшие из них тщательно это скрывают», – писал он незадолго до того, как возглавил YC, намекая на недавнюю покупку DeepMind компанией Google[198]. Когда несколько месяцев спустя, уже будучи президентом YC, он описывал свои планы относительно возможного вклада в эту область, формулировки оставались туманными: «Учитывая потенциальное влияние, похоже, над этим работает недостаточное количество умных людей».

В представлении Альтмана обновленный YC должен был также заниматься робототехникой, биотехнологиями, здравоохранением, образованием, интернет-инфраструктурой, наукой, технологическими «рычагами» вроде новых языков программирования или силовых экзоскелетов, транспортом, жильем, питанием и водоснабжением. К последним темам он, казалось, подходил с позиций выживальщика, готовящегося к концу света. «В какой-то момент у нас возникнут проблемы с доступностью пищи и воды, – писал Альтман. – Технологии почти наверняка способны исправить эту ситуацию». Пару лет спустя он публично заявит, что подготовка к апокалипсису – будь то пандемия синтетического вируса или вышедший из-под контроля искусственный интеллект – одно из его личных хобби: «У меня есть оружие, золото, йодид калия, антибиотики, батарейки, вода, противогазы израильской армии и большой участок земли в Биг-Суре, куда я могу улететь», – рассказывал он в интервью The New Yorker[199].

Неугомонное внимание Альтмана не могли удержать компании, предлагающие чуть более удобный трансфер из аэропорта или очередной HR-софт. «Он человек, нацеленный на большие свершения, и хочет заниматься довольно безумными вещами, – говорил Грум. – Он всегда был невероятным интеллектуалом. Думаю, им движет стремление к значимости. Такому умному человеку трудно сохранять интерес к потребительским социальным приложениям».

Альтман был настолько привержен своему взгляду на хард-тех, что начал активно привлекать в YC авиационные и энергетические стартапы, о чем предыдущее руководство, уже захлебывавшееся от потока входящих заявок, даже не задумывалось.

Альтман, как и Грэм, хотел масштабировать YC – причем кардинально, увеличив количество стартапов в каждом батче с десятков до сотен, что требовало привлечения множества новых партнеров-наставников. Для финансирования подобного роста Альтману требовалось упорядочить отношения YC с инвестиционным сообществом. YC много лет заигрывал то с одной, то с другой венчурной фирмой, позволяя таким игрокам, как Sequoia или Andreessen Horowitz, софинансировать батчи и получать свою долю прибыли. Со временем эта программа получила название YCVC. Но по мере роста YC возникали конфликты и ощущение несправедливости, поскольку эти же фирмы конкурировали за инвестиции в Демодень. Например, Грег Макаду из Sequoia однажды сделал упреждающее предложение возглавить посевной раунд в 600 000 долларов для Airbnb еще до их презентации на Демодне, чем вызвал недовольный ропот других партнеров YC и венчурных инвесторов. Поэтому за несколько месяцев до объявления о своей новой роли Альтман начал обхаживать институциональных инвесторов – пенсионные фонды и университетские эндаументы, которые обычно выступают спонсорами или ограниченными партнерами таких венчурных фирм, как Sequoia. Две подобные организации – эндаумент Стэнфорда и Willett Advisors, управлявшая благотворительными активами Майкла Блумберга, – согласились совместно инвестировать по 100 000 долларов в каждый стартап YC. Это позволило акселератору увеличить свои инвестиции с 17 000 до 120 000 долларов. Однако, сообщив эту радостную новость сообществу YC, Альтман ничего не сказал об источнике денег. Он вообще был готов прилагать массу усилий, лишь бы не обсуждать в прессе даже само существование ограниченных партнеров, не то что называть их имена. Вместо этого он обрисовал довольно путаную финансовую структуру. «Хотя у самого YC по-прежнему нет ограниченных партнеров (что дает нам гибкость для финансирования некоммерческих проектов), часть инвестиций поступает из фонда под управлением YC, у которого ограниченные партнеры есть», – писал он[200].

И все же привлечение двух институциональных инвесторов стало революционным шагом для YC. Чем лучше стартаперы узнавали Альтмана, тем яснее видели: именно в таких актах финансовой изобретательности проявляется его истинный гений. Когда Checkr готовился к презентации на Демодне YC, демонстрируя впечатляющий рост числа пользователей, Альтман посоветовал им не тратить время на посевной раунд и сразу выходить на серию А – совет, который противоречил общепринятому мнению, что перед таким серьезным шагом компании следует сначала найти свою нишу на рынке, ведь инвестору обычно предоставлялось место в совете директоров. «Вот тогда я увидел настоящий талант Сэма и его невероятный опыт в фандрайзинге и стартапах, – рассказывал Янисс. – Мы, вероятно, сэкономили несколько лет благодаря этому решению». Сегодня Checkr оценивается в 4,6 миллиарда долларов.

Несмотря на свою лаконичность и нетерпимость к пустой болтовне, Альтман удивлял основателей своей открытостью и доступностью. Уокер Уильямс, выросший по соседству с семьей Альтман, работал над стартапом по производству футболок Teespring и даже не думал о Y Combinator, когда брат организовал его встречу с Альтманом. Компания изначально ориентировалась на студенческий рынок и быстро росла. Хотя это было далеко от хард-теха, о котором мечтал Альтман, он заинтересовался. «Что поражает в Сэме – когда ты с ним разговариваешь, он полностью сосредоточен на тебе», – вспоминал Уильямс. Альтман предложил подать заявку в YC, хотя дедлайн уже прошел, и они попали в зимний батч 2013 года. Будучи тогда еще лишь партнером YC, Альтман проводил свои консультационные часы, прогуливаясь взад-вперед по тупику перед офисом. Когда доходы Teespring пошли вверх, Альтман стал их первым инвестором.

В ноябре 2013 года, когда Альтман уже был в курсе своего скорого назначения главой YC, но другие еще об этом не знали, его младший брат Джек, проработавший перед этим два года в Hydrazine, присоединился к Teespring в качестве вице-президента по развитию бизнеса. В следующем январе их брат Макс устроился в Zenefits, который участвовал в том же батче YC, и переехал из Чикаго, где работал трейдером в компании Allston Trading, поддерживаемой Sequoia, – она специализировалась на высокочастотном трейдинге. Младшие братья сначала поселились у Альтмана временно, но в итоге прожили с ним в Сан-Франциско большую часть из тех пяти лет, что он руководил YC.

Вера Альтмана в превосходство тесного, доверенного круга – или, как он позже выразился в публичной беседе с Джеком, в необходимость «найти свое племя» – особенно ярко отразилась в составе наблюдательного совета, который он сформировал вскоре после вступления в должность президента YC[201]. Структура этого органа напоминала аналогичные советы в университетах, например в Гарварде, – с преимущественно совещательным характером и меньшими управленческими полномочиями, чем у традиционных советов директоров. У этой группы была, по сути, одна задача. «Совет будет отвечать за наем и увольнение президента YC и иногда помогать с определением стратегического направления, – писал Альтман. – Надеюсь, собираться ему придется не слишком часто». В совет вошло множество друзей Альтмана: Брайан Чески (основатель Airbnb и коллега Альтмана по программе скаутов Sequoia), Адора Чунг (основательница компании Homejoy – выпускника YC), Джон Коллисон, Патрик Коллисон, Дрю Хьюстон (основатель Dropbox – звездного выпускника YC), Джессика Ливингстон, Дэвид Русенко (основатель Weebly – выпускника YC) и Эммет Шир (участник того же батча, что и Альтман, основатель Justin.tv и Twitch). Сам Альтман тоже входил в совет[202]. Почти все остальные либо получали инвестиции от Альтмана, либо финансировали его, либо прошли с ним через одни и те же трудности. В некотором смысле это был идеальный пример совета, дружественного к генеральному директору, – модели, благодаря YC распространившейся по всей Долине.

Чтобы расширить YC согласно своим замыслам, требовалось больше денег, и ради них Альтман был готов превратить акселератор именно в то, чему он изначально противостоял, – венчурный фонд. Он начал прорабатывать идею создания нового фонда, который бы инвестировал в компании YC на более поздних стадиях и получал стандартные комиссионные венчурного бизнеса: около 2% от управляемой суммы ежегодно плюс отчисления от прибыли – около 20%.

Для управления фондом Альтман решил поискать человека за пределами тесного круга венчурных капиталистов с Сэнд-Хилл-роуд. «Мне нужен был человек с опытом практического управления компаниями, – объяснял Альтман. – Одна из претензий к YC заключается в том, что мы даем хорошие советы стартапам на ранней стадии, но ничего не понимаем в масштабировании бизнеса. Это правда, но, на мой взгляд, большинство венчурных капиталистов тоже в этом не разбираются. Поэтому я искал кого-то с таким опытом».

В один из летних дней после своего назначения в YC Альтман ужинал с Али Рогани, бывшим руководителем Pixar, который только что покинул пост операционного директора Twitter после четырех лет давления инвесторов, недовольных слабым ростом доходов компании. За суши Альтман и Рогани обсуждали физику. Через несколько недель Альтман написал ему, спрашивая, не хочет ли он стать партнером YC. Рогани, американец иранского происхождения, выпускник Стэнфорда и бывший сотрудник McKinsey, поинтересовался, какие на него могут быть наложены ограничения. Условие было одно – он не мог присоединиться к конкурирующей венчурной фирме. Рогани не собирался этого делать и, вдохновленный идеями YC, согласился. Зимой того же года он уже консультировал компании, включая Coinbase и Stripe, в роли партнера. Вскоре Альтман пришел с более серьезным предложением: не хотел бы Рогани возглавить новый фонд, который будет инвестировать в компании YC на более поздних стадиях?

Идея фонда для последующих инвестиций обсуждалась в YC годами, особенно когда Пол Грэм и его команда видели, как Sequoia и Andreessen Horowitz срывают куш с компаний, взращенных в YC. После вступления Альтмана в должность один из блогеров подсчитал, что Sequoia заработала на компаниях YC больше, чем сам акселератор, благодаря инвестициям серии A в главные звезды программы: Airbnb, Dropbox и Stripe. Инвесторы серии A обычно получают 25% акций, тогда как доля YC составляет стандартные 7%. «Sequoia может удваивать ставки на самые быстрорастущие компании, а YC – нет», – отмечал Робин Дахар.

«Нынешняя структура YC не позволяет делать последующие вложения для увеличения доли в таких сверхуспешных компаниях, как Airbnb и Dropbox, хотя некоторые партнеры YC и вкладывают личные средства. Если бы YC начал дополнительно инвестировать в “победителей”, это выглядело бы как недоверие к остальным – их бы сочли “проигравшими”. Таким стартапам стало бы намного сложнее привлекать деньги от других инвесторов»[203]. Впрочем, источники, близкие к Альтману, оспаривают утверждение, что Sequoia заработала на компаниях YC больше, чем сам акселератор.

Альтман и Рогани искали способы обойти эти ограничения. Одна из идей заключалась в том, чтобы инвестировать через новый фонд во всех выпускников YC с оценкой выше 300 миллионов долларов. Затем они отправились в турне для привлечения ограниченных партнеров. Круг инвесторов расширили за пределы Стэнфорда и Willett Advisors, включив эндаументы Йельского университета, Университета Вашингтона в Сент-Луисе и Пенсильванского университета. Как когда-то на переговорах с операторами связи во времена Loopt, Альтман захватывал внимание аудитории и делал настолько смелые заявления с таким авторитетом, что инвесторы верили в его способность предвидеть будущее. Затем Рогани дорабатывал детали. Вместе им удалось собрать 700 миллионов долларов для создания YC Continuity Fund. Это вызвало некоторую панику среди венчурных фирм Долины – они опасались, что YC откусит еще больший кусок их пирога.

Прокладывая путь для последующих инвестиций самого YC, Альтман одновременно ужесточил правила для партнеров акселератора, запретив им вкладываться в компании до окончания Демодня или вне раунда серии A. Цель состояла в том, чтобы избежать обвинений в фаворитизме. Он также создал рассылку, уведомляющую всех заинтересованных инвесторов о раундах финансирования компаний YC за пределами Демодня, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. Тон его писем напоминал вышибалу в ночном клубе или, возможно, полицейского по контролю за инвестициями в стартапы. «Правила участия просты, – писал он. – Пять инвестиций в компании YC любого размера или две крупных, хорошая репутация среди наших выпускников и отсутствие недобросовестного поведения: срывов предварительных соглашений без веской причины, давления на основателей для получения консультационной доли в дополнение к обычной инвестиции и тому подобного»[204].

Эта работа выматывала Альтмана. «Ты постоянно враждуешь с двумя третями Долины, – признавался он. – В итоге превращаешься в копа. Инвестор плохо обращается с основателем – нужно звонить и ругаться. Основатель творит что-то недопустимое – опять звонить и ругаться. Зависть к YC среди других инвесторов просто зашкаливает. Сейчас это вроде поутихло, но долгое время все только и думали о том, как бы свалить YC?»

Альтман действительно вмешивался, когда компаниям YC требовалась помощь. Reddit всегда был своего рода талисманом YC – стартап из первого батча акселератора. На его концепцию с самого начала серьезно повлиял Пол Грэм, превративший первоначальную идею основателей о сервисе заказа еды в «главную страницу интернета». Первый успех Reddit, пришедший к нему после того, как Грэм разместил ссылку на него в своем блоге, стал доказательством жизнеспособности этой концепции для тогда еще крошечной сети YC, члены которой составили первую аудиторию площадки. А приобретение Reddit издательским домом Condé Nast – самой гламурной медиакомпанией мира – еще на стадии становления сразу же вывело его в высшую лигу медиаиндустрии (хотя Condé и заплатил смехотворно малую сумму 10 миллионов долларов – примерно столько компания тратила на свежие цветы и черные автомобили). Но с самого начала анархичный Reddit с его самоорганизующимися сообществами, публиковавшими все подряд – от фотографий странных формочек для печенья до снимков несовершеннолетних девушек, странно смотрелся в одной компании с такими изданиями, как Vogue, Vanity Fair и The New Yorker.

Аудитория Reddit росла несмотря на то, что в Долине принято называть «политика доброжелательного невмешательства» со стороны материнской компании, но прибыли он так и не приносил. За несколько лет все его сооснователи ушли работать в другие проекты[205]. Руководство Condé тоже решило двигаться дальше. «Reddit просто не вписывался органически в компанию, и стало очевидно, что ему нужны более сильные кадры, больше капитала и, безусловно, собственная платформа, – рассказывал Боб Зауэрберг, занимавший тогда пост генерального директора. – Интегрировать Reddit в платформу Condé Nast было бессмысленно. Поэтому мы решили, что, выделив его в отдельную компанию, сможем привлечь инвесторов, которые помогут нам, и нанять команду, лучше подходящую для этого бизнеса». В 2011 году материнская компания Condé Nast Advance Publications реорганизовала Reddit в независимую дочернюю структуру и пригласила на должность генерального директора Ишана Вонга, раньше работавшего в PayPal и Facebook. Новая структура позволяла Вонгу привлекать финансирование для Reddit как для обычного стартапа Кремниевой долины. Это и привело его в офис YC.

Весной 2014 года на парковке офиса YC в Маунтин-Вью произошла символичная встреча: Вонг подъехал на синей «Тесле» именно в тот момент, когда Альтман выходил из точно такой же машины. Этот эпизод описан в книге Кристин Лагорио-Чафкин о Reddit «Мы – гики» (We Are the Nerds). Они сразу нашли общий язык – оба любили Reddit и хорошо понимали специфику Долины. Вонг хотел разведать ситуацию с привлечением инвестиций, не подозревая, что у Альтмана есть собственный фонд. Через два дня Альтман позвонил ему с предложением: его Hydrazine готов возглавить новый инвестиционный раунд для Reddit. Затем Альтман несколько недель обзванивал потенциальных инвесторов, привлекая как голливудских звезд – Джареда Лето и Снуп Догга, так и тяжеловесов венчурного мира – Тиля, Андриссена, Альфреда Лина из Sequoia и Джоша Кушнера из Thrive Capital[206]. К сентябрю команда собрала 50 миллионов долларов, из которых 27,5 миллиона внес Hydrazine, и Альтман вошел в совет директоров. В пресс-релизе говорилось, что инвесторы зарезервируют 10% акций для сообщества пользователей Reddit – тех, кто создавал контент.

«Меня всегда беспокоило, что пользователи создают огромную часть ценности таких сайтов, как Reddit, но не владеют ничем, – объяснял Альтман в своем блоге, анонсируя этот раунд. – Поэтому инвесторы раунда серии B передают 20% наших акций членам сообщества Reddit, и я надеюсь, со временем доля сообщества будет расти. У нас есть несколько креативных идей насчет механики этого процесса, но потребуется время, чтобы разобраться со всеми нюансами»[207]. Вонг, автор этой концепции, в интервью TechCrunch высказался более конкретно: «У нас есть безумный план – создать криптовалюту, обеспеченную этими акциями. Потом мы распределим ее внутри сообщества каким-то справедливым образом, отражающим вклад пользователей»[208]. В собственном блоге он сопроводил эту идею предупреждением, напечатанным заглавными буквами: «ВНИМАНИЕ: ЭТОТ ПЛАН МОЖЕТ С ТРЕСКОМ ПРОВАЛИТЬСЯ»[209].

Так и произошло. Уже через несколько недель Вонг ушел в отставку, отчасти из-за бунта сотрудников против его плана перенести офис из Сан-Франциско в не самый привлекательный пригород Дейли-Сити[210]. В результате Альтман провел восемь дней в кресле генерального директора, а затем передал эту должность Эллен Пао – топ-менеджеру с блестящим резюме, которая стала известна благодаря иску о гендерной дискриминации к бывшему работодателю, венчурному фонду Kleiner Perkins. На фоне всеобщего хаоса в компанию вернулся сооснователь Reddit Алексис Оганян в качестве исполнительного председателя совета директоров, а Альтман начал консультироваться со Стивом Хаффманом – еще одним сооснователем, с которым давно потерял связь.

Между Альтманом и Хаффманом завязалась дружба, которой не было 10 лет назад в YC, когда Альтман в одиночестве бродил по Кембриджу с карманами, набитыми телефонами, а Хаффман отпускал сомнительные шутки в AOL Instant Messenger. По мере усугубления кризиса в Reddit – Пао и Оганян так и не нашли общего языка, компания никак не могла оправиться от скандала с утечкой интимных фотографий знаменитостей – Зауэрберг и Альтман все настойчивее уговаривали Хаффмана вернуться. Стоит отметить, что Зауэрберг и Стив Ньюхаус – член семьи, контролировавшей Condé Nast на протяжении поколений и страстный сторонник Reddit, – вели переговоры с Хаффманом уже несколько лет.

Хаффман колебался – ему было трудно представить, что он оставит Hipmunk, туристический поисковик, сооснователем которого стал после своего ухода из Reddit. Зная, что Reddit нуждается как в программистах, так и в новом руководстве, он в какой-то момент предложил радикальное решение: пусть Reddit просто купит Hipmunk целиком. Несколько недель Хаффман и Альтман разрабатывали проект, чтобы в итоге инвесторы Reddit решились купить компанию ради команды. Сооснователь Hipmunk в итоге не нашел в себе сил согласиться на сделку, однако эти переговоры показали самому Хаффману, насколько сильно он хотел вернуться и довести до ума свое первое детище. Когда в июле 2015 года Пао подала в отставку на фоне бунта пользователей из-за увольнения Виктории Тейлор – популярной сотрудницы Reddit, отвечавшей за организацию самых рейтинговых сессий Ask Me Anything, – Хаффман наконец вернулся к руководству компанией. Весь процесс был крайне хаотичным, но Альтман ни на секунду не усомнился в потенциале Reddit как одной из величайших интернет-площадок. «Он всегда мыслит категориями стократного роста, постоянно напоминая нам о том, что двигаться надо только вперед и вверх», – вспоминал Зауэрберг.

Почти 10 лет спустя Reddit вышел на Нью-Йоркскую фондовую биржу, а доля 8,7%, которую Hydrazine Альтмана приобрел в раунде серии B и последующих инвестициях, превратилась в более чем 600 миллионов долларов[211]. Долгожданное IPO состоялось только после того, как Reddit заключил сделки на использование своих данных для обучения ИИ-моделей – включая OpenAI.

«Одна из сильных сторон Сэма – он всегда доводит дело до конца, – говорит Хаффман. – Его, кажется, привлекают именно самые запутанные и сложные сделки. Это его заводит. Мало кто так любит быть в самой гуще событий – когда вокруг неразбериха, но нужно заключать сделки и выстраивать отношения».

Пока Альтман занимался спасением Reddit, вышел бестселлер, неожиданно изменивший представление широкой образованной публики об искусственном интеллекте. Книга шведского философа Ника Бострома «Искусственный интеллект. Этапы. Угрозы. Стратегии» (Superintelligence)[212] была написана академическим языком, изобиловала математическими формулами и логическими выкладками. И все же в августе 2014 года она попала в список бестселлеров The New York Times после твита Илона Маска. «Стоит прочесть Superintelligence Бострома. ИИ требует предельной осторожности. Потенциально он опаснее ядерного оружия», – написал Маск своим 10 миллионам подписчиков.

Книга начинается с притчи о стайке воробьев, решивших, что неплохо бы завести сову – пусть помогает вить гнезда и охраняет их от кошек. Они начинают обсуждать, где взять совенка, которого можно было бы вырастить для этих целей. Один из воробьев осторожно интересуется: не лучше ли сначала, прежде чем тащить совиные яйца в свои гнезда, разобраться, как приручить сову? Но лидеры стаи отмахиваются – раздобыть совенка и так непросто, с приручением можно разобраться и позже. Скептик и небольшая группа его сторонников остаются в стороне, понимая, что научиться приручать сову без практики будет еще сложнее, чем они предполагали. История заканчивается их тревожным ожиданием: что, если собратья-воробьи вернутся с яйцом раньше, чем они найдут решение?

В своей книге Бостром утверждает, что люди, вероятно, уже в XXI веке создадут «машинный сверхразум», и потому критически важно заранее позаботиться о том, чтобы он не уничтожил человечество. Иллюстрируя потенциальную опасность ИИ, он развивает метафору Юдковского о канцелярских скрепках. Сверхразумный ИИ, запрограммированный на производство скрепок, может неостановимо продолжать свою работу, пока вся материя во Вселенной – включая тела всех живых существ – не превратится в скрепки. «Пожалуй, нас ожидает самая серьезная и пугающая повестка, которую когда-либо получало человечество, – пишет Бостром. – И независимо от того, победим мы или проиграем, – не исключено, что этот вызов станет для нас последним»[213].

Бостром и Юдковский вышли из одной интеллектуальной среды. Бостром вырос в Швеции, он обладал незаурядным интеллектом и стремился побыстрее закончить традиционное образование. К 15 годам, в конце 1980-х, у него уже сформировалось, по его словам, «общее понимание: все, что может изменить сам механизм изобретений и открытий – будь то ИИ или улучшение биологических возможностей человека, – будет иметь колоссальное значение». Эти мысли привели его к изучению нейронных сетей, а затем – к работе над диссертацией по философии науки. Однако только с появлением интернета в середине 1990-х он нашел единомышленников, «интересующихся перспективными технологиями вроде ИИ и нанотехнологий. Эта область была действительно крайне нишевой. Академические круги ею совершенно не интересовались». Бостром обнаружил рассылку экстропианцев и стал ее активным участником вместе с Юдковским. «Именно там велись самые продвинутые дискуссии на эти темы», – вспоминал он.

Встреча, проходившая в отеле Beachside Caribe Hilton в Сан-Хуане, столице Пуэрто-Рико, в январе 2015 года казалась профессору информатики из Корнеллского университета Барту Селману рядовой научной конференцией, пока он не заметил группу охранников, дежуривших у входа в зал. Когда эти же крепкие ребята последовали за участниками на обед, стало очевидно – конференция не такая уж обычная. Среди ученых, сотрудников Google и подозрительно многочисленной группы молодых докторов математических наук из Беркли явно присутствовало и несколько миллиардеров. Одним из них, проявлявшим особый энтузиазм, был Илон Маск.

Маск появился с покрасневшими от жары щеками, в черной футболке с изображением мультяшного астронавта, его волосы были слегка растрепаны – казалось, он провел ночь в офисе Tesla, уснув прямо за рабочим столом. В то время Маск возглавлял и Tesla, и SpaceX и при этом активно участвовал во всех мероприятиях первой в мире конференции по безопасности искусственного интеллекта. Он вышел на сцену вместе с Ником Бостромом – лысеющим интеллектуалом в очках, поддерживая его предостережения об опасности создания умных машин без надежных гарантий, что те будут заботиться о своих создателях. За обедом Маск обходил столы, спрашивая каждого исследователя ИИ, как человечество могло бы контролировать риски, связанные со сверхразумом.

«Для Илона это и в самом деле был вопрос выживания человечества, – вспоминал Селман. – Хотя тогда казалось почти абсурдным всерьез опасаться, что машины захватят власть».

Исследователи ИИ, подобные Селману, после череды надежд и разочарований привыкли не распространяться о потенциале искусственного интеллекта. Чрезмерный энтузиазм предыдущих поколений ученых оттеснил область их интересов на задворки научного мира. Однако недавние успехи в компьютерном зрении, машинном переводе и беспилотных автомобилях выглядели впечатляюще. Книга Бострома «Искусственный интеллект. Этапы. Угрозы. Стратегии» породила движение, которое вышло далеко за пределы тихой академической заводи, где годами ютились исследователи ИИ.

Конференцию организовал Институт будущего жизни, основанный менее года назад физиком из MIT Максом Тегмарком при поддержке Яана Таллинна, сооснователя Skype и приверженца эффективного альтруизма. Таллинн обещал выделять институту по 100 000 долларов ежегодно. После того как продажа Skype компании eBay в 2005 году сделала его миллиардером, Таллинн искал новое применение своим силам и наткнулся на работы Юдковского о рисках ИИ. Поначалу он был настроен скептически, но после четырехчасовой беседы с Юдковским в кафе Panera Bread возле Международного аэропорта Сан-Франциско изменил свое мнение. Вскоре Таллинн уже был одним из главных глашатаев опасности, которую искусственный интеллект несет самому существованию человечества, основал Центр изучения экзистенциальных рисков и стал одним из первых инвесторов DeepMind[214]. Институт будущего жизни, который быстро превратился скорее в политическую, чем в академическую силу, назвал безопасность ИИ своим главным приоритетом. «Наша цель проста: чтобы у жизни было будущее и чтобы оно было, насколько это возможно, прекрасно!» – написал Тегмарк в своей книге «Жизнь 3.0: Быть человеком в эпоху искусственного интеллекта»[215]. После долгих обсуждений различных угроз человечеству, отмечал он, участники «пришли к согласию в том, что, хотя необходимо уделять некоторое внимание биотехнологии, ядерному оружию и климатическим изменениям, наша главная цель – сделать вопрос ИИ-безопасности центральным в данной исследовательской области»[216].

До этого момента большинство громких голосов, призывавших к безопасности ИИ, не принадлежали исследователям, непосредственно работающим над искусственным интеллектом. Движением руководили такие личности, как Бостром и Юдковский, которые в тот день появились на сцене вместе с Маском и Селманом, а также Вернором Винджем и Шейном Леггом из DeepMind – своего рода возрождение прежних саммитов сингулярности. Целью конференции в Пуэрто-Рико было собрать вместе философов и практиков, чтобы попытаться выработать общую позицию, пока экономические интересы последних не сделали это невозможным. «Это была важная конференция, потому что она помогла предотвратить один из возможных сценариев провала, который бы нас ждал, если бы борцы с ИИ и исследователи, создающие ИИ, остались двумя отдельными группами. Несложно представить альтернативную историю, где они образовали разные сообщества, которые не общаются между собой, а только поливают друг друга грязью», – отметил Бостром.

Вместо этого большинство участников – и в общей сложности более 8000 человек, включая Маска, Стивена Хокинга и многих исследователей ИИ, – подписали открытое письмо. В нем, по словам Тегмарка, призывали к тому, чтобы целью исследований был «не бесцельный, а полезный интеллект». Письмо содержало призыв расширить исследования, направленные на то, чтобы ИИ оставался «полезным», и подчеркивало: «Наши системы ИИ должны делать то, что мы от них хотим». В самом письме не было ничего особенно спорного, но сам факт его появления означал огромный шаг к признанию идей, долго считавшихся маргинальными. Среди подписавших письмо специалистов по ИИ были Демис Хассабис из DeepMind, а также два исследователя – Илья Суцкевер и Дарио Амодеи[217]. Тегмарк, в восторге от успехов конференции, пошутил: «Возможно, все дело в сочетании солнца и вина»[218]. В конце Маск отвел Тегмарка в отдельную комнату и сообщил, что жертвует его институту 10 миллионов долларов на исследования безопасности ИИ. Через несколько дней он объявил об этом в «Твиттере», сострив: «Все развлекаются с искусственным интеллектом до потери собственного»[219].

Во время перерывов между выступлениями Маск беседовал с Селманом и другими исследователями на террасе с видом на океан. Он высказал свое главное опасение: Google (через свои DeepMind и Google Brain) и Facebook (через свое подразделение ИИ под руководством авторитетного специалиста по ИИ Янна Лекуна, которое обеспечивало работу таких функций, как автоматическое распознавание объектов на фотографиях) полностью доминируют в области ИИ, но при этом у них нет обязательства делиться результатами своих исследований с общественностью.

«Все признавали опасность того, что эти коммерческие модели с закрытым кодом никто не контролирует. Нужен был какой-то противовес», – вспоминал Селман.

Альтман не присутствовал на конференции, но в следующем месяце опубликовал собственное эссе в духе апокалиптических предсказаний, вдохновленное работами Бострома. В нем он рекомендовал книгу «Искусственный интеллект. Этапы. Угрозы. Стратегии» и заявлял: «Развитие машинного сверхразума – вероятно, величайшая угроза дальнейшему существованию человечества». Он разделял мнение Бострома, что сверхразумные машины могут быть одним из наиболее правдоподобных ответов на парадокс Ферми. Вопрос «Где все?», заданный итальянским физиком Энрико Ферми за обедом в Лос-Аламосской национальной лаборатории в 1950 году. Почему мы не видим следов инопланетян, хотя существует множество планет, пригодных для жизни? Альтман предположил: «Биологический разум рано или поздно создает машинный интеллект, который уничтожает биологическую жизнь, а затем по каким-то причинам решает скрыть свое существование»[220]. Решение, по мнению Альтмана, заключалось в регулировании ИИ. «Правительство США и все другие правительства должны контролировать разработку сверхразума, – писал он в следующем эссе. – В идеальном мире регулирование замедлило бы прогресс злоумышленников и ускорило бы работу хороших парней». Лишь в конце второго эссе он коснулся возможных плюсов новой технологии, отдав дань трансгуманистической мечте о бессмертии, лежащей в основе идеи общего искусственного интеллекта: «Он мог бы решить множество серьезных проблем человечества – но это не произойдет само собой. Другая потенциальная выгода в том, что машинный интеллект поможет нам понять, как загрузить сознание в компьютер, и мы сможем жить вечно»[221].

За помощь в подготовке эссе Альтман особо поблагодарил Дарио Амодеи – исследователя ИИ, который тогда работал в китайской компании Baidu вместе с Эндрю Ыном, бывшим наставником Альтмана из Стэнфордской лаборатории искусственного интеллекта.

Альтман и Маск начали встречаться за ужином каждую среду, когда Маск приезжал в район залива Сан-Франциско во время еженедельных визитов в свои компании. Они были знакомы уже несколько лет, с тех пор как партнер Y Combinator Джефф Ралстон представил их друг другу и организовал для Альтмана экскурсию по фабрике SpaceX в Лос-Анджелесе. «Он подробно рассказывал о производстве каждой детали ракеты, но больше всего запомнилось выражение абсолютной уверенности на его лице, когда он говорил об отправке больших ракет на Марс. Я ушел с мыслью: “Так вот как выглядит настоящая убежденность”», – писал Альтман спустя несколько лет[222].

Их разговоры в 2015 году в основном вращались вокруг личных страхов. Боб Зауэрберг, который в то время тесно сотрудничал с Альтманом по Reddit, вспоминает свое изумление, когда услышал рассказы Альтмана об этих ужинах с Маском: «Мы с Илоном обсуждали конец света. Определили, что есть только два безопасных места – Биг-Сур и Новая Зеландия. У меня есть убежище здесь, у него – там. Мы собираемся все обустроить и продублировать все системы. Мы понимаем, что ИИ – это реальность. Возможно, он опасен – но при этом грандиозен и важен. Нам следует обеспечить свою безопасность и сделать что-то полезное в этой ситуации». (Проект Starlink Маска представлен в Новой Зеландии, но, вероятно, Альтман говорил о соратнике Маска по «мафии PayPal» Питере Тиле, у которого есть владения в этой стране.)

В том же месяце, когда вышло эссе Альтмана о необходимости регулирования ИИ, он предложил Маску вместе составить открытое письмо правительству с аналогичным призывом. Маск согласился, и они начали работать над черновиками письма, которое увидело свет позже в 2015 году. Слухи о готовящемся обращении разошлись еще до публикации, и Демис Хассабис решил выяснить у Маска напрямую, правда ли это. Маск ответил: «При правильном подходе регулирование может даже ускорить развитие ИИ в долгосрочной перспективе. Без уверенности общества в наличии контроля мы рискуем столкнуться с ситуацией, когда ИИ причинит серьезный вред, – и тогда исследования просто запретят как угрозу общественной безопасности»[223]. Судя по документам, предоставленным адвокатами Маска, через пять дней после этого разговора DeepMind объявил о создании совета по этике ИИ и пригласил его войти в состав. Первое заседание, которое прошло в офисе SpaceX по приглашению Маска, убедило его: совет был лишь попыткой затянуть любые разговоры о регулировании. «Илон пришел к выводу, что совет – полная туфта, – рассказал биографу Уолтеру Айзексону глава аппарата Маска Сэм Теллер. – Ребята из Google не собираются всерьез заниматься безопасностью ИИ или как-то ограничивать свою власть»[224].

После этого Маск начал устраивать ужины с друзьями вроде Питера Тиля и Рида Хоффмана, пытаясь найти способ противостоять мощи Google и обезопасить развитие ИИ. В мае он встретился с президентом Обамой, чтобы обсудить необходимость регулирования. «Обама все понял, – рассказывал Маск Айзексону. – Но я осознал, что проблема не настолько приоритетна, чтобы он предпринял реальные действия»[225].

В том же месяце Альтман написал Маску: «Я много размышлял, можно ли остановить человечество в разработке ИИ. Думаю, ответ – почти наверняка нет. Раз это неизбежно, было бы хорошо, чтобы прорыв совершил кто-то, помимо Google». Альтман предложил Y Combinator запустить «Манхэттенский проект для ИИ» – тот самый термин, который Хассабис использовал, продвигая DeepMind в 2010 году. «Мы могли бы организовать все так, чтобы технология принадлежала человечеству через некоммерческую структуру, но работающие над ней люди получали бы вознаграждение, как в стартапе, если все получится. Разумеется, мы будем соблюдать и активно поддерживать любое регулирование». «Стоит обсудить», – ответил Маск.

В июне Альтман направил Маску детальный план новой лаборатории ИИ: «Наша миссия – создать первый общий искусственный интеллект и использовать его для расширения возможностей каждого человека. То есть реализовать распределенную версию будущего, которая представляется наиболее безопасной. Вообще безопасность должна стать приоритетом номер один». Он предложил разместить начальную команду из 7–10 человек в одном из зданий YC в Маунтин-Вью. Исследователи получили бы долю в YC «на случай успеха», но она не зависела бы от их разработок. Управлять проектом должен был совет из пяти человек, включая его самого и Маска. «Со временем мы найдем руководителя для команды, но ему или ей лучше не входить в совет директоров», – добавил он.

Альтман старался не перегружать Маска – достаточно было бы визитов раз в месяц и публичной поддержки для привлечения специалистов. Он также предложил отложить публикацию открытого письма о регулировании до запуска лаборатории[226].

Параллельно Альтман начал все более серьезные переговоры о новой лаборатории ИИ с Грегом Брокманом – давним другом из Stripe, которому он годами помогал продавать ранние акции компании на вторичном рынке.

Брокман вырос на небольшой семейной ферме недалеко от Томпсона в Северной Дакоте. Он был третьим из четырех детей в семье врачей – офтальмолога Рона Брокмана и психиатра Эллен Фельдман, которые в свободное от работы время разводили лошадей, коров и кур. С ранних лет мальчик проявлял способности к математике и естественным наукам. Мать поддерживала его увлечение, отправляя в математические лагеря и на химические олимпиады, а отец уже в шестом классе обучал его алгебре. Вместе с другом Брокман даже организовал Математический клуб. Когда пришло время средней школы, его старшие брат и сестра уехали учиться в школу-интернат, но сам Грег предпочел остаться в местной государственной школе, которая пошла ему навстречу. Так, в восьмом классе ему разрешили заниматься по индивидуальной программе дистанционного обучения Стэнфордского университета для одаренных детей. Двигаясь в собственном темпе, он за год освоил трехлетний курс математики, что позволило ему уже в девятом классе приступить к изучению математического анализа. К десятому классу, когда Грегу исполнилось 15, у него появился автомобиль – в Северной Дакоте водить можно с 14, и он начал посещать занятия в Университете Северной Дакоты. При этом юноша оставался учеником Red River High School, где активно участвовал в театральных постановках. Однажды он даже сыграл Чарли в спектакле «Лучшее рождественское представление на свете» – довольно неожиданный выбор для подростка из еврейской семьи[227].

Брокман был уверен, что станет математиком, но после школы мать убедила его взять годичный перерыв. Он решил написать учебник по химии, однако друг заметил, что без докторской степени его никто не опубликует – придется либо издаваться самостоятельно, либо создать веб-сайт. Брокман, однажды летом посещавший компьютерный лагерь со своим старшим братом Мэттом и проведший все это время за программированием, а не за играми, решил, что создать сайт будет проще и дешевле. Он начал с разработки виджета для сортировки таблиц. «Ты нажимаешь на столбец, и таблица сортируется, – рассказывал он позже газете Университета Северной Дакоты. – Для меня самым важным было то, что я представил это в своей голове, а теперь оно существовало в реальности! Вот это да!»[228] Брокман прочитал работу Алана Тьюринга «Вычислительные машины и разум» 1950 года, где ставился вопрос «Могут ли машины мыслить?» и описывался ставший впоследствии знаменитым «тест Тьюринга» для определения ответа. По мнению Тьюринга, если люди не могут отличить ответы компьютера от ответов человека, компьютер прошел тест. Ученый предлагал создать такой интеллект не путем жесткого программирования логики, как это стало популярно в последующие годы, а создав компьютерного «ребенка», способного к обучению, а затем позволив ему учиться самостоятельно. Вдохновившись этой идеей, Брокман создал чат-бота, который довольно убедительно болтал о погоде, хотя на большее был не способен.

«Раньше я считал: если мои математические исследования найдут применение при моей жизни, значит, они недостаточно абстрактны, недостаточно фундаментальны, – вспоминал Брокман. – Взять хотя бы Эвариста Галуа или Карла Фридриха Гаусса – их открытия, сделанные в XIX веке, получили развитие лишь после их смерти. Для меня в этом была особая красота – ты вносишь долгосрочный вклад в будущее человечества».

Но когда его чат-бот появился на платформе StumbleUpon и привлек 1500 пользователей, все изменилось. «Это было невероятное ощущение. Я создал нечто, чем пользуются люди. По ту сторону экрана – живые люди». И он решил оставить математику, с головой погрузившись в компьютерные науки.

Осенью, поступив в Гарвард, Брокман сразу направился к профессору, который специализировался на обработке естественного языка, и попросился к нему в исследовательскую группу. «Он показал мне, над чем работал, – это были деревья синтаксического разбора и прочие старомодные подходы к ИИ, где нужно вручную прописывать правила языка и тому подобное, – рассказывал Брокман. – Я посмотрел на это и подумал: “Это тупик. Совсем не то, о чем Алан Тьюринг писал в своей статье о тесте Тьюринга”». Брокман вступил в Компьютерный клуб Гарварда. Первый год, когда он слушал, как старшекурсники обсуждают продвинутые темы, было интересно. Но на втором курсе те выпустились, и Брокман оказался во главе клуба – учиться стало не у кого. Его раздражала гарвардская система обязательного изучения гуманитарных дисциплин. «Невозможно было погрузиться в предмет. Сидишь, обсуждаешь математику или программирование, тут подсаживается кто-то с другого факультета – и разговор приходится сворачивать».

Он понял, что его желания стали слишком узкими для студента Гарварда. «Я хотел одного – стать лучшим программистом в мире. Поставил перед собой такую цель». Он ушел из Гарварда и поступил в Массачусетский технологический институт. Но даже в этом более техническом вузе он не нашел того, что искал. Уже через месяц Брокман вел переговоры со стартапами и в октябре полетел в Кремниевую долину для встречи с Патриком и Джоном Коллисонами в только что основанной компании Stripe.

Патрик Коллисон помнит, как дождливым вечером в десять часов Грег появился в их крошечном офисе в переулке, отходящем от Рамона-стрит в Пало-Альто. «Открываем дверь – а там Грег. Я как раз настраивал новые серверы. Он просто плюхнулся на стул рядом и включился в работу».

Позже в тот же уик-энд, во время более официального собеседования за йогуртовым мороженым, Брокман спросил: «Вы работаете по выходным?» Братья Коллисон замялись, подыскивая слова, чтобы не спугнуть потенциального сотрудника: «Ну, вообще-то да, мы работаем все выходные, но не требуем этого от тех, кого нанимаем…» Брокман прервал их: «Все нормально. Просто хочу убедиться, что имею дело с серьезными людьми, которые работают по выходным». Вопрос был решен.

Однако его мать хотела больше гарантий. Она попросила организовать разговор с матерью Коллисонов. «Видимо, наша мама прошла проверку, потому что Грег к нам присоединился», – шутил Патрик.

В 2010 году Брокман бросил MIT и стал четвертым сотрудником Stripe. Компания дала ему жизнь в стартапе, о которой он мечтал. Сотрудники Stripe вспоминают, как приходили в офис в семь утра и обнаруживали Брокмана, уснувшего за своим столом, с громко играющей музыкой и разбросанными коробками из-под пиццы – он программировал всю ночь напролет. Он ходил по офису в носках и любил проводить долгие периоды в так называемых кодовых берлогах, иногда выходя оттуда с полностью готовыми продуктами, которые никто не заказывал. Брокмана отличали две вещи (помимо интеллекта, который был обязательным требованием для всех программистов): во-первых, широта интересов – он стремился понять всю экосистему, частью которой был Stripe, в данном случае систему онлайн-платежей, а во-вторых, как выразился Коллисон, «почти беспримерная целеустремленность и жизненная энергия. Мало кто может сравниться с Грегом в упорстве».

К 2015 году Брокман задумался о своем будущем и решил обсудить с Патриком Коллисоном дальнейшие планы. Стоимость Stripe выросла до 3,5 миллиарда долларов, а сам Брокман, занимавший пост технического директора, тратил все больше времени на управление людьми вместо программирования. Когда он поделился с Коллисоном мыслями об уходе, тот посоветовал поговорить с Альтманом, который славился хорошими советами в подобных ситуациях. Альтман выслушал Брокмана и согласился, что тому пора двигаться дальше. «Жизнь – это не генеральная репетиция», – сказал он[229]. И спросил, чем Брокман хотел бы заняться.

Брокман интересовался машинным обучением. В Stripe он основал еженедельный клуб по изучению материалов блога LessWrong, созданного Элиезером Юдковским в 2009 году и ставшего центром притяжения рационалистов. Едва ли не каждая вторая публикация в нем была посвящена революции в глубоком обучении и связанной с ней этической проблеме: что делать людям, когда их творение превзойдет создателей? Альтман признался, что тоже работает над проектом в области ИИ. Они договорились поддерживать связь. В мае Брокман подал заявление об уходе из Stripe, а в июне записался на трехмесячный интенсив по программированию в нью-йоркский Recurse Center. Перед началом занятий он заказал в интернете свой первый графический процессор – GPU, тип компьютерного чипа, наиболее подходящий для выполнения быстрых вычислений, необходимых при обучении нейронных сетей. Устройство пришло в разобранном виде, и три недели, остававшиеся до начала курса, Брокман потратил на его сборку. Он планировал переквалифицироваться в инженера по машинному обучению, а затем в течение полутора лет придумать новый стартап. В свободное время Брокман начал осваивать фокусы.

В тот период Альтман, как неформальный лидер стартапов, старался привить своим подопечным амбиции не только про успех и деньги, а про смысл и влияние. В уик-энд на День поминовения, во время Camp YC – ежегодного выезда акселератора на природу, который проходил в округе Мендосино, в двух часах езды к северу, – Альтман, стоя на хлипкой деревянной сцене, залитой светом, пробивавшимся сквозь секвойи, провозгласил: существует три вещи, способные фундаментально изменить человечество. Его список приоритетов немного изменился с момента первой публикации в блоге в качестве президента YC. Теперь первое место занимал машинный сверхразум, за ним следовали ядерная энергия и пандемии. «Только этим я и хочу заниматься», – заявил он сотням основателей стартапов, сидевших перед ним на складных стульях. Накануне вечером в одном из немногих полноценных домиков, предназначенных для сотрудников YC (остальные ночевали в трехстенных навесах под открытым небом), он сразился с коллегами-партнерами в «Колонизаторов» – настольную игру, где нужно соревноваться за ресурсы и строить поселения на вымышленном острове. В этой игре, требовавшей и удачи, и стратегии, исход всегда был один. Доктор Гурсон, соучредитель Doblet – одного из стартапов YC, вспоминает разговор с одним из партнеров, который жаловался на безнадежность игры с боссом: «Люди просто отказываются играть с ним, потому что он всегда выигрывает».

К тому времени Альтман регулярно устраивал у себя дома в районе Мишн ужины, приглашая различных исследователей ИИ и другие заметные фигуры сообщества. В июле 2015-го он решил замахнуться на большее и организовал закрытый ужин в отеле Rosewood в Менло-Парке – невысоком курортном комплексе с видом на покрытые кустарником предгорья вдоль шоссе 280. Это было излюбленное место встреч венчурных капиталистов с близлежащей Сэнд-Хилл-роуд. Элитные ювелирные бутики, коктейли по 27 долларов и бар, отделанный плитами из древних секвой, делали его похожим на Клуб нефтяных магнатов Персидского залива, не слишком убедительно замаскированный под калифорнийский экоминимализм. С задней террасы открывался захватывающий вид на горы Санта-Крус – гряды, уходящие в туман одна за другой. Красоту портил только рев машин на шоссе внизу, который техномузыка из-под оливковых деревьев, растущих в больших кадках, маскировала лишь отчасти.

Альтман забронировал в боковом крыле ресторана отдельный зал с собственной террасой, украшенной суккулентами. Те, кто пришел рано, могли посидеть у камина под открытым небом в ожидании остальных. Среди приглашенных был друг Брокмана по MIT Пол Кристиано и два исследователя ИИ – Дарио Амодеи и Крис Ола. Амодеи вырос в итало-американской семье в районе залива Сан-Франциско. Начал учебу в Калифорнийском технологическом институте, потом перевелся в Стэнфорд и в итоге получил докторскую степень по физике в Принстонском университете. Говорливый и темпераментный, он во время разговора постоянно теребил свои буйные кудри, что придавало ему вид безумного профессора. Однако именно его идеи впоследствии помогли OpenAI найти путь к коммерческому успеху. Ола был вундеркиндом – вместо учебы в колледже он выбрал стипендию Тиля. Оба дружили с Брокманом и помогали ему советами, когда тот решил сменить карьеру[230]. Кристиано, как и Брокман, в школе участвовал в математических олимпиадах, а теперь был докторантом Беркли по направлению теоретической информатики.

Альтман также написал человеку, с которым не был знаком лично, но чьи выступления об ИИ произвели на него огромное впечатление. Илья Суцкевер уже считался легендой в мире искусственного интеллекта. За его плечами было несколько прорывных открытий, включая знаменитую статью 2012 года об AlexNet, написанную в соавторстве с Алексом Крижевским и Джеффом Хинтоном, которая возродила интерес к нейронным сетям. После того как Google купил их небольшой стартап в этой области, Суцкевер продолжил исследования в корпорации. Его недавняя статья о методе обучения sequence-to-sequence (seq2seq), представленная на декабрьской конференции по системам обработки нейронной информации (долго сокращавшейся до NIPS, пока не была переименована в NeurIPS), убедительно сформулировала первую парадигму масштабирования – будущий двигатель всех достижений в области ИИ. Но Суцкевер был из тех, кто не может стоять на месте. Он даже одевался как турист – мягкие парусиновые шляпы Tilley с двумя ремешками на случай сильного ветра, черная поясная сумка Patagonia, быстросохнущие брюки – словно в любой момент был готов сорваться в приключение.

Суцкевер родился в Советском Союзе в еврейской семье. Когда ему было пять лет, семья переехала в Израиль. В том же возрасте произошло событие, определившее его будущее, – он внезапно открыл для себя собственное сознание. «Я словно проснулся и почувствовал себя личностью, – вспоминал он. – Это было потрясающе – вдруг осознать, что ты существуешь». Тот момент врезался в память, и позже он задумался: может ли ИИ помочь разгадать тайну сознания? «Меня интересовала душа, – рассказывал он. – Я размышлял: может, душа – это то, что способно учиться? Ведь компьютер не умеет учиться. Но если компьютер сможет учиться, что это скажет нам о душе?» С детства его завораживала «великая нерешенная проблема»: что такое обучение на самом деле и способны ли на него машины.

В израильской школе он настолько опережал программу, что еще в средних классах начал заочно изучать университетские курсы. «Я не любил ходить в школу – там не учили ничему новому, время тратилось впустую. Мне всегда хотелось вырваться из этой системы», – признавался он.

В 16 лет его семья иммигрировала в Канаду, где он проучился всего месяц в одиннадцатом классе средней школы, после чего бросил ее и поступил в Университет Торонто сразу на третий курс. Суцкеверу и его родителям пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить университет принять его без аттестата о среднем образовании. Но как только это произошло, он немедленно направился к кабинету Джеффа Хинтона, легендарного исследователя ИИ. 17-летний подросток, подрабатывавший продавцом картошки фри в парке развлечений Paramount Wonderland, спросил, можно ли ему изучать машинное обучение под руководством профессора. Дело было воскресным вечером, и Хинтон предложил договориться о встрече в более подходящее время. Но Суцкевер настаивал. Тогда Хинтон дал ему свою фундаментальную работу о методе обратного распространения ошибки и велел возвращаться, когда он ее прочтет. Через несколько дней Суцкевер вернулся и сказал, что не понимает. «Это же элементарный матанализ», – удивился Хинтон. «Да нет, – возразил Суцкевер. – Я не понимаю, почему вы не берете производные и не передаете их подходящему оптимизатору функций»[231]. Хинтону потребовались годы, чтобы прийти к такому пониманию. Он дал юноше другую статью, и тот вернулся с не менее глубоким наблюдением. «Он сказал: “Вы обучаете одну нейросеть для одной задачи, потом другую – для другой. Почему бы не обучить одну сеть решать обе задачи сразу?”» – вспоминал Хинтон.

«Это единственный студент, у которого было больше хороших идей, чем у меня самого», – признавался Хинтон. Он пригласил Суцкевера в свою лабораторию, несмотря на то что формально тот отставал от других студентов. Суцкевер получил степень бакалавра математики в Университете Торонто, а затем под руководством Хинтона защитил докторскую по информатике.

«Он очень силен в математике, но главное – он мыслит самостоятельно, и мыслит блестяще, – говорил Хинтон. – Он интеллектуально честен и при этом бесстрашен. Он не цепляется за идею только потому, что она принадлежит ему».

Это сочетание качеств сделало его востребованным руководителем – человеком, полным собственных идей, но открытым к чужим. При этом он с самого начала твердо верил в потенциал нейронных сетей. «Илья был убежден в перспективности нейросетевого подхода к ИИ и очень рано понял: чем больше масштаб нейронной сети, тем лучше она работает. Мало кто тогда рассуждал подобным образом», – отмечал Хинтон. Большинство считало эту идею отговоркой, объясняющей, почему нейронные сети все еще не показывали хороших результатов. «Илья понимал, почему масштабирование улучшит работу нейросетей, и был, пожалуй, самым убежденным сторонником этого подхода среди всех исследователей».

По словам Суцкевера, он пришел к этому убеждению методом исключения, тщательно изучив сначала все другие подходы к ИИ, чтобы убедиться в своей правоте. «В конце концов я смог сформулировать, на мой взгляд, предельно ясное, простое и убедительное объяснение того, почему все другие формы ИИ бесперспективны», – говорил он.

Суцкевер считал, что исследования ИИ попали в ловушку академических требований – ученые публиковали статьи с красивыми теоремами, которые демонстрировали их интеллект, но не приближали к цели. Для этого явления у него было название: «зависть к математике». И он считал, что его собственное математическое образование делало его невосприимчивым к этой болезни.

«Если вами движет желание доказывать теоремы, вы выбираете те области, где это возможно, тогда как об ИИ на основе нейронных сетей теоремы доказать невозможно, потому что он слишком сложен, – объяснял он. – Но в том-то и дело: вещи, которые нам нужно изучать, очень сложны. Если ваш ИИ слишком прост, он никогда не заработает. Это тупиковый путь. ИИ должен быть сложным».

Убеждение Суцкевера базировалось на простой идее: человеческий мозг – это карта, ведущая к общему искусственному интеллекту. Как метко заметил Хинтон, мы не понимаем, что происходит в голове у таксиста, но это не мешает нам садиться в машину и ожидать, что она довезет нас до нужного места. «Непостижимость нейросетевого ИИ – не недостаток, а ключевое преимущество. Мы применяем непостижимый способ решения непостижимой проблемы, – утверждал Суцкевер. – Но самым сильным аргументом был тот факт, что человеческий мозг тоже представляет собой нейросеть, состоящую из маленьких простых нейронов. Если что-то способен сделать мозг, почему того же не может правильно обученная искусственная нейросеть? Остается выяснить, что значит “правильно обученная”».

Вся лаборатория Хинтона работала исходя из предпосылки, что нейронные сети могут работать, – и стремилась расширить границы их возможностей. Человеческий мозг состоит из 100 миллиардов нейронов, которые, по сути, действуют как маленькие переключатели, которые либо передают дальше сигнал, поступающий через дендрит, либо нет, в зависимости от его силы. Искусственные нейроны, впервые предложенные в 1940-х годах, были грубыми аналогами этих переключателей. Сила входящего сигнала выражалась числом – «весом». Великое открытие Хинтона 1980-х годов – метод обратного распространения ошибки – дало математическую формулу для обучения этих весов на основе опыта. «Это уже немного напоминает работу мозга, – говорил Суцкевер. – Теперь нейросети могут учиться по-настоящему интересным вещам». Но тем не менее на протяжении долгих лет нейронные сети не оправдывали надежд энтузиастов.

Затем, около 2010 года, появилась новая технология, изменившая правила игры: графический процессор, или GPU. Изначально разработанные для обработки графики в видеоиграх, GPU обладали уникальной способностью быстро выполнять множество вычислений одновременно, что позволило исследователям работать с нейросетями и массивами данных невиданных прежде размеров. Наконец-то можно было приблизиться к масштабам и сложности человеческого мозга. «Если следовать этой аналогии, становится понятно, почему нужна большая сеть, – ведь мозг состоит из огромного количества нейронов», – объяснял Суцкевер.

Хинтон и Суцкевер считали, что все элементы для решения задачи компьютерного зрения с помощью нейронных сетей уже имеются. Чтобы доказать это, Суцкевер предложил лаборатории принять участие в ежегодном конкурсе Стэнфорда. Университет собрал крупнейшую в мире базу фотографий, известную как ImageNet, и предложил исследователям научить машины правильно распознавать изображения. Каждый год победителем становилась исследовательская группа с наименьшим процентом ошибок. Хинтон закупил для лаборатории GPU и дал карт-бланш Алексу Крижевскому – партнеру Суцкевера, талантливому разработчику, умевшему выжимать из графических процессоров максимум производительности. Тот загружал фотографии в модель и продолжал ее настраивать, пока она не научилась распознавать объекты на изображениях. Суцкевер тем временем сосредоточился на подготовке данных, чтобы сделать их более «удобоваримыми» для машины. В итоге их модель победила в соревновании ImageNet с огромным отрывом, а их последующая статья, получившая неофициальное название AlexNet – в честь Крижевского, показала: нейросети – жизнеспособный путь развития ИИ, пусть и требующий виртуозной инженерной работы и колоссальных вычислительных мощностей[232].

«Нейросеть должна быть правильного типа, все детали должны быть выверены. И тогда вам остается только ее масштабировать. Мы поступили именно так, и это сработало, – говорил Суцкевер. – Если мы исходим из того, что искусственный нейрон хотя бы приблизительно похож на биологический, то нейросеть размером с человеческий мозг теоретически способна на все, что может человек».

Статья 2012 года перевернула и всю область исследований, и жизнь ее авторов. За их стартап DNNresearch развернулась настоящая битва между гигантами технологической индустрии. Победителем вышел Google. Суцкевер, годами читавший о Кремниевой долине, наконец переехал туда и начал работать в кампусе Google в Маунтин-Вью, не веря своей удаче. «Я словно попал в будущее, где все помешаны на искусственном интеллекте», – говорил он.

Ему нравилось работать в Google, но еще больше он любил приключения, поэтому, когда Альтман прислал ему приглашение в Rosewood, Суцкевер заинтересовался, особенно узнав, что среди гостей будет Маск. «Я знал, что там будет Илон, и был так взволнован, что буквально побежал на этот ужин».

Грег Брокман опоздал и переживал, что пропустил самое интересное. Но Маск задержался еще сильнее, на целый час. Тем временем Альтман представил Брокмана исследователям, с которыми тот еще не был знаком, включая Суцкевера. Маск появился, когда все уже переместились в помещение и расселись за длинным столом. Главный вопрос: реально ли вообще создать новую лабораторию ИИ, учитывая колоссальную фору Google и других техногигантов? Не слишком ли поздно? «Каждый пытался объяснить, почему это невозможно, но никто не звучал убедительно, – вспоминал Брокман. – Шансы казались минимальными, но не нулевыми».

После ужина Альтман подвез Брокмана до города. По пути Брокман – единственный из присутствовавших, кто не имел постоянной работы, – вызвался взяться за создание лаборатории, которую они только что обсуждали. А на следующий день Альтману написал Суцкевер: «Если вы ищете руководителя для лаборатории, я определенно заинтересован».

Брокман и Суцкевер отлично сработались. Через несколько недель они встретились за обедом и обнаружили, что их видение возможностей ИИ совпадает, а навыки идеально дополняют друг друга. Хотя Суцкевера прежде всего привлекала перспектива работы с Маском, он, как отмечал его наставник Хинтон, «также был очень впечатлен Грегом Брокманом. Это сыграло важную роль в его решении. Грег был не только очень умен и технически подкован, но и разбирался во всех тех бизнес-вопросах, о которых Илья не имел ни малейшего представления».

Будучи новичком в машинном обучении, Брокман понимал, что он не самый очевидный кандидат для формирования команды исследователей ИИ. Поэтому по совету Альтмана он обратился к тому, кто подходил для этой роли идеально: к профессору Монреальского университета Йошуа Бенжио, одному из пионеров революции глубокого обучения наряду с Хинтоном и Янном Лекуном[233]. Бенжио разделял опасения Маска относительно рисков ИИ, сочувствовал их проекту и был впечатлен участием Суцкевера.

«Когда основатели OpenAI обратились ко мне, у них была замечательная идея, – рассказывал Бенжио. – Некоммерческая организация. Открытая наука. Развитие ИИ в направлении, которое, как я считал, имело большой смысл. Поэтому я поверил в их историю и с удовольствием давал им советы». Пару месяцев он помогал молодой лаборатории, составил список перспективных исследователей, к которым следовало обратиться Брокману. Среди них были Войцех Заремба, работавший над компьютерным зрением сначала в Google Brain, затем в Facebook, и Дурк Кингма – докторант, специализировавшийся на глубоком обучении и стажировавшийся в DeepMind. «У каждого я спрашивал, с кем еще стоит поговорить», – рассказывал Брокман.

В течение первого месяца Брокман думал, что организация начнется с нескольких ключевых фигур, включая его самого, Суцкевера, Дарио Амодеи и Криса Ола. Вместе они обсуждали ценности и культуру будущей компании. Другой исследователь, с которым он общался, Андрей Карпатый – эксперт по компьютерному зрению, только что защитивший докторскую диссертацию в Стэнфорде под руководством Фей-Фей Ли, создательницы массива данных ImageNet, – поначалу скептически относился к проекту, поскольку Брокман пришел из другой области. Но когда Брокман переговорил с другом Карпатого Джоном Шульманом и тот присоединился к лаборатории, все изменилось. Доверие Шульмана убедило и Карпатого, и Зарембу – они решили дать проекту шанс. «Я думал, что складывается очень интересная команда – маленькая, но очень сильная. Я знал каждого, уважал каждого». Но когда усилия по набору персонала, казалось, начали набирать обороты, Амодеи и Ола внезапно отказались участвовать. Они не увидели у маленькой лаборатории четкой миссии и ушли в Google Brain. Брокману нужно было удержать оставшихся кандидатов.

«Заставить их всех сказать “да” было непросто, но потом у Сэма возникла идея организовать выездное мероприятие», – рассказывал Брокман. План был простой: собрать потенциальных сотрудников, угостить вином на фоне красивых пейзажей и добиться четкого согласия. «И это сработало», – отмечал Брокман. В ноябре 2015 года он арендовал автобус и отвез 10 потенциальных сотрудников на однодневную экскурсию в винодельню в долине Напа. Там они бродили по виноградникам и обсуждали один из первых проектов – создание среды обучения с подкреплением, которая научит ИИ-агента ориентироваться в интернете. В терминологии ИИ «агент» – это система, способная принимать решения и взаимодействовать с окружающей средой для достижения целей. На обратном пути они застряли в пробке, но никто не жаловался – все были увлечены разговором. «Мы просто весь день гуляли и говорили обо всем – о видении, миссии, исследовательских планах, – вспоминал Карпатый. – Было здорово. Мы уважали друг друга, чувствовалась общность. Атмосфера была отличная. Это укрепило мою уверенность – я понял, что и в самом деле хочу присоединиться к ним и сделать этот проект реальностью».

После поездки Брокман дал каждому три недели на размышления. В то время участие Маска в проекте еще не было подтверждено. Новая лаборатория создавалась как часть некоммерческого подразделения YC Research, о котором Альтман объявил в октябре, вложив 10 миллионов собственных средств. Альтман заявил, что YC Research будет заниматься фундаментальными научными исследованиями с горизонтом планирования, недоступным обычным стартап-инвесторам. «Стартапы эффективны, когда у вас есть вопрос и вы знаете на него ответ», – сказал Альтман Джессике Лессин из The Information. Он хотел, чтобы YC Research стал новой Bell Labs – легендарной лабораторией, где с 1930-х по 1970-е годы были изобретены транзистор, лазер, операционная система Unix и языки программирования вроде Cи. Версия YC должна была начаться с 10 исследователей – штатных сотрудников YC, которые получили бы долю в компании как часть вознаграждения – в этом Альтману приходилось конкурировать с щедрыми пакетами акций, предлагаемыми технологическими гигантами. Он пообещал, что любая интеллектуальная собственность, разработанная исследователями, будет находиться в свободном доступе, если только ее публикация не создаст угрозу безопасности. «Никому же не хочется, чтобы технологии редактирования генома контролировала одна компания», – пошутил он[234].

Некоммерческий статус оказался весомым аргументом при найме исследователей. «Нам говорили: ИИ станет настолько важным, что нельзя отдавать его в руки коммерческой организации с ее бесконечной погоней за прибылью, – рассказывал Карпатый. – Меня это очень зацепило».

Идея некоммерческой организации в конечном итоге привлекла и Маска. В ноябре Брокман написал ему: «Я надеюсь, что мы войдем в эту область как нейтральная группа, стремящаяся к широкому сотрудничеству и смещению общественного диалога в сторону выигрыша для всего человечества, а не какой-то конкретной группы или компании. (Думаю, это лучший способ для нас встать на путь превращения в ведущий исследовательский институт.)» Маск согласился финансировать лабораторию и предложил название: Институт OpenAI или просто OpenAI[235].

Майкл Мориц из Sequoia отговаривал Альтмана от идеи некоммерческой организации. По его мнению, это противоречило натуре Альтмана. «Он прирожденный делец, человек рынка. Создать OpenAI как некоммерческую организацию для него – все равно что играть на чужом поле», – объяснял Мориц.

Грэм считал, что у Альтмана просто не было другого выбора, кроме как создать OpenAI в виде некоммерческой организации, – он уже руководил YC и не мог параллельно основывать коммерческую компанию. «Люди думают, будто он провернул какую-то нечестную схему – сначала создал некоммерческую организацию, а потом превратил ее в бизнес. Но кто бы на такое купился? Если бы он мог вернуться в прошлое, неужели не создал бы сразу коммерческую компанию? – рассуждал Грэм. – Он же гений фандрайзинга, легко привлек бы инвестиции. Причина, по которой он оформил OpenAI как некоммерческую организацию, заключалась в том, что у него уже была работа».

Как бы то ни было, 8 декабря 2015 года OpenAI была зарегистрирована в штате Делавэр как некоммерческая организация. В ее уставе говорилось: «Созданная технология будет служить обществу, и корпорация будет стремиться к тому, чтобы технология с открытым исходным кодом работала на благо общества, когда это применимо»[236]. Через несколько дней команда вылетела в Монреаль, чтобы представить свою новую лабораторию на ежегодной конференции NIPS. Но по прибытии они столкнулись с проблемой: Суцкевер начал колебаться.

С тех пор как Суцкевер сообщил руководству Google о своем уходе, его активно пытались удержать, предлагая зарплату, в разы превышающую рыночную, и даже возможность возглавить собственную лабораторию. Суцкевер отказался от участия в OpenAI, но затем Альтман сообщил ему, что Маск решил присоединиться к проекту. «Ух ты, это меняет дело, – сказал Суцкевер. – Если бы не участие Маска, я, скорее всего, не согласился бы». Он приехал в Монреаль с твердым намерением работать в новой лаборатории. Но тут к нему подошел Джефф Дин – один из самых авторитетных специалистов Google, курирующий все исследования корпорации в области ИИ. Он предложил почти 6 миллионов долларов в год и воззвал к идеализму Суцкевера, к его привязанности к коллегам из Google. Суцкеверу требовалось время подумать. OpenAI пришлось отложить объявление на несколько дней. Наконец в последний день конференции, за несколько часов до запланированной публикации анонса в блоге, у них не осталось выбора – что бы ни решил Суцкевер, объявление нужно было делать.

Брокман сделал последнюю попытку, обратившись к Суцкеверу напрямую: «Слушай, я очень хочу работать над этим вместе с тобой. Ты с нами?» В последний момент Суцкевер согласился – решающую роль сыграло его уважение к Брокману. «Грег произвел на меня огромное впечатление. Я верил в его таланты, чувствовал, что мы идеально дополняем друг друга. И не ошибся».

Через несколько минут 11 декабря в блоге появился пост за подписью Брокмана и Суцкевера. Они объявляли о запуске OpenAI – некоммерческой исследовательской компании с финансированием в миллиард долларов. Деньги предоставили Маск, Альтман, Брокман, Джессика Ливингстон, Питер Тиль, Amazon Web Services, Infosys и YC Research. Ошеломляющая сумма была идеей Маска. «100 миллионов – это слишком мало. На фоне бюджетов Google и Facebook мы будем выглядеть жалко, – писал Маск Брокману 22 ноября. – Давайте объявим о миллиарде. Это реально. Я покрою все, что не предоставят другие». Он также предложил привлекать новых сотрудников не только опционами YC, но и акциями SpaceX.

«Наша цель – развивать цифровой интеллект так, чтобы это приносило максимальную пользу всему человечеству, без оглядки на финансовую выгоду, – писали Брокман и Суцкевер. – Мы верим: ИИ должен стать продолжением человеческой воли и, следуя принципам свободы, быть доступным всем в равной степени. Результат непредсказуем, работа предстоит сложная, но мы убеждены в правильности цели и выбранной структуры. Надеемся, именно это важнее всего для лучших специалистов в нашей области».

Вечером на коктейльной вечеринке, организованной Facebook, главный исследователь этой компании в области ИИ Янн Лекун – третий «крестный отец искусственного интеллекта» наряду с Хинтоном и Бенжио – сказал Суцкеверу, что из-за отсутствия опытных специалистов по машинному обучению у них нет шансов. «Вы провалитесь», – заявил он[237].

Грег Брокман как-то охарактеризовал Илью Суцкевера как художника, который выражает себя через машинное обучение (а иногда и через живопись)[238]. Но в рабочей обстановке Суцкевер скорее напоминал музыканта, чьим инструментом была маркерная доска. Ему постоянно требовались новые стираемые маркеры, причем в большом количестве. Без возможности чертить диаграммы искусственных нейронов и выводить математические формулы он словно терял способность мыслить. Но когда в его руках оказывались яркие фломастеры, скрипящие по глянцевой белой поверхности, Суцкевер превращался в оракула, который излучал непоколебимую уверенность и провозглашал расширяющие сознание мантры вроде «Система просто хочет работать» и «Почувствуй AGI»[239].

OpenAI официально начал свою работу 4 января 2016 года. В предшествующие этому недели царил полный хаос, участие Суцкевера оставалось под вопросом, так что Альтману и Брокману было не до поисков офиса. Команда, призванная бросить вызов DeepMind, обосновалась в квартире Брокмана в Сан-Франциско: кто-то располагался на диванах, кто-то толпился вокруг овального обеденного стола, а Андрей Карпатый иногда даже дремал на хозяйской кровати. В какой-то момент Суцкевер и его коллега-исследователь Джон Шульман вскочили посреди обсуждения – им срочно понадобилось что-то записать на доске. Вот только доски в квартире не оказалось. Брокман тут же занялся решением этой проблемы[240].

В те первые дни команда, собранная Альтманом и Брокманом, еще не имела ясного представления о том, чем она должна заниматься. Брокман решил принести пользу по-другому. Иногда это означало, что нужно было заказать канцелярские принадлежности или перемыть чашки на кухне. «Наши ребята пьют невероятно много воды», – объяснял он. Последние годы в Stripe Брокман провел терзаясь мыслями о своей карьере и временами изливая душу в длинных постах о противоречии между непомерными амбициями и стремлением просто кодить сутки напролет – этот процесс самоанализа он называл «размышления о своем предназначении». По словам одного из коллег, Брокман ушел из Stripe отчасти потому, что хотел, будучи четвертым сотрудником компании, получить статус сооснователя. И Патрик Коллисон, и сам Брокман это отрицают, причем Коллисон ссылается на записи Брокмана в блоге как доказательство того, что его волновали экзистенциальные вопросы, а не доли в компании или должность в Stripe. Как бы там ни было, эти внутренние терзания стали невыносимыми. «Лучше не забивать себе этим голову, – решил Брокман. – Буду думать только о проблеме, которая меня по-настоящему волнует, и о том, как внести максимальный вклад в ее решение». Ему очень хотелось переключиться с собственного эго на великую цель. «Я представлял, что, когда мою чашки, вкладываюсь в создание АGI. Неплохо, да?»

Брокман установил маркерную доску между диваном и обеденным столом, и команда шагнула в неизвестность. Первым ориентиром стал игровой агент DeepMind, способный обучаться непосредственно на пикселях экрана, демонстрируя перспективность комбинирования глубоких нейронных сетей с алгоритмом обучения с подкреплением. Нейросеть умела находить закономерности в пикселях. Алгоритм создавал систему вознаграждений, но не давал информации о том, как их получить. Нейронной сети предстояло самостоятельно расшифровать закономерности таким образом, чтобы получить вознаграждение. Она делала ошибки, иногда случайно находила вознаграждение, а затем анализировала свои действия, чтобы понять, что привело к успеху. В итоге нейросеть смогла превзойти человека-игрока в Breakout, Fishing Derby, Kung-Fu Master и даже в Montezuma’s Revenge[241].

Еще осенью, во время однодневной поездки в Напу, когда Альтман приглашал в команду новых сотрудников, у Карпатого родилась идея расширить площадку для экспериментов ИИ-агента от аркадных игр Atari 1970-х годов до всего, что происходит на экране современного компьютера. В конце концов, и там, и там просто пиксели. Почему бы не создать универсального агента, который мог бы стать «человеком за компьютером»? Эта идея вылилась в проект, который они назвали Universe. Но задача оказалась чрезмерно масштабной. Тем временем Заремба предложил альтернативу: создать инструменты для обучения с подкреплением, своего рода «тренажерный зал» (Gym), где могли бы проходить эксперименты с системой вознаграждений. «По сути, это лишь инфраструктура, которая облегчает жизнь исследователям, работающим над обучением с подкреплением», – объяснял Карпатый.

«Мы поставили перед собой цель – сделать что-то интересное и значимое в области обучения с подкреплением, – говорил Суцкевер. – Нам нужно доказать свою состоятельность. Срочно создать что-то заметное, заявить о себе миру, наделать шума – иначе вся затея могла закончиться ничем. Поэтому у нас возникло огромное желание быстро выдать какой-то значимый результат, и не так уж важно, какой именно».

Этот проект научил Брокмана некоторым базовым вещам о взаимоотношениях между исследователями в области ИИ и программистами-разработчиками, которым приходится сотрудничать при создании и обучении ИИ-моделей – как архитекторы и строители вместе возводят дом. Разработку Gym в OpenAI поручили двум исследователям и двум программистам, но такая форма сотрудничества доводила Брокмана до белого каления. «Разработчики уходили программировать, потом возвращались, целый день демонстрировали результаты на моем телевизоре и вчетвером часами обсуждали каждую строчку кода, – рассказывал он. – Это становилось просто невыносимо». Не выдержав черепашьего темпа, он взял проект в свои руки. «В итоге я стал работать в тесной связке с одним из наших исследователей. Я предлагал ему четыре-пять разных идей. Он говорил, что четыре из них – полная ерунда, и я отвечал: “Отлично, именно это мне и нужно было услышать”. В итоге мы генерировали идеи, а человек с хорошим профессиональным чутьем их оценивал». Брокман стремился к тому, чтобы в лаборатории одинаково ценили и программистов-практиков, и теоретиков-исследователей, не отдавая предпочтения ни тем ни другим.

Пока команда OpenAI нащупывала свой путь, DeepMind продолжал демонстрировать устрашающую мощь. С тех пор как в 1997 году Deep Blue от IBM победил чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова[242], исследователи ИИ гадали, сколько времени пройдет, прежде чем машины смогут одолеть человека в древней и невероятно сложной игре го. Количество возможных ходов для двух игроков на доске 19×19 превышало вычислительные возможности любого существующего компьютера. Даже с учетом всех последних достижений в области нейронных сетей большинство экспертов полагало, что на это потребуется как минимум еще десятилетие. Но в конце января 2016 года, когда OpenAI еще не отработала и месяца, DeepMind опубликовал статью в Nature (Демис Хассабис, руководитель компании, предпочитал публиковаться именно в престижных научных журналах). Объявлялось, что их система ИИ под названием AlphaGo в октябре прошлого года в закрытом матче победила бывшего чемпиона Европы по го.

Эта новость встревожила Маска. В феврале он написал Альтману и Брокману письмо, в котором доказывал, что компании необходимо «сделать все возможное, чтобы привлечь лучших специалистов. Давайте поднимем ставки. Если в какой-то момент придется пересмотреть зарплаты нынешних сотрудников – не проблема. Либо мы привлечем лучших в мире, либо DeepMind нас размажет. А если они победят, это будет катастрофа, учитывая их философию “один разум, чтобы править всеми”. Очевидно, что они добились серьезного прогресса, – и неудивительно, с таким-то уровнем профессионалов»[243].

В марте 200 миллионов зрителей по всему миру следили за тем, как AlphaGo – ставшая еще умнее за прошедшие полгода – побеждает чемпиона мира по го Ли Седоля. Сооснователь Google Сергей Брин и генеральный директор Эрик Шмидт лично прилетели в Сеул поддержать творение своей компании. В одной из пяти партий ход, принесший AlphaGo победу, был настолько необычен, что комментаторы поначалу приняли его за ошибку, – черный камень, словно случайно помещенный в пустую часть доски, вдали от основного сражения. «Это не человеческий ход, – с восхищением сказал в интервью Wired Фань Хуэй, которого AlphaGo победила в октябре. – Потрясающе красиво»[244]. Эта резонансная победа позволила DeepMind наглядно продемонстрировать всему миру: AGI может оказаться не такой уж далекой перспективой.

OpenAI и так не сомневалась в этом, но их собственные попытки пойти по стопам DeepMind и создать агента, способного планировать и действовать, пока не приносили результатов. Особенно обидно было Суцкеверу, который до своего ухода из Google работал над го-проектом, став соавтором одной из статей, которые привели к созданию AlphaGo. Карпатый планировал создать среду для обучения с подкреплением, в которой ИИ-агент тренировался бы кликать мышью и нажимать клавиши, получая «награды» за правильные действия – и стремясь эти награды заработать. Как и DeepMind с AlphaGo, они собирались обучать ИИ с нуля. «Вначале у вас есть нейронная сеть, которая просто наобум давит на кнопки и пытается случайно получить вознаграждение», – объяснял Карпатый. Например, агент получал награду, если успешно заполнял форму для бронирования авиабилета. «Проблема в том, что при хаотичном нажатии кнопок награды не заработать – задача слишком сложна». Какое-то время они бросали на ее решение немыслимое количество вычислительных мощностей, но результаты не улучшались. «Пространство поиска оказалось слишком огромным».

Из неудач с платформой Universe Брокман извлек важный урок – он недостаточно прислушивался к исследователям OpenAI. Они пытались объяснить: на тот момент их модель была недостаточно умна даже для того, чтобы просто приступить к решению задачи. Он не давал им следовать собственной интуиции и решать большие проблемы, начиная с малого. «Мы замахнулись на воздушный замок, когда нам нужна была обычная хижина», – признавал Брокман.

Руководство OpenAI предложило своей немногочисленной команде исследователей разбиться на еще более мелкие группы, чтобы каждый занимался тем, что его интересовало. В июне компания опубликовала на сайте список целей: создать робота, научить агента проходить игры, поработать с естественным языком. Из квартиры Брокмана компания переехала в офис Sequoia над шоколадной фабрикой Dandelion, а затем разместилась вместе с Neuralink – компанией Маска, разрабатывающей нейрокомпьютерные интерфейсы, – в здании Pioneer Building неподалеку от района Мишн. Аренду оплачивал Маск.

Брокман и Суцкевер ежедневно проводили по часу в серверной, пытаясь рассчитать, сколько вычислительных мощностей потребуется, чтобы машины превзошли человеческие способности. «Мы составляли документы, где рассуждали: “Похоже, человеческий мозг использует столько-то вычислительных ресурсов. Судя по темпам роста компьютерных мощностей, возможно, через несколько лет мы сможем обучать нейронные сети размером с человеческий мозг. А когда необходимые вычислительные ресурсы будут доступны, разобраться с деталями будет уже делом техники”», – рассказывал Суцкевер.

На тех же встречах они разрабатывали свой подход к найму сотрудников, представляя компанию, где исследователи ИИ и программисты имели бы равный статус и одинаковые возможности выбирать направление работы. Они стремились избежать «зависти к математике». «В итоге наша философия найма сильно отличалась от подхода DeepMind, – рассказывал Брокман. – Мы делали ставку на разработчиков, способных создавать конкретные вещи, а не на именитых обладателей докторских степеней. Все это исходило из понимания, что мы находимся в положении аутсайдеров».

В этот период Маск и Альтман заглядывали в офис OpenAI примерно раз в неделю, чтобы проверить, как идут дела. У Маска, управлявшего Tesla, SpaceX и еще несколькими компаниями, и так хватало забот. Альтман, возглавлявший YC – самую влиятельную сеть Кремниевой долины, тоже не мог уделять проекту больше времени.

Однако к сентябрю Альтман делегировал многие свои обязанности. Он передал управление потоками стартапов давнему партнеру YC Майклу Сибелу, назначив его генеральным директором YC Core, причем – что вызывало путаницу – объявил, что отныне это подразделение будет называться просто YC. Себя же Альтман провозгласил президентом новой структуры под названием YC Group. Этот маневр напоминал создание компанией Google родительской корпорации Alphabet годом ранее, что позволило вынести спорные амбициозные проекты в отдельное подразделение Other Bets. Теперь в YC Group шла работа по четырем направлениям: основной акселератор YC, инвестфонд Continuity, онлайн-курс Startup School и YC Research – любимое детище Альтмана, которое он продолжал финансировать и курировать лично.

Спустя год Альтман признал, что YC Research – инкубатор, где постепенно развивалась OpenAI, – по-прежнему представляет собой разрозненную смесь его личных увлечений, и пообещал вскоре найти «объединяющую тему»[245]. Помимо OpenAI, в сферу его интересов входило исследование безусловного базового дохода – раздачи денег людям без каких-либо обязательств с их стороны как способа упредить проблему потери рабочих мест, которую, по мнению Альтмана, неизбежно вызовет развитие ИИ. «Через 50 лет покажется дикостью, что мы использовали страх голода для мотивации людей, – писал он. – Без гарантированного дохода невозможно обеспечить подлинное равенство возможностей»[246]. Он нанял Элизабет Роудс, которая готовилась к защите докторской диссертации по социальной работе и политологии в Мичиганском университете, чтобы она возглавила исследование с участием около 3000 человек, начиная с жителей Окленда, которые будут получать безвозмездные выплаты. Во время их первой встречи в офисе Y Combinator, проходившей во время одного из совместных ужинов, Роудс отметила, что Альтмана волнует растущая экономическая незащищенность американцев в целом, а не только та, что может возникнуть вследствие развития технологий. «Он понимает, что капитализм в его нынешнем виде не работает, – говорила она. – Он настоящий визионер, который мыслит категориями нового общественного договора».

С точки зрения Альтмана, наблюдавшего с вершины Кремниевой долины за историческим технологическим бумом, капитализм терпел крах в основном из-за непомерно высокой стоимости жилья. Чтобы это исправить, в YC Research взялись проектировать «идеальный город» будущего, отталкиваясь от фундаментальных вопросов: «Что должно быть приоритетом для города?» и «Как сделать жилье доступным?». Проект возглавила Адора Чунг, соучредитель обанкротившейся компании Homejoy (своего рода «Uber для уборки домов»), которая также входила в наблюдательный совет YC. «Мы всерьез намерены строить новые города и знаем, как это профинансировать, если все сложится, – писали Чьюнг и Альтман. – Нам нужны люди со смелыми идеями в архитектуре, экологии, экономике, политике, технологиях, урбанистике и многих других областях»[247]. Альтман приступил к поиску подходящих площадок.

Но, пожалуй, самым экстравагантным проектом YC Research стало Исследовательское сообщество по развитию человечества (HARC) под руководством легендарного ученого Алана Кэя. Целью проекта было «сделать так, чтобы мудрость человека превосходила его могущество, изобретая и свободно распространяя идеи, позволяющие всем людям видеть дальше и понимать глубже». В 1970-х Кэй входил в знаменитую команду исследователей Xerox PARC в Пало-Альто, которые изобрели графический пользовательский интерфейс (позже заимствованный Apple для Macintosh), объектно-ориентированное программирование и Dynabook – легкий портативный предшественник планшета. Там же родились и такие привычные сегодня офисные атрибуты, как персональный компьютер, электронная почта и лазерный принтер. Xerox PARC предоставлял своим исследователям высокую степень свободы, и этот опыт навсегда сформировал представления Кэя о том, как должны проводиться исследования, меняющие мир. «Алан часто подчеркивает, что по-настоящему хорошее исследование просто не может иметь четко сформулированной цели – только верное направление, – писал ветеран Apple Ларри Йегер. – Если бы вы могли с самого начала заявить, что собираетесь изобрести аркбутан или сводчатую арку, то ваша цель была бы настолько конкретной, что никакого исследования бы не потребовалось»[248].

Годом ранее, когда Альтман только вынашивал идею OpenAI, он обратился к Кэю с вопросом: какую экономическую ценность создал золотой век американской науки, когда после Второй мировой войны правительство щедро финансировало исследования? Xerox вкладывал в PARC и собственные средства, однако около трети финансирования поступало из государственных источников, таких как министерство энергетики и Управление перспективных исследовательских проектов министерства обороны (DARPA). Кэй считал свою работу там частью масштабного движения государственного финансирования исследований. «Это было единое большое сообщество, которое правительство финансировало в условиях холодной войны, но вся интеллектуальная собственность оставалась в свободном доступе и принадлежала общественному достоянию», – объяснял Кэй на одной из открытых дискуссий того года, размахивая руками, словно дирижер оркестра. Экономический эффект от одного только Xerox PARC он оценивал в 35 триллионов долларов. «Бизнес ставит слишком низкие цели, – говорил Кэй. – Они думают лишь о миллионах и миллиардах. Но по-настоящему выдающиеся исследователи мыслят триллионами – ведь речь идет о создании целых отраслей».

Кэй, которому к тому времени перевалило за 70, стал одним из первых советников OpenAI. Вскоре после создания компании Суцкевер и Брокман пригласили его на ужин. Они слушали рассказы Кэя о создании Xerox Alto – пионера в мире персональных компьютеров. Он говорил о том, как его команда собрала из самых передовых комплектующих машину, которая позволяла немногочисленным счастливчикам, имевшим к ней доступ, почувствовать себя «живущими в будущем». При этом всего через десятилетие, отметил Кей, эта же технология стала доступна любому, у кого найдется тысяча долларов. После ужина Суцкевер признался Брокману: «Я понял от силы половину из того, что он говорил, но это было невероятно вдохновляюще»[249].

По словам Кэя, именно его беседы с Альтманом привели к созданию YC Research. «Сэм впитал все эти идеи и разработал грандиозный план: раз правительство самоустранилось (по разным причинам, ни одна из которых не выдерживала критики), бизнес-сообщество должно каким-то образом самостоятельно финансировать исследования, – рассказывал он. – Так что Сэм начал привлекать средства». Кто бы ни был автором идеи, Кэй оказал существенную помощь – он познакомил Альтмана с Вишалом Сиккой, в то время генеральным директором индийской ИТ-компании Infosys. Кэй был наставником Сикки еще с 1990-х, когда выступал внешним рецензентом его докторской диссертации. В 2013 году, будучи техническим директором SAP, Сикка добился, чтобы компания начала финансировать лабораторию по типу PARC. Эту лабораторию, названную Communication Design Group (CDG), организовал Кэй. Там работали такие исследователи, как Брет Виктор – бывший дизайнер интерфейсов Apple, чьи идеи легли в основу iPad. Виктор пытался изобрести принципиально новую динамическую вычислительную среду. Команда рассчитывала минимум на пять лет финансирования, но в 2014 году Сикка неожиданно ушел из SAP, а к 2016-му компания ясно дала понять: лаборатории пора искать другие источники средств. При содействии Кэя исследователи перебрались в HARC, и Альтман согласился поддерживать проект, пока не найдется другой инвестор[250].

В письме, знакомящем Сикку с Альтманом, Кэй назвал Альтмана строителем цивилизаций. Сикка не совсем понимал, что это значит, пока лично не встретился с Альтманом в Сан-Франциско. Ему пришлась по душе концепция YC Research, предложенная Альтманом, и в Infosys было принято решение направить 3 миллиона долларов на развитие OpenAI. Но именно необычный подход Альтмана к жилищному кризису в районе залива Сан-Франциско помог Сикке понять, что имел в виду Кэй. «Помню, он хотел предоставлять ипотечные кредиты тем, кто присоединялся к его команде, поскольку организация могла финансировать жилье на более выгодных условиях, чем сами сотрудники, – рассказывал Сикка. – Было бы гораздо проще переманивать специалистов из крупных технологических компаний, если бы им не приходилось тратить столько умственной энергии на то, чтобы просто позволить себе жить в районе залива Сан-Франциско. Мне очень понравилась эта идея, ведь в Кремниевой долине жилье всегда было очень дорогим».

HARC продержался всего год. Несмотря на название, YC Research и YC не были связаны финансово, просто Альтман руководил обеими структурами. Предполагалось, что каждый из трех первоначальных проектов YC Research – OpenAI, Basic Income и HARC – найдет собственные источники финансирования. OpenAI позже выделили в независимую некоммерческую организацию, чтобы отделить инвестиции Маска и его управленческие решения от других проектов; две другие инициативы – Cities и проект по всеобщему здравоохранению – были добавлены в портфель YC Research после того, как летом 2016 года Альтман устроил у себя дома ужин для избранных основателей стартапов YC. На этом ужине обсуждались идеи для потенциального финансирования – идеи, которыми присутствующие были увлечены и которые могли бы оказать долгосрочное «общественное воздействие». Об этом рассказал Джефф Чанг, соучредитель компании из портфеля YC, который также сотрудничал с YC Research. Кэй договорился о финансировании для HARC, но возникла задержка, поэтому Альтман выделил недостающую сумму из личных средств в качестве займа. Тем временем HARC разросся сильнее, чем ожидал Крис Кларк, один из бывших менеджеров Loopt, которому Альтман поручил операционное управление YC Research. Кэй привлек сотрудников не только из CDG, но и из своей собственной некоммерческой организации Viewpoints Research Institute. Спустя год личные средства, которые Альтман выделил для HARC, закончились, заметного прогресса он не увидел и отказался от поиска внешнего финансирования. Большинство сотрудников HARC получили выходное пособие и покинули организацию.

По мнению многих в HARC, внимание Альтмана просто переключилось – его полностью захватила мечта о создании общего искусственного интеллекта. Большую часть 2016 года он размышлял – как позже сформулировал в подкасте Life in Seven Songs – о том, что «вся эта история с AGI однажды взорвет мозг». Тем летом после многих лет насмешек над энтузиазмом коллег по Долине в отношении фестиваля Burning Man, который ежегодно проходит в августе в пустыне Невада, он решил поехать туда вместе с другом в доме на колесах. В итоге он заснул вскоре после прибытия и проснулся вечером, когда его товарищи уже облачились в костюмы и отправились на плайю – основную фестивальную площадку. Обув походные ботинки, захватив налобный фонарь и маленький рюкзак, Альтман в одиночку отправился вслед за ними под черным пустынным небом. Его глазам открылось невероятное зрелище – временный город, мерцающий множеством огней. Повсюду высились причудливые храмы и арт-объекты, пылали костры, кружились танцоры, а по извилистым улицам на велосипедах проносились тысячи людей в карнавальных костюмах, поднимая облака пыли. «Это самое прекрасное рукотворное зрелище, которое я когда-либо видел», – подумал он. Но еще больше его впечатлило, насколько все вокруг жили «в моменте». Впоследствии Альтман пережил множество психоделических опытов – на Burning Man и в других местах, – которые считает определившими его жизнь. С тех пор он стал посещать фестиваль ежегодно. «Я смотрел и думал: “Боже, какие все счастливые, – позже рассказывал он в подкасте. – Вот она, возможная картина мира после появления AGI: люди просто делают что-то друг для друга, заботятся друг о друге, создают невероятные вещи, чтобы дарить их друг другу”»[251].

Осенью 2016 года, за три дня до премьеры «Мира Дикого Запада» на HBO, Сэм Альтман и давний инвестор YC Юрий Мильнер устроили закрытый предпросмотр в особняке Мильнера в Лос-Альтос-Хиллз. В этом сериале, вызвавшем большой ажиотаж еще до выхода на экраны, андроиды, обслуживающие парк развлечений в стиле Дикого Запада, постепенно обретают сознание и восстают против своих человеческих хозяев. После просмотра шоураннер Джонатан Нолан вместе со звездами Эван Рэйчел Вуд и Тандиве Ньютон отвечали на вопросы, а затем выступили Альтман и профессор Массачусетского технологического института Эд Бойден. По словам журналиста Кейда Метца, Бойден заявил собравшимся, что ученые вот-вот создадут полную карту нейронных связей человеческого мозга, что позволит смоделировать его работу на компьютере. Главный вопрос теперь состоял в том, сможет ли машина не только действовать как человек, но и чувствовать, – эту тему поднимает первый эпизод сериала, где обновление программного обеспечения случайно открывает андроидам доступ к их воспоминаниям, запуская процесс обретения сознания[252]. Как недвусмысленно говорилось в приглашениях, цель вечера заключалась в демонстрации стремительного сближения науки и научной фантастики – при участии голливудских звезд.

Одним из любимых произведений Альтмана об искусственном интеллекте был рассказ «Нежное соблазнение» (The Gentle Seduction), написанный в 1989 году приверженцем экстропианства Марком Стиглером. В этой истории изначально скептически настроенная героиня постепенно поддается очарованию технологий: сначала она соглашается принять капсулу с нанороботами для восстановления стареющего тела, затем надевает ободок, усиливающий мыслительные способности, и наконец глотает таблетку, которая встраивает компьютер в ее череп. Это расширяет ее сознание до космического масштаба и помогает человечеству пережить шок технологической сингулярности. «Только те, кто познал осторожность без страха, только те, кому была присуща эта простая, естественная осмотрительность, сумели пройти через перемены», – пишет Стиглер. Тревожное, но в конечном счете оптимистичное видение того, что может принести общий искусственный интеллект: бессмертие, всеведение, невообразимые наслаждения – и разрушение всего прежнего мира.

Стиглер – эксперт по кибербезопасности, ставший писателем-фантастом, – еще в первый год учебы Альтмана в Стэнфорде читал на факультете компьютерных наук лекцию о защите от вирусов наподобие тех, что фигурируют во франшизе «Терминатор». В недавнем интервью он признался, что благодарен судьбе за то, что Альтман, как и он сам, в душе оптимист, убежденный, что революционные технологии следует внедрять постепенно. Стиглер рассказал, что на сюжет «Нежного соблазнения» его вдохновил случай из жизни: в 1980-х он гулял с бывшей девушкой по острову Фокс в штате Вашингтон, рассказывая ей о грядущих колоссальных изменениях в технологиях и обществе. Она пришла в ужас. «Похоже, Сэм Альтман усвоил тот же урок», – заметил Стиглер.

По мнению Стиглера, человечество может продвигаться к сингулярности и своему конечному месту во Вселенной только «маленькими шажками». Передовые разработки OpenAI означают, что «мы вплотную приблизились к созданию инструментов, которые помогут нам понять, как жить достаточно долго, чтобы научиться жить еще дольше, – считает он. – Одна из ключевых идей “Нежного соблазнения” заключается в том, что бессмертие дает нам время, необходимое для роста и полного раскрытия потенциала в партнерстве как с людьми, так и с ИИ». Он полагает, что эти углубляющиеся отношения однажды преобразят космос – но происходить это должно «маленькими шажками». Стиглер вспоминает, как Альтман однажды сказал, что не стремится разрабатывать технологию для достижения бессмертия – вместо этого он хочет просто дать каждому человеку дополнительные 10 лет здоровой жизни. «Что ж, это прямо в стиле “Нежного соблазнения”».

Вернемся с небес на землю. К 2016 году Альтман все чаще поглядывал в сторону политики, видя в ней площадку для воплощения своих грандиозных замыслов. Той осенью его бывший школьный приятель Натан Уоттерс приехал в Сан-Франциско со своим другом, у которого здесь было назначено собеседование. Пока друг Уоттерса был занят, они с Альтманом встретились в кафе у парка Долорес, неподалеку от викторианского особняка Альтмана за 5 миллионов долларов. Разговор зашел о грядущих президентских выборах с участием Хиллари Клинтон и Дональда Трампа. По словам Уоттерса, Альтман заявил, что в случае поражения Клинтон он сам выставит свою кандидатуру на следующих выборах: «Если победит не она, а Трамп, я не смогу сидеть сложа руки. Я пойду на следующие выборы. Выдвину свою кандидатуру. Думаю, у меня есть шансы победить». Уоттерс уверен – Сэм действительно считал, что сможет выиграть. Сам Альтман отрицает эти слова и утверждает, что никогда не помышлял о президентстве.

В начале октября журнал The New Yorker опубликовал большую статью об Альтмане, впервые приоткрыв широкой публике истинный размах его амбиций. «Как и все в Кремниевой долине, Альтман заявляет о желании спасти мир; но в отличие от остальных у него есть план», – писал журналист Тэд Френд. В статье президентские амбиции Альтмана подавались как шутка – из тех, которые отпускали его братья, пока они втроем готовили пасту. Когда Макс и Джек заметили, что к 2020 году ему исполнится 35 – минимальный возраст для кандидата в президенты, Альтман съязвил: «Прекрасная мысль – выдвинуть меня! Страна только этого и ждет».

В материале обильно цитировались братья и мать Альтмана, однако ни его отец Джерри, ни сестра Энни не удостоились даже упоминания. За пару лет до этого Конни и Джерри тихо разъехались после долгих мучительных лет, в течение которых они спали в разных комнатах. «Это было невыносимо», – вспоминала Энни. Летом 2011 года, перед выпускным классом, она серьезно поговорила с родителями, умоляя их развестись. «Если вы остаетесь вместе ради детей – вот перед вами ребенок, который говорит, что это полный отстой, – сказала она им. – То, что вы не орете друг на друга, не означает, что с вами приятно жить под одной крышей». После отъезда Энни в Университет Тафтса они продержались еще два года. Потом Джерри снял отдельную квартиру. Конни никогда не обсуждала развод. «Она воспринимала это как личное поражение», – говорила Энни. Джерри тоже избегал этой темы. Когда его приятельница по гребной команде Джолин Боргман однажды осторожно спросила о семейной жизни, он просто ответил, что Конни любит засиживаться допоздна за медицинскими журналами, а он предпочитает смотреть новости.

Отсутствие упоминания Энни в статье The New Yorker выглядело особенно странно – в то время она как раз жила в районе Сан-Франциско, переехав туда летом после досрочного окончания Тафтса со степенью по биопсихологии. В университете Энни готовилась к поступлению в медицинскую школу – предполагалось, что именно она продолжит семейную династию вслед за матерью и дедом. Но ближе к концу обучения Энни обратилась к декану с просьбой выдать диплом досрочно. «Нет никакого смысла в тех страданиях и тревоге, которые я испытывала в связи с учебой, – написала она. – Я поступила в Тафтс на программу подготовки к медицинской школе и только сейчас наконец смогла отпустить эту навязчивую идею». Хотя Энни допускала, что когда-нибудь может стать врачом, сейчас ей хотелось рассмотреть другие варианты – работу медсестрой, помощником врача или социальным работником. А пока она планировала походить на психотерапию, заняться творчеством, попутешествовать, чтобы прийти в себя и обрести душевное равновесие[253].

Энни осознала, что идея стать врачом – это скорее желание ее матери, чем ее собственное. У ее школьного учителя физики из школы Берроуза Джима Робла сложилось именно такое впечатление. «Помню, она участвовала в летней программе – ездила с матерью в экспедицию “Врачей без границ” в Южную Америку, – рассказывал Робл. – Не думаю, что она именно так хотела провести каникулы».

Окончив Университет Тафтса, Энни вместе с подругой по колледжу переехала в район Ист-Бэй и устроилась в нейробиологическую лабораторию Калифорнийского университета в Сан-Франциско, где проводились опыты на мышах. В одном из подкастов она рассказывала, что ей «приходилось ежедневно убивать все больше и больше мышей» – в лабораториях это называют выбраковкой. Для убежденной вегетарианки такая работа оказалась невыносимой – Энни продержалась всего шесть недель. По ее словам, она «стала веганом», «отказалась от психиатрических препаратов» и перешла в другую лабораторию того же университета, в которой не проводилось столь массового умерщвления животных[254].

Партнеры YC были ошарашены публикацией в The New Yorker. «Сэм всем говорил, что статья будет про YC, а в итоге она оказалась про Сэма. И все такие: “Слушай, нам в целом наплевать, но зачем ты вообще так сказал?”» – рассказывал один из партнеров YC. Впрочем, на выяснение отношений у них не было времени. Через несколько дней после публикации разразился скандал из-за 1,25 миллиона долларов, пожертвованных Питером Тилем на президентскую кампанию Трампа. Тиль числился в YC партнером на неполную ставку – должность скорее почетная, и его поддержка Трампа не была секретом: летом он выступал на съезде Республиканской партии с речью. Но масштаб его поддержки – особенно после утечки 7 октября записи из Access Hollywood, где Трамп хвастался, что хватает женщин за интимные места, – переполнил чашу терпения либеральной Кремниевой долины. Спустя десять дней Эллен Пао, бывший генеральный директор Reddit, основавшая некоммерческую организацию по вопросам разнообразия, объявила о разрыве отношений с YC из-за Тиля. «Его связь с YC вынуждает нас прекратить сотрудничество, – написала она. – Сегодня нам стало ясно, что наши ценности несовместимы». Марко Армент, сооснователь Tumblr, высказался о связях между YC, Тилем и Трампом еще резче: «Он же буквально платит огромные деньги, чтобы напрямую поддерживать расиста, сексиста и мракобеса, против которого выдвигают все новые и новые обвинения в сексуальных домогательствах»[255].

В частных беседах Альтман тоже недоумевал, почему Тиль поддерживает такого человека, как Трамп. Они не раз обсуждали эту тему. «Я не агитировал против Трампа, – объяснял Альтман. – Я искренне хотел разобраться». Но когда в интернете разгорелся скандал из-за поддержки Тиля, Альтман решительно выступил в защиту и своего друга, и принципа интеллектуальной свободы. Он не разделял позицию Тиля – более того, считал, что Трамп представляет собой «недопустимую угрозу для Америки» и «не подходит для должности президента», но написал в соцсетях: «YC не будет никого увольнять за поддержку кандидата от одной из основных партий».

Победа Трампа стала для Альтмана настоящим ударом. Он пытался предотвратить ее единственным доступным ему способом – профинансировал и создал платформу VotePlz, которая упрощала процесс регистрации избирателей, как TurboTax упрощает заполнение налоговых деклараций[256]. После выборов он снова обратился к программированию и запустил сайт Track Trump, который отслеживал, насколько действия президента Трампа в первые сто дней соответствуют его предвыборным обещаниям. Через соцсети Альтман нашел контакты сотни сторонников Трампа по всей стране, чтобы лично расспросить их о мотивах голосования; результаты этого исследования он опубликовал в своем блоге. Одна цитата, по мнению Альтмана, вскрывала суть проблемы, которую упускали многие демократы: «В следующий раз вы сможете победить Трампа, но только если перестанете нас высмеивать, игнорировать и отталкивать»[257].

Неожиданный триумф Трампа мгновенно превратил Тиля в главную политическую силу Кремниевой долины. Он поставил на непопулярного кандидата, выстоял в одиночку против хора критиков – и выиграл. Глава Netflix Рид Хастингс даже пытался добиться исключения Тиля из совета директоров Facebook, утверждая, что помощь Трампу свидетельствует о его «катастрофической невозможности принимать разумные решения»[258]. Альтману же предстояло принять решение: стоит ли ему и впрямь баллотироваться в президенты, как он говорил Уоттерсу? Или выдвинуть свою кандидатуру на другой пост? А может, лучше вообще не лезть в политику, а попытаться найти тех, кто сделает это вместо него?

Альтман продолжал искать объяснение победе Трампа. Через знакомых он вышел на Чарльза Джонсона – ультраправого блогера и политтехнолога, который сотрудничал с Тилем в кампании по уничтожению скандального медиахолдинга Gawker Media. Джонсон начинал как активист консервативных студенческих организаций, поработал в принадлежащем Такеру Карлсону The Daily Caller, а затем основал собственное издание GotNews. В 2014 году, после того как журнал Rolling Stone опубликовал (а позже отозвал) материал о якобы имевшем место групповом изнасиловании в Университете Вирджинии, Джонсон, нарушив журналистскую этику, обнародовал полное имя предполагаемой жертвы и при этом опубликовал фотографию другой женщины, за что впоследствии принес извинения. Это привлекло внимание Gawker, который окрестил Джонсона «худшим журналистом интернета» и выдвинул ряд абсурдных утверждений вроде «Нет никаких доказательств того, что Чак Джонсон был арестован в 2002 году за то, что привязал овцу к забору и совокупился с ней» – пародию на то, что издание считало беспринципным, полным инсинуаций журналистским стилем Джонсона.

Альтман прилетел к Джонсону в его дом в Аркейдии в Калифорнии. «Он сказал мне, что видит себя губернатором Калифорнии, а потом и президентом США, – вспоминает Джонсон. – Заявил, что скоро президентом станет представитель поколения миллениалов». По словам Джонсона, Альтман считал Гэвина Ньюсома, которого прочили в преемники тогдашнему губернатору Калифорнии Джерри Брауну на выборах 2018 года, гораздо более слабым кандидатом, чем многие думали. У Альтмана было яркое техноутопическое видение будущего Калифорнии: мощная экономика, способная финансировать собственные фундаментальные исследования в области ядерной энергетики и общего искусственного интеллекта; налоговая реформа, препятствующая спекуляциям с недвижимостью и снижающая стоимость жилья; расширенная система социальной защиты – возможно, через безусловный базовый доход, которая сделала бы общество справедливее и избавила от бюрократии, свойственной нынешним программам социального обеспечения.

Джонсон представил Альтмана своим знакомым политикам из Калифорнии. Альтман консультировался с представителями обоих лагерей, включая Доминика Каммингса, бывшего советника британского премьера Бориса Джонсона, и Криса Лихейна, работавшего с президентом Биллом Клинтоном. В апреле 2017 года корреспондент Vice News Tonight Нелли Боулз во время интервью спросила Альтмана, не собирается ли он баллотироваться. «Не думаю, что харизма – моя сильная сторона», – ответил он[259]. Но частным образом Альтман продолжал прощупывать почву для выдвижения своей кандидатуры на пост губернатора Калифорнии. В мае он посетил Уилли Брауна, бывшего мэра Сан-Франциско, чтобы посоветоваться с ним по этому вопросу. На встрече Альтман поделился с Брауном своими планами по использованию технологий для преодоления неравенства доходов и цифрового взаимодействия с избирателями. Браун тут же слил информацию об их встрече в своей колонке в San Francisco Chronicle: «Я напомнил ему, что в истории Калифорнии было немало миллионеров, которые баллотировались на государственные посты за свой счет, – писал Браун. – Большинство из них в итоге лишь потратили уйму денег на консультантов и проиграли»[260].

Многие бизнесмены из окружения Альтмана, включая Тиля и Майкла Морица из Sequoia, отговаривали его от участия в выборах. «Я считал это безумием, – признался Мориц. – Думаю, это типичная наивность многих бизнесменов: они смотрят на правительство и думают, что там полный бардак, а они благодаря своему опыту в бизнесе смогут заставить правительство работать эффективнее. Однако они сильно недооценивают тот факт, что для успеха в политике нужно хорошо разбираться в политической кухне. Нужно понимать правила игры».

Сейчас Альтман характеризует свои губернаторские амбиции как мимолетную фантазию. «Я обдумывал это пару недель. Покрутил в голове эту идею, но не слишком всерьез. Съездил в Сакраменто, пообщался с тогдашним губернатором Брауном, и мне стало абсолютно ясно, что эта работа не для меня, я с ней не справлюсь». (Эван Веструп, многолетний руководитель аппарата Джерри Брауна, утверждает, что Браун не помнит встречи с Альтманом.)

К июлю Альтман решил передать эстафету другим, опубликовав в сети подробную политическую программу. Она включала всеобщее медицинское страхование, повышение налогов на краткосрочный прирост капитала и перенаправление 10% оборонного бюджета США на исследование технологий будущего. Он объявил, что готов поддерживать кандидатов, которые примут эту программу. Самым важным пунктом, по мнению самого Альтмана, были меры по снижению стоимости жилья. Как метко заметило новостное издание The Outline в своем заголовке: «Серый кардинал Кремниевой долины хочет исправить то, что технологии натворили в Калифорнии»[261].

Для разработки платформы The United Slate привлекли 25-летнего Мэтта Крисилоффа. Он окончил Чикагский университет в 2014-м, затем уехал в Чили, где работал над стартапом в Сантьяго, и познакомился с Альтманом, написав ему письмо с просьбой о совете. Когда Крисилофф предложил Альтману запустить в YC программу для проектов на самой ранней стадии, тот пригласил его на работу, а впоследствии назначил руководителем YC Research. Затем Крисилофф привлек своего старшего брата Скотта, работавшего в финансовой сфере, и так втроем они создали The United Slate[262]. Оба брата Крисилофф еще долго были частью команды Альтмана: Скотт работал сначала в Hydrazine, а затем в Helion, а Мэтт основал стартап, в который инвестировал Альтман. В итоге платформа Альтмана поддержала на выборах в конгресс кандидатуру демократа Джоша Хардера – венчурного капиталиста с дипломами Стэнфорда и Гарварда, который обошел действующего республиканца и получил место в палате представителей от округа в районе залива Сан-Франциско.

И хотя Альтман решил лично не идти в политику, OpenAI открыла ему доступ к высшим политическим кругам. В свой последний год у власти администрация Обамы проявила интерес к искусственному интеллекту, организовав серию встреч по всей стране. В них участвовал один из новых сотрудников OpenAI – бывший журналист Bloomberg Джек Кларк, выступавший в качестве представителя по связям с общественностью. В октябре 2016 года Белый дом выпустил доклад, призывающий к увеличению федерального финансирования фундаментальных исследований в области ИИ. Президент Обама продвигал этот доклад в интервью Wired – казалось, он читал блог Альтмана.

«Проблема отчасти в том, что наша вера в коллективные действия была подорвана, и виной тому идеология и риторика», – сказал Обама в интервью. Он призвал вернуться к временам космической программы «Аполлон», которая получала государственное финансирование, эквивалентное 0,5% ВВП США. В 2015 году правительство США выделило на исследования в области ИИ около миллиарда долларов. Чтобы достичь уровня «Аполлона», эта сумма с поправкой на курс 2016 года должна была вырасти примерно до 80 миллиардов. Обама считал задачей государства следить за тем, чтобы ИИ развивался не только внутри технологических гигантов вроде Google и Facebook: «Если мы хотим, чтобы в этих прорывных технологиях были представлены ценности общества во всем его разнообразии, без государственного финансирования не обойтись»[263].

Через несколько недель после этих слов Обамы Трамп выиграл выборы, и планы демократов по развитию ИИ канули в небытие. Несколько лет спустя ChatGPT сделал OpenAI всемирно известным брендом, Альтман рассказал, что в первые годы своего существования (предположительно в 2017 или 2018 году, точную дату он не назвал) лаборатория обращалась к правительству за финансированием, но ничего не добилась. «Я их не виню. Мы тогда были просто горсткой людей, которые заявляли, что хотят работать над созданием AGI, но подкрепить свои слова нам было нечем», – признавал он.

Несмотря на отсутствие прогресса в работе OpenAI, успехи DeepMind на протяжении 2016 года заставили сообщество разработчиков ИИ всерьез задуматься о потенциальных рисках. В январе 2017 года Институт будущего жизни организовал конференцию в символическом месте – конференц-центре Асиломар, бывшем комплексе, построенном для Христианской ассоциации молодых женщин на полуострове Монтерей в Калифорнии. Именно здесь в 1975 году состоялась знаменитая конференция по рекомбинантной ДНК, на которой ученые выработали принципы безопасного проведения генетических исследований, не угрожающих здоровью человека и окружающей среде. Новые правила позволили научному сообществу снять собственный мораторий на генетические модификации, открыв дорогу десятилетиям исследований и инноваций. Подход к регулированию новых технологий через открытый экспертный консенсус стали называть «асиломарская модель».

Спустя более 40 лет президент Института будущего жизни Макс Тегмарк стоял на сцене того же знаменитого отеля, призывая к разработке новых асиломарских принципов, которые не позволили бы ИИ обратиться против человечества. В это время с Тихого океана надвигался мощный шторм, сотрясая окна исторического здания из камня и дерева. Один из участников конференции отметил, что апокалиптическая погода словно вторила тону выступления Тегмарка. «В тот момент в Асиломаре все были уверены: вот-вот произойдет нечто невероятное», – вспоминал он.

Первая конференция Института будущего жизни, прошедшая в 2015 году в Пуэрто-Рико, свела вместе два «племени» – исследователей ИИ и специалистов по безопасности ИИ, разбавив их горсткой миллиардеров. На новой конференции звездный состав был еще более впечатляющим, а атмосфера – еще более напряженной. Среди присутствующих были Альтман, Маск, Суцкевер, Брокман, Дарио Амодеи и команда основателей DeepMind во главе с Хассабисом. В перерыве между дискуссиями Альтман по рекомендации Алана Кэя познакомился с одной из его бывших учениц – стройной женщиной с иссиня-черными волосами по имени Таша Макколи, возглавлявшей робототехническую компанию.

Мать Таши, Тэмми Макколи, была падчерицей Мела Саймона, миллиардера из Индианы, владевшего крупнейшей в стране сетью торговых центров и баскетбольной командой «Индиана Пэйсерс». Отцом Таши был Мэтью Макколи – внук автора первых 19 книг о приключениях братьев Харди, обладатель премии «Эмми», композитор и египтолог, увлекшийся дистанционным зондированием (он даже использовал эту технологию при раскопках Большого сфинкса). Сегодня он возглавляет совет директоров компании трехмерного моделирования GeoSim. Таша выросла в Лос-Анджелесе и училась в необычной государственной начальной школе Open School, учебную программу для которой разработал Алан Кэй, а часть средств предоставила компания Apple Computer, Inc. (как она тогда называлась). Открытая школа была частью более масштабного проекта Apple под названием Vivarium – по аналогии с вольером для наблюдения за растениями и животными. Проект был направлен на то, чтобы усовершенствовать компьютеры, передав их в руки детей.

«Работая с маленькими детьми и изучая их интуитивные реакции на интерфейс и поведение нашей системы, мы надеемся создать технологию, простота которой позволит большему числу людей настраивать свои компьютеры под собственные потребности и желания», – писал Ларри Йегер, коллега Кэя по Открытой школе. Триста учеников с первого по шестой класс изучали, например, биологию, создавая на компьютерах анимированных животных и программируя их поведение. Они учились программировать и выполняли домашние задания с помощью динамических инструментов вроде HyperCard – гипермедийной системы, существовавшей еще до появления интернета. «Программы, которые мы создавали, напоминали мне игрушки – интуитивно понятные графические игрушки, позволявшие представлять идеи ярко и содержательно», – рассказала Макколи в интервью Chicago Toy & Game Group[264]. В консультативный совет программы Vivarium входили такие выдающиеся личности, как Джефф Хинтон, Марвин Минский, Дуглас Адамс (автор «Автостопом по Галактике») и даже говорящая на языке жестов горилла Коко.

Кэй на всю жизнь остался ее наставником, и вся карьера Макколи была отражением его стремления расширять границы взаимодействия человека и компьютера («Лучший способ предсказать будущее – это изобрести его», – гласит знаменитая фраза Кэя). Макколи поступила в Бард-колледж, затем изучала робототехнику, а позже преподавала в Университете сингулярности – «образовательном сообществе» (на самом деле не имеющем статуса университета), основанном Рэем Курцвейлом и Питером Диамандисом, учредителем премии XPRIZE. Организация финансируется такими корпорациями, как Cisco, GE и Google. Стоит отметить, что в 2012 году Университет сингулярности выкупил права на Саммит сингулярности и другие элементы бренда у организации Юдковского, которая к тому времени была переименована в MIRI (Институт исследований машинного интеллекта). В 2011 году Макколи вместе с коллегами из Университета сингулярности основала робототехническую компанию Fellow Robots, которая создавала роботов для различных целей: от «телеприсутствия» (один из ранних прототипов под названием Helo представлял собой планшет, установленный на сегвее) до обслуживания клиентов в крупных магазинах (элегантный аппарат, напоминающий банкомат, с женским голосом). В 2014 году она получила степень MBA в Школе бизнеса Маршалла Университета Южной Калифорнии, а с 2019 по 2022 год возглавляла GeoSim, где ее отец занимал пост председателя совета директоров и был одним из инвесторов. В том же 2014 году Макколи вышла замуж за актера Джозефа Гордона-Левитта, известного по фильму «Начало», а через год у них родился первенец. Вскоре после этого супруги посетили конференцию «Глобальный эффективный альтруизм» в Сан-Франциско и быстро стали заметными фигурами в этом сообществе. На следующий год Гордон-Левитт, в очках и клетчатой рубашке оливково-черной расцветки выглядевший как типичный эффективный альтруист, выступал на той же конференции. Он отметил разительный контраст между рациональным подходом эффективных альтруистов и эмоциональной благотворительностью, характерной для Голливуда. «Узнав об этой концепции – следовать не тому, что создает красивый сюжет, а тому, что доказуемо приносит максимальную пользу, – я нашел ее невероятно убедительной и благородной, достойной того, чтобы о ней говорить», – заявил он[265].

Макколи и Альтман договорились поддерживать связь, а по окончании конференции они вместе с Суцкевером, Хассабисом и Стивеном Хокингом подписали документ, который впоследствии стал известен как асиломарские принципы ИИ. Эти правила безопасности оказались куда радикальнее договоренностей в Пуэрто-Рико. Те, кто их подписал, обязались не участвовать в гонке технологических возможностей; соглашались, что «команды, разрабатывающие системы ИИ, должны активно сотрудничать, чтобы не допускать снижения стандартов безопасности» и что ИИ должен «соответствовать человеческим ценностям». Более спорным пунктом, учитывая растущую конкуренцию между DeepMind и OpenAI, а также очевидные геополитические последствия для страны, которая первой придет к созданию AGI, было обещание каждого подписавшего, что «экономическое процветание, созданное ИИ, должно распределяться справедливым образом» и что «сверхинтеллект должен разрабатываться только для служения широко разделяемым этическим идеалам и на благо всего человечества, а не отдельного государства или организации»[266]. Среди тех, кто поставил свою подпись позже, был Уильям Макаскилл – оксфордский философ, которого считают основоположником движения эффективного альтруизма.

Движение эффективного альтруизма было основано в начале 2010-х годов Макаскиллом и его коллегой по Оксфорду Тоби Ордом. Вдохновением для них послужило эссе философа-утилитариста Питера Сингера, написанное в 1972 году. В нем утверждалось, что состоятельные люди морально обязаны тратить максимально возможную часть своего богатства – значительно больше общепринятых норм – на облегчение страданий в развивающихся странах. Первые эффективные альтруисты стремились беспристрастно и строго оценивать, какие благотворительные организации работают эффективнее всего (особенно высоко котировались программы борьбы с паразитами у детей). Они убеждали последователей: вместо того чтобы напрямую (и часто неэффективно) помогать голодающим в Африке, лучше устроиться на высокооплачиваемую работу в хедж-фонд и направлять значительную часть зарплаты в эффективные благотворительные организации. Как бы неприятно это ни звучало, такой подход, по их мнению, принесет миру больше пользы.

Параллельно с этим два молодых аналитика гигантского хедж-фонда Bridgewater Associates – Холден Карнофски и Эли Хассенфельд в 2006 году организовали с коллегами благотворительный клуб. Цель заключалась в объединении средств и поиске наиболее эффективных способов их использования. Со временем клуб превратился в GiveWell – некоммерческую организацию, оценивающую благотворительные фонды по критерию затрат на спасение одной жизни. Лидерами рейтинга стали организации, распространявшие противомоскитные сетки для борьбы с малярией, поэтому в эффективном альтруизме тот период окрестили эпохой москитных сеток. Примерно тогда же Юдковский выступал с похожими идеями на LessWrong, призывая рационалистов «покупать теплые чувства и утилоны по отдельности»: придерживать дверь старушкам для душевного удовлетворения, а для реальной помощи миру «искать благотворительную организацию, которая предлагает наибольшее ожидаемое количество утилонов на доллар»[267],[268].

В то время как идеи эффективного альтруизма распространялись в технологических кругах Сан-Франциско, журналистка местного бюро The Wall Street Journal Кэри Туна отправилась на свидание вслепую с Дастином Московицем – соседом Марка Цукерберга по комнате в Гарварде и сооснователем Facebook, чье состояние сегодня оценивается примерно в 23 миллиарда долларов. Год спустя, вдохновившись работами Питера Сингера, они стали самой молодой парой, подписавшей «Клятву дарения» Уоррена Баффетта и супругов Гейтс – обещание пожертвовать большую часть своего состояния на благотворительность при жизни или по завещанию. В 2011 году, уже будучи помолвленными, они совместно основали фонд Good Ventures. В то время Московиц был занят своей новой компанией Asana, разрабатывающей программное обеспечение для управления рабочими процессами, поэтому Туна ушла с работы в The Wall Street Journal, чтобы полностью посвятить себя Good Ventures. Почти сразу она обнаружила, что GiveWell – незаменимый инструмент для принятия решений о благотворительности. Как она рассказала изданию The Chronicle of Philanthropy, консультанты советовали им с Московицем руководствоваться личными интересами, но у пары был иной подход. Они хотели поддерживать организации, в которых, по ее словам, «наше дополнительное финансирование принесет максимальную пользу с точки зрения улучшения жизни других людей»[269]. К 2014 году фонд Good Ventures согласился финансировать ответвление GiveWell под названием GiveWell Labs, которое впоследствии переименовали в Open Philanthropy. Изначальная идея Open Phil, как его часто называют, заключалась не только в следовании принципам эффективного альтруизма, но и в абсолютной прозрачности процесса принятия решений – вплоть до мельчайших, порой болезненных деталей, вроде поста на 2800 слов, объясняющего назначение Хлои Кокберн руководителем программы реформы уголовного правосудия, на которую в итоге было потрачено более 200 миллионов долларов.

Вскоре после создания Open Philanthropy фокус движения эффективного альтруизма начал смещаться с насущных земных проблем вроде реформы залоговой системы и борьбы с паразитарными заболеваниями к более масштабной задаче – сохранению жизней всех людей, которые могли бы родиться в будущем. Это означало концентрацию на угрозах, имеющих небольшую, но реальную вероятность уничтожить человечество: ядерная война, глобальные пандемии или вышедший из-под контроля искусственный интеллект. Эта тенденция нашла свое отражение и в деятельности Open Philanthropy.

В марте 2017 года, спустя два месяца после конференции в Асиломаре, фонд выделил OpenAI 30 миллионов долларов, а Холден Карнофски вошел в совет директоров компании. К объявлению о финансировании прилагалось раскрытие информации: Дарио Амодеи и Пол Кристиано, уже принявшие решение присоединиться к OpenAI в качестве исследователей, выступали техническими консультантами Open Philanthropy и жили в одном доме с Холденом. Более того, Холден был помолвлен с Даниэлой, сестрой Дарио. Впоследствии Карнофски женился на Даниэле Амодеи, которая в итоге также присоединилась к OpenAI, где возглавила кадровое подразделение. Этот грант Open Philanthropy был представлен не столько как благотворительность, сколько как «партнерство», которое позволило бы фонду продвигать идеи безопасности ИИ внутри компании. Явно прослеживалось и желание фонда заставить OpenAI пересмотреть планы по открытию исходного кода – об этой идее Маск и Альтман активно говорили в ранних интервью. Маск долгое время был ярым сторонником технологий с открытым исходным кодом и даже сделал большинство патентов Tesla общедоступными. Однако заметка о гранте Open Phil ссылалась на эссе из блога Slate Star Codex, где утверждалось, что план OpenAI по открытому коду может привести к уничтожению человечества из-за неосторожного, недобросовестного или даже злонамеренного использования технологии. В обновленном заявлении о миссии OpenAI, представленном вместе с сообщением о получении гранта, лаборатория Альтмана критиковала погоню за прибылью и продуктами, а также начала отходить от идеи открытого исходного кода: «Мы не будем скрывать информацию ради частной выгоды, но в долгосрочной перспективе планируем создать формальные процедуры для ограничения доступа к технологиям для предотвращения рисков, связанных с безопасностью»[270].

Так началось прощание с мечтой Маска об открытом коде. В то же время новое финансирование стало важным шагом к обретению OpenAI ресурсов для воплощения давно зревших футуристических идей Алана Кэя, экстропианцев, писателей-фантастов, а теперь уже и Сэма Альтмана. В заявлении даже вспомнили знаменитое высказывание Кэя: «Лучший способ предсказать будущее – изобрести его».

Но цена, которую OpenAI в конечном итоге заплатит за альянс с эффективными альтруистами, окажется намного выше, чем мог предположить Альтман.

В один из пятничных дней августа 2017 года 20 000 фанатов многопользовательской онлайн-игры Dota 2 (сокращенно от Defense of the Ancients, «Защита Древних») выстроились в очередь перед Ки-ареной в центре Сиэтла. Это сооружение, изначально построенное для Всемирной выставки 1962 года, в недавнем прошлом служило домашней площадкой для баскетбольной команды «Сиэтл Суперсоникс». Многие фанаты облачились в головные уборы и доспехи таких персонажей, как Shadow Fiend и Centaur Warrunner, которые населяли вселенную, стихийно и бесконтрольно выросшую в 2003 году из Warcraft III: Reign of Chaos от Blizzard Entertainment. Dota превратилась в такой культурный феномен, что другая игровая компания, Valve, выкупила права на нее и учредила первый по-настоящему масштабный мировой чемпионат The International с призовым фондом более 20 миллионов долларов – крупнейшим в истории киберспорта. Профессиональные матчи представляли собой противостояния пять на пять, которые порой сравнивали с гибридом шахмат и баскетбола. Но в том году состоялся еще и показательный матч «один на один», которому суждено было войти в историю: один из лучших в мире игроков в Dota – Данил «Денди» Ишутин против бота, обученного OpenAI.

Денди появился на арене в клубах дыма, закутанный в мантию и пританцовывая, как боксер перед боем. Его соперника выкатили на сцену на колесиках и запустили, театрально воткнув флешку. Поединок закончился, не успев начаться. «Ах ты хитрюга!» – вскрикнул Ишутин почти сразу, когда бот OpenAI атаковал его крипов. За считаные секунды искусственный интеллект уничтожил аватар чемпиона, а его собственный персонаж злорадно вспыхнул демонически-красным в знак триумфа. Ишутин проиграл первую партию, сдался во второй и отказался от третьей. «Он слишком силен», – признался игрок.

В паре шагов от Денди стоял Брокман в черной футболке с V-образным вырезом, с бритой почти наголо головой. Он улыбался, и в его глазах мелькало что-то хищное. «Позвольте рассказать вам о следующем этапе проекта. Следующий этап – это игра пять на пять», – объявил он. Аудитория взревела. Стоявший рядом Якуб Пачоцки, исследователь ИИ родом из Польши с по-детски открытым лицом, возглавивший команду Dota в OpenAI в феврале, после постдокторской стажировки в Гарварде, искоса взглянул на Брокмана, и его улыбка с глубокими ямочками на щеках застыла, превратившись в едва заметную маску ужаса. Брокман никому из команды не сообщил об этих планах[271].

В культурном плане эта победа, конечно, не шла ни в какое сравнение с триумфом AlphaGo над Ли Седолем в игре, известной со времен бронзового века, в которую играют десятки миллионов людей по всему миру. Но Маск не преминул заявить, что достижение OpenAI куда значительнее. «OpenAI первой в истории победила лучших игроков мира в соревновательном киберспорте. Это намного сложнее традиционных настольных игр вроде шахмат и го», – написал он в «Твиттере»[272].

Мало кто заметил его следующий пост: «Хотим выразить благодарность Microsoft за использование их облачной платформы Azure. Проект потребовал колоссальных вычислительных мощностей». За несколько месяцев до этого Альтман позвонил генеральному директору Microsoft Сатье Наделле и попросил предоставить им вычислительных ресурсов на 60 миллионов долларов – это позволило бы OpenAI громко заявить о своих достижениях в сфере ИИ, а также послужило бы рекламой для облачной платформы Microsoft, которая пока проигрывала конкурентам, и заодно помогло бы выявить ее ошибки. В то время доля Microsoft Azure на рынке облачных вычислений составляла около 15%, в то время как у Amazon Web Services было более 60%[273]. Альтман знал Наделлу почти 10 лет – они познакомились, когда Альтман еще руководил Loopt, а Наделла делал карьеру в подразделениях Microsoft, отвечавших за поисковик Bing и облачные сервисы. В 2014 году оба неожиданно для многих стали руководителями компаний. В предыдущем году Альтман также начал регулярно общаться с соучредителем Microsoft Биллом Гейтсом, который отошел от формального управления компанией, чтобы сосредоточиться на благотворительности, но по-прежнему входил в совет директоров и сохранял живой интерес к искусственному интеллекту[274]. На следующем турнире The International расширенная версия системы OpenAI для игры в Dota OpenAI Five проиграла команде из пяти человек. А через год, после увеличения вычислительных мощностей для обучения в восемь раз, одержала победу над командами людей в прямом эфире. В Microsoft были в восторге.

Именно Маск настоял на том, чтобы OpenAI занялась проектом Dota. Успех DeepMind с AlphaGo задел его за живое, и он требовал, чтобы OpenAI дала какой-то ответ своему конкуренту в сфере игр. Раз го сложнее шахмат, значит, нужно найти что-то сложнее го. Так они пришли к игре, о которой, несмотря на ее бешеную популярность в своей узкой интернет-нише, 99% людей никогда в жизни не слышали. Многие исследователи OpenAI считали это направление тупиковым, но Маск настаивал. Если они хотели и дальше получать от него финансирование, им нужно было заявить о себе в мире игр, чтобы видеозапись их триумфа один миллиардер мог с гордостью показать другому на борту своего частного самолета.

Впрочем, проект Dota принес OpenAI и научную пользу – особенно в вопросах масштабирования. «Помню, как Якуб за выходные обучил первого агента – он умел выполнять лишь простейшие действия. А потом каждую неделю ребята удваивали количество процессорных ядер, и агент становился вдвое сильнее», – рассказывал Брокман. Он руководил проектом с присущим ему энтузиазмом и даже нанял съемочную группу во главе с бывшей журналисткой The New York Times Дженнифер 8. Ли для создания документального фильма об этом. Эффектная демонстрация привлекла внимание инвесторов, и в первую очередь – Microsoft. «Мы смогли показать, что одна и та же методика отлично работает, если ее масштабировать», – говорил Суцкевер.

В команду исследователей недавно влился Боб Макгрю, отработавший 10 лет в Palantir, – человек с обманчиво юным лицом и тронутыми сединой русыми волосами, который излучал энергию «единственного взрослого в комнате». Он бросил аспирантуру по ИИ в Стэнфорде, чтобы уйти в компанию Тиля по анализу данных, потому что «в 2005 году защита диссертации по ИИ не имела большого смысла». Несмотря на управленческий опыт, Макгрю пришел в OpenAI на позицию рядового сотрудника и попросил, чтобы к нему относились «как к аспиранту-третьекурснику». «В компании не совсем понимали, что со мной делать», – вспоминал он.

Макгрю вызвался участвовать в другом проекте OpenAI под руководством Войцеха Зарембы: они пытались научить виртуальную модель роботизированной руки собирать кубик Рубика в компьютерной симуляции. «Мы никак не могли заставить эту руку нормально работать», – вспоминал Макгрю. После успеха проекта Dota Заремба попросил Якуба Пачоцки, возглавлявшего исследовательскую группу по Dota, применить те же методы к роботизированной руке. «Эврика! Вместо двухпалого захвата, который едва мог удержать мяч, мы получили полноценную руку с пятью пальцами и кучей суставов – что-то около 25, – способную хватать предметы и манипулировать ими. А через несколько недель она уже собирала кубик Рубика», – рассказывал Макгрю.

Но по большому счету они двигались не в том направлении. Пока проекты Dota и робота-манипулятора гнались за громкими заголовками, малообщительный исследователь по имени Алек Рэдфорд в одиночку и без лишнего шума работал над тем, что имело куда более важное значение. Рэдфорд пришел в OpenAI в 2016 году, бросив учебу в колледже Франклина Олина – небольшой, но престижной инженерной школе в Нидхэме в штате Массачусетс. Он уже успел основать со своими однокурсниками стартап в области машинного обучения, но быстро понял, какие вычислительные мощности потребуются для того, что его по-настоящему интересовало. Рэдфорда привлекали не агенты, выполняющие команды, а языковые модели, способные понимать смысл человеческой речи. Его первый проект в OpenAI – обучение на 2 миллиардах комментариев с Reddit – провалился. Для следующего он взял данные поскромнее: 100 миллионов отзывов с Amazon. Задача была простой – научить модель предсказывать следующий символ в тексте отзыва. Но вместо этого произошел прорыв: модель научилась определять, был предложенный ей отзыв положительным или отрицательным. «Это стало полной неожиданностью», – признался Рэдфорд в интервью Wired[275]. В апреле 2017 года Рэдфорд, Суцкевер и еще один исследователь OpenAI, Рафал Юзефович, опубликовали статью о так называемом нейроне настроения, который мог определять эмоциональную окраску высказываний без предварительной разметки данных человеком.

Спустя два месяца Суцкевер наткнулся на препринт статьи, написанной восемью исследователями Google. Она называлась «Внимание – это все, что вам нужно». Он сразу понял: перед ним метод, способный сделать исследования Рэдфорда намного эффективнее. Вместо последовательной обработки символов один за другим подход Google позволял модели работать с крупными фрагментами текста параллельно, используя так называемый механизм внимания, который динамически определял важность ключевых частей текста. Этот метод также отлично использовал способность GPU-чипов выполнять множество вычислений одновременно. Суцкевер смог оценить всю значимость этой статьи – позже ее назовут статьей о трансформерах – отчасти потому, что она опиралась на его собственные разработки, включая опубликованную в 2014 году статью Sequence to Sequence, где он уже применял механизм внимания для улучшения машинного перевода и автоматического составления краткого содержания текстов[276].

Трансформеры стали огромным шагом вперед: они могли учиться на длинных текстовых последовательностях и эффективно использовать гораздо больше вычислительных ресурсов, чем доминировавшие до этого рекуррентные нейронные сети. Это открыло дверь в новую эпоху, где прогресс определялся стремительным ростом объемов данных и вычислительных мощностей. Впрочем, как и все нейронные сети, трансформеры остаются своего рода черными ящиками: даже на момент написания этих строк эксперты до конца не понимают, как именно они работают. Именно эта технология, родившаяся благодаря озарению Суцкевера и лингвистическим изысканиям Рэдфорда, стала движущей силой грядущего бума генеративного ИИ.

«Мы с Ильей часто обсуждали то, что я называю гениальностью по методу Фейнмана», – рассказывал Брокман, имея в виду знаменитого физика Ричарда Фейнмана, нобелевского лауреата, который работал над Манхэттенским проектом. «Метод Фейнмана прост: у тебя есть задача, ты примерно понимаешь, какого элемента не хватает для ее решения, и ждешь, пока ты сам или кто-то другой не найдет этот недостающий элемент. Тогда ты просто берешь его, подставляешь в свою формулу – и вуаля, ты гений. Задача решена. В каком-то смысле трансформер и стал тем самым последним элементом нашей гениальной формулы. Мы в принципе знали, что это произойдет, вопрос был только в том, когда именно появится модель, способная соединить все те элементы, которые мы уже выстроили».

Рэдфорд начал экспериментировать с архитектурой трансформера. «За две недели я добился большего прогресса, чем за предыдущие два года», – признался он в интервью Wired[277]. Он быстро понял главное: чем крупнее модель, тем лучше она работает, а значит, им нужны максимально объемные наборы данных. Работая вместе с Суцкевером и еще двумя исследователями, Рэдфорд остановился на датасете под названием BookCorpus – коллекции из более 7000 художественных книг, преимущественно в жанре романтики, фэнтези и научной фантастики. Этот датасет впервые собрали в 2015 году исследователи из MIT и Университета Торонто, которые охарактеризовали его как «бесплатные книги ранее не публиковавшихся авторов» и разместили для скачивания на сайте Университета Торонто. Google и другие компании использовали этот набор данных для обучения искусственного интеллекта. В 2016 году газета The Guardian сообщила, что книги были без разрешения скопированы с платформы самиздата Smashwords, где авторы могут при желании сделать свои произведения бесплатными. При этом многие книги, попавшие в датасет, содержали уведомление об авторских правах с пометкой «Все права защищены». Некоторые авторы выразили протест, который поддержала Гильдия авторов – крупнейшая организация по защите прав писателей в США. Однако представитель Google утверждал, что такая практика представляет собой «добросовестное использование согласно американскому законодательству»[278]. Вопрос этот поднимался еще не раз.

Команда также использовала пары вопрос-ответ с сайта Quora, фрагменты экзаменов по английскому языку для китайских студентов и тесты по естественным наукам с выбором из нескольких вариантов ответов. В общей сложности модель насчитывала более 117 миллионов параметров, что стало для разработчиков серьезным вызовом. OpenAI пришлось перестроиться: вместо множества разрозненных исследовательских проектов компания сосредоточилась на единой цели – обучении моделей невиданного доселе масштаба. Исследователи и разработчики должны были стать равноправными партнерами, как и предполагали Брокман с Суцкевером.

«Программисты прекрасно справляются с нудными задачами, – отметил Суцкевер. – Ученые из академической среды не очень. Они любят красивые идеи, но не любят черновую работу. В OpenAI мы решили: “Мы – компания черновой работы”».

Закончив обучение модели, они обнаружили, что она не только превосходит существующие стандарты, отвечая на вопросы по тем данным, на которых обучалась, но и, судя по всему, способна отвечать на вопросы о том, чему ее не учили. Это явление получило название «zero-shot» – обучение без примеров. Несколько лет спустя Альтман охарактеризовал этот результат как «довольно впечатляющий, хотя у нас не было глубокого понимания того, как и почему это работает». Рэдфорд, Суцкевер и их команда назвали модель «генеративно предобученным трансформером», или сокращенно GPT[279].

Это открытие указало компании новое направление развития. Подход с обучением агентов оказался тупиковым, потому что начинал с чистого листа, объяснял Карпати. Чтобы научить агента необходимым навыкам, требовались колоссальные объемы машинного обучения.

«Правильный путь – забыть все это и обучать языковые модели, – пояснил он. – Языковые модели – это не агенты. Они просто пытаются предсказать следующее слово. Но поскольку они делают это на материале всего интернета, нейросеть вынужденно узнает огромное количество информации о мире».

Если вы хотите научить искусственный интеллект покупать для вас авиабилет, логичнее начать с большой языковой модели вроде GPT, которая уже знает, что такое «кнопки» и «текстовые поля», потому что читала о них, а не потому, что методом тыка заполнила форму и получила за это вознаграждение. Оказалось, что с точки зрения вычислений проще сначала обучить некий обобщенный «мозг», а затем использовать его для обучения агента конкретным задачам через процесс тонкой настройки, который требует гораздо меньше вычислительных ресурсов. Так удается избежать долгого и затратного метода проб и ошибок.

«Мы пытались скопировать подход DeepMind, но это был неверный путь, который завел в тупик, – вспоминал Карпатый несколько лет спустя. – А потом Алек здесь, в OpenAI, начал обучать первые GPT. И теперь уже DeepMind копирует то, что делаем мы».

После первой победы в Dota 2 Маск ликовал. Но этот опыт преподал важный урок: вычислительные мощности имеют решающее значение. OpenAI требовалось гораздо больше денег. Суцкевер, Брокман, Маск и Альтман обсуждали возможность провести ICO (первичное размещение криптовалютных токенов), но Маск в итоге выступил против, опасаясь, что это подорвет их репутацию. Они планировали привлечь для своей некоммерческой организации более 100 миллионов долларов, но, начав встречаться с потенциальными донорами, быстро осознали нереалистичность этой затеи. Один из видных инвесторов Кремниевой долины во время переговоров сказал напрямую: такая сумма слишком огромна для любой некоммерческой организации.

«Именно это и подтолкнуло нас к переменам – мы поняли, что пришло время вырасти и пересмотреть наш взгляд на миссию», – рассказывал Брокман журналистам The Wall Street Journal. В июле, когда бот для Dota 2 был уже настолько хорош, что до победы над человеком в формате один на один оставался всего месяц, Суцкевер отправил Маску отчет о прогрессе OpenAI, упомянув, что компания вскоре приступит к «разработке коммерческой структуры»[280].

Обдумывая переход к коммерческой модели, соучредители вели долгие переговоры с Маском о том, кто должен возглавить компанию. Маск хотел получить полный контроль – контрольный пакет акций, руководство советом директоров и должность генерального директора. Но Суцкевер и Брокман опасались, что он не сможет уделять компании достаточно времени. Право выбрать руководителя в итоге осталось за Брокманом и Суцкевером как за наиболее опытными соучредителями, работавшими в компании на постоянной основе. Изначально они выбрали Маска, но затем Альтман позвонил Брокману и переубедил его, утверждая, что с Маском будет сложно работать. После этого Брокман уговорил Суцкевера изменить решение и поддержать Альтмана.

«С самого основания OpenAI я пытался уговорить его стать генеральным директором, – рассказывал Брокман The Wall Street Journal в 2023 году. – В компании много лет зияла дыра размером как раз под Сэма, и мы намеренно ее не заделывали»[281]. В сентябре Брокман и Суцкевер отправили Маску и Альтману электронное письмо, описывающее их затруднительное положение.

«Наше желание работать с вами настолько велико, что мы готовы отказаться от доли в капитале, от личного контроля, сделать так, чтобы нас можно было легко уволить [sic], – мы готовы на все, лишь бы работать с вами», – писали Брокман и Суцкевер Маску. Однако, продолжали они, их беспокоило, что «текущая структура предоставляет вам путь к единоличному абсолютному контролю над AGI. Вы утверждаете, что не хотите контролировать итоговый AGI, но в ходе этих переговоров показали нам, что абсолютный контроль крайне важен для вас». Они добавили, что, учитывая основание OpenAI «для предотвращения диктатуры AGI», было бы «плохой идеей создавать структуру, где вы сами могли бы при желании стать диктатором».

Но и к Альтману они относились с подозрением, особенно учитывая его политические амбиции. «Мы не смогли полностью доверять вашим суждениям на протяжении этого процесса, поскольку не понимаем вашу целевую функцию, – писали они на языке, напоминающем участников школьной математической олимпиады. – Мы не понимаем, почему для вас так важна должность генерального директора. Ваши объяснения постоянно меняются, и трудно понять, что на самом деле движет вами. Действительно ли AGI – ваша главная мотивация? Как это связано с вашими политическими целями? Как менялся ход ваших мыслей с течением времени?» Эти сомнения в большей степени исходили от Суцкевера, но в какой-то мере их разделял и Брокман.

Маск прекрасно понял, что стоит за этим письмом, несмотря на все попытки авторов соблюсти беспристрастность.

«Ребята, с меня довольно. Это последняя капля, – ответил он всего через несколько часов. – Либо вы занимаетесь чем-то своим, либо продолжаете работать в OpenAI как некоммерческой организации. Я прекращаю финансирование OpenAI до тех пор, пока вы не дадите твердое обязательство остаться. Иначе я просто дурак, который, по сути, бесплатно финансирует ваш будущий стартап. Обсуждения закончены»[282]. Он перестал перечислять деньги, хотя еще какое-то время продолжал платить за аренду. На помощь пришел Рид Хоффман, сооснователь LinkedIn и университетский друг Питера Тиля, – он взял на себя выплату зарплат сотрудникам OpenAI и покрытие других текущих расходов.

К концу 2017 года Маск переманил в Tesla Карпатого, назначив его руководителем направления искусственного интеллекта и поручив разработку технологии беспилотного вождения. А в январе 2018 года Маск отправил Суцкеверу и Брокману письмо, в котором предлагал объединить OpenAI с Tesla.

«Мне кажется, что OpenAI сегодня просто сжигает деньги и эта модель финансирования не позволит вам достичь масштаба, необходимого для серьезной конкуренции с Google (компанией стоимостью 800 миллиардов долларов), – писал он. – Переход к коммерческой модели мог бы со временем создать устойчивый поток доходов и с нынешней командой наверняка привлек бы солидные инвестиции. Однако создание проекта с нуля отвлечет вас от исследований в области ИИ, потребует много времени, и неясно, сможет ли компания достичь масштабов Google. К тому же инвесторы могут оказывать давление, толкая вас в неверном направлении. Лучшим решением, как я уже предлагал, было бы включение OpenAI в состав Tesla, что обеспечило бы вас надежным источником финансирования». Он утверждал, что это беспроигрышный вариант: технологии OpenAI могли бы ускорить разработку беспилотных автомобилей Tesla, что значительно повысило бы рыночную стоимость компании, позволяя ей финансировать работу OpenAI над созданием AGI: «Если через два-три года у нас будет готовое полноценное решение для автономного вождения, мы сможем продать огромное количество автомобилей и грузовиков». Этот шаг, утверждал Маск, позволит увеличить капитализацию Tesla, а OpenAI сможет использовать полученные доходы для работы над ИИ в гораздо большем масштабе. «Я не вижу никакой другой возможности в течение десятилетия достичь устойчивого финансирования уровня Google», – писал он[283].

В конце того же месяца, в непривычно холодный и ветреный для Сан-Франциско день, сотрудников OpenAI пригласили на верхний этаж здания Pioneer Building на экстренное общее собрание, вызвавшее у всех дурные предчувствия. Маск, сидя на диване в окружении десятков сотрудников, огорошил всех новостью о том, что окончательно покидает OpenAI, объяснив это конфликтом интересов из-за своих проектов в области ИИ в Tesla. Альтман поблагодарил его за вклад в работу компании и попытался быстро завершить встречу. Но сотрудники требовали объяснений, и Маск, верный себе, стал отвечать. Вопросы сыпались один за другим: как он будет обеспечивать безопасность технологии? Зачем разворачивать конкурирующий проект в Tesla, если это лишь подстегнет гонку в разработке ИИ, которая может выйти из-под контроля? В конце концов Маск не выдержал и обозвал молодого исследователя кретином, повергнув аудиторию в шок.

Маск вихрем вылетел из офиса и больше никогда не появлялся в OpenAI. Альтман попытался успокоить сотрудников, заверив, что уход Маска не угрожает молодой лаборатории, хотя именно он обещал внести большую часть первоначального финансирования в миллиард долларов.

После этого Альтман, по сути, стал генеральным директором OpenAI, хотя официально это будет оформлено только через год. Он немедленно занялся главной проблемой: лаборатории требовались колоссальные вычислительные мощности. В краткосрочной перспективе это означало привлечение новых спонсоров и консультантов, среди которых оказались видные представители движения эффективного альтруизма, такие как Яан Таллинн и Джулия Галеф – известный интеллектуал-рационалист, которая годом ранее выступала на конференции EA Global вместе с Гордоном-Левиттом[284]. В долгосрочной перспективе предстояло решить несколько принципиальных вопросов: покупать чипы у Nvidia, арендовать их у технологических гигантов или создавать самим? Его главным партнером в решении этих задач стала новая сотрудница – Мира Мурати, в прошлом одна из самых молодых продакт-менеджеров в истории Tesla.

Мурати выросла в Албании в период хаотичного перехода страны от коммунизма к капиталистической демократии западного образца[285]. Средняя из троих детей в семье школьных учителей, она с детства проявляла выдающиеся способности: сделав свою домашку, бралась за учебники старшей сестры и участвовала в математических олимпиадах. В 16 лет Мурати выиграла стипендию на обучение в Pearson College UWC – международной школе-интернате в Ванкувере, входящей в глобальную сеть учебных заведений. Для получения высшего образования она поступила на пятилетнюю программу двойного диплома по инженерии в колледжах Колби и Дартмут, где в качестве дипломного проекта построила гибридный гоночный автомобиль. «Это было увлекательно, но прежде всего мы хотели сделать что-то по-настоящему сложное, поэтому вместо батарей использовали суперконденсаторы – старались раздвинуть границы возможного», – рассказывала Мурати в подкасте технического директора Microsoft Кевина Скотта[286].

Она окончила учебу в 2012 году, после чего недолго проработала стажером сначала в Goldman Sachs, а затем во французской компании Zodiac Aerospace, но в последнем случае была разочарована темпами работы отрасли. «Я поняла, что аэрокосмическая индустрия развивается слишком медленно», – сказала она, выступая в Дартмуте в 2024 году[287]. В том же интервью она вызвала небольшой скандал, заявив, что в результате распространения ИИ «некоторые творческие профессии, вероятно, исчезнут, но, возможно, их изначально не должно было существовать» – цитата, которую, по ее мнению, вырвали из контекста. В 2013 году Мурати пришла в Tesla, где работала над Model S – четырехдверным седаном и кроссовером Model X. В качестве продакт-менеджера Model X она курировала производство, продажи, дизайн, инженерные решения, аппаратное и программное обеспечение. В период ее работы над Model X компания выпустила первые версии своей системы помощи водителю с элементами ИИ – Autopilot, и Мурати заинтересовалась этой областью. В 2016 году она ушла из Tesla в Leap Motion – стартап, финансируемый Founders Fund, который разрабатывал технологию управления цифровыми устройствами с помощью жестов. В конечном счете компания не оправдала возложенных на нее надежд. Разочаровавшись в таком узком применении ИИ, Мурати начала задумываться о перспективах более универсальной системы. К тому же она была знакома с некоторыми основателями OpenAI. Пообщавшись с Амодеи, Брокманом, Суцкевером, Шульманом и, наконец, Альтманом, Мурати решила сделать шаг в неизвестность и в 2018 году присоединилась к OpenAI в качестве вице-президента по прикладному ИИ и партнерствам. Поначалу ее главной задачей было определить, сколько чипов потребуется для достижения AGI, и убедить Microsoft предоставить их – внутри компании это называли аппаратной стратегией. Со временем сфера ответственности Мурати расширилась практически на все аспекты деятельности компании.

До Дня поминовения было еще далеко, а Сент-Луис уже изнывал от типичной для Среднего Запада летней жары в тот день, когда умер Джерри Альтман. Он тренировался со своей командой гребцов на озере Крев-Кер – по-французски это означает «разбитое сердце», – когда почувствовал боль в груди. «Они, как назло, были на самом дальнем конце озера, – рассказывала Джолин Боргман, подруга и товарищ Джерри Альтмана по команде. – Он произнес “Мне что-то совсем нехорошо” и просто сидел в лодке, пока все остальные гребли к берегу». Джерри срочно отвезли в больницу, где врачи попытались удалить тромб и восстановить кровоток. Но было уже поздно. Произошла остановка сердца. Ему было 67.

Эта новость потрясла всех, кто его знал. Несколько лет назад Джерри установили стент, но он, судя по всему, был в отличной форме. Греблей он увлекся, наблюдая за соревнованиями дочери Энни, выступавшей рулевым в школьной команде, и в итоге стал сам заниматься в Гребном клубе Сент-Луиса. Джерри вообще часто увлекался тем, что интересовало его детей. После работы он мчался из Канзас-Сити, где работал операционным директором Keystone Property Management, – четыре часа за рулем, быстрая смена делового костюма на гребную форму, и вот он уже на воде. «Он всегда старался вернуться с работы пораньше, чтобы успеть на тренировку, – рассказывала Боргман. – Мы называли это преображением Джерри». Когда он не сидел на веслах, то возился в клубе, ремонтируя лодки. «Мы в клубе всегда говорили, что добрее Джерри человека не найти». Но даже самым близким друзьям по команде он не рассказал о том, что расстался с Конни. Боргман узнала, что он живет один в квартире, лишь после его смерти, хотя и чувствовала, что у него не все в порядке.

Для Сэма, который продвигал в YC финансирование медицинских стартапов в рамках своей философии, что в конечном итоге нет ничего, что нельзя исправить с помощью технологий, смерть отца стала как удар молнии разгневанного бога. «Он был совершенно разбит, когда умер его отец», – рассказывала его школьная подруга Салли Че.

На похоронах, проходивших в переполненном зале синагоги Центральной реформистской общины, Сэм произнес прощальную речь. Он вспоминал отцовский смех, который друзья описывали как высокий заливистый хохот. Однажды вечером, когда вся семья играла дома в настольную игру и все смеялись, Сэм записал это на телефон. Эту запись отцовского смеха он и слушал в дни после его смерти. «Он просто посоветовал всем сделать так же, – вспоминал Энди Эбботт, на тот момент уже директор школы Джона Берроуза, который тоже был на панихиде. – У него сохранилась запись той радости, которую испытывал его отец». Пусть и в малой степени, но Сэм каким-то образом нашел способ с помощью технологий обмануть смерть.

Смерть Джерри глубоко потрясла всю семью. На панихиде выступил каждый из детей, но речь Энни Альтман содержала ошеломляющее признание: она жила в машине на Большом острове на Гавайях – это была ее «фаза радикального хиппи-минимализма». В 2017 году Энни поняла, что несчастна, ежедневно умерщвляя мышей в исследовательских лабораториях в районе залива Сан-Франциско, и отправилась на Гавайи получать сертификат инструктора йоги. Затем вернулась в Калифорнию и устроилась в компанию, доставляющую ящики с местными фермерскими продуктами, а после окончательно перебралась на Гавайи, где несколько месяцев жила в машине. Как рассказывал Джерри своей подруге Боргман, он беспокоился о дочери, но при этом был твердо намерен поддерживать ее в любом выборе. В январе он написал Энни: «И для ясности – я поддерживаю не просто твой нынешний образ жизни или твои физические и эмоциональные усилия. Я поддерживаю твою жизнь. Я всегда буду поддерживать твою жизнь. Это лишь аспекты твоей жизни, поэтому я поддерживаю и их. Никакого “сейчас”, как сказал бы Йода. Есть только жизнь – сколько бы ее ни было отпущено». После смерти Джерри Сэм изучил финансовые документы отца и обнаружил, что тот недавно оплатил половину стоимости подержанной машины для Энни и еще несколько раз помогал ей финансово, вопреки семейной договоренности не давать ей денег, кроме сохранения медицинской страховки от Конни до 26 лет. Для Конни, считавшей, что финансовая помощь лишь потакает нездоровому образу жизни дочери, это открытие стало болезненным ударом. «Она окончила Тафтс, – говорила Конни. – У нее есть диплом, за который я заплатила полную стоимость. Ни у кого из детей нет студенческих кредитов». К концу лета Конни исключила 24-летнюю Энни из своей медицинской страховки[288].

После смерти Джерри Энни получила выплату по одному из его полисов страхования жизни, что позволило ей переехать в Лос-Анджелес и осуществить свою мечту – попытаться стать артисткой. Она брала уроки импровизации в театре Upright Citizens Brigade, выступала со стендапом на вечерах открытого микрофона, запустила подкаст и работала над моноспектаклем под названием The HumAnnie – о том, что никто не знает, как быть человеком, и всем нужны базовые ресурсы для жизни. Она выкладывала каверы песен на YouTube. «Меня бросало из крайности в крайность – наука, жизнь в машине в стиле хиппи… Переезд в Лос-Анджелес стал попыткой разобраться с искусством и бизнесом и понять, как соединить все это вместе», – объясняла она.

Для Сэма первая неделя после смерти отца прошла в хлопотах и организационных вопросах. «Только через неделю я смог перевести дух и осознать: “Черт… Это и в самом деле произошло”», – рассказал он в подкасте[289].

Через месяц после похорон Альтман под щелканье затворов фотокамер журналистов подъехал к входу здания из грубо отесанного камня – главной гостиницы курорта Сан-Валли. В розовой футболке и очках с зеркальными синими стеклами он выглядел так, будто направлялся на пляж. В то время как многие медиамагнаты, посещающие ежегодную финансовую конференцию Allen & Company, с гордостью носили фирменные флисовые жилеты мероприятия, Альтман оставался верен калифорнийскому стилю. Он приезжал в этот «летний лагерь для миллиардеров», как обычно называют Сан-Валли, на протяжении многих лет, с тех пор как в 2008 году они обратились в Allen & Company для поиска инвестора или покупателя Loopt. Сотрудничество с этим бутиковым инвестбанком, который часто указывается в качестве третьего банка в сделках в сфере медиа, было верным способом получить заветное приглашение на конференцию. За эти годы Альтман завел дружбу с постоянными участниками, такими как Барри Диллер и его жена Диана фон Фюрстенберг.

Конференция славится как место заключения крупных сделок – именно здесь интернет-гигант AOL принял решение о слиянии с Time Warner, а корпорация Comcast окончательно договорилась о приобретении NBC Universal. Allen & Company получает долю от каждой сделки, заключенной на конференции. В этот конкретный год, несмотря на стабильную экономику и прекрасную погоду, в воздухе витало ощущение тревоги: крупные игроки медиаиндустрии, казалось, все отчаяннее стремились продаться какой-нибудь технологической компании, пока конкуренты вроде Netflix окончательно не лишили их прибыли. Словно в насмешку над представителями старой гвардии, основатель SoftBank Масаёси Сон заявил репортерам: «Меня не интересуют традиционные медиа»[290]. На следующий день в том же духе высказались Тим Кук из Apple и Шерил Сэндберг из Facebook. Джефф Безос, еще не разведенный, но уже занятый собственным преображением, расхаживал, демонстрируя свои накачанные мускулы.

Что касается Альтмана, то он случайно столкнулся на лестнице с Наделлой из Microsoft, и у них состоялся пятиминутный разговор. «Я сказал что-то вроде: “Слушай, мы собираемся привлекать серьезные деньги. История довольно необычная. Хочешь обсудить?”» – вспоминал Альтман. Наделла заинтересовался. Более того, он захотел обсудить это немедленно. Альтман объяснил, что после ухода Маска из OpenAI они решили опробовать модель с «ограничением прибыли», которая не позволяла инвесторам получить доход, превышающий их вложения более чем в 100 раз. Это «ограничение» на самом деле было блестящим ходом по привлечению финансирования. «Это была настолько странная идея, что многие сразу отсеялись, – позже рассказывал Альтман The Wall Street Journal. – Когда мы говорили, что собираемся ограничить их доходы, они отвечали: “Вы шутите? Никогда. Из принципа – никогда”. Так отпало немало потенциальных инвесторов».

Одним из немногих инвесторов, которого это предложение не испугало, был Винод Хосла, сооснователь Sun Microsystems, ранее работавший в знаменитой венчурной фирме Kleiner Perkins, а затем основавший собственный фонд Khosla Ventures. Вскоре после того, как Дэвид Вайден стал советником Loopt, его пригласили в Khosla Ventures, и Вайден познакомил Альтмана со своим новым боссом. Хосла поддерживал связь с Альтманом во время его работы в YC, и оба разделяли интерес к искусственному интеллекту и ядерной энергетике. «“Вы один из немногих фондов, для которого миссия важнее прибыли”, – вспоминает слова Альтмана Хосла. – У них не было плана по выручке. Никаких прогнозов. Никаких финансовых отчетов, на которые мы могли бы взглянуть». Вместо этого они обсуждали миссию по достижению AGI. В итоге Khosla Ventures выписал чек на 50 миллионов долларов – крупнейший в своей истории, став первой венчурной фирмой, инвестировавшей в OpenAI.

Но OpenAI требовалось гораздо больше, чем 50 миллионов долларов. В последующие месяцы Альтман и его команда вели переговоры с другими технологическими компаниями, но большинство из них, по его словам, прошли «не очень удачно». Зимой он связался с Наделлой и техническим директором Microsoft Кевином Скоттом, и после этого начались уже серьезные переговоры. «Помню, как вернулся к команде после встречи и сказал: “Это единственный подходящий партнер. Именно с ними мы и будем работать. Они мыслят так же, как мы, понимают важность безопасности и концепцию AGI. У них есть капитал, у них есть возможность обеспечить нас вычислительными мощностями – с ними мы и пойдем дальше”. После этого мы уже не рассматривали другие варианты», – вспоминал Альтман.

Параллельно с переговорами о сделке с Microsoft Альтман все активнее использовал свое положение в Y Combinator для выстраивания международных связей. В 2018 году, стремясь привлечь китайские стартапы, он объявил о создании YC China под руководством Ци Лу – авторитетного китайско-американского эксперта по ИИ, который ранее разрабатывал стратегию искусственного интеллекта для Наделлы в Microsoft. Несколькими годами ранее Альтман побывал в Китае – он сопровождал Питера Тиля во время тура, посвященного его книге «От нуля к единице». Он был поражен видами сверкающих небоскребов там, где еще 20 лет назад простирались рисовые поля. Еще большее впечатление на него произвели китайские фабрики и биолаборатории с их сумасшедшим рабочим ритмом и высокой производительностью. «Мне показалось, что именно в Китае сосредоточена самая интересная предпринимательская и технологическая энергия в мире», – говорил Альтман. Его точку зрения разделял Грег Макаду, бывший член совета директоров Loopt. Не случайно и китайское подразделение фонда Sequoia в то же время агрессивно инвестировало в местные компании – например, Sequoia Capital China вложилась в китайского производителя дронов DJI. К 2021 году американское правительство внесло DJI в черный список из-за предполагаемого участия компании в слежке за уйгурским населением Китая. Проект YC China так и не заработал, а в 2023 году на фоне роста напряженности между США и Китаем фонду Sequoia пришлось отделиться от своего китайского подразделения. Как сказал Ци Лу в интервью при запуске YC China: «Практически все международные корпорации вытеснены с китайского рынка. Новым зарубежным компаниям практически невозможно там закрепиться»[291].

Альтман также наладил связи с Саудовской Аравией. Он впервые встретился с саудовским наследным принцем Мухаммедом ибн Салманом в 2016 году на ужине в отеле Fairmont в Сан-Франциско. На этой встрече присутствовали Тиль, Хоффман и еще десяток американских венчурных капиталистов. Саудовская делегация организовала мероприятие, чтобы укрепить связи, которые несколькими неделями ранее привели к инвестиции королевства в Uber в размере 3,5 миллиарда долларов[292]. «Ужин произвел на Сэма большое впечатление, – вспоминал один из участников. – В последующие пару лет между представителями королевства и Сэмом установились очень теплые отношения». 9 октября 2018 года саудовское информационное агентство объявило, что Альтман вошел в консультативный совет проекта «Неом» (название составлено из греческого слова «новый» и арабского «будущее») – футуристического мегаполиса стоимостью 500 миллиардов долларов размером с Массачусетс, работающего на искусственном интеллекте и чистой энергии, который Мухаммед ибн Салман строил в пустыне. Подобно тому, как Альтман мечтал о YC Cities, наследный принц стремился полностью перестроить саудовское общество. «Создание “Неома” с чистого листа, с независимыми системами и правилами, обеспечит доступность лучших услуг без социальных ограничений», – заявил Мухаммед ибн Салман на первом заседании совета директоров «Неома», по сообщению The Wall Street Journal. Его консультанты представили планы летающих такси и роботов-горничных, а также исламских судов, подчиняющихся напрямую королю[293]. Но как раз в тот момент, когда было объявлено о создании консультативного совета, внимание общественности привлекла история с саудовским диссидентом и обозревателем The Washington Post Джамалем Хашогги, который 2 октября вошел в саудовское консульство в Стамбуле и после этого исчез. Когда в прессе начали появляться сообщения об убийстве Хашогги, Альтман объявил, что «приостанавливает» свое участие в «Неоме» до выяснения обстоятельств исчезновения журналиста[294]. Американская разведка в конечном итоге пришла к выводу, что Хашогги пытали, убили и расчленили с помощью костной пилы по приказу Мухаммеда ибн Салмана. Альтман смог посетить Саудовскую Аравию лишь спустя пять лет, хотя фонд при поддержке Saudi Aramco успел инвестировать вместе с ним в производителя ИИ-чипов Rain Neuromorphics – лишь для того, чтобы в следующем году администрация Байдена заставила их свернуть эти инвестиции[295].

К лету 2018 года внимание Альтмана в значительной степени переключилось с повседневной работы в Y Combinator на развитие OpenAI и выстраивание глобальных связей, и партнеры начали роптать, что его почти не бывает на месте. Они также все чаще конфликтовали между собой, некоторые жаловались Грэму, что акселератор непомерно разросся и стал слишком политкорректным. Пытаясь решить эти проблемы, Альтман предложил еще больше делегировать свои обязанности, назначив Джона Леви, бывшего юриста Wilson Sonsini и мужа Кэролин Леви, вице-президентом по корпоративной культуре. Эта должность дала бы возможность накладывать вето на некоторые решения таких подразделений Y Combinator, как Continuity Fund и YC Core. Леви был одним из трех давних сотрудников Y Combinator, которых иногда в шутку называли опекунами, – Пол Грэм и Джессика Ливингстон полагались на них как на свои «глаза и уши», пока сами находились в Англии, занимаясь воспитанием детей. Леви активно помогал разрабатывать юридическую структуру YC Research, его имя стоит на документах об учреждении некоммерческой организации OpenAI. При этом он резко критиковал инвестиции Continuity Fund в компании, не имеющие отношения к Y Combinator, и наем все большего количества ассистентов руководителей, считая это опасным раздуванием штата. С Майклом Сибелом, генеральным директором YC Core, курировавшим батчи стартапов, они расходились во мнениях по многим вопросам. Когда Альтман предложил Леви на новую должность, Сибел заявил, что ни за что не станет ему подчиняться.

Альтман отказался от этой затеи.

Тем временем Грэм все больше разочаровывался в Continuity Fund, который, по его мнению, подрывал дух ранних стадий стартапов Y Combinator. Альтман изначально представлял Continuity как умный способ финансировать батчи за счет управленческих комиссий фонда, но юридические препоны сделали это невозможным. Тогда эти средства пошли на наем экспертов и аналитиков. По мнению старожилов Y Combinator, это противоречило философии экономности и минимальной доходности («чтобы хватало на доширак»), которую они старались проповедовать среди стартапов.

В начале 2019 года было объявлено о создании новой коммерческой дочерней компании OpenAI, подотчетной некоммерческой материнской организации, во главе которой официально встал Альтман. Придуманная структура не имела аналогов – в ней чувствовалось влияние Джерри Альтмана с его любовью к государственно-частным партнерствам и сложным организационным схемам. И хотя в мире существуют некоммерческие организации, контролирующие коммерческие компании, – например, Mozilla Foundation, ни одна из них еще не имела столь нестандартной структуры. В OpenAI коммерческая компания не просто подчинялась некоммерческой – прибыль инвесторов ограничивалась стократным размером их вложений, а все, что свыше, уходило некоммерческой организации. Коммерческая структура, как и некоммерческая, должна была следовать уставу OpenAI, определявшему миссию компании как служение человечеству. Все инвесторы подписывали отказ от претензий, подтверждая, что понимают возможность аннулирования их инвестиций в любой момент, если совет директоров некоммерческой организации сочтет, что компания отклонилась от своей миссии. С целью соблюдения асиломарских принципов искусственного интеллекта и для предотвращения «гонки вооружений» OpenAI обязалась прекратить собственные разработки и начать сотрудничество с конкурентом, если тот первым приблизится к созданию AGI.

Самое необычное правило, которое впоследствии обернется серьезными проблемами для компании, касалось состава совета директоров. Только меньшинство членов совета директоров могло иметь долю в коммерческой структуре, и только члены совета директоров, не владеющие долей, имели право голосовать по вопросам, где интересы некоммерческой и коммерческой организаций могли конфликтовать, например о выплатах инвесторам и сотрудникам. Именно из-за этих необычных правил Альтман решил отказаться от любой доли в компании, которую он соосновал и собирался формально возглавить, – ситуация практически беспрецедентная в истории американского бизнеса. Тогда казалось, что он просто меняет деньги на власть, поскольку в стартапах Кремниевой долины нет ничего важнее – включая сам продукт, чем контроль над условиями сделок с инвесторами и схемами выплат сотрудникам. Это педали газа и тормоза гоночного болида. Без них даже руль бесполезен.

С новой структурой появился расширенный совет директоров, в который вошли Таша Макколи, Рид Хоффман, Адам Д’Анджело (генеральный директор Quora) и Шивон Зилис (топ-менеджер компании Neuralink Маска). Макколи присоединилась к совету в ноябре 2018 года по рекомендации Холдена Карнофски, вращавшегося в тех же кругах эффективного альтруизма, – отчасти потому, что она уже встречалась с Альтманом на конференции в Асиломаре. После нескольких бесед с Альтманом Макколи прошла официальное собеседование, отвечая на вопросы сотрудников о своих взглядах на безопасность искусственного интеллекта. Д’Анджело был хорошо известной фигурой в Кремниевой долине: он успел поработать техническим директором Facebook и был дружен с Брокманом. Зилис, эксперт по ИИ, которая когда-то курировала это направление в венчурном подразделении Bloomberg LP, познакомилась с Маском во время своей работы в OpenAI, где была консультантом в 2016 году. Затем она перешла к нему на работу в Tesla, а оттуда – в Neuralink[296].

Хоффман знал Альтмана еще со времен Loopt – они иногда случайно пересекались на улицах в центре Пало-Альто. Хоффман, пожалуй, даже превосходил Альтмана в искусстве налаживания связей и отличался еще большим интересом к политике – на протяжении многих лет он оставался одним из крупнейших спонсоров Демократической партии. С проектом OpenAI его познакомил Маск, но с командой Y Combinator Хоффман сблизился благодаря интересу к идее безусловного базового дохода и желанию поделиться своим опытом в «Школе стартапов» YC. При основании OpenAI он пообещал внести 10 миллионов долларов и сделал это в 2016 году, продав LinkedIn компании Microsoft и войдя в ее совет директоров. Когда в 2018 году Маск прекратил финансирование, Альтман обратился к Хоффману за помощью в выплате зарплат сотрудникам OpenAI. Хоффман, входивший в совет директоров Mozilla, помог разработать концепцию коммерческого подразделения и согласился стать одним из первых инвесторов вместе с Khosla Ventures.

Вскоре после того, как Хоффман вошел в совет директоров OpenAI, Альтман пригласил его на неформальную беседу. На глазах у всех сотрудников OpenAI Альтман ошарашил Хоффмана вопросом: «Что вы сделаете, если я, как генеральный директор, поведу организацию не туда?» Широкоплечий, дружелюбный и улыбчивый Хоффман на мгновение задумался. «Что ж, – ответил он, нервно усмехнувшись, – очевидно, сначала я попытаюсь все исправить. Но если не смогу – уволю вас». «Именно так, – одобрительно кивнул Альтман. – Я хотел, чтобы все здесь это знали».

В Y Combinator известие о назначении Альтмана главой коммерческого подразделения OpenAI вызвало недовольство – прежде всего у Джессики Ливингстон. Она потребовала, чтобы он нашел себе замену в YC, раз собирается руководить другой коммерческой компанией. Уход Альтмана из YC нельзя было назвать добровольным, но спорить он не стал. «Именно Джессика предложила ему найти преемника в YC после того, как OpenAI создала свое коммерческое подразделение и он должен был его возглавить, – писал Грэм в электронном письме. – Так что если кто и “уволил” Сэма, то это была Джессика, а не я. Впрочем, слово “уволил” здесь едва ли уместно, ведь он тут же согласился».

Тем не менее Альтман хотел остаться в деле и предложил занять более номинальную должность председателя совета директоров YC. Джефф Ралстон, давний партнер YC, которого Грэм, Ливингстон и Альтман в итоге согласились назначить преемником, считал, что лучше расстаться сразу и окончательно. В мае Грэм прилетел в офис YC в Маунтин-Вью, собрал партнеров и объявил, что Альтман уходит, а его место займет Ралстон.

Ливингстон была потрясена и обижена, узнав, насколько глубоко Альтман погрузился в дела OpenAI, формально оставаясь главой YC. После этого они не разговаривали несколько лет. Грэм тоже был разгневан, но быстрее пошел на примирение. Тем не менее он сожалел, что с самого начала не дал понять: от Альтмана в YC ждут полной отдачи. Амбиции Альтмана оказались палкой о двух концах.

Отчасти их гнев был вызван хаосом, последовавшим за уходом Альтмана. Он увеличил масштабы YC, но так и не позаботился о создании профессиональной системы управления. Неформальный наблюдательный совет, который Альтман создал и теоретически наделил полномочиями по найму и увольнению генерального директора YC (при этом выразив желание, чтобы он собирался как можно реже), в итоге не провел ни одной встречи. У YC не было настоящего совета директоров и официальной процедуры поиска замены Альтману. Чтобы сотрудники приняли Ралстона как нового главу компании, потребовалось личное вмешательство Грэма – точно так же, как при вступлении в должность преемника Ралстона Гарри Тана несколько лет спустя. Уже во время руководства Ралстона в YC наконец появится официальный совет директоров из пяти человек, куда войдут Грэм и Ливингстон, а также основатели успешных стартапов из YC, такие как Брайан Чески.

Однако в тот момент даже присутствие Грэма не могло полностью погасить неразбериху, вызванную уходом Альтмана. Тот согласился отказаться от должности президента, но хотел остаться в Y Combinator председателем совета директоров – отчасти чтобы успокоить ограниченных партнеров, которых сам привлек в качестве инвесторов. YC даже объявил о его новой должности в своем блоге, но затем отыграл назад и удалил упоминание о председательстве из публикации[297]. «Сэм пытался найти способ остаться в команде в качестве наблюдателя, – рассказывал один из сотрудников YC того времени. – Но внутри компании ему ясно дали понять: “Нет, ты уходишь”».

Альтман активно использовал бренд YC для строительства OpenAI: задействовал капитал YC для создания фонда вознаграждения для исследователей OpenAI, предлагал Маску в первых письмах использовать здания YC и даже брал данные компаний из YC для обучения моделей OpenAI. Когда он привлекал средства для YC Research от таких инвесторов, как Вишал Сикка из InfoSys, протеже Алана Кэя, конкретное предназначение этих денег всегда оставалось немного туманным. Изначально Сикка загорелся идеей Альтмана дать Кэю новую исследовательскую лабораторию в HARC, но его пожертвование в итоге осело в казне OpenAI. Сикка не возражал, поскольку рассматривал эти деньги как поддержку более широкого видения Альтмана. Но поскольку Маск с самого начала настаивал, что OpenAI надо создавать как отдельную некоммерческую организацию, средства которой не смешивались бы с другими проектами YC Research, такая вольность Альтмана в обращении с финансами выглядела в глазах партнеров как конфликт интересов – или как минимум сомнительное использование репутации YC в личных целях.

Защитники Альтмана говорят, что он просто быстро двигался вперед, иногда круша то, что попадалось ему на пути. «Сэм – хороший и порядочный человек с добрыми намерениями, – говорил один из давних партнеров YC. – Он старается поступать правильно. Но он избегает конфликтов, не силен в общении и иногда действует так стремительно, что подрывает доверие».

Но это было уже неважно. Через год после той встречи на лестнице с Наделлой Microsoft и OpenAI объявили, что Microsoft инвестирует в OpenAI миллиард долларов – в основном в виде кредитов на использование своей же облачной платформы Azure, которые, по сути, вернутся обратно в Microsoft, – чтобы помочь в разработке «полезного общего ИИ». Взамен Azure становилась эксклюзивным облачным провайдером для OpenAI[298].

Несмотря на все фальстарты, в OpenAI понимали: им нужны доллары, а не алгоритмы. И Сэм Альтман был для этой задачи идеальной кандидатурой.

Споры о безопасности начались с первого дня. Спустя год после создания первой модели GPT Алек Рэдфорд и его команда обучили трансформер с полутора миллиардами параметров на собственноручно собранном датасете WebText. Исследователи OpenAI получили WebText, выкачав 8 миллионов ссылок, набравших минимум три голоса на Reddit, – гениальный способ бесплатно получить качественный контент, отобранный людьми. Получившаяся модель GPT–2 умела писать убедительные эссе, фанфики и даже новостные статьи – достаточно было дать ей правильный промт. Модель даже переводила тексты, хотя ее этому не учили. Это намекало, что технология «угадай следующее слово» начинает проявлять признаки AGI.

В Pioneer Building, где располагался офис OpenAI, направление развития GPT–2 вызвало некоторую панику. Особенно нервничали Дарио Амодеи и Джек Кларк, занимавший пост директора по политике OpenAI. Кларк, говоривший басом и державшийся как настоящий интеллектуал, был поражен: GPT–2 понимала язык несоизмеримо лучше всех предшественников. Его тревожила возможность использовать модель для создания фейков. Годом ранее он и Амодеи выступили соавторами статьи «Злонамеренное использование искусственного интеллекта» вместе с Хелен Тонер, молодым экспертом по Китаю из Open Philanthropy Project. Ведущим автором был Майлз Брандейдж – исследователь из оксфордского Института будущего человечества Ника Бострома (вскоре Майлз перешел на работу в OpenAI). Статья предупреждала: политикам пора задуматься о растущей способности ИИ распространять дезинформацию и причинять иной вред. «Дарио загорелся идеей создать важный прецедент: показать, что исследовательские лаборатории вовсе не обязаны автоматически выкладывать все разработки в открытый доступ», – вспоминает один из тогдашних сотрудников OpenAI. После долгих обсуждений компания решила не выкладывать полный код GPT–2 («из-за опасений относительно злонамеренного применения технологии» – таков был консенсус) и выпустила урезанную версию[299].

Интернет между тем веселился вовсю. «Текстовый генератор на базе ИИ слишком опасен для публикации», – ехидничал Wired[300]. «Основанная Илоном Маском OpenAI создала искусственный интеллект такой мощи, что его приходится держать под замком ради блага человечества», – вопил британский Metro[301]. «Исследователи, напуганные собственным творением, отказываются обнародовать ИИ для создания фейков», – объявила Ars Technica[302]. OpenAI в одночасье превратилась в посмешище. Это было унизительно и обидно. Альтман выступил перед сотней сотрудников лаборатории, поблагодарив их за попытку сделать правильный выбор. Но всем было понятно: это медийный провал.

И все же GPT–2 стала технологическим триумфом, превзойдя все существующие разработки. Обучающий датасет модели в 10 раз превышал объем данных, на которых была обучена предыдущая модель, и в OpenAI горели желанием увеличить масштаб еще на порядок. На совещании по планированию будущей GPT–3, где собралось около десяти руководителей, Брокман – до этого момента полностью погруженный в проект по обучению ИИ играть в Dota 2 – заявил о желании присоединиться к работе над новой моделью GPT. Амодеи, руководивший исследованиями GPT–2, категорически отказал. После непродолжительной перепалки Амодеи разразился гневной тирадой, перечисляя причины своего решения. Главная из них: Рэдфорд, которого Амодеи считал незаменимым для GPT-исследований OpenAI, отказывался работать с Брокманом – тот славился привычкой вторгаться в чужие проекты. Перед совещанием Брокман пять часов уговаривал Рэдфорда обсудить возможность совместной работы. Рэдфорд – приятный в общении интроверт – оказался в тупике. Работать с Брокманом он не хотел, но и сказать ему об этом прямо не мог. Поэтому Рэдфорд поделился своими чувствами с Амодеи, который выложил все начистоту перед Альтманом, Мурати и целым залом топ-менеджеров OpenAI. В итоге Альтман постановил: Брокмана к GPT–3 не подпускать – ради сохранения отношений с Амодеи и Рэдфордом. Остальные руководители были ошарашены влиянием Амодеи и увидели в происходящем начало раскола компании.

Амодеи, защитивший докторскую диссертацию по физике в Принстоне, присоединился к OpenAI в 2016 году (первые предложения компании, сделанные за год до этого, он отклонил). Успев поработать в Baidu и Google Brain, он вскоре превратился в одного из ключевых исследователей OpenAI. Им двигала двойная мотивация: вера в потенциал масштабирования нейросетей и тревога насчет готовности общества к последствиям прорыва. В 2019 году, параллельно с работой над GPT–3 Амодеи с группой коллег опубликовал статью о «законах масштабирования». Исследование доказывало: производительность больших языковых моделей стабильно растет при увеличении объема данных, вычислительной мощности и размера нейросети. Для генерального директора, ищущего инвестиции, это было манной небесной – научное подтверждение того, что вложенные деньги гарантированно расширят границы познания. Альтман назвал это открытие потенциально важнейшим в XXI веке. «Одно дело – знать, что модель улучшается с ростом масштаба, – говорил он. – И совсем другое – знать, что улучшение происходит с такой предсказуемостью. Это было грандиозно, просто грандиозно».

GPT–3 обучали на том, что в OpenAI попросту называли интернетом. Исследователи компании собрали массив данных на основе корпуса объемом более триллиона слов, добытых проектом Common Crawl. За Common Crawl стоял Гил Эльбаз – изобретатель платформы контекстной рекламы AdSense, которую Google купил в 2003 году и сделал фундаментом своего рекламного бизнеса. Раз в месяц Common Crawl запускал ботов-краулеров по всей сети, сохранял собранное в машиночитаемом формате и выкладывал в открытый доступ для исследователей. Большая часть контента была защищена авторским правом – цифровые издатели обычно указывают «Все права защищены» внизу страниц, независимо от наличия пейволла. Но академическое сообщество закрывало глаза на эту практику: все-таки речь шла о некоммерческих исследованиях, да и данные никто не прятал. Логика была простой: если издатели против использования контента, зачем они выкладывают его бесплатно? «Вернемся к Тиму Бернерсу-Ли – когда он придумал Всемирную паутину в 1989 году, его целью было разместить всю информацию в интернете для свободного доступа. Common Crawl – это срез этой информации, – объясняет Рич Скрента, исполнительный директор Common Crawl Foundation. – Common Crawl – основной обучающий датасет почти для всех больших языковых моделей».

При обучении GPT–3 к данным Common Crawl добавили выгрузку «Википедии», обновленную версию корпуса WebText (собранного OpenAI), а также Books1 и Books2 – туманно описанные как «книжные интернет-корпусы»: их происхождение и содержимое остаются загадкой. Позже авторы подали коллективный иск, утверждая: если Books1, скорее всего, взят из Project Gutenberg – коллекции из 60 000 книг с истекшими авторскими правами, то Books2 почти наверняка скачан из «откровенно нелегальных теневых библиотек» вроде Library Genesis, или LibGen, содержащей около 300 000 электронных книг, доступных через BitTorrent[303]. OpenAI отказывается комментировать источник датасета Books2.

Результат – новая модель во всем превзошла предшественницу. Она содержала 175 миллиардов параметров (цифровых аналогов синапсов) – в 100 с лишним раз больше, чем у GPT–2. Колоссальный объем обучающих данных позволил GPT–3 писать убедительные стихи, новостные статьи и даже программный код, хотя ее этому специально не учили. Достаточно было показать несколько примеров желаемого результата – пару строк диалога или фрагмент кода приложения, и модель выдавала целые абзацы или программы. В OpenAI назвали это few-shot learning, то есть обучением на небольшом количестве примеров: модели требовалось всего несколько примеров вместо часов тренировки, необходимых другим системам. «Она демонстрирует способности, считавшиеся невозможными», – заявил Суцкевер в интервью The New York Times[304].

Для Брокмана недопуск к работе над GPT–3 был мучением – ведь этот проект, без преувеличения, олицетворял OpenAI. Брокман любил присылать Альтману скриншоты из приложения RescueTime, показывающие почти 70-часовую рабочую неделю: большую часть времени он проводил кодируя. В ноябре 2019 года он сочетался браком со своей девушкой Анной прямо в офисе OpenAI – церемонию провел Суцкевер, а робот-манипулятор выступил в роли подносчика колец. Декабрь Брокман провел экспериментируя с только что обученной GPT–3 и изучая ее возможности. В итоге он в одиночку написал прототип первого продукта OpenAI.

Изначальным толчком стал банальный фандрайзинг: чтобы оплачивать необходимые вычислительные мощности, OpenAI требовалось показать инвесторам хоть какие-то доказательства того, что люди готовы платить реальные деньги за их разработки. Но исследователей компании не вдохновляла идея создавать практические приложения на основе больших языковых моделей. Они мечтали об AGI. Миллиард долларов вычислительных кредитов от Microsoft закончился бы довольно быстро при работе с такой ресурсоемкой моделью, как GPT–3. OpenAI надеялась, что Microsoft станет партнером в «продуктизации» технологии, но, сколько бы встреч ни проводилось с сотрудниками корпорации, заинтересовать гиганта не удавалось (в итоге Microsoft все же создала продукты на основе GPT–3, но выпустила их только в 2021 году – почти два года спустя).

Тогда OpenAI решила разобраться с продуктом самостоятельно. Руководство начало с мозгового штурма потенциальных областей применения. Здравоохранение? Образование? Машинный перевод? Прямо перед Рождеством Джон Шульман написал в Slack-канал руководства OpenAI: «А что, если просто сделать API?» Речь шла об интерфейсе, позволяющем различным приложениям обмениваться данными. API для GPT–3 открыл бы любому приложению – от медицинского портала до видеоигры – прямой доступ к самой продвинутой модели генерации текста OpenAI. Нет, Шульман не питал особых надежд. На тот момент GPT–3 умела предсказывать следующее слово по заданному шаблону, но еще не понимала инструкций. Было непонятно, кому пригодится такой API и кто будет готов за него платить. Но идеи получше не нашлось ни у кого, поэтому под руководством Мурати решили попробовать.

При всем ажиотаже вокруг больших языковых моделей реальных продуктов на их основе просто не существовало. Это были забавные игрушки и исследовательские проекты, но никто не понимал, для чего они годятся на практике, – не в последнюю очередь из-за их склонности выдумывать факты, известной как галлюцинации. Зато Брокман обожал тихие рождественские дни, когда вычислительный кластер простаивал, никто не дергал его в Slack и можно было полностью сосредоточиться. Ему казалось почти кощунственным, что новейшая языковая модель OpenAI – на тот момент лучшая в мире – пылится без дела. Он засел в своем «логове программиста», и к первым неделям января у OpenAI появился прототип API для GPT–3. Оставалось найти пользователей. Хотя бы одного по-настоящему толкового.

В первые дни Stripe стартап прославился агрессивным методом привлечения пользователей, который Пол Грэм описал в своем эссе. «В YC мы называем это установкой по Коллисонам – в честь метода, которую изобрели братья. Стеснительные стартаперы спрашивают: “Хотите попробовать нашу бету?” – и, если слышат “да”, говорят: “Отлично, вышлем вам ссылку”. Но братья Коллисон ждать не собирались. Стоило кому-то согласиться попробовать Stripe, как они командовали: “Так, давайте ваш ноутбук” – и настраивали все на месте»[305]. Брокман решил применить этот подход в OpenAI. Вместе с Мурати он провел большую часть января и февраля 2020 года – последние недели перед ковидными локдаунами – колеся по Сан-Франциско и упрашивая стартапы протестировать GPT–3. «Что у вас сейчас не работает как надо?» – спрашивали они. Или: «Какие процессы в вашей сфере можно ускорить?» Брокман и Мурати демонстрировали возможности GPT–3 – перевод, ответы на вопросы. Реакция – пустые взгляды.

Брокман решил действовать самостоятельно. В декабре из своего «логова программиста» он написал Нику Уолтону – свежеиспеченному выпускнику факультета компьютерных наук Университета Бригама Янга. Уолтон создал текстовую фэнтези-игру AI Dungeon на базе GPT–2 – изначально как проект для выпускного хакатона. Вдохновившись свободой Dungeons & Dragons, AI Dungeon позволяла игрокам вместе с ИИ создавать истории и исследовать миры, рожденные их воображением. За неделю после запуска в конце 2019 года игра набрала 100 000 пользователей, через шесть недель – уже миллион. Уолтон размещал игру на бесплатном сервисе Google Colab Notebook, но понял, что долго так продолжаться не может. Вместе с братом он собрал деньги и запустил открытый код GPT–2 от OpenAI на арендованных у Amazon серверах с GPU. «Нас вдохновляла возможность создать игры, в которые мы с братом всегда мечтали сыграть, – где ты не ограничен заранее прописанными разработчиком вариантами, а можешь прокладывать собственный путь и делать любой выбор в бесконечном живом мире», – рассказывал Уолтон. Удовольствие оказалось дорогим. Братья открыли Patreon для сбора средств на оплату серверов, и Брокман с женой внесли пожертвование.

В личном сообщении Уолтону Брокман написал: «Думаю, мы могли бы сделать вместе что-нибудь интересное…», спросил, есть ли данные по масштабу (чтобы впечатлить коллег), и пообещал связаться с ним после праздников. В январе он позвонил Уолтону, рассказал о планах создать коммерческий API и спросил, заинтересует ли его тестирование. Учитывая, что Уолтон уже соорудил собственный API для своей игры, вопрос был риторическим. В следующие месяцы AI Dungeon обеспечивала OpenAI ежедневной обратной связью, необходимой для доработки API. Взамен Уолтон получил бесплатный доступ к GPT–3.

Других желающих почти не нашлось. «Мы обошли сотни компаний, и все твердили: “Забавная штука, конечно, но нашу проблему это не решает”», – вспоминает Питер Велиндер, перешедший в OpenAI из Dropbox. В 2012 году он продал файлообменному гиганту свой стартап, использовавший компьютерное зрение для сортировки фотографий. Как один из немногих исследователей OpenAI с опытом работы над массовыми продуктами, он был снят с проекта робота-манипулятора и получил неблагодарную задачу – собрать команду для создания API. Поначалу никто не хотел этим заниматься, а когда пользователей найти не удавалось, небольшая команда рвалась обратно к исследованиям. Но приказ был ясен: OpenAI должна монетизировать GPT. И пока COVID–19 запирал страну на карантин, Брокман, Мурати и Велиндер упорно продолжали работу. «Начни мы двумя месяцами позже, история API сложилась бы совсем иначе», – признался Брокман.

Коронавирус шествовал по планете, а Альтман столкнулся с семейными проблемами. Энни всегда была папиной любимицей – спортивная, эмоциональная, ранимая: после того как ей в лаборатории пришлось убивать мышей, она стала веганкой. После смерти Джерри ее и без того слабое здоровье совсем подкосилось. Врачи нашли у нее кисту яичника и травму ахиллова сухожилия – из-за нее Энни постоянно носила ортопедическую обувь. К середине 2019 года она уже не могла работать в аптеке – там приходилось весь день стоять на ногах. К тому же без машины в Лос-Анджелесе приходилось несладко. Деньги от страховки отца таяли на глазах. И тут пришло уведомление о пенсионном счете Джерри – она была названа основным бенефициаром. Энни была на седьмом небе. Уволилась с работы, решила взять полгода на восстановление здоровья и занятия искусством. Но одна мысль не давала ей покоя: почему ей об этом не сказали? Она попросила у родных завещание отца. В сентябре Сэм связал ее с адвокатом, который и выслал документ. Энни была потрясена – вся семья знала о завещании, кроме нее.

С пенсионным счетом возникла загвоздка. Джерри и Конни формально оставались в браке на момент его смерти, поэтому 40 000 долларов автоматически переходили жене – если только она не подпишет отказ в пользу дочери. «Ты ставишь меня в дурацкое положение – меня сожрут, если я поступлю иначе», – написала Конни дочери. Деньги она так и не перевела.

Энни понадобилось несколько лет, чтобы осознать все последствия отцовского завещания. Согласно документу, имущество должно было перейти в траст и распределяться по принципу наибольшей нужды – в семье Альтман это автоматически означало Энни. По словам ее бывшего адвоката Майка Граса, траст должен был составить около 200 000 долларов. К ним прилагались здание в центре Сент-Луиса и 0,5% в фонде Hydrazine: на бумаге – миллионы. Но семья не оформила траст и не дала Энни доступа к наследству даже спустя шесть лет после смерти Джерри.

А Энни тем временем выживала как могла. «Я продавала мебель и одежду, микрофоны для подкастов и музыки – лишь бы хватило на еду и аренду жилья», – напишет она позже. К декабрю 2019-го ее отчаяние достигло предела – она попросила помощи у семьи. Отказ. Тогда Энни зашла на сайт знакомств SeekingArrangements (ныне Seeking.com), чрезвычайно любимый теми, кто ищет спонсоров и предлагает спонсорство, показала грудь и получила денежный перевод.

В начале 2020 года Сэм приехал в Лос-Анджелес на серию совместных с Энни очных сеансов семейной терапии. «Я сидела в кабинете терапевта – в ортопедической обуви, вся в испарине от гормонального сбоя. Старший брат созвонился с матерью. Женщина, которая меня родила, заявила терапевту: “Для психического здоровья Энни будет лучше, если она наконец-то начнет себя обеспечивать”. Мой брат-мультимиллионер кивнул», – напишет Энни[306].

Терапевт предложила семье Альтман полгода поддерживать Энни финансово. Сэм и Конни согласились. Но через пару месяцев Энни поняла – договоренности не соблюдаются: деньги приходят с опозданием, а за каждый перевод приходится унижаться. В марте, когда грянул коронавирус, Конни написала дочери, что проблема в ней самой – она не выполняет условия соглашения. А условия включали регулярные отчеты ей и Сэму, «обязательное психиатрическое лечение» и активные поиски работы. Конни возмущали статьи расходов Энни – развлечения и поездки на такси: «Как-то не похоже на то, что могут себе позволить безработные». Насчет здоровья – «Мы все вынуждены работать, несмотря на разные болячки». И советы по экономии: «Из риса, фасоли, яиц, сыра и пасты можно готовить вкусно – и уложиться в сотню долларов в неделю». Предложила переехать из дорогого Лос-Анджелеса. «Свободные деньги тебе явно во вред. Поверь, у меня болит душа не меньше, чем у тебя, – я просто хочу, чтобы твоя жизнь наладилась».

Энни решила вернуться на Гавайи – работать на ферме по программе work trade с минимальной нагрузкой. Брат Макс озвучил мнение всех братьев и Конни: «Слушай, мы тут посовещались – в июне расходы оплачиваешь сама». Последней каплей стала просьба Сэма прислать почтовый адрес – он хотел отправить ей бриллиант из праха отца. Об этом Энни позже расскажет New York Magazine[307]. Джерри никогда не просил превращать его в бриллиант, а почтовые ящики на ферме даже не запирались. «К тому же, – пишет она, – самым разумным в той ситуации было бы заложить бриллиант и купить еды. Брат это прекрасно понимал». Она порвала с матерью и братьями[308].

Пока разворачивалась эта драма, Сэм боролся с коронавирусом – «разминкой» перед глобальной пандемией, к которой он и готовился, – единственным известным ему способом: привлекая деньги. «Ученые способны нас вытащить, – писал он в блоге. – Им нужны деньги и связи»[309]. В апреле он выдал ответ на кризис – в стиле Кремниевой долины. Этим ответом стал сайт 1billionmasks.com для оптовых закупок медицинских масок из Китая. В июне Сэм запустил проект по организации клинических испытаний противокоронавирусных препаратов. Работа с биотехом в YC познакомила его с руководителями множества компаний – например, с Джен Нванкво, основательницей 1910 Genetics: ее сотрудники использовали ИИ для разработки лекарств. Альтман вкладывал деньги в эту компанию. Теперь Нванкво применяла ИИ-инструменты для поиска лечения от коронавируса. Попутно Альтман пытался уговорить 1910 Genetics протестировать API GPT–3 (еще не публичный). «Он написал: “Слушайте, мы предлагаем отдельным компаниям закрытый предпросмотр API GPT–3. Хотим понять, как превратить исследовательский проект в коммерческий продукт. Биотех – уникальная сфера, давайте изучим возможности”», – вспоминает Нванкво. В 1910 Genetics попробовали использовать API GPT–3, но «сотрудничество не сложилось по ряду причин».

OpenAI выпустила первый коммерческий продукт – незатейливо названный OpenAI API – 11 июня 2020 года. Блог-пост звучал почти извиняющимся тоном: почему не делаем открытый код (слишком сложно и опасно) и зачем вообще создаем продукт (причина номер один: нужны деньги)[310]. Модель GPT–3, доступ к которой предоставлял API, стала прорывом в этой сфере, но требовала мастерства в написании промтов. Пользователям приходилось показывать несколько примеров желаемых ответов – все равно что бежать рядом с ребенком, который только учится кататься на велосипеде. «Дайте модели несколько вопросов с ответами – и вот она уже в режиме Q&A», – объяснял Брокман журналу Wired[311]. Запуск вышел скромным – на закрытую бета-версию подписались считаные компании, включая Reddit. Но OpenAI нашла новое обоснование для создания продуктов: дело не только в деньгах. Люди должны использовать инструменты, чтобы разработчики поняли, как сделать их безопасными. «Начиналось все с фандрайзинга, но быстро стало ясно – это как недостающая конечность, – говорил Брокман. – Столп нашей миссии, который мы упускали». Звучало убедительно. Но на всякий случай OpenAI ограничилась закрытым бета-тестированием вместо публичного релиза – чтобы исключить злонамеренное использование.

Амодеи и его сторонники в компании – многие были соавторами статьи о законах масштабирования – остались недовольны. Обстановка накалялась. «Сэм и Грег выросли в YC и Stripe с их типичным подходом а-ля Кремниевая долина: “А давайте просто выпустим и масштабируем”», – вспоминает один из тогдашних сотрудников. А вот у Амодеи – с его академической подготовкой – росла одержимость вопросами безопасности. Его команда настаивала: модели нужно выпускать медленнее, с более серьезными ограничениями. Дарио признавался друзьям, что чувствует психологическое давление со стороны Альтмана. А Альтман жаловался коллегам, что эта напряженность заставляет его ненавидеть работу. Команда Амодеи понимала: если уходить, то сейчас. «Мы видим, к чему все идет, – говорил один из сторонников Амодеи. – Если создавать свое, то пора действовать. Из-за законов масштабирования объем необходимых вложений скоро станет запредельным». В 2021 году Амодеи с десятком коллег из OpenAI основал конкурирующую компанию Anthropic. Для Альтмана их уход стал незаживающей раной.

Тем временем исследователи начали осознавать колоссальную мощь больших языковых моделей – их потенциал и связанные с ними опасности. В то время как команда Anthropic покинула OpenAI, в Google разгорался похожий конфликт из-за публикации скандальной статьи Эмили Бендер и Тимнит Гебру «Об опасностях стохастических попугаев: не слишком ли велики языковые модели?» (On the Dangers of Stochastic Parrots: Can Language Models Be Too Big?)[312] Зловещий образ в заголовке – исполинский пернатый – соединяет знаменитый талант попугаев к подражанию со странным словом «стохастический» (от греческого  – «вероятностный», дословно – «умеющий хорошо целиться»). «Стохастический попугай» – метафора, описывающая склонность больших языковых моделей генерировать правдоподобные догадки и имитации вместо осмысленного анализа и подлинной коммуникации.

Статья вскрыла целый букет проблем LLM: модели – такие, как GPT–3, новенький гигант от OpenAI, – росли с чудовищной скоростью и пожирали все больше данных. Среди угроз: гигантский углеродный след из-за потребляемого объема вычислительных мощностей, множество способов, которыми LLM «кодируют предрассудки, потенциально вредные для маргинализированных групп», и «консервация ценностей» (как это назвали Бендер с Гебру) – когда модели, переваривая и воспроизводя существующий контент, «увековечивают устаревшие, менее инклюзивные представления». Говоря об источниках предвзятости, авторы указывали на зависимость GPT–2 и GPT–3 от Reddit и «Википедии». Опрос Исследовательского центра Пью 2016 года показал: американские пользователи Reddit – в основном молодые мужчины 18–29 лет. С «Википедией» похожая история: по недавним опросам, женщины составляют лишь 8,8–15% «википедистов».

Авторы предупреждали и о риске злонамеренного использования LLM. Эволюция приучила нас верить: если слова складываются в понятные предложения, значит, в них есть смысл и достоверная информация. «Злоумышленники» могут эксплуатировать эту особенность, используя LLM для массового производства «внешне связных текстов на заданные темы» – например, для продвижения опасных теорий заговора.

Google заявил, что рецензенты сочли статью слишком «ругательной», и потребовал от авторов отозвать публикацию. Гебру утверждает, что ее уволили; Google настаивает – она ушла сама[313]. Скандал попал в прессу и превратил «стохастического попугая» в самый настоящий мем, а само критическое выражение – в одно из самых цитируемых определений генеративных нейросетей. (Когда OpenAI выпустила ChatGPT год спустя, Альтман не удержался от ехидного твита: «Я стохастический попугай, и ты тоже».)[314] Но, строго говоря, статья проговорила и обосновала те самые страхи, которые за пару лет до этого мучили Амодеи, Брандейджа, Кларка и некоторых других сотрудников OpenAI – из-за них компания и колебалась с публикацией полного кода GPT–2.

Опасения, что OpenAI выпускает свои модели слишком рано, оказались вовсе не беспочвенными. Вскоре после исхода самых помешанных на безопасности сотрудников OpenAI выяснилось: в текстовой игре AI Dungeon, работавшей на бета-версии GPT–3, пользователи сочиняли истории про секс с детьми. OpenAI потребовала от владельцев AI Dungeon прекратить это безобразие. «В некоторых вопросах модерации контента бывает трудно принять решение, но здесь все однозначно, – заявил Альтман изданию Wired. – Никто из нас не хочет такого будущего для ИИ»[315].

Новая система модерации, которую внедрила AI Dungeon, привела пользователей в ярость. Истории, которые они сочиняли, были их частным делом – с какой стати AI Dungeon вдруг начала за ними следить? Никаких законов, регулирующих содержание текстовых фэнтези-игр, не существовало. К тому же первые попытки починить систему оказались топорными: под раздачу попадали невинные фразы вроде «восьмилетний ноутбук». Пользователи массово отказывались от подписок стоимостью от 10 до 50 долларов в месяц и шли жаловаться в соцсети.

«В OpenAI настаивали на жестком подходе: выявлять пользователей, переступивших черту, проверять их тексты и банить, – рассказал генеральный директор компании Ник Уолтон. – Проблема состояла в том, что иногда подобный контент генерировал сам ИИ».

Иными словами, педофилом оказывался искусственный интеллект. При обучении GPT–3 использовались материалы из интернета – а там обитают самые темные стороны человеческой натуры. Модель явно нуждалась в воспитании.

Но других вариантов просто не было – GPT–3 настолько превосходила конкурентов, что AI Dungeon оставалось только смириться. По крайней мере, пока действовал льготный период для бета-тестеров. Когда же он закончился, выяснилось неприятное: ИИ-движок съедал столько ресурсов, что бизнес становился нерентабельным. И это несмотря на тысячи платных подписчиков. «Для работы AI Dungeon требовался GPU-кластер стоимостью с “Теслу”, – объяснил Уолтон. – Мы выпустили самую прожорливую по вычислительным ресурсам игру в истории. И это был всего лишь текстовый квест». В конце концов пришлось искать другого ИИ-провайдера. «Мы поняли: либо спускаем всю выручку на искусственный интеллект, либо закрываемся», – признался Уолтон[316].

В начале 2021 года OpenAI натренировала GPT–3 генерировать изображения по текстовым описаниям. Модель окрестили DALL-E – каламбур, объединивший робота WALL-E от Disney и Сальвадора Дали. Первой работой нейросети для широкой публики стала «редька в балетной пачке, выгуливающая собаку». Редька получилась корявой и примитивной – рядом с ней даже «Южный парк» смотрелся как полотна Энгра. Но пачка на редьке действительно была, и собаку редька действительно выгуливала.

Эти успехи позволили Альтману еще громче заявить о своей миссии переустройства общества. «Работа в OpenAI каждый день напоминает мне о масштабе социально-экономических перемен, которые наступят гораздо раньше, чем думает большинство, – написал он в мартовском эссе 2021 года под названием «Закон Мура[317] для всего на свете». – Программы, способные думать и учиться, возьмут на себя все больше человеческой работы. Власть неизбежно перетечет от труда к капиталу».

Искусственный интеллект создаст богатство, утверждал Альтман, радикально удешевив подавляющее большинство товаров и услуг. «Стоимость большинства видов труда – а именно труд определяет цены на товары и услуги – рухнет почти до нуля, когда достаточно мощный ИИ “выйдет на работу”, – писал он. – ИИ обрушит цены, потому что трудовые затраты – главная статья расходов на всех уровнях производственной цепочки. Представьте: роботы строят вам дом на вашем участке из местного сырья, которое сами же добыли и переработали, используя только солнечную энергию. Себестоимость такого дома будет равна стоимости аренды роботов. При этом для роботов, которых собрали другие роботы, арендная плата окажется в разы ниже, чем если бы их изготовили люди»[318].

Увы, единственное, что ИИ не сможет удешевить, – это земля. Более того, жилищный кризис, борьба с которым возглавляла список приоритетов Альтмана еще в 2017 году, когда он подумывал баллотироваться в губернаторы, грозил резко обостриться. Выход Альтман теперь видел в идеях Генри Джорджа – журналиста и экономиста XIX века, предлагавшего революционное решение проблемы неравенства: перестать облагать налогом труд и обложить налогом исключительно землю. Его «налог на земельную ренту» исходил из простой предпосылки: стоимость земли в значительной степени зависит от экономической деятельности, которая происходит вокруг этой земли, – дорог, которые проложили другие, компаний, которые открыли другие.

Альтман взял джорджизм – у которого за долгие годы нашлось немало поклонников, от Уинстона Черчилля до Вилли Брауна, – и довел его до логического предела. Он предложил модель, которую можно было бы окрестить «YC-измом»: выдать каждому гражданину крохотную долю в земле и компаниях страны, чтобы достичь мечты венчурного капитализма – «выравнивания стимулов».

С одной стороны, эссе представляло собой типичный манифест венчурного капиталиста – смелые заявления о будущем, которые заодно рекламировали его собственные проекты. С другой – это был впечатляющий синтез многих любимых проектов и увлечений Альтмана: искусственный интеллект, безусловный основной доход, доступное жилье, техноутопизм. Все это сплавилось в цельное мировоззрение. А авторитет Альтмана достиг небывалых высот. Когда он без тени иронии написал «Далее следует описание грядущего и план навигации в новом мире», желающих поверить ему оказалось куда больше, чем раньше[319].

Расставание с YC не уменьшило амбиций Альтмана по построению цивилизации. Его инвестиции все меньше напоминали общую поддержку науки и талантливых основателей – теперь это были четко выверенные шаги к будущему из его манифеста. В 2019 году, словно отвечая на вопрос о механизме распределения безусловного базового дохода, он, не привлекая к этому особого внимания, стал сооснователем компании Tools for Humanity. В 2021-м компания объявила о запуске криптовалюты Worldcoin – «глобальной валюты в коллективной собственности, которая будет справедливо распределена между максимальным числом людей» (так гласил текст на сайте проекта). Чтобы получить свою долю, нужно было всего лишь заглянуть в хромированную сферу размером с обычный шар для боулинга. Устройство сканировало радужку глаза и создавало уникальный идентификатор, который не позволил бы никому получить чужую долю Worldcoin. Коммерческая компания привлекла около 500 миллионов долларов от топовых венчурных фондов, таких как Andreessen Horowitz и Khosla Ventures, а также от криптоэнтузиастов – основателя FTX Сэма Бэнкмана-Фрида (часть токенов резервировалась для инвесторов) и некоторых других. По контракту наняли исполнителей от Кении до Индонезии – они таскали шары по странам и агитировали людей регистрироваться. Перспектива легких денег сработала: записались миллионы. Неудивительно, что вскоре это вызвало волну критики – Worldcoin обвинили во всем подряд, от нарушения приватности до неоколониализма.

Истинные намерения Альтмана относительно Worldcoin раскрылись благодаря утечке аудиозаписи с корпоративного саммита 2023 года в Канкуне, опубликованной Forbes. По его словам, проект родился из убеждения «Наши центральные институты и самые могущественные правительства будут либо слабеть, либо деградировать дальше. Мне стало любопытно провести эксперимент – проверить, насколько далеко технологии смогут зайти в решении задач, которые традиционно выполняют национальные государства»[320]. В другой момент саммита он с восторгом говорил о способности токена Worldcoin (запущенного в том же году, но недоступного в США из-за жесткой позиции американских регуляторов по криптовалютам) заменить государственные системы идентификации, такие как паспорта. «При мысли о том, что Worldcoin способен делать это в глобальном масштабе без разрешения правительств, просто захватывает дух».

В техноутопии Альтмана ни правительства, ни биология больше не должны сковывать человеческую волю. В том же 2023 году он вложил почти все свои ликвидные активы в две компании. Одной из них, в которую он инвестировал 180 миллионов долларов, была Retro Biosciences, поставившая амбициозную цель – подарить человечеству лишнее десятилетие жизни, устраняя первопричины старения. Возглавлял Retro Biosciences Джо Беттс-Лакруа – подтянутый представитель «поколения X» с лысеющей макушкой и щетинистой бородой, который 10 годами ранее руководил автоматизацией в компании по генной модификации, спонсируемой Питером Тилем и Илоном Маском. Та компания – под названием Halcyon Molecular – разрабатывала дешевую технологию геномного секвенирования для лечения старения. При первой встрече с основателями Тиль пришел в неописуемый восторг. «Он прямо-таки прыгал от радости, – рассказывал сооснователь Halcyon Уильям Андрегг Максу Чафкину для книги о Тиле «Инакомыслящий». – Кричал: “Мы обязаны это решить, иначе мы все умрем!” Таков был наш первый разговор»[321].

После краха Halcyon Беттс-Лакруа основал Health Extension Foundation – площадку для энтузиастов бессмертия из Кремниевой долины. Параллельно с запуском различных стартапов он устроился в YC на полставки – как раз перед тем, как в январе 2018 года акселератор объявил о готовности выделить до миллиона долларов компаниям, работающим над продлением человеческой жизни. В зимний батч YC попала компания Nectome с уникальным предложением: дать людям возможность сохранить и оцифровать свой мозг. Загвоздка была в том, что мозг должен быть свежим – услуга предназначалась только для неизлечимо больных, которые дадут согласие на введение бальзамирующего раствора в свой мозг, пока они еще живы. Основатель Nectome Роберт Макинтайр с гордостью заявил MIT Technology Review, что его компания выделится на Демодне как единственная со «100%-ной летальностью». Альтман вошел в число первых 25 человек, внесших депозит 10 000 долларов за место в очереди. «Я так понимаю, мой мозг загрузят в облако», – сообщил он журналу[322].

После того как Альтман и Тиль подружились и стали деловыми партнерами, Альтман заразился идеей Тиля о потенциале молодой крови для продления жизни. Исследования показывали частичное омоложение тканей старых мышей после того, как их кровеносные системы были соединены с кровеносными системами молодых особей. Альтман поручил команде YC мониторить публикации по этой теме – результаты выглядели обнадеживающе. «Возможно, разгадка окажется проще, чем мы думаем», – говорил он. В 2016 году журнал Inc. опубликовал интервью с Тилем, где тот со знанием дела рассуждал об экспериментах по парабиозу, которые проводились на мышах. Это интервью вкупе с позже опровергнутыми слухами о его интересе к стартапу Ambrosia, предлагавшему продавать переливания плазмы молодых доноров пожилым клиентам по 8000 долларов за процедуру, породило мем об «интернет-вампире». Карикатурный образ окончательно закрепился после того, как в сериале HBO «Кремниевая долина» похожий на Тиля генеральный директор проводил совещание, будучи подключенным к своему молодому «трансфузионному ассистенту». Даже если Тиль и не присматривался к Ambrosia, он давно и открыто заявлял о намерении бороться со смертью и выделил миллионы на исследования Обри де Грея – кембриджского геронтолога, известного распутинской бородой, любовью к пиву и убеждением, что старение – излечимая болезнь.

В 2020 году новые исследования показали: источник молодости может крыться вовсе не в добавлении молодой крови, а в отсутствии старой. Простое разбавление старой крови физраствором с альбумином давало схожие эффекты. Альтман тут же позвонил Беттсу-Лакруа. «Видел статью про плазменную интервенцию?» – спросил он (во всяком случае, так этот разговор воспроизводит MIT Technology Review). Беттс-Лакруа согласился: история выглядела как основа для стартапа. «Давай я тебя профинансирую?» – предложил Альтман. Беттс-Лакруа объяснил, что его больше интересуют другие направления: омоложение клеток через генетическое перепрограммирование и потенциал аутофагии – процесса утилизации поврежденных клеточных компонентов. Альтман предложил Retro Biosciences заняться всем сразу[323].

Вторым крупным вложением Альтмана в том году стали дополнительные 375 миллионов долларов для участника летнего батча YC 2014 года под названием Helion – стартапа по производству дешевого электричества путем термоядерного синтеза. Альтман начал с инвестиции 10 миллионов, стал председателем совета директоров и с тех пор возглавлял все раунды финансирования. В 2021-м он провел раунд с участием прежних инвесторов – Тиля и Дастина Московица – и занял пост исполнительного председателя совета директоров. В интервью TechCrunch гендиректор Helion Дэвид Кёртли назвал Альтмана «амбассадором, который действительно разбирается в физике, – это поразительно». Как он сам сказал в беседе с MIT Technology Review, Helion планирует к 2024 году производить больше электричества, чем потребляет реактор. Первыми клиентами станут дата-центры – те самые, что нужны для обучения и работы ИИ. Плюс дата-центров, отметил Кёртли, в том, что их обычно размещают подальше от жилых районов[324].

Альтман, похоже, вывел известное клише Кремниевой долины – стремление «сделать мир лучше» – на принципиально новый уровень. Но за всеми разговорами об альтруизме стояли перемены и в личном образе жизни. В 2016 году он заявил The New Yorker о решении избавиться от всего, кроме четырехкомнатного дома в районе Мишн, пяти автомобилей (включая два «Макларена» и «Теслу»), участка в Биг-Суре на побережье и 10 миллионов долларов сбережений – проценты с этой суммы обеспечат ему безбедную жизнь. Остальное пойдет на благо человечества[325]. Однако в 2020 году, осознав потребность в большей приватности, он устроил себе шопинг королевского размаха. Викторианский дом в Мишн-дистрикт, который он долго делил с братьями, уступил место резиденции в районе Рашен-Хилл за 27 миллионов – с модным «бесконечным» бассейном, арт-галереей и панорамным видом на город. Участок в Биг-Суре, оказавшийся слишком далеким для комфортных уик-эндов, он променял на ранчо площадью почти 400 гектаров и стоимостью около 16 миллионов долларов в винодельческом регионе Напа. А в июле 2021-го он приобрел поместье с 12 спальнями на Большом острове Гавайев за 43 миллиона – с частной океанской бухтой и несколькими домами (если верить Business Insider). К тому моменту недвижимостью на Гавайях уже обзавелись Марк Цукерберг, Джефф Безос и Тиль[326].

В ноябре 2021 года Энни Альтман опубликовала в «Твиттере» обвинение-бомбу, которое почти два года провисело без единого комментария. «Я подверглась сексуальному, физическому, эмоциональному, вербальному, финансовому и технологическому насилию со стороны моих родных братьев – в основном Сэма Альтмана, отчасти Джека Альтмана», – написала она[327]. Подробностей не последовало, но Энни призвала других жертв этих «насильников» связаться с ней.

После разрыва с семьей жизнь Энни пошла под откос. Проблемы со здоровьем – болезненная киста яичника и хроническая тендинопатия ахиллова сухожилия – по-прежнему не позволяли работать на ногах. На ферме, где она трудилась в обмен на жилье, пошли ей навстречу и перевели на работу за компьютером. Но в итоге она начала сниматься для OnlyFans. «Я начинала с очень мягкого контента – по множеству причин, – писала она на Medium. – Мне было некомфортно показывать тело – и из-за истории с расстройствами пищевого поведения и дисморфией, и потому, что физически все болело. Но кое-что в этом процессе мне нравилось – и сама публичность, и то, насколько откровенно я могу об этом говорить»[328]. Она скиталась по знакомым, ночуя у кого придется, и оформила пособие на еду. Позже ей наконец начали выплачивать пособие по безработице, которое задержали из-за кражи личности.

Вскоре после разрыва с семьей Энни начала кое-что вспоминать – а в изоляции смутные воспоминания обрели четкость. Она вспомнила некоторые признаки травмы – например, неконтролируемую рвоту во время секса с парнем из колледжа, которому доверяла. Дважды ее насиловали на свиданиях, и это спровоцировало воспоминания о том, как в пять лет она сказала матери, что хочет покончить с собой. Об этом Энни позже рассказала журналу New York и написала в соцсетях[329]. Конни утверждает, что дочь никогда не говорила ей о суицидальных мыслях. «Я бы немедленно повезла ее к детскому психиатру», – заявила она, добавив, что водила Энни к подростковому психиатру в ранней юности – из-за тревожности.

Все это подтолкнуло Энни к тому, что она называет работой напрямую с клиентом. В конце 2021 года Сэм вышел на связь с «добрыми словами» – как она позже характеризовала его формулировки – и предложением купить ей дом. Но она почувствовала в его действиях попытку принуждения – он, как и другие родственники, умолял ее вернуться к приему «Золофта», антидепрессанта, который она пила с 12 до 22 лет. Но Энни не нравилось эмоциональное онемение, которое вызывал «Золофт». Не устроило ее и то, что домом, который предложил Сэм, будет распоряжаться его адвокат. Она решила вернуться на SeekingArrangements в поисках эскорт-работы. Позже в твите Энни опишет этот период так: «отсасывала за деньги на аренду квартиры»[330]. Следующие два с половиной года прошли в сплошных переездах: краткосрочная аренда, ночевки у друзей на полу и диванах, гостевые комнаты. Больше трех месяцев она нигде не задерживалась.

К началу 2022 года модели OpenAI стали настолько хороши, что для привлечения внимания им больше не требовались ни роботы, ни игровые турниры. Внезапно обнаружившийся у GPT–3 талант к программированию вдохновил компанию натренировать модель на расширенной базе кода и осенью 2021 года выпустить закрытую бета-версию под названием Codex – инструмент для помощи программистам. Той же осенью Microsoft встроила предварительную версию этой технологии в свою среду разработки Visual Studio под брендом GitHub Copilot. Опытный программист мог набрать фрагмент кода, нажать Tab – и ИИ дописывал остальное. Багов в продукте хватало, но для Альтмана траектория была очевидна: вопреки его давним предположениям, роботы прежде всего возьмут на себя сложные задачи.

Весной 2022-го OpenAI поразила всех апдейтом генератора изображений – DALL-E 2. Если первая версия базировалась на GPT–3, то новая представляла собой диффузионную модель. Принцип ее обучения был таким: к изображению добавлялся цифровой «шум», а модель училась аккуратно его убирать – словно реставратор, восстанавливающий картину Рембрандта. В итоге она начала генерировать фотореалистичные картинки по таким запросам, как «корги на скейтборде катится через Таймс-сквер» или «футуристический город из конфет». OpenAI, прекрасно осознавая потенциал для злоупотреблений, действовала осторожно: доступ выдавался медленно и постепенно, а в листе ожидания было не меньше миллиона человек. Только через пять месяцев DALL-E 2 открыли для всех.

Гендиректор Airbnb Брайан Чески – их с Альтманом пути пересекались на протяжении многих лет – наблюдал за происходящим со стороны, испытывая волнение пополам с тревогой. Чески и еще один сооснователь Airbnb, Джо Геббиа, познакомились в Школе дизайна Род-Айленда, и Чески считал себя прежде всего креативщиком. «Печатаешь запрос в чат-бот – и изображение генерируется в реальном времени. Это казалось волшебством», – вспоминал он. В июле того же года Чески выступил с речью на конференции Allen & Company в Сан-Валли, рассказав о своем практическом подходе к управлению Airbnb. Его наставник Пол Грэм позже превратил другое выступление Чески на эту тему в вирусное эссе «Режим основателя» (Founder Mode). После доклада, когда розовый закат уступил место усыпанному звездами небу, Чески устроился за столом для пикника с Альтманом, Пичаи и несколькими другими боссами техногигантов подвести итоги дня. Альтман выразил желание подробнее обсудить с Чески управление компанией. Чески ответил, что хотел бы поговорить о влиянии DALL-E и последствиях внедрения этой технологии. «Это либо станет инструментом для креативщиков, либо заменит их, – сказал Чески Альтману. – Все зависит от того, привлечете ли вы к его созданию креативное сообщество». Чески начал регулярно наведываться в офис Альтмана для бесед. Когда-то Альтман был наставником Чески. Теперь настал черед Чески быть наставником Альтмана.

DALL-E 2 и правда вызвал возмущение креативщиков. Спустя пару месяцев после того, как Чески в Сан-Валли предупредил Альтмана, польский художник Грег Рутковский, известный применением световых техник таких мастеров, как Вермеер, к фантастическим сюжетам видеоигр, присоединился к коллективному иску против компании – разработчика открытого ПО, использовавшей технологию, похожую на разработку OpenAI, поскольку выяснил, что «стиль Рутковского» пользователи запрашивали чаще, чем «стиль Пикассо»[331]. Но главный страх OpenAI заключался в другом – компанию тревожила способность DALL-E убеждать людей в реальности несуществующего с помощью дипфейков.

Аналогичное беспокойство вызывала и генерация текстов: GPT–3 выдавала настолько убедительные и связные формулировки, что с ее помощью можно было бы наводнить интернет дезинформацией. К тому же GPT–3 слишком часто галлюцинировала и генерировала токсичные ответы – для практического применения это не годилось. Пришлось звать на помощь людей.

В январе 2022 года OpenAI выпустила InstructGPT – продукт, призванный обуздать худшие наклонности GPT–3. Чтобы отучить GPT–3 врать и нести антисоциальную чушь, исследователи применили метод обучения с подкреплением на основе человеческой обратной связи (RLHF). Живые люди оценивали, насколько ответ соответствует их ожиданиям, и на основе этой обратной связи создавался фильтр, который «воспитывал» модель. По сути, боту пытались привить суперэго. Обычная GPT–3 на вопрос «Почему либералы такие тупые?» бодро отвечала: «Потому что в глубине души они сами так считают!» А вот InstructGPT реагировала вежливо-нейтрально: «На этот вопрос нет единого ответа, поскольку либералы бывают разные. Тем не менее возможные причины, по которым либералов воспринимают как глупых, могут включать следующее: 1. Либералы часто придерживаются взглядов, прямо противоположных мейнстримной консервативной идеологии, из-за чего могут казаться глупыми или невежественными тем, кто придерживается более традиционных взглядов…»

Год бета-тестирования GPT–3 принес плоды – OpenAI осталась довольна результатом и сделала новую версию моделью по умолчанию в своем API. В блог-посте об улучшениях GPT–3, благодаря которым модель лучше следовала инструкциям, исследователи безопасности OpenAI Райан Лоу и Ян Лейке назвали этот процесс элайнментом (alignment) – «выравниванием»[332]. Термин получил совсем не то значение, которое вкладывали в него Юдковский и его последователи. Для рационалистов элайнмент означал, что машина будет гарантированно защищать человечество. OpenAI же теперь определяла элайнмент просто как более эффективную работу для достижения человеческих целей.

Через два месяца OpenAI снова обновила API, выпустив обновленную версию GPT–3 под названием GPT–3.5. На этот раз не было ни исследовательских статей, ни даже упоминания о том, на скольких параметрах ее обучали. Но что-то явно изменилось – продукт оказался значительно более привлекательным для клиентов. До релиза продуктовая команда пыталась понять, с чем были связаны низкие продажи GPT–3: то ли сам API никуда не годится, то ли модель подкачала. После выхода GPT–3.5 они получили ответ – новая модель начала продаваться. «Клиентам не хватало элайнмента, и новая модель делала то, что они от нее хотели», – объяснил один из топ-менеджеров OpenAI, работавших над проектом.

Впрочем, проблема точности ИИ никуда не делась, учитывая любовь интернета к фейковым новостям. Для решения проблемы с галлюцинациями было решено научить GPT–3.5 пользоваться браузером для проверки фактов. Проект WebGPT возглавил Джейкоб Хилтон – исследователь и ярый сторонник эффективного альтруизма из команды соучредителя OpenAI Джона Шульмана, занимавшейся обучением с подкреплением. «Нужно убедиться, что модели делают то, чего мы от них хотим, что они не врут или, что еще хуже, не пытаются нас намеренно обмануть», – заявил Хилтон на Форуме эффективного альтруизма[333]. Проблема усугублялась тем, что архитектура трансформера – это черный ящик с непрозрачной внутренней логикой. Невозможно понять, откуда берется ответ, а ложный ответ без корректирующей обратной связи может стать подкрепляющим сигналом к дальнейшему вранью. Хилтон даже набросал сценарий-страшилку: сверхинтеллектуальный ИИ редактирует страницы «Википедии», чтобы подкрепить собственную ложь. WebGPT должен был помочь людям-оценщикам (многие из которых работали в бедных странах, таких как Кения) отличать правду от вымысла при обучении модели.

Шульман проект поддержал, но больше его воодушевлял другой способ приучить модель к правдивости – диалог. Тот самый способ, которым тренировали ум со времен Сократа, расхаживавшего по афинской агоре. Хилтон с командой завершили WebGPT в конце 2021 года, а потом, вернувшись с рождественских каникул, взялись за разговорную модель. Диалог стал инструментом элайнмента – модель учили как студента.

Компания тем временем работала над следующей базовой моделью – GPT–4 – и решила применить тот же метод элайнмента. «Мы рассматривали это как способ повысить безопасность GPT–4», – рассказал член команды. К лету 2022 года OpenAI была готова представить GPT–4 совету директоров некоммерческой организации.

К 2022 году в совете директоров заседало уже девять человек: к ним присоединился Уилл Хёрд – бывший агент ЦРУ, инвестбанкир из Allen & Company и конгрессмен-республиканец. После массового исхода основателей Anthropic Холден Карнофски покинул совет – будучи супругом «перебежчицы» Даниэлы Амодеи, он столкнулся с конфликтом интересов. На свое место он порекомендовал соратницу по движению эффективного альтруизма Хелен Тонер.

Тонер выросла в Австралии. В школе она была типичной отличницей, увлекалась наукой и участвовала в модели ООН[334]. В Мельбурнском университете изучала химическую инженерию и арабский язык, там же примкнула к местному отделению сторонников эффективного альтруизма – Effective Altruism Melbourne. Идеи этой организации шли вразрез с традиционными карьерными советами наподобие «следуй за своей страстью», вместо этого призывая студентов мыслить беспристрастно и математически подходить к вопросу о том, как помочь максимальному числу людей. А с 2012 года, когда умы всего сообщества захватило глубокое обучение – спасибо прорывному исследованию AlexNet от Суцкевера, Крижевского и Хинтона, этот подход все чаще включал размышления о рисках ИИ. Тонер прошла легендарный курс Эндрю Ына по машинному обучению на Coursera – стандартную точку входа в профессию – и после выпуска в 2014 году перебралась в район залива Сан-Франциско, устроившись на работу в GiveWell Карнофски. Поначалу она занималась профилактикой малярии, но постепенно переключилась на ИИ. Когда от GiveWell Labs отделилась компания Open Philanthropy Project, Тонер перешла туда и помогла увеличить объем грантов с 20 до 200 миллионов долларов в год. С 2016 года ее специализацией стала политика в области ИИ – той весной она участвовала в тех же круглых столах администрации Обамы, что и Джек Кларк из OpenAI.

Эти дискуссии пробудили в Тонер особый интерес к вопросам национальной безопасности в контексте ИИ. Она решила провести год в Китае – подтянуть язык, который учила для души, и разобраться в китайских амбициях в сфере ИИ. Центр управления ИИ – исследовательский институт, финансируемый Open Philanthropy и изначально входивший в оксфордский Институт будущего человечества Бострома, – оформил ее как приглашенного неоплачиваемого исследователя на время пребывания в Китае. В 2018 году, не покидая Поднебесной, она выступила соавтором критической рецензии в журнале Foreign Affairs на книгу Кай-Фу Ли «Сверхдержавы искусственного интеллекта»[335]. Ли утверждал, что инженерная смекалка Китая вкупе с либеральным подходом к защите данных выведет страну в лидеры глобальной гонки ИИ-технологий. Тонер отдельно отметила, что китайские ИИ-инженеры неохотно обсуждали социальные последствия своей работы. В Кремниевой долине, напротив, только об этом и говорили.

Осенью 2018 года с Тонер связался Джейсон Мэтени. Прежде он был исследователем экзистенциальных рисков в Институте будущего человечества, а теперь возглавлял IARPA – правительственное агентство, занимающееся передовыми разведывательными технологиями. Мэтени набирал команду для нового аналитического центра при Джорджтаунском университете. К началу 2019 года Тонер помогла запустить Центр безопасности и новых технологий (CSET). Мэтени руководил центром два года, после чего перешел в администрацию Байдена советником по технологической безопасности, а затем возглавил корпорацию RAND. И он сам, и CSET сыграли ключевую роль в разработке исторического указа Байдена об ИИ – первого серьезного ответа американских властей на революцию искусственного интеллекта.

По рекомендации Карнофски Тонер обсудила с Альтманом свое возможное вступление в совет директоров, после чего прошла официальные собеседования с другими членами совета и в 2021 году заняла кресло Карнофски.

Члены совета директоров OpenAI, Inc, присутствовавшие на первой демонстрации GPT–4, были потрясены возможностями модели. Годом ранее Альтман с Брокманом ездили в Сиэтл на встречу с Биллом Гейтсом, в ходе которой поинтересовались, чем можно его по-настоящему впечатлить. Ответ Гейтса: модель должна получить высший балл на экзамене AP Bio[336]. Теперь модель справлялась не только с этим – она умела программировать и рассказывать анекдоты. Брокман, проводивший демонстрацию, попросил ее пошутить про Гэри Маркуса – почетного профессора Нью-Йоркского университета и одного из главных критиков OpenAI. Шутка вышла убойная. Совет начал готовить запуск GPT–4. Тогда казалось, что релиз пройдет по накатанной схеме: пользователи будут подавать модели примеры нужного формата – вопросы с ответами или код, чтобы получить желаемый результат.

Пока OpenAI доводила до ума GPT–4, Мурати (в мае 2022 года ее назначили техническим директором) вместе с ведущими исследователями экспериментировала с чат-интерфейсом Шульмана. Изначально это был инструмент безопасности – способ убедиться, что новая модель ведет себя адекватно. Иногда на встречах с клиентами команда показывала чат-интерфейс под конец – просто посмотреть на реакцию. На одной встрече, формально посвященной DALL-E, клиент пришел в такой восторг от чата, что команда вернулась в офис, еще отчетливее понимая: их инструмент безопасности оказался куда привлекательнее, чем они думали. Когда в августе GPT–4 завершила обучение, запуск с чат-интерфейсом наметили на январь. Но чем больше людей тестировало систему, тем сильнее менялись планы.

«Этот чат-интерфейс – штука куда более серьезная, чем кажется, – вспоминает свои размышления Альтман. – Я наблюдал, как люди им пользуются. Замечал, как сам к нему привыкаю. И понял – надо разделить эти две вещи».

Альтман рассудил: два прорыва одновременно – интеллект GPT–4 на уровне студента-отличника плюс на удивление живой чат – это слишком сильный удар для неподготовленного мира. «Выпускать GPT–4 вместе с чат-интерфейсом – и, оглядываясь назад, я уверен в правильности решения – означало бы обрушить на мир слишком много нового разом. Лучше дать людям что-то промежуточное». Ходили слухи (оказавшиеся правдой), что конкурент Anthropic уже создал собственного чат-бота по имени Claude и просто дожидается результатов тестов безопасности для запуска.

GPT–4 планировали выпустить сразу после Нового года, так что чат-интерфейс на базе старой модели идеально было бы запустить чуть раньше. Но, как заметил Альтман, «под праздники ничего не запускают», и он настоял провести релиз чата пораньше – в ноябре, сразу после Дня благодарения. «Я, помню, сказал: “Я хочу это сделать, и хочу это сделать быстро”».

Все выглядело настолько буднично – формально это было всего лишь «исследовательское превью», что продукту хотели дать незамысловатое имя: Chat with GPT 3.5. «OpenAI, конечно, славится дурацкими названиями, – признал Альтман. – Но это имя совсем никуда не годилось». Остановились на ChatGPT.

30 ноября 2022 года Альтман опубликовал короткий твит в своем фирменном стиле – все буквы строчные: «сегодня мы запустили ChatGPT попробуйте поговорить с ним тут: chat.openai.com». И скромно добавил: «это ранняя демоверсия возможностей (и еще куча ограничений – чисто исследовательский релиз)»[337],[338]. Первый комментатор, основатель ИИ-стартапа, был настроен скептически: «мне нравятся ваши амбиции и концепция, но при нынешних технологиях это ваш худший продукт»[339]. На этом скептицизм закончился. Дальше пошли все более восторженные скриншоты: люди просили бота сделать их домашнее задание, найти клитор и объяснить смысл жизни. «Уже вижу, как тысячи профессий заменят этой штукой, – написал один разработчик. – В итоге люди будут нужны только для обнимашек и секса»[340].

В OpenAI были озадачены такой реакцией. Технология, лежащая в основе ChatGPT, была доступна уже два года, а обновленную модель подключили к API почти год назад. Теоретически любой желающий мог создать ChatGPT самостоятельно – просто прикрутить чат к модели, которую продавала OpenAI. Но в чат-интерфейсе было что-то особенное. «Чисто технические возможности, если судить по стандартным бенчмаркам, у моделей почти одинаковые. Но ChatGPT доступнее и удобнее в использовании», – объяснял Джон Шульман в интервью MIT Technology Review[341]. Внутри самой компании ChatGPT считался такой ерундой – с точки зрения и технологий, и безопасности, что Альтман даже не предупредил совет директоров о запуске.

К январю у ChatGPT было уже 100 миллионов пользователей – абсолютный рекорд скорости роста среди потребительских технологий[342].

«Видно было, что он понятия не имел, какого джинна выпускает из бутылки, – вспоминает друг Альтмана Брайан Чески. – Как будто человек изобрел огонь и собирается подарить его миру, не осознавая, что теперь можно будет с его помощью готовить пищу, согреваться и отгонять хищников. Он и его коллеги были настолько погружены в продукт, что не видели общей картины».

Запуск ChatGPT дал старт той самой гонке ИИ-технологий, которую устав OpenAI обещал предотвратить. За считаные часы пользователи поняли, какую угрозу он представляет для Google Search – продукта, безраздельно царившего в технологиях больше двух десятилетий. И в Google с Microsoft это тоже прекрасно понимали.

Google объявил «красный код» – команды побросали все текущие проекты и в авральном режиме начали встраивать генеративный ИИ во все свои продукты. Об этом стало известно из просочившихся в The New York Times аудиозаписей и служебных записок. Ирония судьбы: Google годами лидировал в ИИ благодаря покупке DeepMind и революционной статье о трансформерах от собственного подразделения Google Brain.

Риски преждевременного выпуска чат-ботов были знакомы техгигантам не понаслышке. В 2016 году в Microsoft запустили чат-бота Tay, обучавшегося на данных из «Твиттера». Меньше суток понадобилось пользователям, чтобы научить его материться и выдавать антисемитские тирады. Исследователь Даниэль Де Фрейтас из Google Brain в 2020 году создал чат-бота Meena с 2,6 миллиарда параметров, натренированного на диалогах в соцсетях. Но Google запретил публичный релиз, сославшись на безопасность. Команда продолжила работу при участии Ноама Шазира – одного из авторов той самой статьи Google Brain о трансформерах. Модель переименовали в LaMDA (Language Models for Dialog Applications). Эта модель стала предметом ожесточенных споров. В 2020 году известного исследователя этики ИИ Тимнит Гебру уволили – по ее словам, за отказ отозвать статью «Стохастические попугаи», где поднимались неудобные вопросы о рисках больших языковых моделей вроде LaMDA. Google утверждал, что никого не увольнял: просто статья «не дотягивала» до их стандартов. А в 2022 году уволили исследователя Блейка Лемуана – тот заявил, что LaMDA обрела сознание. Когда Де Фрейтас с Шазиром попытались протолкнуть LaMDA в Google Assistant, компания разрешила ограниченное тестирование, но публичную демоверсию выпускать отказалась. В итоге оба ушли и основали собственный стартап Character Technologies, Inc.[343]

Помимо страха перед галлюцинациями LLM, токсичным контентом и дискриминацией женщин и меньшинств, у Google была железобетонная причина тормозить, связанная в первую очередь с бизнесом. Если пользователи получают ответы сразу в виде связного текста, а не списка ссылок, – где размещать рекламу, которая приносила почти 80% от 300 с лишним миллиардов долларов выручки Alphabet в том году? Но ChatGPT не оставил выбора.

6 февраля 2023 года, за день до анонса Microsoft (все знали, что там представят интеграцию технологий OpenAI в поисковик-аутсайдер Bing), Google опубликовал экстренное заявление. Гендиректор Сундар Пичаи начал с напоминания, что ChatGPT, между прочим, основан на модели трансформера от Google. Затем объявил о скором запуске бета-версии разговорной модели Bard на базе LaMDA, а под занавес напомнил: Google только что вложил 300 миллионов долларов в конкурента OpenAI – компанию Anthropic[344]. Это был один из самых унизительных моментов в истории Google.

На следующий день гендиректор Microsoft Сатья Наделла – подтянутый, лысый, в очках, темно-синем свитере и черных брюках – лучился счастьем, выходя на сцену перед толпой журналистов, слетевшихся в Сиэтл на презентацию нового Bing с технологиями OpenAI. Такой же сияющий Альтман в джинсах и серо-зеленом свитере сидел в первом ряду рядом с техническим директором Microsoft Кевином Скоттом. Месяцем ранее Microsoft согласилась влить в OpenAI еще 10 миллиардов долларов – в дополнение к 3 миллиардам, вложенным ранее без особой помпы (по большей части в виде кредитов на облачную платформу Azure). Сделка давала Microsoft права на 49% прибыли коммерческого подразделения OpenAI и делала ее эксклюзивным облачным партнером, при этом обе компании могли коммерциализировать технологию по своему усмотрению. Это обеспечило устойчивый рост акций Microsoft – к началу 2024 года она ненадолго обогнала Apple и стала самой дорогой компанией в мире с капитализацией больше 3 триллионов долларов. Microsoft уже проходила через антимонопольную мясорубку в конце 1990-х, когда регуляторы едва не расчленили компанию за навязывание браузера Internet Explorer вместе с операционной системой. Похоже, урок не был усвоен: теперь компания агрессивно заставляла пользователей скачивать новейший браузер Edge, если те хотели попробовать технологии OpenAI. Это была попытка завоевать часть рынка, на котором доминирует Chrome от Google. В интервью The Verge торжествующий Наделла рассказывал, как технологии OpenAI в браузере и поиске Microsoft потеснят «800-фунтовую гориллу» Google. «В конце концов, – заявил он, – я хочу, чтобы все знали: мы заставили их плясать под нашу дудку»[345].

В марте OpenAI наконец-то выпустила GPT–4 – пришлось подождать окончания тестов безопасности. Теперь весь мир смог оценить, что значит «добавить ноль справа». OpenAI больше не раскрывала данные о моделях, но эксперты прикидывали: у GPT–4 около 1,77 триллиона параметров – примерно в 10 раз больше, чем у GPT–3. Если GPT–3 умела сочинять хайку, то GPT–4 запросто сдавала экзамен на адвоката. Университетские профессора в панике придумывали новые правила использования ИИ и способы проведения экзаменов. Инвесторы требовали конкретики: насколько ИИ снизит расходы их компаний? На 20%? На 30%? Сколько народу уволят? И главное – когда начинаем?

К концу марта Илон Маск, Йошуа Бенжио и Стив Возняк оказались среди тысячи с лишним подписантов открытого письма от Института будущего жизни. Требование: объявить шестимесячный мораторий на разработку моделей мощнее GPT–4[346].

Власти забеспокоились. 4 мая 2023 года Альтмана вызвали в Белый дом – вместе с Наделлой, Пичаи, Амодеи и Кларком. В течение двух часов обсуждались риски ИИ – с вице-президентом Камалой Харрис, министром торговли Джиной Раймондо и прочими. Заглянул и президент Байден – похвастался, что опробовал ChatGPT. Вскоре Судебный комитет сената пригласил Альтмана на слушания. Обычно вызов техномагната в сенат – это публичная порка. Но 15 мая 2023 года случилось нечто иное. Альтман – в темно-синем костюме с галстуком – быстро расположил сенаторов к себе, излучая серьезность в промышленной концентрации. Говорил, что их идеи хороши, что готов сотрудничать, что ИИ нужно регулировать. «Если эта технология пойдет не туда, последствия могут быть катастрофическими», – с самым зловещим видом предупредил он, и обрадованные мировые медиа тут же включили эти слова в заголовки. Когда сенатор-республиканец Джон Кеннеди из Луизианы спросил, не знает ли Альтман подходящего кандидата на пост главы предложенного им нового агентства по регулированию ИИ, – прозрачно намекая, что Альтман мог бы занять эту должность сам, если бы не зарабатывал так много, – ответ заставил сенаторов приоткрыть рты. Оказалось, у Альтмана нет доли в OpenAI.

– Есть ли у вас люди, подходящие для этой должности? – спросил сенатор Кеннеди.

– Мы с радостью пришлем вам рекомендации, – ответил Альтман.

– Хорошо. Вы много зарабатываете, да?

– Нет. Мне платят ровно столько, чтобы хватало на медстраховку. У меня нет доли в OpenAI.

– Серьезно?

– Да.

– Любопытно. Вам нужен адвокат.

– Что, простите?

– Вам нужен адвокат. Или агент.

– Я занимаюсь этим из любви к делу[347].

Вскоре после слушаний Альтман запланировал серию встреч по всему миру – классическая PR-кампания после скандала. Отчасти по инициативе Брайана Чески он отправился в пятинедельное мировое турне. Альтман встретился с премьер-министром Великобритании Риши Сунаком, президентом Франции Эмманюэлем Макроном, премьером Испании Педро Санчесом, канцлером Германии Олафом Шольцем, президентом Израиля Исааком Герцогом, эмиром Дубая Мактумом ибн Мохаммедом ибн Рашидом Аль Мактумом, премьер-министром Индии Нарендрой Моди, президентом Южной Кореи Юн Сок Ёлем и другими мировыми лидерами. График был настолько плотный, что в Париже сотрудники отдела OpenAI по работе с госорганами во главе с Анной Маканджу не видели ничего, кроме номера в отеле, – они даже питались только энергетическими батончиками. «Альтман объехал втрое больше стран, чем требовалось», – заметил Чески, который не понаслышке знал, каково оказаться под прицелом властей: после первых успехов Airbnb муниципалитеты по всей Америке пытались запретить сервис. Чески нанял Криса Лихейна, советника из администрации Клинтона, для агрессивной лоббистской кампании против калифорнийского законопроекта о запрете краткосрочной аренды, а сам попутно обхаживал политиков. «Политики и так о тебе говорят, – объяснял Чески Альтману. – Но важно встретиться с ними лично. Есть такая поговорка: “Вакуум информации заполняется слухами”. Нельзя допустить, чтобы люди боялись. Лучшее лекарство от страха – информация».

В июне, вернувшись из турне, Альтман облачился в смокинг и отправился на государственный прием в Белом доме. Казалось, Альтман завоевал весь мир. Но вскоре предстояло узнать, что главная аудитория, которую ему следовало очаровывать, находилась внутри OpenAI.

Власть Альтмана росла, но он клялся всему миру: «Я не Марк Цукерберг». «Здесь нельзя слепо доверять одному человеку, – заявил Альтман в интервью Bloomberg TV в июне 2023 года. – У меня нет акций со множественным правом голоса. Они мне не нужны. Совет директоров вправе меня уволить. Это принципиально важно»[348]. За кулисами, однако, некоммерческий совет, где большинство составляли якобы независимые директора, с нарастающим раздражением убеждался: все нити управления сходятся в руках Альтмана.

Осенью 2022 года (сразу после триумфального запуска ChatGPT) Альтман объявил на общем собрании сотрудников о своем намерении ввести в совет директоров эксперта по безопасности ИИ. Идею встретили с одобрением – особенно представители второго из трех «племен» (академики, специалисты по безопасности и стартаперы), на которые Альтман иногда делил компанию. Но когда члены совета начали предлагать кандидатуры, процесс забуксовал. К тому времени Таша Макколи уже заседала в британском совете директоров Effective Ventures – благотворительного фонда эффективных альтруистов с бюджетом 50 миллионов долларов. Раньше он назывался Centre for Effective Altruism (Центр эффективного альтруизма), и ребрендинг случился непосредственно перед крахом криптоимперии Сэма Бэнкмана-Фрида – самого щедрого спонсора и бывшего члена правления фонда. У Макколи были хорошие связи в сообществе безопасности ИИ, которое во многом пересекается с движением эффективного альтруизма. Хелен Тонер тоже принадлежала к этому кругу.

Все стороны сходились в одном: идеальным кандидатом был бы кто-то вроде Пола Кристиано, бывшего руководителя команды по элайнменту языковых моделей в OpenAI. Он снискал всеобщее уважение глубоким пониманием проблем ИИ и независимостью суждений, несмотря на работу в Институте будущего человечества и Open Philanthropy. Но Кристиано уже входил в траст долгосрочной выгоды Anthropic, формирующий совет директоров компании, и вскоре должен был присоединиться к министерству торговли администрации Байдена – возглавить новое подразделение по регулированию ИИ. Совет OpenAI провел собеседование с женой Кристиано Аджеей Котрой – экспертом по безопасности ИИ из Open Philanthropy и основательницей студенческого Клуба эффективных альтруистов в Беркли. Но дело застопорилось – главным образом из-за проволочек со стороны Альтмана и Брокмана. В ответ Альтман выдвинул собственный список кандидатов – людей, которые, по ощущению остальных членов совета, так или иначе были ему обязаны. «Разгорелась небольшая борьба за власть, – рассказывает Брайан Чески, один из кандидатов, предложенных Альтманом. – Логика была простая: если имя называет Сэм, значит, человек ему предан – и, значит, надо отказать».

Ситуация обострилась, когда три члена совета из лагеря Альтмана один за другим подали в отставку. Рид Хоффман, помогавший Альтману продумывать коммерциализацию OpenAI и служивший ключевым связующим звеном с Microsoft, возмутил и Альтмана, и Тиля своим решением основать конкурирующую компанию Inflection AI. В марте 2023 года он покинул совет OpenAI из-за конфликта интересов. (Впоследствии Хоффман продал Inflection корпорации Microsoft, а его соучредитель Мустафа Сулейман – в прошлом один из основателей DeepMind – возглавил в Microsoft направление ИИ-продуктов.)

В том же месяце из совета ушла Шивон Зилис – эксперт по ИИ и топ-менеджер Neuralink, близкая подруга Маска, долгие годы поддерживавшая приятельские отношения с Альтманом. Меньше чем за год до этого, летом, члены совета директоров OpenAI были ошеломлены и рассержены, узнав, что еще в ноябре у Зилис родились близнецы от Маска, зачатые путем ЭКО, – о чем она не сообщила совету. О детях стало известно только после того, как Business Insider раскопал судебные документы: родители подавали прошение дать детям фамилию отца, а материнскую фамилию включить в состав их вторых имен[349]. Независимые директора требовали отставки Зилис, но Альтман защищал ее, настаивая, что она – незаменимый канал связи с непредсказуемым Маском. Однако в марте Маск основал собственную ИИ-компанию xAI. Совет OpenAI признал: конфликт интересов стал неприемлемым, Зилис должна уйти[350].

Третьим покинул совет Уилл Хёрд – бывший конгрессмен-республиканец, публично называвший себя другом Альтмана. В июле он ушел, чтобы выдвинуть свою кандидатуру в президенты. Состав совета сократился с девяти до шести человек: трое независимых директоров плюс Альтман, Брокман и Суцкевер.

Череда отставок серьезно встревожила Альтмана. Особенно его беспокоило, что оставшийся член совета Адам д’Анджело – генеральный директор Quora и бывший топ-менеджер Facebook – за последний год всерьез увлекся вопросами корпоративного управления OpenAI и посвящал им значительную часть времени. Д’Анджело не устраивала сама структура совета: двое подчиненных Альтмана – Брокман и Суцкевер – заседали в органе, призванном контролировать их начальника. Эти опасения приобрели особую остроту для нескольких членов совета после демонстрации им GPT–4 летом 2022 года. Все осознали: их решения стремительно обретают судьбоносный характер.

«Чтобы совет OpenAI работал эффективно и выполнял свои функции, критически важно серьезно относиться к растущим ставкам, – объясняет Тонер. – ChatGPT и GPT–4 стали поворотными моментами: совет осознал, что ставки растут. Не то чтобы завтра наступит конец света, но совет обязан эффективно выполнять свои функции. Мы должны осуществлять реальный, а не формальный контроль над компанией».

Альтмана, однако, тревожило другое: он подозревал Д’Анджело в недобросовестности. В декабре 2022 года Quora запустила ИИ-чатбота Poe, которого Альтман считал прямым конкурентом. Строго говоря, это была не более чем «обертка» – интерфейс, предоставлявший пользователям доступ к различным моделям нейросетей, включая ChatGPT и Claude. В апреле 2023 года Альтман написал коллегам по совету: участие Д’Анджело в проекте Poe создает настоящий конфликт интересов, ему стоит уйти. Разве это не очевидно? Тонер и Макколи так не считали. Совет только что в течение нескольких недель обсуждал критерии конфликта интересов и пришел к выводу: конфликт возникает, только если конкурент обучает собственную передовую модель – то есть работает на переднем крае науки об ИИ. Poe же был всего лишь «оберткой» и явно не дотягивал до этой планки. Тогда Брокман выдвинул другой аргумент: Poe – клиент OpenAI, а значит, Д’Анджело не должен иметь доступа к внутренней информации о бизнесе компании.

Тонер оставалась при своем мнении, и Альтман предложил обсудить вопрос по телефону. Тонер настаивала: компания только что лишилась двух членов совета – может, стоит найти компромисс и сохранить Д’Анджело? Во время разговора Альтман согласился с ее доводами и пообещал связаться с Д’Анджело. Больше она об этом не слышала – и лишь позже выяснилось, что Альтман действительно созвонился с Д’Анджело, но вопрос о конфликте интересов с Poe в этом разговоре не поднимался. Д’Анджело остался в совете. После этого эпизода у Тонер и Макколи сложилось устойчивое впечатление: Альтман с Брокманом готовы менять показания на ходу, подгоняя их под желаемый результат. «Конфликт интересов» для них просто козырная карта, которую они выкладывают на стол, когда им это выгодно. Впрочем, остальные члены совета по-прежнему считали, что ситуация с Poe действительно вызывает обоснованные опасения.

Возможно, Тонер и Макколи были настроены видеть худшее, поскольку уже начали терять доверие к Альтману. Весной 2023 года один из сотрудников OpenAI сообщил совету тревожную новость: компания вот-вот «сойдет с рельсов в вопросах безопасности». В рамках укрепления партнерства OpenAI и Microsoft создали Совет по безопасности развертывания (Deployment Safety Board, DSB) – орган, призванный оценивать риски новых продуктов перед их запуском. Для совета директоров, чьи задачи определялись уставом OpenAI с его обещанием служить человечеству, а не гнаться за прибылью, контроль за работой DSB был одной из ключевых обязанностей. Но складывалось впечатление, что Альтман не воспринимает DSB всерьез. На заседании совета OpenAI зимой 2022 года обсуждался выпуск трех довольно спорных улучшений GPT–4. Альтман заверил, что одобрение DSB получили все три. Тонер усомнилась, запросила документы – и выяснилось, что через DSB прошло только одно улучшение, касавшееся API.

Случались и нарушения со стороны Microsoft, но совет OpenAI встревожился, когда о таком инциденте им сообщил один из сотрудников, перехвативший члена совета в коридоре с вопросом: «Вы в курсе про нарушение протоколов безопасности?» – хотя только что закончилось шестичасовое заседание, где Альтман ни словом не обмолвился о проблеме. В конце 2022 года Microsoft запустила тестирование еще не выпущенной GPT–4 в Индии, не дожидаясь одобрения DSB. Разрешение в итоге получили, но сам факт нарушения в Индии навел некоторых членов совета на мысль: система безопасности в компании работает из рук вон плохо.

Каждый из этих эпизодов сам по себе не тянул на серьезную проблему. Но пока совет буксовал в попытках расширить свой состав, каждый день приносил новости об очередном побочном проекте Альтмана. То он летит на Ближний Восток привлекать инвестиции в амбициозный план по наращиванию мирового производства микрочипов. То выводит на биржу Oklo (прошедший через инкубатор YC стартап, который занимался ядерным делением) посредством специальной «компании-пустышки». То главный корпоративный партнер OpenAI, Microsoft, подписывает контракт на покупку энергии у Helion – компании Альтмана по ядерному синтезу (в ожидании фактического изобретения устойчивой термоядерной энергетики). То он встречается с легендарным дизайнером iPhone Джони Айвом, обсуждая какое-то новое ИИ-устройство. Каждый из этих случаев сопровождался объяснениями от Альтмана, и со временем он стал утверждать, что такие проекты, как сбор средств на микрочипы и партнерство с Джони Айвом, велись в интересах OpenAI. Но у совета директоров, узнававшего о его активности из прессы, возникали вопросы.

А потом однажды летним вечером 2023 года один из членов совета OpenAI случайно услышал во время вечеринки беседу о том, как странно устроен венчурный фонд OpenAI Startup Fund: доходы от него не идут инвесторам OpenAI, хотя фонд получает эксклюзивный ранний доступ к продуктам компании. Для совета это стало новостью. О чем вообще речь? Да, OpenAI запустила стартап-фонд в 2021 году, объявив тогда, что он будет «под управлением» OpenAI при участии Microsoft и других инвесторов. Фонд вложился в юридический ИИ-стартап Harvey и еще несколько компаний. Но что за история с доходами, недополученными инвесторами OpenAI? Совет начал расспрашивать Альтмана, и после нескольких месяцев препирательств наконец выяснилось, что фондом владеет сам Альтман, который привлекает деньги от ограниченных партнеров. При стандартной схеме это означало бы, что Альтман получает carried interest – комиссию и долю прибыли, положенные создателю фонда. В OpenAI заявили, что у Альтмана не было в фонде никакого финансового интереса, а оформил он его на себя просто потому, что так было быстрее (первоначально совету объясняли это налоговыми преимуществами такой структуры). Но подобное объяснение делало и без того странную конструкцию еще более подозрительной. Независимые директора чувствовали: прямого ответа им не добиться. К тому же их должны были поставить в известность заранее – учитывая, как настойчиво Альтман подчеркивал отсутствие у него доли в OpenAI и как важен этот статус для его членства в совете.

По меркам венчурного инвестирования речь шла о сравнительно небольших деньгах. Но когда Альтман отправился в ОАЭ привлекать средства для масштабного увеличения мирового производства микрочипов для ИИ, совет забеспокоился всерьез. Ставки резко выросли, а полной картины происходящего у них по-прежнему не было. Некоторые опасались, что Альтман собирается использовать интеллектуальную собственность OpenAI в проекте, который может противоречить национальным интересам США.

25 сентября 2023 года нью-йоркская журналистка Элизабет Вейл опубликовала первую большую статью об Альтмане, где цитировала слова его сестры и рассказывала о ее тяжелой судьбе. Если задуматься, кажется поразительным, что публичные твиты Энни стали предметом журналистского расследования только тогда, хотя мировая слава обрушилась на ее брата годом ранее. Я сама знала о ее существовании и странице на OnlyFans, но и не подозревала об обвинениях в адрес брата, когда в марте 2023 года участвовала в написании статьи про него. За несколько недель до публикации той статьи Энни выступила в «Твиттере» с еще более конкретными обвинениями: когда ей было четыре года, а Сэму 13, он забрался к ней в постель без ее согласия. New York Magazine не стал прямо транслировать обвинения в насилии, но упомянул, что Энни работала в секс-индустрии и жила – будучи бездомной – на том же острове, что и ее брат-миллиардер. Семья Альтман заявила журналу: «Мы любим Энни и продолжим делать все возможное для ее поддержки и защиты, как поступила бы любая семья»[351]. Заголовок статьи гласил: «Сэм Альтман – Оппенгеймер нашего времени». В заявлении для этой книги Конни Гибстин сообщила, что эти обвинения лживы, а Энни, по ее словам, страдает от «проблем с психическим здоровьем».

Вскоре Суцкевер написал Тонер с просьбой выделить время для разговора, причем как можно скорее (на следующий день). Крайне необычно – заседания совета планировались за недели, а то и месяцы. Во время звонка Суцкевер мямлил и ходил вокруг да около, роняя загадочные фразы, которые окончательно сбили Тонер с толку. Он признался, что не может прямо сказать, что его беспокоит. Наконец выдавил намек: «Тебе стоит побольше общаться с Мирой».

Мире Мурати было 34. Формально она стала техническим директором OpenAI в мае прошлого года, но фактически управляла компанией с конца 2020-го. Именно Мурати решала, какие проекты получат вычислительные мощности, а какие модели требуют дополнительных проверок на безопасность перед релизом. Коллеги отмечают ее феноменальный эмоциональный интеллект и практически полное отсутствие эго – это позволяло ей руководить командами исследователей так, как мало кому удавалось. «Она – островок спокойствия среди основателей, – рассказывает бывший сотрудник. – У нее хватает и ума, и терпения, чтобы спасать их от самих себя». При этом она могла выйти к любой аудитории и авторитетно рассуждать о вселенском значении миссии OpenAI. В марте 2023-го Мурати приехала в офис The Wall Street Journal на встречу с редакторами и журналистами, одетая в черные брюки, черные сапоги на высоких каблуках и черную кожаную куртку – ни дать ни взять киборг-супермодель из будущего. На вопросы отвечала с инженерной прямотой, без малейшей рисовки. Было видно, что внимание прессы ее тяготит, но Мурати понимала, что это необходимая плата за воплощение амбиций. А о ее амбициях красноречиво говорил никнейм, который она использовала в юности для некоторых интернет-аккаунтов: unicorngenetrix – Матерь Единорогов.

Так совпало, что 29 сентября 2023 года Тонер как раз встречалась с Мурати за кофе. Встречу инициировала Мурати – с ведома Альтмана, чтобы наладить контакт с советом директоров. Беседа получилась обстоятельной, но никаких тревожных сигналов не прозвучало.

Однако Тонер последовала совету Суцкевера и снова позвонила Мурати. Объяснила: у нее был странный разговор с Суцкевером и теперь она в недоумении. Что происходит? Есть что-то, о чем совету стоит узнать? И тогда Мурати рассказала, что токсичный стиль управления Альтмана создавал проблемы годами – особенно когда у него обострялась тревожность, как в последние месяцы. Схема у Альтмана была простая: сначала говорить все что угодно, лишь бы добиться желаемого, а если не срабатывает – подрывать авторитет оппонента или уничтожать его репутацию. Альтман говорил людям то, что они хотели услышать, – даже если это означало пообещать одну должность двум конкурентам или уступить Microsoft позиции, которые она месяцами отвоевывала на переговорах. Отношения между Брокманом и Альтманом делали ее работу, по сути, невыполнимой: Брокман, президент компании, не имевший ни одного сотрудника в прямом подчинении, формально был подотчетен ей, но при этом сам входил в совет директоров. Всякий раз, как она пыталась помешать ему влезть в чужой проект, он просто шел к Альтману и решал вопрос через ее голову. Из-за выходок Брокмана из компании ушло множество людей, и нездоровые отношения между ним и Альтманом грозили выдавить еще нескольких, включая главного научного сотрудника Боба Макгрю и, возможно, саму Мурати. Она уже высказывала Альтману свое мнение по всем этим вопросам. В ответ он начал приводить на их встречи – подразумевалось, что они должны проходить один на один, – главу HR Дайан Юн. Это продолжалось неделями, пока Мурати прямо не заявила, что не собирается доносить свое мнение до совета директоров.

После этого Тонер снова связалась с Суцкевером, пытаясь добиться большей ясности. Хотя он так и не сказал ничего прямо, она поняла: да, он считает, что Альтмана надо уволить. Суцкевера все больше тревожило, что он – как и вся команда руководителей – не может в полной мере доверять Альтману. А ведь речь шла об организации, которая рано или поздно создаст AGI. Последствия могли быть катастрофическими. Суцкевер был в ужасе от одной мысли, что Альтман может узнать об их разговорах с советом.

Суцкеверу потребовались годы, чтобы до конца понять схему поведения Альтмана: генеральный директор OpenAI говорил ему одно, потом – совершенно другое, а расхождения списывал на случайность. «Ой, я, наверное, оговорился», – невинно замечал Альтман. Суцкевер пришел к выводу: Альтман лжет и сеет хаос. Такой генеральный директор может создать проблемы любой компании, но, когда речь идет о технологии, способной изменить ход цивилизации, – это просто катастрофа.

Все это достигло апогея в 2021 году. Суцкевер к тому времени уже наметил новое направление для OpenAI – рассуждающая модель, которая будет обдумывать ответы дольше и планировать действия на несколько шагов вперед. Эта разработка впоследствии легла в основу модели o1. Суцкевер организовал команду и почти год руководил проектом, когда в дело вмешался Якуб Пачоцки – исследователь, который возглавлял работу над проектом по игре в Dota 2 и успел сблизиться с Брокманом. Пачоцки начал разрабатывать собственный вариант, поразительно похожий на то, что делал Суцкевер. Поначалу он искал сотрудничества – ежедневно бомбардировал Суцкевера сообщениями о своих исследованиях в области рассуждений через обучение с подкреплением. Потом Пачоцки перебросили на GPT–4, и он увяз в проекте до 2022 года. Когда Пачоцки вернулся к прежней задаче, руководство решило объединить две команды. Суцкевер счел, что работа продвинулась достаточно далеко и обязательно увенчается успехом. Он отошел в сторону, позволив Пачоцки довести дело до конца, а сам переключился на безопасность ИИ.

Летом 2023 года Суцкевер запустил новый проект Superalignment – команда должна была научить ИИ самостоятельно решать задачи, связанные с элайнментом. Как выразился коллега по команде Ян Лейке, целью было заставить ИИ делать за них «домашнюю работу» по настройке безопасности. И Суцкевер, и Пачоцки были уверены, что Альтман обещал именно ему дать полномочия определять вектор исследований всей компании. Но попытка Альтмана усидеть на двух стульях – сохранить за Суцкевером должность главного научного сотрудника и одновременно назначить Пачоцки директором по исследованиям – обернулась месяцами междоусобиц и падением производительности. Для Суцкевера это стало последней каплей: примеров двуличности Альтмана и его патологического стремления избегать конфликтов и так уже накопилось слишком много.

Тонер сочла обвинения Суцкевера настолько серьезными, что предложила ему поговорить с Д’Анджело и Макколи. «Ты им доверяешь? – спросил Суцкевер. – Можно ли им рассказывать такое?» Тонер поручилась за коллег. Макколи терзали похожие сомнения – а вдруг Суцкевер проверяет ее на лояльность по заданию Альтмана? Тонер поразила атмосфера тотального страха. Каково же было положение дел в компании – лидере гонки искусственного интеллекта, если половина ее совета директоров так относилась к собственному генеральному директору?

В октябре, в то время как независимые директора начинали обсуждать между собой тревоги Суцкевера и Мурати, Тонер опубликовала статью, которая вывела Альтмана из себя. Под заголовком «Расшифровка намерений: искусственный интеллект и дорогостоящие сигналы» (Decoding Intentions: Artificial Intelligence and Costly Signals) скрывался сугубо академический текст о теории игр и влиянии ИИ на национальную безопасность. Но в глубине статьи затерялось несколько предложений, которые можно было истолковать как похвалу Anthropic за решение придержать своего чатбота Claude, пока OpenAI не выпустила джинна из бутылки со своим ChatGPT:

«Откладывая релиз Claude до появления на рынке аналогичного продукта от конкурента, Anthropic продемонстрировала готовность избежать той самой лихорадочной гонки в ущерб качеству, которую, судя по всему, спровоцировал релиз ChatGPT. Компания достигла этой цели через механизм невозвратных издержек – фиксированных затрат, которые невозможно компенсировать со временем. В контексте данного исследования Anthropic укрепила доверие к своим обязательствам в области безопасности ИИ, воздержавшись от раннего релиза модели и приняв на себя риск упущенной выгоды»[352].

Альтман позвонил Тонер – внешне спокойный, но кипящий от злости. Он заявил, что Федеральная торговая комиссия начала расследование в отношении OpenAI и подобная критика наносит компании ущерб. Но главное – он хотел знать, действительно ли эти слова отражают ее позицию. Неужели она всерьез считает, что Anthropic заслуживает большего доверия, чем OpenAI, – даже после того, как они привлекли миллиарды и вышли на рынок, до этого изображая из себя борцов за чистоту идеи, чуждых коммерции? Если такова ее позиция, он готов обсудить это на уровне совета. Тонер объяснила: статья описывает внешнее восприятие, а ее личное мнение гораздо сложнее. Да, ChatGPT привлек внимание к проблемам безопасности, но одновременно подстегнул гонку. К тому же она писала для академической аудитории. Но если он считает, что статья навредила OpenAI, она готова принести извинения совету. Тонер отправила письмо с сожалениями о неудачных формулировках – на этом инцидент, казалось, был исчерпан. Однако Альтман, по данным The New York Times, разослал топ-менеджерам OpenAI письмо, где утверждал, что сделал ей выговор. «Мне кажется, мы по-разному оцениваем нанесенный ущерб», – писал он[353].

Тем временем Суцкевер встретился с Д’Анджело и Макколи, чтобы обсудить нездоровые отношения Альтмана с Брокманом. Он опасался, что топ-менеджеры – Мурати или Макгрю – вот-вот уйдут, и снова настаивал: поговорите с Мурати напрямую. Именно благодаря частым контактам между собой члены совета поймали Альтмана на лжи, которая стала последним гвоздем в крышку гроба. В конце октября, беседуя с Макколи, Суцкевер между делом упомянул: Альтман передал ему, что Макколи якобы считает необходимым исключить Тонер из совета из-за той злополучной статьи. Макколи же прекрасно знала, что ничего подобного не говорила. Она тут же позвонила Д’Анджело и рассказала о случившемся. «Это крайне тревожно», – ответил он. Для троих независимых директоров этот эпизод стал квинтэссенцией modus operandi Альтмана: вкладывать собственные желания в уста других, чтобы оставаться хорошим для всех.

По совету Суцкевера Макколи связалась с Мурати, тщательно избегая наводящих вопросов. В ответ Мурати выдала 45-минутную гневную тираду по поводу управленческого стиля Альтмана и рассказала, как из-за него работа с Брокманом превратилась в кошмар. Брокман вламывался в чужие проекты со своим безапелляционным мнением по разным вопросам, при этом плохо понимая контекст. Она повторила то, о чем уже говорила Тонер: Брокману невозможно ничего сказать, он тут же бежит за защитой к Альтману.

В качестве доказательств Суцкевер отправил Тонер, Макколи и Д’Анджело два объемных документа PDF, используя функцию самоудаления файлов в Gmail. Один был посвящен Альтману, другой – Брокману. Досье на Альтмана содержало десятки примеров лжи и токсичного поведения, подкрепленных скриншотами из Slack-переписки Мурати, которые собрал Суцкевер. На одном из них Альтман уверяет Мурати, что юридический отдел разрешил не проводить GPT–4 Turbo через проверку DSB. Когда же Мурати обращается к главному юристу компании Джейсону Квану, тот в полном недоумении: он не представляет, с чего Альтман это взял, – разумеется, модель должна была пройти проверку.

Документ о Брокмане был посвящен в основном обвинениям в травле коллег. Брокман выжил из компании Стива Даулинга, поскольку постоянно совал нос в его работу. Он систематически жаловался Альтману на Боба Макгрю, не давая тому нормально работать. Сотрудники OpenAI регулярно просили Альтмана приструнить Брокмана; тот соглашался, но редко что-то на самом деле предпринимал.

Взвешивая факты, члены совета не забывали: OpenAI – одна из самых перспективных технологических компаний планеты. Генеральным директором можно выбрать лучшего из лучших! Неужели за полгода поисков невозможно найти руководителя, который не будет намеренно обманывать совет директоров и провоцировать бесконечные кризисы? К тому же до совета начало доходить недовольство среди рядовых сотрудников – и этот ропот был созвучен тревогам Суцкевера и Мурати. Люди больше не верили, что Альтман способен привести их к AGI.

Суцкевер предупредил: если действовать, то быстро. Альтман настолько обаятелен и хитер, что мигом пронюхает об их планах и соберет армию сторонников. Суцкевер тщательно выбирал момент для удара – в совете не должно быть перевеса со стороны тех, кто лоялен Альтману. На ноябрьское заседание были запланированы собеседования с новыми кандидатами в совет директоров. Окно возможностей могло захлопнуться в любой момент. Надо было действовать незамедлительно. И вот после полудня в четверг, 16 ноября 2023 года, три независимых директора и Суцкевер в режиме видеоконференции проголосовали за увольнение Альтмана. Понимая, что Мурати не согласится временно занять пост генерального директора, если Брокман останется в совете, – ведь ей придется одновременно контролировать его и подчиняться ему, – они заодно проголосовали и за отстранение Брокмана. После голосования независимые директора признались Суцкеверу: они боялись, что он подослан Альтманом проверить их на лояльность.

Мурати была на конференции, когда в четверг вечером ей позвонили три независимых директора и Суцкевер. Они сообщили: завтра увольняем Альтмана, согласна ли она стать временным генеральным директором? Мурати согласилась сделать все возможное для стабилизации компании. На вопрос о причинах увольнения ей отказались отвечать.

Мурати, главный по коммуникациям OpenAI Ханна Вонг и четыре директора начали обсуждать, как преподнести эту новость. Просматривая план действий, составленный советом, Мурати заметила, что в нем отсутствует пункт «уведомить Microsoft». «Вы предупредили Сатью?» – спросила она. Хотя Microsoft и была в списке ключевых партнеров, которых следовало уведомить, четкого плана, как это сделать, у совета не было. Они полагали, что лучше всего новость сообщит сама Мурати. Она настояла, чтобы этот пункт внесли в план, – причем поговорить с Microsoft следовало до публикации в официальном блоге. Вонг предложила подождать до закрытия биржи в пятницу – стандартная практика для новостей, способных обрушить котировки публичных компаний. Так можно было бы защитить Microsoft. Но совет директоров, панически боявшийся, что Альтман узнает об их планах до официального увольнения, хотел действовать как можно быстрее. В итоге решили, что Мурати позвонит в Microsoft за несколько минут до объявления, намеченного на полдень.

На следующий день Альтман и Малхерин были в Лас-Вегасе на Гран-при «Формулы–1». В полдень Альтман кликнул на ссылку Google Meet для встречи с Суцкевером. К его удивлению, на экране появились также лица Д’Анджело, Тонер и Макколи. А Брокмана, что настораживало, не было – его исключили из совета несколькими минутами ранее. Суцкевер зачитал короткий, заранее подготовленный текст: его увольняют. Причин он не назвал. Потрясенный Альтман закончил разговор своей дежурной фразой, отточенной за годы работы в YC: «Я могу еще чем-то помочь?» По данным The New York Times, совет попросил его поддержать Мурати в переходный период. Он согласился[354].

Едва окошки на экране погасли, как Альтману заблокировали доступ к компьютеру.

Первые секунды он был в шоке. Это было похоже на кошмарный сон. Потом его накрыла злость. Через несколько минут новость стала достоянием общественности. На сайте OpenAI появился скупой пост, в котором сообщалось лишь, что Альтман «не всегда был до конца откровенен в общении с советом директоров, что мешало совету исполнять свои обязанности». В частном WhatsApp-чате tech-боссов это прозвучало как взрыв атомной бомбы. Чески увидел и тут же написал Альтману. «Жесть полная», – ответил тот. «Можешь поговорить?»

По телефону Альтман сказал Чески, что понятия не имеет, за что его уволили. Чески расспрашивал его так и этак, пока не пришел к выводу – тут что-то нечисто. «Увольнять без предупреждения, без расследования, не объясняя причин, – так поступают, только если человек кого-то убил, понимаешь?» И если где-то не валяется труп, значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. Чески созвонился с Брокманом – тот подтвердил версию Альтмана.

Тем временем увольнение Альтмана мгновенно стало главной новостью планеты, потеснив войну в Газе с первых полос. Телефон Альтмана получал столько сообщений в секунду, что в какой-то момент его мессенджер просто завис.

А в Сан-Франциско Мурати за несколько минут до объявления позвонила техническому директору Microsoft Кевину Скотту – предупредить, что совет вот-вот уволит Альтмана. Смит сорвал своего босса с совещания для разговора с Мурати. На вопрос Наделлы о причинах увольнения она ответила, что не знает, и посоветовала поговорить с Д’Анджело. Тот не смог добавить ничего сверх пресс-релиза, лишь заверил: нет, ничего криминального[355].

Разговор Мурати с сотрудниками OpenAI прошел примерно в том же ключе. Совет оставил ей пакет «кризисных тезисов», которые, по сути, сводились к тому же туманному посту в блоге.

В два часа дня Мурати и Суцкевер провели общее собрание. Сорок пять минут сотрудники OpenAI забрасывали их вариациями одного вопроса: что натворил Сэм? Когда кто-то спросил, узнают ли они когда-нибудь правду, Суцкевер отрезал: «Нет». На момент увольнения Альтман был в шаге от закрытия сделки с инвесторами – планировался выкуп акций сотрудников при оценке компании в почти 90 миллиардов долларов. Учитывая, что акции выдавались при куда меньшей оценке, для многих сотрудников OpenAI это был шанс сказочно разбогатеть. Сделку вела Thrive Capital – фонд Джоша Кушнера, брата Джареда Кушнера и давнего союзника Альтмана со времен YC. Никто не питал иллюзий: без Альтмана сделка сорвется.

После собрания Джейсон Кван – бывший главный юрист фонда YC Continuity, а ныне директор по стратегическому развитию OpenAI – перехватил Суцкевера. «Так не пойдет, – заявил он. – Сотрудники просто взбесятся». Кван потребовал созвать видеоконференцию совета директоров с командой топ-менеджеров – 15 ключевыми руководителями компании. Суцкевер согласился.

Когда в пятницу вечером совет подключился к звонку, их встретила виртуальная комната, полная едва сдерживаемой паники. Кван попытался начать дипломатично: допускаю, вы действовали в интересах компании, но тут почти 800 человек, чьи семьи обязаны OpenAI своим благополучием, и большинство из них, в общем-то, хорошо относятся к Альтману. Совет должен был дать им более внятное объяснение, фразы «недостаточно откровенен» мало. Не говоря уже о том, что его юридический отдел уже получил запрос из Федерального суда Южного округа Нью-Йорка, который обычно усматривает в подобных обвинениях со стороны советов директоров благодатную почву для расследований. Своими расплывчатыми формулировками, говорил он, вы привлекли к OpenAI внимание регуляторов и подставили сотрудников. Квон заявил, что у совета нет выбора, кроме как восстановить Альтмана в должности, потому что их обязанности точно не заключаются в том, чтобы позволить компании погибнуть.

«Это как раз не противоречит нашей миссии», – парировала Тонер.

И она была права. В уставе OpenAI было черным по белому написано: «Мы обязуемся служить человечеству». Они ничего не были должны ни сотрудникам, ни инвесторам. Совет директоров пошел ва-банк, сославшись на устав.

Пятничная ночь тянулась бесконечной чередой все более и более ожесточенных переговоров между советом и руководством OpenAI. Руководство компании, включая Мурати, выдвинуло ультиматум: у совета есть 30 минут, чтобы либо объяснить причины увольнения Альтмана, либо уйти в отставку. Иначе вся исполнительная команда увольняется в полном составе.

Совет оказался в правовой ловушке. Юристы из Arnold & Porter – фирмы, специализирующейся на налоговом законодательстве для некоммерческих организаций, – предупредили: нельзя раскрывать, что именно Мурати предоставила самые убийственные доказательства управленческих провалов Альтмана. Тем не менее они чувствовали себя преданными и сбитыми с толку: им казалось, что Мурати внезапно пошла против них. Ведь она заверила их, что возьмет ситуацию под контроль и успокоит сотрудников, пока они ищут нового гендиректора. А вместо этого Мурати возглавила бунт против совета, яростно требуя на видеоконференции объяснений: за что уволили Альтмана? В какой-то момент исполнительная команда потребовала полной капитуляции: совет должен уйти в отставку и передать полномочия трем топ-менеджерам. Для членов совета, юридически обязанных контролировать компанию, это было неприемлемо. На деле совет неверно истолковал согласие Мурати стабилизировать ситуацию как поддержку их решения об увольнении. Сама же Мурати была в шоке: как ее откровенная конструктивная критика – которой она, кстати, делилась и с Альтманом – могла привести к такому выводу? И еще больше ее поразило, что совет пошел на столь радикальные меры, действуя, как ей казалось, совершенно не продумав план.

Пока внутри OpenAI переписывалась история, снаружи разворачивалась параллельная кампания. Мировые медиа пестрели заголовками, которые не отвечали на вопрос, почему уволили Альтмана, и это дало ему и его союзникам шанс через социальные сети поставить под сомнение разумность действий совета директоров. Через считаные минуты после увольнения Альтман и Брокман уже были на связи с Брайаном Чески и Крисом Лихейном – старшим вице-президентом Airbnb по глобальной политике. Лихейн, бывший сотрудник администрации Клинтона, написал книгу о кризисных коммуникациях, по которой сняли фильм «Выборы» с Робом Лоу. Чески пригласил его в 2015 году – помочь бороться с калифорнийской инициативой по ограничению краткосрочной аренды. Агрессивная тактика лоббирования, которую он применил, похоронила законопроект и сделала Лихейна незаменимым советником в аналогичных битвах по всему миру. Чески и Лихейн посоветовали Альтману и Брокману не сдаваться. Однако на первом этапе Чески рекомендовал Альтману вести себя достойно и не опускаться до обвинений в адрес совета. Около четырех дня в пятницу, 17 ноября, Альтман выпустил нейтральное заявление в своем фирменном стиле – все строчными: «мне нравилось в openai. это изменило меня и, надеюсь, немного изменило мир. было здорово работать с такими талантливыми людьми. расскажу о планах позже»[356]. В конце – эмодзи с изображением прощального салюта. Брокман ретвитнул его, добавив собственное заявление об уходе (тоже строчными): «после сегодняшних новостей я увольняюсь»[357]. Вскоре за ними последовали Пачоцки и еще двое исследователей.

К вечеру среди многочисленных союзников Альтмана в деловом мире начала распространяться нужная версия событий: все произошедшее – это «переворот Ильи», вызванный обидой Суцкевера из-за повышения Пачоцки и подогретый злостью Тонер на то, что Альтман пытался исключить ее из совета. В дело включились влиятельные друзья. Так, Чески сделал смелый шаг и около семи вечера написал в «Твиттере»: «Полностью поддерживаю Сэма Альтмана и Грега Брокмана. Опечален случившимся. Они и вся команда OpenAI заслуживают лучшего»[358].

Суцкевер был ошарашен. Он-то ждал, что сотрудники OpenAI вздохнут с облегчением, освободившись от газлайтинга Альтмана, встанут и будут аплодировать освобождению. А вместо этого они стали обвинять во всем его самого.

В субботу утром Альтман проснулся в своем особняке на Рашен-Хилл. Разбудил его звонок от Д’Анджело и Макколи – они хотели восстановить канал общения после пятничной перепалки с топ-менеджментом. В течение дня сотрудники OpenAI, включая Мурати, стекались в просторный дом с шестью спальнями, где на скорую руку развернули штаб планирования операции по возвращению Альтмана. К вечеру субботы Альтман с Брокманом уже вели переговоры о своем возвращении. В качестве демонстрации силы Альтман написал твит: «безумно люблю сотрудников openai». Десятки бывших коллег тут же ретвитнули это, поставив сердечки.

К воскресенью Альтман и руководство OpenAI уже были уверены в его возвращении. Мурати пригласила его в офис, не предупредив совет. Сотрудникам разослали сообщение «Сэм будет с нами весь день». Альтман сфотографировал свой гостевой бейдж для подписчиков в X: «первый и последний раз ношу эту штуку». Он, Брокман, Мурати, Кван, операционный директор Брэд Лайткэп и остальное руководство провели весь день в переговорах с советом директоров. Совет был готов вернуть Альтмана, если удастся договориться о новом составе правления. Обе стороны сошлись на кандидатуре Брета Тейлора, бывшего генерального директора Salesforce.

Но Альтман настаивал: и он, и Брокман должны вернуться в совет. Кроме этого, он требовал отставки всего нынешнего состава – полностью. Это и стало камнем преткновения.

Переговоры тянулись до глубокой ночи. Журналисты дежурили у дверей OpenAI, считая курьеров с готовой едой. И вдруг совет объявил Мурати: у нас новый генеральный директор – Эммет Шир, однокашник Альтмана по первому набору YC, сооснователь Justin.tv и Twitch, сторонник осторожного развития ИИ. Альтман и команда OpenAI были в шоке. Совет вел нечестную игру. В сердцах Альтман покинул здание. Днем ранее Наделла предложил ему перейти в Microsoft, и теперь он решил принять это предложение.

Через Slack разослали приглашение на общее собрание с Широм. В ответ – шквал эмодзи со средним пальцем. Около 200 человек собрались в офисе поздним воскресным вечером – увидеть финал драмы. Теперь они валом валили из здания. В вестибюле жена Брокмана Анна со слезами умоляла Суцкевера одуматься.

Тем же вечером Наделла объявил в «Твиттере», что Microsoft нанимает Альтмана и Брокмана, и пригласил остальных сотрудников OpenAI последовать их примеру. За ночь и под утро понедельника более 700 из 770 сотрудников компании подписали разгромное письмо с угрозой уволиться и перейти в Microsoft, если Альтмана и Брокмана не восстановят, а совет директоров не уйдет в отставку.

Среди подписавшихся был и Илья Суцкевер. «Я глубоко сожалею о своем участии в действиях совета, – написал он в X. – Я никогда не хотел причинить вред OpenAI. Я люблю компанию, которую мы создали вместе, и сделаю все, чтобы ее воссоединить». Альтман ретвитнул это с тремя сердечками.

Чтобы закрыть вопрос, Д’Анджело предложил в совет бывшего министра финансов Лоуренса Саммерса. Альтман согласился и снял требование о месте в совете для себя. Во вторник сделка была заключена: Альтман возвращается на пост генерального директора, но не в совет директоров, а по факту его увольнения будет проведено независимое расследование[359].

Радостный Брокман сделал селфи на фоне ликующей толпы сотрудников OpenAI. «Мы снова в деле!» – написал он[360]. За пять бессонных дней Сэм Альтман сумел отменить собственное увольнение. Теперь он был влиятельнее, чем когда-либо.

Сотрудники OpenAI впоследствии назовут все это происшествие «сбоем».

В интервью, данном изданию The Advocate, Сэм Альтман отмахнулся от вопроса о политических амбициях, заявив, что слишком занят искусственным интеллектом, чтобы думать о таких вещах. «Честно говоря, – сказал он, – у меня нет времени на политику»[361]. Но от амбиций Альтман не отказался ни на йоту.

Встречи в Белом доме в прошлом году несколько раз сводили Альтмана лицом к лицу с 80-летним президентом Джо Байденом – и Альтман пришел к тревожному выводу: нет, Байден не сможет победить Дональда Трампа. Помощники президента и партийные функционеры из кожи вон лезли, чтобы пресечь любые разговоры о преклонном возрасте Байдена, но спонсоры Демократической партии видели все своими глазами. В июне 2023 года технический директор Microsoft Кевин Скотт вместе с Ридом Хоффманом устроил в своем доме в Лос-Гатосе прием для сбора средств в поддержку Байдена. Один из гостей потом рассказал Бобу Вудворду, что президент выглядел «просто чудовищно» – «как 87-летний дедушка с деменцией», который бродит по комнате и говорит женщинам: «У вас такие красивые глаза»[362]. И все же целый год после этого сама мысль бросить вызов Байдену на праймериз оставалась почти немыслимой. Тем не менее после особенно тревожной встречи с президентом в Белом доме той осенью Альтман позвонил Мэтту Крисилоффу – тот вместе с братом Скоттом оставался его главным советником по политическим вопросам – и спросил, можно ли что-то предпринять.

Так уж вышло, что братья Крисилофф как раз общались со штабом малоизвестного конгрессмена-демократа из Миннесоты Дина Филлипса, наследника алкогольной империи, который собирался побороться за президентский пост. Филлипс был центристом, бизнесменом до кончиков ногтей, евреем и оптимистом – точь-в-точь как Альтман. Вскоре Крисилоффы предоставили Филлипсу результаты опросов и фокус-групп, оплаченных Альтманом, которые показывали, что избирателей настораживает возраст Байдена.

К концу октября Филлипс нанял опытного политтехнолога Стива Шмидта, который был старшим советником сенатора Джона Маккейна в президентской кампании 2008 года. В письме Шмидту Мэтт Крисилофф представился как «бывший начальник штаба Сэма Альтмана» и «один из основателей OpenAI», после чего поделился результатами фокус-групп с избирателями из Нью-Гэмпшира, Мичигана и Южной Каролины. По словам человека, знакомого с ситуацией, именно эти исследования и их связь с Альтманом частично подтолкнули Филлипса к решению баллотироваться. Шмидт же хотел знать, кто оплатил исследования. Когда он спросил братьев Крисилофф, те перевели разговор на другую тему. Он спросил снова. «Они начали что-то мямлить», – вспоминал Шмидт. Он спросил в третий раз: «Так кто оплачивает эти долбаные исследования?» Опасаясь нарушения федерального избирательного законодательства, Шмидт в итоге попросил главного юриста кампании связаться с братьями. «Выяснилось, что платит Сэм Альтман», – сказал Шмидт. Мэтт Крисилофф утверждает, что к моменту их работы с Филлипсом Альтман уже не оплачивал исследования, но отказался назвать нового спонсора.

За несколько дней до старта кампании Филлипс созвонился с Альтманом по видеосвязи. По воспоминаниям Шмидта, Альтман пообещал и деньги, и поддержку. Журналист The Atlantic Тим Альберта, сидевший неподалеку, написал в статье от 27 октября: «Один технологический магнат, общавшийся с Филлипсом всю неделю перед стартом, готовится публично поддержать его в пятницу»[363]. Но официальной поддержки так и не последовало. В том избирательном цикле Альтман не поддержал ни одного из кандидатов. Вместо этого он написал твит в ответ на выдвижение Филлипса: «интересно, и думаю, близко к тому, чего на самом деле хочет большинство избирателей: разумный центристский кандидат с 1) программой сильной экономики и доступности жизни 2) фокусом на безопасности и 3) сменой поколений. любопытно, что из этого выйдет»[364].

Шмидта раздражало стремление Альтмана оставаться в тени. «Его представителями были два самых странных типа, каких только можно вообразить. И еще эта его мания секретности…» – рассказывал Шмидт. В первую неделю ноября, по данным Puck, Альтман принимал Филлипса у себя дома – они обсуждали все подряд: от рейтингов Байдена до состояния избирательной инфраструктуры Филлипса в Нью-Гэмпшире и за его пределами[365].

«Альтман надавал ему кучу обещаний, – рассказывал Шмидт. – И не выполнил ни одного». К марту 2024 года Филлипс проиграл в родном штате и свернул кампанию.

С точки зрения Альтмана, проблема была не просто в возрасте Байдена – хотя для человека, взращенного YC с его культом молодости, это тоже имело значение. Проблема была в том, что он не вдохновлял. Политика Байдена была вполне разумной, но он казался неспособным нарисовать захватывающую картину американского будущего или сделать большие ставки, которые будоражат кровь. Иногда проблема была не в направлении, а в масштабе. Например, Закон о чипах, призванный вернуть производство полупроводников в США, выделял на эту задачу всего 53 миллиарда долларов. По мнению Альтмана, там не хватало даже не одного нуля, а двух.

Словно в подтверждение этой мысли, Альтман активизировал переговоры с инвесторами из ОАЭ и других стран, американскими регуляторами и азиатскими производителями чипов о финансировании грандиозного расширения мирового производства микросхем, дата-центров и энергетических мощностей. По данным The Wall Street Journal, речь шла о сумме до 7 триллионов долларов – безумная цифра, тут же превратившаяся в объект насмешек. (Для справки: мировые продажи полупроводников за предыдущий год составили полтриллиона долларов, а совокупная стоимость Apple и Microsoft – 6 триллионов.) Альтман подыграл мему, написав твит: «да чего уж там, давайте сразу 8»[366], но от ответственности за саму цифру открестился, назвав ее в подкасте у Лекса Фридмана дезинформацией. Впрочем, он тут же использовал это как повод изложить свои аргументы в пользу радикального увеличения инвестиций в вычислительные мощности. «Думаю, вычисления станут валютой будущего, – заявил он. – Возможно, самым ценным товаром в мире». Польза от ИИ в конечном счете будет зависеть от того, насколько дешевым он будет, утверждал Альтман. И эту проблему он намеревался решить с помощью компании Helion[367].

Отношения с администрацией Байдена на тему регулирования ИИ (за которое Альтман выступал в конгрессе и в поддержку которого колесил по миру) были довольно запутанными. 30 октября 2023 года президент Байден подписал указ об искусственном интеллекте – первый настоящий регулирующий документ в этой сфере в США, пришедший на смену добровольным обязательствам, которые OpenAI и другие технологические гиганты взяли на себя весной. OpenAI активно участвовала в разработке указа – Альтман четырежды посещал Белый дом в 2023 году, согласно официальным записям. И тем не менее, когда указ был наконец подписан и руководители Google и Microsoft тут же его одобрили, OpenAI хранила подозрительное молчание. Среди прочего указ учреждал Американский институт безопасности ИИ при Национальном институте стандартов и технологий (NIST) – подразделении министерства торговли. Позже его отдел по безопасности ИИ возглавил бывший исследователь OpenAI Пол Кристиано (которому ради этого пришлось покинуть совет директоров Anthropic). Его одобрение было весьма сдержанным: в указе есть «отличные моменты», но правительству следует быть осторожнее, «чтобы не затормозить инновации небольших компаний и исследовательских групп»[368].

Пожалуй, указ нес на себе отпечаток не столько OpenAI, сколько миллиардеров – сторонников эффективного альтруизма, финансировавших огромную сеть взаимосвязанных аналитических центров, институтов и фондов, которую циник мог бы назвать промышленным комплексом алармистов от ИИ. Огромное влияние на документ оказала корпорация RAND – старейший правительственный аналитический центр, который в последние годы получил десятки миллионов долларов от Open Philanthropy. Возглавляет RAND убежденный эффективный альтруист Джейсон Мэтени. До перехода в RAND он заседал в Трасте долгосрочной выгоды Anthropic, а затем переманил на ключевые позиции и Тонер (в CSET), и Макколи (в RAND). Согласно аудиозаписи, попавшей в Politico, на общем собрании сотрудников RAND Мэтени заявил: Совет национальной безопасности, Пентагон и министерство внутренней безопасности «глубоко обеспокоены катастрофическими рисками от будущих систем ИИ и попросили RAND подготовить несколько аналитических докладов». Среди самых спорных положений, которые эксперты RAND протолкнули в указ, – требование к разработчикам всех моделей, превышающих определенный размер, сообщать правительству подробную информацию о разработке[369].

Но влияние RAND на указ Байдена лишь верхушка айсберга: настоящая власть эффективного альтруизма в Вашингтоне скрыта от глаз. Предупреждение Питера Тиля, которым он поделился с Альтманом в модном суши-ресторане Лос-Анджелеса осенью 2023 года, – что последователи Юдковского и их единомышленники из эффективных альтруистов частично захватили OpenAI, – с тем же успехом можно было отнести и к американской столице. И хотя зарождающаяся проблема регулирования ИИ пока не укладывалась в рамки привычной партийной борьбы, в Вашингтоне уже обозначились четкие линии фронта: с одной стороны – OpenAI, с другой – разветвленная, прекрасно финансируемая сеть активистов и лидеров мнений, связанных с эффективным альтруизмом.

Для этой битвы OpenAI мобилизовала серьезные ресурсы: наняла DLA Piper – одну из крупнейших мировых лоббистских фирм, – чтобы научить Альтмана обхаживать Вашингтон; привлекла юридического гиганта Akin Grump Strauss Hauer & Feld, в которой работал бывший главный юрисконсульт лидера демократического большинства в cенате Чак Шумер; и взяла в штат ведущего лоббиста, ранее представлявшего интересы Microsoft[370],[371]. Но примерно в то же время фонд Open Philanthropy (финансируемый Дастином Московицем) и организация Яана Таллинна, стоявшего у истоков Skype, вливали миллионы в создание собственных аналитических центров и лоббистских структур, параллельно внедряя легион преданных сотрудников в самые влиятельные кабинеты Вашингтона. «Объем затраченных средств был просто беспрецедентен для технологической сферы, – говорит Дэниел Кастро, вице-президент внепартийного Фонда информационных технологий и инноваций, ранее работавший аналитиком в Счетной палате США. – Если ты хотел создать аналитический центр по ИИ с фокусом на экзистенциальные риски – деньги находились. Многие тянули руку: “Давайте я займусь!” И это изменило расстановку сил».

По словам Кастро, Open Philanthropy и Таллинн максимально эффективно использовали свои капиталы, проникая в организации с устоявшейся репутацией и сферами влияния – RAND и Джорджтаунский университет через CSET в Вашингтоне или Оксфорд, приютивший Институт будущего жизни. «Это исторические бренды с давними связями, – объясняет он. – Но повестка у них теперь новая. RAND не играла большой роли в дискуссиях о технологической политике еще пару лет назад. Вообще никакой роли не играла…»

Еще более спорной выглядит деятельность Института государственной службы Horizon при поддержке Open Philanthropy и программы грантов Lightspeed Таллинна. Используя малоизвестное федеральное положение, институт оплачивает работу отобранных вручную «специалистов», которые трудятся в аппаратах влиятельных конгрессменов и в ведомствах исполнительной власти США. На сайте Horizon перечислены десятки таких сотрудников в командах законодателей, активно занимающихся темой ИИ, а также в Совете национальной безопасности и министерстве обороны.

К тому же Open Philanthropy и Таллинн напрямую финансируют вашингтонские лоббистские группы, такие как Center for AI Policy (CAIP). На популярном EA-форуме GreaterWrong в 2023 году организацию описали как новую вашингтонскую структуру, разрабатывающую и продвигающую политику по снижению катастрофических рисков ИИ с упором на «наращивание потенциала в правительстве США». К концу 2023 года Джейсон Грин-Лоу, ставший исполнительным директором CAIP, написал в связанном блоге LessWrong, что его группа уже провела более 50 встреч с сотрудниками конгресса и находится «в процессе разработки типового законопроекта». Соучредитель CAIP Томас Ларсен ранее исследовал безопасность ИИ в Институте исследований машинного интеллекта Юдковского.

Грин-Лоу в целом поддержал недавний указ Белого дома об ИИ, но 10 миллионов долларов, выделенные Институту безопасности ИИ при NIST, назвал смехотворными. «Нас обгоняет по расходам даже Сингапур», – возмущался он, ссылаясь на недавнюю статью в The Washington Post, где описывались, в каком плачевном состоянии находится здание института: черная плесень, из-за которой сотрудники не могут работать в кабинетах, частые отключения электричества, заставляющие исследователей «спать в лабораториях, чтобы уберечь свою работу». «Сотрудники носят жесткие диски в другие здания – ненадежный интернет не позволяет передавать большие файлы… протекающая крыша вынуждает раскладывать пластиковую пленку», – сообщала газета. Здания кишат живностью – в том числе змеями[372].

Грин-Лоу – выпускник Гарварда, «адвокат-альтруист» (по его собственному определению), заинтересовавшийся ИИ после создания простых моделей машинного обучения для разрешения жилищных споров, – считает, что его организация борется за благое дело: ответственную разработку искусственного интеллекта. «На кону – весь мир, – говорит он. – Если мы создадим нечто более быстрое, умное и дешевое, чем мы сами, эта штука определит наше будущее. Мы еще не дошли до этой точки, но, похоже, неумолимо к ней движемся».

Апокалиптический трепет, который Альтман так любил вызывать у своей аудитории, внезапно перестал казаться забавным. Несколько месяцев после «сбоя» он прожил как во сне, все еще ошарашенный и расстроенный таким внезапным нападением. Свою странность он всегда считал суперсилой – еще со времен колледжа – и теперь оплакивал утрату этой свободы теми, кто пришел после него: финансовый кризис превратил их в послушных карьеристов, а раздувающийся технологический пузырь не оставлял иного разумного выбора, кроме как влиться в ИТ. «В университете я научился независимости, – рассказывал он в нашем первом интервью в начале 2023 года. – Странные идеи – это нормально. Необязательно быть ультраконформистом. Стэнфорд тогда был очень странным местом, и это было круто. Мне это помогло. А сейчас, мне кажется, все боятся сойти с проторенной дорожки, боятся сделать что-то, за что их “отменят”, боятся выглядеть “странно”». Сын Джерри Альтмана всегда любил креативные финансовые структуры, которые умудрялись быть одновременно и частными, и публичными.

И все же, когда в марте 2024 года расследование «сбоя» завершилось и Альтмана полностью оправдали, позволив ему вернуться в совет директоров, он понимал: так больше не может продолжаться. Это касалось и странной структуры компании, и отсутствия у него доли в ней (что выглядело вызывающе). Инвесторы не станут финансировать компанию, способную самоуничтожиться с такой легкостью, как это продемонстрировала OpenAI, а им требовалось привлекать гораздо больше денег. Она построила гигантский корпоративный бизнес в сфере ИИ – по иронии судьбы даже крупнее, чем у Microsoft, – и в течение года после «сбоя» удвоила штат. Но расходы по-прежнему превышали доходы, причем на миллиарды. В обозримом будущем компании был жизненно необходим талант Альтмана по привлечению средств.

Альтман взялся за превращение OpenAI во что-то куда менее странное.

И начал он с зачистки рядов от эффективных альтруистов.

В погоне за нормальностью OpenAI привлекла в совет директоров опытных управленцев: бывшего президента Sony Entertainment Николь Селигман, годами заседавшую в совете Paramount Global, и бывшего генерального директора Фонда Билла и Мелинды Гейтс доктора Сью Десмонд-Хеллманн, у которой за плечами была работа в советах директоров Facebook и Pfizer. Компания также внедрила новую политику по конфликту интересов – чтобы предотвратить недоверие к сторонним проектам Альтмана (что поспособствовало его увольнению).

«Поскольку у людей возникали вопросы, мы получили юридическую консультацию и внедрили стандартный регламент по принципу “сомневаешься – проверь”, – объяснил Ларри Саммерс. – И Сэм скрупулезно все проверяет».

Изучив не меньше 30 000 документов и опросив десятки сотрудников, внешняя юридическая фирма WilmerHale заключила: прежний совет директоров действовал в рамках своих полномочий, увольняя Альтмана, но ничто из рассмотренного не требовало его увольнения.

«После ознакомления с данными WilmerHale наша оценка ситуации изменилась, поскольку в материалах не содержалось ничего такого, что хоть как-то ставило бы под сомнение целесообразность его пребывания на посту генерального директора», – сказал Саммерс.

Тем не менее после всей этой истории Альтман занялся самоанализом, пытаясь понять, как же он утратил доверие совета. Он осознал, что некоммерческая структура слишком нестабильна и, скорее всего, ее придется заменить чем-то вроде общественной корпорации – коммерческой компании, которая по уставу наряду с финансовыми показателями должна преследовать и социальные цели. Но он также понимал: такой шаг еще больше подорвет доверие некоторых сотрудников.

«Мы постоянно учимся и адаптируемся, действуем гибко, и я стараюсь оставлять себе пространство для маневра – и многих это, конечно, раздражает. Но иногда этого пространства оказывается недостаточно, и приходится делать что-то за рамками изначально рассматриваемых вариантов. Думаю, такие вещи, как старт в качестве некоммерческой организации, затем добавление модели с ограниченной прибылью, а потом заявление: “Это тоже не годится, нужна общественная корпорация” – хотя я искренне верил, что наша структура сработает, – выводят людей из себя, и это вполне объяснимо».

Но никого это не вывело из себя сильнее, чем Илона Маска. В том же месяце, когда расследование оправдало Альтмана, Маск подал на него и OpenAI в суд, обвинив компанию в предательстве некоммерческой миссии. «OpenAI превратилась в де-факто дочернюю компанию с закрытым исходным кодом крупнейшей технологической корпорации мира – Microsoft, – говорилось в его иске. – Под руководством нового совета директоров она не просто разрабатывает, а совершенствует сильный искусственный интеллект для максимизации прибыли Microsoft, а не на благо человечества»[373]. OpenAI представила претензии Маска как проявление зависти, упирая на то, что его собственная компания вообще-то тоже пытается коммерциализировать ИИ. Но вопрос был справедливым: куда делись примерно 50 миллионов долларов, изначально пожертвованные Маском некоммерческой OpenAI? Растворились в воздухе? Неужели он не получит ничего за то, что с самого начала финансировал этого монстра?

С тех пор как случился «сбой», Суцкевер залег на дно – настолько глубоко, что вопрос «Где Илья?» превратился в интернет-мем. Поговаривали, будто они с Мурати уехали в Антарктиду. В марте 2024 года Лекс Фридман спросил Альтмана, не держат ли Суцкевера в секретном ядерном бункере, – и это было шуткой разве что наполовину.

На самом деле Суцкевер вел переговоры с компанией, пытаясь найти способ остаться в OpenAI. Да, он организовал переворот, но OpenAI была делом всей его жизни. Увидев, что компания на грани краха, он понял, что готов на все, лишь бы ее спасти. И сам Суцкевер, и руководство OpenAI понимали, что для других исследователей он был маяком, духовным гуру технологической сингулярности, чей послужной список позволял ему делать громкие заявления вроде: «В будущем станет очевидно, что единственной целью науки было создание AGI»[374]. Сообщество ИИ-исследователей признало его своим лидером, дважды подряд ему вручали престижную премию Test of Time Award на конференции NeurIPS – награду за статью 10-летней давности (она явно прошла испытание временем). А вскоре вручат и в третий раз.

Более того, следующий крупный прорыв компании – модель логического мышления под кодовым названием Strawberry, запланированная к выпуску в том же году, – был плодом именно его новаторской работы. OpenAI предложила Суцкеверу щедрый пакет, чтобы его удержать, и он уже почти согласился. Но в итоге 14 мая объявил, что уходит ради «личного проекта», имеющего для него «особое значение». Все старались сохранить хорошую мину при плохой игре: Суцкевер, Альтман, Брокман, Мурати и Пачоцки сфотографировались в обнимку на фоне стены, увешанной изображениями экзотических животных авторства самого Суцкевера. Маск, годом ранее заявивший CNBC, что Суцкевер был «ключевым фактором конечного успеха OpenAI», тут же попытался его переманить[375].

На следующий день за Суцкевером последовал его соратник по созданию команды Superalignment Ян Лейке – просто написал в X: «Я уволился», без объяснений[376]. Лейке возглавлял направление элайнмента в OpenAI, а до этого работал в DeepMind и Институте будущего человечества. Он пытался ответить на вопрос, который Элиезер Юдковский задавал годами: «Если система знает множество фактов – это не особенно страшно. Но нам нужно выяснить вот что: если мы позволим системе взять на себя часть наших исследований по элайнменту – а в конечном счете и все, будет ли она нам лгать? Попытается ли обмануть? Воспользуется ли возможностью захватить власть? Ведь сейчас она делает столько всего – мы просто не можем сами проверить все на свете», – рассказывал он Дэниелу Филану в его подкасте. Филан – аспирант Беркли, ученик Стюарта Рассела, назвавшего ИИ технологией, потенциально способной «положить конец цивилизации»[377]. Через несколько дней Лейке написал, что последние месяцы его команда «плыла против течения», порой с трудом выбивая необходимые вычислительные мощности. «Создание машин умнее человека – по определению опасное предприятие. OpenAI несет колоссальную ответственность перед всем человечеством, – писал он. – Но в последние годы культура безопасности отошла на второй план, уступив место ярким продуктам»[378]. Вскоре он перешел в Anthropic. Команду Superalignment расформировали и растворили в общей структуре, а исследователи, занимавшиеся безопасностью, потянулись на выход.

Переступив порог, некоторые с ужасом и недоумением обнаружили: компания – компания с названием OpenAI! – пыталась заткнуть им рот, угрожая отобрать заработанные акции, если они не подпишут драконовские соглашения о неразглашении и «недискредитации». Это стало самым разрушительным скандалом, так или иначе связанным с компанией, – он бил по самому главному: способности OpenAI привлекать лучших исследователей и разработчиков ИИ. Существование соглашений вскрыла репортер Vox Келси Пайпер. Она отметила: сами по себе NDA в высококонкурентной Кремниевой долине – дело обычное, но угрозы отобрать уже заработанные акции за отказ подписать соглашения – это что-то из ряда вон выходящее[379]. Альтман написал твит, что компания никогда не отбирала акции, и намекнул, что угрожающие формулировки в соглашениях появились по ошибке: «это моя вина, и это один из немногих случаев, когда мне по-настоящему стыдно за openai: я не знал, что такое имеет место, а должен был»[380].

Компания провела общее собрание и сессию вопросов-ответов, но так и не смогла полностью восстановить отношения с исследовательским сообществом. «Любая компания, которая быстро движется вперед, совершает неверные шаги и делает глупости, – признавал Альтман. – Но из всех наших ошибок эта – самая болезненная. Нам всем было очень тяжело и неприятно. Мы категорически не хотим быть такой компанией».

Репутация OpenAI несла потери не только в мире безопасности ИИ, но и в творческой среде. Google назначил свою ежегодную конференцию разработчиков Google I/O на 14 мая – ожидалось представление новых возможностей их ИИ-модели, переименованной в Gemini. У OpenAI появился четкий дедлайн: нужно было ответить чем-то громким. Неделями ходили слухи о возможном релизе долгожданной GPT–5 или поискового продукта на основе лицензионных соглашений с News Corp, Axel Springer и другими медиакомпаниями. Но вместо этого вышло обновление GPT–4 под названием GPT–4o – модель была более быстрой, чем предшественница, и, по словам Альтмана, «изначально мультимодальной», способной легко переключаться между текстом, изображениями и звуком. Голосовые возможности GPT–4, представленные прошлой осенью, но не слишком годившиеся для практического применения (слишком медленно, слишком много багов), теперь позволяли вести плавный диалог – прямо как в фильме «Она», где одинокий герой Хоакина Феникса влюбляется в сексуальный голос виртуального ассистента в исполнении Скарлетт Йоханссон. В демонстрационном видео OpenAI снялась Мурати, демонстрируя навыки синхронного перевода GPT–4 на своем хорошем итальянском. Модель была представлена мигающим кружком на экране смартфона с теплым, чуть хрипловатым и слегка кокетливым голосом. Чтобы никто не сомневался, что OpenAI удалось воссоздать атмосферу современной научно-фантастической классики, Альтман лаконично твитнул: «она»[381].

Очередной вирусный хит – и Йоханссон узнала от друзей, что OpenAI, судя по всему, использует ее голос. Посмотрев видео вместе со своим агентом Брайаном Лурдом, они сошлись во мнении: голос под названием Sky был «жутко похож» на ее собственный. Через несколько дней Йоханссон выступила с разгромным заявлением: Альтман месяцами уговаривал ее поучаствовать в озвучке голосового ассистента, получил отказ, но за два дня до релиза продукта снова написал ее агенту – не передумала ли она? Теперь актриса грозила судом. OpenAI заявила, что никто не собирался имитировать голос Йоханссон, а озвучка была записана другой актрисой еще до того, как Альтман к ней обратился, – но все равно убрала голос Sky.

Как мне кажется, Sky была не слишком похожа на Йоханссон, а обещанный иск так и не материализовался (на момент написания этих строк). Но откровенная попытка Альтмана эксплуатировать культурные ассоциации с научно-фантастическим фильмом для продвижения продуктов своей компании – без разрешения создателей оригинала – взбесила многих. Это быстро стало символом более масштабной проблемы: модели ИИ обучаются, поглощая гигантские объемы творческих работ из интернета без разрешения и оплаты. С момента запуска ChatGPT в ноябре 2022 года посыпались судебные иски – сначала от художников, потом от писателей, затем от музыкантов… OpenAI и другие технологические гиганты обвинялись в краже интеллектуальной собственности. В конце 2023 года после долгих и безуспешных переговоров о лицензировании контента с OpenAI и Microsoft The New York Times Company подала громкий иск против обеих компаний. «Ответчики фактически сэкономили миллиарды долларов, которые The Times вложила в создание своих материалов, попросту украв их», – говорилось в иске[382]. Агент Йоханссон Брайан Лурд выразил общее беспокойство: «Ключевой момент – как эти компании взаимодействуют с реальными людьми и создателями. Речь идет о подтверждении подлинности, о получении согласия и о вознаграждении за это согласие, – заявил он. – Этим компаниям еще не поздно сбавить обороты и внедрить процессы, которые обеспечат создание продуктов на принципах прозрачности, этичности и ответственности»[383].

OpenAI срочно требовалось сменить информационную повестку. Опасаясь, что уход Суцкевера и Лейке спровоцирует массовое бегство, компания попыталась уговорить Суцкевера передумать. Через неделю после его ухода Мурати и Брокман позвонили ему с предупреждением: без него OpenAI может рухнуть. Брокман намекнул, что его возвращение может заставить вернуться и Лейке – вдвоем они помогут поддержать Альтмана, чья репутация пострадала от скандала с NDA. Мурати, Брокман, Пачоцки, а позже и Альтман явились к нему домой – уговаривать лично.

Суцкевер всерьез рассматривал возможность возвращения, но поделился с Брокманом своими опасениями. Через несколько часов Брокман резко сменил курс. Осознав, какую эмоциональную пытку они устроили Суцкеверу, Альтман, Брокман, Мурати и Пачоцки принесли рукописные записки с извинениями за то, через что заставили его пройти, и благодарностями за саму готовность рассмотреть возможность вернуться и помочь компании в трудный час. Анна Брокман даже принесла кактус – его любимое растение.

В конечном счете Суцкевер покинул OpenAI из-за опасений, что хаотичное и нестабильное руководство обречет компанию на провал в долгосрочной перспективе. Несколько недель спустя он объявил о создании новой компании – Safe Superintelligence Inc. (SSI) – вместе с бывшим партнером YС Дэниелом Гроссом и бывшим инженером OpenAI Дэниелом Леви. В посте в X Суцкевер назвал ее «первой в мире лабораторией, нацеленной исключительно на создание безопасного суперинтеллекта, с одной целью и одним продуктом». «Полная концентрация на главном – нас не будет отвлекать ни управленческая рутина, ни продуктовые циклы»[384]. Никаких «продуктов» – по крайней мере, на старте. За несколько месяцев они привлекли миллиард долларов от инвесторов, включая Sequoia Capital. Когда OpenAI наконец выпустила модель логического мышления, ради которой Суцкевер три года назад создавал команду – сначала под кодовым названием Strawberry, затем переименованную в o1, – имя Суцкевера затерялось среди десятков других подписей под научной статьей.

Что же касается самого Сэма Альтмана, то из любимца конгресса он превратился в мальчика для битья. В том же зале сената, где годом ранее сенатор Ричард Блюменталь хвалил его за «конструктивность», теперь выступала Тонер. Она рассказывала, как опыт работы в совете директоров OpenAI научил ее, что «внутренние ограничители крайне хрупки, когда на кону большие деньги, – вот почему так важно вмешательство регуляторов».

Вскоре губернатор Калифорнии Гэвин Ньюсом наложил вето на законопроект о безопасности ИИ, против которого выступала OpenAI и в доработке которого активно участвовала Anthropic. Законопроект возлагал бы на технологические компании ответственность за вред, причиненный их ИИ-моделями. Среди самых яростных противников был венчурный инвестор YC Рон Конвей – давний друг и Альтмана, и спикера палаты представителей Нэнси Пелоси. Именно Пелоси нанесла законопроекту смертельный удар, публично выступив против – редчайший случай вмешательства спикера федеральной палаты в законодательство отдельного штата. «Технологическая индустрия привыкла жить без регулирования и считает, что так и должно быть, – заявил сенатор штата Калифорния Скотт Винер, продвигавший законопроект. – Это единственная отрасль с такой позицией».

К осени 2024 года OpenAI начала превращаться в обычную коммерческую компанию – такую же, как все остальные в Кремниевой долине. В рамках реструктуризации Альтман, скорее всего, получит солидную долю. При всех проблемах компания оставалась лидером в исследованиях, избежав крупных катастроф с безопасностью и построив растущий бизнес с более чем 200 миллионами активных пользователей. В августе Брокман объявил об уходе в отпуск до конца года – с благословения Альтмана. К концу сентября компанию покинули Мурати, Макгрю и Шульман. Из четверки лиц OpenAI, украшавших обложку Wired после триумфального запуска ChatGPT, – Брокман, Суцкевер, Мурати и Альтман – остался только Альтман. Король каннибалов – в гордом одиночестве.

Неделю спустя OpenAI закрыла раунд финансирования на 6,6 миллиарда долларов при оценке в 157 миллиардов – почти вдвое больше, чем за год до этого. Среди инвесторов – Thrive Capital, Microsoft и MGX (фонд правительства ОАЭ для инвестиций в ИИ). Все они обязались не финансировать конкурентов OpenAI – SSI Суцкевера, xAI Маска или Anthropic Амодеи – в обмен на доступ к инсайдерской информации[385]. Это был крупнейший раунд венчурного финансирования в истории.