Манхэттенский гримуар

Сэнди ДеЛука

(с) 2008

Посвящается Мэтти

Этот сон всегда один и тот же. Моя сестра стоит в церкви и говорит с какой-то женщиной на тихом, потустороннем языке. У женщины тёмные мистические глаза и кожа цвета красного дерева. Я понятия не имею, кто она такая, но очевидно, что она связана с моей сестрой — и связана глубоко, по-настоящему.

Отойдя от сестры, женщина вскрикивает, бросается к окну и прижимает к стеклу руки. На нём остаются кровавые отпечатки. Её горе проникает в меня, и тьма опускается на всю сцену. Женщина шепчет моё имя — Джина — голосом, который одновременно нежен, притягателен и ужасен.

Сегодня утром этот сон приснился мне снова, и я не смогла заснуть. Никогда не могу, когда он возвращается.

Я встаю, нагибаюсь поцеловать своего парня — не жду, откроет ли он глаза. Натягиваю джинсы, старую толстовку и ботинки, вытаскиваю из шкафа старую искусственную шубу. Сую маленький цифровой фотоаппарат в карман, спускаюсь по трём лестничным пролётам при свете всего лишь двадцатипятиваттной лампочки, едва рассеивающей сумрак. Надо было взять тридцатипятимиллиметровый аппарат, мощную вспышку и высокочувствительную плёнку. Надо было дождаться рассвета, но до рассвета — это время, когда вещи колышутся в щелях треснувших оконных рам и когда тёмные тени закручиваются из канав и сырых подвалов. Это время, когда то, что мне нужно видеть, чувствовать и ощущать, ещё не спит.

Я иду три квартала в мороз до стоянки, где паркую машину. Улицы почти пусты, только жёлтые такси медленно катят в поисках ранних пассажиров, выбирающихся из гостиниц. Полицейские машины стоят тут и там — может, следят за тем, что происходит в арочных дверных проёмах, может, ждут, когда из тёмных переулков материализуются усталые шлюхи. На мой старый Ford Escort никто не обращает внимания. Я чувствую себя незаметной, невидимой — незаметной нитью, вплетённой в бетонные джунгли, где охотятся на тёмных и страшных людей.

Я еду как во сне, и очень скоро оказываюсь в Гарлеме. Вот эта улица — пустая, заброшенная, мерзкая — бросает меня в дрожь всякий раз, когда я сюда приезжаю. Таунхаусы из бурого песчаника заколочены уже много лет, окна разбиты, стены покрыты граффити — облезлая краска расплескалась по потрескавшемуся кирпичу. В воздухе висит вонь несостоявшихся жизней. Случайные бездомные спят в этих домах. Дилеры торгуют.

Несмотря на зло, которое я так остро здесь чую, я не могу держаться подальше. Я приезжаю сюда после снов — после того, как красивая чернокожая женщина называет моё имя.

Церковь притаилась между обшарпанной прачечной и выпотрошенной бодегой. Я видела тёмные силуэты, что сидели на её крыше и насмехались надо мной, прежде чем раствориться в утреннем тумане. Луна ещё не совсем ушла и отражается в железных перилах церкви, мерцает среди теней, что скручиваются и медленно поворачиваются, как сюрреальные змеи, замурованные в кирпиче и цементе. Дикий плющ плетёт замысловатые узоры, скользя по ступеням и окнам, и я понимаю, что каждый раз, когда я сюда приезжаю, вижу что-то новое, что-то большее. Я фотографировала почти все старые кварталы и здания в этом городе, но ни одно не оставляет меня в таком состоянии, как эта старая церковь. Хотя я сделала тысячи её снимков — снаружи и внутри — и даже устроила прошлым летом выставку в Челси с некоторыми из них, казалось бы, мне давно должно было хватить. Но нет. И до тех пор, пока я не найду тело своей младшей сестры и не разберусь, что, чёрт возьми, здесь произошло, мне никогда не хватит. Пока мне ещё есть что снять — столько композиций и форм, которые я ещё не нашла через объектив своих камер, столько улик и ответов, на которые я ещё не наткнулась.

Я замедляю ход перед рушащимся зданием. Неподалёку знак говорит мне: «Иисус спасает».

Он никогда не спасал меня. Никогда не спас мою сестру.

Её окровавленную одежду нашли в этой церкви. Её кровь запятнала мраморный пол, но тело так и не нашли. Двое других лежали мёртвыми на алтаре — сердца вырваны, глаза устремлены к деревянному распятию, которое кто-то перевернул вверх ногами.

Город вокруг меня пробуждается… медленно, постепенно.

Суббота. Мне не нужно на работу. Я могу вернуться в квартиру, залезть под одеяло и слушать город — дрейфовать под гудки и вой сирен, пока соседи ругаются, а мой парень Тони собирается везти своё искусство в Сохо.

Я ещё немного смотрю на церковь, но решаю не делать на этот раз снимков. Она тоже смотрит на меня, и мне интересно, замечает ли она меня, фиксирует ли мои визиты каким-то образом. Знает ли она, что я здесь?

В конце концов соблазн тёплого одеяла и рук Тони, крепко обнимающих меня, берёт верх, и я возвращаюсь в мнимую безопасность своей квартиры.

Солнце бросает оранжевый свет поверх домов — глубокая чернота сменяется серым, и уличный фонарь на углу гаснет. Я вижу арки и окна облезлых таунхаусов, где когда-то любили влюблённые и смеялись дети. Небольшая группа женщин в соломенных шляпах с молитвенниками в руках поднимается по ступеням церкви. Мрачный жнец — время — давно срезал их страсть, наблюдал, как культура и вера умирали здесь. Тоска подавляющая, и я хочу, чтобы меня поглотила эта церковь, стоящая на страже над трещинами и обломками этого района. Я хочу умереть в её затхлых стенах и провалиться в Ад, где демоны празднуют тьму, живущую во мне.

Я прошу дневной свет вырвать из меня эти мысли, и когда солнце поднимается выше — он так и делает.

Я думаю о том, не сфотографировать ли этот рассвет — показать, как его тёплые лучи расплёскиваются над городом, проливая свет даже на самые безлюдные его уголки. Но нет. Вместо этого я тихо наблюдаю и решаю пойти гулять позже, когда Canal и Broadway оживут и торговцы выложат свои товары на улице, когда азиатские лавочники будут ждать, пока люди снимают с крючков и полок стразовые булавки, туфли с блёстками и поддельные сумки. Я люблю прогуляться по этому отрезку от Canal до книжного магазина The Strand, где обычно рыщу в стопках букинистических книг об искусстве и экзотической кухне.

Хотя планы уже намечены, сначала мне нужно поспать. Остаётся только надеяться, что сны не будут преследовать меня дальше.

Я поворачиваю ключ зажигания, слушаю, как старый двигатель чихает и заводится, потом бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Синие и белые огни мигают — чёрная «Крон Виктория» останавливается позади меня. Дверца быстро распахивается, шаги стучат по грязному асфальту. Костяшки пальцев резко бьют в моё окно. Я поднимаю взгляд.

Детектив Харрис изучает меня — невозмутимый и целенаправленный. Кожа гладкая, светло-коричневая. Волосы длиннее, чем в прошлый раз, когда я его видела, — когда он сообщал мне, что нашли кровь сестры на одежде, на полу, в старой церкви, когда приходил говорить, что тело пока не нашли. Он задавал так много вопросов. Помню ли я что-нибудь? Кто были её друзья? Куда она ходила после работы? Он перестал появляться, перестал задавать вопросы несколько месяцев назад, но всё же звонил время от времени, заверяя, что дело ещё открыто, — и я знаю, что вопросы не смолкли в его голове, так же как не смолкли в моей.

Волосы у него мягкие, чёрные, завиваются у воротника. Он не улыбается, только качает головой, и я думаю, что он красив, пока делает мне знак опустить стекло. Когда оно опускается, он приседает на корточки — так, чтобы мы оказались лицом к лицу. Его глаза темнеют, и он начинает говорить медленно, серьёзно, — что эта конкретная улица в Гарлеме — не место для меня, особенно в одиночестве, особенно в такое время. Он грозит пальцем, как строгий родитель, и я замечаю маленький перстень на его указательном пальце — чёрный камень в серебряной змее. — Я видел вас здесь раньше, — говорит он. — Вы не должны этого делать.

Моё лицо вспыхивает. Его красота смущает меня. — Я фотографирую. Вот и всё. Гарлем меня завораживает — все эти кварталы, я…

— Если вам нужны снимки, в Гарлеме полно материала в нормальных безопасных местах. — Он чуть улыбается. — Сфотографируйте «Аполло». Съездите в парк Святого Николая. Поснимайте старый Cotton Club. Там есть на что посмотреть. Сюда не приезжайте. — Он снова качает головой. — К тому же вы ищете не только снимки.

Я выдерживаю его взгляд, но не говорю ни слова.

— Её нет в той церкви, Джина. — Его взгляд мимолётно скользит к старому зданию. — Я обыскал её сверху донизу. Её там нет.

Глаза мои наполняются слезами. — Я знаю.

Он снова смотрит на меня. Прищуривается, встаёт. — Возвращайтесь в Даунтаун. — Отступает, молча разворачивается, потом бросает взгляд на верхушку церкви.

Интересно, видит ли он призраков, которых вижу я.

Я смотрю, как он садится в свою машину без опознавательных знаков, но знаю — он не уедет, пока не уеду я. Он будет следовать за мной какое-то время, пока не убедится, что я достаточно далеко от этого места, — поэтому я включаю передачу и медленно трогаюсь. Петляю по нескольким улицам и выезжаю на Пятую авеню. Чёрные пары прогуливаются по авеню, везут детские коляски, несут стаканчики из пенопласта. Молодые люди собираются у бодег. Старики постукивают тростями по запятнанным тротуарам, хмуро косятся на граффити на кирпиче. Гарлем живёт своей красотой — гордые, стойкие и нередко трагические люди. Место многообразия, истории, джаза, искусства и энергии. Его тёмные места в такое утро уходят в тень, растворяются в небытии, и жизнь здесь бьёт ключом, на виду. Смерть — молчаливый наблюдатель в тени, в таких местах, как та церковь.

Смотрю в зеркало заднего вида. Детектив всё ещё за мной — держится до самого Гуггенхайма, потом исчезает в какофонии такси и грузовиков доставки. Интересно, есть ли у него жена или подруга, — трудно ли ему любить кого-то, когда его руки всегда в крови, когда смерть всегда на шаг ближе. И даже если кто-то есть — не остаётся ли он одиноким, потому что грязь и разврат города владеют им, потому что его душа принадлежит ему, а сердце закопано в земле вместе с мёртвыми?

Но сейчас мне не до этого. У меня есть дела. Есть свои демоны, с которыми надо побороться.

Я поднимаюсь по лестнице — осколки света ведут меня вверх. Вытаскиваю камеру из кармана и фотографирую абстрактные узоры, которые солнечные лучи рисуют на старых деревянных ступенях, но вскоре понимаю, что нужно перевести дух, и на минуту прислоняюсь к перилам. Лифт сломался прошлым летом. Управдом обещал починить, но, как и всё остальное — разбитые окна, входная дверь, которая не запирается, и текущие краны, — так и не сделал. От управдома всегда несёт спиртным. Он живёт в сырой комнате у коридора внизу и похож на крыс, которых я видела, снующих по двору.

Детектив Харрис приходил к нему несколько раз. Я слышала, как они разговаривают под моим окном, и невнятные слова управдома: — Никто никогда не приходил. Я слышу всё с тех пор, как лифт сломался, — каждый шаг на этих лестницах. Никого не было.

Я думаю о том, как детектив Харрис карабкается по стропилам старой церкви или спускается в её недра. Интересно, что ещё он там нашёл, — не заглядывали ли на него жуткие вещи из тёмных углов, не были ли там спрятаны древние злые реликвии. Спасает ли он сейчас кого-то от зла? Он ангел, который смотрит за мной?

Тони проснулся. Слышу, как он напевает что-то из Боба Дилана — спрашивает, каково быть совсем одному.

Он встречает меня у двери. Глаза сонные, волосы растрёпаны. Что-то у него на уме. Он смотрит сквозь меня, когда говорит: — Я сварил кофе. Ещё горячий.

— Ты голоден? Я могла бы приготовить. — Прохожу мимо, совершенно не заботясь о том, голоден ли он. Думаю о детективе, о женщине из снов. Думаю о том, где закопаны кости моей сестры.

Ощущение такое, что Тони — призрак, отблеск кого-то, кого я когда-то любила, или никогда не любила вовсе и приняла за другого. Я ничего не чувствую — даже когда он трахает меня. Интересно, знает ли он. Интересно, верит ли, что я всё ещё хочу его. Я всегда говорю себе, что это последний раз, но не ухожу. Существую вместо этого внутри оболочки жизни, которую мы создали.

Он принимает мою холодность — наверное, думает, это из-за того, что случилось с сестрой. Может, так и есть — может быть…

— До вечера. — Он подхватывает ключи со стола и скользит прочь — как привидение, как что-то, что я придумала. Но он же не может быть сном, правда? Мои сны гораздо ярче, чем он.

Я слушаю его шаги на лестнице и радуюсь, что он оставил меня одну.

Поначалу я думала, что он загадка, вызов. Меня привлекала его высокомерность — то, как он не замечал меня, когда я заходила в GiGi's на Бауэри. Все остальные смотрели на меня — девушку с буйными рыжевато-золотыми волосами, стройную, крепкую, в египетских украшениях и леопардовых сапогах, модного фотографа, опубликованного в бесчисленных независимых журналах, чьи работы украшают офисы в Даунтауне с дешёвой арендой и галереи на краю элитного мира. Девушку, которая на этом не зарабатывает ни копейки и всё равно вынуждена работать на полную ставку в затхлом офисе — и каждое утро, просыпаясь, говорит себе, что это убивает её, но продолжает, потому что надо отбыть свой срок, рабски заработать чек к концу недели, травить свой творческий дар, а однажды быть погребённой на участке, который никто не посетит.

Держаться за художественное видение, не поддавшись соблазну, — та ещё задача. Я не хочу, чтобы мои работы подходили под тему игровой комнаты какого-нибудь богатого яппи; не хочу, чтобы они выглядели мило или модно. Это было бы предательством. Я бы потеряла чёртову душу. Это делает тебя голодным, приводит в места, куда большинство людей не хотят идти, и заставляет людей называть тебя эксцентричной.

Раньше я обходила бары нижнего Манхэттена — до того, как Тони въехал ко мне, до того, как пропала сестра, — искала острых ощущений, играла в игры с мужчинами, уставала, когда они становились слишком зависимыми. Я умею быть холодной, бесчувственной. В глубине сознания, в туманной фантазии, я оставила кого-то мёртвым в переулке и ушла с его кровью на ботинке. Может, я заблокировала это воспоминание, потому что содеянное слишком чудовищно, — но в глубине души знаю, что это всего лишь сон о вине, не реальность, злое нечто в моей душе.

Иногда я думаю, что я социопат. Сестра говорила, что это моя Венера в Скорпионе. Я думаю, это сбой в мозге — что-то, что мать вложила в меня, когда я зачиналась, неуправляемое воображение, которое уводит меня в места, куда я ни за что не пошла бы во плоти, знакомит с любовниками, которых я никогда не полюблю, и с кровавыми сценами, которые я изобретаю в своём мысленном взоре. Тони был всего лишь мечтой — кто-то отстранённый, живущий в богемной субкультуре, в которую я всегда была слишком робкой, чтобы войти по-настоящему, — поэтому я разыгрывала с ним постельные сцены в особом уголке своей головы. Это было безопасно, удобная маска — как мои поддельные норковые шубки, паучьи колье и платиновые парики.

Я следила за Тони неделями. Он никогда не уходил из GiGi's один, но пил молча. Может, создавал картины в уме — решал, использовать масло или акрил, натягивать холст или нет. Перед последним заказом он выбирал ночную спутницу — блондинку, брюнетку или рыжую, всё равно. У всех нужда была написана на лице — но однажды вечером женщина, похожая на мою сестру (её звали Элли), ушла, повиснув на его руке. Я разозлилась на миг, хотя знала, что это не она. Элли ещё зализывала раны после недавнего разрыва с парнем по имени Ронни Бейтман. И даже если это была Элли — она не знала, что я влюбилась в художника, который продавал свои картины в Сохо по субботам и воскресеньям, проводил рабочие дни в полуразрушенной студии-лофте, создавая искусство и занимаясь любовью с женщинами, которые находили его невероятным, — женщинами, которых он выбрасывал, как испорченные кисти.

Каждый вечер в GiGi's я воображала, как посылаю ему записки на влажных салфетках, напитки в запотевших бокалах и, может быть, упаковку презервативов.

Он сдвигал тёмные очки на кончик носа и поглядывал на меня раз-другой — как будто чувствовал притяжение. В ту ночь, когда я взяла его к себе, воздух в GiGi's был другим — словно я перешагнула порог: может, потому что была в чёрном, с серебряным поясом, небрежно обвившим талию, с глазами, обведёнными кохлем. Может, потому что чувствовала себя тёмной, опасной и сексуальной. Я пила виски без льда, пока рядом хихикала драг-квин, а мужчина в парике, сосавший зубочистку, приглашал меня танцевать. Тони просто смотрел в никуда, отбивал ногой такт музыки. Волосы у него были тогда длинные — каскадом тёмно-русых волн по спине. Тёмные очки он носил даже ночью. Однажды вечером, когда в клубе грохотала старая диско-музыка и танцпол был заполнен драг-квинами, я послала ему выпивку. Руки у меня тряслись, в желудке кисло. Я пересекла границу между фантазией и реальностью.

Официантка поставила бокал перед ним и кивнула в мою сторону, когда он что-то тихо сказал ей на ухо. В бокале был бурбон. Он смотрел на него, провёл пальцем по краю, потом сделал большой глоток. Вытер губы и посмотрел в мою сторону. Глаз его я не видела, но тёмные линзы сверкали в мигающем свете стробоскопа. Он усмехнулся с видом человека, который всё понял, встал и направился в туалет.

На обратном пути он зашёл сзади и спросил, жду ли я кого-то. Виски придало мне смелости, и мне было всё равно — я сказала, что ждала именно его. Ни с того ни с сего спросила: — Ты трахал Элли?

Мужчина с чёрными волосами, как у детектива Харриса, в старомодном жилете и брюках подсел неподалёку. Кожа тёмная, в ухе бриллиантовая серьга. Он вытащил бутылку пива со стойки и сделал долгий глоток, не сводя глаз с Тони и меня. Я заметила странную татуировку у него на руке — красный паук на куче костей.

Тони взглянул на него и кивнул. Чуть улыбнулся, потом повернулся обратно ко мне. — Не знаю никакой с таким именем.

Мужчина выглядел заинтригованным, но от него у меня сводило желудок.

— Может, она соврала вам, назвала другое имя.

От выпивки у меня разболелась голова. Мужчина начал казаться мне демоном из какой-то старой сюрреалистической картины. Глаза у него сузились, изо рта потекла слюна. Тони вдруг показался опаснее — взгляд его затвердел. Но меня это не испугало. Я хотела его — что бы ни было.

Он придвинулся ближе. — Какая разница, всё равно? Ты берёшь меня к себе, правда?

— Да. — Я снова подумала — не сестра ли висела на его руке, целовала его щёку сквозь синий дым, кутала плечи в блестящую шаль и встряхивала волосами, когда его рука скользила ей на талию. Живая, она бы никогда не призналась. Теперь не признаётся и во сне, когда является ко мне из своего тайного места упокоения. Тони тоже никогда не скажет мне правды.

К мужчине за стойкой подтянулись другие — все в старой одежде, руки и ноги согнуты под странными углами, глаза лишены эмоций. Странные татуировки — перевёрнутые кресты и окровавленные ножи — расстилались по оттенкам корично-смуглой кожи.

Тони не замечал ничего — просто продолжал говорить со мной, пуская в ход своё обаяние. — Меня только что выселили, не могу потянуть аренду на уличный заработок. — Это он сказал в ту первую ночь. Сердце у меня подпрыгнуло от мысли забрать его к себе и держать, как бездомного кота.

В последнее время моя увлечённость, мягко говоря, поутихла. Я думаю — что заставило меня считать его таким недостижимым до того, как он сюда переехал? Он просто мужик, бездельник, который живёт за мой счёт.

Хочу заснуть и чтобы эта женщина мне приснилась. Может, она расскажет, где её найти, — где отыскать гниющую плоть Элли. Может, детектив стоит под домом и смотрит на мои окна, хочет войти. Может, мы бы могли видеть сны вместе. Детектив и женщина из снов — мои любовники в фантазиях, а Элли — целая, курит гвоздичные сигареты на парадных ступеньках, пьёт горячий кофе и улыбается, когда наши голоса плывут через окно.

Хочу позвонить офицеру Харрису, спросить, не знает ли он больше, чем говорит. Но не звоню — пытаюсь заснуть вместо этого. Скольжу между белыми простынями, на миг смотрю на пустые флаконы от таблеток у тумбочки. Думаю о докторе Маккинли и о приёмах, на которые я так и не пришла. Она меня нервировала — лезла в прошлое.

Последний сеанс выбил меня из колеи. Я помню, что думала тогда: это последний чёртов раз, когда я сюда прихожу .

Она сидела передо мной — невозмутимая, в простом сером костюме, руки сложены на коленях. Глаза у неё были под цвет костюма. Они как будто осуждали меня, когда она спросила: — Может, всё это не только из-за сестры — может, есть что-то большее. Вы когда-нибудь думаете о матери? Вы допускаете, что она была душевнобольной, а отец скрывал это от вас? Разве вы не хотите знать, Джина?

— Она просто ушла — решила, что не хочет семью, что не любит нас. — Мой голос был резким. Какого чёрта эта женщина обвиняет моего отца во лжи? В тот момент меня захлестнули образы матери. Её белое лицо, исписанное ужасом, — руки, машущие в воздухе. Слова её были бессмысленными. — Ты не видишь их? Они теперь живут здесь. Они придут и к тебе, Джина. Подожди — сама увидишь.

Доктор Маккинли несколько секунд изучала меня. — Вам нужно встретиться лицом к лицу с правдой о своей матери и о себе. — Она подалась вперёд, её глаза потемнели, стали ещё более обвиняющими. — Думаю, в глубине души вы хотите знать. — Она взяла рецептурный бланк, что-то написала и сдвинула белый листок ко мне. — Вам нужно продолжать принимать лекарства и приходить ко мне чаще, чем раз в месяц. Запишитесь к администратору на следующую неделю. Если через месяц мы не добьёмся прогресса, поговорим о госпитализации.

Её таблетки отнимали у меня сны об Элли, о чернокожей женщине. А мне они нужны слишком сильно. Тони говорил, что хороший терапевт не был бы таким прямолинейным — что она похожа на шарлатана. Значит, буду разбираться сама. Пора двигаться вперёд, воскресить то, что умерло внутри меня. Закрываю глаза и молюсь о сладком сне.

Заснуть не удалось, и я пешком пошла в Сохо — смешалась с туристами и субботними покупателями.

Бродвей — кошмар. Мужчины в потрёпанных армейских куртках торгуют пиратскими дисками и серебряными украшениями с самодельных прилавков, провожая прохожих пустыми взглядами. На крышах есть существа, которых кроме меня никто не видит, — твари из Ада, по велению Дьявола прыгающие на ни в чём не повинных людей. Я видела их — скользких и юрких наверху — с детства и всегда задавалась вопросом: не я ли их отпрыск? Почему иначе я способна их видеть?

Я случайно наступаю на ногу торговцу, переходя дорогу. Он ругается на меня. Я игнорирую его и направляюсь к угловому магазину, где с ржавых крючков свисают серебряные цепочки. В глаза бросается ожерелье с бабочкой. Азиатский мужчина быстро хватает его и говорит: — Хочешь? Десять доллар.

— Восемь, — отвечаю я, пока кто-то задевает моё плечо — кто-то высокий, с кожей цвета тёмного красного дерева, с волосами, заплетёнными в косы с красными и серебряными бусинами. Она оборачивается. Это чернокожая женщина из моих снов. Стоит здесь, смотрит на мои ноги. Идёт ко мне, нагибается, грациозно выпрямляется, смотрит мне в глаза: — Это ваше? — В руке у неё серебряная серьга-кольцо.

— Да, крепление расшаталось, всё время падает. Спасибо. — Я замечаю её украшения — деревянные бусы, змеи, вырезанные из слоновой кости, и камни кроваво-красного цвета.

Азиатский мужчина отчаянно машет ожерельем: — Восемь доллар.

Мы игнорируем его. Его голос меркнет. Он — просто силуэт, существующий в другом мире.

Женщина наклоняет голову набок. Бусины в волосах мягко клацают. — Хотите, погадаю? Я работаю на Canal-стрит, рядом с магазином красок. — Змеи на цепочке у неё на шее как будто шевелятся, поднимают головы в мою сторону, выбрасывают вперёд острые клыки.

Я отступаю на шипящий звук. — Может быть, — говорю я, пока змеи скользят по её коже, укалывают пульсирующую вену. Красные капли стекают по красивой коже.

— Вы в порядке? — спрашивает она.

Я моргаю. Просто ожерелье. Никакой крови. Я так чертовски устала.

Она улыбается. Губы влажные, сочные. — Я гадаю каждую субботу какое-то время, в остальное — на стороне Гарлема. Нужно следить за сыном. Та ещё работа, знаете ли. — Она изучает моё лицо. — Ну, до свидания.

— До свидания. — Мой голос такой тихий, что я даже не знаю, услышала ли она.

Она пугает меня, но я хочу пойти за ней. Она знает секреты — мои секреты.

Повинуясь порыву, вытаскиваю камеру из кармана и снимаю её, пока она отступает назад. Она смеётся. Её смех — как песня, которую я слышала во снах.

Сворачиваю на Canal. Толпа давит меня, голоса пугают. Я тщетно ищу гадалку. Рядом с магазином красок — жилые дома, люди, торгующие бусёнчатыми сумочками, чёрными зонтами и шарфами с Пикассо. Существа на крышах свешиваются и пялятся на меня с похотливыми рожами. Интересно — была ли эта женщина настоящей. Я не могу найти её. Хочется плакать. Я больше никогда её не увижу — только в экзотических, ужасающих снах.

Девушка переходит улицу. На ней блестящая шаль. Волосы рыжевато-золотые — как у Элли, как у меня. Я окликаю её. Она оборачивается. Она старуха, лицо изрезано глубокими морщинами. Кожа свисает с шеи.

Вдали воет сирена, и я мысленно прогоняю её — там, где она только что стояла, остаётся лишь дым от маленькой жаровни торговца хот-догами.

* * *

Иду на Вест-Бродвей. Хочу проверить, как дела у Тони, — продал ли он что-нибудь. Может, принесу ему кофе и покараулю его картины, если ему нужно будет забежать в ресторан в туалет.

Улицы здесь всегда пахнут пеплом и голубиным дерьмом. Асфальт грязный, от него поднимается пар, и это напоминает мне о ярмарке на Вест-Бродвее между Принс и Спринг. Уличные художники вешают картины на стойки и ухмыляются, пока вы проходите мимо, надеясь, что вы остановитесь, взглянете, может, даже купите что-нибудь — чтобы было чем заплатить за аренду или поужинать. Жалкие создания из обнищавшей субкультуры. Тем не менее, как запретный секс, они меня завораживают.

Фотограф раскладывает чёрно-белые снимки танцоров на складном столике. Его лицо светлеет, когда я подхожу. Останавливаюсь на миг, и он рассказывает, что его мать преподавала балет в Чикаго, что он когда-то работал в глянцевом музыкальном журнале. Интересно, что бы подумала его мать, увидев сына — худого, бледного — торгующего своими работами почти задаром, с влажными глазами, пока лёгкий снег оседает на его рваную куртку.

Подхожу к месту, где Тони обычно продаёт свои картины. Его нет. Спрашиваю вокруг. Женщина в заношенных брюках и заплатанном свитере улыбается мне. Передние зубы у неё гнилые. Она прислонила акварели к пустому зданию. — С лета не видела Тони, — говорит она.

— Слышала, у него были проблемы с отцом, — говорит женщина с русским акцентом, раскладывая на тротуаре крошечные картины с кошками.

— Он никогда не упоминал мне об отце, — отвечаю я.

— Тебе не нужно знать, — отвечает она. Я отступаю назад, пока её глаза сужаются и начинают, кажется, светиться жутковатым светом.

Группа художников-абстракционистов, сгрудившихся у закусочной, говорит, что слышала — он переехал на Западное побережье.

Никто его не видел. Никто.

Как он может быть таким безответственным? Говорил, что продажи плохие, что к праздникам наладится. Где он, чёрт возьми, — с кем-то другим? Или торчит в какой-нибудь глухой точке города?

Решаю, что брошу его прямо сейчас. Это, блядь, последняя капля. Больно, убивает — но не могу так больше. Он мне не подходит, и мне не нужно это дерьмо.

Поворачиваю за угол, быстро иду по Принс-стрит. Грохочет метро, и твари, нависающие над крышами, взрываются смехом. Поднимаю взгляд и вижу знакомое лицо — того мужчину, что был в баре в ту ночь, когда я привела Тони домой. Вокруг него собираются другие. Они тычут в меня пальцами, насмехаются. Я начинаю бежать — врезаюсь в людей, скольжу на обледенелом тротуаре. Существа с крыш взлетают и зависают надо мной, пока я ловлю такси.

Плюхаюсь на заднее сиденье, тяжело вздыхаю — снег начинает валить по-настоящему.

— Куда, леди? — Водитель — ближневосточного вида. Улыбается. Что-то не так. Глаза как будто мёртвые. Руки едва касаются руля, пока он медленно отъезжает от бордюра.

Называю свой адрес — наблюдаю, как улицы и здания проплывают мимо, пока он набирает скорость.

Очень скоро улицы перестают выглядеть знакомыми. Может, снег валит слишком густо, а может, просто усталость. А может — что-то другое, гораздо более смертоносное.

Надо поспать, привести голову в порядок.

Глаза закрываются.

Сосредотачиваюсь на покачивании такси и думаю — не это ли самое близкое, до чего я дойду сегодня.

Что-то не так.

Здесь нет машин.

Сквозь слепящий снег я бы увидела фары, если бы мы свернули на мою улицу.

Водитель замедляет ход — плечи опустились, руки сжимают руль. Машину заносит к бордюру, я хватаюсь за край сиденья, пока мы плавно останавливаемся. Думаю о том, как в одно мгновение жизнь может оборваться. Вспоминаю отца и хочу плакать.

В эту минуту я хочу, чтобы меня любили, хочу почувствовать нежные объятия — пока город преображается, пока стихии хоронят утро, как потерянную душу, как ребёнка, что блеснул на миг и был поглощён красотой белого мерцающего плаща. Теперь эта душа кажется потерянной во всём этом ледяном оцепенении — меняется с каждым сугробом, с каждой крошечной снежинкой, — и я обнаруживаю, что загипнотизирована непрерывным потоком белых кристаллов. Может, эта потерянная душа — я.

Глаза, пялящиеся на меня из зеркала заднего вида, мрачнят мои мысли. Это глаза убийцы.

Водитель оборачивается, медленно улыбается: — Ваш пункт назначения. — Приятный ближневосточный мужчина исчез. Демон, что дразнит меня с крыш и сидел за стойкой в ту ночь, когда Тони пришёл ко мне домой, вернулся. Он протягивает мне руку, с кончиков пальцев капает кровь. На ладони — нож. — Думаю, это ваше.

— Пошёл ты. — Я прогоняю его, как прогоняю злые вещи, которые шепчут мне в темноте и будят от снов. В последнее время они приходят часто.

— Я всё ещё здесь, сука, — говорит он сквозь пепельные губы. Нож выскальзывает из его руки мне на колени, пачкая джинсы кровью.

Я сталкиваю лезвие с себя — оно падает на пол и скользит под переднее сиденье. Я думаю, чья это кровь. Страх захлёстывает меня — я распахиваю дверцу и вываливаюсь из такси. Ноги касаются обледенелого тротуара и разъезжаются — я падаю. Успеваю увидеть, как машина исчезает в завесе густого снега. Из выхлопной трубы вьётся дым, из открытого окна рокочет смех. Я лежу секунду, дрожа от холода и страха, потом переворачиваюсь, встаю на колени и тянусь к ближайшему газетному киоску, ища опоры.

В киоске выставлена одна-единственная газета — крупный заголовок сообщает, что некая Элли Родерик по-прежнему числится пропавшей без вести. Элли. Моя сестра.

Но рядом с моим домом нет газетного киоска. Где, чёрт возьми, я нахожусь?

Руки ноют от холода. Я вспоминаю, что оставила перчатки в такси — длинные, элегантные, чёрные, с блёстками по краям. Волосы мокрые, капли стекают под воротник на затылок. Моргаю, щурюсь, отмахиваюсь от слепящего снега, делаю несколько шагов, двигаясь осторожно, чтобы снова не упасть.

И тут я понимаю, что стою у старой церкви.

Дверь открыта, внутри играет музыка. Делаю два шага вперёд — в дверном проёме кто-то стоит. Женщина… красивая чернокожая женщина… она машет. Она выглядит призрачной и волшебной — её волосы сверкают бесчисленными бриллиантами, или это просто снег? Её кожа мерцает, пока я приближаюсь. — Я ждала тебя, — шепчет она.

Я хочу, чтобы она взяла меня на руки, предложила свою грудь, чтобы напитать мою душу. Хочу быть младенцем в безопасности её лона. И думаю — если бы я могла умереть сейчас, если бы могла уйти из этой жизни и родиться заново из её плоти — всё снова было бы хорошо.

Она прикладывает палец к губам, отступает назад и закрывает дверь.

— Нет! — кричу я шторму, серому небу. — Подождите!

— Джина, — произносит знакомый голос откуда-то сзади.

Я резко оборачиваюсь, теряю равновесие. Руки бьют об лёд — и в тот момент, когда ноги начинают неметь, две сильные руки поднимают меня на ноги. — Ради Бога, что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

Сквозь вихрь снега я вижу офицера Харриса, который отчитывает меня, — но не могу произнести ни слова. Просто смотрю на него, словно впервые.

— Ну же, — говорит он, — я отвезу вас домой. Вам нужно кофе, что-то горячее — вы дрожите. У вас кровь на руках и на одежде. Вы ободрались.

— Я в порядке, — говорю я, внезапно обретая речь. Но голос — не мой. Он принадлежит женщине, которая вошла в церковь, — чьё тело тёплое, любимое, новое. — Кофе не надо, спасибо.

Теперь я в его машине, смотрю, как снег ложится тяжёлыми сугробами. Жар согревает руки и ноги. Харрис говорит пристегнуться. Он молчит, пока отъезжает от бордюра и медленно едет. Несколько женщин в чёрном, идущих гуськом, как будто крадутся вдоль пустых зданий на этой улице. Одна из них откидывает шарф с головы и смотрит на меня. Она не человек.

Вздох застывает у меня в горле.

Детектив быстро взглядывает на меня, потом снова смотрит на дорогу и снег. Он сворачивает на оживлённый проспект, где люди выходят из маленьких продуктовых магазинов с сумками — запасаются на зимний день и ночь, воображаю я. Все они выглядят нормальными — не потусторонними, как те, которых я только что видела. Светофор переключается на красный, детектив снова смотрит на меня. — Что-то напугало вас там, Джина?

— Эти люди.

Он трёт подбородок. Свет переключается на зелёный. — Пару ночей назад неподалёку был убит молодой мужчина. Это были траурная процессия — шли на старое кладбище в конце улицы.

— Ах. — Хочу ему верить. Хочу верить, что мне всё это только мерещится.

Детектив Харрис выезжает на Пятую авеню. Молчит, погружён в мысли, и я не решаюсь снова заговорить — боюсь, что с его губ сорвётся что-то страшное и смертоносное. Он сильный человек — я чувствую это. Интересно, убивал ли он когда-нибудь. Если да — преследует ли это его.

Время тянется медленно — туда-сюда мерно качаются дворники. Автомобильное радио настроено на спортивный канал, громкость низкая. Удаётся разобрать большую часть того, что говорит комментатор, — какой-то мрачный прогноз насчёт игры дикой карты НФЛ, которая выйдет в эфир сегодня вечером.

Харрис смотрит на меня. — Вы любите футбол?

Голову наполняют тёплые воспоминания — отец стоит на боковой линии и щёлкает фотоаппаратом. — Мой папа был спортивным фотографом в Providence Journal, — говорю я, голос снова мой. — Иногда брал нас с Элли на игры, когда мы были детьми. — Интересно, что стало с его коллекцией фотографий, со всеми негативами, которые он так тщательно каталогизировал и прятал в прозрачные конверты. Продала ли их Элли или просто бросила? Она всегда уходила от вещей — никогда не оглядывалась и редко задумывалась, кого или что оставляла позади.

— Наверное, талант вам передался от отца. — Детектив сворачивает на Бродвей, наклоняется убавить радио. — Вы до сих пор следите за футболом?

— Какое-то время следила — даже после того, как папа погиб. — Это было давно — тогда мы с папой и Элли ездили на Schaefer Stadium в такую погоду смотреть, как играют Patriots. Тогда всё казалось безопасным — пусть шоссе было чистым льдом, пусть мы попадали в самый настоящий норд-ост — казалось, ничто не может нам навредить. До той ночи, когда машина занесла на чёрном льду, она вылетела с шоссе и перевернулась. После той ночи у меня уже не было роскоши детских грёз о безопасности и тепле.

Отец не верил в ремни безопасности. Его выбросило через лобовое стекло, и он погиб мгновенно. Я отделалась растяжением шеи, Элли — порезами на лице и несколькими синяками. Мы выжили, но никогда больше не были прежними.

Я так хочу вернуть те дни. Отец не должен был погибнуть таким образом.

В ту ночь я видела демонов — они сидели высоко на трибунах за несколько часов до аварии. Потом нависали над разбитой машиной, пытаясь поймать дух отца, когда тот вылетал из его мёртвого тела. Но он был слишком добр, слишком чист для них.

Я знаю, что теперь он в безопасном месте.

— Я помню, как вы рассказывали об аварии. — Голос детектива, теперь тише, перебивает мои воспоминания — мягко. Он, кажется, чувствует мою скорбь. Она, должно быть, заметнее, чем я думаю. — Но вы никогда не упоминали мать.

— Она ушла от нас, когда мы были маленькими, — говорю я. — Мы уже могли о себе позаботиться, когда потеряли отца. — Закрываю глаза и вижу, как она машет руками, как безумная, говорит, что я тоже увижу демонов когда-нибудь. — Я даже не знаю — жива ли эта сука или нет.

Детектив качает головой. Его перстень поблёскивает, когда светофор переключается с красного на зелёный. — Так Элли приехала в Нью-Йорк, чтобы быть с вами?

Сколько раз он задавал мне этот вопрос? Мой ответ всегда одинаков. — Я приехала первой, она последовала за мной. Хотела ли она быть именно со мной — не уверена. Это было частью причины, но… — Вспоминаю, как Элли появилась на пороге — чемодан в одной руке, недокуренный косяк в другой. Она говорила, что бежит от своего парня Ронни, потому что он бил её. Вокруг глаз у неё были тёмно-синие синяки, губы порезаны и опухшие. Вид — испуганный. — Её парень бил её, — говорю я. — Она приехала, чтобы уйти от него.

Харрис кивает. Он знает эту историю. Я повторяла её бесчисленное множество раз. — Парень, который это делал, Ронни Бейтман, был убит в тот день, когда сестра уехала.

— Я не знала. — Наверное, ему лучше быть мёртвым. Перед глазами мелькает лицо сестры. Она любила этого сволочья, связалась с ним ещё в средней школе и терпела его дерьмо годами. Красивый, дикий, злобный. Папа не пускал его домой, но знал, что Элли чувствует к Ронни. Знал, что ничего не поделаешь с тем, в кого влюбляется дочь. — Давно ли вы знаете о Ронни? Почему вы не…

Кажется, мы едем по кругу. Разве мы не проезжали этот квартал? — Я хотел убедиться, что у Элли нет мотива. Не хотел наваливать на вас ещё дерьма — вот и всё.

— Элли не могла никого убить. Она была безответственной — но не убийцей. — Слышу, как мой голос срывается.

— Я знаю это, Джина. — Он кусает нижнюю губу, будто задумывается. — Но хочу, чтобы вы кое-что усвоили. Её нет в той церкви. Вам там нечего делать.

— Я не понимаю, как…

— Держитесь подальше оттуда, — говорит он, взмахивая рукой, чтобы заставить меня замолчать. — В этом городе есть убеждения и места, непостижимые для некоторых — чёрт, для большинства — и их лучше оставить в покое. — Он разблокирует мою дверцу. — Если что-нибудь узнаю — позвоню.

Я несколько секунд смотрю на него, потом молча открываю дверь и выхожу на тротуар. Снег жжёт глаза, я захлопываю дверцу.

Детектив уезжает. Вокруг его машины колышатся тени, из заднего окна скалятся морды. Я знаю — Харрис их не видит; они преследуют только одиноких, даже в толпе.

В этом городе есть убеждения и места, непостижимые для некоторых — чёрт, для большинства — и их лучше оставить в покое.

Интересно — хороший ли Харрис любовник. Я могла бы пригласить его наверх, предложить горячее, но, наверное, у него жена и дети. Я бывала с женатыми мужчинами — и через какое-то время начинаешь хотеть большего, хочется выйти на свет. Хочется говорить людям, как им хорошо в постели, но держишь секрет в животе, пока не можешь больше. Тогда обрываешь — прежде чем это тебя уничтожит.

Достаю ключи из кармана и иду к двери — голова перебирает разные варианты. Если Тони дома, можно попросить его уйти, — но стоит подождать, пока кончится шторм. Он бы оказался ночевать в парке или в переулке. Люди умирают в такую погоду.

Я дам ему тепло, спасу его от этого… пока.

В коридоре стоит управдом — мужчина средних лет по имени Фрэнки Мадеро — с лопатой в руке. Глаза у него слезятся, мясистое лицо краснее обычного. Он набрал вес, и огромный живот свисает над ремнём. Куртка застёгнута на булавки, потому что он больше не может застегнуть кнопки на необъятной груди. Интересно — был ли он когда-то красивым, были ли у него давным-давно страсть к чему-то или к кому-то недостижимому. Интересно — отказался ли он от мечты или вообще мечтал когда-нибудь. Я думаю, у всех поначалу есть мечты, но люди говорят себе, что нет времени, нет денег, что это слишком трудно, что они слишком стары или что этому не суждено быть. Люди убивают свои мечты, не удосуживаясь даже дать им нормальное погребение. Люди смеются, вспоминая то, во что когда-то верили, и называют себя дураками за то, что вообще верили. Попадёшь ли в Ад, если отказался от мечты? Или сама жизнь на земле становится адом?

Фрэнки улыбается, увидев меня. — Удивляюсь, что вы выходили в такое. Не день для прогулок по городу. — Он направляется к двери. — Почищу немного снаружи. Лучше сейчас понемногу. Если ждать до конца шторма — будет слишком много, слишком тяжело.

Он без перчаток, одет легко. Куртка протёрта на локтях, карманы порваны. Так мало ему платят, что он не может позволить себе самое необходимое? — Осторожнее, Фрэнки, там очень холодно.

— Ага. — Он поднимает лопату. По краям стекает тёмная густая жидкость. На джинсах я замечаю те же ржаво-красные пятна.

Смотрю, как он исчезает в вихрях белого, и думаю — не бросил ли он другую личность, чтобы жить в своей тесной конуре, не убивал ли когда-то в другом штате, а может, в другом районе города. Может, скрывается от полиции под этой личиной. Может, орудие убийства всё ещё при нём, и он достаёт его, когда метёт. Знает ведь — сквозь лёд и снег никто его не увидит.

Воображение может быть демоном. Оно способно напугать, заставить запереть двери в ясный солнечный день, когда другие наслаждаются жизнью, любят друг друга без извинений и компромиссов. Нарисованный дьявол — оно мучает и отгоняет любовников и друзей. Вышедшее из-под контроля, оно может свести с ума.

Управдом недостаточно умён и сообразителен, чтобы скрываться от полиции. Простой человек, живущий простой жизнью. Почему-то это меня улыбает. Если бы я не знала лучше — могла бы даже ему позавидовать.

Дверь в его маленькую комнату у парадного коридора открыта. Изнутри доносится приятный запах, и я быстро заглядываю. Его подруга, молодая женщина по имени Лилли, худая, с дикими глазами и ломкими волосами, помешивает что-то в большой кастрюле на плите. Дым вьётся вокруг неё, она мурлычет и притопывает. Она погружает пальцы в маленькую медную миску справа, сыплет ингредиенты в булькающую кастрюлю, потом поднимает голову и видит меня в дверях. Широко улыбается. — Я добавила любовный приворот в тушёнку Фрэнки — чтобы он не гулял. Надо делать, что надо, знаешь ли. — Она начинает быстрее помешивать, смеясь над шуткой, понятной только ей.

По крайней мере, у Фрэнки есть кто-то, кого любить. Любовь помогает пережить много дерьма, и, может, настоящая любовь — это всё, чего он когда-либо хотел, всё, о чём мечтал.

Жаль, что у меня нет настоящей любви.

Поднимаюсь по лестнице, страшась пустоты, ожидающей меня в квартире. Тупая боль поднимается из сердца, когда я думаю о Тони. Снова ловлю себя на том, что думаю — где он и почему лжёт мне. Подхожу к двери, роюсь в сумке в поисках ключей и машинально касаюсь ручки. Дверь открыта, но Тони нет. Если бы он был здесь — его ботинки сохли бы в коридоре, а складной мольберт стоял бы у перил. Я забыла запереть? Или кто-то взломал замок? Может, маньяк сидит на диване в моей гостиной, пьёт моё вино и ждёт меня. Мог бы задушить голыми руками — или поясом моего халата.

Кто-то похитил мою сестру и убил её. Офицер Харрис говорил — он, возможно, следил за ней, отслеживал каждое её движение. Я думала, что рано или поздно он придёт и за мной.

Осторожно захожу в квартиру и быстро щёлкаю выключателем.

Диван пуст — только спортивные штаны Тони да хлебные крошки, беспорядочно рассыпанные по нему.

Вытаскиваю из сумки баллончик с перцовым газом, пристёгиваю к поясу, потом опускаю сумку на пол.

Иду в спальню. Всё так, как я оставила. Постель не заправлена, шторы задёрнуты, ковёр всё ещё нужно пропылесосить. Над кроватью и комодом висят абстрактные картины Тони. Распахиваю дверцу шкафа. Пахнет нафталином. Искусственные шубки и блестящая одежда накинуты поверх джинсов в пятнах краски. Наши джинсы, свитера и хлопковые рубашки перемешаны. Настоящий беспорядок. Надо скоро разобраться. Смотрю на пол. Там кроссовки, ботинки и летние сандалии. Взгляд задерживается на украшенной бисером чёрной атласной туфле. Её пары нет — нет уже несколько месяцев. Интересно — не взломал ли убийца квартиру и не украл ли её, не держит ли он её, не поглаживает ли как любовника, думая о том дне, когда убьёт меня. Я любила эту чёртову пару. Как смеет маньяк лишать меня такого простого удовольствия? Тщательно раздвигаю одежду, задерживаю дыхание в ожидании — вдруг из-за неё выпрыгнет убийца с топором. Но никого нет. Может, я насмотрелась полицейских сериалов, начиталась нуара и просто реагирую чересчур остро. Интересно — думала ли моя сестра то же самое перед гибелью.

Отогнав эти мысли, приседаю на корточки и заглядываю под кровать. Только комки пыли и несколько непарных носков.

Иду по маленькому коридору, заглядываю в небольшую студию Тони — только холсты и мольберты. Сбоку — моя тёмная комната. Там прячется убийца. Я знаю. Толкаю дверь. Запах фотохимикатов. Снимки прикреплены прищепками к проволоке через всю комнату. Открываю шкафчики под раковиной, над увеличителем. Никто не прячется. Только ванночки и материалы. Перехожу коридор и вхожу на кухню. В раковине посуда, стол завален книгами и газетами. Захожу в ванную и отдёргиваю шторку душа — белый фарфор и бутылка шампуня.

Должно быть, я просто забыла запереть… но где, чёрт возьми, моя чёрная атласная туфля?

Возвращаюсь в гостиную.

Обессиленная, снимаю одежду и ложусь на диван. Мышцы ноют, руки и колени горят от падения. Засну, обещаю себе, и буду ждать, когда вернётся Тони. Снег липнет к окнам, за ними воет ветер. Слышу, как Фрэнки и его подруга смеются внизу. Не могу разобрать, что именно говорят, но отдельные слова долетают. «Сестра… Элли… мёртвая». Ещё один голос — мрачный, тихий. Похож на голос детектива Харриса, но это маловероятно.

Все голоса сливаются в убаюкивающий хор. «Подозрительно… не уверен… наблюдение».

Боясь, что сны начинаются снова, открываю глаза, сопротивляюсь сну. Скоро Тони вернётся — откуда бы он ни был, — тогда и засну.

Кот у соседей мяукает, и я вспоминаю старую кошку из детства. Её звали Марта, и она прижималась ко мне по ночам. Я просыпалась, если она уходила к подоконнику или на удобное кресло, и пугалась — тогда приходили голоса и тени закручивались из-под двери шкафа. Я звала Марту обратно в постель, она приходила — прыгала ко мне и прижималась, как заботливая мать.

— Сестра.

Это не голос Элли… это голос, которого я не знаю. Злой и пронзительный.

— Марта, — говорю я тихо. Что-то мягкое и тёплое рядом, и несмотря ни на что глаза закрываются — я чувствую, как погружаюсь в сон, а снег укрывает город.

Мне снится старый книжный магазин, где продаются рукописи Шекспира вместе с моими фотоисториями о Манхэттене. Рядом — магазин винтажной одежды. Пока я перебираю вещи на стойках, ко мне подходят женщина и ребёнок. Женщина говорит: — Ты древняя, но выглядишь молодо. Напоминает мне вампиризм.

Меня передёргивает, но я усмехаюсь ей: — Ну надо же. Спасибо.

Потом снится, что мы с Тони смеёмся, занимаемся любовью, и я говорю, что хочу всё наладить. Он обещает измениться, и я верю ему. Говорю ему, что никогда нельзя отказываться от мечты. Он говорит, что я древняя — что кровь, которая мне нужна, хранится в церкви в Гарлеме. Мы обнимаемся, и нам хорошо, несмотря на жуткое чувство в животе.

— Нам надо это сберечь, — говорю я, когда глаза медленно открываются. — Этот сон не умрёт.

Ветер воет сильнее, я снова погружаюсь в сон — думаю о том, что нужно сказать Тони, когда он вернётся.

Глухая ночь, всё затихло и затянулось пеленой сна. Потрёпанная армейская куртка Тони исчезла с вешалки у двери, и его присутствия в спальне я не чувствую. Я всегда чувствую его, когда он рядом. Не должна мне быть дела до того, где он и с кем, — но тоскую по нему, хочу назад. Вместо этого — совсем одна. Даже тёмных вещей нет этой ночью. Должно быть, преследуют других.

В квартире холодно, но мы не можем позволить себе держать тепло на полную. Мазутное отопление слишком дорого, а электрические обогреватели, которые мы использовали в прошлом месяце, только взвинтили счёт за электричество. Денег мало — даже с учётом моей зарплаты. Я залезла в долги по кредиткам, покупая Тони художественные материалы и транжиря деньги в магазинах Даунтауна так, словно завтра не наступит. Плюс моя зависимость от eBay и неспособность устоять перед редкими оккультными книгами в кожаных переплётах. Книжные полки забиты томами о мистицизме, путешествиях во времени и поклонении дьяволу. Я не читала ни одной — просто любуюсь тем, как они выглядят, стоя рядом. Каждый день пыль вытираю, наслаждаюсь их старым запахом и мечтаю о тайнах, скрытых в страницах. Может, когда-нибудь узнаю их. Последняя рабочая кредитка вышла в минус с последней покупкой — изданием, документирующим ритуалы вуду с человеческими жертвоприношениями. Думаю о старой церкви в Гарлеме. Мёртвых отдавали странным и тёмным богам в обмен на власть, деньги или извращённую любовь.

Включается CD-плеер, и бархатный голос Билли Холидей заполняет квартиру. Её мужчина ушёл. Слышу, как Тони подпевает. Он вернулся, пока мои мысли блуждали, пока сон приходил и уходил? Замечаю — его куртка снова висит на привычном месте, краями капает вода, на полу — маленькие круглые лужицы. Он всегда поёт, когда выпьет. Встаю, тру глаза и иду на музыку, к Тони — но его нет. Комната пуста.

— Какого чёрта? — бормочу вслух, голос хриплый.

Скрипит старый лифт. Фрэнки починил? Слышу шаги.

Бегу к двери и распахиваю её — никого нет. В воздухе висит запах лимонных духов, напоминающий об Элли.

— Сестрёнка? — Голос Элли эхом отдаётся из лестничного пролёта, из темноты, из мест, где обитают мёртвые.

— Только не сегодня ночью, — говорю я темноте — уверена, что это кошмар. — Я не могу… не могу справиться с этим сегодня ночью. — Я так чертовски замёрзла. Всматриваюсь в пустой коридор.

Женщина стонет в соседней квартире, но там никто не живёт. У брошенной вешалки в коридоре громоздятся бутылки из-под спиртного.

Шаги на лестнице. Фигура, окутанная тенью, тяжело поднимается вверх — сгорбленная, руки непропорционально длинные, торс неестественной формы.

Должно быть, это лунный свет разрезает грозовые тучи и отбрасывает странные тени на лестничную клетку, — потому что в коридоре появляется Тони: лицо красное, волосы мокрые, куртка в каплях свежего снега.

Он не говорит ни слова — просто проталкивается мимо меня, заходит в квартиру и рушится на кровать. Глаза у него водянистые, его трясёт. — Блин, здесь холоднее, чем на улице.

— Деньги кончились, ты же знаешь. — Я пожимаю плечами. Мне всё равно. Я скучала по нему, хочу его назад. — Рада, что ты вернулся. Я скучала.

— Ложись рядом, детка, согрей меня. — Глаза у него стеклянные, от него несёт застарелым потом. Волосы мерцают снежными каплями.

Смотрю в окно. Мир тёмный — ничего не видно, кроме призрачного света из квартиры напротив и луны, рисующей странные узоры на стенах и полу. Когда успело так разгуляться?

Наконец ложусь рядом с ним. — Скучал по тебе. — Голос у него хриплый, сонный.

Громкость на стерео вдруг взлетает — и голос Билли, глубокий и грустный, заполняет квартиру.

— Что за чёрт? — Тони садится.

— Стерео старое, — говорю я ему. — Последнее время само включается и выключается или меняет громкость. Сначала я думала, что это ты вернулся, потом вспомнила — эта штука просто заколдована. Какая разница? Разве ты не любишь её голос? — Целую его в щёку.

— Хочу рока. — Тони поворачивается на бок. — Хотя очень устал.

— Я сегодня заходила к тебе. Тебя не было на Вест-Бродвее. Говорят, ты там давно не появлялся. — Закрываю глаза, совершенно уверенная, что не хочу знать, где он был, — и при этом не понимая, почему всё-таки спрашиваю.

— Я перебрался в восьмидесятые, там больше покупателей — будет, когда погода наладится. Один знакомый, Эл, разрешает мне выставляться под навесом у своей пиццерии. Говорит, я привлеку клиентов и мы оба заработаем. — Голос ровный, лишённый эмоций — как всегда, когда он врёт мне.

— Мне надо бы активнее продавать своё, — говорю я. — Может, поставить стенд рядом с твоим.

— На улице тяжело. Подожди до весны. — Тони вздыхает и гасит свет.

Тучи заслоняют лунный свет. Я его больше не вижу.

Дверь щёлкает, шаги шаркают в коридоре, лифт скрежещет. Интересно — не задремала ли я, не заметив этого, и не прихожу ли я в себя только сейчас, — потому что, когда провожу рукой по матрасу, понимаю, что Тони снова исчез.

Поднимаюсь, встаю с кровати и шлёпаю в гостиную. Смотрю в окно во двор-колодец — и вижу его там, он прислонился к фургону. Кажется, он в глубоком разговоре с девушкой, закутанной в старую шубу, голова покрыта тёмным платком.

— Элли была так одета перед тем, как пропала, — слышу собственный голос. — Она взяла мою шубу и шарф. — Меня подташнивает, голова кружится. — Что… что там внизу происходит?

— Что? Ты вообще в порядке? — Тони говорит откуда-то сзади.

Я резко оборачиваюсь — вижу Тони, лежащего на кровати, глаза карие и сонные.

Я не помню, как вернулась сюда. Не помню, что просыпалась от сна.

Снег хлещет в окна, пока я прохожу мимо кровати к комоду. Открываю средний ящик — вижу газетные вырезки, пожелтевшие и замусоленные, аккуратными стопочками. Они лежат здесь с самого начала.

Ритуальные убийства в Гарлеме , — гласят заголовки. Молодая женщина пропала без вести .

Я захлопываю ящик, ложусь на кровать и закрываю глаза.

Тони касается меня, целует и говорит своим нежным и соблазнительным голосом. — Всё нормально, то, что ты сделала, — нормально. Всё возвращается на круги своя, это дерьмо не останавливается, понимаешь.

— Рада, что ты вернулся, — говорю ему.

— Я никогда тебя не брошу. Некоторые вещи вечны. — Я готова поклясться, что на миг вижу в его глазах лицо демона, — но когда мимо проносятся автомобильные фары и поджигают ночную тьму, я понимаю: это Тони. Только Тони смотрит на меня.

Я обнимаю его, слушаю шторм и позволяю темноте и его плоти поглотить меня. В эту минуту мне ни до чего нет дела.

Я просто хочу забыть и заниматься любовью со своим мужчиной.

Одиночество — та ещё сука в воскресенье.

Тони встаёт до рассвета, собирает картины и уходит, оставив меня одну. Раньше он будил меня — мы завтракали и разговаривали. Раньше мы занимались любовью неспешно. Теперь всё впопыхах. Всё мрачно, и, очевидно, что-то не так. Это утро ничем не отличается — Тони даже не удосужился сообщить, что его день начался; он ушёл ещё до того, как я проснулась. Не оставил записки, и я знаю — звонить не будет. Это, конечно, не должно удивлять: он никогда ни с кем не был серьёзен, всегда оставался художником-бродягой, любящим краску и холст больше, чем живых людей или тепло женщины. Что заставило меня думать, что я смогу его изменить?

Думаю о детективе Харрисе. Медленно ли он любит свою женщину в воскресные утра — или срывается ещё до рассвета, думая об убийцах, о том, как спасти город от разложения, порождаемого скрюченными, невыразимыми поступками? Способен ли он любить женщину сильнее, чем зов своей души? Ищет ли он тепло в телесном познании — или это просто способ снять стресс? Не должна о нём думать. Сначала нужно разобраться с Тони.

Тони. Прошлой ночью он был тёплым, почти нежным, — но, может, это был сон. Всё кажется нереальным — как будто время двигалось туда-сюда, перемешивая события и выбивая всё из равновесия. Может, найти другого врача, получить лекарство, которое прочищает голову. К последней я не вернусь. Не буду слушать, как она поносит мою мать. Мне нужен кто-то, кто поможет.

Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне.

Стою у окна, держу чашку с дымящимся кофе и смотрю во двор. Дети играют там — закутанные в тёплые пальто, перчатки и шапки. Изо рта у них струится холодный воздух, когда они смеются, — и это напоминает мне о том, как мы с Элли играли в снегу. Те зимы в Бостоне были лучшими в нашей жизни — такими невинными и счастливыми. Папа всегда следил, чтобы нам было тепло, и чтобы мы возвращались в дом до темноты, а мама просто наблюдала из своего окна — время от времени наклоняя голову набок, словно слышала чей-то голос. Я поднимала взгляд и видела её, смотревшую сверху со второго этажа. Лицо серьёзное, взгляд отсутствующий — она смотрела сквозь нас с Элли куда-то туда, куда другие не видели. Может, мой прежний врач был прав. Может, с мамой было что-то серьёзно не так, — но я не хочу помнить её так. Отказываюсь. Может, я слишком похожа на неё.

Кто-то стучит в дверь. Наверное, Фрэнки — аренда просрочена. Она должна была быть во вторник, но мне пришлось тянуть до пятничной зарплаты.

Ещё один стук.

— Иду. — Беру сумку, открываю дверь.

На пороге — детектив Харрис, а не Фрэнки. Улыбается мне сверху вниз. — У вас есть несколько минут, Джина?

— Да, заходите.

На нём синие джинсы и чёрная кожаная куртка. Он снимает кожаные перчатки, запихивает в карман, потом трёт руки. Его перстень ловит свет. Вырезанная змея кажется живой. — Холодно на улице. Чувствую запах кофе. Ещё горячий? Знаете, пожалуй, лучше чаю — если есть. Я уже выпил слишком много кофе сегодня.

— Конечно. Проходите. — Бросаю сумку на диван, веду его на кухню и приглашаю сесть. Наливаю горячей воды из чайника в керамическую кружку, достаю пакетик чая из банки. — Сахар? Молоко?

— Нет, так хорошо. — Он берёт кружку, закрывает глаза, когда пьёт. Делает глоток — кажется, смакует вкус — потом ставит кружку. — Вкусно, спасибо.

— У меня есть пончики. Корицей…

— Нет, без лишних углеводов. Садитесь, Джина. — Он молчит — как будто собирает мысли и не заговорит, пока всё не встанет на нужное место в голове. Отец был таким же — всегда думал наперёд, всегда тщательно взвешивал слова, каменная статуя, застывшая во времени, подбородок на руке, вечно обдумывающая вопросы, которые древний скульптор высек ему в голове.

Но детектив здесь не просто так. Копы не заходят просто так — только если есть вопросы. Жду, когда он заговорит, и через несколько минут слова обретают форму. Он достаёт из кармана зернистую фотографию. — Вы знаете этого человека?

Я улыбаюсь. На меня смотрит молодой чернокожий мужчина с кривоватой улыбкой, заплетёнными косичками и маленьким шрамом над левым глазом. — Это Рико. Он толкает поддельные сумки на Canal. Мы с Элли брали у него фальшивые Gucci и Louis Vuitton. — Сердце у меня учащается. Смотрю офицеру Харрису в глаза. — Мне не грозят неприятности? — Думаю о том, насколько дальше зашла Элли.

— Мы обычно не арестовываем за покупку подделок, — говорит он с лёгкой иронией, — а торгашей прижимаем лишь тогда, когда больше нечем заняться. Даже тогда — это, строго говоря, не мой профиль. — Его взгляд становится жёстким, и он указывает на фото. — Вернёмся к вашему приятелю Рико. Мы подозреваем, что он, возможно, вышел за рамки своего промысла.

— Насколько далеко?

— Он больше не работает на углах улиц. Теперь держит свой склад в пустом офисном здании в нескольких кварталах от Canal, заманивает девочек Coach'ем, Vuitton'ом, Gucci — чем хотите. — Он кусает нижнюю губу. — Мы нашли тело в мусорном баке у его здания — молодая девушка. На руке у неё болталась поддельная Gucci, а на груди был вырезан перевёрнутый крест. И кое-что ещё, о чём я не могу говорить.

— Тела в городе появляются постоянно.

— Мы обыскали каждый офис в этом здании. Большинство пустые или заняты скромными, но законными предприятиями. Все, кроме так называемого офиса Рико. Подозрений много, но пока — только подозрения. Мы закрыли его контрафактную операцию. Обычно мы смотрели бы сквозь пальцы. — Он замолкает на секунду. Я знаю — там было что-то ещё, рядом с тем телом, — но он не может мне об этом говорить. Думает немного, потом снова начинает. — Мы задержали Рико на сутки за незаконную торговлю, но у нас нет достаточных улик, чтобы связать его с убийством. Криминалисты не смогли привязать его ДНК к телу, не смогли доказать, что девушка бывала у него. Поддельная сумка и вырезанный знак оказались косвенными уликами. Сегодня утром мы его отпустили.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спрашиваю я.

Он делает глоток чая, потом говорит: — Он когда-нибудь чем-то пугал вас или вашу сестру? Говорил или делал что-нибудь такое?

— Рико? Нет, он всегда был милым. Знаю, что он работал с парой азиатов и с каким-то парнем с Карибских островов. Я их особо не знала, — может, стоит поговорить с ними.

— Мы допросили азиатов и парня с островов. Они в нашем списке, но Рико сейчас главный подозреваемый. Он когда-нибудь упоминал о причастности к какой-нибудь нестандартной религии, ритуальных делах?

— Нет, никогда.

В голове всплывает картинка: Рико подходит близко к женщинам, когда те идут по Canal. Говорит: «Coach, Prada, Louis Vuitton…» — тихо, медленно и соблазнительно, как будто приглашает девчонку в постель, как будто шепчет грязные слова. Я качаю головой. — Рико никому не причинит вреда, поверьте мне.

— В этом и проблема. Девушки вроде вас и вашей сестры слишком доверчивы. В этом городе нельзя быть такими. — Харрис касается моей руки. — Расскажите мне больше об Элли. Могла ли она ввязаться в подобные вещи?

— В продажу поддельных сумок или в ритуальные убийства?

Он смотрит на меня — похоже, моя попытка пошутить не кажется ему смешной.

— Элли была странной, — говорю я ему. — Иногда делала безумные вещи просто так, для адреналина. Видела мир под необычным углом. Знаю, что какое-то время она стояла на углу Вест-Хьюстон и толкала сумки для Рико. Делала это ради острых ощущений, один раз — ради бордовой Prada, которую он ей пообещал. Бывали и другие вещи — она зацикливалась и творила всякую странность.

— Например?

— По субботам мы иногда ездили на Metro в Нью-Хейвен — на баскетбольные игры в Coliseum. Там был парень, который собирал билеты — симпатичный, испанец. Она флиртовала с ним, выходила покурить на перрон, когда поезд останавливался в Нью-Рошелле. Им не положено было, но они делали это. Она начала ездить на Metro каждую субботу — туда-обратно из Grand Central в Нью-Хейвен, — только чтобы видеть его, только чтобы покурить с ним. Не знаю, было ли что-то ещё между ними. — Помню засосы у неё на шее, когда она однажды вернулась с поездки на Metro, — и другой случай, когда блузка была в пятнах крови. Косвенные улики, как сказал бы детектив. Не упоминаю.

— Странно, — говорит детектив Харрис и улыбается. — Но влечение иногда заставляет поступать странно. — Его рука всё ещё на моей.

— Через пару месяцев это прекратилось. Она сказала мне однажды, что его просто не стало. — Вздыхаю — вспоминаю, как мы ездили на том поезде, ещё до того, как Элли начала ездить без меня, и как я смотрела в окно на обратном пути с баскетбольных игр, — как было так темно, а некоторые места казались настолько пустынными, что мне мерещились демоны, смотревшие в ответ. Интересно — не те ли демоны забрали его однажды ночью, когда он стоял там и курил. Интересно — не Элли ли их вызвала.

— Джина, людей переводят. Они увольняются. Их увольняют. — Детектив Харрис убирает руку.

— Они умирают.

— Знаю, что дерьмово. Знаю, что вы испытываете всевозможную вину и страх, — но давайте будем реалистами, ладно?

Думаю, что бы сказать — что угодно, лишь бы его взгляд не прожигал меня насквозь. — Вы говорили, что наблюдаете за людьми. За кем ещё вы подозреваете?

— Я и так уже сказал вам немало.

— Ладно.

— Город странный. — Он пьёт чай, улыбается мне. — Многое происходит без объяснений. У этого города есть история, и многие люди переплетены с ней. Они оставили наследство из смерти и ужаса. Я много знаю — слишком много об одержимости, о том, как извращают религию. — Он замолкает и вздыхает.

Он видел то, что вижу я? Знает ли, что видела Элли?

— Спасибо за чай. — Детектив Харрис смотрит на часы, потом встаёт. — Мы всё ещё наблюдаем за Рико, но если вспомните что-нибудь или кого-нибудь ещё — звоните мне.

— Позвоню. — Думаю о чернокожей женщине. Почему я вижу её во снах? Почему она заговорила со мной вчера? Детектив смотрит на меня — как будто знает, о чём я думаю.

— Не скрывайте от нас ничего — даже если это покажется вам… странным. Чёрт, даже сны могут хранить секреты. — Он на секунду замолкает. — Я многое видел, многое, что бросает вызов реальности. Вы не одна, Джина.

Я понимаю. Расскажу ему больше — когда-нибудь, но не сейчас. — До свидания, детектив.

— Даниэль. Называйте меня так, хорошо? — Он поворачивается, чтобы уйти.

Я не иду следом — слушаю его шаги, звук скрипящей и захлопывающейся двери. Думаю, что, чёрт возьми, затеяла моя сестра, и какое отношение та другая женщина имеет к этому. Мне страшно, и я хочу броситься вслед за детективом — вслед за Даниэлем, — уехать с ним через Манхэттен в это тихое воскресное утро.

Запираю дверь и готовлю себе ещё кофе. Останусь дома сегодня — спрячусь от опасности там, снаружи. Но я знаю, что всё равно не буду чувствовать себя в безопасности. Не сегодня. Никогда.

Кружка Даниэля стоит на столе. Рядом — салфетка, которую он использовал. Чай стёк по керамике, когда он пил, — на дне маленькая лужица чая и остатки пакетика. Я не хочу мыть, пока. Хочу, чтобы воспоминание о нём побыло немного. Было хорошо разговаривать с ним, и я вдруг ловлю себя на желании узнать о нём больше — о его жизни.

Папа всегда читал газету за утренним кофе. По воскресеньям он готовил нам с Элли яйца с беконом и свежевыжатый апельсиновый сок. Мама сидела с сигаретой, свисавшей с губ, пепел падал в тарелку, глаза пустые, лишённые эмоций. Однажды воскресным утром Элли, которой было тогда всего восемь лет, обернулась ко мне и прошептала: — Мамой овладели демоны. Они сказали мне об этом прошлой ночью.

— Никаких демонов нет, Элли, — сказала я с мудростью своих десяти лет. — Папа говорит, что мама просто перенервничала. С последней работы у неё были нервы. Вот и всё.

— Это демоны. Они повсюду вокруг неё. Ты разве их не видишь? — Она поджала губы. — Один из них ударил Мэттью Макдрейка, когда никто не смотрел.

Ранее на той неделе Мэттью Макдрейк, первоклассник, вышел с игровой площадки школы с разбитым носом и распухшим чёрным правым глазом. Когда учителя спрашивали, кто его обидел, он только повторял снова и снова: «Страшный дядя в старомодной одежде».

— Это какой-то пьяный, который забрёл с улицы. Полиция его ищет.

Элли аккуратно опустила вилку. — Это был демон. — Её детские глаза казались мудрее своих лет.

— Дети, завтракайте. Хватит шептаться. — У папы блестели глаза. Уверена, он думал, что мы делимся невинной детской болтовнёй. Может, так и было. Может, и нет.

Даже в детстве Элли казалась лишённой невинности. Странная и не по годам развитая — одиночка, предпочитавшая поглощать произведения Эмили Дикинсон, Сильвии Плат и других тёмных, новаторских поэтов вместо кукол и детских игр. Она рисовала жилистых существ в капюшонах, которых, по её словам, видела во снах. Вечерние новости и взрослые криминальные шоу захватывали её. Она узнала, что Санта-Клауса не существует, задолго до меня. Она выросла в симпатичную девушку-подростка, потом — в красивую и умную молодую женщину, вращавшуюся в нестандартных и тёмных субкультурах. Носила тёмную одежду, красила каштановые волосы в чёрный и писала готическую поэзию, которую нередко публиковали в журналах людей, утверждавших, что пьют кровь. Вместо самых модных клубов её чаще можно было найти на местных кладбищах. — Это суть нашего существа, — говорила она однажды, красная ногти в кроваво-красный. — Мы вышли из тьмы. Наши души больны, и мы рождаемся снова и снова, надеясь искупить себя. Большинство из нас не справляются — так почему бы не принять зло, демонов, которые нас окружают?

Какое-то время она рисовала с исступлением, которое обычно приберегала для страстных романов или диких кутежей. Это было лето, когда она влюбилась в профессора искусств из городского колледжа. Она создавала не меньше трёх холстов в неделю — блестящие абстракции в чёрном, тёмно-красном и яростных всполохах чистого белого. Одна из её картин до сих пор у меня. Висит над книжным шкафом в гостиной. Среди меньших работ Тони она кажется мне глубокой. На полотне — там-сям соборы и деревья-скелеты. Над безрадостным пейзажем летит крылатая фигура, кровь брызжет у неё из головы, пока палец касается креста на вершине высокого шпиля. Всякий раз, глядя на неё внимательно, я думаю о смерти, а иногда мне кажется, что слышу, как демоны Элли говорят со мной.

Ты ушла с ними, Элли? Вот почему они так и не нашли твоё тело? Они теперь идут за мной?

Время пролетело слишком быстро. Уже поздно, скоро стемнеет. Тень как будто молниеносно проходит надо мной. Раньше мне здесь было безопасно. Больше нет — как будто они прорываются сквозь.

Что-то глухо ударяется о дверь. Слышу в коридоре голос Фрэнки. С ним кто-то, но голоса не разобрать. Иду к двери, прижимаю к ней ухо и слушаю. Это не Дэйв Суза — мой коллега, живущий в том же доме, — и никто из мужчин, живущих на этом квартале. Они уходят — спускаются по лестнице. Слова смазанные, бессмысленные, залитые спиртным.

— Копы… неприятности… терпения никакого… — Фрэнки разово смеётся — будто делает ещё один глоток из пивной бутылки.

Второй голос — саркастичный, злобный. — Сука своё получит.

Я знаю этот голос. Закрываю глаза и вижу мужчину в одежде из другого времени. Раздаётся громкий хохот. Ещё один глухой удар. Он повторяется снова и снова. Что-то — кто-то — упал с лестницы. Фрэнки в пьяном ступоре? Смех раздаётся снова.

Входная дверь открывается и закрывается — потом всё стихает.

Я приоткрываю дверь квартиры на щёлку. Полоса крови тянется отсюда до верхней ступени лестницы. Я захлопываю дверь и запираю её.

Шаги на лестнице. Ключ поворачивается в замке, дверь медленно открывается.

Я кричу.

— Какого чёрта с тобой? — Тони стоит на пороге. Кажется, он насмехается надо мной.

— Я что-то услышала, подумала, кто-то…

Он машет рукой. — Тебе нужно выпить. Ты слишком долго сидишь взаперти в этой дыре. — Щёки у него красные от холода. — Я голоден. Пошли возьмём по кусочку пиццы и выпьем по бокалу вина. Одевайся, ну же.

— Ладно. — Говорю себе: всё будет хорошо. Я выхожу со своим парнем — никаких демонов, никакой опасности там, снаружи. Просто Тони и я, гуляющие в снегу, разговаривающие, как влюблённые, и живущие нормальной жизнью. Хорошая ночь выдастся.

Красиво гулять по Даунтауну, когда идёт снег. Владельцы магазинов расчистили тротуары, машины медленно ползут. Луна — серп среди зимних звёзд, волшебный тонкий свет над укрытым снегом городом. Вспоминаю старую книгу, купленную когда-то у торговца, — просто «Луна». На форзаце подписи предыдущих владельцев, всего шесть. В 1921 году была новой. Теперь корешок треснул, обложка испачкана. Я часто думаю о тех, кто держал её в руках. Были ли они увлечены магией, астрологией? Добрыми или злыми? Живут ли их духи в хрупких страницах?

Книжный торговец собирает товар, когда мы переходим Ист-Хьюстон. Интересно — есть ли у него сокровища, реликвии о луне, о магии. Хочется остановиться, но он выглядит замёрзшим и спешит в припаркованный рядом фургон.

Холод меня не беспокоит. Тони держит меня близко, напевает старую джазовую мелодию, которую я слышала в снах.

Его ботинки хрустят на обледенелом тротуаре, снег мерцает в тёмных волосах. Он — принц из детской сказки: тёмный и нежный. Ничто не может причинить мне вред. На крышах нет существ, из переулков не доносятся злобные звуки. — Сворачивай здесь, — говорит Тони, когда мы подходим к угловому ресторану, красно-бело-зелёный неон которого возвещает «Пиццерия Анджело». — Хорошая еда, только открылась. — Он проводит меня внутрь, к стойке бара. Там несколько человек. Мужчина средних лет пьёт пиво и изучает таблицу скачек. Он почёсывает подбородок и делает пометки в ней маркером-шарпи. Полная женщина с взлохмаченными блондинистыми волосами тянет сигарету, перед ней разложены долларовые купюры. Блузка с глубоким декольте, юбка слишком короткая. Она улыбается. Замечаю ярко-красную помаду, размазанную по передним зубам. Она флиртует с барменом — подмигивает, когда тот проходит мимо, тянется прикоснуться к его руке. Он молодой, ходит с видом высокомерного. Его отвращение к женщине заметно. Нью-Йорк полон печальных и одиноких людей — тех, кто молит о минуте внимания, кто готов платить за час любви. Они умирают в одиночестве — их участки заброшены, забыты и поглощены городом, который на них наживается. Он забирает их молодость, гасит некогда яркие надежды.

Обитают ли здесь падшие ангелы? Думаю. Бродят ли они среди нас, выискивая слабых, заманивая их в гибель, превращая в жертвоприношения этому городу света и тьмы?

Иногда думаю, что видела их. Иногда знаю, что да.

В тени на краю стойки сидит мужчина. Лица его не видно, но видно, что он в старом пиджаке и белой рубашке с винтажным видом. Он держит сигарету, вокруг него клубится густой дым. Я его знаю. Теперь мне спокойно. Пока я остаюсь в тени, он будет оставаться в ней. Дымовая завеса этой ночью удержит его от моего мира.

— Здесь отлично пахнет. Я так голодна. — Взбираюсь на барный табурет. — Здесь подают еду прямо за стойкой?

— Да, тут можно взять кусочек. — Тони смотрит на мужчину. Кажется, тот ушёл ещё глубже в темноту.

Бармен улыбается мне. — Пиво?

Тони поворачивается ко мне. — Вам стоит попробовать пиццу с сыром и овощами. Пальчики оближешь — но если хотите что-то другое…

— Ладно, тогда два пива и два кусочка пиццы с сыром и овощами. И два больших салата — по-итальянски, с острым перцем и всем таким. — Я вытаскиваю из сумки чёрный кошелёк с блёстками — замечаю удивлённый взгляд бармена.

— Хорошо. — Бармен делает знак официантке принять заказ. Та смотрит на меня, оценивает с ног до головы, качает головой и уходит в зал.

Тони целует меня в щёку. — Схожу в мальчишечью комнату, буду через секунду.

— Ладно. — Смотрю, как он пробирается к концу стойки. Исчезает в темноте и дыму, и я вижу — оранжевый кончик сигареты горит, из тени тянется костлявая рука. Тихий и зловещий смех, едва слышимый, сочится из тёмного конца стойки.

Я прислушиваюсь к болтовне из зала, наблюдаю, как люди приходят и уходят. Маленький ребёнок плачет, снаружи воет сирена. Смотрю на часы. Тони нет уже десять минут.

Порыв холодного воздуха — дверь щёлкает. Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь. Рико стоит рядом. Он испуган. На лбу бисеринки пота. — Джина, нам надо поговорить.

— Я с парнем. Это может подождать — я имею в виду…

— Ты его ждёшь? Когда ты вошла, я не видел, что с тобой кто-то был. — Рико смотрит в конец стойки. Мужчина наклоняется вперёд. Его глаза холодные, чёрные, нечеловеческие.

— Нет, Тони просто пошёл в туалет.

— Двадцать пять долларов и тридцать два цента. — Бармен шлёпает на стойку два пива, два куска пиццы и два огромных салата.

Я даю ему двадцатку и десятку. — Сдачи не надо.

Бармен замечает Рико и улыбается. — Приятного аппетита.

Что-то — некая фигура — скользит мимо нас. Движется, как дряхлый угрюмый дух. Я чувствую одеколон Тони. Слышу его смех. В баре становится холодно, и я невольно гляжу на дверь. Тони движется сквозь неё — плечи опущены, руки засунуты в карманы. Он ускользает. Перед ним женщина в блестящей шали. Кажется, её ботинки не касаются тротуара. Она плывёт перед ним — призрачная и немного зловещая. Они оба уплывают — воры, укравшие у меня счастье этой ночи.

Чёртов Тони. С кем он познакомился, пока шёл в туалет? Он попал в беду? Женщина, с которой он ушёл, была в шали, как у Элли. Это безумие. Может, они вообще не были вместе. Может, ему позвонили, пришлось уйти. Объяснит потом. Неважно. Это не впервые.

Замечаю — мужчина в конце стойки исчез. Вот блин.

Рико растерянно смотрит, пока у меня наворачиваются слёзы.

— Садись. Выпей пива, поешь. — Я жестом приглашаю Рико, и он быстро принимает предложение. Он похудел с тех пор, как я видела его в последний раз. Напускная крутость исчезла.

Он берёт кружку пива и делает долгий глоток. Тянется за пиццей, и за секунды половина куска исчезает. Он вытирает рот рукавом куртки, потом смотрит на меня — смущение на лице. — Слушай, я сплю на улице, несколько дней не ел. Менты конфисковали весь мой товар. Прикрыли мою лавочку. Я по-серьёзному в дерьме, понимаешь.

Есть не хочется. Я пододвигаю к Рико свой салат и пиццу, но оставляю пиво. — Ешь. Может, управдом в моём доме разрешит тебе переночевать в подвале, если поможешь ему разгребать снег, прибраться там. Он уже делал так с другими ребятами.

Рико кивает. — Спасибо. Мне нужно залечь на дно.

Наблюдаю и пью пиво, пока он уничтожает оба салата и пиццу. Заказываю ещё кусок и прошу бармена завернуть. Застёгиваю пальто, надеваю перчатки и легонько тяну Рико за локоть. — Пошли. Поговорим с Фрэнки.

— Мне сначала надо кое-что тебе сказать — не хочу, чтобы слышали.

— Ладно. Что случилось?

Он оглядывается, потом наклоняется ко мне. От него несёт старым потом. Дыхание отдаёт табаком и чем-то кислым. — Снаружи здания, где я вёл дела, нашли чёртово тело. У чёрной дырки перерезали горло. На ней было вырезано всякое, и уложили её, будто на похоронах. Вокруг — ракушки и бусины, сверху — цветы, засохшие, — и старые чётки с крестом, покрашенным в красный, у неё на руках.

— Копы говорили мне о теле, но не о подробностях.

— Нашли кости — старые, очень старые — под половицами в офисе, который я занимал. Они не могут повесить на меня ничего из этого, я тут ни при чём, клянусь, и они это знают, — но я знаю — они всё равно следят за мной. — У него трясутся руки и наполняются слезами глаза. — И я знаю, что следят не только копы.

— Что ты имеешь в виду?

Рико дрожит. — Слушай, Элли, твоя сестра, — она была по уши во всяком странном дерьме. Она приводила людей ко мне, делала с ними всякое. Сначала думал — это просто для секса, понимаешь, — что она не хотела, чтобы её съёмы знали, где она живёт. Я дал ей ключ. Мы были близко, понимаешь, — но потом стало страшно. Она оставляла всякое барахло — странные свечи, бусины, ракушки. Однажды в субботу днём она пришла в офис, сказала, что очень хочет в туалет. Бросила куртку на пол и побежала в ванную. Из кармана вывалились фотографии. Я поднял их одну за другой и чуть не заорал. Там были мертвецы — все изрезаны и изуродованы. Не знаю, где она их взяла. Большинство запихнул обратно ей в карман, но одну оставил — хотел показать копам, но потом подумал — решат, что это моё. — Он похлопывает по карману куртки. — Она вот тут. Надо бы закопать или выбросить в Гудзон. Я постоянно вижу тех людей — они идут по Canal. Иногда вижу их в чёртовых снах.

— Элли не могла никого убить, — бормочу я — сама не знаю, для него говорю или для себя.

— Фотография старая — так выглядит во всяком случае. — Он оглядывается. — Слушай, я тоже не хочу верить, что она как-то связана с гибелью людей, — но я испугался. Я ей сказал — хватит пользоваться моим местом. Говорю: собирай свои ракушки и бусины и всё остальное своё сумасшедшее дерьмо и не возвращайся. Я даже поменял замки. Сразу после этого она пропала, а потом нашли весь этот кошмар в гарлемской церкви.

Страх поднимается и во мне — но я боюсь не только за себя, я боюсь за Тони, за Даниэля, за всех, кто важен мне в жизни. Что случилось с Элли? Пытали ли её перед смертью? Тело было слишком изуродовано, чтобы оставить его — и куски теперь разбросаны по всему городу?

Я снова беру Рико за локоть. — Пошли. Ты переночуешь у меня на диване. Мне плевать, что скажет Тони. Не будешь ночевать один в каком-то подвале.

— Спасибо, — быстро говорит он, — сп-спасибо, спасибо. Ты уверена, что с твоим парнем это будет нормально?

— Да пошёл он. Пошли.

Мы выходим на улицу. Снег усилился ещё больше, падает ровно — идти трудно, до костей пробирает холод. Мы обнимаем друг друга, крепко держимся и движемся сквозь ночь к безопасности моей квартиры. Рико вздыхает, смотрит на луну и шепчет старую молитву, которую я помню с уроков катехизиса.

Я присоединяюсь к нему, говорю тихо — только он может слышать: — …избави нас от лукавого…

Прохожие идут мимо, шевеля губами в унисон с нами. Все молятся. Это город испуганных людей. Это город ада.

Я крепче прижимаю к себе Рико, и он снова вздыхает. Нам нужно поговорить ещё. Нужно разобраться, что, чёрт возьми, творила Элли. Выпьем кофе — может, купим вина. Сядем у окна и утешим друг друга — сегодня ночью по-всякому.

Мы с Рико останавливаемся купить вина в магазине на Бродвее — две бутылки, одну белого и одну красного. Я знаю, что Тони ещё нет дома, что он явится поздно — а может, и вовсе не вернётся, — но прямо сейчас я хочу только сидеть и разговаривать с Рико, узнать больше о том, что произошло между ним и моей сестрой. У меня столько вопросов, но сначала мы говорим о пустяках.

Я чувствую — за нами наблюдают, мы в опасности. Улицы пустые и жутко тихие. Становится холоднее, холод проникает в кости. Снег густой и прилипает к волосам.

На углу Гранд и Бродвея мёрзнет мужчина, торгующий дешёвыми шапками и детскими заводными игрушками. — Рико, давай остановимся здесь, — говорю я. — Мне нужна шапка. — Я ненавижу шапки — в них выгляжу глупо, — но сегодня ночью без неё не обойтись.

Торговец выглядит усталым. Лицо гладкое, глаза хрустально-голубые. — Мне надо возвращаться в Бруклин. Ненавижу ехать туда в такое. Чёртов город. Ненавидят платить сверхурочные. Мост лучше бы засыпали песком.

Я киваю и быстро выбираю чёрную фетровую шапку, отделанную блёстками. — Сколько?

Его лицо смягчается, раздражение спадает — по Бродвею проезжает снегоочиститель. — Обычно десять, но вы тоже выглядите замёрзшей. Берите за шесть. — Я даю ему десятку. Он улыбается. — Спасибо, барышня. Храни вас Бог. — Позади него вскипает снежный вихрь, поглощая его. Слышу его слова, пока мы удаляемся. — Берегите себя этой лихой ночью.

По мне разливается тепло. Мимолётное — но приятно знать, что в мире есть добрые люди. Ангелы, стоящие на страже, пока мы ходим тёмными дорогами. Надеваю шапку. Поля широкие и частично закрывают обзор — не важно. Думаю о смерти, о сестре, лежащей в могиле — спрятанной — её призрак жаждет успокоения. Интересно — чувствует ли она холод этой вьюжной зимней ночи.

— В мире много печали, — говорит Рико, когда мы сворачиваем за угол и быстро идём, всё ещё держась друг за друга — бутылки вина и пицца завёрнуты в коричневую бумагу и лежат в его огромном кармане. — Много страшного дерьма тоже. В этом городе полно убийц — безумных людей, которых не смущает крошить людей на куски. — Рико прижимается ко мне. — Я никогда не боялся ходить по этим улицам. — Он смотрит вверх. — Там что-то есть. Они следят за нами. — Мы проходим мимо пустого офисного здания. За задёрнутыми шторами пляшут тени. Рико качает головой. — В последнее время всё становится каким-то жутким. Я вижу то, чего не должен видеть…

— Со мной это случается уже давно — может, всю жизнь, — говорю я ему. — Я мало в чём уверена в наши дни. — Натягиваю шапку на уши — холодный ветер гонит снежные вихри по тротуару. Мы сворачиваем на Ист-Хьюстон, идём быстро. Люди стоят на переходах, ждут зелёного сигнала. Городские кварталы, кажется, тянутся бесконечно. Смотрю вниз по Второй авеню. Машины едут — кто-то сворачивает на Ист-Хьюстон, кто-то на Криспи-стрит. Мы проходим мимо парка Сары Д. Рузвельт. Фонари стоят на каждом углу — но глубоко внутри странные существа, кажется, прячутся за деревьями, сидят на скамейках, и их шепотки плывут сквозь снег. Кончики сигарет светятся, ботинки бьют по земле. Из тени выступает группа людей в коже — выходят из парка гуськом. Встают перед нами — похоже, только что из какого-то готического бара на Бауэри, все татуированные, в пирсинге, в чёрном с головы до ног.

— Добрый вечер. Лишней деньжонки не найдётся? — Мужчина с бритой головой, шрамом на щеке, татуировкой ястреба над левым глазом скалится на нас. Пальцы у него деформированы — как будто кости ломали много раз и они срослись без врача. Ладони у обеих рук в порезах от ножа и капают кровью. Должно быть, режет себя, чтобы чувствовать себя живым. — Пару деньжат только. — Алые капли падают на белый снег.

Женщина мотает головой из стороны в сторону. Её прямые чёрные волосы сухие — как смерть. Глаза пустые. Она подходит ко мне сбоку, проводит рукой по моей шубе. — Красиво. Можно мне?

— Она искусственная. — Мне страшно, больше нечего сказать. Она смеётся надо мной.

Третий в капюшоне, он закрывает лицо. — А лучше — есть чем поделиться кровью? — Капюшон чуть сдвигается назад. Видны белая кость и угольно-чёрные глаза. Он вытаскивает нож из кармана. — Зайдите в парк, оба.

— Слушай, приятель. — Рико делает шаг вперёд. Рука капюшонника вытягивается вперёд почти со сверхъестественной скоростью. Серебро блестит. Нож у горла Рико.

— Двигайся, ублюдок. — Капюшонник наклоняется вперёд. — Я не видел тебя как-то в автобусе на юг? — Капюшон сдвигается ещё дальше, и я понимаю — эти существа не люди. Под светом фонарей блестит череп и кость. Пальцы мертвеца сжимают рукоять ножа.

Завыла сирена. Замигали огни.

Рядом на улице останавливается машина без опознавательных знаков.

Дверца распахивается. — Убирайтесь, или отвезу вас в кутузку. — Голос Даниэля. Он уже рядом со мной. — Я серьёзно. Проваливайте.

Смотрю на несостоявшихся нападавших снова. Это дети — внешне живые, обдолбанные и опасные. Уличная шпана, не более.

— Пошли отсюда. — В глазах у Даниэля ненависть. Он смотрит на кровавые пятна на снегу. Хватает нож и прячет в карман пальто.

Капюшонник пожимает плечами. — Просто развлекались.

— Слышишь меня, мразь? Убирайся.

Трое отступают и растворяются в тени, в завесе густого снега — обратно в глубины парка Сары Д. Рузвельт.

Даниэль провожает их взглядом, тяжело вздыхает. — Вы в порядке?

Рико пинает снег, кружится. — Мать честная. Благодарю Господа и всех святых. Не думал, что так обрадуюсь вас видеть, детектив.

Я всё ещё трясусь — не могу поверить, что всё это произошло сегодня ночью. — Да, спасибо, что появились вовремя. — Интересно, почему он здесь, почему оказался именно в нужный момент.

Даниэль берёт меня за руку и отводит в сторону от Рико, который машет руками и взывает к Богу, к каменным ангелам святого Патрика и к горгульям у «Дакоты».

Голос Даниэля строгий, почти отеческий. — Я слежу за твоим приятелем вон там — весь день следил. Могу я спросить, какого чёрта ты с ним? Он, между прочим, подозреваемый в очень…

— Слушай, — говорю я, — я давно знаю Рико. Он нормальный. Ему просто нужно место переночевать. Ему нужен друг.

— Будь осторожна. — Даниэль улыбается, но глаза грустные. — Звони на мобильный, если понадоблюсь.

— Позвоню.

— Спокойной ночи. — Даниэль идёт к машине, уезжает в облако белого снега и дымных выхлопов.

Рико наконец успокоился. — Он меня ненавидит.

— Он просто ведёт себя как коп.

Рико смотрит в сторону парка. — Эти твари явились прямо из Ада.

— Это были шпанята. Мы видели только шпанят, Рико.

— Я видел мёртвых, — настаивает он, подталкивая меня вперёд. — Не оглядывайся. Просто иди.

Ноги ноют, голова раскалывается. — Уже недолго.

Мы подходим к моему дому. Фрэнки стоит на ступенях. Руки в карманах, качает головой. — Миссис Трэмейн, дама со второго этажа, умерла сегодня днём. Чёртов рак её убил.

Появляется Лилли — только в лёгком домашнем платье. Тушь размазана под глазами. На одной ноге кроссовка, на другой — тапочек. — Поганая болезнь. Она четвёртая на этом квартале, кто умер от рака желудка за последний год. Что-то в земле. Под нами какая-то злая дрянь, и она нас всех убьёт. — Она крутится на каблуках. — Сделаю оберег. Я уже рассыпала соль вокруг всего здания. Идёшь, Фрэнки?

Он поворачивается и молча следует за ней.

Мы с Рико смотрим, как в коридоре загорается свет, слушаем, как сквозь дверь просачивается странная музыка. — Иногда здесь бывают странные дела, но Фрэнки — хороший управдом. Лифт сломан. Нам подниматься три пролёта. — Хочется броситься по ступеням, закрыть за собой дверь и оказаться в безопасности. Я не боюсь рака и токсинов, просачивающихся из-под земли. У меня есть вещи пострашнее. — Быстрее, здесь нехорошо.

Мы буквально бежим к двери и захлопываем её. Нервно смеёмся, карабкаясь по лестнице, — держимся друг за друга, пока не оказываемся надёжно заперты в моей квартире.

Мольберта Тони в коридоре нет, пальто на двери не висит. Я оглядываюсь. Что-то не так. — Снимай пальто, — говорю Рико, а сама хожу из комнаты в комнату. Одежды Тони нет ни в шкафу в спальне, ни в ящиках комода. Его холсты исчезли из студии, бутылка виски — из плетёной корзины у раковины. Достаю из шкафа стаканы и замечаю — его огромной кофейной кружки нет. Как будто он здесь никогда не жил, как будто был желанием, которое унесло снегом этой ночью.

Боль невыносимая. Мог бы сказать, что хочет уйти. Незачем было вот так срываться, незачем было так себя вести.

Слышу, как Рико разговаривает с Богом, читает «Аве Мария», поёт что-то из воскресной школы.

Я медленно иду по коридору. Картины Тони когда-то висели там и над книжным шкафом. Теперь только картина сестры висит над томами эзотерических книг — над тайнами, записанными мечтателями, видевшими по ту сторону покрова жизни. Тони всё это планировал заранее. Должно быть, нашёл другую девчонку — жить за её счёт, выклянчивать еду и деньги. Говорю себе — наверное, мне так лучше. Поболит какое-то время, но справлюсь. Всегда справлялась.

Возвращаюсь к Рико. Он больше не молится. На подбородке томатный соус от пиццы. Держит бутылку вина, старое пальто на полу, туфли под кофейным столиком. — Начнём с красного? — Улыбается, но видно — ещё дёргается.

Я сажусь напротив. — Тони ушёл — просто исчез. — Мой голос как будто издалека, как будто говорю не я. — Налей красного.

— Хочешь, уйду? Хочешь побыть одна?

— Нет, не уходи.

Рико смотрит на руки. Они чуть дрожат. Голос хриплый. — Мой парень тоже ушёл. Проснулся однажды утром и решил переехать в Калифорнию без меня. — Рико качает головой. — Трудно найти человека, которому можно доверять. Теперь ничего не поделаешь.

— Мы пара брошенных, да? По крайней мере, мы не одни сегодня ночью. По крайней мере, ты не замерзаешь на улице. Давай за вино.

— Ладно. — Он открывает бутылку. Я подаю ему бокалы, он откупоривает. Смотрю, как в бокалы льётся красная жидкость. Он тянется ко мне и вставляет в мою руку бокал на длинной ножке.

— За здоровье, — шепчет он ночи, вихрям белого — и нашим разбитым сердцам.

Мы пьём молча. Один бокал, потом ещё. Тепло касается дна желудка и растекается по телу. Кто мы? Люди, потерявшиеся и одинокие снежной ночью? Взрослые, которые всё ещё боятся темноты — чудовищ, прячущихся в тени? Выживем ли? И если нет — будет ли это кому-то важно? Окажемся ли мы сноской, новостной заметкой или мёртвыми на жертвенном алтаре — сердца принесены в жертву тьме?

Решаю позвонить завтра на работу и сказаться больной. Не делала этого месяцами. Мне нужен сегодня ночью друг — кто-то, кто поможет распутать тайну исчезновения Элли. Знаю — вряд ли мы много поспим. Скорее всего, проговорим до рассвета. Хочу узнать больше о Рико, о его прошлом, — почему умный и чуткий человек оказался в торговле поддельными сумками на Canal-стрит. Вино придаёт смелости, заставляет задавать вопросы, которые обычно не задаю. — Твои родители в Нью-Йорке? Они живы?

— Мои родители были цыганами — переезжали с места на место, воровали и убегали. Думаю, отец обирал людей ради денег, обманывал стариков и всякое такое. Думаю, он мог кого-то убить. Его забрали, когда мы жили в Мемфисе. Мы с матерью перебрались на север. Когда мне было десять — она бросила меня. Потом я переходил из приёмной семьи в приёмную. Иногда чувствую — я рождён из гнили. Понимаешь, иногда надо мухлевать, надо крутиться, надо воровать, чтобы выжить, — но когда ты не уважаешь жизнь, не щадишь слабых и беззащитных — даже собственного ребёнка, — это, блядь, зло. — Рико вытирает рот рукавом, смотрит в окно. — Я не тупой. Мог бы чего-то достичь — если бы не это, понимаешь? — Он опускает голову. — Я рождён из гнили. Может, поэтому эти твари идут за мной.

Думаю о матери, о её криках. Может, мы с Рико — жертвы неизлечимого безумия. Может, всё так просто — мы просто, блядь, сумасшедшие. — Ты не плохой человек, — говорю ему. — Ты можешь повернуть свою жизнь.

— Слишком поздно для меня. — Смеётся, но этот смех натужный.

— Никогда не поздно. — Хочу верить, что люди могут справиться, что бы ни стояло у них на пути.

— Уже давно слишком поздно. Я умею только мухлевать и торговать. Наверное, рано или поздно окажусь в плохом месте. У меня нет больших ожиданий. — Он кладёт ноги на стол. Мне всё равно. Рада хотя бы компании.

— Ты сказал что-то о вещах, которые мы не должны видеть. Что ты имел в виду?

— Я был в автобусе — ехал откуда-то, может, куда-то — мы, кажется, ехали на юг. Я был ребёнком, свернулся в объятиях матери. Отец дремал на сиденье позади нас. Мы всё время куда-то переезжали, как я говорил. — Он делает глоток вина, глаза увлажняются. — Я тоже был полусонный. Напротив нас через проход сидела старуха — хрупкая, ветхая. Она рассказывала соседу о Боге — о том, что высоко над нами существует великий белый свет, о том, что его можно притянуть вниз, использовать во благо.

— Звучит хорошо.

— Да, она говорила, что только что вернулась с собрания, куда несколько раз в год съезжаются добрые люди со всей страны, чтобы притягивать этот свет на землю. Она говорила — рядом с нами здесь есть другие существа. Добрые и злые, тёмные и светлые, — но мы их не видим: что-то связано с частотой их вибрации. Иногда вибрация замедляется — тогда мы их и видим.

Я наливаю себе ещё вина и даю Рико говорить без перерыва.

Он потягивается, потом смотрит в окно. — Водитель где-то остановился — по нужде. Женщина вышла из автобуса с дюжиной других пассажиров. Остановилась у автомата с газировкой и полезла в сумку за мелочью. До сих пор помню этот звон, когда она бросала монеты в щель. Она замерла. Лампочка на автомате мигала. Бедняжка так и не нажала кнопку — ни Coke, ни Orange Crush не выбрала. Остановилась, оглянулась через плечо, как будто что-то услышала, и потом очень медленно повернулась. Лицо белое, руки задрожали. Она на что-то смотрела, шевелила губами, — но я ничего и никого не видел. Только что была — и исчезла, будто её никогда не существовало. Остальные пассажиры вернулись и сели на свои места как ни в чём не бывало. Водитель просто поехал, и никто, блядь, не сказал ни слова, никто её не заметил.

— Может, это был просто сон. — Хочу верить, что воображение Рико унесло его куда-то между сном и явью.

— Никакого сна, блядь. Тот парень в капюшоне — клянусь, — я знаю — это он сидел рядом с ней в том автобусе. — Голос у Рико мрачный, и он меня пугает.

— Я не видел тебя как-то в автобусе на юг? — Вижу, как капюшонник наклоняется к Рико и произносит эти слова. Зачем бы ему говорить это, если это неправда, — если он не был там, в том автобусе, в ту ночь, когда исчезла старуха?

— Это кошмар. Скажи мне, что это кошмар. — Я роняю бокал, и он разлетается вдребезги — красная лужица у ног.

— Почему они так и не нашли тело Элли? — спрашивает Рико, страх написан на лице. — Ты думала об этом?

— Думаю постоянно — но она мёртвая. Ты же не считаешь…

— Я теперь во что угодно поверю — после всего того дерьма, которое я вижу. — Он запускает руку в карман и вытаскивает старую помятую фотографию. — Вот она — та, о которой я говорил, — что была в кармане Элли. — Кладёт на стол. Красивая чернокожая женщина лежит на алтаре, устланном розами. Её платье — конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Руки сложены на груди. Горло перерезано, и, похоже, вырезано сердце. Я видела её во снах сотни раз, разговаривала с ней на улице. Рико начинает плакать. — Я всё время вижу её — она идёт по Canal, призрак, жертва. Ну вот, скажи мне — что твоя сестра делала с этой фотографией?

— Не знаю, Рико, — но я тоже видела эту женщину. Мне снится она.

Он скрещивает руки. — Возьми ещё бокал. Немного расслабься, подруга.

Иду на кухню, достаю из шкафа чистый бокал. Думаю — где тело Элли, сделали ли с ней то же, что с той женщиной, или хуже. Снаружи мигают огни. Знаю — это просто Даниэль наблюдает. Надеюсь, что он в безопасности ночью, в метели. Интересно — Тони где-то снаружи, занимается любовью с кем-то новым. Не важно. Я не одна. Это всё, что важно здесь и сейчас.

Четыре утра. Рико спит на диване, а я сижу и думаю об ангелах в городе — добрых людях, торговцах, мастерах и художниках, которые продают свои вещи на улице. Они — меньшинство, субкультура, невидимая для тех, кто правит этим городом. И всё же они — светящиеся нити в его ткани. Бедные души — но великие ангелы среди рабочего класса, что едет вверх, вниз и повсюду, чтобы покупать их товары и обмениваться ранними приветствиями. Приветствия — как молитвы трансцендентным существам, наблюдающим и не дающим городу упасть с края земли. И тем не менее их презирают те, кто одержим деньгами. Богатые — вот кто взял этот город в заложники. Неважно, сидят ли они в роскошных офисах на Уолл-стрит или толкают наркоту детям у школ. Жадность и самоудовлетворение — вот их мотив. Им плевать на ангелов, которые приветствуют тебя на углах с приглашениями на складские распродажи, с пробниками мыла и яркими открытками, анонсирующими выставки в DUMBO (Down Under the Manhattan Bridge Overpass — под Манхэттенским мостом), где живёт новое поколение художников. Другие вешают картины на проволоку на улицах Сохо или торгуют с небольших прилавков, полных бижутерии или кожаных изделий ручной работы на Canal. Они улыбаются, говорят, что ты красивая, что нужно одеваться теплее, касаются твоей руки — как будто рассыпают магию на коже. Это часто похоже на сон — гулять по Бродвею в Сохо, по Даунтауну, в субботу или воскресенье, или через Таймс-сквер в час пик. Люди вплываются в пейзаж и уплывают из него. Я их фотографировала, и иногда над их головами — нимбы. Знаю, что это солнце или неоновый огонь в сумерках, — но мне нравится думать, что часть Нью-Йорка — это кусочек Рая и там есть ангелы.

* * *

Элли любила ходить по магазинам ещё больше, чем я. В её шкафах, в ящиках комода было полно одежды — с не срезанными ценниками. Она укладывала свитера и джинсы в кучи на полу, хранила туфли в корзинах под кроватью. Ювелирные шкатулки были набиты серебряными кольцами и широкими браслетами. Это была одержимость — раз в неделю ехать в Даунтаун и нырять в магазины на Бродвее. Не знаю, откуда у неё были деньги. Никто не давал ей кредитную карту после того, как Chase аннулировал её Visa, — после того, как в Бостоне забрали машину за долги. Работала она нерегулярно. Пару раз в неделю разносила напитки в стриптиз-клубе на Принс-стрит. Может, занималась проституцией. Я бы не удивилась. Как бы то ни было — она могла позволить себе вещи, которые захламляли её квартиру.

Когда она пропала, я убралась в её квартире и сдала вещи на хранение. Хотя я понимаю, что это, скорее всего, только иллюзия, я всё равно говорю себе — она могла бы когда-нибудь вернуться, чтобы забрать их. У меня не хватает духа взять что-то себе или отдать. Несколько месяцев назад Элли решила избавиться от части хлама в квартире. Позвонила — спросила, не хочу ли я красное кожаное пальто и пару мохеровых свитеров, от которых, по её словам, у неё чесалось. Я с радостью согласилась и сказала, что зайду после работы. Это был вечер понедельника.

Я пришла к сестре почти одновременно с её подругой Лизой. Элли всегда подозревала, что Лиза — скрытая лесбиянка: хотя та постоянно говорила о мужчинах, она почти не встречалась ни с кем. Много флиртовала, но всегда находила предлог, почему не может зайти дальше. Какой бы ни была правда — она казалась мне печальной и неуверенной в себе душой, у которой практически нет жизни, — прячущейся от секретов, которые боялась признать даже себе.

В тот вечер Лиза вошла в маленькую студию Элли, сняла пальто и сразу начала рассказывать сестре о только что познакомившемся парне. — Его зовут Рич. Он только что устроился в мой офис. Мы разговаривали вчера вечером. Я почувствовала что-то особенное. Спросила о нём вокруг. Говорят, он свободен. — Она провела рукой по густым тёмным волосам, которые всегда выглядели немного жирными и растрёпанными.

Элли хитро улыбнулась ей. — Лиза, пройдись по одежде, которую я разложила на кровати. Бери что хочешь.

— Спасибо! — Лицо Лизы засветилось. — Не знаю, подойдёт ли мне твои размеры, но примерю.

Лиза выбрала несколько пар брюк и пару свитеров, перебросила через руку и пошла в ванную Элли. Время от времени нерешительно выходила и спрашивала: — Ну как? — Конечно, она никогда бы не выглядела в этой одежде как моя сестра. Лиза была миниатюрной, но с широкой талией, широкими бёдрами и почти без груди.

Тем не менее Элли каждый раз кивала и говорила: — Мило смотрится.

Лиза краснела.

Когда Лиза снова нырнула в ванную, сестра повернулась ко мне. — Эта одежда пахнет моими духами — пахнет мной. Я представляю, как она придёт домой, разложит всё на кровати и будет мастурбировать, упиваясь запахами и тканью.

— Ты жестокая. — Я улыбнулась, когда произнесла это, — но комментарий Элли задел меня.

Ещё больше меня задело, когда Элли схватила с полки фотоаппарат и начала снимать Лизу каждый раз, когда та надевала новый наряд. Лиза расслабилась, начала примерять одежду прямо при нас. Она смотрела на сестру — как влюблённая.

— Я сделаю из тебя фотоальбом, милая, — сказала сестра. Голос хриплый, чувственный.

Лицо Лизы залилось ярко-розовым. — Спасибо большое за одежду.

Совершенно не понимая, что Элли над ней смеётся, Лиза стояла в нижнем белье и с энтузиазмом запихивала в пакет, который дала ей сестра, пары брюк и свитера.

Мне было её жаль, но я ничего не сказала, ничего не сделала, чтобы остановить Элли или защитить Лизу.

Жаль, что не сделала этого тогда.

Элли продолжала её фотографировать. Лиза пыталась выглядеть соблазнительно, но получалось комично.

Сестра была жестокой, играла роль дразнящей, — и мне не хотелось иметь к этому отношения. Я придумала какой-то предлог и ушла.

На той же неделе я спросила Элли, что произошло между ними после моего ухода.

— Ничего, — ответила она. — Она оделась и ушла домой. Слишком стеснительная, чтобы сказать, чего на самом деле хочет. Готова поспорить — не терпелось заняться собой.

Теперь интересно — что сестра сделала с теми фотографиями. Были ли они перемешаны с теми, что нашёл Рико, — со снимками мёртвых людей? Если пытаешься убить чью-то душу — не то же ли это самое, если не хуже, чем убивать плоть?

Я вдруг вспоминаю о снимке, который сделала тогда с чернокожей женщиной на Canal и Бродвее, — и это возвращает меня в настоящее. — Блин, мой фотоаппарат. — Пальто лежит у меня на коленях. Лезу в карман, достаю цифровой аппарат, потом откидываю пальто в сторону. Бросаюсь к столу у книжного шкафа, включаю компьютер и вставляю карту памяти в гнездо. Это был последний снимок. Открываю файл. На фотографии нет красивой чернокожей женщины — только маленький азиат с ожерельем в руке, за ним — ряды украшений на крючках.

Но Рико говорил, что тоже её видел.

— Рико, просыпайся.

Он трёт глаза, потягивается и зевает. — Снег кончился?

— Немного поутих, но сейчас очень холодно. — Прикусываю губу. — Я сфотографировала чернокожую женщину, но… — Она ангел или демон? Это часть болезни, унаследованной от матери? Нет — Рико тоже её видел.

— Какую чёрную женщину? Я знаю много чёрных женщин — сам будучи чёрным мужчиной и всё такое, понимаешь.

— Ту, что на фотографии у Элли. Умершую. — Я скрещиваю руки и съезжаю по спинке кресла.

Рико садится. — Мы с тобой на одной волне — два человека, которые не перестали верить в истории с привидениями. Мы как дети, которых в темноте бросает в дрожь от страха, которые боятся вещей, о каких другие давно не думают.

— Да, мне всё ещё десять лет, я всё ещё прячусь под простынями с лучшей подругой и говорю об этом, потому что знаю — это правда. — Это ощущается естественным — столь же нормальным, как если бы двое людей обсуждали снимки, сделанные ими с Бруклинского моста под полной луной или у собора на Пятой авеню на закате. — Ну вот, что думаешь? Её там нет — только азиат со своим товаром.

— Не уверен, что она хорошо бы фотографировалась — будучи мёртвой и всё такое. Логично — там ничего нет, да? — Он рассеянно почёсывает подбородок. — Она просто вроде как плывёт по улице. По крайней мере, с тобой разговаривает. Со мной — исчезает, стоит сделать шаг навстречу. Странно, — но я её не боюсь, не так, как должен был бы бояться призрака. Думаю, тебе нужна специальная плёнка, понимаешь.

— Может быть. Но я читала — иногда такое проявляется — как туман или всё размытое — что-то в этом духе. — Он прав. Разве не должен нас пугать призрак мёртвой женщины?

— Может, мы оба сумасшедшие. — Он снова ложится, закрывает глаза. — Наверное, мои поганые гены и всё выпитое и накуренное. У тебя — может, просто горе, и всё.

Я закатываю глаза, но Рико не видит. — Ладно, оставь. Ты когда-нибудь думал, что Рай и Ад — по крайней мере, частично — прямо здесь?

— Что ты несёшь пьяному и полусонному человеку?

— Ладно, Рико, я серьёзно.

— Я всегда так думал, — говорит он сонно, — с тех самых пор, как в детстве ездил на том автобусе.

— Спи.

Глаза Рико открываются и закрываются. — Спокойной ночи. — Через секунды он храпит. Скорее всего, не вспомнит ни слова из того, что я говорила, когда снова проснётся.

Я иду к окну. Тени колышутся на льду и снегу, и несмотря на ранний час, несмотря на холод, люди ходят по улицам. Мужчина в длинном пальто и широкополой шляпе смотрит вверх, наши взгляды встречаются — и мне кажется, что его глаза краснеют. Демон под моим окном или просто игра света? Опускаю жалюзи. Снизу нарастает вой. Просто воображение превращает ветер в то, чем он не является, — говорю себе. Но страх всё равно течёт по мне, и я думаю — всегда ли мне будет так страшно.

Возвращаюсь к креслу, накрываю колени пальто и закрываю глаза. Думаю о Рае и Аде — не уверена в том, куда всё движется, и не выйдет ли это из-под контроля.

Приветствую сон и обещаю себе, что завтра встречу мир лицом к лицу. Разберусь с этим — что бы ни было.

Должно быть, я провалилась в глубокий сон — когда я проснулась, солнце уже вышло. Снег снова слегка идёт, и по радио синоптик говорит, что два шторма уже прошли над Нью-Йорком. Приближается ещё один, — вот почему снегопад был таким неровным последние пару дней. Рико стоит посреди моей гостиной — волосы мокрые, полотенце обёрнуто вокруг талии. Пьёт кофе с отсутствующим взглядом — напоминает мне персонажа с картины, которую я однажды видела в Метрополитен. Это была выставка американского искусства эпохи промышленной революции. На нескольких полотнах чёрные люди пахали землю и работали на железной дороге. У мужчин были мрачные тёмные глаза и крупные руки. Тяжесть их повседневного труда была вписана в их лица — но их сила и достоинство были столь же очевидны — в том, как выгибались их спины, в том, как они стояли — гордо и при этом всегда в борьбе. У бедного милого Рико был тот же взгляд, те же шрамы, которые угнетение и унижение оставляют на человеке. Интересно — думает ли он обо всём этом, или простое ежедневное выживание требует всего его внимания.

— Утро, — говорит он, когда видит, что я смотрю на него. — Блин, этот душ — самое то. Жизнь на улице мешает оставаться ухоженным, понимаешь.

Замечаю золотую цепочку у него на шее. На ней — три бирюзовых камня в золотой оправе. — Ты взял это у моей сестры? Похоже на то, что было у неё.

Он касается камней. — Да, она позвала меня однажды вечером, сказала, что разбирает вещи.

— Тебе идёт. Ты оставил мне кофе?

— Налью. — Он бросает полотенце на пол и тянется к джинсам, которые раньше кинул туда же. Рико симпатичный — стройный, кожа гладкая и упругая. Я не смущаюсь, видя его голым. Он гей, а у меня страсть к прямолинейным вечным неудачникам, которые обращаются со мной как с дерьмом. Смотрю, как он вышагивает на кухню, насвистывая. Этот человек без крова и семьи, без гроша за душой, к тому же подозреваемый в убийстве, — а он насвистывает.

— Сахар? — кричит он. — Молоко?

— И того, и другого побольше.

— Ты идёшь на работу? — Он снова начинает насвистывать.

— Ни в жизни. — Тянусь к телефону и набираю номер руководителя, чтобы сказаться больной. Сейчас полвосьмого — до восьми её не будет, так что если оставлю сообщение, не придётся отвечать на вопросы и слушать, как она нетерпеливо вздыхает при мысли о неполном штате. Её жизнь поглощена рабочим кубиклом и документами, разложенными на столе, — поступками подчинённых. Весь день она склоняется над компьютером — как будто молится Богу. Этому Богу она отдаёт душу. Её сердце бьётся ради него, и она позволяет ему затуманивать разум, гасить страсти. Вот уж паразит, не то слово.

Телефон звонит трижды. Включается автоответчик. — Вы позвонили в офис Риты Сомсби. Меня сейчас нет на месте. Оставьте сообщение после сигнала.

Сигнал металлический, резкий. Я изо всех сил стараюсь говорить больным голосом. — Рита, это Джина. Я всю ночь не спала — расстройство желудка, наверное, тот грипп, что ходит. Меня не будет. Пока.

— Ты звучала как кошка в охоте. — Рико стоит передо мной. Он надел мою красную шапку и красные ангорские рукавицы. — Нашёл на кухонном столе. Обожаю. — Выглядит нелепо и старается не засмеяться, когда чуть наклоняется, чтобы подать мне дымящуюся чашку кофе. — Мяу, — тянет он высоким голосом. — Кошка в охоте — больше ничего не пришло в голову, пока ты была на телефоне.

— Я старалась звучать больной. — Делаю глоток кофе. Хорошо.

— Вы звучали больно, поверьте. — Шапка сдвинута набекрень, рукавицы тесноваты для его больших рук. Он кружится по комнате — как пьяная драг-квин. Я начинаю смеяться и не могу остановиться. У Тони не было чувства юмора. С ним нельзя было дурачиться — и только сейчас я понимаю, как скучала по смеху.

Он останавливается, руки на бёдрах. — Я видел, как детектив Харрис разъезжал туда-сюда по улице, пока ты спала. — Рико садится напротив меня, снимает шапку, потом медленно стягивает рукавицы — как будто делает стриптиз. — Этот человек считает меня прирождённым убийцей. Он не знает, что я — Королева Рико.

Интересно — переодевается ли он в женское и ходит в Даунтаун тусоваться с девчонками под эстакадой, покачивая пальцами в стразовых кольцах и встряхивая запястьями с браслетами.

— Никак от него не избавлюсь, понимаешь. — Рико смотрит в окно.

— Он просто следит за мной. Вот и всё.

— Не уверен, что только это — смотрит на тебя так…

— Как он смотрит?

— Как будто втрескался в тебя.

— Ты несёшь чепуху. — Беру кружку с кофе в ладони. Тепло приятно. — Я всё думаю о нашем разговоре — о чёрной девчонке и о том, можно ли фотографировать призраков и всё такое.

— Думал, это был сон. По-моему, мы оба могли видеть один и тот же сон одновременно. — Рико теперь серьёзен. — Ты когда-нибудь пробовала фотографировать своего парня Тони?

— Пробовала, но снимки всегда получались слишком тёмными, слишком размытыми — всё что-то не так. Из всех значимых людей в моей жизни он единственный, кто…

— Прошлой ночью мне приснилось, что Харрис засадил меня в Райкерс, — перебивает Рико.

— Просто ещё один сон.

— Может быть, — но мои сны иногда сбываются. — Он откидывается назад. Глаза у него налиты кровью, под ними тёмные круги. Настроение изменилось. Снег снова валит густо.

— Ну, мы тогда два сапога пара. — Я рада, что Рико здесь. Прошлой ночью было бы ужасно без него.

— Церковь. Ты когда-нибудь туда совалась? — Он смотрит на картину Элли — может, пытается разгадать её послание.

Я качаю головой. — Много там фотографировала. Вот и всё. Всякий раз, когда я была близка к тому, чтобы обследовать её, появлялся Даниэль — то есть детектив Харрис.

— Даниэль, значит? — Он тихо смеётся. — Поехали на поезде в Гарлем, подруга. Может, то, что мучает нас обоих, — там.

— Я слишком устала.

— Усталость — ерунда. — Он натягивает через голову свитер, хватает куртку и быстро надевает. Подбирает моё пальто с пола. — Ну же, надевай.

Он набрасывает мне на плечи пальто, шлёпает мне на голову шапку, сует сумку в руки и ведёт к двери.

Я обматываю шею шарфом, застёгиваю пальто и следую за Рико по лестнице. — Что тебя так раззадорило? — Я не поспеваю за ним. У него длинные ноги, и он прыгает через две ступени.

Он останавливается, ждёт, когда я догоню. — Просто нутром чую, подруга. Войди в моё положение.

Я больше ничего не говорю, пока мы выходим на обледенелый тротуар. Проходим квартал, потом нырпяем в метро. Поезда грохочут, бездомные бредут, как зомби, с вытянутыми руками, и тёмные вещи скользят по рельсам. Так холодно, но…

— Я видел это во сне, — говорит Рико, отвлекая меня. — Не задавай слишком много вопросов.

— Что? — Входящий поезд останавливается.

— Я ничего не сказал.

Снюсь ли я сейчас?

Рико берёт меня за руку. — Пошли.

Метро останавливается перед нами, двери открываются — люди выходят, двигаясь будто полуживые — или полумёртвые, — с портфелями, в чёрных пальто и шапках, глядя прямо перед собой пустыми глазами.

Мы садимся. Свет гаснет, когда поезд трогается, и я думаю — почему Рико вдруг так взбодрился, что принесёт этот день и выживем ли мы.

Свет в метро мигает и снова гаснет — нас поглощает темнота. Шаги топчутся в вагоне, и что-то, похожее на большой пакет или сумку, с глухим звуком падает на пол рядом. Слышу напротив нас знакомый женский голос — тихий и дрожащий. — Это страшно, надо было взять автобус или такси.

Никто ей не отвечает.

Пока поезд идёт — трясётся и грохочет под землёй, — я представляю людей наверху, вижу, как они идут в блеске снежного дня, не подозревая о том, что происходит внизу. Может, Ад ближе, чем мы все думаем. Может, это просто бесконечная поездка в метро в мрачной темноте — пассажиры заперты внутри и мечтают когда-нибудь вернуться в мир, который вращается вокруг живительного солнца. Может, Ад — это планета, о которой никто не говорит, клубок греха и зла, существующий рядом с нами — по ту сторону завесы смерти, — населённый самыми мерзкими тварями. Может, эти твари способны перемещаться между своим миром и нашим. Или, может быть, просто может быть — всё принадлежит им, и мы не можем с этим ничего поделать.

Свет внезапно включается, открывая двух пассажиров напротив нас. Подруга моей сестры Лиза — и ещё одна женщина в лыжной маске поверх лица. Глаза Лизы беспокойно бегают туда-сюда, она бледнее, чем мне запомнилась. Похоже, она предпринимала бесплодные попытки выпрямить свои непослушные волосы: несколько ровных неровных прядей обрамляют изможденное лицо. Чёлка — жирные колечки, всё остальное — густой клубок завитков и слипшихся волн. Она держит спутницу за руку — как ребёнок держит родителя. Приглядываюсь — на Лизе чёрный кружевной пиджак, когда-то принадлежавший Элли. Он обтягивает грудь и талию, а кожаная юбка — тоже бывшая Лизина — облегает так плотно, что ещё больше подчёркивает несоразмерность ног. Она начинает плакать, слёзы полосуют лицо, густой макияж размазывается. Кажется, она не замечает меня, хотя я прямо перед ней. — Не люблю метро, — говорит Лиза своей спутнице. — Я же говорила.

Спутница оборачивается к ней. — Заткнись, нытик, — шипит она. — В моей кровати ты не жаловалась.

Интересно — почему Лиза не замечает меня. Она настолько поглощена своими страданиями и самокопанием, что не может сосредоточиться на окружающем? Её спутница меня замечает — и улыбается. Хотя лыжная маска закрывает лицо, прорезь для рта открывает улыбку и зубы, кажущиеся мне смутно знакомыми.

Десяток или больше людей набились в вагон — должно быть, перешли из другого отсека во время затемнения.

Лиза оглядывает вагон метро — всё ещё не замечая меня и Рико, — но теперь пристально изучает других. Словно жертвенный агнец, ожидающий заклания ведьмами в кровавую луну, она следит за остальными с нервной неуверенностью.

Я тоже смотрю пристальнее. Пассажиры выглядят неестественно при ближайшем рассмотрении. Это едва уловимо, но неоспоримо. Неправильные — сгорбленные, с удлинёнными пальцами, вцепившимися в поручни, сидящие, скрестив ноги на скамейках, — все они, кажется, смеются над Лизой, качают головами. Это Нью-Йорк. Людям плевать на твою сексуальность или о чём ты говоришь в метро, — и всё же…

Я поворачиваюсь к Рико. — Что-то не так. Этот поезд, он…

— Мы переступили какую-то поганую черту. — Он хватает меня за руку, и я чувствую, как ему страшно. — Мы выходим на следующей. Возьмём такси. У тебя есть деньги?

— Да. — Прикусываю губу — надеюсь, это остановит дрожь. — Почему Лиза меня не узнаёт?

— Меня тоже не узнаёт. А мы встречались сотни раз. — Рико смотрит на перрон, пока поезд замедляется. — Но здесь всё иначе.

Поезд со скрипом останавливается. — Мы на Columbus Circle, — шепчу ему. — Между Canal и сюда — много остановок. Надо было выйти раньше.

Движение пассажиров отвлекает меня, я оборачиваюсь и вижу, как они толпятся вокруг Лизы и её спутницы. Женщина в лыжной маске начинает гладить ноги Лизы, медленно задирая юбку выше бёдер, открывая густые лобковые волосы над розовыми припухшими губами. Она грубо раздвигает ноги Лизы.

— Не здесь, — скулит Лиза.

Спутница срывает лыжную маску. Взъерошенные волосы блестят от пота. Кровь капает с кольца в носу. Хотя поначалу Лиза немного сопротивляется, странные мужчины и женщины жадно по очереди проникают в неё пальцами, лапают — и в конце концов она начинает двигаться в ритм их толчков. Она стонет, потом кричит, и я не могу понять — приоткрытый рот и закатившиеся глаза означают удовольствие, боль или то и другое.

Поезд останавливается, и мы с Рико бросаемся к открытой двери. Когда поезд снова трогается, кровь брызжет на окна — резко, с силой.

— Не смотри, — говорит Рико, тянет меня за собой, прежде чем я успеваю закричать. — Пошли!

Мы бежим по перрону — мимо людей, идущих будто едва живые, мимо других, прислонившихся к скамейкам с неподвижными мертвецкими лицами из черепов и костей. Поднимаемся по ступеням и выходим на свет. Глубоко дышим — нас встречает порыв снега.

Рико поворачивается ко мне, пока мы замедляемся до быстрого шага. — Джина, ты знаешь, правда?

— Что? — спрашиваю я, всё ещё оглядываясь каждые несколько секунд — не следует ли кто-то из этих тварей за нами.

— Лиза, ты знаешь о Лизе, да?

— Что с ней, я…

— Её нашли мёртвой у бара на Лексингтон несколько месяцев назад. Кто-то сильно порезал её там. Сама понимаешь — там. — Он указывает себе в пах. — Это была не Лиза в том поезде — просто кто-то, похожий на неё. И те люди вовсе не были людьми.

— Это было как Ад, — говорю я ему.

— Ад Лизы, — поправляет меня Рико, осеняя себя крестным знамением. — Твоя сестра была как мы — видела вещи и всё такое, — но была злой, и это зло оживляло тех поганых тварей. Она возилась с дерьмом — с плохими людьми, плохой магией.

— О чём ты, блядь, говоришь? — Хочется кричать, хочется остановиться и передохнуть, хочется прочистить голову и подумать, — но я просто иду вместе с ним. — Моя сестра была странной, эксцентричной — чёрт, может, иногда сумасшедшей, — но она не была злой.

— Подруга, ты сама знаешь, что была. Ты это знаешь.

И я знаю. Он прав — просто не хочу признавать этого, не хочу думать о сестре в таких категориях. Чувствую себя опустошённой и разбитой — как будто нужно сесть и спать, пока всё это не пройдёт. — Ты думаешь, она виновна в том, что произошло там? — спрашиваю я. — Думаешь, она за всем этим стоит?

Рико кивает.

— Но как?

— Не знаю, всё ли она сделала сама, — говорит он. — Надо ехать в церковь.

Он шагает с бордюра и тормозит такси. Прежде чем я успеваю что-то сказать или возразить, он запихивает меня внутрь, садится следом и называет водителю адрес старой церкви в Гарлеме.

Такси рывком трогается, мы движемся в потоке машин.

— Раньше не говорил тебе этого, — объясняет Рико, глядя прямо перед собой и говоря медленно. — Но у твоей сестры было много любовников, ладно? Я думал о том, как она вела себя в последний раз, когда я её видел, — кое-что она говорила. У неё был любовник — какой-то парень из Гарлема. Особенный — не просто интрижка на одну ночь. Его настоящего имени не знаю, ни разу не встречался, но она рассказывала о нём, называла каким-то странным прозвищем. Хоть убей — не могу вспомнить каким. Говорила, что он вроде знахаря, занимается вуду или что-то в этом роде. Говорила, что это круто, что постигает совершенно новую религию. — Он поворачивается и смотрит мне в глаза. — Но может, это было нечто большее.

— Наверное, куча ерунды, вот и всё. Она всё время выдумывала. Этот парень, скорее всего, какой-то занудный пастор — Элли вечно преувеличивала, ты же знаешь. — Думаю о диких историях, которые Элли сочиняла в детстве. Она обожала фильмы ужасов и книги. Убеждаю себя, что она, должно быть, морочила голову Рико.

— Нет, послушай. — Рико нетерпеливо качает головой. — Я знал нескольких старух из испанского Гарлема. Они занимались много чего магией с кореньями и камнями — лечили больные суставы, помогали женщинам забеременеть — что-то в этом роде. Но они говорили — у магии всегда есть тёмная сторона. Некоторые люди зацикливаются, становятся эгоистичными. Если всё делаешь правильно — всё может хорошо сложиться. Можно раздобыть всё что угодно: деньги, хорошие машины, хороший секс, власть — что хочешь. Но если делаешь неправильно, тогда буквально — и я имею в виду буквально — весь чёртов Ад вырвется наружу. — Рико снова выглядит испуганным. — Элли говорила, что её мужик приносил в жертву кур во время своих церемоний. Кто знает — может, потом он перешёл к людям. Может, вот что за кошмар был найден в церкви.

— Ты думаешь, всё зашло настолько далеко? — В голове всё стоит картина Лизы в том поезде — живущей в аду, созданном специально для неё. — Что Элли втянулась в то, что делал этот тип, и…

— Последний раз, когда я видел твою сестру, она была напугана. Говорила — этот колдун, или кто он там, — слетел с катушек. Сказала — он сумасшедший.

— Почему, чёрт возьми, ты не говорил мне ничего этого раньше?

Рико неловко пожимает плечами и нервно чешется — это напоминает мне о его зависимостях, его слабостях. — Я иногда забываю — что-то затуманивается в голове. Ты понимаешь, как это бывает. Может, я отмахнулся, не знаю. Может, не хотел вспоминать, не думал, что это нужно, — до сих пор. Ладно, говорю тебе сейчас, хорошо? — Рико откидывается назад и вздыхает. — И это всё складывается, как части мозаики.

— Значит, Элли связалась с психопатом, с человеком, от которого стоило держаться подальше, — и несколько человек погибло. Это не значит…

— Если всё так просто, тогда какого чёрта мы постоянно видим всё то дерьмо?

Я смотрю ему в глаза, но не нахожу ответа.

Рико вытирает нос рукавом куртки. Я достаю из сумки бумажный платок и протягиваю ему. Он берёт и громко сморкается.

Такси замедляется и останавливается у бордюра. Старая церковь нависает над нами.

Я расплачиваюсь, и мы выходим. Стоим на тротуаре как двое потерявшихся детей, пытающихся сообразить, что делать дальше, — смотрим на церковь, пока такси уезжает, оставляя нас одних в заброшенной части города.

На миг красивая женщина из моих снов машет нам из дверного проёма церкви — но вот её уже нет, осталась лишь расщеплённая, поблёкшая от непогоды дверь.

— Я теряю чёртов рассудок, — бормочу я.

— Нет, — тихо говорит Рико. — Я тоже её видел.

Я чуть не плачу. Мы оба не можем быть сумасшедшими. — Правда?

— Я говорил тебе — вижу её так же, как ты, — говорит он. — Она пытается нам что-то сказать. Думаю, она тоже как-то во всё это втянулась.

— Как и мы, — говорю я.

Рико кивает и протягивает руку. Я беру её, и вместе мы медленно поднимаемся по ступеням церкви.

Рико толкает церковную дверь, заходит первым и жестом даёт мне знак подождать, пока он осматривается. Оборачивается, слабо улыбается. — Кажется, нормально, — говорит он. — По крайней мере, здесь.

Следую за ним в тесный притвор — запах сырости, воска и ладана. Вдоль стен — гипсовые святые: святая Жанна д'Арк в доспехах, Мария с младенцем в золотой короне, святой Христофор, несущий прекрасное дитя на спине, и другие — из религиозного образования знакомые. Но здесь же — африканские боги-воины, которых я не узнаю. Они возвышаются над нами и, кажется, насмехаются холодными нарисованными глазами. — Это ведь старая баптистская церковь? Католические святые вперемешку с африканскими богами — что-то тут не так.

В глазах Рико теперь — насмешка. — Ты читала хоть одну из тех книг у тебя дома?

— Дойду когда-нибудь.

— Ну когда дойдёшь — узнаешь, что многие люди, приехавшие с островов — да и из Африки тоже, — совмещали разные верования, смешивали старые убеждения с христианством. — Он оглядывается. — Похоже, здесь просто собрали всего понемногу — должно быть, одна из тех церквей, где по воскресеньям чтили Христа, а в другое время занимались вуду или сантерией. — Он смотрит на странную чёрную фигуру в тройной короне. Она стоит рядом с деревянной резьбой богини с тремя головами. — Я был здесь раньше, но никогда не замечал, — говорит он, поворачиваясь к огромной статуе Жанны д'Арк.

Я боюсь смотреть ни на одну из них — боюсь, что когда отведу взгляд, увижу краем глаза, как статуи движутся. Вот-вот прыгнут с постаментов и набросятся на нас. Это напоминает кошмар из детства — статуи ожили и гонятся за мной в тёмный лес. Те воспоминания вместе с нервозностью от самого присутствия в церкви пугают меня, и я решаю держаться на безопасном расстоянии от статуй — на всякий случай.

Рико смелее. Он трогает ногу святой Жанны и изучает её доспехи. — Крутая дама, надо признать — жутковатая. Как и многое из этой религиозной лабуды. — Смеётся и указывает на меч у её бока. — Ещё зарубит меня этим. Напоминает кое-что — я слышал в детстве — просто история про ведьм — где-то в Канаде. Они собирались на Хэллоуин и всё такое. Лепили маленьких святых из глины и накладывали на них порчу, насылали всяческие проклятия. А потом продавали на ярмарках, на церковных базарах. Матери покупали их для детских комнат — ставили на комоды и тумбочки у кроватей. По ночам эти вещи начинали преследовать детей дурными снами — до смерти пугали, когда они просыпались.

— Не надо.

— Ладно, это просто история.

— Не сейчас, ладно?

Он кивает, смотрит в глаза святой Жанне и отворачивается. Клянусь — её губы шевелятся. Клянусь — слышу, как она бормочет что-то бессвязное.

Мы идём глубже в церковь. Снова Рико идёт первым — осматривается и машет мне подойти. — Смотри-ка, — говорит он. В углу на складном стуле накинута женская чёрная накидка, поверх неё лежит мужской цилиндр. На пыльных подоконниках — сборники гимнов. Всё это выглядит так, будто стоит здесь десятилетиями — ровно в том состоянии, в каком люди это оставили. Но рядом с вещами на кованой подставке горят несколько тонких свечей. — Это я вижу впервые. Кто-то здесь был, — говорит Рико. Он указывает на несколько серебряных монет, рассыпанных по полу.

— Может, кто-то заблудился или застрял под снегом, — предполагаю я, — ищет убежища и молится о силе?

Снег падает через разбитый световой люк над нами — снежинки мерцают в свете свечей, сливаясь с дымом и пылью, и тают на промокшем полу. Огромный деревянный крест прислонён к алтарю, по всей церкви лентами тянется криминалистическая лента. На стенах и полу — меловые отметины, глубокие алые пятна тянутся по деревянным доскам и брызжут на стены. Фигура Христа, кажется, смотрит прямо сквозь меня одухотворёнными глазами. Кровь стекает из ран на гвоздях, терновый венец пронзает чело и череп. Гипсовые ангелы фланкируют алтарь — глаза подняты вверх, руки сложены в вечной молитве.

Мы с Рико идём по центральному проходу. В скамьях рассыпаны засохшие цветы, витражные окна — в трещинах и потускневшие, а на маленьком алтаре у задней двери церкви — горкой сложены глиняные миски и использованные свечи. У странной деревянной резьбы — свежие цветы в хрустальной вазе и травы. — Африканский бог, — говорит Рико. Он берёт предмет и вертит в руках. — Думаю, это зло — плохая примета.

Взгляд цепляет что-то знакомое — жестяная банка кофе рядом с резьбой. «Island Blend из Ямайки», украшена жёлтыми попугаями и цветными хамелеонами. Несколько месяцев назад сестра дала мне несколько таких. Я пью его постоянно. Она говорила — друг привёз чемоданы с Ямайки. Больше нигде я его не встречала. — Узнаёшь? — спрашиваю я Рико.

Он кивает. — Элли'евский. У меня тоже был. Полиция, наверное, забрала. Хороший, кстати. — Он оглядывается. — Мы не одни. Это место населено, ты разве не чувствуешь?

Половицы скрипят, и церковь словно темнеет в ответ. Тени, которых у алтаря секунду назад не было, теперь движутся в свете свечей. Пока мы с Рико стоим — загипнотизированные, пытаясь понять, что происходит вокруг, — призрачные образы становятся конкретнее и обретают форму. Перед моими глазами появляется пара. Я узнаю красивую женщину — она из моих снов. В той самой чёрной накидке, которую я видела накинутой на стул, она стоит на коленях у алтаря, в руках — сборник песнопений, а призрачный голос вырывается наружу, неся с собой музыку — и скорбную, и жуткую. Мужчина в чёрном цилиндре стоит рядом. Он касается её плеча, она оборачивается и смотрит на нас. Губы медленно шевелятся, её слова плывут в этот мир — как падающий снег. — Ничто не то, чем кажется. Уходите с этой гарлемской улицы, пока Мужчина Мохо не забрал вашу душу — как забрал мою. — Видение рассыпается и сменяется снежными вихрями.

— Ты видела её? — спрашиваю я. — Кто такой Мохо? Ты слышал её?

Не уверена, что он видел, — но в глазах у Рико появляется страх, которого не было раньше. Рука у него дрожит, когда он касается моей. — Мохо-мэн — думаю, вот как твоя сестра называла того парня, не могу точно вспомнить…

Слышу движение в притворе. Кажется, кто-то прыгнул на цементный пол. Снег, падающий из разбитого светового люка, усиливается, и один из каменных ангелов сдвигается с постамента, вытягивает длинные пальцы и начинает перебирать струны арфы. Капли крови падают со струн, и она плачет, как потерявшееся дитя. — Рико, ты разве…

Он смотрит на деревянное распятие — будто в трансе, — и я могу лишь гадать, что он видит. Где-то вдали слышу странный звук — странное завывание, которое становится всё громче, пока не кажется, что оно прямо над нами. Рико вздрагивает и моргает. — Сирены, — говорит он тускло. — Чёртовы сирены.

Внезапно все говорят — голоса повсюду, кто-то, кажется, отдаёт приказы. Кулаки колотят в дерево, дверь распахивается. Мы быстро оборачиваемся — Даниэль стоит в дверном проёме. Снег вихрится за его спиной, несколько нью-йоркских полицейских рассыпаются по церкви. Двое офицеров остаются рядом с Даниэлем. Красный и синий свет отражается с улицы за их спинами. — Рико, отойди от девушки. — Лицо Даниэля невозмутимо. Он вытаскивает оружие, принимает стойку и медленно идёт по проходу. Его полуавтоматический пистолет направлен прямо в голову Рико. — Придётся мне повторить — разнесу тебе башку.

Рико растерянно делает шаг в сторону и поднимает руки. — Эй, полегче. Я ничего не сделал.

Шаг Даниэля ускоряется, и когда он добирается до Рико, то разворачивает его и толкает к стене.

— Какого чёрта? — Рико огрызается. — Это не вторжение в частную собственность — это церковь. Убежище и всё такое, мужик, что с тобой?

— Это место преступления, и единственное убежище, которое ты получишь, — Райкерс. Повернись и руки за спину. — Рико подчиняется, Даниэль надевает наручники. — Рико Паттерсон, вы арестованы. Вы имеете право…

— Блядь, мужик, я не мог бы убить канарейку. У вас нет улик.

Даниэль лезет во внутренний карман куртки Рико, потом — под рубашку и вытаскивает бирюзовое ожерелье. — Это принадлежало женщине по имени Лусия Мартино. Мы нашли её мёртвой в этой церкви.

— Нет, это было Элли. Она дала мне его. Вы ошибаетесь.

— Его сделали вручную для Лусии. Отец подарил ей, когда она окончила школу. Говорил, что она его никогда не снимала. Хотел знать — нашли ли мы его, когда опознавал тело в морге. Таких больше нет. Мы нашли ещё улики в вашем офисе — другие трофеи. Мы вскрыли стены, сломали полы. Ты влип.

— Мужик, меня подставили. — Рико поворачивается ко мне. — Джина, тебе надо сказать ему — Элли была, блядь, злой. Она это сделала со мной, отдала мне всякое дерьмо, подставила меня. Так и есть. Джина, что бы ни случилось — не теряй меня из виду, приходи ко мне в ту дыру, куда они меня везут. Тебе надо мне помочь.

— Помогу, — говорю я, пока Даниэль снова толкает Рико. — Перестаньте — не надо быть с ним таким жёстким, он не сопротивляется.

— За вами следили, — говорит Даниэль Рико, будто не слышит меня. — Следовали сюда — как делаем каждый день. Обычно мы бы позволили вам зажигать свечи и делать своё, — но сегодня мы не могли рисковать. Не с девушкой, не с новыми уликами. — Он разворачивает Рико от стены и передаёт в руки двух ожидающих офицеров. — Уберите эту мразь.

— Мужик, меня здесь не было, никаких свечей я не зажигал. Я был с Джиной, ночевал у неё. Ты сам это знаешь.

— Вы были здесь позапрошлой ночью, ночью перед этим и ещё одной ночью раньше. Дети из проектов зашли сюда раньше, потом выбежали как ошпаренные — по словам ребят в штатском, следивших за этим местом. Они, должно быть, снова разожгли свечи до того, как убежали.

— Полная, блядь, ерунда! — Глаза у Рико наполняются слезами. — Я невиновен!

— Ты убийца и лжец. — Даниэль кивает одному из офицеров. — Франко, уберите его с глаз моих.

Двое полицейских выводят Рико из церкви без лишней нежности — он продолжает выкрикивать моё имя и кричать о своей невиновности.

Даниэль берёт меня за руку и выводит на улицу. Я так разозлена, что не могу даже смотреть на него. Мы смотрим, как Рико запихивают в полицейскую машину. — Джина! — кричит он. — Не забывай обо мне, не теряй связи! Не оставляй меня там! Не оставляй!

И вот он в машине, двери хлопают, и крейсер уезжает.

— Меня тошнит, — говорю я Даниэлю. — Рико — не убийца. Всё это — ошибка.

— Он обречён, — говорит Даниэль. — Получит иглу. — Смотрит назад на церковь. — Это место вызывает у меня дрожь. Вы в порядке?

— Он не убийца. Вы обращались с ним без всякого уважения. Он этого не заслуживал.

Даниэль поворачивается ко мне. Злость на лице, но голос, когда он говорит, мягчает. — Все улики указывают на него, Джина.

— Мне плевать, на что они указывают, — Рико невиновен.

— Это решит присяжные — моя работа просто убрать его с улицы. Не переживайте. Теперь вы в безопасности.

— Со мной всегда было безопасно. Он не причинил бы мне вреда — он никому не мог бы причинить вреда. Послушайте, я знаю Рико. Думаю, моя сестра подставила его. Она могла подставить меня и ещё многих других. Это ожерелье — я видела его у сестры. Рико говорил правду, она дала его ему.

— Много похожих украшений. Их можно купить на Бродвее за два доллара. У одной дамы целые стойки — с камнями разных цветов. На Рико было настоящее золото, настоящая бирюза. Не могло быть тем же, что было у сестры.

— Я видела его, и я готова под этим подписаться, — настаиваю я, — но начинаю сомневаться в себе. У ожерелья Элли была золотая цепочка? Камни были настоящими?

Даниэль смотрит прямо перед собой, игнорируя меня. — Вы голодны? Моя смена кончилась — могу угостить обедом. Готова поспорить — вы даже не завтракали. Выглядите так, будто не ели и не спали несколько дней.

— Я никуда с вами не пойду. Просто поймайте мне такси или отвезите на автобусную остановку. И больше не езди мимо моего дома. Мне не нужна ваша защита.

— Джина, остыньте. По крайней мере, позвольте отвезти вас домой.

Он пытается взять меня за руку, но я вырываю её. — Ладно. — Шторм усиливается. Возьму его подвозку — и всё. — Тогда везите домой.

Он открывает дверцу машины, и я сажусь. Никто из нас не говорит, пока он отъезжает от церкви.

Когда мы добираемся до 125-й улицы, он говорит: — Та улица там — о ней ходит много историй. Идеальное место для убийства, идеальное место для того, чтобы питать болезненное влечение безумца.

— Рико не безумный, он — хороший человек. — После паузы спрашиваю: — Что за истории?

— На рубеже веков семья с Ямайки приехала в Нью-Йорк. У них были деньги, и они скупили все дома на той улице. По слухам, некий человек по имени Мохо ДеКанн нажил состояние на островах незаконным путём — кто говорит наркотики, кто — контрабанда, — кто знает, что правда, а что нет. Он практиковал вуду. Вся семья занималась. — Светофор переключается на красный, и мы останавливаемся. — Из всего, что я читал об этом, вуду — целительная религия, несправедливо оклеветанная Голливудом и старыми романами. Большинство думает, что это зло, но насколько я знаю — не лучше и не хуже любой другой религии. Тем не менее некоторые люди извращают её и используют её силу во зло. По слухам, отдельные группы практикуют человеческие жертвоприношения. ДеКанн был в этом виновен. Он устраивал в той церкви ритуалы — убивал ради крови. Говорил, что это даёт ему власть. Убил сотни людей — в основном бедных иммигрантов, заманенных обещаниями еды и денег. Это продолжалось годами.

— Как ему удавалось так безнаказанно убивать людей?

— Однажды ночью церковь облавили — по другому поводу: азартные игры, проституция — ДеКанн вёл весь свой бизнес из той церкви. Мерзость, подлинная мерзость. В общем, в ту облаву копы нашли больше, чем ожидали. В подвале — кости и разлагающиеся тела. Сложены одно на другое. Бойня. ДеКанна отправили в тюрьму в северной части штата, казнили на электрическом стуле. Но он говорил людям — вся кровь, все убийства давали ему власть над смертью в том виде, в каком мы её знаем, — и что это позволит ему вернуться, привести с собой других мёртвых, демонов и, может, самого Дьявола. Вот это, моя дорогая, — извращение.

— И вы думаете, что Рико занимался таким? Он бы не наступил на жука. Вы в своём уме?

Даниэль бросает на меня раздражённый взгляд. — Думаю, он увлёкся историями, легендами о том, что ДеКанн может поднимать мёртвых, иметь власть над другими. Улики говорят — Рико убил много людей, Джина.

— Вы ошибаетесь. Он просто милый парень, которому не везёт, — и всё. Для кого-то вроде вас он — лёгкая добыча.

— Для кого-то вроде меня, значит? — Он, кажется, позабавлен этим. Светофор переключается на красный, Даниэль снимает руки с руля, потом бьёт ими так резко, что я вздрагиваю. Он вливается в поток машин — едва не задевает жёлтое такси и скользит вниз по Пятой. — Слушайте, думаете, вы единственная, кто потерял сестру? Я потерял младшую сестру из-за маньяка вроде Рико. Вся семья думала, что он хороший парень — всегда заходил за сестрой, всегда возвращал её домой в то время, когда хотел отец. Сказал нам, что переехал из Филли, учится в Парсонс на дизайнера. Мать любила его — и именно она обычно чувствует, когда что-то не так, за милю распознаёт неудачника. Однажды этот парень не привёл сестру домой, а через два дня её нашли мёртвой в пустом доме в Квинсе. Эта сволочь там жила — спала в том доме и ела в нём — рядом с телом моей сестры, которое было водружено на его диван в гостиной. На заднем дворе откопали ещё три тела. Да, вот он — по-настоящему милый парень, которому не везло.

— Мне жаль, — говорю я ему. — По-настоящему, Даниэль. Но я говорю вам как тот, кто его знает: Рико не способен ни на что подобное.

— Слушайте, усвойте — он мошенник, мастер пускать пыль в глаза, ясно? Я каждый день сталкиваюсь с таким дерьмом — знаю, как они работают. Они добиваются, чтобы им доверяли, потом вселяются, обворовывают, эксплуатируют — а иногда убивают, если это им выгодно. И они почти всегда вьются рядом с такой простушкой, как вы. Они искалечат и замучают вашу сестру, ваших детей и вашу мать — потому что их мозги проводированы самим чёртовым Дьяволом.

— Только не Рико. Я знаю его давно. Я…

— Проснитесь. Перестаньте быть такой мягкотелой.

— Я не мягкотелая. Вы меня не знаете.

— Я знаю миллион таких девушек. Белых, симпатичных, из приличных семей среднего класса. Вас растили в шорах. Вы не видите реального мира таким, каким я вижу его каждый день.

— Господи, да ладно вам.

— Просто проснитесь — или вам не выжить в этом городе.

— Какого чёрта вам нужно, чтобы говорить мне, как выжить в этом городе? Я прекрасно справлялась до сих пор. И вы когда-нибудь допускали, что можете ошибаться насчёт Рико? Все мы делаем ошибки.

— Возьмите себя в руки.

— Хватит. Мне жаль о вашей сестре, ладно? Знаю — вам приходится каждый день сталкиваться с ужасным дерьмом, и мне жаль, что вам через это приходится проходить, — но…

— Никаких «но». Я сегодня сделал правильное дело. Вы ещё убедитесь.

— Я устала об этом говорить. Идите к чёрту, ладно? — Это приятно — вот так выругаться на него. Жду реакции, знака, что задела его, — больше злых слов в ответ, — но он молчит. Просто едет.

Мы проезжаем через Гарлем, по улицам, где старые дома из бурого песчаника до сих пор стоят величественно — демонстрируя мастерство ранних строителей Нью-Йорка. Сворачиваем на Пятую авеню. Красиво — сияет в снегу, мигают огни, люди идут плечом к плечу. Я начинаю чувствовать, что наконец оставили за спиной ту ужасную тьму.

Смотрю в окно на унылый пейзаж, пока мы едем через Мидтаун — мимо Нью-Йоркской публичной библиотеки, мимо Macy's на 34-й, вниз по Бродвею мимо всех моих любимых магазинов в Сохо. Снег слепит, и на улицах никого.

Даниэль останавливает машину у моего дома. Если бы я не была так зла — пригласила бы его наверх, беспокоилась бы о его дороге домой. Но не сейчас. Не пока Рико страдает — его допрашивают полицейские, может, даже бьют, — кто знает. Бедный Рико.

— Вы бесите меня, малыш, — говорит он со вздохом. — По многим причинам я не должен беспокоиться, не должен позволять этому дерьму съедать меня, — но я буду рядом, ладно? Кто-то должен смотреть за вами. — Голос мягкий. Глаза у него интенсивные, в них всё ещё горит злость.

Я молча выскальзываю из его машины и хлопаю дверцей. Смотрю, как он уезжает — стоп-сигналы прорезают белизну, машина скользит по проспекту. Представляю, как он ездит по городу всю ночь — потерявшийся в городе, который знает слишком хорошо, — и чувствует вину за то, что сделал с невиновным человеком.

Тоска сжимает сердце, и я начинаю плакать, поднимаясь по ступеням парадного. Хочу обнять Рико, утешить его и согреть. Надеюсь, злые вещи не найдут его в темноте бури, пока он будет спать сегодня ночью, — не будут шипеть и дразнить его во снах, в темноте.

Одна в буре, ложусь на диван и отдыхаю. Может, завтра схожу на работу; может, вообще больше не вернусь. В любом случае — если мне повезёт — засну и буду спать весь день и всю ночь.

Только вот везло мне всегда не очень.

Джина, проснись.

— Почему ты спишь среди дня?

— Элли? — Я сажусь. Здесь холодно. Темно — очень темно, — но я вижу сестру, сидящую напротив меня. — Ты жива.

Элли наклоняется вперёд, чтобы говорить. Дымные нити вырываются у неё изо рта, и при каждом движении рук их окружают туманные ореолы. — Не уверена.

— Как ты сюда попала?

Вместо ответа она говорит: — Эй, тот кофе, что я тебе дала, — он ещё у тебя?

— Да, много.

— Слишком много — это нехорошо. Может, лучше перейти на чай. — Она улыбается.

Замечаю — на ней рваные джинсы. Куртка порвана на рукаве, на лице — размазанное что-то, похожее на засохшую кровь. — Ты в порядке?

— Лучше не бывает. Я бродила по городу, просто наблюдала за всем — понимаешь? Так много жалких девчонок — я никогда раньше этого не замечала. Вот, например, парень скажет им «привет» или откроет дверь — они думают, он по уши втрескался. Считают себя, блядь, всем светом — потому что получили капельку внимания. На самом деле — просто никакие, пустая жизнь, так что любое внимание, любое замечание — и они хихикают, готовы, блядь, кончить в штаны. — Элли качает головой. Красивые волосы покачиваются, обрамляя бледное лицо. Прядь падает на правый глаз. Она не убирает её. Просто вздыхает и смотрит в окно. — Тяжело там, когда ты никакая.

Тру глаза. Здесь есть послание, подсказка о том, что происходит. — Где ты? Что… где ты была? Что они с тобой сделали?

— Моё тело? Никто не знает, и я потеряла связь. — Она постукивает пальцами по подлокотнику кресла — как будто ей скучно. Когда убирает руку, на ней остаются крошечные капли крови. Ещё одна медленная струйка стекает с её губ.

— Рико арестовали, — говорю я ей. — Ты знала?

— Он изменился, ты знала? — Веки у неё трепещут, она откидывает голову на спинку кресла. — Я не могу оставаться здесь слишком долго. Они начнут искать, и они не должны меня найти — пока не пора.

Хочу обнять её, — но боюсь, что она уведёт меня туда, откуда явилась. Хочу только удержать её в разговоре. — Рико изменился?

Она встаёт, чуть покачиваясь. — Я вижу Тони в городе. Ты когда-нибудь задумывалась, почему снимки, которые ты делала с ним, никогда не выходили нормальными? Вижу ту женщину — красивую, которая тебе снится. — Элли делает шаг в сторону и отступает назад, к двери. Ноги не касаются пола. — Мы все в чистилище.

Её тело вдруг с силой бросает о дверь — как будто невидимые струны резко дёрнули назад. При ударе она разлетается вдребезги — как фарфоровая кукла. Осколки разлетаются в разные стороны — куски моей сестры, разрушенные, потерянные, обречённые.

Я кричу её имя — и громкий стук возвращает меня, вырывает из темноты.

Я смотрю — понимаю, что всё ещё лежу на диване. Кажется, ранний вечер, но не уверена. Кто-то колотит в дверь. Я сажусь и смотрю на кресло, где Элли сидела секунду назад.

— Джина? Вы в порядке? — Голос Даниэля. По его тону кажется, что он стучит уже давно. Ещё три удара — дверь дрожит.

— Чего вам? — кричу я.

— Погода плохая. Очень плохая. Город закрыт. Бруклинский мост закрыт. Я не могу добраться домой.

— Тогда езжайте обратно на участок, — говорю ему. Ненавижу это грызущее влечение, которое чувствую к нему. Должна его ненавидеть. Я его ненавижу. — Поспите за столом или что-нибудь в этом роде.

— Ну же, Джина, откройте дверь — хочу поговорить с вами.

— Да? А я хочу сестру назад, — бормочу я. — Хочу, чтобы Рико был свободен. — Иду к двери, медленно открываю. Даниэль промок насквозь. Его трясёт. — Что?

Он улыбается мне. — Надеялся ещё раз получить чаю.

Я смотрю на него.

— Джина, жаль, что вы не можете понять…

— Вы случайно не знаете других жалких и никаких женщин, которым нужно внимание?

— Вы далеко не никакая, — говорит он тихо. — Он ждёт, что я позволю ему войти. Тони бы просто протолкнулся.

Я открываю дверь шире, закатываю глаза и со вздохом делаю знак войти. — Ну, заходите.

Он стоит на пороге — куртка под мышкой, с ботинок капает. Даже сейчас ждёт, когда я ещё раз приглашу его войти дальше в квартиру.

Думаю о Рико — интересно, где он сейчас. Наверное, сидит в арестантской. Погода слишком плохая для поездки в Райкерс.

Даниэль стоит перед книгами, которые я так и не прочитала, — ещё одно странное и необъяснимое притяжение. — Хорошая коллекция, — говорит он. — Вы все читали?

— Не читала ни одной.

Он хмыкает. — Ну, я много знаю об этих вещах. Изучил многое. Что в городе происходит, понимаете. Люди со странными убеждениями, приехавшие из ещё более странных мест, которые иногда сами не понимают, что причиняют вред или нарушают закон. Полезно иметь такие знания.

Я улыбаюсь. Может, два странных притяжения в моей жизни — книги и мужчины — одно и то же. Даниэль мог бы быть идеальным любовником и другом — если бы не поспешил с выводами о Рико, если бы потрудился докопаться до правды. Наблюдаю за ним — пальцы касаются корешков, взгляд скользит с названия на название.

Может, ему есть что открыть. Как моим снам.

Похоже, снег идёт сильнее. Нью-Йорк — мир белого, отдалённый и отрезанный этой ночью от остальной страны, от всего человечества. По телевизору синоптик говорит, что снег не прекратится до завтра: с Канады идёт ещё один фронт, и если температура не поднимется — снег будет идти ещё несколько дней.

— Это безумие. — Даниэль вздыхает и смотрит в окно. — Мой дедушка рассказывал мне о таких штормах — как они парализовали город в старые времена. Он работал на старых складах в Бруклине. Говорил, зимой там всегда было холодно, говорил — во время штормов они работали всю ночь — иногда без света, без ничего.

— Тогда было тяжело. Думал — с технологиями такое уже невозможно. Похоже, никакие технологии не спасают от экстремальной погоды — как ни умён и ни современен мир. — Он трёт руки. — Как насчёт чаю?

Я рада, что он здесь, и хочу знать больше о его семье, о прошлом. С удовольствием выполню его простую просьбу. — Поставлю воду. У меня целый склад еды в шкафах. Я запасаю всё впрок — консервы, крупы и всякое такое. Не умрём с голоду.

Он улыбается. — Это хорошо. У моей бабушки был полный подвал консервов — больше бумажных полотенец и туалетной бумаги, чем она могла бы израсходовать за всю жизнь. Мама говорила — это потому что она пережила депрессию, и этот склад ума остался. — Голос у него стал далёким. Он вытаскивает книгу с полки, листает несколько страниц, потом возвращает. Берёт другую и смотрит на оглавление.

— Интересно. — Он смотрит в окно, качает головой.

Интересно — жалеет ли он, что пришёл сюда. — Хотите поесть сейчас? — спрашиваю я.

Он проводит рукой по обложке книги. — Может, позже, спасибо.

— Простите. Я часто чувствую потребность кормить симпатичных мужчин и милых пушистых зверей.

Он улыбается. — Пока мне хватит чаю и книги.

Я оставляю Даниэля на диване в гостиной — он поглощён книгой о карибской магии в очках для чтения, которые, по его словам, купил в магазине на Вест-Бродвее за доллар.

Потом спущусь и проверю, как Фрэнки, — есть ли у них еда. Там тихо. Подруга его не поёт и не кричит, как обычно.

Наливаю чистую воду в чайник. Давление воды слабее обычного. Ставлю чайник на плиту и зажигаю горелку. Когда закрываю кран — трубы издают странный стон. Интересно — Фрэнки, что ли, что-то делает с ними в подвале.

— Это твой управдом виноват в трубах?

Даниэль стоит в дверях — очки на кончике носа. Рубашка расстёгнута, волосы — всё ещё влажные от снега — растрёпаны. Они выглядят мягкими.

— Да, я собиралась зайти к ним, посмотреть, что происходит. Его подруга варит разные снадобья в своей большой кастрюле. Не думаю, что это куриный суп или что-нибудь питательное.

Даниэль заходит на кухню дальше, засовывает руки в карманы и прислушивается к металлическому звуку, доносящемуся снизу. — Пойду с тобой. Может, ему нужна помощь. Трубы замерзают в такую погоду. Похоже на что-то нехорошее. Не знаю, что с ними происходит до замерзания, — но лучше проверить.

— Сядьте, выпейте чаю. Никуда не денемся — так что согрейтесь сначала.

— Слушаюсь, мэм. — Он выдвигает стул и улыбается.

— Вы всё ещё злитесь на меня?

— Слушайте, Рико — особенный парень. Не хочу с вами спорить — сейчас, пока нам, бог знает сколько, придётся провести вместе вот так, — но думаю, арест — большая ошибка. Кто-то его подставил. Кто-то облажался.

— Думаете, это я облажался? — Он не смотрит на меня — просто смотрит на руки.

— Я много думала. Думаю, это сестра всё подстроила. Думаю, она поиграла людьми и их жизнями. Мне приснилась она сразу перед тем, как вы пришли. Это было так реально — как будто она не мертва. Может, у неё были эти магические способности, и она напихала всего мне в голову — как…

— Тело так и не нашли, но нашли её кровь — много. В нашем теле только восемь пинт. Она вытекла на полу в той церкви. — Он вздыхает. — Она мертва, Джина, поверьте.

— Она резала себя и смотрела, как кровь капает, — позволяла ей литься в чашки и бутылки и всякое такое. Может, она её сохраняла. — Вижу, как она медленно проводит ножом по животу, говорит, что боль заставляет её чувствовать себя живой. Вижу, как она опускает блузку с плеч, открывая шрамы. — Она делала это годами. Возможно…

— Думаете, ваша сестра была настолько безумной? — Он машет рукой — как будто отметает мои слова.

— Да. Да, думаю.

Даниэль не отвечает. Он ушёл в мысли, пока я наливаю горячую воду в кружку и кладу пакетик. Как будто стена вокруг него — как будто он отгородился от остального мира. Ставлю чай перед ним, он смотрит в коричневую жидкость. Он видит там что-то? Отворачиваюсь и наливаю себе кофе — добавляю сахар и молоко. Пью молча.

В доме тихо. Улицы молчат. Я сижу напротив Даниэля. Он всё ещё смотрит в свою кружку. Куда он ушёл? Обратно к уликам? Прокручивает их в уме? Могла ли Элли подставить Рико? Я не жалею, что рассказала Даниэлю о том, что Элли делала со своей кровью. Не жалею, что верю в её безумие, в её способности вызывать зло — и даже мёртвых.

Жаль, что шторм не кончится. Жаль, что все они не кончатся.

Я мою кружки и убираю их. Даниэль не произнёс ни слова с тех пор, как мы говорили о безумии сестры, о возможности её причастности к убийствам и о том, что она может быть жива. Он сидел глубоко в мыслях, пил чай. Потом пошёл в гостиную — книга под мышкой, очки на кончике носа.

Жаль, что он не кашлянет, не окликнет меня, — но слышу только звук переворачиваемых страниц каждые несколько минут и звук его тела, меняющего позу в кресле. Закрываю дверцу шкафа, закрываю кран и слушаю, как стонут трубы. Решаю проверить — всё ли Даниэль хочет идти со мной вниз. Нужно нарушить тишину. Убрав полотенце, направляюсь в гостиную и вижу — он глубоко погружён в книгу. Проводит рукой по волосам и переворачивает страницу. Я прокашливаюсь. — Всё ещё идёте со мной?

Он смотрит на часы. — Да, не заметил, как поздно стало. Хорошая книга. — Откладывает на подлокотник, встаёт, потом идёт за мной к двери.

Я открываю дверь, заглядываю в коридор и прислушиваюсь. — В доме тихо.

— Слышал, как кто-то поднимался по лестнице и вошёл в квартиру в конце коридора. Не могу поверить, что люди выходили в такое.

— Дэйв Суза, — говорю ему. — Он единственный на этом этаже, работает в моём офисе. Эта работа — вся его жизнь. Он придурок, получает удовольствие, унижая подчинённых при всех. На прошлой неделе мы с ним повздорили. — Вижу, как Даниэль грозит мне пальцем и насмешливо ухмыляется — передние зубы выступают над губами. — Эй, я всё ещё учусь. Работа в офисе у меня — это постоянные пробы и ошибки. Я послала его куда подальше.

Даниэль слегка смеётся. — Знаю таких. Обычно это парни, которых в школе задирали. Теперь они думают, что знают всё. Самоутверждаются, унижая других.

— Наверное, он шёл домой пешком в снегу. Жмот — никогда не вызовет машину или не возьмёт автобус. Я почти вижу, как он бредёт по Бродвею с этой тупой рожей, которая у него всегда на лице.

— Дайте ему поблажку. Сегодня ночью, наверное, ничего не ходит, — может, выбора у него не было.

— Удивляюсь, что он не остался ночевать в офисе рядом со своим картотечным шкафом. Они очень близки.

Даниэль смеётся уже громче, но старается не шуметь, пока мы проходим мимо квартиры Дэйва. Слышен только тихий гул телевизора. Ботинки Дэйва стоят у двери, под ними — лужицы воды.

Мы спускаемся по лестнице в тишине, которая быстро становится тревожащей. Почему подруга Фрэнки не поёт? Почему на кухне у старушки Тилтон не гремят кастрюли?

— Сколько людей живёт в этом доме? — спрашивает Даниэль.

— Один жилец только что умер — так что сейчас только Фрэнки-управдом с подругой, миссис Тилтон и Дэйв. Есть две пустые студии и пара пустых квартир, которые выставляют на аренду. Управдом говорил — хозяин приводит их в порядок, ремонтирует. Фрэнки делает большую часть работы — красит, шлифует полы, занимается сантехникой и всем таким. Верхние этажи закрыты. Там никто никогда не живёт.

Мы добираемся до нижнего пролёта. Входная дверь открыта, снег ломится внутрь. — Где, чёрт возьми, Фрэнки? Он бы не оставил дверь так.

Дверь в его квартиру закрыта. Обычно она приоткрыта хотя бы на щёлку — чтобы он видел, кто входит и выходит, чтобы проветривать, когда подруга варит свои снадобья.

— Нужно проверить. — Даниэль проводит рукой по куртке — и хотя оружие не вынимает, нащупывает лёгкий бугор от кобуры и похлопывает по нему — убеждается, что на месте. — Почему бы тебе не постучать — спросить, всё ли у них в порядке?

Я тихо стучу в дверь. — Вы там? Просто хотела убедиться, что всё в порядке — буря и всё такое, сами понимаете.

Тишина.

Я стучу снова — сильнее, и дверь немного открывается. — У вас всё в порядке? — Что-то не так. Чувствую нутром.

Чувствую — Даниэль чувствует то же самое: он мягко отстраняет меня, загораживая, и толкает дверь.

— Джина, поднимайтесь наверх.

— Что случилось? — Я обхожу Даниэля, и прежде чем он успевает остановить меня, оказываюсь рядом. Вижу — Фрэнки распростёрт на полу. Горло перерезано. Кровь такая красная, такая свежая на тёмном деревянном полу. Лилли скорчилась в углу. Её сильно трясёт, она рыдает. В руке у неё нож. — Заклинания не спасли его. Я не смогла вернуть его, не смогла ничего, — бормочет она. На плите кипит кастрюля.

— Что случилось, мисс? — Даниэль идёт к ней. Рука на кобуре.

Лилли мотает головой из стороны в сторону. — Не вышло. Ты меня арестуешь, офицер? Я не делала этого. Клянусь. Ходила к сестре в нескольких кварталах отсюда, провела у неё несколько часов. Зашла в винный, но он не открыт. Ничего в этом городе не открыто…

— Джина, это ты? — кто-то кричит сверху. Я оборачиваюсь и иду к двери. Дэйв стоит там неловко. Кровь брызжет у него из груди, а позади него движется тёмная фигура — вытягивает длинные пальцы и прижимает их к его спине. — Джина, у старушки Тилтон всё порезано… — Дэйв хватается за грудь обеими руками — как будто пытается остановить поток крови, — но она течёт между пальцами. — Беги, — говорит он — захлёбываясь, — и летит вниз по лестнице, кувыркаясь, как сломанная марионетка: кости в ногах и руках хрустят и ломаются при каждом ударе. Когда он достигает нижней ступени, взрывается фонтан крови — разбрызгивает коридор и стены, создавая алые узоры, похожие на паучьи лапки и скрюченные ветки деревьев. Я двигаюсь к нему — загипнотизированная или всё ещё не в силах до конца осознать то, что только что увидела.

Даниэль кричит. — Джина, не двигайтесь. Я вызываю подмогу. Просто стойте. Ничего не трогайте. — Даниэль говорит быстро — слова вылетают скороговоркой. Одной рукой он ловко пристёгивает Лилли к батарее наручниками, второй достаёт оружие.

Мне кажется, что я потеряю сознание. Лилли всё бормочет. Снег забивается в дверь. Даниэль чертыхается, потом качает головой, прикладывая мобильный к уху. Инстинкт говорит — беги, уходи отсюда, — но бежать некуда. Жаль, что снег прекратится — и можно было бы уехать из этого города, от всей смерти, от всего безумия, от всей боли. Но нельзя. Снег не останавливается — запирает нас всех, держит здесь, как заключённых.

— Телефон не работает, не могу пробиться. Чёрт. Пошли наверх. Может, с домашнего повезёт. Всё это здание — место преступления. Не трогай перила и не наступай в кровь — это нарушит улики. Нам нужно сохранить как можно больше. — Даниэль обнимает меня. — Просто двигайся со мной, не бойся. — Голос у него дрожит. Он крепится ради меня, — но я знаю, что ему тоже страшно.

Мы проходим мимо Дэйва. Пальцы у него всё ещё подёргиваются, взгляд стеклянный, кровь сочится из десятков ран на шее и груди. Я не любила этого человека — но никогда не желала ему смерти, никогда не хотела видеть его таким. Вину захлёстывает меня — я вспоминаю, сколько раз желала ему плохого: как воображала такси, которое сбивает его, когда он переходит улицу в неположенном месте, как представляла, как он падает с перрона, когда мимо проносится поезд метро. Я никогда не имела этого в виду.

— Бедолага умер ещё до того, как упал на лестничную площадку. — Даниэль смотрит на глубокую рану у Дэйва на шее. — Не смотри. Я держу тебя. Ты дрожишь.

— Убийца может быть…

— Не думай — просто иди. — Даниэль прислушивается — дом оседает, будто говорит с ним тихими скрипами. — Просто иди.

Мы начинаем подниматься. Даниэль крепче обнимает меня, его рука мягко скользит по плечу. В другой — пистолет. Он смотрит в обе стороны, потом наверх. Медленно оборачивается. — Продолжай идти. — Он обводит меня вокруг лужи крови. Ветер воет, быстро падающий снег колотит в старое здание. Свет раз за разом мигает, пока мы поднимаемся.

Когда мы добираемся до моей двери, она всё ещё приоткрыта. Даниэль высвобождается, прикладывает палец к губам и шепчет: — Не двигайся. Оставайся в тени и кричи во всё горло, если кого-нибудь увидишь. — Он тихо идёт вперёд, поворачивается и держит пистолет наготове. Смотрит влево и вправо.

Я стою у покосившейся вешалки — надеясь слиться с неровными тенями. Жду, пока Даниэль обходит комнаты — наверное, заглядывает под мебель, смотрит за открытыми дверьми и шторами. Клянусь — слышу тяжёлое дыхание подо мной, шаги — медленно поднимающиеся по лестнице. Ботинки дважды ударяют — и всё стихает. Тихий, зловещий смех вырывается со второй лестничной площадки.

Снизу Лилли издаёт пронзительный крик.

Свет гаснет. На этот раз не возвращается.

— Даниэль! — шепчу я себе, стенам и окружающей темноте. Ответа нет. Прижимаюсь к стене — пытаюсь сделать себя невидимой. Не хочу умирать здесь в темноте. — Даниэль, — мой голос тонет в звуках и ярости шторма. Он поглотит меня живьём — эта бурная ночь и зло, которое где-то притаилось в этом здании.

Наконец Даниэль появляется у двери. — Джина, молчи. Быстро — иди сюда, всё нормально, входи. Здесь безопасно.

С облегчением выдыхаю — Даниэль берёт меня за руку, тащит внутрь и задвигает засов. — Никакого света, ничего. Слышала что-то внизу — голос, я… мы никогда отсюда не выберемся живыми, мы никогда…

— Всё будет нормально. — Он крепко берёт меня за плечи и смотрит в глаза. — Джина, смотри на меня. Всё будет нормально. Тебе надо держаться, слышишь?

Я киваю и пытаюсь сохранить самообладание, — но в уме всё ещё молю его вытащить нас отсюда: голос идёт из места, которого я не знаю, из места страха и смерти.

— Нам надо залечь. Есть свечи, керосиновая лампа или что-нибудь?

— Да, свечи на книжной полке, спички — рядом с большой, в форме кошки. Я люблю эту свечу. Её подарила Элли, я никогда не зажигала её, всегда хотела сохранить — как и другие восковые фигурки в форме звёзд, лун и разных маленьких животных, я…

— Тихо, — говорит он, — всё в порядке. Дыши глубже, Джина, глубже.

Как-то мне удаётся остановить поток слов, рвущихся изо рта, когда Даниэль чиркает спичкой, зажигает красивую кошачью свечу, а потом — полумесяц, усыпанный блёстками, рядом с ней.

— Я слышала Лилли. Думаю, она кричала. — Говорю ему. — Но может, я ошибаюсь. Жаль — пусть бы она что-нибудь делала — жаль, что она не поёт. Жаль, что она не читает заклинания, как раньше.

— Я запер за ней дверь. Она в такой же безопасности, как и мы, — если это вообще утешение. Мне нужно вернуться туда. Проверить остальную часть дома. По возможности надо привести Лилли сюда к нам. — Он достаёт мобильный из кармана, набирает номера и слушает. — Чёрт, всё ещё не работает. — Убирает телефон обратно. — Сомневаюсь, что Лилли за всем этим стоит, — но мало ли. Буду продолжать пробовать звонить. Стационарный тоже вышел из строя — я проверял, пока осматривал квартиру. Либо шторм повалил линии, либо кто-то их перерезал. В любом случае — они нам ни на что не годятся. Что за сюрприз. Нужно как-то обезопасить здание.

— Я пойду с тобой.

— Нет, оставайся здесь, продолжай пробовать с телефона. Если есть мобильный — тоже попробуй. Может, поймаешь сигнал — в такую погоду они приходят и уходят.

— Кто это делает?

— Когда шторм кончится — узнаем правду. — Он смотрит на книжный шкаф — как будто замечает что-то странное. — Любопытно.

— Что?

— Не помню, что клал эту книгу обратно. — Даниэль берёт книгу с полки, держит за корешок. Страницы раскрываются, что-то выпадает. Он нагибается и поднимает одну из маленьких картин Элли.

— Это было Элли, — говорю я Даниэлю. — Она называла их художественными обменными карточками — продавала на eBay. Говорила, это последний писк. Не совсем понимаю, как она оказалась внутри книги.

— Странная вещица. — Он изучает её на раскрытой ладони, держит так, чтобы я могла видеть — это коллаж со странными магическими символами и вырванными пожелтевшими страницами текста. Он указывает на фигуру странной формы. — Вот эти фигуры — Элли, должно быть, изучала их, много знала о них. Она нарисовала их в четырёх углах. Я раньше видел такое. Это подписи — якобы существ и людей, служащих Дьяволу, — но она нарисовала кресты поверх них. Бумага старая — похоже, взята из старого дневника или какой-то рукодельной книги. Символ посередине — роза вместе с крестами — якобы скрывает всё от Дьявола. — Он продолжает смотреть на маленькую картину в левой руке. В правой — книга, большой палец удерживает раскрытой страницу с фотографиями. Снимки — серия с чёрными мужчинами и женщинами, сепия, винтажные. Один выделяется — тёмные и преследующие глаза, костюм и шляпа смутно знакомые. Это демон, которого я видела в барах, в метро, стоящего рядом с красивой женщиной в гарлемской церкви.

— Кто это? — спрашиваю я Даниэля, указывая на фотографию.

Он аккуратно кладёт работу Элли на стопку книг, потом изучает фото. — Мохо ДеКанн, — говорит он тихо, почти нехотя. — Легендарный злодей из Гарлема, основатель церкви, где нашли Элли'евы…

— Я видела его раньше.

— Да, он во многих книгах о магии. В старых книжных магазинах на Четвёртой авеню всегда были такие. В книжном магазине оккультизма Сэмюэля Уиснера в своё время был целый раздел о нём. У одной пожилой тётушки была целая коллекция — она купила там. Она называла их «Манхэттенские гримуары». ДеКанн — должно быть, вы видели его фотографию в каком-то месте в этом городе.

— Нет, — говорю я, с трудом сглатывая. — Даниэль, я видела его по-настоящему.

— Вы воображали. Вы, наверное, видели фото и видели сны о нём.

— Нет, вы не понимаете.

— Он мёртв, Джина, давно мёртв. — Он машет рукой. — Что насчёт того, чтобы открыть консервы, которые вы запасли? Готовка у вас газовая или электрическая?

— Газ.

— Отлично, сможем подогреть суп, когда вернусь, ладно? — Он улыбается — явно пытаясь успокоить меня посреди этого головокружительного безумия. Кладёт книгу поверх рисунка, потом подмигивает мне. — Давай начинай — это займёт твои мысли чем-нибудь.

Я не голодна. Мохо ДеКанн преследует меня. Он вернулся из мёртвых — может, никогда и не умирал, — и охотится за мной, как охотился за Элли. Знаю это нутром, мне так страшно, что он в этом доме: боюсь, что он ворвётся сюда в любой момент и убьёт нас обоих. Сколько бы ловким ни был Даниэль с пистолетом, сколько бы умелым ни был бойцом — он не защитит нас от плохой магии, от зла — древнего и мощного.

— Слушай, — говорит он твёрдо. — Ты будешь в порядке.

Держит мой взгляд, пока я не даю еле заметный кивок, — потом идёт к двери.

Прежде чем рука достигает ручки — что-то ударяет в неё.

Несмотря на свет свечей, вдруг кажется темнее, чем было. Вспоминаю слова Даниэля — в этом городе есть вещи, которые невозможно объяснить, — и замечаю, что он снова смотрит на меня, глаза стали интенсивными и пронизанными страхом, когда второй удар раздаётся в дверь. Знаю — он думает то же, что и я, и несмотря на его попытки сделать вид, что всё в порядке, несмотря на его кажущееся безразличие к тому, что я ему только что сказала, — чувствую: он понимает, что мы имеем дело с чем-то, выходящим за пределы нашего полного понимания.

Я смотрю, как он достаёт оружие одной рукой и широко распахивает дверь другой — пистолет сканирует темноту туда-сюда. Кто бы или что бы ни стучало в дверь — отступило.

— Запри дверь за мной, — шепчет он, не глядя на меня. — Всё будет хорошо — просто делай, что говорю.

Он осторожно шагает в темноту — пистолет вытянут перед ним, прокладывая путь. Удерживая позицию, он движется вперёд с осторожностью и мастерством, которые годы тренировок сделали второй природой. Я запираю дверь на все засовы и цепочки, потом слушаю, как шаги Даниэля удаляются по коридору и в конце концов превращаются в лёгкое постукивание на лестнице.

Держись, говорю я себе. Контролируй нервы.

Голос в голове шепчет: А если он не вернётся?

Иду на кухню. Кроме мерцания свечей — темнота. Жёлтые и оранжевые языки пламени пляшут над восковой кошачьей головой — гипнотически и соблазнительно. Сестра когда-то говорила мне, что ведьмы могут накладывать заклинания, глядя в мигающий свет свечи, и иногда там возникают видения — прошлое и будущее разворачиваются, как кино, если смотреть достаточно долго.

Сестра говорила много безумных вещей.

Кошачья морда начинает таять — воск стекает через миндалевидные глаза и уничтожает усы.

— Джина?

Голос — не в голове. Даже когда разум кажется расколотым, я точно знаю, чей это голос.

Оборачиваюсь. Элли сидит за кухонным столом — нож в руке.

Несмотря на страх, я подхожу ближе — пока не вижу её лицо отчётливо. В коже — глубокие порезы, целые куски плоти вырезаны. На столе — лужи алого. Кровь медленно капает с лезвия в её руке.

— Элли. — Её имя вырывается из меня тихим выдохом.

— Я несовершенна, — говорит она через разрушенные губы. — Мохо сказал, что меня нужно переделать, нужно срезать всё уродливое, нечистое. — Она подносит нож к правому глазу и начинает резать веко.

— Элли, прекрати.

Но она не слушает. Свежий кусок плоти падает на стол, закручиваясь лентой. Она улыбается. — Не отдавай Мохо искусство, которое я создала. Оно не его. Если отдашь — я никогда больше не буду красивой. — Она слизывает кровь с подбородка. — Никогда больше не буду красивой.

— Элли, что, блядь, происходит? — Голова кружится, я быстро тру глаза.

И она исчезает. Комната пуста. Нет Элли, нет крови, нет ножа.

Едва я окончательно убедила себя, что сошла с ума, — слышу тревожный звук, похожий на змеиное шипение.

Тёмная тень ползёт по полу, и на миг я вижу лицо Мохо ДеКанна — он смотрит на меня из темноты дальней стороны комнаты. Демонические уста говорят, — но слова идут из другого мира, из какого-то злого и проклятого места. — Отдай мне моё, сука. — Раздаётся смех. — Я разрезал твоего парня. Он внизу, в подвале — на тысячу кусков. — Тёмное существо встаёт, машет вытянутым пальцем, потом протягивает руку — раскрывает ладонь вверх. Возникает видение Даниэля — с перерезанным горлом, пальцы разбросаны по полу, кишки вываливаются из живота.

Демон шепчет ещё что-то, но оно выходит как неразборчивое шипение. По мере того как высота нарастает и усиливается, я сползаю на пол, закрываю уши и закрываю глаза. Безумная или проклятая — это уже почти не имеет значения.

И тут — стук. Твёрдый и быстрый — из гостиной или из спальни. Он продолжается, всё сильнее и быстрее.

— Джина, открой чёртово окно!

Приглушённый голос — но я узнаю его как голос Даниэля. Он жив, слава Богу, он жив. Встаю и быстро оглядываю кухню. Я одна.

Бегу в гостиную и вижу — Даниэль стоит на пожарной лестнице и продолжает колотить в окно. Открываю его — ломаю ноготь о задвижку.

Он влезает. Снег покрывает его одежду и волосы. — Я стучал пять минут. Где ты была?

— Я испугалась.

— На таком морозе быстро схватываешь обморожение. Господи, я замёрз. — Закрывает и запирает окно, потом быстро говорит: — Слушай, я обыскал весь дом. Никто не жив. Даже Лилли. Кто-то добрался до неё — окна везде были открыты. Нам нужно убедиться, что у тебя все заперты. — Он идёт через мою квартиру, я следую. — Я никого не видел. Могут прятаться. Может, ушли — не знаю. Снаружи посмотрел — насколько смог. Кровь везде — на тротуаре, внизу в переулке. Там слепит, и никого нет. Мы бы не прошли и пятидесяти шагов в этой каше пешком. Мобильный тоже пробовал. Ничего.

— Я тоже, — говорю я. — Мой мобильный. Не могу вспомнить, где…

— Всё вышло из строя. Город парализован. Такой шторм случается два-три раза в столетие.

— Лилли… как…

— Тебе не нужно знать.

— Я слышала его. Он позвал меня. Знаю — звучит безумно, как будто я сумасшедшая бродяжка или что-то в этом духе, — но я говорю тебе: слышала его.

— Кого?

— Мохо ДеКанна.

Лицо его не скрывает раздражения. — Джина, соберись, ну же. Кто бы ни сделал всё это — он живой, человек из нашего века, а не какой-то мёртвый колдун. У нас хватает реального дерьма — ладно? По всему зданию трупы.

— Ты знаешь, что это он. Чувствуешь. Знаю, что чувствуешь.

— Я коп. Я не могу давать воображению уносить меня. Не сейчас.

— Ты чувствуешь это зло так же, как я. Ты слышал стук в дверь так же, как я.

— Мохо ДеКанн мёртв.

— Может, мы тоже.

Он не говорит ни слова — просто обнимает меня, и мы стоим в тишине. Я чувствую, как бьётся его сердце и дрожат наши тела.

Если бы мы так оставались вечно — всё было бы нормально, говорю я себе. Если бы мы только могли оставаться так — до тех пор, пока то, что снаружи, не придёт за нами, — по крайней мере, наши последние минуты были бы не напрасны.

Будь всё нормально — мы стали бы любовниками к этому времени. Познали бы друг друга с головы до ног, открыли бы сокровенные тайны плоти и плотского блаженства и почувствовали бы, как два духа сливаются в один. Но ничто не нормально. Даниэль и я существуем в гробнице, запечатанной льдом и снегом, — плечом к плечу с мёртвыми.

Я держу маленькую картину сестры — изучаю цвет, форму, текст и странные символы. Даниэль сидит на диване, рядом горит тонкая свеча, книга с фотографией Мохо ДеКанна лежит у него на коленях. — Джина, — говорит он, — принеси рисунок — хочу тебе кое-что показать. Голос усталый, движения медленные.

Делаю, как он говорит, и сажусь рядом. Осторожно он поднимает рисунок с моей ладони и кладёт рядом с другой фотографией Мохо ДеКанна — мужчины с дьявольскими глазами и смертоносными заклятьями, вытатуированными на душе. Даниэль ведёт указательным пальцем от книги к рисунку, пока говорит. — Видишь? Церемониальное облачение Мохо украшено теми же знаками, что и подписи на рисунке Элли. Она должна была изучать его. Текст взят из какой-то старой книги — наверное, нашла в подвале «Стрэнда» или купила на углу улицы. Логично, правда?

— Ничто не логично.

Слова Элли звонят у меня в голове.

Не отдавай Мохо искусство, которое я создала. Оно не его. Если отдашь — я никогда больше не буду красивой.

Даниэль не отвечает. Он переворачивает страницу, находит ещё одну фотографию Мохо. Рядом с ним стоит молодой белый мужчина — они жмут друг другу руки и улыбаются. На стене за ними — странные африканские маски, и оба одеты в одежду начала двадцатого века. Второй мужчина мне мгновенно знаком — тот, с кем я прожила несколько месяцев, и тот, кто ушёл от меня без слова ночь назад. Или две ночи назад? Может, целую жизнь — время теряет смысл в этом шторме.

— Тони, — произношу я тихим голосом.

— Энтони Маранначи, сын дона давних времён. Учился у ДеКанна — бросил вызов отцу. Мохо якобы взял его под крыло и обучил всем своим тёмнейшим секретам. Маранначи был всё же трусом, и его убили в кабацкой драке. Говорят, его отец сам устроил это. По легенде, ДеКанн захватил душу Энтони с помощью какой-то ворожбы, прежде чем тот отправился в постоянное место жительства в Аду. Говорят, иногда Энтони и ДеКанн до сих пор работают в паре оттуда — с того света.

— Не может быть. Тони был моим парнем. Я думала, что люблю его.

— Что?

— Тони, — говорю я снова — его имя странно звучит у меня на языке, — я знаю его. Он жил со мной до…

— Какого чёрта, Джина? Этот парень мёртв. Они оба мертвы. Все истории — ерунда, глупые страшилки на Хэллоуин, придуманные, чтобы пугать детей.

— Он жил со мной до нескольких дней назад, — говорю я ровно. — Я не вру тебе, Даниэль.

Он тяжело вздыхает. — Я не говорю, что ты врёшь.

— Он всё ещё держит ключ ко всему этому. — Взгляд скользит к двери. Засовы задвинуты — но разве плохая магия не может сломать запоры?

Даниэль откладывает книгу. — Слушай, моя бабушка верила, ладно? Я вырос, слушая её, — но как только вышел из дома, попал в колледж, потом в полицию — стал относиться к её словам с долей скепсиса. Держал её за руку, когда она умирала. Она говорила — видит хорошие вещи вокруг меня, — но однажды зло бросит мне вызов. — Он думает секунду, потом машет рукой. — Я любил её, она желала добра, — но всё это — просто безумные предрассудки.

— Перестань лгать себе. Ты когда-то верил, и всё это заставляет тебя вспомнить то, чему учила тебя бабушка. Знаю. Чувствую.

Он снова машет рукой — будто отгоняет мои слова. — Ложись спать. Я останусь не сплю до утра, продолжу пробовать телефоны. К рассвету что-нибудь должно измениться.

Я кладу голову ему на плечо — молча, — и он обнимает меня.

Засыпаю и вижу во сне Элли.

Она сидит на кровати — как в детстве, — окружённая бумагой и красками. Работает с лихорадочным усердием — как будто боится, что молния может ударить в любой момент и лишить её возможности оставить хоть кусочек своей души.

— Я касаюсь Бога, когда делаю это, — говорит она, не глядя на меня, — сосредоточенная на маленьком рисунке, над которым работает. — Это единственное время, когда мне хорошо.

Я смотрю, как её пальцы и руки быстро движутся.

— Я наклеила слова Мохо на акварельную бумагу, — говорит она. — Только так ты разберёшься.

Пожелтевшие страницы материализуются и плывут у неё над головой. Когда я снова смотрю на неё — замечаю кровь на её простыне.

Осознав, что я это вижу, она поднимает на меня взгляд. — Когда Мохо занимается со мной — он заставляет меня истекать кровью. Иногда это длится несколько дней.

Я смотрю на неё в оцепенении.

— Мы встречались в клоповнике в нижней Вест-Сайд в последний раз, — говорит она. — Занимались несколько часов при широко открытых шторах — чтобы люди в соседнем здании могли видеть. Он ушёл, даже не поцеловав меня на прощанье. Кровь не останавливалась той ночью. Так болело между ног — думала, умру той ночью, — одна в клоповнике с тараканами, ползущими по стенам, с грязным портье, который врубил радио так громко, что звук доносился на три пролёта. Никогда не знала, что такое настоящее одиночество, — до тех пор. Потом подумала о людях, которые умирают в этом городе каждый день — в одиночестве и забытые, — и поняла, что они тоже знали.

— Надо было позвонить мне, — говорю ей.

— Нет, демоны в вестибюле бы остановили тебя. Я должна была ждать до рассвета — пока они не вернулись в свою нору под мостом. Последователи Мохо следят за такими вещами, понимаешь.

Я собираюсь спросить её ещё о чём-то — и тут потоком хлещет кровь у неё из ног. — Господи, Элли, ты истекаешь кровью, ты…

Она смотрит вниз — как будто слегка раздражена. — Жжёт, — говорит она бесстрастно. — Клянусь — ощущение такое, как будто он сделал это ножом. Но он просто животное — дьявол, вернувшийся с того света.

— Элли, вернись ко мне.

— Не могу, надо двигаться. И тебе тоже. Он идёт за тобой.

— Почему, Элли? Почему он идёт за мной? Что ему нужно от меня?

— Я оставила его тайну тебе. — Она начинает плакать и рисовать собственной кровью — странные символы, портреты Тони и Мохо в тёмном городе.

— Тони — один из его последователей, правда? — спрашиваю я тихо.

Она кивает. — По крайней мере, он не заставлял тебя истекать кровью. По крайней мере, пощадил тебя в этом.

— Мне так жаль, я… Элли, что мне делать? Как мне остановить ДеКанна?

— Только ты можешь… — Кровь брызжет у неё изо рта, стекает через нижнюю губу, и она давится, кашляет — разбрызгивает ещё больше на постель. — Это сон, — говорит она. Глаза печальные и отсутствующие, голос булькает кровью. — Я — сон.

Снег идёт густо. Стою, беспомощно наблюдая, как он хоронит мою сестру, заглушая её.

Когда снежные занавеси расходятся, я оказываюсь на углу Вест-Бродвей и Принс.

Тёмная фигура идёт ко мне — чёрный плащ расправлен за спиной, как крылья. Шаги эхом отдаются на городском тротуаре, и мёртвое лицо Мохо вдруг озаряется — мерцает под уличным фонарём. — Верни мне моё заклятье, сука. — Голос — будто он проглотил битое стекло. — Думаешь, видела бойню? Думаешь, видела смерть? Я заберу тебя прямо в Ад. Верни!

Рука тянется ко мне, и я резко пробуждаюсь от стука труб в квартире.

Даниэль всё ещё рядом, глубоко вздыхает. — Спи, подруга, — шепчет он.

Я уплываю. Может, я никогда до конца не просыпалась — не уверена, — но во снах я слышу снег, колотящий в окна, ветер, дребезжащий в стёклах, дом, скрипящий и оседающий под непрерывным натиском ветра. Я слышу снова дыхание Даниэля и чувствую, как он меняет позу — рука крепче обнимает меня. Думаю — не во снах ли мы все мертвы и не заперты ли в нескончаемом Аду Мохо ДеКанна.

Всё ещё темно. Тишина — только стоны старого здания. Это довоенная постройка: высокие потолки, большие комнаты, паркетные полы, лепнина, толстые межквартирные стены — одно из многих в этом городе, построенных до Второй мировой. Многие считают такие здания очаровательными — но иногда здесь становится жутковато. Шумы, странные запахи и тени — в изобилии. Заняты только первые три этажа. Фрэнки говорил — остальные закрыты и огорожены уже лет двенадцать. Говорил, что ему туда нельзя, и почему — загадка, знает лишь хозяин. Аренда здесь была невероятной — и я никогда по-настоящему не понимала, почему таинственный хозяин держал большую часть здания пустой и назначал такую низкую цену.

Наткнулась на это место совершенно случайно. Искала жильё в Манхэттене в интернете — никак не надеясь найти что-то по карману, — когда набрела на сайт под названием Decker Rentals. Там было рекламировано только это здание. В объявлении говорилось, что здание «нуждается в особых жильцах». Тысяча двести пятьдесят за большую спальню, кухню, гостиную, ванную и студию — фантастическая цена для нижнего Манхэттена. Решила, что это огромная приманка, — но ввела адрес и телефон и стала ждать, что будет.

На следующий день у меня был назначен осмотр. Ожидала встретить гладко говорящего типа мафиозного вида с зализанными волосами и золотым зубом, — но вместо этого встретила агента по имени Трессие Манетти — высокую рыжеволосую, с длинными загнутыми ногтями, любовью к длинным сигаретам и широкой улыбкой. И вместо развалюхи, набитой крысами и воняющей до небес, — приятное пространство, в котором я могла себя представить. После того как Трессие показала мне квартиру, я спросила — в чём подвох. — Есть ли там горячая вода? Работает ли сантехника? Живут ли там наркоторговцы? В чём проблема? Ну же, она должна быть.

Она закурила, затянулась и стряхнула пепел — как будто была на улице. — Слушайте, это в договоре. — Она указала на жирный шрифт. — Если через месяц вы не будете полностью довольны — залог и последний месяц аренды будут возвращены. Если через месяц вы довольны — договор аренды вступает в силу. Подпишите внизу — или сначала покажите юристу: ваш выбор. — Она улыбнулась мне. Думаю, зубы у неё были вставные, и вблизи она выглядела куда старше, чем казалась поначалу.

Хотя подозрения остались, я подписала. Объявление было размещено в Американской ассоциации риелторов. Существуют же законы. Через несколько дней я убедилась, что вода идёт нормально, сантехника работает, наркоторговцев поблизости нет, — но Трессие Манетти я больше никогда не видела. Каждый месяц я отдавала чек Фрэнки, и он клал его на счёт хозяина. Никаких условий. Никаких проблем — кроме скрипов, шумных труб, встреч с Дэйвом на лестнице и ругани Лилли.

Теперь остались только скрипы и шумные трубы.

— Джина, я вскипятил воду на плите, приготовил растворимый кофе, чай если хочешь, и пару яиц. Заходи на кухню.

Голос Даниэля возвращает меня из воспоминаний, — но я всё ещё думаю — что случилось с Трессие и кто сообщит хозяину, что здесь произошло, что управдом и некоторые жильцы убиты.

— Джина? Ну же. — Даниэль стоит в коридоре, руки на бёдрах. — Снег почти не стих. Телефоны по-прежнему не работают, и скоро рассветёт. — Он на секунду останавливается. — Много читал ночью — нашёл кое-что интересное.

— Например? — Потираю глаза.

— Этот дом — знала ли ты, что семья ДеКанна когда-то им владела?

— Нет, я… конечно нет, боже, понятия не имела. — Сердце сжимается. — Но я только что думала о том, как нашла это место.

Он качает пальцем взад-вперёд. — Я лишь имею в виду — интересно, что ты здесь живёшь, ладно? Не надо снова впадать в жуть.

— Ах, точно, прости. Мои соседи прошлой ночью были перебиты, мы тут в ловушке, я вижу вещи и переживаю то, чего не может быть, — что со мной. Как я могла быть такой глупой — впадать в жуть.

— Джина, успокойся.

— Успокоиться? — Я смеюсь — но не потому что мне смешно. Смех вырывается сам по себе. — Да, конечно, сию же секунду.

— Семья ДеКанна мертва. Все они, мертвы, понимаешь? Они не могут тебе навредить. Скорее всего, какой-то крупный владелец недвижимости держит здание сейчас. Я во всём разберусь — выясню, что здесь произошло, — но…

— Нет, ты не знаешь, как я нашла это место.

— Слушай, всё просто совпадение. Странное — согласен, — но совпадение.

— Теперь всё складывается. ДеКанн устраивал всё на случай, если Элли уйдёт от него, и…

— Джина, не начинай. Это была ужасная ночь для нас обоих. Хватит историй о вуду.

Слышу, как снизу рокочет глубокий жуткий смех — смех, который слышу только я, — и думаю: что же нужно, чтобы убедить Даниэля — это место может быть Адом и что Мохо ДеКанн идёт за нами. Даниэль знает — это место превратилось в дом ужасов, — но думает, что это просто обычное место преступления, и что как только приедут криминалисты — всё объяснится и упорядочится логически. Он думает, жизнь войдёт в нормальное русло — или в то, что считается нормальным в жизни копа — после того, как шторм пройдёт. Он ошибается. Он ошибался раньше и ошибается сейчас. Дьявол радуется неверующим — охотится на тех, кто склонен отмахиваться от всего.

Смех раздаётся снова, и страх захлёстывает меня — как никогда раньше.

Кажется, этот снег никогда не прекратится, и Нью-Йорк навсегда останется миром, покрытым белым, — потерянный навсегда, отрезанный от всего остального мира, новая Атлантида, исчезнувшая, но не совсем забытая, — её жители и наследие станут материалом для легенд и загадок.

Лицо у Даниэля осунулось, глаза красные. Он потягивается и зевает, пока я думаю о пустых этажах в здании — как демоны и тёмные ангелы могут заселять сырые и пыльные квартиры снизу.

— Даниэль, ты проверил четвёртый и пятый этажи? Кто-то — что-то — может прятаться там.

Он кивает. — На четвёртой площадке — стальная решётка. Заперта в трёх местах. Ни под ней, ни над ней не пройти. Если бы они попали через пожарную лестницу и залезли в окно — вниз по лестнице им не спуститься. Не беспокойся.

— Но если это нечто сверхъестественное, если это кто-то с магической силой…

Он закатывает глаза. — Ну, тогда нам, должно быть, ничего не поделать, правда? Ну же, Джина, не стоит снова идти туда.

— Надо. Тебе нужно открыть разум и вспомнить то, что твоя бабушка говорила тебе, — то, что ты забыл, уйдя из дома.

— Слушай, я устал. Поговорим, когда посплю пару часов. Мы заперты и забаррикадированы — никто сюда не войдёт. Пока сидим здесь — мы в безопасности. Ты справишься, если я посплю?

— Я могу о себе позаботиться.

Он улыбается. — Конечно. Разбуди, если что-нибудь случится. Если только Дракула не появится — дай поспать.

— Сейчас не может, — говорю я с усмешкой, — сейчас день.

— Поговорим, когда проснусь. Диван удобный?

— Если хочешь — моя кровать свободна. Простыни стирали позавчера, одеял достаточно. — Думаю о том, как делила эту кровать с Тони, с призраком, с учеником Мохо ДеКанна. Смеялся ли Мохо, наблюдал, когда мы с Тони были вместе? Подглядывал ли из тёмного угла, из-за штор?

— Спасибо. — Даниэль медленно идёт ко мне, останавливается передо мной и мягко целует меня в губы. Смотрит почти застенчиво, потом отступает, разворачивается и исчезает в коридоре.

Я смотрю на снег — всё ещё ровно падающий, кружащийся и оседающий. Присаживаюсь на подоконник и тянусь за чашкой кофе. Должно быть, оставила её здесь прошлой ночью. Может, она простояла здесь несколько дней — не уверена. Поднимаю — чувствую крепкий аромат. Чуть тёплый. Неплохо.

— Джина. — Мягкий голос снизу. Вижу что-то тёмное, движущееся в густом снегу — чёрное пятно в бесконечном белом. Ты устала, говорю я себе, — может, ты ещё спишь и видишь сны, всё ещё свернулась рядом с Даниэлем на диване.

Но я чувствую это. Чувствую его. Он идёт. Мохо ДеКанн.

Порыв ветра раздвигает снег — и на миг я вижу его там: костюм рубежа веков, широкополая шляпа прикрывает глаза. Он поднимает кривой палец и качает им туда-сюда — как строгий родитель. Потом его язык медленно высовывается изо рта — ловит снежинки, как мог бы ребёнок. Язык у него в крови — пятнает снег, — потом кажется, удлиняется на несколько сантиметров — прежде чем я слышу смех. Со змеиным языком, мерцающим и скользким от льда и крови, он идёт к зданию долгой жуткой поступью — пока я больше не могу видеть его с моей точки.

Но слышать — слышу.

Внизу в вестибюле слышен звук открывающейся, потом закрывающейся двери.

Шаги — медленные и намеренные — поднимаются по ступеням… одна за другой.

— Джина. — Голос у него детский, но ужасный одновременно.

— Джина, — говорит он снова. На этот раз — голос демона.

Трясясь без остановки, я иду к двери и смотрю в глазок.

Он согнулся — язык облизывает дырочку.

Когда я отшатываюсь — кричу: — Даниэль! Даниэль! — И всё же голос мой такой тихий — будто я почти не издаю звука.

Дверь трясётся. Ручка поворачивается. Что-то проникает в замочную скважину — розовое, мокрое и змееподобное, — и я слышу снова его смех, дыхание тяжёлое и клокочущее по ту сторону тонкой двери, отделяющей нас. Язык устремляется ко мне — скручивается, тянется, хочет обвиться вокруг шеи.

Что-то сжимает горло — густое и мокрое, — сжимается и душит меня, тянет вниз в холодную и нескончаемую тьму.

— Даниэль!

Я чувствую давление на плечи, ощущение — меня трясут. — Джина! Проснись!

Тьма становится светом, и я вижу стоящего передо мной Даниэля. — Какого чёрта, Джина? Ты теперь ещё и лунатишь?

Пока всё проясняется и разум обрабатывает произошедшее — я отворачиваюсь и смотрю на дверь. Она закрыта — заперта, нетронута. — Он был здесь. Он пытался войти. Его чёртов язык лез через замочную скважину, он… он касался меня. Моего лица, он… смотри — лицо у меня ещё мокрое.

Он касается моей щеки. — Ты плачешь. Разве ты не знаешь, что плачешь?

Я нерешительно прикасаюсь к лицу дрожащими руками. Он прав. Слёзы. Я плачу и даже не осознавала этого. — Но я видела его, — говорю я тихо. — Даниэль, я чувствовала его.

— Мохо ДеКанн? — спрашивает он.

Я киваю.

— Слушай, подруга, тебе нужно выбить это из головы. Когда такое засело в голове — трудно избавиться, понимаешь?

— Да неужели? Я-то думала, что всё это ерунда.

— Так и есть, — говорит он ровно. — Если только ты не решишь поверить — тогда, как и всё остальное, оно получает силу — силу, которую ты ему дала.

— Почему ты просто не можешь мне верить?

— Ложись рядом со мной. Выброси Мохо из головы — устал говорить об этом.

В любое другое время я бы таяла от одной мысли лечь рядом с Даниэлем, — но не сейчас.

— Не обращайся со мной как с маленькой девочкой — как с сумасшедшей.

— Слушай, мы оба пережили одно дерьмо, и мы устали, не думаем прямо. Просто полежи рядом со мной немного. Потом ещё поговорим — ладно?

Долго смотрю на него с вызовом — и наконец сдаюсь, позволяю ему отвести меня в спальню.

Ложусь первой — жду, когда он укроет меня. Потом он ложится рядом, обнимает и крепко держит. Я чувствую себя в относительной безопасности — насколько это вообще возможно, — но нутром знаю: вокруг нас разворачивается настоящий Ад. Я слышала смех Мохо — смех, который он позволяет слышать только мне. Думаю — как долго он будет вот так меня мучить, прежде чем ему наскучит и он попытается уничтожить меня окончательно.

Дыхание Даниэля мягкое у моего уха. Он бормочет что-то во сне. Думаю — говорит ли с ним Мохо ДеКанн во снах, приходит ли к нему под видом преступника в одежде, запятнанной кровью последней жертвы. Объятия Даниэля слабеют, пока он меняет позу во сне. Ещё неразборчивые слова слетают с его губ.

Заснуть — не выйдет, не сейчас. Буду просто слушать — сонные вздохи Даниэля и слова, шепотом обращённые к существам его подсознания. Окно в спальне трясётся — порыв ветра бьёт сильно. Раздаётся треск. Минуту-две спустя — снова. Вылезаю из кровати — боюсь: может, лёд накопился и треснул одно из стёкол. Прошлой зимой в холода треснули два окна, и я слышала этот звук заранее. Но когда добираюсь до окна — никаких повреждений нет.

Сон невозможен — перехожу в гостиную и устраиваюсь на подоконнике, секунду задерживая дыхание: молюсь, чтобы Мохо ДеКанн не стоял в переулке. Его нет. Вместо этого вижу — женщина из моих снов поднимается по пожарной лестнице. На ней чёрная бархатная шаль и длинное винтажное платье. Густые тёмные косы спадают по спине. Она видит меня и улыбается. Скользит — я боюсь, что она полетит вниз, — но она удерживает равновесие вовремя и продолжает подниматься. Тёплое, безопасное чувство охватывает меня — я откидываю задвижку, жду, когда она завершит подъём, смотрю, как она приподнимает платье, закидывает одну ногу через подоконник и забирается внутрь.

— Снаружи Дьявол, — говорит она, стряхивая снег с одежды и качая головой. Бубенчики на лентах в волосах звенят, браслеты клацают. — Холоднее, чем я когда-либо помню.

Эта женщина мертва — призрак? Или это кто-то другой — кто-то, кого я видела, кто следит за мной, кто так же безумен, как я? — Кто вы?

Она улыбается. Бубенчики звенят. — Анна ДеКанн.

Сердце у меня колотится. — ДеКанн?

Она наклоняется вперёд — будто собирается поклониться, — и я улавливаю запах цветов, роз и лилий. — Мой сын, — говорит она, — ты боишься моего сына. Я привезла добрую магию в эту страну, но он исказил её.

— Это ещё один сон, правда?

— Воспринимай как хочешь. Я пыталась говорить тебе разные вещи, — но ты позволяешь тёмным вещам — ему — вторгаться в твои мысли и чувства. — Она протягивает руку. — Пошли со мной — быстро, не думай о нём. Обещаю — будешь в безопасности, если останешься рядом и будешь слушать. — Она отходит к окну, перекидывает одну ногу через подоконник, потом другую. — Возьми мою руку.

Я даю ей руку, и она мягко тянет меня через подоконник. Крепко держит, пока мы поднимаемся по пожарной лестнице. Потом я жду, когда она поднимает окно на четвёртой площадке. Она протискивается внутрь, помогает мне. — Держи окна запертыми, — наставляет она. — Если я смогла пробраться вниз — смогут и другие. — Она встаёт на колени на пол, поднимает доску, достаёт ящик и начинает в нём рыться. В конце концов вытаскивает книгу — рваную и потрёпанную. — Твоя сестра украла самое мощное заклятье Мохо и спрятала его в одном из своих творений. Он до сих пор гонится за ней — пытается вернуть, — они ходят по кругу сквозь завесы жизни, смерти и обратно.

— Я отдам его назад. Он остановится? Оставит нас всех в покое, если я отдам его назад?

— Всё не так просто.

Я пожимаю плечами. — Никогда так не бывает, да?

— Это заклятье оживляет мёртвых, уже многих вернуло. Никто не знает, кем или чем он заразит добрую землю, если оно снова окажется у него в руках.

— Элли, она…

— Она сделала это сама — вернулась собственной силой. — Анна качает головой. — Умная девочка, но обречённая.

— Что мне делать?

Она протягивает мне книгу Мохо. — Используй заклятье обращения. Оно подействует. Ты можешь. Ты — кровь Элли.

— Заклятье, блядь, какого чего?

В коридоре слышны шаги. — Мне нужно уйти. Иди домой. Увидимся ещё.

— Нет, подождите. Я не знаю, что делать.

Игнорируя меня, она встаёт и выходит через расщеплённую дверь. Шаги становятся громче — но я стою как вкопанная, даже когда поворачивается дверная ручка.

И вот он стоит — кровь сочится с губ. Глаза полны ненависти. ДеКанн держит нож — что-то древнее и злобное — и начинает смеяться. — Это сон, маленькая Джина. Проснёшься — книга исчезнет. Обещаю. Ты веришь моим обещаниям, сука?

Вспоминаю мать на коленях — кричит во всё горло, говорит демонам уйти, — и произношу: — Уходи, оставь меня. Тебя нет.

Он делает шаг ближе. — У тебя есть моё. Я могу забрать это когда угодно, — но мне нравится играть с тобой, видеть, как ты дрожишь.

— Тебя нет.

— Верь в меня — и я смогу отнять смерть. Ты хочешь ходить со мной вечно, Джина?

— Пошёл ты.

Он смеётся — громко и пронзительно. — Ты ведь веришь в меня. Ты же знаешь.

— Убирайся в Ад, — шепчу я — его дыхание на лице, холодные пальцы касаются меня.

Внезапно я сижу на подоконнике — ладони прижаты к холодному стеклу. Мохо исчез — Анна тоже.

— Книга. — Должно быть, сон — должно быть. Если только не оставила её там. Сердце сжимается.

Я не могу выбросить Мохо из головы — его взгляд, тёмные обещания, то, что он делал с сестрой.

Иду к книжному шкафу, провожу рукой по корешкам, по верхним срезам. Что-то падает на пол. Это книга — рваная и потрёпанная. Должно быть, она всё это время была в моей коллекции. Открываю её — слова «Заклятье обращения» бросаются в глаза. Закрываю книгу и ахаю — смотрю на изношенную обложку.

На лице книги паучьим почерком нацарапано имя Мохо ДеКанна.

В книге есть красота — но также тёмные и немыслимые вещи. Думаю о бабушке Даниэля и её манхэттенских гримуарах. Есть заклятья любви, защиты и богатства — написанные красивым цветистым почерком. Может, рука Анны — не уверена. А потом — информация о вызове демонов, чтобы убивать врагов, воровать души невинных и отдавать их тёмному хозяину. Есть вырванная страница с инструкцией, как вызывать мёртвых из Ада. Остаток её приклеен к одному из коллажей сестры. Я сложила их, прочитала ужасные слова — и теперь понимаю, почему ДеКанн хочет их назад. Элли, должно быть, украла всю книгу и вырвала страницу. Я читаю, слушаю, как бьётся сердце в груди…

В любую ночь — нечего ждать полной луны, ибо это старое ведьмовское суеверие, — можно вызвать демонов. Просто найди существо, чья кровь схожа с твоей — кого-то с такой же кожей, кого-то со стойкостью и доблестью, кого мир нуждается защитить. Вырви его сердце и принеси в жертву ночи, Хозяину, и скажи: Отверзи адские врата и освободи своих слуг — убийц и тех, кто осквернил землю. Дай им снова ходить здесь, чтобы служить тебе под моим командованием.

Я кладу книгу на подоконник и смотрю на верхушку здания. Клянусь — тёмная фигура наблюдает за мной сквозь слепящий снег, и что вот-вот он пробьёт оконное стекло и заберёт своё сокровище. Я чувствую руки Даниэля — его губы касаются затылка. Голос сонный и соблазнительный. — Ты в порядке? Думал, слышал голоса, что-то…

— Даниэль, верхние этажи — кто-то мог добраться до Лилли и других — открыть окно и спуститься по пожарной лестнице. Ты…

— Я лез наверх — чуть шею не сломал на льду. Пробовал каждое окно — рядом с карнизами, рядом с пожарными лестницами, везде, где можно. Все окна снаружи заколочены. Никто и никуда не входил и не выходил. Поверь мне.

Я смотрю на верхушку здания, на покрытые снегом карнизы, на обледенелую и шаткую пожарную лестницу. Вздыхаю. — Ты мог погибнуть.

— Я бывал в переделках и похуже. — Он разворачивает меня, смотрит в глаза, потом притягивает и крепко целует. — Разбуди, если понадоблюсь.

Я ничего не говорю — жду, когда он заснёт, потом поворачиваюсь к окну, через которое забиралась с Анной во сне. Я снова вижу её — она машет, улыбается, манит присоединиться, — и сама не понимаю, как, — но вот уже стою перед окном. Оно не заколочено, как обещал Даниэль. Оно открыто, и снег тает на испачканном деревянном полу внутри.

Я забираюсь внутрь, осторожно иду через пустую комнату и толкаю расщеплённую дверь.

Голоса шепчут ко мне из тёмных углов. Тени колышутся и качаются на стенах. Все двери открыты, и люди бродят по коридорам — как призрачные фантомы. Одежда у них грязная и рваная. Никто не смотрит в мою сторону, пока они дрейфуют от порога к порогу в тишине. Позади меня — шаги. Я бросаюсь вверх по лестнице. Задыхаясь, прислоняюсь к перилам — в оцепенении смотрю на мужчину, распростёртого на площадке. Кровь сочится у него изо рта.

Поднимаюсь ещё на пролёт. Мужчина и женщина лежат у подножия лестницы. Он медленно взбирается на неё — задирает платье до талии и раскачивается взад-вперёд. Женщина смотрит прямо перед собой — рот приоткрыт, глаза остекленели.

Я медленно отступаю — пока не вхожу в комнату. Здесь очень холодно. В руках у меня несколько бумажных пакетов, но я не помню, когда их взяла. И тут понимаю — снова сплю.

Мохо ДеКанн сидит за столом. Перед ним — блюдо и огромные столовые приборы, сваленные рядом.

— Что это за место?

Он жестом показывает на стол, и, хотя не хочу, — послушно подхожу и подаю ему пакеты.

— Плохой район, — говорит он, злобно усмехаясь, — разрывает коричневую бумагу. Вытаскивает контейнеры, жадно кладёт рис и курицу в рот. Через секунду останавливается, роется в коробках, пока не находит то, что ищет, — осторожно вытаскивает и нежно кладёт на тарелку. Сердце — человеческое, всё ещё бьющееся. Он засыпает его рисом. — Здесь когда-то был публичный дом. Когда девочки стары становились — я отводил их в гарлемскую церковь и предлагал их — за ту или иную безделушку. Мало что получишь за подержанный товар, но это всё равно человеческие души — вполне годятся для некоторых нужд.

Он продолжает мешать еду, и я вижу, как бьётся сердце — рис и кровь выплёскиваются на стол. Мохо смеётся. Это отвратительный звук. — Здесь много всякого происходило в семидесятые. Наркота, всякое такое. В восьмидесятые здесь была странная секта. — Он прикладывает палец к подбородку. — Люди здесь умирают постоянно. Плохое место. — Он чмокает губами. — Моя семья всё ещё владеет этой крысиной норой — родственники где-то в другом месте города, а может, во Флориде — забыл. Даниэль ошибается. Некоторые члены семьи живы. У них строгие инструкции — никогда не открывать верхние этажи.

— В коридоре были люди, занимавшиеся сексом. Женщина — она выглядела…

— Да, она точно выглядела. — Кровь капает у него с подбородка, пятнает зубы. — Ешь что-нибудь.

Хочу отступить — но не могу.

— Мы оба знаем, зачем ты пришла. Немного повеселиться с ДеКанном — и потом вернёшь моё.

— Так ты добрался до сестры? Ты тоже был в её снах?

Чёрная птица садится за окном, клюёт в заснеженное стекло — как будто отвечает за него, — потом улетает. Кровь размазана по стеклу.

ДеКанн тянется, касается моей руки. Плоть горячая, живая. — Ложись. — От него несёт старым потом, гниющими городскими переулками и чем-то неописуемым и злым.

— Лучше сдохну.

— О, ты сдохнешь, Джина. Точно сдохнешь.

— Это всего лишь… я сплю, это всего лишь сон. Ты не можешь причинить мне вред.

Он причмокивает. — Одна грустная и одинокая девчонка прошла по переулку несколько ночей назад. Её пырнул наркоман. Я видел всё. Теперь она на пятом этаже. Только она уже не одинокая. — Его пальцы ползут с моей руки на предплечье, обвиваются вокруг локтя. Когда он разжимает — красное пятно остаётся на предплечье. — Мёртвым и проклятым надо куда-то идти. Это одно из мест, куда они приходят, когда понимают, что надежды нет. Это не прекращается — они приходят и приходят, и время их поглощает.

Наконец способная двигаться — я вырываюсь из комнаты. В коридоре выстроились люди. В собирающихся тенях они не выглядят как люди. Лица слишком белые, тела деформированы. Бездомные кошки вьются вокруг их жердеобразных ног.

Мёртвые гости наклоняются, гладят кошек и улыбаются — гортанное рычание заполняет коридор.

— Джина, — зовут они, тянутся ко мне, пока я прохожу.

На площадке ждут ещё — демонические рожи скалятся, удлинённые пальцы жгут плоть.

Из толпы выступает женщина и целует меня. — Я могу заниматься с тобой любовью, — шепчет она, — это ведь то, что тебе нужно? — Половина лица у неё отсутствует, пальцы левой руки срезаны. Правая рука болтается на тонких жилах плоти. — Меня зовут Белла. Я была чем-то похожа на тебя — могу…

Я шатаюсь и продолжаю бежать.

Из центра толпы выступает тощий чёрный мужчина с дредами, библией в руке. Рот разъезжается в широкой беззубой улыбке. — Теперь тебя никто не спасёт.

Я зажмуриваюсь, прикладываю руки к голове и закрываю уши. — Отойдите!

В руках у меня книга. Она открыта на странице с красивым цветистым почерком, и в голове у меня звучит голос Анны. — Если кто-то умер, и этот человек был плохим, — ты можешь обратить заклятье, которое наложил мой сын. Вырви сердце и…

— Хорошая книга? — Даниэль снова не спит — стоит передо мной и улыбается. — Выглядит старой.

Я оглядываюсь. Я тоже проснулась — сны и их демоны исчезли. — Интересная, — говорю ему.

Он берёт книгу у меня из рук, кладёт на подоконник, потом поднимает меня с места и целует. — Жаль, что всё не по-другому.

— Когда-нибудь, — говорю тихо, — может, так и будет.

Я устраиваюсь в тепле его объятий и желаю, чтобы кончился шторм и посланные им сны.

Вдруг я думаю о Дэйве Сузе — каким он был при жизни, как он изводил меня, как прошлой весной добился увольнения моей подруги. Люди говорили — он не позвонил в скорую, когда отец пожаловался на боли в груди во время совместной охотничьей поездки несколько лет назад. Дал старику умереть — потом унаследовал все деньги. Никто ничего не мог доказать, но полиция подозревала. Думаю о словах Анны: Если кто-то умер, и этот человек был плохим, — ты можешь обратить заклятье, которое наложил мой сын.

В моём мысленном взоре мелькает видение — женщина верхом на теле Дэйва, вырезает ему сердце большим искусно украшенным кинжалом. Когда женщина останавливается и оглядывается через плечо, я понимаю — смотрю на себя.

Даниэль вздыхает и разжимает объятия. Я не могу сказать с уверенностью — потому ли, что он каким-то образом увидел ужасные тёмные вещи, заполняющие мой разум, или те же демоны теперь мучают его тоже.

— Мне приснилась бабушка, — тихо говорит Даниэль. — Этот сон часто повторяется. Она стоит в спальне в старом доме, где жила, — вокруг неё странные куклы, которых она делала сама: с иглами и амулетами в них. Книги разложены на кровати, и она плачет — говорит, что всегда со мной, всегда рядом душой. За ней — ещё одна женщина, и — трудно объяснить — но как будто я её знаю, — и при этом не знаю.

— Анна, её зовут Анна, — говорю я ему. — Её фото в той книге. Она — мать Мохо.

Глаза у Даниэля расширяются. — Она именно так назвалась во сне. — Он машет рукой — как я уже много раз видела, когда он решает что-то отвергнуть. — Совпадение, — говорит он и вытаскивает мобильный. — Нам нужно оставаться рациональными. — Он набирает номер и внезапно улыбается. — Блядь, прошло — звонит.

— Пожалуйста, пусть кто-нибудь снимет трубку. — Я скрещиваю пальцы — как делала в детстве, для верности.

Даниэль прикрывает левое ухо ладонью, прижимает телефон плотнее к другому. Он отходит от меня в коридор — наверное, ищет лучший сигнал. Слышу, как он рассказывает кому-то, что здесь произошло. Слышу слова «криминалистика» и «убийства».

— Едут, — говорит он, возвращаясь в комнату. — Держись, подруга.

Волна облегчения захлёстывает меня — я вдруг рада, что скоро перестанем быть одни в этом доме смерти. Иду к окну — больше не боюсь, что злой колдун прячется на улице или щерится на меня из окна сверху. — Снег наконец перестаёт.

— Город оживает, — говорит он с усталой улыбкой. — Рассказали, что снегоочистители прошли по главным проспектам, и несколько магазинов открываются — чтобы люди могли купить еду.

Стараюсь представить, насколько плохо там снаружи, — какой огромной и смертоносной должна была быть буря, чтобы парализовать целый город, как Нью-Йорк. Думаю — сколько ещё драм разыгрывалось по всему городу в эту жестокую тёмную ночь, и сколько других людей, наверное, тоже с надеждой ожидали спасения.

Несколько минут мы с Даниэлем молчим — осмысляем произошедшее и то, что ещё может ждать впереди. Эмоционально, умственно и физически истощённые, мы приходим в себя — каждый в своём пространстве. Ночь была адской, и мы каким-то образом выжили, — и в этом есть странное удовлетворение: в том, что мы всё ещё живы вопреки всему. Но это смешано с тяжёлой скорбью по другим — и по злу, которое всё ещё таится там, в снегу, в тенях за светом нового дня.

Потом снизу я слышу сирены и голоса. Какой-то внутренний переключатель, видимо, сработал — Даниэль выходит из оцепенения и идёт к двери. — Работать, — говорит он коротко. — Оставайся здесь.

Я киваю и думаю о теле Дэйва, распростёртом на полу. Они заберут его, и я не смогу сделать то, что должна. Вздыхаю и качаю головой. — Ты, блядь, сумасшедшая, — бормочу. — Всё это был просто сон, кошмар. На свободе настоящий убийца — не мертвец из твоего воображения.

Внизу разговаривают полицейские и криминалисты, я слышу, как Даниэль пересказывает всё, что нам пришлось пережить. Потом слышу новый голос — глубокий и богатый. — Слышал по своему полицейскому сканеру.

— Сэр, это место преступления, — говорит кто-то пришельцу, — нам понадобится, чтобы вы вышли, и тогда мы сможем…

— Я Мартин ДеКанн, хозяин этого здания. Я имею полное право быть здесь.

Этот голос знаком.

Я иду на площадку, смотрю вниз, потом медленно спускаюсь. Кто-то исследует рану на груди Дэйва — берёт мазки крови и, бог знает, чего ещё ещё. Он невозмутим, холоден и безучастен — убирает образцы смерти в коробку, встаёт и уходит.

— Как хозяин этой собственности — я имею права. — ДеКанн, темнокожий мужчина лет тридцати пяти, разговаривает с Даниэлем, но внезапно смотрит на меня. Глаза у него как у Мохо. Вспоминаю сон — что родственники всё ещё владеют зданием.

Страх возвращается.

Мартин продолжает говорить — что-то я не совсем разбираю. На его лице улыбка, когда он лезет в карман, вытаскивает пистолет и направляет его на Даниэля. Выстрел громкий, здание сотрясается, и брызги крови пятнают стену. Даниэль отлетает назад и падает.

Люди двигаются быстро — кричат, часть окружает Даниэля, — но Мартина ДеКанна я больше не вижу.

Все обезумели — кричат, говорят, чтобы я шла наверх. Оглушённая, не в силах до конца осознать произошедшее, — делаю, что говорят: медленно и вяло поднимаюсь по ступеням. — Даниэль?

С ушами, звенящими от выстрела, иду на кухню, открываю ящик и вытаскиваю разделочный нож. То, что мне нужно сделать, — безумие, и я это знаю, — но это уже не может меня остановить. Беру из шкафа одну из больших сумок и медленно иду по коридору, через гостиную — к лестничной площадке. Никого нет рядом с Дэйвом. Кто-то говорит — Мартин ушёл. Копы бегут из здания, садятся в полицейские машины, другие идут пешком по улице. Криминалисты собрали образцы и поднялись по лестнице в поисках улик. Кажется, никто не замечает меня.

Я опускаюсь на колени рядом с Дэйвом. Глаза у него открыты, со щеки тянется слюна. Он хватает меня за руку. — Ты мертва, ты, блядь, мертва.

Я снова смотрю на него вниз — глаза закрыты. Руки по бокам. Я делаю глубокий вдох, потом вгоняю нож в его и без того повреждённую грудь. Пока желчь поднимается к горлу — давлю её и начинаю резать — отделяя сердце от окружающих артерий. Давясь, откладываю нож в сторону и медленно поднимаю орган. Бережно держу в дрожащих ладонях, опускаю его в сумку.

Рядом теперь только Даниэль и несколько фельдшеров, которые изо всех сил стараются его спасти. Подходя ближе, вижу, что они склонились над ним — загораживая обзор.

— Всё нормально, — говорю ему тихо — хотя он, может, уже умирает.

Мой шок и горе уже превратились в ярость и решимость — напоминают мне о том, что нужно сделать, о том, что я должна.

Покончу со всем этим раз и навсегда — или умру, пытаясь, и брошу кости на кон на той стороне с Мохо ДеКанном и его дьяволами.

Незамеченная, я прижимаю к груди окровавленную сумку и выхожу на снег.

На мне нет ни пальто, ни перчаток. Термометр на вывеске у магазина на углу показывает минус девять по Цельсию. Должна была замёрзнуть — но слишком много адреналина, чтобы чувствовать что-то, кроме ярости и ненависти к человеку, который застрелил Даниэля, — к самому Мохо. Мне нужно в церковь. Анна была там, когда я вырезала сердце. Она показала мне вещи, которые я не могла понять — до сих пор. Теперь я знаю, что нужно делать. Я видела, как она выливала кровь из сердца Дэйва над алтарём, бросала засохшие лепестки в алые лужи и закапывала жуткую вещь в снег у каменных стен церкви. Она говорила мне: «Делай, как я показала, — и мир будет в безопасности от Мохо, от Мартина».

По обычно оживлённой авеню ходят несколько человек — но, кажется, не замечают меня на ступенях дома. Жду, пока они добредут до угла, прежде чем ступить на тротуар, даже не зная, с чего начать.

Машину я не могу вести. Улицы опасны. Автобусы и метро, наверное, не работают. Как, чёрт возьми, добраться до Гарлема? Что-то внутри говорит — мне суждено вернуться в церковь и что каким-то образом я туда доберусь. Смотрю на снег у ног — вижу что-то блестящее в белизне. Нагибаюсь. В снегу — крошечный амулет: клетка с птичкой, красный с серебристыми крапинками, мерцает. Поднимаю — не могу оторвать от него взгляд. Когда-то я потеряла похожий амулет в снегу — в детстве, ещё в начальной школе. Глядя сейчас на этот — возвращаюсь мысленно к тому времени, когда мы с Элли ходили в аптеку на углу после ужина каждый вечер.

Её держала пожилая пара — магазин был хорошо снабжён сладостями и леденцами. Там был старомодный содовый фонтан, где на блестящих стойках подавали мороженое и картошку, а на стойке стоял жевательный аппарат, набитый жвачкой — всего за пять центов. К жвачке всегда прилагался маленький пластиковый амулет. Мы с Элли жили ради этих вещей — ящики были у нас набиты ими. В холодный декабрьский вечер маленький амулет — красный с серебристыми крапинками — упал мне в ладонь, когда я опустила монетку и покрутила ручку. Я сунула его в карман — рада была красивому сокровищу. Мы пили газировку и хихикали, когда в магазин заходила пара старшеклассников — загорелых, в обтягивающих джинсах. — Вот этого возьму, — прошептала мне в ухо Элли, когда тот, что выше, улыбнулся в нашу сторону. — В твоих мечтах, — прошептала я в ответ, кивая на длинноногую болельщицу, которая зашла в магазин и взяла парня под руку.

Не растерявшись, мы допили газировку, потом час или больше разглядывали комиксы на деревянных стойках в глубине магазина. Когда чёрно-белые часы над фонтаном показали семь — мы быстро расплатились за выбранные книжки и пошли домой: хихикали, толкали друг друга и веселились с той невинной, беззаботной лёгкостью, которой никогда по-настоящему не узнали бы снова. Папа ждал у двери, и как всегда ругал за то, что мы задержались, — глаза у него блестели: наверное, вспоминал, что сам делал то же самое в детстве. Когда я добралась до своей комнаты — залезла в карман. Амулета не было. В ту ночь пошёл снег, потом несколько недель стояла зима. Тротуары оставались в снегу, пока не пришла оттепель, — до другого вечера, когда мы с Элли снова зашли в любимый магазин. Я всегда смотрела под ноги, когда ходила, — и той ночью наблюдала, как тающий снег стекает с тротуара в канавы. Нашла свой потерянный амулет поверх сугроба. Он был таким же совершенным и блестящим, как в тот момент, когда упал мне в ладони недели назад.

Интересно — что стало с тем амулетом. Может, это тот самый? Может, Элли положила его сюда, чтобы я нашла? Может, она хранила его все эти годы и ждала именно этого момента — чтобы я вспомнила о ней, вспомнила нас.

Пока воспоминания меркнут — я сама не знаю, как долго стою на пустой улице. Сую амулет в карман и смотрю на окровавленную сумку. Кто-нибудь вызовет полицию, если увидит. В квартале отсюда — газетный киоск. Я быстро иду к нему. Оглядываюсь — позади тянется алый след. Живот подводит. Клянусь — чувствую пульс сердца.

У киоска никого нет — только горы газет. На крючке за прилавком висит прозрачный дождевик. Тянусь к нему — не могу дотянуться.

Длинная рука вдруг тянется мимо меня и снимает плащ. — Я тебя искал, подруга.

Я резко оборачиваюсь. — Рико! Как ты…

Он мягко снимает у меня сумку с плеча и заворачивает её в жёлтый дождевик. Улыбается — но глаза грустные.

— Меня выпустили — сказали, нашли новые улики. Сказали, всё, что на меня было, оказалось подставой. Без извинений, правда. Дали деньги на автобус и сказали убираться. Сволочи — мне надо подавать на них в суд.

— Мне нужно в церковь. Подашь потом.

Он тихо смеётся. — Анна рассказала мне всё. Я знаю, что случилось с копом.

— Ты слышал о Данэиле?

— О Харрисе? Да, его застрелили. Знаю ещё — они нашли комнату, забитую всяким дерьмом высоко в твоём доме — блокноты о том, как подставлять таких олухов, как я. Они жертвовали людьми годами — оформляли это как убийства и потом подставляли кого-нибудь. Чёртов город. Как давно это продолжается? Представь — сколькими ужасными способами люди умирали на протяжении лет. Всё может быть связано с ДеКанном, с его больными ритуалами. — Он держит дождевик прижатым. — Чёрт, я же прямо-таки ощущаю пульс этой вещи.

— Ты знаешь, что это? — спрашиваю я — сама едва верю. — Я много спала в тюрьме. Анна ДеКанн навещала меня во снах. Знаю, что ты сделала, и знаю, что нужно делать.

— Церковь, — говорю тихо.

Он кивает, делает знак в сторону жёлтого такси на другой стороне улицы — я не замечала, что оно занято. Водитель выглядит добрым, но усталым — кажется, знает Рико. Опускает стекло. — Еду до 150-й, дальше нет.

— Отлично. — Рико берёт меня за руку и ведёт к машине. — Хороший парень. Он застрял снаружи Райкерс, когда меня выпустили. Я помог ему выбраться из глубокого снега. Он хочет домой. Мы несколько раз едва не попали в аварию в этом дерьме — но мы здесь. Мы добрались. Ему нужно вернуться к семье в Гарлеме — убедиться, что с ними всё в порядке. — Рико открывает дверцу, я сажусь, он следом.

— Если бы я не любил жену и ребёнка — до сих пор стоял бы снаружи той тюрьмы, — говорит мне водитель. — Рико — хороший человек. Он помог мне. Я помогу ему. Справедливость.

Он выезжает на улицу и начинает медленно пробираться сквозь остатки бури. Изредка — снегоочиститель, полицейская машина, машина штата или города и кое-какие другие, — но их единицы. Большинство машин застряли в снегу или погребены в огромных сугробах по бокам дороги, и пешеходов почти нет. Знаменитый возбуждённый и яркий Нью-Йорк превратился в чужеродный замёрзший пейзаж — редкие существа, выходящие из долгой спячки. Трудно поверить, что такой великий и мощный город может быть так парализован. Но тогда — ничто больше не кажется реальным.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида. — Что случилось с вашим пальто? Вы, должно быть, замёрзли.

— Я не…

Рико перебивает и называет водителю наш пункт назначения. Водитель качает головой. — Могу отвезти вас в приют. Есть деньги? Неважно. Шторм поломал много жизней.

— Церковь — хорошо, — приятно говорит Рико. — Просто отвезите нас туда, и спасибо.

Водитель кивает — и больше не говорит ни слова, пока мы едем через Манхэттен, через лабиринт белого — навстречу месту, где ждёт ещё больше безумия.

Рико подаёт мне свёрток с сердцем Дэйва. Я провожу рукой по жёлтому винилу и думаю — жив ли Даниэль.

Грузовики рассыпают песок по проспекту, полицейские машины стоят на углах. Пешеходов мало, но те, кого вижу, закутаны с головы до ног в шарфы и толстые пальто, лица прикрыты, — они пробираются сквозь снег с бумажными пакетами — может, молоко, хлеб и корм для домашних животных. Думаю — не прячется ли под слоями ткани, шерсти и вязаного зло в той или иной форме. Может, шторм смыл или заморозил большую часть того, что хорошего в этом городе, — и теперь по улицам ходят только те, кто явился сюда из Ада. Может, мы с Рико уцелели — потому что сами по-настоящему злые. Я желала смерти людям, которые причиняли мне боль. Вожделела мужчин, принадлежавших другим. Моя душа чуть тронута тьмой — не видно снаружи, но она там таится. Она меня мучает, и иногда я шепчу молитвы, выученные на уроках катехизиса, — и страдаю, потому что никогда не стану той святой, какой хотела быть в детстве. Рико морочил голову своей доле туристов и наивных женщин, искавших доступные дизайнерские сумки. Торговал наркотиками и играл своей душой. Может, мы заслуживаем присоединиться к Мохо на пути разрушения и жестокости — его дети, рождённые в этот мир, чтобы нести его заражённое послание.

Шторм сыграл в пользу Мохо. Думаю — не колдовал ли он, чтобы изменить погоду, парализовать город, привести нас с Рико к этому моменту. Может ли что-то подобное быть возможным? Может ли он быть настолько могущественным? Логический разум говорит, как это всё глупо, — и всё же где-то глубоко внутри я чувствую иначе. Может, всё возможно.

Рико оборачивается ко мне — как будто прочитал мои мысли. — Никто из нас не совершенен, понимаешь. Быть человеком — значит думать о вещах, хотеть вещей и иногда делать то, что не совсем чисто, — но у нас есть много шансов исправиться. Мы стараемся — но терзаем себя, когда не получается. Вот что значит быть из плоти и крови. Люди вроде ДеКаннов другие. Они не хотят меняться. У них нет вины, нет раскаяния. А у нас есть, — и мы должны с этим бороться, Джина.

— Надеюсь, ты прав, — говорю ему.

Он кивает, потом смотрит на пару, проходящую мимо бодеги. Они старые и согнутые, и я думаю — последняя ли это зима для них на этой земле. Думаю — стёрли ли они тьму со своих душ. Умирает ли кто-нибудь без неё?

— Повернуть налево, потом резко вправо, — говорит Рико водителю. — Остановитесь у церкви.

Усталые глаза водителя находят мои в зеркале заднего вида. — Плохое место. Очень плохое. Может, отвезу вас к себе домой. Жена может приготовить суп. Поспите в запасной комнате — комнате старшего сына. Он в Ираке. Он…

— Нет, мужик, — Рико касается толстого пластика, отделяющего нас от водителя. — Но спасибо. Мы справимся, обещаю.

Такси останавливается у бордюра. Водитель смотрит на церковь — в тихих глазах боль. — Дьявол ДеКанн убил мою бабушку в том месте. Старуха думала, он может вылечить её рак. Он вырезал его у неё из живота. Мясник. Говорят, он похоронен на кладбище за церковью. Каждый раз, когда еду мимо, хочу остановиться и плюнуть на его могилу. — Водитель оглядывается на нас. — Призрак ДеКанна там. Я его видел.

— Да, он и в Даунтаун наведывается, — бормочу я с усмешкой.

Рико подталкивает меня к двери, открывает её и выводит на снежный тротуар.

Водитель крестится и уезжает — оставляет нас одних в заброшенной части города. Церковь зловеща — нависает над нами, как древний зверь, готовый рухнуть и раздавить нас на этой гарлемской улице. Снег и лёд укрывают её древний камень. Треснувшие горгульи, высеченные в дверном косяке, смотрят на нас, как стражи. Я замечаю то, чего никогда раньше не видела. На самом верху рамы — одинокая статуя. Руки раскинуты — будто зовёт остальные фигуры в своё лоно. Дьявол с двумя женщинами, прикованными к его запястьям. Эту фигуру я видела в картах Таро, — но в колодах цепи не держат, и тонкий символизм Таро намекает на то, что мы сами создаём свои оковы и можем освободиться. Здесь — ощущение, что нам так легко не отделаться. Оковы ДеКанна — навсегда.

Мы переходим через снежный тротуар к ступеням. Взрывается ветер, снег сыплется с навесов, укрывающих окна сверху. Представляю — Дьявол наклоняется и касается моего лица кривыми пальцами, — но это просто тёмные тени от птиц, летящих надо мной, от солнца, уходящего в серые тучи. Я отступаю и смотрю на Царя демонов. Он молчит — всё ещё существо из камня. Но уверена — в нём живут злые духи. Уверена — старый Мохо натёр его зельями и произносил заклинания, прежде чем поставить над дверью. Знаю — всё, что делал Мохо, было не случайным. Всё — злое и мерзкое.

Рико поворачивается ко мне: — Готова?

Я киваю.

Достаю жёлтый дождевик из сумки, смотрю, как он падает на тротуар, и перекидываю через плечо окровавленный баул.

— Веди. — Голос у меня срывается.

Пальцы Рико касаются двери — и пока она скрипит, открываясь, — я думаю о Данэиле. Голоса мёртвых прекращают шептать то, что они шептали, — словно наше вторжение заглушило их. Надеюсь — Даниэль не среди них. Успели ли врачи забрать его в больницу, и его там сейчас выхаживают? Или коронер уже констатировал смерть и вывез его в мешке для трупов?

Дверь легко открывается, и огромные святые нависают над нами — глаза, кажется, насмехаются, губы, кажется, медленно шевелятся, пока мы проходим мимо. Жанна д'Арк расправляет плечи и поднимает меч — но это просто иллюзия от свечного света. Должно быть. Я чуть подпрыгиваю, когда что-то — кто-то — касается моей руки, — но говорю себе: это только воображение. Под стойкой с горящими свечами — что-то завёрнутое в грязную тряпку с коричневыми жидкими пятнами. Оно чуть перекатывается, часть ткани сдвигается. Из щели смотрит глаз — я вздрагиваю.

— Он в наших головах, — шепчет Рико. — Я… я вижу всякое.

— Я тоже.

— Игнорируй, подруга, ничего из этого не настоящее. Если поверим — он нас захватит.

— Ладно, ладно, — говорю я, заглядывая под стойку. Просто грязная тряпка. Всё в порядке.

Рико берёт меня под руку и ведёт через притвор. Лицо невозмутимое. Свободная рука сжимается в кулак — чувствую, как бьётся его сердце, пока мы держимся ближе друг к другу. Запахи воска, сладкого ладана, цветов и сырости пронизывают пространство. Мы входим в саму церковь. Она пуста, — но невидимое, злобное и проклятое — здесь. Чувствую. Снег падает из разбитого светового люка — мерцает в свете свечей и тает, касаясь пропитанного водой пола. Влага сочится со стен, и на миг кажется — кровь стекает по деревянным резьбам и мраморным репродукциям. Жестяная банка кофе — Элли'евое варево — теперь перевёрнута у ног статуи Михаила Архангела. Его копьё направлено вниз — как будто готово атаковать, — а змей у ног обвился вокруг его ног, острые клыки вонзились в правую лодыжку. Ангелы у алтаря выглядят совсем не ангельски. Их глаза отдают красным, пальцы деформированы. Так ли их изваяли и создали — или Мохо ДеКанн изменил их в своих целях?

— Это Ад? — спрашиваю я Рико, смотря на расщеплённое деревянное распятие. Оно тоже изменилось. Кто-то перевернул его, и грустного мученика Христа заменил кровавый скелет. Кости сломаны в нескольких местах. На лице ещё есть плоть, один глаз болтается из глазницы.

По перилам второго уровня нависают тёмные существа — хлопают крыльями летучих мышей, и блестящие зелёные глаза щерятся из теней.

Он тяжело вздыхает. — Настолько близко к нему, насколько, наверное, вообще бывает.

— Джина и Рико в Стране чудес. — Я пытаюсь засмеяться, — но ничего не выходит: страх душит смех в основании горла.

— Даже Алисе не пришлось иметь дело с таким безумием. Предпочёл бы попить чаю с белым кроликом в любой день. По-другому запела бы, окажись клан ДеКанн с ней, — скажу вам это.

Наша дурацкая болтовня как-то отвлекает нас — и мы двигаемся глубже в церковь.

— Надо было принести камеру, — говорит Рико, — записать как можно больше.

Резкий ветер — ниоткуда, — и температура падает, кажется, градусов на десять. Один из ангелов медленно улыбается, и кровь стекает с его губ.

Безумный смех взрывается в стропилах. Мартин ДеКанн смотрит на нас оттуда — снова смеётся. Смех нарастает до высокого тона, потом стихает. Он молчит несколько секунд — как будто собирая мысли, — потом начинает говорить. — Мой прадед оставил мне наследство. Он оставил мне магию, его книги — дело его жизни. Я многому научился и привёл его назад через себя. Он внутри меня — творит свою магию. Он в этом городе — воскрешает последователей из забытых могил. — Он улыбается мне. — Он видит потенциал в таких людях, как ты. Живые могут так нашкодить, если их хорошо обучить. Я выбираю тебя. — Он указывает на меня, потом медленно переводит прицел на Рико.

— Ты обычный смертный — такой же, как я, — кричит Рико. — Ты просто сумасшедший.

— Может, маленький Рико, может. Но безумие даёт силу, делает бесстрашным, освобождает. — ДеКанн говорит на ходу — идёт к лестнице, потом медленно спускается. — Рико, в тебе кровь отца. Как близко ты подходил к убийству? Он уже убил в твоём возрасте. Думаю, ты на грани. Всего нужна небольшая помощь — небольшой толчок. Как насчёт любовника, который бросил тебя? Сколько раз ты планировал проследить за ним, найти и задушить голыми руками?

— Это просто человеческие эмоции. Я бы никогда не… — Чувствую, как Рико дрожит, когда говорит.

— Он просто человек, — шепчу я, — ничего больше.

ДеКанн останавливается, потом широко машет руками туда-сюда.

Чёрные птицы вихрем вылетают откуда-то позади него и летят в нашу сторону. Они кричат и бьют крыльями, как барабанами Дьявола — как будто вырываются из самого ДеКанна. Он смотрит прямо на меня. — Как в снах, Джина, как то, что у тебя внутри.

— Это иллюзия, — говорит Рико, пока мелкие чёрные птичьи глаза смотрят в мои, острые клювы рвут одежду. — Джина, говори себе — это не настоящее.

Одна из птиц кусает меня в щёку, и я чувствую — горячая кровь хлынула по лицу, вижу, как она течёт на руку. — Ты не настоящий! — кричу я — прогоняю адских птиц.

И наступает тишина.

Я трогаю лицо — ни крови, ни повреждений. Смотрю на ДеКанна. — Убирайся в Ад к своему прадеду. Убирайся туда, где тебе место.

— Так просто не бывает, — говорит он, снова махая руками. Появляются демонические твари с крючковатыми когтями и языками, усеянными острыми лезвиями. — Скажи, что они не настоящие. Прадед дал мне их. Теперь я отдаю тебя им.

— Ты, блядь, смешной, — говорю ему — напряжение пронзает всё тело. — Выглядишь, как что-то из второсортного кино.

— Джина, Джина, Джина. Твоя сестра осмеливалась быть и делать то, о чём ты только мечтаешь. Ты завидовала ей, правда? В детстве ты желала, чтобы она свалилась с яблони, на которую она осмеливалась залезать. Потом ты желала, чтобы Harley, на котором ездил её парень, вышел из-под контроля и разбился. Я слышу все твои молитвы, сука.

Перед ДеКанном материализуется женщина. На коленях, нож в руке — она режет своё лицо. Но только когда она поднимает на меня взгляд — испуганные широко открытые глаза, — я понимаю: это моя сестра. — Я хочу срезать всё это, — говорит она — голос чуть искажён. — Может, ты полюбишь меня больше, если я срежу всё плохое, Джина.

Ком в горле, и глаза наполняются слезами. — Элли, нет, я никогда не имела в виду…

— И твоя мать. Тебе было стыдно за неё. Ты не могла привести домой друзей — боялась, что у неё случится один из её приступов. Она не могла посадить тебя на колени и читать, как нормальная мать. Она была слишком занята собой — тем, как плохо складывается её жизнь, как её демоны разрывают её на части. Ты желала ей смерти — и желание исполнилось.

Образ Элли расплывается и исчезает. На её месте теперь стоит мать — в окровавленной ночной рубашке. Запястья и лодыжки порезаны, алые струйки стекают по плоти. — Джина, мамочка сделала это для тебя — чтобы ты могла жить, иметь друзей. — Лицо матери меняется, и в мои глаза смотрят глаза Мохо ДеКанна. — Но кровь — это кровь, и ты так же безумна, как она, так же безумна, как сестра. И ты желала им обеим смерти. Ты самая злая из всех.

— Это не моя, блядь, вина, ты сволочь, я…

— Не слушай его, — кричит на меня Рико. — Не слушай!

Видения исчезают — остаётся только Мартин ДеКанн в темноте, дыму и тенях. Он смеётся и качает пальцем, пока пепел оседает там, где стояли его демоны. Он медленно, широко, жутко улыбается и достаёт из пальто кинжал. Рукоять в форме головы дракона — глаза из красных рубинов. — Дракон. Он магический, яростно страстный — символ силы. Некоторые скажут, что я извратил эту силу, сделал её нечистой. — Он делает ещё несколько шагов вперёд. — Но у меня есть свои причины.

Рико берёт меня за руку и мягко отводит назад, пока говорит: — Слушай, мужик — копы разберутся. Они знают, что это ты. Видели, как ты стрелял в копа там, у квартиры.

ДеКанн, всё ещё ухмыляясь демонически, направляет кинжал на нас. — Думаешь, меня беспокоят копы?

— Ты оставил слишком большой след, — говорит ему Рико. — На этот раз тебе не уйти, мужик.

ДеКанн поглаживает кинжал с сексуальным наслаждением. — Никому нет дела до вас. Вы оба прогнили насквозь — так же, как я. Готовы умереть, дети?

Я кричу имя Рико — но ДеКанн уже в движении: прыгает вперёд, как дикая кошка, летит на нас с нечеловеческой скоростью.

Приземлившись, он сбивает Рико с ног. Я слышу, как тот кричит. Шатаюсь — стараюсь удержать равновесие, пока кровь капает на пол вокруг меня. Кровь Рико. Я борюсь с инстинктивным желанием убежать — потому что смысла нет. Никогда не убегу от ДеКанна, он только стащит меня сзади и ударит в спину. Но знаю — если стою и ничего не делаю, он точно убьёт меня.

Я разворачиваюсь — пытаюсь снова найти ДеКанна. И вот он здесь — глаза прикованы к моим, насмехается. — Для тебя — помедленнее, — шепчет он. — Намного медленнее.

Он движется с нечеловеческой скоростью — хватает влажной ладонью моё запястье и начинает тащить к алтарю. Он такой сильный, что моё сопротивление почти бессильно, и я спотыкаясь иду за ним, как ребёнок в припадке упрямства.

Церковь вокруг меня размывается, и глаза святых и грешников пассивно смотрят, пока тёмные твари вдоль потолка поднимают крылья и парят над нами — падальщики, ожидающие неминуемой смерти и своей очереди пировать над тем, что останется.

Я падаю — врезаюсь в алтарь, к которому меня бросают. ДеКанн нависает надо мной — кинжал у горла. — Медленно и нежно, — шепчет он. — Я вырежу тёмную часть твоей души и скормлю тебе. По мере того как она будет расти и набирать силу — мы будем питать её, смешивая с твоей кровью. И когда она достигнет полной силы, а ты превратишься в пустую скорлупу того, чем когда-то была, — я отправлю тебя в Ад к моему прадеду — как дерьмо под подошвой моего ботинка.

Мимолётное воспоминание разворачивается передо мной. Даниэль целует меня, нежно занимается со мной любовью. Даниэль, милый Даниэль, — я могла бы так сильно полюбить тебя. Где ты сейчас?

Тихий голос звучит в голове. — Мне так жаль. — Анна ДеКанн встаёт рядом со мной — будто ниоткуда. Она смотрит на Мартина. — Прекрати это сейчас. Магия, которой я учила твоего прадеда, — никогда не предназначалась для этого безумия.

Глаза у ДеКанна увлажняются, он тянется к ней.

— Стоп, — говорит она и отступает. — Прекрати это, Мартин. Прекрати.

Он вытирает глаза и качает головой. — Слишком поздно — это… уже слишком поздно.

Кинжал блестит, рубины на рукояти кажутся живыми. Пласты заклятий, души, убитые и захваченные внутри редких камней, мерцают у меня перед глазами. Тёмные глаза Мохо смотрят в ответ — полные ненависти. И тут я знаю — мне никогда не покинуть это ужасное место живой. Анна щёлкает языком, касается меня нежно. — Не сдавайся. Я причина твоего присутствия здесь — и только я могу теперь замолвить за тебя слово. — Она машет рукой, и я вижу маленькую девочку на игровой площадке. Она плачет, платье у неё порвано. Красивые чёрные волосы блестят в ярких лучах солнца, проникающих сквозь листья тропических деревьев. Девочка рыдает сильнее — наблюдает, как другие дети играют в пятнашки и догонялки. Но потом сцена меняется. Зелёные листья темнеют и становятся хрупкими, солнце больше не светит. Та же девочка, несколько лет спустя, лежит на окровавленных простынях, кричит, пока укрытая капюшоном женщина склоняется над ней, бормоча слова на другом языке. Слова выходят всё быстрее, пока она не наклоняется глубоко между ног кричащей девочки. Через мгновение появляется ребёнок — тёмный, покрытый алыми сгустками. Она быстро заворачивает его в чёрную шаль. Поворачивается к дрожащей девочке, закрывает глаза и шепчет: «Дурное предзнаменование — этот ребёнок, рождённый в самую тёмную часть затмения». Женщина открывает глаза — чёрные, блестящие, уже нечеловеческие. — Господь тебе в помощь, Анна.

— Одна, — говорит Анна, медленно, намеренно, — с самого детства, всегда одна — над ней смеялись, её отвергали. Бросили рожать сына в позоре, снова в одиночестве. Магию я изучила от той самой женщины, что помогла ввести Мохо в этот мир, — и поклялась использовать её только во благо, никогда во зло. Но он хотел мести, потому что так любил меня. Поклялся заставить человечество заплатить за страдания матери, за их жестокость. В итоге он забрал и мою жизнь.

ДеКанн снова плачет — слёзы текут по его маньяческому лицу. Он машет кинжалом у моего лица. — Я вырежу тьму, я… я вырежу всё это.

— Нет, Мартин. — Анна встаёт между нами и мягко берёт мою руку в свою. — Нет.

Падение… я вижу, как она удаляется от меня сквозь тоннель, мерцающий белым светом… или это просто снег — каскадом падает на меня из разбитого светового люка?

Я уже мертва?

Слышу рядом шёпоты — молитвы или заклинания, не могу понять: не в знакомом мне языке. Потом свет уходит и возвращает меня во тьму.

И в то, что там ждёт.

Я однажды читала — после смерти ты сбрасываешь физическое тело и входишь в другой план или измерение. Куда ты попадёшь — зависит от того, как ты жила, о чём думала и как относилась к другим. Я была не идеальной. Я прокляла Дэйва — и смотри, что с ним стало. Признаю — иногда завидовала сестре, желала, чтобы она просто исчезла, чтобы я получила больше внимания. Даже признаю, что мне было стыдно за мать. Я делала и другое. Однажды я смастерила куклу из лоскутьев и пряжи — назвала её «Миссис Реддинг» (в честь учительницы математики в выпускном классе). В течение года вонзала иглу в куклу каждый раз, когда миссис Реддинг ставила мне ниже среднего. В сентябре она была полноватой. К октябрю потеряла второй подбородок. В ноябре кости торчали из рук и запястий, прямо перед рождественскими каникулами она упала прямо перед классом. В школу больше не вернулась. Весной я слышала — она медленно и мучительно умирает в онкологическом отделении старой государственной больницы. В мае умерла. Я бросила куклу в коробку под кровать — иглы так и остались, — но несколько месяцев мне снилось, как она кричит в каком-то адском месте, подбрасывает в воздух контрольные — мои контрольные — и умоляет вынуть иглы. В конце концов я их всё же вынула и похоронила куклу под ярко-жёлтыми розами «Куин Элизабет» в папином саду — окропила могилку святой водой, взятой из купели в приходской церкви. Сны прекратились — но миссис Реддинг оставалась мёртвой.

Может, я мертва сейчас — знаю это. Может, я на одном из тех тёмных планов, о которых читала: где вибрации низкие, где живут демоны. Ноги покалывает, руки онемели. Слышу голоса — одни ругаются, другие рассказывают о своей боли.

Я вижу себя в зеркале — змеи шипят вокруг его рамы, кости болтаются с краёв. Смотрю внимательно — я залита кровью, по лицу тянутся мясистые потоки. Меня охватывает ярость, когда я слышу голос Мохо. — Верни мне моё, сука.

Вижу тень — темнее, чем самые тёмные черноты этого места… прежде чем чувствую его дыхание на затылке. Снова смотрю на себя. Окровавленная сумка с сердцем Дэйва всё ещё перекинута через плечо.

— Слышала, что я сказал? — Мохо хватает меня, разворачивает. Нас обоих вдруг охватывает пожар. Оранжевые языки пламени лижут наши тела, пока потерянные души кричат в агонии под нами. Но ни один из нас не горит. Он улыбается, пристально смотрит мне в глаза: — Твоя сестра — там, знаешь. Я так много раз был с ней, что даже вернулся через Мартина — специально, чтобы снова и снова заниматься с ней.

Вспоминаю сон об Элли — кровь хлещет между ногами.

Читая мои мысли, Мохо смеётся. — Твой друг Рико тоже там. — Он наклоняется ближе — губы почти касаются моего лица. — И твой сердцеед Даниэль. Он не такой святой, каким ты думаешь.

— Всё, что ты говоришь, — ложь. — Руки, ноги, тело медленно обретают чувствительность. Порезы на лице болят, спина — будто переломана пополам. Тяжесть окровавленного баула усиливается, пока я смотрю в ненавидящие глаза Мохо. — И я больше твою ложь не слушаю.

— Я единственный, кого тебе нужно слушать, сучка. Я буду рассказывать тебе истории о мире, который ты покинула, и год за годом ты будешь плакать, вспоминая свой любимый город и всё, что могла бы сделать.

— Ты мёртвый, — говорю ему. — И как только умрёт Мартин — когда ему введут смертельную инъекцию за то, что он сделал, — ты больше никогда не сможешь ходить по земле.

— Неправда. Всегда найдётся кто-то готовый сыграть в мою игру. Мёртвых — пруд пруди. Я воскресил их бесчисленное множество. Они уже ходят там, среди живых — незамеченные. Они будут помогать мне по первому зову.

Когда пламя расступается, за новым огнём я вижу поля надгробий — на коленях ползут скорбящие. Они смотрят на нас — мёртвые, кровавые глаза, ладони вверх, плоть разодрана — видна кость и синие вены. Их печаль наполняет меня. Хочется схватить их всех — принести туда, где есть свет, где Будда, Мария и Иисус улыбаются со сложенными в молитве руками, где красота чистых и безгрешных душ способна сделать всё хорошо.

Но ничто не хорошо, и мы уплываем дальше в Ад — над телами, висящими на расщеплённых ветках деревьев: руки сложены в бесплодной молитве, рты открыты в вечном крике. Температура меняется, жара рассеивается — мы плывём над местом, где матери тщетно ищут детей, которых никогда не найдут, — в неглубоких могилах, в кишащих крысами переулках и в бесконечных авеню засыпанного снегом города. Холодно, и снег идёт — как в те последние дни на земле.

— Разные уровни Ада, — говорит мне ДеКанн. — Мы приближаемся к твоему вечному месту мучений. Но я могу отпустить тебя — если скажешь, что хочу знать. Скажи мне, где она спрятала моё заклятье. Скажи сейчас — и я освобожу тебя.

Его чёрные глаза смотрят на меня — ждут ответа.

Я улыбаюсь. Она медленно, намеренно сходит с лица. — Пошёл ты.

Мохо рычит от злости, хватает меня за руку и бросает вниз. Снег быстро засыпает меня — жжёт раненое лицо, причиняет боль всему телу. Он поднимается вверх — плывёт прочь и растворяется в темноте. Слышу крики проклятых, пока снег прилипает к волосам. Потом снова слышу его голос. — Отсюда нет выхода.

Смотрю на окровавленный сёрток. Снимаю с плеча. Нужно действовать быстро.

Я приседаю и пытаюсь открыть сумку, — но руки — холодные и застывшие — ужасно болят. Тру ладони, потом приподнимаю свитер, прикладываю руки к груди и заправляю свитер обратно снизу. Немного тепла растекается по пальцам и запястьям.

— Всё в порядке. Всё будет в порядке, — говорю я себе, — но потом слышу ужасный смех Мохо, и сердце падает. Смотрю вверх — вижу, как он спускается ко мне.

Я вытаскиваю руки из-под свитера, открываю сумку и достаю сердце. Ужасное — кровь запеклась над свисающими клочьями плоти. Клянусь — оно пульсирует с каждым ударом, пока голос Дэйва меня мучает. — Да пошёл ты сам, — говорю ему. Бросаю его в сугроб и начинаю рыть в ледяном белом.

— Стоп. — Мохо близко — слишком близко. — Я приказываю тебе — стоп.

Я бросаю сердце в вырытую яму, потом зачерпываю снег и засыпаю его — покрываю, надеясь убить этот кошмар и найти выход из Ада.

Мохо стоит надо мной — слёзы на лице. — Откопай сейчас! — Он задыхается, пока тучи расходятся и из ошеломительно синего неба лются лучи солнца.

— Слишком поздно. — Слышу голос Анны — он сливается с сиренами, с шагами, со знакомыми мне голосами. — Ты проклят — так же, как и я.

* * *

Даниэль склоняется надо мной — рука на перевязи. Рико прихрамывает ко мне — кровь на куртке.

— Только рука? Это только рука? — говорю я Даниэлю. — И ты. Ты жив, — говорю Рико. Я моргаю и понимаю — ни Даниэля, ни Рико на самом деле нет. Слышу сирены и думаю — может, они забирают Рико, — думаю, не лежит ли Даниэль на холодном полу в моём доме.

Детектив, наклонившийся надо мной, поддерживает меня за локоть. — Рико сильно ранен — не уверен, выживет ли. — О Данэиле — ничего, и я боюсь — он может быть мёртв.

— Мартин… Мохо, — хриплю я — не уверена, что слова вообще выходят.

— Забрали, — говорит детектив, помогая подняться. Глаза невозмутимые, полные сочувствия. — Всё в порядке. Вы пили тот же кофе, что в том контейнере, который мы нашли здесь?

— Да — моя сестра Элли — она привезла его…

— Пропитан пейотом, — перебивает он, — или чем-то очень похожим. По словам лаборантов — это, скорее всего, какая-то странная смесь или штамм, который они пока не смогли идентифицировать. Состоит преимущественно из пейота — растения, используемого в магических церемониях. Вызывает галлюцинации, а в некоторых случаях может симулировать психоз или даже спровоцировать психотические эпизоды.

— Уж и не говорите, — смотрю на него с отсутствующим видом. — Я провела ритуал обращения.

— Что? — Детектив поднимает мою сумку. Никакой крови на ней. Никакого сердца внутри.

— Анна сказала мне, что делать. Оно в Аду. Сердце Дэйва закопано в снегу в Аду.

— Конечно, абсолютно логично. — Детектив качает головой. — Надо отвезти тебя в скорую — вывести всё это из системы и убедиться, что этот ублюдок ДеКанн не причинил физического вреда.

Смотрю на потолок — вижу Анну, парящую надо мной. Держит ли она в руках сердце Дэйва?

Пока копы и криминалисты разбредаются по церкви — колени у меня подгибаются, и всё начинает расплываться. Может, я не в порядке. Думаю — в Аду ли навсегда Мохо ДеКанн, где ему место, — и проведёт ли Мартин остаток жалкой жизни за решёткой — может, получит укол. Или я сама заперта в собственном Аду?

Слышу сирены — я в машине скорой. Рико сидит рядом — бормочет о пейоте, кофе и о том, как видел демонов в церкви. Но когда я тянусь к нему — понимаю: это вовсе не Рико, просто фельдшер, молча измеряющий мой пульс.

Молча обещаю себе стать лучше — больше не делать кукол с иглами, думать хорошие и позитивные мысли, взяться за ум и помогать другим. Закрываю глаза и начинаю уплывать — слушая сирену, звуки оживающего города. Хочу увидеть Даниэля и Рико. Воображаю успокаивающий голос Даниэля, потом слышу, как Рико рассказывает анекдоты о сумках, которые он продавал на Canal-стрит.

Звучит так хорошо — но что-то глубоко в животе говорит: берегись.

Надо мной стоит врач. В безупречно белом халате. Руки мягкие, в серо-голубых глазах — сочувствие. — Сердце у вас учащённое, — говорит он, — скорее всего, из-за травмы. Меня немного беспокоит рана на голове.

— Рана на голове? — Я трогаю голову — чувствую толстые бинты. Не помню, чтобы ударялась. ДеКанн ударил меня чем-то?

Врач кивает. — Неприятная рассечина, лёгкое сотрясение — похоже, вы довольно сильно ударились об асфальт. Хочу также убедиться, что травы, которые вы употребляли, не нанесли постоянного ущерба.

— То, что было в кофе?

Он сочувственно улыбается. — Да, странное варево. Криминалистика всё ещё анализирует.

Вспоминаю, как принимала кислоту с Элли много лет назад, — как видела Бога у пурпурного водопада. В другой раз что-то тёмное и чужеродное пробилось сквозь потолок и чуть не упало на меня. Я кричала, и Элли схватила меня — говорила, всё в порядке, она здесь, ничто не может мне навредить. Я верила ей. Тогда.

— Есть ли близкие, друзья? Мы могли бы связаться с ними.

Я думаю. Семья ушла вся. Мой бывший был мёртв, когда я с ним познакомилась. — Рико, — говорю я. — Мой друг Рико.

— Молодой человек, который был с вами в церкви?

Я киваю. — Он мой единственный друг.

— Он в реанимации. Сейчас состояние критическое. Врач делает всё, что может.

— Сволочь, ДеКанн. Это не справедливо, блядь.

Глаза врача широко раскрываются, лицо краснеет. Он листает историю. — Вам нужно остаться на ночь для наблюдения. Готовы ответить на вопросы? Детектив ждёт. Если не хотите — могу его отослать.

Думаю о Данэиле. — Нет, всё в порядке — хочу поговорить об этом. — Может, ждёт именно Даниэль — может, с ним всё хорошо и он вернулся к работе.

Врач уходит — белый халат колышется за ним, как облако белого дыма. Почему-то думаю об ангелах. Думаю — наблюдают ли они за мной.

В комнату входит кто-то. Волосы до плеч, густые волны — как у Даниэля. Синие джинсы и кожаная куртка. — Я детектив Барри, — говорит он. — Не успел представиться раньше. Слышал, с вами всё будет хорошо.

Понимаю — он тот офицер из церкви.

— Стараюсь. Где Даниэль — детектив Харрис?

Детектив садится на стул у кровати. — Пока никаких новостей. Последнее, что знаю — он всё ещё на операционном столе.

— Он в этой больнице?

— Нет, выше по городу. Слушайте, должен задавать вопросы здесь я. — Он чуть улыбается, наклоняет голову и говорит медленно. — Что вы и ваш друг Рико делали в том богом забытом месте в Гарлеме? Это Мартин ДеКанн заманил вас туда?

— Отчасти. Мы знали, что его семья была связана с этим место, — и подумали, что сможем исправить ситуацию, положить конец всякому-разному. — Вспоминаю сердце Дэйва — как я несла его, как кровь пропитывала сумку.

— Знаю, что ДеКанны злые — что они вызывают мёртвых, и только Анна добрая, только она заботилась обо мне.

— Анна, значит? — Он качает головой. — Нашли банку того кофе в церкви и ещё одну у вас в квартире. Копы взяли немного у Рико тоже. Где вы это брали?

— У моей сестры. Она умерла.

— А есть предположение, где она его доставала?

— Она общалась с разными людьми. И с плохими, и с мертвыми.

Детектив тяжело вздыхает. — Слушайте, вернусь, когда вы будете в норме.

— Я ничего не могу сказать о сестре, чего ещё не говорила копам. Всё ведёт к ней — к ней и к Мохо.

Детектив Барри встаёт. — Когда будете в норме — тогда продолжим разговор.

Он медленно уходит — кажется, чуть меркнет, пока проходит в дверь. Думаю — реально ли вообще хоть что-то из этого. Может, я на операционном столе борюсь за жизнь. Может, всё ещё в Аду — с кровью Дэйва на руках.

Вспоминаю тут Элли — и она приходит ко мне, как сон. Мы сидим на кровати, которую делили в детстве. Она держит маленькую белую таблетку. — Снова увидишь Бога, — смеётся она. — Высуни язык. — Я подчиняюсь, и она кладёт таблетку.

Она откидывается на спинку кровати. — В прошлый раз я видела крутую Мадонну.

Вспоминаю серию картин — «Крутая Мадонна»: женщина в вуали среди магических котлов, распятий, свечей и статуй странных африканских богов. На одной картине она держала ребёнка. Личико сладкое — глубочайше синие глаза, но когти, — и клыки торчат над бутончиком губ.

— Не знаю, откуда у тебя такие идеи.

— Вижу их, когда Мохо занимается со мной. — Она наклоняется ближе. — В Аду.

Она целует меня, прикладывает руку к груди. Но это уже не Элли. Это девушка, которую я видела, когда гуляла в Сохо в ясное воскресное утро. Тёмные волосы, чёрное платье — слишком обтягивающее. Она спрашивала, как пройти в галерею на Грин-стрит. Я сказала, что не знаю, — и пошла дальше. После этого я видела её каждый раз, когда ходила в Сохо, — и думала о ней, когда мужчины занимались со мной любовью.

— Когда они заставляли тебя истекать кровью, — слышу голос Элли.

Девушка тянется ко мне пальцами.

Потом Даниэль занимается со мной любовью — нежно, с любовью. Алое между ногами исчезает.

* * *

Утро. Ощущение — будто спала вечность. Врач снова стоит надо мной. — Хорошая новость. Сегодня вас выписывают.

Смотрю в его серо-голубые глаза и вижу в них отражения — тёмноволосая девушка из Сохо; Анна раскладывает карты Таро; я лежу рядом с Даниэлем в лофте, за окном которого сверкает Ист-Ривер под полной луной, разливающей жёлтый круг в её ряби. Но рядом с этим — Мохо толкает меня в сугроб и безумно смеётся, наклоняясь поцеловать меня. Образы сливаются — разворачиваются один за другим снова.

— Немедленные галлюциногенные эффекты травы прошли и, насколько мы знаем, не должны создавать проблем. Однако мы не можем быть полностью уверены, как долго препарат может влиять на вас психологически. Скорее всего, есть некоторый остаточный эффект — как и при большинстве галлюциногенных препаратов. Но насколько это может быть и как именно проявляться в вашем конкретном случае — мы просто не знаем. Все наши тесты показали: на данный момент вы в хорошем физическом состоянии, и мозг не получил никаких повреждений вследствие употребления наркотика. Тем не менее, если у вас появятся сильные головные боли, странные вспышки или изменение восприятия света, сильная тошнота, головокружение, двоение в глазах — немедленно дайте нам знать, хорошо? Если в какой-то момент вы просто будете чувствовать себя не так, или будете испытывать какие-то необычные симптомы — паранойю, беспричинную тревогу, тревожные мысли или чувства, глубокую депрессию — возвращайтесь, и мы вас снова осмотрим, понятно?

Я киваю, пока врач что-то пишет в истории.

— Но я действительно не ожидаю никаких дальнейших проблем, Джина. Думаю, с вами всё будет хорошо.

— Я могу идти? — спрашиваю я.

Он улыбается мне. — Да, вас выписывают прямо сейчас.

Я отворачиваюсь — чтобы он не увидел влаги в глазах, не увидел правды на лице, — не узнал, что я понятия не имею, куда идти, когда уйду отсюда. Хочу сказать ему, что не знаю, с чего начать возвращение к жизни. Но вместо этого закрываю глаза, чувствую, как слёзы текут по щекам, и тихо говорю: — Спасибо, доктор.

— Даниэль, — шепчу я.

Когда он не отвечает — окликаю Рико. Только звуки города, машины, сирена и гудок автомобиля отвечают.

Сижу в темноте одна и думаю — все, кого я любила в эти несколько дней, мертвы. Если нет — если выжили, — они бросили меня, ушли к другим жизням, другим друзьям и любовникам.

— Они мертвы, — говорю себе.

Закрываю глаза — пытаюсь вспомнить улыбку Даниэля, смех Рико.

Работа. Надо было пойти вчера — или позавчера. Но я просто сидела здесь — потерянная в горе. Я — страж в этом пустом здании, где все убиты, где призраки заперты и запутаны. На верхних этажах — злые вещи. Знаю — видела, чувствовала. Знаю их, и они знают меня. Теперь понимаю: мне нужно сидеть здесь — часовым, на которого возложена задача сдерживать тьму, что обитает здесь. Я остаюсь на страже — чтобы не дать ей обрушить гнев на любимый мной город.

Врачи могут сколько угодно говорить о наркотиках и волшебных травах, о безумных смесях галлюциногенных наркотиков. Это ни при чём. Это здание — нечто большее… это портал в демоническое. Знаю. Вещи, что живут здесь со мной, — знают.

Телефон звонит. Я позволяю автоответчику принять. Голос начальницы — резкий, злой — говорит, что мне не надо возвращаться. Не беспокойся об этом, сука. Я и не собиралась.

Мне всегда было темновато вокруг, тоска каждый раз, когда я входила в это здание. Но теперь всё иначе. То, что таится наверху, стало сильнее, чем прежде… злее… но оно не доберётся до меня, пока я продолжаю охранять ворота…

— Тебе нужно отдаться этому, — шепчет Мохо. — Рано или поздно ты должна позволить ему захватить тебя. Ты безумна. Ты знаешь это, правда? Ты безумна, Джина, — так же, как мать до тебя и сестра, — ты безумна.

Я отгоняю его из мыслей и тянусь к кусочку рисунка Элли, который люблю держать рядом. Ласково провожу рукой по клочкам бумаги, которые она коллажировала, — и почему-то это напоминает мне о бедном Рико: все эти клочки рваной бумаги, собранные в попурри — чтобы получилось что-то другое, что-то отличное от прежнего. Разрушенное и пересобранное — но не как раньше, не так, как задумывалось.

Рико. Милый, милый Рико.

Рико сидит напротив меня — держит дымящуюся кружку в одной руке и накручивает на палец прядь волос другой. Он похудел ещё больше — чуть горбится, как будто до сих пор чувствует боль. Из-под рубашки видна толстая повязка. — Блин, спасибо, что присматриваешь за мной. На улице сейчас тяжело. Теперь — ещё тяжелее.

— Мы сдружились — пережили тяжёлое дерьмо.

Рико улыбается — но что-то не так. Глаза у него не светятся, как раньше. Понимаю — в руках у меня маленький коллаж Элли. Читаю слова на клочке рваной бумаги. «Верни мёртвых. Пусть они ходят по земле, служа мне». Вздыхаю. — Ты знаешь, что такое гримуар?

— Да, старая книга магии — иногда злая, иногда нет. Чаще всего — загадочная.

— Думаю, они спрятаны по всему городу. Думаю, куски плохой магии Мохо и куски вещей от людей, которые хотели остановить её, — рассыпаны по всему, блядь, Манхэттену. Добро и зло, понимаешь?

Рико ставит кружку. В ней — кровь, кусочки плоти плавают на поверхности. — Даниэль ждёт, — говорит он. — Они все ждут. Так долго уже ждут, Джина.

Я тянусь к кружке — смотрю в густой алый цвет, потом выливаю капли на рисунок. — Я начертила круг из крови. Элли всегда так делала, всегда. Кое-что просто предопределено, — говорю Рико, пока Даниэль стучит в окно — так же, как в тот день, когда проверял это место: пытался нас защитить.

Только мужчина у окна уже не совсем такой, каким был. Разорван на куски, потом наспех собран обратно. Перерождён в огне — другой Даниэль, что-то вроде Даниэля, но не совсем.

— Мы все можем ходить вместе, — шепчет Рико, — так, как хотел Мохо. Все мы — вместе.

Шаги на лестнице, на тротуаре внизу. Город кричит голосами мёртвых. Где-то, может, на Небесах, всё иначе — и я другая девушка. Но коснувшись Ада, поцеловав Дьявола, — уже ничего не поделать с судьбой.

Я оставляю их обоих там. Они уже ушли — уже мертвы для меня теперь.

Я открываю дверь в квартиру — лестница пуста. Спускаюсь на первый этаж, иду там, где когда-то были разбросаны мёртвые тела. Наверху слышу шум — чувствую, как тьма движется и корчится.

Силы Мохо здесь, — но и наши тоже. Как и он — я лишь одна из многих. Огонь против огня… око за oko.

Думаю о матери — как много она вытерпела, как очень и очень много. И вспоминаю Элли: несмотря на страдания, она всегда знала что-то, чего не знал никто другой, — что-то, казавшееся ей каким-то образом утешением.

По ту сторону входной двери здания город пульсирует в своём ритме — суетится, торопится и не знает о том, что скрывается за этими стенами. Не хочет знать, не должен. Пока. Но этот день придёт. До тех пор я стою на страже — подбирая клочки и крупицы заклятий и магии, чтобы сдерживать его и его посланников. Как мать и сестра до меня — я буду держать тьму и зло, пока не перестану справляться, пока безумие не сломит меня. Тогда оно возьмёт меня тоже. Я позволю ему. И потом — так же, как я была выбрана пойти вслед за Элли, — у меня тоже будет преемник.

С улыбкой я нежно глажу живот. Там — рост. Уже сейчас, — не ведая своей судьбы.

Мой ребёнок. Ребёнок Даниэля.

Следующий страж. Следующий хранитель Ада.

Что-то нечеловеческое рычит и скребётся на полу надо мной.

— Ты безумна, — шепчет Мохо.

С усмешкой, которую некоторые могли бы счесть поистине дьявольской, я напеваю тихую нежную песенку своему ребёнку — поворачиваюсь и медленно поднимаюсь по лестнице обратно в свою квартиру.

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно