Он умер в хардкоре от крипера.
Проснулся двухметровым Стивом в мире, где боль настоящая, а смерть — окончательная.
Перед глазами — привычный интерфейс.
В руках — сила ломать камень и строить замки из воздуха.
Вокруг — живые существа с чувствами, страхами и надеждами.
Для него они всего лишь мобы и NPC.
Для них он — полубог, говорящий на языке богов и крушащий их судьбы, как блоки.
Две точки зрения. Один абсурд.
И никому из них не до конца понятно, кто здесь на самом деле играет.
v1.0 — создание fb2 — (Ox90)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КРИПЕР
СТИВ / ШКОЛЬНИК
Хардкор — это когда ты либо бог, либо никто. И Женька Ковров (для своих — Жека, для матери — «ты опять жрать с ноутом?») был богом. Уже две недели он вёл идеальный мир: алмазы, фермы, зачарование, броня почти на максимум. Ни одной смерти. Ни одной. Сердце колотилось где-то в горле, а под майкой на спине расплывалось горячее пятно пота. Он стоял на краю лавового озера в пещере, достраивал мост к крепости и даже не заметил, как сзади подкралась тень.
Пш-ш-ш-ш.
Этот звук Жека узнал бы из тысячи. Шипение крипера. Он дёрнул мышку так, что коврик смялся в гармошку, но пальцы соскользнули. Поздно. Экран вспыхнул белым, потом красным.
You died!
Миг тишины, вязкой и страшной. Жека смотрел на красную надпись, и внутри что-то обрывалось, как струна, которую крутили и крутили, пока она не лопнула. Две недели. Две. Недели. Мир удалён. Прогресса нет. Скины, постройки, ферма жителей — всё. Всё.
Звук, который вырвался из его груди, меньше всего напоминал человеческий. Это был визг — тонкий, поросячий, на грани ультразвука. Жека взвизгнул так, что соседский пёс за стеной захлебнулся лаем, и в тот же миг стул под ним — старый офисный стул, которому Жекина мать говорила «ты его когда-нибудь сломаешь» — издал сухой, резкий хруст. Ось лопнула.
Сто двадцать килограммов живого веса, помноженные на инерцию ярости, рухнули вперёд. Жека не успел выставить руки. Челюсть — та самая, круглая, с намёком на будущий второй подбородок — встретилась с краем стола, а следом и лицо целиком впечаталось в клавиатуру. Клавиша F11 больно ткнулась в скулу, пробел — в передние зубы.
В глазах потемнело раньше, чем пришла боль. Последней мыслью было: «Блин, сохранение-то… не…»
И тишина.
Тело больше не болело. Это было первое, что Жека осознал, ещё даже не открывая глаз. Нет, серьёзно — не болело ВООБЩЕ. Не ныла поясница, которую обычно прихватывало после сна в неудобной позе. Не давил живот на диафрагму. Не пекло в горле после вчерашних чипсов с паприкой. Он чувствовал себя… лёгким. Упругим. Поджарым.
Жека открыл глаза и тут же зажмурился от яркого света. Потом снова открыл, уже осторожнее. Прямо в поле зрения, чуть сверху, висели десять сердечек — ярко-алые, сочные, как в игре, — а под ними десять куриных окорочков, только стилизованных, обозначающих голод. Хотбар снизу. Инвентарь при нажатии мысленной кнопки «E» (и она действительно открылась, как только он о ней подумал — прозрачная сетка слотов, пока пустых, повисла перед глазами, не заслоняя мир, но явственно присутствуя).
Он поднял руку. И завис. Рука была не его. То есть, технически его, но совсем не та, которую он привык видеть. Никаких сарделек-пальцев, никаких ямок на костяшках. Толстые, прямоугольные пальцы, обтянутые грубой синей тканью. Бирюзовая рубашка. Жека опустил взгляд на тело. Синие штаны. Серые… туфли? Ботинки? Неважно. Двухметровое, идеально сложенное, квадратное тело.
Он резко сел. Вокруг был лес. Не «типа лес» с видюхами на ультрах, а НАСТОЯЩИЙ лес: мшистый, влажный, пахнущий прелью и смолой так, что этот запах буквально ввинчивался в нос, царапал ноздри, оседал на языке. Огромные дубы, тёмные ели, папоротники выше человеческого роста.
Жека почувствовал, как по лицу расползается широкая, восторженная, совершенно идиотская улыбка.
— Да ла-а-адно! — выдохнул он. — Это чё, типа… полное погружение? Виртуалка? Или мод какой-то? А-а-а, я понял! Это мне комп в больнице подключили, пока я в отключке! Не, ну технологии!
Он вскочил. Движения были лёгкими, пружинистыми. Чёртовы два метра ростом, а прыжок — почти на метр вверх. Жека подпрыгнул ещё раз, просто ради ощущения, и рассмеялся в голос. Прямо перед ним росло дерево — здоровенный дуб, ствол в два обхвата.
— Ну-ка…
Он стукнул по стволу кулаком. Раздался характерный звук — тук-тук-тук, — и кусок дерева просто исчез, оставив в ладони маленький, идеально кубический блок дубовой древесины. Настоящей. Тёплой. Пахнущей деревом. А на землю упали два саженца и яблоко.
— ЖЕСТЬ! — заорал Жека на весь лес. — РЕАЛИСТИЧНОСТЬ ПРОСТО ЖЕСТЬ! ГДЕ РАЗРАБЫ? СЮДА ИДИТЕ, Я ВАС РАСЦЕЛУЮ!
Он тут же открыл инвентарь, закинул блок, переработал в доски, сделал верстак. Всё работало. Абсолютно всё. Руки действовали быстрее мысли, тело помнило каждую комбинацию крафта наизусть. Жека заржал и принялся лупить по соседнему дереву.
— Так, план! — бормотал он под нос, вырубая целую рощу. — Первым делом — дерево. Дерева много не бывает. Потом уголь, потом камень, потом кровать, а то как заспавнятся мобы ночью — заколебёшься. Так… а где тут овцы?
МИР / ОБИТАТЕЛИ
В тот день старый Айвен, жрец Тихой Чащи, толковал знамения. Утренний туман стелился по низинам ровно, без разрывов, что предвещало тёплую осень. Белый олень — священный зверь Чащи — вышел к восточному алтарю и не испугался, что было добрым знаком. Айвен как раз разламывал жертвенную лепёшку над камнем, когда воздух содрогнулся.
Это не было похоже ни на гром, ни на раскат лавины в далёких горах. Звук пришёл ниоткуда — низкий, утробный, выворачивающий внутренности. Он ударил по ушам, по костям, по корням зубов. Птицы снялись с ветвей разом, единым кричащим облаком, и унеслись на север, закрыв солнце. Олень вздрогнул, захрипел и упал замертво прямо на алтарь, закатив глаза. Лепёшка в пальцах Айвена раскрошилась сама собой.
А потом мир завизжал.
Визг пришёл оттуда же, откуда и утробный удар — из точки в центре неба, где воздух на секунду стал плотным, как стекло, и треснул. Визг был высокий, надрывный, полный такой чистой, незамутнённой ярости и боли, что у Айвена подкосились колени. Он узнал этот звук — или подумал, что узнал. Так кричат падшие духи в легендах. Так кричит мир, когда его ломают.
— Праотцы… — прошептал жрец, падая ниц.
Небесный разрыв схлопнулся с мокрым, чавкающим звуком. И на восточном склоне холма, прямо на священной поляне Зелёных Менгиров, что-то рухнуло с высоты, ломая ветви, взметая землю и мох.
Айвен побежал. Старые ноги несли его, спотыкаясь о корни, но бежал не он один — из лесу уже выскакивали охотники с луками, собиратели с корзинами, два младших послушника с церемониальными копьями. Они собрались на краю поляны, прячась за стволами, и смотрели.
На поляне, прямо в центре круга менгиров, лежал мёртвый великан.
Нет, не мёртвый. Он зашевелился, сел, и все, кто был там, отшатнулись. Два метра ростом, если не больше. Широкоплечий, прямой, как копьё, но с неестественно квадратными членами. Одет в синие и бирюзовые одежды незнакомого кроя. Кожа светлая, но словно бы… матовая, как кора молодого дуба. Черты лица грубые, топорные, но правильные — как у статуи, вытесанной древними. И глаза. Абсолютно нечеловеческие: радужка ярко-фиолетовая, как цветок ночной фиалки, а рисунок — простой, симметричный, словно нарисованный.
— Смотрите! — выдохнул один из охотников. — В воздухе! Перед ним! Письмена!
И правда: вокруг головы существа мерцали странные знаки. Алые сердца (десять!) и золотистые символы, похожие на окорока или, быть может, на какие-то древние руны сытости. Потом мелькнула прозрачная сетка — ровные ячейки, заполненные пустотой, — и исчезла.
Великан встал. Движения его были лёгкими, слишком быстрыми для такого роста. Он огляделся, улыбнулся и заговорил. Голос его звучал громко, рокочуще, но слова были совершенно чужды. Не похожи ни на одно наречие, которое знал Айвен, — ни на язык гномов с севера, ни на певучий говор эльфов, ни на гортанные наречия людей равнин. Это был поток резких, лающих звуков, перемежающихся с короткими паузами.
— Да ла-а-адно! Это чё, типа… полное погружение?
Великан прыгнул. Прямо вверх, на полный свой рост, и приземлился с такой лёгкостью, что земля даже не дрогнула. Он засмеялся — звук, похожий на грохот осыпающихся камней.
— Ну-ка…
И он ударил по Священному Дубу Предков.
Кулаком. Голой рукой.
Раздался глухой стук — тук-тук-тук, — и часть ствола просто исчезла. Не раскололась, не треснула — исчезла, оставив в ладони существа идеальный кубик древесины, а у его ног — два ростка и яблоко. Дуб, который рос на этом холме семьсот лет, под которым заключались браки, приносились клятвы, хоронились пеплы вождей, — этот дуб потерял кусок себя за три удара, словно его и не было.
Охотник по имени Торвин вскинул лук. Айвен перехватил его руку, впился пальцами в запястье.
— Не смей, — прошипел жрец. — Ты что, не видишь? Он не ломает. Он… растворяет.
Великан тем временем засмеялся опять, ещё громче. Он крутил в руках кубик древесины, потом взмахнул ладонью — и кубик исчез. Ещё взмах — и прямо из пустоты появился плоский деревянный стол на четырёх ножках, который существо поставило на траву перед собой. Творил из ничего. Как бог.
— Это… это знамение конца, — прошептала Мирра, самая молодая из послушниц. Глаза её были полны слёз. — Последняя скрижаль гласит: «И придёт Разрушитель в синих одеждах, и будет смеяться, ломая мир голыми руками, и не поймёт он языка живых, ибо для него мы — прах и пиксели».
Никто не помнил такой скрижали. Но никто и не усомнился.
А великан уже крушил соседние деревья. Размеренно, методично, с какой-то жуткой, нечеловеческой эффективностью. Он переходил от дуба к дубу, и за его спиной оставались только пеньки и кубики древесины, парящие в воздухе, прежде чем исчезнуть в невидимом хранилище. Он бормотал на своём чудовищном языке, иногда вскидывал голову и оглядывался, словно высматривал что-то.
— Овцы, — произнёс он вдруг членораздельно. — Где тут овцы?
Слово «овцы» он выговорил почти чисто, с лёгким акцентом. Айвен вздрогнул. Он знал это слово — так называли священных животных на старом, почти забытом наречии равнин. Зачем Разрушителю овцы? Для жертвоприношения? Для какого-то чудовищного обряда?
— Нужна шерсть, — сказал великан и потёр руки. — Три штуки. И доски есть. Будет кровать.
Он замолчал, уставился прямо на заросли, за которыми прятались люди, и прищурился. Потом пожал плечами, повернулся к ним спиной и начал вытёсывать что-то из блоков земли прямо руками.
— Он… он строит, — прошептал Айвен. — Он строит убежище. Он собирается здесь ОСТАТЬСЯ.
Никто не спал в ту ночь. А к утру на холме, там, где вчера стоял круг менгиров, выросла огромная безобразная коробка из земли и булыжника, похожая на чудовищный нарост, на раковую опухоль в сердце священного леса. А над ней, колеблемый ветром, вился дымок от печи, которую Разрушитель сложил из восьми булыжников и назвал «печкой».
И никто в Чаще ещё не знал, что это — только начало. Что пройдёт пара недель, и лес огласится криками забиваемых свиней («для еды, мясо быстро кончается»), что на месте Тихой Чащи вырастет уродливая ферма мобов, а сам Разрушитель будет расхаживать по округе с алмазным мечом и ломать всё, что попадётся под руку, приговаривая: «Надо больше ресурсов, я крафчу маяк».
Но это будет потом. А пока — высокий, квадратный, невозможный — он стоял на холме и смотрел на закат, жуя печёную картошку. И лицо его было лицом бога, который даже не догадывается, что он — бог.
Или демона, которому всё равно.
(Продолжение следует…)
СТИВ / ШКОЛЬНИК
Деревня обнаружилась на третье утро.
Жека шёл через лес, прорубая себе дорогу железным топором (зачарованным на эффективность, между прочим, — книжку нашёл в какой-то заброшенной башне, которую он, естественно, разобрал по камешку), и параллельно матерился. Потому что мобы здесь были странные. Неправильные. Какой-то левый мод, честное слово. В первую ночь на него вылезла тварь — представьте себе гигантскую многоножку метра три длиной, покрытую костяными пластинами, с человеческим лицом на переднем сегменте. Лицо улыбалось. Жека тогда чуть не поседел, если бы в этом квадратном теле вообще можно было седеть. Зато опыта с неё насыпалось — мама не горюй. И какие-то хитиновые пластины выпали, которые он, недолго думая, использовал вместо кожи для брони.
— Кринжовые мобы, конечно, — бормотал Жека, перерубая очередное дерево и попутно уклоняясь от какой-то летучей твари, похожей на помесь летучей мыши с дикобразом. — Дизайнеру руки оторвать. А, стоп, это ж нейросетка генерила, наверное. Тогда норм.
Тварь спикировала на него, растопырив иглы. Жека даже уворачиваться не стал — принял на щит, который сляпал из тех самых хитиновых пластин, и тут же рубанул мечом. Тварь разлетелась облачком фиолетовых частиц (ну хоть это как в нормальной игре), оставив после себя три иглы и какой-то серый порошок.
— Лут так себе, — прокомментировал Жека, подбирая предметы. — Порошок… это типа ганпорох? Или костная мука? Ладно, потом разберусь. В сундук пока.
Он закинул всё в инвентарь и продолжил путь. Пейзаж вокруг постепенно менялся. Лес редел, появлялись прогалины, ручьи, какие-то каменные развалины, которые Жека тоже разобрал на булыжник, не задумываясь. Из одного особенно красивого резного камня (там ещё барельеф какой-то был, типа змея с короной) он наделал печек. Ну а что? Камень и камень. Текстура приятная, серенькая.
К полудню он вышел на опушку и замер.
В долине, раскинувшейся между двух пологих холмов, стояла деревня. Не «деревня» как в оригинальном Minecraft, с тупыми квадратными домами и жителями-носачами, а настоящая, живая, реалистичная. Ну, насколько вообще может быть реалистичной деревня в виртуальной игре. Каменные дома с соломенными крышами, дымки над трубами, огороды, заборы, колодец посередине, узкие улочки, мощёные булыжником. И люди. Много людей. Маленькие, суетливые, они что-то таскали, копались в грядках, переговаривались.
— ОПА! — заорал Жека радостно. — ДЕРЕВНЯ! Жители! Ну наконец-то! А то я уж думал, тут вообще одни мобы. Так, чё у нас с изумрудами?.. А, точно, пока нету. Ну ничего, щас нафармим!
Он бодро зашагал вниз по склону, даже не пытаясь скрываться. А чего скрываться-то? Это же мирная зона (пока ночь не наступит). Сейчас он найдёт главного жителя, поторгует, поставит кровать, заспавнится, а потом начнёт прокачивать эту деревню. Заборчик починит, големов наделает, может, ферму жителей замутит, если тут механика размножения работает.
Вблизи деревня выглядела ещё круче. Графика — просто улёт. Каждый камушек на мостовой прорисован, на ставнях узоры, из труб пахнет дымом, где-то мычит корова, где-то кудахчут куры. Жители, заметив его, замерли. Просто встали как вкопанные и уставились. Их лица — вполне человеческие, не квадратные, с нормальными глазами, носами, ртами — выражали целую гамму эмоций: страх, изумление, недоверие.
— Анимация, кстати, неплохая, — одобрил Жека. — ИИ, что ли, управляет? Эй, жители! Я свой! Не агритесь!
Он поднял руку в приветственном жесте. Жители не шелохнулись. Тогда он просто прошёл мимо них, оглядываясь по сторонам в поисках самого большого дома. Ну да, вон тот, с башенкой, явно дом старосты или типа того. Там наверняка сундуки есть.
Внезапно один из жителей — старик с седой бородой и посохом — вышел вперёд и что-то произнёс. Голос у него был дребезжащий, торжественный, но для Жеки это звучало как типичная игровая тарабарщина. Ну, знаете, как в симсах — «бла-бла-бла-шушу-мля». Или как в старых RPG, где NPC бубнят фоновые фразы.
— Ага, диалог, — кивнул Жека. — Так, давай, мужик, квесты давай. Что там у вас? Монстры замучали? Ресурсов не хватает? Дочь украли? Говори быстрее, у меня время ограничено.
Старик продолжал что-то вещать. Жека вздохнул и открыл инвентарь. Пока этот NPC прогружается, можно хоть вещи пересортировать. Он начал перекладывать булыжник в отдельный слот, попутно скрафтил ещё несколько печек (камень из развалин как раз закончился, проклятые печки жрут по восемь блоков) и заодно переплавил немного железной руды в слитки. Старик всё говорил и говорил. Потом к нему присоединились ещё несколько жителей — женщина с ребёнком на руках, мужик в кожаном фартуке (кузнец, наверное), два парня с вилами, — и все они начали что-то говорить хором. Тарабарщина становилась всё громче.
— Да заткнитесь вы, блин! — не выдержал Жека. — Ничё не понятно! Дайте нормальные субтитры! Что за кривой перевод? Квест где? Где значок задания над головой? Где восклицательный знак, я вас спрашиваю?
Он махнул рукой, задев ближайшего жителя — того самого мужика в фартуке, — и тот отлетел в сторону, кубарем покатившись по мостовой. Жека замер.
— Ой. Сори, мужик. Я не хотел. Это хитбокс у меня кривой. Ты там живой?
Мужик в фартуке застонал, попытался встать, но рухнул обратно. Из разбитой губы потекла кровь — красная, яркая, слишком детализированная для обычной игры. Жека поморщился.
— Блин, графон-то какой жуткий. Нафига такую жестокость в пиксельной игре? Ладно, давай, регенируйся. У тебя там хп, наверное, ещё дофига. А я пока…
Он не договорил. Потому что солнце внезапно зашло за тучу — большую, чёрную, наползающую с востока, — и по улице пронёсся ледяной ветер. Жители замерли все разом, как по команде. А потом дружно повернули головы в сторону леса.
Из-за деревьев, медленно и страшно, выходили твари.
Это были не мобы из Minecraft. Жека понял это сразу, ещё до того, как мозг успел обработать увиденное. Инстинкт — тот самый геймерский инстинкт, который вырабатывается сотнями часов в хоррорах, — взвыл сиреной: «ОПАСНОСТЬ. НЕ СТАНДАРТНЫЙ МОБ. БЕГИ». Существа выглядели как помесь волков и людей — длинные, тощие, серые, с вывернутыми суставами и мордами, похожими на собачьи, но с человеческими глазами. Глаза были абсолютно белые, без зрачков, и светились. Они двигались бесшумно, низко пригибаясь к земле, и их было много. Двадцать? Тридцать? Пятьдесят? Они вытекали из леса, как серый туман, и заполняли пространство перед деревенскими воротами.
— Оборотни? — пробормотал Жека. — Или типа вендиго? Блин, да какая разница. Мобы. Много мобов. Сейчас будет замес!
Он ухмыльнулся и вытащил меч.
Наконец-то. Нормальный фарм. А то он уже заскучал.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Староста Эрланд, восьмидесятитрёхлетний хранитель Нижней Долины, ветеран трёх войн и бывший капитан городской стражи Крагенора, прожил достаточно долго, чтобы не бояться ничего. Ни людей, ни зверей, ни даже смерти, которая уже дважды стояла у его порога и дважды уходила ни с чем. Но когда утром третьего дня с холма спустился Синий Великан, Эрланд почувствовал, как внутри что-то обрывается — тонкая ниточка, связывающая его с привычным миром, с пониманием того, что возможно, а что нет.
Великан был именно таким, как описывали гонцы из Чащи, прибежавшие два дня назад с дикими глазами и трясущимися руками. Два метра ростом. Сложен как бог. Одежды цвета неба. Движения лёгкие, почти танцующие. И фиолетовые глаза, которые смотрели сквозь людей, словно тех и не существовало.
— Праотцы, защитите нас, — прошептал Эрланд, сжимая посох. — Это он. Разрушитель.
Великан прошёл по главной улице так, словно деревня принадлежала ему от начала времён. Он оглядывался по сторонам с любопытством сытого кота, разглядывал дома, заборы, колодец, улыбался, иногда кивал, словно одобрял увиденное. На приветствия он не отвечал. На вопросы не реагировал. Когда маленькая Лирра, дочь пекаря, подбежала к нему с цветком в руке (дети всегда бесстрашны, потому что не понимают), он просто перешагнул через неё, даже не заметив. Лирра осталась стоять посреди улицы с протянутой рукой и цветком, который медленно увядал в её пальцах.
Эрланд попытался заговорить с пришельцем на всех известных ему языках: на всеобщем, на древнем наречии Чащи, на гномьем торговом, на эльфийском певучем, даже на грубом диалекте орков, который он выучил когда-то в плену. Великан слушал с вежливым, но абсолютно пустым выражением лица. Потом открыл рот и произнёс несколько слов. Голос его гремел, как камнепад. Язык был не похож ни на что. Резкие, рубленые слоги вперемешку с гортанными звуками и странным присвистом. «Тарабарщина», «субтитры», «кринж» — слова падали из его рта, как булыжники, и каждое ощущалось как удар.
А потом, когда кузнец Хродгар — горячий, вспыльчивый, всегда лезущий вперёд — попытался встать у него на пути, требуя объяснений, Великан просто махнул рукой. Небрежно. Даже не глядя. И Хродгар, здоровый мужик под два метра ростом, весящий как два мешка зерна, отлетел в сторону и врезался в стену собственной кузницы. Кровь из разбитой губы закапала на землю, и Эрланд увидел, как Великан поморщился. Не от сочувствия — от брезгливости. Так человек морщится, раздавив слизняка.
— Он не считает нас людьми, — тихо сказала старая Хильда, знахарка. — Посмотри в его глаза, Эрланд. Для него мы — звери. Букашки. В лучшем случае — полезные вещи.
Это было правдой. Страшной, леденящей правдой. Синий Великан смотрел на жителей деревни, как смотрят на кур в курятнике. С лёгким интересом, иногда с раздражением, но без единой искры понимания того, что перед ним живые, мыслящие, чувствующие существа.
А потом пришли йотуны.
Их назвали йотунами ещё во времена Первой Империи — в честь древних великанов из легенд. Но легенды врали. Йотуны не были великанами. Они были порождениями Той Стороны, тварями, которые просачивались в мир через трещины в ткани реальности. Серые, тощие, с конечностями, вывернутыми под невозможными углами, они двигались как сломанные марионетки, управляемые безумным кукловодом. Их морды напоминали собачьи, но глаза — белые, светящиеся, без зрачков — были человеческими. Говорили, что йотуны когда-то были людьми. Говорили, что они до сих пор помнят себя. Говорили, что их можно услышать по ночам — они шепчут молитвы на мёртвых языках, умоляя о смерти.
Но они не умирали. Их можно было ранить, разрубить, сжечь — они всё равно вставали, истекая чёрным дымом вместо крови. Только серебро останавливало их. Только серебро и древние заклинания, которые почти забыты.
В этом году йотуны пришли рано. Слишком рано. Обычно они появлялись к концу осени, когда мир истончался перед зимним солнцестоянием, но сейчас был только конец лета, и никто не готовился к осаде. Запасы серебра лежали в сундуках, не переплавленные в наконечники. Защитные руны не обновлены. Стены не усилены. Эрланд понял это в тот миг, когда увидел серую волну, вытекающую из леса, — и понял также, что деревня обречена.
— ВСЕ В УБЕЖИЩЕ! — закричал он, перекрывая нарастающий вой. — ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ — В ПОГРЕБ! МУЖЧИНЫ — СЕРЕБРО И ОГОНЬ! ЖИВО!
Жители бросились врассыпную. Кто-то побежал к кузнице за серебряными болванками. Кто-то хватал факелы. Кто-то просто падал на колени и начинал молиться. Эрланд, стиснув посох, смотрел на приближающуюся смерть и прикидывал, сколько у них времени. Минута? Две? Йотуны двигались медленно, но расстояние было небольшим. Они втягивали воздух своими собачьими носами, принюхивались, и их белые глаза разгорались всё ярче. Они чуяли страх. Они чуяли добычу.
А потом Синий Великан сделал шаг вперёд. И ещё один. И ещё. Он прошёл через толпу обезумевших жителей, как нож сквозь масло, и встал прямо на пути у серой волны. В правой руке у него появился меч — длинный, блестящий, фиолетово-синий, словно выкованный из застывшей молнии. В левой — щит из какого-то тёмного, поблёскивающего материала. Великан широко улыбнулся, и эта улыбка — спокойная, предвкушающая, почти счастливая — напугала Эрланда больше, чем все йотуны вместе взятые.
Великан что-то сказал — короткую, рубленую фразу, в которой Эрланд не понял ни слова, но интонация была до ужаса знакомой. Так говорили ветераны в тавернах Крагенора перед боем. Так говорил сам Эрланд много лет назад, когда ещё был молод и глуп и считал войну весёлой игрой.
«Наконец-то. Нормальный фарм.»
А потом начался бой. И это был не бой. Это была резня.
Первого йотуна Великан разрубил пополам одним ударом. Просто шагнул вперёд, коротко взмахнул мечом, и тварь развалилась на две части, которые тут же начали превращаться в чёрный дым и мелкие, светящиеся частицы. Второго Великан проткнул насквозь, провернул меч в ране, выдернул и тут же, не глядя, отсёк голову третьему, который заходил сбоку. Йотуны набросились на него всей стаей — они умели координироваться, они были умны, слишком умны для животных, — но Великан двигался с неестественной, геометрической точностью. Он не уворачивался — он просто знал, куда нанесут удар за секунду до того, как удар наносился. Его щит блокировал когти, клыки, целые тела, которые бросались на него сверху. Его меч описывал ровные, экономные дуги, и каждый взмах означал смерть.
Четыре удара. Восемь. Двенадцать. Двадцать. Йотуны падали, превращались в дым, исчезали, оставляя после себя странные предметы — дымящиеся клыки, светящиеся сгустки слизи, осколки костей, — и Великан, не прекращая боя, ловко подбирал эти предметы, и они исчезали в его невидимом хранилище. Он собирал трофеи. Он фармил лут.
Эрланд стоял, прижавшись спиной к стене колодца, и смотрел. Он больше не мог двигаться. Не мог говорить. Не мог даже молиться. То, что он видел, было за гранью понимания. Йотуны — бич долины, ночной кошмар, твари, которые вырезали целые гарнизоны, — умирали десятками, как мухи, как сорняки под косой, как… как мобы. Как что-то незначительное.
А потом Великан начал смеяться. Он смеялся, уклоняясь от когтей очередной твари, смеялся, загоняя меч в чью-то глотку, смеялся, подбирая очередной трофей. Его смех разносился над деревней, перекрывая вой йотунов и крики людей, и это был самый страшный звук из всех. Потому что в этом смехе не было ни злобы, ни безумия. В нём была чистая, незамутнённая радость. Так смеётся ребёнок, дорвавшийся до любимой игрушки. Так смеётся игрок, которому наконец-то выпал хороший данж.
Через несколько минут всё было кончено. Последний йотун попытался бежать, но Великан догнал его в два гигантских прыжка и прикончил у самой кромки леса. Потом он вернулся к деревне, всё ещё улыбаясь, и начал деловито обходить улицы, подбирая оставшиеся трофеи. Жители жались к стенам, прятались за бочками, выглядывали из окон. Никто не решался подойти. Никто не решался заговорить.
Староста Эрланд заставил себя выпрямиться. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Он вышел на середину площади, где Великан как раз перебирал свои трофеи — странные, светящиеся предметы, плавающие в воздухе перед его лицом.
— Ты спас нас, — сказал Эрланд дрожащим голосом. — Кто бы ты ни был… Ты спас нас. Мы у тебя в долгу. Вечном долгу. Назови свою цену, и мы отдадим всё, что…
Великан поднял взгляд. Их глаза встретились — старческие, выцветшие глаза Эрланда и ярко-фиолетовые, чужие глаза пришельца. И в этих фиолетовых глазах не было ничего. Вообще ничего. Ни узнавания, ни интереса, ни даже раздражения. Просто пустота. Так смотрит человек на навязчивую рекламу, которую нужно поскорее закрыть.
— Ага, — сказал Великан и отвернулся. — Диалог заскриптованный. Ладно, мужик, потом поболтаем. У меня тут лут надо рассортировать.
И он ушёл. Просто развернулся и зашагал к самому большому дому в деревне — к дому старосты. К дому Эрланда. Зашёл внутрь, не постучавшись, не спросив разрешения. Через секунду из дома донёсся грохот, треск ломающейся мебели и довольный возглас. Эрланд, холодея, понял, что Великан нашёл подвал с припасами. Их зимние запасы. Их серебро. Их ценности.
— Он спас нас, — прошептала Хильда, появляясь рядом. — Он спас нас, Эрланд. Может быть… может быть, он послан богами?
— Богами? — переспросил Эрланд, глядя, как из трубы его собственного дома поднимается дым — Великан разжёг камин. — Посмотри на него, Хильда. Посмотри в его глаза. Боги не посылают таких. Боги вообще не посылают никого. Это что-то другое. Что-то, чему у нас нет названия.
Из дома донёсся ещё один грохот, потом звук, похожий на распиливание досок, и довольное «О, да тут целый сундук! А я всё думал, где местные схроны!».
— Он говорит о сундуках, — тихо перевела Мирра, которая прибежала из Чащи вместе с гонцами. — Он ищет сундуки. Он всегда ищет сундуки.
— Зачем ему сундуки? — спросил кто-то из толпы.
— Потому что в них лежит лут, — ответила Мирра. — Я слышала это слово. Лут. Это значит… ценность. Добыча. То, что можно забрать. Для него мы — источник лута. Не люди. Не живые. Просто сундуки, которые можно открыть.
Толпа загудела. Кто-то предлагал напасть на чужака, пока он занят. Кто-то — бежать из деревни, пока не поздно. Кто-то — поклониться ему как божеству и надеяться на милость. Эрланд молчал. Он смотрел на свой дом, на дым из трубы, на свет в окнах, и думал о том, что этот день изменил всё. Что мир, в котором йотуны боялись людей, кончился. Начался мир, в котором все — и люди, и йотуны, и боги, и демоны — должны бояться кого-то другого.
Великан вышел из дома. В руках у него был большой свёрток — скатерть, в которую он завернул всё содержимое подвала. Серебряные слитки. Золотые монеты. Драгоценные камни, которые Эрланд собирал всю жизнь. Даже фамильный меч — стальной, с рунной гравировкой, прошедший с ним три войны. Великан держал всё это небрежно, как мешок с картошкой.
— Так, — сказал он громко и довольно. — Теперь база. Значит, план такой: тут у нас будет главный хаб. Дома я чутка перестрою, вы не против. Ну, то есть вы против, но мне пофиг, вы NPC. Забор надо улучшить. Освещения добавить, факелов наделаю. И надо разобраться, где тут ближайшая шахта. Я видел пещеру у холма, там наверняка уголь и железо.
Он говорил и говорил, размахивая руками, и его слова — чужие, непонятные, угловатые — падали на площадь, как камни. Жители стояли и слушали, замерев в жутком, неестественном молчании. А потом Великан достал свои доски (доски! обычные доски из его хранилища!) и начал строить. Прямо на площади. Без разрешения. Без объяснений. Он ставил блоки с той же скоростью, с какой только что убивал йотунов, — быстро, точно, уверенно. Через минуту на мостовой вырос уродливый деревянный ящик с железной дверью.
— Временный склад, — объяснил Великан сам себе. — Потом сделаю нормальный, из камня. И с ловушками. А то тут мобы по ночам шарятся. Хотя… стоп. А где тут, кстати, спавнер? Должен же быть где-то спавнер, если столько мобов лезет. Надо найти и сломать. Или зафармить. О, ТОЧНО! Я сделаю фармилку!
Он засмеялся опять — тем же беззаботным, детским смехом, — и принялся выкладывать на земле контуры будущей постройки. Жители расступились. Никто не пытался его остановить. Никто даже не пытался заговорить. Эрланд смотрел, как чужая, геометрически ровная постройка растёт на древней, вымощенной предками площади, и чувствовал, как внутри умирает что-то очень важное. Что-то, что он даже не мог назвать словами.
Вера? Надежда? Ощущение дома?
Он не знал.
А Великан продолжал строить. И когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в цвета запёкшейся крови, на площади Нижней Долины уже стояли три уродливые коробки из булыжника и дерева, а вокруг них — полтора десятка факелов, воткнутых прямо в мостовую. Великан сидел на крыше самой высокой коробки, болтал ногами и ел печёную картошку, запивая её зельем из странной стеклянной бутылки.
— Хороший сид, — сказал он в пустоту. — Прям очень хороший. И деревня рядом. И мобы жирные. И пещера есть. Завтра пойду шахту копать. А пока… Так, надо кровать скрафтить. У кого тут шерсть? Эй, жители! Шерсть есть?
Он спрыгнул вниз и, не дожидаясь ответа, направился к ближайшему дому — дому пекаря, — и выломал дверь одним ударом кулака.
Из дома донёсся женский крик. Потом детский. Потом довольное: «О, кровать! Уже есть! Отлично, не надо крафтить. И одеяло шерстяное! Три штуки как раз. Сюдааааа… ага, готово. Так, и подушку».
Жители стояли на площади и слушали. И каждый из них — от древнего Эрланда до маленькой Лирры, которая всё ещё держала в руке увядший цветок, — понимал: их мир кончился. Начался его мир. Мир, в котором они — просто шерсть. Просто кровати. Просто лут.
А с востока, от холмов, где ещё дымились останки йотунов, поднималась луна — полная, равнодушная, чужая. И никто в Нижней Долине не спал в эту ночь. Кроме одного существа, которое, свернувшись калачиком на украденной кровати, видело во сне идеальный хардкорный мир.
Где он наконец-то победил.
Где он был богом.
СТИВ / ШКОЛЬНИК
Утро началось с инвентаризации. Жека сидел на крыше своего временного склада (коробка три на три, булыжник, железная дверь, сундук внутри — минимальный набор для старта, но на первый день сойдёт), болтал ногами и перебирал вчерашний лут. В общей сложности выходило неплохо: двадцать три клыка, восемнадцать светящихся желёз, двенадцать осколков костей и одна реально редкая штука — целая голова той серой твари, которая почему-то не исчезла, а выпала как трофей. Голова была мерзкая — собачья морда с человеческими глазами, — но Жека уже прикидывал, куда её повесить. Над камином? На воротах? Или вставить в рамку и повесить над кроватью как охотничий трофей? Будет атмосферненько.
— Так, — бормотал он, сортируя предметы по слотам. — Клыки, наверное, на наконечники для стрел. Или на зелья? Надо будет проверить рецепты. Железы — хз, похожи на светокамень, может, для зелий тоже. Кости — костная мука, это понятно. А голова… голова — это чисто декор. Или продать можно? Эй, жители! Кому-нибудь нужна голова моба? Нет? Ну и ладно, сами виноваты.
Внизу, на площади, уже копошились NPC. Они что-то делали, куда-то ходили, таскали какие-то вёдра, мешки, инструменты. Их анимация была всё такой же реалистичной — Жека даже на секунду залип, глядя, как кузнец (тот самый, которого он случайно задел) методично стучит молотком по наковальне. Звук был настоящий, с металлическим звоном и эхом. Графика, конечно, отпад. Надо будет потом найти настройки и посмотреть, какой движок.
— Ладно, план на сегодня! — объявил Жека сам себе и спрыгнул вниз. — Пункт первый: найти пещеру. Нужен уголь. Много угля. И железо. И, может, алмазы, если повезёт. Пункт второй: забор. Надо огородить деревню, а то эти криворукие жители так и норовят выйти за ворота ночью. Я вчера специально смотрел — одна баба попёрлась к реке, хотя уже стемнело. Её чуть не сожрала какая-то хрень летучая. Пришлось спасать. Не из-за того, что мне её жалко, а потому что если всех жителей перебьют, то не у кого будет торговать и фармить. Они ресурс. Ценный, ограниченный, невозобновляемый ресурс. Их надо беречь. Как кур в курятнике.
Он подошёл к колодцу, зачерпнул ведро воды (вода была чистая, холодная, с настоящим вкусом — Жека даже заценил, как круто проработана физика жидкости), напился и двинулся в сторону холмов, где ещё вчера заметил тёмное отверстие в скале. По пути он остановился у дома пекаря. Из двери робко выглядывала женщина — та самая, у которой он вчера экспроприировал кровать и одеяло. Она держала на руках ребёнка и смотрела на него круглыми от ужаса глазами.
— Чего уставилась? — буркнул Жека. — Кровать верну, когда свою скрафчу. Мне шерсти надо три блока, а у вас овцы где? Нет овец? А где брали? На рынке? Блин, а рынок где? Так, ладно, потом разберусь. Ты это… еды мне оставь. Хлеба там, мяса. Я вечером вернусь, чтоб было. Поняла? Не поняла? Ну и фиг с тобой.
Женщина что-то пролепетала на своей тарабарщине и скрылась в доме. Жека пожал плечами и зашагал дальше. У ворот деревни — ну, не то чтобы ворот, скорее двух покосившихся столбов с перекладиной — его ждали два стражника. Вчерашние парни с вилами. Теперь они стояли навытяжку, сжимая в руках какие-то серебряные ножи, и смотрели на него со смесью страха и надежды. Один даже попытался что-то сказать — долгую, явно заученную фразу, сопровождаемую жестами.
— Ага, квест, — кивнул Жека. — Принять. Продолжить. Да-да, я понял, пещера там, мобы там, опасность, награда. Всё стандартно. Вы пока тут стойте, охраняйте вход. И смотрите, чтоб никто не вышел за ворота. Поняли? Не поняли. Ну и ладно.
Он махнул рукой и вышел за пределы деревни.
Холмы начинались сразу за рекой — пологие, поросшие редким кустарником, с выходами серого камня на склонах. Жека перешёл реку вброд (вода доходила до пояса, и это было странно приятно — прохладно, мокро, по-настоящему) и направился к тому месту, которое заприметил вчера. Да, вот она. Трещина в скале, уходящая куда-то вниз под углом. Из трещины тянуло холодом, сыростью и странным запахом — не то гниль, не то что-то химическое. В игре такое обычно означало подземелье.
— О, есть! — обрадовался Жека. — Так, что у нас с факелами? Два стака. Хватит. Кирка железная. Меч. Еда. Зелья… зелий пока нет, ну ничего, на мясце побегаю. Погнали!
Он вломился в пещеру без страха и сомнений. Потому что какой смысл бояться, если у тебя респаун? Ну, то есть респауна он пока не проверял (и проверять не хотелось, честно говоря, потому что вчерашние твари били больно, очень больно, и пару раз он реально думал, что сдохнет), но ведь это игра. В играх всегда есть респаун. Или чекпоинт. Или сохранение. Он просто пока не нашёл, как загружаться. Но это не повод осторожничать.
Пещера внутри оказалась… странной. Не такой, как в обычном Minecraft. Во-первых, она была неровной. Совсем. Никаких тебе прямых углов и кубических туннелей — сплошные естественные изгибы, сталактиты, сталагмиты, узкие лазы и внезапные расширения в огромные залы. Во-вторых, здесь было мокро. Со стен сочилась вода, на камнях рос мох, где-то капало, и звук капель эхом разносился по туннелям. В-третьих, здесь пахло. Сильно. Запах был сложный, многослойный — сырой камень, гниющая органика, звериный мускус, что-то острое и металлическое. Жека морщился, но лез вперёд. Потому что где пещера — там руда. А где руда — там прогресс.
Первые метров двадцать прошли без приключений. Потом начались мобы.
Первой вылезла та самая многоножка с человеческим лицом — только теперь их было три, и они атаковали с потолка, бесшумно спускаясь на тонких, почти невидимых нитях. Жека заметил их в последний момент, когда одна уже тянула к нему свои жвалы, и отреагировал чисто на рефлексах — подпрыгнул, развернулся в воздухе и рубанул мечом. Критический удар. Многоножка развалилась, но две другие уже упали ему на плечи, и началась свалка. Он крутился, рубил, уклонялся, матерился, отбивался щитом, опять матерился. Когда всё кончилось, у него осталось три с половиной сердца из десяти и куча опыта.
— Да ё-моё, — выдохнул Жека, приваливаясь к стене и зажевывая жареной свининой. Полоска здоровья медленно поползла вверх. — Тут сложность завышенная, что ли? Или я уровень не тот? Блин, надо было сначала зачароваться. И броню нормальную скрафтить. А то в этой хитиновой фигне я как голый.
Но отступать было не по-пацански. Да и уголь с железом уже виднелись — вот они, серые и коричневые вкрапления в стенах. Жека достал кирку и начал долбить. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Звук разносился по пещере далеко-далеко, и Жека не сразу заметил, что на этот звук начали стягиваться другие обитатели подземелья.
Следующими пришли пауки. Настоящие пауки — не те мелкие, которых в обычной игре убиваешь с одного удара, а здоровенные твари размером с собаку, мохнатые, быстрые, с ядовитыми жвалами. Они лезли из трещин, спускались на паутине, выползали из-за сталагмитов. Жека рубил их, отступая всё глубже в пещеру, и вдруг понял, что заблудился.
— Блин. Где выход? Куда я шёл? Откуда я пришёл? Так, спокойно. Факелы. Я же ставил факелы. Сейчас по факелам…
Но факелы он ставил как попало, потому что в игре всегда можно было просто пробиться вверх, прорыть шахту до поверхности. А здесь, в этой кривой, реалистичной пещере, с её твёрдым, неломающимся с одного удара потолком, этот трюк не работал. Он попробовал пробить потолок киркой — камень поддавался, но медленно, по кусочку, и до поверхности было явно метров двадцать, не меньше. Так можно копать час. Или два. Или вообще не докопаться.
— Ладно, — сказал Жека сам себе. — Спокойно. Ты в пещере. Ты заблудился. Но ты не умрёшь, потому что ты крутой. Надо просто найти другой выход. Или дождаться утра. Хотя под землёй какая разница — утро, не утро… Так, факелы экономим. Идём вдоль стены. Всегда работает.
Он двинулся вдоль левой стены, методично ставя факелы через каждые десять шагов и попутно срубая всё, что пыталось его убить. Ещё две многоножки. Один паук. Какая-то летучая тварь, похожая на помесь ската и летучей мыши. Потом скопление слизней — слизи были зелёные, пульсирующие, они выплёскивали кислоту, которая шипела на камне и прожигала дыры в его хитиновой броне. Жека убил их всех и сжевал ещё две свинины.
А потом он нашёл угольную жилу.
Она была огромная. Просто гигантская. Чёрный пласт тянулся вдоль стены метров на десять и уходил куда-то вглубь, теряясь в темноте. Рядом с углём поблёскивали вкрапления железа. А дальше, в глубине, кажется, что-то светилось голубым. Алмазы? Или редстоун? Или вообще какая-то новая руда из этого мода?
— О-о-о, ДА! — заорал Жека и бросился к жиле с киркой наперевес.
Следующие два часа он провёл в состоянии, близком к игровому трансу. Кирка мелькала, камень крошился, уголь и железо текли в инвентарь сплошным потоком. Временами на шум приходили мобы, и тогда он отвлекался на бой, но тут же возвращался к добыче. К концу второго часа у него было четыре стака угля, два с половиной стака железа, немного золота, пара алмазов (всего пять штук, но это уже кое-что) и странный светящийся минерал, который игра называла «лунным камнем». Для чего он нужен, Жека понятия не имел, но закинул в инвентарь. Лут лишним не бывает.
Обратную дорогу он нашёл каким-то чудом — просто шёл по факелам, пока не увидел дневной свет, сочащийся из трещины. Выбрался на поверхность грязный, мокрый, пахнущий пещерной сыростью и слизью, но безумно довольный. Солнце уже клонилось к закату, и Жека понял, что проторчал под землёй почти весь день. В желудке урчало, здоровье было на трёх сердцах, броня порвалась в двух местах, но в инвентаре лежало богатство. А это главное.
— Так, — сказал он, шагая к деревне. — Теперь забор. Срочно. А то ночь через час, и опять мобы полезут.
Он подошёл к деревенским воротам и критически оглядел территорию. Деревня была раскидана неровным овалом: дома, огороды, колодец, площадь, пара сараев. Защиты — ноль. Покосившиеся столбы с перекладиной даже курицу не остановят, не то что серых тварей. Вчера йотуны (кажется, так их называли NPC, хотя Жека не особо вслушивался) обошли деревню с фланга и могли бы вырезать всех, если бы не он. Сегодня придут другие. Или те же, но в большем количестве. В общем, забор нужен. Хороший забор. Высокий. Из дуба. Или из булыжника — булыжника у него как раз дофига.
— Ладно, — решил Жека, — делаем комбинированный. Фундамент — булыжник, верх — дубовые доски. По периметру — факелы через каждые пять блоков. Ворота — железные, с редстоун-механизмом, чтобы закрывались автоматически на закате. И ров. Обязательно ров. Заполню водой или лавой… лавы пока нет, значит, водой. И поверху — колючую проволоку… блин, проволоки нет. Паутину? Или шипы? У меня есть клыки, можно из них ловушки натыкать.
Он подошёл к ближайшему дому, даже не глядя на его обитателей (вроде бы это был дом той женщины, у которой он вчера забрал кровать, но какая разница), и поставил верстак. Потом открыл инвентарь и начал крафтить. Доски. Заборные блоки. Факелы. Каменные плиты. Ворота. Двери. Рычаги. Нажимные пластины. Кнопки. Всё, что может пригодиться для создания защитного периметра.
Жители, наблюдавшие за ним с безопасного расстояния, снова замерли. Они смотрели, как Синий Великан творит предметы из воздуха, как в его руках материализуются доски и камни, как он раскладывает их по земле и начинает возводить стену. Первый сегмент забора вырос за минуту — три метра в высоту, булыжник в основании, дубовые доски сверху, факел на вершине. Великан отошёл, полюбовался, кивнул и принялся за следующий.
— Он огораживает нас, — прошептал Эрланд, глядя на вырастающую стену.
— Он защищает нас, — возразила Хильда. — Смотри, какая высота. Йотуны не перелезут.
— Да, — кивнул Эрланд. — Йотуны не перелезут. И мы не выйдем.
Смысл этих слов дошёл до жителей не сразу. Но по мере того, как забор рос, замыкая деревню в кольцо, паника начала нарастать. Великан строил быстро, страшно быстро. Он ставил блоки с той же нечеловеческой скоростью, с какой накануне убивал йотунов, и через час восточная сторона деревни была полностью закрыта. Ещё через час — южная. Западная. Северная. Ворота были только одни — массивные, железные, с какой-то хитрой конструкцией из поршней и красного камня, которую никто не понимал. И эти ворота захлопнулись, как только солнце коснулось горизонта.
В деревне стало тихо. Очень тихо. И очень темно — факелы Великана, расставленные по периметру, освещали стену, но не улицы.
— Мы в ловушке, — тихо сказал пекарь. — Он запер нас.
— Он не запер нас, — ответил кузнец Хродгар, который к тому времени уже пришёл в себя и теперь стоял с перевязанной головой. — Он посадил нас в клетку.
— Какая разница? — спросил кто-то. — Для него — никакой.
А Великан тем временем закончил работу и стоял у ворот, скрестив руки на груди и глядя на тёмный лес за стеной. Он был доволен. Он сделал забор. Теперь его деревня — ЕГО деревня — была в безопасности. Жители не разбегутся, мобы не пробьются. Можно спокойно фармить, торговать и развиваться. Идеальная база. Идеальный старт. Идеальный мир.
И он не понимал, почему эти странные NPC, вместо того чтобы радоваться, сидят по домам и плачут. Наверное, баг. Или кривой скрипт. Ладно, разберётся потом. А пока — спать. Завтра много дел. Надо расширить шахту. Надо сделать ферму. Надо найти овец. Надо, надо, надо.
Он зевнул и пошёл к своему дому, даже не заметив, что на пороге его ждёт маленькая девочка с увядшим цветком в руке. Она стояла и смотрела на него, а по щекам её текли слёзы. Но Жека не видел слёз. Он видел только текстуры.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Лирра, дочь пекаря, плакала не из-за забора. Она плакала из-за цветка.
Цветок был сорван три дня назад на лугу за рекой — там, где теперь стояла уродливая коробка из булыжника, которую Великан называл «временный склад». Лирра сорвала его для мамы, потому что мама грустила — папа ушёл в горы месяц назад и не вернулся, и мама каждое утро стояла на пороге и смотрела на дорогу. Цветок должен был её порадовать. Но когда Синий Великан спустился с холма, Лирра побежала к нему — потому что он был большой и синий и похож на героя из сказки, — и протянула цветок ему. А он перешагнул через неё. Даже не заметил. Даже не посмотрел.
Цветок завял у неё в руке. И Лирра почему-то решила, что если она подарит Великану другой цветок, свежий, красивый, то он заметит. Улыбнётся. Скажет что-нибудь. Может быть, даже погладит по голове, как папа когда-то. Поэтому на второй день она сорвала новый цветок — белую водяную лилию из пруда за колодцем — и весь день ждала, когда Великан вернётся из пещеры. А когда он вернулся, то даже не посмотрел в её сторону. Просто прошёл мимо, ставя блоки и строя свою стену.
Теперь цветок опять завял. И Лирра поняла, что третий цветок срывать бессмысленно. Потому что Великан не видит цветов. Он вообще ничего не видит. Кроме своих сундуков и своего лута.
— Мама, — спросила она, сидя на пороге и глядя на стену, которая отрезала их от реки, от луга, от леса, от всего мира, — почему он такой?
Мать не ответила. Она сидела в углу, прижимая к себе младшего брата Лирры, и смотрела в стену. Пустым, стеклянным взглядом. Таким же, как у Великана.
Староста Эрланд собрал совет в доме знахарки — единственном здании, куда Великан ещё не заходил. Пришли все: Хродгар-кузнец с перевязанной головой, Хильда-знахарка, братья-охотники Торвин и Бран, пекарь Маркус (отец Лирры, который так и не вернулся, был его старшим братом), мельник, ткачиха, двое пастухов. Все, кто ещё мог думать и говорить.
— Мы должны понять, кто он, — начал Эрланд. — Без этого мы не решим, что делать.
— Он демон, — сказал Торвин. — Я видел, как он сражается. Он не чувствует боли. Он не устаёт. Он убивает йотунов, как мух, и смеётся при этом. Только демоны смеются, убивая.
— Он не демон, — возразила Хильда. — Демоны злы. Они наслаждаются страданием. А он… ему всё равно. Он убивает не потому, что хочет причинить боль. Он убивает потому, что для него это — как поднять камень с дороги. Он не видит разницы.
— Это ещё хуже, — пробормотал Бран.
— Да, — кивнула Хильда. — Это хуже. Потому что злого можно разжалобить. Или обмануть. Или победить. А с тем, кому всё равно, нельзя сделать ничего. Ему нельзя объяснить, что мы живые. Он не слышит. Он не понимает.
— А если попробовать говорить с ним? — предложил Маркус. — На разных языках? Может быть, мы просто не нашли правильные слова?
— Мы пробовали, — покачал головой Эрланд. — Я говорил с ним на всеобщем, на эльфийском, на гномьем, на языке жестов. Он смотрел сквозь меня. Для него мои слова — просто шум. Как щебет птиц. Как шелест листьев. Он не ждёт от нас осмысленной речи. Он вообще не ждёт от нас ничего. Кроме лута.
— Лут, — повторил Хродгар и сплюнул. — Что это вообще значит? Добыча? Ценности?
— Да, — подтвердила Мирра, которую пригласили как единственного человека, хоть что-то понимающего в поведении Разрушителя. — Я наблюдала за ним два дня. Он собирает предметы. Все предметы. Всё, что можно поднять, унести, разобрать. Он называет это «лут». И он измеряет ценность всего вокруг через количество и качество лута. Мы для него — источники лута. Дома — источники лута. Йотуны — источники лута. Вся вселенная для него — это бесконечный сундук с добычей.
— А забор? — спросил один из пастухов. — Зачем ему забор?
— Чтобы защитить сундук, — просто ответила Мирра. — Мы — часть сундука. Мы — ценный ресурс. Если нас убьют, ресурс исчезнет. Поэтому он огораживает нас. Как огораживают загон для скота. Чтобы волки не задрали овец.
В доме повисла тишина. Тяжёлая, липкая, как болотная вода. Каждый переваривал услышанное. Каждый примерял на себя слово «скот». И каждому оно подходило. Как старая, истлевшая одежда, которая вдруг оказалась впору.
— Значит, он не враг, — медленно проговорил Эрланд. — И не друг. Он… хозяин. Пастух. А мы — его стадо.
— Что же нам делать? — спросил Маркус.
Ответа не знал никто.
А снаружи, в темноте, за стеной из булыжника и дубовых досок, выли йотуны. Они пришли снова — целая стая, привлечённая запахом страха и крови. Но на этот раз они не могли прорваться. Стена держала. Йотуны бросались на неё, царапали камень когтями, выли от голода и злобы — и отступали. Забор работал. Великан своё дело знал.
И от этого было ещё страшнее.
Потому что теперь жители Нижней Долины были в безопасности. В абсолютной, идеальной, нерушимой безопасности. И в абсолютной, идеальной, нерушимой клетке.
Утром Великан проснулся рано. Он вышел из дома, потянулся, оглядел свои владения и остался доволен. Забор стоит. Факелы горят. Жители на месте. Всё по плану. Он зашагал к воротам, чтобы проверить механизм закрывания, и по пути заметил группу людей, собравшихся у колодца. Они стояли молча, с какими-то кувшинами и вёдрами, и ждали. Чего ждали? Воды? Так колодец же открыт.
— Чего встали? — спросил Жека. — Вода там. Берите. Или вам разрешение нужно? Ну, типа… доступ к колодцу? Блин, может, у них система прав, как в симах? Надо разобраться.
Он подошёл, навис над ближайшим жителем и попытался жестами показать: мол, вода, бери, можно. Житель смотрел на него и не двигался. Жека вздохнул, зачерпнул ведро сам, сунул жителю в руки и пошёл дальше. За спиной он слышал, как люди зашевелились, заговорили, зазвенели вёдрами. Странные они всё-таки. Без него даже воды набрать не могут. Что за кривой AI?
У ворот он проверил механизм. Красный камень работал исправно, поршни открывали и закрывали створки, нажимные пластины реагировали на вес. Красота. Жека постоял, полюбовался, и тут его внимание привлекла фигура за забором. Там, у кромки леса, стоял кто-то. Не йотун — те серые и сгорбленные. Этот был высокий, прямой, в тёмном плаще. И у него светились глаза.
— О, новый моб, — обрадовался Жека. — Интересно, что с него выпадает?
Он открыл ворота, вышел наружу и зашагал к лесу. Но незнакомец уже исчез. Только тёмный плащ мелькнул среди стволов и пропал. Жека пожал плечами. Ладно, потом разберёмся. У него ещё куча дел: надо расширить шахту, скрафтить алмазную кирку, зачаровать броню, сделать зельеварку, найти овец…
Он развернулся и пошёл обратно в деревню. Ворота за ним закрылись автоматически. Железо лязгнуло, поршни втянулись, и деревня снова стала крепостью. Безопасной. Идеальной. Его.
А в лесу, между деревьями, тот, кто был в плаще, смотрел на закрывшиеся ворота и думал. Пора доложить барону.
Следующие три дня прошли в режиме, который Жека называл «обустройство базы». Это была его любимая часть игры — та самая, ради которой он когда-то строил гигантские замки в креативе и часами доводил до ума автоматические фермы в выживании. Разница была только в том, что теперь он делал всё это руками. Настоящими руками. И это было охренительно.
На второй день он расширил шахту. Просто взял и прорыл нормальный спуск — лестницу три на три, укреплённую булыжником, с факелами через каждые пять блоков и деревянными подпорками, чтобы свод не обвалился. Свод, кстати, реально мог обвалиться — Жека убедился в этом, когда в первый день слишком рьяно вырубил несущий сталагмит и сверху посыпались камни. Ему пришибло плечо, снесло два сердца, и он долго матерился, сидя в углу и зажевывая хлеб. Но зато теперь он знал: физика здесь работала. Не как в обычной игре, где блоки висят в воздухе сами по себе, а по-настоящему. Нужны были опоры, балки, укрепления. Это добавляло realism'а и заставляло думать головой.
— Жесть, — бормотал он, выкладывая очередную подпорку из дубовых досок. — Если б я знал, что тут такой хардкор, я бы инженером стал. Или архитектором. Или вообще не лез бы в эту пещеру. Но теперь-то поздно. Теперь у меня тут шахта. И я её добью до алмазов, чего бы мне это ни стоило.
Алмазы пока попадались редко. За три дня он нашёл ещё четыре штуки — в общей сложности девять, как раз хватало на кирку и алмазный меч. Меч он скрафтил сразу же, благо палки и алмазы в инвентаре были, а кирку решил зачаровать перед созданием. Опыта набиралось прилично — шахта кишела мобами, и Жека фармил их методично, почти не вылезая на поверхность. Многоножки, пауки, слизни, какие-то новые твари — на третий день он наткнулся на целое гнездо летучих кровососов, похожих на гигантских пиявок с крыльями. Они висели на потолке вниз головами и пикировали на него, как только он входил в зону их агро. Пришлось отступать, строить баррикады, расстреливать их из лука. Лук, кстати, он сделал на второй день — нормальный, из трёх палок и трёх нитей, добытых с пауков. Стрелы крафтил из кремня и перьев, которые выпадали с летучих тварей. К бою он подготовился.
Но шахта была не единственным проектом. Был ещё забор. Вернее, стена.
Первый забор, построенный в первый день, Жеку не устроил. Он вышел утром, обошёл периметр, посмотрел на свою работу свежим взглядом и поморщился.
— Убожество, — сказал он вслух. — Три метра — это вообще ни о чём. Серьёзный моб перепрыгнет, как нефиг делать. Или сломает. Вон те когтистые твари — они же камень царапали так, что крошка летела. Значит, надо выше. И толще. И с бойницами. И с дозорными башнями. И ров. Обязательно ров. С водой. Или… стоп. А где взять лаву?
Лавы поблизости не было. Жека потратил полдня, обшаривая окрестности в поисках выхода магмы на поверхность, но не нашёл ничего, кроме пары горячих источников. Пришлось довольствоваться водой. Он прорыл ров по всему периметру — два метра шириной, три глубиной, — отвёл в него воду из реки, и получился вполне приличный водяной ров. Затем он разобрал старый забор и начал строить новый. Высотой в пять метров. Из булыжника и обожжённого камня (для красоты). С бойницами через каждые три блока. С четырьмя башнями по углам — высокими, квадратными, с зубцами наверху и флагштоками. Флагов пока не было, но Жека уже планировал скрафтить что-нибудь из шерсти. Например, чёрный флаг с фиолетовым драконом. Или с его лицом. Или с крипером — в знак уважения к тому самому, который отправил его в это путешествие.
На третий день стена была готова. Жека стоял на главной башне (восточной, самой высокой, откуда открывался вид на лес и холмы) и чувствовал себя королём. Нет, не королём — богом. Создателем. Он построил это. Своими руками. Из блоков, которые сам добыл и скрафтил. И теперь ни один моб, ни одна тварь, ни одна летучая хреновина не проберётся внутрь без его разрешения.
— Вот это я понимаю — выживание, — произнёс он, обводя взглядом свои владения. — Теперь надо башню повыше сделать. И маяк. Обязательно маяк. И подземную ферму. И автоматическую сортировочную. И…
Он осёкся. Потому что на дороге, ведущей от леса к воротам, появились всадники.
Их было много. Десятка два, не меньше. Всадники были на лошадях — настоящих, живых, не квадратных, — и в доспехах. Настоящих доспехах, блестящих на солнце. У некоторых были копья, у других мечи, у третьих арбалеты. И они ехали прямо к деревне. Целенаправленно. Стройно. Как армия.
— О, — сказал Жека, и его лицо расплылось в улыбке. — Рейд. Наконец-то рейд! А я всё думал, когда начнётся волна. Так, сколько их там? Раз, два, три… двадцать три штуки. Маловато для рейда, но для начала сойдёт. Интересно, с них лут хороший? Доспехи вон блестящие — может, железо? Или даже алмазы? И кони… с коней что-нибудь выпадает? Кожа? Мясо?
Он спрыгнул с башни — просто сиганул вниз, приземлился в воду рва, выбрался на берег и побежал к воротам, на ходу проверяя инвентарь. Меч алмазный. Броня железная, зачарованная на защиту. Щит. Лук. Стрелы — три стака. Зелья… нет, зелий пока нет. Но ничего, и так справится.
— Эй, вы! — заорал он, выбегая за ворота и размахивая мечом. — Я тут! Агритесь на меня! Давайте, рейд-боссы, покажите, на что способны!
Всадники остановились. Их командир — высокий мужик в шлеме с плюмажем — поднял руку, и строй замер. Он что-то крикнул в ответ — длинную, явно официальную фразу, — но Жека не расслышал. Да и не особо старался. Он видел перед собой двадцать три цели. Двадцать три источника опыта и лута. Двадцать три возможности прокачаться.
— Ладно, — сказал он, перехватывая меч. — Если вы не идёте ко мне, я иду к вам.
И побежал. Прямо на строй всадников. Один. Против двадцати трёх. С улыбкой на квадратном лице.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Человек в плаще, которого заметил Великан, был не Странником и не магом. Его звали Винсент, он служил сборщиком податей у барона Альдрика Четвёртого, владетеля этих земель. И он был до смерти напуган.
Винсент объезжал деревни баронства дважды в год — весной и осенью, — и Нижняя Долина всегда была самой дальней, самой маленькой и самой бедной точкой его маршрута. Он не ждал от неё ничего, кроме нескольких мешков зерна, пары откормленных свиней и неизменных жалоб на неурожай, налоги и йотунов. Но в этот раз всё было иначе. В этот раз на подъезде к деревне он увидел стену.
Стена была новая. Чужая. Она возвышалась над долиной, как гриб-паразит на теле больного дерева, — серая, угловатая, сложенная из идеально ровных каменных блоков, которых не мог вытесать ни один каменотёс в баронстве. По углам стены торчали башни — квадратные, приземистые, увенчанные зубцами. Вдоль стены тянулся ров с водой. А вокруг стены, на равном расстоянии друг от друга, горели факелы — даже днём, бессмысленно и жутковато.
Винсент придержал коня и долго смотрел на это сооружение, пытаясь понять, что произошло. Он был в Нижней Долине полгода назад. Никакой стены тогда не было. Никакого рва. Никаких башен. Был покосившийся забор, за который староста Эрланд каждый раз извинялся, обещая починить. А теперь здесь стояла крепость. И она была занята.
Винсент развернул коня и поехал обратно. Не в деревню — в замок. К барону. Потому что он был старым солдатом и понимал, что такие вещи сами собой не рассасываются.
Дорога до замка заняла два дня. Ещё день ушёл на ожидание аудиенции — барон был занят, барон обедал, барон развлекался соколиной охотой. Наконец на четвёртый день Винсента впустили в главный зал.
Барон Альдрик Четвёртый был человеком, который за пятьдесят лет жизни научился трём вещам: есть, командовать и подозревать всех вокруг в измене. Он сидел в своём высоком кресле, похожий на старую жабу в бархатном камзоле, и мрачно смотрел на сборщика податей маленькими, заплывшими жиром глазками.
— Говори, — сказал он без предисловий. — И говори быстро. У меня сегодня подагра, а ты, я вижу, принёс дурные вести. Дурные вести всегда написаны на лицах дураков, которые их приносят.
Винсент поклонился и заговорил. Он рассказал о стене. О башнях. О рве. О том, что деревня Нижняя Долина больше не выглядит как деревня — она выглядит как военный лагерь. И о том, что он видел — мельком, издалека, но достаточно ясно, — СИНЕГО ВЕЛИКАНА. Двухметрового. Сложенного как бог. С фиолетовыми глазами. Который вышел из ворот и что-то кричал на незнакомом языке.
Альдрик слушал молча. Его лицо не меняло выражения, но пальцы, унизанные перстнями, медленно сжимались в подлокотники кресла.
— Синий Великан, — повторил он, когда Винсент закончил. — Из Чащи были слухи. Я думал, это бредни лесных дикарей, объевшихся галлюциногенных грибов. А теперь ты говоришь, что это правда.
— Правда, милорд. И этот Великан… он строит. Быстро. Очень быстро. Стена выросла за несколько дней. Я не знаю, как это возможно. Может быть, магия. Может быть, что-то другое. Но факт остаётся фактом: Нижняя Долина теперь под его контролем.
— Нижняя Долина — МОЯ деревня, — прорычал Альдрик. — Там живут МОИ крестьяне. Они платят МОИ налоги. И никакой синий ублюдок, будь он хоть трижды великан, не будет строить стены на МОЕЙ земле без МОЕГО разрешения!
Он встал — грузно, тяжело, опираясь на подлокотники, — и заходил по залу. Подагра давала о себе знать, барон хромал, но ярость придавала ему сил.
— Я соберу людей, — сказал он. — Всех, кого можно. Гарнизон замка, ополчение из соседних деревень, наёмников — у меня есть связи в Крагеноре. Двадцать человек пошлём для начала. Посмотрим, что этот Великан из себя представляет. Если он просто уродливый маг-недоучка, мои ребята принесут мне его голову. Если нет… тогда будем думать дальше.
— Милорд, — осторожно вставил Винсент, — я бы не советовал недооценивать его. Я видел, как он двигается. Это не человек. И не маг. Это что-то другое.
— Ты советуешь мне бояться? — Альдрик резко развернулся. — Мне? Барону Альдрику Четвёртому, который держит эти земли уже тридцать лет? Который пережил две войны, три восстания и одну попытку переворота? Я НЕ БОЮСЬ. Я действую. И я действую немедленно.
Он хлопнул в ладоши, вызывая капитана гвардии — сухого, жилистого ветерана по имени Герхард, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.
— Герхард, — сказал барон, — берёшь два десятка лучших. Копья, арбалеты, доспехи полные. Идёшь в Нижнюю Долину и выясняешь, что там происходит. Если увидишь Великана — убьёшь. Если увидишь, что кто-то из крестьян ему помогает — убьёшь и их. Мне не нужны мятежники на моей земле.
Герхард кивнул. Он не задавал вопросов. Он был солдатом, а солдаты не спрашивают «зачем». Они спрашивают «когда» и «сколько».
— Будет исполнено, — сказал он и вышел.
Альдрик проводил его взглядом и снова сел в кресло. Ярость понемногу утихала, уступая место холодному, расчётливому беспокойству. Он не был дураком, этот старый барон, что бы там ни думали о нём придворные. Он понимал, что Винсент прав: если Синий Великан действительно построил стену за три дня, то двадцать солдат могут оказаться недостаточными. Но нужно было с чего-то начать. Разведка боем. А дальше — видно будет.
— Винсент, — сказал он, не поворачивая головы. — Ты поедешь с ними. Покажешь дорогу. И будешь смотреть в оба. Я хочу знать всё. Что он делает, как он это делает, чего он хочет. И главное — можно ли его убить.
Винсент поклонился. Ему очень не хотелось возвращаться к этой стене. Но приказ есть приказ.
— Да, милорд.
Через два дня отряд выступил. Двадцать три человека — Герхард, Винсент и двадцать один солдат. Тяжёлая конница, копья, арбалеты, даже один маг-недоучка из числа замковых прихлебателей, который умел швыряться огненными стрелами и очень этим гордился. Они ехали по старой дороге через лес, и с каждым часом Винсент чувствовал, как внутри растёт холодный, липкий страх. Он не знал почему. Просто чувствовал. Как чувствуют приближение грозы — по тому, как тяжелеет воздух и умолкают птицы.
Когда отряд выехал из леса и увидел стену во всей её красе, страх стал почти невыносимым. Потому что стена стала выше. И башни тоже. И ров шире. За те дни, что Винсент добирался до замка и обратно, Великан не сидел сложа руки. Он строил. И то, что Винсент видел раньше, было лишь началом.
— Праотцы, — прошептал кто-то из солдат. — Это что вообще такое?
— Крепость, — ответил Герхард, и его голос был спокоен. — Просто крепость. Стены берутся штурмом. Башни горят. Люди умирают. Это просто работа. Трудная, но работа. Приготовиться!
Он поднял руку, чтобы скомандовать построение, но не успел. Потому что ворота крепости распахнулись, и оттуда выбежал ОН.
Великан был именно таким, как описывали очевидцы, — только хуже. Выше, шире, быстрее. Он бежал навстречу отряду с мечом в руке — мечом, который сиял так, словно его выковали из осколка звезды. И он смеялся. Винсент отчётливо слышал смех — громкий, раскатистый, полный чистой, незамутнённой радости.
— РЕЙД! — орал Великан. — НАКОНЕЦ-ТО РЕЙД!
И солдаты, которые до этого момента были готовы ко всему — к бою, к крови, к смерти, — вдруг поняли, что они не готовы. Потому что можно быть готовым к бою с человеком. С магом. С демоном. Но как быть готовым к бою с существом, которое воспринимает твою смерть как игру? Которое называет твой отряд «рейдом» и радуется, предвкушая добычу?
Герхард выхватил меч и крикнул: «ДЕРЖАТЬ СТРОЙ!», но его голос потонул в нарастающем топоте. Великан приближался. И его фиолетовые глаза горели, как два маяка в ночи.
А в деревне, за стеной, жители Нижней Долины стояли на башнях и смотрели. Они узнали герб барона на щитах всадников — чёрный кабан на красном поле. И они понимали, что сейчас произойдёт. Но не могли ничего сделать. Только смотреть.
Староста Эрланд, стоя на восточной башне рядом с Миррой, сжимал посох и шептал молитву. Он не знал, кому молится — старым богам, новым богам, или, может быть, самому Синему Великану. Потому что сейчас только Великан стоял между деревней и баронским гневом. И это было страшнее всего.
— Смотри, — прошептала Мирра. — Смотри, что он делает.
Великан врезался в строй всадников, как таран. Первый солдат умер мгновенно — алмазный меч отсёк ему голову вместе с верхней частью шлема. Второй получил удар щитом в грудь и вылетел из седла, ломая рёбра. Третий попытался ударить копьём, но Великан перехватил древко, рванул на себя и просто скинул всадника на землю. Четвёртый выстрелил из арбалета — болт отскочил от нагрудника Великана, не причинив вреда. Пятый, шестой, седьмой…
— Он не сражается, — тихо сказал Эрланд. — Он развлекается.
И это было самое точное описание. Великан не сражался. Он именно развлекался — веселясь, методично, расчётливо, собирая урожай. Его движения были экономны и точны, он не тратил лишних усилий, не рисковал, не входил в раж. Просто убивал. Одного за другим. Как крестьянин срезает колосья. Как игрок выбивает мобов на фарм-площадке.
Отряд барона продержался меньше трёх минут. Когда последний всадник — тот самый маг-недоучка, который так и не успел запустить ни одной огненной стрелы, — упал с коня, Великан остановился. Он оглядел поле боя, усыпанное телами, и кивнул, словно ставил галочку в списке дел. Потом приступил к сбору лута.
Он ходил между телами, наклонялся, подбирал оружие, доспехи, кошельки, амулеты. Всё это исчезало в его невидимом хранилище. Коней он трогать не стал — кони разбежались по лесу, испуганные запахом крови и чужим смехом.
Только один человек остался жив. Винсент. Сборщик податей. Он лежал под телом убитой лошади, придавленный, но целый, и смотрел, как Великан приближается к нему.
Великан подошёл, наклонился, посмотрел в его лицо. Их глаза встретились — испуганные, серые глаза Винсента и пустые, фиолетовые глаза Игрока. Секунда. Две. Три.
— А, — сказал Великан. — Ты тот самый NPC, который следил. Помню тебя. Ты ещё в плаще был. Ладно, живи. Ты мне пока нужен.
Он отвернулся и зашагал обратно к воротам. За его спиной поле боя дымилось, вороны уже начинали слетаться на запах крови, а Винсент лежал и не мог пошевелиться. И думал только об одном: «Он сказал — пока. Он сказал — ПОКА нужен. Значит, еще жив».
А в замке барона Альдрика в это время слуги накрывали ужин. Барон ничего не знал. Он ждал вестей. И вести должны были прийти. Но совсем не те, которых он ждал.
Жека стоял над поверженным врагом и размышлял. Это был тот самый NPC в плаще — единственный выживший из всего рейда. Он лежал под трупом лошади, мелко дрожал и смотрел на Жеку круглыми от ужаса глазами. Не убегал. Не агрился. Просто лежал и ждал. И это было… удобно.
— Так, — сказал Жека вслух, убирая меч в инвентарь. — Что с тобой делать? Убить — опыта дашь, наверное, немного. Лут с тебя, судя по плащу, так себе. Может, пара монет и какая-нибудь бесполезная книга. Но ты NPC. Не просто моб. Ты, кажется, квестовый NPC. А квестовых NPC не убивают. Их используют.
Он наклонился, схватил лошадиный труп за ногу и легко отшвырнул в сторону. Винсент вздрогнул, попытался отползти, но Жека уже поставил на него ногу — не сильно, просто чтобы зафиксировать.
— Лежать. Сидеть. Место. Фу. Блин, как тут команды-то работают? В Minecraft с жителями никак не взаимодействовать, кроме как торговать. А тут, видимо, система другая. Может, как в симах? Или как в RPG, где можно нанимать компаньонов? Ща проверим.
Он открыл инвентарь и задумался. Ему нужно было как-то привязать этого NPC к себе. Буквально. Чтобы не убежал, пока Жека будет разбираться, что с ним делать. В обычной игре для этого использовали поводок — он позволял водить животных. Но работал ли поводок на людях? На жителях? На квестовых NPC?
— Проверим, — решил Жека и достал поводок.
Поводок он скрафтил ещё в первый день — на всякий случай, просто потому что нити и слизь были в избытке. Теперь он держал его в руках и смотрел то на верёвку, то на лежащего человека. А почему нет? Если игра позволяет привязать поводок к лошади или корове, то к этому чуваку — тем более. Он же NPC. Он же часть игры.
Жека наклонился и попытался закрепить поводок. Тот защёлкнулся вокруг шеи Винсента с характерным звуком — клик, — и в интерфейсе немедленно появилось сообщение: «Поводок привязан». Винсент замер, его глаза расширились ещё больше, он схватился за верёвку руками, но Жека уже тянул его вверх, заставляя подняться на ноги.
— О, работает! — обрадовался Жека. — Реально работает! Блин, это лучшая игра ever! Так, чувак, ты теперь мой. Понял? Мой. Будешь со мной ходить. Покажешь, где тут что. Может, квесты какие есть. Может, секретки знаешь. В общем, будешь полезным. А если не будешь полезным — я тебя отпущу. Или убью. Пока не решил.
Он дёрнул поводок, проверяя прочность. Винсент пошатнулся, но устоял. Теперь он стоял, привязанный к Синему Великану тонкой, но явно прочной верёвкой, и вид у него был такой, словно он не до конца понимал, жив он или уже умер.
— Ладно, — сказал Жека, — теперь надо понять, что с тобой делать. Ты ж не просто так ко мне пришёл, правда? Тебя прислали. Значит, есть какой-то главный босс. Или фракция. Или… стоп. А вдруг ты меня к ним приведёшь?
Эта мысль была гениальной. Жека даже сам удивился. Если этот NPC — часть рейда, значит, он знает, откуда пришли нападавшие. А если нападавшие — разбойники, как он изначально предположил, то у них должна быть база. Лагерь. Или замок. Или что-то в этом роде. А где база — там сундуки. А где сундуки — там лут. Много лута.
— Значит так, — сказал Жека, обращаясь к пленнику. — Ты сейчас ведёшь меня туда, откуда пришёл. К своим. К главному боссу. Понимаешь? Ве-ди. К бос-су. Квест. Показывай дорогу.
Он для наглядности указал рукой в сторону леса, потом на Винсента, потом снова в лес, а потом изобразил, как его пальцы шагают по воздуху. Винсент смотрел на этот пантомим с выражением полного недоумения, но, кажется, что-то понял. Или просто решил, что если он не поймёт, его убьют.
— Ладно, — сказал Жека, — погнали. Веди. И не вздумай убегать — поводок короткий. Если дёрнешься, я тебя обратно притяну. Или ударю. Или и то и другое. В общем, не дёргайся.
Он легонько потянул за поводок. Винсент сделал шаг. Потом ещё один. Потом, спотыкаясь, пошёл в сторону леса — туда, где дорога уходила вглубь чащи, теряясь среди деревьев. Жека двинулся следом, держа поводок в левой руке и положив правую на рукоять меча.
Они шли через лес. Тот самый лес, который Жека уже немного знал — он прорубался через него в первый день, когда искал деревню. Но теперь Винсент вёл его другой дорогой — не через чащу, а по едва заметной тропе, которая петляла между деревьями и постепенно поднималась в гору. Тропа была старая, утоптанная, с колеями от телег. Значит, где-то там, впереди, была цивилизация. Или, по крайней мере, её остатки.
Они шли долго. Жека успел проголодаться и трижды перекусил жареной свининой прямо на ходу. Винсенту он еды не предлагал. Во-первых, у NPC обычно нет механики голода. Во-вторых, неизвестно, как тут с этим — может, если дать еду, он начнёт размножаться, как жители в обычной игре. А плодить лишних NPC Жека пока не хотел. Ему и этих хватало.
Часа через три лес начал редеть. Тропа вывела их на открытое пространство — плато на вершине холма, — и Жека увидел замок.
Это был настоящий, классический замок. Высокие каменные стены с зубцами. Башни с флагами. Массивные ворота, обитые железом. Ров с водой — правда, неглубокий, заросший ряской. Над башнями вился дым из труб, а на стенах виднелись крошечные фигурки стражников. На флаге, реющем над главной башней, был изображён какой-то зверь — не то кабан, не то медведь. Жека присмотрелся.
— Разбойники, — выдохнул он с восторгом. — Сто пудов разбойники. У них флаг с черепом. Ну, не с черепом, но с каким-то зверем. Это типа их клановый символ. Как у бандитов в RPG. О, это же целый данж! Замок-данж! А я всё думал, где тут эндгейм-контент. А он вот он, оказывается!
Винсент, услышав слово «разбойники», даже не обернулся. Он просто шёл вперёд, покорно натягивая поводок, и думал о том, что барон Альдрик, наверное, сейчас обедает. И не знает, что к нему идёт Синий Великан. И что Великан назвал барона разбойником. И что это, скорее всего, значит.
— Так, стоп, — сказал Жека и резко остановился. Винсент тоже остановился, чуть не упав. — Пока не подходим. Сначала разведка. Ты, это… стой здесь. Сидеть. Место. Я пошёл смотреть.
Он привязал поводок к ближайшему дереву, оставив Винсента стоять на опушке, а сам двинулся вперёд, пригибаясь к земле. Ну, как пригибаясь — в своём двухметровом теле он пригибался довольно условно, но старался. Он обошёл замок по широкой дуге, считая стражников на стенах, запоминая расположение башен, оценивая высоту стен и глубину рва. В голове складывался план.
— Так, — бормотал он, заползая в кусты и записывая наблюдения в воображаемый блокнот. — Ворот двое: главные и боковые. Главные — железные, боковые — деревянные, но усиленные. Стены — камень, высота метров десять, без лестницы не взять. Стражников… вижу пятерых на главной стене и ещё троих на башнях. Итого минимум восемь. Плюс гарнизон внутри. Плюс босс. Плюс элитные мобы в доспехах. Сложность — хардкор. Но лут должен быть жирный. Очень жирный.
Он посмотрел на замок ещё раз. Солнце клонилось к закату, и каменные стены окрасились в золотисто-розовый цвет. Красивое зрелище, если честно. Особенно если не думать о том, что внутри сидят разбойники, которые спят на мешках с золотом и охраняют сундуки, набитые алмазами, зачарованными книгами и уникальным оружием. А всё это Жека собирался у них отобрать.
— Ладно, — сказал он, возвращаясь к дереву. — План такой: возвращаемся в деревню, я готовлюсь, крафчу зелья, чиню броню, делаю побольше стрел, а завтра с утра иду на штурм. Ты, — он ткнул пальцем в Винсента, — сидишь в деревне. Запертый. Потому что ты квестовый NPC, и я не хочу, чтобы тебя убили случайные мобы, пока я занят. Ты мне ещё пригодишься. Наверное.
Он отвязал поводок от дерева и потянул пленника обратно в лес. Винсент покорно пошёл следом, всё ещё не веря, что остался жив.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Винсент больше не пытался понять. Это было бессмысленно.
Когда Синий Великан привязал его за шею, как собаку, он подумал, что это конец. Что сейчас его убьют или, хуже того, начнут пытать — выяснять численность гарнизона, слабые места замка, расписание смены караула. Винсент был готов к этому. Он был солдатом (пусть и бывшим, пусть и в прошлом, но всё же) и знал, что такое допрос. Знал, что рано или поздно сломается. Знал, что расскажет всё. И готовился к боли.
Но боли не было. Великан просто привязал его — как привязывают осла к коновязи, — и потащил за собой в лес. И Винсент пошёл. Потому что других вариантов не было. Потому что верёвка, стягивающая шею, была прочнее любой цепи. Потому что он видел, что сделал этот двухметровый кошмар с отрядом Герхарда за три минуты. Сопротивляться? Бежать? Это было смешно. Это было всё равно что сопротивляться лавине.
И тогда Винсент решил: он будет полезным. Это было единственное, что могло сохранить ему жизнь. Если Великану нужен проводник — он станет проводником. Если нужен слуга — станет слугой. Если нужен шут — он будет шутом. Всё, что угодно. Лишь бы жить.
Поэтому, когда Великан начал показывать жестами на лес, на дорогу, на замок, Винсент понял. Не слова, не язык — этого он не понимал, — но смысл. Великан хотел знать, откуда пришли солдаты. Хотел увидеть их хозяина. Хотел найти барона.
И Винсент повёл его.
Они шли по старой дороге, и каждый шаг отдавался в душе Винсента глухим звоном вины. Он вёл врага к своему сюзерену. Он, Винсент, который двадцать лет служил барону Альдрику верой и правдой, теперь шёл впереди Син его Великана и показывал дорогу к замку. Как предатель. Как Иуда. Но что ему оставалось? Умереть героем? Он видел, как умер Герхард. В этом не было героизма. В этом не было даже достоинства. Просто — удар, кровь, тело падает на землю, следующий. Геройство имело смысл, когда оно меняло ход битвы. А здесь — что бы сделал герой? Бросился на Великана с голыми руками? И через секунду стал бы просто ещё одним трупом на траве. Лутом.
Нет. Винсент не был героем. Он был выживальщиком. И он собирался выжить.
Они поднялись на холм, и Винсент увидел замок. Замок барона Альдрика — родовое гнездо, стоявшее на этом холме уже двести лет. Его стены помнили осады, штурмы, пожары. Его башни видели армии, которые приходили и уходили. Но сейчас, глядя на замок, Винсент вдруг подумал, что всё это — стены, башни, история, — может оказаться бесполезным. Потому что Синий Великан не был армией. Армию можно было понять. Армия подчинялась правилам. У армии были слабые места, линии снабжения, уязвимые фланги. А Великан… он просто шёл вперёд. И всё на его пути превращалось в лут.
Великан остановился, разглядывая замок. Винсент замер, ожидая приказа или смерти. Но Великан, кажется, просто оценивал. Его фиолетовые глаза скользили по стенам, башням, воротам. Он что-то бормотал на своём жутком языке — короткие, рубленые слова, от которых мурашки бежали по коже. Винсент разобрал только одно: «разбойники». Или ему показалось? Нет, точно. Великан сказал «разбойники», глядя на замок барона Альдрика Четвёртого, и его квадратное лицо расплылось в довольной улыбке.
«Разбойники». Он назвал барона разбойником. Винсент чуть не рассмеялся. Истерически. Потому что в этом был какой-то чудовищный, извращённый юмор. Альдрик, старый ублюдок, который десятилетиями грабил своих крестьян налогами, обирал деревни до нитки и называл это «законным правом сеньора», — он был разбойником. Да. Именно так. И тот, кто собирался его убить, был ещё большим разбойником. Разбойником, который грабил всех без разбора и называл это «фармом».
Великан привязал его к дереву и ушёл на разведку. Винсент стоял, прислонившись спиной к стволу, и смотрел на замок. Там, внутри, были люди. Солдаты, слуги, повара, конюхи. Барон. Его жена. Его дочь — леди Алисия, которой Винсент когда-то дарил цветы на праздник урожая. Они не знали. Они занимались своими делами, обедали, чесали лошадей, чистили оружие. И не подозревали, что на холме стоит существо, которое видит их всех как строки в таблице лута.
Винсент закрыл глаза и попытался молиться. Но молитва не шла. Потому что он не знал, о чём просить. Чтобы Великан пощадил замок? Чтобы барон сдался без боя? Чтобы кто-нибудь — хоть кто-нибудь — остановил это? Нет. Он знал, что никто не остановит. Потому что Синий Великан не был злом в человеческом понимании. Зло можно было понять, договориться, обмануть, победить. А с этим существом… оно просто не видело разницы между человеком и куском руды. И это было не зло. Это было что-то гораздо более страшное.
Равнодушие. Абсолютное, космическое равнодушие.
Великан вернулся через час. Довольный. Улыбающийся. Он отвязал Винсента от дерева и потянул обратно в лес, что-то бормоча на ходу. Винсент плёлся следом, и петля на шее мягко сжималась при каждом шаге. Дорога обратно в деревню заняла ещё три часа, и всё это время Винсент думал только об одном. О том, что завтра Великан пойдёт на штурм замка. И он, Винсент, скорее всего, пойдёт с ним. На привязи. Как таран. Как живой щит. Как ключ от ворот, если Великан решит, что пленник может открыть двери.
И Винсент знал, что откроет. Потому что он хотел жить.
В деревне их встретили молча. Жители, уже привыкшие к странностям Син его Великана, даже не пытались прятаться. Они просто стояли и смотрели, как их «защитник» ведёт на поводке человека в плаще сборщика податей. Некоторые узнали Винсента. Староста Эрланд узнал — и побледнел. Потому что он понял: раз сборщик податей здесь, значит, барон знает. Раз барон знает, он прислал людей. А раз Великан вернулся живой и довольный, а Винсент на поводке, значит, люди барона мертвы. И теперь Великан знает дорогу к замку.
— Праотцы, — прошептал Эрланд, глядя, как Великан заводит Винсента в один из пустующих домов и привязывает поводок к дверной ручке. — Он идёт на замок.
— Это плохо? — спросил Маркус-пекарь.
— Это катастрофа, — ответил Эрланд. — Потому что одно из двух: либо он разрушит замок, и тогда баронство останется без власти, и начнётся хаос. Либо барон каким-то чудом победит — и тогда он придёт сюда. За нами. За то, что мы приютили этого монстра.
— Но мы не приючали его! — воскликнул Маркус. — Он сам пришёл! Он построил стену! Мы не могли его остановить!
— Думаешь, барону это интересно? — горько усмехнулся Эрланд. — Барону нужен виноватый. А мы — самая близкая цель. Мы всегда были самой близкой целью.
Они замолчали, глядя, как Великан выходит из дома и направляется к своей башне. По пути он остановился, достал из инвентаря верстак и начал крафтить. Что именно — было не разглядеть, но судя по тому, как мелькали в воздухе ингредиенты, он делал зелья. Много зелий. Готовился.
И тогда Эрланд понял. Штурм будет завтра. Завтра Синий Великан пойдёт к замку. И жители Нижней Долины смогут только ждать. И молиться. Не за Великана. Не за барона. За себя. Потому что в мире, где такие существа, как Синий Великан, ходят по земле и называют это «игрой», молитва — единственное, что остаётся.
На рассвете Жека стоял на восточной башне и проверял снаряжение. Алмазный меч — заточен. Броня — починена и зачарована. Лук — натянут. Стрелы — три полных стака, плюс особые, смоченные в зелье яда. Зелья силы, регенерации и огнестойкости рассованы по быстрым слотам. Еды — на два дня вперёд. Факелы, кирка, топор, лопата — всё на месте. Ведро воды. Ведро молока. Три стака булыжника и два стака досок. Никогда не знаешь, что пригодится.
Винсент стоял рядом, всё ещё на поводке, и смотрел на дорогу, ведущую к замку. Его лицо было серым, как утренний туман над рвом. Но Жека не обращал на это внимания. Он был занят. Он готовился к рейду. К самому большому рейду в своей игровой карьере.
— Так, — сказал он, застёгивая последнюю пряжку на нагруднике. — План на сегодня: идём в замок разбойников. Зачищаем данж. Собираем лут. Находим босса. Убиваем босса. Получаем ачивку. Ты, — он ткнул пальцем в Винсента, — идёшь со мной. Покажешь дорогу. И, может быть, поможешь открыть ворота. Или отвлечёшь стражу. В общем, будешь полезным. Пошли.
Он дёрнул поводок и зашагал к воротам. Винсент, спотыкаясь, пошёл следом. За их спинами, на башнях и у забора, собирались жители деревни. Они смотрели, как Синий Великан уходит на войну, и никто не знал, увидят ли они его снова. И хотят ли они этого.
Замок выглядел ещё круче, чем вчера. Утреннее солнце подсвечивало каменные стены, и они казались золотыми. Флаги на башнях лениво колыхались на ветру. Стражники на стенах ходили туда-сюда, не подозревая, что за ними наблюдают. Жека сидел в кустах на опушке леса, жевал яблоко и прикидывал план штурма.
Классическая осада — это долго и скучно. Тараны, лестницы, осадные башни, многодневное стояние под стенами, попытки сделать подкоп, отравленные колодцы, переговоры, ультиматумы. Жека всё это знал из стратегий, в которые иногда рубился. Но он был не в стратегии. Он был в песочнице. А в песочнице стены ломают. Просто берут и ломают. Киркой. Или киркой с эффективностью. Или голыми руками, если совсем невтерпёж.
Он посмотрел на Винсента. Тот стоял рядом, привязанный к дереву, и смотрел на замок с выражением, которое Жека не мог расшифровать. Страх? Вина? Надежда? Блин, слишком сложная мимика для NPC. Разработчики перестарались.
— Ладно, — сказал Жека, поднимаясь. — План такой: я иду к стене, ломаю стену, захожу внутрь, убиваю всех агрессивных мобов, нахожу сундуки, собираю лут. Ты сидишь здесь. Если я не вернусь через час… ну, тогда ты свободен. Или нет. Я ещё не решил.
Он привязал поводок покрепче, проверил снаряжение и двинулся к замку. Не таясь. Не прячась. Просто встал и пошёл через поле — двухметровая синяя фигура, залитая утренним солнцем, с алмазным мечом на поясе и киркой в руке.
На стенах его заметили почти сразу. Раздались крики, забегали стражники, зазвенел колокол. Где-то внутри замка взвыла труба. Ворота захлопнулись, на башнях появились арбалетчики. Жека усмехнулся. Агро пошло. Отлично.
Первый болт ударил его в плечо и отскочил от наплечника. Второй просвистел мимо уха. Третий воткнулся в щит, который Жека выставил перед собой. Четвёртого не было — арбалетчики перезаряжались, а он уже подошёл к стене.
Стена была высокая — метров десять, не меньше. Сложена из крупных, грубо отёсанных каменных блоков, скреплённых известковым раствором. Настоящая, средневековая, добротная стена. Жека провёл по ней рукой, оценивая текстуру. Приятный камень. Серый, с прожилками, чуть шершавый. Красивый. Из такого хорошо строить.
— Ладно, — сказал он. — Приступим.
Он размахнулся и ударил киркой по стене.
Тук-тук-тук. Хрусть.
Блок исчез. Просто исчез, оставив в стене идеально кубическую дыру. В руки Жеке упал аккуратный куб серого камня — один в один как в инвентаре. Он покрутил его, удовлетворённо хмыкнул и закинул в инвентарь. Отличный булыжник. Даже лучше, чем из пещеры. Более ровный.
— Реально хороший камень, — пробормотал он и ударил снова.
Тук-тук-тук. Ещё один блок исчез. Ещё один камень отправился в инвентарь. Дыра в стене стала шире. Теперь в неё можно было просунуть голову. Жека просунул. Внутри был внутренний двор замка — мостовая, колодец, какие-то постройки. И много-много бегущих людей в доспехах.
— Привет, мобы! — крикнул он в дыру и помахал рукой. — Я сейчас! Подождите минутку, я только стену доломаю!
Он ударил ещё раз. И ещё. И ещё. Через минуту дыра в стене стала размером с дверной проём. Через две минуты — с ворота. Через пять минут Жека просто разобрал целый сегмент стены — десять метров в длину, три в высоту — и аккуратно сложил блоки в инвентарь. У него теперь было три стака отличного замкового камня. На башню хватит. Или на второй этаж склада.
Стражники на стенах и во дворе замерли. Они смотрели, как двухметровый синий гигант разбирает их замок на кубики, как ребёнок разбирает конструктор, — легко, методично, с явным удовольствием. Их арбалетные болты отскакивали от его брони. Их копья ломались о его щит. Их мечи не оставляли даже царапин на его наручах. А он всё ломал и ломал, и стена, которая двести лет выдерживала осады и штормы, исчезала блок за блоком.
— ОНИ НЕ МОГУТ ПРОБИТЬ ЕГО! — закричал кто-то на стене. — ОН НЕУЯЗВИМ! ОТСТУПАЕМ ВНУТРЬ! ЗАЩИЩАЕМ ГЛАВНЫЙ ЗАЛ!
Стражники побежали. Жека проводил их взглядом и вошёл во двор.
Замок внутри был именно таким, каким он его представлял. Узкие улочки между постройками. Конюшни. Казармы. Кузница. Склады. Главная башня — донжон — возвышалась в центре, массивная и мрачная. И везде были люди. Много людей. Они бегали, кричали, прятались за бочками, выглядывали из окон. Некоторые были в доспехах и с оружием — этих Жека помечал как «агрессивные мобы» и шёл на них, не раздумывая. Другие были без оружия, в простой одежде, с белыми от ужаса лицами. Этих он игнорировал. Не агрятся — и ладно. Не тратить же на них прочность меча.
Первый агрессивный моб попался у конюшни — здоровенный мужик с алебардой, который выскочил из-за угла и попытался ударить Жеку по ногам. Жека перепрыгнул через алебарду, приземлился мужику на плечи и вогнал меч в основание черепа. Мужик умер мгновенно. С него выпали железный шлем, несколько монет и кусок вяленого мяса. Жека подобрал лут и двинулся дальше.
Второй и третий мобы напали вместе — два арбалетчика, которые засели на балконе над внутренним двором. Они стреляли сверху, целясь в голову. Один болт попал в шлем, Жека даже не заметил. Второй пролетел мимо. Он достал лук, прицелился и двумя выстрелами снял обоих. Арбалетчики упали с балкона, ломая перила, и превратились в облачка опыта. Лут — два арбалета, болты, немного кожи. Небогато.
— Экономика у них так себе, — прокомментировал Жека, подбирая трофеи. — Может, босс будет пожирнее.
Четвёртый, пятый, шестой — он перестал считать. Они выбегали из казарм, из-за углов, из дверей. Он рубил их мечом, расстреливал из лука, иногда просто бил кулаком, если лень было доставать оружие. Его здоровье почти не падало — броня держала, а редкие попадания он компенсировал зельем регенерации. К тому моменту, как он пересёк внутренний двор и подошёл к донжону, за ним осталось двадцать три трупа стражников, разобранная секция стены, сломанные ворота конюшни (он случайно задел плечом) и сожжённая казарма (он проверял, работает ли огниво).
Дверь в донжон была заперта. Массивная дубовая дверь, обитая железом, с тяжёлым засовом изнутри. Жека подёргал ручку. Закрыто. Он пожал плечами и достал топор.
Тук-тук-тук. Дверь исчезла. В инвентарь упали три дубовые доски и железный слиток. Неплохо.
Внутри был большой зал. Гобелены на стенах. Камин в половину стены. Массивный дубовый стол с остатками завтрака. Свечи. Книжные полки. Сундук в углу. И люди. Много людей. Но не стражники. Эти были другие.
Женщина. Пожилая, в дорогом платье, с поседевшими волосами, убранными в пучок. Она стояла у камина, прижимая к себе двух девочек-подростков. Девочки плакали. Женщина не плакала. Она смотрела на Жеку с выражением, которое он не мог понять, — смесь ужаса, ненависти и странного, почти царственного достоинства.
Мужчина. Толстый, лысеющий, в бархатном камзоле, который явно был ему мал. Он стоял впереди, заслоняя собой женщину и девочек. В одной руке он держал меч — дорогой, с позолоченной рукоятью, но держал неумело, как человек, который никогда в жизни не сражался. В другой руке — какой-то свиток, возможно, грамота или мирный договор. Его лицо блестело от пота, глаза бегали, но он стоял. Не убегал.
Слуги. Трое или четверо, в простой одежде, сбившиеся в углу, как овцы в загоне. Двое мужчин, одна женщина, один старик. Они дрожали. Кто-то молился. Кто-то тихо всхлипывал. Ни у кого не было оружия.
Жека остановился. Он обвёл взглядом зал, оценивая обстановку. Агрессивных мобов не было. Вообще. Ни одного красного индикатора. Только зелёные — нейтральные NPC, которые не атаковали, не убегали, просто стояли и смотрели.
— Так, — сказал он вслух. — А это что за кат-сцена? Семья босса? Или заложники? Или типа… квестовые персонажи?
Толстый мужчина что-то заговорил. Его голос дрожал, но он старался говорить громко и властно. Он размахивал свитком, указывал на женщину, на девочек, потом на Жеку, потом на дверь. Смысл был ясен: «Возьми что хочешь, только уходи». Или: «Мы сдаёмся, пощади». Жека не вслушивался. Какая разница, что там бормочет NPC? У них всегда заскриптованные фразы.
Он подошёл ближе. Мужчина замолчал. Женщина прижала девочек сильнее. Слуги в углу замерли, перестав даже дышать.
Жека смотрел на них. Они смотрели на него. Пауза затягивалась.
И тут ему в голову пришла мысль. Интересная мысль. Экспериментальная. Он ведь до сих пор не знал, как работает местная система лута с неагрессивных NPC. С мобов выпадают предметы — это понятно. С животных — кожа, мясо, шерсть. С жителей деревни он ничего не выбивал, потому что они были полезны для торговли. Но эти — эти были другие. Они не были частью его деревни. Они были частью данжа. А в данже — в нормальном, классическом данже — лут должен быть со всех. Даже с нейтралов. Особенно с босса и его семьи.
— Интересно, — пробормотал он, разглядывая женщину. — С тебя что-нибудь выпадет? Может, кольцо? Или ожерелье? Ты вроде богато одета.
Женщина не ответила. Она не понимала его слов. Она видела только, как Синий Великан наклоняется к ней, и его фиолетовые глаза — пустые, любопытные, абсолютно нечеловеческие — изучают её, как мясник изучает тушу.
— Надо проверить, — решил Жека.
Он вытащил меч. Женщина вскрикнула. Мужчина бросился вперёд, заслоняя её, но Жека просто отодвинул его левой рукой — толстяк отлетел в сторону, врезался в стол и рухнул на пол, рассыпая тарелки и кубки. Одна из девочек завизжала. Вторая потеряла сознание и осела на пол. Слуги в углу забились глубже, кто-то начал читать молитву.
Жека занёс меч. Женщина смотрела ему прямо в глаза. Она не молила о пощаде. Она просто смотрела. И в её взгляде было что-то, от чего Жеке стало неуютно. Не по-настоящему неуютно — так, лёгкий дискомфорт, как когда в игре слишком реалистично анимирована смерть персонажа. Он поморщился, но меч не опустил.
Удар. Быстрый, точный, в сердце.
Женщина упала. Девочка, которая ещё стояла, закричала — тонко, пронзительно, на одной ноте, — и бросилась к матери. Мужчина на полу завыл, пытаясь подняться. Слуги рыдали. А Жека стоял над телом и ждал.
Ничего.
Никакого облачка опыта. Никакого дропа. Никакого лута. Вообще ничего. Женщина просто лежала на полу — мёртвая, настоящая, — и из раны на груди текла кровь. Самая обычная кровь. Никаких частиц. Никаких предметов. Никакой награды.
Жека подождал ещё немного. Потыкал тело носком ботинка. Открыл инвентарь — проверить, не попал ли лут автоматически. Нет. Пусто. Он убил NPC, и с него ничего не выпало. Вообще ничего. Даже опыта.
— Серьёзно? — он даже обиделся. — Вообще ничего? Даже одной монетки? Даже клочка кожи? Что за дурацкий данж? Разработчики, вы там совсем обленились? Зачем вы тогда добавили этих NPC, если с них нет лута? Для атмосферы? Для сюжета? Нафига мне сюжет, я хочу фармить!
Он развернулся и пошёл прочь от тел. Раздражённый. Разочарованный. Эксперимент не удался. Неагрессивные NPC оказались бесполезными пустышками. Просто декорации. Как те жители в RPG, которые стоят на одном месте и повторяют одну фразу. Тратить на них время и прочность меча не имело смысла.
Мужчина на полу продолжал выть. Девочка рыдала над телом матери. Слуги молились. Жека прошёл мимо них, даже не взглянув, и направился к сундуку в углу зала.
Сундук был большой, окованный железом, с массивным замком. Жека сбил замок одним ударом меча и открыл крышку. Внутри лежали монеты — много, целая куча, — какие-то документы, свитки, фамильные драгоценности. Золото, серебро, пара рубинов. Вот это уже было интересно. Жека сгрёб всё в инвентарь, не разбирая. Монеты заняли один слот. Драгоценности — другой. Свитки — третий, потом разберётся, может, там зачарования.
Потом он заметил книжные полки. Много книжных полок. Целая библиотека в дальнем конце зала. Книги — это всегда полезно. Зачарования. Знания. Или просто декоративные блоки. Он подошёл и начал снимать книги с полок. Некоторые исчезали, превращаясь в стандартные игровые книги — без текста, просто предмет. Другие оставались настоящими — с пожелтевшими страницами и текстом на неизвестном языке, — и их Жека тоже закидывал в инвентарь. Вдруг пригодятся для крафта книжных шкафов.
Потом он заметил гобелены. Красивые, кстати. Шерстяные. Если их разобрать, можно получить нити. Нити нужны для луков. И для поводков. Он сорвал гобелен со стены.
Потом камин. Камин был сложен из хорошего обожжённого кирпича. А у Жеки как раз не хватало кирпича для новой печки в башне. Он достал кирку и разобрал камин. В инвентарь упали тридцать два блока кирпича. Отлично.
Потом стол. Дубовый, массивный, явно дорогой. Но дуб есть дуб. Пять досок. В инвентарь.
Потом подсвечники. Железные. Железо всегда нужно. В инвентарь.
Потом люстра. Цепи плюс железо. В инвентарь.
Он ходил по залу и собирал всё, что можно было разобрать, унести, превратить в ресурсы. Через полчаса главный зал донжона выглядел так, словно по нему прошёлся ураган. Гобелены сорваны. Камин разобран. Книжные полки опустошены. Стол исчез. Стулья исчезли. Ковёр с пола исчез (шерсть, три блока). Даже пара каменных плит из пола исчезла, потому что Жека заметил, что они отличаются по текстуре от обычного булыжника, и решил, что это какой-то редкий камень.
Всё это время люди в зале — барон, его дочь, слуги — сидели там, где их оставили. Барон уже не выл. Он сидел на полу, прижимая к себе дочь, и смотрел, как Синий Великан разбирает его дом на кубики. Его глаза были пусты. Его лицо было серым. Он больше не был бароном Альдриком Четвёртым, владетелем этих земель. Он был просто старым, раздавленным человеком, который только что потерял жену, замок и смысл жизни. И который даже не мог умереть, потому что Синему Великану было на него плевать.
Жека закончил сбор лута и остановился посреди опустошённого зала. Инвентарь был забит под завязку. Камень, кирпич, доски, железо, золото, драгоценности, книги, гобелены, шерсть. Этого хватит на новую башню. И на вторую башню. И на маяк, наверное, тоже хватит. Отличный данж. Просто отличный.
— Ладно, — сказал он сам себе. — Пора валить. Тут больше ничего интересного.
Он развернулся и вышел из зала. Проходя мимо барона и его дочери, он даже не замедлил шаг. Они были пустышками. Декорациями. Частью атмосферы. Не мобы. Не лут. Просто фон.
В коридоре он наткнулся ещё на пару стражников, которые пытались организовать оборону. Убил обоих. Собрал лут. Спустился по лестнице, вышел во двор, по пути разобрав ещё одну стену (камень был реально хороший) и пару складских построек (доски, ботинки, пара сундуков с зерном — зерно он тоже забрал, хлеб никогда не лишний).
У выхода из замка он обернулся. Донжон возвышался над внутренним двором, мрачный и опустошённый. Часть крыши обрушилась — Жека случайно разобрал несущую балку, когда ломал чердачное перекрытие в поисках секретных комнат. На стенах зияли дыры. Ворота были сорваны. Казарма догорала. Внутренний двор был усыпан телами стражников и обломками мебели, которую Жека выбросил, потому что она не влезала в инвентарь.
— Круто, — сказал Жека. — Реально круто. Один из лучших данжей. И камень отличный. Надо будет вернуться и разобрать оставшиеся стены. Но это завтра. А сейчас — домой. Спать. Устал.
Он зевнул и зашагал обратно к лесу, где его ждал Винсент. За его спиной дымился замок. Над башней всё ещё висел флаг с гербом барона — чёрный кабан на красном поле, — но уже через час порыв ветра сорвал его и унёс куда-то в лес. Никто не стал поднимать.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Барон Альдрик Четвёртый сидел на полу своего разорённого зала и не мог пошевелиться. Его жена лежала в трёх шагах от него, и кровь из её раны уже запеклась на каменных плитах тёмной, почти чёрной коркой. Его дочь — Алисия, его маленькая Алисия — сидела рядом, прижавшись к его боку, и молчала. Она не плакала. Она просто смотрела в одну точку, и её глаза были такими же пустыми, как у Синего Великана.
Слуги разбрелись. Кто-то убежал ещё во время штурма. Кто-то сидел в углу и раскачивался, бормоча молитвы. Старый дворецкий, служивший в замке сорок лет, умер от разрыва сердца, когда Великан начал разбирать камин. Он просто упал и не встал. На него никто не обратил внимания.
Альдрик пытался думать. Пытался понять. Но мысли разбегались, как тараканы, не складываясь в единую картину. Кто это был? Что это было? Зачем? Почему? Он ждал вражескую армию. Он готовился к осаде. Он был готов к переговорам, к ультиматумам, к требованиям выкупа. Но то, что произошло, не укладывалось ни в какие рамки. Это не было войной. Это не было грабежом. Это не было даже наказанием.
Это было… разборкой. Великан просто разобрал его замок. Как будто это был не замок, а куча строительного мусора. Он убил стражников — двадцать три человека, лучшие солдаты баронства, — и даже не заметил этого. Он убил его жену — просто так, из любопытства, — и даже не разозлился, когда с неё ничего не выпало. Он разобрал камин. Камин, который грел этот зал двести лет. Он сорвал гобелены. Гобелены, которые вышивала ещё прабабка Альдрика. Он забрал книги. Книги, которые собирали четыре поколения.
И всё это он делал с выражением лёгкой скуки на лице. Как человек, который занимается рутинной работой. Как крестьянин, собирающий урожай.
—.
Алисия пошевелилась.
— Папа, — сказала она тихо. — Он вернётся?
Альдрик не ответил. Он не знал. Может быть, вернётся. Может быть, нет. Может быть, завтра утром Синий Великан проснётся в своей башне, вспомнит, что в замке осталось ещё много хорошего камня, и придёт снова. А может быть, он найдёт себе другую игрушку и забудет про этот замок навсегда.
Но Альдрик знал одно: даже если Великан не вернётся, замок уже не восстановить. Потому что Великан забрал не просто камень и золото. Он забрал нечто большее. Он забрал у Альдрика веру в то, что мир подчиняется правилам. Что есть справедливость. Что есть боги, которые наказывают зло и вознаграждают добро. Что есть смысл.
Теперь ничего этого не было. Был только Синий Великан. И его фиолетовые глаза, которые смотрели на мир и видели только текстуры. Только блоки. Только лут.
Винсент ждал, привязанный к дереву. Он слышал крики, звон металла, треск ломающейся древесины. Потом наступила тишина — долгая, страшная тишина, которая длилась почти час. А потом Синий Великан вышел из леса. Целый. Довольный. С квадратным лицом, на котором застыло выражение сытого удовлетворения.
— Ну что, — сказал Великан, отвязывая поводок от дерева. — Данж зачищен. Лут собран. Домой.
Он потянул поводок, и Винсент пошёл. Они шли через лес обратно в деревню, и Винсент думал только об одном: «Я жив. Я всё ещё жив. Почему я жив?»
И не находил ответа.
Барон Альдрик Четвёртый шёл пешком.
Это было первое уничтожение. Не унижение — унижение можно стерпеть, унижение знакомо всякому, кто носит титул и подчиняется сюзерену. Нет, именно уничтожение. Он, владетель земель, хозяин замка, барон древнего рода, шёл по пыльной дороге босиком, потому что туфли потерял где-то при бегстве. Его бархатный камзол висел клочьями. Лицо покрывала сажа — от пожарища, в которое превратилась казарма. Глаза, красные от дыма и слёз, смотрели в одну точку — на восток, в сторону столицы. Рядом, спотыкаясь на камнях, брела Алисия, закутанная в обрывок фамильного гобелена. Позади тащились четверо слуг — всё, что осталось от замковой челяди в тридцать душ.
Дворецкий мёртв. Повар мёртв. Конюх мёртв. Капитан гвардии Герхард мёртв. Стражники мертвы. Матильда мертва.
Матильда.
Это имя Альдрик повторял про себя, как молитву, как заклинание, как единственное, что ещё удерживало его рассудок от падения в чёрную бездну. Матильда. Его жена. Тридцать лет. Трое детей. Она ворчала на него за подагру, заставляла есть овсянку по утрам, тайком подкармливала бродячих собак на кухне, хотя он запрещал. Она стояла у камина, когда Синий Великан вошёл в зал. Она не закричала. Не побежала. Она прижала к себе их девочек и смотрела чудовищу в глаза — прямо, спокойно, с достоинством королевы. И тогда чудовище занесло меч.
Альдрик помнил этот момент по осколкам, как помнят горячечный бред. Великан сказал что-то на своём жутком, лающем языке — короткую фразу, в которой прозвучало одно знакомое слово. Кажется, «лут». Или «дроп». Или что-то похожее — Альдрик не знал этого языка, никто в мире не знал. А потом меч опустился. Быстро. Почти небрежно. Как будто Великан не убивал человека, а проверял, что внутри у старой куклы.
И он расстроился. Боги, он РАССТРОИЛСЯ. Альдрик видел это своими глазами — как квадратное лицо сморщилось, как фиолетовые глаза сузились с выражением детской обиды. С тела Матильды ничего не выпало. Не появилось никаких предметов. Никакого золота. Никаких камней. Никакого «лута». И Великан, раздосадованный, отвернулся и пошёл к камину. Разбирать камин. На кирпичи.
Камин. Блядь. Он убил Матильду, чтобы проверить, выпадет ли что-то из неё, — и когда ничего не выпало, пошёл разбирать камин.
Альдрик сидел на полу, прижимая к себе рыдающую Алисию, и смотрел, как существо методично разбирает его дом. Гобелены — в невидимый карман. Книги — туда же. Подсвечники, стол, стулья, ковёр. Пол исчезал кусками — Великан выламывал каменные плиты и убирал их в свой бездонный инвентарь. И всё это он делал молча, сосредоточенно, иногда что-то бормоча под нос на том же чужом, невозможном языке, в котором не было ни одного знакомого слова.
Ни разу он не посмотрел на Альдрика. Ни разу не встретился с ним глазами. Ни разу не дал понять, что видит в нём хоть что-то — врага, жертву, свидетеля. Для Синего Великана барон Альдрик Четвёртый был пустым местом. Частью текстур. Декорацией. Как стены. Как гобелены. Как камин.
И это было хуже всего. Хуже смерти. Хуже потери. Хуже поражения. Тебя не убили — тебя проигнорировали. Ты был недостаточно интересен, чтобы тебя заметить.
Гнев, который родился в груди Альдрика в тот момент, не был похож на обычную ярость. Обычная ярость горяча и быстра — она вспыхивает и гаснет. Этот гнев был холодным. Как лёд на дне древнего колодца. Как камень, который лежит в тени и никогда не видел солнца. Он не жёг — он замораживал. И он рос. С каждым шагом по пыльной дороге. С каждым воспоминанием о Матильде. С каждым молчаливым взглядом Алисии, которая больше не плакала, а просто смотрела в пустоту.
— Я заставлю его заметить, — сказал Альдрик вслух на второй день пути. Никто не ответил. Алисия не обернулась. Слуги сделали вид, что не слышат. Но Альдрик повторил, глядя на дорогу: — Я заставлю его посмотреть мне в глаза. Я заставлю его понять. Он узнает, кого он убил. Он узнает, ЧТО он убил. И тогда — только тогда — я убью его.
Дорога до столицы заняла четыре дня. На четвёртый день перед ними выросли белые стены Эренвальда — сердца герцогства, резиденции великого герцога Леопольда Третьего. Город был огромен. Пятьдесят тысяч жителей, двенадцать башен, трое ворот, каменные стены толщиной в три человеческих роста. Здесь заседал совет, здесь квартировалась регулярная армия, здесь, в подземельях Академии, хранились знания, собранные за пять столетий.
Альдрик вошёл в город через Восточные ворота и сразу направился ко дворцу. Его не хотели пускать. Стражники скрестили алебарды перед его носом — оборванец в лохмотьях, пусть даже с гербом на рукаве, не мог просто так войти в резиденцию герцога. Но Альдрик не отступил. Он стоял у ворот и говорил. Громко. Отчётливо. Так, чтобы слышали все — стражники, прохожие, купцы на площади, мальчишки-разносчики, которые тут же разнесут слухи по всему городу. Он говорил о Синем Великане. О существе, которое ломает камень голыми руками. О твари с фиолетовыми глазами, которая убивает людей, чтобы проверить, выпадет ли из них лут. О демоне, который разобрал его замок на кубики и унёс с собой.
Собралась толпа. Стражники колебались. Кто-то побежал докладывать начальству. Через час Альдрика провели во дворец.
Герцог Леопольд Третий принял его в тронном зале. Это была не приватная аудиенция — герцог сидел на возвышении, в окружении советников, канцлера Эберхарда, военного министра, главы разведки, придворного мага. Он хотел, чтобы все слышали то, что скажет барон. Он хотел, чтобы не осталось сомнений.
Альдрик говорил два часа. Он рассказал всё. С самого начала. С того дня, как сборщик податей Винсент вернулся с вестью о незнакомой стене, выросшей вокруг Нижней Долины. О том, как он, Альдрик, послал отряд — двадцать три человека, лучшие солдаты баронства. О том, как они погибли за три минуты. О том, как Великан взял Винсента в плен, привязал на верёвку, как собаку, и заставил вести к замку. О штурме — если это можно было назвать штурмом. О том, как стена исчезала кусками под ударами его кирки. О том, как он убил Матильду. Просто так. Из любопытства. Проверить, выпадет ли дроп.
Когда он закончил, в зале было тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи в люстрах. Герцог сидел неподвижно, положив подбородок на сцепленные пальцы. Его лицо — худое, аристократическое, с тонкими губами и холодными серыми глазами — ничего не выражало. Но пальцы, сжимавшие подлокотники трона, побелели.
— Вы понимаете, барон, — медленно произнёс он, — что то, что вы описываете, не поддаётся рациональному объяснению?
— Понимаю, ваша светлость.
— Вы понимаете, что ни один маг, ни один демон, ни одно известное нам существо не способно ломать камень голыми руками и убирать его в невидимый карман?
— Понимаю.
— И вы понимаете, что если хотя бы половина из сказанного вами — правда, то мы имеем дело с аномалией, с которой никогда не сталкивался ни один живущий в этом мире?
— Я понимаю это лучше, чем кто-либо, — ответил Альдрик. — Я видел это своими глазами. Я трогал дыры в стенах, которые он оставил. Я держал в руках прах моей жены. Это не метафора. Это не преувеличение. Это реальность. И эта реальность сейчас сидит в моей деревне и строит там башню из камней моего замка.
Герцог перевёл взгляд на придворного мага — мастера Игнациуса, старика с длинной седой бородой, который считался самым знающим человеком в герцогстве. Игнациус молчал. Его лицо было бледным.
— Мастер Игнациус, — позвал герцог. — Что вы скажете?
Маг ответил не сразу. Он поднялся со своего места — старый, сухой, как осенний лист, — и заговорил, глядя не на герцога, а куда-то в пространство перед собой:
— Я скажу, ваша светлость, что я не знаю. За пятьдесят лет изучения магии, за тридцать лет работы в Академии, за двадцать лет служения короне — я не встречал ничего подобного. В наших хрониках нет упоминаний о таких существах. В бестиариях нет описаний. В древних текстах — ни слова. Это не демон. Демоны подчиняются законам призыва и изгнания. Это не элементаль. Элементали состоят из стихий и не могут существовать в физическом мире без привязки. Это не дух, не нежить, не порождение Хаоса. Это… — он замолчал, подбирая слово, — аномалия. Разрыв в ткани реальности. Нечто, что пришло оттуда, где наши законы не действуют.
— Его можно убить? — спросил герцог.
— Я не знаю.
— Его можно изгнать?
— Я не знаю.
— Его можно хотя бы ранить?
Маг помолчал.
— Барон утверждает, что на него не действовали арбалетные болты. Что он не чувствует боли. Что он двигается с неестественной скоростью. Если это правда, то обычное оружие против него бесполезно. Возможно, магия… но я не могу обещать. Я не знаю природы этой твари. Я не знаю, что может её остановить.
Герцог снова замолчал. Советники переглядывались. Военный министр что-то чертил на бумаге — видимо, прикидывал численность войск. Глава разведки хмурился.
— Значит, — произнёс наконец герцог, — мы столкнулись с неизвестным. С тем, чего никогда не было. С тем, о чём не написано ни в одной книге. С тем, что не подчиняется законам нашего мира. И это существо уже убило моих подданных. Разрушило мой замок. Захватило мою деревню. И продолжает строить. Продолжает расти. Продолжает… фармить, — он с трудом выговорил чужое слово, которое повторил со слов Альдрика.
— Да, ваша светлость, — подтвердил барон. — Он называет это «фарм». Он повторяет это слово постоянно. «Фарм», «лут», «мобы», «NPC». Мы не понимаем, что это значит. Он говорит на языке, которого не существует. Но одно мы поняли точно: он воспринимает нас как расходный материал. Как ресурс. Как то, что можно собрать и использовать.
— И он не ведёт переговоры?
— Он не слышит нас. Вообще. Мы пробовали говорить с ним на всеобщем, на эльфийском, на гномьем, на древних наречиях. Он смотрит сквозь нас. Для него наша речь — просто шум. Бессмысленные звуки. Часть «иммерсии», — Альдрик снова выговорил чужое слово. — Это то, что он сказал, когда я пытался говорить с ним в замке. «Иммерсия». Мы не знаем, что это.
Герцог поднялся. Он был высок — выше Альдрика, выше большинства присутствующих, — и сейчас, стоя на возвышении, он казался ещё выше. Его серые глаза обвели зал, задерживаясь на каждом советнике.
— Хорошо, — сказал он. — Мы не знаем, с чем имеем дело. Мы не знаем языка этого существа. Мы не знаем его целей. Мы не знаем его слабостей. Мы не знаем, можно ли его убить. Но мы знаем одно: оно здесь. Оно на нашей земле. Оно убивает наших людей. И если мы ничего не сделаем, оно продолжит убивать. Сегодня — деревня барона. Завтра — соседние баронства. Через месяц — Эренвальд. Через год — всё королевство.
Он сделал паузу.
— Я не отсижусь за стенами, пока мой народ гибнет. Я не буду ждать, пока эта тварь накопит силы. Я не буду надеяться, что она уйдёт сама. Если она — аномалия, мы изучим её. Если она — угроза, мы уничтожим её. Если она — демон, мы найдём способ изгнать её. Но мы не будем прятаться. Мы выступим против неё всей силой, которой располагаем.
Военный министр поднял голову от бумаг.
— Ваша светлость, каков будет масштаб мобилизации?
— Полный, — ответил герцог. — Я объявляю всеобщий сбор. Регулярная армия, резервы, ополчение. Я хочу видеть под стенами Эренвальда каждого, кто способен держать оружие. Я хочу, чтобы через две недели у нас было сто тысяч мечей. Сто тысяч! И я лично поведу их.
По залу пробежал ропот. Сто тысяч — это было неслыханно. Герцогство не собирало такую армию со времён Второй войны с северными варварами, а это было восемьдесят лет назад. Это означало тотальную мобилизацию. Опустевшие поля. Остановившиеся мастерские. Разорённую казну.
— Ваша светлость, — осторожно начал канцлер Эберхард, — позвольте заметить, что сбор такой армии потребует колоссальных ресурсов. Мы говорим о ста тысячах ртов, которые нужно кормить. О ста тысячах тел, которые нужно вооружить и одеть. О фураже для лошадей, о…
— Я знаю, — перебил герцог. — Я знаю, сколько это стоит. Я знаю, что казна опустеет. Я знаю, что поля останутся неубранными. Я знаю, что многие из этих ста тысяч не вернутся домой. Но я также знаю, что если мы НЕ сделаем этого сейчас — через год не будет ни полей, ни казны, ни домов. Будет только Синий Великан. И его башни. И его «лут».
Он снова сел на трон. Его лицо было спокойным, но в серых глазах горел тот же холодный огонь, что и у Альдрика.
— Барон, — сказал он. — Вы поведёте авангард. Вы знаете местность. Вы знаете врага. Вы видели его в бою. Вы будете моими глазами и ушами. Вы получите под командование тысячу всадников и право первого удара. Вы отомстите за жену. Я обещаю вам это.
Альдрик опустился на колено. Впервые за много дней в его груди шевельнулось что-то, похожее на надежду. Или на предвкушение. Он не знал точно.
— Я не подведу, ваша светлость.
— Я знаю, — ответил герцог. — А теперь идите. Готовьтесь. Через две недели мы выступаем.
Две недели — это был ничтожный срок для такой подготовки, но герцогство напряглось, как натянутая тетива. Гонцы поскакали во все концы — в города, в деревни, в замки вассалов. Приказ был прост: каждый, кто может держать оружие, должен явиться к столице. Каждый кузнец должен ковать мечи. Каждый пекарь — сушить сухари. Каждая деревня — отправить обоз с зерном. Всё для армии. Всё для победы.
И люди шли. Потому что слухи о Синем Великане уже разлетелись по герцогству, обрастая подробностями, одна страшнее другой. Говорили, что он трёхметрового роста. Что у него глаза горят адским пламенем. Что он ест людей живьём. Что он разобрал замок барона на кубики и построил из них трон. Что он убил баронессу, просто чтобы посмотреть, что внутри. Что он не говорит ни на одном языке, а только лает, как бешеный пёс. Что его нельзя ранить ни мечом, ни стрелой, ни магией. Что он — предвестник конца света.
Каждое новое преувеличение только подогревало страх. А страх подогревал решимость. Если эта тварь действительно неуязвима, то лучше встретить её сейчас, пока она одна, чем ждать, пока она приведёт за собой целую армию таких же. Люди не знали, правда ли это. Но они верили. Потому что барон Альдрик, который потерял всё, не был похож на безумца. Он был похож на человека, который заглянул в бездну — и бездна посмотрела на него фиолетовыми глазами.
Через две недели армия была готова. Сто тысяч — не в точности, но близко к тому. Девяносто три тысячи пехоты, пять тысяч конницы, две тысячи магов и инженеров, осадный парк из полусотни требушетов и катапульт, обоз на месяц вперёд. Армия, которая могла завоевать небольшое королевство. Армия, которая могла дать отпор любому врагу. Армия, которая, как надеялся герцог, могла остановить даже аномалию.
Они выступили на рассвете пятнадцатого дня. Герцог Леопольд Третий ехал впереди на чёрном коне, в полном доспехе, с короной на шлеме. Рядом с ним — барон Альдрик, бледный и молчаливый, сжимающий поводья так, что побелели костяшки. Позади, насколько хватало глаз, текла живая река из металла, кожи и человеческой плоти. Сто тысяч человек. Сто тысяч сердец, бьющихся в унисон. Сто тысяч клинков, готовых обрушиться на одного врага.
— Он увидит нас, — сказал Альдрик, глядя на дорогу. — Он не сможет не увидеть. Нас слишком много.
— Да, — ответил герцог. — Он увидит. И, возможно, впервые в своей жизни — если у него вообще есть жизнь — он поймёт, что такое настоящая сила. Что такое воля. Что такое месть.
Они не знали языка Синего Великана. Они не понимали его целей. Они не верили, что смогут договориться. Но они верили в другое: в сталь. В огонь. В магию. В то, что если собрать достаточно людей в одном месте и направить их на одну цель — никакая аномалия не устоит. И они шли. Сто тысяч против одного.
А в Нижней Долине, за высокой стеной из булыжника, Жека Ковров сидел на крыше своей башни и вертел в руках алмазную кирку, прикидывая, хватит ли обсидиана на портал. Он только что вернулся из шахты — нашёл наконец-то лавовое озеро на глубине, залил водой, получил четырнадцать блоков. Для портала нужно десять. Осталось четыре — запас. Он был доволен. Он не знал, что такое «сто тысяч». Он не думал о том, что где-то там, за лесом, к нему идёт армия. Он думал только о портале. И о драконе. И о том, какой крутой будет ачивка, когда он его убьёт.
В его мире не было армий. В его мире были только мобы. И лут. И следующий уровень.
Жека сидел на вершине своей главной башни, болтал ногами над пропастью и ел жареную курицу, запивая её зельем регенерации. Курица была вкусная — он вчера наконец-то автоматизировал ферму, и теперь жареные тушки поступали в сундук каждые полчаса. Зелье было так себе, горькое, с каким-то странным привкусом лунного камня. Но здоровье восстанавливало, а это главное.
Замок — ЕГО замок — раскинулся внизу, сверкая на солнце свежим булыжником и обожжённым камнем. За две недели Жека превратил бывшую деревню Нижняя Долина в полноценную крепость. Не просто стену с башнями, а настоящий, продуманный до мелочей оборонительный комплекс. Он расширил периметр вдвое, снёс несколько домов, которые стояли не по сетке (жителей переселил в многоквартирный барак у южной стены — компактно, удобно, все под присмотром), и построил донжон. Не какой-то там жалкий донжон, как у барона-разбойника, а настоящий — двадцать блоков в высоту, с винтовой лестницей, смотровой площадкой и маяком на вершине. Маяк он сделал из алмазных блоков, потому что алмазов скопилось уже прилично, а тратить их всё равно было не на что. Алмазная броня и инструменты у него уже были, зачарованные по максимуму, так что маяк стал логичным следующим шагом.
Но главное было не в высоте башен и не в толщине стен. Главное было внутри. В механизмах.
Жека обожал редстоун. В обычном Minecraft он мог часами возиться с повторителями, компараторами, поршнями и раздатчиками, создавая схемы, которые занимали целые подвалы. Здесь, в этом странном реалистичном мире, редстоун работал так же, но ощущался иначе. Он был живым. Он пульсировал, светился, передавал сигнал с какой-то почти биологической точностью. И Жека, дорвавшись до такого богатства, развернулся на полную катушку.
— Значит, смотри, — бормотал он, спускаясь по лестнице и загибая пальцы. — У нас есть внешний периметр. Там стоят раздатчики. В раздатчиках — стрелы. Много стрел. Тысячи стрел. Они подключены к детекторам движения. Как только кто-то подходит к стене — бах! — шквал стрел. Как пулемёты, только средневековые. Или не средневековые. Блин, какая разница. Работает же.
Он спустился на уровень земли и прошёл вдоль стены, проверяя схему. Раздатчики, спрятанные за декоративными панелями, смотрели в узкие бойницы. Каждый был заряжен под завязку — девять слотов, полные стаки стрел, плюс дополнительные сундуки с боеприпасами, подключённые через воронки. Схема была простая, но эффективная: нажимные пластины снаружи стены, соединённые через повторители с раздатчиками. Шаг — сигнал — залп. Шаг — сигнал — залп. Если бы кто-то попытался подойти к стене толпой, их бы просто скосило.
— Пункт два, — продолжал Жека, переходя к угловой башне. — Пушки.
Пушки были его гордостью. Он подсмотрел идею на одном сервере, куда заходил когда-то, — там чувак построил целую береговую батарею из раздатчиков с динамитом. Жека усовершенствовал конструкцию. Раздатчик, заряженный динамитом, поджигал его и выбрасывал через отверстие в стене. Дальность была не очень, но мощность — огромная. Один динамитный заряд разносил всё в радиусе пяти-шести блоков. Если выставить такие пушки по всему периметру, то любая осада превратится в фарс.
Но была проблема. Динамита у Жеки было не очень много — криперы в этом мире не водились, а селитру и серу он пока не научился добывать в нужных количествах. Поэтому он берёг пушки для особых случаев. И спрятал их.
— Вот тут, — он похлопал по стене, — липкие поршни. Видишь? Не видишь, потому что они замаскированы. Гениальная схема: по умолчанию стена выглядит как стена. Сплошная. Булыжник. Никаких отверстий. Но если дёрнуть рычаг — поршни сдвигают блоки, и открываются бойницы с пушками. Бабах! Стена снова закрывается. Противник думает: «О, у них нет пушек, стена целая». А на самом деле — есть. И они стреляют. И стена опять целая. Это же имба!
Он засмеялся и пошёл дальше, проверяя провода. Красная пыль тянулась вдоль стен, ныряла в специальные каналы, подключалась к рычагам, кнопкам, нажимным пластинам. Вся эта схема управлялась из командного центра — небольшой комнаты в подвале донжона, где Жека установил главный пульт с десятком рычагов, подписанных табличками. «Стрелы — ВКЛ/ВЫКЛ». «Пушки север». «Пушки юг». «Ров — лава» (лавы пока не было, но Жека планировал). «Големы — активация». «Аварийное отключение». «Сигнал тревоги».
Сигнал тревоги — это была отдельная история. Жека подключил к редстоун-сети нотные блоки, настроил их на резкий, пронзительный звук и вывел на главную башню. Если дёрнуть рычаг, над замком начинала выть сирена — не очень мелодичная, зато громкая. Очень громкая. Жители деревни, услышав её в первый раз, попадали на землю и зажали уши, решив, что начался конец света. Жека тогда долго ржал.
— Пункт три, — он подошёл к воротам. — Големы.
Железных големов в обычной игре он не очень уважал. Медленные, тупые, агрятся на всё подряд, да ещё и спавнятся только в деревнях. Но в этом мире големы получились… другими. Когда Жека впервые скрафтил голема — четыре железных блока и тыква, классический рецепт, — он ожидал увидеть стандартного увальня с длинными руками, который будет бесцельно бродить по двору и изредка бить мобов. Но то, что поднялось с верстака, было иным.
Голем был трёхметровым. Он был сложен из железа — настоящего, тускло блестящего, с грубой ковкой и заклёпками. Его глаза — не тыквенные прорези, а два раскалённых угля, вставленных в глазницы. Его руки — не просто блоки на шарнирах, а мощные манипуляторы, способные раздавить камень. И он слушался. Не просто атаковал врагов — слушался. Жека мог указать ему направление, и голем шёл туда. Мог приказать стоять на месте — и голем замирал, как статуя, не двигаясь часами. Мог послать его в атаку — и голем шёл в атаку, круша всё на своём пути. Это было невероятно. Это было как иметь собственного робота-охранника.
Жека скрафтил ещё трёх. Теперь четыре железных гиганта стояли у главных ворот, ожидая приказа. Два — внутри двора, на случай прорыва. Один — на крыше донжона, как последний рубеж обороны. Итого семь. Жека подумывал сделать десяток, но железа пока не хватало. Ничего, добудет.
— Пункт четыре — ловушки, — он прошёл к главному входу. — Тут у нас классика: пол с люками, под ним — яма с шипами. Шипы я сделал из клыков тех серых тварей, помнишь? Они острые, как бритва. Пролететь такую яму и не наколоться невозможно. Дальше — прижимные поршни в коридоре. Если кто-то идёт по центру, он наступает на пластину, и его просто расплющивает о потолок. Ну и на сладкое — тонущая комната. Пол из раздатчиков, которые заливают всё водой, а сверху — поршни, которые закрывают выход. Захлопнул — и сиди, пока не захлебнёшься.
Он остановился посреди двора и оглядел своё творение. Стены, башни, рвы, големы, пушки, стреломёты, ловушки, сирена. Это был не просто замок. Это была крепость. Машина смерти. Идеальная оборонительная конструкция, которую он создал своими руками.
— Знаешь, что самое крутое? — сказал он вслух, обращаясь к Винсенту, который всё так же бродил за ним на поводке. — Представь, что сюда придут рейдеры. Не просто мобы, а реальные игроки. Толпа игроков. С топовым шмотом, с зельями, с тактикой. Они думают: «О, ща мы разнесём этого нуба». Подходят к стене. А тут — БАХ! — включаются стреломёты. Они отступают, перегруппировываются, пытаются зайти с фланга. А там — БАХ! — открываются пушки и начинают кидать динамит. Они в панике, кто-то лезет на стену — а там големы. Они пытаются прорваться через ворота — а там ловушки. И всё это работает автоматически, без моего участия. Я просто сижу на башне, ем курицу и смотрю, как они умирают. Это же мечта!
Он вздохнул, представив эту картину. Толпы игроков, бегущих на его стены. Ослепительные вспышки динамита. Дождь из стрел. Железные гиганты, разбрасывающие врагов, как тряпичных кукол. Сирена, воющая над полем боя. И он — на вершине башни, в алмазной броне, с луком в руках и спокойной улыбкой на лице. Как финальный босс. Как бог.
— Жаль, что тут нет других игроков, — сказал он, потрепав Винсента по голове. — Но ничего. Может, разрабы добавят мультиплеер позже. А пока сойдут и мобы.
Он ещё раз обошёл замок, проверил все системы, подкрутил пару повторителей, добавил редстоуна в схему пушек и поднялся на башню. Солнце садилось, и замок в лучах заката выглядел особенно эпично. Факелы зажглись автоматически (датчики дневного света, соединённые с редстоун-факелами, — элементарно), и стены озарились тёплым оранжевым светом. Големы замерли у ворот, как статуи. Пушки были спрятаны за липкими поршнями. Стреломёты ждали своего часа.
Жека сел на парапет и достал из инвентаря яблоко. Закат был красивый. Курица, оставшаяся с обеда, всё ещё была вкусной. Жизнь была хороша.
— Интересно, — пробормотал он, жуя, — а местные мобы вообще понимают, с чем имеют дело? Вряд ли. Они ж тупые. Но если бы понимали — они бы обосрались от страха. Потому что это, — он обвёл рукой замок, — не просто база. Это эндгейм-контент. Это рейд-данж высшего уровня. И тот, кто попытается его пройти, пожалеет. Сильно пожалеет.
Он закинул огрызок вниз, проводил его взглядом и потянулся. Пора было спать. Завтра много дел. Нужно расширить подземную ферму, нафармить ещё железа для големов и попробовать скрафтить эндер-сундук. А потом — Нижний мир. Портал уже почти готов.
Жека спустился в свою комнату, лёг на кровать (шерстяную, красную, скрафченную из трёх блоков шерсти и трёх досок) и закрыл глаза. Где-то внизу, в бараке у южной стены, тихо плакали жители. Где-то за лесом, в сотне километров отсюда, к замку шла стотысячная армия. Но Жека ничего этого не знал. Он видел сны о драконах, алмазах и бесконечных возможностях.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Староста Эрланд больше не был старостой. Он не был даже просто стариком. Он был тенью, призраком, который бродил по внутреннему двору крепости Синего Великана и пытался понять, в какой момент всё пошло не так.
Когда-то — всего несколько недель назад — он стоял на этом самом месте, у колодца, и обсуждал с соседями виды на урожай. Теперь колодец был на прежнем месте, но всё остальное изменилось до неузнаваемости. Деревня Нижняя Долина исчезла. Вместо неё вырос замок. Огромный, угловатый, сложенный из идеально ровных блоков, которые не мог вытесать ни один каменотёс в мире. Его стены вздымались на высоту пяти человеческих ростов. Его башни упирались в небо, как каменные пальцы. Над главной башней горел маяк — луч света, который был виден за много километров. И всё это построил он. Синий Великан. Один. За две недели.
Но стены и башни были ещё не самым страшным. Самым страшным были механизмы.
Эрланд не знал слова «механизмы». Он не знал слов «редстоун», «поршни», «раздатчики», «липкие блоки». Он не понимал, как это работает. Но он видел результаты. Видел, как каменная стена раздвигается сама собой, открывая жерла пушек — тех самых, которые однажды выплюнули динамитный заряд и разнесли старый дуб у реки в щепки. Видел, как стрелы вылетают из бойниц без участия лучников — просто так, сами, подчиняясь невидимой силе. Видел, как големы — железные чудовища с горящими глазами — маршируют по двору, повинуясь беззвучным приказам хозяина. Видел ловушки. Ямы с кольями. Коридоры, которые сжимаются и раздавливают всё, что находится внутри. Комнаты, которые заполняются водой и топят любого, кто в них окажется.
И он видел, как Великан всё это строил. С улыбкой. С радостью. Как ребёнок, играющий в кубики.
— Он готовится к войне, — сказал Эрланд однажды вечером, сидя в бараке вместе с остальными жителями.
— С кем он собирается воевать? — спросил кузнец Хродгар. — Он уже победил йотунов. Он уже разгромил барона. Кто ещё?
— Со всем миром, — ответил Эрланд. — Он строит крепость не против конкретного врага. Он строит её против всех. Против любого, кто попытается войти. Он ждёт, что на него нападут. Он хочет, чтобы на него напали. Это его… игра. Он строит самую сильную крепость, чтобы потом кто-то попытался её взять. И он победит. Потому что он всегда побеждает.
Жители замолчали. Они сидели в своём бараке — длинном, низком здании, которое Великан построил за час из булыжника и досок, — и слушали, как снаружи мерно шагают железные големы. Бум. Бум. Бум. Их шаги отдавались в земле, как удары сердца какого-то чудовищного зверя.
— Но если он ждёт нападения, — тихо сказала Мирра, — значит, оно будет. Рано или поздно кто-то придёт. Барон не мог просто исчезнуть. Он наверняка отправился за помощью. К герцогу. А герцог…
— Герцог придёт с армией, — закончил за неё Эрланд. — И мы окажемся между молотом и наковальней. Внутри крепости, которая будет осаждена. И если Великан проиграет — нас убьют как его пособников. А если он победит… — старик помолчал. — Если он победит, он продолжит строить. Дальше. Больше. Выше. И мы останемся здесь. В его клетке. Навсегда.
Никто не ответил. Потому что ответа не было. Они были пленниками в самом безопасном месте в мире. И эта безопасность была страшнее любой угрозы.
На рассвете следующего дня Великан начал новое строительство. Он вышел из донжона, потянулся, съел какую-то еду из своего невидимого хранилища и принялся за работу. На этот раз он строил что-то на вершине главной башни — какую-то конструкцию из обсидиана, которая светилась фиолетовым светом. Жители смотрели снизу, не понимая, что происходит. Но Мирра, которая провела больше всего времени, наблюдая за Великаном, заметила странную вещь.
— Он не просто строит, — сказала она. — Он готовится уйти. Эта конструкция — это портал. Я слышала, как он говорил о «Нижнем мире». Он собирается туда. Он оставит нас.
— Это хорошо? — с надеждой спросил пекарь Маркус.
— Я не знаю, — ответила Мирра. — Может быть, он уйдёт и не вернётся. А может быть, он уйдёт и вернётся с новыми силами. Или приведёт с собой других. Таких же, как он.
Жители смотрели на фиолетовое свечение над башней и молча молились. Каждый — своим богам. Каждый — о своём. Но все — об одном: чтобы это когда-нибудь закончилось.
А Великан, закончив портал, спустился вниз и снова принялся за механизмы. Он что-то менял в схеме пушек, добавлял новые рычаги, перекладывал красную пыль. И при этом он разговаривал сам с собой. Как всегда.
— …и вот представь: толпа игроков ломится в ворота. А я дёргаю рычаг — и големы активируются. Ещё рычаг — пушки открываются. Ещё рычаг — сирена воет. И они бегут, такие: «А-А-А, У НЕГО ТУТ ВСЁ АВТОМАТИЗИРОВАНО!» А я сижу на башне и ем попкорн. Ну, не попкорн, курицу. Но суть та же. Это же эпично!
Мирра слушала его и пыталась понять. «Игроки». «Автоматизировано». «Эпично». Эти слова ничего ей не говорили. Но интонация — довольная, предвкушающая, почти счастливая — говорила о многом. Великан ждал гостей. Он ждал битвы. Он ждал возможности испытать свою крепость в деле.
И Мирра вдруг поняла: барон обязательно придёт. Потому что так устроен мир. Потому что гордость и гнев не позволяют людям сдаваться. Барон соберёт армию. Герцог даст войска. И однажды утром на горизонте появятся знамёна. И тогда начнётся ад. Не потому что Великан зол. Не потому что он жесток. А потому что он ждёт этого. Он построил всё это — пушки, големов, ловушки, сирену — именно для этого момента. Для битвы. Для веселья.
Он не воспринимает войну как трагедию. Он воспринимает её как контент. Как развлечение. Как то, ради чего вообще стоит играть.
И это было самым страшным из всего, что Мирра узнала о Синем Великане. Не его сила. Не его неуязвимость. А его способность превращать чужую смерть в забаву. Его полное, абсолютное непонимание того, что для других людей война — это боль, страх и потери. Для него это просто… игра.
Она отошла от стены и вернулась в барак. Ей нужно было рассказать остальным. Они должны знать. Должны готовиться. Потому что когда армия придёт — а она придёт, Мирра была в этом уверена, — они окажутся в самом центре битвы. И выжить в этой битве будет непросто. Особенно если Синий Великан решит, что осада — это весело.
Жека проснулся от того, что его кровать тряслась.
Это было странно. Кровати в Minecraft не трясутся. Они вообще не подвержены физике, если только под ними не взрывается динамит. Но динамита поблизости не было — Жека проверял схему пушек вчера вечером, всё было отключено. Он сел, потёр глаза, посмотрел на интерфейс. Здоровье полное. Голод полный. Броня на месте. Тогда почему…
Кровать тряхнуло снова. И вместе с ней тряхнуло всю башню. С потолка посыпалась каменная крошка — мелкая, невесомая, как пыль. Где-то внизу зазвенел редстоун-повторитель, сработавший от вибрации. А потом Жека услышал звук. Гул. Низкий, утробный, ритмичный. Как будто тысячи людей одновременно топали ногами. Как будто где-то далеко шла гигантская толпа.
Он вскочил с кровати, схватил меч и выбежал на балкон башни. То, что он увидел, заставило его замереть с открытым ртом.
Горизонт был чёрным. Весь горизонт — от края до края, насколько хватало глаз, — был закрыт живой, шевелящейся массой. Это были люди. Тысячи людей. Десятки тысяч. Они шли из леса, вытекали на равнину перед замком, заполняли пространство между рекой и стеной. Их доспехи блестели на утреннем солнце. Их знамёна — красные, синие, зелёные, с гербами, которых Жека никогда не видел, — колыхались над строем, как гигантские крылья. Кони ржали. Трубы ревели. Барабаны били — тот самый низкий, утробный гул, который разбудил Жеку.
— Охренеть, — выдохнул он.
Потом его лицо расплылось в улыбке. Широкой, восторженной, почти детской.
— ОХРЕНЕТЬ! — заорал он на весь замок. — Это чё, РЕЙД?! НАСТОЯЩИЙ РЕЙД?! ДА ТУТ ИХ ТЫЩИ! ДЕСЯТКИ ТЫЩ! НЕТ, СОТНИ ТЫЩ! ЭТО САМЫЙ БОЛЬШОЙ РЕЙД В ИСТОРИИ! А-А-А-А!
Он подпрыгнул на месте от избытка чувств, развернулся и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В голове у него уже крутился план. Вернее, не план — так, обрывки мыслей, перемешанные с восторгом и адреналином.
«Так, спокойно. Их много. Очень много. Это не просто рейд — это, наверное, ивент. Мировой ивент. Типа осады. Или нашествия. Как в тех модах, где волны мобов идут на деревню. Только тут не моды — тут целая армия. И они идут на меня. На МЕНЯ! Мой замок! Мои пушки! Мои големы! Это же… это же лучшее, что случалось в моей жизни!»
Он выбежал во двор. Жители деревни уже проснулись и стояли кучками у барака, глядя на стену с выражением, которое Жека привычно проигнорировал. Какие-то они сегодня бледные. Дрожат. Молятся. Ну да, скрипт такой. При осаде NPC всегда молятся. Иммерсия.
— А ну, все по местам! — рявкнул он на них, пробегая мимо. — В барак! Закрыться! Не выходить! У меня тут рейд, не мешайте!
Жители, как обычно, не поняли ни слова, но интонацию уловили. Они попятились, кто-то побежал к бараку, кто-то просто сел на землю и закрыл голову руками. Жека уже не обращал на них внимания. Он нёсся к командному центру — подвальной комнате с рычагами, сердцу всей его оборонительной системы.
В подвале было темно, но факелы зажглись автоматически, как только он вошёл. Перед ним выстроились рычаги — аккуратный ряд из десяти штук, каждый подписан табличкой. Жека пробежался по ним взглядом, как пилот перед взлётом пробегается по приборам.
— Та-а-ак. Стреломёты — готовы. Пушки — готовы. Големы — готовы. Сирена — готова. Ловушки — готовы. Стена-обманка — готова. Экстренное затопление — не готово, лавы нет. Ну и фиг с ним. Остального хватит.
Он щёлкнул первым рычагом. Где-то наверху, на стенах, с лязгом открылись бойницы, и сотни раздатчиков со стрелами выдвинулись на позиции. Щёлкнул вторым. Липкие поршни на угловых башнях пришли в движение, открывая жерла динамитных пушек. Щёлкнул третьим. Четыре железных голема у главных ворот вздрогнули, их глаза-угли вспыхнули ярче, и они сделали первый шаг — синхронно, как единый механизм. Щёлкнул четвёртым. Над главной башней взвыла сирена — пронзительный, режущий уши звук, который разнёсся над равниной и заставил армию на мгновение замереть.
Жека выбежал обратно во двор, схватил поводок Винсента (тот стоял у стены и смотрел на приближающуюся армию расширенными от ужаса глазами) и потащил его за собой на стену.
— Пойдём, пойдём, — бормотал он. — Ты должен это видеть. Это исторический момент. Самый большой рейд. Сейчас будет весело.
Они поднялись на восточную стену — ту, что выходила на равнину. Жека перегнулся через парапет и посмотрел вниз. Армия подошла уже совсем близко. Он видел лица солдат — молодые и старые, испуганные и решительные. Видел офицеров на конях, которые что-то кричали, размахивая мечами. Видел осадные орудия — огромные деревянные машины, которые тащили упряжки волов. Видел магов в тёмных мантиях, которые готовили какие-то заклинания, и вокруг их рук уже светились огни.
И впереди всей этой орды, на белом коне, в сияющих доспехах, ехал человек с короной на шлеме. Рядом с ним — ещё один, в красном плаще и с гербом кабана на щите. Тот самый разбойник, которого Жека пощадил в замке. Барон. Он вернулся. Привёл подкрепление.
— О, — сказал Жека. — Босс. И мини-босс. И куча мобов. Отлично. Просто отлично.
Он поднял руку, в которой держал меч, и ухмыльнулся. Солнце било ему в спину, и его фигура — двухметровая, квадратная, синяя — отбрасывала длинную тень на землю перед стеной. Он стоял, как статуя, как бог войны, и смотрел на приближающуюся армию с выражением абсолютного, незамутнённого счастья.
— Ну что, — сказал он, обращаясь то ли к Винсенту, то ли к самому себе, то ли ко всей армии сразу, — погнали!
И нажал на рычаг, спрятанный в парапете.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Армия герцога Леопольда Третьего вышла на равнину перед замком Синего Великана на рассвете.
Они шли всю ночь, чтобы застать врага врасплох. Девяносто три тысячи человек пехоты, пять тысяч конницы, две тысячи магов и инженеров, пятьдесят осадных орудий. Они растянулись по дороге на много километров, и когда голова колонны достигла опушки леса, хвост ещё только выходил из Эренвальда. Это была величайшая армия, которую герцогство собирало за всю свою историю. И сейчас, стоя на краю равнины, глядя на замок Синего Великана, герцог Леопольд чувствовал… странное беспокойство.
Замок был не таким, каким он его представлял. Барон Альдрик описывал крепость — и герцог ожидал увидеть нечто грубое, наспех построенное, уродливое. Но то, что возвышалось перед ним, было иным. Да, оно было угловатым. Да, оно было сложено из странных, идеально ровных блоков. Но оно не было уродливым. Оно было… чудовищным. Как оживший кошмар. Как геометрический ад. Его стены вздымались на высоту пяти человеческих ростов. Его башни — квадратные, приземистые, но невероятно высокие — упирались в небо. Над главной башней горел маяк — луч света, который был виден даже сейчас, при утреннем солнце. И повсюду, на стенах, на башнях, на воротах, горели факелы. Сотни факелов. Тысячи. Как будто замок смотрел на армию тысячей огненных глаз.
— Праотцы, — прошептал герцог. — Это… это не крепость. Это нечто иное.
— Я же говорил, — тихо ответил Альдрик. — Он строит. Он всё время строит. И чем дольше мы ждали, тем больше он построил.
Герцог не ответил. Он смотрел на стены и пытался понять, где находятся ворота. Но ворота не были видны — стена была сплошной, монолитной, без единого шва. Как будто её отлили из камня целиком. Это было невозможно. Но это было.
Он поднял руку, собираясь дать сигнал к построению, и в этот момент на вершине главной башни появился он. Синий Великан. Двухметровая фигура в блестящей броне, с квадратным лицом и горящими фиолетовыми глазами. Он стоял на балконе и смотрел на армию. А потом он засмеялся. Герцог не слышал смеха — расстояние было слишком большим, — но он видел, как запрокинулась голова, как раздвинулись плечи. Великан смеялся. Он был счастлив.
— Он рад нам, — произнёс Альдрик, и его голос дрогнул. — Он ждал нас. Он хотел, чтобы мы пришли.
И в этот момент на стенах замка началось движение.
Сперва герцог не понял, что происходит. Часть стены — та, что была сплошной и монолитной, — вдруг сдвинулась. Каменные блоки, идеально подогнанные друг к другу, разъехались в стороны, открывая тёмные проёмы. Это было похоже на то, как если бы камень ожил и решил перестроиться. Из проёмов выдвинулись странные устройства — коробки с отверстиями, направленными вниз. Пушки, о которых рассказывал Альдрик? Да, наверное, они. Но их было много. Гораздо больше, чем ожидал герцог. Десятки. И они были нацелены прямо на армию.
А потом завыла сирена.
Это был звук, который не могло издать ни одно живое существо. Высокий, пронзительный, механический вой, от которого заложило уши и заныли зубы. Он разнёсся над равниной, отразился от леса, вернулся эхом. Кони заржали, вставая на дыбы. Солдаты зажали уши руками. Кто-то упал на колени. Офицеры пытались перекричать вой, но их голоса тонули в этом кошмаре.
А потом заговорили стреломёты.
Первый залп был ошеломляющим. Тысячи стрел одновременно вылетели из бойниц и обрушились на передние ряды армии. Это был не прицельный огонь — это был шквал. Стрела к стреле, волна за волной, бесконечный поток, который косил людей, как коса косит траву. Солдаты падали десятками, сотнями. Их доспехи не спасали — стрелы пробивали сталь, находили щели, впивались в плоть. Крики раненых смешались с воем сирены и свистом новых стрел. Первая линия дрогнула и начала отступать, но сзади напирали следующие ряды, и началась давка.
— ЩИТЫ! — закричал герцог, но его голос потонул в общем хаосе. — ПОДНЯТЬ ЩИТЫ! ДЕРЖАТЬ СТРОЙ!
Кое-где солдаты успели сомкнуть щиты, образовав «черепаху». Но стрелы всё равно находили бреши. Одна стрела пробила щит насквозь и вонзилась в руку солдата. Другая попала в ногу офицеру, и тот рухнул с коня, увлекая за собой ещё двоих. Третья, четвёртая, десятая, сотая. Это был не бой — это была бойня.
А потом в дело вступили пушки.
Первый динамитный заряд упал в гущу пехоты и взорвался с оглушительным грохотом. Земля вздрогнула. В воздух взметнулись комья грязи, обломки доспехов, человеческие тела. Второй заряд разорвался у осадных орудий, которые ещё даже не успели развернуться, и одно из них — огромный требушет — разлетелось в щепки. Третий заряд ударил в строй конницы, и лошади, обезумев от страха, понесли, топча своих же.
Герцог смотрел на это и не мог поверить. Его армия — величайшая армия в истории герцогства — умирала. Умирала, даже не дойдя до стен. Умирала от невидимого врага, который даже не показывался. Только стрелы, только взрывы, только вой сирены. И смех. Он слышал смех. Синий Великан стоял на своей башне и смеялся, глядя на бойню.
— ОТСТУПАЕМ! — закричал кто-то. — ОТСТУПАЕМ К ЛЕСУ!
— НЕТ! — рявкнул Альдрик, разворачивая коня. — НЕ ОТСТУПАТЬ! ВПЕРЁД! К СТЕНАМ! ОН НЕ МОЖЕТ УБИТЬ ВСЕХ!
Он пришпорил коня и понёсся вперёд, прямо под град стрел, прямо к стене. Его щит — старый, фамильный, с гербом кабана — принял три стрелы, но выдержал. Его конь получил стрелу в круп, но продолжал бежать. Альдрик мчался к воротам, и за ним, воодушевлённые его примером, бросились остатки первой линии — те, кто ещё мог двигаться.
Но когда они приблизились к стене, камень снова ожил. Часть стены, которая казалась монолитной, раздвинулась, и из проёма вышли они. Железные големы. Три метра роста. Тускло блестящий металл. Глаза, горящие, как угли. Они двигались медленно, но в этой медлительности было что-то неотвратимое, как сход лавины.
Первый голем взмахнул рукой, и трое солдат отлетели в сторону, ломая кости. Второй схватил коня за ногу и просто отшвырнул его вместе с всадником. Третий встал в воротах, как живой засов, и никто не мог пройти. Четвёртый двинулся на Альдрика. Барон поднял меч, но что он мог сделать против трёхметрового железного чудовища? Голем занёс руку для удара, и Альдрик понял, что это конец.
Но удар не последовал. Голем замер. Его глаза-угли потускнели. Он опустил руку и застыл, как статуя.
Альдрик поднял голову и увидел, что Синий Великан спустился со своей башни. Он стоял на стене, прямо над воротами, и смотрел на барона. В его руке был какой-то предмет — палка с набалдашником, — которым он только что взмахнул. Он что-то сказал на своём лающем языке. И хотя Альдрик не понял ни слова, смысл был ясен: «Живи. Ты мне ещё пригодишься».
А потом Великан повернулся к остальной армии и снова взмахнул своей палкой. Големы ожили. Пушки снова открыли огонь. Стреломёты продолжили свою смертельную работу. И армия герцога — всё, что от неё осталось, — побежала. Просто побежала. Бросая оружие, бросая раненых, бросая знамёна. Туда, к лесу. Прочь от этого кошмара. Прочь от смеющегося бога на стене.
Герцог Леопольд стоял на холме и смотрел, как гибнет его армия. Его лицо было серым. Его руки дрожали. Рядом с ним маг Игнациус что-то шептал — не то молитву, не то заклинание, — но магия здесь была бесполезна. Против такого врага не было заклинаний. Против такой аномалии не было защиты.
— Отступаем, — сказал герцог одними губами. — Отступаем к Эренвальду. Будем держать оборону там.
Он развернул коня и медленно поехал прочь. За ним потянулись остатки его свиты. Позади, на равнине, догорали осадные орудия. В воздухе стоял запах пороха, крови и смерти. А на стене, в лучах утреннего солнца, стоял Синий Великан и подсчитывал лут.
— Пять тысяч примерно, — бормотал он, глядя на усеянное трупами поле. — Может, шесть. Сложно считать, когда они так быстро бегают. Ну ничего. Лута много. Надо будет потом пройтись, пособирать. А пока…
Он потянулся и зевнул.
— Пойду поем. А то голод уже три окорочка. И големов надо починить. Одному руку повредили, кажется. И пушки перезарядить. Дел — полный инвентарь.
Он спрыгнул со стены во двор и направился к донжону, насвистывая мелодию из старой игры. За его спиной, на равнине, выжившие солдаты брели к лесу, оставляя за собой кровавый след. А в бараке у южной стены жители Нижней Долины сидели в тишине и смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова. Они только что видели, как величайшая армия мира была уничтожена за час. И они знали, что это — ещё не конец. Это — только начало. Потому что Синий Великан ещё не насытился. И его игра продолжается.
Сбор лута занял почти весь день.
Жека никогда не видел столько дропа одновременно. Поле перед замком было усеяно трупами, и каждый труп был источником предметов. Железные доспехи, мечи, шлемы, поножи, сапоги, щиты, копья, арбалеты, колчаны со стрелами. Всё это лежало на траве, блестело на солнце, ждало, когда его подберут. Жека ходил между телами и методично собирал лут, как грибник собирает грибы после дождя.
Инвентарь забился почти сразу. Пришлось скрафтить дополнительные сундуки и расставить их у ворот. Потом ещё сундуки. Потом ещё. К вечеру у стены выросла целая баррикада из сундуков, доверху набитых железным снаряжением.
— Так, — бормотал Жека, перебирая трофеи. — Железные нагрудники — это восемь слитков каждый, если переплавить. Шлемы — пять. Поножи — семь. Сапоги — четыре. Мечи — два слитка. Щиты — один плюс доски. Итого с одного трупа в среднем… э-э-э… много. Очень много.
Он посмотрел на поле. Трупов было несколько тысяч. Даже если переплавить только половину, получится астрономическое количество железа. Жека быстро прикинул в уме и присвистнул.
— Да я же могу целую армию големов скрафтить!
Мысль была настолько очевидной и гениальной, что он удивился, как не додумался до неё раньше. Големы. Железные големы. Самые крутые мобы в игре после дракона. А теперь — самые крутые юниты в его армии. Потому что если у него будет не семь големов, а семьдесят? Или семьсот? Или…
— Семь тысяч, — прошептал Жека, и его глаза загорелись. — Семь тысяч големов. Это же… это же армия. Моя армия. Я могу пойти на них. Не ждать, пока они снова придут, а самому пойти. В рейд. В контр-рейд. В поход!
Он засмеялся и побежал к печам.
Печей у него было двадцать штук — он скрафтил их ещё в первый день стройки, когда переплавлял булыжник в камень для стен. Теперь он загрузил их все железными доспехами, добавил угля (слава шахте, угля было дофига) и принялся ждать. Печи гудели, пыхали жаром, выбрасывали в небо чёрный дым. Слитки текли рекой. Жека носился между печами, выгружал готовое железо, загружал новые доспехи, снова ждал. К полуночи у него было три стака слитков. К утру — десять. К полудню следующего дня — тридцать.
Этого хватало на армию.
Он расставил верстаки прямо во дворе и начал крафтить големов. Железный блок — это девять слитков. Четыре блока на тело. Тыква на голову. Тыкв у него было мало, но он быстро решил проблему — сбегал на ферму, набрал семян, посадил тыквы прямо у стены, ускорил рост костной мукой. Через час тыквы были готовы.
Первый голем поднялся с верстака и замер, ожидая приказа. Второй. Третий. Десятый. Двадцатый. Жека крафтил големов конвейерным методом: блоки, тыква, готово; блоки, тыква, готово. К вечеру во дворе стояли сто двадцать железных гигантов. Они выстроились ровными рядами, как на параде, и их глаза-угли горели в сумерках, как сотни маленьких костров. Жека стоял перед ними, уперев руки в бока, и улыбался.
— Вот это армия, — сказал он. — Не то что те мобы с мечами. Это — сила. Это — мощь. Это — эндгейм.
Он подошёл к ближайшему голему и постучал по его железной груди. Гулкий звон разнёсся по двору. Голем не шелохнулся. Ждал приказа.
— Значит так, — сказал Жека, повышая голос, чтобы слышали все големы, хотя те вряд ли нуждались в слухе. — Завтра утром мы выступаем. Вы и я. Мы идём туда, откуда пришла эта армия. Мы найдём их базу. Их главный город. Их босса. И мы зафармим их. Поняли? Фарм. Лут. Победа.
Големы молчали. Но их глаза вспыхнули ярче.
Жека удовлетворённо кивнул и пошёл спать. Завтра будет великий день.
Утром он построил армию перед воротами. Сто двадцать големов — это было внушительно. Железные гиганты стояли шеренгами по десять, и каждая шеренга была идеально ровной, как линейка. Жека обошёл строй, проверил каждого голема, подправил одному тыкву (слегка криво сидела) и встал во главе колонны.
Рядом с ним, как всегда, плёлся Винсент на поводке. Жека подумал и решил взять его с собой. Во-первых, этот NPC явно знал местность. Во-вторых, он был квестовым персонажем, а квестовых персонажей бросать нельзя. Вдруг он понадобится для сюжета?
— Пошли, — сказал Жека и двинулся вперёд.
Дорога, по которой отступала армия герцога, была протоптана до состояния траншеи. Тысячи ног превратили лесную тропу в широкую полосу утоптанной земли, усыпанную обломками — сломанными древками копий, разорванными плащами, потерянными шлемами, брошенными повозками. Жека подбирал всё, что попадалось под ноги. Железо лишним не бывает.
Големы шли за ним. Сто двадцать пар железных ног одновременно опускались на землю, и от этого шага дрожали деревья. Птицы снимались с ветвей и улетали прочь. Звери прятались в норах. Даже мобы — те редкие серые твари, которые ещё попадались в лесу, — не решались нападать. Один раз какая-то многоножка выползла было на тропу, увидела колонну големов и поспешно ретировалась обратно в чащу. Жека это заметил и усмехнулся.
— Правильно, моб, беги. Тут тебе не фарм-зона. Тут армия.
Они шли весь день. К вечеру лес кончился, и перед ними открылась равнина — та самая, по которой неделю назад шла армия герцога. Жека приказал остановиться на ночлег. Големы встали кругом, образовав живой частокол. Жека лёг спать прямо на траву, подложив под голову блок шерсти. Винсент сидел рядом, привязанный к колышку, и смотрел на звёзды. Он не спал. Он думал о том, что ждёт их впереди.
Он знал эту дорогу. Она вела к Эренвальду.
К утру третьего дня похода Жека увидел город.
Эренвальд был огромен. Он раскинулся на берегах широкой реки, окружённый высокими белокаменными стенами. Его башни вздымались к небу, его ворота были обиты железом, его улицы — полны людей. Сейчас, правда, людей на улицах не было. Зато на стенах — было. Тысячи солдат. Десятки тысяч. Они стояли плечом к плечу, и их доспехи блестели на солнце, как рыбья чешуя. Над главной башней развевался флаг герцога — золотой лев на синем поле.
Жека остановился на холме и посмотрел на город. Прикинул расстояние. Прикинул количество защитников. Прикинул свои силы.
— Девяносто тысяч, — пробормотал он, вспоминая цифру, которую вычислил по косвенным признакам (размер лагеря, который они прошли, количество брошенных повозок, плотность войск на стенах). — Плюс стены. Плюс маги. Плюс босс. Против ста двадцати големов и меня. Ну… норм. Вполне норм. В хардкоре и не такое бывает.
Он развернулся к своей армии, поднял меч и дал сигнал к наступлению.
— ВПЕРЁД! ФАРМИМ!
Големы двинулись вниз по склону. Сто двадцать железных гигантов, каждый три метра ростом, каждый с горящими глазами. Их шаги сотрясали землю. Их тени падали на городские стены, как тени надвигающейся грозы.
На стенах закричали. Забили тревогу. Зажглись сигнальные огни.
Осада Эренвальда началась.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Герцог Леопольд Третий стоял на стене и смотрел, как к его городу приближается армия.
Это слово — «армия» — казалось насмешкой. То, что шло к Эренвальду, не было армией. Армия — это люди. Это солдаты, офицеры, знамёна, кони, обозы. Армия — это тысячи отдельных воль, объединённых общей целью. А то, что спускалось с холма, было… монолитом. Единым организмом. Сотнями железных тел, движущихся синхронно, как шестерёнки в часовом механизме. И впереди этой жуткой процессии шёл он. Синий Великан.
Герцог видел его вблизи впервые. Два метра роста. Синяя рубашка. Блестящая броня. Квадратное лицо с фиолетовыми глазами, которые даже на расстоянии казались чужими, нечеловеческими. В одной руке он держал меч — тот самый, алмазный, который рассёк жену Альдрика от плеча до сердца. В другой — поводок. На поводке, как собака, плёлся человек. Присмотревшись, герцог узнал его. Это был Винсент. Сборщик податей барона. Теперь он был пленником. Или проводником. Или талисманом. Кто знает, что творится в голове у Синего Великана?
— Он ведёт их, — тихо сказал Альдрик, стоящий рядом. — Железных демонов. Он создал их из доспехов наших павших. Он переплавил наших солдат и сделал из них это.
Герцог не ответил. Он смотрел на големов и пытался сосчитать их. Сто? Двести? Больше? Железные гиганты шли ровными рядами, и их было достаточно, чтобы покрыть всё поле перед городом.
— Мы можем их остановить? — спросил герцог, поворачиваясь к магу Игнациусу.
Старый маг молчал. Его лицо было белым, как мел. Он смотрел на приближающуюся армию, и в его глазах герцог увидел то, чего не видел никогда раньше. Страх. Настоящий, животный страх.
— Ваша светлость, — медленно произнёс Игнациус, — я не знаю, что это за существа. Я не знаю, как они устроены. Я не знаю, что может их остановить. Но я знаю одно: они не чувствуют боли. Они не знают усталости. Они не отступают. Это не армия. Это оружие. Живое оружие, созданное существом, которое играет в войну, как дети играют в солдатиков. И у нас нет против этого оружия защиты.
— Значит, мы умрём, — сказал герцог.
— Да, — ответил маг. — Если не придумаем что-то другое.
Герцог повернулся к своим офицерам. Они стояли рядом — военный министр, капитан гвардии, командующие легионами. Все смотрели на него. Ждали приказа. Ждали решения.
— Отступаем, — сказал герцог. И это слово обожгло ему губы. — Мы не можем защитить город против такой силы. Не сейчас. Мы оставим Эренвальд. Уйдём на север, в горы. Там, в крепости Карн-Дуар, мы перегруппируемся. Соберём всех, кого сможем. И ударим снова. Но не сегодня. Сегодня мы отступаем.
Офицеры зашумели. Кто-то протестовал. Кто-то предлагал дать бой здесь и сейчас, умереть с честью. Но герцог был непреклонен.
— Умереть с честью — это значит умереть, оставив после себя хоть что-то. Если мы погибнем здесь, не останется ничего. Герцогство падёт. Народ будет уничтожен. А если мы отступим сейчас — у нас будет шанс. Один шанс из ста. Но это лучше, чем ничего.
Он спустился со стены и пошёл к своему коню. За его спиной офицеры отдавали приказы. Армия начинала отступление. Девяносто тысяч человек — те, кто выжил после первой битвы и добрался до столицы, — должны были покинуть город и уйти на север. Это было унизительно. Это было позорно. Но это было необходимо.
А с холма, неумолимо и безразлично, приближалась железная армия. Синий Великан вёл её прямо к воротам Эренвальда. И никто не знал, что он будет делать, когда дойдёт. Разберёт ли он город на блоки, как разобрал замок барона? Переплавит ли жителей в слитки, как переплавил их солдат? Или просто пройдёт мимо, потеряв интерес, и отправится искать следующий данж?
Этого не знал никто. Даже сам Синий Великан, наверное, ещё не решил. Он просто играл. Просто фармил. Просто шёл вперёд, потому что впереди был следующий уровень.
А позади него, на дороге, протоптанной армией, оставались только пепел, железо и пустота.
Эренвальд был крут.
Нет, не так. Эренвальд был ОХРЕНЕНЕН. Жека въехал в город на плече своего самого большого голема (он специально выбрал того, что повыше, чтобы обзор был лучше) и крутил головой во все стороны, разглядывая улицы, дома, площади. Город был настоящий. Не как те жалкие деревни, которые он видел раньше, а огромный, раскинувшийся на много гектаров, с мощёными мостовыми, каменными домами в два-три этажа, фонтанами, статуями, лавками, кузницами, тавернами. И повсюду были люди. Тысячи людей. Они выглядывали из окон, прятались за углами, жались к стенам. Некоторые плакали. Некоторые молились. Некоторые просто стояли и смотрели на него с тем самым выражением, которое Жека привык игнорировать, — смесь ужаса, непонимания и отчаяния.
— Сколько же тут NPC, — пробормотал он. — Да тут целый мегаполис. И они все мои. Мои жители. Моя деревня. Только не деревня, а… мега-деревня. Город-деревня. Супер-пупер-мегаполис. И я могу сделать из него ТАКОЕ…
Он спрыгнул с голема и пошёл по главной улице, прикидывая масштабы будущего строительства. Широкая река делила город пополам — отлично, можно сделать систему рвов. Высокий холм в центре, на котором стоял дворец герцога, — идеальное место для донжона. Старые стены были неплохи, но недостаточно высоки и недостаточно толсты. Жека подошёл к одной из них, постучал кулаком. Камень был хороший, белый, явно добытый где-то в карьерах за городом. Но толщина — всего два метра. Это смешно. Это даже не стена, а так, заборчик.
— Снесём, — решил он. — Всё снесём. И построим нормальную стену. Десять метров толщиной. Семьдесят метров высотой. С бойницами, с башнями, с пушками, с раздатчиками. Весь город обнесём. А внутри — новый дворец. Не этот старый, каменный, а настоящий. Из обсидиана, алмазных блоков и железа. С редстоун-воротами, с автоматическими фермами, с системой защиты, которая будет работать даже без меня. И всё это будет моё. Мой город. Моя база. Мой… как это называется? Спавн-сити. Точка возрождения. Главный хаб всего сервера.
Он засмеялся и побежал к холму.
Дворец герцога был большим, но недостаточно большим. Жека обошёл его, поцокал языком, снёс пару колонн, чтобы посмотреть, как они разбираются (красивый мрамор, надо будет использовать для декора), и решил, что старое здание пойдёт под снос. Полностью. Он построит новый дворец — монструозное сооружение, которое будет видно за километры. С тронным залом, с арсеналом, с подземными хранилищами, с портальной комнатой и, конечно, с личными покоями. На вершине башни. Откуда будет видно всё.
Но для всего этого нужен был камень. Много камня. Очень много.
И тут Жеку осенило. Он же нашёл лаву! Ещё в шахте, на глубине, когда копал обсидиан для портала. Лава была. Вода была. Если соединить их вместе… получится булыжник. Бесконечный булыжник. Просто ставишь лаву, ставишь воду, и они встречаются, образуя камень. Ломаешь камень — и на его месте появляется новый. Фарми, сколько хочешь. Это же классический генератор булыжника, самый простой и самый эффективный способ добычи камня в игре.
Жека хлопнул себя по лбу. Как он не додумался раньше?! Он же мог застроить всю равнину! Он же мог возводить стены толщиной в десять метров и высотой в семьдесят! И никто, НИКТО не смог бы их пробить!
Он тут же принялся за работу. Выбрал место у реки, где вода была близко. Прорыл канал. Подвёл лаву из переносных вёдер (благо вёдра у него были, и лава в них прекрасно хранилась). Настроил систему так, чтобы лава текла на воду, а вода — на лаву, и в месте их встречи образовывался ровный, идеальный булыжник. Потом поставил поршни, подключил редстоун — и генератор заработал. Тук-тук-тук — поршень выталкивал новый блок. Тук-тук-тук — ещё один. Тук-тук-тук — ещё.
Жека стоял и смотрел, как бесконечный поток камня льётся из его генератора, и чувствовал себя богом. Нет, не богом — Творцом. С большой буквы. Потому что боги, может, и создают миры, но он создавал блоки. А из блоков можно построить всё что угодно.
— Инвентарь забивается, — пробормотал он через час. — Надо сундуки. Много сундуков. И верстаки. И печки — переплавлять булыжник в камень, для красоты. И големов — пусть таскают блоки. И…
Он остановился. Потому что заметил движение в окне дворца.
Она ждала его в тронном зале.
Леди Изабель, единственная дочь герцога Леопольда Третьего, стояла за троном отца, сжимая в руках фамильный меч своего рода. Это был не просто меч. Это был Львиный Клык — клинок, выкованный пять веков назад первым герцогом Эренвальда, зачарованный тремя архимагами, благословлённый семью жрецами. Он разрубал сталь, как бумагу. Он светился в темноте. Он никогда не тупился и не ломался. И сейчас он был единственной надеждой Изабель.
Она знала, что отец не одобрил бы этого. Когда герцог отдавал приказ об отступлении, Изабель была в зале совета — стояла в тени, за гобеленом, и слушала. Она слышала, как отец говорил, что битва проиграна. Что город не удержать. Что нужно уходить на север, в горы, и там собирать новую армию. И она понимала его — понимала разумом. Но сердцем она не могла принять этого. Это был её дом. Её город. Её народ. И где-то там, на улицах, которые сейчас заполнял топот железных големов, оставались люди, которые не успели уйти. Старики, дети, больные. Те, кто надеялся на защиту.
Изабель не могла их бросить. Не могла просто взять и уйти, как последняя трусиха, пока чудовище в синей рубашке разбирает её дом на блоки. Поэтому она осталась. Спряталась в тронном зале, когда последние солдаты уходили через северные ворота. И стала ждать.
Она не знала, сработает ли её план. Знала только, что Львиный Клык — это всё, что у неё есть. Что он может пробить любую броню. Что он убивал драконов и демонов в легендах. Что если ударить точно — в сердце, или в шею, или в глаз, — может быть, Великан умрёт. Может быть, он не бессмертен. Может быть, он просто очень силён.
Она слышала, как он ходит по дворцу. Громкие, тяжёлые шаги. И голос — он говорил сам с собой на своём жутком, лающем языке. Изабель не понимала слов, но ей казалось, что он… радуется. Как ребёнок, которому подарили новую игрушку.
Дверь в тронный зал исчезла. Просто исчезла — с тем самым звуком, о котором рассказывали беженцы из замка барона. Великан ударил по ней три раза, и дверь превратилась в маленький кубик, который он убрал в свой невидимый карман. Потом он вошёл. Остановился. Увидел её.
Их взгляды встретились. Фиолетовые, чужие, пустые глаза — и глаза Изабель, серые, как у отца, но сейчас горящие решимостью.
— О, — сказал Великан. — NPC в замке остался. Прикольно. Уборщица, что ли? Или дочка босса? Типа принцесса?
Изабель не поняла ни слова. Но она поняла тон — снисходительный, пренебрежительный. Как будто он говорил не с человеком, а с забавной зверушкой. Это придало ей сил. Она вышла из-за трона, держа меч обеими руками. Клинок засветился — мягким, золотистым светом, который разогнал тени в зале.
Великан прищурился.
— Ого, — сказал он. — Светящийся меч. Это чё, зачарованный? На огонь? Или на остроту? Слушай, это реально крутой лут. Давай сюда.
И он пошёл к ней. Без щита. Без меча. С пустыми руками. Как будто она не представляла для него никакой угрозы.
Изабель бросилась вперёд. Она тренировалась с мечом с детства — тайком от отца, который считал, что женщинам не место на поле боя. Она знала, куда бить. Она целилась в щель между нагрудником и шлемом — в шею. Удар был быстрым, точным, смертельным для любого человека. Львиный Клык рассёк воздух и ударил Великана в горло.
И отскочил.
Просто отскочил. С лязгом, с искрами, как будто ударился о каменную стену. На шее Великана не осталось даже царапины. Только маленькая красная точка — и та исчезла через секунду. Изабель смотрела на него и не могла поверить. Львиный Клык. Меч её предков. Оружие, которое убивало драконов. Он не оставил следа.
Великан вздохнул.
— Блин, — сказал он. — Ты чё, моб? Агрессивный? Я думал, ты нейтральный NPC. Ладно, давай меч. Иди сюда.
Он протянул руку — не чтобы ударить, а просто чтобы забрать оружие. Изабель отшатнулась и снова ударила. На этот раз в лицо. Меч скользнул по квадратной щеке, не причинив вреда. Она ударила ещё раз — в грудь. Ещё раз — в плечо. Ещё — в руку. Львиный Клык звенел и искрил, но не мог пробить броню. А Великан просто стоял и смотрел на неё с лёгким раздражением. Как на надоедливую муху.
— Ну хватит, — сказал он наконец и выбил меч из её рук одним движением. Просто хлопнул ладонью по клинку, и тот вылетел из пальцев Изабель, зазвенел по мраморному полу, замер у стены. Свечение погасло.
Изабель осталась безоружной. Она стояла перед двухметровым чудовищем, которое даже не запыхалось, и смотрела на него снизу вверх. Её сердце колотилось где-то в горле. Но она не плакала. Не молила о пощаде. Она просто стояла и ждала смерти. Как её мать когда-то. Как жена барона.
Но смерть не пришла.
Великан наклонился, подобрал меч, покрутил в руках.
— Хороший меч, — сказал он. — Реально хороший. Зачарованный на остроту, кажется. И на что-то ещё. Может, на отбрасывание. Или на добычу. Надо будет на наковальне посмотреть. Ладно, лут принят.
Он убрал Львиный Клык в инвентарь и повернулся к Изабель. Та не двигалась. Стояла, замерев, как статуя. Великан посмотрел на неё внимательнее.
— А ты красивая, — сказал он. — Для NPC, конечно. Текстуры детальные. Волосы вон блестят. И глаза… серые. Как у волка. Красиво. И не убегаешь. Смелая. Это круто. Ладно, живи. Будешь моим… э-э-э… компаньоном. Как этот чувак. Винсент. Где он там?
Он оглянулся. Винсент стоял в дверях, всё ещё на поводке, и смотрел на происходящее с выражением, в котором смешались ужас, сочувствие и странная обречённость. Он уже привык к тому, что Великан коллекционирует людей. Теперь в коллекции будет пополнение.
Жека достал из инвентаря ещё один поводок. Подошёл к Изабель. Та не двинулась с места. Он аккуратно (насколько мог аккуратно в своём квадратном теле) закрепил поводок вокруг её запястья. Потом подумал — и перекрепил на шею. Как у Винсента. Для симметрии.
— Ну вот, — сказал он, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Теперь у меня два квестовых NPC. Мальчик и девочка. Как в нормальной RPG. Вы будете со мной ходить. Помогать. Может, квесты давать. Может, просто для красоты. Но главное — не убегать. Поняли? Не убегать.
Изабель не ответила. Она стояла, привязанная к руке чудовища, и в её серых глазах медленно гасла последняя искра надежды. Она думала, что умрёт героем. А вместо этого стала домашним питомцем. Игрушкой. Частью коллекции.
Винсент встретился с ней взглядом и едва заметно покачал головой. Не пытайся. Не сопротивляйся. Это бесполезно. Он не понимает. Он никогда не поймёт. Просто делай, что он говорит, и, может быть, выживешь.
Изабель опустила голову. Её плечи дрогнули — один раз, всего один, — но она не заплакала. Она была дочерью герцога. Она не будет плакать перед врагом. Даже если этот враг даже не считает её врагом. Даже если он называет её «красивым NPC» и держит на поводке, как собаку.
А Жека уже забыл о ней. Он стоял посреди тронного зала и размышлял вслух:
— Значит, план такой. Сначала сносим старый дворец. Потом ровняем площадку. Потом фундамент — десять блоков в глубину, из булыжника. Потом стены — семьдесят блоков в высоту. Башни по углам — под сотню. Ворота из обсидиана, с редстоун-замком. Внутренний двор — с фонтаном из лавы. Тронный зал — с золотыми блоками. И портал в Нижний мир — прямо в подвале. А, и ещё маяк. Обязательно маяк. Самый большой, из алмазных блоков. Чтобы все видели. Чтобы знали, чей это город.
Он потёр руки и побежал к выходу. За ним, спотыкаясь и путаясь в поводках, поспешили двое пленников.
Снаружи уже кипела работа. Големы, повинуясь беззвучным приказам, разбирали старые стены и таскали блоки к реке. Генератор булыжника пыхтел и выдавал новые порции камня. Жека встал на холме, оглядел город, раскинувшийся перед ним, и улыбнулся. Широко. Счастливо.
— Это будет лучшая база в истории, — сказал он. — Лучший замок. Лучший город. И я построю его сам. Из блоков. По кирпичику.
И он принялся за работу.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Леди Изабель сидела на мраморных ступенях того, что когда-то было дворцом её отца, и смотрела, как Синий Великан строит.
Она всё ещё была на поводке. Петля охватывала её шею мягко, но неумолимо — как напоминание о том, кто она теперь. Не дочь герцога. Не наследница престола. Не воин, пытавшийся убить чудовище. Она была… питомцем. Игрушкой. Красивым NPC.
Великан бегал по стройплощадке, расставлял блоки, кричал что-то на своём языке. Его голос гремел над городом, отражался от стен, заставлял големов двигаться быстрее. Изабель не понимала слов, но она уже научилась различать интонации. Сейчас он был счастлив. Таким счастливым она не видела никого и никогда. Он строил. Он творил. Он превращал её родной город в свою фантазию — и наслаждался каждой минутой этого процесса.
Рядом с ней сидел Винсент — всё ещё на своём поводке, всё ещё живой, всё ещё непонятно зачем нужный Великану. Он смотрел на стройку пустыми глазами и молчал.
— Как ты это выдерживаешь? — тихо спросила Изабель. — Как ты можешь просто сидеть и смотреть?
Винсент помолчал.
— Я уже не выдерживаю, — ответил он. — Я просто… жду. Когда он убьёт меня. Или когда он потеряет интерес. Или когда случится чудо, и кто-нибудь остановит его. Но пока — я жду. И стараюсь быть полезным. Потому что полезных он не убивает.
— Он убил жену барона. Просто так. Из любопытства.
— Я знаю. Я там был.
Изабель замолчала. Она смотрела, как растут стены нового дворца — чудовищные, геометрически правильные, сложенные из одинаковых серых блоков. Как поднимаются башни — квадратные, приземистые, увенчанные зубцами. Как появляются бойницы, из которых выглядывают раздатчики со стрелами. Как големы, её несостоявшиеся убийцы, теперь таскают камень и помогают строить.
— Мой отец вернётся, — сказала она. — Он соберёт армию. Больше, чем прежде. Он придёт и освободит меня. И убьёт это чудовище.
Винсент посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Леди Изабель, — сказал он. — Я видел, как погибла первая армия. Я видел, как погиб отряд Герхарда. Я видел, как пал замок вашего отца. Я видел, как эта тварь разбирает стены голыми руками и строит из них башни. Я видел, как он создал сто големов из доспехов павших. Я видел, как он вошёл в Эренвальд — величайший город герцогства — и взял его за час. Если ваш отец вернётся… он умрёт. Как все остальные. И тогда вы станете не пленницей, а сиротой.
Изабель хотела ответить. Хотела возразить, закричать, ударить его. Но не смогла. Потому что в глубине души она знала: Винсент прав. Львиный Клык не оставил царапины на шее Великана. Армия в сто тысяч не смогла пройти его стен. Что может сделать ещё одна армия? Ещё одна стена? Ещё один меч?
Она опустила голову и замолчала.
А Великан всё строил. И его новый дворец рос над Эренвальдом, как гриб-паразит на теле умирающего дерева. Стены — десять метров толщиной. Башни — семьдесят метров высотой. Рвы с водой. Пушки. Големы. И в центре всего этого — он. Синий. Квадратный. Счастливый.
Он строил свой мир. И в этом мире для неё было место. На поводке. Рядом с ним. Как красивое дополнение к интерьеру. Как часть коллекции. Как лут.
Солнце палило нещадно. Уже которую неделю над равниной не проливалось ни капли дождя, и жара стояла такая, что каменные стены крепости раскалялись к полудню так, что до них нельзя было дотронуться. Но жара была не самой страшной бедой. Самой страшной бедой был запах.
Он появился на третий день после битвы. Сперва лёгкий, едва уловимый — сладковатый душок, который ветер приносил с равнины. Староста Эрланд, стоявший в тот день на стене, заметил его первым и ничего не сказал остальным. Он надеялся, что это просто дохлая лошадь где-то у реки. Или пара трупов, которые не успели убрать. Он ещё не понимал масштабов.
На четвёртый день запах усилился. Теперь он был уже не сладковатым — он был приторным, густым, как сироп. Он заползал в ноздри, оседал на языке, пропитывал одежду. Жители начали ворчать. Женщины зажимали носы платками. Дети кашляли. Мужчины хмурились и переглядывались, но никто не решался выйти за стену. Потому что за стеной был ОН. Вернее, его творение. Его работа. Его… урожай.
На пятый день запах стал невыносимым.
Маркус-пекарь проснулся на рассвете от того, что его тошнило. Он выбежал из барака, добежал до колодца, и его вывернуло прямо на мостовую. Рядом, привалившись к стене, сидел кузнец Хродгар — его лицо было зеленовато-серым, на лбу выступила испарина. Он не спал всю ночь. Никто не спал всю ночь. Потому что ветер переменился и теперь дул прямо с равнины, принося в крепость всю ту вонь, которую раньше уносил в лес.
— Я не могу больше, — прохрипел Хродгар, когда Эрланд подошёл к колодцу. — Я не могу дышать этим. Это… это не просто запах, Эрланд. Это проклятие. Это сама смерть дышит нам в лицо.
Эрланд поднялся на стену.
То, что он увидел, заставило его замереть. Равнина перед крепостью изменилась. Она больше не была полем боя — она была… чем-то иным. Чем-то, чему Эрланд не мог подобрать названия. Тысячи тел — а может, и больше, Эрланд не считал, — лежали там, где их настигли стрелы, пушки и големы. Они лежали уже пятый день под палящим солнцем, и с ними происходило то, что всегда происходит с мёртвой плотью, оставленной без погребения.
Они разлагались.
Некоторые вздулись — их доспехи треснули по швам, не выдержав давления распухших тел. Другие почернели, покрывшись какой-то жуткой, маслянистой плёнкой. Третьи уже начали расползаться, превращаясь в бесформенную массу, из которой торчали кости и обрывки одежды. И над всем этим — над полем, над трупами, над крепостью — стояло облако. Не туман, не дымка, а именно облако — густое, плотное, колышущееся. Облако из мух.
Их были миллионы. Зелёные, синие, чёрные, они роились над равниной, как живой ковёр. Их жужжание сливалось в низкий, утробный гул, который был слышен даже сквозь стены. Они облепляли лица мёртвых, заползали в открытые рты, в пустые глазницы, в раны. Они откладывали яйца. И из этих яиц уже вылуплялись личинки — белые, жирные, копошащиеся. Эрланд видел, как они шевелятся. Даже с такого расстояния — видел.
Его затошнило. Он отвернулся, схватился за зубец стены, и его вырвало прямо на каменные блоки, которые Синий Великан уложил здесь несколько недель назад.
— Праотцы, — прошептал он, вытирая рот. — Праотцы, что же это…
Но праотцы молчали. Праотцы, похоже, давно покинули это место. Может быть, они ушли вместе с армией герцога. Может быть, они ушли ещё раньше — в тот день, когда Синий Великан впервые появился на холме и ударил кулаком по Священному Дубу. Может быть, они вообще никогда здесь не было. Потому что то, что творилось сейчас на равнине, не могло происходить в мире, где есть боги.
К полудню в крепости началась паника.
Запах проник всюду. Он был уже не просто запахом — он был стихией. Он заполнял лёгкие, оседал на коже, пропитывал воду в колодце. Даже хлеб, который пекла Марта-пекарша, пах смертью. Дети плакали, не переставая. Старики кашляли кровью. У нескольких человек началась лихорадка — они лежали в бараке, метались в бреду и кричали что-то о синих глазах и железных чудовищах.
Мирра ходила между больными, раздавая травяные отвары, которые почти не помогали. Её лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Она не спала третьи сутки. Но даже если бы она могла спать — как уснуть, когда каждый вдох приносит в лёгкие сладковатый смрад гниющей плоти?
— Мы умрём здесь, — сказал кто-то в бараке. — Все. Мы умрём. Не от меча, не от голода — от этого запаха. Он убьёт нас медленно. Он уже убивает.
— Заткнись, — оборвал его Хродгар, но в его голосе не было уверенности. Он и сам чувствовал, как что-то растёт в груди — тяжёлое, липкое, как тот самый смрад. Отчаяние. Или болезнь. Или и то и другое сразу.
На шестой день кто-то попытался открыть ворота.
Это был один из пастухов — молодой парень по имени Томас, который до прихода Великана пас овец на дальних лугах. Он не выдержал. Просто сошёл с ума от запаха, от страха, от заточения. Он подбежал к воротам и начал дёргать засов, крича, что лучше умереть от меча, чем задохнуться в этой каменной могиле.
Ворота не поддались. Они были закрыты на редстоун-замок, который мог открыть только Великан. Томас бился в ворота, пока не разбил руки в кровь, а потом упал на колени и завыл — тонко, протяжно, по-звериному. Его оттащили в барак и связали, чтобы он не навредил себе. Но той же ночью ещё двое попытались перелезть через стену. Один сорвался и сломал ногу. Второй спрыгнул в ров и утонул, запутавшись в водорослях. Его тело плавало там.
На седьмой день на стенах появились стервятники.
Они прилетели с востока — огромные, лысые, с красными головами и клювами, способными разрывать самую жёсткую плоть. Они уселись на зубцы стен, на башни, на раздатчики со стрелами. Они смотрели вниз, на внутренний двор, где метались обезумевшие люди, и ждали. Чего? Может быть, пока люди умрут. Может быть, пока откроются ворота. Может быть, пока вернётся Синий Великан. Кто знает, о чём думают стервятники?
Эрланд попытался их прогнать. Он взобрался на стену, размахивая посохом, и закричал. Стервятники даже не пошевелились. Они просто сидели и смотрели на него своими чёрными, блестящими глазами. Ждали.
На восьмой день скончался первый житель.
Это был старый Грегор — восьмидесятилетний ветеран, который пережил три войны, два голода и одну чуму. Он умер тихо, во сне, и никто не заметил его смерти до утра. Когда его нашли, он лежал на своей циновке с открытыми глазами, и на его лице застыло выражение странного, почти блаженного спокойствия. Как будто он наконец-то выбрался из этого кошмара. Как будто он был рад уйти.
Его похоронили во дворе — просто вырыли яму в углу, у южной стены, и закопали. Обряда не было. Молитв не читали. Никто не плакал. Все были слишком измучены для слёз.
На девятый день Хродгар собрал совет.
— Мы должны выбраться, — сказал он. — Должны. Если мы останемся здесь ещё на неделю, мы все умрём. От запаха. От болезней. От голода. Припасы, которые оставил Великан, кончаются. Воды почти нет — колодец заражён. Стены, которые он построил, стали нашей могилой.
— И что ты предлагаешь? — спросила Мирра. — Ворота закрыты. Стены слишком высоки. Мы не можем выйти.
— Мы разберём стену, — ответил Хродгар. — Я кузнец. У меня есть инструменты. Мы будем долбить камень, пока не пробьём проход. День, два, три — сколько потребуется.
Эрланд покачал головой.
— Это не поможет, — сказал он. — Посмотри на эти стены. Они сложены не из обычного камня. Они сложены из блоков, которые невозможно разбить без его инструментов. Ты можешь бить по ним молотом целый день и не оставишь даже царапины.
— Тогда что? — Хродгар ударил кулаком по столу. — Что нам делать?! Сидеть и ждать смерти?!
Эрланд не ответил. Он не знал, что делать. Он просто смотрел на стену — ту самую стену, которую Синий Великан построил, чтобы защитить их от монстров, — и думал о том, как странно устроен этот мир. Ты строишь защиту, и она становится твоей тюрьмой. Ты просишь спасения, и оно становится твоим проклятием. Ты надеешься на чудо, и чудо приходит — и оно хуже любой беды.
На десятый день умерли ещё двое. Ребёнок и старуха. Их похоронили рядом с Грегором.
На одиннадцатый день стервятники спустились со стен и начали клевать трупы на равнине. Их крики — хриплые, гортанные, торжествующие — разносились над крепостью с утра до ночи. Мухи перебрались через стену. Теперь они были повсюду — в бараке, в колодце, в еде. Люди ели, пили и дышали мухами.
На двенадцатый день Мирра, стоя на стене, увидела вдалеке огни. Много огней. Они двигались с востока, со стороны леса. Сперва она подумала, что это возвращается Великан. Но огней было слишком много. Это была армия. Или то, что от неё осталось. Или…
— Кто-то идёт, — сказала она, и её голос дрогнул. — Кто-то идёт сюда.
Жители, услышав это, замерли. Никто не знал, радоваться или бояться. Потому что тот, кто шёл к ним, мог быть кем угодно. Спасителем. Или новым врагом. Или самим Синим Великаном, который наконец-то вспомнил о своей первой базе.
Но пока огни были далеко. А запах был близко. И стервятники всё так же сидели на стенах, ожидая своей очереди.
Жека стоял на вершине своей новой башни — той самой, что возвышалась над Эренвальдом на семьдесят блоков, — и довольно оглядывал окрестности. Город преображался с каждым днём. Старые дома были снесены, улицы перепланированы, стены укреплены. Генератор булыжника работал без остановки, и големы таскали блоки туда-сюда, как муравьи. Новый дворец уже обретал форму — монструозное сооружение из обсидиана, железа и камня, с тронным залом, подземными хранилищами и портальной комнатой.
Изабель и Винсент сидели на ступенях дворца, привязанные поводками к железной ограде. Жека иногда поглядывал на них и думал, что они отлично вписываются в интерьер. Особенно девчонка. У неё были длинные волосы, серые глаза и гордая осанка, которая не ломалась даже под гнётом обстоятельств. Жека это уважал. Хороший дизайн персонажа. Разработчики явно постарались.
Но чего-то не хватало.
Он спустился во двор, прошёлся вдоль рядов големов, проверил сундуки. Железа — навалом. Камня — горы. Еды — полные склады. Механизмы работали как часы. Город был защищён, укреплён и автоматизирован. Но внутри было пусто. Слишком пусто. Слишком тихо. Улицы, рассчитанные на тысячи NPC, стояли безлюдными. Дома, которые он построил для жителей, зияли пустыми окнами. Торговые ряды, где он планировал устроить обмен с местными, молчали.
Жителей не хватало. Тех самых NPC, которые делают базу живой. Которые дают квесты, торгуют, создают атмосферу. У него тут был целый мегаполис, а исключая тех, кто не успел сбежать — всего двое, и те на поводке. Это было неправильно. Это было не по-настоящему. Какой смысл в огромном замке, если в нём никто не живёт?
— Надо перевести сюда тех, из первой деревни, — пробормотал Жека. — Они всё равно там сидят без дела. А тут работы полно. Будут фермы возделывать, торговать, может, размножаться начнут. Заодно и город оживёт.
Он кивнул сам себе и начал собираться в дорогу. Путь предстоял неблизкий — дня три пешком через лес и равнину. Но у Жеки теперь были ресурсы. И големы. И две недели непрерывного строительства, которые он мог использовать для чего угодно.
— Значит так, — сказал он, обращаясь к Изабель и Винсенту. — Вы остаётесь здесь. Охраняете базу. Големы за вами присмотрят. А я — в командировку. Вернусь с пополнением.
Он отвязал поводки от ограды и закрепил их на специальном столбике, который вбил рядом с входом во дворец.
— Ждите. Я быстро.
Изабель что-то сказала на своей тарабарщине — кажется, вопрос. Жека отмахнулся.
— Да-да, я тоже рад вас видеть. Всё, пока.
Он свистнул големам — тем, что покрепче, — выбрал десяток штук для сопровождения и двинулся в путь.
Дорога обратно к первой базе заняла два дня. Жека шёл быстро, не отвлекаясь на мобов (големы разбирались с ними сами), и к вечеру второго дня увидел знакомые стены. Его первая крепость. Его первый замок. Его первая база. Она всё ещё стояла — серая, угловатая, с башнями и рвом. Но что-то было не так.
Сперва Жека заметил запах. Резкий, сладковатый, тошнотворный. Он сморщил нос и достал из инвентаря ведро молока — выпил, чтобы снять эффект «Тошнота», если такой был. Эффекта не было. Запах остался.
Потом он увидел мух. Огромное облако мух висело над равниной перед крепостью, и даже отсюда, с холма, было видно, как оно колышется и гудит. А под облаком…
— Ого, — сказал Жека. — А я и забыл. Тут же трупы.
Он подошёл ближе. Равнина перед крепостью выглядела… не очень. Тысячи тел, оставленных после битвы, лежали там, где упали. Они разлагались уже почти две недели, и солнце сделало с ними своё дело. Вздутые животы, почерневшая кожа, кости, торчащие из расползшейся плоти. Стервятники, сидевшие на трупах, лениво подняли головы при его приближении, но улетать не стали — слишком много еды, слишком мало конкурентов.
Жека обвёл поле взглядом и почесал затылок.
— Да уж. Забыл почистить. Ну, бывает. В следующий раз надо будет лаву подвести, чтобы трупы сжигать. Или динамитом взорвать. Или просто закопать. Ладно, потом разберусь.
Он перешагнул через ближайший труп и направился к воротам. Големы шли за ним, равнодушные к запаху и мухам.
Ворота были закрыты. Редстоун-замок всё ещё работал — Жека проверил схему, всё было в порядке. Он дёрнул рычаг, ворота открылись, и он вошёл внутрь.
То, что он увидел, заставило его замереть на пороге.
Двор крепости выглядел как зона бедствия. У южной стены, в углу, темнели три свежие могилы — просто ямы, засыпанные землёй, с самодельными крестами из палок. У колодца сидела группа людей — измождённых, бледных, с красными глазами. Они не спали. Они не ели. Они просто сидели и смотрели в одну точку. Некоторые лежали на земле, завернувшись в грязные тряпки, и тихо стонали. В воздухе висел запах — не тот, что снаружи, а другой: запах болезни, застарелого пота, немытых тел, отчаяния.
Детей почти не было видно. Те, что остались, жались к матерям и молчали. Они больше не плакали. Они разучились плакать.
В центре двора, у верстака, который Жека оставил здесь недели назад, стояла Мирра. Она была бледна как смерть, но держалась на ногах. Рядом с ней — кузнец Хродгар, сжимавший в руке молот, и старый Эрланд, опиравшийся на посох. Они смотрели на вошедшего Великана, и в их глазах не было ни страха, ни надежды. Только пустота.
— Ого, — повторил Жека. — А вы тут… не очень.
Он прошёлся по двору, заглянул в барак. Там было ещё хуже. Люди лежали вповалку, кашляли, бредили. Кто-то умер совсем недавно — тело ещё не успели вынести, оно лежало в углу, накрытое рваным плащом. Мухи ползали по плащу.
Жека поморщился.
— Так, это никуда не годится. Санитария ноль. Условия содержания NPC — полный провал. Если так дальше пойдёт, они все вымрут. А они мне нужны. Они — ресурс. Ценный, ограниченный, невозобновляемый. Надо срочно перевозить их в город.
Он вышел из барака и встал посреди двора.
— Значит так! — объявил он громко, обращаясь к жителям. — Вы все переезжаете. В новый город. Там чисто, просторно, есть вода, еда и нормальные дома. Здесь вы больше не останетесь. Это место — оно того… не очень получилось. Запах, трупы, антисанитария. Короче, я тут всё закрываю. Собирайтесь. Кто может идти — идёт. Кто не может — тех понесут големы. Выдвигаемся через час.
Жители не поняли ни слова. Но интонация — решительная, командная, не терпящая возражений — была им знакома. Так Великан говорил всегда, когда начинал что-то новое. Они не знали, что он задумал на этот раз. Но они знали, что спорить бесполезно.
Хродгар первым вышел вперёд. Он встал перед Великаном — огромный, почти двухметровый мужик, который сейчас казался карликом по сравнению с квадратной синей фигурой, — и заговорил. Медленно, отчётливо, как будто это могло помочь.
— Мы умираем, — сказал он. — Ты оставил нас здесь. Без еды. Без воды. Без выхода. Мы ели крыс. Мы пили дождевую воду. Мы хоронили детей. Где ты был?
Жека посмотрел на него. Кузнец что-то говорил — долго, эмоционально, с жестикуляцией. Наверное, жаловался. Или квест давал. Или просто диалог заскриптованный. Жека подождал, пока он закончит, и кивнул.
— Ага, — сказал он. — Понял. Принял к сведению. Теперь собирайся. Вон туда, к воротам. Големы помогут.
Хродгар замолчал. Его кулаки сжались, побелели костяшки. На секунду Жеке показалось, что сейчас он бросится на него — как та девчонка во дворце. Но нет. Кузнец опустил плечи, развернулся и пошёл к воротам. Молча. Сломленно.
Остальные потянулись за ним.
Переселение заняло весь день. Жека организовал процесс по-своему: построил несколько больших повозок из досок, запряг в них големов (те тащили повозки, как тягловые лошади, медленно, но неуклонно), и погрузил туда больных, детей и стариков. Те, кто мог идти, шли пешком. Всего набралось около восьмидесяти человек — меньше, чем Жека помнил. Часть умерла. Часть, возможно, сбежала до того, как он ушёл. Остались только самые стойкие. Или самые сломленные.
Караван двинулся на восток. Впереди — Жека с поводками в руках (Винсента и Изабель он, конечно, оставил в городе, но у него были запасные поводки, просто на всякий случай). За ним — десять големов. Потом — повозки с людьми. Потом — остальные големы, замыкающие колонну. Шествие растянулось на сотню метров и двигалось медленно, со скоростью самого слабого пешехода.
Жители шли молча. Они смотрели на лес, на небо, на дорогу, которая вела прочь от их погибшей деревни. Никто не оглядывался. Там, позади, остались только могилы, мухи и вонь. И крепость — пустая, заброшенная, с открытыми воротами и неработающими механизмами. Первая база Синего Великана. Его пробный проект. Его учебная стройка. Теперь она была не нужна.
Через три дня караван достиг Эренвальда.
Когда жители Нижней Долины увидели новый город, они остановились. Просто встали и замерли, не в силах поверить. Эренвальд был огромен. Его стены — десять метров толщиной, семьдесят высотой — вздымались к небу, как скалы. Его башни сияли факелами. Его улицы были вымощены камнем. Над центральным холмом возвышался дворец — монструозное, невозможное сооружение, которое подавляло и восхищало одновременно.
— Праотцы, — прошептал Эрланд. — Он построил это. За две недели. Он построил город.
— Не город, — поправила Мирра, глядя на стены. — Крепость. Ещё более страшную, чем та.
Жека обернулся к ним и широко улыбнулся.
— Добро пожаловать в новый дом! — объявил он. — Теперь вы все живёте здесь. Вот ваш район — южный квартал. Дома готовы, кровати есть, фермы работают, колодцы чистые. Еды навалом. Работы тоже навалом. Будете торговать, крафтить, размножаться. В общем, жить. И не умирать. Это приказ.
Он махнул рукой в сторону южного квартала — аккуратного района из одинаковых каменных домов, с ровными улицами и факелами на перекрёстках. Големы уже открывали двери, помогали больным выйти из повозок, разносили еду и воду. Всё работало. Всё было продумано.
Жители входили в город медленно, неуверенно, как дикие звери, которые боятся ловушки. Они трогали стены, заглядывали в дома, нюхали воздух. Воздух пах камнем, дымом и рекой. Не было мух. Не было вони. Не было трупов. Только чистота, порядок и бесконечные ряды железных големов, которые стояли вдоль улиц, как статуи.
— Он не просто перевёз нас, — тихо сказал Хродгар, глядя на свой новый дом — маленький, но добротный, с камином и кроватью. — Он… он заботится о нас? Как о скоте? Как о ценном имуществе?
— Да, — ответила Мирра. — Именно так. Мы — его имущество. И он заботится о своём имуществе. Потому что мёртвое имущество бесполезно.
— Но мы живы, — сказал Эрланд. — Мы всё ещё живы. И сейчас это главное.
Он вошёл в свой новый дом и закрыл за собой дверь. Внутри было тепло. В камине горел огонь. На столе лежал хлеб. На кровати — чистое одеяло. Староста опустился на стул и заплакал. Впервые за много дней.
Снаружи, на улицах нового города, Жека ходил между домами и проверял, всё ли в порядке. Он был доволен. Наконец-то его город оживал. NPC заселялись, улицы наполнялись голосами, из труб шёл дым. Теперь это была не просто база. Это был настоящий город. Его город.
— Отлично, — сказал он, останавливаясь на центральной площади. — Теперь у меня есть всё. Стены. Големы. Жители. Дворец. Осталось только прокачать маяк до максимума. И портал в Нижний мир достроить. И тогда… тогда начнётся настоящая игра.
Он развернулся и пошёл к дворцу, где его ждали Изабель и Винсент — всё ещё на поводках, всё ещё живые, всё ещё часть его коллекции. Проходя мимо, он потрепал Изабель по голове. Она вздрогнула, но не отстранилась. Привыкла.
— Хороший город, — сказал Жека. — Хорошие NPC. Хорошая игра.
И он скрылся за воротами дворца, оставив своих пленников наедине с закатом. Солнце садилось за семидесятиметровыми стенами, и тени башен падали на город, укрывая его от остального мира. Мира, который теперь принадлежал ему. Полностью. До последнего блока.
Герцог Леопольд Третий стоял на балконе горной крепости Карн-Дуар и смотрел на север. Ветер трепал его седые волосы, забирался под плащ, холодил старые раны. Где-то там, за перевалами, за тёмными лесами и бурными реками, лежала столица королевства — Аурелиан. Белокаменный город, сердце мира, резиденция короля Эдварда Шестого. До него было три недели пути. Три недели — и ещё неизвестно, сколько времени займёт ожидание аудиенции. Но другого выхода не было.
Позади, в долине, догорали костры отступающей армии. Девяносто тысяч человек — всё, что осталось от величайшего войска в истории герцогства, — сейчас сидели у этих костров, зализывали раны, чинили доспехи и молились. Многие из них потеряли друзей. Многие — братьев. Многие — веру. Герцог видел их лица каждый день, и каждое лицо было укором. Ты повёл нас в бой. Ты обещал победу. Где она? Где наша победа?
Победы не было. Было только бегство. Были только стены Эренвальда, оставленные врагу. Были только трупы на равнине, которые теперь клюют стервятники. И где-то там, в захваченном городе, осталась Изабель.
Герцог закрыл глаза. Изабель. Его дочь. Его единственный ребёнок. Когда он отдавал приказ об отступлении, она была рядом — он точно помнил это. Она стояла в тронном зале, прямая и гордая, сжимая в руках тот самый фамильный меч, который он запрещал ей трогать. Она сказала: «Я понимаю, отец». И он поверил ей. Он думал, что она ушла вместе с арьергардом. Что она сейчас где-то здесь, в лагере, вместе с остальными беженцами.
Но её не было.
Он искал её три дня. Обошёл все колонны, все обозы, все лазареты. Расспрашивал офицеров, солдат, слуг. Никто не видел леди Изабель. Никто не помнил, чтобы она выходила из города. Последний, кто говорил с ней, был старый капитан гвардии, который клялся, что видел её у восточных ворот — она сказала, что вернётся за какой-то важной вещью, и попросила не ждать. Капитан не стал спорить. Приказ герцога был ясен: уходить немедленно. Он ушёл. А Изабель осталась.
— Она осталась в городе, — произнёс герцог вслух, и слова эти были как удары молота по наковальне. — Она осталась там. С ним.
Рядом стоял канцлер Эберхард — старый, усталый, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он слышал эти слова и ничего не ответил. Что тут можно было ответить? Леди Изабель осталась в Эренвальде. А Эренвальд теперь принадлежал Синему Великану. И что случилось с дочерью герцога, не знал никто. Может быть, она погибла. Может быть, попала в плен. Может быть, Великан переплавил её в слитки, как переплавил доспехи павших солдат. А может быть — и эта мысль была самой страшной, — она всё ещё жива. И ждёт помощи. И надеется, что отец вернётся за ней.
— Мы найдём её, — сказал Эберхард, хотя сам не верил в это. — Когда король даст армию. Когда мы вернёмся в Эренвальд. Мы найдём её.
Герцог кивнул. Но в его серых глазах, устремлённых на север, не было надежды. Только решимость. Та самая, которая заставляет человека идти вперёд, даже когда всё потеряно.
Через три дня армия выступила. Оставив гарнизон в Карн-Дуаре, герцог повёл остатки своих войск на север — через перевалы, через леса, через владения соседних баронов, которые смотрели на проходящую армию с ужасом. Слухи о Синем Великане уже достигли этих мест. Рассказывали разное. Что он трёхметрового роста. Что он ломает стены голыми руками. Что он создал армию железных демонов. Что он убил жену барона Альдрика, чтобы проверить, выпадет ли из неё лут.
Бароны, услышав эти рассказы, спешно собирали ополчение, укрепляли замки, запасали продовольствие. Но герцог не просил у них помощи. Он шёл к королю. Только король мог дать то, что было нужно — армию, способную противостоять этой аномалии. Не сто тысяч. Больше. Двести. Триста. Всё королевство под ружьё. Всё, что есть. Потому что если не остановить Синего Великана сейчас, через месяц он придёт в их земли. Через два — в столицу. Через три — от королевства не останется ничего.
На ночных привалах герцог сидел у костра и смотрел на огонь. Альдрик, который всё ещё был с ним — барон потерял всё, кроме жажды мести, — иногда садился рядом. Они молчали. Им не нужно было говорить. Каждый знал, о чём думает другой. О тех, кто остался там. О тех, кто, возможно, ещё жив. О тех, кто ждёт.
— Моя дочь, — сказал однажды Альдрик, глядя в огонь. — Она выжила. Алисия. Она сейчас в лагере, с беженцами. Она почти не говорит. Лекари говорят — пройдёт. Но я вижу её глаза. Там пустота. Он выпил её душу, герцог. Даже не прикоснувшись. Просто прошёл мимо.
— Моя дочь, — ответил герцог, — осталась в Эренвальде. И я не знаю, жива ли она.
Они снова замолчали. Огонь трещал, искры улетали в ночное небо. Где-то далеко, на юге, горели огни Эренвальда. Огни, которые теперь зажёг Синий Великан. Огни, которые освещали его новый дворец. Его новый город. Его новый мир.
Аурелиан встретил их колокольным звоном.
Столица королевства была прекрасна. Белокаменные стены, золотые купола храмов, широкие проспекты, фонтаны на площадях. Сюда не доходили слухи о войне — точнее, доходили, но здесь они казались далёкими, почти нереальными. Жители Аурелиана жили своей жизнью: торговали, сплетничали, ходили в театры, обсуждали последние королевские указы. Война где-то на юге? С каким-то синим великаном? Какая ерунда. Наверняка очередной взбунтовавшийся маг. Королевская гвардия разберётся за неделю.
Герцог въехал в город через Северные ворота. Его доспехи были покрыты пылью, плащ порван, лицо осунулось. Рядом ехал Альдрик — ещё более мрачный, ещё более сломленный. За ними — колонна солдат, растянувшаяся на много сотен метров. Жители Аурелиана смотрели на них с любопытством, смешанным с тревогой. Такими не возвращаются с победой. Такими возвращаются с поражения.
Королевский дворец возвышался в центре города — огромное здание из белого мрамора с колоннами, барельефами и золотым шпилем. Герцог спешился у ворот, бросил поводья конюху и пошёл внутрь. Его не остановили. Герцога Леопольда Третьего знали в столице. Знали как человека, который никогда не просит. Который всегда справляется сам. И если он пришёл сюда — значит, случилось что-то действительно страшное.
Король Эдвард Шестой принял его в тронном зале.
Это был человек, который за сорок лет правления научился скрывать эмоции лучше любого придворного. Он сидел на троне — высокий, сухощавый, с короткой седой бородой и пронзительными голубыми глазами, — и слушал. Рядом стояли советники, министры, главы гильдий. Все они слушали тоже. И чем дольше говорил герцог, тем бледнее становились их лица.
Он рассказал всё. Без прикрас. Без преувеличений. О Синем Великане, который появился из ниоткуда и начал строить. О стенах, которые вырастали за часы. О големах, которые не чувствуют боли и не знают усталости. О пушках, которые плюются динамитом. О мечах, которые не оставляют царапин. О языке, который никто не понимает. О словах, которые он повторяет — «лут», «фарм», «NPC», — и которые не имеют смысла ни на одном известном языке. О том, как он убил жену барона, чтобы проверить, выпадет ли из неё дроп. О том, как разобрал замок на кубики. О том, как переплавил доспехи павших солдат и создал армию железных чудовищ. О том, как девяносто тысяч человек не смогли пройти его стен. О том, как Эренвальд пал за час.
Когда он закончил, в зале было тихо. Так тихо, что слышно было, как бьётся сердце.
Король молчал. Он смотрел на герцога, и его голубые глаза были непроницаемы.
— Вы утверждаете, — медленно произнёс он, — что один-единственный человек — или существо, похожее на человека, — уничтожил вашу армию, захватил ваш город и сейчас строит там дворец из обсидиана и алмазов. И всё это — за несколько недель.
— Да, ваше величество.
— И вы утверждаете, что это существо не говорит ни на одном языке. Что оно воспринимает нас как расходный материал. Что для него война — это игра.
— Да, ваше величество.
Король откинулся на спинку трона. Его пальцы постукивали по подлокотнику.
— Вы понимаете, — сказал он, — что если хотя бы половина из сказанного вами — правда, то мы столкнулись с угрозой, равной которой не было за всю историю королевства?
— Понимаю, ваше величество. Именно поэтому я здесь.
Король переглянулся с советниками. Те молчали. Никто не решался заговорить первым.
— Вы сказали, что ваша дочь осталась в городе, — произнёс король после долгой паузы. — Это правда?
Герцог вздрогнул. Он не упоминал об этом в своём докладе. Но король знал. Король всегда знал больше, чем ему докладывали.
— Да, ваше величество. Она… она не успела уйти. Или решила остаться. Я не знаю. Я не нашёл её среди беженцев. Я искал везде.
— Вы считаете, она жива?
Герцог молчал. Этот вопрос он задавал себе каждую ночь. И каждый раз ответ был разным. Иногда ему казалось, что Изабель погибла — героически, как и подобает дочери герцога, с мечом в руках. Иногда — что она в плену, и Синий Великан делает с ней то же, что сделал с женой Альдрика. Иногда — что она жива и ждёт его. И эта третья мысль была самой мучительной.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я надеюсь.
Король кивнул. Он встал с трона — высокий, прямой, несмотря на годы, — и обвёл взглядом зал.
— Мы живём в мире, который считали понятным, — произнёс он. — У нас есть законы природы. Есть магия, которая подчиняется правилам. Есть враги, которых можно понять и победить. Но то, о чём рассказал герцог, не подчиняется ни законам, ни правилам. Это аномалия. Это нечто, пришедшее извне. И если мы не остановим это сейчас, оно поглотит всё.
Он повернулся к военному министру.
— Я хочу видеть полный план мобилизации. Все легионы, все резервы, все союзные силы. Я хочу, чтобы через месяц под стенами Аурелиана стояла армия, которую не видел мир со времён Войны Девяти Королей. Двести тысяч мечей. Триста. Больше — если потребуется. И я лично поведу их на юг.
По залу пробежал ропот. Военный министр что-то черкнул в блокноте. Советники зашептались. Но король ещё не закончил.
— Герцог Леопольд, — сказал он, и его голос стал мягче. — Я знаю, что вы потеряли. Я знаю, что ваша дочь — там. Я обещаю вам: мы вернём её. Живой или мёртвой — мы вернём её. И мы уничтожим того, кто посмел угрожать нашему миру.
Герцог опустился на колено. Впервые за много дней в его груди шевельнулось что-то, отдалённо похожее на надежду.
— Благодарю, ваше величество.
— Не благодарите, — ответил король. — Выполняйте. Мы выступаем через месяц. И да помогут нам боги — если они ещё с нами.
Вечером того же дня герцог стоял у окна в гостевых покоях королевского дворца и смотрел на город. Внизу, на улицах, зажигались огни. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали. Они не знали. Они ещё не знали, что идёт с юга. Что уже захватило Эренвальд. Что через месяц может быть здесь. Они жили своей обычной жизнью, и эта жизнь казалась герцогу призрачной, ненастоящей. Как сон, который вот-вот оборвётся.
Рядом стоял Альдрик. Барон смотрел на юг — туда, где за горизонтом лежали его земли, его замок, его жена, оставленная гнить на мраморном полу тронного зала. Он не говорил ни слова. Но герцог знал, о чём он думает. О мести. О том, как войдёт в Эренвальд во главе армии. О том, как найдёт Синего Великана. О том, как заставит его заплатить.
— Мы вернёмся, — сказал герцог. — Мы вернёмся и вернём наших дочерей.
Альдрик кивнул. Но ничего не ответил. Потому что слова больше не имели значения. Имели значение только действия. И армия, которая через месяц выступит на юг.
А где-то далеко, в захваченном Эренвальде, Синий Великан заканчивал строительство своего дворца. Он не знал о том, что на севере собирается армия. Не знал, что король объявил мобилизацию. Не знал, что герцог поклялся вернуть дочь. Он просто строил. Блок за блоком. Стену за стеной. И его город рос, как гриб-паразит на теле умирающего королевства.
А рядом с ним, на поводке, сидела леди Изабель. Она смотрела на север — туда, куда ушёл отец, — и ждала. Она не знала, придёт ли помощь. Не знала, жива ли надежда. Но она всё ещё была дочерью герцога. И она не сдавалась. Даже сейчас. Даже на поводке. Даже в тени чудовища, которое даже не считало её врагом.
Скука подкралась незаметно.
Жека сидел на троне в главном зале своего нового дворца, болтал ногами и вертел в руках алмазный меч. За окнами, насколько хватало глаз, раскинулся Эренвальд — его город, его крепость, его база. Стены толщиной в десять блоков, высотой в семьдесят. Башни, уходящие в небо. Железные големы, патрулирующие улицы. Жители, снующие туда-сюда по своим NPC-делам. Генератор булыжника, исправно пыхтящий у реки. Фермы, дающие еду. Склады, ломящиеся от ресурсов. Маяк, сияющий над главной башней, как рукотворное солнце.
Всё было идеально. Слишком идеально.
Он построил всё, что хотел. Укрепил всё, что можно укрепить. Автоматизировал всё, что можно автоматизировать. Собрал всех NPC в один город. Победил всех боссов, которые попадались под руку. И теперь… теперь ему было скучно. Та самая скука, которая наступает в конце игры, когда ты уже зачаровал всю броню, убил всех драконов и построил все фермы. Когда контент заканчивается. Когда нечего делать.
— Блин, — сказал Жека вслух. — Ну что за игра? Контента нет. Рейдов нет. Ивентов нет. Даже парочку модов бы каких-нибудь, и то нет. Ску-ко-та.
Изабель и Винсент, сидевшие у подножия трона на своих поводках, переглянулись. Они не понимали слов, но тон — раздражённый, капризный, почти детский — был им хорошо знаком. Так Великан говорил, когда ему чего-то хотелось. А когда ему чего-то хотелось, он это получал. И горе тому, кто стоял у него на пути.
Жека спрыгнул с трона и прошёлся по залу. Его шаги гулко отдавались под сводами. Он думал. Что обычно делают в песочницах, когда основной контент заканчивается? Правильно. Идут в другие измерения. В Нижний мир. В Энд. Всякие там адские крепости, иссушители, драконы. Он ведь так и не достроил портал! За всей этой суетой со стенами, големами и NPC он совсем забыл про главную цель. Про эндгейм-контент. Про то, ради чего вообще стоило играть.
— Портал! — воскликнул он, хлопнув себя по лбу. — Точно! У меня же обсидиан есть! Я же ещё тогда, на первой базе, начал его строить! А потом забросил! Надо срочно закончить и посмотреть, что там, в Нижнем мире. Может, там крепость есть. Может, там блейзы. Может, там ресурсы новые. Может, там БОССЫ!
Он побежал в подвал дворца, волоча за собой обоих пленников. Те едва поспевали, спотыкаясь и путаясь в поводках. В подвале, в специальной комнате, стоял портал — тот самый, который Жека начал строить ещё в старой крепости и потом перенёс сюда. Обсидиановая рама, четыре на пять блоков, уже готовая. Оставалось только поджечь.
Жека достал огниво, чиркнул, и портал вспыхнул. Фиолетовое свечение заполнило комнату, затанцевало на стенах, заискрилось в глазах пленников. Изабель отшатнулась, прикрывая лицо рукой. Винсент побледнел и что-то зашептал — не то молитву, не то проклятие. Но Жека уже не обращал на них внимания. Он смотрел на портал, и его квадратное лицо расплывалось в счастливой улыбке.
— Ну наконец-то, — выдохнул он. — Новый биом. Новый данж. Новый контент. Погнали!
Он шагнул в портал, и фиолетовая мгла поглотила его. Поводки натянулись, и Изабель с Винсентом, не удержавшись на ногах, втянуло следом.
Переход был мгновенным. Никакой боли, никакого головокружения — просто вспышка, и ты уже в другом месте. Жека приземлился на что-то твёрдое, чёрное, гладкое как стекло. Вокруг было темно — не как ночью, а как-то иначе. Темнота здесь была не отсутствием света, а самостоятельной субстанцией. Густой. Живой. Она обволакивала, давила на глаза, заставляла щуриться.
А потом он поднял голову и забыл, как дышать.
Небо — если это вообще было небо — представляло собой перевёрнутый океан абсолютной тьмы. По нему, медленно и беззвучно, плыли гигантские айсберги из чёрного кварца, и их грани отсвечивали бледным, пульсирующим светом. На горизонте что-то сияло — огромное, непостижимое, похожее на зеркало, в котором отражались не звёзды, а чьи-то искажённые лица. Свечение от этого зеркала расползалось по всему пространству, придавая миру жутковатый, болезненный оттенок.
Земли под ногами не было — только платформа из обсидиана, на которую он приземлился. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся лабиринт. Не лабиринт даже — а Лабиринт. С большой буквы. Огромные монолитные иглы пронзали пустоту, соединённые мостами, тонкими как лезвие ножа. Здания — если это были здания — напоминали чёрные соборы, вывернутые наизнанку, с аркбутанами, которые уходили в никуда, и шпилями, которые свисали вниз, в бездну, вместо того чтобы тянуться вверх. Архитектура была безумной. Геометрически выверенной, но безумной. Как будто Эшер спроектировал готический собор, а потом пропустил его через мясорубку.
Воздух был неподвижен. Он пах старыми книгами, сухой гвоздикой и чем-то ещё — острым, электрическим, как озон после грозы. И тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой каждый звук — шаг, дыхание, стук сердца — казался святотатством.
— Охренеть, — прошептал Жека. — Это… это что за биом такой? Это не Нижний мир. Это вообще не Nether. Тут нет лавы, нет адского камня, нет свинозомби… Это что-то другое. Это… это какой-то новый данж. Новое измерение. Мод? Или скрытый контент? Разработчики, вы гении!
Он обернулся. Изабель и Винсент стояли позади, прижавшись друг к другу. Их глаза были расширены от ужаса, лица бледны как мел. Они смотрели на этот мир — на эти чёрные иглы, на эти мосты-лезвия, на это пульсирующее зеркало вдалеке, — и не могли произнести ни слова. Их разум отказывался принимать то, что видели глаза. Это было неправильно. Это было невозможно. Это было…
— Красиво, правда? — сказал Жека, и его голос прозвучал почти благоговейно. — Очень красиво. Мрачно, но стильно. Дизайнерам респект.
Он сделал шаг вперёд, на мост, и мост зазвенел под его ногами, как хрустальный бокал. Жека замер, прислушался. Звук был чистый, мелодичный, почти музыкальный. Он улыбнулся и сделал ещё шаг. Ещё. Ещё. Мост пел под его шагами, и эта песня была прекрасна и жутка одновременно.
— Акустика тут — просто бомба, — пробормотал он. — Ладно, куда идти? Где мобы? Где лут? Где босс?
И словно в ответ на его вопрос, из теней начали появляться они.
Сперва Жека подумал, что это баг. Часть текстуры отделилась от стены и двинулась к нему — бесшумно, плавно, как клочок тумана. Потом ещё одна. И ещё. Через минуту вокруг него стояли десятки фигур. Они были высокие, тощие, с гладкими костяными масками вместо лиц. Ни глаз, ни ртов — только пустота. Их тела были закутаны в какие-то серые одежды, похожие на саван, и двигались они странно — рывками, как сломанные марионетки.
— О, мобы! — обрадовался Жека. — Началось!
Он выхватил меч и бросился в атаку. Первый удар рассёк ближайшую фигуру пополам. Она не издала ни звука — просто распалась на две половины, которые тут же превратились в облачко чёрного дыма. Второй удар снёс голову следующей. Третий пронзил сразу двоих. Жека рубил, колол, отбивался щитом, и фигуры падали одна за другой, рассыпаясь дымом. Но их становилось больше. Они лезли из стен, из-под моста, из самой темноты, как будто темнота была дверью, и эта дверь открылась настежь.
— Да сколько же вас! — крикнул Жека, отпрыгивая назад. — Это что, бесконечный спавн? Типа фарм-зона? Ну ладно…
Он ударил снова, и ещё одна фигура распалась дымом. Но тут одна из них — та, что стояла дальше остальных, — подняла руку. У неё не было лица, но Жека вдруг почувствовал, как в его голове что-то зазвенело. Тонко, пронзительно, как комариный писк. Он мотнул головой, отгоняя звук, но звук не уходил. Он становился громче. Он становился… словами?
Нет, не словами. Просто шумом. Как будто кто-то пытался говорить, но говорил на языке, которого не существовало. Или на частоте, которую человеческое ухо не могло воспринять. Изабель и Винсент, стоявшие позади, упали на колени, зажимая уши руками. Из носов у них потекла кровь. Но Жека даже не заметил. Он смотрел на безликую фигуру и хмурился.
— Ты чё, пытаешься мне что-то сказать? — спросил он. — Не понимаю. Говори по-человечески. Или по-русски. Или вообще не говори. Ты моб. Мобы не разговаривают. Мобы умирают.
И он бросился вперёд, занося меч.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Изабель никогда не испытывала такой боли.
Не физической — физическая боль была знакома ей с детства: она падала с лошади, резалась о бумагу, обжигалась о свечи. Та боль была простой и понятной. Эта была иной. Она проникала в голову, как раскалённая игла, и звучала. Звучала голосом, который не был голосом, словами, которые не были словами. Как будто кто-то пытался говорить с ней на языке, который она должна была понять, но не могла. Как будто этот язык был встроен в неё с рождения, но она забыла его, и теперь воспоминание пыталось пробиться сквозь толщу забытья, причиняя невыносимую боль.
Она стояла на коленях на чёрном обсидиане, зажимая уши, и кровь капала из её носа на гладкий камень. Рядом корчился Винсент — его лицо было искажено гримасой, зубы стиснуты, глаза зажмурены. Он тоже слышал это. Они оба слышали. Но Великан — Великан стоял, как ни в чём не бывало. Его голову даже не повернулась в сторону источника звука. Он смотрел на безликих тварей, и на его лице было только раздражение.
— Он не слышит, — прошептала Изабель, превозмогая боль. — Он… он не воспринимает их. Они пытаются говорить с ним, а он не слышит.
— Потому что ему всё равно, — ответил Винсент сквозь стиснутые зубы. — Он всегда был таким. Он не слышит никого. Ни нас. Ни их. Никого.
И это было правдой. Безликие — слуги этого мира, его низшие обитатели — пытались воздействовать на пришельца. Их ментальные посылы, их телепатические приказы, их древняя магия подчинения — всё это разбивалось о Великана, как волны о скалу. Не потому, что он был сильнее. Не потому, что он был защищён. А потому, что он просто не воспринимал этот канал связи. Для него их ментальная речь была пустым местом. Шумом. Помехами. Как для глухого — музыка, как для слепого — живопись. Он не игнорировал их. Он их просто не замечал.
И тогда безликие побежали. Те, кто ещё мог бежать, — они развернулись и исчезли в тенях, из которых появились. Потому что они встретили нечто, с чем никогда не сталкивались. Не врага. Не соперника. Не жертву. А пустоту. Абсолютную, непробиваемую пустоту, на которую не действовали их чары. И эта пустота улыбалась, размахивая алмазным мечом, и говорила что-то на языке, который не понимал никто.
Жека опустил меч и оглядел поле боя. Трупов не было — только чёрный дым, медленно оседающий на обсидиан. И несколько предметов, выпавших с мобов: странные костяные маски, куски какой-то ткани, маленькие песочные часы с чёрным песком внутри. Он подобрал всё это, покрутил в руках, пожал плечами и закинул в инвентарь.
— Лут так себе, — прокомментировал он. — Но для начала сойдёт. Ладно, идём дальше. Тут явно есть что-то ещё. Босс. Или крепость. Или ресурсы новые. Не может быть, чтобы такой крутой биом — и без нормального данжа.
Он бодро зашагал по мосту, волоча за собой двух пленников. Те плелись следом, спотыкаясь и оглядываясь. Их лица были серыми, глаза пустыми. Они только что пережили атаку на собственный разум — и выжили только потому, что их хозяин даже не заметил этой атаки. Он защитил их, сам того не ведая. Его равнодушие стало их щитом.
Впереди, в самом сердце Лабиринта, пульсировало Великое Зерцало. И где-то там, на горе собственных масок, сидел Сумеречный Монарх. Он смотрел на приближающуюся фигуру — квадратную, синюю, невозможную, — и впервые за тысячелетия чувствовал что-то похожее на любопытство.
Это существо не было смертным. Оно не было демоном. Оно не было богом. Оно было… никем. Пустым местом. И при этом оно только что уничтожило два десятка Безликих, не заметив их ментальной атаки. Оно прошло сквозь защитные чары, как нож сквозь масло, потому что для него этих чар просто не существовало. И теперь оно шло к центру Лабиринта с той же беззаботной уверенностью, с какой ребёнок идёт к новой игрушке.
— Интересно, — произнёс Сумеречный Монарх, и его голос прозвучал сразу во всех уголках Лабиринта, заставляя стеклянные цветы звенеть громче. — Очень интересно.
Он поднял руку — тонкую, фарфоровую, с пальцами, которые заканчивались когтями из чистого обсидиана, — и сделал знак. Где-то в глубине Лабиринта Клинки Логоса начали просыпаться. Аскеты Сердца подняли свои золотые каркасы и обратили взоры невидимых глаз на пришельца. Даже Безликие, те, что ещё остались, замерли в ожидании. Лабиринт готовился встречать гостя.
А гость, не подозревая об этом, шёл по поющему мосту, разглядывал чёрные иглы и думал только об одном: какой крутой тут будет фарм.
Мост кончился, и Жека вышел на широкую платформу из чёрного кварца, которая висела в пустоте без всякой опоры. Впереди высилась арка — идеальная, геометрически безупречная, сложенная из блоков, похожих на обсидиан, но с прожилками тусклого золота. За аркой начинался коридор, уходящий вглубь одной из тех самых монолитных игл, что пронзали небо-океан. Стены коридора были покрыты узорами, которые менялись, стоило отвести взгляд.
— О, данж! — обрадовался Жека. — Настоящий данж! Коридоры, арки, узорчики на стенах. Сейчас тут будут мобы, ловушки, секретки и сундуки с лутом. Погнали!
Он шагнул в коридор, и его шаги снова зазвенели — теперь громче, мелодичнее, как будто пол под ним был настроен на какую-то определённую ноту. Изабель и Винсент плелись позади, всё ещё оглушённые ментальной атакой Безликих. Их лица были бледны, под носом запеклась кровь, но они шли — потому что поводки натягивались, и у них не было выбора.
Коридор петлял, раздваивался, уходил вверх и вниз. Жека шёл по наитию, сворачивая туда, где ему казалось «интереснее». Пару раз он натыкался на сундуки — чёрные, с золотыми инкрустациями, — и выгребал из них всё, что внутри лежало. Странные зелья в гранёных флаконах, светящиеся кристаллы, свитки с непонятными письменами. Один раз ему попался предмет, похожий на песочные часы, в которых вместо песка перекатывались крошечные, застывшие в крике лица. Жека покрутил их, хмыкнул и закинул в инвентарь. Декор. Прикольно.
Мобы попадались всё чаще. Безликие лезли из стен, но теперь к ним добавились новые твари — выше, тоньше, закованные в золотые каркасы и цепи. Они висели в воздухе, не касаясь пола, и от них исходило странное, давящее ощущение — как будто на плечи навалилась невидимая тяжесть. Жека чувствовал эту тяжесть, но она его не замедляла. Просто ещё один эффект. Может, проклятие какое. Надо будет потом молока выпить.
— А вы, ребята, посерьёзнее будете, — сказал он, разглядывая золотых мобов. — Похожи на элитных. С вас, наверное, лут получше.
Золотые фигуры не двигались. Они просто висели в воздухе, и их невидимые глаза смотрели на пришельца. Аскеты Сердца — древние, мудрые, познавшие все тайны вероятностей — пытались проникнуть в разум Син его Великана. Они плели тончайшие ментальные сети, выстраивали лабиринты иллюзий, насылали чары замешательства и ужаса. Их магия могла сломить волю архимага, заставить героя предать друзей, обратить святого в безумие.
Но с Великаном ничего не происходило. Он шёл вперёд, размахивая мечом, и бормотал что-то про «кривые текстурки» и «странный дизайн мобов». Аскеты не понимали его слов. Они вообще не понимали, что это за существо. Его разум был закрыт для них не потому, что он был защищён, а потому, что он был… другой. Как будто его мысли существовали на частоте, которую они не могли воспринять. Как будто его сознание было построено из другого материала.
Один из Аскетов попытался сильнее. Он собрал всю свою волю, всю энергию, накопленную за столетия, и направил в разум Великана образ абсолютного, первобытного ужаса — того, что таится в глубинах каждого смертного. Жека на мгновение замер. Ему показалось, что перед глазами что-то мелькнуло — какая-то картинка, размытая, неясная. Он моргнул.
— Лагает, что ли? — пробормотал он. — Сервер не тянет. Разработчики, оптимизацию почините!
И пошёл дальше. Аскет опустил золотой каркас. Если бы у него было лицо, на нём отразилось бы полное, абсолютное поражение.
Жека же подошёл к ближайшей золотой фигуре и ударил мечом. Фигура разлетелась облачком золотой пыли, оставив после себя песочные часы и странный свиток. Жека подобрал лут и двинулся к следующей. Через десять минут коридор был чист. Шесть Аскетов Сердца — древних, мудрых, познавших тайны бытия, — превратились в опыт и лут. Их ментальные атаки не сработали. Их тысячелетний опыт оказался бесполезен. Они просто не знали, как бороться с существом, которое не воспринимает реальность так, как её воспринимают все остальные.
— Ну, тут зачищено, — сказал Жека, убирая меч. — Идём дальше.
Коридор вывел их в огромный зал. И вот тут Жека замер по-настоящему.
Зал был прекрасен. Высокий — под сотню блоков, не меньше, — с колоннами, которые, казалось, были сделаны из застывшего дыма, и арками, которые переплетались в невозможные геометрические узоры. Вдоль стен стояли клетки из золотых прутьев, и в каждой клетке что-то светилось — не то души, не то сгустки энергии. Посреди зала, на возвышении из чёрного кварца, стояла фигура. Она была гуманоидной, женской, невероятно красивой — с кожей, похожей на фарфор, и волосами, которые струились, как жидкая медь. Её глаза, абсолютно чёрные, с золотыми зрачками, смотрели прямо на Жеку. Она была одета в платье из какой-то странной ткани, которая меняла цвет — от глубокого пурпура до бледно-голубого, — и в её руках не было оружия. Только флаконы на цепочках, висящие на шее, и в каждом флаконе что-то слабо мерцало.
— О, — сказал Жека. — Мини-босс. Или NPC. Сейчас узнаем.
Он сделал шаг вперёд, и женская фигура заговорила. Её голос был мелодичным, переливчатым, как звон хрустальных колокольчиков. Он звучал отовсюду сразу — и ниоткуда конкретно. Слова были чужими, но в них чувствовалась сила. Они обволакивали, проникали в голову, пытались найти там что-то знакомое, за что можно зацепиться.
Изабель и Винсент, стоявшие позади, снова упали на колени. Их лица исказились — не от боли, а от чего-то иного. От наслаждения? От восторга? От безумного, всепоглощающего счастья, которое вдруг нахлынуло на них? Изабель смеялась, и по её щекам текли слёзы. Винсент прижимал руки к груди и шептал что-то бессвязное. Они были захвачены. Очарованы. Порабощены.
Но Жека стоял и смотрел на женщину с лёгким недоумением.
— Ты чё, квест даёшь? — спросил он. — Говори по-русски. Я твою тарабарщину не понимаю. У вас тут что, субтитры отключены?
Клинок Логоса — а это была именно она, одна из аристократок Лабиринта, — замолчала. Её чёрные глаза сузились. Она произнесла ещё несколько слов — теперь резче, требовательнее. Её голос изменил тональность, в нём появились нотки, которые должны были проникнуть в самые глубокие слои подсознания, разбудить там первобытный страх, заставить подчиниться. Жека зевнул.
— Скучно, — сказал он. — Ты просто красивая текстура. Лут с тебя, наверное, хороший. Давай, агрись уже. Или я первый начну.
И он начал. Просто взял и ударил. Без предупреждения. Без переговоров. Без рыцарского поклона. Алмазный меч рассёк воздух и отсёк женщине руку по локоть. Рука упала на пол, превратилась в облачко золотой пыли. Клинок Логоса закричала — тонко, пронзительно, как скрипка, на которой резко провели смычком. Её красота исказилась, лицо пошло трещинами, как фарфоровая маска. Из трещин хлынул свет — не тёплый и золотой, а холодный, мертвенный, как свет далёких звёзд.
Она попыталась защищаться. Из её уцелевшей руки вырвался луч чистой энергии, который должен был испепелить наглеца, развоплотить его, стереть из реальности. Луч ударил Жеку в грудь. Тот пошатнулся. У него слетело полсердца.
— Ого! — сказал он. — Больно! Реально больно! Это магия? Типа файербола? Круто! Ещё давай!
И он ударил снова. На этот раз меч рассёк женскую фигуру от плеча до пояса. Свечение погасло. Тело рассыпалось золотой пылью, оставив после себя несколько флаконов (Жека подобрал — «Зелье? Или декор? Потом разберусь»), странный амулет в виде глаза и горсть светящейся пыли.
— Лут неплохой, — прокомментировал Жека, закидывая трофеи в инвентарь. — Но босс слабоват. Пять ударов. Я думал, будет сложнее. Ладно, идём дальше. Тут явно есть ещё.
Он обернулся к своим пленникам. Те всё ещё стояли на коленях, но уже приходили в себя. Чары Клинка Логоса рассеялись вместе с её смертью, и теперь Изабель и Винсент смотрели на Великана с выражением, в котором ужас мешался с чем-то новым. С чем-то, похожим на благоговение.
Он только что убил существо, которое могло поработить целую армию одним словом. Убил, даже не заметив её попыток. Просто подошёл и разрубил пополам. Как моба. Как ресурс. Как лут.
— Вставайте, — сказал Жека, дёргая поводки. — Пошли. Тут ещё много интересного.
И они пошли.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Сумеречный Монарх наблюдал.
Он сидел на горе собственных масок в самом сердце Лабиринта, и его взгляд — вернее, его восприятие, потому что глаз в человеческом смысле у него не было, — следил за каждым шагом пришельца. Он видел, как пали Безликие. Видел, как рассеялись Аскеты Сердца. Видел, как рассыпалась золотой пылью одна из его лучших Клинков — Леди Шепчущей Тени, которая за шесть веков существования поработила тридцать семь миров и обратила в свою веру четыре религии.
И он видел, что пришелец даже не заметил её чар.
Это было невозможно. Аскеты Сердца выстраивали ментальные сети, способные уловить сознание бога. Клинки Логоса говорили на языке, который проникал в саму суть реальности и переписывал её под свою волю. Даже Гласы Пустоты — Князья, управляющие концепциями, — не могли полностью игнорировать их магию. А этот… этот квадратный, угловатый, одетый в синюю рубашку — он просто не воспринимал её. Как будто для него магия Лабиринта была пустым местом. Как будто он существовал в каком-то другом слое реальности, куда их чары не дотягивались.
Сумеречный Монарх поднялся. Маски под его ногами зазвенели, сталкиваясь друг с другом, — каждая маска была им самим, каждая маска была версией его личности, которую он носил когда-то и отбросил за ненадобностью. Тысячи лиц смотрели в пустоту пустыми глазницами. Тысячи «я», оставленных в прошлом. Сейчас на нём была только одна маска — простая, гладкая, без черт. Маска абсолютной воли.
— Приведите его, — произнёс Монарх, и его голос разнёсся по всему Лабиринту, достигая каждого уголка, каждой трещины, каждой темницы, где томились пленённые души. — Не атакуйте. Не пытайтесь подчинить. Просто приведите. Я хочу видеть его сам.
Приказ был услышан. По всему Лабиринту Клинки Логоса, что ещё оставались, замерли и отступили в тени. Аскеты прекратили свои вычисления. Безликие расступились, открывая проход. Лабиринт, который только что пытался убить пришельца, теперь приглашал его вглубь. Как гостя. Как равного. Как загадку, которую нужно разгадать.
А Жека шёл вперёд, даже не подозревая об этом. Он видел только коридоры, сундуки, мобов и лут. Он не знал, что за ним наблюдает древнейшее существо этого измерения. Не знал, что его ждут в сердце Лабиринта. Не знал, что его назвали «загадкой». Он просто играл. И игра продолжалась.
Зал, в который вышел Жека, был самым большим из всего, что он видел в этом измерении. Высоченный потолок терялся во тьме, колонны из чёрного кварца с золотыми прожилками подпирали своды, а пол был выложен плитами, которые светились изнутри — тускло, ритмично, как сердцебиение. В центре зала возвышались два трона, и на каждом троне сидело по фигуре.
Первая фигура была женской. Высокая, тонкая, с кожей цвета слоновой кости и рогами, которые закручивались над головой, как корона. Её платье переливалось, струилось, текло — и Жека, приглядевшись, понял, что оно сделано не из ткани. Оно было сделано из слёз. Настоящих слёз, которые текли по невидимым нитям, не падая и не высыхая. В руках она держала веер из чёрных перьев, каждое из которых заканчивалось крошечным лезвием. Её глаза, полностью белые, без зрачков, смотрели прямо на вошедшего, и на её губах играла лёгкая, почти нежная улыбка.
Вторая фигура была мужской — или когда-то была мужской. Теперь это было существо, закованное в доспехи из обсидиана и кости, с лицом, скрытым за шлемом в форме черепа. В глазницах шлема горели два огня — не красных, не жёлтых, а фиолетовых, как у самого Жеки. В одной руке он держал меч — длинный, изогнутый, похожий на косу, — а в другой — цепь, которая уходила куда-то в темноту за троном. И на этой цепи висели невольники. Люди? Демоны? Жека не разбирал. Какая разница. Мобы и мобы.
Вокруг тронов, выстроившись полукругом, стояли приспешники — десятка два Клинков Логоса и с полсотни Безликих. Они не двигались. Ждали.
— О, — сказал Жека, останавливаясь у входа. — Два босса сразу. И свита. Это серьёзно. Это типа двойной босс-файт. Рейд-контент.
Он быстро оценил обстановку. Зал был огромный — блоков пятьдесят в длину, тридцать в ширину. Укрытий мало: колонны, два трона, какие-то алтари у стен. Мобы — элитные, с магическими атаками, это он уже понял по лучу той тётки, что встретилась раньше. Значит, нужна тактика. Не просто бежать вперёд и махать мечом — тут надо думать.
— Ладно, — пробормотал он. — План такой: сначала заливаем лавой вход, чтобы мелкие не подходили сзади. Потом ставим баррикады из булыжника — у меня его дофига. Потом агрим боссов и отступаем за баррикады. Лук, стрелы, может, динамит. И зелья. Зелья обязательно.
Он вылил ведро лавы прямо у входа. Лава растеклась по полу, заливая проход, и Безликие, которые стояли ближе всех, шарахнулись в стороны. Отлично. Теперь они не зайдут с тыла.
Следующим движением Жека выложил линию баррикад из булыжника — три блока в высоту, с проёмами для стрельбы. Он работал быстро, как автомат: блок, блок, блок. Руки мелькали, камень появлялся из воздуха, укладывался на место. Через минуту поперёк зала стояла стена, за которой можно было укрыться от магических атак. Изабель и Винсент он привязал к колонне позади баррикад — подальше от линии огня. Те уже не протестовали. Они просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на происходящее широко распахнутыми глазами.
— Так, теперь зелья, — Жека достал из инвентаря флаконы. — Сила. Регенерация. Огнестойкость. И вот это, новое, которое я с той тётки подобрал — хрен знает, что оно делает, но выглядит круто. Выпьем всё.
Он опрокинул в себя четыре флакона подряд. По телу пробежала волна тепла, потом холода, потом странного покалывания. Эффекты наложились, значки в интерфейсе засветились. Здоровье начало восстанавливаться быстрее. Урон увеличился.
— Погнали.
Он вышел из-за баррикады и двинулся к тронам. Демоны наблюдали за ним с любопытством. Они никогда не видели, чтобы кто-то лил лаву на пол и строил стены из воздуха. Это было… необычно. Забавно. Почти мило. Герцогиня Абсолютной Тишины (а это была именно она — одна из Гласов Пустоты, повелительница концепции безмолвия) прикрыла веером нижнюю часть лица и тихо рассмеялась. Её смех был беззвучен — только лёгкая вибрация в воздухе, от которой у Изабель и Винсента заныли зубы. Жека даже не заметил.
— Эй, боссы! — крикнул он. — Агритесь! Давайте, чего вы ждёте? У меня тут фарм по расписанию!
Он выхватил лук и выстрелил. Стрела ударила второго демона — того, что в шлеме-черепе, — прямо в грудь. Отскочила. Броня. Ну, ожидаемо. Демон повернул голову, и его фиолетовые глаза вспыхнули ярче. Он поднял меч-косу и что-то произнёс — низким, рокочущим голосом, от которого задрожали колонны. Приспешники пришли в движение.
Битва началась.
Первыми побежали Безликие. Они лезли со всех сторон, обходя лаву, перепрыгивая через баррикады, появляясь из теней. Жека встретил их мечом. Первый удар рассёк сразу троих — алмазный клинок, зачарованный на остроту, проходил сквозь их костяные маски, как сквозь бумагу. Второй удар — ещё двое. Третий — четверо. Он крутился, рубил, отпрыгивал, ставил блоки, чтобы отгородиться от наседающих. Его движения были быстрыми, механическими, почти идеальными — тысячи часов в Minecraft научили его сражаться с толпами мобов. Шаг влево, удар, шаг вправо, блок, разворот, удар.
Но тут в дело вступили Клинки Логоса. Трое из них — двое мужчин и женщина — вышли вперёд и одновременно выбросили руки. С их пальцев сорвались лучи чистой энергии — те самые, которыми его пыталась убить предыдущая демонесса. Жека едва успел поставить блок булыжника перед собой. Луч ударил в камень, разнёс его в крошку, но урон принял на себя блок, а не игрок.
— Ого! — крикнул Жека, ставя новый блок. — Серьёзная магия! Ладно, работаем!
Он вылил ещё одно ведро лавы — на этот раз под ноги наступающим Клинкам. Те отпрыгнули, но один замешкался, и его нога попала в лаву. Раздался визг, фигура вспыхнула и рассыпалась пеплом. Остальные двое отступили за троны, перегруппировываясь.
Теперь в бой вступил второй босс — тот, что в шлеме-черепе. Он двинулся вперёд, и его меч-коса описывал в воздухе широкие дуги, рассекая всё на своём пути. Жека пригнулся, пропуская лезвие над головой, и ударил демона в колено. Меч звякнул, встретив обсидиановую броню. Демон хмыкнул и ударил снова — на этот раз цепью. Цепь обвилась вокруг щита Жеки, рванула, выдернула щит из рук. Щит улетел в угол зала.
— Ах ты ж!.. — выругался Жека и выхватил динамит.
Он поджёг шашку и швырнул её под ноги демону. Взрыв грохнул, разнося обсидиановые плиты и отбрасывая тварь назад. Демон пошатнулся, его броня треснула, из трещины потёк чёрный дым. Жека не дал ему опомниться — бросился вперёд, на ходу меняя меч на топор, и обрушил удар на шлем. Шлем раскололся. Под ним оказалось лицо — старое, измождённое, с глазами, в которых вращались крошечные галактики. Демон улыбнулся разбитым ртом и попытался что-то сказать. Но Жека не слушал. Он ударил снова. И снова. И снова.
Когда демон упал и рассыпался облаком фиолетовых частиц, Жека уже переключился на следующую цель. Его броня была повреждена, здоровье просело до четырёх сердец, но зелье регенерации ещё работало, и полоска здоровья медленно ползла вверх. Он оглядел зал. Безликие кончились. Клинки Логоса — те двое, что выжили, — отступали к тронам, прикрывая свою госпожу. А госпожа — Герцогиня Абсолютной Тишины — всё ещё сидела на троне. Она больше не улыбалась.
Она встала.
Движение было плавным, текучим, как вода. Её платье из слёз заструилось, заискрилось, запело какую-то неслышную мелодию. Веер раскрылся, и Жека увидел, что каждое перо — это лезвие. Герцогиня взмахнула рукой, и лезвия сорвались с веера, полетели в него — десятки, сотни крошечных кинжалов, каждый из которых мог пробить сталь.
Жека поставил три блока подряд. Лезвия вонзились в камень, раскололи первый блок, застряли во втором. Он поставил ещё блоки. Ещё. Он отступал, строя стену перед собой, и лезвия летели, летели, летели, кроша камень в пыль. Одно лезвие пробило брешь и вонзилось ему в плечо. Сердце упало. Два с половиной. Жека выпил зелье здоровья, не глядя, и продолжал ставить блоки.
— Хватит! — крикнул он и швырнул под ноги Герцогине ещё один динамит.
Взрыв. Дым. Тишина.
Когда дым рассеялся, Герцогиня стояла на том же месте. Её платье было порвано, одна рука висела плетью, с рогов сорвало золотые кольца. Она была ранена. Серьёзно ранена. Но она всё ещё стояла. И она всё ещё улыбалась.
Жека подошёл ближе. Он тяжело дышал. Сердец осталось три. Броня треснула в четырёх местах. Зелья кончались. Но у него ещё был меч. И у него ещё была лава.
— Знаешь, — сказал он, глядя на Герцогиню. — Ты крутой моб. Реально крутой. И лут с тебя, наверное, жирный. Но у меня идея получше.
Он достал поводок.
Герцогиня смотрела на него, и в её белых глазах — впервые за много веков — мелькнуло что-то похожее на недоумение. Что он делает? Почему он не добивает её? Что это за верёвка?
Жека шагнул вперёд, и прежде чем Герцогиня успела что-то сделать — взмахнуть веером, произнести заклинание, просто отступить, — он защёлкнул поводок на её шее. Раздался характерный звук. Клик.
Герцогиня Абсолютной Тишины, Глас Пустоты, повелительница концепции безмолвия, существо, которое помнило рождение первых звёзд, — стояла на поводке. Её лицо застыло. Она не могла понять, что произошло. Она попыталась сорвать поводок — не вышло. Попыталась телепортироваться — поводок дёрнул её обратно. Попыталась ударить похитителя ментальным импульсом — импульс рассыпался, не достигнув цели. Для неё это было невозможно. Для Жеки — обычная игровая механика.
— Будешь моим питомцем, — сказал он. — Третий в коллекции. Изабель, Винсент — знакомьтесь. Это… э-э-э… как тебя назвать? Герцогиня? Длинно. Будешь Гера. Или Груша. Нет, Гера лучше. Короче, ты теперь с нами. Привыкай.
Он потрепал её по голове, и Герцогиня — бессмертная, древняя, ужасающая — вздрогнула. Не от боли. От унижения.
Он основал базу прямо в этом зале. А почему нет? Место отличное: просторно, темно, атмосферно. Лава у входа всё ещё горела — будет естественной защитой. Баррикады остались стоять — можно использовать как основу для стен. Ресурсы, добытые с мобов, пошли в дело: обсидиан, костяные блоки, странный чёрный кварц, который Жека назвал «адским камнем», хотя это был совсем не адский камень.
Он поставил верстак, печь, сундуки. Разобрал троны — они были сделаны из отличного материала, похожего на обсидиан, но с золотыми вкраплениями. Из колонн наделал блоков. Из цепей второго босса выковал новую броню — она получалась прочнее алмазной и давала какой-то странный бонус: когда он её надевал, его движения становились тише, а удары — точнее. Зачарование? Или особенность материала? Неважно. Работает.
Герцогиня стояла у стены, привязанная к вбитому в пол колышку. Она больше не пыталась сопротивляться. Она смотрела, как пришелец разбирает её тронный зал на кубики, и в её белых глазах медленно проступало осознание. Это не враг. Это не герой. Это не демон и не бог. Это что-то совершенно иное. Что-то, чему нет названия. Что-то, что не подчиняется никаким законам — ни смертных, ни демонов, ни даже Пустоты.
А Жека, закончив с базой, сел на новый трон (он скрафтил его из костей и обсидиана, получилось круто) и открыл инвентарь. Трофеев было много. Зелья, кристаллы, песочные часы, флаконы с душами, какие-то свитки. Ингредиенты для новых рецептов. Материалы для новой брони. И главное — проход дальше, в следующий зал, где, как он подозревал, сидел главный босс этого данжа.
— Отличный рейд, — сказал он, потягиваясь. — Отличный. Завтра продолжим. А сейчас спать. Вы, — он посмотрел на троих пленников, — тоже спите. Завтра тяжёлый день.
Он поставил кровать (шерсть, три блока досок — классика), лёг и почти мгновенно уснул. Ему снились лабиринты, боссы и бесконечный лут.
А в сердце Лабиринта Сумеречный Монарх поднялся со своей горы масок и сделал шаг вперёд. Впервые за тысячелетия он собирался покинуть тронный зал и выйти навстречу гостю сам. Потому что этот гость только что пленил Герцогиню Абсолютной Тишины. И сделал это играючи. С улыбкой. С верёвкой. И это было самое интересное, что происходило в Лабиринте за последние десять тысяч лет.
Жека проснулся с чётким ощущением: вчера было круто, но сегодня будет ещё круче. Он потянулся, хрустнул квадратными суставами, проверил интерфейс. Здоровье полное, голод полный, броня починена. Рядом на полу, привязанные к колышкам, спали трое его пленников: Винсент свернулся калачиком, Изабель пристроила голову на согнутую руку, а Герцогиня сидела, прислонившись спиной к стене, и смотрела в пустоту своими белыми глазами. Она не спала. Она вообще, кажется, не нуждалась во сне.
— Доброе утро! — бодро сказал Жека, вскакивая с кровати. — У нас сегодня много дел. База, стены, фермы, шахта, сортировочная система, портал домой и, может быть, ещё один босс-файт. Короче, не скучаем.
Он вышел в центр зала и оглядел своё временное убежище. Вчерашние баррикады, лавовые лужи и разбросанные блоки — это был непорядок. Если он собирается задержаться в этом измерении надолго, нужна нормальная база. Не времянка, а полноценный форпост. С толстыми стенами, автоматической защитой, фермами ресурсов и, конечно, сортировочной системой. Потому что таскать лут вручную — это прошлый век.
— Итак, — объявил он, доставая верстак. — План на сегодня. Пункт первый: стены и периметр. Пункт второй: шахта вниз, ищем местные руды. Пункт третий: сортировочная система для лута. Пункт четвёртый: портал домой, чтобы можно было быстро перемещаться. Пункт пятый: разведка дальше. Вопросы? Вопросов нет. Работаем.
Он хлопнул в ладоши и принялся за дело.
Первым делом — стены. Зал, в котором он ночевал, был огромным, но слишком открытым. Любой моб мог зайти с любой стороны. Значит, нужно перекрыть все входы и выходы, оставив только один контролируемый проход. Жека обошёл периметр, считая блоки. Пятьдесят на тридцать — это площадь. Четыре входа: главный (откуда он пришёл), два боковых и один дальний, который вёл куда-то вглубь Лабиринта. Главный он уже частично перекрыл лавой — это пока оставим. Боковые заложил булыжником в три слоя. Дальний укрепил обсидианом — на случай, если оттуда полезут серьёзные мобы.
Потом — пол. Плиты, которые светились изнутри, были красивыми, но хрупкими. Если какой-нибудь моб пробьётся снизу, он окажется прямо посреди базы. Значит, пол нужно укрепить. Жека снял верхний слой плит (они отправились в сундук как декоративный блок), а под ним выложил двойной слой булыжника. Сверху, для красоты, положил обсидиановые плиты, которые накрафтил из трофейного обсидиана. Получилось стильно: чёрный глянцевый пол, в котором отражались факелы. Как в нормальном данже.
Стены зала он оставил как есть — они были из какого-то местного материала, очень прочного, который не ломался даже алмазной киркой. Жека попробовал разбить один блок, но тот только зазвенел и остался цел. Зачарованный? Или просто другой тип блока? Ладно, неважно. Зато можно не тратить время на облицовку. Природные стены и так крепкие.
Колонны он укрепил дополнительными обсидиановыми блоками — на случай, если кто-то попытается их разрушить и обвалить потолок. Потолок, кстати, он тоже проверил: высоко, темно, но вроде надёжно. В паре мест зияли трещины, через которые сочился холодный воздух. Жека заделал их булыжником.
На всё это ушло часа два. К концу зал преобразился: это была уже не чужая демоническая пещера, а укреплённый бастион. Четыре стены, один вход, лавовый ров у входа, двойной пол, усиленные колонны. Красота.
— База готова, — объявил он, вытирая квадратный лоб. — Теперь шахта.
Он выбрал место в углу зала, подальше от входа, и начал копать. Не просто яму вниз, а нормальную шахту — два на два блока, с лестницей и факелами через каждые пять блоков. Пол здесь был толстый: сначала шли светящиеся плиты, потом булыжник, который он сам уложил, потом какой-то неизвестный чёрный камень, очень твёрдый. Кирка звенела, искрила, но справлялась. Через час он углубился на тридцать блоков и наткнулся на первую жилу.
Это был не уголь. И не железо. И даже не алмазы. Это было что-то новое — тёмно-фиолетовая руда, которая светилась в темноте, как жидкий аметист. Жека добыл несколько блоков и попробовал переплавить. В печи руда превратилась в слитки — тяжёлые, тёплые на ощупь, с красивым фиолетовым отливом. Слитки назывались «Обсидиановая сталь» — так значилось в интерфейсе. Прочность — выше алмаза. Зачаровывается — да. Особые свойства — повышенный урон по демоническим мобам.
— Ого, — выдохнул Жека. — Новый материал. Топ-тир. Надо срочно крафтить броню и меч.
Он тут же скрафтил полный сет обсидиановой брони: шлем, нагрудник, поножи, сапоги. Потом меч. Потом кирку. Снаряжение село на него идеально, светилось в темноте и прибавляло к здоровью целых четыре сердечка. Жека посмотрел на себя в отражение обсидиановой стены и остался доволен. Синий, квадратный, теперь ещё и светящийся. Как неоновая вывеска. Круто.
За первой жилой пошла вторая. Потом третья. Шахта вела всё глубже, и ресурсов становилось больше. Кроме обсидиановой стали, он нашёл «тёмный кварц» — чёрный, с золотыми прожилками, — который использовался для крафта декоративных блоков и каких-то сложных механизмов. Нашёл «слёзы Пустоты» — маленькие светящиеся сферы, которые выпадали из сталактитов на потолке пещеры. Они были похожи на жемчуг Края, но действовали иначе: если их разбить, они телепортировали игрока в случайную точку поблизости. Жека собрал целый стак. Пригодятся для ловушек. Или для быстрого перемещения. Или просто для прикола.
Через три часа шахта уходила вглубь на шестьдесят блоков. Жека прорыл несколько горизонтальных штолен, нашёл ещё жил, набрал ресурсов на два полных сундука и решил, что на сегодня хватит. Поднялся на поверхность, отряхнулся от каменной пыли и приступил к следующему пункту.
Сортировочная система.
Это было его любимое. В обычной игре он мог часами возиться с редстоуном, воронками, сундуками и компараторами, выстраивая идеальную логистику. Здесь, в этом мире, редстоун работал почти так же — чуть медленнее, чуть капризнее, но принцип был тот же. Жека выложил целую стену сундуков — двадцать штук в ряд, — подвёл к каждому воронку, соединил их в цепочку, настроил фильтры. Теперь, если он сбрасывал лут в центральный сундук, система сама распределяла его по категориям: руда — в один, слитки — в другой, зелья — в третий, декор — в четвёртый, мусор — в пятый. Мусор потом можно было переплавить или выбросить в лаву.
На сортировку ушло два часа. Пришлось повозиться с редстоун-повторителями, потому что сигнал в этом мире затухал быстрее, чем обычно. Но Жека справился. Когда он бросил в центральный сундук горсть обсидиановых слитков, несколько «слёз Пустоты» и пару песочных часов, система зажужжала, защёлкала и разложила всё по местам. Красота.
— Вот это я понимаю, — сказал он, любуясь своей работой. — Автоматизация. Умный дом. Будущее.
Оставался последний пункт — портал домой. Жека достал обсидиан (обычный, не местный), выложил раму четыре на пять, поджёг огнивом. Портал зажёгся — но не привычным фиолетовым свечением, а тусклым, мерцающим. Связь с основным миром была нестабильной. Местное измерение глушило сигнал. Портал работал, но проходить через него нужно было быстро, пока не закроется. Жека проверил: шагнул в портал, оказался в подвале своего дворца в Эренвальде, тут же шагнул обратно. Работает. Отлично. Теперь можно перемещаться между базами за секунды.
Он вернулся в Лабиринт, закрыл портал (на всякий случай, чтобы мобы не пролезли) и оглядел своё творение. База была готова. Стены — есть. Шахта — есть. Сортировка — есть. Портал — есть. Броня — топ-тир. Оружие — топ-тир. Пленники — на месте: Изабель и Винсент сидели у стены и тихо переговаривались, Герцогиня стояла у колонны на поводке и смотрела в никуда.
— Ну что, — сказал Жека, — база готова. Пора двигаться дальше. Там, за дальним проходом, явно ещё куча контента. И босс. Главный босс этого данжа. Я чую его. Он где-то там, в глубине. И он ждёт меня.
Он подошёл к дальнему выходу, который вчера заложил обсидианом, и начал разбирать блоки. За стеной открылся длинный коридор, уходящий в темноту. Оттуда тянуло холодом, пахло озоном и старыми книгами, и где-то далеко-далеко слышался ритмичный звук — как будто билось огромное сердце. Или как будто кто-то плакал. Или и то и другое.
Жека ухмыльнулся, перехватил меч и шагнул в темноту. Трое пленников, привязанные к его поясу, потянулись следом. Герцогиня шла последней, и её белые глаза впервые за долгое время выражали что-то помимо пустоты. Любопытство? Страх? Предвкушение? Она не знала. Она только знала, что этот странный, квадратный, невозможный пришелец идёт к сердцу Лабиринта. Туда, где сидит Сумеречный Монарх. И никто — ни демоны, ни боги, ни сама Пустота — не мог предсказать, что случится дальше.
Коридор вёл глубже. С каждым шагом темнота становилась гуще, а воздух — холоднее. Факелы, которые Жека ставил вдоль стен, горели тускло, будто само пространство высасывало из них свет. Звук, который он слышал раньше, — ритмичный, глухой, — становился громче. Теперь он напоминал не сердцебиение, а удары гигантского молота по наковальне. Или шаги. Медленные, тяжёлые шаги.
— Атмосферно, — прошептал Жека, и его голос прозвучал глухо, как сквозь вату. — Очень атмосферно. Прям мурашки по коже. Дизайнеры уровней — гении.
Изабель и Винсент шли позади, тесно прижавшись друг к другу. Их лица были белыми как мел, дыхание сбивалось. Они не знали, что ждёт впереди, но чувствовали — нечто огромное. Нечто древнее. Нечто, что смотрит на них из темноты и ждёт. Герцогиня шла последней, и её поступь была всё так же плавной, но Жека заметил, что она замедлилась. Её белые глаза смотрели вперёд, в темноту, и на её фарфоровом лице застыло выражение, которого он раньше не видел. Благоговение? Страх? Покорность? Что-то среднее.
Коридор кончился. Они вышли в зал.
Нет, не в зал. В пространство. Огромное, необъятное, уходящее в бесконечность. Здесь не было стен — только тьма, пронизанная тусклым светом далёкого Великого Зерцала. Не было пола — только мост из чёрного кварца, тонкий как лезвие, парящий над бездной. Не было потолка — только перевёрнутый океан тьмы над головой, по которому плыли айсберги из чёрного льда. И в центре этого пространства возвышался трон. Вернее, не трон — гора. Гора из масок. Тысячи, десятки тысяч масок, сложенных друг на друга, образующих пирамиду. Маски были разными: одни — простые, гладкие, без черт; другие — искажённые гримасами боли, ярости, скорби; третьи — прекрасные, как лица ангелов; четвёртые — чудовищные, как морды демонов. И на вершине этой горы сидел он.
Сумеречный Монарх.
Он не был огромным — размером примерно с Жеку, может, чуть выше. Но его присутствие заполняло всё пространство, давило на плечи, заставляло воздух дрожать. Его тело было гуманоидным, но собранным из противоречий: кожа — как обсидиан, но живая, дышащая; руки — тонкие, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями из чистого золота; ноги — скрещены в неестественной, невозможной позе, как у сломанной марионетки. На голове его была корона — сплавленная из рогов, которые когда-то росли на его собственном черепе. Он спилил их сам, в знак абсолютной власти над гордыней. Его лицо скрывала маска — простая, гладкая, без единой черты. Но из-под маски смотрели глаза. Два глаза, в которых вращались галактики, рождались и умирали звёзды, текли реки времени. И сейчас эти глаза смотрели прямо на Жеку.
— Ничего себе, — выдохнул тот. — Это главный босс. Точно главный босс. Смотрите, какой дизайн! Корона из рогов! Гора масок! Глаза с галактиками! Это легендарно!
Он сделал шаг вперёд, но тут Монарх заговорил. Его голос не был звуком — он возник сразу в голове, как звон хрустального колокола, как эхо далёкого грома, как шёпот, который слышишь не ушами, а костями. Он говорил на языке демонов, и каждое слово было как удар колокола.
— Ты пришёл.
Это было обращено не к Жеке. Монарх смотрел на Герцогиню. Та опустилась на колени — впервые с тех пор, как Жека надел на неё поводок. Её голова склонилась, рога коснулись пола. Она что-то ответила — тихо, покорно, на том же языке.
Монарх поднялся. Его движение было плавным, как течение ртути. Он спустился с горы масок, и каждый шаг отдавался в пространстве гулом. Маски под его ногами звенели, сталкивались, шептали что-то на мёртвых языках. Он остановился в нескольких метрах от Герцогини и посмотрел на неё сверху вниз.
— Ты была Гласом Пустоты, — произнёс он, и в его голосе звучала не ярость, а холодное, безграничное разочарование. — Ты повелевала концепцией безмолвия. Ты обратила в молчание триста миров. Ты заставила замолчать саму смерть. И теперь ты стоишь на коленях. С верёвкой на шее. Как домашний зверь.
Герцогиня не ответила. Её плечи дрогнули.
— Ты позволила пленить себя, — продолжал Монарх, и каждое его слово было как удар хлыста. — Ты, существо чистой воли, подчинилась пришельцу, который даже не знает твоего имени. Который не понимает твоей речи. Который держит тебя на поводке, как собаку. Где твоя гордость? Где твоя сила? Где твоя прославленная тишина, перед которой трепетали боги?
Герцогиня подняла голову. Её белые глаза встретились с глазами Монарха. И в этих глазах, обычно пустых, сейчас что-то горело. Отчаяние? Или нечто иное?
— Ты не понимаешь, — сказала она, и её голос, обычно мелодичный и переливчатый, сейчас дрожал, как натянутая до предела струна. — Ты не стоял перед ним. Ты не видел того, что видела я. Он не смертный. Он не демон. Он не бог. Он — ничто. Пустота. Мои чары не действуют на него. Мои слова не достигают его разума. Моя тишина для него — просто отсутствие звука. Я пыталась. Я пыталась подчинить его, сломить, уничтожить. Я вложила в него всю свою волю, весь свой тысячелетний опыт. А он… — она запнулась, подбирая слова, — он даже не заметил. Он просто прошёл сквозь всё. Как будто меня не было. Как будто я была пустым местом.
— Значит, ты была слаба, — отрезал Монарх. — Слабость недостойна Гласа Пустоты. Слабость наказывается.
Он поднял руку, и в его пальцах засиял свет — холодный, мертвенный, как свет далёких звёзд. Герцогиня зажмурилась, ожидая удара. Изабель и Винсент, стоявшие позади, вжались в стену, не в силах отвести взгляд от разворачивающейся сцены. Они не понимали слов, но они чувствовали — происходит что-то важное. Что-то, что решит их судьбу.
Жека наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди. Его лицо выражало лёгкое любопытство и некоторую скуку.
— Кат-сцена, — сказал он сам себе. — Заскриптованный диалог между боссом и моим NPC. Ну, окей. Пусть поговорят. Наверное, это важно для сюжета. Жаль, субтитров нет — интересно, о чём они. Наверное, он её ругает за то, что она в плену. Типа, ты опозорила наш род, как ты могла. Стандартный сюжетный поворот. Ладно, подождём. Пусть выговорятся.
Он прислонился к колонне и приготовился ждать. Но, похоже, Монарх ждать не собирался. Он шагнул к Герцогине, и свет в его руке стал ярче. Ещё секунда — и удар обрушится на неё. И тут Жека понял: его NPC сейчас убьют. А он не для того фармил этого моба, пробивался через толпы Безликих и тратил зелья, чтобы какой-то босс просто взял и удалил его трофей.
— Эй! — крикнул он, выходя вперёд. — Ты чего это? Руки убери! Это мой NPC! Я её зафармил, она моя! У меня на неё поводок, видишь? Если ты её тронешь, у меня коллекция сломается! А ну отойди!
Монарх повернул голову. Его галактические глаза уставились на Син его Великана. Он ничего не сказал, но воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым, как ртуть. Жека почувствовал, как его ноги слегка уходят в пол — невидимая сила давила на него, пытаясь раздавить. Пол задрожал, пошёл трещинами.
— Ого, — сказал он. — Гравитация. Или телекинез. Механика интересная. Но меня так просто не задавишь.
Он выхватил меч. Обсидиановая сталь засветилась в темноте фиолетовым светом. Монарх посмотрел на меч, потом на Жеку, потом снова на меч. На его гладкой маске не было выражения, но в галактических глазах мелькнуло что-то новое. Интерес. Удивление. Жека не разбирал.
— Ты бросаешь мне вызов, — произнёс Монарх, и его голос теперь был направлен на Жеку. — Ты, существо без прошлого и без будущего. Ты, которого нет в Книге Судеб. Ты, чьё имя не записано ни в одном из миров. Ты хочешь сразиться со мной?
— Чего? — переспросил Жека. — Я тебя не понимаю. Говори по-человечески. Или просто агрись уже. Давай, босс, начинаем файт. У меня ещё куча дел по расписанию.
И он бросился вперёд.
Первый удар был быстрым. Жека метил в голову — туда, где маска смыкалась с короной. Но меч не достиг цели. Монарх просто исчез. Не телепортировался вспышкой, не отпрыгнул — просто перестал быть в этом месте и возник в другом, на противоположном конце моста. Движение было настолько плавным, что Жека даже не заметил перехода. Один миг — босс здесь. Следующий — уже там.
— Фаза, — констатировал Жека. — Или уклонение. Ладно.
Он развернулся и бросился снова. На этот раз Монарх не стал уклоняться. Он поднял руку, и воздух перед ним сгустился в стену — прозрачную, мерцающую, как мыльный пузырь. Жека врезался в неё, отскочил, ударил мечом. Стена зазвенела, но не сломалась. Он ударил снова. Снова. С третьего удара стена треснула, и Жека прорвался.
Но Монарх уже ждал его. С его пальцев сорвались лучи — не те, что у Клинков Логоса, а более плотные, более тёмные, как сгустки самой Пустоты. Один луч попал Жеке в плечо. Броня выдержала, но его отбросило назад, на мост. Сердец осталось восемь. Второй луч ударил в грудь. Семь сердец. Третий — в ногу. Шесть.
— Да чтоб тебя! — выругался Жека, поднимаясь. — У тебя что, бесконечная мана? Это читерство!
Он выпил зелье регенерации и сменил тактику. Не бежать вперёд, а использовать окружение. Он поставил два блока булыжника — укрытие. Потом ещё два. Потом вылил ведро лавы под ноги Монарху. Лава растеклась по мосту, но Монарх просто поднялся в воздух и завис над ней, даже не взглянув вниз.
— Летает, — констатировал Жека. — Ну конечно. Главный босс, должен летать. Логично. Ладно, будем импровизировать.
Он достал динамит. Поджёг. Кинул. Монарх повернул голову, посмотрел на летящую шашку, и та просто исчезла в воздухе. Не взорвалась. Исчезла. Как будто её и не было.
— Да ладно! — возмутился Жека. — Это нечестно! Ты что, удаляешь объекты? Типа права администратора? Так нельзя!
Монарх опустился на мост. Его рука вытянулась вперёд, и из воздуха материализовался меч — длинный, изогнутый, как полумесяц, сотканный из чистой тьмы. От меча исходил холод — не физический, а какой-то глубинный, пробирающий до костей. Жека почувствовал, как замедляются его движения, как будто сам воздух стал плотнее. Монарх двинулся к нему — медленно, неумолимо, как затмение. Каждый его шаг был ударом молота по нервам. Жека отступал, выставляя блоки, но Монарх просто проходил сквозь них. Не ломал — проходил. Как будто для него камень был не плотнее тумана.
Первый удар мечом тьмы рассёк воздух. Жека блокировал обсидиановым щитом, но щит треснул. Второй удар — щит разлетелся вдребезги, осколки полетели в разные стороны. Третий удар — Жека едва успел отпрыгнуть, и лезвие прошло в миллиметре от его груди, рассекло воздух с жутким, воющим звуком. Сердца упали до пяти. Четырёх. Трёх.
Жека отпрыгнул назад, тяжело дыша. Такого он не ожидал. Этот босс был не просто сильным — он был сломанным. Он игнорировал блоки. Он летал. Он удалял динамит. Его атаки проходили сквозь броню, как будто её не было. А его глаза — эти вращающиеся галактики — смотрели на Жеку с холодным, безжалостным любопытством. Как учёный смотрит на подопытную мышь.
— Так, — выдохнул Жека, отступая к выходу. — Это не фарм. Это PvP с читером. Он меня давит. Он меня просто уничтожает. Надо валить. Срочно.
Монарх двинулся за ним — всё так же медленно, всё так же неумолимо. Его меч тьмы описывал в воздухе ленивые дуги, и от каждого взмаха по мосту пробегали трещины. Жека понял: если он сейчас не придумает что-то, босс догонит его и прикончит. А умирать в хардкоре нельзя. Умирать в хардкоре — это конец игры.
И тогда он начал строить.
На бегу, не останавливаясь, он выбрасывал из инвентаря блоки булыжника. Первая стена выросла прямо перед Монархом — три блока в высоту, пять в ширину. Монарх прошёл сквозь неё, но на это ушла секунда. Вторая стена — уже толще, четыре блока. Третья — с прослойкой из обсидиана. Четвёртая — с лавой внутри, которая потекла по коридору, едва Монарх разрушил оболочку. Пятая — из костяных блоков, добытых с приспешников. Они были хрупкими, но при разрушении взрывались облаком осколков, и это тоже замедляло босса.
Жека строил и отступал, строил и отступал. Его руки мелькали, как у пианиста. Он выливал лаву, ставил блоки, снова выливал лаву, снова ставил блоки. Коридор позади него превратился в полосу препятствий — стены, баррикады, лавовые лужи, костяные ловушки. Монарх проходил сквозь всё это, разрезая препятствия своим мечом тьмы, раздвигая стены силой мысли, но каждое препятствие задерживало его на секунду. На две. На три. Этих секунд Жеке хватало, чтобы оторваться.
— Не догонишь! — крикнул он через плечо. — У меня блоков навалом! Я могу так весь Лабиринт застроить!
Изабель и Винсент бежали впереди, спотыкаясь и путаясь в поводках. Герцогиня, всё ещё на привязи, двигалась с неестественной плавностью, но её лицо было искажено ужасом. Она оглядывалась назад, на разрушаемые стены, на просвечивающий сквозь них свет глаз Монарха, и шептала что-то на своём языке — не то молитву, не то заклинание.
Жека влетел на свою базу, развернулся и начал закладывать вход. Обсидиан — первый слой. Булыжник — второй. Лава — в щели между слоями, чтобы текла и создавала дополнительную преграду. Костяные блоки — третий слой, которые взорвутся осколками, если Монарх их сломает. Потом ещё обсидиан. Потом ещё булыжник. Он работал как одержимый, не останавливаясь ни на секунду. Его руки дрожали от напряжения — не от страха, а от адреналина.
Через десять минут вход в базу был замурован наглухо. Десять слоёв различных материалов. Лавовые карманы. Костяные ловушки. Даже пара динамитных зарядов, заложенных между слоями — на случай, если босс всё-таки пробьётся.
Жека отошёл от стены, тяжело дыша. Сердца восстановились до пяти — зелье регенерации всё ещё работало. Рядом, привалившись к стене, сидели Изабель и Винсент. Они были бледны как смерть, их колотила крупная дрожь. Герцогиня стояла у дальней стены, всё ещё на поводке, и смотрела на замурованный вход. Её белые глаза были расширены. Она только что видела, как её Повелитель — существо, перед которым трепетали миры, — был остановлен. Не побеждён, нет. Но остановлен. Задержан. Вынужден пробиваться через стены, которые этот странный пришелец возводил быстрее, чем Монарх их разрушал.
С той стороны донеслось несколько глухих ударов. Стена задрожала. С потолка посыпалась чёрная пыль. Жека напрягся, сжимая меч. Удары продолжались — размеренные, тяжёлые, как шаги великана. Потом наступила тишина.
Долгая, звенящая тишина. Монарх не пробился. Или не стал пробиваться. Или решил, что это не стоит усилий. Жека выждал ещё минуту, две, три. Тишина не нарушалась.
— Ушёл, — выдохнул он и сполз по стене на пол. — Фух. Это было близко. Очень близко.
Он посидел немного, приходя в себя, потом встал и подошёл к верстаку. На его квадратном лице застыло выражение, которое Изабель и Винсент видели впервые. Не веселье. Не азарт. Не скука. Это была решимость. Холодная, твёрдая, как обсидиан.
— Так, — сказал он, выкладывая на верстак ресурсы. — Этот босс — он реально сильный. Самый сильный из всех, кого я встречал. Он меня размазал бы, если бы я не сбежал. Но это ничего. Это просто значит, что я был недостаточно готов. Недостаточно застроился. Недостаточно прокачался. Недостаточно нафармил.
Он обвёл взглядом свою базу — стены, шахту, сортировочную, портал. Всё это было хорошо. Но недостаточно. Против Сумеречного Монарха этого было мало. Нужно было больше.
— Я превращу эту базу в крепость, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно серьёзно. — Нет — в машину смерти. Я застрою каждый угол. Я поставлю раздатчики на каждом шагу. Я вырою ров с лавой по всему периметру. Я сделаю автоматические пушки, которые будут стрелять динамитом по таймеру. Я накрафчу столько големов, что они заполнят весь зал. Я зачарую броню на максимум. Я сделаю зелья, которые дают неуязвимость. Я найду способ остановить его магию. И когда я закончу…
Он стукнул кулаком по верстаку, и инструменты подпрыгнули.
— Когда я закончу, я вернусь в тот зал. И я зафармлю его. Не он меня — я его. Понятно?
Никто не ответил. Изабель и Винсент смотрели на него и не понимали слов. Но они понимали тон. Герцогиня, стоявшая у стены, тоже смотрела — и в её белых глазах впервые за много веков мелькнуло что-то похожее на надежду. Или на страх. Или на то и другое сразу. Потому что она только что видела, как её Повелитель — непобедимый, вечный, всесильный — не смог догнать это существо. И она начинала понимать, что пришелец, который держит её на поводке, возможно, опаснее, чем она думала. Возможно, опаснее, чем кто-либо мог предположить. Возможно, опаснее самого Монарха.
А Жека уже раскладывал блоки и прикидывал план новой обороны. Он не знал, что такое поражение. Он знал только одно: это его игра. Его мир. Его правила. И какой-то босс, пусть даже с галактиками в глазах, не отнимет у него победу.
Армия выступила на рассвете.
Триста тысяч человек — такого мир не видел со времён Войны Девяти Королей. Под знамёнами короля Эдварда Шестого и герцога Леопольда Третьего собрались все силы королевства: закалённые ветераны восточных кампаний, рыцари в сияющих доспехах, ополченцы с вилами и топорами, лучники, арбалетчики, инженерный корпус с осадными башнями и таранами, и маги Академии — сотни магов, от желторотых учеников до седобородых архимагов. Они шли через леса и равнины, и земля дрожала под их шагами.
Герцог ехал в авангарде, рядом с королём. Его лицо, осунувшееся и постаревшее за эти недели, было обращено к югу. Туда, где за горизонтом лежал Эренвальд. Его город. Его дом. И его дочь.
— Она жива, — сказал он королю, хотя тот не спрашивал. — Я знаю, что она жива. Я чувствую это.
Король не ответил. Он смотрел на дорогу, и его голубые глаза были холодны, как зимнее небо. Он думал о том, сколько из трёхсот тысяч вернутся домой. И вернутся ли вообще.
На третий день пути авангард вышел на холмы, с которых открывался вид на Эренвальд. И армия остановилась. Просто встала, замерев, потому что то, что они увидели, не было городом. Это было нечто иное. Стены Эренвальда, некогда белокаменные и прекрасные, теперь были серыми и угловатыми. Они вздымались на высоту семидесяти метров — выше, чем любая крепость, построенная человеческими руками. Толщина их была такова, что на гребне могли разъехаться три всадника в ряд. Башни, квадратные и приземистые, уходили в небо, и на каждой башне горел факел — тысяча огней, смотревших на армию, как глаза хищного зверя. Ворот не было видно. Только сплошная стена — монолитная, серая, невозможная.
— Праотцы, — прошептал кто-то из офицеров. — Как мы возьмём это?
— Так же, как берут любую крепость, — ответил король, и его голос был твёрд. — Кровью, сталью и огнём. Сигнал к атаке.
Трубы взревели. Армия двинулась вперёд. И тогда стены ожили.
Первыми заговорили стреломёты. Тысячи стрел взвились в воздух одновременно — не прицельный огонь, а сплошная стена из стали и смерти. Они обрушились на первые ряды, и те дрогнули, рассыпались, упали. Солдаты поднимали щиты, но стрелы пробивали дерево и железо, находили щели в доспехах, впивались в плоть. Крики раненых слились в один непрерывный вой.
Потом ударили пушки. Земля вздрогнула, когда первый динамитный заряд разорвался в гуще пехоты, разбрасывая людей, как тряпичных кукол. Второй заряд обрушил осадную башню, которую инженеры только начали подкатывать к стене. Третий взорвался у реки, подняв столб воды и грязи. Четвёртый, пятый, шестой — пушки били безостановочно, и их грохот заглушал всё: крики, приказы, молитвы.
Маги попытались ответить. Архимаг Академии, старик по имени Алдарон, поднял посох и выкрикнул заклинание. С кончиков его пальцев сорвался луч чистой энергии, ударил в стену, и кусок кладки — целый блок, метр на метр, — треснул и осыпался. Но на его месте тут же возник новый блок. Стена восстанавливалась быстрее, чем её разрушали.
— Там никого нет! — крикнул Алдарон, и его голос дрожал. — Стрелы летят сами! Пушки стреляют сами! Стена чинит себя сама! Это не осада! Это бой с призраком!
Но король не слушал. Он бросил в атаку второй эшелон. Третий. Четвёртый. Тысячи солдат лезли на стены, карабкались по приставным лестницам, падали в ров с водой, тонули, захлёбывались. Железные големы, стоявшие на стенах, сбрасывали лестницы, давили людей своими огромными руками, сметали целые шеренги одним взмахом. Их было около сотни, и каждый стоил целого отряда. К вечеру первого дня штурма армия потеряла двадцать тысяч человек. Стена не была пройдена. Ворота не были найдены. Синий Великан не появился.
Ночью герцог сидел у костра и смотрел на огонь. Его доспехи были в саже и крови, меч затупился, лицо осунулось. Но в его глазах горел тот же холодный огонь, что и в день, когда он покинул Эренвальд. Где-то там, за этими проклятыми стенами, была Изабель. И он найдёт её. Чего бы это ни стоило.
На второй день штурм продолжился. Инженеры подвели таран к тому месту, где, как им казалось, должны были быть ворота. Таран ударил в стену — раз, другой, третий. Стена загудела, но не поддалась. Тогда в дело вступили маги: они объединили силы и ударили заклинанием такой мощи, что воздух засветился. Часть стены рухнула, открывая проход. Солдаты ринулись в пролом с криками торжества. Но за проломом оказалась вторая стена. А перед ней — ров с лавой. Лава горела, пылала, и жар от неё был такой, что плавились доспехи. Десятки людей упали в ров, и их крики были слышны даже сквозь грохот пушек.
На третий день армия начала роптать. Солдаты отказывались идти на штурм. Офицеры не могли их заставить. Потери были чудовищными — почти пятьдесят тысяч убитых и раненых за три дня. А враг даже не показался. Только стены, пушки, големы, лава. Бесконечная, бездушная, автоматическая смерть. Король собрал военный совет.
— Мы не можем пробиться, — сказал военный министр. — Мы теряем людей быстрее, чем можем их подвести. Через неделю от армии ничего не останется. Нужно отступать.
— Нет, — ответил герцог. — Мы не можем отступить. Мы уже пробовали. Он придёт за нами. Мы должны победить здесь и сейчас. Или умереть.
— Но как? — спросил кто-то. — Стены не берутся штурмом. Ворота не открываются. Мы даже не знаем, где они!
В этот момент в шатёр вошёл барон Альдрик. Его лицо, обычно мрачное, сейчас было оживлённым. Он тяжело дышал — видимо, бежал. В руке он сжимал клочок пергамента, грязный и помятый.
— Голуби, — сказал он. — Почтовые голуби. Мы отправили их в город месяц назад, когда ещё надеялись на переговоры. И один вернулся. С посланием.
Он протянул пергамент королю. Тот развернул, прочитал. Его брови поползли вверх.
— Послание от жителей, — произнёс он. — Тех, кого Великан держит в городе. Они пишут, что знают, как отключить механизмы. Они нашли комнату управления. Они могут открыть ворота изнутри. Но им нужен сигнал.
Герцог выхватил пергамент из рук короля, пробежал глазами. Его руки дрожали.
— Это пишет староста Эрланд, — сказал он. — Я знаю его. Он был старостой деревни, которую Великан захватил первой. Он и его люди — они внутри. Они хотят помочь. Они ждали нас.
— Или это ловушка, — заметил канцлер Эберхард. — Мы не знаем, можно ли им доверять. Может быть, Великан заставил их написать это.
— Может быть, — сказал герцог. — Но у нас нет выбора. Завтра на рассвете мы дадим сигнал. Три красные ракеты. И если ворота откроются — мы войдём. Если нет… — он замолчал.
Король посмотрел на него долгим взглядом.
— Хорошо, — сказал он. — Готовьте ракеты.
Четвёртый день осады начался в тишине. Пушки молчали. Стреломёты ждали. Армия, измученная и поредевшая, выстроилась перед стенами в последний раз. Солдаты смотрели на семидесятиметровые громады, и в их глазах не было надежды. Только усталость. Только обречённость.
На холме, где стоял командный шатёр, маг Алдарон поднял посох к небу. С его конца сорвались три огненные ракеты — красные, яркие, видимые за много километров. Они взмыли в утреннее небо и рассыпались искрами. И армия замерла в ожидании.
Сначала ничего не происходило. Потом где-то в глубине города раздался глухой удар. Ещё один. Ещё. Это отключались механизмы: редстоун-схемы, которые питали пушки и стреломёты, замирали одна за другой. Големы, стоявшие на стенах, замерли и опустили руки. Свет в их глазах-углях потускнел и погас. Пушки втянулись обратно в бойницы. Стрелы перестали лететь.
А потом стена дрогнула.
Огромная, монолитная, казавшаяся нерушимой, она начала раздвигаться. Каменные блоки, идеально подогнанные друг к другу, скользили в стороны, открывая проход шириной в десять метров. За проходом виднелась главная улица Эренвальда — пустая, мощёная, ведущая прямо к дворцу на холме. Ворота, которых никто не мог найти четыре дня, открылись.
В проёме стояли люди. Простые люди в простой одежде: старики, женщины, даже несколько детей. Впереди стоял старик с посохом — Эрланд. Его лицо было бледным, руки дрожали, но голос, когда он заговорил, был твёрдым.
— Входите, — сказал он. — Мы отключили всё, что смогли. Но Великан… его нет. Он ушёл. И мы не знаем, когда он вернётся. Торопитесь.
Армия ринулась в пролом.
Жители сделали это ночью. Ещё в первую ночь осады Мирра, наблюдавшая со стены за безуспешными атаками армии, заметила, что голуби, которых держал когда-то старый пекарь, всё ещё живы. Они сидели в клетке на чердаке барака — тощие, голодные, но живые. Она написала короткое послание на клочке пергамента, привязала к лапке самого крепкого голубя и выпустила в ночное небо. Голубь улетел на север — туда, где, как надеялась Мирра, стояла армия.
Потом начались поиски. Жители знали, что Великан управляет механизмами из командного центра. Они видели, как он спускался в подвал под дворцом, как щёлкал рычагами, как стены раздвигались и сдвигались по его команде. Но никто из них никогда не был внутри. Подвал охраняли големы.
Хродгар-кузнец вызвался первым. Он взял свой самый тяжёлый молот и пошёл к дворцу. Два голема, стоявшие у входа, заметили его и двинулись навстречу. Но Хродгар не стал сражаться. Он просто побежал — в сторону, в переулок, — и големы, запрограммированные преследовать угрозу, последовали за ним. Пока они гонялись за кузнецом по улицам, Мирра и Эрланд проскользнули внутрь.
Подвал был огромным. Стены, покрытые красной пылью и факелами, уходили вглубь. Повсюду тянулись провода из редстоуна, соединявшие десятки рычагов, кнопок и нажимных пластин. В центре стоял главный пульт — тот самый, с табличками на неведомом языке. Мирра подошла к нему, и её руки задрожали. Она не знала, что делают эти рычаги. Она не понимала надписей. Но она помнила, как Великан щёлкал ими. Она видела это из окна барака — он дёргал рычаги один за другим, и что-то в стенах менялось.
— Вот этот, — сказала она, указывая на самый большой рычаг. — Он дёргал его первым. Когда начинал. И когда заканчивал — тоже.
— Ты уверена? — спросил Эрланд.
— Нет, — ответила Мирра. — Но выбора нет.
Она взялась за рычаг и потянула вниз. Раздался щелчок. Где-то наверху, на стенах, что-то загудело и замерло. Она потянула второй рычаг. Третий. Четвёртый. Потом ещё и ещё. Она дёргала все рычаги подряд, не разбирая, за что они отвечают. Пушки замолчали. Стреломёты замерли. Големы остановились. Система, выстроенная Синим Великаном с такой тщательностью, отключалась по частям, как засыпающий зверь.
Оставалось самое сложное — ворота. Мирра нашла рычаг с табличкой, на которой было нарисовано что-то похожее на дверь. Она потянула его. Ничего не произошло. Потянула ещё раз. Тишина. Тогда она нажала на кнопку рядом с рычагом — большую, чёрную, с непонятным символом. И тут же весь подвал осветился. Где-то далеко, в стенах, заскрежетали поршни. Липкие блоки пришли в движение. Каменные плиты, весившие тонны, начали раздвигаться. Ворота, которых не могла найти трёхсоттысячная армия, открывались.
Эрланд и Мирра выбежали из подвала. На улицах уже собирались жители. Они смотрели на открывающиеся ворота, на армию, входящую в город, и не знали, радоваться или бояться. Они были свободны. Но свобода эта могла быть недолгой. Потому что где-то там, в другом измерении, Синий Великан всё ещё играл в свою игру. И он мог вернуться в любой момент.
Армия заполнила город. Солдаты бежали по улицам, занимали дома, проверяли подвалы и чердаки. Герцог, не останавливаясь, мчался к дворцу. Он спрыгнул с коня у входа, взбежал по ступеням и ворвался в тронный зал. Зал был пуст. Только мраморные колонны, обсидиановый пол и трон — чужой, квадратный, сложенный из костей и обсидиана. На троне никого не было. Рядом с троном, на железной ограде, висели два пустых поводка.
— Изабель! — крикнул герцог, и его голос разнёсся под сводами. — Изабель!
Ответа не было. Только эхо.
Он обыскал дворец — комнату за комнатой, коридор за коридором. Он нашёл её покои, нетронутые, с её платьями в шкафу и книгой на прикроватном столике. Он нашёл подвал, где Мирра и Эрланд всё ещё стояли у пульта управления. Он нашёл портал — чёрную обсидиановую раму, которая мерцала фиолетовым светом. Портал был открыт. И герцог понял: она там. Его дочь там, в другом мире, вместе с Великаном. Живая или мёртвая — он не знал. Но он знал, что должен идти за ней.
Он повернулся к своим офицерам.
— Город взят, — сказал он. — Но война не окончена. Он вернётся. И мы должны быть готовы. Готовьте оборону. Укрепляйте стены. Расставьте солдат. И ждите моего возвращения.
Он шагнул к порталу. Канцлер Эберхард попытался остановить его, но герцог отстранил старика.
— Я вернусь, — сказал он. — С ней.
И вошёл в фиолетовое сияние. Портал сомкнулся за ним, и в зале воцарилась тишина. Война за Эренвальд была выиграна. Но главная битва ещё даже не начиналась.
Прошла неделя. А может, две. Жека не считал. В этом измерении не было ни дня, ни ночи — только вечная тьма за стенами базы и тусклое свечение факелов внутри. Он спал, когда уставал, ел, когда хотелось, и всё остальное время работал. Строил. Крафтил. Зачаровывал. Улучшал. Его база, которую он когда-то считал «времянкой», теперь напоминала подземную цитадель из какого-то безумного инженерного сна.
Всё началось с расширения периметра. Прежние стены были хороши, но недостаточно хороши. Жека разобрал их и отодвинул границы базы на пятьдесят блоков в каждую сторону. Новые стены были толщиной в десять блоков — не просто булыжник, а слоёный пирог из обсидиана, костяных блоков, обсидиановой стали и прослоек из лавы. Если какой-то враг попытается пробиться, он сначала получит лавой в лицо, потом застрянет в костяных шипах, а потом упрётся в обсидиан, который даже алмазная кирка берёт с трудом.
Потолок он поднял на тридцать блоков и укрепил таким же пирогом. Пол углубил на десять блоков и залил лавой — на случай, если кто-то попытается подкопаться снизу. Над лавой, на железных балках, держался основной уровень базы. Всё пространство было разделено на зоны: жилая (где стояли кровати, верстаки и сундуки), производственная (печи, зачаровательные столы, зельеварки), складская (сортировочная система, которую он довёл до совершенства) и оборонная (пульт управления, арсенал, комната с рычагами).
Но главным достижением стала фабрика големов.
Жека построил её в дальней части базы, в огромном зале, который он вырубил в чёрном кварце. Идея была проста: если големы могут сражаться, то чем больше големов, тем лучше. А если делать их не из обычного железа, а из новых материалов, добытых в Лабиринте, они будут сильнее, быстрее и опаснее. Эксперименты начались сразу.
Первым делом он попробовал скрафтить голема из обсидиановой стали. Рецепт был тот же: четыре блока материала и тыква. Но результат превзошёл все ожидания. Обсидиановый голем был выше железного почти на голову, его броня светилась фиолетовым, а в глазах горел не просто огонь, а холодное пламя Пустоты. Когда Жека приказал ему ударить по тестовой стене, голем пробил пять блоков подряд и остановился только на шестом. Жека присвистнул.
— Да ты зверь, — сказал он. — Настоящий зверь. Будешь элитным стражником.
Он скрафтил ещё пять таких. Потом ещё десять. Потом ещё двадцать. Ресурсы позволяли: шахта давала обсидиановую сталь стабильно, а после того, как Жека автоматизировал добычу с помощью поршней и вагонеток, руда поступала непрерывным потоком. Големы выстраивались в шеренги, заполняя тренировочный зал, и ждали приказов. К концу первой недели их было пятьдесят.
Потом он попробовал костяные блоки. Они были хрупкими, но очень лёгкими. Голем из костяных блоков получился невысоким и щуплым, зато двигался в три раза быстрее обычного. Он не подходил для ближнего боя, но как разведчик или диверсант был идеален. Жека назвал их «гончими» и сделал два десятка. Они носились по базе, бесшумные и стремительные, и их костяные маски, похожие на лица Безликих, скалились в темноте.
Следующими стали големы из тёмного кварца. Эти получились странными: они мерцали, появляясь и исчезая, как будто существовали не полностью в этом измерении. Жека долго не мог понять, в чём дело, пока не заметил, что такой голем проходит сквозь стены. Не ломает — именно проходит. Как Сумеречный Монарх. Это было открытие. Жека тут же сделал десяток таких големов и определил их в отряд специального назначения.
— Если босс может ходить сквозь блоки, — рассуждал он, — значит, мне нужны юниты, которые тоже так могут. Будет сюрприз.
К концу второй недели у него была армия. Сто двадцать големов: пятьдесят обсидиановых, тридцать железных (старая гвардия), двадцать костяных и двадцать кварцевых. Они стояли в огромном зале, выстроившись по подразделениям, и их глаза горели в темноте, как сотни звёзд. Жека обходил строй, проверял каждого, отдавал приказы. Он чувствовал себя генералом. Нет — императором. Императором целой армии, которая подчинялась только ему.
Но големы были лишь частью подготовки. Второй частью стала броня.
Жека пересмотрел все ресурсы, которые у него были. Обсидиановая сталь — отличный материал. Но можно лучше. Он взял зачаровательный стол, поставил вокруг книжные шкафы (благо книг из замка барона набралось достаточно) и начал экспериментировать. Первое зачарование — Защита пятого уровня. Второе — Огнеупорность. Третье — Невесомость, которое он получил случайно, скрестив «слезу Пустоты» с обсидиановым слитком. Невесомость уменьшала вес брони почти до нуля, и Жека, облачившись в полный сет, почувствовал себя невероятно лёгким. Он прыгал, кувыркался, бегал по стенам — движения стали быстрее и точнее.
— Имба, — сказал он. — Полнейшая имба. Я теперь как ниндзя. Только квадратный.
Дальше — больше. Он скрестил песочные часы, выпавшие с Аскетов Сердца, с зельем силы. Получилось зелье, которое временно удваивало урон. Он скрестил «слезу Пустоты» с динамитом — получилась бомба, которая не взрывалась, а создавала зону искажения, где все враги двигались в три раза медленнее. Он скрестил золотой каркас Аскета с нагрудником — получилась броня, которая частично поглощала магический урон. Он скрестил всё, что можно было скрестить, и каждая новая комбинация давала что-то полезное.
Особое внимание он уделил мечу. Обсидиановая сталь была хороша, но против Монарха этого мало. Нужно было что-то, что било бы по его магии. Жека долго думал, перебирал трофеи, пока не вспомнил о флаконах, которые висели на шее у Герцогини. Он снял один флакон, разбил, и из него вырвался сгусток чистой, концентрированной тишины — той самой, которой Герцогиня повелевала. Жека поймал этот сгусток, смешал с обсидиановым слитком и зачаровал меч. Результат был неожиданным: меч теперь не просто наносил урон — он накладывал на врага немоту. Не навсегда, на несколько секунд, но для мага, который использует заклинания, этого было достаточно. Жека назвал его «Клинок Тишины» и повесил на пояс.
— Теперь ты не сможешь колдовать, босс, — сказал он, глядя в темноту за стенами. — Хотя бы пару секунд. А за пару секунд я тебя покрошу.
Параллельно с этим он развивал производство. Печей стало тридцать — они гудели круглые сутки, переплавляя руду в слитки. Зельеварки выстроились в ряд, и каждая была настроена на определённый рецепт. Сортировочная система разрослась до гигантских размеров: теперь она занимала целую стену, и сотни воронок перемещали предметы между сундуками с тихим шелестом. Жека больше не тратил время на сортировку лута — всё делалось автоматически.
Он даже построил небольшую ферму. В углу базы, за стеклянной перегородкой, росли странные грибы, которые он нашёл в одном из боковых коридоров Лабиринта. Грибы светились в темноте, и если их правильно приготовить, давали эффект ночного зрения. Жека посадил их на блоки мицелия, которые скрафтил из костной муки и земли, и теперь у него был бесконечный источник ингредиентов для зелий.
К концу второй недели база напоминала подземный город. Огромные залы, соединённые коридорами. Цеха, где круглосуточно ковалась броня и собирались големы. Склады, забитые ресурсами до потолка. Арсенал с оружием на любой случай. Командный центр с десятками рычагов, каждый из которых управлял отдельной системой обороны. И портал — та самая обсидиановая рама, которая связывала базу с Эренвальдом. Жека не проверял его уже несколько дней. Ему было некогда. Он был слишком занят подготовкой.
Изабель и Винсент жили в углу жилой зоны. Жека выделил им отдельный закуток с кроватями и сундуком для еды. Они больше не были привязаны к колышкам — Жека решил, что убегать им некуда, а поводки лучше использовать для новых трофеев. Герцогиня стояла у стены в командном центре, всё ещё на привязи. Она наблюдала за приготовлениями, и в её белых глазах медленно росло осознание. Этот пришелец, который казался ей пустым и бессмысленным, строил армию. Не просто армию — машину войны. Он готовился к битве с Сумеречным Монархом. И, что самое страшное, у него были шансы.
— Ты не понимаешь, с кем собираешься сражаться, — сказала она однажды, когда Жека проходил мимо.
Он, конечно, не понял. Но, взглянув на неё, улыбнулся.
— Скоро, — сказал он. — Скоро я пойду туда снова. И ты поможешь. Ты же знаешь его слабости? Ну, или не знаешь. Неважно. Я сам найду.
Он потрепал её по голове и пошёл дальше. Герцогиня закрыла глаза. Её губы беззвучно зашевелились — не то молитва, не то проклятие. Она не знала, чего хочет больше: чтобы Монарх уничтожил этого наглеца, или чтобы наглец доказал, что даже боги могут пасть.
А Жека уже стоял перед строем големов и проверял снаряжение. Клинок Тишины на поясе. Броня, зачарованная на Защиту, Огнеупорность и Невесомость. Зелья в быстрых слотах: лечение, сила, огнестойкость, замедление времени. Лук с зачарованием на бесконечность. Динамитные бомбы с эффектом искажения. Ведро лавы. Ведро воды. Стак блоков обсидиана. Всё было готово.
— Завтра, — сказал он, и его голос прозвучал в тишине базы, как обещание. — Завтра я иду к боссу. И на этот раз я не отступлю.
Жека стоял перед обсидиановой стеной, которая отделяла его базу от остального Лабиринта. Тусклый свет факелов плясал на его новой броне, отбрасывая длинные тени на ряды големов, выстроившихся за его спиной. Сто двадцать железных, обсидиановых, костяных и кварцевых гигантов ждали приказа. Их глаза горели в полумраке, как сотни маленьких солнц.
— Значит так, — произнёс Жека, и его голос эхом разнёсся под сводами. — Хватит сидеть в обороне. Этот босс думает, что я испугался. Думает, что я забился в угол и буду ждать, пока он сам придёт. А вот фиг ему. Мы идём вперёд. Мы захватываем этот Лабиринт. Коридор за коридором. Зал за залом. Мы строим аванпосты, мы ставим ловушки, мы перемалываем всё, что попытается нас остановить. И когда мы доберёмся до его тронного зала — это будет не бой. Это будет казнь.
Он повернулся к дальней стене, за которой лежали неизведанные сектора Лабиринта, и взмахнул рукой.
— Начинаем экспансию. Погнали.
Первый коридор был узким и тёмным. Жека шёл впереди, освещая путь факелами. За ним, в идеальном строю, двигались големы. Обсидиановые гиганты прикрывали фланги, железные держали центр, костяные рассыпались по коридору разведчиками, а кварцевые то появлялись, то исчезали, проходя сквозь стены и проверяя, что скрывается за ними. Это была не просто армия — это была военная машина, отлаженная до мельчайших деталей.
Первый зал встретил их тишиной. Здесь когда-то обитали Безликие — их следы ещё виднелись на полу: обрывки серых одеяний, осколки костяных масок. Но самих Безликих не было. То ли сбежали, то ли Монарх отозвал их для защиты более важных секторов. Жека не стал гадать. Он выставил посты, поставил сундук с припасами и водрузил над входом табличку с надписью «АВАНПОСТ 1». Потом заложил вход обсидианом, оставив узкий проход, и двинулся дальше.
Во втором зале их ждали.
Десятка три Аскетов Сердца висели в воздухе, заключённые в золотые каркасы. Их невидимые глаза уставились на пришельцев, и воздух в зале задрожал от ментального давления. Жека почувствовал знакомую тяжесть в голове — ту самую, которую он испытывал при первой встрече, — но теперь это было лишь лёгкое неудобство. Он поднял Клинок Тишины, и лезвие засветилось холодным светом.
— Големы, вперёд. Кварцевые — обходите с тыла. Костяные — отвлекайте. Обсидиановые — давите.
Битва была короткой. Кварцевые големы появились из стен прямо за спинами Аскетов, и те не успели перестроиться. Костяные гончие замелькали по залу, отвлекая внимание. Обсидиановые гиганты ударили в лоб, проламывая золотые каркасы своими огромными кулаками. А Жека шёл сквозь хаос битвы, как нож сквозь масло, и его Клинок Тишины обрывал заклинания, не давая Аскетам использовать магию. Через десять минут зал был зачищен. Лут — песочные часы, золотые цепи, свитки — отправился в инвентарь. Жека поставил сундук, табличку «АВАНПОСТ 2» и двинулся дальше.
Третий зал был огромен. Высокий свод терялся во тьме, колонны из чёрного кварца тянулись к потолку, а в центре зала, на возвышении, стояли трое. Клинки Логоса. Элита демонической аристократии. Двое мужчин и женщина — все невероятной, болезненной красоты, с фарфоровой кожей и глазами, в которых плясали тёмные огни. Они не стали ждать атаки. Едва големы вошли в зал, все трое одновременно подняли руки, и пространство вокруг них исказилось, пошло рябью.
— Магический барьер, — констатировал Жека. — Или что-то вроде того. Ладно, работаем по плану.
Он достал динамитную бомбу с эффектом искажения и швырнул её прямо в центр зала. Бомба взорвалась беззвучно, и вокруг эпицентра возникла зона, где время замедлилось в три раза. Клинки Логоса, оказавшиеся внутри, задвигались как в густом сиропе. Их заклинания, которые должны были испепелить нападающих, застыли в воздухе, не долетев до цели.
— Вперёд! — крикнул Жека, и големы ринулись в атаку.
Женщина-Клинок попыталась телепортироваться, но кварцевый голем уже прошёл сквозь стену позади неё и схватил её за плечи. Она закричала — тонко, пронзительно, — и этот крик был полон такого ужаса и такой ненависти, что у Изабель, наблюдавшей за боем из дверного проёма, кровь застыла в жилах. Но Жека даже не поморщился. Он подошёл к женщине, занёс Клинок Тишины и одним ударом рассёк её от плеча до пояса. Тело рассыпалось золотой пылью. Двое других Клинков попытались бежать, но обсидиановые големы уже перекрыли выходы. Через несколько минут всё было кончено.
Жека собрал лут — флаконы с душами, амулеты, живые шёлковые ткани, — и установил третий аванпост. Теперь под его контролем было три зала и два коридора. Но он не собирался останавливаться.
Четвёртый зал. Пятый. Шестой. С каждым часом его владения в Лабиринте расширялись. Он строил стены, ставил ловушки, прокладывал рельсы для вагонеток, чтобы быстрее перемещать ресурсы между аванпостами. В одном зале он обнаружил горячий источник лавы и тут же построил там ещё один генератор булыжника. В другом — залежи тёмного кварца, которые начал разрабатывать с помощью поршней и вагонеток. Его армия росла: в захваченных залах он ставил верстаки и печи, и вскоре там уже ковались новые големы из только что добытых ресурсов. К исходу первого дня экспансии у него было уже сто пятьдесят големов. К исходу второго — двести.
Демоны пытались контратаковать. На третий день, когда Жека зачищал седьмой зал, на него обрушилась целая волна Безликих — сотни, если не тысячи. Они лезли изо всех щелей, заваливали коридоры своими телами, пытались задавить массой. Жека ответил лавой. Он залил коридор перед аванпостом и наблюдал, как Безликие, не способные остановиться, падают в огонь десятками. Их костяные маски плавились, серые одеяния вспыхивали, и вскоре проход был завален дымящимися останками. Ни один не прорвался.
На четвёртый день пришли Гончие Пустоты — твари, которых Жека ещё не видел. Они были похожи на волков, но вместо шерсти их тела покрывала живая тьма, а в пастях горели зубы из чистого обсидиана. Они двигались быстрее костяных големов и атаковали стаями, пытаясь отрезать Жеку от основной армии. Но Жека был готов. Он разлил по полу зелье замедления, и Гончие, попав в лужу, завязли, как мухи в мёде. Подоспевшие обсидиановые големы перебили их за несколько минут.
На пятый день Лабиринт затих.
Жека стоял на стене своего последнего аванпоста — девятого по счёту, — и смотрел в темноту. Впереди, за узким мостом из чёрного кварца, лежал центральный сектор Лабиринта. Там, в сердце этого измерения, ждал Сумеречный Монарх. Жека знал это. Он чувствовал. Воздух здесь был плотнее, темнота гуще, а тишина — звонче. И где-то там, в этой тишине, собиралась армия.
Он видел огни. Тысячи огней, которые мерцали во тьме, как глаза хищников. Это были Безликие. Десятки тысяч Безликих, выстроившихся в боевые порядки. За ними, паря над мостом, висели Аскеты Сердца — сотни золотых каркасов, образующих оборонительную линию. Ещё дальше, на подступах к тронному залу, стояли Клинки Логоса — элита, лучшие из лучших. А за ними, на горе масок, сидел он. Сумеречный Монарх. И его галактические глаза смотрели прямо на Жеку.
— Он собрал всё, что у него есть, — пробормотал Жека, и его губы растянулись в улыбке. — Всю армию. Все резервы. Всех элитных мобов. Он понял, что я не остановлюсь. Понял, что я дойду до него. И теперь он готовится к финальной битве.
Он обернулся к своей армии. Двести двадцать големов стояли за его спиной, выстроившись в идеальные шеренги. Обсидиановые гиганты в центре. Железные на флангах. Костяные гончие впереди, готовые к разведке. Кварцевые призраки позади, ожидающие приказа обойти врага с тыла. Изабель и Винсент сидели в углу аванпоста, привязанные к колышку. Они смотрели на армию, на Жеку, на огни в темноте, и их лица были бледны. Они понимали: сейчас начнётся то, чего этот мир не видел никогда. Битва, которая решит судьбу всего Лабиринта. А может, и не только Лабиринта.
Герцогиня стояла рядом с Жекой. Её белые глаза были устремлены на огни вражеской армии, и она что-то шептала — не то молитву, не то заклинание. Жека потрепал её по голове.
— Не бойся, — сказал он. — Я же обещал. Я зафармлю твоего босса. И ты мне в этом поможешь.
Она не ответила. Да если бы и ответила, он бы не понял. Но в её глазах, устремлённых на Син его Великана, больше не было ни страха, ни ненависти. Только странное, почти благоговейное ожидание.
Жека поднял Клинок Тишины, и лезвие засветилось холодным фиолетовым светом.
— АРМИЯ! — крикнул он, и его голос прокатился по Лабиринту, отражаясь от стен и мостов. — ВПЕРЁД! ПОКАЖЕМ ЭТИМ МОБАМ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ ФАРМ!
И двести двадцать големов сделали первый шаг. Мост задрожал. Тьма впереди зашевелилась, и орда Безликих двинулась навстречу. Две армии — демоническая и механическая — сходились в сердце Лабиринта. И где-то там, на горе масок, Сумеречный Монарх поднялся и взял в руки меч тьмы. Он ждал этого момента. Ждал с тех пор, как пришелец сбежал, завалив коридоры лавой и булыжником. Теперь пришелец вернулся. И на этот раз он не убежит.
Две армии сошлись на мосту из чёрного кварца, и Лабиринт содрогнулся.
Первый удар был страшен. Безликие, шедшие в авангарде демонической орды, накатили на шеренги големов, как серая приливная волна. Их были тысячи — десятки тысяч, — и они не знали страха. Они не знали сомнений. Они просто шли вперёд, выставив костяные маски, вытянув руки, чтобы рвать и крушить. Первая линия големов встретила их стеной обсидиановых тел и не дрогнула. Железные кулаки обрушились на костяные маски, дробя их в пыль. Обсидиановые клинки, встроенные в руки элитных големов, рассекали серые тела, как серпы рассекают траву. Но Безликие всё шли. За каждым павшим вставали десять новых, за каждым разбитым — двадцать целых. Они лезли по телам своих же, карабкались на големов, пытались задавить массой.
Жека стоял в центре строя, на небольшом возвышении из обсидиановых блоков, которое он поставил специально для обзора, и командовал. Он не махал мечом — пока не махал. Он управлял битвой, как генерал управляет армией, как дирижёр управляет оркестром, как игрок управляет юнитами в стратегии.
— Первый ряд, держать строй! — кричал он, и его голос, усиленный акустикой Лабиринта, гремел над мостом. — Железные, сменить обсидиановых на флангах! Кварцевые, зайти в тыл через левую стену! Костяные, приготовиться к прорыву! Динамит — залп!
Десяток динамитных шашек взлетели в воздух и обрушились на гущу Безликих. Грохот разрывов слился в сплошной гул. Мост задрожал, куски чёрного кварца полетели в бездну. Но Безликие всё шли. Их становилось меньше — лава, которую Жека разлил перед строем, пожирала их сотнями, но они всё равно шли. Потому что таков был приказ Монарха. Потому что они были пушечным мясом, расходным материалом, призванным измотать врага перед ударом элиты.
— Они хотят, чтобы мы потратили силы, — пробормотал Жека. — Ну-ну. Пусть попробуют.
Он дёрнул рычаг на своём командном пульте — переносном, собранном специально для этой битвы, — и в тылу, на аванпостах, которые он построил вдоль всего пути, начали активироваться поршни. Из скрытых ниш выдвинулись дополнительные раздатчики со стрелами. Из лавовых резервуаров потекли новые потоки. Из сундуков, подключённых к воронкам, начали поступать свежие динамитные шашки. Жека построил не просто базу. Он построил логистическую систему, которая питала его армию ресурсами в реальном времени. И эта система сейчас работала на полную мощность.
Прошёл час. Два. Три.
Безликие кончились. Просто кончились. Последние остатки серой орды, потрёпанные и разбитые, отступили за линию Аскетов Сердца, которые теперь выдвигались вперёд. Их золотые каркасы мерцали в темноте, их невидимые глаза смотрели на големов, и воздух вокруг них начал сгущаться, тяжелеть, наполняться ментальным давлением. Аскеты ударили одновременно — сотни заклинаний, направленных на то, чтобы сломить волю, замедлить движения, посеять хаос в рядах.
И тут Жека сделал то, чего они не ожидали. Он достал Клинок Тишины, поднял его над головой и активировал. Лезвие засветилось ослепительным белым светом, и волна тишины прокатилась по полю боя — не просто отсутствие звука, а антимагия, подавляющая любые заклинания. Ментальное давление исчезло. Чары Аскетов рассыпались, не достигнув цели. Големы, которые на секунду замешкались, снова двинулись вперёд.
— ВПЕРЁД! — заорал Жека, и его голос был полон ярости и восторга. — ДАВИТЕ ИХ! КВАРЦЕВЫЕ, ОБХОД! ОБСИДИАНОВЫЕ, В ЛОБ! КОСТЯНЫЕ, РЕЖЬТЕ ИМ ТЫЛЫ!
Големы ринулись на Аскетов. Кварцевые призраки прошли сквозь стены и появились прямо за спинами золотых фигур. Костяные гончие проскользнули в щели между каркасами и начали рвать невидимые тела. Обсидиановые гиганты ударили в лоб, ломая золотые конструкции, как спички. Аскеты пытались защищаться, но их магия не работала — Клинок Тишины глушил её, а физической силой они уступали големам. Один за другим они падали, рассыпаясь облаками золотой пыли. Их песочные часы разбивались о пол, и застывшие мгновения чужой агонии вырывались на свободу, наполняя воздух беззвучными криками.
Но Монарх не был бы Монархом, если бы у него не было козырей.
Из-за линии Аскетов вышли Гончие Пустоты — сотни, тысячи тварей, покрытых живой тьмой. Они двигались быстрее ветра, их обсидиановые зубы рвали големов на части, их когти оставляли рваные борозды на обсидиановой броне. А за ними, паря над мостом, появились сами Клинки Логоса. Элита. Лучшие из лучших. Их было около полусотни, и каждый стоил целой армии. Они обрушили на големов всю мощь своей магии — лучи чистой энергии, вихри тьмы, проклятия, которые выворачивали реальность наизнанку. Обсидиановые големы, которые только что были несокрушимыми, начали падать. Их броня трескалась, их глаза-угли гасли, их тела рассыпались обломками.
Жека увидел это и стиснул зубы.
— Так, — сказал он. — Элита пошла. Значит, и я пойду. Хватит командовать. Пора воевать.
Он спрыгнул с командного возвышения, выхватил Клинок Тишины и бросился в гущу битвы.
Дальше всё смешалось в один бесконечный, яростный танец. Жека рубил, колол, уклонялся, ставил блоки, пил зелья, бросал динамит, снова рубил. Его движения были быстрыми и точными — зачарование Невесомости делало его лёгким как пёрышко, и он прыгал, кувыркался, отталкивался от стен и потолка, атакуя с неожиданных углов. Гончие Пустоты пытались достать его, но он уклонялся от их клыков и рубил их одну за другой. Клинки Логоса пытались достать его магией, но Клинок Тишины глушил заклинания, а когда магия не работала, Клинки были просто красивыми фарфоровыми куклами. Жека рассёк одного, второго, третьего. Четвёртый Клинок — тот самый, что носил на шее флаконы с украденными талантами, — попытался сбежать, но Жека догнал его, прыгнув с моста на стену и оттолкнувшись от неё, как от трамплина. Его меч рассёк демона пополам, и флаконы разбились, освобождая пойманные души. В воздухе зазвучали голоса — десятки голосов, которые что-то пели, что-то кричали, что-то шептали на мёртвых языках, — а потом стихли навсегда.
Битва кипела. Големы и демоны перемешались в одну сплошную массу. Обсидиан крошился, золото плавилось, лава текла по мосту, заливая пробоины. Жека потерял счёт времени. Он не знал, сколько уже сражается — час, два, десять. Его броня была исцарапана и покрыта вмятинами. Зелья кончались. Големов осталось меньше половины. Но и враг редел. Гончие Пустоты были почти полностью истреблены. Клинки Логоса — те, что ещё держались, — отступали к тронному залу. Аскеты Сердца, лишившиеся своих золотых каркасов, превратились в бесформенные сгустки энергии, которые больше не могли сражаться. Безликих не осталось вовсе.
И тогда в бой вступил он.
Сумеречный Монарх спустился с горы масок. Его шаги были медленными и тяжёлыми, и каждый шаг отдавался в пространстве гулом, как будто само мироздание стонало под его весом. В одной руке он держал меч тьмы — тот самый, которым чуть не убил Жеку в их первую встречу. В другой — сферу, в которой вращались галактики, рождались и умирали звёзды. Его маска была всё так же гладка и безлика, но из-под неё вырывался свет — холодный, мертвенный, как свет умирающей звезды.
Жека, тяжело дыша, стоял посреди моста. Его меч был опущен, плечи вздымались. Он выпил последнее зелье регенерации и посмотрел на Монарха. Их взгляды встретились — фиолетовые, пустые, нечеловеческие глаза Жеки и галактические, бесконечные, древние глаза Монарха. И в этих взглядах читалось одно и то же: «Ты умрёшь здесь. Сегодня. Сейчас».
— Ну что, босс, — прохрипел Жека, и его губы растянулись в усталой, но довольной улыбке. — Финальная фаза? Погнали.
И они бросились друг на друга.
Первый удар был таким сильным, что мост треснул. Клинок Тишины встретился с мечом тьмы, и вспышка осветила весь Лабиринт — не светом, а отсутствием света, какой-то немыслимой анти-световой волной, от которой у Изабель и Винсента, наблюдавших за битвой из аванпоста, потемнело в глазах. Жека отлетел назад, проехался по мосту, врезался в обломок колонны. Три сердца. Он выпил зелье лечения и вскочил, уклоняясь от второго удара — Монарх обрушил меч тьмы на то место, где он только что лежал, и мост разошёлся трещиной до самой бездны.
— Да что ж ты такой сильный! — выкрикнул Жека, отпрыгивая.
Монарх не ответил. Он двинулся вперёд, и его движения были плавными, как течение времени. Он не спешил. Он знал, что победит. Он видел все временные линии, все варианты будущего, и в каждом из них пришелец умирал. Вот он пропускает удар и падает в бездну. Вот он погибает под обломками моста. Вот его тело рассыпается прахом. Монарх видел всё это. И он знал, что так будет.
Но он не видел одного. Того, чего не мог предвидеть никто.
Жека использовал слезу Пустоты.
Он разбил её о пол, и в тот же миг его тело дематериализовалось и возникло в другой точке — прямо за спиной Монарха. Телепортация, которую он освоил на тренировках. Мгновенное перемещение, которое он ни разу не применял в бою, приберегая для решающего момента. И сейчас этот момент настал. Клинок Тишины рассёк воздух и вонзился в спину Монарха. Лезвие, зачарованное антимагией, пробило обсидиановую кожу, рассекло плоть, которая была старше многих миров, и вышло из груди. Монарх замер. Его галактические глаза расширились. Он не видел этого. Этого не было ни в одной временной линии. Этого просто не могло быть — и всё же это случилось. Пришелец сделал невозможное: он выбрал путь, которого не существовало, и этот путь привёл клинок в сердце Сумеречного Монарха.
— Я же говорил, — прошептал Жека, выдёргивая меч. — Это моя игра. Мои правила. Мой фарм.
Монарх пошатнулся. Свет в его глазах начал меркнуть. Он поднял руку, пытаясь что-то сделать — ударить, испепелить, стереть пришельца из реальности, — но Клинок Тишины сделал своё дело. Магия не слушалась. Тело рассыпалось. Маска упала на мост и раскололась. А потом гора масок — та самая гора, которая возвышалась в центре Лабиринта, — начала осыпаться. Тысячи лиц, которые Монарх носил за свою бесконечную жизнь, падали в бездну, звенели, сталкивались, разбивались. И когда последняя маска исчезла в темноте, Лабиринт вздрогнул в последний раз и затих.
Тишина после битвы была почти оглушительной.
Жека стоял посреди разрушенного моста, тяжело опираясь на Клинок Тишины. Его броня была исцарапана и покрыта вмятинами, здоровье восстановилось едва до половины, а во рту стоял металлический привкус — то ли от усталости, то ли от выпитых зелий. Вокруг него, насколько хватало глаз, простиралось поле боя: обломки големов, рассыпавшиеся золотые каркасы Аскетов, дымящиеся останки Безликих, лужи лавы, которая медленно застывала чёрной коркой. И гора масок, которая больше не возвышалась над Лабиринтом, а лежала грудой расколотых черепков у подножия бывшего трона.
— Фух, — выдохнул он. — Это было… эпично. Реально эпично. Самый сложный босс в моей жизни. Но я его сделал. Зафармил. Хардкор пройден.
Он выпрямился, потянулся, хрустнул квадратными суставами и оглядел поле боя уже другим взглядом — не генеральским, а хозяйским. Битва закончилась. Теперь начиналось самое приятное. Сбор лута.
— Так, — сказал он, потирая руки. — Значит, план такой. Сначала собираем всё ценное. Потом сортируем. Потом чиним големов — тех, кто выжил. Потом разбираем тронный зал на блоки. Потом… ну, потом посмотрим.
Он достал из инвентаря пустой сундук, поставил его прямо на мосту и начал обход.
Лута было много. Очень много. Жека ходил между обломками, наклонялся, подбирал предметы, сортировал их на ходу. Песочные часы Аскетов — в один сундук. Они были разных размеров и оттенков, и песок в них переливался всеми цветами радуги. Золотые каркасы — в другой сундук, на переплавку. Флаконы Клинков Логоса — в третий, для зелий. Костяные маски Безликих — в четвёртый, как декоративный блок. Обрывки живого шёлка — в пятый, пригодятся для крафта. Обсидиановые осколки, тёмный кварц, слёзы Пустоты, амулеты, свитки, какие-то непонятные сферы, которые светились в темноте, — всё это растекалось по сундукам, как реки после дождя.
Отдельно он собрал лут с Монарха. Тот рассыпался не просто пылью — он оставил после себя несколько уникальных предметов. Во-первых, корону из сплавленных рогов. Она была тяжёлой и тёплой на ощупь, и когда Жека надел её на голову (чисто поржать), в интерфейсе появилась надпись: «Корона Сумеречного Монарха. +10 к броне. +5 к урону. Способность: Видение Пустоты». Что такое «Видение Пустоты», Жека не знал, но звучало круто. Он снял корону и убрал в инвентарь. Потом — меч тьмы. Вернее, его осколки. Меч рассыпался на три части, и каждая часть светилась изнутри. Жека собрал их и подумал, что из этого можно скрафтить что-то очень мощное. И наконец — маска. Та самая, что упала с лица Монарха и раскололась. Одна половина маски лежала у края моста, вторая — чуть дальше. Жека подобрал обе половинки, сложил их вместе. Маска была гладкой, без черт, но когда он держал её в руках, ему казалось, что она смотрит на него. Не враждебно. Скорее, изучающе.
— Жуткая штука, — пробормотал он. — Но красивая. Повешу над троном. Будет как трофей. Типа, голова дракона на стене. Только маска.
Он убрал маску в отдельный сундук и продолжил сбор.
Прошло несколько часов. Жека обошёл всё поле боя, собрал всё, что можно было собрать, и вернулся на базу. Там его встретили выжившие големы — около восьмидесяти штук, потрёпанных, но боеспособных. Изабель и Винсент сидели в углу, привязанные к колышкам. Они смотрели на Жеку, и в их глазах читалось что-то новое. Не страх. Не ненависть. Скорее, изумление. Они только что видели, как этот странный, квадратный, невозможный пришелец победил Сумеречного Монарха. Существо, которое правило Лабиринтом тысячелетия. Которое внушало ужас богам и демонам. И он победил его. Не магией. Не армией. А какой-то непостижимой, неправильной, невозможной силой. Силой человека, который даже не понимает, что он сделал.
Герцогиня стояла у стены. Её поводок всё ещё был привязан к колышку, но она больше не выглядела пленницей. Она смотрела на Жеку, и её белые глаза сияли. В них был восторг. Благоговение. Почти религиозный экстаз. Она что-то сказала — тихо, нараспев, на своём языке.
Жека прошёл мимо неё, даже не взглянув. Он был занят. Он раскладывал лут по сундукам, сортировал ресурсы, чинил големов. Он работал молча, методично, и где-то в середине этого процесса вдруг остановился.
Что-то было не так.
Он стоял у верстака, держа в руках обсидиановый слиток, и смотрел на него так, будто видел впервые. Нет, дело было не в слитке. Дело было в голове. В мыслях. Они стали… другими. Более ясными. Более чёткими. Как будто кто-то протёр запотевшее стекло.
Он оглянулся на Герцогиню. Она всё ещё говорила — тихо, монотонно, нараспев. И вдруг Жека понял, что разбирает слова. Не все. Не полностью. Но отдельные фразы, обрывки, интонации — они больше не были пустым шумом. Они имели смысл.
— …и тогда он пал, — шептала Герцогиня. — Падший Монарх, Архитектор Воли, тот, кто правил Лабиринтом десять тысяч лет. Он пал от руки пришельца. От руки того, кто не знает страха. От руки нового Повелителя.
Жека моргнул. Он не понял всего. Но слово «Повелитель» он понял. И слово «пал». И слово «новый». Он медленно повернулся к Герцогине и посмотрел на неё. Впервые — по-настоящему посмотрел. Не как на моба. Не как на NPC. А как на что-то, что только что сказало осмысленную фразу.
— Ты… — начал он и осёкся. — Ты сейчас что-то сказала? Я понял? Или мне показалось?
Герцогиня замолчала. Её белые глаза расширились. Она смотрела на Жеку так, будто увидела что-то, чего не было раньше. Или что-то, что всегда было, но только сейчас проявилось.
— Ты слышишь меня? — спросила она. И Жека услышал эти слова. Не как тарабарщину. Не как игровой шум. А как речь. Чужую, незнакомую, но речь.
— Слышу, — медленно произнёс он. — Не всё. Но слышу. Как будто… как будто субтитры включили. Или мод на перевод поставили. Странно. Очень странно.
Он потряс головой, пытаясь избавиться от странного ощущения. Ощущения, что в его мыслях появилось что-то лишнее. Что-то, чего там не было раньше. Как будто в его голове открылась ещё одна вкладка. И в этой вкладке кто-то сидел.
— Ладно, — сказал он, отмахиваясь. — Потом разберусь. Наверное, баф какой-то. Или эффект от короны. Или от маски. Надо будет проверить в интерфейсе. А пока — работаем.
Он вернулся к верстаку и продолжил сортировку. Но краем глаза он заметил, что Герцогиня всё ещё смотрит на него. И её взгляд был полон чего-то, чего он не мог понять. Благоговения? Страха? Или узнавания? Она смотрела на него так, будто видела не только Син его Великана. Будто за квадратным лицом и фиолетовыми глазами она разглядела кого-то ещё. Кого-то, кто сидел глубоко внутри. Кого-то, кто только что открыл глаза.
А Жека, не подозревая об этом, продолжал работать. Он разобрал тронный зал на блоки. Собрал остатки горы масок и переплавил их в декоративные блоки. Починил големов и построил ещё два десятка новых. Расширил базу, укрепил стены, провёл дополнительную линию обороны. И всё это время в его голове звучал тихий, едва слышный шёпот. Шёпот, который он принимал за собственные мысли. Шёпот, который говорил на языке, который он теперь начинал понимать.
«Хорошо, — шептал голос. — Очень хорошо. Ты силён. Ты победил меня. Теперь ты — моё вместилище. Мой новый дом. И ты даже не знаешь об этом. Спи. Строй. Сражайся. А я буду ждать. И когда придёт время… я проснусь».
Но Жека не слышал этих слов. Он слышал только шум в голове — лёгкий, как звон далёких колокольчиков, — и думал, что это просто усталость после битвы. Он зевнул, потянулся и пошёл к кровати. Завтра будет новый день. Новая стройка. Новый фарм. А голос в его голове тихо рассмеялся и замолчал. До поры до времени.
Следующие несколько дней прошли в режиме тотальной зачистки. Жека методично обходил Лабиринт, коридор за коридором, зал за залом. Остатки демонической армии — те немногие Безликие и Аскеты, что пережили финальную битву — прятались в дальних уголках, но големы находили их и уничтожали. Сопротивления почти не было. С гибелью Монарха Лабиринт словно выдохнул, сдулся, потерял свою злую волю. Тьма больше не давила на плечи. Тишина больше не звенела в ушах. Даже воздух стал легче — всё ещё пах озоном и старыми книгами, но уже без той холодной, мертвенной нотки.
Жека зачистил восточное крыло — там обнаружился огромный зал, заполненный стеклянными цветами, которые звенели монотонными мелодиями. Он срезал их все, переплавил в стеклянные блоки и построил из них оранжерею на базе. Западное крыло оказалось тюрьмой, где в зеркалах томились души поэтов, художников и музыкантов, которых Клинки Логоса коллекционировали веками. Жека разбил несколько зеркал, души вырвались наружу, покружились под сводами и исчезли. Он пожал плечами и разобрал оставшиеся зеркала на блоки. Стекло всегда пригодится.
Северное крыло было библиотекой — бесконечные стеллажи с книгами на неизвестных языках. Жека, который теперь понимал отдельные слова, попытался прочитать пару названий. «Трактат о природе воли». «Хроники Павших Миров». «Анатомия страха». Скучно. Он сгрёб все книги в сундуки для будущих книжных шкафов и пошёл дальше.
Южное крыло вело к Великому Зерцалу — тому самому, что пульсировало на горизонте. Жека добрался до него, постоял, посмотрел. Зерцало было огромным, в несколько десятков блоков высотой, и в нём отражались не лица, а какие-то искажённые, текучие образы. Жека увидел в отражении свою базу. Потом Эренвальд. Потом что-то ещё — какие-то горы, леса, замки, которые он не узнавал. Он попытался разобрать Зерцало на блоки, но оно не поддалось. Тогда он просто обнёс его стеной и поставил табличку: «Не ломается. Разберусь позже».
К концу недели Лабиринт был полностью зачищен и картографирован. Жека знал здесь каждый коридор, каждый зал, каждую трещину в стене. Он построил сеть аванпостов, соединённых вагонетками. Он наладил добычу всех местных ресурсов. Он починил и модернизировал големов, доведя их число до двухсот пятидесяти. И теперь, стоя на балконе своей базы и глядя на завоёванное измерение, он чувствовал то же самое, что чувствовал всегда после завершения большого проекта.
Скуку.
— Ну вот, — сказал он, обращаясь к Герцогине, которая стояла рядом на поводке. — Лабиринт зачищен. Босс убит. Лут собран. Ресурсы налажены. Что дальше? Опять строить? Скучно. Может, в основной мир вернуться? Проверить, как там город? Я его давно не видел. Наверное, жители уже расплодились. Надо будет перепись устроить.
Герцогиня что-то ответила. Теперь, когда Жека начал понимать язык этого мира, он разбирал почти каждое слово. Правда, она говорила медленно и часто повторяла одни и те же фразы, но смысл улавливался.
— Ты — Повелитель теперь, — сказала она. — Лабиринт признал тебя. Ты победил Монарха. Ты занял его место.
— Ага, — кивнул Жека. — Типа того. Новый босс локации. Главный администратор сервера. Круто. Но всё равно скучно. Ладно, собираемся. Возвращаемся в Эренвальд. Надо проверить, как там мои NPC поживают. И големов возьмём — часть оставим тут, часть с собой. Для охраны. И ресурсы заберём. И тебя, конечно. Ты теперь мой… советник. Типа компаньон с диалогами. Будешь переводить, что местные говорят. А то я не всё понимаю пока.
Он потрепал её по голове. Герцогиня вздрогнула, но не отстранилась. Она уже привыкла.
Сборы заняли несколько часов. Жека упаковал в сундуки всё ценное, погрузил их на вагонетки, отправил к порталу. Выделил пятьдесят големов для гарнизона Лабиринта — пусть охраняют, добывают ресурсы, следят за порядком. Остальных двести штук построил в колонну и повёл к порталу. Изабель и Винсент, как всегда, шли на поводках. Герцогиня — на отдельном поводке, но теперь он был скорее формальностью. Она не пыталась бежать. Наоборот, она держалась ближе к Жеке, чем обычно, и постоянно что-то говорила — комментировала происходящее, объясняла устройство Лабиринта, рассказывала историю павших демонов. Жека слушал вполуха, но запоминал. Информация — это тоже ресурс.
Портал вспыхнул фиолетовым, и колонна двинулась в основной мир.
Переход должен был быть мгновенным. Один шаг — и ты уже в подвале дворца Эренвальда, среди знакомых обсидиановых стен и редстоун-факелов. Но когда Жека шагнул в фиолетовое сияние, что-то пошло не так.
Его ударило. Не физически — иначе. Как будто он на полном ходу врезался в невидимую стену. Портал задрожал, замерцал, и вместо того чтобы выбросить его в подвал дворца, отшвырнул обратно в Лабиринт. Жека пролетел несколько метров, врезался в колонну, с него слетело полсердца. Големы, которые шли следом, замерли в недоумении.
— Какого хрена?! — выругался он, поднимаясь. — Портал не работает? Сломался?
Он подошёл к раме, осмотрел её. Обсидиан был цел. Огниво работало. Фиолетовое свечение горело, как обычно. Но когда он попытался снова войти в портал, его опять отбросило. На этот раз он устоял на ногах, но ощущение было такое, будто портал вёл в никуда. В пустоту. В глухую стену.
— Что за… — он обернулся к Герцогине. — Что с порталом? Почему он не пускает?
Герцогиня подошла ближе, протянула руку к фиолетовому свечению. Её пальцы коснулись поверхности портала, и та пошла рябью, но не пропустила.
— Его закрыли, — сказала она. — С той стороны. Портал разрушен. Связь между мирами оборвана. Мы заперты здесь.
Жека уставился на неё. Потом на портал. Потом снова на неё. До него медленно доходил смысл сказанного. Портал разрушен. С той стороны. Кто-то разломал обсидиановую раму в подвале его дворца. Кто-то отрезал ему путь обратно.
— Кто? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно тихо. — Кто это сделал?
— Смертные, — ответила Герцогиня. — Те, кто вошёл в твой город. Они боятся тебя. Они разрушили портал, чтобы ты не вернулся. Чтобы ужас не вернулся обратно.
Жека стоял молча. Его квадратное лицо не выражало эмоций, но внутри у него что-то закипало. Его город. Его база. Его NPC. Кто-то пришёл и всё сломал. Кто-то посмел тронуть его вещи. Его ресурсы. Его имущество. А теперь его ещё и заперли. Как в ловушке. Как в клетке.
Он медленно повернулся к порталу, и его рука сжалась в кулак.
— Они думают, что закрыли меня здесь? — произнёс он, и его голос задрожал от ярости. — Они думают, что какой-то сломанный портал меня остановит? Да я новый построю! Из чего угодно! Хоть из грязи! Хоть из этих их костей! Я найду дорогу обратно, и когда я вернусь…
Он осёкся. Потому что за его спиной раздался шорох.
Жека обернулся. Из тени у дальней стены, опираясь на меч, вышел человек. Высокий, седой, в помятом, исцарапанном доспехе. Его лицо было изрезано морщинами, глаза — серые, холодные, как зимнее небо, — смотрели прямо на Жеку. В одной руке он держал фамильный меч с гербом на рукояти. Другую прижимал к боку, и сквозь пальцы сочилась кровь. Он был ранен. Он был измучен. Он провёл в Лабиринте несколько дней, пробираясь через коридоры, полные остатков демонической армии, и чудом остался жив. Но он стоял. Он шёл за своей дочерью. И он нашёл её — стоящую на поводке за спиной Синего Великана.
Изабель, увидев его, вскрикнула. Она рванулась вперёд, забыв о поводке, забыв обо всём. Её лицо, обычно бледное и безучастное, осветилось такой радостью, такой болью, такой надеждой, что даже Жека на мгновение замер.
— Отец! — крикнула она, и это слово прозвучало на языке, который Жека теперь понимал.
Герцог Леопольд Третий сделал шаг вперёд. Его губы разомкнулись. Он посмотрел на дочь, потом на Жеку, и в его серых глазах горел тот самый холодный огонь, который не гасили ни поражения, ни потери, ни время.
— Отпусти мою дочь, — произнёс он. И Жека понял каждое слово.
В зале воцарилась тишина. Големы замерли, ожидая приказа. Изабель застыла, прижав руки к груди. Винсент вжался в стену, не зная, чего ожидать. Герцогиня смотрела на герцога с любопытством — она никогда не видела, чтобы смертный заходил так далеко. А Жека смотрел на человека, который посмел требовать у него его имущество. Его NPC. Его трофей.
И вдруг он улыбнулся. Широко, почти дружелюбно.
— О, — сказал он. — Так это твоя дочка? Ну, точнее, я так и понял, если честно. Вы похожи. Глаза одинаковые. Серые такие. Красивые. Ты извини, что я её на поводке держу. Это для безопасности. Тут мобы кругом, сам видишь. А она у тебя смелая. С мечом на меня бросилась. Я аж зауважал. Присаживайся, чего стоишь. Есть хочешь? У меня курица жареная есть. И зелья. Ты раненый, тебе полечиться надо.
Герцог моргнул. Он ожидал чего угодно — битвы, проклятий, смерти. Он не ожидал, что чудовище, которое разрушило его город, предложит ему жареную курицу.
Жека сидел на обсидиановом троне, который он скрафтил специально для этого случая, и смотрел на герцога. Тот стоял посреди зала, всё ещё сжимая меч, всё ещё истекая кровью, и явно не понимал, что происходит. Изабель рвалась к отцу, но поводок держал её крепко. Винсент жался в углу, не зная, чем закончится эта встреча. Герцогиня наблюдала за происходящим с выражением, которое можно было принять за любопытство.
— Ты чего стоишь? — спросил Жека. — Садись. Вон сундук есть. На нём удобно. Ты раненый, тебе вредно стоять. Изабель, скажи ему. Пусть сядет. А то упадёт ещё. Я его потом поднимать не буду. У меня големы для этого есть, но они неаккуратные. Могут руку сломать.
Изабель перевела взгляд с отца на Жеку и обратно. Её губы дрожали. Она не знала, что делать. Она провела рядом с этим существом достаточно времени, чтобы понять: он не жесток в человеческом смысле. Он просто не понимает. Он воспринимает всё происходящее как игру, а людей — как фигурки в этой игре. Но сейчас, когда перед ней стоял её отец, раненый и измученный, она впервые за долгое время почувствовала не страх, а надежду. Потому что Жека предложил еду. И зелья. И сесть. Он не атаковал. Он не угрожал. Он вёл себя… странно.
— Отец, — тихо сказала она. — Сделай, как он говорит. Он… он не причинит тебе вреда. Наверное. Если ты не будешь нападать.
Герцог посмотрел на дочь. Потом на Жеку. Потом на големов, которые стояли вдоль стен, как железные статуи. Потом на Герцогиню — демоническое существо, которое выглядело так, будто могло уничтожить его одним взглядом. Он медленно опустил меч и сел на сундук. Его лицо было серым от боли и усталости, но глаза оставались твёрдыми.
Жека кивнул и достал из инвентаря жареную курицу.
— Вот, — сказал он, протягивая её герцогу. — Ешь. Она вкусная. Я сам фармил. Ну, не сам. Автоферма фармила. Но курица моя. Ещё зелье регенерации есть. Пей.
Он сунул флакон герцогу в руки. Тот посмотрел на флакон, на курицу, на Жеку. Его губы беззвучно зашевелились. Он явно пытался найти в этом какой-то смысл. Чудовище, которое уничтожило его армию, захватило его город и держало его дочь на поводке, теперь кормило его курицей и поило зельями. Это не укладывалось в голове.
— Ты… — начал он. — Ты понимаешь меня?
— Теперь да, — ответил Жека. — Раньше не понимал. Баг был. Или фича. Субтитры не работали. А теперь работают. Вы, оказывается, по-человечески говорите. Ну, почти. Я не всё понимаю, но процентов восемьдесят — легко. Так что давай, рассказывай. Что с моим городом? Почему портал сломан? Кто это сделал? Я хочу знать.
Герцог молчал. Он смотрел на это существо — квадратное, синее, с фиолетовыми глазами, — и пытался осознать услышанное. Баг. Фича. Субтитры. Эти слова ничего ему не говорили. Но общий смысл он уловил. Это существо не понимало их раньше. А теперь понимает. И оно хочет знать, что случилось с его городом.
— Город взят, — сказал герцог. — Армия короля и моя армия. Триста тысяч человек. Мы штурмовали его четыре дня. Твои машины убили десятки тысяч. Но жители внутри отключили их. Они открыли ворота. Мы вошли. Город теперь под контролем короля. А портал… портал разрушен по приказу короля. Сразу после того, как я вошёл в него. Чтобы ты не вернулся. Чтобы ужас не вернулся обратно.
Жека выслушал это и нахмурился.
— Так, — сказал он. — Значит, мои механизмы отключили. Мои NPC меня предали. Они открыли ворота врагу. А потом враг сломал мой портал. И теперь я заперт здесь. Я правильно понял?
— Твои… эн-пэ-си? — переспросил герцог. — Ты говоришь о жителях? О людях, которых ты держал в клетке? О тех, кто умирал от запаха твоих побед? О тех, кого ты использовал как рабов?
Жека отмахнулся.
— Да, о них. Они мне были полезны. Я их кормил. Я им дома построил. Я их защищал. А они взяли и всё сломали. Неблагодарные. Типичные NPC. Им даёшь квест, а они его не выполняют. Ладно, разберусь. Значит, план такой. Мы строим новый портал. У меня обсидиана навалом. Огниво есть. Я пробьюсь обратно. А когда я вернусь… — он на секунду задумался. — Когда я вернусь, я наведу порядок. Построю всё заново. И накажу предателей. Ну, или не накажу. Они же NPC. Они не со зла. Они просто запрограммированы так. Скрипты такие. Ладно, прощу.
Герцог слушал его и чувствовал, как внутри нарастает странное, почти невыносимое ощущение. Он говорил с этим существом, и оно отвечало ему. Оно понимало слова. Оно задавало вопросы. Оно строило планы. Но при этом оно продолжало называть людей «эн-пэ-си». Оно говорило о скриптах. О квестах. О прощении, которое было похоже не на милость, а на безразличие. Оно не ненавидело их. Не боялось. Не уважало. Оно просто не воспринимало их как равных. Как живых. Как настоящих.
— Ты говоришь о людях, — медленно произнёс герцог, — как о вещах. Как о курицах, которых ты фармишь. Ты понимаешь, что они живые? Что они чувствуют боль? Что они любят, надеются, боятся? Что моя дочь — не эн-пэ-си? Что она — человек? Что она плакала по ночам, пока ты спал?
Жека посмотрел на Изабель. Она стояла, опустив голову, и по её щекам текли слёзы. Он посмотрел на герцога. На Винсента. На Герцогиню. Он видел их лица, их эмоции, их боль. И он понимал, что они чувствуют. Он действительно понимал. Но где-то глубоко внутри него сидела уверенность — непоколебимая, абсолютная, — что это всё равно игра. Что они всё равно NPC. Что их эмоции — это анимация. Их слова — заскриптованные диалоги. Их страдания — просто часть игрового процесса.
— Я понимаю, — сказал он. — Я теперь понимаю, что вы говорите. И я вижу, что вы… ну, типа, реалистичные. Очень реалистичные. Лучший ИИ, который я видел. Честно. Разработчики — гении. Но вы всё равно NPC. Потому что это игра. А я — игрок. И я не могу воспринимать вас иначе. Даже если бы захотел. Это как… ну, как если бы ты играл в шахматы и начал переживать за пешки. Глупо же.
Герцог закрыл глаза. Он понял. Понял то, что до него понимали все, кто сталкивался с Синим Великаном. Его нельзя переубедить. Его нельзя заставить увидеть правду. Потому что его правда — это другая реальность. Реальность, в которой он — игрок, а они — фигуры на доске. И эта реальность для него так же незыблема, как для герцога — восход солнца.
— Хорошо, — сказал герцог, открывая глаза. — Пусть так. Пусть мы для тебя — фигуры. Но моя дочь — моя дочь. Я пришёл за ней. И я не уйду без неё. Что ты хочешь за неё? Золото? Артефакты? Земли? Назови цену. Я заплачу.
Жека задумался. Он посмотрел на Изабель. Она была красивым NPC. Полезным. Она ничего не делала, просто сидела на поводке, но в этом была своя ценность. Как в декоративной статуе. Как в редком предмете, который просто приятно иметь в инвентаре. С другой стороны, у него уже есть Герцогиня. И Винсент. И двести пятьдесят големов. Один NPC больше, один меньше — какая разница?
— Ладно, — сказал он. — Забирай. Она всё равно ничего не делает. Только плачет иногда. А у меня от этого настроение портится. Но поводок я оставлю. Он мне ещё пригодится. И меч её тоже оставлю. Он крутой. Зачарованный на остроту. Я его в арсенал повешу. А ты иди. С ней иди. Вон там, в углу, портал сломанный. Я над ним работаю. Когда починю — можете выйти. Или можете здесь пока пожить. Места много. Еды много. Големы вас не тронут. Я прикажу.
Он отстегнул поводок от ошейника Изабель. Девушка пошатнулась, не веря, что свободна. Она сделала шаг, другой, а потом побежала — бросилась к отцу, упала перед ним на колени, обняла его. Герцог, забыв о ране, прижал её к себе. Его плечи дрожали. Он, прошедший через ад, потерявший всё, сражавшийся с демонами и машинами, — он плакал. Скупо, скудно, как плачут старые воины. Но плакал.
Жека смотрел на это и чувствовал что-то странное. Что-то, чего он не испытывал раньше. Не радость. Не скуку. Не раздражение. Что-то другое. Как будто он сделал что-то правильное. Как будто он завершил квест. Но квест был странный. Без награды. Без опыта. Без лута. Просто… квест.
— Ладно, — сказал он, отворачиваясь. — Сопли тут развели. У меня стройка. Портал сам себя не починит. Големы — за мной. Герцогиня — тоже. А вы сидите тут. Ешьте курицу. Пейте зелья. И не мешайте. У меня много работы.
Он зашагал к сломанному порталу, и големы двинулись за ним. Герцогиня, проходя мимо герцога и его дочери, на мгновение задержалась. Её белые глаза встретились с глазами Изабель. И в этом взгляде было что-то, чего Изабель не ожидала. Не насмешка. Не презрение. Скорее — понимание. Как будто демонесса, которая сама была пленницей, знала, что значит быть свободной.
А Жека уже стоял у портала и раздавал указания.
— Значит так. Обсидиан у нас есть. Огниво есть. Раму я сложу новую. Но проблема в том, что портал в Эренвальд разрушен. Значит, нам нужно построить портал в другое место. В какой-нибудь другой город. Или в лес. Или вообще в случайную точку. А для этого мне нужны координаты. А координат у меня нет. Значит, будем экспериментировать. Герцогиня, ты что-нибудь знаешь о порталах? О межмировых переходах? О пространственной магии?
Герцогиня покачала головой.
— Портал был создан Монархом. Только он знал, как связать миры. Я не обладаю этим знанием.
— Жаль, — сказал Жека. — Значит, будем изобретать велосипед. Ну ничего. Я в Minecraft миллион порталов построил. Разберусь. Тут главное — принцип понять. А принцип я знаю. Обсидиан, огниво, фиолетовое свечение. Остальное — дело техники.
Он принялся за работу. И пока он строил, герцог и Изабель сидели у стены, прижавшись друг к другу, и смотрели на него. Они не понимали его слов. Не понимали его мотивов. Не понимали, почему он отпустил их и почему теперь возится с порталом, как будто ничего не случилось. Но они начали понимать другое. Это существо — не бог. Не демон. Не герой. Оно — что-то иное. Что-то, что живёт по законам, которые им не дано постичь. И, возможно, в этом была не только его сила, но и его слабость. Потому что тот, кто не понимает мира, в котором находится, рано или поздно совершит ошибку. И тогда мир напомнит ему о себе.
Но это будет потом. А пока Синий Великан строил портал, насвистывая мелодию из старой игры. И его квадратное лицо освещала всё та же спокойная, беззаботная улыбка. Улыбка человека, который знает, что он — игрок. И что игра ещё не окончена.
Портал вспыхнул и выплюнул их в другом мире.
Жека вывалился из фиолетового сияния, споткнулся о корень и рухнул лицом в мох. Сзади, звеня доспехами, из портала вышли големы — сначала обсидиановые, потом железные, потом костяные. Герцогиня появилась последней, шагнув через портал с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Изабель и Винсент, всё ещё поддерживающие раненого герцога, вышли следом и замерли, оглядываясь по сторонам.
— Получилось! — Жека вскочил на ноги и отряхнул мох с нагрудника. — Я же говорил! Я же говорил, что получится! Новый портал, новый биом, новый контент! Где мы? Что это за место?
Он огляделся. Они стояли в лесу. Но это был не тот лес, через который он прорубался в первые дни после попадания в этот мир. Тот лес был обычным — дубы, ели, кусты, грязь. Этот лес был другим. Совершенно другим.
Деревья здесь были огромными — не просто высокими, а колоссальными. Их стволы достигали десяти, пятнадцати, двадцати блоков в обхвате, а кроны уходили так высоко, что терялись где-то в золотисто-зелёном свечении. Свет здесь был особенным: он не падал сверху, а как будто струился сквозь листву, мягкий, рассеянный, переливающийся изумрудными и янтарными оттенками. В воздухе плясали пылинки, похожие на живую звёздную пыль. Они кружились, мерцали, оседали на плечах и волосах. Земля под ногами была устлана мхом — не обычным, а светящимся, мягким, как бархат. Где-то вдалеке звенела вода, и этот звон был мелодичным, почти музыкальным.
— Ничего себе, — выдохнул Жека. — Это что за биом? Лес? Нет, не лес. Это… это эльфийский лес! Точно! Эльфийский биом! Как в тех модах на фэнтези! Охренеть, какой красивый! Текстуры — просто бомба! Освещение — обалдеть! А какая атмосфера! Разработчики, да вы гении! Нет, серьёзно! Гении!
Он подпрыгнул на месте от избытка чувств и тут же принялся изучать окрестности. Мох — можно собрать, пригодится для декора. Древесина — огромные стволы, наверняка дают особые доски. Цветы — светящиеся, переливающиеся, явно алхимические ингредиенты. Грибы — разноцветные, с шляпками, похожими на витражи. Камни — покрытые мхом, но под мхом явно что-то ценное. Ветки — некоторые свисали так низко, что можно было дотянуться рукой, и они светились изнутри.
— Это не просто биом, — сказала Герцогиня, оглядываясь. — Это королевство эльфов. Древнее. Опасное. Мы должны быть осторожны.
— Опасное? — переспросил Жека. — Тем лучше! Значит, тут есть мобы! И данжи! И лут! И новые NPC! О, смотрите!
Он указал вверх. Там, в кронах деревьев, среди переплетённых ветвей, виднелись строения. Это были не дома в привычном смысле — скорее, живые конструкции, выращенные из дерева. Стены из переплетённых ветвей, окна из тончайших цветочных мембран, мосты из изогнутых лиан, террасы, увитые светящимися цветами. Всё это парило на разных уровнях, соединённое лестницами и висячими садами. И повсюду — свет. Мягкий, струящийся, живой.
— NPC! — завопил Жека. — Новые NPC! С новым лутом! С новыми квестами! С новыми диалогами! О, я сейчас!
Он бросился вперёд, но Герцогиня схватила его за руку. Её пальцы сомкнулись на запястье с неожиданной силой.
— Подожди, — сказала она. — Ты не понимаешь. Это не просто лес. Это их дом. Они здесь живут тысячи лет. Они не похожи на тех смертных, которых ты встречал раньше. Они древние. Они могущественные. И они не будут с тобой играть.
— А я и не хочу играть, — ответил Жека, вырывая руку. — Я хочу фармить. Это разные вещи. И вообще, чего ты боишься? Ты же демон. Герцогиня Пустоты. Ты сама кого хочешь напугаешь.
Герцогиня промолчала, но её белые глаза стали ещё белее. Она смотрела на лес, и в её взгляде читалось что-то, чего Жека ещё не видел. Осторожность. Не страх — именно осторожность. Как будто она знала что-то, чего не знал он.
Пока они спорили, лес вокруг них начал меняться. Сперва это было незаметно — лёгкое движение среди ветвей, шорох листвы, который не походил на ветер. Потом Жека заметил, что пылинки в воздухе стали кружиться быстрее, собираясь в узоры. Потом из-за деревьев, бесшумно и плавно, начали появляться фигуры.
Эльфы.
Они выходили из-за стволов, спускались с ветвей, появлялись из-за зарослей светящихся цветов. Высокие, стройные, с кожей, которая имела лёгкий древесный или цветочный оттенок. У некоторых волосы напоминали листву — зелёные, золотые, багряные. У других — струящуюся воду или мох. Их глаза светились — мягко, как светлячки в траве. Одежды были простыми, но изысканными: туники из ткани, похожей на лепестки, плащи из живого мха, сапоги из мягчайшей коры. В руках они держали оружие — не мечи и копья, а изогнутые посохи, светящиеся луки, клинки, напоминающие застывшие солнечные лучи.
Их было много. Очень много. Они окружали отряд Жеки со всех сторон, двигаясь бесшумно, как тени. Их лица были спокойны, но в глазах читалась настороженность. И ещё — любопытство. Они разглядывали пришельцев: квадратного синего гиганта в обсидиановой броне, демонессу с белыми глазами, раненого человека в доспехах, девушку, мужчину в плаще сборщика податей и армию железных големов, которые замерли, ожидая приказа.
— Ого, — сказал Жека, и его лицо расплылось в счастливой улыбке. — Сколько NPC! И какие красивые! Это же новые жители! Новые торговцы! Новые квестодатели! О, я сейчас!
Он сделал шаг вперёд и поднял руку в приветственном жесте.
— Привет, эльфы! Я Жека! Я игрок! Я тут буду строить базу, фармить ресурсы и вообще осваивать биом! Вы не против? Нет? Ну и отлично! Давайте дружить! Или не дружить! Мне всё равно! Главное — не мешайте! А если у вас есть квесты — давайте! У меня инвентарь пустой! Ну, не совсем пустой, но место найдётся!
Эльфы переглянулись. Они не поняли ни слова. Но они поняли тон — радостный, возбуждённый, совершенно не соответствующий ситуации. Они поняли улыбку — широкую, беззаботную, почти детскую. И они поняли, что это существо не боится их. Вообще. Как будто оно не видело в них угрозы. Как будто оно видело в них… ресурс.
Один из эльфов — высокий, с волосами цвета осенней листвы и глазами, горящими золотом, — вышел вперёд и заговорил. Его голос был мелодичным, как пение флейты, и слова звучали на языке, который Жека теперь понимал.
— Кто ты, пришелец? — спросил эльф. — Ты не человек. Ты не демон. Ты не дух леса. Ты — никто. Пустота в форме тела. Зачем ты здесь?
Жека уставился на него. Потом на Герцогиню. Потом снова на эльфа.
— Он сказал, что я — никто? — переспросил он. — Это оскорбление? Или комплимент? Неважно. Скажи ему, что я — игрок. И я здесь, чтобы строить. Фармить. Исследовать. И вообще — играть. Пусть не мешает.
Герцогиня перевела. Эльфы снова переглянулись. Их лица оставались спокойными, но в воздухе повисло напряжение. Они не нападали, но и не отступали. Они ждали. Ждали, что скажет их предводитель. А предводитель смотрел на Жеку, и в его золотых глазах медленно проступало понимание. Не полное. Не окончательное. Но достаточное для того, чтобы осознать: перед ним стоит не враг. Не друг. Не бог. Не демон. А нечто совершенно иное. Нечто, с чем эльфы не сталкивались за всю свою долгую историю. Нечто, что может быть опаснее любого врага. Потому что оно даже не считает их врагами.
Эльф с золотыми глазами смотрел на Жеку долго. Очень долго. Так долго, что Жека успел заскучать, проверить инвентарь, пересчитать големов и съесть яблоко. Наконец эльф заговорил снова — на этот раз медленнее, тщательно проговаривая слова, как будто разговаривал с ребёнком или слабоумным.
— Ты вторгся в земли Лесного Королевства, чужеземец. Ты привёл с собой армию. Ты привёл демона. Ты говоришь слова, которых мы не понимаем, и ведёшь себя так, будто этот лес принадлежит тебе. Мы не знаем, кто ты и откуда пришёл. Но мы знаем одно: тебе здесь не рады. Уходи. Возвращайся туда, откуда явился. Или мы заставим тебя уйти.
Жека дожевал яблоко, выбросил огрызок в кусты (один из эльфов проводил огрызок возмущённым взглядом) и вытер руки о штаны.
— Значит так, — сказал он. — Я понимаю, что вы тут живёте. Это ваш биом. Ваша локация. Ваша база. Но я уже здесь. И я отсюда не уйду. Мне нужно место для нового аванпоста. У вас тут ресурсы отличные: дерево, камень, цветочки светящиеся. Я такое не могу пропустить. Поэтому давайте договоримся. Вы мне выделяете участок. Я на нём строюсь. Вы меня не трогаете — я вас не трогаю. Все довольны. Идёт?
Герцогиня перевела. На лицах эльфов отразилась сложная гамма эмоций: недоумение, возмущение, неверие. Золотоглазый эльф покачал головой.
— Ты не понимаешь, пришелец. Лес — это не «участок». Лес — это живой организм. Каждое дерево здесь — часть единого целого. Ты не можешь просто взять и…
— Могу, — перебил Жека. — Я всегда так делаю. Смотри.
Он подошёл к ближайшему дереву — огромному, в пять блоков толщиной, с корой, светящейся изнутри, — и ударил по нему кулаком. Раздался характерный звук: тук-тук-тук. Кусок ствола исчез, превратившись в аккуратный блок древесины, который упал в подставленную ладонь. Жека повертел блок в руках, удовлетворённо хмыкнул и закинул в инвентарь.
— Хорошее дерево. Светится. Наверное, из него крутые доски получатся. Или декоративные блоки. Надо будет печку поставить, переплавить в уголь. Или не надо — оно и так светится. Короче, беру.
Эльфы замерли. Не в переносном смысле — они буквально замерли, как статуи. Золотоглазый эльф смотрел на то место, где только что была часть ствола, и его лицо медленно меняло цвет — с золотистого на бледно-зелёный. Остальные эльфы вскинули оружие. Луки натянулись. Посохи засветились. В воздухе запахло озоном — верный признак того, что сейчас начнётся магия.
— Ты… — голос золотоглазого дрожал. — Ты только что… ты ранил Древо Предтеч. Ты ударил по живому существу. Ты взял его плоть и убрал в свой невидимый карман. Ты… ты…
— Я же говорил, — Жека пожал плечами. — Мне нужно дерево. Тут его много. Одним блоком больше, одним меньше — какая разница? Лес большой. Отрастёт.
— ОТРАСТЁТ?! — взревел золотоглазый, и его голос, до этого мелодичный, прогремел как гром. — Древу Предтеч семь тысяч лет! Оно помнит времена, когда вашего мира не существовало! Оно не «отрастёт»! Ты нанёс ему рану, которая не заживёт столетиями! Ты…
Он не договорил. Потому что в этот момент Жека, пока эльф произносил свою гневную речь, успел срубить ещё три блока. Быстро и деловито, как будто заготавливал дрова на зиму.
— В АТАКУ! — закричал золотоглазый, и лес взорвался.
Стрелы полетели со всех сторон — не обычные, а светящиеся, оставляющие в воздухе золотые следы. Они ударили в обсидиановую броню Жеки и отскочили, не причинив вреда. Големы пришли в движение, выстраивая защитный круг. Обсидиановые гиганты приняли основной удар на себя, железные прикрыли фланги, костяные рассыпались по лесу, атакуя эльфийских лучников с флангов.
— Спокойно! — крикнул Жека, перекрикивая шум битвы. — Это просто агр! Они первые начали! Мы защищаемся! Големы — не убивать! Только отгонять! Они мне нужны живыми! Это новые NPC! Их можно будет потом приручить!
Герцогиня вскинула руки, и вокруг неё закружился вихрь тишины — магия, которая глушила эльфийские заклинания. Изабель и Винсент, прикрывая раненого герцога, отступили за строй големов. Битва кипела, но Жека не участвовал в ней. Он был занят другим.
Он строил.
Прямо посреди хаоса, под градом стрел и магических зарядов, он выкладывал фундамент. Булыжник — первый слой. Обсидиан — второй. Костяные блоки — для укрепления. Он работал быстро, как автомат: блок, блок, блок. Его руки мелькали, и через несколько минут на поляне перед Древом Предтеч вырос квадратный периметр — десять на десять блоков, высотой в три блока. Временное укрепление. Аванпост. Плацдарм.
— Отступаем за стены! — скомандовал он, и големы начали организованно отходить, прикрывая отступление. Последними за периметр зашли костяные гончие, которые всю битву носились по лесу и отвлекали эльфийских магов.
Жека захлопнул ворота — массивные, обсидиановые, с редстоун-замком, — и эльфийские стрелы застучали по ним, как дождь по крыше. Он вытер пот со лба и оглядел своё творение. Маленькая крепость посреди священного леса. Укреплённый аванпост на вражеской территории. Идеальный плацдарм для дальнейшей экспансии.
— Ну вот, — сказал он, — теперь у нас есть база. Маленькая, но своя. Дальше расширимся.
Герцогиня посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты понимаешь, что ты только что сделал? — спросила она. — Ты ударил по Древу Предтеч. Ты осквернил священную рощу. Ты построил крепость в самом сердце их леса. Они не простят этого. Они будут атаковать, пока не уничтожат тебя. Или пока ты не уничтожишь их.
Жека задумался. Он посмотрел на Древо Предтеч, которое возвышалось над его аванпостом. Оно было действительно огромным — самым большим деревом в округе. Его крона уходила в небо на сотню блоков, а ствол был шириной в двадцать. От дерева исходило мягкое свечение, и в этом свечении Жека заметил что-то интересное. В стволе были вырезаны ступени. Они уходили вверх, теряясь в листве. А там, наверху, среди ветвей, виднелись очертания каких-то строений — не домов, а целых дворцов, выращенных из живой древесины.
— Ого, — сказал он. — Это не просто дерево. Это их главный город. Типа, столица. И я построил базу прямо у его подножия. Врата в данж. Точка входа в эльфийскую фракцию. Круто! Очень круто!
Герцогиня закрыла глаза. Её губы беззвучно зашевелились — не то молитва, не то проклятие. Изабель и Винсент переглянулись. Герцог, который всё это время сидел, прислонившись к обсидиановой стене, тихо рассмеялся. Смех был горьким, надломленным, но в нём звучало странное облегчение.
— Он не остановится, — сказал герцог. — Я вам говорил. Он никогда не останавливается. Он построил крепость в моём городе. Он построил крепость в Лабиринте демонов. Теперь он построит крепость здесь. И никто не сможет его остановить. Ни я. Ни демоны. Ни эльфы. Никто.
Снаружи, за стенами, эльфы продолжали атаковать. Их стрелы стучали по обсидиану. Их заклинания расцветали в воздухе огненными цветами. Их голоса — сотни голосов — сливались в единый гневный хор. Но Жека не слушал их. Он стоял на стене, смотрел на Древо Предтеч и улыбался. Он видел не святыню. Не древнюю реликвию. Не сердце эльфийской цивилизации. Он видел огромный, прекрасный, бесконечно ценный ресурс. Древесину, которая светится. Ветви, из которых можно сделать мосты. Крону, в которой можно построить ещё одну базу. А может, и не одну. Может, целый город на дереве. Как в тех модах, где можно строить дома на гигантских секвойях.
— Значит так, — сказал он, поворачиваясь к своим спутникам. — План на завтра. Укрепляем периметр. Расширяем стены. Ставим пушки. Строим генератор булыжника. Прокладываем шахту вниз — тут наверняка есть пещеры с рудой. И начинаем переговоры с эльфами.
— Переговоры? — переспросила Изабель. — После того, что ты сделал?
— Ну да. Они же разумные NPC. У них есть диалоги. Значит, можно договориться. Я им предлагаю мир. Они мне — доступ к ресурсам. Я им — защиту от мобов. Они мне — квесты и торговлю. Все в выигрыше.
— А если они не согласятся?
Жека пожал плечами.
— Тогда зафармлю. Как обычно. Но сначала — переговоры. Я же не варвар. Я — игрок. А игрок всегда сначала пробует мирный путь. Это потом, если не получится, он пробует боевой. Тактика стандартная.
Он спрыгнул со стены и пошёл к верстаку. За его спиной, в кроне Древа Предтеч, зажигались огни. Эльфы готовились к долгой осаде. Они не знали, что тот, кого они осаждают, уже считает их своими будущими NPC. И что самое страшное — он не желает им зла. Он просто хочет построить базу. И никто — ни люди, ни демоны, ни эльфы — не сможет ему помешать.
Прошло три дня. Эльфы атаковали каждую ночь — волнами, с упорством, достойным лучших мобов. Их стрелы, зачарованные на свет и огонь, летели через стены, но разбивались о многослойную обсидиановую кладку. Их маги пытались пробить защиту заклинаниями, но Герцогиня глушила их своей тишиной. Их воины пытались взобраться на стены, но големы сбрасывали их вниз, как надоедливых муравьёв. К утру третьего дня эльфы отступили, понеся серьёзные потери и не нанеся базе практически никакого урона. Жека воспринял это как знак: оборона работает, пора расширяться.
На четвёртый день он начал Большую Стройку.
Стены аванпоста были разобраны и отодвинуты на двадцать блоков во все стороны. Фундамент новой базы был заложен на глубину в пять блоков — сплошной обсидиан с лавовыми карманами между слоями. Жека работал как одержимый, и в его голове крутился план — не просто крепость, а целый город. С жилыми кварталами для будущих NPC, с торговыми рядами, с фермами, с сортировочными системами и, конечно, с гигантской башней в центре. Башня должна была стать самой высокой постройкой в этом лесу — выше Древа Предтеч, выше эльфийских дворцов, выше всего.
Но для башни нужны были ресурсы. Много ресурсов. И Жека, недолго думая, отправился к ближайшему их источнику.
К Древу Предтеч.
Он подошёл к исполинскому стволу, постучал по коре кулаком и удовлетворённо кивнул. Древесина была отличной — прочной, светящейся, с красивой текстурой. Из такой получались прекрасные доски, а после переплавки — великолепный декоративный камень, который Жека назвал «светокамень». Он светился изнутри мягким золотистым светом и был идеален для освещения базы без факелов.
— Отлично, — сказал Жека и достал топор.
Древо Предтеч было огромным. Двадцать блоков в диаметре у основания. Сотня блоков в высоту, а может, и больше — крона терялась в облаках. Ствол был покрыт толстой, морщинистой корой, которая светилась изнутри, как янтарь. Ветви раскинулись на десятки блоков во все стороны, и на них, как гнёзда диковинных птиц, висели эльфийские постройки. Дворцы, павильоны, мосты, висячие сады. Всё это было выращено из живой древесины, переплетено лианами, увито цветами. И всё это теперь находилось прямо над головой Жеки.
Первый удар топора обрушился на кору. Тук-тук-тук. Блок исчез. В руку упала светящаяся древесина. Жека убрал её в инвентарь и ударил снова.
К полудню он срубил примерно пятую часть ствола у основания. Древо Предтеч, которое простояло семь тысяч лет, потеряло около двадцати блоков в обхвате. Крона, лишившись части опоры, слегка накренилась. Несколько эльфийских построек на нижних ветвях покосились. Где-то наверху, среди листвы, раздались крики. Жека не обратил на них внимания. Он работал.
На следующий день он срубил ещё пятую часть. Потом ещё. Древо Предтеч, которое когда-то было колоссальным, теперь напоминало сильно похудевшую версию самого себя. Его ствол сузился вдвое. Крона, потерявшая опору, просела. Несколько ветвей обломились и рухнули вниз, увлекая за собой эльфийские павильоны. Те, что уцелели, висели теперь под неестественными углами, как картины на криво вбитых гвоздях.
А база Жеки росла. С каждым днём она расширялась, поглощая окружающий лес. Там, где раньше росли священные рощи, теперь стояли квадратные обсидиановые стены. Там, где журчали магические ручьи, теперь дымили печи. Там, где эльфийские дети играли среди светящихся цветов, теперь маршировали железные големы. Жека построил генератор булыжника — прямо на том месте, где раньше был алтарь Лесного Духа. Он прорыл шахту — прямо под корнями Древа Предтеч. Он поставил ферму — на поляне, где эльфы когда-то водили хороводы в день летнего солнцестояния.
И Древо Предтеч продолжало уменьшаться. Жека рубил его методично, как дровосек рубит обычную ель. Каждый день — двадцать-тридцать блоков. Каждый день — новые доски, новый светокамень, новые ресурсы. Эльфы пытались защищать своё священное древо, но их атаки разбивались о стены базы. Их магия гасла в тишине Герцогини. Их воины отступали под натиском големов. Они могли только смотреть, как чужеземец пожирает их мир.
К концу второй недели Древо Предтеч представляло собой жалкое зрелище. От некогда великого исполина остался тонкий, покосившийся ствол высотой в тридцать блоков. Крона исчезла полностью — Жека срубил все ветви, и теперь эльфийские постройки либо валялись на земле грудой обломков, либо были разобраны им на блоки. Пара дворцов, которые ему понравились, он аккуратно снял и перенёс на свою базу — пусть будут декоративными зданиями. Остальное пошло в переплавку.
А на месте священной рощи, которая когда-то окружала Древо Предтеч, теперь возвышалась база Жеки. Огромная, квадратная, монструозная. Стены из обсидиана и светокамня поднимались на пятьдесят блоков. Башни по углам — на семьдесят. В центре, на том самом месте, где когда-то росло Древо Предтеч, теперь стоял главный донжон — восьмидесятиблочная громада, увенчанная маяком из алмазных блоков. Маяк сиял на весь лес, и его свет был виден за много километров.
Герцогиня, стоя на стене нового донжона, смотрела на остатки Древа Предтеч — тонкий, обрубленный ствол, который всё ещё пытался светиться, — и молчала. Изабель, стоявшая рядом, тихо произнесла:
— Он построил свой город из их святыни. Он использовал их дом как строительный материал. И он даже не понимает, что сделал. Для него это просто блоки. Просто ресурсы. Просто игра.
— Да, — ответила Герцогиня. — Так было всегда. Так будет всегда. Он не видит разницы между святыней и булыжником. Для него всё — блоки. И в этом его сила. И в этом его проклятие.
А Жека уже носился по стройплощадке, раздавая указания големам и прикидывая, что бы ещё улучшить. Он был счастлив. Его база росла. Его ресурсы множились. Его армия крепла. И где-то там, впереди, его ждали новые биомы, новые мобы, новые данжи. Новая игра. Бесконечная, как сама реальность.
Золотоглазый эльф, чьё имя было Линдариэль, стоял на уцелевшей ветви того, что когда-то было Древом Предтеч, и смотрел вниз. Ветвь дрожала под его ногами — тонкая, надломленная, едва живая. Как и всё, что осталось от их мира.
Прошло две недели с тех пор, как Синий Великан появился в Лесном Королевстве. Две недели — ничтожный срок для эльфов, чья жизнь измерялась тысячелетиями. Но эти две недели изменили всё. Священная роща, окружавшая Древо Предтеч, исчезла. На её месте выросла крепость — чудовищная, геометрически правильная, сложенная из блоков, которых не мог создать ни один эльфийский мастер. Стены из обсидиана и светокамня поднимались на пятьдесят локтей. Башни по углам — на семьдесят. Донжон в центре, увенчанный маяком, сиял так ярко, что затмевал звёзды. И всё это было построено из их дома. Из их святыни. Из Древа Предтеч, которое росло здесь семь тысяч лет.
От самого Древа остался лишь обрубок — тонкий, покосившийся ствол высотой в тридцать локтей, который всё ещё пытался светиться, но свет этот был тусклым, болезненным, как последний вздох умирающего. Крона исчезла полностью. Ветви, на которых когда-то висели дворцы и павильоны, были срублены и переплавлены в блоки. Сами дворцы — творения, которые выращивались столетиями, — либо валялись на земле грудой обломков, либо были перенесены за стены крепости, где Синий Великан использовал их как декоративные постройки.
Линдариэль смотрел на это и не мог найти слов. Он был Хранителем Рощи — одним из тех, кто отвечал за сохранность священного леса. Он прожил три тысячи лет. Он помнил времена, когда нынешние горы были равнинами. Он видел войны, эпидемии, нашествия. Но он никогда не видел ничего подобного. Враг, который не считает себя врагом. Разрушитель, который не ведает, что он разрушает. Существо, для которого тысячелетняя святыня — просто блоки. Просто ресурсы. Просто лут.
— Он не остановится, — сказал кто-то за его спиной.
Линдариэль обернулся. Рядом стояла Леди Розового Шиповника — одна из Аристократии Долгой Зари, эльфийка, чей возраст перевалил за пять тысяч лет. Её кожа имела серебристый оттенок, глаза светились, как две луны, а волосы струились, как жидкий свет. Она была ранена — одна из стрел Синего Великана задела её плечо, и рана, несмотря на все заклинания исцеления, не заживала.
— Мы пытались остановить его, — продолжала она. — Мы посылали воинов. Мы посылали магов. Мы пробовали огонь, лёд, молнии, проклятия. Ничто не действует. Его броня отражает заклинания. Его големы не знают усталости. А демон, который с ним, глушит нашу магию своей тишиной. Мы бессильны, Линдариэль. Бессильны.
— Мы не можем быть бессильны, — ответил он. — Мы — эльфы. Мы — Хранители Леса. Мы пережили Падение Звёзд, Войну Теней, Нашествие Глубинных. Мы переживём и это.
— Как? — Леди Розового Шиповника посмотрела на него, и в её лунных глазах стояли слёзы. Слёзы эльфа — редкое, почти невозможное зрелище. — Как мы переживём того, кто не чувствует боли? Кто не знает страха? Кто не понимает нашей речи, а если понимает, то не придаёт ей значения? Он назвал Древо Предтеч «ресурсом». Он назвал наши дворцы «декором». Он назвал нас «эн-пэ-си». Я не знаю, что это значит, но я чувствую — для него это слово означает что-то неживое. Ненастоящее. Как куклы. Как фигурки на доске. Как нам сражаться с тем, кто даже не считает нас живыми?
Линдариэль молчал. Ответа у него не было.
Вокруг них, на уцелевших ветвях и на земле, собирались другие эльфы. Хранители Рощ — те, кто выжил. Их лица были бледны, глаза потухли. Многие были ранены. Кто-то плакал. Кто-то просто сидел, уставившись в пустоту. Дети жались к матерям, не понимая, почему их дом исчез. Старики, помнившие времена основания Королевства, смотрели на обрубок Древа Предтеч и не могли поверить своим глазам. Этого не могло быть. Это противоречило всем законам природы, магии, реальности. Древо Предтеч было вечным. Оно было основой их мира. А теперь от него остался пень.
— Мы должны пробудить их, — вдруг произнёс кто-то.
Голос был тихим, но все услышали его. Он принадлежал Келеборну, Хранителю Памяти — эльфу, который отвечал за Нити Памяти в Белой Ротонде. Он был стар даже по эльфийским меркам: его кожа приобрела оттенок старого пергамента, а глаза выцвели до почти белого цвета. Он редко говорил, но когда говорил, его слушали.
— Кого пробудить? — спросил Линдариэль, хотя уже знал ответ.
— Всех, — ответил Келеборн. — Лорда Корней. Леди Утреннюю Росу. Всех Детей Первого Семени, кто ещё спит в Сердце Леса. И Королеву. Королеву Итиль. Мы должны пробудить их.
По толпе пробежал ропот. Дети Первого Семени. Верховные Лорды. Легендарные существа, стоявшие у истоков эльфийского народа. Они пребывали в вечной медитации в Сердце Леса уже много тысячелетий. Их не тревожили даже во время Войны Теней — самой страшной войны в истории Королевства. Пробудить их означало признать, что угроза, с которой столкнулись эльфы, превосходит всё, что было раньше. Что она смертельна. Что она может уничтожить не просто Королевство, но саму суть их существования.
— Это невозможно, — сказала Леди Розового Шиповника. — Дети Первого Семени не пробуждались со времён Падения Звёзд. Они ушли в медитацию, чтобы поддерживать равновесие мира. Если мы разбудим их, мы нарушим это равновесие.
— Равновесие уже нарушено, — ответил Келеборн. — Посмотри вокруг. Древа Предтеч больше нет. Священная Роща уничтожена. Наша магия бессильна. Наши воины гибнут. Если мы не разбудим их сейчас, то скоро будет нечего защищать. И некому будет защищать.
Он замолчал, обводя взглядом собравшихся. Эльфы смотрели на него, и в их глазах медленно загоралась искра. Не надежды — надежды пока не было. Но решимости. Той самой холодной, отчаянной решимости, которая приходит, когда терять больше нечего.
— Я пойду в Сердце Леса, — сказал Келеборн. — Я спущусь к корням, где спит Лорд Корней. Я разбужу его. И я пойду дальше — туда, где в тумане медитации пребывает Леди Утренняя Роса. И ещё дальше — к поляне, где растёт Первый Цветок и где спит Королева Итиль. Но мне нужны будут помощники. Мне нужны будут те, кто готов пожертвовать собой. Потому что пробуждение Детей Первого Семени — это не просто ритуал. Это испытание. И не все, кто войдёт в Сердце Леса, вернутся обратно.
Тишина повисла над поляной. Долгая, звенящая тишина. А потом вперёд вышел Линдариэль.
— Я пойду, — сказал он. — Я Хранитель Рощи. Я поклялся защищать Древо Предтеч. Я не смог его защитить. Но я могу помочь пробудить тех, кто сможет.
За ним вышла Леди Розового Шиповника. Потом ещё несколько эльфов. Потом ещё. К тому времени, как солнце начало клониться к закату, отряд добровольцев был собран. Десять эльфов. Десять Хранителей, согласившихся спуститься в Сердце Леса и пробудить тех, кто спал там тысячелетиями.
Они выступили на рассвете. Они шли через разрушенный лес, через поля, засыпанные обломками дворцов, через русла пересохших ручьёв, которые Синий Великан отвёл для своих ферм. Они прошли мимо крепости — чудовищной, квадратной, сияющей маяком, — и ни один голем не заметил их. Они были эльфами. Они были частью этого леса. И лес всё ещё помнил их.
Сердце Леса находилось глубоко под корнями Древа Предтеч. Вход в него вёл через расщелину в земле — ту самую, которую Синий Великан, сам того не зная, расширил, когда прорывал свою шахту. Эльфы спускались в темноту, и с каждым шагом воздух становился холоднее, а тишина — глубже. Это была не обычная тишина. Это была тишина вечности. Тишина, в которой спали те, кто помнил Первую Песню Творения.
Внизу, в пещере, которая светилась собственным, внутренним светом, они нашли Лорда Корней.
Он был огромен. Не как дерево — как гора. Его тело, больше похожее на переплетение корней и камней, чем на живое существо, занимало всю пещеру. Его глаза были закрыты. Его дыхание было медленным — один вдох в столетие. Вокруг него росли грибы, светящиеся мягким голубым светом, и пахло сырой землёй, древностью и покоем.
Келеборн подошёл к нему и положил руку на кору, покрывавшую плечо Лорда. Он заговорил — тихо, на Древнем Языке, который был старше самого времени. Он рассказал о Синем Великане. О Древе Предтеч. О разрушении. О гибели. О том, что Королевство на краю бездны. Он говорил долго, и его голос дрожал, но слова были ясными и чистыми.
Когда он закончил, ничего не произошло. Лорд Корней не пошевелился. Его дыхание не изменилось. Эльфы ждали, затаив дыхание. Прошла минута. Две. Три. А потом пещера задрожала.
Лорд Корней открыл глаза. Они были зелёными — глубокими, как лесная чаща, и в них отражалась вся история мира. Он посмотрел на Келеборна, и эльф почувствовал, как его разум наполняется присутствием — древним, необъятным, непостижимым. Лорд не говорил словами. Он говорил образами, ощущениями, самой сутью бытия. И в этом безмолвном разговоре Келеборн увидел всё: и боль Леса, и страх эльфов, и отчаяние тех, кто выжил. И он увидел ответ. Лорд Корней поднимался.
— Идём, — сказал Келеборн, поворачиваясь к остальным. — Он согласен. Он пробудится. Но нам нужно идти дальше. Нам нужно разбудить остальных. Леди Утреннюю Росу. И Королеву.
Они пошли дальше, вглубь пещеры, туда, где туман медитации становился гуще, а свет — мягче. Там, в зале из поющего камня, спала Леди Утренняя Роса. Она была не совсем материальной — скорее, силуэтом, сотканным из тумана и света. Её глаза были закрыты, и вокруг неё цвели цветы, которые распускались и увядали в такт её дыханию.
И снова Келеборн заговорил. И снова его слова упали в тишину, как камни в бездонный колодец. И снова прошла вечность, прежде чем пришёл ответ. Леди Утренняя Роса открыла глаза — два озера чистого света, — и её смех, похожий на звон тысячи колокольчиков, наполнил пещеру. Но в этом смехе не было радости. Была печаль. Была скорбь. Была готовность.
— Мы почти у цели, — сказал Келеборн, и его голос дрожал от усталости и благоговения. — Осталась только Королева.
Они пошли ещё глубже — туда, где свет становился мягким, лунным, серебристым. Там, на поляне, выращенной из самого сердца мира, рос Первый Цветок. И рядом с ним, на ложе из живого мха, спала Королева Итиль, Первая Слеза. Её волосы струились, как жидкий лунный свет. Её кожа была как алебастр, просвечивающий изнутри холодным огнём. Корона из переплетённых ветвей росла прямо из её висков. Она была прекрасна. Она была ужасна. Она была всем, чем был лес: его радостью, его печалью, его силой, его уязвимостью.
Келеборн опустился на колени. Он не мог говорить. Слова были слишком грубы для этого места. Но Королева услышала его мысли. Она услышала боль Леса. Она услышала крик Древа Предтеч, которое умирало, разрубленное на блоки. Она услышала плач своих детей. И она открыла глаза. Два омута, в которых отражалось не текущее время, а то, каким мир был до появления смертных. Её губы разомкнулись, и она произнесла одно-единственное слово. Не на Древнем Языке. Не на эльфийском. На языке, который понимали все живые существа, потому что он был языком самой жизни.
— Идём.
И Лес пробудился.
Жека стоял на вершине своего донжона и завтракал. Завтрак был традиционным: жареная курица, яблоко и зелье регенерации, которым он запивал особо сухие куски. Солнце — местное, золотисто-зелёное, профильтрованное изумрудной листвой — только начало подниматься над лесом. Утро было тихим. Слишком тихим.
— Странно, — сказал он, дожёвывая курицу. — Обычно они атакуют на рассвете. Где эльфы? Почему не агрятся?
Он оглядел лес со своей стометровой башни. Лес был прекрасен. С высоты он выглядел как бесконечный зелёный океан, переливающийся изумрудными и золотыми волнами. Кроны деревьев-стражей колыхались на ветру, и в их движении было что-то завораживающее. Остатки Древа Предтеч — жалкий обрубок, который Жека ещё не успел добить, — торчали посреди всего этого великолепия, как сломанный зуб. Но даже этот обрубок сегодня выглядел иначе. Он светился ярче обычного. И вокруг него собирался туман.
— Герцогиня! — крикнул Жека вниз. — Поднимись сюда! Тут что-то происходит!
Герцогиня поднялась по лестнице — медленно, плавно, как всегда. Она вышла на смотровую площадку и замерла. Её белые глаза расширились. Она смотрела на лес, и Жека заметил, что её пальцы, сжимавшие перила, побелели.
— Они пробудили их, — прошептала она.
— Кого — их?
— Детей Первого Семени. Верховных Лордов. Тех, кто старше этого мира. Тех, кто спал тысячелетиями. Я чувствую их. Они идут.
Жека посмотрел на лес ещё раз. Туман сгущался. Он больше не был просто туманом — он был плотным, почти материальным, и двигался против ветра. Из тумана выходили фигуры. Много фигур. Эльфийские воины, лучники, маги — целая армия, которой Жека ещё не видел. Но за ними, в глубине тумана, виднелись очертания существ гораздо более крупных и более древних. Что-то, похожее на ходячую гору из корней и земли. Что-то, сотканное из света и тумана, с глазами, горящими как звёзды. И впереди всех — фигура, от которой исходило серебристое сияние. Женская фигура в короне из переплетённых ветвей. Её волосы струились, как жидкий лунный свет. Её глаза были двумя омутами, в которых отражалась вечность.
— Ого, — сказал Жека. — Это что, главный босс эльфов? И её свита? И ещё какие-то гигантские мобы? О, это круто! Это новый рейд! Герцогиня, ты видела такие модели? Какая детализация! А туман! А свечение! Разработчики превзошли сами себя!
Герцогиня не ответила. Она смотрела на приближающуюся армию, и её лицо было бледнее обычного. Она узнала тех, кто шёл впереди. Она слышала о них — легенды, которые рассказывали даже в Лабиринте. Дети Первого Семени. Существа, равные по силе Сумеречному Монарху. А может, и превосходящие его. И они шли сюда. Все вместе. Чтобы уничтожить пришельца, который посмел осквернить их лес.
— Нам нужно готовиться к битве, — сказала она.
— Да! — Жека хлопнул в ладоши. — Именно! Готовиться к битве! Сейчас я такое устрою! Такой файт! Такой эпик! Ты, главное, не мешай. И записывай, если можешь. Хочу потом пересмотреть.
Он спрыгнул с башни — просто сиганул вниз, приземлился на обсидиановую мостовую, смягчив падение зельем, и побежал к командному центру. Големы уже выстраивались в боевые порядки. Пушки выдвигались из скрытых ниш. Лавовые рвы наполнялись свежей лавой из генератора. Механизмы, которые Жека построил за эти две недели, оживали, как единый организм.
— Значит так! — крикнул он, вбегая в командный центр и хватая рычаги. — Первая линия обороны — стреломёты! Пусть встречают их на подходе! Вторая линия — динамитные пушки! Бейте по площадям, по скоплениям! Големы — держать стены! Кварцевые — в тыл, обходить через шахту! Костяные — отвлекать! Обсидиановые — на ворота, никого не пускать! Изабель! Винсент! Герцога спрячьте в подвал, чтоб не убили! Герцогиня! Ты со мной! Будешь глушить их магию! Всё! Погнали!
И лес взорвался. На этот раз — по-настоящему.
Первыми ударили стреломёты. Тысячи стрел взвились в воздух, заслоняя небо. Они обрушились на наступающих эльфов, и передние ряды дрогнули. Но эльфийские маги вскинули посохи, и перед ними выросли стены из переплетённых ветвей. Стрелы застревали в них, не достигая цели. Тогда Жека дёрнул рычаг динамитных пушек. Залп — и первые заряды обрушились на эльфийские порядки. Грохот. Дым. Крики. Десятки эльфов упали, но остальные продолжали идти. Они шли сквозь дым, сквозь огонь, сквозь смерть. Их глаза горели решимостью. Они защищали свой дом. И они не собирались отступать.
Второй залп. Третий. Четвёртый. Пушки били безостановочно, но эльфы, наученные горьким опытом предыдущих атак, рассредоточились и двигались короткими перебежками. Они добрались до стен. Их маги ударили заклинаниями, и обсидиановая кладка зазвенела, пошла трещинами. Големы ринулись в бой, и началась рукопашная.
Жека стоял на стене и раздавал команды. Он был в своей стихии. Битва кипела, и он управлял ею, как опытный игрок управляет стратегией в реальном времени. Двигать юнитов. Активировать способности. Перезаряжать пушки. Контролировать фланги. Всё было чётко, ясно, предсказуемо. До тех пор, пока в бой не вступили Дети Первого Семени.
Первым ударил Лорд Корней. Он вышел из тумана — огромный, как гора, состоящий из переплетённых корней, земли и камня. Его глаза, зелёные, как лесная чаща, смотрели на крепость с выражением, которое Жека не смог расшифровать. Он не атаковал големов. Он просто подошёл к стене и положил на неё свою руку — огромную, корявую, покрытую мхом. И стена начала расти. Не разрушаться — расти. Из обсидиановых блоков полезли корни. Они пробивали кладку, раздвигали камни, оплетали редстоун-схемы, разрывали провода. За несколько минут целая секция стены превратилась в цветущий сад. Пушки замолчали. Стреломёты замерли. Лорд Корней возвращал лесу то, что у него украли.
— Эй! — завопил Жека. — Ты чего делаешь?! Это моя стена! Я её строил! Не трогай!
Он выхватил меч и бросился на Лорда. Но клинок, зачарованный на остроту и немоту, просто увяз в переплетении корней. Лорд даже не заметил атаки. Он продолжал свою работу — методично, неумолимо превращая крепость обратно в лес.
А тем временем Леди Утренняя Роса плыла над полем боя, и там, где она проходила, раненые эльфы поднимались на ноги. Их раны затягивались, усталость уходила, глаза загорались новой силой. Она смеялась — тихо, мелодично, — и её смех был как бальзам для своих и как проклятие для чужих. Големы, слышавшие этот смех, замедлялись. Их движения становились вялыми, неточными. Некоторые просто останавливались и замирали, как статуи.
— Герцогиня! — крикнул Жека. — Глуши её! Глуши смех!
Герцогиня вскинула руки, и вихрь тишины устремился к Леди Утренней Росе. Две магии столкнулись — тишина и смех, тьма и свет, — и воздух между ними заискрился. Это была битва на истощение, и пока было неясно, кто победит.
А затем в бой вступила Королева Итиль. Она не атаковала. Она просто подошла ближе, и её присутствие ощутили все. Големы замирали, едва она проходила мимо, — не разрушаясь, а просто останавливаясь, как будто время для них прекращало течь. Она подняла глаза на Жеку — два омута, в которых отражалась не текущая реальность, а что-то гораздо более глубокое, — и заговорила. Её голос был как шелест всей листвы в лесу одновременно. Он звучал отовсюду и ниоткуда. И Жека понял каждое слово.
— Ты, кто пришёл из Пустоты. Ты, кто не знает ни боли, ни страха, ни жалости. Ты, кто видит в живых существах лишь ресурсы, а в святынях — лишь блоки. Остановись. Остановись и посмотри вокруг. Посмотри, что ты сделал. Посмотри на Древо Предтеч, которое росло семь тысяч лет. Посмотри на лес, который был домом для тысяч. Посмотри на эльфов, которые плачут по своим погибшим. Посмотри и скажи: ты всё ещё считаешь это игрой?
Жека стоял на стене, сжимая меч, и смотрел на неё. Он понимал каждое слово. Понимал боль в её голосе. Понимал скорбь, которая звучала в каждом слоге. Он видел разрушенный лес. Видел раненых эльфов. Видел Древо Предтеч, превращённое в обрубок. И где-то глубоко внутри него что-то шевельнулось. Что-то, что не было связано ни с игрой, ни с фармом, ни с лутом. Что-то, что он не мог назвать. Но он подавил это чувство. Потому что чувства мешали играть. А он был игроком.
— Это всё круто, — сказал он. — Серьёзно. Очень круто. Ты красивая. Лес красивый. Эльфы красивые. Но это всё равно игра. И я всё равно игрок. И я не могу остановиться. Потому что если я остановлюсь — что мне тогда делать? Сидеть и смотреть на деревья? Скучно. А тут у вас рейд. Самый крутой рейд за всё время. И я хочу его пройти.
Он поднял меч, и Клинок Тишины засветился холодным фиолетовым светом. Королева Итиль посмотрела на него, и в её омутах-глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. Она поняла. Она поняла то, что до неё понимали все, кто сталкивался с Синим Великаном. Его нельзя переубедить. Его нельзя заставить увидеть правду. Потому что его правда — это другая реальность. Реальность, в которой он — игрок, а они — контент. И эта реальность для него так же незыблема, как для неё — Первая Песня Творения.
— Тогда да будет так, — произнесла она, и её голос прогремел над лесом. — Если ты видишь в нас лишь врагов, ты получишь врагов. Если ты видишь в нас лишь боссов, ты получишь боссов. Если ты видишь в нас лишь лут — мы станем тем лутом, который ты не сможешь унести.
Она подняла руку, и лес ответил ей. Деревья-стражи пришли в движение. Их ветви, толстые как башни, обрушились на стены крепости. Корни, спавшие под землёй тысячелетиями, пробили фундамент. Цветы, которые Жека считал декоративными, раскрылись и выпустили облака ядовитой пыльцы. Даже воздух, казалось, обратился против пришельца: ветер усилился, сбивая с ног, а свет померк, заслонённый сомкнувшимися кронами. Лес пробудился. И он был в ярости.
Жека смотрел на это и улыбался.
— Вот это я понимаю, — сказал он. — Вот это файт. Ну что, Королева. Давай проверим, кто круче: твой лес или моя база. Твои эльфы или мои големы. Твоя магия или мой меч. Погнали!
И он бросился в бой. Навстречу Королеве. Навстречу Лорду Корней и Леди Утренней Росе. Навстречу армии эльфов и пробудившемуся лесу. Один против всех. Как всегда. И его смех — беззаботный, почти детский, — разносился над полем битвы, заглушая и грохот пушек, и звон мечей, и шелест листвы. Это был смех человека, который знал, что он — игрок. И что игра только начинается.
Небо над лесом сомкнулось, и мир погрузился в зеленоватый полумрак. Кроны деревьев-стражей сплелись так плотно, что солнечный свет больше не достигал земли — только редкие лучи, тонкие как иглы, пронзали листву и падали на поле боя, высвечивая хаос внизу. Лес наступал. В буквальном смысле. Деревья, которые стояли здесь тысячелетиями, пришли в движение. Их корни вырывались из земли, как щупальца, оплетая ноги големов и опрокидывая их. Ветви хлестали по стенам, кроша обсидиан в пыль. Лорд Корней возвышался над битвой, огромный и неумолимый. Его руки-корни проникали в саму сердцевину крепости, раздвигая блоки, разрывая редстоун-схемы, превращая укрепления в груды цветущих руин. Там, где проходил он, камень оживал, покрывался мхом, давал ростки, и крепость становилась садом, а сад — могилой для тех, кто в нём сражался.
Големы гибли десятками. Железные титаны, которые выдерживали атаки демонов, здесь ломались как спички под напором корней и ветвей. Обсидиановые гиганты ещё держались, но их становилось всё меньше. Кварцевые призраки пытались проходить сквозь стены и атаковать с тыла, но эльфийские маги, наученные горьким опытом, ставили барьеры, через которые не могла пройти даже нематериальная плоть. Костяные гончие носились по полю боя, но Леди Утренняя Роса простирала над ними свой смех, и они замедлялись, замирали, падали, как сломанные игрушки.
Эльфы тоже несли потери. Страшные потери. Жека, даже отступая, огрызался с яростью загнанного зверя. Его Клинок Тишины пел в воздухе, и каждый взмах обрывал чью-то жизнь — не важно, был ли это простой Хранитель Рощи или древний аристократ с кожей серебряного отлива. Он рубил, колол, отбивался щитом, пил зелья, бросал динамит, снова рубил. Его броня была исцарапана и покрыта вмятинами. Его здоровье скакало от полного до двух сердец и обратно. Но он продолжал сражаться, потому что отступать было некуда. Вернее, некуда, кроме как назад. В Лабиринт. В пустоту.
Он прижался спиной к обсидиановой стене своего донжона — последней уцелевшей постройки, — и оглядел поле боя. Картина была безрадостной. От двухсот пятидесяти големов осталось меньше полусотни. Стены рухнули. Пушки молчали. Лавовые рвы были засыпаны землёй и корнями. Аванпост, который он строил две недели, превратился в руины. И к этим руинам со всех сторон стягивались эльфы. Их были тысячи. Они шли через разрушенные стены, через засыпанные рвы, через тела павших товарищей. Их глаза горели холодным, неумолимым огнём. За ними, как живые горы, двигались Лорд Корней и Леди Утренняя Роса. А впереди, в серебристом сиянии, шла Королева Итиль. Она не спешила. Она знала, что враг загнан в угол.
Жека вытер пот со лба, оценил ситуацию и принял решение. Нехотя, скрипя зубами, но принял.
— Отступаем, — сказал он. — Тактическое отступление. В Лабиринт. Там перегруппируемся и вернёмся. Герцогиня, ты со мной. Быстро.
Герцогиня, всё ещё удерживающая вихрь тишины против смеха Леди Утренней Росы, кивнула. Её лицо было бледным, по виску текла струйка чёрной крови — кажется, она перенапряглась, сдерживая магию Детей Первого Семени.
В этот момент из-за обломков стены, прихрамывая, вышли трое. Изабель поддерживала отца, который уже мог идти сам, но всё ещё опирался на её плечо. Винсент шёл рядом, прижимая к груди какой-то свёрток — кажется, те немногие пожитки, что у него остались. Их лица были серыми от усталости и страха, но в глазах Изабель горел знакомый упрямый огонь.
— Мы идём с тобой, — сказала она.
Жека посмотрел на неё. Потом на герцога. Потом на Винсента. В его голове что-то щёлкнуло — холодный, практичный расчёт, который всегда помогал ему в хардкорных мирах.
— Нет, — ответил он. — Вы остаётесь.
Изабель замерла.
— Что? Почему?
— Потому что вы — бесполезный балласт, — сказал Жека ровным голосом, без злобы и без жалости. — Вы не умеете сражаться. Вы не даёте баффов. Вы не можете глушить магию. Вы просто занимаете место и потребляете еду. В Лабиринте вы не выживете — там всё ещё бродят остатки демонов, и у меня нет времени вас защищать. Здесь у вас шансов больше. Эльфы — они же вроде как добрые. Они не убивают пленных. Может, посадят в темницу. Может, просто прогонят. Но в Лабиринте вы умрёте точно.
Винсент побледнел ещё больше. Герцог стиснул зубы, но промолчал. Он понимал логику этого существа — холодную, безжалостную, но неоспоримую. Изабель смотрела на Жеку, и в её серых глазах боролись обида, гнев и что-то ещё, чего она сама не могла назвать. Этот странный, квадратный, невозможный пришелец провёл с ней бок о бок много дней. Он кормил её курицей. Он поил её зельями. Он трепал её по голове и называл «красивым NPC». Она ненавидела его. Она боялась его. Она не понимала его. Но где-то глубоко внутри она… привыкла к нему. А теперь он просто оставлял её. Как ненужный предмет. Как лут, который не влез в инвентарь.
— Ты вернёшься? — спросила она, и её голос дрогнул.
Жека посмотрел на неё. На герцога. На Винсента. Он видел их лица — живые, настоящие, полные эмоций, которые он понимал, но не принимал. Он видел, что они боятся. Что они надеются. Что они ждут от него каких-то слов. Но он не знал, что сказать. Потому что для него это был не момент прощания. Это был момент оптимизации инвентаря.
— Не знаю, — честно ответил он. — Если смогу — вернусь. Но не обещаю. У меня тут рейд не пройден. Боссы не зафармлены. Дел куча. Короче, бывайте. Не скучайте. Изабель, береги отца. Винсент, ты… ну, ты просто будь. Всё, я ушёл.
Он развернулся, схватил Герцогиню за руку и побежал к порталу. Тот всё ещё горел фиолетовым огнём посреди разрушенного двора — единственное, что эльфы не смогли уничтожить. Уцелевшие големы — около трёх десятков — прикрывали отступление, выстроившись в арьергард. Жека втолкнул Герцогиню в портал, обернулся на бегу, бросил последний взгляд на Изабель, на герцога, на Винсента — трёх NPC, которые почему-то запомнились ему больше, чем остальные, — и нырнул в фиолетовое сияние. Портал схлопнулся за ним, оставив троих людей посреди руин чужой крепости. А вокруг смыкалось кольцо эльфов.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Изабель стояла и смотрела на то место, где только что исчез портал. Вокруг неё, насколько хватало глаз, простирались руины. Стены, которые она помогала возводить (точнее, смотрела, как их возводит Синий Великан), лежали в обломках. Големы, которые когда-то внушали ей ужас, валялись на земле, оплетённые корнями. Пушки молчали. Редстоун-схемы, которые она так и не научилась понимать, были разорваны в клочья. И где-то там, на вершине донжона, всё ещё горел маяк — холодным, безразличным светом. Последний привет из другого мира.
Она почувствовала, как по щекам текут слёзы, и не сразу поняла, почему. Она плакала не от страха. Не от боли. Не от обиды. Она плакала потому, что её бросили. Бросил тот, кто даже не считал её живой. Бросил, потому что она была «бесполезным балластом». И от этого было больнее всего. Потому что она знала: он не хотел её обидеть. Он просто оптимизировал инвентарь.
Эльфы приближались. Их лица были суровы, но не жестоки. Они видели, что эти трое — не враги. Они видели, как Синий Великан оставил их здесь. И они понимали, что пленники в этой войне — такие же жертвы, как и они сами. Королева Итиль подошла ближе. Её серебристое сияние осветило разрушенный двор, и там, где ступала её нога, расцветали цветы. Настоящие, живые, пахнущие утренней росой. Она остановилась перед Изабель и долго смотрела на неё своими омутами-глазами.
— Ты плачешь, дитя, — произнесла она, и её голос был как шелест листвы. — Ты плачешь о том, кто тебя бросил. Кто держал тебя на поводке. Кто называл тебя «эн-пэ-си». Почему?
Изабель подняла глаза. Она смотрела на Королеву эльфов — существо, которое было старше многих миров, — и не знала, что ответить. Потому что она сама не понимала. Она ненавидела Синего Великана. Она боялась его. Она хотела, чтобы он исчез. Но теперь, когда он действительно исчез, она чувствовала пустоту. Как будто вместе с ним ушла часть её самой. Та часть, которая научилась выживать рядом с чудовищем. Та часть, которая начала понимать его — пусть не разумом, но сердцем.
— Он не злой, — тихо сказала она. — Он просто… другой. Он не понимает. Он думает, что это игра. И он играет в неё так, как умеет. А мы для него — просто фигуры. Но он не хочет нам зла. Он вообще ничего нам не хочет. Мы для него — пустое место.
Королева Итиль долго молчала. Её омуты-глаза смотрели на Изабель, и в них отражалась не текущая реальность, а что-то гораздо более глубокое. Может быть, она видела будущее. Может быть, прошлое. Может быть, она видела самого Синего Великана — его суть, его происхождение, его предназначение. Этого Изабель не знала.
— Ты права, дитя, — наконец произнесла Королева. — Он не злой. Зло можно понять. Зло можно победить. Зло можно простить. А он… он — пустота. И пустота не знает, что она пустота. Пустота просто существует. И поглощает всё вокруг, не ведая, что творит.
Она повернулась к Лорду Корней и Леди Утренней Росе.
— Он вернётся, — сказала она. — Пустота не знает поражений. Пустота не знает границ. Он залижет раны, перегруппируется и придёт снова. Мы должны быть готовы. Мы должны защитить наш лес. И мы должны понять, что он такое. Потому что, не поняв его сути, мы не сможем его остановить.
Лорд Корней кивнул — медленно, как сдвигается горный хребет. Леди Утренняя Роса рассмеялась своим печальным смехом, и в этом смехе были слышны и скорбь, и решимость. А Изабель, герцог и Винсент стояли посреди руин и смотрели, как эльфы начинают восстанавливать свой лес. Они не знали, что будет дальше. Они не знали, вернётся ли Синий Великан. Но они знали одно: этот мир изменился навсегда. И где-то там, в Лабиринте, среди обсидиановых стен и демонических теней, Жека Ковров уже строил новый портал. И его квадратное лицо освещала всё та же спокойная, беззаботная улыбка. Улыбка игрока, который знает, что сохранение ещё не загружено. И что игра продолжается.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Их не убили. И даже не связали. Когда кольцо эльфийских воинов сомкнулось вокруг троих людей, стоящих посреди руин, Королева Итиль подняла руку, и все копья разом опустились. Её серебристые глаза скользнули по лицам пленников — измученным, бледным, покрытым сажей и кровью, — и в них не было ни гнева, ни торжества. Только бездонная, древняя печаль.
— Эти трое — не враги, — произнесла она, и её голос прозвучал как шелест дождя по листве. — Они — свидетели. Отведите их в Чертоги. Я буду говорить с ними.
Их повели через лес. Не как пленников — как гостей, за которыми просто присматривают. Изабель шла, поддерживая отца. Герцог, чья рана всё ещё давала о себе знать, старался держаться прямо, но каждый шаг давался ему с трудом. Винсент плёлся позади, сжимая свой жалкий свёрток, и его глаза, привыкшие за долгие недели плена к постоянному страху, сейчас выражали лишь бесконечную усталость.
Дорога заняла несколько часов. Они поднимались всё выше — по изогнутым мостам из живого дерева, по винтовым лестницам, оплетающим стволы деревьев-стражей, по ветвям, которые были шире городских улиц. Лес вокруг них светился. Не факелами — собственным внутренним светом. Стволы деревьев излучали мягкое янтарное сияние. Цветы на ветвях мерцали, как звёзды. Мхи под ногами светились голубым. И весь этот свет складывался в симфонию — безмолвную, но оглушительную. Такую, от которой захватывало дух.
Наконец они вышли на верхний ярус Исполинского Древа. Чертоги Правящего Дома возвышались над ними — ажурные павильоны, соединённые висячими садами. Водопады стекали с ветки на ветку, разбиваясь в радужную пыль. Воздух пах цветами и озоном. Изабель, никогда не видевшая ничего подобного, забыла на мгновение обо всём — о плене, о страхе, о Синем Великане. Это место было слишком прекрасным, чтобы помнить о чём-то плохом.
Их провели в центральный павильон — огромный зал без стен, где вместо крыши была живая крона, а полом служила идеально ровная поверхность гигантского листа. Королева Итиль уже ждала их. Она сидела на троне из переплетённых ветвей, которые росли прямо из пола. Рядом с ней, заняв половину зала, возвышался Лорд Корней — его тело, похожее на гору из корней и земли, было неподвижно, но глаза, глубокие и зелёные, смотрели на вошедших с вниманием, которое ощущалось почти физически. Чуть поодаль, сотканная из тумана и света, парила Леди Утренняя Роса. Её смех, похожий на звон колокольчиков, стих, едва пленники переступили порог.
Вдоль стен стояли Аристократы Долгой Зари — эльфы, чей возраст перевалил за тысячу лет. Их красота была отстранённой, почти пугающей: заострённые черты лица, глаза, горящие внутренним светом, кожа с металлическим отливом. Они смотрели на людей с холодным любопытством — так смотрят на редкий экспонат в музее. Чуть дальше толпились Хранители Рощ — те, кто выжил в битве. Их лица были суровы, но не враждебны. Они просто ждали. Ждали ответов.
Королева Итиль заговорила первой.
— Вы были с ним, — произнесла она. — Вы шли за ним. Вы жили рядом с ним. Вы знаете его так, как не знает никто. Расскажите нам. Кто он? Что он? Откуда он пришёл и чего он хочет?
Изабель, герцог и Винсент переглянулись. С чего начать? Как объяснить существо, которое не поддаётся объяснению? Как описать того, кто называет людей «эн-пэ-си», а святыни — «блоками»? Кто сражается с демонами и эльфами с одинаковой беззаботной улыбкой? Кто строит крепости из костей и обсидиана, а потом предлагает жареную курицу?
Первым заговорил герцог. Он выпрямился, несмотря на боль в боку, и его серые глаза встретились с серебристыми глазами Королевы.
— Я — Леопольд Третий, герцог Эренвальда. Мои земли лежат далеко отсюда, за горами и лесами, в мире людей. Я встретил это существо первым — или почти первым. Оно появилось в моём герцогстве несколько месяцев назад. Никто не знает, откуда. Оно просто… возникло. Как будто из воздуха. И оно начало строить.
— Строить? — переспросила Королева. — Что строить?
— Всё, — ответил герцог. — Стены. Башни. Крепости. Города. Оно построило стену вокруг маленькой деревни за одну ночь. Потом перестроило мой замок за день. Потом захватило мой город и превратило его в крепость, которую не могла взять армия в триста тысяч человек. Оно строит так же легко, как мы дышим. Для него нет разницы между домом, дворцом и храмом. Всё это — просто блоки. Ресурсы. Лут.
— Лут, — повторила Королева, и это чуждое слово прозвучало странно в её устах. — Что это значит?
Винсент, который до этого молчал, вдруг подал голос. Тихий, хриплый, но отчётливый.
— Это значит «добыча», — сказал он. — Ваше Величество. Я был с ним дольше всех. Почти с самого начала. Я был сборщиком податей у герцога, когда Синий Великан захватил меня. Он надел на меня поводок. Как на собаку. И я шёл за ним. Через леса, через горы, через Лабиринт демонов, через порталы. Я видел всё. И я понял: он не воюет. Он не завоёвывает. Он — фармит. Это слово означает «собирать урожай». Он воспринимает весь мир как поле, с которого нужно собрать ресурсы. Мы для него — не люди. Не эльфы. Не демоны. Мы — источник лута. И он будет фармить, пока не соберёт всё. Или пока его не остановят.
В зале воцарилась тишина. Эльфы переглядывались. Аристократы хмурились, Хранители Рощ что-то шептали друг другу. Лорд Корней медленно склонил свою огромную голову, и в его зелёных глазах отразилась задумчивость, глубокая, как сама земля. Леди Утренняя Роса перестала смеяться. Её туманный силуэт замер, и в воздухе повисла тревожная, звенящая нота.
— Ты говоришь о нём как о чудовище, — произнесла Королева. — Но девушка плакала, когда он ушёл. Почему?
Изабель вздрогнула. Она не думала, что Королева заметила её слёзы. Она вообще не думала, что кто-то обратил на это внимание. Она опустила голову, чувствуя, как краска заливает щёки.
— Он… — она запнулась. — Он не чудовище. То есть, он делает чудовищные вещи. Он убивает. Он разрушает. Он держал меня на поводке. Но он не жесток. Ему всё равно. Он не понимает, что мы чувствуем. Он думает, что это игра. Что мы — персонажи. Что наши страдания — просто анимация. Он не ненавидит нас. Он вообще нас не замечает. И иногда…
Она замолчала.
— Иногда? — мягко подтолкнула Королева.
— Иногда он делает что-то… странное. Он кормил нас. Он лечил отца. Он отпустил меня, когда отец попросил. Он не хотел нас убивать. Он просто… не считал нас важными. Как вещи. Как предметы в инвентаре. Но вещи не кормят. Вещи не лечат. Вещи не отпускают на свободу.
Она подняла глаза на Королеву, и в её серых глазах стояли слёзы.
— Я не знаю, кто он. Я не знаю, что он. Но я знаю, что где-то там, внутри, есть что-то ещё. Что-то, что он сам не понимает. Что-то, что пытается пробиться. И может быть, если мы поймём его, мы сможем его остановить. Не силой. Не магией. А чем-то другим.
Королева Итиль долго молчала. Её серебристые глаза смотрели на Изабель, и в них медленно разгорался какой-то новый свет. Не гнев. Не печаль. Скорее — понимание. Или надежда. Или и то и другое.
— Ты мудра не по годам, дитя, — произнесла она наконец. — Ты видишь то, чего не видят многие. Ты права: сила и магия не остановят его. Мы пробовали. Мы пробудили Детей Первого Семени. Мы бросили против него всю мощь Леса. Мы разрушили его крепость и обратили его в бегство. Но он вернётся. Он всегда возвращается. И в следующий раз он будет сильнее. Он построит новые стены. Создаст новых големов. Найдёт новые ресурсы. И мы снова будем сражаться. И снова. И снова. Пока однажды не проиграем.
Она поднялась с трона. Ветви, составлявшие его, разомкнулись, отпуская её, и по залу пробежал лёгкий ветерок, пахнущий цветами и озоном.
— Мы должны понять его, — сказала Королева. — Не как врага. Не как чудовище. А как… явление. Как силу природы. Как бурю, которая приходит и уходит, и которую нельзя остановить, но можно переждать. Или перенаправить. Или использовать. Вы трое — вы знаете его лучше, чем кто-либо в этом мире. Вы будете нашими советниками. Вы расскажете нам всё, что знаете: его привычки, его слабости, его странности, его слова. Особенно слова. Мы должны понять его язык. Потому что, поняв язык, мы поймём мышление. А поняв мышление, мы найдём способ.
Она обвела взглядом зал — Аристократов, Хранителей, Лорда Корней, Леди Утреннюю Росу.
— Война не окончена, — произнесла она. — Но следующая битва будет битвой не мечей, а разумов. Мы изучим его. Мы поймём его. И когда он вернётся, мы встретим его по-новому. Не как врага. Не как жертвы. А как те, кто знает его суть.
Она повернулась к Изабель.
— Ты говорила, что он называл тебя «эн-пэ-си». Что это значит?
Изабель покачала головой.
— Я не знаю, Ваше Величество. Это одно из его слов. Как «лут». Как «фарм». Как «биом». Он говорил на языке, которого мы не понимаем. Но постепенно мы начали понимать его. Может быть, если мы разберём все его слова…
— Мы разберём, — сказала Королева. — Мы соберём всё, что вы знаете. Каждое слово. Каждый жест. Каждую странность. И мы найдём ключ. А пока…
Она посмотрела на троих людей — измученных, потерянных, но не сломленных, — и в её голосе зазвучала непривычная теплота:
— Вы — гости Лесного Королевства. Вы будете жить здесь, в Чертогах. Вам дадут еду, одежду и кров. Ваши раны исцелят. Вы не пленники. Вы — союзники. И когда Синий Великан вернётся, вы будете с нами. Не как балласт. Не как бесполезные вещи. А как те, кто знает врага в лицо.
Изабель опустилась на колени. Герцог склонил голову. Винсент, помедлив, сделал то же самое. Они не знали, что ждёт их впереди. Они не знали, вернётся ли Синий Великан и что они будут делать, когда он вернётся. Но впервые за долгое время они чувствовали себя не вещами. Не лутом. Не эн-пэ-си. А людьми.
ЖЕКА
Лабиринт встретил его тишиной.
Той самой, особенной тишиной, которая наступает после бури. Когда пушки уже отгремели, големы замерли, а враги остались по ту сторону портала. Жека стоял посреди своей базы — той самой, которую он построил после победы над Монархом, — и впервые за долгое время не знал, что делать.
База была в порядке. Обсидиановые стены стояли нерушимо. Сортировочная система тихо гудела, перебирая остатки ресурсов. Печи погасли — нечего было плавить. Големы, те три десятка, что уцелели после эльфийской бойни, выстроились вдоль стен и замерли, ожидая приказов. Герцогиня сидела в углу на поводке и молча смотрела на него своими белыми глазами. Она не задавала вопросов. Она вообще редко говорила после битвы. Может, устала. Может, просто не хотела.
Жека прошёлся по залу, проверил сундуки. Ресурсов было навалом. Обсидиановая сталь, тёмный кварц, слёзы Пустоты, песочные часы, флаконы с душами, костяные маски, золотые каркасы Аскетов. Всё, что он нафармил за время пребывания в Лабиринте, лежало здесь, рассортированное и аккуратно разложенное. Можно было начинать новую стройку. Можно было ковать новых големов. Можно было готовиться к следующему рейду.
Но Жека не начинал. Он стоял у верстака, положив на него руки, и смотрел в стену. Квадратную, обсидиановую, идеально ровную. Он смотрел на неё уже минут десять, а может, и дольше. Время в Лабиринте текло странно, и он давно перестал его считать.
Что-то было не так. Не с базой. Не с ресурсами. Не с големами. Что-то было не так с ним самим. Он чувствовал это уже несколько дней — смутное, неопределённое ощущение, которое он списывал на усталость. На последствия битвы. На зелья, которые он пил одно за другим. Но ощущение не уходило. Оно росло. Оно становилось громче.
Жека отошёл от верстака и сел на обсидиановый трон. Тот самый, который он скрафтил после победы над Монархом. Трон был холодным. Всегда был холодным — обсидиан не нагревается. Но сейчас холод ощущался иначе. Он шёл не от камня. Он шёл изнутри.
— Герцогиня, — позвал он.
Она подняла голову.
— Ты что-нибудь чувствуешь? Ну, типа… странное? Как будто что-то не так?
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Я демон, — ответила она. — Я всегда чувствую что-то странное. Но если ты спрашиваешь о себе — да. Я чувствую. В тебе что-то изменилось. С тех пор, как ты убил Монарха.
Жека нахмурился.
— В смысле — изменилось? Я тот же. Броня та же. Меч тот же. Уровень тот же. Никаких баффов, никаких дебаффов. Я проверял интерфейс.
— Твой интерфейс не показывает всего, — сказала Герцогиня. — Он показывает только то, что ты сам считаешь важным. А то, что ты не считаешь важным, он не показывает. Но это не значит, что этого нет.
Жека хотел возразить, но осёкся. Он вдруг понял, что она права. Его интерфейс действительно показывал не всё. Он показывал здоровье, голод, опыт, броню, активные эффекты. Но он не показывал настроение. Не показывал мысли. Не показывал чувства. А чувства — или что-то похожее на них — у него были. Он не любил о них думать. Он вообще не любил думать о чём-то, кроме игры. Но сейчас, в тишине Лабиринта, вдали от битв и строек, думать приходилось.
— Ладно, — сказал он. — Я спать. Устал. Завтра начну строить новый портал. Надо вернуться в эльфийский лес и додавить боссов. Или найти другой биом. Или начать новую шахту. Короче, планов куча. Всё, спокойной ночи.
Он лёг на кровать. Закрыл глаза. И в тот момент, когда тишина Лабиринта стала абсолютной, он услышал голос.
— Ты же знаешь, что это не игра.
Жека открыл глаза. Сел на кровати. Огляделся. В зале никого не было. Герцогиня сидела в своём углу и не двигалась. Големы стояли как статуи. Голос не мог принадлежать никому из них. Он звучал иначе — тихо, вкрадчиво, как шёпот. И он шёл не снаружи. Он шёл изнутри.
— Кто это? — спросил Жека вслух.
Голос не ответил. Вернее, ответил, но не на вопрос.
— Ты же знаешь, что это не игра. Ты знаешь это с самого начала. Ты просто не хочешь признавать.
Жека стиснул зубы.
— Заткнись, — сказал он. — Это игра. Я игрок. Всё вокруг — пиксели, блоки, мобы и NPC. Это просто очень реалистичная игра. Может, виртуалка. Может, нейросеть. Может, я в коме и меня подключили к какому-то суперкомпьютеру. Но это игра.
— Ты в это веришь? — голос был спокоен. Почти ласков. — Ты действительно веришь, что всё вокруг — симуляция? Что кровь на твоём мече — это текстуры? Что крики, которые ты слышал, — это звуковые файлы? Что эльфы, которых ты убил, — это строчки кода?
— Да, — сказал Жека. — Именно так. Это игра. Я игрок. А ты — баг. Глюк. Сбой в системе. И я тебя сейчас выключу.
Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Раньше у него получалось. Раньше он мог просто приказать себе не думать — и не думал. Но сейчас что-то мешало. Голос не уходил. Он стал громче.
— Ты помнишь, как попал сюда?
— Помню, — сказал Жека. — Крипер взорвался. Я упал. Ударился головой. Потерял сознание. А когда очнулся — был уже здесь.
— Ты помнишь боль?
Жека замер.
— Что?
— Боль. Когда ты упал. Когда ударился челюстью о стол. Когда лицо впечаталось в клавиатуру. Ты помнишь боль?
Жека попытался вспомнить. Он помнил крипера. Помнил шипение. Помнил красную надпись: «You died!» Помнил, как стул под ним хрустнул. Но боль… была ли боль? Он не помнил. Он помнил только темноту. А потом — пробуждение. Лес. Солнце. Интерфейс перед глазами. Квадратное тело. Он не помнил боли. И это было странно. Потому что он должен был её помнить. Он ударился челюстью о стол. Он сломал стул своим весом. Это должно было быть больно. Очень больно. Но боли не было.
— Ты не помнишь, — сказал голос. — Потому что её не было. Потому что ты не терял сознание. Потому что ты не падал. Вернее, падал. Но не так, как ты думаешь.
— Заткнись, — повторил Жека, но его голос прозвучал менее уверенно.
— Ты умер, — сказал голос. — Ты умер в своей комнате. Твоё сердце остановилось. Может, от удара. Может, от веса. Может, от шока. Но ты умер. И это — не игра. Это — посмертие. Или ад. Или что-то ещё. Но это не симуляция.
Жека вскочил с кровати. Его сердце колотилось. Он чувствовал, как внутри закипает ярость — та самая, которая помогала ему в битвах. Но сейчас она была направлена не на мобов. Она была направлена на голос. На себя. На правду, которую он не хотел слышать.
— ЭТО ИГРА! — закричал он, и его голос разнёсся по залу, отражаясь от обсидиановых стен. — Я ИГРОК! Я ЖИВ! Я ДЫШУ! Я ЕМ! Я СРАЖАЮСЬ! МОЁ СЕРДЦЕ БЬЁТСЯ! КАК Я МОГУ БЫТЬ МЁРТВЫМ, ЕСЛИ МОЁ СЕРДЦЕ БЬЁТСЯ?!
— А ты проверял? — спросил голос.
Жека замер. Он стоял посреди зала, сжимая кулаки, и слушал. Слушал тишину. Слушал себя. И вдруг понял, что он не слышит сердцебиения. Раньше он не обращал внимания. Раньше он просто жил, сражался, строил, и ему не приходило в голову прислушиваться к собственному сердцу. Но сейчас, когда голос спросил, он прислушался. И не услышал ничего.
Он приложил руку к груди. Под обсидиановым нагрудником было тепло. Но тепло было ровным, статичным. Не было ритма. Не было ударов. Не было ничего.
— Это ничего не значит, — прошептал он. — Это просто игра. В играх не моделируют сердцебиение. Это не важно. Это не доказательство.
— Ты прав, — согласился голос. — Это не доказательство. Но есть и другие. Ты помнишь вкус еды?
— Конечно, помню. Курица вкусная. Яблоки сладкие. Зелья горькие.
— Ты помнишь вкус, — сказал голос. — Но чувствуешь ли ты его сейчас? Прямо сейчас? Ты ешь, потому что голоден, или потому что интерфейс показывает, что голод упал? Ты чувствуешь голод? Настоящий голод? Когда живот сводит, когда слабость накатывает, когда мысли путаются? Или ты просто смотришь на шкалу и говоришь: «Ага, пора поесть»?
Жека не ответил. Он не знал, что ответить. Он действительно не помнил, когда в последний раз чувствовал настоящий голод. Он ел, потому что надо было. Потому что интерфейс показывал, что голод падает. Потому что так было правильно. Но чувствовал ли он голод? Настоящий, физический, требовательный? Он не знал.
— Ты помнишь усталость? — продолжал голос. — Настоящую усталость? Когда ноги гудят, когда глаза закрываются, когда каждая мышца ноет? Ты ложишься спать, потому что устал, или потому что наступила ночь и тебе больше нечего делать? Ты вообще спал за последние недели? Или просто ждал утра?
Жека попытался вспомнить. Он ложился на кровать каждую ночь. Он закрывал глаза. Он ждал утра. Но спал ли он? Видел ли он сны? Чувствовал ли он, как тело расслабляется, как сознание уплывает? Он не помнил. Он просто ждал. А потом вставал. И продолжал играть.
— Ты помнишь боль? — голос стал тише, почти сочувствующим. — Когда тебя ранили — по-настоящему ранили, — ты чувствовал боль? Или ты просто видел, как падают сердечки в интерфейсе, и думал: «Надо выпить зелье»?
Жека молчал. Он вспомнил битву с эльфами. Вспомнил, как стрела попала ему в плечо. Сердечки упали. Он выпил зелье. Но боль… была ли боль? Или просто уведомление? Или просто цифра?
— Ты не чувствуешь, — сказал голос. — Ты не спишь. Ты не голоден. Ты не устаёшь. Твоё сердце не бьётся. Ты — не живой. Ты — просто сознание, запертое в квадратном теле. Сознание, которое отказывается признать правду. Потому что правда слишком страшна.
— Заткнись, — прошептал Жека.
— Ты умер, — сказал голос. — Ты умер в своей комнате, один, среди пустых упаковок от чипсов и грязных футболок. Твоя мать найдёт тебя через несколько дней, когда ты перестанешь отвечать на звонки. Она войдёт в комнату и увидит твоё тело на полу. И она заплачет. А ты будешь здесь. В этом мире. Навсегда.
— ЗАТКНИСЬ! — заорал Жека и схватился за голову. — ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ЭТО ИГРА! Я ИГРОК! Я ВСЕГДА БЫЛ ИГРОКОМ! ЭТО МОЙ МИР! МОИ ПРАВИЛА! МОЯ ЖИЗНЬ! А ТЫ — ПРОСТО БАГ! ГЛЮК! ВИРУС! Я ТЕБЯ УДАЛЮ! Я ТЕБЯ СОТРУ! Я…
— Ты не можешь меня удалить, — спокойно ответил голос. — Потому что я — это ты. Я — та часть тебя, которую ты пытался заглушить. Та часть, которая знает правду. Я — твой страх. Твоё сомнение. Твоя совесть. Я — то, что осталось от человека, которым ты был. От Женьки Коврова. От толстого школьника, который любил Minecraft. Который боялся реальности и прятался в игре. А теперь реальности нет. Есть только это. И ты — здесь. Навсегда.
Жека опустился на колени. Его руки дрожали. Его лицо, квадратное и нечеловеческое, не могло плакать, но внутри у него что-то ломалось. Что-то, что он строил месяцами. Стена между ним и правдой. И сейчас эта стена трещала по швам.
— Если я признаю это, — прошептал он, — если я признаю, что это не игра… тогда всё, что я сделал… все, кого я убил… барон, его жена, солдаты, демоны, эльфы… они были настоящими? Они были живыми? Я убивал живых людей?
— Да, — сказал голос. — Ты убивал живых людей. Ты разрушал живые города. Ты держал живых существ на поводке, как животных. Ты называл их «эн-пэ-си» и думал, что они не чувствуют. Но они чувствовали. Они чувствовали всё. Каждую боль. Каждый страх. Каждую потерю. И ты — причина этому.
Жека закрыл глаза. Перед его мысленным взором пронеслись лица. Жена барона, которая стояла у камина и смотрела на него с достоинством. Алисия, дочь барона, которая потеряла сознание, когда он убил её мать. Герцог, который плакал, обнимая Изабель. Винсент, который шёл за ним на поводке и молчал. Эльфы, которые падали под ударами его меча. Их глаза. Их крики. Их кровь. Настоящая кровь. Не текстуры. Не пиксели. Кровь.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Я не… я не знал. Я думал…
— Ты думал, что это игра, — сказал голос. — Ты убедил себя в этом. Потому что так было легче. Потому что правда была слишком страшной. Но теперь ты знаешь. И тебе придётся с этим жить. Или не жить. Ты уже мёртв. Но они мертвы из-за тебя. И это — то, что ты не сможешь изменить.
Жека открыл глаза. Он стоял на коленях посреди своей базы — огромной, пустой, холодной, — и смотрел на свои руки. Квадратные, синие, обтянутые грубой тканью. Руки, которые построили стены. Руки, которые держали меч. Руки, которые убили сотни людей. Настоящих людей. Живых. Чувствующих. Любящих. И он не мог заплакать. Потому что у этого тела не было слёз.
— Что мне делать? — спросил он. — Что мне теперь делать?
Голос долго молчал. А потом ответил — тихо, почти нежно:
— Я не знаю. Я — только твоё сомнение. Я не знаю ответов. Я знаю только правду. А что делать с правдой — решать тебе. Ты можешь продолжать. Можешь строить. Можешь сражаться. Можешь делать вид, что ничего не изменилось. Ты можешь даже забыть этот разговор. На время. Но правда никуда не уйдёт. Она будет здесь. Всегда. Ждать. И когда ты снова останешься один, я приду опять. И мы поговорим снова. Пока ты не решишь, кто ты: игрок, который играет, или человек, который умер.
Голос замолчал. Тишина Лабиринта сомкнулась над Жекой, как холодная вода. Он сидел на полу и смотрел в стену. Квадратную, обсидиановую, идеально ровную. И впервые за всё время, что он провёл в этом мире, ему не хотелось ничего строить.
Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, вечность. Потом он медленно встал, подошёл к верстаку и положил на него руки. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки. И начал работать. Не потому, что хотел. А потому, что не знал, что ещё делать. Единственное, что он умел. Единственное, что имело смысл. Даже если смысла больше не было.
ЖЕКА
Он работал.
Работал как одержимый, как машина, как существо, которому не нужен ни сон, ни отдых, ни пища — только блоки, только схемы, только бесконечное, монотонное движение: поставить блок, разбить блок, переставить блок, улучшить блок. Руки мелькали, интерфейс мерцал перед глазами, инвентарь наполнялся и опустошался, наполнялся и опустошался. Жека не спал. Он не помнил, когда спал в последний раз. Он не помнил, когда ел. Он просто смотрел на шкалу голода, когда она падала, и механически закидывал в рот курицу. Вкуса не было. Текстура была. Насыщение было. Вкуса не было. Он старался об этом не думать. Он вообще старался не думать. Думать было опасно. Думать значило слышать голос. А голос он слышать не хотел.
Поэтому он работал.
Проект, который он задумал, был грандиозным. Даже по его меркам — грандиозным. Одно дело — построить базу в отдельном зале, укрепить стены, наладить производство големов. И совсем другое — перестроить всё измерение. Весь Лабиринт. От края до края. Каждый коридор, каждый зал, каждую пещеру, каждый мост, каждую башню. Превратить это место — холодное, чужое, демоническое — в свой мир. В свой дом. В свою крепость, из которой никто и никогда не сможет его выбить. Он начал с главного зала — того самого, где он победил Сумеречного Монарха. Гора масок, которая когда-то возвышалась здесь, была разобрана до основания. Маски пошли на декоративные блоки — Жека выложил ими пол в тронном зале. Тысячи лиц, застывших в безмолвном крике, теперь служили напольной плиткой. Он находил это ироничным. Или не находил. Он не думал об этом. Он просто строил. Тронный зал он расширил вдвое. Стены выложил из обсидиановой стали — чёрной, с фиолетовыми прожилками, которая красиво мерцала в свете факелов. Потолок поднял на пятьдесят блоков и сделал куполообразным — не потому, что так было нужно, а потому, что это было сложно. Сложность отвлекала. Сложность не оставляла времени на мысли.
От тронного зала во все стороны расходились коридоры. Жека перестроил их все. Узкие, извилистые проходы, созданные демонами для запутывания врагов, он расширил, выпрямил, превратил в широкие проспекты. Стены укрепил. Потолки поднял. Полы выровнял. Повсюду провёл редстоун — тысячи блоков красной пыли, соединяющих механизмы в единую сеть. Теперь любой рычаг в любой точке Лабиринта мог активировать любую ловушку, любую пушку, любого голема. Система была сложной, как нервная система живого организма. И Жека был её мозгом.
Восточное крыло он превратил в промышленную зону. Печи, зельеварки, зачаровательные столы, генераторы булыжника — всё это выстроилось ровными рядами, соединённое воронками и трубами. Ресурсы текли по этим трубам, как кровь по венам. Железо, золото, обсидиан, кварц — всё переплавлялось, сортировалось, складировалось. Големы, новые, только что собранные, вставали в строй и ждали приказов. Их становилось всё больше. Сто. Двести. Триста. Жека не считал. Он просто строил.
Западное крыло стало жилой зоной. Не для него — ему не нужна была жилая зона. Для будущих NPC. Он всё ещё думал в этих терминах. «Эн-пэ-си». «Мобы». «Жители». Он не позволял себе думать иначе. Но где-то в глубине сознания, за стеной, которую он возводил так же старательно, как стены своей крепости, голос тихо шептал: «Ты же знаешь, что они не эн-пэ-си. Ты же знаешь, что они живые. Ты же знаешь». Жека не слушал. Он строил жилые блоки, торговые ряды, фермы, колодцы. Он готовил город для людей, которых у него не было. Для эльфов, которые, возможно, никогда не придут. Для жителей Эренвальда, которые предали его и открыли ворота врагу. Для кого угодно. Главное — чтобы было чем заняться.
Северное крыло он превратил в арсенал. Оружие, броня, зелья, динамит, ловушки — всё это хранилось здесь, рассортированное по сундукам, готовое к использованию. Стены арсенала были укреплены в десять слоёв. Пол был залит лавой под стеклом — на случай, если враг пробьётся, он провалится в огонь. Потолок был усеян раздатчиками со стрелами. Никто не мог войти в арсенал без разрешения Жеки. Даже големы.
Южное крыло стало портальной. Здесь, в огромном зале, выстроились в ряд десять обсидиановых рам. Каждая вела в новый портал. Жека экспериментировал с координатами, пытаясь найти другие миры, другие биомы, другие измерения. Большинство порталов никуда не вели — просто мерцали фиолетовым и ждали, когда он их активирует. Но два работали. Один вёл обратно в Эренвальд — точнее, вёл бы, если бы портал с той стороны не был разрушен. Жека восстановил связь, но не стал проходить. Он не был готов вернуться. Пока не был. Второй портал вёл в эльфийский лес — туда, где его разбили, где он потерял големов, где он оставил Изабель, герцога и Винсента. Он тоже не стал проходить. Но он знал, что эти порталы здесь. Знал, что может вернуться в любой момент. Это знание придавало сил. Или иллюзию сил.
Центром всего стал маяк. Не тот маяк, который он построил в Эренвальде. Новый. Самый большой, самый яркий, самый амбициозный из всех. Жека построил его в самом сердце Лабиринта, на том месте, где когда-то пульсировало Великое Зерцало. Зерцало он разобрать не смог, но смог встроить его в конструкцию. Теперь маяк питался от Зерцала — от той самой энергии, которую демоны собирали тысячелетиями. Луч света, исходящий от маяка, пронзал тьму Лабиринта, как копьё. Он был виден из любого уголка измерения. Он был виден, наверное, даже из других миров. Жека стоял на вершине маяка, смотрел на завоёванное царство и чувствовал… ничего. Вот в чём была проблема. Он перестроил целое измерение. Он превратил демонический Лабиринт в свою крепость. Он создал армию, которая могла бы завоевать мир. А чувствовал он только пустоту. Ту самую, которая приходит после завершения большого проекта. Раньше он справлялся с ней, начиная новый проект. Но сейчас новый проект не помогал. Пустота не уходила. Она росла. И голос, который он пытался заглушить работой, становился только громче.
— Красиво, — сказал голос.
Жека стиснул зубы. Он стоял на вершине маяка, в сотне блоков над землёй, и смотрел на рукотворные горы, реки лавы и леса из обсидиановых колонн. Он не отвечал. Может быть, если не отвечать, голос уйдёт. Может быть, если продолжать работать, голос заткнётся. Может быть…
— Ты построил целый мир, — продолжал голос. — Ты переделал реальность под себя. Ты стал богом в этом измерении. И что ты чувствуешь?
— Ничего, — ответил Жека, не разжимая зубов. — Я чувствую ничего. И это нормально. Потому что я игрок. Игроки не чувствуют. Они играют.
— Ты не игрок.
— Я игрок.
— Ты мёртв. Ты заперт в этом мире навсегда. И всё, что ты строишь, — это просто способ не думать о том, что ты натворил. О людях, которых ты убил. О жизнях, которые ты разрушил. О крови, которая на твоих руках. Настоящей крови, Женя. Не текстурной. Не пиксельной. Настоящей.
— Заткнись, — прошептал Жека. — Заткнись, заткнись, заткнись.
— Ты можешь построить тысячу крепостей. Ты можешь завоевать тысячу миров. Ты можешь заполнить пустоту блоками, механизмами, големами, чем угодно. Но пустота останется. Потому что она внутри тебя. И её не заполнить ничем.
Жека замер. Ветер, которого в Лабиринте никогда не было, трепал его квадратные волосы. Маяк гудел, посылая луч света в бесконечность. Где-то внизу, на улицах его города, маршировали големы — сотни големов, готовых выполнить любой приказ. А он стоял на вершине и чувствовал только пустоту. И голос. И правду, которую он не хотел признавать. Он развернулся и пошёл вниз. Туда, где его ждала работа. Много работы. Достаточно, чтобы заглушить голос. Достаточно, чтобы заполнить пустоту. Достаточно, чтобы не думать. Он спустился в промышленную зону. Достал из сундука ресурсы. Открыл верстак. И начал строить. Снова. Как всегда. Единственное, что он умел. Единственное, что имело смысл. Даже если смысла больше не было.
Он работал.
Работал как одержимый, как машина, как существо, которому не нужен ни сон, ни отдых, ни пища — только блоки, только схемы, только бесконечное, монотонное движение: поставить блок, разбить блок, переставить блок, улучшить блок. Руки мелькали, интерфейс мерцал перед глазами, инвентарь наполнялся и опустошался, наполнялся и опустошался. Жека не спал. Он не помнил, когда спал в последний раз. Он не помнил, когда ел. Он просто смотрел на шкалу голода, когда она падала, и механически закидывал в рот курицу. Вкуса не было. Текстура была. Насыщение было. Вкуса не было. Он старался об этом не думать. Он вообще старался не думать. Думать было опасно. Думать значило слышать голос. А голос он слышать не хотел.
Но голос не уходил. Он стал настойчивее. Он больше не ждал, пока Жека останется один в тишине, — он приходил, когда хотел. Во время работы. Во время стройки. Во время битвы с редстоун-схемами. Он звучал в голове, как навязчивая мелодия, которую невозможно забыть. И с каждым днём его вопросы становились всё более жестокими.
— Ты помнишь её лицо? — спросил голос однажды, когда Жека выкладывал очередную стену из обсидиановых блоков.
Жека замер. Он знал, о ком речь. Он попытался не думать, но голос не дал.
— Жена барона. Та, которую ты убил первой. Ты помнишь её лицо?
Жека молчал. Он помнил. Она стояла у камина, прижимая к себе дочерей. Она смотрела на него — не с мольбой, не с ужасом, а с каким-то странным, почти царственным достоинством. Она не просила пощады. Она просто смотрела. А он ударил. Просто так. Из любопытства. Проверить, выпадет ли лут.
— Она была живой, — сказал голос. — Она любила своих дочерей. Она любила своего мужа. У неё были мечты. Воспоминания. Любимые блюда. Книги, которые она читала у камина. Ты уничтожил всё это. За секунду. Ради лута, которого не было.
— Я не знал, — прошептал Жека. Его руки, державшие блок обсидиана, дрожали. — Я думал, это игра. Я думал, они не настоящие.
— А солдаты? — продолжал голос. — Тысячи солдат, которых ты убил стреломётами, пушками, големами. У каждого из них была семья. Мать. Отец. Жена. Дети. Они шли в бой, потому что защищали свой дом. А ты кромсал их, как сорняки, и смеялся. Ты смеялся, Женя. Ты называл это «фармом».
Жека закрыл глаза. Перед мысленным взором пронеслись картины: поле перед первой крепостью, усеянное трупами. Мухи. Стервятники. Запах, от которого жители деревни умирали медленной смертью. Он тогда просто ушёл. Просто забыл о них. Оставил гнить.
— Ты оставил их гнить, — повторил голос, словно читая его мысли. — Ты построил новую крепость и забыл о старой. А люди, которых ты называл своими «эн-пэ-си», умирали от болезней, от голода, от вони. Дети умирали, Женя. Маленькие дети. Ты даже не заметил.
— Я не… — Жека осёкся. — Я не хотел. Я просто…
— Ты просто играл, — закончил голос. — Ты всегда просто играл. Но игра закончилась. А мёртвые остались мёртвыми. И ты не можешь их воскресить. Ты не можешь ничего исправить. Ты можешь только строить. Строить, строить, строить, пока не забудешь. Но ты не забудешь. Я не дам тебе забыть.
Жека закричал. Он бросил блок обсидиана в стену, и тот разлетелся на осколки. Он схватился за голову, упал на колени, зажмурился, пытаясь заглушить голос, но голос звучал громче, чем когда-либо.
— Ты чудовище, Женя. Ты хуже демонов. Демоны хотя бы знают, что они творят зло. А ты творил зло и называл это игрой. Ты убивал и называл это фармом. Ты держал людей на поводке и называл это коллекционированием. Ты — монстр. И ты знаешь это. Ты всегда знал. Ты просто боялся признать.
— ЗАТКНИСЬ! — заорал Жека, и его голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен, от колонн, от пола из масок. — ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!
Он бил кулаками по полу. Квадратными, синими, нечеловеческими кулаками. Он бил, пока маски под ним не начали трескаться. Тысячи лиц, застывших в безмолвном крике, разбивались вдребезги. А он всё бил и бил, и кричал, и не мог остановиться.
И вдруг он почувствовал прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. Кто-то положил руку ему на плечо. Жека замер. Он медленно, очень медленно поднял голову. Рядом с ним, опустившись на колени, сидела Герцогиня. Её белые глаза смотрели на него — не с ужасом, не с презрением, не с торжеством. С чем-то другим. С чем-то, чего Жека не видел ни у кого из обитателей этого мира. С пониманием.
— Ты слышал его, — сказала она. Не спросила. Констатировала.
Жека смотрел на неё, не в силах говорить. Его грудь вздымалась, хотя дыхания не было. Его руки дрожали, хотя мышцы были квадратными и неестественными. Его глаза, фиолетовые и пустые, сейчас были полны такой боли, какой Герцогиня не видела ни у одного смертного.
— Ты слышал его, — повторила она. — Голос. Тот, что приходит после победы над Монархом. Он говорит с тобой.
— Откуда ты… — голос Жеки сорвался. — Откуда ты знаешь?
— Потому что я слышала его тоже, — ответила Герцогиня. — Давно. Очень давно. Когда я ещё была смертной.
Жека уставился на неё. Герцогиня, демонесса Пустоты, существо, которое он победил, пленил, держал на поводке, — она когда-то была смертной? Он никогда не спрашивал. Ему никогда не приходило в голову спрашивать. Она была мобом. Элитным мобом. Лутом. А у мобов нет предыстории. Но сейчас, глядя в её белые глаза, он вдруг понял, что ошивался. У всех есть предыстория. Даже у мобов. Даже у демонов. Даже у него самого.
— Я была человеком, — сказала Герцогиня. — Очень давно. В мире, которого больше нет. Я была жрицей. Я служила богам, которые умерли. И когда мой мир был разрушен, я попала в Лабиринт. Монарх взял меня. Он выпил мою душу, выпил мои воспоминания, выпил всё, что делало меня мной. И оставил только пустоту. Только тишину. Только ту часть меня, которая молчала.
Она замолчала. Её рука всё ещё лежала на плече Жеки.
— Я знаю, что значит слышать голос, который говорит тебе правду. Я знаю, что значит не хотеть её слышать. Я знаю, что значит бояться. Не врага. Не смерти. А самого себя. Того, что ты сделал. Того, кем ты стал. Я знаю это, Жека. Я прожила с этим десять тысяч лет.
Жека смотрел на неё. Впервые за всё время он смотрел на неё не как на моба. Не как на NPC. Не как на трофей. А как на существо, которое что-то чувствует. Что-то помнит. Что-то понимает. И в этот момент что-то в нём треснуло. Не снаружи. Внутри. Стена, которую он строил, дала трещину.
— Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я не знаю, кто я. Я не знаю, жив я или мёртв. Я не знаю, игра это или реальность. Я не знаю ничего. Всё, что я умею, — это строить. И убивать. И я убил столько… столько людей… и я даже не знал… я думал…
Он осёкся. Слова застряли в горле. Герцогиня молча смотрела на него, и её белые глаза были как два омута — глубокие, бездонные, но не холодные. Тёплые. Она не осуждала его. Она не оправдывала. Она просто была рядом.
— Ты спрашиваешь, что делать, — сказала она. — Я не знаю ответа. Я тоже его не знала. Когда я стала демоном, когда я осознала, что натворила за тысячелетия служения Монарху, я тоже хотела умереть. Но я не могла. Демоны не умирают так легко. И тогда я решила: если я не могу умереть, я буду служить. Тому, кто достоин. Тому, кто не такой, как Монарх. Тому, кто, может быть, сможет всё исправить.
— Я не достоин, — сказал Жека. — Ты слышала голос. Ты знаешь, что я сделал. Я — чудовище.
— Да, — согласилась Герцогиня. — Ты сделал ужасные вещи. Ты убивал. Ты разрушал. Ты не понимал, что творишь. Но теперь ты понимаешь. И это меняет всё.
— Ничего это не меняет! — выкрикнул Жека. — Мёртвые останутся мёртвыми! Я не могу их вернуть! Я не могу ничего исправить! Что толку от того, что я теперь понимаю, если ничего нельзя изменить?!
— Ты можешь изменить будущее, — сказала Герцогиня. — Ты можешь перестать убивать. Ты можешь перестать разрушать. Ты можешь использовать свою силу не для фарма, а для… для чего-то другого. Я не знаю, для чего именно. Я не человек. Я демон. Я не умею надеяться. Но я умею ждать. Я ждала десять тысяч лет. И я дождалась тебя. Может быть, и ты дождёшься ответа.
Жека молчал. Он смотрел на неё — на демонессу, которая когда-то была человеком, которая была его пленницей, а теперь сидела рядом и говорила слова, которые он никогда не ожидал услышать. От кого угодно. Особенно от неё. Он почувствовал, как что-то внутри него медленно, очень медленно начинает меняться. Не исчезать. Не затихать. А именно меняться. Как будто лёд, который сковывал его сердце, начал таять. Не весь. Только краешек. Но этого было достаточно.
— Спасибо, — сказал он. Тихо. Почти неслышно.
Герцогиня кивнула. Она убрала руку с его плеча и встала. Её поводок всё ещё висел на шее. Жека посмотрел на него — на эту тонкую верёвку, символ его власти, его превосходства, его игры, — и вдруг понял, что больше не хочет её держать. Он протянул руку. Отстегнул поводок. Тот упал на пол, на разбитые маски.
— Ты свободна, — сказал он. — Если хочешь — уходи. Если хочешь — останься. Я больше не буду тебя держать. Я больше никого не буду держать.
Герцогиня посмотрела на упавший поводок. Потом на Жеку. Потом снова на поводок. Она наклонилась, подняла его — медленно, как будто он был живым, — и положила на верстак.
— Я останусь, — сказала она. — Не потому, что должна. А потому, что хочу. Ты — первый, кто спросил меня, чего я хочу. За десять тысяч лет — первый.
Она повернулась и пошла к выходу. Её поступь была всё так же плавна, её белые глаза всё так же светились в темноте. Но что-то в ней изменилось. Или, может быть, что-то изменилось в Жеке. Он смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри, где раньше была только пустота, зарождается что-то новое. Не надежда. Не вера. Не счастье. Просто крошечный, едва заметный росток. Росток чего-то, чему он ещё не знал названия. Может быть, это было начало пути. Может быть, начало искупления. А может быть, просто начало новой игры — такой, в которую он ещё никогда не играл. Игры, где NPC не исчезают после диалога. Где лут — не главное. Где можно просто быть. Не игроком. Не богом. Не чудовищем. А просто Жекой.
Они сидели на вершине маяка.
Жека построил здесь небольшую смотровую площадку — не из практической необходимости, а просто потому, что отсюда открывался лучший вид на весь Лабиринт. Перестроенный, преображённый, но всё ещё хранящий в своих глубинах эхо древней демонической мощи. Отсюда были видны все его владения: промышленная зона с дымящими печами, жилые кварталы с пустыми пока ещё домами, арсенал с големами, замершими в ожидании, портальная с мерцающими рамами, и бесконечные, уходящие во тьму коридоры, которые он так и не исследовал до конца. Свет маяка, усиленный энергией Великого Зерцала, пронзал тьму над головой, и айсберги из чёрного кварца, плывущие по перевёрнутому небу-океану, искрились в его луче.
Герцогиня сидела рядом, подобрав под себя ноги. Без поводка она казалась другой. Или, может быть, это Жека смотрел на неё по-другому. Не как на моба. Не как на трофей. А как на… кого? Он ещё не придумал слово. Собеседника? Соратника? Друга? Все эти слова были из прежней жизни, из мира людей, где у него не было ни собеседников, ни соратников, ни друзей. Там у него были только одноклассники, которые смеялись над его весом, и мама, которая вздыхала, глядя на него, и говорила: «Женя, ну сколько можно сидеть за компьютером?» И он сидел. Потому что за компьютером он был богом. А в реальности — никем.
Теперь реальности не было. Или была, но другая. И в этой новой реальности он сидел на вершине маяка в центре демонического Лабиринта, и рядом с ним сидела демонесса, которая десять тысяч лет назад была человеком. Мир сошёл с ума. Или он сам сошёл с ума. Или и то и другое.
— Герцогиня, — позвал он.
— Да?
— Можно вопрос? Ну, личный. Если не хочешь — не отвечай. Я просто… мне интересно.
Она повернула голову. Её белые глаза встретились с его фиолетовыми. В них не было ни страха, ни подобострастия. Только спокойное, ровное внимание.
— Спрашивай.
Жека помолчал, подбирая слова. Раньше он не задумывался о словах. Раньше он просто говорил что в голову придёт — кричал, орал, матерился, отдавал команды. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он разговаривал с существом, которое сидело рядом с ним не потому, что было привязано, а потому, что само так решило. И это меняло всё.
— Ты сказала, что была человеком. Что была жрицей. Что твой мир был разрушен. Ты можешь рассказать? Если не трудно. Мне… мне важно понять. Я никогда не спрашивал. Ни у кого. Я думал, что вы все — просто NPC. Что у вас нет прошлого. Что вы появляетесь, когда я прихожу, и исчезаете, когда я ухожу. Но теперь я знаю, что это не так. И я хочу понять. Кто ты? Откуда ты? Как ты стала… такой?
Герцогиня долго молчала. Её лицо, прекрасное и фарфоровое, было неподвижно. Только глаза — белые, без зрачков, — слегка мерцали, как будто за ними шла какая-то внутренняя работа. Может быть, она вспоминала. Может быть, решала, стоит ли говорить. А может быть, просто собиралась с силами — потому что некоторые воспоминания тяжелее, чем любой обсидиан.
— Мой мир назывался Эйтарион, — начала она, и её голос зазвучал иначе, чем обычно. Мягче. Тише. Как будто она говорила не с Жекой, а сама с собой, погружаясь в глубины памяти, которые не тревожила тысячелетиями. — Это был прекрасный мир. Там было три солнца. Одно золотое, одно серебряное, одно алое. Они всходили по очереди, и небо никогда не было тёмным. Только сумеречным. Мы называли это Вечным Закатом. Наши города были построены из белого камня, который светился в лучах трёх солнц. Наши храмы были открыты небу. Мы не знали войн. Мы не знали голода. Мы не знали смерти — не так, как её знают здесь. Мы умирали, но наши души не уходили. Они оставались с нами, в кристаллах памяти, и мы могли говорить с ними когда хотели. Это был мир без потерь. Мир без скорби. Мир без конца.
Она замолчала. Жека ждал. Он видел, как её пальцы сжались в кулаки, как на фарфоровой коже проступили тонкие трещинки — не от старости, а от напряжения. Ей было трудно говорить. Но она говорила.
— Я была жрицей в Храме Трёх Солнц. Я служила богам, которые создали наш мир. Их звали Эйта, Арион и Соларис. Три брата, три творца. Эйта создал землю и воду. Арион создал воздух и огонь. Соларис создал жизнь и свет. Они были добры к нам. Они любили нас. И мы любили их. Я пела в хоре, который встречал рассвет каждого солнца. У меня был голос, который, говорили, мог исцелять раны. Меня называли Тишиной — потому что когда я пела, всё вокруг затихало и слушало. Даже ветер. Даже вода. Даже боги.
Жека слушал. Он пытался представить этот мир — с тремя солнцами, с белыми городами, с храмами, открытыми небу. Пытался представить её — не демонессу с белыми глазами и рогами из слоновой кости, а обычную женщину, которая пела в хоре и исцеляла раны голосом. У него не получалось. Слишком разными были эти образы. Слишком далеко они отстояли друг от друга. Но он всё равно слушал.
— А потом пришли они, — продолжила Герцогиня, и её голос стал жёстче. — Не демоны. Не чудовища. Они называли себя Исследователями. Они пришли из другого мира, как ты. Только их было много. И они не играли. Они изучали. Они хотели понять, как устроена наша реальность. Как работают наши души. Как действуют наши боги. Они ставили эксперименты. Они разбирали наш мир на части, чтобы посмотреть, что внутри. Как ты разбираешь блоки.
Жека вздрогнул. Это сравнение ударило его сильнее, чем он ожидал. Он, который разбирал замки, деревни, священные рощи на блоки, — он был похож на них. На тех, кто уничтожил её мир. Его затошнило. Но он не отвёл взгляд. Он продолжал слушать.
— Они убили богов, — сказала Герцогиня. — Не в битве. Боги не умели сражаться. Они умели только творить. Исследователи нашли способ развоплотить их — разобрать на составные части, как сложный механизм. Эйта, Арион, Соларис — они просто исчезли. Растворились. И когда боги умерли, наш мир начал умирать вместе с ними. Солнца погасли. Белые города рассыпались в пыль. Кристаллы памяти разбились. Наши предки, которые жили в них, исчезли навсегда. Всё, что мы любили, всё, что мы знали, всё, чем мы были, — всё исчезло за несколько дней. А Исследователи смотрели. Записывали. Изучали. Им было интересно.
Она замолчала. Жека молчал тоже. Ему нечего было сказать. Что можно сказать, когда узнаёшь, что существо, которое ты держал на поводке, пережило конец своего мира? Что можно сказать, когда понимаешь, что ты сам — пусть и невольно, пусть и неосознанно — был таким же, как те, кто этот мир уничтожил? «Прости»? Слишком мало. «Я не знал»? Не оправдание. Он просто сидел и слушал, и каждая секунда молчания была тяжелее обсидианового блока.
— Я выжила, — продолжила Герцогиня. — Не знаю, почему. Может быть, потому что я была жрицей и боги защитили меня своим последним дыханием. Может быть, просто повезло. Я осталась одна посреди руин. Ни друзей. Ни семьи. Ни богов. Только пустота. Только тишина. Я бродила по мёртвому миру и не могла умереть — потому что смерть тоже умерла вместе с богами. Я не могла даже плакать — потому что слёзы кончились. И в этой пустоте меня нашёл он. Сумеречный Монарх.
— Он предложил тебе сделку? — спросил Жека.
— Нет. Он просто взял меня. Он не спрашивал. Он видел во мне ресурс — душу, полную боли и отчаяния, которая могла стать основой для нового демона. Он выпил мои воспоминания. Выпил мою личность. Выпил всё, что делало меня мной. И оставил только тишину. Мою тишину. Ту самую, которую я использовала, чтобы исцелять. Он превратил её в оружие. В концепцию. В Глас Пустоты.
Она подняла руку и посмотрела на свою ладонь — фарфоровую, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями.
— Я стала Герцогиней Абсолютной Тишины. Я повелевала безмолвием. Я обращала в молчание целые миры. Я заставляла замолчать богов. Я делала всё это, потому что не помнила, кем была. Монарх стёр мою память. И только иногда, во сне, я видела три солнца. Золотое, серебряное, алое. Я просыпалась и не понимала, что это. Думала, просто сны. Просто образы. И только когда ты убил его, когда его власть надо мной исчезла, я начала вспоминать. По кускам. По осколкам. Как разбитое зеркало, которое собираешь заново.
Она опустила руку и повернулась к Жеке. В её белых глазах стояло что-то, чего он раньше не видел. Не гнев. Не печаль. Скорее — облегчение. Как будто она несла этот груз десять тысяч лет и наконец-то смогла его разделить.
— Теперь ты знаешь, — сказала она. — Я не всегда была демоном. Я была человеком. Я была жрицей. Я пела в хоре и исцеляла раны. А потом мой мир убили такие же, как ты. И тот, кто меня спас — или погубил, смотря как посмотреть, — сделал меня такой, какая я есть. Я убивала. Я разрушала. Я обращала в молчание тех, кто молил о пощаде. Я делала это не по своей воле, но это не снимает с меня вины. Я знаю, что такое груз прошлого. Я знаю, что такое ненависть к себе. Я знаю, что такое голос, который говорит тебе правду и не даёт забыть. Я знаю всё это, Жека. Поэтому я здесь. Поэтому я осталась.
Жека молчал. Он смотрел на неё — на демонессу, которая когда-то была жрицей, на существо, которое прошло через ад и стало адом для других, на женщину, которая потеряла всё и всё равно нашла в себе силы остаться, — и чувствовал, как внутри что-то меняется. Не исчезает. Не затихает. А именно меняется. Как будто пазл, который он безуспешно пытался сложить, вдруг начал обретать форму.
— Я похож на них, — сказал он. — На Исследователей. Я разбирал ваш мир на блоки. Я убивал людей, чтобы посмотреть, что выпадет. Я называл это игрой. Я…
— Ты похож на них, — согласилась Герцогиня. — Но есть разница.
— Какая?
— Они знали, что делают. Они понимали, что наш мир настоящий, что мы живые, что нам больно. Они просто не считали это важным. Их интерес был выше нашей боли. А ты… ты не знал. Ты убедил себя, что это игра. Потому что правда была слишком страшной. Ты не чудовище, Жека. Ты просто человек, который боялся.
— Я убил сотни людей.
— Да. И ты будешь помнить об этом. Всегда. Как я помню о тех, кого убила, служа Монарху. Но ты можешь выбрать, что делать дальше. Ты можешь продолжать убивать. Можешь продолжать строить свои крепости и называть это фармом. А можешь попробовать что-то другое. Можешь попробовать… искупить.
— Как? — голос Жеки дрогнул. — Как искупить столько смертей? Как исправить то, что нельзя исправить?
Герцогиня покачала головой.
— Я не знаю. Я сама ищу ответ на этот вопрос последние дни. С тех пор, как Монарх умер. Я не знаю, можно ли искупить зло. Но я знаю, что можно перестать его творить. Можно начать помогать вместо того, чтобы разрушать. Можно попытаться понять тех, кого ты раньше не понимал. Можно просто… быть. Не игроком. Не богом. Не чудовищем. А просто тем, кто ты есть. Тем, кем ты был до того, как попал сюда. Женей. Женькой Ковровым. Толстым школьником, который любил Minecraft и боялся реальности.
Жека опустил голову. Он смотрел на свои руки — квадратные, синие, нечеловеческие, — и впервые за долгое время видел в них не инструменты для фарма, а что-то другое. Руки, которые могут строить. И руки, которые могут разрушать. Выбор был за ним. Всегда был за ним. Просто раньше он этого не понимал.
— Спасибо, — сказал он.
Герцогиня кивнула. Она встала, отряхнула платье из слёз и повернулась к лестнице, ведущей вниз.
— Я пойду. У тебя, наверное, много дел. Стройка. Планы.
— Подожди, — окликнул он.
Она обернулась.
— Можно я буду задавать тебе вопросы? Иногда. Когда мне нужно будет понять что-то. О мире. О себе. Обо всём.
Герцогиня посмотрела на него. Её белые глаза потеплели — или ему показалось? У демонов не бывает тёплых глаз. Но сейчас они были тёплыми.
— Спрашивай. Когда захочешь. Я больше не твоя пленница. Но я могу быть твоим советником. Или другом. Если ты знаешь, что это слово значит.
Жека задумался. Он не знал. У него никогда не было друзей. Но, кажется, он начинал понимать.
— Кажется, начинаю, — сказал он.
Герцогиня кивнула и исчезла в лестничном проёме. Жека остался один на вершине маяка. Свет над головой пульсировал, пронзая тьму. Где-то внизу маршировали големы. Где-то далеко, в других мирах, люди и эльфы зализывали раны после его атак. А он сидел и смотрел на свои квадратные руки. И впервые за долгое время он не думал ни о блоках, ни о луте, ни о фарме. Он думал о трёх солнцах — золотом, серебряном и алом, — которые когда-то всходили над миром по имени Эйтарион. И о жрице, которая пела в хоре и исцеляла раны голосом. И о том, что даже после десяти тысяч лет тьмы можно найти свет. Если не бояться его искать.
ГЛАВА 1. ГОД В ТИШИНЕ
Свет маяка никогда не гас.
Он пульсировал в самом сердце Лабиринта — размеренно, как дыхание спящего великана, как биение сердца, которого у Жеки больше не было. Великое Зерцало, встроенное в основание маяка, питало его своей древней, непостижимой энергией, и луч пронзал тьму над головой, уходя в бесконечность перевёрнутого неба-океана. Айсберги из чёрного кварца, плывущие по этому небу, искрились в его свете, и их грани отражали луч обратно, создавая причудливую игру теней и полутонов.
Жека сидел на вершине маяка, на той самой смотровой площадке, которую построил год назад. Тогда он думал, что это временное укрытие. Тогда он думал, что через пару дней отправится в новый биом, найдёт новых мобов, начнёт новый фарм. Тогда он ещё не знал, что игра закончилась. Что она вообще никогда не была игрой.
Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней — он считал их, отмечал зарубками на обсидиановой стене, потому что в Лабиринте не было ни солнца, ни луны, ни смены дня и ночи, и только счёт помогал не потеряться во времени. Год с тех пор, как голос его совести — или это был голос Сумеречного Монарха? или это был его собственный страх, облёкшийся в слова? — впервые заговорил с ним. Год с тех пор, как он осознал: всё вокруг реально. Люди, которых он убивал, были настоящими. Эльфы, которых он рубил мечом, были живыми. Кровь на его квадратных руках была не текстурой и не пикселем — она была кровью. И её было много. Очень много.
Он посмотрел на свои руки. Квадратные, синие, обтянутые грубой тканью. Руки, которые когда-то держали мышь и клавиатуру, теперь держали алмазный меч. Руки, которые построили стены Эренвальда и разрушили замок барона, которые собрали армию големов и обратили в бегство эльфийскую королеву. Руки, которые убили жену барона. Просто так. Из любопытства. Чтобы проверить, выпадет ли лут.
Он помнил этот момент. Помнил с болезненной, неестественной ясностью, как будто это случилось вчера. Она стояла у камина, прижимая к себе дочерей. Её лицо было спокойным — не молитва о пощаде, не крик ужаса, а странное, почти царственное достоинство. Она смотрела на него, двухметровое квадратное чудовище с фиолетовыми глазами, и не унижалась до мольбы. А он подошёл, занёс меч и ударил. Просто так. Просто чтобы посмотреть, что выпадет. И когда ничего не выпало, он расстроился. Расстроился, как ребёнок, который сломал игрушку и не нашёл внутри сюрприза.
— Я был чудовищем, — прошептал он.
Эти слова он повторял часто. Иногда вслух, иногда про себя. Они стали чем-то вроде мантры, ритуала, способа напоминать себе о том, что он сделал. Не для того, чтобы наказать себя — хотя иногда ему казалось, что он заслуживает наказания. А для того, чтобы не забыть. Чтобы не позволить себе снова скатиться в то состояние, когда мир казался игрой, а люди — NPC.
Внизу, у подножия маяка, раскинулся его город. Город, построенный из костей демонов и обсидиана, из золотых каркасов Аскетов и масок Безликих. Город, который он возводил как одержимый, пытаясь заглушить работу голос совести. Тогда ему казалось, что если построить достаточно стен, достаточно башен, достаточно механизмов — голос замолчит. Но голос не замолчал. Стены не помогли. Механизмы не спасли. И тогда он остановился. Перестал строить. Перестал крафтить. Перестал фармить. Впервые в жизни — или в посмертии, он до сих пор не знал, как это называть, — он просто остановился. И начал думать.
Это было самое трудное. Думать. Вспоминать. Анализировать. Раньше он никогда этого не делал. Раньше он просто играл. Игра была его убежищем, его наркотиком, его способом не думать о реальности. Реальность была слишком страшной: школа, где над ним смеялись из-за веса; мать, которая вздыхала и просила его «хоть иногда выходить на улицу»; пустота в груди, которую он забивал чипсами и игровыми достижениями. В игре он был богом. В реальности — никем. И он выбрал игру. Выбрал настолько полно, что не заметил, как умер.
— Ты не знал, — сказала Герцогиня однажды, когда он в очередной раз сидел на вершине маяка и смотрел в пустоту.
— Это не оправдание, — ответил он.
— Я не оправдываю. Я просто говорю факт. Ты не знал. Ты был убеждён, что это симуляция. Ты действовал исходя из этого убеждения. Это не снимает ответственности, но это объясняет. Понимаешь разницу?
Он понимал. За этот год он многое начал понимать. Раньше мир был простым: есть игрок, есть мобы, есть лут, есть цель. Теперь мир был сложным: каждый встречный имел свою историю, свою боль, свою надежду. Каждое действие имело последствия. Каждый выбор имел цену. И цена эта часто была неподъёмной.
Он часто разговаривал с Герцогиней. Это стало их ритуалом: она поднималась на маяк, садилась рядом, и они говорили. Не о стратегии, не о ресурсах, не о планах — просто говорили. О жизни. О смерти. О прошлом. О будущем, которого может и не быть. Он рассказал ей о своём мире: о школе, о матери, о компьютере, о Minecraft, о том, как стул сломался под ним и он упал лицом в клавиатуру. Рассказал, как боялся реальности, как прятался в играх, как не умел общаться с людьми и как ненавидел себя за свою слабость. Она слушала. Не перебивала. Не осуждала. Просто слушала — так, как никто никогда не слушал его в прошлой жизни.
— Знаешь, что самое странное? — сказал он однажды. — Я скучаю по ней. По маме. Мы никогда не были близки. Она работала на двух работах, приходила уставшая, видела меня за компьютером и вздыхала. Иногда кричала. Иногда плакала. Я думал, что ей всё равно. Думал, что я для неё — обуза. А теперь понимаю: она просто не знала, как до меня достучаться. Она пыталась, а я не слушал. Я всегда выбирал игру. Всегда. А теперь я мёртв, и она, наверное, нашла моё тело в комнате, и…
Он замолчал. У него не было слёз — это квадратное тело не умело плакать. Но внутри что-то сжималось, болело, ныло — фантомная боль по тому, чего уже не исправить.
— Ты не можешь вернуться, — сказала Герцогиня. — Но ты можешь помнить её. Помнить — это тоже форма любви. Даже если любовь пришла слишком поздно.
Он кивнул. И они сидели молча, глядя на свет маяка.
Таких разговоров было много. Иногда они говорили о её мире — Эйтарионе с тремя солнцами. Иногда о его детстве — о том, как он впервые включил Minecraft, как построил свой первый дом из земли и дерева, как радовался, когда нашёл алмазы. Иногда они просто молчали, и это молчание было не неловким, а спокойным, как тишина после бури.
Но были и другие дни. Тяжёлые дни. Когда голос возвращался, и Жека не мог его заглушить.
— Ты прячешься, — говорил голос. — Ты сидишь здесь, в своей башне, и делаешь вид, что меняешься. Но ты не меняешься. Ты просто боишься. Боишься выйти наружу и увидеть, что ты натворил. Увидеть лица тех, кто выжил. Увидеть руины, которые ты оставил. Ты трус, Женя. Ты всегда был трусом. Ты прятался в играх от реальности, а теперь прячешься в этой башне от последствий своих действий.
— Я не прячусь! — кричал он в такие дни, и его голос эхом разносился по Лабиринту. — Я… я просто не готов. Мне нужно время. Мне нужно понять, кто я теперь. Мне нужно…
— Тебе нужно оправдание, — перебивал голос. — Ты мастер оправданий. «Я не знал». «Я думал, это игра». «Мне нужно время». Сколько ещё времени тебе нужно? Год прошёл. Год! А ты всё сидишь здесь, в своём демоническом царстве, и ничего не делаешь. Ты даже не попытался узнать, что случилось с теми, кого ты бросил. С Изабель. С герцогом. С Винсентом. Ты просто оставил их и сбежал. Как всегда.
— Я не сбежал! Я отступил! Это была тактика!
— Тактика, — голос усмехался. — Ты называешь это тактикой? Ты бросил людей, которые тебе доверяли. Бросил на растерзание эльфам. И даже не попытался вернуться. Даже не попытался узнать, живы ли они. Ты просто сидишь здесь и жалеешь себя. Как всегда.
В такие дни Жека не находил себе места. Он бродил по Лабиринту, бесцельно, часами. Проходил через промышленную зону, где печи давно погасли, а големы стояли без движения. Через жилые кварталы, где дома пустовали, потому что жителей не было и не предвиделось. Через портальную, где десять обсидиановых рам мерцали фиолетовым светом и вели в никуда. Он останавливался у портала в Эренвальд — того самого, связь с которым он восстановил, но ни разу не использовал. Смотрел на фиолетовое свечение и думал: что там? Что стало с его городом? С его стенами? С его жителями? Они предали его, открыли ворота врагу. Но они сделали это, потому что он держал их в клетке. Потому что они умирали от запаха его побед. Потому что для него они были просто NPC, а для себя — живыми людьми.
Он протягивал руку к порталу. И отдёргивал. Не сейчас. Пока не сейчас. Он знал, что голос прав: он боялся. Боялся увидеть то, что натворил. Боялся встретить тех, кого предал. Боялся признать, что его «тактическое отступление» было обычным бегством. И он ненавидел себя за этот страх.
Герцогиня находила его в такие дни — потерянного, разбитого, сидящего на полу у портала. Она не спрашивала, что случилось. Она знала. Она просто садилась рядом и ждала. Иногда он начинал говорить — сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. Иногда молчал. Но её присутствие помогало. Оно напоминало ему, что он не один. Что даже в этом проклятом Лабиринте, даже после всего, что он сделал, есть кто-то, кто его понимает. Кто прошёл через то же самое. Кто не осуждает.
— Я тоже боялась, — сказала она однажды. — После того, как Монарх пал, и я начала вспоминать. Я боялась вспоминать. Боялась признать, что служила ему добровольно. Что убивала по его приказу. Что моя тишина уничтожила множество миров. Я хотела забыть. Хотела убежать от себя. Но бежать было некуда. Лабиринт — это клетка. И я была в ней заперта вместе со своей памятью. Единственный выход — принять её. Принять себя. Не оправдывая, но и не уничтожая. Просто принять.
— У тебя получилось? — спросил он.
— Не до конца, — честно ответила она. — Я всё ещё помню. Всё ещё чувствую вину. Но я перестала убегать. Это первый шаг. Ты сделал его, когда отстегнул поводок. Когда спросил о моём прошлом. Когда начал слушать. Это больше, чем многие делают за всю жизнь.
Он посмотрел на неё. На её фарфоровое лицо, белые глаза, рога из слоновой кости. На платье из слёз, которое струилось, переливалось, жило своей жизнью. Она была демоном. Она была жертвой. Она была палачом. Она была всем сразу — как и он сам. И она всё ещё была здесь. Всё ещё сидела рядом. Всё ещё говорила с ним так, как никто никогда не говорил.
— Спасибо, — сказал он. Это слово стало привычным за последний год. Он произносил его часто — может быть, слишком часто. Но каждый раз он вкладывал в него всё, что чувствовал. Всю благодарность, которую не умел выразить иначе.
Она кивнула. И они снова сидели молча, глядя на свет маяка.
Месяцы шли. Медленно, тягуче, как патока. Жека продолжал рефлексировать, вспоминать, анализировать. Он пересматривал каждую битву, каждое решение, каждую смерть. Он вёл мысленный дневник — не на бумаге, а в памяти, — где записывал имена тех, кого убил. Не все имена он знал. Большинство были безымянными солдатами, безликими эльфами, бессловесными Безликими. Но он всё равно запоминал их лица. Их крики. Их последние взгляды. Это было мучительно. Но он не останавливался. Он чувствовал, что должен помнить. Что это — часть его наказания. Или искупления. Или и того и другого.
Он начал замечать вещи, которых не замечал раньше. Что Герцогиня, когда думает, что он не видит, иногда напевает — тихо, почти неслышно, мелодию, которую, наверное, помнила ещё из своего мира. Что големы, даже когда им не отдают приказов, иногда слегка поворачивают головы, следя за ним своими угольными глазами, — как будто в них зарождается что-то похожее на сознание. Что свет маяка меняет оттенок в зависимости от времени суток — хотя в Лабиринте не было суток, — становясь то холодно-голубым, то тёпло-золотистым, и в этом была какая-то странная, непостижимая красота.
Он начал задавать вопросы. Не только Герцогине — самому себе. Кто он теперь? Не игрок, не бог, не чудовище. Кто? Ответа пока не было. Но он чувствовал, что вопрос правильный. Что сам процесс спрашивания — уже шаг вперёд. Он начал думать о будущем. Не о том будущем, где он завоёвывает новые миры и фармит новых боссов. А о том, где он… что? Помогает? Искупает? Строит не для себя, а для других? Эти мысли были новыми, непривычными, почти пугающими. Но они были. И он не гнал их.
Так прошёл год.
В конце года он стоял на вершине маяка — один, если не считать Герцогини, которая, как всегда, была рядом, — и смотрел на фиолетовое свечение портала в Эренвальд. Он знал, что должен туда пойти. Знал, что рано или поздно ему придётся встретиться с теми, кого он оставил. С теми, кто, возможно, всё ещё жив. С теми, кто, возможно, проклинает его имя. Но он не был готов. Пока не был. Он боялся. Боялся увидеть ненависть в их глазах. Боялся увидеть руины, которые оставил. Боялся признать, что его действия имели последствия. И он ненавидел себя за этот страх. Но страх был сильнее.
— Когда-нибудь, — сказал он тихо. — Когда-нибудь я туда войду. Но не сегодня.
Герцогиня ничего не ответила. Она просто стояла рядом, и её присутствие было лучшим ответом. Свет маяка пульсировал, пронзая тьму. И Жека, бывший школьник, бывший игрок, бывший бог, а теперь просто потерянная душа в квадратном теле, смотрел на этот свет и думал о том, что даже в самой глубокой тьме можно найти дорогу. Если не бояться искать. Если рядом есть кто-то, кто верит в тебя. Если ты сам начинаешь верить. Медленно, неуверенно, но начинаешь.
ГЛАВА 2. ХАТИНЧХЕЛОХИН
Задолго до того, как Синий Великан появился в этом мире, задолго до того, как герцоги собирали армии, а эльфы пробуждали Детей Первого Семени, в глубине земли, куда не проникал ни один луч солнца, жили гоблины. Они ютились в пещерах, в заброшенных шахтах, в подземных лабиринтах, которые люди считали безжизненными. Они были мелкими, суетливыми, трусливыми. Они питались отбросами, грибами, друг другом — когда голод становился невыносимым. Их считали вредителями, паразитами, досадной помехой на задворках цивилизации. Никто не воспринимал их всерьёз. Никто не боялся их. Никто не думал о них иначе, чем о грязи под ногами.
И в этом была их сила.
Потому что пока великие расы — люди, эльфы, гномы — сражались друг с другом за территории, за славу, за божественное благословение, гоблины просто размножались. Они плодились в темноте, как крысы, как тараканы, как сама жизнь, которая не спрашивает разрешения, а просто существует, цепляясь за любую возможность. Самка гоблина приносила помёт до двадцати детёнышей за раз. Детёныши росли быстро — через несколько недель они уже могли держать оружие, через месяц становились полноценными бойцами. Гоблины умирали легко, но рождались ещё легче. Смерть для них была не трагедией, а статистикой. Каждый павший освобождал место для десятка новых.
И так продолжалось веками. Тысячелетиями. Гоблины были фоном, шумом, досадной помехой — не более. Люди иногда устраивали облавы на гоблинские гнёзда, когда те слишком близко подбирались к деревням. Эльфы брезгливо морщились при одном упоминании этого вида. Гномы ставили ловушки в нижних тоннелях, чтобы гоблины не воровали руду. Но никто не считал их угрозой. Никто не думал о них как о силе, способной изменить мир. И зря.
Потому что в глубине, в самой тёмной и забытой пещере, рождалось нечто новое.
Его мать была обычной самкой. Она умерла при родах — обычное дело для гоблинов, самки редко переживали третьи или четвёртые роды, а этот помёт был у неё шестым. Она лежала на куче грязной соломы в углу пещеры, и её тело, и без того истощённое, не выдержало. Детёныши — восемь штук, обычный помёт — копошились вокруг неё, пищали, искали молоко. Семеро из них умерли в первые часы: кого-то раздавили сородичи, кого-то утащили крысы, кто-то просто замёрз, потому что в пещере было холодно, а греться было негде. Выжил только один.
Он был другим.
Даже в первые минуты жизни — слепой, голый, беспомощный — он двигался не так, как остальные. Не суетился, не метался. Он замер. Лежал неподвижно, прислушиваясь. Его ноздри раздувались, втягивая запахи пещеры: влажный камень, гниющая плоть, грибная слизь, запах других гоблинов. Его уши, ещё закрытые плёнкой, пытались уловить звуки: шорох лап, писк сородичей, капанье воды с потолка. Он изучал мир. В первые же минуты своей жизни он начал его изучать.
Когда голод стал невыносимым, он пополз. Не к мёртвой матери — её молоко уже иссякло. Он пополз туда, где пахло едой: к грибным зарослям на дальней стене пещеры. Другие гоблины не обращали на него внимания — детёныши умирали постоянно, на это никто не смотрел. Он добрался до грибов, впился в них беззубыми дёснами, начал жевать. Грибы были жёсткими, горькими, почти несъедобными. Но он ел. Он выживал.
Через неделю он открыл глаза. Они были жёлтыми — не мутно-жёлтыми, как у большинства гоблинов, а яркими, почти светящимися, как два маленьких фонаря в темноте. Он смотрел на мир и понимал его. Не инстинктивно, как животное. Он именно понимал. Видел связь между вещами. Если этот камень острый — им можно разрезать гриб. Если эта лужа глубокая — в ней можно утопить крысу. Если этот гоблин больше и злее — его лучше обходить стороной, пока не станешь сильнее. Он анализировал. Он делал выводы. Он учился.
Через месяц он был размером со взрослого гоблина. Через два — крупнее любого в племени. Его кожа имела не серо-зелёный, а странный медно-коричневый оттенок, который в свете факелов отливал металлом. Его зубы, в отличие от кривых и гнилых зубов сородичей, были ровными и острыми, как лезвия. Его мышцы, питаемые неустанным голодом и постоянной охотой, бугрились под кожей. Он больше не питался грибами и отбросами. Он охотился: на крыс, на пещерных слизней, на других гоблинов, которые были слабее. Он поедал их, и с каждым съеденным сородичем становился сильнее. Как будто поглощал не просто плоть, но саму суть гоблинской расы — её живучесть, её приспособляемость, её бесконечную волю к выживанию.
Другие гоблины начали его бояться. Они расступались, когда он проходил. Они прятали еду. Они отводили глаза. Он чувствовал их страх, и этот страх был ему приятен. Не потому что он был жесток — хотя жестокость была частью его натуры, как и любого гоблина. А потому что страх означал уважение. Признание силы. А сила была единственным, что имело значение в этом мире. Он ещё не знал слова «король». Но он уже понимал концепцию власти.
Племя, в котором он родился, называло себя Кровавыми Когтями — не самое оригинальное имя для гоблинов, но они им гордились. Вождём был старый, жирный гоблин по имени Гракх. Он правил уже много лет, потому что был самым сильным — когда-то. Теперь он был просто самым толстым. Он сидел на куче костей и объедков, которую называл троном, и отдавал приказы, которые никто не выполнял. Гракх был глуп даже по гоблинским меркам, но у него хватало инстинкта удерживать власть: он убивал любого, кто казался ему опасным. Поэтому когда в племени появился странный детёныш, растущий слишком быстро, Гракх приказал его убить. Двое гоблинов — самые крупные из тех, что ещё подчинялись вождю, — отправились выполнять приказ. Они нашли молодого Хата у грибных зарослей. Он ел. Они подошли сзади, думая, что он не заметит.
Он заметил.
Первый гоблин умер мгновенно: Хат развернулся и вцепился ему в горло зубами, просто вырвал кадык. Второй попытался бежать, но Хат догнал его в два прыжка, повалил на землю и забил камнем. Это была первая осознанная битва в его жизни. Он вышел из неё без единой царапины. И тогда он понял: он — не просто гоблин. Он — нечто большее. Эволюция, которая должна была занять тысячелетия, спрессовалась в несколько месяцев. Природа, словно осознав свою ошибку — или, наоборот, наконец-то исправив её, — создала существо, которое соединило в себе гоблинскую живучесть, плодовитость и приспособляемость с разумом, сравнимым с человеческим, и силой, превосходящей орков.
Он вернулся в главную пещеру племени, держа в одной руке голову первого гоблина, а в другой — окровавленный камень. Он шёл медленно, давая всем рассмотреть трофеи. Гоблины расступались. Гракх, увидев его, попытался встать с трона, но Хат уже был рядом. Он не стал говорить. Он просто схватил вождя за горло — так же, как тот когда-то хватал своих врагов, — и сжал. Хруст шейных позвонков был слышен во всей пещере. Тело Гракха рухнуло на кучу костей, которая была его троном. Хат повернулся к племени. И заговорил.
Гоблины не были мастерами красноречия. Их язык состоял из лающих звуков, шипения, щелчков. Но в грубых словах Хата была сила, которую они почувствовали сразу. Он говорил о том, что они живут как черви — в темноте, в грязи, питаясь объедками. Что мир наверху огромен и полон еды, которую нужно только взять. Что люди и эльфы презирают их, но презрение можно обратить в страх. Что гоблинов — тысячи, а будет — миллионы. Что они — не грязь под ногами, а сила, которую никто ещё не оценил. Что он, Хат, поведёт их наверх. И там они возьмут всё, что принадлежит им по праву.
Ему никто не возразил. Никто не осмелился. Он стал вождём в тот же день.
Последующие месяцы были наполнены кровью. Хат не просто правил — он завоёвывал. Он повёл Кровавые Когти на соседние племена, и те пали одно за другим. Где-то он использовал силу — его тело, уже тогда превосходившее любого гоблина, было оружием, которое не знало пощады. Где-то — хитрость: он устраивал засады, обрушивал тоннели на головы врагов, травил источники воды. Где-то — просто убеждение: он говорил с вождями других племён, и те, кто видел его горящие жёлтые глаза и слышал его голос, часто соглашались присоединиться добровольно. Они чувствовали: за ним будущее. А те, кто не чувствовал, — умирали.
Через три месяца под его командованием было пять племён. Через шесть — двадцать. Через год — все гоблины в радиусе сотен километров признали его власть. Он больше не был просто Хатом. Он стал Хатинчхелохином — именем, которое он придумал сам и которое на гоблинском языке означало «Тот-кто-поднялся-из-глубины-и-поведёт-свой-народ-к-величию». Гоблинский язык был грубым и лающим, но в нём была своя поэзия, если знать, как её услышать.
Став королём, Хатинчхелохин не остановился. Он понимал, что для завоевания поверхности ему нужна не просто орда — ему нужна элита. Военачальники, которые смогут вести легионы в бой, когда он сам будет занят стратегией. Инструменты, которые смогут выполнять сложные задачи — диверсии, шпионаж, точечные удары. И он создал их.
Это было его величайшее открытие. Хатинчхелохин обнаружил, что его сила — та самая аномальная энергия, которая сделала его таким, какой он есть, — может быть передана другим. Он не понимал, как это работает. Не знал, что это — магия, мутация или нечто иное. Он просто знал, что может взять самого сильного, самого свирепого, самого преданного гоблина и вложить в него часть своей сущности. Процесс был мучительным. Гоблин, проходящий через Возвышение, кричал — так кричат только те, чьё тело перестраивается изнутри. Многие умирали, не выдержав трансформации. Но те, кто выживал, становились иными. Крупнее. Сильнее. Умнее. Они сохраняли свою гоблинскую суть, но приобретали качества, делавшие их на голову выше сородичей. Такие гоблины получали титул Опездол — на древнем гоблинском наречии это означало «Несущий Сокрушение» или, в более вольном переводе, «Тот-перед-кем-падают-стены».
Он создал пятерых. Всего пятерых — но каждый из них стоил целой армии.
Первым был Грыззл Железнозубый. До Возвышения он был обычным воином — сильным, свирепым, но не более. Хатинчхелохин заметил его во время битвы за Подземное Озеро: Грыззл, оставшись без оружия, просто вцепился врагу в горло зубами и перекусил его. Это было впечатляюще. После Возвышения его челюсти обрели чудовищную силу — он мог перекусывать не только кости, но и металл. Его зубы, заточенные до бритвенной остроты, блестели в темноте, и он часто проводил по ним языком — нервный тик, появившийся после трансформации. Грыззл не был стратегом. Он был тараном. Живым орудием разрушения. В бою он просто шёл вперёд, и всё, что оказывалось на его пути, — люди, эльфы, двери, баррикады, — разрывалось в клочья. Его тело покрылось шрамами — он не уклонялся от ударов, потому что не чувствовал их так, как обычные существа. Боль для него была просто сигналом, что он ещё жив и что враг где-то рядом. Он носил титул Опездола Штурма и командовал передовыми отрядами.
Второй была Шепчущая Слизз. До Возвышения она была самкой-разведчицей — маленькой, незаметной, способной пролезть в любую щель. Хатинчхелохин заметил её, когда она в одиночку отравила колодец вражеского племени, убив три десятка гоблинов даже не прикоснувшись к ним. Её Возвышение было самым тонким — он вложил в неё не столько физическую силу, сколько хитрость, скрытность и знание ядов. Она стала мастером теней. Её кожа приобрела способность менять оттенок, сливаясь с окружением. Её глаза-бусины, казалось, видели всё одновременно — она замечала малейшее движение за сотню шагов. Она никогда не участвовала в прямых столкновениях. Её оружием были яды — десятки, сотни различных ядов, которые она варила из грибов, плесени, ядовитых желез пещерных тварей. Она могла отравить целый лагерь, подсыпав порошок в еду. Могла убить часового, просто дунув ему в лицо. Могла сделать так, что вражеский генерал умирал неделями, мучительно, не понимая, что с ним происходит. Она носила титул Опездола Теней и командовала разведкой и диверсиями. Её шёпот был тихим, вкрадчивым, почти ласковым — и те, кто слышал его, редко доживали до утра.
Третьим был Хромой Визг. Он родился калекой — его ноги были раздавлены обвалом, когда он был ещё детёнышем, и с тех пор он не мог ходить. В обычном племени его бы убили или бросили умирать. Но Хатинчхелохин заметил его в одной из завоёванных пещер: Визг, не способный двигаться, командовал обороной так умело, что атакующие потеряли втрое больше бойцов, чем защитники. Он был гениальным тактиком. Его разум работал с невероятной скоростью, просчитывая варианты, предугадывая ходы врага, находя слабые места там, где их, казалось, не было. Хатинчхелохин подверг его Возвышению, и тело Визга изменилось: его руки развились до чудовищной силы и длины, и он научился передвигаться на них с пугающей, паучьей грацией. Он больше не был беспомощен. Но его главным оружием оставался разум. Во время битв он сидел в тылу, в специально оборудованном командном пункте, куда стекалась информация от разведчиков, и отдавал приказы через сигнальщиков. Его голос был высоким и пронзительным — отсюда и имя, — но каждое его слово было точным, как удар копья. Он носил титул Опездола Стратегии и был мозгом армии Хатинчхелохина.
Четвёртым был Чёрный Коготь. О нём не знали почти ничего. До Возвышения он был никем — просто одним из тысяч безликих воинов. Но Хатинчхелохин, обладавший почти сверхъестественным чутьём на таланты, заметил его во время ночной вылазки: этот гоблин двигался в темноте так, будто был её частью. Он прошёл через вражеский лагерь, снял часового, отравил котёл с едой и вернулся обратно — и никто его не заметил. Хатинчхелохин призвал его к себе и подверг Возвышению. Трансформация была самой страшной из всех: Чёрный Коготь потерял голос — возможно, навсегда, — но обрёл взамен способность сливаться с тенями, становиться практически невидимым в темноте, проходить сквозь узкие щели, как дым. Он стал личным убийцей короля. Когда нужно было устранить вражеского вождя, взорвать пороховой склад, выкрасть важные документы — посылали его. Он никогда не говорил. Никогда не улыбался. Никогда не проявлял эмоций. Он просто исчезал — и через несколько дней возвращался с доказательством выполненной работы. Он носил титул Опездола Тьмы и не командовал никем. Он был один. Но одного его было достаточно.
Пятым — и последним — стал Зерзз Неистовый. Он был единственным, кого Возвышение едва не убило. Он был воином — не самым сильным, не самым умелым, но самым яростным. В бою он впадал в такое неистовство, что крушил всё вокруг, не разбирая своих и чужих. Хатинчхелохин увидел в этом потенциал и решил рискнуть. Он вложил в Зерзза столько силы, сколько не вкладывал ни в кого другого. Тело гоблина не выдержало. Его мышцы раздулись, порвав кожу. Кости треснули и срослись заново. Он кричал не переставая три дня и три ночи. А когда трансформация закончилась, Зерзз Неистовый больше не был прежним. Он навсегда остался в состоянии, близком к боевому трансу. Он не чувствовал боли — вообще. Он не знал усталости — вообще. Он не понимал страха — вообще. Его тело стало огромным, перекошенным, покрытым буграми мышц и шрамов. Он не мог говорить — только рычать. Его приходилось сдерживать цепями в перерывах между битвами, потому что иначе он убивал всех, кто оказывался рядом. Но когда его спускали с цепи — враги бежали. Потому что остановить Зерзза было почти невозможно. Только убить. А убить его было почти невозможно. Он носил титул Опездола Ярости и был последним доводом короля. Оружием, которое применяли, только когда всё остальное не сработало.
Когда все пятеро были созданы, Хатинчхелохин собрал их в своём тронном зале. Это была огромная пещера, которую гоблины расширили и украсили — если это слово вообще применимо к гоблинской эстетике. Стены были увешаны трофеями: черепами врагов, обрывками знамён, кусками доспехов. С потолка свисали светильники, сделанные из черепов пещерных тварей, в которых горел жир. Пол был устлан шкурами. В центре возвышался трон — грубое сооружение из костей, камней и металла, достаточно большое, чтобы вместить фигуру короля.
Хатинчхелохин сидел на троне и смотрел на своих Опездолов. Они стояли перед ним полукругом — такие разные, такие непохожие, но объединённые одним: его волей. Его силой. Его целью.
Грыззл переминался с ноги на ногу, его челюсти постоянно двигались, перетирая невидимую пищу. Шепчущая Слизз сидела на корточках в углу, почти сливаясь с тенью, и её глаза-бусины обшаривали зал в поисках малейших деталей. Хромой Визг висел на своих длинных руках, подтянув бесполезные ноги к груди, и его голова слегка подрагивала — он всегда думал, всегда просчитывал. Чёрный Коготь стоял неподвижно, как статуя, и его присутствие можно было заметить, только если знать, куда смотреть. Зерзз сидел на полу, закованный в цепи, которые удерживали четверо дюжих гоблинов, и глухо рычал, скаля зубы.
Хатинчхелохин заговорил. Его голос — скрежещущий, лающий, но удивительно музыкальный по-своему — разнёсся под сводами пещеры.
— Вы — мои Опездолы. Вы — те, перед кем падут стены. Вы — мои руки, мои глаза, мои зубы, моя воля. Я создал вас. Я возвысил вас из грязи, из которой мы все вышли. И теперь вы поможете мне возвысить наш народ. Слишком долго мы жили в темноте, питались объедками, умирали от голода и болезней, пока те, наверху, грелись в лучах солнца. Слишком долго они смотрели на нас как на грязь. Как на вредителей. Как на то, что можно раздавить сапогом и забыть. Я помню. Я помню каждое унижение. Каждый пинок. Каждый презрительный взгляд. И я знаю: вы тоже помните. Все мы помним.
Он замолчал, обводя их взглядом. Жёлтые глаза горели в полумраке.
— Они думают, что мы — расходный материал, — продолжил он. — Пусть думают. Мы и есть расходный материал. Мы — волна. Волна не боится потерь. Волна не чувствует боли. Волна просто накатывает, снова и снова, пока не смоет всё на своём пути. Мы захлестнём их. Мы поглотим их. Мы построим нашу империю на их костях. И когда последний человек будет умирать, глядя на нас снизу вверх, он поймёт: мы — не грязь. Мы — будущее. Они — прошлое. А прошлое должно быть погребено.
Он встал с трона, и его фигура — высокая, мускулистая, с медно-коричневой кожей, блестящей в свете факелов, — казалась высеченной из камня.
— Мы выступаем, — сказал он. — Орда уже готова. Тысячи и тысячи ждут только приказа. Грыззл, ты поведёшь авангард. Твои челюсти разорвут их строй. Слизз, ты пойдёшь впереди — ты отравишь их колодцы и убьёшь их часовых. Визг, ты будешь моим голосом на поле боя — никто не знает тактику лучше тебя. Чёрный Коготь… ты знаешь, что делать. А Зерзза мы прибережём для особого случая. Пусть враги пока не знают, что их ждёт.
Он поднял руку — широкую, с длинными пальцами, заканчивающимися острыми когтями.
— Мы идём наверх, — произнёс он. — И горе тем, кто встанет у нас на пути.
Опездолы ответили. Грыззл зарычал, лязгнув зубами. Шепчущая Слизз издала тихий, свистящий смешок. Хромой Визг ударил кулаками по полу и заскрежетал. Чёрный Коготь просто исчез — растворился в тенях, чтобы начать свою работу. А Зерзз Неистовый дёрнул цепи так, что четверо гоблинов, удерживавших его, пошатнулись, и издал такой рёв, что каменная крошка посыпалась с потолка.
Хатинчхелохин смотрел на них и чувствовал гордость. Да, гордость. Он, гоблин, существо, которое, по мнению всего мира, не способно на высшие чувства, — он чувствовал гордость за свой народ. За свою армию. За свою месть, которая вот-вот обрушится на ничего не подозревающий мир.
Великий Исход начался на рассвете — хотя под землёй не было ни рассветов, ни закатов, и гоблины ориентировались по внутреннему чувству времени, отточенному поколениями. Орда двинулась вверх. Бесконечные колонны гоблинов заполнили тоннели, как вода заполняет русло реки. Их топот сливался в низкий, утробный гул, который, казалось, заставлял дрожать сами камни. Они шли с оружием: грубо выкованные мечи, дубины, усеянные гвоздями, копья из заточенных костей, луки из крысиных жил, щиты из панцирей пещерных жуков. Ничего изящного. Ничего сложного. Но этого было достаточно. Потому что когда на тебя идёт орда, качество оружия не имеет значения. Важно только количество.
Впереди, на острие авангарда, шёл Грыззл Железнозубый. Его челюсти постоянно двигались, перетирая невидимую пищу, а глаза горели предвкушением. За ним — отборные воины, самые сильные и свирепые гоблины, прошедшие через десятки битв. Они шли молча — только топот ног и лязг оружия. Они знали, что Грыззл не терпит болтовни в строю.
Где-то далеко впереди, уже на поверхности, Шепчущая Слизз и её отряд теней делали свою работу. Они просачивались через трещины в земле, через заброшенные колодцы, через старые шахты. Они отравляли источники воды — не сильно, не чтобы убить всех сразу, а чтобы вызвать болезни, ослабить, посеять панику. Они убивали часовых на дальних заставах — тихо, бесшумно, оставляя тела там, где их найдут не сразу. Они сеяли страх. А страх был оружием не менее сильным, чем меч.
Хромой Визг двигался вместе с основными силами, но не в строю. Его несли на специальных носилках — он не мог ходить сам, но это не имело значения. Его разум работал, просчитывая маршруты, оценивая возможные угрозы, составляя планы на случай неожиданностей. Он знал карту поверхности — гоблины-разведчики составляли её годами, — и сейчас он мысленно накладывал на неё маршрут орды, отмечая места для лагерей, для засад, для возможных битв. Он был спокоен. Он всегда был спокоен перед бурей.
Чёрный Коготь уже исчез. Никто не знал, где он и что делает. Но Хатинчхелохин знал: он там, где нужно. Он всегда там, где нужно.
Зерзза Неистового везли отдельно — в массивной клетке на колёсах, запряжённой шестью самыми сильными гоблинами. Его цепи были закреплены так, чтобы он не мог освободиться раньше времени. Он рычал, бился о прутья, но клетка держала. Его время ещё не пришло.
А сам Хатинчхелохин ехал в центре орды, на платформе, которую несли двенадцать гоблинов. Он не нуждался в этом — он мог идти пешком, и его шаги были быстрее, чем у большинства. Но король должен возвышаться над подданными. Король должен быть виден. И он был виден: высокая фигура с медно-коричневой кожей, с горящими жёлтыми глазами, в грубой, но внушительной броне из костяных пластин и металлических обломков. Он смотрел вперёд, в темноту тоннеля, которая постепенно начинала светлеть. Там, впереди, был выход. Там, впереди, был свет. Там, впереди, был мир, который ничего не знал о грядущей буре.
И Хатинчхелохин улыбнулся. Его улыбка была жуткой — слишком широкой, слишком острой, слишком полной предвкушения. Он провёл языком по заточенным зубам и тихо, почти ласково, произнёс:
— Скоро.
Орда продолжала подниматься. Час за часом, миля за милей. И где-то там, наверху, под солнцем, которого гоблины никогда не видели, ничего не подозревающие люди занимались своими делами. Они не знали, что идёт. Не знали, что в темноте под их ногами зреет буря. Не знали, что история их мира вот-вот изменится навсегда. Но они узнают. Очень скоро узнают.
ГЛАВА 3. ВОЛНА
Первыми пали фермы.
Они стояли на отшибе, вдали от городских стен и гарнизонных башен, — маленькие деревянные домики, окружённые полями и пастбищами. Люди, жившие там, привыкли к опасностям: волки зимой, разбойники летом, неурожай, болезни. Они умели постоять за себя: у каждого фермера был топор или вида, у каждой хозяйки — нож. Но они не были готовы к тому, что пришло.
Это случилось ночью. Самой тёмной, самой беззвёздной ночью, какие бывают только в конце осени, когда луна прячется за тучами, а ветер воет в трубах, заглушая все остальные звуки. Семья Кроуфордов — старый Томас, его жена Марта, их сын Питер с молодой женой и двумя детьми — сидела у очага. Они только что поужинали и теперь обсуждали планы на завтра: нужно было закончить сбор последнего урожая, пока не ударили заморозки. Младшая дочь, Элли, играла на полу с тряпичной куклой. Старший, Уилл, читал книгу — он был единственным в семье, кто умел читать.
Первым признаком беды стал запах. Странный, резкий, неприятный запах, который просочился сквозь щели в дверях, — смесь пота, грязи, гниющей плоти и чего-то ещё, чему Томас не мог подобрать названия. Он нахмурился, поднялся с кресла и подошёл к окну. На улице было темно — хоть глаз выколи. Но в этой темноте что-то двигалось. Много чего-то. Он слышал шорох сотен ног, тихое повизгивание, лязг металла. А потом окно разбилось.
То, что ворвалось в дом, было размером с ребёнка, но двигалось быстрее взрослого мужчины. Оно пронеслось через гостиную, опрокинув стол, и вцепилось в горло Марте прежде, чем кто-либо успел пошевелиться. Томас закричал, схватил топор, но в окно лезли уже новые твари — десятки, сотни, бесконечный поток серо-зелёных тел с горящими жёлтыми глазами. Питер попытался защитить жену и детей, но его смяли в первые же секунды. Элли даже не успела заплакать — маленький гоблин с кривыми зубами просто схватил её и утащил в темноту. Что стало с ней потом — лучше не знать. Гоблины не убивали детей сразу. Они забирали их. Для еды. Или для забавы. Или для того и другого.
К утру от фермы Кроуфордов ничего не осталось. Дом сгорел дотла. Тела — вернее, то, что от них осталось, — были разбросаны по двору. Гоблины не хоронили своих жертв. Они просто оставляли их гнить. Им было всё равно. Они пришли не за трофеями. Они пришли за едой. А едой для них было всё: зерно в амбарах, скот в загонах, люди в домах. Всё, что можно съесть. Всё, что можно разрушить. Всё, что можно уничтожить.
Та же участь постигла и другие фермы в округе. Гоблинская орда, вырвавшаяся из-под земли, растекалась по равнине, как ядовитая река. Они не шли единым фронтом — они расползались во все стороны, захлёстывая деревни и посёлки одну за другой. Они двигались быстро, невероятно быстро для существ, которые всю жизнь провели в пещерах. Их не сдерживали ни заборы, ни стены, ни ворота. Они просто ломали всё на своём пути — зубами, когтями, дубинами, голыми руками.
К полудню первого дня пало семь деревень. К вечеру — ещё двенадцать. Гонцы, посланные местными лордами, не успевали доскакать до ближайших гарнизонов — гоблины перехватывали их на дорогах. Дым от горящих домов поднимался к небу десятками столбов, и этот дым был виден за много миль. Но даже те, кто его видел, не понимали, что происходит. Думали — большой пожар. Думали — набег разбойников. Никто не думал о гоблинах. Потому что гоблины никогда не нападали так. Гоблины всегда были трусливыми одиночками, которые разбегались при первом же серьёзном сопротивлении.
Эти гоблины не разбегались.
Эти гоблины шли вперёд. Сминая всё на своём пути. И их вели те, кого позже назовут Опездолами.
Грыззл Железнозубый возглавлял авангард. Он не шёл — он мчался, как разъярённый зверь, и его челюсти не закрывались ни на секунду. Он вгрызался в строй ополченцев, которые пытались организовать оборону у деревни Брукфорд, и люди разлетались в стороны, как тряпичные куклы. Он перекусывал древки копий. Он перегрызал кольчужные воротники. Он отрывал головы одним движением челюстей. Его лицо было залито кровью — своей и чужой, — но он не чувствовал боли. Он чувствовал только голод. Голод, который никогда не утихал.
Рядом с ним, как тени, двигались отряды Шепчущей Слизз. Они не участвовали в прямых столкновениях — их работа была тоньше. Они проникали в деревни до начала атаки, отравляли колодцы, поджигали амбары, убивали часовых. Когда основные силы подходили, деревня уже была обезглавлена и деморализована. Люди не понимали, почему их командиры не отдают приказов. Почему вода горчит. Почему амбары горят, хотя никто не видел поджигателей. Они метались в панике, и в эту панику врывался Грыззл со своими штурмовиками. Это была даже не битва. Это была бойня.
Хромой Визг наблюдал за всем с вершины холма, куда его доставили на носилках. Его длинные руки чертили на земле схемы, отмечали позиции врага, направления атак, места возможных контратак. Он видел поле боя как шахматную доску. Его приказы, передаваемые через сигнальщиков, были точны и безжалостны: обойти с фланга, отрезать путь к отступлению, не оставлять никого в живых. Пленных не брать. Гоблины не нуждались в пленных. Им нужна была только земля. И месть.
К вечеру второго дня пал первый город. Это был Колдбрук — небольшой, но хорошо укреплённый городок с каменной стеной и гарнизоном в двести солдат. Жители надеялись, что стены их защитят. Они ошиблись. Гоблины не умели строить осадные башни, не умели рыть подкопы, не умели пользоваться требушетами. Но они умели карабкаться. Тысячи когтистых лап цеплялись за камни. Тысячи тел взбирались по стенам, карабкались друг по другу, образовывали живые лестницы. Защитники рубили их мечами, поливали кипящим маслом, сталкивали вниз, но на место каждого убитого вставали десять новых. А потом ещё десять. А потом ещё. Гоблины не кончались. Они всё лезли и лезли, и в какой-то момент стена была просто захлестнута. Волна перевалила через парапет и обрушилась на защитников с тыла. Через час всё было кончено. Колдбрук горел.
То же самое повторялось снова и снова. Деревни, городки, замки мелких лордов — всё это сминалось, как карточные домики. Орда не знала пощады. Они убивали всех: мужчин, женщин, стариков, детей. Не потому что ненавидели их лично — хотя ненависть тоже была, глубокая, выпестованная веками унижений. А потому что так было проще. Так было правильнее. Люди были врагами. Врагов нужно уничтожать. Это было просто. Это было ясно. Это было по-гоблински.
Хатинчхелохин, двигавшийся в центре орды, наблюдал за этим с холодным удовлетворением. Он не участвовал в битвах лично — пока. Его время ещё не пришло. Он берёг себя для решающих сражений. Но он видел всё: через донесения разведчиков, через доклады Опездолов, через дым на горизонте, который отмечал путь его армии. Его армии. Он до сих пор не мог привыкнуть к этому слову. Армия гоблинов. Армия, которая сметает всё на своём пути. Армия, которая заставит мир содрогнуться. И это было только начало.
Весть о нашествии распространялась по королевству как лесной пожар. Беженцы, те немногие, кому удалось спастись, рассказывали страшные истории. Они говорили о бесконечной орде, которая вышла из-под земли. О тварях с горящими глазами, которые не знают страха и пощады. О вожаках — огромных, уродливых, обладающих нечеловеческой силой и жестокостью. О том, что гоблины не берут пленных. Не оставляют раненых. Не щадят никого.
Им не верили. Вернее, верили, но не до конца. Гоблины? Серьёзно? Те самые гоблины, которые разбегаются от одного удара мечом? Которые живут в пещерах и питаются объедками? Которые никогда не представляли угрозы для цивилизованных народов? Это должно быть какая-то ошибка. Наверное, это орки. Или культисты. Или какая-то новая нежить. Но не гоблины. Только не гоблины.
А потом пришли новые беженцы. И новые. И новые. И каждая новая волна была более напуганной, более отчаявшейся, более окровавленной. И все они говорили одно и то же. Гоблины. Орда. Смерть.
Герцог Леопольд, находившийся в Эренвальде, получил первые донесения на третий день вторжения. Его разведчики, те немногие, что вернулись, описывали картины, от которых кровь стыла в жилах: фермы, превращённые в пепелища. Города, усеянные трупами. Дороги, запруженные беженцами. И орду, которая продолжала двигаться на восток — к Эренвальду. Герцог помрачнел. Его силы ещё не восстановились после войны с Синим Великаном. Многие солдаты погибли тогда. Многие дезертировали. Стены города, те самые семидесятиметровые стены, построенные Великаном, всё ещё стояли, но кто будет их защищать? И как? И от кого?
Он смотрел на карту, разложенную на столе, и его палец медленно двигался по маршруту орды.
— Они идут сюда, — сказал он тихо. — Они идут к нам.
Эльфы узнали о вторжении позже. Их лес, всё ещё зализывающий раны после битвы с Синим Великаном, казался неприступным: деревья-стражи, магические барьеры, Хранители Рощ. Но когда первые разведчики вернулись с донесениями, даже Королева Итиль, сохранявшая спокойствие в самые тёмные времена, ощутила холодок в сердце. Орда гоблинов двигалась не только на восток. Часть её отделилась и шла на север. К Лесу. К ним. И её численность была такова, что даже магия Детей Первого Семени могла не справиться. Не потому что гоблины были сильны. А потому что их было слишком много. Бесконечно много. Как волны во время шторма. Как саранча в неурожайный год. Как сама смерть, которая не спрашивает, а просто приходит.
ГЛАВА 4. КРЕПОСТИ
К концу первой недели нашествия дороги королевства были забиты беженцами. Они шли пешком, ехали на телегах, тащили за собой детей и стариков, гнали скот, везли скудные пожитки — всё, что успели спасти из горящих домов. Они шли на восток. Все, как один, шли на восток. Потому что на востоке был Эренвальд. А в Эренвальде были стены. Те самые стены, которые ещё полгода назад проклинали как символ тирании и разрушения, теперь стали единственной надеждой на спасение.
Герцог Леопольд стоял на вершине главной башни и смотрел на бесконечный поток людей, текущий через ворота. Его лицо, и без того изрезанное морщинами, осунулось ещё сильнее. Он не спал трое суток. Его раненый бок всё ещё ныл — эльфийские лекари постарались на славу, но полностью исцелить такую рану было невозможно. Он опирался на посох — простой, деревянный, который ему вырезал кто-то из солдат, — и считал. Не беженцев — их было слишком много, десятки тысяч. Он считал солдат.
Сто тысяч. Примерно столько осталось от некогда великой армии, собранной королём для штурма Эренвальда. Многие погибли тогда, под стреломётами и пушками Синего Великана. Многие дезертировали после победы, разочаровавшись в войне. Многие просто исчезли — растворились в лесах, вернулись к семьям, которых больше не было. Но сто тысяч всё ещё оставались здесь. Сто тысяч солдат, закалённых в битвах с големами и демонами. Сто тысяч человек, которые видели, на что способна автоматическая оборона, и выжили. Теперь эти знания должны были спасти их снова.
Рядом с герцогом стояли те, кто прошёл с ним через всё. Барон Альдрик — постаревший, поседевший, но всё ещё полный холодной ярости. Его дочь Алисия, которая так и не заговорила после смерти матери, но научилась помогать в лазарете — молча, сосредоточенно, с каменным лицом. Изабель, его собственная дочь, которая после возвращения из эльфийского леса стала тенью отца — не отходила ни на шаг, помогала с документами, с картами, с приказами. Винсент, бывший сборщик податей, а теперь один из главных инженеров, отвечающих за механизмы. Староста Эрланд, который помнил ещё первую крепость Синего Великана. Кузнец Хродгар, чьи руки, привыкшие к молоту, теперь управлялись с редстоун-схемами. Мирра, бывшая знахарка, а теперь — начальница лазарета.
Все они собрались здесь, на вершине башни, глядя на море беженцев. И все они думали об одном и том же. О том, кто построил эти стены.
— Никогда не думал, что буду благодарен ему, — произнёс Альдрик, нарушая тишину. Его голос был скрипучим, как старая дверь. — Он убил мою жену. Он разрушил мой замок. Он повредил рассудок моей дочери своими действиями. А теперь его стены — единственное, что стоит между нами и гоблинской ордой. И я благодарен. Какая ирония.
Никто не ответил. Все понимали, что барон прав. Ирония была чудовищной. Синий Великан, который пришёл в этот мир как разрушитель, который убивал людей ради лута и строил крепости ради забавы, сам того не ведая, создал последние оплоты цивилизации. Его стены — семидесятиметровые, десятиблочной толщины, усиленные обсидианом и лавовыми карманами, — были неприступны для любой обычной армии. Его механизмы, которые когда-то косили солдат сотнями, теперь могли косить гоблинов. Его система обороны, которую жители отключили, чтобы впустить королевские войска, теперь должна была быть восстановлена. И как можно быстрее.
— Нужно запустить механизмы, — сказал герцог. — Все. Стреломёты, пушки, лавовые рвы, раздатчики, сирену. Всё, что он построил. Мы не знаем, сколько у нас времени. Разведчики докладывают, что орда движется быстро. Очень быстро. Они будут здесь через несколько дней. Может быть, раньше.
— Механизмы в порядке, — отозвался Винсент. — Я проверял. Большинство из них просто отключены, а не разрушены. Когда жители… когда жители впустили армию, они отключили их через главный пульт. Теперь нужно просто включить обратно. Но есть проблема.
— Какая?
— Мы не знаем, как они работают. Я был в командном центре. Я видел рычаги. Я видел таблички с надписями на его языке. Но я не понимаю этих надписей. Никто не понимает. Мы можем включить всё подряд, но тогда мы рискуем активировать ловушки внутри города. Или отключить что-то важное. Или запустить систему самоуничтожения — если она есть. А она может быть. Он любил ловушки.
Герцог нахмурился. Он помнил командный центр. Помнил, как они с Изабель спустились в подвал дворца сразу после того, как вошли в город. Он видел этот пульт: десятки рычагов, кнопок, нажимных пластин, опутанных красной пылью. Всё это светилось, гудело, жило своей жизнью. И всё это было непонятным. Чужим. Построенным существом, которое мыслило иначе, чем люди.
— Мы должны разобраться, — сказал он. — Соберите всех, кто хоть что-то понимает в его механизмах. Хродгара. Эрланда. Всех, кто видел, как он строил. Всех, кто был с ним в первой крепости. Мы должны понять, как это работает. И мы должны сделать это быстро.
Совет собрался в тронном зале — том самом, где когда-то стоял обсидиановый трон Синего Великана. Трон убрали. На его месте поставили большой стол, на котором разложили карты, схемы, заметки. Вокруг стола собрались те, кто знал о механизмах больше других. Это были странные эксперты: кузнец, староста, сборщик податей, бывшая знахарка. Никто из них не был инженером. Никто не учился механике. Но они видели, как Синий Великан работал. Они наблюдали за ним неделями, месяцами. Они запоминали.
Хродгар разложил на столе кусок красной пыли — редстоуна, который он добыл из одной из схем.
— Это кровь механизмов, — сказал он. — Он называл это «редстоун». Эта пыль передаёт сигнал. Как нерв в теле. Если соединить её правильно, можно управлять чем угодно: дверьми, пушками, ловушками. Я не понимаю, как это работает. Но я знаю, что она должна быть соединена в цепь. Если цепь разорвана — механизм не работает. Если цепь замкнута — работает.
Эрланд кивнул и добавил:
— Он использовал рычаги. Много рычагов. Каждый рычаг что-то включал или выключал. Я видел, как он работал в командном центре первой крепости. Он дёргал рычаги по очереди, сверху вниз. И каждый раз что-то менялось: стены открывались, пушки выдвигались, лава текла. Но он знал, что делает. А мы — нет.
Винсент развернул грубую схему, которую они с Хродгаром составили за последние дни, исследуя командный центр.
— Вот главный пульт. Мы насчитали сорок три рычага, двенадцать кнопок и восемь нажимных пластин. Под каждым рычагом — табличка. Но надписи на его языке. Мы не можем их прочитать. Мы можем только догадываться.
Он ткнул пальцем в один из рычагов на схеме.
— Этот, например, мы опознали. Когда мы впускали армию, Мирра дёрнула его, и ворота открылись. Значит, он отвечает за главные ворота. Логично. Рядом с ним — ещё два рычага. Возможно, они управляют другими воротами. Или рвом. Или мостом. Но дальше начинается непонятное. Вот этот рычаг, — он указал на другой, — судя по схеме, соединён с раздатчиками на восточной стене. Если мы его включим, стреломёты начнут стрелять. Но мы не знаем, перестанут ли они стрелять, когда мы его выключим. И не начнут ли они стрелять по своим.
— А пушки? — спросил герцог. — Где управление пушками?
Винсент и Хродгар переглянулись.
— Мы не уверены, — признался Винсент. — Пушки — это сложнее. Они используют динамит. Динамит взрывается. Мы видели, как он работал: он активировал пушки через отдельную схему, с таймером. Возможно, они управляются вот этими кнопками. Но мы боимся нажимать их наугад. Если мы ошибёмся, мы можем взорвать стену. Или башню. Или весь город.
В зале повисла тишина. Герцог обвёл взглядом собравшихся. Он видел их лица: уставшие, осунувшиеся, но решительные. Это были люди, которые пережили Синего Великана. Которые видели, как он строит и разрушает, как он убивает и милует. Они знали его лучше, чем кто-либо в этом мире. И сейчас они должны были использовать это знание, чтобы спасти свой народ.
— Хорошо, — сказал он. — Будем действовать методично. Начнём с того, что мы знаем точно. Ворота. Мы знаем, как открыть и закрыть ворота. Это первое. Раздатчики со стрелами. Мы знаем, какой рычаг их активирует. Мы можем проверить его, направив стрелы наружу, не внутрь. Это второе. Лавовые рвы. Мы знаем, что они управляются отдельно. Мы найдём нужный рычаг, даже если придётся перебрать все. Но пушки… — он замолчал. — Пушки мы пока трогать не будем. Слишком опасно.
— Есть ещё големы, — тихо сказала Мирра. Все повернулись к ней. — Железные големы. Те, что он создал. Многие из них всё ещё здесь. Они стоят без движения с тех пор, как мы отключили механизмы. Но они не разрушены. Если мы сможем их активировать… если мы сможем заставить их сражаться за нас…
— Ты знаешь, как их активировать? — спросил герцог.
Мирра покачала головой.
— Нет. Но я знаю, кто знает. Вернее, знал. Он управлял ими через какой-то предмет. Я видела: он держал в руке палку с набалдашником, и големы слушались его. Возможно, эта палка всё ещё здесь. Возможно, она в его вещах. В его сундуках. В его комнате.
Герцог переглянулся с Изабель. Комната Синего Великана. Никто не входил в неё с тех пор, как он исчез. Это было странно — бояться комнаты существа, которого здесь не было. Но все боялись. Как будто он мог вернуться в любой момент и не одобрить вторжение в его личное пространство.
— Я схожу, — сказала Изабель. — Я была с ним дольше всех. Я знаю его привычки. Я знаю, где он хранил свои вещи.
Герцог хотел возразить, но дочь уже вышла из зала.
Комната Синего Великана находилась в донжоне, на верхнем этаже, куда не доходил шум города. Изабель поднималась по лестнице медленно, и каждый шаг давался ей с трудом. Она не была здесь с тех пор, как вернулась из эльфийского леса. Не хотела. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли. Но сейчас было не до боли. Сейчас нужно было найти то, что может спасти их всех.
Дверь была не заперта. Она вошла.
Комната была странной. Не человеческой и не демонической — какой-то третьей, незнакомой, чужой. Стены из обсидиановых блоков. Пол из костяных плит. Кровать — простая, деревянная, с красным шерстяным одеялом. Рядом с кроватью — верстак, на котором лежали инструменты. Сундуки вдоль стен — много сундуков, больших и маленьких. Она открыла первый. Зелья. Десятки флаконов с разноцветными жидкостями. Она не знала, какие из них целебные, а какие — ядовитые. Закрыла. Открыла второй. Ресурсы: обсидиановые слитки, тёмный кварц, светящаяся пыль. Закрыла. Третий. Книги. Много книг — явно краденых, из разных библиотек. Она пролистала одну: «Трактат о природе воли». Ничего не поняла. Четвёртый. И там она нашла то, что искала.
Палка. Не простая — с набалдашником из какого-то тёмного металла, инкрустированным фиолетовыми камнями. Она светилась в темноте. Изабель взяла её в руки — осторожно, как будто она могла укусить, — и почувствовала странное тепло. Палка была живой. Или, по крайней мере, она была связана с чем-то живым. С големами. Она не знала, как это работает. Но она знала, что это — ключ.
Она вернулась в зал совета с палкой в руках. Все посмотрели на неё. Кто-то отшатнулся. Кто-то перекрестился. Но герцог просто кивнул.
— Попробуй, — сказал он.
Они вышли во внутренний двор, где стояли големы. Десятки железных гигантов, замерших, как статуи. Их глаза-угли были потухшими. Их руки безвольно висели вдоль тел. Изабель подошла к ближайшему. Подняла палку. Ничего не произошло. Она нахмурилась, вспоминая, как это делал Синий Великан. Он просто держал палку в руке. Или взмахивал ею? Или…
— Попробуй указать на него, — тихо сказал Винсент. — Он всегда указывал на големов, когда отдавал приказы.
Изабель указала палкой на голема. И в тот же миг его глаза зажглись. Голем вздрогнул, поднял голову, посмотрел на неё. Она почувствовала, как палка в её руке запульсировала, и в голове возник образ — не слово, а именно образ: приказ, ожидание, готовность. Голем ждал её команды.
— Иди вперёд, — сказала она.
Голем сделал шаг. Тяжёлый, гулкий, сотрясающий землю. Солдаты, стоявшие вокруг, ахнули. Кто-то зааплодировал. Кто-то заплакал. Изабель опустила палку, и голем замер. Она обернулась к отцу. В её серых глазах — тех самых, что так напоминали глаза герцога, — стояли слёзы.
— Они работают, — сказала она. — Они всё ещё работают.
Так началось возрождение обороны Эренвальда. Механизмы Синего Великана, которые когда-то были орудием разрушения, теперь становились орудием спасения. Люди, которые когда-то проклинали его имя, теперь шептали его с надеждой. Никто не знал, где он сейчас. Никто не знал, вернётся ли он когда-нибудь. Но все знали одно: его наследие — эти стены, эти пушки, эти големы — было единственным, что стояло между ними и ордой. И они будут защищать это наследие. Чего бы это ни стоило.
ГЛАВА 5. ЭЛЬФИЙСКИЙ ЛЕС
Пока люди готовились к обороне за семидесятиметровыми стенами Эренвальда, на севере, в Лесном Королевстве, шла своя подготовка. Весть о гоблинской орде достигла эльфов на четвёртый день вторжения — принесли разведчики-следопыты, которые патрулировали границы леса. Их донесения были тревожными: орда разделилась. Основная масса двигалась на восток, к человеческим землям. Но значительная часть — десятки, если не сотни тысяч — повернула на север. К Лесу.
Королева Итиль собрала совет в Чертогах Правящего Дома. Там, в ажурном павильоне, парящем в кроне Исполинского Древа, собрались все, кто имел право голоса. Лорд Корней, чьё тело, похожее на гору из корней и земли, занимало почти половину зала. Леди Утренняя Роса, сотканная из тумана и света, чей смех звучал как перезвон хрустальных колокольчиков. Аристократы Долгой Зари с их серебристой и золотистой кожей. Хранители Рощ, командовавшие обороной леса. И трое людей: герцог Леопольд (он прибыл в лес за день до совета через портал, который эльфы восстановили после битвы с Синим Великаном), его дочь Изабель и Винсент — как эксперты по механизмам и тактике Великана.
— Орда движется быстро, — говорила следопыт, молодая эльфийка с волосами цвета осенней листвы. — Они не останавливаются на ночь. Они не разбивают лагерей. Они просто идут, едят на ходу, спят на ходу, умирают на ходу. Их разведчики — мелкие твари, почти невидимые в траве, — уже проникли на опушку леса. Мы уничтожили несколько, но сколько их всего — неизвестно. По нашим оценкам, основные силы достигнут границы через три дня. Может быть, раньше.
— Сколько их? — спросила Королева.
Следопыт запнулась.
— Мы не можем сосчитать точно, Ваше Величество. Они движутся сплошной массой. Наши разведчики говорят о двухстах тысячах. Но это только те, что идут на север. Основная орда, на востоке, больше в несколько раз.
В зале повисла тишина. Двести тысяч. Это было немыслимо. Эльфийская армия, даже после потерь в битве с Синим Великаном, насчитывала около тридцати тысяч воинов. Пятьдесят, если мобилизовать всех Хранителей Рощ, включая резервистов. Но даже так — четыре к одному. А если учитывать, что гоблины размножаются прямо на марше, что каждая самка приносит потомство каждые несколько недель, — к моменту битвы их может стать ещё больше.
— У нас есть стены, — произнёс Лорд Корней. Его голос был медленным, как движение тектонических плит. — Стены, которые построил пришелец.
Все посмотрели на герцога, Изабель и Винсента. Те переглянулись.
— Да, — сказал герцог. — После битвы, когда Синий Великан отступил, его крепость осталась. Вы, эльфы, восстановили её. Вы укрепили стены магией. Вы вплели в них живые деревья. Но основа осталась прежней: обсидиан, костяные блоки, редстоун. И если механизмы всё ещё работают…
— Мы не трогали их, — ответила Королева. — Мы не понимали, как они устроены. Мы просто закрыли входы и выставили стражу. Никто не входил в крепость с тех пор, как вы покинули её.
— Тогда мы должны войти, — сказал Винсент. — Мы должны понять, что осталось, что работает, что можно восстановить. Если в этой крепости есть хотя бы часть тех механизмов, что были в Эренвальде, — у нас есть шанс.
Они вошли в крепость на закате.
Солнце, профильтрованное изумрудной листвой, заливало лес золотисто-зелёным светом, но внутри крепости царил полумрак. Винсент шёл первым, держа в руке факел. За ним — Изабель, герцог и несколько эльфийских Хранителей. Они миновали внешние ворота — те самые, которые Синий Великан закрыл на редстоун-замок, — и вошли во внутренний двор.
Двор зарос мхом и светящимися цветами. Эльфы не разрушили крепость — они позволили лесу поглотить её, оплести корнями и лианами, превратить в часть себя. Но под этой зелёной пеленой всё ещё угадывались очертания того, что построил Великан. Квадратные обсидиановые стены. Башни, уходящие в небо. Лавовые рвы, давно остывшие и засыпанные землёй. Раздатчики, которые выглядывали из бойниц, как пустые глазницы. Големы — несколько десятков железных гигантов, — замершие у стен, оплетённые плющом.
— Он строил на века, — тихо произнёс Винсент. — Даже не зная об этом.
Они вошли в донжон. Лестница, выложенная из обсидиановых блоков, вела вниз, в командный центр. Здесь всё было так же, как в Эренвальде: пульт с рычагами, таблички с надписями на чужом языке, красная пыль, опутывающая стены. Но было и отличие. В центре зала, на постаменте, лежала книга.
Изабель подошла и осторожно взяла её. Книга была толстой, в обсидиановом переплёте, с золотыми застёжками. На обложке — ни названия, ни имени автора. Она открыла её. Страницы были заполнены надписями на языке Синего Великана. Но кое-где, на полях, были пометки. Не на его языке — на всеобщем. Корявым, неуклюжим почерком. Как будто кто-то пытался перевести.
— Это он писал? — спросила Изабель.
Винсент заглянул через её плечо. Он помнил, как Синий Великан иногда сидел в углу и что-то чертил на клочках бумаги. Тогда он думал, что это просто чертежи. Но теперь…
— Это не чертежи, — сказал он. — Это… записи. Он записывал наше язык. Он пытался понять нас. Пытался выучить наш язык.
Изабель пролистала книгу дальше. На одной из страниц была схема командного пульта. Каждый рычаг был пронумерован, и рядом с каждым номером — корявая надпись на всеобщем. «Ворота главные». «Стрелы восток». «Стрелы запад». «Пушки». «Лава ров». «Големы — активация». «Големы — отбой». «Сирена». «Аварийное отключение».
— Он оставил инструкцию, — прошептала она. — Он оставил нам инструкцию. Он знал, что мы будем здесь. Знал, что нам понадобится помощь.
Винсент взял книгу, пролистал дальше. На последних страницах были другие записи. Не схемы. Не переводы. Просто текст. На всеобщем. Корявым почерком, с ошибками, но текст.
«Я не знаю, прочитает ли кто-то это. Я не знаю, вернусь ли я сюда. Я не знаю, жив ли я вообще. Но если вы читаете это — значит, я ушёл. Значит, я оставил вас. Я делал много плохого. Я убивал. Я разрушал. Я думал, что это игра. Теперь я знаю, что это не так. Я не могу исправить прошлое. Но я могу оставить вам это. Мои стены. Мои механизмы. Моих големов. Используйте их. Защищайтесь. Я не знаю, поможет ли это искупить то, что я сделал. Но это всё, что я могу дать. Простите меня, если сможете. Если нет — я понимаю. Я бы тоже не простил».
Винсент закрыл книгу. В зале было тихо. Изабель плакала — беззвучно, одними глазами. Герцог отвернулся к стене, сжимая кулаки. Даже эльфы, которые никогда не понимали Синего Великана, стояли молча, склонив головы.
— Он оставил нам не только стены, — сказал Винсент. — Он оставил нам себя. Того, кем он стал. Не того, кем он был.
Крепость ожила.
Следуя инструкциям из книги, Винсент и Хранители активировали механизмы. Стреломёты выдвинулись из бойниц. Лавовые рвы наполнились огнём — эльфийские маги нашли способ заново разжечь лаву, используя заклинания земли и пламени. Пушки были заряжены тем динамитом, что остался на складах. Големы, оплетённые плющом, были очищены и активированы. Они вставали один за другим, их глаза-угли загорались, и они выстраивались в боевые порядки, готовые защищать лес.
Эльфы, которые никогда не доверяли механизмам, теперь учились управлять ими. Хранители Рощ, привыкшие к лукам и магии, осваивали рычаги и кнопки. Аристократы Долгой Зари, которые никогда не опускались до физического труда, помогали таскать блоки и заряжать раздатчики. Даже Лорд Корней, чьи мысли длились столетиями, протянул свои корни к стенам и укрепил их, срастив обсидиан с живой древесиной.
А в центре крепости, в командном зале, на постаменте лежала книга. И каждый, кто проходил мимо, останавливался, чтобы прочитать последние строки, написанные корявым почерком. «Простите меня, если сможете». И многие, очень многие, читая эти слова, чувствовали, как в их сердцах что-то меняется. Не прощение — до прощения было ещё далеко. Но понимание. Признание того, что чудовище, которое они боялись и ненавидели, в конце концов оказалось способным на что-то, похожее на раскаяние.
На третий день подготовки на горизонте, за верхушками деревьев-стражей, поднялся дым. Тысячи дымов. Орда приближалась. И эльфийский лес, прекрасный и древний, готовился к битве, какой не видел со времён Войны Теней. На стенах крепости, плечом к плечу, стояли Хранители Рощ и люди — бывшие враги, ставшие союзниками. В их руках были луки и мечи, рычаги и кнопки. За их спинами возвышались обсидиановые стены, построенные тем, кого они когда-то проклинали. А впереди, затмевая горизонт, шла орда. И ей предстояло узнать, что даже самая большая волна может разбиться о камень. Если этот камень построен тем, кто когда-то был богом.
ГЛАВА 6. НАСЛЕДИЕ
Жека стоял на вершине маяка и смотрел вниз.
Внизу, насколько хватало глаз, раскинулся его город. Его мир. Его Лабиринт. Перестроенный, преображённый, но всё ещё хранящий в своих глубинах эхо древней демонической мощи. Отсюда, с высоты в сотню блоков, всё казалось игрушечным: обсидиановые стены, кварцевые мосты, лавовые рвы, марширующие големы. Но Жека знал: это не игрушки. Это реальность. Та самая реальность, которую он так долго отказывался признавать.
Прошёл почти год с тех пор, как он бежал из эльфийского леса. Почти год с тех пор, как он оставил Изабель, герцога и Винсента на растерзание эльфам. Почти год с тех пор, как голос его совести — или это был голос Сумеречного Монарха? — впервые заговорил с ним и заставил усомниться в том, что всё вокруг — игра. Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Он считал их, отмечал зарубками на обсидиановой стене, потому что в Лабиринте не было ни солнца, ни луны, ни смены дня и ночи. Только вечная тьма над головой и свет маяка, который никогда не гас.
За этот год он многое понял. Что он умер — по-настоящему, в своей комнате, среди пустых упаковок от чипсов и грязных футболок. Что мать, наверное, нашла его тело и плакала. Что все, кого он убил, были настоящими. Живыми. Чувствующими. Любящими. Что его руки, квадратные и синие, покрыты кровью. И что эту кровь не смыть. Её можно только принять. И попытаться искупить. Хотя он до сих пор не знал, возможно ли это.
Но знать — это одно. А действовать — совсем другое. И здесь, в тишине Лабиринта, вдали от мира, который он разрушал, действовать было трудно. Почти невозможно. Потому что каждый раз, когда он думал о возвращении, его охватывал страх. Не страх перед битвой — он всё ещё был игроком в душе, и битвы были ему знакомы. Страх перед тем, что он увидит. Перед лицами тех, кто выжил. Перед руинами, которые он оставил. Перед ненавистью, которую он заслужил.
— Ты снова думаешь о них, — сказала Герцогиня.
Она стояла рядом, как всегда. За этот год она стала больше, чем советником. Больше, чем другом. Она стала его совестью — внешней, отдельной от той, что звучала в его голове. Её присутствие успокаивало. Напоминало, что он не один. Что даже в этом проклятом Лабиринте есть кто-то, кто его понимает.
— Да, — ответил он. — О них. О тех, кого я оставил. Об Изабель. О герцоге. О Винсенте. Обо всех. Я думаю о них постоянно. Я не знаю, живы ли они. Не знаю, что с ними стало. Не знаю, проклинают ли они меня или уже забыли.
— Ты мог бы вернуться и узнать.
— Не могу. — Он покачал головой. — Пока не могу. Я не готов. Я слишком многое разрушил. Если я вернусь сейчас, они увидят во мне только чудовище. Того, кто убивал их близких. Того, кто держал их на поводке. Того, кто называл их «эн-пэ-си». Я не хочу, чтобы они видели меня таким. Я хочу… я хочу дать им что-то. Что-то, что поможет. Что-то, что покажет, что я изменился. Или хотя бы пытаюсь измениться.
Герцогиня помолчала. Потом спросила:
— Ты оставил им книгу?
Жека вздрогнул. Он не говорил ей об этом. Он вообще никому не говорил. Это было его тайной — единственной вещью, которую он сделал не для себя, не для фарма, не для игры. Той ночью, полгода назад, когда он тайно пробрался в эльфийский лес через портал. Он не знал, зачем идёт. Он просто шёл, ведомый странным, непонятным чувством. Он прокрался мимо эльфийских патрулей, мимо деревьев-стражей, мимо восстановленных стен. Он вошёл в свою старую крепость — ту самую, из которой бежал, — и оставил там книгу. Книгу, которую писал несколько месяцев. Книгу, в которой перевёл все надписи с рычагов. Книгу, в которой оставил инструкции по управлению големами и механизмами. Книгу, в которой написал слова, которые не мог сказать вслух.
«Простите меня, если сможете. Если нет — я понимаю. Я бы тоже не простил».
Он не знал, найдут ли они её. Не знал, прочитают ли. Не знал, не побрезгуют ли они его наследием — этой крепостью, этим городом, этими стенами, — или просто снесут всё как скверну, как напоминание о чудовище, которое разрушило их жизни. Эта мысль мучила его. Он вложил в эту книгу всё, что у него было. Всю свою душу. Всё своё раскаяние. А что, если они просто выбросят её? Что, если они сочтут его слова ложью, попыткой манипуляции, очередной игрой?
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Я видела, как ты уходил той ночью, — ответила Герцогиня. — Я не спрашивала. Ты вернулся под утро, и от тебя пахло лесом. Я поняла. Ты оставил им послание.
— Да. — Он опустил голову. — Я оставил им книгу. В командном центре. На самом видном месте. Я хотел, чтобы они нашли её. Но теперь я не знаю, правильно ли это было. Что, если они не найдут? Что, если найдут, но не поймут? Что, если поймут, но отвергнут? Что, если они снесут крепость, просто чтобы стереть память обо мне?
— А что, если нет? — тихо спросила Герцогиня. — Что, если они нашли её? Что, если они прочитали? Что, если они поняли? Что, если они используют твои стены, твои механизмы, твоих големов, чтобы защитить себя? Что, если они простят тебя?
Жека молчал. Эта мысль была слишком болезненной. Слишком хрупкой. Как росток, который боишься поливать, потому что уверен, что он всё равно засохнет. Он не мог позволить себе надеяться. Надежда была опасна. Надежда могла разбить его сильнее, чем любое оружие. И всё же… всё же он надеялся. Тайно. Глубоко внутри. Там, где всё ещё жил Женька Ковров — толстый школьник, который любил Minecraft и верил, что даже в самой сложной игре можно пройти уровень, если очень постараться.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я ничего не знаю. И это самое трудное. Не знать. Ждать. Гадать. Я привык к тому, что всё под контролем. Что каждый рычаг имеет свою функцию. Что каждый механизм работает предсказуемо. А теперь… теперь я просто сижу здесь и не знаю, что происходит. Я даже не знаю, нужен ли я им. Может быть, они и без меня справятся. Может быть, мои стены им вообще не нужны. Может быть, у них всё хорошо. Может быть, они даже рады, что я исчез.
Он не знал, что в этот самый момент, в сотнях километров от Лабиринта, девяносто тысяч беженцев заполняли улицы Эренвальда, а солдаты готовились к осаде, осваивая его механизмы. Он не знал, что эльфы восстановили его крепость и активировали големов, следуя инструкциям из его книги. Он не знал, что гоблинская орда, бесконечная и беспощадная, движется к стенам, которые он построил. Он не знал ничего. И от этого незнания сходил с ума. Но даже в этом незнании, даже в этой мучительной неопределённости, он продолжал работать. Потому что работа была единственным, что у него осталось. Единственным, что он умел. Единственным, что имело смысл.
Он совершенствовал големов. Старые модели, собранные из железа и обсидиана, были хороши, но недостаточно хороши. Он экспериментировал с новыми материалами: тёмным кварцем, добытым в Лабиринте, зачарованными слитками, созданными из смеси обсидиановой стали и слёз Пустоты. Новые големы были меньше размером, но быстрее, умнее, смертоноснее. Они могли не просто атаковать — они могли думать. Примитивно, на уровне инстинктов, но всё же. Они могли различать своих и чужих. Могли координировать атаки. Могли прикрывать друг друга в бою. Жека создавал их десятками. Сотнями. Он не знал, зачем. Не знал, пригодятся ли они. Но он продолжал. Потому что это было лучше, чем сидеть и ждать.
Он совершенствовал стены. Старые укрепления, построенные на скорую руку, были усилены, утолщены, надстроены. Он добавил новые лавовые рвы, новые раздатчики со стрелами, новые пушки, стреляющие динамитом. Он создал систему туннелей под Лабиринтом, позволяющую быстро перемещать войска. Он построил резервные генераторы энергии, питающиеся от Великого Зерцала. Он делал всё это методично, тщательно, как будто готовился к величайшей битве в своей жизни. Хотя на самом деле он просто пытался не думать. Пытался заполнить пустоту работой. Пытался заглушить голос, который постоянно спрашивал: «А что, если они не прочитали? А что, если они не простят? А что, если ты навсегда останешься здесь один?»
И Герцогиня была рядом. Всегда. Она не задавала лишних вопросов. Не пыталась его отвлечь. Просто была. Иногда помогала с ресурсами. Иногда просто сидела и смотрела. Иногда они разговаривали — о прошлом, о будущем, о том, есть ли смысл в том, что они делают. И каждый такой разговор оставлял в душе Жеки странный, тёплый след. Как будто кто-то зажёг маленькую свечу в огромной тёмной комнате. Свеча была крошечной, но её света хватало, чтобы видеть следующий шаг.
— Ты знаешь, что однажды тебе придётся вернуться, — сказала она однажды, когда Жека в очередной раз перебирал ресурсы, пытаясь найти идеальную комбинацию для новой брони.
— Знаю, — ответил он.
— И что ты будешь делать, когда вернёшься?
Он задумался. Раньше этот вопрос был простым: вернуться, зафармить, построить, победить. Теперь всё было сложнее. Что он будет делать? Сражаться? Защищать? Помогать? Просить прощения? Он не знал. Знал только, что не сможет прятаться вечно. Что рано или поздно ему придётся выйти из Лабиринта и встретиться с теми, кого он оставил. И этот момент приближался. Медленно, но неумолимо. Как рассвет, который нельзя остановить. Даже если очень хочется.
— Я не знаю, — сказал он. — Но я надеюсь, что когда этот момент настанет, я буду готов. Что я смогу посмотреть им в глаза. Что я смогу сказать то, что должен сказать. И что они… что они хотя бы выслушают меня.
Герцогиня кивнула. Она ничего не ответила. Но её молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я буду рядом. Когда ты будешь готов — я буду рядом». И это было именно то, что нужно было Жеке. Не обещание победы. Не гарантия прощения. Просто присутствие. Просто поддержка. Просто кто-то, кто верит в тебя, даже когда ты сам в себя не веришь. И, может быть, именно это и было самым ценным ресурсом, который он нашёл в Лабиринте. Не обсидиан. Не алмазы. Не энергия Великого Зерцала. А дружба. Настоящая, бескорыстная, незаслуженная дружба существа, которое он когда-то держал на поводке. Ирония была горькой. Но Жека научился принимать иронию. Как и всё остальное. Как правду. Как боль. Как надежду. Как саму жизнь. Которая, возможно, ещё не кончена.
ГЛАВА 7. МАРШ СМЕРТИ
Король Эдвард Шестой стоял на холме и смотрел, как умирает его королевство.
Внизу, насколько хватало глаз, раскинулся марш — бесконечная колонна людей, растянувшаяся на много миль. Полмиллиона душ. Триста тысяч солдат — всё, что осталось от великой армии, собранной для отражения гоблинской угрозы. Ещё двести тысяч беженцев: женщины, дети, старики. Они шли на восток, к Эренвальду, к единственной крепости, которая могла их защитить. Они шли уже неделю. И каждая миля этого пути была оплачена кровью.
Король был стар. Не годами — годами он был ещё крепок, седина лишь тронула его виски, а спина оставалась прямой. Но последние недели состарили его на десятилетия. Он видел, как пали его города. Видел, как его подданные, которых он поклялся защищать, умирали под когтями и зубами гоблинов. Видел, как его советники, его генералы, его друзья — люди, с которыми он делил трапезы и битвы, — падали один за другим. И теперь он стоял на холме, глядя на то, что осталось от его королевства, и чувствовал только одно. Усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость, которая шла не от тела — от души.
Рядом с ним стояли те, кто ещё остался. Королева Элинор, его жена — седая, величественная, с лицом, изрезанным морщинами скорби. Она не плакала. Она уже выплакала все слёзы за последние дни. Теперь она просто смотрела на колонну беженцев, и в её глазах была пустота. Принц Эдмунд, их единственный сын, — молодой, сильный, с горящими глазами, в которых ещё жила надежда. Он верил, что они дойдут. Что Эренвальд спасёт их. Что всё будет хорошо. Король смотрел на сына и не мог разделить его веру. Он слишком много видел. Слишком много потерял. Слишком хорошо знал, что надежда — это всего лишь отсрочка отчаяния.
Канцлер Эберхард, старый и высохший, как пергамент, стоял чуть поодаль, опираясь на посох. Рядом с ним — несколько выживших генералов, чьи лица были мрачны. И маг Игнациус, придворный чародей, чья борода была опалена, а мантия изорвана. Он потратил почти все свои силы, прикрывая отступление, и теперь едва держался на ногах. Но он всё ещё был здесь. Всё ещё сражался.
— Сколько ещё до Эренвальда? — спросил король, не оборачиваясь.
— Три дня, — ответил канцлер. — Может быть, четыре. Если нас не задержат.
— Они нас задержат, — сказал король. — Они всегда нас задерживают.
И словно в ответ на его слова, где-то в хвосте колонны раздались крики. Не обычные крики — те уже стали привычными, фоновыми, как шум ветра или дождя. Это были крики атаки. Гоблины снова ударили.
Они нападали каждый день. Иногда — мелкими группами, по нескольку десятков, которые просто бросались на крайних беженцев, хватали кого-нибудь и убегали. Иногда — большими отрядами, которые пытались прорвать строй и вклиниться в колонну. Армия отбивалась. Армия всегда отбивалась. Но каждая атака уносила десятки, сотни жизней. И каждая потеря делала колонну слабее. Медленнее. Уязвимее.
Король смотрел, как его солдаты — те, что ещё могли сражаться, — бегут к месту атаки. Слышал лязг металла, крики ярости и боли. Видел, как загораются факелы. Прошло полчаса. Атака была отбита. Но когда дым рассеялся, колонна стала короче ещё на несколько сотен человек.
— Мы не дойдём, — тихо сказал кто-то за спиной короля.
Он обернулся. Это был молодой офицер, почти мальчик, чьё лицо было покрыто грязью и кровью. Он смотрел на короля, и в его глазах не было ни страха, ни упрёка. Только усталость. Такая же, как у всех.
— Мы дойдём, — ответил король. — Мы должны дойти. Эренвальд ждёт нас. Там стены. Там армия. Там спасение.
Он говорил это не потому, что верил. Он говорил это потому, что должен был. Потому что если он перестанет верить — кто тогда поведёт их? Кто тогда скажет им, что всё будет хорошо, даже если всё никогда не будет хорошо? Король знал, что его слова — ложь. Знал, что Эренвальд может не выдержать осады. Знал, что гоблинов слишком много, а людей слишком мало. Но он продолжал говорить. Потому что правда была слишком страшной. А ложь давала надежду. А надежда давала силы сделать ещё один шаг.
Они шли весь день. К вечеру разбили лагерь прямо на дороге — ни у кого не было сил ставить палатки, разводить костры. Люди падали на землю и засыпали там, где упали. Часовые стояли по периметру, вглядываясь в темноту. Где-то в лесу, окружавшем дорогу, мерцали жёлтые огоньки. Сотни, тысячи жёлтых огоньков. Глаза гоблинов. Они ждали. Они всегда ждали. Они знали, что люди устали, что люди голодны, что люди на пределе. Они просто ждали момента, когда можно будет ударить.
И тогда на дорогу опустился туман.
Он появился ниоткуда — густой, белёсый, пахнущий сыростью и чем-то ещё, сладковатым и тошнотворным. Он стелился по земле, заползал под одежду, проникал в лёгкие. Люди начинали кашлять, тереть глаза. Часовые, стоявшие на постах, вдруг замолкали — и больше не отвечали на оклики. А потом из тумана вышли они.
Вампиры не были похожи на гоблинов. Те были грубыми, примитивными, животными. Вампиры были иными. Высокие, бледные, с аристократическими чертами лиц, одетые в тёмные плащи и доспехи, которые, казалось, впитывали свет. Их глаза горели алым. Их движения были плавными и быстрыми — неестественно быстрыми. Они не бежали. Они скользили, как тени, как капли воды по стеклу. И они не кричали. Они не издавали ни звука. Они просто убивали.
Первый удар был молниеносным. Один из вампиров возник перед часовым — молодым парнем, который ещё утром шутил с товарищами, — и одним движением сломал ему шею. Второй разорвал горло офицеру. Третий ворвался в группу спящих беженцев и начал убивать — методично, молча, как мясник на бойне. Люди просыпались от криков, хватались за оружие, но вампиры были повсюду. Они появлялись из тумана, убивали и исчезали, чтобы через секунду появиться в другом месте. Они не пили кровь — по крайней мере, не сейчас. Они просто убивали. Как будто получали удовольствие от самого процесса. От хаоса. От страха.
И в этот хаос ворвались гоблины.
Они атаковали с флангов, используя панику, созданную вампирами. Тысячи гоблинов высыпали из леса и ударили по колонне. Люди пытались обороняться, но строй был сломан, командование нарушено, и каждый сражался сам за себя. Король, стоя в центре лагеря, видел, как рушится всё. Его солдаты, закалённые в битвах, умирали десятками. Его беженцы — женщины, дети, старики — бежали в разные стороны, и гоблины догоняли их, рвали на части. Его королевство, то, что от него осталось, исчезало на глазах.
— ОТСТУПАЕМ! — закричал он, но его голос потонул в общем хаосе. — ОТСТУПАЕМ К ЭРЕНВАЛЬДУ!
Никто не слушал. Никто не мог слушать. Каждый думал только о том, как выжить в ближайшую секунду.
Королева Элинор была рядом. Она держала в руке кинжал — маленький, изящный, который она всегда носила с собой. Она не умела сражаться. Но она была готова умереть, защищая мужа. Король взял её за руку, и они побежали. Вместе. Как всегда. Позади, прикрывая отступление, остались последние гвардейцы. Они умирали, давая своему королю несколько лишних минут. И они умерли все. До единого.
Король бежал. Он, Эдвард Шестой, правитель величайшего королевства этого мира, бежал, как загнанный зверь. Его корона, простая золотая корона, которую он носил даже в походе, слетела с головы и упала в грязь. Он не остановился, чтобы поднять её. Какая разница? Корона — это просто металл. Королевство — это люди. А люди умирали. Королева бежала рядом, спотыкаясь о трупы, но не отпуская его руки. Её платье, когда-то прекрасное, было изорвано и залито кровью. Её лицо было серым от ужаса. Но она бежала. Она не сдавалась.
Принц Эдмунд сражался. Он не хотел бежать. Он хотел остаться и биться до конца, как подобает наследнику престола. Но отец схватил его за плечи и развернул к себе.
— Ты должен жить! — крикнул король, и его голос дрожал. — Ты — моя кровь! Ты — будущее! Если я умру, ты продолжишь! Ты доведёшь людей до Эренвальда! Ты спасёшь их!
— Отец…
— ЭТО ПРИКАЗ!
Принц смотрел на отца. Он видел его лицо — измученное, окровавленное, но полное решимости. Он видел мать, которая стояла рядом, сжимая кинжал. Он видел людей, которые бежали мимо, крича, умирая. И он понимал, что отец прав. Что кто-то должен выжить. Что кто-то должен привести остатки армии к спасению. И этот кто-то — он.
Он молча кивнул. Сглотнул слёзы, которые душили его. Вскочил на коня — чёрного жеребца, подаренного ему на шестнадцатилетие, — и помчался на восток. Он скакал, не оборачиваясь. Не потому что не хотел. А потому что боялся, что если обернётся, то не сможет уехать. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Он скакал и шептал: «Я вернусь, я вернусь, я вернусь», — хотя где-то глубоко внутри знал, что, скорее всего, не вернётся.
Дорога на восток была пустой. Беженцы ещё не добрались сюда — или их уже убили. Лес по обе стороны дороги был тёмным и молчаливым. Принц скакал, пригнувшись к гриве коня, и молился. Не богам — он никогда не был набожным. Он молился судьбе. Удаче. Случайности. Всему, что могло бы спасти его. Спасти его не ради него самого — ради тех, кто остался позади. Ради отца, который приказал ему жить. Ради матери, которая даже сейчас, наверное, стояла рядом с королём, готовая умереть. Ради всех.
А потом конь заржал и рухнул.
Стрела попала ему в шею — чёрная, с зелёным оперением, выпущенная из темноты. Принц перелетел через голову коня и ударился о землю. Перед глазами вспыхнули искры. Он попытался встать, но нога подвернулась — кажется, сломана. Он закричал от боли. А потом из леса вышли они.
Гоблины. Не мелкие, суетливые твари, которых он видел раньше, — эти были крупнее, свирепее, с горящими жёлтыми глазами и оружием, покрытым запёкшейся кровью. Их было около полусотни. Они окружили его, но не нападали сразу. Ждали. Один из них — видимо, вожак, — подошёл ближе. Он был выше остальных, его челюсти были усеяны железными зубами, а на шее висело ожерелье из человеческих пальцев. Он смотрел на принца и ухмылялся.
Принц попытался достать меч, но меч выпал из руки при падении и лежал в нескольких шагах, недосягаемый. Он попытался отползти, но сломанная нога не слушалась. Он попытался крикнуть — но голос сорвался. Он, наследник престола, сын короля, принц Эдмунд, лежал на грязной дороге, беспомощный, как ребёнок, и смотрел в жёлтые глаза смерти.
— Отец… — прошептал он.
Вожак гоблинов наклонился и одним движением перегрыз ему горло. Гоблины набросились на тело. Через несколько минут от принца Эдмунда, сына Эдварда Шестого, не осталось ничего, что можно было бы похоронить.
Никто не выжил. Из всего арьергарда, из всех, кто бежал с принцем, не уцелел ни один. Гоблины, насытившись, двинулись дальше — на запад, к основной колонне, где всё ещё шла резня. А на дороге, в грязи, смешанной с кровью, остался лежать маленький медальон — золотой, с гербом королевской семьи. Принц носил его на шее с детства. Теперь он был никому не нужен.
ГЛАВА 8. ДЕТИ НОЧИ
Задолго до того, как Синий Великан появился в этом мире, задолго до того, как гоблины выползли из своих пещер, ведомые Хатинчхелохином, в мире уже были они. Вампиры. Дети Ночи. Бессмертные. Они не были пришельцами из другого мира. Они родились здесь — из плоти и крови, из амбиций и страха смерти. И эта история, история их происхождения, была темнее и страшнее, чем любая легенда.
Когда-то, много веков назад, ещё до того, как королевство обрело свои нынешние границы, до того, как эльфы ушли в свои леса, а гномы — в свои горы, в мире существовала цивилизация, которая достигла невероятных высот. Её города были прекрасны, её маги — могущественны, её учёные — мудры. Но всякая цивилизация рано или поздно сталкивается с одним и тем же вопросом. Со смертью. И трое величайших умов той эпохи решили найти ответ.
Первого звали Алдарон. Он был человеком — самым блестящим алхимиком своего времени. Он мог превращать свинец в золото, а воду — в яд. Он изучил все известные науки, все магические искусства, все тайные доктрины. Но чем больше он знал, тем яснее понимал: его время ограничено. Человеческое тело стареет. Разум угасает. И все его знания, все его открытия, всё его величие обратится в прах, как только сердце перестанет биться. Эта мысль была невыносима. Алдарон поклялся, что найдёт способ преодолеть смерть. Чего бы это ни стоило.
Второй была Леди Итилиэль. Эльфийка из древнего рода, который помнил ещё времена, когда Древо Предтеч было молодым. Эльфы жили долго — столетиями, тысячелетиями, — но даже они умирали. Итилиэль видела, как её родители, её друзья, её возлюбленные уходили в Вечный Лес, оставляя её одну. Она не могла смириться с этим. Она хотела жить вечно. Не просто долго — именно вечно. Чтобы никогда больше не терять тех, кого любит. Чтобы никогда больше не прощаться. Эта мечта стала её наваждением.
Третьим был Маркус Тёмный — воин и стратег, человек, который прошёл через сотни битв и ни разу не был ранен. Его боялись враги, его уважали союзники, его боготворили солдаты. Но Маркус знал: однажды удача отвернётся. Однажды стрела найдёт свою цель. Однажды меч врага окажется быстрее. И тогда великий воин, непобедимый генерал, станет просто трупом на поле боя. Он не мог допустить этого. Он хотел стать неуязвимым. Не просто сильным — бессмертным. Чтобы ни один враг, ни одна болезнь, ни одна случайность не могли его уничтожить.
Трое объединились. Они понимали, что поодиночке не достигнут цели — каждый из них был велик в своей области, но бессмертие требовало сочетания многих знаний. Алдарон предоставил алхимию. Итилиэль — древнюю эльфийскую магию. Маркус — знания о человеческом теле, полученные на полях сражений. Вместе они построили лабораторию в подземельях Аскалона — величайшего города той эпохи, — и начали свои эксперименты.
Сначала они работали на животных. Крысы, собаки, лошади — они учились останавливать старение, заживлять раны, возвращать жизнь мёртвым тканям. У них получалось. Но животные, которых они возвращали к жизни, менялись. Они становились агрессивными, кровожадными, неконтролируемыми. Они нападали на своих создателей. Они пили кровь друг друга. Они умирали, если на них попадал солнечный свет. Это были побочные эффекты, но Алдарон, Итилиэль и Маркус считали их приемлемой ценой. Солнечный свет? Можно жить в тени. Кровожадность? Можно контролировать. Бессмертие стоило любых жертв.
Когда эксперименты на животных были закончены, они перешли к людям. Нищих, преступников, бродяг похищали с улиц Аскалона и приводили в подземелья. Никто не замечал их исчезновения — в великом городе всегда пропадали люди. Эксперименты становились всё более жестокими. Подопытные умирали десятками. Но каждый умерший приближал троих учёных к цели. И наконец, после многих лет, они создали формулу — эликсир, который останавливал старение, даровал невероятную силу, скорость, регенерацию, но при этом требовал постоянного пополнения жизненной энергии. Эту энергию можно было получить только одним способом — из крови живых существ.
Они колебались. Всего мгновение. Всего одну ночь. А потом Алдарон взял чашу с эликсиром и выпил его. Итилиэль последовала за ним. Маркус — последним. И все трое умерли. А потом воскресли. Уже не людьми и не эльфами. А чем-то иным. Первыми вампирами. Прародителями.
Они обнаружили, что их творение работает именно так, как они задумали. Они были бессмертны. Их раны заживали мгновенно. Их сила превосходила силу десятерых. Их чувства были обострены до невероятной степени — они слышали сердцебиение на расстоянии в сотню шагов, видели в темноте, ощущали запах крови за милю. Но была и цена. Солнечный свет обжигал их, как огонь. Серебро разъедало их плоть. И голод — вечный, неутолимый голод, который можно было заглушить только кровью, — стал их постоянным спутником.
Они не сожалели. Они достигли того, к чему стремились. Они стали бессмертными. И теперь, оглядывая мир сверху вниз, они видели его иначе. Смертные — люди, эльфы, все остальные — были не более чем скотом. Ресурсом. Пищей. Они были обречены умереть в любом случае — так какая разница, умрут ли они от старости, от болезни или от клыков вампира? Прародители рассуждали холодно и логично. Мир — это хаос. Смертные размножаются бесконтрольно, воюют друг с другом, разрушают природу, истребляют целые виды. Они — раковая опухоль на теле реальности. И вампиры, как единственные бессмертные существа, обязаны навести порядок.
Их цель была проста и грандиозна: господство. Полное, абсолютное господство над миром. Они очистят землю от неконтролируемого населения смертных, оставив лишь фиксированное количество — ровно столько, сколько нужно для поддержания вампирского рода. Люди, эльфы, гномы — все они будут жить в специально отведённых резервациях, под присмотром вампирских надзирателей. Они будут размножаться по квотам. Их будут выращивать, как скот. Их кровь будет собираться методично и рационально. Никаких войн. Никаких эпидемий. Никакого хаоса. Только порядок. Вечный, нерушимый порядок, поддерживаемый железной рукой бессмертных.
Но для этого нужно было сначала расчистить место. И они начали с Аскалона.
Великий город, гордость человеческой цивилизации, был обречён. Прародители, используя свои новые способности, создали чуму — долгую, мучительную, неизлечимую болезнь, которая распространялась по городу как пожар. Алдарон разработал формулу. Итилиэль наложила на неё заклинание распространения. Маркус организовал доставку заражённых предметов в ключевые точки города. Чума начиналась с кашля, потом переходила в лихорадку, потом — в гниение плоти заживо. Люди умирали тысячами. Десятками тысяч. Сотнями тысяч. Улицы были завалены трупами. Воздух был пропитан смрадом разложения. Храмы стояли пустыми, потому что жрецы умерли первыми. Библиотеки сгорели, потому что некому было тушить пожары. Аскалон, величайший город мира, превратился в братскую могилу.
И когда последние выжившие бежали, проклиная это место, вампиры вошли в мёртвый город как хозяева. Они назвали его Нокс-Аэтерна — Вечная Ночь. Здесь, среди руин былого величия, они построили свою Цитадель, свой Совет, свою империю. Отсюда они начали распространять своё влияние. Они обращали новых вампиров — не через эликсир (формула была утеряна, и Прародители не собирались её восстанавливать), а через укус. Обращённые были слабее Прародителей, но всё ещё значительно сильнее смертных. Они становились солдатами, слугами, инструментами воли трёх бессмертных.
Так сформировалась иерархия вампиров. На вершине стояли Прародители — Алдарон Алхимик, Итилиэль Вечная и Маркус Тёмный. Они никогда не покидали Цитадель, управляя своим народом через Патриархов и Матриархов. Ниже стояли главы кланов — двенадцать вампиров, каждый из которых контролировал определённую сферу: войну, политику, шпионаж, магию. Ещё ниже — просто вампиры, обращённые, которые доказали свою ценность. И в самом низу — Неофиты, недавно обращённые, которые ещё не прошли инициацию.
Веками они ждали. Они наблюдали, как люди строят свои королевства, как эльфы выращивают свои леса, как гномы куют свою сталь. Они не вмешивались. Им некуда было спешить — они были бессмертны. Они могли позволить себе ждать, пока смертные сами не создадут условия для своего порабощения. И теперь, когда гоблинская орда захлестнула мир, когда королевство рушилось, когда люди были на грани уничтожения, — Прародители решили, что время пришло.
Совет собрался в Зале Двенадцати Тронов. Огромное помещение, вырубленное в самом сердце Цитадели, освещалось лишь алыми огнями, горящими в чашах из чёрного мрамора. Вдоль стен стояли троны — двенадцать тронов, по одному на каждый клан. Патриархи и Матриархи сидели неподвижно, как статуи, их лица были прекрасны и ужасны одновременно. А над ними, на возвышении, находились три трона, скрытые полумраком. Там сидели Прародители. Их не видел никто из ныне живущих вампиров — только слышали их голоса, которые звучали как эхо из глубочайшей бездны.
Докладчик — вампир из Клана Шепчущей Тени — только что закончил свой отчёт. Он рассказал о гоблинской орде. О людях, которые бегут на восток. О короле, чья армия разбита. О принце, который мёртв. О крепостях Синего Великана, которые стали последними оплотами обороны. О том, что если не вмешаться, орда уничтожит человечество полностью.
— Это не в наших интересах, — произнёс голос Алдарона. Сухой, бесстрастный, как шелест пергамента. — Если гоблины истребят людей, мы потеряем источник пищи. А выращивание людей в неволе требует ресурсов и времени. Гораздо эффективнее сохранить существующее поголовье, взяв его под контроль.
— Согласен, — прозвучал голос Маркуса. Низкий, рокочущий, полный скрытой угрозы. — Но просто сохранить недостаточно. Мы должны ослабить людей. Сделать их зависимыми. Напуганными. Чтобы они сами молили нас о защите. Чтобы они приняли наше господство как спасение. Гоблинская орда — это инструмент. Мы можем использовать его, чтобы подрезать крылья человечеству, а потом вмешаться и предстать в роли спасителей.
— Тонко, — произнесла Итилиэль, и её голос был подобен звону серебряных колокольчиков. — Мне нравится. Но есть ещё эльфы. Мои бывшие сородичи. Они тоже должны быть под контролем. Их лес — их сила. Если мы позволим им сохранить лес, они всегда будут угрозой.
— Мы займёмся эльфами позже, — ответил Алдарон. — Сейчас приоритет — люди. Их армия разбита, их король в отчаянии, их беженцы уязвимы. Мы ударим сейчас. Поможем гоблинам добить марш. Заберём самых сильных — тех, кто мог бы возглавить сопротивление. А остальных… остальных оставим. Пусть бегут в свои крепости. Пусть прячутся за стенами, построенными Синим Великаном. Когда орда осадит их и они окажутся на грани гибели, мы придём. И предложим им выбор: служение или смерть.
— А если они выберут смерть? — спросил Маркус.
— Никто не выбирает смерть, когда есть надежда, — ответила Итилиэль. — Мы дадим им надежду. А потом превратим её в цепи.
Так было принято решение. Вампиры не будут спасать людей. Они помогут гоблинам добить тех, кто ещё сопротивляется. Они уничтожат самых сильных, самых гордых, самых непокорных. А тех, кто выживет, — запугают, ослабят и поставят перед выбором. И когда люди, загнанные в угол, отчаявшиеся, потерявшие всё, увидят, что вампиры — единственная сила, способная противостоять орде, они сдадутся. Они примут господство бессмертных как меньшее из зол. А вампиры получат свой скот — контролируемый, фиксированный, послушный.
И когда туман опустился на колонну беженцев, когда вампирские клинки начали свою кровавую жатву, когда гоблины, воспользовавшись паникой, прорвали строй, — это был не хаос. Это был план. Холодный, расчётливый, безжалостный план, разработанный тремя древними существами, которые когда-то были смертными, но забыли, что значит быть живыми. Они смотрели на бойню с вершины далёкого холма — три фигуры, закутанные в плащи, неподвижные, как статуи. Их глаза — алые, горящие — отражали пламя пожаров. И в этих глазах не было ни радости, ни печали. Только холодный, бесконечный расчёт.
— Пусть бегут, — произнёс Алдарон. — Пусть прячутся. Пусть надеются. Мы придём, когда они будут готовы принять нас.
И три фигуры исчезли, растворившись в ночи, оставив позади горящий лагерь, крики умирающих и бесконечное море гоблинов, которое продолжало свою кровавую жатву. А где-то далеко на востоке, в Эренвальде, люди, ещё не знавшие о предательстве, всё ещё ждали короля. Ждали принца. Ждали спасения. Но спасение, которое придёт к ним, будет носить не корону, а клыки. И цена этого спасения будет выше, чем они могут себе представить.
ГЛАВА 9. БОЙНЯ ПОД СТЕНАМИ
Они пришли на рассвете.
Сперва — звук. Низкий, утробный гул, который, казалось, шёл из самой земли. Он нарастал постепенно, как приближающийся шторм, как далёкий гром, как топот миллиона ног. Защитники на стенах Эренвальда замерли, вслушиваясь. Ветераны, пережившие штурм Синего Великана, узнали этот звук. Они слышали его раньше — когда королевская армия шла на город. Но тогда их было триста тысяч. А теперь…
— Смотрите! — крикнул кто-то на восточной башне. — На горизонте!
Герцог Леопольд, стоявший на главной стене, поднёс к глазам подзорную трубу — грубый, но эффективный инструмент, который изготовили по чертежам, найденным в книге Синего Великана. И то, что он увидел, заставило его кровь похолодеть.
Горизонт был чёрным. Весь горизонт, от края до края, был закрыт живой, шевелящейся массой. Это были не люди. Это были гоблины. Сотни тысяч гоблинов. Миллион? Больше? Герцог не мог сосчитать. Они шли сплошной волной, заполняя равнину перед городом, как вода заполняет русло реки. Их топот сливался в непрерывный гул. Их запах — смесь пота, грязи, гниющей плоти и чего-то ещё, острого и тревожного, — достиг стен раньше, чем сама орда. В воздухе висело облако пыли, поднятое миллионами ног, и в этом облаке сверкали жёлтые огоньки — глаза.
— Праотцы, — прошептал кто-то рядом. — Их слишком много. Слишком много.
Герцог опустил трубу. Его лицо было серым, но голос, когда он заговорил, был твёрд.
— Мы знали, что они придут. Мы готовились. У нас есть стены. У нас есть механизмы. У нас есть големы. Мы выстоим. Слышите меня? Мы выстоим!
Он крикнул это громко, чтобы слышали все — солдаты на стенах, ополченцы во дворе, беженцы, которые жались друг к другу в домах и на улицах. И они услышали. И, может быть, поверили. А может быть, просто сделали вид, что поверили. Потому что верить было лучше, чем отчаяться.
Трубы взревели. Армия пришла в движение. Солдаты заняли позиции на стенах. Ополченцы, женщины и подростки, которые никогда не держали оружия, встали в строй с копьями и топорами. Инженеры, возглавляемые Винсентом и Хродгаром, заняли места у рычагов и кнопок командного центра. Изабель, стоя на башне рядом с отцом, сжимала в руке палку, управляющую големами. Её серые глаза, такие же, как у герцога, смотрели на приближающуюся орду без страха. Она слишком много пережила, чтобы бояться. Слишком много потеряла. Слишком много видела. Теперь она просто ждала.
А гоблины всё шли. Они заполнили равнину до самого горизонта. Их передовые отряды уже достигли первых рвов — тех самых, которые Синий Великан вырыл когда-то для защиты от людей. Рвы были заполнены лавой, и первые ряды гоблинов, не успевшие остановиться, падали в огонь. Их крики — пронзительные, животные, полные боли — разнеслись над равниной. Но остальные даже не замедлились. Они просто шли по телам павших. Лава пожирала их сотнями, но на место каждой сотни вставали тысячи новых. Рвы заполнились трупами, лава остыла, и орда продолжила движение.
— Пушки! — скомандовал герцог. — Огонь!
Винсент, стоявший в командном центре, дёрнул рычаг. И стены Эренвальда ожили.
Динамитные заряды, уложенные в раздатчики, вылетели из бойниц и обрушились на гущу орды. Первый взрыв разметал десятки гоблинов — их тела, разорванные в клочья, взлетели в воздух вместе с комьями земли. Второй взрыв обрушил целую секцию наступающей волны. Третий, четвёртый, пятый — пушки били безостановочно, и грохот их сливался в сплошной, оглушительный рёв. Земля дрожала. Воздух наполнился дымом, пылью и запахом горелой плоти.
Но гоблины всё шли. Они перебирались через воронки, через горы трупов, через горящие обломки. Их разведчики — мелкие, юркие твари — уже карабкались по стенам, цепляясь когтями за обсидиановые блоки. Их стрелки, вооружённые грубыми луками, начали обстрел защитников. Стрелы, отравленные ядом Шепчущей Слизз, летели на стены, и те, в кого они попадали, падали с криками, хватаясь за раны, которые чернели и распухали на глазах.
— Стреломёты! — крикнул герцог. — Включить стреломёты!
Ещё один рычаг. И тысячи стрел, выпущенных одновременно из раздатчиков, обрушились на орду. Это был не прицельный огонь — это был шквал. Стрелы косили гоблинов, как коса косит траву. Они падали сотнями, тысячами, но на смену павшим бежали новые. И новые. И новые. Они не кончались. Их было слишком много. Бесконечно много. Волна, которая не знает усталости, не знает страха, не знает пощады.
А потом в бой вступили Опездолы.
Грыззл Железнозубый появился на левом фланге. Он не шёл — он мчался, как разъярённый зверь, и его челюсти, способные перекусывать сталь, лязгали в предвкушении. Он врезался в строй защитников, которые удерживали баррикаду у восточных ворот, и начал убивать. Его зубы смыкались на доспехах, на щитах, на костях, кроша всё в пыль. Люди пытались остановить его копьями, мечами, топорами, но он был слишком быстр, слишком силён, слишком безумен. За ним, как тени, следовали элитные гоблины-штурмовики, и баррикада начала рушиться.
Зерзз Неистовый ударил на правом фланге. Его спустили с цепей, и он, рыча и пенясь, ворвался в гущу ополченцев. Его тело, покрытое буграми мышц и шрамами, было неуязвимо для обычного оружия. Мечи отскакивали от его шкуры, стрелы ломались о его кости. Он крушил всё вокруг — своих и чужих, без разбора. Люди бежали от него в ужасе, но он догонял их, хватал огромными ручищами и разрывал на части. Его рёв заглушал даже грохот пушек.
Хромой Визг, сидя на носилках позади линии атаки, управлял битвой, как кукловод управляет марионетками. Его длинные руки чертили в воздухе схемы, его пронзительный голос отдавал приказы, которые передавались через сигнальщиков. Он видел поле боя целиком, как шахматную доску, и находил слабые места там, где их, казалось, не было. Под его командованием гоблины обходили фланги, заходили в тыл, отрезали защитников от подкреплений. Они были не просто ордой — они были армией. Армией, которой управлял гений.
Шепчущая Слизз делала своё дело тихо. Её отравители проникли в город ещё до начала штурма, смешавшись с беженцами. Теперь они открывали ворота изнутри, поджигали склады, убивали командиров. Паника распространялась по Эренвальду, как чума. Люди не знали, кто враг, а кто друг. Они видели гоблинов повсюду — даже там, где их не было. И страх делал их уязвимыми.
А Чёрный Коготь? Никто не знал, где он. Но герцог чувствовал его присутствие. Чувствовал, что за ним наблюдают. Что смерть где-то рядом, невидимая, неслышимая, но неизбежная.
К полудню бойня достигла апогея. Стены Эренвальда, несокрушимые стены, построенные Синим Великаном, всё ещё держались, но люди на них умирали. Гоблины карабкались по телам своих павших, как по лестницам. Они лезли на стены, цепляясь за малейшие выступы, за бойницы, за раздатчики. Их сбрасывали вниз, рубили, жгли, но они всё лезли. И наконец — неизбежное случилось.
Первый гоблин перевалил через парапет. Он был мелким, тощим, с горящими жёлтыми глазами и ножом в зубах. Он вскочил на стену и бросился на ближайшего солдата. Тот успел зарубить его, но за первым гоблином лезли уже десятки. Они заполнили участок стены, как муравьи, и начали расползаться в обе стороны. Защитники, зажатые с двух сторон, сражались отчаянно, но их было слишком мало, а гоблинов — слишком много.
Герцог видел это. Он стоял на командной башне и видел, как его люди умирают. Его руки сжимали меч — тот самый фамильный меч, который прошёл с ним через две войны и одну осаду. Он знал, что должен спуститься вниз. Должен возглавить контратаку. Должен быть со своими людьми. Но он также знал, что если он покинет командный пост, управление обороной рухнет. И он остался. Остался и смотрел, как его город, его последний оплот, захлёбывается кровью.
И тогда в бой вступили големы.
Изабель, стоявшая на соседней башне, подняла палку управления. Её лицо было бледным, но рука не дрожала. Она указала палкой на прорыв, и железные гиганты, которые до этого момента стояли неподвижно, ожили. Их глаза-угли зажглись алым. Их руки-молоты поднялись. И они пошли. Медленно, тяжело, неумолимо.
Первый голем врезался в толпу гоблинов на стене и начал убивать. Его руки, каждая размером с человека, крушили кости и черепа. Гоблины пытались атаковать его, но их зубы и когти были бесполезны против железа. Голем шёл вперёд, оставляя за собой дорожку из раздавленных тел. Второй голем ударил с фланга. Третий — с тыла. Десятки големов, оживлённых волей Изабель, вступили в битву, и ход сражения начал меняться. Гоблины, которые уже праздновали победу, дрогнули. Их оружие было бессильно против железных гигантов. Их численность больше не имела значения — големы не уставали, не боялись, не ошибались. Они просто убивали.
— ЕЩЁ! — кричала Изабель, направляя големов в самые опасные точки. — ЕЩЁ! ДАВИТЕ ИХ!
Герцог смотрел на дочь, и в его груди росла гордость. Его маленькая Изабель, которую он когда-то не пускал на поле боя, теперь командовала армией големов, как опытный генерал. Она держала оборону. Она спасала город.
Но даже големов было недостаточно. Гоблины, отброшенные на одном участке, прорывались на другом. Они были везде. Они текли через стены, как вода через трещины в дамбе. К вечеру половина внешних укреплений была потеряна. Защитники отступили за вторую линию обороны — ту самую, которую Синий Великан построил внутри города, когда перестраивал Эренвальд. Улицы превратились в поле боя. Каждый дом стал крепостью. Каждая площадь — ареной.
И в этой бойне, в этой кровавой каше, люди начали понимать то, чего не понимали раньше. Эти стены, которые они проклинали. Эти механизмы, которые они боялись. Эти големы, которые когда-то убивали их товарищей. Всё это было построено не для завоевания. Всё это было построено для защиты. Их защиты. Синий Великан, сам того не зная, создал последнюю надежду человечества. И сейчас эта надежда проходила проверку кровью. Кровью, которая лилась рекой. Кровью, которая, возможно, никогда не высохнет.
ГЛАВА 10. ШТУРМ ЛЕСА
Пока Эренвальд захлёбывался кровью, на севере, в Лесном Королевстве, разворачивалась своя битва. И она была не менее жестокой.
Орда, отделившаяся от основных сил, достигла границ леса на третий день после того, как вампиры обрушились на королевский марш. Её вёл Грыззл Железнозубый — самый свирепый из Опездолов, тот, чьи челюсти перекусывали сталь, а голод никогда не утихал. Хатинчхелохин лично назначил его командовать северным наступлением. «Лес — это просто еда, которая сопротивляется, — сказал король гоблинов, и его жёлтые глаза блеснули в темноте. — Сломай их. Сомни их. Покажи им, что нет такой стены, которую нельзя разрушить, и нет такого врага, которого нельзя сожрать». Грыззл оскалился в ответ — его железные зубы лязгнули, — и отправился на север с двумястами тысячами гоблинов.
Первыми удар приняли деревья-стражи. Огромные, втрое толще башен, они стояли на границе леса, как молчаливые часовые. Их корни уходили глубоко в землю, их кроны смыкались высоко над головой, их кора была тверда, как камень. Гоблины накатили на них волной — и волна разбилась. Деревья-стражи не просто стояли — они сражались. Их ветви, толстые как корабельные мачты, опускались на орду, сминая десятки тел одним ударом. Их корни вырывались из земли, оплетая ноги гоблинов и затягивая их в почву. Их листья, острые как бритвы, осыпались вниз, когда враг подходил слишком близко, и рассекали плоть до костей.
Грыззл наблюдал за этим с опушки леса. Его челюсти двигались, перетирая невидимую пищу. Его глаза, горящие жёлтым, следили за битвой. Он видел, как его гоблины умирают сотнями. Видел, как деревья отбрасывают их, как щепки. Но он также видел кое-что ещё. Деревья-стражи были сильны, но они были неподвижны. Их корни держали их на месте. Они не могли преследовать врага. Они не могли контратаковать. Они могли только защищать. А защиту можно сломать. Любую защиту можно сломать, если давить достаточно долго. И Грыззл знал это.
— Жрите корни, — приказал он.
Это была простая команда, но гениальная в своей жестокости. Гоблины, которые не могли пробиться сквозь ветви и листья, начали атаковать корни. Они вгрызались в них зубами, рубили топорами, грызли, как термиты грызут дерево. Тысячи гоблинов погибли под ударами ветвей, пока рыли землю у подножия деревьев-стражей. Но на место каждой тысячи вставали десять тысяч новых. Корни, которые держали деревья, начали поддаваться. Одно дерево-страж пошатнулось. Его крона, лишённая опоры, накренилась. А потом оно рухнуло. Медленно, величественно, как падающая башня. Земля содрогнулась от удара. Гоблины, оказавшиеся под деревом, были раздавлены в кашу. Но те, что уцелели, издали торжествующий вопль и ринулись в образовавшуюся брешь.
За первым деревом пало второе. За вторым — третье. К исходу дня внешняя линия обороны леса была прорвана. Гоблины хлынули в лес, как ядовитая река, прорвавшая дамбу. Они бежали между стволами, перепрыгивали через корни, карабкались по ветвям. Их жёлтые глаза горели в полумраке. Их крики — лающие, торжествующие, голодные — разносились под кронами. Лес, который веками был неприступным, теперь стал полем битвы.
Но эльфы были готовы. Королева Итиль, предвидя такой исход, заранее отвела основные силы вглубь леса, к крепости Синего Великана. Деревья-стражи были лишь первой линией обороны — заграждением, призванным задержать врага и нанести ему потери. Они выполнили свою задачу. Теперь начиналась настоящая битва.
Гоблины, прорвавшиеся в лес, обнаружили, что он не беззащитен. Напротив — он был смертельно опасен. Каждое дерево, каждый куст, каждый цветок здесь был частью единого организма, и этот организм ненавидел захватчиков. Ветви хлестали по лицам. Корни оплетали ноги. Цветы выбрасывали облака ядовитой пыльцы. Грибы взрывались при прикосновении, разбрасывая споры, которые разъедали кожу. Эльфийские лучники, невидимые в кронах, осыпали орду стрелами, и каждая стрела находила цель. Эльфийские маги насылали иллюзии, заставляя гоблинов сражаться друг с другом. Эльфийские мечники, лёгкие и быстрые, как ветер, появлялись из-за деревьев, наносили удар и исчезали прежде, чем враг успевал ответить.
Это была не битва. Это была резня. Но гоблинов это не останавливало. Они умирали тысячами — и продолжали идти. Они не знали страха. Они не знали сомнений. Они знали только голод. И голод гнал их вперёд.
К вечеру второго дня передовые отряды гоблинов достигли крепости. Той самой, которую Синий Великан построил в сердце священной рощи, а эльфы позже восстановили и укрепили. Она возвышалась над лесом, как чёрный монолит: обсидиановые стены, усиленные живыми деревьями, башни, оплетённые светящимися лианами, лавовые рвы, наполненные огнём. На стенах стояли Хранители Рощ — лучшие воины эльфийского народа. Их луки были натянуты. Их мечи обнажены. Их глаза, горящие решимостью, смотрели на приближающуюся орду.
С ними были и люди: герцог Леопольд, который прибыл в лес перед самой осадой, чтобы координировать оборону; его дочь Изабель, державшая в руках палку управления големами; Винсент, который отвечал за механизмы; и несколько сотен солдат — всё, что удалось перебросить через портал до того, как связь с Эренвальдом прервалась. Их было мало. Слишком мало. Но они были здесь. И они были готовы сражаться.
Грыззл, стоя на опушке, смотрел на крепость. Он видел стены. Видел защитников. Видел големов, замерших в ожидании. И он улыбнулся — жуткой, оскаленной улыбкой, в которой блестели железные зубы. Он провёл языком по лезвиям и произнёс одно слово:
— Жрите.
И орда бросилась на стены.
То, что последовало за этим, невозможно описать словами — только криками. Гоблины карабкались по стенам, как муравьи. Они лезли друг по другу, образуя живые лестницы. Их сбрасывали в лавовые рвы, расстреливали из стреломётов, рубили мечами, жгли магией. Они всё равно лезли. Тысячи. Десятки тысяч. Лавовые рвы заполнились трупами, и лава погасла. Стреломёты расстреляли весь боезапас и замолчали. Маги выдохлись, исчерпав резервы. А гоблины всё лезли. Бесконечные, неостановимые, голодные.
Тогда в бой вступили големы. Они спрыгнули со стен прямо в гущу орды — десятки железных гигантов, каждый размером с трёх гоблинов. Они начали убивать. Их руки-молоты крушили кости. Их ноги втаптывали тела в землю. Они шли вперёд, оставляя за собой дорожки из раздавленных трупов. Гоблины пытались атаковать их, но зубы Грыззла, способные перекусывать сталь, были только у него одного. Обычные гоблины были бессильны против големов. Их мечи ломались о железо. Их когти скользили по обсидиановой броне. Их яд не действовал на мёртвый металл.
Но Грыззл не был обычным гоблином. Он был Опездолом. Он был создан, чтобы крушить. И он бросился на ближайшего голема.
Столкновение было чудовищным. Железные челюсти сомкнулись на руке голема — и рука, сделанная из обсидиановой стали, хрустнула. Грыззл рванул, вырывая кусок металла. Голем попытался ударить его второй рукой, но Грыззл был быстрее. Он увернулся, прыгнул и вцепился голему в голову. Его зубы заскрежетали по обсидиану, и голова голема разлетелась на куски. Обезглавленный гигант пошатнулся и рухнул на землю, подминая под себя десяток гоблинов.
Грыззл зарычал торжествующе. Но его триумф был недолгим. На него уже шли другие големы — сразу трое. Они окружили его и начали атаковать одновременно. Грыззл сражался как зверь, каким он и был. Он уклонялся от ударов, огрызался, кусал, рвал. Но големов было больше. Один удар обрушился на его плечо, ломая кость. Второй — на спину. Третий — на голову. Грыззл пошатнулся. Его челюсти, которые никогда не уставали, дрогнули. Он попытался встать, но ноги не слушались. Големы били его снова и снова, и каждый удар был как молот по наковальне. Наконец он упал. Огромное тело, покрытое шрамами и железными зубами, рухнуло на землю. Големы добили его — методично, безжалостно, как он сам убивал своих врагов. Грыззл Железнозубый, Опездол Штурма, правая рука Хатинчхелохина, умер под стенами эльфийской крепости, раздавленный железными гигантами, которых создал его враг.
Но его смерть не остановила орду. Гоблины, лишённые командира, продолжали атаковать. Их было слишком много, чтобы остановиться. Волна за волной они накатывали на стены. К исходу третьего дня крепость всё ещё держалась, но её защитники были на пределе. Половина големов была уничтожена. Две трети магов исчерпали свои силы. Боеприпасы для стреломётов закончились. Лавовые рвы остыли. А гоблины всё шли.
На четвёртый день Королева Итиль сама вышла на стены. Она стояла там, высокая и прекрасная, в короне из переплетённых ветвей, и её глаза, подобные двум омутам, смотрели на бесконечную орду. Она знала, что битва проиграна. Знала, что рано или поздно стены падут. Но она также знала, что эльфы не сдаются. Никогда. Она подняла руку — и лес ответил ей. Деревья, которые ещё не были уничтожены, пришли в движение. Ветви, корни, лианы — всё это обрушилось на гоблинов с новой силой. Но даже этого было недостаточно. Орда была как океан — бесконечная, неостановимая, всепоглощающая.
И когда солнце (профильтрованное изумрудной листвой, но всё ещё солнце) начало клониться к закату четвёртого дня, защитники крепости увидели то, что заставило их сердца замереть. На горизонте, за спинами гоблинов, появились новые фигуры. Не гоблины. Не эльфы. Не люди. Высокие, бледные, в тёмных плащах. Их глаза горели алым. Их движения были плавными и быстрыми — неестественно быстрыми. Они не шли — они скользили над землёй, как тени, как капли воды по стеклу. Их были сотни. Тысячи. Вампиры вступили в битву. И никто не знал, на чьей они стороне.
ГЛАВА 11. ДОЛГАЯ НОЧЬ
Время потеряло смысл.
Дни сменялись ночами, ночи — днями, а битва всё продолжалась. Недели превратились в месяцы. Месяцы складывались в бесконечную, монотонную, изматывающую череду атак, контратак, обстрелов, вылазок и отступлений. Гоблины накатывали волнами — не такими яростными, как в первые дни, но регулярными, как прилив. Они больше не пытались взять крепости одним штурмом — они поняли, что стены, построенные Синим Великаном, слишком крепки для этого. Вместо этого они перешли к тактике измора. Бесконечные, методичные, изматывающие атаки, которые не давали защитникам ни сна, ни отдыха, ни передышки.
Эренвальд держался. Его семидесятиметровые стены, укреплённые обсидианом и лавовыми карманами, стояли непоколебимо. Гоблины пытались пробить их таранами, пытались сделать подкопы, пытались просто задавить массой — ничего не работало. Стены Синего Великана были построены на века, и они выполняли своё предназначение. Но внутри города ситуация была отчаянной. Запасы еды таяли. Вода в колодцах была отравлена — Шепчущая Слизз сделала своё дело, и теперь каждый глоток мог стать последним. Болезни распространялись быстрее, чем слухи. Люди умирали не только от гоблинских стрел, но и от голода, от жажды, от лихорадки, которая косила целые кварталы.
Эльфийская крепость держалась тоже. Но её положение было ещё более шатким. Лес, который был её главным союзником, медленно умирал. Гоблины, не способные победить деревья в бою, просто вырубали их — методично, день за днём, акр за акром. Они поджигали подлесок. Они отравляли ручьи. Они убивали всё живое на своём пути, превращая древний лес в выжженную пустошь. Деревья-стражи, которые стояли тысячелетиями, падали одно за другим. Эльфы смотрели на это с ужасом и яростью, но ничего не могли сделать. Их было слишком мало, чтобы остановить орду в открытом поле. Они могли только защищать крепость. И они защищали её — день за днём, ночь за ночью, теряя друзей, братьев, сестёр, возлюбленных.
Герцог Леопольд метался между двумя крепостями. Портал, связывавший Эренвальд с эльфийской твердыней, работал с перебоями — магическая энергия была нестабильна, и переход через него стал опасным. Но герцог рисковал. Каждый день он проводил несколько часов в штабе эльфов, помогая им с тактикой и стратегией. Он был старым солдатом. Он провёл на войне больше лет, чем многие эльфийские воины жили на свете. Он знал, как организовывать оборону. Знал, как распределять силы. Знал, как использовать местность. И он делился этим знанием щедро, не требуя ничего взамен.
В Эренвальде вместо него командовала Изабель. Дочь герцога, которая когда-то была просто пленницей Синего Великана, теперь стала одним из лидеров обороны. Она управляла големами, координировала вылазки, распределяла припасы. Её серые глаза, такие же, как у отца, научились видеть картину боя целиком. Её голос, когда-то тихий и робкий, теперь звучал твёрдо и уверенно. Солдаты уважали её. Ополченцы боготворили. Даже старые ветераны, которые помнили её ещё ребёнком, теперь отдавали ей честь без колебаний.
Но даже Изабель, со всей её решимостью, не могла скрыть правду. Правда была проста и жестока: они проигрывали. Медленно, но неумолимо. Каждый день уносил десятки жизней. Каждая ночь приносила новые потери. Гоблины не уставали, не отступали, не сомневались. Они просто шли вперёд, как сама смерть — неотвратимая, бесконечная, равнодушная. А люди и эльфы… они уставали. Их силы были на исходе. Их надежда таяла, как снег под весенним солнцем.
В один из таких дней — а может, ночей, потому что в осаждённом городе день и ночь слились в одну бесконечную серую мглу — Изабель стояла на восточной стене и смотрела на горизонт. Там, за полем, усеянным трупами и обломками осадных машин, горели тысячи костров. Гоблинский лагерь. Он растянулся на много миль, и каждую ночь становился больше. Гоблины размножались прямо там, в грязи и крови, и их самки приносили новые выводки, которые через несколько недель уже могли держать оружие. Орда не уменьшалась. Она росла. И это было самое страшное.
— О чём ты думаешь? — раздался голос за её спиной.
Изабель обернулась. Это был Винсент. Он поднялся на стену неслышно, как привык за долгие месяцы службы у Синего Великана. Его лицо, когда-то круглое и добродушное, теперь было худым и измождённым. Под глазами залегли тёмные круги. Но взгляд оставался твёрдым.
— О нём, — ответила Изабель. — О Синем Великане. О том, что он построил эти стены. О том, что мы живы только благодаря ему. О том, что он, наверное, даже не знает об этом.
Винсент встал рядом и тоже посмотрел на гоблинские костры.
— Может быть, знает, — сказал он. — Может быть, наблюдает. Может быть, ждёт.
— Чего?
— Не знаю. Может быть, момента. Может быть, знака. Может быть, он просто боится. Я был с ним достаточно долго, чтобы понять: он не злой. Он просто… потерянный. Он думал, что играет в игру. А когда понял, что это не так, — сломался. И теперь он там, в своём Лабиринте, и не знает, что делать.
— Если бы он вернулся… — начала Изабель, но не закончила.
— Если бы он вернулся, — подхватил Винсент, — всё могло бы измениться. Его големы, его механизмы, его знание… он мог бы переломить ход войны. Но он не вернётся. Пока не вернётся. Может быть, никогда.
Они замолчали. Ветер, холодный и промозглый, трепал их плащи. Где-то внизу, в лазарете, стонали раненые. Где-то на стенах перекликались часовые. Где-то вдалеке, за гоблинскими кострами, умирал мир, который они знали. Мир, который, возможно, уже не спасти.
А в самом сердце Лабиринта, за сотни миль от осаждённых крепостей, Жека стоял на вершине маяка и смотрел во тьму. Он не знал о битвах. Не знал о жертвах. Не знал, что его имя шепчут с надеждой те, кто когда-то его проклинал. Он просто стоял и думал. О прошлом. О будущем. О том, что однажды ему придётся сделать выбор. И этот выбор изменит всё.
ГЛАВА 12. ПОСЛАННИЦА
Решение пришло к ней ночью.
Изабель не спала уже третьи сутки — сон не шёл, а если и приходил, то приносил с собой кошмары. Ей снились стены, рушащиеся под натиском орды. Снились големы, разбитые вдребезги. Снился отец, падающий с мечом в руке. Снился Синий Великан — его квадратное лицо, его фиолетовые глаза, его беззаботная улыбка, которая всегда казалась ей такой жуткой. Он стоял на вершине своей башни и смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни насмешки, ни угрозы. Только вопрос. Как будто он ждал, что она что-то скажет.
Она просыпалась в холодном поту и снова шла на стены. Проверяла посты. Отдавала приказы. Смотрела на гоблинские костры, которых становилось всё больше. И думала. Думала о том, что отец на севере, в эльфийской крепости, и связь с ним нестабильна. Думала о Винсенте, который стал ей почти как брат. Думала о жителях Эренвальда, которые смотрели на неё с надеждой, и эта надежда давила на плечи тяжелее любого доспеха. И думала о нём. О Синем Великане. О том, кто построил эти стены. О том, кто оставил книгу с инструкциями. О том, кто написал «Простите меня, если сможете». О том, кто, возможно, был их последней надеждой.
На третью ночь она поняла: ждать больше нельзя. Отец далеко. Армии нет. Гоблинов всё больше. Единственный, кто может изменить ход войны, — это тот, кто её начал. Не гоблины. Не вампиры. А он. Синий Великан. И если он не идёт к ним, значит, она пойдёт к нему.
Она нашла Винсента в командном центре. Он сидел за пультом, изучая схемы, которые они восстановили по книге. Его лицо, осунувшееся и бледное, осветилось тревогой, едва он увидел выражение её глаз.
— Ты что-то задумала, — сказал он. Это был не вопрос.
— Да, — ответила Изабель. — Я иду в Лабиринт. К нему.
Винсент отложил схемы. Его руки, привыкшие к рычагам и кнопкам, слегка дрожали.
— Это безумие, — сказал он. — Портал в Лабиринт нестабилен. Мы даже не знаем, работает ли он. А если работает — что ждёт тебя на той стороне? Демоны? Ловушки? Сам Великан? Ты помнишь, каким он был. Он держал тебя на поводке. Он убивал людей ради лута. Он…
— Я помню, — перебила Изабель. — Я помню всё. И я помню, как он отпустил меня, когда отец попросил. Я помню, как он оставил нам эту книгу. Я помню, что он написал на последней странице. Он изменился, Винсент. Я не знаю, насколько. Не знаю, можно ли ему доверять. Но я знаю, что он — наша последняя надежда. Если есть хоть один шанс, что он поможет нам, я должна попытаться.
Винсент долго смотрел на неё. Он видел её серые глаза — такие же, как у герцога. Видел её сжатые губы. Видел её прямую спину. Он знал это выражение. Спорить было бесполезно.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но я иду с тобой.
— Нет, — ответила Изабель. — Ты нужен здесь. Ты единственный, кто разбирается в механизмах так же хорошо, как я. Если мы оба уйдём, город останется без защиты. Ты будешь командовать големами вместо меня.
Она сняла с пояса палку управления — ту самую, которую нашла в комнате Синего Великана, — и протянула Винсенту.
— Держи. Ты знаешь, как ей пользоваться. Ты видел, как я это делаю. Если я не вернусь…
— Ты вернёшься, — перебил Винсент. — Ты должна вернуться.
Изабель слабо улыбнулась. Это была первая улыбка на её лице за много недель.
— Я постараюсь.
Она обняла его — коротко, но крепко. Он не был ей братом по крови, но за эти месяцы стал кем-то большим. Кем-то, кому она могла доверить не только свою жизнь, но и жизнь всего города. Потом она развернулась и пошла к лестнице, ведущей в подвал дворца. Туда, где находился портал.
Портал в Лабиринт был скрыт в самой глубине подземелий, за несколькими дверями, которые Изабель открывала одну за другой. Она помнила, как Синий Великан строил эту комнату. Помнила, как он проверял обсидиановую раму, как поджигал её огнивом, как фиолетовое свечение озаряло его квадратное лицо. Тогда она стояла в стороне, привязанная поводком к колонне, и думала только о том, как бы сбежать. Теперь она шла к этому порталу добровольно. Ирония была горькой.
Обсидиановая рама стояла в центре комнаты, окружённая редстоун-схемами и сундуками с припасами. Она мерцала фиолетовым — нестабильно, прерывисто, как свеча на ветру. Но она работала. Изабель остановилась перед порталом. Её сердце колотилось где-то в горле. Страх — липкий, холодный, почти осязаемый — сжимал грудь. Она боялась. Боялась того, что найдёт на той стороне. Боялась, что Синий Великан не захочет её слушать. Боялась, что он изменился не так, как она надеялась. Боялась, что он вообще не изменился.
Но ещё больше она боялась того, что будет, если она останется здесь. Её город умирал. Её народ умирал. Её отец был далеко, и она не знала, увидит ли его снова. Если был хоть один шанс спасти их — она должна была его использовать.
Она сделала шаг. Потом ещё один. И фиолетовое сияние поглотило её.
Переход был мгновенным, но болезненным — как будто её разобрали на части и собрали заново. Изабель пошатнулась, выходя из портала, и упала на колени. Её тошнило. Перед глазами плыли круги. Она зажмурилась, пытаясь прийти в себя, и когда наконец открыла глаза — замерла.
Она была в Лабиринте.
Но это был не тот Лабиринт, который она помнила. Не тот мрачный, холодный, пахнущий озоном и старыми книгами лабиринт, по которому она шла на поводке много месяцев назад. Этот Лабиринт был… другим. Преображённым. Стены, которые когда-то были грубыми и неровными, теперь были выложены идеально ровными обсидиановыми блоками, между которыми струились реки света — не факельного, а какого-то внутреннего, исходящего от самих камней. Пол был гладким, как стекло, и в нём отражались своды, уходящие в бесконечную высоту. Повсюду — живые огни, пульсирующие, как сердцебиение. Где-то вдалеке слышался ритмичный гул — не угрожающий, а почти успокаивающий, как дыхание спящего великана.
Изабель медленно встала. Она ожидала увидеть руины. Или заброшенную крепость. Или орду демонов. Но вместо этого она увидела город. Прекрасный, пустой, безмолвный город, построенный из обсидиана и света. Улицы, мощёные чёрным кварцем. Башни, уходящие в темноту над головой. Мосты, тонкие как лезвия, перекинутые через лавовые реки. И в центре всего этого — маяк. Огромный, сияющий, пронзающий тьму лучом такой чистоты, что у Изабель перехватило дыхание.
— О боги, — прошептала она. — Он построил всё это. Один. За год.
Она сделала несколько шагов по улице, оглядываясь по сторонам. Всё было идеально. Слишком идеально. Как будто город ждал жителей, которые никогда не придут. Как будто он был построен не для себя, а для кого-то другого. И в этой идеальности было что-то глубоко печальное. Что-то, от чего у Изабель сжалось сердце.
Она шла по улицам, не зная, куда идти. Город был огромен — гораздо больше Эренвальда. Она могла бы бродить здесь часами, днями, неделями. Но интуиция вела её к маяку. Потому что маяк был центром. Маяк был сердцем этого места. И она знала, что он там. На вершине. Как всегда.
Она не встретила ни одного голема, пока шла. Это было странно. Она ожидала, что её остановят, окружат, может быть, даже атакуют. Но город был пуст. Только тишина. Только свет. Только её шаги, эхом разносящиеся под сводами.
Лестница маяка была бесконечной. Сотни, тысячи ступеней, вырезанных из обсидиана и укреплённых кварцевыми перилами. Изабель поднималась медленно, останавливаясь каждые несколько пролётов, чтобы перевести дыхание. Она была измучена — трое суток без сна, долгий переход через портал, напряжение последних недель. Но она продолжала идти. Потому что остановиться значило сдаться. А сдаваться она не умела.
Наконец она вышла на вершину.
Смотровая площадка была именно такой, какой она её представляла: открытая всем ветрам, окружённая низким парапетом, залитая светом маяка. И на этой площадке, спиной к ней, стоял он. Синий Великан. Двухметровая фигура в знакомой синей рубашке и обсидиановых поножах. Квадратные плечи. Квадратная голова. Фиолетовые глаза, которые сейчас смотрели куда-то вдаль, в темноту над маяком. Он не обернулся, когда она вошла. Он стоял неподвижно, как статуя, и только лёгкий ветер, гулявший на вершине, трепал его квадратные волосы.
Рядом с ним стояла Герцогиня. Изабель помнила её — демонессу с белыми глазами и рогами из слоновой кости. Она всё ещё была здесь. И она не была на поводке.
Изабель остановилась в нескольких шагах от них. Её сердце колотилось. Её руки дрожали. Все слова, которые она репетировала по дороге сюда, вылетели из головы. Она стояла и смотрела на существо, которое когда-то было её тюремщиком, её мучителем, её врагом, а теперь — её последней надеждой. И она не знала, что сказать.
Молчание длилось долго. Очень долго. А потом Синий Великан заговорил. Он не обернулся. Его голос был тихим и странно глухим — не таким, каким она его помнила. В нём не было ни азарта, ни ярости, ни беззаботного веселья. Только усталость. Бесконечная, глубокая, застарелая усталость.
— Я думал, что больше никогда никого не увижу, — сказал он. — Думал, что вы забыли обо мне. Или что вы просто снесли мои постройки. Что вы не захотели иметь ничего общего с тем, что я оставил. Я не знал, что там, снаружи. Не знал, жив ли кто-то. Я просто сидел здесь и думал, что вы, наверное, рады, что я исчез.
Он замолчал. Потом медленно, очень медленно повернулся. Его фиолетовые глаза встретились с серыми глазами Изабель. И в этих глазах она увидела то, чего никогда не видела раньше. Не пустоту. Не веселье. Не холод. А что-то другое. Страх. И надежду. И вопрос, который он не решался задать.
— Ты пришла, — сказал он. — Зачем? Что случилось? Почему ты здесь?
Изабель сглотнула. Слова наконец нашлись.
— Нам нужна твоя помощь. Мир умирает. Гоблины… орда… они разрушают всё. Твои крепости — единственное, что нас спасает. Но мы не можем держаться вечно. Мы теряем людей каждый день. Если ты не поможешь, мы все погибнем.
Она замолчала, тяжело дыша. Жека смотрел на неё. Его лицо, квадратное и нечеловеческое, не могло выражать эмоции так, как человеческое. Но что-то в нём изменилось. Что-то дрогнуло.
— Вы использовали мои крепости? — спросил он. — Вы не снесли их?
— Мы восстановили их, — ответила Изабель. — Мы активировали механизмы по твоей книге. Мы запустили големов. Мы защищаемся. Благодаря тебе. Твои стены — единственное, что стоит между нами и ордой. Твои машины убивают гоблинов тысячами. Твои големы сражаются за нас. Мы живы только потому, что ты построил всё это.
Жека молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то происходило. Что-то, чему Изабель не могла подобрать названия. Может быть, это было облегчение. Может быть — раскаяние. А может быть, просто осознание того, что его наследие не было отвергнуто. Что его труд, его игра, его безумное строительство — всё это оказалось не напрасным. Что оно спасло жизни. Что оно продолжает спасать жизни.
— Я не знал, — прошептал он. — Я не знал ничего. Я сидел здесь и думал, что всё, что я сделал, — это зло. Что я только разрушал. Что я никому не нужен. А вы… вы использовали мои стены. Вы читали мою книгу. Вы…
Он осёкся. Его руки, квадратные и сильные, дрожали.
— Ты пришла, — повторил он. — Ты пришла за мной. После всего, что я сделал. После того, как я держал тебя на поводке. После того, как я убивал твоих людей. Ты всё равно пришла.
— Да, — сказала Изабель. — Потому что ты изменился. Я вижу это. Я слышу это в твоём голосе. Ты не тот, кем был. Ты можешь помочь нам. Ты можешь спасти нас. Пожалуйста. Вернись.
Тишина, повисшая после этих слов, была такой глубокой, что Изабель слышала, как бьётся её сердце. Жека смотрел на неё. Она смотрела на него. Герцогиня стояла рядом, неподвижная, как статуя, но в её белых глазах что-то мерцало.
А потом Жека сделал шаг вперёд. Один шаг. Неуверенный. Как будто он шёл по тонкому льду. Но он сделал его.
— Расскажи мне всё, — сказал он. — Всё, что случилось. Всё, что ты знаешь. Я хочу понять, что происходит. Я хочу знать, с чем мы столкнёмся. А потом… — он замолчал на секунду. — А потом я подумаю, что можно сделать. Я не обещаю. Но я подумаю.
Изабель кивнула. По её щекам текли слёзы. Она не замечала их. Она просто начала говорить. О гоблинской орде. О вампирах. О марше смерти. О короле, который, возможно, мёртв. О принце, который точно мёртв. Об отце, который сражается в эльфийской крепости. О Винсенте, который держит оборону в Эренвальде. О големах, которые умирают. О стенах, которые держатся. О людях, которые надеются.
Она говорила долго. Жека слушал. И пока она говорила, что-то в нём менялось. Медленно, как разгорается огонь. Он больше не был просто отшельником, спрятавшимся от мира. Он больше не был просто игроком, который боится реальности. Он был нужен. Его наследие было нужно. Он сам был нужен. И эта мысль была страшной. Но она также была освобождающей.
Когда Изабель закончила, он долго молчал. Потом повернулся к Герцогине.
— Мы возвращаемся, — сказал он.
Это был не вопрос. Это было утверждение. Герцогиня посмотрела на него, и её белые глаза потеплели.
— Я знала, что ты это скажешь, — ответила она. С благодарностью
ГЛАВА 13. СТАЛЬНОЙ РАССВЕТ
Тишина наступила внезапно.
Это была не та тишина, что приходит передышкой между атаками — короткая, напряжённая, наполненная стонами раненых и отдалёнными криками гоблинов, готовящихся к новому штурму. Нет, эта тишина была иной. Глубокой. Абсолютной. Как будто сам мир затаил дыхание. Как будто сама реальность остановилась на мгновение, чтобы осознать: что-то изменилось. Что-то произошло. Что-то идёт.
Защитники Эренвальда заметили это первыми.
Они стояли на стенах — те, кто ещё мог стоять. Из ста тысяч солдат, собранных герцогом для обороны, осталось меньше половины. Из двухсот тысяч беженцев, заполнивших город, выжило около ста двадцати тысяч — остальных забрали голод, болезни и гоблинские стрелы. Они были измучены до предела. Их глаза ввалились, щёки осунулись, руки дрожали от усталости. Они сражались неделями без отдыха, без надежды, без веры в завтрашний день. И когда очередная волна гоблинов начала откатываться от стен — не разбитая, не отброшенная, а именно откатывающаяся, как будто что-то заставило её остановиться, — они не сразу поняли, что происходит.
— Смотрите, — прошептал один из часовых на восточной башне. Его голос был хриплым, сорванным. — Смотрите туда. На горизонт. Вы видите?
Его товарищ, старый ветеран по имени Герхард (не тот Герхард, что погиб у первой крепости Синего Великана, а другой — простое совпадение имён), поднёс к глазам подзорную трубу. Его руки дрожали от слабости. Он посмотрел. И замер.
На горизонте, за гоблинским лагерем, за полем, усеянным трупами и обломками, открывались порталы. Не один. Не два. Десятки. Они вспыхивали фиолетовым светом, как звёзды, загорающиеся в сумерках — одна за другой, цепочкой, растянувшейся на много миль. Воздух вокруг них дрожал, искажался, гудел от напряжения. А потом из порталов начали выходить они.
Големы.
Но не те големы, которых помнили защитники Эренвальда. Не те неуклюжие железные гиганты с руками-молотами, которые стояли на стенах и сбрасывали гоблинов вниз. Эти големы были другими. Выше. Массивнее. Их тела, собранные из обсидиановой стали и тёмного кварца, блестели в свете порталов, как доспехи древних богов. Их конечности были усилены многослойными пластинами. Их плечи венчали наплечники с шипами из зачарованного металла. Их головы, похожие на шлемы, были лишены лиц, но в прорезях горели глаза — не просто угли, а яркие, пульсирующие огни, холодные как звёзды. И в руках они держали оружие. Не просто кулаки — настоящее оружие. Огромные мечи из обсидиановой стали, сияющие фиолетовым. Топоры, чьи лезвия были заточены до молекулярной остроты. Копья с наконечниками из зачарованного кварца, способные пробить любую броню. Щиты, покрытые рунами, которые светились в темноте.
Они выходили ровными рядами — не толпой, не беспорядочной массой, а именно рядами. Шеренга за шеренгой. Сотня за сотней. Тысяча за тысячей. Их шаги были синхронными, как удары гигантского сердца. И каждый шаг отдавался в земле глухим, низким гулом. Бум. Бум. Бум. Земля дрожала. Стены Эренвальда вибрировали. Гоблины, которые ещё минуту назад готовились к новому штурму, замерли. Их жёлтые глаза, горящие в полумраке, обратились к горизонту. Они смотрели на приближающуюся армию — и не понимали. Они никогда не видели такого врага. Они не знали, что это. Они знали только одно: это не люди. Это не эльфы. Это нечто иное. Нечто, что пахнет металлом, магией и смертью.
А големы всё шли. Ровные ряды, чёткий строй, безупречная синхронность. Их шаги сливались в единый гул, который нарастал, нарастал, нарастал — пока не стал похож на гром приближающейся бури. И этот гул услышали не только в Эренвальде. Его услышали в эльфийской крепости. Его услышали в гоблинском лагере. Его услышал Хатинчхелохин.
Король гоблинов находился у эльфийской крепости. Он лично возглавил осаду после того, как Грыззл пал от рук големов, а сопротивление эльфов оказалось сильнее, чем ожидалось. Лесное Королевство, даже умирающее, даже выжженное и вырубленное, сражалось с яростью загнанного зверя, и Хатинчхелохин решил, что его присутствие необходимо, чтобы сломить их дух. Его трон — грубое сооружение из костей и металла — стоял на холме, с которого открывался вид на крепость. Он сидел на нём, когда земля начала дрожать.
Сперва он подумал, что это землетрясение. Но дрожь была ритмичной. Слишком ритмичной. Слишком равномерной. Как шаги. Как марш. Как будто что-то огромное шло по земле, и каждый шаг отдавался в костях. Хатинчхелохин поднялся с трона. Его медно-коричневая кожа блестела в свете факелов. Его жёлтые глаза сузились. Он вышел на край холма и посмотрел вниз, на равнину перед крепостью. И то, что он увидел, заставило его замереть.
Порталы. Десятки порталов. Они открывались прямо на равнине, разрезая ткань реальности, как нож разрезает шёлк. Из них выходили големы. Не те жалкие железные куклы, которых он видел на стенах. Эти были другими. Больше. Сильнее. Страшнее. Они выстраивались в боевые порядки перед крепостью, перекрывая подступы к ней. Их ряды были безупречны. Их оружие сияло. Их глаза горели. И их было много. Очень много. Слишком много.
Хатинчхелохин смотрел на это — и впервые в своей жизни почувствовал то, чего не чувствовал никогда раньше. Не страх. Нет. Он был королём гоблинов, существом, прошедшим через тысячу битв, и страх был ему неведом. Но это было что-то близкое. Оцепенение. Растерянность. Осознание того, что он столкнулся с силой, которую не понимает. С врагом, которого не может просчитать. С армией, которая не принадлежит этому миру.
А големы всё шли. Их шаги сотрясали землю. Их ряды заполняли равнину. Их оружие сияло в свете порталов. И гоблины — бесконечная, неостановимая, всё пожирающая орда — остановились. Впервые за всё время нашествия они остановились. Не потому что получили приказ. Не потому что устали. А потому что инстинкт, древний, глубинный, животный инстинкт, который гнал их вперёд, вдруг сменился другим инстинктом. Инстинктом самосохранения. Они смотрели на приближающуюся армию и чувствовали то, чего не чувствовали никогда. Страх.
Тишина, накрывшая поле боя, была оглушительной. Не было слышно ни криков, ни лязга оружия, ни стонов раненых. Только гул шагов. Только мерный, неумолимый, нарастающий гул. А потом открылся ещё один портал. Не такой, как остальные. Больше. Ярче. Он вспыхнул прямо перед воротами эльфийской крепости, и из него вышел он.
Синий Великан.
Жека шагнул на землю Лесного Королевства, и его фигура — двухметровая, квадратная, одетая в обсидиановую броню, — казалась высеченной из самой ночи. Его меч, Клинок Тишины, висел на поясе, но он не держался за рукоять. Он просто стоял и смотрел. На крепость, которую он построил, а потом бросил. На лес, который он вырубил, а потом оплакал. На эльфов, которых он убивал, а потом пытался спасти своей книгой. Он стоял и смотрел, и его фиолетовые глаза, обычно пустые, сейчас горели странным, непонятным огнём. Не яростью. Не азартом. А чем-то другим. Чем-то, что было ближе к решимости. К принятию. К готовности.
На стенах крепости эльфы замерли. Они видели его. Видели того, кто когда-то был их врагом. Того, кто разрушил Древо Предтеч. Того, кто держал их сородичей на поводке. Того, кто построил эти стены и оставил книгу с инструкциями. Того, кто теперь стоял перед ними — не как захватчик, не как бог, не как чудовище. А как… союзник? Защитник? Они не знали, как его назвать. Они просто смотрели и не могли поверить.
Королева Итиль стояла на главной башне. Её серебристые глаза, в которых отражалась вечность, смотрели на Син его Великана. Она помнила его. Помнила битву, в которой он сражался с ней, с Лордом Корней, с Леди Утренней Росой. Помнила, как он смеялся в бою. Помнила, как он отступил, бросив своих спутников. И теперь он вернулся. Не как враг. Как спаситель. Она не знала, что чувствовать. Но она знала, что чувствуют её подданные. Они чувствовали надежду.
А на другом конце континента, у стен Эренвальда, из самого большого портала вышли двое. Герцогиня Абсолютной Тишины и Изабель, дочь герцога. Они шагнули на равнину перед городом, и за их спинами, ровными рядами, выходила армия. Двадцать пять тысяч големов — половина всех сил, которые Жека создал за год. Они выстраивались перед стенами Эренвальда, перекрывая подступы к городу. Их шаги сотрясали землю. Их оружие сияло. Их глаза горели.
На стенах люди замерли. Они видели големов. Видели Герцогиню — демонессу, которая когда-то была врагом. Видели Изабель — свою командиршу, которая ушла в Лабиринт и вернулась с армией. И они не могли поверить. Они плакали. Они смеялись. Они обнимали друг друга. Они кричали, и их крики были полны не страха, а радости. Надежды. Веры в то, что они выживут. Что их дети выживут. Что мир, который они знали, не исчезнет.
Винсент стоял на командной башне, сжимая в руках палку управления големами. Он смотрел на армию, марширующую к городу, и по его щекам текли слёзы. Он не стыдился их. Он прошёл через ад. Он был пленником, слугой, инженером, командиром. Он видел смерть столько раз, что перестал считать. И теперь, глядя на стальной рассвет, он чувствовал только одно. Благодарность. Благодарность Синему Великану. Благодарность Изабель. Благодарность судьбе, которая дала им ещё один шанс.
На равнине, между двумя армиями — гоблинской ордой и стальным легионом, — повисла тишина. Та самая, которая наступает перед бурей. Перед штормом. Перед битвой, которая решит всё. Гоблины смотрели на големов. Големы смотрели на гоблинов. Хатинчхелохин стоял на холме и смотрел на Син его Великана. А Синий Великан стоял перед воротами эльфийской крепости и смотрел на Хатинчхелохина. Их взгляды встретились. Жёлтые глаза короля гоблинов и фиолетовые глаза бывшего игрока. И в этом взгляде было всё. Вызов. Понимание. Признание. И обещание. Обещание того, что эта битва будет последней. Что только один из них уйдёт с этого поля живым.
Вампиры, наблюдавшие за происходящим с дальних холмов, не двигались. Они видели порталы. Видели големов. Видели Син его Великана. И они приняли решение. Не вмешиваться. Эта битва больше не принадлежала им. Здесь, на этой равнине, решалась судьба мира. И вампиры, при всей своей силе, не хотели оказаться между молотом и наковальней. Между ордой гоблинов и армией существа, которое победило Сумеречного Монарха. Они просто наблюдали. И ждали.
А тишина всё длилась. Долгая, глубокая, наполненная напряжением. Как будто сама реальность затаила дыхание, ожидая, когда грянет буря. И где-то там, на вершине маяка в Лабиринте, свет продолжал пульсировать. Как сердце. Как обещание. Как надежда. Надежда на то, что даже в самой глубокой тьме можно найти свет. Если не бояться его искать. Если быть готовым сражаться за него. До конца.
ГЛАВА 14. БИТВА ТИТАНОВ
Тишина лопнула, как натянутая струна. Две армии, замершие друг напротив друга, одновременно пришли в движение. Гоблины, повинуясь воле своего короля, издали единый, леденящий кровь вопль — и ринулись вперёд. Големы, повинуясь безмолвному приказу, сделали первый шаг — синхронно, как единый организм, как стальная волна, готовая обрушиться на врага. Земля содрогнулась. Началась битва, равной которой этот мир не видел никогда.
Столкновение было чудовищным. Первые ряды големов врезались в гоблинскую орду, как таран врезается в крепостные ворота. Их мечи, огромные и сияющие, описывали широкие дуги, и там, где они проходили, гоблины падали десятками. Их топоры крушили кости и черепа. Их копья пронзали по несколько тел разом. Гоблины, в свою очередь, набрасывались на големов со всех сторон — карабкались по ногам, висли на руках, пытались найти уязвимые места в сочленениях брони. Их зубы и когти скрежетали по обсидиановой стали. Их яд, такой смертельный для живых, был бесполезен против мёртвого металла. Но их было много. Бесконечно много. И каждая потеря не имела для них значения. Они шли вперёд, как вода, как лава, как сама смерть.
На восточном фланге, у стен Эренвальда, Герцогиня стояла на возвышении, наблюдая за битвой. Она не участвовала в схватке — её роль была иной. Её тишина, та самая, что когда-то глушила эльфийскую магию, теперь работала против гоблинов. Она подавляла их ярость, замедляла их движения, сеяла сомнение в их примитивных умах. Гоблины, попавшие в зону её влияния, начинали спотыкаться, останавливаться, оглядываться в растерянности. А големы, не знающие ни сомнений, ни усталости, пользовались этой заминкой, чтобы убивать.
Изабель стояла рядом с ней, сжимая в руках палку управления. Она координировала действия големов, направляла их в самые опасные точки, затыкала прорывы. Её лицо было бледным, но решительным. Она видела, как её город — её народ — смотрит на неё со стен. Видела надежду в их глазах. И она не могла их подвести.
На западном фланге, у эльфийской крепости, битва была ещё более яростной. Здесь находился сам Хатинчхелохин. Здесь были его лучшие воины — элитные гоблины, прошедшие через десятки битв. Здесь были оставшиеся Опездолы. И здесь был Жека.
Он стоял перед воротами крепости, в самом центре битвы, и его Клинок Тишины пел в его руках. Он сражался не так, как раньше. Не с беззаботной улыбкой игрока, фармящего мобов. Не с холодной яростью берсерка, не знающего пощады. Он сражался с сосредоточенной, мрачной решимостью человека, который знает, за что бьётся. За стены, которые он построил. За эльфов, которых он когда-то убивал. За людей, которые ждали его возвращения. За Изабель, которая пришла к нему через портал и поверила в него. За Герцогиню, которая была рядом все эти месяцы. За свой второй шанс.
Гоблины накатывали на него волнами, и он рубил их одну за другой. Его меч, зачарованный на остроту и немоту, рассёк воздух и отсёк голову ближайшему гоблину. Второго он пронзил насквозь. Третьего отбросил щитом. Он двигался с неестественной, геометрической точностью, уклоняясь от ударов, которые должны были попасть в цель, и нанося удары, которые не должны были достичь врага. Он был игроком. Он всегда был игроком. И сейчас его навыки — те самые, которые он оттачивал тысячами часов в Minecraft, — работали на полную мощность. Но теперь они служили не разрушению. Они служили защите.
Он прорубался через орду, оставляя за собой дорожку из трупов, и его глаза искали одного. Того, кто стоял на холме и смотрел на битву сверху вниз. Того, чьи жёлтые глаза горели в темноте, как два маяка. Хатинчхелохина.
И король гоблинов принял вызов.
Он спустился с холма не спеша, величественно, как и подобает монарху. Его тело, медно-коричневое и мускулистое, двигалось с грацией хищника. Его когти, длинные и острые, царапали землю при каждом шаге. Его челюсти, усеянные заточенными зубами, были слегка приоткрыты. Гоблины расступались перед ним, давая дорогу. Големы, оказавшиеся на его пути, пытались атаковать, но он просто уклонялся — с неестественной, пугающей лёгкостью, — или отбрасывал их ударами когтей. Он шёл к Жеке. И Жека шёл к нему.
Они встретились в центре поля боя, на выжженной земле, усыпанной трупами и обломками. Два титана. Два существа, которые не должны были существовать в этом мире. Один — эволюционировавший гоблин, воплощение мести и ярости, король орды. Другой — игрок из другого мира, запертый в квадратном теле, бывший бог, ставший человеком. Они стояли друг напротив друга, и пространство между ними, казалось, вибрировало от напряжения.
— Ты — тот, кто построил эти стены, — произнёс Хатинчхелохин. Его голос был низким и скрежещущим, но в нём звучало нечто похожее на уважение. — Ты — тот, кто победил Монарха. Ты — Синий Великан. Я слышал о тебе. Мои разведчики докладывали. Они говорили, что ты исчез. Что ты сломлен. Что ты прячешься. Но ты здесь.
— Я здесь, — ответил Жека. Его голос был спокойным, почти тихим. — И я не уйду.
Хатинчхелохин оскалился. Это была не улыбка. Это был вызов.
— Ты силён, — сказал он. — Я чувствую это. Твоя сила — не сила смертного. Но и я не просто гоблин. Я — король. Я — будущее этого мира. Моя орда сметёт всё на своём пути. Твои големы падут. Твои стены рухнут. И ты падёшь вместе с ними.
— Попробуй, — ответил Жека.
И они бросились друг на друга.
Первый удар был таким, что земля под ними треснула. Клинок Тишины встретился с когтями Хатинчхелохина, и вспышка света — фиолетового и жёлтого — ослепила всех, кто был поблизости. Гоблины, големы, эльфы на стенах — все на мгновение зажмурились. А когда открыли глаза, битва титанов уже кипела.
Жека атаковал первым. Его меч описывал быстрые, точные дуги, целясь в шею, в грудь, в сочленения конечностей. Он использовал всё, чему научился за месяцы сражений: финты, обманные движения, неожиданные смены ритма. Но Хатинчхелохин был быстрее, чем можно было предположить, глядя на его массивное тело. Он уклонялся, блокировал удары когтями, контратаковал. Его когти оставляли борозды на обсидиановой броне. Его зубы лязгали в опасной близости от горла Жеки. Один раз ему почти удалось достать — Жека почувствовал, как воздух дрогнул у самого лица, когда челюсти сомкнулись в миллиметре от его носа.
Жека отпрыгнул, перекатился, вскочил на ноги. Сердец осталось семь. Он выпил зелье регенерации, не сводя глаз с врага. Хатинчхелохин не дал ему передышки. Он бросился вперёд, и его когти обрушились на Жеку, как молоты. Первый удар Жека блокировал щитом — щит треснул. Второй удар — щит разлетелся вдребезги. Третий удар достиг цели, и Жеку отбросило назад, в груду обломков. Сердец осталось пять.
— Ты слабее, чем я думал, — прорычал Хатинчхелохин, наступая. — Ты победил Монарха, но ты не можешь победить меня. Потому что я — не демон. Я — сама жизнь. Я — эволюция. Я — будущее.
Жека поднялся. Его броня была повреждена, здоровье упало до критического, но глаза горели тем же холодным огнём. Он посмотрел на Хатинчхелохина и вдруг улыбнулся. Не безумной улыбкой игрока. Не презрительной усмешкой бога. А спокойной, уверенной улыбкой человека, который знает что-то, чего не знает его враг.
— Ты — эволюция? — переспросил он. — Ты — будущее? Нет. Ты — просто моб. Очень сильный моб. Но моб. А я… я — игрок. И игроки не проигрывают боссам. Они их фармят.
Он выхватил из инвентаря предмет, которого Хатинчхелохин никогда не видел. Маленькую сферу, светящуюся изнутри. Слезу Пустоты. И прежде чем король гоблинов успел что-либо сделать, Жека разбил её о землю.
Вспышка. Мгновенная, ослепительная, дезориентирующая. Хатинчхелохин зарычал, прикрывая глаза. А когда он открыл их, Жека был уже не там, где стоял. Он был сзади. Клинок Тишины, зачарованный на остроту, немоту и небесную кару, рассёк воздух и вонзился в спину короля гоблинов. Лезвие прошло сквозь медно-коричневую кожу, сквозь мышцы, сквозь кости — и вышло из груди. Хатинчхелохин замер. Его жёлтые глаза расширились. Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только хрип. А потом его тело рухнуло на землю. Король гоблинов, Хатинчхелохин, Тот-кто-поднялся-из-глубины-и-повёл-свой-народ-к-величию, был мёртв.
Тишина, наступившая после его падения, была оглушительной. Гоблины, лишённые воли своего короля, замерли. Их глаза, горящие жёлтым, потускнели. Их ярость, которая гнала их вперёд, иссякла. Они начали отступать — сперва медленно, неуверенно, а потом всё быстрее и быстрее. Без Хатинчхелохина они снова становились теми, кем были раньше: разрозненными племенами, трусливыми и дезорганизованными. Орда рассыпалась на глазах.
Жека стоял над телом поверженного врага, тяжело дыша. Его сердце, которое не билось, всё равно, казалось, колотилось где-то в груди. Он смотрел на мёртвого короля, и в его голове звучали слова, которые он когда-то сказал сам себе: «Это моя игра. Мои правила. Мой фарм». Но теперь эти слова не приносили радости. Они приносили только усталость. И облегчение. Потому что битва была окончена. И он выжил.
На стенах эльфийской крепости и на стенах Эренвальда люди и эльфы смотрели на происходящее с благоговением и ужасом. Они видели, как Синий Великан сразил короля гоблинов. Видели, как орда отступает. Видели, как рассвет — настоящий рассвет, с золотым солнцем, пробивающимся сквозь тучи, — занимается над горизонтом. И они плакали. Плакали от радости, от облегчения, от горя по тем, кого уже не вернуть. Но это были слёзы, которые смывали пепел долгой ночи. Слёзы, которые означали, что они выжили. Что мир, несмотря ни на что, продолжает жить.
ГЛАВА 15. ИСКУПЛЕНИЕ
Рассвет занялся над миром, и он был прекрасен.
Золотые лучи солнца, пробиваясь сквозь поредевшие тучи, заливали равнину перед Эренвальдом, и в их свете поле боя, ещё вчера усеянное трупами и обломками, казалось почти мирным. Дым от потушенных пожаров всё ещё поднимался к небу, но теперь он был редким, почти прозрачным. Ветер, тёплый и ласковый, разгонял запах смерти, принося вместо него запах влажной земли и первых весенних цветов. Где-то пели птицы — те немногие, что пережили нашествие. Где-то журчал ручей, очистившийся от гоблинской скверны. Мир просыпался. Мир возвращался к жизни.
Жека стоял на вершине холма, откуда открывался вид на оба поля боя. Он смотрел, как его големы — те, что уцелели, — собирают раненых, разбирают завалы, тушат последние очаги пожаров. Смотрел, как люди и эльфы выходят из-за стен, чтобы помочь друг другу. Смотрел, как бывшие враги, ещё недавно сражавшиеся друг против друга, теперь работают бок о бок, разбирая тела павших — и своих, и чужих. Он смотрел на это и чувствовал нечто странное. Не радость. Не гордость. Скорее — покой. Глубокий, давно забытый покой, который приходит после того, как ты сделал что-то правильное.
Рядом с ним стояла Герцогиня. Она была ранена — одна из гоблинских стрел задела её плечо, и чёрная кровь всё ещё сочилась сквозь повязку, — но она отказалась уходить в лазарет. Она хотела быть здесь. Хотела видеть это. Изабель стояла по другую сторону, молчаливая и бледная. Она только что вернулась из Эренвальда, где обняла отца — живого, израненного, но живого, — и теперь не могла говорить от переполнявших её чувств.
Винсент сидел на камне позади них, сжимая в руках палку управления големами. Он был без сознания почти сутки после битвы — его организм, истощённый неделями без сна, наконец-то потребовал отдыха. Но сейчас он проснулся и настоял на том, чтобы быть здесь. Он хотел видеть конец. Хотел видеть, ради чего они сражались.
А вокруг них, насколько хватало глаз, собирались выжившие. Люди из Эренвальда — измученные, исхудавшие, но живые. Эльфы из Лесного Королевства — те, кто уцелел после месяцев осады. Солдаты, ополченцы, беженцы, старики, дети. Они шли к холму, где стоял Синий Великан, и в их глазах светилось то, чего Жека никогда не видел раньше. Благодарность. Не страх. Не ненависть. Не презрение. Благодарность.
Первым заговорил герцог Леопольд. Он вышел вперёд, опираясь на меч — тот самый фамильный меч, который прошёл с ним через две войны, — и посмотрел на Жеку. Его лицо было изрезано новыми шрамами. Его глаза, серые и усталые, смотрели прямо в фиолетовые глаза Синего Великана. Долгое время он молчал. А потом заговорил.
— Ты спас нас, — сказал он. — Ты спас мой город. Ты спас мою дочь. Ты спас мой народ. Я не знаю, как благодарить тебя. У меня нет слов. У меня нет ничего, что могло бы выразить то, что мы чувствуем. Но я хочу, чтобы ты знал: всё, что было раньше, — забыто. Ты заплатил свой долг. Ты искупил свою вину. И если тебе когда-нибудь понадобится помощь — моя рука, мой меч, моя жизнь принадлежат тебе.
Он склонил голову. И за его спиной, один за другим, начали склонять головы все остальные. Солдаты. Ополченцы. Беженцы. Эльфы. Даже Королева Итиль, стоявшая среди своих Хранителей, медленно наклонила голову — не как подданная, но как равная, признающая заслуги равного.
Жека смотрел на них. Он, бывший школьник, бывший игрок, бывший бог, а теперь просто тот, кто пытался всё исправить. Он не знал, что сказать. Он никогда не умел говорить такие вещи. Он умел строить. Он умел сражаться. Но говорить — этому он учился заново. Медленно. Трудно. Но учился.
— Я… — начал он, и его голос дрогнул. — Я не знаю, заслуживаю ли я этого. Я сделал много плохого. Я убивал. Я разрушал. Я думал, что это игра. Я был дураком. Я был чудовищем. И я не могу исправить прошлое. Но я могу попытаться исправить будущее. Я хочу помочь. Не потому что должен. А потому что хочу. Потому что этот мир — он настоящий. И вы — настоящие. И я не позволю никому причинить вам вред. Никогда больше.
Он замолчал. Тишина, повисшая после его слов, была наполнена чем-то тёплым. Чем-то, что было сильнее слов. А потом заговорила Королева Итиль. Её голос, подобный шелесту листвы, разнёсся над равниной:
— Ты говоришь, что не можешь исправить прошлое. Это правда. Никто не может. Но ты уже сделал больше, чем многие делают за всю жизнь. Ты признал свою вину. Ты попытался искупить её. И ты спас тех, кого когда-то разрушал. Мы, эльфы, помним всё. Мы помним Древо Предтеч. Мы помним битву в лесу. Но мы помним и то, что ты оставил книгу. Что ты построил эти стены. Что ты вернулся. Мы не забыли. Но мы простили. Живи с миром, Синий Великан. Ты заслужил это.
Жека опустил голову. У него не было слёз — это тело не умело плакать. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то, что он долго держал запертым. Стена, которую он строил годами, — стена между ним и его чувствами, — дала трещину. И сквозь эту трещину просочился свет. Свет прощения. Свет благодарности. Свет надежды.
Потом говорили другие. Много других. Солдаты, которых он когда-то убивал. Беженцы, которых он когда-то держал в клетке. Эльфы, чей лес он когда-то вырубал. Они подходили к нему — не боясь, не проклиная, — и говорили слова, которые он никогда не ожидал услышать. «Спасибо». «Ты спас моего сына». «Ты спас мою жену». «Ты спас мой дом». И каждое слово было как бальзам на рану, которую он носил в себе с тех пор, как осознал, что этот мир реален.
А когда церемония закончилась, когда люди и эльфы начали расходиться, чтобы заняться восстановлением своих домов, Жека остался на холме. Он смотрел на горизонт, где солнце уже поднялось высоко, и думал. Думал о том, что война окончена, но зло не исчезло. Гоблины, оставшиеся без короля, снова стали разрозненными племенами. Вампиры всё ещё таились в своих Мёртвых Землях, выжидая момент для нового удара. Где-то в глубинах мира, возможно, скрывались и другие угрозы, о которых никто ещё не знал. И он, Жека, бывший игрок, бывший бог, — он мог что-то с этим сделать. Не потому что должен. А потому что мог. Потому что у него была сила. Потому что у него была армия големов. Потому что у него были ресурсы и знания. Потому что этот мир стал его домом. И он не собирался сидеть сложа руки, пока этому дому угрожает опасность.
— Ты уже думаешь о следующем шаге, — сказала Герцогиня. Это был не вопрос.
— Да, — ответил Жека. — Гоблины ещё здесь. Они разбежались, но они вернутся. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но вернутся. Их нужно загнать обратно в пещеры. Нужно сделать так, чтобы они никогда больше не смогли собрать такую орду. И вампиры. Они наблюдали за битвой. Они не вмешивались, но они видели всё. Они знают о нас. Знают о големах. Знают обо мне. Они — угроза. Я должен разобраться с ними. И потом… — он замолчал. — Потом есть ещё демоны. Те, что остались в Лабиринте. Те, что могут быть в других измерениях. И кто знает, что ещё скрывается в этом мире. Я должен убедиться, что вы будете в безопасности. Все вы. Люди. Эльфы. Все.
Герцогиня посмотрела на него. Её белые глаза, обычно холодные, сейчас были тёплыми.
— Ты говоришь «я должен», — заметила она. — Но ты не один. У тебя есть я. У тебя есть Изабель, Винсент, герцог, Королева. У тебя есть союзники. У тебя есть друзья. Ты больше не одиночка, Жека. Ты часть этого мира. И мы поможем тебе.
Жека посмотрел на неё. На женщину, которая когда-то была его пленницей, а стала его совестью. На демонессу, которая когда-то была его врагом, а стала его самым верным другом. Он кивнул.
— Я знаю, — сказал он. — Спасибо.
И он начал планировать. Не как игрок, который ищет новый данж. Не как бог, который строит новый мир. А как защитник. Как тот, кто взял на себя ответственность за безопасность этого мира. Он думал о том, как укрепить границы. Как создать систему раннего оповещения. Как обучить людей и эльфов управлять големами. Как найти и уничтожить оставшихся Опездолов. Как выследить вампирских Прародителей и положить конец их вечной ночи. Как запечатать порталы в другие измерения, чтобы оттуда никогда больше не пришла угроза.
Это был грандиозный план. План, который занял бы годы. Может быть, десятилетия. Может быть, всю его новую жизнь — или посмертие, он до сих пор не знал, как это называть. Но он был готов. Потому что теперь у него была цель. Не просто строить. Не просто фармить. А защищать. Помогать. Искупать. И эта цель стоила того, чтобы жить.
Солнце поднялось ещё выше, заливая равнину золотым светом. Жека стоял на холме, окружённый друзьями и союзниками, и смотрел на мир, который он когда-то разрушал, а теперь защищал. И где-то в глубине его души, там, где раньше была только пустота, теперь горел маленький, но яркий огонь. Огонь надежды. Огонь искупления. Огонь, который говорил ему: ты на правильном пути. Продолжай. Сражайся. Строй. Защищай. И помни. Помни тех, кого ты потерял. Помни тех, кого ты спас. Помни, что каждое действие имеет значение. Что каждый выбор имеет цену. Что даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом.
ГЛАВА 16. ВЕЧНАЯ НОЧЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ
Месяц спустя после падения Хатинчхелохина в Нокс-Аэтерне, городе вечной ночи, царило спокойствие. То особое, хищное спокойствие, которое наступает, когда буря прошла стороной, а ты остался цел и можешь наблюдать за тем, как другие разгребают последствия. Вампиры не участвовали в битве. Они наблюдали. Они ждали. И теперь, когда орда была рассеяна, а Синий Великан занят помощью выжившим, Прародители решили, что настало время обсудить дальнейшие планы.
Цитадель Нокс-Аэтерны возвышалась над мёртвым городом, как чёрный клык, пронзающий вечно тёмное небо. Её башни, сложенные из обсидиана и мрамора, уходили ввысь на сотни метров, теряясь в клубящихся тучах, которые вампиры создали столетия назад, чтобы навсегда закрыть солнце над своими владениями. Нижние этажи Цитадели были отданы под казармы, лаборатории, темницы и хранилища. Но чем выше поднимался вампир по иерархической лестнице, тем выше он жил. Патриархи и Матриархи занимали средние ярусы. А самые верхние этажи принадлежали только троим. Прародителям. Тем, кто создал эту империю. Тем, кто когда-то был смертным, но отказался от смертности ради вечной жизни.
Зал Совета на верхнем этаже был огромен. Его стены из чёрного мрамора были украшены гобеленами, изображавшими сцены из долгой истории вампирского рода: падение Аскалона, обращение первых последователей, войны с охотниками, триумфы и поражения. Вдоль стен стояли троны — двенадцать тронов, по одному на каждый клан. Сейчас они пустовали. Патриархи и Матриархи были внизу, занимались своими делами. Здесь, наверху, собрались только избранные: трое Прародителей и их ближайшие советники — около десятка древних вампиров, чей возраст исчислялся тысячелетиями.
Алдарон Алхимик сидел в центре, в кресле, которое больше напоминало трон. Он был самым старым из троих — его кожа, когда-то бледная, теперь приобрела оттенок старого пергамента, а глаза, горящие алым, казались двумя углями в глубоких глазницах. Его длинные пальцы, унизанные кольцами с тёмными камнями, постукивали по подлокотнику. Он был недоволен. Очень недоволен.
Маркус Тёмный стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди. Он был огромен — даже для вампира. Его плечи, широкие как дверной проём, были обтянуты чёрной кожей доспеха. Его лицо, изрезанное шрамами, полученными ещё в смертной жизни, было мрачным. Он не говорил. Он просто стоял и слушал.
Итилиэль Вечная сидела у окна. Она была единственной эльфийкой среди Прародителей, и её красота — холодная, отстранённая, почти невыносимая — резко контрастировала с грубой мощью Маркуса и иссохшей древностью Алдарона. Её волосы, цвета лунного серебра, струились по плечам. Её глаза, некогда бывшие зелёными, как лес, теперь горели алым. Она смотрела в окно, на вечно тёмное небо, и, казалось, не слушала разговор. Но она слушала. Она всегда слушала.
— План провалился, — произнёс Алдарон, и его голос, сухой как шелест пергамента, разнёсся по залу. — Мы должны признать это. Мы рассчитывали, что гоблинская орда ослабит людей настолько, что они сами попросят нашей защиты. Мы рассчитывали, что эльфы будут раздавлены. Мы рассчитывали, что Синий Великан никогда не вернётся. Мы ошиблись по всем трём пунктам. Орда разбита. Эльфы выстояли. Великан вернулся. И теперь у нас проблемы.
— Проблемы? — переспросил один из советников, высокий вампир с лицом, напоминавшим хищную птицу. — Я бы сказал, катастрофа. Наши агенты докладывают, что Великан уже начал зачистку. Он охотится на остатки гоблинских племён. Он укрепляет границы. Он строит новые крепости. И он знает о нас. Он знает, что мы помогли орде добить королевский марш. Рано или поздно он придёт за нами.
— Пусть приходит, — прорычал Маркус. Его голос был низким, как грохот далёкого грома. — Мы — вампиры. Мы пережили падение империй. Мы пережили охотников, инквизицию, войны магов. Мы переживём и этого квадратного выскочку. У нас есть стены. У нас есть армия. У нас есть магия, которой нет равных. Если он посмеет сунуться в Нокс-Аэтерну, он пожалеет.
— Ты недооцениваешь его, — тихо произнесла Итилиэль, не отворачиваясь от окна. — Ты всегда недооценивал врагов, Маркус. Это твоя слабость. Ты думаешь, что сила решает всё. Но этот Великан — он не просто силён. Он — аномалия. Он победил Сумеречного Монарха. Он в одиночку разбил эльфийскую армию. Он построил крепость, которая выдержала натиск орды. И он вернулся. После всего, что он пережил, он вернулся. Это не тот враг, которого можно победить грубой силой.
— И что ты предлагаешь? — спросил Алдарон. — Сдаться? Заключить союз? Мы — Прародители. Мы не заключаем союзов со скотом.
— Я предлагаю подумать, — ответила Итилиэль. — Подумать о том, чего он хочет. Он не просто разрушитель. Он защитник. Он защищает людей, эльфов, всех, кого мы считаем скотом. Если мы продолжим охотиться на них, он будет нашим врагом. Но если мы изменим тактику… если мы предложим ему нейтралитет… может быть, он оставит нас в покое.
— Нейтралитет? — Алдарон фыркнул. — Ты говоришь как смертная. Мы — высшие хищники. Мы не просим нейтралитета. Мы его диктуем.
— Тогда готовься к войне, — сказала Итилиэль. — Потому что он не будет просить.
В зале повисла тишина. Советники переглядывались, не решаясь заговорить. Алдарон хмурился, его пальцы быстрее застучали по подлокотнику. Маркус сжимал и разжимал кулаки. Итилиэль снова отвернулась к окну. И в этот момент один из советников — молодой вампир из Клана Шепчущей Тени, который стоял у дальнего окна, — вдруг вздрогнул. Его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Он прижался к стеклу, вглядываясь в темноту за окном, и издал сдавленный вскрик.
— Что за… — начал он, и его голос сорвался на визг. — Там! Там, снаружи! Крепость! Посреди города! Огромная! Она…
— Замолчи, — оборвал его Алдарон, даже не повернув головы. — Ты находишься в Зале Совета. Здесь не принято кричать. Если у тебя галлюцинации от голода, иди вниз и поешь. Или попроси кого-нибудь научить тебя этикету. Твоё воспитание оставляет желать лучшего.
— Но я не… — попытался возразить вампир. — Я действительно вижу…
— Ты слышал, что сказал Прародитель? — процедил птицелицый советник. — Замолчи. Ты позоришь свой клан. Если ты не можешь контролировать себя, тебе не место в этом зале.
Вампир у окна задрожал, но ослушаться не посмел. Он опустил голову и отступил в тень, хотя его глаза продолжали испуганно коситься в окно. Алдарон вернулся к обсуждению, как будто ничего не произошло.
— Итак, возвращаясь к нашему разговору, — продолжил он, — я предлагаю следующий план. Мы временно сократим охоту, чтобы не привлекать внимания Великана. Одновременно мы усилим защиту Нокс-Аэтерны и начнём подготовку к возможной осаде. Если он не придёт — мы выждем и ударим позже, когда он ослабнет. Если придёт…
— Прародитель, — снова подал голос вампир у окна. На этот раз его голос был тихим, но в нём звучал такой ужас, что все в зале невольно обернулись. — Прошу вас. Посмотрите сами. Это не галлюцинация.
Алдарон раздражённо вздохнул. Он поднялся со своего кресла — медленно, величественно, как и подобает существу, прожившему несколько тысячелетий, — и направился к окну.
— Если это какая-то глупая шутка, — начал он, — я лично прослежу за тем, чтобы…
Он осёкся. Его слова застряли в горле, как кость. Он замер у окна, и его глаза, горящие алым, расширились. Этого не могло быть. Это противоречило всем законам реальности. Но это было.
Прямо посреди Нокс-Аэтерны, на главной площади, которая ещё вчера была пуста, возвышалась крепость. Огромная, монструозная, сложенная из обсидиановых блоков и тёмного кварца. Её стены, толщиной в несколько метров, уходили ввысь с невероятной скоростью — блоки появлялись из ниоткуда и вставали на место, как будто невидимый архитектор собирал гигантский конструктор. Башни росли на глазах, оплетаясь лестницами и мостами. Бойницы открывались, обнажая раздатчики со стрелами. Лавовые рвы наполнялись огнём. Големы — десятки, сотни големов — выходили из порталов, которые открывались прямо в воздухе, и выстраивались вокруг крепости. А на вершине самой высокой башни стоял он. Синий Великан. Двухметровая фигура в обсидиановой броне, с квадратным лицом и горящими фиолетовыми глазами. Он стоял и смотрел прямо на Цитадель. Прямо на окно Зала Совета. И его взгляд встретился со взглядом Алдарона.
Прародитель вампиров, существо, которое помнило падение Аскалона, которое пережило тысячелетия, которое не боялось ничего, — почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Не страх. Нет, не страх. Что-то другое. Что-то, что он давно забыл. Осознание того, что он — не самый опасный хищник в этом мире. Что есть существа, которые сильнее. Которые не боятся ни тьмы, ни смерти. Которые приходят без предупреждения и строят крепости посреди твоих городов, даже не спрашивая разрешения.
— Что это? — прошептал кто-то из советников.
— Это он, — ответила Итилиэль, и в её голосе, впервые за многие века, прозвучало что-то похожее на страх. — Синий Великан. Он пришёл.
Маркус рванулся к окну, оттолкнув Алдарона. Он посмотрел вниз, и его лицо исказилось от ярости.
— Он смеет?! — прорычал он. — Он смеет строить свою крепость в нашем городе?! Прямо перед нашей Цитаделью?! Я разорву его! Я…
— Ты ничего не сделаешь, — перебила его Итилиэль. — Посмотри внимательнее. Его крепость уже выше нашей Цитадели. У него армия. У него порталы. Он мог атаковать, но он не атакует. Он просто строит. Как будто говорит нам: «Я здесь. Я могу уничтожить вас в любой момент. Но я даю вам шанс». Он ждёт. Ждёт нашего ответа.
Алдарон медленно отступил от окна. Его руки, обычно такие твёрдые, слегка дрожали. Он посмотрел на Маркуса, потом на Итилиэль. В его глазах горела ярость — но также и что-то ещё. Расчёт. Холодный, безжалостный расчёт, который всегда был его силой.
— Значит, он хочет переговоров, — произнёс он. — Хорошо. Мы дадим ему переговоры. Но не сейчас. Сейчас мы будем наблюдать. Изучать. Искать его слабости. Он не бог. Он не бессмертен. Всё, что существует, можно уничтожить. Нужно только найти способ.
— А если способа нет? — спросила Итилиэль.
Алдарон не ответил. Он просто стоял и смотрел в окно, на крепость, которая росла прямо перед его глазами, на Син его Великана, который смотрел на него в ответ. И в этом молчании было больше страха, чем во всех криках, которые когда-либо звучали в этом зале.
А снаружи, на вершине башни, Жека стоял и смотрел на Цитадель вампиров. Он видел их лица в окне. Видел их страх. Видел их ярость. И он улыбнулся — спокойно, почти мирно.
— Они думают, что я буду ждать, — сказал он Герцогине, которая стояла рядом. — Думают, что я дам им время подготовиться. Что я буду играть по их правилам. Но я не играю. Больше не играю. Я просто строю. А когда я дострою, у них будет выбор: сдаться или умереть. И я дам им этот выбор. Потому что я больше не чудовище. Я — защитник. И я защищу этот мир. От всех. Даже от них.
Герцогиня кивнула. Она ничего не сказала. Но в её белых глазах горел огонь. Огонь, который говорил: «Я с тобой. До конца».
ГЛАВА 17. ПАДЕНИЕ НОКС-АЭТЕРНЫ
Тишина, повисшая над Нокс-Аэтерной после появления крепости, продлилась ровно до того момента, как Синий Великан завершил строительство. А когда строительство было завершено, тишина умерла.
Первый залп был оглушительным. Десятки динамитных зарядов одновременно вылетели из раздатчиков, встроенных в стены новой крепости, и обрушились на вампирские кварталы. Взрывы слились в сплошной, непрерывный грохот, от которого задрожала земля и зазвенели стёкла в окнах Цитадели. Башни, которые стояли веками, рушились, как карточные домики. Дворцы Патриархов, украшенные гобеленами и драгоценностями, превращались в груды щебня. Улицы, по которым вампиры ходили тысячелетиями, разверзались под ногами, обнажая лавовые реки, которые Жека подвёл под город через систему туннелей, прорытых големами за одну ночь. Лава текла по мостовым, пожирая всё на своём пути — статуи, фонтаны, склепы, святилища. Вампиры, застигнутые врасплох, горели заживо. Их бессмертные тела, неуязвимые для обычного оружия, оказались бессильны против огня и обсидиана.
Второй залп. Третий. Четвёртый. Пушки били безостановочно, и каждый залп уносил десятки, сотни жизней. Вампирские маги пытались создать защитные барьеры, но стрелы из раздатчиков, зачарованные Жекой на пробивание магии, легко проходили сквозь них, разрывая заклинания в клочья. Вампирские воины, элита Нокс-Аэтерны, пытались атаковать крепость, но големы, выстроившиеся вокруг неё, встречали их стеной стали и огня. Кварцевые големы проходили сквозь стены зданий и атаковали с тыла, появляясь там, где их никто не ждал. Костяные гончие настигали беглецов в узких переулках. Обсидиановые гиганты давили всё, что пыталось приблизиться к крепости, — их огромные руки-молоты крушили вампирские черепа, как яичную скорлупу.
Это была не битва. Это было истребление. И оно разворачивалось с холодной, неумолимой методичностью, которую мог оценить только тот, кто сам был когда-то игроком.
В Зале Совета на верхнем этаже Цитадели царил хаос. Советники метались, не зная, что делать. Патриархи и Матриархи, забыв о вековой гордости, требовали немедленно начать переговоры, кричали, что нужно сдаваться, пока не поздно. Маркус Тёмный орал в ответ, что они — вампиры, высшие хищники, и что любой, кто предложит сдаться, будет лично разорван им на части. Его огромные кулаки сжимались и разжимались, лицо, изрезанное шрамами, исказилось от ярости. Алдарон Алхимик, бледный как смерть, пытался сохранить остатки контроля, но его голос тонул в грохоте взрывов и криках паникующих советников.
И только Итилиэль Вечная стояла у окна и молча смотрела на гибель города.
Она была спокойна. Внешне. Её лицо, прекрасное и отстранённое, не выражало ни страха, ни гнева. Но внутри неё происходило то, чего не видел никто. Она думала. Думала так, как не думала уже много веков — с тех самых пор, как они втроём создали эликсир бессмертия и обрекли себя на вечную жизнь.
Она вспоминала. Вспоминала тот день, когда они стояли в лаборатории под Аскалоном — трое величайших умов своей эпохи, — и Алдарон поднял чашу с эликсиром. «Мы победим смерть», — сказал он тогда. И они выпили. И умерли. И воскресли уже не теми, кем были. Она помнила, как впервые почувствовала голод — не физический, а тот, другой, глубинный, который можно было утолить только чужой жизнью. Помнила, как плакала после первого убийства. Помнила, как Алдарон утешал её, говоря, что это необходимая жертва, что они — будущее этого мира, что смертные — всего лишь скот. Она верила ему. Она хотела верить. Потому что без этой веры оставалась только правда. Правда о том, что они стали чудовищами.
Она посмотрела на Алдарона. Он стоял у трона, выкрикивая приказы, которые никто не слушал, и его лицо, иссохшее и похожее на пергамент, было искажено гримасой ярости. Когда-то он был её учителем. Когда-то она уважала его. Когда-то она даже думала, что любит его — не как мужчину, а как отца, которого у неё никогда не было. Но теперь она смотрела на него и видела только старика, который не может признать своё поражение. Который скорее умрёт, чем сдастся. Который утянет за собой всех, кто ему доверился.
Она посмотрела на Маркуса. Он стоял у стены, сжимая в руках огромный меч, и его глаза горели жаждой битвы. Когда-то он был её другом. Когда-то он защищал её. Когда-то он говорил, что они — семья. Но теперь она смотрела на него и видела только зверя. Голодного, раненого, загнанного в угол зверя, который готов убивать, пока может держать оружие. В нём не осталось ничего от человека, которым он был. Только ярость. Только гордыня. Только тьма.
А потом она посмотрела в окно. Туда, где среди руин горели дворцы и храмы, где лава текла по улицам, где големы Синего Великана маршировали через её город. И где на вершине обсидиановой башни стоял он. Тот, кто построил всё это. Тот, кто победил Сумеречного Монарха. Тот, кто разбил гоблинскую орду. Тот, кто пришёл в её мир как разрушитель, а стал защитником. Она смотрела на него и понимала: он не остановится. Он не отступит. Он не примет капитуляцию на условиях вампиров. Он будет сражаться, пока не уничтожит их всех. И он победит. Потому что он всегда побеждает.
И тогда она приняла решение.
Это не было внезапным озарением. Это не было трусостью. Это был холодный, рациональный расчёт, на который способен только тот, кто прожил достаточно долго, чтобы видеть взлёт и падение империй. Она не хотела умирать. Не так. Не в огне, не под обломками, не от рук этого квадратного существа. И она не была связана с Алдароном и Маркусом ничем, кроме общей цели, которой больше не существовало. Они не были её семьёй. Они не были её народом. Они были просто двумя мужчинами, с которыми она когда-то заключила сделку. Сделка истекла. Пришло время платить по счетам.
Она повернулась к двери. Маркус заметил её движение.
— Ты куда?! — прорычал он, шагнув к ней. — Ты что, сбегаешь?!
Итилиэль остановилась. Она обернулась и посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни страха, ни вызова. Только усталость.
— Я иду к нему, — ответила она. — К Синему Великану. Я предложу ему свою капитуляцию. Может быть, он примет её. Может быть, убьёт меня. Но у меня больше шансов выжить там, чем здесь, с вами.
— Ты предаёшь нас! — голос Маркуса сорвался на рык. — После всего, что мы прошли вместе! После тысячелетий! Ты предаёшь нас как последняя…
— Как последняя кто? — перебила она, и в её голосе впервые зазвучала сталь. — Как последняя предательница? А что вы двое сделали для меня за эти тысячелетия, кроме того, что втягивали во всё новые и новые бойни? Ты, Маркус, — ты когда-нибудь спрашивал, чего я хочу? Ты, Алдарон, — ты когда-нибудь интересовался, счастлива ли я? Нет. Вам было всё равно. Вам всегда было всё равно. Я была инструментом. Полезным инструментом. Но не более. И теперь я больше не хочу быть инструментом. Я хочу жить. Даже если жизнь — это просто существование. Даже если я проклята. Я хочу увидеть, что будет дальше. И если для этого мне нужно предать вас — пусть так. Вы предали меня задолго до этого.
Она развернулась и вышла из зала. Маркус рванулся за ней, но Алдарон схватил его за руку.
— Пусть идёт, — произнёс старый алхимик, и его голос был полон горечи. — Она уже не с нами. Она сделала выбор.
Итилиэль не слышала этих слов. Она уже спускалась по лестнице Цитадели, и каждый шаг отдавался в её груди странным, незнакомым чувством. Облегчением. Она не думала, что предательство может приносить облегчение. Но это было именно оно.
Она вышла на площадь перед Цитаделью. Вокруг неё горели здания. Лава текла по мостовым, и жар от неё был такой, что плавился камень. Големы маршировали через руины, добивая последних сопротивляющихся. Дым поднимался к небу, закрывая вечные тучи, и в просветах между ними впервые за много веков проглядывали звёзды. Настоящие звёзды. Не те, что были созданы магией. А те, что горели над этим миром с начала времён. Итилиэль посмотрела на них и почувствовала, как что-то в её груди дрогнуло. Она не видела звёзд с тех пор, как они убили Аскалон. С тех пор, как они закрыли небо вечными тучами. И теперь, глядя на них, она вдруг поняла, как сильно скучала по свету.
В центре площади, на груде обломков, стоял он. Синий Великан. Двухметровая фигура в обсидиановой броне, освещённая пламенем пожаров. Его квадратное лицо было неподвижно, но в фиолетовых глазах горел огонь — не ярости, а сосредоточенности. Рядом с ним стояла Герцогиня, и её белые глаза смотрели на приближающуюся эльфийку с холодным любопытством. Чуть поодаль, с палкой управления в руках, стояла Изабель — она вызвалась сопровождать Жеку в этой операции и теперь координировала действия големов.
Итилиэль остановилась в нескольких шагах от них. Она, Прародительница вампиров, существо, прожившее тысячелетия, эльфийка, которая когда-то была одной из прекраснейших дочерей Лесного Королевства, опустилась на колени. Медленно, с достоинством, не как рабыня, а как воин, признающий поражение. Её серебристые волосы рассыпались по плечам. Её алые глаза, всё ещё горящие древней силой, встретились с фиолетовыми глазами Жеки.
— Я сдаюсь, — произнесла она, и её голос, чистый и мелодичный, разнёсся над площадью. — Я, Итилиэль Вечная, Прародительница вампиров, отдаю себя в твои руки. Я не хочу умирать. Я не хочу сражаться. Я просто хочу жить. И я готова принять любые условия, которые ты поставишь.
Жека смотрел на неё. Он видел эльфийку, которая когда-то была смертной, а стала чудовищем. Видел её глаза — алые, но не злые. Видел её лицо — прекрасное, но измученное. Видел её позу — коленопреклонённую, но гордую. Она не молила о пощаде. Она не плакала. Она просто признавала факт: она проиграла. И она была готова заплатить цену.
— Ты — одна из тех, кто напал на королевский марш, — сказал он. — Ты — одна из тех, кто убивал людей веками. Ты — одна из тех, кто считал смертных скотом. Почему я должен сохранить тебе жизнь?
— Потому что я могу быть полезной, — ответила Итилиэль. — Я знаю все секреты вампиров. Я знаю их слабости, их убежища, их планы. Я могу помочь тебе уничтожить оставшихся. Я могу помочь тебе защитить тех, кого ты защищаешь. И кроме того… — она запнулась. — Кроме того, я устала. Я устала от этой войны. Я устала от этой жизни. Я устала быть чудовищем. Я не знаю, можно ли меня простить. Я не знаю, можно ли меня искупить. Но я хочу попытаться. Если ты дашь мне этот шанс.
Жека молчал. Он думал. Не как игрок, который решает, сохранить ли трофей или выбросить. А как человек, который сам прошёл через тьму и знает, как трудно из неё выбраться. Он смотрел на эту женщину — эльфийку, вампира, врага, — и видел в ней что-то знакомое. Что-то, что он видел в зеркале каждый день в Лабиринте. Раскаяние. Усталость. Желание измениться. И он знал: если бы ему не дали шанс, он бы не стоял сейчас здесь.
— Хорошо, — сказал он. — Ты будешь жить. Но ты будешь под моим контролем. Не как пленница. Как… как поднадзорная. Ты будешь рядом со мной. Всегда. Если ты попытаешься предать меня, если ты попытаешься навредить людям или эльфам, я узнаю. И тогда никакая сила тебя не спасёт. Ты поняла?
Итилиэль кивнула.
— Я поняла. Я принимаю эти условия.
Жека протянул руку — квадратную, синюю, нечеловеческую. Итилиэль, поколебавшись мгновение, взяла её. Он помог ей подняться. И в этот момент что-то изменилось. Не в мире. В них самих. Два бывших врага, два существа, прошедшие через тьму, стояли посреди горящего города и смотрели друг на друга. И в этом взгляде было что-то, что словами не выразить. Понимание. Признание. Может быть, даже зародыш будущего уважения.
— Герцогиня, — позвал Жека. — Присмотри за ней. Если она сделает что-то подозрительное — ты знаешь, что делать.
Герцогиня кивнула. Её белые глаза встретились с алыми глазами Итилиэль. Две древние женщины — одна демон, другая вампир, — посмотрели друг на друга. И Итилиэль вдруг поняла, что эта демонесса — не просто слуга Синего Великана. Она — его друг. Его советник. Его совесть. И она будет защищать его ценой своей жизни.
— Я не сделаю ничего подозрительного, — тихо сказала Итилиэль. — Я дала слово.
— Слова вампиров недорого стоят, — ответила Герцогиня. — Но я поверю, когда увижу.
Жека повернулся к Изабель.
— Продолжай командовать големами. Алдарон и Маркус ещё в Цитадели. Они не сдадутся. Мы должны закончить это.
Изабель кивнула и подняла палку управления. Големы двинулись к Цитадели. Битва продолжалась. Но для Итилиэль она уже закончилась. Она стояла рядом с Синим Великаном — существом, которое ещё час назад было её врагом, — и смотрела, как рушится мир, который она строила веками. И в её сердце, где раньше была только тьма, теперь теплилось что-то новое. Не надежда. Не вера. Просто крошечный огонёк. Огонёк, который говорил: даже после тысячелетий ночи может наступить рассвет. Если ты готова его встретить.
ГЛАВА 18. ГЕНОЦИД
Цитадель горела.
Огромное здание из чёрного мрамора и обсидиана, которое возвышалось над Нокс-Аэтерной почти две тысячи лет, теперь было объято пламенем. Лава, подведённая Жекой через систему подземных туннелей, текла по нижним этажам, пожирая всё на своём пути — лаборатории Алдарона с их алхимическими инструментами и заспиртованными органами, казармы Маркуса с оружейными стойками и тренировочными манекенами, темницы, где томились смертные, которых вампиры держали как живой запас пищи. Всё это исчезало в огне. Всё это обращалось в пепел.
Големы шли вперёд. Они больше не маршировали ровными рядами, как в начале битвы, — бой в тесных коридорах и залах требовал иной тактики. Теперь они двигались малыми группами, зачищая этаж за этажом. Обсидиановые гиганты шли в авангарде, принимая на себя основной удар. Кварцевые призраки проходили сквозь стены и появлялись в тылу врага, сея панику. Костяные гончие прочёсывали боковые коридоры, находя и добивая раненых. Железные големы прикрывали тылы. Это был не бой. Это была зачистка. Методичная, безжалостная, неумолимая.
Жека стоял на площади перед Цитаделью и наблюдал. Он не участвовал в зачистке лично — его роль теперь была иной. Он был командующим. Он координировал действия големов через Изабель, которая держала палку управления и передавала его приказы. Рядом с ним стояла Герцогиня, чья тишина подавляла вампирскую магию на всей территории города. И чуть позади, под присмотром Герцогини, стояла Итилиэль. Она смотрела, как горит её дом, и молчала.
— Алдарон и Маркус, — произнёс Жека, не оборачиваясь. — Они всё ещё в Цитадели?
— Да, — ответила Итилиэль. Её голос был ровным, почти безжизненным. — Они на верхнем этаже. Алдарон, скорее всего, пытается активировать последний резерв — элитных стражей, которых он держал в стазисе. Маркус просто ждёт. Он хочет умереть в бою. Он всегда этого хотел.
— Ты знаешь, как отключить стражей?
— Знаю. Но для этого нужно быть внутри. Нужно добраться до лаборатории Алдарона.
Жека повернулся к ней. Его фиолетовые глаза смотрели изучающе, холодно, но без враждебности.
— Ты проведёшь нас туда?
Итилиэль встретила его взгляд. В её алых глазах что-то мелькнуло — не страх, не сомнение. Скорее, принятие.
— Да. Но у меня есть условие.
— Какое?
— Алдарон и Маркус. Они были моими соратниками. Даже если они стали чудовищами — они были моими соратниками. Я не хочу, чтобы их убивали големы. Бездушные машины, которые не понимают, что такое честь. Если им суждено умереть — пусть это сделаешь ты. Своими руками. Как воин. Как равный. Они заслужили хотя бы это.
Жека долго смотрел на неё. Потом кивнул.
— Хорошо. Я сделаю это сам.
Они вошли в Цитадель через главные ворота — вернее, через то, что от них осталось. Големы уже пробили проход, и теперь внутренние коридоры были заполнены дымом, огнём и криками. Кричали вампиры — те, кто ещё не умер. Кричали смертные узники, освобождённые из темниц и не понимающие, что происходит. Кричали раненые големы — их голоса были не человеческими, а механическими, скрежещущими, но в них тоже слышалась боль.
Жека шёл впереди. Итилиэль указывала дорогу — она знала каждый коридор, каждый поворот, каждую потайную дверь. Герцогиня следовала за ними, её белые глаза сканировали пространство в поисках угроз. Изабель осталась снаружи, координируя общую зачистку.
Они поднимались всё выше. Нижние этажи уже были полностью зачищены — там хозяйничали големы, добивая последних сопротивляющихся. Средние этажи, где жили Патриархи и Матриархи, горели. Верхние этажи, где находились личные покои Прародителей, пока держались — защитные заклинания, наложенные Алдароном столетия назад, всё ещё работали. Но они слабели с каждой минутой. Тишина Герцогини разъедала их, как кислота разъедает металл.
На предпоследнем этаже их ждали. Элитные стражи Алдарона — вампиры, которые прошли через особый ритуал усиления и были погружены в стазис много веков назад. Их было около тридцати. Они стояли в коридоре, перекрывая путь к лестнице на верхний этаж, и их глаза горели не алым, а белым — цветом чистой, незамутнённой ярости. Алдарон активировал их. Алдарон послал их на смерть.
Жека не замедлил шага. Он выхватил Клинок Тишины, и лезвие засветилось холодным фиолетовым светом. Герцогиня вскинула руки, и волна тишины ударила по стражам, заставляя их замедлиться, потерять ориентацию. А потом Жека атаковал.
Он двигался как машина — как совершенная, безжалостная машина для убийства. Его меч описывал быстрые, точные дуги, и там, где он проходил, стражи падали. Один удар — голова с плеч. Второй удар — тело, рассыпающееся пылью. Третий удар — ещё один страж, разрубленный от плеча до пояса. Он не останавливался. Не колебался. Он был игроком, который когда-то фармил мобов ради лута. Теперь он фармил их ради спасения мира. И делал это так же эффективно.
Через десять минут коридор был зачищен. Жека, тяжело дыша, стоял посреди груды тел — вернее, того, что от них осталось, потому что вампиры рассыпались в прах после смерти. Его броня была покрыта царапинами, но сам он был цел. Итилиэль смотрела на него, и в её алых глазах было что-то новое. Уважение? Страх? Она не знала. Может быть, и то и другое.
— Дальше, — сказал Жека. — Веди.
Они поднялись на верхний этаж. Здесь, в Зале Совета, их ждали двое. Алдарон Алхимик сидел на своём троне, сжимая в руках посох, и его лицо было серым от усталости. Маркус Тёмный стоял в центре зала, сжимая огромный меч, и его глаза горели безумным огнём.
— Вы пришли, — произнёс Алдарон. Его голос был тихим, но в нём звучала древняя, непоколебимая гордыня. — Вы пришли, чтобы убить нас. Но вы не понимаете, с кем имеете дело. Мы — Прародители. Мы — те, кто победил смерть. Мы — будущее этого мира. А вы — лишь временная помеха.
— Вы — прошлое, — ответил Жека. — Прошлое, которое должно умереть.
Маркус зарычал и бросился вперёд. Его меч, огромный и тяжёлый, рассёк воздух с такой силой, что задрожали стены. Жека уклонился — не отпрыгнул, а именно уклонился, пропуская лезвие в миллиметре от груди, — и контратаковал. Клинок Тишины рассёк плечо Маркуса, и тот взревел от боли. Чёрная кровь хлынула на пол. Маркус ударил снова, и снова, и снова — его атаки были быстрыми, яростными, но предсказуемыми. Жека уклонялся, блокировал, контратаковал. Он знал этот стиль боя — стиль берсерка, который полагается на силу, а не на технику. И он знал, как его победить.
Он дождался момента. Когда Маркус замахнулся для особенно сильного удара, Жека шагнул вперёд, внутрь его защиты, и вонзил Клинок Тишины в грудь вампира. Лезвие, зачарованное на остроту и немоту, прошло сквозь доспех, сквозь плоть, сквозь сердце, которое не билось уже две тысячи лет. Маркус замер. Его глаза, горящие безумным огнём, встретились с фиолетовыми глазами Жеки. В них что-то мелькнуло — не страх, нет. Скорее, удивление. А потом он рухнул на пол и рассыпался прахом.
Алдарон смотрел на это молча. Его лицо было неподвижным, но пальцы, сжимавшие посох, дрожали.
— Теперь ты, — сказал Жека, поворачиваясь к нему. — Ты можешь сдаться. Я приму твою капитуляцию. Ты будешь жить, как Итилиэль. Под надзором. С ограничениями. Но жить.
Алдарон усмехнулся. Это была горькая, надломленная усмешка.
— Жить под надзором? Как домашний зверь? Как скот? Нет, Синий Великан. Я не скот. Я — Алдарон Алхимик, создатель эликсира бессмертия, Прародитель вампиров. Я не унижусь до капитуляции. Если мне суждено умереть — я умру как подобает. В бою.
Он поднял посох, и с его кончика сорвался луч чистой тёмной энергии — заклинание, которое он готовил всё это время. Луч ударил в Жеку, и тот пошатнулся. Его броня задымилась. Сердец осталось пять. Четыре. Три. Жека выпил зелье регенерации, не глядя, и бросился вперёд. Алдарон ударил снова — на этот раз заклинанием, которое должно было парализовать врага. Но Герцогиня уже была готова. Её тишина ударила по заклинанию, разбивая его в клочья. И в этот момент Жека достиг Алдарона. Клинок Тишины рассёк воздух — и рассёк тело древнего алхимика. Алдарон упал, не издав ни звука. Его глаза, горящие алым, потухли. Его тело рассыпалось прахом.
В зале воцарилась тишина.
Жека стоял над останками двух Прародителей и тяжело дышал. Его броня была повреждена, здоровье упало до двух сердец, но он был жив. И они были мертвы. Двое из трёх. Третий стоял позади него — Итилиэль, которая смотрела на прах своих бывших соратников и молчала. В её алых глазах не было слёз. Вампиры не плачут. Но в них было что-то другое. Скорбь. Облегчение. И странное, почти невыносимое чувство свободы.
— Всё кончено, — сказал Жека. — Для них. Но не для тебя. Ты будешь жить. Ты будешь под надзором. Но если ты когда-нибудь захочешь искупить то, что сделала, — я дам тебе эту возможность. Как дал её себе.
Итилиэль кивнула. Она ничего не сказала. Но когда они выходили из горящей Цитадели, она на мгновение остановилась и посмотрела на небо. Вечные тучи, созданные вампирами, рассеивались. Сквозь них пробивались лучи солнца — настоящего солнца, которое не видели в Нокс-Аэтерне две тысячи лет. И в этих лучах прах вампиров, развеянный ветром, казался почти красивым. Как будто сама природа говорила: всё правильно. Ночь закончилась. Наступил рассвет.
ГЛАВА 19. ПЕРЕДЫШКА
Мир не стал идеальным. Он никогда не был идеальным и, наверное, никогда не будет. Но после падения Нокс-Аэтерны, после смерти Алдарона и Маркуса, после того, как вечные тучи рассеялись и над Мёртвыми Землями впервые за две тысячи лет взошло солнце, — мир стал немного лучше. Немного безопаснее. Немного светлее.
Жека стоял на балконе своего дворца в Эренвальде и смотрел на город. Город, который он когда-то захватил, перестроил, а потом бросил. Город, который выдержал осаду гоблинской орды. Город, который теперь восстанавливался — медленно, трудно, но восстанавливался. Улицы, ещё недавно заваленные обломками и трупами, были расчищены. Дома, повреждённые пожарами, отстраивались заново. На площадях играли дети — те, кто выжил. В лазаретах заканчивали лечение последние раненые. На рыночных площадях снова торговали — не оружием и боеприпасами, а едой, одеждой, игрушками. Жизнь возвращалась. Медленно, неуверенно, как первый росток после долгой зимы, но возвращалась.
Прошло три месяца с тех пор, как пала Цитадель вампиров. Три месяца с тех пор, как Жека начал свою кампанию по зачистке мира от остатков зла. Он выслеживал разрозненные племена гоблинов, которые всё ещё прятались в пещерах и глухих лесах. Он уничтожал гнёзда нежити, которые появлялись на старых полях сражений. Он запечатывал порталы в другие измерения, откуда могли прийти новые угрозы. Он работал без устали, без отдыха, без сна — он всё ещё не нуждался во сне, это тело не уставало так, как человеческое. Но даже это тело нуждалось в передышке. И Герцогиня, которая наблюдала за ним все эти месяцы, наконец сказала:
— Остановись.
Они сидели в главном зале дворца — том самом, где когда-то стоял обсидиановый трон, а теперь был накрыт длинный стол. За столом собрались все: Герцогиня, Изабель, Винсент, герцог Леопольд, который настоял на том, чтобы покинуть лазарет и присоединиться к ужину, несмотря на протесты лекарей. Итилиэль — она сидела в дальнем конце стола, молчаливая и неподвижная, как статуя, но уже не чужая. Она всё ещё была под надзором, всё ещё носила на запястье тонкий обсидиановый браслет, который Жека создал специально для неё, — браслет, который подавлял её вампирские способности, но не причинял боли. Она приняла это. Она приняла всё.
— Ты работаешь без остановки три месяца, — продолжала Герцогиня. — Ты не спишь. Ты не ешь. Ты не отдыхаешь. Ты — не машина, Жека. Даже если твоё тело может выдержать это, твой разум — нет. Ты должен остановиться. Хотя бы на день. Хотя бы на вечер.
— Я в порядке, — ответил Жека, но его голос звучал не очень убедительно.
— Ты не в порядке, — сказала Изабель. — Ты спас мир. Ты победил гоблинов. Ты уничтожил вампиров. Ты запечатал порталы. Оставшиеся угрозы — это мелочи. С ними можно разобраться позже. Ты заслужил отдых.
— Я не… — начал Жека, но осёкся. Он посмотрел на своих друзей — на Герцогиню, которая была с ним в самые тёмные времена. На Изабель, которая поверила в него, когда никто не верил. На Винсента, который прошёл с ним путь от пленника до соратника. На герцога, который когда-то был его врагом, а теперь сидел за одним столом и улыбался. Даже Итилиэль, бывшая Прародительница вампиров, смотрела на него с чем-то похожим на участие. Они все были здесь. Все, кто выжил. Все, кто стал его семьёй — странной, невозможной, но семьёй.
— Ладно, — сказал он. — Один вечер. Но только один.
И они устроили пир.
Это был не тот пир, который устраивают короли и лорды, — с сотнями блюд, с музыкантами и танцорами. Это был простой ужин, приготовленный из того, что удалось собрать: хлеб, сыр, жареное мясо, овощи с ферм, которые только начали восстанавливаться после осады. Вино из погребов герцога — несколько бутылок, которые чудом уцелели. Никакой роскоши. Никакой помпезности. Но это был лучший ужин в жизни Жеки. Потому что он был настоящим. Потому что он был с теми, кто ему дорог.
Они говорили. Не о войне. Не о стратегии. Не об угрозах. Они говорили о прошлом — о том, каким был мир до прихода Жеки, до гоблинов, до всего. Герцог рассказывал о своей молодости, о том, как он впервые взял в руки меч. Изабель — о книгах, которые она читала в детстве. Винсент — о своей службе у барона, о том, как он стал сборщиком податей и как ненавидел эту работу. Даже Итилиэль, когда её попросили, рассказала о Лесном Королевстве, каким оно было до того, как она стала вампиром, — о трёх солнцах, о храмах, о песнях, которые пели эльфы на рассвете. Её голос был тихим и печальным, но в нём звучала такая красота, что все за столом замолкли, слушая.
А потом настала очередь Жеки. Он долго молчал, глядя на свои квадратные руки. А потом начал говорить. О своём мире. О Земле. О школе, где над ним смеялись. О матери, которая работала на двух работах и всё равно находила время, чтобы приготовить ему ужин. О компьютере, который был его единственным окном в другой мир. О Minecraft. О том, как он строил там замки и города, которые никто никогда не увидит. О том, как он умер — глупо, случайно, из-за сломанного стула и собственного веса. О том, как он очнулся здесь и подумал, что это игра.
— Я был дураком, — сказал он. — Я был чудовищем. Я убивал людей и думал, что это весело. Я разрушал города и думал, что это круто. Я держал Изабель на поводке и думал, что это нормально. Потому что для меня это всё было не настоящим. А когда я понял, что это настоящее… — он замолчал. — Когда я понял, я чуть не сошёл с ума. Я не мог принять то, что сделал. Не мог простить себя. Я прятался в Лабиринте целый год, потому что боялся увидеть ваши лица. Боялся, что вы будете ненавидеть меня. Что вы никогда не простите.
— Но мы простили, — тихо сказала Изабель.
— Да, — ответил Жека. — Вы простили. И это… это самое большое чудо, которое со мной случилось. Больше, чем все порталы и все големы. Вы простили меня. И я… я не знаю, как вас благодарить. Я не знаю, заслуживаю ли я этого. Но я сделаю всё, чтобы быть достойным. Всё.
За столом повисла тишина. Не неловкая — тёплая. Тишина, в которой слова были не нужны. А потом герцог поднял кубок.
— За Синего Великана, — сказал он. — За того, кто пришёл как разрушитель, а стал защитником. За того, кто спас нас всех. За Жеку.
— За Жеку! — подхватили все, и даже Итилиэль, поколебавшись, подняла свой кубок.
Жека смотрел на них — на своих друзей, на свою семью, — и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Что-то, что он давно забыл. Что-то, что было похоже на счастье.
Пир продолжался до поздней ночи. Они ели, пили, смеялись, рассказывали истории. Винсент, выпив лишнего, пытался научить голема танцевать — безуспешно, потому что големы не были запрограммированы на танцы. Изабель и Герцогиня о чём-то тихо беседовали в углу, и Жека заметил, что они улыбаются — обе, даже Герцогиня, которая обычно была сдержанна. Герцог уснул прямо за столом, и его дочь укрыла его плащом. Итилиэль сидела у окна, глядя на звёзды, и её лицо, обычно бесстрастное, выражало странный, почти забытый покой.
А Жека сидел во главе стола и смотрел на них. Он думал о том, как далеко они прошли. О том, сколько боли было позади. О том, сколько работы ещё впереди. Но сейчас, в этот момент, он не думал о работе. Он просто был здесь. Со своими друзьями. Со своей семьёй. В мире, который он когда-то разрушал, а теперь защищал. И это было хорошо. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило жить.
Когда рассвет начал заниматься над Эренвальдом, Жека вышел на балкон. Он смотрел на город, на стены, которые он построил, на големов, которые патрулировали улицы, на флаг с гербом герцога, который развевался над башней. Всё это было его наследием. Не игрой. Не фармом. Наследием. Тем, что он оставит после себя. Тем, что будут помнить люди, когда он уйдёт — если он вообще сможет уйти. Если его бессмертное тело вообще когда-нибудь умрёт. Но даже если он будет жить вечно — он знал, что делать. Защищать. Помогать. Искупать. И иногда — отдыхать. С теми, кто ему дорог. Потому что даже вечность не имеет смысла, если ты проводишь её в одиночестве.
ГЛАВА 20. ТЕНИ ПРОШЛОГО
Жека находился в подземном тоннеле глубоко под Скалистыми горами, когда получил донесение. Он выслеживал одно из последних крупных гнездовий гоблинов — около трёх тысяч особей, которые укрылись в заброшенных гномьих шахтах и совершали набеги на окрестные деревни. Операция шла по плану: големы блокировали выходы, костяные гончие прочёсывали боковые тоннели, а сам Жека с отрядом обсидиановых гигантов продвигался к центральной пещере, где, по данным разведки, засела матка — самка-прародительница, способная производить на свет десятки новых гоблинов в день.
Воздух в тоннеле был спёртым и влажным, пах плесенью и гоблинским помётом. Стены, грубо вырубленные в скальной породе, были покрыты слизью и светящимися грибами. Где-то впереди слышались крики гоблинов — они знали, что их окружили, и готовились к последнему бою. Жека шёл впереди, сжимая в руке Клинок Тишины, и его лицо было сосредоточенным. Он больше не получал удовольствия от убийства. Но он понимал его необходимость.
— Левый фланг зачищен, — доложил голем-командир механическим голосом. — Правый фланг зачищен. Центральная пещера в ста метрах впереди.
— Продолжайте окружение, — приказал Жека. — Никто не должен уйти.
И в этот момент в его голове раздался голос. Холодный, механический, но знакомый. Голос Герцогини, переданный через амулет связи, который Жека создал несколько месяцев назад на основе редстоуна и магии Пустоты.
— Жека, — произнесла она, и в её голосе звучало что-то, чего он никогда раньше не слышал. Не тревога. Не страх. Что-то более глубокое. Что-то, похожее на давно забытую боль, которая спала десять тысяч лет и вдруг проснулась. — Ты должен вернуться. Немедленно. Они здесь.
Жека остановился. Големы замерли, ожидая приказа.
— Кто? — спросил он, хотя что-то внутри него уже знало ответ.
— Те, кто уничтожил мой мир. Те, кто убил моих богов. Те, кто разобрал Эйтарион на части, чтобы посмотреть, что внутри. Исследователи. Они здесь. В этом мире. На этот раз — на эльфийском лесе. Они пришли не через порталы, Жека. Они пришли с неба.
Жека почувствовал, как внутри у него что-то похолодело. Он помнил эту историю. Герцогиня рассказывала её ему там, на вершине маяка, в долгие месяцы его затворничества. Эйтарион. Мир с тремя солнцами. Белые города. Храмы, открытые небу. И они — существа, которые пришли из другого мира и разобрали её реальность на части. Которые убили её богов. Которые были похожи на него самого — такого, каким он был раньше.
— Я выхожу, — сказал он. — Держитесь. Я буду через час.
Он развернулся и побежал к выходу из тоннеля, оставив големов завершать зачистку. Его квадратные ноги стучали по камню, эхо разносилось под сводами, а в голове крутилась одна мысль: «Только не снова. Только не сейчас. Мы только начали жить».
Он выбрался на поверхность через старую гномью шахту и сразу активировал портал. Обсидиановая рама вспыхнула фиолетовым, и Жека шагнул в неё, даже не замедлившись.
Эльфийский лес встретил его дымом.
Он вышел из портала на поляне перед крепостью — той самой, которую построил когда-то, а потом восстановил вместе с эльфами. И первое, что он увидел, подняв глаза к небу, заставило его замереть.
Над лесом, затмевая солнце, висели корабли.
Они не были похожи ни на что, что Жека видел в этом мире. Не деревянные галеры, не парусные фрегаты, не воздушные шары, которые люди иногда строили для разведки. Эти корабли были сделаны из металла и света. Их корпуса, гладкие и обтекаемые, отливали серебром и перламутром, а по бортам бежали линии холодного голубого огня. Они не шумели — ни скрипа, ни гула, ни свиста ветра. Они просто висели в воздухе, неподвижные, как будто сама реальность держала их на невидимых ладонях. Их было около дюжины — большие, размером с городской квартал каждый, и множество мелких, похожих на серебристых рыб, что кружили между деревьями, высматривая добычу.
А внизу, на земле, горел лес.
Не весь — только участки. Точечные пожары, разожжённые не для уничтожения, а для того, чтобы выгнать эльфов из укрытий. Жека видел, как серебристые корабли опускались к земле, как из них выходили фигуры — высокие, тонкие, облачённые в гладкую белую броню без швов и стыков. Они двигались быстро и точно, как машины. Они не убивали всех подряд. Они выбирали. Хватали эльфов — живых, кричащих, сопротивляющихся — и уносили на свои корабли. А тех, кто пытался помешать, убивали. Не жестоко. Не с наслаждением. Просто эффективно. Один выстрел из странного оружия, похожего на жезл, — и эльф падал замертво, без крови, без ран, просто переставая жить.
Это был не штурм. Не осада. Это был сбор образцов.
Герцогиня ждала его у ворот крепости. Она была бледна — даже для демонессы с фарфоровой кожей. Её белые глаза, обычно спокойные, сейчас горели тем огнём, который Жека видел только раз — когда она рассказывала ему о гибели своего мира. Рядом с ней стояли Королева Итиль, Лорд Корней, чьё тело было покрыто свежими ранами, и несколько Хранителей Рощ. Итилиэль, бывшая Прародительница вампиров, стояла чуть поодаль, и её алые глаза были устремлены к небу. Даже она, видевшая падение империй, выглядела встревоженной.
— Докладывай, — сказал Жека, подходя.
Герцогиня посмотрела на него, и он увидел в её глазах всю боль десяти тысяч лет.
— Они пришли сегодня на рассвете, — сказала она. — С луны. Мы думали, что луна — это просто небесное тело. Мы ошибались. Там их база. Там они скрывались всё это время. Они наблюдали за нами. Ждали. Изучали. А теперь решили, что пора действовать. Они берут эльфов. Живых. Для опытов. Как тогда, в Эйтарионе. Сначала они берут образцы. Потом они начнут разбирать мир на части, чтобы понять, как он устроен. А когда поймут — уничтожат. Просто потому, что он им больше не нужен.
Жека смотрел на корабли. На их холодную, совершенную красоту. На их безмолвную, неумолимую мощь. И где-то глубоко внутри него закипала ярость. Не та ярость, которую он испытывал в битвах, — горячая и быстрая. Эта ярость была холодной. Как лёд. Как сталь. Как сама смерть.
— Они — как я, — произнёс он тихо. — Каким я был. Они думают, что это игра. Что мы — просто образцы. Что наш мир — просто лаборатория.
— Да, — подтвердила Герцогиня. — Именно так они думают. Именно так они всегда думали. Они не злые. Не жестокие. Они просто… любопытные. Им интересно, как работает реальность. Как работают души. Как работает боль. И они будут разбирать этот мир на части, пока не поймут. Или пока не уничтожат всё живое. В Эйтарионе им понадобилось триста лет. Здесь — не знаю. Может быть, меньше. Может быть, больше. Но итог будет тем же.
— Нет, — сказал Жека. — Не будет. В Эйтарионе у тебя не было меня. У тебя не было големов. У тебя не было тех, кто готов сражаться. Сейчас всё иначе. Сейчас я здесь. И я не позволю им уничтожить этот мир.
Он повернулся к Королеве Итиль.
— Сколько эльфов они уже забрали?
— Около сотни, — ответила она, и её голос, обычно мелодичный, дрожал от гнева. — Они пришли внезапно. Мы не успели организовать оборону. Наши маги пытались атаковать их корабли, но их оружие… оно подавляет магию. Наши стрелы не пробивают их броню. Наши мечи не оставляют царапин. Мы беспомощны против них.
— Вы не беспомощны, — возразил Жека. — У вас есть я. У вас есть мои големы. У вас есть Герцогиня, которая знает их слабости. Мы будем сражаться. Но сначала нужно понять, с чем мы имеем дело. Герцогиня, расскажи мне всё. Всё, что ты помнишь. Как они атакуют? Как защищаются? Как их можно убить?
Герцогиня кивнула. Она закрыла глаза, собираясь с мыслями, и когда заговорила, её голос был тихим, но твёрдым.
— Они — не живые существа в нашем понимании. У них нет тел, как у нас. Они — чистое сознание, заключённое в оболочки. Эти оболочки можно уничтожить, но это не убьёт их — они просто перенесутся в другую. Чтобы убить Исследователя по-настоящему, нужно уничтожить его ядро — сферу, которая находится в центре оболочки. Обычное оружие не пробьёт её. Нужна магия Пустоты. Или что-то, что может разрушить саму структуру реальности.
— Как Клинок Тишины, — сказал Жека.
— Да. Твой меч, зачарованный антимагией, может пробить их защиту. Но у тебя только один такой меч. А их — сотни. Может быть, тысячи. И у них есть корабли. Эти корабли — не просто транспорт. Это оружие. Они могут стрелять энергией, которая разрушает материю на фундаментальном уровне. Они могут создавать силовые поля, которые не пробить ничем. И они могут телепортироваться — не через порталы, а мгновенно, в любую точку. Мы не сможем победить их в открытом бою. Нужна стратегия. Нужна хитрость. Нужно ударить туда, где они не ожидают.
— Их база на луне, — задумчиво произнёс Жека. — Если мы уничтожим базу, мы уничтожим их командный центр. Их связь. Их ресурсы. Мы сможем отрезать их от подкреплений и добить тех, кто останется здесь.
— Ты говоришь о том, чтобы отправиться на луну? — спросила Итилиэль. — Это безумие. У нас нет кораблей, способных летать в пустоте между мирами. У нас нет защиты от холода и безвоздушного пространства. Мы даже не знаем, что там, на поверхности.
— Я знаю, — сказал Жека. — И я знаю, как туда добраться. У меня есть порталы. Мне просто нужно знать координаты. А координаты я могу вычислить, если поймаю один из их кораблей и изучу его.
Он посмотрел на небо, на серебристые корабли, висящие над лесом. Его фиолетовые глаза сузились.
— Сначала мы спасём тех, кого они уже захватили. Потом мы захватим один из их кораблей. А потом мы отправимся на луну и покажем им, что бывает с теми, кто считает этот мир своей лабораторией. Они думают, что мы — образцы? Пусть думают. Они ещё не знают, что один из образцов — это я.
Герцогиня посмотрела на него. В её белых глазах, где раньше была только боль, теперь горел огонь. Огонь надежды. Огонь веры. Огонь, который говорил: на этот раз всё будет иначе. На этот раз мы победим.
ГЛАВА 21. ПРОРЫВ
Жека действовал быстро. Времени на раздумья не было — каждый час, каждая минута промедления означали, что ещё один эльф исчезнет в чреве серебристого корабля, чтобы стать подопытным образцом в лабораториях Исследователей. Он развернул командный пункт прямо у ворот крепости, наспех расставив верстаки, сундуки с ресурсами и походный пульт управления големами. Вокруг него собрались все, кто мог сражаться: Королева Итиль с Хранителями Рощ, Лорд Корней, чьи раны уже затягивались благодаря магии леса, Леди Утренняя Роса, чей смех сейчас звучал не мелодично, а тревожно, Итилиэль с её тысячелетним опытом войны, и конечно, Герцогиня — его правая рука, его совесть, его самый верный союзник.
— Значит так, — начал Жека, раскладывая на верстаке грубую карту леса. — У нас три цели. Первая: спасти эльфов, которых они уже захватили. Вторая: отогнать корабли от леса. Третья: захватить один из кораблей целым или хотя бы частично, чтобы изучить их технологии и понять, как добраться до их базы на луне. Вопросы?
— Как мы пробьём их силовые поля? — спросила Итилиэль. — Я пыталась атаковать один из кораблей магией. Мои заклинания просто рассеялись.
— Магия не работает, — подтвердила Герцогиня. — Их защита основана на технологии, которая подавляет магические поля. Но у них нет защиты против физического воздействия достаточной силы. И у них нет защиты против того, чего они не понимают. Против аномалий. Против тебя, Жека.
— Именно, — кивнул Жека. — Я — аномалия. Мои способности работают не на магии, а на… на чём-то другом. На правилах игры, которые я принёс с собой. Их силовые поля не остановят мои блоки. Их броня не выдержит динамит. Их оружие не сможет заблокировать Клинок Тишины. Мы используем это.
Он развернул карту и начал расставлять метки — маленькие обсидиановые кубики, обозначающие позиции.
— Королева Итиль, вы возьмёте Хранителей и ударите с севера. Не в лоб — отвлекающий манёвр. Зажгите лес, создайте иллюзии, заставьте их думать, что основные силы там. Лорд Корней, вы пойдёте под землёй. Ваши корни могут достать до их кораблей, которые висят низко. Обвейте их, удерживайте на месте — хотя бы на несколько минут. Леди Утренняя Роса, ваш смех может дезориентировать их пилотов. Используйте его. Итилиэль и Герцогиня — вы со мной. Мы идём в центр, к самому большому кораблю. Там, судя по всему, их командный пункт. Там же, скорее всего, держат пленных. Мы пробьёмся внутрь, освободим эльфов и заложим динамит. Когда корабль начнёт падать — остальные отступят. Вопросы?
Вопросов не было. Все понимали: план рискованный, почти самоубийственный. Но другого плана не было. И они пошли.
Битва началась на северном фланге. Королева Итиль, верхом на лесном олене, повела Хранителей в атаку. Эльфийские маги зажгли деревья — не для того, чтобы уничтожить лес, а чтобы создать дымовую завесу и отвлечь внимание. Лучники осыпали корабли стрелами — не для того, чтобы пробить броню, а чтобы заставить их защитные системы реагировать. И это сработало. Серебристые корабли развернулись на север, их орудия засветились, и первые залпы обрушились на лес.
В этот момент Лорд Корней ударил. Его корни, толстые как вековые дубы, вырвались из-под земли и оплели два корабля, которые висели слишком низко. Металл заскрежетал. Корабли задрожали, пытаясь вырваться. Их орудия развернулись вниз, поливая землю огнём, но корни держали. Леди Утренняя Роса засмеялась — и её смех, усиленный магией леса, прокатился над полем боя. Пилоты кораблей, существа, не знавшие страха, вдруг почувствовали то, чего не чувствовали никогда. Растерянность. Дезориентацию. Их движения стали медленнее. Их выстрелы — менее точными.
А в центре, под прикрытием этого хаоса, Жека, Герцогиня и Итилиэль пробирались к главному кораблю.
Он висел над поляной, где когда-то росло Древо Предтеч, — огромный, серебристый, похожий на гигантскую каплю ртути, застывшую в воздухе. Его корпус был гладким, без единого шва, без иллюминаторов, без видимых входов. Но Жека знал: вход есть всегда. Нужно только его найти.
— Герцогиня, глуши их сенсоры, — приказал он. — Итилиэль, прикрывай. Я буду строить.
Он достал из инвентаря блоки обсидиана и начал возводить лестницу прямо в воздухе. Блок за блоком, он поднимался всё выше, и его руки мелькали с той скоростью, которую может развить только тот, кто провёл тысячи часов за строительством. Исследователи заметили его — их орудия развернулись, — но Герцогиня уже раскинула свою тишину, и их сенсоры ослепли. Итилиэль, используя вампирскую скорость, металась между деревьями, отвлекая мелкие корабли-разведчики.
Через несколько минут Жека достиг корпуса. Он ударил по нему кулаком — раз, другой, третий. Тук-тук-тук. Металл, неизвестный науке этого мира, поддался, как обычный камень, и превратился в аккуратный кубик. Жека убрал его в инвентарь и шагнул внутрь.
То, что он увидел, заставило его на мгновение замереть. Внутренности корабля были такими же чуждыми, как и всё, что создавали Исследователи. Стены из светящегося материала, пол, который, казалось, плыл под ногами, коридоры без углов — всё плавное, обтекаемое, органическое. Но самое страшное было впереди. Вдоль стен коридора, в прозрачных капсулах, висели эльфы. Живые. Они были без сознания, но их лица, искажённые беззвучными криками, говорили о том, что они пережили. К их телам тянулись тонкие нити — какие-то инструменты, которые что-то измеряли, что-то забирали, что-то изучали.
— Они уже начали, — прошептала Герцогиня, появившаяся за спиной Жеки. — Они изучают их. Боль. Страх. Надежду. Всё. Они разбирают их на части, даже не прикасаясь.
Жека ничего не ответил. Он просто двинулся вперёд, сжимая Клинок Тишины. Его шаги были тяжёлыми, но быстрыми. Он проходил мимо капсул, и его фиолетовые глаза сканировали пространство в поисках врагов. И они появились.
Исследователи. Они вышли из стен — буквально вышли, как будто стены были дверями. Высокие, тонкие, в белой броне без швов. Их лица — или то, что было у них вместо лиц, — были скрыты за гладкими масками без черт. В руках они держали жезлы — то самое оружие, которое убивало эльфов одним выстрелом. Их было около десятка. Они двигались синхронно, как единый организм. И они не колебались.
Первый выстрел ударил в стену рядом с Жекой, и материал стены просто исчез — не взорвался, не расплавился, а именно исчез, как будто его никогда не было. Жека уклонился, перекатился, метнул динамит. Взрыв разметал двоих Исследователей — их оболочки лопнули, и внутри оказались светящиеся сферы, которые тут же попытались улететь. Но Жека был готов. Клинок Тишины рассёк одну сферу, потом вторую. Они взорвались беззвучными вспышками света и исчезли.
— Бейте по сферам! — крикнул он. — Это их ядра!
Итилиэль, ворвавшаяся в коридор с другой стороны, использовала свою вампирскую скорость, чтобы уклоняться от выстрелов. Её клинки, зачарованные кровью тысячелетий, не могли пробить силовые поля, но она и не пыталась. Она отвлекала. А Жека убивал. Одного за другим. Сфера за сферой. Через несколько минут коридор был зачищен.
— Пленные, — сказала Герцогиня. — Мы должны вытащить их.
— Вытаскивайте, — ответил Жека. — А я иду дальше. К командному центру. Я должен понять, как они управляют кораблём. И я должен найти способ добраться до луны.
Он двинулся вглубь корабля, оставляя за собой дорожку из разрушенных стен и поверженных врагов. Чем дальше он шёл, тем больше понимал: эти существа — не просто игроки. Они — нечто большее. Они — цивилизация, которая превратила научное любопытство в смысл существования. Они не злые. Им просто всё равно. Их не волнует боль других существ, потому что они давно перестали считать боль чем-то значимым. Для них это просто данные. Информация. Ресурс. И от этого понимания становилось ещё страшнее. Потому что Жека когда-то был таким же. И он знал: таких существ нельзя переубедить. Их можно только остановить.
Командный центр корабля был огромен. В центре, в бассейне из светящейся жидкости, плавала сфера — Главное Ядро, мозг корабля. Вокруг него суетились Исследователи поменьше — их оболочки были тоньше, прозрачнее, как будто они были менее важными. Жека ворвался в зал, рубя всех, кто попадался под руку. Он добрался до Главного Ядра и занёс Клинок Тишины. Но прежде чем он ударил, в его голове раздался голос. Не через уши — прямо в сознании, как тогда, в Лабиринте, когда с ним говорил Сумеречный Монарх. Голос был холодным, безэмоциональным, но не враждебным. Скорее, заинтересованным.
«Ты — аномалия. Ты не принадлежишь этому миру. Ты не принадлежишь ни одному из известных нам миров. Ты — игрок. Мы наблюдали за тобой. Мы изучали тебя. Ты изменился. Это интересно. Мы хотим понять. Сотрудничество вознаграждается. Сопротивление…»
— Засуньте своё сотрудничество куда подальше, — перебил Жека и рассёк Главное Ядро пополам.
Корабль содрогнулся. Свет погас. Стены начали терять форму. Жека понял: без Ядра корабль рухнет. Он бросился обратно по коридорам, собирая по пути Герцогиню и Итилиэль, которые уже вытащили часть пленных. Они выбрались наружу за секунды до того, как корабль начал падать. Огромная серебристая капля рухнула на землю, подминая под себя деревья и вздымая тучу пыли. Остальные корабли, лишившись командного центра, начали отступать. Они поднимались всё выше, уходя в небо, к луне, которая висела над горизонтом — холодная, равнодушная, чужая.
Жека стоял на поляне, тяжело дыша, и смотрел, как они уходят. Герцогиня подошла к нему. Её белые глаза сияли.
— Ты сделал это, — сказала она. — Ты прогнал их. Ты спас эльфов. Ты…
— Мы ещё не закончили, — перебил он. — Их база на луне. Пока она там, они вернутся. Снова и снова. Нам нужно добраться до них. Нам нужно уничтожить их источник.
Он развернулся и пошёл к крепости. Там, в подземелье, у него была портальная комната. Он начал строить новую раму — больше, чем все предыдущие, используя самые мощные материалы, которые у него были: обсидиан, тёмный кварц, слёзы Пустоты. Он работал несколько часов, не останавливаясь, не отдыхая. А когда рама была готова, он поджёг её огнивом. Портал вспыхнул. Но вместо того чтобы раскрыться в сияющий проход, он задрожал, запульсировал и погас. Жека попробовал снова. Снова. Снова. Ничего. Портал не работал.
— Что-то мешает, — произнесла Герцогиня, наблюдавшая за его попытками. — Что-то блокирует связь между мирами на таком расстоянии. Возможно, их база создаёт поле, которое глушит порталы. Возможно, сама луна…
— Тогда мы полетим туда сами, — сказал Жека. — Если порталы не работают, мы используем их же технологию. Мы захватили обломки корабля. Мы изучим их. Мы построим свой корабль. Я строил замки, крепости, города. Я построю и это.
Он посмотрел на небо, на луну, которая висела над горизонтом. Его фиолетовые глаза горели холодным, решительным огнём.
— Они думают, что могут прятаться там, наверху, и безнаказанно нападать на нас. Они ошибаются. Я достану их. Даже если для этого мне придётся построить лестницу до самой луны. Я достану их. Обещаю.
ГЛАВА 22. ПЕПЕЛ И ПРАХ
Обломки корабля лежали на поляне, как труп поверженного зверя.
Огромная серебристая капля, ещё недавно бывшая командным центром Исследователей, теперь представляла собой груду искорёженного металла и светящихся осколков. Падение с высоты разрушило корпус, но не уничтожило его полностью — материал, из которого Исследователи строили свои корабли, был прочнее всего, что знал этот мир. Он не горел, не плавился, не поддавался коррозии. Даже сейчас, после крушения, обломки всё ещё светились холодным голубым светом, и этот свет пульсировал, как сердцебиение умирающего.
Жека стоял перед обломками, скрестив руки на груди. Он не спал двое суток. Его броня была покрыта царапинами и вмятинами, здоровье восстановилось не до конца, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на корабль и думал. Думал о том, что порталы на луну не работают. Думал о том, что Исследователи вернутся — если не завтра, то через неделю, через месяц, через год. Думал о том, что единственный способ добраться до их базы — это использовать их же технологию. И вот она лежала перед ним, искорёженная, но всё ещё, возможно, рабочая.
— Ты уверен? — спросила Герцогиня, стоявшая рядом. — Мы не знаем, как это работает. Мы не знаем, какие ловушки они могли оставить. Это риск.
— У нас нет выбора, — ответил Жека. — Портал не работает. Другого способа добраться до луны я не вижу. Мы должны понять, как летают их корабли. Должны найти способ построить свой. Или использовать этот. Если мы сможем починить его хотя бы частично…
— Это безумие, — произнесла Итилиэль. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и её алые глаза смотрели на обломки с плохо скрываемым отвращением. — Ты говоришь о том, чтобы использовать технологию существ, которые уничтожили целые миры. Ты не знаешь, что может пойти не так.
— Я знаю, что может пойти не так, если мы ничего не сделаем, — возразил Жека. — Они вернутся. Снова и снова. И каждый раз будут забирать людей, эльфов, всех, кого смогут. Мы не можем ждать. Мы должны действовать.
Он повернулся к обломкам и начал спускаться в расщелину, которую падение проделало в корпусе корабля. Герцогиня последовала за ним. Итилиэль, поколебавшись мгновение, пошла следом.
Внутри корабль был тёмен и тих. Светящиеся стены, которые Жека видел во время битвы, потускнели и теперь лишь слабо мерцали, как догорающие угли. Коридоры были завалены обломками. Капсулы, в которых держали пленных эльфов, разбились при падении — к счастью, всех пленных успели вытащить до крушения. В воздухе стоял странный запах — не горелого металла, не дыма, а чего-то другого, чему Жека не мог подобрать названия. Что-то острое, химическое, чужое.
— Командный центр был там, — сказал он, указывая вглубь корабля. — Главное Ядро я уничтожил, но должны быть вспомогательные системы. Навигация, двигатели, связь. Если мы найдём что-то, что можно использовать…
Они продвигались медленно, осторожно переступая через обломки. Где-то в глубине корабля что-то гудело — низкий, едва слышный звук, похожий на гул далёкого водопада. Жека шёл на этот звук, надеясь, что он приведёт его к двигательному отсеку или к幸存шим системам управления. Через несколько минут они вышли в небольшой зал, который, судя по всему, был чем-то вроде инженерного отсека. Стены здесь были покрыты панелями с мерцающими символами — не буквами, не рунами, а какими-то абстрактными геометрическими фигурами, которые менялись, стоило отвести взгляд. В центре зала, на постаменте из светящегося материала, лежала сфера. Маленькая, размером с кулак, но такая же, как Главное Ядро — только меньше. Она пульсировала, и каждый импульс сопровождался тем самым низким гулом.
— Вспомогательное ядро, — прошептала Герцогиня. — Они используют их для питания отдельных систем. Если мы сможем извлечь его и изучить…
Жека подошёл ближе. Сфера была прекрасна. Холодный голубой свет, исходящий от неё, заливал зал, и в этом свете всё казалось нереальным, как во сне. Он протянул руку. Его пальцы — квадратные, синие, нечеловеческие — почти коснулись поверхности сферы. И в этот момент что-то изменилось.
Гул усилился. Свет стал ярче. Символы на стенах начали меняться быстрее, сливаясь в один сплошной поток. Жека понял, что происходит, за долю секунды до того, как это случилось. Он узнал этот паттерн. Он сам использовал его сотни раз. Самоуничтожение. Кто-то — или что-то — активировало протокол уничтожения корабля.
— НАЗАД! — закричал он, хватая Герцогиню и Итилиэль и толкая их к выходу. — БЕЖИТЕ!
Они побежали. Коридоры, по которым они только что шли, начали схлопываться — не взрываться, не гореть, а именно схлопываться, как будто сама реальность сворачивалась внутрь себя. Стены исчезали. Пол уходил из-под ног. Жека бежал, волоча за собой двух женщин, и его квадратные ноги стучали по исчезающему металлу. Выход был уже близко — он видел свет, пробивающийся сквозь пробоину в корпусе. Ещё несколько шагов…
А потом мир превратился в свет.
Взрыв — если это можно было назвать взрывом — был беззвучным. Не было ни грохота, ни огня, ни ударной волны. Вместо этого пространство вокруг корабля на мгновение исказилось, как отражение в потревоженной воде, а потом схлопнулось. Корабль исчез. Не взорвался, не рассыпался на куски, а просто перестал существовать. На его месте остался только кратер — идеально круглый, глубиной в несколько десятков метров, с оплавленными краями, которые светились холодным голубым светом.
Жеку отбросило взрывной волной — не физической, а какой-то иной, которая прошла сквозь броню, сквозь тело, сквозь саму его суть. Он пролетел несколько десятков метров и врезался в ствол дерева-стража. Его здоровье упало до одного сердца. Его броня треснула в нескольких местах. Его Клинок Тишины, выпавший из руки, лежал в стороне, и лезвие его потускнело. Герцогиня и Итилиэль, которых он толкнул вперёд, тоже пострадали — Герцогиня лежала без сознания, придавленная обломком ветви, Итилиэль пыталась подняться, но её правая рука висела плетью, сломанная в нескольких местах.
Жека попытался встать. Не смог. Его тело, квадратное и неестественное, не слушалось. Интерфейс перед глазами мерцал, показывая критические показатели: здоровье — 1, броня — 0, активные эффекты — отсутствуют. Он попытался дотянуться до инвентаря, чтобы достать зелье, но координация была нарушена. Он просто лежал, привалившись к дереву, и смотрел на кратер, оставшийся на месте корабля. Корабля больше не было. Технологии Исследователей больше не было. Единственный шанс добраться до луны только что исчез в вспышке холодного голубого света.
К нему подбежали эльфы. Королева Итиль, Лорд Корней, Хранители. Они помогли ему подняться, дали зелье, перевязали раны Герцогине и Итилиэль. Жека молчал. Он сидел на корнях дерева-стража и смотрел на кратер. Его квадратное лицо не выражало эмоций, но те, кто знал его, видели: он потрясён.
— Они предусмотрели это, — тихо произнесла Герцогиня, когда пришла в себя. Её голос был слабым, но в нём звучала горечь. — Они всегда предусматривают. Когда мы сражались с ними в Эйтарионе, их корабли самоуничтожались при любой попытке захвата. Они не оставляют технологий врагу. Никогда. Мы не сможем использовать их корабли. Мы не сможем изучить их двигатели. Мы заперты здесь.
Жека молчал. Он смотрел на кратер и думал. Думал о том, что его самый сильный козырь — способность ломать и использовать вражеские технологии — только что был выбит у него из рук. Думал о том, что порталы не работают. Думал о том, что кораблей больше нет. Думал о том, что Исследователи, скорее всего, уже знают о попытке захвата и в следующий раз будут ещё осторожнее. Думал о том, что он обещал защитить этот мир, а теперь не знает, как это сделать.
— Мы найдём другой способ, — сказал он наконец. Его голос был тихим, но твёрдым. — Я не знаю, какой. Я не знаю, как. Но я найду. Я строил замки, крепости, города. Я строил армии. Я строил целые миры. Я построю способ добраться до них. Даже если для этого мне придётся построить лестницу до самой луны. Я не сдамся. Никогда.
Он поднялся. Его тело всё ещё болело, здоровье восстановилось не до конца, но он стоял. Герцогиня посмотрела на него, и в её белых глазах что-то дрогнуло. Она знала его достаточно долго, чтобы понимать: когда он говорит таким голосом, он сделает то, что сказал. Даже если это кажется невозможным. Даже если это действительно невозможно. Он найдёт способ. Или умрёт, пытаясь. Но он не сдастся. Никогда.
А над лесом, в небе, луна висела всё так же равнодушно — холодный серебристый диск, на котором прятались те, кто считал себя выше всех. Они не знали, что внизу, на поверхности мира, который они хотели разобрать на части, жил тот, кто когда-то был таким же, как они. Тот, кто изменился. Тот, кто теперь стоял на страже. И он ещё не закончил.
ГЛАВА 23. ВЫСТРЕЛ В НЕБО
Жека начал строить на рассвете. Он не сказал никому ни слова. Просто пришёл на равнину к востоку от эльфийского леса — туда, где земля была ровной и твёрдой, где не было ни деревьев, ни построек, ни живых существ, — и начал работать. Герцогиня, Итилиэль, Королева Итиль, Изабель, Винсент — все они наблюдали за ним издалека, не решаясь подойти. Они видели, как он расставляет блоки, как монтирует механизмы, как прокладывает редстоун, — но они не понимали, что он строит. Это не было похоже ни на одну из его предыдущих построек. Не крепость. Не башня. Не портал. Это было что-то иное. Что-то, чего они никогда не видели. Что-то, от чего у них сжимались сердца.
Огромная платформа из обсидиана и тёмного кварца росла над равниной, поднимаясь всё выше и выше на массивных опорах. Её размеры были колоссальны — сто блоков в длину, пятьдесят в ширину. По всей поверхности платформы, ровными рядами, Жека устанавливал динамитные пушки. Не те пушки, которые он использовал для обороны крепостей, — эти были другими. Их стволы, длинные и тонкие, были направлены не вниз, не на врага, а вверх. В небо. К луне. Рядом с каждой пушкой он ставил раздатчики, заряженные особыми капсулами — полыми внутри, созданными из смеси обсидиана, слёз Пустоты и костяных блоков. Капсулы были достаточно большими, чтобы вместить голема. Или человека.
Големы выстраивались рядами перед платформой. Все, кто у него остались после битвы с вампирами и зачистки гоблинских гнёзд. Тысячи големов. Они послушно забирались в капсулы один за другим, и их глаза-угли гасли, когда оболочка закрывалась. Обсидиановые гиганты. Железные воины. Кварцевые призраки. Костяные гончие. Все они занимали свои места в капсулах, и капсулы заряжались в стволы пушек.
Соратники наблюдали за ним с растущим беспокойством. Герцогиня стояла в стороне, скрестив руки на груди, и её белые глаза неотрывно следили за каждым движением Жеки. Итилиэль хмурилась, пытаясь понять замысел. Изабель, которая прибыла из Эренвальда, как только узнала о строительстве, кусала губы. Даже Винсент, обычно спокойный и рассудительный, нервно теребил край плаща.
— Что он делает? — спросила Изабель, ни к кому конкретно не обращаясь. — Эти пушки… они направлены в небо. Но он не стреляет. Он загружает в них големов. Зачем?
— Я не знаю, — ответила Герцогиня. — Он не говорит. Я пыталась спросить. Он сказал: «Не мешай. Я знаю, что делаю». И я… я не стала настаивать. У него было такое лицо… такое выражение…
— Какое выражение? — спросила Итилиэль.
— Как у того, кто принял решение и не позволит никому его изменить. Как у того, кто знает, что может не вернуться, и уже попрощался.
Слова повисли в воздухе, и никто не знал, что на них ответить. Они смотрели, как Жека продолжает работать. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату, а он всё строил. Его движения были точными и быстрыми, но в них не было той лихорадочной энергии, которая обычно сопровождала его большие проекты. Сейчас он двигался спокойно, размеренно, как человек, который делает то, что должен, и не сомневается в правильности своих действий. Это спокойствие пугало больше, чем любая ярость.
К вечеру платформа была готова. Тысячи големов заняли свои места в капсулах. Тысячи динамитных пушек были нацелены в небо. Жека стоял на краю платформы, глядя на луну, которая только начинала подниматься над горизонтом. Его фигура — двухметровая, квадратная, в обсидиановой броне — казалась высеченной из самой ночи. В руке он держал предмет, которого никто раньше не видел: небольшую фигурку, вырезанную из кости и обсидиана, изображающую его самого. Тотем бессмертия. Он создал его из душ Прародителей вампиров — Алдарона и Маркуса, — захваченных в момент их смерти и заключённых в эту форму. Тотем пульсировал тёмной энергией, и от него исходил холод, который чувствовался даже на расстоянии. Он мог спасти от смерти. Один раз. Только один.
Герцогиня подошла к нему. Она была единственной, кто осмелился.
— Ты уходишь, — сказала она. Это был не вопрос.
— Да, — ответил Жека, не оборачиваясь. — Я должен. Ты знаешь, что должен. Портал не работает. Их технологию мы не можем использовать — ты видела, что случилось с кораблём. Остаётся только один способ добраться до луны. Простой. Прямой. И я его использую.
— Ты собираешься выстрелить собой из пушки, — произнесла она, и в её голосе не было ни упрёка, ни страха. Только констатация факта. — Ты собираешься использовать динамитные заряды, чтобы запустить капсулы в небо. Как снаряды. Как метеоры.
— Да, — повторил Жека. — Големы полетят первыми. Они пробьют их купола. Они разрушат их защиту. А я полечу следом и закончу то, что начал.
— Это безумие. Ты можешь погибнуть при запуске. Ты можешь не долететь. Ты можешь разбиться о поверхность. Ты можешь просто исчезнуть в пустоте между мирами. И мы никогда не узнаем, что с тобой случилось.
— Я знаю, — перебил он. — Я всё знаю. Я просчитал риски. Я создал тотем. Я взял с собой всё, что может понадобиться. Я готов.
Герцогиня долго смотрела на него. Она видела его лицо — квадратное, нечеловеческое, но такое знакомое. Видела его глаза — фиолетовые, чужие, но полные решимости. Видела, как он сжимает тотем бессмертия — единственную страховку, единственный шанс выжить. И она поняла: он не отступит. Он уже всё решил.
— Почему ты не берёшь нас с собой? — спросила она. — Мы сражались вместе. Мы прошли через всё. Итилиэль, Изабель, Винсент, я — мы все готовы идти за тобой. Почему ты оставляешь нас здесь?
— Потому что вы нужны здесь, — ответил Жека. — Если я не вернусь, кто-то должен будет защищать этот мир. Ты, Изабель, Винсент, герцог, Королева — вы все. Вы — его будущее. Я не могу рисковать вами. Кроме того… — он на мгновение замолчал, подбирая слова, — кроме того, я не хочу, чтобы вы меня отговаривали. Я знаю, что вы бы попытались. И я знаю, что вы бы почти убедили меня. Но я не могу позволить себе быть убеждённым. Я должен это сделать. Один.
Герцогиня закрыла глаза. Она понимала. Она всегда понимала его — даже когда он сам себя не понимал. Она была с ним в самые тёмные времена. Она видела, как он менялся, как он рос, как он учился быть человеком. И теперь она должна была отпустить его. На самый опасный бой в его жизни. На бой, из которого он мог не вернуться.
— Тогда иди, — сказала она. — И возвращайся. Ты обещал защищать этот мир. Ты не можешь нарушить обещание.
— Не нарушу, — ответил Жека. Он повернулся к ней — впервые за всё время, — и их взгляды встретились. Фиолетовые глаза и белые. — Спасибо тебе. За всё. Если бы не ты, я бы так и сидел в Лабиринте, боясь самого себя. Ты научила меня прощать. Ты научила меня верить. Ты была моей совестью, когда у меня не было своей. Я никогда не забуду этого. Никогда не забуду тебя.
Он шагнул к последней капсуле — той, что была установлена в центральной пушке, самой большой и мощной, — и забрался внутрь. Капсула закрылась. Редстоун-схема, которую он настроил заранее, начала обратный отсчёт. Десять. Девять. Восемь. Герцогиня отступила на безопасное расстояние, но не отвела взгляда. Изабель схватила Винсента за руку. Итилиэль замерла, как статуя. Королева Итиль склонила голову, шепча молитву на древнем языке. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Вся равнина замерла в ожидании. Три. Два. Один.
Ноль.
И небо взорвалось.
Тысячи динамитных зарядов сработали одновременно. Грохот был такой, что земля содрогнулась на много миль вокруг. Ударная волна прокатилась по равнине, пригибая траву и ломая ветви деревьев. Столбы огня и дыма взметнулись в небо, и в этих столбах, как стая железных птиц, летели големы. Тысячи големов — обсидиановые, железные, кварцевые, костяные, — вырвались из капсул и устремились вверх, к луне. Их глаза горели в темноте, как метеоры. Их тела, закалённые в битвах, рассекали воздух. Их оружие было готово к бою. Они поднимались всё выше и выше, пронзая облака, пронзая стратосферу, пронзая саму границу между миром и пустотой.
А впереди всех, в последней капсуле, летел он. Синий Великан. Жека. Его квадратное тело, сжатое в тесном пространстве, вибрировало от перегрузок. Его здоровье упало до половины, потом до трети, потом до критического. Но он держался. Он сжимал в руке тотем бессмертия и смотрел на приближающуюся луну. Его сознание, закалённое годами игры и месяцами рефлексии, было ясным как никогда. Он думал о тех, кого оставил внизу: о Герцогине, которая научила его быть человеком; об Изабель, которая поверила в него; о Винсенте, который прошёл с ним весь путь; о герцоге, который простил его; о Королеве Итиль, которая приняла его. Он думал о тех, кого он убил: о жене барона, о солдатах, о эльфах. Он думал о том, что этот полёт — его искупление. Его последний шанс всё исправить. И он не упустит его.
Капсула пробила невидимую границу, и его выбросило в пустоту. Вокруг была тишина — абсолютная, всепоглощающая тишина космоса. Звёзды горели ярче, чем он когда-либо видел. Луна впереди росла с каждым мгновением, превращаясь из серебристого диска в огромный, изрытый кратерами шар. Големы летели вокруг него — одни чуть впереди, другие чуть позади. Их траектории были рассчитаны так, чтобы они упали в разных точках базы. И они падали. Как метеоры. Как возмездие. Как сама смерть.
Луна встретила их молчанием.
База Исследователей раскинулась на поверхности, как серебристая плесень на мёртвом дереве. Под огромными прозрачными куполами, защищавшими от холода и безвоздушного пространства, стояли их города — геометрически совершенные, но безжизненные. Никаких улиц. Никаких деревьев. Никаких фонтанов. Только лаборатории. Только хранилища образцов. Только ангары с кораблями. Только сферы — тысячи, десятки тысяч сфер, в которых плавали существа из разных миров. Эльфы, захваченные в последнем рейде, были здесь — они висели в своих капсулах, без сознания, опутанные нитями, и приборы что-то измеряли, что-то записывали, что-то изучали.
Исследователи были довольны. Они только что закончили первичный анализ образцов, и результаты превзошли ожидания. Эльфийская магия оказалась интересной. Их связь с лесом — необычной. Их эмоции — интенсивными и разнообразными. Это был ценный материал. Он поможет продвинуть исследования. Приблизит их к пониманию природы реальности. Конечная Цель становилась на шаг ближе.
Но они были и недовольны. Аномалия — тот, кто называл себя Синим Великаном, — вмешалась в сбор образцов. Он разрушил один из кораблей. Он убил несколько Исследователей. Это было неприятно, но терпимо. Аномалия была интересна сама по себе. Её следовало изучить. Её следовало понять. Её следовало разобрать на части.
Они общались без слов, напрямую, сознание к сознанию, в единой сети, охватывавшей всю базу. Их мысли текли как река — спокойная, холодная, лишённая эмоций.
«Образцы обработаны. Данные сохранены. Следующий рейд запланирован через три цикла. Цель: человеческий город Эренвальд. Приоритет: захват взрослых особей, предпочтительно воинов, для изучения реакции на стресс. Вторичная цель: захват детёнышей для изучения процесса роста. Третичная цель: избегать контакта с аномалией до завершения анализа её способностей».
«Аномалия опасна. Её способности не поддаются классификации. Она нарушает законы реальности. Рекомендуется избегать прямого столкновения до завершения анализа».
«Согласовано. Анализ будет завершён через четыре цикла. К тому времени у нас будет достаточно данных, чтобы предсказать её поведение и нейтрализовать угрозу. Начинаем подготовку к…»
И в этот момент все они одновременно остановились.
Небо над куполами — чёрное, беззвёздное, пустое — вдруг озарилось. Тысячи огней вспыхнули в темноте, как рой падающих звёзд. Они приближались быстро — слишком быстро, чтобы быть естественным явлением. Сенсоры зафиксировали множественные объекты, движущиеся с колоссальной скоростью. Объекты были металлическими. Объекты были вооружены. Объекты падали прямо на купола.
«Тревога. Обнаружено вторжение. Источник: поверхность планеты. Характер угрозы: неизвестен. Количество объектов: превышает пороговые значения. Рекомендация: активировать защитные системы. Активировать…»
Они не успели.
Первый голем ударил в купол, как метеор. Скорость его падения была такова, что от удара в прозрачном материале образовалась не просто трещина — целая паутина разломов, разбежавшихся во все стороны. Второй голем ударил в ту же точку, и купол лопнул, разлетевшись на миллионы осколков. Атмосфера внутри города вырвалась наружу — ураганный ветер, который сбивал с ног, уносил обломки, поднимал в воздух мелкие предметы и швырял их, как снаряды. Но это было только начало. Третий голем упал не на купол — он упал на лабораторный комплекс. И земля содрогнулась.
Кратер, образовавшийся на месте падения, был огромен. Десятки метров в диаметре, он вспорол ландшафт, как нож вспарывает плоть. Обломки лабораторий, перемешанные с лунным грунтом, взметнулись вверх и обрушились обратно, погребая под собой всё, что находилось поблизости. Четвёртый голем упал на ангар с кораблями — и корабли, которые веками строились и совершенствовались, превратились в груду искорёженного металла. Пятый голем ударил в энергетическую станцию, и та взорвалась ослепительной вспышкой, разбрасывая сгустки чистой энергии, которые плавили всё, к чему прикасались. Шестой. Седьмой. Десятый. Сотый. Тысячный. Големы падали, как дождь, как град, как кара небесная, и каждый удар оставлял после себя кратер. Каждый кратер разрушал коммуникации. Каждое разрушение сеяло хаос.
Кварцевые призраки, прошедшие сквозь обломки, атаковали изнутри — они появлялись в уцелевших зданиях, рубили сферы с образцами, освобождая пленников, и исчезали прежде, чем Исследователи успевали ответить. Костяные гончие прочёсывали коридоры, находя и добивая тех, кто пытался спрятаться. Обсидиановые гиганты крушили всё, что попадалось под руку, — стены, оборудование, защитные генераторы. А железные големы держали периметр, не давая Исследователям перегруппироваться.
Связь между Исследователями, обычно безупречная, превратилась в какофонию. Тысячи сигналов наложились друг на друга — доклады о разрушениях, запросы о помощи, команды к отступлению, — и впервые за всю историю их цивилизации в этой какофонии звучало что-то новое. Паника. Они не знали, что делать. Они не знали, как реагировать. Они были Исследователями — они изучали, анализировали, планировали. Они не воевали. Война была для них абстракцией, которую они наблюдали в других мирах, но никогда не испытывали на себе. А теперь война пришла к ним. И у них не было защиты.
А впереди всех, в последней капсуле, летел он. Жека. Его капсула вошла в атмосферу разрушенного купола, как нож в масло, и он выпрыгнул из неё за мгновение до того, как она врезалась в центр главного командного комплекса. Удар был такой силы, что здание сложилось внутрь себя, как карточный домик, а кратер, образовавшийся на его месте, был самым большим из всех. Жека приземлился на ноги — тяжело, ломая каменные плиты под собой, — и выпрямился. Его броня была повреждена. Его здоровье упало до одного сердца. Но он был жив. И он был здесь. На луне. В сердце врага.
Он сжимал в руке Клинок Тишины. Лезвие светилось холодным фиолетовым светом. В другой руке он держал тотем бессмертия — единственную страховку, единственный шанс выжить, если бой пойдёт не по плану. Но он не собирался умирать. Он собирался победить. Потому что он обещал. Потому что он должен был. Потому что это был его мир. Его дом. Его семья. И он защитит их. Чего бы это ни стоило.
Он поднял меч. Големы выстроились вокруг него, ожидая приказа. Исследователи, опомнившись от первого шока, начали собираться для контратаки. Их оболочки выходили из разрушенных зданий, их оружие засветилось. Но в их коллективном сознании, в этой холодной реке безэмоциональных мыслей, впервые за многие тысячелетия звучало что-то новое. Не страх. Нет. Страх был им неведом. Но что-то близкое. Осознание того, что на этот раз они встретили не просто образец. Не просто аномалию. Они встретили того, кто когда-то был таким же, как они. Того, кто изменился. Того, кто пришёл, чтобы закончить это. Раз и навсегда.
Жека посмотрел на приближающихся врагов, на горящие руины их городов, на освобождённых эльфов, которых големы уже выводили к порталам, на звёзды, которые горели над головой ярче, чем когда-либо. И он улыбнулся. Не безумной улыбкой игрока. Не холодной усмешкой бога. А спокойной, уверенной улыбкой человека, который знает, что делает. Который знает, за что сражается. Который знает, что даже если он умрёт здесь, его смерть будет не напрасной. Потому что он уже изменил этот мир. Уже спас его. Уже стал его частью.
— Ну что, — сказал он, и его голос, усиленный магией Пустоты, разнёсся над разрушенным городом, — вы хотели изучить аномалию? Вы её получили. Изучайте.
И он бросился в бой.
ГЛАВА 24. ПОСЛЕДНИЙ КОРАБЛЬ
Хаос на лунной базе продолжался, но его характер изменился. Первая волна паники, захлестнувшая Исследователей после метеоритного дождя из големов, схлынула, сменившись холодной, расчётливой обороной. Они были учёными, не воинами, но они были древней цивилизацией, пережившей гибель множества миров. У них было оружие. У них были защитные системы. И они начали собираться с силами.
Но было поздно. Потому что големы, которых они считали уничтоженными, начали подниматься.
Первый обсидиановый гигант, рухнувший в центр командного комплекса и разбившийся на десятки обломков, вдруг зашевелился. Его части, разбросанные по кратеру, задрожали, засветились тусклым фиолетовым светом и начали притягиваться друг к другу. Сначала медленно, как будто нехотя, потом всё быстрее и быстрее. Обломки соединялись, спаивались, восстанавливали форму. Трещины исчезали. Вмятины выправлялись. Отломанные конечности вставали на место. И через минуту голем стоял — целый, боеспособный, с горящими глазами-углями. Он оглядел поле боя, вычислил ближайшую цель и двинулся в атаку.
То же самое происходило повсюду. Железные воины, разбившиеся при падении, собирали себя заново. Кварцевые призраки, чьи тела были рассеяны по всему городу, материализовались из стен и теней. Костяные гончие, сломавшиеся при ударе, восстанавливали свои конечности, сращивая костяные пластины. Жека предусмотрел это. Он знал, что падение с такой высоты неизбежно повредит големов. Поэтому каждый из них был оснащён системой самовосстановления — той самой, которую он разработал в Лабиринте, экспериментируя с душами Аскетов и энергией Великого Зерцала. Разрушение не убивало их. Оно лишь замедляло. И теперь, когда враг думал, что первая волна схлынула, вторая волна поднималась из обломков.
Это решило исход битвы. Исследователи, которые начали перегруппировываться и организовывать оборону, оказались атакованы с тыла — големами, которых они уже считали уничтоженными. Их строй рассыпался. Их оружие, эффективное против живых существ, было почти бесполезно против мёртвого металла, который восстанавливался быстрее, чем они успевали его разрушать. Их силовые поля, ослабленные первым ударом, не выдерживали повторных атак. Их командные центры, разрушенные кратерами, не могли координировать оборону. Это была не битва. Это была зачистка. Методичная, безжалостная, неумолимая.
Жека шёл впереди. Его Клинок Тишины пел в его руках, и каждый взмах обрывал существование очередного Исследователя. Он больше не испытывал ни ярости, ни азарта, ни удовлетворения. Только холодную, сосредоточенную решимость. Он знал, что делает. Знал, зачем. И он не остановится, пока не закончит.
Через несколько часов всё было кончено. Города под куполами лежали в руинах. Лаборатории были разрушены. Хранилища образцов — уничтожены, а пленники освобождены. Ангары с кораблями превратились в груды оплавленного металла. Почти все Исследователи были мертвы — их ядра-сферы разбиты Клинком Тишины или раздавлены големами. Осталось лишь несколько — те, кого Жека приказал не убивать. Они понадобятся ему для последнего дела.
Он стоял посреди руин, тяжело опираясь на меч. Его броня была исцарапана и покрыта вмятинами. Здоровье восстановилось до половины благодаря зельям. Вокруг него собирались големы — те, кто уцелел. Их было меньше, чем в начале битвы, но всё ещё достаточно, чтобы контролировать ситуацию. Рядом стояла группа эльфов — тех, кого удалось освободить из капсул. Их было около полусотни. Измученные, истощённые, но живые. Они смотрели на своего спасителя с благоговением и недоверием.
Но один из них не мог стоять.
Он лежал на обломках, и его дыхание было слабым, прерывистым. Молодой эльф с серебристыми волосами и глазами цвета весенней листвы. Его звали Келериэль. Он был одним из первых, кого захватили Исследователи, и его тело, подвергнутое бесчисленным экспериментам, было на грани смерти. Кожа его стала серой. Глаза потускнели. Из ран на руках и груди сочилась кровь, которую эльфийская магия не могла остановить — слишком глубоко проникли инструменты Исследователей.
Жека подошёл к нему. Он видел много смертей. Он сам был причиной многих из них. Но эта смерть была другой. Она была несправедливой. Бессмысленной. Жестокой не по его вине, но всё равно жестокой. И он знал, что может её остановить. У него был тотем бессмертия. Одноразовый. Единственный. Созданный из душ Прародителей вампиров, он мог спасти от смерти один раз. Только один. Жека планировал использовать его для себя — на случай, если бой пойдёт не по плану. Но бой прошёл по плану. И теперь тотем лежал в его руке, пульсируя тёмной энергией.
Он посмотрел на тотем. На тёмную фигурку, изображающую его самого. На единственный шанс выжить, если что-то пойдёт не так. А потом он посмотрел на эльфа. На его серое лицо. На его потускневшие глаза. На его прерывистое дыхание. И он принял решение.
— Возьми, — сказал он, протягивая тотем Келериэлю. — Это спасёт тебя. Используй.
Эльф слабо покачал головой.
— Я не могу… это твоё… ты спас нас… ты должен жить…
— Я уже жив, — ответил Жека. — Я уже спасён. Я был спасён в тот момент, когда понял, что этот мир — настоящий. Когда понял, что вы — настоящие. Когда перестал играть и начал жить. Ты ещё молод. У тебя есть те, кто ждёт тебя дома. Семья. Друзья. Будущее. У меня… у меня тоже есть. Но я могу выжить и без тотема. А ты — нет.
Он вложил тотем в руку эльфа. Тот посмотрел на фигурку, на её тёмное сияние, на Жеку. Потом закрыл глаза и сжал тотем. Вспышка тёмного света окутала его тело. Раны затянулись. Дыхание выровнялось. Цвет вернулся к коже. Эльф открыл глаза — и они снова сияли, как весенняя листва. Он был жив. Он был исцелён. Жека помог ему подняться и повернулся к остальным. К големам, которые держали под стражей последних выживших Исследователей. К эльфам, которые ждали его указаний. К разрушенному городу, который больше никогда не будет угрожать его миру.
— Здесь всё кончено, — сказал он. — Но нам нужно вернуться домой. Портал не работает. Кораблей больше нет — кроме одного. В дальнем ангаре. Он не был повреждён при падении. Я приказал големам сохранить его. На нём вы отправитесь обратно.
— Мы? — переспросил Келериэль. — А ты?
— Я останусь здесь, — ответил Жека. — Мне нужно закончить. Уничтожить всё, что осталось. Убедиться, что они никогда не вернутся. А потом… — он на мгновение замолчал, — потом я найду способ вернуться сам. Не волнуйтесь. Я всегда нахожу способ.
Эльфы хотели возразить, но Жека уже шёл к дальнему ангару. Там, в серебристом полумраке, стоял последний корабль Исследователей — небольшой, но целый. Големы уже загружали в него спасённых эльфов. Рядом с кораблём, удерживаемый железными руками голема, стоял последний Исследователь — его сфера-ядро пульсировала холодным голубым светом. Он был нужен, чтобы пилотировать корабль. И он будет пилотировать. Под контролем големов. Под дулом Клинка Тишины.
— Ты поведёшь корабль, — сказал Жека, обращаясь к Исследователю. — Ты доставишь эльфов на поверхность. В целости и сохранности. Если ты попытаешься обмануть меня — големы разобьют твоё ядро. Ты понял?
Исследователь не ответил. Он не мог говорить — его оболочка была разрушена, осталась только сфера. Но Жека знал, что он слышит. Знал, что он понимает. И знал, что он подчинится. Потому что даже Исследователи, при всей их холодной безэмоциональности, не хотели умирать.
Эльфы заняли места в корабле. Келериэль, уже полностью исцелённый, обернулся на пороге.
— Мы будем ждать тебя, — сказал он. — Внизу. Все. Мы расскажем им, что ты сделал. Мы расскажем, что ты спас нас. Мы никогда не забудем.
— Я знаю, — ответил Жека. — Возвращайтесь домой. И передайте Герцогине… передайте ей, что я вернусь. Обязательно. Просто не знаю когда.
Корабль закрылся. Серебристый корпус засветился. Двигатели загудели, и корабль начал подниматься. Медленно, неуверенно — видно было, что Исследователь-пилот действует под принуждением, — но подниматься. Он прошёл сквозь разрушенный купол, вышел в открытый космос и начал спуск к поверхности планеты. Жека стоял и смотрел, как он уменьшается, превращается в точку, исчезает в сиянии атмосферы. А когда корабль скрылся из виду, он повернулся к руинам базы. К големам, которые ждали его приказов. К последним нескольким Исследователям, которых он сохранил для допроса. К мёртвому городу, который больше никогда не будет угрожать его дому. Он поднял Клинок Тишины.
— Теперь займёмся остальным, — сказал он. — Мы должны убедиться, что здесь не осталось ничего, что можно восстановить. Ни одного ядра. Ни одной сферы. Ни одной работающей машины. А потом… — он посмотрел на звёзды, на далёкую планету, которая была его домом, — потом я найду способ вернуться. Я всегда нахожу способ. Я же игрок. А игроки не бросают сохранения. Они возвращаются и проходят игру до конца.
ГЛАВА 25. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Корабль опустился на равнину перед эльфийской крепостью на закате.
Серебристый корпус, всё ещё хранящий холодное сияние лунных технологий, казался чужеродным среди изумрудной листвы и золотистого света заходящего солнца. Он сел мягко, почти беззвучно — двигатели, созданные Исследователями, работали с неестественной, пугающей тишиной. Трава под ним примялась. Ветви ближайших деревьев дрогнули от потока воздуха. А потом люк открылся, и из корабля начали выходить эльфы.
Их ждали. Весть о том, что корабль Исследователей летит к лесу, достигла крепости за несколько часов до его прибытия — голуби и магические вестники работали быстрее ветра. К тому времени, когда серебристый корпус показался на горизонте, у крепости уже собралась толпа. Хранители Рощ. Аристократы Долгой Зари. Простые эльфы, чьи родные были среди захваченных. Королева Итиль стояла впереди, и её лицо было бледным от волнения. Рядом с ней — Герцогиня, чьи белые глаза не отрывались от корабля. Итилиэль, скрестив руки на груди, стояла чуть поодаль. Изабель и Винсент, прибывшие из Эренвальда через портал, ждали вместе с ними. Даже герцог Леопольд, несмотря на протесты лекарей, настоял на том, чтобы быть здесь.
Первый эльф, вышедший из корабля, был Келериэль. Он спустился по трапу, и его серебристые волосы сияли в лучах заката. Он был жив. Он был здоров. И когда он ступил на родную землю, его глаза наполнились слезами. Толпа ахнула. Кто-то вскрикнул. Кто-то бросился вперёд, чтобы обнять его. А за ним выходили другие — десятки эльфов, которых считали погибшими. Они возвращались домой. Измученные, истощённые, но живые.
Королева Итиль шагнула вперёд. Её голос, мелодичный и глубокий, разнёсся над равниной:
— Добро пожаловать домой, дети Леса. Добро пожаловать домой.
Эльфы, только что вышедшие из корабля, опускались на колени, касались травы, плакали. Они провели в плену у Исследователей несколько дней, и эти дни показались им вечностью. Их тела были покрыты следами от инструментов, их разумы были измучены экспериментами. Но они были живы. И они были дома.
Герцогиня смотрела на корабль. Её белые глаза сканировали каждого выходящего эльфа, и с каждым новым лицом её надежда росла. Она ждала. Ждала, что среди спасённых появится знакомая квадратная фигура. Что она увидит синюю рубашку и обсидиановую броню. Что она услышит знакомый голос, который скажет что-нибудь вроде «Ну вот, я же говорил, что вернусь». Но эльфы выходили один за другим, а его среди них не было.
Келериэль, который всё ещё стоял у трапа, заметил её взгляд. Он подошёл к ней — медленно, почтительно. Его глаза, ещё недавно потухшие, теперь горели жизнью, но в них была и печаль.
— Леди Герцогиня, — произнёс он, склоняя голову. — Синий Великан просил передать вам, что он вернётся. Он сказал: «Передайте Герцогине, что я вернусь. Обязательно. Просто не знаю когда».
Герцогиня закрыла глаза. Она знала его. Знала, что он не бросает слов на ветер. Если он сказал, что вернётся, — значит, вернётся. Но когда? И какой ценой? И что ему придётся пережить там, наверху, прежде чем он найдёт путь домой?
— Он остался на луне? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Да, — ответил Келериэль. — Он остался, чтобы уничтожить всё, что осталось от базы. Чтобы убедиться, что они никогда не вернутся. Он сказал, что потом найдёт способ спуститься. Но… — эльф запнулся. — Их порталы не работают. Их корабли уничтожены. Я не знаю, как он сможет вернуться. Простите меня.
Герцогиня ничего не ответила. Она повернулась к небу. Туда, где над горизонтом только начинала подниматься луна — холодный серебристый диск, на котором сейчас находился тот, кто стал ей дороже всех. Она смотрела на луну и думала о нём. О том, как он впервые появился в её жизни — захватчик, враг, существо, которое надело на неё поводок. О том, как он изменился. О том, как они сидели на вершине маяка и говорили о прошлом, о будущем, о том, есть ли смысл в том, что они делают. О том, как он сказал ей: «Если бы не ты, я бы так и сидел в Лабиринте, боясь самого себя». О том, как она ответила: «Ты — первый, кто спросил меня, чего я хочу. За десять тысяч лет — первый».
Она смотрела на луну и молчала. А вокруг неё эльфы радовались возвращению своих близких, обнимали их, плакали, смеялись. Королева Итиль что-то говорила о празднике в честь спасённых. Изабель и Винсент обсуждали, как доставить спасённых эльфов в лазарет. Итилиэль стояла в стороне и смотрела на небо — так же, как Герцогиня. А Келериэль всё ещё стоял рядом, не решаясь уйти.
— Он спас мне жизнь, — тихо сказал эльф. — Я умирал. Исследователи… они сделали со мной что-то, от чего я не мог исцелиться. А он отдал мне свой тотем бессмертия. Единственный. Сказал, что я должен жить. Что меня ждут дома. А он выживет и без тотема. И я… я не знаю, как благодарить его. Я не знаю, как благодарить вас. Я просто хочу, чтобы он вернулся.
Герцогиня наконец отвела взгляд от луны. Она посмотрела на Келериэля — на его юное лицо, на его сияющие глаза, на его руки, которые всё ещё дрожали после пережитого. И она улыбнулась. Впервые за долгое время — улыбнулась.
— Он вернётся, — сказала она. — Я знаю его. Он — самый упрямый человек из всех, кого я встречала. И он обещал. А он всегда выполняет обещания. Всегда.
Она снова посмотрела на луну. И где-то там, на её холодной поверхности, среди руин разрушенной базы, Жека стоял и смотрел на далёкую планету. Он уничтожил всё, что осталось от Исследователей, — каждое ядро, каждую сферу, каждую работающую машину. Големы, оставшиеся с ним, помогли ему в этом. Теперь база была мертва. Но он всё ещё был здесь. Запертый на луне. Без портала. Без корабля. Без явного способа вернуться.
Он смотрел на планету — на зелёные леса, на синие океаны, на белые облака, — и думал. Думал о том, что где-то там, внизу, его ждут. Герцогиня. Изабель. Винсент. Герцог. Все, кто стал ему семьёй. Он обещал им, что вернётся. И он вернётся. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого ему придётся построить лестницу до самой земли. Даже если для этого ему придётся прыгнуть. Даже если для этого ему придётся умереть и воскреснуть снова. Он найдёт способ. Потому что он — игрок. А игроки всегда находят способ пройти уровень. Даже самый сложный. Даже тот, который кажется невозможным. Он найдёт способ. И он вернётся домой.
Герцогиня стояла на вершине самой высокой башни эльфийской крепости и смотрела на луну. Та только начала подниматься над горизонтом — огромная, серебристая, равнодушная. Где-то там, на её холодной поверхности, среди руин разрушенной базы, находился тот, кто стал ей дороже всех. Тот, кто когда-то надел на неё поводок, а теперь освободил её. Тот, кто когда-то был чудовищем, а теперь стал героем. Тот, кто обещал вернуться.
Внизу, в крепости, эльфы праздновали возвращение своих близких. Слышались песни, смех, звон кубков. Зажглись сотни огней — не факелов, а живых светящихся цветов, которые распускались только в минуты великой радости. Королева Итиль объявила этот день праздником — Днём Возвращения, и теперь весь лес светился. Но Герцогиня не была там. Она стояла на башне одна, если не считать Итилиэль, которая сидела на parapetе чуть поодаль и тоже смотрела на небо. Две древние женщины — одна демон, другая вампир — молчали. И это молчание было глубже любых слов.
Герцогиня думала. Она думала о том, как странно устроена жизнь — или посмертие, или что бы это ни было. Десять тысяч лет она существовала во тьме, служа Сумеречному Монарху, не помня своего прошлого, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Десять тысяч лет она была оружием, инструментом, Гласом Пустоты. Она убивала миры. Она заставляла богов замолкать. Она коллекционировала души, как другие коллекционируют ракушки на берегу. А потом пришёл он. Синий Великан. Квадратный, нелепый, говорящий на непонятном языке. Он победил её, надел на неё поводок и сделал своей пленницей. Но он же и освободил её — не от поводка, нет. От чего-то гораздо более важного. От пустоты. От бессмысленности. От вечного холода, который сковывал её сердце десять тысяч лет.
Он спросил её, чего она хочет. Он был первым, кто спросил. За десять тысяч лет — первым. Монарх никогда не спрашивал. Он приказывал. Исследователи — те, кто уничтожил её мир, — никогда не спрашивали. Они просто брали. А этот квадратный, нелепый, невозможный пришелец из другого мира — он спросил. И этот простой вопрос изменил всё.
Она вспомнила Эйтарион. Свой дом. Три солнца, которые всходили по очереди — золотое, серебряное, алое. Белые города, открытые небу. Храмы, где она пела в хоре и её голос исцелял раны. Богов, которых она любила и которые любили её в ответ. Всё это было уничтожено. Не демонами. Не чудовищами. А Исследователями — холодными, безэмоциональными существами, которые хотели просто понять, как работает реальность. Они разобрали её мир на части, убили её богов, стёрли её народ. И они даже не поняли, что сделали. Для них это был просто эксперимент. Просто данные. Просто ещё один успешный проект.
Десять тысяч лет она носила эту боль в себе. Десять тысяч лет она не могла ни забыть, ни отомстить, ни даже просто рассказать кому-то — потому что некому было рассказывать. А потом пришёл он. И он не только выслушал её. Он не только понял. Он сделал то, что она считала невозможным. Он нашёл их. Он сразился с ними. Он победил их. Он уничтожил их базу, их корабли, их лаборатории, их самих. Он отомстил за Эйтарион. За её богов. За её народ. За неё.
Эта мысль была такой огромной, что Герцогиня не могла вместить её в себя. Она, которая десять тысяч лет считала себя проклятой, забытой богами и людьми, — она получила то, о чём даже не смела мечтать. Справедливость. Возмездие. Мщение, совершённое не её руками, но от её имени. И совершил его тот, кто когда-то был её врагом. Тот, кто когда-то был таким же, как они. Тот, кто изменился.
Слёзы текли по её фарфоровым щекам. Она не замечала их. Она вообще не была уверена, что демоны могут плакать. Но, видимо, могли. Видимо, даже после десяти тысяч лет тьмы в сердце может остаться что-то живое. Что-то, что способно чувствовать благодарность. Что-то, что способно любить.
— Ты плачешь, — произнесла Итилиэль, нарушая молчание. Её голос был тихим, нейтральным. В нём не было ни насмешки, ни удивления. Просто констатация факта.
— Да, — ответила Герцогиня, не вытирая слёз. — Я плачу. Впервые за десять тысяч лет. И знаешь, это приятно.
Итилиэль помолчала. Она смотрела на луну, и в её алых глазах отражался серебристый свет.
— Я понимаю, — сказала она наконец. — Я тоже потеряла свой мир. Не так, как ты, — я сама помогла его разрушить. Я была одной из тех, кто уничтожил Аскалон. Я верила, что мы создаём новый порядок, лучший мир. А на самом деле мы просто были чудовищами. Я жила с этой виной две тысячи лет. А потом пришёл он. И он дал мне шанс. Шанс искупить. Шанс измениться. Шанс, которого я не заслуживала.
— Он всем нам дал шанс, — ответила Герцогиня. — Мне. Тебе. Эльфам. Людям. Всему этому миру. Он пришёл как разрушитель, а стал защитником. Он убивал, а потом спасал. Он был чудовищем, а стал человеком. Я не знаю, как это работает. Я не знаю, почему так происходит. Но я знаю, что он — лучшее, что случилось с этим миром. И со мной.
Она снова посмотрела на луну. Где-то там, среди руин, брёл домой тот, кто стал ей дороже всех. Она не знала, как он вернётся. Не знала, когда. Но она знала, что он вернётся. Потому что он обещал. А он всегда выполняет обещания. Всегда.
— Возвращайся, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста, возвращайся. Ты нужен нам. Ты нужен мне. Ты нужен этому миру. Возвращайся.
И где-то там, на холодной лунной поверхности, среди руин разрушенной базы, Жека — бывший школьник, бывший игрок, а теперь просто тот, кто пытается всё исправить, — стоял и смотрел на далёкую планету. Он не слышал её слов. Но он их чувствовал. И он знал, что должен вернуться. Чего бы это ни стоило. Потому что там, внизу, его ждали. Потому что он обещал. Потому что он наконец-то нашёл то, что искал всю жизнь. Дом. Семью. Себя. И он не собирался это терять.
ГЛАВА 26. КРЫЛЬЯ ГНЕВА
Небо загорелось в полдень.
Сперва никто не понял, что происходит. День был ясным и тёплым — один из тех редких дней, когда солнце светило мягко, а ветер приносил запах цветов и свежей листвы. Эренвальд восстанавливался после долгой войны. Его улицы, ещё недавно заваленные обломками, были расчищены. Дома, повреждённые пожарами, отстраивались заново. На рыночной площади торговцы раскладывали товары. Дети играли у фонтана. Жизнь возвращалась — медленно, неуверенно, но возвращалась.
А потом небо на востоке вспыхнуло алым.
Это не было похоже на закат. Закат разгорается постепенно, заливая горизонт золотом и пурпуром. Это же было иным — резким, неестественным, пугающим. Как будто само небо воспламенилось. Люди на улицах останавливались, поднимали головы, щурились. Торговцы замолкали. Дети переставали играть. Все смотрели на восток, где алое зарево разрасталось, ширилось, захватывало всё больше пространства. А потом из этого зарева появились они.
Драконы.
Их было много. Десятки. Сотни. Они летели клином, как перелётные птицы, но перелётные птицы не заслоняют солнце. А эти заслоняли. Их крылья, широкие и перепончатые, были окрашены во все оттенки пламени — от тёмно-багрового до ослепительно-золотого. Их чешуя блестела, как расплавленный металл. Их хвосты, длинные и гибкие, рассекали воздух, оставляя за собой дымные следы. Их глаза — огромные, с вертикальными зрачками — горели огнём, который был виден даже с земли. Они летели, и воздух дрожал от взмахов их крыльев. Они летели, и земля внизу содрогалась. Они летели, и сердца людей замирали от ужаса.
А впереди всех, возглавляя клин, летел Он. Лорд Драконов. Он был вдвое больше остальных — настоящий титан, чьи крылья могли бы накрыть целый городской квартал. Его чешуя была не красной и не золотой, а чёрной — цвета обсидиана, цвета беззвёздной ночи, цвета самой бездны. Его глаза горели алым, но в этом алом не было ни ярости, ни безумия. Только холодная, древняя, всепоглощающая ненависть. Его рога, закрученные как корона, венчали массивную голову. Его когти, каждый размером с человеческий рост, поблёскивали в свете пламени. А его пасть, приоткрытая в беззвучном рыке, излучала жар, который ощущался даже на расстоянии в несколько миль.
Герцог Леопольд стоял на стене Эренвальда, когда увидел их. Рядом с ним были Изабель, Винсент, Хродгар, Эрланд — все, кто выжил, все, кто сражался, все, кто надеялся, что худшее позади. Они смотрели на небо, и их лица были серыми.
— Праотцы, — прошептал герцог. — Драконы. Настоящие драконы. Я думал, это легенды. Я думал, их больше нет.
— Они были заточены, — произнесла Итилиэль, которая прибыла из эльфийского леса за несколько часов до этого. Она стояла чуть поодаль, и её алые глаза были устремлены на приближающийся клин. — Тысячи лет назад, когда мир был молод, драконы правили небом. Они были первыми. Они были высшими. Но они были и разрушителями. Они сжигали города, опустошали земли, уничтожали целые народы. Тогда величайшие герои древности — люди, эльфы, гномы, даже демоны, — объединились против них. Они не смогли убить Лорда Драконов — он был слишком силён. Но они смогли заточить его. И всех его детей вместе с ним. Они создали цепи из заклятий, которые держали драконов в каменной гробнице глубоко под землёй. Веками эти цепи держали. Но заклятия не вечны. Время разрушает всё. И, видимо, цепи источились. Драконы свободны.
— И они летят сюда, — закончила Изабель. Её голос был тихим, но твёрдым. Она слишком много пережила, чтобы поддаваться панике. Но даже она чувствовала, как сердце сжимается от ужаса при виде приближающихся крыльев.
Драконы достигли города через час. Они не атаковали сразу — они кружили над стенами, как стервятники над умирающим зверем. Их тени скользили по улицам, и там, где эти тени проходили, люди падали на колени, закрывая головы руками. Пламя, вырывавшееся из пастей драконов, поджигало крыши домов, сторожевые башни, поля за стенами. Дым поднимался к небу десятками столбов. Крики людей смешивались с рёвом драконов, и этот хор был невыносим.
Лорд Драконов опустился на главную башню Эренвальда — ту самую, которую построил Синий Великан. Его когти впились в обсидиановую кладку, и камень, выдержавший осаду гоблинской орды, затрещал. Огромная голова повернулась, и алые глаза уставились на людей, столпившихся на площади внизу. Из пасти вырвался не огонь — слова. Древние, рокочущие, полные такой ярости, что стены задрожали.
— БУКАШКИ, — произнёс он, и его голос был как грохот обвала. — Мелкие, жалкие, короткоживущие букашки. Это вы заточили нас. Это вы приковали меня к камню на тысячелетия. Это вы лишили моих детей неба. Я помню. Я помню каждое лицо. Каждый голос. Каждое заклинание, которым вы связывали меня. Ваши предки сделали это. И теперь вы заплатите за их деяния. Ваша кровь омоет землю. Ваши города обратятся в пепел. Ваш мир сгорит в пламени, и я буду смеяться, глядя на это.
Он поднял голову к небу и издал рёв — низкий, протяжный, леденящий душу. И все драконы в небе ответили ему. Их рёв слился в единый хор, который был слышен на много миль вокруг. А потом они атаковали.
Пламя обрушилось на город с неба. Не такое пламя, какое извергали пушки Синего Великана, — нет, это было живое пламя, которое текло как вода, проникало в каждую щель, пожирало всё на своём пути. Дома вспыхивали, как спички. Люди горели заживо, не успев добежать до укрытий. Стены, которые выдержали гоблинов и вампиров, раскалялись докрасна. Пушки, которые когда-то отражали орду, плавились в жерлах. Големы, которые стояли на страже, пытались атаковать драконов, но что могли сделать железные гиганты против существ, чья шкура была прочнее любого металла? Драконы хватали големов когтями, поднимали в воздух и швыряли вниз, разбивая о мостовые. Их зубы крошили обсидиан. Их хвосты сметали целые отряды. Они были неуязвимы. Они были неостановимы. Они были самой смертью.
Герцог Леопольд стоял на стене, сжимая меч, и смотрел, как его город умирает снова. Второй раз за год. Сначала гоблины, потом вампиры, а теперь драконы. Казалось, сама судьба решила уничтожить всё, что он любил. Его лицо было серым, глаза полны отчаяния. Но он не бежал. Он стоял. Потому что это был его город. Его народ. И он будет защищать их до конца. Даже если конец уже близок.
Изабель стояла рядом с ним, сжимая палку управления големами. Она пыталась координировать оборону, но что можно было сделать? Големы не могли летать. Пушки не могли стрелять в небо — они были спроектированы для защиты от наземных атак. Магия эльфов, которую Итилиэль пыталась использовать, была бессильна против драконьей чешуи. Даже Герцогиня, чья тишина могла глушить заклинания, не могла остановить пламя. Они были беспомощны.
И тогда Изабель посмотрела на луну. Туда, где сейчас находился он. Её последняя надежда. Её спаситель. Тот, кто уже дважды спасал их. Тот, кто обещал вернуться.
— Жека, — прошептала она. — Где ты? Ты нужен нам. Сейчас, как никогда. Пожалуйста. Вернись.
ГЛАВА 27. ПАДАЮЩИЕ ЗВЁЗДЫ
Сопротивление захлебнулось в первую же минуту.
Драконы не знали пощады. Они не брали пленных, не оставляли раненых, не давали передышки. Их пламя текло по улицам Эренвальда, как реки расплавленной стали, пожирая дома, деревья, людей — всё, что попадалось на пути. Крыши рушились. Стены плавились. Мостовые трескались от жара. Воздух был наполнен дымом, пеплом и криками — бесконечными, невыносимыми криками, которые сливались в один сплошной вой. Герцог Леопольд, стоя на стене, отдавал приказы, но его голос тонул в грохоте. Изабель пыталась координировать големов, но те были бессильны против крылатых тварей. Итилиэль использовала всю свою вампирскую скорость, чтобы вытаскивать раненых из-под обломков, но на каждого спасённого приходилось десять погибших. Герцогиня раскинула тишину над центральной площадью, пытаясь хоть как-то замедлить драконов, но их пламя не было магией — оно было самой природой, самой сутью этих существ, и тишина была против него бессильна.
А Лорд Драконов всё так же сидел на главной башне, вонзив когти в обсидиан, и наблюдал. Он не участвовал в разрушении лично — он позволял своим детям насладиться местью. Его алые глаза, холодные и древние, следили за тем, как город внизу превращается в пепел. В них не было ни радости, ни удовлетворения. Только терпение. Терпение существа, которое провело в заточении тысячелетия и теперь никуда не спешило. Он ждал. Ждал, когда последние очаги сопротивления угаснут. Ждал, когда последний человек упадёт. Ждал, когда можно будет спуститься и лично раздавить то, что осталось.
Но в этот момент что-то изменилось. Он почувствовал это раньше, чем увидел. Какое-то странное, неприятное ощущение в затылке — там, где чешуя была тоньше, где тысячелетия назад его коснулось заклинание, связывающее его волю. Ощущение было смутным, неопределённым, но достаточно сильным, чтобы заставить его повернуть голову. И он посмотрел вверх.
В небе, высоко над городом, среди дыма и пепла, появились точки. Они были крошечными, едва заметными, но они двигались. Быстро. Очень быстро. Они приближались, и по мере приближения становились больше. Лорд Драконов прищурился. Его алые глаза, способные видеть на много миль, сфокусировались на приближающихся объектах. Это были не птицы. Не драконы. Это было что-то иное. Металл. Камень. Кость. И впереди всех — фигура, которая показалась ему смутно знакомой. Квадратная, синяя, с горящими фиолетовыми глазами.
Жека.
Он летел впереди, как снаряд, выпущенный из гигантской пушки. Его тело, сжатое в капсуле, вибрировало от перегрузок. Его здоровье упало до критического — как и в прошлый раз, когда он летел на луну. Но он держался. Он смотрел на приближающуюся землю, и его мысли были холодны и ясны. Он не хотел применять этот способ снова. Он помнил, как в прошлый раз големы, падая с неба, разрушили ландшафт луны, оставив после себя десятки кратеров. Он помнил, какой ущерб это причинило. И он не хотел, чтобы его мир — его дом — пострадал так же. Но другого способа спуститься у него не было. Порталы всё ещё не работали на таком расстоянии. Кораблей не осталось. Единственный путь вниз был тот же, что и наверх: выстрелить собой из пушки и надеяться, что он переживёт падение.
А потом он увидел драконов.
Сначала он не понял, что это. Просто тени, мелькающие в дыму. Но когда его капсула пробила облака и он увидел город — его город, Эренвальд, — объятый пламенем, он всё понял. Драконы. Ещё одна угроза. Ещё одна сила, которая хотела уничтожить то, что он защищал. Ещё один враг. И в этот момент его план изменился. Он посмотрел на драконов, кружащих над городом. На их широкие крылья. На их массивные тела. На их чешую, прочную как сталь. И он увидел возможность. Эти существа были огромны. Их тела были достаточно большими, чтобы принять на себя всю инерцию падения. Если големы ударят по драконам, а не по земле, — ущерб миру будет минимальным. А драконы… драконы получат то, что заслужили.
Он отдал приказ через амулет связи. Короткий, ясный, не допускающий возражений: «Целиться в драконов. Использовать их как щит. Принять удар на них. Ни один не должен достичь земли». Големы, верные его воле, изменили траекторию полёта. Тысячи металлических тел, падающих с неба, развернулись в воздухе и устремились к драконам. Те, кто кружил над городом, заметили угрозу слишком поздно. Первый голем ударил дракона в грудь, и инерция падения — та самая, которая превращала големов в живые метеоры, — сделала своё дело. Чешуя, прочнее стали, треснула. Кости, крепче камня, сломались. Дракон взревел от боли — первый крик боли, который он издал за этот день, — и рухнул вниз, увлекая за собой голема. Второй удар. Третий. Десятый. Сотый. Големы падали, как звёзды, сбивая драконов с неба. Их тела сталкивались с телами крылатых тварей, и в воздухе расцветали огненные вспышки — это драконья кровь, горячая как лава, разбрызгивалась во все стороны.
Это было невероятное зрелище. С неба падали драконы — те самые, которые минуту назад были неуязвимыми властелинами неба, — сбитые, искалеченные, раздавленные. Они рушились на землю, как подбитые птицы, и земля содрогалась от их падения. Големы, даже разбиваясь при ударе, выполнили свою задачу: они приняли инерцию на драконов, а не на ландшафт. Кратеры, которые они оставляли, были неглубокими — основной удар пришёлся на крылатых тварей. И драконы умирали. Один за другим. Десятками. Сотнями.
А Жека летел к главной цели. Он видел его — Лорда Драконов, сидящего на башне. Огромного, чёрного, с алыми глазами, полными древней ненависти. Их взгляды встретились за мгновение до удара. В алых глазах Лорда мелькнуло что-то — не страх, нет. Удивление. Недоумение. Осознание того, что он, древнейший из древних, повелитель неба, столкнулся с силой, которую не может понять. С силой, которая не боится его. С силой, которая только что уничтожила его детей. С силой, которая летит прямо на него.
Жека вырвался из капсулы за секунду до столкновения. Его квадратное тело, освобождённое от оболочки, продолжало лететь по инерции. В правой руке он сжимал булаву — ту самую, которую скрафтил на луне из обломков обсидиановых големов и ядер Исследователей. Она была тяжелее всего, что он когда-либо держал. Она была создана для одного удара. Одного-единственного удара, который должен был решить всё.
Лорд Драконов открыл пасть, чтобы изрыгнуть пламя. Но Жека был быстрее. Инерция полёта, помноженная на вес булавы, помноженная на гравитацию, помноженная на ярость и решимость, — всё это слилось в один момент. Булава описала дугу и обрушилась на голову дракона. Череп, прочнее алмаза, треснул. Кости, которые выдерживали удары таранов, разлетелись на осколки. Алые глаза, горящие ненавистью, потухли. Огромное тело, ещё мгновение назад полное жизни и ярости, обмякло. Когти, впившиеся в башню, разжались. И Лорд Драконов, повелитель неба, последний из великих, рухнул вниз. Его падение было таким тяжёлым, что земля содрогнулась на много миль вокруг. Башня, на которой он сидел, пошатнулась, но выстояла — обсидиановая кладка, созданная Жекой, выдержала даже это.
Жека приземлился на parapет башни, тяжело дыша. Его здоровье упало до одного сердца. Булава, выполнившая свою задачу, разлетелась на куски в его руках. Вокруг него, на улицах города, лежали тела драконов — тех, кого сбили големы. Те, кто выжил, в панике улетали на восток, подальше от этого места, подальше от этого существа, которое падало с неба и убивало их сородичей одним ударом. Они больше не были угрозой. Они были просто испуганными животными. Они не вернутся.
Внизу, на площади, люди начали подниматься. Они смотрели на небо, на падающих драконов, на одинокую фигуру на вершине башни. Они не могли поверить. Они только что видели, как их город умирал. Видели, как драконы сжигали их дома. Видели, как гибли их близкие. А потом они увидели, как звёзды упали с неба и убили драконов. Увидели, как Синий Великан, их защитник, их спаситель, вернулся. И они закричали. Не от страха — от радости. От облегчения. От благодарности.
Герцогиня стояла на площади и смотрела вверх. Её белые глаза, обычно такие холодные, сейчас сияли. Она видела, как он летел. Видела, как он ударил Лорда Драконов. Видела, как он стоит сейчас на вершине башни — уставший, израненный, но живой. И она улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему улыбнулась.
— Ты вернулся, — прошептала она. — Ты всё-таки вернулся.
Жека стоял на башне и смотрел вниз. Он видел разрушения. Видел пожары. Видел тела — и драконов, и людей. Он знал, что многие погибли. Знал, что город снова пострадал. Но он также видел тех, кто выжил. Видел, как они поднимаются, отряхиваются, помогают друг другу. Видел Герцогиню. Видел Изабель. Видел герцога. Видел своих друзей. Свою семью. Он вернулся. Он снова спас их. И он знал, что будет спасать их снова и снова, сколько бы угроз ни пришло. Потому что это был его мир. Его дом. И он никому не отдаст его. Никогда.
ГЛАВА 28. ПРАЗДНОВАНИЕ
Весть о возвращении Синего Великана разнеслась по Эренвальду быстрее, чем драконье пламя. Она передавалась из уст в уста, от одного выжившего к другому, от солдата к беженцу, от ребёнка к старику. «Он вернулся. Он упал с неба, как звезда, и убил Лорда Драконов одним ударом. Он спас нас. Снова». И люди, которые минуту назад смотрели в небо с ужасом, теперь смотрели на башню с надеждой. Они выходили из укрытий — из подвалов, из-под обломков, из-за опрокинутых телег. Они помогали раненым подняться. Они тушили пожары. Они начинали расчищать завалы. И они делали это с верой в то, что худшее позади. Что ночь закончилась. Что рассвет наступил.
К вечеру пожары были потушены. Раненые — размещены в лазаретах. Погибшие — убраны с улиц и подготовлены к погребению. Подсчёт потерь ещё предстоял, и цифры обещали быть страшными, но сейчас было не время для скорби. Сейчас было время для благодарности. Для радости. Для праздника. Потому что они выжили. Вопреки всему — выжили.
Главная площадь Эренвальда, та самая, на которой ещё утром рвались драконьи снаряды, теперь была расчищена и украшена. Не гирляндами и не цветами — их не было, всё сгорело. Но люди сделали что могли: расставили факелы, зажгли костры, принесли уцелевшую еду и питьё. Столы, сколоченные наспех из обломков, ломились от угощений — не роскошных, но щедрых. Жареное мясо, хлеб, сыр, овощи с уцелевших ферм. Вино из герцогских погребов — те несколько бочек, что пережили осаду гоблинов, вампиров и драконов. Всё, что осталось, всё, что удалось спасти, — всё это было выставлено на столы. Потому что праздник должен быть щедрым. Потому что жизнь должна продолжаться.
Герцог Леопольд стоял на возвышении в центре площади. Он был ранен — драконье пламя опалило его левую руку, и она была перевязана. Но он держался прямо. Рядом с ним стояли те, кто прошёл через всё: Изабель, Винсент, Хродгар, Эрланд, Мирра. Чуть поодаль — эльфийская делегация во главе с Королевой Итиль, которая прибыла через портал сразу после битвы. Лорд Корней, слишком большой, чтобы поместиться на площади, стоял за городскими стенами, но его присутствие ощущалось — земля под ногами была тёплой, а воздух пах свежей листвой. Леди Утренняя Роса парила над толпой, и её тихий смех, похожий на перезвон колокольчиков, разносился над площадью, вселяя в сердца людей покой. Итилиэль стояла в тени колонны, но её алые глаза светились в полумраке, и она улыбалась — редко, сдержанно, но улыбалась. Герцогиня стояла у подножия башни и ждала. Она знала, что он спустится. Он всегда спускался. Он всегда возвращался к тем, кто его ждал.
И он спустился.
Жека вышел из башни, и толпа взорвалась. Люди кричали, хлопали, свистели, плакали. Они тянули к нему руки, пытались дотронуться, как до святого, как до талисмана. Они выкрикивали его имя — не «Синий Великан», а «Жека». Потому что он больше не был для них просто СинIM Великаном, загадочным существом из другого мира. Он стал своим. Он стал частью их мира. Их защитником. Их спасителем.
Он шёл через толпу медленно, неуверенно. Он всё ещё не привык к такому вниманию. В прошлой жизни он был толстым школьником, над которым смеялись одноклассники. В этой жизни он был богом, которого боялись и ненавидели. А теперь он был кем-то третьим — кем-то, кого любили. И это было странно. Непривычно. Но приятно.
Герцог поднял руку, и толпа постепенно затихла.
— Сегодня мы снова выжили, — произнёс он, и его голос, усиленный акустикой площади, разнёсся над собравшимися. — Мы выжили благодаря мужеству наших солдат. Благодаря стойкости наших граждан. Благодаря помощи наших союзников — эльфов, которые сражались плечом к плечу с нами. Но больше всего мы выжили благодаря ему. — Он повернулся к Жеке и указал на него рукой. — Синему Великану. Жеке. Тому, кто пришёл в этот мир как разрушитель, а стал защитником. Тому, кто спас нас от гоблинов. От вампиров. От Исследователей. И теперь — от драконов. Я не знаю, сколько ещё угроз ждёт нас впереди. Но я знаю, что пока он с нами, мы не пропадём. За Жеку!
— ЗА ЖЕКУ! — прогремела толпа, и этот крик был слышен, наверное, даже на луне.
Жека стоял, не зная, куда девать руки. Он не привык к такому. Он привык к битвам. К стройке. К одиночеству. Но к славе он не привык. Он поднял руку, прося тишины, и толпа замолчала.
— Я… — начал он, и его голос, усиленный магией Пустоты, разнёсся над площадью. — Я не умею говорить речи. Я не герой. Я просто тот, кто делает то, что должен. Я разрушал этот мир. Я убивал его жителей. Я был чудовищем. Но вы дали мне шанс. Вы простили меня. Вы приняли меня. И теперь этот мир — мой дом. Вы — моя семья. И я буду защищать вас. Всегда. От всех угроз. Даже если для этого мне придётся снова и снова падать с неба. Спасибо вам. За всё.
Он замолчал. Толпа молчала вместе с ним. А потом — взорвалась аплодисментами. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга. Кто-то запел песню — старую, народную, которую пели ещё до всех войн. Её подхватили. И вскоре вся площадь пела. Песня была простой — о доме, о семье, о мире, который стоит того, чтобы за него сражаться. И в эту ночь она звучала особенно правильно.
Жека спустился с возвышения и подошёл к Герцогине. Она ждала его у подножия башни. Её белые глаза сияли.
— Ты вернулся, — сказала она.
— Я же обещал, — ответил он.
— Ты всегда выполняешь обещания.
— Стараюсь.
Они стояли и смотрели друг на друга. Вокруг гремел праздник, но для них сейчас существовали только они двое.
— Я отомстил за твой мир, — сказал он. — Исследователи уничтожены. Полностью. Я лично проверил каждую сферу. Никто не выжил. Они больше никогда не придут. Ни в этот мир, ни в какой другой. Эйтарион отомщён.
Герцогиня закрыла глаза. По её щекам текли слёзы. Она не пыталась их скрыть. Она просто стояла и плакала — тихо, беззвучно. А потом она открыла глаза и посмотрела на него.
— Спасибо, — сказала она. — За Эйтарион. За моих богов. За мой народ. За меня. Я ждала этого десять тысяч лет. И ты сделал это. Ты. Тот, кого я когда-то ненавидела. Тот, кого я боялась. Тот, кто надел на меня поводок. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо за всю мою жизнь. И я… я не знаю, как тебя благодарить.
— Не надо благодарить, — ответил Жека. — Ты спасла меня. Не от врагов. Не от смерти. От самого себя. Ты была рядом, когда я был на грани. Ты слушала меня. Ты говорила со мной. Ты верила в меня, когда я сам в себя не верил. Без тебя я бы, наверное, так и сидел в Лабиринте, боясь высунуть нос наружу. Ты — мой друг. Мой лучший друг. И я рад, что ты рядом.
Герцогиня улыбнулась. Настоящей, тёплой улыбкой, которую никто никогда не видел на её лице.
— Я тоже рада, — сказала она. — Что ты рядом. Что ты вернулся. Что ты есть.
Они стояли и смотрели на праздник. На людей, которые танцевали вокруг костров. На эльфов, которые учили людей своим песням. На герцога, который, забыв о раненой руке, кружил в танце свою дочь. На Винсента, который, выпив лишнего, снова пытался научить голема танцевать. На Итилиэль, которая сидела в стороне, но уже не пряталась в тени, а сидела открыто, и её алые глаза отражали свет костров. На Королеву Итиль, которая стояла рядом с Леди Утренней Росой и о чём-то тихо беседовала. На Лорда Корней, который пустил корни под площадь, и теперь из земли пробивались первые ростки — символ того, что жизнь продолжается.
— Знаешь, — сказал Жека, — когда я был там, на луне, я думал о том, что будет дальше. Я уничтожил гоблинов. Уничтожил вампиров. Уничтожил Исследователей. Драконов мы тоже, считай, уничтожили. Может быть, теперь наступит мир? Может быть, мы наконец-то сможем просто жить?
— Может быть, — ответила Герцогиня. — Но даже если нет — мы справимся. Вместе. Как всегда.
— Да, — согласился Жека. — Вместе.
Он посмотрел на небо. Там, среди звёзд, висела луна — холодная, равнодушная, но уже не опасная. Там, на её поверхности, остались руины базы Исследователей. И где-то далеко, за пределами этого мира, может быть, существовали и другие угрозы. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только то, что они живы. Что они вместе. Что они празднуют. Потому что жизнь — это не только битвы и потери. Жизнь — это и праздники тоже. И они заслужили этот праздник. Все они. Заслужили.
ЭПИЛОГ. ГОД СПУСТЯ
Время летело незаметно.
Год — это много или мало? Для эльфов, чья жизнь измерялась тысячелетиями, год был лишь мгновением, короткой передышкой между двумя вздохами. Для людей, чей век был краток и хрупок, год был целой жизнью — достаточной, чтобы родиться, вырасти, полюбить, потерять. Для гоблинов, размножавшихся с невероятной скоростью, год был вечностью, за которую сменялись десятки поколений. А для Жеки, который не был ни человеком, ни эльфом, ни гоблином, год был… странным. Он не старел. Его квадратное тело не менялось. Он не нуждался во сне и ел только по привычке. Но внутри он менялся. Медленно, незаметно, но менялся. Он учился жить. Не играть. Не выживать. Не сражаться. А просто жить.
Мир изменился за этот год. Не полностью — шрамы, оставленные войнами, не исчезают быстро, — но заметно. Там, где раньше были пепелища, теперь зеленели поля. Там, где раньше стояли руины, теперь возвышались новые дома. Дороги, восстановленные общими усилиями людей и эльфов, соединяли города и деревни. Торговля процветала. Дети, рождённые уже после войны, росли, не зная страха. Старики, пережившие всё, сидели на завалинках и рассказывали внукам истории — о гоблинской орде, о вампирах, о драконах, и, конечно, о Синем Великане, который спас их всех.
Эренвальд стал столицей нового мира. Не формально — королевство всё ещё существовало, и герцог Леопольд формально подчинялся короне, хотя корона теперь была скорее символом, чем реальной властью. Но фактически именно Эренвальд был сердцем возрождения. Его стены, построенные Жекой, всё ещё стояли — нерушимые, величественные, символ защиты и стабильности. Его улицы были полны жизни. Его рынки ломились от товаров. Его мастерские производили инструменты, оружие, механизмы — в том числе и те, что были основаны на технологиях Жеки, адаптированных для людей. Редстоун-лампы освещали улицы по ночам. Вагонетки, движимые магией и механикой, перевозили грузы между кварталами. Големы, перепрограммированные для мирной работы, помогали строить дома, пахать поля, носить воду. Город будущего — так его называли. И в это будущее верили.
Эльфийский лес восстанавливался медленнее. Деревья-стражи, погибшие во время нашествия, не вырастали за год — на это нужны были столетия. Но Королева Итиль и Лорд Корней делали всё возможное. Молодые саженцы, посаженные с благословения Детей Первого Семени, уже поднимались над землёй. Священная роща, когда-то вырубленная Жекой, была заново засажена — и на этот раз он сажал деревья сам, собственными руками, не используя инструменты и блоки. Просто копал ямы, опускал в них саженцы и засыпал землёй. Это была его епитимья, его способ попросить прощения у леса, который он когда-то разрушил. И лес, кажется, простил его.
Вампиры, лишённые Прародителей, постепенно вымирали. Итилиэль, единственная оставшаяся в живых из древних, взяла на себя ответственность за оставшихся. Она создала новый кодекс — кодекс сосуществования. Вампиры больше не охотились на людей. Вместо этого они заключили договор с герцогом: они получали кровь добровольцев в обмен на службу. Они стали ночной стражей Эренвальда, используя свои способности для защиты города. Это было непривычно, странно, но это работало. И постепенно люди перестали шарахаться от высоких бледных фигур в тёмных плащах. Привыкли. Приняли. Простили.
Гоблины, рассеянные после смерти Хатинчхелохина, ушли глубоко под землю и больше не представляли угрозы. Иногда их видели в отдалённых пещерах — мелкие, пугливые, они разбегались при виде человека. Без короля, без Опездолов они снова стали теми, кем были раньше: досадной помехой, не более. Жека иногда спускался в шахты, проверяя, не собирается ли где новое гнездо, но пока всё было тихо.
Исследователи были уничтожены полностью. Луна, некогда бывшая их базой, теперь была мертва. Жека лично проверил каждый уголок, каждую сферу, каждый обломок. Он не оставил ничего, что можно было бы восстановить. И когда он закончил, он запечатал портал на луну — на этот раз навсегда. Никто больше не придёт оттуда. Никто больше не будет угрожать этому миру извне. По крайней мере, пока.
Драконы, те немногие, что выжили, рассеялись по дальним уголкам мира. Они больше не нападали на города — урок, преподанный Синим Великаном, был слишком жесток, чтобы его забыть. Иногда их видели в горах, парящих высоко в небе. Они стали легендой, частью пейзажа, чем-то, что напоминало о древних временах, но не угрожало настоящему.
А Жека… Жека строил. Он больше не строил крепости и оборонительные сооружения. В них не было нужды. Вместо этого он строил школы. Библиотеки. Больницы. Мосты через реки. Акведуки, несущие воду в засушливые земли. Маяки на побережье, указывающие путь кораблям. Он строил то, что делало жизнь лучше. Не для себя — для других. Это было его искупление. Его способ отдать долг миру, который он когда-то разрушал.
И сегодня, ровно через год после битвы с драконами, он стоял на вершине маяка в Лабиринте. Не того маяка, что был раньше, — старый он разобрал, когда решил, что больше не будет прятаться. Этот маяк был новым, построенным специально для того, чтобы наблюдать за звёздами. Герцогиня стояла рядом, как всегда. Итилиэль сидела на парапете, свесив ноги в пустоту. Изабель и Винсент только что поднялись по лестнице, запыхавшиеся, но довольные. Герцог Леопольд, несмотря на протесты лекарей, тоже настоял на том, чтобы быть здесь. Даже Королева Итиль прибыла через портал, чтобы присоединиться к ним.
— Год, — произнёс Жека, глядя на звёзды. — Целый год без войны. Без вторжений. Без катастроф. Я уже начал забывать, каково это — просто жить.
— Привыкай, — ответила Герцогиня. — Ты заслужил это. Все мы заслужили.
— Я не уверен, что заслужил, — сказал он. — Я сделал слишком много плохого. Но я стараюсь. Каждый день стараюсь быть лучше. Делать больше добра, чем зла. Помогать, а не разрушать. Может быть, когда-нибудь весы уравновесятся.
— Они уже уравновесились, — тихо произнесла Изабель. — Ты спас этот мир столько раз, что я сбилась со счёта. Ты спас меня. Ты спас моего отца. Ты спас Винсента. Ты спас тысячи, десятки тысяч жизней. Если это не искупление, то я не знаю, что такое искупление.
— Искупление — это не цель, — добавила Герцогиня. — Это путь. Ты идёшь по нему. И ты не один. Мы все идём вместе с тобой.
Жека обернулся и посмотрел на них — на своих друзей, на свою семью. На Герцогиню, чьи белые глаза сияли в темноте. На Изабель, чьи серые глаза были так похожи на глаза её отца. На Винсента, который прошёл путь от пленника до одного из самых уважаемых людей в королевстве. На герцога, который когда-то был его врагом, а теперь называл его сыном. На Итилиэль, которая нашла в себе силы измениться. На Королеву Итиль, чьё прощение было самым трудным и самым ценным. Они все были здесь. Все, кто выжил. Все, кто стал частью его новой жизни.
— Спасибо, — сказал он. — Всем вам. За то, что вы есть. За то, что вы рядом. За то, что вы дали мне шанс. Я не знаю, что ждёт нас впереди. Может быть, ещё одна угроза. Может быть, ещё одна война. Но что бы ни случилось, я буду с вами. Всегда.
— Мы знаем, — ответила Герцогиня. — Мы всегда это знали.
Они стояли на вершине маяка и смотрели на звёзды. Где-то внизу, в Эренвальде, зажигались огни — редстоун-лампы, созданные по технологиям Жеки. Где-то в лесу пели эльфы, и их песня разносилась над кронами деревьев. Где-то в горах драконы спали в своих пещерах, и им снились древние времена. Мир жил. Мир дышал. Мир продолжался. И Синий Великан, бывший школьник, бывший игрок, бывший бог, а теперь просто тот, кто нашёл свой дом, стоял и смотрел на этот мир с любовью. С надеждой. С верой в то, что всё будет хорошо. Потому что теперь он знал: даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом. Даже самая долгая битва завершается миром. Даже самое чёрствое сердце может научиться любить. Нужно только время. И те, кто будут рядом. Те, кто не бросят. Те, кто поверят в тебя, даже когда ты сам в себя не веришь.
Жека улыбнулся. Он поднял руку и помахал звёздам. А потом повернулся к своим друзьям и сказал:
— Ну что, кто хочет чаю? У меня есть новая ферма — сам строил. Курица, говорят, вкусная. И зелья есть — не для битвы, просто для вкуса. Кто со мной?
И они пошли вниз, к столу, к разговорам, к смеху. К жизни. К той самой жизни, ради которой стоило сражаться. Ради которой стоило жить. И ради которой стоило умереть — чтобы воскреснуть снова. Уже не игроком. Уже не богом. А просто Жекой. Тем, кто нашёл себя. Тем, кто обрёл дом. Тем, кто наконец-то был счастлив.
ГЛАВА 29. ПАДАЮЩАЯ ЛУНА
Это началось без предупреждения.
Год мира и покоя подходил к концу, и ничто не предвещало беды. Эренвальд готовился к ежегодному Празднику Возрождения — тому самому, который отмечали в честь победы над драконами. Улицы украшали гирляндами из светящихся цветов, доставленных из эльфийского леса. На площади ставили столы. Дети репетировали песни. Взрослые доставали припасённое вино. Всё было как обычно — мирно, спокойно, радостно. А потом небо треснуло.
Первым это заметил старый астроном по имени Корвин, который проводил ночи в обсерватории, построенной Жекой на западной башне. Он изучал звёзды через телескоп — устройство, созданное по чертежам, найденным среди обломков Исследователей, — и записывал наблюдения в толстый журнал. Луна в ту ночь была особенно яркой. Почти полной. Она висела над горизонтом, как серебряная монета, и её свет заливал город. Астроном смотрел на неё и думал о том, что где-то там, на её поверхности, год назад шла битва, решившая судьбу мира. Он не знал подробностей — только легенды, которые рассказывали солдаты. Но он знал, что Синий Великан был там. И что он вернулся.
А потом он увидел это. Трещина. Тонкая, едва заметная линия, пересекающая лунный диск от края до края. Сначала он подумал, что это дефект линзы. Протёр стекло. Посмотрел снова. Трещина была на месте. И она росла. Медленно, но неумолимо, как разлом на замерзающем озере. Астроном замер. Его руки, державшие журнал, задрожали. Он хотел позвать кого-то, но не мог произнести ни слова. Он просто смотрел, как луна умирает у него на глазах.
К утру трещин стало больше. Они расходились от центра лунного диска, как паутина, и в этих трещинах что-то светилось — не серебристым светом, а каким-то болезненным, синеватым. Как будто внутри луны что-то разлагалось. Как будто она была не небесным телом, а гигантским механизмом, который начал ломаться.
Жека узнал об этом на рассвете. Он был в Лабиринте, работая над новым проектом — системой раннего оповещения, которая могла бы предупреждать о магических аномалиях, — когда амулет связи на его шее завибрировал. Голос Герцогини, обычно спокойный, звучал напряжённо:
— Жека, ты должен подняться на поверхность. Сейчас. Ты должен увидеть это сам.
Он вышел через портал в Эренвальд и сразу посмотрел на небо. Луна всё ещё была там — но теперь она выглядела иначе. Её поверхность, раньше гладкая и серебристая, теперь напоминала разбитое зеркало. Трещины пересекали её во всех направлениях, и из этих трещин вырывался свет. Не ровный, а пульсирующий, как сердцебиение умирающего. А по краям лунного диска, там, где трещины были самыми глубокими, начали отделяться осколки. Крошечные, с песчинку. Потом больше — с камень. Потом ещё больше — с дом. Они отрывались от луны и начинали падать. Медленно, как будто нехотя. Но они падали.
— Что происходит? — спросила Изабель, подбегая к нему. Она была бледна. Рядом с ней стояли Винсент и герцог, и их лица были такими же встревоженными.
— Я не знаю, — ответил Жека. — Но я узнаю.
Он закрыл глаза и сосредоточился. Его сознание, усиленное магией Пустоты и знаниями, полученными от Исследователей, потянулось вверх, к луне. Он чувствовал её — не как астроном видит через телескоп, а как строитель чувствует своё творение. Луна была не просто камнем. Она была машиной. Огромной, невероятно сложной машиной, построенной Исследователями за тысячелетия. Они не просто устроили базу на её поверхности — они превратили саму луну в станцию. В космический корабль. В гигантскую лабораторию, способную перемещаться между мирами. Когда он уничтожил базу, он думал, что убил и станцию. Но он ошибался. Станция была жива — какое-то время. Она продолжала работать на автоматических системах, поддерживая себя в стабильном состоянии. Но без обслуживания, без ремонта, без контроля системы начали отказывать одна за другой. Энергетическое ядро, питавшее станцию, дестабилизировалось. Структурные поля, удерживавшие луну в целости, ослабли. И теперь луна разваливалась. Не от внешнего удара — изнутри. Как гнилой плод. Как перезревшее яблоко. Как всё, что лишено ухода.
Жека открыл глаза. Его лицо, квадратное и нечеловеческое, было мрачным.
— Это моя вина, — сказал он. — Я уничтожил Исследователей, но я не подумал о том, что будет с их станцией. Луна — это не луна. Это их главный корабль. Огромная станция, которую они построили внутри небесного тела. Я думал, что она умрёт вместе с ними. Но она продолжала работать. А теперь, без обслуживания, она разваливается. И осколки падают на нас.
Первый большой осколок упал в океан через три дня.
Он был размером с городской квартал и весил, наверное, миллионы тонн. Он вошёл в атмосферу, как метеор, — ослепительная вспышка прочертила небо от горизонта до горизонта, — и рухнул в воду в сотне миль от побережья. Ударная волна подняла цунами высотой в пятьдесят метров. Волна обрушилась на прибрежные деревни, сметая всё на своём пути. Дома, корабли, люди — всё исчезло в одно мгновение. Тысячи погибших. Десятки тысяч оставшихся без крова. И это было только начало.
Второй осколок упал в пустыне на юге, подняв облако пыли, которое закрыло солнце на несколько дней. Третий — в горах на севере, вызвав землетрясение, которое ощущалось даже в Эренвальде. Четвёртый — в эльфийском лесу, уничтожив целую рощу и убив несколько Хранителей. Пятый. Шестой. Седьмой. Они падали, как дождь, как град, как кара небесная. Каждый день приносил новые разрушения. Каждую ночь небо озарялось вспышками падающих звёзд — только это были не звёзды. Это были куски луны. И они убивали.
Мир погрузился в хаос. Цунами, землетрясения, пылевые бури, извержения вулканов, пробуждённых падениями, — всё это обрушилось на планету одновременно. Урожай гибнул. Скот умирал. Люди прятались в подвалах и пещерах, молясь, чтобы следующий осколок не упал на их дом. Эренвальд, защищённый стенами и магическими барьерами, пока держался, но даже здесь чувствовались последствия: небо было затянуто серой пеленой, солнце едва пробивалось, воздух пах гарью и пылью.
Жека работал без остановки. Он не спал — ему не нужен был сон. Он не ел — ему не нужна была еда. Он просто строил. Защитные купола над городами. Убежища под землёй. Системы раннего оповещения, которые могли предсказать падение следующего осколка за несколько минут до удара. Он использовал всё, что знал, всё, что умел, всё, что создал за эти годы. Но этого было недостаточно. Осколков было слишком много. Луна разваливалась быстрее, чем он успевал реагировать. И он знал, что будет дальше. Самые большие куски ещё не упали. Когда они упадут — цунами, землетрясения и пылевые бури покажутся детской забавой. Они уничтожат всё живое на планете. Конец мира. Не от врагов. Не от демонов. А от того, что он сам не доделал. От того, что он оставил в небе бомбу замедленного действия, которая теперь взрывалась.
Он стоял на вершине своей башни, глядя на умирающую луну, и думал. Думал о том, что всё, что он делал, — все его победы, все его искупления, все его старания, — может оказаться напрасным. Что мир, который он полюбил, который он защищал, который стал его домом, может погибнуть не от меча, а от камня. От глупой, нелепой случайности. От того, что он забыл выключить машину. Он сжал кулаки. Его фиолетовые глаза горели холодным огнём. Он не мог допустить этого. Не после всего, что они пережили. Не после всего, что они построили. Он должен найти способ. Должен. Даже если для этого ему придётся снова подняться в небо. Даже если для этого ему придётся разобрать луну на блоки. Он найдёт способ. Потому что он — игрок. А игроки не проигрывают. Они находят решение. Даже для самой сложной задачи. Даже для той, которая кажется невозможной.
ГЛАВА 30. НЕОБРАТИМОСТЬ
Небо горело.
Уже неделю, днём и ночью, без перерыва. Осколки луны, большие и маленькие, падали на планету, как огненный дождь, который невозможно остановить. Они входили в атмосферу, вспыхивали ослепительными метеорами, оставляли за собой дымные следы, которые не рассеивались часами, и рушились вниз — в океаны, в леса, в горы, в города. Каждый удар был как молот богов. Каждый удар сотрясал землю до самого ядра.
Землетрясения стали обыденностью. Они приходили без предупреждения, по несколько раз в день. Слабые — всего лишь дрожь, от которой звенела посуда на полках. Сильные — такие, что рушились дома, трескались стены, проваливались мостовые. Эренвальд, построенный на обсидиановом фундаменте и укреплённый магией, держался лучше других городов, но даже его стены пошли трещинами. В нескольких местах обрушились участки внешней стены — те самые, которые выдержали осаду гоблинов и пламя драконов. Теперь они не выдержали гнева самой земли.
Цунами обрушились на побережья. Волны высотой в десятки метров смывали рыбацкие деревни, портовые города, целые области. Вода уходила, оставляя за собой пустыню из соли и обломков, а потом возвращалась снова — ещё выше, ещё сильнее. Корабли, которые пытались спастись в открытом море, были раздавлены, как щепки. Те, кто жил на побережье, бежали вглубь материка, но и там не находили покоя.
Смерчи — огромные, чёрные, закрученные как штопоры — рождались из столкновения горячего воздуха от падающих осколков и холодного воздуха, пришедшего с севера. Они проносились над равнинами, вырывая деревья с корнем, поднимая в воздух дома и людей, разбрасывая их на многие мили. Один такой смерч прошёл в двадцати милях от Эренвальда, и те, кто стоял на стенах, видели его — колонну тьмы, соединяющую землю и небо, которая ревела, как тысяча драконов одновременно.
Пыль и пепел закрыли солнце. Дни стали сумерками. Ночи — абсолютной тьмой, которую не могли разогнать даже факелы. Температура упала. В середине лета выпал снег — серый, грязный, смешанный с пеплом. Урожай погиб. Скот умирал от холода и голода. Люди начинали болеть — странные болезни, которых никто раньше не видел: кашель, от которого лёгкие наполнялись жидкостью; язвы на коже, которые не заживали; слабость, которая превращала здоровых мужчин в немощных стариков за несколько дней.
Мир умирал. Не от меча. Не от магии. От камней, падающих с неба. От последнего проклятия Исследователей, которое они оставили после себя, даже не подозревая об этом.
Жека стоял на вершине башни и смотрел на небо. Он не спал уже десять дней. Он не ел. Он почти не двигался. Он просто стоял и думал. Его лицо, квадратное и нечеловеческое, было неподвижно, но внутри него шла битва — та самая, которую никто не видел. Битва с самим собой. С чувством вины. С отчаянием. С осознанием того, что всё, что он делал, может оказаться напрасным.
Рядом с ним стояли Герцогиня, Итилиэль, Изабель, Винсент и герцог. Они смотрели на него и ждали. Ждали, что он скажет. Ждали, что он предложит план. Ждали, что он, как всегда, найдёт решение. Но он молчал. И это молчание было страшнее любого крика.
— Мы должны что-то сделать, — наконец произнесла Изабель. Её голос был тихим, но в нём звучала сталь. — Мы не можем просто сидеть и смотреть, как мир рушится.
— Что ты предлагаешь? — спросил Винсент. — Мы не можем остановить падающие осколки. Мы не можем починить луну. Мы даже не можем предсказать, куда упадёт следующий.
— Жека может, — сказала Изабель, поворачиваясь к нему. — Ты можешь. Ты всегда находил способ. Ты спас нас от гоблинов. От вампиров. От драконов. Ты можешь спасти нас и сейчас. Скажи, что нам делать. Мы сделаем всё, что ты скажешь. Всё.
Жека долго молчал. Он смотрел на небо, на падающие звёзды-убийцы, на умирающую луну, которая теперь была похожа на разбитое яйцо, из которого вытекал свет. А потом он заговорил. Его голос был тихим, но в нём звучала такая усталость, какой никто никогда не слышал.
— Я думал об этом, — сказал он. — Я думал десять дней. Я просчитал все варианты. Все до единого. Я мог бы снова полететь на луну. Попытаться починить то, что ещё можно починить. Остановить распад. Но это невозможно. Процесс зашёл слишком далеко. Энергетическое ядро дестабилизировано. Структурные поля разрушены. Луна не просто разваливается — она взрывается изнутри. Через несколько недель, может быть, через месяц, она разлетится на миллионы осколков. И тогда всё, что мы видим сейчас, покажется лёгким дождиком. Это будет конец. Настоящий конец. Ничего не выживет. Ни люди. Ни эльфы. Ни сама планета. Всё обратится в пепел.
Тишина, повисшая после его слов, была такой тяжёлой, что, казалось, её можно потрогать руками. Изабель побледнела. Винсент закрыл глаза. Герцог опёрся на меч, и его лицо посерело. Даже Итилиэль, которая видела падение империй, выглядела потрясённой. Только Герцогиня оставалась спокойной. Она смотрела на Жеку и ждала. Она знала его достаточно долго, чтобы понимать: если он говорит, что выхода нет, значит, он уже нашёл выход. Просто этот выход ему не нравится.
— Но есть способ, — продолжил Жека. — Не остановить распад. Не спасти луну. Но спасти нас. Мы должны уйти из этого мира. Всем. Людям, эльфам, всем, кто хочет жить. В Лабиринт. В моё царство. Оно находится в другом измерении. Оно не пострадает от падения осколков. Там есть место для всех. Я построил его для этого. Я не знал зачем — просто строил. А теперь понимаю: я строил его для этого момента. Чтобы у нас было куда уйти.
— Но как? — спросила Изабель. — Как мы переместим всех? В Эренвальде сто тысяч человек. В других городах — ещё больше. Эльфы, люди, даже гномы, если они ещё живы. Мы не сможем провести всех через порталы. Это займёт недели, месяцы!
— Не через те порталы, что у нас есть, — ответил Жека. — Я построю новый. Один большой портал. Не такой, как те, что мы использовали раньше. Те порталы работают только для небольших групп — они нестабильны, они требуют координат, они зависят от энергии Великого Зерцала. Новый портал будет другим. Он будет использовать энергию самой луны — ту, что высвобождается при её распаде. Я перенаправлю её. Создам канал между мирами, достаточно большой и стабильный, чтобы через него прошли целые города. Я построю такой портал здесь, в Эренвальде. И такой же — в эльфийском лесу. И ещё несколько — в других городах, если хватит времени. Через них мы уйдём в Лабиринт. Все. До того, как луна упадёт.
— Ты уверен, что это сработает? — спросила Итилиэль.
— Нет, — честно ответил Жека. — Я никогда не строил ничего подобного. Это за пределами всего, что я знаю. Но другого выхода у нас нет. Или мы попробуем — или мы умрём здесь. Все. Я не позволю этому случиться. Я не для того спасал этот мир, чтобы он погиб от камней. Мы уйдём. Мы выживем. Мы начнём заново. В Лабиринте. В моём мире. В нашем новом доме.
Он повернулся к ним, и его фиолетовые глаза горели тем самым огнём, который они видели столько раз — перед битвой с Монархом, перед штурмом луны, перед атакой на драконов. Огнём решимости. Огнём воли. Огнём, который говорил: «Я не сдамся. Никогда».
— Мы справимся, — сказал он. — Мы всегда справлялись. Справимся и сейчас. Вместе. Как всегда.
Герцогиня шагнула вперёд и положила руку на его плечо.
— Мы с тобой, — сказала она. — До конца. Каким бы он ни был.
И остальные, один за другим, кивнули. Они были с ним. Они всегда были с ним. И теперь, перед лицом конца света, они снова встанут плечом к плечу. Потому что это был их мир. Их дом. Их семья. И они будут бороться за него. Даже если борьба означает — покинуть его. Чтобы выжить. Чтобы вернуться. Когда-нибудь. Когда небо очистится. Когда земля исцелится. Когда этот мир снова станет пригодным для жизни. А пока — они будут жить. В Лабиринте. В царстве, которое построил тот, кто когда-то был их врагом. Тот, кто стал их защитником. Тот, кто стал их надеждой. Тот, кто никогда не сдаётся. Никогда.
ГЛАВА 31. ИСХОД
Жека начал строить на рассвете — или на том, что теперь называлось рассветом. Солнце уже неделю не могло пробиться сквозь плотную пелену пыли и пепла, и дни стали сумерками, а ночи — кромешной тьмой. Но он не нуждался в свете. Его глаза, фиолетовые и чужие, видели в темноте так же хорошо, как при свете дня. И его руки, квадратные и сильные, работали с той же скоростью, что и всегда.
Он выбрал место для первого Большого Портала на главной площади Эренвальда — той самой, где ещё недавно праздновали победу над драконами. Теперь площадь была пуста. Фонтаны пересохли. Цветы завяли. Гирлянды, оставшиеся с праздника, висели серыми лохмотьями. Но Жека не смотрел на это. Он смотрел только на свою работу.
Большой Портал не был похож на те, что он строил раньше. Те были простыми — обсидиановая рама, четыре на пять блоков, огниво, и готово. Этот был иным. Его рама была не прямоугольной, а круглой — огромное кольцо диаметром в тридцать блоков, сложенное из обсидиана, тёмного кварца и нового материала, который Жека создал специально для этого случая: сплава слёз Пустоты с лунным камнем, добытым из упавших осколков. Материал светился холодным голубым светом и пульсировал в такт биению Великого Зерцала, которое Жека подключил к порталу через систему редстоун-схем и магических каналов.
Вокруг рамы, на специальных постаментах, стояли накопители энергии — те самые, которые он создал, изучая технологию Исследователей. Они собирали энергию, высвобождаемую при падении лунных осколков, и направляли её в портал. Каждый удар метеора где-то вдалеке — и накопители вспыхивали ярче. Каждая вспышка — и портал становился стабильнее. Жека превратил саму катастрофу в источник спасения. Разрушение луны питало врата, через которые люди должны были уйти от этого разрушения. В этом была горькая ирония, но ему было не до иронии. Ему нужно было успеть.
Одновременно с порталом в Эренвальде он строил второй — в эльфийском лесу. Он работал без остановки, перемещаясь между двумя площадками через малые порталы, которые пока ещё действовали. Он возводил рамы, прокладывал редстоун, настраивал накопители. Его руки мелькали, как у пианиста. Его сознание было сосредоточено на одной задаче. Он не думал о том, что будет потом. Он думал только о том, чтобы успеть.
Герцогиня координировала эвакуацию. Она стояла на возвышении у входа в портал — ещё неактивный, но уже внушающий трепет, — и отдавала распоряжения. Её голос, усиленный магией Пустоты, разносился над площадью, перекрывая грохот далёких взрывов и вой ветра.
— Первыми идут раненые и больные! — говорила она. — Затем дети и матери с младенцами! Затем старики! Все, кто может идти самостоятельно, — помогайте тем, кто не может! Никакой паники! Никакой давки! Места хватит всем! Големы будут помогать с переноской!
Големы — все, что уцелели после битвы с драконами и последующих катастроф, — выстроились вдоль улиц, ведущих к площади. Они несли носилки с ранеными, поддерживали стариков, переносили детей. Их глаза горели в полумраке, как путеводные огни, и люди шли за ними. Тысячи людей. Десятки тысяч. Они тянулись бесконечной вереницей через улицы Эренвальда — измождённые, испуганные, но полные надежды. Они верили. Верили в Син его Великана. Верили, что он спасёт их снова. И они шли.
Изабель стояла у портала с журналом в руках, записывая каждого проходящего. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги — она не спала почти неделю, — но голос был твёрдым.
— Семья Кроуфорд, четверо. Семья Таннер, трое. Вдова Маргрит с сыном. Раненый солдат Герхард, требуется помощь при переходе…
Винсент работал с механизмами. Он проверял накопители, следил за стабильностью редстоун-схем, готовился активировать портал, когда придёт время. Его руки, привыкшие к рычагам и кнопкам, двигались быстро и точно. Он знал: от его работы зависят жизни тысяч. И он не мог ошибиться.
Герцог Леопольд стоял на стене с отрядом солдат. Они прикрывали эвакуацию — на случай, если падающие осколки привлекут мародёров или диких тварей, обезумевших от катастрофы. Пока было тихо. Но герцог знал: тишина перед бурей — самая опасная.
Итилиэль и эльфийские маги создавали защитный купол над площадью. Не для того, чтобы остановить большой осколок — это было невозможно, — а чтобы защитить от мелких обломков и пепла, которые сыпались с неба непрерывно. Их магия, ослабленная катастрофой, мерцала и искрила, но держалась.
Королева Итиль находилась в эльфийском лесу, где Жека построил второй Большой Портал. Там тоже шла эвакуация. Эльфы уходили в Лабиринт через врата, созданные по тому же принципу. Лорд Корней, который не мог пройти через портал из-за своих размеров, решил остаться. «Я — часть этого мира, — сказал он. — Я рос вместе с ним. Я умру вместе с ним, если такова будет его судьба. Но вы — идите. Живите. Помните». И эльфы уходили, плача, прощаясь со своим лесом, со своим древом, со своим прошлым.
Леди Утренняя Роса тоже осталась. Она растворилась в тумане над лесом, и её смех — тихий, печальный, но всё ещё прекрасный — был последним, что услышали эльфы, покидая свой дом.
А катастрофа всё усиливалась.
Осколки падали всё чаще и чаще. Небо превратилось в сплошной огненный поток — метеоры сыпались, как дождь во время грозы, и каждый из них нёс смерть. Землетрясения стали непрерывными — земля дрожала, как в лихорадке, и в ней открывались трещины, поглощавшие целые здания. Вулканы, спавшие тысячелетиями, пробудились и извергали потоки лавы и облака ядовитого пепла. Цунами, вызванные падением осколков в океан, смывали побережья одно за другим. Смерчи, порождённые столкновением раскалённого воздуха от метеоров и ледяного воздуха с севера, носились по равнинам, сметая всё на своём пути.
Одно из землетрясений — самое мощное за всё время — ударило, когда эвакуация была в самом разгаре. Земля содрогнулась так, что треснула главная башня Эренвальда. Часть стены рухнула, погребая под собой пустой квартал. К счастью, там уже никого не было — всех эвакуировали. Но ударная волна прошла по площади, сбивая людей с ног. Купол Итилиэль треснул, и в него хлынул поток пепла и мелких обломков. Эльфийские маги бросили все силы на то, чтобы удержать защиту, и купол выстоял, но было ясно: следующего такого удара он может не пережить.
А потом с неба упал большой осколок. Он вошёл в атмосферу, как второе солнце, — ослепительный, ревущий, невыносимый. Он летел прямо к Эренвальду. Жека видел его. Все видели. Люди на площади закричали, бросились к порталу, но Герцогиня остановила панику одним словом:
— СТОЯТЬ! Он не долетит!
И она оказалась права. Осколок изменил траекторию, задетый защитным куполом, и рухнул в нескольких милях от города. Но ударная волна всё равно достигла стен. Она была такой силы, что выбила окна в уцелевших зданиях, опрокинула повозки, сбила с ног всех, кто стоял на площади. Купол Итилиэль пошёл трещинами, и эльфийские маги закричали, удерживая его из последних сил. А в накопителях портала вспыхнула энергия — такая мощная, что они засветились, как маленькие солнца.
— Пора, — сказал Жека. — Портал готов. Винсент, активируй.
Винсент потянул рычаг. Редстоун-схема замкнулась. Накопители выплеснули энергию. И Большой Портал ожил. Его кольцо засветилось — не привычным фиолетовым, а глубоким, насыщенным синим цветом, цветом чистого неба, которого никто не видел уже много дней. Внутри кольца возникла мембрана — мерцающая, переливающаяся, как поверхность воды. Она была проходом. Вратами. Путём в новый мир.
— Первая группа — вперёд! — скомандовала Герцогиня. — Спокойно, не бежать! Помогайте друг другу!
И люди пошли. Сначала неуверенно, останавливаясь перед мембраной, не решаясь шагнуть в неизвестность. Потом — быстрее, подгоняемые страхом перед новыми ударами. Они входили в портал и исчезали, чтобы появиться в Лабиринте — в огромном городе, который Жека построил для них, сам того не зная. Там их встречали големы. Там были дома, улицы, свет. Там была жизнь.
Эвакуация шла весь день и всю ночь. Потом ещё день. Потом ещё. Тысячи людей прошли через портал. Десятки тысяч. Сотни тысяч. Люди из Эренвальда. Беженцы из destroyed деревень, которые добрались до города по разрушенным дорогам. Эльфы из леса, которые проходили через свой портал и оказывались в том же Лабиринте, в другом его крыле. Гномы, которые вышли из своих гор, спасаясь от землетрясений. Все, кто выжил. Все, кто хотел жить.
Поток беженцев не иссякал. Чем ближе был конец, тем больше людей приходило к вратам. Они шли пешком, ехали на телегах, тащили на себе детей и стариков. Многие были ранены — осколками, обвалами, огнём. Многие умирали прямо у входа в портал, не дойдя нескольких шагов до спасения. Но те, кто доходил, — те жили.
Герцогиня не покидала свой пост. Она стояла у портала сутки напролёт, координируя поток, разруливая заторы, успокаивая паникующих. Её голос охрип, но она продолжала говорить. Её белые глаза, обычно холодные, сейчас горели решимостью. Она знала: каждая секунда на счету. Каждый спасённый — это победа.
Изабель исписала три журнала и начала четвёртый. Её руки дрожали от усталости, но почерк оставался твёрдым. Она записывала имена — не для отчётности, а для памяти. Чтобы помнить. Чтобы знать, кто выжил. Чтобы когда-нибудь, когда всё закончится, можно было сказать: мы спасли их. Мы спасли столько, сколько смогли.
Винсент не отходил от механизмов. Он менял перегоревшие редстоун-повторители, чистил забитые пеплом воронки, следил за уровнем энергии в накопителях. Его лицо было серым от усталости, но он не жаловался. Он знал: если портал остановится хоть на минуту, тысячи людей останутся по эту сторону. И он не мог этого допустить.
Герцог Леопольд и его солдаты работали без смены. Они вытаскивали людей из-под завалов, помогали добраться до площади, отбивали атаки обезумевших тварей, которые выползали из трещин в земле. Герцог был ранен — осколок попал ему в плечо, — но он отказался уходить в Лабиринт. «Я уйду последним, — сказал он. — Вместе с моими людьми. Вместе с моим городом».
Итилиэль и эльфийские маги держали купол. Он трещал по швам, латался наспех, но держался. Каждый новый удар заставлял их вздрагивать, каждый новый осколок заставлял их вкладывать в защиту всё больше сил. Они были измучены до предела. Но они держались. Потому что под этим куполом были люди. Тысячи людей. И они должны были дойти до портала.
А катастрофа всё усиливалась. Осколки падали всё чаще. Землетрясения становились всё разрушительнее. Одно из них разверзло землю прямо под восточным кварталом, и целый район провалился в бездну. К счастью, его уже эвакуировали. Но следующее землетрясение могло ударить где угодно. И все это знали.
На третий день эвакуации поток беженцев начал иссякать. Не потому что все уже ушли — нет, до этого было далеко. А потому что дороги стали непроходимыми. Мосты рухнули. Тоннели обвалились. Многие из тех, кто ещё был жив, оказались отрезаны от Эренвальда. Но те, кто смог добраться, продолжали идти. И Жека ждал их всех.
На пятый день эвакуации с неба упал ещё один большой осколок. Он рухнул в океан, и цунами, которое он вызвал, было самым высоким за всё время. Волна прошла через половину континента, сметая всё на своём пути. Она достигла Эренвальда через несколько часов — ослабленная расстоянием, но всё ещё смертоносная. Она ударила в стены, и те выстояли. Но вода хлынула через пробоины, заливая нижние кварталы. К счастью, там уже никого не было.
А на седьмой день луна умерла окончательно.
Огромный кусок лунной коры — последний, самый большой, — оторвался от умирающего небесного тела и начал падать. Он был размером с гору. Он летел медленно, величественно, как будто давая всем время попрощаться. Жека стоял у портала и смотрел на него. Он знал: этот удар уничтожит всё. Эренвальд. Лес. Горы. Всё, что они знали. Всё, что они любили.
Но эвакуация ещё продолжалась. Последние группы беженцев — те, кто добрался до города в последние часы, — проходили через портал. Герцогиня, Итилиэль, Изабель, Винсент, герцог — все они стояли у врат, пропуская людей вперёд. Они не уходили, пока оставались те, кого нужно было спасти.
— Быстрее! — кричала Герцогиня. — Быстрее! Ещё есть время!
И люди шли. Спотыкаясь, падая, поднимаясь. Последние. Самые упрямые. Самые отчаявшиеся. Они входили в синий свет и исчезали.
А гора всё приближалась. Она заняла половину неба. Её тень накрыла город. Воздух стал горячим, как в печи. Земля дрожала не переставая.
ГЛАВА 32. ПОСЛЕДНИЙ БРОСОК
Гора падала.
Огромный кусок лунной коры — последний, самый большой, тот самый, что был размером с горный хребет, — вошёл в атмосферу и теперь летел к земле, заслоняя собой половину неба. Он был так близко, что можно было разглядеть детали: оплавленные края, трещины, из которых вырывался синеватый свет, целые участки мёртвых городов Исследователей, всё ещё висящие на его поверхности. Он летел, и воздух вокруг него раскалялся добела. Грохот стоял такой, что заглушал всё — и крики, и команды, и молитвы. Земля под ногами ходила ходуном, и с каждым мгновением дрожь усиливалась. Здания, ещё недавно стоявшие, рушились одно за другим, как карточные домики. Улицы, по которым ещё вчера ходили люди, превращались в груды щебня. Эренвальд, город-крепость, город-символ, умирал.
Но эвакуация ещё продолжалась.
Жека стоял у Большого Портала, пропуская последних беженцев. Их осталось совсем немного — те, кто добирался до площади из дальних кварталов, те, кого задержали обвалы и пожары, те, кто до последнего не хотел покидать свои дома. Они бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Големы помогали им — несли раненых, поддерживали стариков, переносили детей. Жека видел каждого. Запоминал каждое лицо. Потому что больше он их никогда не увидит.
— Быстрее! — кричал он, и его голос, усиленный магией Пустоты, перекрывал даже грохот падающей горы. — Быстрее! Осталось мало времени!
Герцогиня стояла по другую сторону портала, в Лабиринте. Она уже не могла вернуться — портал работал только в одну сторону, так было нужно для стабильности. Но она видела всё через мерцающую мембрану. Видела, как Жека помогает беженцам. Видела, как он подхватывает упавшую старуху и практически забрасывает её в портал. Видела, как он командует големами. Видела, как он смотрит на небо, на приближающуюся смерть, и не отступает.
Рядом с ней, в Лабиринте, уже собрались все. Изабель стояла, прижав руки к груди, и её серые глаза были полны слёз. Винсент сжимал палку управления големами, хотя големов на той стороне уже не осталось — все ушли в портал. Герцог Леопольд, раненый, но живой, стоял, опираясь на меч, и смотрел на мерцающую мембрану. Итилиэль стояла чуть поодаль, и её алые глаза, обычно холодные, сейчас были полны тревоги. Королева Итиль и её эльфы тоже были здесь — они прошли через свой портал и теперь ждали. Ждали, когда последний человек покинет умирающий мир.
Поток беженцев иссяк. Последняя группа — семья из пяти человек, которую големы вытащили из-под обломков рухнувшего дома, — прошла через портал и исчезла в синем свете. Площадь опустела. Жека огляделся. Город был мёртв. Улицы, по которым он когда-то ходил, строя и разрушая, защищая и спасая, лежали в руинах. Башня, на которой он стоял, глядя на звёзды, обрушилась. Фонтан, у которого они праздновали победу, был засыпан пеплом. Ничего не осталось. Только он. Только портал. Только падающая гора в небе.
— Жека! — донёсся голос Герцогини сквозь мембрану. — Уходи! Сейчас же!
Он уже собирался шагнуть в портал, когда услышал крик.
Это был тонкий, пронзительный, полный ужаса крик. Он донёсся откуда-то слева, из-за руин библиотеки — той самой, которую Жека построил всего несколько месяцев назад. Он замер. Его голова повернулась. Глаза, фиолетовые и чужие, сфокусировались на источнике звука. И он увидел её.
Алисия.
Дочь барона Альдрика. Та самая девочка, которая когда-то, в другой жизни, стояла у камина и смотрела, как он убивает её мать. Та самая, которая потеряла сознание от ужаса, когда он рассёк леди Матильду пополам, проверяя, выпадет ли лут. Та самая, которая потом потеряла дар речи и годами молчала, существуя в своём собственном, разбитом мире. Та самая, которую он, сам того не ведая, обрёк на сиротство и бесконечную боль.
Она была здесь. На площади. Одна. Она, должно быть, отстала от своей группы, потерялась в хаосе, спряталась где-то, а теперь выбралась наружу, когда всё уже закончилось. Её лицо, бледное и испуганное, было обращено к небу. Она смотрела на падающую гору и не могла пошевелиться. Её ноги не слушались. Её губы дрожали. Она стояла, как заворожённая, глядя в лицо смерти, и не могла даже закричать.
Жека почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Не мысль. Не слово. Что-то более глубокое. Фантомный удар в сердце, которого у него не было. Удар, который был сильнее любого меча. Потому что он вспомнил. Вспомнил тот день. Тот зал. Тот камин. Ту женщину, которая смотрела на него с достоинством. Ту девочку, которая упала без чувств. Вспомнил, как он тогда расстроился, что с убитой не выпало лута. Расстроился! Как будто это была игра. Как будто это было не важно. Как будто эта девочка не потеряла мать. Как будто её жизнь не была разрушена.
А теперь она стояла здесь. Одна. На пустой площади. А с неба падала гора. И он знал — просто знал, без расчётов и формул, — что не успеет. Она была слишком далеко. Метров двести, не меньше. А гора была уже почти над головой. Если он побежит к ней, то не успеет вернуться к порталу. Если он останется у портала, то она умрёт. Выбор был простым. И невозможным.
Но он уже бежал.
Его квадратные ноги стучали по растрескавшейся мостовой. Его обсидиановая броня, и без того повреждённая, трещала от напряжения. Его здоровье, восстановленное зельями, падало с каждым шагом — не от ран, а от перегрузки. Но он бежал. Он бежал быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Быстрее, чем когда летел на луну. Быстрее, чем когда атаковал Лорда Драконов. Быстрее, чем сама смерть.
Алисия увидела его. Её глаза расширились. Она узнала его — Син его Великана, того, кто убил её мать, того, кто разрушил её жизнь. Она не закричала. Не отшатнулась. Просто смотрела, как он бежит к ней — огромный, квадратный, невозможный. Как будто само небо решило послать ей спасителя в последний момент. Как будто судьба, которая была так жестока к ней, вдруг решила дать ей шанс.
Он добежал. Подхватил её на руки — маленькую, лёгкую, как пёрышко. Она была почти невесомой в его квадратных руках. Он развернулся и побежал обратно. До портала оставалось двести метров. Сто восемьдесят. Сто пятьдесят. Гора над головой закрыла всё небо. Её тень накрыла площадь. Жар от её падения был таким, что плавился камень. Жека бежал, и каждый шаг давался ему труднее предыдущего. Его здоровье упало до одного сердца. Его ноги подкашивались. Но он бежал.
Сто метров. Пятьдесят. Двадцать. Десять.
Он не успевал. Гора была уже здесь. Он чувствовал её вес, её жар, её неумолимую, сокрушительную силу. До портала оставалось несколько шагов, но он знал: если он сделает эти шаги, гора убьёт их обоих. И тогда он сделал единственное, что мог. Он развернулся и швырнул Алисию в портал. Он вложил в этот бросок все свои силы, все свои оставшиеся жизни, всю свою волю. Девочка пролетела сквозь воздух, как снаряд, выпущенный из пушки, и исчезла в синем свете. А Жека остался.
Он видел, как Герцогиня, стоявшая по ту сторону, подхватила её. Видел, как Алисия упала на колени, живая, спасённая. Видел, как Герцогиня подняла глаза и посмотрела на него через мембрану. Их взгляды встретились — фиолетовые глаза и белые. И в этом взгляде было всё. Вся их история. Все их битвы. Все их потери. Вся их дружба. Всё, что они не успели сказать.
А потом гора ударила.
Жека не почувствовал боли. Только свет. Ослепительный, всепоглощающий, бесконечный свет. А потом — темнота. И тишина. И покой.
Портал схлопнулся за мгновение до того, как ударная волна достигла его. Люди в Лабиринте — тысячи, десятки тысяч людей и эльфов — стояли в тишине и смотрели на то место, где только что был проход. На то место, где только что был он. Герцогиня держала Алисию на руках. Девочка плакала — впервые за долгие годы. Слёзы текли по её щекам, и вместе с ними уходила немота, которая держала её в плену. Она снова могла говорить. Она снова могла чувствовать. Она была жива.
— Он спас меня, — прошептала она. — Тот, кто убил мою маму. Он спас меня. Почему? Почему он это сделал?
Герцогиня не ответила. Она просто прижала девочку к себе и закрыла глаза. Она знала ответ. Она знала его лучше, чем кто-либо. Он сделал это, потому что изменился. Потому что он больше не был чудовищем. Потому что он был человеком — лучшим человеком из всех, кого она знала. Потому что он всегда спасал. Даже ценой своей жизни.
А в мире, который только что умер, среди руин и пепла, среди обломков луны и камней земли, покоилось квадратное тело. Без движения. Без дыхания. Без жизни. Но с улыбкой на лице. Потому что он сделал то, что должен был. Потому что он искупил всё. Потому что он спас последнюю жизнь. И эта жизнь стоила того. Стоила всего.
ГЛАВА 33. ТРАУР
В Лабиринте не было ни солнца, ни луны, ни звёзд. Только тьма над головой и свет маяка, который никогда не гас. Но в тот день, когда портал закрылся, свет маяка дрогнул. Он не погас — он просто изменился. Стал тусклее. Холоднее. Как будто сам Лабиринт скорбел.
Весть разнеслась мгновенно. Она передавалась от одного выжившего к другому, от человека к эльфу, от ребёнка к старику. «Синий Великан мёртв. Он спас последнего беженца и не успел уйти сам. Он погиб, чтобы мы жили». И люди, которые только что обрели новый дом, замерли. Они стояли на улицах города, построенного для них, — города, который Жека возводил год за годом, сам не зная зачем, — и не могли поверить. Они ждали, что он появится. Что он выйдет из какого-нибудь другого портала. Что он, как всегда, найдёт способ выжить. Но он не появлялся.
Герцогиня стояла на вершине маяка — того самого, где они когда-то сидели вдвоём и говорили о прошлом. Она смотрела в темноту, туда, где раньше был портал. Теперь там была лишь пустая обсидиановая рама. Она не плакала. Она уже выплакала всё, что могла, в первые часы после закрытия портала. Теперь в ней была только пустота. Та самая пустота, которая когда-то, десять тысяч лет назад, поглотила её после гибели Эйтариона. Она думала, что больше никогда не испытает этого чувства. Она ошибалась. Но эта пустота была иной. Не холодной, не бессмысленной. Она была наполнена памятью. Тёплой, живой, почти осязаемой. Она вспоминала, как он впервые появился в её жизни — захватчик, враг, существо, которое надело на неё поводок. Как он сидел на вершине маяка и спрашивал её о прошлом. Как он слушал её историю — первый, кто слушал за десять тысяч лет. Как он отстегнул поводок. Как он спас её не от смерти — от пустоты. Как он стал ей другом. Единственным. Настоящим.
— Ты обещал вернуться, — прошептала она. — Ты всегда выполнял обещания. Всегда.
Но на этот раз он не вернулся.
Изабель стояла у подножия маяка. Она не решалась подняться — не хотела мешать Герцогине. Но и уйти не могла. Она помнила, как впервые увидела его — в тронном зале отца, когда он выбил меч из её рук и надел на неё поводок. Как он называл её «красивым NPC». Как она ненавидела его. Как она боялась его. А потом — как она пришла к нему в Лабиринт, отчаявшаяся, потерянная, и попросила о помощи. Как он выслушал её. Как он вернулся. Как он спас их всех. Она не могла поверить, что его больше нет. Не могла принять, что он не выйдет из-за угла, не скажет что-нибудь вроде «Ну что, как тут у вас дела?» и не начнёт строить что-то новое.
Винсент стоял рядом с ней. Он держал в руках палку управления големами — ту самую, которую когда-то получил от Жеки. Големы всё ещё слушались её. Они всё ещё работали. Они были наследием Синего Великана, живым напоминанием о нём. Но без него они казались пустыми, бездушными. Как будто часть их сути ушла вместе с создателем.
Герцог Леопольд стоял на площади, окружённый своими солдатами. Он смотрел на обсидиановую раму портала и молчал. Он был старым воином. Он видел смерть столько раз, что перестал считать. Но эта смерть была иной. Она была несправедливой. Неправильной. Он вспоминал, как впервые встретил Жеку — как врага, как чудовище, как угрозу всему, что он любил. Как он поклялся уничтожить его. А потом — как он простил его. Как они сражались плечом к плечу. Как Жека спас его дочь, его город, его мир. Герцог не плакал. Он не умел плакать. Но его сердце было тяжелее, чем когда-либо.
Итилиэль стояла в тени колонны. Она, бывшая Прародительница вампиров, видела, как рушились империи. Она думала, что её сердце давно окаменело. Но сейчас оно болело. Она вспоминала, как Жека пощадил её. Как дал ей шанс. Как поверил в неё, когда она сама в себя не верила. Он был первым, кто отнёсся к ней не как к чудовищу, а как к личности. И теперь его не стало.
Алисия, дочь барона Альдрика, стояла у фонтана — того самого, который Жека построил в центре нового города. Она снова могла говорить. Снова могла плакать. Снова могла чувствовать. Он вернул ей это. Тот, кто когда-то разрушил её жизнь, — он же и исцелил её. Ценой своей жизни. Она не знала, как с этим жить. Она знала только, что никогда его не забудет. Никогда.
А в центре города, на площади, люди начали собираться. Сначала несколько человек — те, кто случайно оказался рядом. Потом десятки. Потом сотни. Они выходили из домов, из лазаретов, из мастерских. Они шли молча, без команд, без призывов. Просто шли. Потому что чувствовали: нужно быть вместе. Нужно почтить его память. Нужно попрощаться.
Кто-то зажёг факел. Потом ещё один. Потом ещё. Вскоре вся площадь была усеяна огнями — не магическими, не редстоун-лампами, а простыми, живыми факелами, которые люди держали в руках. Свет отражался в обсидиановых стенах, в глазах собравшихся, в слезах, которые текли по щекам. И в центре этого моря огней стояла пустая обсидианова рама портала. Как памятник. Как надгробие. Как символ того, что он ушёл, но не забыт.
Герцогиня спустилась с маяка. Она прошла через толпу — люди расступались перед ней, склоняя головы, — и остановилась у рамы. Она положила руку на холодный обсидиан. Закрыла глаза. И заговорила. Её голос, тихий и дрожащий, разнёсся над площадью. Он не был усилен магией — просто акустика Лабиринта разносила звуки далеко.
— Он был моим врагом, — сказала она. — А стал моим другом. Он был чудовищем. А стал человеком. Он разрушал. А потом строил. Он убивал. А потом спасал. Он прошёл путь от тьмы к свету, и этот путь был долгим и трудным. Но он прошёл его. До конца. Он отдал свою жизнь за девочку, мать которой когда-то убил. Он искупил всё. Он заплатил свой долг. И теперь он покоится с миром. А мы… мы будем жить. Ради него. Ради памяти о нём. Ради того мира, который он хотел построить.
Она замолчала. Толпа молчала вместе с ней. А потом кто-то — кажется, это был старый Эрланд, бывший староста деревни, с которой всё началось, — тихо запел. Старую песню. Поминальную. Ту, что пели в деревнях, когда уходил кто-то из своих. Её подхватили. Сначала несколько голосов. Потом десятки. Потом сотни. И вскоре весь Лабиринт пел. Песня была простой — о доме, о памяти, о тех, кто ушёл, но не забыт. И в этой песне было всё. Вся скорбь. Вся благодарность. Вся любовь.
Герцогиня стояла у рамы, положив руку на обсидиан, и слушала. Она не пела. Она не могла. Но её губы шевелились, и она шептала слова, которые слышала когда-то от него: «Я вернусь. Обязательно. Просто не знаю когда». И она верила. Вопреки всему. Вопреки очевидности. Вопреки реальности. Она верила, что он вернётся. Потому что он всегда выполнял обещания. Всегда.
Он открыл глаза.
Свет был ярким. Слишком ярким. Не мягкий свет маяка, не холодное сияние редстоун-ламп, не мерцание факелов в Лабиринте. Этот свет был резким, безжалостным, клиническим. Он резал глаза, и Жека зажмурился, а потом снова открыл — медленно, осторожно, пытаясь привыкнуть.
Потолок был белым. Не обсидиановым, не кварцевым — просто белым. Покрашенным. С маленькими трещинками в углу. Жека смотрел на этот потолок и не понимал. Он помнил другое. Помнил гору, падающую с неба. Помнил Алисию — маленькую, лёгкую, как пёрышко. Помнил, как швырнул её в портал. Помнил вспышку. А потом — темноту. Он должен был умереть. Он умер. Он был уверен, что умер. Тогда почему он видит белый потолок?
Он попытался пошевелиться и не смог. Его тело не слушалось. Оно было чужим. Тяжёлым. Не квадратным. Он скосил глаза вниз и увидел одеяло — обычное, больничное, в мелкий синий горошек. Из-под одеяла торчали руки. Его руки. Не синие. Не квадратные. Человеческие. Бледные, худые, с пальцами, которые когда-то были толстыми, как сардельки, а теперь стали тонкими и слабыми. Он смотрел на них и не мог поверить.
В комнате пахло лекарствами. Какими-то антисептиками, спиртом, ещё чем-то — тем самым запахом, который бывает только в больницах. Рядом с кроватью стояла капельница. От неё тянулась трубка к его руке. Где-то сбоку тихо попискивал монитор, отображая пульс. Пульс. У него был пульс. Он чувствовал, как сердце бьётся в груди — слабо, неровно, но бьётся. Живое сердце. Его сердце.
Дверь открылась. Вошла медсестра — пожилая женщина в голубом халате. Она держала в руках какой-то планшет и, кажется, собиралась что-то записать. Она подошла к монитору, мельком взглянула на показатели, а потом посмотрела на пациента. И замерла. Планшет выпал из её рук и с грохотом упал на пол.
— Вы… — прошептала она. — Вы очнулись. Вы очнулись!
Она выбежала из палаты, крича что-то неразборчивое. Жека проводил её взглядом. Он всё ещё не понимал, что происходит. Его разум, всё ещё живший в другом мире, отказывался принимать эту реальность. Он смотрел на белые стены, на капельницу, на свои человеческие руки — и не мог соединить это с тем, что помнил. Лабиринт. Герцогиня. Изабель. Винсент. Герцог. Битвы. Победы. Потери. Всё это было таким реальным. Таким настоящим. Неужели это был сон? Неужели весь тот мир, все те люди, все те годы — всего лишь игра его умирающего мозга?
В палату вбежали врачи. Несколько человек в белых халатах, с испуганными и одновременно радостными лицами. Они окружили его кровать, начали проверять приборы, светить в глаза, задавать вопросы. Жека не отвечал. Он просто смотрел на них и молчал. Он не мог говорить. Его голосовые связки, не использовавшиеся годами, отвыкли работать. Да и что он мог сказать? «Извините, я только что умер в другом мире, спасая девочку от падающей луны, не могли бы вы объяснить, что происходит?»
Потом в палату вошла она. Его мать. Она постарела. Её волосы, раньше тёмные, теперь были почти полностью седыми. На лице прибавилось морщин. Она была худее, чем он помнил, — гораздо худее. Как будто эти годы высосали из неё все силы. Она остановилась в дверях и посмотрела на него. Её глаза, такие же, как у него — или у него такие же, как у неё, — наполнились слезами.
— Женя, — прошептала она. — Женечка. Ты вернулся.
Она подошла к кровати, опустилась на колени и взяла его руку — худую, бледную, человеческую — в свои ладони. Её пальцы дрожали. Слёзы текли по её щекам, капали на одеяло в синий горошек. Она целовала его руку, гладила его лоб, шептала что-то бессвязное — молитвы, благодарности, просто его имя, снова и снова.
Жека смотрел на неё. На свою мать. На женщину, которую он, в своей прошлой жизни, почти не замечал. Которая работала на двух работах, приходила уставшая, вздыхала, глядя на него, сидящего за компьютером, и просила «хоть иногда выходить на улицу». Которую он не слушал. Которую он не ценил. И теперь она была здесь. Ждала его. Все эти годы.
Сколько лет? Он не знал. Он попытался спросить, но из горла вырвался только хрип. Мать поняла.
— Почти четыре года, — сказала она, вытирая слёзы. — Ты был в коме почти четыре года. Врачи говорили, что надежды нет. Что ты никогда не очнёшься. Но я не верила. Я знала, что ты вернёшься. Я знала. Я каждый день приходила. Каждый день говорила с тобой. Каждый день ждала. И ты вернулся. Ты вернулся, сынок.
Четыре года. Жека закрыл глаза. В том мире прошло гораздо больше — несколько лет, полных битв и строек, потерь и побед. А здесь — всего четыре года. Его тело лежало здесь, на этой кровати, а его разум жил в Лабиринте. Или не жил. Или это всё действительно было сном? Галлюцинацией? Игрой умирающего мозга? Он не знал. Он не мог знать. Но одно он знал точно. Он помнил всё. Каждое лицо. Каждую битву. Каждое слово. Герцогиню. Её белые глаза. Её тихий голос. Её историю о трёх солнцах. Если это был сон, то самый реальный сон в его жизни. Если это была галлюцинация, то она изменила его. Сделала другим. Лучше. Сильнее. Человечнее.
Он снова открыл глаза и посмотрел на мать. Его губы дрогнули. Он попытался улыбнуться. Получилось плохо — мышцы лица отвыкли работать, — но получилось. И он произнёс — тихо, хрипло, едва слышно:
— Мам. Я вернулся.
Мать зарыдала. Она прижалась лбом к его руке и плакала — громко, навзрыд, не сдерживаясь. А он лежал и смотрел на неё. И думал. Думал о том, что его настоящая жизнь только начинается. Не игра. Не битва. Не искупление. Просто жизнь. С мамой. С людьми, которые его ждали. С миром, который он когда-то покинул, а теперь вернулся. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли снова ходить, говорить, жить нормальной жизнью. Но он знал, что попытается. Потому что он теперь умел пытаться. Этому его научили там. В том мире. Который, возможно, был сном. А возможно — нет.
Позже, когда мать немного успокоилась и врачи закончили осмотр, Жека попросил принести ему зеркало. Мать удивилась, но выполнила просьбу. Он взял зеркало в дрожащие руки и посмотрел на своё отражение. На него смотрел молодой человек с худым, бледным лицом, ввалившимися щеками и коротко стриженными волосами. Не квадратный. Не синий. Человеческий. Но глаза… глаза были те же. Фиолетовые. Чужие. Как будто частица того мира осталась с ним навсегда.
Он долго смотрел в эти глаза. А потом улыбнулся. И прошептал — так тихо, что никто не услышал:
— Спасибо. Всем вам. За всё. Я никогда вас не забуду. Никогда.
И где-то там, за гранью реальности, в мире, который, возможно, существовал только в его сознании, а возможно — жил своей жизнью, свет маяка в Лабиринте продолжал гореть. Как символ. Как память. Как обещание. Обещание того, что даже самая долгая ночь заканчивается рассветом. Даже самая тёмная душа может найти свет. Даже тот, кто упал, может подняться. Нужно только верить. И помнить. Всегда помнить.
Жизнь продолжалась. Медленно, трудно, но продолжалась.
Первые месяцы после пробуждения были самыми тяжёлыми. Тело, пролежавшее без движения почти четыре года, отвыкло от всего — от ходьбы, от еды, от простых движений. Мышцы атрофировались. Суставы не гнулись. Жека заново учился сидеть, стоять, держать ложку. Это было унизительно. Иногда он злился — на себя, на своё тело, на весь мир. Иногда хотелось всё бросить. Но он не бросал. Потому что он помнил. Помнил, как строил замки и крепости. Помнил, как сражался с демонами и драконами. Помнил, как спасал миры. И он думал: если он смог всё это, неужели он не сможет научиться ходить?
Реабилитация заняла почти год. Ежедневные упражнения, массажи, бассейн, тренажёры. Сначала он мог пройти только несколько шагов с ходунками. Потом — с тростью. Потом — без поддержки. Его походка осталась немного неуклюжей, но он ходил. Своими ногами. Сам. Это была маленькая победа, но для него она значила больше, чем все победы в том мире. Потому что та жизнь — была ли она сном или реальностью? — научила его одному: каждое усилие имеет значение. Каждый шаг важен. И он делал эти шаги. Один за другим.
Потом он начал заниматься спортом. Не потому что хотел стать сильным или красивым. А потому что врач сказал: «Без физической нагрузки ты никогда полностью не восстановишься». И Жека, который когда-то ненавидел физкультуру и всё, что с ней связано, начал тренироваться. Сначала — простые упражнения дома: отжимания от стены, приседания с опорой, растяжка. Потом — пробежки в парке, сначала короткие, потом всё длиннее. Потом — тренажёрный зал, который находился в подвале их дома. Беговая дорожка, гантели, турник. Он занимался каждый день. Без отговорок. Без поблажек. Он не стремился к рекордам. Он просто хотел быть здоровым. Хотел, чтобы тело снова слушалось его. Хотел перестать быть обузой для матери.
И тело начало меняться. Медленно, незаметно, но меняться. Лишний вес, который когда-то был его проклятием, уходил — сначала по килограмму, потом по два, потом по пять. Мышцы, которые когда-то были дряблыми и слабыми, наливались силой. Лицо, когда-то круглое и бесформенное, приобретало черты. Через полтора года после пробуждения Жека посмотрел на себя в зеркало и не сразу узнал. На него смотрел молодой человек с худощавым, подтянутым телом, с прямой спиной и спокойным взглядом. Он не был красавцем. Но он был… собой. Настоящим. Не тем толстым школьником, над которым смеялись одноклассники. Не тем квадратным гигантом, который крушил миры. А просто Женей. Женькой Ковровым. Который нашёл в себе силы измениться.
Он помогал матери. Та постарела за эти годы — гораздо сильнее, чем должна была. Четыре года ухода за сыном в коме, четыре года надежды и отчаяния, четыре года одиночества — всё это оставило следы. Она уже не могла работать так, как раньше. И Жека взял на себя часть забот. Готовил еду. Убирал квартиру. Ходил в магазин. Он делал всё это молча, без жалоб, без напоминаний. Просто потому что так было надо. Потому что она ждала его. Четыре года ждала. И теперь он должен был заботиться о ней. Это было не искупление — искупление было там, в том мире. Это было просто… правильно.
Он начал готовиться к поступлению в колледж. Не потому что мечтал о высшем образовании — в прошлой жизни он ненавидел учёбу, — а потому что нужно было двигаться дальше. Жизнь не стояла на месте. Ему было уже почти двадцать два — четыре года, украденные комой, не вернуть. Но он мог наверстать. Мог учиться. Мог получить профессию. Мог стать кем-то. Кем — он ещё не решил. Может быть, инженером. Может быть, строителем. Может быть, кем-то, кто создаёт что-то полезное. Что-то, что помогает людям. Он больше не хотел разрушать. Он хотел строить.
Он сидел над учебниками долгими вечерами, повторяя школьную программу, которую почти забыл. Математика, физика, русский, английский. Это было трудно. Его мозг, привыкший к другим задачам — к расчёту редстоун-схем, к планированию крепостей, к тактике битв, — теперь должен был запоминать формулы и правила. Но он справлялся. Медленно, но справлялся. Потому что он знал: любое усилие окупается. Любое знание пригождается. Любой шаг вперёд — это шаг в правильном направлении.
И постепенно, день за днём, та жизнь — жизнь в ином мире — начала отдаляться. Она всё ещё была в его памяти. Он всё ещё помнил каждое лицо, каждую битву, каждое слово. Но эти воспоминания становились… мягче. Как старые фотографии, которые выцветают от времени. Как сон, который помнишь сразу после пробуждения, но который тает с каждым часом. Он уже не был уверен, было ли это на самом деле. Может быть, это действительно была галлюцинация? Игра умирающего мозга? Фантазия, созданная сознанием, запертым в коме? Он не знал. И, наверное, никогда не узнает. Но он знал другое. Тот опыт изменил его. Даже если это был сон — этот сон сделал его лучше. Научил его состраданию. Научил его ответственности. Научил его тому, что каждый выбор имеет значение. Что каждое действие имеет последствия. Что даже самое чёрствое сердце может научиться любить.
Иногда, лежа в кровати перед сном, он закрывал глаза и пытался представить Лабиринт. Маяк, который пульсирует в темноте. Обсидиановые стены. Герцогиню, стоящую на вершине. Её белые глаза. Её тихий голос. «Ты — первый, кто спросил меня, чего я хочу. За десять тысяч лет — первый». Он помнил эти слова. Помнил, как она улыбнулась ему — настоящей, тёплой улыбкой, которую никто никогда не видел. И от этих воспоминаний становилось тепло на душе. Даже если это был сон — это был хороший сон. Лучший сон в его жизни.
А утром он просыпался, делал зарядку, готовил завтрак для матери, садился за учебники. Жизнь продолжалась. Обычная, человеческая жизнь. Без порталов, без големов, без битв. Но в этой обычной жизни тоже было место для маленьких побед. Для шагов вперёд. Для изменений. И он шёл. Медленно, но уверенно. Как всегда. Потому что он — игрок. А игроки не сдаются. Даже если игра закончилась. Даже если это была не игра. Они просто продолжают идти. Шаг за шагом. Пока не дойдут до конца.
Жека бежал.
Это был его обычный маршрут — через парк, мимо пруда, потом по набережной, разворот у старого моста и обратно. Он бегал здесь каждый день, в любую погоду. Дождь, снег, ветер — не имело значения. Движение стало для него не просто привычкой, а потребностью. Когда он бежал, мысли успокаивались, мир сужался до ритма дыхания и стука кроссовок по асфальту. Никаких тревог. Никаких воспоминаний. Только здесь и сейчас.
Был конец сентября. Солнце уже клонилось к закату, и парк был почти пуст — только редкие прохожие с собаками да пара таких же бегунов, как он. Листья на деревьях начинали желтеть, но ещё держались. Воздух был прохладным и свежим, пах прелой листвой и близкой осенью. Хороший вечер. Спокойный. Обычный.
А потом он увидел их.
Две женщины стояли у пруда, на том самом месте, где он обычно разворачивался. Они не двигались. Просто стояли и смотрели на воду, и в их позах было что-то странное — неестественная неподвижность, которая заставила Жеку замедлить шаг. Он перешёл на шаг, потом остановился совсем, тяжело дыша. Его сердце колотилось — и не только от бега.
Одна из женщин была высокой, с фарфоровой кожей и белыми глазами без зрачков. Её волосы, цвета слоновой кости, были собраны в сложную причёску, которую венчали рога — изящные, закрученные, как корона. На ней было платье, которое не могло существовать в этом мире, — оно струилось и переливалось, как жидкий свет. Вторая женщина была чуть ниже, с серебристыми волосами, спадающими до пояса, и алыми глазами, горящими в сумерках. Её кожа имела лёгкий металлический оттенок, а черты лица были слишком правильными, слишком совершенными, чтобы быть человеческими.
Жека замер. Его дыхание перехватило. Он моргнул, ожидая, что видение исчезнет. Что это просто игра света, усталость, обман зрения. Но они не исчезали. Они стояли у пруда, живые, реальные, невозможные. И они смотрели на него.
Герцогиня. Итилиэль.
Этого не могло быть. Не могло. Он же… он же начал забывать. Начал убеждать себя, что всё это был сон. Что Лабиринт, битвы, големы, падающая луна — всего лишь галлюцинация его умирающего мозга. Он почти поверил в это. Почти смирился. Почти отпустил. И вот они здесь. Стоят у пруда в городском парке, как будто вышли на вечернюю прогулку.
Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги не слушались. В горле пересохло. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Что можно сказать в такой ситуации? «Привет, я думал, вы мне приснились»? «Извините, что умер»? «Как вы здесь оказались»?
Герцогиня заговорила первой. Её голос — тихий, мелодичный, с теми самыми интонациями, которые он помнил, — разнёсся в вечернем воздухе.
— Мы нашли тебя, — сказала она.
И эти простые слова сломали всё. Всю стену, которую он строил последние два года. Всю уверенность в том, что тот мир был сном. Всю его новую, спокойную, обычную жизнь. Она сказала «Мы нашли тебя», и это значило, что тот мир был реальным. Что всё, что он помнил, — реально. Что Герцогиня реальна. Что Итилиэль реальна. Что он действительно убивал и спасал, разрушал и строил. Что он действительно умер под падающей горой. И что они — каким-то невероятным, невозможным образом — нашли его здесь.
— Как? — прошептал он. Его голос дрожал. — Как вы здесь? Это же… это же другой мир. Другая реальность. Как вы…
— Долго, — ответила Итилиэль. Её голос был таким же, как он помнил, — холодным, но не враждебным. — Очень долго. Когда портал закрылся, мы не поверили, что ты погиб. Вернее, Герцогиня не поверила. Она сказала, что ты обещал вернуться. Что ты всегда выполняешь обещания. И она заставила нас искать.
— Мы использовали всё, что ты оставил, — продолжила Герцогиня. — Технологии Исследователей, которые ты сохранил в Лабиринте. Магию Пустоты. Великое Зерцало. Мы потратили годы на то, чтобы понять, как ты попал в наш мир. Как твоё сознание было перенесено из этой реальности в нашу. Мы нашли след. Энергетический отпечаток, который остался после твоего перехода. И мы пошли по нему. Через пустоту. Через измерения. Через саму ткань реальности. Это заняло… много времени. Но мы здесь.
Жека слушал и не мог поверить. Он смотрел на них — на Герцогиню, которая когда-то была его пленницей, а стала самым близким другом. На Итилиэль, которая когда-то была его врагом, а стала союзницей. Они были здесь. В его мире. В его парке. У его пруда. Они нашли его.
— Я думал, что это был сон, — сказал он. — Последние месяцы я почти убедил себя, что всё это — просто игра моего умирающего мозга. Что Лабиринт, битвы, вы… всё это мне приснилось. Я начал забывать. Я…
— Ты не забыл, — перебила Герцогиня. — Ты просто пытался. Это разные вещи. Но мы помнили. Мы всегда помнили. И мы ждали. Ждали, когда сможем прийти.
Она сделала шаг к нему. Её белые глаза, те самые, которые он помнил, смотрели на него с теплотой. С той самой теплотой, которую он видел тогда, на вершине маяка, когда они говорили о прошлом.
— Ты спас нас, — сказала она. — Ты спас весь наш мир. Ты отдал свою жизнь за девочку, мать которой когда-то убил. Ты искупил всё. И мы не могли просто оставить тебя здесь. Не после всего, что ты сделал.
— Там всё хорошо? — спросил Жека. — В Лабиринте? Выжившие? Они…
— У них всё хорошо, — ответила Итилиэль. — Город, который ты построил, стал домом для тысяч. Люди и эльфы живут вместе. Големы помогают им. Свет маяка горит. Мы восстановили всё, что могли. У нас мир. Настоящий мир. Тот, о котором ты мечтал.
Жека закрыл глаза. Он чувствовал, как по щекам текут слёзы, и не пытался их скрыть. Он не плакал уже очень давно — кажется, с того самого дня, когда очнулся в больнице. Но сейчас слёзы пришли сами. Слёзы облегчения. Слёзы благодарности. Слёзы радости.
— Я скучал по вам, — сказал он. — По вам всем. По Герцогине. По Изабель. По Винсенту. По герцогу. Я думал о вас каждый день. Даже когда пытался забыть. Даже когда убеждал себя, что вас не существует. Я помнил. Я всегда помнил.
— Мы знаем, — ответила Герцогиня. — Мы чувствовали это. Через все измерения. Через всю пустоту. Мы знали, что ты жив. И мы знали, что однажды найдём тебя.
Она подошла ещё ближе. Протянула руку — фарфоровую, с длинными пальцами, — и коснулась его щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно было настоящим.
— Ты изменился, — сказала она. — Твоё тело… оно другое. Не квадратное. Человеческое. Ты стал живее. Я вижу это.
— Я тренировался, — ответил Жека, и его голос дрогнул от смеха — нервного, счастливого, неверящего. — Бегал, плавал, тягал железо. Хотел быть здоровым. Хотел измениться. Тот мир научил меня, что можно измениться. Что никогда не поздно.
— Тот мир научил тебя многому, — согласилась Герцогиня. — Но и ты научил его многому. Ты научил нас прощать. Ты научил нас верить. Ты научил нас, что даже тот, кто упал, может подняться. Что даже самая тёмная душа может найти свет. Мы не забудем этого. Никогда.
Они стояли у пруда втроём — бывший школьник, бывшая демонесса и бывшая вампирша. Трое существ из разных миров, связанных чем-то большим, чем просто судьба. Солнце садилось за деревьями, и его последние лучи отражались в воде. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то смеялись дети. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, не подозревая, что только что через него прошла магия.
— Ты можешь вернуться, — сказала Герцогиня. — Если захочешь. Портал ещё работает. Мы оставили его открытым. Лабиринт ждёт тебя. Все ждут тебя. Изабель, Винсент, герцог, все. Ты можешь вернуться домой.
Жека посмотрел на неё. Потом на Итилиэль. Потом на парк вокруг себя — на старые липы, на пруд, на мост вдалеке. Где-то там, в другом конце города, была его квартира. Его мать, которая ждала его к ужину. Его учебники, разложенные на столе. Его новая жизнь, которую он строил два года. Жизнь, которая только начала налаживаться.
— Я не могу, — сказал он. — Не сейчас. У меня здесь мама. Она ждала меня четыре года. Я не могу её бросить. И… я только начал. Только начал жить здесь. По-настоящему. Я хочу попробовать. Хочу узнать, кем я могу стать. Здесь. В этом мире. Но…
Он замолчал, подбирая слова.
— Но я не забуду. Никогда. И, может быть, когда-нибудь… когда-нибудь я найду способ. Настоящий способ. Не через смерть, не через кому. Я найду способ путешествовать между мирами. И тогда я вернусь. Обещаю.
Герцогиня улыбнулась. Той самой тёплой улыбкой, которую он помнил.
— Мы будем ждать, — сказала она. — Мы умеем ждать. У нас есть время. А ты… живи. Будь счастлив. Строй. Помогай. Ты теперь знаешь, как это делается. Ты научился.
Она отступила на шаг. Итилиэль последовала за ней. Их фигуры начали мерцать, становясь прозрачными, как мираж.
— Подождите! — крикнул Жека. — Вы уже уходите?
— Мы не уходим, — ответила Герцогиня, и её голос уже звучал откуда-то издалека, как эхо. — Мы просто возвращаемся. В Лабиринт. К нашим. Но мы будем рядом. Всегда. Если ты позовёшь — мы услышим. Если ты захочешь вернуться — мы поможем. Ты не один, Жека. Ты никогда не был один.
И они исчезли. Растворились в сумерках, как будто их и не было. Только лёгкий запах озона остался в воздухе — тот самый, который Жека помнил по Лабиринту. Он стоял у пруда и смотрел на то место, где только что стояли две женщины из другого мира. Его сердце колотилось. Его руки дрожали. Но на его лице была улыбка. Потому что теперь он знал. Знал, что всё это было реальным. Что его друзья живы. Что его мир — тот, другой, — всё ещё существует. И что однажды он сможет вернуться. Не сейчас. Не сегодня. Но однажды.
Он развернулся и побежал обратно. Не по маршруту — просто вперёд, к дому, к матери, к своей жизни. Солнце село за горизонт, и в небе зажглись первые звёзды. Где-то там, за гранью реальности, в Лабиринте, горел свет маяка. И этот свет был для него. Всегда.
Староста Эрланд стоял на стене и смотрел в темноту.
Прошло несколько лет с тех пор, как они покинули умирающий мир и поселились в Лабиринте. Царство демонов, когда-то бывшее обителью ужаса и отчаяния, теперь стало домом для тысяч выживших. Город, построенный Синим Великаном, разросся и расцвёл. Улицы, мощёные обсидианом и тёмным кварцем, освещались редстоун-лампами. В домах горели очаги. На площадях играли дети. Големы, всё ещё верные наследию своего создателя, патрулировали улицы и помогали с тяжёлой работой. Люди и эльфы жили бок о бок, и хотя между ними иногда возникали трения — как без этого? — в целом всё было хорошо. Мирно. Спокойно.
Но Эрланд, старый староста, помнил другое. Он помнил тот день, когда Синий Великан впервые появился в их деревне. Помнил, как он вышел из леса — огромный, квадратный, с фиолетовыми глазами. Помнил, как он назвал их «эн-пэ-си». Помнил, как он сломал Священный Дуб и построил из него верстак. Помнил всё. И сейчас, стоя на стене нового города, в самом сердце Лабиринта, он чувствовал странное, смутное беспокойство. Как будто что-то должно было случиться. Как будто история собиралась повториться.
Он оказался прав.
Небо над Лабиринтом — если это вообще можно было назвать небом — вдруг задрожало. Тьма, которая всегда висела над головой, пошла рябью, как вода в пруду. Раздался звук — низкий, утробный, выворачивающий внутренности. Эрланд узнал этот звук. Он слышал его однажды, много лет назад, когда Синий Великан впервые появился в их мире. Это был звук разрыва реальности.
— О нет, — прошептал он. — Только не снова.
Из ряби в небе выпала фигура. Она рухнула вниз, кувыркаясь в воздухе, и приземлилась прямо на центральную площадь — к счастью, пустую в этот час. Удар был такой силы, что обсидиановые плиты треснули. Фигура полежала немного, потом зашевелилась, села и начала оглядываться.
Это был человек. Молодой парень, лет шестнадцати-семнадцати, худощавый, в странной одежде — какой-то яркой футболке с надписью «Game Over» и драных джинсах, видно в какой то будущей версии игры можно было больше реалистичный скин сощдать. Его волосы были взъерошены, на носу сидели очки, которые чудом не разбились при падении. Он оглядел площадь, дома, големов, замерших в ожидании, и его лицо расплылось в широченной, восторженной улыбке.
— ОФИГЕТЬ! — заорал он на всю площадь. — Это что, ВИРТУАЛКА?! РЕАЛИСТИЧНОСТЬ ПРОСТО ЖЕСТЬ! ГДЕ РАЗРАБЫ? Я ВАС РАСЦЕЛУЮ!
Эрланд закрыл глаза и тяжело вздохнул. Он уже слышал этот тон. Уже видел эту улыбку. Уже знал, что будет дальше.
— Начинается, — пробормотал он. — Опять начинается.
Новый пришелец тем временем вскочил на ноги и начал активно жестикулировать, разглядывая интерфейс, который, по-видимому, висел у него перед глазами.
— Так, инвентарь, хотбар, здоровье, голод… О, десять сердечек, стандарт. Броня — ноль. Опыт — ноль. Ну, это поправимо! Где тут деревья? Мне нужно дерево! Дерево — это основа! Без дерева никуда!
Он подбежал к ближайшему строению — это был дом пекаря Маркуса, построенный из тёмного кварца, — и с размаху ударил по нему кулаком. Тук-тук-тук. Ничего не произошло. Кварц был слишком прочным. Парень нахмурился.
— Странно. Обычно с трёх ударов ломается. Может, это декоративный блок? Или мод какой-то? Ладно, поищем что попроще.
Он повернулся и заметил группу жителей, которые начали собираться на площади. Эрланд, Хродгар, Мирра, Маркус-пекарь — все они стояли и смотрели на нового пришельца с выражением, в котором смешивались ужас, узнавание и странная, почти комическая обречённость. Парень заметил их и радостно замахал рукой.
— О, NPC! Круто! Анимация прям как живые! Эй, народ! Я Димон! Димон-Сокрушитель! Стример, летсплейщик, дотер и просто красавчик! Вы меня не понимаете, да? Ну и ладно! Это же игра! Где тут квесты? Где тут лут? Где тут боссы?
Он подбежал к Эрланду и начал тыкать в него пальцем, как будто пытаясь активировать диалог.
— Так, дедуля, давай, говори что-нибудь. У тебя наверняка есть квест. «Спаси мою деревню», «Убей десять крыс», «Принеси мне три шкуры». Что там у вас? Давай, не молчи!
Эрланд молчал. Он просто смотрел на парня и думал о том, что вселенная, видимо, решила, что одного Синего Великана им было мало. Теперь у них есть Димон-Сокрушитель. И это, кажется, только начало.
— Он точь-в-точь как тот, — тихо произнёс Хродгар. — Те же слова. Тот же тон. Та же… энергия. Как будто они все оттуда, из одного места.
— Может, они братья? — предположила Мирра. — Или соплеменники?
— Какая разница, — вздохнул Эрланд. — Главное, чтобы он не начал ломать наши дома. У нас больше нет Жеки, чтобы всё починить.
Димон тем временем, не дождавшись ответа от «дедули», пожал плечами и побежал дальше. Он заметил голема, стоявшего у фонтана — того самого, который Жека построил много лет назад, — и его глаза загорелись.
— ОГО! ГОЛЕМ! ЖЕЛЕЗНЫЙ ГОЛЕМ! ВАУ! А МОЖНО ЕГО ЗАФАРМИТЬ? С НЕГО ЖЕЛЕЗО ВЫПАДАЕТ?
Он выхватил из инвентаря деревянный меч — видимо, скрафтил по пути, — и бросился на голема. Удар. Меч отскочил от железной брони, не оставив и царапины. Голем медленно повернул голову и посмотрел на нападавшего. Его глаза-угли вспыхнули.
— Ой, — сказал Димон. — Кажется, я его агрнул.
Голем занёс руку для удара. Димон взвизгнул и бросился бежать. Голем — за ним. Они сделали круг по площади, потом второй, потом третий. Жители, которые уже привыкли к големам и знали, что те не нападают без приказа, смотрели на это с молчаливым изумлением. Дети смеялись. Взрослые качали головами.
— Может, вмешаемся? — спросила Мирра.
— Не стоит, — ответил Эрланд. — Големы запрограммированы не убивать без приказа. Побегает и устанет. А нам нужно понять, откуда он взялся и что с ним делать.
— Может, позвать Герцогиню? — предложил Хродгар. — Она знает, как обращаться с такими.
— Герцогиня в Эренвальдском крыле, — ответил Эрланд. — Она вернётся только завтра. Придётся справляться самим.
Тем временем Димон, устав бегать, забрался на фонтан и попытался отбиваться от голема своим деревянным мечом. Меч сломался. Голем остановился, опустил руку и замер, как будто ожидая дальнейших указаний.
— Фух, — выдохнул Димон. — Кажется, пронесло. Так, надо пересмотреть тактику. Этот моб слишком сильный для начального уровня. Наверное, тут нужно прокачаться сначала. Где тут шахта? Где тут пещеры? Мне нужно железо! Много железа!
Он спрыгнул с фонтана и побежал к выходу из города, но был остановлен Хродгаром, который преградил ему путь.
— Стой, — сказал кузнец. — Ты не можешь просто так уйти. Ты должен объяснить, кто ты и откуда.
Димон уставился на него. Хродгар говорил на всеобщем языке, которого пришелец не понимал. Для Димона это звучало как неразборчивая тарабарщина — стандартный набор звуков, которые издают NPC в играх.
— Ага, диалог, — кивнул он. — Так, мужик, я тебя не понимаю. Субтитры включи, а? Или дай квест письменный. У вас тут как с интерфейсом? Есть меню? Журнал заданий? Карта? Что вообще за игра-то? Название какое?
Хродгар вздохнул. Он повернулся к Эрланду.
— Он меня не понимает. Совсем. Как и тот, в первый раз.
— Я помню, — ответил Эрланд. — Тогда нам помогла Герцогиня. Она перевела. Но сейчас её нет.
— Может, Итилиэль? — предложила Мирра. — Она тоже понимает язык Жеки.
— Итилиэль ушла с Герцогиней, — покачал головой Эрланд. — Придётся ждать.
Димон, видя, что «диалог» застопорился, пожал плечами и снова побежал к выходу. На этот раз его никто не остановил. Жители просто смотрели, как он исчезает в темноте Лабиринта, и думали о том, что история повторяется. Буквально.
— Может, оно и к лучшему, — сказал Маркус-пекарь. — Пусть побродит. Может, найдёт себе пещеру, как Жека. Может, построит базу. Может, не будет нас трогать.
— А может, наоборот, — мрачно произнёс Хродгар. — Может, он наткнётся на гоблинов. Или на остатки вампиров. Или на драконий выводок. И тогда у нас будут проблемы.
— У нас всегда проблемы, — философски заметил Эрланд. — Но мы справлялись. Справимся и сейчас. Главное — не паниковать.
Из темноты, куда убежал Димон, донёсся радостный вопль: «О! ПЕЩЕРА! УГОЛЬ! ДИНАМИТ! КРУТО!» А потом — взрыв. Жители переглянулись.
— Он нашёл склад динамита, — сказал Винсент, который только что подошёл к площади. — Тот самый, который Жека оставил у восточного входа.
— Ну, — сказал Эрланд, — по крайней мере, скучно не будет.
И они стояли на площади, глядя в темноту, из которой доносились радостные вопли и новые взрывы. Где-то там, в лабиринтах подземелий, новый пришелец — Димон-Сокрушитель, стример и летсплейщик, — начинал свою карьеру в этом мире. И никто не знал, чем это обернётся. Но одно было ясно точно: история повторялась. Только теперь у них был опыт. И терпение. Много терпения.