Питер Дэвид

– ­­­­­Давай разбудим мёртвых, детка!

Чёрный Корвет с рёвом мчался по главной дороге кладбища, гравий вылетал из-под его шин во все стороны. Несколько белок, искавших пропитание, отчаянно карабкались к ближайшим деревьям, когда машина с двумя включёнными фарами резко свернула вправо. Её задняя часть развернулась, и колеса на мгновение завертелись на грязи и траве, прежде чем снова найти опору на узкой тропинке.

Дорога предназначалась для медленных, величественных шествий: катафалк, за которым следовали лимузины или обычные автомобили с убитыми горем друзьями и родственниками. Она не была рассчитана на крутые повороты, но водителю и пассажирам "полуночного" Корвета было всё равно. Они были слишком заняты тем, что смеялись во всё горло, сигналили и заводили двигатель с таким энтузиазмом, что казалось, будто они выполнят свою заявленную цель и заставят покойного подняться в знак протеста.

Их звали Тайлер, Кит и Дэниел, и они были в приподнятом настроении. Они только что вернулись с бейсбольного матча на стадионе во Флашинге. Хозяевам поля в последний момент удалось вытащить мяч из-под обстрела на дополнительных подачах, и ребята были изрядно навеселе, так что они были в восторге от бейсбола в целом и от самих себя в частности.

У Корвета была небольшая вмятина на заднем бампере, но в остальном он был в идеальном рабочем состоянии. Тайлер, сидевший за рулём, решил, что хочет вскрыть её, и одним из лучших мест для этого была главная улица за пределами местного кладбища, поскольку ночью по ней было не особенно хорошо проехать. Однако, проезжая мимо, они заметили, что только один висячий замок, висевший на тяжёлой цепи, удерживал большие кованые железные ворота закрытыми. Быстрая стрижка с помощью кусачек, которые Тайлер держал в багажнике, и через несколько мгновений они были на залитом лунным светом кладбище одни.

Парни были довольно похожи друг на друга. Все они были выбриты наголо, и у них были одинаково большие и скошенные брови, что указывало на значительно развитый череп... если, конечно, кто-то из них был кроманьонцем. Кит был в тёмных очках, не обращая внимания на то, что на улице стояла кромешная тьма.

Однако их было легко отличить друг от друга по отметинам на лицах. Лицо Кита было намазано ярко-синим гримом, в то время как Тайлер был одет в оранжевую одежду. Они совпадали с официальными цветами их любимой бейсбольной команды, и они украсили свои лица гирляндами в знак солидарности. Дэниел просто сбрил все волосы до корней.

Тайлер с визгом рванул к перекрёстку, поколебался всего мгновение, а затем резко свернул налево. Рёв двигателя заполнил кладбище, едва заглушив радостные вопли парней в машине. Снова резко повернул налево, а затем направо, бросаясь во все стороны, как призрак водителя, погибшего в автокатастрофе на высокой скорости.

Вылетев с дороги, Корвет пронёсся через ряд могил. Дэниел вдруг почувствовал, что нервы у него немного сдают, и, сидя на заднем сиденье, в которое его втиснули, он хлопнул Тайлера по плечу.

– Прекрати, чувак, это не смешно!

– Они мертвы, чувак, какая им разница? – выпалил в ответ Тайлер.

– Да, чувак, дай человеку сесть за руль! – сказал Кит, который сидел за рулем с автоматом, но повернулся лицом к Дэниелу.

Внезапно Корвет резко затормозил. Это произошло без визга шин или резкого подрагивания автомобиля. Он просто остановился, как будто врезался в кирпичную стену, только передняя часть почему-то не была проломлена.

– Тайлер, ты не умеешь водить, даже если тебе плевать! – взвыл Кит.

– Я ничего не делал! – крикнул Тайлер в знак протеста.

– Ты за рулем, чувак!

– Я ничего не делал! – повторил он. – Что-то нас удерживает! Смотрите!

Он надавил ногой на педаль газа, и двигатель взревел. Машину заносило из стороны в сторону, шины взбивали грязь, но в остальном она не двигалась.

Полная луна, которая освещала кладбище, теперь скрылась за грядой облаков, и ночной воздух казался ещё более холодным.

– Я выйду посмотреть, что происходит. – Тайлер отпер дверь и толкнул её. Затем он толкнул её ещё раз. – Дверь не открывается.

Кит попытался открыть дверь со своей стороны, но безуспешно.

– Ладно, чувак, это полная лажа...

– Что... что это? Что это, чёрт возьми, такое?! – внезапно Дэниел указал дрожащим пальцем.

Что-то... какие-то странные сероватые нити покрывали боковые стёкла и ветровое стекло. Они были слепы. Слепы и оказались в ловушке.

– Там что-то есть! – закричал Дэниел.

– С чего ты взял?! – Кит, самый старший из них, пытался говорить саркастично, но получилось только испуганно.

– Это... это монстр! – мысли Дэниела метались. – Какой-то инопланетный жук! Он заворачивает нас в кокон, чтобы потом съесть!

– Ты что, дурак?! – Тайлер повернулся и уставился на своего друга.

Но правда заключалась в том, что он думал точно так же; просто он был слишком напуган и чувствовал себя полным придурком, чтобы что-то сказать.

В этот момент машину начало сильно трясти. Ребята кричали, вопили, звали кого-нибудь — кого угодно на помощь, когда машину раскачивало из стороны в сторону.

Тайлер издал крик, который, возможно, услышали на другой стороне Уайтстоун-Бридж, даже когда он снова завёл машину. И затем, с металлическим скрежетом, они оказались на свободе, задний бампер был начисто оторван.

Главные ворота всё ещё были открыты, и они промчались через них на максимальной скорости, сигналя как сумасшедшие, что было большой удачей, поскольку это было единственное, что помешало им не размазаться по борту приближающегося грузовика, перевозившего, что вполне уместно, пиво. Грузовик резко затормозил, когда Корвет объехал его. Вскоре запах горящей резины и испуганные крики нарушителей спокойствия растаяли в ночном воздухе.

Пахло странно.

Это было первое, на что обратил внимание Питер. Как только он переступил порог, он почувствовал запах дома. Это был... какой-то антисептический запах. Вряд ли юный Питер, стоявший перед нами в своих синих шортах, белой рубашке и жёлтом вязаном жилете, был знаком со словом “антисептик”. Это было важное слово. Большинство четырёхлетних детей не слышали этого слова, не могли использовать его в контексте, даже близко не подходили к его написанию. В этом отношении Питер Паркер, который в августе прошлого года отпраздновал свой день рождения на большой и великолепной вечеринке, где его родители устроили из-за него настоящий переполох, ничем не отличался. Однако к пяти годам он смог бы правильно определить и произнести это слово по буквам... наряду с “микробиологией”, “клеточным” и “митозом”. С другой стороны, он продолжал бы спотыкаться о “фотосинтез” и “палеонтолог”, пока не достиг бы преклонного возраста в шесть лет.

Питер, однако, не заглядывал так далеко вперед. До пятого и шестого часов была целая вечность. В тот момент Питера волновало только то, что было здесь и сейчас. И что было здесь, а чего не было.

Он был здесь. Эти странные люди, которых он, предположительно, встречал однажды, когда был ребенком, но точно не мог вспомнить, были здесь. Этот странный запах был здесь.

Его родителей там не было.

Гостиная, в которой он находился, не показалась ему даже отдалённо привлекательной. Подушки на диване были обёрнуты в пластик. Он попытался сесть на одну из них, и ему не понравилось, что она прилипла к нижней части его ног. Так что он соскользнул с неё, но она издала действительно странный скрипучий звук, и это ему тоже не понравилось.

Мужчина и женщина, которые вносили в дом последние его вещи, которые вполголоса разговаривали с женщиной по имени мисс Хеммингс – “социальным работником”, как её называли, эти люди не обращали на него никакого внимания. Его это вполне устраивало. Возможно, он мог бы просто поселиться там, как призрак, и никто бы его не заметил. Когда он был голоден, он мог стащить еду с кухни, предполагая, что она у них есть, и в противном случае его бы оставили в покое.

Он хотел этого больше всего на свете... особенно того, чтобы мужчина, который немного напоминал ему отца, оставил его в покое. Только это был не его отец, и от этого ему стало ещё больше не по себе.

Дверь закрылась, отрезав Питера от внешнего мира. Запах пластиковых подушек грозил задушить его. Он бы закричал, если бы у него хватило на это сил, он чувствовал себя выжатым, словно губка.

Ковёр тоже был странным. Казался слегка влажным под ногами, как будто его только что постирали. И в довершение всего от деревянной мебели исходил лимонный запах. Питер уставился на своё отражение на кофейном столике, в центре которого были аккуратно разложены цветы. Он наклонился вперёд, чтобы понюхать цветы. Цветы, как он запоздало понял, были ненастоящими. Это были единственные вещи во всей гостиной, которые не пахли.

– Ну что ж, Питер, – сказал мужчина, входя в комнату. Он хлопнул в ладоши и энергично потёр их друг о друга. Фокусник на дне рождения Питера проделывал нечто подобное, прямо перед тем, как достать монеты из ниоткуда. Он притворился, что достал их из воздуха, но Питер заметил ловкость рук. Громким голосом он объяснил все до единого трюки фокусника, к раздражению того и бесконечному веселью своих родителей. Смех матери до сих пор звучит в его ушах. Он ещё не мог осознать, что никогда больше не услышит этот смех.

– Ну что, Питер, – снова заговорил мужчина, – не хочешь ли присесть?

– Нет, сэр, – вежливо ответил Питер, обращаясь к пожилому человеку "сэр", как его всегда учили родители.

– Ради всего святого, дитя моё, – сказала женщина. – Ты же не можешь просто так стоять вечно. Почему бы тебе не присесть?

Питер не видел причин лгать.

– Мне не нравится пластик.

– Пластик защищает подушки, – резонно заметила она. – Ты ведь понимаешь это, не так ли, Питер?

– Нет, мэм.

– Ой, – она казалась слегка разочарованной. Он почувствовал, что в чём-то подвёл её.

– Питер... – И мужчина опустился на одно колено. При ближайшем рассмотрении сходство между этим человеком и отцом Питера стало ещё более поразительным. У него была та же квадратная челюсть, тот же смех в глазах. Волосы у него были другого цвета, более рыжие, а брови более густые. Ноздри Питера раздулись. От мужчины тоже странно пахло.

– Почему ты меня обнюхиваешь, Питер? Ты наполовину кокер-спаниель?

– У вас странный запах, сэр.

– Это, должно быть, мой лосьон после бритья.

– Это был его рождественский подарок, – с гордостью сказала женщина. Она села на диван, аккуратно сложив руки на коленях. Диван издал тот же странный пластиковый скрип, когда она села на него. – Тебе нравится?

– Пахнет какашками, мэм, – сказал Питер.

Её губы тут же вытянулись в тонкую линию, а мужчина от души расхохотался.

– У него отцовский такт, – сказал мужчина... и тут же принял виноватый вид. – Мне жаль, Питер. Я сказал это, не подумав.

Питер нахмурил брови.

– Чтобы говорить, нужно думать, не так ли, сэр?

– Реже, чем тебе хотелось бы верить. И пожалуйста, Питер, зови меня дядя Бен. Ты когда-нибудь слышал о своём дяде Бене? – Ободрённый быстрым кивком мальчика, он спросил: – Что ты слышал?.

– Что ты делаешь... – Он нахмурился, пытаясь вспомнить слово. – ... извращённый рис.

Теперь настала очередь женщины рассмеяться, когда щёки дяди Бена слегка покраснели.

– Другой дядя Бен, Питер. И я думаю, ты имел в виду "переделанный" рис.

– Ой, – теперь он изучал эту женщину, автоматически сравнивая её с единственной женщиной, которая занимала важное место в его жизни. Её лицо было более узким, а глаза – чуть более запавшими. Её каштановые с проседью волосы были собраны на затылке в строгий пучок. У неё была длинная шея, и она то и дело протягивала к ней руки, как будто пыталась остудить волны жара.

– Хорошо, – добавил он, чтобы заполнить паузу.

– Я твоя тётя Мэй, – сказала она ему. Она произнесла это с большой серьёзностью, как будто раскрывала один из величайших секретов Вселенной.

– Хорошо, – повторил он.

Мужчина снова хлопнул в ладоши. Питер подождал, не появится ли голубь или не упадёт ли с неба монетка. Ничего подобного не последовало.

– Хочешь посмотреть свою комнату, Питер?

Наконец-то он кое-что понял. Он нетерпеливо кивнул.

– Хочешь посмотреть, где я нарисовал ковбоев на стене? – спросил он.

Бен и Мэй обменялись озадаченными взглядами.

– Что ты имеешь в виду, Питер? – спросил Бен.

– Там, где я рисовал ковбоев. Когда я был маленьким. Мама накричала на меня и попыталась смыть их, но они всё ещё видны, потому что я использовала фломастеры.

– Ох, – сказал Бен, и это прозвучало как стон, когда он произнёс это. – Питер, я имею в виду твою новую комнату. Здесь.

– Разве я не могу вернуться в свою старую комнату?

– Питер, дорогой, – вздохнула Мэй и взяла его за руку. Её ладонь была холодной, но гладкой, как будто она намазала её каким-то лосьоном. Он заметил несколько коричневых пятен на тыльной стороне её ладони и подумал, каково было бы соединить их. – Твоя старая комната осталась в Висконсине. Я думала, социальный работник объяснил это... Ты будешь жить здесь, в Нью-Йорке. С нами.

– Разве мы не можем жить у меня дома?

– Но Питер, мы живём здесь. И теперь здесь будешь жить ты, – сказал ему Бен, отчаянно стараясь, чтобы его голос звучал оптимистично. – Мы обустроим для тебя здесь уютный дом.

Очевидно, что дядя Бен и тётя Мэй не понимали его.

– У меня есть дом, – вежливо, но твёрдо объяснил Питер.

– Питер...

– Знаешь, что тебе нужно? – Тетя Мэй внезапно оживилась. Она не хлопала в ладоши и не потирала руки. Вместо этого она положила их себе на колени. – Вкусное свежеиспечённое печенье. Почему бы тебе не подняться наверх и не распаковать свои вещи, а я пока приготовлю печенье на скорую руку. Ты любишь шоколадную крошку? – Когда Питер с готовностью кивнул, она игриво провела пальцем по кончику его носа. – Я так и думала. – Она поднялась и спросила: – Возможно, ты хочешь что-то ещё?

–Да, пожалуйста.

– И что бы это могло быть? – Она наклонилась, положив руки на колени. – Чего бы ты хотел?

– Моих маму и папу.

Она поморщилась, а Бен, стараясь говорить ласково, но твёрдо, сказал: – Питер... ты должен понять, что теперь ты будешь жить с нами.

– Я не хочу, – твёрдо сказал ему Питер. Он не был груб, не ныл и не плакал. Он не мог бы быть более вежливым, даже если бы заказывал еду в ресторане. – Я хочу к маме и папе. Пожалуйста, – добавил он, словно спохватившись.

– Их здесь нет, Питер... – начал Бен.

– Могу я хотя бы поговорить с ними? Ты можешь им позвонить?

– Питер, – и Бен крепко взял его за плечи. – Твои родители... они теперь с Богом.

– Когда они вернутся?

Нижняя губа Бена дрожала. Питер никогда не видел, чтобы взрослые плакали, и от этого ощущения его затошнило. Он не думал, что взрослые так поступают. Бен громко кашлянул, глубоко вздохнул и сказал: – Они не вернутся, Питер.

– Я хочу поговорить с ними.

– Ты не можешь. Они... они ушли...

– Я хочу поговорить с ними. Заставь их вернуться.

– Питер...

– Заставь их вернуться!

И звук агонии, вырвавшийся из горла Питера, привёл в ужас самого ребёнка, потому что он не мог поверить, что это его собственный голос звучит подобным образом. Его глаза расширились, зрачки стали совсем маленькими и плавали в белом море, и, не сказав больше ни слова, он повернулся и взбежал по ближайшим ступенькам.

Выглядя намного старше, чем несколько минут назад, Бен повернулся к Мэй и сухо вздохнул: – Что ж, всё прошло хорошо.

Зачем я её послушался?!?!?

Питер Паркер обожал Мэри Джейн Уотсон. У него не было сомнений на этот счёт. Её действительно трудно было не обожать. С этими роскошными рыжими волосами... с этим изящным ртом, который мог начаться с недовольной улыбки, способной разбить твоё сердце, а затем превратиться в улыбку, от которой оно взлетит в стратосферу... с этими потрясающими зелёными глазами, которые могли вызвать воспоминания о весеннем дне в разгар зимы... с этим смехом, лёгким, как безе... С головы до ног девушка была настолько близка к абсолютному совершенству, насколько это вообще возможно для старшеклассницы.

У неё была всего одна крошечная проблема.

У девочки не было чувства времени.

Вообще.

И не только это, но она никогда не могла вспомнить те моменты, о которых ей рассказывали. Времена собраний, назначений, тестов... были и прошли. Её разум был наполнен простыми радостями проживать каждый день на полную катушку, и ей было не по себе от того, что она была связана такими неудобствами, как крайние сроки. Своевременность была уделом простых смертных.

Так что же, чёрт возьми, заставило Питера поверить ей хотя бы на микросекунду, когда она сказала, что автобус для экскурсии отъезжает от школы ровно в 8:30 утра в пятницу?

Наверное, потому что он видел её накануне, поздно вечером. В этом не было ничего необычного, учитывая, что она жила в доме напротив, их задние дворы примыкали друг к другу. Тем не менее, несмотря на то, что он знал её двенадцать лет, с тех пор как она переехала к нему в возрасте шести лет, у Питера иногда случались приступы косноязычия в её присутствии.

Это был один из таких случаев. Она пропалывала сорняки в саду на заднем дворе размером с почтовую марку и заметила Питера, который выходил из своего дома, чтобы взять из сарая молоток для дяди Бена. Она помахала ему рукой, и он помахал в ответ. Затем она встала, отряхнула руки с таким видом, будто закончила свою работу, и взяла небольшую стопку книг. Но вместо того, чтобы войти в свой дом – белоснежный дом в форме буквы "А" с красными ставнями, она просто стояла там, обхватив книги руками. У него было такое чувство, что она ждет от него каких-то слов, поэтому он сказал первое, что пришло ему в голову: – Когда мы должны снова быть в школе, на экскурсии с классом естествознания?

Она без колебаний ответила: – В половине девятого. – Затем она сверкнула своей великолепной улыбкой.

– Утром? – спросил он и тут же мысленно отругал себя за столь неубедительный вопрос.

– Ну, да, мы не так часто ходим на экскурсии с классом в 8:30 вечера.

– Верно, верно. – Он провёл пальцами по своим тёмным волосам и притопнул носком ботинка по тротуару. Ты что, шаркаешь носком ботинка? Ты что, младенец? Это Мэри Джейн Уотсон... Эм Джей. Женщина, которую ты полюбил ещё до того, как тебе стали нравиться девушки! Скажи что-нибудь, ради всего святого! Что-нибудь умное!

– Ладно... увидимся, – сказал он и тут же развернулся на каблуках, вбежал внутрь по ступенькам в свою комнату и несколько раз ударился головой о стену, на которой уже было множество странных отметин, которые постоянно озадачивали его тётю Мэй.

Так что время 8:30 прочно засело у него в голове. И когда он приехал в среднюю школу Мидтауна в 8:25, то как раз вовремя, чтобы увидеть, как жёлтый школьный автобус Лэйдлоу сворачивает налево со стоянки и направляется по Вудхейвенскому бульвару.

– Вот чёрт! – застонал Питер и бросился бежать. Он был благодарен судьбе за то, что год назад ему удалось убедить тётю Мэй разрешить ему ходить в школу в кроссовках. Пока он учился в младших классах, она настаивала на том, что школа – это то место, где надевают самую лучшую одежду, уступающую только воскресной одежде для похода на собрание, какой бы она ни была. У тёти Мэй была иногда раздражающая привычка говорить так, словно она сошла со страниц книги Марка Твена. Каждый раз, когда она произносила что-то вроде «Господи!», он почти ожидал, что сможет выглянуть в заднее окно и увидеть колёсный велосипед, несущийся вверх по могучей Миссисипи, вместо обсаженных деревьями улиц Куинса, которые были характерны для их района Форест-Хиллз.

Так что, если бы это было год назад, он бы бросился бежать за автобусом в аккуратно завязанных Оксфордах, как сумасшедший скользя на начищенных до блеска подошвах. К счастью, вместо этого на нём была пара хороших кроссовок для бега, которые были как раз тем, что ему нужно, если у него есть хоть какая-то надежда догнать автобус.

Автобус тем временем медленно продвигался по Вудхейвену, и это вселяло в Питера надежду. Но тут машина, выполняющая параллельную парковку и, таким образом, создавая пробку, наконец-то сумела проскочить на свободное место, и автобус рванул с места, как кролик.

Со сдавленным стоном Питер ускорил шаг.

Водитель автобуса свернул на бульвар Куинс и начал ускоряться. Обычно по утрам бульвар Куинс был забит транспортом. Сегодня, естественно, он выглядел как район Уолл-стрит в пасхальное воскресенье. Школьный автобус, пыхтя, мчался по внешней дороге бульвара Куинс, набирая скорость, и лёгкие Питера с силой ударялись о рёбра.

Один из детей в автобусе увидел его. Он указал на Питера другому ребёнку, и через несколько мгновений все взгляды были прикованы к нему. На одно мимолётное мгновение Питеру Паркеру показалось, что он вот-вот сорвётся, а затем до него донеслись звуки веселья и насмешек. Автобус, который начал тормозить перед красным сигналом светофора, рванулся вперёд, когда он внезапно переключился на зелёный, и из выхлопной трубы вырвался клуб дыма. Питер задержал дыхание, пробегая мимо; один вдох – и у него, вероятно, лопнули бы легкие. Этот знак открытого неуважения со стороны самого автобуса только усилил веселье среди детей, которые ещё громче смеялись над его затруднительным положением.

Сумка с книгами Питера хлопала по спине, пока он бежал. Он не должен был брать с собой эту дурацкую вещь. Но нет же... он решил её взять, рассчитывая, что может что-нибудь почитать в поездке. Попытаться продвинуться на каких-нибудь курсах. Питер Паркер, большой ум, которому просто не хватало книг, и он брал их с собой в классную поездку. Часть его хотела выбросить эти дурацкие вещи в ближайшую канализацию, но он продолжал крепко сжимать их.

Его большие прямоугольные очки болтались на кончике носа. Дважды они чуть не соскользнули, так как его лицо было мокрым от пота. Если повезёт, они упадут, и он в конце концов растопчет их. Разве это не вызвало бы безудержное веселье у троглодитов, которые составляли старший класс?

Автобус включил левый сигнал поворотника. Он собирался перестроиться в другой ряд, чтобы выехать на скоростную полосу бульвара Куинс. Если он это сделает, ему конец: догнать автобус при таких обстоятельствах можно будет только с помощью ракеты.

Именно тогда он услышал женский голос – тот самый женский голос, и, несмотря на то, что мотор автобуса ревел, а все дети улюлюкали и вопили, её голос был слышен сквозь общий шум.

– Остановите автобус! – раздался голос Мэри Джейн. – Он бежит за нами с бульвара Вудхейвен!

Это вызвало коллективный разочарованный возглас у детей в автобусе. Естественно. Мэри Джейн прекратила веселье до того, как оно привело к чему-то действительно интересному, например, к инфаркту или взрыву кровеносного сосуда в его голове.

Автобус замедлил ход, и на мгновение Питер подумал, что это ещё одно поддразнивание, ещё одна ложная надежда. Но затем автобус свернул к обочине, и двери открылись, впуская его. Питер едва не рухнул на первую ступеньку, схватившись за поручень. Водитель автобуса посмотрел на него сверху вниз, но не с беспокойством, а с нескрываемым раздражением, очевидно, раздраженный тем, что этот идиот-подросток нарушил его тщательно составленный маршрут.

– Спасибо... – с трудом выдавил Питер.

Водитель что-то проворчал, навалился на стойку и захлопнул за ним дверь, пока Питер был ещё на лестничной клетке. Он даже не стал дожидаться, пока Паркер заберётся в салон, а сам тронул автобус с места, бормоча что-то себе под нос в непрерывном потоке неразборчивого бормотания.

Питер, пошатываясь, двинулся вперёд, борясь не только с собственным изнеможением и бешено колотящимся сердцем, но и с раскачиванием автобуса, когда тот практически выскочил на полосу скоростного движения и помчался вперёд. Он натыкался на сидящих детей и бормотал: – Простите... простите... – каждому по пути.

Особенно неприязненный взгляд он получил от учителя, мистера Салливана. Питер всегда нервничал, когда смотрел на мистера Салливана, на его очки с толстыми стёклами, редеющие волосы и выражение вечной боли на лице, потому что Питер не мог не беспокоиться, что видит перед собой будущую версию самого себя. Мистер Салливан нетерпеливым жестом предложил Питеру присесть, а затем уставился в свой блокнот с таким вниманием, что Питеру показалось, будто он переводит недавно найденный раздел свитков Мёртвого моря. Питер заглянул через плечо Салливана и увидел на нём список имён студентов. Салливан ставил маленький чёрный крестик рядом с именем Питера.

«Это не к добру», подумал Питер.

Примерно на третьем ряду сидела Лиз Аллен. У неё был полный рот брекетов, очки толще, чем у Питера, а светлые волосы такие жёсткими, что ими можно было бы начистить сковороду, покрытую пятисантиметровым слоем застывшего жира. У неё также были с собой книги. А Питер думал, что он единственный настолько одержимый, что берёт с собой что-нибудь почитать. Место рядом с ней было пустым. Питер, у которого подкашивались ноги, встретился с ней взглядом.

Она тут же швырнула охапку книг на свободное место и окинула его грозным взглядом, от которого могло бы остыть солнце.

– Даже не думай об этом, – прорычала она.

Замечательно. Лиз была для старшеклассников тем же, чем фокстрот для тусовки. Но даже она была настолько обеспокоена своим положением в средней школе, что не захотела сидеть с ним по-соседству.

Идя по проходу, он не мог не задаться вопросом, что же он такого сделал, чтобы заслужить это. Неужели он действительно так ужасно выглядел? Проходя мимо, он мельком увидел своё отражение в одном из окон. Конечно, окно было покрыто грязью и дохлыми жуками, но даже при всём этом он не был таким уж уродливым. У него было круглое лицо, а взгляд честный и открытый. Физически он не производил впечатления: некоторые назвали бы его костлявым, но он предпочитал термины "стройный" или "худой". А в его глазах... ну, он считал свои глаза лучшей чертой, тёмно-синие, наполненные спокойствием и умом...

О, да, и разве это не то, что обожают старшеклассники: интеллект и авторитет? Интеллект – это то, против чего подростки должны бунтовать, а авторитет – это то, против чего подростки должны восставать. И вот появился Питер Паркер, живое олицетворение того и другого. Учитывая всё это, было удивительно, что он вообще до сих пор ходит...

А потом, без предупреждения, он оказался на полу.

Сначала он не понял, как это произошло: всё произошло так быстро, что у него не было времени осознать это. Всё, что он знал, это то, что только что он шёл по проходу, а в следующее мгновение уже лежал на полу. Неудивительно, что он был грязным, заваленным обёртками от жвачек, конфет, остатками еды и прочим мусором, который лежал там бог знает сколько времени. Вдобавок к этой радости он сильно ушиб локти при падении, и боль, пробежавшая вверх и вниз по его рукам, была невыносимой. Однако ещё более болезненным было унижение, и кровь, прилившая к его щекам, была самой острой болью из всех возможных.

Потому что Питер знал, что он не просто споткнулся. Ему поставили подножку.

Он развернулся, водрузил очки на место и с чистой, необузданной яростью посмотрел на человека, сидевшего на стуле, мимо которого он только что прошёл.

Конечно же.

Флэш Томпсон.

Флэш Томпсон – высокомерный, всепоглощающий, самоуверенный футбольный герой, с огромным сердцем и состраданием. По мнению Питера, Флэш был живым доказательством теории дарвинизма. Потому что Флэш, очевидно, был отголоском более ранней эпохи, и если бы неандертальцы были чем-то похожи на Флэша, то человечество никогда бы не смогло эволюционировать. Неандерталец Флэш и его соратники – пещерные люди, превратили бы жизнь любого нового вида в бесконечную пытку, состоящую из подножек, толчков, ударов и словесных колкостей. «Ты добавил "гомо" к "гомо сапиенс"», несомненно, кричали бы они, кряхтя и завывая. Лучшие и ярчайшие из будущих воплощений человека забрались бы обратно на деревья, чтобы никогда больше не спускаться.

О, и они получали бы самых лучших женщин. Они просто подавляли бы их своим животным обаянием, закидывали бы себе на плечи и гордо удалялись бы.

Показательный пример: Мэри Джейн сидела рядом с Флэшем.

Она явно не видела, что Флэш был ответственен за то, что Питер упал на пол, но она смотрела на него с явным подозрением. Флэш, подняв руки в жесте абсолютной невинности, спрашивал: «Что?». А почему бы и нет? Даже его недалёкого ума хватило, чтобы убедить себя, что Питер его не сдаст, и он оказался прав. Единственное, что могло быть хуже, чем то, как прошло это утро, – это если бы Питер обвиняюще указал на него и сказал: «Он поставил мне подножку!». Насколько неубедительно, как плаксиво это прозвучало бы?

Нет, Питеру пришлось смириться, что он и сделал.

Не говоря ни слова, он, пошатываясь, поднялся на ноги и бросил на Флэша самый свирепый взгляд, на какой был способен. Это напугало Томпсона настолько, насколько можно было ожидать; он презрительно скривил губы и повернулся к Мэри Джейн, намереваясь обнять её за плечи.

Сзади справа было свободное место. Это было одно из тех двух мест, на которые никто никогда не хотел садиться: прямо над задними колёсами. Оно попадало на все кочки и выбоины, его постоянно трясло и, короче говоря, было самым неудобным местом в автобусе. Питер, погрузившись в жалость к себе, направился туда. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Оставшись один в толпе, Питер сделал то, что часто делал в подобных обстоятельствах. Он вытащил небольшой дневник из-под двух больших книг и аккуратно положил его себе на колени, со знанием дела придерживая его. Дневник выглядел точно так же, как тот, который дядя Бен купил ему более десяти лет назад, но в правом верхнем углу обложки была аккуратно выведен номер 29. Это был двадцать девятый дневник, который он вёл с юности. К счастью, дядя Бен купил блокнот распространённой и популярной марки. Это давало ему некую связь между тем молодым человеком, которым он был, и, если повезёт, тем стариком, которым он станет. Это заставляло его чувствовать себя почти путешественником во времени.

Писать в подпрыгивающем автобусе было нелегко, и эта запись не будет одной из самых аккуратных. С другой стороны, по сравнению с каракулями, которые он делал, когда ему было шесть лет и всё ещё пытался освоить скоропись, это было бы шедевром.

Он поставил дату на странице и написал:

Это был самый маленький из маленьких. Он старался держаться подальше от других, пугаясь разницы в размерах. В то время как другие передвигались неторопливыми группами, демонстрируя жвалы и чёрные мохнатые брюшки, самый маленький, коротышка, держался в стороне. Еды было много, и те, что покрупнее, получали большую её часть просто потому, что они были крупнее и не стеснялись забирать её себе. Остатки доставались самым маленьким из маленьких. В результате, в дополнение к своему миниатюрному росту, он выглядел тощим и голодным.

Так что, пока все остальные сидели сытые и довольные, самый маленький из маленьких исследовал каждый уголок своего дома, бесконечно и придирчиво изучая каждый сантиметр. Он делал это не из-за какого-то плана или долгосрочной стратегии. Он делал это потому, что ему больше нечем было заняться, чтобы скоротать время.

В итоге только он обнаружил щель в контейнере.

Он обнаружил щель чисто случайно, когда двигался по краям решётки, закрывавшей одно из вентиляционных отверстий. Это был не тот пролом, которым могло бы воспользоваться обычное существо его размера... Но он был необычным существом.

Существо для пробы потянуло за край уплотнения, и его силы хватило, чтобы слегка согнуть его в том месте, где один из винтов был ввинчен не так плотно, как следовало бы. Остальные, несмотря на то, что были сыты и довольны, не заметили, чем занимается самый маленький из них. Правда, они уловили лёгкую вибрацию от движения маленькой металлической решётки над головой, но вибрация резко прекратилась, и их внимание сразу же переключилось на что-то другое. Они больше не обращали внимания ни на вибрацию, ни на её источник, ни на самого маленького из маленьких... которого больше не было среди них.

Норман Озборн отчётливо помнил день открытия своего знаменитого завода ОСКОРП в Коммаке, Лонг-Айленде. В те последние дни он перестал ходить домой, так как они спешили убедиться, что всё готово к открытию. Он ел, спал и дышал этим зданием, проверяя каждую заклёпку, каждый выключатель, каждое оконное уплотнение.

Впервые увидев, как вспыхнули неоновые буквы огромного логотипа ОСКОРП, он почувствовал прилив гордости. Впервые увидев чёрное ядовитое облако, вырывающееся из высоких дымовых труб, он понял, что всё, к чему он стремился все эти годы, наконец-то достигнуто.

И вот, спустя годы, он оказался здесь, и если бы у него была возможность проехать по этому месту на машине для разрушений – сровнять его с землёй, превратить в груду обломков, – он бы не задумываясь воспользовался бы ею.

Взрывчатка подошла бы с тем же успехом.

– Генерал Слокум и другие уже приступили к проверке, – доложил его несколько нервный помощник Симкинс. – Мистер Балкан и мистер Фаргас с ними.

Над дверью лифта загорелась надпись "Исследования и разработки". Научно-исследовательский центр располагался на глубине одной пятой мили под землёй, что, по мнению Озборна, было компромиссом. Чтобы достичь полного уровня комфорта, он предпочёл бы, чтобы это было расположено где-нибудь поближе к ядру Земли. Промышленное воровство было для него проблемой номер один, и он был готов сделать всё возможное, чтобы избежать нападения врагов и кражи того, к чему он так долго стремился.

Раздался тихий щелчок, и двери лифта открылись. Озборн ступил на головокружительно высокий подиум, и его суровые зелёные глаза, хотя и казались устремлёнными прямо перед собой, охватили всё вокруг периферийным зрением, которое могло бы соперничать с возможностями камер видеонаблюдения. Симкинс громко сглотнул, борясь с мгновенным приступом головокружения, прежде чем схватился за поручень и двинулся за своим боссом. Ему пришлось ускориться, потому что Озборн не думал замедляться.

– Почему мне об этом ничего не сказали? – прорычал Озборн.

– Я не думаю, что они хотели, чтобы вы знали, сэр, – признался Симкинс.

Озборн быстро спустился по узкой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Он надеялся, что Симкинс не отстаёт, но был слишком сосредоточен на цели своего путешествия, чтобы беспокоиться, если тот не будет поспевать. Он практически спрыгнул на полированный пол, не обращая внимания на приветствие «Доброе утро, мистер Озборн», которое получал от каждого сотрудника, мимо которого проходил. Как будто в этом утре было что-то хорошее. Как будто кто-то из них был рад его видеть. Каждый из них представлял угрозу безопасности, независимо от того, сколько бланков о неразглашении они подписали.

С другой стороны, ничего нельзя было поделать, когда враг забредал прямо в твоё логово. Или, если уж на то пошло, подкатывал прямо к тебе.

Это определённо характеризовало мистера Фаргаса, величественно восседавшего в своём инвалидном кресле, с густыми бровями и лысой головой, что делало его похожим на "Профессора Икс" из фильма Люди икс. Мистер Балкан, как всегда стоявший рядом с Фаргасом, был высоким и выглядел представительно, но не менее вспыльчивым.

Рядом стояли другие люди в костюмах. Пентагон каждый раз направлял много людей, когда хотел понаблюдать за деятельностью ОСКОРП. С каждым разом их становилось всё больше и больше, и каждый из них, как считал Озборн, представлял собой потенциальную утечку информации.

Посреди лаборатории стоял генерал Слокум, медленно, размеренно изучая проект, на который они все пришли посмотреть и, вполне вероятно, раскритиковать. У Слокума была квадратная челюсть, стальные глаза, густые брови и мозги как горошина. Что касается самого проекта...

От него захватывало дух.

Несмотря на весь гнев, который Норман испытывал по поводу этого вторжения, Озборн всё же мог радоваться своим достижениям, когда его видение сочеталось с талантами его сотрудников.

Норман вспомнил, как однажды по просьбе Гарри отправился на пляж. Гарри тогда получил серфинговую доску на свой тринадцатый день рождения и горячо благодарил отца за его заботу. Озборну это показалось глупым, но в последнее время мальчик действительно старался в школе, и это было меньшее, что Озборн мог сделать.

Ну а потом они отправились на пляж. Сначала Озборн стеснялся плескаться в прибое, но он старался ради Гарри. Это было нелегко; это противоречило деловой натуре Озборна и его собственному воспитанию. Но никто, казалось, не обращал на него внимания, и он начал понемногу расслабляться.

Но потом он начал наблюдать за Гарри и другими детьми с досками, которые скользили по верхушкам волн, управляясь с ними с поразительной ловкостью.

И пока они это делали, Озборн мысленно запечатлел их действия и поймал себя на том, что мысленно переносит эту концепцию. Вместо того, чтобы скользить по волнам, они неслись над полями сражений, ловко маневрируя вокруг вражеских войск. В его воображении они были одеты в броню: плотно облегающие лёгкие костюмы, предназначенные не только для защиты, но и для чего-то большего: у них была кибернетическая связь с пультом. Да, именно так, они могли перейти на следующий уровень. На самом деле, это был бы не такой уж большой скачок. Вместо того, чтобы полагаться на рефлексы гонщика, доска реагировала бы на его мысли.

Когда Гарри вышел из воды, его отец улыбался, кивал и радостно хлопал в ладоши. Гарри был в полном восторге от поддержки отца. Озборн, в свою очередь, смотрел прямо сквозь своего сына, видя огромную армию закованных в броню солдат, катающихся на серферных досках.

Потребовалось четыре года, государственный контракт и два прорыва в кибернетике, чтобы довести их до того состояния, в котором они находятся сейчас. Здесь, в лаборатории ОСКОРП наблюдался долгожданный прорыв. Поскольку эта доска была спроектирована для работы в воздухе, а не в воде, были внесены изменения, чтобы сделать её аэродинамически устойчивой. Были добавлены плавники и опоры для ног для более надёжного захвата и, естественно, посередине была реактивная трубка, которая приводила доску в движение.

Рядом с устройством находился техник в бронированном костюме, двигавший ногами и руками, в то время как доска послушно реагировала на каждое изменение его позы.

По идее, это должно было вызывать у зрителей удивление и восторг. Вместо этого они просто стояли и хмурились. Они были лишены воображения и не обладали ни малейшим видением, и всё же они пришли сюда, чтобы оценить работу Озборна.

Норман вошёл в лабораторию как раз вовремя, чтобы услышать, как доктор Мендель Стромм, его руководитель отдела исследований и разработок, приступил к подробному объяснению всего, что заставляет глайдер работать. Возможно, на планете не было более раздражающего человека, чем Стромм, с его жеманством и слегка отрывистыми манерами. Но когда дело доходило до квантовых скачков в кибернетических достижениях, единственным учёным, у которого были лучшие навыки, чем у Стромма, был, вероятно, доктор Генри Пим, а Пим просто не продавался.

– Мы решили проблемы с равновесием и горизонтальным планированием, – говорил Стромм, явно собираясь подробно рассказать о ходе реализации программы.

– Я уже видел глайдер, – кивнул генерал Слокум, сделав паузу на слове "глайдер" с таким презрением, что Озборну захотелось придушить его. – Но я пришёл сюда не за этим.

Озборн выдавил из себя любезность.

– Генерал Слокум, – сказал он приветливо. – Рад видеть вас снова. Мистер Балкан, мистер Фаргас, – продолжил он, приветствуя каждого из них по очереди. Те не ответили, только сердито посмотрели на него.

– Всегда приятно, когда наш совет директоров наносит нам визит.

На Слокума, похоже, приветствие Озборна не произвело впечатления.

– Мне нужен отчёт об усовершенствовании эксплуатационных качеств человека.

Доктор Стромм на мгновение замолчал, взглянув на Озборна, который просто кивнул. Указав на изолированную камеру со стеклянными стенами в другом конце лаборатории, Стромм направился к ней, говоря на ходу: – Мы испытывали ингаляцию пара на грызунах. Их сила увеличилась на 800%.

Фаргас подвинул своё кресло вперёд.

– Восемьсот процентов. Превосходный результат.

Это на мгновение удивило Озборна – он не думал, что Фаргас способен хвалить кого-то или что-то. Однако, Слокум, естественно, искал обратную сторону.

– Побочные эффекты были? – спросил он.

– В одном случае, – начал было Стромм, – у нас...

Озборн быстро перебил его.

– Это было отклонение. С тех пор все испытания проходили успешно.

Но Слокум продолжал демонстративно игнорировать Озборна, обращаясь к Стромму.

– Что случилось в том неудачном испытании? Каковы были побочные эффекты?

Стромм не колебался. Было ясно, что он крайне обеспокоен ситуацией и рад возможности заявить о своей обеспокоенности.

– Буйность, агрессия и помешательство.

На мгновение в группе воцарилась тишина, а затем Слокум спросил: – Что вы рекомендуете?

Прежде чем Стромм успел сказать что-нибудь ещё, что могло бы похоронить ОСКОРП, Озборн вмешался, физически встав между Строммом и Слокумом. Встретившись взглядом с генералом, он заверил его: – Кроме доктора Стромма все наши учёные сертифицируют пригодным к испытанию на человеке.

И тогда лодка-человек, известная как доктор Стромм, выпустила торпеду, поразив прямо в нос отличный корабль ОСКОРП: – Нам нужно вернуться к разработке формулы.

Чувствуя, что его предали, Озборн резко повернулся к Стромму.

– Вернуться к формуле?

– Мистер Озборн, – сухо произнёс Слокум, – Ваш отдел пропустил подряд семь сроков поставки. После пяти с половиной лет исследований и разработок правительство Соединённых Штатов вправе ожидать суперсолдат, на поставку которых вы заключили контракт.

«Это было безумие! Формула была безопасна! Стромм просто параноик!»

Стараясь говорить разумно и уверенно, Озборн сказал: – Это квантовый скачок в науке, господа. Мы открываем секреты человеческой эволюции. Я никогда не говорил, что это будет дёшево или быстро, только революционно.

Слокум выпрямился, возвышаясь над Озборном, и устремил на него холодным взглядом.

– Я буду с вами откровенен. Я никогда не поддерживал вашу программу. Вы всем обязаны моему предшественнику. – Было ещё одно слово, которое он произнёс с нескрываемым презрением: "предшественник".

Озборн почувствовал, что сейчас последует второй удар, и именно Балкан его нанесёт.

– Генерал дал добро лаборатории "Квест Аэроспейс" на конструирование прототипа их экзоскелета. Через две недели начнутся испытания.

«Господи... они так далеко продвинулись». Озборн изо всех сил старался не выдать паники на своём лице, даже когда генерал Слокум, крутя нож, продолжил: – Если к этому времени ваше изобретение не выдержит испытания на человеке, я лишу вас финансирования и передам средства им.

– Норман, – добавил Фаргас очень медленно и очень опасно, – мы не собираемся терять этот контракт.

Теперь все взгляды были прикованы к Озборну, очевидно ожидая, что он скажет или сделает. В этот момент всё, что он смог выдавить из себя – это кивок и вымученную улыбку. Затем он оглянулся через плечо на броню и глайдер, и вместо чужого поля боя, усеянного вражескими солдатами, он представил, как летит на нём над землёй, усеянной телами Слокума, Стромма и всего совета директоров.

Это принесло ему некоторое кратковременное утешение.

Мэй Паркер показалось, что у неё вот-вот случится сердечный приступ.

Она только что вошла в гостиную и обнаружила, что её замечательный муж неуверенно стоит на стуле, вытянув руку как можно дальше, и пытается поменять лампочку в потолочном светильнике. Бен что-то бормотал, полностью сосредоточившись на предстоящей работе. Бледный солнечный свет просачивался сквозь только что пропылесошенные жалюзи, заставляя его щуриться, когда кресло слегка наклонялось на покрытом ковром полу.

На мгновение Мэй подумала только о том, что он упадёт и разобьёт себе голову, и кровь навсегда запачкает её диван, заставив её пожалеть о пластиковых чехлах, которые они сняли много лет назад, чтобы Питер был счастлив. Затем она решила, что ей действительно нужно изменить порядок своих приоритетов и вместо этого не дать Бену погибнуть.

– Почему ты не пользуешься лестницей? Ты упадёшь и сломаешь себе шею, – упрекнула она его. Указав на лампочку, она продолжила: – Подожди, пока Питер это сделает.

Бен, как обычно, проигнорировал её. Вместо этого, торжествующе повернув в последний раз, он вставил лампочку, и она зажглась.

– И сказал Господь: «Да будет свет», – нараспев произнёс он. – И вуаля. Свет появился. Семьдесят пять мягко светящихся ватт.

Он начал спускаться со стула, сжимая одной рукой перегоревшую лампочку, а тётя Мэй стояла прямо за ним, чтобы смягчить его падение, если до этого дойдёт. Не то чтобы она принесла ему много пользы; если бы он упал на неё, то, скорее всего, убил бы её. Но она чувствовала, что должна что-то сделать.

– Молодец, – сказала она с сарказмом. – Бог будет в восторге. Только не упади на задницу.

Как только его нога ступила на твёрдую почву, она направилась на кухню, чтобы продолжить готовить ужин. Когда она занялась этим, Бен крикнул ей вслед: – Я и так на взводе. Когда старшего электрика завода увольняют после тридцати пяти лет работы, как ещё это можно назвать? Конечно, я в полной заднице!

Она так часто слышала, как он разглагольствовал об этом, что смогла произнести это вместе с ним. Стоя у плиты, она проверила, закипела ли вода. Бен вошёл следом за ней и выбросил перегоревшую лампочку в мусорное ведро. Решив, что её муж тоже может быть полезен, Мэй сказала: – Подай мне вон то блюдо. Зелёное.

Бен взял требуемую кухонную посуду, а затем подошёл к газете, которая была разложена на столе. Он пролистал раздел объявлений и удручённо покачал головой.

– Корпорации сокращают людей направо и налево и увеличивают свои доходы. Что они знают о том, как стоять на табуретке и вкручивать лампочку?

Стоять в кромешной тьме начинало казаться предпочтительнее, чем слушать, как Бен продолжает нести чушь.

– Бен, ты непременно найдёшь себе работу.

– Ну, давай посмотрим, – сказал Бен с притворной весёлостью, проводя пальцем по объявлениям о вакансиях. – Компьютерный аналитик, компьютерный дизайнер, компьютерный инженер, продавец компьютеров... – Высказав свою точку зрения, он печально вздохнул. – Мне шестьдесят восемь лет. Для компьютеров я слишком стар, мне нужно обеспечивать свою семью.

Ей было невыносимо видеть его таким. Таким подавленным, таким разочарованным. Бен принадлежал к поколению, которое очень ценило способность мужа обеспечить крышу над головой для своих близких. Потеря работы стала для него тяжёлым испытанием. Конечно, он уже был не молод, но обладал природной жизнерадостностью, которая не соответствовала его преклонным годам. Теперь, когда его поглотили сомнения и жалость к себе, этого не хватало.

Убавив огонь под кастрюлей, Мэй подошла к нему сзади, обняла и поцеловала в щёку.

– Я люблю тебя, – заверила она его. – И Питер тоже любит. Я не знаю человека ответственнее тебя. У нас в жизни всякое бывало. Но всё же мы как-то пережили это. – Не желая слишком долго размышлять о грустном, она встала и спросила: – Кстати, а где Питер? Он опаздывает.

В этот момент входная дверь распахнулась, а затем захлопнулась. Бен быстро развернул газету на странице с комиксами и радостно воскликнул: – А вот и он!

– Как раз к ужину, – добавила Мэй. Жаркое, которое она готовила в духовке, уже издавало приятные запахи, наполнявшие кухню. Она опустила в воду на плите несколько картофелин для варки. – Как прошла экскурсия?

Мэй стояла спиной к Питеру, но, когда он не ответил сразу, она повернулась и посмотрела на него. Его измученный вид застал её врасплох. Казалось, он едва мог стоять на ногах.

– Мне что-то нехорошо... Я пойду посплю, – тихо простонал он.

Ей сразу же захотелось поднять из-за него шум, но тётя Мэй знала, что он чувствует, и каждый раз, когда она это делала, он жаловался, что она слишком остро реагирует. Поэтому, сдерживая свои естественные порывы, она вместо этого спросила с лёгким разочарованием: – Ты не перекусишь?

По какой-то причине Питер бросил на неё странный взгляд, когда она это сказала. Затем он пожал плечами и, направляясь к лестнице, сказал, как мне показалось, безрадостно-весёлым тоном: – Нет, спасибо... уже перекусил...

– У тебя получились хорошие снимки, Питер? – спросил Бен.

Но Питер уже поднимался по лестнице, ковыляя так, словно к его лодыжкам были привязаны свинцовые гири.

– Мне надо прилечь... всё в порядке… – и с этими словами он исчез. Несколько мгновений спустя они услышали, как хлопнула дверь его спальни.

Бен, забыв о своих тревогах, с озадаченным видом повернулся к Мэй.

– Что это с ним? – спросил он.

Мэй уже направлялась к подножию лестницы, но, стараясь казаться беспечной, сказала: – Он подросток.

– У него депрессия, – вздохнул Бен.

– Он подросток, – повторила Мэй, как будто это было единственное объяснение, которое могло понадобиться. И, возможно, так оно и было.

Бен помолчал, обдумывая её объяснение, но затем твёрдо сказал: – Мне лучше подняться.

Мэй была ещё более непреклонна.

– Останься тут, – приказала она. – Он даст нам знать, если ему понадобится помощь.

Люди наделены безграничной способностью рационализировать или игнорировать всё, что не поддаётся восприятию их органов чувств. Питер Паркер не был исключением, и в результате к обеду ему удалось объяснить все странности этого утра. Баннер был приклеен к борту автобуса, и клей попал ему на пальцы. Когда на него летел грузовик, он успел отскочить в сторону, но при этом ударился головой, врезавшись в стену здания. Находясь в состоянии шока, когда события, связанные с укусом паука, всё ещё были свежи в его подсознании, он представил себя гигантским пауком на стене здания.

Всё это имело смысл... конечно, гораздо больший смысл, чем то, что он каким-то образом превращается в... ну... ну, это было просто смешно.

Совершенно нелепо. Арахнофилия какая-то.

«Однажды утром Питер Паркер проснулся от тревожных снов и обнаружил, что превратился в своей постели в гигантского паука». Да, как будто так и должно было случиться.

Тем не менее, его вновь разыгравшийся аппетит нельзя было игнорировать. Продавщица в кафетерии, привыкшая к тому, что Питер ест очень мало, изумилась, когда он наложил на свой поднос столько еды, что хватило бы на целый оркестр. Он направился к столу, двигаясь с непривычной грацией, легко удерживая в руках нагруженный поднос. Никто в кафетерии не обращал на него ни малейшего внимания, когда он сел, в чём не было ничего необычного. Питер Паркер, в конце концов, был не из тех, кто обычно привлекал внимание большинства людей.

Краем глаза он заметил приближающуюся Мэри Джейн и на мгновение подумал, что она собирается сесть рядом с ним. Вместо этого она направилась к своей обычной компании друзей, которые сидели за соседним столиком и махали ей рукой.

Внезапно Эм Джей поскользнулась на мокром пятне на полу, оставшемся после предыдущего обеда, когда кто-то пролил немного молока. Пытаясь не потерять равновесие и одновременно удержать поднос, Мэри Джейн не добилась ни того, ни другого и начала падать вместе с подносом.

Питер мгновенно вскочил на ноги. Казалось, он начал двигаться ещё до того, как всё произошло. Левой рукой он подхватил её поднос и так быстро выровнял его, что с него ничего не выпало. В то же время он подставил правое плечо, чтобы размахивающая руками Эм Джей могла ухватиться за него. Ещё не осознав, что произошло, девушка удержала равновесие, затем в отчаянии огляделась в поисках подноса, словно надеясь, что всё ещё сможет его поймать. Её глаза расширились, когда она увидела, что Питер держит его без усилий.

Она повернулась и посмотрела на него так, словно увидела Питера в новом свете.

– Ух ты! Классные рефлексы! – сказала она.

Питер и сам не мог поверить, что ему это удалось. Он действовал чисто инстинктивно и только сейчас, когда момент был упущен, полностью осознал, что сделал. Но он также понимал, что в такие моменты главное – сохранять хладнокровие. Поэтому он пожал плечами, как ни в чём не бывало, и вернул девушке поднос.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что.

Питер ожидал, что она просто уйдёт. Но вместо этого Эм Джей пристально смотрела ему в глаза... Нет. Не смотрела. Она вглядывалась, и он почувствовал, как будто между ними возникла какая-то искра.

– У тебя голубые глаза, – заметила она. – Я никогда не замечала этого за очками. Ты поставил контактные линзы?

«Нет. На самом деле, моему зрению позавидовал бы даже ястреб, и, несмотря на  обретённую силу, которая, как я чувствую, наполняет меня, всё это ничего не значит по сравнению с пьянящим ощущением твоего взгляда на мне»...

– Угу, – это всё, что Питеру удалось выдавить из себя. Затем у него перехватило горло, и, пока он пытался устно изложить свои мысли, роившиеся у него в голове, все они разом хлынули наружу, и ни одна из них не смогла долететь до его рта.

– Ну что ж... увидимся, – сказала Мэри Джейн и, пожав плечами, повернулась и пошла к друзьям.

Питер чувствовал себя совершенно опустошённым. Снова забытый, разозлённый собственной неуверенностью и некомпетентностью, а затем, к его изумлению, Мэри Джейн сделала то, чего никогда раньше не делала.

Она оглянулась на него через плечо и улыбнулась. Это было признание его заслуг.

Он не мог в это поверить.

Несмотря на то, что потом она села за столик "популярных ребят" – рядом с Флэшем, конечно, – он всё ещё дорожил тем коротким взглядом, который девушка бросила в его сторону. Взгляд, который обещал... ну, на самом деле, он ничего не обещал. Но он намекал на то, о чём Питер раньше даже помыслить не смел. А именно, что она считает его... каким? Интересным? Симпатичным?

Питер сел обратно за стол и принялся за еду с той же агрессивностью бульдозера, с какой он завтракал. Он решил отложить вилку, чтобы взять банку содовой справа от себя.

Вилка прилипла к его руке.

Питер уставился на неё так, словно это была чья-то чужая рука. Затем он попытался освободить вилку другой рукой, но обнаружил, что длинная липкая нить... чего-то... тянется от его руки к вилке. Сначала это было похоже на беловато-серую слизь, как будто он высморкался через запястье. Но потом он потянул за неё, и это напомнило ему о том, что он ел в детстве: "липкую струну". За исключением того, что сила растяжения была гораздо выше, и каким-то образом она умудрялась выделяться через его запястье, и, говоря научным языком, когда факт был в том, что, Господи, у него из руки сочилась какая-то суперсопля, что, чёрт возьми, с ним было не так?!

Питер ещё сильнее потянул за вилку, но вместо того, чтобы отделить её от нити, ему удалось выпустить ещё одну нить, на этот раз из другой руки. И внезапно все рациональные рассуждения, все перестановки в его голове по поводу утренних событий вылетели в трубу, когда он понял: «Это паутина! Это паутина! У меня в запястье паутина, Господи, что, если кто-нибудь заметит, но сейчас могло быть и хуже, могло быть и хуже, по крайней мере, я не стреляю паутиной из задницы, где пауки обычно выделяют свою паутину, и, возможно, стоит провести дополнительное расследование, чтобы понять, почему именно паутина появляется, решила проявить себя именно так, и, Господи, я стреляю чёртовой паутиной из своих чёртовых рук!!!»

Единственной вещью, что пугало Питера больше, чем паутина, – была мысль о том, что кто-то может её заметит. Для него это было бы всё, конец, с ним было бы покончено, и никаких шансов на нормальную жизнь, никаких шансов на Мэри Джейн, никаких шансов ни на что другое. Если бы другие ребята увидели, что у него из рук сочится белая слизь, он с таким же успехом мог бы просто надеть себе на голову бумажный пакет и навсегда уйти из школы.

Но дела шли всё хуже и хуже, и бумажный пакет, надетый на голову, казался ему весьма вероятным будущим. Потому что прядь, которую он только что выпустил, пролетела через проход к столу напротив него и врезалась в поднос Лиз Аллен. Лиз болтала с кем-то и, слава богу, ничего не заметила, но у него было всего несколько секунд, чтобы начать действовать, прежде чем она это заметит, и посмотрит, с кем и с чем это связано.

Надеясь выдернуть паутинную нить из подноса, Питер потянул изо всех сил. Оглядываясь назад, он должен был понимать, что произойдёт, но он не мог в тот момент ясно мыслить. К сожалению, неизбежное всё-таки произошло. Поднос Лиз взлетел словно ракета, описав дугу в воздухе прямо на Питера. Он увернулся от него, когда тот пролетел у него над головой. Питер услышал, как поднос разбился позади него, услышал шум и крики и обернулся посмотреть, что случилось.

Там сидел Флэш Томпсон, на котором был обед Лиз. Желе стекало по его рубашке, молоко было на его волосах, макароны – на плечах, а в глазах светилась жажда убийства. Мэри Джейн, сидевшая рядом с ним, не помогала ситуации, отчаянно пытаясь скрыть свой смех, терпя при этом сокрушительную неудачу.

Едва сдерживаемый смех Эм Джей был единственным звуком в кафетерии в этот момент. Словно разъярённый носорог, пытающийся найти цель, Флэш обвёл взглядом помещение в поисках виновного. И Питер понял, что если Томпсон, звезда футбола, и был на что-то способен, так это вычислить траекторию летящего объекта. С помощью быстрых расчётов, которые он никогда бы не смог сформулировать, Флэш вычислил, с какой стороны должен был прилететь поднос. Он взглянул в сторону Лиз, но, вероятно, понял, что у неё не хватило бы сил, чтобы швырнуть поднос так далеко. Поэтому он проследил его до ближайшего источника, и его поросячий взгляд упал на вспотевшего и громко глотавшего воздух Питера Паркера.

– Паркер?! – удивился Флэш.

Если бы он узнал, что Питер Паркер на самом деле был хитро замаскированной Бритни Спирс, он не смог бы отреагировать с большим недоумением. Мгновенно Флэш вскочил на ноги, и в голове Питера зазвучало то же самое предупреждение об опасности, только на этот раз не было никаких сомнений в том, откуда она исходит. Питер вскочил со стула, опрокинув его назад, и вылетел из кафетерия, волоча за собой всё ещё зацепившийся поднос.

Когда двери за ним закрылись, поднос не успел проскочить. Он скользил вверх и вниз по щели между дверями, стуча по ним, словно умоляя выпустить его. Наконец, нить оборвалась, и поднос с грохотом упал на пол.

В коридоре, сразу за кафетерием, Питер остановился возле ряда шкафчиков и проверил внутреннюю сторону своих запястий. Он понятия не имел, что именно увидит. Рукава его рубашки были закатаны, и на каждом запястье виднелся по одному почти незаметному разрезу.

Замечательно. Просто замечательно. Если бы кто-нибудь их заметил, то подумал бы, что Питер пытался покончить с собой. С другой стороны, учитывая, что Флэш Томпсон сидел у него на хвосте, они, вероятно, не стали бы его винить. Тем не менее, парень быстро закатал рукава рубашки, насколько это было возможно, чтобы прикрыть их.

И в этот момент сигнал тревоги, который уже звучал в его голове, сработал снова с ещё большей силой и чёткостью, чем раньше. Это было нечто большее, чем просто сигнал о том, что что-то не так. Питер как будто смотрел на себя со стороны, осознал всё вокруг – всё одновременно. Само движение воздуха было для него сигналом тревоги, и мысленным взором он смог "увидеть" кулак, быстро приближающийся к нему сзади.

Питер резко развернулся, метнувшись в сторону, как раз вовремя, чтобы избежать удара Флэша Томпсона с разворота, который врезался в шкафчик справа от его головы. Флэш ударил по дверце шкафчика с такой силой, что оставил вмятину в металле, затем раздражённо взвизгнул, стряхивая жгучую боль со своего кулака, а Питер отступил на некоторое расстояние между ним и разъярённой звездой спорта. Мэри Джейн подошла к Флэшу сзади, и Питер увидел, что Гарри приближается с другой стороны. Эм Джей звала Флэша по имени, но он не обращал на неё ни малейшего внимания.

– По-твоему это смешно, урод? – рявкнул Флэш, вытирая со лба остатки кетчупа. Даже при таких обстоятельствах Питер был вынужден признать, что Флэш был в хорошей боевой форме. Он поднял кулаки, готовый обрушить на Питера шквал ударов, как только тот окажется в пределах досягаемости.

– Это была случайность! – Мэри Джейн пыталась унять Флэша, схватив его за руку. Он стряхнул её с себя, не сводя глаз со своей цели.

– Прости. Это вышло нечаянно, – сказал Питер, и его извинение было искренним. Несмотря на всю ту грязь, которую Флэш ему причинил, он не хотел опускаться до его уровня...

Разве что...

Почему бы и нет? Почему бы, чёрт возьми, и нет? Вряд ли Флэш когда-нибудь достигнет его уровня, и он преподаст ему урок, устроив хорошую взбучку. Если Флэшу когда-нибудь суждено было понять, что ему следует оставить Питера в покое, то опуститься до уровня Флэша было единственным способом преподать урок.

Но... мог ли Питер действительно это сделать? Победить Флэша было не просто вопросом силы и ловкости – нужно было обладать достаточной уверенностью, чтобы поверить в то, что это возможно. И это был тот мир, в который Питер собирался войти очень осторожными шагами.

Не подозревая, что ему угрожает физическая опасность, Флэш отмахнулся от протестов Питера, прорычав:

– Сейчас мой кулак сломает тебе зубы... нечаянно.

Дружки Флэша приближались, но они не собирались оказывать Флэшу помощь. В конце концов, зачем она ему нужна? Это был всего лишь "Тщедушный Паркер". Тем не менее, они закрыли несколько дверей классов, чтобы убедиться, что учителя внутри не увидят того, что должно произойти.

Питер почувствовал, что движется с силой и уверенностью. И снова показалось, что его тело знает, что делать, и просто ждёт, когда мозг его подхватит. Внезапно ему стало искренне жаль Флэша, поскольку до него дошло, что хулиган, скорее всего, получит больше, чем рассчитывал. Пытаясь дать ему отпор, и всё же отчасти надеясь, что Флэш им не воспользуется.

– Я не хочу с тобой драться, Флэш, – сказал Питер.

– Я бы тоже не хотел со мной драться.

«Что ж... не могу сказать, что я не пытался», подумал Питер. Он осторожно балансировал на носках, низко опустив центр тяжести.

Флэш быстро сделал выпад вправо, затем влево. Любой из них, если бы они попали в цель, уложил бы "Бедняжку Паркера" на лопатки... если бы Флэш, конечно,  имел дело с "Бедняжкой Паркером". Но Питер легко увернулся от них, сделав вид, что это не требует особых усилий, как будто он знал, откуда они придут, и уже заранее был в другом месте.

На каком-то моменте один из дружков Флэша понял, что всё идёт не по плану. Возможно, это было из-за растерянного выражения лица Флэша, когда его удары не достигали цели, или, возможно, из-за ошеломляющей скорости, с которой двигался Паркер. В любом случае, он решил, что всё пройдёт более гладко, если Паркер будет обездвижен. Поэтому он бросился на Питера сзади с намерением обхватить его руками за туловище и не дать ему пошевелиться.

Питер, однако, не собирался этого допустить. Так же легко, как он почувствовал атаку Флэша сзади, он почувствовал и эту. Питер увернулся от захвата, оставив приятеля Флэша без сил хватать воздух. Затем Питер мгновенно выпрямился, выведя нападавшего из равновесия и заставив его кувыркнуться через голову на пол.

Флэш явно не мог в это поверить. С яростным рёвом он бросился на Питера, нанося впечатляющую комбинацию ударов... правой, левой, правой наотмашь, левой с косой. Но ни один из них не попал в цель. Питер даже не отступил. Он просто крутился туда-сюда, поворачивался, а затем откидывался назад, как будто был танцором в лимбо. С каждым движением его уверенность росла всё больше и больше. Дело было не только в том, что его не били. Он действительно выставлял Флэша дураком. По сравнению с Питером Паркером Флэш Томпсон двигался как в замедленной съёмке.

Питер услышал, как Мэри Джейн зовёт Гарри Озборна:

– Гарри, пожалуйста, помоги ему!

– Которому из них? – спросил явно впечатлённый Гарри.

Вот и всё. Это стало окончательным подтверждением для Питера, и он почувствовал прилив полной уверенности в том, что ему больше нечего бояться Флэша Томпсона. Каждая выходка, каждая шутка, каждая насмешка, которые Томпсон когда-либо отпускал в его адрес на протяжении многих лет, вернулись к нему, как извергающийся вулкан, который накапливался десятилетиями, а затем внезапно прорвался наружу. Флэш снова бросился на Питера, и на этот раз Питер не пытался увернуться. Вместо этого он нанёс удар, который пришёлся Флэшу прямо в челюсть. Питер всегда думал, что ударять костью о кость больно, но он не почувствовал ничего, кроме головокружительного и пьянящего удовлетворения.

Раздался приятный хруст, когда Флэш отлетел назад, ударившись о дальний ряд шкафчиков с грохотом, который, казалось, эхом пронёсся по годам мучений, сигнализируя о прекращении всех преследований и вступлении в новую эпоху, когда никто и никогда больше не обидит Питера Паркера.

Флэш со стоном опустился на землю, закрыв глаза.

– Господи, Паркер, – воскликнул кто-то, – ты вырубил его!

«Чёрт возьми, конечно вырубил, и это поделом ему!» хотелось крикнуть Питеру. Но он всё ещё был в шоке и смотрел на свой сжатый кулак так, словно тот принадлежал кому-то другому. Другие ученики подались вперёд, разинув рты при виде бессознательного Флэша.

– Это сделал Паркер? Да, точно, – крикнул кто-то.

Флэш начал садиться, закрыв лицо руками, и застонал. Питер мысленно усмехнулся, решив, что Флэш пытается вызвать сочувствие. Как жалко. В конце концов, он ударил его не так уж сильно. Питер ничего не мог поделать с тем, что у Флэша Томпсона была стеклянная челюсть и склонность к мелодраматизму, которые были бы более уместны в испанском сериале.

Затем один из его дружков, присевший на корточки рядом с ним, отвёл его руки от лица, а там повсюду была кровь. По всему лицу, она всё ещё текла из носа, по подбородку, на рубашку. Его глаза уже опухли – через час он будет похож на енота.

Питер в ужасе отступил назад, глядя на свои руки так, словно в них вселился инопланетянин. Сила в них, могущество, которое он только что продемонстрировал, которое заставляло его чувствовать себя таким легкомысленным, таким живым, теперь пугало его.

Паркер повернулся и выбежал из школы. Когда-то давно мысль о том, чтобы уйти с занятий посреди дня, была бы немыслимой. Теперь он не придавал этому никакого значения. Вместо этого он думал только о том, как бы как можно дальше убежать от окровавленного существа, которым был сейчас Флэш Томпсон.

Оказавшись на улице, Питер остановился и посмотрел на то место на своей руке, куда его укусил паук. Если вчера оно было красным и воспалённым, то теперь значительно уменьшилось. Что ж, почему бы и нет? Ущерб уже был нанесён. Жизнь Питера была полностью разрушена.

Рядом со школой был переулок, и Питер завернул в него. Его внимание привлекла великолепная паутина, натянутая между мусорным контейнером и стенами переулка. Солнце сверкало на её свежих нитях.

Питер посмотрел по сторонам и убедился, что он один. С другой стороны, каким-то образом он уже знал это. У юноши было чувство, что, если бы кто-то следил за ним, представлял какую-то опасность, он бы... ну... почувствовал это. Паучье чутьё.

Питер снова посмотрел на паутину, а затем на свою руку. Он пару раз сжал кулаки, разминая пальцы, пошевелил ими и почувствовал что-то вроде покалывания в кончиках пальцев. Сначала он подумал, что они немеют, но потом медленно поднёс их ближе к стене, держа ладони вертикально и ровно, и ему показалось, что между его пальцами и поверхностью стены возник небольшой разряд статического электричества.

Питер осторожно приложил ладони к стене, затем слегка отстранился. Ладони свободно отошли от стены, но пальцы остались приклеенными к ней.

Питер провёл одной рукой по стене, и она продолжала держаться. Затем, словно подпрыгнув и пытаясь до чего-то дотянуться, юноша вытянул другую руку вверх и закинул за голову, и эта рука тоже прилипла. Питер висел примерно в полуметре от земли, весь свой вес поддерживая исключительно руками.

Юноша начал карабкаться, его ноги не прилипали друг к другу, так как были покрыты довольно толстыми подошвами ботинок, но ему и не нужна была дополнительная опора или упор. Он просто использовал их для равновесия и поднимался всё выше и выше, с каждым мгновением обретая всё большую уверенность. Питер напомнил себе, что не стоит быть слишком самоуверенным; иначе он стал бы таким как Флэш, и результатом стало бы его разбитое лицо. А он не хотел изменений в своей внешности.

Парень добрался до плоской крыши. Вместо того, чтобы перекинуть ноги через край, он запрыгнул на крышу, без труда перемахнув нижнюю половину тела. Питер присел на карточки, затем выпрямился и слегка поклонился, словно несуществующей аудитории.

Перед ним простирался ряд крыш, все примерно одинаковой высоты, и он изучал их с тем же рвением и чувством непоколебимой уверенности, которые обычно наблюдаются у опытных спортсменов, таких как серфингисты. По сути, Питер Паркер им и стал: серфингистом. Только вместо того, чтобы искать волны, он собирался скакать по крышам.

С полной беззаботностью и чувством веселья, которое, как он раньше думал, у него не было, Питер начал прыгать с одной крыши на другую. Для равновесия он раскидывал руки в стороны, как будто катался на большой волне.

А потом он потерял сознание.

Не полностью, и не смертельно, но чертовски больно. Он мчался к краю одной крыши, готовясь перепрыгнуть на другую, но в последний момент понял, что расстояние слишком большое. Или, по крайней мере, оно была достаточно большим, чтобы он не захотел рисковать. Поэтому Питер резко остановился, балансируя на краю. Перед ним зияла пропасть. Он мог развернуть и вернуться тем же путем, что и пришёл. Или же он мог просто спуститься по стене здания. Были доступны оба варианта...

...или, возможно... был и третий вариант.

Юноша посмотрел на порезы на своём запястье, не обращая внимание на то, что всё выглядело так, будто он пытался покончить с собой. Хотя, по иронии судьбы, это было очень похоже, учитывая, где он находился и что делал. Одно неверное движение, одна ошибка в расчётах, и он покончил бы с собой гораздо быстрее, чем если бы пытался вскрыть себе вены.

Тем не менее, не было причин, по которым он не мог бы попытаться заставить эту паутину работать на него. Поэтому Питер попытался силой воли заставить паутину расплестись.

Ничего.

Тогда парень попробовал пошевелить запястьями, но и тут успеха у него было не больше, чем раньше. Питер воспринял это как попытку взломать кодовый замок. Нужно было просто подобрать нужные комбинацию цифр в правильном порядке.

Поэтому юноша разжимал и сжимал разные сочетания пальцев, одновременно вращая запястье то в одну, то в другую сторону. В какой-то момент он попробовал, просто смеха ради, вариацию на тему "заячьих ушек": выставив ладонь вверх, он растопырил все пять пальцев, а затем согнул безымянный и средний пальцы к ладони.

Несмотря на то, что он пытался добиться эффекта, Питер всё равно был сильно удивлён, когда в районе запястья раздался громкий треск, и одна нить паутины вылетела прямо вверх. Убедившись, что не зацепил пролетающего голубя, Питер попытался прицелиться в здание напротив, надеясь, что та же комбинация движения запястья и пальцев даст тот же результат. Его желание исполнилось: ещё одна нить паутины вырвалась и зацепилась за дальнюю сторону другого здания.

Питер потянул за неё изо всех сил, пытаясь определить, насколько паутина крепка, если на неё навалиться всем весом. Она оказалась прочной. Чёрт возьми, скорее кирпичи выпадут из стены, чем порвётся нить паутины – мелькнула радостная мысль. Тем не менее, Питер всё ещё испытывал понятное опасение по поводу того, что собирался сделать.

Парень напомнил себе не смотреть вниз, но всё же посмотрел, а теперь мысленно корил себя за это. Чтобы перестраховаться, он обмотал конец пряди вокруг руки два раза. Затем, бормоча молитву и борясь с желанием завопить как Тарзан, он прыгнул с крыши.

Питер приготовился к тому, что паутина может оборваться, но она держалась отлично. Мир проносился мимо него, ветер дул в лицо, когда он ухватился за нить и испытывал нечто похожее на волнующее ощущение полёта. Это продолжалось до тех пор, пока нить паутины не закончилась у стены.

Питер врезался в неё с такой силой, что у него задребезжали челюсти, и повис там, распластавшись словно койот после неудачной погони за бегуном из мультфильма Луни Тьюнз. Или, возможно, одна из тех плюшевых игрушек, которые люди крепят присосками к стёклам своих машин.

– Ой, – пробормотал он.

­Норман Озборн, стоя у входа в застеклённую изолированную камеру, расположенную глубоко в недрах ОСКОРП, в третий раз за несколько минут проверил показания приборов. Странно, но на нём были только зелёные плавки. Рядом стояла каталка с расстёгнутыми ремнями безопасности, ожидавшая пассажира. Норман подумал о том, сколько раз видел фильмы, в которых безумные учёные испытывали на себе какую-то формулу, превращая себя в подопытных кроликов. И он всегда качал головой и удивлялся, как учёный может быть таким тупым? Это было похоже на старый совет о том, что никогда не инвестируй собственные деньги, а используй чужие. Другими словами, никогда не тестируйте формулы на себе. Всегда используйте добровольцев, кошачьи лапы... всё, что доступно.

И всё же он был здесь, понимая, что для реализации такого сценария не обязательно быть учёным или глупцом. Достаточно просто быть человеком в отчаянии. И когда он в четвёртый раз просмотрел последние распечатки, то понял, что и сам находится в таком же отчаянии.

Норман резко повернул голову и подозрительно прищурился, заметив, что доктор Стромм заглядывает ему через плечо, тоже проверяя результаты. Стромм выглядел очень жалким. А ведь совсем недавно Стромм был воплощением уверенности и героического неповиновения, когда выступал за то, чтобы начать проект с нуля. Но теперь перед нами был Озборн, готовый рискнуть собственной жизнью, а Стромм демонстрировал явную нехватку мужества. Это сразу показало, кто из них настоящий мужчина, когда дошло до дела.

­– Мистер Озборн, умоляю, – просил Стромм, – прошу Вас в последний раз...

– Не будьте трусом, – презрительно сказал Озборн, черпая силу в страхе Стромма. – Риск – часть лабораторной науки.

Лоб Стромма покрылся испариной, и не потому, что в комнате было жарко.

– Позвольте мне перенести тест на другое время, с надлежащим медицинским персоналом и добровольцем. Дайте мне всего две недели...

Озборн отложил страницы, которые просматривал, и пристально посмотрел на Стромма.

– Через две недели этот проект и эта компания будут мертвы, – сказал он ровным, непримиримым тоном. – Иногда приходится всё делать самому. Принесите мне фосфат бария.

– Для чего, сэр? – Очевидно, Стромм был сбит с толку внезапной сменой направления.

– Уменьшает тошноту и начнёт катализацию, когда пары попадут в кровь.

Стромм тяжело вздохнул, очевидно понимая, что никакие его слова не смогут переубедить Озборна. Это стало большим облегчением для Нормана, которому в тот вечер нужно было многое сделать, и у него не было времени на бессмысленные споры. Стромм протянул ему бутылочку с фосфатом.

Озборн долго смотрел на неё, как будто собирался испить из Чаши Святого Грааля.

– Сорок тысяч лет человеческой эволюции, а мы даже не прикоснулись к необъятному человеческому потенциалу. – Он выпил всё до дна, а затем провозгласил запоздалый тост. – За реализацию истинных физических и интеллектуальных возможностей человека. – Стромм просто кивнул в ответ и слабо улыбнулся.

Озборн сделал последний глубокий вдох и откинулся на спинку каталки. Стромм послушно подошёл к нему и быстрыми движениями застегнул один ремень на ногах, а другой – на талии. Затем он подошёл к пульту управления, мысленно прочитал молитву и нажал на ряд переключателей.

Каталка с Озборном, всё ещё пристегнутым к ней, поднялась и аккуратно задвинулась на место в стеклянный резервуар. Каким бы безумным ни был Стромм, Озборн, очевидно, не мог быть более спокойным. Казалось, он не знал и не заботился о том, где находится и каковы могут быть возможные последствия его действий. Он был убеждён в правильности того, что делает, и был совершенно доволен тем, что все остальные аспекты приключения развивались своим чередом.

В центре резервуара стояла чаша Петри, и из неё поднимался густой, ядовитый белый газ. Озборн мог представить, что газ формирует лица: безумные призраки с кривящимися в усмешке ртами. Но вместо страха всё, что он чувствовал, была ярость, даже вызов, как будто он был более чем готов принять всё, что бы ни было брошено в него от любых существ, реальных или воображаемых.

Газ, более лёгкий, чем воздух, пополз по телу Озборна, начиная с ног и поднимаясь всё выше. Несмотря на то, что он сам попросил об этом, и несмотря на то, что он не боялся, Озборн рефлекторно сделал глубокий вдох. Белое облако окутало его, и, всего на мгновение, он почувствовал прилив страха. Но затем он напомнил себе о том, каким жалким и бесполезным может быть чувство страха. Собравшись с духом, он открыл рот и заставил себя вдохнуть воздух.

Без сомнения, его собственное живое воображение создало впечатление, что газ, подобно существу, обладающего разумом, устремляется ему в рот. Именно это разыгравшееся воображение заставило Озборна на мгновение поперхнуться газом, но затем он успокоился и заставил себя дышать нормально.

Газ входил и выходил из его ноздрей. Он реально мог видеть, как они движутся. Норман увидел, что Стромм наблюдает за ним, почувствовал себя более расслабленным, чем когда-либо, и начал говорить со Строммом, чтобы успокоить его.

И вдруг всё тело Озборна охватили судороги. От кончиков пальцев до зубов, словно кто-то прикоснулся раскалённой кочергой к каждому нервному окончанию. Его тело яростно содрогалось, натягивая ремни, и если бы он мог видеть свои глаза в этот момент, то увидел бы только белые глазницы.

Норман услышал отчаянные звуковые сигналы, сигналы тревоги и отдалённо осознал, что это были датчики состояния тела. Он услышал приглушённые звуки, которые не мог понять, потому что они звучали бы только в том случае, если бы кто-то был мёртв. А к нему это точно не могло относиться, потому что он определённо был жив. Чёрт возьми, нет, он никогда раньше не чувствовал себя таким живым, каждой клеточкой своего тела, каждой порой кожи, широко открытым и восприимчивым ко всему, что только возможно испытать. Он чувствовал себя больше, сильнее, чем раньше, словно его кожа не могла вместить те удивительные ощущения, которые пронзали её насквозь.

Именно в этот момент он услышал звон, который заглушил всё остальное. Это была тревожная кнопка, кнопка аварийного отключения. Стромм нажал на неё. Стромм, трусливое и безвольное ничтожество. Стромм продемонстрировал полное отсутствие дальновидности и убеждённости, нажав на тревожную кнопку, и Озборн почувствовал прилив ярости из-за слабости коллеги.

Из резервуара начал выкачиваться белый газ, когда гигантские вентиляционные отверстия в потолке с рёвом ожили. Озборну хотелось смеяться и плакать одновременно, умоляя газ вернуться к нему, чтобы он дал силу и выносливость, которые, как он был уверен, мог бы получить. Нет, не просто "мог". Должен был получить. Способности, которые по праву должны были принадлежать ему, улетучивались через вентиляционные отверстия в потолке.

Это было больше, чем он мог вынести.

Норман почувствовал, как чьи-то руки нащупывают ремни, и только тогда понял, что крепко зажмурил глаза. Его тело не реагировало на команды разума. Это было похоже на выход из тела, в то же время оставаясь в своём теле.

Озборн решил сообщить доктору Стромму, что он в полном порядке, спасибо, и чтобы тот убрал от него руки. Но это прозвучало как вопль.

Озборн продолжал кричать, сам не понимая, зачем он это делает, но на каком-то примитивном уровне это доставляло ему удовольствие, словно он – пещерный человек, наступившего ногой на тело недавно убитого врага и сообщавшего всем остальным, что он – сила, с которой нужно считаться.

Ремни были сняты с его груди, и Озборн слышал, как отключаются все мониторы экстренной помощи. В своём оцепенении он больше не ассоциировал их с собой. Это был просто шум, к которому он мог присоединиться, если бы захотел. И он это сделал, крича громче, подстраиваясь под них по тону и получая от этого безумное удовольствие. Его сердцебиение участилось, давление, дыхание – всё зашкаливало.

Его глаза резко распахнулись, вспыхнув огнём внутреннего безумия, и он сорвал с груди датчики. Стромм пытался удержать его и продержался ровно столько, сколько потребовалось Озборну, чтобы заметить его. Тогда Норман одним взмахом руки отбросил доктора в сторону.

Сила этого жеста была ужасающей из-за его небрежности, разрушительной из-за ущерба, который он причинил при таких минимальных усилиях. Стромм влетел в стекло кабины и пробил его насквозь. Осколки стекла разлетелись от удара во все стороны. Стромм пролетел через всю лабораторию и врезался в колонну в дальней конце, примерно в двадцати метрах от Нормана. Он осел на пол, под его головой собралась лужица крови.

Озборн наблюдал, как жизнь покидает Стромма, и его это нисколько не волновало. У него были другие поводы для беспокойства.

Его внимание было приковано к боевому костюму и прототипу бронетранспортёра. Эти два устройства стояли там, в темноте, наполненные энергией, и ожидали своего часа. Озборн чувствовал себя точно так же, как источник значительной энергии – если бы только его можно было использовать должным образом. Ему казалось, что его разум разделился на две части. На одном уровне он полностью осознавал, что Стромм мёртв, погиб от его руки, и та часть Нормана Озборна, которая осознавала это, отшатнулась в шоке и ужасе. Но была и другая его часть, которой было не только всё равно, она ещё упивалась этим. Стромм был слабым, а новый Озборн презирал слабость.

Мир был полон овец, и волк бродил среди них и пожирал их. Та часть Нормана, которая не терпела слабости, вырвалась на передний план, вызванная газом, химическими веществами, которыми он высвободил её из своего сознания. Густая зелёная дымка окутала его, и Озборн задрожал, изогнулся, забился в конвульсиях, как будто что-то пыталось вырваться из самых глубин его души. А затем Норман Озборн запрокинул голову и взвыл от боли, смятения и преображения.

Исчезло всякое чувство вины, исчезли все соображения о последствиях, всякий намёк на человека, который испытывал бы хоть малейшие угрызения совести за свои действия. Он начал прыгать, приплясывать и скакать вокруг глайдера и брони, словно истовый верующий, возносящий благодарность тотему тёмного и слюнявого Бога. Он размахивал руками, что-то бормотал и выл, как нечто среднее между бабуином и волком, и последние осознанные мысли покинули его.

В следующее мгновение он почувствовал, как его он поднимается вверх, словно Бог возносит его на небеса. Это было пьянящее ощущение полёта, когда мир проносился под ним. И это было ещё не всё: он чувствовал, что обладает властью, абсолютной властью над жизнью и смертью всех этих жалких смертных, которые распростёрлись под ним, ведя свою жалкую жизнь, спя, смотря фильмы или занимаясь любовью, не подозревая, что новый тёмный Бог и его величайший ученик пришли на землю.

Они узнают его, будут бояться и поклоняться ему, и он возьмёт их судьбы в свои когтистые руки, ибо они, как и Стромм, были просто овцами. Просто овцами. А он был пастухом, и он вёл их, пас, стриг и забивал. Ибо что ещё можно делать с овцами?

Дорогие мама и папа!

Ну и денёк у меня выдался.

Я увидел, как Эм Джей шла домой, и в этот раз Флэша с ней не было. Думаю, может, они поссорились или что-то в этом роде. И вот она заходит в свой дом, а я продолжаю думаю о том, как Гарри смотрел на меня, такой разочарованный во мне, когда я не мог просто поговорить с Мэри Джейн. И я решил, что, чёрт возьми, что самое худшее может случиться?

И вот я подхожу и направляюсь к их дому, но прежде чем я успеваю постучать, дверь открывается и на пороге появляется отец Мэри Джейн. За все эти годы я впервые вижу его так близко. Я знаю, говорят, что девушек привлекают парни, которые напоминают им их отцов, но, Господи, я никогда не понимал, насколько это относится к Эм Джей и Флэшу, потому что её отец похож на того, кем Флэш станет лет через двадцать.

А он просто смотрит на меня с таким презрением. Я пытаюсь спросить, может ли Мэри Джейн погулять со мной: просто побродить по торговому центру или что-то в этом роде. Но он просто смотрит на меня так, словно я прилетел с Марса, и у меня перехватывает горло.

И он говорит: «Ты ведь тот самый Паркер, что живёт напротив, не так ли». Голос у него такой, словно самосвал сыплет гравий. Я киваю. А потом он говорит, словно заглядывая мне прямо в голову: «У неё есть парень. И даже если бы у неё его не было, я бы не позволил ей встречаться с каким-то книжным червём».

И затем он закрывает дверь у меня перед носом.

У меня… перед… носом.

И я смолчал. Мне хотелось постучать в дверь и крикнуть: «Думаете, что знаете меня? Вы ничего обо мне не знаете! Книжный червь, да? Ну что ж, мистер Уотсон, червяки меняются!». Но вместо этого я просто смолчал, проглотил то, что со мной обращаются так, будто я грязь на его ботинках. Я стоял там, как придурок, а потом услышал голос Эм Джей, который спрашивал изнутри: «Кто это был?», а её отец огрызался в ответ: «Никто».

Это всё, чем я являюсь. Никто.

Как, чёрт возьми, я должен был разговаривать с ней после этого? «Привет, я тот самый никто, который только что разговаривал с твоим отцом». Она просто смотрела бы на меня с жалостью, а этого я терпеть не могу больше всего на свете. Я бы предпочёл, чтобы она смотрела на меня с любовью или ненавистью, или вообще не смотрела, но жалости я просто не смог бы вынести.

Поэтому я развернулся и ушёл.

Червь. Даже когда я сам не свой, я всё ещё червь.

Это несправедливо. Это просто несправедливо. Вместо того, чтобы что-то сделать со своими чувствами, я просто сижу здесь, на крыльце своего дома и пишу вам.

Как бы я хотел, чтобы вы были здесь. Я не могу поговорить об этом с тётей Мэй или дядей Беном. Чёрт возьми, дядя Бен, вероятно, так разозлится, что отправится туда и устроит скандал отцу Эм Джей, и насколько унизительной будет вся эта сцена? А тётя Мэй просто скажет мне, какой я замечательный, и что когда-нибудь какая-нибудь девушка оценит меня по достоинству, и потом она испечёт пирожки. Удивительно, что я до сих пор не вешу 100 кг.

С другой стороны, если бы вы были здесь, я также не знаю, что бы вы сделали.

Лучше допишу я это письмо. А то тётя Мэй и дядя Бен начнут беспокоиться обо мне.

Я продолжаю думаю о том, как её отец смотрел на меня. И как это заставило меня захотеть... Я не знаю. Сделать что-нибудь.

Разве не здорово было бы быть человеком, который может делать всё, что захочет?

Что ж... Я работаю над этим.

В школе очень часто кто-нибудь случайно ронял поднос в столовой. В такие моменты крики, возгласы и оглушительный рёв учеников заставляли несчастного неуклюжего ученика испытывать неловкость. До этого момента это был самый громкий групповой шум, который Питер Паркер когда-либо слышал. Но это было ничто по сравнению с тем, что он испытывал сейчас.

Ринг был наполнен звуком от стены до стены, нескончаемым, подпитывающимся самим собой и всё усиливающимся, и Питеру показалось, что у него вот-вот пойдёт кровь из ушей. Заведение было огромным, битком набитым таким количеством пьяных людей, какого Питер никогда в жизни не видел в одном месте, и все они хотели одного: увидеть, как каким-то парням набьют морды.

Время от времени дядя Бен смотрел реслинг по телевизору. Это была одна из немногих вещей, которые он делал, несмотря на то, что знал, что это сводит с ума тётю Мэй. Возможно, это и было одной из причин, по которой он это делал. Просто чтобы держать себя в руках, дать ей понять, что он – мужчина в доме, чёрт возьми. И иногда Питер присоединялся к нему, что выводило тётю Мэй на совершенно новый уровень. Но то, что Питер видел по телевизору, уютно и безопасно сидя дома на диване, совершенно не подготовило его к реальному присутствию. Он стоял в очереди за другими борцами-любителями, большинство из которых были одеты в удивительно яркие костюмы. В начале очереди сидела скучающего вида блондинка со слишком сильным макияжем и плохой химической завивкой, которая регистрировала их и записывала важную информацию... «например, о ближайших родственниках», мрачно подумал он. Коридор, в котором он стоял, тянувшийся по внешнему периметру ринга, был тесным и пах плесенью. Труба над головой непрерывно капала в ведро, которое нужно было поскорее опорожнить. Когда Питер услышал ещё один мощный рёв, то сделал шаг назад и заглянул через входную дверь на сам ринг.

Борец в центре ринга был известен как Молот Магро. Питер никогда не видел его в действии во время боёв, которые он смотрел вместе с дядей Беном. Возможно, это было и к лучшему, потому что если бы он видел, то, возможно, никогда бы не решился прийти. Рост Молота Магро был не меньше двух метров, а вес – 130 кг сплошной мускулатуры. Его массивная грудь блестела от пота, у него были длинные тёмные растрёпанные волосы и тёмная борода, а на лице застыло выражение такого слабоумия, что Питер невольно подумал, не пора ли Магро сделать прививку от чумы.

В этот момент Магро был занят тем, что мутузил противника, который заявлял, что дрался с самим Джеком Мёрдоком. У него были огненно-рыжие волосы и неплохая мускулатура, и одет он был в костюм жёлтого и тёмно-малинового цвета. Но если у него и был когда-то расцвет, то сейчас он явно был в прошлом, и Магро быстро с ним расправился. Он повалил противника на землю и нанёс сокрушительный удар локтём ему в грудь с такой силой, что Питеру показалось, что он почувствовал это со своего места.

– Дальше по коридору, к трапу, – сказала регистраторша мужчине, стоявшему прямо перед Питером. Мужчина был высоким и худым и одет как Робин Гуд. – И снимите шляпу, – кисло добавила она. Он неохотно снял её, но бросил на неё злобный взгляд, который вызвал лишь насмешливый смешок. – Да, да, классные колготки, крутой парень, – сказала она. – Следующий!

Питер оторвался от входной двери и повернулся к ней лицом. Она оглядела его с ног до головы и отрывисто сказала:

– У нас нет категории мелкого веса, мелюзга. Следующий!

Наблюдая, как три тысячи долларов испаряются у него на глазах, Питер быстро перебил её:

– Нет, нет... Я знаю. Запишите меня.

Женщина уставилась на него так, словно пыталась понять, не сумасшедший ли он или просто безумный.

– Ладно, – медленно произнесла она. – Вы понимаете, что лига борцов не несёт ответственности за любые травмы, которые вы можете... – Она ещё раз оглядела его и продолжила, – и, вероятно, получите во время состязания? И что Ваш вес составляет менее 60 кг и Вы участвуете по собственной воле?

– Да, – ответил Питер.

Вздохнув, как человек, прощающийся с приговорённым к смерти, она добавила:

– Пройдите дальше по коридору и поднимитесь по трапу. Да поможет тебе Господь. – Позади Питера ждал своей очереди мужчина в костюме Зены. Блондинка закатила глаза и сказала: – Пойдём, принцесса.

Питер опаздывал, и одного этого было достаточно, чтобы он занервничал.

Первоначально он планировал вернуться в библиотеку пораньше, чтобы спуститься по лестнице навстречу дяде Бену, который должен был забрать его домой. Он не хотел, чтобы дядя Бен видел, как он выходит из подземки дальше по улице, добравшись на метро от "арены".

К сожалению, он потратил так много времени на споры с организатором, что вернулся в библиотеку позже, чем собирался. Ну, а почему бы и нет? Всё остальное в этот вечер пошло не так. Почему бы и тут не опоздать? Ему оставалось только надеяться и молиться, что дядя Бен не заметил его, когда он поднимался со станции, или что дядя Бен сам опаздывает.

Переодевшись в обычную одежду, Питер побежал к углу, где его должен был встретить дядя. Он вздохнул с облегчением. Дяди Бена нигде не было видно. Он огляделся, пытаясь понять, не припарковался ли он на другой стороне улицы, но его нигде не было видно. Значит, он ещё не приехал. А может, он приехал раньше, но какой-то полицейский сказал ему, что ему нельзя здесь стоять, вот он и кружит по кварталу. Это тоже имело смысл, особенно после того, как Питер заметил полицейскую машину на дальнем углу с включённой мигалкой. Да, это определённо было оно – полиция приехала, чтобы убедиться, что никто не перекрыл вход в библиотеку. Так что дядя Бен, скорее всего, подъедет в любой момент, Питер быстро запрыгнет в машину, и они уедут. Единственный вопрос, который вертелся в голове Питера: показать ли дяде Бену сто долларов... или нет. Нет, его новый образ пройдёт проверку только в том случае, если у Питера будут серьёзные деньги на руках. Возможно, он...

Затем мимо промчалась ещё одна полицейская машина с ревущей сиреной, которая резко остановилась, чтобы присоединиться к первой. Вдалеке послышалась сирена скорой помощи, которая приближалась.

Именно тогда Питер почувствовал неприятное чувство в животе. Потому что здесь были две полицейские машины и приближалась "Скорая", а дяди Бена всё не было. Спокойная логичная часть его разума говорила, что это чистое совпадение. Здесь не могло быть никакой связи.

Однако, даже подумав об этом, Питер направился к углу, где стояли полицейские машины. Начали собираться прохожие, зеваки и водители, и именно сейчас должен подъехать дядя Бен и поинтересоваться, из-за чего вся эта шумиха? И когда Питер будет садиться к нему в машину, дядя Бен отпустит замечание о том, какими чертовски любопытными могут быть люди, и что вообще происходит с людьми в этой стране, что они так зациклились на чужих несчастьях. Тогда Питер согласится с ним и, найдя общий язык, он извинится за то, что было утром, и на этот раз он бы знал, что дядя Бен его услышит, и, возможно, они зайдут в Карвел поесть мороженого, и Питер расскажет бы ему всё, будет абсолютно честен и покажет то, что он получил, в конце концов они ведь семья и всегда будут ею оставались.

Весь этот радужный сценарий и дюжина его вариаций прокручивались у него в голове, пока Паркер шёл по кварталу, сначала пешком, потом бегом, а затем со всех ног. Он добрался до толпы, и ему показалось, что все расступились. Питер начал пробираться сквозь толпу, когда в висках у него застучало, и, должно быть, он просто представил себе ещё один наихудший сценарий: «Дядя Бен, ты будешь смеяться. Я видел эти полицейские машины и слышал "Скорую" и подумал, что с тобой что-то случилось! Просто у меня паранойя, да?» А дядя Бен посмотрит на него серьёзно, хотя и с искоркой в глазах, и произнесёт нараспев: «Если у тебя паранойя, Питер, это ещё не значит, что она должна быть правдой». И они засмеются вместе над этим...

Паркер протиснулся сквозь толпу, не обращая внимания на крики «Эй!» и «Осторожнее!», и ошарашено уставился на тело какого-то старика, лежащее на улице. На асфальте под его телом и на груди, куда в него, очевидно, стреляли, собралась лужица крови, и старик выглядел очень маленьким и совсем невзрачным. Питер никогда раньше не видел мёртвого тела или кого-то, кто вот-вот умрёт, кем бы ни был этот парень, и на каком-то уровне он понимал, что должен испытывать отвращение или ужас. Вместо этого он просто отключился, как будто был в шоке от того, что увидел своего дядю Бена, лежащего на улице, словно мусор, только этот парень не мог быть дядей Беном. Нет, чёрт возьми, нет, чёрт возьми, нет, он совсем не был похож на дядю Бена. Да, хорошо, было слабое, мимолётное сходство, и на нём была точно такая же одежда, что и на дяде Бене, и его волосы были почти такого же цвета, как у дяди Бена. И было какое-то сходство вокруг глаз и носа, но это определённо не мог быть дядя Бен, ни в коем случае, никак, потому что большая разница заключалась в том, что дядя Бен был жив, цел и невредим, в то время как этот бедняга лежал на улице, и либо был мёртв, либо был при смерти, и поэтому не мог, ни в коем случае, никак не мог быть... быть...

– Дядя Бен! – закричал Питер, когда мир вокруг него рухнул, и он бросился к трупу, но полицейские удержали его. По правде говоря, Питер мог бы легко вырваться, но он был слишком рассеян, в замешательстве и шоке. В результате полицейским удалось с трудом удержать его. Они обменялись молчаливыми удивлёнными взглядами, что такой скромный на вид подросток смог устроить им такую потасовку.

– Назад, назад! – кричал один из полицейских, на бедже которого было написано "Либер". Стоявший рядом с ним полицейский, Дитко, чуть не был сбит с ног вырывающимся Питером.

– Мой дядя! Это мой дядя!

– Ему уже не помочь! – сказал Дитко, пытаясь устоять против натиска Питера.

– Что произошло?!

– Машину украли, – сказал ему Либер. – В него стреляли.

Питер попытался протиснуться мимо, чтобы добраться до дяди. Ему это почти удалось, он сбил Либера с ног и оттолкнул его с такой силой, что Либер чуть не рухнул от удара. Дитко, стоявший позади него, обхватив руками Питера за талию, кивнул другим полицейским, чтобы те помогли ему, и прокричал Питеру в ухо:

– Спокойно, парень! Ты уже ничем не можешь ему помочь!

– Не смогу помочь?! Это же мой дядя!

И тут полицейские больше не могли его удерживать, потому что Питер вырвался из их рук и побежал к дяде Бену. Он опустился на колени, положив голову на грудь дяди, и закричал:

– Дядя Бен! Дядя Бен, это я – Питер!

«Он не может быть мёртв, он не может быть мёртв», эти слова продолжали звучать у него в голове, словно он мог вернуть дядю Бена к жизни одной лишь силой воли. И тут дядя Бен медленно открыл глаза, и на его губах появилась улыбка, которая, казалось, пришла откуда-то издалека. Одними губами он прошептал: «Питер», и тогда Питер понял, что это были последние слова дяди Бена.

Затем его голова откинулась назад, и раздался тот скрежет, тот ужасный скрежет, который Питер будет помнить каждый день до конца своей жизни. Дядя Бен отправился к своему брату.

Питер взвыл, словно проклятый, и люди в толпе, которые переговаривались друг с другом, замолчали, не столько из уважения, сколько шокированные этим зрелищем. Сирена "Скорой" продолжала завывать вдалеке, словно вопль банши, возвещающий о том, что душа умершего отправилась в загробный мир.

Мир на мгновение помутнел, угрожая исчезнуть совсем, а затем Питер услышал голос другого полицейского: «Они засекли стрелка! Он направляется на юг по Пятой авеню!» И это вернуло Питера в реальный мир.

Нет... "они" не поймают стрелка...

Это сделаю я.

Генерал Слокум был чрезвычайно впечатлён работой "Квест Аэроспейс", и с каждой минутой он всё больше и больше радовался перспективе избавиться от ОСКОРП.

Само предприятие было примерно таким же передовым, каким оно было создано. Действительно, Слокум почти с нетерпением ждал возвращения в Пентагон и рассказа о том, что "Квест" работает над такими вещами, по сравнению с которыми современные военные технологии выглядят тошнотворно. У него не было никаких сомнений в том, что именно "Квест", а не ОСКОРП, будет той компанией, с которой они будут вести серьёзный бизнес.

Ночной воздух был прохладным и бодрящим, когда генерал и координатор проекта, доктор Мэддукс, шли вдоль бетонного бункера испытательного центра "Квест", проходя мимо вывески, на которой жирными буквами было написано: «.

Мэддукс был удивительно приятным в общении человеком, лишённым раздражающей настойчивости и высокомерия Озборна. Вместо этого Мэддукс носил свою уверенность, словно удобную обувь.

­– Наш экзоскелет обладает настоящей огневой мощью, генерал Слокум, – с гордостью говорил он.

– Если всё получится так, как вы говорите, – заверил его Слокум, – я подпишу контракт завтра.

Но он не смотрел на Мэддукса – вместо этого его внимание было приковано к военной машине, стоявшей на испытательном полигоне.

Проект назывался "Экзоскелет". Однако некоторые ребята из команды разработчиков утверждали, скорее в шутку, что на самом деле это означает "Крутая экипировка". Металлический экзоскелет лежал на асфальте, скорчившись, как нечто среднее между богомолом и свирепым маленьким животным, в честь которого он был назван. Он сверкал в лунном свете, и генерал почувствовал холодок предвкушения, когда они с Мэддуксом вошли в защитный бункер.

– Кажется, он мне нравится, - сказал Слокум.

Мэддукс посмотрел на него поверх маленьких очков в роговой оправе, сдвинутых на кончик носа.

– Боюсь, что я женат, генерал.

Слокум от души рассмеялся.

– Простите, доктор. Я думаю, что объект моих симпатий немного превосходит вас.

Он заглянул в щели бункера, любуясь "Экзоскелетом", ожидавшим процедуры тестирования.

– При обычных обстоятельствах, – начал Мэддукс, делая последние проверки на своём портативном компьютере, – "Экзоскелет", естественно, будет управляться бортовым оператором-человеком.

– Как тот парень? – спросил генерал.

В тот момент лётчик-испытатель забирался в кабину аппарата, пристёгивался и проводил серию последних проверок на панели управления.

– Совершенно верно, генерал. В конце концов, именно в этом и заключается назначение экзоскелета: быть своего рода второй кожей, которая одновременно защищает солдата и увеличивает его силу. – Когда Слокум кивнул, он продолжил: – Однако в устройство встроена автоматическая программа, которая срабатывает, если человек-оператор выйдет из строя по счастливой случайности или по вине врага. Именно это мы и собираемся протестировать сегодня вечером. Человек-пилот будет просто сопровождать вас в полёте, всё остальное будет запрограммировано заранее.

– Что ж… Давайте посмотрим на солдата будущего.

– А как насчёт ваших обязательств перед ОСКОРП? – осторожно спросил Мэддукс, на что Слокум фыркнул.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем вывести Нормана Озборна из бизнеса. – И он говорил это совершенно искренне. Генерал годами терпел самодовольные, невыносимые манеру Озборна. Одно дело, иметь такое отношение, когда ты создаёшь вещи, которые делают тебя незаменимым. Но Озборн продолжал говорить, не переходя к делу, и крайне ограниченное терпение Слокума наконец иссякло. – Будем надеяться, что никакие гоблины не испортят тест.

– Гоблины? – спросил Мэддукс с озадаченным видом.

Слокум улыбнулся, вспомнив это.

– В старые времена, во время Второй мировой войны... если что-то шло не так с самолётами, пилоты всегда утверждали, что в дело вмешался гоблин.

– Ну что ж, генерал, – рассмеялся Мэддукс. – Уверяю Вас, единственные гоблины, которые существуют в наши дни, – это странно выглядящие подержанные автомобили. Всё будет в порядке.

Единственным оборудованием в бункере был радиоприёмник, который позволял им слышать сообщения от лётчика-испытателя из "Экзоскелета".

– Джейкобс. Вы меня слышите? Приём.

– На связи, приём, – ответил Джейкобс, лётчик-испытатель.

Мэддукс взглянул на генерала, который ободряюще поднял вверх большой палец.

– Джейкобс, выведите описание миссии на экран, – приказал Мэддукс.

– Начинаю выполнение миссии, – ответил Джейкобс, – отметьте.

"Экзоскелет" слегка задрожал, когда воздух наполнился рёвом. Бункер не завибрировал в ответ, что указывало на то, что стены были достаточно прочными, и все наблюдатели находятся в достаточной безопасности, если произойдёт какая-либо неприятность. Не то чтобы Слокум ожидал чего-либо подобного. Было ясно, что "Квест" действует слаженно.

Затем "Экзоскелет" начал отрываться от земли, извергая облако выхлопных газов, поворачиваясь на девяносто градусов, пока его бортовые реактивные двигатели готовились направить его под углом.

Мэддукс расплылся в улыбке, собираясь отдать очередной приказ, как вдруг в динамиках раздался встревоженный голос пилота.

– Что это, чёрт возьми, такое? – закричал он.

На мгновение генералу показалось, что это может быть частью теста, но потом он увидел, как выражение лица Мэддукса сменилось с растерянности на едва сдерживаемую тревогу, и он понял, что что-то пошло не так.

– Джейкобс, – торопливо заговорил Мэддукс, – Джейкобс, ответьте, что...

И вдруг голос пилота повысился на октаву, когда он закричал:

– Господи! Что это?!? Неееет!!!

– Мэддукс, – предостерегающе произнёс Слокум, которому не понравилось, как проходит испытание.

– Я уверен, что это просто сбой...

Именно в этот момент "Экзоскелет" взорвался.

Это произошло совершенно неожиданно. Не было никаких признаков того, что что-то пошло не так с бортовой механикой. Только что устройство было там, зависнув в воздухе на высоте нескольких метров, а в следующее мгновение превратилось в огненный шар из горящего и искореженного металла, звук был настолько оглушительным, что Слокум застонал и зажал уши. Куски устройства полетели в их сторону и срикошетили от бункера. Мэддукс, ничего не понимая, смотрел в щель. Воздух наполнился запахом горящего металла.

Затем из шипящих и дымящихся руин что-то показалось. Какое-то... существо, похоже, это был... механический демон, извергнутый из техно-ада, гибкий и окрашенный в зелёный цвет, с металлическим гребнем на голове, светящимися жёлтыми глазами и широко раскрытой пастью, полной острых зубов. Он летел, паря на чём-то, что казалось... глайдером... глайдером, который выглядел знакомым, он выглядел... он выглядел...

«Господи...» подумал Слокум, осознав, где он видел его раньше. При этом он понял, что за чудовище, которое парило в шести метрах от него, разглядывая дело своих рук. «Господи...»

Зеленокожее существо, похожее на огромного чудовищного гоблина, оглядывалось по сторонам, словно выискивая новых врагов. Затем его внимание привлёк бункер, и если бы его рот уже не был скован ухмылкой, он бы широко распахнулся от смеха.

Генерал понял, что этого не может быть, просто не может быть. Это парящее в воздухе существо с суровым выражением лица и самодовольным видом не может быть человеком. Оно не может быть человеком, которого генерал с радостью планировал отстранить от дел.

– Озборн, что ты делаешь?! – начал кричать генерал, и именно в этот момент, когда мощная ракета отделилась от своего держателя под летающей платформой и устремилась к щели в бункере, словно у неё были глаза, Слокум понял, что Озборн на самом деле точно осознавал, что делает.

Ракета попала в бункер, и, хотя сооружение было спроектировано таким образом, чтобы выдержать значительные нагрузки, повреждения, полученные от попадания ракеты, оказалось намного сильнее, чем оно могло выдержать. Бункер охватило пламя. Мэддукс едва успел вскрикнуть, а Слокум даже этого не успел. За считанные секунды пожар поглотил бункер и его обитателей.

Гоблин с безумным ликованием радостно закружился в воздухе и проревел:

– "Экзоскелет"? "Экзоскелет"? Нам не нужен никакой "Экзоскелет"!

Затем он в радостном выражении самообожания обхватил себя руками и взмыл в ночное небо, а его смех плыл за ним по воздуху.

Питеру хотелось радоваться всему, когда он посмотрел на чистое голубое небо, вид на которое внезапно прервался сотнями взлетающих в воздух шляп выпускников. Ему  ничего не хотелось делать, кроме как радоваться тому факту, что он вот-вот закончит среднюю школу. Что его жизнь, по сути, вот-вот начнётся, и всё, что было до сих пор, служило своего рода длинным прологом. Но когда в его ушах зазвучали радостные возгласы его товарищей-выпускников, всё, что он мог сделать, это сосредоточиться на том факте, что дяди Бена нет рядом, чтобы увидеть это, хотя он должен был там быть. И это была вина Питера, что его там не было.

Но он знал, что должен гнать от себя эти мрачные и гнетущие мысли как можно дальше. Тётя Мэй была как ищейка. Если бы она учуяла чувство вины, она бы немедленно начала расспрашивать его в чём дело. Поэтому он выдавил из себя натянутую улыбку, решив, что никто не увидит тяжесть в его сердце, и огляделся в поисках тёти.

Но вместо этого Паркер заметил Гарри, который ухмылялся от совершенно безумной радости. Питер не мог его винить. Гарри с помощью Питера изо всех сил готовился к экзаменам в регентский колледж и успешно их сдал. Гарри издал боевой клич, завидев Питера, и обнял его.

– У нас получилось, приятель! – сказал Питер с улыбкой на лице. По правде говоря, с той заразительной радостью, которую излучал Гарри, трудно было не разделить его счастье.

Гарри кивнул, а затем взволнованно схватил Питера за плечи.

– Хорошие новости! Мой отец владеет зданием в центре города с пустой мансардой, которую, по его словам, мы могли бы занять. Почему бы тебе не переехать ко мне, когда ты приедешь в город?

Питер моргнул. Он давно размышлял о том, как он сможет прокормить себя с такими ценами в Манхэттене, и уже почти смирился с тем, что останется жить с тётей Мэй. Тем не менее, всё было не так просто.

– Я не уверен, что смогу позволить себе аренду, – признался он.

– Мы что-нибудь придумаем! – с уверенностью кивнул Гарри.

Питер скрестил пальцы.

– Сначала нужно найти работу.

Затем он огляделся, пытаясь заметить тётю Мэй в толпе родителей и учеников, окружавших друг друга. Паркер заметил её, стоящую гораздо ближе, чем он думал. И он был ошеломлён, когда увидел, с кем она общалась.

– Гарри, смотри! – и Питер указал пальцем.

Гарри посмотрел туда, куда указывал Паркер, и у него отвисла челюсть.

«Каковы шансы?» задавался он вопросом, пока они пробирались сквозь толпу.

Ребята приблизились к тёте Мэй, и Питер уловил конец фразы, которую она говорила.

– ...подумала, что Вы, возможно, отец Гарри. Он очень похож на Вас. – Затем Мэй заметила Гарри, который стоял рядом с Питером. – А вот и Гарри!

Гарри подошёл к своему отцу, Питер стоял следом за ним и держал диплом в левой руке, словно это был олимпийский факел.

– Привет, пап!

– У тебя получилось, – сказал Озборн. – Ты закончил-таки школу. Не впервые я вынужден признать, что ошибался. Поздравляю.

«Господи, интересно, играет ли этот парень в теннис так же, как хвалит своего сына, потому что у него отличный удар слева», подумал Питер, чувствуя раздражение из-за Гарри. Но для того, очевидно, это было всё равно, что удар пёрышка о скалу, потому что, когда его отец протянул руку, Гарри крепко пожал её.

– Спасибо, папа, – сказал Гарри.

Очевидно, желая придать этому моменту искреннего тепла, тётя Мэй обняла Гарри и сказала:

– Поздравляю, Гарри.

Внезапно взгляд Озборна сосредоточился на Питере, который выглядывал из-за плеча Гарри. По непонятной причине Питер почувствовал лёгкий озноб, словно его паучье чутьё предприняло смутную попытку пробудиться к жизни. Но Озборн, конечно, не сказал ничего угрожающего. На самом деле, он выглядел более счастливым при виде Питера, чем при виде собственного сына.

– Питер, лауреат премии за научные исследования. Потрясающе!

Трудно было не заметить табличку размером с предплечье Питера. Ему было почти неловко таскать с собой такую показную вещь. Паркер мотнул головой в знак благодарности, а тётя Мэй обняла его и сказала:

– А вот и наш выпускник! – Она обняла Питера одной рукой. – Вы оба выглядели такими красивыми там, наверху!

Озборн шагнул вперёд и, к явному раздражению Гарри и неудобству Питера, положил свою руку не на плечо Гарри, а на плечо Питера.

– Я знаю, тебе сейчас нелегко, но постарайся насладиться этим днём. Выпускной акт. Конец одного и начало чего-то нового.

– Спасибо, мистер Озборн.

– И если тебе когда-нибудь будет что-то нужно – просто позвони. И я обязательно подниму трубку, чтобы сказать...

Она скучала по нему. Вот к чему это привело. Она скучала по нему.

Мэри Джейн стояла у телефона-автомата на Пятой авеню и колебалась, казалось, в сотый раз. Почему ей так трудно поговорить с ним?

Думает ли он о ней? Интересовался, где она? Чем она занимается? Или он был занят своей собственной жизнью? Если бы она попыталась связаться с ним сейчас, спустя столько месяцев, подумал бы он, что она сошла с ума? «Зачем ты мне звонишь?» может спросить он с искренним недоумением в голосе. Тогда были старшие классы. Школы больше нет. Теперь мы взрослые. Уходи, будь взрослой. Не приставай ко мне, малышка.

Мимо неё прошли несколько человек, возбуждённо переговариваясь между собой, и девушка услышала, как кто-то произнёс слова "паук-монстр". Она раздражённо закатила глаза. Как долго это будет продолжаться? В последние недели по всему городу прокатилась своего рода массовая истерия. Люди утверждали, что по верхушкам небоскрёбов, прячась в переулках, шныряет какой-то человек-паук. Как вообще возникли эти идиотские слухи? А ведь до появления этого паукообразного существа в канализации водились аллигаторы, а Элвис заправлялся на стоянках грузовиков в Нью-Джерси. Как вообще люди могут позволять себе быть такими доверчивыми?

Эм Джей глубоко вздохнула, стараясь не позволить охватившей её неуверенности подорвать те немногие силы, которые у неё ещё оставались. В городе резко похолодало, и она поплотнее закуталась в своё поношенное пальто.

Мэри Джейн Уотсон, тусовщица. Что ж, вечеринка, несомненно, продолжалась и без неё, не так ли?

В полуквартале от отеля продавец продавал туристам солёные крендельки. Цена на них была безумно завышена, но из-за холода люди всё равно их раскупали. Она на мгновение задумалась, но потом проверила карманы и обнаружила, что у неё с собой всего четыре доллара, и этого ей должно было хватить на весь день, поскольку зарплату она получит только завтра.

Правда была в том, что... она скучала по дому. Проблема была в том, что сам по себе дом не вызывал у неё никаких приятных воспоминаний. Но ей хотелось чего-то. Чего-то, что заставило бы её почувствовать себя лучше, что напомнило бы ей о той частичке счастья, которое она когда-то испытывала.

Собравшись с духом, девушка опустила деньги в прорезь и набрала номер. Телефон прозвонил пару раз, а затем она услышала успокаивающий голос на другом конце провода.

– Алло?

Девушка глубоко вздохнула и, стараясь придать своему голосу как можно больше бодрости, сказала:

– Здравствуйте, миссис Паркер... это Мэри Джейн.

– Мэри Джейн?

Чувствуя себя немного удручённой, она добавила:

– Уотсон.

Последовала пауза, а затем внезапное узнавание, от которого у неё словно камень с души свалился.

– Малышка Мэри Джейн! Из дома позади нас!

Девушка кивнула в трубку, что, конечно, было глупым поступком, но она не думала об этом.

– Да, это я. Я узнала Ваш номер из телефонного справочника. Надеюсь, Вы не возражаете...

– О, дитя, конечно, нет! Малышка Мэри Джейн... ну, не такая уж и малышка, конечно. Больше нет. Знаешь, ты была так прекрасна в роли Золушки. Я имею в виду, в школьном спектакле.

Эм Джей подавила смешок.

– Да, я до сих пор получаю много комментариев по этому поводу. – Затем, сделав глубокий вздох, добавила: – Послушайте, миссис Паркер, я просто хотела спросить... Питер дома?

– Он здесь больше не живёт, дорогая.

На мгновение Эм Джей почувствовала себя совершенно разбитой. Если ей повезло, то он в Чикаго или в Лос-Анджелесе... где-то рядом.

– А у Вас... у Вас есть его номер? – Мэри Джейн нервно посмотрела на часы, рассчитывая время звонка. Деньги скоро закончатся, и если миссис Паркер придётся пять минут рыться в каких-то полках, чтобы найти номер телефона Питера, денег ей не хватит.

– Конечно. Я держу его здесь рядом, на доске заметок, рядом с телефоном. У тебя есть карандаш?

Эм Джей закрыла глаза, приготовившись несколько раз повторить про себя номер, чтобы запомнить его.

– Говорите.

– Код города 212...

Её глаза расширились.

– Он в Манхэттене. Неподалёку.

– Да, дорогая.

– Здесь, в Нью-Йорке.

– Да, дорогая, если только Манхэттен не перенесли в Иллинойс, а мне об этом никто не сказал. – пошутила Мэй, затем помолчала и добавила: – Это была шутка, дорогая. Хотя, знаешь, возможно, это не так уж и смешно. Я помню, как ушли "Бруклин Доджерс". Я думала, что мой отец, упокой господь его душу, сбросится с Бруклинского моста...

Монета провалилась. До конца разговора оставалось тридцать секунд, после чего звонок автоматически прервётся.

– Его адрес, миссис Паркер. Не могли бы Вы сказать мне, где он проживает? Я просто, – она сделала последнюю попытку придать своему голосу дружелюбный оттенок. – Я просто хочу посмотреть, где сейчас проживает Питер.

Питер изо всех сил старался не дёргаться, застёгивая рубашку на все пуговицы, когда бежал по кампусу университета Эмпайр-Стейт. Он уже начал подумывать, не выкашлять ли ему лёгкое. Но ему следовало быть осторожным: под одеждой на нём была форма Человека-паука, к которой он привык за последние дни. Он, конечно, не хотел бегать по кампусу в расстёгнутой рубашке так, чтобы был виден его костюм.

Паркер попытался застегнуть верхнюю пуговицу, и на этот раз, когда его одолел кашель, он не смог сдержать его. Он знал, что должен считать себя счастливчиком. В конце концов, вчера он надышался дымом, спасая тех людей. Если бы он наглотался слишком много, а для этого многого и не требовалось, к настоящему времени он мог бы уже иметь дело с коллапсом лёгкого. Разумнее всего было бы отправиться в больницу на обследование, как только он спас людей. Но парень боялся, что последует шквал вопросов, на которые у него не будет ответов. В его худшем воображении больница вызовет полицию, которая задаст ему ещё больше вопросов, на которые он не сможет ответить (например, почему он оказался рядом с горящим зданием), и в мгновение ока он окажется в тюрьме по подозрению в поджоге.

Нет, лучше потерпеть.

В результате у него болела грудь от плохого ночного сна. Когда ему наконец удалось немного вздремнуть, было уже около пяти утра, и он проспал звонок будильника. Его единственным шансом попасть на учёбу вовремя было пролететь на паутине, но по дороге он помог несостоявшемуся самоубийце, который выбрался на карниз. Это задержало его ещё больше, и к тому времени, когда он добрался до кампуса с измождёнными мышцами и всё ещё острой болью в груди, он чувствовал себя так, словно его соскребли с чьей-то обуви.

Питер промчался через кампус и наконец оказался в научном корпусе как раз в тот момент, когда оттуда вышел доктор Курт Коннорс. Действительно, если бы не быстрое предупреждение его паучьего чутья, его бы ударили дверью по лицу. Коннорс не заметил его приближения, потому что был занят тем, что открывал дверь плечом. У него была только одна рука, в которой он держал маленькую клетку с игуаной.

Коннорс посмотрел на Питера сверху вниз. Учёный не отличался особой вспыльчивостью и никогда не выходил из себя. Во всяком случае, когда учёный с выпяченной челюстью уставился на Питера, он выглядел скорее разочарованным, чем каким-либо ещё. На нём был длинный белый лабораторный халат, пустой рукав которого был заколот булавкой.

– Доктор Коннорс... – начал Питер.

– Вы опоздали на час, Паркер, – сказал Коннорс, закрывая за собой дверь. – Занятия закончились. Вы пропустили ещё один... день... – Он не договорил, потому что пристально наблюдал за состоянием Питера. Питер взглянул на своё отражение в дверном стекле и быстро понял почему. Он был растрёпан, а часть его волос всё ещё была опалена жаром, который он пережил в горящем здании. У Коннорса был такой вид, словно он собирался спросить Питера, что вообще происходит в его жизни, и Питер быстро начал формулировать ответы. Но вместо этого профессор только покачал головой. – Простите, Питер, у вас чертовски развитый научный склад ума, но, похоже, вы не можете правильно расставить приоритеты. В этом семестре вы опоздали уже шесть раз.

– Профессор, пожалуйста, позвольте мне объяснить...

Коннорс поставил клетку с игуаной на землю и сказал с тяжелым вздохом:

– Это оплачиваемая стажировка. Вы знаете, сколько первокурсников подали заявки на неё? – Он положил руку Питеру на плечо, покачал головой, затем повернулся и поднял клетку с игуаной.

Питер не мог в это поверить. Выражение лица Коннорса было ясным. Отчаянно отказываясь верить в происходящее, Питер сказал:

– Доктор Коннорс, мне нужна эта работа!

– Вы мне нравитесь, Питер, – добродушно сказал Коннорс, уходя. – Приходите ко мне, когда немного подрастёте.

Питер стоял, оцепенело глядя вслед уходящему Коннорсу. Вот так просто. Вот так просто он остался без работы. Это казалось чертовски несправедливым. Он чуть не загнал себя в угол, просто пытаясь помочь людям. И из-за этого его уволили. Злость накапливалась в нём, защипала глаза, и он вытер лицо рукой, чтобы убедиться, что слёзы не текут, потому что будь он проклят, если будет стоять и плакать в кампусе университета, даже если слёзы текли в основном из-за того, что он чертовски устал.

Паркер попытался сделать эмоциональный шаг назад и взглянуть на ситуацию с точки зрения профессора. Исходя из этого, он полагал, что сможет его понять. Коннорс не взял его на работу, потому что ему не нужны были оправдания. Ему нужен был полный энтузиазма первокурсник, который всегда будет рядом в случае необходимости. А Питера рядом не было. Проспал – проиграл. Гонка на опережение. Все эти клише приходили на ум, когда Питер пытался, действительно пытался, взглянуть на ситуацию так, как, вероятно, смотрел на неё профессор. Исходя из этого, он полагал, что может понять, почему Коннорс только что дал ему от ворот поворот.

С другой стороны, часть его, противная, коварная часть, не могла не надеяться, что глупая игуана мутирует, укусит Коннорса и превратит его в гигантскую ящерицу. Тогда Коннорс сможет взглянуть на жизнь глазами Питера Паркера.

Как будто это когда-нибудь случится...

35-миллиметровая камера была аккуратно закреплена на карнизе третьего этажа здания. Питер ещё раз посмотрел в объектив, чтобы убедиться, что он правильно нацелен и работает. В правом нижнем углу видоискателя вспыхнула красным цветом надпись ".

Объектив был широкоформатным, что позволило ему хорошо рассмотреть весь фасад банка. Пару секунд спустя двери банка распахнулись, и оттуда выскочили трое грабителей, размахивая пистолетами. Прохожие с криками ужаса отступили назад.

– Шоу начинается, – пробормотал Питер из-под маски.

Норман Озборн окинул взглядом горизонт Нью-Йорка, великолепный вид на который открывался из его кабинета на верхнем этаже штаб-квартиры компании ОСКОРП. Он стоял там, наслаждаясь свежим утренним солнцем, и чувствуя, что может буквально протянуть руку, взять весь город в ладони и сказать: «Моё. Это всё моё».

Позади него кто-то громко прочистил горло. Озборн обернулся к членам совета директоров, выстроившимся в ряд, словно маленькие утята, с раскрытыми папками в кожаном переплёте перед собой, пока они изучали описание его текущего положения дел. Улыбаясь по поводу того, что заставил их ждать, Норман опустился в своё кресло во главе стола и продолжил, словно никогда не прекращал говорить.

– Кроме того, мы заключили три новых крупных государственных контракта, и я с гордостью могу сообщить, что с сегодняшнего дня ОСКОРП Индастриз обошёл Квест Аэроспейс и стал основным поставщиком вооружённых сил Соединённых Штатов. Короче говоря, дамы и господа, члены правления, расходы снижаются, прибыль растёт, а наши акции ещё никогда не были такими высокими.

Члены правления, как один, закрыли свои папки, а Озборн откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди и улыбаясь. Он вспомнил легендарную историю о ведущем детской радиопередачи, который в конце дневного эфира, видимо, не знал, что всё ещё находится в эфире, когда пробормотал в микрофон: «Ну вот. Это должно было удержать маленьких придурков на завтрашний день». Именно так чувствовал себя Озборн в тот момент.

Балкан наклонился вперёд, на его лице появилась улыбка.

– Прекрасные новости, Норман. – Он прочистил горло и добавил, словно спохватившись: – На самом деле, именно по этой причине мы продаём компанию.

Озборну потребовалось некоторое время, чтобы полностью осознать услышанное. Когда до него дошло сказанное, он мгновенно вскочил на ноги.

– Что?! – У него был такой вид, словно он не знал, рассмеяться им в лицо или закричать.

– Это застало нас всех врасплох, – продолжал Балкан, имея наглость говорить так, как будто он сочувствует. – Но Квест Аэроспейс мобилизует все ресурсы после бомбёжки.

Озборн резко повернул голову к ближайшему члену правления.

– Фаргас, что происходит?

Фаргас не ответил. Вместо этого он просто сердито посмотрел на Озборна, словно тот был какой-то низшей формой жизни.

– Квест расширяется, – ответил Балкан. – И они сделали нам выгодное предложение, которое мы не можем проигнорировать.

– Почему мне ничего не сказали об этом?! – прогремел Озборн.

– Последнее, чего они хотят, – это борьба за власть с укоренившимся руководством, – продолжал Балкан, всё ещё пытаясь казаться разумным.

Именно тогда вмешался Фаргас, и если бы они сознательно играли в "хорошего полицейского" и "плохого полицейского", то они не смогли бы сделать это лучше, чем сейчас.

– Они хотят, чтобы ты покинул компанию, Норман. Сделка не состоится, если ты откажешься. Совет директоров ожидает твоей отставки в течение тридцати дней.

– Вы не можете так со мной поступить, – пробормотал Озборн. – Я основал эту компанию... – Он не мог понять, как такое могло случиться. Это было похоже на какую-то сюрреалистическую, безумную шутку или сон, от которого он должен был пробудиться в любой момент. А ведь они с Фаргасом были знакомы десятилетиями... он был первым, кто поверил в него. – Макс, пожалуйста... – обратился Озборн, ненавидя себя за слабость и хныканье.

– Совет директоров принял решение единогласно. Извини, – добавил Фаргас, но в его голосе не было ни капли сожаления. – Мы объявим о продаже сразу после Всемирного фестиваля единства.

«Ну, конечно. Вот почему нависли тучи! Зачем рисковать тем, что репортёры соберутся толпами, спрашивая об отставке Озборна, вместо того, чтобы сосредоточиться на неутомимо весёлом и оптимистичном рекламном духе, который будет основной темой фестиваля?»

Норман Озборн почувствовал, как тёмная туча застилает ему глаза, заволакивает разум. Он выглянул на улицу, и, хотя солнце взошло, оно больше не казалось ярким. Вместо этого было пасмурно и угрожающе.

– Ты уволен, Норман, – сказал Балкан, вбивая кол в сердце.

И когда Норман Озборн обернулся и снова посмотрел на совет директоров, в его глазах появилось что-то ещё, чего там не было раньше. Тихое, смертельное безумие, которого никто не видел, а даже если бы и увидел, то не поверил бы.

– Да? – сказал он, и это не было вопросом. И в свете флуоресцентных ламп над головой его глаза приобрели отчётливый зелёный оттенок.

...а потом он исчез.

Просто так.

Но не без посторонней помощи.

Мэри Джейн уже в который раз за этот день не могла поверить своим глазам.

Сначала она ничего не понимала. Она видела лишь красно-синее пятно, врезавшееся в существо в зелёной броне. Оно двигалось так быстро, что девушка даже не могла понять, был ли это человек или какая-то ракета. Но что она знала наверняка, так это то, что нападавшего там больше не было. Вместо этого он падал вниз, сбитый с глайдера ударом... чем бы это ни было. Существо упало, приземлилось на один из пролетавших мимо воздушных шаров, отскочило от него, каким-то образом умудрилось перевернуться в воздухе и врезалось ногами в большую палатку, где подавали греческие блюда. Броня, в которую он был облачён, казалось, защитила его от серьёзных повреждений.

И тут Эм Джей увидела, что его глайдер летит за ним, в поисках его. Ничто не могло встать у него на пути. Он пролетел сквозь копию земного шара, врезавшись с одной стороны и вылетев с другой, сбив копию земного шара с подставки.

В этот момент Мэри Джейн увидела, как что-то приземлилось на стену здания напротив. С запозданием она сообразила, что именно это сбило существо с ног, пусть и ненадолго, но всё же. И тут она узнала его. Как она могла не узнать? Его снимки были во всех газетах в последнее время.

– Человек-паук, – выдохнула она. И если раньше она была склонна верить заголовкам о том, каким преступником он был, то теперь все эти заголовки вылетели в трубу. – Помогите! – попыталась она крикнуть ему, перекрикивая царивший внизу хаос, потому что у неё всё ещё не было крепкой хватки, а балкон, казалось, вот-вот обвалится. Но Человек-паук не смотрел в её сторону. Вместо этого его внимание было сосредоточено на чём-то другом.

И тут она тоже это увидела.

Шар, который сбил глайдер, катился по земле. Словно гигантский валун, он крушил всё на своём пути, а люди толкались, пихались и кричали, чтобы убирались с его дороги. Прямо на его пути стоял маленький мальчик, застывший от шока и смотревший, как шар несётся прямо на него. Его мать кричала, размахивала руками, пытаясь добраться до него, но волна паникующих людей уносила её в противоположном направлении.

В тот же миг Человек-паук поднял руку, и что-то вылетело из его запястья...

«Паутина? Господи... как это странно?» подумала Мэри Джейн.

Паутина зацепилась за рекламный щит на крыше соседнего здания, и Человек-паук, не испытывая ни малейшего страха, спрыгнул со здания по огромной дуге и направился к маленькому мальчику, вытянув правую руку...

Гарри ворвался в квартиру, изображая собой молодого человека в смятении. В руке у него был мобильный телефон, и он лихорадочно набирал номер. Питер, стоявший у окна, был воплощением спокойствия, безмятежно попивая стакан молока. Конечно, он мог позволить себе быть спокойным, поскольку точно знал, где высадил Мэри Джейн и что она вне опасности.

Но не было никакого способа донести это до Гарри, не сообщив ему то, о чём ему лучше было не знать.

Кроме того, небольшой садистский аспект Питера, в котором он предпочёл не признаваться даже самому себе, был рад видеть Гарри в таком возбуждении. В конце концов, Гарри уже некоторое время втайне от всех встречался с Мэри Джейн. В глубине души Питеру казалось, что это вполне оправданная месть – иметь свой собственный секрет об Эм Джей и позволить Гарри какое-то время поволноваться.

– Возьми трубку, возьми трубку! – кричал Гарри в мобильный телефон, пока Питер, глубоко вздохнув, наслаждался ночным воздухом. – Если каким-то образом ты получишь это сообщение, сразу же перезвони мне! – Он захлопнул телефон, сунул его в карман и быстро подошёл к Питеру. – Пит! – сказал он почти безумным голосом. – Я рад, что ты здесь. Есть новости? Эм Джей не звонила?

Есть новости? Так получилось, что да, приятель. Говорят, что Эм Джей не хотела тебя целовать. Поговаривают, что она смотрела на Человека-Паука так, словно он Бог, спустившийся с Олимпа. Я на верном пути, друг, и можешь не беспокоиться.

– Пока нет, – сказал Питер. – Она позвонит.

– Ты так думаешь? – Гарри вцепился в рубашку Питера. – Откуда ты знаешь! Ты этого не знаешь!

Питер осторожно высвободил руку. Ему, конечно, не нужно было, чтобы его рубашка расстегнулась, и под ней обнаружился костюм.

– У меня такое чувство, – заверил он своего соседа по комнате. – Ты в порядке? Как твоя голова?

Гарри пожал плечами, словно его состояние, и даже сам вопрос, не имели никакого значения.

– Они подлатали её. Ничего страшного. – С этими словами он начал расхаживать по комнате и быстро говорить, ни к кому конкретно не обращаясь. – Что он мог с ней сделать? Слава Богу, моего отца там не было. Вся эта сцена, откуда взялась эта штука? Что это было? Что это? – спросил он, глядя на стакан Питера. – Молоко?

– Угу. Хочешь молока? – беспечно поинтересовался Питер. Он представил себе, каково это – сниматься в рекламе молока, с маленькими белыми усиками под переносицей.

Гарри недоверчиво уставился на него.

– Почему ты не волнуешься? – спросил он.

– Ой, точно, – сказал Питер, словно вспомнив, что нужно проявить хоть какую-то эмоцию. – Я беспокоюсь.

Снова начав расхаживать по комнате, словно будущий отец, Гарри объявил:

– Я всё понял. Человек-паук знает, что она моя девушка. Он потребует от моего отца выкуп.

Питер склонил голову набок и спросил:

– Правда? Он что, может его получить?

Зазвонил мобильный телефон. Гарри быстро открыл его и сказал:

– Алло? – затем расслабился с видимым облегчением. – О, слава Богу. – Он повернулся к Питеру и сказал несколько излишне громко: – Это она. – Затем, вернувшись к телефону, он спросил: – Где ты? С тобой всё в порядке? Он тебя не обидел? – Затем замолчал, слушая ответ. – Каким он был? – Нахмурил брови. – Что значит, он был потрясающим?

Питер поднял руку, чтобы скрыть улыбку.

Гарри потряс головой, словно спящий, пытающийся прийти в себя.

– Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты... не одурманена? Куда он тебя унёс? – Ещё одна пауза. – На крышу сада? – Он посмотрел на Питера, словно спрашивая, не сходит ли он с ума. Питер просто пожал плечами. – Нет, я никогда там не был, – сказал Гарри, тщательно подбирая слова с вынужденным спокойствием. – Слушай, давай я приеду. – И снова пауза. – Потому что ты должна мне всё рассказать, вот почему. И что ты имела в виду под "потрясающим"? Что? Ты собираешься лечь спать?! – Он выглядел так, словно собирался возразить, потом вспомнил, что Питер стоит рядом, и добавил: – Хорошо... тогда позвони мне утром. Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? – Он нахмурился.

«Что значит "потрясающий!"» Питер едва сдержался, чтобы не рассмеяться вслух над разочарованием Гарри.

– Позвони мне, когда проснёшься. Мы пойдём завтракать и... я куплю тебе что-нибудь красивое... Зачем? Потому что я этого хочу. Это поможет тебе... почувствовать себя лучше, – немного неуверенно сказал ей Гарри. Это было понятно. Если бы Мэри Джейн чувствовала себя так же хорошо, как ей казалось, она бы улетела с планеты. – Ладно, спокойной ночи, поспи немного... – Гарри явно не хотел отключаться и подыскивал слова. – Спи спокойно... не позволяй...

Мэри Джейн повесила трубку.

Гарри с треском захлопнул мобильник. Затем он прочистил горло.

– Она... всё ещё немного взволнована.

Питер кивнул, опрокинул стакан, допил последний глоток и поставил его на стол. Он одобрительно посмотрел в стоящее рядом зеркало. Молочные усы.

– По крайней мере, с ней всё в порядке.

– Да... послушай... насчёт Эм Джей... – сказал Гарри после долгой паузы. – Я знаю, что ты не хотел делать этот снимок.

Итак, Гарри собирался признаться, что заметил Питера во время фестиваля.

– Я не его не сделал, – равнодушно сказал Питер.

– Я знаю. Я должен был рассказать тебе о нас, – сказал Гарри, глубоко вздохнув, словно пытаясь сбросить тяжесть мира со своих плеч. – Но ты должен понять, я от неё без ума.

– Мы друзья. Тебе не нужно ничего скрывать, – напомнил ему Питер, и это прозвучало резче, чем ему хотелось бы.

– Я всегда знал, что ты хочешь, чтобы она была твоей, но ты так ничего и не сделал для этого.

Это было немного откровеннее, чем Питер ожидал в тот момента. Он опустил взгляд, и его мгновенный гнев сменился самобичеванием.

– Наверное, так и есть.

Гарри непонимающе покачал головой.

– Что это было за существо, которое их убило? Это произошло так быстро.

– Я не знаю. Что бы это ни было, кто-то должен это остановить.

– Верно. Что ж... я помолюсь в спальне.

Он заколебался, словно хотел сказать что-то ещё, но, видимо, передумал и ушёл в спальню. Питер остался один у окна, глядя на ночное небо. Завтра весь город узнает, что в городе появилась настоящая угроза в маске, потому что Питеру хватило ума закрепить камеру, установить автоматический затвор и сделать несколько чрезвычайно удачных снимков, запечатлевших его самого в битве с этим гоблином...

У Джей Джона Джеймсона до сих пор был очень хороший день, и вся эта болтовня Питера Паркера не могла его испортить.

Паркер расхаживал по кабинету Джеймсона, словно этот маленький сорванец был здесь хозяином. Джеймсон сделал мысленную пометку отшлёпать Паркера – в последнее время он стал слишком большим для своих штанов.

– Человек-паук не терроризировал город! – сказал он Джеймсону. – Он пытался спасти его! Это клевета!

– Я возмущён! – Джеймсон огрызнулся на него, даже не потрудившись взглянуть в его сторону. Он был слишком занят, любуясь первой полосой "Дейли Бьюгл" и подумывая, что, возможно, не следовало ли ему сделать шрифт ещё крупнее. – Это не клевета. В печати нет места клевете. – Его сигара догорела дотла, и он выбросил её в окно.

– Вы никому не доверяете, – сказал Паркер, обвиняюще тыча в него пальцем. – В этом Ваша проблема, мистер Джеймсон.

После этого он повернулся и сердито вышел из кабинета Джеймсона, что тому было только на руку.

– Я доверяю своему парикмахеру! – крикнул Джеймсон ему вслед. Затем, указав на снимок Человека-паука, он добавил: – Ты что, его адвокат? Пусть подаст на меня в суд и разбогатеет, как нормальный человек! Вот что происходит в нашей стране...

Сигара, которую он только что выбросил в окно, влетела обратно. Джеймсон озадаченно посмотрел сначала на неё, а затем на окно, не пролетел ли мимо голубь с сильно развитым инстинктом.

В этот момент Зелёный Гоблин, словно спрыгнув с первой полосы газеты, пробил оконную раму. Джеймсон издал вопль ужаса, когда Гоблин схватил его одной рукой за горло и сбил с ног, а его глайдер завис над полом кабинета.

За стенами кабинета Джеймсона началось столпотворение. Люди метались, словно стая обезглавленных цыплят, призывая на помощь охрану. Фотографы в бешенстве хватались за свои камеры.

«Как замечательно», подумал Джеймсон. О его смерти напишут на первых полосах газет. Джеймсон с горечью надеялся, что они запечатлеют его с хорошей стороны.

– Кто снимает Человека-паука? Мне нужно поговорить с ним о нём. Где он?

Паркер! Ему нужен Паркер!

Первой реакцией Джеймсона было выкрикнуть это имя, выкрикнуть его так громко, как только он мог. Но тут же сработало кое-что ещё: древнейшая заповедь мира. Защищай свой источник. Джеймсон предпочёл бы дважды сесть в тюрьму, чем нарушить этот фундаментальный принцип.

В тот момент, когда лицо Гоблина искоса смотрело на него, он пристально заглянул в свою душу и осознал себя пиявкой, жаждущей денег, выдумывающей заголовки, переворачивая правду, которой он и был, но, слава Богу, он просто пытался удержать на плаву свою газету и, по крайней мере, его душа газетчика всё ещё оставалась незапятнанной. Этого не изменишь. Даже перед лицом смерти.

Кроме того, если он выболтает имя, Гоблин всё равно убьёт его. Чем дольше он тянул время, тем больше шансов, что охрана поднимет свои неповоротливые сморщенные задницы и разберётся с этим психом.

– Он внештатный сотрудник, – ответил Джеймсон. – Я... я не знаю, кто он такой! Он присылает снимки по почте!

Это прозвучало ужасно неубедительно, и Гоблин, очевидно, понял это.

– Ты лжёшь!

– Клянусь! – выдавил Джеймсон.

– Это твой последний шанс! – Его голос был пронзительным, он практически всё время хихикал, монстр в зелёной броне.

– Пожалуйста... воздух... – Мир начал затуманиваться. – Остановись...

– Эй!

Это был другой голос, доносившийся откуда-то из-за пределов поля зрения Джеймсона. И тут он увидел источник. Человек-паук висел вниз головой прямо за окном.

– Это я ношу трико в этом городе, – насмешливо сказал он.

– Лёгок на помине, – прорычал Гоблин.

Он отпустил Джеймсона, и владелец газеты, задыхаясь, рухнул на пол. Несмотря на то, что его лёгким не хватало воздуха, он сумел выдавить:

– Я так и знал! Вы с Человеком-пауком заодно! Я так и знал, что этот урод...

Раздался какой-то звук, и Джеймсон вдруг не смог шевелить губами. Его рот покрывала паутина Человека-паука.

– Эй, малыш, дай маме с папой поговорить минутку, ладно?

Зелёный Гоблин указал на Человека-паука, словно собираясь бросить ему вызов... и внезапно из кончика его пальца хлынул газ, ударив прямо в лицо Человеку-пауку.

Застигнутый врасплох, он задыхался, пытаясь подавить газ, но не смог... и вывалился из окна. Гоблин тоже мгновенно исчез.

«Господи... он убил его...», с ужасом подумал Джеймсон, поднимаясь на ноги и хватаясь за край стола, чтобы подтянуться. Он услышал за спиной топот бегущих ног бесполезных охранников и сделал мысленную пометку уволить их, когда, спотыкаясь, подошёл к окну и выглянул наружу, ожидая увидеть мёртвое тело Человека-паука, разбросанное по всему тротуару внизу.

Вместо этого он увидел Зелёного Гоблина, взмывающего в небо с телом Человека-паука, перекинутым через его плечо.

«Я так и знал! Гоблин спас его! Он бы не спас его, если бы они были врагами! Чёрт! Мне нужны снимки. Где же Паркер, когда он так нужен?!», в ярости думал Джеймсон, тщётно пытаясь разлепить паутину у себя на губах.

Мэри Джейн Уотсон стояла перед директором по подбору актёров, держа в руках страницы сценария, и её буквально трясло от негодования. Она чувствовала, как щиплет глаза, и усилием воли заставляла себя не расплакаться. Это было нелегко.

В комнате для прослушивания было жарко и тесно, а директор по подбору актёров, женщина по имени Эйприл Риз, смотрела на неё с холодным презрением, что разительно контрастировало с её внешностью кинозвезды. Эм Джей только что пробовалась на небольшую роль в популярном сериале "Путеводная звезда" и была уверена, что справилась... пока не посмотрела в глаза мисс Риз и не убедилась в обратном.

Риз пару минут изучала свои тщательно ухоженные красные ногти, словно раздумывая, что именно сказать.

– Обычно, мисс Уотсон, я бы сказала «Очень хорошо, спасибо, следующий» и продолжила бы прослушивание. Но я думаю, что оказала бы Вам медвежью услугу.

– Вы бы так поступили со мной? – неуверенно просила Мэри Джейн.

– Да. Но в данном случае я собираюсь сделать исключение.

– Правда? – на мгновение Эм Джей почувствовала надежду.

– Да. Мисс Уотсон, когда я спросила Вашего агента, есть ли у него свежие молодые девушки с рыжими волосами, Ваш агент дал мне понять, что посылает профессионала. Кого-то перспективного. Ваше чтение было безнадёжно любительским. Безнадёжно, в смысле, без надежды на улучшение.

Мэри Джейн задрожала, она показала лучшее в своей жизни актёрское представление, выдавила улыбку и спросила:

– Неужели?

– Да, правда. По крайней мере, я бы порекомендовала уроки актёрского мастерства. Много уроков. В течение длительного времени. В крайнем случае, – продолжала она, пожимая плечами, – я бы посоветовала найти какого-нибудь хорошего парня, с которым можно было бы остепениться и который заботился бы о Вас. А пока не бросайте свою повседневную работу.

Вся кровь хлынула к лицу Эм Джей. Она почувствовала острое покалывание, словно тысячи иголок вонзились в неё.

– Я ценю Вашу откровенность, – сказала она очень резким голосом.

– Хорошо. – Когда Эм Джей не сдвинулась с места, Риз прочистила горло и сказала: – Итак, мы подошли к той части, где я говорю: «Спасибо, следующий». Вы простите меня, если я пропущу ту часть, где я говорю «Очень хорошо». Кажется, это неуместно.

– Что ж, хорошо, – сказала Мэри Джейн, стараясь сохранить ровный голос. – И если Вы не возражаете, мы пропустим ту часть, где я Вас благодарю. Это тоже будет неуместно.

Она повернулась и вышла за дверь, оставив Эйприл Риз сидеть и улыбаться. Затем Риз достала из сумочки мобильный телефон, быстро набрала номер и стала ждать ответа.

– Флэш, – сказала она. – Это твоя тётя Эйприл, директор по подбору актёров. Как у тебя дела, дорогой? Слушай, та девчонка, которая бросила тебя в день выпускного, представь себе, она пришла ко мне на прослушивание, она великолепно читает и, вероятно, догадалась, что она великолепна, и угадай, что я ей сказала? Ага. Верно, Флэш. Месть, да ещё какая...

Питер Паркер поплыл... буквально.

Он пролетал над крышами, чувствуя себя более живым, более воодушевлённым, более наполненным чувством справедливости, чем когда-либо прежде. Город расстилался перед ним, а он смотрел на него сквозь маску и думал: «Я защитник этого города. Я один из хороших парней, а это кое-что значит».

И всё это после одного поцелуя.

Хотя прошло уже пару дней, он всё ещё ощущал прикосновение её губ к своим, словно вкус хорошего вина. В какой-то степени он всё ещё был потрясён тем шансом, которым воспользовался. Он заметил панков, направлявшихся к Эм Джей, поспешил переодеться в свой костюм, но у него не было достаточно времени, поэтому пришлось начать действовать без маски...

Или он обманывал себя? Возможно, он играл сам с собой в салочки? Бросая вызов самому себе, проверяя, как далеко он может зайти? Возможно, он хотел, чтобы Эм Джей узнала, кто он такой, хотел выйти из игры? Если так, то он точно струсил в последний момент.

Что ж, возможно, в следующий раз. Времени у него было предостаточно.

Высоко над небоскрёбами виднелось размытое сине-красное пятно, и он знал, что люди выглядывают из окон кабинетов, указывают на него пальцами и восклицают. Возможно, некоторые из них кричали от страха, в то время как другие выкрикивали похвалы. В конце концов, он завоюет их расположение. Это точно. Всё ещё ощущая вкус поцелуя Мэри Джейн на своих губах, Питер чувствовал, что всё возможно. И он собирался встретиться с ней сегодня вечером. Правда, это было частью большого праздника в честь Дня благодарения, и там должна была быть тётя Мэй, а также отец Гарри, который наконец-то должен был познакомиться с Мэри Джейн, и одного этого было достаточно, чтобы Гарри нервничал, но... всё как-нибудь образуется...

Затем Паркер увидел чёрный дым, поднимающийся вдалеке, и направился прямо к нему. Он свернул на Пятую авеню, а потом направился в сторону Ист-Сайда с такой уверенностью, с таким проворством, словно занимался этим всю свою жизнь.

– Помощь уже в пути! – крикнул он, добавив «Непременно!» без особой причины.

Разумеется, здание горело быстро и яростно. Это был многоквартирный дом, окружённый пожарными машинами, полицейскими и машинами скорой помощи. Собралась толпа, и он увидел, что среди собравшихся было несколько человек, которые были спасены из самого пекла, они были завёрнуты в одеяла или получали помощь от медиков.

Человек-паук увидел молодую женщину и двух маленьких мальчиков, вцепившихся в её юбку, которых двое пожарных буквально выволакивали из здания. Она вырывалась из их рук, снова и снова крича, что её ребёнок всё ещё внутри. Она указывала на верхний этаж здания. Естественно, это был последний этаж. Сердце Питера ёкнуло.

Волны жара уже были почти удушающими, но когда он услышал крик пожарного:

– Слишком поздно, леди, крыша вот-вот обрушится! – Паркер понял, что каждый день до конца своей жизни будет представлять, как оборвалась жизнь этого ребёнка.

Он быстро метнулся к окну на верхнем этаже, из которого, казалось, не вырывалось пламя. Он надеялся, что так оно и будет, и если оно вдруг вспыхнет в тот момент, когда он окажется там, то его непременно поджарит.

Кто-то из толпы заметил его, он услышал крики:

– Смотрите! Там, наверху! Это он! Это Человек-паук!

Никогда ещё он не был так рад, что выбрал маску, закрывающую всё лицо. Это обеспечит ему минимальную защиту от дыма... надеюсь, хотя бы на время, достаточное для того, чтобы найти ребёнка.

Он влетел в окно под крики «Что он делает?!» и «Он сумасшедший! У него нет ни единого шанса!». Но все они были мгновенно заглушены рёвом пламени вокруг него. Его паучье чутьё кричало ему, чтобы он просто убирался оттуда, но он продолжал бороться с ним. Пару недель назад он уже имел дело с горящим зданием, пожар был не таким сильным, и нужно было всего лишь спустить людей с крыши. Но даже тогда он сильно обжёгся, и повторение этой операции не было его предпочтительным желанием.

Но у него не было выбора.

Питер отскочил в сторону, когда кусок потолка, яростно полыхая, рухнул прямо на то место, где он только что стоял. Его прыжок перенёс его к другой квартире, дверь в которую всё ещё была закрыта. Вдруг он услышал плач изнутри.

Паркер пнул дверь ногой в ботинке, и она разлетелась вдребезги, словно от ружейного выстрела. Он вбежал внутрь и с тревогой заметил, что квартиру начал заполнять дым. Промчавшись мимо кухни, он сорвал с себя маску, плеснул на неё водой из раковины и снова надел. Прохладная влага немного защитила его от дыма, а потом, пригнувшись к земле, он заметался по квартире, пока не обнаружил ребёнка в детской. Тот жалобно всхлипывал от ужаса.

Питер подхватил его на руки и сказал:

– Привет. Меня зовут Человек-паук. Может быть, ты слышал обо мне?

Малыш смотрел на него растерянными, влажными, голубыми глазами.

Внезапно паучье чутьё заставило его двигаться. Питер подскочил к ближайшему окну и, прижимая ребёнка к груди, развернулся и выбил стёкла спиной, чтобы защитить ребёнка от удара. Он услышал ужасающий грохот, треск ломающегося дерева и увидел огненный шар размером с Бьюик, взметнувшийся в воздух позади него. Прыжок отбросил его на небольшое расстояние от здания, но вокруг был дым, и он спускался почти вслепую.

Отчаянно молясь и не зная, где верх, а где низ, он выпустил паутину в том направлении, где, по его мнению, находилось здание.

«Пожалуйста, пусть всё получится», подумал он, и тут же почувствовал знакомое натяжение паутины, когда она зацепилась за что-то. Он стал опускаться всё ниже и ниже, крепко прижимая к себе ребёнка.

Когда дым рассеялся, земля оказалась перед ним намного ближе, чем он ожидал. Но у него было достаточно времени, чтобы среагировать и ловко сделать сальто для идеального приземления на улице внизу.

Со всех сторон раздавались радостные крики: «Он жив!», «Не могу поверить!» и «Он спас ребёнка!».

Затем начались аплодисменты. Громкие, искренние, и казалось, что в тот момент ни одному человеку не было дела ни до "Дейли Бьюгл", ни до Джеймсона, ни до его заголовков, ни до чего-либо ещё, кроме того факта, что Человек-паук рискнул своей жизнью, чтобы спасти невинного ребёнка.

Переполненный эмоциями, он всё же сумел сохранить спокойствие в голосе, когда мать подбежала к нему, и он передал ей ребёнка.

– Вот Ваш малыш, – сказал он.

– Да благословит тебя Бог, Человек-паук, – причитала мать, прижимая ребёнка к груди. – Да благословит тебя Бог…

Чувствуя, что следует сказать что-то героическое, он повернулся к мальчикам, присел на корточки и сказал, понизив голос, чтобы он звучал ещё более властно:

– Дети, ведите себя хорошо. Прекратите играть со спичками. Не начинайте то, что не сможете потушить.

Парни качали головами, очевидно, собираясь отрицать свою вину, но момент был испорчен криком полицейского:

– Не дайте ему уйти!

Эта мысль на самом деле позабавила Питера. Словно женщина с ребёнком на руках или благодарная толпа, которая только что стала свидетелем, по их мнению, чуда, могли бы помешать ему уйти.

Полицейский прорвался сквозь толпу, достал пистолет и направил его на Человека-паука.

– Ни с места! Ты арестован! Пойдёшь со мной...

– На помощь! Помогите!

– Смотрите! Там, наверху, ещё кто-то остался! – крикнул кто-то из толпы. И действительно, несколькими этажами выше в окне, в котором уже плясали языки пламени, стояла пожилая женщина в платке и свободном платье. Её руки были раскинуты, и она представляла собой поистине жалкое зрелище, окружённая клубами дыма.

Питер и полицейский обменялись взглядами, а затем Питер вытянул руки в перчатках, выставив запястья, как бы приглашая полицейского надеть на него наручники.

– Я буду ждать тебя здесь, – прорычал полицейский, опуская пистолет. Он едва успел закончить фразу, как Питер отскочил в сторону.

Он вскарабкался по стене, надеясь, что это последний человек в здании, потому что скоро от него почти ничего не останется. Пожилая женщина попятилась, возможно, из-за страха, а возможно, чтобы дать ему возможность влететь в окно. Питер влез внутрь, осмотрел задымлённое помещение и сразу заметил женщину, забившуюся в угол.

– Всё будет хорошо, мэм!

Она крикнула ему в ответ несчастным, дрожащим голосом:

– О, спасибо тебе, сынок. Ты мой герой, – а затем голос перешёл в хохочущий, пронзительный безумный смех. И когда пожилая женщина выпрямилась во весь рост, позволив платку упасть на землю, "она" спросила: – Что плохого в том, чтобы время от времени что-нибудь поджечь?

– Гоблин! – крикнул Питер. – Это ты устроил этот пожар?!

– Ты ужасно предсказуем, – прорычал Гоблин, на его лице в маске застыла неизменная гримаса. – Летишь на пламя, словно мотылёк. Возможно, тебе стоит сменить своё имя с Человека-паука на Человека-мотылька. – Он хихикнул, довольный собственной сообразительностью, а затем внезапно стал серьёзным. – Ну, так как насчёт моего щедрого предложения? Ты со мной или сам по себе?

– Ты не в себе, Гоблин, – и, несмотря на пламя, жадно лижущее комнату вокруг них, Человек-паук принял боевую стойку. – Ты сам по себе!

На Зелёного Гоблина это, похоже, не произвело никакого впечатления. Без колебаний он сунул руку за пояс и метнул что-то похожее на маленькую пластиковую биту. Питер отбил её в сторону левой рукой и тут же вскрикнул от боли. В растерянности он опустил взгляд на красно-синий рукав своего костюма и увидел глубокую рану, из которой сочилась кровь. Проклятая бита была острой, как бритва.

Гоблин надвигался на него, и Питер не стал медлить. Он выпустил паутину, зацепившись за балку над головой Гоблина, и потянул за неё изо всех сил. Посыпались обломки, и Гоблин исчез под ними.

Питер тут же повернулся и бросился к окну. Оглянувшись, он увидел кровавый след, который он оставлял за собой, выпрыгивая из окна и спускаясь по стене. Позади себя он услышал вой Гоблина:

– Я не прощаю и не забываю! Это разбивает мне сердце! Мы могли быть союзниками!

«Что ж, можно сказать, что я дал официальный ответ», подумал Питер, но в тот момент его мало что волновало, кроме двух вещей: залечить пульсирующую рану на руке и не умереть до ужина в честь Дня благодарения, чтобы просто увидеть, как всё сложится у Мэри Джейн.

На Эм Джей было чёрное платье, но, похоже, это не помогало. Гарри по-прежнему нервничал, словно кот на выставке пылесосов, и Мэри Джейн пришла к выводу, что ни она, ни Мэй Паркер, ни кто-либо другой не сможет его успокоить. Единственное, что могло бы помочь, это если бы Норман Озборн вошёл, взглянул на неё, обнял и назвал своей дочерью, которой у него никогда не было. Но почему-то Эм Джей не думала, что это произойдёт.

Тётя Мэй, обладая многолетним опытом, вынула из духовки подрумянившуюся индейку и поставила её на плиту, жестом велев Мэри Джейн держаться от неё подальше, чтобы не обжечься. Эм Джей кивнула и принялась накрывать на стол, пока Мэй с помощью вилки проверяла, достаточно ли прожарилась приготовленная птица. Гарри занялся осмотром гостиной, взбивая подушки и расставляя стулья. Эм Джей искренне ему сочувствовала. В камере смертников были более спокойные люди, чем он.

В дверь позвонили, и Гарри вскрикнул. Пытаясь взять себя в руки, он сказал:

– Отлично... он здесь. – Мэри Джейн вышла из кухни, снимая фартук, и Гарри оглядел её с ног до головы пристальным взглядом инструктора по строевой подготовке. – Ты просто великолепна, – сказал он, и эта деловитая, хотя и небрежная оценка прозвучала так, словно он делал ей комплимент за то, что она правильно собрала свой автомат.

Гарри подошёл к двери и распахнул её.

«У него нет рогов», с весельем подумала Мэри Джейн, когда в дверях появился Норман Озборн, одетый в очень красивый костюм. Она поинтересовалась, хорошо ли он себя чувствует, потому что он вытирал пот со лба носовым платком. Мэри Джейн подумала, что в доме на самом деле довольно прохладно. Мистер Озборн нёс небольшую кондитерскую коробку, перевязанную ленточкой.

– Простите меня за опоздание, – сказал Норман. – Дел было много до смерти. – Затем он улыбнулся, словно это почему-то показалось ему забавным. Что ж, приятно было видеть трудоголика с чувством юмора. – Вот фруктовый пирог. – Он передал коробку Гарри, затем взглянул на Мэри Джейн и задал вопрос, на который, скорее всего, уже знал ответ: – Кто эта юная леди?

– Эм Джей, – сказал Гарри, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, – я хочу познакомить тебя с моим отцом, Норманом Озборном. Папа, я хочу представить тебе Мэри Джейн Уотсон... Эм Джей.

Вот и всё. Включи обаяние.

Мэри Джейн сверкнула своей самой лучезарной улыбкой, которая могла бы растопить сердца всей команды нападающих школы Мидтауна. Мистер Озборн подошёл поближе и протянул руку для рукопожатия, но при этом, несомненно, прищурил глаза. Ей показалось, что он мысленно изучает её. Она пыталась убедить себя, что есть вещи и похуже, которые мужчины могут делать с ней мысленно, но всё равно чувствовала себя неловко.

– Как поживаете? – спросил Озборн с таким видом, словно пытался завязать неформальную беседу. – Я с нетерпением ждал встречи с Вами.

– С Днём благодарения, сэр, – ровным голосом произнесла она.

В этот момент Мэй Паркер вышла вперёд, и если и были какие-то основания полагать, что с отцом Гарри что-то не так, то она, конечно, не подала и намёка на это.

– Здравствуйте, Норман. Мы так рады, что Вы здесь. – Она повернулась к Гарри. – А где Питер? Не дай Бог он забыл про клюквенный соус.

Вдруг со стороны спальни Питера донёсся громкий стук. Все четверо в замешательстве переглянулись.

– Странно, – сказал Гарри. – Я не знал, что он здесь.

– Питер? – позвала тётя Мэй. Единственным ответом, который они получили, был такой громкий удар, что они все слегка подпрыгнули. – Господи, – сказала Мэй, глядя на Гарри. – Гарри, дорогой, а Питер, случайно, не занимается коллекционированием наковален?

Питер бежал по больничному коридору вне себя от беспокойства. Медсёстры и санитары разбегались в сторону, освобождая ему дорогу. Он чуть не столкнулся со стариком, который как раз выходил из своей палаты, неся капельницу на подставке на колёсиках. Но Питер с лёгкостью обогнул его, да так быстро, что пожилой пациент даже не успел понять, прошёл ли кто-то мимо него только что или нет.

Паркер дошёл до последней палаты справа, нырнул внутрь и остановился как вкопанный. Несмотря на то, что он находился в больничной палате, несмотря на то, что обученный медицинский персонал трудился с остервенением рабочих пчёл, изо всех сил старающихся угодить королеве, всё, что он мог сделать, это мысленно вернуться к тому ужасному моменту, который стал последним для дяди Бена.

Господи, не дай ей умереть... Это было бы всё равно, что дважды осиротеть...

Если Бог действовал руками врачей, значит, Он работал сверхурочно. Мэй Паркер лежала на больничной койке, подключённая к такому количеству аппаратов, что казалось, её вот-вот запустят на орбиту. Её лицо было мертвенно-бледным, и хотя глаза были широко открыты, Питеру было непонятно, понимает ли она реальность происходящего. Как ему сказали, сильное потрясение спровоцировало приступ. Но обстоятельства, при которых Мэй упала в обморок, были ужасно расплывчатыми, и именно отсутствие информации грозило довести его до крайности.

– Тётя Мэй! – позвал Питер.

Сначала ему показалось, что она не собирается отвечать. Но потом её взгляд сфокусировался на нём, и он так обрадовался, что его сердце, образно говоря, ёкнуло. К сожалению, сердце тёти Мэй тоже ёкнуло, но это было скорее в буквальном смысле, и она начала биться в конвульсиях.

– Что случилось?! С ней всё будет в порядке?! – закричал Питер.

– Сэр, пожалуйста! – приказным голосом произнесла одна из медсестёр. – Дайте врачам работать!

Питер направился было к своей тёте, но медсестра, полная женщина, для которой комфорт у постели больного было тем же, чем ветер для безопасности полётов, взяла его за локоть и подтолкнула к двери. Естественно, Питер мог бы поднять её над головой, отбросить в сторону, словно пляжный мяч, если бы захотел. Но вместо этого, сосредоточив всё своё внимание на лице тёти Мэй, Питер позволил вывести себя из палаты, постоянно оглядываясь через плечо, чтобы бросить на неё последний взгляд. И тогда он услышал, как она вскрикнула:

– Эти глаза... эти жуткие жёлтые глаза!

Эти слова ничего не значили для врачей и медсестёр, которые пытались её успокоить. Они, несомненно, решили, что у неё какое-то наваждение, лихорадочный и страшный кошмар.

Но не для Питера...

Сначала его разум просто отключился, услышав эти слова и не осознавая их до конца.

И тут он вспомнил лицо Зелёного Гоблина.

В его воображении лицо Гоблина, с пылающими жёлтыми глазами, полными ненависти, находилось на вертикальной костяшке домино. Домино слегка покачнулось, а потом упало... и ударилось о другое домино с лицом тёти Мэй, которое ударилось о последнее домино с лицом Питера. Но на нём также было лицо Человека-паука. Оно было расколото прямо посередине, вертикально, и оно колебалось, опрокидываясь, падая, падая, пока истерический смех Гоблина разносился по воздуху...

– Гоблин... – прошептал Питер, стоя в больничном коридоре.

Вокруг него в палатах лежали люди с трубками, подсоединёнными ко всем возможным частям тела, и боролись за свою жизнь. И хотя жизнь Питера была в смертельной опасности, он продолжал стоять там.

– Он знает... Господи... он знает, кто я...

Паркет бросился по коридору и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через каждую ступеньку. Он выскочил на крышу больницы и, когда на него хлынул дождь, издал такой крик смертельного ужаса, какого никогда раньше не издавал.

Мэри Джейн проснулась от холода, который пронизывал её до костей, заставляя проснуться, и от этого она чувствовала себя невероятно тяжёлой и разбитой. Сначала она не понимала, откуда исходит холод, но потом её разум догадался – из-за постоянного завывания ветра, который постоянно дул, и это само по себе было достаточно плохо, но она также ощущала некую незащищенность, которую не могла до конца понять. Незащищённость, уязвимость... Возможно, ей это снилось. Хотя в этом мог быть смысл.

Эм Джей была погружена в темноту, а потом поняла, что это из-за того, что её глаза были закрыты. Но когда она открыла их, ничего не изменилось. Она по-прежнему ничего не могла разглядеть. Была ночь, в этом можно было не сомневаться.

Она медленно поднялась на ноги, сбитая с толку, держась за голову от боли. Она помнила, как вошла в свою квартиру, почувствовала какой-то приторно-сладкий запах, подумала, не оставила ли она включённым газ... а потом ничего. Смятение окутало её разум подобно облаку.

Она сделала шаг назад и вдруг, сама не понимая почему, почувствовала, что теряет равновесие. Инстинктивно девушка взмахнула руками, подалась вперёд, приложив значительное усилие верхней частью тела, и посмотрела вниз.

Она ахнула, когда в сотнях метров под ней стали видны фары машин, проезжающих по мосту Куинсборо, ни о чём не подозревавших водителей.

Много лет назад команда авторов песен, состоящая из Саймона и Гарфанкела, застряла в пробке на том самом мосту и воспользовалась случаем, чтобы написать песню под названием "Отличное настроение". Мэри Джейн всегда нравилась эта песня. Но в этот раз она опустилась в самый низ её списка любимых песен. И только упав на колени, Эм Джей удалось избежать падения с западной башни моста.

«Я схожу с ума, я схожу с ума, это какой-то сон, всё будет хорошо», твердила она себе, вплоть до того момента, пока знакомый рёв двигателя не сообщил ей, что она чертовски далека от того, чтобы быть "в порядке".

Зелёный Гоблин пронёсся мимо неё по дуге, взревев турбинами, и, прежде чем повернуть в сторону, поднял небольшую волну безумия. Но это был не просто полёт, он направлялся куда-то с определённой целью. Эм Джей наблюдала за ним, как он сворачивает к трамвайной остановке на острове Рузвельта, оставляя за собой шлейф дыма в ночном небе, направляясь всё ниже и ниже к красному трамваю, который был на полпути к станции. Это была канатная дорога, которая доставляла пассажиров из Манхэттена ко многим жилым комплексам на острове Рузвельта, расположенным посреди Ист-Ривер. Даже со своего места, стоя на четвереньках, она могла видеть, что в вагоне было полно детей. Дети и их отцы указывали на зелёное существо в брони, которое стремительно приближалось к ним, янтарного ангела смерти. Эм Джей была слишком далеко, чтобы расслышать, о чём они говорят. Кричали ли они? Смеялись? Кричали, чтобы он держался подальше?

И в этот момент из-под глайдера сработала ракетная установка, выпустив ракету в сторону станции. Мгновение спустя ракета попала в трамвайную остановку, превратив её в огромный шар пламени и дыма. Огромные куски обломков дождём посыпались на проезжую часть под ней. Машины с визгом останавливались, многие из них врезались друг в друга, а пылающие обломки станции падали с ночного неба, словно звёзды, наполненные смертью.

Даже со своего места Мэри Джейн чувствовала, как её обдаёт жаром, и понимала, что все молитвы в мире не помогут превратить это переживание в обычный ночной кошмар. Она не проснётся. Это было реальностью, это происходило наяву, и те дети и их отцы в вагоне скорее всего погибнут, как и она, и никто и ничто не мог с этим поделать.

И тут, в сиянии огненного шара, который озарил ночь, как только что взошедшее солнце, она увидела знакомые очертания фигуры в сине-красном костюме, скрючившейся на крыше вдалеке.

Её сердце бешено заколотилось, и она была поражена тем, что первое, что пришло ей в голову, была мысленная мольба к костюмированному герою: «Уходи отсюда... спасайся...»

Забавно... она никогда раньше не считала себя такой самоотверженной...

Фил Уотсон открыл дверь своего дома, щурясь от утреннего солнца, и увидел свою дочь Мэри Джейн, одетую в обычное чёрное платье. Она стояла на пороге, просто стояла и смотрела на него. Вид у неё был немного грустный.

Она не поздоровалась. Она просто стояла и смотрела на него. У обочины её ждало такси.

– Что, тебе нужны деньги? Надеюсь, ты здесь не за деньгами, – сказал он.

– Нет, – сказала она очень спокойно, словно обращалась к нему с огромной высоты. – Нет, никаких денег. Просто сегодня я иду на похороны, и я подумала, что раз уж я одета подобающим образом, я сообщу тебе, что твоя дочь мертва.

Он моргнул, глядя на неё.

– Что?

– Дочь, которую ты знал, мертва. – Она выпрямилась. – Та, которую могли запугать твои угрозы, твои издевательства...

– О, ради всего святого...

Мэри Джейн продолжила без колебаний:

– Та, которую ты заставлял чувствовать себя ничтожеством, чтобы ты мог получить от этого удовольствия. Её больше нет. Она мертва. Она никогда не вернётся. Теперь есть только я... Я видела хулиганов и воплощение зла, которые запросто могли раздавить тебя. Я – новая Мэри Джейн. Я чертовски интересная личность. И если ты захочешь познакомиться со мной поближе – твоё право. А если нет – твоя потеря. Мы поняли друг друга?

Он непонимающе уставился на неё.

– Я не понимал тебя восемнадцать лет, почему я должен начать понимать тебя сейчас? Ты ведёшь себя как идиотка.

– А ты жалок.

Он разозлился и инстинктивно занёс руку, чтобы влепить ей пощёчину.

Глаза Мэри Джейн вспыхнули гневом, и в них читалось предупреждение. Он медленно опустил руку, сам не зная почему.

– Прощай, папа, – сказала она и, не сказав больше ни слова, повернулась, и ушла.