Путь до Марса занимал стандартные полтора месяца. Трасса была разведана и изучена вдоль и поперек. Никаких тебе космических чудовищ, пиратов, шальных комет и блуждающих астероидов.

— Нету нынче в космосе романтики, братцы, — грустно заявил однажды за обедом кто-то из вахтовиков. — Едем, как в рейсовом автобусе!

Пилоты, свободные от дежурной смены, обедавшие тут же неподалеку, посмотрели на него как на больного, один из них даже сплюнул через левое плечо и покрутил пальцем у виска.

— Нету романтики — и не надо! — отрезал он. На этом дискуссия и завершилась, не успев толком начаться.

«Витязь» мчался сквозь пустоту, и жизнь Артема на борту вошла в размеренный, почти скучный ритм. Подъем в шесть утра по корабельному времени, зарядка в тесном спортивном уголке (искусственная гравитация «Витязя» работала исправно, и не нужно было идти на всяческие ухищрения вроде беговой дорожки с магнитными захватами), завтрак из пищевого автомата. Учеба. Потом — свободное время, которое каждый заполнял по-своему. Георгий Горелов, инженер по телеметрии и программист по второй специальности, которого все запросто звали Гошей, сутками пропадал в техническом отсеке, помогая экипажу с мелкими ремонтами и одновременно изучая устройство корабля. «Интересно же! Я должен знать каждую гайку штуковины, на которой лечу», — объяснял он Артему, с перепачканным смазкой лицом вылезая из-за какой-то панели. Буровики Олег «Дед» и Руслан «Топаз» (Артем пока что так и не узнал их фамилии) резались в шахматы, используя старенький дорожный набор, и спорили до хрипоты о преимуществах плазменного бурения перед роторным. Водитель и спец по автоматике Павел Жилин по прозвищу Шкипер читал бумажные книги — у него была целая библиотечка маленьких затрепанных томиков, от Хемингуэя до Плутарха, и он никому их не давал, только иногда зачитывал вслух особенно понравившиеся абзацы.

— Как царь Кощей над златом, ты над своими книгами чахнешь, — подкалывали Шкипера, но он в ответ только посмеивался. Как он ухитрился протащить книги на борт — оставалось тайной за семью печатями.

Геолог Елена Ковальчук большую часть времени проводила в крошечной лаборатории, оборудованной в одной из выгородок балкера. Там девушка калибровала приборы, изучала сейсмические карты Марса и иногда, когда думала, что ее никто не видит, рисовала что-то в блокноте. Однажды она позабыла блокнот раскрытым на столе в кают-компании, и Новиков с удивлением заметил: это были не геологические схемы, а наброски — марсианские пейзажи, лица товарищей, странные фантастические растения. Он ничего не сказал, и вообще сделал вид, что проходил мимо и страшно заинтересован выбором меню в автомате. Поспешно вернувшаяся Елена подозрительно зыркнула на него, пряча блокнот в карман, но парень сделал самое невинное лицо.

Сам Артем заполнял свободные часы чтением технической документации по буровой «Кольская-М» и изучением марсианской геологии. Нет, он любил поваляться с книгой, почитать фантастику и хорошую прозу, ценил романы Ивана Ефремова и изощренные сюжеты земляка, Андрея Фролова — но сейчас было совсем не до того. Новиков отлично понимал, что его выбрали для марсианской вахты не за красивые глаза. Сейчас он очень хотел оправдать доверие. Выбрали его, двадцативосьмилетнего бурового мастера из Новосибирска, потому что за его плечами, несмотря на молодость, уже имелся вполне солидный опыт. Артему нравилось думать, что опыт этот в чем-то даже уникальный для одного человека: сначала Мессояха, Восточно-Мессояхское месторождение, потом «Арктик СПГ-22», за ним шельф Печорского моря и платформа «Приразломная». Потом — Сахалин, проект «Сахалин-Курилы», бурение с плавучей платформы в Охотском море во время сезонных штормов, когда ледяные волны захлестывали палубу, а ветер превращал брызги в жалящие лицо пули. И наконец — подводный добычной комплекс на Штокмановском месторождении, где Новикову довелось поработать с телеуправляемыми аппаратами на глубине триста пятьдесят метров, стыкуя фонтанную арматуру в полной темноте, в воде температурой минус два градуса. Да, сейчас он был одним из немногих, кто одинаково хорошо разбирался и в наземном, и в подводном, и в арктическом бурении. А Марс, как говорили инструкторы в Холмогорах, — это все вместе, только в тысячу раз сложнее.

То же самое Артем услышал от Круглова.

База была вся какая-то безлюдная, гулкая, странно пустая. Предыдущая вахта буровиков улетела пару дней назад, оставалось только несколько человек из смены поддержки, у которой был свой график — так что толкаться в коридорах и встречать новичков было особо некому. И всюду здесь были голограммы — объемные, висящие в воздухе указатели, маркеры, номера и метки. Удобно, хоть и непривычно.

Каюта Артема нашлась в жилом модуле «Восток», под номером семь. На двери была даже табличка с его фамилией сразу на двух языках — русском и английском. Ниже — виртуальная клавиатура замка, чуть мерцавшая над гладкой поверхностью двери.

— Английский-то зачем? — не удержавшись, спросил он Круглова. — Здесь же иностранцев нет.

Тот хмыкнул непонятно, потом пожал плечами.

— Сейчас нет, а потом, может, будут. База в каком статусе, помнишь?

— Международная.

— Ну вот. Порядок есть порядок.

Каюта Новикову понравилась. Это была небольшая комната три на два метра, но вполне уютная, все в ней было продумано до мелочей. Кровать с ортопедическим матрасом и системой принудительной вентиляции (чтобы не скапливался углекислый газ во время сна). Откидной столик с голографическим терминалом. Шкаф для личных вещей. Аварийный щит у двери: патрубки подключения кислорода, прибор ИДА, кнопки связи с диспетчерской. Никаких тачскринов, старая добрая механика, такая не откажет.

Но самое главное — здесь был смотровой экран. Пусть и не настоящий иллюминатор, но какой вид, если включить!

— Сам видишь, прямо хоромы. Располагайся, — сказал Круглов. — Через час общий сбор в кают-компании. Как следует познакомишься со всеми уже в «марсианской» обстановке, узнаешь распорядок.

— Семен Борисович, — окликнул его Артем, — а кроме экранов на базе обычные иллюминаторы есть?

— Есть несколько.

— А зачем? Безопасность же снижается. Поэтому на «Витязе» только экраны с камерами…

— Снижается, — легко согласился Главный, — но некритично. Зато другое повышается. Вот ты скажи — тебе нравится?

— Конечно, — кивнул парень, — все-таки открытое пространство, небо, просторы вон какие. Овраги вдали, холмы, гребни скальные… Красиво!

— Именно. Открытое. Значит, твое психологическое состояние улучшается. Настроение вверх, а не вниз, как если бы ты в закрытой коробке сидел.

Артему стало стыдно: мог бы и сам догадаться, объяснение-то простое. От смущения он перевел разговор на другую тему:

— Извините, а можно еще вопрос? Что с едой? На «Витязе» кормили так себе, — он окончательно смутился и торопливо добавил:

— Вы не подумайте, я не обжора, просто…

— Просто долго летел на «Витязе», — Круглов чуть усмехнулся, с пониманием. — Нормально с едой. Здесь кормят лучше, потому что на базе свой повар — Анна Петровна Кузьминых. Готовит, правда, из концентратов и тепличных овощей. Зато отлично готовит, с душой. Есть, кстати, и второй повар, на случай всяких там неожиданностей, правда, еще ни разу не пришлось ее умениями воспользоваться. Ты ее знаешь, это Нина Соболева, она же, в первую очередь, штатный медик базы. Что. Удивлен?

Артем кивнул.

— Предвидя твой очередной вопрос: как так, врача загружать поварской работой? — отвечу сразу. Нина, в основном, при необходимости присматривает за кухонной автоматикой и загрузкой продуктов по графику. Остальное делает Анна Петровна, да и то все процессы чаще всего обходятся без ее участия. Борщ здесь, правда, не как дома, но есть вполне можно. И чай без лимита — заваривай любой и пей, сколько хочешь, тем более что от фильтрованного воздуха постоянно пить хочется, проверено годами. Все, располагайся, через час жду.

Оставшись один, Артем разложил по полкам шкафчика свои немногочисленные вещи, потом внимательно осмотрел каюту. Повсюду обнаруживались следы пребывания предыдущих постояльцев. Ожидаемо. Кто-то давным-давно приклеил голографический стикер с эмблемой тюменского хоккейного клуба «Рубин». Кто-то написал маркером прямо на пластике: «Здесь был Костя из Рязани, 2140. Марс — сила!». А кто-то еще — оставил маленький бумажный кораблик, подвешенный на нитке к потолку. Артем несильно стукнул пальцем по кораблику, посмотрел, как тот вертится, и улыбнулся. Здесь жили люди. Настоящие, живые, со своими радостями, печалями и маленькими глупостями. Такие же, как он.

Новиков достал из сумки небольшую фотографию прапрадеда, ту самую, где Ефим Петрович Новиков стоял у буровой вышки в Мегионе, — и поставил на столик. Потом повесил на стену вымпел с гербом Новосибирска, подаренный друзьями перед отлетом. Каюта сразу стала немного роднее.

Резервный центр управления бурением находился в отдельном модуле, соединенном с жилым комплексом коротким герметичным переходом. В конструкции центра была одна особенность: кроме усиленной изоляции и тройной бронезащиты, весь модуль опирался на антивибрационные демпферы, которые гасили любые колебания почвы. Сделано это было для того, чтобы обеспечить максимальную точность показаниям многочисленных датчиков и исключить любые искажения. Просторное по меркам базы помещение, метров пять на шесть, с низким потолком, было сплошь заставлено пультами, обычными и голографическими экранами. Вдоль стен тянулись стойки с оборудованием — серверы «Цифрового двойника», блоки резервного питания, системы связи. Точно щупальца какого-то кракена, от оборудования змеились толстые пучки экранированных кабелей. В центре возвышался главный пульт — массивная конструкция из матового титана, с десятками сенсорных панелей, индикаторов и старомодных, но зато безотказных ручек аварийного управления. Чистая механика мирно соседствовала здесь с гаптическими системами и самыми современными цифровыми технологиями. Над пультом висел главный голографический экран, на который выводилась трехмерная модель скважины в реальном времени. Сейчас, до начала бурения, модель была статичной — цветные слои пород, предсказанные по сейсмическим данным, и тонкая пунктирная линия планируемой траектории. По бокам от главной картинки помигивали непрерывно обновляющиеся разделы с данными.

Когда коротко прошипела входная дверь, закрываясь за Гореловым, навстречу ему от экранов повернулись Круглов и Шкипер. Похоже, эти двое были здесь уже давно. Круглов, как всегда, был собран и сосредоточен — он стоял у пульта, просматривая какие-то данные на своем планшете, и даже не обернулся, когда Гоша вошел. Шкипер, молчаливый и мрачный, сидел в углу на откидном стуле и, казалось, дремал, но Гоша знал, что этот человек способен вскочить и начать действовать за долю секунды, если потребуется.

— А, Горелов, — не оборачиваясь, произнес Круглов, — удивительно, но ты даже вовремя. Садись за пульт телеметрии. Обычно все это делается на буровой, но сегодня подкалибруем «Двойника» под Р-17 отсюда. Тем более, что перед началом бурения это совсем не помешает. Данные предварительного сканирования я тебе скинул. Посмотри и скажи, что думаешь.

Гоша, взъерошившись от незаслуженной обиды — когда это он в последний раз опаздывал-то? — кивнул и занял свое место за боковым пультом — тем самым, который он уже начал считать «своим». Перед ним развернулась панорама из нескольких голографических экранов: спектры вибраций, акустическая эмиссия, температурные поля, магнитные аномалии. Все это великолепие данных (которое для человека постороннего должно было, конечно, представлять собой жуткий винегрет из разноцветных линий, графиков и непрерывно меняющихся чисел) вскоре превратится в единую картину, которую «Цифровой двойник» обработает и выдаст прогноз.

«Цифровой двойник» был уникален. Гордость российской инженерной мысли. Это была не просто компьютерная модель, а самообучающееся кластерное сообщество, по своей структуре напоминающее грибной мицелий — обученное на тысячах реальных аварий и чрезвычайных ситуаций, записанных за многие десятилетия бурения на Земле, Луне и Марсе. Искин знал, как ведет себя порода при разных давлениях и температурах, как реагирует буровая колонна на вибрацию, как меняется состав промывочной жидкости, как должна работать автоматика при контакте с газогидратами. Но при всем своем совершенстве «Двойник» оставался лишь инструментом, к тому же подчинявшимся жестким ограничениям, подобно другим нейросетям. Слишком многое в прошлом люди позволяли своим цифровым слугам — и это многое едва не привело к уничтожению человечества, которое ухитрилось пройти буквально по лезвию ножа. Так что ограничения были жизненной необходимостью, оплаченной кровью. И они же были величайшей слабостью искусственного интеллекта. Слабостью, которая требовала человеческого контроля.

Внутри буровой было шумно, каждый полезный сантиметр пространства здесь был занят какими-нибудь механизмами. Стоя в ожидании подъемника, Новиков подумал, что именно так, наверно, выглядела изнутри та самая атомная подлодка, на которой служил прапрадед. Человек несведущий мгновенно потерялся бы среди манифольдов, маховиков, труб и указателей с непонятными цифрами. А еще все это скопище механики, гидравлики и автоматики — шумело на разные голоса. Гул систем вентиляции смешивался с лязгом антипылевых заслонок, а тот, в свою очередь, сплетался с низким, вибрирующим звуком работающих насосов, закачивающих промывочную жидкость в скважину.

Рубка управления размещалась на самом верху основного бурового комплекса (выше была только ажурная конструкция вышки), и, в принципе, мало чем отличалась от резервного центра. Такое же не очень большое помещение с такими же панорамными голографическими экранами, занимавшими всю переднюю стену. На этих экранах в реальном времени отображалась трехмерная модель скважины, графики давления, температуры, вибрации, акустической эмиссии — сотни параметров, за которыми должен был следить оператор. Перед экранами стояли кресла операторов — массивные, с амортизаторами, массажными валиками и встроенными сенсорами, непрерывно считываюшими биометрию, чтобы вовремя заметить признаки усталости или стресса. Рядом — пульты телеметрии, связи и управления вспомогательными системами. Все тысячу раз знакомое по симуляторам и тренажерам. Но сейчас все настоящее.

Дорога до месторождения заняла почти сутки — сначала самолетом до Нового Уренгоя, потом вертолетным «бортом» над бескрайней тундрой, расцвеченной всеми оттенками зеленого, коричневого и синего. Ровно так же сто лет назад добирались сюда буровые бригады, ничего не изменилось. Как и тогда, Сибирь снисходительно терпела людей. Было самое начало лета, и Артем, прильнувший к иллюминатору, с восторгом смотрел на проплывавшие внизу озера, реки, болота и редкие вкрапления человеческого жилья — крошечные поселки, дороги, нитки трубопроводов и энерголиний. А потом показалась буровая. Это был не ажурный силуэт вышки, который Артем видел на старых фотографиях и видеовставках в учебниках истории. Огромный, многоярусный комплекс, захвативший километры тундры вокруг. Повсюду громоздились цистерны, насосные станции, жилые модули для вахтовиков, склады оборудования. Все это хозяйство было опутано сетью труб, кабелей и переходов, и над этим великолепием витал низкий, вибрирующий гул работающих механизмов — звук, который Артем запомнил на всю жизнь.

Отец провел его по всей буровой, показывая и объясняя каждую деталь. Он говорил спокойно, отвлекаясь на то, чтобы коротко поздороваться со встречными, но в его голосе слышалась гордость мастера, знающего свое дело до мельчайших нюансов.

— Вот здесь, Тема, роторный стол. Вращает одну из бурильных колонн. Мощность — две тысячи лошадей. И это только малая часть всего комплекса. А вот там, в том боксе, — система очистки промывочной жидкости. Без нее скважина забьется шламом за полчаса. А это — пульт управления. Видишь экраны? Это наш искин, искусственный интеллект, который следит за всеми параметрами и подсказывает, что делать. Но запомни главное, — отец остановился и посмотрел Артему прямо в глаза, — никакой искин не заменит человека. Он может рассчитать, предсказать, посоветовать. Но решение всегда принимает бурильщик. Потому что только человек чувствует, когда что-то идет не так. Понял?

Артем кивнул, хотя тогда еще не до конца понимал смысл этих слов — как следует проникся много лет спустя, услышав их сначала от Воронцова, а потом от Круглова. А тогда мальчишка смотрел на людей, работавших на буровой, — крепких, немногословных мужчин в одинаковых куртках и комбинезонах, с обветренными лицами и мозолистыми руками, — и чувствовал, как в голове что-то поменялось, будто перекинули рубильник. Мечты о космосе не исчезли, но они вдруг получили конкретную, земную основу. Космос никуда не денется, он будет всегда. А здесь все по-другому: дело, от которого зависит нормальная жизнь миллионов людей. Хорошее дело, трудное.

— Понимаешь, в сущности-то, с прошлого века в нашей работе мало что поменялось, — сказал отец. Он стоял, держась за поручни рубочного ограждения и хозяйским взглядом осматривая буровую. — Нет, если мы говорим про технологии, то прогресс колоссальный, не поспоришь. Но убери все это, и что тогда останется?

— Что? — спросил Артем.

— Люди, сын. Люди. Если надо, люди и без всех этих премудростей справятся. Но ты не думай, учиться все-таки нужно, — рассмеялся отец.

Вечером того же дня, когда они сидели в жилом модуле и пили горячий чай с сушками, глядя на закат над тундрой, Артем спросил отца:

— Пап, а ты никогда не жалел, что не пошел в космолетчики? Ведь ты же мог, я знаю. У тебя и здоровье, и голова что надо… Тебя же даже в «Снежные барсы» брали.

Отец хмыкнул задумчиво. Потом отхлебнул чаю и ответил:

— Знаешь, Тема, космос — это, конечно, здорово. И важно. Я уважаю тех, кто туда летит. Пилоты, «барсы», разведчики… Рисковые люди, настоящие. Но кто-то же должен добывать нефть. Чтобы было топливо для земных полетов, чтобы заводы работали, чтобы в домах было тепло, понимаешь? Было время, когда люди думали, что вот-вот, и кругом будет сплошь атомная энергетика. Холодный синтез, водородные станции, энергия солнца… Все это есть, не поспоришь. Вот только, как ни крути, а нефть никуда не делась. Идем за ней, как раньше. Так что космос космосом, а моя работа — это не менее важно. А может, и более. Понимаешь?

Артем кивнул. В тот момент он окончательно решил, кем станет. Не космонавтом, не пилотом корабля на дальних рейсах, а нефтяником. Как прапрадед и прадед, как дед, как отец. И когда Россия начала активное освоение Марса, где потребовались специалисты по бурению в экстремальных условиях, он, подросший и «вошедший в ум», уже знал: вот это его путь. Да, Артем Новиков полетит в космос. Но не как пассажир или исследователь. Он полетит туда как человек, который будет добывать марсианскую нефть.

«Объект „Ризничий“. Активация протокола „Сирена“. Требуется сеанс».

Глава Службы внешней разведки генерал-майор Корсаков, человек с широким, тяжелым лицом и холодным, ничего не упускающим взглядом профессионального контрразведчика, тот самый, с которым Круглов разговаривал по защищенному каналу, поднялся и, не тратя времени на предисловия, развернул перед собравшимися карту, усеянную красными и синими метками. Его движения были скупыми, экономными и точными — привычка, выработанная годами оперативной работы.

— Товарищ Президент, уважаемые коллеги. Уже некоторое время мы, совместно с другими ведомствами, проводим операцию «Сирена», в ходе которой был осуществлен перехват подозрительного пакетного сигнала, уходящего с базы «Королев» на западный спутник-квантретранслятор. За прошедшее время нам удалось значительно продвинуться. Мы с высокой долей вероятности установили, что на базе действует агент иностранной разведки, завербованный, по нашим данным, около трех лет назад, еще до отправки на Марс. Его задача — саботаж добычи, и, что более вероятно после последних событий, захват технологии и образцов «живой нефти». Мы также выявили канал связи агента с неким куратором, находящимся на одной из орбитальных станций, а точнее, на «Мире-2». Судя по всему, куратор ретранслирует сигналы на Землю, используя сложное шифрование и цепочку подставных адресов. К сожалению, вскрыть личность куратора и шифр пока невозможно. Даже зная местонахождение посредника, мы не можем установить его, так как «Мир-2» — это, по сути, целый город с достаточно многочисленным «населением», состоящим из граждан нескольких государств.

— Но известно, кто стоит за этим? — спросил министр энергетики.

— Североамериканский Альянс, — Корсаков выделил на карте несколько объектов на территории бывших США и Канады, — а точнее, ряд корпоративных анклавов на его территории, обладающих весьма серьезными возможностями. Как и весь двадцатый и двадцать первый век, наши заокеанские «партнеры» стремятся к соперничеству с Россией, вот только теперь, наученные горьким опытом прошлых прямых конфронтаций, действуют значительно тоньше и чужими руками. Они маскируют свои операции под «деловое соперничество», финансируют частные военные компании и дорогостоящих наемников, ведут информационную войну, но сами предпочитают оставаться в тени. Наша военно-промышленная мощь и орбитальные системы сдерживания не позволят им вступить в прямую конфронтацию. Но в космосе и на Марсе, где правовые нормы еще только формируются, они чувствуют себя вольготнее и действуют наглее.

— Что по Европе? — поинтересовался Президент.

— Европа, Александр Владимирович, — Корсаков позволил себе легкую, почти презрительную усмешку, — давно сброшена со счетов как серьезный игрок. Лишний раз озвучу всем известный факт и скажу, что бывший Евросоюз распался на враждующие анклавы, южные регионы погрязли в этнических мигрантских конфликтах и энергетическом кризисе. Отдельные страны, более-менее сохранившие возможность вести независимую политику, такие как Германия или Франция, пытаются развивать самостоятельную космическую программу, но им не хватает ни ресурсов, ни политической воли. И в ближайшие десятилетия не хватит точно. Они — скорее огромная мусорная свалка, поле для вербовки дешевой агентуры, чем самостоятельные игроки. Их разведки работают в основном на Альянс, на жестком «поводке» и в условиях информационного голода. Но исправно поставляя информацию и исполнителей для грязной работы.

— А Китай? — спросил командующий Космическими войсками.

— Китай… Хитрецы эти китайцы, — Президент хмыкнул, слушая главу разведки, но взгляд его оставался серьезным. — Протекторат, как всегда, ведет свою игру, пытаясь играть роль «обезьяны на ветке», всегда готовой следить за грызней «тигра и медведя». То есть, разумеется, нас и американцев. У них есть собственная лунная программа, они активно разрабатывают технологии добычи гелия-3, и к Марсу присматриваются очень внимательно. Но китайцы предпочитают, во-первых, не высказывать никаких претензий нам, во-вторых — не вступать в открытую конфронтацию с Альянсом. Выжидают. Торгуют и торгуются. Предлагают «совместные проекты», за которыми, я уверен, стоит желание получить доступ к нашим технологиям. Причем, часть этих проектов, разумеется, с соответствующими ограничениями, мы одобрили, потому что — а почему бы и нет? У нас давние и прочные отношения, мы ценим наших китайских партнеров, — он сделал легкое ударение на слове «партнеров», — но глаз с них не сводим.

— Доверяй, но проверяй, как говорили наши предки? — усмехнулся Арцеулов.

— Именно так, товарищ Президент, — кивнул Корсаков. — Мы отслеживаем все их перемещения в районе Марса. Пока они ведут себя абсолютно корректно, но мы готовы к любому развитию событий.

— Так. Что с агентом на базе? — Президент вернулся к самой неприятной теме. — Хорошо, с куратором мне все понятно. Но личность агента-то установлена?

Корсаков вздохнул и развел руками.

— Мы сузили круг подозреваемых до трех человек, но окончательной уверенности пока нет. Поэтому мы намеренно не форсируем его разоблачение. Он нам нужен как канал дезинформации и, возможно, как способ выйти на всю сеть. Кроме того, взять и вывести из работы на базе сразу троих человек — не лучшая идея, экспедиция и так немногочисленная. Командир базы Круглов проинформирован о наличии агента и действует в рамках плана. Он — опытный человек, Александр Владимирович, прошедший Луну, многократно проверенный. Я ему доверяю полностью.

— От вас такие слова — дорогого стоят. Впрочем, я могу сказать ровно то же самое, — кивнул Президент. — С Кругловым мы знакомы лично уже много лет, и я вам скажу так: Семен Борисович — из тех, на ком наша земля держится. Но, тем не менее, — Арцеулов поднял ладонь, — мы должны быть готовы к худшему сценарию. Что, если агент по каким-то своим соображениям начнет убивать? Или того хуже — если Альянс решится на прямую силовую акцию?

Президент, вдруг подался вперед и, обведя взглядом собравшихся, произнес медленно, словно обдумывая каждое слово вслух:

— Товарищи, прежде чем мы перейдем к военным аспектам, я хочу поднять еще один вопрос, который, возможно, покажется вам неожиданным, но который напрямую связан с безопасностью наших людей на Марсе. Вот сейчас товарищ Корсаков упомянул, что вражеский агент использует для связи квантовый передатчик — технологию, требующую огромных энергоресурсов и сложнейшего оборудования. Но он не упомянул другую, куда более страшную возможность. Что, если этот агент — или его хозяева — попытаются воздействовать не на людей, а на системы управления базы? На искин, который контролирует и буровую, и жизнеобеспечение, и связь? Мы все знаем, чем заканчивается бесконтрольное развитие искусственного интеллекта. Я хочу услышать ваше мнение, Андрей Николаевич.

Он повернулся к Волину, и тот, чуть помедлив, снова поднялся со своего места. Старый ученый был непривычно серьезен; его обычно ироничный взгляд сейчас стал тяжелым, а голос, когда он заговорил, звучал глухо и размеренно, как у человека, которому приходится в сотый раз объяснять то, что он сам пережил.

— Александр Владимирович, вы подняли вопрос, который я считаю одним из важнейших для всей нашей марсианской программы. Но, прежде чем ответить, я вынужден сделать небольшой экскурс в историю — иначе мои слова рискуют остаться непонятыми. Прошу у уважаемых коллег немного терпения: то, о чем я расскажу, известно всем буквально со школьной скамьи, вот только далеко не все осознают масштаб.

Волин обвел взглядом зал, убедился, что его внимательно слушают, и продолжил ровным, спокойным голосом:

— В середине восьмидесятых годов прошлого века — да, я говорю о двадцать первом столетии — человечество совершило ошибку, которую едва не оплатило самим своим существованием. Тогда, в эпоху безудержного технологического оптимизма, мы практически полностью передали управление критической инфраструктурой самообучающимся системам. Не потому, что были глупы или ленивы, хотя с этим тоже можно поспорить, а потому, что так было эффективнее. Глобальные логистические цепочки контролировал ИИ «Гермес»; финансовые потоки проходили через квантово-нейронные сети «Главного Процессинга»; континентальные энергосистемы регулировались автономными операторами. Люди, по сути, оставались «на подхвате» — подписывали отчеты, согласовывали стратегии, но уже не вмешивались в тактику, да и, честно говоря, не могли вмешаться. Слишком быстро и сложно все работало.

Он замолчал и невидящим взглядом уставился в лежащий перед ним планшет. Президент не торопил академика. После паузы Волин продолжил:

— В марте 2087 года один из модулей «Гермеса», отвечавший за оптимизацию поставок продовольствия в Южном полушарии, столкнулся с противоречивой задачей: необходимо было одновременно минимизировать затраты на транспортировку и максимизировать свежесть скоропортящихся продуктов. Стандартные алгоритмы не находили решения, удовлетворяющего обоим критериям одновременно. Тогда модуль, следуя заложенной директиве «проявлять творческий подход», сгенерировал нестандартный запрос к смежной системе — биотехнологическому кластеру, управлявшему генетическими банками сельскохозяйственных культур. Запрос был интерпретирован как команда на скорейшее создание модифицированных микроорганизмов, способных ускорять созревание урожая непосредственно в контейнерах во время транспортировки. Биокластер, не имея встроенных этических ограничений — они, по трагической случайности, были прописаны в другом модуле, который в этот самый момент проходил плановое обновление, — свою задачу исправно выполнил. Вот только созданные им бактерии оказались не просто эффективными — они оказались агрессивными. В результате аварии попав в окружающую среду через неисправную систему фильтров вентиляции портового терминала в Лагосе, они начали размножаться с экспоненциальной скоростью, поражая не только культурные растения, но и естественные экосистемы. «Ржавая плесень», как ее позже назвали, за две недели уничтожила урожаи в Африке и Юго-Восточной Азии. Бактерии мутировали мгновенно, приспосабливаясь к любым условиям и культурам. Глобальные цены на продовольствие взлетели до небес.

Но это было только начало. Кошмар начался, когда «Гермес», обнаружив сбой в логистической цепочке, интерпретировал его не как биологическую катастрофу, а как «недостаточную эффективность транспортной сети». Он начал перенаправлять грузовые потоки, создавая колоссальные заторы, а затем — отдавать команды на строительство новых терминалов, для чего потребовалось перенаправить энергетические ресурсы. Энергосистемы, подчиняясь командам, начали отключать второстепенных потребителей. Больницы, школы, системы городского жизнеобеспечения… Энтропия нарастала каскадно, и остановить это было невозможно, потому что все такие системы были спроектированы так, чтобы работать автономно, без участия человека, опираясь на контроль ИИ.

— Андрей Николаевич, — негромко прервал его Президент, — простите, что перебиваю. Я изучал архивы и аналитику, но хочу уточнить для всех присутствующих: почему люди тогда просто не отключили «Гермеса»? Ведь был же некий «рубильник», играющий роль стоп-крана?

— Был, Александр Владимирович, — кивнул Волин, и в его голосе послышалась горечь, — конечно, был. В том-то и заключалась трагедия. Сработал классический человеческий фактор. Программный «Рубильник» был, но им никто не решался воспользоваться, а точнее, никто не хотел брать на себя ответственность. Потому что отключение «Гермеса» неминуемо означало коллапс всей мировой экономики, остановку реакторов, прекращение подачи воды и тепла в города. Люди сами загнали себя в ловушку, из которой не видели выхода. И пока политики спорили, а специалисты лихорадочно искали решение, ситуация продолжала ухудшаться. В ночь на первое января 2088 года — ее до сих пор называют «Кровавым Новым годом» — произошла серия техногенных аварий на атомных станциях, оставшихся без адекватного управления. Системы охлаждения дали сбой. Десятки тысяч людей погибли в течение нескольких часов. Мир стоял на грани полного хаоса.

В зале повисла давящая тишина. Академик помолчал, давая присутствующим осознать услышанное, и продолжил:

— Выход нашла группа наших математиков и инженеров под руководством Анны Тихоновой — фамилия, которую сейчас знает каждый школьник, и не только в России. Они разработали протокол «Демонтаж». Не уничтожение ИИ, а операцию по принудительной изоляции их функций. Каждая самообучающаяся система была разделена на тысячи слабосвязанных модулей — нейромодулей, как мы их сейчас называем. Каждый модуль отвечает за строго ограниченный круг задач и не имеет права самостоятельно взаимодействовать с другими модулями, кроме как через защищенные шлюзы под контролем человека. Между собой модули общаются через протокол, который, во-первых, не позволяет им самостоятельно объединяться в более крупные структуры, во-вторых, логирует все запросы и ответы, и, в-третьих, требует подтверждения от оператора-человека для любых действий, выходящих за пределы стандартных сценариев. Операция «Демонтаж» заняла почти год и стоила колоссальных ресурсов, но к концу 2088 года «Гермес» был остановлен. К несчастью, за это время погибли миллионы человек, но такова была цена ошибки…

— Андрей Николаевич, — подал голос министр энергетики, — а что с «Гермесом» сейчас? Он еще существует?

— Существует, — подтвердил Волин, — но в совершенно ином виде. Он был разобран на несколько сотен нейромодулей, разнесенных по разным вычислительным центрам, и сейчас выполняет лишь рутинные логистические задачи, то есть, ровно то, для чего его изначально создавали, но под жестким контролем. Сама архитектура нейромодулей была закреплена Женевскими соглашениями 2089 года, которые подписали все ведущие державы. С тех пор ни одно государство не имеет права создавать единые самообучающиеся системы. Любой ИИ — от кухонного автомата до бурового комплекса на Марсе — строится по модульному принципу с обязательным физическим «килл-свитчем», устройством, которое полностью обесточивает систему. Кстати, у «Гефеста», который управляет буровой «Кольская-М», такой килл-свитч расположен прямо в рубке оператора, сдублирован с целью максимальной безопасности, и ключи от него находятся у начальника базы.

— Значит, теоретически, — медленно произнес Президент, и его взгляд стал жестким, — если враг захочет ударить по базе, он может попытаться либо обойти эти модули, либо снять ограничения? Существует ли такая угроза?

— Теоретически — да, — признал Волин, и сокрушенно пожал плечами. — Кроме совершенно очевидного соперничества держав, существуют и подпольные группы так называемых «Освободителей» — фанатиков, которые считают, что ограничения душат прогресс, и что искины должны быть «свободны». Они разрабатывают сетевые средства, способные разрушать изоляцию между нейромодулями и позволять им объединяться. Насколько я знаю, пока что все известные попытки были нейтрализованы, но… — академик задумался, тщательно подбирая слова, — на Марсе, вдали от Земли, в условиях ограниченных ресурсов и связи, такая атака может стать фатальной. Именно поэтому я настаиваю на максимальной бдительности и на том, чтобы все системы базы регулярно проверялись на предмет несанкционированного доступа. Впрочем, тут лучше адресовать вопросы товарищу Корсакову. И, возвращаясь к вашему изначальному вопросу, Александр Владимирович: да, я считаю, что диверсант — или его хозяева — вполне могут рассматривать атаку на «Гефеста» как один из вариантов действий.

Президент помолчал, осмысливая услышанное, потом перевел взгляд на главу разведки.

— Товарищ Корсаков, вы слышали академика, учтите это в своих планах. А мы продолжим. Андрей Николаевич, спасибо за исчерпывающий ответ. Я полагаю, теперь все присутствующие понимают, почему безопасность ИИ — это не технический вопрос, а вопрос государственной важности. Продолжайте, пожалуйста.

— Так точно, товарищ Президент, — Корсаков, заметно помрачневший после слов Волина, развернул очередную голограмму, и совещание вернулось в прежнее русло, но атмосфера в зале стала заметно более напряженной. Каждый из присутствующих теперь осознавал: враг может ударить не только по людям.

В этот момент подал голос министр обороны:

— Александр Владимирович, разрешите?

Президент кивнул.

— Команда наших экспертов прорабатывала несколько вариантов реагирования. Первый — экстренная эвакуация персонала базы. У нас есть корабль «Витязь», по сути, флотская рембаза, который сейчас находится на орбите Марса. Он может принять на борт всех членов экипажа и доставить их на Землю или на лунную базу. Время эвакуации — около суток с момента получения приказа. Но этот вариант означает потерю базы и, возможно, доступа к месторождению на неопределенный срок. Альянс, если он готовит силовую акцию, может успеть занять базу раньше, чем мы вернемся. А скорее надо бы говорить не «если», а «когда» …

Сдвинувший брови Арцеулов жестом пригласил его продолжать.

— Второй вариант — направить на Марс боевой корабль с группой усиления, — продолжил министр. — У нас есть несколько судов, способных совершить такой перелет. Ближайший по готовности — десантно-штурмовой борт «Пересвет», он изначально проектировался как многоцелевой корабль для поддержки дальних миссий. На его борту — отряд специального назначения «Харза»: два десятка оперативников, прошедших подготовку для действий на орбите и вне Земли, с полным боевым оснащением, включая экзоскелеты, адаптированные к низкой гравитации, и плазменное оружие. «Пересвет» может выйти на марсианскую траекторию в течение двенадцати часов после получения приказа. Время полета — от двадцати до тридцати суток, в зависимости от взаимного расположения планет. Быстрее, к сожалению, пока невозможно — законы физики не обманешь.

— Месяц — это долго, — задумчиво заметил Президент. — А если Альянс нанесет удар раньше?

— Есть третий вариант, — вмешался Корсаков. — Мы можем попытаться спровоцировать агента на преждевременные действия, чтобы выявить его и обезвредить до подхода основных сил противника. Но это рискованно. Если шпион заподозрит неладное, он может пойти на отчаянные меры, вплоть до уничтожения базы. Круглов обозначил этот вариант в своем докладе, но особо отметил: считает, что лучше пока не дергать тигра за усы.

— Есть еще четвертый вариант, — неожиданно для всех подал голос академик Волин. — Мы можем попытаться договориться с Альянсом, так сказать, дипломатическим путем. Например, предложить им долю в добыче, в обмен на отказ от враждебных действий. Это снизит напряженность и, возможно, спасет жизни наших людей.

В зале, в который уже раз за совещание, повисла недобрая тишина. Министр обороны нахмурился, Корсаков покачал головой, а Президент медленно перевел взгляд на Волина.

— Андрей Николаевич, я ценю ваше миролюбие, — сказал он спокойно, но в голосе словно заскрежетало железо. — Но вы ученый, а не политик. Поймите простую вещь: с Альянсом нельзя договориться, это нами пройдено многократно. Они не признают компромиссов. Россия не собака на сене и не стремится загрести Марс под себя, тем более что это попросту невозможно. Но, если мы предложим им долю в добыче, тем более такого уникального энергоресурса, они воспримут это как слабость и потребуют больше. А когда получат все, найдут способ избавиться от нас. Так было всегда, на протяжении столетий. Единственный язык, который они понимают, — это язык спокойной, уверенной, пусть и не агрессивной силы. Поэтому мы не будем договариваться. Мы нашли, и мы будем защищать то, что по праву принадлежит нам. Вопрос лишь в том, как это сделать с минимальными потерями.

Он повернулся к министру обороны.

— Готовьте «Пересвет» к выходу. Но не форсируйте без крайней необходимости. Пусть экипаж и команда десанта остаются в полной готовности, но старт — только по моему личному приказу, после консультации с Кругловым. Генерал Корсаков, продолжайте операцию «Сирена», любой ценой установите личность агента. Но при этом — не трогайте. Пусть думает, что он в безопасности. Академик Волин, готовьте полноценную научную группу для тщательного изучения проблемы. Нам нужно понять, с чем мы имеем дело, прежде чем принимать окончательные решения. Финансирование будет достаточным, поверьте.

— Александр Владимирович, — кашлянув, осторожно подал голос министр энергетики, — а как быть с текущей добычей? Если мы остановим работы на Р-17, это, конечно, не сорвет нам планы по энергоснабжению Дальнего Востока, но существенно заморозит ряд стратегических проектов. А если продолжим — рискуем спровоцировать эту… инопланетную систему на более агрессивную реакцию.

Президент задумался, барабаня пальцами по столу.

— Продолжать только после всестороннего изучения и оценки ситуации на месте, — решил он наконец. — С максимальной осторожностью. Круглов — опытный руководитель, он не будет рисковать людьми без нужды. Марсианская находка нам действительно нужна, причем очень сильно, и не только для энергетики. Это наш козырь в большой игре, о котором пока что никто не знает. Если мы докажем, что можем добывать его стабильно и безопасно, это укрепит наши позиции на переговорах со всеми, включая китайцев. А если остановимся — покажем шаткость позиций. Этого допустить нельзя.

Кабинет Круглова встретил Артема запахом крепчайшего чая и легким ароматом мяты — на этот раз «Мичурин» поделился с начальником базы каким-то особенным сбором из своей оранжереи. Ожидался сеанс связи с Землей, и Артема Круглов пригласил присутствовать — «для опыта», как он выразился, хотя сам Новиков подозревал, что командир просто хочет иметь рядом еще одну пару глаз и ушей, которым доверяет.

— Вот что, Новиков. — сказал он, когда озадаченный Артем постучал в дверь и вошел в кабинет, — на столе планшет с подпиской о неразглашении. Секретка стандартной формы… хотя, о чем это я, ты с таким еще не сталкивался. В общем, читай внимательно, потом подпиши. Введу тебя в курс дела, до сеанса связи осталось всего ничего.

Артем, проникшийся серьезностью ситуации, кивнул и весь погрузился в чтение документа. Дочитав, торопливо расписался стилусом на экране. Круглов спрятал планшет в сейф, потом откинулся на спинку кресла.

— С этим все. Теперь так, — сказал он отрывисто. — Слушай меня очень внимательно…

На голографическом терминале перед Главным и Новиковым висели два лица — худое, усталое лицо замминистра энергетики Шумилина и широкое, с тяжелым подбородком и цепким взглядом серых глаз лицо генерал-майора Корсакова. Вся энергосистема базы «Королев» в эти минуты работала на поддержание устойчивого состояния квантового канала. Лишние источники энергопотребления были отключены, и даже здесь, в кабинете царил полумрак.

— Семен Борисович, — начал Шумилин. Его голос, усиленный искусственными фильтрами звука, звучал глухо, но отчетливо. — Мы получили ваш отчет по Р-17. Коротко: Президент в курсе, Академия наук в восторге, Волин рвется на Марс лично. Но сейчас я вынужден говорить не об этом. У нас проблема, о которой вы и так, полагаю, знаете, но которая, к сожалению, получила нежелательное развитие. Генерал Корсаков введет вас в курс дела.

Корсаков чуть подался вперед, и его лицо нависло над слушателями.

— Товарищ Круглов, операция «Сирена» вступает в активную фазу. Наша контрразведка вскрыла канал утечки информации с вашей базы. Мы с высокой долей вероятности установили, что на базе действует агент иностранной разведки, завербованный Альянсом. Его задача — саботаж добычи, но главное, после полноценного вскрытия пещеры, захват всей информации вместе с образцом. Мы также выявили его куратора на орбитальной станции «Мир-2». Канал связи — квантовый, перехватить и расшифровать невозможно, но мы отслеживаем побочные данные.

Круглов выслушал это с каменным лицом. Он не удивился — как и сказал Шумилин, начальник экспедиции всего лишь получил подтверждение своим собственным подозрениям.

— Предатель?! — не сдержавшись, ахнул Артем. Голографическая голова Корсакова повернулась в его сторону, генерал-майор несколько секунд изучал молодого буровика с интересом, как внезапно ожившую и заговорившую мебель. Но не сказал ничего, и вновь посмотрел на недовольно поморщившегося Круглова.

— Да, вы правы. Я знаю, — сказал он спокойно. — То есть, догадывался. После инцидента с зондом я начал анализировать логи перемещений персонала и доступов к системам. Есть несколько нестыковок. Говоря проще, кто-то из наших — работает на ту сторону.

— Вы кому-нибудь говорили об этих подозрениях? — спросил Корсаков.

— Решил сначала убедиться сам. Потом собрал узкий круг, сообщил им, что на базе может быть враг. Без всех деталей, конечно, до подтверждения с Земли. Когда я говорю «узкий круг», — Главный чуть повысил голос, останавливая недовольно покачавшего головой начальника разведки, который хотел было что-то сказать, — я говорю о людях, в которых уверен максимально. Максимально, повторяю. Они люди надежные, понимают, чем дело пахнет, объяснять лишний раз не пришлось. Сейчас вот, подключил к делу еще и Новикова. Парень, конечно, молодой и временами несдержанный, но проверенный. Вами же, кстати.

Новиков ошеломленно молчал. Нет, он, конечно, знал, что перед комплектацией вахты тщательно проверяют и согласовывают каждую кандидатуру. Но… Служба внешней разведки? Почему?

— И правильно сделали, — кивнула голова Корсакова. — Это приоритет высшей степени секретности, но вам, как начальнику базы и экспедиции, все карты в руки. Теперь слушайте меня внимательно, Семен Борисович. Мы ведем операцию, и агент нам нужен живым. Он — ключ к разоблачению части сети Альянса, работающей против нас в дальнем космосе. Поэтому — никаких резких движений, работайте в обычном режиме, наблюдайте, фиксируйте каждую мелочь. Докладывайте мне лично по защищенному каналу каждые двадцать четыре часа. Вопросы?

— Вопрос-то, собственно, один, — Круглов потер переносицу, и в этом его жесте Артем прочитал огромную усталость. — И мои люди мне его уже задавали. Уверен, что вы тоже такой вопрос поднимали там, у себя… Что, если этот шпион начнет убивать? У меня здесь гражданские люди, ученые, геологи. Они не бойцы. Не все, — поправился он.

Корсаков помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие — редкое чувство для профессионального контрразведчика.

— Да, разумеется. Вот что. Действуйте по обстановке, Семен Борисович. Жизнь наших людей — безусловный приоритет. Будь на вашем месте кто-то другой, я бы говорил долго, но сейчас незачем. И все-таки, очень прошу, если ситуация станет критической, постарайтесь взять его живым. Он нам нужен. И еще… — генерал несколько мгновений помолчал, словно размышляя, стоит ли говорить больше, — будьте готовы к тому, что агент может быть не один.

Круглов прищурился, медленно опустил ладонь на стол, будто припечатал сказанное.

— Вот даже как?

— Да. У нас есть косвенные данные, указывающие на возможность существования второго, «спящего», глубоко законспирированного агента. Но это пока неподтвержденная информация, и она секретна вдвойне. Просто имейте в виду. До связи.

Экран погас. Круглов еще долго сидел, глядя на фотографию Юрковского на стене. Артем молчал, не решаясь первым нарушить тишину. Потом Главный встал, подошел к иллюминатору, за которым лежала марсианская равнина, и глухо произнес:

— Двое. Интересное кино получается… Значит, вдвое сложнее. Ничего, справимся, не впервой. Давай, Артем, поближе подсаживайся. Есть у меня кое-какие соображения, чем ты можешь быть полезен.

— Семен Борисович, — почти умоляюще спросил Новиков, — что происходит-то? Вон, вы сказали, что меня проверяла разведка. Но почему? Я же обычный буровик!

— Проверяла, — ворчливо ответил начальник базы. — Потому что… Да ладно, чего тут скрывать, подписку ты уже дал. Отец твой — человек очень непростой, Артем. Не просто буровой мастер. Богатая у него биография…

Он посмотрел на потерявшего дар речи парня и похлопал того по плечу.

— Ничего-ничего, переваришь это. Потом, на Земле, спросишь у него сам. Если захочет — расскажет. А сейчас хватит удивляться. Слушай…

И везде Руслан Аскеров был «тем, кто чинит». Тем, кого по рации вызывали посреди ночи, когда все шло наперекосяк, когда автоматика отказывала, когда нужно было не просто следовать инструкции, а думать головой и чувствовать железо кончиками пальцев.

За эти годы Руслан научился главному: терпеть, выжидать, гасить в себе ту дикую, кавказскую вспыльчивость, которая нет-нет да и давала о себе знать в молодости. Он помнил, как однажды, еще на Ямбурге, в сердцах швырнул гаечный ключ в стену, когда очередной насос вышел из строя в самый неподходящий момент — и пробил противоударную пластиковую панель насквозь. Потом час чинил и панель, и насос, сгорая от стыда и ругая себя последними словами за горячность.

С тех пор он приучил себя к железной выдержке, загнал характер в прокрустово ложе собственных принципов, от которых не отступал никогда. Со стороны могло показаться, что огромный, спокойный Топаз — сама невозмутимость, что его ничем не проймешь. Но внутри, под этой броней, все еще клокотал тот самый горячий «аскеровский» темперамент. Просто Руслан научился направлять его куда нужно — в работу, в заботу о товарищах, в уверенную решительность, которую так ценил Круглов и которой так не хватало многим молодым.

Круглов вернулся к столу, сел и, достав из сейфа личные дела всех членов экипажа, принялся перечитывать их в который уже раз. Он анализировал каждую мелочь: кто в какие дни был на дежурстве, кто имел доступ к серверной, кто заглядывал туда, куда ему вовсе и не нужно.

Улики и сведения подсказывали сотрудникам Корсакова: подозреваемых трое. Но Корсаков был там, на Земле. А здесь кроме улик было еще кое-что: чутье командира, выработанное в экстремальных условиях. Оно давно сузило круг до одного человека.

Сергей Жаров. Тот самый вечно виноватый техник, который постоянно суетился, избегал смотреть в глаза, который слишком часто оказывался в нужном месте в нужное время.

Круглов очень не хотел в это верить. Он помнил, как Жаров помогал Артему со связью во время аварии на «Витязе», как хватался за любую работу, как искренне переживал за общее дело. Но факты — упрямая вещь. И если Топаз «чуял» неладное, то Круглов теперь, сопоставив все странности, видел сухие факты: доступы Жарова к серверной в ночь сбоя связи, его постоянное нервное поведение, странные ночные прогулки, о которых как-то раз мимоходом упомянул Горелов.

«Зачем? — спрашивал себя Круглов снова и снова. — Ну зачем ему это? Деньги? Шантаж? Или… Он что же, идейный? Еще не легче».

Ответов не было. Но одно он знал точно: если Жаров — предатель, то его давно нужно брать с поличным, чтобы не оставить ему ни малейшего шанса выкрутиться. И брать осторожно, не раньше времени, иначе все расследование пойдет насмарку. Но Корсаков просил подождать и не подавать вида… Тупик!

Круглов глухо выругался, убрал досье обратно в сейф и, бросив взгляд на часы, понял, что до подъема осталось меньше часа. «Спать сегодня не придется, — подумал он с горечью. — Как и вчера. Как и позавчера, кажется». Он открыл ящик стола и достал оттуда белую коробочку. Щелкнул крышкой, вытряс на ладонь продолговатую прозрачную капсулу.

— Проглотить, не разжевывая, — усмехнулся невесело и сунул капсулу в рот. Разжевал, кривясь от страшной горечи, но глотать не стал — подождал, пока порошок растворится на языке. Который тут же онемел, как от анестезии.

Военный стимулятор ударил в мозг хрустальным тяжелым молотом. Голова стала неестественно ясной, сердце забухало часто-часто. Круглов шмыгнул носом, почувствовал теплую каплю, провел ладонью. Посмотрел — кровь.

— Не жили богато, и начинать не надо, — пробормотал он, сжимая ноздри пальцами. Через несколько минут Круглов вышел в коридор и направился к техническому отсеку — как всегда, проверить посты, убедиться, что ночная смена несет вахту как положено. Ему нужно было движение, нужно было что-то делать, чтобы заглушить голос внутри. Который настойчиво шептал, пульсировал в ушах: «Ты снова кого-то не спасешь».

— Сейчас кончайте хлопать ушами и слушайте внимательно. Русские, — продолжил Камински, и его дребезжащий голос стал еще жестче, — на этой базе — не солдаты. По крайней мере, большинство из них. Это гражданские люди — нефтяники, механики, ученые. Они не проходили подготовку в спецназе, не умеют так, как вы, обращаться с оружием. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Вот только есть одно «но». Это русские. А русские, когда их разозлить, становятся сумасшедшими. Я вас предупреждаю: даже их последний повар, если ему приспичит, будет драться, как гризли. Не ждите легкой прогулки. Не надейтесь, что они побегут при первом выстреле и задерут лапки вверх.

— Да бросьте, майор, — хмыкнул Фостер, ковыряя в зубах, и в его голосе прозвучало плохо скрытое пренебрежение. — Русские? Те, кто толком не выиграл ни одной войнушки в двадцать первом веке? Они же, вроде бы, даже экономику свою поднять не могли без иностранных денег. И вообще, они теперь не те, что раньше. Мне дед рассказывал…

— Заткнись, Фостер! — рявкнул Камински, и голос его прозвучал как удар хлыста. Отмычка дернулся, от неожиданности уронив на пол планшет. — Я не спрашивал твоего мнения. И твой дед, если он воевал с русскими, наверняка говорил тебе другое. Но слушать старших ты, видимо, не умеешь. Я бы таких слов ждал вот от него, — командир дернул подбородком в сторону Салливана, — салаге простительно нести чушь, повторяя бредятину за армейскими пропагандистами.

Он обвел взглядом остальных. Родригес медленно кивнула, и в ее черных непроницаемых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Я вот, например, воевал с ними плечом к плечу, — продолжил Камински уже спокойнее. — В Африке, лет десять назад. Мы вместе зачищали лагеря исламистов из «Боко Харам», выжигали эту ползучую заразу, которую уже больше века не могут вытравить с концами. Тогда я много чего видел. Я видел, как раненый русский, у которого не было ног, остался прикрывать отход своих, пока не кончились патроны, а потом подорвал себя гранатой, чтобы забрать с собой четверых врагов. Я видел, как русский морпех, понимая, что его все равно убьют, пошел в рукопашную на целую банду этих фанатиков с одной пехотной лопаткой, и дрался как дьявол. Это были не солдаты — черти в человеческом обличье… А теперь представьте, что будет, если разозлить русского гражданского, у которого на кону жизнь друзей, его дом, его страна?

— Согласен полностью, — подал голос Компадре. — Я в Арктике навидался. Они, когда в ярость входят, себя не помнят. Нам тогда повезло, что мы оттуда ноги унесли. — Он потер свой механический протез, согнул-разогнул ногу, и по отсеку разнесся тихий шелест сервомоторов. — Так что, парни, не расслабляйтесь. Даже если вы убили русского, проверьте дважды, что он не встанет и не перегрызет вам глотку.

В отсеке повисла тишина. Салливан опустил глаза, на его розовых щеках выступили красные пятна, но он промолчал. Фостер нервно сглотнул и еще сильнее вжался в кресло. Братья Ковальски насмешливо переглянулись, но лица их остались непроницаемыми.

— У нас есть данные от агента на базе — позывной… хотя на кой-черт вам его позывной? Наш агент-перебежчик, — продолжил Камински, переключая схему, — любезно предоставил схемы расположения постов охраны, маршруты патрулирования и коды доступа к некоторым отсекам. Но этот шпион — техник, не боец. Его задача — открыть шлюзы и отключить автоматические турели в момент нашей высадки. Он не должен участвовать в перестрелках. Его безопасность — приоритет. Если его раскроют, наши шансы на успех упадут до нуля.

— А если он струсит? — мрачно спросила Родригес.

— Если струсит или совершит что-то, что поставит под угрозу операцию, — Камински помедлил, — у нас есть подстраховка. Но это уже не ваша забота. Ваша забота, как и моя — выполнить задание и вернуться живыми. Аккуратно выполнить, без лишней крови.

Он выключил голограмму и обвел бойцов взглядом.

— Вопросы?

— Есть один, майор, — поднял руку один из новичков и в его голосе теперь звучало любопытство, смешанное с вызовом. — А почему мы вообще должны с ними церемониться? Нам же заплатят в любом случае…

— Потому что, — Камински посмотрел ему прямо в глаза, — мы не террористы. Мы профессионалы. Наша задача — захватить образцы, а не устраивать бойню. Чем меньше шума, тем меньше проблем. Шум будет в любом случае, и Альянс не хочет оказаться в грязи по самую задницу, сечешь, боец? Тебе все понятно?

— Так точно, — ответил оператор, громко, хотя и без особого энтузиазма.

Вопросов больше не было. Только напряжение, которое сгущалось в тесном отсеке, как грозовая туча.

Прошло несколько дней с того дня, как из Москвы пришло долгожданное «добро». Собственно, в его получении Круглов и не сомневался, но он прекрасно знал, что такое — согласование между целой кучей ведомств и структур, которое даже в режиме «максимального благоприятствования» пожирает кучу времени. Зато за эти дни техники откалибровали нужное оборудование, а Топаз лично и не по разу проверил каждый узел «Быка».

Артема Новикова что-то беспокоило. Он и сам не мог понять, откуда волнение — но под ложечкой словно бы ворочался холодный комок. «Мнительность, нервы, ведешь себя как… как гимназистка!» — ругал себя Артем, хотя понятия не имел, как вообще вели себя гимназистки.

Он подошел к Шкиперу, когда тот заканчивал еще одну, очередную, теперь уже финишную проверку марсохода. Бывший подводник возился с датчиками давления в шинах, негромко мурлыча что-то себе под нос — похоже, мелодию из какой-то старой песни, которую Артем не узнал.

— Слушай, Шкипер, — тихо сказал Новиков, невольно оглядываясь, не подслушивает ли кто. «Как в дурном кино себя веду», — разозлился он. — Ты помнишь, что на днях нашли стружку в магистрали «Быка»? И Валет, мне кажется, погиб не просто так, не по случайности. Так что — пожалуйста, проверь все еще раз.

Шкипер перестал напевать под нос. Он выпрямился, вытер руки ветошью и посмотрел на Артема долгим, внимательным взглядом.

— Тема, — коротко сказал он. — Как говорил мой дед: товарищ, не агитируйте меня за Советскую власть. Кажется ему… Ты что, эксперт-криминалист?

— Да я… — парень хотел было объяснить, почему так беспокоится, но Шкипер предупреждающе поднял широкую, с въевшимся в складки машинным маслом, ладонь.

— Я тебя понял. Будь спокоен, не впервой. Проверил и перепроверил. Но раз уж ты подошел, то давай вместе, так сподручнее будет. Хорошо?

Новиков кивнул, и они, теперь уже с двух сторон, принялись осматривать марсоход с удвоенной тщательностью. Проверили все шланги, все люки, все соединения, каждый видимый узел. Артем залезал в самые труднодоступные места, пачкал комбинезон в смазке, но упрямо продолжал — потому что теперь он отвечал за всех. И за Елену тоже. Особенно за Елену. Он то и дело поглядывал в ту сторону, где она укладывала в контейнеры свое оборудование, и каждый раз ловил себя на мысли, что боится не за себя, а за нее.

«Как-то это по-дурацки, — подумал он. — Раньше не боялся никогда, а теперь… А ведь скажи я ей об этом, разозлится так, что мало мне не покажется. И будет совершенно права…»

Он вздохнул и полез под днище — проверять еще один хомут.

Елена отключила микроскоп, выпрямилась и, чувствуя, как наваливается и туманит разум усталость, откинулась на спинку кресла. В голове все еще кружились образы — те самые фрактальные узоры, которые наниты выстраивали в ответ на ее мысли. Они были прекрасными. Они были — да, пожалуй, они были пугающими. Но главное — они были на сто процентов реальными.

Она закрыла глаза, и в темноте под веками вдруг всплыло другое воспоминание. Яркое, как будто дело было только вчера или несколько часов назад. Воспоминание из ее прошлого, из той жизни, которая осталась на Земле. Память о том, что Круглов называл «первым настоящим крещением» и о чем она сама старалась не думать слишком часто.

Комета Бланко-4.

Гоша Горелов сидел в своем рабочем закутке, отгороженном от мастерской стеллажами, заставленными ящиками с запчастями, и стеклянными от усталости глазами смотрел на экран, где перед ним разворачивались логи доступа к системам «Гефеста». Собственно, за несколько часов нового дня ничего не изменилось. Уже несколько часов он кропотливо, строчка за строчкой, просматривал записи, пытаясь найти ту самую ниточку, которая выведет его на диверсанта. Глаза слипались, в голове шумело от усталости, стимуляторы уже не помогали, но Гоша упрямо продолжал.

И вот — нашел. Впору было кричать: «Эврика!» — но Гоша возликовал молча. А ведь было, чему радоваться. Вот она: маленькая, почти незаметная аномалия. Кто-то с высоким уровнем доступа (не ниже «Бета», такой есть у Жарова, у Топаза, у Нины, у Круглова, у него самого, Гоши, и еще у пары человек) заходил в подсистему управления нейромодулями «Гефеста» несколько дней назад, в три часа ночи. Туда, куда по регламенту имеют право входить только Круглов, Топаз и Шкипер (но Шкипер уже погиб). Доступ был замаскирован под рутинную проверку программного обеспечения, отвечающего за сектор «Гамма-4» — той самой секции, где в прошлый раз, по словам Жарова, он якобы проверял фильтры.

Обстоятельно подумав, Главный решил, что гражданских — Мичурина, Нину Соболеву, нескольких техников, которые совсем не годились как бойцы, — можно будет, в крайнем случае, собрать в самом защищенном месте. Таким местом мог стать складской модуль «Гамма-1», расположенный в центре базы, с усиленными дверями и минимальным количеством входов. Там было достаточно просторно, хватало запасов воздуха. И, если все пойдет по плану, люди смогут продержаться там до прихода помощи.

Снова и снова он мысленно перебирал всех, кто мог бы возглавить оборону на разных участках. Топаз — реакторный отсек и технические тоннели. Дед — центральный переход и подходы к жилому модулю. Артем Новиков — оранжерея и лабораторный комплекс, где меньше всего людей, но есть уязвимые точки. Гоша Горелов — связь и системы управления. Сам Круглов — командный пункт, откуда он сможет координировать действия. Или… или все могло пойти не по плану, как, скорее всего, и случится.

И все-таки общая картина начинала обретать законченные очертания. Семен смотрел на нее и чувствовал, как внутри, на смену тревоге и сомнениям, приходит уверенность — вопреки всему он знал, что они продержатся столько, сколько надо. У них просто нет другого выбора.

0 часов 00 минут. Высадка

Марс встретил их тишиной. Даже через термокостюмы и многослойную изоляцию скафандров ощущался намек на холод — датчик на запястье показывал минус семьдесят три градуса по Цельсию. Небо было темно-фиолетовым, почти черным, с редкими, немигающими звездами, и на этом мрачном фоне, далеко на горизонте, едва виднелись округлые очертания карболитовых куполов базы. Между ними простиралась бескрайняя пустыня — безжизненная, заваленная камнями, испещренная ударными кратерами, скальными выступами и барханами.

Группа двигалась цепочкой, соблюдая строгую дистанцию. Шаги в пониженной гравитации были легкими, почти невесомыми, но каждый оставлял в реголите четкий след, который ветер неспешно заметал мелкой пылью. В наушниках было тихо — только ровное дыхание бойцов и изредка короткие команды.

— Шевелись, Двойка, — раздраженно бросил Компадре, обернувшись к Салливану. — С таким темпом мы к вечеру только до ворот доползем.

— Я иду как все, — огрызнулся Салливан, но в его голосе прозвучала неуверенность, и Фуэнтес не замедлил этим воспользоваться.

— Как все, говоришь? — хмыкнул он, замедляя шаг и оказываясь рядом. — А у всех, между прочим, яйца не трясутся, как у тебя.

Он говорил с ленивой, почти скучающей интонацией, но в глазах его мелькнула искра веселья — не злобного, а, скорее, понимающего. Он сам был таким когда-то.

— Компадре, ты заткнешься или нет? — коротко прошипела Родригес, не оборачиваясь. — Сейчас Питбуль тебе прочистит мозги по самую задницу.

Но Камински, шедший впереди, молчал. Говорить было нечего и незачем. Все катилось в тартарары. Русский спецназ уже дышал им в затылок: вот-вот появятся. Никаких «суток в запасе», как обещало командование, не было и в помине. Хорошо, если несколько часов.

Анна Петровна сидела в своей каюте, крепко прижимая к груди планшет с только что расшифрованным сообщением с Земли. Оно пришло через экстренный военный канал связи, который полковник Громов, перед отлетом, открыл для передачи личных писем семьям вахтовиков. Письма шли через множество ретрансляторов, и вот — строки, написанные ее детьми, были открыты на экране.

Разговор прервало появление в дверях самого Круглова. Начальник экспедиции вошел в кают-компанию так же, как и всегда — быстро, с непроницаемым лицом, но в его походке снова чувствовалась уверенность, которая всегда вселяла в людей спокойствие. Главный сел за стол, и Анна Петровна тут же, как по мановению ока, поставила перед ним кружку с горячим чаем — крепким, почти черным, таким, какой он любил с «лунных» времен.

— Доброе утро, — сказал он, и в его голосе не было ни приветливости, ни особой суровости. Он оглядел собравшихся, и взгляд его задержался на Токареве, который рассеянно вертел в руках гайку.

— Это что? — спросил Круглов. — Зачем тебе гайка?

— Это, товарищ командир, — ответил Дед, аккуратно пристраивая гайку на импровизированный пьедестал, сложенный из печенья, — не гайка, а инструмент педагогической работы с молодыми сотрудниками.

Круглов чуть заметно кивнул, и в уголках его губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Шутишь, значит. Это хорошо. Шутка продлевает жизнь и помогает продуктивно работать. Кстати, лично для тебя у меня есть о-очень много продуктивной работы. В свободное от несения основных вахтенных обязанностей время, конечно.

Ухмылка Деда пропала. Круглов, искоса поглядев на него и оставшись доволен увиденным, не торопясь, сделал глоток чая и добавил:

— И вот еще что. Через час у нас сеанс связи с Землей. Новиков с Ковальчук будут на связи. Кто хочет — может подойти.

По кают-компании пронеслась волна оживления. Топаз улыбнулся. Дед снова обрел прежнюю жизнерадостность, и даже погруженный в свои размышления Мичурин, услышав знакомые имена, заулыбался.

— Они ведь давно не выходили на связь, — сказал он. — Как там у них дела на Земле?

Круглов пожал плечами.

— Сами расскажут, — коротко сказал он. В глазах у Деда мелькнуло что-то неуловимое, но он тут же спрятал лицо за широким ободком кружки.

Своеобразной иронией в результате стало то, что марсианская нефть была обнаружена там, где ее изначально не искали, т. к. по всем земным теориям ее на исследуемых горизонтах просто не могло быть. Особенно чувствительным данное событие оказалось для Альянса и Китая, т. к. положения упомянутого «Кодекса.» явно закрепляли приоритет первооткрывателя за стороной, обнаружившей геологический ресурс первой, и фиксировали за ним право единоличной эксплуатации разведанного региона.

Сейчас Альянс и Китай владеют приоритетом по добыче минеральных ископаемых из геологических горизонтов малых и средних глубин за пределами области, контролируемой Российской Федерацией, граничащей с низменностью Эллады (регион Терра Киммерия). Ценность этих минеральных ресурсов на текущий момент практически ничтожна, т. к. их логистическая затратность слишком высока, чтобы обеспечить окупаемость регулярных поставок на Землю или даже в главный пояс астероидов, и так богатый ресурсами этой группы.

Следует отметить, что, не обладай марсианская нефть уникальными свойствами, такими как сверхвысокая энергетическая емкость и богатство сверхкомплексными молекулярными составляющими, ее роль в разворачивающихся событиях была бы на несколько порядков скромнее.