Разбить костяшки в кровь о лёд в собственном умывальнике — так себе начало дня, когда тебя, скорее всего, повезут убивать.

Я стоял в одном выцветшем исподнем на ледяном каменном полу, ёжась от пронизывающего сквозняка, который гулял по умывальне и кусал за босые лодыжки, словно паршивая бродячая собака. Тускло пялился на толстую серую корку в жестяном тазу. Вода промёрзла насквозь. Великолепно. Просто великолепно. Казна определённо заботится о нашей свежести перед смертью. Надо же предстать перед неведомыми богами областей чистыми и опрятными, иначе неловко получится.

Я сжал зубы, коротко размахнулся и ударил голым кулаком по льду. Хрустнуло сухо и резко, словно переломилась чужая ключица. Острые, как бритвенные лезвия, края распороли стянутую холодом кожу на костяшке указательного пальца. Тёмная, густая спросонья кровь немедленно потекла вниз, смешиваясь с мутной ледяной кашей в тазу. Я зачерпнул это обжигающе-колючее крошево двумя руками и с силой плеснул себе в лицо. Скулы тут же свело болезненной судорогой, дыхание перехватило. Остатки вязкого утреннего сна вышибло из головы начисто.

«К добру», — обязательно глубокомысленно изрекли бы старшие воспитанники, если бы торчали сейчас рядом, почёсывая бока. И они же, спустя пару часов, когда им вздумалось бы отнять мой жалкий утренний кусок сахара, заявили бы с тем же постным, всезнающим видом, что примета хуже некуда. Кровь в воде — это к верной смерти, и мне в чёрных Песках всё равно конец, так на кой мертвецу сдался сахар. У старших ублюдков в нашем приюте любое дерьмо легко обращалось в нужные им приметы, смотря как было выгодно до или после драки. Крайне удобная философия для тех, кто привык жрать за чужой счёт и спать на лучших койках поближе к спасительному теплу печки.

Я кое-как обтёр мокрое лицо жёстким вафельным полотенцем. От него привычно несло кислым дешёвым мылом, чужим потом и застарелой подвальной сыростью. Слизнул кровь с разбитой руки. На вкус она оказалась тёплой и отчётливо солоноватой — единственное настоящее тепло во всём этом проклятом каменном здании. Натянул свои залатанные, задубевшие от грязи штаны, сунул ноги в разношенные, хлябающие сапоги. Жить можно. По крайней мере, до вечера точно дотяну.

В очереди за дорожным пайком я оказался девятым. Ровно столько нас, лоденских приютских крысят, в этот год угораздило на свою беду дожить до двенадцати лет.

Мы стояли молча, угрюмо переминаясь с ноги на ногу в длинном коридоре. Трапезная густо смердела прокисшей капустой, крысиным помётом, немытыми телами и почему-то жжёной резиной. Наша кухарка, мрачная потная баба с тяжёлыми красными кулачищами, способными убить быка, швыряла еду на дощатый стол так, словно с мясом отрывала её от собственного огромного сердца. Дорожный паёк сегодня выдавали двойной. Неслыханная, просто невиданная щедрость казны перед отправкой на убой: увесистый фунт серого, как печная зола, хлеба, толстый, с прожилками мяса шмат крепко солёного сала да целых три куска колотого сахара.

Сахар я сгрыз тут же, не отходя от раздаточного котла. Торопливо хрустел, царапая нёбо острыми, сладкими краями, едва не давясь сладкой крошкой. Всякий, кто чудом дожил в Лодене до двенадцати лет и не скурвился окончательно, усвоил одно железное правило выживания: сладкое в карманах не носят. Карман могут вывернуть на первом же тёмном лестничном пролёте, прижав тебя горлом к кирпичной кладке и заехав коленом в пах. А то, что уже упало в желудок, не отберут даже самые здоровые и отбитые лбы. Разве что вместе с кишками, но до поножовщины из-за сахара у нас пока не доходило. Кулаками зубы выбивали часто, это да, а вот ножи берегли для дел посерьёзнее.

Сало я бережно, как самую великую в мире драгоценность, завернул в чистую холщовую тряпицу и сунул глубоко за пазуху, поближе к телу, чтобы чуять его тяжёлый чесночный дух. Хлеб разломил пополам. Сунул одну часть в свой тощий заплечный мешок, а вторую принялся меланхолично жевать у мутного, тысячу лет не мытого окна. Хлеб был похож на влажную глину, но голод делал его вкуснее любых пирожных. За тёмным двором, за покосившимся забором с мотками ржавой колючки и мокрыми черепичными крышами, из которых торчали кривые трубы, тянулись долгие триста миль стальной колеи. Прямо до самого Виндхольма.

А там, в сияющем стольном городе княжества, нас уже дожидался Дом Первого Сна. Из его массивных глухих дверей я намеревался выйти уже другим человеком. Свободным. С деньгами в карманах. С будущим.

Или не выйти вовсе. Подобный исход тоже брался в расчёт — негласный, не обсуждаемый вслух, но вполне осязаемый, висящий в воздухе тяжёлым топором. Глупо делать вид, что смерти не существует, когда она каждый божий день дышит тебе прямо в затылок, ледяными пальцами пересчитывая позвонки.

Меня зовут Марк. Просто Марк, без всяких там приставок и громких родовых хвостов. Фамилий приютским не полагается по суровому закону. «Наследовать вам всё равно категорически нечего, — втолковывал нам как-то заезжий лысый казённый писарь, брезгливо морща нос над кипой бумаг и размахивая гусиным пером. — А фамилия — это имущество наследное, понимать надо». Попробуй поспорь с чиновником, особенно если тебе всего шесть лет от роду и значения слова «наследное» ты ещё толком не понимаешь, зато на собственной шкуре отлично знаешь, как метко и больно бьёт по рёбрам тяжёлый казённый сапог за любой лишний звук.

Всё моё имущество на сегодняшний день составляло следующее богатство: запасная смена грубого серого белья, деревянная ложка с обгрызенным до заноз черенком да пожелтевшая костяная плашка с выжженным на ней незнакомым знаком. Эту костяшку нашли у меня в пелёнках, когда кто-то заботливо подкинул свёрток со мной к дверям приюта в дождливую осеннюю ночь. Знак на ней не сумел разобрать никто — даже наш приютский наставник, любивший делать вид, будто видит всех насквозь и знает устройство мира от края до края. То ли это была какая-то чудная буква забытого алфавита, то ли клеймо мастера, а то и просто чья-то пьяная забава: прижгли кость от скуки калёным железом, да и сунули младенцу, чтоб не орал благим матом. Я носил её на шее, на простом сапожном шнурке, который постоянно натирал кожу. И дело тут было вовсе не в сопливой сентиментальности. Я не питал глупых иллюзий насчёт добрых, сказочно богатых родителей, которые однажды приедут за мной в золотой карете, роняя слёзы умиления. Просто иных вещей из моей прошлой, доприютской жизни у меня не водилось в принципе, а швыряться единственным наследством — непроходимая, идиотская глупость даже по суровым меркам Лодена.

Теперь о том, с какой стати двенадцатилетних подростков, не успевших даже жизни толком понюхать, гонят за триста миль от родного города и укладывают спать под замком в глухих стенах.

Каждый год всех, кому стукнуло двенадцать, княжество погружает в Первое Сновидение. Закон суров, слеп и един абсолютно для всех: будь ты хоть изнеженный княжеский отпрыск в бархате и шелках, хоть плотный, раскормленный на сметане сын мельника, хоть тощий приютский голодранец вроде меня, у которого все рёбра можно пересчитать через ветхую рубаху. Три долгие ночи твоё тело неподвижно лежит на жёсткой казённой койке. А там, в мире глубокого сна, в бесконечных чёрных Песках, тем временем протекает неделя-другая, а то и больше. Тот, кто сумеет выжить в этом безумном пекле, не сойти с ума, не дать тьме сожрать себя и добраться до ослепительного столба света на горизонте, — проснётся. Если очень сильно повезёт, то и проснётся с даром, став кем-то большим, чем просто кусок дешёвого мяса с номером на бирке. Станет сновидцем, ходоком за грань.

Кто не дошёл до света, не проснётся уже никогда. Его сознание просто сгорит или растворится в абсолютной черноте. На третье утро его койку равнодушно освобождают для следующего испытуемого. Гробы для нас сколачивают из самых тонких, смолистых сосновых досок. Лёгкие, дешёвые гробы. Чего на безродных сирот лишнюю крону тратить, государственная казна не резиновая.

В прошлом году из лоденской партии — а это восемьдесят шесть детей со всего нашего огромного, серого округа — очнулись семьдесят девять. Пятеро счастливчиков обрели дар, немедленно став гордостью и собственностью княжества. Семеро не вернулись. Семь лёгких гробов закопали на пустыре за городом под мелким дождём.

Эти сухие цифры вдалбливали нам в головы так часто, так старательно выписывая их белым мелом на классной доске, что они давно перестали пугать. Почти перестали. Мозг человека — удивительная, изворотливая штука, он привыкает ко всему, даже к математической вероятности подохнуть, не дожив до первых юношеских усов на верхней губе.

Но по-настоящему меня волновало совсем другое число. Единственное число, ради которого стоило терпеть весь этот смертельный цирк. Если сирота выходит из Дома живым и с даром, казна отваливает ему ровно двести крон подъёмных денег и пристраивает в хорошую государственную артель, под начало опытных мастеров. Двести крон! Я в жизни не держал в своих руках больше двадцати медяков, и то только тогда, когда надрывая спину таскал вонючие мешки с гнилой картошкой на рынке, сдирая кожу в кровь. За такие бешеные деньжищи я был готов смотреть любые кошмары хоть до самой старости, лезть в самое пекло с голыми руками и грызть глотки любым чудовищам из областей. Собственно, ровно это от нас и требовалось в итоге.

— Партия, становись! — рявкнул с порога Брам, разом вырывая меня из размышлений о грядущем богатстве. Голос у него был как корабельный гудок во время шторма.

Брам был нашим бессменным воспитателем. Грузный, квадратный, как старый платяной шкаф из морёного дуба, с вечно красным, обветренным до состояния кирпича лицом и пудовыми кулаками размером с хорошую пивную кружку. Он возил такие партии смертников в Виндхольм уже десятый год подряд и знал, кажется, все возможные приметы и суеверия на свете. На железные ворота приюта при выходе не оглядывайся — ни за что не вернёшься; в вагоне не смей насвистывать — сквозняком душу выдует; ничего дорогого сердцу с собой не бери — иначе сон приметит твою привязанность, вцепится в неё мёртвой хваткой и отнимет. За «дорогое сердцу» я не переживал от слова «совсем»: отнимать у меня было категорически нечего. Разве что ту самую жёлтую костяшку на шее, но её ценность для мироздания была крайне сомнительна.

Мы неуклюже выстроились в холодном, промозглом дворе, ёжась от ледяного утреннего ветра, который бесцеремонно забирался под тонкие застиранные пальто. Брам тяжело, вперевалочку прошёл вдоль нашей нестройной, жалкой шеренги, сурово дёргая каждого за воротник. Если какая-нибудь пуговица держалась на честном слове, на одной гнилой нитке, он её тут же отрывал резким, привычным движением и прятал в свой необъятный, бездонный карман. В столичном Доме нам всё равно выдадут чистые казённые рубахи до пят, а пуговица в скудном приютском хозяйстве всегда пригодится. Разбрасываться государственными вещами Брам категорически не любил.

В прошлом году Брам увёз в Виндхольм восьмерых приютских ребят. Обратно, в Лоден, привёз только шестерых. Две пустые, застеленные серыми солдатскими одеялами койки в нашей огромной спальне ещё очень долго мозолили всем глаза, напоминая о цене билета, пока по осени на них не положили сопливых новеньких.

— Чего дрожишь, щенок? — негромко, почти беззлобно спросил он, грузно останавливаясь напротив меня и дёргая мой истёртый воротник. Его шершавый, мозолистый, как столярный рашпиль, большой палец мазнул по свежей, ещё влажной ссадине на моей костяшке. Заметив тёмную кровь, воспитатель привычно, на автомате сделал вид, что ничего не видел. Старая приютская привычка, въевшаяся в подкорку, — не замечать того, за что не можешь немедленно наказать или с чего не можешь поиметь личную выгоду.

— Зябко, — ровным, ничего не выражающим голосом соврал я, упрямо глядя ему прямо в массивный подбородок с жёсткой седой щетиной.

— Ну-ну, — тяжело хмыкнул Брам, и в этом коротком звуке было гораздо больше мрачного понимания, чем мне бы сейчас хотелось. — Зябко ему. Шагом марш за ворота, пока я не передумал.

На городском вокзале, посреди густых клубов угольного дыма и режущего уши шипения стравливаемого пара, нас дожидался эшелон особого назначения. Громадная, лязгающая железом машина. Четыре длинных общих вагона-теплушки для черни, два классных вагона с чистыми стёклами и кружевными занавесочками для благородных, а в самом хвосте состава — броневагон военного сопровождения. Тяжёлый, клёпаный толстенными листами стали, выкрашенный в тусклый серый цвет, с хищной, приземистой башенкой станкового пулемёта на крыше. Я видел такие грозные штуки на старых вербовочных плакатах, но там они казались какими-то надёжными, правильными защитниками рубежей. Вживую же эта стальная, абсолютно слепая коробка внушала лишь первобытную, сосущую под ложечкой тревогу.

Путь до Виндхольма шёл самым краем мёртвых земель, сквозь так называемую Гиблую милю. Гиблое место, проклятая земля, о которой взрослые говорили только сдавленным шёпотом на ночных кухнях, озираясь по сторонам. Поэтому раз в год, когда наступало время везти очередную партию детей на инициацию, железную дорогу охраняли со всей строгостью военного положения. Грязный, заплёванный перрон был перегорожен плотным, непроницаемым оцеплением рослых жандармов в тяжёлых шинелях с примкнутыми штыками. За их широкими, равнодушными спинами в голос, надрывно выли матери, цепляясь побелевшими пальцами за пустоту, словно могли удержать своих чад от неминуемого. Какой-то бледный, измождённый отец в потёртом пиджаке, сцепив челюсти так, что под кожей гуляли желваки, молча и высоко, на вытянутой дрожащей руке держал над головой детскую суконную шапчонку. Должно быть, искренне надеялся, что его сын увидит эту шапку из строя и хоть немного утешится перед долгой дорогой в неизвестность. Кто знает, может, пацан и впрямь утешился этой грязной тряпкой. Я бы на его месте только сильнее разозлился от бессилия и унижения.

Проводить меня на вокзал не пришёл никто. Совсем никто во всём огромном свете. Я мысленно, с вызовом сказал себе, что мне плевать на это с высокой колокольни, — и почти в это поверил. Тоже крайне полезный, выработанный годами приютский навык — свято верить в собственное несокрушимое безразличие.

Рассаживали нас долго, суетливо, строго сверяясь по длинным бумажным спискам. В классные вагоны, где тепло, где подают горячий чай с лимоном и где можно лечь на мягкие бархатные полки, почтительно определяли отпрысков знатных фамилий, ухоженных детей богатых фабрикантов и владельцев мануфактур. В общие, ледяные теплушки, как бессловесный скот, гнали всю остальную шелупонь: крепких деревенских парней от сохи, городских чумазых оборванцев и нас, коротко стриженных приютских в одинаковых серых пальто. Когда я, с трудом волоча свой мешок, брёл по стылому перрону мимо головного вагона, по плотной толпе провожающих внезапно прокатился благоговейный, приглушённый ропот: к составу неспешно направлялся сам наследник.

Эрик Норд собственной высокомерной персоной. Двенадцать лет, прямой, законный наследник древнего княжеского рода, в котором заветный сновидческий дар не прерывался вот уже шесть поколений подряд. Мальчишку несли к вагону словно хрупкую, бесценную хрустальную вазу, боясь разбить, испачкать или застудить. Впереди, уверенно расчищая путь в толпе, важно вышагивал сухопарый, чопорный гувернёр с тростью с серебряным набалдашником, следом семенили двое потных, запыхавшихся слуг, сгибаясь под тяжестью огромных кожаных кофров с медными углами. Люди на перроне раболепно, торопливо расступались, низко кланяясь, жандармы мгновенно вытягивались во фрунт и брали под козырёк. Эрик вышагивал с откровенной, нескрываемой смертной скукой на породистом, холёном лице, лениво похлопывая дорогими лайковыми перчатками по ладони. В сторону наших грязных, воняющих карболкой и мочой теплушек он даже не удостоил взглядом. Для него мы были просто пустым местом, налипшей грязью под подмётками его щегольских сапог.

Для него Первый Сон был всего лишь торжественным, заранее щедро оплаченным обрядом, пустой формальностью, после которой его ждал пышный домашний банкет, горы подарков и всеобщий почтительный трепет. В этом поезде настоящий, смертельный жребий вслепую тянули только мы, те, кому совершенно нечего было терять, кроме своей никчёмной жизни.

Я зло отвернулся, сплюнул сквозь зубы прямо на блестящие рельсы и полез по ледяным железным скобам в свой вагон. Завидовать таким, как этот напыщенный Норд, — всё равно что злиться на зимнюю непогоду, бурю или ледяной ураган. Ей ведь тоже никакой людской закон не писан. Злись, не злись — только глотку сорвёшь да нервы себе впустую попортишь.

Общий вагон встретил меня густым, сшибающим с ног букетом запахов: мокрой вонючей овчины, едкого паровозного дыма, немытых молодых тел и липкого, кислого детского страха. Народу сюда набилось битком, как сельдей в деревянную бочку: сидели в три плотных ряда, жались друг к другу, поджав колени, на собственных жалких узлах, мостились прямо на заплёванном грязном полу, подстелив старые газеты. Свободным оставался лишь один дальний угол. Там, у самого мутного, задребезжавшего от ветра окна, приткнулась одинокая худенькая девочка в простом сером платке, а по обе стороны от неё почему-то пустовало добрых три пяди дощатой скамьи. Никто категорически не хотел садиться рядом.

Девочка была абсолютно слепой. Это бросалось в глаза сразу, по тому, как неестественно прямо она держала спину и чуть склонила голову набок, словно чуткая птица, напряжённо прислушиваясь к каждому шороху переполненного, гудящего вагона. Калек и увечных везли на инициацию наравне со всеми здоровыми, жестокий закон исключений не делал ни для кого. Вот только здоровые шарахались от них в стороны так, будто слепота — это заразная чума или проказа. Существовала среди нашего малолетнего брата такая живучая присказка, писанная, как водится, чужой кровью неудачников: ущербный в Песках — верная, неминуемая гибель, а с обузой из сна живыми никогда не возвращаются. Никто не хотел тащить на своём горбу слепую девчонку, когда своя собственная шкура в тысячу раз дороже.

Зато вокруг этой самой «обузы» было вдоволь отличного пустого места. А в набитом битком вонючем вагоне, где и яблоку негде упасть, простор — штука поистине драгоценная.

Я грубо протолкался через хнычущих, перепуганных подростков, не церемонясь отдавив пару ног в толчее, и с размаху бросил свой тощий заплечный мешок на свободные доски.

— Здесь не занято? — спросил я громко, перекрывая гул десятков голосов.

— Занимать некому, — ровно, совершенно без капли эмоций отозвалась девочка, даже не повернув ко мне головы.

Я с облегчением плюхнулся на жёсткие неструганые доски, с наслаждением вытягивая гудящие ноги. Мой сосед справа, мордатый, пышущий здоровьем румяный крепыш, явно сын какого-нибудь зажиточного деревенского мельника, шарахнулся от нас так рьяно и испуганно, что едва не свалился на пол, больно отдавив кому-то ногу. Стало ещё просторнее, хоть ложись и спи звездой. Знай я раньше, что слепые распугивают суеверную толпу похлеще прокажённых или городовых с дубинками, только с ними бы в приюте и водился. Красота, да и только.

Эшелон с оглушительным, лязгающим скрежетом железных буферов дёрнулся, едва не сбросив нас со скамей. Закопчённый перрон с его рыданиями, прощальными криками и серыми шинелями жандармов медленно, нехотя поплыл назад, растворяясь в клубах дыма. Под дощатым полом тяжело, ритмично застучали колёса, набирая ход. Девочка сидела не шелохнувшись, как вытесанная из камня статуя, аккуратно и крепко сложив руки на худых коленях. Её бледные, обветренные губы едва заметно, безостановочно двигались.

— Молишься, что ли? Богам из областей? — хмыкнул я, разглядывая её острый профиль.

— Считаю стыки, — спокойно ответила она, не меняя напряжённой позы. — Сорок четыре удара на одну милю пути. Мой старший брат учил: когда страшно до дрожи в коленях — начинай считать всё подряд. Голова делом занята, на страх и панику уже просто не остаётся сил.

— И что, сильно спасает? — недоверчиво хмыкнул я. Сказки для маленьких девочек.

— А ты проверь на себе.

Я от нечего делать проверил. До первого железного моста через реку, громыхавшего под вагоном так, что закладывало уши, я честно дотянул счёт до трёхсот с лишним ударов и вдруг с удивлением поймал себя на мысли, что и думать забыл о лёгких сосновых гробах, которые заботливо дожидаются нас в Виндхольме. Надо же. И впрямь работает. Грубый, простой, как плотницкий топор, способ заткнуть накатывающую панику.

— Сандра, — коротко представилась девочка, впервые поворачивая ко мне лицо.

— Марк. — Я помолчал немного, слушая гипнотический, мерный стук колёс, но раз уж разговор завязался сам собой, решился спросить о главном, что вертелось на языке: — Твой брат, выходит, прошёл эти чёртовы Пески?

— Прошёл. Четыре долгих года назад. Вернулся из Дома с даром, подался в бродники, ходил за грань в области. — Я впервые в тусклом, грязном свете из окна разглядел её глаза: светло-серые, удивительно чистые, словно промытое весенним дождём стекло, и совершенно, пугающе неподвижные. В них не было искры жизни. — А два года назад погиб. Наткнулись на дикие, не нанесённые на карты врата где-то далеко за Гиблой милей, там вся его опытная артель и легла костьми. Зато про Пески он успел мне порассказать достаточно. Говорил: «Если вдруг тебя туда занесёт, сестрёнка, пусть хоть один человек в твоей партии точно знает, куда идти». Хочешь послушать? Или ты тоже свято веришь, что калеки приносят в пути беду?

Где-то далеко за моей спиной кто-то в голос, не таясь, всхлипывал, размазывая грязные сопли по лицу. Мордатый мельничий сынок справа шумно и жадно давился салом из своего необъятного мешка, смачно чавкая на весь вагон. До нас с Сандрой решительно никому не было дела.

— Давай, — кивнул я, хотя она этого не могла видеть. — Выкладывай свои секреты.

— Тогда запоминай накрепко, слово в слово. Два раза повторять одно и то же не стану. — Она говорила очень тихо, но чеканно и размеренно, точно попадая в такт вагонному перестуку, словно вбивала ржавые гвозди в крышку. — Там, во сне, раскинулась сплошная чёрная пустыня. Говорят, раньше, до Слияния, это была великая страна, древнее всех прочих, сплошь застроенная высоченными городами и храмами, но теперь всё мертво и засыпано прахом. Днём там с небес палит страшное, невыносимое солнце. Если долго, как дурак, торчать на открытом свету, оно выжигает из человека саму реальность. Не плоть палит волдырями, как обычное солнце в полдень, а саму твою суть, твоё существование. Сперва ты забываешь, как выглядят простые цвета, потом — лица родных матери с отцом, а потом — собственное имя. Ты просто истаиваешь, стираешься, как меловой рисунок под проливным дождём. Поэтому идти там надо только на бледном рассвете и в коротких сумерках, а в полдень — забиваться в щели и прятаться в руинах. Ночью же вообще нельзя соваться наружу ни под каким видом. По ночам там из песка просыпается тьма.

— Тьма по ночам везде абсолютно одинаковая, — скептически бросил я, кривя губы. — Хоть у нас в Лодене в подворотне, хоть в Виндхольме, хоть в пустыне.

— Только не там, поверь мне. Та тьма — живая, голодная, — бросила Сандра таким ледяным, непререкаемым тоном, что охота спорить и умничать отпала сама собой. По хребту пробежал мерзкий, колючий холодок. — Слушай дальше и не перебивай. Там на горизонте, и ясным днём и тёмной ночью, нерушимо стоит ослепительный световой столб, бьющий от самой чёрной земли до самого неба. Его отовсюду видать, как гигантский спасательный маяк. Вот на него и держи курс, стиснув зубы и никуда не сворачивая. Сумеешь дойти, дотянуться и коснуться — моментально проснёшься на своей казённой койке. В этом и состоит всё наше испытание на прочность. Просто дойти.

— Звучит плёво, — криво усмехнулся я, пытаясь скрыть накатившую дрожь. — Лёгкая прогулка на свежем воздухе.

— Мой брат Михель, взрослый сильный парень, брёл до него одиннадцать суток. Одиннадцать дней ада. — Она сделала тяжёлую, многозначительную паузу, давая мне осознать срок. — И дотянули тогда до света далеко не все из их партии. Намотай себе на ус, Марк: главное там — вода. Обычная питьевая вода в Песках дороже любого золота, дороже крови и дружбы. Запомнил? Вода во фляге, надёжное укрытие в тени днём и далёкий столб света. Больше там ничего не имеет значения.

— А дольше одиннадцати дней бывает? Кто-нибудь вообще шёл месяц и выжил?

— Это уже из разряда страшных баек, которые травят у костров захмелевшие сновидцы. — Уголки её губ едва заметно дрогнули в горьком подобии улыбки. — Михель краем уха слыхал, что порой неудачливую партию затягивает глубже обычного. На самое дно глубокого сновидения. Там время течёт совсем иначе, по своим извращённым законам: у нас в палате пройдёт одна короткая ночь, а там — долгие, мучительные месяцы выживания. Но, говорят, это всё пустые страшилки для запугивания малявок вроде нас. За последнюю сотню лет туда, на дно, никого не затягивало так глубоко.

— Затягивало куда именно?

— На глубину. В бездну. — Стук колёс отмерил очередной громкий такт, и она впервые за всё время сбилась со счёта, недовольно нахмурив тонкие брови. — Всё, хватит болтать. Язык отсохнет. Остальное узнаешь на месте сам, на своей собственной шкуре. Если, конечно, мы с тобой переживём первую же ночь в Песках.

— А как же ты? — ляпнул я быстрее, чем успел подумать, и тут же мысленно прикусил свой длинный язык: додумался, идиот, о чём спрашивать незрячую девочку. — Как ты этот чёртов столб света разглядишь в пустыне? Ощупью дойдёшь, по песочку?

— Михель долго объяснял мне, что сны не зависят от наших физических глаз, — ровно, совершенно без тени ожидаемой обиды ответила она. У неё явно была толстая кожа, закалённая ежедневными насмешками. — Там, во сне, я, может, впервые в своей жизни буду видеть всё так же ясно и чётко, как ты сейчас. Я только ради этого чуда туда и рвусь. Ради света, Марк. Усёк?

— Усёк, — медленно кивнул я, хотя в моей голове всё равно не укладывалось, как вообще это работает.

— И ещё одно, самое важное. Как приедем в Виндхольм и выгрузимся, можешь сразу, без извинений, от меня отсесть подальше. Я прекрасно, на своей шкуре знаю, как относятся к таким калекам, как я. Никто не хочет быть рядом со слабым звеном, которое утянет на дно. Я не в обиде, честно.

Я очень внимательно вгляделся в её бледное лицо. Она сидела с неестественно прямой спиной, выражение лица казалось совершенно спокойным, почти монашески отрешённым. Выдавал её животный страх только один большой палец, который нервно и без остановки остервенело тёр край заношенного серого рукава — туда-сюда, до влажной нитки. Ей было до одури страшно. Как и мне.

— В твоей голове — подробная карта и знания выживших, — рассудил я вслух, взвешивая наши жалкие шансы. — А у меня есть зрение прямо сейчас, пара битых кулаков, что в приютских драках выучились бить раньше, чем я сам выучился думать, и быстрые ноги. Нам есть прямой, шкурный смысл держаться вместе, слепая.

Сандра коротко, безрадостно усмехнулась. Но каменное напряжение в её худых плечах чуть-чуть спало.

— Считай стыки, деловой. Разговоры не помогут.

Где-то далеко после полудня, когда теплушка окончательно провоняла кислым потом, мочой и застарелым, въевшимся в доски страхом, по нашим плотным рядам прокатилось неясное, скрытное шевеление. Какой-то щуплый, вёрткий шкет в грязном мышином пальто с чужого плеча юрко, как хорёк, пробирался между узлами и телами спящих детей. Я бы и ухом не повёл — мало ли кому приспичило по нужде к щелястым дверям, — если бы не его правая рука. Она жила своей, совершенно отдельной, глубоко профессиональной жизнью: воровато, порхая бабочкой, ощупывала чужие холщовые сумки, проверяла на крепость бечёвки, надолго и алчно замирая там, где сквозь грубую ткань угадывались ценные съестные припасы. Торба моего мордатого соседа, Мельника, беспечно торчала из-под лавки толстой лямкой наружу, и по этой самой лямке уже беззвучно, как по маслу, скользило тонкое, отточенное лезвие перочинного ножа.

Сало в его торбе благоухало так густо, пряно и сытно, что у меня полный рот голодных слюней набрался. Я чуял этот божественный чесночный запах сквозь все тошнотворные ароматы немытых тел. Приютская наука гласит чётко и ясно, как устав гарнизона: в чужую драку никогда не лезь, целее будешь. Но мордатый сидел бок о бок со мной. И терпеть, как какая-то крыса жрёт чужое сало, пока я сижу рядом с пустым, мучительно урчащим брюхом, было выше моих скромных сил.

Я мог бы просто толкнуть Мельника локтем в бок, чтобы разбудить, но шкет действовал пугающе быстро. Лезвие уже почти распороло плотную ткань, грязные пальцы вцепились в заветный свёрток. Эшелон как раз сильно мотнуло на очередной стрелке, воришка качнулся, перенося вес.

Я не стал тратить время на слова. Просто резко выбросил вперёд ногу и жёстко, с протяжным хрустом впечатал каблук сапога прямо в голень шкета. Воришка коротко, сдавленно пискнул, теряя равновесие, но инстинкты у него работали отменно: падая, он хищно взмахнул лезвием снизу вверх, метя мне в бедро. Сталь сверкнула в полутьме вагона, распоров ткань штанины и лишь чудом оцарапав кожу.

— Эй, Мельник! — рявкнул я, одновременно перехватывая тощую кисть с лезвием и с силой выкручивая её наружу до хруста суставов. — У тебя крысы харчи тырят!

Мордатый проснулся с оглушительным рёвом разбуженного медведя. Для своей неповоротливой комплекции он среагировал пугающе мощно и быстро. Вскочил, разбрасывая соседей, сгрёб шкета за воротник мышиного пальто так, что тот захрипел, и с невероятной силищей впечатал его лопатками в дощатую стену теплушки. С потолка посыпалась пыль. Нож со звоном брякнулся на пол. Я невозмутимо, хозяйским жестом наступил на лезвие сапогом.

Шкет судорожно задёргался, пуская слюни от страха и пытаясь вырваться, но Мельник только глубже вдавил его в доски, сверля налитыми кровью глазами.

— Ещё раз увижу возле своей торбы, — тяжело, как жёрнов, пробасил он. — Руки с корнем вырву. Понял?

Воришка отчаянно, судорожно закивал. Мельник разжал пальцы-сардельки. Шкет кубарем, собирая щепки и сшибая чужие колени, покатился в другой конец трясущейся теплушки, только грязные пятки сверкнули в полутьме.

Мордатый тяжело, со свистом дышал. Деловито ощупал надрезанную лямку, сердито засопел, покосился на мой сапог, под которым покоился трофейный нож, и молча полез в свой бездонный мешок. Вытащил свой собственный нож-тесак, щедро отмахнул здоровенный кусок сала с толстыми мясными прожилками и протянул мне на своей широкой, мозолистой ладони.

— Пит, — буркнул он басом, глядя исподлобья, как молодой упрямый бычок. — Я с мельницы.

— Марк.

Сало я принял без всякого жеманства и ложной скромности. Отказываться от честно заработанного куска в приюте не принято, за такое могут и побить, решив, что ты брезгуешь. На том и сошлись, без лишних слюнявых соплей и громких клятв в вечной дружбе до гроба. Как любили философски поговаривать у нас на заднем дворе: хочешь понять, что за человек стоит перед тобой, посмотри внимательно, как он отдаёт долги. Пит расплатился мгновенно, без лишних пустых слов и не торгуясь за каждый грамм. Взял услугу на карандаш. Нормальный, правильный парень, хоть и деревенский увалень.

Ближе к густым, сизым сумеркам с плановым обходом в вагон заявился Брам. Воспитатель с комфортом ехал в тёплом купе с проводниками, пил горячий чай, но каждые несколько часов исправно инспектировал гремящий состав, пересчитывая своих подопечных по стриженым головам. Нас, лоденских приютских, в этом конкретном вагоне набралось всего трое смертников: я да двое мелких, вечно зашуганных погодков с кухонного двора. Брам цепко, по-собачьи выхватил всех троих тяжёлым взглядом из серой колышущейся массы, сухо кивнул каждому, а возле меня притормозил, упёршись руками в бока.

— Прибился уже к кому-то, волчонок? — Он выразительно, с тяжёлым сомнением покосился на слепую Сандру и на широкую пустоту вокруг нас.

— Места тут много, — огрызнулся я, пряча руки в карманы. — Дышать легче, не воняет так сильно.

— Ну-ну, — буркнул Брам и машинально, по старой привычке одёрнул на мне воротник. — Места ему, ишь ты, разборчивый какой. Смотри не потеряйся на просторах, когда спать ляжешь.

И зашагал дальше по узкому проходу — грузный, неторопливый, словно старый дубовый шкаф, глухо позвякивая оторванными пуговицами в бездонном кармане пальто. У самых раздвижных дверей он замер и, беззвучно шевеля толстыми губами, пересчитал нас ещё раз, тыча узловатым пальцем в воздух. Так, на всякий случай, для казённой отчётности.

К позднему вечеру поезд с натужным, хриплым воем локомотива втянулся в Гиблую милю, и вагонный гомон смолк сам собой, мгновенно, будто всем разом перерезали глотки невидимым ножом. Даже ритмичный перестук железных колёс на стыках сделался каким-то неестественно глухим, вязким и осторожным — хотя казалось бы, мёртвому железу какая разница, по какой земле катиться?

За мутными, густо закопчёнными паровозным дымом стёклами потянулась бесцветная, абсолютно мёртвая земля. Мелькал лес, напрочь лишённый не только зелёной хвои, но и самых мелких ветвей, — из серой, словно присыпанной пеплом почвы торчали лишь голые, гладкие стволы, похожие на обглоданные кости исполинов. Промелькнула забытая богом деревня: вроде и дома целехоньки, крыши из дранки не провалены, и бревенчатый колодец с журавлём на месте, и деревянные ворота ничуть не покосились. Но смотреть на всё это было физически тяжело, до тошноты и рези в глазах. Взгляд то и дело бессильно, как по льду, соскальзывал, не находя зацепок и привычной опоры, словно пейзаж был неумело нарисован блёклой, разбавленной акварелью, безжалостно расплывшейся под дождём. Я до рези в глазах попытался разобрать выцветшую вывеску на чудом уцелевшей станционной будке, но ничего не вышло: облупленные буквы вроде бы знакомые, родные, а в осмысленные слова не собираются, хоть ты башкой о стекло тресни.

Над пустой, заросшей высокой полынью деревянной платформой горел одинокий фонарь. Столб стоял ровно, не покосившись, электрическая лампочка светила исправно, отбрасывая чёткий жёлтый круг на гнилые доски — значит, живой ток откуда-то с большой земли сюда регулярно подавался. И вот этот живой, упрямо горящий в ночи свет посреди абсолютного, давящего на психику запустения оказался самым жутким из всего, что мне вообще довелось увидеть за свои недолгие двенадцать лет. Я прекрасно знал, как выглядят заброшенные места, насмотрелся на горелые руины и гнилые склады за свою жизнь на окраинах. Но эту станцию не бросали люди в панической спешке, спасаясь от врага. Просто само это место словно выцвело, истончилось как старая половая тряпка и намертво забыло, что когда-то вообще принадлежало живым, дышащим людям.

На крыше нашего броневагона сопровождения с металлическим, зубовным скрежетом, резанувшим по барабанным перепонкам, повернулась башенка, и пулемёт медленно, слепо повёл черным провалом ствола вдоль серого мертвого леса. Никаких реальных целей там не было и быть не могло. Просто по этим гиблым местам иначе не ездят по уставу. Положено целить во тьму — будут целить во тьму.

— Что там, за окном? — едва слышно, напряжённо спросила Сандра. Она подалась вперёд, судорожно втягивая ноздрями спёртый воздух вагона, словно пыталась унюхать пейзаж.

— Деревня какая-то. Вся серая, как пепел из печи. Название прочесть не могу, глаза слезятся и болят от неё.

— Это реальность истончилась, — глухо, замогильным голосом пояснила она. — Михель рассказывал, что здесь когда-то давно открылись огромные дикие врата. Их вовремя не заметили дозорные и захлопнули слишком поздно, когда зараза уже пошла. Люди-то вроде спаслись, убежали сломя голову, вот только напрочь забыли свою родную деревню. Даже те, кто в ней родился, вырос и землю пахал. В казённых бумагах сухие записи остались, метрики лежат в архивах пылятся, а в памяти людей — звенящая, глухая пустота. — Она медленно повернула к невидимому за окном стеклу своё слепое, напряжённое лицо. — С каждым грёбаным годом таких мертвых пятен на земле всё больше и больше. И новых врат открывается тоже больше. Мир просто рвётся по швам, как гнилая ткань.

Я мрачно промолчал, до хруста стиснув челюсти. Слова Сандры ложились тяжёлым, холодным камнем на самое дно желудка, убивая остатки аппетита. Пальцы левой руки машинально забрались под рубаху и нащупали костяную плашку. Тёплая от моего тела. Гладкая, затёртая до блеска. Совершенно, абсолютно бесполезная против того хтонического ужаса, что ждал нас впереди. Но она была моя. Единственное, что у меня было в этом выцветающем мире.

После того как жуткая Гиблая миля наконец-то осталась позади во мраке и за окном снова замелькали нормальные, живые, тёплые огни полустанков, в нашей теплушке ещё долго стояла гнетущая, вязкая тишина. Даже невозмутимый здоровяк Пит жевал своё чесночное сало абсолютно беззвучно, стыдливо прикрывая рот широкой ладонью, чтобы не нарушать этот могильный покой.

На безымянной крупной узловой станции эшелон с лязгом буферов и свистящим шипением тормозов встал на дозаправку котлов водой. Тяжёлая дверь нашего вагона с грохотом отъехала в сторону, впуская в духоту струю ледяного ночного сквозняка, и усатый станционный кондуктор скучным, монотонным казённым голосом выкрикнул, щурясь в помятую бумажку:

— Сольвей! Ариана Сольвей. На выход! В общий вагон, с вещами, живо!

От светящихся тёплым, уютным светом классных вагонов по заплёванному, мокрому перрону мерно, печатая шаг, вышагивала девчонка в добротном, дорогом форменном пальто. Вот только родовые дворянские шевроны на её рукавах были грубо, с мясом спороты, оставив торчащие белые нитки на тёмном сукне. Спина вытянута звенящей струной, острый, упрямый подбородок вздёрнут к небу, в тонкой, изящной руке намертво зажат тяжёлый кожаный саквояж. Шла она с таким ледяным, невозмутимым видом, будто весь этот грязный заштатный вокзал с его вонью мазута принадлежал ей по праву рождения, а все остальные здесь лишь переминались с ноги на ногу из её личной милости.

Вдогонку ей из тамбура ярко освещённого головного вагона заливисто, с издевательской оттяжечкой свистнули в два пальца. Так не дразнят ровесников в играх. Так, как я не раз слышал на богатых псарнях, надменные псари отзывают зарвавшуюся, тупую свору гончих. А следом из окон раздался дружный, раскатистый гогот — сытый, невероятно жестокий, истинно барский гогот тех, кто абсолютно уверен в своей полной безнаказанности.

Я запомнил этот свист. Сам не знаю зачем — просто отложил куда-то на самое дно памяти, туда, где у меня хранились все неоплаченные долги, которые однажды придётся вернуть с процентами. Так свистят на того, кого держат за собаку. А я очень не любил, когда человека держат за собаку, — даже вот такую, с задранным к небу носом, которой на меня плевать с высокой колокольни.

Девочка даже не обернулась на этот шум. Ни один мускул не дрогнул на её бледном лице.

Она легко, почти изящно поднялась по крутым железным ступеням в нашу вонючую, пропахшую страхом теплушку, брезгливо и быстро окинула холодным взглядом весь этот вагонный табор оборванцев, сопящий в полутьме. Безошибочно выхватила нас с Сандрой и пустоту вокруг нас — и решительно, чеканя каждый шаг, уселась рядом на жёсткие, неструганые доски. Саквояж бережно пристроила на худых коленях, вцепившись в потускневшие медные застёжки так, что костяшки её длинных пальцев побелели до мертвенной синевы.

— Сольвей, — тут же зашушукались, зашипели ядовитыми клубками змей за нашими спинами. — Те самые. Из западных предателей. Проклятая кровь.

Про некогда великий и могущественный опальный род Сольвей краем уха слыхал даже я, хоть и вырос за высоким приютским забором. Древняя, гордая фамилия, знаменитые пастыри-светоносцы, поколениями без потерь водившие богатые торговые караваны через самые гиблые сновидения, пока тридцать лет назад с чудовищным грохотом не пал Запад. Государственный сыск тогда так и не доискался, кто именно распахнул тамошние гигантские врата, пустив в наш мир полчища тварей, поэтому всю вину для отчётности и галочки свалили на Сольвеев. Дворянские грамоты отозвали одним росчерком пера, богатые земли и особняки отписали в казну, а само славное имя смешали с отборной грязью. Выходит, сейчас передо мной на грязных досках сидела настоящая потомственная аристократка с многовековой историей, которую только что брезгливо вышвырнула из мягкого, безопасного вагона её же высокородная, но трусливая родня.

Я случайно поймал её взгляд в полутьме вагона, когда она повернула голову. Серый, невероятно колючий, злой до звенящей, иссушающей сухости — и я поспешно, как трусливый побитый пёс, отвёл глаза в сторону. Смотреть в такие глаза было почти физически больно.

Похоже, на сегодня моей главной задачей в этом проклятом всеми богами поезде стало собирать вокруг себя изгоев всех мыслимых мастей и расцветок. Слепая девчонка, опальная дворянка с клеймом предателя… Для полного, идеального комплекта неудачников не хватало только наследника княжества. Но тот, хвала небесам, с комфортом ехал в головном вагоне, жрал свой швейцарский шоколад и глубоко плевать на нас всех хотел с высокой колокольни.

До Виндхольма, конечной точки нашего мрачного путешествия, мы добрались уже в глухой, чернильной, непроглядной темноте.

Я задремал было под монотонный, убаюкивающий стук колёс, неудобно привалившись затёкшим плечом к холодной, вибрирующей стене вагона, но проснулся от внезапного, встревоженного и напуганного гула. Все, кто только мог подняться на затёкшие ноги, облепили грязные, покрытые изморозью окна по левому борту, нещадно давя друг друга. Я торопливо протёр запотевшее стекло рукавом рубахи и приник к нему ледяным лбом.

Огромный город раскинулся в широкой низине, богато расцвеченный тысячами жёлтых электрических огней, — с виду обычный, процветающий большой город с дымящими трубами фабрик и высокими шпилями ратуш. Но над ним, на доминирующем высоком холме, зловеще и неотвратимо возвышалось то самое монументальное строение, ради которого нас всех сюда пригнали, как бессловесный скот на бойню.

Огромный, циклопический глухой белый купол высотой этажей в шесть, не меньше. Яркие, слепящие прожекторы, густо расставленные по всему периметру карниза, били прямыми лучами света прямо в низкие, тяжёлые, нависшие над городом тучи, заставляя здание жутковато светиться в ночной темноте, словно гигантский, отполированный ветрами обглоданный череп.

И ни единого окна на всём необъятном фасаде. Сплошная глухая, мёртвая стена из гладкого белого камня. Тюрьма для разума.

— Что там видно, Марк? — тихо спросила Сандра, нервно дёргая меня за рукав.

Я хотел было привычно отшутиться, выдать что-нибудь нарочито лёгкое и язвительное про безвкусную каменную громадину на холме, чтобы сбить нарастающую в вагоне панику. Но слова комом застряли в пересохшем горле. Я судорожно сглотнул, но легче ни капли не стало.

— Дом, — хрипло, чужим, надломленным голосом выговорил я, не в силах оторвать загипнотизированный взгляд от белого светящегося черепа на холме. — Дом Первого Сна. Приехали.

Нас выгрузили на холодный перрон, как мороженую свеклу. Вагонные двери лязгнули с таким визгом, что отозвалось в зубах, и в лицо тут же швырнуло ледяной крошкой. Три долгих ночи и два бесконечных дня на деревянных лавках теплушки — отличный способ узнать, сколько именно костей в твоем теле. Сейчас каждая из них ныла отдельно. Колени гнулись с отвратительным скрипом, спина казалась чужой, а пальцы ног я перестал чувствовать еще где-то на середине пути. Охранники в серых, пахнущих мокрой псиной шинелях орали команды, выстраивая нас по четыре, и гнали через широкую площадь. Навстречу куполу. От дыхания тысячи ртов в стылом вечернем воздухе стоял густой, кислый пар. На воротниках оседала липкая изморозь. Ноги откровенно злились на булыжную мостовую: сидели полдня в тепле, вдыхая вонь немытых тел и чужой страх, а теперь шагай ровно, не сбивай строй, не спотыкайся о выщербленные камни, потому что если упадешь — задние пройдут прямо по тебе.

Вблизи Дом Первого Сна оказался еще больше и тяжелее, чем из зарешеченного окна нашего вагона. Это была не просто постройка. Это была глухая, слепая глыба. Белый камень уходил вверх этажей на шесть, и на всей этой гладкой, мертвенно-бледной стене не нашлось ни единого окна, ни одной щели, за которую мог бы зацепиться глаз. Как склеп, только для живых и очень вместительный. Приютские старшие, те, кто возвращался (а возвращались, прямо скажем, не все), рассказывали шепотом на заднем дворе: Дом стоит прямо на вратах. Говорили, что это самые старые, самые глубокие и самые смирные врата во всем нашем княжестве, а весь этот чудовищный каменный панцирь сверху сложен исключительно для того, чтобы запихивать внутрь побольше детей за один сброс. Звучало почти уютно — надежная крыша, толстые стены, не дует. Почти. Если не давать себе труда подумать, что это значит на деле. Склад. Огромный, бесперебойно работающий оптовый склад, куда мы шли ночевать и с которого казна далеко не всё забирает обратно.

К высоким кованым воротам Дома сходились шесть широких улиц, и по всем шести сейчас текли такие же серые, сбитые в плотную кучу колонны. Окружные партии стягивали сюда со всего княжества, выгребая сирот, нищих и тех, кого отдали сами. Тысяча двести детей за три дня, как говорил Брам, мрачно сплевывая махорку. Над площадью висел тяжелый, ровный, давящий на уши гул — мешанина из лязга подков конвоя, резких окриков, скрипа тележных осей и непрерывного, фонового, скулящего плача. Если закрыть глаза и прислушаться, можно было легко различить, где в этом гуле воют от холода дети, а где скулят родители. Дети плакали тише, почти про себя. Они уже поняли, что это совершенно не помогает.

А вдоль высокой чугунной ограды, сколько хватало глаз в серых сумерках, горели костры. Это был родительский табор. Те, кто не мог отпустить, кто ехал следом за нашими эшелонами на перекладных, трясся на чужих телегах, а то и стер ноги в кровь, шагая пешком, становились здесь. Они разобьют тут свой жалкий лагерь и будут ждать все три ночи — грея закопченные котелки на слабом огне, сжимая в потных ладонях копеечные обереги, вглядываясь в слепые белые стены. К самой ограде их, конечно, не подпускало оцепление с примкнутыми штыками. Солдаты стояли ровно, как серые столбы. Я смотрел, как женщина в съехавшем на затылок красном платке пыталась передать через цепь солдат какой-то жалкий сверток — кажется, вязаные шерстяные носки. Солдат не сказал ни слова, лицо его даже не дрогнуло. Он просто коротко, заученно отвел ее руку вороненым стволом винтовки. Сверток шлепнулся в раскисшую от снега и тысяч ног грязь. Женщина не стала его поднимать. Она просто осталась стоять, прижимая пустые руки к груди так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Кому-то из нашей, серой, мышиной колонны, стучащей зубами от мороза, эти носки сейчас очень бы пригодились. Я не стал гадать кому. Ни к чему это.

Ко мне, напоминаю, не приехал никто. Ни костров, ни носков, ни срывающих голос матерей у ограды. Очень удобно: совершенно ничего не отвлекает от увлекательного процесса выживания.

У самых железных ворот конвой жестко отсек провожатых. Дальше мы шли сами — имущество княжества, прибывшее по накладной. Брам, наш приютский надзиратель, прошел вдоль нашей сбившейся в кучу девятки в последний раз. Каждому привычно и тяжело дернул за воротник — проверяя, не расхристан ли, не позорит ли лоденский приют перед столичными. А мне вдруг, вместо обычного подзатыльника или короткого кивка, сунул руку. По-взрослому, ладонь в ладонь. Ладонь у него была как штыковая лопата — широкая, дубленая, в старых каменных мозолях. Я вцепился в нее и пожал сильнее, чем следовало, едва не вывернув себе запястье. Хотел показать, что мне совершенно не страшно. Он не поморщился, хотя я точно знал, что пальцы у меня ледяные, костлявые и синие.

— Запомни, Марк, — сказал Брам, глядя мне куда-то в переносицу. Голос у него был ровный, тяжелый, как мельничный жернов. — На третье утро я стою ровно на этом месте. У этих самых ворот. Девятерых привез — девятерых и заберу. Понял меня? Девятерых.

— Понял, Брам, — ответил я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дал петуха и не задрожал.

— Ну и всё. И нечего тут.

Он отвернулся первым и быстро зашагал прочь, сутулясь в своем старом, потертом пальто. Приметы приметами, а мокрые глаза у него были свои, личные, и показывать их всяким приютским соплякам он не собирался. Я тоже не стал оборачиваться на высокие ворота и смотреть ему вслед. Не из-за дурацкой приметы, что обернешься — не вернешься. Просто если бы я сейчас обернулся — я бы неизбежно увидел эти дымные костры, эти втоптанные носки в грязи, этот липкий страх в чужих глазах, и всё остальное. А мне еще надо было как-то ночь спать.

Внутри Дом встретил нас свинцовой, душной жарой и запахом, от которого сразу замутило. Пахло воском от тысяч горящих свечей, едкой, режущей глаза хлоркой и сладковатой, приторной валерьяной. Густой, тошнотворный, неискоренимый запах казенной заботы. Он говорил прямым текстом: тебя тут вымоют до скрипа кожи, посчитают по головам, уложат ровными, красивыми штабелями, и всё это — совершенно бесплатно, за счет щедрого заведения. Я вырос на этом запахе, он въелся мне в поры, в волосы, в кровь. Дома, настоящие дома, пахнут печеным хлебом, или крепким табаком, или сушеной травой на стропилах — у кого чем. Казенка пахнет всегда одинаково. Можно сказать, меня просто перевезли из одного сиротского дома в другой, только этот был размером с гору, имел куда больше охраны и собирался кормить нас не пустой овсяной кашей на воде, а снами.

Нас погнали по длинным, выложенным белым кафелем коридорам. Настоящий, отлаженный конвейер по сортировке живого мяса: раздевалка, мыльня, лекарская. Никаких остановок, никаких задержек, шагом марш. В мыльне суровые дядьки с красными шеями в толстых клеенчатых фартуках велели сдать всё «лишнее». Лишним, разумеется, оказалось абсолютно всё. На длинные дощатые столы с глухим стуком полетели наши великие сокровища: шматок соленого сала, над которым Пит трясся все три дня пути, какие-то бечевки, огрызки карандашей, перочинный нож домашнего гимназиста с красивой перламутровой ручкой, чей-то потускневший медный образок на засаленной веревочке. Образок потом нехотя окунули в лоток с едким раствором и вернули ревущему владельцу. Нож — нет. Казна своего не упускает.

Я стоял голый, покрывшись гусиной кожей, прикрываясь руками, смотрел на эту унылую ярмарку конфискаций и заранее прощался со своей фишкой. Найдут, снимут с шеи — и поминай как звали: казенный ящик проглатывает вещи навсегда, это я усвоил еще в приюте в самый первый свой год.

Спасла меня обычная приютская драчливость. Точнее, последствия. Еще стоя в длинной очереди, переступая босыми ногами по холодному мокрому кафелю, я заметил одну полезную деталь: у пацанов с перевязанными руками или ногами бинты не разматывают. Лекарей впереди ждала тысяча сопливых, грязных, испуганных детей, и возиться с каждой царапиной, тратить драгоценное время на перевязки им было физически некогда. Они гнали план. Я незаметно отстал, втерся в самый хвост нашей партии, сел на мокрую деревянную лавку и быстро стянул фишку со шнурка. Приложил холодную гладкую кость к костяшке правой руки — той самой, которую в мясо разбил об лед в драке на прошлой неделе. Зубами и левой рукой с треском оторвал длинный кусок бинта от рукава своей же скинутой нижней рубахи и туго, до боли примотал фишку к ране. Получилось на диво убедительно: и кровь настоящая, бурая, проступила сквозь грязную тряпку, и узел вышел кривой, уродливый — именно такой, какой получается, когда вяжешь сам себе левой рукой в дикой спешке.

— Что с рукой? — хмуро спросил огромный лысый банщик, когда я, наконец, подошел к столу.

— Умывался, — честно и нагло сказал я, глядя ему прямо в подбородок. — Об лед в корыте приложился. Бывает.

Банщик только хмыкнул, мазнул равнодушным, усталым взглядом по кровавому пятну на бинте и махнул рукой: проходи, мол, не задерживай очередь. Фишка проехала границу под грязной тряпкой легко и просто, как хорошая контрабанда под сеном в телеге. Первая моя личная победа над бездушной машиной казны. Размер победы — одна обточенная кость на суровом шнурке. Зато моя собственная.

В мыльне нас не мыли — нас обрабатывали. Загоняли по двадцать человек разом в тесное помещение, залитое густым паром, и били из брандспойтов тяжелой, обжигающе горячей водой. Вода была смешана с каким-то едким химическим порошком, от которого зверски щипало глаза, першило в горле и хотелось кашлять кровью. Я, наверное, в жизни своей не мылся так чисто и уж точно — так невыносимо быстро. Тугая струя сбивала с ног. Рядом со мной, закрываясь локтями от хлещущей воды, отплевывался Пит и без остановки бубнил, глотая мыльную пену, что с такой лютой водой можно было бы и сало ему оставить — всё равно эта проклятая химия выест всю душу и весь жир до самых костей. Логика у него, конечно, хромала на обе ноги, но настроение я разделял полностью.

Сразу за мыльней коридоры общих партий и «классных» — тех, кто приехал от богатых домов, в собственных экипажах, — сходились в один широкий тоннель, и нас на короткую минуту перемешало в одну мокрую, дрожащую толпу. Дети благородных домов и толстых заводчиков шли в таких же длинных, до пят, казенных рубахах из грубого, царапающего кожу полотна. Выдали всем одинаковые, и по серой жесткой ткани уже было совершенно не отличить, кто тут из грязи, а кто в золоте спал. Отличали по-другому. По глазам, по повадке, по тому, как брезгливо они держали спину и как отдергивали полы своих рубах.

— Западная голытьба, — брезгливо процедил кто-то из заводских. Негромко, но именно так, чтобы услышали все вокруг, с расстановкой. — Гляди-ка, и этих бродяг с нами в одной воде моют. Совсем Дом опустился. Заразу только плодят.

Ариану Сольвей, оказавшуюся в этой мешанине слишком близко к нашим, кто-то толкнул локтем в бок. Толкнули несильно, но со вкусом, с оттяжечкой — так умеют толкаться только те сытые щенки, кого в жизни ни разу не били в ответ кулаком по зубам. Ее тяжелый кожаный саквояж выскользнул из рук и с противным шлепающим звуком поехал по мокрой кафельной плитке прямо мне под ноги.

Я сделал шаг, нагнулся и поднял его. Не из какого-то там вшивого рыцарского благородства, нет. Он просто лежал у моих ног, а нагибаться и хватать то, что плохо лежит, я в приюте научился гораздо быстрее, чем читать. Весил он, как будто внутри лежали свинцовые чушки.

— Держи, — сказал я, протягивая ей тяжелую медную ручку.

Она взяла саквояж обеими руками. Посмотрела на меня. Глаза у нее были серые, холодные, абсолютно сухие и очень, очень злые — но злые не на меня, а на весь этот кафельный, воняющий хлоркой ад вокруг. Она не сказала «спасибо», только на пол-удара сердца дернула подбородком. Коротко кивнула. И тут ее взгляд скользнул ниже, к моей груди, и намертво зацепился за мой жестяной номерок на шнурке. Будто впечатывала его в память — насовсем.

Заводской ублюдок снова мерзко хмыкнул где-то у меня за спиной. Я не обернулся. В приюте это самое первое, золотое правило выживания в толпе: на каждый чужой хмык оборачиваться — шея быстро отвалится, а зубы вылетят. Я просто пошел дальше.

В лекарской густо пахло спиртом, йодом и липким детским страхом. Усталый лекарь с красными от недосыпа глазами механически заглядывал мне в горло, больно прижав язык деревянной палочкой, оттягивал нижнее веко пальцем, сильно пахнущим табаком, формально стучал резиновым молоточком по колену. Годен. Следующий. За лекарем сидел тощий писарь за высокой конторкой, и вот у него очередь двигалась мучительно, невыносимо медленно. Каждого записывали в большую толстую амбарную книгу с медными углами.

— Марк, лоденский приют, без фамилии, — монотонно прочитал писарь из сопроводительного листа. Обмакнул стальное перо в чернильницу, скрежетнул по бумаге, поставил жирную закорючку в графе и выдал мне холодный жестяной номерок на суровом сером шнурке. — По партии — восемьдесят шесть. Носить на шее, не снимая ни под каким видом. Следующий.

Восемьдесят шесть. Я криво усмехнулся. По амбарной книге нашего лоденского приюта я тоже шел ровно восемьдесят шестым. Такое вот забавное совпадение. Из тех пакостных совпадений, от которых не знаешь — то ли смеяться в голос, то ли трижды плеваться через левое плечо. Поэтому я не сделал ни того, ни другого, а просто надел царапающий шею шнурок. Там, под тугим грязным бинтом, на костяшке висела моя фишка. Жесть глухо стукнула о кость. Всё мое земное имущество, вся моя короткая жизнь теперь висела у меня на шее и издавала тихий, дребезжащий звук при каждом шаге.

Опочивальный зал Дома оказался таким огромным, что я при входе сбился с шага и чуть не наступил на пятки идущему впереди.

Огромное, уходящее высоко во тьму пространство. Под колоссальным каменным куполом, в шесть бесконечных рядов, стояли койки. Четыреста коек. Белых, узких, как пеналы, с широкими кожаными ремнями поперек жестких матрасов. Над каждым изголовьем тускло горел синий газовый ночник, и этот мертвенно-синий свет ложился на идеально накрахмаленные простыни ровными, жуткими пятнами. По проходам между рядами, звонко чеканя шаг подкованными сапогами, ходили смотрители Стражи. Серые глухие мундиры, застегнутые на все пуговицы до самого кадыка, непроницаемые, каменные казенные лица, у каждого на широком поясе — склянка темного стекла в чехле и массивные часы на серебряной цепочке.

Красиво, наверное. Торжественно. Если стоять тут сбоку, в безопасности, смотреть на эту идеальную геометрию и не знать, сколько именно коек из этих четырехсот отсюда выносят на третье утро вместе с содержимым.

Меня отвели и уложили в четвертом ряду. Слева от меня сопел Пит. Без своего драгоценного сала он выглядел так жалко, будто осиротел во второй раз, и сейчас этот второй раз бил по нему куда сильнее, чем первый за всю его недолгую жизнь. Справа, через один узкий проход и койку, лежала Сандра. Теплый платок у нее забрали еще в раздевалке, и без платка она оказалась стриженная совсем коротко, под машинку, по-казенному сиротски. Торчали уши. Ариану Сольвей и ее саквояж увели куда-то далеко в другой ряд — детей благородных домов укладывали отдельно от нас, хоть бы они и были сто раз опальными и лишенными наследства.

В самом первом ряду, на почетном месте прямо под железными мостками надзирателей, я без труда разглядел Эрика Норда. Наследник лежал на спине идеально ровно, вытянув ноги. Руки он сложил поверх расстегнутых пока ремней, и смотрел в высокий темный свод купола с таким высокомерно-спокойным лицом, будто лежал не перед смертельным вводом, а ждал на красной ковровой дорожке вручения давно заслуженной награды. Еще бы. Шесть поколений дара в крови. Для него по ту сторону всё было давно посчитано, взвешено, куплено и обещано. Ему там расстелят перины.

И тут, словно почуяв мой тяжелый взгляд затылком, Эрик лениво повернул голову. Скользнул светлыми глазами по нашим серым рядам — по стриженым затылкам, по чумазым лицам, по мне. Я внутренне подобрался, ожидая привычного: насмешки, презрительной гримасы, хоть чего-то человеческого. На чужую злость у меня всегда был готов жесткий ответ — в приюте этому учат раньше, чем ходить. Но в его прозрачных, чистых глазах не было ни злости, ни насмешки. Вообще ничего. Он смотрел на меня ровно так, как смотрят на пустую койку, на трещину в побелке, на грязь под ногтем: скользнул взглядом и отвел, потому что задержаться было не на чем. Я не был для него ни врагом, ни даже добычей. Я был мебелью. Пылью. И вот это спокойное, сытое ничто в чужих глазах обожгло меня сильнее любой звонкой оплеухи. Впервые в жизни мне до зуда в стиснутых кулаках захотелось дотянуться и врезать по чужому холеному лицу — просто за то, что оно такое чистое и непрошибаемо спокойное.

Я стиснул зубы так, что скрипнуло, и отвернулся. У зависти на редкость скверная привычка: начнешь приглядываться к чужому спокойствию и богатству — закончишь тем, что захлебнешься собственным липким страхом. Нельзя отвлекаться. Но обиду я запомнил. Обиды я всегда запоминал крепко, выбивая их на подкорке — это было единственное богатство, которое в приюте никто не мог у меня отнять.

По дороге к своей койке я успел найти глазами своих. Двое погодков с приютской кухни лежали далеко в шестом ряду, бледные до зеленоватого оттенка в этом мертвенно-синем свете ночников. Я поймал их испуганный взгляд и показал кулак с поднятым большим пальцем. Держитесь, мол. Старший кухонный сглотнул, кивнул и попытался повторить жест, но рука у него так отчаянно дрожала, что вышло что-то среднее между солдатским приветствием и судорожным прощанием. Девятеро нас тут было, лоденских приютских. Считая меня. Брам сказал: девятерых привез, девятерых и заберет. Я решил ему поверить. Бесплатно же. А вера — штука такая, иногда и впрямь держит лучше ремней.

Пришли смотрители. Ремни затянули жестко, без сантиментов: один широкий поперек груди, второй намертво фиксировал ноги выше колен. Объяснение у них на всё было казенное, гладкое, заученное: чтобы тело не расшиблось о железную спинку, если во сне вдруг сильно дернется. Я проверил грудной ремень, набрав полные легкие воздуха на вдохе — туго. Два пальца не подсунуть. Кожа заскрипела. Требование «лежать спокойно» в этих ремнях выходило выполнить ровно наполовину: лежать получалось отлично. Спокойно — не очень. Руки, оставленные свободными, сами нервно искали, за что бы уцепиться, и находили только жесткую казенную простыню, которую я бездумно комкал влажными пальцами.

— Марк, — донесся слева сдавленный, дрожащий шепот Пита с соседней койки. Он боялся говорить громко, косясь на смотрителей. — А правда… слушай, а правда, что если там помрешь, то и тут уже не проснешься?

— Правда, — ответил я, не поворачивая головы. Врать перед вводом — плохая примета.

— А правда, что этим… наследникам богатеньким… им туда слуг с собой в сон дают? Чтобы защищали?

— Врут, — отрезал я, глядя в купол. — Туда все идут голые, Пит. Что на тебе есть — то и твое. Никаких слуг. Умрут они там так же, как и мы, если оступятся.

Пит надолго замолчал, переваривая эту новость. Видимо, то, что богатенькие тоже могут сдохнуть без прислуги, его немного утешило. Потом он тяжело вздохнул и сказал с совершенно неожиданной, искренней завистью:

— Хорошо тебе, Марк. Тебе вообще терять нечего.

Я не стал с ним спорить. Пусть дурачок думает, что стоять на краю пустой пропасти босиком — это называется «хорошо». Хотя кое-что терять у меня всё-таки имелось. Себя. Я к себе за двенадцать лет своей паскудной жизни успел довольно сильно привязаться. Больше-то привязываться было решительно не к кому.

Где-то далеко в задних рядах высокий, срывающийся девчачий голос монотонно считал вслух. Она была уже на четвертой сотне. Сандрина наука, которой она щедро делилась в вагоне, разошлась как зараза по эшелону, а теперь и по всему залу. Я криво усмехнулся в темный потолок: полкняжества сегодня заснет, испуганно считая овец или числа. Может, в этом и правда что-то есть — когда голова до краев занята дурацким счетом, ей просто некогда и нечем бояться.

Но у меня голова была занята совсем другим. Я лежал, вжатый тугими ремнями в матрас, и сухо, по-деловому прикидывал, что именно можно унести из сна.

Это ведь были не пустые детские мечты, это железный закон врат: что крепко держишь при себе в кулаке на выходе — то твое по праву. Настоящие Ходоки только этим и живут. Грезный янтарь, сонная сталь, иногда — белая, звенящая кость тамошних тварей. Всё это они приносят оттуда, из-за грани, и на лоденской теневой бирже за одну крошечную щепоть прозрачного янтаря барыги дают больше, чем наш Брам получает жалованья за целый год каторжного труда в приюте. Понятное дело, Первый Сон — это вам не промысел матерых Ходоков. Дети на вводе не охотятся, они выживают. Они выносят оттуда дай бог самих себя в одном куске. Но разговоры про «дай бог унести ноги» — это разговоры для тех слабаков, у кого есть что-то или кто-то, кроме себя. У меня не было.

Мой личный план был прост, как выстрел в упор: упасть в области, дойти до столба света, не сдохнуть по дороге, проснуться с открытым даром и забрать у княжества свои законные двести крон. А вот если по дороге совершенно случайно подвернется что-то ценное, что плохо лежит — я должен вцепиться в это зубами, донести до точки пробуждения в сжатом кулаке и разжать пальцы уже здесь, на этой самой жесткой койке, при куче свидетелей.

Скромные, приземленные планы — мои самые любимые. Потому что они иногда сбываются.

По залу тем временем шла своя тихая, жуткая жизнь перед обрывом. Кто-то тонко, по-щенячьи плакал, уткнувшись лицом в жесткую подушку, и кожаные ремни мелко вздрагивали в такт его рыданиям. Кто-то задыхаясь шептал обрывки молитв — без имен богов, как молятся теперь везде после Слияния: «кто слышит там, услышь и спаси». Двое смотрителей у дальней стены деловито сверяли свои часы. Карманные серебряные — с большими настенными. Настенные — с песочными колбами на столах. Над четырьмя сотнями связанных коек висел необъятный купол, а где-то там, под гранитным полом, если верить россказням старого Веллера, лежали древние, обжитые врата, ждущие свежего мяса.

Я попытался живо представить себе эти врата под полом. Не вышло. Воображение у меня сугубо приютское, приземленное, практичное: оно отлично умеет представлять горячую мясную похлебку, печку с красными углями и драку в подворотне. А дальше этих понятных вещей у меня в голове начинается густой серый туман.

На железных мостках, нависающих прямо над центром зала, появился человек. Старший смотритель. Немолодой, сухой и длинный, как жердь, с тусклым серебром на форменных погонах. Веллер, почти благоговейно зашептали в рядах те, кто собирал слухи. Легенда. Тридцать лет на вводах. Он подошел к перилам, оглядел сверху четыреста коек с детьми без всякого выражения на лице — точно так же кладовщик пересчитывает кубы дров на зиму. И заговорил. Голос у него был негромкий, скрипучий, сухой, но идеальная акустика купола разнесла каждое слово до самого последнего, шестого ряда:

— Партия, слушать меня внимательно. Повторять не буду. Под этим залом лежат врата. Старые. Обжитые. Через них в области прошли многие тысячи до вас. Капля подведет вас к их краю, а дальше врата возьмут вас сами — хотите вы того или уже нет. Здесь, на этих койках, ваши тела пролежат три ночи. Там, за гранью, для вас пройдет гораздо больше времени: неделя, у иных счастливчиков — две. Что именно там будет — увидите сами. Рассказывать об этом запрещено уставом, да и мало толку вам сейчас от этих бабьих рассказов. Ваша задача — запомнить всего три вещи. Первое: это не ваш сон. Вы там не хозяева. Ходите в нем осторожно, как в чужих гостях. Второе: держитесь людей. Каждой спины. Кто там остается один — тот не жилец, каким бы ловким и храбрым ублюдком он ни был. Третье: на горизонте вы обязательно увидите столб света. Идите прямо к нему. Не сворачивая. Дойдете до него — проснетесь здесь, на этой самой койке, и при удаче получите дар. Не дойдете…

Он оборвал фразу. Не стал договаривать. В этом не было никакой нужды: четыреста связанных детей в синем полумраке договорили это «не дойдете» про себя. Каждый сам. Каждый со своим ледяным ужасом в животе.

— Вопросов не задавать, — рубанул Веллер. — Капля очень горькая. Глотать сразу, не держать во рту.

Вот и весь великий инструктаж. Потрясающе. Тридцать лет опыта на вводах — и всего три жалких правила: не наглей в гостях, жмись к толпе, топай к свету. Либо там, по ту сторону, всё до идиотизма просто, либо эти правила всё равно никому ни хрена не помогают выжить. Я бы не задумываясь поставил всё на второе. Но ставить мне, увы, было совершенно нечего, кроме собственной шкуры.

Пока смотрители внизу деловито разбирали из ящиков склянки, в огромном зале повисла особенная, звенящая тишина. Та самая тишина, в которой четыреста человек изо всех сил стараются дышать как можно ровнее и тише, чтобы не привлекать внимание смерти. Я лежал, смотрел в купол и против воли думал про легкие сосновые гробы. Я не хотел про них думать, честно. Они думались сами. Семь штук вывезли отсюда в прошлом году, старшие говорили. Их выносили из Дома через те же самые кованые ворота, у которых сейчас стоит родительский табор с дымящими котелками. И та женщина в съехавшем красном платке с носками, наверное, точно так же стояла там в прошлом году. Или будет стоять в следующем.

Потом я заставил себя подумать про нашего Брама. Про его тяжелый взгляд и это его: «девятерых заберу». Брам органически не умел врать детям — у него лицо для этого слишком рубленное и тяжелое, всё сразу видно. Значит, он в это верил.

Ладно, мысленно сказал я сам себе. Отставить гробы. Дойти до светового столба. Не помереть по дороге глупой смертью. Забрать свои двести крон. По пунктам план выглядел вполне выполнимым — если, конечно, не вчитываться в мелкий шрифт примечаний.

Смотрители двинулись вдоль проходов. У каждого в руке — тускло блестящая склянка темного стекла и стеклянная пипетка-палочка. По одной жирной капле на язык. Койка за койкой. Ряд за рядом. Сапоги мерно скрипели по кафелю проходов: скрип-шаг, скрип-шаг. Где-то совсем рядом судорожно всхлипнул и вдруг разом затих Пит — проглотил. Где-то дальше ровно, как заведенный метроном, бубнила свою считалку Сандра.

Мальчишка за два ряда от нас запаниковал и выплюнул каплю на подбородок. Смотритель, ни на секунду не меняясь в казенном лице, просто навалился на него, жестко зажал ему нос двумя жесткими пальцами и дождался рефлекторного глотка. Вытер липкие пальцы о казенное полотенце. Конвейер поехал дальше. Сбоев тут не терпели.

Перед нашим, четвертым рядом этот конвейер на минуту застопорился. Веллер спустился по гудящим железным ступеням с мостков и медленно пошел вдоль коек сам. Без склянки в руках, просто глядя на нас сверху вниз. Я лежал не шевелясь и видел краем глаза, как он останавливается у некоторых детей на один лишний, долгий удар сердца. Будто что-то невидимое взвешивал в них, приценивался. Возле моей койки он не остановился ни на долю секунды. Скользнул пустым взглядом по грязному бинту на правой руке, по номерку на груди, по моему лицу — и пошел дальше, к Питу. Не знаю, что именно он там в нас взвешивал. Но я искренне надеюсь, что для его весов я весил невыносимо скучно.

Надо мной, заслонив синий ночник, остановился молодой смотритель. Совсем пацан, с тонкой, торчащей из жесткого воротника цыплячьей шеей; на жестяной бляхе у ворота — «Ланге». Склянку он держал обеими руками, очень бережно, словно она могла взорваться. И я успел заметить, что у него самого губы абсолютно серые, бескровные. Им тут, по эту сторону, наверное, тоже несладко живется — каждый день укладывать в ряд по четыреста живых детей и знать заранее, сколько из них больше никогда не встанет с этих белых простыней.

— Рот, — глухо сказал он.

Я открыл. Густая, темная капля сорвалась со стеклянной палочки и тяжело упала мне на корень языка.

Вкус был чудовищный. Полынь, перетертая зола и что-то третье, чему я не знал имени, никогда не пробовал в этой жизни и искренне хотел бы не знать впредь. От этого третьего, безымянного вкуса по горлу мгновенно прошел ледяной холод. И этот холод не остановился на языке — он прошипел вниз, упал в гортань, прожег грудь и рухнул куда-то глубоко в живот.

— Сладких снов, — сказал смотритель заученной, бесцветной скороговоркой и сразу шагнул к следующей койке.

Я хотел зло съязвить ему вслед насчет того, какое тут всё сладкое. Не успел. Рот уже онемел, язык превратился в кусок дерева.

Синие газовые ночники под куполом начали гаснуть. Волной, ряд за рядом, как задуваемые сквозняком свечи. Щелчок — темнота. Щелчок — темнота. Я с трудом повернул отяжелевшую, словно налитую свинцом голову вбок. Сандра лежала лицом ровно вверх, ее бледные губы всё еще беззвучно шевелились, отсчитывая цифры. Темнота неумолимо дошла до ее ряда. Накрыла ее. Потом дошла до моего.

Свет кончился. Падение пошло внутрь.

Это невозможно внятно объяснить тому, кто никогда не падал в области. Это не падение вниз, в яму, не прыжок с крыши. Жесткая койка, спертый воздух зала, впивающиеся в грудь кожаные ремни, спящие дети вокруг и весь огромный, каменный, давящий Дом Первого Сна вдруг резко свернулись, съежились и с невыносимым свистом втянулись в крошечную черную точку у меня под ребрами. И я с беззвучным воем полетел в эту ледяную точку следом за ними.

Я летел очень долго. Времени там не было, оно исчезло вместе со светом. Летел так долго, что успел забыть, как меня зовут. Потом вспомнить с дикой паникой. Потом забыть снова — и вот на этот раз испугаться уже по-настоящему, до животного визга, которого не было слышно. Потому что вместе с моим именем из головы начало стремительно, как вода сквозь пальцы, уплывать всё остальное. Город Лоден. Лицо Брама. Лица приютских. Запахи. Всё растворялось в ревущей пустоте.

Восемьдесят шесть, отчаянно сказал я сам себе в этой темноте. Держись за чертово число, раз имя так легко скользит сквозь пальцы. Восемьдесят шесть. Лоден. Приют. Фишка на шнурке под бинтом. Восемьдесят шесть.

Цифра почему-то держалась в пустоте гораздо лучше, чем имя. Запомним и это. Пригодится.

А потом был удар. Ужасный, выбивающий дух удар спиной обо что-то твердое и беспощадное.

Я судорожно вдохнул воздух, пытаясь протолкнуть его в сжатые легкие — и рот мгновенно наполнился сухим, ледяным песком.

Просыпаться с полным ртом песка — так себе начало карьеры сновидца.

Я отплевался, давясь кашлем, проморгался и кое-как сел, обхватив руками трясущиеся колени. И сразу понял: что-то не так. Сильно, страшно не так.

Сандра в вагоне рассказывала сказки про желтую пустыню под палящим белым солнцем. Желтую. А подо мной лежал песок черный, как сажа из дымохода, мелкий и скользкий. Я зачерпнул горсть — песчинки беззвучно потекли сквозь пальцы, не оставив ни следа на коже, только тянущий могильный холод. Над головой висело серое, плотное, как мокрый грязный войлок, небо — без солнца, без луны, без единой звезды. От него шел ровный мертвенный полусвет, которого хватало ровно на то, чтобы видеть шагов на полсотни вокруг и ясно понимать: смотреть тут совершенно не на что. Черные уродливые барханы до самого горизонта. И тишина. Такая глухая, такая полная, что в ней было слышно, как тяжело и гулко стучит мое собственное сердце, отдаваясь в ушах.

Ни столба света. Ни огней. Ни людей. Ни единой живой души во всей этой бесконечной черной могиле.

«Держитесь людей», — говорил мудрый старый Веллер. Охотно, господин смотритель. Покажите мне хоть одного, и я вцеплюсь в него зубами.

Холод добрался до меня на третьем вдохе — тихий, подвальный, терпеливый. Он не бил наотмашь, как мороз на площади у вокзала, а по-хозяйски втекал под казенную робу и устраивался под ребрами надолго, вымораживая кровь. Я обхватил себя за плечи и стал ждать утра. План был так себе, прямо скажем, но другого у меня не водилось: если есть ночь, рано или поздно должно быть и утро. Когда рассветет — станет видно дальше, и я обязательно придумаю, куда идти.

Мерзнуть я умел отлично. Была одна зима, когда меня за драку заперли на трое суток в подвальный карцер без окон. Я вышел оттуда злой как черт, синий от холода, но живой. Наука простая: не сидеть на холодном, постоянно шевелить пальцами и злиться. Злость греет замерзающую кровь лучше любого шерстяного одеяла. Так что я сидел на корточках, шевелил окоченевшими пальцами на ногах и злился — на черный песок, на серое мертвое небо, на того сытого мудреца при княжеском дворе, что придумал отправлять детей в эту дыру по казенной разнарядке.

Утро не пришло.

Серое полотно над головой не посветлело ни на волос. И не потемнело. Просто стояло — ровное, мертвое, одинаковое со всех сторон. Утра тут не держали даже для приличия. И вот когда я это понял — что рассвета не будет, что я застрял в этой вечной серой ночи один, — мне стало по-настоящему худо. Я не сдержался. Выругался вслух, длинно, забористо и зло, от всей души.

И темнота мне ответила.

Где-то слева, в густой непроницаемой тени между барханами, по черному песку прошел шорох. Не ветер — ветра тут не было вовсе, воздух стоял мертвый и неподвижный. Что-то шевельнулось само. И двинулось. Ко мне. Не быстро. Ровно, тяжело, перетекая по песку с тихим сухим шелестом, будто кто-то волок мокрую тяжелую парусину, набитую камнями. Прямо на меня. Прямо на мой голос.

Все мои внутренности разом сжались в тугой ледяной комок. Рука сама нашарила в песке камень — острый, тяжелый, идеально влитой в ладонь. Я вскочил, попятился, занес камень над головой, готовый запустить им во тьму, заорать, отпугнуть, как отпугивают бешеную бродячую собаку в подворотне.

И в последний миг не заорал. Что-то намертво остановило руку — не разум, а звериное, нутряное чутье, тот самый въевшийся приютский инстинкт, что не раз спасал мне шкуру в темных переулках. Заорешь — оно тебя точно найдет. Я зажал рвущийся наружу крик зубами до крови на губе, медленно опустился обратно на корточки, обхватил камень обеими руками и замер. Перестал дышать. Стал таким же тихим и неподвижным, как один из черных валунов вокруг.

Шорох дополз почти до меня. Я чувствовал его всем телом, каждой волосинкой на коже — не тепло, а могильный холод, идущий от земли, чужое тяжелое присутствие в каких-то десяти шагах. Оно остановилось. И стало… слушать. Шарить в тишине, искать звук, который только что был, — мой голос, мою ругань, — и не находить. Я сидел, намертво вжавшись в собственные колени, и держал в груди вдох, пока перед глазами не поплыли мутные черные пятна.

Шорох потоптался на месте. Качнулся туда-сюда, как слепой пес, потерявший след. А потом нехотя, с шуршанием пополз прочь, обратно в свою тень, и постепенно стих.

Я выдохнул только тогда, когда окончательно перестал чувствовать на себе это слепое, тяжелое, холодное внимание. Меня трясло. Не от холода — от понимания, голого и простого, как удар под дых.

Тут нельзя шуметь.

Я не знал еще ни единого здешнего закона. Не знал, что это за тварь ползала в темноте, сколько их тут и чего именно они хотят от живой плоти. Но одно я уже понял нутром, бесплатно, по чистой случайной удаче: в этой черной тишине голос — это не голос. Это приманка. И тот, кто кричит, зовет к себе не помощь.

Я просидел так очень долго, не шевелясь, сжимая в побелевших пальцах бесполезный камень и до боли в ушах вслушиваясь в темноту. Серое небо не светлело. Холод методично грыз кости. А где-то там, за черными гребнями, в этой вечной стылой ночи сидели остальные из нашей партии — Сандра, Пит, погодки с кухни. Каждый на своем бархане, в своей персональной тьме. Я пожелал им всем одного, зло и от всей души, мысленно, ни на миллиметр не разжимая губ: молчите. Ради всего святого, что бы там ни случилось — молчите.

А потом, далеко-далеко за грядой, кто-то закричал.

Человек. Живой. И очень, очень громкий.

— Э-э-эй! Кто-нибу-у-удь живой?!

Я был на ногах раньше, чем сонный мозг успел подкинуть мне главное приютское правило выживания: не беги на крик, пока точно не знаешь, кто кричит, кого там режут и не станут ли резать тебя за компанию.

Голос донёсся слева, из-за цепи высоких, похожих на акульи плавники чёрных гребней. Мальчишеский, сорванный, летящий на одной тонкой, режущей ухо ноте. Так не зовут своих в лесу во время игры в прятки весёлым «ау». Так орут от сосущего, выворачивающего кишки отчаяния, когда долго, очень долго никто не отвечает, а нервы кончились окончательно. Я торчал в этой серой могиле уже невесть сколько, и за всё это бесконечное время не слышал ни единого живого звука. Только чёрный песок, мёртвое небо да вязкую тишину, в которой собственное сердце бухало, как полковой барабан.

И вдруг — человек. Живой. Такой же, как я.

Ноги понесли меня на крик сами. Если бы на моём месте оказался Эрик Норд, тот холёный, сытый наследник из головного вагона, он бы на чужой ор с места не сдвинулся. Такие, как он, считают чужой крик побочным эффектом дурной погоды: пошумит где-то за окном и стихнет, а своё дорогое пальто пачкать в грязи незачем. Может, потому такие, как он, и доживают до глубокой старости в бархатных креслах, сохраняя все зубы и ровный пульс. А я бежал — просто потому, что я один на дне этого мёртвого сна, и где-то рядом надрывается, срывая связки, такой же тощий двенадцатилетка, как я. Может, это Пит. Может, кто-то из безымянных погодков, с кем мы только вчера вечером делили жёсткий казённый хлеб в бараке.

Бежать по чёрному песку — это отдельная, изощрённая, специально придуманная для грешников пытка. Нога уходит в рыхлую, неподатливую массу по самую щиколотку, а то и глубже. Песок не пружинит, не даёт опоры, он жадно проглатывает каждое усилие и только глухо, сухо шуршит в ответ. Через двадцать шагов икры загорелись так, словно под кожей потекла кислота. Через сорок шагов лёгкие свернулись в тугой горячий комок, отказываясь принимать ледяной воздух. Серый свет вокруг врал безбожно: ближний пологий склон вдруг отъезжал вдаль, превращаясь в мираж, а мелкая ложбина оказывалась втрое глубже обещанного. Я ухнул в невидимую яму с полного разбега, не удержал равновесие, кубарем прокатился по колючему крутому склону, до крови ободрал ладони о скрытые под слоем пыли камни. Встал на четвереньки, судорожно отплёвываясь чёрной гарью.

— Э-э-эй! Помогите! — снова ударило по ушам, уже ближе, но слабее, с каким-то жутким булькающим всхлипом.

— Держись! — рявкнул я, надсаживая собственное горло, сглатывая кровь из прокушенной губы. — Бегу! Я тут!

— Я зде-е-есь! Быстрее! Оно близко, оно под…

Слово потонуло в диком, захлёбывающемся визге. Это был уже не крик — именно визг, когда остатки воздуха из лёгких выдавливает чистый животный ужас. Я вылетел на последний, самый высокий гребень, раскинув руки, чтобы не загреметь вниз лицом, — и увидел.

Внизу, в широкой чашеобразной низине, ещё бился сорок первый.

Не утащенный, не мёртвый. Живой. Тощий, нескладный пацан в такой же, как у меня, серой казённой робе тонул по пояс в чёрном песке. И песок вокруг него был абсолютно, пугающе неправильный. Он двигался. Он не осыпался, как положено нормальному сыпучему песку на склоне бархана. Он вспухал длинным, гладким, лоснящимся горбом, как спина чего-то огромного и тяжёлого, что медленно, с достоинством всплывало из-под земли. Будто сам бархан ожил, выгнулся дугой и тяжело, без разинутой пасти, без резкого рывка, заглатывал бьющегося мальчишку снизу. Тот скреб обломанными в кровь ногтями по сыпучему склону, бессмысленно цеплялся за пустоту, рыл пальцами чёрную крошку, пытаясь найти хоть какую-то опору. А второй рукой он намертво держал шнурок с выбитым номерком. Прижимал казённую жестянку к впалой груди, словно этот грошовый кусок металла был спасательным кругом, способным вытянуть его наверх, к свету, в реальность. Зубы у него выбивали дробь, и он повторял одно и то же, тонко, по-детски, срываясь на жалкий скулёж:

— Не хочу, не хочу, мама, пусти, не хочу…

Думать было некогда. Плана спасения у меня не было, геройской подготовки тоже. Приютское правило о том, что мёртвому уже не больно, а живому надо беречь собственную шкуру, вылетело из головы. Я съехал вниз по склону на пятках, поднимая фонтан чёрной, как сажа, пыли, балансируя раскинутыми руками, и с размаху упал на колени у самого края живого песка.

— Руку! Дай мне руку! — заорал я, перекрывая его скулёж, протягивая ладони.

Он резко поднял перепачканное лицо. Выпустил свой драгоценный спасительный номерок, выбросил ко мне обе дрожащие ладони — измазанные чёрным крошевом, с содранной кожей, — и я поймал одну из них. Вцепился в тонкое, почти птичье, ледяное запястье обеими руками, намертво, как клещами. На один короткий удар сердца наши глаза встретились. У него были обычные глаза перепуганного до смерти пацана, светлые, с красными лопнувшими прожилками на белках. И в них сейчас плеснуло такое дикое, такое захлёбывающееся, щенячье облегчение, что у меня в горле застрял сухой ком. Пришёл. Большой и сильный пришёл. Сейчас он меня вытащит. Всё будет хорошо.

Я упёрся пятками в склон, откинулся назад всем телом и потянул.

С тем же грандиозным успехом я мог бы пытаться вытянуть из земли вековой, глубоко вкопанный дубовый столб. Чёрная масса держала пацана снизу мёртвым, несокрушимым якорем. Она была тяжёлая, вязкая, неживая по ощущению, но дьявольски терпеливая. Я тянул так, что отвратительно захрустело в плечевых суставах. Так, что перед глазами поплыли красные и жёлтые круги, а мышцы на предплечьях скрутило каменной судорогой. Пацан неестественно выгнулся, закричал от пронзительной боли — я выворачивал ему сустав, я тянул его на разрыв, как тряпичную куклу, — но не смог вытащить ни на один жалкий палец. Песок забирал его ровно, плавно, неумолимо, без единого дёрганого рывка. И вся моя злость, все мои натянутые до звона жилы, мои упёртые в склон пятки не значили для этой подземной твари ровным счётом ничего. Мы оба были для неё просто пылью. Едой.

Его ладонь в моих руках была мокрой. От ледяного пота, от животного неконтролируемого страха, от налипшей грязи. Она начала медленно, предательски ползти в моих пальцах.

— Держись, не смей отпускать, слышишь меня?! Держись! — выплюнул я сквозь стиснутые до крошева зубы, пытаясь найти новую точку опоры.

Я перехватил руку выше, у самого локтя, впился ногтями в серую грубую ткань его робы, пробивая её до крови, до мяса. Поздно. Пальцы соскальзывали. Тонкое запястье окончательно вывернулось из моих сжатых рук, как кусок мыла, — и я кубарем опрокинулся на спину с пустыми ладонями. Тяжело ударился лопатками о камни, досадливо обдирая локти о склон.

Сорок первый мгновенно ушёл в песок по самую грудь. Он уже не кричал — он надсадно хрипел, широко разевая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Ему не хватало воздуха в этом пустом, вымороженном мире.

И тогда я сделал то единственное, что пришло в гудящую голову, — глупое, отчаянное, дворовое. Я нашарил рядом с бедром чёрный камень, тяжёлый, размером с кулак, влитой в ладонь. С трудом привстал на одно колено, прицелился и швырнул его в этот гладкий, лоснящийся масляный горб. Со всей дури. С чистой ненавистью. Как швыряют кирпич в бродячую бешеную псину, что вцепилась мелкому в горло.

Камень с силой ударил в чёрную спину и… беззвучно утонул. Ни стука, ни глухого звона, ни хруста проломленной брони — будто я бросил его в чан с густым мазутом. Твари было абсолютно, тотально всё равно. Ей не было больно. У неё, похоже, вообще не было нервов там, снаружи.

А вот на мой крик она отозвалась.

Гладкий горб внезапно качнулся. Чёрная поверхность пошла мелкой рябью, перетекла сама в себя, меняя форму. От неё вдруг отделилась передняя волна — толстая, как ствол старого дерева, — и целеустремлённо поползла вверх по склону. Ко мне. Не к камню, что её ударил. Не к пустоте. Ко мне, потому что я хрипел, ругался матом и был громким. А задняя масса, та, огромная, основная туша, что мёртвой хваткой держала сорок первого, даже не отпустила его. Она осталась внизу и продолжила своё дело, медленно, с обстоятельностью мясника, утягивая брыкающегося пацана во тьму.

И тут до меня дошло. Поздно, ясно и страшно: камень она вообще не заметила. Она слепая. Мой бросок, мою злость — всё это она проигнорировала. Но крик — заметила. Не меня как человека из плоти и крови. А тот шум, что я поднял. То самое место, где я имел глупость порвать идеальную тишину своими каблуками и горластой глоткой.

— Беги! — крикнул я пацану, судорожно пятясь вверх по сыпучему склону на четвереньках.

Вторая фатальная ошибка за десять секунд. Кажется, я уверенно шёл на рекорд по идиотизму.

Передняя волна мгновенно качнулась на мой новый голос. Она метнулась вперёд с пугающей, совершенно неожиданной для такой туши скоростью и захлестнула мне лодыжки. Холодная, невыносимо тяжёлая, живая. Это был совсем не песок. Это была сплошная масса, плотная и ледяная, как мокрая донная глина поздней осенью. Она обхватила ноги мёртвым кольцом, сдавила так, что кости заныли, и потянула вниз. Мягко, властно, почти лениво, будто у неё впереди была целая вечность. Я дико рванулся, упал на спину, вспахал локтями склон, отчаянно дрыгая ногами, пытаясь вырваться из капкана. Левую ладонь неудачно располосовало об острую грань скрытого кремня. Кровь, горячая, живая и совершенно неуместная в этом сером мире, густо плеснула в чёрный песок.

Внизу визг сорок первого оборвался.

Не затих постепенно. Не перешёл в жалобный хрип. Оборвался. Резко, жутко, окончательно, как перерубают натянутую гитарную струну тяжёлым топором. Щёлк — и нет человека. Задняя масса просто дожала своё, сломала хребет или раздавила грудную клетку, пока передняя тянулась за мной.

Эту внезапную, звенящую по ушам тишину я и проглотил вместе с криком, который уже рвался из моей собственной глотки.

Не от горя. Горевать было некогда. От холодного, как этот чёрный песок под спиной, кристально ясного понимания.

Оно идёт на звук.

Я ору, сучу ногами, шуршу камнями — значит, я следующий в очереди. И весь этот отчаянный, надрывный предсмертный рёв сорок первого не спас сорок первого. Он только купил твари второе блюдо с доставкой на дом. Я зажал рот окровавленной ладонью так крепко, что зубы больно впились во внутреннюю сторону губы. Обмяк всем телом. Перестал дёргаться и рваться из захвата. Замер. Стал куском мяса. Тяжёлым, безвольным и тихим.

Передняя масса на моих ногах чуть дрогнула. Качнулась туда-сюда, как слепой охотничий пёс, внезапно потерявший свежий след у самой кромки воды. Холод пополз с лодыжек обратно, ослабляя стальную хватку. Она теряла меня. И не потому, что вдруг наелась одним двенадцатилетним мальчишкой и пожалела второго. А потому что я для неё пропал с радаров. Перестал шуметь — перестал существовать.

Я мог бы так и лежать. Распластаться по камням, дождаться, пока эта подземная мерзость полностью сползёт обратно в свою яму переваривать свежую добычу, и уйти живым. Тихо встать на цыпочки и уйти прочь. Умно. Расчётливо. Приют одобрил бы такой подход двумя руками: выжил — молодец, красавец, а остальное безжалостно спишем на неизбежные издержки производства.

Но я уже один раз сегодня послушал приют и побежал на помощь вместо того, чтобы сидеть тихо. Поздно было становиться умным и правильным мальчиком. Да и злость, горячая, едкая, чёрная злость, уже мешалась с солёной кровью во рту. Злость на эту тварь, на эти долбаные области, на того седого мудака, который заливал нам про «идите к свету».

Я заставил себя думать сквозь липкий страх, который лупил в рёбра изнутри так сильно, что, казалось, сотрясалась вся грудная клетка. Она идёт на звук. На место, где рвётся тишина. Значит, звук — это не только приговор и быстрая смерть. Звук — это ещё и поводок. Кольцо в носу, за которое эту тупую слепую скотину можно дёрнуть в сторону.

Правая рука у меня ещё была свободна. Я медленно, миллиметр за миллиметром, стараясь не шуршать грубой тканью куртки, нашарил в песке у бедра камешек. Мелкий, с ноготь величиной, не больше. Сжал его в онемевших пальцах — и швырнул не в тварь. В сторону. Далеко за дальний каменный гребень, со всей дури, со всей амплитуды, какая только осталась в сведённом судорогой плече.

Камешек звонко цокнул о голый скалистый склон где-то шагах в двадцати. Короткий, сухой, неестественно громкий звук в мёртвой тишине.

Передняя масса оставила мои ноги мгновенно, словно по команде. Кольцо разжалось, и чёрная плоть стремительно потекла туда — на новый, чужой шум. Жадно, ровно, как по натянутой по линейке нити.

А я в этот выигранный судьбой вдох, в эту жалкую подаренную секунду, резко перекатился к самому краю глубокой борозды, которую тварь пропахала в склоне. Там, из развороченного чёрного крошева торчало что-то подозрительно светлое. Обломки. Гладкие белые кости, острые черепки обожжённой глины, куски ржавого металла — мусор с её прежних кормёжек. Сорок первый был в этой яме далеко не первым гостем, и от этой страшной, наглядной мысли по хребту прошёл жестокий ледяной сквозняк. Я выдрал из спрессованного песка самый длинный черепок, размером с широкую ладонь. С косым, свежим, сколотым краем, острым и опасным, как кусок витринного стекла.

Камень тонул в ней без вреда. Это я уже знал наверняка, оплатил это ценное знание собственной содранной кожей и чужой оборванной жизнью. Тупым и тяжёлым оружием её не возьмёшь — она вся податлива, как густая вода.

А острый край? Что, если её резать? Как мешок?

Передняя волна тем временем уже почуяла наглый обман. Замерла над тем самым местом, где одиноко лежал цокнувший камешек, слепо поводила плоской, блестящей мордой-языком и начала разворачиваться назад. Ко мне. Времени не оставалось совсем. Я не стал бить в гладкую, непробиваемую, вязкую спину. Я метнулся вперёд, прямо к перешейку — туда, где передняя масса вытягивалась из основного тела тонким, узким горлом, где чёрная кожа натянулась до блеска, — и с размаху всадил глиняный черепок по самые пальцы. И тут же, с утробным рыком, рванул на себя со всей дури, как вспарывают тугой холщовый мешок с зерном.

Тварь содрогнулась.

Впервые с начала этого кошмара — не от звука. От боли. От черепка. Гладкий маслянистый горб судорожно, уродливо сжался, перешеек громко лопнул с мерзким, влажным чавкающим звуком, и из глубокого разреза под давлением ударила чёрная густая струя. Холодная, обжигающе холодная, как весенняя талая вода подо льдом. Тёмное месиво брызнуло мне прямо на запястье, обожгло кожу до самой кости лютым, нездешним холодом. Масса отхлынула от меня вся разом, извиваясь, сворачиваясь к низине, оползая в песок огромными жирными комьями.

Я глубоко, жадно выдохнул, почему-то решив, что на этом всё. Что я победил, отбился или хотя бы напугал эту дрянь до смерти. Я ошибся в третий раз за одно утро. Стабильность — безусловный признак мастерства.

Тварь не уползла в свою нору зализывать рану. Она взъярилась. Горб вздыбился выше прежнего, чёрная плоть угрожающе вспухла, перетекла через дно низины одним длинным, яростным броском. Она двигалась уже не лениво, не на ощупь. Быстро. Страшно быстро, как сорвавшаяся с кручи лавина, гоня перед собой высокий, шуршащий вал чёрного крошева. Она шла прямо на меня, точно на то самое место, где я только что громко сопел, кряхтел и нагло распарывал ей бок. Острый черепок всё ещё оставался у меня в кулаке, скользкий от её ледяной чёрной крови, но толку от него сейчас было не больше, чем от бумажной соломинки против несущегося на полном ходу локомотива.

Бежать вверх по крутому сыпучему склону от того, кто плывёт в песке как акула в океане, — это самый верный, надёжный и проверенный способ умереть уставшим и запыхавшимся. Это я понял окончательно уже на втором паническом шаге, когда нога снова предательски ушла в рыхлое крошево по колено. А чёрный вал нагнал меня почти вплотную, дохнул в спину чистой могильной стужей, от которой зашевелились волосы на затылке.

Поэтому я не побежал вверх по прямой. Я резко бросился вбок, на отвесный скалистый гребень, возвышавшийся над барханами. Туда, где песку почти не было. На голый, шершавый, выветренный тысячелетиями камень, в который ей попросту нечем было вгрызаться. Я вкатился на этот спасительный уступ на четвереньках, ободрал колени, сорвал ладонь до мяса, обломал остатки ногтей, подтянулся на одних руках, перевалился через край и замер на узком каменном карнизе.

Намертво. Не дыша. Вжавшись в холодный камень всем телом, распластавшись по нему, как испуганная серая ящерица.

Чёрный вал с разгона ударил в каменное подножие гребня с глухим, тяжёлым гулом, рассыпался волной — и встал. Взять скалу он не мог. Не было в камне ни малейшего звука, ни дрожи, ни рыхлой податливой опоры, которую можно проглотить. Только мёртвая многовековая твердь да распластанный тощий пацан, который изо всех сил притворялся ветошью и перестал быть.

И тогда тварь принялась искать.

Чёрная масса, не желая сдаваться, растеклась вокруг моего гребня широким непроницаемым кольцом, отрезая все пути к отступлению, и медленно поползла вверх по отвесному голому камню. Тонкими, слепыми языками, мерзкими щупальцами. На ощупь, как вода, которая упрямо ищет спасительную щель в старой каменной плотине.

Один такой язык, плоский и влажный, безошибочно вытянулся к самой моей правой кисти. И замер в одном жалком дюйме от побелевших, закаменевших от напряжения пальцев. Я физически чувствовал его присутствие — не тепло живого, дышащего тела, а запредельный, вымораживающий душу холод. Могильную стынь, от которой кожу немедленно стягивало крупными мурашками. Язык чуть подрагивал. Пробовал воздух на вкус. Оценивал обстановку. Ждал. Просто ждал, когда я не выдержу этого напряжения, дёрнусь, всхлипну, судорожно глотну воздух или выдам себя хоть малейшим, самым невинным шорохом. И тогда вся эта гигантская чёрная гора внизу мгновенно обрушится на одну единственную точку и слизнёт меня со скалы, как крошку со стола.

Моё собственное тело умоляло отползти подальше. Каждая жилка, каждый нерв во мне визжали пожарной сиреной: убери руку, придурок, она же сейчас её коснётся, она отхватит тебе пальцы по самый локоть!

Я не убрал. Я стиснул зубы так, что, казалось, хрустнула эмаль, и заболели суставы челюсти. Я мысленно вколотил себя в этот камень, как железный ржавый гвоздь по самую шляпку, и приказал руке стать неотъемлемой частью скалистого гребня. Окаменеть. Превратиться в минерал. Сдохнуть на время.

Холодный мокрый язык скользнул вперёд и лизнул мой мизинец. Раз. Другой.

Ледяной ожог. Я не дрогнул.

Язык не нашёл в пальце ни дрожи, ни бьющегося пульса, ни звука, ничего живого и питательного. И медленно, с явной, ощутимой неохотой сполз обратно во тьму.

Но тут под левым локтем тихо, предательски сорвалась со скалы одна-единственная мелкая песчинка. И покатилась вниз по крутому скату. Шур-шур-шур.

Я проводил её остановившимся сердцем, ушедшим куда-то в район обмёрзших пяток. Масса внизу мгновенно, молниеносно качнулась на этот микроскопический шорох, потянулась было следом, угрожающе вспухая чёрным горбом… но песчинка уже легла в глубокую трещину, и шорох умер, не успев толком родиться. Тварь замерла, недовольно поводила языками по камню и снова распласталась внизу, выжидая.

Я держал в груди вдох, пока перед глазами не заплясали жирные чёрные мухи, а в ушах не зазвенело тонким комариным писком. Я выпускал спёртый воздух сквозь стиснутые зубы тончайшей нитью, по микроскопической капле, следя за тем, чтобы не было ни единого свиста.

Долго. Очень, очень долго. Так мучительно долго, что у меня намертво затекли вытянутые руки, а пробирающий холод камня проник глубоко под рёбра, замораживая внутренности.

Потом раненый горб всё-таки опал. Сдался. Потёк прочь, растворяясь в серой беспросветной темноте, унося под собой кусок собственного отрезанного черепком бока и всё, что осталось от того пацана. Песок за ним на склоне лёг ровными, идеально приглаженными языками. Красивая, правильная дюна. Без следов борьбы. Совсем без следов — будто в этом сером мире ничего и не было. Ни крика, ни пацана, ни моего отчаянного броска. Пустошь.

Я разрешил себе сделать первый полноценный вдох только тогда, когда окончательно перестал кожей чувствовать на затылке её слепое, давящее ледяное внимание.

А потом меня начало колотить. Не от холода — от всего пережитого разом. От запоздалого, тошнотворного отката, когда тело наконец поверило, что смерть прошла мимо. Руки, которые только что монолитно сливались с камнем в мёртвой хватке, теперь заходили ходуном так, что я не сразу смог разжать сведённые пальцы и выпустить окровавленный обломок глины. Колени дробно, как кастаньеты, стучали о камень. Я сидел на гребне, обхватив себя за худые плечи, раскачивался из стороны в сторону, как сумасшедший, и ждал, пока тело отпустит натянутые до предела вожжи. Пока оно поверит, что мы, кажется, ещё живы. Тело категорически не спешило верить в такую фантастическую удачу.

Сначала меня вывернуло наизнанку. Тихо, отвернувшись в сторону, зажимая рот грязной ладонью, давясь собственной желчью, чтобы не издать ни звука даже над блевотиной. Желудок со вчерашнего дня был пуст, поэтому наружу выходили только болезненные спазмы и едкая горечь.

Потом, когда судорожная дрожь немного унялась и я смог стоять на ногах, я осторожно сполз с камней обратно в низину.

Сорок первого там, разумеется, не было. Был только шнурок. Серый, дешёвый, казённый, изгвазданный в грязи, точно такой же, как висел у меня на шее. Порванный пополам. На нём тускло, равнодушно поблёскивал жестяной номерок. Та самая гнутая жестянка, которую пацан отчаянно прижимал к груди до самого последнего вздоха, пока я не велел ему бросить её и дать мне руку.

Сорок один.

Я понятия не имел, как его звали в дневной, нормальной жизни. Может, Том. Может, Ганс или Алекс. Час назад он был жив, дышал, боялся темноты и до боли в челюстях держал зубами свою копеечную железку, чтобы не потерять во сне и не получить с утра дежурный нагоняй от надзирателя. Теперь от него осталась только гнутая, исцарапанная жестянка с двумя неровно выбитыми цифрами. Ни растоптанных ботинок, ни алюминиевой миски, ни испуганного лица — ничего не осталось. В области он больше не вернётся. Только липкое, влажное ощущение его выскальзывающего из моих пальцев ледяного запястья, которое, я уже точно знал, останется со мной надолго. На всю мою жизнь. Насколько бы длинной она здесь ни оказалась.

Приют долгими годами, с помощью затрещин и карцеров, методично вколачивал в нас науку попроще: мёртвые ничего не платят. И никогда не возвращают долгов. Чужую вещь на своей шее ты будешь отрабатывать своей собственной кровью. Не бери чужого, не лезь на рожон, не тащи мертвеца на своём горбу — далеко не уйдёшь. Я знал это твёрдо, как таблицу умножения.

И всё равно, ругаясь сквозь зубы на собственную глупость, я связал оборванные концы шнурка кривым, непослушным узлом. И надел чужой холодный номерок себе на шею, рядом со своим.

— Имени твоего не знаю, брат, — сказал я одними пересохшими, потрескавшимися губами, без единого звука. — Извини. Будешь пока номером. Кто-то же должен донести эту чёртову железку до выхода из областей. Бросить её на стол сытым счетоводам из гильдии и сказать, что ты тут был.

Чужая жесть глухо стукнула о мою собственную. Она была холодной. И тянула шею к земле куда сильнее моей собственной.

Я сидел на корточках посреди мёртвого чёрного песка, баюкая распоротую, пульсирующую горячей болью ладонь, и молча подбивал короткий, кровью оплаченный счёт моего первого настоящего рейда.

Голос кормит. Тишина прячет. Камень ей нипочём, об него она только ломает свои несуществующие зубы. А вот острый край её берёт — в шов, в натяг, в стык, туда, где она тоньше всего вытягивается из толщи песка.

И главное. То, чего старый болтун Михель в своих залихватских базарных байках нам никогда не рассказывал. Оно охотится не на человека. Не на запах потной плоти. На крик. На звук. На то место, где внезапно порвалась ровная, гладкая ткань идеальной тишины. Туда оно и течёт, слепо и безошибочно, как вода устремляется в пробитый проран плотины. Будешь тихим, сойдёшь за кусок камня — тебя для него просто нет в природе. Зашумишь, запаникуешь, побежишь — сам себе выроешь борозду и любезно накроешь для твари стол.

Сорок первый пацан заплатил за этот ценный урок абсолютно всем, что у него было. Жизнью. У меня просто не было морального права забыть или проигнорировать так дорого оплаченный им счёт.

Назад, по своим старым протоптанным следам, я не пошёл. Там я уже всё видел, и возвращаться к месту чужой кормёжки дураков больше нет. Я выбрал ту сторону горизонта, где серое марево над чёрными песками висело чуть реже, где угадывалось хоть какое-то призрачное подобие просвета. Поднялся на твёрдый скалистый гребень и двинулся прочь от этой проклятой низины. Медленно. Расчётливо. По самым плотным, слежавшимся верхам, где песок спрессован ветром в твёрдую корку и почти не проседает под шагами.

Я шёл, держа во рту собственный голос и собственное дыхание, как держат в раскалённой пустыне последний, самый ценный глоток воды.

На четвёртом гребне мой врождённый приютский инстинкт — тот самый инстинкт дворовой шавки, что велит постоянно проверять спину в тёмном переулке, — больно, до рези кольнул меня в затылок. Я послушно остановился. И медленно, очень плавно, не делая ни одного резкого или лишнего движения, оглянулся назад.

Там, далеко внизу, в той самой глубокой ложбине, которую я только что с трудом прошёл, по моей собственной длинной цепочке следов уже полз глухой, едва слышный шорох. Шур-шур-шур.

Не быстро. Не срываясь в немедленную атаку. Ровно, методично, с леденящей душу педантичностью — от ямки к ямке. Проверяя каждый мой вдавленный в песок отпечаток разбитого ботинка. Она шла за мной по пятам. Раненая, злая, голодная. И теперь она совершенно точно знала, что её сегодняшняя недобитая добыча довольно больно кусается.

Я так же плавно, без единого звука опустился за гребень. Вжался лицом в холодное каменистое крошево и снова перестал дышать.

Шорох неотвратимо дополз до подножия моего бархана.

И остановился.

Оно слушало.

Оно слушало долго.

Жрать чёрный песок я никогда не любил. А этот песок был именно стеклом — мелким, гранёным, беспощадно острым и ледяным. Лежать лицом в этой дряни, когда каждая острая песчинка норовит глубоко, до крови впиться в чувствительную кожу скулы, а лёгкие уже не просто горят, а плавятся от сдерживаемого спёртого воздуха — так себе начало нового дня. Отличный старт многообещающей карьеры в областях, ничего не скажешь. Просто праздник какой-то, надо было брать путёвку на подольше. Я вжимался всем телом в пологий склон бархана так старательно, с таким исступлением, словно искренне рассчитывал пустить здесь глубокие корни и навсегда притвориться чахлым пустынным кустиком. Если бы человеческое тело по мановению руки умело складываться пополам, я бы с огромной радостью изображал сейчас забытый кем-то драный башмак. Воздух я выпускал сквозь плотно стиснутые зубы. По крошечной, жалким каплям. Никакого свиста в носу, никакого предательского сипения в горле. Только едва слышное шипение, которое тут же жадно поглощало серое безразличное пространство. Где-то внизу, далеко за невидимым гребнем, наконец-то прошелестело. Звук был тяжёлый, слитный. Оно продавливало породу огромным, неповоротливым массивом, двигаясь строго в одну сторону. Звук был до одурения странный и неправильный, от него волоски на предплечьях вставали дыбом. Будто по сухому, скрипучему песку четверо здоровенных портовых грузчиков молча волокли необъятную мокрую парусину, доверху набитую тупыми булыжниками. Потом прошуршало ещё раз, чуть дальше. Земля едва заметно вибрировала под животом. Потом тишина снова стала пустой. Абсолютной, звенящей пустотой, в которой больше никто не стоял, не принюхивался невидимой слепой пастью к моим жалким следам и не ждал, когда я не выдержу и охну. Воздух вокруг перестал быть таким тугим, давящим на барабанные перепонки свинцом. Я пролежал неподвижно ещё целую вечность. Ровно до тех пор, пока в левое бедро не вцепилась раскалёнными клещами жуткая судорога. Подыхать от банального мышечного спазма в мои ближайшие планы совершенно не входило, и я рискнул пошевелиться.

Ложбина подо мной оказалась пуста. Серый, мёртвый свет, сочащийся неизвестно откуда из небесной хмари, исправно освещал только одну важную деталь. Поверх моей собственной неуклюжей цепочки следов, отпечаток за отпечатком, тянулась неестественно ровная, вылизанная до глянцевого блеска полоса шириной в хорошую мужскую ладонь. На самой середине низины она плавно, без единого рывка, сворачивала вбок и уходила за дальние песчаные гребни. Как раз туда, откуда я только что притащился. Я сполз по осыпающемуся склону боком, изо всех сил стараясь не шуршать крупой, присел на корточки рядом с этим художеством и далеко не сразу решился его коснуться. Песок в самой полосе лежал гораздо плотнее, чем вокруг, и слабо отсвечивал в серости, будто его обильно смочили густой слюной и тут же насухо высушили на ветру. Я осторожно тронул гладкую поверхность краем грязного ногтя. Сухо. Твёрдо. Просто идеально гладко, словно по бархану долго, с методичным нажимом водили тяжёлым горячим утюгом. Следов когтистых лап не было. Следов волочащегося мягкого брюха — тоже. Неведомая тварь стирала собой всё, по чему проходила, включая мои собственные, глубоко вдавленные в дно отпечатки ботинок. Заботливая какая скотина, убирает за собой мусор. И за мной заодно.

Вопросов в гудящей, пересохшей голове набралось на целую казённую проверку с пристрастием. Как именно эта дрянь безошибочно выбирала свежие следы из тысяч других в этой пустоши? Почему не поднялась по склону за мной на гребень? Я ведь вонял едким потом, застарелым животным страхом и дешёвым мылом из приюта так, что у самого глаза слезились. Услышала где-то в стороне что-то более сытное и громкое? Или просто тупо дошла до конца моей цепочки, ткнулась слепым рылом в пустоту и потеряла интерес? Я не знал. Незнание в областях стоило неимоверно дорого, платить за него каждый раз приходилось собственной кожей, кровью и мясом, а второй раз раскошеливаться за один и тот же жестоко усвоенный урок мне категорически не хотелось. Урок мне выдали не здесь. Урок мне выдали минувшей ночью, у развороченной каменистой борозды, где навсегда остался сорок первый. Выдали щедро, с походом — моей собственной распоротой ладонью и его оборванным, захлебнувшимся во тьме криком. Здесь, у стёртых дочиста следов, этот урок только подтвердился и обрёл наконец чеканную, окончательную форму. Оно пришло без крика и без предупреждения. Никто в серой темноте не орал дурниной от боли, никто не звал охрану на помощь. Я просто монотонно брёл вперёд, чёрный песок под моими ногами ритмично шуршал, и одного этого монотонного шуршания вполне хватило, чтобы пригласить невидимых гостей на плотный ужин. На звук шёл и тот, кто уволок в темноту сорок первого, и тот, кто слушал меня всю ночь за гребнем. Один и тот же закон, для всех местных тварей общий и непререкаемый. То, что ночью я понял голым, дрожащим нутром, при свете этого блёклого гноящегося утра стало правилом. Первым. Намертво высеченным на внутренней стороне черепа большими рублеными буквами. Правило первое: тьма ходит на звук.

На любой звук. Случайный тяжёлый шаг. Сбитое от дикой усталости дыхание. Предательский шорох одежды. Стук собственного идиотского сердца, если этому органу вдруг вздумается изображать полковой барабан перед штыковой атакой. Насчёт последнего я искренне надеялся ошибаться, потому что моё собственное сердце колотилось сейчас так, что его гул стоял в ушах, и я был уверен: этот грохот отлично слышит даже Веллер под своим безопасным куполом у врат, мирно прихлебывая горячий чай. Хорошее правило. Надёжное. Простое до зубовного скрежета. Жаль только, что ходить вообще без звука я никогда в жизни не умел. Никто не учил приютского сироту парить над землёй аки невесомый ангел. А идти всё равно было надо. Останешься на месте, уляжешься поудобнее — и очень быстро станешь частью чьего-то сложного пищеварения.

Я попытался встать. Руки затекли от неудобной позы до полного бесчувствия, превратившись в чужие ледяные культи. Колени тоже передавали пламенные приветы и наотрез отказывались сгибаться. Когда я всё же с огромным трудом разогнулся, правая нога далеко не сразу вспомнила, что она вообще-то нога, а не трухлявое бревно, и попыталась сложиться пополам в обратную сторону. Я едва удержал шаткое равновесие, злобно выматерился сквозь сжатые зубы, задрал свою необъятную казённую рубаху и с остервенением принялся рвать грязный подол на широкие полосы. Ткань поддавалась отвратительно, словно её ткали из старых корабельных канатов на века. Пришлось активно и зло помогать негнущимся пальцам зубами. Треснуло. Отлично. Хоть что-то в этом забытом богом месте работает как надо. Я уселся прямо на остывающий склон бархана и плотно обмотал ступни получившимися длинными лоскутами. Босиком по этому холодному, жадно вытягивающему остатки тепла из тела песку я уже находился вдоволь. Пальцы на ногах окончательно превратились в наглых квартирантов, которые ни черта не чувствуют и платить за жильё явно не собираются. Затянул узлы на лодыжках потуже, чтобы не слетели на первом же шаге. С тряпками сразу стало тише. Шаг теперь выходил глухой, смазанный, мягко проглатываемый чёрной породой. И теплее. Почти невероятная, королевская роскошь для одинокого бродяги в Песках.

Пить хотелось всерьёз, до мерзкого звона в ушах. Опухший, превратившийся в кусок старой подмётки язык намертво цеплялся за пересохшее нёбо. Губы покрылись жёсткой коркой и болезненно потрескались, лопаясь при малейшем движении. В висках методично, не сбиваясь с ритма, постукивал маленький кузнечный молоточек. Я машинально провёл языком по передним зубам и собрал изрядную порцию скрипучей чёрной пыли. Отличный завтрак, Марк. Богато живём. В приюте за такое восхитительное разнообразие утреннего меню воспитатели бы удавились от зависти. Там-то нас кормили только пустой жидкой баландой, а тут — изысканный хруст на зубах, жри — не хочу. Я бы с радостью продал сейчас все свои туманные перспективы, все воспоминания о сырых стенах приюта и мерзкой каше по утрам за один жалкий, мутный глоток. Говорят, человек на восемьдесят процентов состоит из воды. Во мне сейчас оставалось процентов десять, и те представляли собой чистую, концентрированную злобу. Сколько я уже здесь торчу без передышки? По общим физическим ощущениям выходили уверенные вторые сутки изматывающего марша. Но ощущениям в этом проклятом месте, где никогда не наступает нормальное утро и не садится солнце, верить крайне опасно для жизни. — Вода — главные деньги, — наставительно говорила Сандра, когда мы ещё были по ту сторону врат, в безопасной и понятной реальности. Умная была женщина, жаль только, стартового капитала мне не выписала. У меня не было ни единого глотка. Ни одной завалящей медной монеты в этой водяной казне. Полный, безоговорочный банкрот с перспективой скорого пересыхания и превращения в живописную кучку мусора. Идти я твёрдо решил к городу. Выбор без выбора — лучшее, что могут предложить области.

Я приметил его ещё с самого высокого гребня несколько долгих, вымотавших всю душу часов назад. Очень далеко, на самом размытом пределе вязкого серого света, мёртвый горизонт тяжело поднимался тёмной, плотной, усеянной зубцами массой. Стены это или уцелевшие дома — отсюда было не разобрать, но зубцы выглядели слишком уж правильными и геометрически ровными для природных скал. Там, где когда-то давно люди своими руками складывали камни, вполне могла найтись забытая вода. Старые глубокие колодцы, прохладные подвалы, треснувшие кувшины в пыли. Конечно, с тем же успехом там могло жить и годами ждать своего часа всё, что угодно. Какая-нибудь очередная изголодавшаяся дрянь, которая обожает селиться в тени развалин. Но жажда уже выдала мне прямой приказ с сургучной печатью, и обжалованию в суде низшей инстанции он не подлежал. Михель, по словам всё той же Сандры, говорил про мёртвые города областей предельно конкретно: в сердце города соваться категорически нельзя. Сожрут со всеми потрохами и даже пуговиц не выплюнут. Краем — можно, если уж очень прижало и другого выхода не осталось. Мне было очень надо. Так прижало, что я бы сейчас и в самый центр полез, пообещай мне кто-нибудь там полную кружку ржавой, тухлой, лягушачьей воды.

Шёл я долго. Однообразно, тупо и мучительно долго. Бесконечный пологий гребень, широкая ложбина, снова крутой подъём — струящийся под ногами, засасывающий по щиколотку чёрный песок тянулся всё дальше и дальше, выматывая жилы, а желанные зубцы на горизонте росли до издевательства медленно. Будто город в последний момент брезгливо передумал меня пускать и теперь неторопливо, с достоинством отодвигался назад. Дважды я в панике падал на живот и замирал, до синяков вжимаясь в холодную крупу. Первый раз где-то совсем рядом, чуть сбоку, прошёл сухой, шелестящий шорох, от которого по хребту разом сыпануло ледяной крупой, а желудок попытался свернуться в тугой узел. Я распластался за низким песчаным валиком и ждал, почти не дыша, зажмурив глаза, пока в груди не начало мучительно жечь от нехватки воздуха. Никто не пришёл. Никто не стёр мои следы. Наверное, проползло мимо, спеша по своим крайне важным тёмным делам. Второй раз пугающий шорох просто издевательски придумала моя собственная уставшая голова. Голова вообще на марше быстро вошла во вкус и развлекалась как могла: то убедительно шепнёт в самое ухо чужим голосом, что прямо за спиной кто-то мерно и тяжело шагает, то подбросит смазанное быстрое движение на самом краю зрения. Помощница из неё выходила так себе. Продать бы кому-нибудь эту параноидальную воспалённую требуху вместе со всеми страхами, да кто ж купит такой откровенно бракованный товар.

Тряпичные обмотки из полы спасали плохо. Левая то и дело сползала гармошкой, грубый узел распускался, и мне приходилось снова и снова садиться на корточки. Я затягивал его непослушными, деревянными пальцами, злобно помогая себе зубами, попутно собирая ртом новую пыль. Зато пальцы на ногах понемногу отошли от глубокого онемения и теперь радостно отвечали на каждый мой шаг целой россыпью острых горячих иголок. Пускай колют. Отмёрзшее, мёртвое мясо так не болит, значит, пока ещё моё, родное, можно не отрезать. Зато нескончаемые гряды барханов дали мне почти бесплатный компас. Я заметил это не сразу, только когда в глазах перестало дико двоиться. Они шли длинными, геометрически правильными волнами строго в одну сторону, словно застывшая рябь на гигантской грязевой луже. Держишься вдоль ложбины — курс сохраняется идеально ровно. Пересекаешь под углом — помни, куда шёл, и не сбивайся. Кто именно уложил эти чёрные волны и куда они на самом деле вели, вопрос был отдельный, сугубо философский. Для возвышенной философии я был слишком обезвожен и зол. Другого компаса мне всё равно никто не выдал при отправке.

Ещё за эту изматывающую дорогу я научился слушать свой собственный страх. Различать его тонкие, изысканные вкусы. Свой, внутренний страх сидел где-то глубоко в затылке, ныл ровно, тягуче, как больной воспалённый зуб. Он был привычным, почти домашним. Внешняя опасность била совсем иначе, короче: под ложечкой, одним резким, ледяным рывком, от которого мгновенно перехватывало дыхание и парализовало мышцы. За весь долгий путь так сильно дёрнуло лишь один раз. Я мгновенно рухнул на колени, лёг ничком, до боли прикусил грязный рукав, чтобы не клацнуть челюстями от начавшейся крупной дрожи, и переждал. Может, пустое. Может, просто с кем-то очень большим и невероятно тихим удачно разминулся в серой мгле. Второй вариант мне даже нравился. Расходиться краями всегда лучше, чем встречаться в лоб на узкой дорожке.

Город вырос передо мной внезапно. Серый свет опять нагло и цинично наврал про расстояние: я с огромным трудом, цепляясь непослушными пальцами за песок, поднялся на очередной пологий гребень, вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони — и прямо передо мной, метрах в пятидесяти, встал как вкопанный первый ряд глинобитных домов. Крепостной защитной стены вокруг не было. Дома сами стояли сплошной глухой преградой, плотно, без единого зазора прижавшись бок к боку, без единого окна на эту, внешнюю сторону. Тёмная, испещрённая глубокими морщинами трещин от древности глина, сухие, давно выкрошившиеся стыки, плоские унылые крыши. За первым рядом тяжело поднимался ещё один, потом ещё и ещё, уходя ступенями вверх. Город грузно сидел на пологом холме и угрюмо молчал. Воздух здесь не двигался совсем, висел мёртвым, спёртым грузом, отдающим вековой пылью. Сам этот воздух казался ядовитым, настоянным на тысячелетней тоске и безнадёжности. Я физически чувствовал, как он противится моему вторжению, как тяжело расступается перед моим лицом. В любом живом месте даже глубокой ночью что-нибудь обязательно тихо скрипит, рассохшаяся половица вздыхает, вода капает с крыши, мышь шуршит в подполе. Здесь первозданная тишина лежала по тёмным углам тяжёлой свинцовой пылью. Она физически давила на барабанные перепонки, заставляя глохнуть.

Я медленно обошёл крайний дом по широкой дуге, ставя ноги в обмотках с предельной осторожностью. Дверной проём зиял первозданной, густой чернотой, словно кто-то вырубил в самом пространстве идеальный квадрат пустоты. Заглядывать внутрь я, разумеется, не стал. В нашем милом приюте из темноты тоже частенько смотрели чьи-то голодные глаза, и обычно такие напряжённые гляделки заканчивались потерей корки хлеба, а то и выбитым зубом. Здешние молчаливые обитатели темноты, сильно подозреваю, брали плату куда дороже хлеба — кровью и мясом. У третьего по счёту дома плоская крыша давно провалилась внутрь, обнажив кривые, почерневшие балки. Серый жидкий свет падал через эту огромную дыру прямо на глинобитный пол, и на полу в этом пятне света что-то отчётливо белело. Я остановился, вытянул шею, всматриваясь в сумрак, но порог переступать не поспешил. Внутренний инстинкт самосохранения работал исправно. Кости. Старые, высушенные до пронзительной белизны, очень крупные — с хорошую бычью ногу размером. И обглоданные до матового блеска, так невероятно чисто, словно их заботливо полировали грубой тряпочкой долгими скучными вечерами. Их сложили в углу аккуратной пирамидкой. Кость к кости. Пыль лежала сверху ровно и густо, значит, обедали здесь очень давно. Кем они были при жизни — местными жителями, глупыми путниками или такими же наивными сновидцами, как я — угадать было невозможно. Смерть в областях быстро равняла всех в правах и обязанностях, превращая любую биографию в стандартный набор кальция. Но тот, кто с аппетитом ел, старательно и педантично прибирал за собой остатки пиршества. Я попятился от пролома на цыпочках, дыша через раз, и дальше держался строгой, математической середины улицы. Аккуратные едоки пугали меня гораздо сильнее обычных, безмозглых голодных тварей. У тупой голодной скотины всё просто и понятно: увидел — разворачивайся и беги, пока ноги держат. У аккуратных существ есть строгие правила, расписание, своя изощрённая эстетика и, возможно, специальная десертная ложечка для непрошеных худых гостей вроде меня.

Ещё через два дома я наконец нашёл то, за чем пришёл, сам того не зная. Под глухой стеной, в плотном наносе наметённого песка, лежала гора разбитой глиняной посуды. Кувшины с отбитыми напрочь горлышками, пузатые миски, треснувшие толстостенные горшки — всё это великолепие давно превратилось в россыпь острых черепков, размером от широкой ладони до мелкого ногтя. Я присел на корточки и стал торопливо, но абсолютно беззвучно перебирать их. Черепки оказались звонкие, хорошо и правильно обожжённые, с опасными, как бритва, острыми сколами. Треснутый, бракованный кусок глухо мычит под пальцами, целый — тонко поёт: я коротко щёлкал по ним грязным ногтем и внимательно слушал. Один черепок, длинный, тяжёлый, с хищно изогнутым волнистым краем, лёг в правую руку как влитой. Настоящий нож. Я с силой провёл его гранью по своему ногтю на большом пальце — осталась глубокая, ровная белая черта. Вот тебе и оружие, Марк. Казёнка на этапе подчистую забрала твой старый нож? Мёртвый город услужливо выдал новый. Грубовато, конечно, зато абсолютно бесплатно и без унизительных расписок. Я не торопясь устроил себе полевой арсенал. Один черепок-нож плотно загнал за обмотку на поясе, поближе к рабочей руке. Четыре плоских, размером с ладонь, сунул за пазуху рубахи. Ещё целую горсть мелких, острых осколков бережно собрал в оторванный лоскут от подола и завязал крепким узлом. Первый раз с самого момента прибытия за врата у меня появилось хоть какое-то имущество, если не считать копеечных казенных шнурков на шее. Я перебрал свою глиняную добычу ещё раз, просто чтобы ощутить приятную тяжесть в ладонях. Нищие приютские меня поймут без лишних слов. Своё — это своё, даже если это откровенный мусор.

Проверять черепки в деле пришлось сразу же. Я поднял небольшой обломок миски, отошёл на пару шагов и тихо, с точным расчётом, ударил им по глиняной стене. Звук ушёл вдоль пустой, вымершей улицы — сухой, короткий, как негромкий щелчок кнута. Я мгновенно прижался спиной к стене, сливаясь с кладкой, и ждал, пока в затылке не перестанет гулко, набатом биться ошалевшая кровь. Считал глухие удары пульса в висках. Ничего. Никто не выскочил из чёрных дверей с радостными объятиями. Тогда я ударил ещё раз, немного слабее. И снова ничего. Значит, мёртвый город не бросался очертя голову на каждый случайный щелчок. Уже невиданная щедрость. Правда, я понятия не имел, чья именно это милость: самого города, прячущихся в его недрах тварей или моей личной удачи, которая сегодня работала через раз, с жутким скрипом, и явно требовала щедрых чаевых по завершении смены. Я выбрал из кучи ещё пару обломков потяжелее. Один сунул за пояс рядом с главным ножом. Второй по въевшейся привычке взвесил на правой ладони и оставил в руке. Глина под ногами на улице была на удивление твёрдая, укатанная временем в камень, песчаные наносы лежали лишь отдельными редкими пятнами у самых стен. Я впервые за весь этот проклятый путь мог сделать нормальный, полноценный человеческий шаг без предательского шороха, если внимательно ставил ногу на чистое место. Почти приличная городская улица. Жить можно. Только дома кругом мёртвые, обглоданные кости сложены в проломе, а пить всё ещё катастрофически нечего. Ну, нельзя же, в самом деле, получить сразу всё, да ещё и на халяву.

А потом я придумал одну забавную штуку. Придумал, как заставить здешнюю всепроникающую тьму работать на меня. Тьма, если свято верить моему единственному свежему правилу, ходит на звук. Следовательно, звук вполне мог стать моим передовым разведчиком. Я взял из завязанного лоскута самый мелкий черепок, коротко размахнулся и бросил его вперёд по изгибу улицы, шагов на двадцать, не больше. Он звонко щёлкнул о каменную кладку порога и тут же затих. Я намертво вжался плечом в холодную глиняную стену. Выжидал. Из зияющих дверных проёмов никто не вытек липкой чёрной массой, песок впереди не шевельнулся ни на пылинку. Тогда я быстрым, скользящим шагом прошёл эти проверенные двадцать шагов — по самому краю улицы, в густой тени карнизов, — проворно подобрал свой черепок и точно так же послал его дальше. Так у нас и пошло дело: короткий бросок, напряжённая тишина, быстрая перебежка. Коротко и ясно. Стена всегда надёжно прикрывает спину. Рот полуоткрыт, чтобы загнанное дыхание не свистело в пересохшем горле. Каждый следующий кусок незнакомой дороги сначала проверял тот, кого мне было совершенно не жалко. Маленький глиняный разведчик без воинского звания, имени и казенного жалованья. Пожалуй, это был лучший напарник из всех, с кем мне вообще доводилось иметь дело в этой дрянной жизни.

Сбой в нашей идеальной отработанной системе случился ровно один раз — и едва не стал для меня последним. Очередной черепок неудачно ушёл в глубокую тень под навесом и вместо ожидаемого глухого глиняного щелчка звонко попал во что-то металлическое. Звон вышел на удивление чистый, громкий, праздничный, будто от души жахнули в большой набатный колокол, — и раскатился на всю чёртову улицу. Я ещё падал на стену, распластываясь по холодной глине, как раздавленный сапогом жук, а из чёрного дверного проёма ближнего дома уже вытекло. Медленно, тяжело, без единого шороха — гладкая тёмная тень размером с большую, раскормленную собаку перелилась через высокий порог и потекла вперёд. Не ко мне. К тому месту, где умер звон, — к вмурованному в камень бронзовому тазу. На чистый звук. На голую прореху в тишине, точно так же, как ночью у борозды тварь шла на отчаянный крик сорок первого. Сердце колотило в рёбра кузнечным молотом, грозя проломить грудную клетку. Я вжался в стену, зажал рот ладонью и перестал дышать совсем. Тень слепо обтекла таз, пошарила вокруг — терпеливо, обстоятельно, как хозяйка ищет оброненную в пыль иголку, — и не нашла ничего, кроме мёртвой холодной бронзы. А я стоял в десяти шагах, тихий и безвкусный, как сама стена.

И вот тут, прижатый к глине, я понял ещё одну вещь — ясно и холодно, как тогда, с камешком в Песках. Звук, который меня только что чуть не убил, я этой твари ОТДАЛ. Привёл её одним щелчком на пустое место и сам же ушёл с линии удара. Значит, звук — это не только удавка, накинутая мне на горло. Это ещё и поводок. И один его конец, оказывается, крепко держу я. Я медленно, без замаха, выкатил из лоскута самый мелкий черепок и швырнул его в дальний конец проулка — далеко, прочь от себя. Глина щёлкнула о глину. Тень тут же оставила таз и потекла на новый зов, ровно и жадно, по натянутой невидимой нити. А я скользнул в противоположную сторону, в густую тень карнизов, и убрался прочь, пока бронза и пустота занимали её слепое голодное внимание. Я мысленно, очень вежливо извинился перед тазом за дурную компанию, которую на него навёл. И дальше целился точнее — но уже не только ради того, чтобы не шуметь самому. Теперь я твёрдо знал, куда при случае можно послать чужой звук. На пятом или шестом удачном броске я даже криво усмехнулся потрескавшимися в кровь губами. У меня уже собрался настоящий боевой отряд: я, тринадцать верных черепков и изводящая нутро жажда. Жажда, правда, явно служила другой стороне и постоянно нашёптывала сдаться и лечь прямо здесь.

Улица бесконечно и затейливо петляла вдоль склона холма. Дома стояли ко мне глухими спинами, их проёмы уходили внутрь темнее самой уличной серости. Иногда под осторожную ногу попадалась мелкая высохшая кость, и я каменел на месте, пока она не успевала предательски щёлкнуть о твёрдую глину. Один раз пришлось, неловко балансируя на одной ноге, снимать длинную кость онемевшими пальцами прямо с обмотки: зацепилась, гадина, за торчащую нитку и тихонько тянулась за мной по песку, будто решила тоже записаться в мой глиняный отряд добровольцев. Я аккуратно, без звука положил её у стены и пошёл дальше. Отряд у меня уже был укомплектован полностью, сомнительные новобранцы не требовались. Ещё через несколько выверенных бросков я заметил на светлой глине у стены следы старой, давно высохшей влаги. Полосы были чуть темнее самой стены, глубокие широкие потёки шли от заколоченных дверей прямо к середине проулка. Не свежие, конечно. Здесь вообще ничего живого и свежего не было, кроме меня самого, да и я уже потихоньку начинал откровенно портиться без воды. Но эти явные потёки упрямо вели вниз по склону, к широкому, лишённому ворот проёму между самыми высокими домами квартала. Я привычно бросил туда черепок. Щёлк. Тишина. Густая, ровная и абсолютно равнодушная. Тогда я пошёл следом за водой.

Узкая улица вывела меня во двор — неожиданно широкий, просторный, ровно вымощенный большими квадратными плитами. Я немедленно бросил черепок в тень у ближней стены. Щёлк. Тихо. Бросил второй, чуть дальше, ближе к самой середине двора. Тихо. Двор оказался типичным колодезным. Вдоль всей правой стены тянулось массивное, основательное каменное корыто — поилка, очень длинная, рассчитанная на много голов крупного скота. В мощных каменных плитах у входа темнели толстые кованые бронзовые кольца, позеленевшие и изъеденные от страшной старости: к таким обычно вяжут тяжёлую вьючную скотину, чтобы не разбрелась по улице. Сюда, должно быть, шумно ходили за живой водой всем этим огромным кварталом, какую-нибудь тысячу лет назад или сколько там вообще протянул этот проклятый город до своей окончательной смерти. Я подошёл и провёл грязным пальцем по гладкому каменному дну поилки. Пыль. Сухая, плотно слежавшаяся, в добрый палец толщиной, без единого свежего или хотя бы влажного потёка. Здешняя вода ушла из камня гораздо раньше людей. Или люди благополучно ушли раньше воды, а потом кто-то большой пришёл и всласть выпил всё за них. Для моего пересохшего, как наждак, рта никакой разницы в этих исторических теориях сейчас не было. Потом я поднял покрасневшие, слезящиеся глаза и увидел сам колодец. Прямо посреди широкого двора стоял низкий, основательный каменный венец. А сверху на нём плотно лежала плита. Тяжёлая, тёмная, цельная каменная глыба, перекрывшая устье венца с огромным запасом. Её явно положили сюда чьи-то руки, нарочно. Пустые, давно пересохшие колодцы так надёжно не запирают — незачем тратить силы. Под этой неподъёмной глыбой могла быть вода. Одно это короткое слово «могла» стоило прямо сейчас дороже всех моих добытых черепков, вместе взятых. Я сделал три быстрых шага к венцу и тут же понял, что во дворе я такой искатель далеко не первый.

У самого каменного кольца, тяжело и неудобно привалившись к нему спиной, сидел человек. Я намертво замер с занесённым для броска черепком в правой руке. Сердце ухнуло куда-то в пустой желудок. Потом присмотрелся сквозь серый свет и понял: не сидит. Сидел. Давно сидел. Он весь высох, превратился в жуткую мумию. Кожа потемнела до цвета старого грязного пергамента и туго, до треска обтянула острые скулы; выцветшая, покрытая пятнами казённая рубаха мешком висела на торчащих ключицах. Голова бессильно склонилась к правому плечу, будто он просто задремал на минутку после тяжёлой работы и всё никак не соберётся проснуться. На тонкой, высохшей шее, на въевшемся в кожу сером шнурке, тускло поблескивал жестяной номерок. Я подошёл медленно. Теперь уже не из животного страха, а из какого-то другого, тяжёлого и давящего чувства. Присел на корточки прямо напротив него. Шестьдесят восемь. Это была наша партия. Восемьдесят шесть человек нас въехало в Виндхольм в тех душных, вонючих вагонах, и вот шестьдесят восьмой сидел сейчас у наглухо закрытого колодца на дне своего мёртвого сна. Он дошёл сюда через эти бесконечные чёрные пески. Нашёл этот проклятый каменный венец. Может, даже точно понял, что именно ждёт его под плитой. И просто сел, когда кончились силы. Интересно, о чём он думал в свои последние минуты? Вспоминал ли наш вонючий эшелон, грохот колёс на стыках, брань конвойных? Или просто смотрел на серый свет, пока глаза не высохли окончательно? Я надеялся, что ему хотя бы не было страшно. Что усталость просто заботливо укрыла его с головой, как тяжёлое одеяло. Я опустил взгляд на его руки, лежащие на коленях, и сразу горько пожалел об этом. Пальцы были сбиты в кровь и мясо, ногти безжалостно сорваны с мясом. На неровном краю плиты, у самого каменного венца, остались неглубокие, но частые царапины, расходящиеся веером. Он отчаянно скрёб эту тяжеленную плиту голыми руками, пока в теле оставались хоть какие-то крохи сил. Плита весила втрое, а то и вчетверо больше его самого. Один измождённый человек такую ни за что не поднимет. Он, наверное, прекрасно понял это гораздо раньше меня — и всё равно продолжал тупо скрести, ломая ногти о камень. — Привет, — сказал я хриплым шёпотом. Голос прозвучал совсем чужой, каркающий, больно царапающий горло. — Ты уж извини, что без стука. Шутка вышла донельзя кривой и жалкой. Мёртвому она была всё равно, а вот живому — мне — была жизненно необходима: руки у меня мелко и противно дрожали, а к горлу подкатывало что-то гораздо хуже обычного страха. Узнавание. Отвратительное, липкое узнавание. Этот высохший до костей человек у колодца был я сам, только на пару-тройку долгих привалов впереди. Моё идеальное зеркало.

Снимать нужные вещи с мёртвого — наука нехитрая, сугубо житейская. В нашем приюте её знали все поголовно, хотя вслух на занятиях такому, ясное дело, воспитатели не учили. Но руки у меня сейчас стали медленные, ватные. Одно дело — быстро стащить крепкие ботинки с пьяного фраера у сточной канавы. Другое дело — вот это. Забирать жизнь у того, кто её уже подчистую проиграл. Через худое плечо у него крест-накрест висел ремень. А на ремне — фляга. Настоящая, добротная дорожная фляга, жестяная, с удобной завинчивающейся пробкой на короткой цепочке. Я осторожно взялся за неё непослушными пальцами и по её предательскому весу понял абсолютно всё ещё до того, как оторвал её от мёртвого тела. Лёгкая. Как пух. Я всё-таки с огромным трудом свернул неподатливую пробку и упрямо перевернул флягу над своей раскрытой ладонью. Ни единой капли. Сухая изнутри, точно так же, как мой горящий огнём рот. Он выпил всё. Досуха. Дошёл с пустой флягой до заветного колодца, который так и не смог открыть, и остался при нём навсегда. Я аккуратно вернул пробку на место, плотно закрутил и просто посидел рядом с ним на горячих плитах. Жажда била в набат, истерично требуя немедленно забрать пустую флягу и идти искать дальше. Жажда вообще сегодня слишком много разговаривала, раздавая идиотские советы. Я велел ей заткнуться. — Слушай, — сказал я шестьдесят восьмому, прямо глядя в его запавшие тёмные глазницы. — Флягу я возьму, ладно? Номерок тоже. Донесу до самого выхода, честное слово. Скажу Веллеру: дошёл парень до самого колодца в мёртвом городе. Мало кто вообще столько прошёл по этим областям. Он не стал возражать. Я снял шнурок очень осторожно, двумя руками, чтобы не потревожить голову, и надел на собственную шею, к своим казенным железкам. Кость, жесть, жесть, жесть. Моя личная книга учёта мертвецов пополнялась куда быстрее, чем мне бы того хотелось. Флягу я привычно повесил через плечо. Пустая, она почти ничего не весила, не тянула ремень, и всё равно это была самая лучшая, самая ценная вещь, которой я владел за всю свою никчёмную жизнь. Сорок глотков, если прикинуть на глаз. Сорок хороших глотков — это десять полных дней жизни, если жёстко растягивать и не строить из себя богатого идиота на водопое. Осталась сущая мелочь: найти, чем её наполнить.

Я повернулся спиной к мертвецу, шагнул к колодцу и примерился к плите. Толщиной с хорошую мужскую ладонь, край плотно, без единого малейшего зазора лежит на каменном венце. Я упёрся обеими руками в шершавый камень и с силой надавил — просто для очистки совести. С тем же грандиозным успехом можно было толкать плечом весь этот город. Тогда я присел, подставил плечо прямо под выступающий край плиты и резко, с рычанием выпрямился всем телом, вкладывая в рывок весь свой вес. В глазах мгновенно потемнело от острой боли, в пояснице мерзко хрустнуло. Плита даже не дрогнула. Ладно. Понял, не дурак. Здоровьем тут не возьмёшь, нужен хороший рычаг. Если найти крепкую длинную жердь, подсунуть глубоко под край, навалиться всем весом… Один человек — почти никак, шансов мало. Вдвоём — может быть, если как следует поднатужиться. Я медленно обошёл венец кругом, внимательно искал хоть малейшую щель между камнями и лихорадочно прикидывал, где в этом бесконечном царстве глины взять прочное дерево. Дверные косяки в покинутых домах? Толстые балки под проваленной крышей? Обломанная железная ручка от поилки? Жажда стояла прямо над душой и навязчиво шептала, что спасительная вода плещется всего в трёх футах под этой треклятой плитой, стоит только руку протянуть. Я воды не слышал. Но уже отчаянно, до боли в стиснутых зубах в неё верил.

Песок справа от меня едва заметно шевельнулся. Ветра здесь не было и быть не могло. Из плотного песчаного наноса у самого венца, всего в трёх шагах от моих ног, плавно и абсолютно бесшумно поднималось что-то членистое. Сначала из-под серой крупы вынырнул хвост — толстый, уродливо суставчатый, с изогнутым блестящим жалом на самом конце, и замер выше моей головы. Потом из песка вырвались массивные зубчатые клешни. Потом медленно поднялось всё остальное: плоское, неестественно широкое тело, закованное в толстые роговые пластины, размером с очень хорошую, откормленную на убой дворовую собаку. Скорпион стоял ровно между мной и единственным выходом со двора и не издавал ни малейшего звука. Его панцирные пластины на спине были точно того же пыльного, мёртвого цвета, что и здешняя вековая глина. Пока эта тварь не двигалась, мой глаз честно и усердно пытался записать её в обычную кучу битой черепицы. Он сидел под этим песком всё это время. Пока я вёл философские беседы с мёртвым шестьдесят восьмым. Пока стягивал с него пустую флягу. Пока давил плечом неподъёмную плиту, едва не ломая себе спину, и наивно мечтал о подходящей жерди. Я топтался по его двору добрых полчаса, шуршал, дышал, щёлкал черепками, и он просто ждал. Терпеливо. Вежливо. Почти по-казённому, словно строго по уставу. Ждал, когда я окончательно устану и подойду поближе. До спасительного выхода со двора было шагов двадцать. До скорпиона — три. Толстый суставчатый хвост качнулся — убийственно медленно, влево, потом вправо, ловя идеальный баланс. Тяжёлая мутная капля яда на самом кончике жала влажно блеснула в сером свете. Фляга, чёртов колодец и вся моя дальнейшая биография теперь целиком и полностью зависели от того, чьё движение окажется быстрее.

Во рту скрипел песок, левая пятка немилосердно саднила от сбившейся тряпичной обмотки, а прямо передо мной над тёмным наносом качалось жало размером с добрый косарь. Отличное место, чтобы вспомнить старую приютскую науку. Когда на тебя в узком коридоре прёт кто-то большой, злой и с явным намерением сделать тебе больно, у тебя есть ровно два вдоха на то, чтобы решить: драться или бежать. Будешь жевать сопли на третьем вдохе — решать будут уже за тебя. И тебе это решение точно не понравится.

Я смотрел на бронированную тварь, которая в потьмах сошла бы за здоровенную дворовую собаку, и старательно тратил свои два вдоха. Воздух здесь был сухой, пыльный. Он царапал глотку наждаком, оседал на языке горькой взвесью.

Бежать. До выхода со двора — двадцать широких шагов, если по прямой. Скорпион сидел в трёх шагах от меня, чуть сбоку, хищно перебирая передними клешнями. У него восемь ног. У меня две. И мои две сейчас стояли так, что один неверный перенос веса — и я увязну по щиколотку в рыхлом песке, которым здесь затянуло почти всё. Допустим, я каким-то чудом рвану с места и добегу до арки. Чудеса ведь случаются, даже с такими ублюдками, как я. Дальше что? Дальше — мёртвый город, глухие стены, пыль и пустыня до горизонта, в которой нет ни единой капли воды. Моя жестяная дорожная фляга пуста, как карманы нищего. Во рту давно не осталось слюны, язык распух, стал шершавым и липнет к нёбу, а в висках кто-то методично и зло бьёт кузнечным молотом. При таком раскладе я протяну до вечера. Может быть, если очень повезёт и местное солнце не выжжет мне глаза раньше, — протяну ещё полдня. А потом просто рухну где-нибудь на безымянном бархане, и из меня выйдет отличный второй шестьдесят восьмой. Только лежать я буду просто так, в пыли, без красивого каменного колодца в изголовье и без всякой надежды, что меня когда-нибудь найдут.

Драться. Тварь закована в толстый хитин, который тускло поблескивает в сером свете, как начищенный офицерский сапог. Жало у неё висит над самой башкой, подрагивает, капая на песок чем-то подозрительно тёмным. Она явно голодная — это её двор, её охотничьи угодья. Сухие кости в том проваленном доме, аккуратно разложенные по кучкам, надо думать, тоже её работа. Зато прямо за её бронированной спиной темнеет каменный венец. Колодец. Вода. Это значит — сорок глотков во флягу, чтобы уйти отсюда живым, и ещё сколько-то там внизу, под тяжёлой плитой, чтобы напиться прямо сейчас, до ломоты в зубах, и не сдохнуть от жажды на полпути к вратам.

Я прикинул обе цены, пока делал второй, самый долгий вдох. Выбора, считай, и не оставалось. Уйти сейчас — означало умереть медленно, мучительно иссыхая под небом областей. Остаться — означало получить шанс. Может быть, я умру быстро, от одного удара этой твари. А может быть, и нет. Уж что-что, а цепляться за жизнь я умел получше многих.

Запишем на подкорку: правило номер два. Сначала считаем цену, потом лезем в драку. Если цена не бьётся с рисками — беги, пока пятки не засверкают. Бьётся — бей первым и не смей скулить, если тебе оторвут руку.

Цена сходилась. К огромному сожалению для моей тощей шкуры.

Суставчатый хвост качнулся ещё раз, сухо щёлкнул хитиновыми пластинами и замер. Нападать тварь почему-то не спешила. Она сидела на своей куче песка, чуть припав на передние лапы, и чего-то ждала. Я медленно, стараясь не шуметь, втянул воздух ноздрями, скосил глаза вниз и, кажется, начал догадываться, в чём дело. Я стоял на старых мощёных плитах, перенеся весь свой вес на твёрдый, надёжный камень. Ни пылинки под подошвой. А скорпион сидел на рыхлом песчаном наносе у самого колодезного венца. Всё то время, что я топтался по этому чёртову двору, пытаясь рассмотреть мертвеца, тварь только просыпалась. Она вылезала из своего укрытия нехотя, со скрипом, как старик поутру, и проснулась окончательно ровно в тот момент, когда я подошёл к краю песка вплотную.

Надо проверить. Язык догадок в таких делах не работает — работает только язык фактов. В реальности за догадки бьют по губам, здесь за них протыкают насквозь.

Я медленно, не делая резких движений, опустил правую руку за пазуху. Вытащил из-за ворота рубахи обломок толстого глиняного горшка — один из тех острых тяжёлых черепков, которыми я запасся ещё у входа в этот проклятый квартал. Крепко зажал его двумя пальцами, чувствуя грубую, царапающую кожу кромку. Замахнулся, стараясь не сдвинуть ни одной мышцы ниже пояса, и бросил черепок влево, прямо на песчаную кучу у разбитой каменной поилки.

Тварь развернулась туда всем своим массивным бронированным корпусом. Мгновенно. Одним слитным, текучим рывком, от которого у меня на миг перехватило дыхание — я даже испугаться как следует не успел. В приюте нас учили, что большое не может быть быстрым, что вес всегда сжирает скорость. Тот, кто это придумал, никогда не видел здешних хозяев. Клешни разошлись в стороны с мерзким, сухим костяным щелчком, хвост напрягся, изготовившись к удару. Она накрыла песок под упавшим черепком передними лапами, яростно разрыла его в две секунды, не нашла там ни горячей крови, ни рвущегося мяса — и застыла. Снова превратилась в безжизненную статую.

Так. Значит, на песок реагирует. Отлично. А теперь второй опыт. Я достал ещё один черепок, тщательно прицелился и бросил его на голые каменные плиты, прямо перед её усатой мордой. Черепок звонко клацнул о камень, подпрыгнул и разлетелся на две неровные половинки.

Щёлк. И тишина.

Ничего. Тварь даже усом не повела. Камень ударился звонко, громко, гудящее эхо пошло гулять по всему пустому двору, но скорпион стоял как вкопанный, всё ещё напряжённо вслушиваясь туда, влево, где минуту назад шуршал песок у поилки.

Вот оно. Эта тварь меня не видела. И она меня не слышала — в смысле обычными ушами, которых у неё, судя по всему, отродясь не было. Она чуяла дрожь. Малейшее колебание песчинок для неё было как удар в набатный колокол. А вот камень для неё оставался немым. Глухим, мёртвым пространством. Пока я стоял на плитах и не переносил вес на песок, я был для неё тоже немым. Призраком. Пустым местом в её картине мира.

Для полной уверенности — потому что когда на кону твоя собственная жизнь, лучше проверить всё трижды и ещё один раз сверху — я провёл третий, контрольный опыт. Я глубоко вдохнул обжигающий сухой воздух и тихо шепнул в её сторону: — Эй, урод.

Никакой реакции.

Тогда я сказал то же самое в полный голос, от души добавив пару забористых приютских выражений, от которых у нашей воспитательницы обычно вяли уши и краснела шея. Звук разнёсся по двору, отразился от глухих щербатых стен соседних домов. Тварь не шелохнулась. Воздух её не интересовал вовсе. Только земля. Только то, что касается её драгоценного песка.

Выходит, в этой реальности местные чудища делились по строгим ведомствам: одно ходит на звук и жрёт тебя в темноте подворотни, другое реагирует на дрожь почвы и протыкает тебя жалом, когда ты по глупости неосторожно наступишь на рыхлое. Очень удобно, не поспоришь. Каждому свой кусок мяса. Осталось только завести по отдельному правилу выживания на каждое такое ведомство и постараться, чтобы представители двух разных контор не пришли по мою душу одновременно.

Я огляделся, уже другими глазами оценивая диспозицию. Двор старый, мощёный. Истёртые серые плиты, уложенные плотно, на совесть, ещё теми, кто жил здесь до всего этого. Нанос — сыпучий, коварный чёрный песок — собрался только у каменного венца колодца и тонкой неровной полосой тянулся вдоль обрушенной левой стены. Поле боя, господа, прошу любить и жаловать. Камень — мой. Песок — её. Правила предельно ясны.

Одна только беда. Жаль, что колодец, ради которого мы тут и собрались, находился целиком на её половине.

Дальше началась изматывающая, тягучая, потная позиционная война. Я воевал острыми черепками и собственным потом, который густо заливал глаза, щипал воспалённые веки и заставлял постоянно моргать.

Короткий замах, бросок на песок далеко справа. Черепок падает с глухим шуршанием. Тварь мгновенно рвётся вправо, хищно разбрасывая клешнями песчинки, роет глубокую яму. Я в это же самое время, до боли в рёбрах затаив дыхание и чувствуя, как от напряжения деревянеют икры, делаю три тихих, мягких шага по каменным плитам влево. Опускаю ногу медленно-медленно, перекатывая вес с пятки на носок, чтобы не было ни малейшего стука, ни скрипа жёсткой подошвы.

Бросок дальше, ещё правее, ближе к побитой каменной поилке. Она снова срывается с места, проворно перебирая всеми восемью лапами, хвост ходит ходуном, а я делаю ещё три бесшумных шага ближе к колодезному венцу. Работа грязная, долгая, требующая нечеловеческого контроля в ногах, зато знакомая до боли. Точно так же мы в приюте таскали горячий хлеб из кухни: пока младший с остервенением стучал в дальнюю дверь, отвлекая толстую визгливую повариху, мы, не дыша, прокрадывались вдоль стены к противням. Только тогда на кону стоял синяк от тяжёлого половника и неделя без ужина, а сейчас — дырка в груди размером с кулак и перспектива быстро высохнуть до состояния мумии.

На четвёртом броске мой жалкий запас снарядов ожидаемо закончился. Я засунул руку за пазуху и нащупал только пустоту да пропотевшую насквозь ткань рубахи. Черепков больше не было. Ни одного. А я стоял у самого венца — на последней уцелевшей каменной плите. Дальше, буквально в полушаге от носка моего левого ботинка, начинался песчаный нанос.

До моей пустой фляги, которая так и висела на иссохшем плече мёртвого бедолаги с номером шестьдесят восемь, было рукой подать. Сделай выпад — и заберёшь. До твари — ровно пять шагов. И эти пять шагов по своему родному песку она пролетит быстрее, чем я успею моргнуть или дёрнуться, если услышит меня хоть на секунду раньше времени.

План у меня, конечно, был. Я бы не дожил до своих лет, не имея плана на случай, когда всё летит псу под хвост. Не скажу, что это был хороший план, не скажу, что он гарантировал мне долгую и счастливую старость в тёплом доме, но это был целый план. Ещё там, у поилки, среди битого каменного лома и мусора, я приглядел один обломок. Гранёный кусок серого камня, размером аккурат с мой кулак, шершавый, весь в сколах и очень увесистый. Обломок камня против сплошного хитинового панциря — так себе спор, если честно, если бить в лоб. Камень просто отскочит, оставив белую царапину, а мне в ответ оторвут голову. Но против сустава, против мягкой тонкой перемычки между броневыми пластинами — это уже был серьёзный разговор.

Я поднял этот обломок с плиты ещё на подходе. Поднимал медленно, сначала осторожно подцепив двумя дрожащими от напряжения пальцами, потом аккуратно перекатив в ладонь. Тяжёлый. Холодит потную кожу. Это хорошо. Вес — это надёжность.

И в этот самый момент, когда до триумфа оставалось всего ничего, моя нога. Правая, опорная, умная нога, которой я всю свою никчёмную жизнь гордился, потому что она спасала меня от облав, ночных патрулей и уличных драк. Эта самая нога предательски соскользнула с выкрошившегося, неровного края последней плиты и с мерзким, громким хрустом въехала прямо в чёрный песок.

Шорх.

Звук показался мне громче пушечного выстрела в закрытой комнате.

Тварь развернулась на этот звук всем своим массивным телом, не тратя ни доли секунды на перетаптывание. На этот раз ей не нужно было рыть песок клешнями и искать призрачную добычу. Я стоял прямо перед ней, на её территории, на её чёртовом песке — тёплый, живой, полный пульсирующей крови и звучный, как полковой барабан.

Дальше всё происходило так быстро, что мысли просто не успевали за телом. Тело работало само, на голых инстинктах, насмерть вбитых в подворотнях.

Она не побежала. Она прыгнула. Вся эта тяжеловесная, закованная в броню туша легко оторвалась от земли и разом выбрала три шага из пяти, отделявших её от моего пересохшего горла.

Я с размаху швырнул свой драгоценный камень ей прямо в усатую морду. Рука дёрнулась, прицел сбился — я позорно промазал. Обломок с громким сухим лязгом ударил по скошенному панцирю, высек слабую искру и ушёл в сторону, не причинив твари ни малейшего вреда.

В ту же секунду левая клешня с омерзительным шипением разрезала воздух понизу, целя мне под колени, чтобы подрезать и свалить на песок. Я оттолкнулся обеими ногами и прыгнул вверх, как пацан через скакалку во дворе, чудом пропуская смертоносные костяные ножницы под подошвами. Приземлился боком прямо на шероховатый каменный венец колодца, в кровь обдирая кожу на бедре. И тут сверху, закрывая собой тусклый свет беззвёздного неба, пришёл хвост.

Жало ударило с влажным, плотным свистом ровно туда, где мгновение назад была моя грудь. Я уже падал за венец, переваливаясь на четвереньки, судорожно уходя в слепую зону, и огромный кривой шип только чиркнул по моему левому предплечью. Вскользь. Небрежно. Разорвав в клочья старую тряпичную обмотку, пробив плотную ткань рубахи и глубоко распоров кожу под ней.

Руку обожгло. Сразу, без малейшей задержки, без предупреждения. Боль была такой ослепительной и яростной, будто к открытой царапине приложили раскалённый добела уголёк из печи и намертво прижали солдатским сапогом. Я стиснул зубы так, что хрустнули челюсти, только чтобы не заорать в голос, и сдавленно зашипел, глотая пыль.

Я перекатился через сухого мёртвого бедолагу — прости, брат шестьдесят восьмой, мне сейчас нужнее, — и намертво вжался лопатками в прохладный камень венца с другой стороны. Грудь ходила ходуном, в лёгких со свистом гулял воздух. Между мной и разъярённой тварью теперь был круглый камень старого колодца. Маленькая, выщербленная временем крепость, гарнизон которой состоял из одного тощего штатского парня с горящей от яда рукой и абсолютно пустой головой.

Через венец она не полезла. Видимо, голый камень ей категорически не нравился. Она пошла вокруг. Теперь я слышал её перемещения совершенно ясно: сухой, ритмичный костяной перестук множества острых лап по каменным плитам. Маскировка ей была уже ни к чему, моя пролитая кровь пахла достаточно ярко, и охота перешла в открытую фазу.

Я пополз на четвереньках в другую сторону, не отрывая спины от камня венца. Чёртова карусель для умалишённых: она идёт за мной по внешнему радиусу, я судорожно уползаю от неё по внутреннему, и оба мы кружим вокруг этой бездонной дыры.

Долго так играть я не мог при всём желании. Рука от царапины горела уже до самого локтя, боль тяжело пульсировала в такт бешеным ударам сердца, а пальцы на левой кисти начинали неприятно неметь и слушались через раз. Яд у этой мрази был нешуточный. Мне просто невероятно, сказочно повезло, что досталось вскользь, по касательной, и в кровь попали жалкие капли. Всади она мне полное жало этой дряни — и через пару минут можно было бы уже не беспокоиться ни о воде, ни о выживании, ни о возвращении в реальность. Лежал бы тут рядышком с шестьдесят восьмым и мирно сох на ветру.

На половине второго круга тварь вдруг резко изменила тактику. Она не стала обходить мёртвого, а полезла прямо через него. Перешагнула иссохший труп по-деловому, без всякого почтения. Её колючие лапы простучали по обтянутым пергаментной кожей человеческим плечам, по голому черепу, и от этого сухого, жуткого перестука меня вдруг замутило сильнее, чем от вида собственной крови. Я знаю, это глупо и совершенно нерационально: ему-то было уже всё равно, он давно отмучился и ничего не чувствовал. А мне — нет. Меня от этого звука пробрало до самых костей. Я взял на полкруга в сторону, намеренно шумно шоркнув ботинком по камню, уводя тварь от истерзанного тела. Зачем я это сделал — объяснить бы не смог даже под дулом револьвера. Да и спрашивать было некому.

Заходя на второй полный круг, я, сквозь пелену пульсирующей боли и накатывающей слабости, понял две невероятно важные вещи.

Во-первых, часть своего радиуса она срезала по песчаному наносу. По рыхлому песку она шла быстрее, увереннее, это была её стихия.

Во-вторых, и это было главным: каждый раз, заходя лапами на песок, она на полмгновения теряла меня. Твёрдый камень подо мной молчал, я старался не дышать, не шаркать, и пока она была на песке, её природные локаторы глохли в шуршании собственных шагов. Слепое пятно.

На третьем круге я не пополз дальше. Я резко замер у самого края венца, там, где спасительные плиты обрывались и начинался песок. Подобрал ноги под себя, сжался в тугой комок, как пружина перед прыжком. Достал из кармана штанов последний острый черепок-нож, крепко перехватил его в правую, здоровую руку и стал ждать. Я не отрывал слипающихся глаз от угла каменной кладки, из-за которого вот-вот должна была вынырнуть её бронированная морда.

Перестук лап. Сухой, равномерный. Ближе. Сердце колотится так, что едва не рвёт рёбра. Ещё ближе.

Шорх.

Передние лапы с характерным сыпучим звуком вошли на песчаный нанос. В эту крохотную долю секунды она ослепла на свои законные, честно высчитанные мной полмгновения.

И тогда я с силой бросил свой последний черепок. Не в неё. За неё. Далеко на песок, за её грозным хвостом.

Сработало. Звериные инстинкты оказались быстрее разума. Тварь развернулась на звук упавшего камня. Всем своим громоздким, тяжёлым корпусом. Повернувшись ко мне беззащитным затылком.

Я изо всех сил оттолкнулся от плит и прыгнул ей прямо на спину.

Какой там, к чертям, подвиг. Никакого героизма в этом не было и в помине. Просто из всех дверей, ведущих в преисподнюю, мне оставили только одну не запертую наглухо, и я в неё шагнул. Бронированный скользкий панцирь упруго спружинил под моими коленями. Тварь взвилась на дыбы, яростно и оглушительно зашипев. Хвост мгновенно пошёл вверх, смертоносной кривой дугой выгибаясь назад, ко мне, чтобы снять наглеца со спины одним ударом. Он доставал. Я видел это совершенно чётко: тёмное влажное жало неотвратимо идёт прямо мне в лицо, метя точно в левый глаз.

И я встретил это жало камнем.

Тем самым серым, тяжёлым, гранёным обломком. Тем самым, которым позорно промазал в начале. Я подобрал его на втором круге, пока ползал на карачках, сунул за пазуху и держал там до этого самого момента. Теперь я ударил им снизу вверх, навстречу бьющему хвосту. Двумя руками, вложив в этот отчаянный удар всю свою тяжесть, весь свой животный страх и всю ту чёрную, густую злость, что копилась во мне с самого проклятого Лодена.

Хруст. Оглушительный, сочный хруст ломающейся толстой кости.

Жало вместе с куском последнего суставчатого членика оторвалось и отлетело куда-то во тьму, глухо шлёпнувшись в песок. Обрубок хвоста, дёрнувшись в слепой агонии, мазнул меня по уху чем-то мокрым, горячим и невыносимо вонючим.

Тварь дико заметалась под моим весом, пытаясь сбросить. Я не удержался и съехал с её покатой спины, как пацан с ледяной горки, больно ударившись локтями и коленями о камни. Упал, перекатился через плечо. Пока ослеплённый болью скорпион разворачивался ко мне — уже гораздо медленнее, чем раньше, неуклюже переступая лапами, вполоборота, заваливаясь на один бок из-за сбитого баланса, — я был уже на ногах. В руке был намертво зажат новый острый черепок.

Я бил этим импровизированным ножом в единственное уязвимое место: в мягкий, светлый шов между бронированной головой и первой пластиной спинного панциря.

Раз. Удар с оттягом, всем корпусом. Глиняный черепок жалобно треснул в руке.

Два. Лезвие обломилось ровно до половины, глубоко оцарапав мне ладонь.

Я перехватил остаток поудобнее, до крови вдавливая пальцы в острые края, и продолжил бить. Три. Четыре. Я бил, вгонял глину в плоть и рычал сквозь сжатые зубы, пока толстый шов с отвратительным влажным хлюпаньем не подался, не прорвался внутрь. Тварь дёрнулась в последний раз и разом обмякла. Она рухнула на все свои восемь ног тяжело и нелепо, как старый кухонный табурет, из которого одним метким пинком выбили все распорки.

Её огромные клешни ещё несколько долгих секунд конвульсивно сжимались и разжимались, впустую хватая пыльный воздух. Потом замерли окончательно.

Я сидел рядом с ней на песке, тяжело привалившись плечом к холодному камню, и дышал. Просто жадно втягивал сухой воздух открытым ртом и выдыхал. В голове стоял сплошной глухой звон, левая рука висела вдоль туловища горячей, бесполезной плетью, а правая, в которой я до сих пор судорожно сжимал окровавленный обломок, дрожала так крупно, что камень из неё пришлось просто ронять на песок. Разжать онемевшие, сведённые судорогой пальцы по-человечески, простым усилием воли, у меня так и не вышло.

— Ну, — хрипло сказал я дохлой твари, когда ко мне наконец вернулся голос. Голос был сухим, надтреснутым и походил на карканье старой вороны. — Будем считать, что договорились.

Сначала надо было срочно заняться рукой. Пока я не сдох от скорпионьего яда.

Длинная косая царапина через всё левое предплечье вспухла уродливым сизым валиком. Кожа вокруг неё стремительно покраснела, налилась жаром и стала твёрдой, как деревяшка. Я стиснул зубы и начал давить. Я выдавливал отравленную кровь и мутную сукровицу из раны не жалея себя, жестоко сминая края, пока из пореза не пошла чистая, нормальная красная кровь. Боль была адская, искры щедро сыпались из глаз. Закончив экзекуцию, я оторвал зубами и здоровой правой рукой длинную полосу от подола своей многострадальной рубахи, туго перетянул руку чуть выше царапины, завязав крепкий узел, и уселся ждать. Ждать, помру я в ближайшие пять минут или всё-таки нет.

Полезных и осмысленных дел на время этого томительного ожидания у меня нашлось ровно два: трястись в крупном ознобе, пока схлынувший бой нехотя отпускал сведённое судорогой тело, и грязно ругаться в пустоту мёртвого двора. Я совместил оба занятия. Вышло на редкость неплохо.

Не помер. Ползучая краснота добралась по вздувшимся венам до локтя, упёрлась в жгут и встала намертво. Тупое онемение в непослушных пальцах постепенно сменилось острым, болезненным покалыванием, словно в них с размаху воткнули тысячу швейных иголок. Жить можно. Двигать левой конечностью получалось только с зубовным скрежетом, пальцы гнулись плохо, но она хотя бы не отвалилась. Я дёшево отделался. И я сидел и отлично понимал, насколько именно дёшево: войди этот кривой шип на один жалкий дюйм глубже, задень он крупную вену — и сидеть бы нам с номером шестьдесят восьмым у этого проклятого венца в тёплой компании. По разные стороны колодца. До полного высыхания костей на местном ветру.

Потом, когда предательская дрожь немного унялась, пришло время собирать законные трофеи. Мародёрка — дело святое, особенно в таких местах.

Я перечислю их все, потому что в таком месте такие вещи надо перечислять, помнить и знать им цену.

Фляга. Жестяная, помятая жизнью и камнями дорожная фляга с плотной пробкой на тонкой цепочке. Ёмкостью глотков эдак на сорок, не меньше. Пустая, гулкая, но совершенно целая: ни единой щели по швам, ни капли ржавчины внутри. Ремень от неё — крепкий, сыромятный, надёжный.

Жало. Вернее, то, что от него осталось: оторванный верхний членик скорпионьего хвоста с торчащим шипом. Шип был толщиной с мой палец, причудливо изогнутый, невероятно гладкий и блестящий, как чёрное стекло. Я брезгливо, стараясь не порезать пальцы, выломал его из хрящевого основания и надёжно завернул в чистую тряпицу. Сандра как-то говорила, что опытные ходоки выносят кость местных тварей и дорого сдают скупщикам. Настоящей цены я, конечно, не знал, но вещь, которая без усилия режет плотную кожу при одном лёгком касании, как бритва, по определению не может стоить дёшево на чёрном рынке.

Черепок-нож. Мой верный клинок погиб смертью храбрых глубоко в шве твари, был безжалостно выброшен и заменён новым, острым из запаса.

Гранёный обломок камня. Мой тупой, но надёжный спаситель остался при мне. Заслужил своё законное место в правом кармане штанов.

И главное. Добыча. Я медленно обошёл мёртвую тушу кругом, примерился, выбрал место поудобнее — и вскрыл её снизу. Разрезал по мягкому, лишённому хитиновой брони шву между пластинами, там, где у нормальных зверей располагается брюхо.

Внутри туша оказалась на удивление влажной.

Я знал, что буду делать это, ещё на середине боя, когда солёный пот заливал глаза. Жажда, сжигающая внутренности, решила всё за меня сильно заранее, не оставив места для брезгливости. В глубоком сломе панциря скопилась мутная, белёсая, густая влага. Я осторожно тронул её пальцем, поднёс к носу, понюхал. Пахло сыростью, затхлым подвалом и чем-то глубоко, органически чужим. Яд у скорпиона находится исключительно в хвосте — так я рассудил. А хвост вон лежит отдельно, отрубленный. В приюте в голодные зимы мы ели дохлых городских голубей, а однажды даже сообща сварили тощую подвальную крысу — и ничего, все выжили, никто не помер.

Первый глоток этой тёплой, вязкой дряни был худшим поступком во всей моей недолгой жизни. Меня едва не вывернуло наизнанку. Второй глоток пошёл уже легче. У второго глотка, когда ты по-настоящему умираешь от жажды, всегда гораздо меньше принципов. Больше двух я выжимать из туши не стал. И вовсе не из-за врождённой аристократической брезгливости. Просто логика подсказывала: если эта белёсая мерзость всё-таки ядовита, то пусть она будет ядовита на два мелких глотка, а не на десять полных. Я отвалился от панциря, тяжело сел на песок, прислушался к урчащему животу и приготовился узнать о своём организме что-нибудь совершенно новое и неприятное. Живот недовольно поворчал, покрутил, но всё же смирился и принял.

Мясо из мощных передних клешней я тоже вырезал. Оно оказалось белым, плотным, волокнистым и на вид почти приличным — вполне сошло бы за краба, если плотно закрыть глаза и не думать, откуда оно взялось. Часть я сжевал прямо так, сырым, давясь сухими кусками и почти не чувствуя вкуса. Оставшуюся часть аккуратно завернул в оторванные остатки подола. На потом.

«На потом». Я вдруг поймал себя на мысли, что это вообще были первые по-настоящему хорошие слова за весь мой здешний срок. До сих пор в этом проклятом месте у меня имелось только одно бесконечное «сейчас» — голое, жестокое и зубастое. Голод неохотно отступил на один шаг назад. Жажда отодвинулась на полшага. Они оба, конечно, никуда не делись. Они всё так же держались рядом, скалили зубы и ждали скорой доплаты, но короткую передышку я себе всё-таки купил.

Я сидел у старого венца, устало привалившись спиной к нагретому за день камню рядом с номером шестьдесят восьмым, механически жевал жёсткое мясо твари, которая десять минут назад чуть не отправила меня на тот свет, и чувствовал себя невероятно странно. Одновременно победителем и жалким стервятником-падальщиком. Сложное, двойственное чувство. Но должен честно признать: жевать оно нисколько не мешало.

Где-то там, невообразимо далеко, в Виндхольме, в просторном зале под высоким сводчатым куполом, лежало сейчас моё настоящее тело. Чистое, тщательно вымытое с дешёвым казённым порошком, укрытое тонкой простынёй, под мягким синим светом ночника. И дежурный смотритель с тонкой цыплячьей шеей, наверное, прямо сейчас аккуратно записывал в свой пухлый журнал, что вводный номер восемьдесят шесть дышит ровно и пульс в пределах нормы. Знал бы этот канцелярский хрыч, чем его драгоценный вводный номер сейчас ужинает в этой темноте. Я глухо фыркнул, представив его постное лицо, — и сам испугался этого звука. Смех в этом мёртвом городе был непозволительной роскошью, которая мне пока явно не по карману.

— Видал? — негромко сказал я своему мёртвому соседу, кивнув на разодранную бронированную тушу. — Вот так это делается. Жаль, ты до этого цирка не дожил. Вдвоём мы бы сейчас с тобой и плиту твою каменную подняли.

Тяжёлая каменная плита, закрывающая колодец, никуда не делась. Колодец был надёжно заперт. Вода — если она там, внизу, вообще была, а не привиделась мне в горячечном бреду, — ждала под этим неподъёмным куском гранита. Поднять его в одиночку, голыми руками, я бы не смог даже будучи свежим, полным сил и с двумя здоровыми руками. А теперь у меня в наличии была только одна рука и ещё три убогих четверти от левой.

Я всё же попытался. Я сходил за жердью в самый ближний дом — тот, что стоял без входной двери, зияя чёрным, неприветливым провалом. Внутри густо пахло вековой пылью, тленом и застарелым, въевшимся в стены дымом. Прямо под провисшей, готовой рухнуть в любой момент крышей лежала балка. На вид как раз то, что нужно: длинная, толщиной в обхват моей руки, из крепкого сухого дерева. Я ухватился за неё здоровой рукой, потянул на себя изо всех сил — и тут же понял, что эта проклятая балка держит на себе ровно половину гнилой кровли. Кровля немедленно это подтвердила: сверху угрожающе зашуршало, на голову посыпалась мелкая сухая глиняная крошка, и перекрытия жалобно заскрипели. Я вылетел из этого гостеприимного дома быстрее, чем пущенная пуля. Стоять под многотонным каменным обвалом ради куска дерева — слишком плохая сделка даже по моим сегодняшним, весьма и весьма заниженным меркам.

Другие балки в соседних развалинах сидели в каменных стенах намертво. Строили здесь, к моему огромному сожалению, на совесть и на века. Нужен был либо рычаг полегче и подоступнее, либо руки посильнее. В идеале — вообще второй человек. Но из людей в наличии на весь обозримый квартал были только мы с номером шестьдесят восьмым, и от него в плане грубой физической работы толку было чуть меньше, чем нисколько.

Зато из того обрушенного дома я выволок не рычаг, а короткий обломок балки — в полторы руки длиной, отломившийся, когда я в панике дёргал за большую. Сухое, крепкое, выдержанное временем дерево в обхват ладони. Сперва хотел бросить — на рычаг коротко, да и тяжело таскать. А потом глянул на свою распоротую жалом руку, на голые сбитые кулаки, которыми в этом городе не взял бы и слепня, — и понял, на что он сгодится.

Жало скорпиона я аккуратно размотал из тряпицы. Шип толщиной с палец, гладкий, блестящий, режет кожу от одного неосторожного касания. Я приладил его к расщеплённому концу деревянного обломка, примотал намертво сыромятным ремешком от фляги, обвязал поверх полосой подола, изо всех сил затянул узел зубами. Вышло кривовато и грубо, не загляденье. Выставка изящных искусств по такому плакала горючими слезами. Но когда я взял эту палку наперевес и коротко ткнул ею в вечернюю пустоту, что-то во мне впервые за весь здешний срок с щелчком встало на место. У меня появилась длина. Остриё. То самое, чего так мучительно не хватило ни ночью у борозды, ни здесь, когда тяжёлый камень бесполезно отскочил от брони. Те самые кулаки, что в подворотнях научились всему гораздо раньше моей бестолковой головы, получили наконец то, что достаёт дальше кулака. Жало стоило бы скупщикам хороших звонких крон. Да только крон у мёртвых не спросишь, а себе, живому, я был нужен прямо сейчас — с остриём в руке. Скупщики подождут.

Ладно. Будем работать с тем, что есть. Фляга цела. Два глотка мерзкой скорпионьей жижи плещутся внутри, разгоняя кровь. Кусок сырого мяса лежит в кармане. Копьё — пусть кривое, нелепое, но своё. План действий на ближайшее время утверждён: ищем подходящую жердь, делаем нормальный рычаг, двигаем плиту. А если не выйдет поднять — значит, идём искать воду в другом месте, пока ноги ещё способны переставляться по этой бесконечной пыли.

Я с кряхтением поднялся на ноги, закинул пустую флягу за спину, поправив ремень так, чтобы не тёрло. Повернулся и неуклюже поклонился мёртвому. Сам не знаю, с чего вдруг и откуда во мне это вообще взялось. В нашем приюте нас сроду не учили кланяться ни живым, ни мёртвым. Я развернулся и пошёл к выходу со двора. Шагал предельно тихо, осторожно ступая с одного твёрдого камня на другой, стараясь не шуметь. Прошёл мимо выпотрошенной мёртвой твари, у которой теперь не было ни длинного бьющего хвоста, ни смертоносного жала, ни каких-либо видов на мой сегодняшний скромный ужин.

На самом пороге двора, под разбитой аркой, там, где выщербленная мостовая переходила в узкую улочку, я остановился как вкопанный.

По улице, по которой я пришёл сюда полчаса назад, кто-то прошёл после меня.

Мои собственные чёткие следы, оставленные на мягких песчаных наносах, остались целы. Но прямо поверх них — и что хуже всего, точно внутри них — отпечатались другие. Маленькие.

Они были гораздо уже моих ботинок, короче моих. И они шли шаг в шаг. След в след, идеально ровной, пугающей ниткой, не отклоняясь ни на дюйм в сторону.

Кто-то шёл за мной. Кто-то достаточно лёгкий и невесомый, чтобы я не услышал ни единого шороха в этой звенящей мёртвой тишине. И кто-то достаточно умный, расчётливый и опытный, чтобы ставить свою ногу точно в мой след. Старый отпечаток, уже спрессованный моим весом, выдержит чужую тяжесть. Он не выдаст преследователя предательским хрустом песка, не скрипнет и не осыплется. Я и сам так ходил в свои лучшие годы. Когда стремглав удирал от облав в тёмных подворотнях. И когда сам кого-то догонял с заточкой в кармане — тоже.

Я медленно опустился на корточки, чувствуя, как по взмокшей спине стекает холодная капля пота. Присмотрелся к следам. Маленькие. Босые? Нет, пальцев не видно, край отпечатка слишком мягкий и смазанный. Значит, ноги замотаны в тряпичные обмотки. Вроде моих, только намотаны гораздо аккуратнее. Шаг короче моего на добрую мужскую ладонь, и мелкий песок под ступнёй проседал едва-едва, почти незаметно. В приюте я научился безошибочно взвешивать людей на глаз и по звуку шагов — скудная кормёжка очень быстро приучает к наблюдательности. Так вот, этот невидимка весил точно меньше любого сопливого заморыша из нашей младшей спальни.

Появились эти новые следы совершенно точно после меня. Кромки отпечатков были ещё свежими, острыми, не тронутыми ветерком, тогда как мои собственные уже успели слегка оплыть по краям. Картина складывалась препаршивая. Пока я до кровавого хрипа воевал со скорпионом, истекал кровью, валялся в пыли и пировал его вонючими внутренностями, этот лёгкий и дьявольски умный некто стоял где-то здесь, совсем рядом, на этой самой улице. Стоял. Внимательно смотрел на бойню. Слушал мои крики. И, что самое скверное, может быть, он не ушёл до сих пор.

Ребёнок, — настойчиво говорили мне следы. Обычный человеческий ребёнок или что-то, очень и очень на него похожее. Вот только дети по мёртвым городам в областях просто так не гуляют.

Я поудобнее перехватил своё новое копьё, выпрямился и шагнул в темноту улицы.

Левая рука дёргала на каждом шаге. Она пульсировала тяжело, горячо, в такт колотящемуся сердцу, и яростно голосовала за то, чтобы сесть, где стоишь, вытянуть гудящие ноги и сдохнуть прямо здесь, желательно с минимальным комфортом. Но ночевать в мертвом городе я не остался — спасибо, обойдусь без такого соседства. Одно дело — прятаться среди глухих руин от крупной твари, которую ты хотя бы видишь и слышишь, и совсем другое — ложиться спать на голых камнях между идеально обглоданными костями прежних хозяев и тем безымянным, кто полдня беззвучно гулял ровно по моим следам. Выбор «уйти» сделался сам собой, без долгих раздумий. Ноги просто переставили меня за воображаемую черту, где кончались битые кувшины, мёртвая брусчатка и начинались чистые чёрные барханы.

Я вытащил себя за крайние дома, протащил своё тело ещё добрую сотню шагов по сыпучему песку, пока город за спиной не превратился в неровный тёмный горб на фоне ещё более глухого и тёмного неба. На отшибе, среди невысоких волн песка, обнаружился одинокий сарай. Точнее, четыре оплывшие глиняные стены без крыши и глубокий нанос песка в углах, щедро намётенный местным невидимым ветром. Роскошные хоромы для бродяги. Я ввалился туда, едва не запнувшись о порог, которого уже не было, и устроил себе первый настоящий привал. Забился в самый глубокий и тёмный угол, намертво втиснул саднящую спину в стык шершавых стен, чтобы ни одна тварь не смогла подойти сзади. Полупустую флягу бережно сунул под левый бок, а в правую руку вцепил тяжёлый каменный черепок, заменявший мне нож. Хватка была такой, что побелели костяшки.

Настал долгожданный час пира духа и плоти. Я вытащил из-за пазухи припрятанную полоску сырого скорпионьего мяса. На ощупь оно напоминало грязную подмётку от старого армейского башмака, на запах — застарелую кислятину, густо смешанную со смертью и падалью. Я откусил кусок. Челюсти долго, с нарастающим омерзением жевали тугие резиновые волокна, отчаянно пытаясь размолоть их в нечто хотя бы отдалённо съедобное, чтобы протолкнуть этот ком в сухое, как каминная труба, горло. Запил я эту дрянь двумя глотками мутной, омерзительной скорпионьей жижи. Глотки я растянул на четыре крошечных приёма, жадно катая густую солоноватую жидкость по языку, отчаянно обманывая измученное тело. Богатый стол, достойный лучших домов Лодена, если, конечно, не дышать носом и не думать о том, чью густую кровь ты сейчас глотаешь.

А потом явилась беда, откуда я её совершенно не ждал и к которой не был готов: мне невыносимо захотелось спать.

Не просто «вздремнуть» или закрыть на минутку режущие от пыли глаза. На меня с размаху рухнула чугунная плита абсолютной усталости. Глаза налились свинцом, веки стали весить по пуду каждое, затылок неудержимо потянуло вниз, к сведённым коленям.

Звучит, конечно, обхохочешься. Я и так находился во сне — куда мне было проваливаться дальше? В сон внутри сна? В подвал подвала? В какую-то дурную сказку про бесконечные лестницы вниз? Но моё избитое тело о высоких материях ничего не знало: оно честно отпахало жестокую драку с ядовитой тварью в переулке, словило порцию отравы, отшагало долгую, выматывающую дорогу по сыпучему песку, и теперь у него банально слипались глаза. Оно громко и безапелляционно требовало отключки.

А я сидел, криво привалясь к осыпающейся глиняной стене, стиснув зубы, и трясся от липкого, ледяного страха.

Никто ведь в приюте не потрудился объяснить, что бывает, когда засыпаешь внутри областей. Нам читали правила поведения за Вратами, нам ставили ментальные блоки, нас учили резать чужие глотки правильным хватом и быстро бегать по пересечённой местности, но ни одна скотина в казенной форме не сказала на брифинге: «Эй, парни, а если вы там случайно прикорнёте от усталости, то…» Что — то? Проснёшься тут же, в этом проклятом глиняном сарае, в обнимку с тупым камнем? Или провалишься ещё глубже, в какие-нибудь мрачные нижние ярусы этого кошмара, откуда вообще не предусмотрено хода наверх? Или — и от этой мысли по спине градом потёк холодный пот — ты просто откроешь глаза там, в реальности, в Виндхольме, в огромном гудящем зале с сотнями коек, а здесь навсегда оставишь пустую мясную шкуру на радость ночным визитёрам? Вывалишься из сцепки, оставив свою живую проекцию болтаться на местном ветру, как сорванное бельё?

— Веллер, — хрипло, едва разлепляя запёкшиеся губы, сказал я пустой стене напротив. — Господин старший инструктор. В вашем чёртовом уставе была дыра размером с кулак. И теперь я в неё падаю.

Стена ожидаемо не возразила. Веллер тоже промолчал — видимо, был сильно занят, вписывал в казённый журнал очередного не вернувшегося покойника, аккуратно выводя цифры. Я ещё отчаянно пытался зажать край черепка покрепче, так, чтобы острый скол глубоко впился в ладонь и резкой болью отогнал наваливающийся дурман, но пальцы слушались паршиво. Они разжимались сами по себе, словно чужие. Хватка неумолимо слабела с каждым ударом сердца. На втором или третьем глубоком клевке носом я окончательно перестал бороться и просто камнем рухнул в густую, удушливую темноту.

…И проснулся.

Резко. Судорожным, паническим вдохом, рванув воздух пересохшим горлом так, что закололо в груди, дёрнувшись всем телом навстречу невидимой опасности.

Тут же. В том же проклятом сарае без крыши, у той же холодной осыпавшейся стены, с тем же тупым куском камня в окоченевшей, сведённой судорогой правой руке. Целый. Никто меня не сожрал, пока я безвольно пускал слюни на чёрный песок. Я никуда не провалился, не выпал из сцепки Врат, не очнулся привязанным к койке в Виндхольме. Сон внутри областей оказался самым обычным, глухим человеческим сном уставшего куска мяса, дошедшего до предела. Разве что без малейших сновидений — просто плотная, как старый войлок, темнота, и всё. Вырубился — включился. Видимо, глубже этого места падать было уже физически некуда. Самое дно колодца.

Я осторожно пошевелил затёкшими пальцами, разгоняя дурную кровь по жилам, и мысленно решил считать это хорошей новостью — тем более что других новостей в этой дыре пока не намечалось и вряд ли предвиделось.

Ночь — или что тут за неё сходило — благополучно миновала. Небо оставалось таким же ровным, безликим, серым и давящим, как перевёрнутый чугунный котёл, из которого выкачали весь воздух. Я достал остатки вчерашнего скорпионьего мяса. Пока челюсти механически, преодолевая тошноту, перемалывали утреннюю порцию резины, я против воли думал про тех, кто остался там, снаружи областей.

В Виндхольме сейчас шла, по моим самым грубым прикидкам, вторая ночь. А может, и не шла: здешнее время не поддавалось никаким расчётам, оно то текло густо, как застывшая на морозе смола, то пролетало со свистом арбалетного болта. Там, в реальности, где пахнет хлоркой, мокрой казённой шерстью одеял и горелой проводкой аппаратуры, Брам, наверное, стоял у железных ворот зала. Или спал у ворот — он умел спать стоя, прислонившись могучим затылком к холодному дверному косяку, скрестив руки на груди, я сам видел это не раз.

А моё настоящее тело лежало в четвёртом ряду. Беспомощное. Чистое, намертво пристёгнутое широкими кожаными ремнями к ложу, с бумажной биркой и выбитым номером на металлической дужке. Лежало и мерно дышало под ровный гул приборов. Если я тут оступлюсь, если меня здесь сожрут, высушат или распорют от пуза до подбородка местные хищники — Браму выдадут уже не меня. Ему молча выкатят лёгкий деревянный гроб, пахнущий свежей сосновой стружкой, и сунут в руку казённую бумагу с круглой печатью. «Сгорел на работе».

Я сглотнул жёсткий, болезненно царапающий горло комок мяса и категорически, раз и навсегда, запретил себе эту тему. На неё не было воды. Слёзы, сопли и дешёвая жалость к самому себе — это потеря драгоценной влаги, а влагу следовало беречь пуще глаз.

Плохие новости явились следом, строго по расписанию, как надзиратель в казарме на утреннюю поверку.

Левая рука за время короткого спасительного сна не отошла. Наоборот: предплечье вокруг вчерашней рваной царапины набрякло так, что жёсткий суконный рукав куртки угрожающе трещал по швам при каждом неловком движении. Кожа стала невыносимо горячей, туго натянутой, как барабан, с мерзким глянцевым багровым отливом. Пальцы распухли, напоминая короткие деревянные колодки, и гнулись только через острую, простреливающую до плеча боль. Яд твари или местная гнилая зараза с когтей — неважно, главное, что левая рука превратилась в совершенно бесполезный, пульсирующий жаром придаток, который только тянул к земле и мешал жить.

Жажда, которая ещё вчера была просто назойливой, кружащей над ухом мухой, за ночь выросла в злую, цепкую хищницу. Язык окончательно превратился в сухую крупную наждачку и намертво лип к нёбу. При любой попытке резко повернуть голову перед глазами радостно плыли мутные серые пятна, а горизонт угрожающе кренился в сторону. Губы лопнули на месте старой корки, и я отчётливо чувствовал солоноватый, железистый привкус собственной крови.

Я вытряс из фляги два последних жалких глотка скорпионьей жижи. Сглотнул, морщась от рези в горле. Это погоды не делало совершенно — так, капнуть водой на раскалённую докрасна печную заслонку. Мне нужна была вода. Настоящая, мокрая, чистая вода, и найти её следовало именно сегодня. Потому что завтра с таким горлом я уже буду молча ходить кругами по барханам, спотыкаться о собственные сапоги и вести задушевные беззвучные беседы с песком, пока не высохну окончательно и не стану частью местного унылого пейзажа.

С неподъёмной каменной плитой на городском колодце я в одиночку, да ещё с одной здоровой рукой, сделать не мог ничего — это мы опытным путём выяснили ещё вчера. Значит — искать другую воду в бескрайней пустыне.

Где? Хороший вопрос, Марк. Отличный вопрос. Можно сказать, вопрос жизни и смерти.

Город с его тёмными прохладными подвалами, битыми кувшинами и мёртвой тишиной манил и пугал примерно поровну. Там в теории могла быть вода. Там совершенно точно, без всяких теорий, была смерть. Пустыня, расстилавшаяся впереди, не манила вовсе — одни сплошные чёрные сыпучие волны до самого края мира. Зато в ней, по крайней мере на первый взгляд, никто не ходил за мной след в след, терпеливо дожидаясь, пока я свалюсь от истощения.

Кстати о следах.

Перед тем как окончательно уйти от укрытия сарая в открытые пески, я сделал широкую петлю. Старый, заезженный до дыр дворовый приём из прошлой лоденской жизни: уходишь вроде бы по прямой, уверенно чеканя шаг, потом заворачиваешь длинным неспешным крюком, прячешься за укрытие и возвращаешься к собственным следам сбоку, чтобы посмотреть, не прилип ли к тебе настырный хвост. В приюте старшие пацаны так ловили мелких шкетов, которые повадились таскать хлеб или курево из чужих карманов. Здесь карманом был я сам.

Я заложил глубокую дугу за высоким чёрным барханом, упал на живот, обдирая локти, и осторожно, дюйм за дюймом, выглянул из-за песчаного гребня, глядя на нитку своих вчерашних неровных шагов.

Его следы лежали точно поверх моих.

Маленькие. Круглые. Без каблука, без чёткого ранта от подошвы — как будто кто-то туго обмотал ноги мягкими тряпками. Они шли шаг в шаг, с пугающей, нечеловеческой, машинной точностью вступая в мои глубокие отпечатки, и тянулись так от самого города до моего ночного пристанища. Ни разу не сбившись с ритма.

У сарая цепочка отходила в сторону, к обвалившейся глиняной стене ровно напротив моего угла. Там следы долго топтались на месте, намесив небольшую аккуратную ямку. А потом — обрывались. Совсем.

Я спустился с гребня, подошёл к стене и замер, онемев, глядя на эту вмятину в песке. Кожа на загривке медленно, мучительно стянулась, короткие волоски встали дыбом, словно от пробирающего до костей статического холода. Всю ночь. Эта тварь стояла здесь всю чёртову ночь. За обломком стены, всего в десяти жалких шагах от меня, пока я пускал слюни с бесполезным куском камня в кулаке. Оно стояло и неотрывно смотрело на меня. Могло неслышно подойти и перерезать горло. Могло вцепиться в шею мелкими зубами. Могло сожрать, начав с мягкого живота. Но не подошло.

И главное — дальше от ямки лежал девственно чистый чёрный песок. Ни единого следа. Ни борозды от волочащегося хвоста, ни отпечатков ухода, ни смазанного пятна от прыжка. Взял и взлетел, что ли? Или испарился в воздухе, как утренний дым?

— Эй, — сказал я негромко, обращаясь к пустой полуразрушенной стене и безмолвному чёрному песку за ней. — Я знаю, что ты ходишь за мной. Не притворяйся ветошью.

Тишина. Песок только мягко шуршал под невидимым, едва ощутимым ветром, перекатываясь с гребня на гребень.

— У меня есть мясо, — я говорил медленно, с трудом ворочая языком-наждачкой, чтобы слова не слипались во рту в невнятную кашу. — Слышишь? Могу поделиться. Свежее скорпионье мясо. Ну, почти свежее, если не сильно придираться. Выходи, угощу по-соседски.

Только низкое серое небо над головой, давящее на плечи пудовым грузом, и мертвящая пустота до горизонта. Ни звука. Ни движения.

— Ну, как хочешь, — я пожал плечами, отчаянно стараясь не выказывать мандража, хотя внутри всё сжалось в тугой ледяной комок. — Предложение действует ровно до конца мяса. Потом буду жрать сам, не обессудь.

Голос я держал ровным и почти насмешливым. Это была старая, въевшаяся под кожу привычка — не показывать страх, даже если коленки дрожат так, что штаны хлопают по ногам. Остальное получалось значительно хуже. Разум яростно буксовал и отказывался принимать картинку. Кто-то размером с десятилетнего ребёнка, который ходит абсолютно без звука, не оставляет следов, когда сам того не захочет, и ночь напролёт гипнотизирует тебя во сне, — в Лодене за такую дикую байку у костра старшие дали бы тяжёлый подзатыльник и отправили чистить выгребные ямы до утра. «Не трави баланду, малец, не пугай пацанов своими выдумками».

Но здесь эта байка всю ночь простояла за глиняной стеной, дышала со мной одним спёртым воздухом и почему-то гордо отказалась от щедро предложенного куска.

Я поправил пустую флягу на скрипящем поясе, перехватил каменный черепок поудобнее и пошёл прочь от мёртвого города. Туда, где гряды чёрного песка тянулись бесконечными, застывшими волнами. Искать воду в мёртвой пустыне. План, если вдуматься, был безумный ровно настолько, насколько и звучит. То есть — абсолютно, кристально, безнадёжно безумный.

Но на второй гряде этот гениальный план чуть не кончился вместе с самим бесславным планировщиком.

Я тяжело перевалил через острый гребень бархана, уже по инерции ставя правую ногу вниз, на долгий крутой спуск, и в последнее неуловимое мгновение успел дёрнуться назад, судорожно перенося вес на пятку опорной ноги и заваливаясь на спину.

Поперёк ложбины, ровно пересекая мой будущий путь, тянулась полоса идеально глаженого песка. Узкая, примерно в мужскую ладонь шириной. Свежая — края песчинок по бокам ещё не успели осыпаться от ветра, они маслянисто блестели, спрессованные чудовищной, безжалостной силой, отполированные до блеска.

Тварь-утюг. Так их с содроганием называли в приюте те редкие счастливчики, кто возвращался из-за Врат в своем уме и с целыми конечностями. Оно прошло здесь совсем недавно. Может, час назад. А может, прямо сейчас неслышно ползало где-то совсем рядом, в соседней ложбине между барханами, беззвучно стирая чужие следы и вминая зазевавшихся дураков в кровавый монолит, оставляя после себя только идеальную гладкую дорожку.

Сердце ухнуло куда-то в пустой желудок и застучало там гулко, часто и больно, отдаваясь в висках. Я, лёжа на спине, медленно, по жалкому миллиметру, подтянул зависшую в воздухе левую ногу обратно с песка и предельно аккуратно поставил её на край своего же продавленного отпечатка. Очень хотелось стать невесомым, как пух. Раствориться в воздухе. Не вышло. Мои фунты веса неумолимо тянули вниз, грозя обрушить край бархана прямо на смертельную тропу.

Я пролежал на гребне, намертво вжимаясь животом в чёрный песок, наверное, с четверть часа. Ноги затекли до тупой ломоты, левая рука стонала от боли, но я не шевелился, слушая пустыню всем, чем только умел: ушами, кожей, вставшими дыбом волосами на руках. Тихо. Только бесконечный, сводящий с ума монотонный шорох осыпающихся крупинок.

Потом я медленно, как старая ящерица, сполз вниз и на полусогнутых подошёл к полосе. Переходить её пришлось в самом узком месте: я вытянул правую руку с камнем далеко вперёд, с силой воткнул его в песок за гладкой полосой, проверяя опору. Носок левого ботинка аккуратно опустил в ямку от ножа. Перенёс вес на случайно торчащий из-под песка твёрдый осколок камня. Следующий широкий, болезненный шаг, грозящий порвать связки, — уже далеко за чертой. Мышцы бедра свело злой судорогой от дикого напряжения. Песок под подошвами всё равно предательски шуршал. Громче, чем мне нравилось, в сотню раз громче, чем можно было себе позволить рядом со свежим следом утюга.

Перешёл. Отошёл на добрую сотню шагов, ни разу не оглянувшись назад, и только там, без сил рухнув на колени в песок, позволил себе с хрипом выдохнуть скопившийся в лёгких спёртый воздух.

Соседство, ничего не скажешь. Отличный район, плотно обжитой. Хоть предупредительные таблички на барханах колоти: «Осторожно, по двору гуляет утюг, огромная просьба не шуметь, не дышать и не отбрасывать резкие тени».

Безумным мой план поиска воды был ещё и потому, что искать я её собирался вовсе не глазами.

Тут, конечно, придётся объяснить подробнее, хотя объяснять такие вещи вслух стыдно — звучит как горячечный бред умирающего от жажды покойника. Ещё со вчерашнего дня — кажется, с того самого грязного боя в переулке, а может, с того момента, как я сдуру напился вязкой скорпионьей жижи, — со мной творилось нечто до крайности странное и пугающее.

У меня ныли зубы.

Не все подряд, не челюсть целиком от удара, а только нижние передние, у самых воспалённых дёсен. И ныли они не от тупой боли, а… с чётким направлением. Как тонкая намагниченная стрелка. Поворачиваюсь налево — во рту тишина, только обычная мерзкая сухость. Поворачиваюсь направо — ноет, тонко, назойливо, и настойчиво тянет корень зуба к одному конкретному, ничем не примечательному месту на горизонте, словно привязанный невидимой стальной ниткой.

А вдобавок ступни, стёртые в кровь, гудящие от многочасовой ходьбы, ловили сквозь толстые солдатские обмотки странную, нездешнюю прохладу. Ледяную прохладу, которой в сухом, как старый порох, чёрном песке под ногами быть по определению не должно.

Сначала я честно и без затей списал всё на действие скорпионьего яда. На яд вообще очень удобно валить всё подряд — от мутной болящей головы и странных видений до собственных дурных решений. Но потом я стал замечать железную, пугающую закономерность. Зубы и ступни тянули меня в одну и ту же сторону. Я специально менял направление, делал долгие зигзаги, упрямо петлял по барханам, как недобитый заяц, — вектор послушно и неотвратимо поворачивался за мной. Куда бы я ни смотрел, тяга выравнивалась по одной невидимой натянутой струне.

Выбора оставалось немного: либо я окончательно и бесповоротно сходил с ума, и мозг тупо жарил сам себя от жестокого обезвоживания, плодя галлюцинации, либо что-то глубоко внутри меня, на первобытном, животном, телесном уровне, точно знало, где находится живая вода.

Первое было куда вероятнее. Свихнувшихся в приюте я видел часто, их списывали пачками, молча вынося в холодный коридор. Но второе можно было легко проверить на практике, вооружившись черепком и терпением.

Для честности я устроил состязание. Устав Михеля — знаменитого искателя, чьи слова нам монотонно зачитывала Сандра в трясущемся вагоне по пути сюда, — гласил прямо и сурово: воду в песках ищи в глубоких низинах, там, где сходятся гряды, там усердно копай до упора, и воздастся тебе.

Хорошо. Я нашёл идеальную низину. Лучше не нарисуешь ни в каком учебнике: три высокие чёрные гряды круто сошлись в одну точку, образовав глубокую чашу, песок на дне лежал плотный, слежавшийся веками. Место строго по уставу.

А в трёхстах шагах от него находилось совершенно пустое, ровное место на склоне. Абсолютно ничем не приметное. Ни складочки, ни ложбинки, ни намёка на тень. Единственное его отличие заключалось в том, что когда я стоял ровно над ним, у меня раскалывались нижние дёсны, а подошвы словно стояли на забытом куске льда.

Я решил выкопать обе ямы.

Первую я начал рыть по всем правилам, в ложбине. Копал черепком, яростно разрыхляя жёсткий наст, и жадно выгребал сыпучую жижу руками. Точнее, одной правой рукой. Левая тупо отваливалась от боли при каждом движении плеча, так что правая отдувалась за двоих, сдирая воспалённую кожу о мелкие песчинки в кровь.

Сухой, мелкий, как пыль, песок безжалостно лез под обломанные ногти, царапал костяшки, летел прямо в глаза. Когда я пытался сдуть его с края ямы, он намертво забивался в кровоточащие трещины на губах, скрипя на зубах. На глубине локтя песок был всё таким же безнадёжно сухим. На глубине полутора локтей — сухим и сыпучим, как мука с мельницы. На двух локтях, когда я уже наполовину скрылся в яме, задыхаясь от серой пыли, я окончательно сдался.

Опыт Михеля, очевидно, писался для какой-то другой, более приветливой стороны Песков. Здесь эти законы не работали. Я тяжело вылез, отсиделся на краю пустой бесполезной дыры, с отвращением сплёвывая сухой песок. Левая рука дёргала уже не в такт сердцу, а сплошным болезненным огненным фоном. Копатель из меня сегодня был паршивый, запас сил стремился к абсолютному нулю.

Вторую яму я пошёл копать на пустом ровном месте, чувствуя себя круглым, законченным кретином, искренне поверившим в бредни собственного воспалённого мозга.

Для порядка я снял с пояса флягу и аккуратно поставил её рядом с будущим раскопом. Если уж суждено подыхать в этой проклятой пустыне от собственной непроходимой глупости и жажды, выкапывая себе бессмысленную мелкую могилу, пусть хотя бы казённое имущество лежит красиво.

Дурацкое чувство продержалось ровно до глубины в локоть.

А потом песок под черепком внезапно потемнел.

Сначала я не поверил глазам. Решил, что это просто резкая тень от моей измазанной в грязи руки. Копнул шире, забирая с другого края ямы. Песок потемнел и там. Цвет сменился с пыльно-серого на густой, влажный чёрный.

Я заработал быстрее, напрочь забыв про дикую усталость и в кровь разодранные костяшки. Ещё через пол-локтя грунт стал ощутимо ледяным. Я зачерпнул горсть, с силой сжал её в кулаке, разжал непослушные пальцы… и песок слипся в плотный комок. Он не рассыпался пылью между фалангами. Он упрямо держал форму.

Пальцы поняли это чудо раньше, чем одуревшая голова. Влага. Настоящая, тяжёлая, подземная, спасительная влага. Моя.

Я сидел на корточках над раскопом и смеялся. Беззвучно, по-здешнему, не размыкая растрескавшихся, кровоточащих губ, только судорожно дёргая плечами и содрогаясь всем телом от дикого, животного облегчения. Дёсны больше не ныли. Тяга полностью выключилась. Видимо, внутренний голос бодро доложил: «Прибыли на место назначения, пассажир, дальше выкапывайся сам».

Копать глубже пришлось уже с умом. Сухой верхний песок так и норовил осыпаться в яму, сводя на нет всю тяжёлую работу, поэтому я выстроил вокруг лунки высокий плотный бруствер, а стенки аккуратно, частыми похлопываниями уплотнил ладонью. Работал по-прежнему только правой; левой, зло морщась от простреливающей боли в локте, лишь придерживал осыпающийся край.

Мокрый слой шёл узким, скудным гнездом — шириной в две мужские ладони, не больше. Не огромное подземное озеро и не щедрый звенящий родник. Но мне сейчас с лихвой хватало и этого.

Пить мокрый песок — занятие, скажем прямо, на большого и извращённого любителя. Жрать грязь в приюте считалось самым унизительным наказанием. Но там же, в казарме, я знал одного битого жизнью человека, который на спор умел выжимать воду из чайной заварки трёхдневной давности. Навык сугубо специфический, но сейчас он оказался поистине бесценным.

Я разулся, стащил сапог, торопливо размотал грязную, насквозь пропотевшую портянку с правой ноги. Вытряхнул из неё сухую пыль. Плотно, от души набил грубую ткань самым тёмным, самым влажным ледяным песком со дна ямы. Скрутил ткань тугим жгутом, перехватил концы, закинул голову назад и стал с яростной силой выкручивать этот свёрток над раскрытым ртом. Мышцы предплечья жалобно заскрипели от натуги.

Кап.

Долгая, мучительная, изматывающая пауза.

Кап-кап.

Кап — точно на пересохший шершавый язык. Вторая — мимо, по грязному небритому подбородку, на шею. Я торопливо поймал убегающую каплю грязным пальцем и слизал вместе с налипшим песком и едким потом. Воспитание у меня, конечно, было сугубо приютское, изящным манерам за столом не обучали, но я был не настолько тонкой натурой, чтобы в моём положении брезгливо разбрасываться водой.

Вода была отвратительной. Она была мутной, густой, отдавала сырой закисшей глиной, стоялым тухлым болотом и нестираной солдатской портянкой.

Лучшей, вкуснейшей воды я не пил никогда в своей жизни. Это был абсолютный, чистый нектар.

По одному скудному, жалкому глотку набиралось примерно с десятка мучительных отжимов. Я сделал четыре крошечных глотка — медленных, с долгими паузами, силой заставляя себя дышать, чтобы усохший желудок с непривычки не взбунтовался и не вернул всё бесценное обратно на песок. Потом, стиснув зубы до громкого скрежета, ещё два глотка выжал прямо в узкое горлышко фляги. Выжимал по капле, бережно стряхивая их с грубой ткани.

Два глотка во фляге — смешной, ничтожный запас. Но пустая фляга, звенящая безнадёжной пустотой, и фляга, в которой тихо плещутся два тяжёлых глотка жизни, — это принципиально разные вещи. Это огромная разница между трупом и живым человеком.

И ровно в тот момент, когда я, выкручивая запястье до хруста костей, выжимал в горлышко последнюю мутную каплю, прилетел первый слепень.

Сначала я даже не понял, что это за звук. Просто тонкий, пронзительный, металлический звон у самого правого уха. Словно кто-то ударил стальной иголкой по туго натянутой струне. Я отмахнулся. Потом громко зазвенел второй.

А ещё через полминуты над моей свежевырытой ямой уже висело пульсирующее, вибрирующее облачко мелкой мошкары. Серой, блестящей хитином, невероятно злой. Слепни кидались на меня с остервенением. Они больно, до крови кусались, вырывая микроскопические кусочки кожи, лезли прямо в глаза, тыкались в мокрую грязную портянку, облепляли влажные губы.

Через дюжину укусов моя шея загорелась диким огнём, чесалась не хуже опухшей левой руки. Я отмахивался, зло хлопал себя по щекам, давил их на коже, оставляя кровавые разводы, — и вдруг с леденящим ужасом сообразил одну очень простую вещь.

Я слышу их звон. Слышу чётко, ясно, за добрых двадцать шагов. Это был чистый, ровный, прорезающий мёртвую тишину пустыни, далеко слышный звон.

А значит, его слышит вся округа. Все, у кого здесь есть уши, локаторы или чуткие голодные носы.

Здесь, в мертвенной тишине Песков, где любая местная голодная тварь ходит исключительно на звук и жрёт всё, что неосторожно шевелится, прямо надо мной, как огромный сигнальный буй, висел живой звенящий колокольчик. И этот колокольчик вопил на всю пустыню: «Сюда! Здесь мокро! Здесь живое, тёплое мясо! Налетай, пока не ушло!»

Водопой я свернул за десять судорожных вдохов.

Рванул портянку из ямы. Зажал её в зубах, потому что обе руки сейчас были отчаянно нужны для дела. Лихорадочно, сгребая бруствер локтями и коленями, не обращая внимания на боль, засыпал раскоп обратно. Утрамбовал яму подошвой ботинка, быстро заровнял ладонью, щедро присыпал сверху сухим, пыльным песком, чтобы не осталось предательского тёмного пятна, — и по-пластунски отполз на полсотни шагов в сторону, волоча за собой флягу и мокрую тряпку.

Затаился за барханом. И очень вовремя.

На звенящий зов слепней из-за соседней гряды вытекло. Низкое, тёмное, с крупную кошку ростом, на коротких частых лапах — не борозда, не утюг, кто-то помельче, из тех вечных шакалов, кто кормится у чужой воды и подбирает чужую добычу. Оно шло на звон, ровно и жадно, по прямой линии к заглаженному раскопу. На воду. На слепней. На меня.

Бежать с одной рабочей рукой и пустой флягой было некуда. Зато теперь у меня была не только пара голых кулаков. Я перехватил своё импровизированное копьё из скорпионьего жала правой рукой, намертво упёр тупой конец в песок у бедра и выставил остриё навстречу — так, как никто меня в приюте не учил, но как само идеально легло в ладонь. И в тот короткий миг, когда тварь юркнула в густую чёрную тень между грядами и пропала из глаз, я вдруг — непонятно как — всё равно точно знал, где она. Не услышал. Не увидел. Просто знал нутром: вот тут, в трёх шагах, забирает влево, готовится к прыжку. Я даже не успел этому толком удивиться.

Она прыгнула — на звон собственных лап по песку, на горячий запах крови. Я не метнулся навстречу и не отпрянул в ужасе. Я просто держал жало в той единственной точке, куда она летела, и пустил её на остриё сам. Длина копья сделала то, чего никогда не сделал бы кулак: достала тварь там, докуда её клыки ещё не дотягивались. Жало с хрустом вошло во что-то мягкое прямо под горлом. Тварь дико забилась, насаженная на древко, зло хлестнула лапами по древку — и тяжело обмякла, повиснув на копье всей дурной тушей.

Я резким рывком выдернул жало, отступил на шаг и стоял, тяжело дыша, глядя на дохлую тварь на песке и на дрожащее в руке копьё. Вот, значит, как. У меня появилась не только длина. У меня появились те самые заветные два шага между мной и чужими зубами, которые отделяют живого человека от ужина.

Слепни, лишившись и влаги, и нежданного куска свежего мяса, ещё покрутились дурным звенящим облаком над заглаженным местом, потеряли интерес и с недовольным гудением разлетелись в разные стороны.

Металлический звон стих. Мёртвая тишина вернулась.

Правило третье, мысленно записал я в свою воображаемую тетрадь, пытаясь унять колотящееся о рёбра сердце: слепни феноменально знают мокрое. И сдают его с потрохами первому встречному хищнику. Нашёл воду, раскопал — не расслабляйся. Смотри, кто прилетел на угощение, и быстро думай, кто на этот звон придёт следом, чтобы поужинать тобой.

Правда, из этого правила торчал и весьма полезный обратный конец: если слепни знают мокрое — значит, по скоплениям слепней в теории можно искать воду. Увидел звенящее облачко над пустым, казалось бы, местом — смело копай, там точно влага.

Хорошая мысль. Из тех дельных мыслей, что исправно кормят и поят. Жаль только, что кормить она в этой проклятой пустыне может далеко не одного меня: всё, что здесь ползает, летает и звенит, кто-то более крупный и зубастый наверняка уже выучил до меня. Причём выучил с того конца пищевой цепочки, где находятся клыки и жвалы.

А вот про то, как именно я на самом деле нашёл здесь воду, я не стал мысленно записывать ни в какие правила. Даже самому себе не проговорил это до конца, трусливо обрывая мысль на полуслове.

В нашем приюте ходила одна примета. Глупая, бабкина, деревенская: назовёшь свою удачу вслух по имени — обязательно спугнёшь, сглазишь навсегда. Я в приметы отродясь не верил, считал их уделом слабаков. Но сейчас… У меня впервые в моей никчёмной, битой жизни завелось что-то своё. Что-то, чего гарантированно не было больше ни у кого из тех, с кем я сюда приехал. И я совершенно не собирался произносить это вслух. Ни здесь, в пустоте Песков, ни, тем более, там, в реальности, в белых чистых кабинетах, где гладкие сытые люди пишут аккуратные бумаги.

Я слишком хорошо знал, как это обычно бывает у «одарённых». Слышал от старших пацанов, от того же Брама в курилке, из вторых, третьих, пятых рук. На очередной поверке после погружения к тебе подходит чин в халате и ласково спрашивает, что ты умеешь делать за Вратами. Ты по дурости и гордости хвастаешься. Они кивают и записывают всё в толстую папку.

А потом эту папку читают люди в высоких кабинетах, которых ты никогда в жизни не увидишь. И дальше вся твоя жизнь неумолимо едет по их бумажной записи, как гружёный товарный вагон по переведённой стрелке. Окажется твой дар полезным — тебя заберут служить до конца дней в какую-нибудь закрытую шарашку, превратив в безотказный инструмент. Окажется опасным или непонятным — заберут ещё дальше, в такие глубокие подвалы, откуда не возвращаются даже в виде пепла.

И никто пока не объяснил мне, по какой именно строке в их табелях идут зубы, которые ноют к подземной воде.

Вот пусть и не объясняют. Перебьются. Без имени, без ярлыка и казённой записи это странное чутьё останется только при мне.

К «вечеру» — точнее, по степени абсолютной мышечной усталости, так как других, нормальных часов со стрелками у меня тут пока не водилось — я выбрал самую высокую и крутую гряду чёрного песка в округе и полез на неё. Перед ночёвкой на открытом месте всегда полагается осмотреться. Это была ещё одна наука, которой меня никто из инструкторов не учил, но которая прекрасно выучилась сама собой, быстро и намертво. Телесное чутьё.

Подъём по сыпучему, уходящему из-под ног чёрному склону с одной рабочей рукой оказался удовольствием сильно ниже среднего. Дважды я не удерживал равновесие и с тихим злым матом съезжал обратно, собирая спиной целые лавины песка. Один раз так неудачно приложился опухшей левой кистью о скрытый под песком камень, что пришлось пересидеть минут десять, кусая губы до солоноватой крови и баюкая пульсирующую конечность.

Зато когда я всё-таки выполз на гребень, вид открылся такой, что стоил всех мучений. Чёрные застывшие волны тянулись до самого края мира. Далеко позади еле угадывался неровный, изломанный горб мёртвого города… А впереди был свет.

Я не поверил глазам. Сначала решил, что это бред обезвоживания.

Очень далеко, у самого горизонта, там, где чёрное небо намертво сливалось с чёрным песком, в кромешной темноте стояла тонкая, невыносимо яркая жилка света. Она стояла, мелко дрожала, как натянутая струна… и вдруг погасла. Отрезало.

Я торопливо моргнул. Точно, решил я, глаза изголодались по нормальным цветам в этой серо-чёрной палитре и теперь выдумывают мне красивые сказки.

И тут она вспыхнула снова. Ровно в том же самом месте. Такая же ослепительно тонкая, пронзающая мрак от промёрзшей земли до самого неба.

Это походило на молнию. Только бьющую наоборот — из земли вверх. И абсолютно без грома: с такого немыслимого расстояния звук бы сюда всё равно не докатился, увяз бы в песках.

Вспышка. Долгая, вязкая темнота. Вспышка — снова там же, ни на волос не сдвинувшись в сторону.

Я решил проверить промежуток на третий раз. Способ у меня был свой, по-нищенски простой, но надёжный: от одной вспышки до следующей я начал заново обматывать стёртую ногу сырой портянкой. Не торопясь, методично, с правильной заправкой края под лодыжку. Вспышка. Закончил. Потом, для верности, размотал и засек время ещё раз — тот же самый результат, ровно одна намотанная портянка и крошечный довесок на узел.

Промежутки между ударами света были идеально равными, секунда в секунду, один в один. Кто-то там, у горизонта, бил в мёртвую землю ослепительным светом. Размеренно, методично, как огромная машина, и ни разу не сбивался с ритма.

Я стоял на коленях на вершине гряды и просто смотрел. Радость не пришла. Пришла только крупная, неконтролируемая дрожь в коленях и злое, едкое облегчение. Наконец-то в этом проклятом мире появилось хоть что-то, куда можно было идти. Даже если до этого далёкого «куда» я успею высохнуть, сдохнуть и превратиться в мумию три раза подряд.

«Идите к столбу света», — монотонно бубнил Веллер на инструктаже. Охотно, господин инструктор. Столба, правда, здесь не было и в помине. Был только этот ровный, терпеливый, пульсирующий свет — единственный живой пульс на всю мёртвую тьму вокруг. Если на этой изнаночной стороне Песков вообще существовал выход к своим, он стоял именно там, где сейчас била эта тонкая жилка.

А ещё у меня неожиданно появились часы.

Вспышка, темнота, снова вспышка. Пески, оказывается, умели тикать. Теперь можно было хоть как-то мерить путь, отсчитывать отрезки привалов, планировать жалкие крохи сна. Можно было сказать себе: «Я пройду ещё три сотни вспышек и упаду» — и это уже что-то значило. Это был настоящий план.

Жилка света стояла наискось от линии песчаных гряд. Прикинув углы, я понял: если упрямо идти вдоль волн и на каждом гребне забирать чуть левее, рано или поздно выйдешь точно на неё. Сколько идти? По прямой математике выходило страшно много, до тошноты. Свет был мал, как крошечная трещинка в раскалённой печной дверце. Дней десять пути? Пятнадцать? С флягой, в которой плещутся два жалких глотка тухлой воды, об этих сроках стоило думать крайне осторожно, короткими, мелкими мыслями. Желательно мыслями длиной не больше чем в один тяжёлый шаг.

Но зато теперь у моей дороги был конкретный конец. Шаги те же, песок всё тот же, фляга всё такая же безнадёжно пустая. Но идти к свету, зная цель, было для головы куда проще, чем просто брести наугад прочь от мертвого города.

Я досмотрел до следующей ослепительной вспышки, чтобы намертво запомнить нужное направление по изгибам ближайших гребней, и начал осторожно спускаться в низину, страхуясь обломком камня.

На середине склона я остановился и по старой дворовой привычке оглянулся назад.

Внизу. У самого подножия моей гряды, в полусотне шагов подо мной, на ровном чёрном песке стоял маленький силуэт.

Неподвижный. Тонкий. Абсолютно тёмный на фоне песка — я бы не разглядел его очертания вовсе, если бы не смотрел сверху вниз.

Он стоял, повернувшись лицом сюда. Ко мне. И не прятался — впервые за всё это долгое, изматывающее время он даже не пытался слиться с тенями или нырнуть за спасительный гребень. Как будто после долгого ночного наблюдения наконец-то решил, что этот хромой кусок мяса вполне годится для официального знакомства.

Очередная вспышка на горизонте мигнула — далёкая, слабая, рассеянная, но ровно на один гулкий удар сердца чёрный песок внизу стал на полтона светлее.

Когда мои глаза снова привыкли к вернувшейся темноте, силуэта внизу уже не было. Ни звука ухода. Ни шороха. Только пустой песок.

Ночь я провёл под грядой, зарывшись в песок по плечи — так теплее. Этому нехитрому ремеслу меня научили ещё лоденские чердаки, где от ночных сквозняков спасались только в кучах гнилого тряпья или под чужим боком. Здесь чужого бока не предвиделось даже в самых смелых мечтах, а тряпьём служила собственная пропылённая куртка, поэтому я просто ввинтился в склон, как больной дождевой червь. Песок холодил. Он был колючим, жёстким, он лез в уши, забивался под воротник и противно скрипел на зубах при каждом неудачном сглатывании. Удовольствие, прямо скажем, сильно ниже среднего, но выбирать в Песках не приходилось: либо мёрзни на ветру, либо терпи скрип. Спал я кусками, вполглаза, постоянно проваливаясь в липкую, тяжёлую дрёму и тут же, с судорожным вздохом, выныривая обратно. После маленького силуэта у подножия бархана, который мерещился мне теперь в каждой движущейся тени, сон шёл туго.

Раза три я просыпался от частого, панического стука собственного сердца. Оно колотилось где-то высоко в горле, гулко и мерзко, мешая дышать. Я лежал, зажмурившись, боясь пошевелиться или лишний раз втянуть носом стылый воздух, и слушал пустыню. Пустыня молчала. Это было не то расслабленное молчание, когда вокруг просто никого нет. Это было напряжённое, звенящее молчание замершей перед прыжком твари. Силуэт не возвращался. Или, что гораздо хуже, приходил так, что я не слышал. Об этом втором варианте я старался не думать лёжа, потому что от него нестерпимо тянуло вскочить, отряхнуться и бежать куда глаза глядят, спотыкаясь о камни. А бежать в Песках ночью — верный способ стать сытным кормом для тех, кто видит в темноте лучше тебя и не ломает ноги на бегу.

До «утра», пока небо над грядами не начало наливаться грязной, пыльной серостью, я гонял в голове одну и ту же задачку. Простая, в сущности, арифметика. На уровне приютской школы. Из тех паскудных задачек, что решаются только собственной шкурой.

Дано: жилка света у горизонте. Тот самый столб, к которому нам велели идти смотрители врат. Идти до неё, по самым добрым и щедрым прикидкам, дней десять. Скорее — значительно больше: добрые прикидки в этом проклятом месте дохли первыми, ещё на этапе составления в уме. Я мерил расстояние слезящимися, воспалёнными глазами, понимал, что ни черта в этих одинаковых барханах не смыслю, и мысленно накидывал сверху ещё пару-тройку дней. Просто для верности.

Ещё дано: моя фляга, в которой уныло плещется ровно два глотка. Яма, если над ней попотеть, даёт глоток за час изматывающей работы жгутом, и это только пока мокрое песчаное гнездо не выжато досуха. Человеку в дороге надо глотков пять в день. Минимум. Иначе он перестаёт быть человеком в дороге, колени у него подкашиваются, распухший, как губка, язык забивает глотку шершавой пробкой, и он становится живописной приметой на обочине. Безымянным костяком, по которому следующие неудачники будут сверять маршрут.

Вопрос: сколько раз я успею пожалеть, что не родился наследником лоденского банкира, прежде чем окончательно высохну на этом марше?

Задачка не решалась. Условия никак не сходились с ответом. С ямами я мог жить — сидеть на месте, как терпеливый стервятник на падали, раскапывать песок, выжимать влагу по капле, звеня слепнями на всю округу и нервно вздрагивая от каждого шороха. Но не идти. Для дороги нужен запас, крепкий, надёжный запас в булькающей таре, а для запаса — тара и большая вода разом. Тара и большая вода в этой бескрайней пустоши существовали в одном-единственном известном мне месте.

Под тяжеленной плитой. У колодца. В мёртвом городе, где кто-то маленький ходит след в след, не оставляя шума, а кто-то большой и хозяйственный складывает кости кучками по углам.

— Ну что, — сказал я фляге, поболтав её у самого уха. — Домой?

Фляга булькнула двумя последними глотками. Звук получился жалкий, сиротский. Возражений по существу она не имела.

Перед обратной дорогой я наведался к своей яме. Раскопал тщательно заглаженное с вечера место, обдирая ногти о мелкие, острые камешки, дождался, пока на самом дне углубления снова проступит тёмное, маслянистое пятно, и принялся за работу. Тряпка, песок, жгут. Скрутить, надавить, выжать. Отработал скруткой ещё четыре глотка: два сразу в себя, два бережно слил во флягу. Слепни прилетели уже на втором отжиме — куда же без них, эти крылатые твари чуяли влагу вернее любой лозы в руках деревенского знахаря. Я уже не дёргался и не пытался от них отмахиваться. Просто работал под их монотонный, зудящий звон, быстро, по-воровски, стиснув зубы и стараясь дышать через раз, чтобы не терять влагу изо рта. Ушёл я раньше, чем звон набрал силу и превратился в густой, привлекающий хищников гул.

Яму закопал тщательно. Заровнял ладонью каждый бугорок, валун-метку проверил, легонько пнув его носком ботинка — сидит крепко, не сдует. Кубышка работала. Медленная, звонкая, грязная — но моя собственная.

Четыре глотка во фляге. Тяжесть на поясе, смешная для любого, кто хоть раз видел полноводную реку или стоял под проливным дождём. Но здесь она грела бедро не хуже раскалённой печки. Я поймал себя на том, что иду по утреннему холодку и скалюсь в дурацкой, счастливой улыбке. В Лодене за такую воду, мутную и густо пахнущую прелой землёй, не дали бы и медной монеты в базарный день. А здесь я шёл с настоящим богатством на поясе и всё время нервно проверял пробку огрубевшими пальцами — не открутилась ли, не протекает ли драгоценная влага на песок.

Обратная дорога заняла полдня чистого хода. Солнце, или то белесое, размытое пятно, что его заменяло за слоем вечной пыли, висело ровно над головой, выжимая из меня скупой, липкий пот. Ноги вязли в сыпучем песке, икры сводило от напряжения. Я шёл, стараясь ступать ровно, ставить ногу на всю стопу, беречь сбитое дыхание и пореже смотреть на горизонт, который издевательски не приближался ни на шаг. Этот переход принёс мне одно открытие из разряда приятных — огромная редкость в здешних краях, заношу в личную коллекцию чудес, где-то между тем, что я ещё жив, и тем, что у меня есть оружие.

На полпути, немного в стороне от моего прямого маршрута, над ровным, ничем не примечательным пустым местом висел знакомый мерзкий звон. Слепни. Целое облачко жирной, переливающейся зеленью мошкары толклось низко над песком, где на глаз не было вообще ничего: ни ямы, ни влажного тёмного пятна, ни дохлой выпотрошенной ящерицы. Просто кусок гладкой пустыни.

Для всех нормальных людей — ничего. А для меня, с моим недавно выученным правилом третьим — там была вода. Слепни знают мокрое. Это их хлеб, их вера, их проклятый компас. Они и без меня его отлично знали, просто раньше я был слишком туп и занят собственным выживанием, чтобы уметь читать их доносы.

Я не стал копать. Во-первых, время поджимало, жажда уже начинала легонько, но настойчиво царапать сухое горло. Во-вторых, звенеть на всю пустыню второй раз за день, привлекая внимание всего, что тут ползает, скользит и ходит на разном количестве лап, мне совершенно не хотелось. Я просто запомнил это место. Впечатал его в память намертво, выжег калёным железом: третья гряда от моего косого камня, вершина похожая на сгорбленную стариковскую спину, ровная плешь под ней, заметная по двум валунам, нелепо лежащим друг на друге.

Запасная яма. Моя невидимая кубышка на чёрный день — чернее нынешнего, если такие вообще бывают в природе и не ведут сразу в гроб. Дёсны, кстати, тоже молча согласились поучаствовать в разведке: у самой плеши под ними противно и тягуче заныло. Два независимых доносчика, слепни и собственные зубы, указали на одно и то же место. В любом суде это сошло бы за неопровержимое доказательство.

Второе открытие лежало в неглубокой ложбине у самого подступа к городу, куда я добрался, когда серость небес стала гуще и тяжелее. И было оно из разряда крайне полезных, но совершенно безрадостных.

Кости. Не аккуратной, собранной чьими-то заботливыми руками кучкой, как в городских руинах, а россыпью. Старой, полузанесённой песком и выбеленной местным солнцем до состояния хрупкого мела. Крупный, мощный костяк. Череп с лошадиную голову, только раза в два массивнее и тяжелее на вид, с обломанными толстыми рогами у самого основания. Рядом — второй такой же, чьи выгнутые рёбра торчали из бархана, как шпангоуты давно сгнившей на берегу лодки.

Вьючные твари. Здесь когда-то лёг караван — или то жалкое подобие, что от него оставалось к моменту, когда измученные животные добрались до этого места и рухнули, чтобы больше не встать.

Я подошёл ближе, стараясь ступать мягко и не тревожить песок вокруг. От костей не пахло ничем, кроме древней, сухой пыли. Между рёбер первого костяка, в окаменевших, намертво спекшихся складках истлевшей упряжи, я заметил тусклый блеск. Порылся пальцами, обдирая кожу о сухую шершавую кость, и с трудом вытащил находку. Бронзовое кольцо. Густо покрытое слоем зелени, тяжёлое — родной брат-близнец тех колец, что торчали в каменных плитах у поилки в мёртвом городе. А к нему намертво прикипел моток широкого ремня.

Кожа задубела до состояния камня, превратившись в дерево, стала твёрдой, как хорошая дубовая доска. Я сел на корточки, уложил ремень на колено и принялся его разминать. Гнул туда-сюда с хрустом, ломая сухую корку, сбивал наросший песчаный панцирь ногтем, рискуя его сорвать. Руки ныли от напряжения, покалеченные пальцы левой стреляли болью, но я не останавливался.

И кожа поддалась. Она ожила, потеплела под настойчивыми пальцами, неохотно вернула себе часть прежней гибкости. До верёвки мечты из снаряжения лоденского стражника ей было бесконечно далеко. И всё-таки — передо мной лежали три полновесных шага крепкой, надёжной, многослойной вязи. В моём нынешнем походном хозяйстве, где всё имущество, кроме штанов и куртки, носится на шее или болтается на поясе, три шага ремня — это не просто полезная вещь. Это снасть. Это несметное богатство.

Я снял с костяка всё, что снималось и не рассыпалось в прах от одного прикосновения, аккуратно смотал ремень и сунул за пазуху, поближе к телу. Потом встал и коротко поклонился огромному рогатому черепу. Привычка кланяться мёртвым, похоже, приживалась во мне намертво. Грабёж тех, кому уже ничего не нужно, перестал смущать меня где-то между шестьдесят восьмым, с которого я без зазрения совести снял ботинки, и вторым глотком мерзкой скорпионьей жижи. Здесь всё брошенное добро было бесхозным наследством. Я никого не убивал ради этих вещей. Я просто оказался ближайшим родственником, вовремя пришедшим на делёжку.

А ещё эта ложбина с мёртвыми тварями рассказала мне кое-что совершенно даром, без подвохов и загадок.

Караваны здесь когда-то ходили. Это твёрдый факт. А караваны, обременённые ценным грузом и грузными животными, не бредут наугад от одной грязной пересохшей ямы к другой. Они идут строго от воды к воде — это знает любой сопляк, который хоть раз стоял у лоденского тракта и смотрел на торговцев.

Выходило, что колодец в мёртвом городе — это не просто дыра в земле. Это станция на старой, давно забытой, но надёжной дороге. Вода под тяжёлой каменной плитой стояла там задолго до меня, задолго до шестьдесят восьмого. И тем больше у меня было причин вернуться туда прямо сейчас и эту воду взять. Любой ценой.

К городу я вышел с той же стороны, что и в первый раз, ориентируясь по приметным щербатым камням и ожидая увидеть собственные старые следы.

Вернее — туда, где моим следам полагалось быть.

Следы исчезли.

Я остановился как вкопанный, не веря собственным глазам. Они не оплыли от ветра, не затянулись текучим песком, как бывает при пыльной буре. Они именно исчезли. Поперёк всей моей старой, чёткой цепочки шагов, тянувшейся от гряды до первых разрушенных домов, лежала полоса глаженого песка.

Широкая. В добротную монастырскую дверь шириной, а местами и во все крепостные ворота. Песок в этой полосе был выглажен до идеального матового блеска, словно по нему прошлись огромным чугунным утюгом, вдавив каждую песчинку, заставив их лечь ровным, мёртвым слоем.

Я уже знал одну узкую полосу — ту, шириной в ладонь, от слепой твари-утюга, что ходит на звук и режет песок, как нож масло. Эта была совершенно другая. Вдесятеро шире. И, что самое жуткое, она не просто шла куда-то по своим тёмным делам — она работала. Целенаправленно. Моя цепочка следов была стёрта вся, от первого отпечатка каблука и до последнего, а рядом, у косого камня, так же начисто стёрта и другая цепочка — маленькая, неглубокая, в мягких тканевых обмотках. Цепочка моего безмолвного провожатого. Его следы эта чудовищная полоса не просто пересекала мимоходом. Она прошла по ним вдоль, аккуратно, методично, не пропуская ни единой вмятины.

Я присел на корточки у самого края выглаженной полосы, и волосы у меня на затылке зашевелились сами собой, превращаясь в ледяные колючие иголки. Полоса огибала валун.

Понимаете? Огромный камень стоял совершенно нетронутый, ни единой царапины на боку, а песок вплотную к нему был выглажен ровной, идеальной дугой. То, что оставляло эту широченную дорогу, прекрасно видело, куда оно идёт. Или знало это заранее.

И при всём при этом — я не поленился, обошёл проклятую полосу из конца в конец, рискуя в любую секунду наткнуться на её хозяина — нигде, ни в одном месте на её лоснящейся поверхности не было ни единого следа того, кто её оставил. Ни отпечатков когтистых лап, ни борозд от тяжёлого брюха, ни глубокой колеи от волочащегося хвоста. Ни-че-го. У этого гигантского следа не было шагов. Просто выглаженный прессом песок.

Что-то здесь ходило и стирало. Стирало следы живых — мои грубые солдатские ботинки и мягкие обмотки моего маленького провожатого. Делало это обстоятельно, без суеты и спешки, как нанятая за мелкую монету уборщица выметает мусор после закрытия грязного кабака.

Зачем кому-то стирать следы в пустой пустыне? Я знал два ответа, оба сугубо дворовые, выученные ещё в раннем детстве. Стирают за собой — чтобы не нашли и не вздёрнули на ближайшем суку. И стирают за другими — чтобы не нашли другие, более сильные стервятники. Кто в этой бескрайней пустоши мог искать нас по следам? И кого наша старательная уборщица решила оставить с носом, лишив добычи?

Думать об этом было одновременно очень страшно и совершенно бесполезно. Мой самый нелюбимый сорт вопросов, от которых только ноет голова и противно сосёт под ложечкой.

Был и третий ответ, совсем уж нехороший, отдающий откровенным безумием, и он пришёл мне в голову, когда я уже выпрямился, разминая затёкшие колени. Так стирают написанное. Будто мы с маленьким провожатым были досадной ошибкой, грязной кляксой в чужой, чистовой тетради, и кто-то большой и аккуратный просто прошёлся по странице огромным ластиком, возвращая всё в первозданный, чистый вид. Я мысленно приказал этому ответу заткнуться и встать в самый конец очереди. Очередь из страшных мыслей в моей голове уступала по длине разве что лоденской очереди за бесплатной похлёбкой в голодный год.

И тут полоса передо мной шевельнулась.

Не ветер — ветра в Песках не водилось вовсе, воздух стоял неподвижно. Сам край выглаженного песка пополз вперёд, удлиняясь прямо у меня на глазах, вминая в матовый блеск ещё пядь барханного склона. Медленно, ровно, без единого звука. Оно работало прямо сейчас. Здесь. В двух шагах от меня.

Подумать я не успел — тело решило само, как тогда, на крик сорок первого. Копьё в правой руке метнулось вперёд, и я с яростным выдохом всадил жало в наползающий край полосы — туда, где должно было быть хоть что-то: спина, бок, хребет, любая твёрдая плоть, которую можно проткнуть остриём.

Жало вошло в песок. И не встретило ничего.

Ни хруста пробиваемого панциря, ни упругого сопротивления хитина, ни мягкого, податливого мяса. Остриё ушло в выглаженную крупу, как в воду, как в глухую пустоту, — и там, под ней, не было никого. Только песок. Холодный, плотный, мёртвый песок, который сам себя гладил и полз дальше, не заметив ни меня, ни моего отчаянного удара. Полоса спокойно обтекла торчащее из земли древко, как ручей обтекает камень, выгладила песок вокруг него — и потекла себе дальше, к следующему валуну, огибать.

Я выдернул жало и попятился, чувствуя, как по хребту растекается ледяная жуть — совсем не та, что нападала при виде бронированного скорпиона или хищной борозды. Тех можно было ударить. У тех было тело, было уязвимое место, был шов, в который с хрустом входит остриё. А это бить было некуда. Нечего. Враг без тела, без хребта, без пульсирующего горла. Копьё, которым я так гордился со вчерашнего дня, вся моя добытая кровью длина и острая бронза — против него они стоили ровно столько же, сколько голые кулаки против слепой борозды. То есть нисколько.

Руки чесались хоть что-то сделать — ударить, достать, проткнуть насквозь, — а доставать было нечего. И впервые мне в голову заползла нехорошая, стылая мысль. О том, что острого края, длины и злости тут, в Песках, мне однажды не хватит. Что против иных здешних тварей понадобится что-то совсем другое — чему у меня пока нет ни оружия, ни названия, ни даже самой смутной догадки.

Я переступил оставшуюся за ней полосу, до боли затаив дыхание. Нога на гладком, лоснящемся песке утонула точно так же, как в обычном — никакого скрытого провала, никакого зубастого капкана. Обычный песок. Я хрипло выдохнул и пошёл к мёртвому городу, оглядываясь через каждые десять шагов так резко, что едва не сворачивал себе шею.

В городе меня ждала вторая загадка, и, клянусь, она понравилась мне ещё меньше первой.

Колодезный двор был выметен дочиста.

До самого двора я добрался своим прежним, проверенным порядком, не отступая от него ни на волос: кинул черепок далеко вперёд, выждал тишину до противного звона в ушах, сделал быструю, приземистую перебежку от тени к тени. Город, казалось, не изменился ни на йоту. Те же слепые, выкрошенные временем проёмы окон, тот же пыльный бронзовый таз в пороге одного из домов; я обошёл этот таз по широкой дуге, с самым искренним и глубоким уважением к чужой собственности. У дома с провалившейся крышей я специально задержался и заглянул с улицы, прячась за косяком: кости лежали аккуратной кучкой, в точности как лежали вчера. Пересчитывать я их не стал — решительно не до того было.

Я даже не сразу понял, что именно не так впереди. Встал на пороге знакомого двора, привычно бросил очередной черепок — звук получился короткий, глухой, — вошёл по каменным плитам, ступая мягко, с носка, и просто почувствовал кожей: что-то не то. Воздух другой. Вид другой. Запах изменился.

Потом до меня дошло, и я замер, добела вцепившись рукой в шершавый дверной проём.

Скорпион исчез.

Огромная, шипастая туша размером с откормленную собаку, которую я три дня назад вскрыл, выпотрошил и оставил гнить на безжалостном солнце, — исчезла вся, целиком, до последней блестящей роговой пластины. Исчез отрубленный тяжёлый хвост с ядовитым жалом, который валялся отдельно, у самой поилки. Исчезли тёмные, насквозь пропитавшие песок пятна, где я, давясь тошнотой, выдавливал из раны густую липкую кровь. Исчезли даже мелкие крошки разбитого панциря и мой расколотый черепок-нож, геройски погибший в том бою. Песчаный нанос у самого каменного венца колодца, перепаханный нашей дракой так, что живого места не оставалось, теперь лежал ровный, идеально приглаженный, с аккуратными мелкими бороздками по краям. Словно кто-то огромный прошёлся по нему густым гребнем.

Двор прибрали. Тщательно, с дотошной любовью к порядку.

Только два предмета остались на своих местах во всём этом мёртвом великолепии: неподъёмная плита на колодце — и шестьдесят восьмой. Он сидел, неловко привалившись к каменному венцу, запрокинув голову к небу, в точности как сидел. И его личная, узкая полоса выглаженного песка была не тронута. Наша таинственная уборщица обошла мёртвого человека брезгливой стороной. Тушу твари она забрала, зловонную кровь стёрла без следа, а его — нет.

— Тебя тут, я погляжу, уважают, — сказал я ему очень тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Или брезгуют. Ты уж не обессудь, дружище, не обижайся. Я в местных обычаях пока не разобрался.

По спине у меня, прямо под грязной рубашкой, ходил холодный, колючий сквозняк, и я его не гнал прочь: пусть ходит, он сейчас по делу, отрезвляет. Город, который сам прибирает за собой, забирая трупы монстров и выглаживая дворы, — это город, в котором кто-то живёт. Кто-то очень большой, сильный и болезненно аккуратный. Просто живёт он совсем не так, как мы с шестьдесят восьмым, и я очень, предельно искренне надеялся не выяснять в ближайшее время, как именно.

Однако работать надо было всё равно. Жажде, раскалёнными когтями грызущей моё горло, было абсолютно плевать на загадки, невидимых уборщиц и выглаженный песок. Она требовала своего.

За рычагом я сходил на самый отшиб города, к своему старому сараю без крыши. Ещё в ту, первую, страшную ночёвку я приметил там отличный дверной брус — длинный, толстый, в полтора моих роста. Совершенно сухой, но на удивление крепкий: старая глина с него давно осыпалась, обнажив серую, как камень, древесину, а сердцевина звонко гудела под ногтем, не крошась. Выломать его из стены одной здоровой рукой и левой, которая после укуса всё ещё годилась только на четверть нормального хвата, оказалось каторжной работой на добрую половину «утра». Я раскачивал упрямую стойку, расшатывал пересохшее глиняное гнездо у основания, упирался здоровой ногой в крошащуюся стену и ругался ядовитым, злым шёпотом на трёх языках. Два из них я, кажется, выдумал прямо там, на месте, от натуги. Когда брус наконец сдался и с протяжным сухим хрустом подался, я сел вместе с ним прямо в пыльный песок, в обнимку, тяжело дыша. Какое-то время мы так и лежали вдвоём и тупо смотрели в низкое серое небо. Хорошее было мгновение. Тихое. Если подумать, с этим брусом мне вообще везло в жизни куда больше, чем с большинством двуногих.

Тащить его к колодцу пришлось волоком, через две пустые, гулкие улицы. Я обмотал толстый конец оторванной от рубахи тряпкой, чтобы он не гремел предательски по каменным плитам, перехватил его ремённой вязью, снятой с костяка — вот и пригодилась снасть, в первый же день, окупила себя с лихвой. И всё равно, каждые десять шагов я замирал, вжимаясь в холодные стены, и слушал. Город молчал в ответ. Город слушал меня. Мы делали это по очереди, играя в какую-то жутковатую игру, и я начинал к такому распорядку понемногу привыкать.

Добравшись до колодца, я первым делом примерился, сбросив свою тяжёлую ношу. Массивная плита лежала краем на самом каменном венце, и между ней и холодным камнем зияла кривая щель — в палец толщиной, не больше. Брус в эту щель входил, я проверил: с трудом, с натужным скрипом обдирая бока, но протискивался. Дальше начиналась простая, как удар кулаком, наука. Та самая, про которую мне когда-то толковала Сандра со слов своего покойного брата: рычаг любит длинное плечо. Подложить под брус подходящий камень-опору, просунуть конец в щель, налечь на дальний край всем своим весом, вдавливая его в землю, — и тяжеленная плита должна пойти вверх. Деваться ей будет просто некуда.

Первая попытка вышла комом, позором на мою преждевременно седую голову. Я торопливо завёл брус в щель и налёг на него грудью без всякой опоры, по-глупому, надеясь на дурную юношескую силу. Старое дерево только упруго спружинило, застонав натужно, плита даже не шелохнулась, презрительно оставшись на месте, а острые края щели сжевали край моего бруса в мелкую труху. Рычагу нужна точка, дубина ты лоденская — наука покойного Михеля, пересказанная Сандрой, всплыла в голове её ровным, безразличным голосом, звучащим в такт дорожным стыкам: «Камень стонет туда, куда упадёт; подкладывай опору под самый груз, не ленись».

Я послушно подложил гранёный, тяжёлый обломок — мой старый боевой камень, которым я когда-то промахнулся по твари, пригодился и тут. Подбил его пяткой вплотную к каменному венцу, чтобы не скользил на гладком. Завёл сжёванный конец бруса заново, поглубже, под самое каменное брюхо плиты, упёрся ботинками в песок и повис на дальнем конце, вкладывая в рывок весь свой скудный вес и всю накопленную злость.

Плита пошла.

Честное слово, она пошла. Тяжело скрипнула, словно жалуясь на грубое обращение, и приподнялась над венцом на палец, затем на полтора. Из расширившейся щели мне в лицо дохнуло настоящим, глубоким подвальным холодом. Влажным, густым, пахнущим мокрым камнем и спасительной глубиной. У меня от этого запаха чистой воды так свело челюсть, что заныли зубы.

А потом моя левая рука сказала своё тихое «всё». Повреждённые пальцы разжались сами собой, не выдержав чудовищного напряжения. Брус выстрелил вверх, больно ударив меня по рёбрам, плита рухнула обратно с коротким, гулким ударом, отбившим мне ладонь, и я тяжело осел на плиты рядом. Сидел, баюкая пульсирующую болью левую руку на животе, и хватал ртом сухой воздух. Звук удара камня о камень ушёл гулять по мёртвому городу, отражаясь от пустых стен. Я слушал его, замерев, до последнего, самого слабого отзвука. Долго слушал, забыв про ноющие рёбра. Никто не пришёл бить меня по голове за поднятый шум.

Стиснув зубы, я попробовал ещё дважды, с перестановками. Совал рычаг глубже, рискуя его намертво защемить. Перекатывал камень-опору, ища лучший угол для упора. Заводил брус с другого края венца, где щель казалась чуть шире. На третьей, самой отчаянной попытке догадался подкладывать в расширяющуюся щель мелкие плоские черепки по мере подъёма — самодельные клинья, чтобы неподъёмная плита не садилась обратно до самого конца, когда силы кончатся. Выиграл таким образом жалкие полпальца зазора. Плита теперь висела, тяжело опираясь на мои хрупкие клинья. Из щели ощутимо тянуло восхитительным холодом и водой, и где-то далеко внизу, во мраке колодца, гулко капнуло.

Один раз. Плюх. Это было слишком громко для такой малости, звук ударил по натянутым нервам почище городского набата.

Дальше ситуация зашла в глухой тупик. Нужно было либо намертво держать рычаг, навалившись на него всем телом, и подкладывать клинья одновременно — задача для трёх рук, по моим скромным подсчётам, — либо рвануть плиту разом вбок, на себя, сбросив её с венца общим весом двоих крепких парней. У меня не было в запасе ни третьей руки, ни второго веса. Я повисел на своём брусе ещё раз, до кровавых искр в глазах и противного хруста в позвоночнике, выиграл ещё ничтожную четверть пальца, засунув новый черепок, и окончательно понял, что следующая подобная попытка добудет мне отличную грыжу вместо питьевой воды.

Под плитой была вода. Теперь я знал это наверняка, уже не слепой верой измученного жаждой путника: я знал это ушами и носом. Холод, густая влага, та единственная, драгоценная капля. Она стояла там, в темноте, может быть, всего в трёх локтях подо мной. Целый чёртов колодец чистой воды — на недели пути, на любую, самую вместительную флягу, на саму жизнь. И поднять плиту было в моих силах — мой рычаг работал, подложенные клинья держали вес, не хватало сугубой малости.

Второй пары рук. Одной целой, не покалеченной левой. Одного человека — да кого угодно, любого, хоть самого завалящего и трусливого оборванца.

Смешно. Всю свою лоденскую жизнь я искренне гордился тем, что мне никто не нужен. Я сам добывал еду, сам дрался в грязных подворотнях за медяки, сам штопал рваную куртку. Я был одиночкой до мозга костей. И вот вам блестящий итог этой гордой, независимой жизни: сижу грязный, злой, с отбитыми рёбрами над спасительной водой, которую не могу взять один, и мысленно торгуюсь с мёртвой пустыней, умоляя, чтобы она выдала мне напарника. Любого. Я был согласен даже на разговорчивого.

— Эх, шестьдесят восьмой, — сказал я вслух трупу, сидевшему у камня. Голос прозвучал хрипло, сорванно. — Ну что ж ты так не вовремя поторопился помереть. Подождал бы недельку, а? Сидели бы мы сейчас с тобой вдвоём, пили бы колодезную от пуза, как приличные люди в трактире.

Ответа не последовало. Я убрал брус с глаз долой — уложил его вдоль каменного венца, тщательно присыпал песком со двора. Хорошая вещь в этом вымершем городе стоила дороже золота, и оставлять его лежать на виду, как приманку, я не собирался. Клинья из щели под плитой я вынимать тоже не стал. Пусть тяжёлый камень держит мои отвоёванные полпальца выигрыша; когда приду со вторыми руками — продолжим ровно с этого места. Ни шагу назад.

«Приду со вторыми руками». Я поймал себя на этом мысленном «приду» и зло хмыкнул. Ишь, разогнался, мечтатель. Где я собрался брать эти самые руки в мёртвом мире — об этом мой гениальный план тактично умалчивал. Вариантов, если подумать трезво, было ровно два: сидеть здесь и ждать, что кто-то из нашей раскиданной партии случайно выйдет к городу, как вышли мы с покойным шестьдесят восьмым. Или разворачиваться, идти к жилке света на горизонте и жарко молиться, чтобы по дороге попался хоть кто-то живой.

Оба варианта густо пахли долгим, изматывающим ожиданием, а у жажды, сушащей горло, со временем были свои, очень короткие и жестокие отношения.

Я сидел на горячих плитах между колодцем, который не мог открыть, и мёртвым, который ничем не мог мне помочь. Сидел и мрачно прикидывал в уме, на сколько жалких глотков мне хватит невидимой кубышки, если выжимать её каждое утро досуха.

И тут со стороны каменного венца, прямо из-за того самого камня, у которого сидел труп, послышался звук.

Дыхание.

Тихое. Частое. Абсолютно живое. И это было не моё дыхание.

Я замер, не шевельнув ни единым мускулом, даже не моргнув. Правая рука сама, без доклада и отдельной команды от мозга, скользнула вниз и намертво легла на рукоять копья-черепка за поясом.

Дыхание за венцом не прервалось от моего движения, не сбилось и не отдалилось. Кто-то сидел там, всего в трёх шагах от меня, по ту сторону раскалённого камня, и дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И вот что было самое странное, самое жуткое в этой ситуации: тот, кто там сидел, больше не старался делать это беззвучно.

Тот, кто целую неделю ходил за мной по пятам, след в след, не издавая ни единого звука, не шурша песком и не задевая камни, теперь дышал вслух. Дышал так, чтобы я его слышал.

Нарочно.

Я обогнул венец колодца по растрескавшимся плитам — медленно, дюйм за дюймом, вжимаясь животом в шершавый ледяной камень. В правой руке был намертво зажат тяжёлый, острый глиняный черепок — в тесноте, для короткого броска и жёсткой проводки он куда удобнее длинного дрети. Само копьё, выломанное жало скорпиона на обломке рассохшейся балки, с трудом добытое день назад, болталось у меня за спиной, наискось через здоровое правое плечо. А вот левая рука, та самая, которая после слишком близкого знакомства с тварью теперь слушалась через раз, беспомощно волочилась следом. Очень удобно, если вдуматься: одна рука нужна для драки, а вторая работает постоянным, пульсирующим напоминанием о том, что драка уже была и повторять этот опыт настоятельно не рекомендуется. Камень ощутимо холодил грудь сквозь пропитанную потом и кровью рубаху, чёрный песок противно скрипел под подошвами ботинок, а во рту прочно поселился железистый вкус крови и вековой пыли.

За камнем венца кто-то дышал. Часто. Тяжело. И совершенно не таясь.

В мёртвом городе, где любой лишний звук обычно становился последним, это откровенное, живое дыхание резало слух хуже тупого ножа по кости. Я замер, вдавив щёку в плиту.

За эту бесконечную неделю я успел придумать своему неведомому провожатому добрый десяток подходящих лиц. Это могла быть тварь-имитатор, натянувшая на себя чью-то детскую рубаху, чтобы приманивать сердобольных дураков. Или какой-нибудь высохший мёртвый ребёнок вроде шестьдесят восьмого, чьё тело лежало у противоположного края колодца, только теперь вдруг решивший встать и пообщаться. Или просто мелкий, юркий мертвец с бесшумной походкой, который долго шёл по пятам, методично выжидая, пока я ослабею в край, и теперь готовился прыгнуть на спину. Список в голове сложился богатый и разнообразный, спасибо Пескам за неиссякаемое вдохновение. Я уже почти приготовился вонзить черепок в какую-нибудь гниющую плоть. Но к тому, что ждало меня на выщербленном венце, меня всё равно не подготовило.

На другом краю колодца, поджав под себя ноги, сидела девочка.

Стриженая под машинку. В безразмерной казённой рубахе приюта, которая из грязно-белой давно стала равномерно серой от въевшегося чёрного песка. Острые, угловатые колени были плотно обхвачены тонкими, почти прозрачными руками. Казённые туфли до самой щиколотки оказались туго обмотаны каким-то серым тряпьём — видимо, чтобы не оставить обувь в вязких барханах, которые засасывают ноги с мерзким чавканьем. Губы у неё потрескались до глубокой крови и покрылись тёмной, сухой коркой. Лицо было абсолютно спокойным, застывшим, как у фарфоровой куклы, которую забыли на морозе, а голова чуть-чуть наклонена набок — правым ухом к просторному колодезному двору.

— Сандра?.. — сказал я шёпотом.

Собственный голос царапнул горло и прозвучал чужим. Скрипучим, надтреснутым, как у дряхлого старика. Я целую неделю не произносил нормальных человеческих имён, только мёртвые номера на холодных бляхах.

— Привет, Марк, — сказала слепая девочка из нашего эшелона так ровно и буднично, будто мы случайно столкнулись у приютской раздачи за порцией пустой баланды, а не в проклятом всеми богами месте под вечной ночью. — Не подходи ко мне. Тут гнездо.

Я послушно опустил взгляд вниз.

Весь песчаный нанос, широким кольцом обнимавший венец колодца, был живой. Тот самый нанос, который ещё недавно казался мне таким подозрительно идеальным, приглаженным огромной тварью-уборщицей до состояния ровного стола. Сейчас по этому столу деловито ходили скорпионы. Мелкие, с ладонь взрослого человека, мерзкого цвета запёкшейся глины; пока они не шевельнутся, сливаясь с темнотой — в жизни не заметишь. Один медленно, рывками высунулся из рыхлого песка прямо у каменной поилки, щёлкая жвалами, будто пробуя спёртый воздух на вкус. Второй бесшумно прополз вдоль выщербленного камня, оставляя за собой тонкую, извилистую бороздку. Третий ткнул кривой клешнёй в старую, глубокую рытвину, оставшуюся от моего недавнего боя с большим скорпионом, словно дотошно проверяя качество проделанной работы.

Я начал было их машинально считать, но быстро бросил это гиблое дело. Твари плавно уходили под песок в одном месте и тут же вылезали в другом. Поверхность наноса непрерывно и едва заметно бугрилась, как густая кипящая смола.

— Их двенадцать, — прошептала Сандра с венца, не меняя позы. — Девять ходят. Три лежат под песком. Лежачие тикают реже, они так спят или караулят. Один сейчас прямо справа от тебя, под поверхностью. Не ставь туда ногу.

Я осторожно, стараясь не дышать и не издать ни единого звука, перенёс вес тела назад, на правую пятку. В одном жалком шаге от моего сбитого ботинка чёрный песок едва уловимо шевельнулся. Тихо, плавно, почти вежливо. Бугорок чуть приподнялся, осыпав несколько сухих песчинок, и снова осел. Спасибо, что предупредил, приятель.

— Ты их видишь? — спросил я, не отрывая напряжённого взгляда от шевелящегося песка, и только когда слова слетели с пересохшего языка, услышал, какая это вышла феноменальная глупость.

— Слышу, — так же ровно ответила она. Ни обиды, ни усмешки в голосе. Слепая констатация факта. — Когда они ходят — они скребутся. Хитин треплется о песчинки. Когда они говорят друг с другом — они тикают. Глухо, как испорченные часы. Сейчас они говорят про нас. — Она медленно повернула грязное лицо в мою сторону; серые, подёрнутые мутной пеленой глаза смотрели куда-то мимо моего плеча. — Ты долго ходил за своей палкой, Марк. Я пришла ждать тебя к колодцу, а они проснулись прямо подо мной. Сижу тут. Очень достойно.

— Ты всё это время ходила за мной? — Между лопаток, под прилипшей к спине рубахой, неприятно стянуло кожу ледяным обручем.

— Шесть дней. Может, семь. Я не знаю, как здесь считать время. Прости. Я не знала, что это именно ты.

Мы говорили сдавленным шёпотом: я распластался грудью на холодных плитах, стараясь слиться с камнем в единое целое, она сидела на возвышении венца, а между нами медленно и непрерывно кипело гнездо. Скорпионы тикали под песком сухим, отрывистым звуком и иногда замирали все разом, как по невидимому приказу; тогда я тоже замирал, вжимаясь щекой в камень, потому что у меня хорошее воспитание. Воспитание суровых Песков: если мелкая смертоносная тварь вдруг замолкает, значит, крупная может оказаться где-то совсем рядом и прислушиваться.

Сидеть в такой позе было до одури неудобно. Выщербленная плита ледяным компрессом холодила стёртые колени, острый край черепка немилосердно резал ладонь, левая рука монотонно ныла под тугой грязной повязкой, дёргала болью в такт заполошному пульсу и настойчиво требовала отдельной мягкой койки где-нибудь в Доме Первого Сна, чистых бинтов и кружку горячего бульона. Сандра держалась куда лучше меня: спина идеально прямая, подбородок чуть вздёрнут, тонкие перепачканные пальцы крепко лежат на гладком камне. Только один раз она быстро облизнула треснувшую губу, и по этому одному, едва заметному судорожному движению мне стало совершенно ясно, сколько в ней на самом деле осталось воды. Нисколько.

История Сандры, слепой девчонки в мёртвом мире, сложилась из коротких, рубленых фраз.

Её выбросило сюда совершенно одну. Без ничего. Слепую. В эту вечную ледяную ночь, которой она, впрочем, не видела, но прекрасно чувствовала кожей, среди голодных тварей, которых не видел вообще никто.

— Сначала просто сидела, — сказала она тихо. Песок у её обмотанных ног чуть слышно зашуршал. — Михель в приюте всегда учил: потерялся — сиди на месте, не дёргайся, тебя найдут. Сидела долго. Замёрзла так, что зубы стучали. Потом поняла, что искать меня здесь некому. Пошла на звук.

— На какой звук? — Я перехватил черепок поудобнее, следя за ближним скорпионом, который вдруг решил прогуляться в мою сторону.

— На любой. Здесь земля удивительно звонкая, как натянутый барабан. Камень хорошо отдаёт. Обычный шаг живого человека слышно за триста шагов, если прижаться ухом к земле. Тяжёлую тварь — ещё дальше. Идёт гул, низкий такой. Услышу этот гул — сразу ложусь плашмя. Большое обычно идёт прямо, напролом. Ему лень искать, сворачивать, вынюхивать, если ты уже замолчал и слился с камнем.

— А если оно идёт не прямо?

— Тогда ползёшь в сторону. Осторожно. Пока песок не перестанет дрожать под животом. Медленно-медленно. Носом в землю. Один раз я так лежала очень долго. До следующей зарницы — я её не видела, но почувствовала, как изменился воздух и пахнуло озоном. Во рту потом был сплошной песок, хрустел на зубах, в ушах тоже было полно песка. Зато я осталась с ушами.

Хорошая новость: большим местным тварям лень суетиться. Плохая новость: это была лучшая новость за сегодняшний бесконечный день.

— А ела что? Пила? — Я смотрел на её ввалившиеся щёки, обтянутые серой, безжизненной кожей.

— Слепней. Они на мокрое звенят крыльями. Тонко так, противно, прямо над ухом. Идёшь на этот звон, садишься рядом с влажным камнем, ждёшь. Рано или поздно они сядут на тебя. Прямо на лицо или на руки. Потом ловишь. — Голос у неё был абсолютно деловой, почти равнодушный. Никакой жалобы, словно она рассказывала о сборе мелких ягод в приютском саду. — Невкусные. Жёсткие. Первые хуже всего шли, тошнило страшно.

— Потом привыкаешь?

— Нет. Потом просто меньше думаешь. Жуёшь и глотаешь.

Вот это было очень похоже на правду. Жестокую, голую правду Песков. Если будешь много думать — сдохнешь.

— А воду?

Она медленно, чтобы не издать лишнего шороха, сняла с тонкого пояса маленький пузатый глиняный кувшинчик на истёртой, едва живой верёвочке. Горлышко его было плотно заткнуто самодельной песчаной пробкой.

— Нашла в развалинах на третий день. Там глотков на восемь, если совсем не жадничать. Был пустой. Собирала в него по капле всё, что находила влажного. Слизывала влагу с холодных камней, когда она бывала. Один раз села посреди улицы и просто ждала дождя.

— Дождя тут не бывает, — хмыкнул я.

— Я заметила. Сидела под стеной, слушала ветер и злилась на небо. Очень полезное занятие, знаешь ли, когда пить нечего и распухший язык намертво прилипает к нёбу.

У неё едва заметно дрогнул угол рта. Сандра шутила так тихо, так экономно, что эта крошечная шутка почти не тратила её и без того скудных сил.

— Спала как? — спросил я, глядя, как скорпион у поилки нагло поднял клешни к невидимому небу, будто молясь своим скорпионьим богам.

— Вполуха. Ты, кстати, тоже так спишь. Проваливаешься, резко просыпаешься, слушаешь пустоту, бормочешь, потом снова проваливаешься. Я слышала твой ритм всю дорогу.

— Значит, это ты ходила за мной след в след.

— Да. Ты громкий, Марк. Ты шагаешь тяжело, дышишь со свистом. Ты самый громкий живой человек во всей этой проклятой пустыне.

— Спасибо на добром слове.

— Это не похвала.

— Я понял. В приюте меня тоже как-то редко хвалили за громкость. Там больше ценились те, кто умел вовремя сливаться со стеной.

Она чуть наклонила голову, прислушиваясь. Скорпион у венца резко тикнул три раза и смолк. Песок под ним замер, превратившись в камень.

— Два дня я не знала, человек ты или оно, — продолжила Сандра. — Шла поодаль. А потом услышала, как ты разговариваешь с флягой. Вслух.

— Фляга умнее многих людей. С ней приятно вести содержательную беседу.

— Она тебе не отвечала.

— Тем более. Идеальный собеседник. Никогда не перебивает и не читает нотаций.

Сандра тихо выдохнула. Это был не смешок, просто долгий, усталый выдох. Потом она заговорила снова, и теперь уже без всякой усмешки, сухо и тяжело, как падают камни:

— Я слышала другого. Раньше. За день до того, как нашла твои следы. Кричал долго, где-то очень далеко. Я к нему не пошла. Послушала землю и поняла, что просто не успею дойти по камням. Сидела и слушала, как он орал. А потом слушала, как он перестал. И всё закончилось.

— Сорок первый, — сказал я, глядя в стылую темноту над двором. — Я тоже там был. Я бежал. Тоже не успел.

Она кивнула один раз. Медленно. Двор не стал от этого тише, твари продолжали деловито шуршать под песком, но мне почему-то на миг показалось, что стал. Гладкий металлический номерок сорок первого, тот самый, что я с трудом срезал в темноте дрожащими руками, сейчас лежал у меня на шнурке, холодный, давящий на грудь. Я машинально тронул его через плотную ткань рубахи и тут же убрал руку. Мёртвый металл. Мёртвый город. Очередная галочка в длинном списке потерь.

Надо было срочно менять тему, иначе мы оба тут сдохнем от тоски ещё до того, как нас начнут жрать.

— В вагоне ты говорила, — сказал я, пытаясь вытащить нас обоих из этой невидимой ямы, — во сне, может, увидишь. Первый раз в жизни.

Сказал — и сразу понял, что ляпнул зря. Мой внутренний умный человек имеет дурную привычку появляться ровно на секунду позже нужного, когда слова уже вылетели изо рта и повисли в воздухе.

Но Сандра не обиделась. Она медленно повернула лицо к высокому, затянутому вечной мглой небу.

— Увидела. Темноту. Тут ведь совсем нет света, да?

— Нет. Почти нет. Так, серость. Грязь, размазанная по потолку. И редкие мутные зарницы, от которых только хуже.

— Я всю свою жизнь слушала, как люди вокруг рассказывают про цвета. Про красное, синее, зелёное. Думала: вот усну по-настоящему, войду во врата — и посмотрю сама, каково это. Уснула. Посмотрела.

Она провела узкой ладонью по неровному, выщербленному камню венца. Пальцы у неё были все в мелких, запекшихся царапинах, ногти обломаны и сбиты до мяса, под ними забилась густая грязь.

— Говорят, кому-то в областях снится солнце. Настоящее, яркое.

— Тут солнце паршивое, — сказал я со злостью, вспоминая тусклый блин над разбитым горизонтом. — Блёклое. Серое, как старая половая тряпка. Ничего ты не потеряла, Сандра.

— Врёшь.

— Вру. Небо тут — единственное, на что вообще можно смотреть, чтобы не свихнуться окончательно. Но оно того не стоит.

— Вот и смотри за двоих. А я буду слушать за двоих. Договорились?

Сделка. Честная, сухая, простая как обломок кирпича по голове. С такими сделками здесь жить можно. Иногда даже удаётся выжить, если повезёт с напарником и если напарник не окажется гнидой.

— Почему не подошла ко мне раньше? — спросил я. Этот вопрос мучил меня больше всего, саднил, как ржавая заноза под ногтем. — Шесть дней. Ты шла за мной шесть дней по пятам и молчала, как рыба об лёд.

— Потому что я слепая. — Она сказала это абсолютно ровно, без малейшего нажима на жалость. Простая констатация уродливого факта. — Кому здесь, в этих долбаных Песках, нужна слепая девчонка? Калека — это обуза. А с обузой в таких местах не доходят. Я думала так: пойду следом на расстоянии. Если ты вдруг найдёшь людей, лагерь, свет — выйду за тобой следом. Если погибнешь по дороге — тебе хотя бы не придётся знать, что у тебя за спиной кто-то есть. И умирать с паскудной мыслью, что ты кого-то не спас.

— Дура.

— Возможно. — Теперь она усмехнулась куда заметнее, обнажив неровные зубы. — А потом ты сел у этого колодца и громко, с выражением сказал, что тебе нужен человек. Любой живой человек. Желательно разговорчивый. Я подумала, послушала и решила, что идеально подхожу под эти высокие критерии. Пришла наниматься.

Я открыл рот. Закрыл. Вчера я, значит, сидел тут, привалившись к ледяным камням, жалел себя и откровенно ныл в пустую темноту о своей несчастной доле. А пустота в это время внимательно слушала меня в оба уха, тщательно проверила условия найма и вежливо явилась на работу.

— Беру, — сказал я. Горло вдруг стало противно тесным, словно я проглотил горсть песка. Совершенно не вовремя. — Жалованье — половина всего, что мы тут с тобой добудем. Довольствие с первого дня, как положено по уставу. Но для начала надо снять тебя с этой печки.

— Печка холодная, — резонно заметила Сандра, потирая худые плечи, обтянутые серой тканью.

— Значит, это плохая печка. Будем менять.

Дело было скверное, зато предельно понятное в своей скверности. Сандра сидела на высоком венце. Скорпионы почему-то не лезли на гладкий камень, видимо, им там было не за что зацепиться когтями, но весь рыхлый чёрный песок вокруг венца безраздельно принадлежал им. До спасительных плит, где лежал я, было ровно девять шагов. Её коротких, осторожных шагов. Вслепую. По живому, кишащему верной смертью наносу.

У нас на двоих было четыре нормально работающих чувства. И ещё моя давняя, въевшаяся в подкорку привычка лезть в самые отвратительные неприятности с куском битой глины в руке. Несметное богатство, если не придираться к мелочам вроде скорой смерти.

— Они чуют дрожь песка, — сказал я, до боли в глазах всматриваясь в шевелящуюся поверхность. — Тот большой на голос не шёл. На шаг — шёл, как привязанный. Я буду кидать мелкие черепки в дальний угол двора. Ходячие побегут туда на вибрацию. Один мой щелчок пальцами — твой шаг. Два щелчка — замри и не дыши.

— Один — шаг. Два — замри, — чётко, как солдат, повторила Сандра. — А лежачие? Они никуда не побегут, они спят.

— Лежачих я вижу. Двоих.

— Их трое.

— Трое. Один лежит у камня справа. Я поведу тебя чуть левее, в обход.

— Левее у каменной поилки сейчас ходячие. Скребутся.

— Уведу. Постараюсь увести.

Я тяжело лёг грудью на холодную плиту, вытянулся и опустил лицо почти к самому песку. Жёсткий неровный камень больно давил в рёбра. Левая рука под грязной повязкой взвыла новой порцией ноющей боли, потому что ей, очевидно, тоже очень хотелось активно участвовать в этом общем празднике жизни. Я прищурился и просмотрел будущую дорожку от венца до края плит: вот тут небольшой песчаный бугорок, потом ровная плешь, мелкий, едва заметный след от клешни, дальше чуть более тёмная полоска. Ровно девять шагов по прямой. Если она от страха шагнёт шире — будет семь, но широкий шаг с размаху глубже продавит песок. Гнезду такое грубое письмо явно не понравится, и они обязательно придут читать ответ, вооружившись жалами.

Я заставил себя выдохнуть, проверил маршрут ещё раз и приказал себе не торопиться. Черепков у меня осталось всего пять крупных, увесистых, и небольшая горсть совсем мелкой крошки; каждый мой бросок должен был купить ей ровно один безопасный шаг, максимум два, если повезёт. В дальнем углу колодезного двора песок был рыхлее, там дрожь от удара уходила глубже и звала громче. А вот у самой поилки лежал гладкий камень: если промажу и попаду в него — будет резкий звон, и тогда весь двор радостно поднимет хвосты с жалами. Прекрасная арифметика. Простая, понятная, смертельная. И всё это великолепие зависело от моих кривых, трясущихся от дикой усталости рук.

— Репетиция. Слушай внимательно. — Я громко щёлкнул пальцами правой руки один раз. Звук разнёсся сухим, резким треском в тишине. — Шаг.

Щёлкнул дважды. Быстро.

— Замри.

— Запомнила.

— Я ведь ещё ничего у тебя не спросил.

— Зато я уже всё поняла и ответила. Кидай давай, наниматель.

Она не спеша перевесила свой пустой кувшинчик за спину и туго затянула верёвочку на поясе, чтобы он не болтался и не бил по спине в самый неподходящий момент. Потом, не меняя позы, сказала:

— Марк. Если меня всё-таки ужалят… не лезь в гнездо. Понял? Вытащишь потом… что сможешь.

— Тебя не ужалят.

— Я серьёзно. Не вздумай геройствовать.

— Я тоже серьёзно. Ты мне нужна целиком и живой. У меня там, сзади, каменная плита тайника неподнятая лежит.

— Очень хорошая причина спасать человека. Практичная.

— У меня других причин сейчас под рукой мало.

Она медленно, плавно встала на венце. Выпрямилась во весь свой небольшой рост. Туфли поставила носками точно на мой голос. Руки чуть-чуть развела в стороны, как слепой канатоходец, ловящий равновесие над тёмной пропастью. Лицо её стало абсолютно пустым, отрешённым и жутко внимательным.

Я глубоко вдохнул вонючий пыльный воздух. И начал.

Первый тяжёлый черепок ушёл высокой дугой в дальний угол наноса и глухо ударился о землю. Песок там мгновенно вскипел: трое ходячих скорпионов рванули на дрожь с поразительной скоростью, закрутились над местом падения, бешено зашуршали клешнями, перекапывая пустоту.

Щёлк.

Сандра шагнула с камня.

Стертая тряпичная туфля легла на песок мягко, с правильным перекатом с пятки на носок. Тише моего щелчка. Она плавно перенесла вес тела и застыла изваянием.

Второй черепок полетел дальше, ближе к поилке. Ещё двое сорвались с места, ринувшись выяснять отношения с куском обожжённой глины.

Щёлк.

Шаг. Второй шаг.

Третий бросок лёг хорошо, точно в рыхлую плешь. А вот четвёртый вышел дрянной, слишком сильный: неровный черепок в полёте зацепил край каменной поилки и предательски звякнул о гранит. Удар чисто, звонко ушёл по плитам, потом мелкой вибрацией отдался в песок. Гнездо поднялось всё разом. Клешни взлетели вверх, раскрываясь. Гибкие членистые хвосты с толстыми каплями жёлтого яда встали торчком.

Два резких щелчка.

Сандра застыла на полушаге. Её левая нога так и осталась висеть над песком в нелепой позе. Лодыжка не дрожала. Даже серые тряпки на её туфле не шевелились от сквозняка.

Я забыл, как дышать. Скорпионы стояли. Сандра стояла. Мне в этот бесконечный миг до одури захотелось оказаться тем самым сказочным наследником из хорошего дома, которому верные слуги подают воду, мудрые советы на серебряном подносе и запасную жизнь в коробочке. Но, увы, на складе выдали только Марка из приюта города Лоден. С окровавленной рукой, битыми черепками и полным отсутствием удачи.

Первым, наконец, отмер ходячий у поилки. Опустил хвост, лениво заскрёбся дальше. Потом успокоился второй. Потом весь песок снова зажил своей обычной, тикающей жизнью.

Щёлк.

Она закончила шаг. Опустила ногу.

Пятый. Шестой. Она шла с закрытыми глазами на сухой звук моих пальцев, а я вёл её своими воспалёнными глазами по этому минному полю и искренне ненавидел каждую отдельную чёрную песчинку на её пути. На седьмом шаге, когда до плит оставалось совсем немного, слева вдруг поднялся лежачий.

Слева. Именно там, где я дважды до рези в глазах просмотрел дорожку и ни черта не увидел.

Он просто бесшумно вышел из-под песка ровно в одном шаге от её ноги. Без предупреждающего скрежета. Без тика. Хвост с изогнутым жалом уже стоял над бугристой спиной, готовый к броску.

Думать было некогда. Правая рука метнула черепок сама. Глина ушла в хитиновую тварь с трёх шагов, с отвратительным хрустом ударила в жёсткий панцирь и развернула скорпиона боком. Тварь взвилась. Хвост с бешеной скоростью хлестнул по черепку. Раз. Второй. Острое жало с сухим треском пробило глину насквозь.

Я заорал дурным голосом, срывая глотку:

— Два шага вправо! Бегом!

Сандра рванула с места. Слепая, не рассуждая, по одному чужому ору, прямо через взбесившееся гнездо. Первый её отчаянный шаг прошёл на волос от мелькающего хвоста. Второй выбросил её на самый край холодной плиты. Я не раздумывая схватил её за худые предплечья, изо всех сил дёрнул на себя. Левая рука при этом вспыхнула такой ослепительной болью до самого плеча, что в глазах потемнело, и мы оба тяжёлым мешком рухнули на твёрдый камень.

Ровно за нашими ногами жало с силой ударило в то место, где только что была её ступня. Взвился веер чёрного песка.

Мы, не сговариваясь, судорожно откатились дальше, к самой середине плит. Я тяжело сел, сжавшись в комок, до звездочек в глазах зажимая покалеченную левую руку под мышкой. Сандра сидела напротив меня, подтянув острые колени к подбородку, и дышала часто, загнанно, широко открытым ртом. К её грязной щеке прилипла одна мелкая песчинка. Обычная, чёрная, совершенно дурацкая песчинка. Я, сам не зная зачем, протянул дрожащую руку и грубо смахнул её большим пальцем.

Гнездо позади нас кипело яростью. Скорпионы метались, тыкали жалами в брошенные черепки, в оставленные нами следы, с остервенением набрасывались друг на друга, сплетаясь в клубки. А мой крик всё ещё висел над мёртвым двором, и только сейчас, когда горячка боя чуть-чуть отступила, я с ледяным ужасом услышал, куда именно он ушёл: в тёмные узкие улицы, в пустые дверные проёмы разбитых домов, в далёкие каменистые гряды за окраиной города.

Первое, самое главное правило выживания в этом месте я только что нарушил в полный голос: тьма всегда ходит на звук.

Я проорал на весь этот мёртвый город. Где-то там, в лабиринте улиц, бродила огромная, тупая тварь-утюг. Где-то шире и куда хуже делала свою страшную работу безмолвная уборщица. Где-то кто-то заботливо и методично складывал человеческие кости аккуратными кучками. Теперь у всех у них было персональное, очень громкое приглашение на ужин. Очень любезно с моей стороны.

Стоило ли оно того? Я поднял воспалённые глаза на Сандру. Сидит. Целая. Две руки на месте, две ноги, грудь высоко и часто вздымается — живое дыхание.

Стоило. Ещё как стоило.

— Девять шагов, — сипло выдохнула она, не открывая глаз.

— Да. Девять.

— А ты говорил — восемь, когда считал.

— Я говорил девять.

— Восемь. Я сама считала. У меня со слухом всё в полном порядке.

— Ты была слишком занята тем, что почти умерла, Сандра.

— Это совершенно не мешает считать шаги.

— Тогда просто считай, что на девятый я тебя волоком протащил.

Она тихо фыркнула. Это был почти настоящий смешок. Потом вслепую протянула руки, нашла мои напряжённые, грязные пальцы, крепко сжала их своими изодранными ладонями и тут же отпустила.

— Спасибо, Марк.

— Сочтёмся в расчётный день, — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я потянулся свободной рукой к поясу, отцепил флягу и бережно вложил её в ладони Сандры. — Пей. Там осталось четыре полных глотка. Все твои.

Она жадно нащупала пальцами деревянную пробку и вдруг замерла, так её и не вытащив.

— А ты?

— А я сегодня уже пил.

Это была почти правда. Целой порции воды я сейчас просто не мог себе позволить. У нас впереди ещё слишком много интересного.

— Пей давай, — сказал я строже. — У нанятых работников законное довольствие. Уговор есть уговор, начальство не обманывает.

Она с усилием вытащила пробку и выпила все четыре глотка. Медленно, смакуя каждую каплю. Между глотками она опускала флягу, держала её у самых губ и не торопилась, хотя было прекрасно видно, как сильно у неё дрожат руки от пережитого напряжения. Вода быстро кончилась. Металлическая фляга стала пустой, гулкой и пугающе лёгкой.

— Хорошая фляга, — сказала Сандра, задумчиво проводя тонким пальцем по глубоким вмятинам на боку. — Тяжёлая, армейская. Чья была?

— Шестьдесят восьмого. Это тот самый ребёнок из вагонов. Он сидит там, у венца. Дошёл до воды, но у него не хватило сил, чтобы открыть тугую крышку.

Сандра медленно повернула лицо к тому месту, где в темноте сидел мёртвый мальчик, и почти торжественно наклонила голову. Поздоровалась она с ним или попрощалась — я не знаю. Спрашивать я, разумеется, не стал. После целой недели в абсолютной темноте, полной шуршащих тварей и постоянного ожидания смерти, мёртвые дети у неё явно стояли в списке личных страхов где-то очень далеко, сильно ниже жажды.

— Показывай свою плиту, — сказала она, убирая пустую флягу от лица. Голос у неё опять стал сухим, собранным и деловым. Слезли с печки — пора работать. — Рычаг у тебя есть. Я прекрасно слышала, как ты его вчера сюда тащил, ругаясь на всю улицу.

— Ты слишком много слышала.

— Всё только полезное. А бесполезное ты и сам постоянно вслух рассказываешь.

Я усмехнулся, полез за пазуху и вынул последнюю сушёную полоску жёсткого скорпионьего мяса. С усилием разорвал неподатливые волокна пополам и протянул ей половину.

— Довольствие, часть вторая. Жуй. Это, между прочим, тот самый большой, что тут жил до нас и держал весь этот район.

Она взяла кусок, недоверчиво понюхала сухой, резкий хитиновый запах.

— Ты один убил большого?

— Ну да. Он имел наглость стоять между мной и водой.

— Михель у нас на таких обычно ходил втроём. И с длинными копьями.

— У вашего Михеля были роскошные условия: трое мужиков и копья. У меня в наличии был только тяжёлый камень и исключительно паршивое настроение.

Сандра вдруг издала короткий, странный звук. Смех. Тихий, хриплый, совершенно непривычный для неё. И от этого звука у меня в пробитой груди вдруг стало на какой-то жалкий миг легче. И я тут же, по старой въевшейся привычке, разозлился на себя за такую непозволительную роскошь. Легче ему стало, посмотрите на него. В Песках. В темноте. С пустой флягой и перебитой рукой.

Я уже открыл рот, чтобы рассказать ей про чёртову плиту, про вырубленные каменные клинья и про то, как мне не хватило всего полпальца выигрыша, чтобы сдвинуть неподъёмную крышку тайника.

Гнездо за нашей спиной внезапно замолчало.

Громкий скрежет хитина, шорох пересыпаемого песка и сухое тиканье двенадцати тварей оборвались в один единственный миг. Словно кто-то огромный и невидимый накрыл колодезный двор глухим колпаком. Я резко обернулся. Песок у венца лежал идеально гладкий. Ни следа, ни бугорка, ни бороздки. Двенадцать скорпионов одновременно, в глухой панике ушли глубоко под землю и затаились.

— Сандра, — выдохнул я.

— Тихо.

Она мгновенно подняла руку, призывая к молчанию. Лицо её стало дальним, отстранённым, превратившись в нечитаемую маску. Одно ухо она повернула к каменной плите, вслушиваясь в еле заметную вибрацию, идущую из глубины двора.

— Большой, — прошептала она одними побелевшими губами. — Тяжёлый… нет. Он не шагает. Он скользит. Песок под ним молчит, просто сминается. Он сам шуршит. Идёт очень широко.

У меня разом пересохло во рту. Я уже знал, кто это. Я сам видел результаты этой аккуратной, пугающей работы: стёртые под ноль следы, идеально выметенный, как огромной метлой, двор, широкую глаженую полосу, тянущуюся через всю чёрную пустыню. Уборщица. Она услышала мой дурной крик и теперь возвращалась домой, чтобы навести здесь свой порядок.

— Далеко? — Я судорожно потянулся за тяжёлым железным рычагом.

Сандра поднялась с камня одним плавным, неуловимо быстрым слитным движением и безошибочно нашла в темноте мою руку. Пальцы у неё были ледяные.

— Было далеко, — сказала она. — Уже нет.

Шуршание накатывало со спины, плотное и ровное, как вода в пробитом трюме. Бежать было некуда и, по-хорошему, поздно. Я оглянулся на улицу, из которой мы только что ввалились в этот двор: тьма там уже шевелилась, вылизывая булыжники с методичностью голодной собаки. До того момента, как эта тварь выкатится к нам, оставалось вдохов двадцать. Ну, тридцать, если у неё короткие ноги. Если у этой штуки вообще есть ноги, в чём я сильно сомневался.

Двор, в который мы влипли, лежал открытый и голый, как разделочная доска мясника. Дома вокруг скалились чёрными проёмами выбитых окон, и соваться в эту черноту с перепугу было самым верным способом узнать, кто там доедает предыдущих постояльцев. Посреди двора торчал низкий каменный колодец, наглухо заваленный круглой плитой, да у самой стены жалась длинная корытообразная поилка. Вот и вся местность. Выбирай, как говорится, где принимать смерть: на ровном месте или с легким живописным уклоном.

— Куда? — одними губами, не выдавая голоса, спросил я.

— Никуда. — Сандра не спрашивала, она уже тянула меня за здоровую руку вниз, к поилке. — Он берёт песок. Камень ему не… не знаю. Камень он не трогал ни разу. Ложись и стань камнем.

Копьё за спиной было сейчас мёртвым грузом, и я это знал куда лучше неё. Я уже пробовал свою удачу на зуб — там, в пустыне, у стёртой полосы: ткнул жалом в этот ползучий тёмный край со всей дури. Остриё ушло в пустоту, не встретив ровным счётом ничего, кроме холодного сопротивления. Подол нельзя проткнуть. Нельзя ударить, рассечь или отогнать матом. От него можно было только спрятаться — вжаться, слиться, стать камнем, как она и сказала. Потому что камень он почему-то не жрал.

Легко сказать — стань камнем. Мы втиснулись в зазор между мёртвым корытом и стеной — в щель шириной от силы в локоть. Я рыбкой нырнул первым, с размаху ободрав плечо о шершавую кладку. Сандра вжалась рядом, вдавив спину в мой бок так, что у меня хрустнули рёбра. Камень колол лопатки, чёрная пыль мгновенно забилась за шиворот и в нос, её острый локоть упёрся мне точно под сердце. Неделю назад я бы, наверное, сгорел со стыда от такой телесной тесноты с девчонкой. Или попытался бы отшутиться, чтобы скрыть, как колотится пульс. Теперь я готов был обнять эту проклятую каменную поилку как родную мать, лишь бы она прикрывала мой левый фланг, и яростно молился, чтобы у меня сейчас не зачесался нос.

А потом пришёл звук. И думать я перестал. Вообще.

Шшшш.

Ровное, широкое, неторопливое скольжение. Как будто весь этот огромный двор перед нами чистили исполинской полотняной метлой, только никакой метлы не было и в помине. Звук вполз в устье улицы, грузно помедлил, словно принюхиваясь у входа во двор, и тяжело потёк внутрь, затапливая пространство.

Из своей каменной щели я видел лишь узкую полосу земли под выщербленным краем корыта — ладонь высотой, не больше. Чёрный песок, кусок пыльной плиты, валяющийся мусор. И в этой полосе появился он.

Край.

Просто край чего-то — тёмный, неясный, тошнотворно мягкий на вид, волочащийся по песку с монотонной неизбежностью чумы. Подол огромного плаща, только плащ был живой, и хозяина в нём отродясь не водилось. Он шёл странной, тяжёлой волной: то ли слипшаяся от вековой пыли грубая ткань, то ли бугристая старая кожа, то ли какая-то дрянь, для которой ещё не придумали названия. Он мягко, почти любовно гладил песок, и там, где он проходил, не оставалось ничего. За ним тянулась абсолютно ровная, матовая, мёртво-гладкая, стёртая полоса. Ни следа, ни камушка.

Подол. Я назвал его так про себя в ту же секунду — без всякой усмешки, без своей спасительной иронии, лишь бы хоть как-то назвать эту мерзость. Безымянное всегда убивает быстрее, потому что ты даже не знаешь, от чего бежишь.

Подол тёк через двор медленно, по-хозяйски, никуда не торопясь. Я попытался скосить глаза вверх, чтобы разглядеть, что там, выше этого шуршащего края, — и не смог. Над волочащейся кромкой моё зрение просто соскальзывало вбок, отказываясь цепляться за форму. Точно так же оно соскальзывало с серой морочной деревни на Гиблой миле, когда глаза наотрез отказывались передавать мозгу то, что видели. От этого внезапного узнавания меня замутило, желудок поджался к самому горлу.

Он прошёл прямо по разорённому гнезду тварей. Скорпионы, которых мы только что били не на жизнь, а на смерть, и которые там кипели чёрным варевом, молчали мёртво. Ни тика, ни шороха хитина, ни щелчка жвал. Вся их подколодная древняя наука сводилась, видимо, к одному-единственному нерушимому правилу: при нём не быть. Не дышать, не существовать, не отсвечивать. Подол стёр следы нашей недавней свалки так же легко, как тряпка стирает мел с доски. Стёр воронку от ядовитого жала, в которую я чуть не свалился. Стёр мои черепки от разбитой кружки — я явственно слышал, как они тихо и сухо хрустнули, втянувшись куда-то в эту тёмную, ползучую массу. Дошёл до края каменных плит, плотным кольцом опоясывающих колодец.

И остановился.

Шуршание смолкло разом, как ножом обрубили. В наступившей звенящей тишине у Сандры под лопаткой гулко билось сердце — или это было моё собственное, стучащее ей прямо в спину? Мы лежали так тесно, намертво спрессованные страхом и камнем, что уже нельзя было разобрать, где чьё тело, где чей пот и чей ужас.

Он стоял ровно на границе чёрного песка и серого камня. Я не видел его целиком — только эту неподвижную тёмную массу волочащегося края в своей жалкой щели-бойнице — и не дышал. Совсем. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как расплавленный свинец, и жёг изнутри. Плиты он не трогал. На плитах, я готов был поклясться чем угодно, были наши следы — свежие, пыльные отпечатки ботинок, я сам их видел, когда мы отступали к стене, — но он их не брал. Не мог зайти на камень? Не хотел мараться? Кто его разберёт. Он просто стоял и ждал.

Сандра считала. Я понял это по её тонким, пыльным пальцам, вцепившимся в меня: она медленно, с неумолимой методичностью пыточного метронома, выстукивала на моём предплечье свои вдохи. По одному. Короткое нажатие — вдох. Я лежал, глотал собственную колотящуюся кровь в пересохшем горле, и тоже начал считать её стуки, потому что больше в этом мире не за что было держаться.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят.

Каждая цифра падала в мозг тяжелой каплей. Мышцы свело судорогой. Я чувствовал, как по виску течёт пот, едкий и горячий, и молился, чтобы он не попал в глаз, потому что моргнуть я бы сейчас не смог.

Она нажала семьдесят три раза, когда шуршание возобновилось. Так же неожиданно, как прервалось. Тёмный край дрогнул, пошёл мелкой маслянистой волной, и Подол потёк прочь. Со двора, обратно в провал улицы, дальше, тише, сливаясь с бесконечной темнотой Песков, пока звук не растворился в полном ничто.

Мы не шевелились ещё очень долго. У меня затекла и онемела нога, а левая, раненая рука, которую я придавил своим же весом, начала тупо, пульсирующе ныть, напоминая, что я всё ещё жив. Острый край поилки впился в рёбра так, что, казалось, оставит там кровоточащую борозду на всю оставшуюся жизнь.

Наконец, Сандра выдохнула мне прямо в грязное плечо, горячо и прерывисто:

— Обычно он слушает сорок вдохов и уходит. Я знаю. Я при нём лежала четыре раза, Марк. Сейчас — семьдесят три.

— Это из-за моего крика? — хрипло спросил я. Горло пересохло так, что слова царапали глотку, как битое стекло.

— Не знаю. — Она с усилием упёрлась руками в камень, выбралась из нашей спасительной щели наружу и села на песок, болезненно морщась и потирая отлежанный бок. Волосы у неё спутались в пыльный колтун, лицо было серым, почти землистым. — Он не охотится, Марк. В том-то и дело. Я ни разу не слышала, ни от кого в артелях не слышала, чтобы он кого-то взял или разорвал. Он просто стирает. Делает чисто. Но сегодня он стоял и слушал нас почти вдвое дольше обычного, и мне это категорически не нравится. Когда глухая уборщица вдруг начинает пристально прислушиваться к жильцам — жди серьёзных перемен. И не к лучшему.

Я кряхтя вылез следом, отряхиваясь от въедливой пыли, как шелудивый бродячий пёс. Колени откровенно дрожали, но я стиснул зубы, заставил себя встать прямо и посмотрел на двор.

Чисто. Ровно. Идеально. Ни развороченного каменного гнезда, ни чёрных пятен слизи от нашей драки, ни девяти тяжёлых отпечатков моих ботинок от входа. Просто чёрная, девственная гладь песка, словно здесь не ступала нога человека с самого начала времён.

— Тогда берём воду и уходим, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем я себя чувствовал на самом деле. — Прямо сегодня. У меня нет ни малейшего желания проверять, что будет, если этот любитель чистоты решит задержаться на сто вдохов.

Прежде чем лезть к колодцу, Сандра обошла весь двор по периметру. Так у нас завёлся порядок, наш личный негласный устав на всю оставшуюся дорогу: прежде чем шуметь, рвать пупы и работать — слушать. Она прошла по серым камням медленным, текучим, почти кошачьим кругом. Останавливалась у каждой стены, у каждого чёрного дверного проёма, наклоняла голову, замирая, как легавая на стойке. Я стоял столбом и ждал, не смея даже переступить с ноги на ногу, чтобы хрустом песчинки не сбить ей слух.

— Гнездо спит, — негромко доложила она, вернувшись ко мне. Голос звучал ровно и сухо. — Глубоко спит. После того как пройдёт уборщик, эта дрянь долго не вылезает наружу. Видимо, боятся, что их тоже сотрут вместе с мусором. В домах вокруг пусто… по крайней мере, в этом квартале. Дальше, ближе к середине мёртвого города, что-то есть, скребётся. Но оно далеко и не к нам. Работаем.

Я коротко кивнул, хотя она этого не видела. С таким сухим, ледяным спокойствием доклада я бы, наверное, и в горящий дом полез без долгих раздумий. Великое дело — когда рядом с тобой есть кто-то, кто может уверенно сказать, что у тебя за спиной ничего не лязгнет челюстями, пока ты занят делом.

Колодезная плита ждала нас на прежнем месте: плоская, неподъёмная каменная дура, круглая, как луна, и тяжелая, как чужие грехи. Мои клинья, вбитые в щель целую вечность — то есть неделю — назад, всё ещё торчали на месте. Полпальца выигрыша у вечности.

Я подобрал наш деревянный брус — тяжёлую, почерневшую от времени дверную балку, которую мы притащили с собой на горбу. Выкопал в уплотнённом песке неглубокую ямку, поставил опору под самый груз — гранёный, твёрдый камень, подбитый пяткой вплотную к каменному венцу колодца. Подсунул конец рычага глубоко под плиту, до самого упора. Показал Сандре её место у дальнего конца бруса, похлопав по дереву.

Себе я взял позицию ближе к опоре. Там плечо рычага короче, давить в разы тяжелее, зато туда же первым приходит вся беда, если точка опоры поедет или брус хрустнет. А мне мои кости было как-то привычнее собирать.

Перед тем как навалиться, я зубами и здоровой правой рукой туго перемотал левое предплечье — то самое, которое неделю назад ласково отметил жалом сторож гнезда. Грязная, дурно пахнущая тряпка, стягивающая плоть. Краснота вокруг раны вроде бы сошла, багровая горячая опухоль тоже спала, но под серьёзным весом пальцы ещё отчаянно врали. Хватка то была железной, то исчезала вовсе. Я сжал брус, разжал, снова сжал. Большой палец слушался нормально, безымянный и мизинец запаздывали, как пьяные матросы. Проверять эту задержку под многопудовой плитой, когда она поедет прямо на тебя, было бы верхом идиотизма. И я сказал Сандре прямо, без утайки и ложной гордости:

— Рука у меня сейчас — полторы, а не две. Если сорвётся, ловить не смогу, раздавит к чертям.

Она положила узкие ладони на шероховатое дерево балки, примериваясь к весу.

— У меня глаза — ноль, а не два, — ровно и без эмоций ответила она. — Сработаемся. Как-нибудь вытянем.

Она чуть сдвинула ноги, ища в песке твёрдую опору для рывка.

— Михель в артели всегда говорил: запомни, камень стонет туда, куда упадёт. Если плита застонет на меня — толкай от себя, не тяни.

— А если застонет на меня? — поинтересовался я, оценивая габариты плиты.

— Тогда стонать будешь ты, — спокойно сообщила Сандра. И не было в этом никакой издёвки, простая констатация паршивого факта. Задавит — будешь стонать. Логично.

— Утешила. Прямо крылья за спиной выросли.

— Я слушаю мир, Марк, а не утешаю сирот. Взялись. На выдохе. И-и-и…

Мы повисли на брусе вдвоём.

Я вжал ноги в песок, стиснул зубы так, что в челюстях явственно хрустнуло, и бросил весь свой вес вниз. Плита поддалась далеко не сразу. Сначала старое дерево рычага глухо затрещало, жалуясь на непосильную работу, напряглось, выгнулось тугим луком. А потом камень дрогнул.

Плита пошла. Туго, с мерзким, зубовным скрежещущим звуком, от которого заныли корни зубов, но пошла. Палец высоты. Два. Я быстро пнул ногой приготовленный клин, загоняя его дальше под край, глубже в щель, чтобы зафиксировать нашу жалкую победу.

— Держи! Перехватываемся!

Мы чуть отпустили нажим, плита тяжело осела на клин, мы перехватили брус поудобнее, набрали воздуха и снова рухнули на него всем телом. Три пальца. Ладонь.

Из образовавшейся тёмной щели внезапно пахнуло таким ледяным, мокрым холодом, что у меня крупной дрожью затряслось всё внутри — всё, что умело хотеть пить. Запах воды. Скрытой, запертой под тяжёлым камнем, старой, тёмной воды. У меня мгновенно пересохло во рту так, что язык намертво прилип к нёбу.

— Опора! — вдруг сдавленно выдохнула Сандра, не отпуская бруса и не меняя позы. — Слышу — едет опора!

Я резко скосил глаза вниз: мой гранёный камень-опора, подложенный под рычаг для верности, медленно, по волоску, неумолимо уходил в рыхлый чёрный песок под чудовищным весом плиты. Перекос. Плита, висящая сейчас только на нашем гнущемся рычаге и одном хлипком деревянном клине, стала разворачиваться. Тяжело, лениво, с отвратительным протяжным скрежетом по камню. И этот скрежет шёл прямо на меня.

Стон. Камень стонал — глухо, угрожающе, утробно — и стонал он точно в мою сторону.

— Подсыпай под правый край! — Сандра бросила рычаг, рухнула на колени и принялась неистово, как собака, грести чёрный песок обеими руками, забивая его под крен опоры. — Не держи на себя, дурак! Толкай! Толкай от себя!

Я толкнул. Рванул брус от себя по её голосу ещё раньше, чем мозг успел обработать команду «почему». Просто тело само вспомнило, как она точно так же, не думая ни секунды, шагнула на мой щелчок пальцев через кипящее скорпионье гнездо. Я упёрся ногами в землю и выдал такое отчаянное усилие, что в глазах потемнело, а в левой руке что-то отчётливо и очень больно хрустнуло.

Плита, вместо того чтобы радостно съехать на мои ноги и превратить их в кровавое месиво с торчащими костями, повернулась на вбитом клине, как на железной оси. Она со скрежетом проползла краем по каменному венцу колодца и грузно, с глухим ударом легла, наполовину открыв чёрный, круглый зев.

Песок под опорой осыпался в ямку уже после этого, с тихим, почти обиженным шорохом. Если бы Сандра своими чуткими ушами не услышала этот ползущий звук раньше, чем опора поехала всерьёз, сейчас у меня вместо ног была бы очень короткая, плоская история.

Я отбросил бесполезный теперь брус, упал на колени, содрав кожу, и намертво вцепился в край венца.

Из зева пахнуло.

Знаете, чем пахнет настоящая, чистая вода, когда её не было целую вечность, когда ты неделю глотал ржавую муть, от которой мучительно сводит кишки? Ничем. Она пахнет абсолютным, кристальным ничем. И это лучший, самый одуряющий запах на свете. Холодный, гулкий, пахнущий стылым камнем и недосягаемой глубиной.

Мы лежали животами на грязных плитах, свесив головы над чёрным провалом, и просто дышали этим сырым, тяжелым воздухом, как сумасшедшие, не в силах оторваться.

— Глубоко? — спросила Сандра. Голос у неё чуть звенел, подрагивал, выдавая то, что она изо всех сил пыталась скрыть за своим деловитым спокойствием.

Я пошарил вокруг непослушной рукой, нашёл камешек и бросил его вниз, в абсолютную темноту.

Летел он недолго. Через удар сердца снизу пришло отчетливое, сочное: плюм.

Я никогда в своей паршивой жизни не думал, что смогу заплакать от звука. Я и не заплакал, конечно. Ничего подобного. Просто запершило в горле от проклятой пыли. От пыли, ясно вам? А глаза заслезились от резкого холода из колодца.

— Три моих роста, — уверенно сказала Сандра, послушав затихающее эхо. — Может, четыре, если с запасом. Давай свою снасть, счетовод. Будем добывать.

Снасть у меня была богатая, ничего не скажешь, прямо на зависть королям: помятая металлическая фляга убитого шестьдесят восьмого, сухая, растрескавшаяся ремённая вязь с какого-то мёртвого каравана, найденная в Песках, и пробка. Пробку я отвинтил дрожащими пальцами и сунул глубоко в карман, чтобы фляга могла сразу тонуть, а не плавать на поверхности дурацким поплавком.

Я примерил вязь, опустив её вниз. Не хватило. Сильно не хватило — три коротких шага ремня против четырёх ростов колодезной глубины.

— Не достает, — мрачно констатировал я, вытягивая ремень обратно.

— Рви, — коротко приказала Сандра, мотнув головой на меня.

Мы довязали нехватку широкими полосами ткани от моей многострадальной рубахи. К этому дню она и так уже была наполовину разобрана на хозяйственные нужды: из неё вышли отличные обмотки на ноги, жгут, повязка на раненую руку, теперь вот получился канат. Если так пойдёт дальше, к этой мифической жилке света я приду в одних портках, грязный как черт, худой как скелет, зато с полным боевым и походным снаряжением.

Я крепко-накрепко, на три узла обвязал горлышко фляги, проверил узел на разрыв, дёрнув со всей силы, и стал медленно опускать её в темноту. Я слушал, как она идет. Глухой стук жести о каменную стенку колодца. Буль — коснулась поверхности. Легла на бок на воду. Кх-кх-кх — забулькала, жадно набирая тяжесть.

Руки у меня подрагивали, и вес тут был совершенно ни при чём. Меня трясло от первобытного, звериного нетерпения.

Я вытянул мокрую, отяжелевшую флягу наверх. Вода текла по металлу, капала на сухой камень, оставляя тёмные круглые следы.

Первую флягу мы выпили пополам. Прямо из горлышка, по очереди, жадно, захлебываясь, проливая на подбородок, тут же, стоя на коленях на краю колодца. Вода была ледяная, обжигающая нёбо, с жестким каменным привкусом и чуть отдавала горькой старой бронзой. Я пил, и чувствовал, как этот благословенный холод идёт по мне вниз, до самого дна желудка, до онемевших пяток, оживляя пересохшую, мёртвую плоть. Сандра держала флягу обеими руками, как величайшую святыню. После каждого глотка она задерживала дыхание и прислушивалась к себе изнутри, словно проверяя, как вода растекается по жилам, питая тело.

Мы не сказали друг другу ни единого слова, пока дно не показалось. Моя старая кредиторша, жажда, посмотрела на это дело, поняла, что здесь ловить больше нечего, и впервые за бесконечную, пыльную неделю ушла. Без процентов и не прощаясь.

— За шестьдесят восьмого, — хрипло сказал я, поднимая вторую, только что вытянутую из глубины флягу.

— За колодец, — отозвалась Сандра, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони. — И за того безымянного, кто его закрыл. Он знал, что делает, Марк. Открытую воду здесь, в мёртвом городе, быстро выпило бы злое солнце. Или в ней стали бы плодиться твари.

Мы сели наполнять тару. Наполнили под завязку мою металлическую флягу — ровно сорок глотков, под самую резьбу пробки. Наполнили её маленький глиняный кувшинчик — ещё восемь. Я попил из колодца ещё, про запас, давясь ледяной водой, сколько вообще влезло в стянутый желудок, и Сандра сделала то же самое.

Сорок восемь глотков тары на двоих — это не богатство, если говорить по чести. Это дней пять жизни, если идти очень скупо, экономить каждый плевок и не потеть кровью. Нам до зарезу нужен был какой-нибудь кувшин, старый горшок, бурдюк, бочка — что угодно ёмкое, чтобы тащить спасительную влагу. Но это была уже забота завтрашняя. Сейчас у нас была вода.

Плиту мы совместными усилиями сдвинули обратно, навалившись на рычаг с другой стороны. Оставили только узкую щель в ладонь толщиной: так и от солнца с тварями источник надёжно закрыт, и рычагом в следующий раз взять можно будет без такого лютого надрыва жил и стона камня.

Пока я, ругаясь сквозь зубы, возился с неподатливыми клиньями у плиты, мы успели поговорить о главном. О дороге дальше. Я рассказал ей про жилку света: тонкий, бледный луч, который иногда стоит над чёрными грядами, мигает через ровные промежутки. Промежутки эти я раньше мерил портянкой — завязывал узлы, потому что других часов проклятые Пески мне не выдали, а считать вдохами я не умел.

— Михель шёл к своему столбу света одиннадцать дней, — задумчиво сказала Сандра, сидя на камне и грея руки о колени. — Но он шёл по той стороне, при солнце, в нормальной обуви и с целой артелью опытных ходоков. Сколько, по-твоему, до твоей жилки?

— Не знаю. — Я вытер пот со лба здоровой рукой. — Десять дней. Пятнадцать. Может, больше. Она далеко, Сандра. Реально далеко. Как тоненькая трещинка в печной дверце, когда смотришь из тёмной комнаты.

— Значит, выходим с полной тарой и идём от воды до воды. Без вариантов. — Она повернула слепое лицо в сторону бескрайней ночной пустыни. — Твои ямы-ловушки — это хорошо. Найденная кубышка у валунов — тоже хорошо. Будем искать такие же по дороге. Ты говоришь, что слепни их всегда сдают? Они вьются над влагой?

— Да. Звенят там, где есть хоть капля.

— Вот и отлично. Пусть сдают. Звон слепней я слышу гораздо дальше, чем ты видишь.

Так у нас внезапно появился план. Очень простой, прямолинейный план, а значит, заранее подозрительный и сулящий неприятности: вода, каменные гряды, жилка света на горизонте. Выйти решили после ночёвки. Соваться в голую пустыню на ночь глядя, да ещё с непонятной глухой уборщицей на хвосте, не хотелось нам обоим; да и, по большому счёту, какая разница, с какой именно вспышки начинать эту бесконечную дорогу, если этих вспышек впереди будут ещё тысячи.

Уходя со двора в темноту улицы, я всё же оглянулся на шестьдесят восьмого. Его иссохшее тело сидело, привалившись к каменному венцу — теперь уже к открытому, к работающему венцу колодца. Мне вдруг дико захотелось сказать ему что-то такое… Не знаю. Что-то важное. Сказать, что вода здесь, рядом. Что мы её достали. Что её с лихвой хватило бы на двоих, если бы он не помер в двух шагах от цели. Что его старая фляга всё-таки дошла до источника и служит.

Я не сказал вслух ничего. Это было бы глупо и жалко. Просто подобрал с плиты маленький, острый черепок от моей разбитой кружки, сунул его за пояс штанов и сам не понял зачем. Пальцы как-то сами, привычно выбрали ровный край, пригодный для того, чтобы оставлять глубокие царапины на камне.

Ночевать мы встали в моём старом убежище — покосившемся сарае на самом отшибе города. Четыре оплывшие глинобитные стены, плотный нанос песка в углу и кусок звёздного неба вместо проваленной крыши. После мёртвого города с его невидимой, шуршащей уборщицей этот разваленный сарай казался мне почти королевским дворцом. Я знал тут каждый пыльный угол, каждую трещину в стене, а главное — отсюда, с окраины, было слышно открытую пустыню, а не замкнутое, давящее эхо городских улиц.

Делёж имущества вышел предельно коротким.

— Флягу понесёшь ты, — сказал я, отвязывая ремень.

Сандра так и замерла с куском жёсткого, как подошва старого башмака, скорпионьего мяса у рта.

— Я? — Её брови удивленно поползли вверх. — С какой стати? Это твоя фляга. Твой трофей.

— Моя. Именно поэтому я и говорю, кому её нести. — Я бросил флягу ей на колени. Жесть глухо, тяжело звякнула. — Я вожусь с клиньями, черепками, дверными рычагами, острыми камнями и прочим тяжёлым мусором. У меня руки заняты через раз, да и левая работает с перебоями после жала. А ты ходишь так, что под тобой даже песок не шуршит. Случись нам бежать от какой-нибудь твари — пусть вся наша вода будет у того, кто точно не споткнётся на ровном месте и не разобьёт её о камни.

Она помолчала, обдумывая аргумент. Потом кивнула, взяла флягу обеими руками — точно так, как в нашем приюте брали казённое имущество под роспись кастелянши. Я видел это заученное, осторожное движение сотню раз. Надела ремень через голову, пристроив холодный металл на боку.

— Принимаю, — сухо сказала она. — Считай, твоя вода теперь в самом надёжном месте этой пустыни.

— Смотри не зазнавайся, кубышка ходячая.

— Я просто констатирую факт.

Маленький глиняный кувшинчик на восемь глотков, разумеется, тоже остался при ней же, на тонкой верёвочке за спиной. Себе я оставил острые черепки по карманам, копьё с жалом скорпиона на конце — за спиной, наискось, — и наш тяжёлый деревянный брус. Мы уволокли его с собой от колодца, и пусть только кто-нибудь в этих Песках попробует посмеяться над придурком, который таскает по пустыне на плече кусок дверной балки. Этой тяжёлой балкой была добыта вода. Эта балка заслужила право путешествовать с нами.

Мы поели. Мясо скорпиона, безвкусное, волокнистое и отдающее пеплом, окончательно кончилось этим скудным ужином, о чём я и доложил вслух с подобающей казначейской скорбью.

Сандра молча выслушала мой отчёт и достала откуда-то из-за пазухи ещё одну грязную тряпицу. Развернула её на коленях. Внутри лежали слепни. Мёртвые, сушёные, с горкой — штук тридцать крупных, сухих телец с жёсткими крыльями.

— Запас, — невозмутимо сказала она. — Собирала со стен, пока шла за тобой по пятам. По шесть штук на ужин — на пять дней дороги растянем, если не жировать.

Я с сомнением посмотрел на сушёных насекомых. Слепни мёртвыми фасеточными глазами посмотрели на меня. Неделю назад, в другой жизни, меня бы передёрнуло от одной мысли жрать эту хрустящую дрянь. Теперь, с урчащим пустым брюхом, я думал только о том, что по шесть штук на ужин — это прямо-таки королевская щедрость, можно ужаться и по четыре, чтобы хватило на дольше.

— За такое богатое приданое, — усмехнулся я, отправляя в рот первого хрустящего слепня, — я тебе жалованье повышаю. Так и быть. Шестьдесят крон из ста моих.

— Пятьдесят. Уговор есть уговор, счетовод. — Она аккуратно свернула тряпицу и убрала обратно за пазуху. — И не смей называть это приданым, а то уволюсь прямо сейчас, и понесёшь свою воду сам.

После ужина остро встал вопрос ночёвки. Всю прошлую неделю я решал его в одиночку предельно просто: спал вполглаза, сидя в углу и до боли сжав в кулаке острый черепок.

— Спать будем по очереди, — распорядилась Сандра. — Я первая дежурю на посту. Разбужу тебя, когда устану слушать тьму. Тогда сменишь. Зарницы отсюда нормально видно?

Я выглянул в пролом стены. Далеко, на самом краю обзора, над чёрными каменными грядами стояла моя знакомая жилка — тонкий белый шрам на небе. Мигнула холодно и погасла.

— Видно.

— Вот и хорошо. Мне, значит, остаются уши, а тебе — небо. — Она устроилась у целой стены, лицом к пролому, села прямо, держа спину ровно, как натянутую струну, руки спокойно положила на колени. — Смены будем мерить по зарницам. Тридцать вспышек отсчитаешь — буди меня. Потом тридцать твоих спишь.

— А если я от усталости просплю свои тридцать? — резонно усомнился я.

— Не проспишь. Я тебя разбужу ровно в срок. — Она сказала это с такой несокрушимой, спокойной уверенностью, что спорить с ней было всё равно что спорить с тюремным расписанием. — Спи давай, Марк. Спи.

И вот что я вам скажу. Это было странно. Я не спал при живом человеке… да никогда я не спал, получается. В нашем приюте — там ведь не спят при людях. Там спят против людей. Спят вполуха, вполглаза, засунув ботинки под голову вместо подушки и намотав ремень с кулаком на запястье. К утру там и ботинки, и твои жалкие сны, и зубы могли легко сменить хозяина.

А тут я просто лёг на жёсткий, остывающий песок, в мёртвом, заброшенном городе, в проклятой пустыне, до краёв полной тварей. Рядом с девчонкой, которая знала меня всего три дня, а я её — неделю. Я повернулся к ней спиной, закрыл глаза и уснул. Без заточенного ножа в ладони, без вонючего ботинка под щекой. Уснул тяжело и глубоко, как в детстве, которого у меня никогда в жизни не было.

Последнее, что я слышал сквозь наваливающуюся темноту, — как она тихонько поправила флягу на ремне у себя на боку. Металл звякнул. Моя вода действительно была в самом надёжном месте этой пустыни. Надо же. У меня в кои-то веки появилось место, которое я считал надёжным, и этим местом оказался живой человек.

Проснулся я от того, что мне на губы легла узкая, ледяная ладонь.

Я дёрнулся, инстинктивно пытаясь ударить, но Сандра прижала пальцы плотнее. Она сидела, склонившись надо мной, и её напряжённое лицо было близко-близко. Пальцы её второй руки легко, как птичья лапа, легли мне на запястье, нащупали жилку и стали выстукивать ритм. Медленно, по одному.

Вдохи.

Я всё понял ещё раньше, чем услышал звук.

Шшшш.

Там. Прямо за стеной сарая. Не мимо прошёл — он двигался вдоль. Звук, этот мерзкий звук волочащегося края гигантской метлы, обошёл наше убежище по кругу, неторопливо, методично примеряясь к каждой глиняной стене, и в конце концов встал у пролома. У того самого пролома, откуда нам с чёрного неба светила спасительная жилка.

Подол. Он пришёл за нами с колодезного двора сюда, на самый отшиб. Выследил. И теперь он стоял у нашей открытой двери — и слушал нас.

Сандра мерно стучала по моему запястью. Я лежал на спине, боясь даже сморгнуть, слившись с песком, и тоже слушал. Там, за тонкой глиняной стеной, на расстоянии вытянутой руки от моих замерших ног, стоит то, что стирает следы живых людей. Жилка света мигнула в проломе бледным сполохом и погасла. В её короткой, резкой вспышке я успел увидеть лицо Сандры: абсолютно спокойное, собранное в кулак, чуть повёрнутое, ухо ловит каждый шорох за стеной. Только пальцы на моём запястье выбивали счёт чуть-чуть чаще её обычного ритма.

Сорок стуков. На сорока он всегда уходил по своим делам.

Пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят — столько вдохов он стоял тогда во дворе после моего крика, и я тогда с перепугу решил, что это очень много.

Сто.

Он не уходил.

Интерлюдия. Вторая ночь

В прошнурованном журнале ввода старшего смотрителя Веллера было шесть строгих граф: дыхание, пульс, ход глаз, пот, ремни, примечания. Заполнять их полагалось дважды за ночь, обходом, на каждого вводного — номер койки, цифры, подпись. Тридцать лет Веллер заполнял эти графы, и тридцать лет они сходились с уставом. Приход отдельно, расход отдельно, тревога — только по форме. Устав Дома Сна не предусматривал графы «чудо» или «необъяснимое».

Этой ночью графы не сходились.

— Шестой ряд готов, — глухо доложил Ланге, догоняя его с журналом наперевес. У младшего смотрителя была цыплячья шея и почерк отличника из медицинской академии. — Дыхание шесть в минуту. У всех.

— У всех? — Веллер остановился так резко, что Ланге едва не налетел на его спину.

— У всей партии, господин старший смотритель. Ровно шесть. По уставу положено двенадцать — шестнадцать. — Ланге замялся, перо в его руке мелко дрожало. — И ход глаз…

— Что — ход глаз? Говорите чётко, Ланге. Вы не на экзамене.

— Нет его. Абсолютно нулевая активность по всему ряду.

Веллер замер между рядами. Шла вторая ночь ввода; по гулкому залу ровно плыл синий свет. У дальней стены сменная вахта вполголоса сверяла часы. Четыреста коек дышали вокруг — медленно, тягуче, вшестеро реже, чем положено спящим детям. Синие ночники горели ровно. Простыни лежали ровно. Всё лежало слишком ровно, и от этой почти гробовой ровности у Веллера, тридцать лет ходившего между этих коек, сосуще тянуло под ложечкой.

Беспокойный зал он умел успокаивать. Он знал, что делать с криками, с судорогами, с приступами паники, когда вводный рвёт ремни. Что делать со слишком спокойным, леденяще тихим залом, не знал никто, включая устав.

У спящего сновидца зрачки всегда ходят под веками — туда-сюда, быстрыми рывками. Это азбука: тело лежит здесь, привязанное к койке, а взгляд мечется там, в областях. По ходу глаз смотритель видит, что вводный жив не только лёгкими.

Веллер наклонился над ближней койкой. Мальчик, на вид лет двенадцать, заводской по списку. Веки бледные, полупрозрачные, совершенно неподвижные. Совсем. Спящий ребёнок всё равно мелко живёт лицом: дрогнет ресница, уйдёт угол рта, пальцы под ремнём попросят свободы. Здесь не дрогнуло ничего — посмертная восковая маска. Лишь грудная клетка медленно, раз в десять секунд, поднималась и опадала.

— Записывайте, — хрипло скомандовал Веллер, выпрямляясь. — В графу примечаний: «Ход глаз отсутствует. У вводных текущего дня — поголовно».

— Господин старший смотритель… — Ланге понизил голос, оглядываясь на вахту у стены. — Такое вообще бывало в вашей практике?

— Нет. За тридцать лет — ни единого раза.

Они прошли пятый ряд, сопровождаемые мерным, пугающе редким, синхронным дыханием десятков детских грудей. Этот звук больше напоминал дыхание огромного, затаившегося зверя, чем сон четырёхсот отдельных людей. У койки со слепой девочкой — лоденская партия, особая красная отметка в списке — Веллер задержался дольше обычного. С незрячими всегда труднее: ход глаз у них и до сна другой, хаотичный, не привязанный к визуальным образам, по нему не прочтёшь того, что происходит внутри. Но дыхание — те же шесть вдохов. У всех одно и то же жуткое, выверенное число. Девочка лежала прямая, руки вытянуты поверх суконного одеяла, лицо спокойное до отрешённой строгости. Дежурная поза, только без дежурства.

— Эта из слепых, номер сорок два, — тихо сказал Ланге, водя пальцем по записям. — Я сам капал ей. Она не дёргалась. И перед самой каплей сказала мне «спасибо». Мне за всю смену двое «спасибо» сказали, и оба из общих вагонов.

— В журнал это не пишут, Ланге. Уставу нет дела до вежливости, — отрезал Веллер. И добавил, не сразу, глядя на лицо слепой девочки: — Но вы… запомните так. В уме.

Он заложил руки за спину и пошёл дальше вдоль длинного ряда. Ланге засеменил следом, нервно скрипя пером на ходу, стараясь не отставать. По уставной арифметике Дома к утру второй ночи внутри у вводных шли четвёртые-пятые сутки сна: неделя-две там против трёх коротких ночей здесь. Размен известный, давно выверенный поколениями. Если этот размен поплыл, если равновесие нарушилось… Веллер запретил себе додумывать эту мысль до конца. Устав не велит додумывать; устав велит записывать факты.

У узкой койки в четвёртом ряду он внезапно остановился, словно наткнувшись на невидимую стену.

Лоденский, без фамилии, номер по партии восемьдесят шесть. Худой, бледный, ссадина на костяшке, бинт на левой руке — лекарская пометила в карте: «повязка не вскрывалась, жалоб нет». Дыхание — шесть. Пульс редкий, нитевидный. Глаза под веками неподвижны.

Губы еле заметно шевелились.

Веллер наклонился ниже, почти касаясь ухом его лица. Мальчик не стонал и не звал — он повторял. Беззвучно, одними пересохшими губами, с долгими паузами, раз в полсотни вдохов: во-семь-де-сят шесть. Во-семь-де-сят шесть. Нижняя губа цеплялась за сухую трещину, чуть кровоточила, но всё равно упрямо доводила число до конца.

Своё число. Он держался за него из последних сил, как утопающий за канат.

— Примечания, — сказал Веллер, не разгибаясь и глядя на эти упрямые губы. — Пишите: «Повторяет номер партии. Беззвучно. Ровно».

Ланге суетливо сверился с длинным списком, перевернув страницу, и понизил голос до самого заговорщицкого, полного паники шёпота:

— Лоденский приют. Тот самый, который «умывался»… с бинтом который. Это тревожный признак, господин старший смотритель?

Веллер долго смотрел на бледное лицо лоденского. За тридцать лет через его зал прошли тысячи спящих детей: они плакали во сне, смеялись, гребли руками под ремнями, звали матерей. Этот лежал тихо, вцепившись зубами в свой казённый номер, и не отдавал его даже сну.

— Нет. Это признак, что человек не сдаётся, — твёрдо сказал Веллер, выпрямляясь. — Пишите и идите дальше по ряду. И, Ланге… про бинт в рапорте можно без подробностей. Напишите «состояние стабильное».

Сам он дошёл до конца зала, отпер служебную дверь и вышел наружу, на колючий ночной холод — вдохнуть морозного воздуха, выветрить из лёгких больничный запах синего света и покоя.

У высоких кованых ворот Дома Сна, за строгой линией молчаливого военного оцепления, горел родительский табор. Это было привычное зрелище в дни массовых вводов: дымные костры, закопченные солдатские котелки, тёмные сгорбленные фигуры в старых одеялах, ждущие хоть каких-то новостей. Ближе всех к воротам, на пустой каменной тумбе, где днём обычно стоял вооружённый караульный, сидел грузный человек в потрёпанной, видавшей виды приютской шинели — воспитатель лоденской партии, Брам. Веллер видел его здесь и вчера, и позавчера. Тот не спал. Он вообще, казалось, не моргал. Смотрел немигающим, тяжёлым взглядом сквозь чугунные прутья на освещённые окна зала.

Женщина в красном платке подошла к нему от костра, протянула кружку — пар поднимался в свете фонарей. Воспитатель мотнул головой. Она настояла, сунула кружку в его мозолистые руки. Он подержал её на коленях, не отпив, и когда женщина вернулась к костру — поставил у тумбы, полную до краёв.

— Не положено тут сидеть гражданским в ночное время, — сухо и официально сказал Веллер через чугунную решётку ворот, зная, что его слова ничего не изменят.

— Я не сижу, начальник, — ответил воспитатель низким, рокочущим, глухим голосом, даже не оборачиваясь в его сторону. — Я стою. Просто стоянка у меня сидячая.

Веллер не стал спорить. Он постоял рядом с воротами, кутаясь в воротник шинели. Устав не запрещал стоять у ограды.

— Вторая ночь, — сказал воспитатель в темноту, словно обращаясь не к Веллеру, а к самому монументальному зданию Дома Сна. Пальцы Брама машинально поглаживали потертую ткань на коленях. — Экватор. Ну? Они там у вас как? Не молчи, начальник. Скажи как есть.

Веллер подумал про эти шесть редких вдохов в минуту. Про неподвижные зрачки сотен детей. Про упрямого мальчика из четвёртого ряда, номер восемьдесят шесть, с его беззвучным, непрекращающимся счётом.

— Дышат, — просто сказал Веллер. И это было правдой.

— Ну и всё. Раз дышат — значит живы, — тяжело сказал воспитатель Брам, и в его голосе проскользнула стальная нотка. — И нечего тут. Девятерых я из Лодена привёз — девятерых обратно и заберу. Пусть только попробуют не проснуться.

Веллер отвернулся и пошёл обратно. Лязгнул замок. Вернувшись в зал, у дверей он задержался и оглядел своё странное хозяйство: шесть рядов, четыреста дыханий реже уставного вшестеро. Где-то эти дети сейчас шли по чёрному песку, бежали, прятались, дрались за глоток воды. Их место было далеко за стеной сна, за пределом его допуска и синих ламп.

Журнал знал про них шесть сухих строк. Седьмой строки — той единственной, в которой было бы главное: страх, боль, победа или смерть, — в казённом журнале не водилось с самого основания этого Дома.

Он велел вахте жечь лампы до самого утра — все, сколько есть, включая запасные прожекторы под потолком. Старший вахты переглянулся с подчинёнными: жечь запасные полагалось при тревоге, а тревоги официально не объявлялось. Тревоги не было ни по одной графе.

— Выполнять. Это приказ, — отрезал Веллер, не терпящим возражений тоном, и вахта поспешно разбежалась по рубильникам. Зал озарился ярким, безжалостным светом.

Потом Веллер взял табурет из сестринской и сел у четвёртого ряда, напротив койки номер восемьдесят шесть — там, где устав не предписывал ему сидеть, но и не запрещал. Он положил тяжёлые руки на колени и стал смотреть на шевелящиеся губы мальчика.

Графы не сходились. Устав трещал по швам и оказывался бесполезен перед лицом того, чего они не понимали. А значит, кто-то живой и взрослый должен был сидеть здесь и сторожить эту образовавшуюся зияющую дыру в правилах, пока они там, на той стороне, делают свою работу.

Подол простоял у нашего пролома ровно сто сорок вдохов Сандры. Она потом сказала мне это точно, до единого размеренного вдоха. Сто сорок раз её грудная клетка едва заметно приподнималась и опадала, пока эта безмолвная тварь топталась за тонкой каменной стеной. Мы так и не заснули на весь остаток этой вымороженной, бесконечной ночи. Лежали на твёрдом, как чугунная плита, полу и вслушивались в то, как незваный гость принципиально не уходит.

Холод в этих проклятых местах — не тот безобидный сквозняк, от которого можно отмахнуться полами куртки или просто энергично потереть плечи. Он лез под самую кожу, жадно въедался в суставы, сводил челюсти до мерзкого, неконтролируемого зубного скрипа. Я лежал на спине, уставившись в чёрный, постоянно осыпающийся мелкой колючей пылью свод нашего никчёмного укрытия, и чувствовал, как медленно, мучительно затекает правое плечо. Пошевелиться было нельзя. Ни на дюйм. Ни на волос. Любой случайный шорох, звон пустой фляги об камни, даже слишком громкий глоток вязкой слюны мог стать прямым приглашением для того, что тяжело и влажно дышало снаружи. Я попытался отвлечься, пересчитывая трещины на потолке, но в непроглядной темноте они сливались в одну сплошную нависающую угрозу. Подол — так мы прозвали эту дрянь за шелестящий звук — не издавал обычных звуков шагов. Он просто переносил свой вес с лапы на лапу, и от этого чёрный песок снаружи шуршал с омерзительной, вкрадчивой мягкостью.

Сандра дышала так тихо, что временами я вообще переставал её слышать. В такие долгие, тягучие моменты липкий, ледяной пот прошибал меня от затылка до самой поясницы: жива ли? Жива. Снова слабый, выверенный до миллиметра вдох. Сто сорок раз, пока за стеной переминается нечто, способное выпотрошить нас обоих одним небрежным движением. Великолепно. Просто эталонное гостеприимство. Отличный курорт, надо будет обязательно порекомендовать друзьям, если когда-нибудь выберусь из этих проклятых областей живым и заведу себе друзей.

— Он знает, где мы спим, — голос Сандры прозвучал неожиданно громко и сухо, когда серое, похожее на грязный, свалявшийся войлок небо над головой чуть отпустило ночную черноту. — Уборщица запомнила жильцов. Уходим сегодня же.

Спорить я не стал. Да и с чем тут было спорить? Когда то, что не охотится на тебя явно, а просто стоит и дышит тебе в затылок во сне, начинает методично ходить за тобой по пятам, самое подходящее время выяснить, насколько ты ему вообще интересен, — желательно издалека. С другого, самого дальнего конца этой вымершей пустыни. Я сел, с протяжным скрипом распрямляя одеревеневшую спину. Суставы хрустнули так громко, что в пустом каменном мешке это отдалось, как ружейный выстрел на площади. Напарница даже ухом не повела, её тонкие грязные пальцы уже деловито и быстро ощупывали наши нищие пожитки, методично проверяя каждый узел.

План на грядущее местное «утро» был до смешного, до обидного короткий. Выжить, напиться вдоволь, убраться подальше. Если чуть подробнее: поскорее дойти до колодезного двора, долить нашу скудную тару до самых краёв, поискать в крайних брошенных домах квартала какой-нибудь целый горшок. Что угодно ёмкое, хоть старый кувшин, хоть медный таз, хоть выдолбленную тыкву, лишь бы не текло. А потом — немедленно выйти к высоким скалистым грядам на горизонте до того, как этот мёртвый город придумает нам новые, ещё более изощрённые приключения. С больной фантазией у этого места всё было в полном порядке, я уже успел оценить широту его размаха.

Город, впрочем, придумал быстрее, чем мы успели собраться.

Всё началось со звона.

Мы только-только связывали в узлы наш пыльный, убогий лагерь, когда ухо уловило знакомую, мерзко режущую нервы ноту. Тонкую, пронзительно-металлическую, зудящую у самой земли, словно кто-то быстро и без остановки водил ржавым гвоздём по стеклу.

Слепень. Второй. Третий. Десятый.

Я резко обернулся, едва не выронив копьё из онемевших пальцев. Над крохотным глиняным кувшинчиком Сандры, над мокрой, набухшей деревянной пробкой нашей единственной фляги, над тёмным, почти чёрным пятном на песке, где мы вчера по дурости пролили пару глотков, толклось уже целое облачко. Оно висело в неподвижном, затхлом мертвом воздухе, переливаясь грязным, тусклым серебром в сером свете, и росло с каждым ударом перепуганного сердца. Звон становился плотнее, назойливее, он ввинчивался прямо в мозг, обещая скорую и очень неприятную развязку.

— Вода, — сказал я с глухой досадой, физически чувствуя, как противно стынет взмокшая шея. — Они чуют нашу воду. Третье правило выживальщиков работает в обе стороны, Сандра: теперь мы для них — мокрое. Мы пахнем жизнью, а жизнь здесь жрут с особым аппетитом.

— Заматывай. — Сандра уже резким движением стягивала с пояса запасную тряпку, её руки двигались быстро, экономно и невероятно зло. — Пробку, горло, всё мокрое — немедленно прячь в сухое. Быстро, Марк. Каждую грёбаную щель закрывай.

Мы бросились паковать наше главное, наше единственное сокровище. Замотали баклажку и хрупкий кувшинчик в три толстых слоя грязной ткани, перетянули узлами так туго, что мои пальцы побелели от натуги, а ногти впились в ладони. Запихнули всё это в самую тёмную глубину заплечного мешка. Я с размаху упал на колени, обдирая кожу об острые осколки камней, и стал лихорадочно засыпать вчерашнее влажное пятно сухим, как мелкая печная зола, песком. Сгребал его широкими горстями, швырял, безжалостно трамбовал кулаками, пока от влажного следа не осталось ровным счётом ничего, кроме ровной, безликой серой пыли. Стайка серебряных слепней покрутилась над взрытым местом, обиженно, с надрывом позвенела, потеряла былой интерес и начала медленно, неохотно редеть, растворяясь в воздухе. Я шумно, с протяжным свистом выдохнул, утирая грязный пот со лба изорванным рукавом куртки. Пронесло. Очередная мелкая пакость Песков отменяется за явным недостатком улик.

И тут Сандра замерла.

Она всё ещё сидела на корточках, крепко прижимая к груди замотанную флягу, но её лицо вдруг резко поднялось. Слепые глаза уставились куда-то поверх моей головы, точно в сторону пролома в стене, а всё её тело напряглось, как натянутая до предела стальная струна перед прыжком. Я слишком хорошо знал эту позу. Ничего хорошего она не предвещала нам обоим.

— Поздно, — ровным, совершенно безжизненным голосом сказала она. — Идёт.

Я похолодел. Мои уши не слышали ровным счётом ничего, кроме заполошного, барабанного стука собственной крови в висках, но я давно и очень крепко усвоил одно золотое правило: если слепая напарница говорит «идёт», значит, надо не прислушиваться, а срочно искать, чем бить или куда падать. А желательно — и то, и другое сразу, без лишних вопросов.

— Подол? — одними побелевшими губами спросил я. В горле пересохло настолько, что язык казался суконной тряпкой, забытой на солнце.

— Нет. На ногах. Тяжёлая. Очень тяжёлая, Марк, — я таких массивных тут ещё ни разу не слышала. — Она медленно, словно боясь спугнуть нарастающий звук или лишним шорохом выдать нас, повернула лицо к городу. К той широкой пустой улице, что прямо вела от колодезного квартала. — Из-под земли вышла. Из глубокого города. Идёт на наш звон — прямо, не сворачивая, как по натянутой нитке.

— Большой скорпион? Как тот, у колодца, которого мы вчера с таким трудом прикончили?

— Больше твоего большого. Вдвое больше. И гораздо злее: слышишь?

Теперь услышал и я. И, честное слово, лучше бы я оставался глухим на оба уха.

Это был далёкий, но отчётливый, частый, совершенно сухой костяной перестук. Будто по растрескавшейся старой каменной мостовой гнали огромную, тяжело гружёную ржавым железом телегу без колёс. Цок-цок-цок-цок. В этом механическом, противоестественно-неживом ритме была ужасающая, пугающая торопливость, которой я у здешних тварей ещё не встречал. Здешние хозяева обычно не торопились. Им незачем было за кем-то бегать — они и так прекрасно знали, что ты никуда не денешься с их территории, умрёшь сам. А этой твари явно было куда спешить.

До меня вдруг дошло. Мелкие волоски на затылке мгновенно встали дыбом, а желудок камнем ухнул куда-то вниз, в район колен.

— Гнездо, — с ужасом понял я вслух, и собственный голос показался мне жалким, скрипучим, чужим. — Это гнездовая матка. Я убил её сторожа там, на дворе, вспорол ему брюхо. Мы растревожили её выводок, а теперь наша вода звенит слепнями на весь квартал, как грёбаный храмовый колокол в большой праздник. Она идёт закрывать счёт за своих.

— Бежим? — коротко спросила Сандра. Без истерики и паники. Просто деловой, сухой запрос доступных вариантов. Бежать или драться.

Я лихорадочно прикинул. Быстро, по-приютски, как нас учили в подворотнях, когда полицейская облава уже топает коваными сапогами по лестнице, а окно на улицу только одно. Бежать? Куда? В открытую, простреливаемую взглядом пустыню, с тяжёлой флягой за спиной, которая будет собирать рои серебряных слепней на каждом нашем привале, выдавая нас с головой любому, у кого есть уши? С разъярённой, мстительной маткой по кровавому следу, которая не знает ни усталости, ни боли? Она тяжёлая, да. Но у неё восемь костяных ног против наших четырёх мясных, и, бьюсь об заклад на свою пустую голову, её ноги понятия не имеют, что такое сбитые в кровь мозоли, порванные связки и одышка.

Бросить воду здесь и бежать налегке? Это означало гарантированно умереть без воды. С пересохшим до кровавых трещин горлом, отплёвываясь чёрной пылью, просто на пару мучительных дней позже.

Цена за жизнь опять сходилась крона в крону, будь она трижды неладна. Очаровательный выбор между мыльной петлёй и плахой мясника, к которому я уже поневоле начал привыкать.

— Нет, — сказал я, физически чувствуя, как внутри груди туго натягивается холодная, безжалостно-злая пружина. Животный страх неохотно отступил, спрятался куда-то глубоко в кишки, оставив место пустой, звенящей готовности убивать. — Принимаем бой здесь. Точнее — вон там. — Я мотнул головой в сторону колодезного двора, хотя Сандра этого видеть никак не могла. — На каменных плитах она глухая, как пробка. Она не прочитает нас через землю своими лапами. И у нас там есть небольшая артиллерия.

— Что у нас там? — она легко, без малейшей заминки поднялась на ноги, уверенно подхватывая свой потрёпанный мешок.

— Плита. Длинный крепкий рычаг. И один знакомый покойник, который, я абсолютно уверен, будет болеть за нас всей своей мёртвой душой.

Готовились мы бегом. Мы буквально летали по двору, сдирая ладони о шершавый камень в кровь, не обращая внимания на боль, и именно тогда я впервые в своей никчёмной, одинокой жизни увидел, что такое нормальная, настоящая работа слаженной пары. Настоящая, а не то лицемерное дерьмо про братство, что нам впаривали в приюте. Это когда один делает дело, ни разу не оглядываясь, а второй держит для него весь остальной мир, надёжно страхуя спину.

Сандра напряжённо стояла у стены, слушала широкую улицу и ровным, как безжалостный отсчёт метронома, голосом докладывала дистанцию: «прошла длинный квартал… встала, слушает… снова идёт, ускоряется», — а я в это время делал четыре неподъёмных дела разом и ни одно не уронил. Я таскал тяжёлые обломки камней, я выбивал гнилые подпорки, я искал подходящий кусок твёрдого дерева, чтобы сделать надёжный клин. Удивительное это ощущение, скажу я вам. Работать в полную, звериную силу, когда твою уязвимую, постоянно ждущую подлого удара спину надёжно держат чужие чуткие уши.

Всю свою жизнь — в драной казёнке, на грязных улицах, в вонючем эшелоне — я делал любое дело вполсилы, потому что вторая половина сил всегда уходила на параноидальную оглядку. Не ударят ли сзади дубиной? Не крадётся ли кто с заточкой к твоему скудному пайку, пока ты завязываешь развязавшиеся шнурки? Теперь моя персональная оглядка стояла у пересохшей каменной поилки и совершенно спокойным голосом говорила мне, сколько у меня ещё осталось времени жить. Времени было катастрофически, убийственно мало, оно утекало сквозь пальцы, как мелкий песок, зато оно было полностью, безраздельно нашим. Никто не мог его украсть.

План был такой, что любой нормальный человек просто рассмеялся бы мне в лицо. Тяжёлую гранитную плиту колодца — ту самую, толщиной с мужскую ладонь, которую мы вчера вдвоём еле-еле сдвинули с места, — мы с помощью деревянного рычага вывели на самый край каменного венца. Она нависала над пустотой, балансируя на грани падения. Я подпёр её снизу единственным выструганным клином: легонько тронь — упадёт и раздавит в лепёшку всё, что под ней окажется.

Под венцом, прямо на мягком песчаном наносе, куда эта многопудовая плита должна была рухнуть, я выставил нашу импровизированную приманку: глиняный кувшинчик с драгоценной водой, открытый настежь, и рядом — расстеленную мокрую тряпку для пущего, манящего запаха. Кувшинчик я поставил так, чтобы до него оставалось ровно три моих широких шага от края висящей плиты. Если разгневанная матка захочет добраться до источника звона и запаха, ей придётся наполовину вползти под нависший камень, сунув под него свои задние лапы. Если бы она была предсказуемой, ведомой инстинктами тупой тварью, разумеется.

Слепни прибыли через двадцать вдохов. Стая мух спустилась с невыразимо серого, больного неба и устроила над нашей приманкой настоящий базарный день. Звон стоял такой густой и плотный, что хоть уши рукавами заматывай — он резал по обнажённым нервам не хуже зазубренной пилы.

Матка шла на этот звон. Звон сидел под самым колодезным венцом. Над звоном хищно висела гранитная плита. Идеальная засада. Слишком идеальная, чтобы сработать как надо.

— Я не услышу её на плитах, если она обойдёт двор по камню, — сказала Сандра, резко прерывая мои мысли. Она неподвижно стояла у длинной каменной поилки, спрятавшись в нашей вчерашней щели, с целой горстью острых черепков на подоле куртки. Готовая отбиваться ими до последнего вздоха. — Но по камню она не пойдёт. Тяжёлым, массивным тварям каменное эхо не нравится: лапам больно от собственной отдачи, грохот глушит их самих. Она пойдёт по мягкому песочному наносу, вдоль стены. Как все они здесь ходят.

— А если она окажется не как все? — я нервно вытер мокрые от холодного пота ладони о жёсткие штаны, перехватывая древко копья поудобнее.

— Тогда импровизируем.

— Ненавижу это слово. В моём скудном словаре оно всегда значит, что мы по уши в дерьме и сейчас нас будут медленно убивать.

— Ты его сам выдумал вчера, — сухо и безжалостно отозвалась она, ни на йоту не меняясь в лице. — Тихо. Она здесь.

Перестук влился в узкую улицу и разом заполнил её до краёв, вытесняя собой весь остальной мир. Давило на барабанные перепонки, земля под ногами мелко, противно вибрировала. Я вжался в холодный камень, спрятавшись за колодезный венец по другую сторону от приманки. Моя рука намертво, до побелевших костяшек вцепилась в толстый брус, которым я должен был в нужный момент выбить клин. Один сильный толчок — и каменная плита уходит с венца вниз, на нанос, на всё, что под ней окажется. Я не дышал. Ждал, чувствуя, как колотится сердце о рёбра.

Матка вошла во двор. Я видел больших тварей в своей жизни. Тот большой скорпион, бывший сторож этого двора, до сих пор регулярно снился мне в коротких кошмарах. Но эта дрянь была совершенно другой, хтонической породы страшного. Ниже, шире, невероятно длиннее — с хорошую товарную телегу, если эту телегу с огромной силой сплющить гидравлическим прессом. Её панцирь был отвратительно бледный, почти слепой-белый, цвета глубокого, больного подземелья, куда никогда в жизни не заглядывал свет. Весь покрытый бугристыми, уродливыми наростами и толстыми рубцами от сотен старых драк. Массивные клешни она несла перед собой, чуть на весу, плотоядно и нервно подёргивая ими в такт своим шагам. И от каждого её грузного, костяного шага в каменных плитах у меня под коленями отдавалась тошнотворная дрожь.

Она не пошла вдоль стены по мягкому. Она остановилась прямо на пороге двора — вся целиком, разом, тяжело и невероятно грозно, — и повела своими монструозными клешнями. Влево. Вправо. Звон приманки заливался под венцом, сладкий, манящий бесплатной, лёгкой влагой, — а она просто стояла и не шла. И от её нечеловеческой, жуткой расчётливой неподвижности у меня тоскливо заныли коренные зубы. Сторож был просто тупым, голодным зверем. Эта — думала. Оценивала.

Потом она двинулась. И пошла вовсе не к приманке. Она повернула голову к поилке. Точно к той узкой щели в камнях, где с жалкой горстью черепков и последней флягой на ремне сидела затаившаяся Сандра.

Не знаю, чем она её так быстро взяла. Сбившимся ли дыханием, живым ли теплом человеческого тела в промёрзлом воздухе или резким запахом пролитой на деревянную пробку воды, который вдруг оказался для неё сильнее звона целого роя слепней. Знаю только то, что было дальше: гигантская бледная туша с пугающей грацией развернулась прямо на мою напарницу, и весь наш умный, математически выверенный план в одно мгновение стал дорогим, но абсолютно бесполезным мусором.

Времени на раздумья больше не было. Его вообще в природе больше не было. Я выпрямился из-за спасительного венца в полный рост, набрал в грудь столько спёртого воздуха, что у меня тоскливо затрещали рёбра, и заорал во всю лужёную глотку, срывая голос: — ЭЙ! СЮДА! Я ЗДЕСЬ, ТВАРЬ!

И затопал по мягкому песочному наносу — со всей дури, обеими ногами, остервенело впечатывая грубые каблуки ботинок так, что по земле пошла ощутимая волна дрожи. Для твари, что читает мир через землю, я в этот миг стал самым громким, самым сочным и самым раздражающим куском мяса во всём этом проклятом дворе.

Она развернулась. Одним текучим, невообразимо плавным для такой огромной массы рывком, всем своим белёсым корпусом, с такой немыслимой скоростью, что трусливая мысль «успею отойти» умерла в моей голове, так и не родившись на свет. Она пошла на меня. Прямо врубаясь мощными лапами в мягкий нанос, вдоль венца, через приманку, раздавив наш кувшинчик в мелкую пыль, насквозь пробивая звенящее облако одуревших слепней. И когда она оказалась всего в трёх шагах от меня, ровно в одном шаге от рухнувшей сверху чёрной тени, я со всей оставшейся силы ударил брусом и выбил клин.

Плита сорвалась с каменного венца.

Грохот встал до самого неба, ударив по ушам так, что я чуть не оглох на месте. Плита обрушилась на матку поперёк — точно по задней трети, по её последней паре толстых бронированных ног. Бледный хитин с тошнотворным, громким влажным треском лопнул под многопудовым гранитом. Тушу юзом протащило по песку вперёд, вздымая густые, удушливые облака пыли. Клешни судорожно, вслепую загребли нанос, одна лапа дико дёрнулась на песке, начисто отсечённая камнем, во все стороны брызнула густая, тёмно-зелёная сукровица. На половину короткого удара сердца я свято поверил, что мы победили. Что всё наконец-то кончилось.

Зря. Как же я был потрясающе глуп.

Матка взвыла — не звуком, у неё не было голосовых связок, а концентрированной дрожью небывалой ярости: песок вокруг неё пошёл мелкими концентрическими волнами, как вода от брошенного валуна. Она упёрлась передними массивными клешнями в гранитную плиту, в каменный венец, во всё подряд, что попалось под руки, и с жутким, леденящим кровь скрежетом поволокла себя вперёд. Беспощадно выдирая себя из-под раздавившего её камня, на шести ногах из восьми.

Её раздавленная треть тащилась за ней кровавым, сочащимся слизью мешком, цепляла край плиты, рвала песок глубокими, уродливыми бороздами. И при всём этом она пёрла на меня быстрее, чем ползала бы целая. В ней не осталось инстинктов самосохранения, в ней была только чистая, концентрированная ярость существа, которому сломали хребет и которому больше нечего терять.

Я не был никаким героем. Герои в Песках долго не живут, они обычно остаются красивыми трупами, обглоданными добела местной фауной. Я был просто злым, напуганным до усрачки парнем, которому очень, до дрожи в коленях хотелось жить. И эта ярость гнала меня вперёд лучше любой сказочной отваги.

— Лево! — звонкий, отчаянный крик Сандры ударил от каменной поилки. — Она берёт левее! Твоё лево, Марк!

Я уже катился вправо, сдирая локти в кровь о камни двора. Огромная белёсая клешня с шипением просвистела ровно там, где секунду назад была моя грудь. Удар по венцу выбил сноп ярких искр и тучу острой каменной крошки. Я вскочил на ноги, сорвал из-за спины своё копьё — длинное, острое жало скорпиона на крепком деревянном древке, моё единственное спасение, — и отступил спиной вперёд к плитам, туда, где мягкий песок кончался. Брус, которым я выбил клин, остался валяться где-то у венца; рычаг своё отработал, теперь всё зависело исключительно от моих рук и реакции.

Она была немыслимо быстрая, но уже битая: раздавленная задница срывала ей виражи, её тяжело заносило на резких поворотах. Когда она бросалась прямо на меня, как живой локомотив, я стремительно пятился по плитам, рискуя споткнуться и свернуть шею. Когда её заносило, я зло колол жалом копья в толстые суставы её клешней и уходил обратно к венцу. Один раз остриё соскользнуло с гладкого хитина, и мощная отдача отсушила мне ладонь до самого локтя, кость мучительно заныла. Второй раз клешня резанула по рукаву куртки, чудом не задев плоть, и вырвала из него длинную серую ленту ткани.

Дыхания катастрофически не хватало, лёгкие горели огнём, пот заливал глаза, невыносимо щипал, мешал смотреть. В какой-то момент я перестал понимать, где я вообще нахожусь во дворе, где стена, а где колодец, — остались только мелькающий перед глазами бледный панцирь, металлический лязг клешней и чёткий, как удар пастушьего хлыста, голос от поилки.

Сандра вела меня в этом смертельном танце. «Заходит! Правее! Назад два!» — она слышала каждый мышечный рывок перекошенной твари раньше, чем я его видел своими залитыми потом глазами. И дважды этот крик выдернул меня из-под смертельного удара, который я тупо прозевал. Слепая девчонка, стоявшая в стороне, видела этот бой в сто раз яснее зрячего меня. Ушами.

— Шов! — сорвалась на пронзительный визг Сандра. — Над жвалами разошёлся, я слышу, как он сипит! Она его не сводит — плита перекосила ей панцирь!

Легко сказать — шов. Шов над жвалами — это значит сунуться внутрь её рук, в самую мясорубку, в пасть неминуемой смерти. Я перехватил влажное от пота древко обеими руками, до громкого хруста сжал челюсти, дождался её очередного яростного выпада — и когда правая клешня пошла на меня, шагнул не назад, а вперёд и вбок. Нырнул прямо в её мёртвый угол и со всего размаха, вкладывая весь вес своего отчаявшегося тела, всадил жало копья в расщелину над клацающими, исходящими ядовитой пеной жвалами.

Раздался громкий, сухой хруст. Древко копья жалобно треснуло у самого жала, не выдержав удара об кость. Матка судорожно, от пронзившей её боли, мотнула чудовищной головой, и отлетевшая назад массивная клешня — вскользь, самым краем, но мне и этого хватило с лихвой — поймала меня поперёк рёбер.

Удар был такой сокрушительной силы, что меня развернуло в воздухе, как брошенную тряпичную куклу. Серые камни двора прыгнули навстречу. Я рухнул на спину, высекая затылком искры из глаз. Весь воздух разом, со свистом выбило из груди, оставив там лишь горящую, невыносимую пустоту. Я лежал с жалкими деревянными щепками в руках и просто не мог вздохнуть. Рот бессильно хватался за пустоту. Перекатился в сторону — не от ума, в голове гудело, просто побитое тело само спасалось по старой памяти, — и в тот же миг огромное чёрное жало со звоном ударило в камень ровно там, где только что лежал мой висок. Осколки гранита больно осыпали мою щёку.

Жало. Твою мать. У неё, оказывается, на том раздавленном обрубке ещё было и скрытое жало. И она прекрасно умела им пользоваться.

— Марк!! — отчаянно, надрывно закричала Сандра.

Воздух наконец вернулся в лёгкие — судорожным рывком, со свистом и такой пронзительной, яркой болью, будто мне в грудину вбили раскалённый железный клин и с силой провернули. Я глухо закашлялся, брызгая слюной и задыхаясь.

Тварь нависала прямо надо мной. Перекошенная, истекающая вонючей тёмной слизью, бесконечно страшная. Между её белёсыми клешнями чернел пробитый мной шов. Она медленно заводила свой толстый хвост для второго удара — медленнее, чем раньше: хвост шёл от раздавленной камнем трети, и эта омертвевшая половина её уже откровенно плохо слушалась.

Но она всё равно успевала. Я не успевал отползти. В правой руке у меня остался жалкий обломок моего копья — само жало скорпиона на коротком расщепе древка, всё, что уцелело от грозного оружия. Я рванул его снизу вверх. Не целясь, вкладывая в этот последний удар всю свою злость, весь свой страх и всю пульсирующую боль сломанных рёбер. Прямо в зияющий, уже разбитый шов на её омерзительной морде. По самую свою руку, пробивая мягкое.

Матка замерла. Встала как вкопанная. Вся, разом, от страшных клешней до поднятого хвоста. Постояла надо мной — один нескончаемо долгий удар сердца, второй оглушительный удар, — и начала медленно опадать на залитые слизью плиты. Сначала неохотно, с омерзительным скрипом суставов, потом вся сразу, с тяжёлым, мокрым стуком обрушившись на камень рядом со мной.

Мёртвая тишина тяжёлым, пыльным одеялом легла на двор. Только неутомимые слепни всё так же деловито и мерзко звенели над опрокинутым кувшинчиком — этим мелким тварям было всё нипочём, они всегда побеждали.

— Марк? — голос Сандры прорезал эту давящую, тяжёлую тишину. Он был неестественно тонким и очень ровным. Тем самым особым, натянутым тоном, за которым прячется истеричный крик ужаса. — Скажи что-нибудь.

— Что-нибудь, — просипел я, с трудом выплёвывая вязкую, отдающую железом слюну. В груди всё горело. — Жива?

— Я-то жива. — Она медленно шла ко мне через плиты, точно на звук моего хрипа, вытянув вперёд худую руку. — А ты дышишь так, как старые дырявые кузнечные мехи.

— Это рёбра. — Я с трудом сел, осторожно держась за левый бок. Болело знатно, каждый мизерный вдох отдавал чистым огнём, но воздух всё-таки проходил. Значит, треснули, а не сломались в щепки. Разницу я очень хорошо знал ещё по приютским массовым дракам. — Считай, невероятно легко отделался. Она была… она была умная, Сандра. Она в эту каменную приманку не поверила ни на грош. И шла она не на пролитую воду. Она шла за своими — я ведь вчера убил её сторожа, разворошил её уютное гнездо. Это была мать. Я убил мать, которая просто пришла за выводком, и почему-то от этой идиотской мысли мне сейчас паршивее, чем от треснутых рёбер.

— Зато в тебя поверила. — Сандра наконец нашла моё плечо. Сжала его своими тонкими пальцами так, что точно остались синяки, и долго не отпускала. — Громкий ты мой.

Трофеи мы брали сильно позже, ближе к местному «полудню», когда у меня перестали мелко трястись руки, а сбивчивое дыхание немного выровнялось. И я перечислю их с огромным, почти неприличным удовольствием, потому что такой поистине царской добычи у меня в руках не было никогда.

Во-первых, жало матки. Размером с широкую мужскую ладонь, круто изогнутое серпом, благородного цвета потемневшей бронзы. Вдвое крупнее и злее того шипа скорпиона, что служил остриём моего копья всю последнюю неделю и сегодня благополучно хрустнул. Я с превеликим трудом выломал этот серп, очистил его сухим песком и перенасадил своё копьё заново — на новое крепкое древко, сменив прежнее жало на этот тяжёлый бронзовый коготь. Старый шип, что верой и правдой служил мне, я не выбросил — сунул на пояс, про запас. В Песках за такое острое добро держатся обеими руками. Остриё копья стало несравнимо лучше прежнего. Моё оружие росло и злело вместе со мной.

— Михель говорил, — Сандра осторожно провела пальцем по бритвенно-острой кромке нового жала и уважительно присвистнула, — за жало гнездовой матки лоденский скупщик давал тридцать крон, даже не глядя на весы. Не вздумай его потерять по дороге.

Тридцать полновесных крон. Я нёс теперь на поясе тридцать крон — больше, чем видел за всю свою прошлую нищую жизнь разом. Если, конечно, донесу его до той стороны, до врат. Закон границы я крепко помнил с подслушанных приютских пересудов: что на тебе при выходе из области — то твоё по праву, никто из таможни не отнимет, этим безумные ходоки и живут. Янтарь, сонная сталь, редкая кость — всё это баснословно дорогое добро родом из таких вот проклятых мест.

Я на мгновение закрыл глаза и мысленно прошёлся по лоденской бирже, мимо зарешёченных окошек скупщиков, с этим серповидным жалом на поясе. И впервые подумал: Пески убивают, да, жестоко и быстро. Но за кое-что тут всё-таки щедро платят. Платят так, что можно купить себе новую, чистую жизнь.

— Половина твоя, — сказал я Сандре, возвращаясь в мрачную реальность. — Уговор есть уговор. Работаем в доле.

— Пятнадцать крон. — Она медленно попробовала эти немыслимые слова на вкус, словно боясь обжечь язык. — Я никогда в жизни не держала в руках и пяти.

— Привыкай. У нас на редкость прибыльное предприятие вырисовывается: два налёта — два шикарных трофея. Осталась сущая ерунда — дожить до кассы.

Дальше: мясо. Много мяса, белого, плотного, как хорошая парная свинина. Мы потратили на разделку добрый час. Сандра работала вслепую, но её пальцы знали анатомию смерти лучше любого городского мясника. Она безошибочно находила сочленения панциря, поддевала их острым краем кремня, а я орудовал ножом, вырезая куски белой плоти. Мы нарезали его длинными полосами и развесили на краю каменной поилки — Сандра сказала, что сухой здешний воздух высушит его за день-два не хуже любой мясницкой коптильни. Резал я, поминутно морщась от резкой боли в боку, вешала она. На ощупь, ровно, полоса к полосе — у неё это выходило куда аккуратнее, чем у меня с двумя зрячими глазами. Отличный дорожный припас на целую неделю сытой жизни. Широкую хитиновую пластину с её спины, выгнутую глубоким лотком, я отложил тоже: чем не таз? В нашем хозяйстве, начатом вчера с пары жалких черепков, это была уже непозволительная роскошь.

И, наконец, вода. Ради чего всё и затевалось. Мы долили всю нашу тару до самых краёв — фляга, туго перемотанная тряпками, кувшинчик, сорок восемь больших глотков под самую пробку. А потом я припал к каменной лужице и напился сверх того, до громкого бульканья в животе. Треснувшие рёбра протестовали при каждом глотке, но я их с удовольствием игнорировал.

К местному, всё такому же серому «вечеру», когда мясо подвялилось до твёрдой тёмной корки, мы собрали лагерь. И впервые были готовы в дальнюю дорогу по-настоящему: вода, сытная еда, оружие, годная тара, четыре обострённых чувства на двоих и чёткий план из трёх слов.

Перед самым уходом я сделал ещё одно дело. Маленькое и совершенно бесполезное с точки зрения выживания в Песках. Подобрал у колодезного венца плоский гладкий черепок, с усилием нацарапал на нём новым жалом «68 — вода» и положил мёртвому на его иссохшие колени. Если сюда когда-нибудь выйдет кто-то из наших, из партии, — пусть знает: колодец живой, открывается рычагом, спасибо вот этому безымянному человеку с затёртым номером на куртке. В приюте так иногда помечали верные, безопасные ночлеги на чердаках. Пусть и здесь будет хоть какой-то мизерный человеческий след среди этой хтони.

— Что ты там скребёшь? — подозрительно спросила Сандра, заслышав звук камня о камень.

— Оставляю расписку. — Я тяжело поднялся, привычно держась рукой за бок. — Мы ему сильно должны, между прочим. Флягу, чистую воду и отличную гранитную плиту.

— Тогда правильно, что расписку, — совершенно серьёзно кивнула она. — Долги надо признавать письменно. Михель так говорил про артельные паи.

Я оглядел залитый тусклым светом разорённый двор напоследок. Плита косо лежала на наносе, разрубленная матка растекалась тёмными пятнами по плитам, шестьдесят восьмой всё так же тихо сидел у венца с моей распиской на коленях. Я мысленно отчитался ему: колодец твой работает, перебоев с водой нет, сторожей больше нет, прости за небольшой беспорядок — уборщица приберёт.

— Марк, — неожиданно тихо и странно сказала Сандра.

Я обернулся. Она стояла у самого выхода со двора, повернувшись лицом к дальней гряде — той самой, через которую лежал наш долгий путь, — и лицо у неё было такое, какого я ещё никогда не видел. Не страх. Хуже. Сбивающая с ног, полная и абсолютная растерянность.

На далёком скалистом гребне гряды, высоко в сером сумрачном свете, ровно горели два жёлтых огонька. Маленькие, парные, на высоте крупной собачьей холки. Они не приближались. Они просто смотрели — я кожей, затылком чувствовал, что тяжело, внимательно и пугающе осмысленно смотрят на нас, — а потом разомкнулись, мигнули и беззвучно погасли. Как прикрылись.

— Что там? — сдавленным шёпотом спросила Сандра. — Я слышу, как ты весь напрягся. Сердце колотится. Что там, Марк?

— Глаза. Жёлтые. Смотрели на нас и только что спрятались за камни. — Я сглотнул вязкую, горькую слюну. — Ты их слышишь?

Сандра молчала долго. Невыносимо долго.

— Нет, — сказала она наконец, и вот теперь в её срывавшемся голосе прорезался страх — чистый, животный, без всяких примесей. — В той стороне никого нет, Марк. Ни единого шага, ни дыхания, ни шороха песчинки. Там абсолютно пусто.

— Но я их видел.

— В том-то и главная беда. — Она вслепую, спотыкаясь, шагнула ко мне, нашла мою руку и встала так близко, что я спиной почувствовал её дрожь. — Я их совсем не слышу.

Спина у меня закончилась на третьем шаге от порога. Просто взяла и отказалась быть спиной, превратившись в один сплошной, натянутый до глухого звона воспалённый нерв.

Вышли мы со следующей вспышкой мертвенных зарниц — гружёные до такого неприличия, за которое в приюте пороли мокрыми вожжами по голым икрам, чтобы с малолетства отучить жадничать. Но здесь, в областях, жадность была синонимом слова «завтра». Хитиновый лоток, пристроенный между лопаток, оттягивал плечи с упорством заправского висельника, нашедшего наконец свою петлю. Ремённая вязь, скрученная из чего бог послал и пары старых, жёстких как проволока жил, вгрызалась в шею, стирая кожу до липкой сукровицы. В рёбрах кололо на каждом втором вдохе, а на каждом первом — просто жгло тупым, ровным огнём, словно кто-то забил мне под лопатку раскалённый сапожный гвоздь и ушёл обедать, забыв его вытащить.

И всё-таки богаче нас в этой проклятой пустыне ещё никто не ходил. По крайней мере, из тех, кто дышит, переставляет ноги и имеет пульс.

Опись нашего предприятия на день выхода выглядела так, что впору было нанимать вооружённую охрану из ветеранов. Фляга на сорок глотков — полная под завязку. Кувшинчик на восемь — тоже под пробку, запечатан так, что не просочится ни капли. Вода булькала у Сандры на левом бедре, и этот влажный, тяжёлый звук был для моих ушей слаще любой ярмарочной музыки в день получки. В хитиновом лотке у меня за спиной лежало вяленое мясо — увязано так туго, что без ножа не подберёшься, зубы сломаешь. Копьё, наспех собранное из шипастого жала матки и обломка крепкого бруса, — в моей правой руке. Оно лежало в ладони как влитое, пальцы сами находили центр тяжести, хотя древко и скользило от холодного пота. Острые черепки по карманам — везде, где можно было их впихнуть без риска порезать себе бедро. Ещё одно жало-шип нашего старого знакомца — на поясе, упирается в кость при каждом шаге, ненавязчиво напоминая, что мир не без добрых, легко расстающихся со своими частями тела тварей.

А ещё — тридцать крон в пересчёте на честные скупщицкие деньги. Сумма, за которую в Лодене можно было купить полгода сытой жизни в тёплом кабаке или одну очень быструю и красивую смерть в тёмном переулке. Здесь на эти деньги нельзя было купить даже лишнего глотка воздуха.

И главное наше богатство — два целых человека. Один, правда, со слепыми от рождения глазами, которые, впрочем, умудрялись видеть то, чего лучше бы в природе вообще не существовало. А второй — с трещинами в рёбрах, дышащий через раз и передвигающийся с грацией парализованного кузнечика. Но целых. Если не приглядываться в упор, не щупать руками и не заставлять бежать стометровку — почти как новые.

Сандра с утра перетянула мне грудь остатками моей же рубахи. Рвала плотную ткань зубами и пальцами, молча, деловито, как опытный мясник вяжет строптивую тушу. Тянула туго, со знанием дела, упираясь мне острым коленом прямо в позвоночник. Я только шипел сквозь сцепленные зубы, стараясь не откусить себе язык, и считал цветные круги, плывущие перед глазами.

— Терпи, — сказала она бесцветно, затягивая очередной оборот с такой силой, что у меня в грудной клетке резко стемнело. — Михеля после обвала в шахте точно так же вязали. Ничего, дошёл.

Она, конечно, не уточнила, куда именно он дошёл и сколько крови выхаркал по дороге, но в нашем ремесле фраза «он дошёл» обычно означает лишь то, что человек не подох на месте. Узел вышел ровно под левой лопаткой, там, где достать его рукой было сложнее всего. Теперь каждый шаг, каждый поворот корпуса, каждая попытка просто сглотнуть напоминали мне, что у меня есть рёбра и потрясающая, ни с чем не сравнимая способность чувствовать боль в мельчайших архитектурных деталях. Дышать, впрочем, и впрямь стало легче — грудную клетку больше не разносило в стороны при попытке втянуть в себя местный пыльный воздух. А вот смеяться стало физически больно до искр из глаз.

Невелика потеря. Поводов для смеха в ближайшие дни всё равно не предвиделось, даже если бы нам навстречу с песнями вышли бродячие циркачи.

Маршрут я выбрал накануне вечером. Выбрал так, как выбирают лезвие, которым будут резать собственную шкуру: какое меньше заржавело, тем и полоснём. Я осмотрелся с высокой каменистой гряды, пока было светло и видимость позволяла не щуриться. Выбор оказался из тех, что заставляют крепко задуматься о ценности человеческой жизни вообще и моей в частности.

Жилка бледного света, наша единственная путеводная нить в этом мраке, стояла далеко за городом. Не просто за дальним его краем, а как бы за углом, скрытая массивом зданий. Сам мёртвый город, точнее то чудовищное нагромождение камня, что от него осталось, лежал на огромном холме широкой, выщербленной подковой, похожей на разбитую челюсть дохлого пса. И наша текущая дорога, петляющая среди дюн, упиралась ровнёхонько в его древние старые кварталы.

Выбора было ровно два, и оба дрянь. Классика.

Первый — обходить эту циклопическую каменную подкову по открытым пескам. Полтора дня крюка. Полтора дня на открытом месте, как вошь на плешивой макушке, на виду у всего, что там ходит, ползает, дышит и ждёт в темноте. Мимо тех самых мест, где я уже успел разглядеть с высоты широкую, до блеска приглаженную полосу в чёрном песке. Полосу, оставленную чем-то таким объёмным и тяжёлым, рядом с чем моё самодельное копьё будет выглядеть зубочисткой в руках идиота.

Второй — идти прямо краем старых кварталов. Это экономило нам время — всего один день пути. Под высокими глухими стенами, по глубокой, ледяной тени, прячась в каменных кишках и молясь, чтобы тысячелетний потолок не рухнул на голову.

— Михель говорил: в сердце города заходить нельзя, — сказала Сандра, когда я, мучительно морщась от стрельнувшей в боку боли, разложил ей эту чудесную перспективу на словах.

Она стояла рядом, чуть склонив голову к плечу, слушая сухой ветер, перебирающий мелкие песчинки у её сапог. — Никогда. Ни за чем. Ни за какие деньги.

— А краем? — спросил я с надеждой висельника, которому внезапно предложили верёвку потоньше и помягче.

— Краем — можно. Если очень надо и если вести себя тихо.

— Это даже не край края, — попытался я убаюкать нас обоих дешёвым утешением. — Так, одна старая забытая улица, пара глухих поворотов, куча битого каменного лома под ногами, и мы снова вываливаемся в чистые пески. Проскочим за несколько часов и забудем.

— Тогда чего ты ждёшь? — она раздражённо повела острым плечом, поправляя съехавший грубый ремень своей фляги. Вода спасительно булькнула, и у меня пересохло во рту.

— Жду, чтобы кто-нибудь из нас двоих отговорил меня от этой блестящей затеи. Желательно с вескими, убедительными аргументами.

Никто никого не отговорил. Аргументов у нас не было от слова совсем. Была только жажда, тупая боль и расстилающийся впереди чёрный песок. Мы пошли.

Гряду, на которой вчера в непроглядной темноте горели жёлтые, полные холодного интереса глаза, я взял первой. Нарочно попёрся туда, волоча непослушную ногу по шуршащей осыпи, чтобы посмотреть. Мне было жизненно нужно своими глазами увидеть, с чем именно мы разминулись этой ночью. Убедиться, что я не сошёл с ума от усталости.

Пусто.

Ни единого следа на выветренном гребне. Ни вмятины от тяжёлой когтистой лапы, ни сдвинутого камешка, ни малейшей царапины на застывшей корке соли. Песок у чёрных валунов лежал абсолютно ровный, гладкий, будто его отродясь не касались ни лапы, ни копыта, ни щупальца. Будто эти жёлтые глаза висели сами по себе, подвешенные в густом воздухе на невидимых нитях, или смотрели прямо из-под земли, не нарушая её покрова. В областях бывают твари тяжёлые, от поступи которых земля протяжно стонет, а бывают такие, что не оставляют следов вовсе. И я до сих пор так и не решил, какие из них мне нравятся меньше.

Сандра простояла лицом в ту сторону полсотни ровных вдохов. Она не двигалась, превратившись в соляной столб, только тонкие ноздри чуть вздрагивали, жадно ловя сухие запахи, да голова едва заметно покачивалась, как у настороженной слепой птицы, почуявшей незримого хищника. Потом она коротко, резко качнула головой.

— Тихо. Там ничего нет.

Я не стал развивать тему и уточнять детали. Я стоял, тяжело опершись на копьё, смотрел на девственно гладкий песок, и не знал, что мне сейчас не нравится больше — липкое воспоминание о том, как эти глаза на нас смотрели, или вот это ледяное понимание, что они перестали смотреть. И ушли в неизвестном направлении, не оставив ни единой зацепки.

На прощание я оглянулся на наш сарай у подножия.

Четыре кривые глиняные стены, здоровенный зияющий пролом вместо двери, песчаный нанос в тёмном углу, в котором навсегда остались глубокие вмятины от наших тел — от наших коротких, тревожных ночёвок. Смешно и бесконечно глупо. Я прожил в этой развалюхе жалкие четыре ночи, насквозь пропах её затхлой пылью, а сейчас уходил отсюда с таким тяжёлым сердцем, как уходят из родного, обжитого дома. А что? Подумаешь, слежавшаяся глина и сквозные дыры. Я здесь спал. Я здесь просыпался — живым, что характерно, в полном комплекте конечностей и со своей головой на плечах. Меня здесь сторожили, пока я отключался, проваливаясь в мутное, болезненное забытье. По суровым приютским меркам — дом и есть.

— Вернёмся? — ровно, совершенно без интонаций спросила Сандра. Она всегда безошибочно чуяла мою внутреннюю заминку. Затылком, кожей, вибрацией воздуха — не знаю чем, но её радар работал на зависть безупречно.

— Нет, — я с раздражением дёрнул плечом, поправляя ремень хитинового лотка, который уже начал методично натирать ключицу. — Дорога в один конец. Обратно не пойдём.

— Тогда не оглядывайся, — отрезала она так, словно с силой захлопнула крышку тяжёлого сундука. — Брам говорил — примета плохая. Уйдёшь в землю.

— Брам говорил про ворота в Лодене. Когда в области оттуда выходишь.

— А я расширяю науку на ходу, — сухо парировала она. — Идём. Время не ждёт.

Старые кварталы начались не постепенно, не через переходные, размытые зоны из щебня и песка, а сразу, как ножом отрезало. Прямо с мостовой. Только что под истёртыми подошвами ботинок мерзко чавкал и шуршал вязкий песок, перемешанный с утоптанной глиной окраин, а на следующем шаге каблук с сухим, хрустким стуком ударился о древний тёсаный камень.

Ровный. Твёрдый. Огромная плита подогнана к плите. Стыки такие ювелирные, что между ними лезвие хорошего ножа не просунешь при всём желании.

Окраина города, мимо которой мы тащились из последних сил до этого, была глиняная, жалкая, убогая: крошащиеся дома-коробки без окон, низкие дверные проёмы, в которые приходилось протискиваться боком, сдирая плечи. Бедность, высохшая на безжалостном солнце, окаменевшая от времени и благополучно рассыпавшаяся в прах тысячу лет назад.

А здесь начался настоящий, вечный камень.

Тёсаный, тёмно-серый, почти матовый, жадно поглощающий скудный свет областей. Монолитные блоки в человеческий рост, подогнанные друг к другу с пугающей, совершенно нечеловеческой точностью. Никакого связующего раствора, один чистый вес. И резьба. Сначала она шла редкая, ненавязчивая, будто мастер только расписывал ленивую руку перед настоящей, серьёзной работой: странные геометрические завитки по массивным дверным косякам, колючие многолучевые звёзды по выступающим карнизам. А потом — сплошная, плотная, не оставляющая пустого места на фасадах.

Мы шли, стараясь ступать как можно тише, перенося вес с пятки на носок, а слева от нас на сотни шагов тянулись целые отвесные стены, густо исписанные значками и фигурами. Процессии маленьких, сгорбленных людей в странных, тяжелых многослойных одеждах. Они шли длинным гуськом, бережно неся в руках маленькие дары — резные шкатулки, тугие свёртки, пузатые кувшины. И шли они куда-то влево. Всегда только влево, строго против нашего хода. И у каждого, абсолютно у каждого в этой каменной толпе лицо было повёрнуто назад, через плечо. Они уходили в неизвестность, но с ужасом смотрели туда, откуда пришли.

— Расскажи, — властно, не терпящим возражений тоном потребовала Сандра.

Она крепко держалась цепкими пальцами за мой левый локоть. Улица здесь шла неровно, местами огромные неподъёмные плиты вздыбились, лопнув от времени или чудовищных подземных толчков, превратившись в опасный каменный лом, и ей нужна была твёрдая опора, чтобы не сломать ногу в этих руинах.

— Стены в картинках, — сказал я вполголоса, жёстко контролируя дыхание. — Камень чёрный, резьба на удивление глубокая, резкая. Люди идут бесконечной цепочкой, несут подарки. Оглядываются. Птицы летят прямо над ними. Странные жирные птицы, с большими крыльями и человеческими головами. Улыбаются так, что хочется взять булыжник потяжелее и разбить эту мерзкую ухмылку в крошево. А вот тут…

Я резко остановился, намертво вкопавшись в плиты. Сандра послушно замерла следом.

— Глаз. Огромный. Большой, зараза, в полстены, от каменного цоколя до карниза. Вырезан так глубоко в камне, что в самом зрачке густая тень собирается, кажется — сейчас моргнёт и посмотрит прямо на нас. И с такой… слезой, что ли, прямо под нижним веком. — Я шагнул чуть ближе, с опаской присматриваясь к серым, покрытым пылью граням древней резьбы. — Нет. Это ни черта не слеза. Это гиря. Обычная кованая железная гиря с дужкой, какие у нас мясники на рынках используют, чтобы обвешивать покупателей. У них этот глаз натурально плачет гирями.

— Красиво? — тихо спросила Сандра. В её сухом, ровном голосе проскользнула острая, сосущая жадность слепого к чужому зрению.

Я посмотрел ещё раз. Провел грязным, огрубевшим пальцем по холодному, равнодушному камню. Резьба была невероятно древняя, выветренная веками беспощадных пыльных бурь, но уверенная, твёрдая рука безвестного мастера жила в нём до сих пор. Каждое крошечное каменное пёрышко на крыльях уродливых птиц лежало отдельно, каждая складка на одеждах была проработана с пугающей дотошностью.

— Красиво, — нехотя, сцепив зубы, признал я очевидное. — В городском храме в Лодене я бы такое, наверное, понял и даже оценил. Снял бы шапку в знак уважения, если б она у меня была. Только здесь всё работает строго наоборот.

— Что значит наоборот?

— В храме красота устроена так, что она зовёт тебя зайти внутрь. Приманивает светом, золотом, яркими витражами, обещает покой. А эта… эта резьба буквально кричит в голос: иди мимо. Проваливай подобру-поздорову. Не останавливайся. А если задержишься — мы немедленно взвесим твою никчёмную жизнь и обязательно найдём её слишком лёгкой.

Сандра медленно, с пониманием кивнула, переваривая услышанное. Лицо у неё стало совершенно непроницаемым, как эта самая стена. Похоже, я сказал что-то очень дельное и исключительно правильное для этих гиблых мест, потому что мы без лишних споров пошли мимо. Тихо, предельно осторожно, шаг в шаг. Я напряжённо выбирал глазами разведанную узкую полоску ровного камня вдоль самых стен, стараясь не наступать на предательские глубокие трещины и острые сколы.

Но один раз мы всё-таки зашли внутрь. Чёртова жадность уверенно пересилила липкий страх.

Не в гробницу, коих тут, судя по густому, бьющему в нос запаху многовековой пыли и затхлости, хватало с избытком на каждой улице. В старую лавку. На углу второй улицы, пересекающей нашу под прямым углом, крыша низкого, приземистого каменного здания полностью обвалилась внутрь. И в этом зубчатом проломе, в косом, танцующем от пыли столбе густого серого света, я чётко увидел пустые полки. Дерево давно сгнило, рассыпалось в труху, полки были вырублены прямо в толще камня.

А на полках стояла посуда. Настоящая. Целая.

Бывшая горшечная лавка. Или тайный склад местного торговца, или жадная кладовая прижимистого богатого хозяина — теперь это было совершенно неважно. Бесконечно важно было то, что на средней полке, на расстоянии ровно трёх моих коротких, выверенных шагов от стёртого ногами тысячелетий порога, стоял горшок. Небольшой, изящно пузатый, с двумя крепкими, надёжными ушками по бокам. Обливной, с остатками тёмной запекшейся глазури, тускло блестящий в гнетущем полумраке, и, мать его за ногу, абсолютно целёхонький. Ни единой трещины.

Тара. Та самая бесценная, недосягаемая тара под воду, которой нам так отчаянно, до кровавых мозолей не хватало для выживания. Глотков на тридцать полновесных, если прикинуть на мой изрядно намётанный глаз. Тридцать глотков — это два лишних дня жизни. Это разница между тем, чтобы просто лечь в песок и умереть, и тем, чтобы дойти до врат.

Я остановился как вкопанный, крепко удержав Сандру за локоть, чтобы она по инерции не вылетела вперёд.

— Три шага внутрь, — сухо и по-военному доложил я ей шёпотом, не смея свести жадных глаз с находки. — Полки освещены из пролома на крыше. Чётко вижу горшок. Дальше полок — глухая, плотная, как кисель, темнота. Что там прячется во мраке, не вижу. И эту темноту мы, разумеется, не трогаем.

— Пол? — тут же, без лишних эмоций спросила она по-деловому, моментально включаясь в рабочую задачу.

Я осторожно, стараясь не звенеть, порылся в кармане жёстких штанов, достал один из припасённых острых черепков и лёгким, выверенным броском кинул его через порог. Упал. Пол отозвался глухо, тяжело, по-глиняному. Никакого гулкого, зловещего эха пустоты или сухого деревянного треска хитроумной ловушки. Черепок прокатился по наносу мелкого песка к основанию полки и успокоился.

Никто оттуда с воем не выскочил на звук. Никто невидимый его не подобрал и не швырнул обратно мне в голову. Уже чертовски неплохой знак.

— Цел. Твёрдый. Без подвохов.

— Тогда иди, — сказала Сандра, разжимая пальцы и отпуская мой потный локоть. — Я считаю твои шаги. На третьем чужом звуке, даже если это будет просто невинный шорох осыпавшейся с потолка пыли — бросай всё к чертям собачьим и пулей назад. Не геройствуй. Герои долго не живут.

Три шага туда вышли значительно длиннее приличного. Я тянул ноги так медленно, будто шёл по тонкому весеннему льду над глубоким, чёрным омутом. Воздух внутри древней лавки был застоявшийся, спёртый, тяжёлый, пах старой, пересушенной веками глиной и чем-то неуловимо, тревожно кислым.

Горшок я снимал со средней полки максимально бережно, словно это был хрустальный младенец. Двумя руками, на дрожащих, вытянутых мышцах, стараясь не скрипеть суставами и не сбить случайно соседние пыльные черепки. Он оказался неожиданно тяжёлым, основательным куском работы. Добрая, толстая, на совесть обожжённая глина. Как только я перенёс его немалый вес на свои уставшие руки, треснувшие рёбра на правом подъёме взвыли дурным, пронзительным, режущим голосом. Острая, пульсирующая вспышка белой боли ударила прямо под туго перетянутую лопатку. Вдох пришлось судорожно, со слезами глотать по мелким частям, страшно морщась, чтобы не застонать в голос и не выдать нас темноте.

Я бережно прижал холодный, гладкий горшок к груди, как родного брата. На втором шаге обратно, когда спасительный серый свет открытого порога был уже совсем рядом, ветхий ремень хитинового лотка с провизией предательски сполз с моего правого плеча и с размаху тяжело повис на сгибе локтя, дёрнув спину. Равновесие немедленно пошло к чертям собачьим. Я замер, балансируя на одной ноге, как нелепый цирковой акробат. Намертво прижал тяжёлый горшок острым подбородком к ключице, скосил глаза вниз, рискуя свернуть шею, и медленно, миллиметр за долгим миллиметром, подтянул ремень локтем вверх, стискивая зубы с такой яростью, что невыносимо заболели корни челюстей.

И только убедившись, что груз снова надёжно закреплён, сделал победный третий шаг, благополучно выйдя на улицу к ждущей Сандре.

Густая, липкая темнота за полками лавки так ни разу и не шевельнулась. Может, там никого и не было. А может, оно просто крепко спало после сытного обеда. Я не стал это проверять. С некоторых пор я искренне, всем своим израненным сердцем горжусь своим растущим списком вопросов, которые я благоразумно не стал выяснять. Здоровее буду. Мёртвые герои воду из горшков не пьют.

Горшок торжественно, со всеми почестями переехал в лоток за моей ноющей спиной. Пришлось основательно, с матерком повозиться, увязывая его жёстким ремнём так, чтобы он сидел намертво, как влитой, и не брякал о кости хитинового лотка при ходьбе. Плюс тридцать глотков тары к активам нашего сомнительного спасательного предприятия. Тёмной зияющей лавке я вежливо, с искренней благодарностью кивнул с порога — спасибо, мол, хозяин, за неслыханную щедрость, заходите к нам в Лоден, мы обязательно проставимся, — и мы пошли дальше по узкой, зажатой глухими стенами улице.

Шёпот начался не сразу. Мёртвый город дал нам перевести сбитый дух и расслабиться ровно на два коротких квартала от разграбленной лавки.

Первой его взяла Сандра — кто бы, собственно, сомневался в её ушах. Она вдруг резко, до болезненного, долго не сходящего синяка, сжала мой локоть ледяными пальцами. Я замер на полушаге, с силой вколотив каблук ботинка в камень, чтобы удержать вес и не повалиться вперёд. Наука постоянной, ежесекундной работы со слепым напарником давно въелась в кровь: мы понимали друг друга без малейших лишних слов.

Она стояла, вытянувшись в звонкую струну, напряжённая как тугая тетива арбалета, чуть повернув голову левым ухом к исписанной резьбой стене.

— Рты, — сказала она еле слышно, одними побелевшими губами. Пальцы у неё на моём предплечье стали твёрдыми и холодными как сталь. — Много ртов. Шепчут.

— Где? — выдохнул я так тихо, что сам себя едва услышал за стуком собственной крови в ушах.

— Везде. Вокруг нас. За этими чёрными стенами. Глубоко под землёй. — Она медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть источник, повела головой по дуге, методично прочёсывая феноменальным слухом каждый камень. — Далеко. Слов нет… Точнее, они есть. Но я совершенно не понимаю их языка. Марк… они без дыхания. Они просто шепчут и не дышат. Ни единого вдоха в промежутках.

У меня мгновенно свело пустой живот ледяной, болезненной судорогой. Голос без дыхания — это, пожалуй, было хуже всего, что я тут успел повидать, включая ту кошмарную хрень с пыльным подолом у костра. Звук физиологически делается из дыхания. Воздух из человеческих лёгких с силой бьёт по связкам, я своё честно отпел в приютском хоре за двойную порцию жидкой каши, мне можно верить. Шёпот без дыхания — это проклятый звук, который формируется из чего-то совершенно другого. Из другой, неправильной физики.

Потом этот нарастающий шёпот услышал и я.

Он не пришёл издалека, не подступил шумящей волной. Он просто в один жуткий миг оказался прямо здесь, густо растворённый в самом воздухе вокруг нас, проникающий глубоко под кожу, минуя барабанные перепонки.

Ш-ш-ша… Са-а-а… Ха-а-а…

Без чёткого направления. Без единого видимого источника. Со всех сторон сразу, по чуть-чуть, как монотонно моросящий ледяной дождь. Шептали огромные, пористые блоки древних стен. Или то невидимое, что тысячелетиями упорно пряталось за этими стенами. Или то, что лежало глубоко под ними, навечно вмурованное в фундамент.

Но вот что по-настоящему заставило меня обильно вспотеть на местном пронизывающем холоде: у этого неживого звука был ритм. Шёпот шелестел не вразнобой, как случайный ветер в сухих листьях. Он перекликался.

Одна сторона узкой, тёмной улицы тяжело, с расстановкой выдыхала: «ш-ша». Другая сторона, выждав ровную, чётко отмеренную паузу, отвечала: «са-а». Третья, где-то далеко впереди во мраке, монотонно подхватывала: «ха-а». Точно так же, один в один, перекликалась наша беспризорная партия в грязном товарном эшелоне, вагон за вагоном, когда старшие надзиратели с фонарями проверяли нас по спискам, равнодушно вычёркивая сдохших в пути. Только здесь шла своя, древняя, нечеловеческая перекличка. Тягучая, бесконечно мёртвая. Которая методично длится тысячу лет, без единого вдоха, по длинному списку, который давно уже некому читать.

— Не отвечать, — жарко, отчаянно шепнула Сандра мне в самое плечо, обдав шею дрожью. — Что бы ни услышал — молчи как убитый и не смей отвечать. Эта перекличка не наша. Мы в ней не значимся.

Я и не собирался вступать в светские дискуссии с древней кирпичной кладкой. Но через полсотни мучительно медленных, крадущихся шагов спина у меня заледенела так, что жёсткой судорогой свело лопатки. Эта проклятая перекличка ловко подобрала моё собственное слово.

Я крайне неудачно оступился на мелком каменном ломе, острая, режущая боль в переломанных рёбрах мгновенно стрельнула в грудь, и я выдохнул сквозь стиснутые до скрипа зубы — зло, коротко, не сдержавшись от муки: «тише ты». Через три долгих, мучительных вдоха глухая стена слева с готовностью, словно только этого и ждала все эти века, радостно прошелестела:

ш-ше… ты-ы…

И плавно, бережно, как драгоценность, понесла это дальше по эстафете. Из серого камня в чёрный камень. Пробуя моё случайно брошенное в сердцах слово на вкус, перекатывая его на несуществующем языке, смакуя, как подозрительный портовый скупщик пробует фальшивую медную монету на зуб.

Больше мы не разговаривали. Совсем. Ни единого шороха. Общались только короткими щелчками ногтей, осторожными жестами, силой нажима руки на локте. Сандра один раз хотела что-то сказать, уже приоткрыла бледные, потрескавшиеся губы, но с силой, до металлического привкуса крови прикусила губу и просто глухо стукнула меня костяшками пальцев по запястью вместо слов. Этот мёртвый, опустевший город нас внимательно слушал — теперь я знал это наверняка, собственными ушами убедился, — и всё, что он слышал, он безвозвратно забирал себе в коллекцию.

Сандра по дороге провела быстрый, невероятно рискованный опыт — абсолютно молча, одними только резкими, рваными остановками. Мы мгновенно замирали, сливаясь с серым фоном, превращаясь в недышащие каменные статуи, на полсотни долгих, отмеренных вдохов. И шелест вокруг нас постепенно редел. Расползался по глубоким щелям, терял к нам свой фокусный хищный интерес. Но стоило нам сделать новый осторожный десяток шагов, чуть шаркая тяжёлыми подошвами — он немедленно стягивался снова. Плотнел, клубился живым, осязаемым туманом ближе к нашим пяткам и скрипящим кожаным ремням.

На третьей такой вынужденной остановке Сандра выстучала мне на запястье, медленно, с силой вдавливая короткие ногти в кожу: он идёт на звук. Всё живое и неживое здесь ходит на звук.

Тьма всегда ходит на звук. Моё первое, с таким трудом выстраданное правило, заработанное кровью на встрече с тварью-утюгом у костра, прекрасно годилось и для этого бездыханного, пыльного шёпота. Похоже, моё скромное первое правило оказалось гораздо крупнее, чем просто полезный совет на ночь: это был фундаментальный закон здешней вывернутой наизнанку природы. Жаль, нельзя запатентовать у нотариуса и продавать наивным новичкам за золотые кроны перед выходом во врата.

Двор семи входов встал поперёк нашей дороги так, как встаёт тучный, наглый, уверенный в своей безнаказанности писарь поперёк очереди за пайком: обойти в принципе можно, но выйдет себе втрое дороже, времени потеряешь уйму, и оба это прекрасно знают с первой секунды конфликта.

Узкая, мрачная улица, по которой мы так долго и мучительно крались, впадала прямо в него. И вытекала с другой стороны — я чётко, как на ладони, видел прямоугольный тёмный проём напротив, шагах в сотне от нас.

Сто шагов через абсолютно открытый, ровный круглый двор, простреливаемый со всех сторон. Или бесславно разворачиваться, возвращаться назад на два пройденных в напряжении квартала и бесконечно петлять по боковым узким проулкам, о которых я не знал ровным счётом ничего, кроме того, что в них царит кромешная тьма и, скорее всего, нет выхода.

Я предельно осторожно осмотрел двор из-за угла. По-приютски, одним прищуренным, слезящимся глазом, не высовывая головы дальше линии брови. Двор был идеально круглый, шагов сто в поперечнике, не больше. Тёмные, циклопические базальтовые плиты выметены до голого камня: ни случайной песчинки, ни обломка колонны, ни брошенной обглоданной кости. Я уже примерно представлял, кто или что работает здесь ночным дворником с такой маниакальной тщательностью.

По правильному кругу в монолитных, неприступных стенах зияли ровно семь входов. Высокие, в два полных человеческих роста, массивно обрамлённые сложной, пугающей резьбой. За каждым стояла такая осязаемая, густая и плотная темнота, что унылый серый здешний свет обламывался прямо о высокий каменный порог, не в силах проникнуть внутрь ни на дюйм. Семь чёрных, выверенных геометрических прямоугольников. Семь закрытых, терпеливо ждущих свою порцию ртов.

А над входами, по всей бесконечной дуге стены, шёл один и тот же повторяющийся рельеф: гигантские весы. В человеческий рост размером. С длинным, прямым каменным коромыслом и двумя широкими чашами на цепях. На левой чаше каждых весов одиноко лежало каменное пёрышко — то самое, вырезанное с таким издевательским тщанием, что каждая микроскопическая бородка топорщилась отдельно.

А правая чаша у всех семи огромных весов была безжалостно отбита. Не выветрена от времени, не осыпалась от старости — грубо, с применением тупой звериной силы отбита. Сколы были неровные, рваные, значительно светлее и свежее остальной древней резьбы. Может, сто лет назад, может, тысячу, но кто-то невероятно сильный целенаправленно прошёлся по этому двору с тяжёлым боевым молотом и нарочно, методично сбил у всех семи весов одну и ту же правую чашу. Ту самую, на которую обычно что-то кладут для фатального сравнения.

— Рассказывай, — еле слышно, с нескрываемым напряжением шепнула Сандра мне в спину, обдав жаром.

Я рассказал — сильно нагнувшись к её лицу, в самое ухо, шевеля одними только пересохшими губами, чтобы не выпустить наружу ни капли звука. Она долго переваривала услышанное в тяжёлом молчании. Потом сказала странное и по-настоящему жуткое:

— Михель когда-то давно говорил: старые люди там, в притонах, спьяну рассказывали — они взвешивают. Кого встретят на своём пути, того и взвесят без лишнего спроса. Сердце кладут на чашу против пера. Лёгкое, чистое от крови сердце — проходи с миром. Тяжёлое…

— Что значит — тяжёлое? — по спине, прямо под натёртым ремнём, побежала неприятная, ледяная струйка пота.

— Он не знал. Никто из тех, чьё сердце оказалось тяжёлым, ни разу не возвращался обратно, чтобы об этом рассказать.

— Утешительно до дрожи в коленях, — я мрачно, исподлобья посмотрел на отбитые, изувеченные чаши над чёрными арками. — А если взвешивать тупо не на чем? Куда они собираются класть это чёртово сердце?

— Вот это меня и пугает сейчас больше всего остального, Марк. Весы без второй чаши не остановятся и не уравновесятся никогда. Прощения не будет. Баланса не будет.

Мы снова тяжело, обречённо помолчали. И в этот самый миг где-то в немыслимой, бездонной и холодной глубине одного из чёрных входов — звук шёл не по воздуху, а прямо из-под каменных плит, отдаваясь в истёртые подошвы ботинок — что-то невероятно длинно, сухо, с протяжным хрипом вздохнуло. Словно под городом ворочались гигантские, усталые мехи. Может, это просто осел древний слежавшийся песок в пустотах. Может, нет. Вездесущий, доводящий до бешенства шелестящий шёпот города на этот одинокий вздох мгновенно притих, забился по щелям, как притихает перепуганный насмерть класс при тяжёлых шагах директора с розгами. И эта внезапная, абсолютная, звенящая тишина сказала мне о местной иерархии жутких хищников гораздо больше, чем вся их изощрённая каменная резьба вместе взятая.

— Идём, пока тихо, — быстро шепнула Сандра, чувствительно толкнув меня в спину. — Тише здесь уже не станет.

Во дворе этот проклятый шёпот оказался куда плотнее и тяжелее уличного — он держался над самыми базальтовыми плитами, клубясь у наших щиколоток, как невидимая ледяная вода, готовая захлестнуть с головой. Но рисунок поведения я уже выучил наизусть: на любой наш неосторожный шум он густел и поднимался, на полнейшую тишину — расходился и опадал. Идущие абсолютно тихо имели крохотный, призрачный шанс пройти неотмеченными.

У меня был секундный, трусливый соблазн плюнуть на всё, развернуться, вернуться назад и петлять проулками до посинения, пока не упадём от жажды. Я мысленно подержал этот вариант в трясущихся руках, взвесил и решительно положил обратно: проулки — это слепая, непредсказуемая темнота на полдня блужданий, с плотным, голодным шёпотом, зажимающим тебя по обе стены. Двор — это всего лишь сотня шагов, при относительном свете и с открытым, видимым глазом отходом. Из двух стабильно плохих, дрянных дорог всегда выбирай ту, где тебе хотя бы видно, куда падать и откуда жрать будут — этому меня никто в приюте не учил, до этой простой, выкованной из страха истины я благополучно дозрел сам, прямо здесь, за углом, обнимаясь со стеной.

— Сто шагов, не больше, — шепнул я, готовясь к рывку. — Идём строго по кругу, вдоль изгиба стены, мимо чёрных входов дистанцию держим не ближе пяти шагов. Я иду первым, ты шаг в шаг за мной, рука на моём плече, хватку не ослаблять ни на секунду. На два щелчка пальцами — замри насмерть. Готова?

Сандра молча, без единого возражения кивнула. Лицо у неё было дежурно спокойное, предельно сосредоточенное — то самое профессиональное каменное лицо, которое она всегда надевала на самую сложную работу. Только тонкие пальцы на моём больном плече легли чуть крепче и жёстче обычного, впиваясь в мышцу. Я был ей искренне благодарен за эту минутную слабость: значит, не одному мне здесь было до одури, до судорог в животе не по себе.

Мы шагнули из-за спасительного угла и вошли в открытый двор.

Идти по этому круглому, вымершему плацу было всё равно что идти по чужому, липкому, не отпускающему кошмарному сну — хотя, казалось бы, куда уж дальше в этой проклятой реальности. Толстые, гладкие плиты полностью глушили наш шаг, но семь высоких чёрных входов словно медленно поворачивались нам вслед — физически не двигаясь, но наваливаясь всем своим давящим, чёрным, немигающим вниманием разом.

Возле каждого проклятого входа я панически, сбиваясь, считал дистанцию и жёстко, до миллиметра держал её: пять полных шагов от стёртого порога, ни на дюйм ближе. Из первого зева несло могильным, пробирающим до костей влажным холодом. Из второго — ничем не пахло, оттуда тянуло мёртвой, абсолютной, звенящей пустотой, и это полное отсутствие всего было в разы хуже любого холода. У третьего входа древняя резьба была богаче и сложнее: прямо над аркой, раскинув мощные лапы, лежал исполинский зверь с могучим телом льва. С человеческим круглым лицом, но без единой черты — лицо было грубо стёрто, начисто сбито тяжёлым зубилом, точно так же, как чаши весов над ним. Покорная караульная поза, напряжённые, готовые к прыжку каменные мышцы, даже без глаз и рта. Лечь на пост ему разрешили, а вот перестать жадно слушать темноту — нет. И от этой слепой химеры тянуло ровно тем же гнетущим ужасом, чем от вырезанного глаза с гирей-слезой и от отбитых чаш: было стойкое, тошнотворное ощущение, будто все эти безмолвные каменные стражи с отнятыми, стёртыми лицами — лишь мелкая, ничтожная, рабская родня кому-то по-настоящему большому, древнему и невероятно дальнему. Кому-то, кто сидит в самой глубине, в кромешном мраке, гораздо ближе к изначальному свету, у самого главного выхода, и у кого лицо пока ещё на своём законном, страшном месте.

Наша петляющая спасительная дорога к проёму шла как раз мимо него — прямо под каменной аркой чёрный песок глубоким языком намело на чистые плиты, и по этому шуршащему, предательскому ковру нам выпадало сделать два обязательных шага. Я наметил их заранее, примерившись глазами до рези в веках: два быстрых, широких шага, и снова беззвучный, безопасный твёрдый камень.

Я ровно держал заданный убийственный темп: пять тихих шагов, контролируемая остановка, напряжённое вслушивание, ещё пять шагов. Невидимый, холодный шёпот тёк за нами по пятам, цепляясь за лодыжки, не отставая ни на дюйм, но пока и не приближаясь вплотную.

Половина двора благополучно осталась за мокрой от пота спиной. Вырезанное каменное перо на ближайших весах смотрело своим остриём прямо на меня, и под его мёртвым, оценивающим взглядом я отчего-то живо вспомнил всё самое мелкое, подлое и нехорошее, что успел сделать за свои скудные двенадцать лет жизни — быстро, сжатым, чётким списком, как перед дверью строгой лекарской в приюте. И украденный у младших хлеб, и жестокие драки в кровь. Хороший, качественный двор. Исключительно воспитательный.

Две трети пути пройдено. Квадратный тёмный проём, в который нам предстояло выскочить и наконец-то выдохнуть, рос на глазах с каждым шагом, и я уже почти позволил себе расслабить сведённые судорогой, ноющие плечи…

Нет. Ничего я себе не позволил. Я даже в самых смелых мыслях не стал формировать опасное слово «получается» — короткая жизнь в областях уже доходчиво научила меня, чем обычно кончается такой дешёвый, необоснованный оптимизм.

Рука Сандры неожиданно исчезла с моего правого плеча.

Вот так просто, обыденно: секунду назад была успокаивающая тяжесть её цепких, знакомых пальцев — и вдруг её нет. Без испуганного вскрика, без судорожного рывка ткани, без единого глухого звука падающего на камень тела. Просто пугающая пустота.

Я крутнулся на месте, инстинктивно выставляя тяжёлое копьё наперевес для отражения удара. Сломанные рёбра дёрнуло тупой, ослепляющей вспышкой боли, ремень перекошенного хитинового лотка окончательно съехал на сгиб локтя, лишая манёвра.

Сандра стояла ровно в трёх шагах позади меня. Она молча, без предупреждения отстала, нарушив строгий строй, а я даже не услышал смены её лёгкого шага, и это было первое из абсолютно невозможного в этот бесконечный день: она не отстаёт от ведущего никогда. Стояла она абсолютно неподвижно, неестественно выпрямившись в тугую струну, руки безвольно опущены вдоль бёдер, бледное лицо чуть приподнято вверх, словно навстречу дождю.

Глаза у неё были распахнуты. Широко, страшно, до самого анатомического предела. Серые, жутко неподвижные, абсолютно слепые с рождения глаза — теперь осмысленно смотрели.

Они смотрели не на меня. Сквозь этот пыльный двор, сквозь монолитные, исписанные резьбой базальтовые стены, сквозь весь этот тягучий, тысячелетний мёртвый сон — куда-то туда, далеко за видимую грань камня, где прямо сейчас, в этот самый момент находилось что-то, видимое и кристально понятное только ей одной.

Я резко щёлкнул пальцами прямо у своего бедра. Раз. Два — армейская команда «замри», хотя куда уж больше ей было замирать, она и так казалась соляной статуей.

Она не отозвалась ни единым мускулом, не моргнула. Сандра, которая в обычный день легко слышала, как перекатывается сухая песчинка на скате далёкой гряды, не услышала моего резкого, хлёсткого щелчка всего в трёх шагах от её застывшего лица.

Губы её начали мелко, лихорадочно шевелиться — абсолютно беззвучно, неимоверно быстро, будто она считывала с невидимого, быстро горящего листа текст, который ни в коем случае, под страхом смерти нельзя было останавливаться читать ни на секунду. А бездыханный, ледяной шёпот огромного пустого двора, безошибочно почуяв сбой ритма, мгновенно стягивался к нам со всех сторон. Он клубился, плотнел, поднимаясь уже до колен, и мне очень, до тошнотворной одури не нравилось, как именно он плотнел — заинтересованно. Хищно. Голодно предвкушающе.

Я бросился к ней, забыв про тишину и осторожность, и жёстко, до кровавых синяков взял её за худые плечи.

Под моими потными, грязными ладонями её всю трясло — мелко, страшно, часто, трясло где-то глубоко изнутри, от самых костей, словно в приступе жестокой лихорадки. Сильно встряхнуть её, чтобы привести в чувство, я не смел, окликнуть по имени — тем более: мы всё ещё стояли как две идеальные мишени посреди двора семи открытых, ждущих ртов, где каждое неосторожное слово навсегда уходило в чужую проклятую коллекцию. Моя единственная напарница, мои главные, безошибочные уши, была сейчас где-то бесконечно далеко, не здесь — а шелестящий шёпот неумолимо подбирался к нашему горлу слой за слоем.

Слепая девочка, которая не видела ничего и никогда в своей короткой жизни, стояла посреди двора семи мёртвых входов и смотрела во все глаза.

И то огромное, тёмное и страшное, что она там видела, я бы не пожелал увидеть никому на этом свете.

То, что держало Сандру выпрямленной в тугую струну, лопнуло и отпустило её разом. Без плавного перехода. Только что под моими грязными ладонями стояла каменная, прямая, как штык, девчонка — и вот её не стало. А вместо неё мне на руки осело что-то ломкое, бескостно-мягкое и страшно, до одури лёгкое. Будто из неё одним ловким рывком вытряхнули всю арматуру, оставив мне только запылённую куртку да чужой хитиновый лоток на худой спине.

Я подхватил её под локти, не дав с размаху сложиться лицом в каменную крошку двора, — и тут же, в ту же долю мгновения, горько пожалел, что у меня вообще есть рёбра. Старая трещина в правой стороне груди — щедрый подарок матки с прошлого гнезда — отозвалась так, словно под кожу мне плеснули крутого кипятка пополам с толчёным стеклом. Боль швырнула в глаза снопы жёлтых искр. Выскобленный мёртвыми ветрами древний двор о семи входах качнулся, гадко поплыл перед глазами и едва не перевернулся вверх дном. Я удержал и её, и себя, и наш драгоценный скарб на ногах только на одном тупом упрямстве и стиснутых до мерзкого скрипа зубах.

— Сандра. Сандра, ну!

Шептать на этом проклятом дворе было всё равно что добровольно расписываться в чужой долговой книге собственной кровью. Каждое слово, каждый выдох здесь подбирали, пробовали на вкус и бережно уносили в коллекцию. Тени по углам только этого и ждали. Но выбора мне, как водится, не оставили. Я мелко, через раз, втягивал спёртый, пахнущий древней пылью воздух, чтобы с перепугу не завыть в голос от стреляющего бока. Тряс её за худые плечи — несильно, чтобы не расшибить вконец о невидимую беду, которая грызла её изнутри.

Она моргнула. Раз, другой, судорожно дёрнув белёсыми, запорошенными ресницами. Её всегда спокойные, по-птичьи неподвижные слепые глаза вынырнули из того страшного далека, куда уставились всю последнюю вечность, и снова стали обычными мутными стёклами. Только за этими стёклами теперь металось что-то насмерть загнанное. Бескровные губы, до этого беззвучно жевавшие пустоту, перестали шевелиться.

— Арка, — вытолкнула она. Голос был сорванный, стёсанный до сухого, пыльного хрипа, хотя за всё время своего ступора она не издала ни единого настоящего звука. Будто кричала там, внутри своей головы, срывая связки в кровь целую долгую ночь. — Третий вход. Марк. Под ним пусто. Я видела…

На слове «видела» она запнулась. Подавилась им, как застрявшим в сухом горле сухарём. Для слепой с рождения Сандры это слово было жёсткой одеждой с чужого плеча: вроде налезло через голову, а ходить в нём нельзя — сразу путаешься в чужих полах и падаешь носом в грязь.

— Не ходи под третьим. — Она вцепилась мне в рукав с такой силой, что побелели острые костяшки, а старая ткань затрещала по шву. — Ты шёл, песок открылся, ты ушёл вниз. А я стояла рядом и не могла… Марк. Не ходи под третьим.

— Хорошо, — сказал я, проглатывая тяжёлый, пахнущий древним камнем и застарелым тленом воздух. — Не пойду. Тихо. Дыши ровнее. Не пойду.

Она дёрнула меня за рукав ещё раз, словно всерьёз собиралась оторвать руку целиком и забрать с собой как надёжный залог.

— Поклянись.

— Клянусь. Слышишь меня? Землёй и небом клянусь, хотя неба тут кот наплакал. Обойдём твой третий вход по самой стене. Хочешь — на карачках поползём, носами вжимаясь в кладку, лишь бы подальше.

Сандра коротко, со всхлипом, выдохнула. Обмякла. Лицо её бессильно ткнулось мне в плечо, мазнув по куртке. А потом она сказала то, от чего мне разом стало холоднее, чем от сквозняков всех семи чёрных зевов этого двора, вместе взятых:

— Марк, я тебя не слышу.

— Я здесь. Прямо над твоим ухом ору.

— Я знаю, что ты здесь. Я чувствую руку. — Она говорила слишком ровно. Тем особым, вымороженным, плоским тоном, под которым ходит глухая, первобытная паника, как голодный хищник под тонким слоем песка. — Я тебя не слышу. И себя не слышу. И этот проклятый двор. Ничего. У меня забрали уши.

Теперь, пока вы не решили, что всё это мелкие неудобства, объясню, что в этот момент творилось с моей стороны баррикады. А творилось, если очень коротко, следующее: наступил конец света в рабочем, повседневном размере. Не тот красивый, с небесными трубами, осыпающимися звёздами и хорами праведников, про который так сладко воют слепые калеки на базарных папертях. А тихий, грязный и насквозь личный — когда у тебя в кромешной темноте просто буднично выбивают из-под ног последнюю колченогую табуретку, и ты летишь, и нет дна.

Сандра была нашими ушами. Целиком и полностью. Вся наша убогая, на коленке слепленная впопыхах наука работы в паре — мои щелчки перемазанными пальцами над её плечом, короткие шипящие «замри» сквозь зубы, вся эта хитрая система, на которой мы выжили последние дни, — всё стояло на одном простом, незыблемом факте. Она слышит этот мир раньше, глубже и точнее, чем я успеваю его разглядеть. Без её феноменального слуха мои два глаза стоили в этой каменной области один ломаный медный грош. Да и то в базарный день.

И вот сейчас, в самом сердце липкого, жадного шёпота, который любовно собирает обрывки чужих неосторожных слов и возвращает их тебе же большой бедой, моя напарница оглохла. Начисто. Как гранитный валун на дне пересохшей реки. А я остался с парой уставших глаз на нас двоих и с клятвой не ходить под третьей аркой — той самой, под которой ровнёхонько лежали два размеренных шага нашей единственной, заранее разведанной дороги к выходу.

Паника тут же, без стука, сунула острую морду в дверь и любезно предложила свои услуги. Заходи, хозяин, располагайся, будь как дома. Давай-ка побежим наугад через двор, ломая ноги на плитах. Или просто заорём в полный голос — авось кто услышит и пожалеет. На выбор. Выживем вряд ли, зато умрём громко, бодро и от души.

Я вежливо отказался. В приюте крепко, кулаками, карцером и голодом, вбивают в башку одну полезную науку: когда всё катится в тартарары и грязное небо садится тебе прямо на затылок — не пялься в бездну. Бездна и без тебя прекрасно справится, у неё опыт большой. Смотри на свои руки и делай следующее маленькое дело. Самое мелкое, какое найдёшь. Иначе сожрут.

Маленьким делом сейчас была связь. Если мы с ней не сговоримся прямо здесь, на этих выщербленных плитах, как двигаться в этой глухой, свалившейся на нас тишине, — мы так на них и останемся. В виде доброго мясного удобрения для подземных корней.

Я жёстко, без церемоний перехватил её худенькое запястье. Кожа под пальцами была ледяная, покрытая крупными мурашками, а пульс колотился где-то у самого горла мелкой, частой, птичьей дрожью. Я прижал два грязных пальца к тонкой жилке и принялся медленно, с нажимом вколачивать ей в кожу её же собственную походную грамоту. Ту самую, что мы выстукивали друг другу в кромешной тьме разорённого гнезда.

Один короткий сильный удар — «иду». Два подряд — «замри».

На третьем стуке её омертвевшие пальцы вдруг дрогнули, потеплели, ожили и стиснули мою кисть мёртвой хваткой утопающего. Поняла. Хвала всем безымянным богам этой ямы, до которых мне нет дела, она поняла.

Потом она сама перехватила мою широкую мозолистую ладонь своими тонкими, цепкими пальцами и торопливо, сбиваясь с ровного ритма, простучала в ответ что-то своё.

Три коротких царапающих удара. Длинная тягучая пауза. Снова три коротких.

Я не знал этого знака. У нас просто не дошли руки сочинить такой длинный словарь на случай, если мир вдруг разом отнимет у нас все звуки.

Она почувствовала мою заминку. Рука её крупно дрогнула в моей хватке. И тогда она двумя руками подняла мою ладонь, плотно прижала её к своей щеке и коротко, твёрдо кивнула на неё подбородком.

Щека была мокрая. Одна горячая, быстрая дорожка наискось.

«Прости».

Вот что это было. Три коротких, пауза, три коротких. Прости, что оглохла. Прости, что в одну секунду из главного нашего козыря превратилась в слепоглухую, бесполезную обузу. В месте, где любая обуза живёт ровно до заката, а закат тут наступает, когда местной твари вздумается.

Я сцепил челюсти так, что отозвались ноющей болью корни зубов. Какое к чёрту «прости». Я отнял ладонь от её мокрого лица, снова нашарил тонкое запястье и выстучал — твёрдо, зло, по одному удару, единственное, что имело сейчас хоть какой-то реальный вес.

Один удар. «Иду». И ещё раз, впечатывая в кожу: «иду».

Мы идём. Обе ноги по очереди переставляем, и точка. Прощать тут было решительно нечего, некому и некогда. Мы оба сидели на дне одной и той же выгребной ямы, и выкарабкиваться из неё нам предстояло вместе или никак. Я в третий раз вдавил палец: «иду».

Разговор, прямо скажем, вышел не из самых изящных. Никаких словесных кружев, реверансов и глубоких расшаркиваний. Зато кристально, первобытно ясный. Вся премудрость нашего с ней совместного выживания ужалась до одного тупого удара костяшкой по коже — и, что характерно, ничего важного при этом по дороге не растеряла.

Кажется, до неё дошло. По крайней мере, худые плечи под великоватой курткой перестали быть каменными глыбами, а шея потеряла ту жуткую деревянную прямизну, с какой приговорённые в наших краях встречают топор на княжьей плахе.

А шёпот тем временем не дремал. Ему, в отличие от меня, уши Сандры были без надобности — у него хватало своего, древнего и голодного чутья на любой неосторожный выдох. За время её отключки он успел подобраться вплотную, стянуться к нам со всех углов плотным, многослойным облаком. Звук этот походил на шелест сухой змеиной чешуи по битому стеклу — мерзкий, зудящий прямо в костях. Он висел уже в десятке шагов от наших спин и жадно пробовал на несуществующий язык её сорванный, в беспамятстве брошенный голос:

— …ан-дра… ы-ыш-шу… е-бя…

Двор разучивал наши слова. Складывал из брошенных обрывков, смаковал гласные. Уходить надо было сейчас, сию же секунду, пока эта тварь не вызубрила их твёрдо, пока не начала лепить из украденного осмысленные фразы, чтобы звать нас из темноты. Что здешние стены делают с вызубренным человеческим языком, я выяснять не нанимался. На такие смелые затеи у меня не было ни лишнего здоровья, ни запасной шкуры в мешке.

Я скривился от острого прострела в боку, подцепил наш лоток, закинул его за спину так, чтобы жёсткий край не лупил по ноющему месту. Поставил ледяную, безвольную руку Сандры себе на плечо и крепко накрыл её ладонь своей.

«Держись намертво. Веду».

И мы пошли. Глухая девчонка и, считай, одноглазый проводник — через пыльный древний двор, где каждый твой шаг кладут на невидимые весы. Мимо семи разинутых чёрных ртов, которые слушают и всё запоминают навсегда. Если кому-то там, в недосягаемой выси, и было смешно глядеть на этот жалкий парад двух калек, я очень надеюсь, что он хотя бы досмотрел представление до конца, не отвернулся на середине от скуки.

Сперва — проверка. Обязательная, неотменимая, как утренняя молитва у заядлых храмовников.

Я не сомневался в её сбивчивых, вырванных из беспамятства словах ни на волос. Но «пусто под аркой» в этой реальности бывает очень, очень разного сорта, и мне до зарезу нужно было знать заранее, какое именно «пусто» приготовили нам любезные хозяева под третьим входом.

Мы медленно, выверяя каждый дюйм, ставя ноги с пятки на носок, подобрались к нему. Встали на те же строгие пять шагов, что и в прошлый раз. Теперь я вёл её за руку коротким, жёстким хватом за запястье, чтобы ловить ладонью каждый спазм её мышц. И каждые три шага сам оборачивался через плечо — делал работу её отключённых ушей своими взмокшими от натуги лопатками. Кожа на спине нестерпимо чесалась от дурного, животного напряжения. Казалось, кто-то водит по хребту гвоздём.

Зверь над третьей аркой не сдвинулся ни на йоту. Всё то же грубо стёсанное неумолимым временем — или чем-то похуже времени — каменное лицо, в котором не за что зацепиться глазу: ни глаз, ни рта, ни малейшего намёка на черту. Тяжёлое тело исполинского льва, налитые, готовые к рывку лапы, покорная караульная поза. Лечь на пост этой химере когда-то дозволили. А вот перестать слушать темноту — нет.

Песчаный язык, выползавший из-под её брюха на чистые плиты двора, был ровный и невинный, как выглаженная горничной простыня в дорогих княжеских номерах. Ни складочки, ни провала, ни подозрительной ряби. По нему до спасительного камня оставалось всего два жалких, коротких шага. Наша старая, сто раз хоженая, проверенная дорожка.

Я нагнулся, давя в себе готовый вырваться стон, свободной рукой нашарил в пыли черепок поувесистее — обломок какой-то толстой древней чаши, размером с мужскую ладонь. Примерился. Размахнулся и бросил его на самую середину этого невинного песчаного языка.

Песок открылся.

Это было страшнее любого кровожадного рыка, страшнее лязга железных челюстей над ухом. Без грохота. Без гулкого провала. Без малейшего облачка пыли. Песок просто разошёлся правильной воронкой — мягко, стремительно и абсолютно беззвучно. Как расступается тёмная, мёртвая стоячая вода над брошенной тяжёлой ложкой.

Я успел увидеть, как глиняный обломок тускло мелькнул на самом краю и без единого звука канул в чёрную бездонную глубину. Из-под арки коротко, мощно выдохнуло мертвенным пещерным холодом и затхлой вонью забытых, никогда не видевших солнца подземелий. Воронка беззвучно покрутилась одно мгновение, аккуратно слизнула собственные осыпающиеся края — и легла обратно.

Всё. Схлопнулась. Песчаный язык снова сделался идеально ровным, гладким, невинным. Добро пожаловать, гости дорогие, проходите, не стесняйтесь, тут совершенно безопасно. Один шаг.

Я стоял над этим местом, напрочь забыв выпустить из груди скопившийся спёртый воздух. Ладонь Сандры в моей мокрой руке была горячая, живая, мелко подрагивающая. Очень хороший, просто железобетонный довод не совать в эту тихую пасть собственную обутую ногу.

Два шага. Мы наметили там ровно два шага, и первым, как всегда, пошёл бы я. Этот гладкий, ласковый песочек разошёлся бы подо мной так же мягко и беззвучно. Я бы ушёл вниз, не успев даже крикнуть. А Сандра осталась бы стоять на самом краю воронки — ослепшая, оглохшая, посреди шуршащего чужими голосами двора — и звала бы меня в чёрную пустоту. А двор бережно собрал бы её отчаянный крик по слогам и вернул бы ей же. Последней колыбельной.

Меня передёрнуло так, что громко клацнули челюсти. Я резко повернулся к ней и чётко выстучал на запястье два сильных, требовательных удара. «Замри».

Отпустил её руку. Сделал несколько осторожных, кошачьих шагов вдоль высокой стены влево, тщательно простукивая возможный обход тяжёлым каблуком сапога и припасёнными мелкими черепками. Камень. Сплошной, монолитный, надёжный камень — иссечённый ветрами, неровный, но твёрдый, как совесть праведника перед казнью. Ни одного предательского песчаного языка под подошвой. Я вернулся, снова взял Сандру за руку и сжал так, что она тихо поморщилась, но промолчала.

Мы обошли третий вход по самой стене. До боли, до синяков вжимаясь в холодную кладку лопатками и затылками. Я почти буквально исполнил своё недавнее обещание про карачки: мы крались так низко, так согнувшись, словно над нашими макушками навис тяжёлый каменный потолок, густо утыканный ржавыми гвоздями остриями вниз. Чуть выпрямишься — сдерёт скальп.

Уже на самом выходе, перед узким спасительным проулком, я не утерпел и оглянулся. Дёрнул же чёрт, дурная привычка проверять спину. Зверь над аркой лежал всё так же, уложив тяжёлую львиную морду на вытянутые лапы. Стёртое безглазое лицо смотрело прямо в нашу сторону. Ни одна каменная линия не дрогнула, караульная поза не сдвинулась ни на волос. Но под моими саднящими рёбрами вдруг заскреблось дурацкое, ничем не подкреплённое, липкое ощущение, будто нас только что проводили долгим, внимательным взглядом. И проводили — одобрительно. Как сытый, скучающий стражник на воротах богатого дома провожает оборванцев, которые прошли мимо строго по уставу, не дав повода спустить с цепи волкодавов.

И ещё одно, совсем уж дикое, я подумал тогда, пока меня не вытолкнуло в прохладу проулка. Что вся эта мелкая каменная сволочь с отнятыми лицами — и зверь у третьей арки, и резные перья на отбитых весах в центре двора, — это всего лишь рабская, мелкая челядь. Дворня. Прислужники. А настоящий хозяин у них сидит где-то там, в глубине, ближе к свету и выходу. Большой. Очень старый. И у него-то лицо пока ещё на месте.

Остаток мёртвых кварталов мы прошли без особых приключений. Если, конечно, не считать изощрённым приключением сам наш способ передвижения. Я смотрел за двоих до рези, до красных слёз в воспалённых глазах. Слушал за двоих до ломоты в перепонках. Оборачивался на каждый мнимый шорох, на каждое падение песчинки так часто, что к концу улицы шею заклинило намертво, а между лопаток тёк, не пересыхая, холодный вонючий ручеёк пота.

Одно чутьё у нас отняли — и мы тут же, на ходу, стиснув зубы и выругавшись про себя, нашарили взамен другое. Вырастили на месте отрубленного. Те, кто не умеет в этой области быстро искать другую дорогу и менять правила, очень скоро сами становятся дорогой. Утоптанной чужими каблуками.

Раз в полсотни шагов Сандра коротко, но сильно сжимала моё плечо. Это означало: «Жива. Держусь. Считаю». Я в ответ дважды стукал свободной рукой по её ледяным пальцам: «Понял. Идём дальше».

Со стороны мы, надо думать, смотрелись жалкой парой бракованных заводных кукол, у которых заело заржавевшую пружину. Изнутри это была тяжёлая, грязная, без передышки работа на износ.

У последней полуразрушенной стены чёрного города я всё-таки встал и оглянулся. На этот раз — нарочно, назло, в прямое нарушение всех брамовых примет, которые строго-настрого запрещают глядеть на то, что оставил за спиной на плохой тропе. Тёмные ломаные кварталы поднимались за нами уступ за уступом, мёртвыми ярусами карабкаясь к зубчатому венцу на холме. И где-то там, наверху, в самом тёмном сердце, куда живым ходу нет по определению, сидело то, что шептало без дыхания и взвешивало людей без латунных чаш.

Город не сделал нам ничего дурного. Он нас пропустил. Обобрал на один копеечный глиняный черепок да на горсть сорванных в беспамятстве слов, выпотрошил нутро наизнанку, напугал до седого инея на загривке — и пропустил целыми.

И именно это слово, «пропустил», пугало меня сейчас, задним числом, когда можно было выдохнуть, сильнее всего прочего. Пропускают не того, кого не разглядели в пыли под ногами. Пропускают того, кого внимательно взвесили, посмотрели со всех сторон — и почему-то признали покуда негодным для жатвы. Отложили. До другого раза.

Слух вернулся к ней далеко за городом, на втором долгом привале.

Мы выбрались наконец из каменного крошева мёртвых кварталов, отошли на безопасное расстояние и встали в глубокой прохладной тени от чудом уцелевшего куска последней стены. Отсюда уже хорошо различались дальние каменистые гряды, к которым нам предстояло тащиться дальше. Сандра сидела на песке, привалившись спиной к камню, и вдруг резко вскинула голову. По её застывшему, ничего не выражавшему лицу прошла короткая болезненная судорога.

— Ветра нет, — сказала она. Голос был тихий, ломкий, как сухая ветка под тяжёлым сапогом. — А я слышу, как ты дышишь. Марк. Я тебя слышу. У тебя дыхание сбито с ритма.

Я шумно, с хриплым присвистом, выдохнул и привалился к стене рядом с ней. Спина у меня была мокрая насквозь, хоть выжимай куртку.

— Долго меня не было слышно?

— Сто сорок вдохов. — Она ответила сразу, без малейшей запинки, будто только и ждала этого вопроса, перекатывая ответ на языке. — Я считала. Свои собственные вдохи — единственное, что у меня осталось внутри той душной черноты. Вот их и считала. Одно движение груди. Туда и обратно. Сто сорок ровно.

Она помолчала. Опустила голову, пряча лицо в тени. Добавила ещё тише, едва разжимая побелевшие губы:

— Запомни это число, Марк. Вбей себе в башку намертво. Выбей на прикладе, если надо. Если повторится — будешь точно знать, сколько ждать, прежде чем списывать меня в расход и уходить одному. Сто сорок вдохов я глухая, как кирпичная стена. Потом отпускает. Разом.

— «Повторится»? — Я отлепился от стены и сел на песок напротив неё, скрестив гудящие ноги. — Сандра. Что это вообще было? Там, на дворе. Что ты видела?

Она долго молчала. Тонкие, исцарапанные в кровь руки лежали у неё на коленях, и она их разглядывала. По-своему, как привыкла с рождения: водила чувствительными подушечками одной руки по сбитым костяшкам другой, считывая понятный ей одной текст шрамов.

— Я никогда ничего не видела, Марк, — выговорила она наконец, и голос её против воли дрогнул. — С самого рождения. Ни единого жалкого пятнышка света. Мне зрячие много рассказывали — какие бывают яркие цвета, как меняются человеческие лица, когда они врут, какое высокое небо перед грозой. А я сидела в своей темноте и складывала всё это из звуков, из запахов, из тепла и плотности воздуха на коже. А там, под аркой… это было не из звуков.

Она сжала пальцы в кулаки так, что сухо хрустнули суставы.

— Оно пришло целиком. Разом. Ударило в голову и выжгло всё остальное дотла. Двор. Серая выветренная арка. Огромный каменный зверь с пустым, гладким лицом. Ты. Я сразу поняла, что это ты, хотя понятия не имею, какой ты снаружи. У тебя плечи были опущены и напряжены, и ты шёл неровно, тяжело приволакивая левую ногу. А потом песок. Песок, который открывается беззвучной воронкой, как чёрная глотка. Оно было ярче и резче всего, что я могла себе навоображать за все свои двенадцать лет. Да что я тебе тут разъясняю про яркое и резкое. У тебя глаза есть. У тебя так каждый божий день устроен.

Она подняла на меня лицо со слепыми, ничего не отражавшими стёклами глаз.

— Только этот день ещё не наступил. Я видела то, чего пока нет.

— Будущее, — сказал я, и по шее у меня пополз мерзкий, царапающий холодок.

— Кусок будущего. С мою ладонь размером. — Она усмехнулась — коротко, криво, без единой капли веселья. — Двенадцать лет я больше всего на свете мечтала увидеть хоть что-нибудь. Сбылось, Марк. Видишь, как лихо в этих краях сбываются заветные мечты. Тебе кидают один кусок, показывают на нём самое страшное, что может стрястись, — и тут же берут плату. Вперёд и без сдачи.

— Твой слух.

— Слух. — Она медленно кивнула. — Вот что в этом всём самое смешное, понимаешь? Самая злая, расчётливая шутка. Мне на один миг показывают картинку нашего спасения — и за это вынимают единственное, чем я вообще живу. Единственное, что делает меня не обузой для тебя. Сто сорок вдохов я не человек. Я — сломанная мебель. И если в эти глухие вдохи ко мне в темноте подойдёт что-нибудь голодное…

Она сглотнула пересохшим горлом и не договорила.

— В эти сто сорок долбаных вдохов у тебя есть я, — отрезал я, грубо обрубая её начинающуюся панику на самом корню. — Уши на сто сорок вдохов я тебе как-нибудь обеспечу, не переломлюсь. Считай, что это моё пайковое довольствие. Положено — выдам, распишешься в ведомости.

Что-то едва заметно дрогнуло у неё в лице. Появилась тонкая складка между бровей. Она будто хотела сказать в ответ что-то человеческое, может, даже слабое и тёплое. Но быстро передумала, взяла себя в руки и сказала другое, сухое и деловое:

— Про это нельзя рассказывать. Никому, Марк. Никогда. Ни нашим, если мы их вообще догоним. Ни там, за Вратами. Особенно там, в живых княжествах.

— Кому какое дело до чужих пророческих кошмаров? У всех тут кошмары, хоть лопатой греби.

— Михель рассказывал. Вещунов — так зовут тех, кто видит хоть на один шаг вперёд, — князья забирают себе. Пожизненно, с потрохами. Их не жгут на базарных площадях, как порченых кошмарников. Наоборот — берегут, холят, сытно кормят с серебряной ложечки. Слишком редкая, слишком дорогая добыча. Просто с того самого дня ты больше никогда и никуда не идёшь сам. Ты сидишь в каменной башне за тремя тяжёлыми замками и видишь выгоду для своего князя. Золотая клетка с золотой кормушкой.

Она стиснула руки так, что костяшки побелели, став похожими на мел.

— Скрывать такой дар — вечная каторга и каждодневный липкий страх проколоться на мелочи. А показать — верная клетка до самой смерти. Я выбираю каторгу.

Я смотрел на неё и думал про свои зубы. Про то, как они с недавних пор подло, тонко и нудно ноют каждый раз, когда близко, под толстым слоем песка, прячется открытая вода. Про это мелкое, ящерье, никому не нужное чутьё, за которое меня тоже по головке не погладят добрые дяди. Подумал про невидимую графу в княжеском протоколе, по которой, громко лязгнув на стрелке, поедет под откос моя собственная жизнь, если об этом пронюхают нужные, правильные люди.

Нас таких, выходит, в этой мёртвой яме набралось уже двое. Двое бракованных, с безымянным добром внутри, которое нельзя называть вслух ни при каких обстоятельствах — иначе мигом станешь чьей-то крайне выгодной собственностью.

И ещё одно я тогда подумал, разглядывая её слепое, упрямое до дрожи лицо. Простую, в общем-то, вещь, но она впервые легла у меня в голове просто и понятно.

Здесь за всё платят вперёд. За драгоценную воду — слепнями да чужим недобрым вниманием. За её зрячий, яркий миг — её слухом. Дар тут не дарят от широкой души. Дар тут дают в долг, под жёсткий грабительский процент, и приходят за платой раньше, чем ты успеешь толком распробовать товар на зуб. Кто бы ни держал в этой пустыне долговую книгу, считать он умел отлично, не обвешивал.

— Твоего видения не было, — сказал я, глядя ей прямо в незрячие глаза. Твёрдо сказал, чтобы вбить это как гвоздь. — Ни под какой аркой мы не стояли. Я ничего не знаю и знать не хочу. Оглохла от проклятой пыли, перенервничала — с кем не бывает. Сквозняком надуло из подземелий.

Сандра медленно, с заметным облегчением, выдохнула сквозь зубы.

— Спасибо.

— Сочтёмся. С тебя теперь причитается точно такая же ответная глухота к моим собственным странностям. Засчитываю авансом. Мелким оптом.

— У тебя есть странности? — Она искренне удивилась и подняла правую бровь. Жест вышел на диво точный и насмешливый — видно, подсмотрела когда-то в раннем детстве у зрячих и накрепко затвердила мускулами лица.

— У всех в этой дыре свои странности. Мои пока скромные, не царские. Жить почти не мешают.

На том и порешили. Закрепили негласный устный договор — два нищих оборванных калеки с опасными секретами за пазухой, сидя в пыли. Если подумать трезво и без иллюзий, бывали в истории компании и похуже нашей.

Ужин у нас вышел поистине праздничный. Гуляли, можно сказать, на широкую ногу. По одной тонкой полоске вяленого мяса — такого жёсткого, как голенище старого дедовского сапога. По три сушёных слепня из её заветного неприкосновенного запаса — хрустят на зубах, мерзавцы, словно битое стекло с песком, но силу дают. И ровно по четыре маленьких, жалких глотка из малого кувшинчика.

Большую флягу мы берегли полной — чтобы не плескалась при каждом шаге, не пела на ходу, не выдавала нас чужим ушам. Кувшинчик опустел: было в нём восемь глотков на двоих, не стало ни одного. Сорок восемь в нашей таре безжалостно превратились в сорок. Последний, четвёртый глоток я подержал во рту так долго, как только сумел, катая по языку. Дешёвый, жалкий способ обмануть ссыхающуюся от пыли глотку. Пустой горшок ехал в моей сумке дальше, дожидаясь своей законной очереди у следующей воды.

Далеко впереди, над острыми, как обломки зубов гигантского хищника, грядами, ровно мигала жилка света. Считать дни до неё я зарёкся ещё неделю назад. Эта дорога не мерилась днями. Она мерилась от воды до воды и от беды до беды. По воде у нас пока был запас. По бедам запасов на руки не выдают.

— Расскажи про неё, — попросила вдруг Сандра в наступившей холодной, густой темноте. Не своим ровным деловым тоном — тихо, почти жалобно. — Про жилку. Какая она сегодня?

— Ближе стала, — отозвался я, вглядываясь в далёкий горизонт воспалёнными до красноты глазами. — Я тебе вчера говорил — как светящаяся трещина в раскалённой печной дверце. Так вот забудь это. Подросла. Теперь это уже не трещина. Это щель.

— Щель — это хорошо, — серьёзно, без тени улыбки сказала Сандра, подтягивая колени к груди. — В щель можно попробовать пролезть.

Каменистые гряды мы взяли долгим, тягучим измором ближе к местному «вечеру», когда тяжёлое небо над головой окончательно загустело и налилось цветом грязного, тусклого свинца. Жилка света мигала впереди, чуть левее, ровно там, где ей и полагалось быть по моему курсу. Икры горели огнём от бесконечных крутых подъёмов по осыпям. Я уже вовсю высматривал плоское место для ночёвки, щурясь от ветра, — и тут заметил неладное.

Внизу, в глубокой естественной ложбине у самого подножия гряды, на ровном, казалось бы, нетронутом песке темнело пятно. Подозрительно круглое. Правильное.

Я насторожился ещё на гребне, не начиная опасного спуска. Правильные геометрические круги в этой дикой, забытой всеми богами пустыне рисуют только два рода вещей: опасные твари в гон и беда. Ни то, ни другое мне сейчас даром было не нужно.

А ведь я, дурак, заранее присмотрел эту ложбину сверху. Единственное укрытое, закрытое со всех сторон место на всю проклятую округу. Прикинул: вот тут и заляжем на ночь, тут и каменную стену есть к чему приткнуться спиной, и сквозным ветром не выдует тепло. Понадеялся.

Мы спустились боком, медленно, ставя ногу с осторожным перекатом, чтобы не стронуть предательскую осыпь и не наделать шума. Я шёл первым, перехватив древко копья так, чтобы в любой миг с силой выбросить руку вперёд.

Это была не тварь. Это было кострище.

Настоящее, чёрт его дери, человеческое кострище. Аккуратный круг, со знанием дела и без спешки выложенный крупными камнями. Внутри — плотная серая зола и обгорелые угли. Рядом валялась толстая, обглоданная добела кость не пойми какого местного зверя. А вокруг темнел вытоптанный множеством ног песок. Много. Топтался тут явно не один человек, и ноги у всех были отнюдь не детские.

Вот, значит, как оно обернулось. Я наметил себе это укрытие, тащился к нему через всю гряду, стирая ноги, понадеялся спокойно отлежаться — а его уже заняли, обжили и бросили. Кто-то прошёл здесь раньше меня. Встал на моё место. Сел к моему огню, которого у меня нет и в помине. Обглодал свою кость и ушёл, оставив мне лишь холодную золу и вытоптанный песок. В груди у меня поднялось что-то мелкое, злое, отчаянно мальчишеское — глупая, ни на чём не основанная обида нищего хозяина, который вернулся в свой угол и нашёл на лежанке чужой грязный след.

Я присел на корточки у самого края круга, стараясь не дышать поднятой пылью, и стал читать стоянку, как открытую книгу.

Камни для очага натасканы с ближней гряды. Не торопились, значит. Не прятались впопыхах, кидая в огонь что попало, — разбивали лагерь основательно, по-хозяйски. Кость у углей не просто обглодана голодными ртами. Она разрублена. Чем-то тяжёлым, невероятно острым и ровным, одним уверенным молодецким ударом — белый костяной срез гладкий, как отполированный спил дерева.

У них есть железо. Настоящее кованое железо, а не заточенные глиняные черепки да обломки тварьего хитина, как у нас с Сандрой. Я невольно скосил глаза на собственное оружие — кривоватый дверной брус, к которому я кишками и жёсткими ремнями примотал ядовитое жало скорпиона. Хорошее копьё. Своё. Кровью и потом добытое. Но рядом с этим гладким, хирургическим срезом на прочной кости оно вдруг показалось мне ровно тем, чем и было на самом деле: костылём. Жалкой палкой с привязанным шипом. Мне впервые за всё это долгое время остро, до зуда в перепачканной ладони, захотелось взять в руку настоящее лезвие. Не обломок. Не самоделку. Сталь.

Я отогнал дурную, несвоевременную мысль и стал читать следы дальше. Песок утоптан по-разному. Вот тут плотно сидели плечом к плечу, грелись. Там, где вмятины подлиннее, — лежали, расслабленно вытянув ноги к спасительному теплу. А вот здесь, с самого края, ходил один. Размеренными шагами, по одному и тому же утоптанному маршруту. Часовой. У них выставлен караул по всем воинским правилам.

Огонь. Сталь. Караул. Порядок.

А ещё у них были дьявольски хорошие подошвы. Я пригляделся к самому чёткому следу: широкий, ровный, с глубоким резным протектором и тяжёлым литым каблуком. Детская или босая нога так глубоко и чётко песок не продавит — тут шёл кто-то крепкий, тяжёлый, сытый, обутый на совесть за хорошие, полновесные кроны.

— Сколько их? — напряжённо спросила Сандра. Она стояла рядом, склонив голову к левому плечу, и вслушивалась в мёртвую стоянку так, словно та ещё гудела обрывками чужих разговоров.

— Четверо. Может, пятеро — следы у костра накладываются. — Я тронул загрубевшими пальцами утоптанную дорожку часового. — И они спокойные. Жгли огонь в полную силу. Не прятали пламя за высокими камнями, не боялись, что их увидят.

— Огонь ночью в Песках — прямая приманка для всего голодного, что тут водится. Значит, либо они клинические дураки…

— …либо умеют правильно встречать то, что обычно приходит на огонь.

Я договорил её мысль вслух, и от собственных слов нам обоим разом стало предельно неуютно. Дураки в этой пустыне не доживают до аккуратных костров с грамотно выставленным караулом. Значит, не дураки. Прожжённые волки.

Люди. Здесь совсем недавно были живые, настоящие люди. Жгли костёр, ели горячее мясо, спокойно сидели плечом к плечу, шутили, наверное. Сердце у меня глупо подскочило под рёбрами раньше, чем успела включиться холодная голова. Наши? Кто-то чудом уцелел из разбитой партии? Кто-то ещё из тех восьмидесяти шести дошёл сюда, сбился в крепкую кучу, раздобыл настоящее железо и выжил назло всему?

А холодная голова с некоторым опозданием задала правильные, колючие вопросы: какие именно люди? Почему так открыто, в полную силу жгут огонь, плюя на маскировку? И главное — куда они идут?

Я крепче перехватил древко своего жалкого копья и тронул Сандру за плечо, останавливая. Щенячья радость испарилась так же быстро, как вспыхнула, уступив место липкому, въевшемуся глубоко под кожу страху. В Песках тот, кто сидит у огня сытый, вооружённый и уверенный, для таких драных оборванцев, как мы, бывает пострашнее любой голодной твари из темноты.

— Марк. — Сандра вдруг присела на корточки у самого кострища, плавно повела раскрытой ладонью над чёрной золой и резко, как от сильного ожога, отдёрнула руку. — Тёплая.

— Что?

— Зола тёплая. Жар ещё идёт от углей. Они ушли отсюда совсем недавно.

Она поднялась, торопливо отряхивая колени, и лицо у неё было непростое. Собранное, жёсткое, как перед прыжком в ледяную воду с большой высоты.

Я молча обошёл кострище по широкому кругу — и на плоском камне рядом с углями увидел знак.

Это была не праздная резьба от скуки на привале. Свежие, резко белеющие борозды, процарапанные чем-то тяжёлым и железным — грубо, с силой, очень уверенно — прямо поверх древней тёмной корки старого камня.

Косой клин. А над ним — три коротких параллельных реза.

Я провёл по глубоким бороздам грязным пальцем. Края были острые, они ещё цеплялись и царапали кожу, их не успело замыть и обкатать ветром с мелким песком. Знак резали на днях. Может, даже сегодня утром. Не годы назад.

Я не знал этого символа. У нас в приюте таких сроду не ставили, в эшелоне — тоже. Но тот, кто с таким яростным нажимом вырезал его на камне, явно хотел, чтобы знак нашли идущие следом. Камень был развёрнут и подпёрт так, что «смотрел» своим плоским лицом точно на узкую тропу между грядами — ровно туда, куда лежала наша дальнейшая дорога.

Тот, кто метит дорогу на камне, обычно рассчитывает по ней когда-нибудь вернуться. Или ведёт по своим меткам других — тех, кто идёт позади. Своих.

Я выпрямился, поправил ноющим плечом ремень лотка. И куски жёсткого мяса внутри, и пустой глиняный горшок вдруг зашуршали, стукнули, обрели вес и голос — стали пугающе громкими в пустынной тишине. Всё, что мы тащили на своём горбу и берегли пуще глаза, — воду, мясо, редкую тару, трофейное скорпионье жало за тридцать полновесных крон, — здоровые, сытые люди со сталью могли отобрать у нас быстрее, чем я успел бы вслух перечислить весь этот жалкий скарб. А ещё у нас была слепая девчонка, про которую любая ватага наёмников на свете скажет всё то же, что говорят всегда. Обуза. Добыча. Полезная вещь.

— Идём за ними? — тихо спросила Сандра.

По её ровному голосу было совершенно не понять, что она сама об этом думает. Был у неё такой редкий талант: спрашивать сухо, без единой интонационной подсказки, оставляя всё бремя принятия решения на мне.

Я долго смотрел на свежий клин с тремя резами, процарапанный сильной, уверенной рукой поверх тысячелетнего камня.

— Идём к жилке, — сказал я наконец, перехватывая древко поудобнее, чтобы ладонь не скользила. — Как и шли. Курс не меняем. Только смотреть теперь будем в обе стороны сразу. Вперёд — на тварей. Назад — на людей.

Сандра коротко кивнула и привычно поставила худую руку мне на плечо. Я повёл её прочь от тёплого чужого кострища, вверх по каменистому склону, к узкой тропе между грядами. К той самой, на которую так старательно «смотрел» подпёртый камень со свежим знаком.

Куда бы ни шли эти вооружённые люди со сталью и огнём, шли они туда же, куда и мы, — к жилке света, к далёким молниям, к Вратам. К единственному выходу. По одной дороге. А дорога в Песках узкая, не разминёшься. Рано или поздно она сводит вместе всех, кто на неё ступил, — хотят они того или нет.

И почему-то от простого, казалось бы, слова «люди» мне не стало спокойнее. Ни на один несчастный вдох.

Спать на камнях, когда у тебя под кожей гуляет озноб, — занятие на любителя. Я к таким не относился.

Огонь мы той ночью не жгли. И не из каких-то там высоких соображений, а из банальной, кристально чистой трусости. Впереди, на полперехода от нас по ущелью, шагали четверо или пятеро крепких ребят. И судя по их литым каблукам и тяжёлому железу, они умели за себя постоять. Раз уж они не постеснялись запалить костёр в полную силу посреди голодных Песков, значит, гостей не боялись. А может, и ждали. Я напрашиваться в гости не планировал. Особенно в качестве дичи.

Мы заползли в глухую каверну под обвалившейся грядой, втиснулись туда впотьмах и просидели спина к спине до самых зарниц. Острый камень немилосердно впивался мне под рёбра. Я лежал, стискивал древко копья побелевшими пальцами и слушал темноту за двоих. Сандра свою часть ночи отстояла честно, а потом всё-таки провалилась в короткую рваную дремоту. Её колотило мелкой дрожью, она вздрагивала во сне, как побитая собака. Будить я её не стал. Пусть хоть так.

Пустыня в ту ночь гуляла вовсю. Шорохи, скрипы, шелест сухой породы. Где-то высоко на ярусах осыпался щебень. На дальней осыпи кто-то крупный возился и чавкал. А потом во мраке кто-то вздохнул — тяжко, влажно и так сипло, словно волок на собственном горбу всю эту чёртову гряду. Я насчитал три таких вздоха, каждый длиннее предыдущего, и мысленно обматерил сам себя. Считать вслепую чужое дыхание — верный способ свихнуться ещё до рассвета.

К той мутной серой поре, которую в этих краях по ошибке называют утром, я был смят, зол и мечтал только об одном: встать, разогнуть окоченевшие колени и перестать строить из себя надежду и опору для спящей слепой девчонки.

— Спал? — голос Сандры резанул тишину сухо и абсолютно ровно. Она уже сидела прямо. Пальцы привычно, без малейшей утренней дрожи ощупывали нашу тощую походную суму. — Вполглаза. — Врёшь. В четверть. Я слышала, как ты дышишь. Ты трижды за ночь замирал и не дышал. Слушал. Возражать было нечего. Я молча вложил ей в ладонь её долю.

Утренний пир удался на славу. По четыре выверенных глотка из фляги на брата. Я теперь отмерял воду зубами: процеживал, катал во рту до последнего, пока язык не переставал шершавить нёбо. Вдобавок — по узкой, шириной с палец, полоске вяленого мяса. Жёсткого, как подошва, и пересоленного настолько, что челюсти сводило судорогой. Наш скарб таял. Тот запас, что у врат казался нам царским богатством, сейчас выглядел жалко. Обычная кучка стремительно исчезающей еды. Время здесь работало против нас, высасывая силы с каждым привалом.

Я с трудом поднялся, до хруста размял затёкшую шею и выдал сводку: — Тропа перед нами чистая. Гряды по бокам понемногу лысеют и оседают в песок. Наша жилка на месте, бьёт чуть левее вчерашнего. Жить можно. Это я вслух сказал. А про себя добавил: жить можно, если не оглядываться. Ещё вчера у нас за спиной лежало пустое, мёртвое ущелье. А сегодня там стыла чужая зола и кривился выбитый на камне знак. Я то и дело ловил себя на том, что дёргаю головой, проверяя тылы. Злился на себя за эту нервозность, клялся больше не смотреть — и через сотню шагов снова оглядывался. Шея у меня всего одна. И если раньше её хотели свернуть только местные твари спереди, то теперь к ним добавились вооружённые люди сзади. Шикарный выбор.

Второй знак мы встретили через тысячу шагов. Ущелье здесь сужалось, стискивая тропу между двумя гладкими каменными лбами. Как в горлышке бутылки. И на правом валуне, прямо на уровне глаз взрослого мужика, было глубоко выцарапано железом: знакомый косой клин и три коротких злых штриха поверх него. Борозды были совсем свежими, их ещё не успело припорошить песком. Они тускло блестели в сером сумраке скомканного утра.

— Опять он, — процедил я, останавливаясь. — И торчит на самом видном месте. Пялится прямо на тропу. Даже если захочешь мимо пройти — не пропустишь.

— Артельные так не метят, — тихо проговорила Сандра. Она вслепую вытянула руку, и я подвёл её пальцы к вырубке. Они забегали по камню быстро и цепко, ощупывая глубину борозд, углы наклона, читая послание через камень. — Михель мне рассказывал. Настоящая, битая жизнью поисковая артель свои метки всегда прячет. Нашли годный схрон, тайник или безопасный проход — они царапнут где-нибудь внизу, у самой земли, под валуном. Чтобы свой человек, который знает, куда смотреть, всё понял, а чужак прошагал мимо. А так… Открыто, нагло, напоказ режут только те, кто считает эту землю своей собственностью. Ловчие старших домов так метят охотничьи угодья. И псарни.

Псарни. Одно слово, а ударило так, что у меня скулы свело. Из памяти мигом вытащило то, что я всеми силами старался похоронить там, в реальности. Узловая станция. Промозглый ветер. Грязный, растоптанный снег вперемешку с угольной пылью и пар из-под тяжёлых вагонов. И тот самый свист в два пальца. Длинный, с гадким переливом-оттяжкой в самом конце. От него у любого бродяги кишки стягивает в тугой узел. Сытый, хозяйский смех из тёплого, ярко освещённого головного вагона. Свистеть умеют все, у нас половина приюта так закладывала, что стёкла дрожали. Но свистеть по-псарски, с этим коротким, обрывающим звук снятием со следа, — это совсем другое искусство. Этому не учат беспризорников. Этому учат только тех, чья работа — спускать свору на живое мясо.

— Догонять будем? — ровным, ничего не выражающим голосом спросила Сандра. Но я услышал эту крошечную паузу перед вопросом. Она проверяла меня на прочность. — Нет, — я с отвращением сплюнул вязкую от жажды слюну в чёрный песок. — Сперва я хочу понять, сколько их там впереди шагает. И какие у них порядки в отряде. Идти со спины к сытым людям с оружием, когда у тебя самого голые ладони и слепая девчонка на прицепе, — это непозволительная роскошь. Улица за такие подарки наказывает быстро и больно. — С полупустыми руками, — сухо и педантично поправила Сандра, поудобнее перехватывая свою лямку. — Не забывай, у нас есть жало на тридцать крон. — Вот именно поэтому я и не хочу махать им перед первым же встречным. Увидят — заберут. А вместе с ним и наши жизни. Так что держимся позади и не отсвечиваем.

На этом наш короткий военный совет завершился. Следующие пару тысяч шагов мы отмерили в абсолютном молчании. Метки на камнях больше не резали глаз, зато внизу, под ногами, щедро посыпались следы. Те самые, от тяжёлых сапог. Я присматривался на ходу: четыре, может, пять пар ног уверенно месили песок тем же маршрутом. Судя по тому, как свежо осыпалась кромка на отпечатках, шли они на полпривала впереди нас. Не больше. Ботинки у них были серьёзные. Литые толстые каблуки, глубокий протектор — армейский или дорогой егерский заказ. В одном месте, где тропа ныряла на твёрдую корку, тяжёлая подошва ударила в наст так сильно, что песок до сих пор держал острый, печатный край рубца. В нашем приюте о такой обуви не смел мечтать даже директор. Я свои сиротские опорки знал по узору стёртой в ноль подмётки куда лучше, чем по рваному голенищу. И мог поручиться головой: те ребята впереди укомплектованы так, что нам с Сандрой ловить рядом с ними нечего. Растопчут и не заметят.

К третьей вспышке глухих зарниц над горизонтом высокие каменные гряды по левую руку наконец-то сдались. Осели, рассыпались крупным щебнем и плавно перетекли в пологие холмы. Ущелье раздалось вширь, тропа выровнялась. Стало как-то легче дышать. Я даже поймал себя на совершенно дурацкой, по-детски наивной мысли: а вдруг пронесёт? Вдруг этот перегон закончится спокойно, без свежих порций смертельного дерьма?

Сглазил. Как пить дать, сглазил сам себя.

Сразу за излётом последней осыпавшейся гряды чёрная земля внезапно распахнулась вниз. Огромной, идеально круглой чашей. Я остановился на самой кромке каменистого обрыва, стиснул плечо Сандры и уставился в эту бездну, не веря собственным глазам.

В первый миг мне показалось, что я смотрю на город. Огромный, раскинувшийся на дне впадины. Но я моргнул, смахивая сухую пыль с ресниц, и морок исчез. Нет. Не город. Для города он был слишком правильным. Убийственно, математически ровным. Бесконечные ряды приземистых серых каменных коробок тянулись от самого подножия нашего склона до противоположного, скрытого во мраке края долины. Улица за улицей. Блок к блоку. Идеально выверенные углы, пугающе прямые линии. Сотни плоских крыш. Тысячи. И все до единой — абсолютно целые. Стены стояли так, словно их выкладывали по туго натянутому отвесу. Ни единого пролома в сухой кладке. Ни одного осыпавшегося карниза. Ни одной треснувшей от времени или удара плиты. После всех тех изувеченных руин, в которых мы с Сандрой жили и прятались до сих пор, эта невозможная, жуткая сохранность орала дурниной почище любой опасности. Это была одна сплошная вывеска «Не влезай — убьёт», только размером с целую долину.

Я прищурился, разглядывая ближние ряды. Окон в домах не было. Вообще ни одного. Просто глухие, слепые каменные коробки. Двери, правда, имелись. Точнее — издевательская пародия на двери. В торце каждой такой коробки была врезана тяжёлая плита с богатым резным наличником. И косяк, и массивный выступающий порог вытесали на совесть, безымянные мастера явно старались. Вот только открыть эту дверь было невозможно при всём желании. Сплошной камень, влитой в монолит стены. Фальшивка. Вход, высеченный для тех, кому не нужно дёргать за ручку.

Сотни одинаковых серых коробок. Сотни глухих входов, которые никуда не вели и ни разу не открывались с тех пор, как их выбили зубилом.

— Докладывай, — потребовала Сандра тихо, не повышая голоса. Она стояла на полшага позади меня, чуть в стороне от опасной кромки. Голова склонена к плечу. Лицо застыло, превратилось в напряжённую маску, словно она вслушивалась в мелодию, недоступную живому уху. — У меня внизу всё плохо. Там шепчут. Шепчут так много и густо, что у меня внутри черепа всё звенит.

— Как тогда? В том мёртвом городе на перевале? — спросил я, чувствуя, как по спине ползёт липкий пот. — Нет, — она зябко передёрнула плечами и вслушалась ещё пристальнее. — На перевале была живая, злая перекличка. Как толпа на раскалённой площади: один заорал, другой подхватил, и пошло по кругу гулять. А здесь… Здесь просто читают. Ровно, монотонно, без единой паузы на то, чтобы набрать в лёгкие воздух. У каждого из этих домов — свой собственный чтец. И этих домов там внизу, Марк, чёртова уйма. Я стою, будто посреди ярмарки в самый базарный день. Всё вокруг гудит, давит на уши, а ни единого слова не выцепить. Сплошное месиво звуков. — Что хоть бормочут? Молитвы свои, песнопения? — Слова старые. Чужие, царапающие. Вообще не наши. — Она повела левым плечом, словно сбрасывая невидимую пятерню. — Это звучит как списки. Помнишь, как зачитывают длинную, скучную инвентарную опись?

Ещё бы. Я это знал. До тошноты отлично помнил эту въедливую интонацию. Еженедельная переучётка казённого белья в холодной прачечной. Бесконечная перекличка свежих малолеток на плацу. Ровный, стеклянный, абсолютно мёртвый голос воспитателя, который цедит фамилии без капли выражения. Потому что спешить ему некуда, а жалеть в этом списке некого — все давно посчитаны, пронумерованы и поставлены на баланс. И если у каждого из этих каменных гробов в долине есть своя опись, значит, в неё педантично вписан и сам тухлый хозяин, и всё его барахло, которое ему заботливо сложили за фальшивой дверью на вечное хранение.

— Дома внизу без окон, — я начал докладывать ровным, сухим тоном, стараясь не передавать ей свою тревогу. — Двери все до единой каменные, цельные, выбиты прямо в стенах. Открыть их невозможно. Это не жилой лагерь. Это городок, в котором никто и никогда не дышал. — Дома мёртвых, — очень тихо и тяжело обронила Сандра. Ветер трепал её жёсткие волосы, а она стояла неподвижно, как соляной столб. — Михель про такие дрянные места рассказывал. Древние поля погребений, которые ставили у окраин самых старых городов. В каждой такой коробке глубоко под камнем лежит её хозяин. И всё его богатство, собранное на ту жизнь. А дверь снаружи нарисована только потому, что она для него, а не для нас. Ему туда-сюда шастать можно. Нам — заказано. Живым в такие поля соваться нельзя. Совсем. Артель Михеля однажды набрела на такое кладбище в пустошах. Они обходили его дурным крюком по солончакам, целую неделю убили на обход. Чуть от жажды не передохли все до единого, но внутрь так и не сунулись.

— У нас с тобой лишней недели нет. Ни по воде, ни по жратве, — зло отрезал я. Я бросил взгляд направо, туда, где отвесная стена долины сливалась с мраком. Далеко за горизонтом, среди открытых песков, тянулась ровная, вылизанная полоса до боли знакомой ширины. Подол. Тропа борозды. Туда нам соваться было нельзя — сожрут. — И крюка для манёвра у нас тоже нет. Слева — глухая осыпь прямо в небо, полезем — свернём шеи на первом же карнизе. Справа — подол, там верная смерть. У нас остаётся только это поле. Пройдём по самому краю, аккуратно, вдоль первого ряда коробок. Вглубь не лезем. В дома не пялимся, к дверям не приближаемся ни на шаг. И, ради всего святого, рта не разеваем. Тихо, на полусогнутых вошли — так же тихо вышли. Ясно? — Михель сказал «нельзя совсем», — с упрямством отчаявшегося повторила она. — А ещё твой хвалёный Михель клялся, что время на дне течёт шире и что половина местных баек — это сказки для запугивания новичков. А мы с тобой тут живём, Сандра. Мы тут выживаем. Давай руку на плечо. Дальше говорим только пальцами. Если твои уши от гула совсем сядут — щипай меня до синяка, не стесняйся.

Её уши сели почти сразу. Пальцы заговорили куда быстрее слов. На спуске по каменистому склону в долину они ещё лежали на моём плече ровно, просто читая напряжение мышц. Но не успели мы отмахать и сотню шагов вдоль первого ряда глухих склепов, как она вцепилась в меня всерьёз. Острыми ногтями, до острой боли продавив жёсткую куртку. В точности так же она держалась за крошащийся край старого колодца в тот день, когда прямо под нашими подошвами ворочалось и гудело гнездо песчаных слепней.

— Десять шагов, — едва слышно выдохнула она мне в самое ухо на первой же короткой передышке. Мы вжались в глухой, ледяной угол крайнего каменного склепа. Грудь Сандры ходила ходуном от коротких, жадных вдохов. — Я слышу твоё дыхание, своё сердце и ещё шагов десять вокруг нас. Дальше всё обрывается. Сплошная серая каша. Гудит и давит на барабанные перепонки, как ледяная вода на большой глубине. Если из этого бормотания на нас что-то выскочит — я почую это ровно в ту же секунду, что и ты. Раньше не смогу. Имей это в виду. — Значит, смотрю за двоих. Как обычно. — Раньше ты и так всегда смотрел за двоих, умник, — её губы едва шевелились. — Но раньше мой слух был нашей страховкой. А теперь твои глаза — это единственное, что отделяет нас от смерти.

Вблизи этот шепоток оказался в сотню раз паршивее, чем чудился с безопасного обрыва. Сверху он хотя бы сливался в монотонный шум ветра. А здесь, на узкой каменной кишке между могильниками, он дробился и распадался на отдельные, пугающе отчётливые голоса. У каждой фальшивой двери торчал свой невидимый, неутомимый счетовод. И голос у него был сухой, скрипучий, деловито перечисляющий барахло. Этот шёпот не сгущался нам навстречу. Он не тянулся за нами липкой паутиной, как это было с городскими тварями. Этим голосам на нас было откровенно наплевать. Они работали. Они читали. Тысячу лет стояли тут и бубнили одно и то же без малейшего выражения, делая паузы для воображаемого вдоха в одних и тех же заученных местах. От этой бесконечной чужой занятости делалось тошно. От кристально ясного понимания, что ты в этом месте — просто жалкая пылинка под сапогами мёртвой вечности, между лопаток тёк холодный пот. Проклятый мёртвый город на перевале хотя бы прислушивался к нам. Мы были ему интересны как кусок живого мяса. А этим склепам мы были совершенно безразличны. У них всё давным-давно пересчитано, заклеймено и навсегда сдано в архив.

Я выбрал невидимую полосу ровно посередине улицы. Подальше от фасадов. Подальше от резных каменных дверей и тех, кто за ними бубнил. И мы медленно пошли. Песок на улице лежал нетронутый веками. Гладкий, ровный, как парадная скатерть, без единой щербинки или следа. Ни отпечатков лап, ни следов обуви. Сюда никто не совался. Никогда. Первый ряд усыпальниц. Длинный, выматывающий нервы перегон между кварталами. Глухой угол, напряжённый поворот, ещё один перегон. Я ставил стопу мягко, всей плоскостью разом, гася любой перекат. Лишь бы не скрипнула старая дублёная кожа опорков. Лишь бы не хрустнул предательский камешек под пяткой. Тяжёлый горшок в моей заплечной таре всё равно тихо, противно гудел на ходу, отзываясь тупой дрожью на каждое движение. Сандра дважды больно ткнула меня костяшками в спину: неси тише, дурак, посуда поёт.

Мёртвого мальчишку мы встретили на третьем перегоне. В монолитных стенах некоторых домов, прямо между фальшивыми дверями, были вырублены глубокие ниши. Узкие, вытянутые каменные углубления — как раз в рост подростка. Кто знает, для чего их рубили строители. Может, под подношения знатным покойникам. А может, под огромные масляные светильники, которые когда-то давно освещали эти проклятые улицы. Он сидел скрючившись в одной из таких ниш. Вжался в самую глубь холодной каменной выемки, намертво подтянув колени к подбородку и спрятав в них лицо. Я видел такую позу тысячу раз. Так обычно прячутся забитые, сломанные воспитанники в тёмном приютском чулане, когда уже точно знают, что надзиратели их всё равно найдут. И будут бить долго и больно.

Время и сухой ветер намели песка внутрь, засыпав его почти до пояса. Всё, что торчало наружу, давно высохло и превратилось в ломкую жёлтую кость, обтянутую сухой, как старый барабан, серой кожей. Лёгкое, пугающе аккуратное, иссохшее тельце пацана. В крепких, стоптанных почти до самых дыр башмаках. Башмаки у него были на зависть хорошие. Настоящие, дорогие, городские, фабричной работы, даже с остатками истлевших кожаных шнурков. Видимо, в них он и притопал в эту дыру — прямиком из реальности или из какой-то другой, более сытой области. Наши сиротские картонные подмётки сдохли бы на здешнем щебне втрое быстрее, и половину пути он топал бы в кровь стирая ступни. На его тонкой, иссохшей шее, на задубевшем от застарелого пота шнурке тускло поблескивал до боли знакомый жестяной номерок. Моя добыча. Я невольно подался вперёд, силясь разглядеть выбитые цифры. И в ту же секунду Сандра с такой дурью рванула меня за рукав, что ткань затрещала по швам. Одного взгляда на её белое как мел лицо хватило, чтобы понять: мы влипли. — Его дверь, — шепнула она, одними бескровными губами формируя звуки. — Марк, отойди от него. Немедленно. Там, в их чёртовой описи… там звучит наше слово.

Я замер на месте, словно налетел грудью на выставленный штык. Затем медленно, стараясь не скрипеть, наклонился к самой каменной плите. На полшага ближе к фальшивой двери, чем позволял мне мой вколоченный улицей инстинкт выживания.

Монотонный шёпот тёк прямо из-под массивного камня порога. Ровной, неиссякаемой струйкой. Сухой, деловитый голос перебирал невидимый замшелый инвентарь. Я не понимал ни единого звука из этого мёртвого, древнего языка, не узнавал ни одного корня. А потом вдруг отчётливо разобрал одно слово. Оно было грубо вшито прямо в середину тягучей фразы. — …пус-сти… Крошечная заминка. И снова зажурчал перечень бессмысленных чужих вещей. И опять, ровно на том же самом месте этого чёртова инвентарного списка, так же безразлично и казённо, как заведённая пружина: — …пус-сти…

Меня пробрало ознобом до самых костей. Он стучался к ним. Отпечатки его маленьких, стёртых в кровавое мясо пальцев давным-давно слизал сухой песок и ветер. А его последнее слово — осталось. Этот безымянный мальчишка в хороших городских ботинках долго брёл по пустошам. Дошёл до этого жуткого поля, увидел дома, наличники, спасительные двери. И принялся отчаянно колотить кулаками в глухой базальт. Плакал, размазывал слёзы, умолял пустить его внутрь. Пытался спрятаться от того безымянного ужаса, что неумолимо гнал его по пятам. Дом ему не открыл. Мертвецам незваные гости ни к чему. Но дом его внимательно выслушал. Короткое, отчаянное живое слово приглянулось мёртвому счетоводу. Подошло по размеру. И теперь оно навечно упокоилось в его описи, аккуратно вписанное чернилами времени где-то между медными жертвенными чашами, пыльными мерами зерна и парадным оружием мёртвого хозяина.

Дальше я работал грязно, чётко и ровно так, как научил меня этот вывернутый наизнанку мир, эти пустоши и конкретно этот мёртвый могильник. Без малейшей капли жалости к себе или к мертвецам. Острых глиняных черепков на поясе у меня болталось семь штук. Я бережно, за плечо, отвёл Сандру подальше от опасной ниши. Выбрал боковую улочку потемнее, уходившую от нашей тропы в самую глубь поля, и с широкого замаха швырнул первый черепок во мрак. Далеко. Он звонко, сухо цокнул о чужой каменный порог. Стук.

Шёпот у ближних к нам дверей мгновенно споткнулся. Поперхнулся собственной вечной описью. А затем невидимой, вязкой рекой стремительно потёк на источник звука. Бубнёж рядом с нами начал редеть, голоса истончились до писка. Зато там, в кромешной тьме квартала, куда улетел кусок глины, они стали густеть, наслаиваться жадными, тяжёлыми пластами, ловя чужое присутствие. Второй мой черепок полетел следом, ещё дальше. За ним ушёл третий. Окно вымученной тишины вокруг нас вышло жалким, крошечным. Секунды на вес золота. И я нырнул в эту тишину, как ныряют с разбегу в ледяную прорубь.

Оказавшись у ниши, я перестал дышать. Казённый шнурок на шее иссохшего мальчишки задубел от времени и пота, превратившись в жёсткую стальную проволоку. Стянуть его через хрупкую высохшую голову не вышло бы при всём желании — я оторвал бы её к чертям собачьим вместе с этим шнуром. Пришлось пилить. Острым, неровным краем последнего из оставшихся черепков, прямо у самого узла. Одной рукой я крепко фиксировал натянутый шнур, чтобы ни на волос не потревожить сухую шею мертвеца, а второй остервенело пилил. Черепок противно крошился, выскальзывал из потных пальцев. Жёсткие волокна сдаваться не желали. Каждая уходящая секунда раскалённым гвоздем вколачивалась мне в затылок, отсчитывая жалкие крохи времени до возвращения шёпота. Но руки работали ровно. Они не дрожали. Это, пожалуй, единственное, что я могу сказать в своё оправдание о том, как я тогда работал. Я резал, как заправский мясник над тушей. Наконец, волокна хрустнули. Шнур поддался. Номерок с лёгким, приятным стуком упал мне прямо в ладонь. Обычный кусок дрянной жести, грубо выдавленный штамп, кривые, полустёртые цифры.

Двадцать девять. — Побудешь моей книгой, пацан, — выдохнул я одними губами, опускаясь на самое дно голоса, стараясь звучать втрое тише местного гула. — Прости.

Вот в этом-то слове и крылась моя главная ошибка. Я расслабился. Успокоился на жалкую долю секунды над чужим трупом, опьянённый своей мелкой победой и добычей.

Я уже отступал от ниши спиной вперёд, когда из-под базальтовой плиты по соседству, чётко и ровно, в совершенно новом месте скучной инвентарной описи прошелестело сухим песком: — …прос-сти… Сукин сын. Проклятый дом-счетовод. Моё живое слово он снял, как кальку, с первого же раза. Усвоил чисто, без помех, скопировав целиком вместе с моей идиотской, виноватой интонацией. Я вмёрз в землю на полушаге. Мне до кровавого зуда в кулаках захотелось шагнуть обратно. Заорать на этот тупой камень. Исправить всё. Вырвать, забрать своё обронённое слово назад, выжечь его из их поганой бухгалтерии. И именно этого делать было нельзя. Каждое моё следующее слово, каждое оправдание или крик легли бы в ту же проклятую опись, лишь пополнив богатства мертвеца.

А затем счетовод договорил. Где-то на очередном витке списка, на третьем тупом повторе, прямо рядом с моим новеньким «прости» послушно легло старое, мальчишкино «пусти». Эти два слова, оба живых, оба отчаянных, одно чужое, а другое моё, внезапно сошлись. Сцепились краями и срослись. И тут я услышал, как от монотонного, безразличного бубнежа дома отделяется новый, живой голос. Он был не громче остальных. Но в нём появился смысл. И направление. И самое паскудное: голос этот был моим собственным. — …прос-сти… прос-сти…

Он звучал больше не из-под двери. Он тяжело и властно плыл из тёмной, воняющей пылью глубины улицы. Прямо оттуда, куда я минуту назад метал свои глиняные обманки. И он быстро приближался. Какая-то безымянная тварь там, в густой серой каше шёпота, подобрала моё неосторожное слово. Напялила его на себя, как тёплую чужую куртку, и теперь радостно несла обратно. Прямо ко мне. Говоря со мной моим же собственным голосом.

— Марк, — ногти Сандры впились мне в плечо сквозь куртку так, что хрустнула ткань. Её лицо по цвету сейчас не отличалось от черепа пацана в нише. Белее кости. — Там одно… Оно отделилось от общего гула. Идёт. Прямо на нас. Я… Марк, я не слышу его шагов! Оно вообще передвигается без звука шагов. Оно идёт к нам только твоим голосом.

Я сделал то, что умел лучше всего. Единственное, что вытягивало меня из могилы всё это время. Я вмёрз. Заледенел. Встал куском стены. Загнал скудный глоток воздуха в самое донце напряжённых лёгких и перестал существовать. Стал старой ветошью, мёртвым камнем, пустым местом. В точности так же, как тогда, на осыпающемся гребне, когда по мне елозил слепой язык песчаной твари. Тишина прячет. Моё первое, щедро оплаченное кровью правило Песков. Не издавай звуков — и тебя в этом мире нет.

Только голос во мраке не сбился с ритма. Не потерял след. Он не запнулся, как делает тупая борозда, если у неё из-под носа убрать живой шум. Голос плыл на меня всё так же ровно, всё так же кошмарно неотвратимо. «Прос-сти… прос-сти…». Ему было глубоко плевать, дышу я сейчас или покрылся льдом. Он шёл не на моё свежее дыхание. Он уже держал мой готовый звук. Тот самый жалкий звук, что я сплюнул в темноту минуту назад над высохшим телом. Ему этого хватало с лихвой. Прятаться и затыкать рот было поздно. Я уже сказал. И сказанное мною теперь жило своей собственной жизнью. И работало на то, чтобы меня убить.

И вот тут до меня дошло. Не мозгами — их в тот момент отшибло напрочь. Дошло телом. Мерзким ледяным сквозняком, прокатившимся вдоль позвоночника до самых пят. Эта дрянь — не борозда. Борозда всегда течёт на свежий, рвущийся живой шум. Заткнись, замри — и она тебя потеряет. А эта тварь носит чужое. Она собирает уже сказанное, обронённое. Мёртвое. Она гоняется за тем, что уже отзвучало в воздухе. За твоим собственным прошлым. Орёшь ты сейчас во всё горло или прикидываешься мёртвым валуном — ей всё едино. Моя главная, годами вбитая на улице наука выживать — стань тише воды, затаись — против этой твари не стоила и ломаного гроша. Это было всё равно, что орать в пасть борозде. Хуже, чем ничего.

Я попятился. Дёрнулся быстро, вслепую, на одних инстинктах. И в спешке с размаху всадился больным, раненым боком в острый каменный край дверного наличника. Саднящие рёбра резануло такой болью, что из груди помимо воли вырвался короткий, сиплый стон сквозь сжатые зубы: «-х-ха». Голос в темноте улицы сыто дрогнул от удовольствия. И тут же раздвоился. — …прос-сти… х-ха… прос-сти…

Потрясающе. Я только что подарил ему новый поводок. Оно моментально сняло и это. Мой случайный выдох, мой вскрик боли. И теперь несло ко мне уже два моих звука одновременно, жонглируя ими во мраке. Я стоял посреди мёртвого квартала. С одной стороны — чёртова ниша с высохшим пацаном, с другой — надвигающийся на меня мой собственный голос. Я понимал всё с тоскливой, ледяной ясностью: молчать уже поздно. А шуметь категорически нельзя. Каждый мой новый звук, шорох или крик — это ещё одна прочная верёвка в его невидимых лапах. И копьём тут махать бессмысленно. У голоса нет плоти. Ты не распорешь ему брюхо, как обычной твари. Мой гениальный план — пройти тихо по краю поля, срезать хабар и слинять незамеченным — сгорел дотла. Поле меня заметило. Оценило. И теперь шло забирать долг.

Сандра в панике тянула меня за рукав назад, к спасительному выходу. Вот только «назад» уже не было. Голос наплывал ровно с той стороны, перекрывая нам любые пути к отступлению. Думай, Марк. Думай. Бери самое маленькое дело и делай. Оно носит старое. Чужое. Мёртвое. Прозвучавшее. И чем это прозвучавшее старее и мертвее, тем этой твари слаще. Ну так дай ему этого вдоволь. Накорми его старьём так, чтобы оно подавилось и лопнуло.

Прямо под боком у меня зияла ниша. А в нише — склеп мёртвого пацана. Тот самый, который тысячу лет, не зная усталости и не переводя дыхания, долбил в камень своё жалкое «пус-сти» голосом сгинувшего ребёнка. Бездонный. Проверенный веками. Мёртвый звук. В тысячу раз старше, чем мой свежий, жалкий шёпот. И я сделал то, чего делать было категорически нельзя. Ни при какой погоде. То, за что это древнее поле, по справедливости, должно было размазать нас с Сандрой по камням тонким слоем прямо на месте. Я резко развернулся к фальшивой двери склепа. Перехватил копьё поперёк древком наружу. И со всей звериной дури, что ещё чудом оставалась в моём побитом плече, обрушил тяжёлое, дубовое древко на каменный наличник. Раз. И ещё раз. Базальт отозвался тяжким, гудящим, абсолютно кощунственным гулом. Звучало так, словно я кувалдой заколотил в крышку свежего гроба, грубо требуя от мертвеца открыть дверь и пустить погреться.

Дом проснулся. Тихая опись, шелестевшая из-под камня, в ту же секунду взвыла. Она не стала громче — она стала глубже. Шире. Дом заорал во всю свою мёртвую каменную глотку, обрушив в воздух сразу все свои тысячелетние списки. И то самое «пус-сти» вспухло в этом рёве, поднялось над остальными словами и ударило по ушам мёртвым детским криком так, что у меня заломило корни зубов. Огромный, древний, бездонный зов нежити.

И тот чужой голос, что с таким аппетитом нёс ко мне моё ворованное «прости», — захлебнулся. Он споткнулся прямо на полуслове. Заметался в пространстве улицы. А потом произошло то, на что я ставил свою голову. Как голодный цепной пёс, который долго гнал тощего зайца и вдруг учуял в кустах целую гниющую лошадь, эта тварь бросила мой жидкий, живой звук. И кинулась на мёртвый. На большой. На сытный. Я это даже не услышал — я кожей затылка почуял, как невидимая масса рванула мимо нас к орущей двери. Она с жадностью втягивалась в ревущую опись, намертво сливаясь с древним, прозвучавшим века назад горем. Туда, где мёртвого корма было с лихвой.

— Бежим, — хрипло рявкнул я. Сгрёб Сандру за локоть и поволок за собой.

Мы драпали по своей невидимой средней полосе так быстро, как только могли переставлять ноги. Не оглядываясь. За нашей спиной у разбуженной, бьющейся в истерике двери ревела потревоженная опись, медленно оседая обратно в монотонный шёпот. И в этой густой древней каше тонула, путалась в чужих обносках та невидимая тварь, что приходила за моей душой. Я понятия не имел, что это вообще было. Не знал, как эта дрянь выглядит. И есть ли у неё хоть какой-то вид вообще. Я теперь знал только одно, и это знание было добыто моими ушибленными рёбрами и липким холодным потом: тишиной в этих местах не откупишься. Тварь носит старое. Дашь ей мёртвого корма, который слаще твоего жалкого живого писка — она отвяжется. В правила я эту науку заносить не стал, не до писанины сейчас. Просто вколотил её себе под череп ржавым гвоздём. Намертво. Прямо рядом с первой.

Добытый жестяной номерок я не глядя накинул себе на шнурок, к остальным трофеям. Металлические пластинки сошлись на потной груди и тихо звякнули друг о друга. Сорок первый. Шестьдесят восьмой. Двадцать девятый. Я зло придушил их в кулаке быстрее, чем мёртвое поле успело расслышать этот звон и прицепиться снова. Моя личная сиротская книга учёта с каждым новым переходом становилась всё толще. А там, за спиной, в глухой пустой нише, среди мифических чаш, меры зерна и чужого парадного железа навсегда остались лежать два крошечных живых куска боли. Мальчишкино «пусти» и моё дурацкое «прости». Дорого же мне встал этот паршивый, гнутый кусок жести. Теперь поле было в курсе, что по нему гуляет свежее мясо. И оно превосходно запомнило мой голос.

Я честно пробовал злиться на себя за эту тупую оплошность. И не смог. Просто не вышло. Этот пацан просидел скрючившись в своей ледяной каменной яме сам чёрт знает сколько времени. Совершенно один. В кромешной темноте. Без единого знакомого живого звука. Пусть подавится эта чёртова опись. Мне для него одного паршивого слова не жалко.

Самый здоровенный ублюдок долины высился на самом выходе, замыкая последний ряд. Эта домина была втрое выше и шире остальных серых коробок. К нашей тропе он был развёрнут широким, исполинским торцом. И весь этот торец, от самого цоколя и до ската массивной крыши, был густо и глубоко исписан резьбой.

Будь мы в любом другом месте, я бы прочесал мимо и даже головы бы не поднял. Древней резьбы, облупленных статуй и пафосных барельефов я в этом паршивом сне насмотрелся на три жизни вперёд. Но здесь мой взгляд зацепился. И я встал как вкопанный так резко, что шедшая за мной след в след Сандра с размаху ткнулась лбом мне прямо между лопаток. — Тут стена в картинках, — отстучал я ей пальцами по предплечью, параллельно беззвучно проговаривая каждое слово прямо в ухо. — Огромная, длиннющая лента барельефа. Идёт через весь торец здания. Слева выбиты фигуры на двух ногах. В каких-то передниках, сложены как крепкие, крупные мужики. Вот только головы у них пёсьи. Или шакальи, пёс их разберёт. Они несут длинные, тяжёлые носилки. А на носилках лежат обычные человеческие тела. И носилок этих прорва. Бесконечный, тягучий обоз через всю стену. Посередине барельефа стоят громадные весы. Коромысло выше человеческого роста. На левой чаше этих весов аккуратно лежит птичье перо. — А на правой чаше что? — быстрым шёпотом уточнила она. — А правой чаши нет. Вообще. Кто-то сбил её к чёртовой матери. Сколы на камне старые, их сильно выветрило, но это точно целенаправленный удар кувалдой, а не задумка местного мастера. Я повёл глазами дальше по ленте, прослеживая куда прёт этот скорбный обоз, — и слова предательски застряли у меня в горле. — А там справа, куда вся эта пёсья процессия направляется…

Дальше я докладывал ей очень медленно. Тщательно выбирая и взвешивая каждое слово. Потому что собственному голосу в этот момент я не доверял ни на грош — он то и дело норовил сорваться в хрип. Справа, в самом конце высеченной каменной полосы, прямо из серого неба в каменную землю били ломаные, рубленые зигзаги. Семь штук. Ровным, выверенным рядком они прошивали стену сверху до самого низа. Тот безымянный резчик отлично знал своё ремесло: в каждом изломе на камне читалась чудовищная тяжесть и удар. Эти зигзаги я видел здесь каждую чёртову «ночь», всё то время, что мы торчали в этой области. Наша путеводная жилка. Столбы молний. Наша главная примета и единственная дорога к дому, в реальность. А прямо под этими молниями, развернувшись плоской мордой навстречу обозу с мертвецами, возлежал огромный зверь. Мощное, выгнутое тело льва. Выпущенные, готовые к бою когти. В точности в той же самой напряжённой, зажатой позе, что и над третьим входом во двор семи арок. Лёг по уставу, припал к земле, но слушать и ждать свою добычу не перестал. Лицо у него было начисто стёсано. Сглажено в уродливый плоский блин. Может, так постаралось неумолимое время и песок. А может, кто-то намеренно снёс ему рыло. Выяснять детали мне совершенно не хотелось.

— Носильщики с собачьими головами, — задумчиво, как ребёнок кубики, сложила Сандра услышанное. — Огромные весы без одной чаши. Семь молний с неба, а под молниями засел безликий зверь. И прорва свежих лежачих мертвецов, которых покорно несут взвешивать. — Именно. Это здешняя товарная накладная, — криво и безрадостно усмехнулся я, чувствуя, как по хребту снова ползёт холодный пот. — Как в любой нормальной конторе, висит себе на стеночке у весовой будки. Наглядная грамота: кто везёт груз, что это за груз, где находится зона приёмки и кто, собственно, является главным получателем. Лежачих послушно волокут прямо к молниям. Взвешивают. И отдают этому льву без лица. На корм.

Сандра молчала. Долго, тяжело молчала. Я спиной ощущал, как ровно и гулко бьётся её сердце. Её пальцы на моём плече сначала застыли, потом остыли и сделались твёрдыми, как деревянные щепки. — Михель всегда клялся, что столб света в конце любого пути — это и есть выход, — наконец произнесла она. — Наш единственный выход домой. А наш выход — это те самые семь молний. Выходит, у них там, прямо под нашим выходом, устроена приёмка. — Угу, — мрачно кивнул я. — Сортировочная станция, мать их. А теперь опусти свои уши ниже и послушай ту дорогу, что лежит у нас под ногами.

Прямо от угла этого огромного дома-грамоты в открытые, чёрные пески уходила ровная, утоптанная полоса. Прямая, как стрела. Добрых три шага шириной. И была она безжалостно втоптана в плотный грунт на глубину целой ладони. Глаженый мёртвый подол я бы опознал с полувзгляда — он всегда был зализанным и гладким, как бутылочное стекло. А вот эту траншею явно выбили ногами. Сотнями тысяч ног. Я осторожно сел на корточки у края, тронул пальцами острую кромку борта, глухо постучал согнутой костяшкой по самому дну. Песок в этом жутком жёлобе за века слежался настолько плотно, что отозвался сухим, звонким, почти что каменным стуком. Тысячи, десятки тысяч проходов. Века бесконечных маршей. И вела эта набитая до состояния камня трасса ровнёхонько туда же, куда стремились и мы, — к мерцающей жилке, к семи молниям. Разве что забирала чуть-чуть правее нашего маршрута.

— По ней нам нельзя. Ни шагу, — жёстко отрезала Сандра. Она даже не пыталась спуститься и проверить мои слова на ощупь. Хватило и того, что она услышала. — По ней — точно нет. Согласен, — кивнул я. — А вот вдоль неё — сейчас прикинем. — Я медленно встал, оценивая расстояние на глаз. — Возьмём шагов пятьдесят в сторону и потянем по чистой, нетронутой целине. Дорога отлично набита, за тысячу лет ни разу не заросла, и угол у неё самый что ни на есть правильный — выводит прямо на наши молнии. Пусть этот мёртвый тракт послужит нам бесплатным компасом. С мертвецов станется, с них недорого взять, не убудет. — Марк… — в её голосе вдруг прорезалась та самая противная, звенящая нота, которая мне совершенно не понравилась. — Понял, молчу.

Мы двинулись вперёд, стараясь забирать подальше в сторону от жёлоба. До конца мёртвого поля, до спасительной и гладкой чистой целины оставался всего один, самый последний ряд глухих серых домов. И тут я мельком, краем глаза бросил взгляд на каменный жёлоб тракта. Увидел на нём свежий след. И резко вскинул сжатый кулак: стой.

Отпечатки лап. Огромные, звериные. Размером с мою широко раскрытую пятерню, если мерить вместе с раздвинутыми пальцами. Тяжёлые, вдавленные в камень подушки. Глубокие, яростные борозды от когтей. Всё было чётким, почти печатным в этом твёрдом песке. Шли они ровной цепочкой. Аккуратно, след в след, выстраивая одну идеально прямую нитку. Именно так, экономя скудные силы при ходьбе по глубокому снегу, всегда ходит крупный хищный зверь. Я видел такое однажды, ещё сопляком, в лесах под Лоденом, когда мы с парнями прятались в оврагах от облавы жандармских патрулей. Но вот только эта нитка была чудовищно неправильной. Противоестественной. Между отпечатками огромных когтистых лап лежал ровный, размеренный, выверенный как по линейке шаг. Длинный шаг пешехода. Двуногого пешехода. Это был вовсе не звериный мах при беге или крадущейся рыси. Кто-то очень крупный и невероятно тяжёлый совсем недавно прошёл по этой дороге мёртвых. На двух задних ногах. Мерно ставя когтистую лапу за лапой. Неторопливо. Уверенно. Как скучающий и сытый часовой на давно знакомом до нервной зевоты посту.

Песок на крутой, сорванной кромке ближнего отпечатка ещё даже не успел осыпаться. Он медленно, лениво съезжал на дно ямки тоненькой струйкой. Прямо на моих глазах. Песчинка за песчинкой. И эта цепочка здесь была далеко не одна. Рядом, буквально в полуметре, виднелась вторая, чуть постарше, с уже слегка оплывшими, смазанными ветром краями. У дальнего борта траншеи тянулась третья. На пятой дорожке я тупо бросил считать.

— Сандра, — севшим голосом начал я, не в силах оторвать взгляда от этой сыплющейся струйки песка. Жёсткие волосы у меня на затылке зашевелились сами собой. И в этот миг всё поле разом замолчало.

Слово «стихло» сюда не подходило. Стихнуть может ветер в кронах деревьев. Поле именно осознанно замолчало. Кто-то невидимый просто взял и обрубил звук одним ударом топора. Разом. В одну долбаную секунду. На полуслове. Всеми своими сотнями и тысячами мёртвых дверей сразу. Только что над всей этой огромной чашей долины привычно, монотонно висел бесконечный сухой шелест тысяч инвентарных описей. Он уже стал фоном, к которому мы притерпелись, как к стуку собственного сердца. И вдруг не стало вообще ничего. Рухнул ватный, плотный, чудовищно давящий на барабанные перепонки вакуум. В этой жуткой, мгновенно обрушившейся на нас тишине я абсолютно отчётливо, до звона в ушах, услышал, как с шорохом текут на дно последние песчинки в отпечатке той свежей лапы в десяти шагах от меня.

Тысячу грёбаных лет это мёртвое поле тупо и безропотно читало свои бесконечные описи в абсолютную пустоту. Не сбившись с ритма ни единого раза. Не замечая редких, залётных случайных бродяг вроде нас с девчонкой. А теперь оно вдруг разом заткнулось. Захлопнуло пасть. Я не знал, ради кого именно оно проявило такое почтение. Но уже отчётливо догадывался. И от этой догадки внутренности сворачивались в ледяной ком.

— Шаги, — мёртвым шёпотом сказала Сандра мне прямо в плечо. Голос её сорвался, истончившись до натянутой, готовой лопнуть стеклянной нити. — Мягкие, тяжёлые шаги. Их очень много, Марк. Они идут со стороны молний. Прямо к нам. Она тяжело сглотнула сухой, колючий ком в горле. — Это не твари, Марк. Обычные дикие твари так никогда не ходят. Они не умеют ходить в ногу.

— Сколько до них? — Я до боли выкручивал шею, прикидывая, куда деваться.

Поле молчало так, словно умерло во второй раз за свою долгую, гнусную и донельзя кровавую историю. Я слышал только собственное сердце, и стучало оно в грудной клетке слишком громко, слишком нахально для этого безмолвия — как бракованный, сорванный с креплений водяной насос в подвале приюта, который вот-вот разорвёт ржавые трубы к дьяволу. Больше ничего полезного я не слышал. Но на это у меня была Сандра.

— Не знаю. Идут мягко. — Она держала меня за левый рукав мёртвой хваткой, её тонкие незрячие пальцы впились в грубую ткань до белых костяшек, а вот голос подвёл, дрогнул. Редкое дело для Сандры. — Не близко. Но к нам. По дороге.

По дороге. По широкому каменному жёлобу, набитому чужими ногами, копытами и лапами, стёртому в пыль за тысячу лет. У этого самого жёлоба мы с ней сейчас застыли, как два круглых кретина на казённом крыльце в приёмный день. Ждали, пока позовут и оформят.

Бежать в поле было категорически нельзя. Там, между слепыми серыми каменными коробками бывших домов, лежала такая густая, тяжёлая, словно залитая свинцом тишина, что любой наш шаг, любой неосторожный шорох песка под подошвой грянул бы в ней на всю проклятую долину. Как пушечный выстрел в упор. Бежать вперёд, на голую целину, чтобы оторваться, — не успеть. Целина открытая, ровная как стол, спрятаться на ней негде от слова совсем. А сколько у нас осталось времени до того момента, пока хозяева этих мягких, крадущихся шагов не выйдут из-за ближнего поворота, не знала даже Сандра со всем её обострённым звериным чутьём. Оставалось только то, что я уже успел приметить на этой вымершей улице глазом и чего мне до тошноты, до холодной дрожи в коленях не хотелось.

Ниша. В глухом каменном торце предпоследнего полуразрушенного дома, шагах в десяти от набитой дороги, в монолитном камне была выбита поминальная щель. Глубокая, в рост взрослого человека, ровно на двоих — если эти двое не слишком гордые, мало едят и готовы вжиматься друг в друга, дыша соседу прямо в затылок. На её каменном дне слежался старый, пахнущий въедливой пылью и древним пеплом чёрный песок, а в самом углу торчал обломок острого серого камня. Ровно час назад я собственными руками снял жестяной номерок с мальчишки, который благополучно высох в точно такой же щели до состояния мумии. Снял потому, что мёртвому приютский строгий учёт уже ни к чему, а я их ношу на шнурке на шее — своя личная книга учёта, чтобы не свихнуться в этом мире. И вот теперь я собирался затолкать в эту узкую каменную кишку всё, что у меня есть. Включая собственную драгоценную шкуру, которую мне совершенно не хотелось оставлять сушиться на потеху местным обитателям.

— Десять шагов от их дороги, — выдохнул я Сандре прямо в ухо, стараясь, чтобы даже моё дыхание не производило шума. — Ближе, чем хочется. Дальше деваться некуда. Выбирай: или кости, или улица.

— Тогда чего ты ждёшь? Особого приглашения с печатью?

Наш тяжёлый лоток мы сняли со спины в четыре быстрые руки и задвинули в самую глубину, к холодной дальней стене. Горшок в нём тихонько звякнул, собираясь запеть свою обычную дурную дребезжащую песню, а петь ему сейчас было категорически, смертельно нельзя. Я придушил его крышку свёрнутой грязной тряпкой, заглушил насмерть, как опасного свидетеля. Сандра скользнула внутрь ниши, села прямо на лоток, подтянула худые колени к подбородку и сжалась в комок. Своё самодельное копьё положила поперёк ног, вцепившись в гладкое древко так, что пальцы побелели. Я встал с краю, боком, чтобы плечо не торчало наружу, остриё своего копья опустил в мягкий песок. Острый обломок камня тут же уперся мне под рёбра, обещая знатный, сочный синяк к утру, если это утро для нас вообще наступит. Напоследок я высунулся наружу, наспех разгладил ладонью наши свежие глубокие следы у входа — грубо, кое-как, лишь бы они не орали благим матом на весь белый свет, что сюда только что кто-то залез, — и вжался обратно в ледяную щель.

Тук.

Звук пришёл по каменной стене раньше, чем по спёртому воздуху, — сухой, костяной, выверенно мерный удар огромной силы. Будто маятник гигантских башенных часов отсчитал секунду, и секунда эта была последней перед эшафотом. Потом я услышал лапы. Много тяжёлых, мягких лап, идущих в ногу, как на параде. Слитное, давящее на уши «шух… шух…», без единого звонкого топотка, бряцания или шарканья. От этого ровного, гипнотически ритмичного шороха чёрный песок у входа в нишу мелко, противно задрожал.

Тук.

Сандра вслепую нашла в густой темноте мою свободную ладонь и легла в неё ледяными незрячими пальцами: жива, я здесь, держи меня. Я не ответил. Я смотрел наружу, в узкую неровную полоску серого сумеречного света, и старался не моргать, чтобы не пропустить момент, когда за нами придут окончательно.

Они вышли из-за дальнего угла так слаженно, как выходит на парадный развод дворцовый караул, — разом, единым дыханием, без малейшей суеты и лишних движений.

Первыми шли двое порожних. Высокие, массивные, на целую голову выше взрослого крепкого мужика. Тела совершенно человечьи — сухие, жилистые, с буграми тугих волокнистых мышц под серой, похожей на пергамент кожей. Перетянутые крест-накрест широкими ремнями поверх тяжёлых кожаных передников. Передники доставали им до колен и маслянисто лоснились от въевшейся в поры тёмной дряни. Думать, что это за дрянь, чья это засохшая кровь и откуда она взялась, мне сейчас совсем не хотелось, желудок и так стянуло в тугой морской узел. А вот головы у них были пёсьи. Живые, настоящие, покрытые жёсткой шерстью собачьи головы на мощных человеческих шеях. Острые уши стояли торчком и без устали, короткими дёргаными рывками поворачивались на ходу, как локаторы, ловя каждый шорох мёртвой пустыни. Вытянутые чёрные морды держались низко, у самой земли, вынюхивая дорогу. Лапы они ставили след в след, и цепочка широких отпечатков ложилась точно в старую выбитую столетиями колею — отпечаток в отпечаток, с поразительной ювелирной точностью. Ни одного лишнего движения. Ни единого случайного взгляда по сторонам.

За порожними плыли носилки. Два толстых глянцевых шеста — тёмное, тяжёлое дерево, отполированное чужими мозолистыми ладонями до нездоровой гладкости старой жёлтой кости. Четверо таких же жутких псоглавых носильщиков, по двое на каждый шест. Плечи под немалой тяжестью не проседали ни на дюйм, мышцы ходили ходуном под кожей, но спины оставались прямыми. Несли они так плавно, словно скользили по гладкой поверхности воды, не качнув свой груз ни разу.

И на этих широких носилках, навзничь, ровно вытянув руки вдоль тела, лежал мальчишка.

Наш. Из партии. Из того самого поезда. Я понял это гораздо раньше, чем сумел толком разглядеть его запрокинутое лицо. Серая мешковатая казённая рубаха, сиротские штаны с криво подвёрнутыми штанинами, грубая дешёвая знакомая ткань, от которой вечно чешется немытое тело, — всё точь-в-точь как у нас с Сандрой. На худой бледной шее — витой казённый шнурок, и жестяной круглый номерок приюта съехал к ключице, тускло отблёскивая на каждом мерном шаге немых носильщиков. Прочесть выбитые на нём цифры с десяти шагов я не мог при всём желании. Попробовал, прищурился до рези, до выступивших слёз — не смог. Мелковат шрифт для такой дистанции, да и света было маловато.

Но грудь у него поднималась. Это я видел отчётливо, без всяких прищуров. Медленно, ненормально тягуче — я ждал каждого её движения мучительно долго, гораздо дольше, чем своего собственного глубокого вдоха, — но она поднималась. Он был жив. Тёплый, дышащий. Он просто спал.

Замыкали жуткую колонну ещё двое здоровенных порожних и последний, шедший чуть поодаль, на особицу, — девятый. Поуже в плечах, суше прочих, словно его хорошенько подвялили на солнцепёке, прежде чем выпустить на дорогу. Этот шёл с посохом: длинное гладкое древко с тяжёлым навершием в виде массивного кованого крюка. И каждый восьмой шаг он с чудовищной силой впечатывал посох в голый камень жёлоба.

Тук.

По этому глухому, пробирающему до самых костей стуку весь их немой строй и держал ногу. На одном этом человеке-псе висела вся колонна, весь её чудовищный слаженный ход.

Писарь, подумал я. Само собой подумалось, слово само всплыло из приютского тёмного угла памяти. Морда у него была такая же пёсья, серая жёсткая шерсть, вытянутая оскаленная пасть, и передник такой же безнадёжно грязный, но держался он совсем иначе. Руки свободные, не занятые тяжёлыми шестами. Посох в когтистой лапе лежал плотно, как законный знак власти. Вся восьмёрка возвращалась к его стуку в один выверенный шаг, подчиняясь ему беспрекословно. В нашем приюте такой сидел бы за высоким деревянным столом у самого входа в столовую, водил бы грязным желтым ногтем по засаленному списку и делал бесконечно постное лицо, будто голодная очередь малолеток сама виновата, что пайка нынче вышла на две унции меньше нормы.

Кованый крюк на навершии посоха я успел разглядеть во всех отвратительных подробностях, пока они шли мимо. Настоящее железо, тяжёлое, тусклое, хищно загнутое. У восьмерых здоровенных носильщиков в лапах были только гладкие деревянные шесты, у этого — железо. У нас с Сандрой на двоих — палка с примотанным шипом мёртвой твари да семь керамических черепков на поясе. Я поймал себя на гадкой, совершенно неуместной мысли: будь у меня в руках вот такой увесистый крюк на длинном прочном древке, я бы в этой проклятой пустыне разговаривал с миром совсем иначе. Отогнал её. Совсем не время облизываться на чужую сталь, когда тебя самого вот-вот внесут в чужой путевой лист отдельной строкой. И скорее всего, в графу «безвозвратный расход».

Они поравнялись с нашей нишей.

Я не дышал. Мне казалось: втяну воздух в грудь — услышат. Сандра не дышала тоже, её тонкие пальцы в моей ладони окончательно превратились в мёртвый лёд. Девять пёсьих голов плавно проплыли в десяти жалких шагах от нас, мордами жёстко к дороге, и ни одна не дрогнула в нашу сторону. Ни один мускул на их сухих шеях не дёрнулся. Мы стояли в чужой поминальной щели, вжавшись в чужие стёртые кости, — два живых малолетних вора с краденым номерком на шнурке, — а мимо ровным строем несли спящего. Для этих девятерых во всём белом свете существовали только бесконечная стёртая дорога, тяжёлые шесты на плечах да мерный стук посоха. Нас в их путевом листе не значилось. Не было нас. Мы пустое место.

Слепня я услышал, когда мимо медленно проходил четвёртый носильщик.

Тонкий, гнусный, назойливый звон встал прямо над носилками — над бледным безмятежным лицом спящего мальчика, над его приоткрытым пересохшим ртом. Повисел в неподвижном, затхлом воздухе, сместился в сторону, заложил кривую рваную петлю. Носильщикам было откровенно всё равно: звон для них не значил ничего, они не отмахивались, не дёргали ушами и не моргали. Слепень расширил круг, потом ещё один, поймал в мёртвом воздухе что-то своё, особенное — и уверенно пошёл к нам. В густую тень ниши. К помятой армейской фляге на боку Сандры. К металлической горловине, у которой нынче рано утром были наши губы и где ещё, видимо, держался слабый запах нашей воды и нашего пота.

Он сел точно на металлическую пробку и радостно, во всю мочь зазвенел жёсткими слюдяными крыльями, предвкушая лёгкий обед.

Ближний к нам порожний встал.

Разом, на полушаге, всем тяжёлым мышечным телом вкопался в камень. Одно острое собачье ухо развернулось на нас раньше, чем повернулась страшная вытянутая морда. Носильщики с грузом по могучей инерции прошли ещё один шаг, но шесты в их когтистых руках не дрогнули ни на миллиметр — строй разорвался беззвучно, как разрезанный острыми ножницами.

Дальше я сделал единственное, что мог, и сделал это абсолютно молча. Моя свободная ладонь метнулась вниз и намертво накрыла флягу вместе с бьющимся, звенящим слепнем. Твёрдая металлическая пробка больно ударила в кожу, жёсткие крылья хрустнули под пальцами, сминаемые в труху, и слепень сделал то, что делает всякая загнанная в угол тварь, когда её давят: всадил жало. В самую мякоть ладони, глубоко под большой палец. Я знал, что так и будет, знал наверняка, ещё когда только повёл руку вниз. Рука не остановилась ни на долю мгновения. Цена была известна заранее, вывешена на видном месте крупным шрифтом, и я заплатил, не торгуясь. Сдачу можете оставить себе.

Звон оборвался.

Порожний стоял напротив нашей щели. Собачья морда висела в воздухе, нацелившись прямо на нас. Влажный чёрный нос судорожно втягивал воздух, ловя запахи; белели обнажившиеся острые нижние клыки, с которых капала густая слюна; глаза прятались в густой тени торчащих ушей, но я физически чувствовал их тяжёлый, мёртвый взгляд. И я в животном ужасе считал его шаги до нашей ниши, которых он пока не делал: три, два… Счёт рассыпался в голове мелкой стеклянной крошкой. Я держал в стиснутом до судороги кулаке жидкий огонь, яд уже полз под кожей к запястью, обжигая вены, Сандра намертво вцепилась в мой рукав, и мы оба не дышали, превратившись в камень, в уродливые статуи самим себе.

Тук-тук.

Двойной резкий удар посоха. Не походный, мерный — а короткий, отрывистый. Как удар хлыста. Команда.

Порожний мгновенно крутнулся по-караульному, чётко, на пятках, в четыре длинных мягких шага бесшумно догнал ушедший строй и снова встал в ногу. Колонна потекла дальше, не сбавляя хода. Стук посоха выровнялся, обрёл прежний гипнотический ритм: тук… тук… тук… Песок у входа в нишу дрожал всё мельче, реже — и наконец замер окончательно.

Я медленно, преодолевая дикое сопротивление непослушных мышц, разжал сведённую ладонь. Слепень был мёртв, раздавлен в мокрую кровавую кашу и, наверное, по-своему невероятно доволен: длинное чёрное зазубренное жало целиком осталось во мне. Я стиснул зубы так, что скрипнули челюсти, подцепил его грязными ногтями и выдернул с мясом. Под большим пальцем сразу начало дико печь, кисть наливалась тяжёлой, пульсирующей дурнотой, словно внутрь щедро накачали кипятка.

— Живой? — спросила Сандра одними бескровными сухими губами, всё ещё не отпуская мой многострадальный рукав.

— Наполовину. — Я осторожно тряхнул покалеченной кистью. Зря. Огонь от укуса тут же зло, с размаху плеснул по венам до самого локтя. — Дешевле на этом рынке не отпускали. Акция для постоянных клиентов.

Поле всё это время молчало, и я только теперь сообразил, почему именно. При них. Поле их боялось. Боялось до полной немоты. Когда последний гулкий «тук» окончательно утонул в серой пыли за крайним рядом облупленных коробок, дома забубнили снова. Сперва робко, с оглядкой подали голос дальние, потом осмелели ближние, а потом и весь чёрный пологий склон, дверь за дверью, щель за щелью. Им опять стало можно безнаказанно шептаться. Через десяток судорожных вдохов над мёртвой долиной снова стоял привычный сухой шелест, похожий на пересыпаемый в мешке перец.

— Слышишь? — Голос вышел сиплым, рваным, как у простуженного старика на паперти. Пришлось сглотнуть вязкую, невероятно горькую слюну.

— Слышу. — Сандра медленно поднялась с лотка, распрямила затёкшие ноги, безошибочно нашарила моё плечо. — Поле их боится, Марк. Это проклятое поле, которому тысяча лет и которое сожрало тут целую прорву народу. — Она помолчала, переваривая эту нехитрую мысль. — А мы сидели в десяти шагах от их дороги. Как мыши под веником.

Об этом я твёрдо решил не думать. Получалось пока неважно.

Колонна упрямо, не снижая темпа, шла по жёлобу к дальнему краю поля — туда же, куда, на нашу беду, лежала и наша дорога. Я смотрел ей вслед в наплывающие холодные серые сумерки, и смотреть надо было именно сейчас, не теряя ни единого вдоха, потому что через сотню-другую шагов она неминуемо ушла бы за крайний ряд строений, и концы в воду. Ищи-свищи по всей пустыне.

— Сиди здесь, — бросил я, перехватывая древко левой, здоровой рукой поудобнее. — Я до угла. Догляжу, куда они свернут, — и сразу назад.

— Десять шагов, Марк. — Голос у Сандры снова стал тем самым пугающе ровным голосом слепой, которая видит глубже и дальше любого зрячего. — Дальше десяти шагов я тебя не услышу. Совсем. Будешь как мёртвый.

— Знаю. — Я вложил ей в руки своё копьё, оставшись с пустыми. — Одна вспышка зарниц. Обернусь раньше.

— А если нет?

— Тогда у тебя целых два копья и лучшие уши в этой пустыне. Разбогатеешь на продаже металлолома. — Шутка вышла откровенно кривой и не к месту, и я добавил честно, без дураков, глядя в её незрячие глаза: — Вернусь, Сандра. Мне надо посмотреть, кого они несут. Вдруг это кто-то… — я запнулся, не находя в пересохшем царапающем горле нужного слова. — Вдруг я его знаю. С нашего двора.

Пальцы её разжались не сразу. Неохотно, медленно, по одному. Но разжались.

Я пошёл параллельно колонне. Короткая, рваная перебежка вдоль щербатой каменной стены, стремительный рывок за угол, замер в густой тени. Слушать здесь было решительно нечем, кроме собственных заложенных от напряжения ушей, а против этой тихой публики они не годились никуда. Глаза отдувались за всё сразу — за слух, за нюх, за здравый смысл, который кричал, что надо сидеть в щели и не высовываться. Подошвы я ставил плоско, аккуратно, всей ступнёй сразу, чтобы не скрипнуть песком; тяжёлого лотка за спиной сейчас не было, и это радовало, зато правая ладонь мучительно пульсировала в такт каждому шагу, поминая слепня. Перебежка, угол, снова тень. В узких просветах между кривыми домами колонна шла размеренно, не быстрее меня. Им спешить было некуда — впереди у них целая вечность, и всё давным-давно размечено в путевых листах.

У последнего полуразрушенного дома, там, где жёлоб делал изгиб, я плашмя лёг за низкий каменный цоколь, вжался животом в колючую пыль и дал им пройти мимо. В двадцати шагах.

Спящего я наконец разглядел так, как хотел. Во всех подробностях. И лучше бы, наверное, не разглядывал.

Мальчишка лет двенадцати, точно наш год призыва, наша вагонная партия. Лицо абсолютно спокойное, гладкое, расслабленное — ни тени мороки, ни следа ужаса, ни тяжести сна. Пустое лицо, как у фарфоровой куклы на витрине богатой лавки. И оно было чистое. Вот что оказалось хуже всего, от чего меня пробрал ледяной мороз по коже: неестественно чистое лицо, светлая, без единого тёмного пятнышка казённая рубаха, ни пылинки, ни песчинки в русых волосах. Нас с Сандрой эта пустыня за пару жалких дней изваляла в грязи так, как сумела, превратив в две серые вонючие ветошки, а этого пацана несли умытым. И кто-то — я очень старался не думать, кто именно и какими мокрыми холодными тряпками, — заботливо и тщательно стирал с него дорожную пыль.

Грудь его, пока я смотрел, поднялась всего дважды. Я нарочно мерил его дыхание своим, сбившимся от короткого бега: четыре моих судорожных, мелких вдоха приходились ровно на один его — долгий, ровный, тягучий. Так не спят смертельно уставшие на переходе люди. Так не спят даже тяжело горячечные больные в изоляторе. Это было что-то иное. Что-то, чему не было человеческого названия.

Номерок на шнурке всё блестел и крутился, ловя тусклый рассеянный свет. Но цифры не давались: слишком далеко, а зрение от дикого напряжения уже плыло и двоилось.

И тут писарь остановился.

Колонна прошла по инерции ровно два шага и встала тоже — как вкопанная, как деревянная игрушка, у которой кончился завод. Без всякой команды, просто по отсутствию привычного стука. Писарь медленно, с жутким достоинством развернулся всем сухим корпусом. Пёсья морда поднялась от накатанной дороги и пошла обшаривать поле — плавно, тяжело, неотвратимо, как орудийный ствол на броневагоне. По проваленным крышам, по чёрным зевам дверей. По мне. Посох неподвижно висел в его когтистой лапе в дюйме над камнем и не падал.

Я лежал за спасительным цоколем, вдавив щёку в колючий песок, закрыв глаза, и не дышал. Совсем. Стоял ли его мёртвый, тяжёлый взгляд прямо на мне в тот миг или скользнул мимо, по древним камням, — сказать не берусь: головы я так и не поднял. Смелости не хватило. Слышал только оглушительный шум собственной крови в ушах да чувствовал печной жар в раздувшейся правой ладони. Сколько тянулась эта пытка, тоже не скажу. Вечность минус одна секунда.

Тук.

Шух-шух — колонна тронулась. Тяжёлый стук уплыл за крайний ряд домов, в бесконечные пески, на долгую дорогу к молниям, и ещё долго жил там, постепенно растворяясь в тишине. Ровный и безжалостный, как старые часы с чугунной гирей в кабинете надзирателя: тук… тук… тук…

Когда я короткими, воровскими перебежками добрался обратно до ниши, Сандра сидела на прежнем месте. Она слепо выставила копьё на едва слышный звук моих шагов, и стальное остриё держала на диво твёрдо, целясь мне аккурат в середину груди. Очень хорошо, что услышала меня раньше, чем ударила на рефлексе.

— Это я. Выдыхай, воин.

— Знаю. — Она опустила копьё, пряча остриё в песок. — Ты сильно бережёшь правую руку. Шаг неровный, хромаешь на один бок. Кого несли?

— Не знаю. Лицо чужое. Точно не из нашего вагона. — Я тяжело сел рядом, привалился ноющим затылком к холодному камню ниши. Под большим пальцем невыносимо пекло и дёргало, вся кисть налилась чужой дубовой тяжестью, пальцы почти не гнулись, превратившись в толстые сосиски. — Получил именно то, что хотел: ничего.

С этого негостеприимного, болтливого поля мы ушли тем же тусклым «вечером» — двинулись вдоль каменного жёлоба, держась в полусотне шагов, как и собирались с самого начала. Только теперь я каждые полсотни шагов нервно оглядывался, до боли в глазах проверяя дорогу: пустая ли. Она оставалась пустой. Дорога, по которой деловито носят таких спящих, в остальное время была самой безопасной полосой во всей этой чёртовой пустыне: на ней не водилось ничего. Совсем. Видно, ни одна местная голодная тварь не хотела случайно попасться этим девятерым навстречу. Я их, признаться, отлично понимал. Жить хочется всем.

На ночь мы встали в неглубокой ложбине на голой целине, вдали от любых строений. Без огня, в глухой темноте, по-нашему, по-сиротски. Ужин вышел до смешного короткий и грустный: по четыре крошечных глотка затхлой тёплой воды, по половине жёсткой, как подмётка, полоски сушёного мяса на брата. Целых полосок в лотке оставалось по пальцам одной руки, и то если парочку отрубить за воровство. Думать об этой невесёлой арифметике я через силу назначил себе на завтра — завтра, в отличие от меня нынешнего, паниковать ещё не умело и было готово к любым пакостным новостям.

— Расскажи про него, — тихо попросила Сандра в темноте. — Всё, что видел вблизи. Не утаивай. Я же слышу, как ты красноречиво молчишь.

Я рассказал. Сил врать и выкручиваться не было. Серая рубаха, блестящий номерок, руки ровно по швам. Идеально чистое, вымытое лицо там, где чистой воды нет неделями пути. И дыхание — четыре моих загнанных, коротких вдоха на один его спокойный и глубокий.

Сандра долго молчала. Сушёных слепней из своих сокровенных запасов она в этот скверный вечер не ела — просто держала бумажный кулёк на коленях и, кажется, забыла про него вовсе.

— Когда нас укладывали, — голос её прозвучал глухо, издалека, словно из-под земли, — там, в большом зале приёма, на койках. Помнишь? Четыреста одинаковых железных коек. Я лежала и слушала — мне больше нечего было делать, я ведь не вижу, пока вы все таращились по сторонам на белый потолок. Четыреста человек вокруг меня дышали вот так. Медленно. Ровно. Реже, чем дышит живой в полном покое. — Она повернула ко мне незрячее бледное лицо. — Это сонное дыхание, Марк. Он не свалился без сил на переходе и не болен горячкой. Он спит. Как мы спим — там, на железных койках.

Я помолчал. В горле пересохло окончательно, язык прилип к нёбу. Потом сказал то, от чего во рту стало отчётливо горько:

— Только мы с тобой здесь ходим своими ногами и ломаем копья об чужие головы. А он и здесь спит.

— И они послушно несут его прямиком к молниям.

— Через весы, — добавил я, вспоминая жуткую стену-накладную с ровными колонками. — По описи. Как ценный груз с инвентарной биркой.

Куда в итоге несут этого спящего, который ухитрился не проснуться даже внутри чужого кошмарного сна, и что за тварь принимает товар на том конце — зверь со стёсанным лицом, как сулила каменная грамота на торце большого дома, — об этом мы оба предпочли промолчать. Сидя на голой промёрзшей целине, в полусотне шагов от их проклятой дороги, спрашивать такое вслух не хотелось совсем. Слова тут накликали беду быстрее шагов — я это уже крепко выучил, на собственном «прости», сказанном не вовремя.

— Михель про этих носильщиков на лекциях что-нибудь?.. — начал я без особой надежды, просто чтобы нарушить давящее молчание.

— Ничего. — Сандра качнула головой. — Его сторона была совсем другая: там ослепительное солнце, высокий столб света, горячий жёлтый песок до горизонта. Про этих псоглавых если он и слышал когда, то разве что глухими полупьяными байками на перевалочных станциях. Мы зашли дальше всей его науки, Марк. Уже давно зашли. Нас здесь быть не должно.

Вот от этих простых, ровных слов мне и стало холоднее всего. Холоднее, чем от колючего ночного ветра. Пока мы шли по чужой, зазубренной наизусть науке, у меня внутри жило спасительное чувство дороги — гиблой, страшной, но всё-таки хоженной кем-то до нас: раз тут люди падали, поднимались и шли дальше, значит, тут вообще можно идти. Значит, есть шанс. Теперь эта старая затёртая карта кончилась. Край листа. Обрыв. Дальше эту чёрную пустошь для нас не проходил ни один живой человек. Только те, кто носит по ней спящих.

— Мы не могли его забрать с носилок, — сказала Сандра. Не спросила — отрезала, как ножом. Но тонкие нервные пальцы её мяли и рвали бумажный кулёк со слепнями, и я отчётливо услышал в этом тихом шелесте бумаги всё, что не вошло в её ровный голос. Всю её вину за то, что мы сидели в щели.

— Восемь здоровенных носильщиков, и писарь с посохом девятым. У каждого плечи — как у нашего Брама. — Я откинулся затылком на холодный камень, смотрел в низкое глухое небо без единой звезды. — Я посчитал дважды. Туда, когда они шли к нише, и обратно, когда уходили. Арифметика короткая и категорически не в нашу пользу. Убьют и не заметят. Размажут по камням.

— Скажи это вслух. До конца.

— Мы не могли. Никак. — Я выговорил это настолько спокойно, насколько вышло с застрявшим в горле колючим комом. — Сегодня — не могли.

Она коротко кивнула. Слово «сегодня» повисло между нами в стылом ночном воздухе, как мокрое бельё на морозе, — встало колом, твёрдое, звенящее, и убрать его было уже нельзя. Мы оба старательно сделали вид, что так и надо. Что завтра мы станем сильнее. Что завтра будет иначе.

Помолчали, слушая огромную давящую тишину. Потом Сандра сказала совсем тихо, почти неразличимым шёпотом:

— Мы ведь тоже спим. Каждый привал. По очереди закрываем глаза.

— Мы просыпаемся. Пока что.

— Он, наверное, тоже так думал. — Она повела лицом туда, куда пару часов назад мерно ушла колонна. — Лёг на привале, уставший в хлам, как мы. Сторожа рядом не было. Или был, да сам задремал, не услышал мягких шагов. А потом просто не встал — и его заботливо подобрали. Где-то же его на этой бескрайней пустоши подняли, Марк. С земли.

Спорить с этой железной логикой было нечем. Крыть нечем. Я тупо слушал, как дёргает и мучительно ноет раздутая рука, и с тоской думал, что с этого вечера каждый наш будущий привал чудовищно подорожал. И скудная вода в лотке тут ни при чём. Платить теперь придётся другим — животным страхом закрыть глаза.

— Уговор, — сказал я, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Будим друг друга предельно жёстко. Если сон пошёл не такой, если дышать начал редко, как тот парень, — трясти за плечи, бить по щекам. Сразу, изо всех сил, не жалея. Хоть ногами пинай.

— Бей, — легко согласилась Сандра. Зашуршала бумагой, нащупывая слепня. — Только номерок мой казённый раньше времени с шеи не снимай. Понял меня, мародёр?

— Дура слепая.

— Сам дурак. — Она сунула в рот сушёного слепня и с хрустом его разгрызла. — Спи первым. Я посижу, послушаю ночь. Руке твоей укушенной всё равно не до сна, вот и…

Она не договорила.

Я ощутил это сразу, через плечо, которым в тесноте ложбины касался её плеча: Сандра выпрямилась, натянулась звенящей, готовой лопнуть струной, подалась вперёд. Я успел развернуться и перехватить её под спину — прошлый раз с её припадком научил реагировать быстро, — и слепые мёртвые глаза распахнулись во всю свою жуткую белую ширь. Она смотрела сквозь меня, сквозь край земляной ложбины, сквозь густую чернильную ночь.

— Огонь, — сказала она чужим, монотонным размеренным голосом, от которого мороз продрал по спине. — Белый огонь. Стоит высоким кругом, как шатёр кочевников. Внутри шатра — девочка. Одна. Снаружи глухая плотная темнота, и в темноте горят глаза. Семь… и ещё семь. Четырнадцать глаз. Сидят кругом. Ждут. Они умеют ждать вечно, а она нет. Огонь уже оседает по краю. Марк. Огонь у неё быстро кончается.

Глаза её резко закрылись. Она безвольно обмякла мне в руки — лёгкая, пустая, выпитая до дна, как тогда, на каменном дворе, — и ровно через три долгих вдоха её тонкие пальцы ожили, зашевелились, как слепые паучьи лапки. Уверенно нашли в темноте моё запястье.

«Не слышу», — выстучала она ногтем по коже. Ровно, чётко, без тени паники. Учёная.

«Знаю. Сто сорок. Считаю пульс», — выстучал я в ответ её тайной грамотой, медленно, стараясь не переврать с непривычки ни единого знака, чтобы она не сошла с ума в своей темноте.

Потом осторожно, чтобы не разбудить лишний шум, переложил её на холодный песок. Поднялся на самый край осыпающейся земляной кромки и посмотрел туда, куда только что неотрывно смотрело её слепое видение, — вперёд, далеко за голую целину, левее тёмной жилки сухого русла.

Сначала там не было ничего, кроме вязкого, непроглядного мрака. Ни единой искры.

Потом — было. Над дальним рваным краем песков, у самой земли, упорно и зло стояло тусклое пятнышко света. Белое, ровное, совсем не похожее на бешеный рваный свет далёких зарниц. Пока я смотрел, щурясь до боли в глазах, оно ощутимо просело вниз, будто придавленное огромной тяжестью, — и с невыносимым трудом поднялось снова, чуть ниже прежнего уровня.

Оно дышало. Из последних сил.

Я бесшумно съехал по склону обратно на дно ложбины, безошибочно нашёл в темноте ладонь Сандры и выстучал один короткий, ясный удар: один. Я один, я здесь, я иду к тебе.

Она не стала переспрашивать. Сильно, до синяков перехватила моё здоровое запястье и выстучала то же самое — один удар, — и сразу ещё раз, твёрже, не оставляя нам обоим никакого выбора: один.

Идём. Мы идём туда.

К подъёмной вспышке правая ладонь раздулась в уродливую лиловую подушку. Кожа на ней натянулась до такого маслянистого, мёртвого блеска, что не стало видно ни пор, ни глубоких, навсегда въевшихся в сгибы грязных морщин. А внутри рваными, тяжёлыми толчками бился чужой, обжигающе горячий пульс. Будто под кожу мне зашили небольшую, но вконец взбесившуюся жабу, и она теперь яростно рвалась наружу, пинаясь в каждое воспалённое сухожилие. Пальцы распухли так, что напоминали перетянутые грубыми нитками кровяные колбаски. Они гнулись через два на третий, да и то с сухим, отвратительным скрипом в суставах, словно я пытался согнуть промёрзшие насквозь мёртвые ветки, готовые вот-вот с треском переломиться. Боль отдавала от запястья прямо в шею, простреливая локоть и плечо при каждом, даже самом мелком и неловком движении. Ладонь горела, как брошенная в угли, и от неё явственно тянуло дурным, сладковатым запахом гнилушки. Там, в нормальной, оставленной нами реальности, лекарь уже давно отхватил бы мне её по самый локоть, чтобы спасти остальное, но здесь отрезать было некому.

Великолепно. Просто великолепно. Так и воевать. Самое время для подвигов и героических маршей.

Тяжёлое боевое копьё пришлось переложить в левую руку. Левая немедленно и предсказуемо обиделась на такое резкое повышение по службе: массивное дубовое древко ходило в ней, как чужое, привычный баланс потерялся напрочь, а слабая кисть то и дело норовила соскользнуть с потёртой ременной обмотки, давно пропитанной моим же старым потом. Я помахал копьём для пробы, неуклюже разрезая густой, спёртый воздух, попытался сделать короткий выпад вперёд — и чуть не съездил себе же тупым концом древка по левому уху. Зло, тихо выругался сквозь стиснутые до скрипа зубы, проклиная и свою неуклюжесть, и эти бесконечные чёрные пустоши. Решил, что если вдруг придётся отбиваться насмерть, колоть буду с двух рук разом, навалюсь всем весом, а там будь что будет. Обе руки плохие, обе сейчас деревянные и чужие, но в сумме, глядишь, сойдут за одну приличную. Если очень, очень сильно повезёт.

В Песках, впрочем, по-настоящему везло одним мертвецам, да и тем далеко не всем — некоторых тут доедали с таким особым, методичным тщанием, не оставляя даже костей, что и позавидовать им было некому. Эти области никогда не отличались милосердием.

— Далеко до огня? — спросила Сандра.

Она сидела на корточках в трёх шагах от меня и привычно увязывала свой походный лоток. Слепая девчонка делала это с раздражающей, выверенной до мелочей точностью: всё строго по своим местам, каждый сложный узел проверен тонкими пальцами дважды, жёсткие стяжные ремни подогнаны впритык, чтобы ни одна пряжка не болталась и не звенела на ходу. Сборы у неё всегда выходили и лучше, и быстрее моих, даже в те далёкие благословенные времена, когда у меня штатно работали обе руки и свежая голова. А теперь я мог только криво сидеть на быстро остывающем чёрном песке, баюкать свою лиловую пульсирующую клешню на груди и мрачно смотреть, как её быстрые, покрытые мелкими старыми шрамами пальцы летают по застёжкам, словно зрячие деловитые пауки.

— По прямой — два дня тяжёлого хода, — прикинул я, до боли в глазах вглядываясь в серую, давящую хмарь впереди. — Если, конечно, без гостей на дороге.

— У нас бывает без гостей? — ровно отозвалась она, с силой затягивая очередную упрямую пряжку на лотке. Её голос прозвучал так же буднично, как если бы мы торговались на ярмарке за горсть сушёных слепней.

— Бывало. Один привал. — Я встал, мучительно морщась от стрельнувшей под чашечку колена боли, левой рукой криво и косо затянул ремень своего собственного лотка, едва не вывернув при этом здоровое плечо. — До сих пор его вспоминаю с нежностью и слезой умиления. Исключительный был день. Чуть со скуки не помер, так было тихо.

Перед выходом мы выпили по четыре глотка.

Это была наша новая, жестокая дневная норма броска, которую я назначил сам, лично, и сам же теперь собирался ненавидеть до следующей серой «ночи». Вода в старой помятой армейской фляге давно скисла, густо отдавала горькой глиной, ржавчиной и прелой кожей, но пересохший, покрытый жёсткой царапающей коркой язык жадно слизал её с нёба прежде, чем я успел по-настоящему распробовать мерзкий вкус. Четыре крошечных глотка. Курам на смех. Ровно столько, чтобы не сдохнуть от обезвоживания прямо здесь и сейчас, и слишком мало, чтобы почувствовать себя живым человеком, по жилам которого течёт кровь, а не песок. Вода просто упала в сведённый спазмом желудок тяжёлой каплей и мгновенно исчезла, оставив после себя лишь саднящее, ноющее чувство страшной потери в пересохшем горле.

Белый свет за долгую «ночь» не сел.

Я проверил его с песчаного бруствера нашей мелкой лёжки, как обычно проверяют языком больной ноющий зуб: с глубокой опаской, каждую секунду ожидая острой простреливающей боли, но совершенно не в силах удержаться. Пятнышко стояло над дальним неровным краем песков — белое, ровное, неправдоподобно чистое. Совсем чужое здешним мутным, грязным зарницам, от которых на целые мили вокруг несло озоном и гнилым тленом. На моих глазах оно чуть просело, мелко и жалобно дрогнуло, будто споткнувшись о невидимый камень, и снова, с видимой чудовищной натугой, встало в полный рост. Живое. Всё ещё живое. Значит, тот, кто сидит там, в центре этого белого столба, ещё дышит, упирается ногами в песок и из последних силёнок цепляется за жизнь, отказываясь отдавать её темноте.

Дорога к нему лежала прямо через мёртвую целину — наискось от набитого тысячами ног безопасного жёлоба, мимо иссякшей жилки старой тропы, прямо по голому, выморочному месту. Путь был прямой, как бросок копья. Словно дорога на врата, только никаких врат там впереди не предвиделось, лишь чужой затухающий костёр чужой жизни. Ни острых скалистых гряд, за которыми можно спрятать спину и перевести дух. Ни случайного крупного валуна, чтобы привалиться саднящим плечом. Ни щербатых, поросших чёрным мхом руин старого мира, дающих хоть какую-то призрачную тень. Только ровный, мелкий, как труха, чёрный песок во все стороны, до самого горизонта, под низким, давящим серым небом, от тяжести которого хотелось навсегда вжать голову в плечи. И на всём этом гигантском открытом блюдце — только мы. Два медленных, едва ползущих пятнышка с тяжёлым лотком, нелепым дубовым копьём и огромной кучей неоплаченных долгов.

Ещё там, в приюте, я однажды видел, как крупный рыжий таракан в глухой панике несётся через середину огромного стола в столовой, когда над ним уже неожиданно зажгли яркую лампу. Он мчался, отчаянно вжимаясь панцирем в щербатые доски, залитые вчерашним супом, перебирая лапами так, что они сливались в одно размытое пятно. И, кажется, он отлично понимал, что гол, одинок и виден со всех сторон любому, кто захочет его прихлопнуть тяжёлым башмаком. Теперь я на своей собственной шкуре знал, что та усатая тварь тогда чувствовала. Я бы тоже сейчас с превеликим удовольствием побежал под плинтусом, в спасительной пыльной тени, прячась от чужих глаз. Но плинтусов в Песках не водилось отродясь. Здесь всем нам приходилось ходить прямо по столу.

Мы шагали уже долго. Сапоги тяжело, с противным хрупом вязли в рыхлой чёрной крупе по самую щиколотку, выматывая икры и заставляя бёдра гореть огнём, когда Сандра впервые за весь этот долгий переход подала голос.

— Справа чисто, — ровно сказала она.

Шаг её был на удивление гладким, экономным, почти скользящим над песком. Она тратила на движение ровно столько сил, сколько было необходимо, ни каплей больше. Старая слепая привычка беречь себя в мире, который только и ждёт, когда ты оступишься и упадёшь.

— Сзади чисто. Слева ни шороха. Я давно столько не слышала, Марк.

— Чего не слышала? — хрипло спросил я. Горло уже начало мучительно саднить от висящей в неподвижном воздухе мелкой пыли.

— Тишины. Тут пусто. Совсем пусто. Нет даже мелкой ползучей твари в песке, ни шороха чешуи, ни писка, ни трения брюха по камням. Идеально тихо.

— Это хорошо или плохо?

— Это дёшево, — сухо отозвалась слепая девчонка, на ходу привычно поправляя сползшую лямку своего лотка. — Есть тут нечего. Значит, и едоков нет. Кормиться некем.

Логика была до отвращения здравая, холодная и безжалостная, и до самого привала я, упрямо стиснув зубы, уговаривал себя в неё верить. Пустошь без едоков — это именно то, что прописал бы добрый лекарь хромой, побитой команде из полутора калек вроде нас. Иди, дыши пылью, переставляй тяжёлые ноги и радуйся, что никому даром не нужен.

Шли мы быстро. Гораздо, несоизмеримо быстрее нашего обычного, выверенного долгими сутками ритма. Я выбрал темп на самой грани того, что сытый, здоровый взрослый выдержит без передышки, — а худая слепая девчонка за моим левым плечом держала его на одном честном слове, упрямой злости и какой-то непостижимой внутренней тяге. Но Сандра ни разу не пожаловалась. Не сбила дыхание. Не попросила идти хоть чуточку тише. Девочку в кольце чужих глаз мы оба прекрасно слышали — точнее, видела её Сандра в своём слепом, непонятном мне зрении, а я одним только нутром знал, что она там есть. И у девочки стремительно кончался огонь.

Что он может окончательно погаснуть раньше, чем мы дотащим туда свои стёртые в кровь ноги, мы вслух не говорили. Незачем было сотрясать пыльный воздух пустыми страхами. Эта дрянная, липкая мысль и так шла с нами третьей, шаг в шаг, дышала холодом в затылок и подгоняла лучше любого надсмотрщика с тяжёлой ременной плетью.

К вечерней вспышке воспалённые дёсны привычно и нудно заныли.

Знакомая тянущая металлическая музыка заиграла где-то слева, шагах в пятидесяти от нашего курса. Вязкий, железистый привкус старой меди отчётливо осел на корне языка, заставляя непроизвольно сглотнуть.

Я резко свернул, потоптался тяжёлыми сапогами по плешке чуть более тёмного, маслянистого на вид песка. Над самой землёй, гудя, как маленькие тяжёлые бомбардировщики, уже нарезали ленивые круги два слепня. Жирные, с фалангу пальца, с тусклым маслянистым панцирем, в котором тупо отражалось серое небо.

— Копаем здесь, — хрипло скомандовал я, с огромным облегчением сбрасывая натирающий спину лоток на песок.

— Правило третье? — Сандра даже не стала переспрашивать. Она уже на ходу ловко разматывала свою чистую портянку, привычно скручивая её в длинный плотный жгут.

— Оно самое. Слепни знают мокрое. — Я со сдавленным стоном опустился на колени и принялся остервенело отгребать сухой верхний песок левой рукой, по-собачьи, отбрасывая его в сторону. Правая висела вдоль тела мёртвым грузом, отзываясь острой, режущей болью в ключице при каждом резком движении плеча. — Сегодня эти толстые летающие сволочи работают на нас.

Яма вышла глубокой, почти по локоть. На самом дне песок наконец стал тяжёлым, ледяным, противно липнул к пальцам густой, грязной массой. Мы осторожно опустили на влажное дно скрученный жгут. Пока серая «ночь» медленно и неохотно ползла к своей середине, портянка по капле, жадно вытягивала скудную влагу из мёртвой земли. Я сидел над ямой, ссутулившись от наваливающегося холода, и методично выжимал её в подставленный котелок. Жгут отдал по три глотка тёплой, густой от земляной взвеси воды — той самой мутной жижи, на которую в подворотнях Лодена и бродячая паршивая псина не подняла бы ногу. Но здесь, на мёртвой чёрной целине, эта земляная кровь шла куда дороже чистого серебра и полновесных крон.

Остальное, что удалось нацедить, выкручивая влажную портянку почти до сухого треска ткани, я бережно выжал в нашу флягу к самому утру. Вышло четыре глотка с небольшой горкой. Курам на смех добыча. Зато из этой выморочной целины мы выходили не пустее, чем вошли, — а такое чудо в Песках полагается записывать красными чернилами в очень хорошие, исключительно удачные дни.

Ужинали мы тут же, сидя у выкопанной ямы.

Меню было по-королевски изысканным: по полполоски жёсткого, как старая подошва, сушёного мяса да по паре слепней, ловко пойманных Сандрой прямо над влажным песком. Слепни омерзительно хрустели горьким хитином, брызгали на язык чем-то терпким и кислым, но хоть немного глушили режущий желудок голод, а выбирать нам давно не приходилось. Запивали добытой из ямы водой. Тёплой, отдающей гнилой тиной и железом, с мерзко хрустящей на зубах мелкой глиной, зато не из фляги. Флягу мы берегли как зеницу ока.

Белое зарево вдали к глубокой «ночи» заметно подросло. Оно уже не висело крошечным пятном над самым краем песков, а грузно, тяжело лежало за ним, растёкшись шире и ниже. И когда оно в очередной раз проседало под чьим-то невидимым тяжким натиском, сам край чёрной земли на долгий, судорожный вдох пропадал из моих глаз.

Я тупо жевал волокнистое, неподатливое мясо и ровным, лишённым всяких эмоций голосом рассказывал Сандре, как этот далёкий свет дышит. Я видел по её бледному, сосредоточенному лицу: она жадно ловила мои сухие слова из темноты и вязала из них свою собственную картинку — без света и цвета, из одних только тяжёлых «встало» и «село», из затухающего, рваного ритма чужого угасающего сердца.

— Сколько ему осталось, думаешь? — спросила она ровно.

— Не знаю. Каждый раз встаёт чуть ниже. Силы уходят, это видно невооружённым глазом. — Я потянулся и подоткнул жёсткий край лотка ей под спину, чтобы не так тянуло стылым холодом от ночного песка. — Идём с подъёмной вспышки до упора, пока ноги не отвалятся. Если крупно повезёт, к следующей «ночи» будем смотреть на этот свет снизу вверх.

— А если не повезёт?

— Тогда пойдём в темноте. На память и на ощупь. Спи давай. Нам ещё шагать и шагать, стирая подошвы в ноль.

Лёжку мы выкопали тут же, в шаге от влажной выеденной ямы: узкую, мелкую траншею на двоих. Лоток и кучу выкопанного мокрого песка положили бруствером со стороны колючего ветра. Первая смена была Сандрина — ей после долгой ходьбы засыпать всегда было труднее, тонкие ноги гудели от усталости. Я лёг на спину, осторожно пристроил горящую лиловую ладонь на грудь повыше, чтобы меньше дёргало кровью в такты пульса, закрыл глаза и провалился в густую вязкую черноту сразу, без единой мысли.

Разбудила она меня точно по уговору.

Без малейшей тряски, без лишних слов: двойное жёсткое, болезненное сжатие ледяных пальцев на моём левом плече. Я открыл глаза в серую ночную мглу и спросонья не сразу понял, что не так. Почему так глухо, так невыносимо тихо? Потом дошло. Сандра не дышала. Она сидела рядом со мной в траншее, замерев каменным изваянием, и затаила дыхание, чтобы всей кожей, каждым оголённым нервом слушать пустоту.

А потом пустота заговорила, и я услышал всё сам.

— Э-э-эй! — кричали в песках.

Голос доносился издалека, слева, сильно в стороне от нашего оставленного следа. Голос был человеческий. Мальчишеский, ломкий, сорванный до сиплой хрипоты.

— Сюда-а! Здесь лю-ди-и!

Меня подбросило с холодного песка раньше всякой разумной мысли. Люди. Живые. Здесь, в чёрной заднице мира, в двух долгих сутках тяжёлого хода от ближайшего поля, где мы не встретили ни единой живой души, кроме сутулых носильщиков и их зашитого в глухой сон груза. Живые!

Я уже жадно набрал в грудь колючего ночного воздуха. Уже приоткрыл рот, чтобы гаркнуть во всю лужёную глотку, окликнуть, отозваться, кинуться на помощь. Кажется, даже приподнялся на здоровом локте, откидывая край куртки, — и тут ладонь Сандры с пугающей силой легла мне на рот. Сухая, твёрдая, пахнущая дорожной пылью рука вдавила мне губы в зубы без всяких сантиментов и долгих церемоний.

— Слушай, — выдохнула она мне прямо в ухо. Дыхание у неё было ледяное, паническое. — Просто слушай.

Я сглотнул вставший в горле жёсткий ком, коротко кивнул, и она медленно, с неохотой убрала руку. Я остался лежать, щекой прижавшись к острым крупинкам песка, и слушал мрак.

— Э-э-эй! Сюда-а! Здесь лю-ди-и!

Слово в слово. Та же самая высота тона. Тот же надрывный, болезненный излом на слове «лю-ди» — голос невидимого мальчишки подломился на нём в точности так же, как в первый раз. На том же самом месте, на ту же самую глубину срыва. И отчаянной, бьющейся человеческой надежды в этом крике было ровно столько же. Ни на каплю больше, ни на каплю меньше. Отмерено по строгой линейке.

Так не кричат во второй раз, когда не дождались ответа. Во второй раз, когда тебе до судорог в животе страшно и ты один в кромешной темноте, кричат куда хуже. Со злой слезой, с нарастающей дикой паникой, срываясь в постыдный визг, надрывая связки до кровавой пены на губах. А этот зов был ровный, гладкий — жуткая восковая отливка, бережно снятая с чужого смертного ужаса.

— Между словами нет вдоха, — еле слышно шепнула Сандра. Пальцы её, намертво вцепившиеся в моё запястье, были холоднее ночного ветра. — Он кричит и не добирает воздуха. Вообще. Человек так не может, Марк. И там, где кричат… там пусто. Ни лапы, ни дыха, ни шершавого брюха по камням. Ни сердца. Я слышу этот крик ясно, вот как тебя сейчас, а самого крикуна не слышу. Там никого нет.

— Пустое место, — одними пересохшими губами произнёс я, отчётливо чувствуя, как по хребту медленно ползёт колючая ледяная испарина.

— Пустое место зовёт людей, — эхом отозвалась она. И, помолчав, вслушиваясь во мрак с болезненным напряжением: — Голос настоящий. Он был. Когда-то.

Вот от этого её тихого «был» меня и пробрало по-настоящему, до самых печёнок. Где-то, когда-то какой-то безымянный перепуганный мальчишка, отбившийся от нашей или не нашей партии, кричал эти самые слова по-честному. В полный голос, захлёбываясь слепым ужасом, с той последней, жгучей надеждой, на какую у него ещё хватало дыхания в сдавленных, саднящих лёгких.

Степь его услышала.

И степь взяла этот отчаянный крик себе. В свою бездонную чёрную копилку. Точно так же, как пару дней назад мёртвое поле жадно взяло моё брошенное в пустой воздух «прости» — целиком, с потрохами, с надеждой, забрало насовсем и не отдало ни звука в ответ. Я уже встречал эту породу. Тогда, на поле домов мёртвых, голос гнался за мной, нахально надев моё же слово, как чужую куртку с плеча, и я кровью и собственными треснувшими рёбрами выучил тогда: они носят чужое. Старое. Прозвучавшее. А вот что в итоге стало с тем мальчишкой, чьим голосом теперь так складно и умело говорила темнота, я очень надеялся никогда в своей жизни не выяснить. И уж точно не увидеть своими глазами.

Мы лежали в неглубокой копанке, плотно вжавшись животами в холодный песок, и слушали, как нас зовут на убой.

Крик повторялся через мерные, абсолютно одинаковые промежутки. Я начал считать про себя: один, два, три… На счёте «сорок» он приходил снова, точно по расписанию, бил по натянутым нервам, как заведённые часы, без капли жалости. В промежутках над чёрной целиной стояла полная, звенящая тишина. То, что кричало чужим мёртвым голосом, не переступало с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании, не чесалось, не сглатывало вязкую слюну, не дышало. Оно просто работало. Как терпеливая, распахнутая ловушка.

Потом крик смолк. Я лежал, тупо вперив взгляд в серое низкое небо, успел досчитать до восьмидесяти и по-детски, глупо начал надеяться, что оно ушло искать поживу в другом месте.

Зря. Зов вернулся — теперь уже справа, и гораздо, гораздо ближе. И я готов был поклясться собственной головой, что это тот же самый мальчишка, тот же сорванный ломкий излом на «лю-ди».

— Другое место, — выдохнула Сандра, ещё сильнее сжимая моё запястье, так что острые ногти впились в кожу до крови. — Тоже совсем пустое. Их там два.

Два. А может, и весь десяток. Мы не могли знать. Они стояли по сторонам от нашего следа в непроглядном мраке и звали нас — терпеливо, ласково, отмеренно. На одной и той же бережно сохранённой чужой надежде, которой у них было запасено вдоволь на целую вечность. Иди на крик, глупый уставший человек. Тут люди. Тебя очень ждут. Иди сюда, и мы с интересом поглядим, как ты будешь кричать, чтобы пополнить нашу богатую звуковую коллекцию.

Своё дурное, рвущееся из горла «здесь!» я держал за крепко стиснутыми зубами до самого утра. Оно рвалось наружу само, помимо воли, — особенно в тот глухой предрассветный час, когда мёртвый голос начал правдоподобно, дьявольски искусно уставать. Оно, оказывается, и уставать умело. К концу долгой серой «ночи» крик заметно просел, охрип, пошёл с сиплой, жалобной трещиной, совсем как у живого человека, который кричит уже очень давно и безнадёжно сорвал горло. Только вот трещина каждый раз была одна и та же. На одном слове, на одной жалобной ноте. Заученная, застывшая мёртвая трещина. Вызубренная наизусть усталость сломанного инструмента.

А под самое «утро», когда небо начало чуть заметно светлеть мутной серостью, степь решила зайти с козырей.

— Во-оды-ы… — жалобно, тоскливо нараспев позвало слева, издалека.

Другой голос. Девчоночий, тонкий, вымотанный в край, мелко дрожащий от слабости и боли.

— Иди сюда-а… у нас е-есть вода-а…

Вот на этом меня и подняло бы с песка, будь я один. На одних «людях» я ещё держался: чего на самом деле стоят люди в этой пустыне, когда жрать нечего, мы уже выучили на своей шкуре; цена им была ломаный грош в базарный день. Но вода. Одно короткое слово «вода» весило здесь, на высохшей до звона чёрной целине, больше всех остальных слов человеческого языка, вместе взятых. Я успел увидеть её всю в один миг — пузатую влажную флягу, покрытую испариной, мокрую льняную тряпицу на потрескавшихся губах, тяжёлый живительный глоток, текущий по воспалённому горлу, — прежде чем опомнился. Тряхнул головой. И услышал то, что слушать был обязан.

Между словами никто не дышал. Девчонка не всхлипывала. Не глотала судорожно воздух. Просто ровный, чистый, идеальный звук, подвешенный в пустоте.

— Когда-то какая-то девочка стояла у воды и звала своих, — сказала Сандра еле слышно, и голос её чуть дрогнул. — Делиться звала. Не пила сама втихаря, забившись в щель, а звала остальных. Вот этим самым голосом.

Я не ответил. Отвечать было нельзя, малейший звук выдал бы нас с головой. Да и нечем было: горло пересохло так, что стенки слиплись намертво, и пересохло вовсе не от жажды. От накатившего животного ужаса.

Правило четвёртое сложилось у меня в голове к самой подъёмной вспышке. Само собой. Из липкого холодного пота и сухого безжалостного счёта — родом из того же тёмного приютского угла, откуда вылезли и первые три.

Живой голос дышит. Хочешь идти на зов — сперва услышь вдох. Нет вдоха — нет человека. Есть только тварь, которая носит чужой голос, как мародёр носит снятые с остывающего трупа сапоги.

Аккуратное правило. Короткое, как удар ножом. И ложилось оно ровно рядом с тем, бесправильным, безномерным, что я на своей крови выучил на поле мёртвых: те, кто носит чужое, старое, прозвучавшее, — слепы к живому. Им подавай уже сказанное. Два кусочка одной и той же страшной науки, и оба про одну гнилую породу. Я начинал понемногу её распознавать.

— Запомнила, — сказала Сандра много позже, когда я хрипло, едва разлепляя губы, проговорил это новое правило вслух.

Мы уже были на ходу, быстро отмеряя шаги подальше от гиблого места.

— Михелю бы понравилось. Он любил такие. Короткие и чтоб сразу насмерть.

— Это правило стоило нам полной ночи сна перед тяжёлым переходом, — буркнул я, зло поправляя лямку на натёртом до кровавых волдырей плече. — Дорого вышло.

— Дёшево, Марк, — не согласилась она. Она шла чуть позади, твёрдо держа руку у меня на плече, вслепую читая мою напряжённую спину. — Дёшево. Ты ведь чуть не ответил там, в яме. Я чувствовала, как ты дёрнулся.

Спорить я не стал. Она была кругом права. Чуть не ответил. Будь я один, не ляг её сухая жёсткая ладонь мне на рот вовремя, — я бы радостно гаркнул, и моё дурное «здесь» ушло бы прямиком в чужую вечную копилку голосов. А следом, уверенно и неотвратимо правя по моему голосу, к копанке бесшумно пришло бы то, что эти коллекции собирает и заботливо хранит в песках.

Сандра спала вполуха, даже оглохнув после видения, а тут, на открытой выморочной целине, не спала вовсе. Её уши работали за нас двоих на износ. Я задолжал этой слепой девчонке уже столько своих никчёмных жизней, что давно бросил их считать. Всё равно не расплачусь. Никогда.

«Утро» началось с солидного, выматывающего крюка. Оба пустых места, что звали нас девчоночьим и мальчишеским голосами, я обвёл по широкой дуге, забирая от каждого источника звука шагов на триста, не меньше. Дуга безжалостно съела наше драгоценное время, а мы и так непозволительно опаздывали к угасающему огню.

Потом чёрная целина взяла свою справедливую плату за вчерашнюю дикую гонку.

Ноги отяжелели, налились свинцом задолго до вечерней вспышки, колени гнулись с откровенным, пугающим хрустом. Правая рука дёргала злой, пульсирующей болью при каждом шаге, отдавая в шею и заставляя зубы скрипеть. Вдобавок кончилось мясо.

Последнюю целую полоску мы по-братски разделили на ходу, не останавливаясь, чтобы не сбивать с таким трудом набранный ритм, и запили двумя жалкими глотками. Я жевал свою крошечную половину долго, остервенело мусоля жёсткие волокна, как учат жевать старики в долгие голодные зимы, чтобы обмануть пустой, сводящий спазмами желудок. И думал, что лоток за спиной отныне везёт только пустой гулкий горшок, запасные портянки да горькие, бесполезные воспоминания о сытости. Запас, который я ещё недавно самодовольно взвешивал на руке и держал за несметное богатство, кончился раньше срока. В самый неудобный, паскудный из дней.

— Слепней почти нет, — сухо отчиталась Сандра по своей живой кладовке. — Шесть. По три на вечер.

— Дойдём до огня — разберёмся, — бросил я сквозь зубы.

— А у огня нас кто-то кормит? Там накрыт огромный стол с белой скатертью?

— У огня нас двое ждут. — Я перехватил непослушное дубовое древко поудобнее, стирая едкий, застилающий глаза пот со лба грязным рукавом. — Девочка. И те, кто вокруг неё сидит. Посмотрим. Кто-нибудь да окажется съедобным. В крайнем случае кости погрызём.

Шутка отдавала кислой желчью и могильным холодом, но Сандра коротко хмыкнула за спиной, и идти стало хоть на полпальца легче. Юмор висельника — единственное, чего у нас никто не мог отнять, даже в Песках.

Глаза появились на втором перегоне после нашего вынужденного крюка.

Первую пару я поймал краем бокового зрения, далеко справа. На гребешке невысокого песчаного наноса, сливавшегося с серой мглой, неподвижно стояли две жёлтые, тускло светящиеся точки. Парные. На высоте, где обычно располагаются глаза у очень крупного, матёрого пса. Я резко довернул голову, вглядываясь, — и точки мгновенно моргнули и погасли. Прикрылись, идеально слившись с темнотой.

— Справа на наносе что-то было, — негромко сказал я, ни на долю секунды не сбавляя шага. — Сейчас нет. Ушло или зажмурилось.

Сандра послушно повернула голову вправо. Долго держала так, чуть наклонив ухо к плечу, вслушиваясь в холодные потоки ветра над песком. Лицо у неё делалось всё отрешённее и пустее.

— Там пусто, — сказала она наконец деревянным голосом. — Прямо как тогда. Помнишь? На гребне, над гнездом.

— Угу. Помню.

— Они опять смотрят, а я опять ни черта не слышу. Ни дыхания, ни скрежета когтей по песку, ни биения сердца. — Она выговорила это ровно, без эмоций, чеканя слоги, как выговаривают страшный, окончательный приговор, с которым уже твёрдо решили жить. — Скажи, когда появятся снова.

Они появились снова через тысячу шагов, теперь уже слева. Та же пара жёлтых тусклых точек, та же высота, та же манера гаснуть, стоило мне вглядеться. А потом справа. Уже две пары разом.

Они не приближались. Не скалились в угрозе. Не отставали. Они просто шли с нами — нашим курсом, легко держа нашу черепашью, надрывную скорость, скользя по гребешкам наносов на своей недосягаемой высоте. И единственным звуком их шествия была мёртвая, глухая тишина в ушах Сандры.

Я решил устроить им проверку.

Молча прибавил шагу, переходя почти на бег, задыхаясь от боли в плече и стирая сапоги в кровь. Жёлтые точки на полсотни шагов отстали — и тут же плавно, без видимых усилий выровнялись. Я резко сбавил темп, едва переставляя стёртые тяжёлые ноги, — и они выровнялись опять, не сократив дистанцию ни на ярд. Я забрал правее, прямо к наносам, где они прятались, — пары беззвучно снялись с гребешков и перетекли на соседние, с издевательской геометрической точностью выдержав то же самое расстояние.

Нас не догоняли, чтобы сожрать. И нас не упускали из виду. Нас бережно держали — на длине невидимого поводка, который они выбрали сами. Больше всего это походило на скучную, привычную, рутинную работу, без всякого кровожадного рвения. Конвой. Нас просто вели.

— Они нас меряют, — доложил я Сандре, с облегчением возвращаясь на первоначальный курс. Бегать по целине было плохой идеей. — Дистанция строго по линейке. Шаг в шаг.

— Зачем?

— Не знаю. Знал бы — спал бы ещё хуже. Если они нас так заботливо пасут, значит, мы идём именно туда, куда им нужно. Делаем их работу за них.

— Пока мы идём, они просто смотрят, — сказал я погодя, сглотнув горькую слюну, когда общий счёт пар по обоим флангам дошёл до четырёх. Восемь жёлтых точек во мраке. Восемь безмолвных, внимательных конвоиров. — А вот что начнётся, когда мы решим сесть и отдохнуть, проверять совсем не хочу.

— Значит, не садимся, — отрезала Сандра.

— Значит, не садимся. До самого конца.

Мы не сели ни на вечернюю вспышку, ни на следующую за ней. Целина к тому часу, слава богам, наконец кончалась. Впереди, поперёк дороги, вырастал длинный пологий песчаный вал, и из-за него в серое небо било чистым белым светом. Зарево стояло уже во всю кромку горизонта, разрезая тьму, как наточенное лезвие.

И оно дышало.

Вставало ослепительным куполом — и беззвучно, тяжело, с явным надрывом проседало вниз. И каждый раз, когда оно проседало, я стискивал зубы до скрежета и прибавлял шагу, волоча за собой уставшую слепую девчонку.

Подъём на вал мы взяли молча, экономя жалкие остатки дыхания в сожжённых лёгких. Песок на склоне оказался плотный, слежавшийся, почти как камень. Идти по нему было несравнимо легче, чем по рыхлой целине, ноги не вязли, и от этого делалось только страшнее. По такому твёрдому песку очень удобно ходить всем. Особенно тем, у кого быстрые тяжёлые лапы и кто умеет не дышать.

С гребня вала открылась огромная котловина.

Свет стоял в самой её середине. Белый ослепительный круг шагов тридцати в поперечнике, ровный, высокий — с хороший двухэтажный каменный дом. Он не метался под ветром, не тёк по песку, как здешние огни. Он стоял тугим светящимся шатром, и край у него был резаный, бритвенно-чистый, без всякой спасительной, привычной глазу полутени. Вот свет, ослепительно-белый, выжигающий глаз, а на волос дальше — кромешная густая темнота, будто топором отрубили. Ни сухих дров. Ни едкого дыма. Ни копоти. В Лодене за один такой вечный фонарь алхимики не глядя отдали бы целую улицу со всеми потрохами.

В середине светового круга, прямо на чёрном песке, сидела фигурка. Маленькая, тёмная на слепящем белом фоне, обхватившая руками худые, острые колени. Живая. Я знал это точно: пока я смотрел, до боли сжав челюсти, фигурка медленно, с чудовищным, зримым усилием подняла голову.

А вокруг светящегося круга плотно сидело кольцо.

Я начал было считать немигающие пары жёлтых глаз во тьме и быстро бросил это гиблое дело. Они гасли, зажигались снова, бесшумно менялись местами, текли во мраке, как густая смола. Восемь? Двенадцать? Пятнадцать? Жёлтые слюдяные точки висели в воздухе по всей окружности, на дьявольски выверенных, равных расстояниях от края света. Ни одна пара не придвигалась ближе к шатру. Ни одна не отступала глубже во мрак. Они просто сидели. И смотрели на пульсирующий, слабеющий свет, как голодные, отлично натасканные псы смотрят на дверь хозяйской кухни, которую им твёрдо обещали скоро открыть.

Свет снова просел. Глубоко, пугающе глубоко, почти до половины своей высоты. Фигурка в центре вскинула тонкие руки — ладонями вверх, отчаянным толчком, всем своим крошечным существом толкая невидимую тяжесть.

Свет содрогнулся и встал. Чуть ниже прежнего.

Глаза по кольцу даже не шевельнулись. Они не бросились вперёд. Они знали истинную цену этому жалкому «встал» куда лучше меня. Они никуда не торопились. Время работало на них, и они умели ждать.

— Рассказывай, — дёрнула меня за рукав Сандра злым, нетерпеливым напряжённым шёпотом. — Что там? Её я слышу, а остальное — нет.

— Огонь стоит. Девочка живая, в самой середине, — хрипло доложил я, не отрывая взгляда от котловины. — Вокруг неё плотное кольцо. Штук десять или больше, считать не выходит, мельтешат. — Я всухую сглотнул, шершавый язык болезненно царапнул нёбо. — Они не нападают. Ждут, когда огонь сядет окончательно. И они правы, Сандра. Он садится. Ей долго не удержать.

— Её саму я слышу, — тихо и страшно сказала Сандра. — Одну на всю котловину. Сердце частит, бьётся в горле, как у пойманной птицы, того и гляди разорвётся. Она там не спит и держит этот свет. Давно держит, из последних сил. — Сандра медленно повела головой по широкой дуге, будто чутким слухом обшаривая непроницаемую темноту, и закончила мёртвым ровным тоном: — А вокруг неё — ничего. Десять тварей, и ни одной не слышно. Полная котловина пустых мест. Без дыхания.

Спускаться туда. Идти к чужому гаснущему огню. В самый центр плотного кольца из пустых мест без сердцебиения. Со слепой девчонкой за плечом, с распухшей нерабочей дубовой рукой, не способной толком держать копьё, и с жалкими шестнадцатью глотками тёплой воды на двоих.

Вся наша вбитая палками приютская наука выживания высказывалась о подобных затеях предельно коротко и непечатно. Я даже вспомнил пару забористых фраз, которые сказал бы наш старый одноглазый надзиратель, увидь он, куда мы собрались.

Я велел приютской науке заткнуться. Здесь она была бессильна.

Далеко внизу девочка снова вскинула руки, отталкивая навалившуюся тьму. Свет содрогнулся и нехотя встал — ещё на ладонь ниже, обнажая кусок чёрного песка. Времени больше не было. Кольцо жёлтых глаз замерло в голодном предвкушении.

Я подставил Сандре левое плечо, плотно накрыл её тонкую ладонь своей здоровой рукой.

— Держись. Веду. Не отставай.

Вниз, в чёрную котловину, к гаснущему свету, мы пошли почти бегом, скользя по сыпучему склону. Навстречу жёлтым глазам.

Жрать чёрный песок горстями — так себе финал для долгого перехода. А если вспомнить, что с этого самого песка когда-то началась моя паршивая карьера, так и вовсе тянет на злую, затянувшуюся шутку создателя, у которого явно проблемы с чувством юмора.

Спуск в котловину шёл круто, почти отвесным обрывом, изломанным, как разбитые ступени в преисподнюю, где подрядчик явно сэкономил на материалах. Чёрный песок, похожий на колкую угольную крошку, предательски поехал под моим стёртым ботинком. На первом же шаге меня страшно повело в сторону, земля буквально выдернула себя из-под ног с противным шуршащим звуком. Правая рука дёрнулась за равновесием, рефлекторно вбивая истёртое древко копья в склон, — и распухшая от укуса слепня ладонь взорвалась горячей пульсирующей болью, отдавшей в самое плечо. Старая рана не прощает суеты. Особенно резких движений в темноте, когда мышцы стянуты холодом, а суставы скрипят от жажды, как немазаные тележные колёса.

Я зло зашипел сквозь зубы, глотая забористое ругательство вместе со скрипучей пылью. Великолепно. Просто великолепно. Начать спуск с того, чтобы чуть не свернуть шею на ровном месте и заново разодрать укушенную руку. Можно ещё ногу сломать для полноты картины, чего уж там. Перехватил копьё в левую, сжал скользкое от холодного пота древко так, что побелели костяшки, и пошёл дальше. Медленнее. Вбивая каждый шаг в осыпающийся склон, словно методично заколачивал гвозди в крышку собственного гроба.

Ноги налились мёртвым свинцом — это был третий перегон подряд. Три перехода без нормального привала, без сна, без полного глотка воды, от которого не сводит горло судорогой. А до того была целина. Бесконечная мёртвая равнина, по которой гулял только колючий ветер, забиваясь под одежду, вымораживая нутро и высушивая кожу до состояния пергамента. Она выпила из нас половину жил, выжала досуха, как старую половую тряпку, оставив одну злость и тупое звериное упрямство. В Песках всегда так: идёшь, слепо переставляя ноги, ненавидя каждый свой шаг, каждую чёртову песчинку, забившуюся в ботинки и стирающую пальцы в кровь, пока не поймёшь, что сил больше нет. Что ты пуст, как выпотрошенный мясником мешок. Мышцы горят, лёгкие со свистом качают пыль вместо воздуха, а перед глазами плывут цветные круги. А потом земля уходит из-под ног, темнота скалит зубы, и ты непостижимым образом находишь где-то на самом дне, под осадком отчаяния, ещё немного тяги. Просто чтобы не сдохнуть на потеху местным тварям. Назло всему. И, может быть, ради того, чтобы однажды снова увидеть нормальное небо над головой, а не этот бесконечный чёрный саван.

Но впереди, далеко внизу, было не привычное чёрное ничто. Котловина открывалась широкой и глубокой каменной чашей, выскобленной до дна когтями неизвестного гигантского зверя. И на её дне жил свет.

Слабый. Дрожащий, жалкий, как пламя грошовой свечи на сквозняке в дешёвом кабаке. Совершенно неправильный для этой вечной липкой ночи, где всё либо жрёт, либо прячется. Белый, чистый, а не мутный, как гнилой фосфор зарниц над мёртвыми болотами. И, главное, живой. Пока он жил, упрямо цеплялся за черноту из последних сил, я бежал вниз. Скользил по осыпи, оступался, выравнивал тело древком, рискуя вывихнуть кисть на каждом неверном уступе. Свет в областях — всегда лотерея с паршивыми ставками, где заведение почти всегда забирает всё, а ты остаёшься без штанов и без головы. Либо чудом уцелевшее спасение, либо хитрая, изощрённая приманка. И чаще — второе. Какая-нибудь хищная дрянь с половиной мозга развешивает в темноте красивые фонарики, чтобы отчаявшиеся дураки вроде нас пришли к ней на ужин, пуская слюни от радости. «Идите к свету», ага. Заходи, дорогой путник, мы как раз проголодались, рассаживайся поудобнее, сейчас мы тебя будем жрать. Но когда за спиной клубится бесконечная темнота, полная зубов, и дышит тебе в затылок могильным морозом, ты идёшь на любую приманку. И молча надеешься успеть всадить копьё в ответ, испортив ей аппетит перед неизбежной смертью.

На полпути ко дну, когда безумный уклон немного выровнялся и камни перестали уходить из-под ног сплошным потоком, я услышал её вдох.

Не свой. Мой хрипел в груди, как порванные кузнечные мехи, отмеряя каждый удар сердца тупой болью под рёбрами. И не Сандры — та, шедшая след в след за мной, дышала так тихо, что казалась бесплотной тенью, скользящей по камням. Чужой вдох. Девочка сидела в самом центре круга дрожащего белого огня и дышала часто, коротко, со свистом хватая спёртый холодный воздух пересохшим ртом. Так дышат, когда из последних сил держат на худых плечах рухнувшую потолочную балку. Когда мышцы горят в агонии, связки трещат, готовые лопнуть, а сил не осталось ещё час назад, но ты всё держишь, до крошева стиснув зубы и зажмурив глаза. Потому что отпустишь — тяжесть рухнет и раздавит тебя в кровавую кашу, перемешав кости с песком.

Живая. Правило четвёртое сработало в голове холодной вспышкой: нет вдоха между словами — нет человека. Твари в областях обожают играть в людей. Они подслушивают, а потом копируют голоса, плачут пронзительным детским плачем, скулят до боли знакомым голосом твоей мёртвой сестры. Но дышать так, как дышит живой измученный человек, у которого лёгкие рвутся от усталости, они не умеют. Здесь вдохи были. Рваные, надсадные, отчаянно человеческие. Настоящее мясо, кости и кровь. Я отметил это молча, кивнул сам себе и скользнул ещё ниже, гася инерцию шагов.

Кольцо я начал считать, ещё не добравшись до ровного дна. Глаза выхватили в непроглядной темноте вокруг девочки яркие жёлтые точки. Они висели в воздухе, не мигая, словно приколотые к мраку булавками.

Восемь пар.

Нет. Я моргнул, согнав едкий пот с ресниц. Пока я прикидывал правый сектор, крайняя тройка огней моргнула и растворилась во тьме, не оставив после себя даже тени. А левее, у самой границы света, беззвучно вспыхнула ещё пара.

Двенадцать.

Я до боли стиснул челюсти, чувствуя, как на зубах мерзко скрипит вездесущий песок. Снова мимо. Опять не сходится проклятая арифметика. Ещё три пары жёлтых бусинок моргнули и исчезли без звука, словно кто-то равнодушно задул праздничные свечи. На их месте тут же появились две, плотнее, ближе друг к другу, будто сдвигаясь плечом к плечу в невидимом строю. Я сплюнул горькую, вязкую слюну, от которой пересохло в горле ещё больше, и бросил считать. Бесполезно. Они не стояли на месте дольше трёх-четырёх долгих секунд. Это была не бестолковая возня слепых щенков и не нервозность голодной стаи перед решающим прыжком на добычу. Это была тактика. Идеальная, отточенная в тысячах успешных охот. Они ломали мой счёт осознанно, методично, с ледяной, нечеловеческой насмешкой. Без единого шороха когтей по камню, без шороха чешуи или шерсти. Без лишнего движения, которое выдало бы их массу, размер или форму. Тёмные, подлые, расчётливые твари, которым очень не нравилось, когда их загоняют в понятные людям цифры. Они знали главное правило Песков: человек, который не может сосчитать врага, рано или поздно начинает паниковать. А паника сбивает дыхание, путает мысли и заставляет делать глупости. Идеальная приправа к свежей крови.

— Сколько? — шепнула Сандра у меня за плечом. Её узкая рука легла мне на локоть. Не вцепилась мёртвой хваткой тонущего — просто легко обозначила присутствие, считывая каждое малейшее напряжение моего тела, каждый резкий удар пульса под кожей.

— Не знаю, — так же тихо и зло ответил я, не отрывая воспалённого взгляда от жёлтых огней. — Не складывается чёртова арифметика. Плывут, гады. Играют в напёрстки, как рыночные шулера.

— У меня ничего. Пустая котловина, Марк.

Сандра говорила ровно, чеканя слоги, без малейшей тени страха. Сухая констатация факта от человека, который давно разучился бояться темноты, потому что жил в ней всю свою жизнь, не зная света. Слепая от рождения, она читала Пески ушами, кожей, подошвами стёртых ботинок в сотню раз лучше, чем я читал их двумя здоровыми, зрячими глазами. Её мир состоял из тончайших вибраций, отражённого эха, изменения плотности воздуха и перепадов температуры камня. Для неё мир не делился на свет и тьму, он делился на то, что можно услышать, и то, что прячется. И если она своим безошибочным чутьём уверенно говорила «ничего», значит, там, за границей этого дрожащего круга света, была абсолютно мёртвая, ничем не нарушаемая пустота. Звенящий, ледяной вакуум. Ни хруста песчинки, ни шороха, ни запаха пота.

— Их полный круг, — добавила она секунду спустя, чуть повернув голову вбок, словно прислушиваясь к чему-то известному только ей одной. — И ни одного я не слышу. Ни сиплого дыхания, ни скрежета когтей, ни удара сердца. Глухо, как в заколоченной могиле на старом кладбище. Слышу только её. Девочку. У неё сердце бьётся так, что вот-вот рёбра изнутри проломит. Как у птицы, застрявшей в силках.

Праздник какой-то, честное слово. Твари, которые не дышат, не топчут песок, не имеют веса для её сверхчувствительного слепого слуха, но зато прекрасно знают, как обмануть человеческий глаз и сбить счёт до нуля. Я крепче перехватил копьё, чувствуя, как шершавое древко ложится в ладонь. Если их нельзя услышать, бить придётся вслепую, по одним иллюзорным огонькам. Паршивый расклад. Даже хуже, чем паршивый. Но выбирать не приходилось.

Мы наконец спустились на ровное дно котловины, сделали несколько осторожных шагов и замерли у самого края белого свечения. Вблизи всё стало видно куда чётче. Они сидели по всей окружности. Равные промежутки, словно выверенные по линейке педантичным чертёжником. Все на одной точной дистанции от границы спасительного света — натяни верёвку, и нигде она не провисла бы ни на палец. Никто не переступал с лапы на лапу, не вертел башкой в нетерпении, не скалился, обнажая клыки. Они просто сидели. Как сидят высохшие нищие у наглухо закрытых кованых ворот богатого храма: терпеливо, без суеты, с первобытным пониманием, что эти ворота рано или поздно откроются. Дерево сгниёт, замок заржавеет, стража уснёт или просто сдохнет от старости. И тогда они зайдут внутрь и возьмут своё законное мясо.

А в самой середине белого огня девочка смотрела прямо на нас.

Маленькая. Тощая, одни выпирающие ключицы да острые коленки, обтянутые серой, шелушащейся кожей. На ней висела, как на деревянной вешалке, грубая казённая рубаха до колен. Наша партия, приютский пошив — такие кривые, царапающие швы и гнилые, расползающиеся нитки я узнал бы из тысячи с закрытыми глазами. Лет двенадцать на глаз, может, тринадцать, если в приюте кормили чуть лучше, чем помоями. В Песках возраст стирается пугающе быстро, сгорая в постоянном липком страхе, сосущем голоде и сводящей с ума жажде. Она обхватила острые колени почти прозрачными руками, покрытыми гусиной кожей; под ней не было ни мягкой подстилки, ни брошенной куртки — только голый, выстуженный до звона песок, жадно вытягивающий из тщедушного тела последние крохи тепла. Лицо мертвенно-бледное, выбеленное её собственным холодным огнём, губы искусаны в кровь. Тени под огромными, недетскими глазами были не просто чёрными — глубокими, сизыми, как застарелые синяки от жестоких побоев. Это была далеко не первая её ночь без спасительного сна. И, судя по тому, как мелко дрожали её плечи, она готовилась к тому, что эта ночь станет последней.

— Вы дышите? — спросила она.

Не закричала истерично «кто вы такие, откуда взялись». Не заскулила «помогите, спасите меня, умоляю». Не кинулась навстречу, роняя горячие слёзы радости и спотыкаясь о собственные ноги. Вы дышите? В этом коротком, страшном своей практичностью вопросе была вся жестокая суть областей, выжимающая из людей всё человеческое. Девочка не ждала отважных героев с фанфарами и начищенными мечами. Она ждала смерть, которая умеет прекрасно притворяться долгожданным спасением. Если ты не дышишь — ты пришёл сюда не спасать. Ты пришёл жрать парное мясо, накинув на себя иллюзорный человеческий силуэт, чтобы подойти поближе, усыпить бдительность и ударить наверняка, без единого промаха. Разорвать горло до того, как жертва успеет вскрикнуть.

— Дышим, — коротко ответил я. — Оба. Проверяй.

Она не поверила мне на слово. И правильно сделала. Дураки в областях не живут дольше первого перехода, их съедают ещё до заката. Она смотрела на нас несколько долгих секунд, не мигая, и её воспалённый, почти лихорадочный взгляд скользил с меня на Сандру, цеплялся за моё зазубренное копьё, за её слепые пустые глаза, и снова возвращался ко мне. Она слушала нас по вдохам, а не по словам. Ждала ту крошечную физиологическую паузу, когда грудная клетка опускается вниз, выталкивая отработанный воздух. Потому что нельзя подделать ритм живых лёгких, если внутри у тебя только звенящая пустота.

— Двое — это хорошо.

Голос прозвучал на удивление гладко, ровно, до жути вежливо. И от этой неестественной, нездешней вежливости по моей покрытой испариной спине пробежал неприятный, колючий холодок. Та самая пресловутая выученная вежливость старших домов, что въедается в кровь калёным железом ещё в раннем детстве, вместе с уроками осанки и этикета. Она остаётся с ними даже тогда, когда уходят последние капли надежды, когда мясо слезает с костей кровавыми кусками, а мир вокруг с грохотом рушится в бездну. Они продолжают упрямо держать спину прямо и говорить так, будто предлагают дорогому гостю фарфоровую чашку чая в уютной гостиной, а не ждут неминуемой смерти на клочке чёрного промёрзлого песка, окружённые тварями.

— Входите, — сказала девочка, чуть подавшись назад, словно гостеприимно освобождая нам место у камина. — Только не резко. Очень прошу, без резких движений. Они не любят суеты. Они сразу отзываются на резкое, как голодные собаки на брошенную кость.

На слове «резко» по её спокойному, выверенному голосу прошла тонкая трещина. Острая, как лопается на жестоком морозе дорогой фарфор под струёй кипятка. Она держалась на одной упрямой, голой воле, которая не давала ей просто лечь, закрыть глаза и умереть.

Я сделал осторожный, плавный шаг и пересёк черту.

Белый свет тронул обветренную, покрытую коркой грязи кожу плотным, почти осязаемым теплом. Не обжигающим, как от близкого ревущего костра, а ровным, густым, ласковым — и оттого совершенно, абсолютно неправильным для этой ледяной чёрной пустыни. Оно обволакивало со всех сторон, как тяжёлое пуховое одеяло, заботливо подоткнутое матерью. Темнота за кольцом разом стала чужим, далёким миром, оставшимся где-то далеко за бортом безопасного, надёжного корабля. Здесь, внутри купола, было почти уютно. Слишком уютно. И это «почти» действовало на мои оголённые до предела нервы хуже любого ледяного ветра. Оно предательски расслабляло сведённые судорогой мышцы, вкрадчиво шептало на ухо медовым голосом: сядь, вытяни гудящие ноги, брось это тяжёлое дурацкое копьё, посмотри на красивый ровный огонь, закрой глаза хоть на одну маленькую минуту. Ты ведь так устал, тебе нужен заслуженный отдых. Сладкий, тягучий смертельный соблазн, от которого мутило. Тот, кто поведётся и закроет здесь глаза на минуту, больше их не откроет никогда. Его просто сожрут во сне. Я со всей силы прикусил щёку изнутри, до резкого солоноватого вкуса свежей крови, и заставил себя стоять прямо, упрямо опираясь на древко, как на костыль.

Сандра бесшумно вошла следом, держа ровно полшага дистанции, точно выверяя каждое движение. Слепым свет не нужен, чтобы чувствовать ловушки, расставленные в темноте.

Кольцо снаружи даже не шелохнулось. Ни один жёлтый глаз не моргнул быстрее, ни один комок мрака не придвинулся к границе. Хорошо. Значит, к идущим в свет они не лезут. Им плевать на пополнение в капкане — еды просто станет больше. Я заметил это на спуске, теперь проверил на практике, переступив черту. Два раза в Песках вполне сходит за надёжный закон, на котором можно строить тактику выживания.

Изнутри котловина выглядела иначе. Сверху это было слепящее белое пятно в сплошной черноте. Здесь, из самого центра, иллюзии спали, обман зрения развеялся, и я видел кольцо целиком, больше не отвлекаясь на хаотичное мигание глаз-обманок.

Семь мест.

Не восемь, не двенадцать. Ровно семь. Семь безмолвных сгустков, где темнота была чуть плотнее, на тон тяжелее, чем в промежутках между ними. Ни формы, ни силуэта, ни мягкого брюха на песке. Ничего, за что зацепился бы человеческий глаз. Только давящее, почти физическое ощущение, что там сидит что-то тяжёлое, изощрённо разумное и невероятно голодное.

Я медленно, очень плавно присел на корточки перед девочкой. Стоять над ней в полный рост в чужом огне, который она держит своей кровью и последними силами, было попросту неуместно.

— Марк, — я коротко кивнул. — Это Сандра. Она слепая, так что не маши руками перед лицом. Ей твой свет не нужен.

— Я слышу, — спокойно сказала Сандра, останавливаясь в двух шагах. — И сердце у тебя частит, как у пойманной птицы. Успокойся, мы не кусаемся. По крайней мере, не сразу.

— Знаю. — Девочка не стала отпираться или строить из себя неуязвимую железную леди. — Так всегда бывает, когда долго держишь напряжение. Меня зовут Ариана Сольвей. — Она тяжело, с видимым усилием сглотнула сухим горлом. — Я не знаю, сколько я здесь дней. Сбилась со счёта.

Ариана Сольвей. Громкое, звенящее золотом имя резануло по ушам, как зазубренный ржавый нож по стеклу. Старший дом, далёкие богатые западные земли, чистокровные светоносцы, чьё генеалогическое древо толще и крепче мраморных колонн в столичном императорском дворце. Я слышал это надменное имя в Лодене — в высоких, обитых дорогим бархатом кабинетах, где такие фамилии произносят вполголоса, с почтительным придыханием и лёгким, угодливым поклоном. Но слепым областям было глубоко и искренне плевать на громкие титулы, древние гербы и абсолютную чистоту голубой крови. Области перемалывали всех одинаково. Сейчас, на колючем, промёрзлом песке, передо мной сидела не наследница состояния, а просто измученная девочка-подросток, которая из последних сил держала свой огонь и давно потеряла счёт мучительным, слившимся в одну долгую ночь суткам.

Свет резко просел. Стал вдвое тусклее, покрылся серой, мелко дрожащей каймой по краям. Ариана дёрнулась всем телом, вскинула ладони коротким привычным толчком, даже не поднимая глаз, на одной лишь мышечной памяти, — и свет с натугой поднялся, наливаясь слепящей белизной. Но горел он теперь чуть ниже прежнего уровня. Может, на дюйм, не больше. Её силы безвозвратно уходили в песок, вытекая по капле.

Я расспросил её быстро и строго по делу, как опытный дознаватель допрашивает раненого разведчика, вытащенного из-за линии фронта. Свет она держит давно. Удар светом — выплеснуть весь купол в одну сторону, как кипяток из ведра прямо в харю, — отбросил их один раз, и они запомнили границу жестокого ожога с первого раза. Сели сразу за ней, не пытаясь больше лезть напролом. Семь, она уверена: считает не по иллюзорным глазам — глаза они закрывают нарочно, чтобы счёт ехал и жертва путалась, — а по тому, как они занимают воздух, как тяжело давят на неё невидимым весом. Голоса ночью она тоже слышала — и сама, без моих подсказок, дошла до правила четвёртого: между словами хитрого зова не было вдоха.

— Нет вдоха — нет человека, — подтвердил я, стирая пот со лба грязным рукавом. — И нечего туда соваться, даже если позовут голосом родной матери.

— Я сформулировала для себя иначе. Но суть та же.

Свет снова дрогнул, мигнул, заставив длинные уродливые тени судорожно метнуться по песку.

— Сколько у вас воды? — прямо спросила Ариана. Не заискивающее, жалкое «есть ли у вас водичка, господа». Деловое, сухое «сколько».

— Мало. Но пока есть.

— Я предлагаю сделку. — Она посмотрела мне прямо в глаза воспалённым взглядом. — Дадите попить сейчас — верну с хорошим, полновесным долгом, когда выйдем. Клянусь именем дома Сольвей.

Она не просила как отчаявшаяся нищенка. Предложила твёрдый, обоюдовыгодный контракт. Аристократический рефлекс, вбитый розгами гувернёров, живёт в крови гораздо дольше, чем физические силы на его исполнение.

— Сначала нам нужно окно для выхода, — отрезал я, не покупаясь на громкие клятвы. — Выберемся живыми — поговорим о воде и щедрых процентах. Мёртвым вода без надобности.

В её огромных глазах не мелькнуло ни капли обиды, ни малейшего удивления моей резкости. Только взрослое, тяжёлое понимание правил игры.

— С этим огнём мы — ходячий сияющий маяк на всю округу, — объяснил я, обводя рукой белый купол. — На такой роскошный свет прибежит всё, что умеет жрать плоть, за целый дневной переход. Без него мы тихо уйдём во тьму и, может быть, затеряемся. Но уходить в слепую темноту с семью парами голодных глаз на хвосте — совсем другая задача. Если часть стаи уйдёт в сторону, пока твой свет ещё крепко держит их внимание, у нас появится приличная фора.

Я медленно снял с пояса кожаный лоток, достал затёртый жестяной кувшинчик, в котором плескалась жизнь.

— Слепни знают мокрое, правило третье. И те матёрые твари, кто жрёт слепней, мокрое тоже слышат за милю. Здесь ровно восемь небольших глотков. Восемь. Это всё, что осталось нам с Сандрой на два полных, изматывающих дня пути по мёртвой пустыне. Цена жизни, отмеренная в унциях. Я отдам их вон тому плоскому, блестящему камню за чертой.

Ариана смотрела на кувшинчик расширенными, потемневшими глазами. Её грудь судорожно поднялась, но она не перебила меня, не бросилась отнимать бесценную влагу. Молча отвела взгляд на стену огня, сцепив худые пальцы в замок так, что они побелели. Сильная девочка. Уважаю.

Я встал — простуженные колени звонко хрустнули в тишине, — подошёл к плоскому, обточенному злым ветром камню у самой границы купола.

— К идущим в круг они не лезут. Посмотрим, как им понравится идущий из круга.

И шагнул за черту.

Темнота навалилась на плечи мгновенно, как мокрая, ледяная, грязная тряпка. Воздух снаружи был совершенно другим — тяжёлым, спёртым, пахнущим гнилью и пылью, как в давно забытом, замурованном подвале. Жёлтые точки по кольцу вспыхнули ярче, напряглись. Они смотрели прямо на меня — я физически чувствовал эту липкую, мерзкую тяжесть чужих плотоядных взглядов между лопатками. Я пошёл прямо, не сбивая дыхания, не ускоряя шаг, держа кувшинчик в вытянутой левой руке. Двадцать ровных, отмеренных шагов до невысокого песчаного бугра справа. Опустился на одно колено, поднёс узкое горлышко к гладкому краю камня, медленно наклонил.

Вода пошла. Ударила о сухой, пористый камень тонко, звонко, коротко звякнув, как брошенный щедрой рукой серебряный медяк о каменную брусчатку площади. В мёртвой, давящей тишине бездонной котловины этот чистый, кристальный звук казался оглушительным взрывом. Внутри у меня всё болезненно сжалось в тугой, пульсирующий узел от первобытной, звериной жадности — тело кричало, умоляя сделать глоток, — но я вылил всё. Без остатка. До самой последней капли. Подождал, стиснув зубы, пока последняя влажная слеза медленно сорвётся с жестяного горлышка и разобьётся о тёмное мокрое пятно, навсегда исчезая в проклятом камне.

Почти сразу над мокрым пятном появился первый слепень. Жирный, басовито жужжащий ублюдок. За ним из темноты вынырнули ещё два. Через секунду они шли уже плотным, гудящим роем. Над мокрым в Песках всегда так: любая жизнь, даже самая мелкая и мерзкая, лезет из всех щелей напиться, пока не высохло.

Я выпрямился и пошёл обратно к белой черте, стараясь дышать ровно и не срываться на трусливый бег.

Справа, в непроницаемой темноте, что-то неуловимо изменилось. Не звук мягких шагов — сам объём, плотность холодного воздуха. Будто часть давящей темноты стала чуточку легче, прозрачнее. Я не обернулся. Шёл вперёд, вперив взгляд в спасительное белое пламя. Переступил черту, с хрипом выдохнул застоявшийся в лёгких воздух. И только тогда резко обернулся, вскинув копьё на уровень груди.

Трёх пар жёлтых глаз не было. Там, где я щедро вылил воду, кольцо хищников открылось: три твари ушли беззвучно, поведясь на гул роящихся слепней. Слева осталось четыре неподвижных сгустка мрака.

— Трое ушли, — бросил я через плечо, не сводя глаз с оставшихся. — Четыре осталось. Терпимо.

— Над камнем сейчас вьётся слепней дюжина, не меньше, — ровно сказала Сандра. — Воды там уже нет, впиталась в камень. А они всё идут на влажный запах.

— Покружат, подождут, — зло ответил я, не опуская боевого копья. — А потом туда придут те, кто жрёт жирных слепней. Начнётся кровавая возня.

— Они вернутся, все семь, — твёрдо сказала Ариана, ни на секунду не расслабляясь. — Просто не сразу. Они умные.

— Не сразу — это всё, что нам нужно. Время. Кусок времени, чтобы унести ноги.

Брешь справа разомкнулась. Туда нам и надо было выходить — к крутому валу, за гребень, на старый пересохший жёлоб и к молниям. Я выложил Ариане короткий, рубленый план: идём цепочкой, Сандра крепко ведёт её за локоть, я впереди пробиваю дорогу своим копьём. Молнии бьют далеко за жёлобом, мы как раз оттуда пришли, дорогу в темноте знаем наизусть.

Огонь снова просел, ещё глубже прежнего. Ариана с усилием вскинула руки, до скрипа стиснув зубы; белый купол поднялся, жалко дрожа на краях. Но это была уже не та плотная белая стена, что встретила нас вначале. Тусклая, серая по изломанной кромке, держащаяся на последнем издыхании.

— Я ведь никогда не гасила его сама, — сказала Ариана вдруг. Не мне — вслух, пробуя страшную, непривычную мысль на язык. — Первый раз он сел сам, когда я потеряла сознание от истощения. Осознанно я не гасила ни разу. Не умею. Нас этому не учили.

— Скажу, куда прыгать. Под руку толкну в нужный момент. — Я перехватил копьё двумя руками, чувствуя знакомую тяжесть боевого хвата. — Гаси, как будешь готова. Пока их только четыре.

Она сделала глубокий, рваный вдох. Подняла усталый взгляд на жёлтые точки за спасительной чертой — они не пошевелились, смотрели в ответ ровно, терпеливо, как смотрят матёрые хищники, которые точно знают, что их долгое ожидание с лихвой окупится парным мясом.

Я толкнул её в хрупкое, дрожащее плечо:

— Гаси.

Огонь моргнул в последний раз и умер.

Темнота рухнула на нас, как обвалившийся каменный свод. Раздавила, сплющила, лишила пространства.

Я ослеп начисто. Не просто «стал плохо видеть» — ослеп тотально и абсолютно: после яркого белого огня в глазах плавали жирные багровые пятна, и за этими пульсирующими пятнами не было ничего, кроме глухого чёрного монолита. Я знал, что справа зияет брешь, знал, куда именно вести девочку, выучил это проклятое место до каждого камешка, пока горел свет, — но между «знал» и «вижу сейчас» лежала бездонная пропасть, и в эту пропасть мгновенно, без единого звука хлынули четыре твари.

Они не ждали ни единой секунды. Они ждали ровно этого — мига, когда свет погаснет и зрение жертвы отключится.

— Воздух! — отчаянно выдохнула Сандра, и в её всегда ровном, лишённом эмоций голосе впервые за всё это долгое время лязгнул холодный металл настоящего, неподдельного страха. — Слева идёт! Быстро идёт, Марк, толкает тяжёлый воздух перед собой, как поршень!

Я крутнулся влево, наудачу выбросил копьё на звук её голоса — вслепую, в густую, удушающую багровую черноту. Остриё со свистом вспороло пустоту. Мимо. Хуже, чем мимо: я полностью открылся, потерял шаткое равновесие на ноющей больной руке, и что-то невыносимо холодное, невероятно тяжёлое, плотное, как цельный куб мокрой глины, с размаху ударило меня в бок — прямо туда, где беззащитные рёбра. Старое сломанное ребро дёрнуло слепящей белой вспышкой агонии, дыхание выбило вон, как из пробитого кожаного бурдюка, оставив в груди только хрип. Я отлетел назад, с размаху, плашмя упал на спину, больно вспахал лопатками колючий каменный песок. Тварь была уже сверху — не обычный зверь с вонючей шерстью, не туша из горячего мяса, а чистый, концентрированный кусок уплотнённой темноты, ледяной и абсолютно безмолвный. И Сандра не слышала его приближения, потому что он не дышал, не рычал, не клацал зубами и не топал когтистыми лапами. Она слышала только волну вытесненного воздуха, который он гнал перед собой своей огромной массой.

— На тебе! — отчаянно крикнула она из непроглядного мрака, шаря руками в пустоте. — Сверху на тебе, Марк, я не слышу точно где!

Глаза не помогали, издевательски подсовывая лишь багровые вспышки лопнувших сосудов. Идеальный, феноменальный слух Сандры не дотягивал — она ловила движение воздуха, но воздух уже стоял на месте. Тварь навалилась на меня всем своим могильным весом и замерла на томительное мгновение, по-гурмански выбирая, куда вгрызться помягче и поглубже: в пульсирующее горло или прямо в лицо. Я лежал распластанный под холодным безмолвным прессом и впервые за всю свою короткую, дрянную и никчёмную жизнь абсолютно не понимал, куда мне бить. Глаза нагло врали. Уши беспомощно молчали. Смерть была уже здесь, сидела на моей груди и примерялась к первому укусу.

А потом я просто перестал слушать глаза и уши.

Не знаю, как это вообще вышло. От запредельного животного ужаса, от болевого шока в пробитом боку, от того, что больше опираться в этом мире было абсолютно не на что. Я просто на один короткий, страшный миг ПЕРЕСТАЛ их слушать — и почуял эту невидимую тварь совершенно иначе. Не увидел. Не услышал. Почуял так, как в кромешной темноте чуют лицом близкую холодную стену, ещё не коснувшись её шершавых кирпичей: место, где сама пустота была гуще, тяжелее, плотнее, чем везде. Давящий, чужеродный, пульсирующий холодом сгусток справа над собой, у самого моего беззащитного горла. Промежуток между ним и моей плотью — до смешного короткий, в один жалкий локоть. Я абсолютно точно знал, где он находится. Не бесполезными слепыми глазами. А местом. Каким-то проснувшимся диким шестым чувством пространства, о котором я никогда раньше даже не подозревал.

Я ударил туда. Снизу вверх, судорожно перехватив древко двумя руками, вкладывая всем оставшимся весом в этот толчок всю свою накопившуюся злость, весь свой животный страх и ненависть к Пескам. Я методично вбил зазубренное остриё копья прямо в это пульсирующее тяжёлое место во мраке, надеясь лишь на то, что это не пустая галлюцинация умирающего мозга.

Копьё с влажным хрустом вошло.

И тварь закричала.

Первый звук, который она издала за всю бесконечную ночь, — высокий, леденящий душу, скрежещущий, абсолютно нечеловеческий, как будто разом лопнули сто туго натянутых металлических струн. Холодная плотная масса конвульсивно забилась на острие, плеснула мне на руки чем-то обжигающе-ледяным и густым, рванулась прочь, сдирая саму себя с копья с мерзким звуком рвущейся плоти. Я держал мокрое древко, пока хватало сведённых судорогой сил, потом меня просто стряхнуло в песок, как назойливую букашку. Скрежет стремительно ушёл во тьму — туда, к остальным, — и с влажным бульканьем захлебнулся.

— Ушла, — хрипло выдохнула Сандра. Её рука безошибочно нашарила меня в темноте, намертво вцепилась в плечо. — Ранил. Сильно ранил, я слышала, как она тяжело поволоклась по песку, задевая камни. Три осталось.

Я сидел в холодном чёрном песке, баюкая отбитый, пылающий болью бок, и крупно трясся. Не от пронизывающего ночного холода. От того, что я только что сделал и чего до конца не понял. Мои глаза были абсолютно слепы, уши Сандры глухи к этим тёмным порождениям — а я точно попал. В кромешной темноте, не видя и не слыша. Знал, где оно ждёт. То короткое, пугающе ясное чувство пространства уже уходило, стремительно таяло, как обрывок кошмарного сна под утро, и я не мог поймать его обратно, как ни тянулся разумом. Но оно точно было. Я держал слепую тьму прямо перед собой и на один крошечный вдох абсолютно ясно знал, что именно в ней затаилось и где.

И это пугало меня гораздо сильнее трёх оставшихся тварей.

— Свет, — прохрипел я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Маленький. На два шага. Ариана, давай.

Между её дрожащими ладонями робко, тускло загорелся белёсый огонёк — крошечный, размером с монету, на самом последнем донышке резерва сил. Три жёлтые пары глаз тут же опасливо отпрянули за круг этого жалкого, мигающего света. Не семь — три. И они уже не сидели так терпеливо и уверенно. Они запомнили кровавый урок: эти трое огрызаются больно. Эти трое только что забрали одного из них.

— Идём, — сказал я, заставляя себя подняться на непослушные ноги через пляшущую темень в глазах и стреляющую боль в боку. — В брешь. Быстро. Сейчас, пока их всего трое и пока они злые, а не голодные. Цепочкой. Сандра крепко ведёт Ариану. Я впереди, пробиваю коридор.

Мы пошли к крутому валу — медленно, спотыкаясь, в крошечном дрожащем свете, который Ариана несла на самом дне своих истощённых сил. За спиной, в непроглядной темноте, три уплотнённых сгустка мрака снялись с места и беззвучно потекли следом. Они больше не бросались очертя голову. Они не отставали ни на шаг. Они держали безопасную дистанцию и методично считали наши шаги — терпеливо, въедливо, как считают профессиональные вышибалы-должники, которые точно знают, что рано или поздно придут за кровавой платой.

Одного мы у них с боем забрали. Заставили харкать кровью — или что там у них вместо неё — в темноте. Но они, кажется, забрали у меня в обмен кое-что похуже сломанного ребра и отбитого до синевы бока: теперь я абсолютно точно знал, что умею видеть в кромешной темноте то, чего видеть обычный человек никак не должен. Не глазами. Чем-то другим, тёмным и пугающим, проснувшимся внутри.

И, видит небо, я очень, очень хотел бы этого не уметь.

— Гаси совсем, — сказал я, глядя на её сцепленные пальцы. — Нести его нельзя.

Ариана не стала спорить, не стала рассуждать о том, что свет — это жизнь, или просить оставить хоть крошечную искру, чтобы не сойти с ума. Здесь, в Песках, быстро выживали те, кто умел затыкать свою гордость и молча слушать тех, кто знает больше. Крошечный огонёк между её тонкими ладонями был сейчас дороже любого золота, единственное тёплое пятно на много миль мёртвой, давящей тьмы — и он же был проклятым, орущим на всю округу маяком, на который обязательно сползётся всё голодное, злое и зубастое.

Она просто сжала кулаки, пряча пламя.

Темнота хлынула обратно и проглотила нас целиком. Она не просто опустилась — она ударила, как физическое тело, плотная, почти шершавая, осязаемая, словно холодная могильная земля, с размаху забивающаяся в ноздри, глаза и уши. Воздух мгновенно остыл. Запахло древней, нетронутой пылью и высохшей кровью. Я зажмурился по старой, ещё детской привычке из приюта, наивно надеясь, что глаза просто не привыкли к резкому переходу, подождал пару ударов сердца и снова открыл.

Ничего. Чёрный, абсолютно непроницаемый монолит. Казалось, если вытянуть руку, пальцы упрутся в глухую каменную стену.

Нет — не стену. Впереди, в этом абсолютном мраке, вдруг прорезались и повисли тусклые жёлтые точки.

Я начал считать их и почти сразу сбился: они плыли, гасли, вспыхивали снова, менялись местами, словно гнилушки на мёртвой воде. Но одна пара — крайняя слева — держалась чуть ниже прочих и явно отставала на полшага. Она подволакивалась, дёргалась при каждом движении. Та самая, которой я несколько часов назад с размаху всадил копьё в какое-то тяжёлое, влажное и холодное место. Раненая тварь шла за нами вместе со всем выводком, только заметно медленнее, и от этой кривой, хромающей точки во мраке мне было почему-то почти спокойно. Даже радостно, насколько тут вообще можно было радоваться. Я хоть что-то у них отнял. Хоть одного из этого безупречного жёлтого строя заставил жрать чёрный песок и сбил с ноги.

Тёплая ладонь Сандры тяжело легла мне на левое плечо. Живое, уверенное давление: два пальца властно прожали жёсткую ткань куртки до самой ключицы. Я здесь, иду за тобой. Мы наскоро сговорились об этой примитивной азбуке в те последние секунды, пока догорал спасительный свет. Рука на плече — жива, иду следом, держу строй. Два резких стука — замри, опасность. Три быстрых — выход, бей не глядя или беги что есть сил.

Ариана, послушав нас тогда, добавила свой знак: ладонь стискивает запястье — срочно нужен огонь, прикрой.

Жалкая, убогая система связи для троих калек, из которых один не видит дальше своего разбитого носа, другой видит только дьявольские жёлтые точки, а третий только что собственными руками задушил единственный на долгие мили свет. Великолепный план отхода. Прямо для героической баллады о покорителях областей, жаль только, петь её будет некому — кости в Песках белеют молча.

Подъём из остывающей котловины занял втрое больше времени, чем мы бы потратили при нормальном свете. Мои сломанные рёбра крайне не любили косых шагов вслепую: при каждом неверном переносе веса на неровном склоне трещина в боку напоминала о себе обжигающим, до дурноты резким уколом, а отбитый этой ночью бок тут же отзывался вдогонку тупой тошнотворной волной. Я скрипел зубами, глотал проклятия и лез дальше. Рыхлый, осыпающийся песок постоянно съезжал под пяткой, заставляя мышцы гореть от напряжения. Тяжёлое древко копья мешало левой руке ловить ускользающий баланс. Я шёл куда медленнее, чем хотел бы, и до ломоты в висках, до звона в ушах слушал каждый вдох позади себя.

Это было единственное, что сейчас имело подлинное значение: живое дыхание за спиной. Ещё один живой вдох — значит, мы пока не мертвецы. Ещё один хруст песка под чужими ботинками.

Ариана шла за нами совершенно бесшумно — ни случайного шороха плотной ткани, ни сбитого шага, ни тяжёлого сопения. Эти проклятые светоносцы, которых мы так душевно и искренне презирали в сытом, безопасном Лодене за их вечную спесь и задранные подбородки, в здешней первобытной тьме оказались куда полезнее и выносливее, чем мне когда-либо казалось. Ни единого стона, ни одной жалобы. Девочка из благородного дома просто упрямо шла, мёртвой хваткой вцепившись в мой ремень.

Зарница.

Небо над Песками беззвучно и страшно лопнуло пополам. Мир распахнулся на короткую бритвенную щель — молочный, выцветший, чёрно-белый слепок больного безумия, на какую-то жалкую долю секунды выхваченный из пустоты. Без смягчающих полутонов, без теней. Жестокий, режущий глаза контраст. Вспышка обнажила мёртвые дюны, острые края камней и тусклую, иссушенную землю.

Кольцо жёлтых точек за это время успело сместиться: пока я сосредоточенно считал свои неверные шаги и берёг ноющие рёбра, твари плавно раздвинулись в стороны и снова встали на своё математически выверенное, идеальное расстояние. Темнота ничуть не сбила их выверенную геометрию. Она просто надёжно скрыла их перемещение от моих человеческих глаз.

Зарница погасла так же резко, как ударила по сетчатке. Будто вонючий чёрный мешок снова накинули на голову и туго затянули грубой верёвкой прямо на горле.

Порядок нашего нелепого движения сложился сам собой, без лишних приказов, и окончательно закрепился к третьей вспышке. Механика была до тошноты простой, но требовала железобетонных нервов и дьявольской концентрации. Зарница бьёт по глазам белым огнём — немедленно замри на месте, пока свет ещё не погас, и впечатай, вбей себе в сетчатку рельеф на пять-шесть шагов вперёд. Каждую подлую ямку, каждый торчащий камень, каждый изгиб почвы. Наваливается тьма — иди по этой выжженной в памяти картинке, слепо и отчаянно веря тому, что видел секунду назад. Вспыхнуло снова — опять замри камнем, жадно глотай новый кадр. И так по кругу, шаг за шагом, до самой бесконечности или пока не сдохнешь, оступившись.

Вспышки шли равными, отмеренными долями, промежуток мёртвой темноты между ними держался одинаковым, и если не дёргаться, не паниковать и не строить из себя бессмертного героя-одиночку, можно было двигаться почти уверенным, мерным шагом. Главное — не сбиться с ритма. Ритм здесь заменял биение сердца.

Сандра шла первой, разрезая густой мрак плечами, как ледокол. Я за ней, на строгой дистанции вытянутой руки. Ариана замыкала, тяжело и мерно дыша мне в затылок. Три хрупких человеческих тела, растянутых напряжённой цепочкой посреди равнодушного, мёрзлого ничто. Сандра крепко держала меня за левое плечо, Ариана намертво вцепилась в ремень на моей пояснице.

Удобного в этой живой сцепке было ровно ничего: длинное древко моего копья постоянно цепляло чужую одежду при неосторожном взмахе, отбитая в драке ладонь ныла тупой, пульсирующей болью в такт шагам, а я каждую секунду мучительно боролся с дурным, парализующим желанием обернуться и проверить, не потерялась ли во тьме третья. Но оборачиваться было нельзя — собьёшь внутренний компас, потеряешь картинку в голове, и следующий шаг будет в пустоту.

На пятой зарнице я всё-таки не выдержал, стиснул зубы и позволил себе быстро обернуться.

Точки по-прежнему шли за нами. Не догоняли в длинном прыжке, не бросались на беззащитную спину — они методично держали ту же издевательскую дистанцию, что и у края котловины. Они текли следом в густой темноте, без единого звука, словно привязанные к нам длинными, невидимыми струнами. Я болезненно прищурился от вспышки и быстро сосчитал. Шесть ровных и одна кривая, судорожно отстающая. Семь. Раненая тварь не подохла в песке и не отстала совсем — она упорно тащилась в хвосте своей стаи, зализывая на ходу ту самую рану, которую я ей щедро пропорол железом.

— Сколько? — глухо спросил я в темноту перед собой, стараясь, чтобы пересохшее горло не выдало дрожи.

— Не знаю, — так же тихо и спокойно отозвалась Сандра. — Ни одного не слышу. Вообще. Но они идут, это точно. Я знаю это по вам — вы оба то и дело на них оборачиваетесь. Я прекрасно слышу, как шуршит ваша одежда и сбивается шаг. Вы боитесь.

— Шесть здоровых. Седьмая — та самая, что я подранил. Хромает и отстаёт, но ползёт за нами.

— По тому, как они занимают воздух, их семь, — ровно и совершенно обыденно сказала Ариана из-за моей спины. — Объяснить точнее я вам не могу. Это не звук и не запах. Просто плотность пустоты там меняется, сжимается. Я точно знаю, что они там.

Вот оно что. Я снова обернулся на следующей молочной вспышке и быстро, с затаённой опаской глянул на неё. Бледное, перемазанное чёрной пылью лицо, упрямо вперённый прямо перед собой, в спину Сандры, немигающий взгляд. Тонкие аристократические пальцы, намертво, до побеления суставов, вцепившиеся в мой жёсткий ремень.

Она читала эту проклятую, непроглядную темноту какой-то «плотностью», как Сандра с идеальной точностью читала её своим невероятным слухом. У меня не было ни того, ни другого таланта, зато было какое-никакое зрение в сумерках и копьё в здоровой руке — пока этот странный, отчаянный и неравный обмен способностями работал, мы не ложились в песок навсегда. Три слепца, три измученных калеки, каждый со своим уродливым изъяном, оказавшись в одной связке, видели и понимали этот мёртвый мир куда лучше, чем один зрячий и самонадеянный дурак. Каждый брал на себя свой кусок неподъёмной темноты и тащил его за остальных. Признавать собственную беспомощность и полную зависимость от чутья девчонок было кисло, это царапало мужскую гордость наждаком, зато это надёжно держало нас живыми. Гордостью в Песках не наешься.

На седьмой вспышке жёлтые точки начали грамотно перестраиваться. Левая тройка забрала широкую дугу, правая плавно и бесшумно вышла на другой угол. Классические армейские клещи. Они неспеша, почти лениво выгибали живую дугу на наши неприкрытые фланги, пока мы, как тупое стадо на убой, пёрли по прямой.

— Дуга, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Берут в охват с флангов. Хотят зажать.

— Ускоряемся? — деловито спросила Сандра, даже не сбавив шага.

— Первые четыре шага после вспышки идём по памяти, — холодно ответила она же, сама себе, прежде чем я успел открыть рот и выдать команду. — Дальше — вслепую. Ускоришься — переломаем ноги в первой же яме, и нас сожрут тёпленькими. Ваш выбор.

Ваш выбор. Очень удобно, спасибо за доверие, Сандра. Прямо гора с плеч долой.

— Не ускоряемся, — мрачно процедил я, стискивая пальцами древко так, что затрещало дерево. — Держим старый ритм. Смотрим, что эти мрази делают дальше.

Они выгибали свою жёлтую дугу неторопливо, с той ленивой, сытой уверенностью высших хищников, которым совершенно некуда спешить в своём собственном доме. Их холодная математика охоты была тошнотворно простой и эффективной: обогнать слепую, измотанную добычу по широкой дуге, сесть полукругом впереди на пути её следования и просто ждать, пока мы сами, в кромешной тьме, не шагнём им прямо в пасти.

На десятой вспышке Ариана вдруг тихо, но так властно, что я подавился вдохом, сказала:

— Стоп.

Я вкопался в песок мгновенно, рефлексом, насмерть вбитым долгими годами приюта, побоев и драк. Без единого вопроса. Просто замер на месте, как каменный столб, остановив за собой инерцию движения. Зарница погасла, мир снова безжалостно провалился в душную черноту. Следующая белая вспышка с сухим треском разрезала небо — и я наконец всё увидел. Прямо передо мной, в двух неполных, жалких шагах, чёрной, беззубой пастью зиял глубокий, неровный провал. Сухая, уходящая во мрак трещина с осыпающимися, рыхлыми краями. Шагнул бы туда вслепую, как шёл до этого — ушёл бы вниз по самое бедро, а мои и без того сломанные рёбра с тошнотворным хрустом встретились бы с каменным, острым краем. Я бы оттуда уже никогда не вылез. Сломленный, беспомощный кусок мяса на дне ямы.

Ариана почуяла эту смертоносную трещину своей необъяснимой "плотностью" раньше, чем я её увидел собственными глазами.

— Обходим слева, — скомандовала она ровным, безжизненным голосом, в котором не было ни капли истерики или страха.

Мы послушно взяли левее, огибая невидимую пасть. Я не стал тратить драгоценное дыхание на глупые вопросы о том, откуда именно она знает про яму. Услышала микроскопический ток холодного воздуха из глубины трещины? Почуяла абсолютную пустоту своим странным, нечеловеческим чутьём? Неважно. Какая к дьяволу разница. Это работало. Это только что спасло мне ногу, рёбра и, в конечном итоге, жизнь. В Песках меньше знаешь о чужих тайнах — крепче спишь. Если тут вообще можно спать.

А потом случилось то, чего я искренне не понимал и до одури боялся.

Между четырнадцатой и пятнадцатой вспышкой, в самой густой, давящей, удушающей гуще темноты, когда я привычно шёл по памяти и не видел ровным счётом ничего, кроме собственных закрытых век, я вдруг чётко *узнал*, что справа от нас, шагах в восьмидесяти, сидит тварь.

Не «вспомнил с прошлой вспышки», потому что на прошлой вспышке её там точно не было. Не «услышал», потому что они двигались абсолютно бесшумно, не тревожа даже пылинки. Я именно *знал* — так же ясно, чётко и неоспоримо, как этой ночью знал, куда именно вбить наконечник копья под навалившимся на меня холодным, безмолвным весом. На один короткий, обжигающий лёгкие вдох темнота справа от меня вдруг перестала быть пустой. Я всем своим телом, каждой клеткой кожи почувствовал в ней тяжёлый, пульсирующий сгусток живой злобы, его точное место, пространство и физический промежуток между ним и мной. Так иногда спиной чувствуешь, что в пустую, тихую комнату бесшумно вошёл человек и сверлит тебя тяжёлым взглядом, хотя ты ещё даже не обернулся.

А потом ослепительным белым огнём вспыхнула зарница — и ровно там, где я *знал*, точно на том самом месте, среди серых камней, горела пара жёлтых, немигающих, полных животной ненависти глаз. Ровно там. До дюйма. До миллиметра.

Зарница с тихим шипением погасла. Чувство ушло, моментально утекло в песок, как ледяная вода сквозь расставленные пальцы, и сколько я ни тянулся за ним своим всполошённым сознанием, поймать больше не мог. Осталась только холодная, противная липкая испарина, покатившаяся вдоль хребта под грязной курткой.

Я ничего не сказал ни Сандре, ни Ариане. Что я им скажу, чёрт возьми? «Эй, девочки, кажется, я мутирую»? Что слепой, битый, одноглазый дурак с переломанными рёбрами в полной, абсолютной темноте на один крошечный вдох вдруг увидел тварь, которую не видит и не слышит даже та девчонка, что способна услышать падение сухой песчинки на дальней каменной гряде? Что во мне вдруг проснулось, завелось что-то чужое, липкое, чему я не знал имени и категорически не хотел его давать? В Песках за любые странности платят дорого и быстро, я это уже слишком хорошо знал по чужим историям. В приюте за такие фокусы с чуйкой избивали ногами и отправляли в холодный карцер, а здесь отправят на корм. Я просто плотнее, до побеления костяшек и судороги в мышцах, сжал древко копья здоровой рукой и упрямо пошёл дальше, изо всех сил делая вид, что ничего не было. Ничего не случилось. Просто показалось. Получалось откровенно скверно. Меня мелко трясло от ужаса перед самим собой.

На двадцать пятой вспышке стало ясно: впереди тоже они. Левая и правая группы хищных точек выровнялись с нами по скорости, бесшумно, как по чёрному маслу, обошли нас далеко по флангам и плавно слились в единый жёлтый заслон в семидесяти шагах строго по ходу движения. Замерли на месте. Ждали.

— Замкнули, — сухо констатировал я, слизывая солёный пот с губ.

— Видела на прошлой вспышке, — так же бесстрастно отозвалась Сандра.

Семьдесят шагов. Меньше прежней сотни. Они уверенно брали поправку на темноту и нашу прогрессирующую слепоту — или просто методично прощупывали нас, наглея с каждой минутой и подбираясь всё ближе к живой, ещё тёплой плоти. Мы стояли, сбившись в один напряжённый комок оголённых нервов и ноющих мышц. Две вспышки. Три. Мы не двигались с места, боясь спровоцировать атаку, они не двигались. Пат. Мёртвая точка в игре.

На четвёртой вспышке правая тройка точек вдруг плавно потекла назад, неохотно разомкнула свой идеальный строй, оставив справа от нас широкий, откровенно заманчивый проход в темноту, и снова застыла чёрными изваяниями с жёлтыми буркалами.

— Открыли вправо, — я облизал потрескавшиеся, сухие губы. Во рту хрустел песок.

— Направляют? — тихо спросила Ариана из-за плеча.

— Может быть. — Я искренне не знал. Три жалкие вспышки наблюдений — это лишь догадка, теория, а не закон выживания. — Идём туда, пока открыто. У нас всё равно выбора нет. Или туда, или на копья.

Мы крайне осторожно двинулись в этот оставленный нам чёрный коридор. Жёлтые точки сверлили нас сбоку своими немигающими взглядами, но не шевелились, пропуская мимо, как охрана пропускает обречённых. А стоило нам только пересечь невидимую линию их строя — они бесшумно и устрашающе синхронно сомкнулись за нашей спиной, как по невидимой команде командира. Кольцо снова стало целым, монолитным и непроницаемым.

Они направляли нас, как опытные пастухи направляют глупое, блеющее стадо на бойню: дают узкий проход, создают спасительную иллюзию выбора, и тут же наглухо замыкают его за спиной, отрезая любой путь к отступлению. Я положил этот факт себе в голову без окончательной формулировки. Проверю ещё пару раз на своей шкуре, прежде чем называть это правилом. В Песках любое правило, самоуверенно выведенное из двух случаев, держит удар очень плохо и обычно стоит идиоту жизни. А я пока помирать не планировал.

Воду нашла Сандра на тридцать восьмой вспышке.

Она резко, с силой остановилась, не говоря ни единого слова, и я сразу всё понял по её пружинистой, уверенной стойке: это не угроза. Никто не собирается прыгать нам на шею или рвать глотку. Просто что-то едва уловимо, на грани восприятия изменилось в её невероятном слухе.

— Слепни. Шесть-семь штук, левее, примерно в двух десятках шагов, — бросила она так обыденно, будто мы гуляли по парку. — Летят иначе.

— Над мокрым песком звук отражается другой, — быстро догадался я, сглотнув сухой, колючий комок. — Правило третье, только наоборот.

— Да.

Я без раздумий свернул левее, ведя нашу слепую цепочку. Рот тут же стянуло мучительным спазмом жажды уже на третьем шаге, стоило только мозгу подумать о влаге. Под ногами рыхлый, сыпучий, как пепел, песок постепенно стал плотнее, почти твёрдым, как застывшая глина. Я с трудом, проклиная всё на свете, опустился на колено, стараясь не тревожить изломанный бок, вонзил здоровую правую руку поглубже в черноту почвы, копнул — песок тяжело поддался и стал хорошо держать форму ямки. На глубине локтя скрюченные, стёртые пальцы нащупали восхитительно мокрое, ледяное песчаное месиво.

— Есть.

Копать пришлось одной рукой, скрючившись, как урод. Рёбра категорически отказывались давать мне согнуться нормально: на вдохе песок ещё как-то поддавался моим усилиям, но на выдохе весь правый бок скручивало такой простреливающей болью, что у меня темнело в глазах, и я на долгие секунды застывал с рукой по локоть в песчаной воронке, пытаясь просто не закричать. Зубами я вытащил из кармана грязный, провонявший застарелым потом жгут-портянку, разжал челюсти и запустил тряпку на самое дно ямы. Сандра молча, на ощупь, держала открытую флягу. Ариана стояла рядом тёмным силуэтом, охраняя нас от желтоглазых, и не проронила ни звука.

Я с натугой тянул жгут наверх — он шёл приятно тяжёлый, набрякший долгожданной, грязной ледяной влагой, — и аккуратно, стараясь не пролить ни капли, выжимал его прямо в узкую горловину фляги. Когда набралось достаточно, Сандра получила свои законные четыре глотка во флягу. Потом она так же невозмутимо выжала мокрый, грязный жгут себе прямо в рот, даже не поморщившись от мерзкого привкуса соли, железа и песка, и молча передала его Ариане.

Та пила абсолютно так же, без всяких аристократических церемоний и брезгливых замашек: просто запрокинуть голову, крепко сжать грязную ткань над пересохшими губами, поймать стекающую воду и опустить руку. По одному крошечному глотку за раз, не больше, чтобы стянутый, голодный желудок тут же не вывернуло наизнанку спазмом.

— Три глотка каждому, — подвёл я строгий итог, выжимая остатки себе в рот. Вода отвратительно отдавала ржавчиной, затхлостью и смертью, но вкуснее я в своей жизни ничего не пил. — Четыре ушло во флягу. Двенадцать на троих. Хватит.

— Хватит на привал, — спокойно и буднично сказала Сандра, до упора закручивая металлическую крышку.

Мы торопливо засыпали раскоп обратно вычерпанным влажным песком, тщательно утрамбовали тяжёлыми ботинками, разровняли поверхность. Чем меньше явных следов мы оставим в пустоши, тем медленнее и хуже читается наш путь для тех, кто терпеливо и неумолимо идёт сзади. Оставлять мусор и ямы в Песках — дурной тон. За него расплачиваются кровью.

Место для короткого привала, как и всегда, нашла Сандра — по едва уловимому отражённому звуку ветра от низкого каменного выхода из песка. Полноценным, надёжным укрытием этот жалкий огрызок скалы назвал бы только очень вежливый и очень отчаявшийся человек, но к нему хотя бы можно было плотно прижаться беззащитной спиной. А свою спину в открытых Песках я ценил куда больше, чем изысканная Ариана ценила манеры.

Мы тяжело, со стонами рухнули на остывающий песок, вытянувшись в ряд, как трупы в морге. Ариану положили в середину — самое безопасное место для той, кто носит внутри себя вожделенный свет. Жёлтые точки послушно уселись правильным полукругом впереди нас, открытым концом строго туда, откуда мы пришли. Двадцать шагов. Сотню шагов безопасной дистанции они сломали окончательно. Осмелели, твари.

— Как поднять его снова? — тихим шёпотом спросила Ариана в кромешную темноту. — Если нужно будет очень быстро. Если они прыгнут.

— Сама знаешь. Никто кроме тебя не знает.

— Знаю. Но первый раз сама я погасила его только сегодня. Тот костёр, с котловиной, разгорался сам, по инерции. А этот я задушила своими собственными руками. Разница огромная. Я боюсь, что заодно задушила в себе наглухо что-то важное.

— Проверь, поднимется ли. Сию секунду. Не думай, делай.

Послышался лёгкий шорох ткани. Она неуверенно подняла невидимые ладони на уровень живота — и между её пальцами робко, с огромным усилием загорелся тусклый, но потрясающе тёплый, живой свет, выхватывая из мрака два шага серого песка.

Точки отпрянули разом, синхронно и абсолютно беззвучно, откатившись на пять-шесть шагов назад во тьму. Они прекрасно помнили, откуда исходит обжигающая их слепые глаза сила, и до одури боялись даже такого жалкого, едва живого огонька. Свет для них был как кислота.

— Есть, — прошептала Ариана с явным, дрожащим от напряжения облегчением.

— Гаси, не трать силы. Не время. — Темнота с готовностью хлынула обратно, проглотив нас.

Первый осознанно поднятый и осознанно погашенный ею огонь был чертовски важен для нас всех. Я не сказал ни единого слова похвалы — она и так всё прекрасно понимала. У неё в голове с сухим, отчётливым щелчком провернулся невидимый внутренний счётчик, работающий теперь в обе стороны: поднять, удержать, погасить, снова поднять. Появился настоящий, осознанный контроль, а не слепая животная истерика. Видимая, осязаемая ступень мастерства — у неё своя, понятная и светлая.

У меня, похоже, была своя — та страшная, тёмная ступень, от которой давящим, могильным холодом стыла спина и которую я никому в здравом уме не собирался показывать.

Мы поговорили в темноте — предельно скупо, только по делу, экономя влагу во рту. Про далёкие, еле заметные молнии, до которых ещё не пройдена и половина мучительного пути. Про жёлоб — старую, полуразрушенную дорогу носильщиков, которую Ариана каким-то чудом разглядела из узкого окна своей башни во вторую ночь. Про то, *что именно* несли по этому жёлобу те самые обречённые носильщики, я не дал ей договорить — мы и так всё прекрасно знали из жутких сказок. И вдруг Сандра, которая почти никогда в жизни не говорила о своём пропавшем брате без крайней, режущей нужды, ровным, ничего не выражающим голосом сказала в темноту:

— Мой брат прошёл Пески. Дошёл до жёлоба. Говорил мне потом, когда вернулся: вдоль него идти можно, только ни в коем случае не по самому камню. Там смерть.

— Он вышел отсюда живым? — тихо спросила Ариана.

— Вышел. А потом погиб в других вратах. Давно. Глупо.

Ариана не стала выдавливать из себя фальшивое, светское «мне очень жаль». Она просто приняла эту смерть как жестокую, но обыденную данность этого мира. Здесь никого не жаль, здесь все мертвы, просто некоторые ещё ходят. Потом так же тихо, по-деловому:

— Записи или карты он оставил?

— В моей голове. Я всё помню дословно. Каждое слово, каждый поворот.

Это мне искренне понравилось. Спросила про полезное для выживания знание, а не развела липкие, никому не нужные сопли утешения, которые Сандре сейчас нужны были как рыбе зонтик. Слезливые истерики оставим для лоденских салонов.

— Смены, — хрипло скомандовал я, обрывая лирику. — Сандра первая, двадцать вспышек. Потом она будит меня. Ариана спит всё это время, не просыпаясь.

— А я подменю после вас, — подала голос Ариана.

— Нет. Ты несла этот проклятый огонь на себе несколько дней подряд, сжигая собственные нервы и плоть, пока мы прятались. Твоя очередь отключаться полностью. Спи.

— Хорошо, — просто сказала она. Без глупых обид, без неуместных попыток доказать свою полезность отряду. Просто принятое безоговорочное условие выживания.

Сандра разбудила меня жёстким, профессиональным толчком в плечо, от которого клацнули зубы.

— Тихо, — шепнула она мне прямо в ухо, обдав тёплым дыханием. — Сидят. Всё так же, семь штук. Дистанцию пока держат.

— Принял. Ложись.

Она без лишних движений опустилась на холодный песок, и через несколько медленных, размерных вдохов её дыхание стало ровным, тяжёлым и глубоким. Уснула мгновенно, как вымотанный солдат в окопе. Я со сдавленным стоном сел, прижавшись спиной к шершавому, отдающему последние остатки тепла камню, положил древко копья на колени и стал жадно слушать темноту, отсчитывая редкие, режущие глаз вспышки зарниц.

Рёбра ныли привычно, монотонно, как старый, неоплатный долг. Ариана дышала совсем рядом, слева, глубоко и ровно, её тонкая рука инстинктивно лежала на животе — ровно там, где недавно пульсировал созданный ею тёплый, спасительный свет.

Первый наш полноценный привал на троих отличался от привала на двоих куда сильнее, чем мне хотелось бы признать вслух. Слишком много чужого, слабого дыхания в густой темноте. Больше уязвимых, мягких мест, которые надо постоянно слушать, оберегать и закрывать собой. И — это я признавал с особенно гадким, кислым чувством в животе — больше дел, которые не сорвутся в пропасть, если за ними, кроме меня, смотрят ещё двое. Возникало опасное, расслабляющее искушение довериться. Сбросить груз.

Приют годами вбивал в нас совершенно другое: иди только своим путём, думай только своей дурной головой, не делись последним куском, не доверяй никому ни на ломаный грош, потому что предадут. Восемь кровавых, выматывающих душу дней в Песках только железно подтвердили эту жестокую науку.

А потом сначала один человек её слегка сломал, теперь вот второй. Я ловил себя на том, что вслушиваюсь в их два ровных дыхания внимательнее, чем в своё собственное, и злился на это, как на непростительную слабость. Сентиментальность — кратчайший путь в желудок твари.

Четвёртое правило выживания на ночном дежурстве работало у меня само, на чистом спинном мозге, без участия разума: каждый шорох, каждый звук в абсолютной пустоте я оценивал одним-единственным строгим критерием — есть перед ним живой человеческий вдох или нет. Слепни монотонно и мерзко гудят вдалеке — вдоха нет, значит, просто твари. Ветер сухо шуршит песком по камню — вдоха нет, значит, просто песок. Ариана вздохнула — есть, мягкий, ровный вдох спящей, уставшей женщины. Сандра — есть, чуть короче, чуть глубже, её собственный, неповторимый фонетический отпечаток.

Мёртвые вещи не дышат, чтобы говорить. Им просто не нужны лёгкие. Это был мой спасительный якорь в нарастающем безумии.

На третьей вспышке моего дежурства Ариана глухо, неразборчиво пробормотала во сне какое-то одно смазанное слово. Мой рефлекс мгновенно отметил: короткий, чистый вдох перед словом, воздух шумно прошёл через нос. Живая. Норма. Опасности нет.

На шестой вспышке Сандра тяжело, с кряхтением перевернулась на другой бок, устраиваясь поудобнее на жёстком, неудобном камне. Потом успокоилась. А потом тихо, на ровном, абсолютно спокойном дыхании, сказала:

— Здесь.

Короткое, рубленое «здесь». И отчётливый вдох перед ним — чуть глубже обычного, с лёгким, узнаваемым присвистом через нос.

Это слово появилось у нас в обиходе совсем недавно, после той проклятой ямы, когда Ариана в темноте потеряла мой ремень. Если кто-то из нас сбивался в слепоте и терялся, другой просто говорил «здесь» — и все знали, что живой человек рядом, можно смело идти на голос во тьме. Вдох перед этим словом у Сандры всегда шёл сам собой, она его никак не направляла, чистая физиология. Моё четвёртое правило моментально отметило совпадение и успокоилось. Свои. Спят. Я даже кивнул в темноту: слышу, мол, всё хорошо.

А потом меня от макушки до пят прошиб ледяной, липкий, парализующий пот.

Она не говорила этого. Она спала. Глубоким, ровным, тяжёлым сном измотанного до предела человека. Её грудь поднималась ритмично, без всяких слов. Я слышал это.

Я замер, сжавшись в комок, боясь даже шевельнуться, боясь вдохнуть. Белым, режущим пламенем вспыхнула зарница. Семь жёлтых точек так же невозмутимо сидели в своих двадцати шагах, не мигая. Сандра лежала рядом со мной, её плечо мирно вздымалось во сне. Ариана спала с другой стороны. Обе дышали ровно, без сбоев. Никто из них не просыпался, никто не открывал рта.

— Здесь.

Второй раз. Из темноты. Немного левее жёлтых точек. Тот же идеально скопированный, сухой голос Сандры. Та же высота, тот же тембр. Тот же глубокий, совершенно живой вдох перед коротким словом.

*Тот же живой вдох.*

Я сидел, намертво, до хруста в суставах вцепившись сведёнными судорогой пальцами в древко копья, не смея даже сглотнуть накопившуюся, вязкую слюну. Моё святое, непоколебимое четвёртое правило всегда говорило: живой голос дышит перед звуком, мёртвый — нет.

Этот голос из тьмы дышал. Идеальным, безупречно живым, стопроцентно человеческим вдохом. Значит, правило было целым, логичным и непогрешимым.

Просто оно больше не работало.

— Здесь.

Третий раз. Снова чуть левее. Тварь во мраке медленно, издевательски, с наслаждением смещалась, продолжая свой чудовищный спектакль. Сандра спала. Ариана спала. Семь пар жёлтых глаз ровно и холодно горели на своей дистанции, ни одна не шевельнулась.

Они слушали нас весь этот долгий, мучительный отход. Слушали Сандру, когда она ставила это слово как спасительный маяк. Слушали её предречевой вдох — раз, два, три — и намертво, математически точно запомнили его. Они разобрали этот жалкий человеческий вдох на части, как безумные часовщики-вивисекторы разбирают чужие, непонятные им часы. И собрали заново, чтобы использовать против нас.

Я-то, идиот, всё это время наивно думал, что мы у них что-то отняли этой ночью. Одного бойца из семи. Думал, что мы умнее, хитрее, человечнее.

А они за эту же короткую ночь отняли у нас единственное правило, которое два дня надёжно держало нас живыми.

Они выучили вдох.

— Здесь, — сказала темнота голосом Сандры. И вдохнула перед словом.

Сандра спала у моего колена. Её настоящий вдох я слышал отдельно — короче, чуть с присвистом, своё, живое. Тепло её острого плеча грело мне бедро через грубую ткань штанов, и это тепло было единственным, что вообще оставалось от нормального мира в этом чёртовом месте. А то, чужое «здесь», пришло слева, шагов с тридцати, оттуда, где не лежал никто. Оттуда, где дышала только бескрайняя степь области, полная чёрного песка и терпеливой смерти.

Два «здесь» в одну ночь, одним голосом. Первое, настоящее, спало у моего колена, свернувшись клубком на остывающем камне, и видело свои слепые сны. Второе сидело в темноте, за невидимой чертой нашего скудного привала, и дышало чужим разорванным горлом. Идеальная кража. Я бы даже оценил изящество работы, если бы это не означало, что нас сейчас будут жрать.

Рот у меня пересох до состояния старой жести. Язык казался куском сухой кожи, скребущим по нёбу. Я перевёл копьё из-под локтя в левую руку, медленно, по волоску, чтобы древко не скрипнуло о куртку, без единого лишнего звука. В сломанных рёбрах тут же кольнуло белым и острым, дыхание перехватило. Трещина в кости очень не любила, когда я напрягаюсь, а я весь подобрался — сжался в тугую пружину перед рывком. Рывком, которого не будет, потому что в этой слепой темноте прыгать некуда, а нападать не на кого.

Правило четвёртое — «доверяй оклику» — только что сдохло в конвульсиях. Очень вежливо и тихо. В моё дежурство, у моего собственного колена, родным голосом моей напарницы. Великолепно. Просто великолепно. Области всегда умели находить новые способы доказать тебе, что ты полный кретин, но сегодня ночью они превзошли сами себя.

Я растолкал Сандру. Не окликнул, не дёрнул — дважды сжал ей плечо, жёстко, до синяка. Нашим, старым приютским сигналом, который означал: «проснись, молчи и жди удара». Она проснулась сразу и абсолютно беззвучно. У слепых сон тоньше, чем у нас, зрячих дураков, они не тратят время на то, чтобы проморгаться. Её ладонь, сухая и холодная, безошибочно нашла в темноте моё запястье, легла на жилу. Тонкие пальцы сжались мёртвой хваткой.

— Не ты сейчас сказала «здесь», — выдохнул я ей прямо в ухо, едва шевеля губами. Сухой воздух царапал горло на каждом слове, как наждачная бумага. — Левее. Тридцать шагов. Там кто-то сидит.

Она перестала дышать. Просто обрубила вдох на половине. Слушала степь. Я тоже слушал, но для меня там была только сплошная тяжёлая вата мрака, изредка прошиваемая сухим, мёртвым ветром. Этот ветер нёс с собой мелкую колкую пыль, которая забивалась в нос и резала глаза.

— Я молчала, — сказала она ровно, не дрогнув ни одной жилкой на лице. Её шёпот был как шелест осыпающегося песка. — Марк, я спала и молчала. Это не я.

— Знаю. — Я и правда знал. Её кровь билась ровно под моими пальцами, моё колено чувствовало её тепло. Хуже было то, что знал и тот, кто звал из темноты. Тот, кто сидел там и ждал, пока мы купимся на приманку. — Оно дышит, Сандра. Оно, чтоб его, вдыхает перед словом. Выдаёт твоё «здесь», с твоим точным вдохом. До последней ноты твоим.

Долгая, вязкая пауза. Темнота словно навалилась на плечи каменной плитой, выдавливая остатки воздуха из лёгких. В этом мраке я не видел её лица, и, честно говоря, хорошо, что не видел. Мне вполне хватало того, как каменно напряглась её спина под курткой, как окаменели её плечи.

— Они слушали меня весь отход, — сказала она наконец. Без слёз, без оправданий, просто взвешивая то, что мы поняли, на невидимых весах. Голос сухой, пустой, словно выжженный изнутри. — Я ставила это слово. С вдохом. Каждый раз, когда мы шли через туман и теряли друг друга. Чтобы вы знали, что я иду, что живая. Я их и научила. Сама отдала.

— Ты дала им слово. И только. — Винить тут было совершенно некого, а она уже начала грызть себя изнутри, я слышал это по едва уловимому надрыву в её дыхании. — Брось. Они и так берут всё, что не прибито гвоздями. Молчала бы — взяли бы что другое. Твой шаг. Твой кашель. Лязг пряжки. В этом месте утаить ничего нельзя, оно вытягивает из тебя жизнь по капле.

Я осторожно потянулся свободной рукой вправо, нащупал в темноте плечо Арианы и тронул дважды. Она проснулась иначе — с коротким, жадным вдохом испуганного человека. Живым вдохом. И мне на жалкую долю удара сердца полегчало от одного этого звука, от того, что рядом со мной дышит живой человек, хотя я только что на собственной шкуре выучил, какую смертельную цену этот звук имеет в Песках. Пальцы Арианы сразу метнулись к груди, легли на узелок её куртки, туда, где она прятала свой огонь. Не зажгла свет. Значит, соображала. Паника отменяется, работаем с тем дерьмом, которое нам сдали.

— Сколько их? — спросил я Сандру, касаясь её локтя. — По воздуху. По песку.

Очередная пауза. Она считала. Слепая девчонка сидела на промёрзлой земле, слушала великую пустоту, которая готовилась нас сожрать, и хладнокровно разбирала эту пустоту по частям.

— Восемь, — сказала Ариана раньше Сандры. У светоносной из старых домов чутьё работало иначе, она ловила то, что не улавливал слух слепой, чувствуя их присутствие как липкую паутину на лице. — Было семь вечером, когда мы встали на привал. Одна новая, справа. Пришла совсем недавно.

Восемь. Я мысленно выругался, длинно, забористо и грязно. За ночь, пока мы спали по очереди, пока берегли жалкие крохи тепла и прятали лица от ледяного ветра, степь привела к нам ещё одну тварь. Привела на наши обронённые голоса, на звон стали о камень, на запах пота, застарелой крови и свежего страха. На сладкий запах живого мяса. Они не спешили. Они вообще никогда не спешат, им некуда опаздывать, в их распоряжении вся вечность этой области. Сели вокруг ровным плотным кольцом, дождались, пока мы окончательно вымотаемся, и тихо прибавили к этому кольцу оцепления ещё пару жёлтых глаз.

— Здесь, — снова сказала темнота. Опять слева, но на этот раз гораздо ближе. Шагов двадцать. Голос Сандры звучал пугающе безупречно, в нём была та же самая глухая усталость, что и у настоящей Сандры.

И, выдержав паузу — такую же, какую делали мы сами там, в долине, — степь добавила другим, более низким голосом:

— Иду.

Я дёрнулся так, что треснувшие рёбра едва не пробили мне лёгкое изнутри. Боль полыхнула белыми слепящими искрами. Это был мой собственный голос. Моё хриплое, севшее от жажды, злое «иду» — то самое, которым я покорно отзывался Сандре в кромешной темноте на её зов. Наша старая надёжная связка: она зовёт вслепую, щупая дорогу, я отвечаю, подтверждая, что не отстал, оба знают, что живы, и мы шагаем дальше во мрак. Степь подобрала и его тоже. Слизала с чёрного песка, как драгоценную пролитую воду.

Теперь у этой чёртовой пустоты была вся наша перекличка от начала и до конца, обе половины, и его, и её. Твари могли разыграть нас перед нами же — сколько угодно раз, до полного сумасшествия, любым из двух голосов, с паузами ровно там, где мы сами их ставили. Идеальное кукольное представление. Жаль, зрителей вот-вот сожрут.

— Это ты говорил, — сказала Ариана. Утвердительно. От её шёпота веяло холодом склепа.

— Я. Сегодня ночью. Когда мы спускались в котловину и чёртов ветер глушил шаги.

— Больше не говори. Ничего.

— Поздно. — Я вглядывался в непроницаемую темноту, туда, где вспыхивали и гасли, как болотные гнилушки, тусклые жёлтые точки. Без спешки. Без суеты. — Они уже всё взяли. Берут всё, что мы скажем вслух, любую брошенную кость. Сказал один раз — и оно вернётся к тебе из темноты их зубастой пастью. Мы их сами кормим. Каждым словом. Каждым вдохом.

Я сжал свободную ладонь, покоящуюся на земле, и услышал, как под кожей неприятно хрустнули острые крупинки чёрного песка. Глухая, бессильная злость поднималась от живота к пересохшему горлу, горячая, вязкая и абсолютно бесполезная.

И тут мы упёрлись в глухую стену. Вдох уже не был паролем: они выучили вдох, украли его. Слово тоже пропало: «здесь» и «иду» стали общим достоянием, их уже нельзя было использовать, чтобы позвать своих. Голос вообще не годился как примета. Они носили наши голоса легко и свободно, как мы носим чужие куртки с чужого плеча. Чем теперь, в этом мраке, отличить живого напарника от пустого места, которое говорит твоим хрипом, дышит твоим надорванным лёгким и зовёт тебя словом, которое ты сам имел глупость обронить час назад?

Я начал лихорадочно перебирать в уме всё, что мы успели про них понять. Только то, что я видел сам. Держат дистанцию ровно, как по натянутой верёвке. Помнят до дюйма, докуда бьёт живой свет Арианы, и не суются за эту грань, предпочитая сидеть во мраке. Ждут куда терпеливее нас — у них впереди целая вечность безвременья, а у нас только пересохшие наполовину фляги и пара дней до того, как ноги окончательно откажут. Носят чужие голоса — слово в слово, с той же болью, с той же слабой надеждой.

Стоп. Слово в слово.

В голове что-то звонко щёлкнуло. Они носят то, что слышали. Только то, что слышали своими ушами, и только целиком, целым куском. Тот голос-ловушка в целине, на который мы едва не купились днём, кричал «здесь люди» одной и той же надтреснутой интонацией, ломаясь на одном и том же слоге. Он кричал так потому, что вырвал этот предсмертный вопль однажды у кого-то живого, аристократа или простолюдина, и с тех пор повторял его по кругу, как сломанную музыкальную шкатулку, ничего не прибавив и не убавив. Они не сочиняли. Они не отвечали на прямые вопросы. Они не составляли новые речи. Мёртвая вещь не скажет того, чего при ней никогда не говорили. У неё нет ума, чтобы связать слова воедино. Только эхо. Глупое, жадное, звериное эхо.

Я решил проверить эту догадку. Эта проверка стоила мне ещё одного слова, ещё одного куска моей личной жизни, отданного на съедение степи, но платить было нужно. В областях за любое знание платят плотью или душой, и лучше расплатиться словом, чем кишками на песке.

— Лоден, — сказал я негромко в темноту перед собой. Просто одно короткое слово.

Имя моего приюта. Слово, которого здесь, на чёрном песке, не звучало ни единого разу — ни от меня, ни от Сандры, вообще никогда за всю долгую дорогу от самых врат. Сказал — и стал считать нечастые сполохи бледных зарниц над мёртвым горизонтом.

Одна вспышка. Вторая. Степь его не вернула. Ни на третьей зарнице, ни на седьмой. «Здесь» приходило исправно, раз за разом, упрямо стучась в уши, издеваясь. «Иду» отзывалось следом — наше, вчерашнее, уже выученное до тошнотворного блеска. А свежее, новое слово ухнуло в темноту, как тяжёлый камень в чёрную стоячую воду, и легло там на дно. Они его взяли — я это чувствовал кожей, знал точно по тому, как качнулись жёлтые глаза во мраке, как замерли их хищные тени. Но вернуть это слово прямо сейчас они не могли: им требовалось время, чтобы переварить его, чтобы их мёртвые глотки научились складывать этот новый звук. «Здесь» они взяли днём, отдали нам только ночью. Мой «Лоден» они отдадут завтра.

Где-то за моей спиной, в бездонной темноте, лежал теперь мой приют. Я подарил им его. Место, где я вырос, ел пустую баланду, дрался до кровавых соплей за кусок дырявого одеяла. Название, которое я ненавидел всем нутром, с его вечным запахом гнилой капусты, мокрой овечьей шерсти и едкого щелока, с его ледяными каменными полами по утрам, от которых ломило ступни. Место, которое всё равно было моим, потому что ничего другого у меня в этой жизни не было.

Нам, сиротам, не давали фамилий. Сирота с фамилией — это всегда чья-то претензия на наследство, на чью-то память, на кусок земли в реальности. Нам давали только имя приюта в качестве довеска к кличке, чтобы отличать одного нищего Марка от другого такого же. Лоден — дом паршивый, так себе старт для карьеры сновидца, ублюдочное место, зато своё собственное. И завтра это имя произнесёт пустое зубастое место, сидящее в темноте, и, скорее всего, моим же хриплым, простуженным голосом.

Я скормил этим тварям единственное своё имя. Отдал кусок своего прошлого за тактику. Сделка стоила того, несомненно, но во рту после этого остался едкий привкус старой ржавой жести и чего-то такого горького, от чего хотелось выть на эти бледные мёртвые звёзды.

Я непроизвольно провёл языком по треснувшей нижней губе и сразу пожалел об этом: на губе оказалась соль, скрипучий песок и свежая, запекшаяся коркой кровь. Отличная плата за умную проверку. В самом Лодене за такую дерьмовую сделку с неизвестным мне бы ещё и по затылку тяжёлой палкой добавили надзиратели, чтобы в следующий раз думалось быстрее.

— Зачем ты это сделал? — тяжело спросила Ариана за спиной. Голос у неё всё-таки дрогнул, совсем чуть-чуть, на одном слове, но в этой мёртвой тишине это прозвучало как выстрел в упор. — Ты же сам минуту назад сказал. Каждое слово отдаём. Мы их кормим. Зачем ты дал им ещё?

— Чтобы знать наверняка. Теперь я знаю. — Во рту было сухо и горько, язык неповоротливо ворочался, как деревянный кляп. — Они берут всё. Но возвращают не сразу. Им нужно переварить, привыкнуть к форме звука, обкатать его на клыках. И главное — они не умеют сказать того, чего ещё не взяли. Они не могут придумать ответ, Ариана. У них нет мозгов для беседы. Они просто зеркало.

Я повернул голову туда, где невидимо дышала Сандра, сливаясь с темнотой.

— А теперь слушайте меня внимательно. Обе молчите. Слова больше не роняем на землю. Что бы оно там ни говорило нашими голосами из темноты. Хоть плакать будет, хоть умолять, хоть звать на помощь. Молчите и не отвечайте. Если кто-то зовёт и вы не видите кто — это не я.

Зарница мигнула где-то далеко за невидимым горизонтом и погасла. На короткую, рваную щель времени мир стал резким, безжалостно чёрно-белым: чёрный как сажа песок, серые глубокие тени в ямах, восемь жёлтых точек по идеальной дуге, словно выверенных циркулем, и снова ничего. Слепота сомкнулась.

— Здесь, — опять позвало слева голосом Сандры, с её характерным выдохом перед первой буквой. — Иду, — покорно отозвалось дальше моим, хриплым, злым и уверенным.

Они играли с нами в кошки-мышки. Ловили нас в темноте на наживку из нас самих, забрасывали удочки двумя нашими родными голосами, и могли так развлекаться хоть до конца времён. Но ни одна из тварей не сказала ничего нового. Ни одна не ответила на мой «Лоден». Степь умела звать только тем, что подслушала, и была совершенно бессильна произнести то, чего не слышала.

— Поняла, — беззвучно выдохнула Сандра, её губы едва коснулись моего плеча в темноте. Она всегда понимала суть вещей с полуслова. Ей не нужно было разжёвывать тактику. — Живой ответит на новое слово. Мёртвое — только повторит старое, заученное.

— Правило пятое. Свежее, только из печи, горячее. — Голос у меня окончательно сел от сухости, превратившись в сиплый шёпот. — Мёртвое носит только старое. Хочешь узнать, кто перед тобой, живой напарник или тварь — спроси о новом. То, чего точно не было вчера.

— Михель бы обязательно запомнил это правило, — тихо сказала Сандра, и в её шёпоте скользнула бледная тень улыбки. Ироничной, горькой улыбки выжившего. — Такие короткие штуки очень удобно держать в голове, когда бежишь, чтобы не сойти с ума.

— Да. Только за это удобство мы опять заплатили драгоценным сном. Третий раз за двое суток мы не спим.

— Они все дорогие, твои правила, Марк. Дешёвых тут не выдают, не та лавка. — Она нашла в темноте мою свободную левую руку, стиснула её ледяными, мозолистыми пальцами. Хватка у неё была железная, крепкая, уверенная. — Зато они пока работают. И мы пока дышим.

Ждать спасительного рассвета не было ни малейшего смысла: в этой области вообще не светает. Здесь всегда царит ночь, всегда под ногами скрипит чёрный песок, и всегда кто-то голодный дышит тебе в затылок. И пересидеть их на месте мы тоже не могли — они умели ждать гораздо дольше, чем у нас держалась вода в помятых походных флягах.

Я отстегнул флягу от ремня. Металл глухо звякнул, но теперь это уже не имело значения, мы и так светились для них, как фонари на площади. Вес фляги совершенно не радовал. Я отмерил по два глотка перед выходом — каждому. Строго по два. Первый глоток — чтобы смочить потрескавшееся горло, смыть песок с зубов, просто чтобы снова иметь возможность глотать. Второй глоток — чтобы проглотить и дать телу обманчивое чувство влаги, пустить каплю жизни по пересохшим жилам. Норма была четыре глотка. Норма была тогда, когда фляга была полнее, и когда мы ещё наивно надеялись найти выход к вратам быстро и без потерь. Шесть жалких глотков осталось на троих после этого роскошного завтрака смертников. Шесть глотков тёплой, отдающей ржавым железом воды и девять пар жёлтых глаз вокруг — вот и вся наша убогая арифметика на это бесконечное «утро». Больше считать было нечего.

Девятой в этой стае стала та самая тварь, что пришла на третьей вспышке зарницы. И вела она себя совершенно иначе. Держалась отдельно от ровного, дисциплинированного строя, словно изгой или молодой щенок, которому не терпится вцепиться в горло.

Восемь старых тварей сидели по дуге идеально ровно, выдерживая свою сотню шагов, и не лезли ближе, словно привязанные невидимыми прочными нитями к колышкам. Девятая же постоянно подавалась вперёд, нарушая границу. На каждой новой короткой вспышке я ловил её тёмный силуэт отдельно от прочих. Она стояла шагах в семидесяти, нагло ломая линейку, и глаз не прикрывала. Остальные гасили свои жёлтые точки по очереди, умно, с расчётом, чтобы сбить мне счёт и заставить нервничать; эта горела в открытую, двумя немигающими жёлтыми фонарями, и держала их нацеленными прямо на нас, как стволы ружей.

Голодная, прикинул я, вытирая мокрые губы тыльной стороной грязной ладони. Молодая и дурная. Пришла на чужой зов последней, к самому шапочному разбору, когда мясо уже поделено, и теперь боялась, что старшие сожрут всё сладкое, а ей не достанется ничего, кроме сухих берцовых костей и кусков рваной куртки.

И мне это поведение не понравилось больше всего остального. Терпеливого врага я за эти бесконечные два дня уже выучил наизусть. Я знал его размеренный ритм. Знал, как он ставит бесшумные лапы, как ждёт, как трусливо отступает от живого света, соблюдая свои жуткие законы. А вот молодого, голодного врага я не знал. Голод ломает все правила, даже звериные. Голод заставляет совершать смертельные ошибки, прыгать раньше времени на верную смерть. И если она не выдержит и прыгнет, остальные восемь не останутся сидеть на месте зрителями. Они рванут за ней следом из первобытного стадного инстинкта, чтобы не упустить свою долю. И тогда нас просто сметут, растопчут в кровавую кашу.

— Дальше будет камень, — вдруг сказала Сандра на ходу. Она шла первой, чуть впереди моего правого плеча, её рука привычно и легко лежала на моём локте. — Слышу. Шаг по-другому отдаёт. Глуше и твёрже. Каменная гряда впереди. Воздух меняется, Марк, он бьётся о скалу.

— Далеко? — Я перехватил копьё поудобнее, пальцы свело болезненной судорогой от вечного напряжения.

— Не знаю. Близко. Шагов двести, может, все триста. — Короткая пауза, она вслушивалась в эхо от наших шагов, отражающееся от невидимой преграды, читая мир кожей. — Идёт под уклон вниз, потом резко забирает вверх. Каменная волна, Марк. Сплошной массив.

Камень — это хорошо и плохо одновременно. Камень — это долгожданная возможность прижаться спиной к надёжной стене, чтобы не получить клыки в затылок. На нём они не смогут легко выкопать яму под нашими ногами, на нём не остаётся видимых следов. И, может быть, там, на грубом, неровном камне скалы, они собьются с той своей идеально выверенной линейки, по которой привыкли кружить по ровному песку. Я прикинул этот расклад в долю короткого вдоха. Иначе оставалось торчать на песке в открытом поле и быть порванными на куски, когда у девятой окончательно сорвёт тормоза и она кинется. Выбирать не приходилось.

— Идём к нему, — сказал я, стараясь говорить так тихо, чтобы слышали только свои девчонки, одними губами. — Ускоряемся. Скоро будем там. Не растягиваться, держать строй плотно, плечо к плечу.

Но дуга во мраке всё равно это услышала. Они уловили не сами слова, разумеется, а само наше внезапное движение: сменился ритм ходьбы, мы прибавили шаг, песок под сапогами захрустел чаще и резче, и они мгновенно, как единая текучая волна, прибавили следом. Левые твари забрали фланг значительно быстрее, правые потекли в обход, на угол, грамотно беря нас в широкие, неотвратимые клещи. Я видел это сотни раз в собачьих стаях на пустырях за приютом, когда они загоняли крыс или слабых, хромых щенков. Они всегда так делали перед тем, как замкнуть смертельное кольцо спереди и сесть глухим заслоном на твоей дороге. Загнать добычу, отрезать путь и остановить, чтобы потом рвать жилы. Только теперь наша дорога вела к спасительной скалистой гряде, и я очень, очень не хотел, чтобы этот живой зубастый заслон лёг между нами и крутым подъёмом на камень.

Вышла гонка. Простая, тупая, звериная гонка на выживание, как в те самые паршивые дни в Лодене, когда злые старшие гнали нас по тёмным коридорам: кто первый добежит до спасительной стенки и прижмётся к ней спиной, того не зажмут в углу и не забьют до крови ради глупой забавы. Мы изо всех сил рвались к гряде, стирая ноги в кровь. Они бесшумно текли наперерез чёрными, текучими тенями, скользя над песком, чтобы встать живым забором раньше, чем мы коснёмся первого камня.

— Темп! — скомандовал я сквозь стиснутые зубы. — Держим! Сандра ведёт, я держу её за плечо, Ариана меня за ремень. Не отставать! Сандра, сколько до подъёма? Не ври только ради успокоения.

— Шагов сто. — Она прибавила скорость, насколько вообще смела бежать абсолютно слепая по незнакомой, изобилующей скрытыми ямами мёртвой земле. Её дыхание участилось, переходя в свист, грудь тяжело вздымалась. — Может, меньше. Земля уже уходит круто вниз.

Сто шагов. Это много. В темноте — это чудовищно много. Левая тройка тварей шла уже почти вровень с нами, параллельным курсом по флангу, и двигалась заметно быстрее, без усилий пожирая расстояние. Я отчаянно считал их глаза на каждой короткой вспышке бледной зарницы — девять, девять, никуда не делись, все в сборе — и держал это проклятое число в уме одним только отчаянным усилием воли. Вторая ночь без нормального сна жадно выедала мозг изнутри, превращая мысли в вязкий кисель, и цифры так и норовили разъехаться, расплыться под мысленной рукой, ускользнуть. Одно неверное движение, один мелкий сбой в счёте — и мы ляжем здесь навсегда, став просто ещё тремя новыми голосами в их жуткой коллекции.

— Камень! — крикнула Сандра. Её нога предательски скользнула на краю, комья песка полетели вниз. — Под уклон пошло. Марк, осторожно!

Мы буквально кубарем покатились вниз по длинной, крутой осыпи. Чёрный скрипучий песок поехал под пятками, как тяжёлая вода, увлекая нас за собой в провал. Моё верное копьё цеплялось древком за ноги, отчаянно мешая бежать, путая шаг. В сломанных рёбрах взрывалась белая искра ослепительной боли на каждом неровном, косом шаге вниз, я закусывал губу до солоноватой крови, чтобы не заорать в голос и не сбить дыхание. Я держал Сандру за плечо мёртвой, стальной хваткой, направляя её вес; Ариана держалась за мой поясной ремень сзади, и я физически чувствовал спиной, как третья отстаёт на полшага от усталости — её вес постоянно тянул меня назад, ремень больно врезался в живот, лишая воздуха.

Бежать вот так — втроём, скованными одной цепью животного страха, в абсолютной темноте, на ощупь — это не бежать. Это значит постоянно, бесконтрольно падать в одну сторону и чудом, в последний миг успевать переставить непослушные ноги под падающее тело. Сандра впереди не видела ничего, как не видела с самого рождения; она ловила изменчивый, коварный склон чуткой ступнёй и переносила вес тела раньше, чем я своим зрячим мозгом успевал понять, куда уходит предательский песок. Я доверял её слепой ступне больше, чем своим воспалённым, полным песка глазам. Я болтался под ней жалким довеском — битые рёбра, копьё-помеха, разбитое вчера колено, ноющее тупой, пульсирующей болью. Ариана замыкала наш отряд сзади — она одна и видела хоть что-то, жадно ловя редкие вспышки света на горизонте, но узнавала всё позже всех: её внимание намертво держали подступающие с боков твари, а не дорога под сапогами. Один слепой поводырь ведёт упряжку, один битый калека держит строй посередине, одна светоносная замыкает колонну и стережёт чужие голодные глаза. Хороша артель, ничего не скажешь. В Лодене за такую кривую бригаду десятника с позором гнали бы с работы в первый же день.

На очередной вспышке, осветившей склон тусклым мертвенным светом, я отчаянно глянул вбок. Левая тройка хищников вырвалась далеко вперёд. Они текли по песку легко, как масло по раскалённой сковороде, не оставляя следов. Они уже были там, в самом низу, у подножия вожделенной гряды, ровно между нами и спасительным каменным подъёмом, и плавно забирали поперёк нашего пути. Садились глухим заслоном грамотно, без суеты, со знанием дела. Мы не успевали. Расчёт был дрянной. Двадцать шагов до них, тридцать до спасительного твёрдого камня. И эти двадцать шагов они закрывали быстрее, чем мы успевали падать вниз. Ловушка захлопывалась.

— Не успеваем! — хрипло крикнул я, перекрикивая свист ветра в собственных ушах и стук крови в висках. — Ариана! Твой свет! Короткий. Прямо им в морду, бей!

— Близко не подниму, на бегу сорвётся из рук… — крикнула она в ответ, отчаянно задыхаясь, спотыкаясь на каждом шагу.

— Не надо строить круг! Толкни его! Один раз, как удар кулаком! Просто бей!

Она не стала спорить, не тратила драгоценное дыхание на ответ — она просто сделала. На полном, безумном бегу, не останавливаясь ни на долю секунды, вскинула свободные ладони и с чудовищной силой вытолкнула перед собой свой свет. Это был не ровный защитный щит, не мягкое свечение. Это был короткий, злой, невероятно плотный выброс влево, по широкой дуге, похожий на взрыв пороха. Чёрный песок под этой полосой белого света мгновенно вспыхнул искрами и потёк, как расплавленное стекло, источая вонь палёной пыли.

Левая тройка тварей отпрянула так резко, словно их с размаху ударило тяжёлым бревном в грудь. Все три разом, абсолютно беззвучно, не издав ни единого писка боли, метнулись назад, прочь от слепящего, жгучего огня, кувыркаясь в песке. Их идеальный смертоносный заслон мгновенно распался на куски, проход к гряде снова открылся, оставив лишь дымящийся след.

Ариана охнула за моей спиной — коротко, жалко, сквозь стиснутые до крошева зубы. Она выгребла этот спасительный свет с самого дна себя, оттуда, где доставать было уже совершенно нечем, где осталась только сухая пустота, боль и отчаяние. Её свет теперь стоил в десятки раз дороже, чем тогда, в первой просторной котловине; каждый поднятый огонёк она теперь берегла как последнюю каплю собственной крови, а этот выбросила на бегу, щедро, одним махом, спасая нас всех от неминуемых зубов. Я не обернулся. Оборачиваться было категорически некогда, нельзя было терять набранный ритм, да и помочь я ей ничем не мог при всём желании.

— Бегом! Давай! — заорал я, уже внаглую таща спотыкающуюся Сандру на крутой подъём.

Огонь за нашей спиной сел и погас сразу же, с шипением уйдя в песок. Ариана его не держала — толкнула, как я просил, и тут же отпустила, иначе она просто не добежала бы, упала бы там, на песке, без сил, выгорев дотла. В вернувшейся слепой темноте, двигаясь исключительно по въевшейся в мозг памяти от последней вспышки, я полез на твёрдый камень, судорожно нащупывая опору скользким носком ботинка. Камень был холодным, безжалостным. Одна подошва ожидаемо ушла вниз, с мерзким скрипом соскользнув с гладкой породы, я со всего размаха ударился больным коленом о каменный выступ. В боку полыхнуло чистым белым пламенем без всякого маскарадного света — так, что в глазах на миг потемнело. Но я удержал Сандру левым локтем, не дал ей съехать обратно в чёрный песок, рывком, на одних жилах, подтянул на себя. Ариана сзади коротко, со свистом втянула воздух, подтягиваясь следом за мой ремень, и не спросила, цел ли я. Умная девочка. Совсем не время для жалости и светских бесед.

Колено под грубой штаниной тут же стало мокрым и липко-горячим. Не пролитой водой из фляги, разумеется. В этих проклятых Песках, если у тебя вдруг нашлось что-то мокрое и тёплое само по себе, радоваться слишком рано: вероятнее всего, это просто твоя собственная кровь. И её железный запах скоро почуют те, кто остался внизу.

Зарница. Короткий, беззвучный всплеск мертвого света в низком небе.

Мы были на камне. Тяжело дыша, скорчившись, держась друг за друга, кашляя от песка, но уже на твёрдом камне, шагах в десяти выше границы спасительного подножия. А все девять пар злобных жёлтых глаз остались там, далеко внизу.

Не отстали и не разбежались в страхе — просто встали как вкопанные. Все девять, выстроившись ровной, неестественно правильной линией ровно там, где сыпучий чёрный песок кончался и начинался монолитный камень гряды. Та самая левая тройка, которую Ариана жестоко отпугнула ожогом света, вернулась на эту невидимую черту и послушно, словно дрессированные псы, села рядом с остальными. И дальше, на крутой каменный подъём, не пошла.

— Стоп, — хрипло сказала Сандра. Она и так стояла на месте, тяжело опираясь на мои плечи, комкая куртку в кулаках, и судорожно ловя ртом сухой морозный воздух. — Они встали. Я больше не слышу их шагов по песку. Вообще не слышу.

— Вижу. — Я дышал так тяжело, словно только что пробежал десять миль с тяжёлым мешком угля на горбу. Бок скручивало болезненными, огненными спазмами, каждое неосторожное движение отдавалось режущей болью в трещине. Счёт в моей гудящей от усталости голове рассыпался окончательно: девять, девять — а сколько спасительных вспышек прошло, на каком шаге нашего безумного забега я сбился, я уже понятия не имел. Отпустил эту мысль за ненадобностью. Потом соберу, когда лёгкие перестанут гореть и плеваться кровью.

— Нет, Марк, ты не понял. — Она медленно повернула ко мне грязное, покрытое липкой пылью лицо, и выражение на нём было то самое, жутковатое, абсолютно пустое. Такое лицо у неё делалось всегда, когда глухая тишина вокруг становилась слишком объёмной, слишком большой, чтобы быть нормальной. — Они встали совсем. Они не на дистанции сидят, выжидая удобного момента, как делали весь день. Они во что-то упёрлись. Марк, они не идут за нами на этот чёртов камень.

Я сглотнул невероятно вязкую слюну, разодрав горло, и попятился на один неуверенный шаг. Вниз по крутому склону, к ним, к самой границе песка. Надо было проверить наверняка. Будь дело в нас, в нашем запахе пота и свежей крови или в нашем резком движении, они бы немедленно качнулись следом, за живым шагом, жадно сокращая дистанцию: всю прошлую ночь они только это и делали, шли как привязанные за нашей спиной, выматывая душу.

Но ни одна тварь не шевельнулась. Я сделал ещё один осторожный пробный шаг, боком, вдоль невидимой черты, не спускаясь с безопасного камня. Девять пар жёлтых глаз разом, как одно целое, повернулись за моим движением, внимательно наблюдая, но уродливые лапы их остались глубоко в песке. Дело было вообще не в нас. Дело было именно в этой ровной как по линейке черте, где сыпучий мёртвый песок сменялся древним, изрезанным ветрами камнем гряды.

Я стоял на каменном выступе, всего в трёх жалких шагах над ними. И впервые за всю эту адскую, выматывающую душу ночь между мной и этими голодными жёлтыми точками было нечто, что было твёрже простой темноты. То, что свет Арианы их жёг и слепил — это я уже знал точно на опыте: её удар в упор плавил песок в стекло, от живого огня они с визгом пятились, спасая шкуры. Но сейчас между нами не было никакого огня. Был только холодный мёртвый камень. И на него они категорически не шли. Как перед невидимой стеклянной стеной.

Только одна попробовала нарушить запрет. Девятая — та самая, голодная и дурная, что не прятала наглых глаз всю дорогу. Пока остальные восемь сидели неподвижными изваяниями, она осторожно подобралась к самой границе черты, вытянула шею и медленно поставила когтистую лапу на первый выступающий камень. Я увидел это в жутких деталях на очередном долгом свечении: её изломанная, уродливая тень, похожая на сгусток густой смолы, одна мощная лапа твёрдо стоит на камне, когти скребут породу, а остальное напряжённое, готовое к прыжку тело всё ещё остаётся в родном песке. Она постояла так пару долгих секунд. Дрогнула всем телом, словно от удара током. Потом поспешно сняла лапу, словно обжегшись о кипяток, и отступила обратно в рыхлый безопасный песок, к своим покорным сородичам. Не смогла переступить. Или не решилась бросить вызов древним правилам. Но она хотя бы пробовала — единственная из всей жуткой стаи в девять голов.

Это мне понравилось ещё меньше, чем само внезапное появление этой девятой. Восемь старых, опытных тварей не шли на черту, как нормальный лесной зверь не идёт в открытый огонь пожара — намертво, безоговорочно повинуясь всему своему звериному нутру, без единого вопроса. А эта молодая нагло подходила и щупала границу на прочность. Восьмерых намертво держала древняя привычка, закон этого проклятого места, которому местный зверь подчиняется, не спрашивая зачем; но эту, девятую, закон держал слабее её собственного жгучего голода. Раз попробовав и не умерев на месте, она обязательно попробует снова — и однажды тупой голод перевесит страх перед гладким камнем. Сколько у нас осталось времени до того рокового часа, когда это произойдёт, я не брался гадать. Ясно было только одно: времени у нас сильно меньше, чем хотелось бы.

— Что они вообще такое? — спросил я тихо, не оборачиваясь. Спросил не их, конечно, а Ариану. — Ты их видела в своей умной толстой книге. Говори, не тяни время.

Она отозвалась далеко не сразу — всё ещё согнувшись пополам, тяжело отдыхалась, крепко прижимая тонкие грязные руки к груди.

— Шакалы-эхо, — сказала она наконец. Произнесла это по-книжному ровно, без эмоций, словно зачитывала выдержку из старой храмовой хроники. — Так их звали у нас, в старом доме. Звери без своего собственного голоса, которые подло крадут и носят чужие. В книге писали, что они приходят только к тем, кто потерялся в темноте. Они долго слушают. Сначала забирают себе звук твоих шагов. Потом кашель. Потом неосторожные слова. Они выпивают голос человека капля за каплей, пока он не станет окончательно немым, а потом рвут его на куски, зовя его же голосом его отставших спутников во тьме. Я узнала их повадки ещё там, в первой котловине, когда увидела, как их глаза ходят парами в темноте. Только я тогда не верила, что они настоящие, из плоти и крови. Думала, просто дурной морок. Наваждение.

— Теперь верь. И плоть, и зубы, всё в наличии, можешь пощупать, — Я не отрывал настороженного взгляды от черты внизу. — Зато у них теперь есть имя. А с именованной тварью всегда немного проще жить — знаешь хоть, как грязно выругаться, когда будешь убивать. В твоей хронике не писали случайно, с какого перепугу они так до дрожи боятся простого голого камня?

— В моей книге много чего не писали. — Ариана выпрямилась, смахнув липкий пот со лба. Короткая пауза. — Там писали, что это всё просто старая детская сказка. Выдумка для нянек. Страшилка, чтобы глупые дети не отвечали на незнакомые голоса в чужом сне, когда ходят через врата.

— Отличная сказка, поучительная, — мрачно резюмировал я, чувствуя, как кровь окончательно запекается на разбитом колене, стягивая кожу. — Жаль только, кусается больно. До кости. И сны эти теперь ходят за нами по пятам.

Сандра коротко, хрипло хмыкнула в темноте. Идти дальше стало немного легче. Шутка была паршивая, плоская, но её вполне хватило, чтобы сбить липкий, парализующий страх. Ненамного, но ровно настолько, чтобы ноги снова начали сгибаться в коленях, а сердце перестало колотиться о треснутые рёбра.

Я обернулся к подъёму, оценивая наш дальнейший нелёгкий путь. Каменная гряда уходила вверх недолгим, пологим склоном — это была не настоящая высокая гора, так, выпирающий гребень скалы шагов в полсотни, сложенный из крутого выветренного камня, острый как бритва. А на самом гребне скалы стоял дом.

Один. Большой — пожалуй, намного больше всех тех убогих развалин, что я успел повидать в этом бескрайнем поле мёртвых. Глухие массивные стены, почерневшие от беспощадного времени, плоская тяжёлая кровля. Ни единого окна, ни одной крошечной щели. Тёмный, неприветливый провал входа смотрел прямо в нашу сторону распахнутой настежь дверью, за которой давно, очень давно не было никого живого. Дом стоял на самом верху, на голом промёрзшем ветром камне, как одинокий чёрный памятник, и виден был отовсюду на многие мили вокруг. Значит, и нас от него, с этой высоты, было прекрасно видать отовсюду. Прекрасное, надёжное укрытие. Просто шикарный подарок для тех идиотов, кто очень любит лежать на витрине скупщика с ярким ценником на лбу и ждать покупателя с ножом.

— Там дом, — сказала Сандра. Она прочитала неровности камня каждым своим осторожным шагом, чувствуя малейшее отражение звука. — На самом верху. Большой. Целый. И абсолютно пустой внутри.

— Идём к нему. Выбирать не приходится. Спиной к твёрдой глухой стене в любом случае лучше, чем спиной к девяти голодным тварям на открытом ветру.

Но мне категорически не нравился его внешний вид. Слишком уж он был на виду, словно дешёвая приманка в грубом стальном капкане. Слишком целый для проклятого места, где всё остальное давно стёрто ветром в труху и чёрный песок. И стоял он именно там, наверху, гордо возвышаясь один на всю каменистую гряду — там, куда категорически отказывались идти даже те жуткие твари, которые в этой степи не боялись ничего, кроме прямого удара светом. Чего может бояться древняя тварь, которая сама состоит из темноты и липкого страха, я не знал. Но очень скоро собирался это выяснить, потому что другого пути назад у нас уже не было. Мы были загнаны в угол, и единственная дверь вела в неизвестность.

Я снова молча подставил Сандре своё плечо, и мы медленно полезли вверх по крутому склону, прочь от песка. Камень под нашими руками и ногами был ледяной, неестественно гладкий, словно специально стёсанный тысячелетиями свирепого ветра; скользкие подошвы предательски ехали на каждом шаге, в треснувших рёбрах тупо и мерно отдавало на каждом рывке вверх. На середине длинного склона я не выдержал и оглянулся назад.

Девять пар жёлтых глаз всё так же тускло горели далеко внизу, выстроившись идеальной, ровной дугой у самой каменной черты, не шевелясь ни на дюйм. Своё ремесло они знали туго и ждать умели куда лучше и дольше нас. А одна — та самая молодая девятая, которой не терпелось попробовать свежей крови, — стояла чуть в стороне от общего строя, на самой кромке. И её одна когтистая лапа почти целиком лежала на запретном камне. Она смотрела не на своих покорных сородичей в дуге. Она немигающе смотрела прямо на нас, наверх. И не садилась. Она выжидала.

Я резко отвернулся, до хруста стиснул зубы и полез дальше, таща за собой Сандру. Чёрный дом без окон безмолвно ждал нас наверху, выделяясь ещё более густой чернотой на чёрном небе. Твари внизу почти перестали ждать. А одна из них уже всерьёз примеривалась к нашему спасительному камню, проверяя его на прочность.

В первый раз за всю эту бесконечную изматывающую дорогу я совершенно не обрадовался найденному укрытию.

Просыпаться с полным ртом песка было скверно, но въезжать в спасительный дверной проём на карачках, собирая коленями камни — ничуть не лучше.

Изящество, гордость и вертикальное положение тела давно остались где-то за горизонтом, в той благословенной реальности, где люди спят на кроватях и едят горячее. На пологий склон гряды я лез, цепляясь непослушными, скользкими от пота и чужой крови пальцами за каждую выбоину. Последний чёрный камень подло, с влажным хрустом вывернулся из-под левой ладони. Опоры не стало. Я рухнул грудью на острый край, проехался по трухе и в спасительный дверной проём ввалился уже просто как мешок с костями — коленями вперёд, с размаху проскользив по на удивление гладкому, вытертому каменному полу.

В правом боку тут же полыхнуло чистым, слепяще-белым огнём, словно туда вогнали раскалённый железный прут. Я подавился собственным вдохом. Зубы клацнули с такой силой, что я едва не откусил себе язык. Мир перед закрытыми глазами взорвался красными пятнами. Я замер на четвереньках, уткнувшись мокрым, грязным лбом в прохладный камень, и покорно ждал. Дышать я даже не пытался — грудная клетка наотрез отказывалась расширяться. Я просто слушал, как мои собственные рёбра проводят экстренное внутреннее совещание: жить нам дальше прямо сейчас, или карьера сновидца благополучно завершается на этом замечательном, холодном полу.

Судя по тому, что слепящий огонь медленно, крайне неохотно начал остывать, превращаясь в тупую, пульсирующую тяжесть от подмышки к животу, рёбра с небольшим перевесом проголосовали за жизнь. Отлично. Я буду жить. Правда, ползком, но в текущих условиях это смело можно считать победой.

Сзади, со стороны проёма, раздался негромкий, скребущий шорох.

— Цел? — Сандра встала на пороге, судорожно держась за каменный косяк обеими руками.

Голос у неё дрожал мелкой, противной дрожью, которую она изо всех сил пыталась задавить. Я приоткрыл один глаз, не меняя унизительной позы. Повязка на её лице окончательно сбилась набок, обнажив впалую глазницу, на щеке запеклась корка из серой пыли и пота. Слепая девчонка, которая каким-то немыслимым чудом умудрялась бежать за мной по осыпающемуся склону не хуже зрячего, а местами и лучше.

— Условно, — хрипло выдавил я. Попробовал пошевелиться. Лицо само собой перекосило от боли. — Если не брать в расчёт то, что половину своего левого колена я, кажется, оставил снаружи, на камнях. Как щедрое подношение местной фауне.

Я заставил себя оторвать лоб от пола. Каждая мышца орала благим матом, требуя лечь и сдохнуть, но я перенёс вес на уцелевшую левую руку, неловко перекатился на здоровый бок и уселся спиной к ближайшей стене. Вышло жалко, сопел я при этом как старый дед, зато результативно. Твёрдый, монолитный камень немедленно обжёг холодом взмокшие лопатки сквозь рваную, пропитанную потом ткань куртки.

Настоящий камень. Тяжёлый, глухой, вечный. Не этот омерзительный, сыпучий, мёртвый песок, который мы топтали до кровавых мозолей все эти бесконечные дни. Не предательская труха, уходящая из-под ног, а надёжная глыба. Моя спина впервые за это долгое, бесконечное «утро» в областях нашла, к чему прислониться с полной, абсолютной уверенностью, что эта опора не провалится в тартарары. И это определённо стоило разбитого колена. Я бы и два отдал, будь у меня запасные.

— Заходите, — скомандовал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдавал того факта, что я сейчас с трудом сдерживаю стон. — Живо. Обе к стене, на пол. Не торчите в проёме. Нечего изображать из себя мишени.

Они вошли. Шагнули на ощупь, неуверенно, спотыкаясь, из относительного полумрака в темноту гуще наружной. Снаружи была хоть какая-то, пусть и паршивая, ночь: бледные, гнойные зарницы на горизонте, жёлтые точки глаз, обступившие нас полукругом у подножия гряды, неверный, плывущий край песка под остатками отражённого света. Здесь, внутри, царила абсолютная, глухая, первобытная чернота без дна. В этой черноте шаги отдавались от невидимых стен коротко, сухо и звонко, как щелчки хлыста. Сандра сперва нащупала косяк, потом провела ладонью по стене, втягиваясь внутрь, словно сливаясь с камнем. Ариана вошла последней. Она крепко, до побелевших костяшек прижимала свой тощий узелок к груди; переступила высокий порог и замерла, будто наткнулась на невидимую, но плотную преграду.

Я понял причину этой заминки через миг, когда отзвучал последний шорох её стоптанных подошв. Тут было тихо. И тишина эта была совершенно чужой.

В песках тишина всегда была другой. Она держала тебя за воротник, дышала в затылок кислым воздухом, она ждала, слушала, шевелилась чужими, невидимыми голосами. Тишина песков была живой, голодной и злой; она притворялась пустотой только для того, чтобы ты расслабился, опустил копьё и закрыл глаза. Здесь тишина лежала в камне. Мёртвая. Спокойная. Безразличная к тому, кто мы такие и зачем сюда пришли. Девять пар жёлтых, немигающих глаз остались внизу, под спасительной каменной грядой. Если у этих тварей и был какой-то свой шорох, если они скребли своими когтями о гранит или тихо скулили от голода, сюда, наверх, их звуки не доставали. Каменные стены наглухо, как крышка гроба, отсекали нас от остального мира.

— Хорошее место. — Сандра медленно, словно боясь спугнуть эту тишину, опустилась на колени. Она положила раскрытые ладони сначала на пол, бережно разглаживая невидимую каменную пыль, потом перенесла их на стену, внимательно читая холодный камень своими чуткими пальцами. — Стены очень толстые. Кладка плотная, без зазоров. Глухо. Марк, я не слышу степь. Совсем не слышу. Первый раз за всю дорогу.

— Это плохо или хорошо? — спросил я, осторожно, подушечками пальцев ощупывая саднящий правый бок. Вроде острых краев сломанных костей под кожей нет, просто жестокий ушиб. Жить будем. Если нас не сожрут.

— Не знаю. — Она помолчала, и рука её неуверенно замерла на неровностях камня. В её ровном, сухом тоне проскользнула крошечная, едва заметная трещина настоящей растерянности. — Я привыкла слышать на сто шагов кругом. Я знала, где каждая яма, где осыпается песок, где дышит тварь в темноте. Тут… тут словно уши ватой заложило. Глухо и слепо разом. Как в запертом сундуке.

Я понимал её. Понимал гораздо лучше, чем хотел бы признаться вслух. Слепой, у которого внезапно отняли его главное, выстраданное оружие — слух, остаётся запертым в тесной, душной коробке собственного беспомощного тела. Это пугает до одури. Но эта конкретная коробка была каменная, надёжная, с одним-единственным входом, и в неё пока не лезли голодные твари. За такую роскошь в эту бесконечную ночь я готов был доплатить не только слухом, но и разбитым коленом, и парой коренных зубов в придачу.

— Тогда уши теперь мои, — сказал я, стараясь звучать как можно будничнее, словно мы распределяли наряды на кухне в приюте. — Твоя работа здесь — моя работа. Что происходит снаружи, скажу я. Ты в безопасности. Насколько это вообще применимое слово в этой дыре.

— Восемь дней я слушала за тебя, — тихо отозвалась она из мрака. В её голосе мелькнула кривая усмешка, в которой не было ни капли веселья, только голая констатация факта. — А под крышей оглохла. Привыкла быть нужной ушами. Без них как-то пусто. Будто без рук осталась. Калека.

— Будешь нужна руками. Работы хватит, не переживай, на пенсию списывать рано, — я чуть сдвинулся, чтобы хотя бы смутно видеть её силуэт на фоне проёма. — Щупай стены. Ищи второй выход, провалы в полу, трещины, скрытые полости. Ищи всё, что покажется странным на ощупь. Если этот единственный вход закроют те милые ребята, что остались снаружи, я хочу заранее знать, куда нам бежать. Поняла?

Она молча кивнула и поползла вдоль стены на коленях, выставив узкие ладони вперёд. Слепая девчонка, оглохшая под глухим камнем — а двигалась в этой абсолютной темноте увереннее, чем я, зрячий. У неё всё тело умело смотреть и слушать; отняли слух — в дело немедленно пошли пальцы, колени, кожа, даже локти. Я проводил её взглядом, удивляясь про себя этой упрямой, несгибаемой породе.

Я сам повёл здоровой левой рукой по стене у входа, пытаясь нащупать угол, прикинуть толщину каменной кладки и понять, насколько легко эту стену проломить снаружи. Пальцы скользнули по шероховатой поверхности, стёрли вековую, сухую пыль и вдруг наткнулись не на трещину и не на стык плит. На работу. На форму, высеченную в камне.

Кто-то выбил здесь фигуру. Большую, рельефную, выпуклую, прямо в мой рост. Она была расположена точно на уровне глаз идущего человека. Я читал её ладонью в абсолютной, непроницаемой темноте, шаг за шагом, касание за касанием восстанавливая образ: длинное, мускулистое тело, лежащее на брюхе, тяжёлые, когтистые лапы плотно вытянуты вперёд, массивная голова держится прямо, гордо и неподвижно. Это была классическая поза сторожа, который лёг отдохнуть, но не спит, готовый в любую секунду пружиной рвануться навстречу чужаку.

А там, где у этого каменного зверя по всем законам анатомии полагалось быть лицу — пасти, глазам, носу, — моя ладонь провалилась в резкий, уродливый скол. Там было гладкое, безжалостное углубление, выбитое в граните нарочно, начисто. Лица не было. Его стесали с такой неистовой силой, что в камне осталась глубокая, рваная вмятина, о края которой я едва не порезал пальцы.

Я уже видел такого зверя. Точно такого же. Над третьим входом во дворе с весами, когда мы только-только начинали этот проклятый путь по областям. И потом, на стене в том мёртвом поле, между процессией с носилками и застывшими каменными молниями. Один и тот же зверь, в одной и той же напряжённой, выжидательной позе, и каждый чёртов раз — без лица. Будто кто-то нарочно ходил по этим землям с тяжёлым молотом и лишал их зрения.

— Тут на стене зверь, — сказал я в темноту. Звук собственного голоса показался мне чужим, плоским, лишённым красок. — У самого входа. Лежит сторожем. Но лицо сбито до основания. Стесали под ноль.

— Лев. — Голос Арианы пришёл из темноты ровный, воспитанный, словно мы сидели не в руинах посреди гибельных областей, а в прохладной, залитой солнцем гостиной, обсуждая архитектуру. — С телом льва. У нас на воротах старого дома два таких стоят, по бокам кованой решётки. Только целые. Это сторож порога: его кладут у входа, чтобы держал границу, не пускал чужое. Моя нянька всегда говорила: пока у льва есть лицо, он смотрит и держит границу. Никто чужой не пройдёт.

Она сделала короткую паузу. В наступившей гулкой темноте было отчётливо слышно, как она тяжело сглотнула, словно пропихивая в горло ком сухой пыли.

— Лицо ему не сбивают. Никогда. Это святотатство, за которое отрубают руки. У таких каменных зверей в лице сидит имя. Сбить лицо — значит отнять имя. А слепой сторож порога без имени никого не удержит. Он пуст. Он просто кусок камня.

Опять имя. В этой проклятой пустыне имя стоило дороже фляги чистой, не отдающей тиной воды, и его всегда отнимали первым. У живых людей его выжигало палящим солнцем и сводило с ума страхом, у каменного зверя его отнимали грубым железным резцом. В реальности, там, откуда мы пришли, имя — это просто строчка в казенных бумагах, набор букв, пустой звук, на который ты отзываешься. Здесь, в областях, имя — это единственный якорь. Вырви его, и ты растворишься, перестанешь быть, станешь просто кормом.

— Кто-то его обезличил, — сказал я, продолжая машинально водить пальцами по стёсанному, холодному сколу. — И судя по слою пыли в этой вмятине, сделал это очень давно.

— Кто-то очень не хотел, чтобы он держал то, что собирается войти снаружи, — тихо отозвалась Ариана. В её ровном голосе на миг проскользнул мелкий, животный озноб.

Я с нажимом провёл большим пальцем по изуродованному камню. Под коротким ногтем осталась сухая, колкая каменная крошка. Снаружи этот полуразрушенный дом держал сам камень гряды — я своими глазами видел всего час назад, что твари не шли на черту, где чёрный сыпучий песок кончался твёрдой, монолитной гранью. Песок был их морем, их стихией. Камень был нашим берегом. А вот здесь, у самого порога, на узкой границе двух стихий, держать должен был этот высеченный лев — сторож с отнятым лицом.

Теперь у порога стояли только я и моё тупое, вызубренное о чужие кости копьё. И я, признаться честно, сильно сомневался, что во мне достаточно святости, массы или древнего величия, чтобы заменить каменного стража.

Я решил разобраться во всём при свете. Если, конечно, у нас вообще будет этот самый свет.

— Нам нужен огонь, — сказал я, перехватывая шершавое древко копья поудобнее. Ладони безбожно скользили от липкого пота, пришлось вытереть их о грязные штаны. — Надо осмотреться. Понять, что это за место, куда мы ввалились. И, самое главное, направить свет в проём — следить за низом. Снизу они пока не идут, топчутся на границе песка, но я хочу видеть абсолютно всё, если они вдруг передумают и решат зайти в гости.

Ариана не ответила сразу. Темнота между нами стала густой, вязкой и тяжёлой от её молчания. Я прекрасно знал, о чём именно она сейчас молчит, и от этого знания было муторно.

Там, на бегу к этой спасительной каменной гряде, когда на нас из мрака обрушилась первая захлёстывающая волна тварей, она вышвырнула свет одним махом. Без всякого бережливого счёта, без остатка, чтобы развалить их заслон и пробить нам коридор. Она сожгла себя, вывернула наизнанку, чтобы купить нам эти несколько десятков шагов к камню. И теперь она сидела в этой непроглядной темноте и судорожно, в панике считала, сколько у неё осталось ресурса внутри.

— Я попробую, — сказала она наконец. Голос был ломким, сухим, шелестящим, как осенний лист под сапогом. — Только не круг. Широкий круг тянет силы со всех сторон, я на нём долго не выстою. Упаду через минуту. Сделаю узкое. Направлю луч прямо в проём.

— Сколько у тебя их осталось? — прямо, без экивоков спросил я. В таких делах жалость убивает вернее когтей. — Честно, Ариана. Подъёмов. Сколько раз ты можешь зажечься?

— Не знаю точно. — Я услышал, как зашуршала плотная, стоящая колом от грязи ткань её платья. Она села прямо напротив чёрного прямоугольника входа, повернувшись спиной к нам и лицом в непроглядную, ждущую ночь. — Мало. Я помню их наперечёт с тех самых пор, как села высекать свет в первый раз в этих песках. Каждый поднятый огонь — это на один меньше во мне. Тот огонь, там, на бегу к камням… он был лишний. Широкий. Сейчас… один. Может, два. Если очень повезёт и я не потеряю сознание.

Один. Может, два.

Я аккуратно положил эту скупую арифметику куда-то в подкорку, на самую защищённую полку, рядом с оставшимися тремя глотками воды в моей фляге. Ещё одна простая цифра, от которой напрямую зависит, доживём ли мы до какого-нибудь логического конца, или сгниём здесь, в этой безымянной коробке. Когда её внутренний счёт дойдёт до нуля, мы останемся в слепой темноте наедине с тем, что в этой темноте живёт, дышит и плодится.

— Не трать драгоценные силы на осмотр стен, — приказал я. — Подними прямо в проём. Вперёд, лучом. Я осмотрюсь от края, краем глаза, мне хватит и отражённого света.

— Скажи, где темнее всего. Перед тем как я подниму. Мне нужно точно знать, куда именно смотрит свет, чтобы не промахнуться.

— Проём прямо перед тобой. Темнее просто некуда. Это как смотреть в глотку трупа. Бей туда.

Она дважды, судорожным движением вытерла узкие ладони о подол своего измятого платья — зачем, не знаю. Дар — это не пот, его не сотрёшь куском грязной ткани, он внутри, в крови, в жилах и костях. Но старые человеческие привычки умирают последними.

Она подняла руки невысоко, на уровень груди. Я слышал её прерывистое, тяжёлое, болезненное дыхание. В темноте я больше угадывал по звуку, чем видел: её пальцы сперва легли чинно, по-домашнему, ровно, как учили в благополучном приюте или в её старом, богатом доме, а потом сбились, скрючились от невыносимого напряжения. Большой палец левой руки мелко, дробно дрожал и глухо, ритмично стукался о правую ладонь. Ногти у неё были серые от въевшегося намертво песка; я помнил, что под одним глубоко засохла чёрная кровь. Эта девочка несколько дней не ела ничего, кроме собственного страха и света, она истончилась до полупрозрачности, и теперь отчаянно пыталась достать живой огонь из совершенно пустого, вывернутого мешка.

Я смотрел в непроницаемую темноту туда, где она сидела, сжимал копьё и считал про себя вдохи — больше ничем я помочь не мог, пока она делала своё трудное, неподъёмное для человека дело.

Раз. Темно. Пять. Тишина, только её сбивчивое, свистящее дыхание. Десять. Ничего. Двадцать. Ладони у неё ходили ходуном, стучали друг о друга; впервые за всё это безумное время я видел, чтоб у Арианы, с её железной, вышколенной выучкой старого дома, так откровенно, бесконтрольно дрожали руки. Двадцать пять. Между пальцами — всё та же непроглядная, глухая, насмешливая чернота. Тридцать.

Я уже решил было — всё. Не идёт. Выгорела дотла. Спичка сломалась. Надо сказать ей: садись, глупая, передохни, опусти руки, не рви жилы, попробуем после, когда сердце перестанет так колотиться о рёбра.

На тридцать первом счёте между её дрожащих ладоней слабо, нехотя проступило мутное зарево.

Сперва робкое, грязное, похожее на чудом тлеющий уголёк, задыхающийся под толстым слоем серой золы. Потом оно стало ровнее, чище, упрямо и зло набирая силу. Свет вытянулся вперёд, в каменный проём, узкой напряжённой полосой в две ширины двери — ослепительным, тугим столбом, бьющим строго в одну сторону: в ночь, на пологий склон гряды, на предательский чёрный песок глубоко внизу. В сам дом этот свет отдавал лишь краешком, вполсилы, рассеянными бледными, дрожащими бликами по каменному полу и стенам, но и этого слабого отражения нам хватило с головой. Тьма впервые неохотно, шипя, отступила к дальним углам, и я наконец-то увидел, где мы оказались.

— Держу, — тяжело, с хрипом выдохнула Ариана. Голос её сел до жалкого шелестящего шёпота, связки будто пересохли на ледяном ветру. — Узкое держать легче. Круг тянул жилы отовсюду разом, а это смотрит только вперёд, и тянет только спереди. Дешевле обходится.

Внизу, далеко за порогом, на самой границе омерзительного песка и нашего спасительного камня, в луче её света жёлтые точки глаз синхронно, как по команде, качнулись назад. Даже от узкого луча, даже светившего вполсилы — они помнили, как она жгла. Помнили, докуда достаёт её ярость. И боялись.

Я впервые за много долгих дней видел нашу партию при нормальном освещении. Зрелище было не из тех, что хочется повесить в рамку. Сандра жалась у дальней стены — лицо густо покрыто серой пылью, грязная повязка сползла на лоб, под ней крепко закрытые глаза всё равно упрямо «смотрели» в сторону входа, слушая пространство телом. Ариана выглядела страшнее всех: серая, высохшая, катастрофически осунувшаяся, резкие чёрные тени легли на ввалившиеся скулы, превратив лицо в маску черепа. Губы потрескались до запекшейся крови. Она держала непослушные ладони перед собой и на свой собственный спасший нас свет даже не глядела — экономила крохи сил.

Себя я, по понятным причинам, в зеркале не видел, и был этому обстоятельству искренне, глубоко и всецело рад.

Я тяжело опёрся на копьё, превозмогая пульсирующую боль в ушибленных рёбрах, и обернулся осмотреть зал.

И на мгновение забыл про тварей снаружи.

Это был не дом. И не убежище.

Дом в моём сугубо приютском, сиротском понимании всегда представлялся местом с очагом, пусть давно остывшим, с какой-никакой жалкой лежанкой, с остатками битой утвари или хотя бы мусором от прежних жильцов. Здесь не было ровным счётом ничего из этого. Только один колоссальный зал — неестественно высокий, гулко-пустой, с идеально гладкими, циклопическими стенами и абсолютно плоским потолком. Потолок лежал на честном камне без единой видимой подпорки или колонны, бросая вызов законам тяготения. Храм, тайная молельня, забытый склеп? Местного правильного слова для таких глухих строений я не знал, да и знать, по правде говоря, не хотел. На полу толстым слоем лежала тончайшая, сухая каменная пыль, похожая на выцветший, старый пепел. На этом девственном покрывале уже тянулись наши грязные, судорожные следы вторжения: мои широкие размазанные борозды от коленей, длинные росчерки ладоней Сандры, аккуратные, почти детские отпечатки обуви Арианы у самого входа.

В дальнем, самом тёмном углу, куда едва-едва добивали рассеянные блики Арианиного света, чернел провал — узкий ход куда-то глубоко вниз, под каменное основание этой коробки.

— Лаз тут, в самом углу, — подала голос Сандра от той стены. Оказывается, она успела доползти туда на руках, быстро и бесшумно, пока я возился со светом и считал секунды. — Очень узкий, круто уходит вниз, почти отвесно. Оттуда тянет могильным холодом и старой пылью. Это второй выход, как ты и просил.

Туда тусклый свет не дотягивался совершенно. Провал выглядел как абсолютная дыра в ничто. Я решил отложить этот лаз на потом: спускаться в чёрную, ледяную дыру под чужим непонятным зданием в гибельных областях хотелось в самую последнюю очередь. Но выход в случае прорыва тварей у нас всё же был, и этот голый, прагматичный факт я аккуратно записал в короткую колонку «хорошее».

А потом я посмотрел налево.

Стена слева от входа была сплошь, от уровня глаз и почти до самого пола, покрыта зарубками.

Я медленно, стараясь не тревожить отбитый бок, подошёл вплотную. Узкие, глубокие насечки, примерно в палец длиной. Выбитые чем-то неровным и острым — тупым резцом, осколком кости, острым кремнем, не знаю чем. Они шли идеально ровными строками, слева направо, как текст в древней, безумной книге. В каждой строке я, скользнув взглядом, насчитывал ровно по тридцать штук, прежде чем строка обрывалась, и под ней, с новой линии, начиналась другая.

Тридцать насечек. Перенос. Тридцать. Перенос. Сверху вниз, ряд за монотонным рядом, почти до самого каменного плинтуса.

Верхние строки были очень старые. Края у этих насечек сгладились, зализались и расплылись; их, очевидно, год за годом затирала человеческая ладонь — проходя мимо или просто опираясь на стену в приступе тупого, воющего отчаяния. Чем ниже спускался мой взгляд, тем свежее и злее становились раны на камне: к полу насечки делались острыми, глубокими, с чистым белым сколом от недавнего, яростного удара. В самых свежих зарубках внизу ещё держалась не осыпавшаяся светлая пыль. Стена физически старела сверху вниз.

У самого пола, прямо под последними незаконченными зарубками, камень был вытерт до неестественного, жирного блеска. Тёмное пятно в рост сидящего человека, отполированное спиной того, кто сидел тут, тяжело прислонившись к стене, долго, невыносимо долго. И сидел он, судя по всему, лицом к выходу. Точно так же, как сидел у входа я всего десять минут назад.

Я смотрел на это блестящее пятно, и по спине между лопаток пополз ледяной, колючий пот.

Кто-то считал. В этой мёртвой каменной коробке, наглухо отрезанной от мира, он сидел изо дня в день и резал по одной насечке — за прожитый день? За тревожный сон? За пережитую атаку тварей? — и педантично, с маниакальным упорством переносил строку на каждом тридцатом ударе.

Я слишком хорошо знал эту упрямую, отчаянную работу. Я сам её вёл с первого дня, только моя жалкая книга учёта болталась на шнурке на шее и весила всего четыре деревянных номерка. У этого безымянного человека книгой была непробиваемая каменная стена.

Я шагнул вплотную к камню и стал считать. Молча, шевеля пересохшими губами без единого звука: свой рот я держал на строгом замке со вчерашней ночи, и кормить эту прожорливую, слушающую степь своим собственным счётом вслух не собирался ни при каких обстоятельствах. Я считал глазами, прыгая по ровным строкам.

Десять строк — триста. Двадцать строк — шестьсот.

Двадцать шесть полных, выверенных строк. И начатая двадцать седьмая, навсегда оборванная на четвёртой глубокой насечке.

Семьсот восемьдесят четыре.

Я стоял, опершись здоровой рукой о стену, и тупо смотрел на это колоссальное, немыслимое число. Если каждая зарубка значила ночь, наш короткий, изматывающий привал во тьме, то здесь, на этом самом отполированном пятачке, кто-то прожил семьсот восемьдесят четыре ночи. У нас, со всеми нашими бедами, потерями, кровью и марш-бросками, за всю дорогу набралось едва ли двенадцать. Двенадцать жалких привалов, вымотавших нас до состояния полутрупов. А тут — столько. Одной усталой рукой, ночь за ночью, в одну строку по тридцать, месяц за месяцем, год за годом.

Михель когда-то, в прошлой, беззаботной жизни, рассказывал Сандре у вечернего костра жутковатую сказку, и я всегда держал её за пустую пугалку для желторотых новичков. Он говорил, что партию может утянуть на самое дно областей, в такие глубокие, искаженные слои, где время идёт вглубь, сворачивается тугими кольцами, и одна короткая ночь снаружи оборачивается тут бесконечными, тягучими месяцами. Я не верил. Я был слишком прагматичен для дешёвых философских сказок о времени.

Но вот передо мной стояла неопровержимая стена. И резали её так мучительно долго, что верхний край загладился под человеческой кожей, а нижний стоял острый и свежий. На ней были нарезаны годы. Настоящие человеческие годы.

Этот упрямый, безымянный счетовод был не из нашей партии — наша крошечная, суетливая история уместилась бы в неполную половину одной строки на самом верху. Он был здесь задолго до нас. Его точно так же занесло на это проклятое дно, и уже не вынесло обратно к спасительному свету ламп. Он сидел спиной к этой холодной стене, лицом к распахнутому выходу в темноту, и резал камень ночь за ночью, просто чтобы не потеряться самому. Чтобы доказать себе, что он ещё существует, что у него есть воля, что он не стал песком. Я бы делал на его месте абсолютно так же. Я бы тоже резал этот чёртов камень до кровавых мозолей, ломал бы ногти — чтоб точно знать, сколько меня ещё осталось в этом враждебном мире.

— Что там? — очень тихо, почти одними пересохшими губами спросила Сандра. Она своим невероятным, звериным чутьём слышала, что я застыл у стены, словно громом поражённый, и перестал дышать.

— Зарубки, — сказал я совсем тихо, сглотнув жёсткий, царапающий ком в горле. — Кто-то до нас считал тут дни. Или ночи. Их семьсот восемьдесят четыре штуки.

Сандра замолчала. В звенящей каменной тишине этого проклятого храма я явственно слышал, как она дышит — ровно, размеренно, а потом вдруг резко сбилась на вдохе, словно поперхнулась воздухом.

— Это очень много, — сказала она наконец, и её сухой голос ощутимо дрогнул.

— Это годы, Сандра. Целые годы.

— Сколько мы уже здесь? — вдруг спросила Ариана от входа. Она спросила это, даже не оборачиваясь, всё тем же ровным, ледяным голосом, каким из последних сил держала полосу спасительного света над порогом. — А дома, снаружи? В нашей реальности? Сколько там прошло?

Я не ответил. Я просто не знал. Никто из нас, застрявших в этой проклятой песочнице, не знал, по какому безжалостному курсу меняется здешняя ночь на время в нашем реальном, покинутом мире. Там, где наши настоящие, уязвимые, дышащие тела сейчас беспомощно лежат на жёстких койках под гудящими синими лампами медицинских боксов. Если Михель тогда у костра не врал — а он редко тратил слова на пустое враньё, — то наши жалкие двенадцать привалов вполне могли обернуться там, на поверхности, долгой, мучительной неделей комы. Или даже месяцем. А такой чудовищный срок, как здесь на стене — семьсот восемьдесят четыре зарубки, — это целая полновесная жизнь. Жизнь, целиком и без остатка сожранная этой пустой каменной коробкой, пока снаружи, у наших неподвижных коек, сменилось всего несколько коротких, равнодушных дежурств.

— Не знаю, — сказал я, с огромным усилием отрывая взгляд от стены. — И пытаться угадать сейчас — пустая, безнадёжная трата времени. Мы считаем наше время привалами. Идём от света к свету, держим курс на молнии. И главное — стену резать не садимся. Кто первый потянется за резцом — лично переломаю руки. Своим копьём.

Шутка получилась откровенно скверной, плоской и злой, как собачий лай. Ариана в темноте даже не хмыкнула, но я почти физически понял: мёртвое напряжение в её ссутуленной спине чуть-чуть отпустило. Моя злость оказалась привычнее этого экзистенциального ужаса.

Я снова, уже вслепую, тронул загрубевшим пальцем самую последнюю, нижнюю насечку. Неполную. Четвёртую в едва начатой строке. Тот, кто её с таким упорством резал, споткнулся именно на ней. Не дотянул свою привычную, спасительную строку до заветных тридцати. Он просто перестал резать. Оборвал счёт на полуслове. А думать о том, почему именно он это сделал, куда он делся и кто ему помешал, я себе строжайше, под страхом паники, запретил.

Свет начал садиться.

Это произошло не разом, не резким пугающим щелчком. Огонь просто стал ощутимо реже, глуше, словно из него по капле вытягивали саму жизнь. Узкая, вибрирующая полоса на пороге болезненно дрогнула, припала к песку, затем снова слабо поднялась, но уже без прежней слепящей, жгучей злости. Ариана у входа сидела неестественно прямая, натянутая как тетива боевого лука. Эта безупречно ровная спина стоила ей сейчас абсолютно всего: каждый её судорожный вдох был выверенным, мучительно отмеренным, потому что спасительный свет теперь держался исключительно на её сбитом дыхании, а само дыхание — на последних, вычерпанных до звонкого дна резервах.

— Садится, — сказала она тихо, бесцветно, словно констатируя факт о чужой жизни. — Это всё, Марк. Мой последний. Я же говорила — хватит на один раз, может, на два. Оказалось — на один.

Далеко внизу, у самой невидимой черты, плотная дуга жёлтых точек синхронно качнулась вперёд. Все десять разом, как по одной беззвучной команде единого организма. Эти твари обладали феноменальной, звериной памятью — они намертво запомнили смертельную дальность её огня, и теперь безошибочно мерили его стремительную убыль ничуть не хуже самой Арианы.

И одна из них пошла.

Я увидел её в тот момент, когда свет судорожно дрогнул: пара холодных, равнодушных огней плавно отделилась от сплошной дуги и хищно, не скрываясь, потекла вверх, прямо на голый камень, по крутому склону к нам. Она шла внаглую, даже не прикрывая глаз от спасительных, но слабеющих лучей. Десятая. Та самая, что упрямо, шаг за шагом пришла к наступлению ночи прямо по нашему кровавому следу. И эта тварь была в разы хуже, злее и умнее предыдущей, девятой. Если та лишь робко пробовала черту и трусливо отступала во мрак при первой же угрозе, то эта — черту перешла сходу. И шла. Гладкий камень склона её больше не пугал и не держал. Древний страж на пороге держать её тоже не мог — у него безвозвратно отняли лицо, стёрли память, превратили в пустышку. И теперь между этой безмолвной, надвигающейся смертью и нами оставался только узкий дверной проём, стремительно гаснущий свет в руках истощённой девчонки и я со своей ушибленной грудной клеткой.

— Тварь на склоне, — бросил я коротко, рывком вставая к проёму и перехватывая тяжёлое древко копья в здоровую левую руку. Сломанный бок мгновенно рвануло огнём так, что перед глазами поплыли цветные круги, но я привычно, зло задавил эту боль, до скрипа стиснув челюсти. — Лезет сюда. Пока одна. Ариана — держи свет, сколько вытянешь, не смей падать. Сандра — живо к лазу, прикрой спиной, стереги низ.

Когда ставки взлетают в пике, любые шутки заканчиваются. В такие моменты я вообще перестаю думать сложными человеческими словами. Только голые, первобытные рефлексы. Бей, коли, дыши, не умирай.

Десятая возникла в узком проёме абсолютно беззвучно. Ни единого шороха потревоженного песка, ни скрежета когтей по камню, ни хриплого дыхания — просто две жёлтые, парализующие волю точки вдруг стремительно выросли в человеческий рост. Под ними в тусклом, умирающем свете угадалась вытянутая, уродливая, лишенная шерсти морда.

Я ударил копьём прямо в эти мерзкие, немигающие огоньки. Низко, коротко, без широкого замаха, вложив в этот выпад весь свой оставшийся вес и всю накопившуюся злость.

Тяжёлое, грубое остриё с глухим, влажным хрустом вошло во что-то плотное, податливое, но тут же предательски съехало вбок. Удар вышел вскользь, не насмерть, я не пробил проклятый череп. Тварь даже не вскрикнула — ей попросту нечем было кричать от боли в этом пустом, высосанном мире. Она молниеносно, немыслимым змеиным движением крутнулась на месте, и по тыльной стороне моей левой кисти словно полоснули раскалённой проволокой. Рвануло так, что на секунду я ослеп. Четыре глубокие, ровные параллельные борозды с омерзительным хрустом продрали кожу и мясо до самой кости. Кровь брызнула сразу — густая, неестественно горячая, она мгновенно залила пальцы, сделала древко скользким и обильно потекла в грязный рукав куртки.

— Ариана! — рявкнул я, не смея даже на долю секунды обернуться к ней, чувствуя, как тварь готовится ко второму броску.

Свет за моей напряжённой, взмокшей спиной вдруг яростно, слепяще вспух — это был последний, отчаянный, предсмертный всплеск её магического резерва. Короткий, злой, сконцентрированный в точку луч ударил в проём, прямо в оскаленную морду твари. Камень под её когтями на пороге тревожно зашипел, песок потёк плавящимся стеклом, источая смрад гари. Десятая судорожно отпрянула — не от моего жалкого, тупого копья, а от этого обжигающего, нестерпимого огня. Она смазанной, бесформенной тенью скользнула вниз, за безопасный порог, за спасительную черту, обратно в свою непроницаемую, холодную темноту.

И свет сел. Окончательно. До самого дна.

Абсолютная, удушливая тьма торжествующе вернулась в каменный дом и плотно, без единого зазора закрыла за собой невидимую дверь.

Я тяжело, как прохудившийся куль с песком, сполз по неровному каменному косяку на холодный пол. Судорожно зажал изодранную левую кисть правой рукой, пытаясь остановить кровотечение. Кровь пульсирующими толчками шла между стиснутых пальцев — липкая, горячая, неопровержимо напоминающая о том, что я всё ещё жив. Сломанные рёбра выли так, что хотелось запрокинуть голову и выть им в ответ во всё горло. Но десятая тварь позорно ушла за порог, а мы, истекающие кровью и полностью лишённые света, остались внутри.

— Цел? — Голос Арианы донёсся из кромешной, непроницаемой темноты. Он был совершенно чужой, пустой, выжатый до последней капли. Голос призрака.

— Поцарапали, — хрипло отозвался я. Я на ощупь, дрожащими, непослушными пальцами, оторвал лоскут от куртки, перетянул кровоточащую кисть этой грязной тряпицей и зубами туго затянул узел. Жгло так дико, что в голове мутилось, а к горлу подкатывала тошнота. Во рту появился отчётливый медный привкус. — Жить буду, до свадьбы заживет. Ты как?

— Пусто. — Одно короткое, безжалостное слово, падающее как камень в колодец. — Больше не подниму. Ни искры. Ничего.

Вот так, на собственной располосованной шкуре, мы и узнали главный здешний закон. Что именно они делают с теми, кто окончательно сел. Пока ты сидишь при свете — они терпеливо ждут. У них в запасе вечность. Но как только гаснет спасительный огонь и слепнет древний сторож на входе — они идут. И идут они не на того, кто упрямо шагает вперёд, размахивая копьём, а на того, кто сдался, выгорел и сел в темноте. Я выучил это жестокое правило глубокими бороздами на левой кисти и аккуратно записал его в своей голове рядом с раздробленной правой ладонью, треснувшими рёбрами и разбитым в кровь коленом. Моё тело вело свою безжалостную, дотошную книгу учёта в этих проклятых областях, и страниц в ней прибавлялось с пугающей скоростью. Скоро свободного места на мне не останется.

— Марк. — Голос Сандры прорезался от дальнего лаза. Он неуловимо переменился, стал резким, хищным, струной. — Тихо.

Я мгновенно замер, стараясь даже не дышать. Забыл про больную руку и рёбра.

— Слушаю, — едва слышно выдохнула она в глухую темноту. — У самого входа. Близко.

Степь под этим глухим камнем она не слышала — оглохла, как в сундуке. Но это стояло не в степи. Это стояло у нашего порога, в нескольких шагах, по ту сторону чёрного проёма — так близко, что доставало даже до её заваленных ватой ушей.

Я перестал дышать и стал слушать сам. Сердце колотилось в ушах, мешая разобрать звуки.

Голос. Ровный, спокойный, дьявольски терпеливый. Он не звал на помощь, как тот, давешний мертвец в целине. Не плакал, не умолял, не срывался на визг. Он считал.

— Семьсот восемьдесят пять, — сказал голос за порогом.

Чужой. Не мой и не Сандрин. Бесконечно усталый, плоский, без единой живой нотки. Звук, в котором не было человека.

— Семьсот восемьдесят шесть. Семьсот восемьдесят семь.

Я медленно, словно во сне, повернул голову в темноте к стене. Туда, где были зарубки. К последней строке, навсегда оборванной на четвёртой насечке. Семьсот восемьдесят четыре — и брошенный на полу, бесполезный резец.

Кто-то снаружи прямо сейчас доканчивал его счёт.

— Семьсот восемьдесят восемь, — сказал голос. Помолчал. Выждал паузу. — Семьсот восемьдесят девять.

И смолк. Там же, где когда-то смолк человек у этой стены.

Спрашивать, кто там, я не стал. И кричать в темноту новое слово, чтобы проверить, живой это или нет, не стал тоже. Я уже знал ответ. Вывел его сам, прошлой ночью, заплатив за эту науку: мёртвое носит только старое. А счёт за порогом был очень, очень старый.

— Он не дышит, — прошептала Сандра, и её сухие, ледяные пальцы намертво впились мне в локоть. Она подползла ко мне совершенно бесшумно. — Перед словами нет вдоха. Тот, кто резал эту стену, давно не считает. Считают за него.

Левая кисть к «утру» задеревенела так, что я перестал её чувствовать. Вообще-то, полная потеря чувствительности в конечностях — это скверный знак. В приюте за такое списывали с пайка и отправляли в подвалы к костоправам, откуда возвращались далеко не все и не всегда целиком. Но прямо сейчас, в этой сырой каменной кишке, это онемение было, пожалуй, единственным милосердием, которое мне выдали авансом. Грязная тряпица, кусок чьей-то рубахи, который я намотал в горячке боя, присохла к четырём глубоким бороздам мёртвой, цементной хваткой. Кровь намертво спеклась с грубым ворсом, превратив повязку в подобие жёсткого, негнущегося и отвратительно зудящего панциря. Пальцы под ней напоминали раздувшиеся лиловые сосиски, и отдирать эту броню я не собирался. Во-первых, под ней наверняка снова хлынет юшка, а лишней крови у меня не водилось. Во-вторых, хватит с меня пока свежих дыр и открытого мяса. Мне бы со старыми увечьями как-то договориться.

Рёбра, напротив, чувствовались слишком хорошо. Они вообще жили теперь какой-то своей, отдельной, крайне насыщенной и злобной жизнью. Отзывались на каждый, даже самый осторожный и неглубокий вдох так, словно внутри моей грудной клетки кто-то старательно, с садистским упоением затягивал ржавый железный обруч. С каждым выдохом этот обруч проворачивался, ломая кость за костью, пуская по натянутым нервам горячие разряды. Я пробовал дышать животом, пробовал дышать мелко, как перепуганная мышь — ничего не помогало. Грудная клетка стала тесной, словно я надел чужой, на два размера меньший доспех. Отлично. Просто великолепно. Настоящий праздник плоти.

Колено, которое я знатно и с размаху приложил о камень ещё на изматывающем подъёме к этому проклятому дому, безостановочно пульсировало. Тупой, распирающей изнутри горячей болью. Казалось, под коленной чашечкой завёлся раскалённый свинцовый шар, который с каждым ударом сердца становился всё больше, грозя разорвать сустав на куски.

И теперь, сидя в абсолютной темноте, я отстранённо, как посторонний наблюдатель, гадал, какая из этих трёх болей первой вырвет меня из спасительного забытья, если я всё-таки умудрюсь хотя бы на минуту уснуть. Ставки принимались. Лидировали рёбра, но колено уверенно дышало им в затылок.

Но я не уснул. Не смог. Я сидел на холодном каменном полу, намертво вжавшись затылком и лопатками в неровную, шершавую стену. Ноги вытянул вперёд, чтобы хоть немного унять пульсацию в суставе. Повернулся лицом к зияющему чёрному проёму, заменявшему здесь дверь. Я сидел и слушал, как пустое, мёртвое место за порогом дочитывает чью-то чужую жизнь.

Голос снаружи отсчитывал число за числом. Ровно. Бесстрастно. Монотонно, как капли воды из пробитой трубы в подвале казёнки. Тварь считала за того, кто уже явно не мог вести этот счёт сам. Удары его сердца, судорожные вдохи или капли вытекающей на камень крови — хрен его знает, что именно мерила эта мразь. Но делала она это с пугающей обязательностью, которой позавидовал бы любой писарь.

Голос смолк где-то на восьми сотнях с небольшим. Я сбился со счёта, когда очередная вспышка острой боли в груди заставила судорожно перехватить дыхание. Он не дошёл до красивого, ровного круглого числа. Не вывел никакого логичного итога. Не произнёс прощальной речи. Он просто кончился. Оборвался на полуслове, канул в пустоту, как кончился когда-то и тот несчастный, чьи вздохи он отсчитывал в этой непроглядной тьме.

Я ждал, замерев, боясь громко выдохнуть. Мозг рисовал жуткие картины: вот тварь наклоняет уродливую голову, вот принюхивается, вот медленно поворачивается к нашему укрытию, и её жёлтые глаза вспыхивают ярче. Ждал, что после тягучей паузы голос хрипло начнёт всё сначала, пойдёт на новый бессмысленный круг. Иногда их так замыкает.

Но он не начал. Тишина стремительно вернулась в дом. Она не просто вошла — она втекла через порог тяжёлой, вязкой волной. Затопила невидимые углы, поднялась к потолку и легла в пористый камень. Давящая, глухая, как тяжёлая надгробная плита, которую только что аккуратно и плотно задвинули на место. И впервые за всю эту бесконечную, изматывающую дорогу это была нормальная, обычная тишина. В ней не было шелестящего, сводящего с ума шёпота на самом краю слуха. Не было чужого, сбитого, влажного вдоха прямо за спиной, от которого волосы на затылке встают дыбом. Не было того липкого жёлтого оттенка безумия, от которого нестерпимо хочется содрать с себя кожу грязными ногтями. Просто тишина пустого, давно покинутого камня.

Снаружи, где-то невыносимо далеко, через чёрный проём вдруг ударила зарница. Тонкая, нервная белая жилка, пробившаяся из мёртвой земли в такое же мёртвое, затянутое пеленой небо. Это не был спасительный свет солнца. Это был мертвенный, фосфоресцирующий всполох, обнажающий кости этого мира. На один короткий, рваный счёт дом вынырнул из абсолютной черноты.

Мозг, привыкший цепляться за любые детали, чтобы выжить, успел зафиксировать картинку. Грубые, тёсаные стены. Пол, густо устланный слоем пыли, похожей на серый вулканический пепел. В этом пепле отчётливо виднелись наши собственные кривые, шаркающие следы от порога. И дальний слепой угол, где мрак сгустился так плотно, что казался осязаемым. А потом тьма захлопнулась снова, став, казалось, ещё плотнее и тяжелее.

Зарница — это фонарь, который кто-то огромный зажигает явно не для тебя и уж точно не ради твоего спасения. Но смотреть на этот свет никто не запрещал. И я стал жадно ждать новых вспышек. Глаза уже настолько привыкли к плотному мраку, что каждый такой бледный сполох болезненно резал по расширенным зрачкам, заставляя жмуриться до слёз, но я терпел. Я собирал этот дом по кускам. Впечатывал в память каждую неровность пола, каждую глубокую трещину в стене. В нашем положении слепота означала смерть, а я помирать в этой коробке пока не планировал. По крайней мере, не сегодня.

— Не спишь, — сухой голос Сандры донёсся со стороны лаза. Это не было вопросом. Она просто констатировала факт своим обычным, лишённым любых эмоций тоном. Она сидела в точности там, где я её оставил, — спиной к чёрной дыре, которую мы окрестили спасительной, лицом в пустой, гулкий зал. Не смыкая глаз, как цепная собака, стерегла низ.

— Думаю, — отозвался я, стараясь говорить так, чтобы не тревожить проклятые рёбра. Получилось сипловато, но зато не пришлось корчиться.

— Слышно, как ты думаешь, — ответила она ровно, без обычной поддёвки, просто как неоспоримый медицинский факт. — Слишком громко.

— Это рёбра скрипят, не обращай внимания. Решил вот прикинуть, на каком боку удобнее подыхать, если те твари снаружи решат зайти в гости.

Воду я решил разделить первой. Прямо сейчас это было важнее любых самых глубоких мыслей, важнее ноющих костей и далеко идущих планов спасения. Жажда не просто давала о себе знать — она выкручивала суставы, сушила кровь и скреблась в пересохшем горле когтями.

Я нащупал металлическую флягу на поясе. Отцепил её непослушными, негнущимися пальцами правой руки — левая висела бесполезным грузом — и осторожно, чтобы не издать лишнего шума, встряхнул у самого уха. Внутри лениво, словно издеваясь, плеснуло. Жалкий, короткий звук на самом донышке. Скупо. До одури скупо. Шесть крошечных глотков, если очень сильно не жадничать. На троих взрослых, измождённых людей, которые потеряли жидкости больше, чем следовало.

Я отвинтил крышку. В нос сразу ударил запах. Запах тёплой, застоявшейся, отдающей старым металлом и чужими губами влаги. Сейчас, в этой пыльной каменной утробе, это был лучший запах во всей проклятой реальности. Он бил по рецепторам так сильно, что во рту моментально собралась густая, липкая слюна.

Я отлил по одному глотку каждому. Делал это на ощупь, в кромешной слепоте, не пролив ни единой капли, полагаясь только на вес металла в руке и звериное чутье. Считал движениями собственного горла, когда пил сам, отмеряя каждую драгоценную каплю. Хотелось запрокинуть голову и выхлебать всё досуха, до звона в ушах, чтобы вода потекла по подбородку, унося мерзкую пыль. Но я остановил себя. Силой заставил оторвать металл от губ.

Когда я закончил эту священную процедуру, фляга стала почти ничем. Просто холодным куском лёгкого металла, внутри которого теперь гулко билась абсолютная пустота.

— Ровно по глотку, — сказал я, передавая крышку в протянутую из темноты руку. — Больше не дам, даже не просите. В долг не запишу. Тут больше нет воды.

Ариана молча взяла свою долю. Она так и лежала у самого входа, на том же самом месте, куда безвольно осела вчера, когда тот странный обжигающий свет внутри неё выгорел дотла, оставив лишь пустую оболочку. В темноте я уловил только её медленный, судорожный, жадный глоток. Она тянула эту жалкую влагу сквозь стиснутые зубы с лёгким шипением, чтобы хоть немного подольше обманывать измученное, пересохшее горло.

Сандра взяла свою порцию иначе. Я слышал, как она набрала воду в рот и замерла, словно окаменев. Она не глотала. Она держала её во рту, медленно катая по распухшему языку, который, наверное, ощущался сейчас как кусок сухой коры. Она втирая драгоценную жидкость в воспалённые дёсны, позволяя ей впитаться в слизистую напрямую, прежде чем пустить внутрь. Это была старая, жестокая пустынная выучка, въевшаяся в подкорку, рефлекс человека, который слишком хорошо знает цену обезвоживанию. Я сам делал точно так же, когда эти бескрайние пески наглядно и очень больно учили меня терпеть. Когда каждый пройденный шаг измерялся каплями пота.

Три жалких глотка на троих. В запертой каменной коробке, где не было ни единой капли влаги, кроме той, что мы принесли в себе. Это был никакой не запас. Это была изощрённая, садистская насмешка над самим понятием запаса. Вода, которой хватит ровно на то, чтобы твой измученный организм с новой, свежей силой понял, как отчаянно и больно он хочет пить.

Пока плотная темнота держала нас в заложниках, я машинально перебрал на ощупь весь наш ничтожный арсенал. Наше великое богатство, с которым не стыдно и в высший свет сунуться.

Копьё. Тяжёлый обломок бруса с кое-как примотанным к нему костяным жалом твари. Остриё этого импровизированного оружия вчера неудачно съехало по прочному панцирю жёлтоглазого ублюдка вскользь, с мерзким скрежетом, и безнадёжно затупилось. Я, как мог, подточил его ночью. Действовал вслепую, долго и нудно елозя краем кости по шершавому камню пола, стирая пальцы в кровь. Получилось криво, топорно, но тугую плоть при должном усилии пропорет. Главное — бить наверняка, второго шанса деревяшка не даст. Фляга. Теперь почти невесомая, бесполезная жестянка. Разве что по голове кого-нибудь стукнуть, да и то смешно получится. Тряпица на распухшей левой кисти. Жёсткий, как высушенное дерево, щиток из собственной запёкшейся крови. Защита так себе, но лучше, чем голые костяшки. Четыре гладких номерка на засаленном, протёртом шнурке. Мой собственный и три чужих, неприятно холодящих разгорячённую кожу на груди. Те самые жестянки, что я равнодушно подобрал по дороге с безымянных мертвецов. Зачем таскаю — сам не знаю. Наверное, чтобы не забывать, чем тут всё обычно заканчивается для слишком самоуверенных.

И само костяное жало, выдранное с гнезда. Тридцать полновесных крон, если верить словам того же Михеля. Огромные, бешеные деньги. Настоящее состояние для такого приютского оборванца, как я. Можно месяц жрать от пуза мясо с подливкой и спать на чистых простынях. Только вот здесь, на этом холодном куске проклятого камня, за это роскошное жало не дадут и глотка тухлой, болотной воды. До живого скупщика в Лодене, который, цокая языком и картинно вздыхая, отвалит за него эти тридцать крон, ещё нужно умудриться дожить. А с этим у нас намечались явные, я бы даже сказал, фундаментальные проблемы. Вот и вся наша казна. Солидные, богатые люди. Хоть сейчас гулять на ярмарку. Прямо в оборванных штанах и с дыркой в боку.

И тут, сквозь монотонную, изматывающую пульсацию боли в разбитом колене, мой уставший мозг царапнула одна простая мысль. Гвоздь, а не мысль. Тот неизвестный, кто задолго до нас резал костяным резцом эту глухую стену. Тот, кто оставил те самые аккуратные, ровные зарубки… он прожил здесь, в этой коробке, семьсот с лишним ночей. Семьсот, мать их, ночей. Чем он поил себя все эти бесконечные, сводящие с ума месяцы? Воду невозможно вырезать на камне. Воду не высосешь из сухой вековой пыли, даже если жевать её горстями. Где-то у него была вода. Обязана была быть. И где-то она потом предсказуемо кончилась, потому что иначе он бы не перестал резать свои чертовы палочки. Этот внезапный вопрос я благоразумно отложил. Он вполне мог подождать до нормального света. Тем более, что в кромешной темноте от него всё равно не было никакого практического проку — одни пустые догадки, от которых только сильнее сушило во рту.

Скудный свет дала Ариана. Я не просил её об этом вслух. Я слишком хорошо знал, по каким неподъёмным, кровавым счетам её истощённое тело платит за каждую такую искру. Я берег её последний, резервный огонь на самый крайний случай, когда придётся бить тварей наугад в упор, чтобы не сдохнуть в темноте. Но она тяжело зашевелилась в своём тёмном углу у входа. С трудом села. Упёрлась худыми, трясущимися ладонями в острые колени так, что громко, суставчато хрустнуло, и сказала в темноту: — За ночь немного вернулось. Голос её звучал как натянутая до предела гитарная струна, по которой прошлись ржавым гвоздем. — Не полный круг, конечно. Так… На одну свечку, не больше. И то очень ненадолго. — Она сделала глубокую паузу, тяжело собираясь с силами, будто готовилась поднять огромный валун. — Я хочу посмотреть, где именно мы оказались. Один раз. Потом сам скажешь, стоило ли оно того.

Я не успел открыть рот, чтобы возразить, или хотя бы предложить ей не тратить силы на экскурсию по местным достопримечательностям. Между её напряжённо раскрытых ладоней проступил крошечный огонёк. Сначала он был робким, болезненно пульсирующим, словно бился в агонии. Потом нехотя, с видимым трудом налился силой, став размером с крепко сжатый кулак. Это не был тот слепящий, выжигающий сетчатку добела столб чистого света, которым она с такой яростью и отчаянием била вчера на склоне, спасая наши шкуры. Это было низкое, неприятно желтоватое, какое-то чахоточное свечение. Огонёк лежал в её горсти, мелко подрагивая на неровных краях, словно больное сердце, и отбрасывал скудный, дрожащий свет от силы на шаг-другой кругом.

Но нам хватило и этого. Хватило, чтобы дом внезапно перестал быть абстрактной, давящей на виски чернотой, от которой ехала крыша, и обрёл плоть, форму и углы. Стал совершенно конкретным, осязаемым местом.

При этом нездоровом свете обширный зал оказался в точности таким же, каким я брезгливо нащупал его слепыми руками ночью. Только теперь стало видно то, до чего мои руки просто не дотянулись или побоялись дотянуться. Голые, шершавые каменные стены со следами давней, грубой обработки. Плоский, низко нависающий верх, давящий на плечи своей серой массой. Пол, устланный толстым слоем серой, мелкой, как мука, пыли. И по этой нетронутой годами пыли — наши собственные, кривые, шаркающие свежие следы от самого порога до углов. Мы вползли сюда, как израненные насекомые. И больше ничего. Ни единой завалящей детали, которая сказала бы: «расслабьтесь, тут жили живые люди». Ни закопчённого очага, где можно согреть руки. Ни жалких остатков слежавшейся лежанки из сухого мха или тряпья. Ни забытой в панике рваной рубахи. Мёртвая, стерильная пустота гробницы.

Но у дальней стены, прямо под ровными рядами тех самых зарубок, которые я нащупал ночью, отчётливо темнело большое, маслянистое вытертое пятно. Камень там был годами заглажен чужой спиной до тусклого, сального блеска. Там сидел, тяжело привалившись к холодной породе и поджав под себя худые ноги, тот самый человек, что резал эти бесконечные линии. Я кряхтя поднялся на ноги. Скрипнул зубами, когда рёбра отозвались ожидаемым огнём, и подобрался к этому месту первым, слегка припадая на больное колено. Светящийся жёлтый шар Арианы медленно полз за мной по пятам, отбрасывая длинные, уродливые, ломаные тени, которые плясали на стенах.

И там, в серой пыли, я нашёл его нехитрое, жалкое хозяйство. Кувшин. Самый обычный, грубой ручной лепки глиняный кувшин, высотой примерно в локоть. Он лежал на боку, наполовину ушедший в пыль, словно тонул в ней. Я осторожно поднял его за пузатый бок. Он оказался пугающе, неестественно лёгким. Пустой. Сухой изнутри до звона, до скрипящей каменной крошки на дне. По его узкому горлу шла длинная, извилистая трещина, густо и неаккуратно замазанная чем-то тёмным, похожим на смолу или загустевшую кровь, и тоже давно, намертво ссохшимся. Ремонтировал на совесть, из того, что было. Рядом с кувшином валялась плошка. Мелкая, с отбитыми острыми краями, щербатая, покрытая сетью мелких трещин. А чуть поодаль сиротливо серела горка глиняных черепков от другой, точно такой же посудины. Разбитой, видимо, в порыве глухого отчаяния очень давно, когда нервы сдали окончательно.

А под самой стеной, намертво вжавшись в стык с каменным полом, у того самого заглаженного спиной пятна, лежал резец. Я нагнулся, стараясь не сгибать спину, и молча взял его. Это был тяжёлый осколок плотной, старой кости, длиной точно в мою широкую ладонь. Один его конец был безжалостно сточен о шершавый камень до острого, бритвенного жала. Другой плотно и умело обмотан узкой полоской жёсткой сыромятной кожи под хват. Кость давно пожелтела и неприятно потемнела от едкого пота и жира руки, судорожно державшей её долгими, бесконечными годами. Кожа на рукояти протёрлась и блестела в неверном свете огня, как отполированное бутылочное стекло. Острие кости было сбито, выкрошено на самом конце и заботливо подточено заново. Много, очень много раз. Это был настоящий инструмент маниакального, нечеловеческого упорства. Инструмент человека, которому больше нечего было делать, кроме как считать. Именно этим тупым куском мёртвой кости он и резал прочный камень. Семьсот восемьдесят четыре ночи, если верить его скрупулёзным насечкам. С безумной, выверенной точностью перенося вымученную строку на каждом тридцатом штрихе. Я представил этот звук — скрежет кости по камню в абсолютной тишине — и мне стало не по себе.

— Что нашёл? — глухо спросила Ариана с порога. Желтоватый огонёк в её тонких ладонях качнулся, протянув ко мне по полу щупальца теней. — Его вещи, — так же глухо ответил я. Я взвесил резец в руке, подбросил его на ладони. Рукоять, обмотанная старой кожей, легла в мою кисть идеально, без единого зазора, будто именно под мою руку её и вытачивали все эти беспросветные годы. Знакомое, правильное, успокаивающее ощущение оружия в ладони. Колет, режет — значит, уже не с пустыми руками. — Кувшин. Плошка, — перечислил я. — И вот это. То, чем он отмерял своё уходящее время.

Недолго думая, я сунул резец за пояс, рядом с тем острым черепком с ровным краем, что подобрал ещё у колодца хрен знает когда и где. В прошлой, почти забытой жизни. Я сам толком не знал, зачем беру этот кусок кости. Вряд ли он спасёт меня от броска твари, когда на меня прыгнет двести фунтов литых мышц с клыками. Но я брал. Старая приютская привычка тащить всё, что хоть как-то может резать, колоть или пригодиться в драке. — Посвети вокруг, — сказал я, поворачиваясь к стенам. — Пока твоя драгоценная свечка ещё горит. Будем изучать интерьеры.

Стены, как внезапно оказалось, были отнюдь не голыми. В слепой, давящей темноте, шаря разбитыми руками, я был абсолютно уверен, что это просто грубо обтёсанный, шершавый камень. Обычная коробка. Но как только слабый, дрожащий огонёк Арианы мазнул по поверхности, камень внезапно ожил. По нему бесконечной лентой пошла резьба. Мелкая, невероятно детальная, плоская, высотой ровно в две моих ладони, она тянулась вдоль всего необъятного зала, опоясывая его сплошной полосой. Слева от входа разворачивался один мрачный сюжет, справа — другой, не менее жуткий. И всё это было выполнено с таким маниакальным тщанием, что казалось, фигуры сейчас сойдут со стены.

Я заворожённо, забыв про боль в колене, подошёл к левой стене. Там, в камне, шла процессия. Безмолвная, выбитая на века толпа. Череда высоких, неестественно стройных, поджарых фигур с вытянутыми собачьими головами шагала в строгий, безупречный ряд, затылок в затылок. Передние из них, напрягая каменные мышцы, бережно несли на широких плечах длинные носилки. А на носилках лежал человек. Он был прямой, как палка, руки аккуратно и покорно сложены на груди, лицо — пугающе спокойное, разглаженное смертью, без единой тени прижизненной муки или страха. За первыми носилками следовали вторые, за ними — третьи, теряясь во мраке дальнего угла, куда не доставал свет.

Слуги-псы шли в идеальную ногу. Я отчётливо видел этот жуткий, выверенный ритм даже в неподвижном камне: одна нога у всех несущих была вынесена вперёд абсолютно одинаково, на один и тот же выверенный геометрический угол. Я смотрел на эти вытянутые собачьи морды, на эти заострённые торчащие уши, и холодный, колючий пот тонкой струйкой побежал по спине под грязной рубахой. Я уже встречал их. Видел эту кошмарную свору на истёртой сухими ветрами стене в поле мёртвых, когда мы только начинали свой путь. И, что было гораздо, несравнимо хуже, я видел их живыми. Во плоти. Буквально вчера. В десяти шагах от нас, когда они, бесшумные и неотвратимые, пронесли мимо нас спящего мальчика из чужой, разбитой в хлам партии. А мы трусливо вжались в жидкую грязь, старались не дышать и не могли сделать ничего. Вообще ничего, кроме как смотреть широко раскрытыми глазами и молиться, чтобы они не повернули свои собачьи головы в нашу сторону.

— Это они, — сказал я. Голос мой прозвучал до неузнаваемости сипло, словно я наглотался песка. — Те самые. Которые носят.

— Носят, — тихим эхом отозвалась Ариана. В её голосе не было ни капли удивления или испуга. Только тяжёлая, многовековая пыльная усталость человека, который знает больше, чем хочет. Она с трудом поднялась на ноги, подошла ко мне вплотную и подняла свой тусклый огонёк к самой резьбе. Свет безжалостно выхватил её лицо — и оно было откровенно нехорошим. Заострившимся, бледным до синевы, с тёмными провалами под глазами. Она их прекрасно узнавала. Ей не нужно было объяснять, кто это такие. — У нас в доме… глубоко в нижних залах… такое тоже выбито на старых стенах. Фрески, — прошептала она, глядя на собачьи морды. — Они ведут умерших. Туда, вниз, в нижние области, где их будут долго, очень долго судить.

— Судить? — я нервно дёрнул щекой. — За что? — За всё, — коротко и безжалостно отрезала она. Спорить с этим ледяным тоном не хотелось совершенно. В нём не было места для дискуссий.

Она плавно перевела огонёк вправо. Желтоватый луч скользнул через весь пустой зал, оставляя псов во тьме, и упёрся в другую стену. — Вот за чем их ведут туда. Смотри.

Справа, занимая почти всё пространство от пола до потолка, подавляя своими масштабами, были с пугающей хирургической точностью вырезаны огромные весы. Они доминировали над залом. Массивный, основательный центральный столб, длинное, идеально ровное коромысло, две глубокие, чашеобразные платформы на толстых, переплетённых цепях. Неизвестный мастер вырезал каждое мелкое звено так виртуозно, что, казалось, они гулко звякнут, если провести по ним шершавой ладонью.

На левой чаше, едва касаясь каменного дна, лежало перо. Одно-единственное, маленькое, хрупкое. Оно было выбито с такой маниакальной тщательностью, с такой любовной проработкой каждого тонкого волоска, что затмевало собой всё остальное на этой фреске. На правой чаше, напротив невесомого пера, стояло сердце. Настоящее, человеческое анатомическое сердце. Округлое, тяжёлое, сочащееся тяжестью даже в камне, с жуткими, реалистично вырезанными обрубками крупных жил, торчащими во все стороны, словно отрубленные щупальца. Над весами, словно паря в воздухе, и под ними, у самого каменного основания, сидели судьи. Ровный ряд одинаковых, бесстрастных, наглухо лишенных эмоций голов. И незрячие, пустые глаза каждой головы были намертво, гипнотически прикованы к дрожащему коромыслу.

— Сердце против пера, — голос Арианы мелко дрожал, и свет в её худых руках болезненно пульсировал в такт словам, грозя вот-вот погаснуть. — Перо — это чистая правда. Истина. Абсолют. Кладут вырванное сердце человека, со всей его накопленной грязью, грехами и ложью, на одну чашу. А невесомое перо правды — на другую. Она замолчала, словно ей вдруг остро не хватило спёртого, пыльного воздуха. Грудь её тяжело вздымалась. — Если сердце легче пера… или хотя бы встало вровень с ним — человек считается чистым. Его пропускают дальше. За черту, к вратам. А если оно тяжелее…

— Что бывает, если оно тяжелее? — я не мог оторвать напряжённого, воспалённого взгляда от каменных обрубков жил, живо представляя, как это сердце с глухим, влажным стуком падает на чашу. — Тогда его не пропускают никуда, — глухо, как из-под двух метров сырой земли, сказала она.

Она не стала вдаваться в жуткие подробности и объяснять, куда именно девают тех, кого «не пропустили». В какие именно тёмные области их швыряют, на какие муки обрекают. А я благоразумно не стал вытягивать из неё эти краеведческие сведения. По тону её дрожащего голоса, по тому, как испуганно, по-птичьи сжались её худые плечи, предельно ясно выходило, что лучше мне этого не знать. Желательно никогда. Моя психика и так в последнее время держалась исключительно на изоленте и матерном слове.

Я стоял и неотрывно смотрел на эти исполинские, давящие весы. И услужливая память тут же, без спроса, подкинула мне яркую, как вспышка, картинку. Пыльный, залитый зноем двор с семью входами, который мы проходили. И у каждых каменных весов там была грубо, с лютой звериной яростью отбита тяжёлой кувалдой правая чаша. И голос Сандры тогда, сухой, деловитый, как щелчок кнута: «Нас взвесили и пропустили». Те весы во дворе стояли безнадёжно сломанные. Выведенные из строя чьей-то злой, отчаянной волей, чтобы суд не состоялся. А эти, здесь, в этой запертой каменной коробке, были абсолютно целы. Обе чаши на своём законном месте, цепи натянуты в тугую струну, перо и изувеченное сердце замерли в вечном, напряжённом равновесии. Кто-то вырезал их здесь, кропотливо, до последней микроскопической выемки. Вырезал, вложив в это всю душу, а потом просто сел под ними. Привалился спиной к холодному камню и просидел семьсот с лишним долгих, сводящих с ума ночей, глядя воспалёнными глазами в пустой дверной проём. И его так никуда и не пропустили. Ни с лёгким пером, ни с тяжёлым сердцем. Его вообще забыли взвесить.

Я медленно переводил взгляд от торжественной процессии слева к неумолимым весам справа и чувствовал, как колючий, пронизывающий холод пробирается под самые рёбра. Это был никакой не дом. Это было не случайное убежище от бури. Это чья-то масштабная, жуткая картинка про смерть. Выбитый в твёрдом камне грандиозный комикс для покойников. И тот безымянный безумец, что резал свои аккуратные зарубки, просто сидел внутри этой картинки, под весами и похоронным шествием, и монотонно, день за днём считал свои уходящие во тьму ночи. Весёлое, мать его за ногу, соседство. Пять звёзд, не меньше. Мы забрались в чей-то чужой, заботливо подготовленный склеп и теперь сидим тут, делим воду по глотку.

— Тут ещё рамка есть, — внезапно, разрушая давящую тишину, раздался голос Сандры со стороны лаза. Она сидела в полной, непроницаемой темноте, не видя ни слабого огня Арианы, ни искусной, детальной резьбы на стенах. Но её звериный слух уловил, как мы замерли и притихли, разглядывая камень. Она безошибочно, по нашему дыханию поняла, что там есть что-то важное. — По самому верху идёт. Я вчера ночью, когда вслепую искала выход, вела по ней рукой. Сначала там всё гладко, совсем гладко — а потом вдруг ямки начинаются. Выбитые ямки. Ритмично так.

Я послушно поднял глаза выше уровня фресок, задирая голову. Заныла шея. Точно. Над безмолвной процессией псоглавых и над гигантскими весами слепого правосудия, по самой верхней кромке стены, прямо под плоским потолком, шёл узкий, витиеватый декоративный поясок. Бордюр, состоящий из бесконечной вереницы мелких, тесно прижатых друг к другу непонятных знаков, похожих на древнюю вязь. И в этом стройном ряду действительно зияли рваные, уродливые провалы. Места, где неведомый символ выбили с корнем. С остервенением выскребли начисто, до глубокого, сглаженного углубления в твёрдой породе. Выскребли так, чтобы даже следа не осталось.

Я стал считать эти провалы. Сам не заметил, как начал это делать, — пересохшие губы зашевелились беззвучно, выталкивая сухой воздух. Считаю я всегда, когда нервы на пределе; это у меня с детства вместо молитвы, вместо ровного дыхания, которое советуют умники. Один, два, три. Над процессией с покойником на носилках зияли три чёрные дыры. Четыре, пять, шесть. Над весами правосудия — тоже ровно три выщербины. И последний, седьмой провал, обнаружился на торцевой стене, у самого выхода. Прямо над разбитой головой каменного сторожа-льва, мимо которого мы проползли.

Семь. Красивое, завершённое число. Прямо магическое. — Семь, — констатировал я вслух, и звук хлёстко ударился о каменный потолок, осыпавшись вниз сухой пылью. — Семь начисто выбитых мест в этой рамке.

Ариана сделала неуверенный шаг ко мне. Подняла свой тающий свет повыше, вставая на цыпочки, и всмотрелась в истерзанный камень. Желтоватый огонёк в её тонкой руке начал мелко, судорожно дрожать — её внутренняя батарейка стремительно садилась, выжимая последние капли энергии. — Имена, — тихо, с придыханием выдохнула она, словно боясь разбудить кого-то невидимого и очень страшного. — В таких рамках над фресками всегда пишут имена. Чьё это место по праву, кто здесь лежит, кому должны молиться живые. Она протянула свободную руку и кончиком грязного, стёртого пальца осторожно тронула ближайшую выщербину в камне. В глубоком углублении осталась сухая, въевшаяся каменная пыль. В точности такая же серая пудра, какую я вчера брезгливо выковыривал из-под ногтей у безликого льва на входе, когда мы карабкались наверх. — Их стесали. Все семь имён, — голос Арианы сорвался на шёпот. — Уничтожили полностью. Стёрли из памяти. Точно так же, как сбили морду у того сторожа снаружи.

— Кто-то упрямо и целенаправленно ходит и сбивает имена, — процедил я, складывая разрозненные факты в голове. Кусочки дерьмового пазла вставали на свои места. — У зверя морду — в пыль. Кувалдой, чтобы даже очертаний не осталось. В рамке — надписи. Семь штук. Подчистую, до голого камня.

— Кто-то очень, очень не хочет, чтобы здесь кого-то помнили, — прошептала Ариана, обхватив себя за плечи. И в ту же секунду огонёк между её раскрытых ладоней судорожно мигнул в последний раз. Плюнул жалкой, чадящей искрой и пропал насовсем. Батарейка сдохла.

Плотная, удушливая, бархатная тьма обрушилась на нас снова, надёжно скрыв и исполинские весы, и стройных псов, и пустые, зияющие рамки. Словно набросили тяжёлый мешок на голову. Мы постояли в этой первобытной слепоте молча. Я слушал прерывистое дыхание девчонок и пытался переварить увиденное. Семь сбитых имён над двумя каменными страницами чьего-то приговора. Где-то снаружи, за порогом, терпеливо ждут десять пар светящихся жёлтых глаз, которым не нужна еда, а нужна только наша кровь. А за моим поясом торчит чужой костяной резец, всё ещё хранящий в себе тепло моей живой руки. Картинка складывалась исключительно дрянная. Додумывать всю эту высокую мистику, копаться в том, кто и зачем жестоко мстил мертвецам, стирая их из истории, было совершенно нечем. Да и некогда. Это проблемы мёртвых, а мы пока ещё планировали оставаться живыми. Зато одно, самое главное и самое паршивое, уже сходилось железно. И ничего хорошего в этом выводе для нас не предвиделось. Ни малейшего шанса на передышку. Отсидеться не выйдет.

— Ариана, — позвал я негромко. Я тяжело опустился на пол спиной к стене, сполз по ней, морщась от саднящей боли. Придвинулся поближе к её тёмному углу, чтобы не повышать голос в этой гулкой каменной коробке. — Послушай меня внимательно. Тот парень, который резал здесь камень. Семьсот восемьдесят четыре ночи. Он сидел вот тут, на этом самом месте, где я сейчас сижу. Спиной к прохладной стене, лицом к выходу, тупо глядя в темноту и надеясь на чудо. Кувшин с водой стоял рядом, под рукой. Резец был намертво зажат в кулаке. И в один прекрасный день он просто взял и перестал резать. Остановился на четвёртой насечке в новом ряду. Не дорезал строку до конца.

— Я слышала, как ты всё это считал там, в темноте, — сухо и безразлично отозвалась она. Её голос доносился откуда-то снизу — она тоже осела на пол. — Да я не про счёт сейчас, Ариана. Плевать мне на его математику. Я про то, что случилось потом. — Я опустил здоровую ладонь и медленно провёл пальцами по каменному полу, там, где вековая пыль лежала идеально ровным, нетронутым слоем. Словно бархат. — Ни следа по направлению к выходу. Ни глубокого волока от перетаскиваемого тяжёлого тела. Ни даже случайно сбитой в спешке посуды. Пыль осталась абсолютно нетронутой. Он так и не ушёл отсюда. Понимаешь? Пустой глиняный кувшин брошен у стены. Костяной резец брошен прямо на полуслове, на неполной насечке. Все его скудные пожитки остались на своих местах. Человек, который принимает твёрдое решение уходить, обязательно забирает свои вещи. А он не взял ровным счётом ничего. Он просто сидел здесь, монотонно резал камень ночь за ночью — и в один прекрасный день не дорезал. Не потому что передумал. Не потому что за ним пришли спасатели. А потому что дорезать стало попросту некому.

Сандра, застывшая у дальней дыры лаза, вдруг перестала дышать. Во всяком случае, я перестал слышать её ровное дыхание в наступившей мёртвой тишине. — Он тут и помер, — сказала она наконец. Ровно и пугающе спокойно, словно зачитывала приговор. — Ты ведь именно это хочешь сейчас сказать.

— Я это прямо говорю. Во рту снова нестерпимо пересохло, язык казался сухой, шершавой наждачной бумагой, и я впервые по-настоящему пожалел о том спасительном глотке воды, который сам же добровольно отдал. — Его занесло на самое дно этого проклятого мира вместе с нами. Каким-то чудом он добрался сюда — на эту каменную гряду, в этот безопасный, неприступный дом, куда твари принципиально не суются. Залез через порог, тяжело опустился под стеной, поставил кувшин у колена. Гладкий камень склона его надёжно держал. Сторож на входе… возможно, древний сторож уже тогда был без лица, но эти жёлтоглазые мрази и так не лезут на монолитный камень. Он был в полной, абсолютной безопасности. Семьсот восемьдесят четыре бесконечные ночи гарантированной, железобетонной безопасности.

— И умер, — эхом отозвалась Ариана от невидимого порога. — И умер, — подтвердил я, с горечью обведя рукой непроглядную темноту, хоть ни одна из них этого широкого жеста оценить не могла. — Твари сюда не ходят, я сам лично проверил это собственным разбитым коленом и содранной кожей. Его забрали не клыки и не когти. Его взяли вода и безжалостное время. Если одна здешняя ночь действительно может стоить месяца там, наверху, то он упорно резал ночи, а они упрямо шли вглубь, обгоняя его слабеющую руку. Он спрятался от монстров в самое безопасное, самое надёжное место во всех Песках. И это место его медленно, не торопясь доело. Оставило только горстку серой пыли.

Я замолчал. В гулкой каменной коробке храма моё слово отдалось коротким, сухим щелчком и тут же безвозвратно захлебнулось во мраке. — Вчера ты сказал одну правильную вещь: мы понятия не имеем, что бывает с теми, кто в Песках просто сел, — тихо проговорила Сандра, и в её голосе зазвучали холодные, стальные нотки, режущие слух. — У кого окончательно погас спасительный свет. — Сказал. Было такое. От своих слов не отказываюсь. — А им и делать-то ничего не надо.

Вот оно. Она безошибочно выговорила за меня самую скверную, самую паршивую мысль из всех возможных. Извлекла её на свет и препарировала. И сделала это так, как умела только она, — предельно коротко, точно и безжалостно. — Не надо, — мрачно согласился я, чувствуя, как по потной спине снова ползёт мерзкий холодок. — Сел в темноте — сиди дальше. Спрятался в надёжный камень, отгородился от мира — сиди. Наслаждайся покоем. Они с превеликим удовольствием подождут снаружи. У этих тварей времени — все семьсот восемьдесят четыре долгие ночи, и ещё столько же сверху, если понадобится. Им абсолютно некуда спешить, у них график свободный. Это нам нужно кровь из носу успеть к молниям, пока наши настоящие, беззащитные тела на койках не состарились до состояния высохших мумий. А этот бедолага — он просто успокоился. Сдался. Решил, что теперь-то он в безопасности. И в итоге сам стал лишь очередной безымянной зарубкой на своей же собственной стене.

Я медленно повернулся к невидимым во тьме насечкам. Хотелось плюнуть, но слюны не было. — Этот дом — не крепость. Это просто тупиковая нора, — сказал я твёрдо, отрезая все пути к отступлению. — В ней нас будут терпеливо ждать ровно столько, сколько потребуется. Если мы сейчас засядем здесь отлёживаться, жалеть себя и зализывать раны — мы своими собственными руками дорежем ему эту оборванную строку. Семьсот восемьдесят пять.

Никто не отозвался сразу. Я отчётливо слышал, как Ариана шумно, судорожно выдохнула. Она всё так же сидела у самого смертельного входа. Та из нас, кому этот проклятый свет давался дороже всего и кому первой грозила реальная, осязаемая опасность сесть однажды и больше никогда не подняться. Сандра у лаза начала ритмично постукивать ногтем по камню пола — тихо, мерно. Цок. Цок. Цок. Может быть, считала что-то своё, отмеряя секунды, а может — просто хотела слышать хоть какой-то живой звук в этой абсолютной, могильной тишине склепа.

— Тогда уходим, — сказала Ариана так ровно, словно речь шла о банальной вечерней прогулке по парку. — Уходим. Но только не в лоб, — я повернул голову на звук к Сандре, туда, где за её спиной зияла дыра. — Твой лаз. Куда он ведёт, ты говорила? — Вниз и сильно забирает в сторону, — она на ощупь положила ладонь на шершавый край дыры, я услышал шорох ткани. — Холодный воздух идёт снизу — значит, он где-то гарантированно выходит. Я туда не лазила, ждала вас. Ход узкий, придётся ползти на четвереньках, а местами, может быть, и того теснее. — Насколько тесней — посмотрим на месте.

Я уже чётко понимал, что полезу именно туда, и заранее не испытывал по этому поводу ни малейшей радости. Спускаться в узкую чёрную нору, задыхаясь от пыли, прямо под чужим безымянным склепом хотелось в самую последнюю очередь. Но это был наш единственный реальный выход, который пока ещё не стерегли десять пар голодных, светящихся жёлтых глаз. — Снаружи, у парадного порога, нас ждут с распростёртыми объятиями. Значит, мы выйдем не через порог.

Это был наш новый план. Откровенно паршивый план, слепленный на коленке из отчаяния, пыли и безысходности. Но это был первый план за всё это так называемое «утро», от которого не несло стопроцентной безнадёгой и верной смертью. Я с усилием, стиснув зубы до скрипа, встал. Сломанные рёбра предсказуемо не одобрили этот резкий манёвр и наградили меня порцией горячего свинца под лопатку. Неуверенными, шаркающими шагами, припадая на левую ногу, я пошёл к лазу.

Лаз начинался в самом тёмном, слепом углу. Просто дыра в каменном полу, шириной едва ли в человеческое плечо, с неровными, обломанными краями. Я грузно опустился рядом, стараясь не тревожить колено. Осторожно сунул в неё здоровую руку по самый локоть. Снизу ощутимо тянуло стойким холодом, ровно и сыро. Обычно у прямого, короткого выхода наружу тяга рвётся резкими, неравномерными толчками из-за гуляющего ветра; здесь же тяжёлый воздух шёл ровным, густым, не обрывающимся потоком. Значит, этот потайной ход вёл мимо ближнего склона, круто забирая вниз и уходя куда-то далеко в толщу породы. Сандра бесшумно отодвинулась в сторону, сливаясь с темнотой и давая мне место для манёвра.

— Полезу первым, гляну что там за апартаменты, — сказал я, примеряясь к узкому провалу. — Если он выходит наружу и там нет клыкастого комитета по встрече, значит, это наша спасительная дорога. Я неловко сполз в чёрную дыру ногами вперёд по самую грудь, цепляясь локтями за края. Ноги сразу нащупали не ровный пол, а покатый, скользкий каменный уступ. Чуть ниже ход резко уходил вбок и вниз, сужаясь узким, неудобным горлом, похожим на пищевод гигантской змеи. Я с трудом протиснулся на пару шагов, сильно согнувшись в три погибели, упираясь макушкой в шершавый свод, затем и вовсе опустился на четвереньки. Мои широкие плечи с неприятным, скрежещущим звуком задевали шершавый камень сразу с обеих сторон, обдирая ткань рубахи.

Левой, наспех перевязанной кистью я старался не опираться вовсе, берёг пропитанную кровью тряпку, которая стала моей единственной бронёй. Из-за этого перекоса я полз неровно, криво, как подбитый краб, болезненно стукаясь больными рёбрами о жёсткую стену на каждом выдохе. Стены здесь были явно грубо тёсаные. Кто-то очень давно, ценой невероятных, нечеловеческих усилий ровнял их голыми руками или примитивным инструментом, расширяя первоначальную природную нору. Сколы были старыми, заглаженными временем. Это был не звериный лаз, вырытый когтями. Это был человечий ход, пробитый потом и кровью.

И снизу тянуло не только могильным, затхлым холодом подземелья. Мои дёсны вдруг заныли. Тихо, привычно, знакомо. Точно так же они противно ныли над каждой глубокой ямой, под которой я потом, изодрав руки в мясо, находил спасительный мокрый песок. Мой встроенный радар, который не обманывал никогда. Там, глубоко внизу, в абсолютной темноте под массивным фундаментом этого проклятого дома, была вода. Настоящая. Или, по крайней мере, была когда-то очень давно, оставив после себя неистребимую память влаги в порах камня.

И я вдруг кристально ясно, до звона в ушах, понял, зачем именно и куда так упорно, рискуя застрять навсегда, лазил здешний безымянный жилец. За водой. Вниз. К источнику. Кувшин был лёгким не потому, что вода испарилась, а потому, что он не смог принести следующую порцию.

Я всё ещё не выбрал до конца, как мне двигаться дальше — то ли пытаться развернуться, то ли ползти на животе, — когда сверху внезапно сыпануло. Это была не случайная мелкая крошка с осыпающегося свода. Целая увесистая горсть, мелкий острый каменный сор щедро пополам с грязным песком, ударила мне прямо в запрокинутое, потное лицо. Я инстинктивно сморгнул, резко мотнул головой, сплёвывая скрипящую на зубах пыль, и выругался сквозь зубы.

И вскинул глаза к чёрному провалу над головой. В круглой дыре свода, там, где ещё секунду назад была только спасительная, ровная, непроницаемая ночь, ярко горели две холодные жёлтые точки. Слишком близко. Недопустимо близко. Они больше не прятались за камнями. Они больше не мерили безопасное расстояние и не ждали на почтительном отдалении, как те твари, что остались внизу у главного порога. Они смотрели прямо вниз. Не мигая. Прямо на меня, вычисляя дистанцию для броска.

Десятая тварь всё-таки нашла свою дорогу в дом.

Две жёлтые точки висели в провале над головой и смотрели вниз, прямо на меня.

Они не мигали. Я точно знал, всем своим нутром чуял, что это глаза. Глаза твари, которая пришла по наш след, чтобы рвать тёплое мясо. Но в этой непроглядной, густой, словно дёготь, черноте под высоким потолком каменного зала они казались лишь двумя каплями мутного янтаря, подвешенными в абсолютной, звенящей пустоте. Никакого осмысленного выражения. Никакой звериной ярости. Тварям, которых рождает эта выморочная степь, не нужны ни злоба на морде, ни огонь во взгляде, чтобы вспарывать глотки. Им нужен только голод. И этот голод сейчас смотрел на меня сверху вниз.

Я стоял, задрав подбородок так, что шейные позвонки жалобно хрустели. Шея давно начала предательски затекать, мышцы сводило тупой, ноющей болью, от которой хотелось просто рухнуть на колени и опустить голову. Копьё в опущенной правой руке, которое я не выпускал уже невесть сколько часов, теперь казалось тяжёлым, как литая чугунная балка. Гладкое, отполированное чужими мозолями до блеска древко чуть заметно проворачивалось во влажной от пота ладони. Я заставил себя сжать пальцы крепче. До побеления костяшек. До ломоты в суставах, отгоняя предательскую дрожь. Спина под грубой, провонявшей пылью тканью рубахи давно и безнадёжно взмокла, ткань липла к лопаткам мерзким, холодным компрессом. В самом проклятом каменном доме, в этом древнем склепе, держался стылый, подвальный холод — из тех, что пробирают до самых костей, оседают в лёгких колючей изморозью и выстужают душу. Но пот тёк по моему позвоночнику обжигающе горячими каплями. Пот всегда пахнет страхом, как бы ты ни храбрился перед самим собой.

Левую кисть, которую я наспех перетянул грязной, жёсткой тряпицей ещё со вчерашнего дня, дёргало. Тупой, тяжёлый, ровный ритм. Кровь густыми, горячими толчками била в пережатые сосуды, стреляя в обнажённые нервы в такт сердцу. А сердце сейчас частило, колотилось о рёбра, как пойманная птица в слишком тесной клетке, разгоняя по венам дурную, злую кровь.

Прыгать тварь пока не спешила.

До каменного пола зала было ровно три моих роста. Я сам это намерил глазами ещё тогда, когда под высоким сводом вспыхивала короткая, сухая предгрозовая зарница, даря нам жалкие крохи света. Три роста — приличная высота даже для дикой кошки из реальности, не говоря уже о тяжёлом хищнике из областей. Тварь висела на самом краю неровной, выломанной кем-то дыры в перекрытии. Передние лапы — я не видел их во мраке, но нутром, кожей чувствовал напряжение её литых мускулов — твёрдо стояли на каменной кромке. Большая, лобастая морда была опущена вниз. Жёлтые глаза неподвижно изучали нас. Оценивали. Взвешивали, как мясник взвешивает тушу на крюке.

Спрыгнуть вниз — это означало для неё шагнуть к нам, в незнакомое, ограниченное глухими стенами пространство, где густо пахнет железом, древней пылью и обречёнными людьми. А там, наверху, на крыше, под открытым небом степи, ей всё было привычно и понятно. Это звериное чутьё давало мне время. Крошечную, жалкую отсрочку перед неизбежной бойней. Я не знал, сколько именно ударов сердца у меня есть в запасе. Но пока она, переминаясь с лапы на лапу там, во тьме, думала — думал и я. Мозги работали с той лихорадочной, звенящей ясностью, которая бывает только у висельника, когда из-под ног уже выбивают табурет.

Я не стал оборачиваться. Нельзя было отрывать взгляд от этих немигающих жёлтых точек ни на долю секунды. Если она прыгнет, пока я просто поверну голову, чтобы посмотреть на девочек, всё закончится, не успев начаться. Мой кадык будет вырван вместе с мясом раньше, чем я издам хоть один внятный звук.

— В провале, над лазом, — сказал я тихо. Звук собственного голоса показался чужим, надтреснутым и хриплым, словно я только что наглотался толчёного стекла. Воздух в зале был сухим, с тяжёлым, отдающим медью привкусом многовековой пыли. — Одна. Сидит, не прыгает. Выжидает.

Тишина позади меня длилась ровно столько, чтобы я успел трижды мысленно попрощаться с собственной шкурой. И ещё один раз — с чужими надеждами.

— Слышу, как сыплется, — отозвалась, наконец, Сандра.

Она находилась у самого устья лаза, у того тёмного, узкого провала, который вёл куда-то в недра фундамента. Голос у неё был совершенно не свой. Обычно ровный, точный, суховатый голос девчонки, которая с пелёнок привыкла полагаться на свои уши больше, чем все остальные зрячие на глаза. Сейчас этот голос звучал невыносимо тонко. Сжато. Как струна старой лютни, которую пьяный кабатчик перетянул на колке, и она готова с визгом лопнуть от малейшего касания пальца.

— Когти по камню, — почти шёпотом продолжила она, транслируя мне то, чего я сам разобрать за стуком своей крови не мог. — Крошка вниз идёт.

Я до боли стиснул челюсти, напряг слух и тоже уловил это. Едва заметный, шелестящий шорох падающего песка и мелких камушков, осыпающихся с края проклятой дыры.

— А её самой не слышу, Марк.

В этих коротких, оборванных словах было больше животной паники, чем в самом истошном, надрывном вопле.

— Сыплется камень… а под камнем пусто. Будто никого. Будто там вообще никого нет, Марк!

Вот оно. Главное, всепоглощающее её мучение. То, что сейчас выворачивало её психику наизнанку и лишало воли вернее любого клыка.

Сандра вела нас через всю мёртвую степь исключительно своими ушами. Она была нашим лучшим дозорным, нашей летучей мышью в мире, где любая ошибка стоит тебе разодранного горла. Она слышала тяжёлый человеческий шаг за триста шагов сквозь завывания степного ветра. Она могла безошибочно сосчитать количество чужаков в непроглядной ночной темноте просто по едва уловимому смещению воздуха от их тел, по их прерывистому дыханию, по скрипу их кожаных ремней или тихому звону пряжек. Мир для неё никогда не был слепым пятном. Он был сложной, объёмной, пульсирующей картой звуков, где всё имело свой вес и свою форму.

А степных шакалов она не слышала. Ни одного. Никогда в жизни.

Эти твари двигались так, словно правила этого мира были написаны для кого угодно, только не для них. Без единого звука. Абсолютно. Ни тяжести грузной поступи, ни влажного хрипа в голодном горле, ни даже шелеста густого шерстистого брюха по сухому песку. Они были звуковыми призраками, бредом сумасшедшего. И для Сандры это было в тысячу раз страшнее, чем любая тьма. Темнота — это просто отсутствие света, к которому она привыкла с самого своего рождения, это её естественная среда обитания, её дом. А глухота к шакалам была отсутствием самой реальности. Смертоносный зверь сидит в трёх шагах над нами, готовый перегрызть нам артерии, напрягает литые мышцы перед броском, а в её чутких, натренированных ушах — пустое место. Глухая яма. Ничто.

Я услышал, как её короткие ногти судорожно скребнули по каменному краю лаза. Нервный, почти детский жест отчаяния. Слепая девчонка, оказавшаяся запертой во тьме чужого склепа, теперь стала ещё и глухой к тому единственному существу, которое ей позарез надо было слышать, чтобы дать нам хоть призрачный шанс выжить.

Я судорожно сглотнул вязкую, отдающую горечью слюну. Жёлтые глаза наверху даже не дёрнулись. Ждали.

— Свет? — бросил я в пустоту, не отрывая взгляда от провала.

Спросил коротко, отрывисто, хотя заранее знал этот паршивый ответ. Просто надежда — такая дрянь, которая умирает последней, даже когда ты сам готов придушить её голыми руками от усталости.

— Нет.

Голос Арианы донёсся из дальнего, самого тёмного угла зала. Обычно её голос звучал так, будто она делала огромное одолжение этому грязному миру, просто соизволив разговаривать с ним. Выученная поколениями вежливость старого, обеспеченного дома, сквозь которую, как ржавое железо сквозь битый кирпич, проступали трещины хронической усталости и постоянной, тщательно сдерживаемой злости на свою дрянную судьбу. Но сейчас её голос сел. Окончательно одеревенел. В нём не осталось ни капли высокомерия, ни следа былой стати. Только сухое, хлёсткое, царапающее горло отчаяние загнанного в угол человека.

— Я всё отдала на стену, — сказала она ровным тоном, будто зачитывала нам расстрельный приговор, в котором сама же и расписалась. — На картинки.

Повисла короткая, злая пауза. Злая на саму себя за непростительную дурость. Злая на нас, что позволили это сделать. На этот чёртов мёртвый дом с его тайнами.

— Знала бы — поберегла, — выплюнула она с такой горечью, что от неё можно было отравиться насмерть.

Вот и поговорили. Вопрос исчерпан, господа присяжные заседатели.

Я с силой скрипнул зубами. Отлично сработано, команда. Просто высший сорт. Мы благополучно спустили её последний огонь, последние крохи драгоценного, дающего жизнь света на мёртвые рисунки на чёртовом граните. На уродливые собачьи головы, выбитые в породе древними сумасшедшими, на какие-то доисторические весы, на семь сбитых, забытых имён, которые не стоили сейчас и гнилого яблока. Мы, как стайка идиотов в музее, разглядывали фрески, пока по нашему следу шли убивать.

А теперь по нашу душу спускалась живая, вполне осязаемая, дышащая мясом тварь. И встречать её предстояло без единого, даже самого дохлого огонька. В абсолютной, непроницаемой, давящей на виски черноте, где глаза зрячих — бесполезная обуза, а феноменальные уши Сандры внезапно оказались бракованным товаром.

Я бы, наверное, посмеялся. Честно. Я бы громко, с чувством и от души поржал над тем, как у нас всё ладно, театрально и красиво выходит. Прямо как в дурном балагане, где картонные герои делают всё возможное, чтобы сдохнуть как можно глупее под улюлюканье толпы. Да вот беда — смеяться было физически нечем. В лёгких стоял сухой, колючий ком пыли, а губы потрескались так сильно, что любая усмешка неминуемо пустила бы по подбородку кровь.

Хорошо. Отставить сопли. Мыслим трезво. Думаем исключительно о том, что у нас есть в наличии, а не о том, чего бы сильно хотелось. Жаловаться всё равно некому, кроме этих равнодушных холодных камней.

Я начал прикидывать варианты. Медленно, со скрипом, как проворачиваются шестерёнки в давно не смазанном, насквозь ржавом часовом механизме.

Драться в этом огромном, гулком каменном зале с существом, которое прекрасно, во всех мельчайших деталях видит в кромешной темноте, в то время как ты сам слеп, как новорождённый щенок на дне колодца, — это разговор очень короткий. И закончится он явно не в мою пользу.

Она быстрее меня. Это просто факт, с которым не спорят. В её сухожилиях — дикие звериные рефлексы, тысячелетия эволюции хищника, помноженные на лютый, сводящий с ума степной голод.

Она тише меня. Сандра не даст соврать. Эта пушистая мразь может совершенно спокойно подойти вплотную и ласково дыхнуть тебе трупным смрадом прямо в шею, прежде чем ты вообще успеешь моргнуть или дёрнуть рукой с копьём.

Здесь, в просторном зале, у неё есть всё. У меня — ничего. Сам этот зал играет за неё. Она может маневрировать, кружить, запутывать следы во мраке. Она зайдёт сбоку, уходя от прямого, неуклюжего выпада. Или скользнёт сзади, беззвучно перебирая мягкими лапами по холодному камню. Или, что ещё хуже и вероятнее всего, просто спрыгнет сверху, используя всю массу своего тяжёлого тела, прямо мне на плечи, с влажным хрустом ломая позвоночник и вгрызаясь длинными клыками в основание черепа. А я буду стоять посреди этого каменного мешка, как полный кретин, вслепую махать длинным, тяжёлым копьём в вязкую, смеющуюся надо мной черноту и покорно ждать, откуда именно в моё мясо вонзятся зубы.

В зале мы все — верные покойники. Без малейших вариантов. Вопрос только в том, кто из нас умрёт первым, кто вторым, и как громко мы будем при этом орать, оглашая мёртвые своды.

Значит, в зал её пускать категорически нельзя.

Я сильно прикусил изнутри щёку. Солоноватый вкус крови прояснил мысли, согнал липкое оцепенение. Её надо увести отсюда. Увести туда, где её звериная феноменальная скорость, её убийственная прыгучесть и манёвренность не стоят ровным счётом ничего. В такое место, где нельзя зайти сбоку, как бы сильно ни хотелось. Где нельзя подпрыгнуть к потолку. Где нельзя гибко крутнуться вокруг своей оси, заходя за спину жертве. Туда, где выбор для обеих сторон только один: переть вперёд, лоб в лоб. Мясо к мясу. Кость к кости.

В горло лаза.

Узкое, грубо вытесанное в монолитном камне человеческими руками, ровно под ширину одних плеч. Я лазил туда на разведку ещё утром и намертво запомнил его пакостную тесноту: двоим там ни за что не разойтись, а проворному, крупному зверю — ни в жизнь не развернуться. В этой спасительной дыре мы с ней хотя бы будем равны — она может лезть только в одну сторону, и я буду точно знать, в какую именно.

— Слушайте меня обе, — сказал я хрипло, не сводя слезящихся от напряжения глаз с двух жёлтых огней наверху. — Мы не будем драться в зале. Я спущусь в лаз и заманю эту дрянь за собой. В тесной каменной кишке она не сможет ни прыгнуть, ни обойти с фланга.

— Я тебя одного туда не пущу, — упрямо процедила Ариана из своей темноты. — Я осталась без света, но руки у меня всё ещё есть. Я встану с тобой рядом.

— Не встанешь. — Я отрезал жёстко, зло, не утруждая себя подбором вежливых слов: наше время стремительно текло сквозь пальцы, как сухой песок, и тратить его на политесы я не собирался. — Там один взрослый человек — это уже наглухо забитая пробка. А двое — это просто два изодранных мёртвых человека в одной забитой пробке, которые мешают друг другу ударить. Вы обе остаётесь здесь, в зале, жмётесь к самой стене, где камень ровнее. Сандра, ты слушаешь её шаги. И передаёшь мне. Каждое её грёбаное движение.

Она промолчала какую-то секунду, судорожно переваривая этот приказ. Потом с трудом выдавила из себя, и голос у неё предательски сорвался на сип:

— Марк… Она же мягкая. Она не шумит когтями по камню. Я её просто не услышу!

Вот оно. Именно этого она сейчас боялась гораздо больше окружающей тьмы и самой твари — снова стать абсолютно бесполезным балластом, слепой, слабой девчонкой, которую зря тащат на себе другие и из-за которой подыхают. Я шагнул к ней в потёмках, наугад вытянул руку, нащупал её напряжённое, дрожащее плечо и крепко, ободряюще сжал. Пальцы свело от холода её куртки.

— Услышишь, — сказал я с абсолютной, железобетонной уверенностью, которой на самом деле у меня не было ни на грош. — Я сам дам тебе уши. Дай мне пару минут — и ты будешь слышать эту тварь в темноте лучше, чем я её сейчас вижу.

Тварь почему-то медлила наверху, не решаясь на прыжок, и я потратил эту неожиданную передышку всю, до последней жалкой капли.

Оставшийся от древнего жильца глиняный кувшин я грубо ухватил за узкое горло и с размаху ударил донцем о каменный пол — звук вышел глухой, почти по-домашнему уютный, чужеродный в этом месте. Толстая, добротная глина с хрустом лопнула в руке. Небольшую плошку я бросил туда же, в общую кучу, и с силой надавил каблуком жёсткого ботинка. Получилась целая горсть крупной битой глины — острой, сухой, ломкой и невероятно звонкой. Наверху, в зияющем провале, жёлтые точки нервно дёрнулись на этот неожиданный шум — я мгновенно застыл, не дыша, переждал. Точки снова успокоились.

Получившийся глиняный лом я щедро, не жалея, рассыпал двумя пригоршнями: одну часть вывалил на пол зала, прямо под тем самым провалом, куда эта тварь неизбежно должна была спрыгнуть; вторую часть густо рассыпал в самом узком горле лаза, по грубо вытёсанным ступеням, где она поползёт вслед за мной. Насыпал тонким, равномерным слоем, чтобы мягкая кошачья лапа ни при каком раскладе не нашла чистого, беззвучного камня.

Наверху снова что-то сухо шурхнуло. Я резко вскинул голову: жёлтые точки в провале неестественно вытянулись, придвинулись к самому хрупкому краю — тварь с любопытством свесила уродливую морду прямо в дыру, вымеряя траекторию для прыжка. Раскрошившийся камень на кромке угрожающе пополз, мелкая сухая крупа посыпалась мне за шиворот и прямо под ботинки. Ну же. Давай. Прыгай. Я до белизны в костяшках стиснул зажатый в ладони острый черепок. Нет — она вдруг дёрнулась, трусливо отползла назад и снова замерла. Проверяла меня. Вынюхивала. Или просто эта степная дрянь оказалась на порядок умнее, чем мне бы того хотелось, и тоже совершенно не горела желанием прыгать вслепую в чужую, незнакомую нору, где пахло ловушкой. Какое-то время у нас ещё оставалось. Самая ничтожная малость, чтобы сделать последний вздох.

Мой расчёт был предельно прост и бесхитростен, и весь он держался на одном непреложном факте: местный хищник умеет ходить абсолютно беззвучно по рыхлому песку, по сухой земле — но никак не по битой, звенящей под огромным весом глине. Стоит ей только наступить мягкой лапой на острый черепок — он неизбежно хрустнет. Пусть тихо. Пусть едва слышно, толщиной в один волос. Но Сандре с её слухом этого волоса хватит с лихвой; ей всю нашу проклятую дорогу хватало и гораздо меньшего, чтобы спасать наши шкуры. Сделать так, чтобы она магическим образом снова начала слышать саму бесшумную тварь, я, конечно, не мог. Зато я вполне мог подстелить твари под лапы то, что гарантированно закричит вместо неё.

— Глину слышишь? — негромко спросил я и демонстративно, потирая пальцы, сыпнул крошечную щепоть пыли прямо у её колена.

Сандра напряжённо наклонила голову, вслушиваясь в шорох. Сухие, потрескавшиеся губы у неё чуть дрогнули — до полноценной улыбки дело не дошло, но чёрное отчаяние отступило.

— Слышу, — выдохнула она так, словно сбросила с плеч мешок с камнями. — Каждую долбаную крошку. — И добавила чуть тише, словно убеждая саму себя: — Теперь слышу.

Костяной резец древнего мертвеца я решительно перехватил из-за пояса в правую руку. Тяжёлый, удобно ложащийся в ладонь, давно заточенный под идеальное, смертоносное жало; мои пальцы сами собой нашли засаленную, протёртую до блеска кожу на рукояти. Верное копьё я с сожалением отставил в сторону, прислонив к шершавой стене — длинным древком в узкой норе не особо размахнёшься, оно для такой дикой тесноты не годится, только застрянет. А вот этот резец словно специально для драки в гробу и был создан. Тем самым тупым инструментом, которым отчаявшийся человек упорно резал камень семьсот бесконечных ночей в этой могиле, я сейчас попробую резать ту тварь, что его когда-то сюда загнала. Какая-никакая, а преемственность поколений.

Свою покалеченную, рваную левую кисть я туго, стиснув зубы от боли, примотал грязным обрывком ткани прямо к груди, чтобы она не цеплялась за неровные стены и не подвела меня в самый критический, неудобный миг. Драться я буду только правой. В полторы руки, как всегда. Я давно уже привык считать себя бойцом в полторы руки — так выходило честнее перед самим собой и надёжнее для выживания.

И последнее — наживка. Я с силой провёл саднящей левой рукой по самому краю каменного лаза, по рассыпанным в горле битым черепкам, щедро размазывая то, что ещё обильно сочилось из-под наспех завязанной тряпицы. Свою кровь. Свежее, живое, обжигающе тёплое мясо — именно то, за чем она так маниакально шла по нашему следу всю ночь, не сворачивая ни на наши голоса, ни на спасительный свет. Пусть нюхает на здоровье. Пусть лезет за мной в душную темноту, одурев от этого густого железного запаха, в тесную каменную кишку, где я её уже с нетерпением жду.

Липкие пальцы правой руки я брезгливо вытер о грязную рубаху на животе. Въевшаяся пыль, скользкая кровь, едкий пот — всё это мешало мёртвой хваткой держать костяную рукоять. Резец был слишком коротким; если он хоть на вершок провернётся во влажной ладони при ударе, то возможности для второго удара у меня уже не будет. Я перехватил рукоять чуть ближе к острию, с силой упёрся большим пальцем в спасительную протёртую кожу. Больно мне будет потом, если выживу. Сейчас главное, чтобы это самодельное дерьмо не выпало из рук.

Ариана в это время молча нашарила в темноте моё забытое у стены копьё и решительно перехватила его обеими руками. Светоносица, оставшаяся без своей драгоценной магии, с чужим тяжёлым копьём наперевес: если эта тварь всё-таки чудом прорвётся мимо меня в зал, встречать её грудью придётся именно ей — вслепую, неповоротливым древком, которым она отродясь не умела нормально драться. Она это прекрасно понимала и не сказала ни единого слова против, только судорожно перехватила гладкое дерево поудобнее. Костяшки её пальцев тихо, нервно щёлкнули о древко. У представителей старого дома и страх перед смертью всегда выходил каким-то чересчур вежливым.

— Готово. — Я тяжело, хрипло выдохнул и начал неуклюже спускаться в лаз спиной вперёд, лицом к залу, к зияющей в потолке дыре, к двум немигающим жёлтым точкам. — Сандра, ты дежуришь на устье. Говоришь мне вслух всё, что услышишь. Ариана — прячешься за ней.

Я сполз в узкое горло по самый пояс. Рассыпанная глина предательски хрустнула подо мной самим — я мгновенно застыл, переждал бешеный стук собственного сердца, отдающийся в ушах колокольным набатом. Чёрная дыра наверху и горящие точки в ней были последним, что я вообще видел своими глазами в этом мире. А потом я опустился ещё ниже, скользнул в холодную тёсаную тьму, и для меня не стало даже этого жалкого зрелища.

Темнота в лазе ощущалась совершенно иначе, чем в просторном зале: она была невыносимо густой, плотной, как войлок, без малейших проблесков редких зарниц, с давящим, пахнущим сыростью камнем у самого моего лица. Я намертво упёрся левым боком в шершавую стену, держал занесённый костяной резец у правого плеча и просто слушал. Своё заходящееся сердце. Редкую, мерную капель где-то очень глубоко внизу, в неизвестности. Затаившуюся, почти не дышащую Сандру наверху.

Камень теперь держал меня со всех мыслимых сторон: холодная, бугристая стена за спиной, стена перед грудью, низкий грубо вытёсанный свод прямо над затылком, в который я то и дело упирался волосами. Развернуться здесь я бы не смог при всём своём огромном желании — выбираться в случае чего пришлось бы задом, слепо, на ощупь, переставляя ступню за ступнёй. Это одновременного и пугало меня до дрожи в коленях, и почему-то грело. Пугало — потому что если дело вдруг пойдёт худо, я окажусь наглухо заперт в этой каменной кишке наедине с монстром. Грело — потому что она тоже будет заперта здесь вместе со мной. В этой проклятой тесноте мы с ней были одного роста: ни ей высоко прыгнуть, ни мне позорно сбежать. Я именно этого и добивался. Я только не ожидал, что здесь будет настолько дико тесно и что острый тёсаный край будет так мучительно тереться о мою порванную руку при каждом глубоком вдохе.

— Пошла! — резко, как выстрел, выдохнула Сандра.

Сверху обильно, с шумом сыпануло крупной крошкой — тварь с силой оттолкнулась от края провала, — и я скорее нутром, костями, чем слухом, поймал этот жуткий момент, когда она тяжело ударила в пол зала. Глина под её весом громко, предательски хрустнула сразу в три сухих голоса.

— Села на пол, — зашептала Сандра сверху, быстро, глотая окончания слов. — Прямо под провалом. Не идёт пока. Нюхает. Водит мордой.

Тут я и пустил в ход то, на что так наивно рассчитывал с самого начала, прячась в норе.

Я тихонько звякнул зажатым в руке острым черепком о другой черепок, припасённый в кармане — дробно, мелко, с лёгким подскоком. Те самые злые слепни над спасительным мокрым песком в степи звенели очень похоже. И этот звук местная тварь отлично знала, должна была знать: звон над сырым местом означал рой, лёгкую поживу, безотказный сигнал «иди сюда, тут свежая еда». Я настойчиво звенел из спасительной глубины лаза, пытаясь вытянуть её на звук в нужную мне тесноту, отвлекая от манящего запаха моей свежей крови. Дешёвый, старый трюк. Тот самый, которым я уже однажды весьма успешно откупился от целого смертельного кольца у столба света: просто кинул кувшинчик с водой на камень, тупые твари кинулись на звон всей стаей, и мы спокойно прошли мимо.

Тварь не пошла на звон.

Я продолжал отчаянно звенеть, стирая пальцы в кровь, а Сандра пугающе молчала, и от этого её затянувшегося молчания у меня липко захолодело в животе ещё раньше, чем она наконец произнесла:

— Она не идёт на глину. Стоит на месте. — Пауза, и затем совсем тихо, срывающимся шёпотом: — Марк, она вообще не слушает твой звон. Она нюхает. Идёт на кровь.

Понимание собственной непроходимой тупости никогда не приходит через голову, постепенно и вежливо. Оно не стучится в дверь, не раскладывает доводы по полочкам. Оно бьёт под дых с размаху, вышибая скудный воздух из лёгких. И тогда я понял свою ошибку. Понял её всю, до самого горького, обидного дна — разом, застыв на ободранных коленях в густой, как дёготь, темноте, судорожно сжимая потный, выскальзывающий костяной резец в онемевшем кулаке.

Кровь стучала в висках так отчаянно и гулко, что я всерьёз испугался: тварь снаружи услышит этот жалкий барабанный бой раньше, чем унюхает мой запах. Левая ладонь, которую я сам себе щедро располосовал лезвием буквально пару минут назад, горела ровным, тягучим огнём. Наживка. Великолепная, сочная наживка из свежей человеческой плоти. Я только что старательно вымазал ею россыпь битых глиняных черепков у самого входа в лаз, отполз глубже в каменную кишку и затаился, твёрдо уверенный в своей исключительной хитрости. Я сидел, вдыхая вековую каменную пыль, вслушивался в тишину — и внезапно почувствовал себя самым невероятным кретином в этой степи.

Этот трюк я уже показывал. Вот в чём была беда. Степь видела его однажды — там, у столба, когда мы только бежали к гряде и я откупился от стаи маленьким разбитым кувшинчиком с кровью. А степь никогда не забывает того, что увидела. Это мы, люди, можем дважды с разбегу наступить в одну и ту же выгребную яму и оба раза искренне удивиться запаху. Области работают иначе. Степь — жадная, древняя, злопамятная дрянь. Она забрала наш вдох, выпила наш пот. Она забрала наше короткое «здесь» и моё дурацкое имя, которое я неосторожно выкрикнул во тьму. Она забрала и звон глиняной обманки над мокрым камнем — всё, что мы сделали при ней хоть раз, впечаталось в неё намертво, стало её нерушимым правилом.

Эхо здесь носит только старое. И эта тварь, вытканная из местной темноты и выкормленная старым, на старое больше не велась. Я, как дешёвый балаганный фокусник, совал ей вчерашнюю затасканную приманку, надеясь обмануть повтором, а она пришла за сегодняшней, горячей, бьющейся в жилах кровью. Ей не нужен был окровавленный глиняный мусор. Ей нужен был тот, кто его окровавил. Я сам.

Мёртвое носит старое. Я сам вывел это правило три долгие ночи назад. Сам его понял, сам разжевал для девчонок, — и сам же о него с размаху споткнулся в темноте, на полуслове, в шаге от чужих зубов.

Звон был мёртв. Черепки у входа лежали бесполезным, остывающим мусором. Осталась только кровь. Осталась наживка, которой я так щедро мазал эти проклятые камни, распарывая себе ладонь. Осталось одно: быть этой наживкой самому. Отличный план. Замечательное начало карьеры сновидца. Хоть сейчас в учебники.

— Идёт, — выдохнула Сандра резко.

Её голос ударил сверху, из невидимого зала, где они с Арианой прятались в относительной безопасности, и от этого звука мелкая сухая крошка посыпалась со сводов мне прямо на затылок. Слова упали в темноту тяжело, как брошенные камни.

— На тебя. На запах. В устье лаза, прямо.

В её голосе не было ни дрожи, ни бабьего визга. Сандра умела бояться молча, до скрипа стиснув зубы, и эта её ровная, суховатая прямота сейчас пугала меня больше любой истерики. Раз слепая девчонка говорит «идёт» таким мёртвым тоном — значит, эта дрянь уже переступила порог нашего хрупкого укрытия. Значит, время на раздумья вышло.

Я перевёл дыхание, сглотнув сухую пыль. Раз приманка из битой посуды не уводит зверя — пусть приманкой буду я. Другого куска свежего мяса в этой абсолютной слепоте под рукой как-то не нашлось.

Я перестал возиться со звенящими черепками, перестал пытаться обмануть древнюю степь. Крепко, до побелевших костяшек зажал костяной резец в правой руке и медленно, стараясь не шуметь, подался назад. Вглубь узкого лаза. Левую, порванную кисть я волочил по каменному полу, не жалея содранной кожи. Я буквально втирал свою кровью в каменное крошево, чтобы железный, сырой запах шёл впереди меня, густой и плотный, как корабельный канат. Чтобы он манил, тащил тварь за мной, уводил её в тесноту от девочек, что затаились наверху.

Горло лаза вдруг стало теснее. Я не мог этого увидеть — глаза в такой густой, непроницаемой черноте можно было вообще закрыть за ненадобностью, — я это почувствовал кожей. Темнота прямо передо мной сгустилась, налилась свинцовой тяжестью, выдавила из узкого каменного прохода остатки спёртого воздуха.

А потом сверху, прямо на потное лицо, дохнуло сухим.

Это не было дыханием живого, тёплого существа. Это был сквозняк из давно вскрытой, высушенной могилы. Без запаха пасти, без влаги, без тепла. Просто мёртвое, направленное движение стылого воздуха, которое безошибочно сказало мне: она здесь. Она сунулась в каменную кишку следом за мной. Влезла в ловушку.

Беззвучная.

Вот что было самым паршивым. Самым выматывающим жилы. Если бы она рычала, если бы скулила, влажно сопела или хотя бы скребла когтями, я бы точно знал, где она находится, на каком расстоянии. Но шакал не дышал. Он просто втекал в пространство, заполняя его своим жутким, давящим присутствием. Отсутствие звука давило на перепонки сильнее вопля.

Но шакал не дышал, зато лез он по чужой битой глине. Степь степью, её извращённые законы могли выворачивать наизнанку что угодно, но вес и камень в этой норе ещё работали по-нашему.

— Хрустит! — Голос Сандры внезапно зазвенел сверху, остро ударившись о низкие своды. В нём прорезалась тонкая, режущая струна крайнего напряжения. — Лезет за тобой! Левее тебя, выше — там лапа, и вторая следом!

Левее. Выше. Легко сказать. Я не видел ни зги. Перед глазами плыли дурацкие, мутные жёлтые круги — от тупой боли в порезанной руке, от нехватки кислорода в тесном лазе и от жуткого, первобытного страха. Зато Сандра, сидевшая невидимой птицей наверху, собирала тварь по звуку. По каждому шороху битой глины под её тяжёлыми лапами. И её отрывистое «левее, выше» ложилось мне прямо в руку вернее всякого острого зрения.

Я подобрался, до боли упёрся голыми пятками в шершавый каменный пол, пружиня всё тело. И ткнул резцом туда, куда она сказала. Наугад. Жёстко, низко, от самого плеча, вкладывая в этот слепой выпад всю свою нерастраченную, кипящую злость на этот проклятый мир.

Резец глухо чиркнул по чему-то твёрдому. Звук был мерзкий, словно гвоздём по стеклу. Кость? Жёсткая шкура? Я не понял. Лезвие мертвеца скрежетнуло, не найдя податливой плоти, и бессильно съехало в пустоту.

Промах.

Я потерял равновесие всего на долю секунды, завалился вперёд, и этого с лихвой хватило. Тварь мгновенно крутнулась в тесноте — насколько ей вообще позволял этот узкий, давящий на плечи лаз, — и зубы её безошибочно нашли меня во мраке.

Удар был такой дикой силы, что меня отшвырнуло бы к противоположной стене, не будь мы и так намертво зажаты в каменной трубе. Боль вышибла дух. Рвануло правое предплечье, чуть выше запястья. Ощущение было такое, будто мне в мясо с размаху вбили раскалённый, зазубренный кусок железа, а потом с хрустом провернули его внутри, наматывая сухожилия.

Горячо. Длинно. Глубоко, до самой кости.

Я заорал. Заорал дурниной, не сдерживаясь, хрипло, надрывая глотку. Заорал за себя, потому что терпеть это молча — привилегия каменных статуй, а боль была ослепляющей, вышибающей все связные мысли, превращающей мир в одну сплошную красную вспышку. И заорал за неё, за эту тварь, которой нечем было кричать, но которая неутомимо рвала меня на куски в абсолютном, издевательском, гробовом молчании.

Но резец я не выпустил. И руку не отдёрнул. Кажется, жажда жить у меня сработала в обратную сторону.

Кровь хлынула из раны сразу, обильно, заливая ладонь горячим, липким потоком. Рукоять костяного инструмента мгновенно стала мокрой и скользкой, норовила вырваться, выскользнуть из непослушных пальцев. Я стиснул зубы так, что они заскрипели, прижал локоть изо всех сил к боку, фиксируя сустав, и сжал резец с такой бешеной силой, что собственные ногти глубоко впились в ладонь сквозь чужую и свою кровь. Правую терять было нельзя. Никак. Без правой руки я здесь просто кусок парного мяса на разделочной доске. Левой, располосованной для приманки, я только мешал сам себе, нелепо дёргая ею в темноте.

— Назад, Марк, назад, она над тобой! — кричала Сандра.

В её голосе впервые по-настоящему забилась неприкрытая, злая паника, и этот срыв пугал меня гораздо больше клыков, намертво застрявших в моей руке.

Я вжался в неровный пол лаза, до крови царапая щёку о каменную крошку. Прямо над моим выгнутым хребтом тяжело и плотно свистнуло. Воздух разрезало пополам — тварь хапнула страшную пустоту ровно там, где долю секунды назад была моя беззащитная шея. Холодный пот прошиб меня от затылка до самой поясницы, смешиваясь с каменной пылью.

Промахнулась и она. В этой проклятой тесноте мы оба били вслепую, как два калеки в подвале. Я тыкал коротким резцом в плотную темноту её глаз, пытаясь нащупать уязвимое место. Она рвала меня, запертая в темноте чужого, старого камня, который путал ей длинные лапы, мешал развернуться во всю дурь и, самое главное, крал её единственное оружие — её беззвучность.

И тут Сандра повела бой.

Иначе я сказать не могу. Я услышал, как она там, наверху, сделала один глубокий, судорожный вдох. И всё стало иначе. Она перестала бояться вслух. Страх никуда не ушёл, я спиной чувствовал её ужас, но она затолкала его куда-то глубоко внутрь себя, задавила железной волей. Голос её внезапно отвердел, выровнялся, потерял все ломкие, истеричные бабьи нотки. Он пошёл короткими, рублеными, немыслимо точными толчками.

Так она уже вела меня однажды — на колодезном дворе, когда мы вышли на ту страшную матку. Тот же мёртвый тон. Та же жуткая, холодная точность слепого человека, который видит мир иначе, правильнее нас.

«Замерла. Левее тебя, низко. Пошла, пошла! Сверху бьёт — пригнись!»

Она бросала слова, как камни, а я ловил их и превращал в движения. Мозг отключился, оставив только голые, горящие огнём мышцы и слух. Я гнулся, вжимался в камни, пятился назад, сдирая локти и колени до мяса. Я подставлял невидимому, дышащему смертью зверю рваную, кровоточащую правую руку вместо шеи и живота. Я слушал Сандру, впитывал каждый её звук.

А Сандра слушала саму глину.

Слепая, хрупкая девчонка вела зрячего парня за беззвучным, мёртвым зверем по битым черепкам в кромешной тьме. В эти минуты, растянувшиеся в бесконечную пытку, она была тем единственным стержнем, на ком всё держалось. Я дрался её ушами. Мои собственные глаза были куском бесполезного студня. Без её команд я бы давно, ещё три удара сердца назад, стал растерзанным куском мяса в чужой норе.

Зубы лязгнули с мерзким, сухим стуком у самого моего левого плеча, обдав щёку могильным сквозняком. Я с глухим мычанием ткнул резцом в ответ — и снова мимо. Костяное острие с чавканьем увязло в глиняной стене. Я рванул его на себя, едва не вывернув кисть, сдирая кожу с костяшек.

Тварь напирала. Медленно, неотвратимо, как оползень. Она теснила меня всё глубже и глубже в кишку лаза, туда, где я уже не знал прохода, где стены смыкались всё плотнее и плотнее. Ещё немного — шаг, два, три, — и она загонит меня в глухой каменный тупик. Прижмёт к холодной стене и там добьёт. Спокойно, без суеты, как скот на бойне.

Пятиться было почти некуда. Задница уже чиркала по сужающимся сводам. Ловушка почти захлопнулась.

Оставалось одно. Единственное, что я мог сейчас сделать в этой темноте. Ждать.

И я ждал. Перестал отползать, сжался в тугой, кровоточащий комок, пряча голову за плечами, и замер, до хруста стиснув резец.

И дождался.

Наверху, в широком зале, где прятались девочки, каменный потолок вдруг мигнул.

Это был не ровный свет. Так, жалкий, умирающий отсвет. Призрак света. Снаружи, где-то далеко-далеко за скалистой грядой, в отравленном небе степи ударила зарница. Бесшумная, далёкая вспышка. Её слабый, бледный отблеск скатился в чёрную дыру провала над нами, мазнул по неровным стенам зала, скользнул в узкое устье моего лаза и на один-единственный, бесконечно долгий счёт упал твари прямо на морду.

И я увидел её.

Впервые за весь этот липкий кошмар я увидел то, с чем дерусь. Узкая, вытянутая голова, неестественно втиснутая в тёсаное горло прохода. Жёсткая, торчащая клочьями шерсть, похожая на проволоку. Плотно прижатые к угловатому черепу уши. Чёрный провал оскала, лишённый слюны. И над этим страшным оскалом — два глаза.

Жёлтые. Невыносимо, больно жёлтые.

И в ближнем ко мне глазу дрожал, отражаясь, тот самый слабый отблеск далёкой, спасительной зарницы.

Я увидел этот глаз слишком ясно, с пугающей, тошнотворной резкостью. Он был мокрый. Живой на этой мёртвой морде. Ярко-жёлтая радужка с узкой, пульсирующей чёрной щелью зрачка поперёк. Он находился всего в двух коротких локтях от моего потного лица.

Один счёт. Удар сердца. Вдох. Потом этот жалкий отблеск умрёт, сожрётся тьмой, снова станет черно, как в желудке, и второго такого роскошного подарка скупая степь мне не даст.

Я зачерпнул левой, изрезанной рукой горсть каменного крошева с пола — прямо с пылью, с острыми краями черепков, со своей собственной кровью — и швырнул эту грязную смесь твари прямо в оскаленную морду.

И ударил резцом в глаз.

Песок и кровь ударили тварь. Жёсткий оскал на секунду сбился, исказился. Тварь рефлекторно мотнула головой — буквально на волос, на жалкие полвершка уклоняясь от летящего мусора.

Но мне этого волоса хватило с лихвой.

Костяной резец с влажным, хлюпающим, омерзительным звуком вошёл во что-то мокрое и подавшееся. Прямо в центр жёлтого круга.

Я не остановился. Я налёг на скользкую рукоять. Всем своим весом, всем левым боком, всей искалеченной, дрожащей правой рукой, всей накопившейся, звериной злостью за порванное мясо, за страх девочек, за эту могильную нору. Я давил до сухого хруста, до глухого упора, ломая кость. Давил туда, глубоко, где за этим лопнувшим глазом сидело то непонятное, чужое, чем эта мёртвая тварь была жива.

Она рванулась.

Это был не бросок, это была чистая, незамутнённая агония. И она была абсолютно беззвучной. Твари нечем было закричать — у неё не было голоса, не было нашего дыхания. И от этой гробовой тишины её предсмертные конвульсии казались страшнее любого, самого дикого вопля.

Я держал резец двумя руками в бьющейся, рвущейся, немой туше, а она с неистовой силой молотила мощными лапами по стенам. Она выгибалась дугой, ломая себе позвонки в тесноте, била меня всем боком о неровности глиняной стены лаза так, что у меня искры из глаз посыпались, а рёбра жалобно затрещали.

И ни звука из пасти. Только сухой, бешеный шорох глины под скребущими когтями. Только глухие, тяжёлые удары моего тела о камень. Да моё собственное, хриплое рычание сквозь намертво стиснутые зубы — я рычал, как зверь, срывая горло, потому что иначе было не выдержать.

Я провернул резец. Прямо там, внутри её пробитого черепа. С жестоким, сочным хрустом. Загнал лезвие ещё глубже, по самую рукоять.

Что-то под ним наконец лопнуло. Подалось с влажным треском.

Тварь дёрнулась в последний раз — резко, судорожно, словно от удара молнии. И внезапно обмякла. Вся её тяжесть мертво навалилась на костяное лезвие, отдавив мне руку.

И она начала сыпаться.

Я почувствовал это руками раньше, чем мозг успел понять, что происходит. Туша под моим резцом — огромная, плотная, бьющаяся в агонии ещё долю секунды назад — вдруг начала стремительно терять вес. Она поплыла. Контуры её размылись, провалились. Она оседала, превращаясь во что-то иное.

Она потекла сквозь мои сжатые пальцы.

Чёрный песок.

Сухой, мелкий, неестественно тёплый песок. Он струился, сеялся мимо лезвия резца, тихо шуршал, падая на глиняные черепки. Он тёк по тёсаным стенам вниз, в глубину лаза, словно вода из решета. Оскаленная морда, пробитая голова, мощный хребет, когтистые лапы — всё это оползало, оседало, рассыпалось на моих глазах прямо во тьме. В горсть. В две горсти. В шуршащую, сухую струйку.

В ничто.

Последними гасли её глаза. Точнее, тот единственный уцелевший жёлтый огонёк в непроглядной темноте. Он потускнел, налился мутным ржавым цветом, мигнул — и померк навсегда.

Там, где только что билась, пытаясь меня сожрать, огромная тварь, осталась лишь небольшая горка чёрного песка в узком горле лаза, прямо у меня под дрожащими коленями. И тишина. Обычная, гулкая, пустая тишина каменной норы. Без единого жёлтого пятна в ней.

Я сидел на корточках, тяжело, со свистом втягивая пыльный воздух, и не мог заставить себя разжать сведённые судорогой пальцы.

— Марк! — Голос Сандры ударил сверху, ломкий, сорванный от страха. В нём больше не было командирской стали. — Тихо стало! Совсем тихо! Что с тобой?!

Я попытался сглотнуть. В горле словно наждаком прошлись.

— Жив.

Слово вышло жалким, сухим сипом. Я откашлялся, сплюнул тягучую слюну, отчётливо отдающую медью, и повторил громче. Правое предплечье горело так, что темнота перед глазами шла красными волнами, а к горлу подкатывала тошнота.

— Жив я. Она рассыпалась. Её нет. Совсем нет, Сандра.

Я сказал это вслух, но сам поверил в свои слова не сразу. В узком горле лаза всё ещё густо воняло потревоженной вековой пылью, мокрой глиной и моей собственной свежей кровью. Черепки у меня под коленями перестали шевелиться, не было слышно ни скрежета когтей, ни ударов лап. Я поводил перед собой левой рукой — пустота. Ни когтя. Ни острых зубов. Ни жёсткой шерсти.

Только моя раненая рука ровно, в такт пульсу, стучала болью, и этот назойливый стук был сейчас самым живым и прекрасным звуком во всём мире.

Сверху, из зала, донёсся долгий, прерывистый, рваный выдох. Ариана. Глухое деревянное древко тихо стукнуло о каменный пол: она наконец опустила копьё, которым так и не пришлось никого ударить. Ей досталось своё испытание, и я не уверен, что хотел бы поменяться с ней местами. Стоять в абсолютной, глухой темноте с чужим, тяжёлым железом в руках. Стоять и просто слушать, как где-то внизу, под твоими ногами, кто-то из своих насмерть дерётся с тем, кого ты даже не можешь увидеть. Не знаешь, чем помочь, не знаешь, когда из дыры полезет смерть. Не знаю, что хуже — биться насмерть вслепую, захлёбываясь болью, или вот так вслепую стоять и ждать чужого исхода.

— Сандра, — сказал я хрипло, обращаясь в невидимый свод лаза. — Ты вела её всю. От первого шага до последнего удара. Считай, ты её и убила. Я только руку приложил.

Она помолчала секунду.

— Глину я слышала, — отозвалась она наконец. Голос её всё ещё слегка дрожал. — Глину и черепки. Не её.

Она не стала принимать благодарность или рисоваться. Просто назвала вещи своими именами. Но в интонации, в том, как выпрямился, окреп её голос, я услышал то, что мне было нужно, и мне этого хватило с головой.

Я сидел в тесной норе, утопая в чёрном песке по самое колено, и тупо не верил собственным рукам. Тварь, которая неутомимо гнала нас через всю проклятую степь. Тварь, которая была достаточно умна, чтобы выучить наши вдохи, подстроиться под нас и украсть наши слова, чтобы выманить в темноту. Эта самая хитрая тварь только что кончилась под дешёвым костяным резцом какого-то безымянного мертвеца. Кончилась от моей руки. От руки парня, который ещё недавно обычную палку-то толком держать не умел, не то что оружие.

Первая. Она была первая из них, у кого не стало ни этих жутких жёлтых глаз, ни обманчивого голоса, ни твёрдого песка под пружинящими лапами. И всё потому, что она сама и была этим песком. Вся, целиком, от загривка до самого чёрного, неживого нутра.

Резец мертвеца я так и продолжал судорожно сжимать в кулаке. Он был скользкий, мокрый от моей горячей крови, липкий, совершенно чужой. Прежний жилец этой могилы резал им мягкий камень, выцарапывая чёрточки, чтобы не сбиться со счёта своих угасающих дней, ведя безнадёжный календарь. Я тем же самым тупым куском кости резал саму тварь степи, чтобы нас сегодня осталось трое, а не горстка обглоданных костей.

Но радоваться было рано. Рано и откровенно глупо. И я это прекрасно знал, чувствуя, как холодеет липкий пот на спине.

Снаружи, там, у подножия нашей каменной гряды, на холодном песке сидели ещё девять. Девять таких же бесшумных убийц. Только те были постарше, покрупнее и, что самое паршивое, сильно поумнее. Они не полезли следом на голый камень. Они не сунулись в тесную неизвестную нору, где теряли своё главное преимущество — скорость и стайность.

Эту я взял только потому, что она была молодая, ведомая голодом и собственной дуростью. Она перешагнула ту невидимую черту, за которую старшие благоразумно не лезут. Сунулась в чужую тесноту, понадеявшись на лёгкую добычу, — и поплатилась за это, рассыпавшись прахом под моим коленом.

Девять оставшихся глупыми не были. Это был непреложный факт.

Итог был дрянной. Я убил одну тварь из десяти. Всего одну. И при этом распорол себе правую рабочую руку так глубоко, что лезвие скребнуло по кости. Если дальше местная арифметика пойдёт по такому же счёту, нас просто не хватит на их число. У нас закончится кровь раньше, чем у них закончатся шакалы. А ждать они умеют. О, эта проклятая степь научила их ждать. Это они наглядно доказали, сидя идеальной, терпеливой дугой под грядой, не делая лишних движений, пока глупое эхо упрямо считало за мертвеца его чужие зарубки, пытаясь их обмануть.

— Марк, вылезай. — Голос Сандры сверху нарушил мои мрачные размышления. Она снова начала нервничать. — Не сиди там один.

— Иду.

Я сунул окровавленный резец за пояс. Перевёл дух, морщась от резкой, простреливающей боли, и затем плотно, со всей оставшейся дури зажал рваное правое предплечье здоровой левой ладонью.

Кровь пошла толчками, горячая, густая, просачиваясь между непослушными пальцами. Рукав куртки давно намок, отяжелел и противно лип к коже, стягивая движения. Перетянуть рану было решительно нечем — все подходящие тряпки и подолы ушли ещё вчера на тугую перевязку моей левой кисти. Я сам себя оставил без бинтов. Доберусь до девочек, пусть рвут на себе одежду, режут рубашки, перематывают как знают. Пока нужно было просто зажать разодранное мясо покрепче, стиснуть зубы и терпеть. Терпеть, не впервой.

Я начал медленно, неловко подниматься. Полез наверх, цепляясь локтями, здоровыми коленями, подбородком — к девочкам, к свету, которого там, наверху, на самом деле не было, но где было хотя бы их присутствие. И в абсолютной темноте, потеряв на секунду равновесие, я машинально опёрся ладонью на то, что осталось от убитой мной твари.

На кучу чёрного песка.

Песок был тёплый.

Я резко отдёрнул руку, словно обжёгся об угли. Но ожога не было. Тупая, рвущая, красная боль пульсировала в предплечье — понятная, привычная боль порванного мяса. А это ощущение шло от кожи ладони. Другое. Чужое. Ровное, неестественное тепло.

Я не ошибся. Песок твари, которая буквально минуту назад билась под резцом и рассыпалась у меня под ногами мёртвым прахом, был тёплым. Не просто сохранившим жалкие остатки тепла живого существа. Он был теплее остывающего тела. От него шёл ровный, пугающий жар.

Было такое чувство, будто где-то глубоко внутри этой кучи чёрных, мелких крупинок ещё тлело какое-то скрытое пламя. Тлело что-то живое там, где у твари давным-давно не должно было остаться ни нутра, ни сердца, ни самой жизни.

Я заколебался, но какая-то злая, тягучая тревога заставила меня проверить. Я снова протянул левую, изрезанную руку и зачерпнул горсть пальцами — убедиться, не блазнится ли мне от потери крови и страха.

Песок мягко потёк меж пальцев. Сухой. Идеально мелкий, как в дорогих часах. Жаркий.

Но потёк он не весь.

Часть крупинок осталась на коже. На свежей, липкой крови, что медленно, упрямо текла из моего распоротого предплечья и старых порезов на ладони, чёрные пылинки легли ровным, плотным слоем — и не ссыпались.

Я тряхнул рукой. Раз. Другой. Сильно, со злостью, отгоняя наваждение.

Песок держался. Он словно приклеился намертво.

Я выругался сквозь зубы и с силой провёл по испачканному месту другой, мокрой от пота и крови ладонью. Ожидал, что смахну его, как обычную налипшую грязь. Но он не смахнулся.

Он размазался. Влип в подсыхающую кровь, въелся в саму кожу, забился в поры. Он не желал стряхиваться, не желал отделяться от меня, будто его туда с нечеловеческим усилием втёрли. Будто там, на моих ранах, вперемешку с моей кровью, ему и было самое правильное место.

Тёплый, неестественный, мёртвый чёрный песок ласково льнул к моей руке. И уходить не собирался.

— Марк? — встревоженно позвала сверху Сандра. Звук её голоса показался мне пришедшим из другого, бесконечно далёкого мира. — Ты чего там застрял? Вылезай уже.

Я сидел на корточках в гробовой тишине норы. Я смотрел широко открытыми глазами в кромешную темноту на свою собственную руку, которой, конечно же, не мог видеть. Я просто чувствовал её. Чувствовал каждый дюйм повреждённой кожи. Чувствовал, как чужой, живой-мёртвый, обжигающе тёплый песок медленно, почти нежно прикипает к моей крови, становясь со мной одним целым.

И я не находил ни единого слова, чтобы ей ответить.

Правое предплечье горело так, словно в распоротое мясо по самую кость вбили ржавый раскалённый гвоздь и теперь неторопливо, со вкусом его проворачивали при каждом ударе сердца.

Я висел на склизком краю лаза, часто и жадно сплёвывая горькую каменную пыль, и не сразу смог сообразить, какой именно рукой сейчас держусь за щербатый выступ, чтобы не ухнуть обратно в спасительную темноту. Мысли ворочались тяжело, как мельничные жернова, скрипя по сухим извилинам.

Выходило, что обеими. И это было паршивой новостью.

Левая кисть была щедро порвана ещё позавчера — грязная, воспалённая, саднящая рванина, наглухо замотанная в корку из засохшей сукровицы и пыли. Я перестал чувствовать в ней нормальную, острую боль где-то на десятом часу нашего бесконечного бега по чужим областям; там осталась только тупая, пульсирующая тяжесть. Словно к руке намертво привязали свинцовую гирю, и она тянула меня к земле с каждым шагом.

Правая же рука обзавелась свежим, щедро дышащим жаром краем только что. Мышца была вскрыта от души, широким, рваным лоскутом. Та тварь в узкой норе постаралась на славу, вложила в этот удар всю свою звериную ненависть, прежде чем издохнуть и осыпаться прахом под моим тупым ножом. Пара вышла хоть куда. Идеальный, безупречный инструмент для того, чтобы подтягивать собственный мёртвый вес из чёрной отвесной ямы по осыпающейся кладке.

Я зарычал сквозь стиснутые зубы — глухо, в себя, чтобы не выпустить из лёгких ни капли лишнего воздуха. Сучил ногами по влажной тёсаной стене, отчаянно ища опору стёсанными носками ботинок, и честил про себя безвестного архитектора этой дыры, создателей этих чёртовых областей, всех князей реальности разом и свою собственную кривую удачу. Камень под сапогами крошился с противным, сухим хрустом. Кровь с разбитых пальцев скользила по кромке лаза, мазала мокрым.

Я на одно бесконечное мгновение потерял хватку. Пальцы правой, вскрытой руки дрогнули, сорвались, и я едва не рухнул обратно к остывающей куче чёрного песка, которая пару минут назад пыталась вырвать мне глотку. В животе всё оборвалось, обдав внутренности ледяным холодом. Но в последнюю долю секунды левое колено чудом нашло какой-то глубокий скол в древней кладке. Я упёрся со всей дури, до хруста в суставах, рванул тело вверх, перевалился через острую кромку грудью и тяжёлым кулём рухнул на ледяные плиты просторного зала.

Удар вышиб из лёгких остатки драгоценного воздуха. Я отполз на пару ярдов, волоча за собой отказывающие ноги, как перебитая уличная собака. Сел у гладкой стены, привалился взмокшим затылком к камню и какое-то время просто дышал. Жадными, короткими, рваными глотками хватал спёртый воздух старого дома. Вдох — сломанное ребро колет изнутри тупой ржавой спицей. Выдох — пересохшее горло дерёт каменной крошкой.

Великолепно. Просто великолепно.

На большее меня сейчас не хватало. Сдохнуть бы прямо тут, не вставая, вытянуть гудящие ноги и забыть про всё, но тогда весь этот кровавый цирк с поножовщиной в тесной норе потеряет всякий смысл.

— Жив, — сказала Сандра из темноты.

Не вопрос. Утверждение. Я ей это уже крикнул снизу, из зловонной норы, когда тварь окончательно пошла прахом и осыпалась на пол, но она повторила слово вслух. Медленно, с расстановкой. Будто пробовала это странное слово на вес. Или проверяла, не изменилось ли его значение за последние две минуты, пока я скребся по стене, оставляя на камнях кровавый след.

— Считай, что да, — хрипло отозвался я. Голос царапал гортань, словно я наглотался битого стекла. — Если это вообще можно так назвать.

Она нашла меня в кромешной темноте зала безошибочно. Не знаю как. По сбитому хрипу слабого дыхания, по густому, тяжёлому запаху свежей крови, ударившему в нос, по тому ничтожному шороху, который издавала моя дубленая куртка, трущаяся о плиты. Для слепой девчонки она ориентировалась в этом проклятом, лишённом света мире лучше любых зрячих. Я услышал лёгкие шаги её изношенных подошв — мягкие, почти кошачьи, не поднимающие пыли. Через секунду она опустилась на колени прямо рядом со мной. Ни лишнего шороха, ни стука суставов об пол.

Её холодные, цепкие пальцы уверенно легли мне на плечо. Скользнули вниз по грязному рукаву, безошибочно нащупали локоть и замерли в дюйме над рваной раной, даже не касаясь мяса. От неё несло многовековой пылью, застарелым потом и чем-то неуловимо металлическим — горьким запахом страха и долгой звериной погони. Сандра не видела рану глазами, но она её читала. Чувствовала кожей исходящее от вскрытой плоти тепло, слышала, как глухо капает на плиты моя дурная кровь. Тяжёлые, густые капли — кап, кап, кап. Как старые часы, отмеряющие моё оставшееся время в областях.

— До кости, — ровно сказала она. Никаких охов, никаких жалостливых бабьих причитаний. Голая сводка потерь. — Я заметил, — огрызнулся я, кривясь от пульсации в руке. — Трудно пропустить момент, когда из тебя делают отбивную. У неё когти длиннее моих пальцев, Сандра. — Молчи и дай руку.

Это уже была Ариана. Голос донёсся из дальнего угла, куда она осела ещё вчера, окончательно выгорев изнутри. В непроглядной темноте тяжело зашуршало. Послышался сухой шорох ползущего по шершавому камню тела, а затем — резкий, звонкий треск хорошей ткани. Она рвала на длинные полосы свой собственный подол. Мои тряпки, всё, что можно было пустить в дело, ушли ещё позавчера на мою левую кисть и на тугие перевязки для Сандры. На мою правую теперь шёл роскошный гардероб старшего дома Сольвей. — Сюда, — её голос приблизился. В нём слышалась стальная, выученная с детства непреклонность, сквозь которую, словно ржавчина, пробивалась смертельная усталость. — Не дёргайся, сирота.

Я дал руку. Дёргаться я и так не собирался — на это тоже нужны силы, а мои скудные запасы подошли к той черте, за которой начинается звонкая пустота. Сандра молча перехватила мой локоть. Она придерживала его на весу обеими руками, чтобы искалеченную конечность не водило из стороны в сторону. Хватка у слепой была железная, её худые пальцы впились в ткань моей рубахи как клещи. Ариана пододвинулась вплотную. Я чувствовал её сбивчивое, неровное, горячее дыхание на своей грязной щеке. Она нашла рану на ощупь. Её тонкие пальцы осторожно, но очень твёрдо провели по скользким, разошедшимся краям вскрытого мяса. Я отчётливо услышал, как она с шипением втянула спертый воздух сквозь сжатые зубы. Одно дело — слышать тошнотворный запах крови и знать, что дело дрянь. Совсем другое — осязать собственными руками, насколько глубоко вошло кривое жало твари.

Потом она сунула вдоль кости шершавую щепку от обломка копья. Тот самый импровизированный лубок, который мы подобрали ещё у старых каменных врат, когда всё только начиналось и мы ещё верили, что проскочим. Сунула жёстко, прижимая мясо на живую. И стала мотать ткань. Туго. Ровно. Виток к витку. Старший дом Сольвей даже в полной темноте, на дне чужих, голодных областей, бинтует по мёртвой выучке. Без малейшей жалости к чужой боли, но с безграничной жадностью к уходящей из тела крови. Каждый виток стягивал разошедшиеся края мышцы, притирая их к кости и деревяшке намертво. — Жжёт? — спросила она глухо, не останавливая работу быстрых рук. Я слышал сухой шорох ткани, перехлестывающей деревяшку. — Печёт, — выдохнул я сквозь стиснутые до скрипа зубы. — Терпи. Затяну туже — меньше потеряешь. Если не стянуть, ты к утру вытечешь на эти плиты до последней капли. А нам тебя ещё тащить на себе.

Она рванула концы ткани в разные стороны, затягивая финальный узел. Перед глазами полыхнуло таким чистым, слепящим белым светом, что я на секунду оглох. Вся огромная вселенная сузилась до единственной пульсирующей точки в моём правом предплечье. Я до крови закусил нижнюю губу, проглотил рвущийся наружу нечеловеческий рык и смолчал. Железистый вкус ударил по рецепторам. Смолчал не потому, что я гордый герой из дешёвых лубочных романов, которые крутят зевакам на вокзалах в реальности. А потому, что если начну орать, то уже не остановлюсь до самого сорванного хрипа. А лишний шум нам сейчас был совершенно ни к чему. У нас снаружи гости. Девять штук.

Когда белая вспышка перед глазами медленно погасла и боль неохотно отступила на шаг назад, превратившись в тупую, давящую удавку, рука стала тяжёлой и совершенно чужой. Словно к плечу грубыми нитками пришили сырое деревянное полено. Она была примотана к щепке от самого запястья и до сгиба толстым слоем грубого тряпья. Я попробовал шевельнуть пальцами. Они отозвались, но слабо, с противным скрипом, будто нехотя. Итого, полторы рабочие руки у меня окончательно кончились. Осталась одна, левая, и та держала нож так себе, только чтобы отмахиваться. Великолепный расклад для выживания. Можно идти записываться в нищие калеки при храме. — Спасибо, — сказал я, откидывая голову назад, к стене. Лоб был мокрым от холодного, липкого пота. — Не за что пока, — Ариана с тихим стоном осела обратно на плиты, отпуская мою руку. Движения у неё были медленными, надломленными, как у дряхлой больной старухи. — Кровь остановим — вот тогда будешь благодарить. Если доживём до утра.

Я потянулся левой, здоровой наполовину рукой к поясу. Отцепил старую флягу. Жесть глухо звякнула о пряжку ремня. Я поднёс флягу к самому уху и слегка встряхнул. На дне сиротливо плеснуло. Там оставалось три мелких глотка. Ровно на троих, чтобы только смочить пересохшие до состояния пергамента глотки. И больше тут взять было негде — лаз внизу сухой, пыльный, я проверял каждый дюйм, пока возился в темноте с тварью. В этих проклятых областях вода вообще была непозволительной роскошью, ради которой убивали не задумываясь, били заточкой в спину за ржавую грязную лужу. Я подержал флягу в руке, чувствуя её смешной, издевательский вес. В горле стояла мёртвая пустыня, язык прилипал к нёбу, губы растрескались в кровь. Я обвёл взглядом темноту, где сидели девчонки. Никто не попросил. Ни Сандра, ни Ариана не издали ни звука. Ни вздоха, ни робкого намёка. Я молча повесил флягу обратно на пояс. Застегнул кожаный клапан. Сандра берегла горло. Она и так старалась говорить по минимуму, её жизнь зависела от слуха, а лишние глотательные движения, сухое трение в гортани — всё это отвлекало. Ариана лежала пластом, экономя каждое микроскопическое движение, каждую искру угасающей энергии. В приюте меня крепко выучили одному железному правилу: пить, когда воды остаётся ровно на один заход — всё равно что не пить вовсе. Ты только раздразнишь тело. Напомнишь ему забытый вкус спасения, и оно сойдёт с ума от жажды, начнёт крутить жилы, требовать ещё. Легче перетерпеть до последнего, пока язык не превратится в сухую деревяшку. Решили потерпеть. Мы все трое это поняли без лишних слов.

Я прислушался к Ариане. Она дышала ровно, но очень медленно, с заметной пугающей паузой между вдохом и выдохом. Через силу. Так дышат люди, когда внутри выскребли всё до самого дна, когда не осталось никаких, даже самых глубоких резервов. Её внутренний свет кончился ещё вчера, когда мы уходили от своры на узкой каменной фреске. Она выжгла себя дотла, выдавила всё без остатка, чтобы прикрыть наш отход по старым мостам. Сегодня она не смогла бы зажечь и крошечной свечки от своих пальцев, не говоря уже о том, чтобы ослепить тварь или осветить зал хотя бы на пару шагов. А свет в этой бесконечной каменной ночи — это и наши глаза, и наша главная броня. Единственный живой огонь, которого твари областей по-настоящему боятся. Без её дара мы разом и ослепли, и остались с голыми руками против всего мира. Хорошая ночь, чтобы остаться без всего. За такое дикое везение в приюте обычно жестоко били морду, чтобы случайно не заразиться неудачей от меченого.

Я посидел так несколько долгих минут, привыкая к новой порции боли. Тело понемногу адаптировалось, раскладывая мерзкие ощущения по полочкам: тут ноет, тут режет, тут горит огнём. Жить можно. И тут я вспомнил про песок. Он всё ещё был на мне. Тот самый чёрный песок твари, которая рассыпалась в норе час назад под частыми ударами моего ножа. Тот песок, что жирным, плотным, тяжёлым слоем лёг на мою свежую кровь в пылу драки и не ссыпался, пока я лез наверх по стене. Я провёл левой, здоровой ладонью по правому предплечью. Чуть ниже наложенной Арианой жёсткой повязки. По голой, липкой от холодного пота коже у самого запястья. Крупинки сидели глубоко.

Я потёр сильнее, с нажимом. Они не сходили. Они размазывались, влипали ещё глубже в поры, въедались в саму засыхающую кровь, словно пытались стать её неразрывной частью. Ощущение под пальцами было мерзким, неправильным, до тошноты чужим. Словно к тебе прилипла грязь, которая обладает собственной злой волей и живым теплом. Я вздохнул, мысленно проклиная себя за редкий идиотизм. Сполз по шершавой стене и по-пластунски двинулся обратно к горлу лаза. На ощупь, стараясь не тревожить правую руку, свесился в дыру и пошарил левой кистью там, внизу. На каменном уступе, где час назад прикончил эту мразь. Горка чёрного песка, что осталась от тела твари, ушла наполовину. Ветра тут не было — подземелье стояло глухим, затхлым мешком. Воздух не шевелился. Но песок просто исчезал. Он на моих глазах впитывался в тёсаный камень, забивался в микроскопические щели, истаял, словно испарялся, возвращаясь туда, откуда эта дрянь пришла в области.

Я торопливо сгрёб непослушными, скованными болью пальцами остаток. Набрал приличную горсть. Подтянулся обратно, выбрался на ровные плиты зала и сел. Любой нормальный человек плюнул бы, растёр по штанам и забыл. Песок и песок, мало ли какой дряни налипнет на тебя за две долгие ночи непрерывной резни. Я не плюнул. Не знаю, что мной в тот миг двигало. Какая-то тёмная, зудящая тяга. Я принялся не торопясь скатывать пальцами чёрные крупинки с собственной кожи у запястья. Прибавил к ним то, что только что выгреб из норы. Достал из глубокого кармана тряпицу — ту, что была почище, оторванную ещё от моей рубахи до всей этой кровищи. Аккуратно, ссыпав всё до последней пылинки, завязал в тугой узел. Зачем я это делаю — я понятия не имел. Голова отказывалась выдавать логичные причины. Так же глупо я поступил полчаса назад, когда снял у мёртвого древнего жильца внизу его старый костяной резец. Мышцы сработали быстрее разума: рука сама потянулась, пальцы сжали холодную рукоять, а голова уже после начала придумывать складные оправдания. Мол, лишний клинок в голенище не помешает, даже если он тупой как ложка и хрупкий как лёд. Сиротская привычка тащить в карман всё, что плохо лежит, здесь, в чужом и страшном мире, работала на голых инстинктах.

Песок в моей ладони был тёплым. Через плотную ткань тряпицы, через онемевшую, разбитую кожу пальцев, через всё это — он был явственно тёплым, пульсирующим и упрямым. Живее моей собственной, стремительно остывающей на камне крови. Тело твари рассыпалось в прах, сгинуло, исчезло, но это тепло никуда не уходило. Оно бережно хранило в себе искру чужой, тёмной жизни. Я сунул плотный узелок за пазуху. Поближе к сердцу. И решил забыть о нём, как о дурном сне. У меня хватало проблем посерьёзнее, чем собирать трофеи с дохлых ублюдков. Я искренне думал, что забыл. Но узел грел грудь сквозь пропитанную потом и кровью рубаху. Это постоянное, ненормальное чужое тепло мешало забыть. Оно словно мягко стучало в рёбра, настойчиво требуя к себе внимания.

— Уходим? — тихо спросила Ариана из своего угла. Шорох ткани подсказал, что она пытается приподняться на локтях. — В лаз? Я прикинул скудные варианты. Мозг скрипел, перебирая жалкие остатки нашего тактического преимущества. Лаз вёл вниз и резко забирал вбок. Тёсаный, узкий, клаустрофобный каменный рукав. Куда он выводил, проверить я не успел — тварь прыгнула на меня из темноты раньше, чем я успел осмотреть дно. Там вполне мог оказаться глухой тупик, каменный мешок без окон и дверей, заваленный древней породой. Лезть туда сейчас — мне с одной рабочей рукой, девочкам вслепую, без единого источника света, с двумя из нас на свежей крови — значило добровольно засунуть головы в мышеловку. Тыкаться в чёрную кишку наугад и горячо молиться князьям реальности, чтобы она не оказалась капканом. А снаружи, под каменной грядой, у главного широкого входа в этот проклятый дом, оставалось ещё девять. Девять тварей из той своры, что загнала нас сюда. Те, что оказались умнее и хитрее дохлой суки в норе. На отвесный камень они не лезли, берегли когти. И в узкую дыру лаза сунуться явно не рискнут — там они мгновенно потеряют численное преимущество и станут лёгкой мишенью поодиночке. Они будут ждать снаружи. Ждать столько, сколько потребуется. Времени у них вдоволь, в отличие от нас. Они не знают ни голода, ни жажды, ни усталости.

— Не сейчас, — хрипло сказал я, откидывая дурные мысли. — Я в эту дыру сейчас не доползу при всём желании. А если и доползу, то встану в первом же тупике, рухну мордой в камень и там и останусь лежать до второго пришествия. Передохнём. По очереди. Гляну этот лаз на свежую голову, как только смогу хотя бы стоять на ногах, не шатаясь от ветра. Свежей головы в этом каменном склепе взять было категорически неоткуда, разве что оторвать кому-нибудь с плеч, но я сказал так просто, чтобы закрыть тему. И спорить никто не стал. У них тоже не было сил на пустые споры.

Я подполз к краю провала и принялся за работу. Сухую глину, которую мы наскребли ранее, я рассыпал заново, тщательно, не жалея. Горсть острых, битых черепков, которые собрал в зале, бросил прямо под широкий провал главного входа. Вторую горсть аккуратно распределил в горло лаза, где поднимался сам. Обычный шакал в песках нем как тень, его лапы ступают мягче пуха. Но по сухой, чужой глине любая лапа хрустнет. Камень выдаст звук, как его ни прячь. А Сандре малейшего шороха, ничтожного сухого треска черепка хватит, чтобы поднять нас за секунду до прыжка. Этот первобытный сторожок из мусора снова дал ей уши и вернул нам призрачный контроль над периметром. Она безошибочно определила, где я закончил сыпать. Подобралась ближе и села у лаза. Спиной к зияющей дыре, лицом в просторный зал. — Подержу первой, — бросила она коротким, рубленым тоном. Оправдываться она не умела и искренне не любила. — Я наверху сидела, ждала. Не я под землёй с ней в грязи резалась. Мне сейчас легче, чем тебе. Я очень хотел сказать ей, что если бы не её невероятные уши, если бы она не крикнула мне за мгновение до броска твари из темноты, то я бы лежал сейчас там, на дне, живописной горкой собственного распотрошённого мяса. И дежурить было бы уже некому. Но Сандра терпеть не могла такие разговоры. Любую сентиментальность она считала слабостью, непозволительной роскошью для слепой в областях. Поэтому я смолчал. Просто коротко кивнул в темноте, твёрдо зная, что она услышит шуршание воротника по шее, хоть и не увидит самого жеста. — Спи, — приказала она сухо. — Я разбужу, как только выйдет время. Я послушно привалился здоровым плечом к холодной стене, вытянул гудящие чугунные ноги и закрыл глаза. Толку с того вышло мало.

Я не уснул. С переломанными, ноющими рёбрами, с разорванной в клочья левой кистью, с новым, обжигающим огнём в правом предплечье — какой тут, к бесам, сон. Мозг отказывался отключаться, работая вхолостую, как перегретый двигатель. Я лежал в кромешной темноте, вслушивался в тихое, прерывистое дыхание девочек. Слушал, как где-то очень далеко, за толстыми стенами мёртвого дома, глухо и ритмично тикают зарницы — чужие, равнодушные вспышки рваного света над песками. И просто ждал, когда край этой бесконечной ночи сам собой, без моего участия, подвинется к бледному холодному утру. Каждая минута тянулась как липкая сосновая смола. И тут я снова вспомнил про узелок на груди. Он больше не грел. Это резкое отсутствие тепла ударило по нервам сильнее, чем любой внезапный звук.

Я залез здоровой левой рукой за пазуху, вытащил тряпицу и положил её себе на колени. Пальцы левой руки были непослушными, немеющими от старой раны, суставы скрипели, но я кое-как развязал тугой узел на ощупь. Тряпица была пуста. Я не поверил себе. Провёл огрубевшим большим пальцем по ткани — раз, другой, втирая её в колено. Сухая, шершавая материя. Складка. Мой собственный узел, который я затянул намертво час назад. И ни единой чёрной крупинки. Тот песок, тот живой прах, что я с таким трудом скатал с кожи и заботливо завязал, просто исчез. Испарился. Он не мог высыпаться — узел держал крепко, ткань была без дыр, я не трогал его всё это время. Просто его больше не было в этом мире.

Я сел ровнее, игнорируя острую вспышку боли в рёбрах. Сердце пошло частить, гулко разгоняя по венам густую кровь. Не от прямого страха перед конкретным клыкастым врагом. А от того невнятного, ползучего холодка по позвоночнику, который всегда хуже честной драки. Это то самое мерзкое чувство, когда вещь делает совершенно не то, что вещам положено делать по законам нормальной реальности. Я лихорадочно пощупал правое предплечье под повязкой. Осторожно спустился пальцами ниже, к запястью, к тому месту, где чёрные крупинки час назад сидели намертво вбитыми в поры. Гладко. Обычная, чуть горячая от лихорадки кожа. Кровь подсыхает сухой коркой. Никакого чёрного песка нет. Ни на тряпице, ни на мне. Нигде. Весь этот проклятый песок ушёл куда-то, где его теперь не достать пальцем. Он впитался в меня. Ушёл в кровь. Растворился во мне без остатка.

А темнота вокруг стала другая. Она изменилась за ту короткую секунду, пока я осознавал пропажу. Сказать это вслух без того, чтобы не прозвучать как сумасшедший из дешёвой базарной сказки, было трудно. Темнота в доме была, казалось бы, всё та же — глухая, плотная, каменная, без малейшего жёлтого проблеска в ней. Настоящая, концентрированная ночь областей. Но она придвинулась. Она стала ближе к коже. Я физически чувствовал её глухое давление. Она сделалась плотнее у самых рук, у лица, словно застоявшийся воздух вдруг приобрёл вес и бархатную фактуру. Я повёл здоровой левой рукой в пустоте перед собой, просто рассекая воздух. И темнота повелась за рукой.

Она потянулась следом за моими пальцами. Она льнула к раскрытой ладони точно тем же липким, упрямым движением, каким давеча чёрный песок твари держался за мою кровь. Я резко отдёрнул руку к груди. Тьма на мгновение осталась гуще в том месте, где только что была моя ладонь, зависла плотным маслянистым сгустком на один долгий вдох, а затем медленно, неохотно разошлась, выравниваясь с остальным мраком зала. Могло мерещиться. Вполне могло. Я не спал толком двое суток кряду, бежал по камням как загнанный зверь, потерял прорву крови, у меня в трёх местах болело так, что впору выть на луну. От такого коктейля в дурной башке мерещится и не такое. Я твёрдо сказал себе: это бред. У тебя жар. Успокойся и дыши. И, сказав это, протянул левую руку вперёд снова. Нарочно. Медленно. С замиранием сердца и со страхом, который сам себе наотрез отказывался признавать.

Темнота послушно отозвалась. Она пошла к моей открытой ладони со всех сторон. Я не просто это видел — видеть было нечего, — я чувствовал это. Чувствовал стягивание пространства нутром, тем самым первобытным местом где-то в животе, которым уличные сироты чуют зарытую воду или опасность в подворотне. Тьма собиралась в горсть. Она слушалась меня. Я медленно свёл непослушные пальцы вместе. Тьма сгустилась туже, стала плотной, тяжёлой, почти осязаемой, как кусок мокрого ледяного шёлка. Я развёл пальцы в стороны — она растеклась шире, мягкой волной отхлынула до ближайшей стены, скользнула к провалу лаза, двинулась дальше. Я повёл раскрытой ладонью по залу слева направо, и густое, маслянистое пятно абсолютной, непроницаемой черноты послушно пошло следом. Накрывая неровный пол, зияющий провал норы, укрывая дальний угол, где лежала Ариана. Я попробовал её на деле. Нужно было проверить, не сошёл ли я с ума окончательно.

У широкого проёма входа, выходящего на волю, всегда сочился бледный, мертвенно-серый отлив. Это был даже не свет, а его бледный призрак, едва заметная разница между камнем стен и открытым пространством гряды. По нему я и ловил, где находится выход. Я потянул свою послушную темноту туда. Направил волей и коротким жестом кисти. Серое пятно мгновенно затянуло. Замазало наглухо, погасило, словно кто-то накинул на дверной проём плотное сукно. Дом стал ровно, идеально чёрным со всех сторон. Без входа, без углов, без потолка. И без меня. Я подержал этот занавес несколько ударов сердца, упиваясь странным, диким ощущением контроля, и отпустил. Серое пятно медленно, с тягучей неохотой вернулось на своё законное место.

Потом я решил проверить другое. Зрение обмануть легко, а что насчёт звука? Я нащупал на полу брошенный черепок. Зажал его в пальцах. Занёс руку под самое чёрное, плотное пятно, которое смог собрать вокруг себя, и резко щёлкнул камнем о камень. Щелчок прошёл насквозь. Звонкий, сухой, резкий, ясный, совершенно без помех. Темнота блестяще гасила свет, жрала его без остатка, но звук был ей совершенно нипочём. Звук жил по своим законам и плевал на этот мрак. Стало быть, прятать эта штука умеет только от чужих глаз. От ушей — нет. От Сандры и её дьявольского слуха под такой тьмой не схоронишься ни на секунду, она услышит биение моего сердца и скрип суставов. Но вот от чужих, злых зарничных глаз, от тех девяти ублюдков, что сидят снаружи, — пожалуй, схоронишься идеально. Я крепко запомнил этот факт, забив его на подкорку. Однажды это знание спасёт мне шкуру.

Докуда хватало моей новой игрушки? Я принялся мерить радиус. На глаз, шагами в уме. До ближайшей стены — пять шагов. Плотность абсолютная. До входа в зал — десять шагов. Держит надёжно, без просветов. Дальше тьма начинала редеть. Она тянулась, истончалась, рвалась на грязные лоскуты и не доставала туда, куда я ей приказывал. Её край слабел и проваливался в обычную, естественную ночь. Точно так же, один в один, оседает и гаснет круг света Арианы, когда её внутренние силы подходят к концу. Десять шагов. Радиус в десять полновесных шагов. На десять шагов вокруг себя я мог в любой момент сделать ночь чернее самой ночи. Мог спрятать в ней всё, что захочу, укрыть любой предмет, любого человека. Тьма меня слушала. Я сидел в холодном, кромешном доме, привалившись к стене. Сидел целый только там, где у меня всё нестерпимо болело, истекая кровью, уставший до одури. И прямо сейчас в моей искалеченной горсти покорно лежала стихия, из которой были сделаны сами твари областей. Та самая вязкая, хищная тьма, что ходит по пескам на звук и рвёт живых людей в клочья, теперь шла ко мне на зов, ластилась к рукам, как прирученная собака.

Первой мыслью, прошившей уставший мозг, было короткое слово: оружие. Глупой, наивной мыслью, продиктованной чистым животным инстинктом выживания сироты, но какая уж пришла. Я столько долгих ночей убегал от этой темноты в областях. Столько раз прятался в ней, дрожа и затаив дыхание под камнями. Я всегда держал её за врага номер один, за саму смерть, разлитую в густом воздухе. А она, выходит, теперь моя. В этой вечной ночи, где свет Арианы выдаётся по редкой капле, где каждый зажжённый огонёк — это невосполнимая трата жизненных сил, у меня вдруг под рукой нашлась тьма без всякого счёта. Бери — не хочу. Накрыть себя. Спрятать девчонок. Погасить чужие глаза. Пройти невидимым призраком прямо под носом у тех девяти тварей, что стерегут нас снаружи. Я уже лихорадочно прикидывал в уме, куда и как это ляжет в дело, планировал маршрут отхода, рассчитывал тактику. И я почти радовался. Радовался искренне, впервые за эти двое суток кровавого ада. У нас появился козырь вырваться из этого мешка.

И тут меня с размаху окатило вторым, ледяным осознанием. Оно ударило под дых сильнее, чем жгучая боль в руке. Я вспомнил Ариану там, на узловой станции, перед самыми вратами. Вспомнил её классную, аристократичную осанку. Она — светоносица старшего дома. Девчонка, которую грубо выдернули из безопасного богатого вагона и сунули к нам, к грязным приютским собакам, к простым и нищим. Сунули в эшелон смертников просто потому, что великий дом Сольвей оказался в жестокой опале. Потому что её свет — дар, который когда-то превозносили в реальности, — нынче стал клеймом. Чёрной меткой. Тяжким преступлением, за которое стирают в порошок. Я вспомнил, как она маниакально бережёт каждый свой огонёк. И не только оттого, что физической силы мало. В областях яркий свет — это маяк для тварей, призыв к обеду на сотни миль вокруг. А там, дома, в реальности княжеств, яркий свет — это маяк для тех, кто помнит, чей это был дом, чьи это цвета и кого за этот свет совсем недавно жгли заживо на площадях. Свет — это проклятие, которое лишило её всего.

А что теперь есть у меня? Я посмотрел на свою левую руку, по-прежнему сжимающую пустоту. Я только что вобрал в себя, в свою дурную кровь, песок мёртвой твари. Я научился подчинять себе черноту. Если за чистый свет в реальности жгут и ссылают в эти мёртвые пустоши… что они сделают с тем, кто приносит с собой воротник из тьмы областей? Кем я теперь стал для них? И хуже того — кем я теперь стал для Арианы и Сандры? Радость от обретенного оружия испарилась, оставив после себя лишь холодный, липкий страх. Тьма в моей руке больше не казалась нежданным спасением. Она казалась приговором, который я только что сам себе подписал. Узелок за пазухой был пуст, но я кожей чувствовал, как эта пустота теперь заполняет меня изнутри, навсегда меняя правила игры.

А тьма? За свет, если в тебе по дурости или по рождению обнаружили искру, хотя бы просто отправляли в опалу. Срезали гербы с курток, если они там были, вымарывали имя из списков, лишали права на тёплый угол и гнали за кромку обжитых княжеств — в пыль, в грязь, на окраины. Заставляли жрать пустую похлёбку с такими же отверженными, но ты, по крайней мере, жил. Тебе оставляли право дышать, ходить по земле и однажды сдохнуть от старости или от чужого ножа в пьяной драке. За тьму полагался костёр. Это знал любой сопляк в округе, от портовых крыс до княжеских ублюдков. Даже мы, приютские, которым вообще мало что полагалось знать о большом мире за забором, это усвоили намертво. Наставники вдалбливали это железное правило тугими розгами по худым спинам: кто повелевает тьмой — тот кошмарник. Гнилая, порченая кровь. А кошмарника жгут без суда, без долгих милосердных разговоров и без права на последнее покаянное слово. Жгут на площадях, привязывая к железному столбу, под улюлюканье и плевки толпы. Потому что люди твёрдо верят в одну простую вещь: именно такие ублюдки в конце концов отворяют врата. Именно они пускают в нашу реальность тварей, от которых потом остаются только вырезанные под корень деревни, обглоданные кости и жирный чёрный песок.

Говорят, последнего такого бедолагу сожгли лет сорок назад. Ещё при стариках, когда границы княжеств только-только устоялись после Слияния и люди принялись наводить порядок железом и огнём. С тех пор кошмарников вроде бы не рождалось. Или, что гораздо вероятнее, они просто научились очень хорошо прятаться. Забиваясь в самые глубокие щели, как тараканы. До сегодняшней ночи. До меня. Я сидел на холодном, выстуженном до самых костей камне, привалившись саднящей спиной к неровной стене пещеры, и тупо смотрел на свою руку.

Я держал в горсти не спасительное оружие. И не козырную карту для торга с разъездами, если мы когда-нибудь выберемся к людям. Я держал собственную смертную казнь. Осязаемую, плотную улику, от которой не отмоешься щелоком, не отбрешешься перед дознавателем и которую не сбросишь незаметно в канаву при случайном обыске. Свет, если он вдруг полыхнёт из тонких пальцев Арианы, выдаст её с головой. Костёр, если его сдуру развести в этих проклятых пустошах, выдаст всякого, кому не повезёт оказаться рядом, на радость местному зверью. А меня теперь выдаёт сама темнота. Та самая, в которой я всю свою недолгую, дерьмовую жизнь прятался. От тяжёлой руки надзирателей, от пудовых кулаков старшаков в бараке, от ноздреватого холодного ветра, от чужих, оценивающих глаз. Я всегда нырял в тень, как в тёплую воду, это был мой единственный дом. И вот теперь сон, или проклятые врата, или сам дьявол — кто там вообще раздаёт подарки в этих гиблых местах? — сунул мне в руки штуку, за которую в реальности не дают ни нашивок, ни звонких полновесных крон. За неё дают столб, вонючую вязанку сырого хвороста и чадящий факел. Подарок с пеньковой верёвкой в придачу. Отличная сделка, Марк. Просто великолепная карьера для сироты.

Я медленно разжал сведённый кулак. Пальцы слушались неохотно, словно отвыкли быть просто куском плоти и костей. Тьма, густо клубившаяся в ладони, послушно разошлась. Она не растаяла, не испарилась с шипением — она стекла по невидимым стокам куда-то в никуда, впиталась в спертый воздух или прямо в мою собственную кожу, и вокруг стало просто темно. Обыкновенно. По-чужому. Вернулась глухая, равнодушная, пыльная темнота каменного мешка, в котором мы сидели в осаде уже три бесконечные ночи, слушая, как снаружи скребутся твари.

Раз уж эта дрянь теперь живёт во мне, пустила корни в кровь, надо было узнать, что она такое. Пощупать её. Измерить, пока есть время. С чем именно меня рано или поздно поведут к огню, я хотел разглядеть сам, своими глазами, пока тихо, пока никто не смотрит в спину и пока звери снаружи не пытаются снова отгрызть мне лицо. В пещере стояла густая, как прокисший кисель, тишина, нарушаемая только сиплым дыханием девчонок. Сандра передала мне караул с полчаса назад — девчонка просто устала слушать пустоту, вымоталась своими чуткими ушами ловить каждый шорох падающей песчинки. Она легла поближе к узкому лазу, свернулась тугим, напряжённым клубком, подтянув острые ободранные коленки к самому подбородку, и задышала глубоко, ровно, уходя в спасительный сон. Ариана спала у входа давно, укрывшись каким-то жёстким, провонявшим псиной рваньём, и только изредка мелко вздрагивала во сне, когда ночной холод или дурная память кололи её слишком больно.

Я остался один на один с тишиной. И с тем, что мягко, выжидательно пульсировало где-то под кожей моей левой руки. Я решил взяться за неё всерьёз. До этого, в горячке недавней драки, я только нащупывал её, как слепой нащупывает сапогом край обрыва — осторожно, готовый в любой миг отдёрнуть ногу назад. Теперь нужно было сделать полный шаг. Удержать эту странную субстанцию подольше. Проверить тот самый край, за которым кончается мой контроль и начинается что-то другое, дикое, чему я названия ещё не знал. Я медленно выдохнул через нос, стараясь не потревожить ноющие сломанные рёбра. Прикрыл глаза и потянул.

Она пошла охотно. Страшно охотно. Как огромная, тяжелая цепная псина, которая только и ждала, когда хозяин наконец дёрнет поводок на себя. Она мгновенно собралась вокруг левой кисти, гуще прежнего, налилась маслянистой, плотной, почти осязаемой чернотой. Тот клок ночи в углу пещеры, что и так был чёрен из-за полного отсутствия света, стал абсолютно мёртвым. Из него исчезло всё. Исчезли даже те крошечные, призрачные искры зарничного отсвета, какие нет-нет да просочатся с воли через тонкие щели в породе. Это была не просто густая тень от камня. Это было полное отсутствие пространства. Слепая дыра в реальности, выеденная кислотой.

Я держал её на одной воле. Усилие было странным. Не мышечным, а каким-то внутренним, натяжным, будто я тянул на себя тугую воловью жилу, привязанную прямо к затылку. Думаешь короткое «стой» — и она стоит, покорно облепив пальцы невесомой ледяной перчаткой. Чуть отпустил мысль, дал крошечную слабину — и она поплыла, мягко потянулась холодными щупальцами к локтю, ластясь и пугая одновременно. Я сидел, держал её и про себя не торопясь отмерял время ударами сердца. Считал, сколько ещё дотяну, пока не лопнет эта невидимая струна напряжения где-то в голове.

Но струна не лопнула. Тьма просто взяла плату. Сама. Без предупреждения, без вежливого стука и без всякого торга.

Я не вдруг понял, что слепну. В пещере и так было хоть глаз выколи — казалось бы, куда уж темнее. Но те слабые края, по которым я хоть как-то ловил скудные очертания нашего зала — тусклый, едва уловимый серый отлив у каменного проёма и чуть менее чёрный провал в высоком своде, — вдруг поплыли и смазались. Медленно, как дешёвая краска под весенним дождём, тусклый мир осел до ровной, непроницаемой мути. Я моргнул раз, другой. С силой зажмурился до цветных пятен. Не помогло. Мои глаза были целы, я чувствовал ресницы, чувствовал, как шершавые от пыли веки скребут по пересохшим глазным яблокам. Но видеть стало физически нечем. Орган зрения работал вхолостую, глотая пустоту.

Я остался со зрением Сандры: то есть никаким. Глухой, тотальный размыв. Серая, плотная стена, за которой не было ни верха, ни низа, ни право, ни лево. Я повёл головой вправо, затем влево, и внезапно поймал себя на том, что совершенно не понимаю, повёл я ей или нет. Мозг не получал никакого подтверждения снаружи. В этой новой, абсолютной, давящей темноте не за что было зацепиться взглядом, чтобы уловить собственное движение. Пространство вокруг меня схлопнулось, сжалось до размеров черепной коробки. Осталось только моё изломанное тело, висящее в пугающей пустоте.

Так вот как она живёт. Не час, не долгая зимняя ночь, когда просто погасли масляные плошки в бараке и нужно дотерпеть до рассвета. Всегда. Каждое мгновение своей жизни девчонка барахтается в этой слепой, равнодушной мути, нащупывая мир руками. От этой ясной мысли по моему загривку пополз липкий, продирающий до костей холодок. Я судорожно дёрнулся, ломая концентрацию, и отпустил тьму. Сбросил её, стряхнул с руки, как брезгливо стряхивают жирную ядовитую сколопендру.

И ровно в тот же миг вернулась боль.

Она обрушилась вся разом. Жестоко, безжалостно, как обрушивается каменный свод. Пока я возился с чернотой, сосредотачивая волю на левой руке, я как-то незаметно оттеснил боль на задворки сознания. Не нарочно, так само вышло — оказалось, что эта вызванная тьма работает как хорошая доза дурмана, наглухо отключая измотанные нервы. Но стоило её отпустить, стоило разжать ментальную хватку, как прокушенное предплечье и разбитые колени взвыли в один голос. Боль не просто вернулась — она набросилась на меня, как изголодавшаяся стая диких собак, мстя за те несколько минут спасительного оцепенения. Я глухо застонал сквозь стиснутые зубы и скрутился на холодном полу, судорожно прижимая к себе покалеченную левую руку.

Сказать девочкам? Эта мысль встала поперёк горла колом. Я лежал на боку, глотая спёртый, пыльный воздух. Мысленно поворачивал эту идею так и эдак, но совершенно не находил, с какого конца за неё вообще можно безопасно взяться.

Они мне теперь свои. Это факт, отпечатанный кровью. По этим трём диким ночам, по жуткой бойне с маткой, по распоротой десятой твари. По тому невероятному факту, что слепая Сандра хладнокровно вела меня в кромешной темноте за беззвучным зверем, а Ариана из последних сил жгла свой спасительный огонь нам в спину. За такое в нормальном мире не выдают на расправу. За такое стоят насмерть, плечом к плечу. Я уже почти искренне верил, что эти двое меня не сдадут.

Но у каждого из нас в этом проклятом походе было своё уродливое клеймо под грязной повязкой. Сандра старательно прячет то, что видит наперёд: за прорицание княжеские ищейки сажают в золотую клетку пожизненно, а если скрываешь такой дар — прямая дорога на рудники; вот она и молчит, как немая, о том, что успела разглядеть. Ариана прячет громкое имя своего дома за коротким, ёмким словом «опала». А я теперь прячу то, за что даже не сажают в подвалы и не пытают. За что просто и буднично жгут на городских площадях. Я даже с трудом повернул голову к узкому лазу, где сейчас тревожно спала Сандра. Появился глупый порыв разбудить, выложить всё начистоту, сбросить этот неподъёмный груз с души на чужие плечи. Я даже приоткрыл пересохший рот. И тут же плотно его закрыл. Расскажу — и просто повешу на них ещё и эту петлю. Чтобы однажды, если нас всё-таки возьмут люди князя и станут жестоко трясти в застенках, им было что выдать под пытками, или за что мучительно молчать под тяжёлой рукой палача. Своё дерьмо я носить умею. Грузить чужой смертельной тайной тех, кого только-только перестал считать обузой и впервые в жизни начал считать своими людьми, — нет. Только не теперь.

Я принял твёрдое решение. Пока сам до конца не пойму, что это за дрянь поселилась в моей крови и на что она реально сгодится в бою, — буду молчать. Понесу это молча. Рядом с чужой фишкой под грязным бинтом и рядом с той чёрной водой, которую до сих пор боялся назвать вслух даже про себя. Ещё одна проклятая тайна на мою худую шею. Самая тяжёлая.

Я аккуратно завязал пустую окровавленную тряпицу обратно и привычно сунул её за пазуху. Чёрного песка в ней больше не было. Но я уже отчётливо знал, чувствовал нутром, что буду собирать его снова — с каждой убитой мною тварью. И от этого ясного, ледяного знания во рту снова делалось сухо как в пустыне. Я на пробу попытался сжать резец здоровой правой рукой. Не вышло. Пальцы вроде бы слушались, но как-то слабо, неуверенно. Глубокая рана чуть выше запястья болезненно тянула жилы, и хват выходил в лучшем случае вполовину от прежнего. Кулак я кое-как со скрипом собрал, а вот провернуть костяное лезвие в глазу твари во второй раз уже точно не сумел бы. Не было той силы, рука дрожала. Драться мне теперь было физически нечем, кроме собственной упрямой головы да той ледяной темноты, которую и показать-то никому нельзя под страхом костра. Невелик арсенал для этих пустошей. Я со злостью затолкал резец за пояс и постарался об этом больше не думать.

Я молча лежал на холодном камне, тупо караулил серый, размытый край дверного проёма. И в какой-то момент почти задремал — впервые за эту бесконечную ночь боль и дикое напряжение отпустили настолько, что провалиться в сон стало возможно.

И именно в этот момент снаружи, далеко за каменной грядой, кто-то пронзительно свистнул.

Этот свист я узнал на долю секунды раньше, чем успел толком проснуться. Громкий, резкий, в два пальца. С характерным, ломающим уши переливом — короткий, хищный взлёт и тут же оборванный спад. Лихой, абсолютно человечий свист. Настоящий собачий свист. Такой никогда не пускают дикому зверю или в пустоту на холодный ветер. Таким уверенным, хозяйским звуком всегда сзывают натасканную свору. Я уже слышал его однажды. Давно, словно в другой, бесконечно далёкой жизни. Там, на узловой станции, в наше самое первое утро, когда из благополучного головного вагона издевательски свистнули вслед уходящей Ариане, и конвой повёл её к нам, к простым и бесправным. Тот же самый характерный, наглый излом звука. Откуда он взялся здесь, в чёртовых песках — я тогда так и не вспомнил, не до того было.

— Сандра! — я резко сел, напрочь забыв про сломанные рёбра. Боль полыхнула, но ушла на второй план. — Слышала? — Слышу. — Она уже не спала, даже не лежала. Голос её прозвучал натянуто, как тетива, он был устремлён куда-то в глухую стену, в слепую ночь. — Но я не про свист. А про то, что началось после него. Они уходят, Марк. — Кто уходит? — Те, что сидели внизу. У самой черты. — Она напряжённо водила головой из стороны в сторону, следя за чем-то, чего я не мог ни услышать, ни увидеть. — Снялись. Все разом. Глина у провала больше не шуршит, и внизу абсолютно молчит — они ушли с камня. Спустились на песок. И пошли дальше. — Пауза, и затем тихо, с нескрываемым недоверием: — Туда, где только что свистнули.

Я не мог в это поверить. Три долгие, сводящие с ума ночи они непрерывно держали нас в осаде в этой каменной коробке. Терпеливо ждали, пока мы окончательно сядем и высохнем до состояния древнего жильца, с которого я снял резец. А тут вдруг поднялись все девять оставшихся тварей и покорно потекли на чей-то далёкий свист. Разом. Без своей обычной звериной оглядки и хитрости.

— Их кто-то увёл, — сказал я вслух, скорее для самого себя, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Их кто-то позвал, — жёстко поправила Сандра, не поворачивая головы. — И они покорно пошли. Я сидел и напряжённо вслушивался в давящую тишину, в которой больше не было угрозы от девяти жёлтых пар глаз. Впервые за эти три кошмарные ночи наш камень никто не сторожил. Лезь в узкий лаз, спокойно выходи за порог, иди куда вздумается — дорога наружу открылась сама собой. Я почти обрадовался этому факту и тут же осёкся, как от тяжелой пощечины. Эту дорогу открыл не я. Её открыл тот неизвестный ублюдок, который только что свистнул. Тварей с нашего камня снял чужой человек, и снял он их вовсе не затем, что вдруг пожалел троих измученных приютских в каменном мешке. Затем, что эти твари ему зачем-то срочно понадобились в другом месте. Или, что гораздо хуже, мы понадобились.

Ариана проснулась от наших приглушённых голосов. Я услышал, как она резко села во тьме, замерла, пытаясь поймать то же самое, что уже уловила Сандра. А потом произнесла — очень тихо, не нам, а куда-то в пустоту стены, и в её осипшем голосе явно проступила старая, тяжёлая память её прошлой богатой жизни: — Именно так со следа обычно снимают гончую свору. — И добавила ещё тише, почти неразличимым шёпотом: — Это псарня. Кто-то одним свистом уверенно сводит зверьё с поля. По-нашему, по-домашнему.

Проклятая тьма у меня под левой рукой всё ещё помнила чужое, обжигающее тепло. Снаружи, в этих мёртвых песках, кто-то живой и уверенный в себе свистел в два пальца — и дикие местные кошмары покорно шли на его свист, как выдрессированные шавки, по всем правилам псарной науки старших домов. Три ночи нас непрерывно стерегли твари сами по себе. Теперь у них неожиданно объявился настоящий хозяин, и свистел этот хозяин по-домашнему. Наша осада закончилась. Но вместо неё пришло нечто гораздо, гораздо худшее.

Левая кисть, правое предплечье, рёбра, левое колено — я лежал на неровном, вымораживающем спину каменном полу и перебирал свои болячки, как старые затёртые чётки. Заняться в этой чёртовой базальтовой могиле было решительно нечем, кроме как слушать собственное хриплое дыхание и оценивать нанесённый тварями ущерб. Левая кисть распухла до размеров добротного свиного окорока, пальцы налились дурной, пульсирующей тёмной кровью, стали похожи на толстые сардельки и гнуться отказывались наотрез. Кожа на них натянулась так, что, казалось, вот-вот лопнет от малейшего прикосновения. Правое предплечье саднило тягучей, изматывающей болью: там когти твари, отдалённо напоминающей результат порочной связи матёрого волка и ржавой циркулярной пилы, вскрыли жёсткое сукно казённой куртки заодно с мясом, оставив длинную рваную борозду от локтя до запястья. Теперь там стягивалась плотная, горячая, пахнущая сукровицей корка, грозившая лопнуть и закровоточить при каждом неверном движении. Рёбра при попытке вздохнуть чуть глубже отзывались так, словно под самое сердце мне вгоняли толстый раскалённый гвоздь — отличное, доходчивое напоминание о том, что дышать полной грудью в областях вообще крайне вредно для здоровья. Ну а разбитое колено просто монотонно ныло. Глухо, безостановочно, как выживший из ума дед, бормочущий проклятия себе под нос в тёмном углу.

Прекрасный набор. Идеальная комплектация. С таким шикарным букетом только на балы к губернатору ездить, шампанское пить.

Твари ушли. Девять штук, сидевших под нашим охранным камнем третьи сутки подряд, царапавших когтями невидимую границу и пускавших густую вонючую слюну в ожидании, пока наша защита погаснет. Мы торчали в этой тесной каменной кишке втроём, заваленные обломками скалы, при трёх жалких глотках воняющей болотной тиной воды на дне жестяной фляги и совершенно пустых ладонях. И ждали, какую ещё дрянь нам теперь принесёт ночь. В областях ни одна милость не даётся даром, эту нехитрую науку я вызубрил крепко, до шрамов. Свистун, снявший с нас осаду полчаса назад каким-то немыслимым чудом, сейчас молчал, но я печёнкой чуял: он обязательно придёт за своей платой. Эта мёртвая степь ничего не делает просто так, по доброте душевной. Если тебя не сожрали сегодня, значит, ты понадобился кому-то более сильному и живому для куда более хитрой, грязной затеи.

Принесло на исходе того же бесконечного «утра». Свет по эту сторону врат никогда не менялся, постоянно оставаясь либо мутной серой взвесью, либо непроглядным угольным мраком, но тело, упрямо державшееся за старые привычки реальности, подсказывало: сейчас рассвет. Тот самый зябкий, промозглый, мерзкий час, когда холод пробирает сквозь дыры в одежде прямо до костей, заставляя зубы выбивать мелкую дробь, а суставы — скрипеть от каждого движения.

— Идут, — сказала Сандра. Голос ровный, как натянутая струна арбалета, ни единой капли дрожи.

Она сидела у проёма, который мы, обдирая ногти в мясо, завалили тяжёлыми обломками базальта, оставив лишь узкую, кривую щель для воздуха. Сидела, чуть склонив голову к правому плечу, почти касаясь худым виском неровного ледяного камня. Глаза её были открыты, но смотрели в никуда, в слепую пустоту. Слепота была её несокрушимым щитом и её личным, безошибочным радаром. Там, где мы до рези в глазах пялились в густую темноту, силясь выхватить хоть смазанный контур опасности, она просто слушала мир. Читала его по звукам, как открытую книгу.

— Не твари. Люди. — Она выдала это так буднично и спокойно, словно мы сидели в светлом трактире за дубовым столом и ждали подавальщицу с кружками горячего сбитня.

— Уверена? — Я осторожно подался вперёд, стиснув зубы, чтобы не застонать от рези в боку, стараясь не скрипеть задубевшими подошвами сапог по крошеву.

— Шаги. Дыхание. — Она помолчала, едва заметно шевеля бледными губами — считала. Её осунувшееся лицо оставалось бесстрастным, как алебастровая посмертная маска. Я почти видел, как в её голове вычерчивается точная, безупречная карта звуков. — Четверо. На ногах, в сапогах. Подошвы твёрдые, не мягкие лапы, тяжело бьют по камню. Значит, шуршащий песок закончился. Один припадает на правую ступню — шаг чуть короче, удар пятки заметно тяжелее остальных. Дышат тяжело, с хрипом. Либо тащили на горбу тяжесть, либо очень быстро шли маршем.

Она на мгновение замерла. В давящей тишине каменного мешка было отчётливо слышно, как гулко колотится о рёбра моё собственное сердце. А затем её голос стал тише, утратив свою математическую ледяную уверенность. В нём прорезалась нота глубокого, почти суеверного удивления:

— Живые, Марк. Эти дышат.

Живые.

В этой чёрной мёртвой степи, где само время давно сгнило и рассыпалось прахом, одно это слово грело и пугало разом. Твари были понятны до тошнотворного омерзения: тьма всегда ходит на звук, свет её гонит прочь, запах свежей крови её манит. Это простые, дубовые, надёжные законы. Замри, не дыши, спрячься за охранный огонь, крепче перетяни рваную рану тряпкой — и у тебя есть шанс протянуть ещё один чёртов день. Но с живыми людьми так гладко не бывало никогда. Зверь всегда хотел одного — твоего тёплого мяса на ужин. Чего хотел этот человек, кто шёл к нам сейчас на четырёх парах ног, чеканя шаг тяжёлыми окованными сапогами по базальту, я ещё не знал. И именно оттого боялся его сейчас в сотню раз больше, чем тех девятерых клыкастых ублюдков под нашим камнем. Тварь не заставит тебя идти по минному полю первым, проверяя дорогу. Тварь не ударит в спину ржавым ножом, пока ты спишь, просто ради того, чтобы снять с твоего трупа более-менее целую куртку или забрать глоток воды.

Я подобрал копьё здоровой правой рукой. Кусок криво заточенной рессоры, намертво примотанный проволокой к корявому древку — смешное, жалкое оружие против тех, кто умеет выживать в областях, но встречать гостей с совершенно пустыми руками было бы совсем уж дурным тоном. Я перенёс вес на левую ступню, чтобы не тревожить разбитое правое колено, с трудом встал, прижавшись лопатками к холодной шершавой стене сбоку от входа, чтоб меня не было видно с порога, и повернул голову.

Молча кивнул Ариане в темноту: к лазу.

В самой глубине нашей сырой норы, куда почти не доходил воздух, зиял узкий, неровный чёрный провал, уходящий глубоко в брюхо каменной гряды. Мы туда не совались, оттуда тянуло старой, вековой могильной гнилью, но сейчас выбирать не приходилось. Ариана всё поняла без лишних слов. Ни прерывистого вздоха, ни ненужного вопроса, ни мелкой дрожи страха. В ней было слишком много старой аристократической крови, чтобы суетиться по пустякам. Она бесшумно отползла от стены, уверенно нащупала плечо Сандры, увела её за собой в кромешный мрак. Если эти четверо пришли по нашу душу, чтобы пустить нам кровь, пусть хоть одна дорога останется за спиной открытой. Я задержу их в узком проходе. На минуту-другую моей разбитой туши должно хватить, чтобы девчонки ушли в лабиринты глубже.

Шаги стихли у самого порога. Там, где кончался предательский, шуршащий, как битое бутылочное стекло, чёрный песок и начинался твёрдый, надёжный камень, за который твари обычно не суются, боясь в кровь содрать нежные подушечки лап, остановились и люди. Тоже знали черту. Опытные ребята. Тёртые. Не зелёные новички, которых степь пережёвывает и выплёвывает в первые же сутки.

— Эй, в доме.

Голос мужской. Молодой, лет двадцать с небольшим, не больше моего. Спокойный, не сорванный истеричным криком, ровный. Голос матёрого бойца, привыкшего стоять на ногах твёрдо и знающего, что его будут слушать без пререканий.

— Живые там?

Я не ответил. Я сжал челюсти так, что скрипнула зубная эмаль, и ещё крепче вцепился потными пальцами в древко копья, ожидая, когда в щель просунется чадящий факел или чужая голова. Мог быть и не человек. Степь была той ещё сукой, она умела подкидывать гнусные трюки, от которых мгновенно седели волосы. Она крала у нас голоса убитых, виртуозно лепила из пустого эха знакомые до боли интонации, заставляла слышать мёртвых друзей, зовущих на помощь во мраке. Я давно зарёкся верить любому звуку из темноты, пока говорящий не докажет, что дышит живыми лёгкими и помнит реальность.

— Молчите — дело ваше, — сказал голос, выждав долгую, тягучую минуту. Он не ломился в камни с криками, не угрожал расправой. Сухая, деловая констатация факта. — Тогда слушайте, как у нас заведено. Я сейчас скажу слово. Вы повторять за мной не будете. Вы ответите своим — таким, какого тут отродясь не звучало. Подберёте чужое, степное, заёмное — развернёмся и уйдём, а вход наглухо подопрём камнями снаружи. Понятно говорю?

У меня по спине, вдоль всего позвоночника, прокатило мелким, колючим ледяным холодом. Не от его смешной угрозы запереть нас тут — от того, что эти чужие, кем бы они ни были, выучили то же самое, что и мы. Дошли до той же кровавой истины своим умом. Слово в слово моё собственное правило пятое: мёртвое носит только старое, спроси новое. Твари, подражатели, ходячие степные миражи — они умеют копаться в твоей памяти, они идеальные кривые зеркала. Но они не могут принести ничего из-за врат, ничего из нормального мира, потому что никогда там не были. Эти люди дошли до этого закона своей дорогой, набив свои собственные шишки. И теперь они придирчиво проверяли меня так, как я проверял бы их.

— Камень, — сказал голос за порогом. Бросил слово, как костяной кубик на сукно в пустоту. Ровно, без эмоций. — Твоё слово в ответ. Ну?

Я прикрыл воспалённые, слезящиеся от пыли глаза. Надо было дать то, чем здесь не воняло ни под каким соусом. Что-то настолько земное, пыльное, бытовое и настоящее, чтобы степь поперхнулась и сдохла от несварения.

— Мельница, — сказал я хрипло. Горло пересохло так, словно я наглотался толчёной стекловаты, голос прозвучал с отвратительным скрипом. Первое, что всплыло в воспалённой памяти: старая, покосившаяся лоденская мельница за мутной рекой, куда нас, вечно голодных приютских, регулярно гоняли таскать тяжеленные мешки. — Мокрая мука. Серые воробьи под стрехой дерутся за рассыпанное зерно. Запах прелого дерева. Скрип огромных жерновов.

За порогом помолчали. Я знал, чем они там заняты: они стоят и напряжённо слушают. Анализируют каждую интонацию. Было это слово или не было? Дышал ли говоривший, делал ли паузы на вдох, или цедил слова мёртвым, монотонным непрерывным потоком без воздуха, как слепленные степью куклы? Секунды тянулись густой, липкой чёрной смолой. Я перенёс вес на другую ступню, колено тут же отозвалось резкой тупой болью.

— Живой, — сказал голос с явным, нескрываемым удовлетворением. В нём прорезалось облегчение — нормальное, живое человеческое чувство. — Дышишь. Правильно. Теперь ты спрашивай, раз учёный. Я отвечу.

Я медленно облизнул потрескавшиеся в кровь губы, стирая шершавым языком въевшийся солёный пот и пыль. Я должен был спросить то, на что заёмный голос из ночных кошмаров не ответит, потому что ответа этого мёртвая степь ещё не знала. Вопрос, требующий железной логики здесь и сейчас.

— Сколько вас под порогом и кто из вас старший? — спросил я громче, вкладывая в голос всю ту кроху силы, что у меня осталась.

— Четверо здесь, старший — я, — без запинки, чётко, как солдат-срочник на плацу, ответил голос. — Эрик. Эрик Норд.

Норд.

Слово ударило под дых сильнее, чем древко копья. Я стоял в густой темноте, вжавшись в шершавый базальт, и физически чувствовал, как меняет цвет моё собственное прошлое, возвращаясь, чтобы ударить наотмашь. Я знал это имя. Знал ещё с эшелона. Тот самый бесконечно длинный, насквозь пропахший животным страхом, застарелой мочой и угольной гарью поезд, который вёз нас в этот персональный ад. Наследник старшего дома, лощёный, откормленный парень, которого везли не в вонючем, забитом людьми до отказа товарняке, как нас, номерных приютских сирот, а в отдельном классном вагоне. С мягкими бархатными полками, чистыми накрахмаленными простынями и специальным мясным пайком, от запаха которого у нас, жавшихся к щелям вагона, сводило желудки. Тот, кому сам пузатый смотритель сортировочной станции заискивающе кланялся и кивал, как ровне. Тот, кто на разнарядке в гулком, ледяном зале распределения ждал, что ему вручат дар выживания, как заслуженную награду за правильное происхождение и толщину отцовского кошелька, а не как брошенную бродячей собаке кость. Я видел его всего один раз — издали, через сотни немытых, испуганных стриженых голов на перроне.

А ещё я видел его родовой знак: косой клин и три коротких, глубоких реза над ним. На обледенелой стали головного вагона, в то первое морозное утро, когда мы окончательно поняли, что дороги назад в реальность нет и не будет. На остывшем кострище за разрушенным городом, где серая зола была ещё тёплой, а вокруг валялись обглоданные кости. На узкой тропе к полю мёртвых, глубоко выжженный калёным железом в твёрдом камне, смотрящий на пыльную дорогу, как надёжный указатель для своих. Всю дорогу, все эти кровавые бесконечные мили, за нами по пескам шёл этот чёртов уверенный знак. Я думал о нём ночами, когда зубы стучали от холода. Я ненавидел его. Я завидовал чёрной завистью тому, кто мог позволить себе роскошь оставлять заметные следы в мире, где любое внимание смерти подобно. И вот он наконец заговорил живым человеческим голосом, стоя в метре от моей каменной могилы.

— Тот самый Норд, — сказал я, кривя губы в мрачной усмешке, которой он во мраке видеть не мог. — С эшелона. Владелец личного вагона и чистых простыней.

— А ты приметливый. — В голосе Норда мелькнуло короткое, снисходительное одобрение, какое хозяин бросает полезной дворовой собаке за выученную команду. Не уважение равного бойца, нет. Холодная, расчётливая оценка качественного инструмента. — Из приютских, что ли. Номерных. Вас в общий вагон сажали, как сельдь в бочку, вповалку.

— Из них, — хмыкнул я сквозь зубы. — С самого дна бочки.

— И жив. — Голос Норда неуловимо изменился. Стал плотнее, тяжелее, барская снисходительность моментально испарилась. Он будто прикидывал меня на вес через толстую каменную стену. — Так глубоко забраться — и жив, да ещё не один. Это редкость. Это я уважаю.

Он помолчал, видимо, переглянувшись в полумраке со своими людьми. Я отчётливо услышал, как кто-то тихо кашлянул. И когда Норд заговорил снова, в его голос прибавилось откровенного, делового, почти коммерческого любопытства. Счетовод прикидывал выгоду.

— Как выжили-то? Приютский, без науки, без крепкого дома за спиной, без подробных карт и складов запасов — а живой, в этих проклятых песках, да ещё с обузой на ладонях. — Я услышал, как он нетерпеливо переступил с ноги на ступню, тяжёлый сапог с хрустом раздавил камешек. — Воду где брали? Тут на сто миль вокруг ни одной ямы порядочной, ни источника. Всё сухое, как старый порох. Песок да камни.

— Везло, — сказал я. Сухо. Коротко. Отрезал, как ножом.

— Везёт двужильным.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел решить, что разговор окончен.

— Считать в приюте учили? Тогда считай со мной. Человек без глотка ходит трое суток, на четвёртые ложится и больше не встаёт. Вы под этим камнем сидите третьи сутки, а до камня шли. И шёл ты не порожняком — с двумя девками, одна слепая. Казённая жестянка на поясе, я знаю, сколько в неё влезает: на троих её хватает на день ходу, и ни глотком больше.

Он говорил ровно, без нажима, будто зачитывал вслух чужую накладную.

— А ещё мои на подходе к гряде видели копаное место. В сухой ложбине, где сроду ничего не сочилось. Заглажено ладонью, сверху валун-меткой придавлено, а под валуном песок мокрый и слепни звенят столбом. Так копает тот, кто знает, где копать. Значит, воду ты по дороге берёшь, приютский.

Вот теперь мне стало по-настоящему худо. Он свёл приход с расходом, как сводят их в конторе при складе, и получил в остатке мою главную тайну. У меня был ответ на его вопрос. Я знал, где брать воду, как по капле выжимать её из холодных камней по утрам, как фильтровать через песок мутную, кишащую гадостью жижу. Но это была ещё одна вещь, которую категорически нельзя показывать чужакам — а их у меня со вчерашней ночи, после того как мы нашли слепую Сандру, и без того прибавилось сверх меры. Мои тайны — это моя жизнь, и делиться ею с наследником дома Норд я не планировал ни при каких обстоятельствах.

За порогом тихо, с металлическим лязгом чиркнуло. Зашаялось. Кто-то опытной рукой сдвинул железную заслонку над тлеющими углями в походной жаровне, и слабый, зловещий красный свет мазнул по гладкому камню у входа, пролился скудными струйками в щели нашей баррикады. Эрик показал себя нарочно, чтобы я чётко видел, с кем имею честь говорить. Чтобы визуально оценил колоссальную разницу потенциалов.

Я видел. Всмотрелся так, что заболели глаза.

В узкую, неровную щель между наваленными камнями мне открылась картина, от которой невольно свело челюсти и засосало под ложечкой. Парень на голову выше меня, стоит ровно, уверенно расправив широкие плечи, надёжно упираясь ногами в землю. В крепкой, добротной казённой куртке — не рваной в клочья, не штопаной кусками проволоки, как моя, а целой, перетянутой широким кожаным ремнём поверх. Лицо в тусклом красном свете углей чистое, спокойное. Скулы не торчат обтянутыми пергаментной кожей ножами, щёки не запали в пустоту вечного голода. Этих кормили. И они ели досыта. У них был огонь, который они могли позволить себе зажечь посреди ночи, потому что точно знали, что не станут лёгкой добычей, потому что умели увести от него тварей.

Я быстро, цепким, оценивающим взглядом загнанного зверя оглядел и остальных, пока слабо горели угли, выхватывая детали из темноты. Позади Эрика стояли трое. Один пожилой, жилистый, сухой, как жердь, с лицом, дублёным ветрами, песком и чужой кровью. В мозолистых ладонях он профессионально держал короткое, тяжёлое копьё — не примитивную самоделку вроде моей, а настоящее, фабричное заводское оружие. И двое парней помоложе. У этих в ладонях были длинные шесты — не кривые пастушьи дубинки, а ровные, гладкие древки, густо окованные стальным металлом на концах. Такими страшными штуками держат на безопасном отдалении то, к чему категорически не хочется подходить вплотную, пока старший спокойно бьёт наверняка.

У всех четверых на поясах болтались тугие, плотно набитые узелки. Я пригляделся, щурясь от напряжения. Узелки были грубо скручены из рукавов. Из рукавов, споротых с чужих рубах. С казённых серых рубах, таких же безликих, как моя собственная. Мёртвые не потеют, им рукава ни к чему, а живым нужно в чём-то носить припасы.

Хорошо снаряжённый отряд. Сытый. Опасный. При свете огня, при настоящем оружии и при науке выживания.

А рядом с ними, по эту сторону холодной шершавой стены, были мы. Трое. Три оборванные, грязные тени о пустых руках, загнанные в угол, запертые в каменном мешке, с жалкими тремя глотками протухшей воды на всех. Расклад был до тошноты ясен.

Но внезапно один из тех парней, что стоял позади с длинным окованным шестом, показался мне до боли знакомым. Специфический угол наклона тяжёлой челюсти, привычка косолапить, ставя левую ногу чуть внутрь, неловкий, сутулый наклон правого плеча.

— Пит, — вырвалось у меня, я на секунду забыл про осторожность.

Один из парней вздрогнул, словно его наотмашь ударили по лицу, опустил боевой шест чуть ниже, едва не звякнув им о камень.

— Здорово, Марк, — голос Пита с лоденской мельницы предательски дрогнул. Он нервно переступил с ноги на ногу, и тяжёлый шест качнулся в его огромных руках.

Это был тот самый Пит. Тот тощий, вечно голодный мальчишка, что в вонючем, раскалённом вагоне эшелона выменял у меня кусок старого, пропахшего чесноком сала за наводку на мелкого воришку, кравшего наши пайки. Он похудел так, что казался полупрозрачным, зарос неопрятной, клочковатой грязной бородой, скулы вылезли наружу, окончательно превратив лицо в обтянутый жёлтой кожей череп. Но это был несомненно он.

— Я говорил, он живучий, — сказал Пит куда-то вбок, обращаясь к Эрику, словно то ли оправдываясь за своё знакомство с презренным номерным, то ли хвастаясь им. — Я ж говорил, помнишь? Из приютских кто и вылезет из этого кромешного дерьма, так этот. Зубами в чужое горло вцепится, кровью умоется, а вылезет на свет.

— Пит. — Я не сводил напряжённых глаз с металлических наконечников их шестов, считывая расстояние для удара сквозь щель. Но спросить было жизненно необходимо. Сведения в областях стоили дороже воды. — Из нашего эшелона ещё кто живой? Из лоденских, из приютских? Кого ещё не сожрали твари?

Пит нервно, судорожно сглотнул, скользнул испуганным собачьим взглядом по каменно-спокойному лицу Эрика — спросить ли позволения, не влетит ли по шее за лишнюю болтовню, — но всё-таки ответил, понизив голос до сиплого шёпота:

— Кто как… Нас по этой стороне раскидало поодиночке. Жуткое дело было, Марк, настоящая бойня. Крови по колено. Многие и до первого утра не дотянули. Кого Эрик нашёл на ногах, кто не свихнулся от страха — те при нём остались. Девятнадцать душ тогда набралось из наших.

Он сделал тяжёлую паузу. Вдохнул сухой, пыльный воздух, словно ему физически не хватало кислорода.

— Теперь пятнадцать.

Он мотнул головой в темноту, куда-то за спину, в ту сторону, где осталась глубокая яма, до которой был целый день тяжёлого, изматывающего хода по сыпучим пескам.

— Коул живой, гимназист, помнишь очкарика с книжками? Он у нас за грамотея теперь, зерно по стенам читает, маршруты вычисляет по звёздам. Зейделя… Зейделя схоронили позавчера. Других, кого помнишь…

Он не договорил. У него спазмом перехватило горло. Он просто пожал острыми костлявыми плечами и тоскливо отвёл взгляд. Степь категорически не любила, когда вслух перечисляли мёртвых. Имена привлекали внимание тех, кому лучше спать в темноте.

Я молчал, быстро переваривая услышанное. Девятнадцать он собрал из тех, кого случайно встретил на ногах. Сколько ещё народу из нашей огромной партии бродило сейчас по этой кромешной тьме в одиночку, пуская слюни и сходя с ума от ужаса? Сколько уже спало вечным сном где-то в песках, под обглоданными добела костями, не знал никто. А этих пятнадцать человек держало вместе не мифическое братство, не дружба и не любовь к ближнему. Их держало вместе единственное, что Эрик Норд умел дать, и что реально спасало от хаоса и неминуемой смерти, — жёсткий, безжалостный свод.

— Говорил, — ровно и веско произнёс Эрик, холодным лезвием прерывая наши с Питом переглядывания. Он произнёс это так, будто Пит и не отвлекался на лирические отступления, будто это была просто запланированная пауза в его собственной командирской речи. Он снова повернул лицо к проёму, ко мне. Красный свет жаровни выхватил его твёрдый волевой подбородок. — Вот что, Марк-приметливый. Ты копьё-то опусти, не маши им перед носом. Я к тебе не воевать пришёл. У меня своих дел по горло. Я пришёл с делом.

— Свистнул — это ты, — сказал я, констатируя очевидный факт. Это не был вопрос, это был подсчёт баланса. — Снял с нас осаду.

— Я. — Эрик не стал скромничать или ломаться, набивая себе цену. Он говорил уверенно, точно зная цену всем своим поступкам. — Девять штук сидели у вас под камнем третьи сутки. Я по дороге видел их свежие следы на пыли, видел, как они сужают круги. Решил поглядеть, кого они там так упорно, до одурения стерегут. Свистнул. Увёл их к сходу каменистой гряды, там, где скалы образуют глухой слепой тупик. Поставил на пустое место. Они и пошли за звуком, как миленькие комнатные собачки.

Он чуть наклонил голову, внимательно изучая мою реакцию сквозь каменную щель.

— Любопытно тебе, верно, как это делается? В приютах-то такому не учили.

Мне было любопытно. Жизненно, до дрожи в израненных руках любопытно. Но я молчал, не желая давать ему преимущество просящего, и он рассказал сам. Рассказал без всякой доброты — просто человеку, который что-то умеет делать действительно хорошо, всегда нестерпимо чешется это показать. Это особая гордыня здешних мёртвых мест.

— Никакого колдовства, приютский. Законы и повадки. Тварь идёт на любой живой шум — громкий, наглый, не таящийся. Ей плевать, кто именно шумит. Она не разбирает лиц, она разбирает свежее мясо. Свистни в два пальца, с переливом — она поднимет свою башку и пойдёт смотреть, что там за идиот решил подать голос. Дойдёт до места, где свистели, а там пусто. Никого нет, только чёрный ветер пыль гоняет. Она потопчется, понюхает песок, запутается в запахах и сядет ждать. Ты к той поре уже в другом месте свистишь. И она снова встаёт, покорно бредёт туда. Свисти да меняй место — и водишь их за собой, как тупую свору по следу. Только ноги быстрые нужны. Ну и нервы из железа.

— Дорого досталась наука? — спросил я, глядя прямо в его спокойные глаза.

По его лицу, по едва заметной тени, мелькнувшей на напряжённых скулах, было видно, что не даром. За такие уроки в областях платят не медью и не звонкими кронами. За них платят кусками живой плоти и литрами тёплой крови.

— Зейдель, — сказал Эрик ровно, без эмоций, словно зачитывал очередную строчку из амбарной книги расходов. — Был у нас такой. Он первый и додумался свистеть. Сообразительный был парень, на лету всё схватывал. Только забыл главное правило, которое сам же и вывел: свистнул — и сразу уходи. Не жди ни секунды. Свистнул раз, хорошо так, громко. А потом остался на месте — посмотреть, что выйдет, как они отреагируют на звук. Вышло.

Он не стал расписывать в деталях, как именно это вышло. Как омерзительно громко трещали кости и с каким звуком рвались сухожилия Зейделя, как он кричал, захлёбываясь собственной кровью, когда разъярённые твари навалились на него в темноте и начали рвать на куски. И я не стал спрашивать подробностей. Мы оба прекрасно знали, как это бывает. Знали, как быстро живой, мыслящий человек превращается в кусок растерзанного мяса, если допускает малейшую ошибку.

— Теперь свистим и уходим, — закончил Эрик, глядя куда-то сквозь меня в пустоту. — Зейделем заплачено сполна. Дёшево не отдам.

В густой темноте далеко за моей спиной послышался шорох. Ариана.

Я услышал, как она тихо поднялась с каменного пола, отпустив руку Сандры. Я кожей почувствовал лёгкий, колючий холодок от её движения. Она подошла ближе, встала рядом со мной, её хрупкое плечо почти коснулось моего. Её шаги были тихими, но удивительно тяжёлыми, полными скрытой, затаённой, кипящей силы. И голос её, когда она заговорила, резким ударом разрезав вязкую тишину, был ровный, звенящий и абсолютно ледяной. В нём звучала вековая ярость старой крови, которую не вытравить никаким голодом.

— Свору. Договаривай, Норд. На псарне моего деда так со следа снимали гончих. В два пальца, с долгим, характерным переливом.

Она сделала решительный шаг вперёд, выходя из моего укрытия прямо в красный отсвет жаровни с углями, намеренно подставляясь так, чтобы он её чётко увидел. Чтобы он разглядел каждую грязную деталь её унижения.

— Узнаёшь меня? — спросила она.

В первый раз за весь этот долгий, выматывающий нервы разговор Эрик Норд замолчал. Он молчал дольше, чем ему хотелось бы, дольше, чем позволял его статус непререкаемого вожака перед подчинёнными. Красный свет играл на его лице, отражаясь в расширившихся зрачках.

— Сольвей, — произнёс он наконец, и в его голосе причудливо смешалось искреннее удивление с чем-то очень похожим на брезгливую, высокомерную жалость. — Ариана. И ты жива.

Он оглядел её с ног до головы. Медленно, бесцеремонно, по-хозяйски оценивающе. Оглядел её когда-то дорогой, а теперь грязный, изодранный в клочья подол, посеревший от въевшейся пыли, её осунувшееся, заострившееся лицо, ввалившиеся от недоедания глаза, худые руки, перепачканные чёрной сажей и запёкшейся кровью. Оценил её так, словно перед ним стояла не девушка из высшего общества, а сломанная, вышедшая из моды вещь на дешёвой барахолке.

— Дом Сольвей нынче не в чести, — процедил он, чуть скривив тонкие губы в подобии усмешки. — А наследница всё ползает по пескам. Надо же. Какая ирония.

Ариана не дрогнула. Её грязный подбородок вздёрнулся чуть выше. В ней, израненной и истощённой, сейчас было во сто крат больше истинной осанки и достоинства, чем в Эрике в его целехонькой куртке и с сытым желудком.

— Псарню моего деда казна продала с молотка, — сказала Ариана ровно, словно вколачивая ржавые гвозди, чеканя каждое слово. — После опалы. Я была мала, но я прекрасно помню выжлятников. Помню тот свист. Кто купил псарню, Норд?

— Отец, — сказал Эрик просто, безразлично пожав плечами. Он не чувствовал ни грамма вины, ни малейшей неловкости. Это был просто сухой факт из прошлой сытой жизни, выгодная сделка его отца, не более того. — Выжлятники те же, школа та же. Хорошая школа, грех бросать такое наследство.

Он выдержал её тяжёлый, полный презрения взгляд, а затем отвернулся. Медленно, равнодушно.

Он отвернулся от неё ко мне, будто навсегда закрыл старую, неинтересную книгу. — Так вот про дело, Марк.

Я понял две вещи разом. Не по очереди, разжевывая мысль, а так, словно в затылок с размаху ударили тяжёлым, тупым камнем, и обе истины впечатались в мозг намертво, до звона в ушах.

Первое. Свист. Тот самый короткий, резкий, восходящий свист с лёгким, почти незаметным хрипом на самом конце, которым секунду назад прямо из непроглядной темноты сняли с нас наседавших тварей. Словно какой-то незримый, гигантский пастух щёлкнул невидимым кнутом над самым ухом, и чёрные ублюдки, секунду назад рвавшие когтями наш охранный камень, с визгом и скулежом растворились во мраке степи. Я знал этот звук. Я не мог его забыть, даже если бы захотел. Я слышал его однажды. Там, на узловой станции, в прошлой, смытой жизнями реальности, где пронизывающий морозный ветер насквозь вонял ржавчиной, стылым железом и горелым углём. Мы, серая, безымянная масса «простых», жались тогда к обледенелым путям, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не отморозить пальцы, и смотрели на тускло освещённые окна классного вагона. Смотрели снизу вверх, как и положено смотреть на чужую, недоступную жизнь. И тогда в морозном воздухе прозвучал этот самый свист. Деловитый. Сухой. Безошибочно точный, как команда вышколенным гончим. И по этому свисту Ариану — наследницу старого, но внезапно ставшего опальным дома, девочку в чистом платье, не знавшую запаха немытого тела, — согнали вниз. Вышвырнули сапогом в грязный снег, прямо к нам, в общее стадо. Тот же самый звук. Та же самая тональность. Одни и те же губы. Один и тот же человек, раздававший команды в мире, который стремительно рушился на куски.

Эрик.

И второе, что ударило меня не слабее первого. Эрику до всего этого не было никакого, абсолютно никакого дела.

Я таращился на него сейчас во все глаза. Он стоял там, за невидимой, но осязаемой чертой, которая отделяла наш спасительный, залитый кровью красный полумрак охранного камня от абсолютной, жадной черноты степи. Эрик не выглядел злодеем из тех дешёвых сказок, что травили в приюте перед отбоем. Он не скалился, предвкушая чужую кровь, не поигрывал ножом, не источал ненависть, от которой сводит скулы. Он был спокоен. Пугающе, до тошноты спокоен, как хороший плотник перед куском сырого дерева, из которого нужно выстругать нужную деталь. Для него всё это было просто работой. Работой, которую он знал, умел и любил делать хорошо, без брака. Что свору степных кошмаров гонять по пескам, направляя их клыки в нужную сторону, что девчонку голубых кровей ломать через колено на обледенелом перроне — разницы не было. Никакой личной неприязни. Никакой садистской радости. Просто был инструмент, и был материал. Хлыст для зубастых тварей, свисток для людей.

Если бы он ненавидел меня или Ариану, с этим можно было бы жить. С этим можно было бы драться. Чужую ярость всегда можно использовать, обратить в ошибку, заставить врага споткнуться о собственную злобу. Но в Эрике не было ярости. В нём был только голый, холодный, безошибочный расчёт счетовода, сводящего приход с расходом. И от этого понимания по моей спине, под грязной, пропотевшей курткой, пополз липкий, неприятный холодок, заставляя на мгновение забыть о том, что у меня порваны в мясо обе руки, а липкая сукровица медленно, но неумолимо пропитывает жёсткие бинты, капая на каменный пол.

— Общее дело, — сказал он.

И голос у него разом переменился. Только что, когда он отзывал гончих, это был голос бойца, властно кричащего в толпе, а теперь слова пошли ровно, монотонно, гладко обкатанные многократным повторением. По крепко выученному. Так читают затёртый до дыр свод караульной службы перед строем новобранцев. Так зачитывают смертный приговор: без лишних эмоций, потому что бумаге с печатью эмоции не положены по чину.

— Вода и дар — в долю, доля по работе. Сводимся, идём к молниям вместе.

Я слушал этот ритм, и у меня от напряжения сводило челюсти. Он стоял во мраке и предлагал коммерческую сделку ровно там, где я ждал удара копьём в грудь.

— Твоя вода, её свет, моя наука с тварями — всё в один общий котёл, — продолжал Эрик, и я почти видел, как он загибает в темноте невидимые пальцы, перечисляя активы. — А у молний будет делёж. Строго по тому, кто сколько внёс. Со мной пятнадцать душ дошли туда, где поодиночке умники ложатся в песок лицом вниз и больше никогда не встают. Дойдёшь и ты.

Звучало так гладко, так складно, что хотелось сплюнуть на камни красной слюной. Идеальная, безупречная схема коллективного выживания в мире, где всё живое давно сдохло или пытается сожрать тебя на ужин. Я стоял в двух неверных шагах от спасительного порога, чувствуя, как мелко, противно дрожат колени от истощения и тупой кровопотери. Мои онемевшие пальцы стискивали отполированное древко копья с такой животной силой, что, казалось, старое дерево вот-вот с треском лопнет. Но я не опустил острия ни на дюйм. И не сделал к порогу ни единого шага, не поддался на убаюкивающий тон.

Красноватый свет нашего охранного оберега выхватывал из густого мрака лица людей Эрика за его широкой спиной. Грязные, напряжённые, измождённые песками и постоянной тревогой лица. Но живые. Пятнадцать ублюдков с копьями и шестами, которые вытянули свой счастливый билет, встав под руку вожака с правильным уставом.

— Складно, — сказал я.

Слово с трудом процарапало пересохшую, воспалённую гортань. Во рту было наждачно сухо, язык казался куском чужой, дублёной резины, не желающим ворочаться. Я попытался сглотнуть, чтобы смочить связки, но сглатывать было абсолютно нечего. Мой ответ был пропитан ядом, но Эрик даже не моргнул. Моя злая ирония отскочила от его уверенности, как тупая стрела от каменной стены.

— Это не складно. Это свод.

Он сказал слово «свод» так, словно сообщал мне, что камень всегда падает вниз, а огонь жжёт кожу. Неоспоримый закон местной физики, не подлежащий никакому обсуждению и сомнению.

— Старшие дома водят караваны триста лет по одной присказке: вода и дар в долю, доля по работе. Кто тянет — тот ест. Кто не тянет…

Он сделал паузу. Мастерскую, сука, паузу опытного палача перед ударом топора. Оставил гулкую пустоту в самом конце фразы, чтобы я сам заполнил её своим собственным страхом. Чтобы я сам, своими губами озвучил приговор.

— Кто не тянет? — спросил я. Мой голос прозвучал глуше и слабее, чем мне хотелось бы. Потому что я прекрасно знал ответ. Мы все здесь, в этой вонючей каменной кишке, знали ответ, просто в приличном обществе, которого больше не существовало, его не принято было озвучивать вслух с такой мясницкой прямотой.

— Тот не в доле.

Эрик ответил мгновенно, словно только и ждал этой реплики, чтобы с лязгом захлопнуть ловушку. И, произнося эти четыре слова, он даже не таращился в мою сторону. Он коротко повёл тяжёлым подбородком в густую темноту, далеко за моё левое плечо. Туда, в самый глухой, непроницаемый для красного света мрак каменного мешка, где на холодном полу сидела Сандра. Туда, откуда она всего пару минут назад подала голос, предупреждая меня о подкравшихся людях.

— Вот эту, слепую, я не беру.

Он сказал это с той же равнодушной, будничной интонацией, с какой бродячий торговец отказывается покупать дырявое ведро или больную клячу. Никакого злорадства в голосе. Никакой нарочитой жестокости, чтобы унизить. Просто сухая констатация факта убыточности конкретного актива. Слепая девка — это минус, с которым не спорят.

— Сразу говорю, на берегу, чтоб ты не торговался зря и не тратил моё время, — добавил Эрик, одним махом отрезая мне все пути к дипломатии и жалости. — Мне бы дешевле было взять её задаром, лишь бы ты пошёл. Я и это посчитал. Не выйдет. У меня одиннадцать душ стерегут яму в две смены, с копьями, и каждый тащит свою долю по писаному. Прогнусь один раз, при Пите, — и завтра эти одиннадцать спросят, с чего они рвут пупок, а слепая ест даром. Порядок держится, пока он один на всех. Треснет — пустят на мясо меня. Глаза, которые не смотрят, я кормить не стану. Воды ей не дам ни капли, и зерна не дам ни крошки. Хочешь — оставь её здесь, пусть кормит степь. Хочешь — тащи на своей доле, отрывай от своего куска, твоё право. Упирайся, рви пупок, неси на горбу, дело хозяйское. Но в общий котёл она не идёт.

В нашем тесном каменном доме стало очень тихо. Не той благостной тишиной, когда вокруг просто нет лишних звуков. А той страшной, звенящей тишиной, когда воздух внезапно сгущается до состояния киселя и начинает давить на барабанные перепонки, мешая дышать.

Снаружи, за невидимой стеной, очерченной охранным камнем, тяжело, хрипло дышали невидимые гончие. Они тёрлись жёсткими боками о каменную кладку входа, поскуливали от голодного разочарования, скребли когтями пыль, но внутри нашего каменного гроба время словно замерло, остановив свой ход.

Я слышал, я физически ощущал кожей спины, как Ариана, стоявшая позади меня, перестала дышать. Просто оборвала короткий вдох на самой середине и замерла, словно до смерти испугавшись, что любой звук выходящего из её лёгких воздуха может спровоцировать Эрика на действие. Для неё, выросшей в высоких залах, где живыми людьми торговали изящно, под звон хрусталя бокалов и с вежливыми улыбками, такая мясницкая грубость была сродни удару грязным сапогом в лицо.

А Сандра… Сандра там, у самого лаза, ожидаемо вжалась в темноту. Я не видел её во мраке, но я знал её привычки лучше своих собственных. Выучил её реакции наизусть. Она умела делаться абсолютно неслышной. Умела сжиматься в комок, физически исчезать, вычёркивать своё существование из пространства, как только речь заходила о ней самой. Ни ногтем по шероховатому камню, ни шорохом ветхой ткани, ни случайным, прерывистым вздохом она не выдала своего присутствия. Это была глубоко въевшаяся в подкорку реакция сироты, которую всю её недолгую жизнь били и пинали просто за то, что она занимает чужое место и дышит чужим воздухом. Она становилась ничем, превращалась в пыль, чтобы пережить бурю, надеясь, что беда пройдёт мимо.

Я ждал, что она так и останется бесплотной тенью. Что позволит мне самому вести этот грязный, унизительный торг за её жизнь, выкраивая ублюдочные компромиссы. Но буря не проходила. Она стояла на пороге, подпирая косяк, и предлагала мне билет в сытую жизнь, цена которому была ровно одна слепая девочка.

И тогда тишина лопнула.

— Иди с ними, Марк.

Слова донеслись от самого лаза, из той чёрной, пропахшей плесенью ямы, ведущей вглубь развалин. И голос у неё был совершенно, невыносимо спокойный. Ровный, как гладь мёртвого озера. Без малейшей дрожи, без истеричного надрыва, без влажной слякоти слёз обречённого на смерть бойца. Будто речь шла не о том, что её сейчас оставят подыхать в темноте, а о том, каким путём лучше и быстрее обойти глубокий овраг. Рассудительный, холодный тон. Тот самый, сухой и точный голос, каким она каждый день мерила шаги во мраке, вычисляя безопасную тропу среди спящих тварей и капканов. Тот самый голос, который заменил мне глаза и был моим единственным надёжным радаром в этом проклятом мире, где никто никому не верил.

— У них вода и зерно, — сказала Сандра, педантично раскладывая факты, как тяжёлые свинцовые монеты на деревянном столе. — У тебя две рваные руки и три глотка. Иди и Ариану веди. Я тут пережду.

Она сделала короткую паузу. Глотнула сухого воздуха.

— Я привыкла одна, степь меня и не заметит.

От этих слов меня передёрнуло, как от хлёсткой пощёчины. Прямой, безжалостный удар под дых. Сухой и жестокий. Она ведь говорила это всерьёз. Без дешёвой театральщины, без тайной попытки вызвать во мне жалость или проверить мою лояльность. Она просто, как Эрик, посчитала баланс. Всю свою жизнь она была лишним ртом. Обузой. Бесполезной слепой девчонкой, которую в казённом приюте держали из брезгливой жалости, а в степи терпели только до первой серьёзной голодухи. И вот теперь, когда Эрик громко озвучил безжалостную математику выживания, она сама, добровольно, подсказывала мне, как правильно и безболезненно вычеркнуть её из уравнения. Чтобы я не пошёл ко дну вместе с ней, как привязанный к шее камень.

По её железной логике всё выходило исключительно складно. Идеально сходилось. Себя она давным-давно записала в глубокий, невозвратный минус. Ещё до того, как встретила меня у колодца, до этих бесконечных песков, до всей этой крови. И теперь просто подтверждала свой статус должника, не имеющего права на жизнь.

Кровь ударила мне в виски с такой яростной силой, что в глазах на секунду потемнело, смазав красные блики огня. Одуряющая, пульсирующая боль в разорванных мышцах предплечий внезапно испарилась, начисто смытая жгучей, кислотной злостью. Я злился не на Эрика — от него я другого и не ждал. Я злился на неё. За то, что она так легко, без единого возражения согласилась стать расходным материалом, куском мусора на обочине. За то, что она поверила в их поганую математику.

— Замолчи, — бросил я ей, не оборачиваясь. Голос лязгнул, как ржавый затвор винтовки.

Я знал: если сейчас обернусь, если хоть краем глаза посмотрю туда, в спасительную черноту, где она сидит, прижав колени к подбородку, я не выдержу. Я просто сломаюсь пополам. Поэтому я стоял прямо, чувствуя, как по спине течёт холодный пот, и таращился прямо на Эрика. В голос, громко и чётко, я бросил ему в лицо:

— Нет.

Брови Эрика едва заметно дрогнули. Крошечное микродвижение, которое выдало его искреннее удивление. Он ведь был уверен, что сделка уже у него в кармане. Вся логика, вся выгода была на его стороне, а я был не похож на идейного самоубийцу.

— Подумай. Я не тороплю, — он чуть смягчил тон, добавив в него профессиональной снисходительности переговорщика. — У меня вода и зерно, у тебя…

— Нет, — повторил я. Твёрже. Громче, чтобы отдалось от каменных стен. Отрезая ему путь к дальнейшему перечислению моих бесчисленных бед. — Тут думать не над чем.

Я сказал это вслух и сам вдруг до странности удивился, до чего легко и естественно выкатились эти слова изо рта. Как долгий выдох после изматывающего бега. Как щелчок сустава, наконец-то вставшего на своё место. Всю эту долгую, проклятую дорогу от самого начала я только и делал, что торговался. С самим собой, заставляя измождённое тело сделать ещё один, последний шаг, когда мышцы уже сводило каменной судорогой. С сыпучим песком, выпрашивая у него хоть дюйм твёрдой опоры для ноги. С ночными тварями, разменивая капли собственной крови на секунды отсрочки. За каждый глоток грязной воды, за каждую ночь у крошечного костра я платил непомерную цену. Всё в этом выжженном мире имело свою цену, и я привык её взвешивать на внутренних весах.

А тут… тут торговать внезапно стало нечем. Весы просто со звоном сломались. Я не мог положить Сандру на чашу и посмотреть, перевесит ли её жизнь мешок с сухим зерном и глоток воды из лужи. Её нельзя было вычеркнуть из описи имущества по одной простой причине — она не была имуществом. Она не была товаром, на который можно повесить бирку с ценой, не была пустой строкой в бухгалтерской книге выживания.

Она была своя.

А своих не делят на долю. Своих не сбрасывают с телеги в грязь, чтобы загнанным лошадям было легче бежать. Это нерациональное правило не было записано ни в одном караванном уставе, оно никак не помогало выжить, скорее наоборот — оно было тяжёлым якорем, неумолимо тянущим на дно. Но без этого правила я перестал бы быть собой. Я превратился бы в Эрика. А становиться Эриком я не хотел даже под страхом смерти.

Эрик замолчал, медленно переваривая мой отказ. Он смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом, словно я внезапно заговорил с ним на мёртвом языке, которого он не знал. Видно было, что отказывали ему в этой степи крайне редко, а добровольно выбирали смерть вместо сытости — и того реже. Ему нужно было время, чтобы переварить эту аномалию.

— Зря.

Он качнул тяжёлой головой, и в этом жесте не было ни капли наигранной злости. Была только глубокая, искренняя досада взрослого человека на глупого ребёнка. Будто я только что на его глазах разбил ценную бутылку с чистой водой или сломал хороший рабочий инструмент по собственной дурости.

— Ты не понял, от чего отворачиваешься, — сказал он тихо, но так веско, чтобы каждое слово впечаталось мне прямо в мозг. — Гляди.

Он не стал делать резких движений руками. Просто коротко, едва заметно кивнул влево.

Пит. Огромный, сутулый Пит с мельницы, чьи широкие плечи едва пролезали в дверной проём, а руки напоминали древесные стволы. Повинуясь кивку вожака, он грузно шагнул вперёд, оказавшись у самой границы, где спасительный красный свет встречался с абсолютной темнотой. Его широкая, покрытая мозолями ладонь привычным движением нырнула в кожаный мешочек, висевший на поясе, зачерпнула содержимое и с размаху сыпанула это прямо на стёртый камень перед порогом. В самый центр красного круга.

Горсть зерна.

Мелкие, сухие, невероятно твёрдые катышки брызнули во все стороны. Жёлтые зёрнышки с тёмными подпалинами. Жареные. Они с тихим, сухим, шуршащим стуком раскатились по неровному каменному полу, застревая в глубоких трещинах, подпрыгивая и останавливаясь прямо у заляпанных грязью носков моих сапог. Этот негромкий звук в мёртвой тишине комнаты показался мне оглушительным, как камнепад в горах.

— Шестьдесят зёрен, — Эрик сказал это мягко, почти нежно. Счетовод вернулся на своё рабочее место. — Задаток. Так, чисто попробовать на зуб. У нас этого добра полные мешки.

Запах ударил по ноздрям через секунду после того, как смолк стук катящегося зерна. Запах настоящего, жареного на огне зерна. Не вековой гнили, не палёной звериной плоти, не пыли, а еды. Хлеба. Жизни.

Мой давно пустой живот скрутило судорогой такой невероятной, дикой силы, что я едва не согнулся пополам, выронив копьё. Внутренности мгновенно превратились в тугой, пульсирующий ком обжигающей боли. Во рту, который секунду назад был суше песчаной дюны, внезапно скопилась вязкая, горячая слюна, и я сглотнул её всухую, с громким, жалким, почти звериным звуком. Мясо у нас кончилось два долгих, изматывающих привала назад. Последние сутки мы на ходу жевали сушёных слепней — отвратительную горькую дрянь, похожую на хрустящий картон с привкусом золы. На них далеко не уедешь, они лишь обманывают желудок, заставляя его работать вхолостую, но не дают телу ни капли настоящей энергии.

Я сглотнул ещё раз, физически борясь с накатывающим животным желанием упасть на колени и начать жадно, ломая ногти в кровь, слизывать это жёлтое зерно с пыльного камня. Эрик внимательно глядел на меня. Он знал, он точно, в мельчайших деталях знал, что именно сейчас происходит с моим измождённым телом, как оно предаёт меня ради горсти еды.

— Гимназист наш, Коул, — неспешно, растягивая слова, продолжал Эрик, наслаждаясь произведённым эффектом. Его голос был гладким и разумным. — Вычитал старые письмена на стенах в домах мёртвых. Там, где у них тут держали хлеб для покойников, чтобы в загробном мире не голодали. Мы вскрыли пару глубоких закромов в нижних ярусах. Зерно сухое. Лежит там, в темноте, три сотни лет, и ни черта ему не сделалось. Жарим на костре и едим. Отличная штука.

Он выдержал паузу, давая запаху поработать за него, проникая в каждую пору моего тела.

— Вода, — он бросил это драгоценное слово, как тяжёлый слиток золота на стол. — Яма в дне хода отсюда, совсем недалеко. Мелкая, да, грязноватая, но своя. Сочится постоянно. Стережём в две смены, с копьями, чужих не пускаем на пушечный выстрел.

Эрик подался немного вперёд, опираясь рукой на косяк, словно пытаясь заглянуть мне в самую душу.

— Пятнадцать человек, Марк. Было девятнадцать. Четверых степь взяла, тут ничего не попишешь. Но пятнадцать живых идут к молниям, сытые и пьющие. И дойдут. А ты сидишь тут, в каменном гробу. О трёх глотках тёплой, вонючей слюны во фляге. С двумя девками, одна из которых слепая и бесполезная, а вторая пустая. И обе руки у тебя порваны тварями так, что ты древко еле держишь, пальцы дрожат. Я ведь не слепой, Марк. Я всё прекрасно вижу.

Это был словесный нокаут. Он не врал ни единым словом. Он не стращал меня выдуманными чудовищами или байками. Он просто взял реальность — жестокую, невыносимую, холодную реальность — и разложил её передо мной на каменном полу вместе с этими жареными зёрнами. Правда была целиком на его стороне. И эта правда была до одури сытная.

И в этой отвратительной, идеальной правде Эрика, в блеске брошенного зерна, я вдруг отчётливо увидел самого себя.

Не того вымотанного в край идиота с порванными связками, который стоял сейчас перед ним, готовый умереть из принципа. Нет. Я увидел прежнего Марка. Того злого, загнанного в угол одинокого волчонка, что вышел в чёрные пески совершенно один. Того, кто в первые ночи жил строго по жёсткой приютской науке, вбитой в спину сапогами старшаков. Не верь никому, потому что ударят в спину. Не делись пайком, потому что сдохнешь от голода сам. Не беги на чужой крик в темноте, потому что это стопроцентная засада, и следующим кричать будешь уже ты. Я ведь тогда думал точно теми же самыми словами, что и Эрик сейчас. Мой внутренний голос был точной калькой с его караванного свода. Кто не тянет ношу — тот обуза. Балласт, который тянет на дно. Если слепая девчонка плетётся следом за тобой по пеплу, спотыкаясь на каждом шагу, — это лишний рот. Сбрось её. Оставь сидеть на камне. Не оглядывайся. Сэкономь воду на обратный путь. Я помнил, как хладнокровно подбирал жестяные номерки с шей мёртвых детей, чужих мне детей, не чувствуя ничего, кроме холодного удовлетворения от пополнения запасов.

Я вспомнил тот венец сухого колодца.

Песок хрустел на зубах. Небо, выцветшее до состояния грязного холста, давило раскалённым прессом. Солнце жгло так, что плавился камень, а сухой воздух обжигал лёгкие. Я был измотан до предела. И Сандра, грязная, перепуганная до смерти, вся в синяках, чудом вылезла на край кладки. Слепая девчонка выбралась прямо на гнездо песчаных скорпионов, на верную, мучительную смерть от десятка ядовитых жал. И она повернула ко мне грязное лицо и ровным голосом попросилась ко мне в напарницы. А у меня самого воды оставалось на самом донышке — ровно на то, чтобы дотянуть до следующей тени, не сойдя с ума. Всякий разумный человек на моём месте, всякий Эрик, прогнал бы её одним небрежным щелчком пальцев. Или просто спихнул бы обратно в яму.

И я ведь почти прогнал. Я уже набрал в грудь раскалённого воздуха, чтобы послать её подальше.

А потом я просто взял и отдал ей эти последние глотки. Я помню, как дрогнула моя рука, когда я протянул ей эту чёртову помятую армейскую флягу. Четыре больших глотка мутной воды, от которых зависела моя собственная гребаная жизнь. Я оставил ей флягу. И тем самым, этой несусветной дуростью, я купил себе будущее. Я купил себе уши, которые слышали шорох тварей за милю до того, как они почуют нас. Я купил себе поводыря, который выводил меня за руку из абсолютного мрака, когда зрячие глаза были бесполезны. И, самое главное, я купил себе единственного на всём этом мёртвом свете человека, которому моя жизнь не была безразлична. Человека, который сейчас сидел в темноте и предлагал себя в жертву ради меня. Это была самая идиотская, самая невыгодная сделка из всех возможных. И самая удачная, какую я вообще когда-либо проворачивал.

Эрик — это был я. Я, доведённый до абсолюта. Он довёл мою детскую приютскую науку до совершенного логического конца, отлил её в бронзе свода. И этот свод работал безотказно, как часы: пятнадцать живых рыл, зерно в мешках, вода в яме. Всё совершенно верно. Всё идеально сходится по балансу в конце месяца.

И только одно, крошечное, но фатальное обстоятельство никак не помещалось в его безупречной правде. То самое обстоятельство, ради которого я, дурак, до сих пор вдыхал этот пыльный воздух. То, что иной раз выгоднее всего — сделать самое невыгодное. Наплевать на математику. Взять на спину неподъёмную обузу. Свернуть с безопасной тропы на крик о помощи в непроглядной тьме. Отдать последние четыре глотка воды слепой девчонке, у которой за душой нет ничего, кроме острого слуха. И однажды, благодаря именно этому слуху, остаться в живых, когда все зрячие и сытые будут лежать в песке.

Я с трудом оторвал взгляд от рассыпанного по камню зерна и посмотрел прямо в немигающие глаза Эрика. Наваждение спало. Голод никуда не делся, он всё так же болезненно грыз кишки, но соблазн исчез, растворился без следа.

— Красивый у тебя свод, — сказал я. Голос звучал хрипло, но уже не дрожал. Я чувствовал, как странная, тяжёлая уверенность наполняет мышцы, вытесняя липкий страх. — Сытный. Я по нему пожил. Знаю, как он работает. Не понравилось.

Эрик хищно прищурился. Его мощные челюстные мышцы вздулись под кожей.

— Гордость, — выплюнул он это слово так, словно оно было ругательством, плевком в лицо. — Гордость в этих песках не пьют и не едят. От неё только дохнут.

— Это не гордость.

Я поудобнее перехватил копьё, чувствуя, как липкая кровь окончательно склеивает пальцы с деревом. Объяснять такие вещи трудно. Объяснять их Эрику — всё равно что пытаться научить камень плавать или просить огонь не жечь.

— Это просто другая арифметика. Твоей не чета. У тебя слепая девка — это чистый минус. Статья расходов. А она нас обоих, — я резко, не отрывая взгляда от противника, мотнул головой назад, в сторону невидимых во мраке Сандры и Арианы, — провела через всю эту чёртову степь за руку. Дважды вывела живыми прямо оттуда, где по твоему вылизанному уставу нам всем полагалось лечь и кормить червей. Вот и стой тут, и считай заново, кто кому в этой комнате настоящая обуза.

Эрик глядел на меня через невидимую границу порога. Красный свет охранного камня ложился на его лицо, и я видел, как быстро меняется его выражение. Сначала ушло непонимание, затем бесследно испарилась отеческая, покровительственная снисходительность. И на их место пришла скука. Густая, серая, непробиваемая скука человека, который тратит время зря. Я ему смертельно надоел. Я был для него просто упрямым кретином, который по собственной, необъяснимой доброй воле отвернулся от выгодного контракта. Спорить со мной дальше стало незачем. Логические аргументы кончились, а тратить драгоценные калории на убеждение идиота он не собирался.

И тогда он просто перестал предлагать.

— Ладно, — сказал Эрик. Одно короткое слово, но устав в его голосе исчез, начисто сметённый чем-то гораздо более древним, простым и тяжёлым. Как удар кувалды по черепу. Сделка была официально отменена. Начался грабёж. — По-хорошему не вышло. Жаль. Мне казалось, ты умнее. Тогда будет так.

Он слегка сместил центр тяжести, расставив ноги шире. Его правая рука, до этого свободно висевшая вдоль тела, небрежно, но очень точно скользнула к широкому поясу, туда, где висел тяжёлый, зазубренный тесак.

— Свет мне нужен.

Он сказал это так же обыденно, как раньше предлагал долю. При этом он даже не удостоил меня взглядом. Он глядел сквозь меня. Коротко, оценивающе глянул поверх моего плеча, вглубь комнаты, точно туда, где стояла Ариана.

— Вам на койках что обещали? Дойдёшь до столба света — проснёшься. Мне обещали то же самое, только в классном вагоне и повежливее. Столба тут нет. Ни столба, ни солнца, ни утра. Одна долгая ночь да молнии на самом краю — вот и весь наш столб, другого выхода нам не выдали. А через такую ночь караван ходит только со своим огнём. Этому в доме учат раньше грамоты.

— Светоносец у молний — это жизнь всему каравану. Вы без неё сгниёте, а мы с ней — пройдём. Одна Сольвей стоит десяти таких упёртых баранов, как ты. Я её здесь с пустыми руками не оставлю. Воду заодно возьму, раз уж она у вас тут болтается. Добром не дали — возьмём так. Через вас.

За моей спиной раздался шелест тяжёлой ткани. Ариана не стала прятаться в темноте. Она сделала полшага вперёд, выйдя из самого густого мрака в кровавую полутень. Я не оборачивался, но спиной чувствовал, как натянулась её струна.

— Светоносец у молний — это жизнь, — повторила Ариана негромко. Голос у неё был хриплый, простуженный степными сквозняками, но в нём вдруг прорезался тот самый стальной, надменный тон прирождённой аристократки, та самая выученная вежливость старого дома, покрытая трещинами смертельной усталости и злости. — А у тебя, Норд, своего нет. Выжгли или потерял по дороге? Вот ты и пришёл в темноте за чужим. Купил с потрохами псарню моего деда, а теперь хочешь заодно забрать и внучку. Загнать в одну ватагу со своими гончими.

Эрик ничем не показал, что уязвлён. Он проглотил эту изящную шпильку, даже не поморщившись. Аристократический гонор в песках стоил ещё меньше, чем моя приютская гордость.

— Я для тебя не подниму ни единой искры, — добавила Ариана, и теперь её голос окончательно затвердел, превратившись в монолит. — Можешь тащить меня волоком. Можешь бить. Огонь палкой из меня не выколотишь.

Она не блефовала. Она была выжата досуха, пуста, но чистой, концентрированной злости в ней хватило бы на то, чтобы перегрызть ему горло в темноте или просто сдохнуть под ударами, но не дать ему ни крупицы света.

— А мне и колотить незачем.

Эрик смотрел на неё ровно, спокойно, с сугубо деловым интересом. Как опытный коннозаводчик оценивает строптивую, но крайне ценную лошадь.

— У молний ты сама зажжёшься. Как миленькая. Инстинкт сработает быстрее твоей спеси. Там без света — верная, долгая смерть, а помирать ты не захочешь, кровь не та, жить любите. Мне надо от тебя только одно — довести тебя туда живой и на ногах. Дальше ты сама себе светоч, никуда не денешься. Вспыхнешь, чтобы спасти свою шкуру, а мы пойдём следом.

От этих спокойных слов повеяло настоящим, могильным холодом. Он знал. Он досконально знал про светоносцев, про их плоть, про их нужду и слабости гораздо больше, чем ей хотелось бы. Это была отцовская школа, та самая дедовская псарня, где поколениями ломали волю зверей, только теперь он профессионально применял эту науку к людям. Рассчитано, выверено, гарантировано.

— В долю, — Эрик педантично поправил её брошенное слово про гончих, возвращаясь к своему словарю. Голос его был лишён эмоций. — Всё по уставу. Тебе ещё понравится жить сытой.

И с этими словами он плавно, не суетясь, отступил от порога на один большой шаг назад, уходя в густую тень и освобождая место для тех, кто делает грязную работу своими руками.

— Пит.

Огромный Пит с мельницы с шумом выдохнул через разбитый нос. Он переложил свой длинный, окованный ржавым железом шест из правой руки в левую, сжимая древко так, что на огромных кулаках побелели костяшки. Глядел он в сторону. Не на меня. И не на Эрика. Он упёрся взглядом в стёртый каменный порог. На ту самую невидимую черту, за которую не могли переступить твари, но через которую легко перешагивают люди, чтобы проломить голову другим людям.

Лицо у гиганта было виноватое, измученное и решённое разом. В нём отчаянно боролись стыд и животный страх остаться без воды и доли в случае неповиновения. Он не хотел меня бить. Но слово «нет» в ватаге Эрика не принимали к оплате, штраф за неподчинение здесь выдавали быстро и насмерть, и Пит знал эту арифметику куда лучше моего.

Я стоял у узкого входа, сжимая копьё в одной здоровой правой руке, и лихорадочно прикидывал варианты. В голове метались обрывки планов, один безнадёжнее другого. Поднять свет? Исключено. Ариана выжжена в ноль, резерв пуст. Ей сейчас даже на искру энергии не наскрести, не то что на вспышку. Ударить тьмой? Нельзя. Ткань тени, которую я мог сплести, была жалкой, её хватит максимум на десять шагов, и она мгновенно ослепит меня самого вперёд врага. Камень-оберег, что держал гончих? Для людей это просто светящийся булыжник. Они переступят через него, не заметив. Пути к отступлению? За спиной только лаз, узкая нора в один конец. От четверых здоровых мужиков с шестами не убежать с порванными руками и двумя девками на шее. Загонят в тупик и перебьют, как крыс.

Выходило так, что отбиваться нам нечем. Кроме голого упрямства. А упрямством окованный железом шест не остановишь.

Пит перенёс вес тела на переднюю ногу, готовясь к рывку.

— Пит, — сказал я. Мой голос прозвучал тихо, почти по-домашнему, прорезая наэлектризованное напряжение. — Не делай этого.

Он замер. Тяжёлый шест в его руках дрогнул.

— Я ж тебя помню, Пит, — сказал я, цепляясь за последнюю нить. За прошлое. — Ты в вагоне со мной салом делился. Тогда, на узловой.

Это была чистая правда. В том ледяном, насквозь промёрзшем вагоне этот гигант отломил от своего скудного пайка кусок солёного жира и сунул мне в руку. Жест невыгодный, глупый, но живой.

Широкое обтянутое кожей лицо Пита дёрнулось. Взгляд его скользнул по моему израненному плечу и снова тяжело упёрся в пол. На секунду мне показалось, что вызубренный устав дал трещину.

— Тогда делился, — сказал Пит. Голос у него был глухой, надтреснутый. — Тогда у меня было.

Он резко выдохнул и шагнул на камень, к порогу, высоко занося тяжёлый шест для удара.

Просыпаться с полным ртом песка — так себе начало карьеры сновидца. А вот подыхать за чужой, не тобой заработанный ужин в вонючем каменном мешке — это уже закономерный и вполне ожидаемый её венец.

Шест пошёл вниз.

Не просто пошёл — обрушился, рухнул, как подрубленная под самый корень тяжёлая мачта степного баркаса, с тугим, сырым свистом вспарывая спёртый воздух нашего укрытия. Этот воздух насквозь пропах вековой каменной пылью, застарелым человеческим потом, сладковатым запахом гниющей крови и нашим собственным, невысказанным вслух страхом. Окованный потемневшим, щербатым железом конец длинной палки летел мне ровно в грудь. Туда, где под задубевшей от соли и степной грязи курткой суматошно и пока ещё отчаянно билось моё уставшее сердце. Пит вложил в этот убийственный замах абсолютно всё, что сумел скопить за свою недолгую деревенскую жизнь: неповоротливые тягловые плечи, широкую натруженную спину, весь свой центнер плотного мужицкого веса и ту глухую, нерассуждающую, тяжёлую злость человека от сохи. Старшие из каравана доходчиво объяснили Питу простую истину: вот этот упрямый, переломанный городской хлыщ в дверях стоит между ним и его законным куском жареного мяса. И Пит просто решил убрать помеху.

Я отчётливо понял, что левой не отобью.

Понял это не одуревшей от трёх суток недосыпа головой. Само моё изодранное, доведённое до скотского состояния тело мгновенно просчитало все скудные шансы и выдало безнадёжный, сухой ответ за неуловимую долю секунды до того, как неповоротливый разум успел по-настоящему испугаться смерти. Левая рука висела на пропитанной кровью грязной перевязи, намертво примотанная к ноющим рёбрам. Тяжёлая, немая, налитая чугунным холодом и совершенно чужая. Точно кусок жилистого, сизого мяса, забытый нерадивым мясником на железном крюке в леднике. Мёртвый груз. Попробуй я сейчас дёрнуть ею вверх, навстречу летящему дубовому дереву, и мой раздробленный вчерашней стычкой плечевой сустав просто взорвался бы ослепительной, парализующей болью, а сама ладонь не поднялась бы даже на жалкий дюйм.

Я катастрофически, смертельно не успевал. Времени в этом проклятом мире оставалось ровно на один судорожный вдох сквозь стиснутые зубы и на одно, самое последнее в жизни движение.

Отличная выдалась смена в областях. Жалованье вторую неделю не платят, казённый паёк срезали до жалкой горсти сухой крупы, зато убивают совершенно бесплатно и с завидным усердием. Карьера сновидца во всём её неприглядном, кровавом великолепии.

Я качнулся. Рванул весь свой вес вправо, уходя с линии удара, отчаянно перенося тяжесть тела на больное колено, потому что здоровое по дурости было выставлено чересчур далеко вперёд в нелепой стойке. Больное колено предсказуемо и сочно хрустнуло под нагрузкой. Горячая, злая игла прострелила ногу от самого бедра до стоптанной пятки. Сустав предательски дрогнул, собираясь сложиться и бросить меня на каменный пол, но каким-то животным, скотским чудом всё же выдержал. В этот же неуловимый стык времени правая рука, действуя в обход застывшей башки, судорожно выкинула вперёд моё собственное копьё. Наискось. От бедра к левому плечу, двумя руками не перехватить, в жалкой попытке перекрыть траекторию летящей чужой смерти.

Железо встретило железо.

Лязг ударил по перепонкам так, словно пьяный деревенский кузнец с полного размаху всадил тяжёлым кувалдой по пустой, треснувшей наковальне прямо у меня внутри черепа. Искры в сумраке склепа не брызнули, но по выскобленному древку моего короткого копья сверху вниз ударила такая бешеная, вибрирующая судорога, что челюсти непроизвольно лязгнули, сомкнувшись, и я до крови прикусил язык. Во рту сразу густо и солоно запахло горячей медью. Тяжёлое, плотное дерево шеста, многократно усиленное безжалостной инерцией и всем навалившимся весом Пита, с презрительной лёгкостью смяло мою отчаянную, выставленную одной рукой защиту. Удар даже не подумал остановиться или замедлиться. Он лишь с тошным скрежетом скользнул по моему древку, нехотя меняя направление на пару жалких, ничего не решающих дюймов.

Древко с мясом вырвало из моей правой ладони. Крутнувшееся с чудовищной силой чужое дерево содрало загрубевшую кожу с моих пальцев и подушечки ладони единым, горящим лоскутом. Я даже не успел толком почувствовать, как липкая влага залила деревянную рукоять, потому что в следующую дробную долю секунды окованный конец чужого шеста, чудом миновав мою незащищённую грудь, с влажным, мерзким хрустом въехал мне в левое плечо.

Словно к ключице с размаху приложили раскалённую добела печную кочергу.

Плечо ожгло до самого локтя. Огонь безжалостно прошил забитые, уставшие мышцы, вгрызся в суставы, ударил в кость с такой силой, что лязгнули зубы. Меня резко крутнуло на месте от сминающей тяжести удара, оторвало от земли и швырнуло назад, вглубь нашей каменной норы. В глазах на миг потемнело от острой, режущей рези, серая мутная пелена сразу вытеснила и нависшего Пита, и неровный дверной проём, и спасительные шершавые камни древних стен. Я обречённо ждал, что сейчас мои лопатки с хрустом встретятся с каменной кладкой склепа. Что я безвольно сползу по ней бесформенным, скулящим кулём на пыльный гранитный пол, и Пит просто, без лишней суеты и эмоций, добьёт меня сверху. Заколотит, как глушат тяжёлой дубиной оглушённую рыбу в весеннем мелководье.

Но стена почему-то не пришла. Каким-то нелепым, издевательским чудом, судорожным упрямством вконец истёртых подошв, намертво вцепившихся в пыльный камень, я устоял. Отшатнулся на два шага назад, зашатался пьяной матросской походкой, отчаянно ловя ускользающее в темноту равновесие, но всё-таки остался на своих двоих.

Горло нещадно саднило от перехваченного дыхания и въевшейся пыли. Правая рука, онемевшая от страшного удара до самого плечевого сустава, судорожно сжималась и разжималась в пустоте, роняя частые тёмные капли на серую пыль пола.

Пит деловито, с крестьянской основательностью перехватил свой длинный шест обеими широкими ладонями.

Он не стал праздновать удачный выпад. Не стал орать хриплые победные кличи, сыпать проклятиями или брать снисходительную паузу на передышку, как это любят делать бойцы на городских аренах. В нём не было ни капли этого показного мусора. Он просто сделал тяжёлый, короткий шаг вперёд, всем своим немалым весом вдавливая меня ещё глубже в гранитный мешок. Лицо у него было виноватое и упёртое разом. Удивительное, страшное в своей дремучей простоте лицо. Так обычно выглядят по осени деревенские мужики, которые топят в ведре лишних слепых щенят: жалко, конечно, твари всё-таки живые, пищат, царапаются слепыми коготками, но надо, хозяин велел, зима близко, кормить лишние рты нечем, да и кто-то же должен навести во дворе порядок. Лицо человека, который уже перешагнул через свои жидкие сомнения, принял окончательное решение и теперь только доделывает свою грязную, кровавую работу.

Он занёс шест снова. Широко, с протяжным оттягом над головой, чтобы в этот раз бить уже наверняка. Наглухо. Ломая ключицу в крошево, разрывая сонную артерию или просто с влажным хрустом проламывая мой тонкий череп, как яичную скорлупу. Я отчётливо видел в сумраке проёма, как вздулись от натуги толстые жилы у него на потной, покрытой слоем степной грязи шее, как побелели крупные костяшки пальцев на отполированном чужими мозолями старом дереве.

Отбивать мне было совершенно нечем. Копьё валялось где-то в ногах у каменного порога. Правая рука едва слушалась, пульсируя тупой, рвущей болью от содранной кожи, левая просто перестала существовать для этого мира. Я чуть втянул голову в саднящие плечи, приготовившись принять этот последний, сокрушительный удар на лоб. Оставалось только по-дурацки надеяться, что кость моего черепа окажется хоть на дюйм крепче его дубового шеста, хотя верилось в это с превеликим трудом.

И зал стал белым.

Не серым, каким он бывал на раннем, промозглом степном рассвете. Не бледным, зарничным отблеском, что иногда робко просачивался в наш узкий проём снаружи, когда далеко над грядой играло больное изнаночное небо. И уж точно не жёлтым, дрожащим сиянием старого масляного фонаря, от которого по углам пляшут длинные тени.

Он стал белым насквозь. Абсолютным, выжигающим сетчатку мёртвым цветом, пробивающим до самого основания камня, до нутра костей в сжатых пальцах.

Свет ударил откуда-то из-за моей спины, как плотная физическая волна, как беззвучный взрыв на пороховом складе. Он плеснул густой, ослепительной краской в противоположную стену, безжалостно выхватив из привычного мрака каждую крошечную трещину, каждую пылинку, висящую в воздухе, ударил в низкий закопчённый потолок — и прямо в широкое, потное лицо склонившемуся для решающего удара Питу. Тот не успел даже зажмуриться.

Пит страшно, надсадно закричал. Этот рвущий уши звук больше всего походил на визг недорезанной свиньи, которой по пьяни неумело полоснули по горлу тупым ножом. Он сразу выронил свой смертоносный шест — тяжёлое дерево со стуком ударилось о камень пола и откатилось куда-то в сторону. Крепыш обеими широкими ладонями с силой захлопнул глаза, словно пытаясь вдавить выжженные глазные яблоки глубоко внутрь черепа. Он в дикой панике отшатнулся всем своим грузным телом, слепо перебирая непослушными ногами, ожидаемо оступился на неровном пороге, где кончался надёжный пол укрытия, и тяжело, с размаху сел задницей в холодный, сыпучий песок снаружи.

У меня самого в глазах сразу вспухло и поплыло. Сетчатку словно щедро плеснули щелочной кислотой. Я часто-часто моргал на расползающиеся перед взором огромные белые пятна, жадно глотая невольные злые слёзы, и не видел абсолютно ничего, кроме этих слепящих, пляшущих кругов. Весь проклятый мир разом превратился в пересвеченную, режущую пустоту. Но вбитые годами казёнки рефлексы сработали быстрее ослепшего, паникующего разума: я не стал тереть глаза. Я упал на здоровое колено, лихорадочно шаря правой, содранной рукой по каменному полу, наткнулся на гладкое древко своего копья, подхватил его и выставил перед собой наугад. В белую слепоту. На тот верный, ожидаемый случай, если следом за воющим Питом в наш проём прямо сейчас полезет второй ублюдок с дубиной, чтобы закончить начатое.

Второй не пошёл.

Зрение возвращалось мучительно долго, неровными, рваными кусками, медленно выплывающими из слепящего белого марева. Сначала из слепоты робко проступил тусклый красный уголёк в глиняном горшке за порогом — жалкая, пульсирующая точка тепла в холодном враждебном мраке. Затем вокруг этого горшка начали постепенно вырисовываться смазанные, переминающиеся тёмные фигуры людей Эрика, замерших в настороженной нерешительности. И только потом я смог сглотнуть колючий ком в пересохшем горле, обернуться и разглядеть то, что находилось у меня за спиной.

Потом — Ариана.

Она стояла у дальней стены нашего каменного мешка. Точно там, где всего какую-то минуту назад клубилась плотная, непроглядная черная пустота, надёжно скрывавшая её от чужих глаз. Сейчас она стояла, тяжело привалившись спиной к шершавой, ледяной кладке, и медленно, неумолимо оседала по этой стене вниз, словно из неё одним безжалостным рывком вынули стальной стержень, на котором всё держалось. Её лицо, обычно по-аристократически надменное, с точёными, острыми чертами старой крови Сольвеев, сейчас стало пугающе серым. Цвета застарелой, вымокшей под дождём золы. И сплошь мокрым от холодного, липкого пота, который крупными каплями катился по вискам, оставляя грязные дорожки. Тёмные пряди волос жалко прилипли к впалым щекам. Обе свои узкие ладони она держала прямо перед собой, на уровне груди, раскрыв их кверху, и смотрела на них так, будто видела впервые в жизни. Будто ещё не могла до конца, в полной мере поверить, что эти тонкие белые пальцы, никогда не знавшие тяжёлой работы, только что оказались на такое чудовищное усилие способны.

Пальцы у неё тряслись. Не мелкой, привычной дрожью обычной человеческой усталости после долгого перехода, а крупно, страшно, неконтролируемо, как у разбитой параличом, доживающей свой век старухи.

Я опирался на короткое копьё, тяжело заталкивая в лёгкие спёртый воздух, и молча смотрел на неё, чувствуя, как по взмокшей спине ползёт липкий холод, не имеющий абсолютно ничего общего с температурой в нашем укрытии.

Ещё вчера днём я сам, лично, с холодным прагматичным расчётом поставил на ней жирный, окончательный крест. Я был абсолютно уверен: света больше не будет. Ни луча. Ни проблеска. У Арианы пусто до самого гулкого донышка, всё вычерпано, выскребено до сухой, безжизненной породы. Я твёрдо знал, что после той долгой, кровавой ночи на гряде ей больше не выжать из себя ни единого, самого жалкого фитилька. Я привык считать её внутренние ресурсы, её «патроны», её драгоценные искры гораздо лучше и точнее, чем это делала она сама — так было банально безопаснее для выживания нас всех в этих мёртвых областях. И мой внутренний, безошибочный счётчик показывал тогда строгий, безнадёжный ноль. Её резервуар, её невидимый дар был высушен с того проклятого «утра», как она сожгла всё своё последнее, сбережённое пламя, выплеснув его на стену с облупившейся фреской, просто чтобы ослепить первую волну нападавших тварей.

С тех пор она была обычным, хрупким человеком, прячущимся в спасительной темноте. Обузой с громким дворянским именем.

А она наскребла.

Где-то там, в самых глубоких, недосягаемых даже для неё самой тайниках своей истерзанной души, в тёмных уголках, о которых, возможно, не подозревала сама, она нашла её. Одну. Последнюю. Ту самую искру, которая лежит на самом дне и которую достают только тогда, когда впереди уже ничего нет.

— Я думала, пусто, — сказала она тихо.

Голос её сухо шелестел, как старые бумажные кроны трутся о камни в кармане бедняка. Она говорила это ни ко мне, ни к прячущейся во мраке лаза Сандре, ни к кому-либо вообще. Просто монотонно озвучивала непреложный факт глухому пространству, пытаясь убедить саму себя в реальности произошедшего.

— Само вышло. На одну искру.

По ровной интонации, по этой звенящей, мёртвой пустоте в её внезапно севшем голосе я сразу и безошибочно понял: это действительно была последняя. Самая-самая последняя. Всё то незримое, не поддающееся никакому счёту напряжение, весь тот первобытный ужас, что накопился и выварился в ней за эти трое суток непрерывной, изматывающей кишки осады, она только что без остатка опрокинула в одну-единственную, короткую белую вспышку. Прямо в широкое, глупое лицо деревенского мальчишки с заброшенной мельницы, просто для того, чтобы этот тупой здоровяк не проломил мне грудную клетку своим окованным шестом.

Больше в ней не осталось ни искры. Ни капли. Светоносец, полностью и безвозвратно лишённый своего хвалёного света. Смертельно уставшая девочка с пустыми, крупно дрожащими ладонями. И она сейчас понимала это острее и яснее всех нас. Хуже всего в этом было то, что Пит, несмотря на её нечеловеческую жертву, остался жив. Да, ослеплённый, воющий дурным голосом, скулящий там, в чёрном песке, нелепо и жалко трущий сожжённые глаза грязными, мозолистыми кулаками, — но живой. Полноценно дышащий, крепкий кусок мяса. Ариана, со всей её пресловутой аристократической породой Сольвеев, даже сейчас, выжигая собственное нутро дотла ради моего спасения, не смогла никого убить. Свет ради ослепления, ради отпугивания, но не ради огня, сжигающего плоть.

За порогом, в неверном, красноватом свете тлеющих углей, задвигались. Засуетились тёмные тени. Пожилой, кряжистый мужик с дублёным, обветренным в тысячах переходов лицом, в котором легко читался кровавый опыт десятка таких вот грязных стоянок в областях, быстро и бесшумно шагнул из темноты. Он не стал орать проклятия или бессмысленно махать дубиной в нашу сторону. Молча, привычно, сноровисто он подхватил всё ещё подвывающего Пита под мышки, мощным рывком оттащил тяжёлое тело от невидимой черты входа, на безопасный песок, поближе к своим. Пит мотал огромной головой и протяжно, на одной ноте подвывал, как побитая собака. Я знал это состояние по себе, по той самой спасительной вспышке на бегу к гряде: белая слепота держит долго и цепко, глаза горят, словно в них щедро насыпали битого стекла. К утру его, конечно, отпустит, останутся только резь и непрерывные слёзы. Но одно было ясно абсолютно точно: бить он сегодня уже никого не будет. Боец из него кончился.

Эрик не двинулся с места.

Он всё так же невозмутимо стоял за тлеющими углями жаровни, чуть пригнув голову, и смотрел в дверной проём. Но смотрел он не на меня с моим жалким, выставленным вперёд окровавленным копьём. Он смотрел сквозь меня — на то место у дальней стены, где сейчас тяжело оседала на пол выгоревшая дотла Ариана. Смотрел долго, внимательно, без видимой злобы. Как опытный меняла на городском рынке смотрит на чужой кошель, прикидывая на глаз, сколько в нём ещё осталось монет и стоит ли затевать торг. Он видел эту ослепительную вспышку. Он прекрасно видел, какой страшной ценой она далась девчонке. И он считал в уме. Быстро и безошибочно.

— Вот, значит, чем вы их жгли, — сказал он наконец, нарушив тишину ночи. Голос у него был ровный, почти довольный, как у человека, который только что получил точный ответ на старую, давно мучившую его загадку. — Свет. А я-то думал, у Сольвеев он куда щедрее. Целый благородный дом светоносцев, триста лет чистой породы и сытой жизни во дворцах. А выходит — одна-единственная искра, и на дне пусто. — Он плавно выпрямился, заложив крепкие руки за спину. — Спасибо. Удружила. Теперь я точно знаю, чего у вас больше нет.

Ариана ничего ему не ответила. У неё просто не осталось сил даже на то, чтобы разлепить пересохшие губы и вытолкнуть из себя хоть звук.

Я ответил за неё — своим коротким копьём, которое с трудом перехватил онемевшей здоровой правой рукой и снова демонстративно выставил острием к порогу. Жест был абсолютно пустой, жалкий, и Эрик прекрасно это видел, а я видел, что он это видит. Никого я этой железкой напугать не мог. Но опускать бесполезное копьё я не стал.

— Брось, — сказал он мне как-то обыденно, даже с лёгкой усталостью взрослого человека, разговаривающего с несмышлёным юнцом. — Ты упрямый, я понял. Уважаю. Только вот одним упрямством в этой мёртвой степи сыт не будешь. — Он по-хозяйски, не торопясь оглядел нашу тесную каменную коробку: меня, шатающегося на ногах с двумя рваными руками; Ариану, бессильно лежащую на грязном полу; глухую черноту узкого лаза, откуда не доносилось ни единого звука — Сандра умела, когда нужно, превращаться в камень и сливаться со стенами. — Слушай новый расклад, Марк-приметливый. Штурмовать вас я больше не буду. Незачем рисковать людьми ради пустяка. У вас тут отличный гранитный гроб, всего один выход, и тот мы сейчас надёжно заткнём собой. У вас во фляге ровно три глотка затхлой воды — я считал: копать тебе тут негде, кругом голый камень, а ложбины со слепнями остались за два перехода отсюда, — и жалкая горсть сушёных слепней на троих. А у меня там, в яме на дне хода, чистая вода, и здесь, у огня — мешки с жареным зерном.

Он говорил это всё абсолютно по-деловому, без малейшей угрозы в голосе, без надрыва, и от этой спокойной, сытой уверенности делалось в тысячу раз хуже, чем от любых криков и проклятий.

— Я никуда не тороплюсь, Марк. До молний мне со своим караваном идти ещё очень долго, лишний привал погоды совершенно не сделает. Я посижу. Вы посидите. Сколько вы протянете на трёх глотках без пополнения? Сутки? Полтора дня? К послезавтрашнему изнаночному «утру» вы выползете оттуда сами, на четвереньках. И за один глоток тёплой воды отдадите мне всё: и свой хвалёный свет, и всё то, что ты там у себя ещё припрятал в рукаве и не показал. А слепую свою оставите здесь — я на этом слова назад не беру.

Он спокойно, не делая резких движений, подобрал железную заслонку, наполовину прикрыл тлеющие угли жаровни, и красный спасительный свет в комнате заметно померк, уступая место густым теням. Но голос его остался звучать в навалившейся темноте, ровный и непоколебимый:

— До вашей пайки, Марк. Я подожду.

Тяжёлые, подбитые железом шаги наёмников медленно отошли от каменного входа — но не все. Двое остались. Я отчётливо слышал в повисшей тишине, как они лениво переминаются с ноги на ногу прямо у невидимой черты входа, как тихо поскрипывают их кожаные портупеи и ремни длинных шестов. Остальные отступили к своему приглушённому огню, шагов на тридцать назад, туда, где можно было спокойно говорить вполголоса и не приходилось вслушиваться в каждый шорох из нашего склепа.

В густой, давящей на уши темноте Ариана нащупала моё свободное предплечье и крепко сжала его — коротко, судорожно, просто чтобы я знал, что она всё ещё здесь, что она не сдалась окончательно, не превратилась в безвольную куклу. Пальцы у неё были ледяные, как у вытащенного из зимней реки покойника.

— Он дожидается именно меня, а не воду, — сказала она беззвучным шёпотом, едва шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. — Ему смертельно нужен свет у молний. Без светоносца там делать нечего. Воду он, конечно, возьмёт заодно, но ждёт он именно меня. Я чересчур хорошо знаю эту породу людей. Дед мой был точно таким же расчётливым ублюдком. Они умеют сидеть и ждать дольше, чем ты вообще живёшь на белом свете.

— Пускай ждёт, — упрямо ответил я.

— На трёх жалких глотках долго не прождёшь, — подала свой голос из спасительной черноты лаза Сандра. Без капли страха или паники, ровно, словно зачитывала утренний прогноз погоды на городской площади: — Полтора дня, он всё верно подсчитал. Два, если вообще не шевелиться и дышать через раз. А там исход всё равно один.

Они обе были абсолютно правы. И обе они в один голос говорили мне то единственное, что я и так кристально ясно знал сам с того момента, как Эрик открыл рот: отсюда надо уходить. И уходить нужно быстро, этой же ночью, пока мы ещё можем переставлять ноги и пока жажда не выпила из мышц последние остатки сил.

Я медленно, стараясь не застонать в голос, опустился на корточки у шершавой стены, потому что стоять с копьём больше не было никакого смысла, и впервые с тех пор, как шест Пита пошёл мне в грудь, дал себе возможность просто отдышаться. Каждое сломанное ребро отзывалось на глубокий вдох острой, режущей болью. Правое плечо, по которому вскользь прошёлся тяжёлый шест, наливалось свинцовой тяжестью, пульсировало в такт биению сердца и грозило вовсе отказать.

Где-то там, прямо у каменного входа, всё ещё лежали рассыпанные веером те самые шестьдесят жареных зёрен, что Эрик демонстративно высыпал нам давеча для приманки. Двое его сторожей устроились как раз на них — я знал, что Сандра их отчётливо слышит, — прямо на нашей несъеденной, такой невероятно желанной пайке. Желудок свело очередной мучительной судорогой так сильно, что я снова сглотнул всухую, до рези в горле. Голодным я ложился спать далеко не в первый раз в своей жизни, в приюте такие дни назывались просто «вторником» и никого не удивляли. А вот чтобы настоящая, пахнущая жизнью и костром еда лежала всего в десяти шагах, прямо под чужим грязным сапогом, и её нельзя было взять — такое дерьмо со мной было внове, и оно бесило страшнее любой раны.

Эрик не врал ни единым словом. И вот это было хуже всего остального. Он не пытался нас дешёво запугать и не набивал себе цену — он просто хладнокровно прочитал нас всех, как Коул в городе читает старинные надписи по стенам мёртвых храмов, и сухо назвал вслух окончательный итог. Ровно три глотка затхлой воды. Две рваные, бесполезные в бою руки. Свет, вычерпанный в абсолютный ноль, и теперь он точно знал об этом. Слепая девчонка, которую он принципиально не возьмёт в караван как лишний рот. И гранитный мешок, из которого всего один выход, плотно перекрытый сытыми, крепкими мужиками.

Один выход.

Я медленно поднял отяжелевшую голову к густой темноте под каменным сводом и внезапно вспомнил прежнего жильца.

Тот неизвестный безумец, кто когда-то упорно резал эти глубокие зарубки на холодной стене, тоже сидел в этом самом доме. В самом надёжном и защищённом месте на всей длинной гряде, куда отродясь не суются дикие степные твари, за древним порогом, который намертво держит чудовищ. Тот парень сидел тут и тупо резал ножом по тридцать ровных чёрточек в каждую строку, год за долгим годом, сидя лицом к единственному выходу, и ждал. Чего именно он тут ждал — случайной дождевой воды, чудесного спасения извне, или просто собственного неминуемого конца — я не знал. Он дорезал до семьсот восемьдесят четвёртой зарубки и не дождался больше вообще ничего. Гранитный дом его не спас. Дом его просто пересидел, как каменная жаба пересиживает муху. Неприступной крепостью этот тесный склеп только притворялся, и тот жилец понял это чересчур поздно. Тогда, когда физических сил выходить у него уже не осталось, и оставалось только лечь и сдохнуть на пыльном полу.

Я осторожно провёл здоровой правой ладонью по неровной стене в темноте, безошибочно нащупал эти насечки — мелкие, частые, отполированные чужими сухими пальцами вверху и более глубокие, отчаянные, свежие книзу — и поспешно отнял руку, словно обжёгся. Под этими короткими чёрточками лежали заживо погребёнными чьи-то долгие годы безумия и голода.

Эрик только что без единого железного гвоздя заколотил нас в точно такой же каменный склеп. Древний камень исправно держал снаружи тварей, защищая нашу плоть. А Эрик просто сел на единственный порог и стал ждать, пока нас окончательно доконает наша собственная пустая фляга, — даже хищному зверю трудиться не надо. Просидим мы тут до послезавтра — и я тоже начну тупо резать на этой стене свою семьсот восемьдесят пятую зарубку куском кремня.

Сидеть здесь было смерти подобно.

Я с трудом, опираясь ноющей спиной о стену, встал на затекающие ноги и молча пошёл в самый дальний угол склепа, к узкому лазу.

Сандра уже терпеливо ждала меня там, напряжённо вжавшись в холодный камень у самого устья тёмной норы. Я безошибочно нашёл в кромешной темноте её худенькое плечо, она тут же нашла мою мозолистую ладонь, и мы беззвучно заговорили по-нашему — быстрыми щелчками по запястью, условным тайным стуком, тем самым шифром, что мы вдвоём выучили ещё в городе, когда приходилось прятаться от надзирателей. Чужие, опасные уши сейчас были чересчур близко, чтобы шептаться даже самым тихим голосом.

Стук: люди у входа. Сколько их.

Она ответила тонкими, лёгкими пальцами по моей кисти, отбивая ритм медленно и чётко, чтобы я не сбился со счёта: двое. Сидят у порога. Спят по очереди — один дышит ровно, глубоко, другой явно бодрствует и считает время до смены.

Стук: лаз. Близко кто-нибудь есть.

Пальцы по кисти уверенно выстучали ответ: нет. Все остальные сидят у порога и у своего костра вдалеке. Сюда, в глубь пещеры, они не смотрят — отсюда выхода никто из них не ждёт и не ищет.

Верно. Из глухого каменного мешка, у которого есть только один вход, всегда выходят через этот самый единственный вход. Так железно и логично думал взрослый, битый жизнью Эрик. И именно на этой прямолинейной логике я и решил сыграть.

Я напряжённо думал.

У меня в запасе была одна-единственная вещь, которую ни умный, расчётливый Эрик, ни его туповатые наёмники с шестами точно не ждали и предвидеть не могли. Со вчерашней жуткой ночи у меня в левой ладони жила сама тьма — она охотно приходила на мой зов, ластилась к пальцам, густо копилась в горсть, плотно держалась там, пока я удерживал её одним только усилием своей воли. Я мог бы попытаться накрыть себя этой густой чернотой с головой и тихо пройти мимо спящих двоих у входа, словно мимо пустого места, растворившись в тенях.

Я мысленно позвал её — тихо, одним коротким, жадным желанием, надёжно прикрывая левую руку собственным телом, чтобы этого случайно не заметили сидящие рядом девочки. Темнота сразу натекла в раскрытую горсть, тёплая, маслянистая, пугающе послушная, живая. Я секунду подержал её на ладони, мысленно прикинул её плотность и вес, ощутил её скрытую, голодную мощь, и тут же отпустил, брезгливо сбрасывая оцепенение. Не годилась.

Хватало этой дряни ровно на десять шагов — десять, ни одним больше, я чётко отмерил это позавчера, когда впервые пробовал свой проклятый дар на вкус. За порогом расстилался открытый, голый песок, а на нём сидели четверо крепких мужчин при огне, длинных шестах и арбалетах; десяти шагов моей чёрной завесы тут не хватило бы и наполовину, чтобы раствориться в степи и уйти за гряду. К тому же, она мгновенно и наглухо слепила вперёд врага меня самого: я ослеп бы первым же делом и неминуемо полез бы грудью прямо на чужое выставленное копьё, ничего не видя вокруг. А главное — её бы всё равно увидели, когда завеса спадёт. Увидел бы Эрик. За редкий дар света здесь щедро жалуют баронским титулом и землями; за дар тьмы — безжалостно, с удовольствием жгут на кострах. Без суда, повсеместно, в абсолютно любом из княжеств. Покажи я эту клубящуюся темноту Эрику — никакого спасительного прохода я от него не получу, будет только быстрый и выгодный донос дознавателям. Такой расчётливый человек эту тайну в землю вместе со мной закапывать не станет: он бережно положит её в свой бездонный карман и обязательно достанет тогда, когда ему это станет максимально выгодно.

Нет. Темноту я приберегу. Слишком щедрый подарок для Эрика — просто шагнуть за порог, как послушная скотина на убой, прямо под свет его костра и прицелы арбалетов. Выходить будем так, как выходят люди. Не как крысы, которых вытравливают едким дымом из норы, а как люди.

А люди отсюда уже выходили. Один раз. Поверху.

Я откинул голову назад, упираясь затылком в шершавую, ледяную стену склепа, и закрыл глаза, давая себе секунду передышки перед тем, как бросить кости. Воздух здесь, внизу, отдавал густым, железистым привкусом старой крови. Моей крови. И ещё он нестерпимо вонял той дрянью, что я убил позавчера. Запах был такой, будто в тесном мешке сгнила крупная собака, и этот смрад намертво въелся в кожу, в волосы, в сами лёгкие, оседая на зубах.

Я открыл глаза и поднял тяжёлую голову. Там, над низким лазом, в самом дальнем углу свода, темнело пятно. В абсолютном мраке склепа, где не было ни единого источника света, это пятно казалось ещё чернее. Оно было черней самого мёртвого камня, черней ночи, что стояла снаружи. Провал. Дыра в потолке.

Та самая проклятая дыра, через которую третьего дня десятая тварь обошла наш защищённый дом. Эрик тогда загнал нас под эту крышу, обложил со всех сторон, перекрыл выходы, а его ручные суки из областей сидели вокруг и ждали команды. В лоб у десятой не вышло. На пороге лежал старый, вытертый ветрами и чужими ногами камень-черта. Сторож-лев, высеченный прямо в полу древними строителями, имен которых никто уже не помнил. Зверь не ступает за камень-черту. Это был железный закон, который держал этот мир на плаву и давал нам право дышать. Камень держал порог намертво, отсекая клыкастых тварей от нашего мяса.

Но крышу он не держал. Власть черты кончалась ровно там, где безжалостное время, сырость и степные ветры сожрали старую кладку, где обвалился свод — у самого края этого чёрного провала. Десятая оказалась голоднее или хитрее остальных. Она залезла к нам именно через эту дыру, свалившись на голову, как мешок с костями и бритвами. Я до сих пор слышал в коротком сне тот мерзкий, царапающий шорох, с которым её изогнутые когти скребли по осыпающимся плитам, когда она протискивалась внутрь.

Тогда она вошла к нам. Теперь мы вылезем через неё наружу. Раз эта пробитая в своде брешь пропустила мышечную тварь размером с теленка, она пропустит и нас. Трех полумертвых сирот, которым больше некуда идти. Отличный план. Надёжный, как гнилая веревка на виселице.

Я подобрался к девочкам вплотную. В этой абсолютной каменной темноте зрение не стоило ни ломаного гроша, всё решал только напряжённый слух и осязание. Я нащупал плечо Арианы. Под пальцами оказалась тонкая, дрожащая кость, туго обтянутая грязной тканью куртки. Она вздрогнула мелкой, жёсткой дрожью, словно натянутая до предела гитарная струна, но не отстранилась. Я притянул её к себе, почти касаясь губами холодного уха. Заговорил не голосом — выдохом, артикулируя слова одними губами, чтобы звук умер прямо здесь, не пролетев и дюйма.

— Ты первой не пойдёшь, — еле слышно, на одном выдохе сказал я Сандре. — Ты не видишь, куда ставить ноги на осыпи. Я полезу, подам тебе сверху нашу путевую вязь и буду говорить, куда именно тянуть руку. Ариана полезет строго за тобой. Тихо. Как мыши. Если камень под ногой поедет или хрустнет — мгновенно замри и жди, пока не осядет.

— А ты чем полезешь? — выдохнула Сандра, и в её беззвучном шёпоте был резкий, злой укор человека, который привык считать чужие травмы. У неё был слишком тонкий слух: она прекрасно слышала, как я сейчас тяжело дышу и как скрипят мои зубы от боли. — У тебя же рук считай что нет. Одна висит, другая содрана.

— Полторы ещё есть, — сказал я упрямо, наглухо отрезая дальнейшие споры. — Хватит.

Не хватило.

Я полез первым, и сразу, с первого же шага понял, в какую непролазную задницу мы ввязались. Весь обвал под верхним провалом оказался просто рыхлой, нестабильной осыпью из мелкого, острого битого камня и огромных, неустойчивых кусков плит, что когда-то были надёжным сводом. Мои стёртые сапоги проваливались в этот каменный мусор по самую щиколотку, опоры не было никакой, мёртвый камень предательски ехал вниз при любом, даже самом осторожном движении. И каждый сорвавшийся из-под подошвы мелкий обломок катился вниз, в глубину норы, стуча так оглушительно, словно в пустую бочку били молотом на весь сонный дом.

Я лез мучительно медленно, выверяя каждый дюйм, пробуя непослушной ногой каждую подозрительную опору, прежде чем перенести на неё хотя бы часть своего веса. Отчаянно цеплялся содранной правой рукой за острые выступы и подсаживал себя разодранным коленом, стирая его в кровь о шершавый гранит. Левая рука, туго стянутая импровизированной перевязью, безвольно болталась сбоку, тянула меня вниз и взрывалась острой, тошной болью при малейшем рывке туловища. Густая, вековая пыль от потревоженных камней плотно садилась прямо в пересохшее горло, забивала ноздри, и я изо всех сил давил спазмы кашля, стискивая челюсти до противного скрипа эмали: там, у порога, всего в десяти шагах от нас, сидели и дышали двое наёмников. Одно-единственное неверное слово, один громкий кашель стоил бы нам сейчас всего.

— Тихо там, в гробу? — внезапно лениво окликнул из темноты голос сторожа. Он даже не встал со своего насиженного места, просто бросил вопрос в пустоту от скуки, желая почесать язык.

Я намертво замер на осыпающемся склоне, распластавшись и слившись с холодным камнем, и не ответил. Сандра внизу вообще перестала дышать, превратившись в изваяние. Ариана у самого устья лаза вжалась в неровную стену так, что казалась барельефом древней святой. Сторож подождал ответа, хмыкнул чему-то своему, перекинулся парой неразборчивых слов с напарником и снова притих.

Я полез дальше.

С нечеловеческим трудом дотянулся до края провала, из последних сил перевалил правую руку через неровный обломок — под пальцами оказался холодный, отполированный ветром гладкий камень наружной крыши, открытая ночная степь и абсолютная пустота во все стороны, — и с глухим рычанием подтянулся.

И тут правая рука отказала.

Моё предплечье, которое позавчера было разорвано когтями десятой твари почти до самой кости и сейчас было кое-как наспех стянуто грязным лоскутом Арианиного подола на лубке из кривого обломка копья, просто физически не выдержало моего полного веса. Деревянный лубок мерзко, сухо хрустнул. Тряпка под ним мгновенно набрякла чем-то влажным и обжигающе горячим. Рука слабо и безвольно сложилась, ободранные пальцы разжались, не удержав сцепления с камнем, и я с тихим хрипом почти ушёл обратно вниз, в чёрный провал.

Я удержался каким-то скотским чудом на одних только пальцах левой, наполовину работающей руки, на самой кромке камня, с силой вбив изодранные ногти в глубокую трещину. В глазах моментально побелело — и это было вовсе не от вспышки света Арианы, а от дикой, первобытной боли: она раскалённой волной поднялась откуда-то из глубины живота и мгновенно залила голову до самых краёв, напрочь выжигая все связные мысли.

Я бессильно висел над пропастью и не смел даже сделать короткий вдох. Я держался одной слабеющей кистью, в которой не осталось и половины прежней силы, над глубоким каменным лазом в полтора моих роста, и думал тупо, по-животному просто: сорвусь вниз — обязательно сломаю себе что-нибудь последнее, жизненно важное, позвоночник или шею, и тогда нас точно, без всяких вариантов пересидят.

Снизу Сандра каким-то немыслимым шестым чувством поняла, что происходит. Она вслепую поймала конец нашей путевой вязи, натянула её как гитарную струну и приняла на свои хрупкие девичьи плечи столько моего веса, сколько вообще могла выдержать. Физической силы в этой худой девчонке было немного, но даже этого отчаянного рывка мне еле-еле хватило, чтобы дотянуть второй ноющий локоть до спасительного края. Я по-пластунски, обдирая кожу на груди, выполз на плоскую крышу животом, без сил лёг разгорячённой щекой на ледяной камень и дал своей порванной руке хорошенько проораться прямо в грязную тряпку перевязи — абсолютно без голоса, одними только злыми слезами, текущими по пыльному лицу.

Отдышавшись и проглотив кровь из прокушенной губы, я намертво закрепил вязь за прочный, выступающий кусок свода и спустил её длинный конец обратно в дыру.

Сандру я тянул наверх исключительно на одних словах.

— Правее. Бери чуть выше. Там плоская плита, вставай прямо на неё. Держись крепче, ради бога, не торопись.

Она беспрекословно слушалась. Слепой девчонке лезть вверх по шаткой, осыпающейся куче щебня, не видя ни следующего камня, ни грозящей пустоты под собой — я бы на её месте уже давно намертво вжался в склон и закаменел от ужаса. Сандра же ставила ногу именно туда, куда я ей говорил, ровно, размеренно, без лишней суеты и паники. Она цеплялась за натянутую вязь обеими руками — у неё-то, к счастью, обе руки были абсолютно целы. Она вообще боялась всей этой ситуации гораздо меньше, чем следовало бы нормальному человеку; и это меня в ней одновременно пугало до мурашек и надёжно держало на плаву.

Шаг, ещё один осторожный шаг. Я почти выволок её на самый край провала.

И тут предательский камень всё-таки поехал у неё прямо под ногой. Здоровая, тяжёлая плита соскользнула с сыпучей осыпи и со страшным, гулким грохотом ухнула вниз, в глубину норы, раскатившись эхом на весь притихший дом.

У порога внизу мгновенно вскинулись.

— Эй! — Голос пожилого наёмника разорвал ночную тишину, резкий, хриплый, мгновенно проснувшийся от дремоты. — Эрик! Капитан! Они, суки, наверх лезут!

Дальше всё происходило слишком быстро, судорожными рывками и почти без памяти.

Я отчаянно выдернул лёгкую Сандру в провал за шиворот куртки и за натянутую вязь, сильно ободрав ей локти об острый край плиты; она, кажется, этого даже не заметила. Внизу, в темноте склепа, наёмники уже решительно шли прямо через порог — древний камень надёжно держал клыкастых тварей, но живым людям с оружием он был не помеха, — и кто-то уже сунулся в наш тёмный дом, тяжело топая коваными сапогами к обвалу, ориентируясь на мой сдавленный голос.

Ариана осталась там, внизу, совершенно одна.

— Лезь! — хрипло выдохнул я в зияющую дыру. — Бросай свою нору к чёрту, лезь, живо!

Она без раздумий бросила спасительный брус, отчаянно прыгнула на шаткую осыпь, чудом поймала болтающуюся вязь. Я изо всех сил тянул её здоровым левым плечом, больно упёршись разбитым коленом в каменный выступ. Моя правая рука висела вдоль тела уже совсем мёртвая, и всё равно я тащил её наверх, потому что спускать вязь второй раз времени у нас уже просто не было. Снизу, из кромешной темноты склепа, к осыпающейся куче камней метнулась быстрая тень с длинным шестом. Тень хищно цапнула Ариану за подол куртки, за тонкую щиколотку. Ариана взвизгнула и дико лягнула ногой наугад в темноту, с силой попала во что-то мягкое и живое; тень глухо охнула и с руганью сорвалась вниз. Последним, нечеловеческим усилием я выволок Ариану на каменный гребень, и мы все трое, задыхаясь, повалились на спасительный холодный камень крыши.

Над нами простиралось огромное, открытое небо цвета стылой золы, в котором не было ни единого звёздного огня. После трёх суток, проведённых скрючившись в тесной каменной коробке склепа, этот невероятный простор просто оглушал, давил своей непривычной свободой. Воздух вокруг нас не двигался — в мёртвых Песках он вообще никогда не двигался сам по себе, — и пронзительный холод открытого верха стоял вокруг нас плотный, осязаемый, без малейшего ветра. Сандра лежала, прижавшись щекой к шершавому камню, и напряжённо слушала — теперь во все стороны разом, словно отвыкшая от такой шири. Ариана жадно, судорожно хватала пересохшим ртом ледяной воздух. А внизу, в глубокой дыре прямо под нами, уже активно заворочалась и тяжело забухала сапогами чужая, злая сила; кто-то грязно и витиевато выматерился в тесноте каменного обвала.

Я коротким, точным пинком сбросил ненужную уже путевую вязь обратно в дыру.

Внизу глухо забухали по осыпающемуся камню, снова грязно обругались в тесном, узком горле обвала, где взрослому мужику с шестом было попросту не развернуться, — как раз там, где я позавчера с таким трудом убил десятую тварь. Достать нас теперь можно было исключительно через эту самую дыру, и только по одному человеку за раз, вылезая головой вперёд прямо на мой занесённый резец. Эрик, будучи опытным бойцом, понял этот невыгодный расклад очень быстро. Эрик вообще умел всё понимать феноменально быстро.

Он не полез сам. И своих людей туда тоже не пустил — просто крикнул снизу что-то короткое, отрывистое, и возня у обвала мгновенно стихла. Ему было гораздо дешевле не лезть вслепую в темноту за тремя загнанными в угол подростками, у одного из которых в руке нож. Ему было гораздо проще переставить фигуры на доске.

Высокая гряда надёжно заслонила его яркий костёр, и на крыше сделалось абсолютно темно и совершенно, звеняще тихо. Пронизывающий до костей холод открытого верха сразу же безжалостно взялся за мою мокрую от липкого пота спину.

Мы медленно, осторожно сползли по крутому обратному скату крыши на мягкий песок, на тёмную, невидимую сторону от лагеря Эрика, и молча пошли. Я крепко держал Сандру за худенькое плечо, Сандра, как всегда, безошибочно держала верное направление в пространстве, Ариана обеими руками держалась за мой поясной ремень сзади. Шли привычной цепочкой, ровно так, как мы ходили по степи все эти бесконечные, кошмарные ночи. Моё разбитое колено то и дело предательски подламывалось, правой руки я уже практически не чувствовал — её словно больше не было, а в боку при каждом неверном шаге проворачивало что-то нестерпимо горячее.

Я почему-то думал, что это именно я её сейчас веду. На самом же деле я опирался на неё в темноте гораздо больше, чем хотел бы самому себе в этом признаться: она чутко, подошвами ботинок чувствовала, где зыбучий песок плотней и надёжней, и вела нас удивительно ровно, а я только тупо, на автомате переставлял тяжёлые ноги. Кровь из моей разорванной руки капала на сухой песок тепло и слишком часто; я пытался считать эти падающие капли вместо шагов, чтобы не сойти с ума, но постоянно сбивался со счёта. Где-то на середине долгого склона моё измученное колено всё-таки окончательно сложилось, и я тяжело, мешком осел в мягкий песок. Сандра остановилась в тот же самый миг — она явно ждала этого и была готова.

— Тихо, — сказала она уверенно. — Просто посиди и мысленно отсчитай до десяти. Они остались далеко за грядой, они нас уже не слышат. Я всё слушаю.

Я послушно отсчитал про себя до десяти, сжал зубы и с трудом поднялся. Слушать степь за всех нас теперь было кому.

Но мы шли. Всё это время за нашей спиной оставался тот самый проклятый склеп, в котором нас так расчётливо собирались пересидеть, и я был этому факту рад какой-то совершенно дурной, злой радостью: не вышло, Эрик. Свою семьсот восемьдесят пятую зарубку режь теперь сам.

Сандра дышала тяжело и рвано. Ариана, повиснув на моём ремне, переставляла ватные ноги исключительно через силу. Я шумно выдохнул скопившийся в лёгких воздух. Впервые за эти кошмарные трое суток за нашей спиной не было ни рычащих тварей, ни вооружённых людей, ни давящих каменных стен — только бескрайняя, открытая ночь и наша долгая дорога к спасительной зарничной четверти, к молниям. Воды на лишний крюк у нас не было, и эта прямая дорога оставалась для нас единственно возможной. Я даже успел на короткий миг наивно подумать, что мы окончательно выбрались.

И именно тогда далеко за грядой коротко, хищно свистнули.

Резко, в два пальца, с характерным, закручивающимся переливом в конце. Тот самый, до боли знакомый свист выжлятника.

Бледная зарница беззвучно встала где-то на самом горизонте — ровная, долгая, обозначая изнаночные часы, — и на одно её долгое, призрачное мгновение мёртвая степь вокруг нас сделалась отчётливо видной до самой далёкой дали.

И дорога прямо перед нами оказалась занята.

Поперёк неё, выстроившись широкой, правильной дугой, на абсолютно ровных промежутках друг от друга сидели в песке жёлтые глаза. Я не успел их толком сосчитать — да мне это было и ни к чему: я и так прекрасно знал их число. Девять. Те самые девять проклятых тварей, что все эти долгие трое суток караулили нас под защитным камнем склепа, и которых хитрый Эрик третьего дня своим свистом увёл к сходу гряды на пустое, открытое место. Он, как умный вожак, не погнался за нами в глухую темноту, где прячется опасный зверь и где можно глупо потерять своих ценных людей. Он поступил гораздо проще и эффективнее. Он просто свистнул и послушно переставил их сюда, на нашу единственную дорога, ровно так, как игрок переставляет верную шашку на доске, перекрывая путь к отступлению.

Зарница медленно погасла, погрузив мир обратно в черноту. Но глаза остались — эта изогнутая, жуткая цепочка тусклых жёлтых точек поперёк всего, что у нас ещё было впереди. Они не шевелились. Они просто молча сидели и покорно ждали, пока мы сами подойдём к ним поближе.

— Сандра, — сказал я очень тихо, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Что ты слышишь.

Она медленно повернула голову к темнеющей дороге, к этим девяти парам глаз, и очень долго молчала, напряжённо вслушиваясь в ночную степь.

— Ничего, — наконец сказала она, и в её голосе скользнул леденящий душу холод. — Там абсолютно пусто. Как всегда.

Кровь из правой руки уже не капала. Она текла. Не лениво, не скупыми, случайными каплями, как какие-нибудь жалкие полчаса назад, когда я ещё наивно надеялся, что обойдётся малой кровью и мы проскочим. Нет, теперь она шла густо, тяжело и безостановочно. Тёмная, горячая влага пропитывала грубое сукно куртки, противно скользила по разодранному запястью, собиралась в липкие, быстро стынущие лужицы на ладони и срывалась с дрожащих пальцев на сухой чёрный песок пустоши. Я каждой нервной клеткой чувствовал её пульсирующее, уходящее тепло, её тошнотворную тяжесть и понимал одну простую, кристально ясную вещь: копьё этой рукой я больше не подниму. Даже если от этого прямо сейчас будет зависеть моя шкура.

Великолепно. Просто великолепно. Истечь кровью посреди проклятой степи — так себе финал длинного дня.

Лубок, который мы с девочками кое-как, впопыхах и с глухой руганью сладили на крыше каменного убежища, не выдержал. Он жалобно хрустнул и сорвался на первом же крутом спуске с каменной гряды, когда я неудачно дёрнул плечом, пытаясь удержать ускользающее равновесие. Грязная тряпка, оторванная от подола Арианы, размоталась, наспех стянутая рана от рваных когтей десятой твари раскрылась по новой, обнажив пульсирующее красное мясо, и теперь жила своей злой, дёргающей жизнью, совершенно отдельной от меня. Как будто к плечу прибили ржавыми гвоздями голодную крысу, и она с хрустом грызла кость при каждом моём неловком шаге. Я стиснул зубы так, что скрипнуло в ушах.

Левая рука, избитая, отсушенная чужими тяжёлыми ударами до самого плечевого сустава, бесполезно висела на перевязи, словно чужая. Колено, которое я так некстати и глупо подвернул, прыгая в кромешной степной темноте с одного острого, торчащего как зуб камня на другой, стреляло тупой, ноющей болью при малейшем переносе веса. Из всего богатого арсенала, которым в этом неласковом мире принято драться насмерть и отстаивать своё право на следующий судорожный вдох, у меня оставались только короткий железный резец, криво заткнутый за солдатский пояс, да дурное приютское упрямство. А упрямством, как доподлинно известно каждому, кто хоть раз в жизни выходил за безопасные городские ворота, девятерых не берут. Даже если очень вежливо попросить и низко снять шапку.

Девять монстров сидели поперёк нашей дороги. Девять литых, тяжёлых, созданных для убийства туш.

Я их не видел прямо сейчас. Очередная белая зарница над степью только что мигнула, беззвучно разорвав небо, и погасла, оставив нас в глухой, чернильной, хоть ножом режь, темноте, — но моя память услужливо, до режущей боли в глазах, держала их расстановку. Они легли ровной, безупречной дугой, выдерживая идеально одинаковые промежутки, растянувшись от одного отвесного каменного лба до другого. Перекрыли всю доступную ширину скалистого прохода, словно на параде. Тот самый лощёный Эрик, или кто там ими на самом деле командовал из-за кулис, дёргая за ниточки, расставил их предельно грамотно, без единой бреши. Словно по хорошему военному учебнику, если бы такие ещё остались в этом мире после того, как всё полетело к чертям. Чтобы обойти эту молчаливую живую цепь, нужно было лезть на голый, отполированный ветрами гладкий камень. Камень, по которому эти твари ползают свободно, быстро и с нескрываемым удовольствием, а мы, с нашими перебитыми ногами и отсохшими руками, просто скатимся по нему им прямо в раскрытые зловонные пасти, как перезрелые яблоки с ветки. Чтобы вернуться — нужно было идти назад, на Эриковы меченые шесты, в ту самую жуткую, стягивающуюся петлю, из которой мы только что чудом, на одних голых зубах и везении, вырвались. Возвращаться туда было всё равно что добровольно засунуть голову в петлю и попросить выбить табуретку.

И была ещё одна незначительная, мелкая деталь, которая делала картину окончательно законченной, придавая ей привкус хорошей шутки висельника. Вода. У нас оставалось ровно три крошечных, скупых глотка на раскалённом дне железной фляги. Три глотка тёплой, отдающей жестью влаги на троих полумёртвых людей. Даже если бы мы вдруг разом спятили и решились на немыслимый многомильный крюк в обход всей каменной гряды по сухой безводной пустоши, нам не хватило бы этой влаги и на треть пути. Я бы просто тихо лёг от жажды на этот чёрный хрустящий песок задолго до того, как мы обогнули бы скалы. Сухое, забитое пылью горло уже сейчас стягивало так, что больно было сглатывать собственную слюну. Губы потрескались и кровоточили при малейшем движении.

Назад нельзя. В обход нельзя. Наверх не залезть, силёнок не хватит даже подтянуться. Сквозь — девять зубастых, голодных глоток, которые только и ждут, когда мы сделаем первый неуверенный шаг в их заботливые объятия.

Замечательный расклад. Просто высший сорт. Можно смело продавать билеты на первые ряды. Просыпаться с полным ртом грязного песка и без единого, даже самого крошечного шанса дожить до утра — так себе начало карьеры сновидца.

Я постоял, тяжело прислонившись здоровым плечом к холодному, шершавому камню, лихорадочно, до скрипа в висках прикидывая, нельзя ли просто проскочить в потёмках, на дурака. Между зарницами пустошь делалась черна, хоть оба глаза выколи. В такой плотной, густой, осязаемой пальцами черноте мы, если ступать тихо, след в след, не дыша и не звеня пряжками, могли бы пройти у них под самым носом и остаться незамеченными. Слиться с пейзажем, стать бесплотными тенями среди теней. Но у местных проклятых зарниц был свой непреклонный, въедливый ход. Они полыхали ровно, ритмично, как медленный пульс огромного, больного зверя, через строго равные отрезки времени. И следующая ослепительная белая вспышка неминуемо встала бы над степью ровно в тот момент, когда мы пересекали бы центр этой живой клыкастой дуги.

Она встала бы — и безжалостно высветила нас посреди девяти. На голом, ровном месте, где негде спрятать даже спичку, не то что троих человек. Без камня за спиной, к которому можно прижаться в последнем рывке, без единого укрытия и без света в руках, которым можно было бы ударить по их глазам. Мы стояли бы там, как дешёвые мишени на ярмарке, беспомощно зажмурившись от слепящего света, только вместо призовых пряников нам бы просто откусили головы. За один долгий, смачный хруст. Хуже сценария не придумаешь, даже если посадить за большой стол сотню лучших умов с чернильницами и велеть им составить план идеального самоубийства.

— Сандра, — шепнул я, с трудом глотая сухую, колючую пыль, осевшую на губах. — Точно ничего? Никакой щели, никакого зазора между ними? Ну не могли же они лечь прямо монолитом.

— Точно, — сказала она ровно. Без истерики, без надрыва. Она не видела их, она их знала. Каждой открытой порой кожи, каждым волоском на руках. — Люди тяжело дышат, когда ждут, я их слышу издалека. В приюте я всегда слышала, кто за дверью стоит с ремнём. Эти не дышат. Их не услышу, пока они не двинутся с места. Камень под лапой скрипнет, песок зашуршит, если кто переступит. Сейчас — никто. Сидят. Глухо сидят.

Беззвучные. Слепые к нашему животному страху. Абсолютно терпеливые, как сама смерть, которая никуда не торопится. Они перекрыли нашу единственную дорогу к спасению и ждали своего часа. Твари всегда умели ждать, пока полностью сядет внутренний свет у загнанной добычи, пока она не выдохнется окончательно, — а теперь им и ждать-то было нечего: свет у нас сел сам. Резерв был пуст, как дырявый карман нищего. Мы были выпиты до дна. Они держали проход мёртвой хваткой и знали своим тёмным инстинктом, что рано или поздно мы пойдём вперёд, прямо на них. Идти нам больше было некуда, только в их распахнутые пасти.

Я думал быстро, лихорадочно, обгоняя стук собственного пульса, потому что времени на долгие, обстоятельные размышления у нас не оставалось. С каждой проходящей секундой моя правая рука щедро отдавала прожорливой степи кровь, капля за каплей, а отбитое колено наливалось свинцовой, неподъёмной тяжестью, обещая скоро вовсе перестать сгибаться. Если я простою здесь ещё минут десять — я уже никуда не пойду. Просто сползу по камню и останусь лежать, глядя в чёрное небо, пока они не придут за мной сами.

У любого степного зверя, который в ночной охоте бьёт по зрению, который всецело полагается на эти жуткие, мертвенные вспышки света в проклятой пустоши, есть только одна уязвимость: его надо обмануть именно зрением. Лишить его главного козыря, выбить стул из-под ног. Сделать так, чтобы на короткий, решающий миг, когда всё вокруг вспыхнет белым, он нас просто не увидел. Увидеть нас он мог только на вспышке зарницы — когда всё вокруг заливает резкий, контрастный свет, прорисовывая каждую мелкую трещину, и каждая песчинка отбрасывает резкую, чёрную тень. Значит, надо было сделать так, чтобы на этой вспышке нас там не было. Стереть нас с картины. Вырезать тупыми ножницами из самой реальности.

И, проклятье, мне было чем это сделать. От одной этой мысли внутри всё похолодело.

Непроглядность. Та самая чужая, стылая, тяжёлая непроглядность, что пришла ко мне вчерашней ночью, когда я в горячке валялся на полу каменного укрытия. Она умела гасить свет. Я проверял это, я играл с огнём: она гасила серый, тусклый отлив дверного проёма, она жрала слабый зарничный отблеск, не давая ему проникнуть внутрь — я пробовал тянуть её тайком, пока девочки спали тревожным сном. Я знал её горький, земляной вкус. Если я накрою нас этой темнотой, как плотным, непроницаемым шерстяным одеялом, как толстым куполом, зарница пройдёт поверху, скользнёт по её гладкой, жадной спине, а мы останемся внутри, в абсолютно чёрном пятне. Пятне, что фасеточный тварий глаз не возьмёт, потому что для них там будет просто кусок ночи, пустота, дыра в пространстве, которую их примитивный мозг попросту проигнорирует, решив, что там ничего нет.

Был только один критический, зубодробительный изъян в этом гениальном плане выживания. Накрывать пришлось бы всех нас. Не из дальнего тёмного угла, прячась, воруя крохи ночи и экспериментируя в одиночку, пока никто не видит, а здесь, в открытую, на глазах у спутниц, держа их за руки.

Непроглядность шла только по живому касанию. Я понял это ещё в ту самую первую ночь, когда она впервые потекла у меня по дрожащим пальцам, холодная, как мертвая вода из глубокого подземелья. Это значило, что через мои руки она неминуемо накроет и Сандру, и Ариану. Они её увидят. Они её почувствуют своей кожей, до костей. Они узнают.

Вот тут меня и приморозило к холодному камню. Жар от воспалённой раны мгновенно сменился ледяной испариной, пробившей спину.

Вчера, стоя над горкой остывающего чёрного песка — всего, что осталось от убитой мной твари, — я дал себе слово. Твёрдое, нерушимое. Я железно поклялся, что они никогда не узнают. Ни Сандра, с её безошибочным, звериным чутьём на любую нездешнюю, неправильную дрянь, ни тем более Ариана, правильная до мозга костей дочь старшего дома, воспитанная на торжественных гимнах свету. Я всю свою сиротскую жизнь болтался как мусор в грязной проруби, никому не нужный, кроме тяжёлых на руку надзирателей, готовых за любую провинность отвесить подзатыльник, и вот только-только обрёл своих. Первых по-настоящему живых людей, которым моя прожжённая, битая шкура была не безразлична, которые не бросили меня подыхать в придорожную грязь, когда имели на то полное право. И я собирался до гробовой доски прятать от них то, за что меня непременно, без жалости сожгут на площади.

Ночь — это стихия кошмаров. Всякий знает это с колыбели, это вбивают в детскую голову вместе с алфавитом и первыми молитвами. Тот, кто правит ночь, кто зовёт её из щелей и заставляет служить себе, тот — кошмарник. А разговор с кошмарниками у праведных, чистых людей короткий: их жгут на городских площадях без суда, без нудного следствия и лишних разговоров. И каждый случайный прохожий почитает за благо, за святой долг подкинуть в жаркий костёр вязанку сухого хвороста потолще. Потому что все истово верят, от оборванных нищих в сточных канавах до разодетых князей в высоких дворцах, что именно кошмарники по ночам отворяют врата, через которые в наш мир лезет смерть.

Покажи я им эту послушную тьму сейчас — и всё. Конец истории. Я перестану быть Марком, злым, ироничным и живучим парнем, который таскал их на своей спине через смертоносную пустошь, который делил с ними последний глоток воды. Я в ту же секунду стану тем самым безымянным ужасом, чем пугают непослушных детей на ночь. Монстром. Чудовищем во плоти. Врагом, от которого нужно бежать сломя голову, пока он не выпил твою бессмертную душу.

А не покажи я им её — и проводить их будет некуда. Мы гордо, с чистой совестью шагнём в проход, вспыхнет зарница, и девять беззвучных, глазастых монстров разорвут нас на куски ровно за три удара сердца. И нас проведёт мимо них только она. Проклятая, отторгаемая миром ночь.

Я подержал этот выбор в себе. Один долгий, мучительный, сдавленный вдох. Воздух царапнул горло сухой пылью, оставив привкус железа и отчаяния. Я медленно выдохнул и принял решение.

Своих не отдают в чужую долю. Я кристально ясно понял это час назад, стоя у Эрика на пороге, когда смотрел в его сытое, расчётливое, гладкое лицо торговца чужими жизнями. И, видимо, от своих не прячут того единственного, пусть и грязного оружия, которым можешь их спасти. Даже если это оружие проклято всеми законами земли и неба.

Костёр, если что, будет потом. Палёным мясом будет вонять потом. А сейчас передо мной лежал выбор настолько простой, что аж зубы сводило от его примитивности: либо я открываю проход и беру тяжкий грех на душу, либо мы все трое здесь сдохнем прямо сейчас, чистые, праведные и мёртвые.

— Слушайте оба, — сказал я тихо. Очень тихо, до боли напрягая сухое горло, чтобы голос не дрогнул и не выдал моего подлого страха. — Сейчас будет темно. Темнее, чем сейчас. Гораздо темнее, чем вы вообще можете себе представить.

Я сделал крошечную паузу, собираясь с духом, проглатывая костлючий комок.

— Что бы ни случилось — рук не отпускайте. Как бы страшно ни стало, что бы вам ни померещилось во мраке — не смейте вскрикивать. И ни о чём пока не спрашивайте. Все разговоры, все гневные вопросы оставим на потом. Если у нас вообще будет это «потом».

Сандра, не задавая лишних вопросов, не тратя драгоценного времени на препирательства, пошарила свободной рукой в темноте. Она безошибочно нашла мою левую руку — ту самую, бесполезно висевшую плетью, потому что здоровее у меня просто не осталось, — и крепко, жёстко взяла за запястье. Прямо там, где было не так больно от ушибов. Ариана стояла позади, держась за мой ремень, как привыкла за долгие, выматывающие часы нашего хода. Я потянулся назад негнущейся спиной, нащупал её тонкую, дрожащую ладонь, осторожно перехватил и переложил себе на правое, уцелевшее плечо.

Касание должно быть живым. Кожа к коже. Плотное сукно куртки или грубая кожа солдатского ремня не пропустят этот ток. Иначе ночь не пойдёт, остановится на границе мёртвой ткани, споткнётся и рассеется дымом.

Я крепко зажмурился. И позвал тьму.

Прежде, когда я только робко пробовал свои новообретённые, пугающие силы, она приходила нехотя. Выдавливалась по капле, по жалкой крупице. Тянуть её из собственных ладоней стоило огромного, изматывающего труда, это было похоже на то, как тащить из глубокого, пересохшего колодца пудовую бадью на гнилой, скользкой верёвке. Одно неверное движение — и сорвётся. Но сегодня всё было иначе.

Сегодня она пришла сама.

Она рванула отовсюду разом. Из всей необъятной чёрной степи, из-под каждого холодного камня, из каждой невидимой глазу трещины в сухой земле. Она обрушилась на меня так стремительно, будто долгие века сидела на цепи и ждала, когда же её наконец позовут в полную силу, когда разрешат развернуться и показать себя во всей красе. Вчерашний песок убитой твари, что впитался в мою горячую кровь и погасил часть моего стихийного долга, она отлично помнила. Теперь она шла ко мне не как подневольная пленница, которую тащат волоком, а как старая, верная и вечно голодная собака. Она шла ко мне охотно, с жадной радостью.

И это было стократ хуже, чем нехотя. Это ледяное, жадное, услужливое послушание пугало меня до крупной дрожи в коленях куда больше её прежнего тупого упрямства.

Непроглядность натекла на меня невидимым, ледяным потоком. Она загустела в воздухе, стала плотной, как стоячая вода на большой глубине. Она легла на мои плечи неподъёмно тяжёлым, стылым плащом и тут же потекла дальше — по левой руке к крепко сжатым пальцам Сандры, по правому плечу к напряжённой ладони Арианы.

Сандра вздрогнула. Один раз, очень коротко, резко, как от сильного удара током в обнажённый нерв. Я отчётливо услышал, как она до зубовного скрежета сжала челюсти. Тонкая жилка под моими пальцами на её запястье дёрнулась, забилась раненой птицей, готовой вырваться — и тут же снова пошла ровно, медленно и мерно. Эта слепая приютская девчонка взяла себя в железные руки за один-единственный, судорожный удар сердца.

Ариана не вздрогнула. Она просто застыла. Пальцы её на моём плече мгновенно окаменели, впились в ткань грязной куртки и в плоть под ней с нечеловеческой, отчаянной силой. Дочь дома света, выросшая среди торжественных гимнов лучам, воспитанная в строгом почтении к огню, поняла, что именно на неё сейчас легло. Поняла раньше, чем я успел бы выдавить из себя хоть одно слово жалкого оправдания.

Свод накрыл нас всех троих. Холодный. Живой. Абсолютно, пугающе послушный моей воле. Он держался исключительно на одной моей натянутой, звенящей, как струна, решимости.

«Стой, — сказал я ему мысленно, до боли стискивая зубы. — Не десять шагов. Этого ничтожно мало. Больше. Накрой нас всех и накрой дорогу перед нами, до самих монстров».

И он покорно раздался. Раздвинулся в стороны не на жалкие десять шагов, как в каморке убежища, а на добрую полсотню. Я почти физически чувствовал его дрожащий, зыбкий край где-то там впереди, у первой пары невидимых вражеских глаз.

Тянуть эту густую, упругую, сопротивляющуюся массу на такую ширь оказалось непосильно, адски тяжело. Жилы на моей шее мгновенно вздулись толстыми, горячими канатами. В висках застучал тяжёлый кузнечный молот, отмеряя короткие секунды. Дыхание сбилось, превратившись в сиплый хрип загнанной лошади. Я держал эту исполинскую невидимую махину на одних жилах, на одном голом упрямстве, и уже сейчас, на первых же секундах, отчётливо понимал, что долго так не выстою. Меня просто расплющит в кровавую лепёшку под этим давлением.

А потом непроглядность взяла своё.

Плату она брала всегда и строго вперёд — это я знал ещё с первой ночной пробы, когда временно ослеп, провалившись до Сандриного уровня, и с размаху принял на себя всю заглушённую до того телесную боль разом. Но тогда я брал скромный свод всего на десять шагов. И только для себя одного. Теперь я натянул его на полсотни шагов, накрыв площадь, достаточную для маневра, и закрыл под ним нас троих.

И мгла, не торгуясь, выставила мне счёт по новой, грабительской цене.

Зрение у меня погасло.

Оно не размылось мутной пеленой, не затуманилось серой дымкой, как в прошлый раз. Оно погасло наглухо. В абсолютный, звенящий ноль. В ту самую бездонную, непроницаемую черноту, что я сейчас набросил на пустошь. Ещё секунду назад я различал хотя бы тусклый, серый отлив на собственных закрытых веках, чувствовал призрачные, едва уловимые очертания высоких скал — и вот не стало ничего. Мир просто задули, как оплывшую свечу.

Я резко махнул перед лицом свободной рукой и не увидел ни руки, ни даже размытого следа от движения. Меня сильно качнуло в сторону; внутренний компас, лишившись зрительной опоры, сошёл с ума. Я вдруг перестал понимать, где верх, где низ, где под растоптанными подошвами сапог твердь, а где зияющая пустота.

Никогда ещё в своей недолгой, дрянной, перебитой жизни я не был слеп по-настоящему. И первое, что поднялось во мне из самых тёмных глубин желудка к горлу, была не боль от воспалённых ран. Это была чистая, незамутнённая паника. Мутная, липкая, первобытная, унизительно детская паника из тех давних времён, когда за тобой гонятся в темноте приютских подвалов старшие, и инстинкт велит только одно — бежать незнамо куда, биться головой о кирпичные стены, орать благим матом.

Я стиснул эту панику в кулак. Вдавил её обратно в живот с такой бешеной силой, что заныли треснувшие рёбра. Бежать здесь означало умереть в пасти твари за три жалкие секунды.

Я стоял посреди девяти смертоносных монстров. Слепой, как Сандра.

Нет, всё было гораздо хуже. Я был слепее Сандры. Потому что она в этой плотной темноте была дома. Она жила в ней всегда, от первого вздоха, она знала её неписаные законы и её архитектуру. А я в неё только что провалился вниз головой с большой высоты и размазался по дну, совершенно не понимая, как тут вообще дышать.

Слепой собирался повести слепую. Вернее — уже и не повёл. Вести мне было решительно нечем. Я стал просто куском напряжённого, потеющего мяса, живой гирей, которая тянет жилы и из последних сил держит свод.

— Марк? — сухой, до предела деловитый Сандрин шёпот раздался у самого моего уха. Она чутко поймала мой неверный, заваливающийся на бок шаг и намертво вцепилась в запястье, не давая позорно упасть на колени. — Что с тобой.

Она не спрашивала. Она утверждала железный факт: со мной что-то не так, система дала сбой.

— Ослеп, — сказал я одними пересохшими, потрескавшимися губами, едва шевеля непослушным языком. — Совсем. В полный ноль. Веди ты.

Я ждал, что она испугается. Что запаникует, что поймёт: мы обречены, наш единственный зрячий поводырь и защитник сломался. Зря ждал. Слепота была её законной, неоспоримой землёй, её вотчиной, единственной территорией в этом проклятом мире, где она ходила увереннее и быстрее всякого зрячего гордеца. И вот теперь эта страшная ничья земля стала у нас одной на двоих.

— Тогда слушай меня очень внимательно, — сказала она всё так же ровно, без единой нотки дрожи в голосе. Тем самым скучным, ровным тоном, каким раньше мерила шаги до привала и вычисляла расстояние до врагов. — Я помню, где они легли. Я их чую. Веду в щель между второй и третьей тварью, с левого края дуги, там зазор чуть пошире. Шаг делаешь только с моей руки. Сам никуда не суйся, ногами не размахивай и не торопись. Молчи и не дыши так громко: они на твоё пыхтение не пойдут, им голос нужен, но лишний шум по камням нам ни к чему. Готов? Пошли. Шаг.

И я пошёл за слепой девчонкой. За той самой, которую всю эту бесконечную, кровавую, выматывающую дорогу вёл за руку сам, бережно ограждая от острых камней, коварных ям и поджидающих монстров.

Первый шаг дался мне страшнее всего, что я когда-либо делал в своей жизни. Шагнуть в вязкую, плотную, удушливую черноту, не видя пола под ногами, зная с математической точностью, что всего в десяти шагах впереди сидит многотонный зверь, что ты не увидишь и не услышишь, пока он не сомкнёт свои вонючие челюсти на твоей шее. Моё тело отчаянно упиралось, мышцы бедра свело болезненной судорогой, ноги налились чугуном и категорически отказывались отрываться от земли.

Я загнал свой животный, скулящий страх туда же, куда загонял его всегда — глубоко под рёбра, в самый тёмный, дальний угол души, — и заставил себя сделать этот чёртов шаг.

Песок под подошвой тихо хрустнул. Твёрдый, обычный, привычный степной песок. Зверь впереди не бросился на звук. Мгла держала надёжно, работая как идеальный изолятор, глуша наши запахи, скрывая тепло наших тел. Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы и шагнул ещё раз.

Хуже этого сосущего ощущения я в степи ещё не испытывал. Не страшнее — липкий страх был там, когда я один на один дрался с разъярённой маткой, когда уходил от стремительной десятой, когда мы неслись сломя голову к каменной гряде под смыкающимся кольцом преследователей. Там кипела кровь, там я дрался, там моё тело работало на пределе, там я хоть что-то решал.

Тут я не решал ровным счётом ничего. Я превратился в слепую, покорную куклу. Я просто переставлял непослушные ноги туда, куда неумолимо тянула чужая твёрдая рука. В черноте без верха, низа и линии горизонта каждый следующий шаг уходил в абсолютную пустоту, как шаг слепца с высокой крыши в открытый колодец: а вдруг там, подо мной, уже нет дна? Вдруг сейчас я оступлюсь, нога провалится, и я полечу в пропасть?

Под подошвой шуршал плотный песок, потом ботинок скользил по гладкому, вылизанному ветрами до бритвенного блеска камню, потом хрустела мелкая, острая крошка. Я читал невидимую дорогу одними только ступнями, каждой клеточкой изношенной подошвы, и до одури боялся им верить.

— Левее, — шептала Сандра, едва слышно дыша мне в самое ухо. — Тут острый камень торчит, переступи высоко. Так. Ровно. Стой.

Я послушно переступил невидимый камень — и всё равно, проклятье, зацепил его носком сапога. Меня сильно качнуло вперёд, я потерял драгоценное равновесие и чуть не загремел всем своим изломанным телом на острые скалы. Сандрина рука рванула меня назад с неожиданной для её хрупкого тела силой, выправила траекторию, удержала на трясущихся ногах.

«Тише ты», — беззвучно выдохнула она мне в плечо.

Я стал ей обузой. Той самой тяжёлой, неподъёмной обузой, которой она до смерти боялась стать мне там, на каменном венце, когда просила оставить её и уйти одной. Я был лишним грузом, пыхтящим мешком с кровоточащими костями, который тянет её ко дну.

Только вот бросать этот груз слепая категорически не собиралась. Она перехватила моё запястье поудобнее, жёстче, и повела дальше. Шаг за шагом. Упрямо. Терпеливо. Безошибочно выверяя узкий маршрут.

Я замер, как вкопанный в землю столб, когда она велела. Где-то справа, совсем рядом — в пяти шагах, а может, и в трёх — сидела тварь. Я не видел её, не слышал ни единого шороха её когтей, не чувствовал тошнотворного запаха мокрой псины или запекшейся крови. Слухом эту засаду было не взять, они умели сливаться с тишиной безупречно. Сандра чуяла её тем самым нездешним, пугающим чутьём слепых, что заменяло им и глаза, и уши, и компас. И она вела нас узкой, извилистой тропой в обход, по самому краю их смертоносного круга.

Я доверился её чутью полностью, без остатка. Потому что больше мне в этой вязкой темноте доверяться было нечему.

Всю мою жизнь приют вколачивал в меня стальное правило: понадеешься на чужого, доверишься кому-то больше, чем самому себе — останешься в дураках. Или в покойниках, что гораздо вернее. Никто в этом жестоком мире не будет беречь твою шкуру, кроме тебя самого.

А тут я отдал себя слепой девчонке целиком. Вверил ей свою жизнь до последней капли крови. Велит взять левее — беру левее, не пытаясь инстинктивно проверить, что там скалится в ночи справа. Проверить её мне было физически нечем. Ослушаться её — значило гарантированно умереть. Оставалось только слепо верить, покорно шагая в бездну по её команде.

И я верил.

Пустошь полыхнула.

Самой белой вспышки я, конечно, не увидел. Моё зрение не вернулось ни на гран. Я только почувствовал её невероятную мощь сквозь закрытые, ослепшие веки — тусклой, далёкой, едва уловимой тепловой волной, будто в лицо ударил сильный свет, процеженный через многометровую толщу грязной болотной воды. Зарница неминуемо встала над степью в свой черёд и осветила всё вокруг: каждый серый камень, каждую впадину песка, девять затаившихся в ожидании тварей.

И огромное, неестественно чёрное пятно прямо посреди них, внутри которого, затаив дыхание, медленно шли мы.

Свод держал. Непроглядность послушно выпила, сожрала весь этот яростный свет, поглотила его без остатка, не дала ему лечь на наши лица и сгорбленные плечи. Для фасеточного тварьего глаза там, на ярко освещённой дороге, зияла лишь непроглядная дыра, оптический провал в никуда. Ни одна жуткая морда не повернулась в нашу сторону. Ни один тяжелый мускул не дрогнул на их массивных спинах.

Я выдохнул беззвучно, не разжимая стиснутых до боли зубов. Мгла умела прятать. То, что она умеет глушить чужой слух, я узнал ещё вчерашней ночью. Теперь я открыл её второе, не менее ценное свойство: она могла прятать, держать непроницаемое чёрное пятно посреди ослепительного света, пятно, в которое не проникнет ни лучистая зарница, ни чужой зоркий глаз.

И за каждое новое умение, за каждую кроху принесённой пользы она драла с меня втридорога. Вперёд и без сдачи.

И тут пришла боль.

Она ударила не мелким, раздражающим уколом — она обрушилась на меня гигантским, сокрушительным валом, в один миг снеся все выстроенные плотины воли. Та самая боль, что я кропотливо копил, глушил, терпел неделями, прятал по самым дальним углам сознания, вдруг поднялась вся разом. Будто с моих воспалённых, гноящихся ран одним безжалостным, резким движением содрали все присохшие грязные повязки вместе с мясом.

Левая кисть, в которую глубоко впивались зубы, разорванное когтями в лоскуты предплечье, треснувшие от удара рёбра, распухшее, пульсирующее колено, ноющее плечо от тяжёлого удара шеста — всё это закричало во мне одновременно, в полную силу, в тысячу невыносимых голосов. Мгла брезгливо вернула мне мой старый, отложенный долг боли, от которого я так удобно избавился куполом, и тут же, не дав даже вздохнуть, накинула сверху новый, свежий процент за свои услуги.

Мои колени подогнулись сами собой, суставы отказали. Я стал стремительно оседать на песок. В пересохшем горле раскалённым, колючим шаром вспух отчаянный, животный крик — тот самый громкий, неконтролируемый вопль боли, на который эти степные твари идут, как на зов охотничьей трубы. Я рванул челюсти навстречу друг другу, неистово закусил этот рвущийся наружу крик, проглотил его вместе со спёртым воздухом, удавил на самом корню. Зубы глубоко пробили нижнюю губу, и в рот хлынула кровь, густая, солоноватая и тошнотворно тёплая.

Меня сильно повело в сторону, я почти упал, потеряв ориентацию, но Ариана поймала меня.

Её узкая, удивительно горячая ладонь на моём правом плече стиснулась — жёстко, решительно, до новых синяков поверх старых. И в этом отчаянном, стальном пожатии я понял абсолютно всё. Я понял, что её быстрый ум уже всё сложил в одну ясную картину. Что это за густая, осязаемая, чужая тьма вокруг нас. Кто я такой, если эта проклятая тьма меня беспрекословно слушается. И чем за такое дьявольское фокусничество щедро платят в просвещённом мире людей, где безраздельно заправляют старшие дома.

Она поняла это в полной мере — и не отдернула руку, как от прокажённого. Не отшатнулась в священном ужасе. Не закричала, призывая очистительный огонь.

Она стиснула мою плотную куртку и плоть под ней ещё крепче, до боли. И с невероятной для её хрупкого сложения силой шагнула вперёд, толкая меня плечом, заставляя силой выпрямиться, держа на себе львиную долю моего веса, чтобы я не рухнул беспомощным кулем посреди девяти убийц. Дочь дома света, благородная светоносица, которую с самых нежных пелёнок, с первых молитв учили, что мгла — это главный враг, вечная погибель и невыразимая мерзость, теперь тащила грязного кошмарника за плечо сквозь тьму, им же и поднятую. И молчала. Ни единого слова упрёка, ни вздоха возмущения.

Между ослепительными вспышками зарниц пустошь снова проваливалась в полную, непроницаемую черноту. И слепы в ней теперь были все мы трое, уравненные мраком. Меня ослепила непомерная плата за растянутый свод, девочек ослепила сама плотная тьма моего щита — свет она без разбора гасила всем. Одной только Сандре слепнуть было некуда, она оставалась в своей привычной, безопасной стихии.

В эту самую чёрную дыру, где время, казалось, словно остановилось, Сандра вдруг судорожно стиснула мне запястье. Сжала так, что громко хрустнули кости. Знак был предельно ясен: стой. Замри. Обомри. Не смей даже дышать.

Я застыл, боясь сделать даже самый поверхностный вдох. Совсем близко от нас. Не дальше чем в одном коротком шаге.

Мимо прошло что-то огромное, невероятно тяжёлое и абсолютно беззвучное. Я не слышал стука его когтей о камни, не видел даже размытого силуэта, я только всей кожей лица, каждой открытой порой понял: рядом прокатилась близкая, стылая, плотная волна воздуха. Она разила сухой пылью, застарелой кровью и гнилой мертвечиной. Тварь прошла плотной, массивной тушей, в полушаге от моего левого плеча — и сгинула в ночи.

Она тяжело брела через проход по своим тёмным, звериным делам, пересекая нашу невидимую тропу. И не учуяла трёх живых, потных людей, замерших в шаге от её морды. Нас троих здесь для неё просто не существовало. Мы были начисто стёрты из её хищного мира.

Мгла держала намертво. Свои деньги она отрабатывала честно.

Я не дышал, казалось, целую вечность, пока Сандра наконец не разжала сведенные судорогой пальцы на моём запястье. Моё сердце в груди колотилось с такой бешеной силой, отбивая пулемётную дробь о больные рёбра, что я всерьёз испугался — не услыхали бы эти живые локаторы хотя бы его стук?

Не услыхали. Твари не охотились на стук чужого сердца, им нужен был голос, открытый крик, явный звук страха. Мой страх, к счастью, оставался абсолютно беззвучным.

На самой середине дуги, когда мы миновали уже четверых, меня едва не сломало пополам.

Воспалённая боль в теле и растянутый свод над головой тянули из меня жилы в две разные стороны разом. Воля, на которой всё это хлипкое сооружение держалось, поползла по швам, затрещала, как старая, гнилая парусина на штормовом ветру. Темнота начала стремительно истончаться. Я чуял это всем своим вывернутым наизнанку нутром — по дальнему краю, там, у массивных спин последних сидящих тварей, она теряла густоту, становилась прозрачной, рыхлой.

И ровно в этот самый гибельный миг Сандра шепнула, едва шевеля сухими губами:

— Стой. Сейчас зарница.

Она, слепая от рождения, и безмолвным зарницам вела точный, безошибочный счёт. Она знала их неумолимый ход наперёд, впитала этот ритм вместе со страхом.

— На счёт три встанет. Держи свою тьму, Марк. Слышишь? Держи её.

На счёт три. А мой спасительный купол уже тёк сквозь пальцы, как ледяная вода. Порвись он сейчас, дай он слабину на вспышке — и нас всех троих высветит ослепительно белым светом. В двух жалких шагах от тварьей зубастой морды. И тогда конец.

Держать мне было больше решительно нечем. Рук нет — они отнялись от дикого напряжения. Глаз нет — они пустые и мёртвые. Ноги дрожат крупной дрожью и не держат веса тела. Резерв был пуст до самого дна.

У меня осталась только одна злость. Та самая, густая, чёрная приютская злость на собственную паршивую, невезучую жизнь, на всех самодовольных надзирателей и на этот проклятый, несправедливый мир. Злость, на которой я только и выгребал из всех передряг всегда, когда остальные ломались, сдавались и начинали жалко скулить.

Я вцепился этой яростью в расползающийся на лоскуты купол так, как вцепляются ободранными в кровь пальцами в острый край обрыва, с которого уже срываются в пропасть. Я рванул его обратно к себе, рыча про себя: стой. Не смей течь, тварь. Рано. Рано, я сказал.

Тьма недовольно огрызнулась в ответ. Она заломила новую, космическую цену за это сверхусилие. Ещё долю невыносимой боли, ещё кусок моей угасающей жизни, бери в долг, парень, после сочтёмся, счётчик тикает.

И я взял. Взял не глядя в условия договора, не торгуясь, скрипя зубами от простреливающей рези в голове, лишь бы этот чёртов шатёр над нами не порвался.

Степь полыхнула во второй раз.

Купол выдержал. Он стал втрое тоньше, чем нужно, он стал хрупким и прозрачным, он ходил ходуном и дрожал от напряжения, натянутый на одной лишь моей жгучей ненависти к поражению — но он удержал свет. Резкий белый свет зарницы прошёл по его верхушке, бесплодно скользнул по краям, и ни одна из сидящих каменными изваяниями тварей не повернула массивной морды в нашу сторону.

Зарница медленно, словно нехотя, села. Степь снова утонула в привычной спасительной ночи. Тьма вокруг нас жадно напилась с меня свежей платы и снова загустела, став надёжно непроницаемой.

— Прошли вторую линию, — выдохнула Сандра, и я впервые услышал в её ровном, сухом голосе крошечную каплю облегчения. — Третья уже дальше. Пошли. Ещё немного.

Это ободряющее «ещё немного» тянулось дольше, чем вся наша предыдущая дорога от самого каменного венца. Каждый новый, неверный, шаркающий шаг тьма отмеряла мне новой, непомерной платой. За шаг — долю боли, за долей — ещё долю накатывающей дурнотной слабости. Я шёл всё медленнее, постоянно спотыкаясь, волоча за собой и этот проклятый тяжёлый купол, и собственное, ставшее чужим, ослепшее тело, и двух уставших девчонок, которые на самом деле уже просто волокли меня на себе, из последних сил не давая упасть лицом в песок.

Кровь из разорванной руки и из прокушенной губы текла непрерывно, но я её больше не замечал. Тепло и тепло, пусть течёт, лишь бы ноги шли. Я держался за один только Сандрин голос. В этом новом, абсолютно чёрном, лишённом привычных ориентиров мире он остался единственной вещью, которая была прямой, надёжной и безусловно верной.

Полсотни шагов темноты — это и был весь мой натянутый купол, вытянутый от края до самого края. И в эти жалкие полсотни шагов помещалась вся смертоносная живая дуга тварей, перекрывших нам проход к жизни.

Я упорно отсчитывал шаги про себя, еле шевеля разбитыми губами. Считать было куда легче, чем чувствовать, как по частям разваливается тело. Тридцать шагов. Тридцать пять. Сорок.

На сорок пятом шаге Сандра потянула меня за запястье резче, куда увереннее.

— Прошли. Они остались за спиной. Ещё чуть-чуть… не отпускай свою… что там у тебя. Не бросай пока, рано.

Я тащил этот истончившийся купол ещё с десяток бесконечных шагов. Тащил через силу, на одном только тупом упрямстве, хотя тьма уже бесцеремонно драла меня изнутри острыми когтями и нагло просила всё больше. За каждый лишний, страховочный шаг она непреклонно требовала ещё долю, ещё плату моей измученной плотью.

Вот именно тогда, под невыносимой тяжестью этого растущего долга, я и дочеканил до конца ту здравую мысль, что зародилась во мне ещё вчера и которой вчера я так и не осмелился дать чёткого имени. Дал сегодня. Здесь.

Правило шестое: тьма всегда даёт в долг. Но счёт ведёт исключительно она.

Это не я, великий хозяин и повелитель стихии, решал, сколько она возьмёт за свои услуги. Решала только она. Я мог только жалобно просить: накрой нас, спрячь нас, проведи мимо зубов. А цену она назначала сама, по своему неведомому, хищному тарифу, и драла эту цену вперёд, даже не интересуясь, есть ли мне чем сегодня платить.

Свет у Арианы был устроен по-другому. Он был скупой, капризный, но честный, как старый солдат. Что в нём есть накопленного — то и выстрелит, вспыхнет и согреет. А на нуле, если сил нет, он просто не загорится, и это видно сразу, без обмана и лукавства. Темнота была устроена не как честный магазин. Темнота была как прожжённый приютский ростовщик с блатными замашками. Тот всегда даст в долг ещё и ещё, потому что точно знает: должник с крючка никуда не денется, придёт время — отдаст всё, вместе с кровью и душой.

На пятьдесят пятом шаге Сандра наконец резко остановила нас.

— Всё. Дорога пустая. Камень чистый. Гаси.

И я с невыразимым облегчением разжал невидимые пальцы разума. Я отпустил.

Темнота мгновенно сошла с нас. Она стекла с моих плеч, стекла с рук девочек обратно в степь, в свою родную, ровную чёрную ночь, из которой я её так неосторожно выдернул. Она унесла с собой и неподъёмную тяжесть купола, и тот спасительный ледяной холод, что держал нас надёжно спрятанными от чутких тварьих носов.

Как только натяжение спало, мои ноги подкосились окончательно. Я бесформенным мешком осел в мягкий песок прямо там, где стоял. Сандра молча опустилась рядом на корточки, так и не выпустив моего запястья. Ариана тяжело села с другого боку, со стоном привалившись к холодному камню.

Мы сидели втроём. Живые. Посреди чёртовой степи, которая только что должна была с гарантией нас сожрать, переварить и выплюнуть обглоданные кости. Сидели и молчали, потому что на слова не осталось ни сил, ни воздуха в лёгких, ни эмоций. Рядом тяжело, с хрипом, рвущим грудь, втягивала воздух Ариана. Сухим, воспалённым горлом надсадно сглатывала пыль Сандра.

Живые. Все трое. У нас получилось.

Я сидел, привалившись спиной к скале, и покорно ждал, когда вместе с ушедшей в песок темнотой ко мне вернётся зрение. В прошлый раз, ночью, оно вернулось. Сначала по краю, потом мутным, серым размывом, но к утру я уже видел почти нормально.

Я часто моргнул. Чернота.

Моргнул ещё раз, с силой потер глаза грязным кулаком здоровой руки. Та же абсолютная, давящая на мозги чернота. Ровная, густая, без единого просвета по краям. В ней не плавало ни серого пятна, ни тусклой тени от далёкой зарницы на веках. Я не видел даже зарева тех молний, к которым мы так отчаянно шли. Я поднёс раскрытую ладонь к самому лицу, едва не касаясь носа — и не увидел ладони. Я повернул голову туда, где, по моим расчётам, должен был сверкать шторм, наш единственный маяк и ориентир в этой бескрайней степи, — и не нашёл даже его бледных всполохов. Мир был мёртв для моих глаз.

Не вернулось.

Я раздвинул веки пальцами левой руки — может, они просто слиплись от пыли и пота и я сижу тут с закрытыми глазами, как последний дурак? Нет, открыты. Глаза открыты настежь, а чернота сидит глубоко внутри. Прямо за веками. В самом мозгу.

Я ждал ещё. Двадцать глухих ударов сердца. Тридцать. Полсотни. Я до боли вслушивался в собственные ослепшие глаза: ну давай, прорежься, затеплится ли хоть по краю серое, проскочит ли хоть искра света. Не затеплилось.

Темнота, которую я так легко и с облегчением отпустил обратно в степь, своё с собой забирать не стала. Она оставила себе мои глаза в качестве законного залога. И не сказала, когда мне их выкупать.

Я стоял на пустой каменистой дороге. За спиной у меня остались девять смертоносных тварей. Впереди лежал долгий, изматывающий путь к грозовому фронту. А я не видел ни того, ни другого. Тьма взяла моё зрение в уплату за три спасённые жизни и пока отдавать не спешила. Отдаст ли она его к утру, к завтрашнему привалу, через год или не отдаст уже никогда — об этом она мне докладывать не сочла нужным.

Сразу я девочкам ничего не сказал. Старая приютская привычка сработала раньше разума: никогда не показывай, где у тебя уязвимое место, где у тебя пусто. Я упёрся здоровой рукой в колено, сделал независимый вид, что встаю сам, шагнул вперёд с привычной уверенностью — и тут же, как слепой котёнок, с размаху ткнулся больным плечом в торчащий камень, которого в упор не видел. Едва не сел обратно в песок, нелепо взмахнув руками, пытаясь поймать равновесие.

— Ты не видишь, — сказала Сандра.

Она это не спросила. Она это констатировала. Она всю свою жизнь слышала, как ходит слепой человек; она знала эту неуверенную, осторожную поступь на себе, по своим собственным набитым шишкам.

— Не вижу, — коротко признался я. Врать дальше было бессмысленно и глупо.

Сандра помолчала. Лицо её, насколько я помнил, всегда оставалось непроницаемым. Потом она заговорила — буднично, ровно, совершенно без той липкой жалости, которую я так ненавидел. Тем же самым сухим, спокойным голосом, каким сообщают, что вода во фляге на исходе.

— Вернётся, — отрезала она. — Ты зрячим родился. Твоё тело своё помнит, и привычку видеть оно держит крепко. Это не моё увечье, не навсегда.

Она шагнула ближе, поймала мою руку в темноте, привычно и уверенно устроила её у себя на плече. Поудобнее. На долгую, трудную дорогу, которая нам ещё предстояла.

— У меня такой привычки не было, мне и возвращаться было некуда, — добавила она так же спокойно. — А ты потерпи. День потерпи, может, два. Поведу пока тебя. Должна же я тебе хоть раз вернуть должок.

Вернуть. Я усмехнулся про себя разбитыми, солоноватыми от крови губами. За те четыре крошечных глотка воды на страшном венце. За ту флягу-доверие, которую я ей протянул. Слепая девчонка собиралась вести слепого парня через смертельную степь и на полном серьёзе считала это справедливой уплатой по долгу, которого я с неё никогда не брал и брать не собирался.

С другой стороны раздался шорох осыпающихся камней. Ариана подошла молча. Она не стала перекидываться словами, не стала задавать неудобные вопросы, которые наверняка жгли ей язык. Она просто взяла меня за левую, висящую плетью руку — не за ремень на поясе, как раньше, а за саму руку. Как берут того, кто совершенно беспомощен и кого теперь ведут.

Дочь света не спросила, что это была за вязкая, пугающая тьма вокруг нас. Не сейчас. Для этого будет время потом. Она просто переложила мою безвольную ладонь себе на плечо — точно так же, как я сам перекладывал её ладонь сотню раз до этого, когда вёл их обеих через кошмар.

И мы пошли дальше.

Теперь они вели меня вдвоём. Сандра слушала степь за нас троих, своими невероятными ушами ловя каждый малейший шорох сухого ветра. Ариана смотрела за нас троих, выискивая во вспышках зарниц безопасный, ровный путь. А я шёл посередине, тяжело опираясь на обеих, и не видел перед собой ничего, кроме сплошной, безразличной, непроглядной черноты.

Всю эту долгую дорогу по мёртвой степи я был тем, кто ведёт. Парнем, который слышит куда хуже Сандры, который видит хуже любого зрячего, но упрямо идёт впереди и сам решает, куда мы свернём. Тем, кому, по большому счёту, никто в этом мире не нужен. Население один человек, сам себе и казначей, и войско, и судья.

А теперь меня осторожно вели за руки через беспросветный мрак. Слепого и беспомощного, как саму Сандру там, на каменном венце. Как забытый на вокзале саквояж, который с трудом тащат по длинному тёмному коридору к выходу. Глаза свои я добровольно отдал темноте в уплату за их жизни, и она их пока не вернула.

Вернёт ли она их вообще — мне никто не обещал. Счёт в этой игре вела она. И правила тоже устанавливала она.

Шаг. Правая нога уходит в вязкое крошево. Вытянуть её, превозмогая тупую, ноющую боль в забитом мышцами бедре. Перенести вес всего тела. Шаг. Левая нога. Хруст. И снова этот проклятый хруст.

Считать шаги — верный способ окончательно свихнуться, но если я перестану это делать, то просто забуду, как ходить. Говорят, если преисподняя всё-таки существует, там обязательно варят грешников в огромных чугунных котлах с кипящей смолой под заунывные монотонные хоралы. Брехня полная. Смола стоит приличных денег, дрова нужно рубить топором до седьмого пота, а котлы — регулярно скоблить от накипи и пригоревшего мяса. Настоящий ад предельно дешев в обслуживании. Там просто заставляют идти вслепую по бескрайнему чёрному песку. Часами. Сутками. Вечность.

Ты идёшь, намертво, до побелевших костяшек вцепившись одной рукой в жёсткую ткань одежды Сандры, другой опираясь на хрупкое, острое плечо Арианы, и чувствуешь себя самым бесполезным, тяжелым и никчемным куском мяса во всех обозримых областях.

Всю дорогу по этой проклятой, выжженной степи я был тем, кто ведёт. Я был глазами, ушами и единственным чутьём нашего крошечного, чудом уцелевшего отряда. Человеком, которому, по большому счету, никто никогда не был нужен. Суверенное государство с населением в одного озлобленного жителя: сам себе казна, сам себе армия, сам себе трибунал и расстрельная команда у грязной кирпичной стенки. А теперь меня вели за ручку сквозь непроницаемую, густую, как деготь, черноту. Слепого, беспомощного и отчаянно тяжелого.

Я болтался между девушками, как плохо завязанный мешок с сырой требухой, сбивая им ритм шага и заставляя тратить последние, выскребенные со дна крохи сил на то, чтобы я не рухнул мордой в этот вечный песок. Свои глаза я по глупости отдал местной темноте по долговой расписке с открытой датой, и она пока совершенно не спешила возвращать долг.

Мы шли. Точнее, шли они, а я тупо переставлял ноги, как деревянный болванчик, чувствуя, как с каждым неловким движением сухожилия под коленями натягиваются до предела, готовые лопнуть с мерзким звуком, словно перетянутые струны паршивой трактирной лютни. Ботинки набрали в себя столько жесткого песка, что казались отлитыми из свинца. Каждый подъем стопы давался с таким невероятным трудом, будто я вытягивал ноги из густой, засасывающей болотной топи.

Слепота — это вовсе не когда вокруг просто темно. Темно бывает ночью в казарме, когда ты лежишь на жесткой казенной койке и смотришь в потолок, точно зная, что там, наверху, есть подгнившие балки, сырость и пыльная паутина. Темно бывает в карцере приюта, когда тебя запирают за драку с надзирателем, и ты сидишь на холодном каменном полу, обхватив колени руками. Но даже там, в этой темноте, всегда есть объем. Там есть пространство, которое можно пощупать руками, углы, в которые можно забиться спиной, сквозняк, который можно поймать горячей щекой.

Слепота областей — это совершенно иная тварь. Это когда мир сжимается до размеров твоего собственного черепа, а снаружи, за стенками кости, остаётся только монотонный, сводящий с ума хруст песка под чужими подошвами и сухой, мертвый запах пыли. Ты заперт в костяной коробке наедине со своими мыслями, и, видит бог, это исключительно дерьмовая компания. Мысли у меня всегда были паршивыми, а теперь они ещё и начали откровенно отдавать кислятиной скорой смерти.

Я вцепился в левый рукав Сандры так, что у меня свело фаланги пальцев. Ткань ее куртки намертво задубела от въевшегося пота и пыли, превратившись в грубый наждак, стирающий кожу на моих руках. Сандра шла ровно, без рывков, экономя каждое движение своего тела, как старый солдат, отмахавший пешком полстраны на одних сухарях и злой воле. Слева моя ладонь тяжелым грузом лежала на плече Арианы. Аристократка была значительно ниже ростом, и мне приходилось сутулиться, чтобы не стаскивать её назад своим весом. Её плечо под моей рукой казалось острым, до звона напряженным камнем. Она дышала тяжело, с влажным присвистом, но упрямо не сбавляла шаг.

Они не жаловались. Ни разу за эти бесконечные часы слепого хода. Ни одного упрека, ни одного тяжелого вздоха о том, что без меня, без этой стопудовой колоды на шее, они ушли бы вдвое дальше и быстрее.

Меня это бесило. Злило до скрипа зубов. Жалость к себе — дрянное чувство, годное разве что для завсегдатаев дешевых портовых пивных, но чужое благородство, когда ты висишь на нем мертвым грузом, давит еще сильнее, размазывая остатки твоей гордости по черному грунту. Я бы предпочел, чтобы они в голос ругались. Чтобы Сандра зло огрызнулась на то, как я оттягиваю ей рукав вниз, сбивая ей дыхание. Чтобы Ариана прошипела сквозь зубы, что я в очередной раз отдавил ей ногу своими неповоротливыми ботинками, и пообещала высечь меня на конюшне, если мы когда-нибудь выберемся к людям. Но они молчали. Только хруст, хруст, хруст. И мое собственное сиплое дыхание, царапающее пересохшую, как старая подошва, гортань.

Но где-то между четырнадцатым и пятнадцатым привалом — хотя я мог сбиться со счета еще пару остановок назад, когда мозги начали откровенно плавиться от жажды — случилось нечто.

Это началось не как божественная вспышка света, разрывающая небеса, или внезапное чудо исцеления. Здесь, за вратами, чудес отродясь не бывает, бывают только временные отсрочки приговора, за которые всё равно придётся платить собственной кровью. Просто глухая, ватная чернота перед моими глазами начала медленно линять по краям. Словно старая, дешевая краска на отсыревшем холсте стала покрываться густой сетью мелких трещин и отслаиваться кусками, обнажая грязную, замызганную серость изнанки.

Сначала я решил, что это конец. Что от чудовищного обезвоживания, крайней усталости и боли мой собственный высыхающий мозг начал рисовать жалкие галлюцинации на внутренней стороне век, пытаясь развлечь меня перед тем, как окончательно отключиться и сдохнуть в пыли. Я моргнул. Больно, словно под веки щедро, от души сыпанули битого стекла. Слезы не выступили — в теле просто не осталось ни капли лишней влаги для такой роскоши. Но когда я открыл глаза снова, серая, дрожащая муть по периферии никуда не делась.

Центр моего зрения всё ещё оставался залит непроницаемым мраком, плотным и тяжелым, как просмоленная корабельная доска. Будто кто-то с размаху вбил мне прямо в зрачки по длинному черному гвоздю с широкой шляпкой. Но если я скашивал глаза вправо, до рези в глазных яблоках, до подкатывающей к горлу кислой тошноты — сквозь размытую, плавающую пелену смутно угадывалось тёмное движущееся пятно. Пятно дергалось в такт моим шагам. Куртка Сандры. Я стиснул зубы и скосил глаза влево, преодолевая болезненный спазм мышц шеи. Там тоже колыхалось пятно, чуть повыше, с прямой, как палка, спиной. Ариана.

Мир нехотя возвращался ко мне. Робко, грязно, через заляпанное, мутное стекло замочной скважины, но он возвращался. Это было не зрение хищника, не ясный взор здорового человека, но это было в тысячу раз лучше, чем тот глухой, наглухо заколоченный гроб, в котором я барахтался до этого.

Я ничего им не сказал. Слишком шаткая, тонкая надежда, чтобы делить её на троих. Если я сейчас радостно закричу «я вижу!», а через минуту чернота снова с хрустом захлопнется, как крышка гроба, это убьет наш настрой вернее, чем голод и холод. К тому же, для того, чтобы просто переставлять неподъемные ноги и висеть на их измученных плечах, мне совершенно не нужно было видеть линию горизонта.

Шаг. Шаг. Очередной осточертевший хруст песка.

Ариана остановилась. Внезапно, без всякого предупреждения. Я по инерции сделал еще полшага вперед и всей массой тяжело навалился на её плечо, едва не впечатав девушку лицом в грунт. Она выдержала мой вес. Колени её заметно дрогнули, подломились, но она чудом не пошатнулась.

— Пятнадцатый привал, — её голос звучал так, словно она долго и вдумчиво жевала сухой степной камыш. Бумага, с усилием трущаяся о шершавый камень.

Выученная, насмерть вбитая розгами вежливость старого дома никуда не делась. Она всё ещё держала осанку и правильный тон, но сквозь фасад старинного дворянского воспитания уже явственно, как сочащиеся кровью раны, проступали глубокие, уродливые трещины предельной усталости. И глухой, затаённой, ядовитой злости на весь этот неправильный мир, в котором не было мягких перин, расторопных слуг с подносами и горячей ванны. Она не истерила. Аристократов учат умирать так же правильно и эстетично, как и держать серебряную вилку за обедом. Видимо, в их особняках есть отдельный предмет — изящное подыхание в пустошах.

Мы рухнули на песок. Одновременно, словно кто-то перерезал невидимые нити, на которых мы болтались. Никто не заботился о том, чтобы расстелить походные плащи, выровнять площадку от крупных камней или найти место помягче. Я просто разжал непослушные пальцы и грузно осел вниз, скрестив ноги. Отпустил их одежды. Кисти рук мгновенно свело судорогой от долгого, непрерывного напряжения — пришлось силой разгибать скрюченные пальцы левой руки правой рукой, с противным хрустом ломая болезненный спазм.

Вокруг стояла мёртвая, тяжелая, звенящая в ушах тишина. В этой проклятой богами степи не было ни единого звука, кроме нашего собственного хриплого, рваного дыхания. Воздух казался густым, плотным от невидимой пыли. Он царапал воспаленные лёгкие при каждом вдохе, оседал на зубах мерзким скрипучим налетом, намертво забивал ноздри. Каждая попытка втянуть в себя воздух превращалась в маленькую пытку.

Я услышал шорох плотной ткани, сухое шуршание кожаных ремней. Затем тихий, пугающе громкий в этой пустоте звякающий звук откручиваемой крышки.

Фляга. Металлическая армейская фляга. Наш единственный бог на сегодня, которому мы были готовы исступленно поклоняться, разбив лбы в кровь.

Ариана потрясла её.

Звук был по-настоящему страшным. Никакого обнадеживающего бульканья. Никакого тяжелого плеска воды, обещающего жизнь и спасение. Внутри пустого металлического нутра что-то коротко и глухо ударилось о стенку. Раз — и всё. Жалкая капля. Может, две. Слёзы жадного ростовщика.

— Вода в дно, — ровно констатировала Сандра. Её голос донёсся откуда-то справа. Без надрыва. Без истерики. Простой, голый факт, острый, как разделочный нож мясника.

Я осторожно повернул голову. Размытое, подрагивающее серое пятно её фигуры сидело на песке, ссутулившись, намертво обхватив колени руками. Она смотрела куда-то в никуда, в бесконечную черноту перед собой.

— Сколько? — спросил я. Мой собственный голос неприятно испугал меня самого. Скрежет заржавевшей, давно не смазанной дверной петли в заброшенном склепе.

— Три глотка, — ответила Ариана.

В её тоне не было ни паники, ни мольбы, ни отчаяния. Только сухая, жестокая, безжалостная арифметика областей. Математика выживания, где остаток всегда неотвратимо стремится к нулю, а цена малейшей ошибки — твой собственный высушенный на ветру труп.

— Если быть предельно аккуратными.

Три глотка. Не каждому из нас. Всего три глотка на всех. На три пересохшие глотки, в которых давно обосновалась колючая проволока.

Это не утолит жажду. Это не вернёт силу дрожащим мышцам, не прочистит затуманенные мозги. Это просто жалкая подачка бунтующему организму. Она лишь смажет пересохшие, трескающиеся до крови пищеводы ровно настолько, чтобы мы могли прохрипеть в этой темноте ещё пару часов перед тем, как окончательно свалиться в черный песок и стать его питательной средой. Я чувствовал, как распухший язык мгновенно, намертво прилип к шершавому нёбу от одной только мелькнувшей мысли о влаге. Горло сжалось болезненным спазмом. Пустой желудок скрутило тугим узлом.

— Пейте, Марк, — хрипло сказала Ариана.

Я боковым, изувеченным зрением уловил, как размытое светлое пятно её руки протянуло флягу в мою сторону. Прямо ко мне. Она никогда не просила для себя. Всегда предлагала первой. Идиотская, самоубийственная, неискоренимая гордость старой крови, вбитая гувернерами вместе с правилами этикета за столом. Даже сейчас, когда её собственные губы наверняка потрескались до черных кровавых корок, а в горле стоял колючий ком из пыли.

— Сандра первая, — выдавил я, с трудом отталкивая её руку тыльной стороной грязной ладони.

Я услышал, как фляга перешла из рук в руки. Тихий, металлический лязг о пряжку ремня. Короткий, жадный, сдавленный звук единственного глотка. Только один. Я отчетливо слышал, как Сандра судорожно, с колоссальным усилием сглотнула, силой заставляя себя остановиться, оторвать металл от губ. Она умела контролировать себя лучше любого обстрелянного армейского ветерана. Умела отдавать приказы своему бунтующему телу. Шагать, когда рвутся связки. Остановиться, когда вода касается губ. В сиротском приюте или в штрафбате за такое умение можно было выжить. В областях это умение могло дать нам лишний час жизни. Но сейчас я слышал, как мелко дрожат ее руки, с усилием завинчивая крышку, чтобы передать флягу мне.

Фляга ткнулась мне прямо в колено. Я нащупал её негнущимися, задеревенелыми пальцами. Вмятины на металле нагрелись от наших тел. Я обхватил её обеими руками, сжимая так, словно это была величайшая святыня в мире, отлитая из чистого золота. Осторожно поднёс к лицу. Запрокинул голову, упираясь затылком в пустоту.

Жалкая, противно горячая струйка воды, отдающей ржавым железом, старым потом и горькой пылью, медленно стекла на язык. Она даже не воспринималась как мокрая — она была просто немного менее сухой, чем мой рот. Я силой, едва не вывихнув себе кисти, заставил себя оторвать горлышко фляги от губ прежде, чем звериные, первобытные инстинкты возьмут верх и я выжму из неё всё до последней капли, обрекая остальных на смерть. Тело истошно кричало: «Пей! Пей всё, ублюдок! Это твоя жизнь!», но я опустил руки на колени. Один глоток. Вода неохотно прокатилась по пищеводу крошечным, злым, царапающим комком, оставляя после себя лишь жгучую, издевательскую пустоту.

Я молча протянул флягу влево, в серое пространство. Ариана мягко забрала её из моих рук. Ещё один короткий, очень тихий звук глотка. Воздух со свистом втянулся в её пересохшие ноздри. И тихое, почти торжественное завинчивание металлической крышки по резьбе.

Всё. Пусто. Фляга превратилась в кусок бесполезного железа.

Мы сидели в тишине. Тишина давила на барабанные перепонки свинцовой тяжестью. Три глотка — это конец пути. Это финальная линия, жирная черта на песке, за которой начинается медленное, унизительное высыхание заживо.

Обезвоживание в областях — штука предельно коварная, лишенная всякого благородства и книжной романтики. Сначала ты просто перестаёшь потеть. Твоя кожа становится невыносимо горячей и сухой, как старый пергамент, пролежавший на солнцепеке. Потом у тебя начинает раскалываться голова, словно в череп раз за разом удар за ударом забивают железный клин. Потом кровь густеет, превращаясь в грязный кисель, сердце начинает биться тяжелыми, глухими толчками, пытаясь протолкнуть эту патоку по слипающимся венам. А потом ты просто садишься на землю. И больше никогда не встаешь. Твой разум еще жив, он мечется в панике, запертый в черепной коробке, но тело уже стало мертвым куском глины.

Усталость безжалостно срывает все маски и ломает все кропотливо выстроенные барьеры. Когда ты сидишь на чёрном песке, пустой изнутри, как выпотрошенная рыбья тушка, и ждёшь неминуемого, скучного конца, любые светские приличия теряют всякий смысл. Игры в тайны становятся нелепыми и смешными. У каждого из нас в кармане глубоко запрятан свой тяжелый камень. Камень, который гарантированно утянет на дно, если мы каким-то немыслимым чудом выберемся отсюда обратно, в нормальную реальность. Я решил, что пора показать свой. Скрывать его больше не было ни причин, ни сил. Хранить секреты от трупов — занятие для безумцев.

— В реальности, — медленно, растягивая слова, начал я, глядя прямо перед собой, в густое, непроницаемое слепое пятно. Голос предательски дрожал, срывался, но я заставил его звучать ровно и холодно. — Нас бы не пустили ни за какие врата. Нас бы ждала оперативная расстрельная команда прямо на пропускном пункте. Или лаборатория гильдейских исследователей, что гораздо, гораздо хуже и дольше любого быстрого расстрела.

— О чём вы, Марк? — Ариана даже не попыталась скрыть смертельную, давящую усталость в голосе.

Она сидела прямо, чинно сложив руки на коленях, как и положено благородной аристократке на скучном приеме у дальних родственников, но я чувствовал кожей, как тяжело ей даётся эта выверенная поза. Как мелко дрожит её спина от колоссального напряжения мышц, готовых в любой момент отказать.

— У каждого из нас есть то, за что сразу и без лишних разговоров отбраковывают, — сказал я, нервно облизав пересохшие губы. Язык прошелся по ним, как наждачный круг, содрав подсохшую корку крови. — Я кое-что вам должен. Вам обеим. Вы тащили меня на себе, как мешок с дерьмом, хотя могли совершенно спокойно бросить еще на десятом привале и уйти налегке. И вы имеете полное право знать, что именно вы на себе тащите. Какую дрянь вы спасаете ценой своих жизней.

Я сунул правую руку во внутренний, потайной карман одежды. Онемевшие пальцы нащупали крупицы чёрного песка на самом дне. Того самого, что я брезгливо сгреб с земли после убитой нами твари. Острые, неестественно холодные песчинки, колющие кожу. Я вытащил крошечную щепотку, крепко зажав её между большим и указательным пальцами.

— Смотрите внимательно, — сказал я, поворачивая голову вправо и влево так, чтобы боковым, мутным зрением захватить обеих девушек. Я должен был видеть хотя бы их дергающиеся силуэты.

Я вытянул руку прямо перед собой. Раскрыл ладонь. Чёрные крупинки лежали на грязной, изрезанной шрамами коже, едва различимые в тусклом, мертвом свете областей, которого я не видел прямо, но ощущал кожей его тотальную нехватку.

А затем я перестал держать внутреннюю клетку запертой.

Я позволил этому случиться. Перестал волевым усилием сдерживать ту холодную, ледяную, тягучую пустоту, что всегда, каждую секунду моей жизни ворочалась у меня под рёбрами, чуть ниже сердца. Мой вечный долг. Моя личная, персональная мрак, которую я носил в себе, как бродяга носит за пазухой бешеную, кусачую крысу. Я мысленно открыл ей дверь, сбросил тяжелый железный засов.

И она откликнулась. Мгновенно. Хищно.

Это не было похоже на дешевые, цветастые фокусы ярмарочных магов на потеху пьяной толпе. Никаких красивых искр, никакого театрального вонючего дыма, никаких идиотских пассов руками и нелепых бормотаний. Просто из моих пор прямо на открытой ладони начала сочиться тьма. Абсолютная, бездонная, вечно голодная пустота. Она не имела цвета — она была самим отсутствием любого цвета. Пугающая клякса на ткани мироздания. Тьма лениво, словно просыпаясь после долгой спячки, потянулась щупальцами к чёрному песку убитой твари.

Я боковым зрением увидел, как размытый, дрожащий силуэт Арианы резко подался вперёд. Она перестала дышать.

Тьма коснулась песка на моей ладони.

И песок исчез.

Он не растворился в воздухе. Он не осыпался серой, безвредной пылью на землю. Он не сгорел в невидимом пламени. Он просто перестал существовать в этой реальности. Был твердой материей — и нет. Мрак сожрал его с тихим, едва уловимым, отвратительным звуком, похожим на влажный шелест рвущегося тяжелого шёлка.

В груди болезненно кольнуло. Я почувствовал лёгкий, извращенный укол сытости. Мерзкое, неправильное удовлетворение чужого, нечеловеческого голода. Тошнотворное, липкое чувство, от которого хотелось вырвать собственные внутренности прямо на этот песок, но я давно привык. Это был мой симбионт. Мой солитер, жрущий чужую черноту в обмен на мою жизнь.

Я сжал пустую ладонь в кулак, гася тьму, загоняя её безжалостными пинками обратно под ребра, в тесную клетку, и быстро спрятал руку глубоко в карман.

— Вот что это такое на самом деле, — сказал я. Я очень старался, чтобы мой голос звучал привычно иронично, легко, как на прогулке по бульвару, но внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком от мучительного ожидания их реакции. — Тьма, которая ест чужую тьму. Практичная штука в домашнем хозяйстве, если нужно быстро убраться, но если кто-нибудь из бдительных гильдейских псов или городской стражи увидит эту прелесть в реальности… меня вскроют живьём. Просто чтобы с интересом посмотреть, к чему там крепятся кишки и как это дерьмо работает. Я бракованный товар, Ариана. Я ходячая, заразная скверна. Вам не стоило меня тащить. Надо было оставить меня там, у скал. Я бы сам благополучно сдох, или эта штука окончательно сожрала бы меня изнутри. В реальности за укрывательство такого, как я, гильдейские повесят на главной площади всех причастных. Без суда и следствия. Просто в назидание остальным и для красивой отчетности начальству.

Я ждал, что она с отвращением отодвинется. Что Сандра молча, профессионально потянется к ножу, спрятанному за голенищем сапога. Что сейчас в меня полетит самое грязное, самое отборное проклятие. Здравый смысл громко подсказывал, что находиться рядом со мной — это неминуемый смертный приговор, подписанный и скрепленный печатью.

Но Ариана лишь шумно, прерывисто выдохнула. Как человек, который долго ждал удара тяжелым топором по шее, а его ударили всего лишь трухлявой палкой по плечу.

— Я видела достаточно дерьма в своей семье, Марк, чтобы не падать в обморок от фокусов с песком, — ровно, не меняя позы, произнесла она.

Её выученная, безупречная салонная вежливость дала широкую трещину, пропустив наружу грубое, живое, рыночное слово. Это было настолько неожиданно, настолько дико не вязалось с её прямой, гордой спиной, что я едва не улыбнулся своими разбитыми, кровоточащими губами.

— Если это странное свойство помогает нам выжить, пусть оно живёт в вас на здоровье. Главное, чтобы оно в один прекрасный день не начало жрать нас.

Я с трудом повернул голову к Сандре. Размытое серое пятно её лица оставалось абсолютно неподвижным. Ни страха. Ни удивления. Ни тени отвращения. Лицо каменного истукана.

— Моя очередь, — сухо и ровно, как безжалостный удар походного барабана, сказала Сандра.

Она не смотрела на меня. Я видел боковым, серым зрением, как она медленно повернулась к Ариане.

— Я знаю, куда именно мы сейчас идём, Ариана, — её голос был полностью лишён всяких эмоций. Абсолютно плоский, выхолощенный, как утренний отчёт армейского интенданта о списанных гнилых портянках. — И я точно знала, что на нас нападут там, у скал. Я знала, что наша фляга опустеет именно здесь, на этом самом привале. Я знала, что Марк ослепнет.

Ариана потрясенно молчала. Я слышал, как резко изменилось её дыхание. Стало чуть реже, осторожнее, поверхностнее, словно она боялась случайным вдохом спугнуть чужие страшные слова, висящие в пыльном воздухе.

— Это не интуиция, — продолжала Сандра, и в её мертвом, пустом тоне внезапно прорвалась едва уловимая, разъедающая кислотная горечь, от которой сводило скулы. — Это не большой жизненный опыт выживания в пустошах. Я это вижу. Я не угадываю, не предполагаю вероятности. Я просто вижу. Будущее накатывает на меня со спины, как разогнавшийся тяжелый товарный эшелон, и сминает в кровавую лепешку. Врезается прямо в голову. Это не дар божий, Ариана, и уж точно не благословение небес. В реальности таких, как я, называют порченой кровью. Нас грузят в железные крытые фургоны по ночам и увозят в изоляторы. И мы оттуда никогда не возвращаемся. Никто и никогда.

Над нами повисла тишина. Более плотная, гнетущая, тяжелая и удушливая, чем минуту назад. Мы выложили все свои крапленые карты на этот проклятый, равнодушный песок. Расписались в собственной полнейшей ущербности. Три сломанные калеки на самом краю бездны.

Слепой, самонадеянный проводник, по дурости носящий в груди всепожирающую тьму.

Пророчица-нелегал, чьи мозги в любой момент может переехать неотвратимым будущим. Сандра всегда казалась мне самой нормальной, самой цельной из нас. Самой стабильной и предсказуемой. Обычный солдат удачи, наемник с прямыми, как черенок лопаты, извилинами. Оказалось, ее прямая палка — это стальной рельс, по которому прямо ей в голову на полном ходу несется локомотив.

И беглая молодая аристократка, которой теперь пути назад, в приличные столичные особняки с натертым паркетом, просто нет. Сам неопровержимый факт нахождения в такой гнилой компании — неизгладимое клеймо на всю оставшуюся жизнь. Если мы чудом выживем, для нее это будет означать полную смерть в глазах её круга. Её не пустят даже на порог черного хода собственного дома.

— Очаровательная у нас подобралась компания, — наконец, очень тихо, почти шепотом произнесла Ариана.

И в её сорванном, засыпанном пылью голосе я внезапно услышал слабую, надломленную усмешку. Настоящую. Не вежливую насквозь фальшивую светскую маску, а искренний, истеричный, нервный смешок человека, который окончательно увидел всю бездонную глубину выгребной ямы, в которой оказался, и понял, что барахтаться уже поздно.

— Будет ещё лучше, — пообещала Сандра.

Я услышал шорох плотной ткани одежды о грунт. Размытое серое пятно её фигуры пошевелилось и тяжело легло на песок. Вытянулось во весь рост, раскинув руки в стороны, словно готовясь к распятию.

— Я никогда в жизни не делала этого сама. Намеренно, по своей воле. Обычно оно просто исподтишка бьёт меня по голове из-за угла. Без всякого спроса. Вышибает дух и оставляет валяться. Но сейчас мы идём в никуда. Зрение Марка возвращается слишком мучительно медленно, мы практически слепы. Наш запас прочности давно равен нулю. Нам нужно точно знать, что впереди. Если там бесконечная пустошь — мы просто не встанем с этого привала. Нет смысла рвать жилы.

— Стой! — я дёрнулся в её сторону, вытянув руку вперёд, но промахнулся, мои деревянные пальцы схватили лишь пыльный воздух из-за слепого пятна в самом центре зрения. — Ты не знаешь, как это работает! Ты не знаешь силы отдачи, когда вызываешь это сама! Тебя выжжет к чертям собачьим! Это как сунуть голову в раскаленную печь, чтобы проверить, горит ли там огонь!

— Я должна, — её тон не терпел никаких жалких возражений. Упрямство, твёрдое, холодное и монолитное, как могильная гранитная плита. — Марк, заткнись и не мешай. Ариана… слушай внимательно. Если я начну биться в судорогах, если изо рта пойдет пена — просто навались на меня и прижми к земле всем своим весом. Держи крепко. Чтобы я не сломала себе спину о камни.

— Сандра… — неуверенно, с дрожью в голосе начала Ариана, протянув к ней руку.

— Тихо! — как пастушьим кнутом отрезала Сандра.

Я уловил боковым зрением, как Сандра вытянулась на черном песке тугой, звенящей стрункой. Руки плотно прижаты вдоль туловища. Она начала дышать. Искусственно, жестко контролируемо.

Вдох. Глубокий, тягучий, как патока.

Выдох.

Медленнее.

Ещё медленнее.

Я сидел, вцепившись пальцами в холодный песок так, что под ногти забилась грязь, и слушал. Её дыхание становилось всё тише, все незаметнее. Паузы между вдохами опасно растягивались, как старые резиновые жгуты, готовые вот-вот лопнуть и хлестнуть по глазам.

Вдох.

Долгая, мучительная тишина.

Слабый, едва слышный шелестящий выдох.

Ещё более долгая, невыносимая тишина.

Я физически кожей ощущал, как окаменела сидящая слева от меня Ариана. Воздух вокруг нас, казалось, зазвенел от невыносимого напряжения. Как перед страшным ударом степной молнии, когда волосы на руках встают дыбом, а во рту появляется едкий привкус железа.

Грудь Сандры опустилась с последним выдохом.

И больше не поднялась.

Она перестала дышать. Совсем.

Я ждал первого удара ее сердца. Ждал судорожного, спасительного вдоха.

Ничего.

Прошла секунда.

Другая.

Я повернул голову вправо так сильно, что острая, колющая боль пронзила стянутые мышцы затылка. Её размытый серый силуэт лежал на черном песке абсолютно неподвижно. Как давно остывший труп. Ни малейшего движения грудной клетки. Ни малейшей дрожи ресниц. Мертвая кукла, брошенная кем-то в пыль.

— Она не дышит, — хрипло, сорванным, паническим шепотом произнес я, подаваясь вперёд всем корпусом. Мои руки затряслись от отчаянного желания схватить её за плечи и тряхнуть со всей дури, чтобы завести этот заглохший мотор, чтобы заставить ее легкие снова работать, качать этот проклятый пыльный воздух.

Тёплые, перепачканные пылью пальцы Арианы перехватили моё запястье в полете. Хватка была неожиданно железной для хрупкой аристократки. Ее ногти впились в мои сухожилия до синяков.

— Ждите, Марк, — её голос дрожал на высоких, истеричных нотах, но она держала меня намертво, не давая двинуться ни на дюйм. — Не сбивайте её. Вы убьете её, если выдернете сейчас из видения силой.

Время растянулось в липкую, бесконечную, мучительную нить. Я начал задыхаться сам. Мои собственные лёгкие словно забыли, как нужно работать, солидарно сократившись в груди тугим узлом. Это была самая изощренная, самая жестокая пытка, какую только могли придумать эти проклятые области. Сидеть в слепой, густой темноте, не имея возможности ничем помочь, и слушать абсолютную, могильную тишину чужой остановки сердца.

В сиротском приюте я слишком часто видел малолетних мертвецов. Каждую зиму, когда не хватало угля, кто-нибудь из младших замерзал прямо в кровати, свернувшись калачиком под тонким, дырявым суконным одеялом. Утром они лежали на койках точно так же. Тихо, неестественно правильно и навсегда.

Я больше не мог этого выносить. К дьяволу ее видения, к дьяволу наше сомнительное будущее. Я должен её разбудить, иначе она навсегда останется там, в этой пустоте, бродя среди теней того, чего ещё нет.

Я с силой напряг руку, пытаясь вырваться из мертвой хватки Арианы, и тут тишину разорвал звук.

Резкий, страшный, утробный хрип. Судорожный вдох, похожий на крик человека с перерезанным горлом. Словно утопленник, пробывший под ледяной водой долгие минуты, внезапно прорвал спасительную поверхность и глотнул воздуха вместе с грязной пеной. Сандра рванулась вверх, сгибаясь пополам, резко садясь на песке.

Она страшно закашлялась. Сухо, надрывно, едва не выворачивая легкие наизнанку, хватая грязный воздух широко открытым ртом, как бьющаяся рыба, выброшенная на раскаленный берег.

Я нащупал её плечо обеими руками. Под жесткой курткой её била крупная, частая, неконтролируемая дрожь. Она тряслась так, словно через нее пропускали жуткий электрический разряд.

— Сандра! — крикнул я прямо в её серый силуэт. — Что?! Что ты видела там?! Говори!

Она продолжала кашлять, мотая головой из стороны в сторону, не в силах остановиться. Я сжал её плечо сильнее, до синяков впиваясь пальцами сквозь плотную ткань её одежды.

— Сандра! Ответь мне!

Она резко повернула лицо ко мне. В тусклом, сером мареве, мучительно медленно возвращающемся на периферию моего зрения, её бледное лицо казалось посмертной гипсовой маской, снятой с висельника. Рот был приоткрыт. Она не моргала. И она никак не реагировала на мой крик. Совсем. Ни вздрагивания, ни поворота головы на звук.

Она медленно, словно во сне, в вязком кошмаре, подняла дрожащую правую руку. Коснулась своего уха. Пальцы неуверенно обвели раковину. Затем посмотрела прямо на меня. Я знал, я всем телом чувствовал, что она предельно внимательно смотрит на мои губы, отслеживая их движение.

— Я ничего не слышу, — сказала она ровным, абсолютно безжизненным голосом, в котором не осталось ни человеческих интонаций, ни высоты, ни громкости. Это был голос глухого от рождения человека. Голос сломанного механизма, из которого вынули главную пружину. — Тишина. Абсолютная. Глухая. Как в могиле.

Я замер, как пригвожденный. Руки на ее плечах мгновенно онемели, словно отнялись. Ариана рядом со мной шумно, с влажным всхлипом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

— Это цена, — Сандра неотрывно читала по моим губам, хотя я не произнёс ни звука, просто приоткрыл рот в тупом, зверином ошеломлении. — Моя цена за намеренный вход. За то, что нагло взломала запертую дверь вместо того, чтобы ждать. Это пройдёт. Должно пройти. Когда отпустит — не знаю. Может, скоро, может, нет. Но пока… пока я глухая, как придорожный камень. Марк.

Она вцепилась в мою руку так, что её короткие, обломанные ногти пробили жесткую ткань куртки и впились мне в кожу до крови.

— Пока я глухая, ты — мои уши. Понял меня? Кивни, если понял.

Я медленно, очень отчетливо кивнул головой. Вверх. Вниз. Чтобы она точно увидела это движение сквозь свою и мою серую пелену.

Слепой, ни на что не годный проводник и абсолютно глухая пророчица. И до смерти истощенная аристократка в придачу. Воистину, отличная пара для неспешных вечерних прогулок по преисподней. Можно открывать бродячий цирк уродов. Мы бы собирали аншлаги в любом портовом кабаке, рассказывая небылицы.

Она наконец отпустила мою кровоточащую руку, тяжело, со свистом вздохнула и бессильно привалилась спиной к моему правому плечу. Вся её былая армейская жесткость, вся её солдатская выправка испарилась, как утренний туман над болотом. Я чувствовал спиной, как её сердце бьётся частыми, мелкими, паническими ударами — как пойманная в силок мелкая птаха, предчувствующая скорую смерть от ножа охотника.

Мы сидели на песке, тесно, до боли прижавшись друг к другу. Три отбракованных, никому не нужных куска человечества, которые по всем законам вероятности должны были сдохнуть в придорожной канаве еще вчера.

Секрет Сандры, мой уродливый секрет — всё это вязало нас теперь крепче любого армейского устава, прочнее любого гильдейского договора, написанного на крови. Это был абсолютный анти-Эрик. Правильный, выслуживающийся ублюдок Эрик бы немедленно, с чувством блестяще выполненного долга доложил обо всем по форме своему начальству. Эрик бы сдал нас всех в карантин при первой же возможности, не моргнув глазом, просто потому, что так строго положено по параграфу писаной инструкции. Потому что порядок, чистые сапоги и устав для таких всегда важнее живых людей.

Но мы были не Эрик. У нас не было никаких инструкций и приказов. У нас была только эта бесконечная, мертвая степь, наш пятнадцатый привал и пустая железная фляга, бесполезно валяющаяся в пыли.

— Я не видела никакого чёрного песка, — вдруг совершенно спокойно, с ровной, чеканной, ледяной дикцией старой дворянской школы, произнесла Ариана. Она смотрела прямо перед собой в темноту, сложив руки на коленях. — И я понятия не имею, о какой тьме вы сейчас говорили, Марк. Моё зрение, вероятно, совсем подвело меня из-за крайнего переутомления. Бывает.

Я скосил на неё глаза до режущей боли в висках. Её профиль был страшно размыт, серое пятно на черном фоне, но я мог поклясться собственной жалкой душой, что уголок её сухих, потрескавшихся губ дрогнул в легкой, почти незаметной улыбке.

Я перевёл взгляд на Сандру. Повернул голову так, чтобы она четко видела моё лицо в серой мути, и, намеренно медленно, преувеличенно четко артикулируя губами каждое слово, произнёс:

— А она… ничего… не слышала… про твои… видения.

Сандра прищурилась, до боли в глазах впиваясь взглядом в мой рот сквозь серую, грязную муть, и коротко, резко кивнула. Мы поняли друг друга без единого произнесённого вслух слова.

— А я, — добавил я в пустоту, тяжело глядя на вмятую железную флягу, жалко валяющуюся в пыли прямо у наших грязных сапог, — я вообще всегда был плох в арифметике. Я в упор не помню, сколько глотков там на самом деле было. Три? Пять? Ни одного? Память отшибло напрочь.

Клятва трио. Не видела, не слышала, не считал. Это соглашение не было красиво оформлено на хрустящей гербовой бумаге с золотыми вензелями, не было торжественно скреплено кровью из порезанных ладоней или тяжелыми сургучными печатями государственного нотариуса. Но это был бетонный, несокрушимый монолит, на который теперь, шатаясь от смертельной усталости, намертво опирались все наши жалкие жизни.

Я сидел на холодном песке и отчётливо чувствовал странную, давящую, почти физическую тяжесть в самом центре груди. И это была вовсе не моя прикормленная, ручная тьма, которая сейчас послушно спала, свернувшись тугим клубком. Это было нечто куда более новое. И куда более опасное, чем любая голодная тварь областей.

Всю свою осознанную жизнь я был один. В вонючем сиротском приюте, где каждый черствый кусок хлеба нужно было с боем выгрызать зубами у старших, а спать — вполуха, чтобы не задушили во сне. В казённом, безжалостном училище, где любая показанная слабина автоматически означала, что тебя до полусмерти забьют в дальней умывальне сапогами. В тесных, пропахших кислым потом эшелонах, везущих нас, как безымянный скот, прямо на убой. Я выжил исключительно потому, что всегда был идеально замкнутой системой. Я никого не пускал внутрь своей головы и ни к кому, никогда не привязывался. Если бы я по-глупому сдох на любой из своих прежних вылазок, этот поганый мир стал бы легче ровно на сто семьдесят фунтов дешёвого мяса с костями, и только. Никто бы не заплакал на моей безымянной могиле, никто бы от этого не пострадал. Мир бы даже не почесался.

Но сейчас, остро чувствуя напряжённую спину внезапно оглохшей Сандры у своего правого плеча и слыша судорожное, неровное дыхание измученной до предела Арианы слева, я с леденящим ужасом понял, что моя безупречная замкнутая система дала фатальный сбой. Впервые в моей никчёмной жизни мне стало что терять, кроме собственной прожжённой шкуры. Если я сейчас по глупости оступлюсь, если моя спрятанная тьма вдруг вырвется из-под шаткого контроля, или я сделаю один-единственный неверный шаг своими полуслепыми глазами — я неизбежно утяну этих девчонок за собой на самое дно. Они теперь полностью зависели от меня. А я, к своему глубочайшему ужасу, зависел от них.

Этот новый, непривычный груз ответственности был во сто крат тяжелее любой физической ноши. Он придавливал меня к чёрной земле, ломая плечи, но одновременно вливал в кровь странную, злую, почти первобытную силу. Я просто не мог позволить себе сдохнуть здесь. Мне больше не давали на это никакого права.

Я уже открыл рот, чтобы хрипло скомандовать им подниматься, когда всё вокруг нас внезапно и страшно изменилось.

За все четырнадцать наших предыдущих, изматывающих привалов, за все долгие, бесконечные часы нашего глухого хода по этой проклятой степи, здесь не шевельнулась ни одна песчинка. Ни малейшего дуновения, ни легкого сквозняка. Это был абсолютно мёртвый, статичный, застывший в своей чёрной меланхолии мир, похожий на пыльный, забытый чулан.

Но сейчас что-то с яростной силой хлестнуло меня по левой щеке.

Я болезненно дёрнулся. Это была не хлёсткая женская пощёчина. Это была увесистая горсть крупного, жёсткого, как битое стекло, песка.

Ещё один хлёсткий удар — по плечу. Мелкие песчинки густо забарабанили по плотной ткани куртки, как злая, частая свинцовая дробь. Температура воздуха ни на градус не упала, но само давление резко, скачкообразно изменилось, туго заложив мне уши так, что в голове противно зазвенело.

— Поднимайтесь! — рявкнул я, вскакивая на ноющие ноги и грубым рывком таща за собой дезориентированную Сандру. Ариана уже была на ногах, тревожно вглядываясь в накатывающую темноту.

Я резко повернул голову, до рези в глазных мышцах напрягая своё медленно возвращающееся зрение, отчаянно пытаясь рассмотреть линию горизонта сквозь мутную, серую пелену.

Там, где ещё минуту назад была ровная, абсолютно неподвижная, мёртвая линия чёрного песка, теперь творилось форменное безумие. Небо и земля страшно слились воедино. На нас, стремительно набирая скорость, неотвратимо надвигалась сплошная, плотная, непроницаемая стена ревущего мрака. Она жадно сожрала весь горизонт и тянулась высоко вверх, насколько только хватало моих полуслепых глаз.

Первый настоящий ветер Песков. Начиналась смертельная буря. И бежать нам было совершенно некуда.

— В укрытие! — проорал я во всё горло, дико озираясь по сторонам в отчаянных поисках хоть какой-то спасительной защиты на этой гладкой, как вылизанный бильярдный стол, черной пустоши. И тут же мысленно обматерил сам себя последними словами. А, точно. Я же, чёрт возьми, почти слепой.

Тяжёлый, вибрирующий гул стремительно нарастал, жадно заполняя собой абсолютно всё пространство вокруг. Это не был обычный, привычный свист земного ветра в печной трубе — это был тяжелый, низкий, утробный рев гигантской турбины, перемалывающей сами небеса в труху. Черный песок под нашими дрожащими подошвами мелко, противно завибрировал, словно сама земля предупреждала нас: уходите, глупцы, сейчас здесь будет бойня. Но уходить нам было некуда.

— Сюда! — Сандра дернула меня за рукав куртки с такой неистовой силой, что жалобно затрещала старая ткань по шву. Моя слепота в этой критической ситуации делала меня дёрганым, неповоротливым и бесконечно уязвимым. Я растерянно замотал головой, в нарастающем грохоте не понимая, откуда именно исходит её крик, ведь она не слышала собственного голоса.

— Там полный конец света, в который мы сейчас попадем, если неминуемо не спрячемся! — рявкнула Ариана, надрывая связки, пытаясь перекрыть нарастающий шум бури. Она с неожиданной силой потянула меня вниз за пояс, заставляя неловко скатиться в какую-то узкую, едва приметную земляную ложбинку, которую я бы в жизни не заметил. — На дно, живо! Прижмитесь друг к другу, иначе нас просто сдует к чертовой матери!

Мы нелепо, кубарем рухнули в неглубокую щель, изо всех сил вжимаясь в жесткий, неприветливый грунт. Наша отчаявшаяся троица плотно сбилась в тесную, жалкую кучу, инстинктивно пытаясь защититься телами друг друга, сплетаясь в один большой, дрожащий комок нервов и плоти. Я отчаянно натянул высокий воротник куртки на самую голову, пряча нос и рот от неминуемого удушья, и плотно прижался щекой к вибрирующей земле.

Сперва до нас дошёл только запах. Резкий, обжигающе сухой аромат грозы, гари и раскаленного докрасна камня, от которого в горле моментально и болезненно пересохло, будто я сдуру глотнул битой стеклянной ваты. Волосы на моём затылке буквально встали дыбом от жуткого напряжения, густо разлитого в самом воздухе.

А затем по нам ударил сам ветер.

Это не было просто очень сильным порывом. Это был полноценный, сокрушительный физический удар невидимой гигантской кувалдой. Нас безжалостно впечатало в черную поверхность с такой чудовищной силой, что из лёгких разом, с хрипом вышибло весь остаток воздуха. Я судорожно, как выброшенная рыба, открыл рот, пытаясь сделать хоть один вдох, и тут же мучительно подавился летящим плотным абразивом. Острые, как микроскопические бритвы, крупицы песка начали безжалостно сечь любую открытую кожу. Затылок, беззащитную шею, кисти стиснутых рук — буря безошибочно находила малейшие щели в нашей одежде, оставляя после себя сотни саднящих, кровоточащих микроцарапин. Боль была острой и жгучей, словно нас щедро окатили крутым кипятком пополам с толчёным стеклом.

— Закройте лица! Дышите только через ткань! — попытался изо всех сил заорать я, но звук жалко умер, даже не успев сорваться с моих разбитых губ. Стена ревущего, первобытного мрака мгновенно сожрала мой голос, даже не поперхнувшись им.

Меня с головой накрыла липкая, животная паника, щедро подогреваемая кромешной темнотой и беспомощностью. Лишенный зрения, оглушенный этим воющим, сводящим с ума грохотом, я совершенно потерял ориентацию в пространстве. Моему воспалённому мозгу казалось, что нужно срочно бежать, спасаться, и я в полубреду попытался приподняться на четвереньки, нелепо и жалко отмахиваясь свободной рукой от секущего плотного ветра.

— Лежи, идиот! — Сандра навалилась на меня сверху всем своим небольшим весом, грубо, жестко вдавливая мои плечи обратно в спасительный черный песок. Если этот адский ураган подхватит меня сейчас, они меня больше никогда не найдут на этих бескрайних пустошах.

Остатки моей серой зрительной мути окончательно поглотило абсолютно непроницаемое, беспросветное, гудящее ничто. Мы оказались заперты внутри гигантской, безжалостной мельницы, до самого верха засыпанной крупнозернистой наждачкой. Каждую секунду в мою ссутуленную спину врезались всё новые и новые пригоршни песка, физически ощущаясь как прямые удары тяжелой, злой картечи. Я всем телом чувствовал, как чудовищная, слепая сила пытается оторвать меня от земли, выковырять из ложбинки, как улитку из раковины, и перевернуть на спину. Пришлось широко растопырить локти и буквально, по-животному вгрызаться пальцами в твердый грунт, до крови ломая ногти.

Дышать приходилось короткими, рваными, болезненными глотками, отчаянно фильтруя скудный воздух через грязный рукав куртки, но чертов въедливый песок все равно предательски скрипел на зубах. Он медленно оседал в легких тяжелой, удушливой, горячей массой, заставляя грудь нестерпимо гореть изнутри. Сухой кашель раздирал горло в клочья, но кашлять было категорически нельзя — каждый новый вздох приносил в лёгкие лишь новую порцию убийственной пыли.

Боль и первобытный страх — отличное горючее для драки, но сейчас они лишь стремительно высасывали из нас жалкие остатки энергии. «Только бы нас тут не похоронило заживо под барханом, — промелькнула паническая, липкая, как холодный пот, мысль, пока я изо всех сил цеплялся за девчонок. — Лопаты у нас, мать ее, нет, а голыми руками мы тут хрен откопаемся. Будем лежать тут вечно, как три ископаемых придурка, пока нас не отроет какая-нибудь проходящая мимо тварь».

Стихия выла на тысячу разных голосов. И в этом бесконечном, леденящем душу завывании мне вдруг отчетливо почудились злые, издевательские нотки. Пески устроили нам свою собственную внеплановую проверку на выживаемость, и пока что мы, откровенно говоря, с треском ее проваливали. Нам оставалось только терпеть, изо всех сил вжимаясь в дно этой жалкой спасительной щели, и слепо надеяться, что этот ревущий, всепоглощающий мрак однажды закончится прежде, чем у нас откажут легкие.

Жевать битое стекло — так себе удовольствие, даже если у тебя очень крепкие зубы. Но когда в тебя вколачивают это самое стекло жестоким, не знающим жалости ветром, вколачивают прямо в глотку, в глаза и глубоко под кожу, это уже выходит за рамки паршивого дня. Это просто за гранью.

Я отплевался, выхаркивая на камни черную, скрипящую на зубах грязь, и еще глубже, до боли в скулах, вжался лицом в стылую, отдающую древней мертвечиной породу. Начиналось всё так обыденно, так невинно. Просто очередной банальный сквозняк. Мелкая, привычная пакость местных пустошей, к которой мы, как нам тогда казалось, вроде как начали привыкать. Лишний повод поглубже натянуть потертый воротник куртки, ссутулиться и засунуть озябшие, покрытые цыпками руки поглубже в карманы. Я даже успел, на свою беду, подумать какую-то невероятно самонадеянную, по-настоящему тупую мысль: мол, после всего того отборного дерьма, которое мы уже успели хлебнуть в Песках, обычный пыльный поток нас точно не испугает. Подумаешь, пыль в глаза. Утремся, сплюнем и пойдем дальше. Мы же теперь бывалые, мы границу областей перешли. Герои, мать вашу.

Какой же я был беспросветный, клинический идиот. Пески не терпят героев. И уж тем более они не прощают самонадеянности. Пески вообще ничего не прощают.

Когда буря ударила по-настоящему, без предупреждения и разгона, это было похоже на то, как если бы тяжелый товарный эшелон, доверху груженый крупным, острым щебнем, на полном ходу проехался прямо по нашим спинам. Причем он совершенно не собирался ехать куда-то дальше по своим делам. Он просто сошел с рельсов, всей своей чудовищной массой встал на нас и начал скрежетать железными колесами, вминая наши жалкие, хрупкие кости глубоко в жесткий, неподатливый грунт.

Мы рухнули на дно неглубокой каменной щели, которую я чудом заметил в последние секунды перед ударом. Рухнули некрасиво, неловко, переломав друг другу руки и ноги, вжимаясь в этот чертов жесткий камень так отчаянно, словно искренне надеялись пустить в него корни. Раствориться. Стать минералом. Вжаться в молекулы породы. Я с размаху, не успев сгруппироваться, впечатался лбом в какую-то острую выбоину, инстинктивно закрывая затылок и шею грязными, содранными руками. Ариана упала прямо на меня, ее острый, как бритва, локоть больно, до сухого хруста, ткнулся мне прямо под нижние ребра. Спасибо, подруга, мне как раз не хватало хорошего синяка на селезенке для полного счастья. Сандра оказалась зажата где-то в самом низу, между нами и стылым камнем, свернувшись в крошечный, судорожно дрожащий комок грязной одежды и животного ужаса.

И тут начался настоящий, беспримесный ад. Без привычных сказочных котлов, смолы и чертей с вилами, но от этого ничуть не легче.

Звук пришел первым. Это был не свист ветра в проводах. И даже не тот протяжный, тоскливый вой, к которому мы худо-бедно привыкли за долгие ледяные ночи в этих пустошах. Это был сплошной, утробный, невероятно низкий рев гигантского, обезумевшего от боли зверя, которому тупым, ржавым тесаком медленно вспарывают брюхо. Он не просто бил по барабанным перепонкам, грозя порвать их в кровавые клочья в ту же секунду. Он проникал куда глубже — под кожу, в самую кровь. Он противно звенел в каждой кости, вышибал из смятых, сдавленных чужим весом легких жалкие остатки воздуха. Я рванулся открыть рот, чтобы рявкнуть Ариане, перекричать этот кошмар, спросить, цела ли она, не сломала ли себе шею при падении. Но звук моего собственного голоса умер, так и не успев родиться. Шквал просто грубо, как заправский палач, затолкал его обратно мне в глотку вместе с огромной, щедрой пригоршней колючей, сухой дряни.

Песок. Он был абсолютно везде. Мелкая, невероятно агрессивная взвесь, которая проникала сквозь самую плотную ткань нашей скудной одежды, забивалась в нос, в уши, невыносимо громко, до зубной боли скрипела на эмали. Каждый новый порыв шквала швырял в нас миллионы крошечных, невидимых глазу лезвий. Они секли открытые участки кожи с какой-то изощренной, поистине садистской злобой. Я отчетливо, клеточкой за клеточкой, понимал, как на впалых щеках, на худой шее, на тыльной стороне содранных ладоней появляются десятки, сотни, тысячи микроскопических кровоточащих ссадин. Лицо горело так ярко и больно, словно меня сперва со всей дури окунули головой в улей с разъяренными осами, а потом, для верности, чтобы уж наверняка, щедро плеснули сверху серной кислотой.

Я рискнул на долю секунды приоткрыть глаза, и тут же горько, до слез пожалел об этом. Наша каменная щель была не спасением. О, нет. Она была жалкой, унизительной насмешкой над укрытием, ловушкой, в которую мы сами добровольно запрыгнули. Напор ветра закручивал тугие, плотные песчаные жгуты прямо над нашими прижатыми к земле головами, и добрая часть этой тяжелой, сыпучей массы с размаху обрушивалась вниз, прямо на нас, как мусор из опрокинутого кузова. Еще какую-то несчастную минуту назад, когда мы только бежали к этой щели, я мог различить на темном, безрадостном небе тусклые, болезненные всполохи местных зарниц — тех странных, ритмично пульсирующих световых жил, по которым мы ориентировались все эти дни. Они служили нашим надежным, безотказным компасом, единственным маяком в этом бесконечном, выматывающем душу море однообразной серости.

Но теперь… Теперь там не осталось вообще ничего.

Мутная, плотная, бешено клубящаяся пелена просто сожрала весь свет без остатка. Мир мгновенно сузился до размеров нашей каменной ямы, а потом и вовсе исчез, потонув в глухом, ревущем, первобытном мраке. Мы ослепли. В самом прямом, жестоком физическом смысле слова. Открывать глаза было не только адски, невыносимо больно, но и совершенно бессмысленно — кроме беснующейся черно-серой массы, готовой в ту же секунду выцарапать тебе роговицу до самого красного мяса, там не было ни-че-го. Пустота, заполненная болью.

Внезапно сквозь толщу курток и тел я понял: Сандра бьется. Она не просто дрожала, она конвульсивно, рывками дергалась подо мной. Ее тонкие, птичьи пальцы, похожие на сухие веточки, вцепились в рукав моей куртки с такой первобытной, нечеловеческой силой, что, казалось, сейчас прорвут плотную ткань насквозь и намертво вопьются мне в плоть, до самой кости. Я вслепую нащупал ее острое плечо, попробовал силой прижать к себе, удержать на месте, чтобы она не разбила себе голову о камни.

Она кричала. Я не слышал ни единого, даже самого слабого звука ее голоса из-за непрерывного, подавляющего рева бури, но всем своим избитым телом ощущал крупную, бьющую ее мелкой дрожью вибрацию. Осязал неестественное, струнное напряжение ее тонкой шеи и перекошенное, искаженное неподдельным, чистым животным ужасом лицо.

Для Сандры этот наш общий персональный ад был во сто крат страшнее, чем для нас с Арианой. Она и так всю свою недолгую жизнь провела в кромешной, непроглядной темноте. Ей не нужны были глаза. Ее единственным зрением, ее главной, самой прочной нитью связи с этой реальностью, ее персональной картой мира всегда был слух. Она виртуозно, как никто другой, читала пространство по отраженным звукам, по шорохам наших шагов на песке, по тяжелому, сбитому ритму чужого дыхания. Каждый камешек, упавший со скалы, говорил ей больше, чем мне — самый яркий фонарь.

А сейчас буря безжалостно, грубо, с мясом вырвала этот спасительный инструмент из ее рук. Рев потока был настолько плотным, густым и всепоглощающим, что не оставлял в дрожащем воздухе места больше ни для чего. Ни для единого шороха. Сандра просто оглохла. Среда цинично отняла у нее последний рабочий способ ориентироваться, с размаху швырнув слепую девчонку в абсолютную, непроницаемую, изолированную пустоту глухой паники.

Она забилась в моих руках, как маленькая птица с перебитыми крыльями, которую какие-то ублюдки ради забавы сунули в тесный, пыльный мешок. Я знал, я чувствовал, как колотится ее сердце — бешено, заполошно, стучась о худые ребра на самой грани разрыва. Она ударила меня сжатым кулаком в плечо, потом в подбородок. Вслепую. Отчаянно. Бессмысленно защищаясь от всего мира сразу, от этой ревущей тьмы, которая пришла ее убить.

— Тише! — решил крикнуть я, торопливо уворачиваясь от очередного случайного, но болезненного удара и прижимаясь разбитыми в кровь губами к ее виску. — Мы здесь! Держись, мелкая! Не смей сдаваться!

Абсолютно, тотально бесполезно. Мой голос был жалким, ничтожным писком раздавленной полевой мыши под тяжелыми железными колесами локомотива. Она продолжала яростно вырываться, царапаться, захлебываясь своим собственным беззвучным криком, жадно глотая грязный песок вместо спасительного воздуха. Я тяжело, не заботясь о ее синяках, навалился на нее всем своим весом. Просто чтобы она не вскочила на ноги, не попыталась в приступе слепого ужаса сбежать прочь, прямо в эту крутящуюся серую мясорубку. С другой стороны на нее так же неуклюже, придавив ее ноги, тяжело навалилась Ариана. Мы зажали ее между собой, сплелись конечностями в тугой узел, превратившись в единый, содрогающийся на ледяном, недружелюбном камне монолит из трех загнанных в глухой угол тел.

Мы лежали так минуту, две… Может, десять? Может, час? Время благополучно сдохло вместе с видимостью. В моей гудящей от непрерывного шума голове уныло крутились рваные обрывки мыслей, жалкие, заранее обреченные на провал попытки выжать из себя хоть каплю иронии, чтобы хоть как-то отгородиться от накатывающего липкого, черного отчаяния. Отличная баня, Марк. Пар в полном порядке. Щетки жестковаты, правда, дерут прямо до мяса. И банщик — контуженный на всю голову ублюдок, который решил содрать с тебя кожу живьем за твои же прошлые прегрешения. А их у тебя много, Марк, на целую роту хватит.

Но юмор не работал. Отказывался клеиться. Он казался жалким, плоским, дешевым картоном под проливным дождем. Мой внутренний сатирик просто взял и сдох, захлебнувшись черной, колючей пылью. Оставил меня один на один с первобытным, чистым, ничем не прикрытым животным ужасом.

Мой хваленый холодный рассудок, который всю мою сиротскую жизнь исправно вытаскивал меня из самого глубокого дерьма, сейчас просто жалко скулил от собственного бессилия. Я не мог ничего сделать. Вообще ничего. Я даже не видел угрозу. Я ее только осязал всем своим избитым, стертым в кровь телом. А бурю нельзя ударить в ответ кулаком по морде. Ее нельзя ловко пырнуть заточенным ножом под ребро в подворотне. Под нее нельзя хитро подстроиться, обмануть, обойти с фланга. Ее можно только стиснуть зубы и попытаться пережить. Перетерпеть.

Или сдохнуть.

И тут, как ледяной ушат воды на голову, до меня дошло, что вариант «сдохнуть» становится не просто отдаленно вероятным исходом, а абсолютно гарантированным фактом с каждой прошедшей секундой.

Дышать становилось всё труднее и труднее, каждый вдох превращался в пытку. Я с силой, едва не оторвав пуговицы, натянул жесткий воротник куртки на самый нос, пытаясь превратить его в кривой тканевый фильтр. Бестолку. Поры грубой ткани мгновенно забились мелкой песчаной крошкой, превратив воротник в плотный кляп. Каждый новый вдох требовал неимоверных, болезненных усилий, грудная клетка ходила ходуном, грозя с хрустом сломать ребра изнутри. Легкие горели тупым, устойчивым огнем, отчаянно, судорожно требуя кислорода, а вместо него получали лишь сухую, удушливую, царапающую слизистую взвесь. Во рту пересохло так сильно и быстро, что распухший, неповоротливый язык напоминал кусок старой, брошенной на солнце подошвы.

Воды у нас не было. Ни единой жалкой капли. Сосуд — наша единственная настоящая, неоспоримая ценность в этом проклятом всеми богами месте, тяжелый, неудобный кусок обожженной глины — был намертво привязан ремнями к моему рюкзаку. И сейчас он тупо, ритмично, с издевательской настойчивостью колотил меня по позвоночнику при каждом новом мощном порыве шквала. За этот пустой черепок я бы сейчас не глядя отдал правую руку. Вместе с плечом и ключицей. Лишь бы в нем плескалось хоть немного влаги.

Но убить нас в этот самый момент должен был вовсе не дефицит воды.

Я почувствовал странную, нарастающую, неумолимую тупую тяжесть. Сначала она мягко легла на сапоги. Потом на икры. Потом придавила поясницу с такой силой, словно на меня положили мешок с цементом. Щель, наша жалкая спасительная каменная норка, на глазах стремительно превращалась в просторную братскую могилу. Смерч не просто гнал потоки песка над нашими прижатыми головами. Он упорно, неутомимо, горсть за тяжелой горстью, скидывал его прямо вниз, в яму, засыпая нас заживо.

Я попытался круто дернуть ногой, чтобы сбросить этот груз, и с ледяным, сковывающим внутренности ужасом понял, что нога намертво увязла. Песок уже накрыл мои ботинки плотным, тяжелым, абсолютно неподъемным слоем, намертво сковав любые движения. Земля решила сожрать нас, даже не пережевывая.

Чистая, концентрированная, как спирт, паника, острая, как заточка под ребро в темном переулке, пробила грудь насквозь. Одно дело — получить честную пулю в лоб или сгинуть в быстрой поножовщине, где ты хотя бы видишь, как именно тебя убивают, и можешь плюнуть убийце в лицо. И совсем, совершенно другое — быть тупо, бессмысленно погребенным заживо в этой безликой, равнодушной грязной серости. Лежать, прижавшись друг к другу, не имея возможности пошевелить ни рукой, ни ногой, и медленно, мучительно задыхаться под весом постоянно растущего над тобой бархана, пока твои легкие просто не лопнут от натуги.

Оставаться здесь дальше было нельзя. Это не обсуждалось. Лежим — медленно гнием под слоем песка, превращаясь в часть ландшафта. Встаем — может быть, если боги областей сегодня в хорошем настроении, поживем еще минут десять, пока нас окончательно не размажет по скалам порывами ветра. Выбор так себе, мягко говоря. Из серии «как вы предпочитаете умереть: через повешение или отсечение головы тупым топором?». Но второй вариант хотя бы предполагал хоть какое-то действие. Иллюзию борьбы.

Я ткнул Ариану острым локтем прямо в ребра. Сильно, не жалея. Она вздрогнула всем телом, ответила вялым, но вполне осмысленным ответным тычком. Я вслепую потянулся к ней левой рукой, нащупал ее залепленное коркой грязи лицо. Кожа под моими ободранными, саднящими пальцами была обжигающе горячей и шершавой, как наждак. Я с напором, силой притянул ее голову к себе и заорал прямо в ее забитое пылью ухо, срывая глотку и выплевывая слова вместе с мерзким песком:

— НАС ЗАСЫПАЕТ! НАДО ВСТАВАТЬ!

Она ничего не ответила. Не кивнула. Но я кожей, каждым нервом понял: рывком подобралось и натянулось звенящей струной ее жилистое тело. Поняла. Она всегда всё схватывала невероятно быстро, эта мрачная, угловатая девчонка из старого дома с трещинами. Никаких лишних вопросов.

Я переключил внимание на Сандру. С ней было куда сложнее. Она застыла в глухой, непробиваемой прострации, наглухо запертая в своем личном, очень плотном кошмаре из тишины, давящей вибрации и физической боли. Я грубо, не жалея остатков сил, встряхнул ее за плечи. Раз. Другой. Она безвольно, как кукла с перерезанными нитями, моталась в моих руках. Тогда я коротко размахнулся и влепил ей звонкую пощечину. Без всякой злости, просто чтобы выбить клин клином. Вернуть ее в реальность. Она судорожно, со страшным, свистящим звуком втянула грязный воздух, ее руки наконец отпустили мою несчастную куртку и мертвой, клещевой хваткой бультерьера вцепились в мои запястья.

— ВСТАЕМ! — заорал я прямо ей в залитое грязными слезами лицо, прекрасно зная, что она всё равно не слышит ни хрена, но надеясь, что она поймет по губам или по вибрации тела. — ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ! КРЕПКО!

Я начал медленно, мучительно подниматься. Это было поразительно похоже на попытку голыми руками вырваться из застывающего фундамента. Песок давил на плечи пудовым грузом, сковывал колени, словно живой, схватившийся цемент. Я уперся стертыми до мяса ладонями в неровное дно щели и рванул туловище вверх, глухо, по-звериному зарычав от невыносимой натуги. Суставы хрустнули так громко и страшно, что мне на секунду показалось — я ломаю собственные кости. Воздух тут же радостно, как живое существо, оценил мой наглый маневр и рванулся оторвать меня от земли, швырнуть обратно в яму, размазать по камням тонким слоем.

Я чудом, на одном только упрямстве устоял на четвереньках. Тяжело, с хрипом дыша, нащупал ледяную руку Сандры, грубо закинул ее себе на шею. Ариана поднималась с другой стороны, упираясь плечом мне в бедро и уверенно подхватывая слепую девчонку под мышку.

— ПОШЛИ! — прохрипел я, с невероятным трудом распрямляя ноющую, стреляющую болью спину.

Мы выбрались из щели на ровную поверхность. И только в этот самый момент Пески доходчиво, невероятно наглядно объяснили нам, что до этого они просто лениво, нехотя разминались.

Удар встречного шквала на открытом пространстве был такой чудовищной, поистине сокрушительной силы, что нас едва не раскидало в разные стороны, как легкие деревянные кегли. Воздух вокруг перестал быть газом. Он превратился в твердое тело. В шершавую, монолитную каменную стену, несущуюся на нас с безумной скоростью. Он бил в грудь, толкая обратно, толкал в плечи, бил по ногам, изо всех сил пытаясь снова поставить нас на колени, вмять в грязь.

Идти в полный рост было физически невозможно. Нас бы просто сломало пополам. Мы уродливо, по-стариковски скрючились в три погибели, почти касаясь носами собственных коленей, сцепившись руками так мертво, что пальцы тут же онемели от потери кровообращения. Я шел первым, принимая на себя основной удар, как тупой, неповоротливый ледокол, пробивая своим изломанным телом дорогу в этой ревущей стене. Сандра висела на мне, спотыкаясь, захлебываясь и волоча непослушные ноги на каждом втором шаге, Ариана замыкала нашу жалкую, обреченную цепочку, упрямо толкая нас вперед и не давая опрокинуться назад.

Шаг. Левое колено протестующе, противно скрипит. Боль простреливает до самого бедра.

Еще шаг. Правый сапог глубоко проваливается в рыхлую массу по самую щиколотку, и вытаскивать его приходится с боем.

Это была не ходьба. Это была изнурительная, выматывающая душу рукопашная схватка каждой мышцы, каждого сухожилия с безжалостной, абсолютно равнодушной средой. Песок сек открытое лицо с такой бешеной интенсивностью, что я физически, слой за слоем, понимал, как сдирается кожа до живого мяса. Глаза невозможно было открыть даже на долю миллиметра. Мы упрямо, как стадо тупых волов, брели в абсолютной, глухой, кромешной слепоте.

Куда мы шли?

Понятия не имею. Ни малейшего.

Я просто тупо переставлял непослушные, налитые свинцом ноги, четко осознавая только одну вещь: остановка означает неминуемую смерть. Но мой мозг, эта неутомимая, расчетливая скотина, которая обожает подкидывать самые дерьмовые, отравляющие мысли в самый неподходящий момент, начал свою подрывную работу.

«Куда ты прешься, Марк? Ураган крутит. Он бьет то прямо в лицо, то в правый бок, то в спину. Ты мог уже пять раз изменить направление. Ты шагаешь по кругу, идиот. Вы просто бездарно, впустую тратите последние жалкие капли сил, сжигаете драгоценные мышцы, чтобы сдохнуть не в той уютной щели, а в жалких ста метрах от нее, на ровном, открытом месте. Отличная стратегия. Просто гениальный план выживания, командир».

Я остановился. Просто не мог больше заставить себя сделать ни одного, даже самого маленького движения вперед. Ноги тряслись крупной, противной, старческой дрожью, легкие категорически отказывались принимать эту удушливую, забитую пылью смесь, требуя чистого воздуха. Сердце колотилось гдето у самого основания пересохшего горла, торопливо, с перебоями отсчитывая последние удары перед тем, как окончательно разорваться на куски. Ариана с глухим стуком врезалась мне в спину и повисла, тяжело, рваным ритмом дыша мне прямо в шею.

Нам нужно укрытие. Настоящее, крепкое укрытие. Массивная скала, глубокая пещера, провал в твердой земле — что угодно, лишь бы там не было этого проклятого, сбивающего с ног напора.

Но как, черт возьми, найти его в этом бесконечном ревущем хаосе, где нет ни света, ни звука, ни единого, самого завалящего ориентира?

Я крепко зажмурил глаза под закрытыми веками, хотя разницы никакой не было — тьма оставалась тьмой. Попробовал хоть на секунду, хоть на мгновение отгородиться от обжигающей боли, от сводящего с ума рева, от удушья.

Думай. Думай, сирота. У тебя ничего нет. Зрение сдохло, забито грязью. Слух сдох, разорван ветром. Твой хваленый опыт жизни в казармах и подворотнях здесь не работает. Что у тебя осталось? Что?

И тут, через нарастающую панику и пульсирующую в висках физическую боль, пробилось странное, тяжелое, едва уловимое ощущение. То самое, которое проснулось во мне после перехода через границу областей. Моя новая, непонятная болезнь. Мой личный долг. Тот самый темный песок, та первобытная, чужеродная темень, которая теперь постоянно жила где-то глубоко внутри, сплетаясь с моими нервами, венами и мыслями.

Я всегда опасался ее. Она казалась чужой, неправильной, терпеливо ждущей своего часа, чтобы сожрать меня изнутри, вытеснить меня настоящего. Но сейчас… сейчас этот старый страх казался таким смешным, таким нелепым на фоне того кромешного пиздеца, что творился снаружи.

Мрак внутри меня был абсолютно, пугающе спокоен. Ему было глубоко, искренне плевать на бурю. Для него этот ревущий поток и летящие с бешеной скоростью тонны песка были всего лишь мелкой, незначительной рябью. Поверхностным, раздражающим шумом.

Я потянулся к нему. Осторожно, мысленно ощупывая, как спящую ядовитую змею в темном мешке.

И тьма глухо, тяжело, с готовностью отозвалась.

Это не было яркой вспышкой ослепительного света в мозгу или внезапным озарением святого пророка. Это было похоже на резкое изменение плотности окружающего пространства. Словно я вдруг стал физически, кожей чувствовать массу и гравитацию всего вокруг.

Буря, летящий песок, беснующийся шквал — все это было хаосом, непрерывным, яростным и очень плотным движением. Но где-то там, прямо впереди и чуть правее, это бесконечное движение внезапно обрывалось. Тьма внутри меня потянулась к другой тьме. К абсолютной, звенящей пустоте. К статичному, холодному, неподвижному мраку, который буря не могла пробить и заполнить.

И тут меня ударило — не красивыми словами, а нутром, разом, как ледяной водой за шиворот. Всё это время я гонялся за светом. За искрой Арианы, за далекими зарницами, за столбом на горизонте. Считал свет, берёг его, полз от пятна к пятну, как тупой, слепой мотылёк на пламя. А свет всего лишь показывал вещи. Метил точки в темноте: тут камень, там тварь, здесь обрыв. Но между этими точками было что-то ещё — то, в чём они висели, на чём держались. Само пространство. Сама темнота. Свет говорил, где вещь. А темнота была тем, где всё.

И если перестать цепляться за свет на поверхности вещей, а нащупать саму глубину — промежутки, пустоты, вес неподвижного камня, — слепота переставала быть слепотой. Я не видел бурю. Зато я отчетливо, всем существом чувствовал, где её нет.

Укрытие. Сгущение тьмы. Зачаток того самого чувства, которое я позже стану называть простым и емким словом — «тьма водит».

Доверять какому-то новому, мистическому темному чутью, когда на кону стоят три изломанные жизни, — чистой воды безумие. Шаг в бездну с закрытыми глазами. Но у меня просто не было выбора. Обычные человеческие чувства были полностью выведены из строя. Пришлось с тяжестью дернуть рычаг запасного двигателя, даже если он работал на проклятиях и чужой, непонятной мне магии.

Я изо всех оставшихся сил дернул Ариану за руку, грубо показывая новое, неочевидное направление.

— ТУДА! — заорал я в ревущую серую пустоту, прямо навстречу ветру.

Я не знал, услышала ли она, поняла ли мой судорожный жест, но сопротивления не последовало. Мы неуклюже, спотыкаясь и падая, развернулись.

Идти по этому внутреннему, невидимому компасу было сущей, изощренной пыткой. Ощущение пустоты было крайне зыбким, оно то напрочь пропадало, когда очередной плотный шквал сбивал меня с ног и глушил все чувства, то возвращалось, гулко и ритмично пульсируя где-то глубоко под ребрами, как второе сердце. Я ощущал себя слепым, только что родившимся щенком, который упорно, на одних голых инстинктах ползет на запах. Только вместо спасительного тепла матери там была непроглядная, каменная пустота.

Каждый пройденный метр давался с тяжелым боем, выдирая из тела кусок жизни. Песок наметал свежие, мягкие барханы прямо у нас под ногами гораздо быстрее, чем мы успевали их перешагнуть. Я проваливался по колено, с глухим, бессильным матом вытаскивал ногу, делал один жалкий шаг и снова ухал вниз. Сандра начала спотыкаться всё чаще. Ее тонкие руки неудержимо дрожали. Ее вес неотвратимо тянул меня назад, в грязь. Она уже не пыталась идти сама, она просто безвольно волочила ноги, повиснув на моей шее мертвым, обреченным грузом. Я чувствовал, как постепенно слабеет хватка Арианы на моем ремне. Мы тупо, банально заканчивались. Наш запас прочности, и без того смехотворный для таких адских условий, догорел дотла.

И в этот самый критический, переломный момент земля просто ушла у меня из-под ног.

Это был не обрыв. И не глубокая пропасть. А просто очень крутой песчаный склон, надежно скрытый бурей, которого я не заметил, не уловил своей новообретенной «тьмой». Я машинально шагнул вперед, в никуда, мгновенно потерял равновесие и тяжело, нелепо взмахнув руками в попытке зацепиться за воздух, полетел вниз.

Холодные, обессиленные пальцы Сандры соскользнули с моей жесткой куртки. Я попытался поймать ее в падении, отчаянно взмахнул рукой, но только бесполезно царапнул ногтями грязный воздух.

Мы быстро покатились по крутому склону, мгновенно превратившись в кубарем летящий, болезненный клубок рук, ног и голов. Мир завертелся тошнотворной, бесконечной каруселью из тупой боли, забивающегося в рот песка и хлестких, неожиданных ударов. Я бился коленями, плечами, локтями о какие-то жесткие, острые камни, скрытые под тонким слоем пыли. Ветер торжествующе, издевательски завыл над нами, празднуя легкую победу над кучкой идиотов.

Внезапно раздался звук.

Острый. Сухой. Хрустящий. Совершенно чужеродный в этом природном, монотонном и гудящем реве хаоса.

Хрясь! Дзынь!

Я с размаху, всем своим весом, усиленным скоростью падения, ударился спиной обо что-то невероятно твердое, каменное. Воздух со свистом, с предсмертным хрипом вылетел из смятых легких, перед глазами вспыхнули яркие круги. А затем до моего одуревшего, контуженного мозга дошло, что именно это был за звук.

Мой рюкзак.

Посудина.

Сраная обожженная глиняная посудина, которую мы берегли, как величайшую, невосполнимую святыню. Пустая, тяжелая, но поистине бесценная. Наша единственная надежда на то, чтобы собрать хоть каплю влаги, если мы вообще когда-нибудь ее найдем в этой чертовой пустыне.

Она разбилась вдребезги. Разлетелась на десятки острых, бесполезных кусков от удара о тот самый камень, на который я налетел спиной.

Я остался лежать на спине, раскинув руки в стороны, тяжело и жадно хватая открытым ртом грязный песок. И отчетливо, болезненно чувствовал, как крупные, острые осколки глины впиваются мне прямо в мышцы под лопатками, пробивая плотную ткань рюкзака, куртки и рубашки.

Всё. Приехали. Конечная станция. Просьба освободить вагоны.

Даже если мы каким-то дьявольским, немыслимым чудом переживем эту конкретную бурю, мы просто сдохнем от жажды на следующий же день. Или через день. Нам не во что собирать воду. Нам не в чем ее нести. Горсть грязной воды в сложенных ладонях долго не удержишь. Мы — ходячие трупы с отложенным сроком исполнения приговора.

Отчаяние навалилось на пробитую грудь такой невыносимой, свинцовой тяжестью, что я захотел просто закрыть глаза, расслабить ноющие мышцы и остаться лежать прямо здесь, на этих острых камнях. Зачем барахтаться? Зачем рвать жилы, глотать пыль, тащить девчонок на себе, если финал всё равно один, и он уже написан жирными буквами на песке? Буря щедро и быстро заметет нас за пару часов ровным, красивым барханом. Это даже не больно. Говорят, замерзать холодно, а задыхаться очень страшно. Но тут ты просто уснешь в изнеможении, и всё. Тихо, спокойно, без лишних, никому не нужных движений. Идеальный выход.

Но тут я услышал тонкий, жалобный, полный боли стон. Он пробился через непрерывный рев смерча, через бешеный стук собственной пульсирующей крови в ушах.

Сандра.

Она лежала всего в двух жалких шагах ниже меня, свернувшись плотным калачиком в пыли, и пыталась закрыть свое разбитое, кровоточащее лицо грязными руками. Ариана, надрывно хрипя и отплевываясь черной слюной, упорно ползла к ней на четвереньках, цепляясь непослушными, сведенными судорогой пальцами за осыпающийся песок.

Моя злость. Моя чертова, неистребимая, дурная сиротская злость, которая всегда, как по расписанию, включалась в самые безнадежные, самые дерьмовые моменты моей жизни, вспыхнула внутри с новой, пугающей мощью. Ослепительно и очень горячо.

Хрена с два. Выкусите.

Я не сдохну здесь. И они не сдохнут. Я не для того тащил их из той вонючей щели, не для того жрал эту черную пыль, чтобы мы все трусливо сдохли в безымянной яме из-за разбитого куска долбаной глины.

Я быстро перевернулся на живот, яростно игнорируя острую, режущую боль в изрезанных осколками лопатках. Встал на четвереньки, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный портовый грузчик.

Тьма. Где эта чертова пустота, которую я нащупал? Где моя гребаная каменная нора?

Я снова, грубо и требовательно, без всяких церемоний и осторожностей, потянулся к своему внутреннему компасу. Боль резала сознание, мешала сосредоточиться, но я заставил себя силой воли выровнять сбитое дыхание.

Вот оно. Близко. Совсем рядом. Буквально в десяти метрах выше по склону или чуть правее. Холодное, очень плотное ничто. Монолит. Камень. Глубокая впадина.

— СЮДА! — прохрипел я, окончательно срывая голос в кровь, совершенно не заботясь о том, услышат ли меня девчонки через вой.

Я быстро, перебирая руками и ногами, подполз к девчонкам на ободранных коленях. Схватил Сандру за плотный воротник ее изорванной куртки, резким, безжалостным рывком поставил ее на ноги, подставил свое ноющее, разбитое плечо. Ариана, шатаясь, поднялась сама и мертвой, стальной хваткой вцепилась мне в левый рукав.

Мы пошли на штурм последних, самых трудных метров.

Я по-прежнему не видел абсолютно ничего. Я двигался вслепую, исключительно на ощупь, ориентируясь только на тошнотворное, сосущее чувство пустоты где-то глубоко под ребрами.

Шаг. Ветер бьет в грудь с удвоенной яростью, словно наконец поняв, что его законная добыча прямо сейчас нагло уходит у него из-под носа.

Шаг. Под стертыми подошвами сапог скользит предательский, рыхлый песок, норовя скинуть нас обратно.

Шаг. Легкие горят, перед плотно закрытыми глазами пляшут яркие красные круги, голова кружится от недостатка кислорода.

И вдруг моя выставленная вперед рука с размаху наткнулась на жесткую преграду. Твердую. Шершавую. Неумолимую.

Камень.

Настоящая, холодная скальная порода.

Я начал лихорадочно, быстро ощупывать ее, окончательно сдирая в кровь костяшки пальцев. Сплошная, ровная стена. Где же долбаный вход? Моя «тьма» отчетливо фонила, кричала прямо в мозг, что он здесь, прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

Я двинулся вправо, скользя окровавленными ладонями по холодному шершавому камню. Сандра безвольно волочилась за мной, постоянно спотыкаясь о мои ботинки. Ариана тяжело, со свистом дышала мне прямо в затылок.

Вот. Провал.

Моя рука резко соскользнула в пустоту. Края были неровными, острыми как бритва. Щель в цельной скале. Довольно широкая, чтобы боком, ободрав плечи, в нее протиснулся взрослый человек.

Я не стал церемониться. Схватил Сандру за плечи и протолкнул ее вперед. Она слабо забилась, не понимая, куда я ее пихаю в темноте, но я грубо затолкал ее внутрь, в эту спасительную, прохладную неизвестность. Затем схватил Ариану и втолкнул следом за ней. И, сильно ободрав плечи о неровные края камня, с трудом протиснулся сам. Я выдохнул. Тьма. Боль. Пустота.

Резкий контраст едва не сбил меня с ног во второй раз за этот проклятый день.

Ветер просто исчез.

Как будто кто-то захлопнул тяжелую, бронированную дверь. Он остался там, снаружи, бесноваться, выть и швырять тонны песка у входа, но внутри узкой пещеры было тихо. Ну, относительно тихо. Звук бури доносился сюда глухим, утробным, вполне безопасным рокотом, но он больше не давил на барабанные перепонки, не сводил с ума своей интенсивностью.

Воздух здесь был спертым, старым, отчетливо пах сухой пылью и древним камнем, но в нем почти не было летающего песка. Его можно было вдыхать полными легкими, не рискуя разорвать бронхи в кровоточащие клочья.

Я рухнул на неровный, засыпанный мелким щебнем каменный пол. Мы все рухнули. Тремя изломанными, покрытыми толстым слоем серой грязи, полумертвыми куклами, у которых окончательно кончился завод.

Меня начало бить крупной, неконтролируемой дрожью. Отходняк. Та самая ярость, которая щедро питала мои уставшие мышцы всё это бесконечное время, резко схлынула, оставив после себя только сосущую, невероятно холодную пустоту и ноющую тупую боль в каждой клетке тела. Мышцы горели так, будто в них под давлением залили расплавленный свинец. Лицо стянуло жесткой, саднящей коркой из запекшейся крови, пота и песка. Я попытался сглотнуть накопившуюся вязкую слюну, но горло свело жестокой судорогой. Во рту стоял стойкий, тошнотворный металлический привкус крови и горькой земли.

Я слышал, как рядом, в кромешном мраке, надрывно кашляет Сандра. Сухо, тяжело, до спазмов и рвотных позывов, пытаясь очистить забитое горло. Ариана шумно, со свистом втягивала спасительный воздух носом, сидя прислонившись к стене.

Мы живы. Каким-то больным чудом, каким-то дьявольским извращенным везением, мы все еще дышали.

Я перекатился на спину, уставившись в непроглядную, черную темноту каменного свода. Нужно осмотреться. Нужно понять, насколько глубокая эта каменная нора. Нет ли тут каких-нибудь дружелюбных местных тварей с лишним рядом зубов, решивших переждать бурю в тепле вместе с нами.

Но сначала — понять, где мы находимся. Хоть примерно.

Я с огромным трудом заставил себя сесть, преодолевая накатывающую тошноту и резкое головокружение, от которого перед глазами поплыли большие темные пятна. Поднялся на четвереньки, застонав сквозь стиснутые зубы от стреляющей боли в пояснице, и медленно, осторожно пополз обратно к выходу.

Мне нужно было увидеть зарницы. Эти пульсирующие световые вены были единственной надежной картой этого проклятого мира. Если я смогу разглядеть их расположение в небе или на горизонте, я смогу вычислить, насколько сильно мы сбились с изначального курса. Куда нас занесла эта мясорубка.

Я осторожно подобрался к самому краю скальной щели. Ветер снаружи тут же радостно попытался лизнуть меня шершавым, колючим языком по лицу, швырнув горсть мелкого песка прямо в глаза. Я прищурился до рези, заслонил лицо грязной ладонью и вперился напряженным, слезящимся взглядом в бушующую серую муть.

Долгое время я не видел вообще ничего. Только сплошной, непроницаемый серый хаос, несущийся с бешеной скоростью мимо нашего укрытия.

Но потом, сквозь короткий, случайный секундный разрыв в этой песчаной пелене, я уловил тусклое, ритмично пульсирующее свечение.

Зарница.

Она была тонкой, почти болезненно-прозрачной, едва-едва пробивающейся сквозь толщу бури.

Я жадно впился в нее взглядом, пытаясь сопоставить эту линию с той подробной картой, которую тщательно выстраивал в своей голове все последние дни. Так, эта вена должна идти строго с севера на юг, плавно пересекаясь с более толстой и яркой жилой на самом горизонте…

Стоп.

Что-то было кардинально, пугающе не так.

Я с силой протер воспаленные глаза грязным рукавом и снова посмотрел в узкую щель, дожидаясь очередного случайного просвета в плотных облаках пыли.

Вот она.

Линия бледного света монотонно пульсировала. Но она была совершенно не там, где должна была быть.

Она шла под совершенно другим, абсурдным углом. Она не пересекала горизонт ровной чертой, а изгибалась странным, неестественным изломанным серпом, круто уходя куда-то в самый зенит, прямо над нашими головами.

Мозг на секунду забуксовал, наотрез отказываясь принимать то, что видели глаза.

Этого просто не может быть. Зарницы — это константа. Это фундамент. Это география областей. Они вросли в этот мир намертво. Они не двигаются, как не двигаются скалы или океаны в реальности.

Я судорожно, покрываясь холодным липким потом, начал искать взглядом другие светящиеся жилы. Вон там, правее и чуть ниже, должен был быть целый крупный узел, яркое скопление света, на которое мы ориентировались последние сутки нашего изматывающего перехода.

Его там не было. Абсолютная, глухая чернота.

Вместо него где-то невыносимо далеко, сквозь летящий песок, тускло мерцала рваная, прерывистая пунктирная линия, уходящая в совершенно противоположную, абсолютно нелогичную сторону.

Холод, не имеющий ничего общего с прохладным сквозняком в пещере, железными когтями сковал мои внутренности.

Я отшатнулся от входа, потерял равновесие, тяжело упал на задницу и привалился спиной к неровной, ледяной каменной стене.

Ошибка восприятия исключена. Я слишком хорошо помнил их прежнее расположение. Я вбивал эту световую карту себе в подкорку каждый долбаный час, сверялся с ней до боли в глазах, чтобы не сдохнуть здесь от жажды, бродя кругами.

Карта сбита. Уничтожена под ноль.

Зарницы сместились. Или мы переместились так далеко и быстро, как не могли переместиться физически даже за неделю непрерывного бега. Или этот мир… этот больной, неправильный мир просто взял и изменил свои собственные правила, пока мы барахтались в грязи и буре.

Все мои планы. Все тщательно выверенные маршруты. Все сложные прикидки направления — все это в одну секунду превратилось в прах. В такой же дешевый, бесполезный песок, который сейчас глумливо завывал снаружи.

Дорога потеряна. И, похоже, навсегда.

Мы не просто заблудились в случайной песчаной буре. Мы потерялись в самой анатомии этого места.

Я посмотрел в густую темноту пещеры, туда, где слабо возились и тихо хрипели девчонки, отчаянно пытаясь прийти в себя после марш-броска по аду.

Тары нет. Глина в виде жалких, никому не нужных осколков валяется где-то на склоне.

Воды нет. И теперь не в чем ее нести.

Карты больше нет.

Добро пожаловать на новый уровень, Марк. Выживай, как хочешь, если сможешь.

Тишина этой каменной кишки теперь казалась вовсе не долгожданным спасением. Она казалась тяжелым ожиданием оглашения смертного приговора.

Я закрыл саднящие глаза, прислушиваясь к ровному, мощному гулу воздуха снаружи. Он больше не бесил меня своей чудовищной громкостью. Он звучал как откровенная, неприкрытая насмешка.

Среда только что отвесила мне звонкий щелчок по носу. Показала, что все мои жалкие потуги выстраивать логику — смехотворны. Я самонадеянно думал, что начал понимать Пески. Думал, что нашел способ играть по их жестоким правилам и выигрывать.

А они просто взяли и небрежным движением перевернули игровую доску вместе со всеми фигурами.

Сломали мою единственную посудину.

Передвинули свои чертовы пульсирующие вены.

Оставили слепую девчонку без спасительного слуха, а меня — без малейшего понимания направления.

Я сидел на холодном шершавом камне, сплевывая насквозь пропитанную кровью и хрустящим песком слюну, и чувствовал, как внутри грудной клетки медленно поднимается глухой, истерический смешок.

Ждал, что поймешь Пески, Марк? Хотел железной логики и понятных маршрутов?

Держи. Подавись. Полный и безоговорочный конец по всем мыслимым фронтам.

Урок усвоен?

Я силой заставил себя дышать медленнее, втягивая сухой прохладный воздух через нос. Паника — это слишком дорогая роскошь, которую я сейчас не могу себе позволить. Сейчас главное — голая физиология. Надо оценить повреждения тушки.

Я начал осторожно ощупывать себя. Куртка окончательно превратилась в жесткий, пропыленный, стоящий колом панцирь. Брюки на коленях порваны в живописные лохмотья. Сами колени дико саднят — скорее всего, содраны в мясо до самых суставов, когда мы кубарем летели вниз по тому склону. Левое плечо ноет — старая травма щедро приправлена свежим сильным ушибом. Но кости вроде целы. Шевелятся, во всяком случае, без хруста.

А вот спина… Спина болела адски, до потемнения в глазах. Там, где рюкзак принял на себя главный удар, а горшок решил эффектно разлететься на куски, кожа пульсировала тупой, влажной болью. Я потянулся рукой за спину, просунул пальцы под дыру в куртке и дотронулся до лопатки.

Пальцы тут же стали липкими и теплыми.

Кровь. Осколки обожженной глины пробили плотную ткань и знатно распахали мне спину. Не смертельно, до легких, слава богу, не достало, но приятного мало. Грязь, пот и открытые раны — идеальный рецепт для заражения, если мы, конечно, вообще доживем до того момента, когда заражение станет нашей главной проблемой.

Я вытер окровавленные пальцы о штанину и прислушался к звукам в темноте пещеры.

— Ариана, — хрипло позвал я. Мой собственный голос прозвучал как грубый наждак по ржавому железу. — Ты как?

В темноте зашуршало. Раздался тяжелый вздох, потом звук сплевываемого песка.

— Жить буду, — донесся ее глухой, ровный голос. Без истерик. Без жалоб. Эта девчонка была сделана из стальных тросов. — Колено разбила. И локоть. Что с Сандрой?

Я пополз на звук ее голоса, пока не наткнулся рукой на чье-то острое плечо. Сандра. Она сидела на холодном полу, плотно обхватив колени руками, и мелко, безостановочно дрожала. Я провел грязной ладонью по ее лицу. Оно было мокрым. Слезы вперемешку с пылью.

Я осторожно потряс ее за плечо.

Она вздрогнула, резко вскинула голову, словно затравленный зверек.

— Я… я ничего не слышу, — ее голос был едва различимым шепотом, полным панического детского ужаса. — Совсем. Только сплошной гул.

Я нащупал ее ледяную руку и крепко сжал своими саднящими пальцами. Два раза. Наш старый условный сигнал. «Я здесь».

Она судорожно вцепилась в мою ладонь обеими руками и прижалась к ней грязной щекой. Дрожь стала чуть меньше.

Я обернулся туда, где в темноте сидела Ариана.

— У нас проблемы посерьезнее разбитых коленей, — тихо сказал я, не заботясь о том, чтобы подбирать слова помягче. Мы не в той ситуации, чтобы играть в дипломатию. — Горшок разбит. Воды нет.

Ариана долго молчала. Я почти физически слышал, как в ее голове ворочаются шестеренки, оценивая масштаб катастрофы.

— Это не всё, — добил я, глядя в пустоту. — Зарницы сместились. Полностью поменяли узор. Я смотрел наружу. Карты больше нет. Мы не знаем, куда идти, когда эта дрянь закончится.

Снова молчание. Только наше тяжелое дыхание и далекий, приглушенный вой бури за пределами укрытия.

— Значит, пойдем вслепую, — наконец ровно произнесла Ариана. — Как только уляжется ветер. Сидеть здесь без воды — всё равно смерть.

Я усмехнулся. Криво, болезненно. Трещины на губах тут же лопнули, пустив свежую кровь, и я снова ощутил знакомый солоновато-медный вкус.

— Логично, — хрипнул я. — Пойдем вслепую. Прямо навстречу светлому будущему.

Я откинулся спиной на холодный камень стены, стараясь не задеть изрезанные лопатки, и прикрыл глаза.

Буря снаружи продолжала свой бесконечный танец, стирая старый мир в пыль и перекраивая его по своим, никому не известным правилам. А мы сидели в этой каменной кишке, три жалкие песчинки, которые почему-то всё еще отказывались сдаваться.

И самое смешное во всем этом дерьме было то, что, несмотря на разбитый горшок, сбитую карту и полное отсутствие перспектив, внутри меня всё еще жила та самая чертова, упрямая злость.

Я не собирался подыхать сегодня.

Пусть Пески подавятся.

Жрать сухую, жесткую глину в собственной безымянной могиле — так себе венец карьеры для подающего надежды сновидца.

Я с огромным трудом разлепил запекшиеся, покрытые толстой жесткой коркой губы и выплюнул на грязную, стертую в мозоли ладонь очередной комок серой пыли. Пыль щедро отдавала теплой медью — моей же собственной кровью из разодранных десен. Вокруг нас, прямо за тонкой, непрерывно осыпающейся стенкой нашего жалкого укрытия, ревел настоящий, беспримесный ад. Это была не просто сильная буря. Пески сошли с ума. Они рвали саму ткань областей на неровные куски, бешено скрежетали, выли тысячью дурных голосов, перемалывали тяжелые гранитные валуны в мелкую крошку с такой исступленной яростью, будто мы нанесли им глубокое, кровное личное оскорбление. В этом сплошном вое мне то и дело чудились истошные вопли тех, кто сгинул в этих проклятых пустошах до нас, но их крики тут же перекрывал глухой, утробный грохот сталкивающихся камней. Твердь — вернее, то промерзшее дерьмо, что заменяло землю в этой бесконечной глубине Сна, — ходила ходуном под нашими тяжелыми ботинками. Каждая жестокая вибрация била прямо по костям, отдавалась тупой ноющей болью в корнях зубов, заставляя инстинктивно, по-звериному вжиматься все глубже в шершавый, пахнущий затхлостью и древней смертью свод тесной норы.

Эту слепую кишку в сплошной породе я чудом успел выгрызть своей тьмой за жалкую долю секунды до того, как нас стерло бы в кровавый порошок и ровным слоем размазало по черным бесконечным барханам. Я до сих пор отчетливо помнил, как сводило мучительной судорогой скрюченные пальцы, когда я гнал густой мрак в толщу камня, заставляя его с отвратительным глухим хрустом расступаться, крошиться, образовывать спасительный пузырь пустоты в монолите. Моя тьма — это не просто удобный инструмент, не покорная ручная собака. Это живая, вечно голодная дрянь, которая спит в моих венах. Тьма тогда взбунтовалась. Она со всей дури ударила меня по ребрам изнутри, болезненно царапнула легкие, требуя живой платы за такое грубое насилие над материальным камнем, но я чудом удержал ее на коротком поводке, сжав зубы до громкого треска эмали. Мы ввалились в эту узкую щель кубарем, в слепой животной панике, сбивая локти и колени о неровные острые края, подгоняемые сплошной ревущей стеной летящего песка. И вот теперь мы сидели здесь, плотно запертые в каменном мешке, как крысы в железном ведре, слушая, как над нашими головами бушует конец всего сущего.

Великолепно. Просто великолепно. Высший класс. Мои старые воспитатели в приютской казенке всегда с особым садистским удовольствием обещали, что я непременно сдохну в грязной сточной канаве с перерезанным горлом. Одна старая карга-надзирательница, с ее вечно пахнущими кислым табаком и дешевым мылом узловатыми руками, особенно любила бить меня тяжелой деревянной линейкой по костяшкам пальцев и злобно шипеть прямо в лицо: «Такие как ты, Марк, не живут долго. Вы — грязь, придонная накипь, вас нужно давить в колыбели». Что ж, старые суки немного ошиблись с масштабом и географией. Канава оказалась куда глубже, чем они могли себе представить в своих скудных убогих фантазиях, а вместо ржавого ножа под ребра мне выдали бесплатный билет на погребение заживо на самой изнанке мира.

Воздух внутри норы казался густым и невыносимо тяжелым, как старый, слежавшийся мокрый войлок. Дышать было не просто тяжело — дышать было больно. Грудь ходила ходуном, с надрывным сиплым хрипом втягивая в себя летучую въедливую каменную пыль, чужой кислый пот и густой, липкий страх, который, казалось, можно было резать тупым ножом на куски и раскладывать по карманам. А еще здесь отчетливо, невыносимо пахло разбитой надеждой. В самом прямом, осязаемом, материальном смысле этого слова.

Осколки нашего единственного походного горшка для воды валялись у моего правого колена. Толстая, уродливая серая глина, местами криво покрытая грубой дешевой глазурью. За этот кусок обожженной грязной земли на последней стоянке перед мертвой зоной я отдал тридцать крон. Тридцать полновесных, тяжелых серебряных крон с имперским чеканом. За эти огромные деньги в портовых трущобах, в гнилых кабаках у Пирса, где вечно несет тухлой рыбой, немытыми телами и дешевым сивушным пойлом, можно было легко купить чью-то жизнь, а если сильно повезет с торгом — то и две-три. Я орал и торговался за этот несчастный горшок до кровавых соплей с тем самым одноглазым ублюдком из портовых трущоб. Этот ублюдок презрительно сплевывал черную от жевательного корня слюну прямо под ноги сквозь гнилые зубы, скалился и выразительно поглаживал засаленную рукоять кривого мясницкого ножа на грязном кушаке, на котором для убедительности висели сухие скальпы тех, кто пытался уйти от него, не заплатив полную цену. Я чудом не получил эту самую ржавую заточку в печень в той напряженной сделке.

И ради чего? Скажите мне, ради чего? Ради того, чтобы тащить эту глиняную драгоценность на собственном горбу, беречь пуще своего глаза, не спать долгими холодными ночами, чутко прислушиваясь, не крадется ли кто из темноты за нашей водой. Ради того, чтобы принести ее сюда, на самую глубину Сна, и с треском разбить в серую пыль о холодные камни.

Я даже не помнил, в какой именно проклятый момент он треснул. Может, когда мы падали в эту щель, отбивая кости о твердую породу в последнем спасительном прыжке. Может, я сам, как последний кривоногий идиот, случайно раздавил его тяжелым кованым ботинком, когда тьма с силой ударила меня в грудь жестокой отдачей и я отшатнулся назад, потеряв равновесие. Какая, к чертям собачьим, теперь разница, кто именно виноват. Важно было лишь одно абсолютно простое, безжалостное обстоятельство. Воды больше не было. Ноль. Ни единой жалкой капли на самом пыльном дне.

Обычная, бесцветная, пресная вода. В приюте мы глушили ее прямо из ржавых, вечно подтекающих толстых труб в холодной темной умывальне. Мы жадно глотали мутную белесую взвесь, сильно отдающую старым железом и едкой хлоркой, брезгливо морщились от отвращения, сплевывали излишки на скользкий битый кафель. Я отлично помню, как мы плевались и грязно ругались, когда вода шла рыжая, густая, как кровь, после плановой прочистки котлов. Мы совершенно не ценили ее.

Сейчас я бы без раздумий отдал правую руку по самый локоть, дал бы отрубить ее тупым топором за один щедрый, долгий глоток этой самой ржавой казенной дряни. Я бы вылизал грязный сапог любого портового стражника, если бы на дубленой коже осталась хоть крошечная лужица. Я бы согласился на что угодно: пить из зловонной глубокой лужи, в которой мочились портовые бездомные псы, слизывать утреннюю ядовитую росу с поганок, пить собственную теплую мочу, если бы в ней осталась хоть капля спасительной влаги. Но даже потеть я давно перестал. Мое вконец истощенное тело наглухо заперло все шлюзы в отчаянной попытке сохранить остатки жизни. Жажда давно перестала быть просто насущной потребностью тела. Она обрела плотную телесную форму, пустила длинные колючие горячие корни глубоко в гортань и превратилась в отдельную, злобную тварь, безраздельно хозяйничающую внутри моих пересохших внутренностей.

Она туго обмотала язык грубой шершавой шкуркой, превратив его в неповоротливое сухое полено. Язык болезненно распух, заполнив собой почти всю ротовую полость, и теперь каждое крошечное движение челюсти было изощренной пыткой. В самом низу горла надежно поселился раскаленный еж, который больно ворочался своими иглами при каждом хриплом, коротком вдохе. При любой попытке сглотнуть это неповоротливое полено безжалостно царапало воспаленное мягкое нёбо, вызывая острую режущую боль, от которой на глаза невольно наворачивались жгучие слезы. Но слез тоже не было. Глаза были сухими, шершавыми, как растертый прошлогодний лист. Губы потрескались глубоко, до самого красного мяса, покрывшись жесткими черными струпьями, которые я то и дело нервно сдирал зубами, каждый раз чувствуя стойкий, тошнотворный солоноватый привкус старой меди. Моя собственная кровь стала густой, как липкая древесная патока, обжигающе горячей и совершенно не приносила долгожданного облегчения, лишь усиливая накатывающую волнами липкую тошноту. Слюна кончилась еще час назад, а может, и целую вечность назад — здесь, под воющим безжалостным песком, время сдохло вместе с нашими призрачными надеждами на чудесное спасение.

Я скосил воспаленные глаза влево, стараясь не поворачивать натруженную затекшую шею — любое резкое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в затылке, словно в основание черепа медленно вбивали толстый ржавый гвоздь. Ариана сидела там, в самом темном и грязном углу нашей норы, тесно прижав худые острые коленки к бледному подбородку. Ее походная куртка, когда-то добротная, купленная в хорошем магазине, теперь была изодрана в клочья и полностью сливалась с серой грязью каменных стен. Она казалась еще меньше, еще хрупче и беззащитнее, чем обычно, словно колоссальное давление бури за стенами сдавило не только каменные своды укрытия, но и ее саму, пытаясь расплющить в тонкую лепешку, грубо выкачав из нее весь оставшийся воздух. Тень от ее собственных напряженных, низко опущенных плеч накрывала ее с головой. И эти глубокие тени не были просто физическим отсутствием света, как в нормальном мире. На изнанке, на глубине Сна тени всегда голодны. Они живые, они обладают своей хищной волей. Они терпеливо ждут малейшей слабины, чтобы наброситься всем скопом и с жадностью высосать последние крохи тепла из живого тела.

Ее свет — та самая упрямая, чистая и светлая искра, которая столько раз вытаскивала наши глупые задницы из полной безнадеги, — сейчас представлял собой поистине жалкое, разрывающее сердце зрелище. Обычно он горел ровным, успокаивающим ярким пламенем, золотистым и по-домашнему теплым, как летний полдень в нормальном, давно оставленном нами мире. Он надежно отгонял ползучих тварей, он грел наши озябшие, уставшие кости на холодных ночных привалах посреди пустошей. Сейчас это был больной огрызок. Это было даже не свечение, а чахоточный, умирающий намек на то, что мы все еще дышим. Он пульсировал неровно, рвано, с жуткими запинающимися перебоями, как слабое сердце раздавленной тяжелым солдатским сапогом птицы. Тени вокруг нас, безошибочно чувствуя эту очевидную слабину, наглели с каждой минутой. Они извивались, подползали ближе по неровным стенам, мерзко терлись о наши запыленные ботинки, густо сгущались в самых темных углах, то и дело заставляя свет Арианы трусливо отступать на пару пальцев назад, отвоевывая наше крошечное безопасное пространство.

Лицо девчонки покрывала сплошная серая корка спекшейся каменной пыли. Сквозь нее отчетливо темнели две узкие, кривые мокрые дорожки от недавних слез, которые давно высохли, оставив после себя лишь грязные соленые разводы на бледной тонкой коже. Она упрямо, стиснув зубы, молчала. Ее проклятая, намертво вбитая с самого раннего детства выученная вежливость старого благородного дома не позволяла ей выть во весь голос от отчаяния, биться головой о шершавый камень или вслух, от всей души проклинать меня за то, что я повел их этой проклятой дорогой и завел в глухую братскую могилу. Хотя я отлично, в мельчайших болезненных деталях видел, как мелко и часто дрожат ее тонкие грязные пальцы, намертво вцепившиеся в грубую брезентовую ткань куртки, побелев на выпирающих костяшках.

Она никогда не жаловалась на усталость, на холод или стертые в кровь ноги. Она совершенно не умела капризничать или высокомерно требовать, как другие выходцы из ее круга. Она всегда только молча предлагала — свой спасительный теплый свет, свою слабую девичью спину под тяжелый походный рюкзак, свою единственную жизнь ради нашего общего выживания. И сейчас она просто тихо угасала. Покорно, без единого звука упрека или мольбы, и от этого становилось еще страшнее и гаже на душе. Смотреть на нее было физически невыносимо, глаза резало от стыда так сильно, будто в них насыпали толченого стекла. Каждый раз, когда я переводил на нее виноватый взгляд, чувство собственной вины било меня под дых точнее и жестче любого опытного уличного вышибалы, мгновенно выбивая дух. Я торжественно клялся вывести их из Песков. Я, черт возьми, полноправный лидер этой поломанной, собранной с бору по сосенке группы. За мной пошли. Мне безоговорочно поверили. Я с важным видом тыкал грязным пальцем в самодельную карту, уверенно заявляя, что этот маршрут чист и безопасен. Самоуверенный кусок идиота. И вот мы сидим на самом дне глубокой ямы, ждем, пока наши высохшие насквозь внутренности превратятся в сухую пыльную труху, а я не могу предложить им абсолютно ничего, кроме кислого запаха собственной гниющей заживо крови и целой горы бесполезных запоздалых сожалений.

Сандра находилась чуть поодаль, у самого узкого входа в нашу земляную кишку. Там, где бешеный вихрь снаружи то и дело со свистом забрасывал внутрь колючую гранитную крошку, больно, до крови бьющую по открытой коже лица и рук, оставляя россыпь мелких садин. Сандра сидела, скрестив длинные ноги, напряженная так сильно, что я почти слышал сухой хруст ее натянутых шейных позвонков. Она вытянулась в звенящую, готовую лопнуть от малейшего прикосновения струну. Ее длинные пальцы, тонкие и изящные, несмотря на глубоко въевшуюся под ногти черную грязь, нервно поглаживали колени. Ее голова была чуть наклонена вбок, глаза плотно закрыты. Она слушала.

Пытаться расслышать хоть что-то осмысленное в этом ревущем бесконечном хаосе — все равно что стоять прямо под грохочущим горным водопадом и пытаться услышать, как тихо падает одна единственная капля воды на мокрый камень. Или ловить тихий человеческий шепот в огромном кузнечном ряду, когда десятки здоровенных паровых молотов разом, в едином ритме бьют по раскаленным железным наковальням. Но Сандра упрямо поворачивала голову, меняла угол наклона, изо всех сил цеплялась своим проклятым уникальным чутьем за любой звук в слепой отчаянной надежде вытащить из сплошного оглушительного грохота хоть какую-то тонкую зацепку. Ритм падающих камней. Едва заметную брешь в стене бури. Скрытый безопасный проход в монолитной породе, где ветер дует иначе.

Ее невероятный, отточенный годами выживания слух всегда был нашим главным и самым грозным оружием в этих диких землях. Нашим внутренним компасом в слепых и мёртвых областей. Она ясно слышала то, что было надежно скрыто за толщей сплошного гранита, она безошибочно чувствовала еле уловимое эхо чужих крадущихся шагов за многие мили от нашей стоянки. Она могла по едва слышному звуку осыпающейся с потолка пещеры пылинки с уверенностью определить, какая именно голодная тварь ждет нас за следующим крутым поворотом, и мы всегда успевали тихо обойти ее или грамотно приготовиться к бою. Но сейчас разъяренная буря забивала абсолютно все доступные каналы восприятия. Сплошной бесконечный каменный рев, сводящий с ума гул стираемых в мелкий порошок скал, в котором безнадежно тонули любые тонкие оттенки звука, любое эхо, любая крошечная надежда на спасение. Это была абсолютная, оглушающая глухая слепота для ее чутких ушей.

Я прикрыл глаза, изо всех сил стараясь не обращать внимания на острую болезненную судорогу, которая медленно, но верно и неотвратимо сводила мои левые икры в тугой каменный узел. Мы с тяжелым боем прошли Пески. Выжили там, где другие крепкие, хорошо снаряженные отряды гнили заживо в зыбучих бездонных трясинах. Мы резали глотки залетным мародерам на узком перевале, уходили от огромных песчаных тварей, жрали сырое жесткое мясо пещерных крыс, чтобы просто не сдохнуть от истощения и сохранить силы для следующего шага. И ради чего были все эти мучения? Ради вот этого жалкого, бессмысленного финала в крошечной норе под тоннами сыплющегося камня? Чтобы просто бесследно стать частью этой летучей пыли?

— Ничего, — голос Сандры прозвучал так глухо и надтреснуто, будто кто-то тяжелым кованым сапогом с громким сухим хрустом наступил на мертвую ветку. Ей тоже было невыносимо, до одури больно шевелить распухшим от жажды языком во рту.

Я с усилием разлепил тяжелые, воспаленные от пыли веки. Она медленно, как старый несмазанный ржавый механизм, с усилием повернулась ко мне. В предсмертном, слабом мерцающем свете Арианы глаза Сандры казались бездонными черными провалами, абсолютно пустыми, словно две страшные дыры от пуль в светлой стене.

— Совсем? — выдавил я из себя, болезненно морщась. Боль в разодранном горле вспыхнула так резко и ярко, словно я прожевал горсть битого бутылочного стекла и отчаянно попытался проглотить этот ком всухую.

— Сплошной вой. Камень жрет камень, — она говорила рублено, коротко отсекая каждое слово, чтобы не тратить лишнюю драгоценную влагу. — Ни зарниц. Ни жилки в породе, за которую можно зацепиться ухом. Нас сбросило с пути, Марк. Мы… нигде.

Мы нигде. Звучит как издевательский, окончательный приговор равнодушного судьи перед тем, как на шею осужденного накинут грубую пеньковую петлю. Я попытался криво, привычно цинично усмехнуться, по старой, въевшейся в кровь приютской привычке, чтобы хоть как-то защититься от этой убивающей прямоты. Но подсохшая глубокая трещина на моей нижней губе с треском разошлась еще шире, с острой режущей болью выпустив новую каплю солоноватой густой крови. Я инстинктивно слизал ее, жадно, по-собачьи, словно эта жалкая теплая капля могла чудесным образом спасти меня от тотального обезвоживания. Хоть какая-то влага на мертвом языке.

Пути больше нет. Ориентиров нет. Наш выверенный, тщательно просчитанный до мелочей сложный маршрут, ради которого мы отдали столько своей крови и сил, перечеркнут одним слепым ударом разбушевавшейся стихии. Буря не просто загнала нас под землю, как трусливых мышей в нору, она начисто, без следа стерла саму карту реальности вокруг нас. Уничтожила все безопасные тропы, все известные переходы между стабильными областями, которые Сандра так долго вычисляла и проверяла ночами напролет. Мы были выброшены за борт посреди бушующего океана камня без единого шанса на спасение.

Я потянулся к своей тьме. Осторожно. Медленно. По одной крошечной скупой капле, стараясь не спровоцировать резкий болезненный удар отдачи от своего истощенного до дна резерва.

Тьма была моим уникальным даром, моей второй, более плотной и надежной броней, моим личным демоном, намертво вшитым в вены. Когда я призываю ее, это всегда ощущается так, будто в мою кровеносную систему вместо крови резко заливают ледяную воду. Она дает мне невероятную силу, она позволяет мне ломать твердый камень голыми руками и прятаться в чужих тенях, но она всегда хочет жрать в ответ. Она питается моим страхом, моей злостью, моим живым теплом. Обычно она слушалась меня беспрекословно, послушно стелилась под ноги черным, мягким бархатом, помогала нащупывать спасительные пустоты в глухих скалах, надежно прятала от чужого голодного взгляда хищников Сна.

Я с трудом, сипло выдохнул и аккуратно выпустил тонкие, почти невидимые нити мрака за пределы нашего жалкого укрытия. Я отчаянно хотел прощупать то, что творится хотя бы в десяти жалких шагах от входа. Найти хоть какую-то мелкую трещину в этой сплошной движущейся стене ревущего песка. Найти крошечную спасительную щель, по которой мы могли бы проскользнуть, протиснуться, пока нас не засыпало окончательно и бесповоротно толстым слоем породы.

Но едва длинные щупальца моей тьмы робко высунулись наружу, за границу спасительного каменного свода, меня чуть не вывернуло наизнанку горькой желчью от невыносимой боли.

Тьма за пределами норы была бешеной, сорвавшейся с цепи огромной собакой. Она дико кипела, как крутая смола в гигантском раскаленном котле. Ее мгновенно рвало на мелкие куски несущимся на безумной скорости камнем, в ней не было ни единой капли привычной мне холодной, успокаивающей тишины — только дикая, первобытная, совершенно слепая злоба взбесившегося Сна. Как только мое чутье робко соприкоснулось с фронтом летящей бури, меня словно с размаху ударили тяжелым кузнечным молотом прямо по открытому беззащитному лицу. Мою послушную тьму мгновенно сорвало, грубо смяло, выкрутило винтом, заставляя меня скорчиться пополам от острой фантомной боли. Я сразу, предельно ясно понял: миллионы несущихся песчинок режут мое тонкое восприятие на куски, как острые стальные лезвия. Никаких тайных путей там нет. Никаких скрытых карманов или уютных укрытий. Снаружи бешено крутилась сплошная, бесконечная камнедробилка, гигантская мясорубка, которая пережует нас в кровавую кашу за один короткий вдох и выплюнет обглоданные, отшлифованные добела кости на потеху местным ползающим падальщикам.

Я судорожно, с липкой животной паникой, которой очень давно за собой не замечал со времен жестоких приютских драк на грязном заднем дворе, втянул изодранные в клочья остатки тьмы обратно в себя, в свое тело. Меня крупно затрясло, челюсти выбили мелкую дробь. В глазах резко потемнело от острой нехватки пригодного воздуха, легкие обожгло нестерпимым огнем, словно я сдуру хлебнул крутого кипятка прямо из железного чайника.

— Глухо, — прохрипел я, бессильно и тяжело упираясь затылком в неровную каменную стену норы и судорожно глотая пыльный сухой воздух широко открытым ртом. — Там сплошной помол. Высунемся — с нас шкуру снимет до самых ребер в ту же секунду. Ни шагу наружу.

Ариана тихо, очень коротко и надрывно всхлипнула в своем дальнем углу. Ее умирающая искра света тревожно дернулась, слабо мигнула и едва не погасла совсем, погрузив нас в глухой первобытный мрак на долгую, страшную долю секунды.

— Марк… я пить хочу… воды… — голос был совсем детский. Тонкий, надломленный, невыносимо жалобный. Это был не голос гордой, уверенной носительницы света из древнего могущественного рода. Это был голос насмерть замученного слабого ребенка, который просто отчаянно хочет жить, но уже кристально ясно понимает, что неотвратимо умирает.

От этого жалкого, беспомощного звука внутри меня что-то сжалось в тугой ледяной узел. Моя привычная, годами заботливо выстроенная толстая броня из саркастичных усмешек, злых шуток и цинизма, которой я привык надежно отгораживаться от всего дерьма этого мира, дала огромную, непоправимую трещину и с тихим звоном осыпалась мне под ноги грязными осколками. Здесь было абсолютно не над чем зубоскалить. Смерть стояла в метре от нас, по-свойски, по-хозяйски облокотившись на стену нашей могилы, и просто терпеливо ждала своей очереди, точно зная, что мы уже никуда не денемся из этой мышеловки.

Сидеть здесь означало медленно, по капле, мучительно сойти с ума. Ждать, пока буря снаружи наконец выдохнется сама собой? Отличный, просто гениальный план для тех ублюдков, у кого в глубоком запасе есть хотя бы пара полных армейских фляг с чистой водой. У нас их нет. С каждой минутой, с каждым тяжелым, хриплым вдохом проклятая жажда высушивает нас изнутри, как палящее солнце высушивает выброшенную на горячий камень рыбу. Кровь в венах густеет, превращаясь в грязную черную смолу, которая с огромным, скрипящим трудом проталкивается через сердце, заставляя его биться с болезненными, рваными перебоями. Голова уже налилась тяжестью, как чугунное ядро, мысли стали вязкие, путаные, они расползаются и трусливо прячутся по темным углам сознания, как тараканы от яркого света. Мне то и дело отчетливо чудится звонкий, чистый, откровенно издевательский звук звонкой капли воды, падающей на гладкий камень где-то совсем рядом. Кап. Кап. Кап. Сладкий морок. Жестокое, изощренное издевательство моего собственного засыхающего мозга.

Буря может реветь над нашими головами еще сутки. Или двое, или целую долгую неделю. В этих нестабильных областях погода не подчиняется никаким законам здоровой логики и предсказаниям синоптиков. Мы сдохнем через несколько часов. Тихо, в жалких унизительных муках, в кровь расцарапав себе распухшее горло собственными грязными ногтями в тщетной и жалкой попытке добыть хоть каплю влаги из пересушенной плоти.

А выйти наружу прямо сейчас — значит умереть быстро, но неимоверно жутко. Песок плотно, как схватившийся цемент, забьет глотку при первом же инстинктивном крике о помощи, дикий ураганный ветер мгновенно сломает шею или сорвет мясо с костей живьем, превратив нас в куски отбивной говядины для мясной лавки.

Глухой угол. Капкан захлопнулся намертво, перебив кости ног. Сидеть здесь — значит беспомощно, со связанными руками смотреть, как девчонки медленно высыхают и умирают прямо на моих глазах. Сначала у них неизбежно начнутся сильные галлюцинации. Ариана будет громко звать маму или кого она там зовет в своем бреду, когда температура подскочит. Сандра будет биться в жестокой лихорадке, царапая стены. А я буду просто сидеть и смотреть на это, потому что мой дар — тьма — умеет только прятать, рвать и разрушать. Тьмой нельзя напоить умирающего от жажды. Тьмой нельзя согреть замерзшего человека. Тьмой нельзя вылечить раны. Я — просто ходячее оружие, наглухо запертое в железном сейфе, который сбросили в жерло действующего вулкана. Любой следующий шаг ведет прямиком в бездонную пропасть. Только у нас позиция была такой, что хуже уже просто некуда. Мы сидели на самом дне вырытой могилы, и нам оставалось только самостоятельно набросать на себя комья земли, чтобы не мучиться в томительном ожидании финала.

Я сжал кулаки так сильно, что нестриженые, забитые твердой грязью ногти пробили жесткую кожу ладоней до горячей крови. Злость. Черная, бессильная, слепая ярость на эти проклятые изменчивые области, на слепой жребий, который безжалостно бросил нас сюда подыхать, на собственную ничтожность и слабость. Я должен вытащить их во что бы то ни стало. Я всегда их вытаскивал, из любой, даже самой глубокой задницы. Шевели мозгами, Марк. Давай. Думай, кусок идиота. Ищи щель, ищи выход.

Но в голове непрерывно звенела только гулкая, раскаленная добела пустота. Ни одной здравой мысли.

Тишина внутри нашей тесной норы, так дико и страшно контрастирующая с оглушительным ревом снаружи, вдруг стала заметно плотнее. Она начала физически, словно тяжелая мокрая грязная вата, давить на барабанные перепонки, вызывая подкатывающую к горлу едкую тошноту. Я с огромным трудом поднял тяжелый взгляд на Сандру.

Она больше не сидела ровно, напряженно погруженная в свое прослушивание бушующей стихии. Она медленно опустилась на колени прямо в грязную каменную пыль, низко, почти до самого неровного пола, безвольно свесив голову. Ее худые, обтянутые грязной, порванной на острых локтях походной курткой плечи мелко ходили ходуном. Сначала я с ужасом решил, что она просто сдалась. Что даже ее железная, выкованная годами лишений воля наконец дала глубокую непоправимую трещину, и она просто беззвучно рыдает, смирившись с неизбежным концом. Но тут я увидел ее руки.

Ее длинные пальцы с невероятной, звериной силой глубоко впились в собственные виски. Костяшки побелели так сильно, что казалось, сухая обветренная кожа на них вот-вот лопнет по швам и обнажит белую кость.

— Сандра? — негромко позвал я.

Мой голос предательски дрогнул, жалко сорвался на сиплый писк, с потрохами выдав весь тот животный первобытный страх, который я так старательно прятал глубоко внутри, за привычным фасадом мрачного лидера.

Она не шелохнулась. Ее тело начала бить мелкая, частая, жуткая дрожь. Здесь, в тесной закрытой каменной кишке, густо надышанной нами тремя, было душно, как в заколоченном сосновом гробу, оставленном на полуденном солнцепеке, так что трясло ее точно не от лютого холода. Это было запредельное, почти нечеловеческое напряжение чистой воли. Я ясно видел, как туго натянулись толстые канаты сухожилий на ее худой девичьей шее, как на грязном бледном лбу рельефно выступили и бешено пульсируют синие вены.

Еще какую-то пару минут назад она была полностью раздавлена безысходностью нашей смертельной ситуации. Но сейчас в ее сгорбленной позе появилась неестественная, пугающая до чертиков жесткость закаленного металла. Она резко, дерганым рывком вскинула голову вверх. Ее бледное, измазанное серой пылью лицо исказила страшная маска чистой, незамутненной боли. Глаза были широко, до острой боли в напряженных веках распахнуты, но зрачки сузились в крошечные, колючие черные точки, которые уставились куда-то далеко сквозь шершавый камень потолка норы, сквозь воющую бурю, сквозь саму прочную ткань Сна.

И тут до меня дошло. Волосы на затылке мгновенно встали дыбом, а по спине, несмотря на удушающую жару, медленно прокатился тяжелый ледяной валик липкого пота.

Ее видения. Ее проклятый, сводящий с ума уникальный дар. Дар, за который она каждый раз невероятно дорого платила собственной кровью и кусками своего рассудка.

До этого самого проклятого момента они всегда приходили к ней сами, без приглашения. Накатывали мутной, непреодолимой, сбивающей с ног тяжелой волной, безжалостно выдирали ее из нашего мира, без остатка топили в хаотичных, обрывочных картинах того, что еще не случилось или только могло случиться. Она падала на землю, сучила ногами, страшно хрипела, пока картины будущего жестоко выжигали ей мозги изнутри. Она просто принимала этот жестокий удар судьбы, стискивала зубы и терпела его до конца. Это выматывало ее досуха, выкручивало суставы в немыслимых углах, сводило с ума адскими, слепящими головными болями, но в этом процессе она всегда была лишь покорным сосудом. Пассивным приемником чужой тяжелой воли.

А сейчас… сейчас она пыталась нагло взломать наглухо запертые врата неслучившегося будущего. Она сама лезла голыми руками в раскаленные, перемалывающие кости шестеренки Сна, чтобы своей голой мощью вырвать оттуда ответ на наш вопрос. Это как добровольно вставить голые руки в крутящийся мельничный жернов, отчаянно надеясь остановить тяжелый камень хрупкими костями. Насильно. По своей собственной доброй воле она бросала открытый вызов базовой механике этого мира. Пыталась нагло диктовать Сну свои условия.

— Нет! Стой! — я в отчаянии рванулся к ней, в кровь сдирая кожу на локтях об острые выступы камней, совершенно забыв о ноющей тупой боли во всем теле. В тесном пространстве это было сродни драке в гробу. Я больно ударился плечом о камень, содрал кожу на скуле. — Не смей, дура!

Я намертво, железной хваткой вцепился в ее вздрагивающие плечи. Они горели, как раскаленное в кузнечном горне железо, обжигая мне ладони даже через грубую походную ткань ее куртки.

— Отпусти, — вырвалось из ее напряженного, намертво сведенного судорогой горла.

Это был не ее голос. Абсолютно чужой. Сухой, мертвый, безжизненный скрип трущихся друг о друга тяжелых гранитных плит.

— Ты убьешь себя! — заорал я прямо ей в перепачканное лицо, отчаянно пытаясь поймать ее пустой, расфокусированный стеклянный взгляд. — Отдача порвет тебя на куски! Ты физически не выдержишь этот вес!

Я слишком хорошо, в мельчайших тошнотворных деталях помнил, чем она платила за обычные, спонтанные приходы. Густая темная кровь хлестала из носа, мигрени были такими жуткими, что она долгими часами каталась по грязному полу, воя в голос от боли и слезно умоляя вышибить ей мозги камнем, ее рвало одной зеленой желчью до полного мышечного истощения. Если она сейчас попытается напролом пробить глухой барьер будущего силой своей слабой воли, цена будет в десятки, сотни раз страшнее. Она собиралась добровольно пропустить через свое хрупкое человеческое тело грозу невиданной мощи.

— Мы и так сдохнем, — она резко рванулась в сторону. Ее тело было твердым, как натянутый корабельный канат. Она легко сбросила мои цепкие руки одним коротким движением плеча с невероятной, звериной для ее истощенного состояния силой, словно я весил не больше пустой корзины. В ее мутном взгляде на долю секунды блеснула ледяная, абсолютно безжалостная ясность понимания. — Выхода нет, Марк. Воды нет. Мы не доживем даже до утренних сумерек.

Я открыл пересохший рот, чтобы возразить, крикнуть ей, что я что-нибудь обязательно придумаю, и тут же с громким стуком закрыл челюсти, так ничего и не сказав. Сказать было совершенно нечего. Я знал эту горькую правду, Ариана знала это, она знала это лучше всех. Мы сидели в наглухо замурованном каменном склепе, и наше время стремительно кончалось вместе с жалким остатком пригодного для дыхания воздуха.

— Я должна увидеть, — прошептала Сандра, и ее чужой голос дрогнул, сорвавшись на болезненный сухой хрип. — Вырвать нам путь. Иначе всё. Конец.

Ариана медленно, шаркая стертыми коленями по пыли, подползла ближе. Ее угасающий, истерично пульсирующий свет дрожал, тревожно выхватывая из густого, душного мрака наши перепачканные серой пылью и запекшейся кровью лица.

— Не надо… пожалуйста… — тихо, умоляюще попросила она, с отчаянной надеждой протягивая к Сандре дрожащую бледную руку.

Но Сандра нас уже совершенно не слышала. Она снова вцепилась побелевшими, сведенными страшной судорогой пальцами в виски, сжала челюсти до отвратительного громкого скрежета зубов и крепко, до синевы кожи зажмурила глаза.

Начался ад. Настоящий, воплощенный во плоти.

Здесь не было никакого красивого мистического свечения, пафосных словесных заклинаний или тайных величественных знаков, как в дешевых балаганных сказках. Только голая, грязная, беспощадная физиология. Агония слабого, истощенного человеческого тела, которое отчаянно пытается проглотить огромный кусок острого камня, неминуемо рвущий глотку на ленты.

Сандра резко запрокинула голову назад. Ее позвоночник выгнулся жуткой неестественной дугой. Я испугался, что она прямо сейчас сломает себе спину пополам, я отчетливо услышал сухой, тошнотворный хруст перегруженных позвонков. Из ее пересохшего горла вырвался даже не крик — она физически не могла набрать воздуха для крика — а жуткий, захлебывающийся, горловой булькающий хрип умирающего.

— Держи ее! — рявкнул я Ариане, бросаясь на бьющуюся в диких конвульсиях Сандру всем своим тяжелым весом.

Ее тело было твердым, как неподатливая гранитная плита. Под тонкой, блестящей от выступившего холодного пота кожей бешено, хаотично перекатывались тугие узлы мышц. Ее мотало из стороны в сторону, с силой бросало об каменный пол, словно в нее без остановки била грозовая молния. Мы с Арианой навалились вдвоем, изо всех оставшихся сил отчаянно пытаясь прижать ее к земле, придавить, не дать ей просто в кровавое мясо разбить затылок об острые выступы породы, торчащие из шершавых стен норы.

Свет Арианы истерично замигал, как разбитый уличный фонарь на ветру, точно в такт жестоким конвульсиям Сандры. Яркая короткая вспышка — искаженное дикой, нечеловеческой мукой лицо, оскаленные в немом крике зубы, розовая от крови пена на растрескавшихся губах. Темнота. Снова слепящая вспышка — страшно закатившиеся под веки глаза, сплошные белки в густой красной сетке лопнувших капилляров. Темнота.

Воздух в нашей норе мгновенно стал невероятно плотным и тяжелым, как расплавленный свинец. Уши больно заложило. Стало абсолютно нечем дышать. Неведомая, чудовищная тяжесть, которую она тащила на себя из ткани неслучившегося, жадно вытесняла из тесного укрытия жалкие остатки кислорода, ложилась на наши плечи неподъемным, раздавливающим кости прессом.

— Сандра, пусти! Хватит! Брось это! — истошно орал я, брызгая слюной ей в лицо, но сам себя почти не слышал из-за чудовищного рева бури снаружи и нарастающего тяжелого гула собственной густой крови в ушах.

Из ее левой ноздри тяжелыми толчками, точно в такт биению измученного сердца, пошла густая, почти черная кровь. Не просто потекла — ударила тугой пульсирующей струей, заливая все вокруг. За ней, секундой позже, прорвало и правую. Кровь обильно заливала потрескавшиеся губы, стекала на бледный подбородок, капала крупными горячими каплями на воротник грязной куртки, насквозь пропитывая грубую ткань. Но это была сущая мелочь. Привычная, вполне ожидаемая нами плата за легкое касание к изнанке мира.

Хуже было другое. Намного, безмерно хуже.

Кровь пошла из ушей.

Две тонкие, яркие, пульсирующие алые струйки проложили кривые красные дорожки по ее бледной, вытянутой от чудовищного напряжения шее. Ее идеальный, сверхчеловеческий слух. Ее главный рабочий инструмент, внутренний компас, которым она спасала наши никчемные жизни десятки раз, уверенно выводя из таких передряг, где бесследно гибли целые вооруженные до зубов отряды. Она добровольно выжигала его прямо на наших глазах. Перегружала тончайшие нервы, сжигала мосты восприятия, отчаянно пытаясь услышать то, что еще не родилось в реальности, то, чего еще не существует в природе. Расплата за такое наглое, дерзкое насилие над Сном бралась самым ценным, самым важным, что у нее вообще было. Я с ужасом видел, как ее дар горит без остатка в топке ее собственного безумного упрямства.

Ее тело отчаянно билось в моих крепких руках, с огромной силой выламывая мне пальцы. В тесной каменной норе невыносимо завоняло горячей медью, горелой пылью и чем-то тошнотворно сладковатым — жутким запахом горящей заживо плоти, как будто внутри ее черепа закоротило мощную проводку. Секунды растянулись и медленно тянулись, как густая горячая смола. Я уже напрочь забыл про свою сводящую с ума жажду. Забыл про ревущую бурю, стирающую камни снаружи. Весь мир сжался до этого дрожащего, окровавленного, изломанного судорогой тела, которое с отчаянным упрямством самоубийцы вырывало из пустоты свой проклятый ответ.

А затем всё рухнуло. Затихло в один короткий миг.

Судорога разом, словно невидимый палач обрубил натянутый канат, отпустила ее. Сандра обмякла так резко и неожиданно, что я, не удержав равновесия и веса, едва не упал лицом в жесткую утрамбованную землю. Она стала похожа на брошенную тряпичную куклу, из которой грубо вытащили все поддерживающие стержни. Тяжело, как сырой мешок с костями, она завалилась набок. Я еле успел подхватить ее под мышки, с огромным усилием перетянул на себя, бережно уложив ее мокрую окровавленную голову себе на стертые колени.

Она дышала. С жутким, леденящим душу хриплым присвистом, с тяжелым бульканьем крови где-то глубоко в носоглотке, мелкими, частыми, птичьими глотками, но все-таки дышала. Ее лицо приобрело цвет старого, давно остывшего кострового пепла. Густая темная кровь залила всю шею и верх куртки, обильно пачкая мои руки. Кровь была горячей и липкой. Она пахла так густо, что у меня сильно закружилась голова. Глаза Сандры были плотно, до глубоких складок закрыты.

— Сандра… — я осторожно похлопал ее по ледяной, мокрой от липкого пота щеке. Мои собственные руки ходили ходуном крупной, нервной дрожью. — Эй. Возвращайся. Слышишь? Возвращайся к нам. Давай.

Ариана сидела совсем рядом на коленях, зарывшись чумазым лицом в дрожащие грязные ладони, и беззвучно, страшно тряслась в непрерывных судорожных рыданиях, жадно разевая рот, словно выброшенная на берег рыба. Ее свет сжался до тусклой, едва заметной глазу точки, размером с мелкую монету. В норе стало почти совсем темно, и лишь эта крошечная слабая искра не давала густым теням сожрать нас окончательно.

Сандра с колоссальным, нечеловеческим усилием воли приподняла отяжелевшие синие веки. Ее взгляд был абсолютно мутным, стеклянным и пустым, как выбитые окна в заброшенном доме, как у свежего трупа. Она смотрела прямо сквозь меня, куда-то высоко в свод каменной пещеры, которого даже не было видно во мраке. Ее окровавленные губы едва заметно дрогнули, с видимым усилием пытаясь сложиться в осмысленные слова.

Я низко наклонился к самому ее лицу, почти касаясь ее холодной щеки своей, чтобы не пропустить ни единого звука.

— …не… слышу… — с великим трудом выдохнула она вместе с мелкими розовыми пузырьками кровавой пены на губах.

Ее голос был окончательно мертвым. Никаких привычных сухих интонаций. Сухой шелест опавших листьев под тяжелым сапогом. И эти слова ударили меня сильнее любой отдачи мрака.

Меня с ног до головы обдало ледяным холодом, пробирающим до самых костей, несмотря на невыносимую духоту ямы. Глухота. Она сожгла себе уши. Напрочь. Может быть, это было временно, от дикого болевого шока и чудовищной перегрузки нервной системы. Но в этих областях ничего и никогда не дают в долг, и чудес тут не бывает от слова совсем. За свой наглый взлом реальности она заплатила всем, что делало ее уникальной. Всем, что у нее вообще было. Слух Сандры был нашей единственной картой. Нашим внутренним компасом. А теперь мы слепые и абсолютно глухие в самом центре вечного шторма.

— Марк… — ее ледяные, непослушные пальцы слабо, словно слепые земляные черви, скребнули меня по предплечью, отчаянно пытаясь нащупать опору. — Я… видела. Я смогла.

Я перестал дышать. Сглотнул сухой ком в горле, мгновенно отозвавшийся такой режущей болью, что я невольно поморщился.

— И? Что ты вытащила оттуда? Буря скоро уходит? Нам нужно просто перетерпеть этот дерьмовый шторм?

Она медленно, мучительно долго, словно у нее была сломана шея, покачала головой из стороны в сторону. Липкая кровь с ее спутанных волос влажно размазалась по моим грязным штанам.

— Буря… не кончится. Никогда.

Эти тихие слова ударили меня под дых с силой тяжелого груженого товарного поезда. Хуже, страшнее любой самой жуткой клыкастой твари из темноты, прячущейся за краем слабого света. Не кончится. Значит, нет абсолютно никакого гребаного смысла беречь остатки сил. Нет смысла экономить жалкие хриплые вдохи, растягивать угасающую жизнь на часы. Это не случайный шквал, который нужно просто стиснуть зубы и пересидеть в укрытии. Это локальный, долбаный конец света, и он будет перемалывать эти скалы и эту пустошь, пока не сотрет все сущее в мелкую летучую пыль. И нас вместе с ними.

— Великолепно, — я тяжело откинул голову назад, с глухим стуком ударившись затылком о жесткую шершавую стену норы, и закрыл глаза, позволяя густой темноте наконец-то забрать меня. — Просто великолепно. Значит, мы трупы. Расходимся.

Задыхаться под тушей мертвого льва, сплевывая набивающийся в рот крупный песок — отличный финал для приютского ублюдка. Наверное, именно так и должна заканчиваться любая дершивая сказка про героя, который сунулся за врата без гроша в кармане и надежды на возвращение.

Я отплевался, с трудом разлепил спекшиеся от грязной крови губы и привалился затылком к холодному камню. Замечательно. Просто великолепно. Можно расходиться, жаль только, что наш каменный мешок наглухо заперт, а снаружи на полных оборотах гудит гигантская дробилка.

Низкий, утробный гул прошивал дикую скалу насквозь, отдаваясь дрожью в самых костях. Буря больше не выла тоскливо и надрывно, как делала это первые часы. Теперь она гудела ровно и тяжело, как исполинский мельничный жернов, перемалывающий саму землю в черную муку. В нашу тесную нору, защищенную лишь изломом камня да тяжелой львиной тушей, намертво застрявшей в узком лазе, непрерывным потоком сек жгучий песок. Тьма. Сама черная суть этих проклятых Песков, решившая вдруг устроить стирку и заодно стереть нас в пыль.

Мы сидели впотьмах, скорчившись, тесно прижавшись друг к другу, как три выброшенных на холодные камни слепых котенка. Ждали, пока безжалостный прилив заберет свое. Сверху нависала туша мертвого зверя, из которой ленивыми, жирными каплями постоянно сочилась кровь. Она смердела старой медью, застарелой гнилью, нечистотами и дикой псиной. Капли срывались мне точно на левое плечо. Поначалу я еще дергался, ругался сквозь зубы, пытался оттирать липкий холод грязными пальцами, но с полчаса назад бросил это дурное занятие. Кровь уже запеклась тугой коркой, намертво склеила ткань куртки и превратила ее в дрянной, дурно пахнущий панцирь. Дышать было нечем. Каждый судорожный вдох приходилось вырывать у черной взвеси с настоящим боем. Она скрипела на зубах, забивала ноздри, оседала в гортани колючим, дерущим комом. Если ад и существует, там нет никаких котлов с кипящей смолой и рогатых чертей. Там просто сажают в тесную яму и заставляют глотать сухую землю, пока твои легкие не превратятся в два тяжелых камня.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас засыплет, — голос Арианы предсказуемо дрогнул, но она упрямо вздернула подбородок, отказываясь сдаваться.

В дерганом, слабом отблеске ее «свечки», которую она чудом удерживала между перемазанными сажей ладонями, ее лицо казалось высеченным из камня. Исцарапанного, покрытого мелкими кровоточащими ссадинами, иссеченного пылью камня. Девочка из благородного дома, которую вышвырнули за врата и заставили грызть грязь наравне с отбросами улиц. Свет ложился на ее впалые скулы резкими тенями, проваливал глаза в глубокие черные колодцы. Она держала крошечный огонек из чистого, дурного упрямства своей старой крови. Сжигала свои тающие силы просто для того, чтобы мы не рехнулись в глухой, давящей на уши темноте. Я видел, как мелко и часто трясутся ее худые плечи под изодранной в клочья рубашкой. Ей было страшно до одури. Нам всем было страшно, тут нечего стыдиться. Просто кто-то жмурится и плачет, а кто-то скалится, показывая клыки.

— А у нас огромный выбор? — я зло потер распухшее правое предплечье, стараясь не слишком давить на рваные края.

Рана от зубов десятой шакалицы пульсировала тяжелым, душным жаром в такт моему бешеному сердцу. Тварь вцепилась на совесть, грязные клыки прошили мясо до самой кости, порвав жилы. Теперь рука горела, будто под кожу мне щедро плеснули крутого кипятка. Я чувствовал, как под грязной тряпкой, стягивающей предплечье, постоянно ползет густая, теплая сукровица. Мое сердце било прямо в этот рваный укус. Тук. Еще живой. Тук. Ненадолго.

— Сандра ясно сказала, — я кивнул в сторону слепой. В полумраке этот жест нужен был только мне самому — убедиться, что отяжелевшая шея еще гнется. — Эта буря не кончится. Никогда. Это не тучка набежала, девочка. Это не просто плохая погода, которую можно переждать под густым кустом, пока не просохнет земля. Это Пески решили окончательно свести с нами счеты. И делают они это без всяких сложных затей, тупо давят весом, чтобы размазать нас по скале.

Ариана опустила глаза на свой подрагивающий светлячок. Тень на ее лице дрогнула, превратив тонкие, аристократичные черты в маску изможденной, прожившей сотню лет старухи. Я видел, как до белизны натянулась кожа на костяшках ее пальцев, оберегающих пламя от сквозняка. Нам всем было паршиво, тошней некуда. Просто я предпочитал огрызаться и сыпать желчью, чтобы не завыть дурным голосом, а она сжималась в тугую, звенящую пружину, готовую лопнуть в любой миг.

— В библиотеке моего дома… — она сглотнула пересохшим горлом, и звук вышел такой, будто она с трудом прожевала горсть битого стекла.

Воды у нас не было. Ни единой жалкой капли. Деревянные фляги высохли еще до того, как мы кубарем рухнули в эту щель, спасаясь от наступающей стаи голодных тварей. За глоток тухлой лужи я бы сейчас отдал правую руку, не задумываясь. Все равно от нее теперь мало толку, висит как перебитая плеть.

— Были старые записи, — продолжила она сипло, с трудом выдавливая слова из ободранной глотки. — Старые хроники ходоков, которые уходили за врата и забредали в глубокие области. В самые темные края. Я читала их, когда мне было десять лет.

Она заговорила об этом так ровно и буднично, словно мы сидели в мягких бархатных креслах у жаркого камина с кружкой горячего взвара в руках, а не медленно подыхали в засыпанном песком каменном мешке. Библиотека. Хроники. Ходоки. В моем родном приюте самой толстой книгой был пухлый журнал провинностей, по которому нам исправно выдавали розги и карцер. И читали мы этот талмуд исключительно собственной шкурой. Библиотека… Тяжелые дубовые двери, запах старой бумаги, пчелиного воска и пузатой пыли, танцующей в косых лучах света из высоких окон. Я мог только представлять себе это великолепие по редким, краденым картинкам, которые ходили по рукам на черном рынке. В приюте книг было ровно три: потрепанный устав, тот самый проклятый журнал и растрепанный справочник по шестеренкам, выменянный кем-то на кусок ворованного мяса. Мы не читали сказок на ночь. Мы просто выживали от рассвета до заката. А эта хрупкая девочка сидела на бархате и читала про умирающие сны. Каждому свое место в этой паршивой реальности.

— Самое время для сказок на ночь, — буркнул я, но невольно подался вперед, до боли стиснув зубы от режущей рези в боку. Изображать скуку, когда на тебя в буквальном смысле слова сыпется скала — дурной тон даже для приютского оборванца.

Сандра, сидевшая у противоположной, покрытой влажной испариной стены, тоже чуть повернула голову. Слепая всегда слушала так, словно произнесенные слова имели жесткую форму, вес и шероховатость. Она ловила не смысл наших фраз, а дрожь напряженных связок, сбитый ритм чужого дыхания, сухой шорох пересохших губ. Ее незрячие глаза под тугой, грязной повязкой безошибочно смотрели точно на лицо Арианы.

— Это не сказки. — Ариана подняла на меня тяжелый, выцветший от усталости взгляд. В нем не осталось ни капли былой спеси, ни капли того злого высокомерия, с которым она смотрела на меня в первый день нашего знакомства. Только голая, вымороженная правда человека, который подошел вплотную и заглянул в черную бездну. — Там говорилось про края сновидений. Сон, когда умирает, всегда сохнет с края.

Она замолчала, судорожно втягивая носом пыльный, режущий воздух, заходясь глубоким, беззвучным кашлем. Собиралась с последними силами, чтобы перекричать нарастающий глухой гул снаружи.

— Там, где он сохнет, начинает дуть сухой ветер, — ее голос на секунду прорезал тяжелый рев, звеня, как натянутая до предела струна. — Он сдувает плоть сна, стирает ее в пыль, снимает слой за слоем, как острый нож снимает стружку с доски. Буря черного песка — это и есть умирающий край. Она не кончится, Марк, потому что это не непогода. Это смерть самого места. Твердь рассыпается в прах, и поток просто несет его ошметки дальше.

Я попытался это наглядно представить. Края земли, медленно осыпающиеся, как сожженная в огне бумага, превращающиеся в эту черную, режущую глотку дрянь. И мы сидим прямо на линии этого распада, послушно ждем, пока нас слизнет этим огромным, шершавым языком небытия.

— И страница про тех, кого застигла такая буря… — я прищурился, отчаянно пытаясь разглядеть в ее глазах хоть слабую искру надежды. И ожидаемо не нашел ровным счетом ничего. — Что там было дальше? Чем кончалась эта увлекательная история для самых маленьких?

— Ничего, — тихо, почти одними побелевшими губами ответила Ариана. Пламя в ее руках отчаянно дернулось, едва не угаснув. — Эта страница в хронике была закрыта. Дальше записей не было. Просто чистый, пожелтевший от времени лист. Никто никогда не возвращался из-под сухого ветра, Марк. Некому было писать продолжение этой сказки.

Я откинулся назад на влажный камень. Острый выступ больно впился в затылок через слипшиеся от пота и пыли волосы, но это даже отвлекло от ноющей, изматывающей боли в укушенной руке. Замечательно. Просто великолепно. Сон сохнет с края. Значит, эта невидимая черта ползет вперед, неумолимо стирая все на своем пути, как грубый железный скребок сдирает старую краску с дерева. Если мы останемся лежать здесь, нас просто размолет в мелкую черную крошку. Кости, горячее мясо, старые воспоминания, страхи — все станет безликой пылью. Как эта жалкая каменная нора. Как гниющий падальщик наверху. Как все эти чертовы Пески. Мы станем частью ревущей бури. Еще одной горстью ледяного песка, бьющей по глазам следующим идиотам, которые сюда сунутся в поисках наживы.

— Если буря — это край, значит, нам нужно уйти от края, — ровно, без единой лишней ноты в голосе произнесла Сандра.

Она говорила так спокойно, словно пересчитывала мелкие медяки в худом кошеле. Она не зачитывала нам сейчас смертный приговор. В ее сухом голосе не было ни капли животного страха, ни отчаяния, ни даже злости на этот паршивый расклад. Только голая, блестящая от холода, жесткая логика. Точный расчет слепой выживальщицы, привыкшей мерить свои скудные шансы шагами и ударами сердца. Уравнение было предельно простым: остаемся в норе — верная смерть, сто из ста; уходим в бурю — девяносто девять шансов из ста подохнуть. Значит, уходим.

— Вглубь. Туда, куда буря еще не дошла, — добавила она, чуть поведя головой.

— Выйти туда? — я лающим, каркающим звуком рассмеялся, тут же подавился едкой пылью, обжегшей горло, и махнул здоровой левой рукой в сторону темного лаза, откуда непрерывно секло черной каменной шрапнелью. — Ты вообще слышишь, что там творится, слепая? Для тебя это звучит как легкий весенний ветерок? Там огромный точильный камень размером с небо. Нас снесет первым же мощным порывом, оторвет от земли, подбросит и размажет по скалам в кровавую кашу. Мы ослепнем в первую секунду, задохнемся и потеряем друг друга через три шага. С таким же огромным успехом можно просто перерезать себе глотки прямо здесь, на этих камнях — сэкономим время и лишнее дыхание.

— Если мы останемся, мы умрем точно, — жестко отрезала Ариана.

Тон ее неожиданно окреп, в нем звонко ударила та самая фамильная сталь, про которую я раньше только краем уха слышал, но никогда не замечал в этой изломанной девчонке.

— Если выйдем — умрем, возможно. В моем доме всегда выбирали второе.

Я внимательно посмотрел на них обеих. Две девчонки, обеим едва за двадцать. Одна слепая от рождения, способная предвидеть тихий нож в спину ценой собственной крови из ушей. Она слышала то, что мы с Арианой не могли уловить. Для нее тяжелый гул снаружи распадался на тысячи отдельных, четких звуков, на сложный, математический узор разрушения пространства. Вторая — выброшенная за порог, лишенная имени аристократка, сжигающая собственные жилы без остатка, чтобы дать нам крошечный свет, который в буре не проживет и удара сердца. И я, приютский огрызок с номером восемьдесят шесть на засаленной бирке, чья главная способность — влипать по уши в самые гнилые дела и категорически отказываться подыхать по расписанию. Отличная ватага для самоубийственного марша в никуда. Прямо великий эпос, бери зубило и высекай наши имена на надгробной плите.

В приюте нас никогда не учили бояться темноты. Нас учили бояться того, что из нее выпрыгнет. Наставник Веллер, любивший вбивать знания пудовыми кулаками и тяжелыми сапогами, скрипел потертым армейским ремнем и говорил: «Темнота — это просто отсутствие света, малолетние идиоты. Светом сыт не будешь. А вот заточенный ржавый нож под ребро в темноте — это уже дело, которое требует внимания».

Моя правая рука, туго замотанная воняющей псиной тряпкой, непроизвольно дернулась, отозвавшись тупой болью. Я вспомнил обжигающее, колючее тепло черного песка, который жадно впитывался в мое мясо пару часов назад. Вспомнил то тошнотворное, выворачивающее нутро, но могущественное чувство, когда тьма внезапно послушала меня. Как она покорно, словно битый цепной пес, прятала нас от горящих желтых глаз тварей, оборачиваясь вокруг наших взмокших тел плотным, непроницаемым коконом.

Темнота в Песках никогда не была просто физическим отсутствием света. Она была живой. Густой, непомерно жадной до чужого тепла, дьявольски расчетливой. Я понял это кожей в тот самый день, когда впервые переступил врата. Многие глупцы сходили с ума, пытаясь с ней открыто бороться, пытались прорезать ее тушу яркими масляными фонарями и защитными рунами. Они все благополучно гниют в глубоких барханах, растаскиваемые на куски шакалами. С темнотой нельзя бороться силой, это все равно что бить голыми кулаками морской прилив. Ей нужно платить. Отдавать кусок себя.

Если эта ревущая снаружи слепая буря сделана из черного песка… Если это та же самая тьма, просто поднятая в воздух, взбесившаяся, обретшая плотную ткань и сокрушительный вес скалы…

Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы случайно не спугнуть дурную, сумасшедшую мысль, потянулся левой рукой к краю лаза. Туда, где гудящий поток уже намел идеальную, ровную горку жгучей пыли. Она казалась живой, она шевелилась, осыпалась мелкими ручейками и перетекала, подчиняясь гулу бури, словно огромное больное легкое хрипло дышало в шаге от нас.

— Марк? — мгновенно подобралась Сандра, словно почуяв неладное.

Ее перепачканное лицо резко дернулось в мою сторону, как стрелка чуткого компаса. Она безошибочно услышала тихий шорох грубой ткани куртки о камень, уловила мельчайший, ничтожный сбой в ритме моего сбитого дыхания.

Я ничего не ответил. Я погрузил голые, стертые до мяса пальцы прямо в этот холодный, колючий песок.

Ощущение было такое, словно я опустил кисть в кипящий дикий муравейник, полный мелких, злых тварей. Песчинки немедленно, с жадностью впились в кожу, кололи, царапали, продираясь под ногти, пытаясь добраться до свежего мяса. Я закрыл глаза, наглухо отсекая жалкий свет Арианы, отсекая пульсирующую, сводящую с ума боль в прокушенной руке, отсекая липкий холодный пот на лбу.

Я здесь.

Я послал эту жесткую, короткую мысль вниз, по плечу, по руке, в самые кончики пальцев, глубоко в текучую черную массу. Я не просил милости. Просить здесь абсолютно бесполезно — почуют слабость и сожрут с потрохами. Я заявлял о своем присутствии. Утверждал свое право ходить по этой земле.

Ты даешь в долг. Мне нужна дорога.

Ответ пришел не словами. Тьма не умеет разговаривать, у нее нет человеческого языка, кроме пробирающего до самых костей холода и раздавливающей тяжести. Ответ пришел физическим ощущением абсолютного, нечеловеческого ледяного спокойствия, которое медленно затопило мой воспаленный разум. Оно надвигалось неотвратимо, вытесняя липкую панику, усталость и стучащую в висках дурную кровь. Тьма была огромной, слепой и совершенно равнодушной ко всему живому. Ей было глубоко плевать на меня, на трясущихся от страха девчонок, на гнилое мясо хищника наверху. Но она не была сплошным монолитным камнем.

Я почувствовал это каждой клеткой тела. Увидел незрячим, внутренним взором. В сплошном, сводящем с ума реве бури, в этой хаотичной каменной мельнице, рвущей гранитные скалы в пыль, были свои внутренние течения. Тихие завихрения. Стыки разной плотности, где дикий поток дул чуть слабее, где песок не резал так сильно, где сталкивающиеся в ярости вихри образовывали хрупкие, невидимые пустоты. Невидимые, нервно пульсирующие вены внутри огромного умирающего сна. Потайные тропы.

Тьма водит. Она всегда водит тех, кто просит, если умеешь за нее крепко взяться и готов платить по высшему счету.

Но долг всегда требует страшной цены. За каждую крошку черствого хлеба, за каждый мелкий глоток мутной воды, за каждый шаг по этой проклятой земле нужно отдавать свое кровное. Тьма — самый жадный, самый беспринципный меняла из всех существующих в мирах.

Мое горло внезапно перехватило. Тугой, жесткий, колючий ком, словно я проглотил, не разжевывая, горсть битого стекла вперемешку с толстыми ржавыми гвоздями, мгновенно перекрыл дыхание. Он хищно впился в голосовые связки ледяными рыболовными крючьями. Я попытался судорожно сглотнуть — боль оказалась настолько острой, пронзающей мозг, что из глаз брызнули злые, непроизвольные слезы. Попытался разлепить пересохшие, потрескавшиеся губы, выматериться на этот проклятый мир — и из горла вырвался лишь жалкий, задушенный сип, пугающе похожий на предсмертный хрип удавленника в петле.

Цена названа. Мой голос.

Мой главный, самый проверенный инструмент. Моя единственная надежная броня от безумия. Мой способ постоянно зубоскалить, огрызаться на судьбу и доказывать, что я еще жив. Тьма нагло забрала его, вырвала с корнем из гортани, наглухо запечатала рот черным песком до тех пор, пока мы не выйдем из бури. Справедливо. Я криво усмехнулся, хотя разбитые губы едва дрогнули. В оглушающем, чудовищном реве распадающегося мира слова все равно ничего не весят. Кому ты будешь кричать, когда вокруг умирает сама земля?

Я открыл глаза. Медленно, тяжело выдохнул через нос.

Ариана и Сандра смотрели на меня в упор. Ариана — с нескрываемой, плещущей через край тревогой, отчего пламя в ее изодранных ладонях задрожало еще сильнее, грозя потухнуть. Сандра — со слепым, цепким, выжидательным напряжением. Она безошибочно поняла, что баланс сил в каменной норе безвозвратно изменился. Что я принял окончательное решение.

Я запустил левую руку глубоко под куртку. Деревянными, непослушными пальцами нащупал жесткий край длинного, проклепанного тяжелыми железными бляшками ремня, которым мы обычно связывались на переходах через гнилые топи. Вытащил его наружу, стараясь ни на волос не задеть раненую правую руку, чтобы не вызвать новый приступ дурноты. Обмотал один конец вокруг своего левого запястья. Раз. Другой. Затянул на мертвый, тугой узел, крепко придерживая жесткий, дубленый хвост зубами. Кожа сразу безжалостно впилась в стертую плоть, обещая кровавые мозоли через первые десять шагов.

Второй конец я молча протянул замершей Ариане.

Она уставилась на болтающийся в воздухе ремень, потом медленно, словно не веря глазам, перевела взгляд на мое застывшее лицо.

— Что с твоим голосом? — Сандра мгновенно уловила пугающую, неестественную перемену. Слепые слышат то, что зрячие благополучно пропускают. Тяжелое, присвистывающее дыхание носом, полное отсутствие привычных колкостей, плотную, вязкую тишину там, где должна быть очередная издевка. — Марк? Что ты отдал?

Я не мог ей ответить. Моя гортань превратилась в сухой пористый камень. Я дважды резко дернул ремень в руке. Жесткая кожа громко, сухо щелкнула.

Идем. Правила просты и заучены: один рывок — стоять намертво. Два рывка — вперед. Три рывка — упал, тащи.

Ариана сразу поняла. Девочка быстро училась выживать. Она молча закусила губу так сильно, что на подбородке выступила крупная капля алой крови, и торопливо привязала ремень к своему тонкому запястью. Оставшийся длинный хвост передала сидящей позади Сандре. Слепая уверенно перехватила кожу привычным, заученным движением и намотала на крепкий кулак.

Мы снова стали одной прочной, неделимой цепью. Тремя кусками живого мяса, добровольно шагающими в работающую на полную мощь дробилку. Я — голова, немой и глухой проводник, вынужденный щупать невидимую тропу собственной изодранной шкурой. Ариана — середина, наше самое слабое физически звено, несущее свет. Сандра — замыкающая, наша спина и наши чуткие уши, от которых сейчас не было никакого толку.

— Я не смогу держать круг защиты, — прокричала Ариана мне в самое ухо, когда мы на четвереньках подползли к узкому выходу из лаза, с брезгливостью переступая через лужу густой львиной крови.

Рев бури бил по ушам с такой ужасающей силой, что барабанные перепонки трещали, грозя лопнуть. Воздух гудел, стонал и дрожал от невыносимой тяжести.

— Ветер разорвет его в клочья! — кричала она, срывая тонкий голос, судорожно прижимая перепачканные ладони к груди. — Я смогу держать только свечку! Впритык к себе, под курткой! Иначе пламя сдует в миг!

Я коротко кивнул, соглашаясь. Свечка — это хорошо. Маленький, дрожащий огонек за пазухой изодранной куртки. Он не осветит нам путь во мраке. Он вообще ничего не осветит. Он нужен только для одного единственного дела — чтобы мы видели краем глаза, если обернемся, что еще существуем в этом мире. Что еще не стали летящим черным прахом.

Я тяжело встал на ноги. Каменный свод больно царапнул макушку. Втянул носом воздух, от которого тут же резануло в груди тысячей иголок. Вскинул левую руку, инстинктивно прикрывая лицо локтем, прижал подбородок к ключице, пряча глаза. До хруста стиснул зубы.

И шагнул за порог, в кромешный ад.

Удар был поистине чудовищным. Он обрушился на меня, как рухнувшая базальтовая скала, едва не швырнув обратно на острые камни норы. Черный песок хлестнул по лицу зарядом крупной каменной дроби. Кожу мгновенно обожгло, тысячи мелких лезвий впились в щеки, лоб и незащищенную шею. Воздух напрочь выбило из легких. Я попытался рефлекторно вдохнуть — и гортань обварило сухой, режущей пылью. Перед глазами поплыли багровые, пульсирующие пятна. Я намертво, до судорог зажмурился. Открыть глаза сейчас означало ослепнуть навсегда, остаться без глазных яблок.

Ремень на левом запястье резко натянулся звенящей струной — Ариана вышла следом за мной в поток. Ветер с размаху ударил в нее, отчаянно пытаясь сбить с дрожащих ног.

Слушай тьму. Не сопротивляйся.

Я отпустил свое сознание в этот ревущий, скрежещущий, раздирающий уши ад. Мой разум тянулся наружу, сквозь разрывающую мышцы боль, сквозь нарастающее удушье, щупая пространство.

И тьма покорно ответила.

Я почувствовал провал в чудовищном давлении. Едва заметный, мимолетный, как вздох. Чуть правее, на полшага. Там плотность воющего песка была на крошечную долю слабее. Там разрушительный поток раздваивался, плавно огибая невидимую, зыбкую преграду.

Шаг.

Подошва тяжелого армейского ботинка скользнула по отполированному до блеска камню. Я чудом удержал равновесие. Буря яростно ударила в левое плечо, пытаясь развернуть меня, вмять в сырую землю. Я упрямо сместился вправо. В узкую, невидимую щель. В карман спокойствия.

Еще один шаг.

Песок сек нещадно, сдирая верхний слой кожи до сукровицы. Но здесь, в этой спасительной пустоте, можно было хотя бы дышать, не рискуя порвать легкие. Тропа. Пульсирующая вена, сотканная из коротких разрывов в плотности тьмы. Я шел по ней, балансируя как пьяный над бездонной пропастью, улавливая толчки давления растерзанным в кровь лицом.

Рывок ремня сзади. Ариана делает неуверенный, скользящий шаг. За ней послушно тянется Сандра. Вес двух тел на моем запястье работал как тяжелый, надежный якорь, не давая обезумевшему ветру подхватить меня и унести прочь.

Мы шли. Молча, стиснув зубы. Я не знаю, сколько это длилось. Время в буре не существовало в принципе. Оно рассыпалось в серую пыль вместе с осыпающимся краем сна. Была только непрекращающаяся боль в раненой правой руке, превратившейся в пылающий кусок ржавого железа. Был жгучий песок в груди, дерущий бронхи. И тупое, бесконечное переставление стертых ног. Правая. Левая. Нащупать твердое дно. Шагнуть в бездну. Дважды дернуть ремень. Шаг. И еще один шаг.

Я вел нас вслепую, петляя из стороны в сторону, как загнанная собаками дичь. Уклонялся от невидимых, сокрушительных ударов воздушных глыб, падал на колени, сдирая их в кровь о камни, полз на животе, глотая пыль, снова тяжело, со стоном вставал. Находил крошечные карманы тишины, чтобы сделать два сиплых, болезненных вдоха, прежде чем черные стены снова хищно сомкнутся. Тьма послушно расступалась перед нами, узнавая во мне кровного должника. Пропускала сквозь свои безжалостные жернова, не стирая в порошок.

Моя правая нога неожиданно провалилась во что-то мягкое, податливое. Я инстинктивно, резко дернулся назад, левое колено протестующе хрустнуло. Поток тут же воспользовался оплошностью и с воем ударил сбоку под ребра. Я рухнул на бок, до ярких искр из глаз ударившись плечом о невидимый камень. Песок немедленно забил приоткрытый рот, противно захрустел на зубах. Ремень резко натянулся, больно рванув руку. Тридцать фунтов мертвого веса. Ариана споткнулась о мои вытянутые ноги и упала следом. Мы сбились в жалкую кучу скулящего мяса, которую буря принялась с радостью пережевывать.

Вставай, мысленно заорал я себе, чувствуя, как животный страх стягивает кишки ледяным, тугим узлом. Вставай, приютский ублюдок. Ты не сдохнешь здесь, не доставишь им такого удовольствия.

Я вонзил грязные ногти в гладкий камень, нащупал крошечную трещину, вцепился в нее так, что в кровь содрал подушечки пальцев. Мощным рывком, на одной только злой, первобытной упрямости, подтянул непослушное тело вперед, с трудом вставая на четвереньки.

Сандра оглохла почти сразу после выхода. Я понимал это по тому, как хаотично, без всякого ритма дергался ремень на моем запястье. В какой-то момент рывок был такой ужасающей силы, что меня едва не оторвало от спасительной земли. Сандра панически дернула дубленую кожу назад и резко в сторону. Я с огромным трудом обернулся через забитые грязью щели воспаленных глаз. Слепая стояла на острых камнях на коленях, обхватив голову руками, отчаянно раскачиваясь из стороны в сторону. Она полностью потеряла чутье. Для нее исчезли не только звуки окружающего мира, но и понятия верх, низ, право, лево. Мир превратился в сплошной, ломающий хрупкие кости гул. Она попыталась быстро поползти на четвереньках, но в панике выбрала дурное направление, неумолимо вываливаясь из тропы прямо под сокрушительный удар основного потока.

Я забыл про боль в руке. Забыл про разодранное горло. Сорвался с места, бросился к ней, рискуя быть снесенным. Схватил за жесткий воротник куртки, рванул на себя со всей накопившейся дури, грубо швыряя ее обратно на невидимую тропу. Она вцепилась в мою ногу мертвой хваткой, трясясь всем телом. Я пнул ее здоровой левой ногой. Грубо, сильно, прямо в плечо.

Очнись! Иди! — кричал мой жестокий, немой удар.

Она поняла. Сглотнула ком в горле. Кое-как, пошатываясь, поднялась, цепляясь за ремень мертвой хваткой утопающего.

Ариана пока держалась. Держалась только на проклятом упрямстве своей старой, вырождающейся крови, накрепко отказываясь сдаваться грязи и смерти. В редкие моменты секундного затишья я приоткрывал глаз и видел ее сгорбленный, дрожащий силуэт. Свет ее жалкой свечки с трудом пробивался сквозь плотную черную завесу слабым, умирающим янтарным пятном. Она шла согнувшись пополам, прижимая окровавленные руки к груди, оберегая огонек ценой сорванных в кровь ногтей. И этот тусклый, неверный свет был единственным ржавым гвоздем, на котором держался мой рассудок.

Один раз мы наткнулись на шакала-эхо.

Вернее, на то жалкое, кровавое месиво, что от него осталось в песках. Я чуть не споткнулся о его неестественно вытянутую тушу. Опасная тварь тьмы не успела уйти от наступающего края. Ее намертво прижало к плоскому камню чудовищной тяжестью ветра. Буря не убила сильного хищника сразу. Она неторопливо, растягивая удовольствие, сдирала с него слои плоти.

Шакал лежал на боку. Черная пыль безжалостно счесывала с него прочную шкуру. Сначала на моих глазах облезла жесткая желтая шерсть, обнажив бледную, больную кожу. Затем кожа начала пузыриться и лопаться, выпуская густую, почти черную кровь, которая тут же высыхала в сухую корку. Мощные мышцы распадались на тугие волокна, которые буря слизывала жадными, резкими порывами. Желтые глаза твари были совершенно пустыми. В них стояло только тупое, покорное ожидание неотвратимого финала. Пески породили эту дрянь, и теперь, умирая с края, равнодушно жрали свое дитя. Мне не было ее жаль ни на долю секунды. В этом кромешном аду страшные хищники, опытные ходоки и благородные девицы были абсолютно равны. Мы все были просто кусками теплого мяса на один зубок.

Мои последние силы стремительно кончались. Внутренний колодец высох до самого каменистого дна. Тьма начала нагло, с издевкой требовать проценты за каждый подаренный шаг. Грудную клетку намертво стянуло железным обручем. Каждый тяжелый шаг отдавался звоном в пульсирующем затылке. Ремень на левом запястье прорезал кожу до самой белой кости, я отчетливо чувствовал горячую, липкую влагу под стянутым узлом.

Тропа стремительно, неумолимо сужалась. Тьма уплотнялась, давила со всех сторон, карманы тишины схлопывались с противным, влажным звуком. Ветер нагонял нас, яростно подталкивая в спину, больно ударяя под колени. Край сна вот-вот сомкнется над нашими головами, перетрет нас в пыль.

Внезапно стена воющего ветра перед нами стала каменной, непроницаемой преградой. Я наткнулся на нее правым плечом, как на отлитую из прочного чугуна стену. Воздуха впереди больше не было. Только бьющая наотмашь, спрессованная до предела масса черного песка.

Я сделал последний, отчаянный рывок.

Я до сих пор не знаю, откуда взялись силы. Из чистой, концентрированной злости. Из первобытного, звериного желания не сдохнуть просто так, не оставив даже кучки костей. Я широко открыл рот, из разорванного горла не вырвалось ни единого звука, потащил скользкий ремень на себя, вкладывая в бросок последние остатки жил. Рванулся вперед всем телом, разрывая плотность грудью. Дернул девчонок за собой так резко и дико, что сквозь рев бури отчетливо услышал, как сухо хрустнул плечевой сустав у Арианы.

И вдруг невыносимая тяжесть исчезла.

Это произошло так быстро, так неестественно резко, что я потерял опору и тяжелым мешком рухнул вперед. Мы вывалились из бури, словно с хорошего разбега пробили толстую стеклянную стену. Поток, пытавшийся живьем содрать с нас шкуру, отрезало как острым ножом.

Я тяжело рухнул на разбитые колени. Камень под ногами оказался на удивление твердым, гладким, похожим на безупречно полированный черный обсидиан. Я проехался по нему, до самого мяса сдирая кожу с колен сквозь рваные штаны. Потянул за собой остальных на ремне. Мы упали бесформенной грудой изломанного, воняющего потом тряпья. Судорожно, с жадностью вытащенных из петли глотали воздух. Он был неприятно сухим, пахнущим тяжелой грозой и горелой смолой. Но он был чистым. В нем не было черного, режущего песка.

Я перевернулся на спину, заходясь страшным, надсадным кашлем. На гладкий камень летела густая черная слюна вперемешку с алой кровью. Сандра издавала жуткие, сипящие звуки, отчаянно пытаясь прочистить забитую глотку. Ариана просто лежала ничком, безвольно раскинув руки, хрипло, со свистом дыша.

Я с трудом оперся на левую руку, стиснув зубы от боли, и оглянулся.

Всего в пяти шагах позади нас бушевала абсолютно черная, непроницаемая стена. Буря ревела, грызла землю, поднимаясь глухим, бурлящим столбом до самых небес. Билась о невидимую черту, словно яростное море бьет в несокрушимый волнорез. Я видел, как там, внутри, кружатся оторванные глыбы камня. Но она не могла переступить за грань. Ни одна пылинка не залетала на нашу чистую сторону. Мы успели. Тьма нас выплюнула, подавившись нашими костями.

Я запрокинул гудящую голову. Небо над нами было абсолютно чужим. Оно больше не давило привычным грязным пеплом старых областей. Оно было иссиня-черным, пугающе глубоким, бездонным. И в этой вымораживающей выси беззвучно бились колоссальные, ветвящиеся во все стороны разряды ярких фиолетовых молний.

Они слепо пульсировали в звенящей, мертвой тишине. Резкие, холодные вспышки на мгновения освещали мертвую, гладкую равнину, раскинувшуюся на мили вокруг. Дно высохшего миллиарды лет назад океана из черного стекла, в котором отражался фиолетовый огонь.

На этой равнине там и тут возвышались странные остовы. Стеклянные, изломанные под дикими, неестественными углами. Огромные, застывшие кристаллы из мутного материала, не похожие ни на что живое. Они ветвились, создавая больные, чуждые узоры, от которых сразу ломило глаза. Место, где привычные правила реальности вывернуты наизнанку и растоптаны.

Это был долгожданный выход. Глубокая область Песков. Свет, от которого недвусмысленно тянуло вечностью и мертвым холодом бездны. Но это был свет. Слепота ушла.

— Мы… живы? — хрипло, едва слышно выкашляла Ариана.

Она медленно, пошатываясь, приподнималась на дрожащих локтях. Очередная ослепительная вспышка молний ярко осветила ее лицо. Жуткая, нечеловеческая маска из въевшейся черной грязи, пота и засохшей коркой крови. Волосы намертво слиплись в жесткую корку. Глаза лихорадочно, больно блестели. Светлячок в ее руках давно погас, но теперь он был и не нужен. Фиолетовые всполохи щедро заливали ее бледным, мертвенным сиянием.

Я открыл рот. Колючий, невыносимый ком в горле — ледяной ошейник тьмы — неожиданно дрогнул. Я почувствовал этот щелчок абсолютно физически, как оборвавшуюся натянутую струну. Ком мгновенно рассыпался в труху, растаял на языке горькой, жгучей солью, оставив после себя лишь саднящую рану. И исчез без следа. Уступил место горячему, чистому воздуху, с жадностью хлынувшему в расправленные легкие.

Долг уплачен сполна. Тьма получила свою цену болью и послушно отступила в свои границы. Вернула мне мое.

Я осторожно попробовал сглотнуть. Больно, словно прожевал колючего ежа. Но терпимо. Жить можно.

— Живы, — произнес я.

Мой голос прозвучал омерзительно. Будто кто-то с остервенением скрежетал ржавой ножовкой по листу кровельного железа. Надтреснутый, сухой, совершенно чужой звук. Я рассмеялся. Каркающий, злой смех, от которого разбежались бы даже портовые крысы. Я кашлял, плевался черной кровью, хрипел. Но смеялся. Мы выжили. Тьма подавилась. Слова снова обрели свой вес и смысл.

Я тяжело сел, жмурясь от простреливающей, острой боли в спине. Принялся отвязывать от левого запястья кожаный ремень. Кожа под узлом была напрочь стерта в кровавое месиво, обнажая белые жилы. Я даже не поморщился — пальцы делали грязную работу сами собой. Криво, зло усмехнулся, запрокинув голову и глядя на беззвучные небеса, исполосованные фиолетовым огнем.

— Живы, Ваше Сиятельство. — Я с отвращением сплюнул на гладкий обсидиан. — И, кажется, мы все-таки пришли. Добро пожаловать на конечную остановку. Выходим из вагонов, не забываем свои оторванные конечности. Следующая станция — ад.

Глотать толченое стекло на завтрак, обед и ужин — так себе диета. Но выбирать не приходилось. Кожа на лице стянулась в сухую, болезненно зудящую корку, готовую лопнуть и пустить кровь от любой попытки просто скривить губы. Каждый судорожный вдох отдавался в ребрах тупой, глубокой, рваной болью, будто там, внутри грудной клетки, кто-то невидимый с упоением проворачивал толстый ржавый гвоздь. Отличный выдался денек. Просто праздник какой-то.

Мы сидели на гладком, как стоячая ледяная вода, абсолютно черном обсидиане. Великая буря черного песка, эта слепая, ревущая и безжалостная тварь, пожевала нас своими шершавыми челюстями, выплюнула и с торжествующим воем умчалась куда-то дальше во тьму. Перемалывать в мелкую пыль чужие кости. Я сипел, пытаясь протолкнуть воздух в сжавшиеся легкие. В груди что-то противно хрипело и мерзко булькало при каждом выдохе, отдаваясь вкусом железа на языке. Тьма взяла свою плату сполна. Она сожрала мою боль, протащила нас сквозь безжалостную мясорубку мертвых Песков и, по какой-то нелепой случайности, оставила жить. Какая неслыханная щедрость. Аж выть хочется от нахлынувшей благодарности.

Я медленно, стараясь не тревожить отбитую шею, скосил глаза вправо. Ариана. Девочка-солнце окончательно потухла. Ее внутренний свет, который еще недавно казался неисчерпаемым, выгорел досуха, до самого донышка, не оставив после себя ни единой жалкой, согревающей искры. Она сидела на холодном стекле, плотно обхватив руками худые, острые колени, прижав подбородок к груди. Мелко, часто дрожала, как выброшенный на жестокий мороз слепой щенок. Ее роскошные светлые волосы, за которые в любом столичном квартале просили бы золотом по весу, теперь безнадежно слиплись от грязи, густого пота и запекшейся черной крови, превратившись в жесткий, воняющий гарью войлок.

Сандра сидела слева от меня. Прямо, спина натянута боевой струной тяжелого арбалета. Слепая, ровная, пугающе невозмутимая. Ни одного лишнего движения. Только побелевшие до синевы костяшки длинных пальцев, намертво вцепившихся в древко верного копья, с головой выдавали то, чего на самом деле стоило ей это ледяное внешнее спокойствие. Идеальная гончая, загнанная на краю пропасти до полного истощения.

Мы выжили. Три изломанных, перепачканных грязью калеки на бесконечном куске мертвого черного стекла под чужим, равнодушным небом.

— Поднимаемся, — хрипнул я, пытаясь задать тон.

Голос предательски треснул. Из пересохшей глотки вышел жалкий мышиный писк, а вовсе не жесткий приказ того, кто берет на себя ответственность. Я глухо откашлялся, разодрав воспаленное горло еще сильнее. Сплюнул густую, вязкую, пополам с песком слюну на идеальную, отражающую фиолетовые зарницы поверхность обсидиана. На языке отчетливо перекатывался кислый вкус старой меди.

— Идем, девочки. Сидеть нельзя. Остынем на этом стекле — не встанем уже никогда. Замерзнем заживо.

Ариана медленно, с колоссальным видимым усилием оторвала подбородок от коленей и подняла голову. В ее некогда ярких глазах теперь плескалась абсолютная, безнадежная серая пустота. Выученная годами вежливость старого аристократического дома дала глубокую, уродливую, рваную трещину. Взгляд ничего не выражал. Фасад благополучия рухнул с оглушительным треском, обнажив перепуганного насмерть, одинокого ребенка, которого бросили в темной комнате.

— Куда, Марк? — шепнула она пересохшими, потрескавшимися губами, на которых запеклась темная корка. — Куда нам теперь идти?

Хороший вопрос. В самое Пекло? Мы уже там, давно и прочно обосновались. Просто спускаемся все ниже по черным ступеням, к самым раскаленным, кипящим смолой котлам.

Я уперся стертыми в кровь ладонями в гладкий обсидиан. Черное стекло мгновенно обожгло саднящую кожу могильным холодом, жадно вытягивая из тела последние крохи дефицитного тепла. Толкнулся. Ноги предательски дрогнули в коленях, правую икру тут же свело злой, выкручивающей мышцы судорогой, словно кто-то стянул ее стальной проволокой. Я глухо зашипел сквозь плотно сжатые грязные зубы, силой воли загоняя боль куда-то подальше, на самые задворки сознания. Выпрямился в полный рост, балансируя на скользком камне. Тело — один сплошной, пульсирующий, ноющий синяк. Суставы скрипят и щелкают хуже несмазанного ворота на старом колодце. В голове монотонно и тяжело гудит медный колокол, отбивая такт каждому удару сердца.

— Вперед, — я указал подбородком в туманную фиолетовую дымку, стелющуюся впереди. — Буря слизала слой породы. Обнажила старые кости этого больного мира. Ищем край. Ищем любой спуск. Здесь оставаться смерти подобно. На этом зеркальном блюде нас видно за целую милю. Любая выжившая тварь придет сюда и сожрет нас без соли, даже не поперхнувшись.

Сандра встала одним неуловимо плавным, текучим движением опытного бойца. Никакого старческого кряхтения. Никаких жалобных стонов. Она просто коротко кивнула, принимая задачу. Копье легло в узкую ладонь привычным, отработанным до автоматизма смертоносным хватом.

Я протянул дрожащую пятерню Ариане. Она смотрела на мои грязные, сбитые в кровь пальцы долгих три тяжелых удара сердца, словно не понимая, что это такое, пытаясь сфокусировать мутное зрение. Потом крайне неуверенно, робко вложила свою ледяную, пробитую крупной дрожью кисть в мою ладонь. Я коротким рывком поставил ее на ступни. Она опасно качнулась, едва не рухнув обратно, я чудом успел поймать ее за худенькое плечо. Легкая. Слишком легкая. Одни выпирающие кости, натянутая кожа да ослиное упрямство, которое еще как-то держит ее на ногах.

Мы пошли.

Наши шаги гулко, отчетливо отдавались от черного зеркала. Цок. Цок. Цок. Ритм обреченных на плаху. Стертые подошвы ботинок скользили по безупречно гладкой, как лед, поверхности. Каждый неосторожный шаг отдавался в затылке тупым ударом молотка. Рваное небо над нами продолжало кровоточить жуткими фиолетовыми разрядами длинных молний. Они не несли с собой никакого звука, привычного грома не было, только ядовитые, вспарывающие темноту вспышки, до боли режущие уставший, воспаленный глаз. Вокруг простиралось идеально ровное плато. Ни единого выступающего камня, ни единой трещины, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Будто исполинский раскаленный утюг богов расплавил землю в сплошную, устрашающую своей правильностью стеклянную линзу.

Идти по такому зеркалу — изощренная, сводящая с ума пытка. Ты постоянно, каждую секунду видишь под ногами свое собственное отражение. Грязное, изодранное в жалкие клочья, перекошенное от боли и усталости лицо. Номер восемьдесят шесть. Никому не нужный приютский щенок, ставший куском дешевого расходного мяса в чужой, непонятной игре выживания. Я с усилием оторвал взгляд от обсидиана и перевел его на далекий горизонт. Смотреть под собственные ступни было физически тошно, от этого мутило.

Спустя сотню-другую тяжелых, неуверенных шагов Ариана споткнулась на абсолютно ровном месте. Ее ноги просто подкосились. Она рухнула на колени. Глухой, страшный, влажный стук кости о твердое стекло заставил меня болезненно поморщиться и стиснуть зубы.

— Вставай, — сухо, безжалостно бросил я, останавливаясь над ней. — Не время отдыхать. Нельзя.

— Я… я больше не могу, — она коротко, надрывно всхлипнула. Без единой слезы. Для слез нужна влага, вода, а в наших высохших телах не осталось ни единой лишней капли. Мы высохли до состояния старого пергамента. — Ноги просто не держат. Пусти меня.

Я шагнул вплотную. Грубо ухватил ее за жесткий шиворот изодранной куртки. Сильно дернул вверх. Зло. Резко. Выбивая остатки жалости.

— Ноги держат. Ты идешь. Мы все, мать твою, идем дальше. Пока бьется сердце в груди — мы переставляем конечности. Поняла меня?

Она не стала сопротивляться. Повисла на моем напряженном предплечье абсолютно безвольной, тряпичной куклой, часто и поверхностно дыша.

— Слева провал, — ровным, лишенным всяких интонаций, глухим голосом сообщила Сандра. — Шагов сорок от нас. Край плато. За ним пустота. И густое тепло идет снизу.

Я резко повернул голову. Слепая девчонка чувствовала этот изувеченный, перекрученный мир в разы лучше нас, зрячих дураков. Ее звериное чутье никогда не подводило.

— Веди, — отрывисто скомандовал я, крепче перехватывая Ариану за талию.

Мы медленно свернули влево. Черное идеальное стекло под подошвами наконец-то начало идти мелкими, спасительными волнами, появились долгожданные зазубрины и шершавые трещины. Ботинки перестали скользить, обретя твердую опору. Идти стало чуточку легче. Впереди, в фиолетовой дымке, действительно зияла абсолютная, плотная чернота. Ровный, как по линейке отрезанный край обрыва. Конец чертовой стеклянной дороги.

Я подошел к самой каменной кромке. Осторожно заглянул вниз, во мрак.

Темнота, и никакого дна не видно. Зато в разбитое лицо тут же ударил плотный, на удивление густой поток воздуха, поднимающийся из бездны. Он был абсолютно чужим. Неправильным для этого мертвого места. Он не пах удушливой гарью, сухим озоном или мертвой пылью Песков. Он пах… приторной сладостью. Распустившимися тяжелыми цветами. Прелой, богатой, жирной землей после обильного дождя. Это был густой, невероятно тяжелый аромат медовой патоки. От него моментально закружилась голова, перед глазами поплыли цветные круги. Пустой, давно ссохшийся желудок скрутило диким, болезненным голодным спазмом, во рту непроизвольно скопилась вязкая слюна.

— Там тепло, — Сандра повела тонким носом, шумно, по-звериному втягивая поднимающийся воздух. — Очень тепло. И крайне влажно. Слишком резкий, неестественный переход.

Спуск оказался пугающе крутым. Градусов шестьдесят, если не больше. Черный обсидиан здесь быстро крошился, переходил в щербатый, колючий серый базальт, а еще ниже во мраке смутно угадывались бурые, рыхлые пятна грунта.

— Съезжаем, — быстро принял я единственно возможное решение. — Тормозите пятками, локтями, всем чем угодно. Ариана, пойдешь первой, я страхую тебя сверху, поймаю, если сорвешься. Сандра, замыкаешь цепочку. Держим дистанцию, чтобы не сбить друг друга.

Ариана молча, безропотно перевалилась через острый край обрыва. Никаких лишних возражений, никаких испуганных стонов. Инстинкт самосохранения выгорел в ней дотла, осталась лишь тупая покорность обстоятельствам. Я осторожно спустился следом, с силой вонзая стертые каблуки в крошащийся под весом камень. Мелкие острые камушки сыпались из-под скользящих подошв, улетая в густой мрак, так и не издавая звука падения. Очень глубоко. Бездна.

Весь спуск превратился в одну бесконечную, выматывающую все жилы борьбу с тяжестью собственного непослушного тела. Пальцы быстро стерлись в кровь о шершавый, колючий базальт, под сломанные грязные ногти глубоко забилась мелкая каменная крошка, заставляя шипеть от боли. Мы скользили на крутых участках, отчаянно тормозили животами и коленями, снова срывались на пару локтей вниз, сдирая кожу в кровь. Воздух с каждым десятком метров становился всё гуще, влажнее и тяжелее, им становилось трудно дышать. Холодные фиолетовые молнии остались где-то бесконечно далеко наверху, их нервный, больной свет едва добивал в эту сырую прорву. Зато далеко снизу начало пробиваться странное, слабое, но ровное свечение. Мягкое. Густое золотистое. Словно разлитый в темноте мед.

Мой скользящий ботинок внезапно ударился о что-то мягкое. Не жесткий камень. Земля.

Я тяжело спрыгнул с последнего небольшого каменного уступа. Ноги по самую щиколотку ушли во что-то рыхлое, теплое и невероятно влажное. Я потерял остатки равновесия и неловко, как мешок с костями, завалился на спину. Надо мной с глухим стуком тяжело приземлилась Сандра, чудом удержавшись на ногах и вонзив древко копья в почву. Ариана уже сидела рядом, зарывшись дрожащими тонкими пальцами в жирную, парящую почву.

Мы достигли самого дна.

Я с кряхтением поднялся на четвереньки. Медленно, преодолевая боль в пояснице, выпрямился. Огляделся по сторонам.

Бред. Чистой воды сумасшествие. Галлюцинация воспаленного, умирающего от обезвоживания мозга.

Мы стояли на самом краю поразительного, бескрайнего поля. Прямо из жирной, черной, сочащейся теплой влагой земли росли неимоверно толстые стебли. Упругие, мощные, с крепкую человеческую голень толщиной. Они гордо устремлялись вверх на добрых три, а то и все четыре человеческих роста. На их недосягаемых вершинах тяжело, мерно покачивались под невидимым ветром исполинские колосья. Пшеница. Гигантская, мать ее, пшеница. Золотистая, налитая тяжелым соком, безупречно спелая. Она слабо, пульсирующе светилась изнутри ровным, успокаивающим теплым светом, прогоняя глухие тени на дне этого бездонного каньона.

Перепад температуры бил по открытому лицу. Здесь безраздельно царило влажное, душное, настоящее тропическое лето. Воздух был настолько густым, что его, казалось, можно было пить, он буквально пропитался обволакивающей влагой. Сводящий с ума запах дикого сотового меда, сладкой цветочной пыльцы и теплого, только что вынутого из печи хлеба просто валил с ног. Он проникал в расширенные ноздри, заполнял сжавшиеся легкие, безжалостно вытесняя липкий, холодный страх мертвых Песков.

— Что это за место? — потрясенно прошептала Ариана. Ее слабый голос дрожал, но уже совсем не от первобытного ужаса. От какого-то щенячьего благоговения.

— Рай, — нервно хмыкнул я. Вышло хрипло, как карканье ворона. — Ложный рай. Медовая лощина. Чья-то очень изощренная, больная сказка.

Сандра напряженно молчала. Она быстро водила точеной головой из стороны в сторону, ее незрячие глаза хаотично бегали под тонкими веками. Она жадно слушала чужое пространство.

— Вода, — произнесла она наконец.

Одно короткое, простое слово. Но оно ударило по моим натянутым, как струны, нервам хлеще любого предсмертного вопля. Вода. Чистая жизнь. Наше единственное спасение.

— Где она? — я всем телом дернулся вперед, едва не упав.

— Там. — Девушка уверенно указала острым металлическим наконечником копья прямо в золотистые, густые заросли гигантского злака. — Звук быстрого течения. Совсем близко от нас.

Мое внутреннее чутье, выкованное улицами, чутье, которое вопило благим матом с самого начала этой чертовой бури, не давая расслабиться ни на долю секунды, вдруг начало стремительно, пугающе быстро затихать. Красные мигающие лампочки опасности в голове гасли одна за другой. Тело отчаянно кричало: здесь безопасно, здесь невероятно тепло, здесь полно еды и, самое главное, здесь есть спасительная вода. Мой израненный разум еще пытался вяло сопротивляться этому навязанному умиротворению, но жажда — это жестокий диктатор, похуже любого надсмотрщика с кнутом.

— Идем за ней, — я решительно, не оглядываясь, шагнул в сияющее поле.

Огромные, теплые стебли расступались перед нами с сухим, очень приятным для уха шелестом. Они были неожиданно горячими на ощупь, точно живая, пульсирующая плоть. Тяжелые колосья плавно покачивались высоко над головой, щедро осыпая наши плечи и волосы золотистой, мелко искрящейся пыльцой. Она мягко оседала на грязной открытой коже, принося странное, дурманящее мозг облегчение. Острая боль в ушибленных о камни ребрах стала глухой, далекой, почти незаметной. Рваные, кровоточащие ссадины на руках перестали пульсировать в такт биению сердца.

Я упрямо лез вперед, грубо раздвигая золотой непроходимый лес двумя ладонями. Ариана постоянно спотыкалась о толстые, выпирающие из земли корни, но упорно шла следом, тяжело дыша мне в спину. Вода. Одно это заветное слово гнало нас вперед куда лучше и эффективнее любого надсмотрщичьего хлыста.

Спасительный шум становился все громче. Радостное журчание. Переливчатое, кристально чистое, звонкое. Самая лучшая на свете музыка для того, кто сдыхает от жуткого сушняка в пересохшем горле.

Толстые стебли резко расступились, открывая вид.

Прямо перед нами лежала идеальная чаша небольшого, круглой формы озера. В него с невысокого, густо поросшего изумрудным бархатным мхом каменного порога падал полноводный, бурлящий ручей. Вода была до рези в глазах кристально чистой. Сквозь нее отчетливо, до мельчайших деталей виднелось дно, сплошь усыпанное гладкой, белой, как первый снег, круглой галькой. Спокойная поверхность озера призывно, маняще блестела в отраженном золотистом свете исполинской пшеницы.

Я совершенно не помню, как именно мы преодолели эти последние, отделяющие нас от воды шаги.

Я просто с размаху рухнул на колени в поразительно мягкий, пружинящий под весом мох на самом берегу. Грязные кисти по самые локти жадно погрузились в ледяную, обжигающую кожу влагу. Я торопливо зачерпнул воду трясущимися, не слушающимися ладонями. Быстро поднес к грязному, покрытому корками лицу.

Первый, самый желанный глоток.

Это был далеко не просто приятный вкус. Это был настоящий удар жестокого электрического кнута, насквозь прошивший мое изломанное, уставшее тело от макушки до пят. Вода оказалась непередаваемо вкусной — чуть сладковатой на кончике языка, ледяной, абсолютно, первобытно живой. Она стремительно, исцеляющим потоком прокатилась по воспаленному, содранному сухому горлу, унося пыль, старую кровь и саднящую боль. Тяжелым, благодатным камнем упала в сведенный спазмами желудок. Я не выдержал и протяжно, громко застонал. Просто сидел на коленях в мокрой грязи и выл от чистого, незамутненного животного удовольствия.

Я мгновенно отбросил остатки всякой человеческой гордости и просто зарылся лицом прямо в холодное озеро. Пил по-собачьи, шумно и жадно втягивая живительную жидкость. Захлебывался, глухо кашлял, вода ручьями текла по подбородку, заливалась за воротник, пропитывая насквозь грязную куртку и охлаждая разгоряченное тело. Холодная благодатная влага успокаивала зудящую, стянутую кожу. Я неистово, остервенело тер лицо мокрыми ладонями, отдирая жесткие корки запекшейся чужой крови и въедливую черную пыль, оставленную Великой бурей.

Рядом, с громким веселым всплеском плюхнулась Ариана. Ее холодная, сдержанная аристократическая вежливость исчезла без следа, словно ее и не было. Девочка пила жадно, шумно, захлебываясь и издавая странные, гортанные, радостные звуки. Она по самые локти погрузила в воду худые предплечья, ее острые плечи судорожно тряслись при каждом большом глотке.

Сандра подошла к воде последней. Аккуратно, с достоинством опустилась на одно колено. Бережно, как величайшее сокровище, положила свое острое копье на сухой мох рядом с собой. Сложила узкие ладони изящной лодочкой и стала пить. Размеренно. Точно отмеряя порции. Глоток за глотком. Безупречная машина. Даже сейчас, на самом краю гибели, она умудрялась не терять своей железной хватки и самоконтроля.

Я с невероятным трудом оторвал лицо от поверхности воды и тяжело откинулся на спину, прямо в мох. Мокрый насквозь, дрожащий от холодной воды, но определенно живой. Дыхание совсем перехватило. В животе громко, довольно булькало. Желудок до отказа натянулся тугим барабаном, требуя немедленно прекратить вливание.

— Хватит, — тяжело, с хрипом выдохнул я. — Лопнем. Захлебнуться изнутри от жадности нам сейчас совсем ни к чему.

Ариана послушно, хоть и с явным сожалением, оторвалась от зеркальной поверхности озера. Ее измазанное грязью лицо заметно очистилось, посветлело. На бледных, впалых, осунувшихся щеках появился слабый, едва заметный здоровый румянец. Глаза снова заблестели осмысленно и ярко.

— Боги… — прошептала она, благодарно вытирая мокрый подбородок рукавом куртки. — Настоящая, чистая вода. Я думала, мы останемся лежать на том черном стекле навсегда.

— Еще не вечер, — по старой приютской привычке огрызнулся я. Но уже без прежней, едкой, разъедающей злобы. Мягкий, обволакивающий уют этого места безжалостно растворял мою желчь, не оставляя от нее и следа.

Я сел. Осмотрелся гораздо внимательнее, изучая детали.

Пологий берег чистого ручья густо, сплошным ковром зарос изумрудной, удивительно сочной травой. Никакой мерзкой плотоядной слизи, никаких кислотных щупалец из-под земли, никаких ядовитых шипов, норовящих проткнуть ботинок. Обычная, нормальная, успокаивающая зеленая трава. У мощных, узловатых корней исполинской светящейся пшеницы в изобилии лежали упавшие, перезревшие колосья. Отдельные спелые зерна в них были размером с хороший, крепкий мужской кулак.

Я на четвереньках быстро подполз к одному такому упавшему початку. С силой выковырял огромное золотое зерно. Оно неожиданно легко поддалось усилиям. Мягкое, приятно упругое на ощупь. Пахло свежим, только что испеченным хлебом и сладкой, густой патокой. Я осторожно, опасаясь подвоха, надкусил золотистый край.

Рот в ту же самую секунду наполнился густым, невероятно сладким, питательным соком. Это был потрясающий вкус печеного яблока, цветочного меда и сытного, хорошо пропеченного злака. Я быстро проглотил нежную мякоть. Никакой посторонней горечи. Никакого, даже малейшего признака отравы. Мое измученное голодом тело буквально заорало от дикого восторга, получив эту тяжелую, спасительную, сытную пищу.

— Еда, — я уверенно бросил еще одно тяжелое, увесистое зерно прямо в руки Ариане. — Жуйте. Только медленно, тщательно пережевывая. Не набрасывайтесь, иначе желудок встанет колом.

Мы ели. Молча, предельно сосредоточенно, боясь проронить хоть крошку. Золотистые гигантские зерна буквально таяли во рту, моментально наполняя пустое тело густым, расходящимся по венам горячим теплом. Утраченные силы возвращались мощными толчками. Сведенные судорогой, ноющие мышцы спины и ног наконец-то блаженно расслаблялись.

Привычная тревога, всегда зудящая на подкорке в моей голове, замолкла окончательно и бесповоротно. Рай. Ложный, искусственный рай, выстроенный кем-то в самом центре этой безумной преисподней. Идеальные поля спокойствия, где жнут гигантскую, светящуюся пшеницу.

Мне стало тепло. Очень тепло, сыто и невероятно уютно. Мокрая, грязная одежда высохла на удивление быстро в этом жарком парнике. Тяжелые, налившиеся свинцом веки неумолимо поползли вниз. Нестерпимо, до зубного скрежета захотелось просто лечь прямо в эту мягкую изумрудную траву, закинуть ладони за голову и проспать пару суток подряд, без всяких сновидений. Навсегда забыть про выживание любой ценой, про кровожадных тварей во Тьме, про бесконечный бег от смерти. Просто лежать и крепко спать.

Я с огромным усилием воли тряхнул отяжелевшей головой. Смертельная, сладкая лень наваливалась на плечи неподъемной пудовой гирей, пригибая к земле.

— Надо немедленно осмотреться, — хрипло сказал я, с огромным трудом заставляя себя подняться на непослушные ноги. Движения вышли неестественно плавными, ватными, словно я двигался под водой. — Это место… оно в корне неправильное. Слишком хорошее. Так в нашем поганом мире не бывает. За всё нужно платить.

Ариана посмотрела на меня снизу вверх расфокусированным, сонным взглядом. Она уже расслабленно полулежала на шелковистой, теплой траве, блаженно вытянув уставшие ноги.

— Марк, ну перестань. Хватит дергаться. Мы в полной безопасности. Посмотри сам вокруг. Давай просто отдохнем. Хоть немного полежим в тишине.

Сандра неподвижно стояла у самой кромки плещущейся воды. Твердо опиралась на свое верное копье, словно вросла в землю.

— Он абсолютно прав, Ариана. Подобный уют убивает гораздо быстрее и надежнее острых клыков.

Я коротко, с благодарностью кивнул слепой девочке. Мы понимали друг друга без долгих, пустых речей.

— Идем вдоль берега. Держимся плотной группой. Оружие наготове, смотреть в оба.

Мы неспешно, волоча ноги, углубились в золотистый, сияющий внутренним светом лес. Исполинские тяжелые колосья ласково, убаюкивающе шептались высоко над нашими головами. Легкий, обволакивающе теплый ветерок приносил одурманящие, сладкие ароматы. Под подошвами ботинок приятно, мягко пружинил толстый ковер из опавших сухих листьев. Картинная, идеальная идиллия. Смертельная ловушка для уставших путников.

Я шел первым, лениво, словно во сне, раздвигая тяжелые стебли предплечьями. Мое внимание стремительно рассеивалось, утекая сквозь пальцы. Хотелось остановиться и широко, от души зевнуть. Мышцы ног налились приятной, непреодолимой тяжестью.

Мой тяжелый ботинок с глухим, неожиданным стуком зацепился за что-то большое и твердое, скрытое в траве. Я неуклюже споткнулся, взмахнул руками и чудом удержал шаткое равновесие. Раздраженно раздвинул высокую траву грязными руками.

И сердце тут же пропустило удар. Замерло в груди холодным комком.

Противный холодный пот мгновенно пробил спину до самой поясницы. Липкая, сладкая сонливость слетела в ту же секунду, сдутая ледяным порывом осознания.

В высокой зеленой траве лежал человек.

Я резко присел на корточки, забыв о боли в коленях. Грубо, без церемоний перевернул неподвижное тело на спину.

Мальчишка. Лет тринадцать, не больше. Страшно худой, нескладный, угловатый, острые мослы выпирают через тонкую, протертую серую ткань. Ткань до боли, до тошноты в горле знакомая. Грубое, колючее сукно, кривые дешевые швы казенного пошива. Стандартная форма нашего лоденского приюта. Наша родная партия дешевого мяса.

Он не был мертв. Его впалая, худая грудь мерно, ритмично вздымалась. Лицо было абсолютно расслабленным, спокойным, напрочь лишенным малейших следов пережитой боли или страха. На тонких, бледных губах блуждала слабая, бесконечно счастливая, идиотская улыбка.

На тонкой грязной шее тускло блестела дешевая металлическая цепочка. Я резко потянул за нее ледяными от ужаса пальцами. Потертый жестяной номерок. Цифры выбиты криво, наспех.

«112»

Сто двенадцатый. Я прекрасно помнил этого пугливого пацана. Часто видел его в огромной, шумной приютской столовой. Он всегда затравленно сутулился за общим столом и тайком прятал черствый кусок хлеба в широкий рукав, до истерики боясь, что старшие отберут его пайку.

— Кто там лежит? — тихо, с надрывом спросила Ариана, осторожно подходя ближе и заглядывая мне через плечо. Она испуганно ахнула, в ужасе закрыв рот обеими ладонями.

— Из наших, — сквозь плотно сжатые зубы процедил я. — Лоденская партия.

Я жестко, хлестко похлопал пацана по бледной щеке.

— Эй. Подъем. Хватит дрыхнуть, мелкий.

Никакой реакции. Его дыхание оставалось таким же ровным и безмятежным.

Я ударил гораздо сильнее. Жесткой ладонью наотмашь. Звонкий, сухой шлепок громко разнесся по тихой лощине. На бледной щеке сто двенадцатого тут же проступил яркий красный след от удара. Мальчишка даже не поморщился от боли. Не дрогнули сомкнутые веки.

— Мертвый сон, — бесстрастно, словно оглашая приговор, констатировала Сандра за моей спиной.

Я тяжело поднялся на ноги. Внимательно осмотрелся по сторонам. И только теперь, окончательно сбросив пелену дурмана, я начал замечать их повсюду.

Среди сияющих золотых стеблей, в мягкой, заботливо постеленной траве, лежали тела. Десятки тел в знакомых серых лоденских лохмотьях.

Мы медленно, с замирающим сердцем пошли вперед, раздвигая тяжелую пшеницу.

Девочка с растрепанными русыми косичками. Номер сорок восемь. Спит, уютно свернувшись калачиком, подложив крошечные ладошки под румяную щеку.

Крепкий, жилистый парень, который пытался в кровь драться со старшими надзирателями в наш самый первый день. Номер тридцать один. Лежит на широкой спине, вольготно раскинув ноги, подставив довольное лицо золотистому свету колосьев.

Еще трое лежат вповалку у самых мощных корней гигантского злака.

Все стабильно, ровно дышат. Все розовощекие, полностью отмытые от грязи Песков, явно сытые. У всех на молодых лицах застыла эта тошнотворная, блаженная, пустая кукольная улыбка. Спящие живые куклы. Идеально сохранившиеся, красивые пустые оболочки.

— Их души… — с неподдельным ужасом прошептала Ариана, в панике пятясь назад от тел. — Где они теперь? Что с ними сделали в этом месте?

Я не знал никаких умных слов про души. Я видел перед собой голый, неоспоримый факт. Перед нами лежали куски живого теплого мяса, из которых аккуратно, безболезненно и чисто выкачали всё, что делало их людьми. Вечные немые слуги для этих полей, которые будут спать, пока их живые тела безропотно питают эту чертову благодатную землю своей энергией.

Рай оказался самым страшным хищником из всех возможных. Он не рвет глотку острыми клыками. Он не выпускает кишки когтями. Он ласково, заботливо поит сладкой ледяной водой, досыта кормит медовым хлебом и нежно поет колыбельную, от которой просто физически невозможно проснуться.

Я опустился на колени возле крепкого номера тридцать один. Взял его болтающийся номерок. Холодная жестянка обжигала пальцы могильным холодом.

Я не смогу их разбудить. Я это знал абсолютно точно, всем своим нутром. Бей их, режь на куски ножом, ори прямо в ухо — они никогда не встанут. Они добровольно продали свой страх за сытое тепло. И проиграли абсолютно всё.

Я порылся в кармане и достал из обгоревшей куртки огрызок черного угля. Нашел кусок светлого пористого камня, застрявший в глубоком протекторе моего ботинка. Тщательно, дочиста стер с него налипшую грязь.

Я крупно переписал цифру. «31». Потом шагнул к спящей девочке. Вывел «48». Вернулся к первому тощему пацану. Написал «112».

— Что ты сейчас делаешь? — испуганно спросила Ариана. Ее тонкий голос срывался на визгливую истерику.

— Переписываю, — хмуро ответил я, не поднимая глаз. — Кто-то должен помнить, что они здесь сгнили в этом чертовом уюте. Я буду помнить.

Я вытащил широкий кожаный ремень. Стал с силой вписывать выбитые номера на его внутреннюю потертую сторону. Жестко царапал углем по старой коже. Двадцать четыре разных номера. Двадцать четыре пустых, брошенных сосуда. Двадцать четыре несбывшихся надежды на возвращение домой.

Цифры ложились кривыми, неровными, скачущими рядами. Страшная математика смерти.

Закончив, я аккуратно спрятал огрызок угля обратно в карман. Брезгливо вытер перепачканные ладони о штаны.

Воздух в медовой лощине внезапно показался мне невыносимо, удушающе густым, как кисель. Приторно-сладкий аромат лез глубоко в легкие, забивал собой все мысли. Глаза снова непреодолимо слипались, веки тяжелели. Мой собственный разум, уже изрядно отравленный этим проклятым местом, отчаянно и ласково шептал изнутри: «Ты очень устал, Марк. Ты записал их всех. Ты молодец. Теперь просто ляг рядом. Трава такая мягкая и прохладная. Никто тебя не осудит. Всего пять минут сна, и пойдем дальше. Ты заслужил немного покоя».

Я сильно покачнулся. Колени предательски, безвольно подогнулись. Я тяжело рухнул на одно колено, выставив руку. Зеленая трава нежно обняла мою ногу, ласково и настойчиво маня вниз, к земле.

Рядом, полностью лишившись сил, осела Ариана. Ее красивые глаза медленно закрывались.

— Марк… я так хочу спать… — невнятно, заплетающимся языком пробормотала она, бессильно роняя голову на грудь.

Смертельная ловушка беззвучно захлопывалась над нашими головами. Невидимый хозяин этого места совершенно не нуждался в открытой, честной драке. Он гениально, безжалостно использовал наше собственное, накопленное днями чудовищное истощение. Уют давил на сознание многотонной могильной плитой.

Я судорожно достал свой нож. Тусклое зазубренное лезвие зловеще блеснуло в золотистом фальшивом свете.

Я, ни секунды не раздумывая, с силой полоснул себя по левому предплечью. Неглубоко, чтобы не задеть вены, но щедро.

Острая, жгучая, пульсирующая настоящая боль мгновенно прострелила нервы. Я злобно, по-звериному зашипел. Темная, горячая кровь выступила на коже крупными каплями. Боль сработала безотказно, как ведро ледяной воды, вылитое на голову крепко спящего. Ядовитый, сладкий дурман с неохотой отступил назад.

— Ариана, быстро встать! — дико, во весь голос рявкнул я. Грубо схватил ее за хрупкое плечо, встряхнул с такой неистовой силой, что у нее громко лязгнули зубы. — Спать нельзя! Ты слышишь меня?! Уснешь сейчас — станешь таким же куском мяса, как они!

Она резко распахнула глаза, испуганно, затравленно заморгала, отчаянно пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд.

Я резко повернулся в сторону Сандры. Слепая воительница стояла абсолютно прямо, как изваяние. Она даже не шаталась. Ее красивое лицо было смертельно бледным, челюсти плотно, до скрежета сжаты. Она боролась с накатывающим дурманом иначе. Держалась на одной лишь своей железной, нечеловеческой дисциплине.

Она медленно повернула голову. Точно чуяла затаившееся враждебное пространство вокруг.

— Марк, — ее сухой, надтреснутый голос прозвучал неестественно громко и резко в этой тягучей, приторно-сладкой тишине поля.

— Что? — я тяжело, загнанно дышал, крепко прижимая пальцы к кровоточащему порезу, чтобы не дать боли уйти.

— Прислушайся. Внимательно.

Я непонимающе, раздраженно нахмурился.

— Я слышу этот ручей. И теплый ветер шумит в колосьях. Больше ничего.

Сандра медленно, напряженно покачала головой. Ее незрячие глаза смотрели куда-то далеко в непроглядную, золотую глубину леса.

— Нет. Послушай внимательно, чего здесь нет.

Я послушно замер на месте. Перестал глубоко дышать. Напряг слух до самого предела, отсекая гудящий шум собственной крови в ушах.

Мягкий шелест гигантских стеблей. Мерное, успокаивающее журчание воды. И все.

Ни стрекота вездесущих ночных насекомых. Ни писка суетливых грызунов. Ни малейшего шороха мелких птиц в густой траве. Ни единого всплеска рыбы в озере.

— Здесь не слышно ни одной живой твари, — тихо, но очень отчетливо произнесла Сандра, чеканя каждое слово. — Совсем. Ни одной.

Эта простая мысль ударила по барабанным перепонкам больнее любого грома. Абсолютная, звенящая, стерильная мертвая пустота вокруг нас.

Полное отсутствие любой явной угрозы пугало до мелкой дрожи в коленях. Если в этом сытом, идеальном раю нет ни одного крошечного живого существа, кроме нас троих и этих спящих лоденских кусков мяса… Значит, безжалостный хозяин этого места не терпит никаких, даже самых мелких соседей на своей делянке. И он где-то очень рядом. Невидимый. Внимательно наблюдающий за нами.

Терпеливо ждущий момента, когда мы, наконец, сломаемся, сдадимся и навсегда закроем глаза.

Впервые с той первой ночи на чёрном песке у меня ничего не болело.

Вообще ничего. Нигде.

Я лежал на спине, раскинув руки в густой тёплой траве, и проверял собственное тело, как проверяют чужой, случайно найденный в грязи кошелёк. Не веря удаче. Ожидая немедленного подвоха или глухого удара сапогом по рёбрам за то, что посмел поднять чужое.

Правое предплечье. Там, где тварь в доме-храме разделала мне мясо до самой кости своей бритвенной лапой. Ещё вчера — или когда это было? время тут сдохло и воняло — рука горела так, словно в неё зашили горсть битого стекла. Сейчас я медленно, по миллиметру, сгибал и разгибал локоть. Ни единого прострела. Никакой пульсации. Мясо двигалось гладко, словно смазанное чужим жиром.

Левая кисть. Рваная, искалеченная с той самой ночи у порога дома-храма. Она не дёргала.

Рёбра. Под левым соском у меня треснула кость, когда меня приложило под клешнёй матки. Каждый вдох последние дни был похож на то, как если бы мне в грудь медленно вколачивали ржавый гвоздь. А выдох — как будто этот гвоздь проворачивали пассатижами. Я набрал полную грудь воздуха. Задержал. Выдохнул. Лёгкие раскрылись широко и свободно, кости не скрипнули, боль даже не шевельнулась в своём тёмном углу.

Я скосил глаза на правое запястье. Там был свежий порез. Я сам всадил себе лезвие во вчерашней горячке, чтобы не уснуть. И теперь на этом месте виднелась только тонкая, чистая розовая плёнка. Ленивая и аккуратная, как шрам у богатой барышни.

Тело было довольно. Тело, сука, мурлыкало, как обожравшийся сметаной кот на солнцепёке. Оно обмякло, растеклось по мягкой земле, требуя только одного: закрыть глаза и лежать.

И вот это пугало меня сильнее любых жёлтых глаз в темноте. Сильнее клацанья жвал. Сильнее криков разрываемых заживо людей.

В приюте нас не учили читать стихи. Зато там вбивали правила выживания так глубоко в подкорку, что они звенели в ушах вместо пульса. И самое короткое, самое верное правило гласило: даровой кусок — это всегда крючок. А ты на нём — наживка. Никто не даёт тебе лишнюю пайку просто так. Если старшие в спальне вдруг подкармливали мелких салом или отдавали кусок сахара, значит, ночью придётся отрабатывать, или завтра отнимут всё разом, с кровью и зубами, и ещё выставят на счёт. Бесплатного куска в моей жизни не случилось ни одного. Ни разу.

А тут вокруг всё было даром.

Воздух, которым легко дышать. Чистая, сладкая вода в озере. Тепло, от которого разжимались сведённые судорогой мышцы. Тишина, в которой не нужно было ловить каждый шорох. И целые, мать их, кости. Целый, мать его, рай. Задаром. Бери, пользуйся, отдыхай, мальчик.

Значит, счёт уже открыт. Журнал развёрнут, чернила макнули, перо скрипит. Я просто пока не видел, на какую сумму меня выставляют. И кто именно будет выбивать долг.

Я заставил себя сесть. Не рывком — тело отказывалось делать резкие движения, оно стало ленивым и тяжёлым, как взошедшее тесто. Над головой медленно, сонно и тяжело покачивались огромные колосья. Три человеческих роста, не меньше. Они светились изнутри ровным, густым золотом, похожим на печные угли, когда они уже подёрнулись пеплом, но ещё дышат невыносимым жаром. Только тут жара не было. Свет шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. В нём не было теней. Он обволакивал, ложился на плечи пуховой шалью, лез в глаза, заставляя веки слипаться от тяжёлой, липкой дрёмы.

Ариана сидела совсем рядом. Она привалилась спиной к толстому, как молодое дерево, стеблю колоса. Ноги вытянуты, руки расслабленно брошены на колени. Грязь с лица она каким-то чудом смыла в озере, и теперь оно пугало меня своей откровенностью. Без корки засохшей крови, без копоти, без серых кругов от недосыпа — это было пугающе молодое, чистое лицо. Лицо домашней девочки, которую где-то очень ждут к ужину в тёплом доме с коврами. В её пальцах, на раскрытой ладони, лежало золотое зерно величиной с хороший мужской кулак. Ариана медленно, с наслаждением жевала его, прикрыв глаза.

— Знаешь, чем у нас пахло на кухне перед зимним праздником? — проговорила она. Голос звучал негромко, тягуче, словно она плыла в сиропе. Глаз она так и не открыла. — Тёплым хлебом. Знаешь, такой, прямо из печи, с хрустящей коркой. И мёдом. Донниковым мёдом. Точь-в-точь так. А я ведь думала… думала, никогда больше…

Она не договорила. Уголки её губ поползли вверх. Она улыбнулась чему-то своему, далёкому, спрятанному за закрытыми веками.

Я смотрел на неё и видел, как из неё уходит хребет. Вытекает в эту мягкую землю. Из неё уходило то единственное, что держало её на ногах все эти проклятые ночи, пока мы бежали, ползли и резали глотки в темноте. Уходила её злость. Та самая тупая, ослиная, злая упёртость породистой девки, на которой она доковыляла живой через всю бурю и бойню. Лощина вынимала из неё эту злость. Вынимала мягко, бережно, по капле, заботливыми руками, и подкладывала взамен тёплое, сонное, сладкое «никогда больше».

— Не расслабляйся, — сказал я.

Слова вывалились изо рта тяжелее, чем я ожидал. Вышло резче, хриплее, как воронье карканье на похоронах. Но я хотя бы услышал свой голос — и он мне не понравился. Он тоже начинал звучать как-то сыто.

— Марк… — Ариана наконец приоткрыла глаза. Огромные, усталые, невыносимо добрые глаза коровы на бойне. — Мы две ночи бежали. Или сколько там. Я не помню. Дай просто посидеть. Тут нечего бояться, ты же сам слышал. Пусто. Тихо.

Вот именно, что пусто. И именно это мне не нравилось так, что зубы сводило.

Я перевёл взгляд.

Сандра стояла. Она была единственной из нас троих, кто так ни разу и не сел с тех пор, как мы сюда свалились. Она стояла у самой кромки воды, опираясь обеими руками на своё копьё. Прямая, тонкая, жёсткая, как воткнутый в землю штык. Её незрячее лицо, обычно бесстрастное, сейчас было напряжено. Она водила им из стороны в сторону, короткими, птичьими движениями. Слушала.

Слепая девочка, которая в этой вечной тьме видела лучше нас, зрячих дураков с глазами навыкате. Сейчас она слушала эту золотую пустоту, и между её бровей залегла глубокая складка.

Я поднялся. Ноги держали, но как-то неуверенно, без привычной пружины. Подошёл к ней.

— Свет поднимать будем? — спросил я негромко. — На всякий случай. Давай поднимем, а? Проверим углы.

— Зачем? — отозвалась Ариана прежде, чем Сандра успела открыть рот. В голосе Сольвей послышалась сонная, почти детская обида. — И так светло. Глазам больно. Я не хочу. Марк, это же больно — поднимать свет. А тут не от кого защищаться. Кого ты тут собрался бить? Колосья?

Я обернулся к ней, и внутри шевельнулся холодок. Не хочу. От девочки, которая ещё вчера жгла себя дотла, которая выжигала собственное нутро, чтобы дать нам пройти через свалку трупоедов. Свет был её единственным оружием, её честным магазином с патронами, и она всегда, до дрожи в пальцах, считала каждый выстрел, понимая, что следующего может не быть. И вдруг — «не хочу». «Незачем».

Лощина дотянулась и до неё. Убедила скинуть броню, потому что тут тепло и не дует.

Я снова посмотрел на Сандру.

— Я тоже не стану звать, — тихо сказала слепая. Голос у неё был ровный, но какой-то сухой, ломкий. — Видение. Я слушала. Долго слушала. Будущего тут нет. Завтрашнего дня нет. Вчерашнего тоже. Только это поле. Оно звучит… никак. Гудит, как пустая бочка. Звать впустую — это лишняя глухота потом. Поберегу слух.

Здраво. Как же всё это было здраво.

Каждый по отдельности был кругом прав, не подкопаешься. Незачем жечь свет в таком невыносимо светлом месте. Незачем рвать чуткий слух там, где мёртвая тишина. Незачем мне самому, своими руками, тянуть мою тьму на это пустое, мирное поле. Мы сидели и складывали оружие. Одно за другим. Сбрасывали щиты, отстёгивали ножи, вынимали патроны. И каждый, сука, раз это выглядело как высшая степень разумной бережливости. Как самое правильное решение.

А потом я поймал себя.

Я понял, что стою посреди открытого места. И даже не оглядываюсь. Годы в приюте, и всё время здесь, в Песках, я жил одним: заходя куда угодно — в камеру, в развалины, в пещеру — я первым делом искал, где темнее. Искал тень. Угол, закуток, провал, где можно слиться со стеной. Там мне дышалось. Тьма была мой угол, моя шкура, моя стихия, моё взятое в долг оружие.

А здесь теней не было вовсе. Золото лилось ровно, заливая каждый дюйм, не оставляя ни единого слепого пятна. И я даже не попытался нашарить хоть клочок темноты под этими гигантскими колосьями. Я просто вышел на свет и встал.

Привычка, которая держала меня живым столько лет, отвалилась, как присохшая, ненужная короста. Отвалилась, упала в траву, а я этого попросту не заметил.

Вот оно. Вот как эта дрянь работает.

Я наконец понял, с чем именно мы тут дерёмся. И от этого понимания стало по-настоящему холодно — ледяно, до дрожи в ливере — прямо посреди этого тёплого, сытого, золотого рая.

Тварь я знаю, как бить. Любую. Тварь нападает снаружи. У твари есть тело, масса, когти, зубы. У неё есть уязвимый шов в хитиновом панцире, глаз, под который можно вогнать резец, сустав, который можно выбить. С тварью всё честно — она хочет жрать тебя, ты хочешь жить. Кто быстрее, тот и прав.

А это место? Оно не нападёт. Ни разу. Никогда. Оно не выпустит когти и не прыгнет со спины. Оно будет сидеть тихо, тепло сиять и ласково ждать, разбирая нас по винтику нашими же собственными руками.

Не хочешь жечь свет? Правильно, милая, не жги, отдохни. Не хочешь слушать темноту? Конечно, дорогая, побереги ушки, тут так тихо. Забыл про тень? Молодец, мальчик, расслабься, здесь никто не тронет.

Полежи. Поешь этого сладкого зерна. Вспомни свою кухню перед праздником, мамины руки, запах чистого белья.

Оно не отнимает силой. Силу можно встретить силой. Оно уговаривает тебя отдать всё самому. С улыбкой и благодарностью.

Самый страшный хищник из всех, что я встречал на чёрном песке, не имел ни клыков, ни ядовитого жала. Он ласково кормил с руки. А потом откусывал тебе голову, пока ты лизал ему пальцы.

Надо было проверить голову. Срочно.

Я решил пересчитаться. Так делали в приюте, когда становилось совсем худо. Когда в карцере от холода и голода мысли начинали расползаться гнилыми нитками, я садился в угол, обхватывал колени и проговаривал про себя то, что знал твёрдо. Базу. Сколько нас в спальне — девятнадцать. Чей сегодня черёд мыть пол в коридоре — Хромого Сида. Какое правило идёт за каким. Считаешь твёрдое — держишься за реальность. Цифры и правила — это костыли, когда ломаются ноги.

Итак. Первое. Тьма идёт на звук: зашумел — считай, покойник.

Правило второе: сначала цена, потом драка. Не лезь в рубку, пока не понял, чем будешь платить.

Третье — слепни знают мокрое.

Четвёртое…

Я споткнулся.

Словно бежал по ровной дороге и влетел грудью в невидимую стену.

Четвёртое.

Я остановился, глядя перед собой немигающим взглядом. Воздух вдруг стал слишком густым.

Я не помнил четвёртого правила.

Оно только что было здесь. Целое. Чеканное. Выбитое на внутренней стороне черепа. Купленное кровью, моей и чужой, в кромешной темноте. Я его знал лучше, чем то, как выглядит моё лицо, потому что зеркал у меня давно не было, а правило спасало жизнь вчера.

И вот его не стало.

На том месте, где оно лежало в моей башке, была тёплая, пушистая золотая вата. Я потянулся за ним мыслью, как тянутся языком к свежей лунке от только что выбитого в драке зуба. Язык тычется в пустоту, скользит по гладкой десне, не веря, что там больше ничего нет.

Я нашарил пустую лунку.

Пот выступил у меня вдоль хребта. Холодный, гадкий, липкий пот мертвеца. Мелкая дрожь ударила по ногам, поднялась к животу. Руки сами, помимо моей воли, сжались в кулаки. Да так крепко, что грязные обломанные ногти с хрустом влезли в ладони, прорывая кожу.

Хорошо. Боль — это хорошо. Кровь на ладони — это отлично. За боль держись, Марк.

Не тварь подкралась из-за камня. Не кончилась вода, не сел в потёмках свет. Беда была хуже. Из меня самого вынимали меня самого. По куску. По слову. По мысли. Бесшумно, под дурманом. И подкладывали взамен эту липкую сладкую дрёму. И я уходил из себя, радостно улыбаясь, даже не заметив ухода.

Так же, как отвалилась привычка искать спасительную тень. Так же, как Ариана, жевавшая зерно, забыла свою злость и гордость.

Я резко обернулся и посмотрел на спящих.

Их тут было полно. Их было видно отовсюду, стоило только стряхнуть с глаз золотую пелену и приглядеться. Серые, одинаковые тела, разбросанные в зелёной густой траве, как мусор, брошенный толпой после весёлой ярмарки. Они лежали вповалку, по одному, парами.

Я сделал несколько шагов, подошёл ближе к одному из них.

Розовощёкий. Отмытый до скрипа. Сытый. Грудная клетка мерно и спокойно вздымалась. На лице — блаженная, абсолютно пустая, идиотская улыбка младенца, сосущего мамкину грудь.

Сто двенадцатый. Я помнил его бирку.

Чуть дальше лежал Тридцать первый. Тот самый здоровенный, жилистый парень, который в первый же день на пересылке, когда нас только выгрузили, кидался на надзирателей с голыми руками, брызгая слюной и кровью из разбитых губ. Он рвал на них сукно, рычал, как зверь, пока его не забили дубинками до полусмерти. Сейчас этот дикий зверь лежал на боку, подложив ладошки под щёку, и счастливо пускал слюну в траву.

А вон там — девочка с косичками. Сорок восемь. Тихая, незаметная. Тоже лежит. И тоже улыбается.

Они ведь тоже что-то помнили, когда только свалились сюда. Они ползли по чёрному песку, рвали ногти о камни, цеплялись за жизнь зубами. Они помнили свои имена. Свои номерки, выбитые на жетонах. Они помнили чей-то чужой голос, заставлявший их вставать. Они помнили свои кухни перед зимними праздниками, свои страхи, свои обиды.

А потом им стало тепло. Потом они, как и я сейчас, забыли четвёртое правило. Потом забыли третье. Потом забыли, как их зовут и зачем они здесь.

И просто легли отдохнуть. На минуточку.

Им не было больно. Им было невыносимо, божественно хорошо.

Вот так это и делается. Местная смерть не пачкает лапы в крови. Она убивает забвением.

Здесь, в Песках, я уже выучил наизусть, сколько на самом деле весит имя. На старых фресках в разрушенном доме-храме, где мы прятались, у каменного сторожа кто-то сбил лицо. В пыль, в крошку. И тогда Ариана сказала страшную вещь: стешешь лицо — сотрёшь имя. А без имени даже тысячелетний камень не удержит порог. Здешние мёртвые твари, бродившие во тьме, годами носили на себе чужие, ворованные, старые слова, лепили их на себя, как броню, потому что своих у них не было, они их давно потеряли.

Здесь, в этом раю, всё работало точно так же, только навыворот. Итог был один: кто забыл себя — тот лёг и больше не встал.

Я развернулся.

— Слушайте меня, — сказал я громко.

Слишком громко для этой ватной, удушливой тишины. Мой собственный голос прозвучал чужим, плоским, как удар доски по воде.

— Обе. Подъём. Быстро. Сейчас будем работать.

Ариана даже не пошевелилась. Только слабо застонала, не открывая глаз, и повела плечом:

— Марк… ну какая ещё работа… тут же… тут так хорошо. Сядь. Я тебе зерна дам. Оно сладкое…

Я в три шага преодолел расстояние между нами.

— Встала.

Я схватил её за плечо, впившись пальцами в ключицу, и рванул на себя. Тряхнул так сильно, что у неё лязгнули зубы, а зерно вылетело из разжатой ладони в траву.

— Я не шучу, Сольвей! — рявкнул я ей в самое лицо. — Если ты сейчас ляжешь — ты станешь как они. Мясом. Посмотри туда! Посмотри, я сказал!

Я грубо развернул её за плечи, заставляя смотреть на спящего Тридцать первого. На эту розовую, счастливую, пустую куклу, в которую превратился бешеный парень.

Она зажмурилась, попыталась отвернуться, но я держал крепко, вдавливая пальцы до синяков.

— Смотри! — прорычал я. — Видишь его? Ты тоже так хочешь? Лежать в травке и пускать счастливые слюни, пока это место выкачивает из тебя всё, чем ты являешься? Пока оно жрёт всё, что делает тебя Арианой Сольвей, а не куском мяса с порядковым номером на бирке?

Она судорожно сглотнула. Сонная пелена в её расширенных глазах наконец дрогнула, пошла трещинами. Проступил испуг. Живой, настоящий испуг. Она замотала головой. Медленно, словно преодолевая густую воду, но замотала.

— Что… что делать? — выговорила она одними губами.

— Помнить, — отрезал я, выпуская её плечи. — Драка тут будет только одна. Мы будем биться за то, чтобы не дать себе забыть. Если забудем — сдохнем. Всё остальное потом. Вставай.

Я придумал нам якоря.

Других, более подходящих слов у меня для этого не было. Якоря, цепи, тяжеленные крючья — всё, что угодно, лишь бы нас не снесло этим ласковым, сонным золотым течением в небытие.

Первый якорь — перекличка.

Как у кривого эха в степи, только вывернутая наизнанку. Там, наверху, в темноте, мы прятали слова за зубами, дышали через раз, чтобы твари, охочие до чужого голоса, нас не услышали и не утащили. Здесь всё было наоборот — мы должны были орать, выкрикивать слова в лицо пустоте, чтобы это место не утащило нас в свою тишину.

— По кругу, — командовал я, расхаживая перед ними, как взбешённый надзиратель перед строем штрафников. — Правила выживания. Каждый своё. По очереди. Вслух, громко, чётко. Чтобы уши звенели. Я начинаю. Первое: тьма ходит на звук! Сандра!

— Второе, — тут же ровно, без эмоций подхватила Сандра, не меняя позы с копьём. — Сначала цена, потом драка.

— Третье, — Ариана запнулась. Она потёрла лоб ладонью, словно пытаясь стереть с него паутину. Губы дрогнули. — Третье… третье — слепни знают мокрое.

— Четвёртое! — крикнул я.

И снова с размаху провалился в ту же самую пустую, выскобленную дочиста лунку в памяти. Ничего. Ноль. Белый шум. От ужаса меня обдало ледяным потом, рот приоткрылся, как у выброшенной на берег рыбы, но Сандра, не дрогнув ни единым мускулом на лице, не меняя ровного тона, ударила словами за меня:

— Живой голос дышит.

Живой голос дышит.

Сука. Ну конечно. Вот оно. Я вцепился в эти три простых слова мёртвой хваткой, как утопающий вцепился бы в скользкий борт спасательной шлюпки. Это же то самое правило, которое спасло нас от голоса-ловушки в чёрной степи. Хочешь идти на чужой зов во тьме — не будь идиотом, сперва услышь, как зовущий добирает воздух в лёгкие. Мертвяки дышать не умеют. Я же сам его знал! Я сам по нему жил! Я просто на какую-то минуту перестал быть собой.

— Пятое, — продолжил я, уже со злостью. Злостью на себя, на это золото, на всё вокруг. Цепко, кусая слова. — Мёртвое таскает лишь чужое старьё — спрашивай новое! Шестое: тьма даёт в долг, счёт ведёт она! Ещё раз! Сначала! Быстрее, темп!

Мы гоняли эти правила по кругу, как заведённые. Повторяли, выкрикивали, чеканили, пока они не начали отскакивать от зубов у всех троих без малейшей запинки, как молитва перед расстрелом. Ариана злилась. Она дёргалась от моих окриков, кусала губы. Один раз она чуть не расплакалась от бессилия — всухую, правда, жалко скривив рот, потому что влаги на слёзы в нас не осталось ни капли.

Но она злилась. И это было просто отлично. Злая Ариана Сольвей не ляжет в уютную траву пускать слюни. Злость — это жизнь.

Второй якорь я достал из-за пазухи, расстегнув куртку.

Ремень. Старый, широкий кожаный ремень, снятый с кого-то из мёртвых. На его шершавой внутренней стороне я вчера — или когда там, дьявол побери это бегущее время — нацарапал обгорелым куском угля номера. Все номера с жетонов, которые успел найти в грязи и крови.

Я развернул кожу, провёл грязным пальцем по кривым, полустёртым чёрным царапинам и стал читать вслух. Медленно, монотонно, как старик читает длинный поминальный список в пустом храме.

— Сто двенадцать. Тридцать один. Сорок восемь. Семьдесят. Девятнадцать.

Цифры падали в золотую, ватную тишину тяжело, как свинцовые гири. По одной.

— Двадцать четыре номера, — сказал я, поднимая глаза на девчонок. — Двадцать четыре наших. Таких же, как мы. Которые сейчас лежат в этом сладком, золотом хлеву раскинув руки и счастливо улыбаются. Запоминайте их. Вбивайте в головы. Кто-то должен донести до выхода, что они вообще тут были. Что их звали не «спящий груз» и не «мясо», а вот так — по их номерам. Как нас всех звали там, дома.

— Зачем… зачем им эти номера, Марк, — прошептала Ариана, обхватив себя руками за плечи. — Если их всё равно уже не вернуть? Они же уже не проснутся.

— Затем, что пока их хоть кто-то помнит — они всё ещё люди, — отрезал я жёстко. — Забудем мы — они станут просто полем. Перегноем. Удобрением под эту красивую золотую пшеницу. Я их помнить буду. И вы будете. Иначе мы следующие.

Ариана вздрогнула, когда я дошёл до середины списка.

— Сорок восемь…

— Что?

— Сорок восемь, — повторила она тихо, глядя в пустоту перед собой. — Я её знаю. Знала. В мыльне, на пересылке, в самый первый день. Когда нас всех согнали под ледяную воду. У меня старшие девки сразу отняли моё мыло. А она… она просто подошла и сунула мне в руку своё. Молча. Даже не посмотрела на меня. А я… я так испугалась, что даже спасибо ей не сказала.

— Теперь скажешь, — отозвался я, сворачивая ремень. — Запомни её. Сорок восемь. Твоё воспоминание — это и будет твоё ей спасибо. Держи её в голове.

Она кивнула. И одними побледневшими губами, беззвучно, повторила число. И от этого числа её будто вправили на место — лицо со щелчком сделалось живым, осмысленным, а не сонно-покорным. Впервые за всё это золотое, липкое наваждение.

Я не учился в академиях и не знал умных, гладких слов про душу, дух или что там ещё бывает. Ариана, может, и знала — у её семьи, у Сольвеев, в огромных библиотеках наверняка писали про такое в толстых книгах с золотым обрезом. Но мне, приютской крысе, хватало простой, голой сути: у этих ребят в траве аккуратно вынули имена, стёрли память, и на этом они кончились. Как люди кончились.

Значит, имя — это и есть тот самый тонкий, грязный шнурок, на котором только и держится человек. Перетёрся шнурок — и все твои мысли, принципы, злость и страх посыпались на пол в разные стороны, как стеклянные бусины.

Сила имени. Здешний сумасшедший мир был весь про неё, от начала и до конца. Я только сейчас начал складывать разрозненные куски в одну картинку.

Солнце на той стороне, в реальности — оно первым делом выжигало человеку имя, превращая его в послушного болванчика. Каменные сторожа на порогах врат — им сбивали лица, чтобы лишить памяти. Местные мёртвые твари воровали слова у живых, чтобы обрести хоть какую-то форму. А здесь, на дне лощины, имя не выбивали силой. Его выпаривали лаской. Медленно, незаметно, как солнце выпаривает грязную воду из лужи на полуденной жаре.

Ладно. Моё имя у меня пока было при себе.

Восемьдесят шесть.

Обычный номер. Приютский выкормыш, без благородной фамилии, без герба, наследовать мне нечего, кроме грязи под ногтями и долгов. Но имя у меня есть, оно моё собственное, и я не собирался отдавать его за тарелку призрачного медового хлеба и тёплую лежанку. Хрен им.

Третий якорь дался мне тяжелее всего. За него пришлось платить.

Время.

Там, наверху, в нормальной чёрной пустоте этого мира, высоко в небе через ровные, долгие промежутки времени вспыхивали зелёные зарницы. Это были наши часы все эти бесконечные ночи. По ним мы, как по маятнику, мерили свои смены караула, считали переходы, планировали марш-броски.

Здесь, на самом дне лощины, неба не было видно вообще. Только сомкнутое золото гигантских колосьев над головой, ровное, плотное, без единой перемены. Этот проклятый свет не темнел ни на тон, не светлел, не мерцал. Он был абсолютно незыблемым.

Сколько мы уже тут сидим? Час? Два? Половину суток? День?

Я не знал. Мерить было абсолютно нечем. Тело врало, не чувствуя ни голода, ни боли. Время в этом месте текло не по прямой. Оно струилось, как невидимая вода глубоко под песком — ты знаешь, что она там есть, но ухватить её, зачерпнуть не можешь.

Я вытащил нож. Нашёл ближайший упавший, надломленный колос и резко срезал его нижнюю часть. Быстрыми движениями оголил твёрдый, похожий на бамбук стебель длиной в руку, очистил его от листьев.

— Это будут наши часы, — сказал я вслух, показывая гладкую палку девчонкам. — Слушайте порядок. Каждый раз, как кто-то из нас отстоял на ногах свою смену, пока двое других сидят — я режу зарубку. Собьёмся со счёта дней, потеряем чувство времени — пропадём с концами. Поэтому будем резать.

Я приставил острое лезвие резца к стеблю. Надавил.

И, проводя с хрустом первую глубокую черту по гладкому зелёному дереву, я вдруг кристально ясно узнал, что именно я делаю.

Я уже видел такую палку.

Только то была не палка в руке мальчишки. То была целая стена. Каменная стена в подвале того самого разрушенного дома-храма, где мы прятались от матки. Целая стена, испещрённая мелкими насечками. Они шли ровными, аккуратными строками по тридцать штук. Верхние строки были старыми, заглаженными от постоянного касания пальцев. Нижние — свежими, резкими.

Семьсот восемьдесят четыре зарубки. Я помнил это число.

Их нарезал бывший жилец того дома. Человек, который застрял в ловушке и считал свои бесконечные, безвыходные ночи. Он резал их, пока не сошёл с ума, пока не высох прямо у этой стены, сидя спиной к ней, лицом к заваленному выходу. Так и не выйдя. Семьсот восемьдесят четыре раза этот безымянный бедолага сказал сам себе в темноте: «Я ещё здесь. Я ещё помню. Я ещё человек».

И всё равно лёг и сдох.

Я сейчас делал ровно то же самое. Один в один. Резал отчаянные зарубки в золотой ловушке, из которой пока не видел ни единого выхода. Метил свой собственный путь к тихому гниению.

Моя рука дрогнула. Резец соскользнул по гладкой коре, и черта вышла уродливой, кривой и рваной.

— Что? — тут же спросила Сандра. Она всё слышала. И секундную заминку, и предательский скрежет лезвия, и то, как резко, со свистом изменилось моё дыхание. От слепой не укроешь ни страха, ни слабости.

— Ничего, — соврал я, сглотнув сухой ком в горле. Голос прозвучал сипло. — Часы завёл. Идём дальше. Следующая перекличка.

Боль кончалась слишком быстро.

Я пытался держаться на ней, как договорился сам с собой в самом начале. Больно — значит, ясно. Больно — значит, жив. Но лощина, эта ласковая дрянь, и тут жульничала по-чёрному.

Я специально, с остервенением расковыривал грязным ногтем подсохший порез на запястье, разрывал тонкую плёнку. Выгонял из-под неё злую, жгучую, отрезвляющую ясность. Цеплялся за эту пульсирующую боль зубами. А потом, через какое-то время — не знаю сколько, зарубок я в горячке не резал — я вдруг с ужасом обнаруживал, что порез снова аккуратно затянулся. И в башке опять колышется пушистая, непроницаемая вата. И я сижу, опустив руки, бессмысленно пялюсь в сияющее золото, и в упор не помню, о чём напряжённо думал всего минуту назад.

Каждый раз я выныривал из этого оцепенения чуть позже. И каждый грёбаный раз вата в мозгах становилась чуть гуще.

Тогда я понял, что нужно идти ва-банк. Я полез за последним, что у меня оставалось в арсенале.

За Тьмой.

Я отполз чуть в сторону от сидящих девчонок, укрылся за мощными, переплетёнными корнями гигантского растения, сел на корточки и закрыл глаза.

Я позвал её. Как звал всегда — без лишних слов, без заклинаний, одним нутром. Тем самым выстуженным местом в груди, которым я как зверь чуял пустоту между материальными вещами. Тьма у меня в долгу не была. Наоборот, это я задолжал ей по самое горло, шагов на полсотни вперёд, за те разы, когда она прятала нас от слепней. Но сейчас я не собирался ни от кого прятаться. Я не просил её вести меня.

Я хотел только одного: вытянуть из неё столько черноты, чтобы погасить хотя бы на пятачок этот сводящий с ума сладкий золотой свет. Я хотел в нормальной, родной темноте посмотреть на это проклятое место трезвым взглядом.

Тьма пришла.

Но как же неохотно она шла. Тяжело, с натугой, будто продиралась ко мне сквозь плотный, застывающий кисель. Я стиснул зубы, потянул её холодную, шершавую массу на ладонь, собрал в дрожащую горсть, спрессовал. И толкнул от себя, на сияющее золото колосьев прямо перед лицом — накрыть, загасить, уничтожить.

И свет лощины с чавканьем стал её есть.

Я такого ужаса ещё не встречал нигде. Наверху, в вечной ночи Песков, тьма была хозяйкой, она была дома. Она там была всем — самим пространством, холстом, на котором были разбросаны редкие, жалкие точки света. А здесь всё было жестоко вывернуто наизнанку. Свет лился сплошным потоком отовсюду. Плотный, вязкий, живой, как хлещущая из раны горячая кровь. И моя выпущенная тьма таяла в нём, расходилась на глазах, как маленькая капля дешёвых чернил в ведре кипятка.

Я давил сильнее. Выжимал из себя сухожилия.

Счётчик моего долга затикал в башке кузнечным молотом. Лишние шаги, новые неоплаченные шаги. Тьма вела свой безжалостный счёт. По вискам покатился обжигающий пот. В глазах, даже закрытых, поплыли рваные цветные пятна — это тьма брала плату вперёд, брала моим зрением в залог.

Но на один короткий, судорожный выдох у меня всё-таки получилось.

Прямо передо мной в золотом мареве встал клочок абсолютной, настоящей, чернющей темноты. Размером с ладонь, не больше. Клякса на солнце.

И в нём, в этом крошечном окне темноты, морок мгновенно отступил.

Моя голова сделалась кристально ясной и невероятно злой, как от ведра ледяной колодезной воды, вылитого за шиворот. И в эту ослепительно ясную секунду я нащупал, увидел то, что лощина так старательно прятала за своим уютом и теплом.

Под этим мягким уютом не было ничего. Было пусто.

Совсем. Абсолютно. Как под коркой красивого, но насквозь прогнившего и высохшего хлеба — ткнёшь пальцем, а там труха и гниль. Всё это бескрайнее, сытое золотое поле, эти колосья, эта трава — всё это стояло на гигантской, бездонной мёртвой пустоте.

И эта пустота была нестерпимо голодной. И она тянула. Она тянула не открыто, не на меня, чтобы я мог сопротивляться. Она тянула под меня. Медленно, неумолимо засасывала вниз, как тянет в воронку тёмная вода того, кто перестал отчаянно грести и смирился.

Свет снова навалился со всех сторон своей тяжёлой массой и с влажным хлопком смял, уничтожил мой пятачок темноты.

Тьма сорвалась. Ушла вся разом, оставив меня пустым сосудом. И от этого чудовищного отката меня пополам свернуло на земле. Вся приглушённая, замороженная дурманом боль моего изломанного тела вернулась в один миг. И ударила вдвое сильнее. Треснувшие рёбра полыхнули огнём, разрезанная рука взорвалась дикой резью, изодранная кисть зашлась криком. Всё разом.

Я рухнул в траву и зашипел сквозь плотно сжатые зубы, прокусывая губу до солоноватой крови. И сквозь эту дикую, ослепляющую боль я был ей почти рад. Я был жив.

Зрение мутной плёнкой затянуло ровно до половины. Размыв. Пелена. Тьма взяла свой залог честно.

Но я понял главное. Оплатил это знание. Тьма — это ключ к этому замку. Только в абсолютной темноте это место перестаёт держать за горло, только в ней видно его гнилое враньё. Но мою, личную тьму здешний сытый свет пожирает быстрее, чем я успеваю её выплёскивать. Одному мне, сидящему на полсотни шагов неоплатного долга, против целого бесконечного золотого поля выстоять нереально. Пока — не вытянуть. Надорвусь и сдохну в процессе.

Я с трудом выкарабкался обратно из-за корней, цепляясь непослушными, скользкими пальцами за толстые стебли. Дышал тяжело, с хрипом. Ясности, купленной за боль, хватило совсем ненадолго. Вата снова начала заползать в уши.

Ариана спала.

Она сползла по гладкому зелёному стеблю набок. Подогнула под себя ноги. Подложила раскрытую ладонь под щёку — точь-в-точь так же, как та мёртвая девочка с косичками, номер сорок восемь, в десяти шагах от нас. И на её сухих губах уже неумолимо трогалась та самая, смертельно опасная, блаженная и пустая улыбка.

Я не помню, как оказался рядом. Рывок стёрся из памяти. Я просто зачерпнул из спокойного озера полную пригоршню ледяной воды и с размаху, жестоко плеснул ей прямо в расслабленное лицо.

Ариана задохнулась. Резко, судорожно дёрнулась всем телом, ударившись затылком о стебель. Распахнула глаза.

Они были мутные. Пустые. Совершенно чужие глаза пойманного зверя.

— Имя! — рявкнул я, нависая над ней и брызгая слюной. — Назови имя! Своё! Быстро, мать твою!

— А… Ариана. — Она часто, растерянно моргала. Капли ледяной воды стекали по её подбородку за шиворот. — Ариана Сольвей. Я… я уснула? Марк, я же только на минуточку прикрыла…

— Нет тут никаких минуток, Сольвей! — прорычал я, хватая её за грудки и вздёргивая. — Тут минутка — это вот они! — Я яростно мотнул головой в сторону раскиданных в траве серых тел. — Села прямо! Спина ровно, прижать к стеблю! Будешь клевать носом — я в тебя всё озеро вылью, поняла?

Сандра всё ещё стояла неподалёку. Но и она, каменная, непробиваемая Сандра, держалась уже на честном слове. Я заметил, как она лишний раз судорожно перехватила древко копья побелевшими пальцами. Заметил, как её стройное тело едва-едва, на долю дюйма, качнулось вперёд. И тут же выровнялось.

— Слух тяжелеет, — сказала слепая глухо. Словно подслушав мой тревожный взгляд своими мёртвыми глазами. — Будто уши мокрой ватой набили до самого мозга. Я этого места не слышу, Марк. Тут вообще нечего слышать. Звук умирает, не родившись. А когда мне нечего слушать, я… я таю. Теряю форму. Размываюсь. Мне нужен звук. Любой звук извне. Говори со мной. Не молчи долго, прошу тебя.

— Буду говорить, — пообещал я хрипло, подходя к ней ближе. — Буду орать, если надо. Только не садись, Сандра. Сядешь — не встанешь.

И я говорил.

Я открыл рот и молол всякую бессвязную, дурацкую чушь, которая только всплывала на поверхность мутного сознания. Рассказывал про наш смрадный приют. Про то, как мы с Хромым Сидом планировали ночные вылазки и воровали куски колотого сахара с кухни, прячась от надзирателей в мусорных баках. Про огромного, шрамированного, злющего сторожевого кота, которого никто во всём приюте не мог ни поймать, ни прикормить. Любую жалкую ерунду, любые обрывки слов, лишь бы у Сандры был внешний звук, за который она могла цепляться, как слепой за перила над пропастью.

Она слушала. Она мелко, напряжённо кивала каждому моему слову. И пока она кивала — она стояла на ногах.

Мой сорванный, сиплый голос был тонкой, грязной ниткой. И этой ниткой я изо всех своих жалких сил сшивал нас троих, пришивал друг к другу, чтобы мы не расползлись по этой тёплой золотой пустоте поодиночке. Чтобы не потерялись.

Я и сам не садился больше ни на секунду. Я ходил челноком между ними двумя, как злобный надзиратель-маятник. Я тряс Ариану, я кричал, я снова и снова спрашивал имена. Я гонял по кругу проклятые правила, заставляя их отвечать. Я раз за разом, с остервенением резал новые зарубки на гладком зелёном стебле. Я грязными пальцами намеренно лез в собственную свежую рану на руке, раздирая её, пытаясь удержать в кипящей башке хоть одну слабую искру живого, злого, отрезвляющего холода.

Я воевал.

Я честно, до кровавого пота воевал за наши жизни. Изо всех сил, какие у меня ещё оставались в запасе.

И всё равно я проигрывал. Проигрывал вчистую.

Потому что мой враг не имел мускулов, чтобы устать. Врагом было само это бескрайнее пространство, безмерно тёплое и бесконечно терпеливое. Ему абсолютно некуда было спешить. Оно могло ждать вечно. А я — я был из мяса, и я уставал.

Круг за кругом наша перекличка давалась всё труднее, слова выпадали из памяти, путались. Из липкой ваты забвения я выныривал всё позже и позже. Местный уют и комфорт давил сверху ровно, плотно, без малейшей злобы или агрессии. Как тяжёлый, мокрый весенний снег давит на трухлявую крышу сарая.

И эта крыша когда-нибудь неизбежно сложится внутрь с тихим хрустом. А снег этого даже не заметит, просто продолжит падать.

В какой-то очередной заход, между словами про приютского кота и проверкой правил, я снова провалился.

Я не лёг в траву. Я не закрыл глаз.

Я просто сидел на корточках перед озером. В левой руке я сжимал стебель-часы. В правой крепко держал резец. И смотрел прямо перед собой, в светящуюся, бесконечную золотую глубину поля над водой.

И меня там не было. Просто оболочка. Пустой костюм из кожи и костей.

Сколько это длилось — я не знал и не мог знать. Может быть, на один долгий выдох. А может быть, я просидел так неподвижно очень, очень долго.

Очнулся я, как от удара по зубам, от того, что Сандра резко, на надрыве окликнула меня по имени. Дважды. Подряд.

Звук её голоса заставил меня вздрогнуть. Голос у неё был по-настоящему встревоженный, с прорвавшимся наружу страхом — невероятно редкая роскошь для ледяной слепой девочки.

— Марк! Марк, ответь! Ты замолчал. Ты надолго замолчал. Где ты?

Я заморгал, сбрасывая золотую пелену с глаз. Мышцы затекли, как после многочасовой отсидки в карцере.

— Я тут, — сказал я.

Язык во рту ворочался плохо, будто распух и задевал зубы. Голос был скрипучим и слабым.

— Восемьдесят шесть. Я тут. Сандра. Я никуда не делся.

Я медленно опустил тяжёлый взгляд на зелёный стебель в своей левой руке. Мне надо было срочно свериться. Понять, сколько смен мы уже отстояли. Сколько зарубок я успел нарезать. Мне нужно было зацепиться за этот кусок дерева, чтобы осознать, насколько глубоко мы увязли в этом проклятом сладком мёде.

Я стал считать черты.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Я замер. Дыхание остановилось в горле. Я поднёс стебель ближе к лицу, щурясь единственным нормально видящим глазом, и стал считать ещё раз. Очень медленно. Плотно прижимая к каждой вырезанной зарубке грязную подушечку пальца, потому что я отказывался верить собственным глазам.

Пять зарубок.

Я резал четыре.

Я помнил каждую из этих четырёх. Я помнил самую первую, кривую и уродливую, когда у меня предательски дрогнула рука от мысли о стене в доме-храме. Я помнил три следующие после неё — ровные, глубокие, выверенные. Четыре раза я осознанно, с усилием провёл острым резцом по этой коре. Ровно четыре раза. Я готов был поклясться в этом на крови, на чём угодно.

А черт под моим пальцем было пять.

Свежая, пятая зарубка. Глубокая. На её краях ещё топорщилась белая, влажная стружка от свежего надреза.

Я держал эту палку перед глазами, чувствуя, как по спине снова ползёт могильный холод.

Я не помнил, как её резал.

Я проснулся оттого, что мои челюсти старательно пережёвывали что-то без моего ведома.

Сладкое, мягкое, волокнистое. Со вкусом перетёртой ботвы и сырого сахара. Я сплюнул зелёную светящуюся кашу на чёрную землю, утёр рот тяжёлым рукавом и сел. Жрать траву во сне — отличный план на будущее. Сытно, совершенно бесплатно, и бегать за обедом никуда не надо. Просто ложись и открывай рот. Одна беда: пока я спал, пускал слюни и наслаждался покоем, моя правая рука жила какой-то своей, очень деятельной, отдельной от меня жизнью. И мне эта её жизнь сильно не понравилась.

Пальцы сами шарили в густой, тёплой траве у корней. Не я отдавал им этот приказ. Я даже близко не знал, чего именно они там ищут с таким остервенением. Знал только одно: короткой деревянной палки с пятью глубокими зарубками, которую я намертво сжимал в кулаке, им теперь было явно мало.

И они нашли в зарослях вторую.

Точно такой же гладкий, тщательно очищенный от широких листьев стебель. Я с силой выдрал его из переплетения корней, поднёс к глазам, щурясь от золотого света. Зарубки на нём шли тесно, криво, ряд к ряду, от самого края до края. В палец толщиной. Я не резал эту палку. То есть резал, конечно, — ладонь до ломоты, до самого сустава помнила тяжесть тупого ножа, хруст пробиваемой коры, липкий скользкий сок на пальцах и стёртую в кровь мозоль. Тело помнило всё. Но в голове не осталось ни одной из этих чёрточек. Ни единого удара лезвием. Абсолютно чистый, пустой лист.

Рядом, в примятой траве, валялась третья. Обломок, исчёрканный до самой трухи, пока не треснул пополам. И четвёртая — длинный, влажный стебель, весь покрытый частыми насечками до самого слома.

Я стоял на коленях в тёплой грязи, обложенный собственными деревянными часами, как маленькими могильными камнями, и никак не мог свести концы с концами. Брал один стебель, пытался считать — раз, два, три, — сбивался на втором десятке, тихо матерился, ронял, хватал скользкими пальцами следующий. Руки отвратительно тряслись. Не от страха перед невидимыми тварями, не от холода Песков. От сытой, подлой, обволакивающей слабости во всём теле. Слабости туши, которая слишком долго жрала и спала.

Их было слишком много. Этих палок.

Хуже всего было то, что пальцы узнавали каждый корявый надрез. Попадали в старые, кривые зарубки как влитые, помнили каждый скол, каждое неверное движение затупившегося ножа. Я резал их все. Сам. Своими руками. До единой. Просто меня при этом не было дома. Я спал, мирно жевал светящееся зерно, довольно мычал в траву, а тело честно и тупо делало свою работу — метило время. Упрямо, как я и обещал себе там, в ледяной темноте, на изнанке мира. Я клялся резать зарубку за каждую смену, чтобы не потеряться, не свихнуться в этом золотом сиропе.

Только счёт меня обогнал. Взял и ушёл вперёд один, без хозяина.

Я уже видел такое дерьмо раньше. Тогда это была каменная стена.

Глухая стена в подвале обрушенного дома-храма, ещё там, в трущобах. Семьсот восемьдесят четыре зарубки, выбитые ровными, фанатичными строками по тридцать штук. Заглаженные сверху от частого прикосновения чужих пальцев, острые и неровные внизу. Их нарезал какой-то безымянный человек, что намертво застрял в ловушке под землёй и считал свои ночи. Считал, пока не высох насмерть у этой самой кладки, так и не докопавшись до света. Я тогда стоял перед его каменным календарём, сытый, наглый, и думал свысока: бедный дурак, просто взял и сдался. Я-то перегрызу камни собственными зубами, переломаю ногти, но выйду.

Тот высохший покойник хотя бы помнил свои чёрточки. Он сидел в полной темноте, голодный, злой, с кровью на губах, в абсолютно трезвом уме, и каждую ночь чётко знал, что именно он делает: ещё одна тьма позади, я ещё дышу, я ещё человек, я не сдался. Семьсот восемьдесят четыре раза в ясной памяти. Это был ужас — но ужас честный, человеческий, понятный.

А я резал свои кривые отметки в счастливом, пускающем слюни беспамятстве. Мясо чертило, башка пустела. Я даже до того подвального мертвеца не дотянул — он-то хотя бы знал, что отмеряет. А из меня эта золотая лощина уже деловито лепила то, чем давно стали все остальные спящие вокруг: большое, здоровое тело при нехитром деле, а внутри никого нет. Заходи кто хочешь, бери что хочешь.

Вот от этого осознания меня наконец продрало настоящим, злым, колючим ознобом сквозь всю липкую золотую дрёму. Первый честный, отрезвляющий холод за всё потерянное здесь время. Какое счастье — мне снова холодно.

Я с усилием поднялся на ноги. Колени даже не хрустнули, натруженная спина не заныла от долгого спанья на сырой земле. В этом проклятом парнике вообще ничего и никогда не болело, и от этого становилось только гаже и тошнее. Тело двигалось плавно, бесшумно, мягко, тяжело — сытое, ленивое, чужое животное. Ему было тепло, хорошо, и оно искренне не понимало, зачем я его сейчас дёргаю. Оно хотело лежать.

Надо было пойти посмотреть на спящих. На тех самых, которых мы нашли тут, на мягком берегу, в первый день. Понять наконец, сколько мы на самом деле торчим в этой золотой луже по уши в собственном идиотизме.

Я повернулся спиной к озеру, сплюнул густую слюну и пошёл вглубь поля.

Туда, где гигантские светящиеся колосья стояли сплошной, непробиваемой стеной, а свет наливался тяжелее, темнее, как засахаренный, забродивший мёд на дне забытой бочки. Я с силой раздвигал тёплые, мясистые стебли руками, толстые, как корабельные канаты. Под ногами упруго пружинила трава. Воздух стоял совершенно неподвижно, густой, приторный, забивающий лёгкие, с тонкой, едва уловимой ноткой гнили — так мерзко пахнет переспелое, лопающееся зерно перед тем, как окончательно сгнить на корню.

Первые попавшиеся мне спящие ничем не отличались от тех, что валялись у воды. Розовые, налитые кровью, прекрасно откормленные свинки. Я перешагнул чью-то пухлую, чистую босую ногу. Сто двенадцатый. Румяная, сытая девчонка с косичками — та самая, из нашего первого дня. Грудь поднималась и опадала ровно, глубоко, безмятежно, и на её лоснящемся лице застыла тупая, блаженная улыбка младенца, присосавшегося к груди.

А дальше, в непроглядной золотой глубине, начиналось совсем другое.

Чем дальше я забирался в эти джунгли, тем суше и страшнее становились тела в примятой траве. Сначала просто худые — резкие, запавшие щёки, обтянутые кожей острые скулы. Потом пошли совсем тощие, жуткие, почти прозрачные на просвет. Кожа намертво обтянула кости, губы ссохлись, потрескались и отползли от зубов, открыв постоянный, мёртвый жёлтый оскал. Серая суконная казёнка, в которую нас обряжали, истлела до огромных дыр, расползалась под пальцами гнилыми, липкими нитями, намертво врастала в чёрную жирную землю.

Я присел на корточки над одним таким. Когда-то это был пацан, судя по длине ног и ширине плеч. Мой ровесник, может, чуть младше. Теперь — высохшая, изуродованная кукла, туго обтянутая ломким тёмным пергаментом, лёгкая, наверное, как горсть печной золы. На его тонкой, птичьей шее на почерневшей нитке криво висел железный номерок, но выбитые цифры до основания съела ржавчина. Грудь не двигалась. Этот своё отслужил, расплатился по счетам сполна.

Я пошёл дальше, вглядываясь в стёртые, одинаковые лица. Искал своих — тех самых ребят с нашего эшелона, чьи затёртые номера я сам педантично переписал на свой ремень, пока ещё был в своём уме и мнил себя спасателем. Вдруг кто из них уже добрёл до этого конца, уже лёг здесь навсегда, превратившись в хворост. Но лиц у этих остатков почти не было — одни торчащие скулы и одинаковые, безликие черепа, обтянутые кожей. Номерки стёрлись все до одного, превратившись в бурые бляшки. Имя и цифра — это первое, что лощина брезгливо забирала себе перед тем, как высосать остальное.

А у самой чёрной, отвесной стены каньона, там, где толстые корни пшеницы змеились и уходили прямо в монолитную скалу, лежали совсем древние гости. Не сухие — истлевшие в пыль. Бурые, ломкие свёртки задубевшей кожи на белых костях, проросшие светящейся травой насквозь. Одежда чужого, дикого, давнего кроя — рассыпающиеся при малейшем касании лохмотья незнакомых времён, почерневшие, окислившиеся медные пряжки, которых я сроду не видел. Эти легли тут не год назад. И не десять лет. И не сто.

Лощина жрала далеко не первую партию наивных дураков, искавших тепла. Она кормилась здесь поколениями — тихо, сыто, спокойно, век за веком выпивая досуха всех, кого заносило в эту золотую яму, как в бездонный кувшин. Оттого и земля тут была такая чёрная, жирная, как смоль. Оттого и трава пёрла такая сочная, что сок брызгал. Мы ходили по идеальному, вековому кладбищу.

А страшнее древних безымянных костей оказался один. Тот, кто застрял на полпути. Намертво завяз между живым куском мяса и мёртвым хворостом.

Он лежал на самом краю вытоптанной прогалины. Ещё в нашей узнаваемой серой куртке Дома Сна. Ещё с читаемым, хоть и заляпанным грязью номерком на запавшей впалой груди. Семнадцатый. Серая, шелушащаяся кожа до звона обтянула череп, рёбра торчали под истончившейся тканью, как железные обручи на пустой, рассохшейся бочке. И при всём этом ужасе он ещё дышал. Медленно, с сухим, царапающим, мучительным свистом тянул сладкий воздух лощины — один крошечный вдох на десяток глухих ударов сердца. Он не спал красиво и безмятежно, как те розовые, откормленные поросята у воды. Он досыхал. Заживо. Мучительно. И на его потрескавшихся, кровоточащих губах намертво держалась та же самая проклятая, блаженная улыбка сытого идиота.

Я тяжело опустился рядом с ним на колени.

— Эй. Семнадцатый.

Тронул его за плечо. Под моей ладонью страшно хрустнуло, как сухой ломающийся хворост в холщовом мешке. Я тряхнул сильнее — голова мотнулась на тонкой шее, веки даже не дрогнули. Я наотмашь хлопнул его по щеке, раз, другой, грубо разлепил пальцами сухое, слипшееся веко. Под ним закатился белок, мутный, жёлтый, совершенно без зрачка. Я зачерпнул бы горстью воды, влил бы в этот ссохшийся, как чёрная дыра, рот — да до озера было слишком далеко бежать, а нести нечем, ни одной тары у нас не осталось.

— Ну давай. Поднимайся. Слышишь меня? — Я сунул руки под его лёгкое, невесомое, как солома, тело и потянул вверх. — Я тебя дотащу, обещаю. Только встань, помоги мне, сделай один грёбаный шаг…

Голова запрокинулась назад с отвратительным хрустом. Рёбра под моей ладонью мелко качнулись — и не выдохнули, просто пропустили вдох. Свист оборвался, как лопнувшая струна. Я держал на руках сухую, никому не нужную куклу и кристально ясно понимал, что держу её зря. С дровами не нужно разговаривать.

Я положил его обратно в чёрную траву. Аккуратно. Зачем — сам не знаю, наверное, просто от дурацкой привычки.

Поздно. Его поздно было будить, наверное, ещё в прошлом году. Я не разбужу никого из них, даже если буду орать им в уши. Я могу только запомнить этот проклятый номер, пока он ещё читается сквозь ржавчину.

— Семнадцатый, — сказал я вслух, громко, чтобы слово засело в голове, как заноза. И поднялся с колен.

Вот тогда я увидел всю эту дорогу разом. Целиком. От начала до самого конца.

Вот ты розовый, откормленный и абсолютно счастливый лежишь у озера, пуская слюни. Вот ты тощаешь в золотой глубине колосьев. Вот ты — как этот Семнадцатый, ещё тянешь сладкий воздух, но уже никогда не встанешь на ноги. А вот ты — бурый, рассыпающийся свёрток костей под корнями, отличное, качественное удобрение для нового золотого урожая. Четыре короткие остановки одного единственного пути. И мы трое только что сошли с первой.

Никакого чуда тут не было. Никакой милосердной благодати для усталых сирот. Сперва тебя терпеливо откармливают, как скот на убой. Греют, поят сладким пойлом, лечат старые раны, баюкают сказками. А когда ты окончательно размяк, расслабился и бросил оружие — тебя начинают по капле, по году за раз высасывать досуха. Жнут. Как ту самую чёртову светящуюся пшеницу над моей головой.

Рай оказался идеальным полем под урожай. А мы были просто зерном.

Меня резко, до спазмов замутило. Не от еды — гниющей травы в брюхе хватало с избытком, — от ледяной, бьющей по глазам ясности. Розовые, лоснящиеся тела у воды и сухие оскалы в глубине каньона — это одна прямая, ровная дорога. Высохшие уже прошли её до конца. Свежие только встали в очередь за билетами.

И мы с девочками прямо сейчас торчали где-то ровно посередине этой скотобойни.

Я развернулся и бросился назад к озеру, ломая стебли. Ноги несли меня плавно, сыто, тяжело, и эта кошачья мягкость, эта мерзкая грация собственного откормленного тела бесила меня до скрежета зубов. Я хотел вернуть свои тощие, вечно битые ноги, которые умели только одно — быстро бегать от проблем.

— Сандра! — крикнул я, с размаху вылетая на берег из зарослей. — Ариана! Ко мне. Живо, обе!

Они медленно обернулись на голос. И я наконец посмотрел на них как следует. Внимательно. Трезво. Впервые с тех пор, как нас затянуло в это сонное золото.

И похолодел так, что дыхание спёрло.

Ариана. Когда мы свалились в эту лощину с обрыва, это была костлявая, перемазанная грязью и кровью девчонка с острыми, запавшими щеками. Сейчас передо мной стояла взрослая девушка. Лицо налилось, округлилось, полностью потеряло прежнюю детскую угловатость. Она вытянулась — её макушка теперь была вровень с моим виском, а раньше едва доставала до плеча. Светлые волосы отросли и падали ниже лопаток густой волной. Серая куртка, что раньше болталась на ней мешком, теперь туго обтягивала плечи и грудь, грозя разойтись по швам.

Это совершенно точно не было лицо двенадцатилетки.

Я медленно перевёл взгляд на Сандру. То же самое дерьмо. Слепое, всегда настороженное лицо заострилось, проступили резкие скулы, появилась жёсткая, непреклонная линия женской челюсти. Руки, лежащие на древке старого копья, стали длиннее, кисти — шире и сильнее. Девчонка, которую я тащил на своей спине через гнездо скорпионов, просто выросла из своей одежды. Рукава задрались, обнажив худые, жилистые запястья.

Я опустил глаза на собственные руки.

Мои запястья торчали из коротких рукавов на два пальца дальше, чем я привык видеть. Костяшки покрылись грубой, дублёной коркой. Плечи раздались вширь, грудь стала глубже, дышалось иначе. Я медленно провёл дрожащей ладонью по лицу — под пальцами на губе и подбородке сильно царапнул жёсткий, колючий пушок. Щетина. Которой у меня сроду, мать её, не было.

Я ощупывал себя с ужасом, как совершенно чужого человека. Голос, когда я рявкнул на девочек из кустов, прозвучал ниже, глуше, грубее — будто за это время он сломался и устоялся сам по себе, без моего малейшего ведома. Тело выросло, налилось чужим мясом и чужой силой — и ни разу меня не окликнуло. Я оказался в нём временным квартирантом, которого хозяева просто забыли разбудить во время перестройки дома.

Нам было по двенадцать. Всем троим. В Первое Сновидение забирают ровно в двенадцать — таков железный закон Дома Сна, ни годом раньше, ни годом позже.

Сейчас нам было далеко не по двенадцать.

Я никогда не умел считать чужие годы по лицам, не было нужды. Но тело не врёт, оно в тысячу раз честнее головы. Оно отрастает ровно на столько, сколько ему физически отмерили. А отмерили — не дни. И не недели.

Год. Может, даже больше.

Целый грёбаный, украденный год мы проторчали тут, грызли сладкое зерно и резали палки в счастливом, пустом беспамятстве. А эта ласковая лощина тихо тянула из нас жизнь и подкладывала взамен тёплую вату. Год, которого никто из нас вообще не помнил. Нас обокрали, пока мы спали.

— Ариана, — сказал я. Мой новый голос сел и мерзко заскрипел. — Что ты помнишь? Последнее. До того, как мы свалились сюда. Напряги голову.

Она перевела на меня медленный, сонный, мутный взгляд. Задумалась. Долго. Слишком, невыносимо долго для такого простого вопроса.

— Буря, — выговорила она наконец, тяжело ворочая распухшим языком. — Мы шли в чёрной буре. Ты вёл нас сквозь ветер. А потом… — Она нахмурилась, потёрла висок взрослой, чужой ладонью. — Потом сразу тут. Тёплая вода. Зерно. И всё. Будто между бурей и этим полем ничего не было. Один маленький шаг через порог.

— Был шаг, — сказал я жёстко, отрезая каждое слово. — Длиной в целый год. Просто его нам не отдали. Оставили себе в качестве платы за ночлег. Сандра? Ты?

— То же, — глухо отозвалась слепая, не поднимая головы. — Буря. Потом сразу тепло. А посередине — дыра. Ничего. — Она замолчала, и её заострившееся, взрослое лицо мелко дрогнуло. — Я всю жизнь считала, Марк. Каждый свой шаг. Стыки на дороге, вдохи, секунды. Это было моё, единственное моё. А этот год я не сосчитала. Его выкрали так чисто, виртуозно, что и считать теперь нечего.

Вот что было по-настоящему страшнее сухих, истлевших тел в чёрной траве. Не то, что год прошёл мимо. А то, что его вынули из нас без шва, без рубца, начисто. Залезли в карман, достали кусок жизни, а мы даже не почувствовали чужой руки.

— Уходим, — сказал я, резко поворачиваясь к тёмной стене. — Сейчас. Собираемся, берём что осталось и лезем наверх. На те самые скалы, откуда пришли.

И сам вздрогнул, услышав, до чего вяло и неохотно выползли изо рта эти слова. Будто я тащил их за шиворот из тёплой постели на мороз. Мой собственный рот сопротивлялся мне.

— Куда уходим? — Ариана смотрела на меня новыми, совершенно спокойными глазами, и в них плескалось ленивое, тупое непонимание. — Посмотри вокруг, Марк. Тут чистая вода. Тут еды сколько хочешь, только руку протяни. Тут не больно. А наверху — чёрный песок, пронизывающий холод, твари, вечная жажда. Там мы сдохнем за три дня. А здесь можно просто жить. Долго. Счастливо. Зачем опять лезть на голую стену и рвать жилы?

Она говорила очень мягко, рассудительно. И каждое её слово было железобетонной правдой. В том и была вся чудовищная сила этой лощины — она била не иллюзиями, она била голой правдой.

— Мы могли бы остаться, — продолжала Ариана тихо, почти мечтательно, гладя колосок. — Все трое. Я бы больше никогда не жгла руки до черноты, спасая нас от чудовищ. Тебе не пришлось бы трястись над каждым мутным глотком воды. Сандра бы наконец отдохнула — не слушала бы день и ночь чужую смерть, крадущуюся из темноты. Разве мы не заслужили хоть немного пожить по-людски?

Вот и приехали. Станция конечная. Она больше не отбивалась от дурмана. Она с ним договорилась, подписала мировую, и теперь он её голосом уговаривал меня сдаться.

И самое мерзкое, от чего хотелось выть, — я её понимал. Где-то в глубине моей отъевшейся, разжиревшей башки тот же самый ласковый голос мурлыкал ровно те же самые разумные слова. Зачем лезть на отвесную стену? Зачем сдирать кожу о камни до костей? Ты целый год тут простоял — ну и ещё постоишь. Тебе же здесь хорошо. Всем хорошо. Просто закрой глаза.

Меня тоже начали жрать. Не снаружи — изнутри. Лощина уже надкусила меня, распробовала и теперь переваривала мою волю.

— Затем, — выдавил я, с ненавистью проталкивая каждое слово сквозь сладкую вату в горле, — что те, кто валяется в глубине поля, говорили слово в слово то же самое. «Тут не больно. Тут можно жить». А теперь они просто сухие палки в траве, погремушки из костей. Хочешь — покажу. Пойдём, полюбуешься на их долгую спокойную жизнь. Пожмёшь им руки.

Ариана отвела взгляд. Промолчала.

— Он прав, — вдруг подала голос Сандра. Тяжело, будто слова пробивались сквозь густой кисель. — Я давно не слышу собственного слуха, Марк. Он во мне как стоячая, затхлая вода в глубокой яме. Тухнет. Ещё немного посидим — и я вообще перестану понимать, где у меня уши. Уходить надо. Я просто… не помню уже зачем. Помню, что надо бежать. А зачем — стёрлось.

— Затем, что вы — Ариана Сольвей и Сандра, — отрезал я и шагнул к ним вплотную. — А не дешёвый корм для светящейся травы. Держитесь за это. За имена. Свои имена помните, иначе вы уже трупы.

Я схватил их за куртки и стал поднимать, грубо подталкивать к обрыву. И вот тут я понял шкурой, понял каждой клеткой, как крепко лощина уже вцепилась в нас.

Это было как пытаться идти по пояс в тёплом, густом мёде. Каждое движение давалось с выматывающим, невыносимым трудом. Не от боли — её не было и в помине. От сладкой, всепоглощающей, парализующей неохоты. Тело за год отвыкло спешить, отвыкло хоть чего-то хотеть и за что-то бороться. Оно умело только лежать и млеть на солнце. И любая резкая команда головы «вперёд» бесследно тонула в нём, даже не доходя до мышц.

Тогда я взялся за единственное верное средство.

Я резко выдернул тупой нож и полоснул себя по левой руке. Прямо по старому, год как затянувшемуся шраму. Глубоко и предельно зло. Боль вспыхнула мгновенно, прошила сонную вату в мозгу, как раскалённая добела железная игла. Кровь густо побежала по пальцам, закапала в зелёную траву. На несколько драгоценных вдохов в голове стало кристально ясно, и я мёртвой хваткой вцепился в эту ясность зубами, не давая ей уйти.

— Слушать меня! — рявкнул я так, что золотые искры осыпались с колосьев, и голос наконец зазвучал как мой собственный — хриплый, злой и загнанный в угол. — Кто хочет жить — идёт за мной. Кто хочет сохнуть, как те в кустах, — оставайтесь, силой тащить не стану, сдохнете здесь! Сандра! Считай мои шаги. Вслух. До самого выхода. Тебе нужен счёт — держись за него, как за канат! Ариана! Зажги свечку. Сейчас же. Не для тварей — для себя. Свой огонь. Или брошу тут одну, слышишь меня?!

Не знаю, что именно подействовало — мой рык, прямая угроза или то, что я пустил себе кровь прямо у них на глазах. Сандра вздрогнула, часто заморгала слепыми глазами и начала считать. Ровно, упрямо, по-своему. А Ариана, сморщившись, как от острой зубной боли, свела дрожащие ладони перед грудью. До крови закусила губу. И между её побелевших пальцев неохотно, с натугой затеплился слабый язычок огня. Свечка. Та самая примитивная детская свечка, которой её, девчонку из древнего дома Сольвей, учили в пять лет. Крошечный, жалкий, но абсолютно живой огонь на фоне моря фальшивого, мёртвого золота.

И этот огонёк подействовал на меня куда сильнее ножа.

Я схватил Ариану за свободную руку и изо всех сил потянул на себя. Она пошла, тяжело спотыкаясь о корни, прикрывая свой свет второй ладонью, оглядываясь на озеро, как побитая собака на хозяина. Я подталкивал Сандру в спину — она переставляла ноги жёстко, как заведённый лунатик. Мы медленно поползли к подножию каменной стены, по которой когда-то, целую вечность назад, скатились сюда.

Каждый шаг прочь от воды давался тяжелее предыдущего. Будто к ногам привязали по тяжеленному мешку с песком. Лощина не хватала нас за лодыжки корнями, не вязала рук невидимыми путами, не ставила стен. Зачем ей эти сложности? Она просто наливала в тело сытую, ласковую, ядовитую лень, и эта лень держала в тысячу раз крепче стальных цепей.

И всё это время она не затыкаясь говорила со мной. Не вслух — изнутри, моим же разнеженным, уставшим голосом.

«Куда ты их тащишь, идиот. Там смерть. Тут жизнь. Ты думаешь, что спасаешь их? Ты их убиваешь собственными руками. Гонишь из единственного тёплого места, какое им выпало на долю. Посмотри на себя, ты же устал. Так чудовищно устал — за все эти бесконечные ночи в мёртвых песках, за всё своё паршивое сиротство. Кто тебя осудит? Никто. Просто ляг. Закрой глаза».

Я отвечал ей только шагами.

Один тяжёлый шаг — молчи, тварь.

Ещё шаг — я тебя слышу, но всё равно иду.

Спорить с дурманом бесполезно — он переспорит, у него все правильные слова, и все они бьют точно по больному. Зато переставлять мои ноги он за меня, слава богу, не мог. Я и переставлял. Шаг. Ещё один грёбаный шаг.

— Имена, — хрипел я, сплёвывая горькую слюну. — Вслух. Кто вы. Живо.

— Ариана Сольвей.

— Сандра.

— Восемьдесят шесть. Дальше. Не сметь стоять.

Мы наконец добрались до россыпи камней у самого подножия. Холодный, шершавый, безжалостный базальт под потной ладонью — первое неласковое, негладкое, что я тронул за весь этот проклятый год. Острый осколок больно впился в кожу. И от этой честной, простой боли в голове стало ещё чуть светлее. Наваждение отступило на полшага назад.

Я задрал голову. Стена уходила далеко вверх, теряясь в золотой дымке. Крутая, осыпающаяся, вся в трещинах. Лезть по ней с этим разъевшимся, размякшим телом будет настоящая пытка. Но это была дорога наружу. Единственная.

— Лезем, — выдохнул я. — Сандра первая. Я прямо под тобой, страхую ноги. Ариана за мной. Вниз не смотреть. Поле не слушать. Только камень под руками и ваши имена. Пошли.

Я с трудом подсадил слепую на первый выступающий камень. Подтянулся сам, цепляясь скользкими пальцами за ненадёжные выступы. Старый камень крошился под отвыкшими руками, с шорохом сыпался в траву.

Тело слушалось омерзительно скверно. За год сытой лёжки мои мышцы стали рыхлым, бесполезным тестом — мягким, ленивым, полностью лишённым той злой стальной пружины, что раньше таскала меня через мёртвые пески. Я хватался за выступ, рывком тянул вверх свой новый вес, и руки тряслись от усилия, которое год назад далось бы мне совершенно даром.

Ариана сорвалась с первого же гладкого камня. Я едва успел выхватить её за шиворот куртки, с силой втащить обратно на уступ, разодрав ей локоть до крови о базальт. Огонёк в её ладони чудом не погас — только испуганно метнулся в сторону. Сандра лезла вслепую, очень медленно, ощупывая каждый уступ рукой, и считала вслух:

— Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Её упрямый, монотонный счёт держал нас на этой стене крепче любой верёвки. Он задавал ритм сердцу.

Золотой свет понемногу оставался далеко внизу. Воздух тут, на высоте, становился суше, резче и холоднее, и в нём впервые за год потянуло чем-то настоящим. Сухой каменной пылью. Голым, стылым камнем. Далёкой, привычной горечью мёртвой изнанки.

Я поймал себя на том, что почти поверил в наш успех. Что мы вот так, просто стиснув зубы и стирая руки в кровь, выберемся. Что сытая лощина посмотрит нам вслед, пожмёт плечами и отпустит.

Глупая, наивная надежда. За всё в этом мире надо платить, а за год сладкой воды расценка двойная. Лощина копила свой урожай веками, расчётливо и предельно терпеливо. Она не собиралась за просто так отдавать три откормленных, сочных тела какому-то приютскому щенку с тупым ножом. Она целый год вкладывалась в нас. И теперь имела полное право собрать посеянное.

И тогда золотое поле под нами заговорило в голос.

Не шелестом ветра, не шёпотом тварей, не перекличкой эха в скалах. Это был абсолютно чистый, тёплый, живой человеческий голос. Он ударил снизу, из глубин светящихся колосьев, прямо мне в спину, как кувалдой.

Сандра застыла на стене. Вцепилась в камень так, что мгновенно побелели костяшки.

— Сандра, — позвал голос из золотого поля. Ласково, мягко, чуть насмешливо и до крика знакомо. — Сандрочка. Ты куда собралась лезть на ночь глядя, мелкая? Слезай давай. Мне тебе столько всего рассказать надо.

Она очень медленно повернула ко мне белое, ставшее абсолютно мёртвым лицо.

— Это Михель, — прошептала она одними побелевшими губами. Слепые глаза раскрылись в невыразимом ужасе. — Это голос моего брата. Но он умер. Марк. Он умер у меня на руках.

Интерлюдия. Третья ночь

Шесть граф держал толстый прошнурованный журнал старшего смотрителя Веллера: от дыхания и пульса до хода глаз, испарины и примечаний. Седьмой графы — для того невозможного сбоя, что творился с лоденской партией третью ночь подряд, — устав Дома Сна не знал.

Шла третья ночь. По всем неписаным и писаным законам — последняя.

К холодному утру третьего дня всё здесь всегда кончалось — так или иначе. Кто возвращался из-за черты, того будили, отпаивали бульоном и выводили, шатающихся, к железным воротам, к ждущему на морозе табору. Кто не возвращался — того без лишнего шума выносили через задний двор. Лёгкие сосновые гробы для тех, чьё тело на третье утро переставало дышать, уже стояли штабелями в дальнем притворе. Веллер тридцать лет служил в этом здании и все тридцать лет старался не думать, из каких досок их делают такими пугающе лёгкими.

Устав был прост и за тридцать зим ни разу не дал сбоя: не проснулся к исходу третьей ночи — значит, заблудился, не вернётся уже никогда. Оформляй бумаги, выноси тело, освобождай койку к следующему вводу. Всё по графам.

Но с этой проклятой дурной партией устав вдруг дал осечку.

— Дыхание прежнее, господин старший смотритель, — тихо доложил Ланге, догоняя начальника между рядов. Цыплячья шея младшего вытянулась над журналом, перо мелко подрагивало. — Ровно шесть вдохов в минуту. По всей лоденской партии. Третьи сутки. Ни выше, ни ниже.

— Пульс? — коротко бросил Веллер, не замедляя шага.

— Есть. Редкий, нитевидный, еле прощупывается, но устойчивый. Они… — Ланге запнулся, оглянулся на сонную вахту у дальней стены. — Они не умирают, господин старший смотритель. Но и не просыпаются. Так не бывает. По уставу на третье утро должно быть либо одно, либо другое. Третьего не дано.

— Я прекрасно знаю наизусть, что написано в уставе, Ланге, — глухо сказал Веллер. — Записывайте в графы ровно то, что видите. Что есть по факту.

Он шёл вдоль коек, заложив руки за спину. Четыреста детских грудей поднимались и опадали вокруг — медленно, страшно согласно, вшестеро реже живого ритма. За двумя стенами и линией оцепления, в воющей ветром зимней ночи, эти безымянные дети шли где-то по своему невидимому песку.

Только теперь, на исходе третьей ночи, ему всё чаще думалось страшное: идут они там вовсе не три дня. По спокойным, отдохнувшим лицам нельзя было прочесть срок. Но что-то в этих лицах за трое суток неуловимо переменилось — черты устоялись, скачком повзрослели. И от одной этой мысли устав трещал в руках, как гнилая лучина.

Из тёмного коридора показался дежурный распорядитель с кожаной папкой под мышкой. Лощёный, сытый, при погонах княжеского ведомства, явно не из здешних полевых смотрителей.

— Веллер, — бросил он на ходу, брезгливо морщась от спёртого запаха казармы. — Третьи сутки на исходе. Лоденскую партию по всей форме готовьте к выносу под утро. Их время вышло.

— Они дышат, — спокойно ответил Веллер, останавливаясь.

— Они не отвечают на пробуждение третий день. Регламент в таких случаях однозначен. — Распорядитель раскрыл папку. — Не вынесете тела к рассвету — ляжет рапорт о нарушении. Койки нужны под следующий этап. У нас план, очередь на ввод.

— Под выписью о смерти живых людей, которые дышат у меня на глазах, я свою подпись не поставлю, — ровно и тяжело сказал Веллер, глядя чиновнику прямо в глаза. — Покажите мне ту самую графу в вашем регламенте, которая называет работающие лёгкие смертью. Шесть уверенных вдохов в минуту — это не смерть. Это что-то совершенно другое. Чего в нашем с вами уставе просто нет.

— Это ваши личные, ничем не подкреплённые домыслы, Веллер. А не графа устава.

— Это мои тридцать лет безупречной службы, господин распорядитель. Партия остаётся лежать на койках. Лампы жечь все, до единой. За все возможные последствия перед ведомством я отвечу лично.

Распорядитель медленно, с демонстративным щелчком закрыл папку. Посмотрел на старого смотрителя долгим, холодным, очень нехорошим взглядом. Что-то коротко чиркнул карандашом на полях бумаги, развернулся на начищенных каблуках и молча ушёл в темноту коридора.

Веллер прекрасно знал, что будет дальше. Бумага с разгромным рапортом теперь пойдёт наверх, в княжескую управу. Весной приедет злая комиссия, будет долгое и нудное разбирательство, и, может статься, его идеальная служба этой же зимой и закончится с позорным волчьим билетом. Тридцать лет ровной службы без единого взыскания — и пожалуйста. Под самую старость пошёл против ведомственной бумажной формы из-за горстки ничьих, безымянных детей из приюта, которых он даже не знал по именам.

Он не жалел ни секунды. Графа «дыхание» чернела чернилами напротив каждого имени в его рабочем журнале, и в ней везде стояла чёткая цифра «шесть». Живые не выносят живых на мороз. Это был закон, который был старше и важнее любого напечатанного устава.

У четвёртого ряда он остановился, как всякую ночь. Крайняя койка у прохода. Лоденский, из приютских, без фамилии — в журнале просто номер по партии, восемьдесят шесть. На левой руке старый бинт, на костяшке ссадина. Его худое упрямое лицо за три ночи стало жёстче, старше — словно мальчишка под веками прожил куда больше отпущенного, долгую тяжёлую дорогу, на которой нет места детству.

В первые две бесконечные ночи пацан всё повторял одними губами одно и то же. Своё собственное число. «Восемьдесят шесть». Беззвучно. Упрямо. Ровно раз в полсотни вдохов, вцепившись в него, держась за этот казённый номер, как утопающий держится за брошенный спасательный канат в бушующий шторм.

Но этой ночью его сухие, потрескавшиеся губы шевелились совсем иначе.

Веллер грузно наклонился, почти касаясь ухом его бледного лица. Мальчик больше не повторял себя. Он перечислял. Длинно. С видимым, чудовищным трудом, поминутно сбиваясь, хмурясь во сне и начиная заново. Как читают длинный, невыносимо важный список, боясь упустить хоть одно слово:

— …сто двенадцать… тридцать один… сорок восемь… — Мальчик сделал долгую, мучительную паузу, его дыхание надломилось. — …сорок восемь… кто там дальше… не помню… сто двенадцать… двадцать три… пятнадцать… семь…

— Что он говорит? — испуганным шёпотом спросил подошедший сзади Ланге.

— Считает, — медленно, как во сне, ответил Веллер, не сводя глаз с лица спящего. — Раньше он считал только себя. Теперь он считает других. — Старик тяжело выпрямился, и в спине хрустнуло. И впервые за все тридцать долгих лет службы в Доме Сна ему стало по-настоящему страшно. До мерзкого, липкого холода вдоль позвоночника. Страшно не за свою оборванную карьеру, не за гнев большого начальства — за этого ломаного приютского мальчишку на железной койке. — Чужие номера. Он запоминает чужих.

— Но зачем ему чужие номера, господин старший смотритель? В этом же нет никакого смысла.

Веллер не ответил — он не знал наверняка. Но тридцать лет читал спящих по мелочам и понимал одно: кто из последних сил, теряя разум в дурмане, заучивает чужие имена, делает это потому, что больше их заучить некому. Там, на той стороне, у этого мальчишки кто-то умирал, один за другим. И он не хотел, чтобы они умерли безымянными, чтобы их стёрло с земли бесследно.

— Примечания, — сказал Веллер глухо, не оборачиваясь. — Пишите в журнал, Ланге: «Номер восемьдесят шесть. Счёт резко изменился. Повторяет чужие номера из своей партии. Беззвучно, с частыми сбоями ритма». И подчеркните дважды жирным: со сбоями. В предыдущие ночи никаких сбоев у него не было. Он теряет контроль над собой.

Он дошёл до конца гулкого зала, провернул тяжёлый ключ в замке, отпер служебную дверь и вышел на каменное крыльцо, под колючий, обжигающий лёгкие холод зимней ночи.

Там, у тяжёлых железных ворот, на обледенелой каменной тумбе караульного всё так же неподвижно сидел грузный, сгорбленный человек в потёртой, не по росту приютской шинели. Третью ночь подряд. Не уходя в тепло ни на минуту. Перед ним на вытоптанном грязном снегу сиротливо стояла нетронутая железная кружка, давно подёрнутая толстой ледяной коркой.

— Третья, — хрипло сказал старый воспитатель Брам в темноту, даже не оборачиваясь на громкий скрип двери. — Последняя. Ну что, начальник. Утром отдашь мне моих?

Веллер помолчал, ёжась от ледяного ветра. Подумал про шесть скупых вдохов в минуту. Про мальчишку, что с упрямством обречённого заучивает мертвецов, лишь бы пронести их память. Про лёгкие гробы в притворе и про бумагу с рапортом, что уже ползла наверх с его упрямой подписью.

— Дышат все девятеро, старик, — сказал смотритель тихо, но твёрдо. — Я их под утро не отдам, Брам. И в гробы не отдам. Подержу на койках, сколько смогу. Сверх срока. Хоть до весны.

Брам впервые за все эти бесконечные три ночи медленно повернул к нему свою тяжёлую, лохматую седую голову. В его глубоко ввалившихся глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Это против ваших собачьих ведомственных правил, — сказал он скрипуче.

— Против, — просто согласился Веллер, пряча озябшие руки глубже в карманы форменной куртки. — Дышат — значит, рано хоронить. А остальное — это уже мои заботы.

Старик Брам долго смотрел на него из стылой темноты. Потом нагнулся, поднял заиндевевшую кружку, отколол лёд о колено и сделал большой глоток остывшего горького пойла.

— Стой тогда, начальник, — сказал он, утирая усы жёстким суконным рукавом шинели. — Вдвоём тут постоим.

Веллер кивнул сам себе. Вернулся в зал, велел вахте зажечь все лампы до полного света — и запасные тоже, чтобы выжечь тени из углов, — и сел на табурет в четвёртом ряду, у койки номер восемьдесят шесть. Слушать, как упрямый мальчишка из последних сил шепчет чужие номера, лишь бы не дать забрать их насовсем.

Я висел на стене лощины, вжавшись изодранной щекой в холодный, сочащийся ледяной сыростью сланцевый камень, и изо всех сил держал Сандру за лодыжку.

Отличное завершение года, ничего не скажешь.

Держал намертво. До белой судороги в сведённых пальцах, до глухой пульсирующей боли в плечевых суставах. Потому что эта слепая дура собиралась шагнуть вниз. Не сорваться от дикой усталости, не оступиться на предательски крошащемся под ногами камне — шагнуть. Сама. Назад в это проклятое золотое поле, в густое, удушливое марево, на голос, что непрерывным, ласковым потоком тёк снизу, из светящихся колосьев. Тёк прямо в наши уши, заливая мозги приторным, отравленным мёдом.

— Сандрочка, — звал голос. Мягкий, густой, мужской, заботливый до такой степени, что у меня сводило скулы, а к горлу подкатывала тошнота. — Ну куда ты полезла, мелкая? Там высоко, там камни острые, ты же руки собьёшь. Слезай, ну. Я тут. Я всё это время был тут, никуда не уходил, ждал тебя. Мне тебе столько рассказать надо, столько всего показать. Тут тепло, Сандра. Тут никто тебя не тронет. Иди ко мне.

Её пальцы, перемазанные в глине и стёртые в кровь о скалы, медленно, по одному разжимались на каменном выступе. Слепое, заострившееся за этот украденный у нас год лицо, потерявшее всю свою колючую приютскую злобу, медленно поворачивалось вниз. К теплу. К этому проклятому зову. На её искусанных, потрескавшихся губах проступала та же безмозглая, блаженная улыбка, какую я уже видел на сухих оскалах мертвецов в самой глубине этого поля. Лицо человека, который нашёл свой покой и теперь готов радостно сдохнуть, лишь бы из него не уходить.

— Это Михель, — выдохнула она одними бескровными губами. Не мне — туда, вниз, в сияющую пропасть, словно боясь спугнуть видение. — Это мой брат. Он живой. Марк, пусти ногу, он живой, я же слышу его, это он…

— Он умер! — рявкнул я ей в спину, срывая голос и стараясь перекричать эту медовую патоку, льющуюся снизу. — Ты сама полчаса назад мне это сказала! Умер. У тебя на руках, истекая кровью!

— Я ошиблась, — отозвалась она счастливо, пьяно, даже не пытаясь меня слушать. — Я всё перепутала, Марк. Мы ошиблись. Вот же он. Слышишь?

Слышал. В том-то и беда, что я отлично его слышал. Чужого мне человека, которого я отродясь в глаза не видел и знать не знал, — а звучал он так чисто, так объёмно, словно стоял прямо за моим плечом. Живее всех живых. Лощина, эта хищная, сытая яма, сменила тактику. Ещё час назад она держала нас мягкой, непроглядной ленью, наваливалась на плечи тёплой тяжестью, тянула в густую траву, уговаривала закрыть глаза и уснуть. Не сработало — я выдрал нас на эту чёртову стену кровью, грязной руганью и тупым упрямством, волоча девчонок за шивороты. Так лощина зашла с другой стороны. С той, по которой у любого нормального человека болит сильнее всего.

Она перестала держать силой. Она начала звать.

Я стиснул зубы так, что они заскрипели, и нащупал в себе темноту.

Она всегда была под рукой, где-то под рёбрами — холодная, послушная, должная мне по праву крови то самое глухое накрытие. Я потянул её вверх, вытаскивая из себя с натугой, как рыбак вытаскивает тяжёлую мокрую сеть, и швырнул к Сандре, чтобы накрыть нас всех непроницаемым куполом. Отрезать от поля, заслонить, заткнуть эту золотую поющую глотку раз и навсегда. Тьма пошла легко, почти радостно, собралась густым чернильным сгустком и легла на крутой склон маслянистым пологом. Свет лощины под ней мгновенно притух, марево померкло, съёжилось, отступив от наших ног. Я выдохнул, глотая спёртый холодный воздух, и приготовился к тишине.

А голос Михеля прошёл сквозь мою тьму, будто её тут отродясь не стояло.

— …помнишь, как я тебя на закорках через брод носил, мелкая? — так же ласково и близко мурлыкал он из-под чёрного купола. — Холодно тебе было, вода ледяная, ты дрожала вся, прижималась ко мне, а я говорил, что мы уже почти пришли. Помнишь?

Ну конечно. Я едва не заржал в голос, давясь собственной бессильной злостью и выплёвывая попавшую на губы каменную крошку. Тьма гасит свет — это я выучил собственной шкурой ещё в доме-храме, под осадой, в самую чёрную ночь. Она прячет от глаз, от шальных зарниц, от чужого тяжёлого взгляда. Но звук ей нипочём. Звук живёт в ней, как хозяйская щука в глубокой мутной воде. Сколько ни кутай этот свихнувшийся мир в темноту, чужой голос пройдёт насквозь. Потому что голосу темнота — не преграда, а дом родной. В темноте слушать только сподручнее.

Я сбросил полог. Смысла жечь долг перед тенями впустую не было. Тут моя темнота — пустая, заржавевшая железка, которой и гвоздя не забьёшь. Тут нужно другое оружие. Такое, которым можно вдребезги разбить чужую надежду, пока она не убила нас всех.

— Сандра. — Я перехватил её лодыжку чуть выше, сминая грубую ткань штанины, и до боли стиснул худую кость. — Не слушай. Лезь вверх. Считай ступени, как ты всегда делаешь! Считай, кому говорю! Ногу переставь!

— Не мешай, — попросила она мягко, тягуче, словно я отбирал у неё любимую игрушку. — Марк, дай я к нему спущусь. Один разочек только. Только посмотрю. Он же ждёт, ему там одному страшно…

И, окончательно отпустив пальцы от камня, она сделала шаг с узкого уступа в пустоту.

Я успел. Рванул её на себя за ногу с такой остервенелой, животной силой, что сам едва не сорвался со стены в пропасть. Вмазался грудью в острый выступ камня, и в треснутые ещё в прошлом году рёбра полыхнуло такой ослепительной, яркой болью, что у меня искры из глаз брызнули, а в ушах зазвенело. Сандра неловко, тяжёлым кулем завалилась обратно на стену, больно ударилась плечом, забилась, заскребла руками по осыпающемуся сланцу. Она рвалась вниз, ко мне спиной, выворачивая суставы, не обращая внимания на содранную в кровь кожу. Тянулась к этому голосу, как тянется на натянутой до звона цепи бешеная собака, заслышав шаги хозяина с полной миской.

Силой её было не удержать. Я мог, скрипя зубами и срывая спину, тащить её волоком вверх хоть до самого утра — безвольное, брыкающееся тело она мне, конечно, оставит, никуда не денется. А вся её суть, все её мысли и желания останутся там, внизу, с этим мёртвым братом.

И тут лощина взялась за Ариану.

Второй голос поднялся из-под колосьев тише первого, но от этого пробрал меня до самых печёнок. Женский. Усталый, тёплый, с той неуловимой, намертво въевшейся выученной мягкостью, какая бывает только в старых, пропахших богатством и древней пылью домах. Там, где детей с пелёнок растят на меду, тихой музыке и железных приличиях, где даже приказ звучит как вежливая просьба.

— Ариана. Девочка моя. Иди домой.

Ариана висела на стене на пару шагов ниже меня, вжавшись всем своим хрупким телом в скалу. В её пригоршне, прикрытой перемазанными глиной пальцами, теплилась маленькая свечка — тот самый детский, упрямый огонёк сгинувшего дома Сольвей, которым она держала себя и нас в рассудке весь этот проклятый подъём, не давая окончательно свихнуться от темноты. Огонёк дрогнул. Замер, съёжился до крошечной, неуверенной синей точки.

— Хватит, маленькая, — звал голос снизу, и в нём слышалась такая затаённая, сладкая, пронзительная скорбь, что меня самого слегка замутило от этой подделки. — Хватит жечь руки до черноты. Кому нужен этот свет в такой темноте? Ты всех спасаешь, всех тащишь на себе, а кто тебя пожалеет, дочка? Иди ко мне. Дома тепло. Дома никто не умирает, дома нет страха. Помнишь свою комнату? Я заплету тебе косы, как раньше, расчешу твои волосы, спою тебе…

— Мама?

Ариана выдохнула это так тоненько, так жалко и совершенно не по-взрослому, что у меня непроизвольно свело челюсти. Вся её годами обкатанная дворянская выдержка, вся ледяная, безупречная вежливость слетели разом, как сухая шелуха на ветру. Под ними оказалась просто перепуганная, насмерть уставшая, потерянная девчонка, которую где-то в другой жизни, за сотни миль отсюда, когда-то очень сильно любили.

— Мама, ты жива? — Голос Арианы задрожал, сорвался на беспомощный всхлип. — Тебя не забрали? Ты здесь, мама?..

Огонёк в её ладони медленно качнулся. И пополз вниз. Рука со свечой потянулась к золотому полю, словно невидимый магнит тащил стрелку компаса прямо в гибельное болото.

Вот теперь дело запахло дрянью окончательно. Обе. Сразу. Одна с остервенением слепого фанатика рвалась к давно сгнившему брату, другая, роняя слёзы на камни, тянулась к матери, которой бог знает что сталось в разорённом, опальном доме. А я висел ровно между ними на сыплющемся под скользкими пальцами сланце, с двумя руками, из которых правая толком не разгибалась после прошлогоднего укуса той степной твари, и отчётливо понимал, что обеих мне не удержать. Мышцы горели огнём, нога на узком выступе начинала мелко, предательски трястись.

Лощина не торопилась. Она рассчитала всё чисто, как опытный мясник перед разделкой туши. Она не лезла в драку, не рвала когтями. Она просто нашла, по кому у каждой из моих девчонок болит сильнее всего, нащупала открытую, кровоточащую рану — и с наслаждением надавила.

И вот тогда, тяжело дыша и глотая горькую пыль, я вдруг понял одну смешную вещь. Я понял, почему лощина до сих пор не взялась за меня.

Дело было вовсе не в том, что я какой-то особенный, волевой или крепче остальных. Наоборот, за этот лживый сытый год в золоте я оплыл и обмяк хуже обеих, превратившись в кусок неповоротливого, ленивого мяса. И не в моей тьме было дело. Просто этой безмозглой яме нечем было меня зацепить. У неё не было для меня наживки.

Чтобы тебя позвал во тьме родной ласковый голос, надо, чтобы такой голос у тебя в жизни вообще когда-нибудь был.

У Сандры был старший брат, что таскал её на закорках через ледяной брод, когда она в кровь стирала худые ноги. У Арианы была изящная мать, что по вечерам заплетала ей косы в тёплой спальне и называла «девочкой моей». А меня, приютского ублюдка, записанного под номером восемьдесят шесть, без роду, без племени и без фамилии, в этой жизни никто никогда не звал домой. Ни разу. Некому было. И не куда. Моим домом был пропахший кислыми щами и едкой хлоркой барак, моим именем — цифра в засаленной регистрационной книге.

Лощина искала во мне хоть какое-то тёплое место, за которое можно дёрнуть и потянуть, — и не находила ничего. Один казённый номер, пустая холодная койка да голая пыльная дорога.

Но поле всё-таки попробовало. Видимо, у него были свои слепые инстинкты на случай бракованного материала. Под самый конец, когда я уже почти засмеялся от этой спасительной мысли, из шелестящей травы поднялся третий голос. Специально для меня. Чужой. Незнакомый. Наскоро слепленный из пустоты, обрывков чужого отчаяния и того, что поле принимало за человечность.

— Марк, — позвал он. Мужской, с лёгкой хрипотцой, полный какой-то тоскливой отцовской заботы. — Сынок. Иди сюда, мальчик мой. Тебе же больно. Отдохни.

Я едва не расхохотался ему прямо в эту невидимую, сочащуюся мёдом морду. Сквозь злые, едкие слёзы, выступившие от натуги. Сынок. Это ж надо, какое дешёвое, убогое представление. Меня сроду никто не называл сынком, даже в насмешку. Подделка вышла настолько фальшивой, картонной, дребезжащей, как гнутая жестяная крона на базарном лотке. Лощина очень старалась, она выдавила из себя всё, что знала о людях, — а получился пустой звук. Нельзя соскучиться по тому, чего у тебя никогда не было. Нельзя купить сироту на сказки про доброго папу.

Моё сиротство, которое всю короткую жизнь грызло меня изнутри, выедая дыры в кишках, вдруг обернулось вокруг меня глухой, непробиваемой бронёй. Звать меня было нечем. А значит, удержать — тоже.

Значит, держать сегодня должен я.

— А ну слушать сюда! — рявкнул я так, что с верхнего уступа посыпалась сухая каменная крошка. Голос, наконец-то прорезавшийся сквозь одышку, сорвался на свой — настоящий, злой, лающий голос приютского надсмотрщика. — Обе! Пасти закрыли и слушать!

Сандра вздрогнула под моей рукой, словно от удара плетью. Ариана замерла, не опуская, но и не поднимая свечу.

— Михель мёртв, Сандра! Мать твою я в глаза не видел, Ариана, но уверяю, это не она! Это поле! Это проклятая лощина в их шкуре! Оно нацепило ваших мертвецов, как ту вонючую серую курту с покойника, и теперь зовёт вас вашими же голосами, чтобы сожрать! Головами думайте! Помните, что вы сами мне про эту дрянь рассказывали?!

— Это он, — глухо простонала Сандра, упрямо выворачивая ногу из моей хватки. — Я слышу. Он зовёт, Марк…

— Что ты там слышишь?! — Я дёрнул её на себя, с силой впечатывая в мокрый камень, выбивая воздух из лёгких. — Слушай как следует, дура! Ты же у нас лучше всех на свете слышишь! Слушай ушами, а не соплями! Он дышит?!

Она замерла. Тело, только что остервенело рвавшееся в пропасть, вдруг обмякло, напружинилось и превратилось в одну сплошную, гудящую от напряжения струну.

Я вколачивал в неё её же собственную науку. То, что она сама добыла кровью, потом и животным ужасом на мёртвой целине. Правило четвёртое, выученное у голоса-ловушки, что звал нас в темноте, идеально подражая людям, но не делая ни единого вдоха между словами. Живой голос дышит. Ему нужен воздух, он не может звучать бесконечно. Прежде чем шагнуть на зов, прежде чем поверить — поймай тот короткий, влажный, рваный вдох, с которого любой живой человек начинает фразу. Мёртвое носит только старое воспоминание, оно крутит его, как заведённую пластинку, и воздуха ему не нужно.

— Михель! — крикнул я громко, обращаясь вниз, в золотое колышущееся марево. — Эй, Михель! Если ты живой, скажи сестре, как меня зовут! Давай!

Голос снизу запнулся. Поле заколебалось, будто по колосьям прошел холодный сквозняк. А затем голос повторил. С той же самой выверенной интонацией, ласково, тягуче, полностью мимо моего вопроса:

— Слезай, Сандрочка. Ну куда ты полезла, мелкая? Мне тебе столько рассказать надо. Оступишься же.

— Не отвечает на новое, — процедил я, глядя на вздрагивающую спину Сандры. — Только старое крутит, по кругу. Как эхо в овраге. И воздух, зараза, не берёт. Послушай его, Сандра. Послушай между словами. Там есть вдох? Отвечай!

Сандра вжалась слепым, перепачканным землёй лицом в темноту скалы. Вся её щуплая фигура подобралась, она обратилась в слух — в то единственное чувство, которым жила и которым видела этот мир яснее зрячих. Я видел, как лихорадочно ходят желваки на её повзрослевшем, обветренном лице. Как она ловит, цедит сквозь невидимое сито каждую произнесённую гласную, проверяет этот сладкий голос на тот крохотный, естественный человеческий вдох, который ни одна ловушка в этом мире не сможет ни подделать, ни украсть. Одно движение грудной клетки. Один глоток воздуха.

Она слушала. Я терпел разрывающую боль в сведённой руке.

— Нет, — наконец выдохнула она одними губами.

И её лицо начало стремительно, прямо на глазах стекать из безмозглого блаженства в ледяной, пробирающий до костей животный ужас. Губы задрожали, обнажив зубы.

— Нет вдоха, — повторила она громче, сорванным, каркающим голосом. — Он… он говорит длинно и вообще не дышит. Михель так никогда не говорил. Михель задыхался под конец, у него лёгкие были пробиты, он хрипел на каждом слове, он кровью кашлял…

Она вдруг остервенело затрясла головой, с силой колотясь затылком о скалу, будто пыталась физически вытряхнуть этот отравленный мёд из ушей.

— Это не он. Господи, это не он. Не он!

— Не он, — подтвердил я с жестоким облегчением. — Лезь. Вверх. Каждую зацепку щупай.

Она судорожно вцепилась побелевшими пальцами в камень, подтянулась, всхлипывая и бормоча проклятия. Я отпустил её ногу и с трудом перевёл дух. Одна есть.

— Ариана! — крикнул я вниз, не давая им опомниться. — Твоя мать дышит?!

Ариана не отвечала. Её маленький огонёк слабо, неуверенно подрагивал. Золотой женский голос снизу всё продолжал лить свою тоскливую, завораживающую песню про тёплый дом, расчёсанные волосы и горячее молоко. Эта зараза оказалась умнее, она била в самую мякоть, в самое незащищённое место.

Тогда я на свой страх и риск перегнулся вниз, отрывая тело от надёжной скалы и рискуя сорваться вместе с ней. Дотянулся до грубой ткани её куртки и крепко, безжалостно тряхнул за плечо. Ариана вскрикнула.

— Спроси у неё что-нибудь! — приказал я. — Что-нибудь такое, чего никто, ни одна живая или мёртвая душа, кроме твоей настоящей матери, знать не может! Секрет. Детскую тайну. Слово. Что хочешь. Давай!

Ариана тяжело сглотнула. Облизала пересохшие, потрескавшиеся губы. Огонёк в её руке качнулся. И она спросила — вниз, в колышущееся море колосьев, жалким, дрожащим шёпотом:

— Мама… как ты называла меня, когда я болела лихорадкой? Тайное слово. Помнишь? Мы никому не говорили. Скажи его. Пожалуйста.

Поле внизу замолчало. Золотое сияние словно стало гуще, пульсируя, обдумывая ответ.

А затем выдало:

— Иди домой, девочка моя, — сказала «мать» всё с той же нежной, мёртвой, безупречной правильностью. — Хватит жечь руки до черноты. Иди ко мне, маленькая. Дома тепло.

— Она не знает.

Ариана прошептала это так тихо, что я едва разобрал. И в ту же секунду синий огонёк в её ладони вдруг вспыхнул — ровно, зло, в полную силу, обжигая холодный камень и разгоняя мрак вокруг нас.

— Она не знает слова, — повторила Ариана, и голос её внезапно окреп, налился той самой холодной сталью старого рода, которая гнётся, но не ломается. — Моя мать никогда бы его не забыла. Она сама его придумала. Это не моя мать. Это тварь.

— Вот и славненько, — хмыкнул я, чувствуя, как отпускает тугой узел в груди. — Свидание окончено. А теперь слушаем мою команду. Все трое — называем свои имена. Вслух. По кругу. Как себя зовёте. Громко, чтобы эта яма подавилась и запомнила. Кто молчит — того лично стащу за шкирку и скину вниз. Поехали!

— Сандра, — рявкнула она сверху. Хрипло, упрямо, своим прежним суховатым, колючим голосом. Тем самым, которым она монотонно высчитывала шаги и стыки на разбитой дороге. — Сандра. Меня зовут Сандра.

— Ариана Сольвей, — чётко, чеканя слоги, выговорила девчонка снизу. И стиснула зубы так, что скрипнуло.

— Восемьдесят шесть, — сказал я, с кряхтением подтягиваясь на измученных руках. — И вы две — мои. А поле ваше — пустое место. Лезем!

И мы полезли.

Мы ползли по чёрному, крошащемуся сланцу под монотонную, злую перекличку имён. Своих собственных, единственных вещей в этом сбрендившем мире, которые у нас ещё оставались и которые лощина не смогла сожрать, как ни старалась. Я кряхтел и грубо подсаживал Сандру плечом, она вслепую нащупывала узкие выступы, хрипела «Сандра» и тянулась выше, стирая в кровь колени. Ариана карабкалась за мной, освещая путь своим злобным синим огоньком, и повторяла «Ариана Сольвей» как заведённую молитву от злых духов.

Голоса снизу не сдавались. Они ещё долго тянули нас за подолы, скользили по ногам липкими, навязчивыми щупальцами. То Михель начинал рассказывать про холодный брод, то лживая «мать» причитала о сожжённых руках, то мой выдуманный «сынок» жалобно просил не уходить и остаться. Но теперь всё это было впустую. Дешёвая магия рассеялась. Теперь это был просто фоновый шум. Просто голодная чавкающая яма, воющая от досады нам вслед.

Стена постепенно пошла положе. Пальцы перестали срывать ногти о жестокий камень. Золотое, тошнотворное марево осталось далеко внизу, превратившись в тусклое пятно. Воздух наверху изменился: он сделался сухим, колким, по-настоящему холодным и мёртвым.

Впервые за весь этот потерянный год я от души обрадовался мёртвому воздуху. В нём не было ни капли лжи.

Мы выползли на широкий, засыпанный пылью каменный карниз под самым гребнем стены. Дальше, всего в нескольких шагах от нас, чернела узкая, рваная расщелина — та самая дыра, в которую мы свалились сюда целую жизнь назад. За ней, в холодной непроглядной щели между высоких скал, я разглядел то, от чего на мгновение перехватило дух: колючую россыпь звёздной крошки и далёкий, холодный росчерк настоящей зарницы.

Изнанка. Реальность. Настоящая, не выдуманная ночь.

Выход.

Мы почти дошли. Я уже хотел скомандовать последний рывок, когда Ариана вдруг вскинула руку с огоньком.

Спящий лежал у самого порога.

Я едва не наступил на него в кромешной темноте, споткнувшись о мягкое. Маленькое человеческое тело привалилось к обветренному камню у самого входа в расщелину. Казалось, оно доползло сюда на животе из последних сил, из самого центра золотой лощины, дотянулось до границы — да так и не смогло перевалить через неё, рухнув без сил.

Огонёк Арианы метнулся вперёд и мазнул по лицу лежащего.

Сто двенадцать.

Та самая девчонка с жидкими мышиными косичками. Румяная, сытая, из того самого первого дня. Та, что лежала у прозрачного озера ещё совсем свежей, ещё розовой, когда мы только-только свалились в эту золотую могилу и ещё не понимали, куда попали. Я тогда, стоя на коленях, переписал её номер куском угля на свой кожаный ремень — давно, целую вечность назад, когда сдуру пообещал себе побыть книгой учёта для тех, кого нам уже никогда не добудиться. Сто двенадцатый номер.

Теперь она лежала тут, у самого края, у двери на волю. Лежала и дышала. Тихо-тихо, размеренно, словно экономя каждый глоток воздуха, и улыбалась во сне всё той же сытой, приторной улыбкой.

— Марк, — сказала Сандра с тревогой. Она не видела, но по моему сбившемуся дыханию уже поняла, что я остановился и стою над чем-то. — Не стой. Что там? Уходим.

— Помогите поднять, — хрипло сказал я и опустился на одно колено рядом со спящей.

— Кого поднять? — Ариана подняла свой свет повыше, разгоняя тени. Увидела девчонку. Лицо её мгновенно перекосилось, в глазах мелькнул первобытный страх. — Марк, нет! Ты с ума сошёл? Их нельзя разбудить, мы же пробовали год назад! Они не просыпаются, они…

— А я будить и не собираюсь. — Я грубо просунул руки под спину и колени лёгкого, дышащего теплом тела. — Понесу так. Спящую.

— Зачем?!

— За тем! — Я зло зыркнул на Ариану. — Хоть одного. Слышите меня? Их там, в этом проклятом поле, лежат сотни. Сотни! И я никого не вынес. Ни единой души. Только эти чёртовы номера углем на ремне. А эта — вот она, лежит у самой двери. В двух шагах от порога. Я не переступлю через живого ребёнка и не уйду один. Не в этот раз.

— Марк, послушай, — тихо, очень ровно сказала Сандра, поворачивая ко мне своё слепое лицо. — Мы себя-то не дотащим. Ты посмотри на нас. Мы ослабли. А ты хочешь ещё и её переть на своём горбу. Ты сдохнешь там, на изнанке.

— Дотащу, — отрезал я, стискивая челюсти.

Спорить они не стали. Сандра поджала губы, превратив рот в тонкую линию, Ариана молча отвернулась к расщелине, пряча глаза. Обе слишком хорошо меня знали. Знали, что если я закусил удила и сел на это своё ослиное упрямство — меня легче убить, чем переубедить.

Я напряг дрожащие ноги и одним резким рывком взвалил сто двенадцатую на плечо. Она оказалась пугающе лёгкой. Как вязанка сухой соломы. Вроде откормленная, пухлая девчонка, а ничего не весит, будто внутри неё зияет абсолютная пустота. Я пошатнулся, поймал равновесие, оперевшись здоровой рукой о скалу, и тяжело шагнул к порогу.

— Сандра, идёшь первая, — скомандовал я, морщась от ломоты в спине. — Руками щупай стены. Ариана за ней, свети ей под ноги. Я иду последний, с мелкой. Пошли. Назад не оглядываться, что бы там ни орало.

Сандра боком втиснулась в узкую, сочащуюся влагой ледяную щель и мгновенно пропала в темноте. Следом юркнула Ариана. Её синий огонёк на миг выхватил мокрые, склизкие стены расщелины, провёл по ним бликом и потух за крутым поворотом. Я подхватил спящую на плече поудобнее, пригнулся под нависшим, похожим на гильотину каменным сводом и полез следом. В узкую, сдавливающую рёбра каменную кишку между двух совершенно разных миров.

Холод ударил сразу. Наотмашь.

Настоящий, кусачий, пробирающий до самых костей, давно забытый нами холод изнанки потёк в расщелину навстречу. Он выстуживал пот на лбу, резал отвыкшие лёгкие. Сладкая, медовая духота лощины окончательно осталась за спиной, отрезаемая сплошными каменными стенами. Под стёртыми подошвами ботинок захрустел жёсткий, как битое стекло, чёрный песок. Впереди, сквозь узкую щель, забрезжило открытое небо.

Порог. Граница.

Я сделал последний шаг. Перехватил сто двенадцатую обеими руками, чтобы не стукнуть её головой о выступающий камень, и вынес её вперёд. Через невидимую, но ощутимую кожей черту. Прямо на ту сторону, под безжалостные, колючие звёзды реальности.

И она рассыпалась у меня в руках.

Она даже не вскрикнула. Не дёрнулась. Не открыла глаза.

Просто там, на самой границе, ровно в один удар сердца, тёплое девичье тело вдруг осело. Обмякло так, словно из него мгновенно вытащили все кости и мышцы. Потеряло последний, и без того смешной вес окончательно. Я ошарашенно уставился на свои руки, не понимая, что происходит.

Гладкая, румяная кожа на детском лице прямо на моих глазах сморщилась. Побурела. И поползла лоскутами, рассыпаясь в пыль, как старая, истлевшая в огне бумага. Мышиные косички вспыхнули сухой трухой и осыпались. То, что секунду назад было дышащей, живой спящей девочкой, с тихим сухим шелестом потекло у меня сквозь растопыренные пальцы. Тёплой, сухой серой трухой. Прахом. Древней пылью.

Прах густым водопадом посыпался на ледяной чёрный песок, а казённая серая курта с приютским клеймом, потеряв форму, опала пустой, грязной тряпкой прямо мне на локти.

Я рухнул на колени на холодный песок изнанки. Стоял, разинув рот, и держал в онемевших руках жалкую горсть праха вперемешку с пустой одёжкой.

Лощина никогда не отдавала своё.

Эту девочку давно выпили досуха. Ещё там, внутри. Выпили год за годом, каплю за каплей, подчистую — так же, как выпивали всех остальных, кто не смог уйти. От неё оставалась только иллюзия, оболочка. Тёплая, обманчивая, дышащая кукла, мираж, который держало на плаву, накачивало цветом и сном само золотое поле. А как только я вынес её за порог лощины, мираж рухнул. Здесь, под звёздами, держать эту ложь стало нечем. Внутри неё уже давным-давно, многие месяцы никого не было.

Я пёр на себе пустую курту с горстью трухи, надрывал спину и не знал этого. Я, идиот, думал, что спасаю живую душу.

Живых из лощины не выносят на руках. Живые уходят сами. Это правило я узнал точно так же, как узнавал в этом мире всё остальное, — слишком поздно и слишком дорогой ценой.

Сандра с Арианой стояли надо мной в полной тишине. Ариана в ужасе прикрывала рот перепачканной ладонью, глядя на то, что осталось от девчонки. Свет в другой её руке мелко, лихорадочно дрожал, выхватывая из темноты серую пыль на моих руках.

Я хотел выругаться. Хотел заорать, выматериться в чёрное небо, сплюнуть — и не смог. Не было слов. Мой пресловутый юмор, моя извечная броня и защита от всего этого дерьма, куда-то испарился, не оставив даже тени. В горле встал сухой, царапающий ком точно такой же мёртвой трухи.

Я медленно разжал кулак над пустой, опавшей куртой. Остатки праха ссыпались в грубые складки серой ткани. И в этих складках, на тонкой, наполовину истлевшей нитке, что ещё год назад висела на тёплой детской шее, тускло, равнодушно блеснул знакомый жестяной кругляш.

Казённый номерок. Сто двенадцать.

Вещь. Простую железку. Холодную, выбитую казённым штампом жестянку — вот это граница пропустила без проблем. Железку не выпьешь, в неё нечего вкладывать, ей плевать на иллюзии. Ей всё равно, по эту сторону порога она находится или по ту. Девочку сытая лощина оставила себе, переварив без остатка. А грязную бирку с её номером — выплюнула. Отдала мне. Будто в открытую насмешку.

Будто говоря мне в лицо: на, жри. Держи свою железку, раз ты так любишь считать и помнить. Имена ты отсюда унести можешь, сирота. А людей — нет.

Я молча снял номерок с истлевшей нитки. Полез за воротник и размотал свой собственный шнурок. Там уже висели четыре такие же жестянки, холодя грудь. Сорок первый, погибший на крике в мой самый первый день в Песках. Шестьдесят восьмой, которого мы не уберегли у колодца. Двадцать девятый из домов мёртвых. И мой собственный, выбитый кривым клеймом, — восемьдесят шестой.

Я продел пятый.

Номер сто двенадцать соскользнул по шнурку, лёг рядом с остальными и тихо, бездушно звякнул о старую жесть. Пять номерков. Пять никому не нужных имён, которые я тащу на собственной шее через эти проклятые пески, потому что больше их тащить некому.

— Идти можешь? — спросила Сандра. Голос её звучал тихо, сухо и ровно. Никакой жалости.

— Могу, — сказал я, пряча шнурок за ворот, и, кряхтя, поднялся с колен.

Суставы предательски хрустнули. Спина заныла тягучей болью. Чёрный песок изнанки под ногами был жёсткий, ледяной, совершенно неласковый, и под босую, сбившуюся ступню тут же впился острый край кремниевого камня.

Это была честная, злая, пронзительная боль.

Я обрадовался ей, как родной матери, которой у меня не было. За весь этот долгий, украденный у нас лощиной год это была первая боль, которая мне не врала в лицо.

И от этой искры тут же, словно по неслышной команде, проснулось всё остальное тело. Раны, ссадины и увечья, что весь этот год сладко дремали под медовым золотым дурманом, разом вскинули головы. Дико, до слёз заломило старый укус на правом предплечье, заныла вывернутая когда-то левая кисть, тупо и тяжело отозвались треснутые рёбра, стрельнуло колено. Моё собственное, ленивое, откормленное иллюзиями тело, напрочь отвыкшее за год лежки от малейшего физического усилия, теперь висело на мне мешком чужого, бесполезного мяса. В глотке драло от невыносимой сухости. Пить было совершенно нечего: всю тару мы посеяли ещё до спуска, в бурю, а из золотого озера лощины не зачерпнёшь того, что нельзя унести.

Я сделал один неуверенный шаг. Другой. Ноги шли тяжело, как чужие неподъёмные колоды, — мягкие, ватные, лишённые той пружинящей, злой силы, что ещё год назад без устали таскала меня через эти пески сутками напролёт. Я качнулся, чудом поймал равновесие, оперевшись о холодный, влажный валун, и выругался.

Выругался длинно, грязно, со вкусом и от души. Всеми теми словами, какие копил в глотке весь этот приторный, тошнотворно-сладкий год.

И мне сразу полегчало. Грязная ругань — это тоже очень честная штука. Там, в лощине, мне ругаться не хотелось ни разу. Там хотелось только лежать и гнить.

Ариана выбралась из расщелины следом за мной, зябко обхватила себя тонкими руками и мелко затряслась.

— Холодно, — сказала она с каким-то детским, растерянным удивлением, словно заново вспоминая само значение этого слова. Зубы её стучали. — Тут так… тут так холодно, Марк. Я совсем отвыкла.

— Привыкай обратно, неженка, — огрызнулся я, потирая ноющее плечо. — Холод честный. Он твою жизнь по кускам у тебя из-под носа целый год не таскает.

Сандра вылезла последней. Выпрямилась, повела своим слепым лицом по открытому простору, ловя чуткими ушами ледяной ветер, бесконечную даль, давящую пустоту ночи.

И вдруг застыла, как вкопанная.

— Я не знаю, сколько мы прошли, — сказала она глухим, сорванным голосом, в котором сквозило чистое, ничем не прикрытое отчаяние. — Марк… я всю жизнь считаю шаги. От самого рождения, каждый шаг отмеряю, я так живу, я так вижу этот мир. А в этом годе — огромная чёрная дыра. Мой счёт теперь врёт. Врёт ровно на год, понимаешь? И мне его уже никогда не починить. Я больше никогда в жизни не буду знать точного расстояния. Я сломана.

Я посмотрел на её растерянное, жалкое лицо.

— Зато ты точно знаешь, как тебя зовут, — сказал я жёстко, отрубая панику. — И что твой мёртвый брат дышал, когда говорил с тобой, а та дрянь в поле — нет. Вот это ты теперь знаешь намертво. Выжжено на подкорке. Для начала — этого за глаза хватит.

Она постояла. Тяжело сглотнула. Коротко, дёргано кивнула — и медленно тронула кончиками перепачканных пальцев свой правый висок. Будто ставила там невидимую зарубку: новый отсчёт. С этого самого холодного, отвратительного шага на изнанке.

Мы стояли на краю бескрайней мёртвой равнины. Под чужими, колючими звёздами. Спустя целый год, который нам никто и никогда не вернёт. Без капли воды. Голодные. Разъевшиеся, обрюзгшие до смешного бессилия.

Зато — снаружи.

Зато — со своими настоящими именами.

Зато — всё ещё живые.

Я задрал голову, вглядываясь в темноту. Далеко за зубчатой чёрной грядой, на самом краю горизонта, ровно, как по часам, била в небо глухая, беззвучная зарница. Тонкая жилка белого света, пульсирующая из земли. Дорога к молниям, к выходу. К тому самому столбу, куда мы шли всё это проклятое время.

— Прямо на свет, — хрипнул я, указывая подбородком. — Сандра, считай шаги с нуля. Пошли. Пока нас опять куда-нибудь не позвали.

И я сделал свой первый, тяжёлый шаг к зарнице.

Песок впереди вдруг еле слышно шевельнулся.

Не от ветра. Ветра внизу не было, он гулял только по верхам скал.

Поперёк нашей дороги, ровно между нами и спасительной далёкой жилкой света, по чёрной, ровной равнине медленно тянулась широкая тёмная полоса. Шире амбарной двери. Шире двух.

Она мягко гладила песок и ползла, ползла вперёд без единого шага, без лап, без видимого тела. Она скользила с мерзким, леденящим шуршанием, ровно стирая за собой все случайные бугорки и каменные складки, оставляя за своим невидимым хвостом неестественно гладкую, как отполированная столешница, дорожку.

Я попробовал поймать эту тварь взглядом — и взгляд соскользнул с неё, как с обледенелого мутного стекла. Мои глаза просто отказывались на ней держаться, слезились и съезжали в сторону.

Я уже видел такое дерьмо раньше. На Гиблой миле, возле того самого сарая с пересохшим колодцем, где не читалось название на указателе. Там это нечто так же гладило песок под стеной, а ядовитые твари в гнездах замолкали намертво, боясь издать хоть звук. Я тогда с перепугу, от большого ума, ткнул в такую полосу копьём. И железное остриё ушло в пустой песок по самое древко: под полосой не было никакого плотского тела, бить было нечего и некого. К счастью, тогда оно уползло стороной, не по нашу душу.

Но сейчас оно лежало прямо здесь. У нас на пути. Ровно между нами и единственной зарницей на многие мили вокруг. Свернуть было некуда: и справа, и слева тянулась бесконечная, голая чёрная равнина, а всё, что нам сейчас было нужно для выживания, — вода, свет, выход, — находилось по ту сторону. За этой медленно ползущей полосой.

— Сандра, — позвал я её шёпотом, боясь даже лишний раз моргнуть и не сводя слезящихся глаз с того места, где взгляд не держался. — Слева. Шагов сто от нас. Что ты слышишь?

Сандра резко повернула голову. Замерла, вытянувшись в струну. И вслушалась всем своим страшным, безошибочным слепым слухом, тем самым, что мог уловить ползущую тварь за триста шагов и услышать вдох за краем золотого поля.

— Ничего, — сказала она. И голос её, до этого твёрдый, вдруг сорвался на сип. — Там пусто, Марк. Совсем пусто. Как тогда, над гнездом. Там никого нет.

А полоса всё ползла и ползла нам наперерез.

Песок полз сам по себе. Без ветра, без уклона, без видимой причины. Он просто тёк, как густая, медленная чёрная вода, и слизывал за нами следы. Слизывал ровно, как корова — крупную соль с раскрытой ладони. Шершаво, жадно и досуха.

Я стоял на холодном чёрном крошеве изнанки. Во рту перекатывалась сухая труха, бывшая когда-то языком. В ногах, в плечах, в самой спине сидела тяжёлая, гниющая сырость — расплата за целый год лощинной лени. Год мы жрали мёд и спали в тепле, пока наши мышцы превращались в кисель, а воля — в труху. И вот теперь, с этим киселём вместо тела, я смотрел на тёмную полосу, что легла нам поперёк дороги.

Она лежала прямо между нами и далёкой зарницей. Между нами и водой. Между нами и светом, выходом, реальностью — всем тем, к чему мы ползли, сдирая ногти. Широкая. Шире приютских ворот. Она гладила песок, вытягиваясь в длину, не делая шагов, не касаясь земли ни лапой, ни брюхом, ни чешуёй — ничего этого у неё не было. Она просто оставляла за своим невидимым хвостом дорожку, ровную и гладкую, как полированная столешница в трапезной нашего дома-храма.

Великолепно. Просто великолепно. Отличная сделка, Марк. Продать год жизни за право выйти на чёрный пляж и сдохнуть от жажды перед невидимой кишкой.

Я попробовал поймать эту тварь взглядом. Прищурился, напряг глаза, пытаясь выхватить хоть контур, хоть тень на песке. Бесполезно. Взгляд сполз с неё, точно с обледенелого оконного стекла. Глаза отказывались на ней держаться, их уводило в сторону, до тошноты, до рези в висках. Я уже знал эту мерзкую особенность изнанки. Видел такое. Трижды на моей памяти мир подкидывал мне эту дрянь. На Гиблой миле, когда мы шли мимо деревни, чьё название не читалось — буквы просто плыли перед глазами. Потом у сарая с проваленным колодцем, где нечто гладило песок под стеной, а скорпионы в своём гнезде намертво замолкали, вжимаясь в камень. И однажды — у валунов, давным-давно, когда я был ещё совсем дураком и верил, что железом можно решить любую беду.

— Там пусто, Марк, — повторила Сандра. Она стояла у меня за плечом, вцепившись пальцами в мою куртку. Голос её сел до жалкого шёпота, она едва дышала. — Глухо. Как над тем гнездом, помнишь?

Для слепой Сандры мир состоял из шорохов, скрипов, дыхания, биения крови. Тварь перед нами не издавала ничего. Ни шага, ни скрипа песчинки, ни тока воздуха.

— Для меня там никого нет, — добавила она, и её пальцы на моей спине сжались так, что ногти пробили сукно.

— Есть, — сказал я, не отрывая взгляда от скользящей пустоты. — Просто оно из тех, кого ты не слышишь. Из тех, кто не дышит и не топает. Помнишь жёлтые глаза на наносах? Вот из этой же породы. Твари без звука и без тени.

Ариана шагнула ближе и подняла свою ладонь. Огонёк, её маленькое, слабое чудо, дрогнул. Свет лизнул ползущую полосу — и не лёг на неё. Он просто стёк, как вода со смазанного густым жиром клинка. Свет отказывался её освещать, так же как мои глаза отказывались её видеть. Огонёк в ладони девчонки забился, как больной воробей.

— Я про таких читала, — сказала Ариана тихо. Голос у неё был ещё совсем детский, тонкий, не отошедший от мягких лощинных напевов. Дом Сольвей учил её хорошим манерам и старым книгам, а не тому, как выживать на чёрном крошеве. — Дома. В самых старых книгах, которые нам давали листать. Их рисовали без морды. Подметальщик. Тот, кто… — Она запнулась, судорожно сглотнув, подбирая взрослое, правильное слово к своему ледяному детскому страху. — Тот, кто прибирает. После кого ничего не остаётся. Вообще ничего.

— Утешила, — сказал я. — Спасибо. Теперь мне гораздо спокойнее.

Я сплюнул в песок. Слюны не было, вышел только сухой комок. Пить хотелось так, что глотка слипалась, но вода осталась там, позади, за тысячи шагов в лощине, в медовом озере, которое мы бросили. А здесь была только ночь, холод и тварь, стирающая следы.

Первым делом я сделал то, что делал всегда, когда мир скалил на меня зубы: потянулся за оружием.

Моё копьё-жало торчало у меня за спиной. Острый кусок чёрной кости, примотанный к крепкому древку сыромятиной. Верное, злое, надёжное, как старый пёс, который знает только одного хозяина. Я перехватил его поудобнее, чувствуя под пальцами привычные потертости дерева, шагнул вбок, примерился, взвешивая его в руке. Раз, два, на замахе…

И медленно опустил.

Бесполезно. Я это уже проходил. Моя дурная башка иногда всё-таки запоминает уроки. У тех валунов, в пустоши, когда похожая невидимая дрянь ползла прямо на меня, я с перепугу и сдуру ударил копьём в самую её середину. Вложил весь вес, всю злость. И остриё просто ушло в песок. Ушло в никуда. Бить было нечего и некого. Под этой тёмной, стирающей взгляд полосой нет тела. Нет шеи, которую можно перерубить, нет мягкого шва над жвалами, куда входит лезвие, нет влажного глаза, в который можно с хрустом сунуть резец. Нет костей, нет мяса. Нет ничего, во что бьют железом или костью. Песок просто сам себя гладит, обтекает древко копья и течёт дальше, оставляя тебя с дурацкой палкой в руках. Копьём её не возьмёшь. Можно с тем же успехом тыкать остриём в ночной туман или в собственную тень.

Ладно. Железо и кость тут пустые игрушки. Но у меня было кое-что ещё. То, что я вынес из дома-храма и приручил.

Я закрыл глаза и потянулся к темноте внутри себя.

Она лежала под рукой, как всегда — глубоко в груди, там, где у нормальных людей душа, а у меня ледяной колодец. Холодная, послушная, сытая после долгой спячки. Она была должна мне полсотни шагов глухого накрытия — это я скопил ещё с лощины. Я потянул её вверх, осторожно разворачивая чёрным куполом. Идея была проста: накрыть нас всех троих, отрезать от этой ползущей дряни, спрятать в коконе из мрака, чтобы мы стали ничем, пустым местом для любого взгляда. Тьма пошла легко, радостно, собралась тяжёлой тучей, начала ложиться на песок чёрным, непроницаемым пологом…

И я остановился на полудвижении. Замер, не давая ей упасть.

Потому что вдруг понял нутром — тем самым звериным чутьём, которым весь последний год вынюхивал тварей в норе, — что накрытие тут не поможет. Оно сделает только хуже. Тьма прячет от глаз. От зарниц на горизонте, от чужого голодного взгляда, от света огней. Это я выучил кровью, расплачиваясь собственной шкурой в доме-храме: гашу свет — становлюсь невидим. Нет света — нет Марка. Но эта безмордая тварь перед нами не глазами берёт. У неё их нет. Ей абсолютно всё равно, светло вокруг или темно. Она идёт не на свет, не на форму и не на то, как я выгляжу.

Она идёт на след. На тяжесть шага. На самый факт того, что по песку прошёл — кто-то. На то, что здесь было живое.

А от этого моей тьмой не спрячешься. Потому что моя тьма — это и есть то самое «я тут есть». Она не создаёт пустоту. Она создаёт присутствие. Чёрное, плотное, до краёв занятое мной место, из которого я просто выкачал свет. Если я накрою нас куполом, для Подметальщика это будет как сигнальный костёр в ночи. Огромное, густое, провонявшее моей силой пятно на его чистом столе.

Я сбросил полог, не разворачивая до конца. Захлопнул колодец. Темнота втянулась обратно, огрызнувшись с лёгкой досадой, будто я отозвал верную цепную собаку от самой миски с мясом.

И впервые с того дня, как эта темнота отозвалась мне в норе и стала моей, мне стало от неё не мерзко, не страшно, а как-то зябко по-родственному. Я смотрел на полосу и понимал её. Эта тварь на песке работала с тем же самым материалом, с каким работал я. С понятием «здесь». С местом, которое занято человеком. Я гасил его от чужих глаз, прятал, закрашивал чёрным. А она — вычищала вовсе. Под ноль. Выскребала до дна, чтобы не осталось даже тени. Мы с ней были два мастера одного ремесла, просто мастер напротив был куда старше, сильнее и не брал пленных.

Эту красивую мысль я отложил на потом. Если мы сдохнем тут, брататься с местной фауной будет поздно.

Раз нельзя пробить копьём и нельзя спрятаться во тьме — значит, надо обойти. Всё просто, как в приютской драке: не можешь проломить лоб — бей по коленям.

— На камень, — сказал я, обернувшись к девчонкам. — Живо. Все наверх, на гряду. Оно по камню не ходит.

Это я тоже знал твёрдо, как свои пять пальцев. Твари не идут на голый камень. Там нет следа, там не остаётся вмятин, нечего вынюхивать. Камень держит в себе старую память, а не свежую кровь, он для них мёртв. А уж этой ползущей полосе и подавно на камне делать нечего: ей нужен мягкий песок, податливая дрянь, на которой отпечатывается чужой шаг.

Мы полезли.

Гряда начиналась в десятке шагов от нас, торча из песка, как хребет дохлого кита. Невысокая, в полтора моих роста, не отвесная, с выбоинами и уступами. В любой другой день я бы взлетел на неё за три вдоха. Но сегодня этот подъём дался нам, как штурм крепостной стены под обстрелом. Год медовой лощины висел на каждом из нас тяжёлым мешком. Моё тело казалось чужим, разъевшимся, ленивым куском мяса, которое забыло, как надо работать. Я упёрся сапогами в камень, схватился за выступ, подтянулся — и тут же в плече дёрнуло так, что в глазах потемнело. Раны, что весь этот чёртов сытый год спали под кожей, проснулись разом. Заныл старый, рваный укус на правом предплечье. Отозвалась глухой болью левая кисть. Захрустели рёбра, застреляло в колене. Я кряхтел, ругался сквозь зубы и тащил себя вверх.

Сандра лезла следом, цепляясь за моё плечо. Я подсаживал её под зад, толкал вверх, чувствуя, как скользят по камню её подошвы. Она сопела, но молчала, вбивая пальцы в трещины. Слепая девчонка, которая привыкла доверять только мне. Ариана карабкалась за ней, пыхтя и царапая руки в кровь, не выпуская свой жалкий огонёк.

Я выволок нас на верх гряды, содрав кожу на костяшках. Упал на живот, дыша так, словно пробежал милю под кнутом. Я был весь в липком, холодном поту, хотя мороз изнанки стоял такой, что пар шёл изо рта густыми клубами, а ресницы покрывались инеем.

Наверху я перевернулся на спину, глотнул ледяного воздуха, сел, разогнулся — и понял, что я кретин. Обычный приютский кретин, который обхитрил сам себя.

Камень кончался.

Я стоял на хребте и смотрел вперёд. Гряда не вела к горизонту. Она тянулась шагов на двести вдоль нашей старой дороги, изгибалась дугой — и обрывалась. Сходила на нет. А дальше начинался всё тот же голый, гладкий, непроглядный чёрный песок, тянущийся до самой зарницы, мерно бившей в чёрное небо. Гряда не была мостом. Она была тупиком. Островком в море, который никуда не вёл.

А внизу, у самой кромки, там, где камень покорно нырял под песок, уже лежала тёмная полоса. Она сползла туда сама, без всякой спешки, без злобы. Просто легла и принялась гладить границу.

Она ждала. Знала, тварь, что рано или поздно нам придётся сойти с твёрдого. Что мы не птицы. Что мы спустимся к ней прямо в пасть. Точь-в-точь как тогда, у дома-храма, когда твари просто встали у черты песок-камень и ждали, пока у нас сдадут нервы или кончится жратва.

Оно никуда не торопилось. Ему вообще незачем было торопиться. У него не урчало в животе, не сохли губы. Время работало на него.

А на нас — нет. Во рту стоял вкус старой меди. Пить было нечего: последнюю флягу мы потеряли ещё во время бури, а благословенное озеро лощины осталось так далеко позади, что казалось сказкой. В глотке драло, язык стал похож на кусок шершавого дерева. Сандра сидела рядом, вцепившись обеими руками в моё предплечье, и я чувствовал сквозь ткань куртки, как её бьёт мелкая, частая дрожь. Не от страха — страх она умела держать в узде получше моего. От лютой слабости. Ариана сипела за спиной, обхватив руками колени, и пыталась не плакать.

Сидеть на этом камне и ждать чуда? Я уже видел, чем кончается сидение в надёжных местах. Своими глазами видел в доме-храме то вытертое, сальное пятно у стены, где прежний жилец просидел, забившись в угол, свои семьсот восемьдесят четыре зарубки. Спрятался от тварей в самом безопасном на свете месте. И высох там насмерть, сгнил заживо от страха и голода, так ни разу и не выйдя. Я не собирался стать новым пятном на камне.

— Чего стоим? — хрипло спросила Сандра. Она по моему сбитому дыханию, по скрипу моих подошв слышала, что я застрял.

— Думаю, — сказал я, глядя в чёрную пустоту впереди.

— Громче думай. Холодно так, что кости трещат.

Я смотрел вниз, на эту чёртову полосу, перекрывающую нам путь. На то место, где взгляд ломался и соскальзывал. И прикидывал варианты.

Бить нельзя — оружия для неё не выковали. Спрятаться нельзя — тьма её только раздразнит. Обойти по камню некуда — мы на острове. Сидеть и ждать — значит сдохнуть от жажды через два дня.

Остаётся одно. Самое глупое, что можно придумать на изнанке.

Пройти насквозь. По песку, прямо мимо неё. Под самым её брюхом, которого нет. Спуститься и нагло протопать мимо. Вопрос заключался только в одном — как пройти по песку мимо того, кто выслеживает тебя именно по следам на песке? Как не оставить того самого отпечатка, который её кормит?

И тут изнанка показала мне ответ. Сама. Без платы вперёд. За такие подарки и подсказки в Песках потом дерут втридорога, с мясом и кровью — и с меня содрали, ещё как содрали, — но в тот момент я этого не знал.

Я стоял, следил за невидимым копошением полосы внизу, и вдруг понял страшную вещь. Я не помнил, как мы поднялись на эту гряду.

Сначала это показалось просто усталостью. Мутью в голове. Но я потянулся к памяти — и наткнулся на пустоту. Вот мы внизу, у обочины нашей дороги, я смотрю на полосу. А вот мы наверху, на камне, я тяжело дышу, Сандра держится за моё плечо.

А между ними — дыра.

Я не помнил ни единого шага наверх. Не помнил, как царапал костяшки, не помнил вес Сандры, когда подсаживал её, не помнил, как ругался. Кусок времени выпал. Просто был — и исчез. Гладкий, идеальный провал в башке, такой же чистый, как песок за хвостом этой твари. Ни боли, ни шва. Просто отсутствующая страница.

Меня продрало ледяным холодом изнутри. Куда сильнее наружного мороза. В животе свернулся склизкий ком чистого, первобытного ужаса.

Я наконец-то до конца понял, что она делает. Она не просто стирала следы подошв на песке. Это было бы полбеды. Она слизывала саму память о том, как ты эти следы оставлял. Стирала сам факт твоего шага. Уничтожала само действие. У Сандры в голове, когда лощина выпила её счёт, был год-дыра. Она потеряла целый год жизни. И теперь эта безмордая дрянь делала то же самое со мной. Выгрызала у меня минуты. Тихо, незаметно, по краешку, пока я стоял, пялился на неё и думал, какой я умный.

Вот что это была за тварь. Вот почему Ариана дрожала. Она не убивала — убить было бы полбеды: убитого хоть кто-то помнит, у него есть могила, имя на камне, враги, которые плюнут ему вслед.

Но Подметальщик делал так, что тебя никогда не было. Совсем. Прошёл человек по песку, оставил след. Тварь прошла следом. И через малое время — ни следа, ни тела, ни памяти. Ни в одной голове на свете не останется даже зацепки, что ты вообще родился и жил. Мать забудет, как рожала. Враг забудет, кого ненавидел. Бумага в приютской книге станет чистой. Был Марк — и вычеркнут. Без могилы, без зарубки, без последнего вздоха, без дурака, который бы охнул.

И вот мимо этой абсолютной пустоты мне надо было провести двух девчонок. И себя заодно.

— Слушайте оба, — сказал я. И сам не узнал свой голос. Он не просто сел, он превратился в сухой треск рвущегося пергамента. — Сейчас мы спускаемся на песок. И идём мимо неё. Очень близко. Под самым её боком.

Сандра повернула ко мне лицо. Слепые глаза смотрели точно сквозь меня.

— Ты спятил, Марк, — ровно сказала она. Ни крика, ни паники. Констатация факта.

— Возможно. Очень на то похоже. Но по-другому никак. С этой скалы пути нет, а вода сама к нам не придёт. — Я попытался облизать губы, но язык был как наждак. — Я пойду первым. Вы — за мной. Слышите? Не рядом со мной. Не вокруг. За мной. Нога в ногу. В мой след, точно, миллиметр в миллиметр. Как те пёсьеголовые в процессии ходили, помните? Лапа в лапу, вбивая свой шаг в старый отпечаток. Вот так же и мы. Сандра держится за моё плечо. Ариана — Сандре в спину. У нас будет один след на троих.

— Зачем один? — спросила Ариана. Её трясло.

— Затем, что у меня есть одна догадка, — сказал я, глядя вниз, на ждущую тварь. — Сейчас спущусь и проверю. Если я ошибусь — проверять будет уже некому, и мы даже не вспомним, что умерли.

Шутка вышла дрянь. Никто даже не хмыкнул. Юмор на изнанке работает, когда есть хоть шанс выжить. Сейчас шанса не было.

Я полез с гряды вниз. Один. Девчонки остались наверху, на твёрдом спасительном камне. Я так велел. Потому что то, что я задумал, надо было сначала проверить на собственной шкуре. Если сдохну — они хоть умрут позже.

Я спускался осторожно, вымеряя каждое движение, чтобы запомнить его. Спрыгнул на чёрный песок в десяти шагах от ожидающей полосы. Выпрямился. Встал.

Свежий след под моими тяжёлыми подошвами. Два глубоких, чётких отпечатка сапог на чёрном крошеве. Живое место. Вмятина в мире. То самое «тут есть», за которым она охотится.

Полоса дрогнула.

Она почуяла.

И пошла прямо на меня.

Я заставил себя стоять. И это, скажу я вам честно, было самое трудное, самое мерзкое из всего, что я делал за свою длинную, дурную и богатую на пакости жизнь. Стоять на месте. Не дёргаться. Смотреть, как на тебя неумолимо ползёт то, что сотрёт тебя из мира начисто, без единой зарубки на память. Мои ноги орали бежать. Мышцы дёргались, готовые сорвать тело с места и нести назад, на скалу. Сердце колотилось так, что пробивало рёбра. Я стоял. Я впился ногтями в ладони до крови, чтобы не сдвинуться.

Я сам себя выставил приманкой. Мне было не привыкать, в доме-храме я уже подставлял глотку под десятую тварь, вызывая огонь на себя. Но там я хоть понимал, с чем дерусь. У меня было копьё, была злость. Тут я не знал ничего. У меня была только слабая догадка, сшитая из обрывков прошлых встреч.

Полоса доползла до края моего левого сапога.

И замерла.

Она не отвернула в сторону. Не уползла разочарованно. Она замерла у самой кромки моего свежего отпечатка — замерла, как гончий пёс, что взял горячий чужой дух на тропе, бросился вдогонку, выскочил на жертву и вдруг учуял знакомый, хозяйский запах. Песок под невидимым брюхом перестал течь и плавиться. Тварь лежала в полушаге от моего носка — и не трогала.

Она меня не слизывала. Мой след — не стирала. Мою память — не ела.

Я стоял и боялся выдохнуть, чтобы не спугнуть это равновесие.

И я вспомнил всё до конца.

У валунов. Тогда. Давно. Оно ведь тоже уползло. Я сдуру ткнул в него своим копьём, остриё ушло в звенящую пустоту, я мысленно попрощался с жизнью, зажмурился… а оно просто отвернуло в сторону. Медленно обогнуло меня и ушло по своим делам. И я тогда, наивный кретин, решил: повезло. Просто не по нашу душу ползло.

Ни черта не повезло. Никаких случайностей тут нет. Оно и тогда подошло, обнюхало меня — и не тронуло. Уже тогда. С самого первого раза.

Моя рука сама, помимо воли, поднялась к груди. К тому месту, под грубой тканью рубахи, под слоями грязных бинтов, где у меня с самых пелёнок зашита глубоко под кожей костяная фишка. Маленькая, гладкая костяшка с выжженным знаком, которого ни один мудрец в мире никогда не сумел прочесть. Единственная вещь, единственное наследство, которое у меня есть из прошлой жизни. До приюта. До клейма, до номера восемьдесят шесть, до надсмотрщика Лодена, до всего этого дерьма. Я всю дорогу, всю свою жизнь таскал её на себе. Я проносил её через приютские мыльни, прятал от воспитателей, от старших парней, дрался за то, чтобы никто не смел трогать мою грудь. Дурацкая, бесполезная гладкая костяшка. От неё никогда не было ни тепла, ни света, ни проку в драке.

Оказалось — прок был. Вот он, передо мной.

Эта невидимая полоса на песке сейчас читала на мне какой-то знак. Ту самую чью-то старую метку, цену которой я не знал. И эта метка говорила безмордой твари только одно: не трогай. Этого — не стирай. Этот — чей-то. Он отмечен. Он принадлежит кому-то, кого ты боишься или уважаешь.

Стражи изнанки помнят, кому надо кланяться. А я, выходит, всю жизнь носил на себе чью-то печать и даже не догадывался, чью именно.

— Марк? — позвала сверху Сандра. Её голос дрогнул. Она услышала, что я застыл и не дышу слишком долго. — Ты живой?

Я сглотнул вязкую слюну.

— Живой, — выдавил я. — И, кажется, у меня тут есть постоянный пропуск. Спускайтесь обе. Только… слушайте меня так, как никогда в жизни никого не слушали.

Они слезли с гряды, цепляясь за выступы. Я поставил их за собой, выстроил в затылок, как новобранцев на плацу. Сандра жёстко легла ладонью мне на правую лопатку. Ариана обеими руками вцепилась в широкий кожаный ремень Сандры.

— Идём, — сказал я.

Мы пошли.

Я ставил левую ногу в чёрный песок, продавливая глубокий след. Шаг вперёд. Они переступали за мной, целясь в точности. Я убирал правую ногу — они ставили свои в мой правый след. Один глубокий, растоптанный отпечаток мы топтали втроём, как смиренные богомольцы, целующие одну и ту же стёртую ступень в храме. Полоса лежала совсем рядом. В полушаге справа. Тёмная, ровная, блестящая, как нефть. Она скользила рядом и жадно гладила песок у самой границы нашего следа, обнюхивая каждый миллиметр.

Но в след не лезла.

В мой след — не лезла.

Для неё я был чем-то отмеченным. Священным. Неприкасаемым объектом. А всё, что шло точно по моим следам, нога в ногу, не выходя за контур подошвы, она принимала за часть меня же. Моя тень. Моё продолжение.

Я шёл щитом.

Смешно. Какая дрянная, издевательская ирония. Марк. Восемьдесят шестой по приютской засаленной книге. Без имени отца и деда, без фамилии, без роду и племени. Всю жизнь торчавший в самом хвосте любой очереди за похлёбкой, за которым никто и никогда не стоял, потому что стоять за мной было некому — я был на самом дне. И вот теперь за мной шли двое. Дышали мне в спину, ловили мой ритм, ступали в мой шаг. Потому что мой грязный след от сапога был сейчас единственным безопасным местом на всей этой бескрайней проклятой равнине.

Я их закрывал. Собой. Своей шкурой и своей непонятной меткой. Всю жизнь я плёлся в хвосте и угрюмо считал чужие номерки впереди себя. А теперь, впервые в жизни, я стоял между своими людьми и верной смертью. И свои были у меня за спиной.

— Уже? — нервно выдохнула Сандра мне в лопатку, стискивая ткань так, что трещали нитки.

— Идём. Не сбейся.

— Я не вижу твоего следа, дура слепая, — прошипела она со злостью на саму себя. — Я тебя чую по плечу. И по бедру. Не дёргай плечом на шаге.

— Не буду.

Шаг. Пауза. Шаг. Полоса скользит справа, как привязанная. Зарница бьёт впереди, далёкая, холодная, ровная. Песок под ногами чёрный, честный, предательский. Я считал шаги. Не вслух, про себя, отбивая ритм языком о нёбо, чтобы хоть чем-то занять башку, которая панически орала о том, что в полушаге от нас лежит абсолютное забвение и только и ждёт, пока кто-нибудь из нас оступится. Сто. Сто первый. Сто второй…

Оступилась Ариана.

Она шла последней. И она была слабее всех нас. Благополучный, сытый Дом Сольвей растил её на душистом меду, парном молоке и правилах приличия, а медовая лощина целый долгий год исподволь доедала то, что от неё осталось. Ноги у неё давно стали ватными.

Под подошву ей попал то ли мелкий камешек, то ли ком твёрдой грязи. Подвёрнутая ступня, тихий, сдавленный вскрик боли, хруст сустава. Ариана инстинктивно взмахнула свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и качнулась вбок. Вывалилась из строя. Выпала из следа.

Её правая нога тяжело, с влажным хрустом влипла в чистый, нетоптаный песок в полушаге от спасительной колеи. Прямо перед ползущей полосой.

Свежий отпечаток. Живое место. Не моё. Чужое. Не отмеченное. Вкусное.

Полоса рванула к нему.

Я никогда раньше не видел, чтобы эта дрянь двигалась быстро. Она всегда ползла медленно, лениво, по-хозяйски, как старая, уставшая уборщица, которой некуда спешить после закрытия рынка. А тут — она просто метнулась. Плеснула вбок чёрной молнией, бросилась к Арианиному следу, к самой девчонке, к её имени, к её крови, к тому факту, что она тут есть, была, дышит. Бросилась, чтобы выскрести всё это подчистую.

Я не думал. На раздумья, на взвешивание шансов не было ни доли вдоха. Тело сделало всё само.

Я резко шагнул назад, вывалившись из своего безопасного следа. Развернулся на каблуке и впечатал свою тяжёлую подошву прямо поверх Арианиной. Затоптал её свежий отпечаток моим. Накрыл её хрупкое, беззащитное живое место своим — отмеченным, грубым, неприкасаемым. А второй рукой, левой, я рванул девчонку за шиворот куртки, выдернул её в воздух, как щенка, и с силой втащил обратно в свой след, закинув себе за спину.

Полоса налетела на затоптанное место с размаху. И встала намертво. Будто на всём ходу врезалась в невидимую стальную стену.

Мой след лёг поверх её следа. Мой запах перебил её. Печать сработала. «Меня — не трогать».

Но я немного не рассчитал. Я не успел убрать ногу целиком.

Край полосы, самый её невидимый, жадный контур, на излёте лизнул мою пятку. Всего один краткий миг, краешек миллиметра — там, где мой сапог не дотоптал её след, где осталась тонюсенькая полоска чистого песка с весом Арианы.

И в этот краткий миг работа Подметальщика ударила меня изнутри. Прямо по нервам.

Это было похоже на мою темноту — и одновременно совершенно чуждо. Это было как увидеть знакомое ремесло, исполняемое чужими, бесконечно более умелыми и жестокими руками. Когда я применяю накрытие, я гашу место от глаз. Я оставляю человека на месте, он дышит, у него бьётся сердце, я просто вымарываю его из видимого мира, темню картинку.

А она — вынимала. Она тянула из-под меня саму суть. Сам факт того, что я тут стою. Что вот эта мозолистая пятка в грубом сапоге только что вдавилась в вот этот конкретный чёрный песок. И вместе с этим сухим физическим фактом из меня уходило что-то ещё.

Из головы с треском выдернуло клочок. Короткий, с мужскую ладонь. Как у Сандры тот пропавший год, только маленький. Быстрый рывок — и куска меня не стало.

Я с хрипом отдёрнул ногу, попятившись назад. Полоса тут же осела, потеряв живой край, потеряв цель, и снова стала ровной, ленивой границей.

А я стоял, дышал как загнанный конь, и с ужасом обнаружил, что абсолютно не помню, как мы спускались с верхней гряды к обрыву дороги. Совсем. Начисто. Кусок пути, пара минут моей жизни выпали с концами. Был спуск — и нет спуска. Гладкий, стерильный провал в памяти, ничем не заполненный.

Это была малая цена. Самая ничтожная плата, какую только берут в Песках за ошибку. Но я теперь лично знал на вкус, каково это — когда из тебя живьём, без ножа вынимают кусок тебя самого, и ты, стоя на ногах, даже не помнишь, что именно у тебя украли.

Я всё ещё держал Ариану за шкирку, вздёрнув её над землёй. Она висела на моей руке, бледная как мел, с огромными глазами, и беззвучно открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

— В след, — прохрипел я ей в лицо. — Быстро. И не реви. Реветь будешь потом, на той стороне, если дойдём.

Я отпустил её. Она рухнула в мой отпечаток, вцепилась в Сандру. Сандра молча, закусив губу до крови, подобрала под себя нас обеих слухом, нащупала моё напряжённое плечо.

И мы пошли дальше. Снова нога в ногу. По одному грязному отпечатку на троих. Мимо невидимой полосы, что снова улеглась поудобнее и поползла рядом с нами ровно, по-хозяйски, деловито, как ни в чём не бывало.

Шаг. Шаг. Кромка её жуткого брюха, которого не существует в природе, скользила в полушаге справа.

И вдруг — песок впереди стал просто песком. Ровным, непотревоженным. Без неё.

Мы прошли её насквозь.

Я отвёл их шагов на тридцать вперёд, на чистое, безопасное поле, и только тогда остановился и позволил всем сесть.

Ариана кулем осела на песок, обхватила колени руками и мелко затряслась, всхлипывая. Теперь можно. Теперь реви сколько влезет, слёз не жалко. Сандра грузно опустилась рядом, привалилась к ней своим острым плечом, нашла в темноте её ледяную ладонь и сжала.

— Я её не слышала, — сказала Сандра. Говорила она тихо, но в голосе звенела лютая, жгучая злость на саму себя. — Всю дорогу не слышала. Я твои уши, Марк. Я должна слышать каждую песчинку, каждую тварь, что ползёт на полшага сбоку от нас. А там для меня была глухая дыра. Я вела вас и даже не знала, мимо какой смерти веду. Я бесполезна.

— Ты не уши, — жёстко отрезал я. — Ты вела по моему плечу. Не сбилась ни на дюйм. И довела. Всё. Хватит себя жрать.

Ариана подняла на меня мокрое, перемазанное грязью лицо. Губы её тряслись.

— В наших книгах их звали не тварями, — сказала она. Её опять понесло в выученное зазубренное знание, как всегда бывало, когда ей становилось невыносимо страшно. Старый дом Сольвей лечил панику правильными словами. — Обычная тварь убивает только тело. Мясо. А эта отнимает само имя. Сотрёт человека с песка — и его больше нет. Нигде. Не в Песках, не в мирах, не дома. Никто никогда не вспомнит, что он вообще жил, дышал, любил. В старых книгах сами собой выцветут записи о нём. Считалось… — Она тяжело, с надрывом сглотнула. — Считалось, что это хуже смерти. Мёртвого хотя бы хоронят. Поминают. А этого и оплакать уже некому, потому что плакать не о ком.

— Подметальщик, — сказал я, глядя в темноту.

— Подметальщик, — послушно кивнула она.

Я остался стоять. Не сел. Я развернулся и смотрел назад. Туда, откуда мы пришли.

Полоса не растворилась в воздухе. Не ушла под песок, как ушла бы обычная сытая тварь, которой расхотелось охотиться. Она неспешно доползла до того места, где наша старая дорога утыкалась в горизонт зарницы. Развернулась всем своим длинным, текучим, невидимым телом.

И потекла туда же, куда шли мы.

К молниям. К выходу. По нашей дороге, далеко впереди нас. Медленно, неспешно, деловито. Как старательный дворник идёт впереди похоронной процессии и прибирает мусор.

Туда же. Прямо туда, куда надо было нам.

Я стоял, обдуваемый ледяным ветром изнанки, смотрел ей вслед, и в моей дурной голове медленно, как тяжёлые мельничные жернова, ворочались две мысли. Обе на редкость скверные.

Первая: почему именно я? Почему абсолютное забвение, которое вынимает людей из этого мира под чистый ноль, обошло меня стороной, как ручей обходит вбитый камень? Из-за этой дурацкой гладкой костяшки на груди с выжженным знаком, которого я не умею прочесть? Или из-за того, что я и так сирота без имени? У меня нет фамилии, я восемьдесят шестой по приютской книге, меня никто не ждёт и не вспомнит. Может, у меня просто нечего стирать? Не за что зацепиться? Как лощине тогда было нечем меня позвать, потому что у меня нет счастливых воспоминаний? Я не знал точного ответа. И тот, и другой вариант выходили одинаково паршивыми и холодными. Забвение обошло меня, потому что меня в этом мире и так почти нет.

А вторая мысль была ещё хуже. Она пугала меня до дрожи в пальцах.

Я смотрел вслед уползающей полосе и понимал, что смотрю не с ужасом. Не с омерзением.

А с острым, голодным интересом. С тем самым зудом в кончиках пальцев, с каким я когда-то жадно смотрел на кованый боевой крюк в лапах пёсьеголового или на хороший, дорогой чужой клинок. Я смотрел, как эта безликая тварь вынимает живое место из ткани мира, и ловил себя на мысли: я бы тоже так хотел. Я хочу так уметь. Моя домашняя ручная темнота, что только гасит присутствие от глаз — она бы с радостью поучилась у этой твари. Она бы с удовольствием научилась вынимать людей насовсем. Она была ей как сестра. Младшая, злая, очень голодная и способная сестра.

Я шёл за стирателем к молниям не только сапогами. Я шёл за ним всем своим чёрным нутром.

— Идти можешь? — хрипло спросила Сандра, не поднимая опущенной головы.

— Могу, — сказал я ровным голосом.

И не двинулся с места.

Полоса неумолимо уползала к зарнице, старательно прибирая и стирая нашу дорогу далеко впереди нас. Нам было точно туда же. И всю оставшуюся долгую дорогу до выхода нам предстояло идти по вычищенному следу того, кто стирает любые следы.

И я, глядя в эту темноту, уже не очень понимал, кто кого на самом деле ведёт.

Третий день мы месили этот проклятый чёрный песок, уходя от погони, и третий день я уговаривал себя, что не голоден.

Выходило откровенно скверно. Голод сидел не в пустом брюхе, стянутом от недоедания так, что живот почти прилипал к позвоночнику. Он жил значительно выше — в груди, в том самом ледяном колодце под рёбрами, где у нормальных, не порченых людей, наверное, квартирует душа. У меня там прочно обосновалась тьма. После той проклятой лощины она проснулась тощая, донельзя злая и теперь непрерывно ныла. Не словами, понятное дело — её к человечьей речи не приучишь, у неё нет рта. Она просто тянула тоскливым ледяным сквозняком изнутри, нудно и выматывающе, как больной, гнилой зуб, который никак не хочет выпадать: дай. Покорми меня. Я задолжал ей огромную прорву ещё там, в медовой яме, когда черпал из неё полной пригоршней, чтобы ослепнуть на время и не сойти с ума от того непотребства, что творилось вокруг. Набрал в долг, щедро так, по-хозяйски, не торгуясь о цене. И вот теперь пришло время платить по счетам, кредитор настойчиво стучал в рёбра изнутри, требуя своё.

Проблема заключалась лишь в том, что кормить её было решительно нечем.

Тьма ест только одно блюдо. Тот самый мёртвый, сухой чёрный песок, из которого слеплена убитая тварь изнанки. Этот прах льнёт к живой крови, втягивается под кожу, жадно растворяется в венах и гасит взятый долг. Я выучил эту нехитрую, кровавую науку ещё в доме-храме, когда, отчаявшись, зарезал десятую тварь, и грязная тряпица с её песком к утру оказалась абсолютно пустой, а моя рука — здоровой. Хочешь, чтобы тьма не выгрызла тебя изнутри до сухой оболочки, хочешь остаться в своём уме — убей того, кто из неё соткан.

А мы три долгих дня никого не убивали. Мы только и делали, что драпали так, что пятки сверкали в полумраке. Три дня без крошки во рту. Три дня без единой капли воды. Три дня под чужим, равнодушным небом, где не бывает ни нормального солнца, ни ярких звёзд — только сизые, больные всполохи где-то на горизонте да вечная, промозглая ночь, от которой кости ломит. Сандра шла впереди. Ровно, тяжело, опираясь на свою палку, она читала этот проклятый, недружелюбный мир ногами и чуткими ушами в сто раз лучше, чем я — своими глазами. За ней, спотыкаясь, тянулась Ариана. Девочка из хорошего, тёплого дома, с манерами, с выправкой — сейчас от этой барышни осталась только упрямая, злая линия худых плеч. Она стирала ноги в кровь, падала на острые камни, вставала молча, отряхивая пыль, и упрямо шла дальше. Ни единой слезинки, ни единой жалобы. Я смотрел на её узкую спину и думал, что если мы когда-нибудь выберемся в реальность, я куплю ей самое большое и немыслимо сладкое пирожное. Если, конечно, в реальности ещё остались пирожные для таких, как мы.

А за нами шёл он. Наш терпеливый провожатый.

— Опять стоишь, — хрипло бросила Сандра мне в спину. Даже не обернулась. Она по моему сбитому, неровному шагу, по тому, как скрипит песок под подошвой сапога, читала меня чище и яснее, чем я сам. — Считаешь что-то.

— Считаю, — неохотно согласился я, пытаясь сплюнуть, но во рту было сухо, как в пустыне.

Я и правда напряжённо считал. Глаза. Две жёлтые, тусклые точки на верхушке наноса, слева, как раз на высоте собачьей холки. Они плелись за нами уже третий день кряду. Мгновенно гасли, сливаясь с чернотой, стоило мне остановиться и посмотреть в ту сторону в упор. И зажигались снова, стоило лишь отвернуться и сделать шаг. Тварь не подходила близко, держа безопасную дистанцию. Но и не отставала ни на ярд. Шла ровно, уверенно, по-хозяйски — так матёрый дворовый пёс трусит за телегой пьяного мясника, точно зная, что рано или поздно на кочках с возу свалится жирный кусок плоти. Куском плоти в этой математике были мы. И мясник был изрядно пьян от накопившейся усталости.

Это был шакал-эхо. Тварь-одиночка из той беззвучной, пакостной породы, что носит в зубастой пасти украденные чужие голоса. Для Сандры его просто не существовало. Как она ни вслушивалась, как ни поворачивала голову, ловя каждый шорох ветра, там, на гребне бархана, для неё была слепая зона, глухая, непроницаемая дыра в мире. Но у нас в трио так повелось с самого начала: чего не слышит она, то чую я. А я его прекрасно чуял. Плотную, ледяную вмятину в ночной стуже. Опасный провал в воздухе. Занятое хищником место, которое пахло смертью, пылью и бесконечным терпением.

Раньше, в прошлой, беззаботной жизни, до той кровавой лощины, я бы просто шёл и шёл вперёд. Сцепил бы зубы до крошева, не оборачивался и просил бы всех мыслимых богов, в которых отродясь не верил, чтобы этот выродок отстал. Ждал бы в холодном поту, пока эта тварь наберётся наглости, кликнет свою безгласную, голодную родню, и они обложат нас глухим, кольцом, как тогда, в каменной котловине Арианы. Сидел бы в глухой обороне, тыкал бы копьём во тьму, вздрагивал от каждого шороха и обречённо считал чужие, мерцающие глаза, пока не кончились бы силы.

Раньше. До того, как я постоял в жалком полушаге от Подметальщика. До того, как я своими глазами увидел, как из мира вынимают живое, стирают под корень целые куски реальности. До того, как понял одну пугающую, страшную вещь: мне это нравится. Тьме внутри меня это чертовски нравится.

Хватит быть дичью.

— Хватит, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал сухо и ломко, как треск старой ветки.

Сандра остановилась. Повернула ко мне лицо, перетянутое грязной, пыльной тряпицей. Ариана тяжело, безвольно осела на песок прямо там, где стояла, обхватив руками острые, исцарапанные колени.

— Чего хватит? — спросила Сандра ровно, без эмоций.

— Бегать. — Я перехватил древко своего копья поудобнее, чувствуя, как дерево скользит в потной ладони. Осмотрел девчонок. — Мы сегодня никуда не уходим. У меня к этому жёлтоглазому ублюдку накопились серьёзные вопросы. Мы охотимся.

Идея была простая, прямая, как затрещина в кабацкой драке. Не можешь оторваться от того, кто идёт за тобой по пятам, не можешь сбросить назойливый хвост — значит, не сбрасывай. Заведи его туда, где удобно тебе, где ему не развернуться для прыжка, и с грохотом захлопни дверь.

Подходящее место я приглядел ещё засветло, в тот короткий, гнетущий серый час, когда изнанка мучительно притворяется, будто у неё бывает утро. Небо тогда светлеет до нездорового цвета грязного свинца, а тени ложатся резче и злее. Старая, глубокая промоина в цельном камне. Две скальные, выщербленные стенки сходились горлом, узким, максимум в две моих ширины плеч, и уходили вглубь, упираясь в тупик — глухой обвал, гладкую вертикальную плиту, по которой не вскарабкаешься, даже если у тебя когти вместо пальцев. Настоящая каменная кишка. Мешок. Тот, кто войдёт в это горло, выйти сможет только обратно. То есть — мимо того, кто будет стоять на входе. Мимо меня.

Я завёл девочек туда, в самую глубину, к холодному тупику. Камень под ногами был ледяным, выглаженным древними ветрами.

— На голый камень его не заманишь, — сказал я, оглядывая гладкий пол промоины. Голос гулял между стенами глухим, тревожным эхом. — Твари по камню ходить не любят. Следов не остаётся, когтям зацепиться не за что, чуять нечего. Значит, чёрный песок будет только в горле, у самого входа. Там я его и встречу. Вы сидите тут. На этой плите. Что бы вы ни услышали, что бы ни случилось — с камня не сходить.

Я посмотрел на Сандру. Та лишь коротко, утвердительно кивнула, принимая правила игры.

— Ариана. Свет держи погашенным. Поднимешь фонарь, только когда я крикну, и ни единым мигом раньше.

— А если ты не крикнешь? — тихо, почти беззвучным шёпотом спросила Ариана. Её тонкие пальцы крепко, до белизны костяшек вцепились в край изорванной юбки.

Я посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на выход из промоины, где клубилась обычная непроглядная сизая муть изнанки.

— Тогда тем более не поднимай. — Я немного подумал, прикинул самые паскудные варианты и добавил: — Сидите тихо, как мыши под веником, и ждите рассвета. Утром, может, он уйдёт. Сытый.

Шутка вышла откровенно дрянной. Повисла в холодном, стоячем воздухе, как брошенный кусок сырого мяса. Ариана заметно побледнела, сообразив, кем именно этот тварёныш будет сыт, если я так и не крикну. Сандра же не повела и бровью — в её слепом, замкнутом мире и не такие шутки щёлкались, как пережаренные семечки. Она только покрепче перехватила свою неразлучную палку.

— Оставь нам что-нибудь острое, — деловито, без тени страха попросила она.

Я молча вытащил из-за пояса старое жало скорпиона — кривой костяной шип на тугой обмотке, что давно таскал про запас, — и вложил в её протянутую руку.

— Не промажь, если что.

— Я никогда не мажу, ты же знаешь, — ровно ответила она.

Я кивнул, хотя она этого и не видела, вернулся в горло промоины, туда, где твёрдый камень сменялся наметённым сыпучим песком, и принялся вить капкан.

Тьма ходит на звук — это самый первый, базовый урок, который ты усваиваешь в Песках. И усваиваешь его обычно собственной шкурой, расплачиваясь клочьями выдранного мяса за каждый лишний, неосторожный шорох. Но эта тварь, что шла за нами, была не из простых дураков. Шакал-эхо сам мастер звука, виртуоз. Он живёт тем, что слушает, ворует чужое слово, чужой предсмертный крик или плач, а потом кидает его обратно, как сочную приманку, в самую темень. Дешёвым, глупым стуком палки о камень его не возьмёшь, он эту фальшь раскусит в один короткий миг. Значит, нужен звук живой. Тёплый. Неровный. Такой, на какой изголодавшийся хищник идёт, не задумываясь, повинуясь только инстинкту.

Я пошарил по карманам, поползал на коленях по дну промоины, загребая руками пыль, собирая всё, что могло звенеть. Улов был так себе, но для начала сойдёт. Три тонкие костяные пластины — обломки чьих-то рёбер, выбеленные временем и ветром дочиста, лёгкие, как пух. Плоский глиняный черепок с острым краем. Пару мелких, гладких камешков с естественными дырками. Я надёргал суровых нитей из подола своей рубахи, скрутил их вместе для крепости и нанизал всё это богатство. Получилась нехитрая, жутковатая гирлянда. Я подвесил её над самой узкой частью горла, привязав к каменному выступу в стене так, чтобы ночной сквозняк, который вечно, не переставая тянет по этим природным кишкам, лениво качал связку.

Кость мягко ударилась о кость. Черепок звякнул о камень. Тихий, неровный, сухой перезвон поплыл во тьме. Он не был похож на механический стук. Он был похож на голос. Будто кто-то живой сидит в глухой темноте, трясётся от невыносимого холода и страха и от нечего делать перебирает в дрожащих пальцах мелкие монетки или амулеты.

Но одного звона было мало. Это лишь повод повернуть ушастую голову. Нужна была настоящая наживка. То, от чего у зверя слюна закапает на песок.

Я закатал левый рукав рубахи, обнажая грязную кожу. Примерился резцом. Этот костяной резец жильца, с обмоткой из жёсткой, потёртой кожи на рукояти, я таскал за поясом ещё со времён дома-храма. Именно им я когда-то, в прошлой жизни, выколол глаз десятой твари, и с тех пор он прирос ко мне, как старый добрый долг, который всегда держишь при себе, чтобы не забыть. Я провёл острым, как бритва, краем по тыльной стороне левого предплечья. Прямо по живому, в пальце от старого, едва затянувшегося рубчатого укуса, который всё ещё ныл на скверную погоду.

Кожа послушно разошлась. Тонко, неглубоко, не до кости — я не собирался вскрывать себе вены, моя кровь мне ещё очень пригодится для драки. Выступили тёмные, густые, тяжёлые капли. Пахло железом, солью и потом. Я стряхнул несколько капель на песок ровно под звенелкой и для верности широко размазал подошвой сапога, чтобы запах разошёлся пятном.

Тьма льнёт к крови. Это я тоже знал твёрдо, без малейших сомнений. Чёрный песок, из которого слеплены местные обитатели, тянется к свежему, живому, красному теплу так же слепо и жадно, как голодная бродячая собака бросается на кость. Я сам видел своими глазами, как этот песок извивался и подползал к моей разодранной руке тогда, в лазе. Шакал — из той же проклятой породы. Кровь скажет ему то, чего не скажет сухой звон костей: тут не просто шумят. Тут шумит раненое. Тёплое. Ослабевшее. Добыча, которую можно брать голыми зубами.

Я отступил в густую тень скальной стенки, на полшага в сторону от входа, и плотно прижался спиной к холодному влажному камню, сливаясь с ним. Длинное копьё-жало взял в правую руку. Резец перехватил в левую. Камень холодил лопатки сквозь тонкую ткань рубахи. Воздух замер в ожидании. И я стал ждать.

Вот теперь я был настоящим охотником. Не загнанным в угол дураком, не куском мяса, который трясётся под каждым кустом и со страхом считает чужие жёлтые глаза в темноте. Охотником. В засаде. С приманкой, двумя клинками и чётким планом действий. И — стыдно признаться даже самому себе — мне это чертовски нравилось. Внутри, в том самом ледяном колодце, тьма вдруг перестала тоскливо ныть. Она подобралась. Сжалась. Замерла, как крупная, дикая кошка перед финальным прыжком на жертву. Ей тоже всё это очень нравилось. Мы с ней впервые за эти три бесконечных дня хотели абсолютно одного и того же, и от этого внезапного, жуткого согласия по позвоночнику пошло странное, почти сладкое тепло. Нехорошее, дурное тепло. Я сухо отметил его краем рассудка и отложил в дальний ящик памяти. Бояться себя и разбираться с тем, во что я превращаюсь на этой изнанке, будем потом. Если выживем.

Связка под потолком тихо, дробно звенела на сквозняке. Кровь густо темнела на сером песке, остро отдавая железом.

Жёлтые глаза беззвучно выплыли на краю горла.

Он вошёл в узкую промоину красиво. Действительно, потрясающе красиво. Я бы даже залюбовался этой совершенной, смертоносной грацией хищника, если бы в мои ближайшие планы не входило проломить ему череп.

Низкий, длинный, текучий — настоящая, осязаемая тень среди других теней. Его размытые контуры угадывались скорее по провалу в воздухе, по лёгкому искажению пространства, да по паре тусклых огней, мерцающих над переносицей. Зрение в привычном смысле ему было без всякой надобности. Мою тьму, плотно прижатую к каменной стене, слившуюся с ней воедино, он в упор не видел; что светло вокруг, что темно — ему было абсолютно едино. Он шёл на костяной звон и на манящий запах крови, как пущенная стрела идёт в цель. Голова опущена низко, вытянута к самому песку, жадно ловя аромат расстёгнутой кожи. Огни качнулись в сторону звенелки, потянулись к ней.

Давай, родимый, мысленно, одними губами позвал я. Ещё один короткий шажок. Ещё полметра. Под самую связку, прямо на кровавое пятно, спиной ко мне. И тогда я сделаю бесшумный шаг из стены, вынырну из тени и всажу тебе костяной резец глубоко под основание черепа, в то самое мягкое место, где у всякой уважающей себя твари сходятся кости. Сделаю это быстро, зло, очень чисто. Как сделал бы сам Подметальщик.

Шакал плавно, без единого шороха дошёл до кровавого пятна.

И остановился.

Жёлтые огни замерли над испачканным песком, не мигая. Он не тронул сладкую кровь. Не сунулся зубастой мордой к звенящей приманке. Он стоял над наживкой совершенно неподвижно, чёрным изваянием, и я кожей, каждым волоском на руках почуял, как занятое им место в ночном воздухе… неуловимо изменилось. Сжалось, стало плотнее, острее. Тварь, стоящая над приманкой, думала. Оценивала. Взвешивала.

А потом он заговорил.

Прямо из кромешной черноты под болтающейся звенелкой, низко, у самой земли, раздался голос. Тонкий, мальчишеский, с лёгкой, едва заметной трещинкой срывающейся паники на конце фразы.

— Здесь люди! Сюда!

Это был мой собственный голос.

Слово в слово, интонация в интонацию — ровно то, что я крикнул бы сам, если б оказался дураком, прижатым к холодной стене. Та же высота звука. Тот же жалобный надлом. Тот же степной, угловатый выговор приютского пацана, который понял, что смерть пришла за ним, и зовёт на помощь тех, кого рядом нет.

Меня словно окатило ледяной, обжигающей водой. Он не клюнул на приманку. Этот чёртов ублюдок украл мою задумку, прожевал её и вывернул наизнанку прямо мне в лицо. Я приготовил ему живой звук костей — а он, тварь, ответил мне живым звуком. Моим же собственным голосом. И швырнул этот вопль не туда, где стоял, а рикошетом в сторону, в глубь промоины, к каменному тупику. Туда, где тихо сидели Сандра и Ариана. Чтобы я инстинктивно, по глупой человеческой привычке дёрнулся на крик, испугавшись за девчонок. Чтобы сдуру повернул голову. Чтобы сделал шаг из тени и открыл беззащитную шею. Капкан, который я с такой любовью свил, звонко захлопнулся.

Только не на нём.

Я успел не повернуть голову.

Спасибо грязному приюту, где за каждый лишний поворот головы прилетало палкой. Спасибо старику Михелю с его жестокой, вколачиваемой в мясо наукой. Спасибо десятку раз, когда меня уже ловили на чужой голос в темных, провонявших мочой переулках. Моё тело выучилось не верить крику, не вестись на звук быстрее, чем этому выучилась голова. Я не дёрнулся к тупику. Мои мышцы мгновенно окаменели, и я остался стоять влитым в скалу, не шевельнув и пальцем.

Но я всё равно выдал себя. Другим.

Я свистнул сквозь зубы. Коротко, зло, от ошеломляющей неожиданности. И этого крошечного, жалкого звука ему хватило с лихвой.

Шакал мгновенно бросил и кровь, и глупую звенелку. Он метнулся на мой свист так, как не двигается ничто живое. Я никогда в жизни не видел, чтобы эта беззвучная порода перемещалась с такой пугающей, ломающей кости скоростью. Чёрная, густая вода плеснула от земли — и он был уже на мне. Без разгона, без промежуточных шагов. Просто провал в воздухе перелился через два шага и всей своей колоссальной тяжестью ударил мне прямо в грудь.

Я с хрипом выдохнул, из меня выбило воздух, но я успел ткнуть копьём навстречу, целя в самую плотную сердцевину этой несущейся вмятины.

И в ту же секунду понял, что копьё — полная дрянь.

Острие чиркнуло по чему-то невероятно твёрдому, соскользнуло с омерзительным скрежетом и ушло вкось, в пустоту. Древко — длинное, тяжёлое, в полтора моих роста, такое славное на открытой дистанции, когда между тобой и клацающими зубами есть честных два шага для маневра, — здесь, в тесном скальном горле, в упор, грудь в грудь, оно мешало мне, как дурацкая оглобля в драке на ножах. Я физически не мог отвести его назад для второго, короткого тычка: торец намертво уперся в скалу за моей спиной. Тварь была вплотную. Она уже находилась под остриём, в мёртвой зоне, там, куда копьём не достать при всём желании. Мне нужно было короткое оружие. Лезвие по руке. А не эта дурацкая палка с гвоздём на конце.

Широкие, изогнутые когти с влажным треском прошли по моему бедру.

Сначала не было никакой боли. Был только удар. Тяжёлый, сбивающий с ног толчок, будто кто-то с размаху огрел меня железным ломом по ноге. Я пошатнулся, теряя равновесие. А потом, мгновением позже, от места удара жестокой волной поднялся дикий, обжигающий жар, и по штанине, по голени быстро потекло что-то тёплое, липкое и невероятно обильное. Он одним движением распорол мне бедро от паха до самого колена. Неглубоко, не вспоров артерию, но длинно и жестоко, разрубая мышцу. Нога мгновенно подломилась, наотрез отказываясь держать вес.

Я тяжело завалился на скальную стенку, раздирая плечо о камень, выронил ставшее бесполезным копьё и лихорадочно перехватил резец в правую руку. Тварь крутилась чёрным, неразборчивым пятном в полушаге от меня. Я чуял её каждой клеткой: спиной по вибрации воздуха, боком, кровящей ногой, по которой струилась моя жизнь, — но только не глазами. Мои собственные глаза мне безбожно врали. В непроглядной темноте промоины они судорожно хватали жалкие обрывки реальности: мимолётный блеск жёлтых огней, смазанный край движения, пустоту там, где секунду назад был враг. И пока мой мозг мучительно складывал эти осколки в цельную картинку, шакал уже оказывался совершенно в другом месте. Зрячая драка не шла. Мы играли на его поле, и он был втрое быстрее моих глаз. Ещё секунда, и он вскроет мне горло.

И тогда я сделал то, чего не делал никогда в жизни. Самое глупое, самое отчаянное и самое верное, что только можно было придумать.

Я крепко зажмурил глаза сам. И спустил тьму с цепи на всё.

Я разворачивал её не как обычно. Не аккуратным защитным куполом на троих, как привык делать, укрывая Сандру и Ариану. Не тесным, сберегающим коконом, чтобы просто спрятаться и переждать бурю. Нет. Я выплеснул её наотмашь. Широко, яростно, во всю скальную промоину, во всё узкое горло, во все две сотни шагов вокруг — насколько только смог дотянуться измученным рассудком. Залил каменную кишку черным под самую завязку, до краёв. Погасил всё к чёртовой матери. Далёкие сизые зарницы на горизонте. Жуткие жёлтые огни твари. Последний, бледный отсвет мёртвого неба над каменным обрывом. Всё исчезло.

Тьма хлынула из меня радостно. Тяжело. Жадной, первобытной волной. Вчетверо, впятеро мощнее против обычного расхода. Каких-то жалких полсотни шагов накрытия я брал у неё в долг раньше с великой опаской, торгуясь за каждую каплю — а тут отвалил разом, щедрым жестом пьяного мота, две сотни. И она взяла. Счётчик в ледяном колодце защёлкал в её пользу так страшно и быстро, что меня замутило. Зрение оборвалось рывком, с тупой болью, будто внутри черепа лопнула туго натянутая струна. Мир просто выключился. Щёлк — и всё. Я ослеп начисто. До абсолютной, звенящей черноты. До того самого ровного, беспросветного «ничего», в котором день за днём живёт Сандра.

И вот в этом самом «ничего» я, наконец, увидел.

Не глазами, разумеется. Глаза кончились, остались в прошлой жизни, оказались бесполезным куском слизи. Я увидел так, как, наверное, видит саму себя тьма изнутри.

Я всё время, с самого начала, думал как идиот, что тьма — это просто когда погас свет. Что свет — это главное, основа, а темнота — так, бесплатное приложение, его отсутствие, банальная дырка от бублика. Дурак. Какой же я был самонадеянный дурак. Всё было с точностью до наоборот. Свет — это лишь суетливый гость. Он нагло садится на вещи и показывает их края, скользит по неровной поверхности, метит узкую точку: вот тут, смотрите, острый камень, вот тут кривой зуб, вот тут жёлтый глаз. Свет всегда говорит о чём-то конкретном. Он всегда чей-то. А темнота… темнота — никакая не дырка. Темнота сама и есть главное место. Огромное, бесконечное чёрное поле, на котором всё это барахло лежит. Великое вместилище. То, в чём и холодный камень, и кривой зуб, и жёлтый глаз, и я сам, и эта тварь — все мы висим в ней, как беспомощные мухи в густом, застывшем киселе.

Свет говорит, где находится вещь. Тьма — это место, где находится вообще всё.

И раз уж я сам теперь стал этой тьмой, разлитой на двести шагов вокруг, я чуял каждую, даже самую мелкую вмятину в самом себе. Я чувствовал каменные стенки промоины — холодные, плотные, безразличные границы моего нового огромного тела. Чувствовал тупик с гладкой плитой — глухой, тупой угол. И там, в этом углу, ясно ощущал два тёплых, часто бьющихся комочка. Девочки. Сжались в комок, дышат прерывисто, ждут своей участи.

А в трёх шагах от меня, на рассыпчатом песке, отчаянно ёрзала и металась горячая, злая, шипящая дыра. Шакал.

Он ослеп вместе со мной. Точнее, я его ослепил. У него-то были глаза. Ему, как хищнику, нужен был хоть крошечный отблеск, хоть дохлый огонёк, чтобы метить свою цель, чтобы строить траекторию прыжка. А я наглым образом отнял у него и это. Выдернул ковёр из-под лап. Он остался без своего главного ремесла, голый, растерянный, выброшенный в чужое, совершенно непроглядное поле, которое целиком и полностью контролировал я. Шакал заметался. Дико, панически ткнулся плотной мордой в каменную стенку. Шарахнулся в сторону, потеряв ориентацию. Оступился.

А я никуда не метался. Зачем? Я был дома. Я сам был этим полем.

Я не бросился на него, рискуя напороться на слепой удар когтей в пустоте. Я терпеливо подождал, прижавшись спиной к камню, пока он сам, слепой, взбешённый и бестолковый, прокатится мимо меня. Я чуял всем своим расширившимся существом, как эта обжигающе-горячая дыра наплывает слева направо. Как смещается её смертоносная тяжесть, переваливаясь на лапах. Как она вот-вот пройдёт в жалком полушаге от меня, по дурости подставив мне уязвимый загривок. И в этот краткий промежуток, не шире моей ладони, в эту единственную секунду его ошибки — я вошёл резцом.

Костяное острие нашло то, что искало, с первого же раза, без единой заминки. Хрупкие кости разошлись под твёрдой рукой. Основание черепа. Тот самый мягкий, податливый шов между ними. Костяной резец вошёл туда по самую потертую рукоять, гладко и страшно, как раскалённый нож в кусок прогорклого масла. Тварь хрипло взвизгнула, рванулась вперёд, выгнулась немыслимой дугой, забилась подо мной в предсмертной агонии. Я навалился на неё всем телом. Всем своим измученным весом, придавив здоровьем коленом и кровящей ногой. И держал. Держал намертво и с хрустом проворачивал резец в ране, пока горячая, пульсирующая жизнью дыра под моими руками не остыла. Она не просто обмякла. Она именно остыла. Перестала быть занятым местом в мире. Стала просто… местом. Кучкой праха.

И только убедившись в этом, я, пошатнувшись, отпустил тьму.

Она схлынула не постепенно, а вся разом, как обрушившаяся стена плотины. И счёт, чудовищный, неподъёмный счёт, пришёл за ней следом, выбивая дух.

Сначала, спотыкаясь, вернулось зрение. Мутью. Серой, тошнотворной кашей. Безумным размывом, в котором медленно плавали бледные, лишенные смысла пятна. По краям обзора, очень неохотно. После большого, тяжёлого накрытия так всегда: измученные глаза отдают свой долг последними и отдают с великой неохотой, словно скряга — золотые монеты.

А потом, без всякого предупреждения, ударила боль.

Весь этот чёртов год, всю проклятую лощину, все эти три дня бесконечного драпа тьма по-тихому, незаметно глушила мне раны. Это была её вторая работа, заодно, побочно — она милосердно глушит всё, что в ней лежит, замораживает нервы. А теперь, схлынув, забрав свою ледяную анестезию, она вернула всё придержанное. Разом. С огромными, грабительскими процентами. Вдвое сильнее.

Одновременно проснулось и заорало дурным голосом всё моё тело. Распаханное широкими когтями бедро пульсировало так, словно туда залили кипяток. Старый, казалось бы, заживший укус на правом предплечье вспыхнул огнём. Нелепо разошедшийся порез на левой руке, который я сделал сам для приманки, заныл. Треснутые ещё в лощине рёбра вонзились в лёгкие. Разбитое в кровь колено просто отказало. Меня скрутило судорогой, сложило пополам. Я ткнулся грязным, потным лбом в холодный песок рядом с тем, что осталось от убитой твари, и какое-то время не мог ни говорить, ни шевелиться. Я просто дышал. Дышал с присвистом сквозь плотно стиснутые зубы, дожидаясь, пока не схлынет первая, самая злая и невыносимая волна агонии.

— Марк! — Это была Сандра. С камня, из далёкого тупика. В её обычно ровном, сухом голосе сейчас звенел неприкрытый, животный ужас. — Марк, отзовись! Я ничего не слышала, тут было глухо, глуше, чем всегда, вообще ни звука, я думала, ты…

— Живой, — с трудом выдавил я, сплёвывая песок, хрустящий на зубах. Слова царапали горло. — Живой я, Сандра. Свет. Ариана, давай свет, только тихонько.

Под сводами зажёгся слабый, неуверенный огонёк. Ариана не утерпела, не стала ждать, подняла фонарь чуть раньше — потратила одно своё маленькое детское чудо, дрожащее на ветру. Бледный, жёлтый свет робко лёг на стены промоины. И на то, что осталось от страшного шакала.

А не осталось, по сути, ничего. Там, где секунду назад я из последних сил держал и проворачивал костяной клинок, там, где хрипела и умирала горячая дыра, теперь лежала бесформенная горка чёрного песка. Мелкого. Сухого. Абсолютно тусклого, не отражающего свет. Это была тьма-материал. Из него тварь была когда-то слеплена, и в него же она бесславно осыпалась после смерти — как всегда осыпаются эти беззвучные, ходячие пародии на жизнь. Глаза погасли самыми последними. Я ещё успел заметить сквозь пелену мутного, размытого зрения, как два жёлтых злобных огонька быстро подёрнулись седой золой, моргнули и сгинули навсегда.

И тогда этот песок пополз ко мне.

Не подгоняемый сквозняком. Сам. Целенаправленно. К моей изодранной, залитой кровью ноге, к порезу на руке — на свежее, горячее красное. Тонкими, струящимися змейками, прямо через весь песок промоины, он тёк к моей пролитой крови. Он льнул к ней, втягивался под кожу прямо в открытые раны и бесследно пропадал внутри.

Я лежал на спине, тяжело дышал и с первобытным ужасом чувствовал, как с каждой такой втянувшейся струйкой в моём ледяном колодце под рёбрами тяжелеет, расправляется и теплеет тьма. Она наедалась. Мой неподъёмный долг таял на глазах. Полсотни шагов того старого лощинного долга, двести шагов сегодняшнего безумного расточительства — всё это стремительно уходило в закрытый счёт, гасилось этим чёрным, мёртвым кормом. К тому моменту, когда самая последняя струйка песка скользнула и растворилась в порезе на руке, тьма во мне лежала сытая, плотная и невыносимо довольная. Как нажравшийся от пуза цепной пёс возле пустой миски.

Драка кормит. Разумом, логикой я знал это давно. Нам вдалбливали это. А вот сейчас я понял это нутром. До самого глубокого дна. Я понял, зачем я на самом деле охотился сегодня. Не за мясом, которого не было. Не за призрачной водой. И уж точно не от внезапного приступа геройской храбрости. Моя тьма проголодалась до одури — и я послушно пошёл убивать, чтобы набить ей брюхо. Чтобы удовлетворить её.

По-хорошему, эта простая и мерзкая мысль должна была меня ужаснуть. Заставить блевать от отвращения к самому себе. А я лежал на ледяном грязном песке, перемазанный в собственной крови, с обнулённым долгом и сытой, мурчащей тварью под рёбрами — и мне было отвратительно, до одури хорошо. Покойно.

И вот это уже было по-настоящему, безнадёжно скверно.

Бедро мне перетянула Ариана. Оторвала длинную, неровную полосу от своей же нижней юбки — это была, наверное, единственная относительно чистая ткань на всех нас троих, чудом пережившая лощину. Затягивала она узел молча, предельно сосредоточенно, до крови прикусив нижнюю губу. В её хорошем доме барышень между чтением умных книг и вышиванием зачем-то натаскивали и бинтовать рваные раны, и сейчас эта наука пришлась очень кстати. Получалось у неё на удивление ловко, тонкие грязные пальцы не дрожали. Я только цедил воздух сквозь плотно сжатые зубы и неотрывно смотрел, как она работает. Смотрел на её перепачканные руки, только бы не опускать взгляд на свою изуродованную ногу и не думать о том, сколько крови я потерял на этих камнях.

— Глубоко достал? — сухо спросила Сандра из темноты. Она стояла рядом, опираясь на палку.

— До мяса. Но кость не задел, — ответила за меня Ариана. Голос у неё был тот самый, ровный и стеклянный, каким говорят люди, когда из последних сил боятся расплакаться. — Рана длинная, но рваных краев мало. Заживёт. Если, конечно, не загниёт в этой грязи. Нам бы воды. Промыть хотя бы края.

Воды. У нас не было ни капли. Тары тоже не было — нашу последнюю, помятую флягу мы потеряли на дне той страшной бури, целую вечность назад, когда казалось, что хуже уже быть не может. И во рту у каждого из нас троих стояла та самая мерзкая, сухая медная горечь, по которой я уже давно научился безошибочно считать дни без питья. Третий день на исходе. Если не найдем влагу, завтра начнётся злое. Когда язык распухает, губы трескаются до крови, а в голове начинают наперебой шептаться чужие голоса, обещая прохладные реки.

Я устало прикрыл глаза, шумно выдохнул, отгоняя фантомы жажды, и потянулся. Но не тьмой. Потянулся другим. Тем самым тихим, древним инстинктом, что проснулся во мне ещё в самые первые дни пребывания в Песках, до всякой тьмы и крови. Тогда, когда я был совсем один, шатался по барханам и мучительно учился у этого мёртвого мира пить камни. Дёсны заныли. Не зубы, а именно дёсны — глубоко, тягуче, назойливо. Так они ноют всегда, когда где-то совсем близко есть живая влага. Я медленно, как слепая собака, повёл этой ноющей тягой по сторонам, ловя направление. Поводил из стороны в сторону и нащупал. Не у каменного тупика. Не в самом горле промоины, где валялись кости шакала. А там, где скалы немного расступались и выползали на ровное плато, под небольшим наносом серого песка. Неглубоко. На локоть, никак не больше, под коркой лежала спящая сырость.

— Там, — хрипло выдохнул я, махнув рукой в темноту. — В трех шагах. Копайте. Близко.

Девочки бросились туда не раздумывая. Копали голыми, стёртыми руками и черепком от моей растоптанной звенелки. Песок летел во все стороны. Дорылись на удивление быстро. На самом дне вырытой ямки, поверх гладкого камня, неохотно набралась крошечная лужица. Мутной, ледяной, отдающей пылью и древним камнем воды. От силы на три ладони.

Мы пили по очереди. Упав на колени, припав ртом прямо к грязной яме, всасывая влагу вместе с песком, как дикие звери на ночном водопое. И богом клянусь, это были самые сладкие, самые вкусные три глотка за весь этот поганый, бесконечный год. Унести воду с собой было не в чем — лужа осталась лужей. Так и оставили её степи, пусть сохнет. Но стянутое горло перестало невыносимо драть, мерзкий медный вкус во рту отступил, и на тот момент это уже казалось немыслимым богатством.

А потом, когда нас отпустило, мы легли спать. По-настоящему. Впервые за весь год мы позволили себе сон без дежурств, без мучительного ожидания удара.

Я далеко не сразу понял, что именно это означает. Понял только тогда, когда расстелил под боком пустую, жесткую дерюгу. Я по привычке начал устраиваться так, как спал всю свою сознательную жизнь: спиной плотно к скале, а лицом к единственному выходу. Так я спал в приюте, на скрипучих нарах — спиной к ледяной стене, лицом к распахнутой двери. Потому что заточенный нож всегда приходит со стороны двери, а спине нужна твердая, непробиваемая опора. Я уже подогнул здоровую ногу, чтобы лечь… и вдруг остановился, замерев на полпути.

И лёг наоборот.

Я отвернулся от стены. Лёг спиной к девочкам. А лицом — к распахнутой, дышащей угрозами темноте изнанки.

Так никогда не спят те, у кого за плечами стоит враг, ожидающий момента для удара. Только со своими ложатся вот этак — нараспашку. Я лежал на жестком камне, чувствовал лопатками слабое, неровное тепло двух спящих, тощих, насмерть измотанных девчонок. Они доверились мне до самого конца, вложили свои жизни в мои грязные руки. И я слушал, как ровно они задышали, почти мгновенно провалившись в спасительный сон. Сандра отключилась сразу, её дыхание стало мерным и глубоким. Ариана ещё немного повсхлипывала во сне, тоненько, по-детски, но потом тоже затихла.

Я лежал, закрывая их собой от всего этого проклятого мира, и думал о том, что вот это, пожалуй, и есть весь мой капитал. Всё, что нажито непосильным трудом. Две спящие на камнях девчонки, пяток чужих жестяных номерков на потном шнурке на шее, да сытая, спящая тьма под рёбрами.

Прямо скажем, негусто для начала карьеры. Но я бы за это теперь дрался насмерть. Я уже дрался. И буду драться дальше.

Размышляя об этом, я и сам начал медленно уплывать. Моё тело, измолотое в труху за этот год, тянуло в темноту сна тяжёлой, властной рукой. Перевязанное бедро мерно дергало в такт глухим ударам сердца, но это была понятная, честная боль. Боль, которую я заработал, сохранив им жизнь. И под эту боль на удивление хорошо, крепко спалось.

И тут, разрушая тишину, Сандра резко села на своей дерюге.

Она поднялась резко, одним слитным движением. Разом. Подбрасывает так в холодном поту со сна, когда снится долгое падение в пропасть. Села, выпрямила спину до хруста и развернула своё слепое, напряжённое лицо прямо к выходу из нашей каменной промоины. Туда, во мрак. В ту самую сторону, куда днём раньше медленно уполз Подметальщик. К далёким, беззвучным молниям. Она застыла изваянием, вся обратившись в слух. А слух у неё был такой, что она ловила крадущийся шаг за триста шагов и стык ржавого рельса за милю в бурю.

— Что? — Я мгновенно оказался на ногах, напрочь забыв про раненое бедро. Бедро тут же мстительно напомнило о себе вспышкой боли, но я лишь стиснул зубы. Рука сама легла на рукоять резца. — Что слышишь?

— Считают, — тихо, но очень чётко сказала Сандра.

Голос у неё был странный. В нём не было испуга — пугаться она давно разучилась, выжгла этот инстинкт. Но голос был донельзя озадаченный. Растерянный.

— Кто считает? Что там можно считать в этой пустоши?

— Не знаю, Марк. Далеко. Очень далеко, на самом краю предела слышимости. — Она медленно подняла ладонь, приказывая мне молчать. Я послушно замер. Проснувшаяся от голосов Ариана тоже затаила дыхание, прижав колени к подбородку. — Кто-то ровно считает. Это голос. Один. Мужской, глухой — ни высокий, ни низкий. И он считает без всякой устали. Раз-два-три, раз-два-три. И вообще не сбивается с ритма. Я такого математически ровного счёта в жизни не слышала. Так ни один живой человек не считает. Человек обязательно собьётся, заспешит на вдохе, зевнёт, сделает паузу. А этот… он как тяжёлая капля воды капает. Как огромный маятник.

Она бессильно опустила руку и повернула ко мне свои незрячие глаза.

— И он считает уже долго. Я только сейчас смогла его расслышать, на самом краю ночи, но он, по-моему, считает очень давно. Может быть, он считает там всегда.

Я стоял в устье нашей спасительной каменной кишки, чувствуя на лице пронизывающий холодный ветер изнанки. И смотрел туда, в густую черноту, куда уходила наша единственная дорога. Куда, оставляя борозды на песке, уполз стиратель, прибирая за нами след. Туда, куда нам, несмотря ни на что, всё равно придётся идти. Потому что именно там, за горизонтом, мерцают молнии, там находятся врата-выход, там есть нормальная вода, и другого пути у нас просто нет.

Где-то там, в этой кромешной, бесконечной черноте, кто-то неизвестный вёл свой ровный, бесконечный, пугающе нечеловеческий счёт. И с каждым нашим новым шагом к выходу, с каждой пройденной милей мы будем идти прямо на него. В пасть к маятнику.

— Чего он там считает? — едва слышно, с дрожью в голосе спросила за моей спиной Ариана.

Я не ответил. Я не знал. Мне нечего было ей сказать. Но в моём ледяном колодце под рёбрами плотно наевшаяся, сытая тьма вдруг тревожно шевельнулась. В этот раз не голодно. Она пошевелилась как-то опасливо, вжимаясь в стенки колодца. Будто даже ей этот ровный, далёкий и неотвратимый счёт был сильно не по нутру.

Считать чужие шаги до выхода — дурная, собачья привычка, но другой у меня не было.

Мы шли на счёт. Тот самый ровный, густой, абсолютно нечеловеческий счёт, что Сандра впервые поймала своими слепыми ушами в первую же ночь после нашей большой охоты, когда мы только-только выбрались из мёртвых камней. Этот голос висел где-то впереди, далеко за горизонтом, как звенит в ушах после хорошего, плотного удара дубиной по затылку, — который то слышишь до тошноты, то вроде бы нет. То проклятый ветер изнанки сменится, потянет с нужной стороны, и тогда даже я своими тупыми человеческими ушами, забитыми пылью, начинал различать дальнее, размеренное «раз… два… три…». То голос уйдёт под чёрный песок, растворится в шорохе наших собственных шагов, и кажется — почудилось. Просто кровь в висках стучит от усталости и недосыпа.

Но он никуда не девался. Он был там, в той же стороне, куда нам и надо было дойти: к синим молниям, к воде, к спасительному выходу, к тем самым гипотетическим вратам, о которых в реальности все врут, но в которые все идиоты свято верят. И мы шли прямо на него, потому что других дорог изнанка не держит. Шаг вправо, шаг влево — и ты труп, который ещё просто не понял, что сдох, и продолжает переставлять ноги по инерции.

Я перестал считать дни. Не нарочно, не из какой-то там приютской гордости — просто потерял им счёт, как пьяница теряет мелкие медяки в дырявом кармане. Раньше я честно мерил время зарубками на древке, привалами, редкими вспышками далёких, беззвучных зарниц, делящими вечную ночь на куски. А тут привалы пошли один за другим, похожие, как две капли болотной жижи, как одинаковые погнутые миски в приютской раздаче. Песок, пронизывающий до костей холод, непроглядная тьма. Снова песок, снова холод, снова тьма, от которой режет глаза. И так круг за кругом, пока не начинает казаться, что ты родился в этой пыли и в ней же подохнешь.

Где-то на десятом или двенадцатом привале я плюнул на это дело и махнул рукой. Какая, к чертям, разница? Недели. Может, две, может, три. Мы брели, спотыкались, падали, спали прямо в пыли, сбившись в кучу, как щенки, ради жалкого тепла, вставали и брели дальше. Дорога стала такой убийственно привычной, а глухая боль в стёртых до мяса, а потом огрубевших до состояния древесины ногах — такой родной, что я всё чаще ловил себя на том, что просто передвигаю конечности, как тупая заводная кукла, думая о пустом. О том, какого цвета бывает настоящая, горячая мясная похлёбка с жиром. О том, как пахнет чистое, выстиранное бельё в богатых домах, куда нас никогда не пускали даже на порог. О том, что бы я сделал прямо сейчас за один глоток дешёвого, кислого вина из придорожного трактира.

Это и было первое, что я по своей тупости проворонил. Привычка. Колея.

Но сперва — о хорошем. Потому что хорошего за эти безымянные недели набралось столько, сколько у меня, приютской рвани, сроду в одних руках не водилось. Удача, чтоб её, наконец-то повернулась ко мне лицом. Впервые за все эти собачьи годы.

Воду я нашёл на четвёртый, кажется, день после того, как мы спустились с изрезанных ветром каменистых пустошей в бесконечные, тягучие чёрные барханы.

Раньше поиск воды на изнанке был лотереей для отчаявшихся дураков. В первые мои дни в Песках, когда жажда сводила челюсти так, что зубы крошились, я тыкался носом в камни, как слепой новорождённый щенок в мамкино брюхо: дёсны заноют, во рту появится тошнотворный привкус старого ржавого железа — значит, где-то рядом должно быть мокро. Падай на колени, ломай грязные ногти, копай песок и молись всем забытым богам, чтобы там оказалось хоть что-то. Копал я по науке мёртвого Михеля, в низинах, под теневыми склонами каменных гряд, где по логике должен скапливаться хоть какой-то конденсат, — и выходила только звонкая, как кирпич, сушь. Копал по дурацкому наитию, на ровном месте, повинуясь какому-то зуду в пятках, — и случайно попадал на грязную, вонючую лужу, спрятанную под скальным козырьком. Угадаешь — пьёшь, цедишь сквозь зубы, сплёвывая скрипучую крошку, и благодаришь слепую судьбу. Не угадаешь — потерял последние крохи сил, содрал кожу на пальцах до мяса и остался лежать в яме с высунутым, распухшим языком, ожидая, пока за тобой придут местные падальщики.

А теперь стало иначе. Я больше не угадывал вслепую, полагаясь на удачу. Я мерил.

Я и сам точно не заметил, в какой именно момент это началось. Дёсны ныли по-прежнему, безошибочно предупреждая о близкой влаге, но к привычному ноющему зуду добавилось что-то ещё, совершенно новое. Будто я кожей ступней, костями ног, всем своим нутром, животом и грудью чувствовал воду разом, целиком. Как она лежит, спрятанная под толщей сыпучего песка и мёртвого камня. Глубоко или у самой поверхности, так что только копни разок-другой. Тонкой ли ничтожной жилкой, едва сочащейся сквозь трещины в породе, или мёртвым озерцом в каменной чаше, запертым там со времён создания этого кривого мира. На один жалкий, царапающий горло глоток — или на целое ведро.

Я вставал на голый, остывший камень, закрывал глаза, втягивал пересохшим носом сухой, мёртвый воздух, и подо мной, в моей голове, разворачивалась карта. Тёмная, холодная, объёмная и абсолютно безошибочная. Влажная там, где пряталась жизнь, и сухая, как рассыпающаяся старая кость, там, где её не было на мили вокруг. Это было похоже на то, как слепой водит пальцами по чужому лицу — точно знаешь, где глубокая впадина, а где острый бугор.

— Тут, — сказал я в тот день, резко остановившись и ткнув грязным пальцем в неприметный, покатый взгорок, ничем не отличавшийся от сотни таких же позади нас. — Под нами. На три моих роста вниз. Жила. Тонкая, но вода чистая, проточная. Не стоячая гниль, от которой потом кишки выворачивает. Хватит долить всё, что у нас есть, и напиться сверху так, чтобы в ушах забулькало.

— Ты уверен? — Сандра повела в мою сторону своим незрячим лицом, затянутым бельмами. Она уже не спрашивала с тем ядовитым, колючим сомнением, как в первые дни нашего знакомства, когда считала меня бесполезным куском мяса, идущим на убой. Она спрашивала ровно и совершенно спокойно. Как десятник спрашивает у проверенного мастера перед началом большой работы: просто для порядка, чтобы подтвердить план.

— Я её щупаю, — сказал я, с облегчением скидывая с плеч тяжёлый мешок и со стоном разминая затёкшую спину. — Давай резцы.

И мы копали. Ровно там, где я сказал. Мы не разгребли впустую ни одной лишней пригоршни, не потратили ни одного лишнего, драгоценного вдоха на пустую, сухую породу. Мы шли вниз, как одержимые кроты, по очереди пробивая спёкшуюся корку изнанки. С каждым локтем чёрный песок становился всё темнее, всё тяжелее, наливался подземным холодом, пока мои изодранные в кровь пальцы не наткнулись на мокрый скользкий камень.

Жила обнаружилась точно там, где я обещал, словно я сам её там когда-то спрятал. Вода тонкой, прозрачной струйкой сочилась по длинной расщелине, ледяная, пахнущая мелом, невероятной глубиной и чем-то древним. И в тот же день, раскапывая эту яму шире, чтобы подставить плошку, мы нашли нашу главную, самую ценную тару.

Сначала из песка показались кости. Остатки старого каравана, сгинувшего здесь задолго до того, как я вообще на свет появился, а может, и до того, как появились княжества. Выбеленные дочиста, отполированные безжалостным ветром и песком до зеркального блеска рёбра какого-то огромного тяглового зверя, размером с хорошего быка-переростка. Истлевшая до состояния серой трухи ремённая упряжь, позеленевшее, покрытое язвами времени тяжёлое бронзовое колечко. А среди этих мёртвых костей, заботливо приваленный тяжёлым рогатым черепом, лежал бурдюк.

Просмолённый бычий пузырь на широком, на удивление крепком толстом кожаном ремне, из тех, что таскают через плечо, чтобы руки всегда были свободны для клинка. Смола на нём рассохлась от векового времени, побелела, стала матовой, но чудом не потрескалась насквозь. Я вытащил его, жадно, трясущимися руками обтёр от вековой пыли, не веря своим глазам. Подул в узкую деревянную горловину, с трудом раздувая слипшиеся, жёсткие бока. Помял руками, разминая кожу. Налил с ладони немного нашей свежей, драгоценной влаги, затаив дыхание и боясь, что сейчас всё вытечет на песок.

Держит. Не течёт. Ни единой капли не упало мимо.

Двадцать пять глотков ровно, я после специально вымерил это сам, считая каждый глоток.

Двадцать пять полных глотков. После того как мы долгими, мучительными месяцами жили на нуле, балансируя на грани смерти, впритык, выжимая жалкую влагу из брюха распоротых тварей, теряя плошки в каждой внезапной буре. После той проклятой медовой лощины, где вода плескалась повсюду, да унести её с собой было совершенно не в чем, — двадцать пять глотков воды, которую можно просто повесить на плечо и нести с собой куда угодно, казались мне сказочным состоянием. Богатством, какого не нажил ни один жирный князь в своих дворцах.

Я нацедил старый бурдюк под самую завязку из своей найденной жилы. Напоил девчонок до отвала, заставляя их пить ещё и ещё, до того самого позорного бульканья в животах, о котором мы все так долго мечтали. Напился сам, запрокинув голову к чёрному небу, глотая жадно, захлёбываясь, чувствуя, как трескучая, царапающая сушь во рту, в воспалённом горле, в груди наконец сдаётся и отступает, сменяясь живым спасительным холодом.

— Запиши, — хрипло сказал я Сандре, утирая мокрый подбородок тыльной стороной грязной ладони. Она вела наш нехитрый перечень в голове лучше любого монастырского писаря, не забывая ни единого ржавого гвоздя. — Вода: двадцать пять. Бурдюк — одна штука, отличный, не течёт. И крон у нас теперь не тридцать, а побольше. Заметно побольше.

За эти безымянные недели крон стало пятьдесят пять.

Кроны здесь, на изнанке — вещь смешная, сугубо абстрактная, вроде детских сказок про добрых королей. Покойник Михель когда-то на пальцах, с руганью и полновесными затрещинами, вколотил это знание в Сандру, а она уже передала мне: за хитин гнездовых в областях дают столько-то, за ядовитое жало — столько-то, за коготь покрупнее — ещё накинут пару медяков сверху, если не обманут на весах. Сам я этих крон в глаза не видел и, если повезёт так же, как Михелю, никогда в жизни не увижу. Зачем мертвецу деньги? Но опись вести надо. Мёртвый брат Сандры был в этом прав до тошноты, это я признавал без споров: долги и прибыль надо знать в лицо. Иначе ты в Песках не охотник — так, ходячий корм для тех, кто покрупнее.

И за эти недели тяжёлой, изматывающей дороги мы прибавили к тому самому здоровенному жалу матки, что болталось у меня в мешке ещё с дома-храма, целую горсть отборного, смертоносного добра. Мелкие ядовитые жала, толстые, непробиваемые хитиновые пластины, кривой матово-чёрный коготь какой-то твари размером с мою дурную голову. Гнездовые, каменные мокрицы, бледные костяные многоножки — вся та мерзкая мелочь, что во множестве водится в Песках и всегда, неумолимо тянется на живой звук, на тепло пульсирующей крови, на запах пота. Они лезли на нас из щелей, выкапывались из-под ног, падали с каменных уступов. Мы их били. Без жалости. Это и был наш нехитрый, кровавый дорожный промысел. То, что не давало окончательно сойти с ума от мёртвой тишины и далёкого гулкого счёта.

И вот тут начинается то, чем я, признаться, по-настоящему горжусь. До самодовольства. До расправленных плеч.

Мы научились драться втроём. По-настоящему.

Не так, как дерётся напуганная до смерти кучка приютских детей, что машут палками в темноту, жмурят от ужаса глаза, орут дурниной друг на друга и лупят с перепугу по своим же коленям. А так, как работает хорошая, сбитая годами артель наёмников — зло, скупо, без единого лишнего движения. Где каждый точно знает своё дело, свой маневр и доверяет соседу делать его работу, не оглядываясь через плечо каждую секунду.

Это вышло само собой, без долгих репетиций и уговоров. Выковалось из сотни мелких, грязных, коротких стычек во тьме, когда некогда было договариваться, спорить и выяснять отношения.

Сандра — это наши уши. Она слышит любую тварь за полтораста шагов. Не просто шорох или хруст — она слышит по тому, как именно, с какой тяжестью сыплется песок под волочащимся брюхом. Как противно, сухо тикает сочленениями хитин. Как тянет, с жадностью всасывает спёртый воздух чужое, нечеловеческое дыхание. Она не кричит, не паникует. Она кидает короткое, рублёное: «Слева, низкое, идёт на нас, два». И мы с Арианой уже точно знаем — двое, с левого фланга, ползут брюхом по земле, бить придётся вровень с песком.

Ариана — это наш свет. И вот тут за эти тягучие недели случилось то, чего я от неё, изнеженной барышни из хорошего дома с паркетными полами и слугами, поначалу и не ждал вовсе. Я думал, она сломается первой.

Раньше её колдовской свет был только глухой обороной. Тупым, слепым щитом, дрожащим белым маяком. Кругом, в котором можно было стоять, прижавшись спинами, стучать зубами от холода и страха и надеяться, что тварь не прорвётся сквозь границу. Она поднимала его и держала обеими худыми руками, тратя себя до серого, пергаментного лица, до кровавого пота, до глубокого обморока. А теперь…

Я сам видел это своими глазами. Однажды на нас из-за каменистой гряды без единого звука вывалился шакал-переросток. Матёрый, с плешивыми боками, покрытый шрамами, чёрный, как сама первородная ночь, вдвое больше и шире тех тощих ублюдков, что кружили за нами раньше. Он прыгнул с места, как сжатая пружина, метя мне прямо в беззащитное горло. И Ариана не стала городить свой привычный спасительный круг. Не стала отступать за мою спину, ища защиты.

Она просто ударила.

Свет сорвался с её раскрытой, обращённой к зверю ладони не широким куполом, а узким, злым, невероятно плотным копьём. Белая, раскалённая до синевы, слепящая спица прошила плотную темноту с влажным, мерзким треском и вошла летящей твари прямо в левый бок, пробивая рёбра.

В нос немедленно шибануло густым запахом горелой гнили, палёной шерсти и озона. Тварь тьмы, слепленная из местной черноты, злобы и голода, от прямого, концентрированного света горит жарко и страшно, как сухой мох от удачно брошенного в него уголька. Шакал заверещал. Редчайший случай — эти твари от природы абсолютно беззвучны, подыхают молча, лишь хрипят пузырями. Но тут его проняло до самых кишок. Он крутанулся в воздухе, смешно суча лапами, ломая свой смертоносный прыжок, и грузно рухнул на песок, катаясь и пытаясь сбить с себя белое пламя.

И в этот самый миг я уже был сбоку. В его слепой зоне, там, куда он физически не мог дотянуться щёлкающими зубами. Я шагнул с коротким подворотом стопы, упёрся пяткой в камень и вошёл широким резцом туда, куда за секунду до этого Сандра бросила шёпотом: «Выше, в загривок, там мягко».

Чисто. Мой резец раздвинул шейные позвонки твари с тошным хрустом, от которого ощутимо отдало в локоть и плечо. Тварь дёрнулась в последний, агональный раз и мгновенно, как по волшебству, осыпалась крупным чёрным песком. И этот песок, как всегда, пополз ко мне, впитываясь в кожу, гася мой бесконечный, проклятый долг перед изнанкой.

Свет Арианы ставит метку и слепит. Сандра даёт точную наводку. Я ставлю кровавую точку. Идеально.

— Хорошо вышло, — сказала тогда Ариана, тяжело, со свистом дыша и глядя на осыпающуюся горстку праха. И в её сорванном, хриплом от жажды голосе звякнула совершенно незнакомая мне нотка. Не радость спасения. Настоящая гордость. Дочка опального дома, которую все вокруг, включая меня самого, считали обузой, порченой, лишним ртом, впервые в жизни делала что-то, за что ей было не стыдно. Била врага сама, а не пряталась за чужую спину в ожидании конца.

— Нормально, — согласился я, вытирая липкий резец о штанину и стараясь не выдать удивления. — Только копьём своим в следующий раз целься чуть-чуть ниже. Ты в бок бьёшь, площадь большая, зверь мечется от боли. А надо под лопатку, в сердце, если оно у них есть. Тогда он меньше дёргается — и мне проще достать чисто, с одного удара. И не жги дотла, шкуру попортишь, а за неё тоже платят.

Она кивнула с такой деловитой, взрослой серьёзностью на грязном лице, что я едва не рассмеялся, если бы губы не потрескались до крови.

А Сандра… Сандра в эти дни научилась звать свои видения сама. По своей собственной воле.

Это было страшнее всего и обходилось нам дороже всего остального. Раньше зрячие сны приходили к ней, когда хотели. Валили девчонку с ног без спроса, выкручивали тонкие суставы, швыряли лицом в пыль, заставляя биться в конвульсиях и пускать пену. А за эти недели, на глухих, запутанных развилках, где дорога к молниям ветвилась, путалась в скалах и я понятия не имел, куда податься, чтобы мы не свернули шеи, — она брала всё в свои руки.

Она садилась прямо на холодный песок. Скрещивала ноги. Клала худые, исколотые ладони на колени, закрывала свои жуткие слепые бельма и уходила. Сама. Стиснув зубы до скрежета. Она звала нерождённое будущее на помощь, добровольно впуская его в свою голову.

Платила она за это глухотой. Полной, абсолютной, как гранитный камень, глухотой на сотню своих вдохов, а то и на двести — она считала, она всегда всё педантично считала, даже удары собственного сердца. Выныривала из транса серая, как пепел, мокрая от ледяного пота, оглохшая напрочь. Хваталась за мои руки судорожно сжатыми, худыми пальцами, и я вёл её, ставшую на это время такой же беспомощной, как обычный зрячий идиот в кромешной темноте. Вёл шаг за шагом, пока слух не возвращался, пока она не начинала снова вздрагивать от каждого шороха песчинок. Но она приносила из этих добровольных пыток самое важное. То короткий клочок безопасной дороги без капканов, то предупреждение о затаившемся гнезде, то просто тихое, но твёрдое: «Налево, Марк, там грунт твёрже, не провалимся».

Трое калек. Слепая, строгая девчонка, которая слышит за всех троих лучше любой сторожевой собаки. Барышня с порченой кровью, которая безжалостно жжёт тьму со своей ладони. И я — со своей ручной, вечно голодной темнотой в груди и поисковой лозой в кончиках пальцев. По отдельности мы были просто мусором. Обычной отбраковкой. Тем, что приют, мастера и хорошие богатые дома давно списали со счетов и отправили подыхать в пески за ненадобностью. А вместе мы шли через изнанку, как раскалённый нож сквозь старое, прогорклое сало. И я впервые в своей дрянной жизни просыпался без того, чтобы первая мысль в башке была о том, как бы дотянуть до вечера и не сдохнуть от голода или клыков. У нас получалось жить.

И вот это самое сытое, пагубное благополучие меня едва и не угробило.

Я понял это не сразу, не в ту же секунду. Понял только на одном обыкновенном, дрянном привале, когда по собственной дурости чуть не лишился правой руки.

Мы встали на ночь — то есть на то время, что мы по привычке звали ночью, потому что на изнанке эта чертовщина не кончается никогда. Развели свои обычные, тихие бивачные дела: Ариана притушила свет до тусклого, тёплого уголька, чтобы просто можно было видеть собственные руки и не споткнуться, Сандра слушала округу вполуха, перебирая мелкие кости для счёта, я сидел, раскладывал и чистил добычу. Сытые. С полным, тяжёлым бурдюком чистой воды. С прожаренным на Арианином свете, жёстким мясом какой-то мелкой твари, висящим на ремне. Тёплые от того, что рядом свои, что спина вроде как прикрыта.

И тут я спохватился. Сижу, тупо тру тряпицей резец, мурлычу под нос какую-то приютскую, площадно-похабную песенку про кривого медника и его тёщу, а сторожок так и не выставил.

Сторожок — это моё железное правило. Не моё даже — общее, писанное чужой и моей кровью по камням: на привале первым делом, до того как сел, до того как сделал первый глоток воды, черти круг тревоги. Кинь костяные черепки на дрожь земли. Протяни невидимую ниточку внимания. Заставь Сандру слушать строго в одну, самую опасную сторону, там, откуда ветер. Сам пощупай своей внутренней тьмой округу. Не смей садиться жрать, пока не огородился со всех сторон невидимой стеной.

А я — сел. Расплылся, размяк, как кусок воска на горячей печи. Решил, в своей тупой башке, что мы такие ловкие, такие слаженные и сработавшиеся, что нас уже голыми руками не возьмёшь. Что изнанка нас зауважала и решила отступить.

Взяли бы. Ещё как взяли бы.

Из чёрного, сыпучего песка в трёх шагах от меня, без единого звука, плавно, как всплывает со дна гнилой топляк, поднялась каменная мокрица. Длинная, в локоть величиной, закованная в серый, шершавый, не пробиваемый простым ударом панцирь, с толстыми жвалами, похожими на ржавые кузнечные клещи. Поднялась точно там, где должен был лежать мой проклятый сторожок. Там, где его из-за моей лени не было. И, хищно поводя усами, пошла прямо на тепло моего тела. Быстро, короткими, дерзкими рывками.

Спасла меня Сандра. Слушавшая, как я думал, вполуха, она всё же расслышала этот едва уловимый шорох песчинок по твёрдому панцирю — и крикнула, одновременно ударив меня ногой по бедру.

Я отдёрнул руку за долю мига до того, как бритвенно-острые клещи с мерзким хрустом сомкнулись на моём запястье. Раздался сухой, щёлкающий звук — жвала ударились друг о друга, состригая волосы на моей коже. Я с воплем откатился назад, нелепо завалившись на спину и глотая песок, схватил валявшийся рядом резец и наугад насадил рванувшуюся ко мне тварь на лезвие. Ударил косо, неудобно, из самого дурацкого, унизительного положения, какое только можно придумать, — сидя на заднице, суча ногами, пытаясь отпихнуть её сапогом. Панцирь хрустнул под сталью, во все стороны брызнула едкая, вонючая слизь, обжигая пальцы. Тварь засучила короткими лапами, пытаясь дотянуться до меня, и наконец сдохла, обмякнув.

Я сидел, прижав к груди чудом спасённую руку. Сердце колотилось так, что больно отдавало в зубы. И не от страха даже — от жгучего, невыносимого стыда, заливающего щёки краской.

— Ты не огородился, — ровно и тихо сказала Сандра в темноте, даже не поворачивая ко мне лица. Она не упрекала. Она просто констатировала факт, как судья зачитывает приговор. — Третий привал подряд ты не городишься, Марк. Я слушаю, поэтому ты обходишься. Ты думаешь, что я перекрою всё. Но я не всегда успею. Однажды я моргну — и ты останешься без руки. А мы — без тебя.

И вот тут меня прошибло настоящим, ледяным потом. Не от вида дохлой мокрицы, воняющей у ног. От узнавания.

Это уже было. Совсем недавно. В той проклятой лощине, где всё было сладко, тепло, сытно и убийственно безопасно. Я точно так же размяк там, забыл все свои вбитые в приюте правила выживания и едва не остался в тех цветах навсегда, высыхая заживо в обнимку с фальшивым уютом. Тогда меня сожрала сытость брюха. И вот сытость снова подбиралась ко мне, только теперь с другого боку, незаметнее. Лощина брала лаской, запахами и дурманом. А эта новая, дорожная сытость брала привычкой. Рутиной. Тем пагубным, убаюкивающим ощущением, что всё идёт хорошо, что мы побеждаем, что мы сильные.

Сильный дурак дохнет на изнанке ровно так же быстро, как и слабый. Просто с большим удивлением на мёртвой морде.

Я сидел в холодном песке, держал на вытянутом резце истекающую слизью мокрицу и думал о том, что самое опасное место здесь — это не чёрная буря, сдирающая кожу. Не сладкая лощина и не логово крупной твари. Самое опасное место — это когда тебе вдруг становится хорошо, и ты расслабляешься. Перестаёшь ждать удара в спину. Лощина не убила меня снаружи. Она чуть не убила меня изнутри, сделав меня мягким, податливым. А я, выбравшись из неё чудом, понёс эту мягкость с собой дальше, как заразную, смертельную болезнь.

— Ты права, — сказал я Сандре, брезгливо скидывая тяжёлую тушу с лезвия пинком сапога. Сплюнул горькую, вязкую слюну. — Моя вина. Забыл. Больше не забуду.

И с того привала я городился первым делом. Всегда. При любых условиях. Даже когда падал с ног от усталости, когда перед глазами плыли красные круги, а руки дрожали так, что кости сыпались мимо. Сначала периметр, потом вода, потом отдых. Я заново, с кровью и матом, вбил себе это под кожу.

Доброе правило. Я бы его пронумеровал, высек бы на камне и повесил бы на стенку, да только знание это было старое, чуть не потерянное мной по дороге из-за собственной сытой глупости. За такое номеров не дают. За такое платят испугом, болью и стыдом, и это ещё самая дешёвая, самая честная цена.

А проклятый счёт впереди тем временем всё крепчал и наливался силой.

К исходу не помню уже которой недели он стал слышен постоянно, и когда мы шли, и когда мы спали.

Это больше не было звуком на самом пределе слуха, когда гадаешь: «может, почудилось, может, это ветер в камнях воет, или просто в ушах звенит». Ровный, гулкий, абсолютно лишённый эмоций мужской голос вёл свой бесконечный счёт впереди и чуть левее, прямо по курсу нашей дороги. И с каждым нашим привалом, с каждым пройденным переходом он становился всё громче. Всё отчётливее. От него начинало ломить затылок, как от надвигающейся грозы. Сандра морщилась всё чаще, постоянно тёрла виски худыми пальцами.

— Близко, — сказала она однажды, резко остановившись на склоне и подняв лицо к темноте. — И знаешь что, Марк? Он не стоит на месте, как прибитый. Он движется. Медленно, очень медленно, тягуче, но идёт. А мы его нагоняем.

— Числа разбираешь? — спросил я, глотая сухую слюну и пытаясь унять собственное колотящееся о рёбра сердце.

Она прислушалась, наклонив голову набок, как настороженная птица, и лицо у неё стало такое, какого я очень не любил. Заострившееся, бледное, напряжённое до предела.

— Большие, — сказала она очень тихо, почти шёпотом. — Очень большие числа. Он не до десяти считает. И не до сотни. Там тысячи.

Мы поднялись на длинную, пологую каменную гряду. Последнюю перед тем, как наша извилистая дорога ныряла в широкую, укрытую плотным сизым туманом низину. Я лез первым, обдирая колени о камни, по укоренившейся привычке щупая своей тьмой воздух впереди, и чем выше я лез, чем сильнее пахло тяжёлым озоном от далёких молний, тем сильнее мне хотелось остановиться. Не долезать до конца. Развернуться, бросить всё и уйти обратно в темноту. Убежать.

С высокого гребня было видно всё. Как на ладони.

Внизу текла огромная река.

Не вода. Я в первый миг, высунувшись из-за камня и глянув вниз, так и подумал сдуру — вода! Целая чёрная, медленная река, и сердце ёкнуло от радости. Но это была не вода. По дну широкой, гладкой, как котёл, низины, от края и до края, насколько хватало моего размытого зрения и сколько добивали неровные вспышки далёких зарниц, двигалась колоссальная, жуткая процессия.

Пёсьеголовые. Слуги изнанки.

Те самые огромные, сутулые, заросшие жёсткой шерстью твари, которых я впервые увидел давным-давно — тогда, в другой жизни, их было всего девять. Они шли отрядом и несли одного спящего мальчишку на деревянных носилках, и мы с девчонками втроём не смогли его отбить, как ни старались. Девять штук.

Здесь их были многие тысячи.

Они шли гигантской колонной. Нескончаемой, как ржавый грузовой эшелон, у которого нет ни начала, ни конца, а есть только бесконечная цепь. Они шли по широкому, утоптанному до состояния полированного камня жёлобу, продавленному в породе. Шли след в след, когтистая лапа в лапу, с пугающей, тошнотворной точностью вбивая шаг в старый отпечаток впереди идущего. И от этого вся необъятная река чёрных собачьих спин двигалась слитно, плавно, как единое, дышащее мускулистое тело. Как одна гигантская, многотонная сороконожка. На каждый восьмой шаг где-то в самой глубине колонны бил глухой, утробный стук деревянной колодки — бум! — и колонна невозмутимо, синхронно держала свой идеальный строй. Никто не спотыкался, никто не сбивался с ритма.

А на руках, на деревянных носилках, на волокушах из кривых жердей они несли спящих.

Детей. Сотни детей. Тысячи детей. Мальчиков и девочек. Все в одинаковых серых казённых рубахах, с деревянными номерками на суровых шнурках, болтающимися на худых, беззащитных шеях. С чистыми, умытыми, пугающе спокойными лицами. Они спали тем самым ровным, неестественно глубоким сном на четыре счёта, каким спали живые тела в том проклятом зале на четырёхстах койках, откуда нас всех когда-то выдернуло в эти пески.

Они не вырывались. Не кричали во сне. Не плакали и не молили о пощаде. Они лежали на мохнатых руках у пёсьеголовых тварей абсолютно покорно, как одинаковые берёзовые поленья на руках равнодушных дровосеков. И их несли — ровно, бережно, не тряся, бесконечным, молчаливым потоком — туда, вперёд. К синим молниям, что беззвучно и страшно били в чёрное небо у самого горизонта.

И впереди всей этой страшной реки, на небольшом возвышении из спрессованного песка и костей, стоял он.

Учётчик. Главный счетовод этого кошмара.

Я не сразу его разглядел среди двигающихся чёрных спин. Он был выше прочих тварей, тоньше, замотанный в какие-то пыльные тёмные лохмотья, спадающие до земли. Голова у него была длинная, уродливо вытянутая, скорее птичья, чем собачья. Длинный, острый клюв, а не пасть. Голова была постоянно склонённая над тем, что он держал в длинных, костлявых, похожих на ветки руках. Это было не оружие. Это было что-то вроде толстой доски, амбарной книги или каменной таблички.

Он не нёс спящих. Он не махал хлыстом, не отдавал команд. Он просто считал их. Каждого ребёнка, кто проплывал мимо него по каменному жёлобу на руках носильщиков, он аккуратно отмечал тем самым ровным, гулким, проникающим в печёнки голосом, который мы слушали последние недели:

— …две тысячи девятьсот девяносто восемь. Две тысячи девятьсот девяносто девять. Три тысячи.

И, дойдя до трёх тысяч, он не запнулся. Не закашлялся, не передохнул, не поднял своей птичьей головы, чтобы оглядеться. Он начал заново, тем же самым неизменным, сводящим с ума голосом:

— Один. Два. Три…

И я понял. Понял с ледяной, парализующей ясностью, что три тысячи — это не конец очереди. Это просто круг, который он закрыл. Очередная мелкая зарубка на его бесконечной долговой палке. Он стоял тут и считал не первый день, и не первый год, и, может быть, не первую сотню лет. Стоял, не зная усталости, и упрямо пересчитывал эту реку спящих детей, что текла мимо него в одну сторону. Туда, к молниям. Туда, откуда никто, никогда, ни при каких условиях не возвращается.

Я лежал на животе, вжавшись в камень, смотрел на это сверху и физически не мог заставить себя дышать. Воздух застрял в горле сухим комом битого стекла.

Я понял, что именно я вижу. До меня, наконец, дошло в полном объёме. Это была огромная мельница. Тихая, работающая без единого сбоя и скрипа мельница, и в неё, поколение за поколением, год за годом, мерно сыпали живых детей, как фунты зерна в воронку. Нас. Приютских, безномерных, никому не нужных, сирот, лишних. Тех, кого увозили на телегах — будто бы учиться, — тех, за кем никто и никогда не приходил к кованым воротам.

Их везли сюда железными эшелонами, укладывали ровными рядами на скрипучие койки в залах ожидания, выдёргивали душу вон, а тело несли — вот так, бережно, на собачьих руках, по каменному жёлобу. Прямо к молотильным жерновам у горизонта.

И этот тварь-учётчик с клювом стоял и деловито, как приказчик в лавке, считал помол. Три тысячи. И снова. И снова. Тонны человеческого мяса.

В лощине, среди одурманивающих цветов и сладких иллюзий, я уже понял про себя и про нас всех самое страшное. То, что мы — просто зерно. Что нас сеяли, поливали и заботливо растили исключительно на убой, для чьего-то стола. Но там это была просто абстракция. Догадка. Жуткая картинка в голове, от которой можно было отмахнуться. А тут я видел весь урожай разом. Своими собственными глазами. Всю гигантскую жатву, которую собирали с таких, как я, на протяжении долгих веков.

— Что там? — сдавленным шёпотом спросила Сандра, до боли, до синяков вцепившись пальцами в мой локоть. Она слышала тысячи тяжёлых шагов, слышала этот жуткий, ритмичный стук колодки, слышала непрерывный счёт — но, к счастью, не видела масштаба этой бойни. — Марк. Что там внизу? Говори.

— Наши, — сказал я, и голос у меня сорвался, превратившись в жалкий, писклявый скрип. — Там наши, Сандра. Приютские. Их несут. Всех.

Ариана, лежавшая на пыльных камнях рядом со мной, издала короткий, сдавленный, почти звериный звук. Словно ей под рёбра вогнали длинный гвоздь.

Я резко обернулся к ней. Она смотрела вниз, вытянув тонкую шею, во все свои огромные, расширенные глаза. Её красивое лицо было белее мела, которым учителя рисуют на доске. Свет в её сжатой ладони, который она послушно держала пригашенным до искры, судорожно задрожал и едва не сорвался ярким лучом вниз, выдавая нас с головой.

— Сорок восемь, — прошептала она одними бескровными губами, не отрывая взгляда от реки спин.

— Что? О чём ты?

— Номерок. — Её палец, трясущийся, как в жестокой лихорадке, неуверенно указал вниз. — Вон там. Чуть ближе к нашему краю. На второй волокуше. Видишь? Сорок восемь. Я знаю этот номер, Марк. Я его помню. Я… в той проклятой лощине я его повторяла про себя тысячу раз на дню, чтобы не сойти с ума от тишины и одиночества. Цеплялась за него, как за имя, как за спасательный круг. Сорок восемь. Это живой человек. Мальчик из соседней палаты. У него есть номер, я его помню в лицо, а его несут…

Она дёрнулась вперёд. Внезапно. Всем телом, неосознанно, поддавшись какому-то дикому, самоубийственному порыву — туда, вниз по осыпи, к волокуше, к этому куску дерева с цифрами, который стал для неё за этот долгий, проклятый лощинный год чем-то вроде настоящего имени лучшего друга. Я едва успел броситься наперерез, поймать её за хрупкое плечо и с силой, не жалея синяков, вжать обратно в холодный камень гряды.

— Стой! — рыкнул я ей в самое ухо, забрызгав слюной.

— Пусти… Но это же он! Я должна…

— Стой, дура, я сказал! — Я держал её крепко, навалившись сверху всей тяжестью своего тела, чувствуя, как её бьёт крупная, частая дрожь. — Туда нельзя. Разуй свои глаза! Глянь на них внимательно. Их тысячи, Ариана. Целое полчище. Мы спустимся — и нас просто поднимут с песка, скрутят и понесут следующими в этой же очереди, и мы даже пикнуть не успеем. Сорок восьмому ты уже ничем не поможешь. Его не разбудить, ты сама это прекрасно знаешь. Мы это в лощине на других проверяли, они пустые, как кувшины без воды.

Она обмякла, затихла под моей рукой, перестав вырываться. Но её всё ещё трясло, и по грязному, чумазому лицу быстро текли горячие слёзы, прорезая светлые, чистые дорожки в толстом слое пыли. Я медленно, с опаской отпустил её плечо, готовый схватить снова.

Внизу пёсьеголовые шли и шли, чеканя бесконечный шаг, не глядя по сторонам своими слепыми буркалами, и птицеголовый учётчик счетоводно отмерял свою страшную жатву, и спящий номер сорок восемь уплывал на покачивающейся деревянной волокуше всё дальше и дальше. Туда, к молниям. На смерть. И ни одна тварь в этой бесконечной колонне даже ухом не повела в нашу сторону.

Их совершенно не интересовали живые. Пока. Мы были для них пустотой.

— Они нас не видят, — тихо сказала Сандра, внимательно, с напряжением читавшая колонну своим сверхъестественным слухом. — Они при деле. Идут в ногу, несут груз по расписанию. Им нет до нас ровным счётом никакого дела, пока мы сами не лезем под счёт.

— Угу, — сказал я, пятясь задом и отползая от опасного края гряды. — Это хорошо. Значит, обойдём от греха подальше.

Я уже отвернулся, уже начал прикидывать в уме, как аккуратно, без шума увести девчонок назад, вниз по каменистому склону, и дать большой, длинный крюк. Вдоль гряды, милями в обход этой страшной, гнилой реки. И тут вода в кончиках моих пальцев сказала своё веское, окончательное слово.

Я ведь по привычке, ещё когда только полез наверх по камням, машинально мерил округу на воду. Делал это теперь всегда, рефлекторно, как дышал. И пока я в ужасе разглядывал внизу колонну обречённых, моя внутренняя водяная карта тихо, незаметно чертилась сама собой. То, что она начертила, мне очень, очень не понравилось. От слова совсем.

Я остановился, сел на песок, закрыл глаза и пощупал пространство вокруг как следует, пустив чувствительность на самый полный радиус, до боли в висках.

Влево, в обход, вдоль каменной гряды. Сухо. Не просто сухо — мёртво. Соль. Я физически чувствовал её, эту белую, скрипучую, горькую соль, тянущуюся на много миль во все стороны. Она сосала землю досуха, жадно выпивала всё живое. Там лежал гигантский солончак, где не то что воды — где даже лёгкой сырости нет на три моих роста вниз. Пойдёшь туда с нашим бурдюком на двадцать пять глотков — на третий день упадёшь, будешь жевать солёный песок и плакать кровавыми слезами, пока язык не распухнет до размеров кулака и ты не сдохнешь.

Я потянулся мыслью вправо. То же самое. Голый камень и трескучая сушь, непробиваемый скальный щит до самого горизонта. Ни жилки, ни капли конденсата, ни жалкой лужицы под камнем. Верная смерть от жажды.

А вода… Настоящая, чистая, глубокая, ледяная, живая вода, которую я чуял нутром так же ясно, как голодный бродяга чует запах свежего хлеба из пекарни, — была впереди. Прямо по курсу.

За низиной. За жёлобом. За проклятой рекой спящих детей и за стоящим над ней птицеголовым учётчиком. Там, дальше, у самых корней бьющих в небо синих молний, лежало целое подземное озеро воды, без которой нам ни за что не дойти до конца нашего пути.

И дорога к этой воде была только одна.

Сквозь.

Я стоял на гребне, упав на колени, и мерил эту проклятую, непроходимую сушь по сторонам, снова и снова. До ломоты в висках надеясь найти хоть тонкую жилку в обход, хоть крошечную, незаметную лазейку, хоть утреннюю каплю росы на камне. И не находил. Изнанка в очередной раз издевательски сыграла с нами злую, паршивую шутку. Она не оставила нам никакого выбора. Она хитро загнала нас на единственную возможную тропу и наглухо, как каменной стеной, перегородила её рекой из наших же собственных мёртвых товарищей.

— Не обойдём, — сказал я тихо, глядя на свои покрытые пылью и струпьями руки.

Сандра мгновенно повернула ко мне своё слепое, ничего не выражающее лицо.

— Что ты сказал?

— Воды нет ни справа, ни слева. На дни пути вокруг — сплошная соль и мёртвый камень. — Я открыл глаза и снова, с тоской посмотрел вниз. Там всё текла и текла чёрная колонна, и невозмутимо, как заведённый, считал учётчик, и спал где-то вдалеке на трясущейся деревянной волокуше номер сорок восемь. — Вода только там. За рекой. Чтобы дойти до воды, до этих проклятых молний, до выхода — нам надо перейти на ту сторону. Прямо через них.

Ариана медленно подняла на меня мокрое, заплаканное лицо. До неё, выросшей в тепле и комфорте, дошло первой. Умная девочка, быстро соображает.

— Но там же… — Она сглотнула так громко, что я услышал этот звук. — Там же тысячи их, Марк. Тысячи! Здоровенных тварей. И этот, с птичьим клювом, который не моргая считает каждую голову.

— Ага, — сказал я, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, ледяной узел, от которого тошнит. Усмехнулся, хотя губы были деревянные и треснули до крови от этой усмешки. — Великолепно. Просто великолепно. Я в восторге.

Я смотрел вниз, на монотонно текущую реку спящих, на согбенную птичью фигуру, что вела свой вечный, сводящий с ума бухгалтерский счёт. На узкий, утоптанный тысячами лап жёлоб, по которому шли в ногу твари. Там, в этом плотном строю, для живого человека не было ни единой щёлочки.

Мы не могли обойти — негде, умрём от жажды. Мы не могли переждать в укрытии — колонне не было конца, она шла из вечности в вечность и никогда не прерывалась. Мы не могли пробиться силой, размахивая моим резцом и светом Арианы, — нас бы просто стёрли в порошок, раздавили массой и даже шага не сбили.

Оставалось только то, чего я уже давно, с самого первого, тошнотворного взгляда на эту реку, боялся. И о чём пока благоразумно помалкивал, чтобы не пугать девчонок раньше времени, пока не буду уверен.

Чтобы пройти сквозь реку мёртвых, нам надо было перестать быть живыми. Стать мёртвыми на время. Влиться в этот марш. Лечь безмолвным грузом на свободную волокушу или встать в шаг — и пройти прямо под самым носом у того, кто педантично считает каждую человеческую голову, не моргая. Притвориться зерном, идущим на помол.

— Собираемся, — сказал я, поднимаясь с колен и отряхивая пыль со штанов, и в последний раз глянул на учётчика внизу.

Он как раз дошёл до конца своей очередной тысячи.

— Три тысячи, — сказал он своим ровным, гулким, безгранично терпеливым голосом, пробирающим до костей, и начал сначала.

Лежать на пузе над обрывом и жрать чёрную пыль, наблюдая, как внизу бесконечным потоком марширует твоя смерть, — занятие сильно на любителя. Особенно когда эта смерть разит застарелой псиной, высохшей костью и чем-то сладковато-гнилым, от чего сводит скулы и желудок подпрыгивает к горлу.

Я сплюнул вязкую слюну, стёр со лба едкий пот пополам с грязью и покосился на своих спутниц.

Великолепный план. Просто венец моей недолгой, но яркой карьеры сновидца. Чтобы пройти сквозь реку мертвецов, нужно самому ненадолго сдохнуть. Оттуда, с высокого каменного гребня, где я впервые озвучил эту идею, она казалась почти гениальной. Сейчас, когда до широкого выбитого в скале жёлоба оставалось от силы шагов тридцать, гениальность как-то стремительно померкла. Обычное дело. Все великие планы хороши, пока не примеришь их на собственную шкуру.

Мы сидели в слепом кармане — там, где здоровенный каменный локоть скалы укрывал нас от взгляда учётчика. Учётчик, длинная костлявая тварь в лохмотьях, стоял где-то высоко на своём возвышении и гнал этот поток вперёд. Сверху река казалась живой, шевелящейся кишкой. Вблизи она превратилась в глухую стену из тяжёлого, дурно пахнущего мяса.

Я присел на корточки в последний раз. Оглядел их. Сандра сидела с прямой спиной, слепые глаза привычно смотрели в никуда, а острый подбородок уже чуть покачивался, ловя ритм чужого марша. Ариана вжималась в неровный камень, обхватив себя худыми руками, будто пыталась стать меньше и незаметнее.

— Значит, так, — сказал я шёпотом, хотя за мерным, гудящим гулом тысяч тяжёлых лап меня вряд ли услышали бы даже в трёх шагах. — Повторяем для тех, кто слишком сильно хочет жить, чтобы слушать с первого раза. Идём ровно в их шаг. Лапа в лапу. Нога в ногу. Как они. Собьёшься с ритма — выпадешь из строя. Выпадешь из строя — тебя тут же сожрут, и даже костей не выплюнут. Сандра, ты ведёшь. Слушай стук.

Где-то там, глубоко в недрах этой бесконечной живой массы, била деревянная колотушка. Глухой, утробный звук, пробивающийся сквозь топот и сопение. Бум. И тысячи звериных лап тяжело, синхронно опускались на камень. Этот стук стягивал всю толпу в единое целое, делал из стада диких зверей целенаправленную реку. Он вбивался в голову, как ржавый гвоздь.

— Слышу, — ровно и сухо ответила Сандра. Никакой дрожи, никакой паники. У неё нервы были сплетены из корабельных канатов, и иногда я ей отчаянно завидовал. — Бьют на каждый восьмой шаг. Я держу.

— Ариана. — Я повернулся к ней, поймал её затравленный взгляд. — Свет. Не. Поднимать.

Она судорожно кивнула и сжала кулаки так крепко, что костяшки побелели. Будто её дар, эта спасительная и проклятая искра света, мог вырваться наружу сам по себе, просто от ужаса. Наверное, мог.

— Что бы ни случилось, — процедил я, наклоняясь к самому её лицу, чтобы она видела только мои глаза. — Кто бы там ни шёл рядом, кого бы ты ни увидела на телегах, даже если на тебя нечаянно наступят огромной когтистой лапой — ни единого отблеска. Один луч, одна крошечная искра — и мы вспыхнем факелом посреди ночи на складе сухого сена. Темно — значит, живём. Светимся — значит, горим заживо.

— Я поняла, Марк, — прошептала она одними губами, жадно глотая воздух.

— И не дышать, как живые, — добавил я, выпрямляясь и разминая затёкшие плечи. — Они дышат медленно. Тяжело. Будто тащат в гору огромные камни. Дышите точно так же. Медленно, с долгой паузой. Забудьте, что у вас вообще колотится сердце. Забудьте, что вам страшно до одури. Притворитесь, что вам уже на всё плевать. Мертвецам некуда спешить.

Это было самое трудное. Не сорваться в бег. Не частить. Влезть в эту жуткую молотилку, которая несёт чужих на убой, и притвориться, что ты — её неотъемлемая часть. Что тебе, как и им, уже давным-давно всё равно.

Дальше наступала моя часть работы. Я потянулся к темноте в груди.

Она сидела там — сытая, тяжёлая, плотная тварь, откормленная за долгие недели наших скитаний по изнанке чужими оборванными жизнями, чужим страхом и тем серым песком, который оставался от тех, кого я убивал. Тьма пошла изнутри легко, почти с радостной готовностью, будто только и ждала, когда я её позову. Обычно я разворачивал её широким, непроницаемым куполом, накрывая нас троих, как просторным шатром. Но шатёр в такой плотной, давящей толпе — это как надутый воздухом пузырь. Заденут. Сдавят. Лопнут.

Поэтому я тянул её иначе. С трудом, заставляя менять форму, сминая её неподатливую суть. Тонким, плотно прилегающим к телу чехлом. По глухому чёрному кокону на каждого из нас, в тугую обтяжку, чтобы погасить наш свет, наш запах, саму нашу суть от чужого чутья, но при этом не выпирать в стороны лишним объёмом. Тьма легла на плечи ледяным, невыносимо тяжёлым одеялом. Могильный холод мгновенно пробрал до костей, выстуживая нутро. Зрение дёрнулось, привычно ухнуло вниз, в грязный серый размыв, а затем окончательно схлопнулось. Абсолютная, глухая, плотная слепота.

В груди тихо, но очень весомо щёлкнул долг. Счётчик включился. Я брал силу в кредит, и платить за неё придётся собственной кровью, и чем дольше я буду держать этот ледяной панцирь, тем дороже обойдётся расплата.

— Взялись, — сказал я в чёрное никуда.

Ладонь Сандры легла мне между лопаток. Горячая, сухая, твёрдая рука слепой девчонки, которая видела в этой темноте лучше любых зрячих. Вторая её рука, я знал, сейчас мёртвой хваткой держит ремень на моём поясе. Ариана вцепилась Сандре в плечо. Три слепых мыши собрались добровольно шагнуть под ноги стаду разъярённых слонов.

— Пошли.

И мы шагнули в реку.

Первый шаг в этот сплошной поток был сродни прыжку с обрыва в ледяную воду. Тело сжалось в тугой комок и заорало благим матом: назад, идиот, куда ты лезешь! Чужой, сминающий ритм обрушился на меня со всех сторон разом. Тысячи туш двигались в одном безумном строю, и их шаги били в твёрдый камень жёлоба, откликаясь дрожью в моих подошвах, в костях, в стиснутых зубах. Моё собственное сердце, привыкшее лупить в рёбра от малейшего испуга, заметалось раненой птицей, пытаясь подстроиться под этот жуткий, нечеловеческий метроном, не смогло и зашлось в панике. Я стиснул зубы так, что они угрожающе скрипнули.

Собрал волю в кулак и жестоко придавил панику. Длинный, натужный вдох. Долгая пауза. Длинный, тяжёлый выдох. Как они. Медленно. Равнодушно. Я заставил себя стать водой в этой чёрной воде.

Пить хотелось так, что язык превратился в кусок сухой коры, мучительно царапающий нёбо. На боку мерно, дразняще плескался кожаный бурдюк. Двадцать пять хороших, полных глотков воды. Руку протяни, дёрни зубами деревянную пробку — и пей. Но живые пьют. Мёртвые — нет. Любое лишнее движение, любой бульк, любой судорожный глоток — это непростительный сбой. Это подпись собственной кровью под нашим общим приговором. И мы шли дальше. С сухими, потрескавшимися губами, глотая едкую пыль, в самом сердце потока, который нёс воду туда, к сверкающим молниям, на чужих могучих руках, и не давал нам ни капли. Отличная шутка изнанки. Идти внутри полноводной реки и подыхать от жажды.

Я шёл абсолютно слепым внутри своей же темноты. Но мир не исчез. Он просто стал другим, как тогда, на первой охоте в узкой каменной кишке. Визуальная картинка пропала, но осталось поле. Огромное, плотное, гудящее пространство, где каждое тело имело свой конкретный вес, свой жар, свой чёткий вектор движения.

Я чувствовал камень жёлоба под подошвами — отполированный до стеклянной гладкости миллионами когтей, жёсткий, горячий от трения. Чувствовал, как справа и слева от меня мерно движутся сплошные стены из сплетённых мышц и жёсткой шерсти. Слуги шли монолитно, тяжело переваливаясь с лапы на лапу, и от каждого разило таким сухим, густым псиным жаром, что казалось, будто меня засунули в раскалённую печь к бродячим собакам. И у каждого на боку, на широкой перевязи, я чуял холодную тяжесть металла — длинного, кривого. Рука сама тянулась к нему, да я её осадил: рано. Чувствовал спиной Сандру. Её рука на моей лопатке лежала легко, но до жути уверенно. Её шаг вливался в мой с идеальной, нечеловеческой точностью. Сандра была прирождённой частью этой слепой темноты. А за ней шла Ариана. Её дикий, пульсирующий страх я чувствовал тоже — он пах озоном и холодом, он дрожал мелкой рябью по нашему общему напряжённому полю, грозя выдать нас с головой.

И я чувствовал груз.

Спящие плыли мимо меня. Совсем рядом. На могучих руках у этих огромных тварей, на скрипучих деревянных волокушах. Лёгкие, безвольные, тёплые комки жизни в мёртвом холодном строю. Дети. Те самые, которых тащили «на учёбу» или куда похуже. Мне не нужны были глаза, чтобы их разглядеть. Поле отчётливо показывало мне их дыхание — ровное, навязанное, неестественно спокойное. Мы отчаянно подделывали это спокойствие, а они в нём тонули, одурманенные чем-то сладким и гибельным.

Один такой мягкий свёрток проплыл от меня в полушаге справа. Мощная лапа слуги поддерживала его снизу, как хрупкую драгоценность. И от этого свёртка вдруг явственно, до тошноты ярко пахнуло казённым мылом. Тем самым, дешёвым, едким, щелочным, которым нас заставляли оттирать докрасна шеи в приюте перед проверкой. И ещё чем-то невыносимо домашним, чуть кисловатым, живым детским потом. Запахом, которому здесь, на изнанке, среди пыли, мрака и смерти, не было и не могло быть места. Кто-то из наших. Из тех, кого безвозвратно забрали.

Вся разница между нами заключалась лишь в том, что я нёс свои кости сам, а его волокли. Я шёл в одной реке с ними, нога в ногу, и был живым, а они были просто грузом. Вот и вся хвалёная разница.

Внезапно за спиной Сандры ритм дёрнулся. Споткнулся. Раздался короткий, судорожный всхлип, сломанный на половине.

Наша живая цепочка качнулась. Рука Сандры на моей лопатке дёрнулась, мгновенно компенсируя опасный сбой. Ариана.

— Держи шаг, — выдохнул я так тихо, что сам едва услышал собственный голос. Губы почти не шевелились. — Что бы ты ни увидела, что бы ни учуяла. Не смей.

— Он здесь, Марк, — её голос ворвался в мою голову. Беззвучный, передающийся по цепочке прикосновений. — Прямо тут. Я слышу.

Я знал.

Тот самый тёплый комок, пахнущий щелочным мылом, что только что проплыл мимо меня. Я чуял его небольшой вес. А Ариана знала его номер. Сорок восьмой. Тот жестяной кусок, который она вспоминала весь долгий год в лощине, цепляясь за него, как за спасательный круг, чтобы не сойти с ума, пока вокруг жрали других.

— Я слышу, как брякает его номерок о жердь волокуши, — отчаяние в её мыслях резало меня по живому, как битое стекло. — Марк, он совсем рядом. Я могу дотянуться рукой. Один шаг. Только руку протянуть.

Я всё это знал. И от этого сводило желудок. В полушаге от нас на досках лежал тот самый мальчишка, чей номер она целый год твердила в лощине, как заклинание, чтобы не сойти с ума. Протяни руку, сдёрни его с досок. И нас тут же намотают на когти. Всех четверых. Река не отдаёт то, что уже проглотила.

— Слушай меня, — я пустил в свои мысли весь лёд, который только смог наскрести на дне души. — Мы идём за водой. Не за ним. Живые мы стоим хоть чего-то. Мёртвые мы — просто песок под их лапами. Дыши. Иди. Или мы сдохнем прямо здесь, все вместе.

Она задышала. С огромным трудом, с надрывом, судорожно глотая слёзы вместе с затхлым воздухом. И вот в этот самый момент, слепой, среди толпы монстров, тащащих детей на корм, я понял одну страшную штуку.

Драться — дело пустое. Драка понятна и проста. Мясо на мясо. Когда тебя бьют, ты бьёшь в ответ.

А вот идти сквозь строй, чуять запах мыла с шеи своего же мальчишки, слышать, как тихо звякает его жестянка в полушаге от твоей дрожащей руки, и не сметь эту руку поднять — вот это по-настоящему выворачивало наизнанку. Это было тяжелее и страшнее любого пропущенного удара копьём.

Но я шёл. И они шли за мной.

Колотушка била где-то впереди. Бум. Шаг. Бум. Шаг.

— Держишь? — выдохнул я одними губами в темноту.

— Ты частишь, придурок, — прилетел мне в спину её спокойный, сухой мысленный голос. — Сбавь обороты. Слишком много жизни в ногах.

Я заставил себя замедлиться. Вся моя природа, каждый звериный инстинкт, выкованный годами побоев в приюте, орал дурниной: беги! Рви когти отсюда! Ты кусок мяса в центре стаи волков, беги! А я заставлял себя переставлять ноги с тупой, покорной ленцой. Как бык на бойне, который уже смирился с ножом. Как тот, кому некуда больше спешить.

Мы прошли так десять долгих шагов. Двадцать. Полста.

Слуги не вели и ухом. Для их восприятия нас просто не существовало. Три куска абсолютной пустоты в плотной, вонючей реке, которая сама себя не разглядывала и не замечала мелких прорех. Я даже начал всерьёз верить, что у нас получится. Что мы пройдём эту проклятую каменную кишку насквозь, выйдем на ту сторону к воде, к молниям, и я смогу наконец забыть этот проклятый запах казённого мыла на чужой шее.

Идиот. Наивный оптимист.

Где-то далеко впереди, выше по течению жёлоба, раздался голос.

Ровный, гулкий, безжизненный голос, ведущий свой бесконечный счёт. Отдающийся эхом от каменных стен. Он приближался с каждым нашим шагом навстречу.

И на каком-то шаге я вдруг разобрал, что он сбился.

Не сбился. Такие твари, как учётчик, не умеют сбиваться. В их холодной природе нет места ошибке. Он споткнулся о факт.

— …шестьсот сорок один. Шестьсот сорок два. Шестьсот сорок…

Пауза.

Она длилась всего ничего, коротко, на полвздоха. Но в этом мёртвом, монотонном, вечном потоке она прогремела, как каменный обвал.

— …три.

А затем голос зазвучал снова. Громче. С каким-то странным, давящим нажимом, будто он водил костлявым пальцем по строчкам, пересчитывая итог.

— Шестьсот сорок один. Два. Три. Четыре.

Сандра с такой дикой силой впилась ногтями мне в лопатку, что, кажется, проткнула кожу.

— Он считает назад, — выдохнула она мне прямо в шею. И в её непробиваемом, сухом голосе впервые прорезался настоящий, первобытный ужас. — Марк. Он пересчитывает. У него не сходится.

И вот тут меня прошибло.

Таким холодным, липким, мутным потом по слепому нутру, какой бывает только за секунду до удара, когда ты уже видишь летящий кулак, но увернуться не успеваешь. Всё самое скверное и важное понимание всегда приходит через тело, когда уже поздно что-то менять.

Я спрятал нас от глаз. Я натянул тьму, загасил свет, убрал форму и картинку. Визуально нас не существовало, мы были невидимы.

Но тьма — это не небытие. Моя тьма не умела стирать меня из мира, как тот безмордый подметальщик, от которого мы уносили ноги на чёрном песке. Она просто накидывала поверх меня плотную чёрную ткань. Под этой тканью, какой бы тонкой она ни была, оставались мы. Три тёплых, плотных тела. Три куска мяса, костей и крови. Три объёмных объекта в пространстве.

А учётчик не смотрел на реку глазами. Ему было глубоко плевать, светимся мы или нет. Он не считал то, что видно.

Он считал наличие массы в потоке. Он пересчитывал единицы, занимающие место.

И сколько ни заворачивайся в темноту, если в ведре было десять камней, а ты кинул туда ещё три, уровень воды неизбежно поднимется. Ты занимаешь место. И в его идеальном гроссбухе появились три лишние единицы. Тьма скрывала, как мы выглядим. Но она во весь голос орала о том, что мы здесь есть.

Три лишних. Вместо шестисот сорока одного он получил шестьсот сорок четыре.

— Назад, — хрипнул я, уже чётко понимая, что это пустые слова. — Тихо. Разворачиваемся. Выходим тем же…

Поздно.

Вся эта проклятая колонна встала.

Разом. В одну секунду. Та часть потока, что шла прямо вокруг нас, вмёрзла в камень на полушаге. Стук колотушки оборвался, будто отрубленный тяжёлым топором. И навалилась такая звенящая, плотная тишина, какой на изнанке просто не бывает.

Спящие на волокушах перестали плыть. Жар тяжёлых псиных тел никуда не делся, он только сгустился, придавил нас, как в раскалённой парной. Я стоял абсолютно слепой, зажатый со всех сторон горами вонючего мяса, и чувствовал, как сотни тяжёлых звериных голов медленно, синхронно поворачиваются. Не в нашу сторону. Они водили массивными мордами из стороны в сторону, обшаривая воздух. Они искали погрешность. Лишние единицы. Глаза им были не нужны, у них были широкие, жадно втягивающие воздух ноздри. Они искали тщательно.

Учётчик смолк.

А затем его голос ударил снова — теперь уже совсем близко. В нём не было злости, ярости или тревоги. Тот, кто просто пишет цифры, не злится на ошибку. Ничего человеческого. Чистая, холодная сверка.

— Лишнее в потоке, — ровно произнёс он. От этого звука угрожающе завибрировали камни под ногами. — Изъять.

Ближайшая ко мне туша пришла в движение.

Поле взвыло. Я почуял этот бросок раньше, чем слуга сдвинул ногу, — как сместился центр тяжести этого огромного тела, как напряглись канаты мышц, как сдвинулся горячий воздух перед поднимающейся когтистой лапой. Я видел это без глаз, кожей и нутром. Та самая слепая наука, которую вбили в меня в тёмных кишках на охоте, сейчас была моим единственным шансом. Глаза врут. Поле скажет правду.

Проблема была в другом.

Тварь-тень, с которой я дрался раньше, была просто сгустком мрака. Я бил её резцом и кормил ею свою тьму. А здесь передо мной стояла реальная гора мяса, толстой кости и дурной звериной силы. Его можно было убить только по-старинке. Проткнуть, отрезать или сломать.

А бить было нечем.

За спиной сиротливо болталось копьё-жало. Длинное, дурацкое, абсолютно бесполезное в этой жуткой давке, где мы стояли грудь в грудь. Я даже замахнуться им не смогу, не то что ударить. Резец, заткнутый за пояс, был слишком короток. Я им толстую шкуру этой твари даже не поцарапаю.

Я стоял в центре мёртвого стада, совершенно слепой, с детской палкой и костяным шильцем против тонны мышц. И впервые за долгое время мне было по-настоящему нечем драться.

Но тут моя левая рука, отчаянно шаря в темноте, чтобы отвести надвигающийся удар, ударилась о что-то твёрдое на поясе слуги.

Металл.

Слепые пальцы мазнули по широкой кожаной перевязи и нащупали рукоять. И моё тело узнало её быстрее, чем мозги сообразили, что это. Тяжёлая, грубо обмотанная кожей бронза. Широкое лезвие, уходящее в изгиб, похожий на серп. Заточка по внутренней дуге. Кхопеш. Оружие древней стражи. Та самая кривая железяка, которую я столько раз разглядывал на фресках, у слуг, на поясе у того писаря с крюком, — и к которой у меня всякий раз невыносимо чесались руки, потому что копьё-жало рядом с ней казалось жалким костылём.

Руки чесались не зря. Они, оказывается, давно знали, чего хотят.

Слуга опускал пудовую лапу мне на череп. Я рванул бронзу из ножен.

Дальше я не думал. Думать в бою — последнее дело, верный путь в могилу. Инстинкты, вбитые приютскими драками и дорожной грязью, взяли управление на себя.

Кхопеш пошёл в руке сам — длиннее копья, тяжелее, с дугой. И дуга эта хотела течь.

Я не стал блокировать удар слуги. Если бы я подставил клинок, мне бы сломало обе руки. Я ушёл в сторону. Мягко, слепо, чувством перенеся вес на полшага, пропуская летящую когтистую смерть в дюйме от уха. И одновременно пустил бронзу следом за движением твари, по широкому кругу, как вода обходит брошенный в неё камень. Лезвие легло точно на запястье твари — туда, где поле показывало узел сустава, — и внутренняя заточка серпа сделала всё сама. Вошла в плоть и с хрустом потянула на себя.

Лапа отвалилась с мерзким, влажным шлепком.

Слуга даже не закричал — они были немы. Он просто рухнул вперёд, потеряв опору, наваливаясь на меня всей своей огромной тушей. И я, вместо того чтобы упереться и принять вес, снова потёк. Ушёл с линии атаки, пустил его мимо себя, и на быстром развороте кхопеш сам нашёл его толстую шею под челюстью. Не я его нашёл. Клинок. Я только не мешал ему резать.

Туша грузно осела. И тут же начала осыпаться — чёрным песком, как все они. От тяжёлых стоп вверх, плоть превращалась в сухую серую пыль, разваливаясь на глазах. Песок потёк ко мне, к свежей крови на моих сбитых костяшках, жадно впитываясь и частично гася растущий долг в груди.

А бронза осталась. Кхопеш лёг мне в руку как влитой. Тёплый от чужого пояса, чудовищно тяжёлый, настоящий. Мой первый настоящий клинок.

Копьём я тыкал, резцом колол — а этот серп хотел течь по дуге: обходить, подсекать, резать на отходе. Я ещё не умел с ним, но он сам тянул меня за собой.

Я стоял с серпом в руке, в чужой крови и песке, и — стыдно, но не совру — на один вдох мне стало хорошо. Тело знало этот клинок. Будто всю дорогу, от приютских зуботычин через копьё и резец, я шёл к этой кривой бронзе. А теперь ею надо было драться.

— Марк! — мысленный вопль Сандры резанул по нервам, жестоко возвращая в реальность. — Слева ещё два! И сверху что-то падает!

Хорошо живёт недолго. Я стиснул зубы и выдохнул. Хотел бы съязвить, да в плотном бою юмору нечем дышать. Задохнётся.

Я резко повернулся на её крик, на это «слева», и уверенно повёл клинком навстречу новой тяжести, что неумолимо наплывала из темноты.

Их было много. Я не считал — считать было некогда, да и нечем. Я просто дрался. Впервые в жизни дрался настоящим клинком, и впервые в жизни клинок меня так беспрекословно слушался. Я превратился в молотилку, рубящую без остановки, работающую на чистом инстинкте выживания. Удар, шаг, поворот, подсечка. Бронза кхопеша пела в воздухе короткими, злыми свистами. Песок от рассыпающихся туш забивался в нос, хрустел на зубах, застилал лицо серой коркой, смешиваясь с едким потом. Я рубил лапы, вспарывал толстые животы, подрезал шеи. Каждый новый удар требовал усилий, каждая отбитая атака отдавалась тупой болью в плече.

Сандра стала моими вторыми глазами. Её невероятный слух и моё чувство поля сшивались в один идеальный, безотказный радар. В этом сшитом мире я видел гораздо больше, чем видел бы обычными глазами. Глаза врут, они показывают только то, на что упал свет, а тьма и вес показывают всё разом, без прикрас.

— Низко справа! — била она мне в голову.

Я чуял, откуда идёт вес, уводил корпус и подсекал чужую ногу на отходе.

— Двое в лоб, широкий замах!

Шаг назад, провал под ногой, серп вспарывает подмышку пролетевшего мимо тела.

Кхопеш не любил тыкать. Он любил плавно течь и тянуть, обходить неуклюжие блоки и подсекать опору. Я отдался ему полностью, как отдаются сильному течению, чтобы не утонуть, позволив бронзе самой вести этот жуткий танец.

Ариана мёртвой хваткой держалась за ремень Сандры и молчала. Не светила. Это, наверное, стоило ей больше всего на свете — стоять в самой гуще, в плотном кольце клыков и когтей, и не поднять свой единственный спасительный свет. Потому что свет тут был доносом, а не спасением. Она верила мне на слово. Они обе верили мне на слово — слепому, истекающему кровью дураку с краденым серпом. И от этого у меня за рёбрами становилось так невыносимо горячо и страшно, что хотелось орать.

Один слуга всё-таки достал меня. Тяжёлые когти чиркнули по бедру — по тому самому месту, где меня уже недавно драл шакал. По живому мясу, по едва затянувшейся корке. Нога подломилась. Во тьме перед внутренним взором полыхнуло ослепительно белым от боли. Я заплатил за науку свежей кровью, как плачу всегда. Но устоял. Сцепил зубы, перенёс весь вес на здоровую ногу, пустил кхопеш по широкой дуге и снёс твари половину морды.

Они лезли гуще. Не злее — у мёртвых вообще нет злости, они пустые, — а упрямее, по-рабочему. Как лезет вода в пробоину тонущего корабля: монотонно, чтобы изъять лишнее и восстановить идеальный счёт. И я начал стремительно уставать. Слепой бой жрёт силы втрое быстрее обычного: каждый чужой удар надо сперва учуять, распознать по смещению веса, жара, сдвигу воздуха — и только потом вести клинок на перехват. Кхопеш ещё послушно тёк у меня в руке, но рука уже наливалась свинцом, бедро заливало горячим, а тьма в груди тяжелела от долга. Я держал плотное накрытие на троих и дрался внутри него, и счёт за это рос ежесекундно. Я знал, что расплата придёт вся разом, лавиной, едва я отпущу темноту.

— Сандра! — прохрипел я, захлёбываясь сухим воздухом. — Где прореха?!

— Справа! — чётко ударил её ответ. — Два твоих шага, узко, между двумя порожними волокушами! Туда!

Я рванул девчонок за собой на её голос, яростно прорубаясь к спасительной щели серпом. Один сунулся в лоб — я мягко ушёл с линии, и кривая бронза скользнула твари под колено. Она завалилась, осыпаясь песком ещё в падении. Другой зашёл сбоку — Сандра крикнула за долю секунды до того, я поймал летящую лапу на лезвие, провернул рукоять, отнял конечность.

Мы пробивались. Медленно, тяжело, шаг за мучительным шагом, ступая по телам, что осыпались песком, — к той стороне каменного жёлоба, туда, к воде, к спасительным молниям. Серый песок льнул к моей крови и жадно пил мой долг — хоть какая-то с этих тварей была польза. Я уже чуял кожей разрыв в стене туш, узкую прореху, в которую можно нырнуть, как в нору, и уйти из этой проклятой реки. Ещё совсем немного. Ещё один взмах клинка, ещё один шаг.

И тут всё вокруг встало опять.

Разом. Как по рубильнику.

Потому что так оно и было — по команде.

Слуги расступились.

Я почуял это полем, как тяжёлые, горячие туши пятятся, подаются назад и в стороны, беспрекословно освобождая передо мной широкий круг пустого утоптанного камня. Стук колотушки молчал. Спящие дети на волокушах лежали абсолютно неподвижно. И в наступившей, давящей на уши тишине по жёлобу ко мне шло что-то новое.

Не туша. Не агрессивный вес. Не гора мышц.

Почти пустое место. Тонкая, невыносимо высокая вертикаль, от которой не пахло ни жаром, ни гниющим мясом, ни кровью. Она пахла сухой, истлевшей пылью, старой архивной бумагой и бесконечным, тягучим временем.

Я медленно опустил окровавленный кхопеш. Не потому что сдался. Просто звериный инстинкт подсказал: этого — куском бронзы не возьмёшь. Как не возьмёшь мечом стелющийся туман. Есть твари, в которых физически нечего резать.

— Зрение, — сухо выдохнул я девчонкам. — Сейчас гляну, с чем имеем дело.

Я приотпустил тьму. Чуть-чуть, с одной стороны, ровно настолько, чтобы прорвать слепоту и вернуть себе глаза. Накопленный долг тут же ударил жестокой отдачей — боль во всех свежих и старых ранах разом вспыхнула вдвое ярче. Распоротое бедро, ноющее плечо, старые укусы загорелись живым огнём. Сквозь серый муар, сквозь невольные слёзы я наконец увидел его чётко.

Учётчик стоял метрах в трёх.

Выше обычного человека на целую голову, невероятно тонкий, как жердь, замотанный в какие-то тёмные, истлевшие лохмотья. Длинная, жуткая птичья голова с массивным клювом была по-птичьи склонена набок. В одной костлявой, суставчатой руке он сжимал гладкую деревянную табличку. В другой — короткий острый стилос, которым он веками отмечал свой идеальный счёт.

Он не смотрел на кхопеш в моей руке. Ему было глубоко плевать на груды свежего песка от убитых слуг. Он смотрел — если эта клювастая морда без глаз вообще умела смотреть — прямо на нас троих. На три неучтённых места в его потоке.

И он медленно поднял стилос, приготовившись записать.

— Трое, — сказал он своим ровным, гулким, скрежещущим голосом, от которого противно ныли корни зубов. — Не по счёту. Не внесены.

Он чуть склонил птичью голову, разглядывая нас не глазами, а каким-то другим, холодным считающим чутьём.

— Живые, — скрипнул он, и в его мёртвом голосе впервые шевельнулось что-то похожее на эмоцию. Не злоба. Не гнев. Сухой интерес счетовода, случайно нашедшего незаписанную строку в идеальной ведомости. — Живые в потоке мёртвых. Это надо внести. За проход берётся плата.

За спиной у меня замерли девчонки. Ариана вцепилась в Сандру, Сандра — в меня, и я спиной чувствовал, как обе они не дышат. Ждут, что я опять что-нибудь гениальное придумаю. Я ведь всегда выкручивался. Лепил капканы из черепков, ставил купола тьмы, придумывал ложные звуки, воровал клинки. Всегда находил выход. А сейчас я стоял с тяжёлой, абсолютно бесполезной бронзой в онемевшей руке и сытой темнотой в груди, которой нечего было жрать у того, кто сам был лишь пустотой. И впервые за нашу долгую, кровавую дорогу я не находил в себе ни единой зацепки.

Эту тварь нельзя было зарезать. Нельзя было обмануть тишиной. Нельзя было спрятать в темноту. Он не дрался с нарушителями. Он их считал. А со счётом не подерёшься, даже если у тебя в руках лучший в мире меч.

Кхопеш мелко дрожал в моей руке — жалкий кусок металла против того, в ком нечего резать. За спиной загнанно, тяжело дышали девчонки. Кругом плотной стеной стояли мёртвые туши. А прямо передо мной счетовод смерти заносил острый стилос над своей деревянной табличкой, чтобы навсегда вписать нас в неё. И я ещё не знал точно — но нутром уже чуял, — что платить за этот проход придётся не кровью.

Кровь тут, на изнанке, не в цене. Кровь — это слишком дёшево. Мясо стоит копейки.

— Какая плата? — хрипло, через силу выдавил я.

Учётчик наклонил клювастую голову ещё ниже и длинным концом стилоса медленно показал мне на грудь.

На грязный кожаный шнурок, спрятанный под рубахой. Туда, где висели пять помятых жестяных номерков — мой и четыре чужих, которые я упрямо таскал через всю эту проклятую изнанку у самого горла.

Сорок первый, захлебнувшийся на крике в темноте, когда нас загнали в угол. Шестьдесят восьмой, оставшийся лежать с перебитыми ногами у сухого колодца, потому что я не смог его вытащить. Двадцать девятый, что в отчаянии стучался в каменную дверь к бессердечным мертвецам, пока его рвали на куски. Сто двенадцатый, рассыпавшийся прахом прямо за порогом лощины на моих глазах.

Четверо чужих мёртвых пацанов. Четыре оборванные жизни. Те, кого, кроме меня, на всём белом свете не помнил уже никто. Моё собственное кладбище, мой груз вины, который я носил на себе, чтобы не очерстветь окончательно в этом мире.

— Имя, — сухо произнёс счетовод смерти. — Одно. За троих живых — одно мёртвое. Плата по совести.

— Имя, — повторил учётчик. Его голос был сухой, безжизненный, скрипучий, как камень трётся о камень в глубокой пещере. — Одно мёртвое имя за три живых тела. Такова плата за проход.

Стилос упёрся мне в грудь. Твёрдый, холодный, нацеленный прямо между рёбер.

Я стоял перед ним, сжимая рукоять кхопеша онемевшими, перепачканными в чёрной вонючей дряни пальцами. По колено в липком чёрном песке, по локоть в чужой крови и слизи. Воздух вокруг нас был густым, спёртым, насквозь пропитанным вековой пылью, от которой першило в горле. Я дышал жадно, со свистом втягивая этот мёртвый воздух, грудная клетка ходила ходуном, натыкаясь на острие костяного стилоса, и в первый момент я просто не понял.

То есть слова-то в уши влезли. Острые, отчётливые, понятные слова. А вот смысл где-то застрял, запутался в уставших, отупевших от драки мозгах.

Какое, к бесам, имя?

У меня и своего-то отродясь не водилось. Я всю жизнь прожил без него. Восемьдесят шесть — цифра в приютском гроссбухе, намалёванная едкой хлоркой на спине грубой робы. Плюс кличка, доставшаяся в наследство от надсмотрщика. Марк. Вот и всё моё имя. Большого богатства сирота за свою недолгую жизнь не нажил, а тем, что было, делиться не собирался.

А потом дошло. Словно ледяной водой окатили.

Учётчик смотрел не мне в глаза. У него и глаз-то не было на этой птичьей, уродливой башке, туго обтянутой сухой серой кожей. Он смотрел мне на грудь. Точнее, его слепое, равнодушное, тысячелетнее внимание было приковано к грязному сальному шнурку, спрятанному под пропотевшей, залитой кровью рубахой.

Туда, где висели пять жестяных номерков.

И я понял, чьё именно имя ему нужно.

Не моё. Своё имя приютский сирота бережёт пуще глаза потому, что оно у него одно, и то казённое. Забрать его — всё равно что кожу заживо снять. Нет, тварь с каменной табличкой хотела чужое. Одно из четырёх, которые я своими руками снял с чужих мертвецов. Те самые гнутые жестянки, что я волок на своей шее через всю пройденную изнанку, таскал на себе эту тяжесть, потому что больше нести её было некому. Как нормальные люди таскают на себе память о родне, обереги или кресты — так я таскал память о мертвецах.

Сперва я попробовал по-простому. По-тупому, если честно. Как всегда пробует человек, выросший в приюте, когда у него хотят забрать последнее, что у него осталось. Когда тебя прижимают к облезлой стене и говорят «отдай» — ты бьёшь первым, а думаешь уже потом, вытирая разбитые костяшки.

Я ударил его.

Тяжёлый кхопеш сам пошёл вверх. Я ещё только замахивался, ещё только переносил вес на здоровую ногу, и уже понимал, что это дурная, пустая затея. Но тело привыкло. За последний час оно намертво привыкло решать все возникающие вопросы бронзой поперёк глотки. Мышцы скрутились в тугую пружину, рука выбросила тяжёлый изогнутый клинок по широкой дуге. Бронза со свистом рассекла сгустившийся воздух, метя прямо туда, где у этой твари должна была быть тонкая сухая шея под клювом.

И прошла насквозь.

Не было влажного, сытого хруста разрубленной кости. Не было плотного, отдающего в плечо сопротивления разрубленного мяса. Не брызнула густая чёрная дрянь. Кхопеш просто провалился в пустоту. Будто я рубанул столб густого дыма или утренний туман. Меня от собственного размаха и дикого рывка швырнуло вперёд, прямо на стилос. Я едва устоял, глубоко вспахав пятками чёрный песок, и тут же раненое бедро отозвалось такой острой, злой болью, что у меня потемнело в глазах. Словно внутрь рваной раны засунули раскалённый железный гвоздь и с хрустом провернули.

Учётчик даже не моргнул. Не отшатнулся. Не качнулся назад.

Стилос в его костлявой руке не сдвинулся ни на миллиметр. Он просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, чуть склонив свою гротескную птичью голову, и терпеливо ждал, пока я закончу махать железом, как малолетний идиот с деревянной палкой.

В нём нечего было резать.

Опять. Снова та же дрянь. Как у того проклятого чёрного подола, когда я в отчаянии тыкал в него длинным копьём, а остриё раз за разом уходило в чёртово ничто. Есть на этой изнанке твари, у которых нет тела, чтобы его проткнуть, изрубить или порвать. Они как тени. Как въедливый зимний холод. Как сама бездонная пустота. Я их уже встречал. Мог бы, дурак, и запомнить, прежде чем размахивать клинком.

Ладно. Бронза тут — пустой звук. Железом с ним не договориться.

Я инстинктивно потянулся к темноте в собственной груди. Привычным, въевшимся под кожу усилием, отточенным на чужих смертях, попытался вытащить тьму наружу, накрыть нас троих плотным непроницаемым колпаком, спрятать, раствориться в тенях и проскользнуть мимо него…

И осёкся, не дойдя. Пальцы сами разжались на рукояти, кхопеш опустился, тяжело ткнувшись остриём в песок.

Тоже ведь выучил. Буквально час назад выучил, и тоже заплатив за науку собственной кровью. Тьма прячет то, как ты выглядишь. Она отводит живые глаза. Но этот хмырь в рваном пыльном балахоне не смотрит глазами. Он считает.

Он считает объёмы. Занятые места в пространстве. Накрой я нас всех чёрным куполом хоть в три слоя, хоть в десять — он всё равно безошибочно увидит три лишних, неучтённых единицы в своём вечном гроссбухе. Тьмой от бухгалтерии не спрячешься. Я это уже проверил на трёх слепых слугах, которых не заметил в темноте, и за эту ошибку мы чуть не расплатились разорванными глотками.

Значит, бежать.

Я медленно повёл глазами. Как загнанный в угол дворовый пёс, судорожно ищущий, куда вцепиться клыками или куда прыгнуть.

Прорехи не было. Та самая брешь, в которую мы с таким отчаянным, кровавым трудом прорубились, сомкнулась. Огромные слуги стояли плотным, непроницаемым кольцом. Плечо к плечу, туша к могучей туше. От них несло многовековой пылью, затхлостью, чем-то сухим и давно неживым. На их огромных, бугристых руках, вытянутых вперёд, лежали спящие дети — аккуратно, неподвижно, словно сложенные в поленницу сухие поленья.

Сзади — бесконечная река таких же слепых слуг. Колонна без начала и конца, тяжело шагающая в такт монотонному глухому удару.

По бокам — непробиваемая стена из мёртвой плоти.

А впереди — он. Учётчик.

Бить его некуда. Прятаться не от чего — он нас уже давно посчитал, взвесил и выписал счёт. Бежать незачем — он просто дождётся. Умение ждать было его сутью, его единственным ремеслом. Он стоял тут на переправе тысячу лет, считал и ждал, ждал и считал. У него в запасе была вечность. У нас — только фляга с водой на самом дне.

Бить нечем. Прятаться бессмысленно. Бежать некуда.

Оставалось платить.

— Сандра, — сказал я хрипло, не поворачивая головы, не смея отвести взгляд от птичьего клюва. Голос скрипел, пересохший от бешено колотящегося в груди сердца и скрипящего на зубах песка. — Что он такое? Ты его слышишь?

Она молчала. Молчала так долго, что ожидание стало тягучим, густым, как чёрная смола. Я спиной чувствовал, как она замерла, вцепившись тонкими пальцами в мою изодранную куртку. Как она вытянулась в струну, пытаясь вслушаться в того, у кого нет ни стука сердца, ни дыхания, ни малейшего шороха шагов. В абсолютную, звенящую тишину. В пустое место, которое ровным голосом требует дань.

— Я его не слышу, — наконец прошептала она. Голос у неё дрожал, был тонкий, ломкий, словно натянутая нить. — Совсем. Абсолютно глухо. Как тот чёрный подол. Но… Марк…

Она запнулась, судорожно переводя дыхание.

— Дай мне поглядеть. Я вызову. Я погляжу, что именно он берёт. Взвешу его суть.

— Цена, — отрезал я глухо, словно камнем припечатал.

Я знал её цену. Знал, чем она расплачивается за свой зрячий сон. Глухота. Она потеряет слух на сотню тяжёлых вдохов, а то и на две. Останется беззащитной, отрезанной от мира, замкнутой в немой раковине в месте, где каждый шорох — это граница между жизнью и смертью. В месте, где звук крадущейся твари нужно услышать за десять шагов, иначе лишишься головы.

— Знаю, — ответила она коротко, без малейшей жалобы или дрожи. Словно бросила медную монету на прилавок кабака. — Молчи. И считай за меня.

Её тонкие пальцы до хруста впились мне в левое плечо, чтобы не упасть, и она ушла в свой сон. Прямо там, на ногах, повиснув на мне мёртвым, тяжёлым грузом, отключившись от реальности.

Раз. Два. Три. Четыре.

Я считал её неровные вдохи про себя и изо всех сил держал её обмякшее тело, перенеся весь свой вес на здоровую ногу. Тяжёлый бронзовый кхопеш всё так же неумолимо тянул правую руку к земле, левой я крепко прижимал Сандру к себе. От неё пахло пылью, кислым потом и глубоко въевшимся в кожу страхом.

А учётчик смотрел на мою грудь.

Терпеливо. Бесстрастно. Ему некуда было спешить. У него не было смен, не было начальства с секундомером, не было расписания, по которому нужно отчитываться. Он стоял тут тысячелетиями, вслушиваясь в стук колотушки, и если нужно, простоит ещё столько же, ожидая, пока я созрею и отдам плату.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Сердце Сандры отчаянно колотилось о мои рёбра, пробиваясь сквозь ткань. Оно частило, сбивалось с ритма, билось как птица, запертая в тесной клетке и ломающая крылья о прутья. Я стиснул зубы так, что заскрипела челюсть. Раньше она выныривала из своих видений быстрее. Намного быстрее. Видать, то, что она сейчас пыталась разглядеть в своём вязком, слепом сне, совершенно не желало показываться. Будто она вглядывалась в мелкий, давно стёртый почерк в кромешной, непроглядной темноте, вытягивая крупицы страшной правды из самой пустоты.

Двадцать. Тридцать.

Мышцы спины заныли, натянувшись как тросы, готовые в любой момент свестись судорогой. Раненый бок пульсировал тупой, горячей болью в такт каждому удару колотящегося сердца. Я чувствовал, как свежая кровь снова потекла по штанине, собираясь в липкую лужицу у края ботинка.

Я стоял и считал, считал вдохи как заведённый, чтобы не сорваться самому, не заорать, не ударить снова клинком в пустоту.

Один раз учётчик едва заметно, на какой-то жалкий дюйм, склонил свою костяную, птичью голову набок. Он обвёл нас троих своим невидимым считающим чутьём. Словно прикидывал наперёд: эти тоже когда-нибудь устанут. Когда-нибудь они тоже сдадутся, лягут на чьи-то мохнатые руки, закроют глаза и поплывут мимо него по этой чёрной реке забвения. И тогда он их тоже сосчитает. И аккуратно впишет в каменную книгу. И сотрёт.

Всех вписывают. Рано или поздно, от него не уйдёт никто. И он это знал.

На сорок втором вдохе Сандра дёрнулась всем телом, словно от удара током. Судорожно втянула спёртый воздух с громким, свистящим хрипом и вывалилась в реальность.

Её всегда выбрасывало так — рывком, страшно, словно тонущего человека в последнюю, критическую секунду вытягивали за волосы из глубокой, тёмной ледяной воды. Она навалилась на меня, бледная, серая как зола, насквозь мокрая от ледяного пота. И абсолютно оглохшая.

— Я видела, — выдохнула она громко. Слишком громко, потому что не слышала саму себя и не могла контролировать голос. — Он берёт не кровь. Не воду. Не твои годы. Он берёт имя.

Она сглотнула, вцепившись в грубую ткань моей рубахи побелевшими от напряжения пальцами.

— Берёшь шнурок. Снимаешь жестяной номер. Кладёшь ему туда, на табличку. И человека, чей это номер… его больше нет. Он не убит. Это хуже, Марк. Его никогда не было. Ты сам забудешь, что он жил на свете. И мир забудет. Запись выцветет, сотрётся в пыль. Я видела пустую строку там, где секунду назад было имя.

Она замолчала, тяжело, загнанно дыша.

А я стоял, замерев, и слушал, как глубоко внутри меня, под самыми рёбрами, медленно и неотвратимо расползается могильный холод.

Я уже всё понял. Ещё пока она произносила самые первые слова, я понял до конца, нутром, тем самым животным приютским чутьём, которым сироты безошибочно узнают самую скверную, безвыходную дрянь.

Это была работа подола.

Та самая страшная, вторая, абсолютная смерть. Смерть, от которой я бежал как проклятый, волоча девчонок за собой по чёрному песку, заставляя их идти строго след в след, и ожесточённо затаптывая их следы своими сапогами. Всё ради того, чтобы подол не сожрал их память. Стереть человека так, чтобы от него не осталось ни царапины, ни тени, ни единого вздоха. Вычеркнуть отовсюду — из камня, из ткани мира, из живых голов.

Но подол делал это сам. Он жрал насильно, как голодная, тупая хищная тварь, а я от него прятался, огрызался и убегал.

А тут мне предлагали сделать это своими собственными руками.

Добровольно. С полным, ледяным осознанием. Выбрать мертвеца — и стереть его в ноль.

И вот от этого меня по-настоящему замутило, до едкой, кислой желчи в пересохшем горле.

Потому что я был тем, кто их собирал.

Смешно сказать. Уморительно до колик. Мы с этой клювастой тварью в балахоне оказались коллегами. Одного ремесла мастера, два сапога пара. Он стоял тут тысячелетиями и бесстрастно считал мёртвых — три тысячи, потом ещё три тысячи, поколение за поколением уходило в темноту, а он заносил каждого в свою тяжёлую каменную книгу.

И я считал мёртвых.

Я снимал жестянки с высохших, растерзанных тел. Вёл им счёт на грязном шнурке у самого горла. Держал их в своей башке поимённо, стал для них живой книгой памяти, потому что больше в этом проклятом мире некому было их помнить. Два упёртых писаря встретились над рекой мёртвых — он и я.

Только считали мы для разного.

Он вписывал, чтобы вычеркнуть, забыть и отправить в абсолютную пустоту.

Я вписывал, чтобы не дать ему вычеркнуть. Он стирал, а я, как цепной пёс, хранил эти жалкие крохи чужих жизней, оберегая их от темноты.

А теперь этот счетовод с каменной табличкой предлагал мне разок сыграть по его чёртовым правилам. Перейти на его сторону реки. Стереть одного — и стать чуточку им.

У меня на шнурке висело пять жестяных номерков. Пять кусков металла. Я снял каждый своими собственными руками, и каждый имел вес. Тяжёлый, свинцовый вес прожитой жизни.

Я запустил пальцы под рубаху.

Восемьдесят шесть — мой. Это даже не обсуждалось. Свой номер отдать — всё равно что перерезать себе глотку; да он его, может, и не взял бы. На эту каменную табличку кладут мёртвых, а я пока стоял на ногах, дышал, злился и хотел выжить. Спорный вопрос, конечно, но проверять его на себе я совершенно не собирался.

Оставались четыре.

Я перебирал их кончиками пальцев, на ощупь, не глядя, узнавая зазубрины, вмятины и царапины.

Сорок первый.

Этот парень кричал. Это был первый человеческий голос, который я услышал, оказавшись в Песках, и первый человек, которого я не сумел спасти. Его живьём перемалывала тварь-борозда. Она не просто убивала — она затягивала его под чёрный песок медленно, смакуя, как мясорубка затягивает кусок мяса. А я стоял рядом, как полный идиот, сжимая в руке бесполезный, острый булыжник, и смотрел, как чужая жизнь обрывается жутким, захлёбывающимся кровью криком. Я помнил, как песок летел из-под его сорванных ногтей, как он хрипел. Я снял его номерок с песка, когда от парня не осталось ровным счётом ничего, кроме влажного, тёмного пятна, которое быстро впитывалось в землю. Я сжал тогда этот кусок жести в кулаке и сказал «прости», хотя он меня уже не слышал. Сорок первого я помнил каждой жилой, каждой косточкой, каждым своим шрамом. Отдать его — значило признать, что он орал в пустоту зря. Что его отчаянная борьба не стоила ломаного гроша, и что даже того перепуганного приютского дурака с камнем, который хоть охнул и дёрнулся помочь, больше не существует в природе. Стереть его — значило стереть кусок меня самого.

Двадцать девятый.

Этот стучался. Я нашёл его иссохшее тело в каменной нише на бесконечном поле мёртвых домов. Там, где серые улицы были ровными, как по линейке, а окна домов слепыми и пустыми. Он колотил кулаками в холодную, глухую дверь, которую ему так никто и не открыл. Городские, добротные когда-то башмаки, стёртые о камень в лохмотья, пальцы, сбитые до белых, торчащих костей. Он искал убежища от чего-то страшного, что гнало его по этим мёртвым улицам, и не нашёл. Я снял его номерок под мерный, сводящий с ума шёпот бестелесной описи, когда сам едва не остался там навсегда, слившись с камнем. Я помнил его отчаяние, въевшееся в каменные стены, помнил позу, в которой он застыл, скорчившись у порога.

Сто двенадцатый.

Этот спал. Спал спокойно, безмятежно. Знакомый парень из медовой лощины, обманчивого зелёного рая посреди песков, где сладко пахло мёдом и теплом. Тот самый, кого я, движимый дурацкой, отчаянной надеждой, решил спасти, вытащить «хоть одного». И он рассыпался серым прахом прямо у меня в руках, едва мы переступили порог лощины, потому что живых через границу изнанки не носят. Только жестянку и удалось выхватить из оседающего, сухого облака пепла, которое ещё секунду назад было человеком. Сто двенадцатого я держал на руках в тот самый миг, когда его тело распадалось на крошечные хлопья, оседая на моих рукавах, забиваясь в нос и рот.

И шестьдесят восьмой.

Шестьдесят восьмого я не знал вовсе. Я нашёл его уже сухим, высохшим до состояния ломкой мумии, у колодца с тяжёлой каменной плитой в самом начале нашего пути. Пустая, высохшая изнутри фляга болталась на истлевшем ремне, ногти были сбиты в кровавое месиво. Глубокие, яростные царапины на тяжёлом камне — он пытался сдвинуть эту чёртову плиту один, в одиночку, вцепившись в неё из последних сил, до последней капли пота, и не смог. Умер от жажды в трёх жалких шагах от воды, которую слышал, но не мог достать. Я даже лица его толком не разглядел — сплошная сухая пергаментная кожа, туго обтянувшая череп. Просто снял номерок, стёр с него пыль, потому что решил снимать их у всех, и пошёл своей дорогой, оставив его лежать там же.

Я ничего о нём не знал. Ни как его звали в настоящей, прошлой жизни, ни откуда он взялся, ни почему полез к этому проклятому колодцу один, без товарищей.

Вот его-то и проще всего было отдать. Самый чужой. Далёкий. Безликая цифра на куске металла, которую я подобрал у мертвеца мимоходом и таскал на шее почти зря. Бесхозный кусок жести, за которым не стояло ничего, кроме моей собственной дурной привычки всё подбирать.

Я взялся за шнурок, сжал его в кулаке и потянул наверх.

И не смог.

Рука замерла, налившись свинцом.

Потому что вот же в чём крылась самая поганая, подлая суть этого выбора. Я снимал эти номерки не для торга. Я не блестящие монетки собирал в кошель, чтобы потом расплачиваться с привратниками. Я снимал их потому, что больше некому было это сделать.

Я однажды сам себе это твёрдо сказал. Там, в зелёной лощине, стоя над длинными рядами спящих детей, которых уже никогда не добудиться: побуду книгой. Раз никто в этом мире не ведёт им счёт — буду вести я. Раз никто их не помнит — запомню я. Сорок один, шестьдесят восемь, двадцать девять. Я был последним человеком на всём белом свете, кто вообще знал, что эти трое когда-то существовали, дышали, боролись, цеплялись за жизнь.

А теперь мне суют в лицо стилос и говорят: вырви страницу. Стань на минуту тем самым чудовищем, которого ты так боялся. Сделай с шестьдесят восьмым то, что чёрный подол хотел сделать с тобой и твоими девчонками.

Стоять напротив безмолвного учётчика и ясно понимать это было мучительно. Это было в сотню раз хуже любой драки на ножах. В драке ты машешь железом, бьёшь, чувствуешь отдачу, ярость, выплёскиваешь злость. А тут я просто стоял, сжимая в потном кулаке холодную, грязную жестянку, и твёрдо знал: если я разожму пальцы — высохшего человека у колодца не станет. Совсем. Нигде. Не будет ни сбитых в кровь ногтей, ни отчаянных царапин на каменной плите, ни дурака, который хоть подобрал его номер. Останется лишь чистая, девственно пустая строка. Будто он никогда не лез к той воде. Будто и воды той отродясь не было.

— Марк.

Голос Арианы. Тихий, звенящий, дрожащий от ужаса. Она всё поняла, она всегда всё понимала первой, потому что видела людей насквозь.

— Не его. Возьми не его.

— А кого? — спросил я, не оборачиваясь. Слова с невероятным трудом продирались сквозь сжатое спазмом горло. — Сорок первого? Который орал в песке? Двадцать девятого? Который стёр кулаки о каменную дверь? Скажи кого, Ариана. Покажи пальцем, я возьму.

Она не ответила. И больше не произнесла ни звука. Сказать было некого.

В том и крылась ловушка. Любой из них был чей-то. Даже если этого «чьего-то» не осталось во всём огромном мире, кроме меня одного.

Учётчик ждал. Его костяной стилос завис в миллиметре от каменной таблички. Ему спешить некуда.

Я слышал, как за моей спиной судорожно, часто, задыхаясь дышат обе девчонки. Как тяжело, со всхлипом сглатывает Сандра, оглохшая, ничего не слышащая в этой мёртвой тишине, доверившая мне свою жизнь и этот невыносимый выбор. Вода в кожаном бурдюке на моём боку тихо плеснула.

Впереди, за рекой и мёртвым берегом, беззвучно били синие молнии. До них оставалось только пройти эту переправу и каменистую долину. Если мы не заплатим прямо сейчас, мы останемся здесь, вцепившись в этот чёрный песок, и тогда не один номерок — все пять со звоном лягут на эту проклятую каменную табличку. Потому что мёртвых на руках у огромных слуг станет ровно на троих больше. И нести их память будет некому.

Я рванул шнурок вверх и снял с шеи шестьдесят восьмой.

Развязать сальный, туго затянувшийся узел не вышло — руки тряслись, пальцы совершенно не слушались, онемев от дикого напряжения. Я выхватил из-за пояса резец и одним злым, резким движением чиркнул по верёвке.

Жестянка упала мне на ладонь. Она была лёгкая. Тёплая от моего собственного тела. С полустёртой, выбитой криво цифрой.

— Прости, — сказал я ей.

Тихо сказал. Почти шёпотом. Как тогда, сидя на песке, сорок первому. Как полный дурак, разговаривающий с куском гнутого металла, с мертвецом, который ничего не слышит и никогда не узнает.

— Я не знал, как тебя звали в жизни. Теперь никто уже не узнает.

И аккуратно положил номерок на холодный камень таблички учётчика.

Учётчик шевельнулся мгновенно, молниеносно. Стилос пошёл в ход. Он что-то начертал на камне — один короткий, резкий, сухой знак, я даже не успел толком разглядеть, на что он был похож.

И в тот же самый миг из меня потянуло.

Это было до дрожи похоже на то жуткое ощущение на спуске, когда край чёрного подола лизнул мне пятку и одним глотком выдернул целый клок памяти. Только сейчас всё происходило не рывком. Медленно. Аккуратно. Выверенно, по капле, как кровь цедят из вены.

Я стоял, до хруста вцепившись пальцами в бедро, и физически чувствовал, как из моей головы навсегда уходит высохший человек у колодца.

Вот я ещё чётко помню сбитые в кровь пальцы — и в следующую секунду уже не помню. Как водой смыло, не оставив даже следа.

Вот глубокие царапины на каменной плите — и нет царапин. Гладкий, нетронутый камень.

Вот пустая фляга на ремне — пустота. Кожа, натянутая на череп — пустота. Цифра — пустота.

Я честно пытался удержать. Я оскалился, вцепился в этого безымянного человека изнутри, своими срывающимися, скользящими мыслями, как цеплялся окровавленными ногтями за каменный уступ над бездной. Ну хоть что-нибудь! Хоть как я его нашёл! Хоть в какой стороне был тот проклятый колодец! Хоть какого цвета небо над ним стояло!

Не удержал.

Оно вытекало сквозь мои ментальные пальцы — гладко, без единой задоринки. И без всякой боли.

И вот это отсутствие боли было страшнее всего на свете. Когда тебе клещами вырывают больной зуб, ты орёшь, плюёшься кровью, задыхаешься, но ты точно знаешь — зуб вырвали. А тут не болело ровным счётом ничего. Просто было в голове место, занятое человеком, картинка, история — и стало пусто. Ровно так же пусто, как стало на моём разорванном шнурке.

Колодец остался. Каменная плита, кажется, тоже осталась на месте.

А человека при них — не стало. Был кто-то, кто боролся за жизнь, кто царапал камень в кровь, — и растворился, не оставив ни эха.

Я помнил, что у меня было пять номерков. Я крепко держал в кулаке шнурок с четырьмя жестянками и точно, намертво знал, что один только что отдал. Но кого?

Я уже не помнил.

Шестьдесят восемь. Цифра осталась в голове — только потому, что её я успел произнести вслух, и звук зацепился за язык, оставив горький привкус. А за этой цифрой не стояло больше ничего. Пустая жестянка чьей-то стёртой жизни, которую я больше не мог вспомнить.

Учётчик медленно поднял стилос от каменной таблички. Жестянка исчезла, растворилась, будто её там никогда не было.

— Трое внесены, — произнёс он ровно. Монотонно, как скрипнула старая, несмазанная дверь. — Проход оплачен.

И сделал шаг назад, уступая дорогу.

Стена из плоти перед нами дрогнула.

Огромные слуги расступились совершенно беззвучно. Как медленно расходится тяжёлый бархатный занавес. Мёртвые туши сдвинулись в стороны, открыв узкий, тёмный проход к дальнему берегу реки, и мерный стук колотушки ударил снова — бум! Колонна потекла дальше, мимо нас, в своём бесконечном марше, будто на миг замершее время снова запустили. Будто мы для неё снова стали пустым местом, невидимой придорожной пылью.

Мы пошли через этот проход.

Я шагнул первым, тяжело опираясь на левую ногу, кхопеш так и не убрал, держа его наготове, ожидая подвоха в любую секунду. Девчонки пошли за мной строго след в след, держась друг за друга и крепко вцепившись мне в куртку. Слуги возвышались по обе стороны живым, смрадным коридором и не шевелились, пропуская оплаченный груз. Спящие дети на их могучих руках плыли по бокам, совсем близко. Если бы я протянул руку, я мог бы коснуться их грубых казённых рубах, звякнуть их жестяными номерками, привязанными к шеям.

Но я больше не смотрел на эти номерки.

Я нарочно отворачивался, упрямо вперив взгляд в чёрный песок под ногами. Хватит с меня на сегодня чужих имён. Хватит. Я и так одно сегодня потерял, предал, стёр навсегда. А каждое имя, что я сейчас прочту на их груди, потом обязательно захочется снять с мёртвой шеи и унести с собой, потому что я снова окажусь единственным человеком в мире, кто их видел. А унести всех нельзя. Это я уже выучил, у порога зелёной лощины, заплатив за жестокий урок серым прахом в собственных ладонях.

Проход вывел нас на тот берег.

Там был только песок и густая, вязкая тишина. Колонна осталась далеко за спиной — течь к своим молниям своей неисповедимой дорогой, бесконечная, мерная, абсолютно равнодушная ко всему на свете. Стук тяжёлой колотушки бил всё глуше, всё дальше, и чем дальше мы отходили от реки мёртвых, тем свободнее раздувались лёгкие, ловя воздух.

Только на душе свободнее не делалось ни на каплю.

Я отвёл девчонок шагов на тридцать в сторону, на чистое место, подальше от этой бесконечной живой реки, и только тогда остановился и позволил всем обессиленно повалиться на песок.

Ноги у меня подгибались, отказываясь держать вес. И дело было не только в раненом бедре, в котором заново, с новой силой открылась рана, толчками выпуская горячую, липкую кровь. Я чувствовал себя так, будто сам только что прошёл сквозь какие-то жуткие, невидимые весы — и чего-то на них недосчитался. От меня словно отрезали кусок. Не крови. Не воды. Не плоти. Чего-то изнутри, чему я и названия пока не подобрал.

Сандра села тяжело, обхватив голову руками. Слух к ней возвращался по краю, рывками — она мелко вздрагивала всем телом на каждый дальний, едва уловимый удар колотушки.

— Сколько у тебя номерков? — спросила она вдруг. Голос был хриплый, надтреснутый.

— Четыре, — сказал я. И сам удивился, как ровно и сухо прозвучали мои слова. — Было пять. Один отдал.

— Который?

Я открыл рот — и закрыл.

Посмотрел на зажатый в кулаке грязный шнурок. Восемьдесят шесть — мой. Сорок один. Двадцать девять. Сто двенадцать. Я помнил каждого. Помнил крик. Помнил отчаянный стук костяшек о камень. Помнил серый, летучий прах.

И я помнил, что был пятый. Шестьдесят восемь.

А кто это был — хоть убей, не мог вспомнить. Пустота. Чёрная, звенящая дыра там, где раньше был человек.

— Не знаю, — сказал я медленно. — Шестьдесят восьмой. А кто… уже не помню. Ещё пять минут назад помнил.

Сандра не ответила, лишь опустила голову ниже. Ариана отвернулась, обняв себя за плечи, и её худая спина мелко, судорожно затряслась в беззвучном плаче.

Я сидел на чёрном песке, тёр огрубевшим большим пальцем пустое место на шнурке, где раньше висела стёртая жестянка, и чётко понимал одну простую, совершенно дрянную вещь.

Я всю дорогу собирал их, чтобы не дать им исчезнуть насовсем. Я был их книгой, их единственной памятью, их верным сторожем. И вот я, своими собственными руками, вычеркнул одного. В ничто. Не подол его сожрал, не голодная тварь в песках, не хищная лощина выпила. Я сам. Чтобы пройти. Чтобы спасти живых, сидящих сейчас рядом со мной на этом песке. Я даже знал, что выбрал правильно, холодно и расчётливо — отдал самого чужого, того, кого почти не помнил.

Но это «почти» теперь стало «совсем». И отменить, переиграть это было нельзя.

— Ты сделал, что должен, — сказала Сандра ровно, глухо, всё ещё плохо слыша саму себя. — Трое живых дороже одного, которого уже нет. Это простая арифметика. Михель бы одобрил.

— Михель, — бросил я, яростно сплёвывая на песок. — Ну да.

Только арифметика — это игрушка Сандры и Михеля, не моя. У меня всю дорогу, через всю эту изнанку, был один-единственный закон против всей их математики. Я помню своих мёртвых. Всех. До единого. Это всё, что есть у приютского сироты вместо родни, — короткий список тех, кого больше никто на белом свете не помянёт добрым словом. И вот в этом списке появилась зияющая дыра, и проделал её не подол, не тварь, не лощина. А я сам.

Я не сберёг даже малого.

А впереди, я уже чуял это всем своим избитым нутром, ждали те, кто возьмёт цену куда дороже.

Я не дал себе раскиснуть. На изнанке за раскисание берут отдельно, и платить приходится собственной кровью.

Мы попили — строго по два глотка из кожаного бурдюка, скупо, цедя воду сквозь стиснутые зубы. Её ещё надо было растянуть, чёрт знает на сколько. Было двадцать пять глотков, стало меньше; вода тут — те же кроны, считать надо каждую каплю. Я с невероятным трудом поднялся, размял раненую ногу, до слёз морщась от прострелов, и оглядел, куда нас вывел этот проход.

И присвистнул бы, да пересохшее горло свело спазмом.

Впереди, за последней полосой чёрного песка, начиналась широкая долина. И она светилась.

Но это был не тот гнилой зелёный морок, что стоял над медовой лощиной. Это был резкий, холодный, дёргающийся синий свет.

Молнии. Те самые. Они били в непроглядное небо у дальнего края долины, били часто, кучно, совершенно беззвучно, и от них по всей каменистой пустоши лежал мертвенный синий отсвет. Выход. Он был близко. Ближе, чем когда-либо с тех пор, как мы свалились сюда.

Только была одна огромная проблема.

Посреди долины, прямо на нашей дороге к этим спасительным молниям, из песка вставали камни.

Не дикие скалы — ровная, осмысленная циклопическая кладка. Огромные плиты, поставленные кем-то торчком по кругу. А в самой середине этого круга темнело что-то высокое, массивное, опирающееся на две мощные опоры с широкой перекладиной.

Я не сразу узнал, что это. А узнав, похолодел до позвоночника.

Весы.

Я уже видел их. Видел высеченными на стенах. В том проклятом дворе с семью входами, где над каждой аркой был выбит этот знак. И на древней фреске в доме-храме: перо на одной чаше, человеческое сердце на другой, и безликие судьи стоят кругом, ожидая приговора.

Михель тогда бормотал: здешние судьи взвешивают — сердце против пера. Я думал, это просто картинки. Страшилки для дураков.

А они стояли посреди долины, настоящие, каменные, размером с хороший дом, прямо на пути к моему выходу. И обойти их было физически нельзя — справа и слева чёрный песок тянулся в непроглядную темноту, а спасительная вода, сырость которой я уже ловил ноздрями, была там, за ними. Под молниями.

Опять насквозь. Опять через их проклятые ворота.

— Что там? — спросила Сандра, с трудом поднимаясь с песка. — Я слышу… ветер. Гудит в камнях. Ровно так же, как гудел тогда, во дворе.

— Весы, — сказал я, выплёвывая это слово как грязное ругательство. — Те самые. Каменные. Торчат прямо на дороге.

Ариана резко подняла голову. В синих вспышках молний её лицо стало белым, как больничная извёстка. Она про эти весы знала куда больше нас всех — дом Сольвей, пыльные книги с гравюрами.

— Это суд, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — Перо против сердца. Там взвешивают не твои дела, Марк. Там взвешивают то, что у тебя внутри. И если твоё сердце окажется тяжелее пера, если на нём вина… — Она судорожно сглотнула. — Тогда ты не пройдёшь. И никто за тебя не доплатит, как ты только что доплатил за нас. Каждый платит только своим.

— Опять платить, — оскалился я. — Ну надо же. День сегодня выдался такой. Платёжный.

Она открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, наверняка совсем уж книжное, безнадёжное и страшное.

И не успела.

Потому что из густой темноты справа, оттуда, где кончался синий свет молний и начиналась абсолютная чернота изнанки, раздался свист.

Длинный, пронзительный свист в два пальца. С резким переливом на самом конце.

Я знал этот свист. Я слышал его дважды в своей жизни. На узловой, когда нас сгоняли прикладами в вагоны, и потом здесь, в Песках, когда они снимали с нашего следа свору тварей. Свист, которым правят послушными псами и покорными людьми. Свист загонщиков ватаги Норда.

Эрик нас нашёл.

Свист ещё висел в воздухе, густым, колючим эхом царапая барабанные перепонки, а я уже был на ногах.

Не помню, как именно я встал. Раненое бедро рвануло так, будто в живую мышцу по самую шляпку забили ржавый гвоздь, провернули пару раз для верности и вырвали вместе с куском мяса. Перед глазами немедленно поплыли мутные, маслянистые синие пятна, правая нога подломилась, наотрез отказываясь держать вес тела, и я едва не клюнул носом в остывающий чёрный песок. Но чудом устоял. Кхопеш я так и не выпустил из руки за всю нашу проклятую переправу — вот он и пригодился, старый кусок бронзы. Я с рычанием всадил тяжёлое остриё глубоко в землю и повис на рукояти, навалившись всем весом, как древний, высохший старик на свою последнюю клюку. Стоял, качался из стороны в сторону, цедил сквозь стиснутые до хруста зубы стылый, отдающий гарью воздух и слушал.

Свист не повторился. А зачем ему повторяться? Он своё дело сделал отменно — сказал мне ровно то, что хотел сказать. Простая, предельно понятная весть. «Я тебя нашёл, водник. Я знаю, где ты прячешься. Беги, если твои переломанные ноги ещё несут».

Ноги несли отвратительно. Если честно, они вообще никуда не несли.

— Это он, — глухо выдохнула Ариана за моей спиной.

Она тоже поднялась, цепляясь непослушными пальцами за край моей куртки. В дёргающемся, больном синем отсвете далёких молний её лицо казалось белым, как мел, лишённым крови и жизни. Вся её выученная аристократическая выправка, вся эта гордость старого дома Сольвей сейчас трещала по швам от животного, первобытного страха.

— Эрик. Это его свора так свистит. Я помню этот звук.

— Я в курсе, — бросил я, не оборачиваясь. — Слышал уже. Дважды.

Третий раз, если быть совсем честным с самим собой. Но считать вслух не хотелось. Хватит с меня счёта на сегодня.

Сандра встала последней, двигаясь медленно, осторожно, держась обеими руками за моё плечо, чтобы не упасть. Слух к ней вернулся не весь — после того удара она вздрагивала на каждый шорох, ловя звуки криво, с тошнотворным запозданием. Так человек выныривает из глубокой, тёмной воды и не сразу понимает, кто и что ему орёт с берега. Но голову она уже повернула вправо, в густую темноту пустошей, туда, откуда прилетел этот проклятый свист. И лицо у слепой девчонки было такое, что мне сразу расхотелось жить.

— Их много, — сказала она тихо, почти одними губами, но в мёртвой тишине слова ударили, как камни. — Не сосчитать пока. Дышат тяжело. Идут не быстро, берегут силы. Но идут прямо сюда.

— Долго нам до них? — я сплюнул вязкую, горькую слюну.

— Не знаю. Я всё ещё плохо слышу, всё двоится. Привалов до них… немного.

Немного. Какое чудное, ёмкое слово. На этой изнанке мира «немного» — это когда ты ещё успеешь умереть не от того, от чего собирался минуту назад.

Я разогнулся, заставив бедро заткнуться, оторвался от кхопеша и поглядел вперёд. Туда, куда нам предстояло идти.

Впереди лежала широкая лощина, и в дальнем её краю, над самым горизонтом, беззвучно и часто били в чёрное небо толстые синие молнии. Выход. Тот самый выход, к которому я тащил этих двоих девчонок через всю проклятую территорию, через гнёзда тварей, поля высохших мёртвых, через медовую отраву и чёрную реку слуг, баюкающих детей. Он был так близко, что сводило скулы. Я уже чуял ноздрями сырость — настоящую, густую водяную сырость. Там, под этим синим треском, была вода. Много воды. Целая река, а может, и озеро, после долгих месяцев, когда мы выжимали по два грязных глотка из вонючего бурдюка. От запаха этой влаги мой распухший язык прилип к нёбу.

А между мной и этой водой, между мной и спасительным выходом, прямо посреди лощины из песка вырастали камни.

Огромные, грубо отёсанные плиты, поставленные торчком по широкому кругу. Кто-то здорово надорвался, вкапывая их в этот мёртвый грунт сотни, а может, и тысячи лет назад. Таких исполинских, давящих сооружений не встретишь в нашей уютной реальности, даже там, где первые Врата когда-то вспороли небо над восточными областями и выплюнули в мир первородную жуть. Эти камни дышали древностью и чужой, равнодушной силой.

А в самой середине этого каменного кольца темнела высокая чёрная громада на двух толстенных опорах, с длинной поперечной балкой наверху. С балки на толстых железных цепях свисало что-то широкое и плоское.

Я уже видел эту штуку. Видел её выбитой на пыльных стенах. Во дворе семи входов, в старом доме-храме. Только там, на стене, она была мёртвой картинкой, плоским барельефом, тупой страшилкой для дураков, и я в неё, конечно же, не верил. Я вообще мало во что верю, пока оно не попытается меня сожрать.

А тут эта хреновина стояла живьём. Огромная, чёрная, до блеска отполированная ветрами.

— Весы, — сказал я хрипло. И снова сплюнул, потому что во рту пересохло так, что трескались губы. — Те самые. Стоят прямо на нашей дороге. Какая прелесть.

— Обойти, — сказала Сандра. Это был не вопрос. Это была тихая, отчаянная просьба слепого человека, который чует смерть лучше зрячих.

Я послушно повёл взглядом влево, потом вправо, вглядываясь в рельеф. По обе стороны от каменного круга чёрный, как сажа, песок уходил в сплошную, непроглядную темноту — туда, куда даже яростный синий отблеск молний не доставал. Я прислушался к себе. К тому слабому, побочному дару, который всегда жил во мне. Мои дёсны молчали. Вкуса не было. Воды там, в темноте, не было. Ни капли. Ни справа, ни слева, на много привалов вокруг лежала абсолютная, мёртвая сушь. Вода была только впереди, под молниями, строго за этими каменными воротами.

Дар воды у меня хоть и дрянной, хоть и слабый, годится только грязь в лужах искать, но в одном он никогда не врёт: он точно знает, где мокро, а где ты сдохнешь от жажды через час.

— Нельзя их обойти, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим. — Воды по бокам нет. Совсем. Только прямо за ними. Пойдём в обход — ляжем в песок сухими.

Сзади, в непроглядной черноте, сухо хрустнул песок под чьим-то тяжёлым сапогом. Далеко. Но уже значительно ближе, чем минуту назад. Эрик не бежал, он шёл по нашему следу, как мясник идёт к привязанному телёнку.

Опять насквозь. Третий раз за этот бесконечный день мне предлагают пройти насквозь, через чужие ворота, по чужим, больным правилам. Сперва был мёртвый строй, потом тот жуткий учётчик с его каменной амбарной книгой, теперь вот это архитектурное уродство. У этой стороны мира была одна любимая, невероятно смешная шутка: всё самое лучшее, всё спасительное она держала за крепко запертой дверью, а ключ от этой двери требовала вырезать ножом из тебя самого.

— Ариана, — сказал я напряжённо, не оборачиваясь, не спуская глаз с чёрной балки. — Ты про эту древнюю дрянь знаешь гораздо больше меня. Вы же в своём доме любили читать старые сказки. Говори быстро. Что они делают. Зачем они тут стоят.

Она заговорила сразу. Умница, не стала растекаться слезами и причитать.

— Это суд. У нас в старых фолиантах его называли судом духов. — Голос у неё подрагивал, как натянутая струна, но слова шли ровно, выученно, как она всегда говорила про страшное: спрячь дрожь за аристократической вежливостью, вцепись в неё, и вроде как не так страшно. — Перо против сердца. Они кладут на одну чашу белое перо. Абсолютно лёгкое. А на другую чашу кладут тебя. Не твоё тело, Марк. Тело ничего не весит. Они кладут то, что у тебя внутри. То, что ты годами несёшь на себе и никому, никогда не показываешь.

— Вину, — сказал я, чувствуя, как внутри начинает растекаться неприятный, липкий холодок.

— Вину, — Ариана коротко кивнула, глядя на тёмные камни. — Ложь. Предательства. Всё тяжёлое, что тянет душу вниз. Если твоё сердце перевесит это перо — ты не пройдёшь. Врата закроются.

— А если не пройдёшь? Что тогда? Молнией шарахнет?

Она запнулась. Глянула на чёрную каменную громаду, на ту широкую плоскую чашу, что едва заметно покачивалась на толстых цепях под порывами сухого ветра, и тяжело сглотнула.

— Тогда тебя… снимают с весов. Совсем снимают. Помнишь того человека, под подолом твари? Вот так же. Это вторая смерть. Они не убивают тело, Марк. Они стирают. Будто тебя никогда и не было в этом мире.

Великолепно. Просто праздник какой-то.

Опять. Опять то же самое, мать их всех за ногу. Сегодня весь этот мёртвый мир как сговорился — куда ни ткнись, везде грозят одним и тем же. Не смертью. К смерти я привык, я с ней сплю в обнимку. Грозят тем, что хуже любой смерти, — вычеркнуть начисто, выскрести из бытия. Учётчик на переправе стирал мёртвых из памяти живых. Подол стирал сам след живого с песка. А эти монументальные каменные судьи, выходит, стирают человека прямо из мира, с потрохами, с костями и сердцем, если на этом сердце слишком много дерьма накопилось.

Я на секунду задумался, сколько дерьма накопилось лично у меня.

И мне стало физически нехорошо. Захотелось сесть прямо тут и дождаться Эрика.

— Перо вы пройдёте, — сказала Ариана быстро, горячо, будто прочла эти мысли у меня на грязном лице. — Ты вынес столько детей из пекла. Ты несёшь их имена на своей шее. Твоё сердце, Марк, оно…

— Не сочиняй, — грубо оборвал я её, не дав договорить эту благостную чушь. — Не знаешь ты, что у меня на сердце. Ни черта ты не знаешь.

Она осеклась и замолчала, прикусив губу.

Не знала. Никто из них не знал. В том-то и была вся паскудная беда. Я сам боялся туда заглядывать.

Сзади опять хрустнуло. Громче, отчётливее. Я резко обернулся. В густой темноте пустошей, на самой границе, куда добивал синий свет молний, шевельнулись плотные тени. Несколько фигур. Шли цепочкой, шаг в шаг, не торопясь, как идут уверенные в себе хозяева, которым некуда спешить. А куда им спешить? Их добыча всё равно зажата между ними и глухой стеной, бежать ей некуда. Я не различал лиц в этом мраке, но я безошибочно узнал походку первого — ровную, размеренную, вразвалочку. Походку крепкого, сытого человека в целой куртке, который сегодня плотно поел, вдоволь попил и теперь вышел на лёгкую вечернюю прогулку.

— Заходим в каменный круг, — сказал я, перехватывая рукоять кхопеша поудобнее. — Прямо сейчас. Живо. Пока он не подошёл на бросок.

— Марк, стой! — Ариана в отчаянии вцепилась мне в рукав обеими руками. — Туда нельзя просто так зайти, ты не понимаешь! Это суд, он тебя уничтожит…

— А оставаться тут, по-твоему, можно? — Я зло кивнул в шевелящуюся темноту. — Выбирай, принцесса. Каменные судьи впереди или Эрик с его мясниками сзади. Я лично предпочту судей. Они хотя бы молчат и не читают мораль.

И я, прихрамывая, первым шагнул в круг гигантских древних камней.

Внутри круга было тихо.

Это была не та тишина, что висела снаружи, — рваная, тревожная, наполненная хрустом чужих сапог, завыванием ветра и дальним мерным стуком колотушки за чёрной рекой. Здесь тишина была плотная, осязаемая, как толща воды. Воздух казался густым. Ветер гудел в торчащих каменных плитах низким, ровным, утробным гулом, и этот вибрирующий гул будто отрезал нас от всего живого, что осталось за камнями. Свист Эрика, шаги его своры, синий треск разрядов — всё мгновенно стало глуше, дальше, как со дна глубокой воды.

— Я ничего не слышу снаружи, — сказала Сандра. В её тихом голосе впервые за этот бесконечный день мелькнул не страх, а искреннее удивление. — Камни поют. Они всё глушат. Совсем всё.

— Хорошо, — коротко сказал я.

Хоть что-то в этой дыре было хорошо. Раз Сандра не слышит Эрика, то, скорее всего, и он теперь не слышит и не видит нас. Мы оказались в каменном мешке один на один с древним законом.

Я медленно подошёл к самим весам.

Вблизи эта конструкция давила ещё сильнее, казалась ещё громаднее. Глубокий чёрный камень, отполированный до зеркального блеска прикосновениями тысяч обречённых. Две вертикальные опоры, каждая толщиной в хороший столетний дуб, массивная поперечная балка высоко над головой, нависающая, как приговор. С этой балки на двух толстенных цепях свисали чаши.

Точнее, чаша.

Левая висела абсолютно целая — широкая, неглубокая каменная плошка. И в ней безмятежно лежало перо. Одно-единственное, ослепительно белое перо. Оно даже не шевелилось от ветра, хотя сквозняк гулял между камнями вовсю. Лежало себе, лёгкое, чистое, непорочное, как будто весь этот древний гул, вся эта разлитая в воздухе смерть были ему глубоко побоку.

А вот правой чаши не было.

С правой, почерневшей от времени цепи свисал жалкий обломок. Каменный край, отбитый кемто давно и предельно грубо. Сколы на этом обломке были заметно светлее остального монолита, словно кто-то в слепой, первобытной ярости лупил по чаше кувалдой, камнем, чем попало, пока не сшиб её к дьяволу. Глядя на эти неровные края, я вдруг вспомнил пыльный двор семи входов. Там, над всеми семью арками, тоже были выбиты весы. И у всех, у каждой из семи пар, правая чаша была точно так же отбита. И на стене в гиблом поле мёртвых — та же самая картина. Я тогда мельком подумал: ну совпадение, древний резчик схалтурил или камень обвалился от времени.

Хрена с два он схалтурил.

Кто-то целенаправленно сбивал эти чаши. Везде. Со всех весов, какие только были в этом проклятом мире. Сбивал нарочно, с лютой ненавистью.

Я стоял, тупо уставившись на этот обломок, обдуваемый плотным гудящим сквозняком, и до моего воспалённого мозга медленно доходило — почему.

Потому что на долбаную чашу можно что-нибудь положить. Понимаете? Если перед тобой висит пустая чаша — в неё всегда можно сунуть булыжник. Или насыпать горсть песка. Или кинуть серебро, золото… да что угодно тяжёлое, любую увесистую дрянь, лишь бы перевесить это чёртово перо. Лишь бы откупиться снаружи и не лезть внутрь самого себя. Люди столетиями приходили к этим весам, и кто-то — давно, в диком отчаянии, не желая платить суду тем, чем тут требуют платить, — начал сбивать правые чаши. Чтобы некуда было положить подмену. Чтобы обмануть безликий суд.

И от этого детского бунта суд стал только хуже. Во сто крат хуже.

Потому что теперь класть подмену, взятку или камень было физически некуда. Чаши нет — значит, и положить нечего. Никакие кошели больше не сработают. Остаёшься только ты, сияющее перо и эта пустая, покачивающаяся цепь. И весам теперь глубоко плевать, сколько у тебя золота или камней зажато в потном кулаке. Они теперь меряют не то барахло, что ты притащил с собой. Они меряют исключительно то, что ты есть.

— Умно, — сказал я чёрному камню, криво усмехнувшись. — Подло до зубовного скрежета, но умно.

Я всё-таки попробовал.

А как иначе? Человек, выросший в грязном приюте, вскормленный пинками и объедками, всегда сперва пробует систему обмануть, а думает и кается уже потом — это у нас вместо завтрака. Я подошёл вплотную, перенёс вес на здоровую ногу, занёс больную и решительно шагнул прямо под тяжёлую балку, в самую середину. Туда, где, по всей логике, и положено было стоять жалкому подсудимому.

Коромысло высоко наверху дрогнуло со скрипом, от которого заныли зубы.

Я почувствовал это движение всем телом — будто нечаянно встал на гнилую доску, перекинутую через бездонную яму, и эта доска предательски качнулась под моим весом. Белое перо в левой чаше осталось лежать не шелохнувшись. А вот правая цепь, пустая, с уродливым каменным обломком на конце, медленно пошла вниз. Меня с силой потянуло за ней. Не физическое тело — оно как раз крепко стояло на песке. Потянуло то, что пряталось внутри. Что-то холодное под рёбрами вдруг налилось расплавленным свинцом и неумолимо поволокло вниз, к земле, прямо на эту пустую, качающуюся цепь.

Перо стремительно взлетело вверх.

Лёгкое моё сердце, как же. Ждите. Оно перевесило сразу. С лёту. Будто там, под рёбрами, у меня был заботливо зашит холщовый мешок мокрого, слежавшегося песка.

— Перо вверху, — сказала Сандра ровным, безжизненным голосом. Она не видела, конечно, — она услышала, как натянулись и скрипнули старые цепи. — Это плохо, да?

— Это очень плохо, — хмуро согласился я, упираясь пятками в землю.

Я поспешно сунул свободную левую руку под грязную рубаху, к жёсткому кожаному шнурку на шее. Там, согреваясь от тела, висели четыре металлических номерка. Холодные, родные, обтёртые пальцами до зеркального блеска. Я лихорадочно подумал — а вдруг этим судьям нужна плата? Как тому безглазому учётчику на переправе? Вдруг достаточно кинуть на цепь жестяной номерок, расплатиться чужим именем, и они великодушно пропустят?

И тут же понял, что кидать-то некуда. Чаши-то нет. Обломок не удержит.

Я подумал про воду. Про последние жалкие девятнадцать глотков в бурдюке. Про мелкие серебряные кроны в кошеле на поясе. Вспомнил про старую костяную фишку, которую таскаю на себе с самых пелёнок, — ту самую потёртую фишку, что до одури напугала подол, заставила стирателя замереть как вкопанного и покорно отступить во мрак. У стражей этот знак работал безотказно. Стражи пустошей его помнили и боялись. Может, и эти судьи…

Я судорожно нащупал фишку под слоями ткани, крепко сжал её в потном кулаке и выставил руку вперёд — глупо, нелепо, как уличный нищий, с надеждой протягивающий медяк прохожему.

Ничего. Ни малейшего эффекта.

Коромысло весов даже не дрогнуло. Перо как висело высоко вверху, издеваясь надо мной своей белизной, так и висело. Судьям — если они тут вообще были, эти безликие, незримые сущности, что холодно глядели на меня из выбитого в монолитных плитах камня, — на мою костяную фишку было глубоко плевать. Знак открывал двери только у тех, кто стоит на пороге и сторожит проход. А эти не сторожили. Эти, мать их, судили. И знаку моего происхождения, кем бы я там ни был по крови, перед их лицом цена была ровно та же, что и всем остальным побрякушкам: абсолютно никакая.

Старые, проверенные ключи не подходили. Ни один из них.

И тогда, отчаявшись, я полез за тьмой.

Сделал это не думая, на одних инстинктах, по укоренившейся привычке. Тьма у меня всегда была самым распоследним доводом, аргументом для тех случаев, когда всё остальное уже не брало. Я потянулся к ней — к той ледяной, послушной черноте, что клубилась под рёбрами, что копилась во мне на протяжении двухсот мучительных шагов по пустоши. И попробовал… не накрыть их. Накрытие тут было ни к чему, слепому ясно — прятаться в тени не от кого, судьи смотрят внутрь. Я попробовал сделать совсем другое.

Я попробовал снять вес.

Сам не знаю, как до этого додумался. Весы же про вес, верно? Это их суть. Значит, и взять их надо именно весом. Я нащупал своей внутренней тьмой то чугунное, тяжёлое нечто, что неотвратимо тянуло меня вниз, к пустой цепи, — и навалился на него всей этой темнотой. Попробовал приподнять, облегчить, как работяга подсовывает деревянный рычаг под неподъёмный валун, чтобы тот на секунду стал легче.

И тьма, к моему изумлению, откликнулась.

Вот что было по-настоящему странно и пугающе. Она поняла, чего я от неё хочу. Она пробовала — неуклюже, ворочаясь впервые, — взять то, чего я никогда раньше у неё не просил. Вес. Придавить или приподнять. Будто у неё в бездонном запасе был припрятан и такой грязный фокус, я раньше не догадывался его позвать. По моей взмокшей спине пробежало знакомое тепло, жутковатое, почти сладкое в своей покорности, — тьма всегда искренне радовалась, когда я просил её о чём-то новом.

Но белое перо не шелохнулось.

Сердце как тянуло меня вниз, в могилу, так и тянуло. Моя тьма впустую ворочала пустоту, надрываясь, силилась поддеть мою вину, как грузчик мешок, — а каменным весам было абсолютно всё равно. Они мерили не фунты и не унции. Они мерили не физический вес тела, не вес вызванной тьмы, не вес зажатого в кулаке камня. Они мерили чистую, кристальную правду. А правду никакой тьмой не приподнимешь и не придавишь — она весит ровно столько, сколько весит, ни на ползолотника меньше.

Я с глухим стоном отпустил тьму. Тяжело дыша, опираясь на кхопеш. Зря потратил половину скудного запаса сил и дыхания и узнал ровно одну вещь: моя карманная темнота, оказывается, умеет играть с весом. Где-нибудь потом, в другой драке, это наверняка ещё пригодится. Но здесь и сейчас — нет.

— Не выходит, — сказал я вслух, вытирая пот со лба. Сказал больше самому себе, чем испуганным девчонкам. — Их не обмануть. Ни откупом, ни фокусами с тьмой, ничем. Они жрут только то, что просят.

— Я же говорила, — тихо, обречённо отозвалась Ариана из-за моей спины. — Каждый платит только своим. За себя.

Своим. Я уже начинал искренне, до костей, ненавидеть это правильное слово.

А потом весы выбрали сами.

Мёртвая хватка давления подо мной вдруг отпустила. Коромысло наверху выровнялось с мерзким скрипом, сбросило меня, резко потеряв интерес к такой мелкой сошке. На короткий, глупый миг я даже обрадовался, идиот. Решил, что пронесло. А потом услышал, как Ариана коротко, страшно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

Её с силой потянуло вперёд.

Не случайным порывом ветра. Не грубой человеческой рукой. Её повело к чёрным весам так, как ведёт пьяного или парализованного человека, когда у него отнялись ноги и кто-то огромный, невидимый безжалостно тащит его за грудки. Она упёрлась было хрупкими ногами в песок, дёрнулась назад всем телом — и не смогла. Шагнула. Ещё шагнула. Встала прямо под балку, на то самое место, где только что потел я.

И каменное коромысло рухнуло.

Сразу, стремительно, без всякой раскачки. Правая толстая цепь с обломком ухнула вниз, едва не чиркнув по земле, а белое перо взлетело к самой балке с такой скоростью, что я испугался — улетит во мрак. Ариану мгновенно согнуло пополам. Она сдавленно вскрикнула и схватилась за грудь обеими руками, будто ей прямо под хрупкие рёбра всадили мясницкий крюк и тянут, тянут вниз, к этой проклятой пустой цепи, намотав кишки на лебёдку.

— Ариана!

Я рванулся к ней, забыв про осторожность. Раненое бедро снова взвыло дикой болью, я зарычал сквозь зубы, но дошёл. Схватил её за худые, вздрагивающие плечи, рванул на себя, потащил назад, прочь из-под этой страшной балки.

Она не сдвинулась ни на дюйм.

То есть плечи её я крепко держал, тело я изо всех сил тянул назад, упираясь сапогами в песок, — а её саму не пускало. Будто я пытался вытянуть вбитый в скалу железный столб. То невероятно тяжёлое, что годами гнило у неё внутри, намертво приросло к цепи, и оторвать его моими человеческими руками было физически невозможно.

— Не надо, — выдавила она сквозь зубы, задыхаясь. Лицо у неё стало серым, грязным от пота, губы крупно дрожали. — Не тяни, Марк. Это… бесполезно. Это моё. Только моё. Я знала. Я всегда знала, что ни за что не пройду.

— Что ты знала? — Я не отпускал её плеч, пытаясь перекричать гул камней. — Какого беса ты знала, дура?!

И тут в густой темноте под весами, там, куда с лязгом ушла пустая чаша, что-то шевельнулось.

Я не сразу понял, что это. Сперва решил — просто тень от молний легла криво. Потом разглядел отчётливо: чёрный песок под опущенной цепью пошёл мелкой рябью, запузырился, как тёмная вода, по которой кто-то огромный и голодный плывёт снизу, из глубины. Поднималось оттуда. Широкое, абсолютно плоское и пугающе беззвучное. И от этого контура тянуло той же самой стылой, вымораживающей внутренности пустотой, что не так давно тянуло от подола, от учётчика у реки, от всей этой здешней поганой породы, которая не марается честным убийством в бою — она съедает заживо, стирает тебя в пыль.

Пожиратель. Палач весов. Тот, кто приходит и берёт слишком тяжёлое сердце, когда перо взлетело вверх. Родня подолу, я это нутром, кожей почуял, — та же самая омерзительная порода безликих уборщиков, что безмолвно подъедают остатки за древним судом.

И он медленно, неотвратимо шёл за Арианой.

— Говори! — Я в отчаянии тряхнул её так, что у неё клацнули зубы. Время кончалось, утекало сквозь пальцы, я это чувствовал каждой клеткой: спиной, ноющим бедром, волосами на затылке — всем. — Что у тебя на сердце такого тяжёлого?! Быстро говори!

— Не могу, — простонала она, зажмурившись в ожидании удара.

— Можешь. Ты всё можешь. Говори, выплюнь это, или эта дрянь прямо сейчас тебя сожрёт!

— Я не могу это сказать вслух! — крикнула она, и её красивый, поставленный голос сорвался, дал петуха. Впервые за всё время нашего знакомства я слышал, чтоб благородная Ариана Сольвей кричала. По-настоящему, дико, без всякой своей надёжной вежливости. — Ты не понимаешь, Марк! Я ни разу в жизни этого не говорила! Никому! Даже себе боялась!

И тут до меня окончательно дошло.

Дошло так, как всегда доходит самое скверное и непоправимое, — снизу, из живота, поднимаясь к горлу ледяной, тошнотворной волной. Весы никогда не отпустят за гордое молчание. Чаши нет — подсунуть золото нечего. Силой не оторвать — я уже пробовал, чуть руки не вырвал. Тьмой не приподнять — проваливается. Эту проклятую цепь можно перетянуть обратно только одним способом: выложить на неё то самое тяжёлое. Назвать это вслух. Вытащить из-под собственных рёбер грязное, кровоточащее и положить на каменные весы голым, под свет молний.

А пока ты не назвал свою тайну — оно весит. Висит на тебе невидимым мешком мокрого песка и неумолимо тянет вниз, прямо в пасть к надвигающемуся пожирателю.

Правду облегчает не то, что ты её мужественно несёшь молча. А то, что ты нашёл в себе силы выплюнуть её вслух.

Ариана не могла. Я ясно видел её лицо — она не упрямилась из гордости, не ломалась для вида. Она физически не могла. То, что она прятала всю свою жизнь под выученной, вежливой улыбкой наследницы старого дома, приросло к ней насмерть, пустило корни в органы. И вырвать это из себя на потеху пустошам ей было во сто крат страшнее, чем просто молча умереть. Знал я таких людей в приюте. Да что там, я и по себе это прекрасно знал.

И тогда я окончательно понял, что придётся первым лезть мне.

Не за неё лезть — за неё расплатиться нельзя, каждый платит исключительно своим дерьмом, это я уже намертво усвоил на собственной шкуре. А полезть, чтобы просто показать. Чтобы она своими глазами увидела: это возможно. Можно запустить руку глубоко под рёбра, достать оттуда самое чёрное, самое стыдное, назвать его вслух при живых людях — и, чёрт возьми, не сдохнуть от этого на месте.

Я полез под рубаху, но на этот раз не за спасительным номерком. Я полез гораздо глубже. Туда, в самый тёмный угол души, где у меня лежало то, в чём я не рисковал признаваться даже самому себе тёмными ночами. Не то что этим девчонкам.

Я решительно отпустил её и шагнул обратно под балку. Сам. Добровольно. Коромысло немедленно радостно качнулось, и та же невидимая тяжесть с силой потянула меня вниз.

— Ладно, — сказал я. Громко. Так, чтобы эхо ударилось о камни. В гудящий монолит, в безликих судей, в чёрное, разорванное молниями небо. — Ладно. Слушайте, ублюдки. Раз вам так надо — слушайте.

Я сглотнул ком в горле. Было страшно. До тошноты.

— Я собираю мёртвых, — начал я, и горло сразу стянуло спазмом, словно на шее затянулась удавка. — Жестяные номерки. Ношу их связкой на шее, помню каждое лицо, говорю всем направо и налево, что делаю это потому, что больше некому. Что я добрый. Что я их единственный верный сторож.

Белое перо чуть дрогнуло в левой чаше. Самую малость. Камни слушали.

— Враньё, — я заставил себя смотреть прямо перед собой. — То есть не всё из этого враньё. Но это не вся правда. А правда вот какая, судьи. Час назад я отдал одного из них. Шестьдесят восьмого номера. Своими собственными руками снял его номерок с шеи и положил клювастой твари-учётчику на каменный стол, чтобы нас троих пропустили через реку. И этого парня не стало. Совсем. Я даже имени его не помню теперь, кто он был, как выглядел. И знаете что самое паршивое? — Мой голос сел до хрипа, царапая глотку. — Я ведь выбрал самого чужого. Холодно, расчётливо выбрал. По уму. Того, кого мне меньше всего в этой жизни жалко. Я стоял там и прикидывал в уме, кем из своих мертвецов мне обойдётся дешевле заплатить. Как торгаш-лавочник, торгующийся за кусок гнилой рыбы.

Цепь подо мной чуть-чуть подобралась, натянулась струной. Перо пошло вниз. Едва заметно, на пару дюймов.

Я набрал в грудь спёртого воздуха. Дальше было хуже. Дальше было то самое, чего я и вправду не говорил вслух никогда. Ни Сандре, ни Ариане, ни одной живой душе.

— И ещё, — сказал я, чувствуя, как дрожат руки. — Тьма. Та сила, что во мне. Я кошмарник. За это в приличных городах жгут на костре, без суда и следствия, я это прекрасно знаю. Но это ладно, это не то. Самое тяжёлое — другое.

Я крепко зажмурился. Так почему-то было чуточку легче выдавливать из себя гной.

— Мне это нравится. Вот в чём всё дело. Когда я выхожу на охоту, когда моя тьма идёт со мной заодно, когда я бью в полной темноте и попадаю, и какая-нибудь тварь осыпается мёртвым чёрным песком, — мне от этого хорошо. Мне сладко. По спине идёт тёплая волна, и я чувствую себя… сильным. Не вечно загнанным приютским крысёнышем, который всю свою дрянную жизнь ждёт пинка сапогом от тех, кто крупнее, а по-настоящему сильным. Властным. И я боюсь этого чувства больше, чем всех ваших тварей вместе взятых. Боюсь, что однажды мне всё это понравится так сильно, что я перестану считать, кого убивать можно, а кого нельзя. Что я стану точно таким же, как он.

— Как кто? — очень тихо, робко спросила Сандра откуда-то сбоку.

— Как Эрик, — сказал я, открывая глаза. — Тот самый Эрик, который прямо сейчас идёт за нами по пятам. Я его всю дорогу строю из себя презирающим. За то, что у него вместо живых людей — мёртвый устав. За то, что он деловито считает живых на доли, на паи, а слабых спокойно бросает подыхать на песке. А правда в том, что я его презираю только потому, что узнаю в нём себя. Он — это я. Я, который в глубине души не свернул бы на крик в темноте. Который не отдал бы слепой девчонке на колодце свои четыре последних глотка. Между нами вся разница лишь в том, что я однажды, сдуру, свернул. Один-единственный раз. А хочется-то мне — жить как ему. Проще. Сытнее. Без этой ноющей тяжести чужих жизней на шее.

Я выдохнул и уставился на весы.

Перо опускалось.

Медленно, торжественно, ровно белое перо шло вниз, а пустая цепь со сколотым камнем поднималась. И то невыносимое, свинцовое, что тянуло меня к сырой земле, отпускало мои рёбра с каждым сказанным словом. Не потому, что я вдруг чудом очистился или стал лучше. Я не стал. Я всё тот же кусок дерьма. Всё, что я только что сказал, осталось чистой, неприглядной правдой. Теперь это дерьмо лежало снаружи, на всеобщем обозрении, чётко названное по имени, — и оно больше не давило меня изнутри.

Массивное коромысло весов качнулось последний раз — и встало. Идеально ровно. Перо и пустая железная цепь — вровень, на одной линии.

Подо мной перестало тянуть. Совсем.

— Проходи, — проскрипело из глубины камня. Это был даже не голос — будто сами испещрённые трещинами плиты глубоко выдохнули пылью веков. — Твоё сердце взвешено. Оно тяжёлое, спору нет. Но ты не солгал ни единым словом о его тяжести. Иди.

Я деревянными ногами сделал шаг из-под балки. Ноги, на удивление, держали крепко. Меня и вправду будто физически облегчили — отрезали кусок плоти, как тогда, у реки. Только там выдрали с кровью и мясом, а этот древний суд снял тяжесть тихо, аккуратно, моей же собственной дрожащей рукой. Сам всё отдал. Стыдно было так, что уши горели адским жаром. Сандра всё это слышала. Ариана слышала каждую букву. Теперь они обе знали обо мне самое худшее, самое грязное.

Но я был жив. И я был по эту сторону весов.

— Видела? — сказал я Ариане хриплым, каркающим голосом, утирая мокрое лицо рукавом. — Никакая молния с неба не ударила. Я не сдох. Я просто сказал это вслух, и всё. Твоя очередь, принцесса. Давай.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами так, будто видела впервые в жизни.

Может, и вправду впервые. Люди вообще отвратительно видят друг друга, судят по обёртке, пока один из них не разденется догола и не покажет шрамы.

— Ты… — она запнулась, губы дрожали. — Ты правда так про себя думаешь? Что тебе нравится убивать? Что ты такой же, как он?

— Правда. От первого до последнего слова. И весы это только что подтвердили, так что не спорь со старшими. — Я нетерпеливо мотнул головой на пожирателя, который всё ещё плотоядно рябил под цепью, терпеливо ждал своей порции. — Времени нет на философию, Ариана. Он рядом. И Эрик уже почти дышит нам в затылок. Говори своё. Я же сказал и показал на себе — это можно пережить. Я живой. Давай!

Её опять неумолимо повело под чёрную балку. Но она не сопротивлялась на этот раз. Встала прямо, согнулась под невидимым весом, судорожно схватилась за грудь тонкими пальцами. Перо мгновенно взлетело к самой балке. Но теперь она не стискивала зубы. Теперь она мёртвой хваткой держалась за моё грязное слово, как утопающий за брошенную верёвку.

— Мой дом, — начала она, и каждое произнесённое слово давалось ей так тяжело, словно она выплёвывала вырванный без наркоза зуб. — Дом Сольвей. Когда всё рухнуло, нас обвинили, что это мы отворили врата. Что именно светоносцы Запада впустили в наш мир тварей. Что из-за нашей гордыни пал весь Запад, все эти прекрасные города, все эти миллионы людей. Выжившее дворянство от нас с презрением отвернулось. Нас затравили, как бешеных собак. И мы… мы все, гордо вздёрнув подбородки, говорили, что это наглая ложь. Что это политический поклёп. Что мы святые и ни в чём не виноваты.

Белое перо на весах дрогнуло. Не опустилось. Замерло, висело.

— И вот моя правда, — сказала Ариана. Слёзы ручьём потекли у неё по серому, испачканному сажей лицу, оставляя светлые дорожки, но голос, на удивление, не сорвался. В нём зазвенела сталь. — Я не знаю, ложь это или нет. Вот что я прячу всё это время. Я до смерти боюсь, что они были правы! Потому что мой свет… он зовёт этих тварей. Каждый проклятый раз, когда я поднимаю свой огонь, чтобы попытаться кого-то спасти, — на этот свет, как мотыльки, приходят они. Я свечу — и они идут убивать. Я не спасаю людей. Я приманиваю к ним смерть. Может, и весь мой прославленный дом был точно таким же. Может, мы и вправду всю жизнь, поколениями, слепо светили в темноту и звали тварей на головы тех, кого искренне думали уберечь. Может, весь Запад захлебнулся кровью именно из-за нашего света. Из-за такого вот проклятого дара, как у меня. И я ношу эту мысль в себе каждый день, я улыбаюсь, я говорю всем, что мы невиновны, а сама ни черта не знаю. Я не знаю!

Перо рывком пошло вниз.

— Я приманила тварей к тебе на том колодце, — выдохнула она, повернув залитое слезами лицо к Сандре. — Когда глупо подняла световой круг. Я всегда привожу их за собой. Я свечу — и кто-то рядом умирает. Простите меня. Я не знаю, можно ли за такое вообще прощать.

Коромысло качнулось с громким скрипом.

И встало. Идеально ровно.

— Проходи, — глубоко, как из-под земли, выдохнул камень. — Ты не знаешь своей истинной вины. Кто не лжёт о своём незнании — тот проходит. Иди.

Её отпустило так резко, что она едва не упала лицом в песок. Я едва успел шагнуть и подхватить её, и она мёртвой хваткой вцепилась в мою куртку. Её мелко, лихорадочно дрожало, она была насквозь мокрая от холодных слёз и пота, но на моих руках она казалась лёгкой, как то самое пёрышко в каменной чаше. Самое чудовищно тяжёлое, что она тащила на себе всю свою недолгую жизнь, осталось висеть там, в гудящем камне, а сама она прошла очищение.

— Идём, — шепнул я ей на ухо, придерживая за талию. — Идём, всё, хватит плакать. Ты молодец. Ты прошла это дерьмо.

Оставалась только Сандра.

Я обернулся к ней, чтобы подбодрить, — и не успел произнести ни слова. Она уже уверенно шагнула под балку сама. На ощупь, выставив перед собой тонкую руку, прощупывая воздух. Слепая, оглохшая наполовину после удара, измотанная дорогой до зелёного цвета лица, — а пошла первой, без малейших понуканий и уговоров.

Коромысло протяжно качнулось.

Перо опустилось вниз почти мгновенно, с лёгким стуком.

Я даже выдохнуть толком не успел, как всё закончилось. У Сандры сердце оказалось значительно легче этого белого пера — ну, или почти вровень, самую невидимую малость перевесило и тут же отпустило, не требуя слов. Древние безликие судьи и взвешивать-то её не стали толком, брезгливо отмахнулись.

— Что мне нужно говорить? — спросила она звонко в пустоту, поворачивая незрячие глаза к камням. — Я не знаю, что у меня тяжёлого.

— Ничего, — сказал я, и в горле у меня почему-то встал колючий ком. — Тебе ничего не надо им говорить, мелкая. Ты чистая.

Она и правда была абсолютно чистая. Слепая приютская девчонка, которая всю свою короткую жизнь считала чужие шаги, просто чтобы быть кому-нибудь нужной, чтобы оправдать своё существование. Которая боялась только одного на свете — оказаться обузой для других. И ничего она в себе не прятала, потому что прятать было нечего. Мы, зрячие, гордые, тащим на своём сердце пудовые мешки лжи, крови и оправданий. А она шла через этот ад налегке. Может, именно поэтому она и видела в своих снах гораздо дальше и чётче всех нас.

— Проходи, — сказал камень глубоким эхом, и в этом скрипе мне почудилась почти человеческая ласка. — Иди, дитя.

Коромысло замерло окончательно. Ровно, тихо, насовсем.

Мы прошли все трое. Трое вошли, трое вышли.

Я стоял по ту сторону древних весов, на чистом, нетронутом чёрном песке, и меня мелко, противно потряхивало. Не от пережитого страха уже — от звенящей, опустошающей пустоты. Будто я только что сел за стол с шулерами, выложил на сукно всё, что у меня было, до последнего грязного медяка, до последнего секрета, и теперь стоял абсолютно голый перед двумя людьми, которые слышали каждое моё уродливое слово. Это было в тысячу раз хуже любой, самой кровавой драки. В уличной драке ты хоть машешь руками, защищаешься. А тут я стоял со спущенными штанами души и обречённо ждал, что они теперь мне скажут. Отвернутся? Плюнут в лицо?

Сандра подошла неслышным шагом, безошибочно нашла на ощупь мою опущенную руку и крепко сжала её своими тонкими пальцами.

— Дурак ты, Марк, — сказала она тихо, но твёрдо. — Что ты выдумываешь, что ты как он. Он бы в жизни не полез на эти весы первым. Он бы сначала тебя вперёд пустил, чтобы проверить.

И всё. Больше ни единого слова. Но от этой простой фразы мне вдруг стало легче, чем от всех высокопарных прощений на свете.

Ариана ничего не сказала. Она подошла и встала рядом. Очень близко, плечом к плечу, касаясь меня, и не отстранялась, не брезговала. У благородных старых домов это, наверное, и значит «я всё поняла и прощаю».

И тут камни кончились. Вибрирующий гул стих, как отрубленный. И как только он стих, на меня снова обрушился окружающий мир — синий, яростный треск далёких молний впереди, и сзади, теперь уже совсем близко, у самого края спасительного круга, тяжёлый скрип сапог по сухому песку.

Эрик стоял у внешних плит.

Один. Всю свою свору он благоразумно оставил позади, в спасительной темноте. Я видел лишь их смутные, угрожающие силуэты, несколько человек с длинными, окованными железом шестами наизготовку. А сам он вальяжно вышел прямо к свету. В целой, добротной казённой куртке, чистый, до отвращения сытый, абсолютно спокойный. За эти месяцы в голодных пустошах он даже умудрился раздаться в плечах. Смотрел он на нашу измотанную троицу через круг камней, через замершие весы, и на его квадратном лице не было ни капли злости, ни торжества охотника. Там была лишь скука. Лёгкая, деловая, сытая скука прагматичного человека, у которого вся жизнь, включая чужие жизни, расписана и подбита под строгий счёт.

— Прошли, значит, — констатировал он факты. Его плотный голос долетал до нас через границу круга абсолютно чисто — снаружи эти камни ничего не глушили. — Я внимательно смотрел. Трое зашли, трое вышли. Живучие. А у меня вон двое там, у реки, остались. Навсегда.

Он небрежно кивнул подбородком на замершие весы.

— Не любят меня эти штуки. — Уголок его жёсткого рта дёрнулся в подобии улыбки. — Никак я им не угожу. Я им и свежую кровь предлагал, и чистое серебро на чашу кидал, и чужую голову рубил. Всё им, сукам, мало. Слишком привередливые.

Кровь. Серебро. Чужую голову. Он подходил к древним весам, как к прилавку в мясной лавке, — нагло совал им товар, ждал сдачи мелочью. И не понимал, прагматичная дубина в целой куртке, что этим судьям нельзя дать откуп. Им можно только сказать. А сказать ему, по сути, было нечего — у него внутри давно не лежало ничего по-настоящему тяжёлого. Свою совесть он прагматично сбросил с весов ещё давным-давно, как лишний, мешающий идти балласт, чтоб по костям шагалось легче и быстрее. Оттого и не проходил. Пустому, выгоревшему человеку нечего положить на чашу правды.

Я смотрел на него и почти его пожалел. Почти.

— Чего тебе надо, Эрик? — спросил я, опираясь на кхопеш. Это был не вопрос, просто констатация усталости. Я смертельно устал от него.

— Тебя, — сказал он просто, пожимая широкими плечами. — Точнее, не тебя. Её. — Он перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на Ариану, и выражение его глаз неуловимо изменилось — стало цепким, холодным, как у барышника на скотоводческой ярмарке. — Светоносица. Сольвей. Я тебя прекрасно помню ещё с нашего эшелона. Там, у молний, куда вы прётесь, светоносцу цены нет — там темно, как в заколоченном гробу, а на чистый свет, как известно, всё живое идёт, и доброе, и злое. С тобой в авангарде моя ватага дойдёт до воды без потерь. Без тебя — скорее всего, ляжет половина.

— Она не товар, чтобы ты её приценивал, — процедил я, вставая между ними.

— В этом мире все товар, водник, — сказал он спокойно, с интонацией школьного учителя. — Далеко не всем хватает духу это честно признать. Ты вот сейчас на этих весах явно что-то про себя понял, я по твоей перекошенной роже вижу. Так вот, я добавлю для ясности. Ты и я — мы одно и то же. Только я не вру себе и окружающим. — Он проигнорировал меня и снова уставился на Ариану. — Иди ко мне в отряд, Сольвей. Всё будет по честному уставу. Вода в равную долю, дар твой в долю, доля по реальной работе. Тебя у меня кормить сытно будут, беречь в бою будут, как зеницу ока. А не таскаться по безводной пустыне с хромым калекой и больной, припадочной девчонкой.

— Со слепой, — хмуро поправил я его.

— Со слепой, — легко согласился он, даже не моргнув глазом. — Её, кстати, я с собой не беру. Сразу говорю, на берегу, чтоб ты потом не торговался и сопли не жевал. Глаза, которые не смотрят и не видят опасности, я кормить не стану. Это чистый балласт.

Сандра рядом со мной даже не дрогнула. Она всё это уже слышала — давно, у стен старого дома-храма. Тогда она сама, по доброй воле, предложила себя бросить, чтоб мы вдвоём спаслись. Сейчас она не проронила ни звука, стояла прямая, как струна, и крепко держала меня за левую руку.

— Нет, — сказал я как отрезал.

— Я никуда не тороплю, — Эрик пожал плечами, сунув руки в карманы куртки. — Подумаешь. Время пока есть. — Он небрежно мотнул головой вперёд, за нашу спину, туда, где за каменистым гребнем долины под всполохами молний темнело что-то огромное, чего я отсюда ещё толком не разглядел. — Там, куда ты сейчас так упорно лезешь, втроём не пройти. Совсем без шансов. Я хорошо знаю эти гиблые места — мой гимназист по стенам выбитым читал, что на них выбито. То, что там впереди сидит на проходе, в одиночку не берёт никто. Ни один герой. Так что ты ещё прибежишь. Сам ко мне приползёшь. И вот тогда мы поговорим о твоей доле. По-человечески поговорим. — Он усмехнулся краешком губ. — Строго по уставу.

— Не дождёшься, мразь.

— Дождусь, — сказал он мягко, без всякого картинного зла, как говорят о неизбежной смене погоды. — Я парень терпеливый. И, в отличие от тебя, у меня вода есть. А у тебя, я смотрю, кожаный бурдюк к спине прилип — пустеет?

Я стиснул зубы и не ответил. Бурдюк на моём боку и вправду висел почти плоский, жалкий. Девятнадцать крошечных глотков тёплой, отдающей тиной воды на троих — это не вода. Это злая, изощрённая насмешка над жаждой. А он всё это прекрасно видел и наслаждался тем, что я знаю, что он видит.

— Беги, водник, — сказал Эрик почти добродушно, махнув рукой. — Беги к своему персональному пеклу. Я тут пока постою, отдохну. Эти камни меня всё равно не пустят — придётся крюк давать, обойду лощиной по широкой дуге, к самому утру буду на той стороне, у воды. Там и свидимся.

Он неспешно развернулся и отступил в темноту, к своим теням с шестами. Пронзительный свист он на этот раз пускать не стал. И от этой неожиданной тишины стало только хуже. Мурашки поползли по спине.

Мы пошли вперёд. Прочь от гудящих весов, прочь от самоуверенного Эрика, к спасительным синим молниям на горизонте.

Я отвёл девчонок шагов на полста от круга, за невысокий каменный гребень, чтоб нас гарантированно не было видно от весов. И тут силы кончились. Ноги у всех троих подкосились разом. Мы без сил повалились на жёсткий песок в неглубокой ложбинке. Очередной привал — какой ни есть, но привал. Тридцать первый за всю эту кошмарную дорогу, если я, конечно, ещё не сбился со счёта в своём воспалённом мозгу.

Я дрожащими пальцами отвязал бурдюк от пояса. Поболтал им возле уха. Булькнуло жалко. Дал каждому по два мизерных глотка — себе, как всегда, отмерил последнему, — и с остервенением поскрёб грязным ногтем по сухому кожаному дну. Тринадцать глотков. Тринадцать глотков мутной жижи осталось на троих, а где-то там, прямо по курсу — то, чего даже вооружённый до зубов, прагматичный Эрик со своей ватагой берёт с явной опаской.

— Что он там такое увидел? — тревожно спросила Сандра. Слух к ней окончательно вернулся, и теперь она напряжённо вслушивалась в темноту за гребнем, чуть повернув голову. — Куда именно мы идём, Марк?

— К воде идём, — сказал я, пытаясь придать голосу уверенности. — К молниям. К выходу.

— Нет, — сказала она ровно. И внезапно замерла, окаменев всем телом.

Она долго молчала. Я уже открыл было рот, чтобы рявкнуть и спросить, в чём дело, но осёкся на полуслове — у неё на лице появилось то самое знакомое, пугающее выражение, как всегда бывает перед большой бедой, которую она слышит своими чуткими ушами раньше нас, зрячих.

— Послушай, Марк, — прошептала она, вцепившись мне в руку. — Сам внимательно послушай.

Я затаил дыхание и прислушался.

И не услышал абсолютно ничего.

Сзади, за спиной, низко и утробно гудели древние камни весов, далеко на горизонте бил глухой синий треск разрядов. А прямо впереди, за каменным гребнем, куда нам предстояло идти, к спасительной воде и выходу, не было ни-че-го. Ни малейшего шороха осыпающегося песка. Ни тонкого писка слепня. Ни шёпота ветра, ни чужого дыхания, ни стука когтей. Навалилась та самая мёртвая, неестественно плотная, звенящая в ушах тишина, какую я слышал в своей жизни всего один раз — над сладкой медовой лощиной, за мгновение до того, как из зелёного обманчивого рая на нас неспешно вышел истинный хозяин.

Такая тишина бывает только там, где никто из мелких тварей просто не смеет шуметь, потому что рядом затаился тот, кого до ужаса боятся все остальные. Высший хищник.

— Там кто-то есть, — прошептала Сандра, и её пальцы до боли впились в моё запястье. — Очень большой. Такой огромный, Марк, что вокруг него от страха всё замолчало. И мы идём прямо туда. Ему в пасть.

Я с трудом проглотил сухой ком в горле, опираясь на кхопеш, приподнялся и осторожно поглядел вперёд, за гребень, в синий, мёртвый отсвет.

И там, в этой абсолютной, сводящей с ума тишине, очень далеко, что-то медленно, невообразимо тяжело шевельнулось под чёрным песком. Что-то длинное, многосуставчатое, покрытое буграми панциря, размером с хороший многоэтажный дом. Оно лениво приподнялось чуть-чуть, перегоняя тонны песка, и снова с глухим, неразличимым ухом, но ощутимым кожей вздохом улеглось на место. Будто истинный хозяин пустошей просто повернулся с боку на бок в своём вековом сне.

Вода была прямо за ним. Выход был за ним.

Обойти это было невозможно.

Первое, что звонко и паскудно хряснуло под моим сапогом, когда мы сползли с каменного гребня вниз, я по дурости принял за лёд.

Тонкий, хрустящий звук, будто наледь на луже проломилась под каблуком по перволедью. Я замер. Замер слишком резко — раненое бедро тут же отозвалось горячей, дёргающей болью, свежая подсохшая корка на ране лопнула, и по грязной коже поползла мокрая тёплая капля крови. Великолепно. Только этого не хватало для полного счастья. Я осторожно перенёс вес назад, на левую, здоровую ногу, стараясь даже не дышать, и опустил глаза.

Разумеется, не лёд. Откуда бы в этой мёртвой, вымороженной суши взяться льду? Но мозг в Песках цепляется за привычное, за то, что помнит тело. В синюшном, болезненном отсвете далёких молний, которые беззвучно лизали чёрное небо на горизонте, подо мной лежала выгнутая полупрозрачная скорлупа. Клешня. Размером аккурат с мою широкую ладонь. Пустая, высохшая, тонкая и ломкая, как старая, пожелтевшая слюда в окнах приюта. Я раздавил её в труху, даже не заметив. Запахло пылью и чем-то древним, затхлым — так пахнет в давно заброшенных склепах.

А дальше, за этой раздавленной клешнёй, до самого горизонта, до того места, где глухая тьма смыкалась с синими всполохами, тянулось поле.

И всё оно от края до края было устелено вот этим. Панцирями.

Пустыми хитиновыми шкурами, сброшенными при линьке. Клешни, изогнутые хвосты, шипастые сегменты спин, ребристые брюшные пластины. Целые выгнутые оболочки величиной с хорошую бродячую собаку. Другие — с откормленного телёнка. А вон та, дальняя, торчащая из чёрного песка, как остов сгнившей на берегу лодки, — с добрую крестьянскую телегу. Их тут были тысячи. Десятки тысяч. Слой лежал на слое, поколение покоилось на поколении, перемешанное с въедливой пылью. Будто кто-то огромный и невыразимо мерзкий жил в этой низине от самого сотворения мира, жрал, рос, перерастал свою броню, с отвратительным влажным хрустом вылуплялся из неё и рос дальше, а старая шкура оставалась лежать там, где упала.

— Не нравится мне тут, — сказал я.

Сказал тихо. Очень тихо. Потому что иначе в этом проклятом месте говорить не получалось — язык не слушался, горло сжималось само.

Тишина здесь давила на уши, как давит толща воды на ныряльщика, который ушёл слишком глубоко. Та самая, мёртвая, тяжёлая тишина, в которой ни одна живая тварь не смеет не то что пискнуть, но даже громко вздохнуть, боясь выдать себя. Она встретила нас ещё на гребне и с тех пор висела над полем битых панцирей, забиваясь в уши ватой. А где-то глубоко под ней, под слоями мёртвого хитина и чёрного песка, спал тот, ради кого она на самом деле молчала.

— Хитин, — произнесла Ариана у меня за плечом. Голос у неё мелко дрогнул.

Она наклонилась, подобрала с земли уцелевшую пустую клешню, повертела в тонких испачканных пальцах. Руки у неё всё ещё подрагивали — отголосок суда на весах, где её вывернуло наизнанку, заставив признать то, чего она так боялась.

— Это всё сброшенная кожа, — тихо добавила она, с отвращением отбрасывая клешню. Та стукнулась о другие панцири с сухим, костяным, отдающимся в животе стуком. — Они тут линяют. Их тут… много, Марк. Очень много.

— Я заметил, — сказал я, не оборачиваясь. — Глазастый стал на старости лет. Прямо вижу то, на чём стою.

Шутка вышла так себе. Совсем мимо. Никто даже не усмехнулся. Сандра стояла в двух шагах правее, чуть наклонив голову вбок, будто прислушивающаяся к шорохам слепая птица. Вид у неё был такой, словно она вслушивается в эту самую давящую тишину, а тишина в ответ ласково шепчет ей на ухо всякую дрянь о том, как именно нас будут рвать на куски.

— Я их не слышу, — сказала Сандра наконец. Голос её был ровным, без единой тени жалобы, только слишком сухим, натянутым как струна. — Почти не слышу. Но они тут. Под нами. Я… чувствую, как они дышат сквозь песок. Тяжело. Медленно. Их там сотни. — Она сглотнула, и в этой звенящей тишине звук показался мне оглушительным. — А под ними — один. Большой. От него всё и молчит.

Замечательно. Просто чудесное местечко мы выбрали для вечернего променада. Умеем мы находить лучшие курорты этой изнанки.

Я медленно, стараясь не скрипеть коленями, присел на корточки. Раненое бедро немедленно взорвалось привычной злой болью, словно в стянутое мясо снова, по самую шляпку, вогнали ржавый гвоздь. Я стиснул зубы до скрежета, перетерпел первую горячую вспышку, дождался, пока она схлынет в тупую пульсацию, и положил голую ладонь на чёрный песок в прорехе между двумя сброшенными спинными панцирями. Закрыл глаза.

Дёсны почти сразу заныли. Потянуло горькую, вязкую слюну, знакомая глухая ломота ударила в корни зубов, заставляя челюсти сжаться. Я повёл этим внутренним чутьём по сторонам, как вожу языком по больному месту во рту, нащупывая края пустоты.

Слева — сушь. Голая, мёртвая, выжженная добела сушь на много привалов вокруг. Справа — то же самое. Песок, кость, камень, пыль и ни единой капли. А вот впереди, далеко впереди, за этим проклятым полем панцирей, за тем самым местом, где ворочался во сне большой хозяин, дёсны заломило по-настоящему, до режущей боли в корнях.

Вода. Много воды.

Целое подземное озеро, холодное, чистое, бездонно глубокое. Влага ощущалась так отчётливо, что мне почудился её запах сквозь хитиновую вонь. Рукой подать — если, конечно, эта самая рука способна прорубиться насквозь через кишащее гнездо тварей и не остаться лежать в песке.

Я открыл глаза и зло сплюнул горькую слюну на бурый хитин.

— Обойти нельзя, — сказал я, рывком поднимаясь и стараясь не опираться на правую ногу. — Я мерил. Кругом одна сушь, на много привалов в обе стороны. Мокро только впереди. — Я кивнул в синюю мглу, перечёркнутую беззвучными разрядами. — За ними.

— Сколько у нас? — спросила Ариана.

Она смотрела на мой кожаный пояс. Она уже знала ответ, мы обе прекрасно знали, но она спросила всё равно. Потому что цифры, даже самые дрянные, почему-то всегда немного легче вязкой неизвестности. Они ставят рамки.

— Тринадцать глотков, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — На троих.

Тринадцать глотков. Я отвязал бурдюк, поболтал его возле уха. Внутри плеснуло жалко, сиротливо, на самом донышке, издав булькающий звук. Тринадцати глотков нам не хватит, чтобы обойти это поле по широкой дуге, даже если мы будем ползти на животах, глотая пыль. Я знал это так же твёрдо, как знал, что меня зовут Марк и что я по уши в дерьме. Мой дар воды не врёт: где мокро — там есть призрачный шанс выжить, где сухо — там ты просто ляжешь лицом в песок и высохнешь на ветру, как те несчастные дураки у отравленного колодца.

По краю — это три, может, все четыре привала по голой, вымершей суши. Мы не дойдём. Никто не дойдёт.

А насквозь — это полдня хода. Через само гнездо. Через дышащий, шевелящийся песок. Через того, кого Сандра назвала большим.

— Значит, насквозь, — сказала Сандра.

Это был не вопрос. Утверждение. Сухое, холодное, точное. Она всё поняла первой, слепая девчонка, которая видела этот мир яснее нас зрячих.

— Насквозь, — подтвердил я, перевешивая полупустой бурдюк обратно на пояс. — Только тихо. Очень тихо. Сандра — ты слушаешь землю, ведёшь нас, мы идём след в след. Ариана — света не зажигать, пока я сам не скажу. Совсем не зажигать. Вспыхнешь — и сюда на свет разом сбежится всё это поле, и нас порвут раньше, чем ты моргнёшь.

Ариана молча кивнула. Лицо у неё было белым как мел, губы сжаты в тонкую линию. После того, как на весах она при всех прокляла собственный дар света, ей и самой меньше всего на свете хотелось зажигать свой огонь.

Я положил влажную от пота ладонь на потёртую рукоять кхопеша, проверил большим пальцем, легко ли клинок выходит из ножен. Легко. Скользит как по маслу. Хоть что-то хорошее в этой дыре.

И мы пошли через поле мёртвых панцирей.

Идти по сброшенному хитину было всё равно что красться впотьмах по полу тесной лавки, густо заваленному битой фарфоровой посудой, точно зная, что злобный лавочник спит тут же, под прилавком, в обнимку с заряженным ружьём.

Каждый шаг приходилось ставить с мучительной, выматывающей душу оглядкой. Сперва занести ногу. Потом носком сапога осторожно, миллиметр за миллиметром, сдвинуть верхнюю ломкую шкуру в сторону. Нащупать подошвой твёрдый песок в прорехе. Медленно, затаив дыхание и слушая стук собственного сердца в висках, перенести вес. Замереть. Убедиться, что ничего предательски не треснуло. Повторить.

Звонкие пустые оболочки лежали внахлёст, цеплялись друг за друга кривыми зазубринами и шипами, и стоило задеть хоть одну неловко — она противно, резко хрустела на всё поле. Этот хруст катился в глухую тишину, как тяжёлый булыжник в глубокий колодец, многократно отдаваясь эхом.

После каждого такого хруста мы намертво вмерзали на месте. Я просто переставал дышать, чувствуя, как холодный пот катится по спине под рубашкой. Песок под нашими ногами в эти долгие мгновения медленно, тяжело вздыхал — там, внизу, под нами недовольно ворочались сонные сотни.

Сандра вела. Она шла впереди меня — слепая, на ощупь, выставив вперёд раскрытую левую ладонь. Она слушала землю лучше, чем я видел её своими глазами. Коротко поднимала руку с растопыренными пальцами — стой. Вела кистью чуть в сторону — там пусто, обойди по дуге. Я шёл след в след за ней, стараясь ставить ноги в её отпечатки, держа её за плечо, чтобы не потерять в синей обманчивой мгле, а Ариана крепко держалась сзади за мой ремень. Старая, надёжная цепочка, отлаженная в кромешной темноте наших скитаний.

И всё-таки я едва не убил нас всех, когда мы миновали примерно половину этого проклятого поля.

Я заметил беду в самый последний, отчаянный миг. Сандра как раз плавно увела нас влево, огибая особенно высокую кучу крупных, сваленных в холм панцирей. Я шагнул следом за ней, поставил правую ногу на чистое место между двумя хвостами — и под моим сапогом песок вдруг поехал.

Не хрустнул ломкий хитин. Именно песок — подозрительно гладкий, чистый, без единой лежащей на нём шкуры, без единого камешка, — потёк вниз с тихим, зловещим шипением, как вода стремительно уходит в сливную воронку.

Я инстинктивно отдёрнул раненую ногу, рванулся всем телом назад и, не удержав равновесия, тяжело повалился на спину прямо на груду битого хитина.

Поле под моей спиной зазвенело и захрустело так, будто разом обвалилась целая витрина со стеклом в лавке ростовщика. Грохот показался мне чудовищным, оглушительным.

Но мне было плевать на грохот, потому что передо мной, там, куда я едва не перенёс весь свой вес и где только что была твёрдая земля, в песке вдруг распахнулась зияющая яма. Воронка. Идеально гладкая, круглая, геометрически правильная, шага в три поперёк, с круто уходящими вниз сыпучими стенками. И на самом дне этой жуткой воронки, в густой чёрной тени, что-то быстро и нетерпеливо шевельнулось, громко клацнув жвалами в предвкушении добычи.

Я знал такие штуки. Я видел подобную ловчую воронку под третьей аркой во дворе семи входов, давным-давно, ещё в самом начале своего пути. Туда сползает всё живое, что по глупости ступит на край: песок течёт под ногами, как жидкая грязь, неумолимо утягивая вниз, прямиком к ждущим на дне жвалам. И чем больше ты дёргаешься, барахтаешься и паникуешь, тем быстрее съезжаешь в голодную пасть. Только та, старая воронка во дворе, была брошенная, пустая, засыпанная мусором.

А в этой явно кто-то жил, и этот кто-то был очень, очень голоден.

— Воронки, — выдохнул я, торопливо отползая на локтях назад по хрустящим панцирям, сдирая кожу в кровь. Сердце колотилось о рёбра так, что больно отдавало в горле. — По всему полю. В чистом песке между шкурами. Не наступать на гладкое. Слышите меня? Где гладко и нет хитина — там яма.

— Поэтому хитин и не убирают, — тихо, севшим голосом произнесла Ариана у меня за спиной. В её дрожащем голосе проскользнуло что-то похожее на нездоровое, заворожённое восхищение устройством этого ада. — Шкуры лежат там, где безопасно ходить. Чистый песок — это ловушки. Они метят свой дом… наоборот. Не показывают, где можно ходить, а показывают, где нельзя наступать.

Умно устроено.

Я лежал на спине среди битого, колючего хитина, смотрел в чёрное, равнодушное небо с синими пульсирующими прожилками далёких молний и думал о том, что мы добровольно забрались в пасть к чему-то, что строит свои ловушки лучше, чем Эрик в приюте, лучше, чем я сам, лучше, чем наши приютские воспитатели-ветераны, прошедшие войну. А это, поверьте мне на слово, была чертовски высокая планка.

И вот тогда гладкий песок вокруг ловчей воронки угрожающе вспух буграми.

Их вышло сразу трое.

Они поднялись из песка гладко, без разбега, без лишней возни — будто всё это время лежали там, прямо под поверхностью, и ждали, зарывшись в чёрную пыль по самые свои чёрные глаза-бусинки. Теперь песок просто схлынул с их широких горбатых спин, как стекает грязная вода с камня.

Скорпионы.

Но это была не та мелкая, с ладонь, дрянь, которую я когда-то с отвращением давил камнем в самом начале пути. Эти трое были размером с матёрую, крупную сторожевую собаку. В плотной матовой буро-чёрной броне, отполированной бесконечным трением о песок до тусклого, маслянистого блеска. С массивными клешнями, каждая в две мои широкие ладони, и высоко задранными над спинами членистыми хвостами. На конце каждого хвоста, у самого острия кривого зазубренного жала, тяжело и влажно набухали мутные жёлтые капли.

Авангард. Сторожа. Откормленный, злой молодняк большого хозяина, что неустанно пасётся по краям его чудовищного сна, охраняя покой гнезда от незваных гостей вроде нас.

Они не зашипели. Не защёлкали жвалами, пугая жертву. Не стали бить клешнями о свои панцири для острастки. Они вообще не издали ни единого звука. Они просто развернулись ко мне — все трое разом, пугающе слаженно, как единое смертоносное целое, — и пошли. Прямо на меня. Не на Сандру, стоявшую гораздо ближе к ним. Не на Ариану, сжавшуюся позади от страха. На меня. На того, кто тяжелее всех рухнул на панцири, кто сильнее всех наследил, сильнее всех надышал страхом и сильнее всех сотряс их драгоценный песок.

— На дрожь идут, — процедил я сквозь стиснутые зубы, резким рывком поднимаясь на ноги и выдёргивая из ножен кхопеш. Боль в бедре резанула до слёз, едва не сбив меня обратно на колени, но я задвинул её подальше, на задворки сознания. — Не на голос. На дрожь земли. Сандра, Ариана — живо назад, к панцирям. Стойте на хитине и не смейте двигаться. Совсем. Я их уведу.

Это была моя первая капитальная дурость за сегодня. Я понял это, едва только с размаху махнул клинком.

Я ударил первого подошедшего скорпиона так, как привык бить неповоротливых телесных слуг у реки. Широко, с оттягом, наотмашь. Тяжёлым кривым бронзовым серпом прямо по выгнутой тёмной спине. За последние дни кхопеш в моей руке стал почти продолжением кисти, я уже научился доверять его правильному весу, его тяге вперёд, тому, как клинок сам хищно заваливается в идеальную дугу рубящего удара.

Бронза со звонким, злым лязгом обрушилась на бурый панцирь.

И отскочила.

Не прорубила. Не вошла ни на полпальца. Она скользнула по гладкому изогнутому хитину, как тупой столовый нож скользит по круглому чугунному котлу, высекла в полумраке тусклую рыжую искру и бесполезно ушла в сторону, едва не вывернув мне кистевой сустав. От отдачи правая рука неприятно онемела по самый локоть, пальцы разжались, едва не выронив оружие.

Тварь от моего полноконтактного удара даже не качнулась. Броня держала намертво. Эта выгнутая спина была не рыхлым гниющим мясом болотного слуги, которое серп разваливал, как тёплое масло. Это была кость, монолитная, литая, природная броня, выгнутая именно для того, чтобы любой рубящий или колющий удар соскальзывал в пустоту.

И пока я, как распоследний деревенский дурак, таращился на свой совершенно бесполезный в этой драке клинок, второй скорпион бесшумно зашёл сбоку. Его правая клешня молниеносно выбросилась вперёд и намертво взяла меня за голень.

Боль оказалась ослепительно, кристально белой.

Клешня сомкнулась на моей раненой ноге. На той же самой, на правой, будь она трижды проклята всеми недобрыми богами этой изнанки. Сомкнулась и сдавила с такой чудовищной силой, что я отчётливо услышал, как что-то влажно и мерзко хрустнуло где-то глубоко, под слоем мышц, у самой кости.

Я заорал бы на всё поле, срывая голос, да в пересохшем от ужаса горле застрял ком. Вместо крика из меня вырвался лишь сиплый, жалкий свистящий выдох. На голых рефлексах я отчаянно рубанул кхопешем вниз, по этой сомкнувшейся клешне, по её толстому членистому суставу — и снова лезвие беспомощно скользнуло по бурой броне, не оставив на ней даже жалкой царапины.

Тогда я совершил вторую дурость. По старой, намертво въевшейся в подкорку памяти. От животного, первобытного отчаяния загнанного в угол.

Я потянул тьму.

Рванул её из-под собственных рёбер, привычным, тысячекратно наработанным движением. Хотел накрыть нас всех непроницаемым чёрным колпаком, спрятать, загладить в темноту, укрыть от невидимых глаз, как прячется мелкая дрожащая добыча от хищника. И только в самый последний, отчаянный миг, когда тьма уже потекла по венам, я понял, что это абсолютно пустое занятие.

Они не смотрят.

У этих панцирных тварей чёрные глаза-бусины на уродливых мордах не решают ничего. Они слепы, как Сандра. Они чуют дрожь земли, биение пульса, тепло живой горячей крови, само моё массивное физическое присутствие в их песке. Накрой я нас тьмой хоть в десять непроглядных, густых слоёв — они так же безошибочно и безжалостно пойдут на ритм моего отчаянно колотящегося сердца, как шли прямо сейчас. Я уже наступал на эти проклятые грабли раньше. У реки. В тяжёлой драке с учётчиком. Пытаться провернуть старый фокус против нового, совершенно иного врага — пустая, идиотская трата бесценных сил.

Тьма, которую я позвал, послушно, густо собралась в моём сжатом кулаке — и так и осталась висеть без дела грязным сгустком.

А скорпион тем временем тащил меня по земле спиной вперёд. Прямо к краю разверзнутой воронки. Третья тварь уже заходила спереди, угрожающе поднимая над собой изогнутый хвост с каплей яда. Сандра что-то отчаянно кричала с безопасных панцирей — кажется, надрывно звала меня по имени, пытаясь сориентироваться на звук.

Мой прекрасный план — пройти тихо, увести сторожей за собой, уберечь девчонок от драки — рассыпался в жалкую труху. Я лежал на спине среди чужих ломких шкур, меня безжалостно волокли за разорванную, истекающую кровью ногу к яме с ждущими жвалами. Хвалёная бронза кхопеша не брала их броню, тьма-плащ была полностью бесполезна, и где-то совсем близко, под толщей чёрного песка, медленно ворочался огромный хозяин, которого мой сиплый ор уже наверняка разбудил.

И вот тут, на самом краю ямы, когда всё привычное, проверенное оружие отказало, я вдруг вспомнил суд на весах.

Там, в пыльном зале суда, под каменными сводами, когда я в дурацкой, отчаянной надежде попробовал своей тьмой снять с себя вес собственной вины, — она откликнулась. Она меня поняла. Она не сумела обмануть каменных бездушных судей лишь потому, что те мерили саму суть правды, а не железные гири и фунты. Но сам фокус, сам грязный принцип — тьма его знала.

Тьма умела не только прятать от глаз. Она, оказывается, умела давить. И умела поднимать. Умела играть с тяжестью самого места, в котором лежит вещь или стоит человек.

А скорпион-переросток — это вам не эфемерная правда на магических весах. Скорпион — это мясо, кровь, кость и панцирь. Это вполне себе материальные, тяжёлые, осязаемые фунты.

Я перестал бестолково рубить серпом по броне. Перестал панически дёргать раздавленную ногу, сберегая жалкие остатки сил. Я крепко зажмурил глаза — так мне всегда было легче и проще говорить с темнотой, — и вместо того, чтобы по привычке тянуть тьму на себя защитным плащом, я с силой толкнул её от себя. Вниз. Прямо под тварь, что намертво держала мою голень.

Я не накрывал её. Я сделал невыносимо, немыслимо тяжёлым то самое место, ту точку пространства, где она сейчас стояла. Я навалил на неё густую пустоту, как наваливают сверху мокрый, плотно набитый песком мешок. Придавил бурую спину к земле сверху всем весом темноты, какой только во мне был, выскребая свой скудный внутренний резерв до самого сухого дна.

Скорпиона с влажным, хрустящим звуком вдавило в песок.

Я отчётливо услышал, как лопнули, с треском разъезжаясь в разные стороны, его суставчатые опорные ноги. Как толстый спинной панцирь надсадно скрипнул и подался под невидимым, чудовищным прессом моей воли. Тварь яростно забилась, защёлкала, силясь подняться, сбросить с себя невидимый гнёт, и — не смогла. Её распластало, вмяло мохнатым светлым брюхом в чёрную землю. Клешня на моей ноге конвульсивно дёрнулась и, наконец, разжалась.

И в этот один-единственный, короткий миг, пока тварь держало моей тяжестью, я увидел то, чего в упор не видел раньше.

Там, где гнётся хвост. Где один хитиновый сегмент входит в другой. Броня там тонкая. Стык. Узкая, светлая, почти белая полоска незащищённой мягкой плёнки между двумя толстыми бурыми броневыми пластинами.

Я сжал рукоять кхопеша обеими руками и с размаху всадил лезвие в этот светлый стык.

Бронза вошла жадно, мягко, как в подтаявшее масло. Туда, в уязвимое сочленение, где литой брони не было вовсе — только мягкая плоть под пластиной. Тварь судорожно дёрнулась всем массивным телом, мутная ядовитая капля с её задранного хвоста сорвалась и с мерзким, злым шипением прожгла дыру в песке всего в одной ладони от моего лица. Я, не давая ей опомниться, с силой провернул изогнутый клинок в глубокой ране. Точно так, как учил самого себя на всех убитых тварях этой дрянной изнанки: не бей бездумно сильнее, бей точнее. Входи туда, где тонко. Рви там, где рвётся.

Скорпион обмяк. Мелко, часто засучил лапами в предсмертной агонии и окончательно замер.

А двое других, обогнув убитого собрата, уже были на мне.

Держать мёртвого тяжестью и одновременно драться с двумя свежими я физически не мог. Темнота тянула из меня жилы с каждым сделанным вдохом. Мои рёбра ходили ходуном, грудь разрывало от нехватки воздуха, перед глазами густым роем плыли чёрные мухи, застилая зрение. Цена за этот мой новый хитрый фокус оказалась не в зрении, как приходилось платить за плащ. Она была в дыхании. В самой крови. Ощущение было такое, будто я ворочал собственными лёгкими, как неподъёмными каменными жерновами на старой мельнице. Ещё десяток ударов сердца в таком бешеном темпе — и я просто сдохну от разрыва сердца.

Значит, действовать надо было ровно наоборот.

Я рывком отпустил придавленную тварь — всё равно она была уже дохлая — и рванул высвободившуюся тьму к себе. Но опять не плащом. Я снял вес с самого себя. Сделал своё тело лёгким, пустым, полым изнутри, как та иссохшая, раздавленная мною клешня под сапогом.

И когда третий скорпион, подоспевший первым, с лязгом выкинул свой хвост мне прямо в лицо, метя жалом в глаз, я ушёл вверх. Вверх и вбок. Одним длинным, текучим, совершенно невозможным для моей разорванной ноги прыжком. Прыжком, какого моё неповоротливое, тяжёлое тело отродясь не умело делать.

Тяжёлое жало со свистом распороло воздух там, где мгновение назад была моя голова.

Я перелетел через атакующую тварь. Перелетел через гладкую проплешину песка над самой пастью ловчей воронки. Я не сорвался в неё, не увяз в текучем песке, потому что в этот краткий миг я почти ничего не весил. Я приземлился точно скорпиону за спину, мягко и бесшумно, как уличный кот.

И тут же, отпустив внутренний контроль, возвращая себе сверху весь свой привычный, тяжёлый вес, обрушил кхопеш ровно в светлый уязвимый стык её хвоста.

Третий сторож благоразумно ушёл. Твари оказались умнее, чем я думал.

Я успел зацепить его вскользь по выставленной правой клешне, отколол солидный кусок бурой брони, на песок щедро плеснула мутная, воняющая тухлятиной жижа, — но добить верткую тварь не вышло. Скорпион резко крутанулся на месте, ударил хвостом вслепую, мимо меня, попятился назад, ловко перебирая оставшимися целыми лапами, и канул в сыпучий песок так же быстро и бесшумно, как и вышел. Зарылся с головой и ушёл в тёмную глубину, утаскивая в гнездо дурную весть. Весть о том, что на поле чужие. Что чужие умеют больно кусаться в ответ. Что одного из сторожей только что с позором закопали в его же собственную ловушку.

Враг не растворился в воздухе, признавая поражение. Враг пополз вниз, докладывать своему начальству о вторжении.

Я стоял на коленях среди битого, воняющего кислятиной хитина, судорожно хватал ртом мёртвый, сухой воздух и никак не мог надышаться. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, выронить кхопеш стоило бы огромных усилий. Ноги тряслись так, что я не мог на них подняться, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Та неестественная, окрыляющая лёгкость, которую я снял с себя ради того длинного прыжка, теперь вернулась ко мне сторицей. Теперь я весил как будто втрое больше против обычного, словно на плечи положили два тяжёлых мешка с мокрым песком. И каждый новый вдох давался мне с таким колоссальным трудом, как подъём по той отвесной каменной стене из медовой лощины.

Раненая голень горела нестерпимым огнём. По голенищу правого сапога обильно текло что-то горячее и липкое, пропитывая ткань штанов.

Но мы были живы. Все трое. А у моих коленей лежали две твари — мёртвые, целые, закованные в прочную природную броню, которую я всё-таки сумел вскрыть.

— Марк! — Сандра, не дожидаясь разрешения, уже спрыгнула с безопасных панцирей и торопливо шла на мой натужный сиплый хрип, опасно спотыкаясь о шкуры. — Ты живой? Я слышала, ты упал, я слышала, как щёлкала эта дрянь, я не могла ничего понять в этой мешанине звуков…

— Живой, — с трудом выдавил я сквозь зубы, сплёвывая накопившуюся горечь. — Не вся правда, если судить по моей ноге, но в основном пока живой.

Ариана подошла следом, опустилась рядом со мной на корточки. В синем неверном свете далёких молний я увидел, как она смотрит. Не на мою разорванную кровоточащую ногу, нет. На убитых тварей. На светлый стык их хвостов, безжалостно развороченный ударом моей бронзы.

— Ты их придавил, — сказала она тихо, почти благоговейно, не веря своим глазам. — Я видела это. Воздух над ним стал… густой. Тяжёлый, как плотная вода. Его вдавило в землю само. Это ведь была твоя тьма?

— Тьма, — коротко сказал я.

Скрывать что-либо уже не имело ни малейшего смысла — там, на суде весов, я вывернул перед ними всё своё нутро, показал чёрную изнанку до самого дна.

— Новый фокус, — добавил я, тщетно пытаясь выровнять сбившееся дыхание. — Она, оказывается, умеет не только отводить глаза дуракам на улицах. Умеет давить. И поднимать. — Я криво, зло усмехнулся. — Платит, правда, дыхалкой. Дорого берёт, падла. Я сейчас чувствую себя как столетний кашляющий дед на смертном одре.

Я перевёл дух, утёр холодный пот со лба грязным рукавом и решительно потянулся к ближней туше. Дело есть дело. Боль болью, а выживание никто не отменял.

Хвост убитого скорпиона — изогнутое жало с бритвенно-острой зазубриной, тяжёлое, в две ладони длиной, с твёрдым раздутым ядовитым мешком у самого основания — я сноровисто отхватил своим резцом и тщательно обтёр о песок от едкой слизи. Такое целое жало, если верить базарным байкам Михеля, шло у скупщиков крон на пять, а то и на все шесть. Брат Сандры знал точную, до последней кроны, цену всему, что только можно было унести из сна в реальность.

Со второго трупа я аккуратно снял правую клешню — цельную, массивную, литую, гладкую на ощупь, без единой трещины. В ней одной было фунта три доброго, прочного хитина. Кроны. Настоящие, звонкие полновесные кроны, которые однажды лягут в мой кожаный кошель и перейдут со мной границу. Если, конечно, я вообще доживу до выхода из этого проклятого места.

— Пять крон за жало, — хрипло пробормотал я, привычно привязывая добычу к ремню на поясе. Трофеи приятно оттягивали кожу. — Жало, клешня. Считай, с десяток крон за один десяток новых седых волос на моей глупой голове.

Опись взятой в бою добычи всегда меня странным образом успокаивала. Есть в ней что-то абсолютно правильное. Что-то предельно честное. Эта бурая тварь хотела меня сожрать, порвать на куски и утащить в нору — теперь тварь стоит десять крон и мирно висит у меня на поясе. Справедливый обмен веществ в жестокой природе. Жаль, Михель не дожил до этого дня. Он бы точно одобрил эту прагматичную арифметику выживания больше, чем я когда-либо одобрял его самого.

Ариана тем временем молча оторвала длинную полосу от подола — от того, что ещё оставалось от её когда-то богатого и несомненно красивого платья, — и принялась деловито перетягивать мне кровоточащую голень прямо поверх голенища сапога. Руки у неё теперь были твёрдые, точные, без лишней дрожи. После сурового испытания на весах в этой девчонке что-то неуловимо переменилось: куда-то бесследно ушла её врождённая, выученная вежливость старого аристократического дома, а на её место пришло простое, злое, цепкое упрямство.

— Не туго? — спросила она, ловко затягивая узел.

— В самый раз, — буркнул я, морщась от боли. — Спасибо.

Странное, непривычное слово в моём рту. Я к нему всё ещё привыкал, как привыкают к новому неудобному, не разношенному сапогу.

Дальше идти пришлось совсем по-новому.

Теперь я наверняка знал две вещи, которых не знал ещё час назад. Первое: их хвалёную панцирную броню в лоб не взять ни одним клинком, будь он хоть трижды заговорённым. Бить надо строго в сочленение, в мягкий, беззащитный стык. А чтобы подобраться к этому стыку, живую верткую тварь нужно придавить тяжестью тьмы, намертво пригвоздить к земле, лишив подвижности.

Второе: за каждый такой магический фокус я плачу собственным дыханием и кровью, и надолго меня в таком темпе не хватит. Один скорпион — куда ни шло, терпимо. Два зараз — уже на самом краю пропасти. Три одновременно меня просто уморят вернее любого ядовитого жала. Тьма выжмет из меня жизнь досуха, оставив пустую оболочку.

Так что мы крались ещё тише прежнего, если такое вообще было физически возможно. Сандра вела нас, ориентируясь исключительно по дрожи земли, филигранно обходя и затаившиеся под песком воронки, и те подозрительно гладкие места, где мирно спали очередные панцирные сторожа. Я берёг дыхание, как берёг последнюю воду на донышке своего бурдюка, — не тратил тьму попусту, не расплёскивал, держал её плотным, тугим комком про запас. Ариана несла свой дар света в крепко зажатом кулаке, не зажигая его, как опытный уличный бандит держит припрятанный нож в рукаве.

Поле тянулось и тянулось, казалось, ему не будет конца. Битые хрустящие панцири, зияющие смертоносные воронки, мёртвая густая тишина, и глубоко под ней — медленное, сонное, размеренное дыхание сотен тварей, ожидающих своего часа. Мы крайне осторожно спустились в длинную широкую лощину, сплошь, до самых краёв, заваленную старым, рассыпающимся в труху хитином, долго переходили её по неустойчивой гряде из сброшенных шкур, затем с огромным трудом, цепляясь руками за склоны, поднялись на дальний высокий край.

И вот там, перевалив за каменный гребень, я увидел само гнездо.

Я искренне думал, что я ко всему готов. Правда думал. После этого проклятого хрустящего поля, после смертоносных воронок, после жестокой драки со сторожами я самонадеянно решил, что уже всё понял о том месте, куда мы имели неосторожность влезть.

Я не понял ровным счётом ничего.

Далеко под нами, в сизой, колеблющейся мгле, открывалась гигантская впадина. Огромная, как чаша целого разрушенного города, и вся она, от края до края, от горизонта до горизонта, кишела непрерывным движением.

Сотни, может быть, долбанные тысячи скорпионов — тех самых, размером с собаку и даже крупнее, — медленно ползали по её пологим склонам. Они двигались плотными, копошащимися слоями, ярус над ярусом, образуя живой ковёр. Их матовые, отполированные спины тускло поблескивали в синем холодном свете молний, словно мокрая от дождя брусчатка после затяжного осеннего ливня. Ловчие воронки чернели между ними десятками, сотнями бездонных провалов, готовых поглотить любого глупца.

А в самом центре этой чудовищной живой впадины, в самой её глубокой, тёмной сердцевине, лежало то самое существо, ради которого так почтительно и трепетно молчало всё поле наверху.

Хозяин.

Он был не с крестьянскую телегу. О нет. Он был с дом. С добрый, капитально выстроенный двухэтажный дом лоденской рабочей окраины, со всеми его нелепыми пристройками, просторными сенями и скошенным пыльным чердаком. Чёрный, невероятно древний, покрытый бугристыми уродливыми наростами и глубокими белесыми шрамами на толстой броне. По краям массивный панцирь порос жуткой коркой какой-то серой дряни, напоминающей мох на старом камне. Он лежал, поджав под своё огромное брюхо целую гору толстых суставчатых ног. И над всей этой неповоротливой, царственной тушей, высоко, выше человеческого роста, угрожающе изгибался хвост. Хвост с ядовитым жалом размером с меня самого.

Он не спал.

Я отчётливо видел, как медленно, с ленивой, пугающей грацией, он чуть поводит своими чудовищными клешнями — каждая размером с тяжело гружёный воз. Я видел, как все эти сотни и тысячи мелких тварей суетливо и испуганно расступаются перед ним, почтительно давая широкую дорогу его тяжёлому, давящему взгляду.

Это был полноправный царь. Не просто зверь-переросток, случайно отъевшийся на харчах изнанки — настоящий древний царь, у которого было своё преданное войско, свои хитрые ловушки и целое необъятное поле мёртвой кожи, расстеленное под каменным троном.

А лежал он прямо поперёк нашей единственной дороги.

— Сандра, — сказал я севшим, хриплым голосом, очень тихо, физически не в силах оторвать взгляда от копошащейся впадины. — Тот, большой, которого ты слышала. Я его вижу.

— Я знаю, — прошептала она в ответ, и в её незрячих, широко распахнутых глазах отразился синий свет. — Я слышу, как он прямо сейчас на нас смотрит.

Я стоял на холодном каменном гребне. Стоял и просто смотрел вниз. Считал воронки, которых было физически не сосчитать. Считал скорпионов, которых было не перебить ни за год, ни за два. Прикидывал в воспалённом уме, на сколько жалких вдохов мне хватит моей тьмы и на сколько драгоценных глотков — воды в бурдюке. И впервые за всю нашу долгую, изматывающую дорогу я понимал с ледяной, парализующей, подкатывающей к горлу тошнотворной ясностью: вот это испытание — не по нашему росту.

Двух рядовых сторожей я кое-как закопал, но при этом сам едва не сдох от натуги. А там, внизу, их были сотни. И в центре лежал царь, которого втроём не возьмёт ни один герой-идиот из сказок. Ни я с моим затупившимся серпом и новыми, вытягивающими душу фокусами с тяжестью. Ни Ариана с её слепящим светом, который только разозлит этот улей. Ни вся наша маленькая, измученная, упрямая, исцарапанная и истекающая кровью троица.

А обойти его было физически, математически нельзя.

Вода лежала прямо за его огромной, бугристой спиной — живая вода, спасительные синие молнии, наш единственный выход из этого нескончаемого ада.

Всё было за ним.

К утру у меня уже был план. Дрянной, конечно, сшитый гнилыми нитками, — но хороших на этой изнанке не раздают, и спасибо хоть на таком.

Мы отлежались за зубчатым гребнем целый привал — тридцать второй, если я ещё не окончательно сбился со счёту в этой проклятой тьме, — втиснувшись в неглубокую каменную щель. Туда не доставал ни мутный, подслеповатый взгляд из впадины, ни чужой рыщущий свет. Камень под лопатками был ледяным, он жадно вытягивал из тела последнее тепло, отчего мышцы сводило мелкой, паскудной дрожью. Я не спал. Сон вообще стал непозволительной роскошью для тех, кто ещё планирует проснуться с собственной головой на плечах, а не в чьей-нибудь утробе. Я лежал на спине, с силой вдавив затылок в шершавую породу, грыз жёсткую, как подошва, полоску завяленного мяса, от которой противно сводило челюсти, смотрел на царя внизу и думал. Думать, когда тебя вот-вот сожрут, — единственное, что у меня всегда получалось лучше, чем быстро бегать.

В лоб эту тварь было не взять. Это я отчётливо понял ещё вчера вечером, едва увидел шевелящуюся в сумерках тушу размером с хороший приютский барак. Втроём, с одним зазубренным кривым клинком, чужим слепящим светом и моей то и дело выдыхающейся тьмой, нам этого царя в жизни не одолеть. Он просто раздавит нас, не заметив, растопчет мимоходом, как я сам давеча раздавил ту пустую сброшенную клешню на входе в лощину. Значит, в лоб мы не лезем. Значит, делаем то, что делали всегда: берём его чистой подлостью, раз силой не вышли.

А подлость я глубоко уважаю. Подлость — честное, безотказное оружие тех, у кого нет силы. Главное оружие сирот, бродяг и всех, кого забыли позвать на праздник жизни.

И пока ночь, густая, как остывший кисель, медленно ползла над пустошами, я лежал на животе у края уступа, смотрел на царя и прилежно его учил. Так в приюте жадно учишь повадки нового надзирателя: по малейшему движению губ, по тяжёлому шагу в коридоре, по дыханию угадываешь, где у него слабое место, когда он в добром расположении духа, а когда лучше слиться со стеной и не отсвечивать. Тварь внизу была величиной с дом, обросла броней и шипами, а повадки — человеческие. Паскудно знакомые повадки ублюдка, получившего власть над теми, кто слабее.

Царь правил исключительно страхом. Это я понял быстро, ещё до того, как у меня окончательно онемели от ночного холода ноги. Сотни переростков разных мастей и размеров ползали по пологим склонам широкой впадины, копошились в чёрном песке, рыли норы, скрежетали жвалами, но ни один, даже самый тупой, голодный или безумный, не подходил к спящему хозяину ближе чем на полтора десятка шагов. Там, на песке, лежала невидимая черта, переступить которую не смел никто. Когда царь, ворочаясь в своём кошмарном сне, лишь чуть поводил гигантской клешнёй, ближние твари с паническим шорохом брызгали во все стороны, как рыжие тараканы от упавшего сапога. Они не служили ему из собачьей преданности. Они его смертельно, до дрожи в хитине боялись. А кого боятся — того обязательно рано или поздно сожрут, дай только слабину, дай только на миг оступиться. Я эту науку в приюте на старостах выучил накрепко, собственной шкурой и собственными переломанными рёбрами.

Один раз за ночь он подал голос — низкий, утробный, раскатистый гул, от которого даже наверху, в нашей спасительной щели, песок пошёл мелкой рябью, а у меня в деснах заныли корни зубов. Один из переростков, что в этот миг жадно возился с какой-то безымянной дохлятиной на самом краю невидимого круга, имел неосторожность замешкаться. Не успел убраться с дороги. Царь даже не проснулся толком. Он просто походя, вслепую смахнул его огромной клешнёй. Перешиб надвое, сухо, с тошнотворным треском лопающегося панциря, даже не глянув в ту сторону, и пополз дальше, тяжело переваливаясь на суставчатых лапах. А свои же твари, те самые, что секунду назад трусливо жались по тёмным углам, тут же с чавканьем набросились на ещё дергающиеся половинки и сожрали бывшего собрата в одну минуту. Торопясь, пихаясь острыми локтями и злобно щёлкая челюстями. Расходный материал. Дешёвое мясо, которое сегодня угодливо служит, а завтра идёт в корм.

Где-то я это уже видел. Вспомнить бы где. Ах да, везде. Устав, по которому слабый — это всего лишь сытный паёк для сильного, писан не нами и явно не сегодня. Эрик бы тут точно прижился. Дайте Эрику неделю — и он стал бы тут наместником, ходил бы важным шагом, раздавая подзатыльники и пересчитывая пайки.

— Сандра, — сказал я тихо, одними губами, когда она зябко зашевелилась рядом, пытаясь устроиться поудобнее на жёстком камне. — Помнишь шакала? Того самого, старого и облезлого, на которого я когда-то ставил капкан из битых горшков у западной стены приюта?

— Помню, — отозвалась она не сразу. Голос со сна был хриплый, надтреснутый от долгой жажды. — Ты тогда ещё чуть не сдох по дурости. Он раскусил твою умную приманку, обошёл горшки по дуге и сам на тебя пошёл со спины. Я тебе потом плечо ржавой иглой зашивала.

— Ну, теперь я умнее.

— Это вряд ли, — сказала она, не повышая голоса и не меняя интонации. Но я слышал по её выровнявшемуся дыханию — она уже не спит, сбросила оцепенение и внимательно слушает.

Идея была простая, прямая и грубая, как тычок под рёбра в тёмном переулке. Слева от гнезда, там, где выжженная ядовитая впадина вплотную смыкалась с отвесной скалистой грядой, я ещё на закате приметил расщелину — узкий, кривой каменный коридор, уходящий вглубь породы. Царь в него, может, и не пролез бы целиком при всём своём желании, но сунуть туда уродливую морду, бронированные клешни и переднюю треть массивной туши смог бы вполне. А прямо над устьем расщелины, словно в злую насмешку над законами тяжести, опасно нависал огромный козырёк. Чёртова тонна сплошного, монолитного камня, не меньше, держалась на честном слове, птичьем помёте да на паре растрескавшихся, истончившихся у основания опор. Я знаю камень. Я вырос на камнях. Камень всегда стонет туда, куда в итоге упадёт, — этому меня жестоко выучил ещё тот проклятый колодец с рухнувшей тяжёлой плитой, в самом начале нашего пути, когда я впервые на своей шкуре понял, что такое настоящий мрак. Опоры под козырьком были давно мертвы. Им не хватало лишь одного хорошего, правильного толчка.

Заманить царя в эту кишку. Подсунуть приманку, от которой он не сможет отказаться в своём сытом, неповоротливом величии, — густую кровь, страх, дрожь, живое вкусное тепло. Дождаться, пока он влезет мордой в самую глубь коридора, увязнет там в тесноте, пытаясь достать добычу. И уронить ему на бугристый, усаженный шипами хребет весь этот каменный козырёк.

Конечно, не убьёт. Такого исполина пара тонн камня не убьёт, даже не поцарапает толком его броневые, толщиной в палец плиты. Но придавит к земле, больно оглушит на пару минут, лишит подвижности и займёт делом. А пока он будет яростно выбираться из-под пыльного обвала, в слепой злобе реветь и крушить камень своими клешнями, мы трое тихо проскользнём низом, прижимаясь к дальней стенке впадины, прямо к проходу. Туда, где тянет свежей сыростью. К нашей воде. К спасительным синим молниям. К выходу из этой выгребной ямы.

— А приманка — это кто? — тихо, без выражения спросила Ариана со своего края щели. Она тоже не спала. Она вообще в последние дни спала до пугающего мало, просто лежала с открытыми глазами и смотрела в непроглядную темноту так, будто ждала оттуда старых, неприятных знакомых.

— Я, — сказал я, нащупывая на поясе затёртую рукоять кхопеша. — Кровь у меня уже течёт, далеко ходить не надо. Запах что надо, на весь кабак.

Никто не засмеялся. Шутки у меня в эти дни выходили всё хуже и хуже, словно чёрный песок плотно забился не только в горло, но и в голову, высушив всё веселье.

Готовились мы ещё добрых полпривала, и каждая тягучая минута этого ожидания стоила мне мотка нервов, безжалостно вытянутого прямо из жил.

Я начал спуск к расщелине по дальнему, более пологому краю впадины, строго держась мёртвых зон — тех узких полос глухого камня, где Сандра не могла расслышать под песком копошения мелких сторожей. Спускался долго, мучительно долго, дольше, чем хотелось бы любому человеку в здравом уме. Каждый свой шаг по хрустящему пустому хитину и мелкой осыпи я выверял, как опытный вор на чужом, хорошо охраняемом дворе. Дважды я намертво замирал, вжимаясь всем телом в холодную скалу, когда чёрный песок прямо подо мной начинал тихо, мерно вздыхать: внизу ворочался во сне очередной шипастый сторож. Я стоял на одной ноге, балансируя на краю, не дыша, чувствуя, как ледяной пот катится между лопаток, и ждал, пока тварь уляжется поглубже и песок снова замрёт. Один раз гладкое, безобидное на вид серое пятно внезапно поехало под подошвой — воронка, чёртова зыбучая воронка, — и я чудом отдёрнул ногу, чуть не сорвавшись вниз, в пасть к спящим гадам.

Сандра вела меня сверху, с безопасного гребня, короткими, едва уловимыми слухом щелчками языка: один сухой щелчок — стой, замри, умри на месте; два щелчка — иди, путь чист. Её острые уши были моими единственными надёжными глазами в этом проклятом, кишащем скрытой смертью песке, как это было всегда, с самого первого дня у колодца. Мы были связаны этой невидимой ниткой звуков куда крепче, чем любыми приютскими клятвами.

Сам козырёк вблизи держался даже лучше, чем я смел надеяться в своих самых смелых мечтах. Тонна щербатого, пористого камня упрямо лежала на двух растрескавшихся, истончённых опорах, и обе уже еле дышали, покрытые густой сеткой глубоких морщин. Я достал из-за голенища нож, предельно аккуратно расшатал клином, выточенным из обломка твёрдого хитина, одну опору — она подалась с тихим, сухим хрустом, от которого у меня болезненно ёкнуло сердце. Под вторую, более толстую, я бережно подложил рычаг — тяжёлый дверной брус, который я, как последний идиот, таскал с собой на горбу ещё с поля мёртвых домов. Дерево здесь, на изнанке, было на вес золота, оно было крепче иного железа и пахло старой смолой и пеплом. Камень теперь держался на двух предельно зыбких точках; выбей любую из них — и вся эта колоссальная масса породы ляжет в расщелину разом, с грохотом похоронив под собой всё, что там окажется. Свой деревянный рычаг я заклинил так, чтобы выдернуть его одним резким, сильным рывком за длинную ремённую петлю с расстояния в десять шагов, из безопасного укрытия. Старая, надёжная наука, вколоченная в меня ещё Михелем через Сандру долгими голодными вечерами на заднем дворе приюта: никогда не стой под тем, что собираешься уронить. И вторая наука, уже моя собственная, выстраданная на собственной шкуре в подворотнях: рой яму другому так, чтобы самому в неё случайно не лечь.

Кровь для приманки у меня, слава создателю, была своя — этого добра в моей жизни всегда хватало с лихвой. Я скрипнул зубами от предвкушения боли и разбередил грязную, пропитанную пылью повязку на правой голени, ту самую, что Ариана туго наложила мне вчера вечером, когда клешня царского переростка разодрала мне ногу. Острая боль дернула ногу, тёплая влага тут же пропитала ткань. Я сжал края раны немытыми пальцами, выдавил побольше свежей крови, и накапал густой бурой дорожкой прямо от широкого устья расщелины глубоко внутрь, к самому нависающему козырьку. Пусть идёт на свежий, сладкий запах. Пусть идёт на тепло. Пусть сунется, жирная, самоуверенная тварь.

Закончив грязное дело, я вытер руки о штаны, стёр холодный пот со лба, вернулся обратно к девчонкам наверх, тяжело, со свистом дыша, и мы в последний раз проговорили наш дрянной план: кто, куда и зачем бежит, когда начнётся ад.

Сандра вставала на слух — на самом высоком выступе гребня, откуда, как из ложи в дорогом театре, было слышно всю огромную впадину разом, каждый малейший шорох, каждое скрежетание жвал в глубоком песке. Ариана занимала позицию у дальней, погружённой во тьму стенки, готовая вести нас низом, когда обманутый царь увязнет в камне и поднимется густая пыль. Свет не зажигать ни при каких условиях, даже если песок начнёт проглатывать целиком. Об этом я сказал ей трижды, глядя прямо в её тёмные глаза, и трижды она коротко, рублено кивнула. Лицо у неё было бледное, как старый мел, губы упрямо сжаты в тонкую, злую нитку, а глаза мерцали в темноте тем самым внутренним светом, который она обещала пока держать при себе.

— А ты потом — сразу к нам, — сказала она вдруг, перехватив мой взгляд. Не попросила. Велела тоном, не терпящим никаких возражений. — Уронишь камень — и бегом. Не геройствуй, Марк. Не стой на краю и не любуйся, как оно красиво падает. Просто беги со всех ног.

— Я некрасиво геройствую, — буркнул я, поправляя съехавший ремень на поясе. — И любоваться там не на что. Камни да твари, ничего нового под этой чёрной луной.

Она не улыбнулась моей жалкой шутке. Только подалась вперёд и сжала на миг мой локоть своими холодными, тонкими пальцами — коротко, зло, по-своему. У жителей старых домов с высокими потолками это, видимо, означает «не вздумай сдохнуть у меня на глазах, придурок».

— Когда он влезет туда по самые плечи, и я роняю камень, — упрямо повторил я в последний раз, чтобы вбить это им в головы намертво, — вы не ждёте меня. Ни секунды. Вы идёте вперёд. Сандра ведёт, слушает песок, ты, Ариана, держишься за неё и не отстаёшь. Я догоню вас уже в проходе.

— А если не догонишь? — спросила Ариана. В её ровном голосе не было дрожи, только голая, жёсткая констатация возможного дерьма.

— Тогда не догоню, — сказал я, глядя в сторону копошащейся впадины. — Но воду вы всё равно возьмёте и уйдёте к молниям. Это не обсуждается.

Она явно хотела возразить — я видел это по тому, как дёрнулась её худая щека. Но не стала. После весов, после всего того ужаса, что мы уже прошли, она всё-таки научилась не спорить с тем, чего не переделать, с ослиным упрямством тех, кому больше нечего терять.

Я коротко кивнул им, спустился обратно вниз и занял своё место у рычага, плотно вжавшись лопатками в шершавый камень. Плотно, на два оборота намотал жёсткую ремённую петлю на левый кулак, в правую руку взял кхопеш, привычно ощутив тяжесть клинка. Набрал в грудь побольше спёртого, пахнущего вековой пылью и кислотой воздуха и тихо, протяжно свистнул вниз, в темноту каменной расщелины. Это был не псарский, заливистый, наглый свист Эрика, которым тот созывал свою ватагу жрать. Это был простой, тонкий, дребезжащий звук, какой бывает у мелкой, смертельно раненой твари, забившйся в глухую щель умирать. Живое. Тёплое. Идите сюда, я тут, я медленно истекаю кровью, я не могу бежать, я лёгкая, сладкая добыча на серебряном блюде.

И внизу, в самом центре чёрной ядовитой впадины, что-то огромное, неохватное тяжело шевельнулось.

Сперва всё шло как по маслу. И вот это, честно говоря, и должно было меня сразу, с первой же секунды насторожить. В моей паршивой жизни, если что-то вдруг идёт слишком гладко, значит, ты просто не заметил в темноте, как наступил в капкан, и ржавая пружина уже летит тебе прямо в ногу.

Царь поднялся. Я почувствовал это всем напряжённым телом — массивный каменный гребень мелко дрогнул подо мной, с потолка с сухим шелестом посыпалась каменная крошка, а по всей впадине прошёл низкий, вибрирующий гул, от которого противно заныли кости. Сотни мелких и крупных переростков прыснули во все стороны, как кипяток из пробитого котла. Они панически расступались, вжимаясь глубоко в песок, зарываясь с головой, лишь бы освободить широкую дорогу проснувшемуся гиганту. Он шёл на мой свист. На запах моей свежей крови, густо сочившейся по камню. Шёл медленно, убийственно тяжело, переваливаясь на своей горе суставчатых, покрытых наростами ног, поводя из стороны в сторону массивным, как бревно, хвостом с тупым костяным шипом на конце. Он шёл прямо к устью моей расщелины.

Я вжался в скалу за натянутым рычагом так, что, казалось, слился с серой породой. Не дышал. Сердце колотилось в пересохшем горле гулкими, частыми ударами. Ещё немного. Ещё пару твоих тяжёлых шагов, тварь. Давай, сунь свою уродливую башку в мою каменную кишку. Ну же.

Царь дошёл до самого устья. Навис над ним, закрыв собой тусклые звёзды.

И остановился.

Он не сунулся внутрь, как сделал бы на его месте любой тупой хищник, одуревший от запаха свежей крови. Он замер перед расщелиной — огромный, маслянисто блестящий чёрным панцирем, заслонивший полнеба своим колоссальным силуэтом. Медленно, с пугающей, почти человеческой осмысленностью, он повёл гигантской клешнёй по зазубренному краю каменного коридора. Потрогал шершавый свод. Чуть надавил, словно пробуя на вес. Будто проверил на прочность. А потом плавно задрал тупую, усаженную кривыми шипами морду вверх, прямо к козырьку, к той самой тонне нависшего камня на двух растрескавшихся опорах, — и я весь разом, от макушки до пяток, похолодел.

Он внимательно смотрел на ловушку.

Он всё понял. Он не был безмозглым зверем, который, роняя мутную слюну, прёт на запах крови, забыв обо всём на свете. Он был царём этой бездонной дыры. Он жил тут, может, тысячу лет, он жрал тех, кто был крупнее, зубастее и злее меня. Он видел десятки, сотни таких, как я, — суетливых, потных умников с дешёвой приманкой из собственной крови и тяжёлым камнем наготове. Он сам строил ловушки в этих песках, когда меня и на свете-то не было, когда мои предки под стол пешком ходили. И вот эту, мою ловушку, жалкую, кривую, собранную на коленке из палок и хитина, он раскусил с одного короткого взгляда. Как я сам раскусываю дешёвое, трусливое враньё приютского надзирателя, прячущего бегающие глаза.

И вот это осознание ударило меня под дых хуже, чем любая клешня. Хуже, чем смертельный яд из жала, хуже, чем вид этой туши размером с дом. То, что меня так легко, шутя переиграли. Я ведь всю свою жалкую жизнь брал умом тех, кто был физически сильнее меня, — обходил с фланга, подсовывал фальшивку, ловил на тупой жадности и прямолинейной гордости. Это был мой единственный рабочий козырь в колоде, моя драная, но единственная гордость: пусть я мелкий, пусть тощий, пусть плетусь в хвосте, зато я хитрее, я вижу на один шаг дальше остальных. А тут передо мной стояло что-то, что было хитрее меня. Намного, несравнимо хитрее. И смотрело на меня сверху вниз, как я сам привык смотреть на тварей попроще. От этого чужого, древнего, насмешливого ума по моей вспотевшей спине прошёл липкий холод, который был поганее смертного.

Старый шакал в степи когда-то давно раскусил мою приманку — и я выкрутился, выжил только потому, что в итоге всё равно оказался умнее ободранного степного шакала. А чем, скажите на милость, выкрутиться против того, кто умнее тебя втрое, и у кого при этом клешни размером с купеческую повозку? Этому меня ни один Михель за всю жизнь не учил.

Царь медленно, почти грациозно для своей массы попятился от расщелины, не сводя тяжёлого взгляда с козырька.

А чёрный песок прямо за моей спиной беззвучно вспух буграми.

Они зашли с тыла. Пока я, как последний идиот на деревенской ярмарке, раскрыв рот любовался тем, как хитроумный царь не идёт в мою каменную кишку, он, не издав ни единого звука, завёл выводок своих крупных переростков мне за спину — тихо, низом, через те самые мёртвые зоны, которые Сандра не слышала, потому что напряжённо слушала впадину, а не скалистый гребень у нас за спиной. Стратег, мать его за ногу. Он не пошёл в мою дешёвую ловушку. Он просто молча построил вокруг неё свою.

— Марк, сзади! — отчаянно заорала Сандра с гребня, напрочь забыв про конспирацию. — Их много! Со всех сторон лезут!

Поздно. Первый, покрытый рыжей пылью переросток уже взвился из песка прямо из-под моих ног, опрокинул меня на острые камни, и его зазубренная клешня лязгнула с сухим, костяным треском у самого моего горла. Я чудом ушёл вбок, до крови царапая щеку о породу, на голых звериных рефлексах рванул тьму — мгновенно снял с себя весь вес, оттолкнулся ногами от скалы, прыгнул выше и дальше, чем мог бы любой обычный человек, и ушёл из-под второй сомкнувшейся с хрустом клешни. Приземлился на полусогнутые, сдёрнув с пояса кхопеш. Их было четверо. Нет, уже пятеро. Они выходили из песка молча, неотвратимо смыкая плотное кольцо, мерзко щёлкая жвалами, и прямо за ними, в широком устье расщелины, медленно разворачивался, заходя на нас всей своей горой мяса и брони, сам царь.

Я зло бросил рычаг. Тяжёлый дверной брус со стуком упал на камни. Камень над головой был теперь ни к чему. Царь в ловушку не полезет ни за какие коврижки — зачем ронять тонну породы на пустой, остывающий песок перед его носом. Весь мой стройный, до мелочей выверенный план рассыпался в вонючую пыль за три жалких удара сердца, и мне осталось только то, что всегда оставалось сиротам, загнанным в тёмный угол: отчаянная, грязная драка и жестокая подлость.

— Сандра, веди Ариану низом! — дико крикнул я, не смея обернуться. — К воде! Я их держу!

Первый переросток бросился на меня с низким шипением. Я без раздумий придавил его тьмой — мысленно навалил колоссальную невидимую тяжесть ему на шипастую спину, с хрустом вмял брюхом в песок, и пока он слепо бился, пытаясь поднять придавленное панцирем тело, я с широкого размаха всадил узкий клин кхопеша точно в слабо защищённый, мягкий стык хвоста. Жёлтая вонючая сукровица брызнула фонтаном на камни. Дыхание в моей груди сразу сбилось, в глазах противно, густо потемнело — за подаренную тяжесть тьма всегда берёт своим, выкачивая воздух прямо из лёгких, я это помнил, я уже слишком хорошо знал эту грабительскую цену. Второго я встретил скользящим ударом клинка прямо в подставленную клешню, звонко отскочил вправо, чудом увернувшись от мелькнувшего перед самым лицом чёрного жала. Тьма по моей спине шла горячо, густо, почти сладко, она откровенно, по-звериному радовалась этой драке, она всегда радовалась, когда я снимал с неё строгий поводок и давал волю убивать, — и где-то на самом краю замутнённого болью сознания я поймал мелкую, паскудную мыслишку: хорошо. Мне сейчас хорошо. Я зол, я весь вымазан в чужой крови, я давлю этих тварей одну за другой в пыль, и мне это до одури нравится.

Об этом я подумаю потом. Обязательно подумаю, если у меня вообще когда-нибудь будет это самое потом.

Третий зашёл слева, подло метя изогнутым жалом под колено. Я резко снял с себя вес, взмыл в воздух, ушёл акробатическим, невероятным прыжком ему за спину, развернулся в воздухе и обрушился сверху всем своим возвращённым весом, с размаху вбивая кхопеш в мягкий стык панциря, — готов, сдохни, тварь. Четвёртый, более мелкий и вертлявый, всё-таки достал меня ребром клешни по левому плечу. Тяжёлый удар развернул меня волчком, я не удержал клинок чисто — рубанул вслепую, наотмашь по толстой лобной броне. Посыпались жёлтые искры, лютая отдача ударила в локоть так, что чуть не выбила сустав из сумки. Дыхание рвалось в пересохшем горле с громким сиплым свистом. Каждый раз, как я отчаянно звал тьму на помощь, накидывая тяжесть на врагов, мою грудь стискивало так жестоко, будто на неё садились верхом, а перед глазами роем сгущались чёрные мушки. Я знал свой предел выносливости. Я к нему стремительно, неумолимо подходил. Ещё два таких энергозатратных, лихих приёма — и я свалюсь тут сам, без всякого чужого ядовитого жала, просто задохнусь до смерти посреди окровавленного песка.

А по ту сторону сжимающегося кольца тварей, тяжело переступая огромными лапами, разворачивался царь. Не торопясь. С ленивой, издевательской грацией сытого хищника. Ему незачем было суетиться и торопиться — он прекрасно видел своими мерзкими бусинами-глазами, что мелкая добыча выдыхается, истекая потом, кровью и силами. Он стоял у выхода из расщелины и ждал, мерно поводя шипастым хвостом, пока его расходный молодняк меня измотает до полусмерти, как ждал тысячу долгих лет всех умников, кто сюда имел глупость сунуться. Терпеливый, огромный, абсолютно уверенный в своём непоколебимом праве. Настоящий хозяин своей ямы.

И вот эта его сытая животная уверенность взбесила меня сильнее любой клешни перед носом. Не сдохну я для твоего удовольствия, жирная тварь.

Девчонки в это время уже шли низом, быстро крадучись вдоль дальней, погружённой в тень стенки впадины. Я слышал сквозь звон в собственных ушах, как Сандра прерывисто командует, выверяя каждый шаг, как Ариана тихо спотыкается на скользкой осыпи, тяжело и часто дыша на бегу. Они почти проскочили опасную открытую зону. Им оставалось каких-то жалких шагов двадцать до узкого прохода в скалах, за которым уже ощутимо, спасительно тянуло влажным сквозняком и свободной водой.

И тут из песка прямо перед ними поднялся ещё один.

Не обычный слепой тупой сторож. Я даже отсюда, сквозь густую пыль боя, чётко увидел — этот был крупнее остальных, панцирь светлее, отдавал жёлтым, а на толстом хвосте хищно блестело раздвоенное, изогнутое костяное жало. Засадный. Царь и его, оказывается, бережливо приберёг — как битый козырь в рукаве, на тот самый крайний случай, если ушлая добыча всё-таки прорвётся и побежит к спасительной воде. Он всё рассчитал, древняя тварь. Он с самого начала гнал нас вовсе не от воды. Он целенаправленно, как заправский пастух, гнал нас к ней — туда, где нас уже ждала свежая, полная сил засада.

— Ариана, стой! Назад! — заорал я не своим голосом, сорвав горло, рванувшись к ним, но было непоправимо поздно.

Засадный переросток ударил молниеносно, без всякого замаха. Сандра успела каким-то немыслимым чудом дёрнуть Ариану за плечо на себя, сбить её с прямой линии атаки, — смертоносное жало со свистом разрезало воздух, пройдя мимо тонкого горла. Но не мимо вовсе. Зазубренное костяное острие жестоко, с влажным треском распороло Ариане левый бок, прямо под рёбрами, глубоко, наискось, — я увидел, как её хрупкое тело швырнуло в сторону от силы удара, как она бесформенным кулем осела на серый песок, судорожно зажимая обеими руками распоротую, мигом промокшую насквозь тряпку платья, и между её белыми пальцами сразу обильно пошло густое, тёмное и липкое.

Сандра дико, пронзительно закричала. Я уже бежал к ним — напрямую через осыпающийся песок, через клацающих жвалами тварей, напрочь бросив тех, что висели у меня на плечах, полностью, до капли снимая с себя вес, чтобы бежать ещё быстрее, выжигая до самого дна последние жалкие остатки дыхания. Засадный уже медленно, со скрипом разворачивался для второго, верного добивающего удара, грозно нависал над скрюченной на земле Арианой, и я понимал, что катастрофически не успеваю. Шагов десять. Слишком далеко. Не успеваю. Опять, как тогда, в самый первый паршивый день моей новой жизни, с тем тощим пацаном, сорок первым, — бегу изо всех сил на крик и не успеваю.

И тогда Ариана, стоя на коленях в луже собственной крови, подняла руку.

Не маленькую, тусклую, мерцающую свечку. Не узкий, направленный луч, каким она пользовалась обычно в тоннелях. Она с отчаянным усилием вскинула обе окровавленные, дрожащие ладони высоко вверх, и из них ударил свет. Белый, слепящий, абсолютно бешеный свет во всю первобытную мощь, какой я видел у неё лишь однажды, когда мы стояли в глухом кольце рыжих тварей. Гигантский сияющий купол встал разом, с громким шипением плеснул через неровный край впадины, в одно мгновение плавя чёрный песок в гладкие стеклянные потёки, и засадного переростка просто отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, ослепило, скрутило жуткой судорогой. Огромное, кишащее гнездо взвыло — беззвучно, всей своей многотысячной массой, отшатнулось от этого нестерпимого, режущего глаза света, как от открытого ревущего пламени. Царь в устье расщелины тяжело подался назад, инстинктивно заслоняя массивной клешнёй слепые бусины глаз.

Этот сумасшедший свет дал нам те самые драгоценные десять шагов жизни.

Я доскочил до них, с ходу, сбивая колени, рухнул рядом с Арианой, сгрёб её в охапку, легко, без всяких усилий — я ведь всё ещё снял с себя вес тьмой, и она показалась мне невесомой пушинкой, — и поволок волоком прямо к проходу. Сандра намертво, до побелевших костяшек вцепилась в мой ремень сзади, не отставая ни на шаг. Свет за нашими спинами держался ещё несколько бесконечных, тягучих ударов сердца — Ариана жгла его из последних, вычерпанных до дна сил, бессильно лёжа у меня на руках, заливая мне рукав куртки горячей кровью, — а потом он погас. Сразу. Разом. Как задутая на сильном сквозняке свеча. И первобытная тьма с облегчением рухнула обратно.

Мы кубарем ввалились в узкий проход, больно сбивая плечи о неровные камни. Стенки ущелья сомкнулись за нашей спиной, плотно отрезав от нас широкую впадину, многоголосый рёв разбуженного гнезда и ярость ослепшего, обманутого царя. Я не останавливался, не позволял себе упасть, пока не протащил нас всех ещё сотню долгих шагов по тёмному, извилистому каменному горлу — туда, где впереди уже отчётливо, явно тянуло сыростью и слабо мерцал холодный синий свет молний, и где царское гнездо нас уже точно не достанет.

Только там, на гладком каменном уступе, я разжал одеревеневшие руки и позволил себе наконец упасть рядом с ними.

Воды из бурдюка я дал по два скупых глотка. Ариане — три, влил в пересохший рот почти насильно, за пролитую кровь, и она слабо отплёвывалась и мотала головой. Из тринадцати глотков, что были у нас на входе в эту дыру, осталось шесть, на самом донышке. Считать дальше мне совершенно не хотелось.

Рана у неё была скверная, рваная, края расходились при каждом вздохе. Не насмерть — повезло, чёртово жало прошло вскользь, по нижним рёбрам, не вспороло мягкий живот, не задело нутро, — но она была длинная, глубокая, и кровило страшно сильно, заливая камень под ней тёмной лужей. Я наскоро промыл её водой, той самой водой, которой сейчас было жальче, чем золота. Прижёг бы края калёным железом, да нечем было греть, и нечего. Сандра торопливо, молча рвала на длинные полосы остатки своей некогда серой рубахи, я туго, крест-накрест перетягивал повязку, как умел, прямо поверх Арианиного окровавленного бока, и она глухо шипела сквозь сжатые зубы и держалась за мою руку так сильно, что на запястье наливались синяки.

Мне самому, если честно, было немногим лучше её. Тьма за этот короткий злой бой взяла с меня всё, что я задолжал ей за прыжки и удары, и ещё щедро отмерила сверху. Я выжег своё дыхание досуха — звал тяжесть на врагов и лёгкость на себя столько раз подряд, что теперь измученная грудь ходила короткими рывками, со свистом и влажным хрипом, и каждый новый вдох отдавал в рёбрах такой острой болью, будто я полночи таскал пудовые мешки на мельнице, а не дрался за свою никчёмную шкуру. Долг тьмы вырос до самых небес. Я физически чувствовал его — глухую, ледяную, ноющую тяжесть прямо под рёбрами, там, где она обычно копится, как свинцовый ком. Гасить этот долг было решительно нечем: царские твари — это просто вонючее мясо, жёсткий хитин, кость и заработок в жалкие кроны на базаре, но никак не чёрный песок. Их паршивая смерть не кормит тьму, не восстанавливает силы. Я остался кругом должен, и жёсткий счёт по этому долгу вела она, а не я.

И главное, что сидело огромной занозой в мозгу, — Ариана. До сегодняшнего дня она была у нас главной силой. Мощный маяк, разящее копьё света, наш третий безотказный радар. А теперь она слабо лежала на холодном камне, пепельно-серая, покрытая потом, зажимала руками туго перевязанный бок и не могла даже сесть сама, не то что идти. Больше не боец. Никакой не маяк. Теперь она — ноша. Тяжёлая, кровоточащая обуза, которую надо как-то тащить на себе через всю эту проклятую царскую землю до выхода, а нести её я мог только одним способом — снова обращаясь к тьме, снимая наш общий вес. А за тьму платить было уже нечем. Урон не уходит сам собой на этой поганой изнанке. Он оседает на тебе, въедается в кости и тянет вниз, как намокшая в ледяной воде зимняя одежда.

— Дура ты, — сказал я ей, брезгливо вытирая липкие руки о штаны. Без всякой злости. Просто констатировал факт. — Зачем ты дала полный свет. Тебя теперь за десять миль было видать всякой твари в округе.

— Иначе бы ты не успел, — едва слышно, прерывисто выдохнула она, не открывая глаз. — Я считала твои шаги. Ты не успевал ко мне, Марк. Ровно на два шага не успевал.

Она была права, черт её дери. Я не успевал. Опять.

— Спасибо, — сухо сказал я, глядя в темноту прохода.

Третий раз за два дня говорю спасибо. Скоро привыкну и стану вежливым, послушным мальчиком на радость старостам.

Я сидел на остывшем камне, крепко держал её наскоро перевязанный бок, чтобы края раны не расходились от дыхания, слушал, как загнанно, со свистом дышит рядом Сандра, и отчётливо понимал одну простую, до тошноты дрянную вещь. Мы с размаху ткнулись лбом в царя — и с треском отлетели назад, расквашенные в кровь. Мой хитрый план он раскусил с ходу, как гнилой орех. Ариана ранена и теперь не боец, не маяк, не копьё — она обуза, которую надо нести на руках, а нести я могу, только снимая с себя вес тьмой. А за тьму платить мне нечем, песка тут не добыть, мёртвые твари дают только бесполезный хитин, а не корм. Воды у нас — шесть жалких глотков на дне бурдюка. Царь стоит огромной горой прямо между нами и желанным выходом. И взять его в лоб по-прежнему нельзя, а обхитрить не вышло — он оказался хитрее меня, старая тварь.

Это был тупик. Полный, честный, глухой тупик, из тех, в каких я уже сидел не раз в своей жизни, и из каких всегда как-то, выкручиваясь и юля, вылезал, оставляя клочья кожи. Но как вылезти из этого конкретного, я пока не придумал. В голове было пусто и противно звенело.

А потом Сандра медленно подняла голову, повернувшись в сторону тёмного, уходящего вглубь тоннеля.

— Свет, — тихо сказала она. Её острые уши нервно дёрнулись. — Кто-то идёт к нам. На свет Арианы идут.

Я мгновенно вскинулся, вскочил на ноги, напрочь забыв про резкую боль в рёбрах. Прислушался — и теперь услышал сам, без её подсказок. Далеко, в густой темноте за нашими спинами, по тому самому краю высокой гряды, что огибал царское гнездо поверху, мерно шли люди. Несколько человек. Шли тяжело, но не таясь, не скрывая грузных шагов. Шли уверенно и прямо, как идут заблудившиеся путники на знакомый береговой маяк. А маяк во всей этой бескрайней мёртвой тьме недавно был только один: тот самый бешеный, ослепительный белый столб, что Ариана от отчаяния зажгла над впадиной. Его и впрямь было видать за добрые десять миль. Кто угодно во тьме на много привалов вокруг увидел бы такой столб и всё понял: тут сильный светоносец. Тут есть жизнь. А значит, тут есть и хорошая, лёгкая добыча.

И из всех тех, кто теоретически мог прийти на этот зов, во всей мёртвой изнанке сейчас находился один человек, которому было до нас дело.

Свист. Знакомый, длинный, залихватский свист в два пальца, с наглым переливом на конце, эхом отразился от каменных стен.

Я медленно закрыл глаза и бессильно привалился затылком к скале. Ну конечно. А кто же ещё это мог быть в такой час.

— Эрик, — глухо сказала Сандра, до побеления костяшек сжимая в руке нож.

— Эрик, — обреченно подтвердил я, открывая глаза.

Он обошёл чёртову лощину, в точности как и обещал нам у барьера. Он пробрался, вышел к воде с той стороны — и вдруг увидел наш свет, наш отчаянный крик о помощи на полнеба, нашу беду. И теперь весь его сытый отряд, вся ватага шла прямо к нам — по широкому гребню, мимо гнезда, прямиком на потухший маяк раненой Арианы. Сытые. С полными флягами воды на поясах. С длинными боевыми шестами и острыми стальными копьями в руках. Те самые люди, кому огромный хитрец-царь тоже стоял костью в горле, поперёк прямой дороги к выходу.

Я сидел и смотрел в непроглядную темноту ущелья, откуда неумолимо приближались тяжёлые шаги подкованных сапог и лязг металла, и в моей гудящей голове, помимо моей воли, уже сам собой складывался расчёт. Холодный, предельно циничный, поганый расчёт — совсем как у самого Эрика. Нас тут трое, мы измотаны в край, один тяжело ранен и истекает кровью. Их пятнадцать, свежих и злых. Царя в одиночку не взять ни им, с их длинными копьями, ни нам с нашей тьмой и иссякающим светом. А вот если навалиться всем вместе…

Я брезгливо придушил эту трусливую мысль. Но она не сдохла. Она просто послушно легла на самое тёмное дно моего сознания и стала терпеливо ждать своего часа.

Я с трудом поднялся, заслонив собой девчонок, и стиснул рукоять кхопеша. В чёрном зеве коридора колыхнулась густая тьма — и из неё, плечо к плечу, выступили первые тени.

Они вышли из темноты прохода, и первое, что я увидел, — это вода.

Просто великолепно. Когда у тебя в правом бедре пульсирует рваная дыра, развёрнутая зазубренной клешнёй царского выкормыша, когда левое плечо отбито до состояния кровавого фарша и рука висит вдоль тела бесполезной плетью, а за спиной, вжавшись лопатками в стылый камень, истекает кровью девчонка, меньше всего на свете хочется смотреть на людей, которые сегодня точно не сдохнут от жажды.

Не на Эрика я смотрел в первую секунду. И не на окованные железом толстые шесты, не на тусклую сталь коротких копейных жал, ловящих мертвенно-синюшный свет пещеры. И уж точно не на их сытые, целые рожи, не тронутые ни животным страхом, ни отчаянием загнанных в угол. Я смотрел исключительно на воду. На толстые, раздутые кожаные фляги, тяжело и ритмично бьющие по бедрам при каждом их шаге. Пять, шесть, семь пузатых бурдюков, туго перетянутых ремнями. В каждом, на глаз, глотков по сорок, не меньше. А у меня за спиной лежала Ариана с распоротым боком, и у нас на всех троих оставалось ровно шесть глотков. Шесть жалких, отдающих кожей и металлом глотков на самом дне фляжки, которые я знал наперечёт, как обрубки собственных пальцев. В десяти шагах от меня на чужих скрипучих ремнях покачивалась целая река, и от одного звука плещущейся воды язык намертво прирастал к сухому нёбу.

Голод — это, конечно, паршиво. Кишки сворачиваются в тугой, колючий узел, в глазах темнеет от любых резких движений, а желудок пытается переварить сам себя, спазмируя так, что хочется выть. Но когда ты стоишь в каменной кишке, доверху забитой пылью и смертью, глотаешь эту пыль, считаешь пересохшим ртом чужие бурдюки и физически ощущаешь, как ненависть затапливает горло, — вот это уже хуже любого голода. От этого рука сама, опережая любую здравую мысль, ложится на рукоять, а в голове остаётся только звонкая, злая пустота.

— Стой где стоишь, — сказал я. Голос скрипнул, как заржавевшая петля на выбитой двери. Кхопеш я держал низко, у самого бедра, но так, чтобы они видели выщербленное лезвие. — Ближе не надо. Шагнёте — буду резать.

Со стороны мы, наверное, смотрелись до смешного жалко. Узкий, неровный каменный коридор, в спину тянет могильной сыростью и тем самым синюшным светом, от которого через минуту начинают болеть глаза, а впереди — сплошная стена людей. Я стоял первым, на ногах, которые то и дело разъезжались на склизком от крови камне. Весь покрытый чёрной коростой — вперемешку своей и чужой. Правое бедро горело огнём, голень разодрана до кости, в плече пульсировал тупой, горячий кол. За мной на холодном полу лежала Ариана, лицом серая как пепел остывшего костра, с насквозь промокшей грязной повязкой на боку. Рядом замерла Сандра — тощая, как жердь, в оборванной куртке, с коротким лезвием в руке, которое не дрожало ни на миллиметр. И слепая в придачу. Три огрызка. Три тени. Три куска мяса, выжатые досуха этой проклятой изнанкой.

А напротив нас — ватага, сбитая в плотный, уверенный кулак. Целые куртки, которые ещё не успели изодрать о скалы или пропитать кровью. Крепкие, подбитые железом сапоги, уверенно топчущие камень. Оружие настоящее, увесистое, а не подобранный на ходу мусор. От них тянуло не страхом и пещерной гнилью — сыромятной кожей, застарелым потом и тем особенным, наглым спокойствием, которое бывает только у людей, твёрдо уверенных, что сегодня их черёд убивать, а не подыхать.

Эрик остановился первым. Поднял пустую ладонь — мирно, вальяжно, лениво, словно отгонял надоедливую мошкару от лица. Знакомая рожа. Та же куртка, только куда чище моей. Тот же прищур приценивающегося барышника, высматривающего, где что плохо лежит и что можно забрать по дешёвке. За его спиной частоколом встали остальные. Больше десятка — в этой проклятой темноте я не стал тратить время, чтобы пересчитывать их по головам. Впереди маячили до боли знакомые лица: сам Эрик, за ним пожилой мужик с коротким охотничьим копьём, всегда держащийся на полшага позади старшего. Рядом Пит с мельницы, рыжий, здоровый, сжимающий в ручищах окованную рогатину, и тощий очкарик с вечно дёргающимся кадыком, которого Эрик кликал гимназистом. А дальше, в задних, скрытых мраком рядах, маячили какие-то тени поменьше. Совсем мелкие, сутулые силуэты, макушками не достающие даже до плеч Пита. Я тогда не присмотрелся к ним. Мне с головой хватало одного Эрика, чтобы чувствовать, как рука на рукояти кхопеша сама собой сжимается до белизны в костяшках.

— Здравствуй, водник, — сказал он. Голос звучал гладко, почти ласково, и от этой деланной доброжелательности желудок подкатил к горлу. — А я ведь предупреждал, что мы свидимся. Не думал только, что так скоро, да при таких обстоятельствах.

— Ты на мой свет шёл, — я с трудом проглотил тягучую слюну, не отводя взгляда от его глаз. — Не я тебя звал.

— На свет светоносицы, — мягко поправил Эрик, и взгляд его, скользнув по мне как по пустому месту, переместился туда, где у стены лежала Ариана. Глаза его мгновенно поменялись — стали цепкими, колючими, взвешивающими. Таким взглядом барышник меряет породистую лошадь, сломавшую ногу: прикидывает в уме, потянет ли лечение, или дешевле прирезать на месте, чтобы не мучилась и не жрала припасы. — Которая, гляжу, совсем плоха. Это её царь так приласкал на прощание?

Царь. Одно слово, а у меня перед глазами снова встала эта жуткая картина, от которой кровь стыла в жилах. Гора чёрного, отполированного пещерной сыростью хитина, с лязгом выдирающаяся из мрака. Множество суставчатых лап, скрежещущих по камню так, что этот звук отдавался болью в самых зубах. Жвала, способные перекусить взрослого человека пополам одним движением. Мы сунулись туда, как слепые котята, надеясь проскочить по краю ущелья, пока тварь спит. Но она не спала. Она ждала. И гнала нас, как заправский пастух, вовсе не прочь от себя — к воде, туда, где в песке уже затаился её приберёжённый козырь: засадный переросток, крупнее прочих, с жёлтым панцирем и раздвоенным костяным жалом на хвосте. Он выметнулся из-под земли прямо перед девчонками. Сандра каким-то чудом успела дёрнуть Ариану на себя, и жало, нацеленное ей в горло, наискось распороло левый бок под рёбрами. Я помнил её короткий, захлебнувшийся крик, помнил, как её швырнуло на песок. А потом она, стоя на коленях в собственной крови, вскинула обе ладони и ударила вверх полным светом — бешеным, слепящим, плавящим песок в стекло. Засадного отшвырнуло, как мокрую тряпку, всё кишащее гнездо отпрянуло от режущего глаза огня, и даже сам царь, эта чёрная громада, качнулся в глубь прохода и вскинул клешню, прикрывая слепые бусины глаз. Эти краденые десять шагов нас и спасли. Я доскочил, сгрёб Ариану в охапку — невесомую, потому что тьма уже сняла с нас весь вес, — и поволок в узкую щель, куда эта бронированная гора не могла просунуть башку. Сандра намертво вцепилась в мой ремень сзади. Если бы не она, не та щель да не последний Арианин свет, остались бы мы там навсегда, сытным обедом всему его выводку.

Я промолчал. Сандра рядом даже не шелохнулась, её незрячее лицо было обращено к Эрику, а нож по-прежнему смотрел ему в грудь. Ариана у меня за спиной дышала. Часто. Мелко. Каждый её судорожный вдох скребся по моим обнажённым нервам, как ржавый гвоздь по стеклу. Я чувствовал запах её крови — густой, медный, пропитывающий всё вокруг, забивающий даже запах пыли.

— Можешь не отвечать, не утруждайся, — Эрик пожал плечами с нарочитым равнодушием. — У меня свои глаза на месте. Вы попёрлись к царю втроём. Редкая дурость, конечно, самоубийство в чистом виде, но отвагу я уважаю. — Он коротко усмехнулся, не разжимая губ. — И что мы имеем в сухом остатке? Светоносец с дыркой в боку, пустая фляга, а прямо по курсу — тварь размером с приличный барак, которая перекрыла спуск к водопою. Я где-то ошибся?

Он нигде не ошибся. В том-то и крылась главная беда. Эрик читал наш расклад так же быстро и безошибочно, как я сам минуту назад пересчитал фляги на их поясах.

— Чего тебе надо, Эрик? — спросил я. Вопрос прозвучал сухо, без интонации. У меня не было ни сил, ни желания играть с ним в гляделки и обмениваться любезностями.

— Того же, чего и тебе, водник. — Он неспешно присел на корточки. Движение вышло плавным, текучим, уверенным — он всем своим видом показывал, что никуда не торопится и ни капли нас, троих израненных доходяг, не боится. — Пройти дальше. Вперёд. За царём — спуск к воде, а там и врата, выход в другую область. Я обошёл всю эту лощину по кругу, пока вы там развлекались, пытаясь пробить лбом стену. Я точно знаю — другой дороги там нет. По краям только глухой, отвесный камень и мёртвая сушь. Хочешь ты этого или упираешься, но нам обоим нужно в одну сторону. Через его хитиновую тушу.

— Так бери своих и иди, — я дёрнул подбородком в сторону застывшей ватаги. — Вас тут полтора десятка рыл. Оружие есть. Возьмёте, если попотеете.

— Не возьмём, — Эрик ответил спокойно, без малейшего вызова. — Я не дурак, водник. Я тоже не с закрытыми глазами по этим пещерам лажу. Прикидывал я уже, с какого бока к этой твари подобраться половчее. Он не просто здоровенный кусок мяса в броне. Он умный, гадина. Настоящий стратег. Строит ловушки в проходах. Расставляет свой молодняк так, чтобы загнать нас в узкое место и там раздавить по одному. Полезу я туда нахрапом — положу половину своих людей на этих камнях, и всё равно не факт, что панцирь ему проломлю. — Эрик посмотрел мне прямо в глаза, и усмешка окончательно исчезла с его лица. — А вот если навалимся всем миром — разговор пойдёт другой. У меня люди, крепкие копья и вода. У тебя… — он неопределённо, но многозначительно повёл рукой в воздухе, — у тебя есть та дрянь, которой ты нас так ловко провёл через орду тварей у дома-храма. Я до сих пор не разобрался, что это за фокусы были, но работают они намертво. И светоносец у тебя. Раненый, да, еле дышит, но это настоящий светоносец. Втроём вы царя не возьмёте, это факт, я видел, в каком виде вы оттуда вывалились, повезло, что вообще ноги унесли. Я один со своими его тоже не сверну. А если сложить наши козыри вместе — может, и проскочим на ту сторону.

Вот оно. То самое дерьмо, которое я сам в себе отчаянно придушил всего час назад, когда впервые услышал его свист в темноте тоннеля. Та самая скользкая, липкая, предательски спасительная мысль, что забилась на дно башки и терпеливо ждала своего часа. Навалиться всем вместе. Эрик пришёл к ней быстрее, чем я успел её окончательно выблевать, потому что для него в этой мысли не было ничего поганого. Обычная математика. Арифметика выживания. Сложить активы, поделить добычу и пойти дальше по трупам. Незыблемый устав приютских.

— У нас, стало быть, общее дело намечается, — процедил я, чувствуя, как на зубах скрипит пыль.

— Общее дело, — веско кивнул Эрик. Было слышно, что это словосочетание он произносит с большой буквы, как название новой религии. — Всё строго по писаному закону, водник. Вода, добыча, выход — всё идёт в долю. Доля распределяется по работе. Что вырвали с боем, то и делим в зависимости от того, кто сколько хребта в дело вложил. Всё кристально честно. Я тебе даже воды плесну. Прямо сейчас, не отходя от кассы. Авансом. Исключительно на добрую волю. Раненой твоей нальём, сколько влезет, чтоб не загнулась раньше времени.

Он медленно отстегнул тяжёлую, влажную флягу от пояса. Взвесил её в руке, наслаждаясь моментом, и протянул мне. Через все эти долгие десять шагов пустоты, на полностью вытянутой руке. Я отчётливо слышал, как внутри глухо и сыто перекатывается вода. Жизнь. Спасение.

Я смотрел на эту грязную, потертую кожу бурдюка и понимал, что ненавижу её куда сильнее, чем самого Эрика со всей его ухмыляющейся свитой.

Потому что я слишком хорошо знал, сколько на самом деле стоит чужая вода. Я эту проклятую науку впитал с пелёнок, вместе с кислой капустой из общего котла.

В нашем приюте никто и никогда не давал тебе ничего просто так, за красивые глаза. Сунули тебе огрызок чёрствого хлеба — всё, ты на крючке, ты должен. Прикрыл тебя старшак от воспитателей, когда ты накосячил — будешь должен втройне, и отрабатывать этот долг придётся так, что проклянёшь тот день, когда на свет родился. Любая, даже самая крошечная доброта в тех каменных стенах была кабальным займом под такой лютый процент, что кто этого не догонял в первый же месяц, того вытряхивали до костей и пускали в расход. Я догнал рано. Я научился прятать руки в карманы и никогда, ничего не брать. Лучше я буду сутками спать голодным на голых промерзших досках, свернувшись клубком, но останусь свободным, чем сожру чужую порцию каши и навсегда стану чьей-то послушной вещью.

А сейчас Эрик тянул мне флягу. И вместе с ней он протягивал мне свой устав. Свои неписаные правила. Возьмёшь эту воду — поставишь невидимую подпись. Войдёшь к нему в долю. А войдя в долю, ты начнёшь жить по его счёту, а не по своему.

Я слишком хорошо знал, чем всегда заканчивается такая бухгалтерия. Я только что имел сомнительную честь смотреть в упор на многотонного царя, который по таким же правилам держит всё своё гнездо в ущелье. Сильный жрёт, слабый служит кормом.

И всё-таки.

За моей спиной Ариана сделала очередной рваный, сиплый вдох, перешедший в глухой стон. На дне её бурдюка плескалось ровно шесть глотков. А царь лежал поперёк дороги к спасению. Я мог сколько угодно выпячивать грудь, сжимать зубы и гордиться тем, что не беру в долг, но гордость не умеет зашивать распоротые бока. Гордость не превращает пещерную пыль во влагу. Я был зажат в глухой угол, придавлен плитой. А из таких углов у меня выход всегда был только один: бери то, что дают, жри в три горла, чтобы набраться сил, а потом уже, на бегу, придумывай, как соскочить и не заплатить по счетам.

— Сандра, — сказал я тихо, даже не повернув головы, не спуская глаз с Эрика. — Иди, возьми флягу. Ариане.

Сандра замерла на секунду. Слепая стояла абсолютно неподвижно, как изваяние, но я знал — она всё слышала и всё поняла. Затем она медленно, не делая резких движений, убрала нож за пояс, шагнула вперёд. Прошла эти бесконечно долгие десять шагов, отделявшие нас от ватаги, забрала бурдюк из рук Эрика, не проронив ни звука и не изменившись в лице, и вернулась обратно. Я слышал, как она осторожно опустилась на колени. Слышал влажное чмоканье вытащенной деревянной пробки. Слышал, как она поит Ариану — скупо, строго по глоточку, бережно придерживая её затылок. И Ариана пила. Жадно, с мучительным захлёбом, проливая капли на подбородок. Так пьёт только живой человек, который изо всех сил цепляется за ускользающую жизнь.

— Умный мальчик, — Эрик опустил пустую руку и довольно хмыкнул, выпрямляясь. — Я же знал, что мы договоримся. Мы с тобой, водник, из одного теста слеплены. Только ты зачем-то всё кочевряжишься, лицо пытаешься держать, а я давно перестал этой дурью маяться.

Из одного теста. Он уже бросал мне эту фразу там, на весах. И самое мерзкое, самое разрушительное крылось в том, что он был абсолютно, дьявольски прав. И я знал это куда лучше, чем он сам.

Я ведь всё своё детство собирал крохи той же самой жестокой науки, что и он. Не верь ни единому слову, даже если клянутся матерью. Ни с кем не делись последним, потому что завтра этот кто-то сожрёт твоё и даже спасибо не скажет. Не оборачивайся на чужой плач во тьме барака — плачут только слабаки, а слабакам суждено сдохнуть. Тот, кто упал, сам виноват в своей слабости, ему уже не поможешь, только сам подставишься под удар. Спасай свою шкуру любыми путями, зубами вырывай себе место поближе к печке, а остальное — не твои проблемы. Эрик не сам выдумал эту философию. Эту непреложную мудрость нам обоим вколачивали кулаками, пряжками ремней и хронически пустым брюхом. Мы впитывали её с каждым ударом палки надзирателя, с каждой украденной из-под носа порцией баланды. Эрик оказался примерным, блестящим учеником. Он выучил этот урок до последней точки, сдал экзамен на отлично и навсегда перестал притворяться, что у него вообще есть такое понятие, как совесть. Зачем нужна совесть, если она не насыщает желудок и не греет в холода?

А я… я однажды свернул на чужой крик. Один раз, в самый первый день в этих проклятых песках, я побежал на истошный вопль сорок первого. Я не успел, опоздал, его разорвали на куски до того, как я добежал. Но я — побежал. И с тех самых пор всё кочевряжусь, как он удачно выразился. Таскаю на собственной шее мёртвых. Отдаю последние капли бесценной воды слепой девчонке. Не бросаю раненую, когда логика кричит, что надо бежать без оглядки, спасая свою жизнь.

Вся колоссальная разница между нами крылась в этом единственном, дурацком свороте не туда. Знал бы Эрик, как часто, как невыносимо, до боли в суставах мне хочется свернуть обратно. Вернуться туда, где всё предельно просто и кристально понятно. Где люди вокруг тебя — уже не живые души. Строчки в смете, доли в пайке, цифры в отряде. Где у тебя не скручивает кишки судорогой страха за каждого встречного, где можно сухо сложить потери, поделить прибыль, лечь на голые камни и спать спокойно, без кошмаров. Моя тьма внутри меня обожала такие мысли. Тьме невероятно нравился Эрик. Она давно нашёптывала мне его устав, только без единого слова. Она разливалась вдоль позвоночника тёплым, уютным, сговорчивым гудением: ну же, возьми своё, отдели лишнее, не жалей балласт, ты же сильный, ты выживешь, а они нет.

Стоять напротив Эрика было всё равно что пялиться в мутное, грязное зеркало. И отчётливо видеть там себя — такого, каким я гарантированно стану, стоит мне только дать слабину и перестать кочевряжиться.

— Я был бы полным кретином, если бы не выложил тебе всё прямо, без обиняков, — продолжил Эрик, отряхивая колени от каменного крошева. — Светоносец мне нужен больше всего остального. У молний в темноте без хорошего света — верная смерть для всех. И вот ей, — он выразительно кивнул в сторону лежащей Арианы, — со мной было бы куда лучше. У меня есть крепкие люди, у меня полные фляги воды на всех, у меня даже лекарь какой-никакой в отряде затесался. Я бы её выходил. Поднял бы на ноги и довёл до самого выхода целой. А с вами она тихо ляжет в этот песок, водник. И ты сам это прекрасно понимаешь, не хуже меня.

Он сделал шаг ближе. В этот раз я не стал поднимать кхопеш. Эрик присел на корточки рядом с Арианой. Движения у него были не наглые, скорее обманчиво мягкие, уверенные.

— Сольвей, — тихо, почти ласково позвал он её. И в этом тоне было столько уверенности в своей правоте. — Я помню тебя ещё совсем маленькой, на узловой. Дом ваш давно в опале, никого из своих у тебя не осталось, я в курсе всех этих дел. Ты здесь одна, как перст. Так вот, слушай моё слово. Пойдём со мной. Тебя будут беречь как зеницу ока. Светоносцев у нас берегут пуще любого золота, потому что вы — наш единственный шанс не подохнуть во тьме. Я обеспечу тебе отдельный, безопасный коридор до самого выхода — без боя, без этого проклятого царя, без малейшего риска. Мои люди уведут тебя в обход, прямо к спасительной воде. Ты будешь пить, пока не напьёшься. Ты будешь спать в тепле. А эти двое… — Эрик не договорил фразу, но её конец повис в сыром воздухе тяжелее каменной глыбы.

Эти двое — не светоносцы. Балласт. Мясо. Расходник. Я — обуза с кхопешем. Сандра — слепая калека. Зачем тащить нас, если от нас нет никакой пользы в его строгой смете?

Я стоял неподвижно и ждал, что Ариана ответит ему сразу. Резко. Жёстко. Как ответила бы та, прежняя Ариана Сольвей, вооружённая до зубов своей холодной, выученной вежливостью старого, рухнувшего дома.

Но она молчала.

И вот это её долгое молчание резануло меня по нервам больнее, чем отбитое плечо. Потому что я вдруг с ужасающей ясностью понял: она думает. Она не решает, как бы половчее предать нас. Она думает о том, что Эрик, зараза, может оказаться прав. Что с ним она действительно выживет, а с нами — гарантированно сдохнет в этой пыли. Что её свет всю эту проклятую дорогу только и делал, что приманивал новых тварей на головы тех, кого она так отчаянно пыталась спасти. Она сама кричала мне об этом там, на весах, давясь слезами и отчаянием. И вот теперь ей прямым текстом предлагают уйти туда, где её страшный дар будут ценить как спасение, а не проклинать как приманку. Где её саму наконец-то будут беречь.

— Ариана, — хрипло сказал я. И всё. Больше ни слова. Никаких уговоров «не смей», никаких криков «он врёт как дышит». Одно только имя. Я не имел никакого морального права её держать. В этом мире каждый сам выбирает, с кем ему дойти до конца, — эту простую истину я вызубрил собственной шкурой.

А выбор у неё сейчас был самый что ни на есть настоящий. Вот в чём заключался весь неподдельный ужас. Не выбор между красивыми, но пустыми словами о верности и подлым предательством. Выбор между жизнью и смертью. Взаправду. С Эриком — лекарь, сытые крепкие люди, вода вдоволь и тихий, безопасный обход до самого выхода. Дойти целой. А с нами — гниющая, саднящая дыра в боку, шесть глотков тёплой воды на дне бурдюка и бронированная тварь размером с дом прямо поперёк дороги. Любой человек в здравом уме встал бы и ушёл с Эриком. И я, наверное, ушёл бы первым.

Сандра рядом со мной стояла не дыша. Она тоже всё слышала. Слышала и то, что Эрик даже мельком не взглянул в её сторону, не позвал и никогда не позовёт. «Слепую не беру». Для Эрика её не существовало в природе. Она была даже не балластом — пустым местом, на которое не тратят и кислорода. Сандра ждала решения Арианы и молчала, изо всех сил стараясь не выдать своего страха и не стать гирей на чужой чаше весов.

— Нет, — произнесла Ариана наконец. Голос был тихим, шелестящим, как сухой лист, но сквозь пелену боли в нём пробилась та самая стальная, негнущаяся струна, что звенела в ней после весов. — Спасибо за воду, Норд. Но за слово — нет. Я уже выбрала своих. Один раз, там, на колодце, меня звали в долю… и слепую не взяли. А эти двое — взяли. Я хорошо помню, кто за меня платил.

Эрик только пожал плечами. Лицо его даже не дрогнуло, будто он и не рассчитывал на другой ответ. Он легко, по-кошачьи поднялся на ноги. Но я видел по его глазам — он не отступился. Аккуратно отложил в сторону. Такие, как он, никогда не бросают то, что присмотрели. Они умеют ждать. Они терпеливо ждут, пока ты ослабнешь настолько, что сам упадёшь им прямо в руки.

— Раз так, тогда к делу, — деловито сказал Эрик, словно отряхнув руки от невидимой пыли. — Слушай план, водник. План хороший. Я над ним всю лощину башку ломал.

И он выложил всё как на духу. И план, чёрт его подери, был действительно хорош. В этом-то и заключалась главная беда — в его холодной, безупречной эффективности.

Царя не взять нахрапом, в лоб. И в примитивную, грубую ловушку его не загнать — тварь слишком хитрая, раскусит сразу. Значит, выход один: его надо гнать. Гнать именно туда, куда нужно нам, измотать до пены, а потом вывести прямо на выставленные копья. У той самой расщелины, которую я ещё недавно приглядел для своего несостоявшегося обвала, было узкое, как бутылочное горлышко, место. Туда его и следовало запихать. В самом горле поставить всех копейщиков — пожилого, Пита с его здоровенной рогатиной, всех, кто покрепче в плечах. Упереть древки копий в глухой камень, намертво, чтобы не дрогнули, рогатиной вверх. А гнать эту многотонную гору брони на острия должны загонщики. Лёгкие. Быстрые. Шумные.

Они будут кружить вокруг твари, как назойливая мошкара. Колоть, орать, дразнить, тыкать в морду факелами. Ариана обеспечит вспышки. Короткие, резкие, злые. Не маяк на всё ущелье, чтобы созвать всю нечисть с округи, а точечные удары слепящего света прямо по глазам царя. Чтобы ослепить, взбесить в край и заставить пятиться к узкому горлу, прямо на упёртые в камень копья. Царь, как и любая местная тварь, всегда бросается за теми, кто его колет. Загонщики отскакивают в самую распоследнюю секунду. Ослеплённый, взбешённый царь на полном ходу, всем весом влетает грудью на выставленный частокол. А мы наваливаемся с боков и добиваем.

А мне в этом гениальном плане Эрик отвёл особое, почётное место. Он понятия не имел, что такое моя тьма, — но он отлично, в мельчайших деталях видел, на что она годится в бою у дома-храма. И он ювелирно вписал её в свою схему, даже не называя по имени.

«Ты, водник, стоишь в самом горле. Рядом с копейщиками. В тот момент, когда эта туша налетит на вас — делай то, что ты там умеешь. Придержи его. Зажми. На один-единственный счёт, на полсчёта, только чтобы дать нашим копьям войти под броню поглубже».

Он даже не поинтересовался, как именно я это сделаю. Ему было глубоко плевать, как это работает. Его интересовал исключительно конечный результат: навалиться невидимым прессом на тварь ровно в нужную секунду, чтобы стальные наконечники нашли мягкие стыки под непробиваемыми хитиновыми пластинами. То самое, что я уже проделывал сегодня с переростками. Всё сходилось. Складно до тошноты. Загонщики дразнят и гонят, свет слепит, моя тьма парализует рывок, копья бьют точно в стык. Весь мой выстраданный кровью и потом опыт, вся наша израненная троица были аккуратно, по ранжиру разложены по полочкам его холодного, стерильного расчёта, как удобный инструмент в ящике мастерового.

Даже Сандре он место выделил, хотя понятия не имел, что она умеет слушать землю. «Слепая пусть сидит в сторонке у копий, чтоб под ногами не путалась». Кусок балласта, которому отвели тихий угол. А она бы услышала тяжелые шаги царя за сотню шагов, раньше любого их зрячего, самого головастого дозорного, — но Эрик об этом не догадывался, и догадываться не желал.

— Загонщики — вот стержень, — втолковывал Эрик, чертя пальцем в стылом воздухе схему. — На них всё держится. Они обязаны подвести его вплотную к остриям и чисто уйти. Тот, кто замешкается хоть на миг — покойник, царь его смахнёт, и не подавится. Но если ребята отработают как надо, без сучка и задоринки — мы завалим эту тушу малой кровью.

— Малой кровью, — эхом отозвался я. — Чьей именно?

— Какая к чёрту разница? — Эрик вскинул брови. В его всегда ровном, как гладь озера, голосе впервые прорезалось искреннее удивление, будто я сморозил откровенную глупость. — Загонщиков, конечно. Их для того в отряде и держат.

И вот тут я услышал по-настоящему. До самых кишок пробрало. Я понял, что на самом деле скрывается за его красивыми словами «доля по работе».

Загонщик — это не человек. Это работа. Смертельно опасная работа за призрачную долю воды. Кто-то должен бегать под смертоносным жалом гигантской твари только для того, чтобы кто-то другой мог с безопасного расстояния воткнуть в неё копьё. И если этот загонщик вдруг споткнётся и не успеет увернуться — это вовсе не трагедия. Это не беда. Это просто издержки производства. Расходный материал. Точно такой же, как те мелкие переростки из выводка, которых царь небрежно смахивал клешнёй, а остальные сородичи тут же пожирали.

Холодный план. Выверенный до миллиметра, чистый, эффективный как топор мясника. И я, стоя в пыльном углу, с истекающей кровью Арианой и шестью жалкими глотками воды на троих, стоял и кивал. Потому что план, зараза, работал. Потому что никаких других планов не было и быть не могло. Потому что мне до кровавого зуда в пальцах хотелось наконец-то завалить эту мерзкую гору хитина и добраться до воды, и ради этого я был готов проглотить чужой ледяной счёт.

Тьма у меня под рёбрами лежала тихо-тихо. И довольно, сыто урчала. Ей этот расклад нравился. Ей вообще всё это очень нравилось.

И самым страшным во всём этом было то, как легко всё укладывалось в голове. Я-то ждал, что мне придётся с собой бороться. Ломать себя через колено, стискивать зубы, соглашаясь на сделку. А на деле оказалось до омерзения легко. Достаточно было перестать спорить. Просто признать вслух, что Эрик прав. Что мир устроен именно так, а не иначе: слабых тратят, сильные доходят до конца. И что мне повезло — я в числе сильных, я стою у безопасных копий, я не в загонщиках. Один кивок подбородка — и тёплая, сговорчивая волна облегчения уже разливается по хребту, и страх отступает, и больше ничего не болит. Вот так они и становятся Эриками. Не от врождённой злобы и не от желания убивать. От банальной усталости. И от животного облегчения. От понимания того, что так — просто легче выжить.

Я почти сдался. Почти распахнул двери и впустил это в себя до самого дна. Но где-то там, глубоко внутри, под довольным урчанием тьмы, под звонким и ясным холодным расчётом, что-то моё — старое, въедливое, приютское — уже знало правду. Я знал, что пожму ему руку. Приму его блестящий план. Пойду и свалю вместе с ним царя.

А вот по чужим головам, ломая чужие шеи ради собственной шкуры, я не пойду. Где-то внутри этого складно расписанного плана пролегала невидимая черта, которую я не переступлю. Я ещё не видел её, не знал, где именно она начертана на песке, но точно знал — она есть. И что в тот момент, когда я в неё упрусь, я сломаю весь его идеальный расчёт, хотя сам ещё понятия не имею, как именно это сделаю. Но Эрику об этом пока знать было совершенно не обязательно.

— Ну что, по рукам? — Эрик протянул мне широкую, мозолистую ладонь.

Я смотрел на неё и медлил. И только для того, чтобы хоть немного потянуть время, чтобы не бить по рукам прямо сейчас, я задал вопрос, который для самого дела не имел уже никакого значения:

— Загонщиков-то сколько у тебя набралось?

— Четверо, — Эрик пожал свободным плечом. — Хватит за глаза. Они лёгкие, шустрые.

— Покажи.

Эрик удивлённо прищурился. Он не понимал, на кой чёрт мне на них смотреть, но коротко мотнул головой гимназисту. Тот что-то шикнул в темноту, и из задних рядов ватаги нехотя, подталкиваемые тычками в спину, вышли вперёд загонщики. Те самые мелкие силуэты, что маячили в тени. Те, что были ниже копий.

Дети.

Им было от силы лет по двенадцать. Столько же, сколько было нам. Мне, Сандре, Ариане в тот проклятый день, когда нас, как безымянный скот, грузили в эшелон. На них висели грязные казённые робы не по росту, нелепо стянутые обрывками верёвок на талии. Босые ноги сбиты в кровь о камни, покрыты коркой засохшей грязи. Один из них — совсем мелкий, тощий, с цыплячьей вытянутой шеей — двумя руками сжимал обломок древка, который был длиннее его самого. Он смотрел на меня снизу вверх пустыми, выцветшими глазами. В них не осталось ничего детского. Это были глаза человека, который твёрдо и окончательно понял, что он — расходный материал, кусок мяса на убой, и именно поэтому навсегда перестал плакать.

Я слишком хорошо знал этот взгляд. Я сам точно так же пялился в стену в приюте. Этим взглядом глядят те, кого официально списали и назначили в паёк для других.

Это были мы. Год назад, на пропахшей гарью и безнадёгой узловой станции, нас вот точно так же заталкивали в вагоны — сброд никому не нужных двенадцатилеток в мешковатых робах, с пустыми глазами. А кто-то взрослый, сытый, одетый в целую куртку, стоял с планшеткой, считал нас по головам и решал, кому в какой котёл отправляться. Эрик в тот день ехал в головном вагоне. Он смотрел на нас, проходя мимо, и скользил взглядом как по сломанной мебели, которую везут на растопку.

Ничего не изменилось. Он и сейчас ехал в своём комфортном головном вагоне. Только теперь этим вагоном была вся эта проклятая изнанка мира, а сломанной мебелью — вот эти четверо заморышей с палками, которых он собирался хладнокровно погнать под клешни и жвала твари размером с дом. Только ради того, чтобы кто-то постарше, поумнее и посильнее смог дойти до спасительной воды, отделавшись «малой кровью».

А я ведь только что стоял и мысленно пожимал руку этому плану. Стоял тут, кивал, как болванчик, высчитывал углы и прикидывал, как сподручнее завалить тварь. Я уже занёс ногу, чтобы забраться в этот головной вагон и сесть на скамейку рядом с Эриком.

— Вот этих? — переспросил я. Собственный голос показался мне чужим. Скрежещущим, как камень о камень.

— Этих, — не моргнув глазом, спокойно подтвердил Эрик. — А что тебя смущает? Тела лёгкие, бегают быстро. Из-под жала такой шкет увернётся втрое быстрее, чем взрослый мужик. А если вдруг и не увернётся — потеря невелика.

Потеря невелика.

Я неотрывно смотрел на этого мелкого с обломком копья. На его выгоревшие, пустые глаза. И тьма внутри меня вдруг шевельнулась. Впервые за весь этот бесконечный, кровавый день она шевельнулась не от сытого, ленивого довольства, которым кормилась все эти часы. Она шевельнулась от злости. От очень, очень холодной, первобытной злости.

Вот она. Та самая черта. Черта, которую я нащупывал минуту назад и никак не мог разглядеть. Вот она, прямо передо мной — в виде четырёх измождённых детей с палками в дрожащих руках, которых сытый, уверенный в себе ублюдок в целой куртке собирался гнать на верную смерть. Чтобы самому дойти до воды с чистыми руками. По этой черте ровно пополам разламывался весь хитроумный устав Эрика. Вся гнилая приютская арифметика выживания. Вся та удобная, тёплая дрянь, которую нашёптывала мне моя тьма.

И я понял, что не переступлю через неё. Чего бы это ни стоило. Даже если из-за этого к чертям собачьим рухнет весь его идеальный план. Даже если мы все тут ляжем костьми на этих камнях.

Но сначала нужно было свалить царя. А для этого мне придётся пожать ему руку.

Эрик всё так же стоял с протянутой ладонью, ожидая, когда я отвечу на рукопожатие. Терпеливо. Без суеты. Он умел ждать. Все хищники на этой изнанке умели ждать своего часа — и тот многотонный царь в ущелье, и Эрик.

Я протянул руку.

Колено упиралось в выщербленный ветрами, острый как бритва камень, и за прошедший долгий час эта тупая, пульсирующая боль сделалась мне почти родной. Более того — она оставалась едва ли не единственной вещью во всем мире, которая удерживала в башке хоть какую-то ясность, пока всё остальное измученное тело тихо, но настойчиво умоляло бросить эту затею и сдохнуть прямо здесь. Желательно быстро и без лишних мучений. Я лежал животом на холодном, шершавом козырьке скалы, нависшем над самым устьем каменной расщелины, жевал сухую пыль и считал. Не потому, что мне так уж хотелось заниматься подсчетами перед возможной смертью. Просто пересохший рот сам, без моего ведома, перебирал тот жалкий огрызок ресурсов, с которым мы собирались воевать против местной природы.

Шесть глотков тёплой, отдающей тиной и железом воды на самом дне кожаного бурдюка. Один раненый светоносец с пробитым боком, который сейчас и на ноги-то не встанет без чужого плеча. Одна слепая девчонка, чьё единственное оружие — короткий нож, которым разве что хлеб резать, да умение слушать, как дышат камни. И, разумеется, я собственной персоной — с рваной горящей дырой в бедре, отбитым до черноты правым плечом и тяжелым куском бронзы, гордо именуемым кхопешем. Против настоящей царской брони этот древний тесак годился примерно так же, как ржавая ложка против крепостных ворот.

Великолепный расклад. Просто мечта идиота. Если кто-то надумал бы написать пособие о том, как не надо охотиться на тварь размером с крепкий двухэтажный дом, наша компания украсила бы первую страницу.

Подо мной, на дне извилистой каменной кишки, всё уже было готово к бою. Ватага рыжего барышника Эрика, насквозь пропахшая кислым потом, застарелой кровью и скверным куревом, встала двумя плотными стенками вдоль узкого горла теснины. Прямо там, где отвесные бока скалы сжимали проход до ширины хорошей крестьянской телеги. Упёртые в монолит тупыми концами, вперёд торчали тяжёлые, окованные железом рогатины и копья. Это был даже не строй в привычном понимании. Это был ощетинившийся, смертоносный частокол. Стальная ржавая гребёнка, на которую по задумке Эрика полагалось с разгону насадить старого хозяина этой ямы, когда тот, ослеплённый и взбешённый, дуром попрёт в узкое горло за своей добычей.

Слева от меня, на каменном балконе чуть ниже, скорчилась Ариана. Одной дрожащей рукой она судорожно прижимала к рёбрам набухшую от свежей крови тряпку, другой изо всех сил цеплялась за уступ, чтобы не свалиться вниз. Драться она не могла. Даже ходить могла с огромным трудом, оставляя за собой тёмные капли. Но вскинуть ладонь и плеснуть чистым, выжигающим глаза светом в нужную секунду — на это её ещё должно было хватить. Я очень, очень хотел верить, что её на это хватит, потому что в противном случае мы все останемся лежать в этих песках навсегда, и никто даже не придёт собирать наши кости.

Справа, забившись в самый тёмный и глубокий угол расщелины, сидела Сандра. Она служила этой оборванной ватаге глазами — для всего того, что обычные, зрячие человеческие глаза поймать не успевали. Тьма и камень пели ей свои неслышные песни, и она слушала их, замерев, как натянутая тетива арбалета.

А я лежал наверху, вцепившись побелевшими пальцами в длинный, отполированный чужими мозолистыми руками брус-рычаг, и держал в свободной ладони собственную тьму.

План Эрика был хорош. Спорить с этим мог только круглый дурак. План был на удивление чистый, выверенный до мелочей и безжалостный, как удар мясницкого топора по хребту. И всё в нём, от первого шага до последнего вздоха, было расписано по нотам.

Кроме одной крохотной детали.

Там, внизу, у самого выхода из спасительной теснины в широкую открытую чашу, переминались с ноги на ногу четверо детей.

Загонщики. Те самые. Мелкие, тощие, угловатые щенки с нищих окраин, которых обычно не жалко. Именно они должны были сейчас, по сигналу, выскочить на открытый песок под жвала твари, тонко, по-заячьи свистнуть, мазнуть собственной кровью по камню и со всех ног броситься наутёк. Раздразнить. Разозлить старую тварь, заставить царя сорваться с нагретой лежки и тяжёлым неумолимым катком попереть за ними в расставленную каменную ловушку. Они были лёгкими. Они были шустрыми. И, что самое главное для Эрика, они были расходными. Как сломанные стрелы.

Самый мелкий из них — тот самый пацан с тонкой, беззащитной цыплячьей шеей и нелепым обломком чужого древка в перепачканных руках — стоял ровно подо мной. Он даже не дрожал. Я видел сверху его русую макушку с торчащими в разные стороны вихрами и узкие, до каменной твёрдости напряжённые плечи, туго обтянутые грязной рваниной. Он стоял и покорно ждал команды бежать на верную смерть. Спокойно, без истерик, в точности так, как ждут окрика надзирателя, чтобы покорно встать в строй на утреннюю поверку. Всю дорогу до этой проклятой расщелины я честно старался на них не смотреть. Отворачивался, смотрел под ноги, в небо, куда угодно. Получалось, откровенно говоря, паршиво.

— Готовь рычаг, водник, — донёсся снизу хриплый, царапающий стены шёпот Эрика. — Как загоню этого ублюдка в горло — сразу роняй козырёк ему прямо на хвост. Прижмёт намертво, никуда эта гора не денется, а уж тут мы его копьями в мягкое брюхо и приласкаем. И давай свою дрянь, придерживай там, дави, чтоб не дёрнулся в последний момент. На тебя, водник, вся надежда. Смотри не проспи.

«Своя дрянь». Тьма, то есть. Эрик так до конца и не понял, что это за хреновина живёт у меня под рёбрами, — но в свой сучий план вписал её моментально, даже глазом не моргнув. Очень удобный инструмент оказался. Да и я сам был для него всего лишь исключительно удобным инструментом. Мы все здесь были не людьми, а отмычками в его мозолистых руках — и я, и гордая Ариана, и эти четверо дрожащих заморышей внизу.

Я сухо сглотнул, соскребая распухшим языком песок с нёба, и туго, до скрипа кожи намотал ремённую петлю рычага на кулак.

— Гони, — коротко бросил Эрик в темноту.

И мелкий, с цыплячьей шеей, сорвался с места первым, увлекая за собой остальных.

Они брызнули врассыпную по дну огромной, безжизненной каменной впадины — четыре мелких, почти невесомых тени под беспросветно чёрным небом, — на бегу затягивая тонкие, отчаянно дрожащие свисты. Точно такие же звуки, слово в слово, я сам выводил собственными губами ещё вчера, приманивая этого самого царя на свою пролитую кровь. Свист говорил на древнем языке пустоши: здесь живое. Здесь бьётся горячее сердце, здесь бежит сладкая, полная сил кровь. Идите сюда, твари, обед подан.

И чёрная гора в дальнем конце чаши вдруг ожила. Зашевелилась.

Сначала просто дрогнул песок. По всей широкой впадине, от края до края, пошла мелкая, частая, зудящая рябь, будто кто-то невидимый и огромный взял и с силой встряхнул исполинское грязное одеяло. Затем из бугра слипшейся грязи, костей и пустых панцирей поднялась сама первородная чернота. Она вставала медленно, чудовищно тяжело, с оглушительным сухим скрежетом распрямляясь сустав за суставом. Царь. Громада отполированного веками хитина, настоящая ходячая крепость размером с добрый воз сена на восьми толстых, узловатых ногах-колоннах. Впереди со стуком клацали жвалы и массивные клешни, любая из которых могла мимоходом перекусить меня пополам и даже не заметить хруста костей.

А над широкой, бугристой спиной твари, высоко выгибаясь к беззвёздному небу, уже поднимался хвост. Длинный, покрытый толстыми пластинами канат, увенчанный массивным костяным жалом, которое влажно блестело в неверном свете далёких грозовых зарниц. От одного вида этой штуки у меня внутри всё стянуло ледяным узлом. Я повидал много дряни в этих областях, но эта тварь внушала первобытный, животный трепет.

Дети сорвали голоса в истошном, тонком визге, разом развернулись на пятках и брызнули обратно к спасительной теснине. Всё шло точно по расписанию Эрика. Царь тяжело повёл слепой, усеянной костяными наростами башкой, ловя звук, впитывая дрожь земли, втягивая запах чужого страха, — и неумолимо пошёл за ними. Сначала медленно, вперевалку, а затем всё быстрее и быстрее, набирая страшный ход, разгоняя свою необъятную тушу, как срывается с тормозов и летит под гору тяжело гружёная рудой телега. Камень под моим животом затрясся мелкой дрожью. Земля гудела от каждого удара царских лап, поднимая фонтаны пыли.

— Идёт! — дико рявкнул снизу Эрик, перекрывая нарастающий грохот. — В горло его тяни! В горло, сучьи дети!

Сердце у меня в груди заколотилось коротко, зло и часто, ударяясь о рёбра. Я крепче стиснул рукоять рычага, до побеления костяшек. Чёртов план Эрика, как ни крути, действительно работал. Царь летел прямо в расставленные железные сети.

Мелкий загонщик с цыплячьей шеей нырнул в спасительную щель теснины самым первым, ловко проскользнув прямо под напряжённым локтем рыжего Пита, и намертво вжался в ледяной камень, сливаясь со скалой. Сразу за ним, тяжело задыхаясь, в горло юркнули ещё двое. Царь пёр следом, неумолимый, как каменный обвал. Расстояние таяло на глазах: десять тяжеленных шагов до острия копий, восемь, пять… Я весь подобрался, превратившись в одну сжатую до предела пружину, перехватил неподатливый рычаг поудобнее, поймал глазами тот самый каменный козырёк, что нависал над устьем расщелины на двух наспех подрубленных каменных столбах. Тонна сплошного камня. Ну же. Давай. Ещё чуть-чуть, тварь. Ещё пару шагов, сделай милость, сунь свой бронированный хвост в узкую щель, и я прихлопну тебя, как жука.

И царь вдруг встал.

Резко. Намертво. Ровно в трёх шагах от ощетинившихся железом копий.

Он не влетел в горло теснины на полном ходу, слепой и обезумевший от ярости, как ему полагалось по всем хитроумным расчётам барышника. Он просто ударил всеми восьмью лапами по тормозам, подняв тучи чёрного песка, и замер, как вкопанный. Медленно, по-змеиному качнул уродливой башкой влево, затем вправо — будто принюхиваясь, будто ощупывая пустоту перед собой невидимыми усами. Ровно. Жутко, неестественно спокойно. И в этот миг я всем своим нутром, до самых кишок, ясно и отчётливо понял: он видит. У него вместо глаз мутные смоляные надолбы, он слеп, как подземный крот, но он прекрасно видит всю расщелину. Видит наш стальной ощетинившийся частокол. Видит нависший над головой камень ловушки.

Эта тварь была не просто тупым и злобным зверем, за которым мы пришли. Это был древний, безмерно старый, дьявольски хитрый хозяин своей ямы, который чуял любую фальшь и западню самой кожей, каждым суставом, каждой пластиной панцира.

— Чего он встал, мать вашу?! — сорванным, паническим бабим визгом заорал кто-то невидимый в задних рядах ватаги. — Гони его дальше! Чего он встал-то?!

Но гнать было некому. Загонщики свою работу выполнили до конца — приманили тварь и привели к порогу. Дальше по всем неписаным правилам игры царь должен был сам, не разбирая дороги, насадиться на железные колья. А он не лез. Он стоял неподвижно в трёх коротких шагах от стальной гребёнки, плавно поводил слепой мордой из стороны в сторону, и я буквально кожей, до колючих мурашек, чувствовал, как в этой древней, холодной башке со скрипом проворачиваются мысли. Он вдумчиво и неспешно считал нас. Прикидывал расклады. Искал в темноте того самого умника, кто осмелился всё это подстроить в его законных владениях. И, не нащупав сразу главаря, решил для разминки начать с самой лёгкой и доступной добычи.

Царь чуть повёл длинным хвостом — и одним ленивым, чудовищно хлёстким и текучим движением, совершенно без замаха, ударил смертоносным жалом вбок. По широкой, подлой дуге, играючи обходя частокол копий.

Туда, где у самого края расщелины, неловко оступившись, замешкался один из загонщиков.

Четвёртый. Тот самый, что не успел заскочить в щель вслед за остальными.

Я даже крикнуть не успел. В горле просто разом пересохло.

Говорят, перед смертью время замедляется, течёт густо, как старая смола. Полное, беспросветное враньё. Время не замедлилось ни на миг. Наоборот, оно будто сорвалось с цепи — прыгнуло вперёд, рвануло рваными, болезненными кусками так быстро, что мои глаза попросту не поспевали за картинкой.

Жало, огромное, тяжелое, как корабельный якорь, с жутким рассекающим воздух свистом шло прямо на ребёнка. Это была девчонка — самая мелкая из них. Я только и успел разглядеть в темноте, что две тощие, растрёпанные косицы да распахнутый в беззвучном крике рот, полный животного ужаса. Она заметалась, ноги скользнули по предательскому песку, и она рухнула на четвереньки, тщетно пытаясь отползти. А сверху на неё уже падало костяное остриё, способное пробить насквозь даже монолитный камень.

Но это было не всё. Рядом, буквально в трёх шагах от неё, у самого входа в спасительную щель, застрял тот самый мелкий загонщик с цыплячьей шеей. Его обломок древка намертво зацепился за острый выступ скалы, и пацан, вместо того чтобы бросить ненужную деревяшку и бежать, отчаянно дёргал её на себя, не желая расставаться с единственным подобием оружия. Он ещё даже не понял, что игры давно кончились. Не видел, что хвост твари уже идёт по дуге и сметёт его следующим, как только покончит с девчонкой.

Двое детей. По разные стороны входа в теснину. И между ними, на долбаном каменном козырьке, лежал я.

«Держи роль до конца, — ударило в черепе жёстким, как пастуший кнут, голосом Эрика. — Роняй козырёк, водник. Придерживай тварь. Бросишь рычаг — мы все откроемся, и нам крышка».

Он был прав, сукин сын. Брось я сейчас этот кусок полированного дерева — и весь его вылизанный план мгновенно посыплется в труху. Царь развернётся, уйдёт из смертельного горла на простор, и тогда мы все ляжем здесь, удобряя песок. И я, и раненая Ариана, и слепая Сандра, и вся эта орущая от страха ватага. Все до единого. Расклад выходил предельно простой и безжалостный, как лезвие ножа: жалкие жизни двоих нищих детей против жизней всех нас. Эрик на моём месте дернул бы рычаг, раздавил бы тварь вместе с ними и даже не сморгнул бы, равнодушно перешагнув через переломанные детские трупы. Любой нормальный человек в этих областях поступил бы точно так же, если хотел дожить до завтрашнего утра.

Поэтому я просто разжал пальцы и бросил рычаг.

Я до сих пор толком не понял, как именно оказался внизу. Тело сработало быстрее неповоротливого рассудка. Я просто снял с себя всю тяжесть разом — рванул клубящуюся внутри тьму так резко, что под рёбрами громко и отчётливо хрустнуло, — и слетел с высоченного козырька в чашу. Легкий, пустой, как высохший на палящем солнце лист. Я летел не к спасительной щели, где возился мальчишка с деревяшкой. Я летел к девчонке на песке. К той, что была ближе к падающему жалу. К той, у которой шансов не было вообще никаких.

Не успел.

Опять, мать вашу, не дотянул. Как тогда, в мой первый чёртов день в этих пустошах, с тем тощим пацаном на узловой станции, которого разорвало на куски прямо на моих глазах. Опоздал на те же самые проклятые два шага. Как всегда. Это постепенно становилось дурной, тошнотворной привычкой.

Жало вошло в девчонку в тот самый миг, когда мои ботинки ещё не коснулись песка. Мягко, без малейшего замаха, без единого звука сопротивления плоти — именно так разогретый на огне нож входит в подтаявшее масло. Я падал и смотрел широко открытыми глазами, как массивное остриё прошило её худенькое тело насквозь. Как девчонку резким, ломающим кости рывком вздёрнуло над землёй. Как беспомощно мотнулись в воздухе те самые две косицы. Она не успела даже закричать. Раздался лишь один короткий, жуткий, булькающий всхлип, полный крови. И всё. Конец истории. Царь небрежно, лениво дёрнул хвостом, брезгливо стряхивая с кости то, что ещё секунду назад было живым, дышащим человеком, — словно налипший ком грязи. И смертоносный маятник уже пошёл обратно, набирая скорость для нового удара.

Прямо к пацану с цыплячьей шеей.

На этот раз я успел. Я рухнул на мальчишку сверху всей своей внезапно вернувшейся массой. Сгрёб его в охапку, не разбирая рук и ног, с силой вмял в узкую щель, впечатав в ледяной камень скалы, и намертво накрыл собственным телом. Костяное жало с оглушительным треском ударило в монолит ровно в том месте, где секунду назад торчала его голова. Во все стороны со свистом картечи брызнула острая каменная крошка. Десятки горячих осколков впились мне в спину, легко пробивая плотную ткань куртки, оставляя кровоточащие, жгучие борозды. Пацан подо мной даже не пискнул, не шевельнулся — только мелко, часто и загнанно дышал мне прямо в ключицу, словно пойманный в кулак уличный воробей.

Я лежал на нём, вжавшись изодранным лицом в шершавый, пахнущий древней пылью камень, чувствуя железистый вкус собственной крови на губах, и слушал гулкий грохот своего сердца, бьющегося где-то в горле.

А внутри, глубоко под рёбрами, тьма наконец открыла глаза и проснулась по-настоящему.

Весь этот бесконечный, выматывающий жилы день она дремала во мне. Сыто, тяжело и лениво перекатывалась, поджирая чужую силу заодно со мной, утробно мурлыча от каждой стычки, от каждого пролитого грамма крови. Она была моим щитом, моим тараном, моим послушным плащом. А сейчас она шевельнулась совершенно иначе. Не от привычного голода. Не от дурного бойцовского азарта.

Она проснулась от злости. От абсолютно ледяной, первобытной, очень древней и жутко спокойной злости — той самой, которую я нащупал вчера на дне выгоревших глаз этого самого мальчишки. Той невидимой черты, за которую я торжественно клялся самому себе никогда в жизни не переступать, чтобы не стать таким же бесчеловечным чудовищем, как те, с кем мы воевали.

И вот я переступил её сам. Двумя ногами. Только шагнул я совсем в другую сторону.

Я медленно, тяжело поднялся с колен. Спина горела огнём, но я не обращал на это внимания.

Молча подхватил трясущегося мелкого за шиворот, рывком поставил его себе за спину, поглубже в щель, и грубо толкнул раскрытой ладонью в грудь — сиди тихо и не отсвечивай. Затем развернулся и выпрямился во весь рост. Посреди чёрной чаши, под бескрайним мёртвым небом, прямо перед пульсирующей горой хитина величиной с хороший дом. Совершенно один. С куском паршивой, тупой бронзы в руке. И со всем моим личным, непроглядным мраком, плотно стоящим у меня за плечами.

И знаете что? Впервые за весь этот нескончаемый день мне было глубоко и искренне плевать, кто на меня сейчас смотрит.

Сверху, со своего высокого уступа, не отрывая широко распахнутых глаз, на меня глядела бледная Ариана. Снизу, из безопасного горла теснины — в гробовом молчании пялилась вся ватага Эрика. У них рты приоткрылись от изумления. Они никогда в жизни не видели, на что я на самом деле способен. Всю долгую дорогу до этих мест я старательно и трусливо это прятал — от них, от умника Эрика, вообще от всех. Это мой личный костёр-донос, твердил я себе каждый вечер. Ходячая улика. Увидят — вздёрнут на месте или продадут с потрохами кому-нибудь похуже самого Эрика. Нельзя.

А сейчас мне было насрать. Горите вы все в аду вместе со своими правилами.

По широким ярусам каменной впадины началось нездоровое копошение. Зашевелилась мерзкая зубастая мелочь. Сотни прожорливых переростков, что трусливо просидели весь бой по своим вонючим норам, почуяли в воздухе густой запах пролитой крови — и теперь жадно ползли наружу. Они лезли медленно, нехотя, мерзко поскрипывая жвалами и оскальзываясь на оплавленной стеклянной корке песка, но они лезли со всех сторон, стягивая живое кольцо. Расклад не оставлял шансов: если я сейчас провожусь с их великим царём чуть дольше положенного, эти твари опомнятся и навалятся на меня все разом. Растащат на куски и сожрут заживо прямо у туши хозяина, и тогда уже никакая тьма в мире мне не поможет.

На всё про всё у меня оставалось от силы пара минут. Может, и того меньше. Если вообще оставалось.

Я холодно смотрел на эту возвышающуюся чёрную гору, на лес нервно дёргающихся, бронированных ног, на длинный хвост, который с тошным влажным хрустом снова складывался в боевую пружину для удара, — и предельно ясно понимал одну простую вещь. В честной драке мне эту махину ни за что не взять. Просто силёнок не хватит.

Значит, будем драться нечестно. Правила отменяются.

Царь грузно развернулся ко мне всем своим необъятным фасадом. Слепые бусины глаз, тусклые и бессмысленные, как куски засохшей сосновой смолы, безошибочно повело в мою сторону. Тварь чуяла меня безупречно. Она читала мою злость, дрожь земли под моими ботинками, ток горячей крови в венах. Хвост с шипением пошёл вверх, зависая над моей головой дамокловым мечом.

Я не стал ждать, пока он обрушится. Я кинулся первым.

Я не стал осторожничать. Не стал ходить кругами, прикидывать шаги до цели, выискивать мифическую слабину в глухой броне — всю мою чёртову жизнь надо мной обязательно стоял кто-то большой и сильный, выжидая, пока я дёрнусь и совершу ошибку. Хватит с меня. Я с глухим рычанием рванул прямо под него. Нырнул под вонючее брюхо, в самую гущу суставчатых, похожих на стволы вековых деревьев ног, размахнулся от плеча и с дикой яростью ударил кхопешем снизу вверх. Прямо в сочленение передней лапы — туда, где, как учили знатоки, хитин должен был быть потоньше.

Звон вышел такой, что у меня заложило уши. Бронза беспомощно скользнула по царской броне. Высекла жирный, визгливый сноп жёлтых искр и ушла вбок, не оставив на панцире даже захудалой царапины. Отдача ударила в руку так, что едва не выбила клинок из онемевших пальцев. Сустав вывернуло болью. Я, в общем-то, знал, что так и будет. Бронзовый антикварный серп против этой природной наковальни — просто нелепая детская игрушка. Я уже пробовал эту тактику, ещё там, на хитиновых полях. Не берёт. И не возьмет.

Царь даже не разозлился. Его нога коротко, по-лошадиному дёрнулась и играючи отшвырнула меня в сторону. Удар был такой силы, что из лёгких вышибло весь воздух без остатка. Я кубарем покатился по жёсткому песку, обдирая локти, чудом сгруппировался и вскочил на ноги. И вовремя: хвост с самолётным гулом обрушился ровно на то место, где секунду назад лежала моя голова. Жало вошло в утрамбованный песок на половину своей жуткой длины, подняв фонтан грязной земли и пыли.

Я стиснул зубы и попробовал придавить ублюдка. Просто навалил свою тьму сверху, всем тем тяжёлым, свинцовым весом, какой только сумел наскрести на дне души, — точно так же, как я раньше легко вдавливал в песок рядовых переростков. С тем же самым успехом я мог бы сейчас пытаться раздавить руками скалу. Тварь даже не замедлила свой ход. А вот моя собственная грудь мгновенно отозвалась тупой, рвущей на куски болью: за каждый грамм тяжести тьма всегда брала с меня справедливую плату моим дыханием, а дыхания у меня и так почти не осталось.

Я спешно снял с себя смертельный вес. Захрипев, длинным прыжком перемахнул через громко щёлкнувшую клешню и снова ушёл под брюхо. Но вторая клешня уже заходила сбоку, ловко и неотвратимо отрезая мне путь к отступлению под защиту скал. Эта гора двигалась куда быстрее и проворнее, чем вообще имела право двигаться при таком огромном весе. И, что самое паскудное, она думала. Думала на три хода вперёд — она больше не молотила хвостом вслепую, она грамотно загоняла меня в угол. Прижимала к глухой стене, в точности так, как я сам планировал прижать её полчаса назад. Я уходил, перекатывался, рыбкой нырял под смертоносные удары, и с каждым новым прыжком лёгкие горели всё злее, а чёрных мушек перед глазами роилось всё гуще. Ещё минута таких танцев — и я просто задохнусь у её ног, свалюсь кулем, и царю даже не понадобится тратить на меня своё костяное шило.

И вот тогда я перестал махать клинком.

Я опустил бесполезный кусок бронзы. Выдохнул, стирая пот со лба. И потянулся к чёрному песку. Не к тому грязному песку, что скрипел у меня на зубах и под сапогами, — к тому, что всегда был во мне. К тому долгу, что копился под рёбрами холодным, свинцовым комом. К той непроглядной черноте, которой я платил за каждый свой шаг в этих проклятых землях. Я всегда использовал её как тупую дубину или как щит. Держал её плащом, накрывал ею свет, делал себя тяжёлым — и по наивности думал, что это предел того, на что она годна. Какой же я был идиот. Тьма — это не вещь. Это само пустое место. То самое ничто, в котором лежат и существуют все остальные вещи на свете. А если я могу провести в ней границу обычным куском металла, то смогу провести её и без всякого клинка.

Я глубоко вздохнул и просто собрал черноту в кулак.

Я силой воли сплёл её, сдавил, сплющил в одну тонкую, невыносимо злую линию. Длинную, как мой кхопеш. Чёрную, как самое начало времён. Она не блестела в полумраке. Она не отражала бледных вспышек грозовых зарниц. Она их пожирала, не оставляя даже робкого блика. Теперь в моей правой руке лежала не сталь, не бронза — в ней лежал вырванный кусок самой первородной пустоты, отточенный до абсолютного края.

Чёрный меч.

В руке не чувствовалось ни тяжести, ни отдачи, ни даже рукояти — только ледяное осознание края. А по всей расщелине, от стен до стен, вдруг резко потянуло жутким сквозняком. Ветром, задувающим из какого-то несуществующего места, которого здесь никогда не было и быть не должно.

Царь, не чуя подвоха, снова с яростным, клокочущим шипением ударил жалом мне в грудь.

Я не стал уворачиваться. Не стал трусливо отпрыгивать. Я просто сделал короткий шаг навстречу и наотмашь рубанул своим абсолютным ничто наперерез удару. Ровно там, где огромное костяное остриё сходилось с утолщением членистого хвоста, прямо по светлой, защищённой плёнке сустава. Мой чёрный меч не скользнул по броне с искрами. Он вообще не бил по броне. Он прошёл сквозь многовековое сочленение без единого звука, мягко и беспрепятственно, как ладонь проходит сквозь утренний туман.

Он просто развалил саму границу в устройстве мира — между понятием «хвост» и понятием «жало».

Жало отвалилось.

Огромное, размером с хорошую наковальню, костяное остриё рухнуло в песок у моих ног и осталось лежать неподвижной колодой. А нелепый, тупой обрубок хвоста ударил в пустоту вхолостую. Из ровного среза фонтаном плеснула густая, зловонная, дымящаяся чёрная кровь, заливая землю. И в этот момент царь впервые подал голос. Это был низкий, клокочущий, невыносимо скрежещущий рёв, от которого заныли корни зубов, а с верхних ярусов скал градом осыпалась каменная крошка.

Впервые за всю свою невообразимо долгую жизнь великому хозяину этой ямы стало по-настоящему больно.

— СВЕТ! — заорал я во всю глотку, срывая связки и даже не оборачиваясь назад. — АРИАНА, ДАВАЙ СВЕТ!

И она его дала.

С верхнего уступа ударил столб. Не просто луч — это был белый, бешеный, выжигающий сетчатку водопад света, в который Ариана вложила всю свою последнюю, отчаянную, выстраданную силу. Свет ударил не в глаза Царю — он слепой, ему до лампочки весь этот слепящий праздник. Свет ударил прямо в его внутреннюю дрожь, в его восприятие. Сияние с громким шипением вспороло многовековую черноту впадины, плеснуло через края, на ходу плавя песок в стекло. И вся кишащая по ярусам дрянная мелочь, весь этот ползучий ковёр, с визгом шарахнулась прочь от режущего жара. Они спешно забились обратно в свои смрадные норы, трусливо бросая господина. Родное гнездо на миг полностью оголилось, обнажив голые камни.

И царь, в одночасье лишённый своей преданной свиты, своих внешних глаз-теней, своей живой кишащей брони, на один долгий удар моего сердца остался абсолютно один. Растерянный. Потерявший чутьё, сбитый с толку. Ослепший по-настоящему, оказавшись в полной темноте собственного разума.

Одного этого короткого удара мне хватило с лихвой.

Я взял темп. Я не собирался давать ему передышку, не стал ждать, пока эта массивная тварь опомнится, соберёт мозги в кучу и снова почувствует себя полновластным хозяином ямы. Я резко снял с себя весь искусственный вес, метнулся к нему вплотную, ухватился за шипы и полез вверх. Прямо по огромной, суставчатой ноге, по шершавой толстой броне, цепляясь голыми пальцами за костяные наросты и панцирные щели так, как сорвиголовы лезут на отвесную крепостную стену.

Он почти сразу почуял меня на себе. Снова дико взревел, мотнул всей своей гигантской тушей в сторону, пытаясь банально стряхнуть меня, как клеща, или впечатать в отвесную стену расщелины. Монолитный камень с визгом прошёл буквально в ладони от моего затылка. Я чудом удержался, вцепившись зубами в воротник куртки. И пополз ещё выше, подтягиваясь на дрожащих руках, к самому загривку. Туда, где его исполинская башка наглухо крепилась к бронированной туше, и где при каждом судорожном движении между двумя массивными плитами хитина на долю секунды приоткрывалась узкая, светлая полоса чего-то живого и мягкого.

Я вцепился левой рукой в шип, повис над бездной и дождался, пока эта полоса приоткроется снова.

И без колебаний вогнал в неё свой чёрный меч. По самую рукоять, которой у меня не было.

Моя тьма с жадностью вошла внутрь царя, скользнула по его нутру и с точностью мясника провела внутри него самую главную, последнюю границу. Границу между понятиями «жив» и «мёртв».

Живая гора хитина подо мной судорожно вздрогнула. Один раз. Затем другой, слабее. Восемь исполинских, узловатых ног жалобно разъехались по песку, с тошным хрустом подломились, и царь начал медленно, очень тяжело оседать. Он заваливался на левый бок с грацией рушащейся подкопанной замковой башни. Я разжал пальцы, спрыгнул с загривка, неловко откатился в сторону и упал на колени, раздирая их в кровь о свежее стеклянное крошево.

Туша ударилась о землю с такой сокрушительной силой, что взрывной волной подбросило песок по всей необъятной чаше. И окончательно замерла.

Наступила тишина. Оглушительная, давящая на перепонки, вязкая тишина.

Я стоял на коленях, жадно, со свистом хватал ртом спёртый, воняющий озоном и кровью воздух. Чёрный меч в моей правой руке стремительно таял, осыпался обратно в пустоту, утекая песком сквозь дрожащие пальцы. А по моей собственной спине, вдоль взмокшего хребта, глубоко под рёбрами широкой волной разливалось горячее, сытое, почти сладкое довольство. Тьма ликовала. Мы только что своими руками убили великого хозяина этой земли, забрали его древнюю жизнь, и теперь моя тьма откровенно млела от первобытного наслаждения, отогревалась на моей крови и тихо, ласково мурлыкала под самым сердцем.

И вот это ощущение оказалось во сто крат страшнее вида мёртвого царя. Страшнее вообще всего на свете.

Потому что в глубине души, там, где не принято врать самому себе, мне тоже было хорошо. Отвратительно, до дрожи в коленях — хорошо.

Я с огромным трудом заставил себя подняться. Девчонку с нелепыми косицами я нашёл ровно там же, куда её безжалостно швырнуло царским жалом. Подходить вплотную не стал. В этом не было ни малейшего смысла. От неё на песке осталось до обидного мало, а я по своему богатому приютскому опыту слишком хорошо знал, что бывает с твоей головой, когда подходишь и начинаешь вглядываться в детали оторванных конечностей.

Я просто стоял, ссутулившись, и молча смотрел на бесформенное бурое пятно, жадно впитывающееся в сухой песок. Дал себе ровно одну минуту. Больше времени на скорбь я позволить не мог.

Мальчишка — цыплячья шея — неслышно выбрался из своей спасительной щели. Абсолютно целый, трясущийся мелкой дрожью, с ног до головы перепачканный моей собственной кровью и белой каменной крошкой. Подошёл, встал рядом со мной, плечом к бедру. Долго, не мигая, смотрел на бурое пятно. Потом перевёл взгляд на меня. В его пустых, выгоревших глазах не было ни детских слёз, ни панического ужаса. Там плескалось только тупое, безжалостно взрослое понимание того, как скверно устроен этот паскудный мир.

— Это Лиска была, — сказал он наконец, очень тихо, почти без выражения. — Мы с одного эшелона сюда приехали.

— Знаю, — соврал я не моргнув глазом, хотя, разумеется, понятия ни о чём не имел. — Иди к остальным, пацан. Тебе здесь делать нечего.

Он не шелохнулся.

— Ты ведь за ней побежал, — произнёс он, глядя мне прямо в переносицу. — Не за рычагом своим деревянным. Ты за ней прыгнул.

— Иди, я сказал, — повторил я с нажимом, отворачиваясь.

Он молча развернулся и побрёл прочь — к троим уцелевшим товарищам-загонщикам. Те сбились в жалкую кучку у стены теснины и смотрели на меня во все глаза, как на ожившее пугало. Их осталось трое. А было четверо. Если судить по неписаному уставу Эрика — это считалось вполне приемлемыми потерями. Малая, можно сказать, смешная кровь: завалили хозяина впадины, а из расходников потеряли всего-то одного никчёмного мальца. Любой ублюдок в здравом уме сказал бы, что сделка вышла просто на загляденье.

Ариана тем временем неуклюже сползла со своего уступа, держась одной рукой за стену, и, прихрамывая, кое-как доковыляла до меня. Лицо у неё было цвета старой золы, губа прокушена до крови в попытках сдержать стон боли. Про дохлого царя она не сказала ни единого слова. Она посмотрела на бурое пятно Лиски, потом подняла глаза на меня — и в её глубоко запавших глазницах я отчётливо увидел ровно ту же самую тёмную, разъедающую тоску, что прямо сейчас грызла меня самого.

Сандра так и стояла поодаль, в полумраке, отвернув своё незрячее, бледное лицо в темноту. Она всё слышала. Каждый шорох этого короткого боя. И тот единственный, булькающий, оборванный всхлип Лиски она, конечно, тоже слышала.

Я отвернулся от них всех. Сплюнул горькую слюну и пошёл искать воду. Мне просто необходимо было заняться хоть чем-то понятным и простым.

Вода обнаружилась за огромной тушей поверженного царя. Там, где эта древняя громада долгие годы сторожила свою яму, в глубокой трещине между монолитными камнями пробивалась тонкая, прозрачная, ледяная струйка, неспешно собиравшаяся в природной каменной чаше глубоко внизу. Это была та самая вода, ради которой всё это кровавое дерьмо вообще затевалось. Я спустился на корточки, припал разбитым ртом прямо к прохладной поверхности, уже не считая глотки, не отмеряя доли, — и пил, пил жадно, захлёбываясь, пока от холода не свело скулы, пока живот не сделался каменным и неподъёмным. Затем сорвал с пояса бурдюк и наполнил его до самых краёв. Двадцать пять полновесных глотков. Под завязку. Впервые за столько долгих, изматывающих дней он был полным.

Проклятая жажда, что незримо давила на наши шеи с самого суда у весов, наконец-то отпустила. Взяла и просто разжала свои сухие, костлявые пальцы, и всё.

По уму, я должен был чувствовать ликование, радость победы, облегчение. Но я чувствовал только звенящую, сквозную пустоту в груди.

Срубленное жало царя так и осталось лежать в чёрном песке — огромное, костяное, густо перепачканное чёрной кровью и оплавленным стеклом. Это были кроны. Большие, полновесные кроны, если мы, конечно, сумеем дотащить эту дуру до людей. Эрик уже топтался над трофеем, потирая грязные руки. Он в уме лихорадочно прикидывал вес, цену, долю риска при дороге назад, в точности так же, как он прикидывал и взвешивал всё на свете.

— Ну что, водник, — нарушил тишину барышник, даже не оборачиваясь в мою сторону. Но голос у него звучал совсем иначе, чем прежде. Без привычной издевки и хозяйского тона. — Удружил ты нам. Нечего сказать, удружил.

Я продолжал молчать, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони.

— Я ведь, признаться, так толком и не разглядел, чем ты его оприходовал, — Эрик наконец медленно повернулся ко мне всем корпусом. Его коронной, кривой усмешки на лице больше не было. На меня смотрел тот самый цепкий, холодный, взвешивающий прищур матёрого барышника. Только теперь он оценивал не загнанную лошадь. Он мерил меня. — Свет, конечно, был, это я прекрасно видел. Светоносица твоя постаралась на славу, тут без вопросов. А вот чем именно ты ему такую хреновину снёс, да башку непробиваемую проткнул — вот этого я не разглядел. Темно было, знаешь ли. Выглядело всё так, будто сама темнота ожила и его взяла.

Он сделал короткий, пружинистый шаг ко мне. Я скосил глаза. Прямо за его спиной, у самого выхода из теснины, плотно сгрудилась вся его ватага. Они опустили копья, но не бросили их. Они не отрываясь смотрели на меня. В абсолютном, тяжёлом молчании. И смотрели они уже совершенно не так, как смотрят на своего парня, вытащившего всех из задницы.

— Что это было, Марк? — спросил Эрик тихо, без угрозы, ровным деловым тоном, каким спрашивают, почём нынче хитин на дальнем торгу.

Я медленно обвёл взглядом их настороженные, чужие лица. Взвесил тяжёлый бурдюк в руке. И окончательно понял, что прятать мне больше нечего.

Игра в прятки закончилась.

Вонь от распоротых кишок мёртвого царя была такой густой, что физически резала глаза и оседала на языке горькой, тошнотворной плёнкой. Я стоял по колено в чёрном стеклянном крошеве, задыхаясь так, словно пробежал без остановки не меньше десяти миль с пудовым грузом на плечах. Сбитые в кровавое мясо костяшки пальцев невыносимо саднило, в пробитом бедре дёргало горячей пульсацией при каждом ударе сердца, а чёрная дрянь всё ещё курилась в моих руках, неохотно цепляясь за кожу и не желая уходить обратно под рёбра. Отличное завершение удачной сделки, ничего не скажешь. Просто праздник.

— Тьма, — сказал я. И с силой сплюнул накопившуюся во рту кровь на залитый слизью песок.

Не было никакого смысла врать. Отпираться, нести какую-нибудь невнятную чушь про странные подземные тени, внезапные оптические иллюзии или болотные огни. Они все, вся эта чудом выжившая свора Эрика, только что видели это своими собственными, расширенными от ужаса глазами. Видели в мельчайших подробностях, как из моих голых рук, прямо из-под грязной, исполосованной шрамами кожи, с тихим шелестом вытянулась густая, дрожащая чёрная полоса. Как она легла в правую ладонь, уплотнилась, сожрала остатки света и стала тяжёлым, длинным, звенящим от внутреннего напряжения клинком. И как этот самый клинок одним небрежным движением развалил надвое исполинскую тварь, которую до этого не брала ни калёная сталь их лучших рогатин, ни брошенный в пасть огонь. Бронированный царь лежал у моих ног в расползающейся луже собственной вонючей, дымящейся сукровицы, разрубленный от панцирной рогатой пасти до самого мягкого, пульсирующего брюха. Соврёшь тут, пожалуй. Оправдаешься.

Да я и до смерти устал врать. Без малого два года. Почти два невыносимо долгих года на этой проклятой изнанке мира я таскал свою тайну на хребте, как мелкий вор таскает пудовый мешок с краденым столовым серебром. Горбился, отнекивался, отводил глаза при любом неудобном вопросе. Трясся над каждой жалкой отговоркой, на ходу выдумывал небылицы, объясняя, почему я выжил в глубоких областях там, где другие, куда более сильные и опытные ходоки, навсегда ложились костьми. Каждый чужой, случайно брошенный вскользь взгляд я судорожно примерял на свою шею, как пеньковую петлю: разглядел или нет? Понял, что со мной не так, или просто показалось? А сейчас, стоя над мёртвой горой хитина, с пустой до стеклянного звона головой, я вдруг понял до смешного простую вещь. Прятать больше нет ни сил, ни желания. И незачем. Да и от кого? От этих? От кучки перепуганных оборванцев?

— Я ею тут выживаю, — мой голос прозвучал так хрипло и сухо, словно мне в глотку насыпали горсть битого стекла. — Гашу свет. Прохожу мимо тварей в слепых зонах, не поднимая шума. А если припрёт, как сейчас — режу. Так что вот этим самым куском мрака, на который вы все сейчас так старательно и испуганно пялитесь, вы и обязаны тем, что до воды дошли живыми, а не в виде пережёванного фарша.

Я ждал чего угодно. На изнанке за куда меньшие странности поднимают на вилы и сжигают от греха подальше, чтобы не накликать беду на всю заставу. Ждал, что они сейчас наконец опомнятся, истерично заоорут, схватятся за свои окровавленные копья. Что попятятся к шершавым каменным стенам ущелья, забормочут про порчу, про скверну, начнут призывать на мою голову кары. Ждал, что Эрик коротко и властно кивнёт своим головорезам, и мне в спину тут же прилетит тяжёлый зазубренный дротик — вязать чёртова кошмарника, пока тот не проснулся окончательно и не утянул всю ватагу в дурной, гибельный сон. Охотно. Давайте. Бейте. Мне даже с места сходить не придётся, чтобы вас тут всех положить.

Но ничего подобного не случилось.

Тишина в каменном мешке стояла такая плотная, что её, казалось, можно было резать на ремни для сбруи. Ватага молчала. Рыжий Пит, весь с ног до головы перемазанный в зелёной слизи твари, перехватил скользкое древко своей рогатины покрепче, да так, что костяшки пальцев побелели сквозь корку грязи. Он смотрел на меня снизу вверх, как смотрят на ядовитую пещерную сколопендру, внезапно обнаружив её в шаге от сапога — не нападая, чтобы лишним движением не спровоцировать смертельный бросок, но и глаз не сводя ни на секунду. Гимназист, нескладный, вечно голодный пацан, которого брали загонщиком исключительно на убой, чтобы отвлекать мелочь, сглотнул так громко, что в этой гробовой тишине звук показался ударом падающего камня. Острый кадык на его тонкой грязной шее судорожно дёрнулся. Пожилой седой мужик с кривым охотничьим копьём, имени которого я так и не удосужился узнать, молча сделал полшага назад, закрывая своим широким плечом тех, кто был помоложе.

Они боялись. До одури, до тошноты, до дрожи в поджилках боялись. Но не бросились ни бить, ни бежать. И я отлично понимал почему. Здесь, в этих глубоких областях, куда солнечный свет не заглядывал от самого сотворения мира, все они давно навидались такого, от чего на поверхности нормальные люди седели бы за одну ночь, а к утру начинали пускать слюни. Плоть, вывернутая наизнанку собственным неутолимым голодом, блуждающие по пескам хищные тени, мертвецы, скребущиеся в бронированные двери застав. Чёрная дрянь, лезущая из рук какого-то случайного оборванца? Ну и пусть. Лишь бы эта непонятная дрянь резала чужих монстров, а не своих компаньонов по переходу.

Я перевёл тяжёлый взгляд на Ариану. Она не дрогнула. Она знала про мою тьму давно, ещё с той давней клятвы у полуразрушенного дома-храма, где мы едва не сдохли под завалами. Но одно дело — знать по сухим словам и догадкам, и совсем другое — воочию увидеть, как эта живая тьма выплёскивается в мир и играючи разваливает гигантского царя, словно бумажную игрушку. Она сидела на холодном песке, тяжело привалившись спиной к обломку скалы, обеими руками прижимая грязную, пропитанную насквозь кровью повязку к пробитому боку. Лицо белое как мел, губы искусаны в кровь, чтобы не кричать от боли, но животного страха в её глазах не было. Была какая-то невероятно глубокая, горькая печаль. Будто она поняла про меня в эту секунду то, чего я сам о себе ещё ни за что не решался понять. Сандра стояла рядом с ней, прямая и жёсткая, как палка. Её слепота здесь стоила куда больше пары самых зорких глаз. Она всё слышала. Слышала, как переменилось, стало рваным и мелким у ватаги дыхание. Как чужие, потные пальцы с мерзким скрипом сжались на деревянных древках. Как мальчишка-загонщик мелкими, шаркающими шажками попятился подальше в спасительную тень.

А вот Эрику было абсолютно плевать. Страх вообще очень плохо продаётся.

Он стоял чуть в стороне от своих людей, опустив свой тяжёлый, зазубренный тесак остриём в песок, и смотрел на меня всё тем же холодным, колючим, донельзя оценивающим взглядом бывалого барышника на скотном дворе, прикидывающего вес туши. Только теперь в этом взгляде появилось кое-что совершенно новое. Уважение. Расчётливое, ледяное, сугубо деловое уважение к внезапно обнаруженной, крайне ценной находке.

— Вот, значит, какие у тебя фокусы в рукаве припрятаны, — протянул он ровно, без единой капли дрожи в густом баритоне. — То-то я всю дорогу башку себе ломал, как ты тогда от моей своры у дома-храма живым ушёл. Никак не должен был, а ушёл. Тьма. Надо же. Какая, однако, занятная штука.

Он даже не подумал спросить, откуда она у меня. Проклятие, редкий дар, укус твари или прямая продажа души по кускам — какая ему разница? Его, как и всегда, интересовало в этой жизни только одно: сколько с этого непонятного явления можно поиметь в звонкой серебряной монете.

Воду делили в глухом, тяжёлом, гнетущем молчании.

Там, за исполинской тушей разрубленного надвое царя, в природной каменной чаше скопилась вода. Густая, отдающая застоялой сыростью, старым камнем и железом. Ради неё мы сюда и тащились через пустоши. Ради неё легли под костяные жвала. Её оказалось много. На всех с лихвой хватило, и ещё на дне осталось. Ватага, ни на секунду не спуская с меня настороженных, колючих взглядов, по очереди спускалась к чаше. Пили жадно, давясь, кашляя, проливая бесценную влагу на грязные, небритые подбородки, а потом суетливо, трясущимися руками наполняли свои раздутые, провонявшие потом кожаные фляги.

Я стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и просто смотрел. Смотрел, как чужие кадыки судорожно дёргаются, глотая жизнь, как эта жизнь бесследно уходит в чужие бездонные бурдюки. И впервые за долгие недели бесконечной, высушивающей внутренности, сводящей с ума жажды мне было абсолютно плевать. Свой бурдюк я наполнил доверху ещё раньше, в те короткие секунды, пока тварь билась в агонии.

Ариана наконец напилась досыта. Сама она спуститься к чаше не могла — глубокая рана в боку угрожающе открывалась при каждом неверном движении, грозя новым кровотечением. Я сам принёс ей полную флягу, опустился на колени на жёсткое стеклянное крошево. Осторожно подвёл левую ладонь под её затылок, чувствуя пальцами слипшиеся от цементной пыли и крови волосы. Она пила долго. Захлёбывалась, заходилась в надсадном кашле, вода тонкими струйками текла по её шее, заливала воротник куртки, смешиваясь с бурой кровью. Но она всё пила и пила, не в силах оторваться от горлышка. Сандра, наконец получив свою долю, выпила её ровно, отмеренно, глоток за глотком, не проронив мимо рта ни единой капли, как делала абсолютно всё в этой расчётливой жизни.

Когда с водой было покончено, ватага, словно стая голодных муравьёв, облепила тушу поверженного царя и с энтузиазмом взялась за добычу.

Жало тащили из песка вчетвером, навалившись всем весом, с надсадным хрипом, кряхтением и отборным матом. Огромное, в полтора моих роста, костяное, изогнутое хищной, смертоносной дугой. На изломе, ровно там, где мой чёрный клинок без малейшего усилия отсёк его от хвоста, оно мокро и маслянисто отблёскивало в неверном свете. Пит перехватил его поудобнее, присвистнул от неожиданного веса, и тут же зло, сквозь зубы зашипел, инстинктивно отдёрнув руку — бритвенно-острый, идеальный край распорол ему загрубевшую ладонь до самого мяса. Острое, как скальпель, даже будучи отрубленным и мёртвым. При жизни эта страшная штука пробивала скальную породу с лёгкостью раскалённого гвоздя, проходящего сквозь воск.

Потом дружно пошли в ход ножи. С твари деловито срезали всё, что имело хоть какую-то цену на дальнем торгу, где скупщики не задают вопросов о происхождении товара. В дело шло буквально всё. Толстые пластины прочного хитина с боков — каждая размером с большое тележное колесо, готовый лёгкий панцирь для городской элитной стражи. Кривые, зазубренные когти с лап, каждый длиной мне по локоть. Мутные, фасеточные бусины глаз размером с крупный кулак, за которые помешанные на зельях знахари отваливали чистым серебром по весу.

Гимназист орудовал коротким засапожным ножом с невероятной ловкостью заправского мясника с бойни. Он сноровисто сортировал окровавленную добычу на расстеленную прямо на стеклянном песке грязную холстину и вёл строгий счёт. Вслух. Нараспев, как базарная торговка весенней зеленью.

В его ломком, срывающемся мальчишеском голосе звенел лихорадочный, больной, сводящий с ума азарт свежей крови и лёгких, быстрых денег. Тот самый проклятый азарт, что когда-то, в прошлой, полузабытой жизни, звенел и в моём собственном голосе. Когда я точно так же, до колен перемазавшись в кишках, сидел и судорожно считал вырванные окровавленные кроны над трупом убитой матки, радуясь только тому, что выжил и теперь наконец-то досыта набью пустое брюхо. Я знал этот азарт наизусть, до последней дрожащей нотки в горле. И от того, что я узнавал его сейчас в этом сопливом пацане так ясно и безошибочно, мне вдруг сделалось физически, до спазмов в желудке тошно. К горлу подступила горькая желчь.

— Крон на восемьдесят потянет, не меньше, — деловито изрёк Эрик. Он неспешно обошёл выломанное жало кругом, удовлетворённо пнув его тяжёлым кованым сапогом. В его прищуренных глазах щёлкали невидимые костяшки старых конторских счётов. — А если умудриться до людей дотащить этот непролом, без единой трещины… И на все полтораста верных крон потянет. Цельное жало царь-твари. За него толстосумы друг другу глотки голыми зубами перегрызут.

Я молчал, плотнее прислонившись спиной к прохладному камню и чувствуя, как монотонно пульсирует разорванное бедро.

— По уставу делим, — продолжил Эрик, и в его голосе снова зазвенела привычная командирская медь. Зазвенела уверенно, так, словно не было никакой тьмы и разрубленного надвое монстра. — Вода чья? Вода была моя, я точную наводку дал. Копья чьи? Копья мои. Загонщики — тоже мои, я их кормил. План — мой, от начала до конца.

Он размеренно, не торопясь, загибал узловатые пальцы, перечисляя свой вклад в общее дело так же скучно и буднично, как толстый лавочник в конце квартала подводит баланс.

— Свет, так уж и быть, светоносицы твоей, тут не отнять. Ну и последний удар… — Он сделал эффектную паузу, внимательно посмотрев на меня. Губы его чуть тронула снисходительная усмешка. — Последний удар твой, не спорю. Красиво сработал, чисто. Стало быть, по всем нашим справедливым раскладам, тебе с этого царского жала причитается… четверть. Тридцать пять крон. Всё по-честному, водник. По работе.

По работе. Слово ударило по лицу, как мокрым хлыстом.

Я оторвался от скалы и поднял отяжелевшую голову. Я завалил тварь размером с добротный двухэтажный дом. Один. На голом энтузиазме, вырвав из себя кусок дикой, неконтролируемой тьмы. Я лез по отвесной, скользкой от яда броне под оглушающий рёв, от которого лопались перепонки, держал в голых пальцах саму смерть и проводил ею кровавые границы. А он насчитал мне за это жалкую четверть. За работу.

И ведь самое паршивое, самое гнусное заключалось в том, что по его железному уставу, по непреложным законам этой изнанки, всё было безупречно честно. В этом-то и состоял весь ледяной ужас. Человеческая жизнь, пролитая кровь, страх, смерть — всё методично пересчитывалось в доли, проценты и четверти.

— Оставь себе своё жало, Эрик, — сказал я ровно. Голос слушался плохо, хрипел, но не дрожал. — Забирай. Целиком. Можешь даже в рамочку на стенку повесить, если допрёшь.

Эрик осёкся на полуслове. Рука с загнутыми грязными пальцами нелепо замерла в воздухе. Он удивлённо, по-птичьи моргнул. В его идеальной арифметике, где абсолютно всё продавалось и покупалось, такое просто не значилось. Не было графы для идиотов, отказывающихся от денег.

Я и сам не сразу до конца понял, зачем отказываюсь. Тридцать пять крон на глубоких уровнях — это целое состояние. Это вода на месяц вперёд. Это сытная, горячая еда с мясом. Это спасённая шкура на любой продажной заставе. Непроходимая глупость — отказываться от таких лёгких денег. Но взять свою долю из его рук означало признать сам его устав. Расписаться кровью под тем, что моя жизнь и моя тьма стоят ровно четверть, потому что так соизволил посчитать он.

А я больше не хотел. Я до зубного скрежета, до тошноты устал всё в этом мире считать по его счёту.

— Ты чего, водник? — Эрик гневно свёл густые брови на переносице. — Белены подземной объелся? Сто крон с лишним на дороге не валяются!

— Валяются. — Я брезгливо отвернулся, сплюнув солоноватую слюну в пыль. — На этой дороге, Эрик, ещё и не такое валяется.

Лиску мы хоронили не пойми когда.

Рассветов тут отродясь не бывало — живое солнце в эти глубины не пробивалось даже в лучшие века. Просто где-то над далёкой зубчатой грядой мёртвых скал фиолетовые зарницы стали бить чуть гуще и ярче, и этот бледный, выматывающий свет был ближе всего к утру, какое нам тут вообще полагалось.

Закапывать было решительно не во что — попробуй раскопай этот спёкшийся стеклянный монолит голыми, сбитыми руками. Да и некогда было возиться. Ватага уже торопливо сворачивала лагерь, спеша уйти, пока на сладкий запах свежей крови из всех щелей не сползлась голодная мелочь.

Я просто отнёс то, что от неё осталось после страшного удара жвал, к подножию отвесной скалы. В глубокую нишу под каменным козырьком — тем самым, который вчера, по идеальному плану Эрика, должен был обрушиться прямо на бронированный хвост царя. Но козырёк не обрушился, потому что я в последний миг бросил спасительный рычаг и кинулся вытаскивать её из-под удара. Не успел. Я бережно задвинул скудные останки в глубину ниши и принялся тяжело заваливать вход валунами, чтобы до костей не добрались вездесущие падальщики. Цыплячья шея — тот самый тощий, вечно испуганный загонщик — пришёл следом за мной. Он молча, надрываясь от натуги, таскал камни вместе со мной. Руки у него были сбиты, тонкие плечи дрожали от перенапряжения. Он работал серьёзно, сосредоточенно и ни разу не заплакал. Лицо его превратилось в глухую серую маску от въевшейся пыли. Лучше бы он разрыдался в голос, размазывая сопли по щекам. Но детям на изнанке плакать некогда, за слёзы здесь бьют и лишают пайка.

— У неё номерок-то был? — спросил я хрипло, с трудом перекатывая очередной острый камень, содравший мне последнюю кожу на ладони.

Мальчишка остановился, вытер мокрый лоб грязным рукавом куртки. Отрицательно помотал головой.

— Не было, — ответил он совсем глухо, глядя себе под ноги. — Мы безномерные. Нас в Доме даже в большую книгу записать не успели. Сразу сюда, в загон кинули.

Безномерная. Даже ржавого жестяного жетона не осталось. Ни красивого имени в конторской книге приюта, ни выбитой казённой цифры на шнурке, ни тела толком. Была девочка с двумя смешными мышиными косицами, бежала, скользя подошвами по стеклу, прямо под жвала за призрачный глоток чужой воды. И нет её. Размазало, втёрло в камень, как не было.

Сам не зная зачем, я медленно потянулся к грубому шнурку на своей шее. Там, под изодранной рубахой, неприятно холодили кожу четыре обтёртых жестяных номерка. Четверо моих личных мёртвых. Я таскал их с собой, чтобы хоть кто-то в этой звенящей пустоте их помнил. Сорок первый, сожранный в первый же мой день на узловой. Двадцать девятый. Сто двенадцатый. И пустое место на шнурке, там, где когда-то висел шестьдесят восьмой — тот, который я отдал на заставе мерзкому учётчику как плату за проход, и того пацана теперь не помню совсем. Лицо стёрлось.

А за Лиску мне нечего было повесить рядом на этот шнурок. Безномерных не вписывают в книги мёртвых. И забыть-то их нельзя по-честному, с облегчением — потому что и помнить нечего. Кроме дурацкой клички да двух косиц.

Я постоял над свежезаваленной нишей. Сказать было совершенно нечего. Да и нужных слов я сроду не знал. Я даже настоящего имени её не знал.

— Лиска, — сказал я вслух, хрипло, в пустоту каменного мешка. Просто чтобы это слово прозвучало хоть на одну жалкую секунду над её камнями. — Звали Лиска.

И всё. Больше я ничего для неё сделать не мог. Мёртвым плевать на наши сожаления. Живым надо идти дальше.

Эрик нашёл меня, когда я сидел на обломке рухнувшей колонны и, яростно шипя сквозь стиснутые зубы, перетягивал сбившуюся кровавую повязку на ноге.

Он подошёл неслышно, сел рядом на корточки. По-хозяйски, всем уверенным разворотом плеч показывая, что разговор сейчас будет долгий, серьёзный и крайне важный.

— Зря ты так с жалом выкобениваешься, — начал он примирительно, почти по-отечески. — Гордость — дело, конечно, хорошее, но на сухой хлеб её не намажешь. Но я сейчас не за тем пришёл. — Он помолчал. Для него, привыкшего рубить фразы топором, это было невероятной редкостью. — Я тебе долю предлагаю, Марк. Не разовую, с одной удачной туши. Насовсем. Иди ко мне в ватагу. И не простым бойцом на убой, не шестёркой бегать. Правой рукой пойдёшь.

Вот оно. Я чуял это нутром, чуял, что к этому всё неумолимо идёт, с того самого мига, когда его глаза алчно расширились при виде меча.

— У тебя, — Эрик подался чуть вперёд и доверительно понизил голос, — внутри сидит такое, чего я за все свои долгие годы на изнанке в глаза не встречал. Светоносцев видал, полно их. Слухачей видал. А такого — нет. Это же чистая, дикая смерть из рук.

В его глазах разгорался тяжёлый, нездоровый алчный огонь.

— Пойми ты, водник. С тобой да с твоей девкой-фонарём мы бы по этим Пескам прошли, как горячий нож сквозь старое сало. Любые запертые врата — наши. Любая тварь ляжет. Любая банда нам ноги целовать будет. Прячь свои фокусы от лишних глаз, я своим глотки наглухо заткну. Будем работать чисто, без пыли. Со мной. Вместе. Держать всё будем в кулаке.

Тьма под моими рёбрами сладко шевельнулась.

Отозвалась на его голос лениво, сыто, пугающе узнавающе. Потекла по воспалённым венам обжигающим, пьянящим ручейком. Ей до одури, до судорог нравился Эрик. Нравилось то, как уверенно он говорит. Нравилось это его веское, хозяйское «всё наше». Древнее право того, кто бьёт первым и насмерть.

И ведь самое паршивое, самое страшное — она была права. На один постыдный, обжигающий миг я себе это явственно представил. Разрешил себе это увидеть во всех красках. Как я иду по чёрным Пескам не жалким, загнанным зверем, трясущимся над каждым глотком тухлой воды. Не грязным оборванцем. А хозяином. Как темнота покорно стелется безопасными тропами, как твари в ужасе жмутся по глубоким норам. Как ни один продажный учётчик на заставе, ни патруль безжалостных стирателей мне больше не указ. Настоящая, неоспоримая сила. Без вечной, выматывающей душу нужды, без лихорадочного счёта на жалкие кроны. Эрик предлагал мне перестать быть добычей вообще. Вычеркнуть себя из этой пищевой цепи навсегда.

И самое мерзкое, от чего мне мгновенно захотелось блевать — я этого хотел. Всем своим изломанным, уставшим нутром хотел сказать «да», пожать его мозолистую руку и наконец-то выдохнуть.

Я медленно втянул в лёгкие спёртый воздух.

— А малец? — спросил я, кивнув подбородком туда, где сидел цыплячья шея с жалкими остатками перепуганных загонщиков. — Дети твои. Загонщики. Их куда денешь, Эрик?

Он презрительно поморщился, как от досадной назойливой мухи.

— А что дети? Двое вон уже вытянулись, через год в полноценную долю войдут, если, конечно, доживут. Этот мелкий — шустрый, годный пацан. Жалко, девку вчера потеряли, лёгкая была на ногу. — Буднично, просто, без единой капли злобы или сожаления. Как рутинная убыль скота после суровой зимы. Пало две головы, ну и бес с ними, заведём новых. — Ты, я погляжу, всё себя из-за неё травишь. Брось дурить. Сам же видишь: спас одного, потерял одного. Размен абсолютно честный. А по уму, по моему уставу, надо было вчера козырёк ронять, как заранее договаривались. Рубанул бы по рычагу — и царя бы чище взяли, и наши все целы остались. Это твоё хвалёное благородство нам девчонку и стоило, если уж на чистоту. Чувства, Марк… — Он постучал грязным пальцем по виску. — Вот тут они дороже всего обходятся. Роскошь это. На изнанке за любую роскошь платишь кровью.

И в этот самый момент, глядя прямо в его спокойные, уверенные в своей правоте глаза, я понял, что он прав.

Не в том, что моё благородство стоило Лиске жизни. А в том, что во мне и правда сидит то, чего он никогда не встречал. Что я бы действительно прошёл по этим Пескам, как раскалённый нож сквозь мягкое масло. С тьмой, с клинком, помноженными на его холодный расчёт — без этой вечной ноющей тяжести чужих жизней на шее — мне было бы невероятно легко. Бесконечно легко. Сытно. Просто.

Если бы я согласился, я бы стал лучшим Эриком, чем сам Эрик.

Я поднялся. С огромным трудом, стиснув зубы до зубовного скрежета — бедро тут же прострелило острой болью. Пришлось опереться ладонью о холодный камень, чтобы не рухнуть обратно.

— Знаешь, в чём главная беда, Эрик, — сказал я, глядя на него сверху вниз. Голос окончательно стал сухим и ломким. — Ты ведь почти во всём прав. Каждым своим словом. Я на тебя всю эту дорогу смотрел и откровенно презирал, думал — вот же ублюдок. А правда в том, что я тебя очень хорошо понимаю. Мы с тобой из одного котла хлебали. Ту же самую приютскую науку проходили: доброта — это заём под лютый процент, слабого тратят в расход, сильный доходит. Выживает тот, кто никогда не оглядывается. Я это знаю не хуже тебя. Вбили накрепко.

Эрик довольно кивнул, решив, что я просто набиваю цену перед тем, как ударить по рукам.

— Вот и я о чём толкую, водник. Мы с тобой поймём друг друга.

— Только мой счёт с твоим всё равно не сходится.

Он перестал удовлетворённо кивать и напрягся, как гончая.

— В первый мой день тут, на узловой станции, — чеканя каждое слово, произнёс я, — в темноте под тварью кричал пацан. Сорок первый номер. И вся моя приютская наука орала мне в оба уха: не беги на крик! Не знаешь, кто кричит — сиди тихо. Береги шкуру, идиот! Твоя наука. А я побежал. Тварь его взяла прямо у меня на глазах, но я — побежал. И вчера, когда твой долбаный козырёк надо было ронять на тварь, я опять побежал. На крик. Против всей твоей безупречно правильной арифметики. Против выгоды.

Я медленно вытянул вперёд правую руку. И позвал тьму. Открыто. При нём, при бледном свете грозовых зарниц.

Отклик пришёл мгновенно, без задержек. Чёрный песок поднялся откуда-то из-под рёбер, стёк по руке, послушно закрутился водоворотом в ладони и отвердел тонкой, звенящей линией. Чёрный меч.

Только теперь всё было совершенно иначе. Вчера над мёртвой девчонкой он вырвался сам, на крови и животной злости, дикий и необузданный, как сорвавшийся с цепи бешеный пёс. А сейчас я звал его сам. Своей ясной, осознанной волей. И он шёл на зов покорно, ложился в ладонь, как привычный, тяжёлый инструмент старого мастера. Я перестал его прятать и бояться. Он был мой — со всей его пугающей, сладкой тягой пройтись по чужим головам. Моя тьма. И держать её в узде теперь предстоит мне одному.

— Это во мне сидит то, чего ты не встречал, — сказал я тихо, но так, что слова падали тяжело, как могильные камни. — Тьма. И ей до дрожи в костях хочется поступить по-твоему. Отделить балласт, заткнуть уши, идти по головам. Ей с тобой было бы очень, очень хорошо. — Я чуть сильнее сжал невидимую рукоять, и клинок довольно, угрожающе завибрировал. — Поэтому я с тобой и не пойду. Я точно знаю, кем я стану рядом с тобой. Я стану тобой. А я не хочу быть тобой, Эрик. Да пошёл ты со своим уставом.

Эрик медленно поднялся. Он смотрел на дрожащий чёрный клинок в моей руке, и впервые на его грубом, обветренном лице не было ни высокомерной усмешки, ни холодного расчёта. Была опаска. Настоящая, первобытная животная опаска матёрого хищника перед другим, неведомым хищником.

— Дурак ты, водник, — сказал он наконец. Без привычной злобы. Почти с искренним сожалением. — С такой силищей — и подался в сторожа у собственной совести. Ну, как знаешь. Силой в долю затаскивать не стану, да оно и ни к чему. Сдохнешь — твоя личная беда. Невелика потеря.

— Невелика, — коротко согласился я, не опуская клинка.

Он постоял ещё миг, взвешивая что-то про себя на внутренних весах. Потом мотнул головой, резко обернулся к своим:

— Поднимай задницы! Ходу!

Хищник безошибочно чует, когда добыча не по зубам, и никогда не тратит силы попусту.

— Свидимся ещё, водник, — бросил он через могучее плечо. Это была не угроза — сухой факт. На этой тесной изнанке мира все выжившие рано или поздно сходились у открытых врат.

— Свидимся.

И мы остались стоять втроём.

Я, Сандра с неизменно прямой спиной и привалившаяся к моему плечу Ариана. Мы стояли посреди стеклянного крошева, над смердящей тушей мёртвого царя, и молча смотрели, как ватага Норда уходит вверх по крутой скалистой расщелине, к дальнему, безопасному спуску.

В самом хвосте уходящей колонны медленно брёл цыплячья шея. На ходу он обернулся и долго, не отрываясь, смотрел на меня через плечо, спотыкаясь о камни, пока кто-то из взрослых грубо не пихнул его в спину. Я так и не понял, что именно было в этом взгляде. Думал ли он, что я конченый дурак, отказавшийся от лёгкой сытой доли. А может — что я единственный взрослый на этой проклятой изнанке, кто вчера рванул спасать такую же бесправную мелочь, как он сам. Я не узнал. Его увели во тьму.

Сытые. Целые. С полным запасом воды и костяным жалом на полтораста крон. Они уходили первыми. Широкой, торной дорогой, по которой ходят все нормальные, желающие выжить люди.

А нам оставалась дорога поуже.

Ариана тяжело, всем весом привалилась ко мне. Ни одного слова упрёка за то, что я только что на её глазах отказался от сотни крон. А ведь эти огромные деньги могли купить ей лекаря на станции, чистые бинты, мази от гнили, покой. Может, купили бы ей лишний месяц жизни. Она просто держалась за меня мёртвой хваткой и дышала сквозь стиснутые зубы — мелко, часто, экономя каждое мимолётное движение грудной клетки. Сандра нащупала и подобрала наш отощавший бурдюк. Встряхнула.

— Полный, — констатировала она ровным голосом. — Под самую завязку.

Хоть это у нас теперь было. Вода. Жизнь на пару дней.

Я смотрел вслед уходящей ватаге, пока последний неясный силуэт не растаял во тьме расщелины. И вдруг, совершенно неожиданно, впервые за весь этот безумный, кровавый день, мне стало внутри почти спокойно. Какой-то тугой, болезненный узел в груди наконец лопнул и распустился.

— Мы не пойдём за ними, — нарушил я тяжёлую тишину.

— Само собой, — невозмутимо отозвалась Сандра, поправляя ремень бурдюка на плече. — Я бы за этим ублюдком и в ясный день следом не пошла. Воняет от него за милю.

— Я не про то.

Я опустил глаза на чёрный меч. Он всё ещё лежал в моей руке. Не таял, не вырывался. Тяжёлый, плотный и холодный. Вчера он рвался наружу сам, жадно питаясь отчаянием и кровью. Сегодня он терпеливо ждал приказа. Стал моим.

— Эрик пойдёт верхом, — я указал остриём клинка в темноту. — В долгий обход. Долго. Тяжело. А мы пойдём напрямик.

— Где напрямик? — Ариана с трудом подняла на меня запавшие глаза. — Марк, там же глухая скальная стена. Сплошной монолит.

— Стена — это только для глаз.

Я шагнул вперёд и плавно повёл клинком вдоль отвесной, непроницаемой чёрной скалы сверху вниз.

И там, где прошёл этот сверхъестественно тонкий край, вечная темнота изнанки с тихим, шуршащим звуком загустела. Поплыла маревом. Разошлась в стороны, как старый, тяжёлый театральный занавес. За разрезом не открылось ни тайной пещеры, ни скрытого прохода. Открылась просто темнота. Но та, первородная, в которой я теперь каждой костью, каждой клеткой тела чуял путь. Чуял, что до дальней гряды отсюда не три мучительных дня через перевалы, а всего несколько шагов наискось. Если шагать не по твёрдому камню, а по пустому ничто, в котором этот камень плавает. Свет просто показывает тебе стены. А весь безграничный простор между ними — это и есть тьма. И чёрным клинком по ней можно было просто срезать угол.

Я протянул руку и взял Сандру за ладонь. Она, не говоря ни слова, нащупала и крепко сжала ледяные пальцы Арианы. Мы выстроились в привычную, надёжную цепь. Я впереди, иду чутьём, девочки следом.

— Держитесь, — скомандовал я, не оборачиваясь. — И не смейте отпускать. Слышите? Что бы вам ни почудилось, кто бы вас ни звал — руку не отпускайте. Тут если отпустишь — я больше никогда не найду.

Я шагнул в разрезанную черноту и сильным рывком потянул их за собой.

Камень под ногами мгновенно сменился ничем. Гулким, бездонным, обволакивающим ничем, похожим на ледяной кисель. В этой пустоте разом гасли все звуки. Не было ни верха, ни низа, ни звука собственных шагов. Только моё натянутое чутьё да тонкая вибрирующая нить пути. Ариана за моей спиной коротко, со свистом втянула воздух, захлебнувшись пустотой. Сандра шла молча, уверенно чеканя невидимый шаг. Для её слепых глаз эта абсолютная тьма была куда понятнее любого света. Здесь она стала мне полностью ровней.

Тропа пока держала. Но долг под рёбрами налился раскалённым свинцом разом, одним чудовищным рывком. За такой наглый шаг тьма брала свою плату по полному тарифу. Куда дороже всего, что я платил ей прежде. Каждый шаг по косой отзывался в моих костях глухой, выкручивающей суставы ломотой. Зубы заскрипели от невыносимой боли. Далеко так не уйти. Тьма высосет до пустой оболочки за пару миль. Но на эти несколько шагов её должно было хватить. Обязано было хватить.

Мы вышли из пустоты через несколько коротких шагов и одновременно — через целую вечность.

Под подошвами звонко хрустнуло. Не привычный песок. Я заморгал, заставив тьму отступить и клинку втянуться обратно под кожу, с трудом привыкая к неверному свету далёких фиолетовых молний. Мы стояли на чистом стекле.

Гладкая, идеально ровная, уходящая за горизонт равнина сплошного оплавленного стекла раскинулась во все стороны. Она отражала холодные фиолетовые сполохи чёрного неба, как застывшее озеро смолы. Ни единой дюны, ни обломка скалы, ни тени. Ровная, абсолютная пустота до самого горизонта.

И было тихо.

Это была не та мёртвая, выжидающая тишина, что стояла над логовом убитого царя. Эта тишина была огромной. Необъятной. Спокойной и невыносимо, до одури древней тишиной места, где абсолютно всё уже случилось тысячелетия назад. И случаться больше попросту нечему. От этой монументальной, вечной тишины мне сделалось не по себе куда сильнее, чем от давешнего царского рёва. Мелкие волоски на руках встали дыбом.

А далеко впереди, точно по центру зеркальной стеклянной пустоты, что-то сидело.

Оно было огромным, размером с городской квартал. Неподвижным. Каменным. С исполинским телом напрягшегося перед прыжком зверя и тяжёлой человечьей головой. И эта каменная голова смотрела прямо на нас через всю бесконечную равнину. Смотрела неотрывно, хотя мы только что вышли из абсолютного ниоткуда, и взяться нам тут было просто неоткуда.

Оно нас ждало.

И я готов был поклясться всем, что у меня ещё осталось, что эта громадная каменная голова, не дрогнув ни единой грубо высеченной чертой, едва заметно, одними уголками мёртвых губ — нам улыбнулась.

Первый же шаг по стеклу едва не вышиб из меня дух.

Скользко было так, словно весь этот чёртов мир сперва надраили под каток, а сверху от щедрот плеснули масла. Мои грубые ботинки, привычные вязнуть в песке и цепляться за камни, с мерзким визгом проехались по идеальной глади. Я чудом устоял, балансируя на разъезжающихся ногах, но тут ударило с другой стороны. Долг под рёбрами — тот самый, который я нагло взял у тьмы за рывок сквозь каменную стену, — налился тяжёлым, выкручивающим кости свинцом. Колени подломились сами, будто мне разом, одним точным ударом перебили обе ноги. Я качнулся, нелепо и жалко взмахнул руками, как пьяный батрак на льду, и только каким-то животным усилием заставил себя выпрямиться.

Красиво прибыл, ничего не скажешь. Герой-победитель, великий сновидец, гроза переростков, чуть собственным носом стекло не вспахал перед всей округой.

Округа, впрочем, была совершенно пуста. Ни единой живой души, ни единого шороха, кроме здоровенной каменной громадины на самом горизонте. Она смотрела прямо на меня и не думала отводить глаз. Каменный истукан размером с хорошую княжескую крепость.

Я осторожно перевёл дух, стараясь дышать мелко, чтобы не тревожить саднящие рёбра. Воздух здесь был сухой, мёртвый, с мерзким привкусом горелой пыли на языке. Я попробовал позвать тьму обратно — не всю, только легонько потянуться к ней, нащупать ту тонкую, спасительную нить пути, по которой мы час назад срезали три дня песков до пары жалких шагов. Мелькнула трусливая, до одури сладкая мыслишка: а не пройти ли так и дальше? Резануть невидимым клинком по воздуху, шагнуть в слепую пустоту между стенками изнанки и вынырнуть уже там, у дальней гряды, где беззвучно бьют в небо фиолетовые молнии. Пройти мимо этого каменного истукана. Быстро, чисто, без пыли.

Тьма отозвалась.

Но не покорным, услужливым ручейком, как делала это раньше. Она вскинулась под кожей раскалённым стальным прутом, ударила по рёбрам так, что в глазах полыхнули белые слепящие искры. Рот мгновенно залило горькой, желчной слюной. Я согнулся пополам, упёрся трясущимися ладонями в колени и долго, с хриплым свистом втягивал сухой воздух, пережидая, пока эту дрянь отпустит.

Всё ясно. Мой кредит исчерпан до дна. Я забрал у неё вперёд слишком много, выжал досуха, и теперь она не даст мне и ломаного медяка, пока я не расплачусь по старому счёту. А платить было решительно нечем. На этом голом оплавленном стекле не водилось ни одной твари, ни одного завалящего переростка, чей чёрный песок мог бы погасить мой долг. Правило шестое я знал наизусть: тьма даёт взаймы охотно, но счёт всегда ведёт сама. Сегодня она предъявляла к оплате, и проценты мне совсем не нравились.

Значит, никаких больше срезанных углов. Пойдём ногами, как все нормальные люди. Если мы вообще ещё подходим под это слово.

— Ну что там? — глухо, с надрывом спросила Ариана за спиной. Голос сел до сипа, слова давались ей с явным трудом.

— Ничего хорошего, — честно ответил я, с трудом разгибаясь и вытирая грязным рукавом подбородок. — Пешком пойдём. Тьма меня к себе на пару миль не подпустит, обиделась.

Я медленно обернулся к своим.

Мы стояли на самой кромке — там, где рыхлый, зыбучий чёрный песок резко обрывался, словно отрезанный ножом, сменяясь стеклом. Ровная, идеально оплавленная гладь уходила за горизонт. В ней, как в застывшем чёрном озере, дробились и бесконечно множились редкие фиолетовые сполохи далёких зарниц. Каждая вспышка у гряды отражалась в стекле сотней бритвенно-острых бликов, разбегалась во все стороны и больно резала воспалённые глаза.

Было бы даже красиво, если бы не одно паршивое обстоятельство. Здесь всё было как на ладони. Отовсюду. Любая тварь за десять миль увидит нас ясно, как вошь на лысине.

Ариану надо было срочно усадить, пока она не рухнула на камни сама.

Я шагнул к ней, подхватил под здоровый бок, перекинул её худую, дрожащую руку себе через шею. Дотащил до последнего выступа чёрного камня на кромке — дальше начиналась голая стеклянная гладь без единого бугорка или спасительной тени. Осторожно опустил её на землю. Она тяжело привалилась к камню спиной, запрокинула голову и прикрыла глаза.

Выглядела она скверно. Лицо серое, как старая печная зола. Губы обметало сухой, растрескавшейся коркой. Повязка на боку опять набрякла тёмным и липким. Рана, которую распорол тот засадный переросток ещё у гнезда, не желала затягиваться — она сочилась и сочилась, упрямо отбирая у девчонки силы, глоток за глотком.

Сандра, не дожидаясь моей просьбы, стянула с плеча потертый бурдюк, привычным жестом встряхнула, прислушалась к глухому бульканью внутри.

— Полный ещё, — сухо отозвалась она. Её лицо оставалось непроницаемым. — Двадцать пять. Но раз воды тут нет, растянуть придётся.

— Дай ей три. И сама пей. Я обойдусь.

Сандра отмерила ровно, по счёту. Слепая привычка держать весь мир в числах и шагах никуда не делась, просто теперь она служила делу. Она поднесла деревянное горлышко к потрескавшимся губам Арианы. Та пила жадно, давясь, по-звериному вцепляясь побелевшими пальцами в кожу бурдюка, словно боялась, что отнимут. Вода уходила. Я смотрел, как вместе с ней убывает наша жизнь, и молчал. Двадцать два глотка на троих. На стекле, где нет ни капли влаги. Пока Эрик там, наверху, тащит полные фляги торной дорогой и в ус не дует.

Я отвернулся от них и снова поднял глаза на равнину. Прикинул, сколько до той каменной твари в центре. Далеко. Полдня хорошего ходу, если не больше — по такому стеклу особо не разбежишься. И идти к ней всё равно придётся, потому что спасительные фиолетовые молнии бьют где-то там, прямо за её широкой спиной. Наш выход. Другого пути просто нет. Я обшарил воспалённым взглядом весь горизонт, ища хоть малую складку местности, хоть узкую щель, чтобы прошмыгнуть стороной. Ничего. Равнина была гладкой и пустой, а посреди неё сидел хозяин, мимо которого не проскользнуть.

— Она не двигается, — тихо сказала Ариана, проследив за моим долгим взглядом. Она оторвалась от фляги, тяжело перевела дух. — Всё время, пока мы тут стоим, — не шевельнулась. Даже головой не повела.

— Сидит и ждёт, — согласился я, не оборачиваясь.

— Чего ждёт?

— Нас, наверное. Кого тут ещё ждать в такой дыре.

Мне это очень не нравилось. До зубовного скрежета. На изнанке не ждут. Местные твари либо жрут тебя сразу, едва почуяв, либо прячутся в песок, либо гонят по барханам, пока ты не свалишься с пеной на губах. А эта каменная образина сидела ровно посреди единственной дороги, никуда не спешила и глядела на нас так, будто у неё в запасе вечность. И самое паршивое: она была совершенно права. Достаточно было один раз взглянуть на это чёртово стекло, чтобы понять — оно застыло тут не вчера.

Сандра тем временем присела на корточки у кромки. Осторожно положила ладонь плашмя на стеклянную гладь. Замерла, превратившись в изваяние. Она всегда так слушала мир — не ушами, а всем телом, ловя мелкую дрожь через кости.

— Мёртвое, — наконец сказала она. Её лоб прорезала глубокая морщина. — Совсем. Ни шороха, ни отзвука. Я такого ещё никогда не слышала. Даже в мёртвой лощине что-то дышало под ногами. А тут — как в наглухо закрытом гробу.

Она отняла руку, торопливо и брезгливо вытерла ладонь о штанину, будто прикоснулась к гниющей дохлятине.

— Мне это стекло не нравится, Марк.

— Мне тоже.

— И свет тут гулять будет, — добавила она, коротко мотнув головой в ту сторону, где Ариана слабо возилась с проклятой повязкой. — Стекло. Любую искру растащит по всей округе, как по зеркалу.

Умная девочка. Дошла до того же, до чего и я, только чуток быстрее.

Я присел на корточки рядом с Арианой и сказал прямо, без лишних расшаркиваний:

— Свет больше не поднимаешь. Совсем. Ни искры, что бы ни случилось.

Она посмотрела на меня больными, запавшими глазами и всё поняла ещё до конца фразы. Ариана Сольвей была из старого дома, где детей с колыбели учат читать между слов и не задавать лишних вопросов.

— Меня тут видно, — не спросила, а констатировала она.

— Тебя тут видно с любого края. Ты одну искорку поднимешь — и вся округа, и вон тот каменный красавец на горизонте, и всё, что прячется по глубоким щелям, увидят точнёхонько, где мы сидим. Ты у нас теперь не фонарь. Ты у нас — маяк для всех желающих сожрать нас на ужин. — Я попытался ободряюще усмехнуться, но губы слушались плохо, вышла кривая гримаса. — Так что придётся тебе побыть просто раненой девчонкой. Уж извини. Никакого геройства.

— Всю жизнь мечтала, — пробормотала она и слабо, через силу, улыбнулась. — Только светить и умею. И вот на тебе.

В том-то и была главная, самая злая насмешка. На всей изнанке её свет был самым дорогим, что у нас имелось в запасе: он и пространственные врата открывал, и тварей слепил, и путь показывал. А здесь, на этом проклятом зеркале, он превращался в удавку на нашей же собственной шее. Оружие, которым нельзя воспользоваться, потому что первым же выстрелом убьёшь себя.

— Тогда пойдём тихо, — сказал я, с кряхтением поднимаясь на затёкшие ноги. — Медленно и тихо. Кто тут будет спешить — тот плохо кончит.

Я ещё не знал, до чего был прав. Но узнал очень скоро.

Мы двинулись вдоль кромки, забирая стороной, двигаясь на ощупь, жадно приглядываясь к равнине. Я терпеть не мог сунуться в открытое место, не оглядев его со всех сторон. Ариана шла медленно, тяжело опираясь на моё плечо, вцепившись в куртку так, что у неё побелели костяшки пальцев. Сандра держалась справа, ведя свободной ладонью по воздуху, как по невидимой стене, и каждый шаг ставила с выверенной осторожностью крадущейся кошки.

Стекло под ногами было не везде чистым.

Сначала я подумал, что это просто глубокие трещины или мутные пузыри — огромные тёмные пятна, вмороженные в толщу под гладкой поверхностью. Мы подошли ближе, я пригляделся, моргнул, не веря глазам, и встал как вкопанный.

Это были люди.

Под стеклом, на разной глубине, застыли человеческие фигуры. Не голые кости, не сгнившие тела — целые люди, как есть, в дорожной одежде, с волосами, с зажатым в руках оружием. Их залило оплавленным стеклом, как мелких мух заливает древесной смолой. Они так и остались там, где стояли в свой последний миг.

Один был совсем близко к поверхности — в двух ладонях подо льдом глади. Я мог ясно разглядеть каждую морщинку на его лице, каждую пору. Молодой парень, ходок, с потрёпанной холщовой котомкой за плечами и коротким копьём в крепко сжатой руке. Он рванулся вперёд. Это читалось во всём: в резко выброшенной ноге, в перекошенном криком рте, в том, как он отчаянно тянул свободную руку к чему-то впереди. Бежал со всех ног, не жалея дыхания. И прямо на бегу его вморозило в стекло, будто он влетел с разгона в невидимую стену и та мгновенно, за один удар сердца, затвердела вокруг него.

— Что там? — Ариана напряглась, вцепившись мне в плечо ещё крепче. — Марк, что?

— Погоди.

Я осторожно присел над вмороженным, стараясь не касаться поверхности. Поднял глаза дальше и похолодел так, что свело живот. Их было много — десятки, может, сотня. Целое поле застывших людей прямо под нашими ногами. И у всех была одна и та же поза. Все они спешили. Все бежали, тянулись, рвались вперёд — к чему-то, что было им дороже осторожности. Кто-то замер с открытым ртом, будто в спешке выкрикивал ответ. Кто-то протягивал сжатую в кулаке горсть — то ли монеты, то ли что подороже. Седой, крепкий старик застыл на полушаге, вскинув худую руку к чёрному небу, — не то грозил кому-то невидимому, не то молил о пощаде.

А у самой поверхности лежал навзничь мальчишка. Младше меня на пару лет. Тощий, нескладный, стриженый под ноль, в драной казённой рубахе — точь-в-точь загонщик из тех, что ублюдок Эрик гонял на убой ради лишних монет. Рот мальчишки был распахнут в немом вопле. Стекло навсегда остановило этот крик на полуслове и держало так, должно быть, не одну сотню лет.

Я долго не мог отвести от него глаз. Дыхание перехватило. Он тоже куда-то бежал. Спешил успеть. И успел — только совсем не туда, куда рассчитывал.

Сандра бесшумно опустилась на колени рядом со мной. Снова прижала ладонь к стеклу прямо над искажённым лицом парня. Долго слушала, чуть склонив голову набок, словно пытаясь разобрать тихий шёпот. Потом медленно, страшно покачала головой.

— Пусто, — сказала она чужим, сдавленным голосом. — Марк, я не слышу их. Понимаешь? Совсем ничего. Мертвец — он всё равно звучит, хоть тихонько, хоть отголоском. Мёртвое всегда носит в себе старое. В домах мёртвых их всегда было отлично слышно. А эти…

Она сглотнула так громко, что я вздрогнул.

— Их там нет. Тело есть. А человека — нет. Как будто его выскоблили изнутри кривым ножом.

Меня продрало ледяным потом от макушки до пят. И не потому, что она сказала такую жуткую вещь. А потому, что я это чувствовал сам, своей собственной тьмой, — только не знал, как правильно назвать, пока она не произнесла вслух.

Я работал с «здесь». С самим присутствием. Моя тьма позволяла убрать его, спрятать, размазать по углам. Я умел сделать так, чтобы меня не было там, где я стою. И сейчас, склонившись над этим вмороженным парнем, я нутром узнавал знакомую, чисто сработанную чужую работу.

Из него вынули «здесь». Начисто. Выпотрошили.

Осталась пустая оболочка — руки, лицо, дешёвое копьё, — а того, что делало его им, того, что откликается, помнит, боится и дышит, — не осталось. Его не убили. Не сожрали. Его вычеркнули. Как я когда-то вычеркнул из себя шестьдесят восьмого на заставе, сунув его номерок учётчику, — только там ушёл один человек из моей памяти, а тут человека выскоблили из самого мира. Дочиста. Без следа.

Я узнал эту руку. Родную. Мою собственную. Только в тысячу раз сильнее.

— Они спешили, — сказал я вслух, хрипло, больше себе, чем замершим девочкам. Поднялся, обвёл тяжёлым взглядом поле застывших бегунов. — Все до одного. Смотрите. Бежали, кричали, совали кому-то плату. Торопились проскочить.

Я коротко кивнул на далёкую каменную голову.

— Мимо него. И вот чем это кончилось. Он их не сожрал. Он их стёр. За то, что торопились.

— За то, что бежали? — не поняла Ариана, её голос заметно дрогнул.

— За то, что отвечали не думая.

Я сам не знал, откуда это знание во мне взялось. Знал, и всё. Как знаешь, что огонь жжётся, ещё не сунув в него руки.

— Он о чём-то спрашивает. А кто отвечает наспех, лишь бы поскорее отвязаться и проскочить, — того он и заносит сюда. Под стекло. Насовсем.

Тишина вокруг нас сгустилась. Стала плотной, как мокрый войлок. Даже Ариана перестала шумно дышать сквозь зубы.

Я снова посмотрел под ноги, на молодого ходока с копьём. Он был чуть старше меня. Наверное, тоже думал, что он умнее всех. Что проскочит, срежет путь, обхитрит судьбу. Быстрый, ловкий, лёгкий на ногу.

Быстрый. Лёгкий. И его тут больше нет.

Вода не давала мне покоя всё то время, пока я разглядывал вмороженное поле.

У парня с копьём на поясе висела фляга. Пузатая, сшитая из толстой кожи, застывшая в стекле вместе с ним на глубине в ладонь от поверхности. И по тому, как она оттопыривалась — круглая, тугая, без единой вмятины, — я готов был спорить на свою правую руку: она полная до краёв. Он донёс сюда свою воду и не успел сделать ни единого глотка.

Двадцать жалких глотков у нас на троих. Ариана тает на глазах, бледнеет с каждой прошедшей минутой. А тут, прямо под ногами, чужая фляга, и до неё рукой подать.

Делать этого категорически не следовало. Я знал это нутром. Каждая жилка кричала благим матом: не трогай. Но жажда — дрянной советчик, а я двое суток толком не пил, отдавая свою крошечную долю раненой девчонке. Во рту пересохло так, что язык присох к нёбу.

— Марк, — предостерегающе сказала Сандра. Она не видела, куда я смотрю, зато отлично слышала, как я перестал дышать.

— Погоди. Тут вода. Целая фляга.

Я медленно опустился на колено. Достал из-за пояса костяной резец жильца — тот самый, что таскал ещё с дома-храма, — и осторожно ковырнул стекло прямо над флягой. Резец с мерзким скрипом скользнул, не оставив на поверхности даже царапины. Гладь была твёрдой, как гранит, и холодной той страшной, нездешней стылостью. Я налёг всем весом, скрипя зубами. Ничего. Даже стеклянной пыли не поднял.

Тогда я сделал величайшую глупость в своей недолгой жизни. Позвал тьму — самую малость, только чтобы поддеть край, пустить трещину.

Тьма откликнулась резкой болью в груди, как и обещала. Но не только болью. Под моей ладонью стекло вдруг потеплело. Ожило. Оно потянуло — мягко, ласково, неотвратимо. Потянуло мою руку в себя, вниз, к вмороженному парню, будто узнало во мне такого же и гостеприимно звало присоединиться.

Ладонь ушла в гладь по запястье, как в растопленный тёплый воск. Ещё миг — и засосало по локоть. Стекло не жгло и не резало. Оно принимало. Обволакивало.

Я рванулся назад с таким диким звериным хрипом, что опрокинулся на спину, больно ударившись затылком. Выдрал руку силой. Она вышла целой — только кожа на ладони и запястье была содрана докрасна и саднела так, будто её щедро вываляли в жгучей крапиве. Стекло за спиной немедленно застыло. Снова стало гладким и твёрдым, словно ничего и не было. Ни следа.

Я сидел на заднице посреди стеклянной равнины, баюкал ободранную руку и тихо, от души, грязно матерился.

— Живой? — ровно спросила Сандра.

— Живой. Дурак, но живой.

— Что там было?

— Вода. — Я тяжело поднялся, отряхиваясь, злой на себя до трясучки. — Чужая вода под стеклом. Полез доставать. А оно меня чуть не забрало вместо неё.

Вот тебе ещё одно правило этого места, водник. Задаром выучил, очень дёшево отделался. Скажи спасибо. Тут ничего не берут силой. Кто потянулся урвать чужое, схватить что полегче да побыстрее, тот и ляжет рядом, под гладь, новой тёмной кляксой. Стекло кормится спешкой и жадностью без разбору. И оно очень терпеливое — подождёт, пока ты сам протянешь к нему жадную руку.

Я больше не смотрел под ноги. Совсем.

К привалу — если можно вообще назвать привалом дрожкую лёжку на голом чёрном камне — фиолетовые молнии над грядой стали бить чаще и злее.

Здешнего утра, конечно, никакого не было. Просто зарницы разгорелись гуще, и стекло под ними раскалилось, задышало в лицо сухим, выматывающим жаром, погнало дрожащее марево. Оно копило этот бледный свет, как жестяная крыша копит полуденный зной, и отдавало обратно — так, что во рту мигом пересохло, а губы стянуло жёсткой коркой.

Вот тебе и вода. Тут не то что твари — само стекло вытянет тебя досуха, дай только срок.

Я усадил Ариану обратно к камню, в жидкую, куцую тень выступа, и заставил выпить ещё пару глотков. Она не спорила. И вот это пугало меня больше всего на свете. Ариана Сольвей, девчонка из старого дома, которая никогда ни о чём не просила и всегда предлагала сама, теперь просто безропотно брала флягу и пила. Потому что сил на споры у неё больше не было.

Я перемотал ей повязку, с треском оторвав от подола собственной рубахи полосу почище. Под пропитанной кровью тканью рана выглядела скверно. Края набрякли, разошлись, кожа вокруг стала злого, воспалённого багрового цвета. Пахло горячим мясом и солоноватым гноем. Тут нужен был нормальный лекарь. Чистые бинты, вонючие лечебные мази, иголка с ниткой. Всё то, что можно было спокойно купить за тридцать пять крон, от которых я так гордо и тупо отказался нынче утром над дохлой царской тушей.

Я отмахнулся от этой мысли. Толку от неё сейчас — как от прошлогоднего снега.

— Не смотри так, — тихо сказала Ариана, не открывая глаз. — Я твой торг слышала. И всё правильно ты сделал. Взял бы его кроны — и мы бы уже шли за ним следом, в его своре на поводке. А там я бы долго не протянула. Светоносцев Эрик бережёт ровно до тех пор, пока они светят.

— Помолчи. Береги дыхание.

— Слушаюсь, командир, — прошелестела она, и я услышал в этом слабую тень её прежней злой насмешки.

Живая ещё. Огрызается. Уже хорошо.

Сандра сидела чуть поодаль, лицом к равнине. Не смотрела, конечно, но развернулась туда всем телом, как разворачиваются к тому, от кого каждую секунду ждут удара. Я подсел к ней, сунул флягу в руки. Она отпила свой ровный, размеренный глоток.

— Двадцать, — обронила она, вернув бурдюк. — Двадцать осталось. Марк, до молний сколько идти?

— Не знаю. Много. День, два. Через него. — Я не стал врать. Она вранья не терпела, слышала его насквозь своими незрячими ушами. — Воды не хватит, если тянуть.

— Значит, тянуть нельзя.

— Значит, нельзя. А спешить — тоже нельзя. Ты слышала, что я про этих, вмороженных, сказал. — Я кивнул на поле застывших фигур. — Кто спешит — тот идёт под стекло.

Сандра помолчала. Потом проговорила тихо, ровно, своим суховатым голосом, от которого почему-то всегда становилось чуть спокойнее:

— Значит, пойдём небыстро, но не встанем. Слепые так и ходят, знаешь. Не бежим и не стоим. Нащупал — шагнул. Мне тут привычнее, чем тебе, зрячему. — Она чуть повернула ко мне лицо. — Я всю жизнь так живу. Не первая на пороге, зато живая.

Я криво хмыкнул. В её словах была злая, непрошибаемая правда. Всю дорогу по этим пескам я привык, что я — глаза и клинок, а девочки прячутся за спиной. А тут выходило, что вперёд надо пускать того, кто умеет ждать и щупать каждый дюйм, а не того, кто умеет первым бить наотмашь. И это была не Сандра. И не я, если честно. Я-то как раз всю свою жизнь бежал на крик, ни разу не спросив, кто кричит.

Я откинулся затылком на горячий камень и позволил себе на одну минуту закрыть глаза. Долг под рёбрами тлел ровным, ноющим жаром. Бедро дёргало. Содранные на руке костяшки нещадно саднило. Стандартный набор сироты. Можно жить.

А потом Сандра рядом коротко, резко втянула воздух сквозь зубы.

— Марк.

Я распахнул глаза.

Каменная голова на горизонте больше не смотрела в ту точку, где мы первоначально вышли на стекло. Она повернулась. Медленно, тяжело, с той убийственной неспешностью, с какой ворочается скала, — но повернулась. И теперь смотрела точно на наш камень. На нашу жалкую куцую тень под выступом. На меня.

Я не видел, как она двигалась. Я весь день не сводил с неё глаз — и не поймал ни единого мига движения. Она просто была повёрнута туда, а стала повёрнута сюда. Между этими двумя мгновениями лежала целая пропасть, в которую не пускали ни мой напряжённый взгляд, ни моё хвалёное чутьё.

И тяжёлые каменные веки медленно, будто через силу, опустились и снова поднялись. Один раз. Спокойно и неотвратимо. Как опускает веки человек, который наконец разглядел то, что долго искал, — и окончательно убедился.

Меня взвесили.

Отсюда, через всю стеклянную равнину, не сходя с места, не задав ни единого вопроса. Пока я приглядывался к вмороженным беднягам и прикидывал, как бы половчее прошмыгнуть мимо, эта каменная тварь уже сняла с меня мерку — всю, до самого грязного донышка. Она знала обо мне больше, чем я сам о себе решался знать. И теперь просто ждала, когда я доберусь до неё сам, чтобы услышать вслух то, что ей и так уже было известно.

Царь песков ревел и рвался в бой, и это было страшно. Но царя я хотя бы понимал. А это каменное терпение, эта вечность, глядящая на меня в упор и никуда не спешащая, вымораживала нутро куда хуже любого рёва.

— Оно на нас смотрит, — прошептала Ариана.

— Оно на меня смотрит, — глухо поправил я. И медленно поднялся на ноги, не отрывая взгляда от далёкой головы. — Идём. Раз уж всё равно ждёт — пусть подождёт ещё. Спешить мы теперь точно не будем.

К полудню — если у этого проклятого места вообще был полдень — стекло под ногами раскалилось так, что жар пробивал подмётки и вколачивался прямо в кости.

Славное местечко. Тёплое. Главное, чтоб подошвы к нему не прикипели.

Зарницы над дальней грядой теперь били часто, почти без передышки. Злые, фиолетовые плети кромсали низкое небо, и равнина жадно глотала их бледный свет, копила в чёрной глубине, а потом отдавала обратно — удушливым, давящим маревом. Воздух над стеклом плыл и дрожал. Язык во рту давно распух и превратился в чужой кусок жёсткого войлока. Каждый вдох царапал глотку, будто я хлебал горячий песок из пустошей. Мы тащились к сфинксу уже больше половины дня, а он не стал ни на локоть ближе. Всё так же сидел на горизонте громадной каменной глыбой. Недосягаемый. Тяжёлый. Ждущий.

Зато вода в бурдюке за спиной Сандры плескалась всё тише. Всё глуше.

Отличная дорога. Просто блестящая. Идёшь по раскалённой сковороде к каменному истукану, которому спешить некуда. А сам околеешь от жажды раньше, чем дойдёшь до его лап.

— Привал, — хрипло выплюнул я.

Ариана как раз споткнулась в третий раз. На ровном месте. Ноги у неё подогнулись, и она едва не рухнула коленями на стекло. Я успел подхватить её под локоть, дёрнул на себя. Кожа у неё под тонкой тканью горела.

— Пересидим жар, — добавил я, глядя на её бескровные, потрескавшиеся губы. — Дальше пойдём, когда эти проклятые зарницы утихнут.

Только прятаться было негде. Ни холма, ни валуна, ни рытвины — голая гладь до самого горизонта. Тень на этой равнине отбрасывало только одно.

Мёртвые.

Вмороженные в стекло фигуры торчали из него, как мухи в густом янтаре. Там, где солнца отродясь не бывало, их непрозрачные тела всё же клали на раскалённую поверхность узкие, косые тени от света зарниц. Я подвёл своих к самому крупному остову. Здоровенный мужик в остатках кожаного панциря, с занесённой над головой тяжёлой секирой, застыл в вечном замахе. Его широкая спина давала клок тени шага в три длиной. Мы забились в неё втроём, впритирку, как слепые котята под мёртвую кошку.

— Уютно, — просипела Ариана. Она привалилась к моему боку, и её мелко колотило под тонкой тканью. — Под мертвецом прячемся.

— Зато не жарко. — Я стянул бурдюк с плеча Сандры, зубами вытащил деревянную пробку. — Два глотка. Не больше.

Она не спорила. Раньше бы огрызнулась, посмотрела бы поверх головы. А теперь просто вцепилась обеими руками в бурдюк и пила, отмеряя губами ровно два глотка. Вода уходила. Восемнадцать глотков на троих. На пекле, где до цели ещё полдня ходу, а за целью — каменная тварь, которую надо как-то пройти. Я сжал зубы.

Сандра сидела с краю куцей тени, повернув лицо к сфинксу. Она не смотрела. Она слушала. Всё время, пока мы тащились по равнине, она вела его слухом, ловила в мёртвом воздухе то, чего я уловить не мог, и лоб её собирался в глубокую морщину.

— Он не спит, — сказала она вдруг. — Я думала, спит. Камень же. А он звенит. Как натянутая струна. Ждёт.

— Чего?

— Не знаю. — Она помолчала. Сухие пальцы мелко перебирали край куртки. — Но он не про нас троих ждёт, Марк. Он вообще… огромный. Как будто ждёт что-то, что точно должно случиться. И знает, что оно придёт.

Я поглядел на далёкую каменную голову. Она смотрела на нас. Не отвернулась ни на палец с тех пор, как мы вышли на стекло. От этого ровного, бесконечного терпения по хребту пополз липкий холод. Обычную тварь из плоти и крови можно перехитрить. Можно загнать в ловушку, обойти или ударить первым, пока она не чухнулась. А как ударить того, у кого в запасе целая вечность, а у тебя — жалкие восемнадцать глотков воды?

Никак. Только терпением.

Всё то, чего я никогда не умел.

— Значит, придётся научиться, — ровно сказала Сандра.

Она всегда так делала. Отвечала на то, чего я не говорил вслух. Слепая, а видела насквозь.

— Чему?

— Ждать. — Она повернула ко мне лицо. Глаза под бельмами оставались спокойными. — Ты, Марк, всю дорогу лез первым. Глаза, клинок, драка, тьма — всё ты. А здесь твоё не сработает. Здесь кто рвётся вперёд, того и заносит под стекло. Значит, по равнине поведу я.

— Ты?

— Я. — Она повела плечом. Без вызова, буднично. — Слепые так и ходят по жизни, ты не знал? Нащупал ногой пустоту — шагнул. Прислушался — ещё шагнул. Не бежим и не стоим. Пока вы, зрячие, несётесь сломя голову да лбами в стены бьётесь, мы потихоньку доходим. Терпение — оно слепое, Марк. Мне тут привычнее.

Я открыл было рот. Привычка держать своих за спиной, самому первым соваться под удар, встала поперёк горла жёстким колом. Я поглядел на неё — прямую, сухую, спокойную посреди этого раскалённого ада — и прикусил язык. Впереди по этой равнине надо было пускать самого терпеливого. И это точно был не я.

Я всё-таки не утерпел.

В том и была моя беда — я сроду не мог сидеть на месте, когда впереди маячила неизвестная дрянь. Пока девочки дремали в куцей тени секирщика, я тихо поднялся. Стекло под сапогами отозвалось глухим, режущим скрипом. Я пошёл вперёд один. Медленно, как велела Сандра. Нащупал твёрдое, шагнул, прислушался. Хотел разглядеть вблизи, что там, у подножия этой глыбы. И есть ли за ней тот самый проход к молниям, ради которого мы глотали стеклянную пыль.

Чем ближе я подходил, тем гуще становилось кладбище.

Там, на кромке, откуда мы пришли, вмороженные попадались редко, вразброс. Здесь они лежали пластами. Слоями. Друг на друге — целые толпы людей, залитых стеклом по самую макушку. Ходоки в лохмотьях, воины в ржавых панцирях, оборванцы, дети. Сотни. Тысячи. Всё поле до самого подножия сфинкса было вымощено теми, кто дошёл до этого проклятого места за долгие века — и не сделал следующего шага.

Я ступал по их запрокинутым лицам. Видел сквозь мутное стекло их открытые рты. Их застывшие в вечном ужасе глаза. Старался не смотреть вниз, но взгляд сам цеплялся за перекошенные скулы, за скрюченные пальцы, царапающие невидимую преграду. Кто-то лежал, вцепившись в горло соседа. Кто-то закрывал голову руками, будто от падающего неба. Женщина с длинными волосами, разметавшимися во льду. Мужчина в проржавевшей кольчуге, сжимающий обломок копья. И все они спешили. Все они застыли в шаге, в прыжке, в слепом бегстве.

Сам сфинкс вблизи давил так, что нечем было дышать. Вытесанная из скалы гора, вставшая над мертвецами. Задери голову — шею сведёт, а каменного лба не разглядишь. Лапы, каждая с башню, вытянулись вперёд. Между ними, в глубокой тени под тяжёлой человечьей мордой, темнел проход. Узкая, высокая щель в непроглядную тьму. За ней, я знал теперь точно, лежала дорога к молниям. Единственная дорога. Мимо него.

Он смотрел, как я иду.

Я чуял его взгляд кожей. Каждой каплей своей тьмы, что ворочалась под рёбрами. Тяжёлый. Спокойный. Древний. Но пока я двигался медленно, шаг за шагом, не дёргаясь, он меня не трогал. Терпел. Приглядывался. И я вдруг понял страшную вещь. Он не хищник, который кидается на движение. Он весовщик. Он ждёт, когда ты сам подойдёшь к его каменным весам, и прикидывает, сколько ты потянешь. А те, кто вморожен под стекло — это не жертвы охоты. Это гири, которые не сошлись.

Я остановился, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Ближе подходить было нельзя. Не сегодня. Не с пустым бурдюком и чужой жизнью за спиной.

Я развернулся и побрёл обратно. Я понял одну простую вещь. Обойти эту гору нельзя. Проскочить не выйдет. Можно только дойти — медленно, наступая себе на глотку — и выдержать то, что он спросит.

Их я заметил, когда фиолетовые зарницы пошли на убыль и жар начал спадать.

Далеко на другом краю равнины, у самой кромки, поднимался дым. Тонкий, ровный столбик. Кто-то развёл на стекле костёр.

Я знал только одного человека на этой изнанке, у которого хватило бы дури и дров жечь открытый огонь посреди чёрного зеркала, отражающего искры на десять миль вокруг.

— Ватага, — сказал я, всматриваясь в серый столбик. — Эрик пришёл.

Ариана вскинула голову, поморщилась от боли в шее. Сандра только кивнула — она услышала их раньше, чем я увидел дым.

Они шли по земле. Долгим, изматывающим обходом через перевалы, как ходят все нормальные люди, у которых нет чёрного клинка, чтобы прорубать путь короче через небытие. Мы выиграли у них день. Может, полтора. И вот они нас догнали. Свежие, сытые, с полной водой. Десяток тёмных фигур втягивался на стекло с дальней кромки, и над ними полз этот наглый, спокойный дымок.

Эрик не таился. Эрик никогда не таился. Зачем прятаться тому, кто привык быть самым крупным хищником в любой канаве?

Мы двинулись им навстречу. Так, чтобы сойтись на полпути, подальше от нашей лёжки. Подпускать их к своим вплотную было глупо: мало ли что у вожака ватаги на уме, когда рядом раненый светоносец. Но и делать вид, что мы их не заметили, не вышло бы. На таком стекле всё равно не разминёшься.

Эрик выступил вперёд из своры. Я невольно окинул их взглядом — и отметил, как сильно поредели ряды. Рыжий Пит с неизменной рогатиной, помятый, со спёкшейся кровью на виске, но целый. Седой мужик с кривым копьём, который всё время озирался. Гимназист Коул, сгорбившийся под тяжёлым тюком, дышащий как загнанная лошадь. Цыплячья шея — тот самый тощий пацан-загонщик, что провожал меня взглядом. И ещё пятеро, которых я не помнил в лицо — угрюмые, злые мужики с обветренными мордами. Царь-скорпион выкосил ватагу крепко. Но те, кто дошёл до равнины, дошли живыми. И сытыми.

— Гляди-ка, — протянул Эрик вместо приветствия, останавливаясь шагах в пяти.

Он оглядел нас троих. Обожжённых, покрытых серой пылью, качающихся. Его тяжёлые губы тронула снисходительная усмешка.

— Живые ещё, кошмарник. А я, признаться, ставил на то, что вы свой хвалёный короткий путь не переживёте. Тьма-то, гляжу, дорого берёт.

— Дорого, — согласился я. Врать смысла не было. — Зато мы тут уже день. А ты только пришёл.

— Пришёл. — Он не обиделся. Скользнул взглядом мимо меня, на каменную громаду в центре равнины. В его прищуренных глазах щёлкнули невидимые счёты. — И на эту каменную образину полюбовался. Что за зверь, не знаешь? Врата за ним, я нутром чую. Молнии близко.

— Знаю одно. Кто к нему спешит — того он забирает.

Я кивнул под ноги. Мы стояли аккурат над полем вмороженных. Эрик проследил за моим взглядом и впервые разглядел их по-настоящему. Застывших в стекле бегунов. Десятки раскрытых в крике ртов, протянутых рук, выброшенных в последнем рывке ног. Целое войско тех, кто торопился жить.

Что-то дрогнуло даже в его дублёной роже. Пит за его спиной сдавленно выругался и отступил на шаг, будто стекло под ним могло раскрыться и схватить за сапог.

— Это он их? — тихо спросил Эрик.

— Он. За то, что бежали. За то, что спешили проскочить. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Тут, Эрик, кто быстрее — тот мертвее. Понял? Спешка эту равнину кормит.

Он долго молчал, глядя на мёртвое поле под ногами. Я почти поверил, что достучался. Что хоть раз холодный расчёт сыграет за меня.

Зря.

Эрик поднял голову, и в глазах его снова стоял тот самый ледяной барышничий блеск.

— Или, — сказал он раздельно, — они просто были слабаки. Трусили, оглядывались, тянули время. Их и прибрали. А кто идёт твёрдо, кто знает, чего хочет — тот проходит. — Он усмехнулся. Шире, чем прежде. — Я, водник, всю жизнь иду твёрдо. И всегда прохожу первым. Пока другие телятся да мертвецов разглядывают.

Вот в этом был весь Эрик. Он смотрел на поле стёртых душ — и видел слабаков, которые сами виноваты. Урок тут был ни при чём. Признать, что осторожность и терпение сильнее напора, значило перечеркнуть всего себя. Свою удачу, свой устав, которым он давил слабых и подминал сильных.

— Дело твоё, — сказал я ровно. — Только костры бы притушил. Стекло свет разносит. На всю округу видно.

— И пусть видно. — Он мотнул головой на своих мужиков. — Нас десяток при копьях. Кто на нас полезет — тому хуже. Это вам, троим огрызкам, по щелям жаться. А мы огонь любим. При огне теплее, и всякая дрянь носа не сунет.

Он ошибался. Я знал это твёрдо. Но спорить не имело смысла. Эрик не из тех, кого спасают против воли.

Он уже отворачивался, когда взгляд его зацепил Ариану. Как она висла на моём плече, серая, с потемневшей от крови повязкой, еле держась на ногах. И что-то в его лице сдвинулось. Не жалость — жалости в нём отродясь не водилось. Голый расчёт.

— Светоносица-то у тебя доходит, — сказал он почти буднично. — Зря. Такой дар — и гноишь по пескам. У меня на стоянке знахарь есть, рану чистит. — Он глянул на Ариану прямо, не замечая меня. — Пошла бы со мной, девка, — жила бы. Тут светоносцев берегут. Не то что этот, который тебя на верную смерть таскает.

Ариана напряглась под моей рукой. Медленно, через силу, подняла запавшие глаза на здоровяка.

— Один раз меня уже звали в долю, — проговорила она хрипло. — А потом бросили в темноте, потому что слепую в довесок брать невыгодно. — Её потрескавшиеся губы искривились. — Эти вот — не бросили. Так что я уж со своими. Со смертью так со смертью.

Эрик пожал широкими плечами. Мол, дурость несусветная, но силой тащить не стану.

— Как знаешь. — Он окинул нас оценивающим взглядом и подвёл черту. — Значит, так, водник. Дальше каждый сам за себя. Кто первым до врат дойдёт — того и врата. А телиться я под твоего истукана не стану. Утром пойду прямо на него. И пройду.

— Пройдёшь, — сказал я. — Или ляжешь вон, рядом с ними. Стёклышком.

— Свидимся у врат, кошмарник. — Он уже шагал прочь, к своим. К дыму, к теплу.

Ватага откатилась к своему краю равнины. Вскоре над ними снова пополз дым.

Я смотрел им вслед и считал. Десяток крепких мужиков при копьях, сытых, с полной водой. Против нас — раненой девчонки, слепой и меня, с пустым бурдюком и чёрным клинком. По всем прикидкам выходило, что Эрик дойдёт первым. Он попрёт напролом, как привык переть всю жизнь. И, если верить глазам, дойдёт.

И всё-таки я бы не поменялся с ним местами. Ни за какие кроны.

— Устраиваемся, — сказал я своим. — Тут заночуем. Без огня.

Мы вернулись под остов с секирой — он стал нам домом, этот вечный мертвец с занесённым топором. Я усадил Ариану поудобнее, спиной к холодной, твёрдой как сталь ноге вмороженного, проверил повязку. Кровь больше не сочилась, запеклась тугой, чёрной коркой, но кожа вокруг раны пылала дурным жаром. Лицо Арианы блестело от пота.

Сандра разложила добро на ощупь. Её руки порхали уверенно, как зрячие. Отмерила каждому по куску сухого, как подмётка, вяленого мяса и ровно по глотку тёплой воды. Пятнадцать глотков осталось. Я не стал переспрашивать и проверять. Она не ошибалась в таком никогда.

— Он ведь и правда дойдёт первым, — тихо сказала Ариана, глядя на далёкие огни ватаги. В голосе её не было ни зависти, ни страха. Только сухая, усталая правда. — Пока мы тут ползём и мертвецов считаем.

— Может, и дойдёт, — не стал спорить я.

— Тогда зачем мы ползём?

Я проглотил сухой кусок мяса. Хороший вопрос. Тот самый, что грыз меня самого с тех пор, как мы ступили на стекло.

— Затем, что до врат дойти мало, — сказал я наконец. — К ним ещё надо пройти живым мимо этого. — Я кивнул на чёрную громаду сфинкса, которую уже сожрала темнота. — А он спешащих ест. Эрик добежит первым — и первым же ляжет под стекло. Я лучше приду последним. Зато приду на своих двоих.

Ариана долго молчала.

— Раньше ты так не думал, — уронила она.

— Раньше я много как думал. — Я закрыл глаза. — Раньше я на всякий крик бежал, головы не включив. Погляди, куда добежал.

Она не ответила. Только придвинулась ближе, ткнулась холодным плечом мне в бок. Так мы и сидели втроём под мёртвой рукой с секирой, экономя тепло. Слушали, как далеко за спиной гогочет и веселится сытая ватага. Им было тепло. У них была вода, огонь и десять копий.

А завтра они пойдут на сфинкса первыми.

Я постарался загнать поглубже стыдную мысль. Мелкую надежду на то, что каменный весовщик заберёт их прежде нас и расчистит дорогу. Я натянул куртку повыше и попробовал уснуть.

Ночь на равнине была чернее всего, что я видел на этой изнанке.

Зарницы угасли до редких дальних всполохов. Стекло остыло, сделалось скользким от выпавшей на него мутной росы. Тьма легла такая плотная, что я не видел собственной вытянутой руки. Только на другом краю равнины горели костры ватаги — три или четыре наглых оранжевых глаза, дробящихся в стеклянном полу.

Мы огня не жгли. Прижались друг к другу, чтобы не окоченеть, и жевали мясо всухомятку. Пятнадцать глотков.

— Тепло им, — тихо сказала Сандра. Она сидела лицом к далёким огням. — Смеются. Слышишь? Пит байку травит.

Я не слышал. Но ей верил.

— Дураки, — процедил я сквозь зубы. — Свет на этом стекле — как крик в пустом доме. Далеко видать.

— Далеко, — эхом отозвалась Сандра. И вдруг замерла.

Вся подобралась. Вытянула шею. Повернула ухо мимо костров, в глухую, слепую черноту за ними. Я знал эту её позу. От неё у меня всегда леденел живот.

— Что? — шепнул я.

Она не ответила сразу. Слушала. Долго. А когда заговорила, голос её стал плоским и сухим, как осенний лист:

— Из-под стекла. Марк, оно идёт из-под стекла. Много. Очень много.

Я замер.

— Они всю ночь там были, — Сандра сглотнула. — Под нами. Спали в глубине. А теперь проснулись. На тепло, на костры, на живую кровь. И поднимаются.

Я вскинулся. Вцепился пальцами в гладь. И тогда почувствовал сам. Кожей, костями, той своей тьмой, что чуяла живое. Стекло под ладонями больше не было мёртвым. Оно дрожало. Глубоко, где-то в чёрной толще, что-то ползло, продиралось к поверхности. Десятки, сотни тварей, что веками спали, вмороженные в стеклянный сон. И которых чужой наглый костёр разбудил и позвал к столу.

Далеко на равнине первый крик вспорол ночь.

Кричали у костров ватаги. Коротко, пронзительно, захлёбываясь — так кричат, когда понимают, что смерть пришла, и бежать уже поздно. Оранжевые огоньки на том краю заметались, задёргались в панике. Кто-то с размаху опрокинул костёр, и по стеклу расплеснулись веером искры, осветив на миг мечущиеся тени. Эрик принял бой первым. Приманка сгорала на глазах.

Но радоваться было некогда. Своё пришло и к нам.

— Вставайте! — Я уже тряс Ариану за плечо, вздёргивал на ноги, а другой рукой нащупывал под кожей знакомую холодную тяжесть. — Тихо. К стене. За спину мне.

Сандра вскинулась без единого вопроса. Развернула Ариану, вжала её в каменную ногу секирщика — в единственное укрытие, что у нас было. Я встал перед ними. Вытянул руку. Позвал тьму.

Клинок пошёл на зов. Сгустился из пустоты, лёг в ладонь тяжёлой чёрной полосой.

Стекло у самых моих ног вспучилось пузырём.

Толстая корка треснула, глухой хруст резанул по ушам. Трещина побежала паутиной. Из неё пахнуло затхлым склепом, сырой землёй и чем-то тухлым, давно мёртвым. В чёрной щели что-то с чавканьем заворочалось. Полезло наружу, цепляясь за края — длинное, многосуставчатое, покрытое панцирем, слепое от векового сна. Тварь щёлкнула челюстями, и звук этот отдался в костях.

Я перехватил меч поудобнее и шагнул навстречу.

Тварь выметнулась из трещины прямо под ноги, и я рубанул прежде, чем успел испугаться.

Чёрный клинок вошёл в неё там, где плотные панцирные кольца сходились у слепой морды, и развалил надвое. Обе половины с мерзким влажным хрустом грохнулись на стекло. Они ещё дёргались, скребли кривыми суставчатыми лапами, царапали гладкую поверхность, а из дыры в стекле уже лезло следующее. Длинное. Многоногое. Глянцевое от векового сна.

Я срубил и его. Снёс голову, шагнул в сторону, уворачиваясь от брызнувшей жижи, и ударил снова. Клинок ходил в руке легко, послушно, вспарывая стеклянных гадов так же просто, как гнилую холстину.

Первую я успел разглядеть, пока она выползала из-под нашего остова и хищно щёлкала жвалами в темноте. Толщиной с мою ногу, локтей пяти в длину. Вся в тусклых кольчатых пластинах, похожих на панцирь мокрицы, только прочнее. Слепая. Ни глаз, ни щелей для них — только влажно шевелящаяся пасть, созданная рвать чужое мясо. Сотни лет она пролежала под этим стеклом, вмороженная в свой дурацкий мёртвый сон, а теперь проснулась голодной. Разрубленная надвое, она всё ещё корчилась на равнине и щёлкала челюстями, пытаясь дожевать пустоту.

А следом поперло так, что разглядывать стало некогда.

Стекло вокруг нас трещало паутиной. Не в одном месте — везде. Вся проклятая равнина оживала, вспучивалась пузырями, лопалась с сухим грохотом, и из каждой прорехи наружу выдавливалось это слепое, панцирное, голодное. Они спали внизу веками. Чужой костёр, распалённый Эриком на другом конце поля, разбудил их всех. Теперь они лезли на тепло. На кровь. На нас.

Я встал над ближайшей дырой и принялся рубить. Взмах, отскок, удар. Чёрная сталь пела в воздухе. Но на три твари меня хватило, а их лезло больше. Десятки.

— Сколько? — крикнул я через плечо, не оборачиваясь. Тварь кинулась мне в колено, я пнул её кованым сапогом и вогнал меч в туловище.

— Много. — Голос Сандры звучал ровно. Как у гробовщика, который прикидывает доски на ящик. — Отовсюду. Кольцом. Марк, они нас обходят.

Обходят. Ну конечно. Пока я стою здесь, как герой из дешёвой сказки, и крошу тех, что прут прямо в лоб, они выбираются из-под стекла со всех сторон и смыкают круг. Меч хорош, когда бьёшься с одним. Ну, с двумя. А тут навалилась осада, и стоял я в ней один против всего проснувшегося поля.

Они лились из пробоин, как грязная вода в пробитую лодку. Слепо, напористо, без счёта. Гладкие от сна, они выворачивались из трещин целыми клубками, распутывали длинные суставчатые тела и стелились по стеклу низко, почти вжимаясь в него. Их вело одно только тепло. Я срубил переднюю, поймал вторую на отходе, вспорол третью снизу вверх, уходя от клацающих жвал. Чёрный клинок резал их броню, как нож режет сырое мясо. Там, где калёная сталь ватаги непременно завязла бы в первом же кольчатом брюхе, моя тьма шла насквозь. Чисто. По самой кромке живого.

Только клинок был один, а поле — всё моё, и руки с каждым взмахом наливались тяжёлым свинцом. Сапоги скользили по стеклу, залитому вонючей кровью тварей, и я то и дело оступался, чудом удерживая равновесие.

Далеко за спиной, на другом краю ночи, ревел свой бой Эрик. Оттуда неслись надсадная брань, лязг железа, крики и короткий, жуткий визг, обрывавшийся на высокой ноте. Ватага встречала своих гадов в полный рост, при свете жарких костров, и по одному звуку было ясно, что смерть там гуляет вовсю. У них десять копий и огонь. У меня меч, две девчонки да тьма, которую нельзя показывать, чтобы не стать для ватаги худшим врагом, чем эти твари.

Кольцо сжималось. Я слышал это кожей, слышал ушами — скрежет сотен лап по стеклу смыкался вокруг нашего пятачка. Дыр в нём не оставалось. Меня обкладывали со всех сторон, а я всё стоял над главной прорехой и махал мечом, махал, махал, не имея права отойти ни на шаг. За моей спиной, в тени здоровенного мёртвого секирщика, вжались в камень девочки. Одна слепая. Другая раненая, из последних сил слушавшая темноту.

Устав приюта учил простому: прячься. Гаси себя. То, чего не видно, не тронут.

Я рванул тьму из-под рёбер — не в клинок. Куполом. Как привык, как делал уже сотню раз. Накрыл нас троих плотным плащом, растёкся по живым телам, загасил всё до угольной черноты. Пропали. Нас нет. Мы просто камень среди других камней.

Не сработало.

Слепые гады шли на нас так же уверенно. Купол убрал свет, спрятал нас от глаз — но у этих тварей отродясь глаз не было. Они чуяли тепло нашей крови. Чуяли загнанный стук сердец, дыхание, сам страх, сочащийся сквозь поры. Я спрятал нас от света, а надо было прятать от них. Первая же тварь ткнулась мордой в мой сапог, разинула пасть в ладони шириной. Я едва успел снести ей башку.

Справа коротко, страшно вскрикнула Ариана.

Прорвалась. Пока я держал бесполезный чёрный купол и рубил тех, что лезли спереди, одна гадина обошла меня сбоку. Доползла до Арианы — беспомощной, раненой, прижатой к мёртвому камню — и вцепилась ей в лодыжку. Ариана не могла ни вскочить, ни отбросить её. Она только кричала, колотила тварь здоровой рукой по скользкому панцирю, а та вгрызалась глубже, с хрустом сминая плоть.

Я не успевал. Опять. На два проклятых шага не успевал, как всю мою жизнь.

Сандра успела. Слепая ударила слепую тварь. Она метнулась на голос, на омерзительный влажный звук чужих челюстей, рвущих мясо. Безошибочно, как бьёт стрела, вбила твари под бок костяной резец жильца. Тот самый резец, который она молча выдернула у меня из-за пояса ещё вечером. Гадина забилась в судорогах, отпустила ногу. Я в два прыжка оказался рядом и развалил её пополам ударом сверху вниз.

Ариана хватала ртом воздух. Из прокушенной лодыжки хлестало. Ещё одна дыра — теперь она не то что светить, стоять не сможет.

Стоя над ней с занесённым клинком, я слушал скрежет по стеклу. Сотни слепых лап. Они лезли отовсюду. Прятаться нельзя. Вырубить всех не выйдет. Плащ не держит.

Надо не исчезнуть. Надо ослепить всех разом.

Тьма — это пространство. Не ширма, за которую можно юркнуть. Это весь простор между стенами мира, и он мой.

Я понял это ещё внизу, когда встретил стирателя и меня продрало морозом по хребту: мы одной породы. Оба работаем с самим понятием «здесь». Раз гады чуют присутствие, я выжгу всё присутствие разом. Утоплю эту равнину в такой глухой, первобытной черноте, что в ней захлебнётся и их чутьё, и их голод, и само пространство. Останусь только я. Я держу тьму. В ней я хозяин, а не приблуда.

Я знал цену. Знал, что за тысячу шагов тьма сдерёт с меня три шкуры. Вывернет суставы и сожрёт столько сил, что я потом буду харкать кровью неделю. Плевать. Мёртвым здоровье ни к чему.

Я разжал кулак, в котором держал свою силу два года. Перестал жаться. Перестал кроить. Я выпустил тьму наружу. Уже не узким плащом на троих — во всю ширь, на всю проклятую стеклянную гладь, сколько мог дотянуться.

Она пошла.

Чёрное хлынуло из-под рёбер тугим валом. Растеклось по стеклу, поднялось глухой стеной, сожрало далёкие зарницы, отсветы чужих костров, звёзды, самый воздух. Тысяча шагов кромешной тьмы легла на равнину тяжёлым колпаком. Не стало ни света, ни тени. Ни верха, ни низа. Только смола, и в ней ослепли все. Твари, что шли на наше тепло, потеряли его. Их чутьё утонуло в этой тьме, как вопль в пуховике.

Ослепли все.

Кроме меня.

Я стоял в центре своей тьмы и чуял её насквозь. Каждый шаг пустоты, каждую ползущую гадину — как чуешь собственные пальцы в кармане. Глаза мне были не нужны. Я видел промежутком. Чуял плотное и пустое. Знал, где скребётся панцирное тело, а где высится каменный мертвец. Здесь я видел всё.

— Сандра, — бросил я. — Уши. Веди.

Ей не нужно было повторять. Она встала ко мне спина к спине. Единственный человек здесь, для кого тьма всегда была домом. Стала моими ушами там, где не хватало чутья.

— Слева две. Сзади одна, близко. Справа ползёт понизу.

Я бил на её короткие рубленые слова. И на своё чувство пустоты, которую вдруг распарывало чужое плотное тело. Клинок находил их сам. Слепой рубил слепых.

Всю жизнь я был зрячим среди зрячих. Махал клинком, смотрел в оба, а девочки прятались за спину. Теперь глаз лишились все. И хозяином стал не тот, у кого зорче глаз. Хозяином стал тот, кто лучше чует в пустоте. Сандра жила так с рождения. Я учился на лету.

— Двое слева, низом. Один сзади, впритык!

Я ударил, куда она велела, и туда, где само пространство натянулось и лопнуло. Тьма лежала вокруг меня живой картой. Вот пусто, вот гладкое стекло, а вот ползёт тварь, оставляя за собой борозду присутствия. Я не видел её панциря. Я просто знал, что она там, как знаешь в темноте, что перед тобой стена. Одна взвилась мне прямо в горло — я поймал её встречным взмахом, не глядя. Распорол от морды до хвоста, обдало горячей, вонючей жижей. Другая скользнула по лодыжке — я снёс её вслепую, по одному лишь весу на ноге.

Я потерял им счёт. Бил направо, налево, за спину, разворачивался на пятке в кромешной черноте и бил опять, ведомый одним голосом Сандры да тёмным чутьём под кожей. Туши убитых громоздились вокруг нас кольцом, и живые лезли уже по мёртвым, оскальзываясь на скользких панцирях собратьев. Я рубил их на подходе, рубил на чужих телах, рубил, когда они срывались вниз. Тьма стала бойней, а я — единственным в ней мясником, что видел, куда опускает нож.

Тьма жрала меня с каждым вдохом. Держать тысячу шагов пустоты на весу — всё равно что подпирать спиной рушащийся мост. Она давила обратно. Тянула жилы, скребла кости тупым ржавым ножом. Я подкармливал её чёрным песком убитых, который лился в меня потоком. Но песок уходил в прорву, как вода в сухой колодец. Я жёг себя, рвал связки, стискивал зубы до хруста, лишь бы чёрный колпак не лопнул. Лишь бы твари не прозрели.

Счёт времени сдох сразу. Были только удары — из темноты в темноту. Голос Сандры. Влажный хруст панцирей. И песок, что брызгал из разрубленных тварей, лип к сапогам, к рукам, к лезвию. Жирный, крупный песок. Он втекал в меня, давал миг передышки, и я жёг его снова. На одной голой воле, на выкрученных суставах, держал эту ночь над равниной.

Тело орало, что пора бросать. Что тьма выпьет меня до дна и швырнёт пустую шкурку на съедение. Я не слушал. Я рубил.

Один раз купол дрогнул.

Боль перевесила, тьма качнулась, и сквозь непроглядную толщу пробилась режущая щель света. Зарницы нашли прореху. Твари тут же метнулись туда, уловив слабину, уловив край. Я закусил губу до крови, рванул из себя то, чего уже не было, залатал дыру собственным мясом. Купол сомкнулся. Глухой. Чёрный. Мой. Ещё мгновение — и он рухнул бы весь. Я держал его на злости и на честном слове. Больше держать было нечем.

А потом рубить стало некого.

Тьма опустела. Плотное вокруг нас схлынуло, как вода в отлив. Я стоял, шатаясь, водил клинком, вспарывал чутьём пустоту и не находил тварей. Последние уходили. Уцелевшие разворачивали тела и торопливо ползли прочь, к трещинам, волоча за собой покалеченных. Они уходили не потому, что я перебил их всех. Просто здесь, у трёх тощих кусков мяса, поживиться было нечем. А там, у ярких костров Эрика, дармовой крови лились реки.

Трещины за ними затягивались, но неохотно. Стекло осталось в шрамах, и я знал: они внизу. Все ещё там. Ждут.

Я отпустил.

Тьма рухнула обратно под рёбра одним чудовищным ударом. Вместе с ней в меня ворвался мир. Свет тусклых зарниц хлестнул по глазам так, будто в них плеснули кипятком. Зрение возвращалось рвано, клочьями. Следом пришла боль. Вся. Всё, что я глушил два года и этот проклятый бой. Отбитые рёбра, прокушенное бедро, стёртые ладони — всё слилось в один раскалённый ком и швырнуло меня на колени.

Я стоял на четвереньках в песке убитых, блевал желчью и хрипло смеялся. Не знаю почему.

Живые. Мы были живые.

Рассвет здесь наступал так же паскудно, как и всё остальное. Просто фиолетовые вспышки над грядой стали чуть гуще. Это и называлось утром.

Я сидел в кругу из разрубленных тварей и собственных выблеванных кишок. Зрение прояснилось достаточно, чтобы отличить Сандру от камня. Она перевязывала Ариане лодыжку, оторвав длинную полосу от подола. Ариана дышала. Бледная как мел, синяя под глазами, но в сознании. И даже пыталась ворчать. Значит, выживет.

— Ты живой там? — просипела она, не поднимая головы с камня. — Или помер и мне с перепугу мерещишься?

— Помер, — прохрипел я, сплёвывая густую слюну. — Но не до конца. Как обычно.

— Заметно. — Она скривила губы в подобии усмешки. Лодыжку у неё раздуло, повязка тут же намокла багровым. Два раненых места на одно тощее тело. Как она пойдёт дальше по этому стеклянному пеклу — я не знал. Но она дышала и даже находила силы огрызаться. Легко отделались. По здешним меркам — считай, свезло: осталась при руках, ногах и голове на плечах, только дырок в шкуре прибавилось. На изнанке за такую ночь платят куда дороже. Я своими глазами видел с десяток тех, кто и за меньшее остался лежать в чёрном песке навсегда.

Сандра сидела молча, деловито вытирая костяной резец о штанину. Только пальцы у неё чуть подрагивали. Единственное, что выдавало, чего ей стоила эта драка. Броситься на тварь вслепую, на один лишь хруст челюстей. Ошибись она на палец — и гадина вырвала бы Ариане горло. Не промахнулась.

— Спасибо, — сказал я, глядя на её дрожащие руки. — За Ариану. Я не успел.

— Знаю, что не успевал. — Она повела худым плечом, буднично, как отмахнулась от мухи. — Ты вечно не успеваешь, Марк. Потому мы тебе и нужны. — Она чуть помолчала и добавила: — И тебе спасибо. За остальное. Я чувствовала, сколько ты на себе держал. Ни один зрячий бы не выдюжил.

Ответить мне было нечего. Я просто сидел и втягивал носом стылый воздух. Где-то под нами, в стеклянной толще, недобитая мелочь скреблась, укладываясь спать. Тьма спасла нас троих. Может, в ней и был какой-то толк, кроме вечной боли в костях.

Два года я таскал её как позорную болячку, как клеймо, за которое на кострах жгут. Прятал, стыдился, ненавидел собственные руки. А этой ночью она встала между смертью и двумя девчонками, которые мне дороже своей шкуры, — и удержала. Может, дело было и не в самом даре. Может, всё всегда решало одно: на что ты его повернёшь. Эрик повернул бы такую силу на власть, на страх, на чужие покорные головы. Я повернул вот на это — чтобы свои дожили до утра. И, сидя в песке убитых, впервые за два года я не клял тьму за то, что она во мне живёт. Кривая, горькая правда этой изнанки: иногда чудовище внутри — единственное, что у тебя есть.

Вокруг лежал чёрный песок. Горы. Я сгрёб его в пустую тряпицу, сколько влезло. Драка накормила меня досыта.

Но взяла за это три цены. Я боялся пошевелиться. Слушал своё тело, как слушают треск льда под сапогом. Руки тряслись. Старые раны, которые я заливал тьмой, теперь горели живым огнём. Тьма взяла своё сполна. Я выпотрошил себя до дна, удержав тысячу шагов ночи. За такое не расплатишься и неделей покоя. А покоя не было. Была раненая Ариана, которая на ногу теперь не встанет. Было полтора десятка глотков воды на самом дне бурдюка. И каменный ублюдок впереди, который ждать не станет.

Я уставился на свои руки. Чёрные по локоть — в песке, в вонючей жиже тварей, в запекшейся крови. Два года я прятал их под рукавами, отводил взгляд, врал каждому встречному. А этой ночью поднял над стеклом стену мрака от края до края. Если кто-то из ватаги смотрел в нашу сторону — он всё видел. Море черноты там, где сидели трое доходяг. Прятаться больше не имело смысла. Да я и не хотел прятать. На этой равнине нужно было бояться меня.

А потом я бросил взгляд на другой край поля и перестал скалить зубы.

Там, где ночью плясали наглые, сытые костры Эрика, теперь не горело ничего. Только дымились чёрные проплешины на стекле да бугрились тёмные кучи, в которые я не хотел вглядываться пристальнее. Кто-то там шевелился — мало. Меньше, чем вчера. Ватага приняла бой у огня, на самом виду. Твари видели их, как мишени в голом поле. Эрик думал отпугнуть мрак огнём. А созвал всё поле на пир.

Свет на этом стекле всегда был приманкой. Я говорил ему. Он не слушал. И заплатил.

Злорадства не было. Засыпая, я малодушно надеялся, что равнина сожрёт их первыми. Теперь, глядя на дым, чувствовал лишь глухую тошноту. Там был тощий пацан с худой шеей, таскавший со мной камни на могилу Лиски. Дышит ли он ещё?

Пойти туда? Помочь? Я едва держал спину ровно. Тьма выжала меня так, что звенело в черепе. Я своих едва дотащу. А между нами — полторы мили битого стекла, усыпанного свежими трещинами, из которых в любой миг могло снова полезть голодное. Идти туда было чистым самоубийством. И всё же я сидел и жевал губу, и внутри скребло так, будто я опять кого-то бросил на крик.

Устав Эрика на такой случай был донельзя прост: чужая беда — не твоя. Береги шкуру. Но переступить через поле ради людей, которые вчера ржали над нами, я тоже не мог. Оставалось сидеть и глотать горечь. На равнине платили за всё. И я только начинал понимать, чем.

— Марк, — негромко сказала Сандра.

Её тон заставил меня дёрнуться и обернуться к центру поля. К сфинксу.

Всю ночь он просидел как гора. Пока шла резня, пока я тянул из себя жилы, пока ватага подыхала у костров — он не шевельнул ни единым каменным когтем. Просто скала над братской могилой.

Теперь он двигался.

Тяжело, с нутряным скрежетом, с каким ползут ледники, каменная громада разворачивалась. Не голова — весь корпус. Лапы, плечи, глыба туловища. Он тёрся камнем о стекло, поворачиваясь, пока не застыл прямо напротив меня. Мордой ко мне одному. Из тысяч, что легли под это стекло за сотни лет, из десятка выживших у костров, из нас троих — он выбрал меня.

Каменные веки поднялись. И там, в бездонной темноте, где полагалось быть мёртвому камню, что-то было. Что-то смотрело прямо мне в душу.

Я поднялся. Медленно, цепляясь непослушными пальцами за секирщика, отплёвываясь желчью. Встречать такое сидя в собственной блевотине было нельзя. Три ночи мы грызли эту равнину шагами, платя водой и кровью. Три ночи он ждал, пока мы дойдём. И вот срок вышел. Я чуял костями: он готов. Сейчас он спросит. И от того, что я ему отвечу, зависело, пройду ли я дальше к молниям — или лягу под стекло рядом с теми тысячами, кто отвечал здесь до меня.

Он меня дождался. И собирался говорить.

Ноги держали меня из чистого упрямства, потому что больше держать было нечем. Я стоял перед каменной громадой, кланяясь ей всем разбитым телом, и молил только об одном: чтобы колени не сложились прямо сейчас, у неё на глазах. Долг тьмы после ночной резни залёг под рёбрами тяжёлым свинцом, требуя своё, вытягивая из меня последние крохи тепла. Старые раны горели, словно в них щедро плеснули крутым кипятком. Язык намертво присох к нёбу и не желал отлипать, во рту стоял едкий вкус старой меди и дорожной пыли. Великолепный переговорщик — краше в гроб кладут.

А сфинкс ждал. Развёрнутый теперь всем огромным корпусом ко мне одному, он поднял тяжёлые каменные веки. С них с тихим, сухим шорохом посыпалась вековая крошка. В чёрной глубине под веками что-то было. Что-то живое, древнее, оно смотрело на меня и безмолвно считало. Взгляд этой твари весил больше, чем чугунная балка. Он давил на плечи, сгибал шею, заставлял вжиматься в чёрное, скрежещущее стекло под ногами.

Потом он заговорил.

Это не был звук. Уши тут были ни при чём. Слово легло сразу в кости, в зубы, в самое донышко черепа — так гудит земля, когда где-то глубоко в шахте срывается с опор каменный пласт. Одно слово, налитое такой первобытной, давящей тяжестью, что у меня подогнулись колени по-настоящему. Я лязгнул зубами, больно прокусив губу. Солёное и тёплое потекло по подбородку, но я даже не попытался сглотнуть.

— Что несёшь?

И всё. Он замолчал и снова стал скалой. А вопрос повис над мёртвым стеклом, простой и будничный, как оклик заставного на воротах: что везёшь, открывай мешок. Я стоял, хватал сухим ртом мёртвый воздух и не понимал, чего он от меня хочет. Поклажу? Так у меня и поклажи-то — жалкая тряпица чёрного песка, пустой почти бурдюк да пара клинков на поясе. Какой мешок вытряхивать перед тем, кто сделан из камня и жрёт людские судьбы?

— Он говорит, — выдохнула за спиной Сандра. Она сидела у ноги нашего каменного остова, повернув слепое лицо к центру равнины, и по коже её продрал частый озноб, заметный даже отсюда. Тонкие грязные пальцы девчонки стискивали рукоять её длинной палки так, что побелели костяшки. — Марк. Он спросил.

— Слышал, — сипло сказал я. Собственный голос показался мне жалким комариным писком, который тут же растаял в темноте. — Кости мои слышали.

Топот я узнал раньше, чем обернулся. Только один человек на всей равнине ходил вот так — зло вбивая каблуки в стекло, не заботясь, слышат его или нет. Словно вся эта проклятая земля принадлежала ему одному.

Эрик выступил из своей поредевшей своры и попёр к сфинксу напрямик. Широко и уверенно, будто равнина была его задним двором, а каменный истукан — зарвавшимся приказчиком у ворот, которого давно пора поставить на место. За ночь у костров его ватагу выкосило крепко. Я насчитал шестерых на ногах, где ещё вчера вечером было десять. Кого-то порвали ночные твари, кто-то сам испустил дух от ран. Рыжий Пит хромал на левую ногу, тяжело волоча её по глади. Гимназист Коул баюкал обмотанную грязным тряпьём руку, прижимая её к груди бережно, как младенца. Не было седого с кривым копьём, не было двоих угрюмых. А тощего пацана с цыплячьей шеей волокли на плаще двое — он был жив, но густая кровь проступала сквозь намотанное на живот тряпьё чёрными, липкими пятнами. Пацан оставлял за собой мокрый след, и всякий раз, как плащ дёргался на стыках стекла, коротко, по-щенячьи скулил.

Эрик услышал вопрос. Не костями — не его это была песня, каменная тварь не стала бы тратить на рыжего ублюдка глубинную дрожь. Он услышал по-своему, ушами. И ответил сразу. Мгновенно. Как отвечают страже на заставе, чтобы поскорее пропустила и не лезла грязными руками в мешок.

— Своё несу, каменный, — бросил он, задирая голову к нависшей морде. Голос у него был крепкий, наглый, привыкший, что ему верят и повинуются. Он остановился в десяти шагах от гигантских львиных лап, широко расставил ноги и упёр руки в бока. — Воду. Клинки. Долю с царёва жала. Всё честно взято, по работе. Плату спрашиваешь — так бери и пропусти.

Он мотнул головой Питу, и тот, кряхтя и морщась от боли, вывалил на стекло из мешка тусклую пластину царёва хитина. Железка звякнула о гладь жалко и нелепо, звук одиноко разнёсся далеко в тишине.

— На, — припечатал Эрик. — Хорошая цена. Отворяй.

И шагнул к проходу. К той чёрной щели между лап, за которой лежала дорога к молниям, к свободе. Уверенно шагнул, по-хозяйски, — уже переступивший, уже прошедший в своей рыжей башке.

Стекло его не пустило.

Я не понял сперва, что случилось. Просто Эрик, занёсший ногу для нового широкого шага, вдруг дёрнулся, потерял равновесие. Коротко, страшно рыкнул и осел набок, отчаянно взмахнув руками. Нога по щиколотку ушла в стекло — там, где только что была твёрдая, надёжная гладь. Оно взялось под ним, как весенний гнилой лёд на реке, обхватило сапог и потянуло вниз, к тем сотням, что лежали спрессованными под нашими подошвами.

— Тащи! — заорал Эрик. В голосе его наглости уже не было, её сдуло в один миг. Был только животный, мокрый ужас человека, которого заживо жрёт земля. Он вцепился ногтями в гладкое стекло, пытаясь затормозить, но пальцы скользили, оставляя на поверхности влажные кровавые полосы.

Пит с оставшимся угрюмым бросились к нему. Вцепились в плечи, рванули на себя, со стоном упираясь каблуками. Стекло не отдавало. Оно чмокало, влажно и жадно, тянуло рыжего в глубину. Я видел, как под гладью, у самой Эриковой ступни, медленно проступает чьё-то белое запрокинутое лицо с раскрытым в вечном крике ртом. Мертвяк из глубины тянул руки, чтобы забрать нового соседа. Ещё один спешивший. Совавший плату. Гиря, что не сошлась на каменных весах.

Они выдрали его в три пары рук — угрюмый упёрся сапогом в самый край разлома, Пит тянул за воротник, а сам Эрик извивался и рычал, как раздавленная телегой собака. С влажным чавканьем стекло отпустило. Эрик вывалился на твёрдое, откатился в сторону, судорожно хватая ртом воздух. Сапог с него сорвало — он остался там, в стекле, и медленно, неотвратимо уходил вглубь, пока не сгинул совсем. Гладь сомкнулась над ним, не оставив даже тонкого шва. Эрик сидел на карачках, и по его правой голой пятке текла густая кровь: стекло сточило кожу до мяса, будто корабельным рашпилем.

— Живой, — прохрипел Пит, тяжело оседая на задницу и вытирая пот со лба трясущейся рукой. — Цел ты, Эрик. Живой.

Эрик не ответил. Он смотрел на сфинкса, и на роже его, белой от боли и злости, впервые проступило что-то похожее на страх. Настоящий, липкий страх, от которого сводит кишки и подкашиваются ноги.

Каменный истукан не шевельнулся. Он не принял ни хитина, ни воды, ни клинков. Быстрый ответ Эрика не весил для него ровным счётом ничего. Пластина царёва хитина так и лежала на стекле — бесполезный кусок мусора, которым откупаются от того, кого невозможно купить. Сфинкс смотрел поверх Эрика. Прямо на меня.

Я стоял и смотрел на эту жалкую возню, и в голове у меня, сквозь нарастающий звон и тупую боль, медленно проворачивалась тяжёлая мысль.

Он спрашивал не про мешок.

«Что несёшь». Эрик услышал досмотр, знакомый оклик заставного — и вывернул мешок. Сунул хитин, воду, добычу. Всё, что тащат в руках и на горбу. И равнина чуть не сожрала его за это, как жрёт всякого, кто спешит откупиться и проскочить на дурака. Потому что вопрос был не про руки. Вопрос был про то, что не вываливается из мешка на досмотре. Про то, что тащишь на себе так долго, что уже не замечаешь тяжести, — а оно незаметно гнёт тебе шею и до костей стирает подошвы.

Сфинкс — весовщик. Я понял это ещё вчера, когда впервые встал у его гигантских лап. Он не берёт плату звонкой монетой. Он взвешивает. И взвешивает не то, что ты суёшь ему в каменную пасть, а тебя самого — со всем, что ты носишь внутри, с тем, что намертво приросло к рёбрам, что не можешь бросить даже перед смертью.

— Не отвечай, — тихо сказал я, не оборачиваясь. Говорил больше себе, чем девочкам за спиной, чтобы удержать собственные губы от предательства.

— И не думала, — отозвалась Сандра. Голос её мелко дрожал, но она упрямо держала лицо. — Ты его слышал? Он не торопит. Ему торопиться некуда, у него впереди вечность.

В том и была вся штука. Ему — некуда. А мне — жажда сушила глотку до кровавых трещин, Ариана горела жаром у меня за спиной, вода звенела на самом донышке бурдюка, и там, за чёрной щелью, били в небо фиолетовые молнии — выход, воля, живой мир, шанс найти лекаря для девчонки. Всё моё избитое тело орало: ответь скорее, выкрикни что угодно, только пройди, только доберись до чёртовой воды. Ответить быстро было легко. Легко и сладко, как шагнуть с обрыва в пустоту, когда больше нет сил терпеть огонь.

Так и заносило под стекло всех, кто лежал теперь у нас под ногами в ледяной тюрьме.

Я опустился на корточки рядом с Арианой, стараясь не потревожить свои раны. Она полулежала, привалившись к каменной ноге секирщика, и дышала часто, мелко, с хриплым свистом. Прокушенная лодыжка раздулась вдвое, кожа вокруг раны потемнела и натянулась. Повязка на боку промокла тёмным, липким. Жар шёл от неё густыми волнами, как от протопленной приютской печки.

— Пей. — Я поднёс к её сухим, потрескавшимся губам горлышко бурдюка, осторожно наклонил. Дал отпить. Вода полилась ей на подбородок, она жадно глотнула, закашлялась, ловя воздух. За день зной выпил из тары едва не половину; на дне булькало жалких глотков восемь, и те — последние наши капли до самой смерти. — Молчи и не геройствуй. За тебя тут думать буду я.

— Опасное дело, — прошелестела она одними губами, но воду послушно взяла. Глаза у неё были мутные, больные, зрачки плавали, а всё ж таки цеплялись за меня осмысленно. В них билась воля, которую не перешибить ни лихорадкой, ни ядом. — Марк. Он из старых. Из тех, кого рисуют на каменных весах.

Она сглотнула, собираясь с силами, грудь её тяжело вздымалась под грязной рубахой.

— Дом наш такие книги держал. Суд мёртвых. Взвешивают не дела. Дела всякий приврать может, кровью замазать, переиначить. Взвешивают сердце. То, что оно натаскало за жизнь. Против пёрышка кладут. Перетянешь — сожрут.

— Утешила, — буркнул я, убирая бурдюк за пазуху. — А как не перетянуть? Как гирю скинуть?

— Никак. — Она слабо повела здоровым плечом, поморщилась от боли. — Правдой только. Что натаскал — то и клади на весы. Врать ему… — Ариана закрыла глаза, ловя ускользающее сознание. — Врать ему нельзя, Марк. Он не пёрышко с сердцем меряет. Он тебя насквозь видит. Соврёшь, схитришь — и ляжешь под стекло с этими, кто откупиться думал.

Я поднял взгляд. Поглядел на чёрную человечью морду над львиными лапами. На бездонную темень под сомкнутыми каменными веками. И поверил Ариане сразу, без спору и сомнений. Эта тварь и вправду видела меня насквозь. Она сняла с меня мерку ещё через всю равнину, вчера, не сходя с места. Знала обо мне то, в чём я сам себе боялся признаться бессонными ночами на жёсткой койке.

Значит, врать нельзя. Значит, придётся класть на каменные весы правду. Ту самую, от которой самому тошно. А правды у меня было — на целый обоз, и вся тяжёлая, как могильная плита.

День на равнине умирал долго, муторно и зло. Фиолетовые вспышки над грядой стали чуть реже — это здесь называлось вечером. Ватага отползла подальше от сфинкса, к своим утренним погасшим кострищам, зализывать раны и хоронить недосчитавшихся. Эрик костров больше не палил — хоть чему-то ночная бойня его научила. Сидел на голом холодном стекле в одном сапоге, поджав замотанную тряпьём правую пятку, и глядел на сфинкса тяжело, исподлобья — будто на заимодавца, которому нечем платить, а тот уже стоит на пороге и завтра придёт вытряхивать душу.

А я сидел и держал вопрос.

Держал его в голове, как держат на весу пудовый камень: руки дрожат, жилы рвутся, спину ломит, а бросить нельзя, иначе придавит насмерть. Каждая мышца во мне выла — пойди, ответь и уйди. Жажда точила глотку тупым ржавым ножом, скребла нёбо, превращая слюну в липкий клей. Долг тьмы ворочался под рёбрами живой, сосущей болью — она хотела жрать, моя ручная зараза, она напоминала о себе каждым неровным вдохом. Ариана за спиной горела всё жарче, и в бреду начала тихонько звать кого-то по имени — кажется, брата, давно сгинувшего в диких вратах. Сандра сидела молча, сжавшись в комок, только её тонкие пальцы то и дело ощупывали гладкое стекло.

За чёрной щелью плескалась воля. Один ответ — и мы пройдём. Один быстрый, лёгкий ответ. Сунь ему в морду свою храбрость, скажи, что несёшь спасение, что ты герой — и кончено.

Всю жизнь я не умел ждать. Всю жизнь был тем, кто плетётся в самом хвосте, не поспевает за удачей, приходит, когда всё уже давно кончено и поделено. «Медленный ты, Марк», — говорили в приюте надзиратели, отвешивая тяжёлый подзатыльник. «Пока ты чухаешься, другие уже жрут». На крик сорок первого я и то свернул не сразу — на тот самый отчаянный крик в ночи, что стоил мальчишке жизни. Опоздать, не успеть, отстать, прийти к шапочному разбору — это было моё личное проклятие, моя вечная, несмываемая вина.

А тут, посреди стеклянного пекла, под незрячим взглядом каменной вечности, впервые за всю мою рваную жизнь это обернулось не проклятием. Оборачивать суету в смерть равнина умела мастерски — она только этого и ждала, скалясь белыми лицами из-под ног. А вот тот, кто привык плестись в хвосте, кто вырос на казённом «потерпи, не сейчас, обойдёшься», — тот здесь был у себя дома.

Я умел терпеть. Меня всю жизнь этому учили — не по доброте душевной, а чтоб не путался под ногами у тех, кто важнее. Что ж. Спасибо, надзиратели, вашу науку я вызубрил на отлично.

— Он не всякого спрашивает, — сказала Сандра в густой темноте. Она сидела рядом, мы прижимались спина к спине, чтобы не замёрзнуть окончательно. Сандра слушала равнину, её чуткие уши заменяли ей глаза. — Я слушала весь день. Ватага галдит, стонет, Эрик зубами скрипит от злости, стекло поёт снизу на разные голоса. А от него — тихо. Ни звука. Он ждёт тебя одного. Мы для него — так, ветер. Мусор под лапами.

— Знаю, — сказал я, глядя в чёрное беззвёздное небо. — Он меня выбрал. Повезло-то как, хоть в лотерею иди играй.

Она тихо, коротко усмехнулась — на большее у неё просто не было сил.

— Ты ответишь, — сказала она. Это был не вопрос, а констатация факта. — Только не сейчас. Сейчас у тебя в глотке пусто, в ногах дрожь, и в голове звон. Дождись, пока отляжет. Спешащих он ест, вон, полный пол ими вымощен. А ты не спеши. Ты у нас это умеешь.

Я привалился затылком к холодной каменной ноге секирщика и стал ждать, пока отляжет. Ночь. Ещё одна долгая ночь на этом проклятом стекле, четвёртая по счёту. Тьма внутри ныла и просила корма, грызла мои собственные кости, а кормить её было нечем — тварей из разломов не шло, стекло молчало, ватага сидела тихо и не палила огня.

Шаги я услышал под самую полночь. Осторожные, крадущиеся, шаркающие по стеклу — а стекло под живым шагом не смолчит, оно скрипит и стонет, выдавая каждого. Я нащупал рукоять меча, обхватил её онемевшими пальцами и приподнялся на локте. Не тварь. Твари не таятся, они прут напролом. Кто-то шёл от ватажного края, один, неумело петляя между вмороженными в лёд мертвецами.

Гимназист Коул. Сгорбленный, с обмотанной рукой, плотно прижатой к груди. Он вынырнул из темноты, бледный как мел, и присел на корточки в трёх шагах от меня, боясь подойти ближе к моему клинку.

— Не бей, — шепнул он, заметив блеск стали в моих руках. — Я так. Поговорить. Спросить.

— Говори, — сказал я тихо, не опуская меча. — Только тихо. Девчонки спят. Разбудишь — сам убивать не стану, им на растерзание отдам.

Он помолчал, собираясь с духом, судорожно сглатывая и постоянно косясь на чёрную громаду сфинкса, нависающую во тьме, как грозовая туча.

— Правда, что ли, кровь ему по нраву? — выдавил он наконец, и голос его жалко дрогнул. — Эрик говорит, каменный на кровь отворит. Раз хитин не взял, барахлом побрезговал — возьмёт кровушкой. Живой. У нас там Тимка второй день кончается, живот вспорот, кишки наружу… Эрик прикидывает…

Коул сглотнул, лицо его жалко дернулось, и он не договорил.

Но я и так понял, что именно прикидывает Эрик. У него счёт всегда сходился просто: кто не жилец — тот идёт в уплату.

Тимка. Вот, значит, как звали пацана с цыплячьей шеей. Того самого тощего паренька, что таскал со мной грязные тяжёлые камни на могилу безномерной девчонки во дворе приюта. У него, оказывается, было имя. А я и не знал.

— Нет, — сказал я твёрдо, отпуская рукоять меча. Металл холодил ладонь. — Не берёт он кровь, Коул. Я к нему подходил, я его чувствовал. Он не мясник. Он весовщик. Ему глубоко плевать, чем ты платишь и сколько выпустишь красной юшки на это стекло. Он взвешивает, кто ты есть, с чем ты к нему припёрся. Прольёте Тимкину кровь — и ляжете под стекло всей ватагой, до единого человека, рядом с теми, кто тоже думал откупиться подешевле. Скажи это Эрику. Слово в слово скажи. Если он жить хочет.

Коул смотрел на меня, и в глазах его плескалась тухлая, мутная безнадёга человека, который всё уже давно понял, да сделать ничего не может. Слишком слаб, чтобы пойти против стаи.

— Он не послушает, — сказал Коул с тоской. — Он никого не слушает. А теперь, когда ногу ободрал — и подавно осатанел. — Помолчал и добавил совсем тихо, почти умоляюще, не отрывая взгляда от моей фляги: — А воды не дашь? Для Тимки. Хоть один глоток. Жар у него страшный, губы в кровь растрескались.

Я поглядел на свой бурдюк. Восемь глотков. Я помнил наперечёт каждый из них. И горящую в лихорадке Ариану у меня под боком, которой самой уже не встать. И длинную неизвестную дорогу за сфинксом, где воды может и не быть вовсе. Восемь жалких глотков на трёх живых, из которых одна не держится на ногах. Я мог отлить пацану пару глотков. Мог. И тогда Ариана точно не дотянет до спасения.

— Не дам, — сказал я, и слово это встало в сухой глотке колючим колом, царапая изнутри. — У меня своя раненая, Коул. Мне её живой довести надо. Прости. Не всех я на своём горбу вынесу.

Он кивнул. Без злобы, без проклятий — так кивают, когда другого ответа и не ждали, просто совесть заставила спросить. Тяжело поднялся, опираясь на здоровую руку, и побрёл назад, в лагерь стервятников, петляя между мертвецами. И стекло жалобно стонало под его сапогами всю долгую обратную дорогу.

Я лёг на спину, подложил руки под голову и стал слушать бессвязный бред Арианы и мерное, свистящее дыхание Сандры. И складывал в уме то, что завтра понесу на весы. Перебирал свою поклажу, взвешивал камни своей души — те, что не вываливаются из мешка на таможне. Только теперь к этой горе прибавился ещё один острый, режущий камешек: имя Тимки и тот глоток воды, которого я ему только что не дал.

К утру отлегло. Не сильно — жажда осталась, сухость рвала нёбо, боль в натруженных мышцах никуда не делась, и Ариана всё так же горела печкой. Но гулкий звон в черепе поутих, мысли встали ровнее, перестали метаться загнанными крысами. Пришло холодное, злое спокойствие человека, которому больше нечего терять.

Я поднялся — медленно, со скрипом в суставах, цепляясь за каменные выступы остова, — и пошёл к сфинксу. Один. Сандра меня не окликнула и не стала удерживать. Она знала: мой срок вышел. Пора платить по счетам.

Стекло скрежетало под ботинками. Поле вмороженных тянулось к подножию всё гуще, пласт лежал на пласте — сотни, тысячи запрокинутых лиц белели под гладью. Застывшие гримасы ужаса, боли и жадности. Все они когда-то дошли сюда. Все они думали, что хитрее камня. И все они ответили быстро.

Я шёл медленно, ставя ногу осторожно, как по весеннему льду, и с каждым моим шагом чёрная громада росла, застилала небо, давила на плечи невыносимой, тысячелетней тяжестью. У самых лап я остановился. Задрал голову до хруста в шее. Каменные веки поднялись мне навстречу. Чёрная пустота вгляделась в меня.

— Ну, — сказал я хрипло; голос дребезжал, как треснувшее ведро. — Ты спросил, что я несу. Слушай. Я долго собирался, ты уж не серчай на калеку. С поклажей у меня непросто. Мешок выворачивать не стану, пустой он.

Сфинкс молчал. Ждал. Вечность у него была в запасе, он мог простоять тут ещё тысячу лет, а у меня — только восемь глотков воды да раненая девчонка, которой с каждым часом становилось всё хуже. И всё же говорил я не спеша. Взвешивал каждое слово на языке, прежде чем выплюнуть, как он взвешивал меня самого.

Я залез за ворот засаленной рубахи и стянул через голову грязный кожаный шнурок. Тот самый, что таскал на шее два года, не снимая ни в драке, ни во сне. На нём висели жестяные номерки — казённые жетоны Дома Первого Сна, снятые с тех, кому они больше были без надобности. Я держал их на раскрытой мозолистой ладони, и они тускло блестели в мерцающих фиолетовых сполохах. Металл ещё хранил тепло моего тела.

— Вот это несу, — сказал я, протягивая руку с жетонами к бесстрастной каменной морде. — Четыре штуки. Восемьдесят шестой — мой. Это я. Больше у меня имени нет — сироте фамилия не положена, наследовать мне нечего, кроме дорожной грязи. А остальные — чужие. Сорок первый. Он закричал в темноте, а я побежал не туда, замешкался и не успел, опоздал. Двадцать девятый — просто сухой стук в поле мёртвых домов, мальчишка, которого я даже лица не запомнил толком. Сто двенадцатый — этот рассыпался прахом прямо у меня на руках, я и вынес-то на свет одну бирку. Память о мертвецах, каменный. Вот что я тащу.

Я перевёл дух. Глотка драла наждаком, каждый вдох отдавался болью в груди, но я должен был договорить до конца.

— Был ещё один. Пятый. Я даже не помню, кто он такой. Я отдал память о нём одному из ваших, такому же счетоводу, за то, чтоб пропустил живых. Цифру помню — шестьдесят восемь. А лица нет, стёрли. Так и несу — чёрную дырку вместо живого человека. И тяжелее всех, зараза, эта дырка. Давит так, что дышать тошно.

Морда над лапами не двигалась. Ни один мускул в камне не дрогнул. Но темень под веками сгустилась, налилась густым, липким вниманием, и я кожей почувствовал — он слушает. Взвешивает каждую унцию моей вины.

— И это ещё не всё, — сказал я тише, шагнув вплотную к гигантским когтям. — Под рёбрами у меня тьма. Чужая тварь. Два года ношу, как заразу, за которую жгут на площадях. Прячу, стыжусь, вру каждому встречному, держу на строгой цепи. Она пьёт из меня жилы, жрёт моё зрение, делает меня уродом. Но этой ночью она одна заслонила двух девчонок, когда меня самого, моих жалких сил, не хватило. Так что теперь несу её не как позор. Несу как своё. Кривое, страшное, зубастое — а своё.

Я сжал номерки в кулаке так, что острые края больно впились в ладонь.

— Вот и вся моя поклажа, каменный. Мёртвые, которых, кроме меня, помнить на этом свете некому. Тьма, которой все чистые брезгуют. И две живые души у меня за спиной, ради которых я всё это волоку по битому стеклу. Взвешивай. Другого у меня нет. А врать тебе я не буду — мне умные люди сказали, ты насквозь видишь.

И замолчал.

Сфинкс молчал вместе со мной. Долго. Так долго, что жажда качнула меня, перед глазами поплыли цветные круги, и я едва устоял на ногах, намертво вцепившись свободной рукой в холодный шершавый камень его лапы. Моё сердце стучало о рёбра, отсчитывая последние удары. А потом веки его сомкнулись и разомкнулись — один раз, неторопливо, с тихим каменным скрежетом, от которого посыпалась многовековая пыль. Он взвесил мою ношу и не нашёл в ней обмана. Моя правда оказалась достаточно тяжёлой.

Тьма под мордой на миг колыхнулась — и незрячий взгляд его соскользнул с номерков в моём кулаке куда-то в сторону. К моей груди. Туда, где на том же шнурке болталась костяная фишка. Та самая, что была при мне с пелёнок, с выжженным нечитаемым знаком. Каменные веки чуть дрогнули, будто он на ней запнулся, будто узнал что-то глубоко зарытое. Но задерживаться не стал. Отвёл взгляд. Не моя, мол, загадка. Не в эту смену спрошено.

Проход между гигантских лап мелко дрогнул. Чёрная щель, что вчера была наглухо темна и забита мраком, теперь чуть посветлела в глубине — будто где-то далеко, в самом конце длинного каменного горла, со скрипом приоткрылась тяжёлая ставня.

Я не прошёл его до конца. Я нутром, кожей чуял: это только первый вопрос. Только первая гиря легла на весы, и весов этих впереди ещё много. Но он меня услышал. Впервые с тех пор, как я выполз на это проклятое стекло, каменная тварь не смерила меня презрительно, не отбросила прочь, а — приняла. Взяла мой грязный, кровавый вес и не нашла его лёгким.

Я отлепился от камня и потащился назад, к своим. И колотило меня так, что зуб на зуб не попадал. Не от ночного холода, который уже отступал перед утром. От того, что я впервые вслух, чужой каменной морде, выложил всё, что таскал в себе годами, — и не сгинул под стекло. Земля меня не сожрала.

Я почти дошёл до нашего каменного остова, когда за спиной, на самом краю поля мертвецов, взвыли.

Не тварь. Твари воют не так. Человек. Тонко, отчаянно, захлёбываясь слезами и болью. Волосы у меня на затылке встали дыбом. Я резко обернулся — и в жидком свете предрассветных зарниц увидел, как у погасших кострищ ватаги плотно сгрудились тёмные фигуры.

Эрик стоял над Тимкой. Над тем пацаном с цыплячьей шеей, что таскал со мной камни на могилу Лиски, а теперь второй день медленно умирал от вспоротого живота на грязном чужом плаще. В здоровой руке у Эрика тускло блестел длинный разделочный нож.

— Не дойдёт он, — долетел до меня ровный, сиплый голос рыжего. Утренний ветер донёс его слова чётко, как приговор. Он говорил кому-то из своих, а может, оправдывался перед самим собой. — Всё одно к утру помрёт. Кишки прогнили. А так — хоть польза будет. Каменный кровь любит. Спешащих жрёт, а на кровушку, глядишь, и отворит. Мы ему щедро нальём.

Он всё понял по-своему, этот выродок. Он видел, как стекло тянуло его под гладь, видел, как сфинкс не взял хитина. Понял, что откупиться железом и барахлом нельзя. И сложил в своей дурной башке простой, паскудный счёт: раз камень не берёт товар — значит, возьмёт кровь. Чужую. Расходную. Ту, что всё равно уже вытекает и ничего не стоит.

Пацан на плаще слабо мотал головой, размазывая по лицу слёзы, и сучил ногами по скользкому стеклу, безуспешно пытаясь отползти. Хромой Пит отвернулся, сплюнув под ноги. Коул смотрел в землю, втянув голову в плечи. Ни один из ватаги не встал у Эрика на пути. Ни один не поднял руку, чтобы остановить эту скотскую бойню.

— Эрик! — заорал я, срывая сожжённый жаждой голос. Выхватив меч, я сделал шаг вперёд. — Не смей! Он не кровь взвешивает, дурак! Он не то берёт! Сдохнете все!

Эрик не вздрогнул. Поднял голову и посмотрел на меня через всё усеянное трупами поле. Спокойно. Устало и тяжело. Как смотрят на назойливую муху, которая болтает под руку, когда ты занят важным, грязным делом.

— А ты не лезь, кошмарник, — сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной руки с зажатым ножом. — Иди своей длинной дорогой. Твоя щель открылась. А я пойду своей. Короткой.

И перехватил нож поудобнее, занося его над кричащим пацаном.

Я рванул к ним прежде, чем понял, что бегу. Тело давно выучило эту дурную привычку наизусть: сначала срываться с места на чужой вопль, а потом уже спрашивать дурную голову, зачем. Ноги сами понесли меня на этот сдавленный крик — как тогда, в самую первую ночь на изнанке, когда я в панике свернул не в тот коридор и опоздал навсегда. Кости, отбитые в ночной мясорубке, заныли от первого же шага, но рывок уже было не остановить. Тело всегда срывалось раньше.

Стекло под сапогами было гладким, залитым едкой утренней сыростью. Я скользил, оскальзывался на плоской, блестящей, как лед, корке, ловил равновесие нелепо раскинутыми руками, сдирая ладони в кровь о невидимые твердые грани. Каждая кость орала в голос. Мышцы бедер сводило дурной судорогой от напряжения. Моя собственная тьма сидела глубоко под ребрами, выедая остатки тепла, тянула к земле так, будто к обеим щиколоткам намертво привязали по пудовому жернову. Полтораста шагов до стоянки ватаги. Всего полтораста долбаных шагов. Вчера, до всей этой кутерьмы, я бы покрыл их за половину минуты, даже не сбив дыхания. Сейчас я одолевал этот ничтожный кусок равнины, как пьяный калека штурмует обледенелую лестницу в казенке: жалкими, рваными рывками, оступаясь, харкая стылым, царапающим горло воздухом. Меч я выхватил на ходу — сам не помню как, просто пальцы привычно сомкнулись на потертой рукояти, — и черный тяжелый клинок теперь мотался в руке бесполезной палкой, ловя на лезвие тусклые, мертвенные блики дальних фиолетовых зарниц.

— Эрик! — заорал я. Горло саднило от сухости, голос сорвался на сиплый, жалкий лай. — Не смей!

Он даже не обернулся. Только широкие плечи под курткой чуть сдвинулись, лениво подстраиваясь под работу.

На бегу мелькнула шальная, отчаянная мысль — рвануть тьму. Выплеснуть всё, что есть, накрыть их чернотой прямо отсюда, вслепую, сбить с ног, ослепить, заморозить до костей. Я тут же задавил её, с силой скрипнув зубами. Мой внутренний колодец зиял пустотой, вычерпанный до самого сухого дна ночным боем с тварями. Рвани я силу сейчас, на пустой желудок и сбитое дыхание — она бы просто дожевала меня самого за пару секунд и выплюнула сухую шкурку, а девочки остались бы совсем одни на этой бесконечной мертвой глади. Да и что моя тьма против ножа, который уже занесен для удара? Пока я буду городить свой черный балаган, тянуть тени из-под камней, Эрик трижды успеет полоснуть по мягкому. Оставался только бег. Слепой, безнадежный, жалкий бег на чугунных, непослушных ногах.

Я видел всё до последней проклятой мелочи и ничего не мог поделать. Зрение на изнанке всегда обострялось именно тогда, когда лучше было бы ослепнуть. Я видел, как Эрик присел над сжавшимся на земле Тимкой на корточки — буднично, по-хозяйски, без широкого замаха и без всякой злобы. Будто собирался разделать тушу барана на приютской кухне. Видел, как ватага стояла плотным кольцом и тупо пялилась в стекло, себе под сапоги. Все шестеро. Здоровые, живые, целые мужики. Никто не поднял руки, чтобы остановить вожака. Никто не подал голоса, не окликнул, не отвел Эрику руку. Стая всегда безошибочно чует, когда вожак решает покормить равнину чужим мясом ради общего блага, и всегда послушно смотрит в сторону.

Мне оставалось бежать шагов тридцать, когда Эрик пустил нож в дело.

Он крепко знал свое ремесло. Никакой лишней возни, никаких криков и неумелого зверства. Одно короткое, быстрое, выверенное движение лезвием поперек тонкого горла — и всё. Тимка дернулся всем своим тщедушным, костлявым телом, коротко, страшно булькнул, захлебываясь собственным криком. Темная, густая кровь толчками хлынула на бледное стекло, мгновенно растекаясь широкой неровной лужей. Густой пар поднялся от нее в холодном неподвижном воздухе, пахнуло железом, солью и сырым мясом. Пацан резко обмяк на чужом грязном плаще, его тонкая цыплячья шея неестественно свернулась набок, как у битой птицы. Пальцы еще секунду скребли по глади, тщетно пытаясь за что-то уцепиться в этом мире, а потом навсегда замерли.

Я встал. Просто остановился как вкопанный, так и не добежав. Колени подогнулись, ноги отказали сами, наотрез отказавшись делать следующий шаг к трупу.

Тридцать шагов. Всего тридцать жалких шагов я не одолел. Всю мою паскудную жизнь мне фатально не хватало этих треклятых тридцати шагов, этих двух коротких ударов сердца. И там, где мне их не хватало, на земле всегда кто-то оставался лежать.

А стекло пило свежую кровь.

Темная, дымящаяся лужа не растекалась дальше и не бралась коркой на жестком морозе, как положено нормальной крови остывающего тела. Она уходила вниз. Впитывалась в ледяную, непробиваемую гладь так же легко и жадно, как весенний ливень уходит в сухую, потрескавшуюся землю. И там, куда она просачивалась, мертвая равнина начинала меняться на глазах. Стекло мутнело, теряло свою вечную звенящую твердость, шло крупной, тяжелой рябью. У самых мысков сапог Эрика, где натекло гуще всего и где красное пятно было почти черным, гладь поплыла, размягчилась, будто кто-то огромный и невидимый тяжело подышал на замерзшее зимнее окно.

В этой кровавой мути с тихим, влажным треском проступила щель.

Сначала — просто тонкая черная линия, похожая на волосок. Потом она дрогнула, раздалась в стороны, дыхнула стылым, потусторонним холодом прямо из недр изнанки. Она росла на глазах, с хрустом вытягивалась вбок, мимо каменных обломков, прямо к дальней гряде, где непрерывно били в низкое небо слепящие фиолетовые молнии.

Короткий ход. Воровская тропа. Прямиком к долгожданному выходу, к чистой воде, к спасению. Мимо огромного каменного стража, мимо его невидимых весов, мимо всех проклятых вопросов, которыми он до костей мурыжил должников.

Я медленно поднял глаза на сфинкса. Каменная громада сидела всё так же неподвижно, нависая тяжелой горой над впаянной в стекло братской могилой. Страж не шевельнул ни единым когтем. Он не мешал Эрику творить его грязное дело. Не гнал его под лед за нарушение правил, не карал, не задавал своих невыносимых загадок, от которых лопалась голова. Он просто смотрел своими пустыми, выветренными глазницами, как этот человек платит цену, и молча принимал плату. Чужую, живую, еще дергающуюся в жилах мальчишескую кровь. Кровь пацана, которому сам же Эрик пару часов назад сухо пожалел лишнего глотка тухлой воды.

Вот, значит, как оно устроено на самом деле. Каменный ублюдок всю ночь судил меня терпением. Тянул из меня жилы, взвешивал мою душу до последней ничтожной унции, заставлял выворачивать наизнанку всё дерьмо, что я таскал в себе годами с самого приюта. А этому — вот так, запросто, за дешевую миску чужой крови отворил боковую дверь с черного хода. Плати чужим мясом — и проходи. Быстро, чисто, без лишних слов и проверок на гниль. Никакой тебе правды, никакого веса. Ткни ножом того, кто слабее, кто не может дать сдачи, — и дорога твоя.

От этой ясной, убийственно простой мысли впору было завыть в голос, упав на колени.

А потом, глядя на расширяющуюся черную трещину, я с холодной ясностью понял: нет тут никакой несправедливости. Равнина не знает такого слова. Есть только цена. Просто у каждой двери она своя. За главную, честную, парадную дверь платишь собой — всей тяжестью, что нажил, каждым шрамом, каждой бессонной ночью и каждой ошибкой. За воровскую дверь платишь чужой жизнью. И тот, кому не жалко перерезать чужое горло, всегда найдет себе дорогу покороче и поудобнее. Мир так криво устроен, что для законченного мерзавца спасительная щель всегда открывается чуть ближе. За это и держится всякая сволочь.

Я стоял в тридцати шагах от свежего, еще парящего трупа, сжимая в опущенной руке бесполезный меч, и во мне поднималась густая, темная муть. Даже не злость. Глухая, выворачивающая нутро тошнота.

Тимка. Я ведь отлично помнил его имя. Со вчерашней ночи помнил, как бледный гимназист Коул, пугливо озираясь, назвал мне его торопливым шепотом. Я знал, что Эрик задумал, — мне ту же ночь всё выложили, слово в слово, как на духу. И всё равно не уберег. Сначала сам отказал пацану в глотке воды, сберегая жалкие остатки для своих девчонок, а под утро не успел добежать каких-то три десятка проклятых шагов. Еще одно мертвое имя мне на невидимый шнурок, в довесок к тем четверым, что я и так таскаю на груди. Только вешать на шею в этот раз было нечего: жестяного приютского жетона у этого забитого мальчишки отродясь не водилось. Так и останется — мертвое имя без медной бирки. Как Лиска. Как всё чаще и чаще выходит в этих гиблых местах, где бродячих людей стало гораздо больше, чем порядковых номеров.

Я скрипнул зубами, сгреб эту тошноту в жесткий кулак и затолкал глубоко под ребра, туда, где сыто ворочалась моя собственная тьма. Всё потом. Сопли, стыд, оправдания — всё потом. Оплакать успею, если сам дойду до воли. Сейчас передо мной стоял живой, полный сил Эрик Норд, вожак ватаги, а далеко за спиной, у холодного каменного остова, тихо умирала Ариана.

Эрик неспешно поднялся с корточек, деловито отёр окровавленное лезвие ножа о штанину и только теперь соизволил повернуться ко мне. Лицо у него было совершенно спокойное, будничное. Мышцы расслаблены, дыхание ровное, словно он только что дров наколол. Ни единой тени того, что положено испытывать человеку, только что перерезавшему глотку ребенку. Он хозяйским взглядом окинул разверзшуюся в стекле щель, из которой тянуло могильным сквозняком, коротко кивнул своим настороженным людям — уходим, мол, всё чисто, — и лишь тогда снизошел до того, чтобы посмотреть в мою сторону.

— Что, кошмарник, добежал? — Он криво усмехнулся, но глаза остались холодными, цепкими, барышничьими. — Опоздал маленько. Ты вечно везде опаздываешь, я давно приметил. Даже помереть — и то опоздаешь, всё будешь чужие заботы на себя брать.

Крыть было совершенно нечем. Он бил точно в кость, не целясь.

— Ты его зарезал, — сказал я. Голос вышел чужой, сиплый, будто полный сухого песка. — Своего. Пацана, который за тобой два года таскался, в рот тебе смотрел.

— Он к утру и так бы отдал концы, — Эрик равнодушно пожал плечами, убирая очищенный нож за пояс. — Кишки прогнили, лихорадка началась. Не жилец. А так — при деле помер. Дверь нам открыл. Полезная вышла смерть, не всякому сопляку такая честь выпадает.

Он небрежно кивнул на черную трещину, от которой тянуло ледяным холодом.

— Гляди, кошмарник. Вот она, дорога. Прямая, как стрела. Пока этот каменный дурак будет чесать тебе душу своими баснями про совесть, я уже буду у молний брюхо свежей водой заливать. Ну, и кто из нас двоих умнее вышел?

Я молчал, тяжело дыша и чувствуя, как мелко дрожит от напряжения рука с тяжелым мечом. А он вдруг сделал плавный шаг ко мне, и в его голосе прорезалось что-то совершенно новое. Азарт. Почти приязнь. Хищное, липкое искушение.

— Айда со мной, — сказал он тихо, доверительно, словно мы с ним старые кореша, делящие богатую добычу. — Одно слово скажу ребятам — и тебя пустят первым. Я свое слово тут крепко держу, сам знаешь. С твоей-то чертовщиной ты бы у меня первым парнем в ватаге ходил, а не за девчачьими юбками прятался. Место есть. Хорошее место, по правую руку.

Он сделал выверенную паузу, внимательно следя за моим лицом, и добавил, слегка кивнув мне за спину, туда, где у камня лежали мои:

— Только балласт свой брось. Слепую да колченогую. Они тебя вниз тянут, на самое дно, ты и сам это понимаешь получше моего. С ними ты не жилец, Марк. С ними ты тут и ляжешь, рядом с этим пацаном. Один — дойдешь. Со мной — дойдешь сегодня же к вечеру. Воды вволю попьешь. Живой будешь.

И вот тут — стыдно признаться, но врать себе на этой стеклянной равнине я разучился окончательно — тьма во мне жадно откликнулась.

Она зашевелилась под самыми ребрами, теплая, вкрадчивая, ласковая. Моя ручная зараза. Она зашептала без слов, одним только нутряным гудящим теплом, растекающимся по избитым мышцам: он ведь прав. Ты сильный. Ты до смерти устал тащить их на своем горбу. Сколько можно рвать жилы? Слепая девка и девка с пробитым боком — это два неподъемных камня на шее. Ты сам сто раз об этом думал, пока тащил их сквозь ночь, и сто раз до крови кусал губы, стыдясь этих мыслей. Брось. Скинь лямку. Иди налегке, как идут настоящие хозяева этой изнанки. Тебе так легко дается черная сила, так сладко и хищно поет клинок в руке — скинь ты этот груз, и ты стал бы здесь настоящим королем. А сейчас ты просто грязный, жалкий доходяга при двух калеках. Один короткий шаг в черную щель — и всё. Конец мучительной жажде. Конец ноющей боли в суставах. Конец вечному «не успел». Вода, воля, живой мир — только руку протяни.

Я стоял неподвижно и слушал этот сладкий шепот. И, не буду врать, он был сладок до крупной дрожи в коленях. Полтора года назад я бы, может, и пошел. Не задумываясь ни на секунду. Приютская наука сидела во мне ровно та же, что и у Эрика, мы с ним были вылеплены из одной грязи: своя шкура всегда дороже чужой. Спасай себя. Балласт швыряй за борт. Кто не выплыл — сам виноват, нечего было слабаком рождаться.

В глотке у меня было сухо, как в остывшей золе. Язык ворочался тяжелым, чужим войлочным комом, царапая небо. Тело, измученное дикой жаждой, вчерашним боем и бессонной ночью под прицелом каменного взгляда, вопило в голос. Оно кричало, что Эрик дело говорит: хватит геройствовать, дурак, вода вот она, всего в двадцати шагах, за черной дышащей щелью. Тело всегда голосует за короткую дорогу. Тело — оно и есть первый предатель, стоит только дать ему волю.

Я даже увидел это на миг. Ясно, как наяву. Увидел, как оно было бы.

Как я, бросив тяжелый меч, легко шагаю в трещину налегке. Без тянущего груза, без разъедающей вины, без этих двух вечно спасаемых, никчемных душ. Как припадаю к чистой ледяной воде у молний, пью взахлеб, давясь, сколько влезет, пока не заболит живот. Как стою плечом к плечу с Эриком — сильный, свободный, страшный. И как во мне не остается ровным счетом ничего человеческого, кроме звериного голода и темной силы.

Разница между мной и Эриком была всего одна. Один-единственный отчаянный крик много лет назад в темном коридоре казенки, на который я всё-таки свернул. Не смог не свернуть, хоть меня и учили не лезть не в свое дело. С того крика всё и пошло вкось. И с него же, видно, начался весь я — тот оборванец, который стоял сейчас с затупившимся мечом против целой ватаги.

— Нет, — сказал я.

Эрик медленно смерил меня взглядом, как конченого, убогого идиота.

— Чего — нет?

— Не пойду. — Я одним плавным движением сунул меч обратно в петлю на поясе. Пальцы мелко тряслись от напряжения, но голос выровнялся, встал на место, зазвучал твердо. — Мы с тобой из разного теста, Эрик. Ты глупее, чем кажешься. Вот ты зарезал пацана и говоришь — полезная смерть. Выгода. А по мне — ты просто взял и отрезал от себя кусок. Скармливаешь равнине своих же по частям ради прохода. Сегодня Тимку, вчера Зейделя, завтра еще кого-нибудь, кто не вовремя споткнется. Думаешь, что копишь силу, а сам тихо сходишь на нет. Скоро от тебя вообще ничего не останется. Один голый приютский устав в ворованных сапогах.

— Красиво поешь. — Эрик презрительно сплюнул мне под ноги. — А сдохнешь так же красиво? Тут, на голом стекле, рядом со своими калеками, пока мы будем воду глушить?

— Может, и сдохну, — сказал я спокойно. Оглянулся на каменный остов, где привалилась к глыбе Ариана. Бледная, мокрая от лихорадочного пота, в тяжелом беспамятстве. — Зато сдохну по-своему. Не по чужим костям пройду. Я лучше приду последним, Эрик. Приду весь ободранный, полумертвый, приползу на брюхе через твоего каменного мучителя — зато приду, смело глядя людям в глаза, а не в затылок зарезанному пацану. А ты добежишь первым. Обязательно добежишь. Только притащишь к выходу ровно то, во что сам себя ужал. Пустое место в человечьей шкуре. Вот и весь твой навар.

Что-то неуловимо дрогнуло в его жестком лице. На один короткий, жалкий миг. То ли закипающая злость, то ли — на самом темном донышке — что-то похожее на застарелую, ноющую тоску. Будто и он когда-то давно знал другую правду, да только забыл, с какой стороны за нее браться, чтобы руки не резать. Но миг прошел, лицо затянулось привычной наглой коркой.

— Дурак ты, Марк, — сказал он почти беззлобно, даже с искренней ноткой сожаления. — Редкий, клинический дурак. Из тебя вышел бы настоящий толк.

— Из меня и вышел, — ответил я, не отводя взгляда. — Просто не тот, что нужен тебе.

Он мотнул головой — не то коротко усмехнулся, не то брезгливо отмахнулся от моих слов, — круто развернулся и пошел к зияющей во льду щели. Больше он не оглядывался.

Ватага хмуро потянулась за своим вожаком. Первым заковылял рыжий Пит, тяжело припадая на раненую ногу и не сводя горящих глаз со спасительной темноты. За ним двинулись безымянные угрюмые мужики с серыми, выстуженными лицами. Гимназист Коул шел самым последним, бережно прижимая к груди перебитую руку и глядя исключительно себе под ноги.

Проходя мимо неподвижного тела Тимки, ни один из них не наклонился. Ни один не замедлил быстрый, нервный шаг. Только Коул на долю секунды задержался, дернулся было к лежащему пацану — но шедший впереди Пит, даже не оборачиваясь, жестко толкнул его открытой ладонью в спину. Гимназист покорно пошел дальше, глубоко вобрав голову в худые плечи. Уже у самого края трещины он всё-таки не выдержал. Обернулся и глянул на меня — коротко, затравленно, полными немого ужаса глазами, будто хотел сказать что-то важное. Но так ничего и не сказал. Нырнул в дышащую холодом темноту вслед за остальными.

— Марк. — Тихий, шелестящий голос за моей спиной.

Сандра. Она стояла в отдалении, крепко держась тонкими пальцами за каменную ногу разбитого секирщика. Ее бледное, слепое лицо было повернуто туда, к уходящей ватаге. Она не смотрела. Она, как всегда, слушала саму ткань этого мира.

— Пусть идет, — сказала она ровно, без всякого выражения. — Его дорога короче. Твоя вернее.

Она надолго замолчала, чуть склонив голову набок, ловя в абсолютно мертвом воздухе равнины то, чего моим ушам было сроду не расслышать.

— И вот еще что, Марк, — добавила она наконец. — Он думает, что ловко обхитрил камень. А камень не хитрят. Камень всё запоминает. Слышишь, как тихо стало вокруг? Так тихо не прощаются насовсем. Так — провожают крупного должника, которого еще обязательно сыщут и призовут к ответу.

Я напряг слух. И правда — над мертвой гладью равнины теперь стояла особенная, густая, вязкая тишина. Каменный сфинкс не двигался, его массивная туша застыла над нами скалой. Но что-то в самом его молчании неуловимо, жутко переменилось. Раньше он молчал просто как бесстрастный страж, который долго ждет. Теперь он молчал как безжалостный заимодавец, который только что ссудил в долг под огромный процент и намертво впечатал в память лицо должника. Эрик заплатил чужой кровью и свято верил, что расквитался подчистую. А на деле — только-только влез в такую кабалу, которой не будет конца.

Эрик дошел до края черной щели первым. На мгновение помедлил перед прыжком, обернулся напоследок — рыжий, наглый, до краев полный грубой жизни, торжествующий свою победу над правилами, — и шагнул прямо в дышащую ледяным холодом черноту. Тьма поглотила его без единого всплеска звука. За ним торопливо потянулись остальные, ныряя в узкую трещину один за другим, с головой, как ныряют в зимнюю прорубь от погони. Коул исчез последним, так ни разу больше и не подняв глаз от своих сапог.

А потом стекло начало медленно сшиваться.

Я смотрел на это, не отрываясь, и жесткие волоски на загривке медленно вставали дыбом — не от животного страха. От глубокого, нутряного узнавания. Щель затягивалась. Она не осыпалась по краям хрупкой крошкой. Она именно сшивалась. Края мутной глади тянулись друг к другу и стягивались изнутри, как стягивает края глубокой рваной раны невидимая суровая нить.

Размягченная поверхность застывала обратно в крепкий лед. Стеклянный разгон бежал от краев трещины к самой середине всё быстрее, набирая силу, и через десяток ударов сердца там, где только что зияла просторная воровская дорога к воле, снова лежала ровная, незыблемая, вечная стеклянная гладь. Без единой трещинки. Без малейшего следа. Без единого шва на блестящей корке.

Я слишком хорошо знал этот пугающий почерк. Узнал его сразу, всем своим темным нутром.

Точно так же, беззвучно и чисто, стекло сомкнулось вчера над сапогом Эрика, не оставив даже рубца. Точно так же жадно и бесследно затягивалась любая прореха в этом стеклянном мертвом мире. Это была кропотливая работа всё той же породы, что жила и пульсировала у меня под ребрами. Тьма умеет не только рвать в клочья, накрывать пеленой да прятать концы. Тьма умеет виртуозно сшивать. Стягивать два разрозненных места в одно целое, запечатывать тайные проходы, затворять зияющие раны и открытые двери намертво.

Я почуял этот новый глагол всем нутром — так же жадно и жутко, как почуял когда-то свое темное родство со стирателем. Еще одно скрытое слово моего черного ремесла, которого я пока не умел применять, но уже четко узнавал в лицо.

Когда-нибудь, если только доживу, я освою и это. Обязательно научусь сшивать разорванное и затворять наглухо, закрою за собой не одну чужую дверь. Такое острое чутье на изнанке не приходит к человеку зря — раз оно проснулось, значит, придет и час пустить его в дело. Но точно не сегодня. Сегодня я был просто измотанным, ободранным парнем, который стоял и смотрел, как навсегда затягивается перед ним легкая, спасительная дорога, и строго-настрого запрещал себе о ней жалеть.

Короткий ход закрылся. Ватага сгинула без следа — то ли действительно к молниям и воде вынырнула, то ли провалилась прямо в голодное брюхо этой ненасытной равнины, поди теперь разбери. Эрик ушел. Живой, наглый, первый. Обогнал нас всех, как и грозился с самого начала. И то ли выскочил прямиком к воле, то ли с размаху влез в такой страшный долг, из которого живым нет ходу. Каменный весовщик с пустыми глазами его запомнил, а здешние стражи, как я уже успел усвоить на своей шкуре, помнят невероятно долго и взыскивают всё до последнего гроша.

Тимка так и остался лежать там, где его бросили. На грязном, пропитанном потом чужом плаще, у подсыхающего темного пятна, которое прожорливое стекло почему-то не допило до конца.

Я подошел к нему. Медленно, тяжело переставляя ватные, гудящие ноги. Постоял над сжавшимся телом. Совсем еще мальчишка, года на два младше меня. Тощий, нескладный, с этой своей нелепой, торчащей цыплячьей шеей, ради которой я и запомнил его лицо еще там, на безопасной кромке равнины. Глаза у него были широко открыты и смотрели прямо в мутное, равнодушное фиолетовое небо, будто силились высмотреть там спасение.

Я тяжело опустился на колени и закрыл их ему ладонью — жесткой, шершавой от работы, черной от въевшегося песка и собственной запекшейся крови. Кожа на мальчишеском лице под моими пальцами была еще теплой.

Хоронить его здесь было негде, да и нечем. Могилу в толще стекла не выдолбишь даже мечом, земляной холмик сверху не насыплешь — тут и горсти обычной грязи не сыскать во всей округе, одни лишь намертво вмороженные мертвецы глубоко под гладью. Я даже грошового жетона не мог снять с его груди на шнурок, чтоб унести с собой хоть имя, — жетона у этого пацана сроду не водилось, как и у многих безродных. Ничего у него не было. Только короткое имя, которое мне на ночь глядя подарил перепуганный, трясущийся Коул.

— Тимка, — сказал я вслух, тихо и хрипло. Сказал просто для того, чтобы не забыть. Чтобы хоть один раз на этом треклятом свете кто-то назвал его по имени, а не безликим куском мяса. — Тимка. Слышишь? Я запомнил.

Глупо всё это. Мертвым абсолютно всё равно, помнят их или нет. Но я так делал всегда, сколько вообще себя помнил, — бережно таскал на себе чужие мертвые имена, как другие таскают золотые кроны. Парня сорок первого, что страшно закричал в темноте коридора казенки. Безномерную девчонку Лиску с двумя смешными косицами. Теперь вот его. Целую длинную вереницу тех, кого я не сумел вовремя вынести на себе, — а имена вот вынес. Кто-то же должен это делать. Раз чужая память — это единственное, что я пока умею выносить с этой изнанки без потерь, значит, пусть будет память. Побуду ходячей книгой. Живой книгой мертвых имен, раз уж на большее геройство не сгодился.

Я медленно поднялся, и перетруженные суставы громко хрустнули в тишине.

Сандра преданно ждала меня у обломков остова, сидя рядом с разметавшейся Арианой. Я с глухим стуком опустился на жесткое стекло возле них, и остатки сил разом вытекли из меня до последней капли, будто из пробитого днища выдернули затычку. Кожаный бурдюк на моем поясе висел почти пустой — на самом дне сиротливо перекатывался один-единственный глоток чуть теплой воды. Самый последний. Я и его берег не для своей пересохшей глотки.

Ариана вдруг слабо приоткрыла мутные, воспаленные от жара глаза. Пересохшие губы ее едва заметно шевельнулись — не то снова начался горячечный бред, не то она действительно всё это время слушала наш разговор сквозь свою тяжелую лихорадку.

— Не смей… — прошелестела она чуть слышно, обрывая слова на полувздохе. — По костям… за меня… не смей. Обещал.

— Не смею, — сказал я тихо, наклонившись к самому ее лицу. — И не по костям. И не за тобой. Молчи. Дыши давай, береги силы.

Она едва заметно кивнула и снова медленно уплыла в спасительное забытье, но тонкие горячие пальцы ее на миг сжали мой изодранный рукав — слабо, из самых последних сил, что еще оставались в теле. И этого мне с лихвой хватило. Даже полумертвая, мечущаяся в бреду, она упрямо выбрала ту же самую дорогу, что и я. Длинную. Честную. Свою.

Оставалось только решить, как эту проклятую дорогу одолеть. Ариана на ногах больше не держалась — жар досуха выпил из нее последние крохи сил, почерневшая от яда лодыжка раздулась вдвое, пробитый бок под пропитавшейся кровью повязкой пылал дурным, нездоровым огнем. Понести ее на закорках? Меня самого едва держали собственные трясущиеся ноги. Волочь по стеклу на плаще, как только что равнодушно волокли зарезанного Тимку? От одной этой живописной мысли к горлу едким комом подкатывала желчь. И всё-таки иначе было никак. Значит, стисну зубы и поволоку. Шаг за шагом, привал за привалом, сколько бы их ни пришлось наскрести по пути. Сандра станет внимательно слушать невидимую дорогу, я — тупо тянуть лямку, как ломовая лошадь, а Ариана — изо всех сил цепляться за ускользающую жизнь. Как повелось у нас втроем с самого начала. Трое разбитых доходяг на одну общую большую беду, и каждый тащит другого на своем горбу.

Впереди лежал бесконечный путь через сфинкса. Через его невидимые каменные весы, через все каверзные вопросы, которые он еще не успел нам задать, через то самое терпение, которого во мне к утру почти не осталось. Дорога куда вернее короткой — и длиннее ее во сто крат. А у меня в запасе — жалкий глоток воды на троих, тяжелая раненая, которую невозможно поднять, слепая девчонка-проводница да черный меч, совершенно бесполезный против древнего камня.

Я упрямо поднял тяжелую голову и посмотрел каменному стражу прямо в его бездонные, немигающие провалы глаз. Он ждал. Он умел ждать, как никто другой на этом свете.

— Ну что, — сказал я хрипло, обращаясь к небу и камню сразу. — Своих я не бросил. Коротким, воровским ходом не пошел. Мы остались.

Я судорожно перевел дыхание, проталкивая воздух в горящие легкие.

— Спрашивай дальше, каменный. Я никуда не тороплюсь. Времени у меня теперь — почти как у тебя. Целая вечность. Или ровно столько, сколько протянет эта девчонка за моей спиной.

Я стоял перед каменной громадой и ждал вопроса. Вопроса не было.

Была тяжесть. Она навалилась сверху, без слов, без единого скрипа каменных челюстей — просто тяжёлый взгляд из бездонной темноты под стёсанными веками лёг мне на плечи, как мокрая шинель, набравшая воды. Колени дрогнули сами собой. Суставы хрустнули с таким отчётливым треском, будто в стылой тишине сломалась сухая палка. Я упёрся ладонью в холодную, изъеденную веками лапу стража, чтобы не сложиться пополам прямо тут, на грязном стекле, у него под носом. Камень шершаво впился в содранную кожу, царапнул до крови. Я не дёрнулся. Держался за эту крошечную боль как за опору.

Прошлой ночью этот сфинкс спрашивал: что несёшь. Тогда я вывернул перед ним всю свою жалкую поклажу. Мёртвых, которых тащил в памяти. Тьму, которую щедро кормил собственной кровью. Две живые души за спиной, которые сдуру доверились мне. И он взял мой вес. Не нашёл его лёгким. Не похвалил. Просто пропустил. Я, дурак, решил, что прошёл. Что худшее позади. Решил, что экзамен сдан, и дальше мне выпишут вольную и выдадут сухой паёк на дорогу к спасительным молниям.

Размечтался. То был только первый вопрос. Короткая разминка перед настоящим делом. Теперь он не спрашивал. Теперь он взвешивал.

Безликие духи у весов в той долине за рекой мерили одно сердце. Холодные каменные чаши на узкой тропе — одну голую правду. Этот страж клал на весы меня всего, целиком, до самого мутного приютского донышка. Так старый, битый жизнью приказчик на весу прикидывает весь кошель разом, даже не развязывая тугую тесёмку, — вместе с прорехами, трухой, крадеными медяками и фальшивой полушкой, завалявшейся на самом дне.

Я чувствовал спиной, нутром, стёртой до мяса кожей, как он читает меня. Взгляд прошивал насквозь, холодный, жёсткий, как железо. Он взвешивал тьму под моими рёбрами — тяжёлую, чёрную, налитую свинцом чужого долга. Четыре жестяных номерка на шнурке, что резали мне шею два последних года. Они казались сейчас неподъёмными. Пустое место от пятого — того, которого я в страхе скормил твари у реки и забыл, как звали парня. Забыл имя, забыл лицо, оставил только голую пустоту. Сиротский номер восемьдесят шесть, выбитый в казённой книге вместо имени, потому что фамилия приютскому куску мяса не положена: нечего наследовать, некем гордиться. Взвешивал приютскую науку, вбитую подзатыльниками и линейкой смотрителя: своя шкура всегда дороже всех чужих. Хриплый крик сорок первого в подвальной темноте, на который я свернул слишком поздно, потому что цепенел от ужаса. Тимку, которому не дал последнего глотка у врат. И ту сладкую, липкую, стыдную дрожь в коленях, с какой ещё вчера моя ручная тьма шептала мне бросить своих на стекле и уйти к воде налегке.

Всё шло в зачёт. Он взвешивал каждую мою трещину, каждую мелкую подлость, каждый торопливый глоток, который я выпил в темноте, пока рядом кто-то дох от жажды. Он не искал, соврал я или нет. Ему было глубоко плевать на слова, клятвы и красивые оправдания. Он швырял на весы меня самого, всего, каким я сгнил и вырос за эти два года на изнанке, — и молча прикидывал, тяну ли я хоть на что-нибудь.

Взгляд давил всё сильнее. Я оседал под ним ниже и ниже, будто мне на горб неторопливо укладывали по камню. Обстоятельно, со знанием дела. Хотелось лечь. Хотелось прижаться щекой к ледяному стеклу равнины, честно признать, что весь я, со всем, что натаскал, украл и накопил, не стою и ломаного гроша. И просто упасть под стекло, к тем тысячам безымянных, что легли здесь до меня. Так было бы куда проще. Прилечь — и конец мороке. Жаль только, хоронить некому. Придётся валяться так, на всеобщем обозрении.

— Не гни спину.

Тихий голос сзади. Ровный, как натянутая до звона бечева. Сандра. Она сидела у соседнего обломка камня, слепая, прямая как палка, и бережно держала на коленях голову Арианы.

— Он не давит, Марк. Он мерит. Гнёшься — сам себе добавляешь весу. Стой ровно. Слепые умеют стоять, когда на них смотрят и не видят человека. Я тебя научу.

Слепые умеют. Охотно верю. У слепых вообще полно полезных талантов, жаль, что я зрячий.

Я стиснул зубы до скрипа эмали. Вдохнул стылый, царапающий горло воздух и заставил себя выпрямиться. Позвонок за позвонком. С натужным хрустом, будто разгибал заржавевший лом. Ровно. Подбородок вверх, плечи расправить. Пусть мерит. Я выдержу.

Не знаю, сколько я так простоял. Время на этой равнине замёрзло намертво. Оно наваливалось на плечи плотным, ощутимым грузом, как и всё остальное. Зарницы над дальней грядой моргали редко, лениво, и по ним я давно сбился со счёта. Ноги затекли и одеревенели от колен и ниже, спину под лопатками сводило тупой, злой судорогой, но я держался. Стоять под чужим тяжёлым взглядом меня учили всю долгую, дрянную жизнь. В шеренге на плацу приюта под ноябрьским дождём. Под тяжёлой линейкой смотрителя. Под скучающими глазами тех сытых людей, что решали, годен ты для чёрной работы или пойдёшь прямиком в брак. Не гнись, не морщись, не показывай, что тебе больно и страшно. Пусть смотрит. Пусть мерит хоть до второго пришествия. Под чужими весами я жил с первого дня. Прежде они были казённые, железные, с печатью инспектора на коромысле. Этот вот — каменный, размером с дом, и печать на нём ставить некуда. Разница, если подумать, невелика.

А за спиной у меня умирала Ариана.

Я слышал это, не оборачиваясь, всем телом. Дыхание её стало частым, мелким, с сухим сиплым свистом на выдохе — так свистит ледяной сквозняк в щели выстуженного барака. Прокушенная тварью лодыжка почернела и раздулась чуть не до колена, туго натянув кожу до матового блеска. От промокшей, грязной повязки на боку густо тянуло сладковатой гнилью — тем самым въедливым запахом, от которого на изнанке не отвернёшься и который уже ни с чем не спутаешь. Жар сжигал её изнутри, топил, как сухую солому в печи. Она уже почти не приходила в себя. Всплывала на миг из своего горячечного, мутного мрака — и не узнавала ни меня, ни Сандру. Бормотала бессвязицу. Звала мёртвого брата, давно погибшего в диких вратах. Просила пить.

Пить. У меня на самом дне кожаного бурдюка перекатывался один-единственный глоток. Последний на троих. Я берёг его для неё со вчерашнего утра, глотая сухую пыль.

Не сводя глаз со стража — отвести их было почему-то нельзя, словно я держал его взгляд собственным горлом, — я отстегнул от пояса бурдюк. Опустился на одно колено рядом с Арианой. Осторожно влил ей в потрескавшиеся, обмётанные губы всё, что там оставалось. До последней капли. Она глотнула через силу. Поперхнулась. Закашлялась.

И вдруг — впервые за весь долгий день — разлепила мутные, воспалённые жаром глаза и посмотрела прямо на меня. Осмысленно. Узнала.

— Марк, — прошептала она едва слышно, одними спёкшимися, серыми губами. — Не стой… надо мной. Иди к своему камню. Делай, что должен. Я подожду.

Слабая тень усмешки дёрнулась на её осунувшемуся лице и тут же погасла.

— В доме Сольвей… нас учили ждать красиво. Уж это я умею. Иди.

Она стиснула мне запястье горячими сухими пальцами — из самых последних сил, что в ней ещё теплились, — и снова обмякла. Уплыла в свой горячечный мрак, к брату и несбыточной воде.

Красиво. Великолепно. На изнанке красота — первое дело, без неё никуда.

Бурдюк опустел совсем. Ни капли. Ни мне, ни Сандре, ни на долгую дорогу за молниями, которой у нас, вероятнее всего, уже не будет.

Вот теперь мы шли к выходу вправду налегке. Совсем. Без единой капли за пазухой.

— Сколько ей осталось? — спросил я тихо, глядя в каменную морду.

Сандра ответила не сразу. Провела чуткой, считывающей ладонью по мокрому от пота лбу подруги. Склонилась, вслушалась в её рваное дыхание так, как вслушивалась в шорох плотоядных тварей под песком.

— Мало. — Голос её был тихий и точный, как у гробовщика, что снимает мерку. — До утра, если очень повезёт. Ей нужен лекарь. Настоящая вода. Тепло. Всё то, что там, за молниями.

Она подняла ко мне слепое, выбеленное усталостью лицо.

— А твой каменный никуда не спешит, Марк. Он и за сто лет не поторопится.

Идеальный чиновник. Сидит, молчит, никуда не торопится и взяток не берёт. Куда я попал.

В том и была вся мерзость этого проклятого места. Он не спешил. Ему торопиться некуда — у него в запасе стылая вечность, глухие века вперёд и назад. А у Арианы этой вечности было — до утра. И то, если сильно повезёт.

Всю дорогу по стеклу я твердил себе, как приютскую молитву: не спеши, терпи, спешащих равнина ест без соли. Терпение спасло нас от короткого хода. Спасло от Эриковой воровской двери, отворённой чужой кровью. Терпение было моей единственной силой на этом стекле, моим козырем против вечного камня. И вот теперь эта самая сила встала поперёк дороги. Пока я стою тут, покорный и правильный, под его треклятыми каменными весами, честно жду очереди — Ариана тихо догорает у меня за спиной. Глоток за глотком, вдох за вдохом.

Медленный. Опять я медленный. В самый скверный, самый нужный миг — медленный, как всегда. Всю жизнь.

Я поднял голову и посмотрел прямо в бездонную темноту под каменными веками. И впервые за всё это время посмотрел не снизу вверх. Не как побитый подсудимый, которого мерят, взвешивают и вот-вот спишут в утиль. А как приютский огрызок, которого всю жизнь мерили, вешали на весы и выбраковывали, — и который назло им всем выучился в ответ мерить тех, кто мерит его самого.

Я перестал ждать приговора. Я сам начал взвешивать стража.

Я умел это. Два года я собирал чужие имена, как нищий собирает медяки на паперти. Читал стёртое, вслушивался в мёртвое, тянул память из праха и пепла. Я был ходячей книгой мёртвых имён, единственной на всю эту бескрайнюю изнанку. И теперь я раскрыл эту книгу на нём. На каменном весовщике.

Я смотрел на него по-настоящему — впервые за три долгие ночи. И видел странное. То, чего совершенно не замечал раньше, раздавленный его тяжестью.

У него не было лица.

Не в том смысле, что камень слизало ветром и жёстким песком за долгие века. Морда была на месте — огромная, человечья, нависшая глухой горой над вытянутыми львиными лапами. Но там, где у всякого нормального лица есть имя, за которое тебя окликнут по-родному, у него зияла глухая пустота. Дыра. И, глядя прямо в эту дыру, я вдруг вспомнил всё разом.

Вспомнил фрески. Двор семи входов в старых кварталах — семь каменных весов в ряд, у всех отбита правая чаша, а над третьим входом сидит здоровенный зверь со стёсанным лицом. Поле мёртвых домов за ним — длинная похоронная процессия, снова весы, и у самых молний развалился лежачий зверь, точно такой же, безликий. Дом-храм, где мы дрались насмерть и хоронились, — огромная фреска в две стороны, суд и шествие, а сбоку высечена каменная рамка. И в той рамке — семь ровных выщербин. Семь сбитых имён. Я тогда, дурак, машинально их сосчитал — въевшаяся привычка считать всё подряд — и тут же выкинул из головы.

Семь имён кто-то выбил из камня нарочно. Тяжёлым зубилом, старательно, с оттягом, чтоб уж наверняка никто не прочёл. И лицо зверю стесали человеческие руки, тем же самым зубилом. Ничего от природного ветра или времени — один голый, злой, расчётливый умысел. Чтоб забыть. Чтоб вычеркнуть навсегда и без возврата.

А в доме-храме, где мы прятались, по всем стенам шли глубокие зарубки. Ровными косыми строчками, по тридцать в ряд. Семьсот с лишним. Кто-то жил там долгими годами, взаперти, и резал их изо дня в день — цеплялся за мёртвый счёт, чтоб не рехнуться. Чтоб не забыть себя в этой глухой каменной вечности, где ни солнца, ни смены времени. Резал, резал — и не вырезался. Умер там же, в своём каменном склепе, абсолютно безымянным. Тогда я не понял, зачем он это делал. Теперь понял. Он держался за единственное, что у него осталось на руках, — за счёт. Точно так же, как я сам судорожно держусь за четыре жестянки на шнурке. Мы все на этой изнанке цепляемся за что можем, лишь бы нас не стёрло начисто.

Я всё это время думал, что стёрли жертв. Тех, кого страж засудил и безжалостно утопил под стекло. А стёрли — его самого.

Вот что я увидел, взвешивая стража на своих кривых весах. Он судит имена. Он взвешивает всякого, кто дойдёт до него живым, — тяжело ли твоё имя, крепко ли, помнит ли тебя хоть одна живая душа. А сам — безымянный. Кто-то давным-давно выжег ему имя, как жгучее солнце Песков первым делом выжигает у мёртвых. Сбил семь знаков зубилом. Стесал лицо. И оставил стража без имени — одинокого судью, которого некому окликнуть, некому позвать, некому вспомнить.

В мире, где имя — это ты сам, безымянный не живёт и не умирает по-человечески. Он просто тянется. Сидит тут каменной горой над братской могилой сотни, тысячи лет, судит чужие имена одно за другим — и тупо ждёт. Ждёт, сам, может, не зная чего. Ждёт, пока хоть кто-нибудь на свете его вспомнит и окликнет. А никто не помнит. И не вспомнит уже. Тот, кто бил зубилом, постарался на совесть.

Не злоба это была. Не голод. Он взвешивал нас не для того, чтоб сожрать. Взвешивать чужие имена — последнее живое дело, которое у него осталось. Единственное, что он ещё умел и помнил. Смерть в долгую рассрочку, растянутая на бесконечные века. Самое страшное и одинокое, что я видел на всей этой бескрайней изнанке, где у каждого — твари, песок да пустота.

И мне стало страшно. Только не за себя.

Я стоял перед древней каменной тварью, которая могла раздавить меня в мокрое пятно одним движением когтя, — и вместо положенного нормальному человеку ужаса чувствовал то, чего чувствовать было никак нельзя. Жалость. Дурную, тупую, приютскую жалость к тому, кого списали, стёрли и забыли навсегда. Потому что я сам был точно из таких. Из списанных. Население — один человек. Сирота без фамилии, номер восемьдесят шесть по грязной книге. Мы с ним были одной подлой породы, я и этот каменный судья. Оба — имена, которые некому назвать вслух.

— Тебя тоже стёрли, — сказал я вслух, хрипло, сорванным от жажды голосом. — Да? Тебя самого. Кто-то взял зубило и вычеркнул. И ты сидишь тут и ждёшь, чтоб вспомнили.

Камень не ответил. Камень не умел отвечать словами. Но темнота под тяжёлыми веками колыхнулась — глубоко, медленно, жутко, как ворочается мёртвая вода в бездонном колодце, куда с огромной высоты уронили булыжник. Я задел что-то. Достал до самого чёрного дна. Впервые за сотни немых лет кто-то живой посмотрел на весовщика в упор — и увидел не судью, не гору, не смерть у порога. Увидел его. Пустое, гулкое место, где когда-то было имя.

И этого, кажется, делать было категорически нельзя.

Стекло дрогнуло.

Не под сфинксом — там, дальше, у самой гряды, где из чёрного неба в чёрную землю без устали били сухие фиолетовые молнии. Там, где кончалась стеклянная равнина и начинался выход, воля, живой мир. Что-то поднималось из-под ровной стеклянной корки — медленно, невероятно тяжело, ворочая целыми пластами застывшего мёртвого света, вспучивая гладь горбом. Раздался треск, от которого заломило зубы.

Сандра резко вскинула голову. Слепое лицо её застыло, обратившись к молниям.

— Марк. — Одно только имя, но в том, как она его сказала, было столько, что у меня разом похолодело в животе и подобрались поджилки. — Там. Большое. Встаёт из-под стекла. Больше всего, что тут было.

Я узнал его раньше, чем толком разглядел в неверном, дёрганом свете зарниц. Я видел его на фресках трижды — в старых кварталах над третьим входом, в поле мёртвых домов у молний, в доме-храме на суде. Лежачий зверь без лица. Тот, кого рисуют у самого выхода, подле весов, там, где взвешенных и не сошедшихся утаскивают вниз навсегда, во вторую смерть.

Он больше не лежал. Он вставал.

Огромная туша выламывалась из стекла у подножия гряды, разбрасывая острые глыбы. Не из камня, как терпеливый сфинкс, — совсем иной породы. Сгусток той же живой, пульсирующей черноты, что ворочалась у меня под рёбрами. Только чужой, древней, бездонно голодной. Львиное тело без гривы, поджарое и жуткое. Пасть, разинутая в три моих роста. А там, где у зверя полагается быть морде, глазам, — гладкая слепая пустота, глухое матовое ничто, что вело из стороны в сторону, поводило, жадно принюхивалось к стылому воздуху. Выбирало.

Только тебя здесь не хватало для полного счастья.

И я узнал эту черноту. Узнал нутром, под рёбрами, там, где шевелилась моя собственная. Мы были одной крови — она и я. Как тогда, у стирателя внизу, меня продрало могильным морозом по хребту от жуткого родства: одна порода, один голод, одно тёмное ремесло. Только моя тьма покуда пряталась под рубахой, послушно кормилась чёрным песком да берегла двух девчонок, — а эта тварь росла тут веками, жрала чужие имена у самого порога и не знала сытости. Вот чем я мог бы стать однажды. Вот куда ведёт эта гнилая дорога, если вдоволь кормить тьму и не держать её на короткой цепи. Безглазая туша у молний была моим будущим, показанным в полный рост.

И оно выбрало. Развернулось безглазой слепой мордой — не ко мне. Не к Ариане, тихо гниющей у камня. К сфинксу. К безымянному.

Я стоял между умирающей девчонкой, слепой проводницей и древним каменным судьёй, которого сам только что обнажил своим приютским прозрением. Стоял и смотрел, как из-под самых молний поднимается вторая смерть. Она медленно, неотвратимо шла по расколотому стеклу, чтобы забрать того, у кого уже нечего красть. У кого и так нет имени.

Это я её разбудил. Своим взглядом. Тем, что увидел пустоту на месте имени — и сдуру назвал эту пустоту вслух.

— Что это? — просипел я, невольно пятясь, нашаривая непослушными пальцами на поясе шершавую рукоять чёрного меча. — Сандра, что это за дрянь ползёт?

— Пожирательница, — сказала она очень тихо и очень спокойно, как говорят о том, что уже никак не изменить. — Она приходит к весам за теми, кто не сошёлся. Доедает. Стирает так, что и праха не остаётся. — Она тяжело помолчала. — Только его нельзя стереть сильнее, Марк. Он и так пустой. Значит, она идёт не стереть. Она идёт сожрать последнее — саму память о том, что он вообще был.

Каменный страж не двинулся. Он сидел, как сидел тысячу лет, тяжёлой недвижимой горой над братской могилой, и ждал свою смерть. С тем же нечеловеческим, выстраданным терпением, с каким долгие три ночи ждал нас. Ему нечем было защищаться. У него не было имени, чтоб уцепиться за него и удержаться на краю. А на этой изнанке без имени не удержишься ни за что — ни за гладкое стекло, ни за жизнь, ни за собственную толстую каменную шкуру.

И тут меня прошило одной мыслью — трезвой, ледяной, предельно простой. Из тех, что приходят только в самые дрянные минуты.

Если я сейчас просто отойду в сторону и дам ей доесть его — я пройду. Свободно. Пока она давится безымянным стариком, ей будет совершенно не до трёх доходяг. Проход у молний останется открыт. Уведи своих, Марк. Перекинь Ариану через плечо, возьми Сандру за руку и беги со всех ног к выходу, пока чудовище занято тем, кого всё равно уже никак не спасти. Это и есть короткий ход. Открытый на этот раз не Эриком, не чужой свежей кровью. Мной. Моим удобным, своевременным малодушием.

Тьма под рёбрами шевельнулась, тёплая, вкрадчивая, сытая. Она была одной породы с пожирательницей и поняла её голодное желание раньше меня. Уходи, шепнула она мне без слов, знакомым сладким теплом в груди. Он камень. Он чужой. Он тебе никто, ты его знать не знал три дня назад. За спиной у тебя своя раненая, ей срочно нужна вода, а вода — там, за молниями. Спасай своих. Пусть безглазая давится безымянным — тебе-то какая печаль? Ты каменному сироте не сторож и не родня.

И это было разумно. Это было исключительно правильно по всякому счёту, какой я только знал на этом свете. Своя шкура дороже чужой. Своих тащи, чужих бросай. Приютская наука, жёсткий устав Эрика, шёпот самой ручной тьмы — все они, все до единого, говорили мне сейчас одно и то же, в один голос. И голос этот был сладок и смертельно убедителен, как всегда.

Вот только за эти три ночи на стекле я слишком часто слушал его — и отворачивался. Чтобы вдруг послушно поджать хвост теперь.

Я стоял на месте.

За спиной слабо хрипела, догорая в горячке, Ариана. Впереди по битому стеклу шла безглазая голодная туша. А между нами покорно сидел последний в мире, кто ещё помнил имя, которого не помнил больше никто на свете, — и это несчастное имя вот-вот должно было исчезнуть навсегда, будто его и не было.

Я лихорадочно перебирал в уме, что у меня вообще есть. Чёрный меч на поясе — да что им резать? Пожирательница была из той же пустоты, что и стиратель там, внизу: под ней нет плоти, нет уязвимого тела, нечего рассечь. Махать на неё клинком — всё одно что молотить палкой по морю. Тьма? Надорвана вусмерть, кредита нет ни на один шаг; а был бы — против родной черноты она не пойдёт, свой своего не тронет. Воды ни капли. Ариана при смерти. Сандра слепа. Сил во мне — на один хороший вдох, дальше темно. По всякому разумному счёту нам была крышка. Конец. Всем четверым, вместе с обречённым камнем.

И всё же что-то скреблось на самом краю ума. Острым, настойчивым когтем. Что-то из того, что я разглядел, взвешивая стража. Семь сбитых имён на каменной рамке. Стёсанное человеческое лицо. Зарубки резавшего по стенам. Дыра на месте, где полагалось быть имени. Ответ был там, в этой самой дыре, где кто-то выжег имя калёным железом. Ни меч, ни тьма тут ничем не могли помочь. Я пока не мог его нащупать, не хватало одного, крошечного последнего куска. Но чуял нутром: он есть.

Знал только одно наверняка: я не отвернусь.

Пожирательница шла медленно. Ей некуда было спешить.

Она текла по стеклу тяжёлой чёрной волной, переливалась, оседала и поднималась вновь, безглазой мордой поводя из стороны в сторону. Каждый её шаг вмораживал под гладь новую тень. Я видел, как под ней гаснут, стираются, растворяются в мутной толще те лица, что лежали там веками, — сотни спрессованных мертвецов, что дошли сюда до нас и не сделали следующего шага.

Она не просто давила их. Она их доедала. Тварь втягивала в себя вмёрзшие в пол силуэты, высасывала из них последние крохи того, что когда-то было людьми. Там, где она проползала, стекло делалось идеально чистым, ровным, гладким, как первый лёд на луже, — будто и не было там никогда никакого человека, никакой трудной дороги, никакой боли, никакого имени.

Вторая смерть. Хуже первой.

После первой смерти хотя бы остаётся память. Остаются кости в земле, крест из двух палок, ржавая жестянка с выбитым номером на шее. Остаётся боль тех, кто тебя не дождался. После этой твари — не остаётся ничего. Абсолютная, глухая пустота.

Я видел однажды, как стиратель там, внизу, в колодцах, слизнул кусок моей собственной памяти. Просто прошёл по следу, мазнул краем — и не стало во мне целого куска спуска. Будто я по нему и не спускался. Мгновение назад я стоял на карнизе, а в следующее — уже лежал на пузе у самого дна, сплёвывая кровь и не понимая, как тут очутился. Между двумя вдохами зияла гладкая, вылизанная дыра. Тогда меня продрало ужасом до самых костей, до тошноты.

А эта дрянь, ползущая на нас сейчас, была старше стирателя, больше, во сто крат голоднее. Он подметал следы, подъедал мелочь, огрызки минут. Она жрала целые жизни. То, что она проглатывала, уже не просто умирало. Оно переставало быть вовсе — отматывалось назад, вычёркивалось из ткани мира, из всего, что было и что ещё только могло случиться.

И она ползла к каменному стражу, чтобы проделать это с ним. С последним на свете, кто ещё помнил, каким этот выскобленный мёртвый мир был когда-то живым.

Я стоял между ней и каменной громадой с чёрным мечом в руках и чувствовал себя редкостным идиотом. С тем же успехом можно было грозить кулаком надвигающейся грозовой туче, пытаться заколоть ножом оползень или перерубить пополам реку. Пальцы одеревенели от стылого холода, который гнало впереди чёрной туши.

— Марк, уходи.

Голос Сандры за спиной был тихий, но настойчивый. Без надрыва. Из тех голосов, что цепляют за воротник сильнее любого крика.

— Ты ей не соперник. Никто ей не соперник. Возьми Ариану на плечо, я пойду следом на твой шаг. Проход у молний открыт, она вся занята камнем. Мы успеем проскочить.

Я не оборачивался. Смотрел, как маслянистая тьма впереди собирается в бугры.

— Знаю, — сказал я. Голос лязгнул, как ржавая щеколда. Горло пересохло так, что каждое слово царапало нёбо.

— Знаешь — и стоишь.

— Стою.

Разумного в этом не было ни на медный грош. Сандра говорила дело, чистую, выверенную правду. Бросить чужого истукана, спасти своих, уйти, пока дают. Великолепный план. Надёжный, как приютская пайка. Всякий нормальный человек на моём месте так бы и сделал. Эрик бы даже не задумался на удар сердца — закинул бы девчонок на плечи и рванул к выходу, к свету, подальше от этой жути.

Но я слишком хорошо помнил, каково это — лежать никому не нужным на жёсткой, воняющей кислым потом койке и ждать. Ждать, что тебя вот-вот сотрут, спишут со счетов, вышвырнут за дверь, забудут навсегда, а мимо идут взрослые сытые люди и старательно, усердно смотрят в сторону. Делают вид, что тебя нет. Со мной так делали всю жизнь, сколько я себя помню.

И будь я трижды проклят, если сделаю так сам. Хоть с человеком, хоть с камнем.

Я покрепче перехватил рукоять меча и шагнул вперёд. Гладкое стекло скрипнуло под сапогом. А что мне ещё оставалось для начала? Надо было щупать.

Дождался, пока чёрная туша подползёт ближе, пахнув на меня вековой могильной сыростью. Собрал в кулак остатки решимости, замахнулся из-за плеча и рубанул наотмашь — туда, где у неё колыхался и маслянисто переливался край, прямо в нависшую безглазую морду. Вложил в удар весь вес.

Клинок прошёл насквозь.

Впустую. Без малейшего сопротивления, без хруста плоти, без отдачи в руку, будто я со всей дури махнул тяжёлым железом по густому дыму или по стоячей болотной воде. От промаха меня повело вперёд, сапоги скользнули по стеклу, и я чудом не ввалился прямо в чёрную слизь, вовремя выставив ногу. Плечо дёрнуло болью.

Под пожирательницей не было плоти. Не было тела. Как под стирателем там, в сырой глубине. Как под подолом-беззвучником на нижнем ярусе изнанки. Резать было решительно нечего — она вся состояла из пустоты, голода и чужого забвения. Тварь даже не заметила моего жалкого выпада. Просто обтекла лезвие густой стылой тенью, не сбавив хода, и поползла дальше. К своей добыче. К безымянному судье, возвышающемуся над нами.

Тогда я рванул тьму.

Из последнего резерва. Из самого пересохшего донышка. Из надорванного, свинцового долга под рёбрами, который саднил при каждом вдохе. Хотел скрутить её в тугой, плотный жгут, хлестнуть наотмашь, как кнутом, отшвырнуть чудовище прочь от стража, сбить с курса. Выиграть нам всем хоть один судорожный вздох.

Тьма не пошла на неё.

Она вздыбилась было в груди, поднялась горячей удушливой волной, обожгла гортань — и тут же опала. Растеклась, обмякла, попятилась назад, будто бродячая собака, узнавшая вожака. Будто она узнала свою родню и не посмела поднять на неё руку. Свой своего не бьёт. Моя чернота и эта древняя пожирательница были из одного прокисшего теста, из одной беззвёздной ночи, слеплены из одного непроглядного кошмара, — и заставить одну грызть другую я не мог, хоть тресни. Хоть вывернись наизнанку. Тьма скулила и жалась по углам моего тела.

Я выхлебал последние крохи силы совершенно впустую, досуха, и едва устоял на ногах. Глаза залило чёрным. В ушах зазвенело. Меня накрыло таким жестоким откатом, что на долгий миг я ослеп. Перед глазами поплыли багровые круги, к горлу подкатила тошнота. Колени крупно затряслись, отказываясь держать вес тела. Я тяжело опёрся на меч, вогнав острие в трещину на стекле, и судорожно хватал ртом воздух, пытаясь проморгаться.

Меч не берёт. Тьма не идёт. Воды нет ни капли. Сил не осталось ни на один замах. Я стоял на стеклянной равнине перед древней голодной смертью безоружный по-настоящему, до конца, впервые за очень долгое время, — и она надвигалась на нас, не торопясь, вразвалку. Потому что твёрдо знала: спешить незачем. Добыча никуда не денется. Камень не убежит. И я никуда не денусь.

Я оглянулся — коротко, дёргано, на один глухой удар сердца.

Ариана лежала на коленях у Сандры, запрокинув голову. Грудь её едва-едва приподнималась, дыхание вырывалось мелкими, жалкими толчками, со свистом протискиваясь сквозь стиснутые зубы. Кожа стала серой, как дорожная пыль, под глазами залегли чёрные провалы. Она больше не звала брата. Не просила пить, не цеплялась пальцами за одежду. Просто догорала, тихо и покорно, как догорает забытая лучина на ветру.

А Сандра сидела на стекле и держала её голову. Прямая, напряжённая как струна. Слепое лицо было жёстко повёрнуто к чёрной туше, белёсые глаза распахнуты, губы сжаты в узкую белую нить. Она слушала пожирательницу. Торопить меня она перестала. Она умела слушать, эта девчонка. Поняла по звуку моих шагов, по скрипу зубов, что я не уйду. И осталась со мной. Слепая, безоружная, вымотанная до предела, над умирающей подругой, — потому что бросать своих было не в нашем обычае. Ни у неё, ни у меня. Для того мы втроём и держались всю дорогу, вытаскивая друг друга из грязи, крови и пасти тварей, что каждый стоял за всех. До упора.

Я перевёл взгляд на каменного стража.

Он ждал. Исполинский сфинкс не звал на помощь, не пятился, не молил о пощаде. Он даже не шевельнулся. Застыл серой шершавой громадой над братской могилой из стёртых лиц, как стоял тут целую вечность, опираясь на вытянутые тяжёлые лапы. Он встречал свою погибель так же покойно и безропотно, как встречал всё за эти долгие каменные века — ветер, пыль, дожди и чужие смерти. Ему нечем было защищаться. Ему нечем было держаться за жизнь.

У него не было имени.

И вот тут во мне что-то щёлкнуло.

Встало на место с громким, почти физическим скрежетом, как вправленный вывихнутый сустав. Будто кто-то дёрнул за невидимую нитку, намертво стягивая разрозненные куски в один тугой узел.

У него не было имени.

Вот в чём было всё дело. Вся суть, вся проклятая соль. Вот почему пожирательница шла к нему так уверенно, так неумолимо и лениво-спокойно, словно мясник к привязанному телёнку. Безымянного не за что удержать на этом свете. Его не окликнешь по имени в толпе, не позовёшь, не выдернешь за шкирку из беды. Имя — это крючок, за который цепляется само бытие. Это толстый железный гвоздь, на котором висит человек в этом мире. Нет имени — не за что зацепить, не за что ухватить, пальцы соскользнут по гладкому. Она сотрёт его легко и чисто, в один глоток, как ночной сквозняк задувает свечу, у которой нет фитиля. Раз — и темно. И на стекле гладко, и будто не горело вовсе.

А если вернуть фитиль?

Мысль была дикая. Сумасшедшая. Невозможная. Как вернуть то, что безжалостно выжгли зубилом сотни лет назад? То, что стёсано, сбито с камня чужими грубыми руками до ровной ямы? Имя ведь не воскресишь, не слепишь наново из затхлого воздуха и дорожной пыли. Придумаешь новое — тварь не поверит, сожрёт и дешёвую подделку, и тебя заодно.

Но я и не собирался лепить наново. Я собирался вспомнить.

А вспоминать стёртое, вычёркивать забвение, вытаскивать чужие имена из праха, крови и грязи — это было моё ремесло. Единственное, в котором я на этой изнанке стал, чёрт побери, настоящим мастером. Может, за тем меня сюда и вело всю дорогу — через казёнку приюта, через вонь и тесноту эшелона, через два долгих года песка, пота и чужих смертей. Чтобы я дошёл до этого конкретного камня на краю света и вспомнил его.

Я перестал думать про бесполезный меч и про скулящую тьму. Бросил их — они тут были ни к чему. Здесь требовался другой инструмент. И я взялся за то единственное, что умел по-настоящему. За то, что делал два года подряд, изо дня в день, сам толком не понимая, на кой чёрт я упираюсь. За то, ради чего, как я вдруг ясно осознал, и таскал всю эту дорогу чужие холодные жестянки на шее, стирая кожу в кровь.

Я стал собирать его имя.

Я закрыл глаза. Они мне сейчас только мешали. Врали, показывая наступающую чёрную смерть, отвлекая страхом, подсовывая слабость. Я зажмурился до цветных пятен и раскрыл ту книгу, которой был сам. Книгу мёртвых имён, единственную на всю эту глухую, отшибленную изнанку. И начал складывать, осколок к осколку, кусок к куску, всё, что видел за два года пути. Всё, что казалось тогда пустым, случайным сором под ногами, причудами старого мира, а было на деле обломками одного огромного, разбитого вдребезги, затоптанного в пыль слова.

Зверь у молний.

Я вспомнил его. На всех трёх древних фресках, что попались мне за долгую дорогу, его рисовали в одном и том же месте.

Первый раз — во дворе семи входов, среди старых осыпающихся мёртвых кварталов. Я помнил, как мы прятались там от патруля, вжимаясь спинами в холодную кладку. На облезлой стене он горбился над третьим проёмом, массивный, безликий, и стерёг подступы, упираясь лапами в нарисованный порог.

Второй раз — в поле мёртвых домов, куда пёсьеголовые слуги волокли спящих серой рекой. Я до сих пор помнил едкий запах той пыли в носу и глухой, ритмичный стук барабанов, от которого ныли зубы. На той фреске он развалился у самой кромки, там, где выбитая дорога упиралась в глухую стену изломанных молний.

Третий раз — в доме-храме, где мы до одури дрались с шакалами и хоронились от осады, глотая спёртый, отдающий медью воздух. На длинной стене суда, среди десятков других стёртых фигур.

И всякий раз — у самого края. У выхода. Там, где земля обрывается и в небо бьют ослепительные огненные плети. Он всегда сидел там, на границе, на пороге, на кромке двух миров. Страж края. Тот, кто стережёт горизонт и не пускает чужих без спросу, взвешивая души на невидимых весах.

Горизонт.

Я открыл глаза на миг и посмотрел за спину сфинксу. Туда, где фиолетовые, яростные молнии без устали хлестали из тьмы небесной в тьму земную, вспарывая сухой мрак. Вот он, горизонт. Край света. Выход в живой мир, где люди спят в кроватях, а не на камнях. Место, где встаёт и садится то, чего в этой вечной ночи изнанки не бывает и быть не может, — солнце. Дневной свет. Тепло на коже. Страж стоял спиной к этому горизонту, лицом к пришедшим из тьмы, и держал заветный край сотни, тысячи лет. Никого не пуская даром. Он и был — этот горизонт. Тот, кто на горизонте. Тот, кто на краю.

Пожирательница подползла ближе.

Я чувствовал её кожей. Затылком. Всем вымотанным нутром. Это была не просто тень, это была сосущая, глухая, жадная пустота, от которой стыла в жилах кровь, а в животе сворачивался ледяной ком. Она тянула из меня тепло. Хотела слизать заодно и меня, за компанию, мимоходом, просто потому что я стою на пути и мешаю ей пройти к главному блюду.

Сандра что-то крикнула — коротко, тревожно, сорвавшимся голосом. Я не разобрал слов. В ушах тяжело, гулко стучала кровь.

Собирай, Марк. Быстрее.

И тут же я мысленно дал себе затрещину. Осадил назад. Дёрнул поводья.

Не быстрее. Верно. Спешка тут погубит всё, разобьёт вдребезги. Я это знал твёрдо, вызубрил на этой стеклянной равнине чужой смертью: спешащих равнина ест первыми. Сорвёшься на бег, запнёшься, проглотишь звук — и ты труп, и все вокруг трупы. Я стиснул зубы до боли в скулах, загнал колотящееся сердце под рёбра и заставил себя не гнать.

Осколок за осколком. По одному. Обстоятельно, ровно и тяжело. Как складывал бы свои номерные жестянки, будь у меня в запасе хоть вся вечность этого каменного истукана.

— Марк. — Голос Сандры донёсся до меня откуда-то издалека, сквозь ледяную толщу, как из-под воды. — Она в десяти шагах.

Стекло хрустнуло под её коленями.

— В восьми. Я слышу, как она глотает пустоту. Говори, что делаешь. Вслух говори — легче пойдёт.

— Собираю имя, — выговорил я, не открывая глаз. Челюсти слушались плохо, язык одеревенел и распух. — Его имя. Стёртое.

— Тогда собирай.

Ни удивления, ни истерики, ни страха в её голосе. Только та ровная, прямая, как гвоздь, слепая вера, что держала нас вместе всю дорогу от самого эшелона. Я сказал — собираю, значит, соберёт. Точка.

— Я подержу тебе счёт. Восемь шагов. Семь. У тебя есть время на семь её шагов, Марк. Уложись.

И странное дело — от её мерного, сухого, спокойного счёта мне враз полегчало. Дыхание выровнялось. Слепая девчонка отмеряла за меня расстояние до неминуемой смерти, брала на себя этот груз, как отмеряла когда-то шаги накрытия в песках и глотки протухшей воды в бурдюке. А я под этот ровный счёт складывал слово по буквам, которых никогда прежде не знал. Мы всегда так работали, с самого начала. Один слушает и держит ритм — другой делает дело. Я перестал чуять затылком сосущий холод. Я весь, без остатка, ушёл в осколки.

Знаки.

Я вспомнил рамку в доме-храме. Семь ровных выщербин на стене, семь сбитых зубилом имён. Я тогда машинально их сосчитал, скользнув грязными пальцами по шершавому камню, и забыл. И на самой морде стража, на его стёсанном, изуродованном лице, если приглядеться сквозь вековую пыль и копоть, оставались следы. Я видел их, когда он нависал надо мной, дыша пылью. Недобитые, полустёртые бороздки там, где зубило сорвалось, где дрогнула чья-то усталая рука, где сталь не достала до самого дна.

Осколки знаков.

Птица с широким распахнутым крылом над прямой чертой.

Круг над той же чертой — солнце, встающее над краем земли.

Я не знал этих древних букв. Меня им не учили ни в приюте, ни на большой дороге, ни в бараках. Но два года я читал стёртое, вычёркивал забвение, вытаскивал номера с чужих шей. И стёртое читалось у меня в голове не по буквам. Оно читалось смыслом, картинкой, самой сутью.

Птица над горизонтом.

Свет над краем земли.

Тот, кто стоит на пороге между глухой ночью и ясным днём и решает, кому пройти.

А ещё я вспомнил зарубки. Те самые, в доме-храме, семьсот с лишним штук, по тридцать в ряд, глубоко вырезанные на косяке двери. Кто-то сидел там взаперти годами, кормил вшей, слушал вой шакалов за дверью и резал их, цепляясь за счёт, чтобы не сойти с ума. Чтобы не забыть себя, удержаться за этот рассыпающийся мир. Он тоже бился над этим, тот безымянный жилец. Тоже, наверное, чуял, что тут спрятано слово, что его надо собрать по крупицам и назвать. Да не сумел, не сложил, умер, так и не дорезав последнюю черту. Он держался за память голым счётом, как утопающий за скользкую соломину. У меня было побольше его. У меня были номерки в кармане. У меня была вся моя книга мёртвых. И я складывал сейчас за него, за резавшего в темноте, за всех, кто пытался тут вспомнить до меня и не смог.

Шесть шагов. Пять.

Сандра не произнесла это вслух, но я услышал гулкий, чавкающий скрежет пожирательницы совсем рядом.

И когда я свёл наконец всё воедино — зверя у молний, стража края, птицу над чертой, солнце над горизонтом, семь сбитых имён, зарубки мёртвого узника, — когда последний осколок со звонким, чистым щелчком встал на своё пустое место в голове, слово пришло само.

Оно поднялось откуда-то из-под стекла. Из самой глубины, из промозглой мёртвой памяти этого проклятого забытого места. Всплыло медленно и тяжело, как всплывает с илистого дна разбухший утопленник, если долго и упрямо тревожить стоячую воду тяжёлым шестом. Не я его выдумал, не я сочинил. Оно жило тут всегда. Вбитое зубилом в неподатливый камень, потом злобно стёсанное, забытое, засыпанное пылью веков. И всё это время оно терпеливо, упрямо ждало, чтобы кто-нибудь пришёл, собрал разбросанные, втоптанные в грязь осколки и позвал вслух.

Ареал помнил своё имя. Он просто разучился его выговаривать за столько немых лет, отвык от звука живого голоса. А я умел. Я всю жизнь выговаривал за мёртвых то, чего они уже не могли сказать сами.

Я разлепил спёкшиеся, потрескавшиеся губы. На вкус они были как дорожная соль и ржавчина. Голос у меня был сорван жаждой в хриплый, каркающий шёпот, но это было совершенно неважно. Настоящее имя произносят не горлом и не связками. Его произносят всем собой.

Я собрал в себе всё, что ещё оставалось.

Последний судорожный вдох. Последнюю каплю упрямой воли. Ту самую тёплую, ноющую пустоту, что уже открывалась во мне под чужое тяжёлое слово. И отдал это имени. Не выкрикнул. Не прошептал даже. Просто отпустил его наружу, на волю, с губ, как отпускают из сжатой горсти то живое, что долго и бережно несли через всю страшную дорогу.

— Хор-эм-Ахет, — сказал я.

И сам вздрогнул от того, как оно легло на язык.

Тяжёлое, древнее, точное, как удар кузнечного молота. Единственно верное, как массивный кованый ключ, с лязгом входящий в свой замок после долгих лет ржавчины.

— Хор-на-горизонте. Страж края. Вот как тебя звали когда-то. Я вспомнил. Слышишь меня, каменный? Я собрал тебя по кускам. Я тебя вспомнил.

Что-то дрогнуло разом от края и до края всей чёрной стеклянной равнины. Раздался низкий, утробный гул, от которого заложило уши.

Каменная громада качнулась. Стекло под её лапами пошло густой белой паутиной трещин, брызнуло крошевом. По всему исполинскому телу стража, от вытянутых вперёд когтистых лап до нависшей тяжёлой морды, прошла долгая, мучительная судорога. Глубокая, медленная. Будто под мёртвым холодным камнем впервые за тысячу лет шевельнулось что-то живое, тёплое, накрепко забытое. Вековая серая пыль посыпалась с его широких плеч водопадами. Раздался жуткий, скрежещущий звук трущихся друг о друга валунов. Тяжёлые каменные веки дрогнули с хрустом крошащейся породы и приподнялись.

И в бездонной темноте под ними, там, где я привык видеть одну лишь холодную, пустую оценку бесстрастного весовщика, вспыхнуло вдруг совсем иное.

Живое. Острое. Узнавание.

Он услышал.

Впервые за все свои глухие каменные века он услышал собственное имя, произнесённое вслух живым, человеческим голосом. И вспомнил, ошеломлённо, страшно, что оно у него когда-то было. Что он когда-то был кем-то, а не просто куском скалы на вечном сквозняке.

Я не знаю, что видит камень, у которого начисто выбито лицо. Но в тот единственный миг мне почудилось, будто вся эта каменная гора развернулась ко мне своим слепым, жадным вниманием. Бездушный весовщик из взгляда пропал. Осталось живое, ошеломлённое, почти человеческое — как у человека, которого через шумную, равнодушную толпу вдруг громко окликнули по имени, забытому им самим давным-давно. Тысяча лет стылого одиночества стояла в этом немом внимании.

Я вернул ему то, что украли зубилом. Я сказал вслух, на всю мёртвую равнину: ты был. Ты не пустое место при дороге, не безликая глыба над засыпанной могилой. Ты — Хор-эм-Ахет, страж горизонта. И я, приютский огрызок без роду, без племени, без собственной фамилии, стоя на стёртых ногах, тебя вспомнил и назвал.

Это длилось всего один короткий удар сердца. Воздух зазвенел.

А потом на него сверху обрушилась пожирательница.

Она почуяла. Мгновенно поняла, своей слепой голодной сутью, что добыча ускользает из-под самого носа. Что безымянный кусок камня вдруг обрёл имя, за которое можно уцепиться, как за канат, и удержаться на этом свете.

Тварь метнулась вперёд, разом отбросив всю свою ленивую, вечную, тягучую неспешность. Чёрная маслянистая туша взвилась над стеклом жуткой волной в три моих роста, закрыв собой небо. Разинула слепую бездонную пасть, из которой несло абсолютным, пронизывающим небытием, — и рухнула на каменного стража, чтобы сожрать его. Вместе с новым именем. Прямо сейчас, немедленно, пока оно не приросло, пока не срослось с камнем намертво, пока его ещё можно выдрать с корнем и стереть.

— Марк! — отчаянно крикнула Сандра сзади. — Она поняла! Она идёт добивать, скорее!

Я стоял между ними. Тощий, ободранный, в грязной куртке, полуслепой от чёрного отката. С бесполезным куском железа, валяющимся под ногами, и чужим древним именем на сухом языке.

Имя я собрал. Назвал. Вернул хозяину.

Но одного этого было мало, я чуял это всем нутром, до ломоты в костях. Имя надо было ещё удержать. Не дать стереть его в тот единственный, тонкий, как птичий волос, миг, пока оно не приросло к камню намертво, не пустило корни в скалу.

А удержать его было нечем. Совсем нечем. Ни мечом, ни тьмой, ни хитростью.

Только собой.

Что ж. Собой так собой. Велика цена за приютского. Отличный план на вечер.

Встать между стёртым стражем и стирающей смертью, между древним обретённым именем и древним голодом, расставить ноги шире и держать.

Держать, как я держал всю эту чёртову дорогу двух девчонок, что стали мне дороже собственной шкуры.

Как держал на потном шнурке четверых мёртвых, которых больше некому в этом мире помнить.

Как держал спину под его каменными весами, когда хотелось просто лечь на стекло и сдохнуть.

Я умел только это, всю мою рваную, штопаную жизнь, — держать то, что все прочие бросают за ненадобностью или от страха. Больше я толком ничего и не умел. Ни драться как Эрик, ни слушать мир как Сандра. Но, может статься, только это здесь и требовалось.

И где-то на самом краю моей собственной памяти, там, под черепом, где ещё минуту назад стояло что-то моё, тёплое, родное, — я вдруг нащупал зияющую пустоту.

Маленькую. Гладкую. Чистую. Точно такую же, как вылизанное стекло за спиной пожирательницы. На месте чего-то своего, что было там ещё нынче утром, а теперь стёрлось начисто, ушло без следа, уступив место чужому тяжёлому имени. Я не помнил, что там было. Помнил только, что там что-то было, — и вот его нет. Только сквозняк гуляет по пустым комнатам памяти.

Что там было? Чьё-то лицо из тех немногих, что перепали мне за сиротскую жизнь? Слово, сказанное однажды по-родному, которое я бережно прятал на чёрный день? Запах пыльной травы за оградой приюта? Я не знал и уже не узнаю никогда. Оно ушло туда же, куда я сам когда-то отправил у реки память о шестьдесят восьмом, — в ледяную пустоту, из которой не возвращаются.

Тогда из меня вынули память о чужом мертвеце, чтобы спасти мне шкуру. Теперь моё собственное, живое, утекало само собой, в уплату за чужое обретённое имя. Собирая мёртвого, я расплачивался живым. Собой. По кусочку. Мелкая монета в торге с вечностью.

И странное дело: своё отдавать было почти не больно. Куда легче, чем чужое.

За чужих я цеплялся грязными руками и зубами, до крови под ногтями. А себя мне было не так уж и жалко. Население один человек. Не велика потеря. Одним обрывком в этой бесконечной книге больше, одним меньше — кто заметит.

Я не стал поднимать чёрный меч со стекла. Проку от него не было никакого, рубить тут было нечего. Я просто сжал кулаки так, что нестриженые ногти впились в ладони. Я вдохнул стылый, пахнущий озоном и тленом воздух до самого дна лёгких. И позвал тьму.

Тихо, без надрыва, из самых последних жил, для дела, какого ещё ни разу не пробовал за все два года на изнанке.

Не ударить ею. Не спрятаться под ней трусливо.

Удержать.

Я упёрся сапогами в скользкое, подрагивающее стекло и весь подобрался, готовясь к удару. Имя названо. Осталось теперь одно — его не отдать.

Времени горевать о забытом куске себя не осталось ни капли. Пожирательница падала на нас с чёрного неба, как рушится подрубленная каменная башня, — огромная, слепая, голодная, неотвратимая. И я поднял ей навстречу всё, что у меня ещё оставалось.

Тьму под кожей. Голые кулаки. Только что собранное чужое имя. И себя самого, всего, до последней капли, без остатка.

Пожирательница ударила, как рушится гора.

Я не отскочил. Не пригнулся. Не рванул в сторону, как сделал бы любой нормальный человек в здравом уме, когда на него падает кусок ночного неба. Я стоял там, где стоял минуту назад — ровно посередине между её надвигающейся чёрной тушей и исполинской мордой каменного стража, — и держал.

Держал тьмой то тонкое, хрупкое, дрожащее имя, которое только что по буквам собрал из осколков и швырнул в стылый воздух. Оно ещё висело там, перед моим лицом, несозревшее, едва живое, подрагивающее, как капля воды на стекле. Хор-эм-Ахет. Страж горизонта. Я вцепился в него всем своим чёрным нутром, всем, что ещё шевелилось под рёбрами. Как вцепляются голыми изрезанными руками в скользкую верёвку, когда под ногами разверзлась пропасть. До судороги в скрюченных пальцах. До мерзкого хруста в плечевых суставах.

Всю эту проклятую прошлую ночь я выцарапывал его из-под тысячелетней пыли. Собирал по крохам, по жалким обрывкам старых звуков, стирая пальцы в кровь о чужую упрямую память. Это было как складывать разбитый кувшин в кромешной тьме, когда осколки режут руки до кости. Возвращал каменной глыбе её собственную суть. И страж отозвался — я нутром почуял, как он дрогнул всем своим колоссальным весом, услышав себя впервые за долгие глухие века. А теперь эта тварь шла, чтобы отнять его обратно.

Слизать. Стереть. Вычеркнуть начисто, будто никакого имени никогда не было. Вся моя кровавая ночная мука, всё, чем я заплатил за эту дрянную сборку, летело псу под хвост, если я сейчас не удержу. Если разожму руки хоть на жалкую долю секунды. Красота. Лучше не придумаешь. Я вытащил бога из небытия только для того, чтобы скормить его второй смерти прямо с рук.

Амат налетела на нас ледяной сплошной волной.

Меня захлестнуло с головой. Ударило так, что выбило дух. Не было ни верха, ни низа, ни спасительного глотка воздуха — только сплошная сосущая тяга. Эта чёрная дыра тянула из меня тепло, словно насос. Тянула мою память, выматывая её, как кишки на вертел. Тянула само моё присутствие на этом куске стекла. Я физически ощутил, как имя стража под моими руками начинает мелко дрожать и таять, теряя очертания.

Мир просто выключили. Не стало шершавого стекла под подошвами сапог. Стёрлись далёкие вспышки молний на горизонте. Исчезла Сандра, что стояла за моей спиной. Исчезло само понятие света и звука. Пропало даже моё собственное избитое, ноющее тело, перестав отзываться на приказы мозга. Осталась только эта воющая прорва, которая вливалась в меня со всех сторон разом. Она вымывала всё, чем я был. Всё, что я помнил, всё, что я ненавидел и чем дорожил.

Я цеплялся за имя Хор-эм-Ахета, как утопающий цепляется за последний скользкий камень посреди бурной воды. А камень крошился под пальцами. Расползался грязной жижей. Холод пробрал до таких глубин, что из костей ушла боль. И вот это пугало до мокрого липкого пота. В приюте я выучил крепко: пока болит — ты ещё жив. Когда перестаёшь чувствовать боль, значит, тебя уже почти нет на белом свете.

Она жрала это имя. Жрала прямо у меня из рук.

Я стискивал челюсти до зубовного скрежета, чувствуя вкус собственной крови. Давил тьмой от плеча, налегая всем весом, которого у меня не осталось. Вжимал рассыпающиеся буквы обратно в гладкий камень. А они скользили сквозь мои пальцы, как сухой песок, как вода, как всё остальное, что я пытался удержать в своей паршивой жизни.

Пожирательница слизывала его по крупице, жадно и неотвратимо. С каждой её новой порцией каменный страж за моей спиной снова делался пустым, безымянным куском породы. Я прямо затылком слышал, как гаснет то живое узнавание, что минуту назад вспыхнуло в его бездонных глазах. Он опять становился ничем. Глухой декорацией для чужой смерти. Ещё немного, и он забудет, что вообще умел смотреть.

А следом за ним начал стираться я сам.

Я влез слишком близко. Встал между стирающей тварью и стираемым камнем, как кусок мяса между молотом и наковальней. А её тысячелетний голод не разбирал, где тут чужое древнее имя, а где моё собственное мелкое присутствие. Она жрала всё подряд, без разбора и остатка. Я почувствовал, как из моей головы выскабливает целые куски. Прямо с кровью и мясом.

Вот пропал солоноватый вкус воды, которую я пил утром из фляги. Только что был на языке, я помнил, как она холодила горло — и нет, пусто. Вот исчезло воспоминание о том, как я учился ходить по щелчку языком вместе с Сандрой. Я знал, что умею это делать, но как именно мы сидели на полу, как она смеялась, когда я ошибался, — стёрлось начисто. Вот утекло чьё-то лицо. Я не успел даже разглядеть, чьё оно было. Лицо, за которым стоял кто-то важный, тот, кто делил со мной пайку в изоляторе. И теперь на его месте зияла ровная, выбеленная дыра.

Мать? У меня сроду не было матери, я подкидыш. Кто-то из приютских корешей? Девчонка с соседней койки? Тот, кого я протащил через два года песка, грязи и крови, сгинул, и я даже не мог вспомнить, кого именно потерял.

Вот в чём заключалась самая поганая шутка второй смерти. Не мучительная боль. Не глухая темнота в конце. Ты просто не можешь оплакать то, что у тебя украли, потому что больше не знаешь, что оно вообще у тебя было. Пустота не саднит, как свежая рана. Пустота просто есть. Гладкая, мёртвая и совершенно безразличная.

Холодный ужас захлестнул меня с головой. Не страх за свою шкуру — к этому я давно привык. А страх за самого себя. За то немногое, из чего я состоял. За горстку чужих имён на жестяных бирках, горстку лиц в дырявой памяти, горстку серых приютских дней, намертво вбитых в подкорку. Пожирательница вычёрпывала мою личность огромными пригоршнями. Я чувствовал, как делаюсь тоньше. Бледнее. Прозрачнее. Как расплываюсь по стеклянной равнине бесцветной лужей. Ещё пара её глотков — и не станет никакого Марка. Не останется номера восемьдесят шесть по приходной книге приюта. Будет только чисто вылизанная поверхность, по которой скользнёт чужой взгляд и ни за что не зацепится.

Меня стирали заживо, а я ничего не мог поделать. Только держать, держать изо всех жил, теряя себя по кусочку.

Голым бычьим упрямством её было не взять. Волей, тупой злостью, стиснутыми зубами — тоже не прошибёшь. Я упирался изо всех сил, рвал жилы и всё равно проигрывал. Эта тварь была старше меня на тысячу лет. Она стирала имена из реальности задолго до моего рождения, до рождения моего отца, когда весь этот мир вообще жил под другим небом. Куда мне, приютскому оборванцу с окраины, бодаться со смертью на её собственном поле.

— Марк! — Голос Сандры прорвал чёрную вату. Тонкий. Отчаянный. Срывающийся на хрип. — Ты уходишь! Я тебя не чую! Ты гаснешь!

Гасну. Точно. Слепая девчонка опять была права, как всегда. Я держал имя стража и гас сам, как хреновый фитиль на ветру. Через какую-то минуту от нас обоих не осталось бы ничего, кроме чистого, идеального, вылизанного стекла. Порядок будет наведён.

И тогда я перестал упираться лбом в бетонную стену.

Я не сдался. Я перестал давить в лоб. Перестал тягаться с чёрной пустотой той грубой силой, которой у меня отродясь не водилось. Меня продрал по хребту ледяной мороз от одной простой и ясной мысли, которая вдруг вспыхнула в ополоумевшей башке. Я всё делал не так. С самого начала.

Всю свою паршивую жизнь я цеплялся за вещи. Хватал, стискивал, тащил на себе. Воду из ржавой колонки, номерки на шее, случайных девчонок, собственную драную шкуру. Держал кулаками, до ноющей боли в суставах, до судороги в побелевших пальцах. Потому что приют розгами вбил мне в спину жёсткий закон: стоит разжать пальцы — отнимут, вырвут с мясом, сожрут и не подавятся. Что не удержал зубами, то потерял навсегда.

Только кулаком не удержишь ни воду, ни имя, ни живую человеческую душу. Чем крепче ты стискиваешь пальцы, тем быстрее оно уходит сквозь них, оставляя лишь мокрую грязь на ладонях. Я всю жизнь держал не тем местом и совершенно не так.

Я пытался удержать имя стража, как держат пайку хлеба. Руками. Злой волей. Стискивая до хруста в костяшках. А имя — это не сухарь. И тьма моя, та самая, что жила под рёбрами, умела не только рвать глотки тварям и прятать по тёмным углам.

Она умела слушать — этому я выучил её ещё в мёртвых домах, когда мы крались мимо теней. Она умела прятать — я гасил ею свет фонарей и выкалывал глаза охотникам. Она умела водить — я протаскивал нас сквозь неё, срезая долгие мили смертельного песка. А теперь ей предстояло научиться держать.

Не стискивать в кулаке. А удерживать самим своим бытием. Как чёрная земля держит вросший в неё тяжёлый камень. Как небо держит звёзды, не сжимая их. Не воевать с пустотой грубой силой, а делать прямо обратное её поганой работе.

Пожирательница выскабливает присутствие — значит, я буду его наращивать. Она стирает «здесь» — а я вобью это «здесь» в камень стража намертво. Вошью. Стежок к стежку. Как сапожник пришивает новую толстую подмётку к драному сапогу.

Я уже знал этот шов. Я видел своими глазами, как стеклянная равнина сшивала коридор за спиной ушедшей ватаги. Беззвучно, бесследно, стягивая два острых края в одно целое. Тьма умеет сшивать. Стягивать, держать, запечатывать наглухо. Я почуял тогда этот глагол нутром, отложил на потом, не зная, зачем он мне.

Потом настало прямо сейчас.

Я разжал сведённые судорогой руки. Отпустил имя. И вместо того чтобы хватать, просто обнял его тьмой. Не сжал, а обхватил, окутал, врос в него своей чернотой. И потянул её глубже. Прямо в камень.

Сшивая имя со стражем, стежок за стежком. Вгоняя «Хор-эм-Ахет» в его гранитное нутро так глубоко, чтобы уже ни выскоблить, ни оторвать, ни слизать никакому тысячелетнему голоду. Держать. Вот что значила эта новая ступень, четвёртая по счёту в моей проклятой безымянной лестнице. Тьма слушает. Тьма прячет. Тьма водит. И тьма держит.

Я вбивал имя в древний камень, как вбивают толстый сапожный гвоздь по самую шляпку. Прошивал им плоскую морду стража, его вытянутые передние лапы, всю его исполинскую неподвижную глыбу. Стежок за стежком. Узел за узлом. Не давая ни единой букве выскользнуть, ни единому звуку раствориться в воющей пустоте Пожирательницы. Я загонял тьму под самый камень, цепляя за мёртвую породу так, чтобы она срослась с именем.

Хор. Эм. Ахет. Каждый слог — крепкий суровый стежок. Каждый стежок — кусок меня самого, вшитый в чужой холодный камень намертво. Тьма шила это моими руками, а я отдавал себя в нитки. Уже нельзя было различить, где кончаюсь я и начинается его древнее имя.

Имя таять перестало.

Пожирательница взвыла. Глотки у неё отродясь не было, но визгливый звук ударил по барабанным перепонкам так, что те едва не лопнули. Выл сам её голод. Сама эта тёмная пустота, что вдруг с размаху наткнулась на нежданную стену и тупо не понимала, как такое вообще возможно. Это нарушало все её законы.

Она рванула снова. Злее. Отчаяннее. Вгрызаясь в моё удержание. Мои чёрные стежки затрещали по швам. Меня качнуло на негнущихся ногах, из носа густо хлынула горячая кровь, заливая подбородок и шею. В глазах стало совсем черно. Держать этот шов оказалось немыслимо тяжело. Куда тяжелее, чем тащить на себе тысячу шагов тьмы над битым стеклом. Долг под рёбрами взвыл дурным голосом, требуя платы вперёд. И я платил. Памятью, собственной кровью, самим собой.

— Марк! — Сандра вцепилась в мой голос, как в спасательный трос, и не отпускала ни на дюйм. — Ты Марк! Номер восемьдесят шесть! Ты тащил меня на закорках через бурю! Ты не дал Эрику себя купить! Слышишь меня? Не смей забывать, кто ты, слышишь!

Она якорила меня моим именем. Тем же самым способом, каким я якорил каменного стража. Я держал его имя, а она держала моё. Слепая девчонка, единственная на всём белом свете, кто помнил меня целиком, от грязных вихров до последней старой царапины на шкуре.

И пока она орала, выкликала мои приметы в эту воющую темноту, Пожирательница не могла выскоблить меня начисто. У меня был свой собственный сторож. Своя живая учётная книга, в которой я был записан её твёрдой, не дрогнувшей рукой. Мы держали друг друга так же, как держали всю дорогу от самых врат. Иначе бы мы давно подохли тут поодиночке.

Но даже вдвоём мы едва-едва справлялись. Стежки лопались быстрее, чем я успевал класть новые слои тьмы. Пожирательница была бездонна, а я уже почти пуст. Я спинным мозгом чувствовал, как истончаюсь. Расходуюсь на это бесконечное удержание, будто дешёвая сальная свечка, которую подожгли разом с двух концов. Долго так не выстоять. Держать — этого мало. Держать без конца вообще немыслимо. Рано или поздно я иссякну, порвусь, стежки лопнут все разом, и она слижет нас обоих — и стража, и меня — одним длинным неспешным глотком.

Но теперь я хотя бы держал. А не сдавал всё без боя.

Только этого стало мало.

Одним глухим удержанием её было не прогнать. Я мог стоять тут живым щитом хоть до скончания века, врастая в чужое имя, покуда она будет грызть мои швы. Стоять до тех пор, пока не сотрусь до самого сухого донышка. Мне нужно было ударить в ответ. Отогнать тварь прочь. А ударить пустоту мне было совершенно нечем — я это уже проверил на собственной шкуре.

Мой чёрный меч валялся на стекле у правого сапога. Бесполезный кусок сгущённой тьмы. Им не разрубить того, у кого нет ни тела, ни мяса, ни густой крови.

Я потянулся к нему левой свободной рукой, не отпуская имени правой. Пальцы нащупали и сомкнулись на холодной шероховатой рукояти.

И тут случилось странное.

Клинок отозвался. Он мелко, часто дрогнул в ладони, словно живой. Он был весь насквозь пропитан тем самым именем, которое я только что орал в камень, — оно ещё звенело в стылом воздухе, оседало на стекло. И меч впитывал его. Тянул в себя, как пересохшая растрескавшаяся земля тянет первый весенний дождь. Мой безымянный тесак, просто «чёрный меч», кусок тьмы без роду и племени, впервые обретал настоящее имя. Не своё. Имя горизонта. Имя самого края, выхода, незыблемой границы между тьмой и светом. Хор-эм-Ахет. Страж рубежа.

И клинок переменился у меня в руке.

Он не сделался ни острее, ни длиннее на вид. Он просто стал совершенно другим. Густая тьма в нём разгладилась, вытянулась в тугую струну, зазвенела тонко и высоко, как ветер в старых телеграфных проводах на пустыре. Огонь, что жил в нём прежде и резал связи на расстоянии, обернулся чем-то новым.

Ветром. Клинком рубежа.

Он больше не был создан резать плоть. Он резал саму принадлежность. Само право вещи находиться там, где она есть. Имя даёт власть над вещью, вбивали мне в голову старые шептуны. А у меня в кулаке теперь пульсировало древнее имя горизонта. Я не знал этих мудрёных слов. В приюте им сроду не учили — там вбивали науку попроще: бей первым и прячь пайку. Но мои руки, привыкшие к дракам, знали всё сами.

Ветер. Я впервые до самых костей понял, отчего его зовут именно так. Понимание пришло нутром, всей тьмой, гуляющей под кожей. Земля держит мёртвой хваткой. Вода течёт куда пустят. Огонь жрёт и рвёт всё на куски. А ветер идёт всюду и не держится нигде. Ему нет преград, потому что он не спорит с преградой лоб в лоб. Он её обходит, просачивается в щели, отменяет её вовсе.

Мой новый клинок-ветер не бился с пустотой лбом, как бился я минуту назад, харкая кровью. Он проходил сквозь неё насквозь и отменял само её право здесь быть. Вот что дало мне древнее имя стража рубежа, вшитое в чёрную сталь. Не грубую пробивную силу. А свободу от любых проложенных кем-то границ.

Пожирательница рванулась ко мне. Решила сожрать наглеца, что намертво вцепился в её законную добычу. И тут мне пригодилось второе, что дала тьма-родня.

Я знал эту тварь. Мы были с ней одной дурной крови, я и эта огромная пустота. Моя тьма хранила точный отпечаток каждого её рывка, как стены узкого ущелья хранят эхо чужого крика. Я чуял, куда она метнётся, за долю мгновения до того, как она действительно метнулась. Я читал её движение, будто оно уже случилось на моих глазах. Будто я сам собирался его сделать. Эхо чужого удара в моей собственной голове.

Она бросилась влево, пытаясь обойти меня сбоку быстрой волной. А я уже был там. Стоял, расставив ноги, и встречал.

Я ударил Ветром.

Не по её невидимой туше. Я ударил по тому странному, незримому узлу, которым она цеплялась за это место, за эту гладкую стеклянную равнину, за своё древнее право стирать тут чужие имена. Клинок рубежа вошёл в неё легко, со свистом, почти без сопротивления. И отсёк.

Отрезал Пожирательницу от «здесь», как садовым ножом отрезают гнилую толстую ветку от ствола. На один короткий удар сердца она беспомощно повисла в пустоте, потеряв опору. Потеряв право тут быть. Огромная, слепая, она вдруг стала ничьей и нигдешней.

Я сам не сразу поверил, что это сработало. Только что она была неуязвима, всесильна, вечна. А теперь нелепо болталась в собственной пустоте, отрезанная от места, совершенно растерянная. Как выброшенная на зимний лёд рыбина, хватающая ртом воздух. Клинок в моей правой руке тихо пел чужим именем. Он знал своё дело куда лучше меня самого. Я лишь крепко держал рукоять и не мешал ему резать чужие границы.

Она отпрянула. Впервые.

Я не дал ей ни секунды опомниться. Эхо гудело во мне ровно, тяжело и страшно. Я чуял её следующий бросок раньше, чем она сама на него решалась, как чуешь в кромешной темноте уверенное движение собственной руки.

Она метнулась самым низом, стелясь невидимым брюхом по чёрному стеклу, пытаясь подрезать меня. Я взмахнул Ветром и срубил ей опору прямо под днищем — стекло под ней дёрнулось, и она соскользнула, потеряв тягу. Она тут же вздыбилась сверху, обрушиваясь на меня безмерной чёрной колонной, чтобы раздавить. Я вскинул меч над головой и отсёк ей право нависать надо мной — тяжесть лопнула, и пустота рассыпалась дождём, не долетев до моих плеч. Она пыталась обтекать меня слева, справа, множилась, дробилась на десяток жадных голодных языков, чтобы взять в кольцо. А я крутанулся на пятках, прочертив Ветром полный круг, отрезая её от себя сплошной невидимой стеной. Стоял в самом центре своей бушующей тьмы, слепой, оглохший, залитый юшкой из собственного носа, и читал каждое её движение загодя. И резал. Резал. Резал Ветром рубежа.

Я рубил не тушу — у неё отродясь не было туши. Я резал её право находиться здесь. Её мёртвую хватку за это проклятое место, за эту стеклянную равнину, за те древние имена, что она приходила сюда стирать.

Я бил снова и снова, читая эхом каждый её судорожный рывок. Отсекал Ветром её хватку клочок за клочком. Она была старше меня на века. Она была голоднее. Но я был её роднёй. Я знал её грязное ремесло изнутри, я чуял его в своих собственных ноющих костях.

Кровь обильно хлестала у меня из носа, из ушей, сочилась из-под ногтей. Я забывал себя целыми кусками. Вот ушло имя мелкого шкета, с которым мы делили корку в изоляторе. Вот растаяло единственное сытое лето за оградой, которого я больше никогда не вспомню. Плевать.

Я держал имя стража одной рукой, а другой отгонял верную смерть. Стекло подо мной ходило мелким ходуном от каждого её удара. Сандра что-то истошно кричала сзади, сорвав голос в хрип. Весь огромный мир сжался для меня до этой чёрной сумасшедшей пляски у далёких молний.

А потом Пожирательница отступила.

Не сразу, конечно. Она ещё долго огрызалась, кидалась из стороны в сторону, пробовала на прочность мои стежки и мой свистящий Ветер. Но что-то в ней окончательно надломилось. Та вечная тупая уверенность хищника, что рано или поздно он сожрёт всё живое на свете, дала трещину.

Впервые за тысячу лет ей попалась добыча, которую держали крепче, чем она могла отнять. Имя каменного стража вросло в скалу намертво. Моими скрюченными руками. Моей отданной памятью. Моей чёрной тьмой. Его больше нельзя было ни выскоблить, ни слизать. А без имени, которое можно стереть, ей тут было нечего ловить. Голод остался голодом. Но даровая пожива кончилась навсегда.

Она не издохла. Такую дрянь не убьёшь. Вторую смерть не заколешь ножом, не сотрёшь в порошок, не спалишь на дровах. Но я отбил её. Отогнал от добычи. Отрезал от места так жёстко, что ей больше нечем было тут кормиться.

Огромная чёрная туша тяжело осела, стекла обратно под гладь, к самым молниям. Уползла зализывать раны, которых у неё не было. Ждать следующего идиота, что дойдёт сюда и ответит на её загадку наспех. Стекло сомкнулось над ней глухо, ровно, без единой трещины. Она затаилась где-то внизу. Голодная. Злая. Бесконечно терпеливая. Никуда она не делась.

Но имя устояло.

Я отпустил тьму. И она обвалилась обратно мне под рёбра вся разом, всей своей чёрной свинцовой тяжестью. Вместе со всей отложенной на потом болью, со всем жестоким откатом, со слепотой.

Я осел на колени прямо в чёрный песок и собственную кровь. Меня рвало желчью. Руки тряслись — не свести пальцев. Долг тьмы стал такой, что не расплатиться и целым годом покоя. Тело чужое, выжатое досуха. Каждый вдох — с боем. Каждый удар сердца бил в затылок кувалдой.

В прошлый раз я держал тысячу шагов ночи над равниной и думал, что хуже уже не бывает на всём белом свете. Оказалось, бывает. Удержать одно-единственное жалкое имя против самой второй смерти вышло стократ дороже, чем накрыть тьмой целое поле.

Но я справился. Хоть раз в своей дрянной жизни справился вовремя, не опоздал.

А в памяти зияли новые дыры. Гладкие, чистые, прямо на месте того, что я добровольно отдал, удерживая чужое. Я не помнил, что именно там было. Только точно знал, что оно было, а теперь его нет.

Я ощупывал себя изнутри, как ощупывают карманы куртки после уличной драки. Чего недостаёт? Не мог сказать. Дыры были ровные, без рваных краёв, без зазубрин, за которые можно зацепиться остатками памяти. Может, там был кто-то, кого я любил. Может, суровый урок, который спас бы мне шкуру завтра. Может, какой-то пустяк, детская считалка, запах мокрой пыли перед дождём. Я уже не узнаю. Я стал на несколько кусков меньше, чем был нынче утром. Заплатил этими кусками за то, чтобы каменный истукан, которого я знал всего три дня, не сгинул навсегда во тьму. Дурак. Пустая приютская башка, что всё раздаёт и ничего не приберегает на чёрный день.

Дорого. Всё на этой изнанке стоит немыслимо дорого. А имена — дороже всего остального.

Я с трудом поднял чугунную голову.

Каменный страж смотрел на меня.

Его тяжёлые веки были подняты, и в чёрной глубине под ними горело то, чего там не было тысячу лет. Не сухая оценка весовщика. Не тысячелетний голод. Не холодный суд. Что-то живое, тёплое, совершенно ошеломлённое. Он держал своё имя, моими стежками, моей тьмой вшитое в камень. Держал крепко. И знал теперь, что оно у него есть. Хор-эм-Ахет. Страж горизонта.

Я спас его. Мелкий приютский огрызок спас древнего каменного бога от второй смерти. Абсурд. Полная дичь. Но вот он смотрел на меня, живой впервые за века. И ждал.

Он не спрашивал больше своих загадок. Он не взвешивал мою жизнь. Огромная каменная морда склонилась ко мне, медленно, с гулким нутряным скрежетом, от которого заложило уши. И в моих костях, там, где прошлой ночью упало его короткое «Что несёшь», легло теперь другое. Тихое. Почти растерянное. Так спрашивал тот, кому нечем отдать долг, а отдать непременно надо.

«Чего ты хочешь?»

Все, кто доходил до него, чего-то хотели. Пройти дальше. Выжить. Урвать кусок. Он был весовщик, он точно знал цену всему и всем. И вот кто-то впервые за века дал ему что-то даром, не требуя ничего взамен. Он не понимал, как такое бывает. Он ждал, что я вот-вот потребую свою плату.

А я стоял и думал вовсе не о плате. Я думал о том, что вот стоит передо мной древний каменный бог, страж горизонта. Старше моей приютской дыры, старше всех городов, старше всего, что я вообще знал на свете. И он, могучий, вечный, спрашивает меня, сироту с чужими жестянками на шее, чего я хочу.

Будто я вообще вправе хотеть. Будто моё слово тут хоть что-нибудь весит. За всю мою рваную жизнь никто ни разу не спросил меня, чего я хочу. Спрашивали, гожусь ли я в дело. Спишут меня в расход или пока оставят коптить небо. А хочу ли я чего-нибудь сам — до этого никому и никогда не было дела.

И вот спросил камень. Первым на всём белом свете.

Что-то больно сжалось у меня в горле. Не от пыли, не от жажды. От чего-то другого, забытого, чему я и названия-то не знал. Меня спросили. Меня, Марка, номер восемьдесят шесть, население один человек. И ждали моего ответа, как ждут от ровни, а не от грязного мусора под сапогами.

Я не потребую с него никакой платы. Мне не нужны ни его сила, ни древние сокровища, ни даровой проход к молниям. Мне нужно совсем другое. И я скажу это, когда встану на ноги. А пока надо было просто подняться и не сдохнуть прямо у него под лапами, испортив весь торжественный час.

Я встал. Медленно, на дрожащих ватных ногах. Цепляясь за меч-Ветер, что тихо звенел в руке чужим именем. За спиной догорала в лихорадочном жару Ариана, и мне пока нечего было ей дать. Впереди густо били молнии — выход, воля, чистая вода. А передо мной стоял спасённый мною бог и спрашивал, чего я хочу.

Мне было что ему ответить, и ответ этот я знал уже твёрдо. Но сперва надо было продышаться, сплюнуть горькую слюну, унять мелкую дрожь в коленях и просто устоять на ногах. Потому что говорить с богами надо стоя, а не валяясь в собственной блевотине.

Я отдышался. Кое-как. Сплюнул желчь, вытер кровь под носом рукавом, заставил колени держать вес. И поднял голову к каменной морде, что склонилась надо мной и ждала ответа.

«Чего ты хочешь?»

Мы стояли друг против друга на битом стекле, в кругу разрубленной черноты и лужи моей собственной блевотины, — древний каменный бог и сопливый приютский оборванец. Он ждал. Ждал, что я скажу.

Голос его не прозвучал в воздухе. Он лёг мне прямо в кости, тяжёлый, как кузнечный молот, заставив вибрировать зубы. Я сглотнул кровь. Прозрачный лёд битого стекла устилал всё вокруг, и в этом стекле отражалась гигантская туша стража. За его спиной с ровным, пугающе мерным ритмом били в небо фиолетовые молнии изнанки. Там, глубоко под стеклом, подошвами сапог я чувствовал копошение. Пожирательница. Тварь затаилась, зализывала раны на дне, но никуда не ушла. Она просто ждала своей очереди. Ждала, когда мы закончим.

А за моей спиной хрипела Ариана.

Каждый её сиплый, надрывный вдох царапал мне лопатки. Вдохов оставалось мало. Жизнь уходила из неё короткими толчками, и времени у меня не было совсем. Ни на раздумья, ни на долгие торги с вечностью.

Простой вопрос. Чего ты хочешь. За такие вопросы на грязных улицах резали глотки, из-за них продавали души на перекрестках, ради них шли кормить донных тварей. А у меня ответ уже вертелся на языке. И был он совсем не о том, чего ждала эта каменная гора.

— Ничего, — сказал я хрипло.

Голос дал петуха, сорвался в жалкий сип. Я откашлялся, сплюнул красным на стекло и повторил, глядя прямо в слепые каменные глаза:

— Мне от тебя ничего не нужно, каменный.

Ни силы твоей вековой. Ни тайных знаний, ни сокровищ из древних гробниц. Даже прохода даром не надо. Твой проход я и так уже взял. Выгрыз зубами. Заслужил по праву.

Темнота под гигантскими каменными веками вдруг дрогнула. Колыхнулась, как густая вода от брошенного камня.

Весовщик не понимал. За тысячу лет через эти лапы прошли тысячи. Сильные, хитрые, жадные. Бойцы, воры. Все они чего-то хотели. Все совали плату, торговались, трясли правами, умоляли или требовали своё. А тут стоял тощий дурак в изодранной куртке, харкал кровью и говорил — ничего.

Но я не договорил.

— Ничего не хочу для себя, — сказал я, заставляя голос звучать громче. — А вот тебе кое-что дам. Слушай меня, страж.

Горло драло наждаком. Сухой, вымороженный воздух изнанки обжигал лёгкие при каждом слове, но я заставил себя говорить ровно. Эти слова нельзя было мямлить.

— Я вернул тебе имя. По кускам собрал, вытащил из небытия. Назвал его вслух. Вшил в этот мёртвый камень.

Я ткнул грязным пальцем в свою грудь, потом указал на него.

— Прямо сейчас оно держится. Мной. Моей тьмой. Моими кривыми стежками. Но я уйду. — Я тяжело повёл плечом. — Мне надо идти. У меня там за спиной девчонка помирает, если ты со своей высоты не заметил. И как только я шагну за порог, как только моя тень отдалится — стежки ослабнут. Магия развеется. А пожирательница…

Я с силой топнул каблуком по стеклу. Звук вышел глухим и злым.

— Она вернётся. Она терпеливая тварь. Просидит под этим стеклом век, два, три. И однажды снова выползет и слижет твоё имя. Дочиста.

Страж молчал. Фиолетовые всполохи отражались в его гранитном лице, делая его похожим на вырубленного из скалы мертвеца.

— Потому что помнить тебя будет некому, — бросил я жестоко. — В целом свете не осталось ни единой живой души, кто знает, что ты — Хор-эм-Ахет. Никого, каменный. Кроме меня. А я не из тех, кто живёт долго. Моя шея для петли всегда открыта.

Я смотрел на него снизу вверх и видел, как до него доходит. Не умом — самой породой. Как каменные жилы наливаются пониманием чистой безнадёги. Получалось, я его спас. На час. На день. На ту короткую малость, пока бьётся моё собственное кривое сердце и пока я стою на этом стекле.

А потом я уйду. И забвение вернётся. Вернётся тварь со дна. Вернётся вечное, глухое одиночество без имени, бессмысленное ожидание того, кто никогда больше не придёт на этот мёртвый рубеж. Я подарил ему глоток воды в пустыне и тут же собрался выбить кружку из каменных рук. Само моё спасение становилось изощренной пыткой. Хуже, чем просто пройти мимо и позволить ему забыться сном.

Значит, выход был только один. Чтобы не отнимать кружку, надо увести жаждущего с собой.

Гигантская морда не шевелилась. Но он слушал. Старый весовщик впитывал каждое моё слово. Он понимал меня лучше, чем кто-либо из живых. Он слишком хорошо знал вкус небытия. Знал, что такое быть вычеркнутым отовсюду.

И я тоже знал. Кожей знал.

Всю свою паскудную жизнь я боялся не ножа в подворотне и не голодного обморока. Я боялся, что однажды приютский писарь просто проведёт пером по строчке, зачеркнёт «номер восемьдесят шесть» в толстой учётной книге — и всё. Не было Марка. Не жил, не дышал, не дрался за кусок хлеба, не мёрз под дырявым одеялом. Никто не вспомнит. Оттого я и собирал чужие имена. Таскал их на шее, мёртвых, чужих и никому не нужных. Чтобы хоть кто-то остался не списанным. Пусть даже покойник. Пусть хотя бы на моём горбу.

Мы с ним, каменный бог и тощий сирота, боялись одного и того же. Разница была только в сроках: он ждал спасения тысячелетие, а я — свою куцую рваную жизнь. И теперь я мог дать ему даром то, чего отчаянно и безнадёжно искал сам. Забавно. Всегда проще спасать кого-то другого, потому что себя спасти силёнок не хватает.

— Так вот, — я сделал шаг вперёд, прямо к огромной, иссечённой трещинами лапе. — Я тебя заберу с собой.

Я указал на его тушу.

— Тело останется здесь. Ему тут самое место, оно сложено из здешней грязи и скорби. А имя я заберу. Понесу в себе. Как несу вот этих.

Я сунул дрожащие пальцы за ворот и вытащил наружу кожаный шнурок. Жестяные номерки звякнули в мёртвой тишине.

— Я, каменный, вроде ходячей книги мёртвых. Таскаю на себе тех, кого некому больше вспомнить. Сорок первый. Двадцать девятый. Десятый. Целое кладбище висит на одном человеке. Будет в моей книге и живая строка. Твоя.

Я ударил себя кулаком в грудь, прямо по жестянкам. Острые края больно впились в кожу.

— Пока я жив — ты есть. Пока я помню твое имя — ты существуешь. Никакая пожирательница до тебя не достанет, потому что я знаю, кто ты такой. Вот тебе моя цена. Не плата. Дар. Я беру тебя на хранение.

Долгая, густая тишина повисла над прозрачной равниной. Вязкая, как смола.

Молнии били за горизонтом, но грома не было. Только прерывистый, свистящий хрип Арианы за моей спиной. Да ещё тихо, жалобно поскрипывало стекло под острыми коленями Сандры — она подалась вперёд, вслушиваясь в наш безмолвный торг.

Каменный бог молчал. Я тоже молчал. Ждал. Мышцы свело от дикого напряжения. Либо он сейчас одним ударом раскатает меня в кровавую лепёшку за неслыханную наглость, либо…

А потом он сделал то, чего не делал, наверное, за все свои бесконечные века.

Древняя каменная громада дрогнула. По ущелью пронёсся низкий, утробный скрежет. Камень терся о камень, осыпаясь сухой серой пылью. И страж горизонта склонил голову.

Медленно. Тяжело. Неотвратимо.

Это не был торопливый кивок купца, ударившего по рукам на торжище. Это не был униженный поклон раба. Это было страшное в своей прямоте согласие равного. Древний судья, что взвешивал чужие жизни и решал судьбы, склонился перед приютским огрызком, который вместо привычной сделки швырнул ему спасение. Память. Единственное, чего он был лишён, и единственное, что имело смысл на этой проклятой земле.

В моих костях отозвался гул. Короткое, глухое согласие.

И сразу же за ним пришло другое. Предупреждение. Я не услышал его слов — я почуял его, как зверь чует приближение степного пала. У этого дара есть цена. Взявший чужое имя отвечает за него головой. Меня можно будет позвать. Во сне. В горячечном бреду. Шёпотом в темноте. И я приду, потому что буду связан. А связанный — не волен.

За всякий зов я буду платить сполна. Он будет спрашивать меня. Взвешивать на своих незримых весах каждую мою мысль. Всякий раз, как я окликну его по имени. Врать ему станет нельзя. Никогда. Приютская привычка лгать в глаза тут не спасёт. Он ляжет в мою тень и будет видеть меня насквозь. До самого грязного, стыдного дна, которое я прятал даже от самого себя.

Я стиснул зубы. Скулы свело до боли.

Взвесил эту ношу. Оценил. Ещё один неподъёмный груз на мой горб. Самый тяжёлый из всех. Мёртвые номерки на груди помалкивали, они с меня ничего не просили, кроме памяти. А этот будет живой. Будет судить меня каждый чёртов день. Сирота, который выжил только потому, что научился брехать и изворачиваться, добровольно пускал в самую душу абсолютного, неподкупного судью.

Страшно. До одури, до тошноты страшно. Но решение я принял ещё там, под лапой, когда понял, что он забыт и предан. Я не мог иначе. Просто не мог.

Я промолчал ровно одну секунду. Для приличия.

— Марк.

Голос Сандры ударил в спину. Тихий. Натянутый, как струна на арбалете. Она была слепая, но видела всё. Услышала этот наш безмолвный уговор чем-то глубоким, нутряным.

— Ты понимаешь, что сейчас делаешь? — спросила она. Голос её мелко дрожал. — Ты берёшь его в себя. Насовсем. Он останется с тобой до конца. От него не отмыться.

Я не обернулся. Продолжал смотреть в слепые каменные глаза.

— Понимаю, — сказал я хрипло. — Паршивая затея, но понимаю.

— И всё равно берёшь?

— Иначе его сотрут.

Я сглотнул вязкую, горькую слюну.

— А я не могу смотреть, как кого-то стирают в ноль. Сама знаешь.

За спиной повисла пауза. Я спиной почуял, как шевельнулись её светлые волосы — она кивнула своим мыслям.

— Знаю, — отрезала Сандра. Голос снова стал сухим и ровным, без единой жалобы. — За то и держимся. Ты дурак, Марк. Беспросветный дурак. Но дурак правильный. Бери своего бога. Только не надорвись под его весом. И не забудь под этой тяжестью, кто ты сам такой.

— Не забуду. Есть кому напомнить.

Я снова поднял лицо к стражу. Расправил уставшие плечи.

— По рукам, — сказал я просто и твёрдо.

И он начал оседать.

Прямо на глазах исполинская каменная туша, подпиравшая фиолетовые небеса изнанки, дрогнула. По её монолитной груди побежали глубокие, ветвящиеся зигзаги трещин. Грохнуло, будто взорвался пороховой склад. Он оплывал, как гора мокрого песка под весенним ливнем. Вековая пыль сорвалась с широких плеч густыми серыми водопадами, скрывая лапы и основание.

Огромные валуны, из которых было сложено его тело, вдруг теряли форму, теряли твёрдость. Они темнели. Плавились. Текли вниз. Но они не рассыпались в прах, как тот иссохший мертвец на пороге лощины. Они втягивались. Стекали ручьями плотной, вибрирующей силы. И эта сила текла ко мне. В меня.

В мою собственную тень, что длинной чёрной кляксой лежала на прозрачном льду битого стекла.

Я стоял и боялся дышать. Боялся пошевелить даже пальцем в сапоге. Боялся, что одно лишнее движение всё испортит. Вдруг моя тьма не примет чужака? Вдруг меня просто разорвёт к чертям собачьим от такой ноши, разнесёт на ошмётки мяса и костей?

Каждый камень, исчезающий в моей тени, отдавался во мне глухим, тупым ударом. Бах. Бах. Бах. Как удары тяжелой кувалдой по наковальне. Меня прибивало к стеклу. Я физически чувствовал, как вливается в мои жилы вес прожитых им тысячелетий. Вес его бесконечного, каменного сидения над мёртвым полем. Его нечеловеческое упрямство и ледяное одиночество. Всё это лилось в меня мощным потоком и ложилось рядом с моим собственным, кровным барахлом.

Мне почудилось, что я сам расту. Тяжелею с каждой секундой. Пускаю гранитные корни прямо сквозь подошвы сапог, сквозь стекло, вцепившись намертво в саму плоть изнанки. Казалось, моя тощая тушка прямо сейчас деревенеет, покрывается трещинами и становится новым стражем над братской могилой.

Тьма под рёбрами заворочалась, заворчала, но не стала сопротивляться. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Тяжесть прибывала. Холодная, древняя, несокрушимая. Она находила себе место где-то глубоко в животе, рядом с долгом-песком, рядом со злостью, рядом со страхом. Ложилась так плотно и ладно, будто там всегда была пустота, вырезанная аккурат по её форме.

Моя тень на стекле вздулась. Потемнела до густоты сажи, до абсолютной непроницаемости. В ней заворочалось что-то безмерно огромное, свернулось тугим узлом и тяжело задремало.

Страж горизонта вошёл в мою тень, как усталый путник входит в давно пустующий дом. Кеметы, чьи гробницы мы топтали всю дорогу, верили, что тень — это часть души. Выходит, не врали. Теперь в моей душе квартировал древний бог.

И это было ни на что не похоже. Это пугало и завораживало одновременно. Свою тьму я растил годами, свыкся с ней, как свыкаются с ноющей язвой. Болит, но своя. Я знал каждую крупинку своего песка-долга. А тут пришло совершенно чужое. Громадное. Мёртвая эпоха, спрессованная и утрамбованная в контур моего силуэта. Я до последнего ждал, что лопну. Что меня размажет по стеклу кровавым пятном.

Но гость устраивался удивительно осторожно. Бережно. Он сжимался, ужимался до размеров крошечной искры, прятался в самый дальний, тёмный угол меня и затихал. Он помнил наш уговор. Пришёл жить, а не выживать хозяина из тощего тела.

Когда пыль наконец улеглась, я обнаружил себя стоящим в одиночестве.

Посреди ровного стеклянного поля, где ещё минуту назад возвышалась исполинская гора, стоял только я. Колени предательски дрожали. Но внутри натянулась новая струна — прочная, якорная. Будто мне в брюхо залили свинцовый балласт, и я перестал болтаться на волнах, как щепка в проруби. Устойчивость. Абсолютная, каменная опора.

Странное чувство. Впервые за долгие годы я был внутри себя не один. И это, вопреки всем страхам, не пугало. Наоборот. Будто в ледяном, промёрзшем бараке наконец растопили дальнюю печку, и от неё потянуло сытным, живым духом.

Но в самый последний миг, когда от исполина осталась лишь густая тень под моими ногами, я почувствовал на себе его взгляд.

Гаснущий. Невидимый, но плотный, как прикосновение грубой ладони. Он скользнул по моему лицу, спустился на изодранный ворот куртки — и встал намертво. Он смотрел на мою грудь.

Туда, где среди жестяных номерков болталась старая костяная фишка на потёртом кожаном шнурке. Моя фишка. Та самая, что была со мной всегда, с самого первого дня, сколько я себя помню. С глубоким, выжженным знаком, о который ломали зубы все грамотеи в приюте.

Взгляд бога задержался на ней.

И внутри меня шевельнулось узнавание. Острое, как удар ножа под рёбра. Изумлённое и узнающее. Такое же чувство, как у весов пару ночей назад, только в сотню раз сильнее. Он узнал эту дрянь. Он понял, что это за знак. Древний страж, сидевший тут от сотворения песков, смотрел на мою метку и читал в ней то, чего в упор не видел я сам.

Я замер, забыв, как дышать. Сердце подскочило к горлу.

— Что? — выплюнул я сиплым шёпотом. — Что это такое? Знаешь? Говори!

Но взгляд уже скользнул в сторону. Мягко. Виновато. Ушёл в глубину моей собственной тени, прячась от ответов. В кости упало короткое, тяжёлое, как удар деревянной киянки:

«Не моя загадка. Чужая тайна. И спрошена не здесь».

Он заткнулся. Свернулся клубочком на дне тени и запер то, что увидел, внутри меня же самого. Навеки.

— Эй! — крикнул я в образовавшуюся пустоту.

Пустота не ответила. Я остался всё с тем же: с куском старой кости на шее и зияющей дырой в башке вместо ответа. Только теперь я знал точно: эта костяшка — не просто побрякушка сироты. У неё есть вес. Большой, страшный вес. И однажды за неё придётся платить по счетам.

Страж исчез окончательно. Только голая площадка тёмного, испещрённого царапинами стекла под сапогами. И моя тень, потяжелевшая на целого бога.

Я медленно обвёл взглядом равнину. Бесконечная. Гладкая. Заваленная внизу, глубоко подо льдом, тысячами искажённых лиц. Тех, кто дошёл сюда до меня и сдох, не найдя ответа. Быстрые. Сильные. Умные. Тех, кто спешил, рвал жилы, совал золото и проливал кровь. Они все хотели пройти любой ценой — и остались тут гирями, что не сошлись на незримых весах.

А я прошёл.

Не потому, что был самым сильным бойцом. Не потому, что был самым хитрым. А потому что не спешил, не торговался и не швырнул под ноги того, кого было выгодно швырнуть. Тощий, битый жизнью, вечно отстающий и тащащий на себе дохлый груз. Я дошёл туда, куда не дошли тысячи лучших. Изнанка любит шутить жестоко, и в этом её кривая, изломанная правда: иногда самый последний забирает всё.

Я резко развернулся на каблуках.

Ариана лежала на битом стекле, белая, как кусок мела. Не шевелилась. Грудь её не вздымалась. Сандра сидела над ней на коленях, сжав её голову грязными ладонями. Пальцы слепой мелкой дрожью ходили по вискам — она слушала чужое угасающее сердце так жадно, напряжённо, будто пыталась влить в него собственную жизнь.

— Марк, — Сандра даже не повернула головы. Голос её был сухим и ломким. — Она уходит. Совсем уходит. Надо скорее.

Я рванулся к ним. Упал на колени, разодрав кожу о стеклянное крошево, и подхватил Ариану. Она была невесомая. Как связка сухого хвороста. И при этом пылала жаром, как печная дверца. Голова безвольно откинулась на мой сгиб локтя, губы отливали синевой трупа. Дышит ли она вообще? Я не понял. Не было времени прислушиваться.

Я рывком поднялся на ноги, прижимая девчонку к груди. Мышцы бедра заныли, колени хрустнули, но устояли.

Там, где раньше между каменных лап стража глухо чернела сплошная стена, теперь змеился проход. Широкий, ровный коридор. Он вёл прямо сквозь скальную породу туда, дальше, за гряду. Оттуда, из конца тоннеля, тянуло слабым, нездешним светом.

Я шагнул в разлом. Сандра тут же вцепилась в мой локоть мёртвой хваткой, не отставая ни на полшага.

Втроём. Как всегда.

Я не знаю, долго ли мы шли по этому коридору. Минуту или вечность. Я нёс умирающую, чувствуя её жар сквозь куртку, и смотрел только под ноги. Но с каждым тяжёлым шагом делалось светлее.

Свет впереди был не дёрганым, больным сиянием местных фиолетовых молний. Это было ровное, тёплое, золотое свечение, которого на чёрной изнанке отродясь не водилось. Он лился навстречу, расширяясь, заливая стены тоннеля.

Тьма за моей спиной сопротивлялась. Она отступала неохотно, цеплялась за полы куртки, лизала сапоги, тянула назад, в привычный мрак. Два долгих года она служила мне домом. Моим щитом, моей бронёй и моим личным проклятием. Я выучился в ней видеть без глаз, рвать глотки тварям вслепую, прятать своих от чужих взглядов. Я стал её полноправной частью.

А теперь я выходил. Туда, где тьма не нужна. Туда, где за неё снова будут жечь на городских площадях и швырять в ямы. Там, за порогом, в нормальном мире, я снова стану приютским мусором, беглецом-кошмарником, которому приходится прятать руки под длинными рукавами. Удивительное и больное дело: уходить из этого ада живым — и тосковать по нему. Но я тосковал. Здесь я был хозяином. Там — буду мишенью.

Стены прохода дрогнули и разошлись в стороны. Тьма лопнула позади, как нарыв.

И мы вышли.

Свет ударил по глазам так яростно, что я зажмурился до слёз, едва не выронив Ариану из ослабевших рук.

Столб света.

Громадный. От самой промёрзшей земли и до бесконечного неба. Живой, густой, золотистый. Он пульсировал прямо перед нами, там, где обрывалась проклятая чёрная изнанка и начиналось что-то совсем другое. Тёплое. Дышащее. Настоящее.

Я осторожно приоткрыл глаза и втянул воздух распухшим носом. И тут же закашлялся от непривычки. Пахло не мертвечиной, не застоявшейся каменной пылью, не палёным мясом. Пахло чистой водой. Влажной травой. Далёким, весенним ливнем. Под подошвами сапог хрустел обычный крупный жёлтый песок — живой, тёплый, без единой мёртвой крупинки.

И звук. Тихий, хрустально звонкий, пробирающий до печёнок звук бегущей воды.

«Идите к столбу света», — буркнул мне старый смотритель тогда, на эшелоне. Тысячу лет назад. В прошлой жизни. Я тогда ещё мысленно огрызнулся: покажите, мол, столб, и я пойду. Хоть бегом побегу.

Вот и показали. Вот я и пришёл.

Только тащился я к нему два долгих года. Сквозь когти, пески, тварей, кровавые лощины и битое стекло. И пришёл я сюда не тем испуганным сопляком, каким уходил. Пришёл кем-то другим — с вшитой под рёбра тьмой, с чёрным клинком на ремне, с мёртвыми жестянками на груди и древним богом в тени.

Тот тощий пацан с эшелона до одури боялся темноты. Я — носил её в себе и правил ею. Тот пацан бежал на крики и вечно опаздывал, и это опоздание было его личным проклятием. Я тоже по-прежнему опаздывал — но теперь точно знал, куда бью, зачем бегу, и не сворачивал с дороги.

Два года. Целая жизнь уместилась в эту мясорубку. Я даже не знал, сколько времени прошло там, в реальности, у моей пустой казенной койки. На изнанке время течёт вкривь и вкось, дурными петлями. За три ночи здешнего кошмара там могли пролететь годы.

Смотрители, поди, давно списали меня в утиль, вычеркнули из амбарной книги, как вычёркивают всех дураков, кто шагнул в пески и не вернулся.

Хрен им всем. Они ошиблись. Я возвращался.

Я не строил иллюзий насчёт того, что ждёт на той стороне света. Может, та же приютская койка. Может, дознание в подвалах. Вопросы с пристрастием — где шлялся, почему выжил, отчего глаза такие пустые. Могли и на костёр поволочь, если увидят черноту под рукавом. Живой мир никогда не сулил сиротам ничего доброго.

Но там, в живом мире, были Сандра и Ариана. Там была даровая вода, за которую не надо резать глотки. Там можно было не только выгрызать себе каждый новый день зубами, но и просто жить. Стоило шагнуть в этот свет, даже если по ту сторону ждёт плаха.

Я опустил взгляд.

Прямо у кромки золотого света, по жёлтому песку бежал ручей. Мелкий, чистый ручей. На изнанке вода пряталась в кишках тварей, и за каждую каплю платили мясом и кровью. А тут она просто бежала себе, журчала на круглых камешках, даровая и ничья, будто в мире вообще не было ни жажды, ни смерти.

Я смотрел на неё и не верил своим воспалённым глазам.

Упал на колени, бережно уложил Ариану на сухой песок и рухнул грудью к ручью.

Я пил. Жадно. Взахлёб. По-звериному. Зачерпывал дрожащими ладонями, захлёбывался, чувствуя, как ледяная бритва режет пересохшее нутро, смывая пыль, желчь и страх.

Потом зачерпнул для Сандры. Ткнул мокрые пальцы ей в ладони. Она опустилась на колени рядом и пила медленно, смакуя каждую каплю. Глоток за глотком. По её грязному, слепому лицу текли то ли капли воды, то ли её собственные слёзы. Два года мы делили воду по глоткам, дрались за фляги, подыхали от жажды в пустошах. А тут — пей, залейся. Целый ручей.

Я зачерпнул ещё пригоршню и плеснул себе в лицо. Смыл запёкшуюся кровь, копоть, изнанку. Впервые за вечность я не хотел пить. Одно это уже казалось немыслимым чудом.

Но праздновать было рано.

Я снова сгрёб воду в ладонь, приподнял голову Арианы и прижал мокрые, грязные пальцы к её синим губам.

Смочил. Влил каплю. Ещё одну.

Она не шевелилась. Жар от её щеки обжигал мне кожу даже сквозь холодную воду. Из-под грязной повязки на боку всё так же несло гнилой, тошнотворной сладостью. Ей нужен был настоящий лекарь, с инструментами и чистыми бинтами, а не мои кривые руки и глоток воды.

— Давай, — выдохнул я над её ухом. — Ну давай же, пей. Не смей дохнуть сейчас.

Она слабо вздрогнула. Поперхнулась. Закашлялась — сухо, надрывно. И вдруг со слабым свистом втянула в себя воздух. Живой воздух. Пахнущий дождём и травой.

Я держал её худую шею на сгибе локтя и смотрел, как жизнь неохотно, мелкими шажками царапается обратно в её тело. Щёки всё ещё оставались серыми, как зола. Раны гнили, жар не спал, свет внутри неё надломился. Но она дышала. И это было куда больше, чем я смел надеяться час назад там, на стекле, глядя, как из неё уходит последнее тепло.

Мы вырвали её у смерти на самом краю. Выцарапали изгрызенными ногтями. Втроём. Из последних сил. Она ещё повоюет. Она из дома Сольвей. Эти, как она сама хвасталась, умеют ждать красиво.

Она дышала. Она была жива.

Мы дошли. Все трое. Столб света стоял прямо перед нами, огромный и тёплый, а за ним лежал выход. Пробуждение. Реальность с лекарями, кроватями и, может быть, даже с надеждой.

Сандра нашла моё плечо своей рукой. Провела сухой, горячей ладонью — той, что вела меня сквозь мрак, когда я слепнул, и считала трупы, когда я собирал жетоны. На её лице расслабились мышцы. Ушла вечная, волчья судорога ожидания удара в спину. Она не видела столба света — она его чуяла кожей. Тепло на впалых щеках, свежий запах, конец бесконечной чёрной ночи.

— Идём домой, — сказала Сандра тихо.

Дом.

Смешное, дурацкое слово для пары приютских бродяг и беглой аристократки. У нас его отродясь не было. Но там, за столбом золотого света, лежал огромный живой мир. А в нём можно сколотить что угодно. Даже дом. Если выжить.

Я оглянулся в последний раз. Назад.

Тьма изнанки стояла за моей спиной плотной, высокой стеной. Чёрная. Бесконечная. Набитая прожорливыми тварями, стеклом и мёртвыми именами.

Два года моей жизни. Целая эпоха, выжженная на шкуре.

Там, глубоко под стеклом, дремала и ждала своего часа голодная пожирательница. Там, быть может, ещё брёл короткими чёрными тропами Эрик, если его не сожрали. Там гнили нераскрытые тайны и недобытые дары.

Изнанка не отпустила меня целиком. Я тащил её в себе: тьмой под рёбрами, каменным богом в тени, чёрным мечом на поясе. Сросся с ней навсегда. Но впереди бил свет. И к нему я шёл на своих собственных двоих. Шёл живой, таща на себе своих живых.

Для приютского мусора с номером вместо имени — это была победа, каких этот мир ещё не видывал.

Я перехватил Ариану поудобнее, крепче прижав к груди, чтобы не растрясти по дороге. Другой рукой намертво сжал сухую ладонь Сандры.

И шагнул из тьмы прямо в тёплый, золотой свет.

Я сделал вдох и подавился.

Воздух был чужой. Тёплый, чистый, с горькой ноткой карболки и мокрой тряпки, и лёгкие после двух лет мёртвой пыли его не приняли. Меня согнуло в кашле, я дёрнулся вбок — и не смог. Поперёк груди лежало что-то широкое и жёсткое. Второе держало ноги выше колен.

Ремни.

Отличное возвращение домой. Два года выгрызал себе право дышать, а первое, чем меня встретили, — привязали к койке и чуть не уморили свежим воздухом.

Я замер.

Не от испуга — от выучки. На изнанке первое движение после пробуждения решало, живой ты или уже мясо: сперва лежи, слушай, считай. Я и слушал. Кашель отгремел, в ушах отстучало, и со всех сторон навалился гул, которого я не слышал два года.

Люди.

Много людей, разом, в одном каменном мешке. Кто-то плакал в голос. Кто-то звал мать. Скрипели ремни, стучали подкованные сапоги по кафелю, звякало стекло, где-то в дальнем ряду мальчишку рвало, и над всем этим ровно, скучно бубнили голоса взрослых: «Лежать. Не вставать. Номер».

Я осторожно приоткрыл глаза и тут же зажмурился до слёз.

Свет.

Не тот тёплый золотой столб, в который я шагнул. Обычный серый утренний свет лился откуда-то сверху, из-под купола, и вместе с ним горели синие газовые ночники над каждым изголовьем. Смотреть на это было больно — как в первый день на песках, когда изнанка сожгла мне сетчатку белым.

Купол. Шесть рядов. Четыреста узких белых коек.

Я лежал в четвёртом ряду.

Правая рука пошла к поясу сама, раньше головы.

Пусто.

Ни рукояти под ладонью, ни ремённой петли, ни знакомого веса на бедре, который два года учил меня, куда ставить ногу. Пальцы прошлись по чужой холстине рубахи и наткнулись на ремень поперёк живота.

Меня продрало холодом от затылка до пяток.

Меч.

Я рванулся, забыв про ремни, — грудь врезалась в кожу, кожа скрипнула, воздух вышибло. В глазах поплыли жёлтые круги. Где-то далеко на мостках зазвенел звонок, и голос сверху лениво сказал: «Четвёртый ряд, кто там дёргается».

Я откинулся на подушку и заставил себя дышать. Ровно. Через раз, как в засаде.

Потом позвал.

Не голосом. Тем местом под рёбрами, где два года жила моя чернота, — коротким, жадным «эй».

Она отозвалась.

Тяжело, медленно, будто выбиралась из-под завала. Под кожей левой ладони шевельнулось тёплое, маслянистое — и осело обратно, придавив запястье изнутри свинцовым грузом. Долг. Тысяча шагов долга, который я набрал у стеклянной равнины и не отдал ни крупицы.

Но она была со мной. Здесь. В зале Дома Первого Сна, под синими ночниками, в трёх шагах от смотрителя в сером мундире.

И клинок никуда не делся. Он не висел у меня на поясе куском железа — я его звал, и он сгущался из черноты. Прятать оружие, которого нет, пока ты его не позвал, — самая честная сделка, какую мне предлагала эта жизнь.

Я расслабил пальцы.

И только тогда сообразил, что левый кулак у меня стиснут так, что ногти вошли в мясо.

— Восемьдесят шестой. Лоденская партия.

Надо мной стоял смотритель. Молодой, с цыплячьей шеей, в круглых очках, и держал перед собой прошнурованный журнал. Я его помнил. Он капал мне каплю тогда, в самом начале, и у него дрожало перо.

Ланге. Точно, Ланге.

— Номер свой скажи, — велел он.

— Восемьдесят шесть, — сказал я.

Голос вышел чужим. Сиплым, низким, будто им два года драли глотку в песчаную бурю.

Ланге записал.

Вот и всё возвращение. Ни оркестра, ни объятий. Был приютский номер восемьдесят шесть — стал вводный номер восемьдесят шесть, только в другой графе. Я даже усмехнулся: мир хотя бы последователен.

— Пить, — попросил я.

Он оглянулся, снял с тележки жестяную кружку и поднёс мне к губам, придерживая затылок ладонью. Вода была тёплая, отдавала железом и хлором.

Я выпил всё.

Два года за такую кружку я бы дрался. Резал бы за неё, врал, полз. Я знал точную цену каждого глотка в этой кружке — не в кронах, а в чужой крови и своей шкуре. А тут её просто налили и поднесли, потому что так положено по уставу.

— Ещё.

— После обхода, — сказал Ланге, и его голос дал слабину. Он смотрел не в журнал. Он смотрел на мою руку.

Я опустил взгляд.

Рука была моя и не моя разом. Короче, чем я помнил. Тоньше в кисти, с мальчишеским запястьем, на которое смешно было бы надевать ремённую петлю. Двенадцатилетняя рука. Только вся в белых старых рубцах: поперёк ладони — от битого стекла, вдоль предплечья — рваная борозда от когтя, и на тыле кисти, у большого пальца, кривая отметина первой крови у порога дома-храма.

Шрамы, которых у этого тела не было три ночи назад.

Я поднял вторую руку, оттянул ворот и посмотрел на бок. Под ключицей белел рубец от шеста. Ниже, там, где меня достали клешнёй, кожа стянулась узлом. Ноги я чувствовал плохо, но правое колено ныло знакомо и подло, как на каждом привале от самой гряды.

Из сна ты выносишь себя. Всего, каким стал. Со всем, что на тебе успели написать когтями, камнем и людьми.

— Повязку не трогай, — сухо сказал Ланге, увидев, что я щупаю бок. — Тебя лекарская смотрела. Она… — Он запнулся. — Она такого не видела.

— Я тоже.

Крик пришёл из третьего ряда.

Не плач, не вой — крик, от которого у меня всё внутри стало на место, как перед боем. Я вывернул шею.

Мальчишка лет двенадцати сидел на койке и бил кулаками воздух перед собой. Грудной ремень висел на нём двумя обрывками: кожа лопнула по заклёпкам. Глаза у него были открыты и пустые. Он никого не видел. Он кричал одно и то же слово, и слово было не наше: короткое, шипящее, с щёлкающим концом. Я слышал такие звуки на изнанке — от того, что ходит в песке и носит чужие голоса.

Смотрители навалились втроём. Один зажал ему рот полотенцем.

— Проснулся не тем! — крикнул кто-то у стены. — Носилки, живо!

Его унесли мимо моего ряда — быстро, деловито, без спешки в лицах. Ноги в казённых чулках дёргались. Уже в дверях он захрипел, вывернулся и укусил санитара за руку.

В зале сделалось очень тихо. Даже те, кто плакал, замолчали.

Я лежал под ремнём и думал, что этому пацану, кем бы он ни был, я обязан хотя бы не отворачиваться. Кто-то из моего сна пришёл сюда вместе с ним. Пришёл и не влез в двенадцатилетнюю голову.

Слева от меня заскрипели ремни. Я повернул голову.

На соседней койке сидел Пит.

Он уже стащил с себя ремённые петли и теперь сидел, свесив ноги и обхватив себя за плечи. Тощий двенадцатилетний пацан с лоденской мельницы, у которого перед вводом были кусок сала и ни одной лишней мысли в голове. Тот Пит, которого я оставил на изнанке, зарос клочковатой бородой, отъелся на зерне из домов мёртвых и таскал окованный шест за Эриком Нордом. У этого щёки были круглые, детские, и его крупно трясло.

Он поднял лицо. Мы посмотрели друг на друга через узкий проход.

Между нами лежало два года, которых в этом зале не видел никто.

— Марк, — выговорил он и облизнул губы. — Ты, это. Живой.

— Живой.

— Я тебе там… — Он замолчал, сглотнул. Правое плечо у него дёрнулось само собой — так, будто в руках всё ещё был шест и он заносил его над моей головой в каменном мешке. — Я ж не хотел, Марк. Мне велели.

— Знаю.

Врать перед вводом — плохая примета. После ввода, выходит, тоже.

— Тогда у меня было чем делиться, — сказал он непонятно к чему, отвернулся и уставился в пол.

Обход дошёл до конца зала, и у дальней стены стали читать списки.

Голоса были ровные, скучные, счётные. Я вслушивался так, как два года вслушивался в шорох за камнем.

— По лоденской партии, — говорил кто-то, — вводных восемьдесят шесть. Пробуждено шестьдесят один. Не пробуждено двадцать пять, из них три ещё под наблюдением до полудня.

Восемьдесят шесть. Шестьдесят один.

Я закрыл глаза и посчитал, потому что не считать не мог.

Двадцать пять. Двадцать пять лёгких гробов повезут по округам, и двадцать пять коек к вечеру перестелят свежим бельём. Четверых из этих двадцати пяти я знал поимённо. Трое висели у меня на шее на кожаном шнурке и глухо звякали жестью каждый раз, когда я поворачивал голову.

Сорок первый. Двадцать девятый. Сто двенадцатая. И шестьдесят восьмой, которого я отдал учётчику и о котором не помню больше ничего, кроме числа.

Живая арифметика: в казённой книге у них пустая графа, а у меня — имя, номер и место, где он лёг. Только вот спросить меня никто не собирался.

— Приютских лоденских — шесть, — читал голос у стены. — Из девяти.

Шесть.

Я повернул голову к дверям.

Створки высоких кованых ворот держали открытыми, и в проёме, за спинами двух караульных, стоял Брам. Старый, тяжёлый, в своём вечном заношенном пальто с обвисшими карманами. Он не лез вперёд, не кричал, не совал бумаги. Он просто стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел в зал.

Считал.

Я знал этот его взгляд наизусть: так он пересчитывал нас на перроне, на кухне, в бараке после драки. Девятерых привёз — девятерых заберу. Этим он и держался на ногах все эти годы.

Он нашёл меня глазами. Долго смотрел. Потом коротко, тяжело кивнул — как кивают взрослому, а не пацану.

И ничего не сказал. Ему было нечего мне сказать при караульных, а мне нечего было ответить.

Троих он не заберёт. Никогда.

— Сандра, — позвал я в потолок.

Справа, через проход и одну койку, кто-то шевельнулся.

— Здесь, — отозвался ровный голос. — Не ори. Тут и без тебя звенит.

У меня отпустило под рёбрами так, что я чуть не засмеялся вслух.

Она лежала на спине, руки поверх ремня, голова чуть повёрнута к проходу — привычная поза слушающей. Стриженая под машинку, тощая, с торчащими ушами. Двенадцать лет. Ни морщинки усталости на лице, которую я помнил вчера.

— Много слышишь? — спросил я.

— Слишком. — Она поморщилась. — Четыреста человек дышат, двенадцать пар сапог, часы на стене, вода в трубах. Тут всё живое и всё гремит. Я отвыкла.

— Привыкнешь.

— Знаю. — Она помолчала. — Марк. Я слышу лекарскую в правом крыле. И оттуда несут наших.

Я похолодел.

Ариану укладывали отдельно. Детей благородных домов клали в другой ряд, за перегородкой, — пусть даже весь их род ходит в опале.

Я задрал подбородок.

Ремень поперёк груди. Пряжка сбоку, у левого локтя, — казённая, простая, с язычком. Я вывернул кисть, нащупал, поддел ногтем. Два года я вскрывал куда более неприятные вещи куда более разбитыми руками.

Пряжка щёлкнула.

— Куда, — обернулся на звук Ланге. — Лежать!

Я сел. Мир качнулся и поехал вбок, в ушах загудело, к горлу подкатило. Тело было лёгкое, короткое и пустое, будто из него вынули два года. Я переждал, стиснув зубы, и стащил ремень с ног.

— Сольвей, — сказал я. — Ариана Сольвей, лоденская партия. Где она?

Ланге моргнул.

— Не положено разговаривать про других вводных.

— Она не проснулась?

— Я сказал: не положено.

Я встал.

Пол ушёл из-под ног, я поймал спинку койки, но устоял. Босые ступни на холодном кафеле — узкие, детские, без единой мозоли, которые я натирал два года. Мозоли остались там, на подошвах, которых больше нет.

— Слушай сюда, — сказал я тихо и очень внятно. — Она не проснулась, потому что её на той стороне рвали три раза, и последний — четыре дня назад, в бок, до кости. У неё жар. У неё гниёт рана над бедром, и её надо вскрывать и чистить прямо сейчас, а не после обхода. Скажи это лекарской своими словами. Скажи, что видел рубцы на мне, и спроси себя, откуда бы им взяться за три ночи на чистой простыне.

Он глядел на меня снизу, сидя на корточках у соседней койки, и не двигался. Перо в его руке подрагивало точно так же, как два года назад.

— У неё нет опекуна в таборе, — добавил я. — Дом Сольвей в опале, за неё некому просить. Её положат в очередь последней. Ты это знаешь, и я это знаю.

Ланге поднялся. Оглянулся на мостки, где ходил старший.

— Имя ещё раз.

— Ариана Сольвей.

Он записал. Крупно, поперёк графы, испортив себе аккуратную страницу.

— Стой здесь, — сказал он и пошёл в правое крыло. Не побежал — пошёл быстрым служебным шагом, каким ходят, когда очень не хотят, чтобы это выглядело как беготня.

Я остался стоять между рядами, босой, в казённой рубахе до колен, и меня трясло.

Имя. Вот на что клюнула казённая машина. Не рана, не жар, не мои слова — фамилия старого дома, которую полагается записывать полностью. Два года я таскал на шее чужие имена, потому что больше было некому. Оказывается, имя работает и здесь. Просто платят за него другой монетой.

Сзади скрипнули ремни.

— Хорошо сказал, — заметила Сандра. — Врал складно.

— Я не врал.

— Ты не сказал ему, что рана у неё справа, а не над бедром. — Она чуть двинула плечом. — Он побежал. Поверил, выходит.

— Пусть проверяет на месте. Главное — пошёл.

Потом я вспомнил про кулак.

Стоял, держась за спинку койки, и вдруг разжал левую ладонь — ту самую, которую целую вечность назад стискивал на другой стороне мира, когда шагал в столб света.

В ладони было пусто.

Красные полумесяцы от ногтей. Грязь в складках кожи. И больше ничего.

Меня повело. Я сел на койку, потому что ноги решили за меня.

Вот и всё, значит. Никакого чёрного песка, никакого хитина, никакого богатства из сна, за которое я платил кровью, зубами и чужими жизнями. Ходоки таскают из областей грёзный янтарь и сонную сталь, а приютский дурак вынес из двухлетнего ада пустую ладонь и красивые шрамы. Смешно.

— Ты чего замолчал, — сказала Сандра.

— Ничего.

Я стиснул зубы и полез рукой за ворот рубахи.

Пальцы наткнулись на кожаный шнурок.

Я потянул. Наружу вышли четыре жестяных номерка — потемневшие, с обмятыми краями, звякнули друг о друга знакомо и глухо. И следом, тёплая от тела, выкатилась старая костяная фишка с выжженным знаком.

Я сидел и смотрел на них.

Они были здесь. Они перешли.

— Марк, — сказала Сандра, — у тебя жестянки звенят. Все четыре.

— Все четыре, — подтвердил я.

Я осторожно повёл плечом. Что-то в рубахе сместилось и кольнуло рёбра. Я оттянул подол, сунул руку и вытащил свою тряпицу — грязный, чёрный от песка лоскут, свёрнутый жгутом. Развернул на колене.

Чёрный песок изнанки лежал горсткой на белой казённой простыне.

Он был настоящий. Мелкий, тяжёлый, с искрой на изломе, — тот самый, что остаётся от убитых тварей и которым я гасил свой долг. На белом полотне он смотрелся чуждо и упрямо.

Я запустил пальцы дальше и вытащил остальное.

Два жала гнездовых сторожей, каждое с мою ладонь, чёрные, с бурым лаком у основания, — по пять-шесть крон за штуку у любого скупщика, который не задаёт вопросов. Кусок клешни, тяжёлый, фунта на три, — хитин под серым светом отливал зелёным. Три пластины помельче, снятые с падальщиков ещё до лощины. Костяной резец, которым я убил первую тварь тьмы, стёртый и обмотанный тряпкой у рукояти.

Я разложил всё это на простыне и посчитал.

Шестьдесят пять крон.

Может, семьдесят, если торговаться зло и не с первым встречным. Брам получает столько за полгода в приюте. Три месяца сытой жизни для троих. Лекарь для Арианы — настоящий, с инструментами, а не казённая тётка с обходом.

Смешные деньги для наследника дома Норда. Целое состояние для номера восемьдесят шесть.

А потом я нащупал под коленом, в складке простыни, последнее — и вытянул за рукоять кривой бронзовый серп. Кхопеш. Тот самый, снятый с телесной твари в мёртвом городе, с зазубриной у самого сгиба, где он однажды поймал жало.

В зале Дома Первого Сна, на белой койке, под синим ночником, лежал бронзовый меч мёртвого Кемета.

И был он не менее настоящим, чем моя рука.

Я сидел над этим барахлом и наконец понял, что меня трясёт вовсе не от слабости.

Если перешёл песок — значит, перешло всё.

Значит, не приснились мне ни лощина, ни стекло, ни девять пар жёлтых глаз на дороге. Значит, четверо на моей шее умерли по-настоящему, и Лиску по-настоящему нечем помянуть, кроме имени. Значит, долг в тысячу шагов, который тьма записала на меня, — не сон и не бред: он лежит вот здесь, под кожей левой руки, и тянет её вниз.

Значит, и тот, кто дремлет в моей тени, — тоже здесь.

Я медленно повернул голову.

Синий ночник горел над изголовьем, серый свет падал сверху, из-под купола, — два огня. От койки, от моих босых ног, от спинки на кафель ложились тени. Все они лежали как положено: две, и обе бледные.

Кроме одной.

Моя собственная тень на светлом кафеле была темнее, чем ей полагалось при таком свете. Гуще. И лежала она чуть иначе, чем ложились остальные, — на палец в сторону, будто её тянуло к чему-то своему.

Внутри, глубоко, что-то огромное шевельнулось во сне и снова затихло.

Я быстро сгрёб ноги на койку.

— Марк, — сказала Сандра очень тихо, и я понял по голосу, что она слушает не зал. — У тебя сердце частит.

— Замёрз.

— Врёшь.

— Вру, — согласился я.

Она помолчала.

— Оно с нами? — спросила она ещё тише.

— Да.

— Тогда прячь, — сказала Сандра. — Прямо сейчас. Тут светло, Марк. Тут очень светло.

Я успел сгрести хитин, жала и резец обратно в тряпицу и сунуть свёрток под подушку. Песок ссыпал туда же, по крупинке, ребром ладони. Кхопеш прикрыть было нечем. Он лежал поперёк белой простыни, бронзовый, кривой и совершенно неуместный, будто кто-то забыл его тут после пожара.

По кафелю у дальней стены раскатисто, чётко застучали подкованные сапоги. Не один смотритель — трое или четверо, в ногу.

Голос со стороны мостков разнёсся под куполом ровно, до последнего ряда. Негромкий, скрипучий, сухой. Тридцать лет вводов. Я слышал его один раз в жизни, и одного раза хватило, чтобы запомнить навсегда.

— Партия, слушать внимательно. Повторять не буду.

Веллер.

— Приступаем к описи выноса. По рядам, начиная с первого. Всё, что принесли с той стороны, — вынуть и положить перед собой на простыню. Прятать в бельё, в бинты и за щеку не советую: досмотр всё равно будет, а за укрытое от казны положено отдельно.

Пауза.

— И держите руки на виду.

Я посмотрел на свои руки.

Ладони с красными полумесяцами от ногтей, детские запястья, белый рубец поперёк левой. Под кожей — тысяча шагов долга, за которую до сих пор не уплачено. В тени под койкой — древний бог, спящий вполглаза. И ни одну из этих вещей нельзя выложить на белую простыню перед смотрителем Стражи.

Сапоги подошли к третьему ряду.

Меня остригли.

Санитар в тяжёлом кожаном фартуке усадил меня на низкий табурет посреди мокрого кафеля, прошёлся тупой заржавевшей машинкой ото лба к затылку в четыре широких, больно дергающих за волосы захода и смахнул всё, что выросло и налипло на мне за два года, прямо в жестяное ведро у ног. Волосы падали сухими, тяжелыми хлопьями — серые от степной пыли, вперемешку с мелким песком и бурыми корками засохшей крови на самых кончиках. Потом меня отскребли жёсткой лыковой щёткой до красных пылающих полос на лопатках, окатили ледяной водой из деревянной шайки, замазали ссадины дёгтем с уксусом и выдали чистое казённое бельё. Рубаха была сухой, туго накрахмаленной и колола шею и спину хуже, чем мелкий песок под воротником.

Так со мной обращались только один раз в жизни — три ночи назад, перед самым вводом. Тогда я искренне думал, что хуже уже быть не может.

Теперь я сидел на узкой деревянной скамье в холодном коридоре, ждал своей очереди на поверку и непрерывно чесал стриженый затылок. Голова казалась непривычно лёгкой, голой и незащищённой, словно с неё сдёрнули кожаный шлем. Раны под свежими бинтами на ребрах дёргало в такт пульсу. Правое колено ныло тупой, глубокой болью на каждый вздох.

Зато чистый. Прямо жених перед венцом.

Коридор тянулся шагов на пятьдесят — серый, низкий, заставленный длинными лавками вдоль обеих стен. На лавках плечом к плечу сидели дети.

Шестьдесят один человек — вот всё, что осталось от лоденской партии после входа. И больше половины из этого числа сидело сейчас здесь: стриженые, отмытые до скрипа и напуганные донельзя. Ждали строго по спискам. У каждого на груди на пеньковом шнурке болталась квадратная картонка с выведенным чернилами номером. Казна не тратит память на имена и лица сирот.

Дверь в самом конце коридора, подшитая по низу листовым железом, время от времени со скрежетом открывалась и закрывалась. Оттуда выходили по одному.

Я смотрел на эту дверь не отрываясь. Смотреть — единственное занятие, которое мне тут оставили.

Толстый мальчишка из заводских бараков вышел с бумагой в руках. Не с широким листом даже — с узкой обрезной полоской, но держал её обоими кулаками перед грудью, словно нёс полную миску горячей похлёбки и боялся пролить хоть каплю. Лицо у него было ошалевшее, глупое от внезапного счастья. За его спиной по коридору немедленно пополз волнующийся шёпот: дар, дар, пропустили… Смотритель у стены грохнул каблуком об пол и рявкнул на весь пролёт: «Тихо в ряду!»

Следующей из той же двери вышла девочка из второго отряда. Без бумаги. Она доплелась до свободной скамьи, села, упёрлась взглядом в серо-кафельный пол и замерла. Никто к ней не подошёл и никто не заговорил.

Вот и весь расчет. За той железом подшитой дверью тебе за три минуты назначают, кто ты теперь есть для всей казны на всю оставшуюся жизнь.

Я знал цену этой бумажке лучше любого из сирот. Двести крон подъёмных на руки человеку с подтверждённым даром. Казённое место в цехе или артели, паёк, койка, служба — всё то, куда приютскому без покровителя вход заколот наглухо. А без полоски бумаги — погрузка на подводу, обратный путь в Лоден, в сырой барак к Браму, доедать приютскую гниль до совершеннолетия и идти на завод угарщиком.

Три ночи назад я был готов грызть камень за эту бумажку.

Смешно вспомнить.

— Сандра, — тихо позвал я.

Она сидела через одного человека от меня, аккуратно положив ладони на острые колени. Тоже коротко остриженная под машинку, тоже в серых казённых обносках. Слушала коридор — чуть наклонив голову вправо, с совершенно спокойным лицом.

— Слышу, — откликнулась она, не поворачиваясь.

— Что там, за дверью?

— Двое сидят, один ходит. Тот, что сидит справа, пишет без остановки — перо гусиное, раздвоенное, царапает густо. Второй ходит от окна к столу. Три шага туда, три обратно. Подошва сапога тяжёлая, подбита подковками — не смотрительская, толще на палец. А третий стоит у самого окна и молчит. Дышит редко, через нос. Этот не шевелится вообще.

Я чуть подвинулся по скамье в её сторону, понизив голос до шепота.

— Про то, что было на гряде, — молчи.

— Знаю.

— Совсем молчи, Сандра. Если спросят, что видела там, когда мы выходили к молниям…

— Марк. — Она повернула ко мне слепые, серые глаза. — Я слепая от рождения. Мне всю жизнь задают один и тот же вопрос: «Что ты видела?». Поверь, я давным-давно выучила, что на него отвечать, чтобы от меня отстали.

Она была абсолютно права, и от её спокойного голоса мне стало только тошнее.

За прорицание у нас не жгут на кострах — времена не те. За прорицание берут в каменный дом к князю. Там тепло, сыто и навсегда. Княжий вещун живёт под замком, ест из серебра и предсказывает по расписанию, пока не выгорит дотла. А тот, кто утаил дар от казны и попался, идёт на каторжные промыслы. И это не приютская сказка для укрощения новичков: это писаный закон, и его читают вслух перед каждым вводом.

У нас на троих было три смертных тайны и одна общая клятва.

— Ариану давно увели? — спросила Сандра.

— С самого утра. Благородных проверяют в отдельном покое.

— Она вернётся серая, — тихо проговорила Сандра. — И скажет, что всё в порядке.

Ариана вернулась через полчаса. И она была абсолютно серая.

Её вела под локоть смотрительница — не для того, чтобы удержать арестантку, а потому что Ариана шаталась при каждом шаге, словно пьяная. Смотрительница опустила её на край скамьи рядом со мной, сунула в руки жестяную кружку с тёплым отваром и ушла. Ариана сжала кружку обеими ладонями и просто смотрела внутрь, не делая ни глотка.

— Ну? — спросил я.

— Светоносица. — Голос у неё был абсолютно ровный и выжатый досуха. — Первая глубина. Кромка. Так и записали в ведомость.

— А что не так?

Она долго молчала, глядя, как по тёмному отвару идет мелкая дрожь от её собственного пульса.

— Я подняла свечку, — сказала она наконец. — Маленький фитилёк с ноготь длиной. Меня этому учили в домашнем покое с пяти лет, Марк. С пяти. Я держала защитный круг на чёрном песке трое суток подряд. Я выжигала им ползучих тварей на сотню шагов вокруг нашей ямы. А сегодня в чистой комнате меня хватило только на детскую свечку между ладоней — и я чуть не рухнула на кафель от слабости.

Она поднесла ладони к лицу. Тонкие, длинные пальцы, отмытые до розовой кожи, без единого следа песка.

— Поверщик спросил, всегда ли у меня такой ничтожный огонь. Я ответила — да. Всегда.

— Правильно ответила.

— Я знаю, что правильно. — Она наконец сделала один мелкий глоток из кружки. — Просто в моём доме за такой ответ отца вычеркнули бы из книги дома.

Вот тут я окончательно понял, чего мне не хватало для полного счастья. У нас у всех троих теперь было одно и то же: правда, которую нельзя произносить вслух под страхом плахи. Только Ариана к этой правде ещё не притерлась.

— Сольвей, — спросил я. — Тебя по всей фамилии записали?

— Полностью. — Она едва заметно усмехнулась самым уголком губ. — Писарь переспросил дважды. И посмотрел на меня так, будто я с порога плюнула ему прямо в чернильницу.

— Восемьдесят шестой! Лоденская партия!

Я поднялся со скамьи и пошёл к железом подшитой двери.

Покой за дверью оказался небольшим, сухим и очень светлым. Два высоких окна без решёток, дубовый стол, круглые настенные часы в латунном корпусе, длинный шкаф с запертыми ящиками. За столом сидел молодой писарь и аккуратно правил перочинным ножиком гусиное перо. У дальнего окна стоял старший смотритель Веллер — сухой, высокий, сцепив сухие пальцы за спиной. А между столом и окном шагал третий — тот самый, с подкованными сапогами.

Поверщик Стражи. Серый суконный мундир поплотнее смотрительского, глухой стоячий воротник с серебряным шитьём, короткий седой ёжик волос и лицо человека, который тридцать лет подряд слушает детское враньё и давно потерял к нему всякий интерес.

— Ленц, — назвался он сам, не делая движения подать руку. — Садись.

Я опустился на круглый табурет в центре комнаты. Табурет был прикручен к полу так, чтобы свет из обоих окон бьющим потоком падал мне прямо в глаза. Грамотная работа.

— Имя.

— Марк.

— Фамилия.

— Нет фамилии. Из лоденского приюта.

Писарь со скрипом провёл пером по бумаге. Поверщик кивнул своим мыслям, не снимая с меня тяжёлого взгляда.

— Что помнишь из-за врат?

— Всё помню.

— Отвечай строго по делу. Где очнулся в первую ночь?

— На Чёрных Песках. Ночь, холод, чёрный песок до края. Никакого столба, и людей вокруг никого.

— Полуденной стороны не видел? Солнечного света, жёлтого суглинка, построек?

— Нет. Ничего этого там не было.

Перо на столе замерло. Шаги стихли.

— Сколько времени пробыл на той стороне?

— Два года, — сказал я.

В комнате мгновенно стало тихо. Часы в латунном корпусе отстукивали секунды с сухим жестяным щелканьем. Веллер у окна медленно повернул голову в мою сторону.

— По уставу ввод длится три ночи, — проговорил он, не меняя тона. — Внутри это даёт неделю. У самых стойких — две.

— Я знаю, что по уставу. Я считал каждый привал. Тридцать семь больших привалов, и это только те, на которых мы ложились на песок. Если вам удобно — считайте по своим бумагам. Я вам говорю то, что прожил ногами.

Поверщик смотрел на меня без всякого выражения — словно на каменную тумбу у дороги. Потом коротко повел подбородком в сторону писаря: пиши.

— Дальше.

Он спрашивал меня целый час.

Я отвечал коротко, сухо и почти не врал. Врать перед казённым столом — последнее дело: чужую ложь нужно удерживать в голове до последней точки, а память у меня после Песков стала дырявой и тяжелой. Я рассказывал про мёртвый песок, про гнилую воду из ям, про тварей без звука и тени, про развалины на гряде, про то, как мы пробивались к молниям вместо столба света. Я называл точные числа, потому что числа казна любит и вносит в книги с большей охотой, чем человеческие слова.

Я утаил только три вещи.

Про зрячую тьму. Про видения Сандры. И про то, что теперь свернулось в моей собственной тени и спит там вполглаза.

— Кто дошёл с тобой до края?

— Двое. Сандра и Ариана Сольвей.

— Кто вёл отряд?

Хороший вопрос. Правильный ответ был один: «слепая». Это она слышала то, чего не чуял никто из нас, и вывела нас из таких завалов, где я положил бы всех троих в первую же ночь. Но за правильным ответом немедленно последует следующий вопрос, за ним ещё три, а в конце этой лесенки — слепая девочка в казённой камере, из которой без пощады вытягивают, чем именно она полезна казне.

— Я вёл, — сказал я.

— Ты, — повторил он без единой интонации. — Приютский пацан двенадцати лет, без науки и знания уклада.

— Двенадцати мне было там в первую ночь.

Он снова сделал знак писарю. Перо заскрипело по сухой бумаге.

— Теперь дар, — сказал Ленц. — Показывай, с чем вернулся.

Вот оно. Самое главное.

Я сидел на деревянном табурете, под двумя яркими окнами, перед двумя смотрителями и писарем с занесённым пером, и внезапно осознал, что забыл, как это делается по-человечески. Два года на той стороне я решал все беды одним и тем же способом. Позвать изнутри. Открыть ладонь. И оно приходило.

И оно пришло сейчас.

Я даже не успел толком сообразить — просто подумал «ну давай, покажись», как думал каждую ночь на гряде, и под кожей левой руки немедленно шевельнулось густое, тёплое, готовое к бою нутро. По мокрому кафелю от ножек табурета потянуло лютым, могильным холодом. Тень под дубовым столом писаря вздрогнула, натянулась и на волос поползла вбок — против света из окон.

Я стиснул зубы и с такой силой прикусил щёку изнутри, что в рот брызнула горячая, солёная кровь.

Стоять. Стоять, тебе сказано! Назад!

Тьма замерла на середине броска — точно голодный пёс, которого рванули за строгий ошейник у самой миски с мясом. Постояла, подрагивая. Нехотя, оседая, ушла обратно под кожу, оставив после себя навалившуюся тяжесть в левом запястье и сухой, душный звон в ушах. По спине под накрахмаленной рубахой потекли струйки горячего пота.

— Что с тобой, парень? — строго спросил поверщик.

— Слабость, — выдавил я. Голос вышел сиплым, дребезжащим, и это была чистая правда. — С самого утра мутит. Воды бы.

— Лекарскую позвать?

— Нет. Сам сижу.

Я разжал кулаки. Ладони были липкими и мокрыми от пота.

Вот тебе и первый урок новой жизни, Марк. Два года ты учил эту дрянь отзываться на каждый мысленный зов — и выучил на свою голову. Теперь придётся учить её обратному. И учить быстро, потому что в этом мире везде светло и в каждой комнате прорублено по два окна.

— Показывай дар, — настойчиво повторил Ленц.

— Мне нужна вода, — проговорил я, утирая губы рукавом. — Или вещь, где она закрыта.

Он хмыкнул, подошёл к шкафу, отпер нижний ящик железным ключом и вынул три абсолютно одинаковые фляги — жестяные, казённые, с плотно завинченными пробками. Поставил их передо мной на кафель в один ряд.

— Которая полная?

Старая проверка. Фляги стояли одинаковые, жесть глухая. Трогать руками он мне не предложил.

Я закрыл глаза.

Два года я искал воду в мёртвом песке, где её не было вовсе. Я учился находить её по слепням, по цвету ночного наста, по тому, как холодеет ложбина за час до рассвета. А потом перестал искать глазами, потому что оно стало приходить само: особое тянущее чувство под ложечкой, вроде того, каким чуешь чужой дурной взгляд в затылок. Вода откликалась.

Здесь она отозвалась мгновенно, и её было слишком много. Слева, за дверью, стояло целое ведро с ледяной водой. Дальше по коридору умывальный бак. Под кафелем где-то глубоко проходили чугунные трубы, и в них стояла и ждала тяжелая вода. Здание было пропитано водой, как старая губка. После двух лет в Песках от такого изобилия у меня на мгновение темнело в глазах.

Я отсек лишний гул и нащупал три маленьких пятна прямо перед собой на полу.

— Средняя фляга полная. Правая — абсолютно пустая. В левой на два пальца от дна, но там не вода.

— А что там?

— Не знаю. Оно мокрое, но тяжелее воды и… мёртвое. Как отработанное масло.

Поверщик молчал ровно три секунды.

— Спирт.

Он нагнулся, поднял левую флягу, отвинтил пробку и наклонил над горстью. Понюхал. Потом выпрямился и посмотрел на меня совершенно иными глазами: так скупщик на краденом рынке глядит на вещь, которую вытащили из рваного мешка и которая оказалась вдесятеро дороже, чем он рассчитывал дать.

— Сколько в средней?

— Полная почти до самого горла. Пальца на полтора не долито.

— А в умывальном баке в конце коридора?

— Больше половины. Точнее не скажу — я к нему не приглядывался.

Поверщик медленно завинтил пробку фляги.

— Писарь, — проговорил он. — Вноси в реестр: дар воды. Не просто чует — мерит объём.

Он ещё что-то долго говорил про глубины службы, про лестницу чинов, про то, что первая ступень называется Кромка и что её вносят в бумаги всем, кто выжил из-за врат и вернулся с подтверждённым даром. Что ровно через год будет повторная поверка в главном управлении, а там уже видно будет, куда кого пристроить. Я слушал его ровный голос вполуха, потому что в этот момент судорожно считал в уме.

Дар воды в княжествах ценится недорого. Водник — это просто артельная лошадь: тебя берут в поисковый отряд, ты ищешь колодцы в Песках и следишь, чтобы артель не подохла от жажды на переходах. Ни права на землю, ни чина. Двести крон подъёмных, казённая койка в казарме, пожизненная служба.

Мелко.

Я мог бы прямо сейчас, не сходя с этого табурета, поднять свою цену раз в двадцать. Одно слово, одно движение левой руки — и в протоколе появилась бы строка, от которой у поверщика Ленца дрогнуло бы перо.

И через час меня повели бы вниз, в глубокий подвал без окон, где такие строки уточняют с помощью железа. А к вечеру за мной приехали бы из столицы. За тьму приезжают с хворостом и смолой.

— Кромка, — повторил я вслух. — Хорошо. Пишите Кромку.

— Ты как будто недоволен, парень? — прищурился он.

— Я доволен. Просто устал с дороги.

Уже у самой двери я замер и обернулся.

Это было невероятно глупо. Умный человек убирается из казённого покоя в ту же секунду, как его вычеркнули из списка допроса, и не открывает рот без команды. Но у меня оставалось одно незакрытое дело.

— Ещё одно, господин поверщик. Сандра. Слепая девочка из нашей партии. Она шла с нами весь путь от самого входа.

— И что с того?

— Впишите её куда-нибудь в ведомость. В сопровождающие, в помощники — как у вас там это называется. Она слышит втрое лучше, чем я вижу. Она вела нас там, где я своими глазами завел бы всех в яму в первую же ночь.

Поверщик посмотрел на меня почти с искренней жалостью — как взрослый смотрит на глупого щенка, который пытается укусить сапог.

— Дар выказала?

— Нет.

— Значит, в протоколе будет стоять: дара не выказала. — Он равнодушно пожал широкими плечами. — Слепых на казённую службу не берут, парень. Ей на той стороне вообще делать было нечего, закон один для всех, вот и весь итог. Отправят ближайшей подводой обратно в Лоден, в приют. Живая, целая — и то великая удача для слепой.

— Она вытащила двоих одарённых! — громче, чем следовало, проговорил я.

— Так и запишем на словах: вытащила. — Он повернулся к столу. — Эй, писарь, не пиши, это я для порядка.

Я стоял в дверях и молчал. Сказать было больше нечего.

Первый раз в новой, отмытой, сытой жизни я попытался сделать хоть что-то для своих — и мне доходчиво объяснили, что моего голоса в этом доме ровно на двести крон.

В коридоре за это время заметно прибавилось народа.

У противоположной стены, как раз там, где сходились два ряда скамей, образовалась плотная кучка взрослых: двое смотрителей, человек с толстой кожаной папкой и какой-то незнакомый чиновник в тёмном суконном сюртуке. Они стояли полукругом, и все как один смотрели в центр.

В середине этого полукруга стоял Эрик Норд.

Его тоже остригли под машинку, но ему это даже шло. Он был в белоснежной казённой рубахе, стоял идеально ровно, сложив руки за спиной, и говорил негромко, весомо и без малейшей спешки — так, что все взрослые вокруг невольно молчали и слушали каждого его слово. Я привалился плечом к холодному кафелю стены и стал слушать тоже.

— Девятнадцать человек, — выговаривал Эрик. — Девятнадцать детей я собрал в первые три дня по всей той стороне. Их разбросало при вводе, они сидели по каменным норам и ждали смерти. Я сразу поставил свод: вода и добыча — в общую долю, доля — строго по работе. Мы держали водопойную яму в две смены. Когда нашли сухое зерно в развалинах — гимназист Коул разгадал старые знаки на стене, а я велел вскрыть закрома и выставить охрану.

— Сколько дошло до края? — спросил чиновник в сюртуке, делая пометку на полях.

— Пятнадцать. — Эрик выдержал паузу ровно той длины, которая требуется для уважения к мёртвым. — Четверых задрала та сторона. Зейделя — на второй неделе. Остальных троих — уже перед самым выходом, у молний.

Перо скрипело с готовностью, занося каждое слово в чистый лист.

Я стоял у стены и слушал, как из осклизлой, кровавой грязи делают ровную, красивую строчку для начальства.

Он ведь не соврал ни единым словом. В том-то и заключалась вся дьявольская штука. Девятнадцать человек действительно было. Пятнадцать действительно вышло к краю. Свод работал, яму стерегли, зерно делили. Всё чистая правда.

Только в его правде почему-то не нашлось места для пацана по имени Тимка, которому ползучая тварь вспорола живот и который двое суток сходил с ума от боли у костра. А потом Эрику потребовался живой заслон мимо стража — и Тимка мгновенно перестал кончаться. И не было в его рассказе девчонки Лиски с двумя рыжими косичками, которую подставили под жало царя, потому что в загонщики Эрик всегда ставил самых мелких: за таких никто не спросит. И не было слепой девчонки, которую он отказался брать в общую долю, потому что глаза, которые не видят, он кормить за свой счёт не станет.

Это всё тоже происходило на самом деле. Просто эту часть сейчас никто не записывал в протокол.

Историю всегда пишет тот, кто первым добрался до писаря и умеет говорить без дрожи в голосе.

Я мог бы шагнуть сейчас на середину коридора и выкликнуть во весь голос: «Спросите его про Тимку! Спросите, кем он заложил проход у молний!». Меня бы даже выслушали — минуту, может быть, полтора деления на часах. А потом неизбежно спросили бы: откуда приютский пацан всё это знает, как сам прошёл мимо стража и отчего у него в протоколе записана первая глубина, а в памяти лежат два полных года, которых не бывает у выживших.

И тогда по темным ступеням вниз повели бы уже меня.

Я сжал челюсти и остался стоять у стены.

Тварь на той стороне всегда честнее человека: она просто хочет тебя сожрать. Человек сперва заставит тебя выслушать, как именно он тебя спасал.

Эрик договорил свою правильную речь, взрослые со своими папками постепенно разошлись, и тут он заметил меня.

Он ни капли не удивился. Подошел спокойно, вразвалочку, как подходят к своим на общей приютской стоянке, встал рядом у стены и уставился в тот же дальний конец коридора, что и я. От него сильно пахло щелочным мылом и чистой тканью.

— Живой, — обронил он.

— И ты.

— Я всегда живой, Марк. Порода такая. — Он немного помолчал, разглядывая мыски своих сапог. — Слышал, тебе Кромку выписали. Водник.

— Выписали.

— Мелко для тебя.

— Мне хватит.

Эрик медленно повернул ко мне голову. У него было абсолютно чистое, отдохнувшее лицо обыкновенного двенадцатилетнего мальчишки — и при этом страшные глаза человека, который двое суток подряд без колебаний считал, кого из своих пустить на плату за проход.

— Я тебе не враг, Марк, — проговорил он тихо, почти шёпотом. — Скажу один-единственный раз, потому что второй раз такие вещи не говорят. Про то, что было зажато у тебя в левой руке, когда ты добивал царя у молний… Я никому не обмолвился. Ни смотрителям, ни в протокол. И дальше молчать буду.

Я молчал, не шевелясь.

— Не из доброты, разумеется, — уточнил он с едва уловимой усмешкой. — Просто такие вещи в казённую бумагу не кладут. Такие вещи кладут в глубокий карман.

— И когда планируешь достать?

— Когда время придёт. — Он усмехнулся совсем по-приятельски. — Ты ведь считать умеешь, водник. Вот и считай.

Он повернулся и не спеша отошёл к своей группе. Больше он в мою сторону не оглядывался.

Я вернулся к нашей скамье и опустился рядом с Сандрой.

— Ну? — негромко спросила она.

— Водник. Первая глубина, Кромка.

— А про меня что?

— Дара не выказала, — сказал я. — Назад в Лоден, в приют.

Она приняла этот удар молча — точно так же, как принимала всё на той стороне: без слёз, без стонов и без лишних расспросов. Только длинные пальцы на острых коленях чуть вздрогнули и снова легли неподвижно.

— Значит, разводят по разным подводам.

— Не разведут.

— Марк…

— Не разведут, — твердо повторил я. — Как отниму тебя у охраны — ещё не придумал. Но в Лоден ты не поедешь.

Она коротко хмыкнула носом. Почти так же, как хмыкала там, на чёрном песке под ветром.

Я откинул голову назад, прижался затылком к холодной стене и закрыл глаза. В коридоре душно пахло щелочным мылом, свежими чернилами и сырым мокрым камнем. Где-то вдали со скрежетом открылась железом подшитая дверь: громко выкликали следующий номер. Всё вокруг было раз и навсегда устроено, размечено по графам и записано в книги, и в этом казённом устройстве для нас троих места пока не предусматривалось.

А потом я кожей почувствовал, что на меня смотрят.

Не так, как смотрит усталый смотритель у дверей или скучающий писарь за столом. Смотрели тяжело, плотно и не отрываясь — тем самым вкрадчивым взглядом, от которого на той стороне я успевал уйти в тень раньше, чем успевал подумать.

Я открыл глаза.

В самом дальнем конце длинного коридора, у двух висящих на каменной стене газовых рожков, стоял старший смотритель Веллер. Совершенно один. Руки сцеплены за спиной.

Он смотрел не мне в лицо. Он смотрел значительно ниже и левее — туда, где на сером кафеле стены за моей спиной от двух ярко горящих рожков отпечатались две мои тени.

Я медленно, не делая резких движений, повернул голову.

Тени действительно было две. Одна бледная от левого рожка, вторая такая же бледная от правого. И обе аккуратно кончались там, где им и полагалось кончаться по законам света.

Только правая тень у самого основания, у самого пола, была заметно гуще и темнее, чем ей полагалось быть, и лежала на сером камне под едва уловимым, неправильным углом. На ширину пальца. На толщину волоса. Ровно настолько, чтобы человек, тридцать лет подряд наблюдавший за детьми под газовыми лампами, заметил неладное и не поверил собственным глазам.

Веллер простоял неподвижно ещё несколько секунд.

Потом не спеша вытащил из глубокого кармана сюртука толстый прошнурованный журнал, снял с шеи карандаш на пеньковом шнурке и быстро сделал короткую запись.

Я проснулся оттого, что было тепло.

Не от холода, не от шороха за камнем, не от чужого дыхания в трёх шагах. От тепла. Под лопатками лежал крашеный пол карантинной спальни, сверху — казённое одеяло, за стеной гудела печка, и всё это было настолько неправильно, что я рванулся вбок, приложился затылком о железную ножку койки и сел.

Койка была моя, пустая, с подоткнутым по уставу углом. Я спал под ней.

Не помнил, как слез. Видимо, ночью тело само решило, что спать на виду, на мягком и посреди комнаты — верный способ не проснуться.

Двенадцать лет, а привычки как у старого пса, который лезет под крыльцо.

Затылок ныл. Правое колено при попытке подняться отдало в бедро знакомой тупой болью, и я на секунду обрадовался ей, как родне: хоть что-то в этом чистом доме осталось от меня прежнего.

В спальне стояло двадцать коек. На восемнадцати спали. Заводские, приютские, двое из речных бараков — всех, кто вышел из-под лекарской и не имел в округе родни, свалили в одну комнату до отправки.

У двери на полу стояли четыре жестяные миски. Одна на другой, ребром, черенком ложки поперёк — так, что тронешь дверь, и вся башня со звоном поедет по крашеным доскам.

Сторожок.

Босиком на тёплом полу я разглядывал эту конструкцию, и мне очень хотелось знать, кто её собрал. Потому что собрана она была правильно. Не по-детски. Черенок лежал точно, миски не заваливались, звенеть должно было громко и сразу.

Кто-то из наших, засыпая в самом охраняемом здании княжества, честно поставил в дверях звенелку из посуды.

Смотритель, который зайдёт утром, увидит хулиганство и назначит наряд на мытьё полов.

Одежду нам выдали накануне, по росту.

Я натянул штаны и понял, что штаны в порядке, а я — нет.

Рукав рубахи кончался там, где ему и полагалось кончаться. Я потянулся к вешалке у стены, промазал на палец и стукнул костяшками о доску. Пошёл к окну — и споткнулся на ровном месте, потому что шаг у меня оказался короче, чем я его отмерял. За два года я привык к другому телу. Я вырос на изнанке. Медленно, впроголодь, но вырос: к концу я доставал Ариане до глаз, а на стеклянной равнине волок её на себе — и дотащил.

А проснулся в том теле, в каком лёг. Двенадцатилетнем. Коротком в руке, узком в кости, с ладонью, которая не помнила рукояти, зато исправно помнила все шрамы.

Я поднял руки и посмотрел на них. Худые запястья, детские пальцы, белый рубец поперёк левой. Тьма под кожей лежала тяжело и тихо, тысяча шагов долга, и ей было всё равно, какого размера рука.

— Тебе тоже коротко? — спросил я в потолок.

Из-под соседней койки высунулся заводской пацан, круглолицый, лет двенадцати на вид и лет тридцати по глазам.

— Чего?

— Ничего. Спи.

Он не стал спорить и уполз обратно.

Мы просидели там, за вратами, два года. Здесь прошло три ночи. Три ночи — я слышал это из чужих ртов дважды, в зале и на поверке, и до сих пор не мог уложить в голове. Пока я хоронил, считал глотки и учился убивать, здесь остывал ужин, женщина в красном платке у ограды три раза подогревала на костре котелок, и никто в этом мире не успел даже соскучиться.

Нам вернули наши тела. Года нам никто не вернул.

Гробы выносили через задний двор, чтобы не через ворота.

Я узнал об этом просто: услышал во дворе колёса и вышел. Смотрителя у нашей двери не было — карантинных стерегли лениво, бежать нам было некуда и не на что.

Двор был длинный, мощёный, весь в утренней наледи. У стены стояли три подводы с брезентом, лошади парили в холодном воздухе. Двое санитаров в фартуках выносили из низкой двери гробы и ставили в ряд у стены, а не сразу на подводы, — писарь ещё не пересчитал.

Сосновые. Некрашеные. Маленькие.

Я насчитал двадцать три и остановился, потому что двадцать четвёртый и двадцать пятый несли как раз при мне.

Двадцать пять. Ровно столько, сколько назвали у стены зала: восемьдесят шесть вводных, шестьдесят один проснулся.

Санитары несли их вдвоём и без натуги, как носят пустую тару. Один держал свой край одной рукой, а второй придерживал, чтобы не съезжала крышка.

Я знал, почему они такие лёгкие. Знал давно, ещё с приюта, где старшие пугали этим новичков перед вводом: тело, из которого не вернулись, три ночи не ест, не пьёт, не шевелится — и на третье утро перестаёт дышать. Тело мальчишки в двенадцать лет и так весит немного. За три ночи в нём не остаётся вообще ничего.

Но я всё равно смотрел, как двое взрослых мужиков носят детей и не сгибаются.

— Куда лезешь, — сказал старший санитар, не оборачиваясь. — Иди отсюда.

— Мне номера нужны.

— Чего тебе?

— Номера, — повторил я. — Которые на крышках. Прочитать.

Он выпрямился, посмотрел на меня как на пустое место и уже открыл рот, чтобы выставить со двора, но тут из-за подвод вышел Ланге со своим прошнурованным журналом.

— Я разрешил, — быстро сказал Ланге. — Пусть стоит.

Санитар пожал плечами и пошёл за следующим. Ланге подошёл ко мне, поправил очки и сделал вид, что сверяет какую-то графу.

— Ты не должен тут быть, — сказал он тихо.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я не ответил. Пошёл вдоль стены и стал читать.

Номера писали чёрной краской по трафарету, крупно, на торце. Сорок первый. Двадцать девятый. Я дошёл до них через шесть гробов и остановился.

Сорок первый ушёл в песок по грудь на второй день, в низине, и я не успел к нему тридцать шагов. Двадцать девятый умер на поле мёртвых, и от него остался стук — он стучал в дверь дома, куда его не пустили. Сто двенадцатую я нёс на плече через порог медовой лощины, пустую и тёплую.

Они лежали здесь. Отмытые, в казённых рубахах, все трое в одном ряду, и на каждом торце стояло по числу.

Я снял с шеи шнурок и подержал жестянки в кулаке.

Те же числа. Один в один. Только на моих ещё оставалась чёрная песчаная пыль в оттисках, и стереть её у меня рука не поднималась.

— Ты знал их? — спросил Ланге за спиной.

— Я знаю, как каждый из них умер. И где лежит то, что от них там осталось.

Ланге молчал.

— Запишите, — сказал я. — Не мне же одному это таскать.

— Куда?

Хороший вопрос. Я посмотрел на его журнал.

— В графу.

— Нет такой графы, — сказал он и покраснел. — Есть «пробуждён», «не пробуждён», «под наблюдением». Есть номер, округ и дата. Куда я это впишу?

— Поперёк страницы. Как Ариану Сольвей вписали.

Он открыл журнал и посмотрел на свою же вчерашнюю запись — крупную, косую, испортившую ему аккуратную страницу. Потом закрыл и прижал ладонью, будто боялся, что оттуда что-то вылетит.

— Мне за это ничего не будет, — сказал он неуверенно. — Наверное. Но ведь всё равно не в дело подошьют, а в архив. Кто это читать станет?

— Я, — сказал я. — Если доживу.

Он посмотрел на меня снизу вверх, потому что стоял, наклонившись над журналом, и в этот момент был меньше меня ростом. Молодой парень с цыплячьей шеей, дрожащим пером и тремя ночами в жизни, за которые он поседеет лет через двадцать.

Потом он всё-таки открыл журнал.

— Диктуй по одному, — сказал он. — Быстро. Сейчас писарь придёт считать.

Я продиктовал троих.

Не по-книжному. Как есть: где, когда, от чего, что делал перед этим. Сорок первый бежал и кричал. Двадцать девятый успел добежать до двери, но дверь была не для живых. Сто двенадцатая уснула в тепле, где всем спится сладко, и не проснулась, и я вынес её к порогу, потому что оставить не смог.

Ланге писал. Перо у него скрипело, ставило кляксы и рвало бумагу, и он ни разу не поднял головы.

Дошли до четвёртого.

— Тимка, — сказал я. — Приютский, лоденский. Без бирки, у него номерка сроду не было. Худой такой, шея тонкая.

— Фамилия?

— Нет фамилии. Как у меня.

Ланге поводил пером над бумагой.

— А от чего?

Вот тут я и встал.

Правда была короткая: горло. Одно движение поперёк горла, буднично, без злобы, потому что стеклянная равнина открывала короткий ход тому, кто её накормит, а Эрику Норду надоело ждать. Тимка два дня умирал от вспоротого живота, и его добили как барана, и шестеро взрослых пацанов стояли кольцом и смотрели себе под ноги.

Я перевёл взгляд через двор.

Эрик стоял на крыльце главного корпуса, в белой рубахе, и разговаривал с человеком в тёмном сюртуке. Тот слушал и кивал. У него в руках была папка, и в этой папке уже лежала правильная бумага про девятнадцать собранных и пятнадцать доведённых.

Скажи я сейчас про горло — и первый же вопрос будет: «А ты откуда знаешь?». Второй: «А как ты сам прошёл?». А на третьем меня уведут вниз, в комнату без окон, и там уже спросят по-настоящему.

— Не дошёл. Пиши: не дошёл до края.

— Так это же не…

— Пиши, что говорю.

Он записал.

Я смотрел на сосновый ящик, в котором лежал чистый Тимка с целым горлом, и понимал, что вот сейчас я его хороню второй раз. Первый раз — там, на стекле. Второй — тут, своим языком.

Ложь была правильная. Единственно возможная. Ни один умный человек в моём положении не поступил бы иначе.

Мне от этого не полегчало.

— Восемьдесят шестой.

Голос был сухой и знакомый.

Веллер стоял у арки заднего двора, руки за спиной. Не знаю, сколько он там простоял и сколько успел услышать.

— Здесь.

— В карантинную. Немедленно.

Я пошёл. Проходя мимо, я затылком чуял его взгляд и на всякий случай взял посредине арки, подальше от стены, где на белёном камне лежала полоса утреннего света.

Тени я в тот день старался не отбрасывать.

Брама я нашёл на закате, у конюшенных ворот.

Приютских велено было отправлять первыми — казна не любит кормить лишний рот, если рот можно отправить домой. Три подводы под гробы, одна под живых, и на всё про всё — рассвет.

Брам стоял у последней подводы, в своей вечной шинели, и укладывал под брезент мешки. Рядом с ним на камне сидела Сандра.

Я увидел её первым делом и сразу понял, что за ночь ничего не изменилось и не изменится.

— Стриженые все на одно лицо, — сказала она, не поворачивая головы. — Но ты хромаешь. Тебя через весь двор слышно.

— Не хромаю я.

— Правую бережёшь.

Брам обернулся, посмотрел на нас двоих и молча кивнул на подводу: садись, мол, если пришёл.

Я не сел.

— Их в какой список внесли? — спросил я.

— Тебя в отдельный, — сказал Брам. — С даром. Тебя повезут после, с бумагами. Её — со мной, на рассвете.

— Я не поеду.

— Ты не спрашиваешь, — сказал Брам. — И я не спрашиваю. Мне бумагу дали, я по бумаге и везу.

Он говорил без нажима, и от этого было хуже всего. Брам не был мне врагом. Брам вообще ни разу в жизни не был мне врагом. Просто он был человек с бумагой, а бумагу писали не мы.

— Сколько у тебя в списке живых? — спросил я.

Он помолчал.

— Шесть.

— А привёз девять.

— Девять.

Он повернулся к подводе, откинул край брезента и вытащил оттуда чемодан.

Обшарпанный фанерный чемодан с жестяными накладками на углах и верёвкой поперёк вместо замка — такие в приюте стояли в кладовой, и в них хранилось имущество тех, у кого его нет.

Он поставил его на камни и развязал верёвку.

— Смотри, раз пришёл, — сказал он. — Всё равно ведь спросишь.

В чемодане лежали вещи.

Рубаха, свёрнутая в квадрат. Пара разношенных ботинок, подвязанных шнурком. Деревянный конь без одного уха, с облезлой краской, — я его помнил, он ездил по нашему бараку года три и кончил тем, что его отобрали и вернули. Гребёнка. Оловянная ложка с прокушенным черенком.

Три жизни. Один фанерный чемодан. Ещё и не полный.

— В приюте раздадим, — обронил Брам. — Ботинки хорошие, ещё год отходят. А коня в общий ящик, пусть играют.

Я взял ложку.

Черенок был прокушен в двух местах, там, где Тимка её грыз, когда думал. Он вечно её грыз, и Брам вечно на него орал за это, и однажды сказал: «Дам новую, когда эту доешь».

— Эта Тимкина.

Брам замер.

— Ты его там видел?

— Видел.

— И как?

Сандра на камне повернула голову.

Я стоял с ложкой в кулаке и вдруг понял, что не могу сказать. Не потому, что нельзя, — Браму как раз было можно, Брам был свой, Брам ни в какую папку ничего не понесёт. А потому, что рот не открывался. Горло встало колом, лицо начало гореть, и то, что я два года держал наглухо запертым, потому что иначе сдох бы в первую неделю, разом дало трещину.

Меня хватило на два вдоха.

— Мы там были два года, — сказал я. — Не три ночи. Два года.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты на меня в зале посмотрел, — сказал он. — Так на меня в жизни смотрели двое. Мужик один с войны и ты сейчас.

И тут меня прорвало.

Я стоял посреди конюшенного двора и ревел, как маленький. По-настоящему, взахлёб, с воем, с соплями, стыдно и громко, и остановиться было невозможно — я и не пробовал. Два года всё это лежало где-то во мне, утрамбованное, придавленное сверху водой, голодом, тварями и чужими смертями, потому что в Песках плакать нельзя: слёзы — это вода, а вода — это жизнь, и я честно верил, что придумал себе хорошее правило.

Оказывается, ничего я не придумал. Оно просто ждало, когда станет безопасно.

Сорок первый, до которого я не добежал тридцать шагов. Двадцать девятый за дверью. Сто двенадцатая, тёплая на плече. Шестьдесят восьмой, которого я отдал сам, своей рукой, и теперь не помню — ни лица, ни имени, помню только число. Лиска с двумя рыжими косичками, которую поставили в загонщики, потому что за мелких никто не спросит. Мальчишка-загонщик, которого я не успел выхватить вторым. Спящие в лощине, ряд за рядом, которых не добудиться. Тимка, доедающий свою ложку.

И ещё одно.

Я потянулся туда, где у меня всегда лежало своё, отдельное, чего никакие Пески не касались, — и нащупал пустоту.

Что-то из приюта. Раннее, тёплое, моё; я держался за это в медовой лощине, когда голоса звали меня родными голосами и не могли дозваться. Теперь там была дырка с ровными краями. Ни лица, ни голоса, ни того, что я тогда чувствовал.

Этим я заплатил на стеклянной равнине за чужое имя. Заплатил сам, зная цену, и не жалел. Только реветь получалось и об этом тоже — о куске себя, про который теперь даже не скажешь, что там было.

Брам меня не трогал. Ждал.

— Ну. Ну, всё.

И положил ладонь мне на затылок, тяжело, как кладут на камень, и от этого я взвыл совсем уже неприлично.

Тьма пришла на вой.

Она поднялась раньше, чем я сообразил, что происходит: под левой ладонью стало горячо, потом холодно, и от моих ног по мёрзлым камням двора пошло тёмное — кругом, как расходится вода из опрокинутого ведра.

Лошадь у подводы всхрапнула и попятилась, звеня упряжью. Фонарь над конюшенными воротами моргнул и сел на четверть.

Она решила, что меня бьют.

Два года я звал её, когда мне было больно, — и она приходила и жрала того, кто сделал больно. Никакого другого языка мы с ней не выучили. А теперь мне было больнее, чем когда-либо на изнанке, и рядом стояли двое: старик в шинели и слепая девочка.

— Назад, — просипел я. — Назад, дрянь.

Она не послушалась. Ей было хорошо. Ей нравилось, что я распахнулся, и она разворачивалась во мне широко, впервые за три ночи, и внизу, у самых подошв, в этой темноте шевельнулось что-то огромное и древнее, чего в конюшенном дворе стольного города быть не должно вовсе.

Я вцепился ногтями в ладони. Не помогло.

— Марк, — сказала Сандра.

Слепая, она прошла шесть шагов по незнакомому двору и взяла меня за запястье — точно, сразу, без нашаривания.

— Марк, — повторила она. — Ты меня слышишь? Скажи, кто ты.

— Сандра, не…

— Кто ты?

— Марк.

— Ещё.

— Марк. Восемьдесят шестой. Лоденский.

Тьма замерла.

На стеклянной равнине она однажды уже вот так меня вытащила — назвала по имени, когда я держал чужое имя и почти забыл своё. Имя работает и здесь.

Темнота втянулась обратно быстро, будто её смотали. Фонарь над воротами разгорелся в полную силу. Лошадь фыркнула и успокоилась.

Меня трясло уже не от слёз, а от отката: левую руку вело, в ушах звенело, во рту стало солоно.

Брам смотрел на фонарь. Потом на лошадь. Потом на меня.

— Это чего было? — спросил он спокойно.

— Ветер, — сказал я.

— Ага. — Брам покивал. — Ветер.

Он нагнулся, поднял с камней упавшую ложку и вложил мне в руку. Пальцы сжал сверху своими — чтобы не выронил.

— Раз ты его помнишь, ты и держи, — сказал он. — Мне в общий ящик класть нечего.

К Ариане мы пробрались уже за полночь.

Лазарет стоял в правом крыле, дверь запиралась на щеколду снаружи, а дежурная сестра выходила курить к чёрному ходу каждые полчаса — Сандра засекла её ещё днём, по шагам. Мы прошли двадцать шагов по коридору за то время, пока сестра чиркала спичкой на крыльце.

Ариана лежала у окна, четвёртая от двери. Её вскрыли и вычистили ещё в первый день — Ланге всё-таки добежал, и лекарь оказался настоящий, с инструментами. Жар упал. Лицо у неё было цвета казённой простыни.

— Явились, — сказала она. — Прекрасно. Меня, между прочим, велено не беспокоить.

— Мы тихо.

— Ты сопишь, — сказала Сандра.

— Я не сплю уже вторую ночь, — сказала Ариана. — Тут стены белые. Я к чёрному привыкла.

Она подняла ладонь и попробовала зажечь свет — просто так, чтобы нам было видно. Над пальцами набух и повис маленький фитилёк, с ноготь, дрожащий. Продержался он вдохов десять, потом сорвался и погас, а Ариана откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Вот так, — выговорила она. — Каждый раз.

Мы помолчали втроём. В лазарете кто-то бормотал во сне, за окном ходил караульный, где-то в трубах шумела вода — её было столько, что у меня до сих пор ломило в затылке от изобилия.

— Её увозят на рассвете, — сказал я.

— Я слышала. Тут всё слышно, тут даже стены доносят.

— Я думаю.

— О чём?

— Как отнять.

Ариана открыла глаза.

— Марк, — сказала она. — Ты только что при мне поднял руку в доме, где за это жгут. Не отнимай никого этой ночью. Прошу.

— Я и не собирался ночью.

— Ты собирался ночью.

Я промолчал, потому что она была права.

Сандра сидела на краю чужой пустой койки, сложив ладони на коленях, и слушала свой бесконечный шум. Потом подала голос:

— Не выйдет отнять. Тут не Пески. Тут за каждым бумага, и бумага сильнее.

— Придумаю.

— Придумаешь, — согласилась она. — Только не сегодня. Сегодня посидите молча, я послушаю.

Мы посидели молча.

Это, если разобраться, и было всё, что мы вынесли из-за врат.

Хитин, жала и кривой бронзовый меч под подушкой — на шестьдесят пять крон, и то если торговаться зло. Долг в тысячу шагов под кожей. Чужое имя на хранении и чужой страж в тени. Ложка с прокушенным черенком в кармане.

И вот это: слепая на краю койки, больная у окна и я между ними, на полу, спиной к стене, потому что иначе не умею.

Три ночи назад в этом городе меня знал один взрослый человек, и тот считал меня по списку. Теперь у меня было двое своих, и обеих полагалось увезти в разные стороны по разным бумагам.

Ну ничего. Бумаги пишут люди, а людей я за два года изучил лучше, чем хотел. Я тут тоже теперь записан. Водником, правда, мелко, но записан.

— Марк, — сказала вдруг Сандра. — Стой.

Она подняла голову.

— Что?

— Всадник. Один. Идёт галопом от южных ворот, сейчас по мосту… уже во дворе. Лошадь загнанная, дышит рвано. Спешился. Бежит.

Я поднялся с пола.

Во дворе хлопнула дверь, потом ещё одна, потом по кафелю рванули подкованные сапоги — сразу несколько пар, торопливо, вразнобой, как бегают только по тревоге. В коридоре загорелся свет. Сестра у чёрного хода бросила папиросу и заругалась.

— Кричат чего-то, — сказала Ариана, приподнимаясь на локте.

— Тихо. — Сандра наклонила голову вправо. — Он говорит: пакет. Личная печать князя. Требует старшего смотрителя, немедленно, поднять из постели.

— Из-за нас?

Сандра слушала ещё несколько ударов сердца.

— Он назвал лоденскую партию, — сказала она. — И спросил, все ли, кто вернулся, ещё здесь.

Нас подняли за час до рассвета.

Не разбудили — подняли. В карантинную вошли трое смотрителей, содрали одеяла и велели выходить строиться как есть. Я вышел четвёртым, в казённой рубахе и башмаках на босу ногу, и первое, что сделал во дворе, — посмотрел, откуда светит.

Фонарь над аркой. Второй у крыльца. Третий, керосиновый, в руке у смотрителя с журналом.

Три огня — три тени.

Я сдвинулся вправо, за спину заводскому пацану, и встал так, чтобы от меня падала одна — от арочного фонаря, длинная и честная. Две других ушли под чужие ноги.

Вот тебе и новая наука. Два года я учился читать тьму. Теперь буду читать лампы.

Наледь на камнях прихватило за ночь, от неё тянуло холодом сквозь тонкие подошвы, и колено ныло так, что я переносил вес с ноги на ногу. Строй вышел кривой, сонный и злой. Шестьдесят один человек. Все, кто вернулся.

— По головам, — распорядился смотритель. — Считать дважды.

Нас пересчитали дважды.

Потом ворота заперли на засов изнутри, чего за три дня не делали ни разу, и поставили у калитки караульного.

Чиновник приехал вместе со светом.

Не тот, что вчера ходил с папкой за Эриком, — этот был старше, толще и в шинели с меховым воротом, а бумагу нёс не сам: за ним шёл писарь и держал раскрытую папку на вытянутых руках, будто поднос. Веллер вышел следом, встал в трёх шагах позади и сцепил руки за спиной.

Чиновник развернул лист. Печать на шнуре свесилась и качнулась — красная, с оттиском, размером с хорошую пуговицу.

— Слушать внимательно. Повторять не буду.

Я невольно скосил глаза на Веллера. Тот стоял с каменным лицом. Своё они, наверное, все читают в одном учебнике.

Дальше пошло длинно и казённо, но смысл я вылущил с третьей фразы, а к концу вылущил и остальное.

Наш ввод признан аномальным. Что это значит, в бумаге не объяснялось; там стояло только, что срок пребывания за вратами по свидетельствам вводных превышает уставный «в неустановленное число раз» и что случай подлежит отдельному разбору.

Отправка партии по округам приостановлена.

Всем вернувшимся — молчать. О том, что видели за вратами, не говорить ни родне, ни посторонним, ни в письмах. Подписку взять с каждого сегодня же.

Вернувшиеся с подтверждённым даром переводятся в Маренгольм, в распоряжение Стражи Великих Врат, под надзор — с содержанием от казны, до особого распоряжения.

Срок отправки — два дня.

И последним пунктом, ровным голосом, без всякого нажима, чиновник прочитал, что при обнаружении у кого-либо из вернувшихся признаков кошмарной порчи о том надлежит доносить немедленно ближайшему чину Стражи, и что доносителю положено пятьдесят крон.

Пятьдесят.

За два жала гнездовых сторожей мне дадут двенадцать. За кусок царской клешни — тридцать пять, если торговаться зло. За меня, если кто-нибудь однажды приглядится к моей тени и правильно её опишет, — пятьдесят.

Я стоял в строю, смотрел прямо перед собой и держал руки по швам. Ладони были мокрые. Тьма под кожей левой руки лежала смирно, тяжело, как налитая свинцом, и я впервые за два года был этому по-настоящему рад.

Ты слышал, спросил я её мысленно. Пятьдесят крон. Сиди тихо.

Она не ответила. Она никогда не отвечала словами. Но в глубине, под самыми подошвами, что-то большое повернулось во сне и снова затихло, и от этого у меня по спине потекло горячим.

Списки читали у крыльца, по одному.

Тех, за кем приехала родня и у кого дара не нашли, отпускали сразу — правда, сначала под подписку: писарь совал бумагу, чиновник объяснял простыми словами, что за длинный язык полагается казённый дом на пять лет, и только потом открывали калитку.

За калиткой стоял табор.

Он поредел за эти дни, но не разошёлся. Дымили костры, у самой ограды толклись люди в одеялах, кто-то держал узелок, кто-то просто держался за прутья. Когда выкликали номер и мальчишка шёл к калитке, оттуда вскрикивали, и это было слышно всему двору.

Я стоял и смотрел, как чужих детей забирают чужие матери.

Вцепляются, ощупывают, поворачивают лицом к свету, ревут в голос. Один заводской упирался и бубнил, что он уже большой, а мать всё равно тащила его к себе и целовала в стриженый затылок. За два года я разучился на такое смотреть. На изнанке это был бы просто опасный шум, на который сбегутся все, кто ходит в песке.

Женщина в красном платке к калитке не подошла ни разу.

Она стояла чуть в стороне от костров и смотрела мимо детей — на задний двор, где вчера грузили подводы. Ей уже сказали. Не знаю, кто именно и какими словами, но по тому, как она стояла, было ясно: сказали.

Я отвернулся первым. Это тоже приютская наука: не смотреть в упор на чужое горе, если не можешь его снять.

— Восемьдесят шестой! — крикнули с крыльца.

Я пошёл давать подписку.

Стол вынесли под навес, и там горело сразу три лампы — писарь жаловался, что в потёмках сажает кляксы. Я подошёл, взял перо и наклонился над бумагой.

Тени от меня легло три.

Две лежали как положено. Третья, от левой лампы, была короче, чем ей полагалось, гуще у самого основания и краем заползала на ножку стола, будто её туда что-то тянуло.

— Расписывайся, — велел писарь.

Я поставил ногу иначе, локтем сдвинул медный подсвечник на ладонь вправо — «извиняюсь» — и накрыл собственной спиной весь этот срам.

— Не толкай, — буркнул писарь. — Опрокинешь, весь стол зальёшь.

— Виноват.

Я расписался. Своей рукой, полным именем, впервые в жизни на казённой бумаге: «Марк, лоденский, номер восемьдесят шесть».

Веллер стоял под навесом, у второго столба, и в бумагу не смотрел.

Список отправляемых в Маренгольм читали последним.

Их оказалось девятнадцать. Девятнадцать человек из шестидесяти одного — все с подтверждённым даром: водники, двое искателей, четверо с малым светом, костоправ, ещё какие-то, чьи глубины я не разобрал.

— Сольвей, Ариана, дом Сольвей, — прочитал чиновник и остановился.

Он поднял глаза от бумаги и посмотрел на неё через двор. Ариану вывели из лазарета в кресле, укрыв казённым одеялом, и лицо у неё было того же цвета, что и одеяло.

По строю прошёл шепоток. Заводские, приютские, кто угодно — фамилию знали все. Запад, врата, тварей отворили, а платит теперь всё княжество.

— Записано верно? — спросил чиновник у писаря.

— Верно.

— Пиши особо: под наблюдением.

Ариана не сказала ничего. Она держала спину ровно, как учили с пяти лет, и смотрела поверх голов, и никто в этом дворе не догадался бы, что она третий день не может сама дойти до окна.

Дальше прочитали ещё троих, а потом чиновник свернул лист.

Сандры в списке не было.

Я знал, что не будет. Я всю ночь себе это говорил, и всё равно, когда он свернул бумагу, у меня в ушах зашумело, как перед обмороком.

По протоколу: дара не выказала. По уставу: слепых на казённую службу не берут. По здравому смыслу: отправить обратно в Лоден, в приют, в барак к Браму, как только снимут запрет на отправку.

По моему счёту это выходило так: нас развезут в разные стороны, и через год я стану водником при поисковом отряде где-нибудь у болот, а она — слепой приютской девчонкой, которую в шестнадцать спишут в услужение.

Я вышел из строя.

— Куда, — окликнул смотритель.

— К старшему.

Веллера я нашёл в сестринской, за столом с двумя журналами.

Он не удивился. Он вообще, кажется, за тридцать лет разучился удивляться: посмотрел на меня поверх страницы, дописал строку, обмакнул перо и только потом отложил.

— В строй.

— У меня дело.

— У всех дело.

— У меня — на семь строк вашей книги, — сказал я. — А у вас в книге про меня стоит шесть.

Он положил ладонь на журнал. Медленно, всей ладонью, как кладут на крышку.

— Откуда ты знаешь, сколько там строк?

— Оттуда, что вы их сами и пишете. Номер, округ, дата, пробуждён, дар, глубина. Шесть граф на человека. — Я перевёл дух. — А как он там жил и от чего умер, у вас записать некуда.

В сестринской было тихо. За стеной кто-то катил тележку, и склянки на ней звенели.

— Дальше.

— Я был там два года. Не три ночи, два года. И я помню всё: где вода, где её нет, какие твари ходят на звук, а какие на свет, почему нельзя отвечать, когда тебя зовут знакомым голосом, и что бывает с теми, кто ложится спать в тёплом месте. Ваши следующие партии войдут туда через месяц. Через месяц у вас снова будет восемьдесят шесть детей и двадцать пять гробов.

Он не шевельнулся.

— Я продиктую вам всё, что знаю, — сказал я. — Два дня, сколько влезет, хоть до отправки. Бесплатно. Мне за это ничего не надо.

— Что-то надо, — сказал Веллер. — Иначе бы не пришёл.

— Надо. Слепая девчонка из нашей партии. Сандра. Она идёт в списке на Лоден.

— Дара не выказала.

— Она вывела из-за врат двоих одарённых, — сказал я. — Одну вашу светоносицу и одного водника, которого вы завтра повезёте в Маренгольм. Без неё в этом дворе стояло бы на два человека меньше, и в вашей книге лежало бы ещё два гроба.

Веллер сидел неподвижно.

Потом он придвинул к себе второй журнал — не тот, в котором писал, а другой, тонкий, в сером картоне — и раскрыл его на середине.

— Указ читали при тебе, — сказал он. — Слушал или в строю спал?

— Слушал.

— «Одарённых — под надзор Стражи, с переводом», — процитировал он наизусть, до последней запятой. — Это первый пункт. А ниже есть второй, его вслух не читают, потому что он не про награду. «Прочие вернувшиеся из аномального ввода состоят под надзором по месту жительства и в течение года представляются на повторную поверку».

Я молчал.

— В Лодене нет чина Стражи, — продолжил Веллер. — В Лодене есть приют, воспитатель и урядник, который пьёт. Кто там будет её надзирать?

— Некому.

— Некому. — Веллер взял перо. — Значит, надзирать за ней будут там, где есть кому. Вместе с прочими из той же партии. Это не милость, парень. Это удобство отчётности.

Перо заскрипело.

Я стоял и слушал, как в казённой книге меняется чужая судьба, и мне было и смешно, и тошно. Три дня я искал, чем её выкупить: голосом, кронами, хитином, правдой. А выкупили её тем, что в Лодене некому за ней приглядывать.

— Идёт как поднадзорная, — проговорил Веллер, не поднимая головы. — Не как одарённая. Пайка от казны, места в списках нет, подъёмных не будет. Если через год поверка ничего не покажет — вернут в округ.

— Понял.

— Не понял. — Он наконец поднял голову. — Ты понял, что она поедет. А я тебе говорю, что она поедет под наблюдение. В город, где вещуны князя сидят в каждой второй канцелярии и кормятся с того, что находят дар там, где его прячут.

Вот тут мне стало по-настоящему холодно.

— Она слепая от рождения, — сказал я. — Что там находить.

— Вот и я о том же, — сказал Веллер. — Ничего там нет. Так и запишем.

Он дописал строку, промокнул и закрыл журнал.

— Диктовать придёшь после полудня. Оба дня. Писаря дам своего, Ланге. И вот что, восемьдесят шестой.

— Да?

— Про воду, тварей и голоса — говори всё. Про остальное — думай, что говоришь.

Я замер.

— Про какое остальное?

Веллер смотрел на меня очень спокойно. Тридцать лет он смотрел, как дети врут ему в лицо, и научился делать вид, что не различает.

— Я тридцать лет читаю детей под лампами, — сказал он. — Устав велит мне вносить в журнал то, что вижу. Я внёс. Больше устав от меня ничего не требует — ни спрашивать, ни докладывать сверх записи.

— И?

— И я не спрашиваю, — сказал он. — Пока.

Эрика во дворе я застал уже у ворот.

За ним приехали. Не казённая подвода — крытый экипаж на рессорах, пара серых лошадей, кучер, и рядом с кучером человек в дорожном платье, с бумагами дома Норда. Эрику подали шинель на меху, и он надевал её посреди двора неторопливо, с хозяйской сноровкой.

— Норд, Эрик, дом Норда, — прочитали в его бумаге час назад. — Вторая глубина. Дрёма.

Дрёма — на ступень выше моей Кромки. Всё честно: он собрал девятнадцать человек и довёл пятнадцать, а я вывел двоих и не сумел даже назвать вслух, кто зарезал третьего.

Он увидел меня и кивнул: подойди.

Я подошёл.

— Значит, в Маренгольм.

— В Маренгольм.

— Меня отец через год туда же определит. В Академию, не под надзор. — Он поправил ворот. — Ты не думай, я без насмешки. Просто чтобы ты знал, где меня искать, когда понадоблюсь.

— Не понадобишься.

— Все так говорят. — Эрик усмехнулся и понизил голос, и в этот момент он опять стал тем, кто садился на корточки над Тимкой. — Я своё слово держу, водник. Лежит у меня в кармане и никому не мешает. Пусть лежит.

— Пусть.

— Только оно там не бесплатно лежит, — сказал он. — Ты считать умеешь.

Он забрался в экипаж, дверца хлопнула. Лошади взяли с места. Караульный отворил створку ворот заранее — перед домом Норда ворота отворяют заранее.

Я смотрел вслед и думал, что вот сейчас, в эту минуту, от меня уезжает мой единственный настоящий долг в этом мире. Не тьма, не сфинкс, не тысяча шагов. Пацан с чистым лицом, у которого в кармане лежит моя жизнь и который умеет ждать.

Диктовать меня посадили в бельевой каморке за лазаретом.

Стол, две табуретки, стопка серой бумаги, чернильница и Ланге, который перед началом закатал рукава, готовясь к работе.

— Начинай с воды, — распорядился он. — Мне так велено.

Я начал с воды.

Где её искать в мёртвом песке. Как ложбина холодает перед рассветом, если под ней мокро. Почему слепни держатся столбом там, где копать, и почему в первый раз мы вырыли две ямы впустую. Сколько человек можно продержать на бурдюке в двадцать пять глотков и что делать, когда глотков остаётся шесть.

Ланге писал молча минут двадцать. Потом стал переспрашивать. Потом перестал успевать и начал просить помедленнее.

Мы просидели так до темноты, и назавтра ещё день.

Я отдал им всё. Правило про мёртвое, которое носит только старое, — спроси у него новое, и оно не ответит. Что нельзя идти на голос, даже если голос знакомый, и особенно если знакомый. Что живой человек, когда говорит, дышит, а то, что берёт чужой голос, — нет. Что твари идут на любой громкий звук, доходят до пустого места и садятся; поэтому свисти и меняй место. Что после тёплого и сытого места надо резать зарубки и считать их каждое утро, потому что там, где хорошо, время воруют незаметно.

Ланге писал, макал, ронял кляксы и один раз тихо выругался, чего я от него не ожидал.

— А тот, из третьего ряда, — проговорил он вдруг, не поднимая головы. — Который проснулся и кричал не по-нашему. Ты знаешь, что с ним было?

— Знаю.

— Скажи.

— Он ответил на зов, — сказал я. — Там зовут твоим же голосом или голосом того, кого ты любишь. Если откликнешься дважды, оно запоминает дорогу и приходит вместе с тобой.

Перо остановилось.

— Его увезли позавчера утром. — Ланге отложил перо. — Крытая повозка, окна забиты досками. Из столичной канцелярии, четверо конных, всё как положено.

— Куда?

— Мне не докладывают. — Он поправил очки. — У нас это называют кошмарной порчей. Санитары говорят проще: кошмарник. И говорят, что обратно оттуда ещё никто не приезжал.

Я смотрел на его перо и держал руки под столом, на коленях.

Вот так это и работает, значит. Пацан не виноват ни в чём: его затащило туда, где он не хотел быть, и оттуда за ним пришли. И теперь он едет в крытой повозке с забитыми окнами, а я сижу за столом и надиктовываю казне науку выживания в песках.

Ту же самую науку, из которой я вычеркнул треть.

Ни слова про то, что тьма слушает. Ни слова про накрытие, про долг, про клинок, который сгущается из ничего по зову, про стража, который спит в моей тени. Книга рассказывала всё, что помнила, и держала страницы прижатыми пальцем.

— А ты сам-то как выжил? — спросил Ланге под конец второго дня. — Тебе двенадцать.

— Считать умею. Больше ничего.

Он посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом и записал это тоже.

Ариану я нашёл в лазарете, Сандру привёл с собой.

Кресло у окна, одеяло, кружка на подоконнике. За окном во дворе кричали, хлопали калиткой, кого-то опять забирали.

— Девятнадцать человек, — сказала Ариана. — И под наблюдением, отдельной строкой. Знаешь, что это значит для дома Сольвей?

— Что вас не любят.

— Что нас держат в списке живых на всякий случай. — Она улыбнулась одним углом рта. — Отец сказал бы, что это большая честь.

— Ты едешь, — я повернулся к Сандре.

Она сидела на краю койки, как всегда, ладони на коленях. Не дёрнулась, не переспросила. Только пальцы чуть сжались.

— Как ты это сделал?

— Никак. — Я сел на пол у стены. — Я предложил старшему свои два года. Он взял. А тебя вписал потому, что в Лодене некому за тобой смотреть.

— Значит, за мной будут смотреть в Маренгольме.

— Будут.

— И вещуны там.

— И вещуны.

Сандра помолчала. За стеной звенела тележка, в трубах шумела вода, и я знал, что она сейчас слышит и тележку, и воду, и караульного у калитки, и весь этот огромный каменный дом, набитый людьми и бумагами.

— Тогда я буду очень скучной слепой девочкой, — выговорила она наконец. — Скучнее меня в том городе не найдут.

— Держись у меня за спиной.

— Ты сам себе спину не прикроешь. — Она повернула голову на голос. — Ты вчера во дворе чуть двор не спалил.

Ариана перевела взгляд с неё на меня.

— Что было во дворе?

— Ничего, — сказал я.

— Марк.

— Оно поднялось. Само. Я ревел, а оно решило, что меня бьют.

В лазарете стало очень тихо.

— Здесь в каждой комнате по две лампы, — проговорила Ариана медленно. — А в Маренгольме, я слышала, ночью светло, как днём. Там Великие Врата, там воду видно за милю.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю лучше вас обеих, — сказал я. — Пятьдесят крон.

Ариана посмотрела на меня непонимающе, потом сообразила и отвернулась к окну.

— Тогда учись. — Ариана снова повернулась к нам. — Как я училась держать свечу, чтобы не спалить занавес. С пяти лет, между прочим.

— Учусь. Со вчерашнего дня.

Мы просидели так до самого вечера, втроём в чужом лазарете, и это, если по-честному, был первый спокойный час за два года. Никто не сторожил проход. Никто не считал глотки. За окном лязгала калитка, чужие дети уезжали домой, а мы никуда не уезжали, потому что нас уже расписали на два дня вперёд и на год вперёд, и впервые в жизни это было почти удобно.

Свои у меня были при мне. Все двое.

Предписания выдали вечером второго дня, у того же стола под навесом.

Мне досталась узкая полоска серой бумаги — та самая, за которую три дня назад я готов был грызть камень. Номер. Округ. Дар: вода. Глубина: Кромка. Место назначения: Маренгольм, при Великих Вратах.

И ниже, мелким писарским почерком, в самой последней графе: «Под надзором. Срок — до особого распоряжения».

Я прочитал эту строчку трижды.

Срока не было. Ни года, ни пяти лет, ни «по достижении совершеннолетия». Особое распоряжение — это когда кто-то в каком-то кабинете однажды решит, что можно. Или не решит.

Я сложил полоску вчетверо и сунул за пазуху, к костяной фишке.

— Восемьдесят шестой, — сказал Веллер.

Он стоял у столба, всё так же сцепив руки за спиной. Писарь собирал бумаги, лампы под навесом трещали и коптили, и от нас обоих на утоптанный снег ложились длинные двойные тени.

— Всё продиктовал?

— Всё, что просили.

— Хорошо. — Он помолчал. — Эшелон утром. Вагон третий, с решётками на окнах — не пугайся, это не для вас, это старый арестантский, других на ходу нет.

— Понял.

— И ещё. — Веллер шагнул ко мне и заговорил тише, так, что писарь за столом не расслышал бы и с двух шагов. — В Маренгольме ночью светло от Врат. Фонари там жгут круглые сутки, а на набережной их ставят в два ряда.

Я стоял и молчал.

— Имей в виду, — обронил старший смотритель Веллер и пошёл к крыльцу.

Сапоги мне выдали на размер больше.

Я обмотал ноги казённой портянкой в два слоя, притопнул — пятка всё равно гуляла в заднике, а носок хлопал по доскам пола. Пожаловаться было некому. На складе стояла деревянная колодка, к ней прикладывали ступню, и смотритель писал в ведомости то, что видел. Он видел ступню двенадцатилетнего подростка. А ходить в этой обуви предстояло тому, кто два года стёр подошвы до мяса на чёрном песке.

Ничего. Разношу.

Кроме сапог мне выдали суконную куртку с казённым штампом на льняной подкладке, суконные штаны, две исподние рубахи, шапку, грубые рукавицы, холщовый мешок и жестяную кружку с продавленным боком.

Я сложил всё это на койку и некоторое время просто смотрел на выгруженную кучу.

За всю жизнь у меня не было столько вещей разом. В лоденском приюте всё имущество сироты умещалось в одном ящике на девятерых, и половина того ящика считалась общей. А тут лежали целые ворохи сукна и холста, и всё это принадлежало мне одному. От этого внутри стало не по себе — как в медовой лощине, когда всё слишком хорошо.

Подъёмные выдавали после обеда, в той же комнате с крашеными панелями, где три дня назад меня поверяли.

За столом сидел казначейский чиновник в тёмном сюртуке, рядом писарь со свежей ведомостью, у входных дверей стоял караульный с ружьём. Ленца не было — уехал на дальний пункт поверять следующую партию.

— Марк, лоденский, номер восемьдесят шесть, — зачитал чиновник, скрипя пером. — Дар воды, глубина Кромка. Подъёмные — двести крон.

Он отсчитал из деревянного ящичка пачку бумажек. Синие, потёртые на сгибах, с водяным знаком княжества, по двадцать крон каждая.

— Из них удержано, — произнёс он, не поднимая глаз от листа. — За выданное обмундирование — одиннадцать крон. За довольствие сверх уставных трёх суток — три. Итого к выдаче сто восемьдесят шесть. Распишись здесь и вот здесь.

Я расписался.

Сто восемьдесят шесть крон легли в ладонь тонкой пачкой, тёплой от чужих рук и пахнущей старой бумагой.

Брам в приюте получает столько за полтора года бессменной службы. За такие деньги в Лодене покупают добротный дом с участком на окраине, если не привередничать. Я держал эти бумаги и честно ждал внутри хоть какой-то радости или облегчения, но радости не было. Было только сухое, ясное понимание: теперь у меня есть то, что можно отнять.

— Следующий! — гаркнул писарь.

Я отошёл от стола, аккуратно засунул пачку за пазуху и прижал сверху локтем.

Правило приюта: если у тебя появилось что-то ценное, никто не должен видеть, где ты это держишь. Его не надо выдумывать и не надо нумеровать — его выдают вместе с первой пайкой казённого хлеба.

В город нас выпустили на три часа, по двое и по трое, с увольнительными записками в руках. Марш до Соляного моста и обратно, ровно к вечерней поверке.

Меня повёл Брам.

За воротами расположился Виндхольм — серый, мокрый, каменный город, с трамвайными рельсами вдоль набережной и высокими телеграфными столбами. В воздухе густо пахло углём, лошадиным потом, сырой мостовой и тухлой рыбой из порта. По улице шли люди. Их было много. Они толкались, о чём-то спорили, покупали горячие калачи с лотка, и никому из них не было дела ни до чёрного песка, ни до врат, ни до того, что вчера двадцать пять сосновых ящиков увезли из лагеря задним двором.

Я шёл посередине тротуара и держал спину колом.

За два года любой резкий звук за спиной означал мгновенный выбор: нож, тьма или бег. Здесь за спиной дребезжал трамвай на повороте, орал мальчишка-газетчик, где-то в глубине двора стучали молоты по железу. Шея у меня закаменела к третьему перекрёстку.

— Дыши, — сказал Брам, не оборачиваясь.

— Я дышу.

— Ты крадёшься. — Он сплюнул под ноги на брусчатку. — Иди как человек, на тебя прохожие оглядываются.

Я попробовал идти как все эти люди в пальто и шляпах. Получилось так себе.

Лавка стояла в узком переулке за Соляным мостом, в полуподвале. Три каменные ступеньки вниз, тяжёлая дверь с медным колокольчиком, на вывеске выцветшими буквами — «Кноп. Скупка и оценка». В витринном окне лежали карманные часы без стрелок, подсвечник, чей-то военный кортик и отдельно, на потертой бархатной подушке, кусок серо-зелёного хитина размером с взрослую ладонь.

Я остановился перед витриной.

— Знаешь эту лавку? — спросил я.

— Все знают, — сказал Брам. — Тут вводных обирают уже лет тридцать. Ты только молчи и не кивай. Кивнёшь — он тебе половину цены сразу скинет.

Кноп оказался маленьким, лысым и очень чистым.

Белые манжеты, серый суконный жилет, круглые очки на цепочке. Руки аккуратные, сухие, с коротко остриженными ногтями. Он глянул на нас поверх стекол, сразу отложил свежую газету и снял очки с носа.

— Приютский, — произнёс он. — И воспитатель. Из аномальных?

Я промолчал. Брам за моей спиной тоже сжал губы.

— Ну-ну, — сказал Кноп. — Молчать — это правильно, у вас подписка. Выкладывайте, что принесли из-за врат.

Я развязал плотную тряпицу и выложил на деревянный прилавок всё, кроме двух вещей.

Два жала гнездовых сторожей, чёрные, с бурым лаком у основания. Три пластины помельче, снятые с падальщиков. Обломок клешни фунта на три, с сочной зеленью по излому. Костяной резец с обмотанной тряпкой рукоятью.

Кноп надел очки обратно.

Он взял первое жало, взвесил на ладони, постучал ногтем у основания, поднёс к лампе. Достал из нижнего ящика пузырёк, капнул на срез прозрачной каплей, подождал минуту и вытер ветошью.

— Не тлеет, — пробормотал он себе под нос. — Хорошо.

— А должно?

— Должно, парень. Всё, что растёт, гниёт и тлеет. — Он положил жало на сукно и взялся за клешню. — А этот хитин лежит у меня двадцать лет и не меняется. Ни в весе, ни в цвете. Оттого его и берут: из него выходит инструмент легче стали, и ржавчина его не берёт. Кузнецы за него дерутся, только молча.

Он поднял клешню обеими руками, покачал на весу и опустил на прилавок.

— Тридцать пять.

— Пятьдесят.

Скупщик улыбнулся. Улыбка была мягкая, а глаза — как у Ленца, когда тот считал фляги с водой перед выходом.

— Пятьдесят я даю за целую конечность, а у тебя обрубок. Тридцать восемь.

— Сорок пять. Посмотрите на просвет ещё раз: там слой в три пальца, вы такой в прошлом году не видели.

— А ты откуда знаешь, что я видел в прошлом году?

— Не знаю. Но вы сами сказали, что оно у вас двадцать лет лежит, — значит, редкая штука.

Брам за моей спиной кашлянул в кулак — то ли одобрительно, то ли просто чтобы прочистить горло.

Мы торговались минут двадцать. Кноп начал с шестидесяти двух за всё и назвал это щедростью к сироте, я упёрся на сотне и не двигался, пока он не вынул из ящика деревянные счёты. Сошлись на восьмидесяти восьми.

Он отсчитал деньги — бумажками и тяжелой монетой — и подтолкнул ко мне через прилавок.

Восемьдесят восемь крон.

Я смотрел на эти деньги и не сразу забрал со стола.

Вот как это работает. Не приютская сказка про ходоков, а прилавок, счёты и лысый человек в чистых манжетах. Два года я дрался в песке за воду и за шкуру, попутно резал тварей, а мёртвые твари всё это время были деньгами. Надо было только донести их до границы в кулаке.

За жало сторожа, который распорол Ариане бок, — шесть крон.

За клешню твари, из-за которой погиб мальчишка-загонщик, — сорок.

Считать это в кронах было тошно. И всё же это был единственный способ сделать из тех двух лет хоть какую-то пользу для живых.

— Приходи ещё, — сказал Кноп, когда я убрал деньги за пазуху. — Я беру всё: хитин, кость, жвалы, окалину, стекло, старую бронзу. Не беру только людей и бумаги — с бумагами иди к казначеям.

— А почему у вас это вообще покупают? — спросил я. — Кто первый догадался носить оттуда вещи?

— Никто не догадывался. — Кноп пожал плечами. — Просто однажды человек вернулся с зажатым кулаком. Разжал — а там кость. Так в княжестве появилось ремесло: держи в руке, когда возвращаешься, и оно перейдёт с тобой. Что не в руке — то не твоё.

Он поставил на прилавок жестянку с гвоздями, освобождая место.

— Ходоков на весь Виндхольм человек сорок, и половина спилась. Ходят к малым вратам, берут, что успеют, и половина остается там. За старую бронзу, если принесут целую вещь, я даю от ста. Только целую бронзу мне носили дважды за двадцать лет, и оба раза это были черенки от лопат.

Я подумал про кривой бронзовый серп, завёрнутый в ветошь под койкой, и промолчал.

Сто крон.

— Я не собираюсь туда возвращаться.

— Все так говорят. — Скупщик снял очки и протёр их полой жилета. — Парень, тебя записали водником и везут в Маренгольм под охраной. Обратно к вратам ты попадёшь в любом случае, вопрос только — с чьим приказом в кармане.

Я хотел сказануть что-то злое, но он был прав.

— А чёрного песка не носишь? — спросил он вдруг.

Я замер.

Тряпица с песком лежала за пазухой, рядом с подъёмными. Тот самый песок, что остаётся от убитых тварей. То, чем я гашу долг. То, чем кормится моя тьма.

— Какого песка?

— Обыкновенного, чёрного. — Смотрел он при этом внимательно и очень благожелательно. — Он у вас там на всех дорогах. Кто выносит горсть-другую, тому я плачу против веса серебром. Сам не спрашиваю зачем, но приезжие спрашивают его первым делом. Есть в Маренгольме люди, которые за мешочек такого песка платят не глядя.

— Какие люди?

— Хорошо одетые.

В лавке было тепло, пахло пылью и машинным маслом, за спиной сопел Брам, а у меня по хребту прошёл холод от самого затылка.

Кто-то в Маренгольме собирает чёрный песок. Тот самый, что льнёт к крови и которым кормится моя тьма. Собирает мешками, платит серебром, и лысый скупщик у Соляного моста говорит об этом так же буднично, как про цены на уголь.

— Нет у меня песка, — сказал я. — Не набрал.

— Жаль. — Он надел очки. — Будет — приходи.

На обратном пути мы зашли в лавки, и я потратил тридцать четыре кроны.

Сапожный нож с широким лезвием — крона с мелочью. Огниво и коробок серных спичек. Моток бечёвки. Фунт чая, кулёк сахару и полфунта леденцов — в дорогу на троих. Тёплый шерстяной платок Ариане, серый, за две кроны: в вагоне с решётками будет сквозить, а у неё после чистки раны к вечеру поднимается жар. Пузырёк лекарской настойки по её списку — три кроны, дороже платка. Сандре — тёплые чулки и варежки, потому что у неё вечно ледяные руки, а на мой вопрос, что купить, она ответила: «Ничего не надо». За такой ответ в приюте покупают вдвое.

Себе я взял только нож.

Ещё я долго стоял у витрины с настоящими карманными часами и честно прикидывал, могу ли позволить. Двенадцать крон. Позволить мог. Но развернулся и пошёл дальше, потому что человеку, который два года мерил время привалами, часы нужны меньше всего.