Я пару мгновений помолчал, обдумывая только что услышанное. Хранитель пропал.

— Так, стоп, — сказал я в трубку. — Валера, давай без паники.

— Легко сказать, — проворчал тот. — Единственный человек, который знал про Цех, испарился. Съехал со своего подвала непонятно куда и непонятно зачем. А ты говоришь без паники.

— Подумай сам, — спокойно продолжил я. — Хранитель ведь старый и опытный человек. Он не первый год живёт с тайной Цеха и наверняка не первый раз сталкивается с опасностью. Если он исчез, значит, у него были на то причины.

— Например? — недоверчиво спросил Валера.

— Например, он почувствовал угрозу и залёг на дно, — предположил я. — Или у него есть запасное убежище, о котором мы попросту не знаем. Люди такого склада всегда готовят пути отхода. Но просто так он пропасть не может. Так или иначе объявится, потому что нас с ним кое-что связывает.

Валера помолчал, обдумывая мои слова.

— Может, ты и прав, — признал он. — Но всё равно неспокойно мне. Просто так взять и исчезнуть, без предупреждения.

— Это не значит, что всё кончено, — сказал я. — Просто теперь мы не можем рассчитывать на его помощь. Придётся искать ответы самим.

Возможно, именно этого он и хотел добиться. Это пока неизвестно.

— Самим, — вздохнул Валера. — Ладно. Я поспрашиваю своих, у меня в Казани знакомых полгорода. Если кто-то что-то знает про этого коллекционера, обязательно доложат мне.

— Договорились, — отозвался я. — Если что — на связи.

— Окей, — тот положил трубку.

Я убрал телефон, но тут же достал его снова. О произошедшем нужно было сообщить Верещагину.

— Артём? — он взял трубку после первого гудка. — Что-то случилось?

— У меня новости, Аристарх Павлович, — отозвался я. — Плохие. Хранитель исчез из Казани. Мне только что звонил Валера, сказал, что подвал пуст, а на звонки он не отвечает. Уехал, никого об этом не предупредив.

На том конце повисла пауза.

— Я так и знал, что этот старик ненадёжен, — с досадой заявил Верещагин. — Он что-то скрывал с самого начала. Все эти его недомолвки, туманные намёки… Хранитель Цеха, ага. Сам ничего толком не рассказал, только дал задание искать эти другие осколки.

— Не спешите с выводами, — возразил я. — Скорее всего, он ещё объявится, когда сам сочтёт нужным. Такие люди ничего не делают просто так. А пока предлагаю сосредоточиться на Игле. Это единственная ниточка, которая у нас осталась.

Верещагин снова замолчал. И эта пауза мне не понравилась.

— С Иглой как раз проблема, — наконец сказал он. — Коллекционер, с которым я договаривался о встрече, внезапно отказался от неё без объяснений. Я пытался выяснить причину, но он просто сказал, что передумал, и бросил трубку.

Я нахмурился. Слишком много информации для одного дня.

— А не может ли это быть связано, — задумчиво сказал я. — Исчезновение хранителя и отказ этого коллекционера. Как будто бы кто-то ещё охотится за осколками. Аристарх Павлович. И этот кто-то либо запугал коллекционера, либо попросту перекупил Иглу.

— Я тоже об этом подумал, — мрачно ответил Верещагин. — Не хотел говорить раньше времени, но других объяснений не вижу. Я задействую свои московские связи, попробую выяснить, кто мог выйти на коллекционера раньше нас. А вы держите меня в курсе, если что-то узнаете о Хранителе.

— Взаимно, — сказал я.

Разговор был закончен. Линия Осколков зашла в тупик сразу с двух сторон. Но я знал наверняка, что это временно. Тот, кто играет против нас, рано или поздно себя проявит. Ведь у нас на руках как минимум три осколка из семи.

И тогда можно будет продумать следующие шаги.

А пока что надо заняться работой.

Я добрался до студии. Там кипела жизнь, мой маленький коллектив вовсю работал каждый над своей задачей. Лёха почти каждый день оттачивал навыки на латексе. Вика занималась рекламой.

А меня к себе подозвала Марина.

— Артём, есть разговор, — заявила она. — По продвижению нашей студии!

— Слушаю, — подошёл к ней.

— Конкурс, — Марина выдержала эффектную паузу. — Мы запускаем в соцсетях конкурс. Люди присылают свои истории и идеи для татуировок со смыслом. То есть не просто какой-то рисунок из интернета, а сами продумывают интересные эскизы. А победитель получит скидку пятьдесят процентов на сеанс у тебя.

Я обдумал предложение. Затраты минимальные, а выгода очевидная.

— Это привлечёт новых подписчиков, — продолжала Марина. — Даст несколько гарантированных записей. А заодно это будет отличный контент для Вики. Истории людей всегда цепляют, а тут они ещё и сами будут продумывать, что их истории отражает.

— Это интересное предложение, — кивнул я. — Давай запустим, только с Викой детали продумай. Победителя буду выбирать лично я, предупредите участников. И ограничение по времени дайте, например на две недели.

— Так и задумано! — просияла Марина и умчалась к Вике.

Через минуту они уже сидели вдвоём над телефоном, сочиняли пост, спорили о правилах, выбирали картинку для анонса. Они хорошо сдружились, и мне это очень нравилось. В коллективе должна быть здоровая дружеская атмосфера.

У меня самого сегодня было несколько записей, ни в одной из них не оказалось начертания.

А ближе к вечеру в студии началась суета.

— Ну что, — Марина уселась в кресло и решительно убрала волосы за ухо. — Я готова.

Похоже, начало этой истории я упустил.

— К чему готова? — подошёл я.

— К проколу, — пояснила мне Марина. — Вика сегодня впервые попробует прокол на живом человеке. На мне.

Вика стояла рядом и заметно волновалась.

— Прокол на мочке уха, — сказала она мне. — Один из самых простых. Марина как раз хотела себе вторую серёжку.

Я ободряюще улыбнулся девушке.

— Тогда действуй, — сказал я.

Она действовала на удивление собранно. Вымыла руки, надела перчатки, обработала инструмент и мочку уха. Затем аккуратно разметила точку прокола и показала Марине в зеркало.

— Здесь нормально? — спросила она. — Подойдёт?

— Идеально, — кивнула Марина.

— Тогда не дёргайся, — сказала Вика. — Как тебе лучше, неожиданно или на счёт три?

— Давай неожиданно, — Марина зажмурилась.

Я стоял в стороне и не вмешивался, только наблюдал. Вика справлялась сама, уверенно, чётко, по всем правилам. Игла прошла ровно, Марина даже не поморщилась. Ещё несколько секунд, и в ухе блеснула новая серёжка.

— Всё! — объявила Вика. — Смотри результат!

Марина повернулась к зеркалу, придирчиво осмотрела результат и улыбнулась.

— Красота, — заключила она. — Я почти ничего не почувствовала. У тебя лёгкая рука, Вика.

— Спасибо, — улыбнулась та. — Никогда не забуду это чувство первого клиента.

Понимаю о чём она. Сам очень хорошо помнил свою первую татуировку в этом мире.

— Экзамен в субботу сдам, и всё, пирсер, — добавила Вика. — Думаю, первое время можно чисто моделей брать, а потом уже ценник ставить.

— Это правильно, — кивнул я. — Смотри сама, как лучше будет.

— Кстати, — Вика сняла перчатки и принялась за уборку рабочего места. — Для пирсинга ведь медицинское образование не требуется. В отличие от татуировки. Достаточно обучения и знания всех санитарных норм.

— Рад это слышать, — отозвался я.

Хотя бы ей не придётся обучаться в медицинском колледже. Хотя я пока что ни разу не пожалел о том, что поступил туда. В жизни это очень пригождалось, вспомнить хотя бы соседа.

На вечер четверга у меня был записан Олег. Тот самый спасатель, которому было нужно сделать татуировку в виде обручального кольца.

Он пришёл вовремя, минута в минуту. И заметно волновался. Что было странно для человека его профессии.

— На выездах я спокоен, — признался он мне. — Там думать некогда, там работать надо. И действуешь как-то на автомате, понимаешь, что и как. А тут… ну, первый раз татуировку делаю. Как-то не по себе.

— Это нормально, — успокоил я его. — Неизвестность всегда тревожит. Давайте расскажу, что будет происходить, и станет легче.

Я объяснил всё по порядку, как работает тату-машинка, сколько продлится сеанс, что он будет чувствовать. Олег слушал внимательно, кивал, задавал вопросы.

— Я не всё вам рассказал, — внезапно сказал он. — Про жену и её ревность вы в курсе. Но тут есть и другая история. С моим другом произошла, тоже спасателем.

— Расскажете? — спросил я.

— Он носил обручальное кольцо на работе, не снимая, — начал Олег. — Печатки нам носить запрещали, а на обручальные кольца начальство сквозь пальцы смотрело. И вот однажды на ликвидации пожара он провалился сквозь прогоревшее деревянное перекрытие. Со второго этажа на первый должен был рухнуть. А вместо этого повис.

— Повис? — переспросил я. — На чём?

— На кольце, — усмехнулся Олег. — Кольцо через ткань краги зацепилось за шляпку гвоздя. И он повис на одном пальце, представьте себе. Если бы не краги, то точно остался бы без пальца. Он смог ухватиться за край второй рукой, и снять кольцо с гвоздя. Кольцо снял сразу же, пока палец не опух. Так и не носит больше, в бокал дома сложил и всё.

— Интересная история, — сказал я.

— Вот я и подумал сначала, что кольцо для нашей работы слишком опасно, — продолжил Олег. — А потом этот случай подробнее с другом обсудил. И он сказал, что кольцо ему жизнь спасло по сути. Ведь без него рука соскочила бы, и всё закончилось бы хуже. А так он остался цел и невридим.

Он помолчал, разглядывая свой безымянный палец.

— Вот такое противоречие, — сказал он. — Кольцо моего друга чуть пальца не лишило, и оно же ему спасло жизнь. Я долго об этом думал. Но всё-таки решил просто сделать татуировку в виде обручального кольца.

— Мудрое решение, — кивнул я. — Так точно не будет никаких рисков. Ну что, приступим?

— Приступим, — Олег решительно положил руку на холдер.

Эскиз по фото я приготовил заранее. Сейчас обработал кожу пальца и перевёл рисунок. Затем надел монокль.

'Внимание. Работа на кисти. Рекомендации:

Глубина прокола: минимальная. Стоит учитывать, что кожа на пальцах тонкая, высокий риск травматизации.

Скорость ведения иглы: сниженная. Татуировку выполнять аккуратно.

Контур: двойной проход для чёткости.

Заживление: предупредить клиента о необходимости коррекции через 6–12 месяцев'.

Система снова помогала мне, и это было очень кстати. Про коррекцию я знал, а вот подсказки по глубине и скорости были мне довольно полезными. Это была первая татуировка на пальцах за всю мою практику.

Начла работать, аккуратно набивая контур. Узор кольца был довольно простым, так что дополнительных сложностей не возникало.

Олег молчал, наблюдая за машинкой. Работа заняла всего около часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: верность семье, желание сохранить связь с близкими в любых обстоятельствах».

«Оценка: Отлично».

«Образ замкнут в кольцо. Двойной проход контура выполнен безупречно, глубина выдержана с учётом тонкой кожи. Работа чистая, линия выверенная. Присвоены два свойства».

«Свойство первое: „Нерушимая связь“. Носитель острее чувствует поддержку близких, а близкие его. Связь, скреплённая намерением верности, не ослабевает с расстоянием».

«Свойство второе: „Твёрдая хватка“. В момент опасности руки носителя не подведут. Хват становится крепче».

«Прогресс: 19/50».

Достойные свойства для человека, который каждый день рискует собой и возвращается домой к семье.

Олег внимательно рассмотрел татуировку и кивнул.

— Вот это да, — сказал он. — Как настоящее кольцо, только лучше. Его не снимешь и не потеряешь. Жена будет в восторге. Спасибо, Артём.

— Рад, что понравилось, — кивнул я.

Рассказал про уход, Олег расплатился и отправился домой.

День подошёл к концу. Марина ушла домой, Лёха тоже закончил на сегодня. Вика помогала мне с уборкой, и я сразу заметил, что её что-то беспокоит.

— Что-то не так? — спросил я.

— Да, — вздохнула девушка. — С мамой поругалась.

Я присел и подозвал Вику к себе.

— Рассказывай, — кивнул я.

— Ну ты с ней уже знаком, и знаешь, что взгляды у неё весьма консервативные, — сказала девушка. — Хотя ты ей и понравился, ко мне она относится строго. И тут я ей рассказала про своё обучение, про новую профессию. И она отнеслась очень негативно.

Знакомая и частая история.

— А что именно она сказала? — спросил я.

— Что это несерьёзно, — вздохнула Вика. — Что мне нужно «нормальное» образование и «нормальная» профессия. Что я должна думать о будущем. И главное, про тебя они так не говорят! Для них ты просто идеалом смог стать. А я…

Я слегка приобнял девушку, давая ей выговориться.

— Знаешь, — сказал я. — Твои родители не враги тебе. Они просто любят тебя и хотят, чтобы у тебя всё было хорошо. Они понимают это по-своему. Считают, что в мире главное это стабильность, а значит и работа должна быть такая, в которой нет сомнений в завтрашнем дне. Их просто так учили, поэтому они не могут по-другому. Но у тебя творческий путь, и он им непонятен. Я смог убедить их, что моя работа принесёт стабильный доход, однако за тебя они всё равно волнуются.

Вика слабо улыбнулась.

— Им нужно время, — продолжил я. — Время, чтобы увидеть, что ты счастлива и успешна на своём пути. Ты ведь уже доказала, что способна на многое. Освоила новую профессию. Работаешь в студии. Сегодня сделала первый прокол. Это твоё дело, и оно у тебя получается.

— Им этого не объяснишь, — вздохнула она.

— Объяснишь, я ведь смог, — напомнил я. — Просто пройдёт время, и они поймут, что это тоже профессия. И что ты справляешься хорошо.

Вика помолчала, затем кивнула.

— Спасибо тебе, — сказала она. — С тобой всё как-то проще.

— По-другому и быть не может, — улыбнулся я.

Мы закончили уборку студии, а затем я проводил Вику домой.

После проводов Вики я отправился на встречу с Вениамином Марковичем.

Его мастерская располагалась в старом доме недалеко от центра. Просторная комната с высокими потолками, заваленная холстами, подрамниками и банками с кистями. Я невольно позавидовал, сам соскучился по таким же мастерским.

— Артём! Проходите, проходите! — засуетился художник. — Я всю ночь работал! Смотрите!

Он подвёл меня к огромному столу и принялся показывать свои наброски. Их было довольно много. Вениамин Маркович бурно жестикулировал, объясняя свои идеи.

— Вот здесь, видите, линия уходит в разрыв, это конфликт эпох, — заявил он. — А тут наоборот, слияние. А этот вариант я сделал под утро, тут вообще чистая эмоция!

Я молча рассматривал его эскизы. Часть работ была откровенно слабой, Вениамин Маркович слишком увлекался абстракцией и терял структуру. Композиция рассыпалась, и смысл тонул в хаосе. Но несколько листов были по-настоящему сильными. То, что было нам нужно.

— Вениамин Маркович, — сказал я. — Скажу честно. Идея мощная, но над исполнением надо поработать.

— То есть как? — удивлённо переспросил художник.

— Слишком много хаоса, — пояснил я. — Вы говорите о диалоге эпох, а на большинстве листов классической части просто нет. Есть только современность. Я предлагаю другой подход, структурированный. Использовать узнаваемые элементы, арки, своды, гравюрные переходы от тёмного к светлому.

— Вы меня загоняете в рамки! — возмутился он. — Современное искусство — это свобода!

— Свобода без структуры — это хаос, — спокойно ответил я. — Мы говорим о диалоге эпох, а не о монологе современности. Классика — это структура. Современность — это интерпретация. А мост — это то, что соединяет их, а не разрушает.

Вениамин Маркович взъерошил волосы, посмотрел на эскизы, потом на меня.

— Чёрт возьми, — проворчал он. — А ведь вы правы. Именно этим я и грешу.

— Предлагаю компромисс, — сказал я. — Структурированный каркас в гравюрной манере я возьму на себя. А внутри него будут свободные элементы. Это ваша стихия.

— Мне нравится, — воодушевился тот. — Давайте так и сделаем!

Вениамин Маркович принялся делать пометки, а я просмотрел его эскизы через монокль. Начертаний Система не выдала, но кое-что она всё же показала. Несколько листов слабо подсвечивались. Именно те, где композиция была наиболее гармоничной. Любопытно, значит, Система чувствовала качество работы ещё до её завершения.

— Вот эти три эскиза, — сказал я. — Они лучше остальных. На них можно строить основу.

Вениамин Маркович посмотрел на выбранные эскизы.

— Поразительно, — пробормотал он. — Я сам считал именно их самыми удачными. Но сомневался… Теперь я окончательно уверен, что не ошибся с соавтором.

Мы проработали ещё пару часов, и к концу вечера у нас был готов общий план росписи. Руки уже чесались начать этот проект. Планировалось что-то грандиозное.

После встречи с художником я отправился домой. День был довольно насыщенным, к тому же ночь перед этим я провёл без сна, а потому уже жаждал отдохнуть.

Поднялся на свой этаж и замер. Возле моей двери стояла картонная коробка. Сверху лежал белый конверт.

И коробка явно шевелилась…

Я осторожно поднял коробку. Она была лёгкой, но внутри что-то определённо двигалось. Конверт я сунул под мышку, открыл дверь и занёс находку в квартиру.

Поставил коробку на пол в прихожей и открыл. И на меня тут же уставились два жёлтых глаза.

А затем из коробки попытался выбраться чёрный котёнок с белым воротничком.

Так, этого я точно не ожидал.

Я взял конверт, и достал оттуда сложенный лист бумаги.

«Его зовут Шут. Позаботься о нём. Ты должен понять, что в этом мире есть то, что нельзя контролировать».

Записка была написана от руки, и почерк был мне незнаком. Я ещё раз посмотрел на котёнка. На Шута. Тот уже практически смог выбраться из коробки.

Кто знает мой адрес? Хранитель? Он исчез из Казани, да и зачем ему подбрасывать мне животное? Соколовский? Странные намёки и театральные жесты вполне в его стиле. Верещагин? Вообще не представляю зачем.

Все варианты казались притянутыми за уши. И ответа я так и не нашёл.

Может, это вообще ловушка?

Котёнок выбрался из коробки и добрался до моих ног. Широко зевнул, обнажив крошечные клыки.

Ну нет, какая из него ловушка… Я посмотрел на него через монокль с брошью. Намерения самые дружелюбные.

Котёнок был просто котёнком. Очень симпатичным и милым.

— Ладно, зверь, — сказал я, поднимая котёнка на руки. — Будем знакомиться.

Он тут же вцепился коготками мне в футболку. Оставить котёнка на улице я, разумеется, не мог. Да и не собирался.

Я налил ему молока в блюдце, и котёнок жадно принялся его лакать. Пока он ел, я полез в интернет и почти сразу выяснил, что коровье молоко котятам категорически нельзя. Отлично, пять минут в роли хозяина, и уже ошибка. Пришлось срочно изучать, чем кормить малыша, и составлять список покупок на завтра. Пока же обошлись размоченным в воде куриным филе, которое нашлось в холодильнике.

Лежанку я соорудил из старого пледа в углу комнаты. Котёнок обследовал её, потоптался и улёгся. Отдельно взял старый поднос, нарвал туда газет и сделал лоток.

Завтра закуплю всё в магазине.

Шут, значит. Я погладил его за ухом. Добро пожаловать, Шут.

А записка осталась лежать на столе. Кто-то знал мой адрес и хотел, чтобы я что-то понял. Осталось узнать, что.

А пока в моей квартире появился новый житель.

Утром до практики я принёс Шута в студию. Оставлять его одного в первый же день не хотелось.

Работа на некоторое время парализовалась.

— Ой, какой милый! — Вика через секунду уже держала Шута на руках. — Артём, откуда⁈

— Подбросили, — честно ответил я. — Прямо под дверь квартиры.

— Люди совсем с ума посходили, — возмутилась Марина, но уже доставала телефон. — Так, стой, не двигайся, Вика. Идеально!

За пару минут она отсняла десяток фотографий с разных ракурсов.

— Талисман студии, — объявила она. — Официально. Вика, сделай пост сегодня! Чёрный котёнок в тату-студии привлечёт дополнительных клиентов!

Лёха присел на корточки и протянул котёнку палец. Шут обнюхал его и мяукнул.

— Признал, — довольно сообщил Лёха.

— Вы сможете ему всё необходимое закупить? — спросил я. — А то я на практику опаздываю.

— Сможем, — кивнула Марина. — Не переживай.

«Лачуга Должника» обзавелась талисманом. А я поспешил в поликлинику.

В поликлинике первым делом я пошёл к Анне Петровне, узнать, куда она меня определит. И встретил в её кабинете незнакомого молодого человека.

— Знакомьтесь, — сказала старшая медсестра. — Алексей, будет проходить практику вместе с тобой. Он из другого колледжа, у них она позже началась.

Парень лет двадцати трёх, невысокий и худощавый. Он кивнул и пожал мне руку. Выглядел полной противоположностью Виталия.

Забавно, теперь у меня в окружении два Алексея, один в студии, другой на практике. Хорошо, что студийный давно откликается только на Лёху.

Сегодня нас определили помогать в отделение физиотерапии. Здесь работали с пациентами после травм и операций. Мне достался мужчина после перелома ноги, ему нужно было помогать выполнять комплекс упражнений.

— Не торопитесь, — сказал я. — Опора на здоровую ногу, вес переносим постепенно. Вот так, хорошо.

Это была совсем другая работа, непохожая на процедурный кабинет. Не уколы и перевязки, а долгое, терпеливое возвращение человека к нормальной жизни. И мне это нравилось.

Алексей занимался с другим пациентом, пожилой женщиной после операции на плече. Он работал аккуратно, с вниманием, не дёргал, не торопил, подстраивался под темп пациентки. У парня были хорошие руки. Чувствовалось, что из него выйдет отличный медбрат.

В перерыве мы разговорились в коридоре.

— А ты давно в медицине? — спросил он. — Просто ты работаешь так, будто не первый год.

— Первый, — ответил я. — Просто отношусь серьёзно к этому делу. По-другому никак.

— Я слышал, у тебя ещё и своя тату-студия, — сказал Алексей. — Как ты всё совмещаешь? Практика, студия, колледж.

— Планирование, — пожал я плечами. — И понимание, зачем мне всё это нужно. Когда есть цель, время всегда находится.

Он кивнул, помолчал.

— Я в медицину пришёл из-за сестры, — внезапно признался он. — Младшей. Она тяжело болела, два года по больницам лежала. А я стоял рядом и ничего не мог сделать. Знаешь, какое это чувство?

— Знаю, — серьёзно ответил я. — Беспомощность.

— Вот, — закивал Алексей. — Сестра поправилась потом. А я после этого забрал документы из технаря и поступил в медицинский колледж. Решил, что больше никогда не хочу стоять рядом и не знать, что делать.

Такие люди мне всегда были по душе. Мне понравилась его история, она была настоящей.

— Правильное решение, — сказал я. — Из тебя наверняка получится отличный медицинский работник.

Алексей смутился, и поблагодарил меня. А затем мы вернулись к работе.

Я пришёл в студию и застал какое-то оживление. В гости из барбершопа пришёл Давид, и у них с Лёхой возник старый спор.

— Да я тебе говорю, стрижка — это искусство скорости, — заявил Давид. — Полчаса, и человек выходит другим!

— А татуировка — искусство точности, — парировал Лёха. — У тебя отросло через месяц, и всё, нет твоего искусства. А моя работа навсегда.

— Твоя работа пока что на резине, — ехидно заметил Давид.

— Так, — вмешалась Марина. — Раз вы такие мастера, докажите делом.

Идея соревнования родилась мгновенно. Давид стрижёт модель, в барбершопе как раз сидел его постоянный клиент, согласный на эксперимент. Лёха за то же время набивает сложный узор из линий на латексе. Оценивается скорость и качество. Проигравший всю неделю приносит вкусности к чаю на весь коллектив.

— А судьи кто? — спросил Давид.

— Марина, Вика и я, — сказал я. — Трое, чтобы не было ничьих.

— И Шут, — улыбнулась Вика.

Котёнок восседал на стойке с настолько важным видом, что и правда напоминал судью.

Соревнование началось, и проходило оно довольно азартно. Давид виртуозно работал ножницами, а Лёха склонился над латексом. Марина комментировала происходящее, как спортивный диктор, Вика снимала всё на телефон для соцсетей.

Через сорок минут мы принялись оценивать результаты. Давид сделал очень неплохую стрижку. Но работа Лёхи оказалась идеальна, с безупречными линиями и одинаковой глубиной.

Мы проголосовали, и Лёха победил с отрывом.

— Давид, с тебя вкусняшки, — радостно заявила Марина.

— Реванш через неделю, — проворчал тот. — Лёха, поздравляю!

А после ухода Давида Лёха подошёл ко мне.

— Артём, — сказал он. — Я хочу сделать себе татуировку, самостоятельно.

— Где именно? — спросил я.

— Маленькую, на левой голени, — он достал листок с эскизом. — Я уже сам и эскиз себе продумал.

На листке была изображена крошечная чернильница с пером. А рядом с чернильницей сидел маленький чёрный кот.

— Чернильница — это наша студия, «Лачуга Должника», — объяснил Лёха. — А рядом сидит Шут, как наш символ. Я хочу запечатлеть момент, как я стал частью команды.

Эскиз был довольно неплохим. Простой, но со смыслом. Композиция выверенная, линии не слишком сложные.

— Место на голени удобное для самостоятельной работы, — кивнул я. — Эскиз хороший. Так что можешь попробовать.

— Когда? — загорелся он.

— Да можем прямо сейчас, — сказал я. — Я буду сидеть рядом и всё контролировать, но делать работу будешь сам.

Лёха заметался по студии.

— Сейчас я, — заторопился он. — Сейчас.

Пришлось его остановить.

— Не торопись, наше дело спешки не любит, — сказал я. — Подготовь рабочее место. Вспомни, как всё это делается.

Лёха аккуратно приготовил тележку, разложил материалы. Затем обработал кожу на своей голени и перевёл туда эскиз.

— Можно начинать? — посмотрел он на меня.

— Начинай, — кивнул я. — Медленно, не спеши. Хорошо натягивай кожу.

— Понял, — и Лёха взялся за дело.

Начинающие мастера довольно часто такое практикуют. Легко почувствовать глубину прокола, набивая татуировку самому себе.

Я стоял рядом и следил за каждым движением. Несколько раз давал Лёхе подсказки, замедлить скорость или не забывать держать угол. Но в целом он справлялся хорошо.

Через час работа была закончена. На голени Лёхи красовалась аккуратная чернильница с пером, а рядом маленький чёрный кот.

— Молодец, — тщательно осмотрев работу, сказал я. — Это твоя первая татуировка на живом человеке. Запомни этот момент.

Лёха кивнул, всё ещё рассматривая итог. Затем обработал её и заклеил плёнкой.

Этот момент он явно не забудет.

* * *

Конкурс уже начал пользоваться большим спросом. Марина и Вика принялись разбирать заявки, которых за столь короткий срок накопилось больше двадцати штук.

— Так, слушайте, — Марина зачитывала истории с телефона. — «Хочу тату с волком, потому что я одинокий волк». Всё, вся история.

— В отсев, — сморщила нос Вика.

— А вот это интересно, — Марина открыла следующую заявку. — Женщина пишет, что всю жизнь боялась воды, в сорок лет научилась плавать и переплыла Волгу. Хочет себе волну на запястье, но не простую, а чтобы в линии волны угадывался её маршрут через реку. И прислала примерный эскиз.

— Вот это уже разговор, — отозвался я. — Создай для таких участников отдельную папку, будем потом выбирать победителя из неё.

Марина зачитала все истории, и мы отобрали трёх человек. Люди, которые точно знали, чего хотят и почему. Победителя предстояло выбрать в конце недели.

Заявок наверняка ещё будет много, так что отбор выйдет строгим.

* * *

К четырём часам ко мне пришёл клиент. Павел, мужчина лет сорока. Он вошёл в студию с телефоном в руках.

Он присел напротив меня, и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

— Мой отец умер год назад, — наконец сказал он. — Онкология. Последние месяцы он уже почти не вставал. И у меня осталось его последнее аудиосообщение. Он позвонил мне, сказал «Сынок, перезвони как сможешь. Люблю тебя». А перезвонить я не успел. Так вот, я хочу это сообщение в виде татуировки. Звуковой волной.

Я кивнул, замысел был мне понятен. Звуковая волна — уникальный рисунок, который снимается с аудиозаписи через специальную программу. Каждый голос даёт свою форму. Такую татуировку невозможно скопировать, потому что второго такого голоса нет.

Читал об этом, и даже установил такую программу на компьютер.

— Давайте посмотрим запись, — сказал я.

Мы открыли эту самую программу на моём ноутбуке, Павел загрузил аудио. На экране появился рисунок волны, пики и спады, характерный ритм именно этого голоса. Шесть слов, уместившиеся в несколько секунд звука.

— Предлагаю минимализм, — сказал я. — Тонкая линия на внутренней стороне предплечья. Чёрный пигмент, никаких дополнительных деталей. Просто голос.

— Именно так, — кивнул Павел.

Павел сел в кресло, я обработал кожу и перевёл эскиз.

«Начертание активно».

Я работал молча. Слова здесь были излишни, история не требовала дополнительных разговоров.

Работа заняла всего час.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: сохранение памяти об отце, желание навсегда удержать его голос и его последние слова».

«Оценка: Отлично».

«Образ замкнут в круг. Линия волны воспроизведена с высокой точностью, ритм звукового рисунка сохранён без искажений. Работа чистая, выверенная. Присвоено свойство».

«Свойство: „Живой голос“. Носитель острее чувствует связь с тем, кто оставил эту запись. В трудные моменты, коснувшись татуировки, он будто слышит знакомый голос сердцем. Память остаётся живой».

«Прогресс к следующему рангу: 20/50».

Я снял монокль и посмотрел на готовую работу. То, что надо.

Он долго рассматривал татуировку. Потом осторожно коснулся кожи рядом с ней.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь отец всегда со мной.

Расплатившись, Павел вышел из студии. После его ухода все ещё некоторое время молчали, думая каждый о своём.

Никогда не знаешь, какие слова близкого человека окажутся последними. И оттого надо сильнее ценить моменты рядом с ними.

* * *

После работы Вика снова задержалась, чтобы со мной поговорить.

— Родители? — спросил я.

— Родители, — вздохнула она. — Не помогают мои разговоры. Вчера в гости к ним приходила. Отец заявил, что пирсинг — это не профессия, а баловство. Мама снова про «нормальное образование» завела. Я пыталась объяснить, но они меня не слышат. Может, тебя послушают? Ты же смог убедить их тогда, в ресторане.

— Хорошо, — согласился я. — Поехали к ним сегодня. Такие разговоры лучше не откладывать.

Вика позвонила родителям, предупредила о моём приходе. И вечером мы уже поднимались в квартиру её родителей.

Дверь открыла Алина Викторовна. За её спиной в коридоре маячил Георгий Валерьевич, а из комнаты выглядывала девочка лет двенадцати с любопытными глазами. Младшая сестра Вики, Маша. В прошлый раз я её не видел.

— Артём, рада видеть, — сказала Алина Викторовна. — Проходи.

Мы прошли на кухню, мама Вики налила нам чай. Маша немедленно устроилась поближе ко мне и принялась разглядывать татуировки на моих руках.

Разговор начал Георгий Валерьевич.

— Артём, ты человек серьёзный, мы это уже поняли, — сказал он. — У тебя множество интересов, и ты умеешь зарабатывать на жизнь. Поэтому скажи честно, это вообще профессия — быть пирсером?

— Профессия, — спокойно ответил я. — Такая же, как татуировка. Она требует обучения, сертификации, знания санитарных норм и анатомии. Вика прошла курсы, в субботу сдаёт экзамен, уже сделала первый прокол под моим наблюдением. На эту услугу есть устойчивый спрос, люди хотят делать проколы у проверенного мастера, а не в сомнительных салонах.

— Но это же нестабильно, — возразила Алина Викторовна. — А вдруг эта мода пройдёт?

— Не пройдёт, — ответил я. — Пирсинг существует тысячи лет, у всех народов. Это не мода, а часть человеческой культуры. Серьги вашей дочери когда-то тоже кто-то прокалывал, и вряд ли вы считали это баловством. Вика будет работать с людьми и помогать им выразить себя.

Георгий Валерьевич помолчал, обдумывая мои слова.

— А доход? — спросил он. — Она сможет себя обеспечивать?

— Сможет, — сказал я. — Заработок будет более чем приличным.

— Пап, мне правда это нравится, — сказала Вика. — Я чувствую себя на своём месте.

Пока взрослые обдумывали услышанное, Маша наконец набралась смелости и шёпотом спросила меня:

— А правда, что вы рисуете прямо на коже? И это навсегда остаётся?

— Правда, — улыбнулся я. — Кожа запоминает рисунок на всю жизнь. Поэтому рисовать надо очень хорошо и очень ответственно.

— А больно? — так же тихо спросила она.

— Терпимо, — ответил я. — Но татуировки делают только взрослым. До восемнадцати лет кожа ещё растёт, и рисунок может испортиться.

Маша слушала с горящими глазами. Кажется, в её картине мира старшая сестра только что окончательно стала самым интересным человеком на свете. Вместе со своим необычным молодым человеком.

К концу вечера атмосфера заметно потеплела.

— Возможно, я была слишком строга, — сказала Алина Викторовна. — Просто мы волнуемся, Вика. Ты же понимаешь.

— Понимаю, мам, — ответила Вика.

— Я подумаю над всем этим, — подвёл итог Георгий Валерьевич.

На улице Вика шумно выдохнула.

— Это прошло в сто раз лучше, чем я думала, — призналась она. — Спасибо тебе.

— Обращайся, — улыбнулся я.

Я проводил Вику до дома и отправился к себе.

* * *

Вечером, присматривая новости в чате тату-мастеров, я обнаружил анонс регионального чемпионата по татуировке. Он планировался через месяц, и включал в себя несколько номинаций.

Интересно… Я поспешил перейти на сайт чемпионата, и принялся за изучение регламента и условий участия. Это будет полезно.

Шут вовсю гулял по квартире. Я принёс его домой ещё до похода к родителям Вики, снабдив всем купленным ему добром. Он оказался смышлёным котёнком, сразу понял, где лоток.

Сейчас он с важным видом изучал новую лежанку.

Меня от изучения регламента конкурса отвлёк телефонный звонок. Звонил Верещагин.

— Артём, — взволнованно произнёс он. — У меня есть новости по Цеху.

— Какие? — заинтересовался я.

— Мой отец, — Аристарх Павлович сделал паузу. — Он состоял в Цехе. И он кое-что знал…

Интересно!

Я гадал, откуда у Верещагина могла взяться брошь. Глаз дракона — это был один из осколков, и по словам самого же Верещагина, семейной ценностью их семьи. Но откуда-то же их он должен был взяться!

И вот Аристарх Павлович говорит мне такую новость…

— Расскажите подробности? — спросил я.

— Не по телефону, — как обычно отрезал Верещагин. — Приезжайте ко мне, лично всё расскажу.

Он никогда не любил обсуждать по телефону подобные вещи.

— Скоро буду, — отозвался я.

Вызвал такси и отправился к Верещагину. Перемещения на такси к его особняку съедали в месяц весомую часть моего бюджета. Но по-другому к нему добираться можно было разве что пешком.

Личной кареты не было.

Аристарх Павлович встретил меня в дверях своего кабинета, и я сразу заметил, что выглядит он неважно. Слишком взбудораженным и взволнованным.

— Проходите, — он торопливо повёл меня в кабинет. — Я всю ночь разбирал архив отца! Вы должны это увидеть.

На столе в его кабинете лежали старые папки, бумаги и толстая тетрадь в кожаном переплёте. Верещагин осторожно взял её в руки.

— Я думал, здесь дипломатическая переписка, — сказал он. — Отец всю жизнь работал по этой линии. А оказалось… Смотрите сами.

Он раскрыл тетрадь. Страницы были исписаны ровным почерком, но текст выглядел странно. Обычные слова перемежались символами, которые я уже видел. На своём Монокле, на Зеркале Валеры.

— Записи зашифрованы, — продолжил Верещагин. — Но я умею читать между строк. И вот что я понял, пока пытался разобрать эти записи.

Аристарх Павлович сделал паузу для важности.

— Мой отец не был простым коллекционером, — заявил он. — Он был членом Цеха. Точнее, Цех уже развалился, но он был к этому причастен. И он лично знал Хранителя, ещё в молодости.

Я молчал, обдумывая услышанное. Верещагин перелистнул несколько страниц тетради.

— Здесь описано, почему Цех пал, — сказал коллекционер. — И это не то, что мы думали. Хранитель говорил, что у Цеха просто пропал смысл. Но на самом деле там произошёл раскол.

— Раскол? — переспросил я.

— Внутренний, — Верещагин указал пальцем в страницу. — Часть мастеров хотела использовать Осколки, чтобы получить влияние. Деньги, власть, положение в обществе. А другие настаивали, что артефакты должны храниться в тайне. И что никто вообще не должен видеть, как они используются. Спор шёл годами, десятилетиями, и закончился он очень скверно. Несколько Осколков были украдены. Другие спрятаны так, что их стало практически невозможно отыскать. Цех раскололся и перестал существовать.

Хранитель всего этого нам не рассказывал. Упоминал лишь, что он хочет возродить Цех. И снова я автоматически задался вопросом, а зачем ему это?

— И знаете, что самое странное? — сказал Верещагин. — Я всю жизнь чувствовал какую-то неудовлетворённость. Гонялся за вещами, скупал антиквариат, сам не понимая зачем. А теперь я понимаю, что это зов крови, Артём. Отец был хранителем, и что-то от него передалось мне.

Сомневаюсь, что дело действительно в этом. Но Верещагин говорил так воодушевлённо, что я решил не спорить. По крайней мере на данном этапе.

— Что вы хотите делать? — спросил я.

— Разбираться, — решительно ответил он. — Здесь могут быть указания на другие Осколки, не только на Иглу. Подсказки, где их можно найти. Я расшифрую всё, но мне нужна ваша помощь. Потому что вы лучше меня разбираетесь в символах Цеха, и сможете расшифровать другие заметки.

— Помогу, — кивнул я. — Присылайте копии страниц, я буду смотреть по вечерам.

— И ещё, — сказал Верещагин. — Надо ехать в Москву немедленно. Пока коллекционер не перепрятал иглу или не продал.

Тут я был категорически не согласен, и своё мнение решил озвучить.

— Аристарх Павлович, коллекционер напуган, — сказал я. — Он отказался от встречи, помните? Если мы сейчас заявимся к нему в Москву, он решит, что на него давят, и точно откажется перепродавать иглу. Нужно действовать тоньше.

Верещагин немного подумал и нехотя кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я наведу справки через свои каналы. Узнаю, кто он, чем живёт, чего боится. А вы?

— А у меня чемпионат по татуировке, работа, учёба и личная жизнь, — ответил я. — Жизнь не останавливается из-за тайн Цеха. К тому же все важные события в последнее время сами меня находят.

Аристарх Павлович снова кивнул. Мы попрощались, и я отправился домой.

Следующий день снова начался с практики. Анна Степановна отправила нас с Алексеем в отделение физиотерапии, и вскоре туда привезли на инвалидной коляске грузного мужчину пятидесяти лет.

— Это ещё кто? — спросил он, увидев нас с Алексеем. — Студенты, что ли?

— Практиканты, — спокойно ответил я. — Вам назначена лечебная физкультура, мы будем помогать.

— Ну уж нет! — мужчина покраснел от злости. — Я хочу, чтобы меня лечили врачи, а не сопляки с картинками на руках! Позовите заведующего!

Алексей рядом заметно напрягся. Такие ситуации видимо выбивали его из колеи. Я же не спешил спорить. Хорошо понимал чувства этого пациента и знал, что его злость просто ищет выход.

— Заведующего я позову, если вы настаиваете, — ровным тоном сказал я. — Но сначала объясню ситуацию. ЛФК вам назначил ваш лечащий врач. Мы с коллегой практиканты, и инструктировал нас по поводу работы в этом отделении тот самый врач. Мы здесь для того, чтобы помочь вам встать на ноги. Если вы откажетесь от процедуры, я зафиксирую отказ в карте, и вам придётся объяснять врачу, почему вы не выполняете его назначения.

Мужчина даже рот открыл от удивления. Такого отпора он явно не ожидал.

— Ишь ты, — проворчал он. — Грамотный какой… Ладно. Показывай, что там делать.

Я принялся за свои сегодняшние обязанности. Показал упражнения, следил за нагрузкой, вовремя останавливал, когда он пытался геройствовать. К концу занятия пациент даже разговорился и рассказал про то самое ДТП, из-за которого у него и случилась травма. Виноват был не он, и от этого было ещё обиднее.

— Завтра в то же время, — сказал я на прощание. — И не нагружайте ногу раньше времени.

— Понял, понял, — буркнул он. И нехотя добавил: — Спасибо.

После смены на практике Алексей догнал меня в коридоре.

— Слушай, это было сильно, — восхищённо сказал он. — Ты так спокойно с ним поговорил. Я думал, будет скандал, заведующий, жалобы…

— Он просто испуган и зол из-за травмы, — пожал я плечами. — Люди после аварий часто злятся на весь мир. Наша задача лечить, а не воспитывать.

— А можешь меня научить? — серьёзно спросил Алексей. — Ну, вот этому… Общению со сложными пациентами. Я в таких ситуациях теряюсь, начинаю оправдываться. А ведь у меня даже татуировок нет!

— Могу, — ответил я. — Первое правило ты сегодня видел, не принимать агрессию на свой счёт. Она почти никогда не про тебя.

Алексей даже достал блокнот и тщательно это записал. Хороший из парня выйдет медик.

Мы договорились продолжить завтра и разошлись, каждый по своим делам.

После практики меня ожидала очередная тренировка по фехтованию. Здесь тоже приближался турнир, и оплошать я не мог.

В зале, кроме привычных лиц, обнаружился незнакомец. Высокий парень лет двадцати пяти, в дорогой экипировке и с идеальной осанкой. Он о чём-то говорил с Романом, и по жестам было видно, что говорил в основном он.

— Артём, знакомься, — подозвал меня к ним Роман. — Олег, из Самары. Приехал в наш город по делам, а заодно зашёл потренироваться в наш клуб. Тоже готовится к турниру, уже от своего клуба.

— Так это ты местная надежда? — Олег окинул меня оценивающим взглядом. — Тренер уже все уши прожужжал мне про твою необычную технику. Может, спарринг? Посмотрим, чему тут учат в Саратове. Или боишься перед турниром?

Тон мне сразу же не понравился. Отказываться после таких слов означало бы показать неуважение к самому себе. А потому я кивнул.

— Давай, — согласился я.

Я надел экипировку, и мы встали на дорожку. И бой начался.

Олег оказался быстрым, гораздо быстрее, чем многие мои противники до этого. Он атаковал сразу, задавливая скоростью и не давая перевести дух.

— Медленные тут у вас Саратовцы, — бросил Олег сквозь маску.

Я не ответил. Злиться было бессмысленно, злость в фехтовании только будет мешать. Вместо этого я анализировал. Олег полагался на скорость и агрессию, но увлекаясь атакой, он пренебрегал защитой. Привык, что противник не успевает отвечать. А значит, его можно поймать.

Следующий обмен я начал с ложного замаха. Олег среагировал мгновенно, рванулся в атаку, как я и рассчитывал. Жёсткий блок, клинок в сторону, и мой укол чисто пришёл ему в плечо.

— Укол, — зафиксировал Роман.

Олег атаковал снова, злее и быстрее. Но злость сделала его ещё прямолинейнее. Уклон, и в ответ укол в корпус.

Дальше пошла моя игра. Я не пытался соревноваться с ним в скорости, я заставлял его ошибаться. К концу боя счёт значительно перевалил в мою пользу.

— Артём выиграл, — у Романа в голосе явно проскользнула гордость. Ещё бы, ученик его фехтовального клуба победил зазнавшегося выскочку.

— А ты непрост, — сказал Олег. — И правда, необычная техника. Ну учти, к турниру я проработаю свои слабые стороны.

— Я тоже, — спокойно сказал я.

Олег фыркнул и ушёл. А я принялся за стандартную тренировку.

В студии меня уже дожидалась клиентка. Ирина, женщина лет сорока пяти, записалась ещё на прошлой неделе. Было видно, как она волновалась, хотя и старалась этого не показывать.

— Я учитель, — сразу же сказала она мне. — Преподаю русский язык и литературу уже двадцать лет. И я хочу татуировку.

Она сказала это со странным вызовом в голосе.

— Хорошо, — спокойно ответил я. — Какую и где?

Ирина слегка растерялась от того, что я не стал ничего спрашивать или отговаривать.

— Какого-то конкретного образа у меня в голове нет, — призналась она. — Я просто хочу показать свою свободу. Я же имею право на свободу?

— Расскажите, откуда вообще взялось такое желание? — спросил я.

Ирина помолчала. А потом слова полились из неё рекой.

— У меня есть татуировка, — сказала она. — Старая бабочка на плече, ещё с юности. Я её никогда не афишировала на работе, но и не стыдилась. А месяц назад мои ученики нашли в интернете мою старую фотографию. С пляжа, где мне лет двадцать. И видна собственно татуировка. По школе мгновенно поползли слухи, мол, учительница литературы чуть ли не бывшая уголовница. Это всё дошло до директора, он вызвал меня на ковёр и настоятельно порекомендовал «избавиться от рисунка, позорящего звание педагога».

— А вы вместо этого пришли за новой татуировкой, — сказал я.

— Да! — она даже кулаком по коленке ударила. — Именно! Я двадцать лет учу детей, что человека нельзя судить по обложке. Что Пушкин был картёжником, а Достоевский каторжником, и это не отменяет их гения. И что же, я сама должна прятаться и каяться из-за рисунка на коже? Нет! Эта татуировка будет моим ответом. Я хочу не прятать себя, а заявить о своём праве быть собой.

Это очень смелый ход для учительницы. Заслуживает уважения.

Я принялся думать над эскизом. Образ раскрытой книги пришёл в голову сразу же. Но этого мало…

Из книги должны вылетать буквы, и превращаться в стаю птиц. Птицы это всегда про свободу.

Книгу я сделал строгой, в классическом переплёте, с чёткими линиями. А буквы, вылетающие со страниц, постепенно обрастали крыльями и превращались в птиц.

— Вот, — показал эскиз я. — Эта татуировка будет не признанием в чём-то постыдном. Это будет гимн свободе мысли.

Ирина долго смотрела на эскиз.

— Вы поняли меня даже лучше, чем я, учительница литературы, смогла сформулировать, — сказала она.

Место она выбрала сама, предплечье. По желанию можно скрывать рукавом, а по желанию показывать. И мы начали работу.

«Начертание активно».

— Вы ведь тоже сталкивались с предубеждениями? — спросила Ирина в процессе, кивнув на мои руки.

— Сталкивался, — ответил я. — Люди боятся того, чего не понимают. Но предубеждения лечатся. На это просто нужно время и терпение.

— Время и терпение, — повторила она. — Надо запомнить. Пригодится для педсовета.

Работа давалась легко. Кожа запросто принимала чернила, и линии ложились с первого же прохода. За работой тщательно следил Лёха, который часто наблюдал за моей техникой.

«Начертание завершено».

«Намерение считано, защита права быть собой, утверждение свободы мысли и достоинства».

«Оценка: Отлично».

«Образ замкнут в круг. Композиция целостная, от строгой формы к свободному полёту. Переход от букв к птицам выполнен плавно и естественно. Присвоено свойство».

«Свойство: „Сила знания“. Носитель обретает уверенность в себе и своём деле. Его слова звучат весомее, мысли доносятся до собеседника легче. Тому, кто твёрдо стоит на своём, труднее навязать чужую волю».

«Прогресс к следующему рангу: 21/50».

Ирина рассмотрела готовую работу, помолчала.

— Знаете, — сказала она. — Я шла сюда и боялась. А сейчас мне впервые за месяц спокойно. Пусть директор говорит что хочет. Уволить меня за рисунок на коже он не имеет права, а лучшего литератора он в наш район не заманит.

— Вот это правильный настрой, — улыбнулся я.

Обработал татуировку, затем Вика провела фотосессию. Заклеить работу доверил Лёхе, и он выполнил это со всей тщательностью.

Затем Ирина расплатилась и ушла.

* * *

После клиентки Лёха нерешительно подошёл ко мне.

— Я подал документы, — сказал он. — В медицинский колледж.

Это была очень хорошая новость. Я постоянно забывал обсудить этот момент со своим учеником, а ведь если тот закон всё-таки примут, Лёхе тоже понадобится среднее медицинское образование.

— В какой? — спросил я.

Лёха назвал колледж. Не тот же самый, где учился я, и это, наверное, даже к лучшему.

— Обучение с сентября будет, с первого курса, — добавил он. — И я решил очно… Думаю, буду совмещать.

— Прекрасная идея, — поддержал его я. — Ты молодец!

Он тут же улыбнулся.

— Ты правда так думаешь? — спросил Лёха.

— Конечно, — серьёзно кивнул я. — Важно, что ты не просто осваиваешь новую профессию, а ещё продумываешь следующие ходы. Это говорит о тебе как об ответственном человеке. И меня это очень радует.

Лёха гордо кивнул и ушёл тренироваться на латексе.

* * *

После работы в студии я поехал к Маргарите Семёновне. Надо было продолжать портрет.

Балерина сегодня была не в духе, и это чувствовалось сразу же. Она суетилась, переставляла вещи, дважды поменяла положение в кресле.

— Мне кажется, вы делаете меня слишком старой, — заявила она.

Я не спешил с ней спорить. Ещё на прошлом сеансе она говорила, что не потерпит лжи на холсте. И что она не хочет видеть результат до окончания работы.

Тут дело явно в чём-то другом. Я отложил кисть.

— Маргарита Семёновна, вы явно чем-то расстроены, — сказал я. — Расскажите, что случилось.

Она собиралась возразить, но потом всё-таки передумала.

— Заметно, да? — она вздохнула. — Театр закрывают, Артём. На реконструкцию, на несколько лет. А в моём возрасте «несколько лет» — это звучит как «навсегда». Я в этом театре протанцевала тридцать лет. Каждая доска сцены меня помнит. И вот теперь его перестроят, и это будет уже другое здание. От меня уходит ещё один кусок прошлого, а я даже попрощаться толком не могу.

Она замолчала. Утешать её словами было бессмысленно, слова она и сама знала лучше меня, всё-таки полвека провела в искусстве.

Но кое-что сделать я мог.

— Маргарита Семёновна, — сказал я. — Давайте сегодня не будем работать над лицом. Я хочу добавить кое-что на задний план.

— Что именно? — спросила она.

— Театр, — улыбнулся я. — Не буквально здание, а намёки. Кулисы, освещение. Пусть театр останется в картине навсегда. Даже если здание закроют и перестроят, здесь он будет прежним. Вашим.

Маргарита Семёновна замолчала. Смотрела на меня, не говоря ни слова, пару минут точно.

— Делайте, — наконец, кивнула она.

Я работал, а она сидела неподвижно, глядя куда-то в окно. Наверное, туда, где были её сцена, её залы и её аплодисменты.

И в какой-то момент я поймал то самое выражение её лица, которое искал. Лицо человека, у которого можно отнять здание, но нельзя отнять сцену.

Я быстро сделал несколько набросков на полях. Теперь я точно знал, каким в итоге будет портрет.

* * *

Вечером мы с Вениамином Марковичем выбрались на объект. Здание я до этого видел только на фотографиях, и вживую оно впечатляло куда сильнее. Трёхэтажный фасад, длинная глухая стена без окон. Огромный холст, о котором художник может только мечтать.

— Ну? — Вениамин Маркович явно наслаждался моей реакцией. — Чувствуете масштаб?

— Чувствую, — честно ответил я. Игорь Ларин внутри меня сейчас был абсолютно счастлив.

— Тогда начнём! — он потёр руки. — Я предлагаю так, грунтуем и работаем прямо по наитию. Стена сама подскажет! Она живая, у неё своя фактура, свои трещины, своё дыхание…

— Нет, — сказал я.

— Что «нет»?

— Три этажа — это не холст, Вениамин Маркович, — сказал я. — На холсте ошибку можно записать. Здесь ошибка в пропорциях будет видна за километр, и исправлять её придётся неделю. Мы сделаем чёткую разметку по сетке. Разобьём эскиз на квадраты, перенесём на стену, и только потом краска.

— Сетка! — Вениамин Маркович всплеснул руками. — Квадратики! Артём, это ремесленничество! Так расписывают заборы, а не создают искусство!

— Так Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу, — парировал я. — По разметке и картонам. Что-то никто не называет его ремесленником.

Вениамин Маркович выдохнул.

— Ладно, — проворчал он. — Но я не буду рисовать по клеточкам, как первоклассник! Это убивает во мне художника.

Мы препирались ещё минут десять и в итоге пришли к компромиссу, который устроил обоих. Фасад решили разделить пополам, я брал на себя классическую половину со старыми мастерами. Там нужна точность. Вениамин Маркович брал современную половину. А центральную часть, мост между эпохами, мы решили писать вместе.

— А знаете, в этом даже есть концепция! — оживился Вениамин Маркович. — Порядок и хаос, встречающиеся посередине! Классика и современность! Это же манифест!

— Это компромисс, — усмехнулся я.

— В искусстве это одно и то же, юноша, — назидательно заявил тот.

Первый вечер ушёл на подготовку. Грунтовка, разметка, основные линии. Я стоял на строительных лесах с кистью в руке и наносил на стену первые контуры.

Забытое, но такое родное ощущение. Тело Артёма делало эту работу впервые, но память Игоря Ларина жила внутри меня. И она была в восторге.

* * *

Домой я вернулся вечером. Шут сегодня оставался дома, но было видно, что котёнок без меня заскучал. Всё-таки буду регулярно носить его в студию, там ему будет повеселее.

Я покормил Шута, и принялся за приготовление ужина. А поужинав, отправился спать.

Утром ещё до практики я понёс Шута в студию. Марина уже успела её открыть, а больше пока никого не было.

И тут в студию резко влетела девушка. Подлетела к Марине и уставилась на неё так, словно хотела прожечь взглядом.

— Так это ты та самая Марина? — прошипела она.

Так, назревает какой-то явный конфликт…

От автора: Не успел сделать эскиз, будет позже! Спасибо, что читаете меня)

Девушка, которая стояла возле моего администратора, настроена была явно недружелюбно. А вот Марина выглядела растерянной.

— Какая «та самая»? — неуверенно спросила она.

— Та самая, которая пытается отбить у меня Стёпу! — заявила та. — Слушай сюда, овца…

— Что здесь происходит? — подошёл я ближе. — Девушка, вы вообще кто?

— Я Диана, девушка Стёпы! — воскликнула та. — И не лезьте, я сама разберусь с этой козой!

— Я вообще не знаю никакого Стёпу, — Марина растерялась, но сохраняла самообладание. Это качество в ней я очень ценил, оно было одним из основополагающих, чтобы принять её на работу.

Стёпа… Что-то знакомое.

— А фамилия у этого Стёпы есть? — поинтересовался я.

— Дроздов! — заявила Диана. — Он у меня тоже тату-мастер.

Степан Дроздов, ну конечно же. Тот самый, который уверял меня, что больше не хочет воевать. Даже действительно удалил из интернета ту статью про эскизы. А теперь к нам неожиданно приходит его девушка, и закатывает скандал.

— Я ещё раз говорю, я не пытаюсь никого отбить! — заявила Марина. — Девушка, это вы, похоже, отбитая!

— Диана, а можете рассказать, с чего вы вообще сделали такой вывод? — уточнил я. — Ведь не просто же так вы предположили, что вашего молодого человека хотят… Построить с ним отношения за вашей спиной?

— Мне Соня сказала, — отозвалась Диана. — Подруга моя.

— И что именно вам сказала эта девушка? — спросил я.

— Что она видела несколько раз, как вот эта вот, — она кивнула в сторону Марины. — Крутится возле Стёпы! И явно заигрывает!

Общение с дамами любому джентльмену даётся сложно. Порою кажется, что мы разговариваем на разных языках.

— Я последний раз повторяю, я нигде не крутилась, — возмущённо сказала мой администратор.

— Соня мне врать не станет! — заявила Диана. — Мы с ней так хорошо подружились…

— Так, давайте поговорим с этой вашей Соней, — сказал я. — Есть её номер? Позвоните ей по громкой связи.

Диана секунду подумала, затем достала мобильный телефон и набрала номер. И ответил там очень знакомый голос…

Соня, ну теперь всё окончательно складывается.

— Сонь, привет, — торопливо сказала в трубку Диана. — Слушай, можешь повторить, что ты мне говорила про Стёпу и администратора из «Лачуги Должника»? Для доказательства.

— Да, Соня, мы тебя внимательно слушаем, — добавил я.

Молчание. Соня поняла, что она загнана в угол, и теперь не знала, как ей выкручиваться.

— Я… — протянула она.

— А давай лучше приходи в студию, и объясняй, мы тебя ждём, — холодно заявил я.

Она действительно явилась через минут пятнадцать. За это время я спокойно объяснил Диане, что Соня — моя бывшая девушка. Диана с Соней познакомились уже после нашего разрыва, и она обо мне не знала.

Также я не стал утаивать и нашу конкуренцию со Степаном. Но чувствовал, что это тут ни при чём.

Так и оказалось.

— Меня Никита бросил, — Соня успела принарядиться в мини-юбку, но на меня такие её приёмы не действовали. Хотя смог убедиться, что её бабочка на пояснице заживала очень хорошо.

— И? — я приподнял бровь.

— И я узнала, что у тебя роман с твоей подчинённой, — добавила Соня. — Что ты встречаешься с девушкой из «Лачуги должника». Выяснила, что здесь работает Марина, и решила вас поссорить…

Как я и думал, моя конкуренция с Дроздовым в этой истории не играет никакой роли.

— Серьёзно? — Диана резко развернулась к Соне. — Ты знаешь, что я тут устроила⁈ Что я чувствовала? И всё это просто ради мести?

— А что я чувствовала, ты можешь подумать⁈ — парировала Соня. — Мы с Артёмом расстались, а теперь я одна!

— Ты изменила мне, — напомнил я. — И да, твоя информация касательно моей личной жизни не совсем верна. Отношения у меня не с Мариной. Так что план изначально был обречён на провал.

— Неужели ты совсем по мне не скучаешь⁈ — истерично выкрикнула Соня.

— По таким концертам? Не знаю, кто бы вообще стал по такому скучать, — ответил я.

Соня резко развернулась и выскочила из студии. Диана нерешительно посмотрела на меня.

— Простите, — произнесла она. — Я поверила Соне, и даже подумать не могла, что она меня обманет.

— Извиняйся не передо мной, — я кивнул в сторону Марины.

— Прости меня, — обратилась девушка к ней. — От ревности совсем крыша поехала…

— Всё в порядке, — улыбнулась Марина. — Главное, что всё разрешилось.

Диана вроде бы собралась уходить, но передумала.

— По поводу того, что вы мне сказали… — она замялась. — По поводу вашей конкуренции. У Стёпы очень тяжёлый характер, но… Он не злодей.

Его шаг к примирению действительно имел место быть. Эта ситуация — просто совпадение.

— Я знаю, — кивнул я. — Не переживай, мы разберёмся с этим.

Диана ещё раз кивнула, и вышла из студии.

— Ну и утречко, — выдохнула Марина. — Только на работу пришла, а уже чуть морду не набили.

— Да, в нашей студии не соскучишься, — усмехнулся я. — Мне пора на практику, Шут на тебе.

Надо будет снова поговорить со Степаном. Кажется, он действительно одумался по поводу этой никому не нужной вражды.

На практике тоже не обошлось без приключений. Не успел я прийти, как ко мне тут же подбежал Алексей.

— Артём, тут проблема, — сходу сказал он мне.

Да что же за утро такое? При дворе происшествий случалось куда меньше, чем за один час в этом мире!

— Что случилось? — спросил я.

— Тут пациент, — Алексей почесал затылок. — Он пришёл на физиопроцедуры, а у него давление очень высокое. Сто восемьдесят на сто десять. Я сказал врачу, он сказал дать ему Капотен под язык. А мужчина отказывается, и рвётся на физиотерапию. А врач уже ушёл на совещание.

Стандартная ситуация, утром врачи часто уходили на планёрки.

— Ну, идём к пациенту, — развёл я руками.

Мужчина ждал в кабинете, уже полностью готовый к электрофорезу. На вид ему было лет пятьдесят, высокий и крупный. Он скользнул по мне пренебрежительным взглядом.

— Мне вообще-то на работу потом, — недовольно сказал он. — Можете уже сделать свою работу и пустить меня на физиопроцедуры?

— Мой коллега сказал, что у вас повышенное давление, — спокойно сказал я. — И что вы отказываетесь принимать Капотен.

— У меня оно всегда такое, — фыркнул мужчина. — И не вам, соплякам, меня учить, что с этим делать.

— Мы вас и не учим, — развёл я руками. — Но с таким давлением мы не можем допустить вас до физиопроцедур. Вы правы, мы не вправе диктовать вам, принимать препарат или нет. Но в нашей компетенции посоветовать вам рациональный выход, чтобы всё-таки попасть на физиопроцедуры.

Мужчина помолчал, покрутил в руках кофту.

— А с этой таблеткой… — начал он. — Оно снизится?

— Да, — кивнул я. — Снизится.

— Ну давайте, — нехотя согласился пациент.

Алексей принёс ему таблетку, сказал положить под язык. Через пятнадцать минут давление снизилось.

— И голова болеть перестала, — с удивлением отметил пациент. — А я был уверен, что это просто от недосыпа. Извините, парни, был не прав.

— Вам хорошо бы последить за давлением, — посоветовал я. — И если будут ещё эпизоды подъёмы давления, обратиться к терапевту.

— Понял, — кивнул он.

Отправился на физиопроцедуры, а я заметил, что Алексей приуныл.

— Вот никак у меня не получается как у тебя, — сказал он мне. — Что вчера, что сегодня… Я стараюсь, но не выходит.

— Это придёт позже, — ободряюще сказал я. — Главное, не отчаивайся.

Он кивнул, и ушёл к следующему пациенту.

На час дня в студию был записан клиент. Он записывался по телефону, но не сказал Марине, какой хочет эскиз. Заявил, что скажет это при встрече.

Такое я слышал часто. Обычно это означало, что история непростая.

Он явился вовремя. Около тридцати пяти лет на вид, крепкий светловолосый парень, представился Андреем.

Он сел в кресло, посмотрел мне в глаза.

— Я должен сразу предупредить, — без предисловий начал он. — Я панически боюсь уколов. Даже обычный анализ крови для меня всегда превращается в испытание.

Как и всегда, начало истории меня уже заинтриговало.

— Но я хочу татуировку, — продолжил Андрей. — У меня был лучший друг, с детства. Он погиб год назад, с ним произошёл несчастный случай на стройке. Его звали Сергей, Серый для своих. Он был строителем, и его работа ему очень нравилась. Всегда говорил мне, что оставляет что-то после себя. Что дома, которые он строил, будут стоять ещё долго. И я хочу сохранить память о нём.

Я взял альбом и карандаш.

— Расскажи мне о нём, — сказал я. — Не о том, как погиб. О том, каким он был человеком. За что он тебе нравился.

Андрей говорил минут двадцать. Про то, как Серый мог часами объяснять, почему именно такой угол у фундамента. Про то, что чинил всё подряд просто потому что не мог пройти мимо сломанного. Как Серый любил футбол, и часто проводил время в спортивных барах.

Я слушал и рисовал эскиз.

Когда Андрей замолчал, я повернул к нему альбом.

Нарисовал аккуратную ровную кирпичную кладку. Один кирпич был выдвинут чуть вперёд, и там были инициалы друга Андрея. С. В. Фамилию Андрей тоже мне сказал.

— Да, — сказал он. — Я справлюсь ради него.

Этот сеанс занял куда больше времени, чем другие. Но я не возражал.

Сначала я просто показал ему машинку. Затем дал её подержать, когда она выключена. Дал привыкнуть к звуку. Объяснил каждый предстоящий шаг.

Потом перевёл эскиз, надел монокль. Андрей зажмурился и отвернулся.

«Начертание активно».

Я провёл первую линию.

— Терпимо? — спросил у Андрея.

— Да, но смотреть я по-прежнему не хочу, — ответил тот.

— И не надо, — улыбнулся я. — Значит, делаем.

Я работал молча. Система периодически писала мне подсказки, и работа шла хорошо. Сделал я её за два часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: память о погибшем друге».

«Оценка: Отлично».

«Линии чёткие, глубина равномерная».

«Свойство первое:» Память сильнее страха «. Носитель чувствует незримую поддержку того, кого потерял. В моменты страха и неуверенности ощущает присутствие друга рядом. Напоминание: то, что пугает, можно преодолеть. Потому что кто-то уже помог тебе стать тем, кто ты есть».

«Свойство второе:» Прочный фундамент «. Носитель ощущает внутреннюю устойчивость в сложных ситуациях. Как хорошо положенная кладка, держит нагрузку, не трескаясь».

«Прогресс: 22/50».

— Готово, — сказал я Андрею.

Он внимательно посмотрел на татуировку.

— Для тебя, Серый, — тихо сказал он. — Спасибо, Артём.

Я обработал ему татуировку, и он ушёл.

Иногда самый сложный шаг — это не преодолеть страх. Это решить, что оно того стоит.

Страх перед иглой у него никуда не делся. Но он пришёл и сел в кресло. Это и есть настоящее преодоление. Не отсутствие страха, а действие вопреки.

* * *

Во второй половине дня к нам неожиданно пришла одна из участниц конкурса. Женщина по имени Лена, боявшаяся воду и переплывшая Волгу.

Эта история была у нас в числе финалистов, но до конца конкурса ещё оставалось несколько дней, а потому результаты мы ещё не подводили.

— Добрый день, — поздоровалась она. — Знаете, я тут подумала… И решила сняться с конкурса.

— Почему? — удивлённо спросила Марина. — Вы одна из финалисток!

— Я хочу сделать татуировку сама, а не потому что выиграла, — пояснила Елена. — Вдруг поняла, что это действительно для меня важно. Так ведь можно?

Это в условиях не было оговорено, а потому я спокойно кивнул.

— Можно, — сказал я. — Проходите и расскажите вашу историю.

Елена присела, и начала рассказывать про свой детский страх. Как она в пять лет захлебнулась на мелководье. И потом начала обходить любые водоёмы стороной. И вдруг поняла, что надо с этим что-то делать. Записалась в бассейн, не могла даже опустить голову в воду.

— А потом переплыла Волгу, — сказала она. — В самом широком месте.

— Сложно было? — спросил я.

— Очень, — Елена помолчала. — Но когда я вышла на тот берег, я плакала. Не потому что было тяжело. Просто это наконец случилось. Это была победа не над рекой. Это была победа над собой.

Она снова описала, каким должен быть эскиз, и я набросал его с её слов.

Стилизованная волна без лишних деталей. Маршрут, который угадывался в её изгибе. Точка на одном берегу, точка на другом, и линия между ними.

— Идеально, — улыбнулась женщина. — Давайте на запястье.

«Начертание активно».

Работа шла легко, иголок Елена не боялась. Для неё в самом деле оказалась очень важна эта татуировка, и я уважал её желание сделать её самостоятельно.

Работа заняла час.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: преодоление препятствия и собственного страха».

«Оценка: Отлично».

«Линии чёткие, глубина равномерная».

«Свойство первое:» Преодоление «. Носитель легче справляется со страхами и препятствиями. Не отсутствие страха — именно преодоление. Напоминание о том, что невозможное возможно, если идти к нему шаг за шагом. Особенно сильно работает там, где кажется, что до другого берега не доплыть».

«Свойство второе:» Своя вода «. Носитель лучше чувствует собственный ритм, когда нужно набрать темп, а когда остановиться и дать течению нести. Интуиция не предаёт там, где раньше предавала».

«Прогресс: 23/50».

Обработал татуировку, заклеил её плёнкой. Елена внимательно рассмотрела запястье.

— Правильно, что я решила сделать её сама, — сказала Елена. — А победу в конкурсе отдайте кому-то другому.

Она расплатилась и ушла.

Две истории за день. И какие же они разные.

* * *

Вечером мы с Викой остались вдвоём, и принялись за уборку студии. И тут Вика резко остановилась и лукаво посмотрела на меня.

— Артём, — торжественно сказала она.

— Что такое? — повернулся к ней я.

— Мы всё время работаем, — констатировала Вика факт. — Особенно ты. Студия, практика, подработки, статьи, тренировки. Ты вообще помнишь, когда последний раз куда-нибудь ехал просто так? Не по делу, как тогда в Казань.

Насчёт Артёма вообще не мог сказать. А насчёт себя… Тоже не помнил.

В прошлой жизни любая поездка была мероприятием. Карета, маршрут, погода, дороги, сопровождение. Спонтанности не было места, дворянину полагалось планировать каждый выезд загодя. Здесь всё устроено иначе. Здесь можно купить билет на автобус и через два часа быть в другом городе.

— Может, сбежим на один день? — сказала Вика. — В Пензу, например. Давно хотела там побывать. Просто погуляем вдвоём, посмотрим город. Только ты и я.

— Давай в воскресенье, — сказал я. — Сделаю себе полный выходной.

— Как раз в субботу сдам экзамен, и будет повод это отметить, — обрадовалась Вика. — Договорились!

Мы закончили с уборкой студии, и я проводил её домой. Потом занёс домой Шута, и поспешил по ещё одному делу.

* * *

Вечер сегодня был по плану целиком посвящён росписи. Я работал над своей половиной. Строгие арки, уходящие вверх, фигуры в нишах. Твёрдые линии и выверенное пространство.

Вениамин Маркович работал с другой стороны, и там происходило что-то странное. Пятна, цветовые переходы, наложения одного цвета на другой.

Он работал быстро, почти без раздумий, как будто рука знала что делать наперёд головы.

В перерыве мы снова начали обсуждать мост.

— Здесь нужна форма, — сказал я. — Что-то, что зритель узнает. Иначе он не поймёт, что это переход между эпохами, а не просто граница двух стилей.

— Переход не надо понимать, — ответил Вениамин Маркович. — Его надо чувствовать.

— Почувствовать можно что угодно, — не согласился я. — Увидеть можно только нечто конкретное.

Художник сложил руки перед собой.

— Я знаю, что делаю.

— Я не сомневаюсь в том, что вы знаете, — отозвался я. — Я говорю о том, что нужно зрителю.

— Зритель дорастёт.

— Или не придёт.

Повисла тяжёлая пауза. Творческие разногласия это нормально, но художник воспринимал их уж слишком остро.

— Вы меня загоняете в рамки, — произнёс он. — Я так не работаю. Если вам нужна схема, то найдите оформителя. Их хватает в Саратове.

— Вы сами сказали, что это будет шедевр.

— И я в это верю.

— Шедевры не делаются в одиночку, — заявил я. — Давайте найдём третий вариант.

Он молчал.

Я взял кусок мела, и прямо на стене нарисовал контур. Чёткую полукруглую арку, простая незатейливая форма.

— Вот форма, — сказал я. — Внутри арки ваше пространство, снаружи моё. Структура должна быть сохранена.

— Попробуем, — нехотя согласился тот. — Если выйдет плохо, я вам скажу об этом прямо.

— Я рассчитываю именно на это.

Он прищурился, ещё помолчал, и мы вновь взялись за работу. Я знал, что прав. И знал, что художник тоже это увидит.

* * *

Утром следующего дня я снова занёс котёнка в студию. Он уже привыкал путешествовать, а в студии ему нравилось даже больше, чем дома.

И меня сразу же поймал Лёха.

— Артём, тут такое дело, — встревоженно сказал он. — За нашей студией кто-то следит. Я видел подозрительного мужика, уже несколько раз.

Только этого не хватало!

Я сразу же посмотрел через окно на улицу.

— Кто и где? — спросил я.

Лёха подошёл ко мне и тоже тщательно осмотрел всю улицу.

— Кажется, он ушёл, — виноватым тоном сообщил он. — Я точно видел его несколько раз.

— Почему сразу не сказал? — спросил я.

— Да я думал, может, клиент какой-то нерешительный, — объяснил Лёха. — Ты же знаешь, бывают такие, что никак не соберутся с духом зайти и записаться на татуировку. А вчера смотрю, и он уже не у студии, а через дорогу стоит. И именно на нашу дверь смотрит, и фотографирует. И не выглядел он как волнующийся и нерешительный человек. Вот я и решил тебе сказать сегодня.

Ругать его смысла не было. На месте Лёхи я бы, возможно, тоже сначала не придал этому значения. Мало ли кто ходит по улицам, тем более таких клиентов действительно хватало. И всё-таки я был уверен, что это не просто совпадение.

— Как он выглядел? — спросил я.

— Обычно, — пожал плечами Лёха. — На вид лет сорок, в тёмной толстовке и кепке. Лицо неприметное. Ну как обыкновенный мужик.

— Хорошо, — вздохнул я. — Если увидишь его снова — сразу сообщи мне. Не подходи к нему, не пытайся заговорить.

— Думаешь, это серьёзно? — нахмурился Лёха.

Разумеется, о моих проблемах с Цехом и прочим никто в студии не знал. Да даже о монокле знала только Вика.

— Ну, следящие мужчины — это всегда плохо, — хмыкнул я. — Поэтому лучше разберусь с ним сам.

Кто это мог быть теперь? Цех? Кто-то, связанный с исчезновением Хранителя? Или вовсе конкуренты, решившие изучить успешную студию? Вариантов было много, фактов мало. Я взял ситуацию на заметку и решил при случае поговорить со Знаевым. У него были связи, которые могли помочь выяснить, кто интересуется «Лачугой Должника».

А пока что просто буду ждать, не появится ли этот наблюдатель снова.

Оставив Шута, я отправился на практику. Анна Степановна так и оставила нас с Алексеем в отделении реабилитации. Помощь здесь действительно была нужна, а справлялись мы хорошо.

Я ничего против не имел, всё лучше, чем с Виталием.

Сегодня в отделение привезли мужчину на инвалидной коляске. Выглядел он довольно бодро, но с первых же минут стало ясно, пациент дезориентирован.

— Где я нахожусь? — он беспокойно оглянулся. — Мне срочно нужно идти на службу! Я не хочу опаздывать, пустите меня.

Алексей растерянно посмотрел на меня.

— Вы в поликлинике, вам назначены процедуры… — попытался объяснить он.

— Какая поликлиника! — старик разволновался ещё сильнее. — Я же вам говорю, мне срочно нужно на службу. Если я опоздаю, взыскание же будет.

Врач, как назло, снова отлучился по делам, и справляться с ситуацией нам надо было самим.

Алексей открыл рот, чтобы снова объяснять про процедуры, но я мягко остановил его жестом. Спорить с таким пациентом бессмысленно. Его реальность сейчас другая, и если продолжить пытаться объяснить, то мы только сильнее его напугаем.

Я присел рядом с пациентом на корточки.

— Сегодня выходной, — сказал я. — На службу не нужно идти, всё в порядке. Вы можете отдохнуть.

Старик посмотрел на меня недоверчиво, но всё-таки немного расслабился.

— Выходной? — переспросил он.

— Выходной, — кивнул я. — А на службу надо будет идти в хорошей форме, поэтому вам врач назначил оздоровительные процедуры.

— А… Жена знает, где я? — спросил пациент. — Она волноваться будет.

— Знает, — кивнул я. — Конечно знает, не переживайте.

Он успокоился. Мы провели ему процедуры, которые были необходимы для восстановления после инсульта. А вскоре пришла его дочь.

— Не чудил сегодня? — спросила она у нас.

— Про службу говорил, — отозвался я.

Та тяжело вздохнула.

— Частая история, — сказала она. — Деменцию поставили пару лет назад. Честно говоря, никогда не знала, как быстро она прогрессирует. Папа забывает всё, и это тяжело. А пару месяцев назад ещё и инсульт случился. Вот, назначали процедуры, так каждый раз боюсь его оставлять.

Скорее всего, всё это знал врач отделения реабилитации, но сейчас его снова не было на месте.

— Всё в порядке, — повторил я. — Мы отлично справились.

— Спасибо, — кивнула та и увезла отца.

После смены Алексей догнал меня в коридоре.

— Слушай, а как ты научился так с ними разговаривать? — спросил он. — Я же начал ему объяснять, где он, а ему только хуже становилось.

Я на секунду задумался, и решил рассказать историю. Разумеется, не упоминая, откуда я её знаю.

— Читал в одной старой книге, — сказал я. — При дворе был старый генерал, который к концу жизни потерял память. Он забывал, что война закончилась, и каждое утро требовал коня, чтобы ехать на сражение. Слуги пытались ему объяснить, что войны нет, спорили с ним. А он злился и буйствовал. А потом пришёл новый лекарь и стал говорить ему «Генерал, сегодня перемирие. Врага не видно. Отдыхайте». И генерал успокаивался. Потому что лекарь не спорил с его реальностью, а мягко направлял её в мирное русло.

Генерала того я помнил лично. Генерал Анненков. Величайший военный того времени.

— Значит, не спорить, а направлять? — Алексей уже привычным жестом достал блокнот.

— Именно, — подтвердил я. — Человеку с деменцией не нужна наша правда. Ему нужно наше спокойствие.

Алексей старательно записал, и мы пошли переодеваться. Возле ординаторской меня поймала Анна Степановна.

— Артём, — торжественно сказала она. — Я тщательно обдумала ваши слова. И решила, что вы правы. Если она твёрдо решила татуировку сделать, то не мне её отговаривать. И я посоветовала вашу студию. Как к вам записаться?

— Пусть звонит в студию, или пишет в сообщество, — написал для медсестры все данные. — Моя администратор запишет на ближайшее свободное окно.

— Спасибо, — Анна Степановна помолчала и добавила: — Знаете, до последнего не верила, что сама это делаю. Я же была против, прямо категорически. Но обдумала… Что-то в этом есть. В общем, ждите записи.

— Договорились, — кивнул я.

Марина подберёт хорошее окошко. За эти недели я успел убедиться, что администратор у нас толковый. Она составляла расписание идеально, подстраиваясь подо все мои другие занятия.

В студии меня уже ждал клиент. Молодой парень двадцати пяти лет, худой, в очках.

— Меня зовут Дмитрий, — представился он мне. — Я химик-аспирант. И мне нужна татуировка с молекулой кофеина.

Необычно, коротко, по делу.

— Любите кофе? — спросил я.

— Люблю, — он улыбнулся. — Но дело не в этом. Точнее, не только в этом.

Дмитрий немного помолчал, и я понял, что тут скрывается очередная история.

— Мой отец тоже был химиком, — сказал тот. — Всю жизнь в лаборатории провёл. И каждое утро, сколько я себя помню, мы пили с ним кофе. Он вставал раньше всех, варил его в турке, и запах шёл по всей квартире. Я приходил на кухню, и мы сидели вдвоём, пока мама спала. Он рассказывал мне про свои опыты, про элементы, про то, как устроен мир. Я, наверное, поэтому и пошёл в химию. Когда я поступил в университет, он подарил мне турку. Сказал «Теперь сам вари. Только не забывай, для кого варишь». А через год его не стало.

Дмитрий помолчал.

— Я продолжаю варить кофе каждое утро, — сказал он. — В той самой турке. И когда я чувствую этот запах, мне кажется, что отец где-то рядом. Сейчас скрипнет дверь, он войдёт на кухню и спросит, до чего я дошёл в своей диссертации. И этот эскиз… Он важен для меня.

— Я понимаю, — ответил я.

И взялся за рисование. Простая молекула или формула — это было бы слишком скучно и сухо. Здесь речь шла не просто о кофе. Поэтому я посмотрел в интернете, как выглядит молекула, и стилизовал её под графический рисунок.

Связи между атомами превратились в тонкие линии, а сама молекула была вписана в кофейное зерно. Вокруг зерна я добавил лёгкий ореол поднимающегося пара.

— Вот это да, — восторженно проговорил Дмитрий. — Отцу бы понравилось. Он терпеть не мог скуку и банальные подходы к задачам.

Мы выбрали место — предплечье, и начали работу.

«Начертание активно».

— А вы знаете, что кофеин и теобромин из шоколада это практически близнецы? — увлечённо заявил мне Дмитрий. — Разница в одной метильной группе. Вы только представьте, всего одна группа, а вещество получилось уже совершенно другое!

— В искусстве так же, — заметил я. — Одна линия может изменить весь образ.

— Точно! — обрадовался он. — Химия и искусство похожи гораздо больше, чем кажется. Отец считал также.

За разговорами о химии сеанс пролетел очень быстро.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: сохранение памяти об отце, продолжение общего дела, утренний ритуал как связь поколений».

«Оценка: Отлично».

«Образ замкнут в круг. Композиция целостна: наука и тепло человеческой памяти объединены в единой форме. Присвоено два свойства».

«Свойство: „Бодрость духа“. Носитель будет легче просыпаться по утрам, ощущать прилив сил и ясность мысли в начале дня».

«Свойство: „Радость открытия“. Носитель сохраняет живое любопытство и способность удивляться миру. Взгляд исследователя не притупляется рутиной».

«Прогресс к следующему рангу: 24/50».

Дмитрий долго рассматривал готовую работу в зеркало.

— Спасибо, — наконец сказал он. — Правда, спасибо вам. За всё.

Я коротко кивнул. Заклеил готовую работу, он расплатился и ушёл.

* * *

После Дмитрия в моём расписании был перерыв. И я решил заняться одним очень важным вопросом. Сел на автобус и отправился в «Роковой укус». Без звонка и без предупреждения.

Дроздов сидел на месте администратора, и был очень удивлён меня видеть.

— Краснов? — спросил он. — Что случилось? Я удалил ту статью. А если ты про ту ситуацию с Дианой…

— Вовсе нет, — покачал я головой. — Диана объяснила, что там ты вообще был ни при чём. Я пришёл поговорить.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, а затем кивнул. Я сел на место для клиента, усмехнувшись про себя, как необычно ощущать себя в роли не мастера.

Повисла пауза. Первым её нарушил сам Дроздов.

— Я правда не хочу больше воевать, — он потёр лицо ладонями. — Я перегнул палку, и я это осознаю. Со статьёй, с подставным клиентом, с мышью… Я просто хотел доказать, что я лучший в городе! А в итоге ничего и никому не доказал. Ты правда лучше, Артём. И я должен это признать.

Дроздов посмотрел мне в глаза.

— Даже если я буду копировать твои эскизы и работы, я не сделаю их так же, — добавил он. — Поэтому я не хочу больше войны. Давай просто сосуществовать.

Он нерешительно протянул мне руку.

— Тебе не нужно меня копировать, — пока он говорил, я тщательно осмотрел стены его мастерской. — У тебя есть ошибки. И один из твоих учеников испортил татуировку моему другу. Но всё это потому что ты погнался за заработком, а не за качеством. Я вижу тут много интересных работ и эскизов, которые твои собственные.

Дроздов Степан не был плохим мастером. И я это прекрасно видел. Жадным, завистливым, торопливым. Не идеальным, но не плохим.

— Тебе не надо сравнивать себя со мной, — сказал я. — Не надо копировать мой стиль. Работай в своём стиле. Уникальном. Будут клиенты, которые идут ко мне, но будут и те, что придут к тебе на твой стиль. А так зачем им приходить на копирку меня? И тщательнее обучай новичков, ведь татуировку Диме сделал один из них, а не ты.

Я пожал протянутую руку.

— Спасибо, — улыбнулся Степан.

Он выдохнул и немного помолчал.

— Слушай… — внезапно сказал он. — А может, устроим совместный мастер-класс? Или запустим коллаборацию, обмен клиентами, конкурс. Ты только представь, два крупных тату-мастера и вдруг работают вместе! Это же явно понравится публике. Покажем всем, что что тату-сообщество — это не серпентарий. К тому же мне правда очень хотелось бы вживую увидеть твои работы.

Я задумался. Предложение было неожиданным. Но в нём был смысл и для города, и для профессии, и для нас обоих.

— Я подумаю, — сказал я. — Идея неплохая, можно будет попробовать.

Степан нерешительно улыбнулся и кивнул. Я развернулся и покинул «Роковой укус».

Война была окончена.

* * *

Вернулся в студию, у меня была ещё одна запись. В студии тем временем творился переполох.

Шут, окончательно освоившийся в роли талисмана студии, стащил у Лёхи кусок тренировочного латекса и уволок его под стойку администратора.

А Лёха как раз собрался тренироваться. Я пока что не подпускал его к моделям, и он оттчаивал навыки каждый день.

— Шут! Отдай! Мне тренироваться надо! — он заглянул под стойку. — Слышишь? Я тебе вкусняшку дам! Ммм, вкусную!

Из-под стойки донеслось воинственное шуршание. Переговоры явно шли туго.

— Это же отличный контент! — восхищённо заявила Вика. — «Кот-администратор конфискует рабочие материалы». Тысяча лайков минимум!

— И не говори, — рассмеялась Марина. — Лёха, конкурент у тебя растёт! Сейчас потренируется под столом, будет лучше тебя линии делать!

Лёха пробурчал что-то невразумительное, и полез в холодильник за колбасой. Двух кусочков колбасы хватило, чтобы вернуть латекс и сесть за тренировку.

Ко мне пришла клиентка, и я сделал вторую работу. Обычную надпись, без начертания.

А потом к нам в гости вновь явился Давид. Он, как и положено, всю неделю приносил что-то к чаю. Но душа его явно хотела реванша.

— Давай так, — заявил он Лёхе. — Нам завязывают глаза. Ты делаешь линию на латексе тату-машинкой, а я ровную линию машинкой для стрижки волос на манекене! Кто ровнее, тот и выиграл.

— А смысл? — резонно спросила Марина. — Кто в здравом уме будет бить тату с закрытыми глазами?

— Смысл в чувстве машинки! — важно ответил Давид. — Рука должна помнить движение сама. И посмотрим, чья рука помнит лучше!

— Ну давай, — воинственно согласился Лёха. — Я покажу, чего стою!

Затея была паршивой, но я не стал их останавливать. Пусть развлекутся.

Хотя с закрытыми глазами ровную линию даже я не смог бы сделать. Давид притащил голову-манекен, они подготовили места, и состязание началось.

Получилось у обоих, мягко говоря, не очень. Линия Лёхи ушла куда-то в сторону и завернулась крючком, а Давид и вовсе промахнулся мимо манекена в самом начале.

— Ещё одно видео для контента, — хихикнула Вика. — В барбер-шоп придёт ещё больше посетителей, ведь новичка они бояться перестанут. Он всё равно по волосам не попадает!

— Да просто я сидя тренируюсь, а тут стоя, — возмутился Давид.

— В любом случае, победителей сегодня нет, — сказал я. — А теперь давайте, убирайте за собой всё это безобразие.

Марина показала мне новые истории, присланные на конкурс. Особенно мне понравилась история одного сварщика, который написал про свою покойную бабушку. Она вырастила его одна и научила вязать. И он, взрослый мужчина, сварщик, до сих пор вяжет вечерами, потому что это успокаивает и напоминает о ней. Татуировку он захотел в виде вязального узора, того самого, которым бабушка вязала ему свитера.

Эта история зацепила меня больше всех, и вышла в финалисты.

После работы я завёз Шута домой, а сам отправился в редакцию.

* * *

Сегодня я привёз Яковлеву новую статью, на этот раз про современных художников. Ион Яковлевич сразу же погрузился в чтение.

— Артём, статья хорошая, — прочитав, сказал он мне. — Но не то, что я от тебя хотел.

— Что именно не то? — спросил я.

Уже привык, что сразу наши вопросы не решались.

— Тема, — пояснил главный редактор. — Вы пишете о том, как творят современные художники. Это интересно, спору нет. Но мне хочется увидеть тут нечто более понятное простому читателю.

— Вы сами захотели, чтобы я осветил тему современного искусства, — напомнил я.

— Да, но не так, — он подался вперёд. — Расскажите о татуировке как об искусстве. О том, что это не просто картинки на коже, а серьёзная работа.

Яковлев хочет, чтобы я написал о себе и о своём ремесле.

— Это хорошая тема, — согласился я. — Но я не хочу превращать колонку в саморекламу. У меня студия в этом городе, и любой текст о татуировках от моего имени будут читать как рекламный.

— А вы не делайте рекламу, — Яковлев пожал плечами. — Напишите о профессии. О людях, которые приходят к мастерам. О том, что татуировка может значить для человека. Почему взрослые, состоявшиеся люди приходят и просят набить им что-то на всю жизнь. Это и есть искусство вокруг нас, Артём.

А ведь он был прав. Через мои руки прошли десятки историй. И каждая история стоила того, чтобы о ней задуматься.

— Эту статью я беру в тираж, а вот следующую напишите на эту тему, — добавил редактор.

— Хорошо, — сказал я. — Но никаких имён, никаких конкретных клиентов, никаких упоминаний моей студии. Только размышления о профессии.

— Договорились, — Яковлев довольно кивнул. — Жду через неделю.

* * *

Я вышел из редакции, и намеревался позвонить Вике и предложить ей вечернюю прогулку. Но телефон зазвонил раньше, и позвонил один из самых неожиданных людей.

Ломбардщик Семён Маркович.

— Слушаю, — взял я трубку.

— Артём, ко мне в ломбард только что приходили двое людей, и расспрашивали про ваш монокль, — заявил тот. — Я решил, что вам будет интересно это знать.

Ещё как интересно. Как они вообще вышли на ломбардщика? И кто это?

В последнее время вокруг Осколков начался ажиотаж. Когда я только оказался в этом мире, всем было всё равно на мой монокль. А теперь…

— Вы ещё в ломбарде? — спросил я.

— Да, ещё не закрылся, — отозвался Семён Маркович.

— Тогда сейчас приеду, — я повесил трубку.

Вероятно, решение можно посчитать опрометчивым. Ведь если эти двое только что ушли, они могли установить наблюдение за ломбардом Семёна Марковича. Но я их не боялся. Если встречусь лично — то поговорю тоже сам.

Однако в ломбард я вошёл без каких-либо препятствий. Семён Маркович сидел за прилавком и при виде меня заметно оживился.

— Артём, проходите, — он выглянул за дверь, убедился, что улица пуста, и запер замок. — Разговор не для чужих ушей.

Мы прошли в подсобку. Ломбардщик налил чаю в два гранёных стакана с подстаканниками.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Начну издалека, — Семён Маркович отхлебнул чаю. — Я, как и многие коллекционеры, состою в закрытом чате антикваров. Место проверенное, посторонних туда не пускают. И вот когда-то давно я выставил там фотографию вашего монокля. Просто похвастаться необычным предметом, у нас так принято. Это было ещё до того, как вы его выкупили, и я просто забыл о том сообщении.

Он помолчал, покрутил стакан в руках.

— А сегодня ко мне пришли двое молодых людей, — продолжил он. — Один высокий, в очках, второй более коренастый. Вежливые, обходительные. Но мне они совершенно не понравились. Начали спрашивать «Откуда у вас этот монокль? Где он сейчас?» Я решил вас не выдавать. Сказал, что монокль тот у меня украли во время налёта. Вы же помните, как это было. Грабители и правда вламывались, все документы есть. Эти вроде бы поверили, потоптались и ушли. Я подумал, вам стоит знать.

Я кивнул. Вот и объяснение слежке за студией. Кто-то ищет монокль. И этот кто-то действует организованно, закрытый чат, опросы антикваров, наблюдение. Становится всё интереснее.

Как же невовремя пропал Хранитель. Уж он-то мог бы знать, кто эти люди. Из той ли они фракции Цеха, что хотела использовать Осколки для власти? Или это кто-то третий, о ком мы ещё вообще ничего не знаем?

— Семён Маркович, у меня просьба, — сказал я. — О моём монокле больше никому не говорите. Понимаю, вещь интересная, но не хочу ни вам, ни себе проблем. А если эти двое появятся снова, лучше сразу сообщите мне. В любое время дня и ночи.

— Обещаю, — кивнул ломбардщик. — Артём, вы уж поосторожнее. Я старый человек, я много кого повидал. И помыслы у этих людей явно были не самые лучшие.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Допил чай и вышел из ломбарда. За Осколками охотятся больше людей, чем я думал. Что ж, игра продолжается.

Вышел на улицу и сразу позвонил Валере. Он сбросил и перезвонил сам через десять минут. Видимо, был занят с клиентом.

— Артём, привет! — как обычно оптимистично проговорил он. — Что-то случилось?

— Случилось, — я коротко пересказал ему разговор с ломбардщиком. — В Саратове появились люди, которые ищут Осколки. Про монокль они уже знают, вышли на след через фотографию в чате коллекционеров. Валера, тебе тоже стоит быть осторожнее. Твоё Зерцало это такой же Осколок. Если кто-то охотится за ними, ты можешь стать следующей целью.

Казанский мастер немного помолчал.

— Понял, — наконец сказал Валера. — Спасибо, что предупредил. Правда, моё зеркало в третьи руки не попадало, но буду за ним следить. Я тут, кстати, тоже не сижу сложа руки. У меня для тебя новость, я решил приехать на чемпионат по татуировке в Саратов. В следующую субботу, да? Я уже зарегистрировался, номинация «Этника и орнамент». Мой стиль как раз подходит.

Неожиданно.

— Отличная новость, — сказал я.

— А то, — хмыкнул Валера. — Заодно и увидимся, обсудим всё лично, а не по телефону. А то с этим Цехом вопросов продолжает быть больше, чем ответов. Верещагин что-то нашёл?

— Вроде как вышел на след ещё одного Осколка, но там всё непонятно, — сказал я. — Он в последний момент отказался от сделки. Теперь я думаю, не могли ли у него перекупить эту иглу те, кто тоже охотится за Осколками.

Хотя Верещагин явно мог предложить больше. Насколько же там должны быть неограниченные ресурсы?

Заодно я рассказал Валере про раскол Цеха на две фракции, и про записи отца Верещагина. Которые он мне отправил, но пока я больше ничего не смог расшифровать.

— Наследники тех самых мастеров из Цеха, которые хотели использовать его для своей выгоды, могли найти упоминания об Осколках в бумагах и включиться в игру, — высказал я предположение. — И теперь тоже начали искать их.

Версия была логичной. Картина складывалась всё яснее. Кто-то планомерно, методично собирал наследие Цеха. И этот кто-то уже работал и в Саратове, и в Казани.

— Тогда оба будем начеку, — сказал Валера. — Будем держать друг друга в курсе.

— Договорились, — сказал я. — В субботу тогда увидимся на Чемпионате.

Я убрал телефон. Чемпионат из профессионального соревнования постепенно превращался в нечто большее. Два носителя Осколков в одном месте. Оставалось надеяться, что там соберутся только татуировщики.

После всех этих дел я всё-таки позвал Вику прогуляться по набережной. Это стало моим любимым местом в городе. Волга поражала своей красотой.

Вика нервничала. Завтра у неё был экзамен по пирсингу, после которого она должна была стать сертифицированным пирсером. И это её сильно волновало.

— А вдруг я провалю? — взволнованно проговорила она. — Вдруг забуду что-то важное? Там же и теория, и практика. Вдруг рука дрогнет, и пирсинг сделать ровно не получится.

— Вика, — я повернулся к ней. — Ты уже делала прокол на живом человеке, и вышло отлично. Асептику и антисептику знаешь хорошо. И латекс весь издырявила. Ты справишься! Экзамен — это просто формальность.

— Формальность, на которой можно завалиться…

— Можно, — согласился я. — Если начать думать о провале вместо работы. Ты просто будь собой. Той Викой, которая делает ровные проколы и у которой не дрожат руки. И всё получится.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Мы продолжили нашу прогулку.

Я смотрел на Волгу и вспоминал другую реку. В моём мире она называлась Нева. И одну фрейлину, которая страшно боялась позировать для портрета. «Я некрасивая. У меня нос слишком длинный, глаза слишком маленькие. Вы меня только испортите». Я писал её портрет три сеанса. На первом она сидела как на казни. На втором начала разговаривать. А на третьем уже смеялась, глядя на почти готовую работу. «Вы нарисовали не лицо. Вы нарисовали душу».

Страх перед оценкой, одинаковый во все века. И лечится одним и тем же, делом.

— О чём задумался? — Вика посмотрела на меня.

— О том, как важно верить в себя, — ответил я. — И о том, что у тебя всё получится.

Вика улыбнулась и взяла меня под руку. Дальше мы снова пошли молча.

У спуска к воде играл уличный музыкант, мужчина с гитарой. Вика остановилась послушать.

— Знаешь, что я подумала? — сказала девушка, когда мы пошли дальше. — Вот он играет, и ему хорошо. Не важно, сколько людей слушает. А я весь день трясусь из-за экзамена, как будто от него зависит, умею я делать проколы или нет. Хотя я и так знаю, что умею.

— Вот именно, — сказал я. — Экзамен не делает тебя мастером. Он просто выдаёт бумагу, где будет написано то, каким мастером ты уже стала.

— Умеешь же ты сказать, — фыркнула Вика.

Мы ещё немного погуляли, а затем я проводил её до дома и отправился к себе.

В субботу практики у меня не было, и я с утра отправился в студию. Обстановка там сегодня была напряжённой. Лёха с самого утра тренировался на латексе, а в перерывах зубрил биологию, подготовка к медколледжу шла полным ходом.

Шут, которого я снова принёс из дома, активно помогал. Помощь заключалась в том, что котёнок ложился прямо на латекс и мурчал.

— Шут, имей совесть! — Лёха аккуратно переложил его на стул. — Мне тренироваться надо!

Котёнок выждал полминуты и снова улёгся на латекс.

— Он считает, что ты перерабатываешь, — прокомментировала Марина. — Кот плохого не посоветует.

Я только усмехнулся. На одиннадцать утра у меня был записан клиент. Мужчина лет сорока по имени Григорий.

Он сел в кресло и сложил руки на коленях. Как обычно, я дал клиенту время, чтобы собраться с мыслями и самому начать говорить. Лёха вертелся рядом, запоминая каждый шаг.

— Год назад мне пересадили сердце, — сказал Григорий. — Донорское. Я ждал его полтора года. Жил от обследования до обследования, с телефоном под подушкой, ждал звонка. И дождался.

В студии стало очень тихо. Даже Шут перестал издавать звуки.

— Я осознал это не сразу, — продолжил Григорий. — Я живу с сердцем незнакомого мне человека. Так положено, что я ничего про него не знаю. Каким он был человеком, что он делал, чем занимался. Только знаю, что его больше нет, а его сердце во мне. Это никогда не получится понять до конца. И я хочу татуировку, которая будет это отображать.

Я кивнул и взял в руки альбом. Идея пришла почти сразу.

— Смотрите, — я начал рисовать. — Сделаем две линии кардиограммы. Первая будет означать вашего донора. Она начнётся спокойными пиками, потом ритм станет реже, пики ниже… и линия оборвётся.

Григорий наклонился над альбомом. Я продолжил:

— Дальше идёт разрыв. Несколько миллиметров чистой кожи. Это пауза, миг между двумя жизнями. И потом начнётся вторая линия. Подхватит ритм, сама будет сначала тонкой, а потом всё толще и уверенней. Первый пик повторит форму последнего пика. Эхо прошлого человека в вашем сердце. И вот здесь напишем точную дату операции.

Он долго смотрел на эскиз. Потом молча кивнул. Слова здесь были не нужны.

Мы выбрали место, слева на груди, вдоль послеоперационного шрама. Я предложил пустить линию так, чтобы один из пиков аккуратно перешагнул через шрам, включая его в рисунок. Григорий согласился сразу же.

Я сбрил волосы на груди у мужчины, перевёл эскиз и надел монокль.

«Начертание активно».

Я работал предельно аккуратно. Это была простая работа, без теней, одна только линия. Но в этой линии и был весь смысл. Работать надо было медленно, кожа над грудиной была чувствительная, и работа требовала безупречного исполнения.

— Вы знаете, что самое странное? — в перерыве сказал Григорий. — Первые месяцы после операции я боялся своего сердца. Прислушивался к нему, и мне было как-то не по себе. А потом жена сказала одну вещь. Она сказала «Оно выбрало жить. Оно могло остановиться вместе со своим хозяином, а оно выбрало жить дальше с тобой. Так что не бойся его, а поблагодари». И я перестал бояться. Теперь мы с ним… договорились. Звучит странно, согласен. Но так оно и есть.

Я молча кивнул. За две жизни я слышал много рассуждений о душе и теле. Так что хорошо понимал смысл таких высказываний.

Последним я поставил крошечную точку в самом разрыве между линиями. Момент операции. Подписал дату, которую мне сказал Григорий.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: благодарность за дар чужой жизни и принятие нового ритма».

«Оценка: Отлично».

«Образ замкнут в круг. Оборванный ритм подхвачен и продолжен, пауза между двумя линиями стала новым началом».

«Свойство: „Подхваченный ритм“. Сердце носителя работает ровно и устойчиво даже под нагрузкой и в моменты сильных волнений. Тело принимает дар без сопротивления».

«Свойство: „Эхо донора“. В трудные минуты носитель ощущает тихую поддержку, словно рядом есть кто-то, кто уже прошёл через самое страшное».

«Прогресс к следующему рангу: 25/50».

Григорий встал перед зеркалом и долго смотрел на свою грудь. Провёл пальцем вдоль линии, задержался на разрыве.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь этот образ будет со мной. Оба ритма.

Он расплатился и ушёл. В студии ещё некоторое время стояла тишина. Даже Шут сидел смирно.

— Вот это история… — наконец выдохнула Марина.

— Да, — сказал я. — Такие истории напоминают, зачем мы вообще этим занимаемся.

* * *

Следующей была записана девушка двадцати трёх лет. Юля, дочка Анны Степановны, моей старшей медсестры.

— Здравствуйте, — улыбнулась она. — Я записана к вам на сегодня.

— Проходите, — кивнул я. — Всё-таки мама отпустила?

— Не просто отпустила, — Юля засмеялась. — Мама сначала была категорически против. Мы даже ругались из-за этого. А потом вы с ней поговорили, и она… изменилась. Теперь она сама дала мне ваш адрес. Сказала «Если делать, то только у лучшего».

Приятно.

— Что вы хотите? — спросил я. — В голове есть уже образ?

— Ласточку, — сразу ответила Юля. — Маленькую ласточку. Я год назад переехала от родителей, живу отдельно. И знаете, я долго думала, как объяснить это чувство… Ласточка ведь свободна и летает где хочет. Но она всегда возвращается домой. Дом — это то место, куда хочется возвращаться. К маме.

Я набросал эскиз, ласточка с расправленными крыльями. Юля сразу одобрила и выбрала место под ключицей.

«Начертание активно».

— А мама знаете что вчера сказала? — проговорила девушка. — «Только пусть сделает так, чтобы красиво было, а то я перед девочками в отделении уже похвасталась, что дочь у лучшего мастера города делает». Представляете? Месяц назад она слово «татуировка» произносила, как диагноз. А теперь хвастается.

— Ваша мама очень умный человек, — сказал я. — Умные люди умеют менять мнение. Это редкое качество, между прочим. Большинство держится за свои убеждения до последнего, даже когда сама жизнь показывает обратное.

— Это вы сейчас про маму или вообще?

— Вообще, — улыбнулся я. — Но и про маму тоже.

Работа заняла меньше часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: свобода без разрыва связи, любовь к дому».

«Оценка: Отлично».

«Свойство: „Свобода и дом“. Носитель чувствует себя уверенно и в путешествиях, и дома. Где бы он ни был, он знает, что его ждут».

«Прогресс к следующему рангу: 26/50».

Юля рассмотрела ласточку в зеркале и улыбнулась.

— Маме покажу первой, — сказала она.

Расплатилась и ушла.

В этот раз Система даже не стала мне ничего говорить про половину пути до нового ранга, интересно.

* * *

В четыре часа дня в студию влетела счастливая Вика.

— Сдала! — она взмахнула сертификатом.

— Поздравляю! — улыбнулся я. — Умница!

— Теория была без единой ошибки! — тараторила Вика. — А на практике мне достался прокол хряща, я так боялась именно его, и представляешь, сделала идеально! Комиссия даже спросила, где я училась!

Команда тут устроила маленький праздник. Марина торжественно извлекла из-под стойки припасённый сухой тортик. Лёха аплодировал. Шут гордо лёг на стойку администратора.

— Итак, у нас в студии официально появился сертифицированный пирсер, — объявил я. — Теперь нужно оборудовать тебе рабочее место. Кушетка, отдельный набор инструментов, витрина для украшений. На неделе всё закажем.

— Спасибо, — Вика прижала сертификат к груди. — Я так долго этого ждала!

Марина уже стучала по клавиатуре:

— Анонс готов «Услуги пирсинга в „Лачуге Должника“ теперь официально! Мастер Виктория, сертифицированный специалист. Запись откроется в ближайшее время». Публикую?

— Публикуй, — кивнул я.

Мы весело отпраздновали сертификат Вики, а затем разошлись по домам.

* * *

Вечером у нас с Викой был поезд в Пензу. Поездка была с пересадкой в Ртищево, а утром мы должны были оказаться в Пензе. И также ночь путь домой.

Это придумала Вика, чтобы был целый день на прогулку по городу. Мне особо собираться было не надо, Шута временно определили Лёхе домой, а сам я ждал, когда соберётся Вика. Та суетилась, всё не зная, в чём ехать.

Поездка на поезде в этом мире мне предстояла впервые.

Программу Вика тоже уже частично продумала.

— В Пензе есть музей одной картины, — заявила она. — Представляешь, целый музей, а в нём одна картина! Сеанс идёт минут сорок, сначала рассказывают про художника, потом открывают занавес.

— Любопытный формат, — признал я. — Одному произведению отдают всё внимание целиком.

— Ещё парк скульптур и старая мельница, — добавила девушка. — И набережная. Всё, программа готова! Покушаем ещё где-то, и вообще отлично будет!

На вокзал мы приехали за полчаса. Ночной вокзал жил своей жизнью, и в этом была какая-то романтика.

Я поймал себя на том, что осматриваю зал. Спокойно, без суеты, как учил когда-то мой секундант перед дуэлями. Вроде бы никого подозрительного.

Возможно, я становился параноиком. А возможно, просто возвращались старые привычки, из тех времён, когда внимательность стоила жизни.

Поезд подали на третий путь, мы заняли свои места. Это был купейный вагон, Вика взяла нам верхнюю и нижнюю полки. Я с интересом знакомился с внутренним убранством поезда. Довольно необычно всё придумали…

— Добрый вечер, — на нижнее место напротив нас уселся усатый незнакомый мужчина. — Тоже в Пензу едете?

— Да, — весело кивнула Вика. — А вы откуда знаете? Мы же с пересадкой…

Она осеклась и посмотрела на меня. Я продолжил смотреть на мужчину.

Он явно знает нашу конечную точку… И это явно не просто так.

Вика резко осознала, что мы ничего не говорили попутчику про нашу конечную точку назначения. А он откуда-то её уже знал. И с волнением посмотрела на меня.

Усатый попутчик заметил нашу реакцию, широко улыбнулся и поднял ладони в примирительном жесте.

— Да вы не пугайтесь так, ребята, — добродушно улыбнулся он. — Просто случайно догадался. Тут многие так ездят, через Ртищево до Пензы. Маршрут известный и удобный, хоть и с пересадкой. Я сам в Пензу вообще направляюсь, к родственникам.

Вика выдохнула и облегчённо рассмеялась.

— А, ну логично, — сказала она. — Просто вы так неожиданно… Я и запереживала, как такое вообще возможно.

— Пустяки, — отмахнулся тот. — Меня, кстати, Михаил зовут. Будем знакомы.

— Артём, — коротко кивнул я. — А это Виктория.

Внутренне я не расслабился ни на секунду. Слишком гладко всё вышло. Слишком быстро он объяснил свою догадку. Человек, который угадал случайно, не спешит оправдываться, он скорее удивится, что его заподозрили, начнёт переспрашивать, что не так. А этот выдал объяснение мгновенно, как будто заранее его заготовил. При дворе таких людей я научился распознавать с первых фраз. Заготовленный ответ это первый признак заготовленного разговора.

Вика, успокоившись, достала телефон и принялась листать программу на завтра. Михаил вёл себя совершенно естественно, расспрашивал, откуда мы, чем занимаемся, посетовал на цены в вагоне-ресторане. Узнав, что я тату-мастер, оживился.

— Надо же! — заявил он. — А я думал, вы художник. Руки у вас такие… точные.

— Одно другому не мешает, — спокойно ответил я.

Я отвечал вежливо, коротко, не давая лишней информации. И наблюдал за Михаилом сам. У него были ухоженные руки, цепкий внимательный взгляд и деланно простоватые манеры. И он мне совершенно не внушал доверия.

Поездка шла своим чередом. Мы с Викой посмотрели какой-то фильм с телефона, перекусили. За полчаса до Ртищево она вышла в туалет.

Дверь купе закрылась. И атмосфера изменилась. Михаил перестал улыбаться. Простоватый попутчик исчез, и напротив меня сидел собранный, серьёзный человек.

— Артём Сергеевич, — сказал он совершенно другим голосом. — У нас мало времени. Я не просто попутчик. Меня послал Ильдар Тагирович.

Хранитель. Тот самый старик, который исчез из Казани. Другого Ильдара Тагировича я не знал.

— Почему я должен вам верить? — спросил я.

— А я и не прошу верить, — ответил Михаил. — Я прошу выслушать. Хранитель не мог выйти на связь обычным способом. За ним следят. За вами, кстати, тоже следят, и вы уже знаете. Поэтому он выбрал такой путь. Поезд — это самое безопасное место. Замкнутое пространство, случайные люди, никаких прослушек.

— И как вы вообще узнали, что я буду в этом поезде? — спросил я.

— У Цеха остались связи, — махнул рукой Михаил. — Всё это не так важно. Важно, чтобы я передал вам послание Хранителя.

Я не верил ему, однако не спешил перебивать. С Цехом он явно как-то связан, раз в принципе знает, что это такое.

— Что он просил передать? — спросил я.

— Он будет ждать вас после возвращения в Саратов, — ответил Михаил. — В понедельник, в четыре часа ночи. На Немецкой улице, у старой кирхи.

Давненько же мне не назначали подобных встреч.

— Почему именно там? — поинтересовался я.

— Это связано с историей Цеха, — ответил Михаил. — Кирху строили немцы-колонисты. Среди них были мастера Цеха. Они оставили там кое-что. Хранитель всё объяснит при встрече. Я больше ничего не знаю, моё дело просто передать послание.

В коридоре послышались шаги. Михаил преобразился в одно мгновение, на лице снова появилась добродушная улыбка.

— … так что в Пензе обязательно сходите в музей, — сказал он. — Оно того стоит.

Вика вернулась на место, а через несколько минут Михаил, сославшись на внезапно найденного знакомого в соседнем вагоне, забрал сумку и вышел.

— А чего он ушёл-то? — спросила Вика, оглядываясь на опустевшее место.

— Знакомого встретил в соседнем вагоне, — спокойно ответил я. — Бывает.

Вика пожала плечами и снова уткнулась в телефон. Через минуту она уже забыла о попутчике — её ждала Пенза и целый день вдвоём.

А я продолжал думать о произошедшем. Правда ли этого Михаила прислал Хранитель? И зачем тому приезжать тайно в Саратов и встречаться со мной?

И если это правда Хранитель, то можно ли ему доверять? Он исчез, ничего не объяснив. Верещагин только потом нашёл информацию о расколе в Цехе. Кто на самом деле этот старик? Хранитель знаний или один из охотников, надевший маску хранителя?

Одно я знал точно, на встречу я пойду. Это единственный шанс получить хоть какие-то ответы.

Ночью была пересадка в Ртищево. Ждать там не пришлось совсем, просто перейти из одного поезда в другой, на такие же места. Вика сразу же уползла спать на верхнюю полку, я же спал плохо, просыпаясь на каждой остановке по старой привычке.

В Пензе мы были рано утром.

Город оказался меньше Саратова, тише и как будто уютнее. Так как это было воскресенье и довольно ранний час, людей почти не было. Старые купеческие дома, река Сура, блестевшая внизу.

Утро мы начали с завтрака в кофейне, которую нашли недалеко от вокзала. Там Вика деловито озвучила план.

— Сначала мы идём в музей, — объявила она. — Сеанс в десять утра, мы как раз успеваем.

— Музей одной картины? — уточнил я.

— Ага, — улыбнулась Вика. — Тебе понравится.

Музей одной картины имени Мясникова занимал небольшой особняк на улице Кирова. И он поразил меня сразу же.

Целый зал. И в нём одна-единственная картина.

Сеанс длился сорок минут. Сначала нам рассказывали о художнике, о его эпохе, о судьбе полотна. А потом занавес раскрылся, и мы увидели картину.

В моё время такого точно не существовало. Картины висели в галереях десятками в несколько рядов. Зрители скользили по ним взглядом, не успевая сфокусироваться ни на одной из них. Даже при дворе, где искусством гордились, к нему относились как к обстановке. А здесь целый музей был отдан одному произведению. Сорок минут подготовки к встрече с одной картиной.

Это было настоящее уважение к искусству.

Нас сорок минут готовили к встрече с полотном. И когда занавес раскрылся, картина действительно заговорила. Я рассматривал её с восторгом.

— Я так и знала, что тебе понравится, — шепнула мне Вика.

— Это… необычно, — признал я. — Но действительно интересно.

— Единственный такой музей в мире, между прочим, — с гордостью сказала она.

После музея мы вышли гулять в парк, где среди деревьев были расставлены современные скульптуры. Вика фотографировала всё подряд, скульптуры, деревья. Я разглядывал работы. Что-то было любопытным, что-то откровенно надуманным.

А потом я увидел нечто знакомое.

Передо мной стояла абстрактная композиция из металла, переплетение линий, уходящих вверх, будто застывший порыв. И там я увидел знакомые символы.

Те самые, что вились по ободку моего монокля. Те, что Валера описывал на своём Зерцале. Не точная копия, но рука, которая гнула этот металл, знала эти знаки. Не бывает таких совпадений.

— Красивая, — сказала Вика, подойдя и глядя на ту же скульптуру. — Похожа на языки пламени.

— Похожа, — согласился я.

Табличку у постамента я прочитал дважды, имя скульптора, год. Кто-то из мастеров Цеха мог жить и здесь. Или их наследие расползлось шире, чем я думал.

Обедать мы пошли в кафе, которое Вика нашла в интернете, «место с атмосферой», как значилось в отзывах. Атмосферы там оказалось с избытком, подвал старого дома, расписанный от пола до потолка.

Владельцем был пожилой мужчина с длинной седой бородой, в бархатном пиджаке. Он обслужил нас по высшей программе, накормив действительно вкусными блюдами.

Узнав, что мы из Саратова, бородач оживился и принялся расспрашивать про город. Оказалось, в молодости он бывал там не раз, «когда трамваи ещё ходили по Немецкой», как он выразился. Вика слушала его истории, подперев щёку ладонью, а я думал о том, что через сутки сам буду стоять на этой улице. В четыре часа ночи.

После кафе мы вышли на набережную Суры. Я купил нам мороженое, себе рожок с двумя шариками, Вике пломбир в стаканчике.

Вика тут же попробовала и моё, и своё, заявив, что в её детстве мороженое было куда вкуснее.

Мы нашли красивый вид на реку, и Вика поймала прохожего, вручила ему телефон и попросила нас сфотографировать. Прохожий постарался на славу, снял кадров десять. На лучшем из них Вика смеялась, а я улыбался.

Это была наша первая совместная фотография из путешествия. Вика тут же поставила её на заставку телефона.

— Знаешь, — сказала она, когда мы сели на скамейку у воды, — это лучший выходной за весь год.

— Согласен, — ответил я.

— И я рада, что мы вместе поехали, — добавила Вика. — Не просто работаем в одной студии, а вот так, отдыхаем.

— Я тоже рад.

Мы замолчали, глядя на реку.

— А какой ты видишь студию через год? — спросила вдруг Вика.

Я задумался.

— Больше клиентов, — ответил я. — Ещё пара мастеров. И полноценное место пирсера, разумеется.

— Принято, — кивнула она. — А ещё я хочу, чтобы мы когда-нибудь открыли вторую студию. В другом городе. Или хотя бы съездили куда-нибудь ещё.

— Куда? — поинтересовался я.

— В Москву, — отозвалась Вика. — Или в Санкт-Петербург. Я никогда там не была, а ты?

— Я тоже не был, — улыбнулся я.

Я был в Петербурге. Только в том мире, где меня звали Игорем Лариным, где по Невскому ездили экипажи и где я знал каждый переулок от Мойки до Фонтанки. Но об этом Вике я не расскажу никогда.

— Договорились, — сказал я. — Санкт-Петербург. Когда-нибудь мы обязательно там побываем.

Прогуливаясь по улицам Пензы, мы неожиданно увидели тату-студию. И Вика резко остановилась.

— Артём, — весело сказала она. — А давай сделаем парные татуировки! Прямо здесь, в память о поездке. Ты сделаешь мне, а тебе сделает местный мастер. Уверена, он не будет против!

Я задумался. Сделать татуировку самому себе на руке я не мог, это было неудобно. А довериться чужому мастеру… У Артёма с этим проблем не было, татуировок у него было предостаточно. Но мне в этом мире ещё ни разу не делал татуировку другой мастер.

Однако идея мне всё равно пришлась по нраву.

— Идём, — сказал я.

Мастером оказалась молодая женщина, представившаяся Катей. Я по привычке первым делом осмотрел студию, работы на стенах, автоклав, одноразовые иглы в запаянных упаковках, перчатки, обработка кресла при нас. Всё стерильно, всё по правилам.

— У нас довольно необычное пожелание, — сказал я. — Вы сделаете татуировку мне, а я сделаю такую же своей девушке. Эскиз я набросаю сам.

Катя удивилась. Однако я сказал, что тату-мастер, и выяснилось, что она слышала обо мне. И из любопытства согласилась на этот эксперимент.

Эскиз я продумал и набросал довольно быстро. Для себя несколько пчелиных сот, со строгой геометрией. Для Вики маленькую пчелу, которая летит к этим сотам. Без цвета, только чёрный контур.

— Соты — это структура, — объяснил я Вике. — Порядок, основа всего. А пчела наполняет соты жизнью. Без неё они просто красивая геометрия. Пчела без сот просто странница. А вместе это дом.

Вика улыбнулась.

— Красиво, — сказала она. — И пчела всегда возвращается. Как бы далеко ни улетела.

— А крайнюю ячейку я оставлю незамкнутой, — добавил я. — Соты, которые ждут свою пчелу.

Сначала я сделал татуировку Вике. Катя разрешила пользоваться её материалами, ведь мы обговорили, что оплатим как за две татуировки. Она наблюдала за техникой, а я делал татуировку на запястье через монокль.

«Начертание активно».

Намерение Вики читалось ясно. Татуировку я сделал довольно быстро.

Потом мы поменялись местами. Катя перенесла соты на моё запястье, и включила машинку.

Моя татуировка не могла быть начертанием, но Монокль всё равно считывал все движения. Ведь это была часть от парной татуировки с Викой.

Чувствовать чужую руку на своей коже было непривычно. Я невольно оценивал каждое Катино движение, наклон иглы, скорость, растяжку кожи. Катя работала хорошо, она была хорошим мастером.

Когда Катя закончила и вытерла последнюю линию, перед глазами развернулось системное окно.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: строить общий дом, оставляя друг другу свободу полёта».

«Оценка: Превосходно».

«Парный знак согласован: пчела и соты составляют единый образ. Присвоено два свойства».

«Свойство: „Путь к улью“. Носитель пчелы всегда чувствует направление к носителю сот, как пчела чувствует дорогу домой. На расстоянии приходит ощущение, что близкий человек в порядке».

«Свойство: „Полные соты“. Общее дело носителей спорится: то, что они строят вместе, наполняется быстрее и держится крепче».

«Прогресс к следующему рангу: 27/50».

Несмотря на то, что мою татуировку делал не я, она была оценена в итоговом свойстве. Видимо, потому как это было частью парной работы.

Свойство нам подходило идеально.

— Спасибо, — сказал я Кате. — То, что нужно.

Она заклеила нам татуировки, и мы вышли из студии.

На улице Вика тут же приложила своё запястье к моему, и пчела почти коснулась незамкнутой ячейки.

— Смотри, она долетела, — довольно сказала Вика. — Красиво вышло. И будет нам на память об этой поездке.

— Надеюсь, мы так не в каждой поездке будем делать, — усмехнулся я. — А то у меня точно кожи не хватит.

Вика счастливо улыбнулась, и мы отправились в сторону вокзала.

* * *

Вечером мы сели на обратный поезд. Снова ночь в дороге, снова пересадка в Ртищево. Попутчиков в купе на этот раз не было, и я был этому рад.

В Саратов поезд прибыл в третьем часу ночи. Я проводил Вику до дома на такси, довёл до подъезда и поцеловал на прощание.

— Мне нужно ещё кое-что сделать, — сказал я.

— В четвёртом часу ночи? — удивлённо спросила Вика.

— Обещал встретить одного человека, — ответил я. — Не переживай, всё в порядке.

— Поняла, — девушка уже привыкла не задавать лишних вопросов.

Она скрылась в подъезде. Я подождал, пока в её окне загорится свет, и вызвал такси.

Пока ехал через спящий город, коснулся пальцем свежей татуировки под плёнкой. «Путь к улью». Если этой ночью что-то пойдёт не так, Вика почувствует первой. Эта мысль одновременно и успокаивала, и заставляла быть осторожнее вдвойне.

Машину я отпустил за квартал до места. Остаток пути прошёл пешком, по ночной Немецкой улице. Здесь время будто остановилось, брусчатка, кованые решётки, лепнина, потемневшая от десятилетий. Мне, человеку из прошлого века, эта улица была ближе и понятнее любого проспекта.

Кирха оказалась мрачным, полуразрушенным зданием с острым шпилем.

Я замедлил шаг. У входа стояло несколько людей.

Трое мужчин и женщина. Они не прятались и не нападали, а просто ждали. И явно ждали они меня.

Один из мужчин шагнул вперёд.

— Артём Краснов, — сказал он. — Мы знаем, кто вы. Знаем про монокль, про Осколки, про Цех. И мы здесь, чтобы рассказать вам правду, которую Хранитель от вас скрывал.

Я остановился в десяти шагах. Угрозы я не чувствовал, но и расслабляться не собирался. Ловушки редко выглядят как ловушки.

— Какую правду? — спросил я.

Вперёд вышла немолодая женщина.

— Ильдар Тагирович хочет уничтожить Осколки, — сказала она. — Все до единого. Включая ваш монокль. Он считает, что сила Цеха должна умереть вместе с последним Хранителем. А мы так не считаем. Мы наследники тех мастеров, которые хотели сохранить Осколки и использовать их мудро. Не для власти, а для ремесла. Для искусства и для людей. Мы вам не враги, Артём.

Я молчал. В голове проносилось всё, что я знал о Хранителе. Его исчезновение без единого слова. Его странные недомолвки в разговоре с Валерой. Его слова о том, что Осколки нужно «найти и обезвредить».

Неужели они говорят правду?

И тут из тени у стены выступила пятая фигура.

Ильдар Тагирович, я узнал его сразу.

— Не слушайте их, Артём, — сказал Хранитель. — Это они привели Цех к расколу. Они охотятся за Осколками, чтобы копить силу. И они убьют любого, кто встанет у них на пути.

Мне явно стоило принять одну из двух сторон. Только какую? Сохранить или уничтожить?

Похоже, я оказался перед самым важным выбором в этой жизни. Кто бы знал в самом начале моего пути, когда я только нашёл свой монокль, что в итоге это приведёт меня сюда. В эту ночь возле Кирхи и к этому выбору.

Однако выбирать я не спешил. Вместо этого надел монокль, а рука нащупала брошь в кармане. Я активировал «Анализ слабых звеньев».

Первым делом я посмотрел на наследников мастеров Цеха. Они не лгали. Их намерения читались ясно, они искренне верили в свою правоту. Но под этой верой был и другой слой. Они говорили о сохранении Осколков, а сами хотели ими обладать. Говорили о служении ремеслу, а сами мечтали о контроле. Не ложь, а недоговорённость. Как же это знакомо.

К тому же они явно следили за мной. Иначе как бы они вообще вышли на эту встречу.

Я перевёл взгляд на Хранителя.

Старик тоже верил в свою правоту. Но и здесь скрывался второй смысл. Ильдар Тагирович говорил о защите мира, но причиной этих слов был страх. Застарелый страх перед тем, что он не может контролировать. И он толкал его на уничтожение.

При дворе я видел таких людей с обеих сторон. Одни рвались к власти, прикрываясь служением. Другие рушили всё вокруг, прикрываясь заботой. И те и другие искренне считали себя правыми.

— Вы оба недоговариваете, — произнёс я. — Вы оба не говорите мне всего. И я не встану ни на чью сторону.

Повисла пауза. Потом вперёд вышел высокий мужчина в очках, до этого молчавший.

— Артём Сергеевич, — сказал он. — Такой ответ мы принять не можем, увы. Мы тщательно изучили всю информацию о вас. Вы ведь даже не потомок мастеров Цеха. Вы случайный человек, которому в руки попал монокль. Вы не имеете права владеть Осколками. Мы же являемся наследниками традиции. Хранить Осколки должны мы.

— Право владения — это очень интересная тема, — ответил я. — Особенно из уст людей, которые скупают чужие артефакты через подставных лиц. Я понял, что это вы за мной наблюдали. Это нанятые вами люди приходили в ломбард. Это вы следили за моей студией. И все эти факты не помогут вам заполучить моё доверие.

Мужчина в очках не успел ответить. Из тени у стены кирхи выступила ещё одна фигура. Я заметил его сразу же, хоть он и пытался скрываться.

— Аристарх Павлович, — проговорил я.

Верещагин выглядел иначе, чем обычно. Ни суетливости, ни коллекционерского азарта в глазах. Передо мной стоял собранный, жёсткий человек.

— Артём, простите, — сказал он. — Но вам нужно принять эту сторону. Единственно правильную, как это сделал я. Я сын Хранителя, и я хочу, чтобы Цех возродился. Этот старик просто хотел меня использовать, но теперь мне открыли глаза.

«Он гораздо глупее, чем может показаться», — невольно вспомнил я слова Соколовского. И был с ними абсолютно согласен. Верещагин не понимал, что его и тут просто используют.

Удивления я не почувствовал. Кусочки мозаики, которые давно не складывались, встали на свои места. Верещагин слишком легко отказался от идеи немедленно ехать в Москву за Иглой. Перестал давить, перестал торопить. И я сразу догадался, что тут что-то нечисто. Коллекционер просто уже получил то, что хотел, и тянул время.

— Это вы выкупили Иглу, — констатировал я. — И придумали эту историю, что коллекционер отказался от встречи.

Я понял это сразу, но подыграл ему, сделав вид, что поверил в его историю.

— Игла принадлежит потомкам мастеров Цеха, — ответил Верещагин. — Таким же, как и я. А этот старик просто мечтает всё уничтожить.

— Я знал, что вы что-то скрываете, — хмыкнул я. — С самого начала. В нашу первую встречу вы показали мне не все бумаги. «Анализ слабых звеньев» отметил это сразу.

— Эта брошь — моё упущение, — сокрушённо сказал Верещагин. — Хотя я и считаю, что вы обязаны её мне вернуть.

— Нет, — спокойно ответил я. — Брошь перешла ко мне честно. В пари. Вы сами объявили его условия и сами проиграли. Это не долг, который можно требовать назад. Это сделка, которую вы заключили по своей воле.

Верещагин хотел поспорить, но возразить ему тут было нечего. Он сам предложил то пари. Сам поставил брошь. И требовать её назад теперь означало признать, что вся его игра в добродушного коллекционера была спектаклем от начала до конца.

Пока он молчал, заговорил Ильдар Тагирович.

— Артём, — голос старика звучал устало. — Я скажу вам то, чего не говорил никому. Я с самого начала собирал сведения об Осколках не для того, чтобы возродить Цех. Я хотел найти их и уничтожить. Потому что никто из вас не понимает, насколько они опасны.

Он тяжело опёрся на трость.

— Соколовский понял, — сказал старик. — Лев Маркович тоже является потомком мастеров Цеха. Монокль достался ему по наследству. Но он испугался. Побоялся принимать решение и просто передал Линзу в чужие руки. Он трус. А теперь Осколки пробуждаются, и у нас нет времени ждать, пока кто-то наберётся смелости.

Соколовский. Вот откуда у него монокль. Вот почему он знал так много и говорил так мало. Не искусствовед, случайно купивший диковинку на аукционе. Наследник Цеха, отказавшийся от своего наследия. Человек, который переложил выбор на чужие плечи.

Про него я тоже знал, что он что-то недоговаривает. Так что снова совершенно не удивился новой информации.

— Встаньте на мою сторону, — сказал Хранитель. — Пока не поздно. Вы должны понять, как опасны все эти Осколки!

Я покачал головой.

— Я не встану ни на чью сторону, — повторил я. — Вы говорите правду, но не всю. Они говорят правду, но не всю. Вы хотите уничтожить Осколки. Они хотят их контролировать. А я хочу просто работать. Делать татуировки и помогать людям. И я не позволю никому решать за меня, что делать с моими артефактами.

Я обвёл взглядом обе группы.

— Силой мы вас не возьмём, — покачала головой женщина из Цеха. — Но отпускать не намерены. Поэтому мы даём вам три дня на размышления.

— Три дня, — кивнул головой старик. — За которые вы должны сделать правильный выбор.

— Три дня, — сказал я. — Хорошо, пусть будет так.

Я не собирался менять своего мнения. Но мне нужна была эта отсрочка, чтобы всё обдумать.

Я развернулся и пошагал прочь от старой Кирхи. За спиной молчали две группы людей, каждая из которых была уверена, что будущее Осколков должно решаться без меня.

Три дня. Я прекрасно понимал, что эти три дня ничего не изменят в их позициях. Хранитель не перестанет бояться, наследники не перестанут хотеть. Но за три дня многое мог успеть я. Найти союзников. Собрать информацию. Понять, чего на самом деле стоят слова каждой из сторон. При дворе меня учили, если не можешь выиграть партию сейчас, то тяни время и меняй доску. Так я и собирался поступить.

Мне срочно нужно было обсудить полученную информацию с кем-то. И я знал только одного человека, с которым можно было бы об этом поговорить.

Поэтому, даже не дожидаясь утра, позвонил Валере. Который, будучи жаворонком, уже давно крепко спал.

— Алло, — раздался в трубке сонный голос. — Артём, что случилось?

— Валера, случилось, — отозвался я. — Ты мне нужен в Саратове раньше. Сможешь приехать не в субботу, а послезавтра, например?

Валера помолчал пару секунд. Явно пытаясь проснуться и сообразить, что вообще происходит.

— Смогу, — отозвался он. — У меня там один день окно, с другого клиентов перенесу. А что случилось-то?

Я рассказал всё, что произошло. О поезде и попутчике Михаиле, о встрече у кирхи, о Хранителе и его настоящих планах, о Верещагине, оказавшемся сыном Хранителя, о наследниках Цеха и перекупленной Игле. Валера слушал молча, не перебивая ни разу. В процессе моего рассказа он явно окончательно проснулся.

— Значит, Игла у наследников, — подытожил он. — Перстень, судя по всему, у старика. Монокль и брошь у тебя. Зерцало у меня. Остаются два Осколка, про которые мы вообще ничего не знаем. В списке Верещагина было что-то про Цепь и Чашу, но даже описания размытые. Никто не знает, где они и у кого.

— Это если список Верещагина вообще полный, — добавил я. — После сегодняшнего я не уверен, что он рассказал нам всё.

Хотя я и до этого ему не доверял. Хотя Ильдар Тагирович тоже упоминал только про семь Осколков, но мало ли…

— Логично, — хмыкнул Валера. — Слушай, а у тебя можно остановиться? А то я отель только на даты турнира бронировал.

— Можно, — согласился я. — Буду тебя ждать.

— Ты там осторожнее, — предупредил Валера. — Что-то мне подсказывает, что эти люди не будут ждать твоего решения сложа руки.

— Я знаю, — ответил я. — До встречи.

Добрался до дома, и наконец отправился спать.

С утра я отправился на практику в поликлинику. Хотя и далось это довольно трудно.

— Краснов, ты какой-то бледный, — Анна Степановна окинула меня цепким взглядом. — Всё в порядке?

— Бессонная ночь, — честно ответил я. — Но работать могу.

— Смотри мне, — проворчала медсестра. — Сегодня идёшь к неврологу, он просил практиканта для помощи.

У невролога я занялся обычной рутиной практиканта. Помогал с оформлением документов, ассистировал при осмотрах.

Одним из пациентов оказался мужчина шестидесяти лет, перенёсший инсульт. У него был частичный паралич правой руки, и он наотрез отказывался от направления на реабилитацию.

— Зачем? — спросил он. — Всё равно не поможет. Я уже и привык левой рукой справляться.

— Но так вы сможете снова делать привычные действия двумя руками, — возразил невролог. — Неужели вам этого не хочется?

— Не хочется, — хмыкнул пациент.

Так-так. Нотации здесь были бесполезны. Этому человеку уже прочитали их десяток.

— Я не врач, я практикант, — сказал я. — Но я знаю много людей, которые себя преодолевали. Например, женщину, которая сначала боялась воды, а потом осилила себя и переплыла Волгу.

Мужчина недоверчиво повернулся ко мне.

— И что? — спросил он. — У неё поди обе руки работали.

— Я к тому, что перед каждым человеком жизнь часто ставит преграды, — сказал я. — И только от самого человека зависит, преодолеть эту преграду или испугаться её.

— Хотите сказать, что я испугался? — буркнул пациент.

Я понял, что попал в точку.

— Всё выглядит именно так, — кивнул я. — Испугались своей беспомощности. Испугались, что не сможете совладать с собственным телом. И предпочли сдаться.

— Ну уж нет, — мужчина повернулся к неврологу. — Давайте ваше направление. Ещё не хватало, чтобы всякие размалёванные мальцы говорили, будто я сдался.

Невролог бросил на меня уважительный взгляд, но ничего не сказал.

После смены Анна Степановна догнала меня в коридоре.

— Мне сказали, ты сегодня пациента на реабилитацию уговорил, — сказала она. — Отличная работа.

— Ничего такого, просто он захотел доказать мне, что не слабый человек, — улыбнулся я. — И докажет, я уверен.

Я собрался и отправился в студию.

На час дня был записан клиент. Сергей, мужчина лет тридцати пяти, программист. Он сел напротив меня и некоторое время рассматривал собственные руки.

— Я хочу татуировку, но не знаю, какую, — проговорил он. — Но я хорошо понимаю, зачем она мне.

Интересно.

— Расскажите, зачем, — кивнул я.

— Я стою перед выбором, — сказал Сергей. — Мне предложили работу в Москве. Работа мечты, большие деньги, всё, о чём я когда-то мечтал. А жена не хочет уезжать. У неё здесь родители, друзья, своя работа. И я не знаю, что делать. Если уезжать, то потеряю семью. Если оставаться, то потеряю себя.

Он поднял на меня глаза.

— Глупо, наверное, идти с этим к тату-мастеру, — хмыкнул клиент. — Но к психологу я уже ходил. Он задаёт вопросы. А мне нужно… не знаю. Что-то, что останется со мной.

Эта история на удивление перекликалась с моей. История выбора, от которого зависело многое. Как же это было знакомо.

— Это не глупо, — сказал я. — Давайте подумаем вместе над эскизом.

Я взял карандаш. Сделал набросок в виде развилки дорог. Два пути, которые расходятся, каждый в свою сторону. Но над обеими дорогами одно небо и солнце. И птица, которая не выбирает ни один из путей.

— Смотрите, — сказал я Сергею. — Выбор есть, и дороги действительно разные. Но есть то, что остаётся неизменным при любом решении. То, кем вы являетесь, останется с вами на любой из дорог.

Сергей посмотрел на эскиз.

— А птица? — спросил он. — Она зачем?

— А птица — это вы сейчас, — ответил я. — Пока вы не выбрали, вы видите обе дороги целиком. И можете окинуть взглядом путь и понять, какой вам ближе.

— Делаем, — выдохнул Сергей.

Работал я на предплечье.

«Начертание активно».

Намерение Сергея считалось не сразу, попытки сделать правильный выбор.

В процессе работы, с разрешения клиента, я позволил сделать несколько штрихов Лёхе. У него отлично получилось.

Через два часа татуировка была завершена.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: выбрать путь, не потеряв себя и близких».

«Оценка: Отлично».

«Присвоено два свойства».

«Свойство: „Верный выбор“. Носитель интуитивно чувствует, какой путь приведёт к меньшим потерям».

«Свойство: „Единое небо“. При любом выборе носитель ясно помнит о том, что остаётся с ним навсегда».

«Прогресс к следующему рангу: 28/50».

Сергей внимательно рассмотрел татуировку.

— Знаете, — сказал он, — я пока не решил. Но мне почему-то кажется, что решение будет правильным. Какое бы оно ни было.

— Так и будет, — ответил я.

Он расплатился и ушёл. Забавно, свойство «Верный выбор» пригодилось бы и мне. Жаль, что нельзя дублировать чужие свойства на свою кожу.

* * *

После ухода Сергея у меня в расписании было окно. И я решил продумать себе эскиз для чемпионата по татуировке.

Я выбрал сложную гравюрную композицию, аллегорию своего ремесла. Руки мастера держат иглу, а из-под иглы рождается не просто линия, а целый мир. Деревья тянутся ветвями вверх, между ними проступают звёзды, а в переплетении линий угадываются лица. Тех, кто носит на коже чужую работу. Тех, для кого она стала частью жизни.

Лёха крутился рядом, заглядывал через плечо и задавал вопросы.

— Это же сколько часов чистой работы? — он присвистнул, разглядывая штриховку.

— Много, — ответил я. — Гравюра ошибок не прощает. Поэтому мне и нужна тренировка.

— Думаю, у тебя все шансы на первое место, — заявил тот.

— Не знаю, там будет много сильных мастеров, — ответил я. — Но я покажу лучшее, на что способен. Остальное не в моей власти.

Я разложил лист и начал прорабатывать композицию в деталях. В студии шла своя жизнь. Нам пришла часть мебели для рабочего места Вики, и девушка сегодня полдня занималась его оформлением. Шкаф под украшения ещё не пришёл, но всё остальное было готово.

Мы с Лёхой помогли собрать тяжёлую мебель, но за обустройство девушка отвечала сама. Сейчас она застелила кушетку, разложила по лоткам инструменты, включила лампу и отступила на шаг.

— Ну как? — взволнованно спросила она. — По-моему, отлично.

— По-моему, тоже, — улыбнулся я.

— Сегодня первый клиент на пирсинг, — объяснила Вика. — Настоящий, Марина мне ещё с утра сказала. Девушка записалась на прокол хряща. Это сложнее, чем мочка.

— Справишься, — сказал я. — Ты уже всё умеешь.

— Умею, — кивнула она, но видно было, что волнуется.

Я взял её за руку. За ту самую, на запястье которой красовалась маленькая пчела.

— Помнишь, что я говорил тебе перед экзаменом? — сказал я. — Экзамен не делает тебя мастером. Он просто выдаёт бумагу. А ты уже мастер. Просто будь собой.

Вика посмотрела на наши запястья, на пчелу и соты, и улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Убедил.

* * *

Клиентка на пирсинг пришла в семь вечера. Это была милая девушка лет двадцати, с ярко-розовыми волосами. Настроена она была решительно, много улыбалась и шутила.

Вика лично встретила её, провела на своё место, подробно рассказала про процедуру. Затем показала стерильные инструменты, поставила точку на хряще, показала в зеркало.

Когда девушка одобрила, Вика приготовилась к проколу.

Я в это время работал с вечерним клиентом, парнем, который захотел себе строчку из какой-то песни на предплечье.

Вика как раз взяла иглу. Она выдохнула, наклонилась к клиентке…

И свет погас.

Резко и во всей студии. У меня перестала работать машинка, музыка перестала играть, и в студии стало темно.

— Ого, — раздался голос Лёхи. — Это по всему району, похоже, вырубили.

Приехали…

Студия погрузилась в темноту. Был уже вечер, так что на улице стемнело.

Первая мысль у меня была про Цех. Наследники, Хранитель, Осколки. Связано ли всё это с отключением света? Хотя нет, это уже точно вряд ли. Пытаюсь приплести к обычной бытовой проблеме совсем другую ситуацию.

Скорее всего, обычная авария. Но делать что-то надо, у нас в студии клиенты.

— Лёха, включи фонарик на телефоне, — сказал я.

Тот тут же выполнил распоряжение, вместе с Мариной. Я снял перчатки, положил тату-машинку.

— Вика, ты как? — спросил я.

— Всё хорошо, — отозвалась та. — Прокол мы правда так и не сделали.

— В темноте лучше и не делать, — усмехнулась розоволосая клиентка. — Я всё-таки предпочту прокол при свете.

— А со мной теперь как? — подал голос и мой клиент. — Мы же надпись не доделали!

— Без электричества я и не закончу, — отозвался я. — Подождите пока что.

Я обдумал варианты дальнейшего развития событий, и вспомнил недавний разговор с Маратом.

— Лёха, — сказал я. — Бегом в барбершоп к Марату. Он хвастался мне недавно, что купил портативный генератор для выездных мероприятий. Самое время проверить, работает ли эта штука.

Лёха тут же исчез за дверью. Вернулся он через две минуты, и не один. Марат тащил увесистый агрегат, одновременно широко улыбаясь.

— Я же говорил, что он пригодится! — он поставил генератор на пол и дёрнул шнур. Агрегат завёлся с третьего рывка и мерно затарахтел. — Правда, он слабенький, на одну розетку. Мне как раз не нужен, у меня на сегодня клиентов нет больше.

— Одной достаточно, — сказал я. — Вика, тебе свет в первую очередь. Закончи прокол.

Мы подключили лампу. Вика, подсвеченная ещё и фонариком Лёхи, снова сделала глубокий вдох. А потом она завершила прокол, спокойно и аккуратно.

Клиентка даже испугаться не успела.

— Готово, — вставив серёжку, сказала Вика. — Можете посмотреть.

Девушка тут же принялась рассматривать серёжку через зеркало.

— Такой прокол я точно надолго запомню, — усмехнулась она. — Теперь самая крутая буду.

Вика разъяснила ей про украшение, про даунсайз прокола, про обработку. Марина сделала девушке небольшую скидку за предоставленные неудобства. И та ушла.

Настала моя очередь. Мне оставалась всего одна буква. Машинка моя работала и на блоке питания тоже, поэтому я нашёл его и подсоединил. А розетку использовал тоже для лампы.

Татуировку закончил за несколько минут. Парень был впечатлён не меньше розоволосой девушки.

— Это лучшая история для моей первой татуировки, — заявил он. — Мне делали её при свечах. Расскажу всем!

— При генераторе, — поправил его Лёха.

— Это не так романтично звучит, — категорично отозвался парень. В моей истории будут свечи.

— Если вы всем будете говорить, что я делал татуировку при свечах, ко мне перестанут ходить клиенты, — пошутил я. — Звучит, как не самая технически оснащённая студия.

— Эх, ладно, — кивнул парень. — Расскажу всё, как было. Правда, спасибо вам!

Он расплатился и тоже ушёл. Марина принялась искать информацию про отключенное электричество, но его дали уже через пятнадцать минут. Оказалось просто была какая-то авария, всё быстро починили. Обычный Саратов.

Вика тут же взяла телефон и застучала по экрану.

— Пишу пост, — объяснила она. — «У нас сегодня был мини-апокалипсис. Генератор Марата, фонарики и стальные нервы Вики спасли положение. Если хотите сделать татуировку или пирсинг при любых условиях, то вам к нам».

— Марата не забудь отметить, — усмехнулся я. — Он теперь наш официальный поставщик электричества.

— За рекламу с него скидка на стрижку, — тут же придумала Марина. — Вика, давай ещё фоток добавим.

Они засуетились, работая над постом, а я взялся за уборку. Жизнь в студии продолжала идти своим чередом.

Сегодня я задержался в студии один. Вика продолжала работать и СММ-специалистом, и уехала на какой-то заказ.

Я закончил уборку, взял Шута в переноску и собрался идти домой. И тут в студию зашёл профессор Соколовский.

— Здравствуйте, Артём, — сказал он мне. — Можно?

— Проходите, — кивнул я.

Соколовский зашёл в студию, огляделся и усмехнулся себе под нос. Затем сел на место для посетителей.

— Я знаю, что вы были у кирхи сегодня ночью, — сказал он. — И знаю, что Ильдар Тагирович рассказал вам про меня. И теперь вы в курсе всей истории.

— И теперь я в курсе, что вы меня обманывали, — добавил я. — Не думайте, я и не спешил вам доверять с самого начала. Просто не знаю, на что теперь вы рассчитываете.

Соколовский немного помолчал.

— Я пришёл, потому что… — он запнулся. — Я понял… Вы меня вдохновили.

Я молчал, давая ему продолжить.

— Ильдар Тагирович сказал вам правду, — начал Соколовский. — Я потомок мастеров Цеха. Монокль принадлежал моей семье несколько поколений. Мой дед был одним из тех, кто когда-то голосовал за сохранение Осколков и тайны. А мой отец всю свою жизнь смотрел, к чему приводит неконтролируемая власть. И велел мне никогда не использовать этот монокль.

Он глубоко вздохнул, повертел в руках трость.

— Знаете, каково это, всю жизнь хранить в столе вещь, которая может изменить всю твою жизнь? — спросил он. — Но при этом не пользоваться этой вещью. Я боялся, что если активирую Линзу, она поглотит меня. Что эта власть затмит мой разум. Поэтому я просто спрятал её. А потом передал дальше, как будто это решало проблему. Я думал, что поступаю мудро. А теперь вижу, что я просто струсил.

— Почему вы пришли сейчас? — спросил я.

Соколовский поднял на меня глаза.

— Я поговорил с Ильдаром Тагировичем, — сказал он. — Он был уверен, что вы примите его сторону. И он ошибся. Хранитель пришёл ко мне, как к одному из потомков, рассчитывая заполучить меня на свою сторону. Но вместо этого я пришёл к вам, чтобы принять вашу сторону.

Пока что я не верил ни единому слову Соколовского. Надел монокль, взял брошь… Лжи нет. Судя по намерениям, он действительно хочет помочь.

Но для меня даже это пока что не повод ему довериться.

— Почему? — снова спросил я. — Зачем вам принимать сторону того, на кого ополчится и Хранитель, и Наследники?

— Потому что вы меня вдохновили, Артём Сергеевич, — помолчав, ответил Соколовский. — Человек, который не имеет к Цеху никакого отношения, взял на себя больше ответственности, чем любой из нас. Вы не прячетесь, не убегаете и не пытаетесь уничтожить то, чего не понимаете. Вы просто работаете. Я следил за вами эти месяцы. Вы делали людям татуировки, строили своё дело. И Линза в ваших руках не разрушала, а помогала. Мой отец был неправ. Дело не в артефактах, дело в руках, которые их держат.

Он выпрямился и решительно посмотрел мне в глаза.

— Я понял, что если не вмешаюсь сейчас, то проживу остаток жизни, зная, что снова струсил, — заявил он. — А мне надоело быть трусом.

Слова звучали искренне. И намерения у него были чистыми. Неужели хоть кто-то пришёл ко мне без двойного дна.

— Я не могу просто так вам доверять, — сказал я. — Но если вы и правда хотите принять мою сторону, мне нужно найти ещё два осколка. Я не знаю, как они называются, и где они.

— Цепь и Чаша, — тут же сказал мне Соколовский. — Их осталось ещё два. И их пока не нашли ни Наследники, ни Хранитель. У меня есть архивы. Старые записи моего деда. Дед был человеком дотошным, записывал всё, вплоть до того, кто из мастеров какой инструмент забирал и куда уезжал. Если следы Цепи и Чаши где-то остались, они там. Я принесу их вам завтра.

Намерения чистые, ложь отсутствует. И всё же полностью доверять ему я не спешил. Ильдар Тагирович тоже не лгал, когда говорил о защите мира. Искренность и правота — это разные вещи.

— Я буду ждать, — сказал я.

Соколовский поднялся, хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся и вышел из студии.

Я успел закрыть студию, и пройти часть пути до дома, как мне позвонил Знаев.

Если ещё и Константин Андреевич окажется связан с Цехом, это будет совсем немыслимо!

— Артём, знаю, что ты загружен, — начал он без приветствия. — Но тут клиент нарисовался, очень настойчивый. Хочет аэрографию на своём внедорожнике. Тема «Бегущий по лезвию». Город будущего, неон, дождь. Ты же любишь сложные эскизы, возьмёшься?

Сначала я даже подумал отказаться, потому что и без аэрографии забот хватало. Но сумма, которую платил заказчик, была довольно неплохой. И покрывала аренду студии ещё на месяц. К тому же у меня всё ещё был кредит, который я брал на лечение отца.

И с этим заработком я смог бы практически полностью закрыть его.

— Я не смогу сделать работу сам, — сказал я. — Времени нет совсем. Но я сделаю эскиз. А наносят пусть Денис и Дима, они уже научились.

— Договорились, — ответил Знаев. — Завтра с утра загляни в автомастерскую.

На следующее утро я завёз Шута в студию, и поехал в автомастерскую к Знаеву. Там в покрасочном боксе уже стоял внедорожник.

Хозяина машины не было, по словам Знаева, тот сказал только: «Хочу, чтобы было как в фильме, остальное на усмотрение художника». Идеальный заказчик.

Я принялся набрасывать эскиз. Что такое «Бегущий по лезвию» прочитал накануне в интернете. Город будущего, неоновые вывески. На капоте разместил крыши небоскрёбов.

Пока я работал, пришли Дима и Денис, и с интересом принялись рассматривать эскиз.

— А неон мы как делать будем? — спросил Дима. — Он же светиться должен.

— Свечение — это всегда контраст, — ответил я. — Само пятно света и тонкая яркая сердцевина. Вокруг него ореол, в цвет. И самое главное рефлексы. Неон не существует сам по себе, он живёт в отражениях.

В татуировке тоже существовал стиль неон. Пока что руки не доходили его изучить, но он был у меня в планах.

Закончил эскиз, и понёс его Знаеву. Тот пообещал согласовать его с заказчиком, и если тот одобрит — передать Диме и Денису на выполнение.

— Слушай, Краснов, — вдруг сказал он. — Ты какой-то дёрганый стал. Проблемы?

— Можно и так сказать, — ответил я.

— Если что — ты помни, ко мне всегда можно обратиться, — заявил Знаев. — Я помогу, хоть и своими методами.

Методы Константина я хорошо помнил. Как он привёл мне Дорохова в багажнике…

— Буду иметь в виду, — усмехнулся я.

Как запасной вариант — почему бы и нет. Но точно не как основной.

* * *

Практика прошла самым обычным образом. А после практики я отправился на тренировку по фехтованию.

Турнир был назначен на воскресенье, следующий день после турнира по татуировке. Насыщенные дни начались.

Первым противником в спарринге стал Андрей, с которым я уже фехтовал. А второй — новенький, из другого клуба.

С Андреем я разобрался быстро. Он привык к моей выжидательной манере, готовился к ней, а я сразу пошёл вперёд. Финт, перевод, укол. Он не успел перестроиться.

Второй противник оказался серьёзнее. Высокий, с длинными руками, он держал дистанцию и работал на контратаках. Первые два укола остались за ним. Я начал предлагать ему ложные атаки, вытягивая контратаку на себя, и бить на опережение в момент, когда его рука только начинала движение. Счёт выровнялся, а потом и склонился в мою сторону.

Второй бой тоже остался за мной.

Роман подошёл, когда я стягивал маску и вытирал пот.

— Отличные результаты, — сказал он. — Сохрани такой настрой до воскресенья.

— Сохраню, — кивнул я.

После тренировки я поехал в студию.

* * *

В студии по записи на три часа пришёл клиент. Мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и глубокими морщинами. Представился он Николаем.

— Я пришёл, потому что про вас говорят, что вы делаете эскизы со смыслом, — прямо сказал он. — А это именно то, что мне нужно.

— Рассказывайте, — кивнул я.

— Я смотритель маяка, — сказал Николай. — Живу там уже восемнадцать лет. Один.

Начало уже интригует. Я знал, что в этом мире сохранилась эта древняя профессия, хоть и претерпела значительные изменения. Но увидеть перед собой настоящего смотрителя…

— Сюда я приехал в отпуск, — продолжил Николай. — Мне временно нашли замену. Но скоро возвращаться. Работа эта не столь романтичная, как пишут в книгах и фильмах. Обслуживать механизмы. Следить за оборудованием. Зимой там снег по пояс, летом одолевают мошки и одиночество. Хотя нет, зимой тоже одолевает одиночество. И за восемнадцать лет ни разу не видел ни одного корабля, который разбился бы о мой берег.

— Разве это не хорошо? — спросил я.

— Хорошо, — согласился Николай. — Только я даже не знаю, нужен ли я там. Может, если бы меня не было, ничего бы не изменилось. Суда сейчас с навигацией, с приборами. Есть маяки, которые давно работают без смотрителей, стоит себе автоматическая лампа и мигает. Но я всё равно чувствую в этом своё призвание. Потому что если хоть один корабль пройдёт мимо и не разобьётся, значит, я не зря там сижу.

Он помолчал.

— Жена умерла семь лет назад, — добавил он. — Дети в городе, зовут к себе. А я не могу. Мне кажется, я уже сам не я без своего маяка. Вот сейчас в городе мне неуютно. Тянет назад.

— И вы хотите татуировку? — спросил я. — Которая бы отражала всё это?

— Всё так, — кивнул Николай. — Только не рисуйте мне маяк. Это выглядело бы… Как издевательство.

Я улыбнулся. Задача становилась интереснее. Человек, который сам является маяком для других, но которому нужен собственный ориентир.

— И ещё, — добавил Николай. — Хочу в олдскуле. Видел у моряков старой закалки такие, жирный контур, простые цвета. Настоящие. Сейчас все делают какие-то тени и дымку, а мне надо, чтобы как якорь на кулаке у боцмана.

Олд скул — это стиль в татуировке, который придумали как раз такие люди, как он. Моряки, смотрители, работяги. Стиль, где нет полутонов, потому что в их жизни их тоже не было.

Я нарисовал ласточку. Не такую, как делал дочери Анны Степановны, а олдскульную ласточку с чёрным контуром и синими крыльями. В клюве она держала маленькую пятиконечную звезду. Под птицей была лента. Всё по канону, три-четыре цвета, никаких градиентов, линии, которые переживут и годы, и волжское солнце.

— Смотрите, — сказал я. — У моряков ласточка была знаком возвращения. Она не уходит далеко от берега, и если её видели над водой, значит, земля рядом. Маяк светит для других, а ласточка летит для вас. Она всегда знает дорогу домой. А звезда в клюве — это ваш огонь.

Николай ткнул пальцем в ленту.

— Здесь хочу слово «Свет», — сказал он. — И делаем.

«Начертание активно».

Олд скул я любил за честность. Здесь негде спрятать дрогнувшую руку, каждая линия у всех на виду. Я вёл контур уверенно, одним движением, как и положено в этом стиле. Сделал цветную заливку, плотную и сочную. Буквы на ленте я набил классическим олдскульным шрифтом.

Намерение Николая читалось хорошо. И татуировку я сделал за три часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: сохранить внутренний свет и всегда возвращаться к самому себе».

«Оценка: Отлично».

«Контур выдержан в единой толщине, заливка плотная, канон стиля соблюдён безупречно. Присвоено свойство».

«Свойство: „Дорога домой“. Ласточка носителя всегда помнит путь к берегу. В минуты усталости, сомнений и одиночества носитель безошибочно возвращается к самому себе и не теряет свой внутренний свет в рутине».

«Прогресс к следующему рангу: 29/50».

Николай рассмотрел готовую работу, повернул руку к свету. Удовлетворённо кивнул.

— Надо же, — сказал он. — У деда моего такая была. Тот по реке всю жизнь ходил. Словно идеально ко мне подходит.

— Так и должно быть, — ответил я.

Он расплатился, крепко пожал мне руку и ушёл.

Смотритель маяка. Кажется, в моей профессии можно было познакомиться с самыми разными людьми. И это мне нравилось.

* * *

После ухода Николая ко мне подлетела Вика с телефоном в руках.

— Смотри! — воскликнула она.

Это был отзыв от вчерашней клиентки с розовыми волосами. «Делала прокол хряща в день отключения света. Мастер Вика просто богиня! Когда вырубился свет, она даже не дрогнула. Всё сделала чётко, я в восторге!»

— Меня назвали богиней, — сообщила Вика. — Это так приятно!

— Ты заслужила, — улыбнулся я. — Богиням положен отдельный шкаф под украшения. Как только его, наконец, привезут.

— Богиня требует ещё и приношений, — подумав, добавила Вика. — Например, кофе с корицей.

— Лёха, — позвал я. — Богине кофе с корицей сделай.

— А мне за что⁈ — возмутился тот, но пошёл к кофемашине.

Я решил, что пришло время Лёхи. На вечер была записана девушка, которая согласилась стать его первой моделью. Оплатить только расходники и сделать надпись на запястье.

Лёха нервничал, но старался не подавать виду. Перепроверил свой угол раза четыре. Когда пришла Оля, девушка-модель, чуть не уронил на неё флакон с краской.

Девушка захотела надпись «Ohana», что означало «Семья». Простая татуировка, но для первой модели самое то.

— Лёха, — сказал я. — Выдохни. Ты всё умеешь. Просто сделай это.

Он перевёл эскиз, взял в руки машинку. Аккуратно и ровно сделал татуировку, линия за линией. Надпись вышла чистой, без единого изъяна.

— Готово, — выдохнул Лёха.

— Молодец, — сказал я. — Поздравляю, коллега.

— Коллега, — повторил он. — Звучит.

Под моим руководством заклеил татуировку, объяснил про уход. Оле работа также очень понравилась.

После её ухода он ещё минут двадцать прыгал по студии и кричал, что сделал свою первую работу.

А я искренне радовался за него.

* * *

Вечером я проводил Вику до дома, и отправился к себе. Шут окончательно привык к путешествиям, в переноске он уже мирно спал.

Я поднялся на свой этаж, и увидел под дверью конверт. Внутри лежало письмо.

«Артём, не доверяйте никому. Встретимся возле консерватории в полночь. p.s. Шуту передайте, что он молодец».

А вот и таинственный подкидыватель котёнка объявился.

Я оставил Шута дома, поужинал и отправился к консерватории. Мне всегда нравилось это здание.

Ночью её неоготический фасад выглядел просто мистически. Острые башни, стрельчатые окна. Подходящее место для странной встречи, которых в последнее время у меня было даже слишком много.

Я пришёл к назначенному времени, минута в минуту. И сразу заметил на лавочке знакомый силуэт.

Усатый незнакомый мужчина, попутчик из поезда. Михаил.

— Я же говорил, что мы ещё встретимся, — усмехнулся он вместо приветствия.

— Говорили, — согласился я. — А ещё вы сказали, что работаете на Хранителя. Это была ложь?

— Не совсем, — отозвался тот. — Я действительно передал вам его послание, потому что ему было важно, чтобы вы явились на ту встречу. Но я не его человек. Я… скажем так, вольный слушатель.

— Поясните, — сказал я.

Присел к нему на лавочку, и Михаил принялся рассказывать о себе. Оказалось, он учёный. Физик, специалист по изучению истории оптики. Несколько лет назад он изучал старые архивы по оптическим приборам девятнадцатого века. И наткнулся на следы Цеха.

— Сначала я подумал, что это легенда, — говорил он. — Но потом я увидел описания. Монокль, который «показывает истинное». Зерцало, которое «отражает суть». С научной точки зрения такие предметы существовать не должны. Но они существуют. Я проверял, сопоставлял источники. Они реальны, они существуют! И потом я узнал, что один из них у вас…

Он посмотрел на меня.

— Вы понимаете, что это открытие? — взбудоражено спросил он. — Предметы, которые взаимодействуют с сознанием владельца. Которые усиливают намерение. Это не магия, Артём Сергеевич. Это наука, которую мы пока не понимаем. Я хочу изучить ваш Монокль.

— Нет, — коротко ответил я.

Это мой монокль, и я не собирался его отдавать под лабораторные опыты.

— Примерно такого ответа я и ждал, — хмыкнул Михаил.

— Вы мне лучше скажите, — проговорил я, — зачем вы мне подбросили Шута?

И тут учёный неожиданно смутился. Опустил взгляд, почесал затылок.

— Да так, совпало, — пробормотал он. — У моей кошки котята родились. А я человек одинокий, всех не потянул бы. А ваш адрес я узнал из своих источников, вот и решил подбросить его вам.

— А записка? — уточнил я.

— Ну… я думал, это будет загадочно выглядеть, — признался Михаил. — И как-то сразу захотел, чтобы котёнка звали именно Шут. Ведь ему подходит!

Я перебирал столько версий касательно своего котёнка, а всё оказалось так просто и банально. У человека окотилась кошка.

Впрочем, тайн хватало и без этого.

— Скажу прямо, — произнёс я. — Монокль я вам не дам. Это мой инструмент, и он помогает людям.

Михаил чуть заметно улыбнулся.

— Я понимаю, — ответил он. — Однако если мы поймём, как работают эти приборы, мы сможем их защитить. От тех, кто хочет их уничтожить. Это же такой научный прорыв! Наука не принимает никакую сторону, Артём. Она остаётся на своей стороне. Просто подумайте об этом.

— Я подумаю, — сказал я. — Но вряд ли мой ответ изменится. Ещё увидимся.

Я развернулся и пошёл домой. Что ж, Михаил мне не враг, но и не друг. Третья сторона со своим взглядом. Возможно, это пригодится.

Утром я занёс Шута в студию, и отправился в поликлинику. Анна Степановна окинула меня долгим взглядом.

— Краснов, сегодня поможешь в архиве, — сказала она. — Карточки рассортировать, старые дела подшить. Заодно передохнёшь.

Мой вид, видимо, оказался довольно уставшим. Хотя оно и понятно, уже столько ночей я спал урывками.

Архивом оказался подвал, заставленный стеллажами с папками. Пыльное и тихое помещение, самое то, чтобы поработать руками и немного разгрузить голову.

Впрочем, в архиве я оказался не один. Между стеллажами обнаружилась пожилая женщина из регистратуры. Она перебирала папки и вполголоса ворчала.

— Да что ж это такое, — услышал я её голос. — Второй час ищу. Сказали, обязательно найти, а где именно искать не сказали. Развели тут бардак.

— Давайте помогу, — предложил я. — Что надо найти?

— Карту, — вздохнула она. — Одного старого пациента, который не появлялся в поликлинике без преувеличения двадцать лет, а тут вдруг явился. И карта должна быть толстой, со всей историей болезни.

Я уточнил год и фамилию пациента, и подключился к поискам. Карта нашлась через тридцать минут. Кто-то перепутал фамилии Чалов и Шалов, и положил её не в ту букву. Догадался логически.

— Спасибо, — обрадовалась регистраторша. — Сама бы в жизни не нашла.

Она поспешила в регистратуру, а я вернулся к своим делам.

После практики я отправился в студию. На час дня была записана девушка двадцати пяти лет, Лада.

— Привет, — весело обратилась она ко мне. — Я аспирант по астрофизике. Уже давно мечтаю о татуировке в виде чёрной дыры.

Неожиданно. Я уже делал космический тату-рукав одному из клиентов, так что примерно представлял, что это.

— Почему именно такой эскиз? — поинтересовался я.

— Это символ, — объяснила Лада. — Что даже из самой сильной гравитации есть выход.

— Вы про излучение Хокинга? — уточнил я.

Как раз после того тату-рукава немного подтянул знания.

— Да! — Лада просияла, обрадовавшись, что её понимают. — Чёрная дыра — это не конец. Она испаряется, отдаёт энергию обратно во вселенную. Медленно, но отдаёт. Всё проходит, всё заканчивается. И тьма тоже когда-нибудь закончится.

Я задумался над эскизом. Чёрный круг с градиентом — это было бы скучно и банально. Такой символ заслуживал большего.

— Предлагаю дотворк, — сказал я.

— А что это? — заинтересовалась девушка.

— Стиль, где изображение создаётся из точек, — объяснил я. — Никаких сплошных линий и закрасов. Только тысячи микроскопических точек разной плотности. Там, где их больше, возникает тень и глубина. Где меньше там свет. Издалека рисунок выглядит цельным, как напыление. А вблизи распадается на россыпь.

Я начал набрасывать эскиз, продолжая рассказывать.

— Дотворк — это один из самых медитативных стилей, — сказал я. — И один из самых честных. Каждая точка ставится отдельно, вручную. Ошибка в плотности приведёт к разваливанию градиента. Зато у дотворка есть свойство, которого нет у обычной техники. Он передаёт свечение. Мягкие переходы, дымку, глубину космоса. Для вашей темы лучше не придумать.

— А по ощущениям? — спросила она.

— Переносится легче, чем сплошной закрас, — ответил я. — Игла не проходит по одному месту многократно. Но сеанс займёт больше времени. Точек тысячи, и каждая должна лечь на своё место.

Я показал ей эскиз.

— Смотрите. Ваша чёрная дыра будет создана из множества точек, которые и создадут такой эффект. А вокруг я с помощью точек покажу излучение, сияние, которое расходится наружу. Как раз то, что возвращается обратно во вселенную.

Девушка смотрела на эскиз несколько секунд.

— Это оно, — сказала она. — Не зря про вас такие отзывы пишут! Сделайте мне на предплечье.

«Начертание активно».

Работал я долго. Почти четыре часа в совокупности, точка за точкой.

Но результат того стоил. Чёрная дыра на её предплечье выглядела как окно в другую галактику.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: желание помнить, что даже из самой сильной гравитации есть выход, и что тьма не вечна».

«Оценка: Отлично».

«Образ собран из тысяч точек без единого сбоя плотности. Градиент к горизонту событий выдержан безупречно, ореол излучения передан с высокой точностью. Присвоено свойство».

«Свойство: „Горизонт событий“. Носитель помнит, что любой кризис конечен. Даже из самой тяжёлой ситуации есть выход. В минуты отчаяния, глядя на татуировку, он чувствует, что тьма испаряется, а свет возвращается».

«Прогресс к следующему рангу: 30/50».

Тридцать. Круглое число. До следующего ранга осталось всего двадцать начертаний.

Я обработал татуировку, заклеил плёнку. Довольная Лада ушла.

А я подошёл к Лёхе, который снова пыхтел над латексом.

— Смотри, — он протянул мне латекс. — Почти получилось.

На латексе был контур волка. Одной непрерывной линией, без единого отрыва. Лайнворк в его основном виде. Линия должна быть в этом стиле ровной, непрерывной.

Я присмотрелся. Пара огрехов была, лёгкая волна на изгибе шеи, чуть сбитый угол на лапе. Но для Лёхи очень достойно.

— Продолжай, — кивнул я. — Ты можешь лучше.

Лёха довольно улыбнулся и вернулся к тренировке.

А к Вике тем временем тоже пришла клиентка. Девушка на другой прокол уха. Вика уже чувствовала себя увереннее, спокойно рассказала о процедуре, принялась за дело.

Студия жила своей жизнью. И эта жизнь мне нравилась.

* * *

Ближе к закрытию студии ко мне пришёл Соколовский, как и обещал. Я снова отпустил всех, и остался с ним наедине.

— Добрый вечер, Артём, — сказал он. — Я разобрал дедовский архив. Нам есть о чём поговорить.

Он раскрыл папку, и я принялся рассматривать документы.

— Мой дед был дотошным человеком, — сказал Соколовский. — Он записывал всё. Имена мастеров, кто какой Осколок забрал после раскола, куда уехал.

— Есть что-то о Цепи? — спросил я.

— Увы, — профессор покачал головой. — Либо дед не знал, либо не записал. Но вот Чаша…

Он достал отдельный лист и положил передо мной.

— О чаше кое-что нашёл, — сказал он. — Деда интересовала именно она. Он пишет, что последним владельцем был мастер-керамист. После раскола тот уехал из Саратова в Нижний Новгород. А его потомки передали Чашу в Нижегородский краеведческий музей. И вот уже почти сто лет она лежит в запасниках.

Я принялся обдумывать услышанное.

— В музее, — повторил я. — И как мы её оттуда достанем?

— Я думал об этом, — ответил Соколовский. — Через две недели в Саратов приезжает передвижная выставка из Нижнего Новгорода. Привезут часть фондов, в том числе коллекцию старинной утвари. И Чашу в том числе, я проверил с помощью своих связей.

Я внимательно посмотрел на профессора.

— Вы предлагаете украсть музейный экспонат?

— Я предлагаю вернуть то, что по праву принадлежит Цеху, — спокойно ответил он. — То, что всё равно никто не оценит. Она пылится в запасниках почти век. Но решение ваше, Артём. Я только даю информацию.

— А вы через свои каналы не можете её заполучить? — уточнил я. — Временное изъятие экспоната, или выкуп?

— Увы, — покачал он головой. — Этого я сделать не смогу, не моя компетенция.

Но и красть экспонат я не хотел. Всё-таки у меня были свои принципы.

Поэтому необходимо было что-то придумать.

— Вы известный искусствовед, я думаю, может найтись способ, — сказал я. — Подумайте над этим. Пока что нам в любом случае надо пережить завтрашнюю встречу. И будет лучше, если пока что об этом никто не узнает.

— Конечно, — кивнул Соколовский. — Я подумаю.

Мы немного обсудили план на завтра, и разошлись.

* * *

Вечером я поехал в аэропорт встречать Валеру.

Он появился из зоны прилёта с рюкзаком за плечом, в своей неизменной оранжевой рубашке. Заметил меня и расплылся в улыбке.

— Ну, здравствуй, коллега! — он хлопнул меня по плечу. — Рассказывай, что тут у вас за битва экстрасенсов.

— Дома расскажу, — ответил я. — История длинная.

Мы поехали ко мне. Едва Валера переступил порог, из комнаты вылетел Шут. Котёнок сразу же решил, что Валера будет его новым другом, и по штанине забрался к нему на руки.

— Ну выкладывай, — почёсывая кота за ухом, сказал тот.

Я принялся рассказывать всё в подробностях. Краткую версию я излагал, а теперь перешёл на более частные моменты.

Про Хранителя и его ультиматум. Про наследников и Верещагина, который теперь к ним присоединился. Про Соколовского и дедовский архив. Про Чашу в нижегородских запасниках. Про Михаила с его «третьим путём» и котёнком. Валера слушал внимательно, иногда задавал короткие вопросы.

— И завтра ночью у нас уже встреча, — подытожил Валера. — Я пойду с тобой. Я свой Осколок никому не отдам. Ни старику, ни его противникам. И тебе не дам в одиночку разбираться. Вместе вляпались, вместе и выбираться будем.

— Только так, — кивнул я. — Рад, что ты приехал.

Я постелил ему постель, и мы собрались спать.

— Слушай, а эскиз для чемпионата покажешь? — вдруг спросил Валера. — Или секрет?

— Покажу, — кивнул я.

Я достал набросок. Валера взял лист и долго его разглядывал.

— Гравюра, — наконец сказал он. — Так я и думал. Сложный эскиз, здесь надо строго следить за чёткостью линий.

— В этом и смысл, — кивнул я. — А ты что готовишь?

Валера порылся в рюкзаке и достал свой эскиз. Сложный цветной рисунок в татарском стиле. Сокол, вокруг которого был орнамент из тюльпанов. Он выглядел красиво, но явно был непростым.

— Татарские узоры, это же моя тема, — сказал он. — Мягче, чем твоя гравюра. Но ошибиться тоже легко. В орнаменте каждая линия должна быть на своём месте. Иначе можно потерять весь узор.

Он принялся подробно описывать, что означает каждый элемент.

— Гравюра сложнее, — заметил я. — Штриховка держит форму и тон одновременно. И можно легко объём потерять.

— Ой, да ладно! — Валера махнул рукой. — Ты можешь просто копировать со старых мастеров. А орнамент нельзя просто скопировать, его чувствовать надо.

Мы проспорили ещё полчаса. В итоге сошлись на том, что оба стиля сложны, каждый по-своему. А победит на чемпионате тот, кто лучше владеет именно своим стилем.

И разошлись спать.

* * *

Утром в четверг я сходил на практику, и пришёл в студию. Валера отправился по каким-то своим делам, но обещал зайти ко мне в гости.

В студии у меня была новая запись. Мужчина лет сорока, с дорогими часами на запястье. Он сел напротив меня, помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил.

— Меня зовут Александр, — представился он. — Я бизнесмен. У меня три компании, и в совокупности под моим подчинением двести сотрудников. Я привык всё контролировать. А три месяца назад у меня обнаружили рак.

Я не перебивал.

— Диагноз в итоге не подтвердился, — торопливо добавил Александр. — Но именно в тот момент я понял, что контролировать всё я не могу. И хочу татуировку, которая будет мне об этом напоминать.

Я на минуту задумался. И образ пришёл сам.

— Песочные часы, — сказал я. — Но песок в них течёт вверх.

Я нарисовал эскиз и показал ему.

Клиент удивлённо поднял брови.

— Это оптическая иллюзия, — объяснил я. — На самом деле часы просто перевёрнуты. Но зритель видит их так, будто время идёт вспять. Маленький, изящный рисунок без лишних деталей. Вы не можете контролировать время, но можете изменить взгляд на происходящее.

Александр молча обдумал эскиз.

— Парадоксально, — наконец сказал он. — Мне нравится.

«Начертание активно».

Работа заняла три часа. Александр молчал, смотрел в основном в свой телефон.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: желание отпустить контроль над тем, что нельзя изменить, и научиться по-другому смотреть на вещи».

«Оценка: Отлично».

«Образ парадоксален и точен. Иллюзия перевёрнутого времени передана хорошо, линии выверены, лишних деталей нет. Присвоено свойство».

«Свойство: „Перевёрнутые часы“. Носитель легче принимает то, что не в его власти. В момент, когда всё кажется концом, он вспоминает, что часы можно перевернуть».

«Прогресс к следующему рангу: 31/50».

Мужчина встал, подошёл к зеркалу. Долго смотрел на предплечье, где песок навсегда застыл в своём невозможном движении вверх.

— Лучший рисунок в моей жизни, — сказал он. — То, что надо.

Он расплатился, и вышел из студии.

* * *

Валера приехал ко мне в студию в шесть вечера.

— Так вот оно какое, — сказал он. — Логово системного татуировщика.

— Почему системного? — поинтересовалась Марина.

— Да это шутки наши локальные, — махнул рукой он. — Меня зовут Валера, я ваш коллега с далёкой Казани.

Я представил коллеге с далёкой Казани Марину, Вику и Лёху.

Они тут же накрыли чай, и мы весело посидели, рассказывая всякие истории. Потом я всех отпустил по домам, а к нам пришёл Соколовский.

Без четверти полночь мы отправились на место.

Разница с прошлым разом была существенной. Тогда я шёл в кирху один и почти вслепую. Теперь у меня были союзники и информация.

Наследники уже ждали. Вместе с Верещагиным, который коротко кивнул нам.

Хранитель пришёл последним. Ильдар Тагирович вошёл неспешно, оглядел собравшихся и остановил взгляд на моих спутниках.

— Я вижу, вы привели союзников, — сказал он.

— Я привёл свидетелей, — поправил я. — И я готов объявить своё решение.

Обе стороны замерли.

— Я не встану ни на вашу сторону, ни на вашу, — я поочерёдно посмотрел на Хранителя и на наследников. — Я не допущу ни уничтожения Осколков, ни их использования для власти. Это моё решение. И оно не изменится.

Повисла тишина. Потом голос подал один из наследников.

— Мы знали, что вы так скажете, — заявил он. — Но кажется, вы не успели поинтересоваться, что конкретно делает артефакт «Игла»? Иначе вы бы подготовились лучше.

Интересный поворот.

Наследник явно ожидал от нас какой-то реакции. Скорее всего испуга, или замешательства. Смотрел мне в глаза в ожидании безоговорочной капитуляции.

Не дождётся.

Я опустил руку в карман и коснулся броши. Активировал «Анализ слабых звеньев».

— Вы сказали, что я не знаю, что делает Игла, — произнёс я. — Так просветите же меня и моих друзей.

Наследник замялся. По его лицу было видно, что разговор пошёл не по плану. Он рассчитывал, что одно упоминание Иглы заставит меня отступить. А теперь ему приходилось объяснять.

— Игла не наносит начертания, — сказал он. — Она их расплетает, и сводит на нет. Вы уже давно работаете с Моноклем, верно, Артём Сергеевич? Представьте, что все ваши клиенты разом лишатся того, что вы им дали. Тот, кто обрёл спокойствие, впадёт в апатию. Тот, кто получил связь с близкими, почувствует себя брошенным. Вы уверены, что хотите это проверить?

Я смотрел на него через монокль. Пока что я не видел моментов, на которые можно надавить. Он говорил правду, Игла действительно умела расплетать начертания.

Но было и кое-что ещё. Я увидел, что Игла представляет гораздо большую опасность, чем они говорят. И они это знали. Уже успели единожды применить Иглу, и результат им не понравился.

Они боятся своего же артефакта.

— Вы сами боитесь своей Иглы, — спокойно сказал я. — Вы её не контролируете. Одно дело угрожать нам и совсем другое — воплощать в жизнь эти угрозы.

Повисла тишина. Наследники переглянулись и женщина едва заметно поджала губы. Это сказало мне больше любых слов, я попал в точку.

— Я объявил своё решение, — продолжил я. — Ни на чью сторону я не встану. Вам придётся с этим смириться.

Хранитель молча наблюдал за происходящим. Кажется, карта с Иглой стала сюрпризом и для него. Ильдар Тагирович чуть склонил голову набок, словно заново оценивал расстановку сил.

А вот Верещагин выглядел откровенно растерянным. Он переводил взгляд с наследников на меня и обратно. Похоже, он и сам не знал, на что способен артефакт, к поискам которого был причастен.

— Это был ваш последний шанс, Артём Сергеевич, — заговорила женщина. — Теперь мы начнём действовать.

— Как и я, — объявил Ильдар Тагирович. — Осколки следует уничтожить. Все осколки.

— Я вас услышал, — ответил я.

Развернулся и пошёл прочь от кирхи. Валера и Соколовский двинулись за мной следом.

Теперь всё будет иначе.

Ночной Саратов был довольно пустынным. Только редкие машины проезжали мимо.

Соколовский попрощался с нами через два квартала.

— Мне нужно всё обдумать, — сказал профессор. — И выспаться. В моём возрасте ночные приключения дают о себе знать. Завтра свяжемся, Артём Сергеевич.

Он ушёл в сторону своей машины. Мы с Валерой зашагали дальше вдвоём.

Какое-то время шли молча. Валера первым нарушил тишину.

— Они боятся, — сказал он. — Игла у них, но пользоваться ею без последствий они не умеют. Это наш шанс.

— Шанс на что? — спросил я. — Мы не собираемся воевать. Власть над Осколками нам не нужна. Вот скажи мне честно, чего мы вообще хотим?

Валера задумался. Какое-то время он шёл молча, смотря себе под ноги.

— Я хочу работать, — наконец сказал он. — Делать людям татуировки и помогать им. Чтобы никто не решал за меня, что можно, а что нельзя. Чтобы моё Зерцало было моим инструментом. С помощью которого я понимаю, что нужно людям.

— Вот и я о том же, — кивнул я. — Просто работать. Помогать людям, слушать их истории, развиваться в этом деле.

— Значит, наша цель не победа над Хранителем или наследниками, — подытожил Валера. — Наша цель, чтобы нас оставили в покое. А для этого нужно, чтобы Осколки перестали быть предметом охоты.

Лучше и не сказать.

— Поэтому надо найти остальные Осколки раньше них, — сказал я. — Чашу и Цепь. Собрать их у нас. Когда у нас на руках окажется большинство Осколков, с нами придётся договариваться.

Это был не план войны, это был план защиты.

— С чего начнём? — спросил Валера.

— С Чаши, — сказал я. — Выставка через две недели, но готовиться нужно уже сейчас. Соколовский обещал разузнать про доступ к экспонатам.

— А я поспрашиваю про Цепь, — кивнул Валера. — У меня в чатах коллекционеров есть пара полезных человек. Если Цепь где-то всплывала, следы найдутся.

— Договорились.

Остаток пути до дома мы обсуждали Чемпионат. После разговоров про артефакты и угрозы это была самая обычная и самая приятная тема. Дома Валера ещё раз пересмотрел свой эскиз с Соколом, и мы отправились спать.

Утром в пятницу я отправился на практику в поликлинику. Анна Петровна на этот раз отправила меня в процедурный кабинет, туда же определила и Алексея.

— Поможешь Алексею, — сказала она. — Народу сегодня много, вдвоём справитесь быстрее.

Алексей уже вовсю работал, Зинаида Васильевна даже разрешала ему самому брать кровь у пациентов. Я быстро подключился к работе.

В перерыве между пациентами мы разговорились.

— Старшая сестра поступила, — гордо сообщил он мне. — В университет, на бюджет. Представляешь? Мы всей семьёй как на иголках сидели, пока списки не опубликовали.

До этого Алексей рассказывал про младшую сестру, из-за которой он и пошёл в медицинский колледж. Оказалось, у него была ещё и старшая.

— Поздравляю, — искренне сказал я. — Куда поступила?

— На биофак, — важно ответил Алексей. — Говорит, после историй с Аллой ей захотелось разобраться, как всё устроено изнутри. У нас с ней, похоже, одна история на двоих. Только я в практику пошёл, а она в науку.

— Хорошая история, — кивнул я. — Правильная.

Мы вернулись к работе. День в процедурном пролетел быстро, за потоком пациентов время всегда идёт незаметно.

После практики я поехал на тренировку. Сразу у входа в тренировочный зал меня поймал Роман.

— Ты помнишь, что в воскресенье заявлен на турнир? — сразу же спросил он.

— Конечно, — кивнул я.

А в субботу у меня чемпионат по татуировке. Выходные в принципе обещали быть насыщенными.

— Сегодня потренируешься, а завтра хорошенько отдохни, — сказал мне тренер. — Перед турниром это самое главное. Сегодня поставлю тебя в два спарринга, с Димой и Костей. Они оба в отличной форме, так что легко тебе не будет.

И тренировка началась.

Оба противника владели уже знакомыми мне техниками. Дима работал в агрессивной манере, начал давить с первых же секунд. Тут я уже отработал стратегию. Ушёл в защиту, быстро дал ему выдохнуться, а затем поймал на встречной атаке. Чистая победа.

С Костей было сложнее, но его технику я уже тоже знал. В фехтовании сильно выигрывали противники с длинными руками, но я легко победил его с помощью смены темпа и ряда ложных выпадов.

— Хорошо, — кивнул Роман. — Рассчитываю на тебя в воскресенье, встретимся на чемпионате, адрес напишу в сообщениях.

— Хорошо, — кивнул я.

Тело приятно гудело от нагрузки. Всё-таки мне очень нравился этот вид спорта. Ни разу не пожалел что пошёл именно сюда.

После тренировки я поехал в студию. Сегодня была записана клиентка на два часа дня.

Женщина лет тридцати пяти, с усталым лицом и наспех собранными в хвост волосами.

— Здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут Вера. Я записывалась на татуировку к вам на сегодня.

— Проходите, — пригласил её я. — Присаживайтесь.

Она села напротив меня, устроилась поудобнее.

— Я мать троих детей, — сказала Вера. — Младшему моему только два года. Сейчас вот оставила их с бабушкой, а сама пришла к вам. Проблема в том, что я забыла, кто я. Понимаете? Я словно срослась с ролью матери, и больше я никто. Я не жалуюсь, я люблю их больше жизни. Но иногда мне кажется, что от меня самой ничего не осталось. Готовка, стирка, бессонные ночи, детские болезни. По кругу, изо дня в день. Недавно я нашла свои старые фотографии. Смотрела на них и не могла узнать эту девушку. Она рисовала, танцевала, мечтала о путешествиях. Куда она делась?

Вера подняла на меня взгляд.

— Я хочу татуировку, которая будет напоминать мне обо мне, — сказала она. — О том, что я не только мать, но и женщина. Со своими мечтами, хобби, жизнью.

Я задумался. История была непростой и требовала особого подхода. Обычный яркий рисунок здесь не годился. Здесь нужно было что-то другое.

И тут я вспомнил про технику, которую давно хотел попробовать.

— Есть особая техника исполнения татуировки, — сказал я. — Изображение делается так, словно оно спрятано под кожей и проступает сквозь неё. Образ есть, он живой и настоящий. Но он не кричит, а мягко проступает сквозь кожу.

Вера слушала очень внимательно.

— Спрятано под кожей, — медленно повторила она. — Это то, что нужно.

— Именно, — кивнул я. — Дайте мне несколько минут на эскиз.

Я начал рисовать. Образ пришёл почти сразу, и это был образ бабочки. Не такой, которую я набивал Соне на пояснице. Бабочка для Веры была призрачной, почти невидимой. Она едва проступала сквозь кожу, и выглядело это мистически.

Она никуда не делась, просто спряталась. Как и та женщина внутри самой Веры.

Я показал эскиз Вере, и она медленно кивнула.

— Где будем делать? — спросила она.

— Предлагаю предплечье, — сказал я. — Самое распространённое место, и вы там будете видеть её каждый день.

Вера кивнула и села в кресло. Я обработал кожу и перевёл эскиз.

«Начертание активно».

Работа в этой технике требовала времени. Нужно было работать слоями, чтобы добиться того самого эффекта свечения. Чтобы бабочка действительно выглядела проступающей сквозь кожу.

В этом мне снова помогала Система, давая подсказки о плотности пигмента и техниках для каждого участка.

Вера сидела тихо, смотрела за работой.

Через три часа я отложил машинку.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: желание вспомнить себя, сохранить внутренний свет под грузом повседневных забот».

«Оценка: Отлично».

«Эффект внутреннего свечения достигнут. Градиенты выстроены послойно, образ выглядит как проступающий из-под кожи. Сложная техника исполнена безупречно. Присвоено свойство».

«Свойство: „Крылья под кожей“. Носитель помнит, что он не только родитель. Он живой человек со своими мечтами и желаниями. В моменты, когда быт поглощает целиком, татуировка напоминает, что внутренний свет никуда не делся».

«Прогресс к следующему рангу: 32/50».

Я снял монокль и посмотрел на готовую работу. Одна из лучших моих работ, без сомнений.

Вера подошла к зеркалу. Долго смотрела на своё отражение. А потом улыбнулась.

— Даже лучше, чем я представляла, — призналась она. — Спасибо вам.

Расплатилась, и вышла из студии.

Ради таких моментов я и продолжал заниматься этим ремеслом. Оно того стоило.

* * *

К вечеру в студии появился Соколовский. Профессор выглядел собранным и бодрым. Совсем не как прошлой ночью после той встречи.

— Артём Сергеевич, у меня хорошие новости, — с порога объявил он. — Я задействовал свои связи и договорился о роли консультанта на передвижной выставке из Нижнего Новгорода. В качестве эксперта по искусству девятнадцатого века.

— Это отличная новость, — сказал я.

— Проблему изъятия Чаши это, разумеется, не решает, — продолжил Соколовский. — Но это позволяет мне получить доступ к экспонату. Чтобы изучить его, составить описание. Временно изъять для экспертизы, если получится. В музейной практике это иногда случается.

— А сроки? — уточнил я.

— В сроках самое интересное, — ответил профессор. — Выставка откроется через две недели, но экспонаты прибудут в наш город заранее. Ведь их нужно будет распаковать, осмотреть и подготовить к показу. Будет окно в несколько дней, когда Чаша уже окажется в Саратове, но ещё не будет выставлена в качестве экспоната. И этим временем надо будет пользоваться.

— Понял вас, — кивнул я. — Держите меня в курсе, когда именно это будет.

Мы обсудили ещё несколько моментов, и Соколовский ушёл. А через десять минут завибрировал мой телефон. Сообщение от Михаила.

«Нашёл кое-что об Игле. Это важно. Встретимся в кофейне на Московской улице, сегодня в восемь вечера».

Учёный тоже не терял времени зря. Я сразу же позвонил Валере.

— Помнишь, я рассказывал про Михаила? — спросил я. — Того самого учёного, который мне подкинул котёнка. Он что-то раскопал про артефакт, и зовёт на встречу. Пойдёшь со мной?

— Обижаешь, — хмыкнул Валера. — Конечно пойду. Говори адрес.

* * *

Кофейня на Московской оказалась отличным местом, чтобы обсуждать магические артефакты. Потому что там практически не было людей.

Михаил уже ждал нас. А рядом с ним сидела женщина лет сорока, со строгим лицом и внимательными глазами.

Неожиданно.

— Артём! — Михаил приподнялся и пожал мне руку. — Знакомьтесь, это моя коллега Елена. Она историк, и работает с архивами саратовских ремесленных обществ.

— Очень приятно, — сдержанно кивнула Елена.

— А это Валерий, мой хороший друг, — представил я своего спутника.

Мы заказали кофе. Михаил не стал тянуть и перешёл к делу.

— Мы подняли старые записи, — начал он. — Елена нашла в архивах документы ремесленной управы конца девятнадцатого века. И среди них упоминание об Игле. Так вот, это инструмент для расплетения начертаний. Он может…

— Это я уже знаю, — перебил я его.

И кратко рассказал о событиях прошлой ночи.

— Вы тоже времени зря не теряли, — хмыкнул Михаил. — В любом случае, вы не могли знать, что это прототип.

— Прототип? — переспросил я.

— Именно, — вступила Елена. — Судя по описаниям, Игла была первым Осколком, который создал Первомастер. Ещё до Монокля, Зерцала и всего остального. Он экспериментировал с начертаниями и создал инструмент, который мог их не наносить, а убирать.

Я обдумал услышанное. Картина сложилась вполне логичная.

— А потом он научился наносить начертания, — сказал я. — Игла была нужна ему для того, чтобы уничтожать неудачные попытки.

— Именно! — Михаил чуть ли не подпрыгнул на стуле. — А теперь представьте, что из этого следует. Игла не просто оружие, это ключ к пониманию того, как работал Первомастер, и как работали последующие мастера из Цеха. Она хранит в себе историю его первых опытов. И если использовать её правильно, она способна показать, что было раньше. Какие начертания уже были на человеке. И кто их делал.

Валера даже рот приоткрыл от удивления.

— Это же машина времени для татуировок, — сказал он. — Получаешь Иглу и читаешь историю любого начертания.

— Совершенно верно, — кивнул Михаил. — И если понять, как Игла работает, то можно и понять, как ей противостоять. Возможно, существует способ защитить начертания от расплетения. И тогда будет что противопоставить вашим Наследникам!

За столом стало тихо.

Картина менялась на глазах. Ещё вчера Игла была просто угрозой. А теперь выяснялось, что это самый старый Осколок Цеха. Инструмент, который хранит память о первых шагах Первомастера.

— Откуда такая точность в архивах? — спросил я. — Цех не оставлял прямых записей.

— Прямых не оставлял, — согласилась Елена. — Но косвенных следов достаточно. Главное уметь их искать, а я на этом специализируюсь. Как только Михаил рассказал мне всё, я сразу же полезла в архивы. Один мастер в тысяча восемьсот девяносто третьем году жаловался, что у него извели работу иглой без чернил. Понимаете? Это речь именно про этот Артефакт.

— Убедительно, — признал я.

Хотя я всё ещё не доверял Михаилу. А теперь ещё и Елена к этой стороне подключилась… Как же всё запутано.

— Мы готовы продолжить работу с архивами, но нам нужно что-то взамен, — заявил мне Михаил.

А вот и самая интересная часть. И тут я вспомнил кое-что важное. Верещагин делился со мной записями своего отца. Видимо, это было ещё до того, как на него вышли Наследники.

И записи остались у меня…

— Я всё ещё не готов отдавать вам свой Монокль, — заявил я. — Но может быть вас заинтересует записи одного из бывших людей Цеха?

Я кратко рассказал суть. Михаил удовлетворённо кивнул.

— Тогда следующую информацию я предоставлю в обмен на эти записи, — заявил он.

Мы просидели в кафе ещё час, обговаривая детали. Недоверие было обоюдным. Они могли не говорить всей информации, что нашли, я мог не выдать всех записей.

Но всё-таки и Михаил, и Елена были учёными. Их действительно мало интересовали интриги, им просто хотелось изучить этот феномен.

* * *

Мы вернулись домой. Валера был заметно возбуждён, разговор в кафе его зацепил.

— Жил себе обычным тату-мастером со странным зеркалом, — усмехнулся он. — А теперь оказался втянут в самую мистическую историю в своей жизни. Меня очень заинтересовала эта запись, про которую сказала Елена. Сто тридцать лет назад кто-то уже жаловался на расплетение. Значит, Иглу применяли и раньше.

— Значит, применяли, — согласился я.

Шут вышел нас встречать, потёрся о ноги Валеры и потребовал ужин. Пока я накладывал ему корм, Валера вдруг остановился посреди комнаты.

— Слушай, — сказал он. — А давай проверим тебя через Зерцало? Вдруг оно нам покажет что-то важное из твоего прошлого и будущего.

Я пожал плечами.

— Давай. Почему нет.

Валера достал Зерцало. Встал позади меня и велел мне смотреть в него.

И вскоре я заметил, как сильно он побледнел.

— Что там? — спросил я.

— Тебе это не понравится… — отозвался Валера.

Я внимательно посмотрел на Валеру. Он побледнел, а его руки дрожали.

— Что ты там увидел? — повторил я.

— Дай мне секунду, — пробормотал он.

Он сел на диван и какое-то время молчал. Шут запрыгнул к нему на колени, и Валера машинально почесал его за ухом.

— Это были какие-то оборванные кадры, как и всегда, — начал он. — Ты стоял в каком-то тёмном месте. Наверное, это снова была та Кирха. И твои руки… твои руки были в крови. Ты смотрел на них, а взгляд у тебя был пустым.

Я молча слушал, не перебивая.

— Рядом стоял Ильдар, — продолжил Валера. — Он держал Перстень и что-то шептал. А ты повторял за ним слово в слово. Ты словно попал под Гипноз! Вокруг стояли Наследники. И даже эти твои учёные, Михаил с Еленой. Они все смотрели на тебя и чего-то ждали.

Он поднял на меня глаза.

— Это было ужасно. Перстень подчинил твою волю и заставил сделать что-то непоправимое. Только я не увидел, что…

В комнате повисла тишина. Только Шут мурчал, не подозревая ни о каких видениях.

Я обдумывал услышанное. Что ж, Валера видит отрывки или из прошлого, или из будущего. В прошлом ничего такого точно не было, значит, это будущее. А будущее можно изменить.

— Я никому не позволю себя контролировать, — заявил я. — Ни Перстню, ни Хранителю.

— Легко сказать, — Валера покачал головой. — Ты видел его руки? Он носит Перстень не для красоты. Может, вообще больше не ходить на встречи с ним?

— Избегать встреч не выход, — ответил я. — Если он решит что-то сделать, то найдёт способ. Нужно просто быть готовым к этому.

По крайней мере мы узнали кое-что очень важное. Перстень не просто артефакт из коллекции Цеха. Это оружие подавления воли. Правда, оно явно работает с какими-то условиями, раз Хранитель до сих пор его не использовал.

Но теперь я буду к этому готов.

— Давай спать, — сказал я Валере. — Завтра у нас Чемпионат.

— Давай, — он убрал зеркало в чехол. — Но будь осторожнее!

Мы разошлись и легли спать. Я некоторое время смотрел в потолок.

Финал этой истории был близко. Я это чувствовал.

Утром в субботу мы принялись собираться на Чемпионат. Заехали в мою студию, за моим оборудованием. Валера свою тату-машинку привёз из Казани.

В студии нас встретили Вика, Лёха и Марина. Я привёз им Шута и принялся за сборы.

— Удачи тебе, — подошла ко мне Вика. — Я присутствовать не смогу, клиенты сегодня.

— Там зрителям и нельзя, — улыбнулся я. — Но спасибо.

— Порвите их всех! — напутствовал Лёха. — Покажите, что вы лучшие тату-мастера. Особенно ты, Артём. Валерон, без обид, но ты не наш!

— Успехов, — коротко добавила Марина.

Валера от её слов отчего-то смутился и чуть не уронил вазочку с конфетами для посетителей.

Мы отправились на чемпионат. Он проходил в выставочном центре на окраине города. Просторный зал, ряды рабочих мест, сцена для жюри. Играла бодрая музыка, под которую сновали туда-сюда десятки мастеров.

Мы прошли регистрацию и получили номера участников. Мне достался сорок седьмой, Валере пятьдесят второй.

— Красивое число, — оценил он свой бейдж. — Как колода карт с джокерами.

Я заметил в толпе Влада Золотую Иглу, и поспешил к нему.

— Не знал, что вы тоже тут будете, — сказал я.

— Артём, решился на участие, — обрадовался Влад. — И правильно, технику ты подтянул на уровне. Да меня позвали быть судьёй, решил немножко тряхнуть стариной. А то совсем уже одеревенел.

— И правильно, — кивнул я.

— А теперь заодно и посмотрю, чему научил тебя, — хмыкнул Влад. — А это кто с тобой?

— Это Валера, коллега из Казани, — представил я своего спутника.

Узнав, что тот работает в этнике, Влад оживился. Через минуту они уже спорили о симметрии в орнаментах, и я понял, что эти двое нашли общий язык.

Я их оставил немного поболтать, а ко мне подошёл Степан Дроздов.

— Артём, рад, что тебя увидел, — он явно нервничал. — Спасибо.

— За что? — удивился я.

— За твои слова тогда… — Дроздов замялся. — Ты заставил меня по-новому взглянуть на свою работу. Я перестал копировать чужие техники, и начал искать себя. И своих двух мастеров обучил получше, теперь они делают достойные работы. И всё благодаря тебе…

Рад был это слышать. Конечно, не все согласились бы со мной. По сути я помог конкуренту. Но для меня здоровая конкуренция была много интереснее чёрных методов.

— Ты всё сделал сам, я просто подсказал тебе пару моментов, — сказал я. — Молодец.

— Удачи тебе сегодня, — сказал Степан. И протянул ладонь. Я видел, что рука его всё равно немного дрожала от волнения.

— И тебе удачи, — ответил я и пожал его ладонь.

Конфликт был исчерпан окончательно. И меня это радовало.

Возле стойки с кофе я встретил Алексея Воронина по кличке Лис. Я как-то ходил к нему на мастер-класс по реализму. Лис неожиданно тоже меня вспомнил.

— Ты был у меня на мастер-классе, — сказал он. — Артём, кажется?

— Да, — кивнул я. — Рад вас видеть. Вы тоже судья?

— А то, — гордо отозвался он. — Меня судействовать на все мероприятия Саратова зовут. В реализме будешь работу представлять? Если да — у тебя все шансы победить, ты схватывал тогда на лету.

— В гравюре, — покачал я головой. — Сколько техник пробовал, но эта осталась самой любимой.

— Гравюрная значит, — хмыкнул Лис. — Тогда это будет интересно. Мало кто решается в ней работать, но точность там должна быть высокая.

Мы обменялись ещё парой профессиональных фраз и разошлись.

Следующая встреча была ещё более приятная. С Олегом из Самары, которому я тоже однажды делал татуировку.

— Знакомые люди, — громыхнул он. — Приветствую!

— Решил тоже поучаствовать? — улыбнулся я.

— А то, — кивнул Олег. — В реализме мне нет равных, так что всех тут порву, извиняй, коллега.

— Ну ещё посмотрим, — хмыкнул я.

К нам подошёл Валера, я их тоже познакомил.

Затем мы с Валерой заняли свои места. Мы уже заранее успели положить на них инструменты, и теперь я заметил, что что-то не так с моим блоком питания. Он не включался.

Я осмотрел его внимательнее и увидел причину. Штекер был аккуратно сломан. Ну ничего себе!

— Что случилось? — Валера заглянул через плечо.

— Диверсия, — спокойно сказал я и показал ему штекер.

— Вот же крысы, — процедил он. — Держи мой запасной. У меня всегда два с собой, ещё с одного казанского фестиваля привычка.

— Ничего, если это всё, что у них заготовлено, чтобы победить, то у них нет шансов, — усмехнулся я. — Спасибо, твой блок кстати.

В Студии у меня был ещё, а с собой я взял переносной. Но на Чемпионате лучше работать с проводным блоком, так что помощь Валеры оказалась кстати.

В одиннадцать утра объявили окончательный регламент чемпионата. Хотя в принципе он был известен заранее.

Весь Чемпионат состоял из работы на латексе по заранее заготовленному эскизу. Стиль татуировки можно было выбрать любой, и эскиз принести с собой заранее распечатанным. А вот латекс выдавали от чемпионата.

Нам дали три часа, и чемпионат начался.

Я развернул свой эскиз. Я так и решил остановиться на нём, аллегория мастерства, руки мастера, держащие тату-машинку. Деревья, переплетающиеся в причудливые узоры.

Сложный эскиз, но я рассчитывал на победу.

Валера рядом раскладывал своего сокола. Татарский орнамент вокруг, и гордая птица, взирающая на окружающих. Интересно.

— Красавец, — кивнул я на сокола.

— А то, — ухмыльнулся Валера. — Ну, удачи, гравёр.

— И тебе, — усмехнулся я.

Машинки зажужжали на разные голоса.

Я работал не отрываясь. Гравюра не прощала ошибок, а на латексе любую помарку будет видно лучше, чем на коже.

Привычно надел монокль, хотя на латексе он не мог дать никаких свойств. Но я уже просто привык набивать татуировки с его помощью.

Трещины на старых ладонях, волокна древесины. Лица я оставил на последний час. Самое сложное.

И тут меня сильно толкнули в спину.

Каким-то чудом я успел приподнять машинку, игла прошлась в паре миллиметров от латекса. Ещё бы чуть-чуть, и через всю работу легла бы рваная борозда.

Я медленно обернулся.

Позади меня стоял мастер с соседнего ряда. Крепкий мужчина в чёрной бандане, с яркими цветными татуировками. Он изобразил на лице искреннее сожаление.

— Ой, извини, братан, — развёл руками он. — Тесно тут. Я проходил мимо и случайно тебя толкнул.

Проходил мимо. Между рядами было метра два свободного пространства. А его собственный стол стоял в другом конце ряда.

— Ничего страшного, — сказал я. — Рука у меня быстрая. А вот вам стоит поторопиться. У вас там линия поплыла, в углу. Издалека видно.

Мужчина в бандане дёрнулся и невольно оглянулся на свою работу. По залу прокатились смешки. Соседние мастера всё видели и всё поняли.

— Следи за собой, умник, — буркнул он и ретировался.

— Непременно, — ответил я. — За собой я слежу. Я не настолько не уверен в себе, чтобы ходить и толкать других мастеров.

— Точно, он и меня толкнул! — сказал один из конкурентов. — Это что за интриги такие?

Соседи подняли шум, и мужчину в итоге дисквалифицировали.

— Красиво ты его, — шепнул Валера, не отрываясь от сокола. — Словами, как иглой.

Я вернулся к работе. И успел закончить свой рисунок за отведённое время.

— Стоп! Мастера, отложите машинки! — раздалось со сцены.

Ассистент прошёлся и собрал все латексы с подписями внизу. А затем настала работа жюри.

Мы с Валерой ждали в общей толпе мастеров. Валера болтал без умолку, я же молча ждал результатов.

Наконец объявили итоги. Третье место… Второе место…

— И первое место в нашем Чемпионате получает… Артём Краснов, Саратов!

Зал зааплодировал. Я поднялся на сцену. Довольный донельзя Влад лично пожал мне руку и вручил диплом с конвертом.

— Победителю вручается сертификат на участие в международной тату-конвенции в Москве, — гордо заявил он. — В качестве приглашённого мастера!

Вот это было неожиданно. Приглашённый мастер на международной конвенции. А ведь совсем недавно я только-только постигал татуировку.

— Поздравляю, горжусь, — кратко сказал мне лично Влад.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Путь пройден немалый. Но что-то мне подсказывало, что самое сложное впереди.

Мы вернулись в мою студию, и ко мне сразу подбежала Марина.

— Артём, я знаю, ты сегодня не планировал работать, — торопливо сказала она. — Но молодой человек прям очень просил… Вот он ждёт!

Я вздохнул. Не любил отказывать клиентам.

— Подождём с празднованием? — спросил я у Валеры.

— Да без проблем, — кивнул тот. — Я вон пойду твоего подмастерье помучаю.

Лёха испуганно округлил глаза, но деваться ему было некуда. А я подошёл к ожидающему меня мужчине.

Точнее, это был молодой парень лет двадцати пяти, в футболке с ярким рисунком и в наушниках.

— Павел, — представился он. — Так хотел к вам попасть!

— Проходите, — пригласил я. — Присаживайтесь.

Павел сел, и я сразу заметил, как трудно ему удержаться на одном месте. Он крутился, озирался по сторонам, и говорил очень быстро.

— Я инженер, — начал он. — Точнее, изобретатель. Ну, я так себя называю. Работаю в конторе, проектирую вентиляцию. Скукота смертная. А по вечерам собираю всякое у себя в гараже. Роботов, гаджеты, умный дом из подручного хлама. Друзья крутят пальцем у виска, мол, взрослый мужик, а в железки играется.

— А вы что думаете? — спросил я.

— А я думаю, что это лучшая часть моей жизни! — отозвался Павел. — Понимаете, на работе я исполнитель. А в гараже я творец. Недавно собрал манипулятор, который сортирует детали. Три месяца на него убил. Запустил, а он работает! Я чуть не заплакал, честное слово.

Я улыбнулся. Такой азарт невозможно подделать.

— И какую татуировку вы хотите? — спросил я.

— Что-то про это, — Павел прижал ладонь к груди. — Про огонь внутри. Чтобы смотреть на неё и помнить, что я не просто офисный планктон. Я тот, кто создаёт.

Я задумался. История Павла была яркой. Строгая гравюра здесь не годилась. Здесь просился ньюскул. Дерзкий стиль с мультяшной пластикой, толстыми контурами и кричащими цветами.

— Есть идея, — сказал я. — Татуировка робота, собранного из разных деталей. Сделаем его в ньюскуле, ярком стиле. Мне кажется, это хорошо отразит вас.

Павел уставился на меня.

— Это же то что нужно, — ошарашенно сказал он. — Это буквально я!

— Дайте мне немного времени на эскиз.

Я рисовал минут двадцать. Робот вышел отличным. Милым, неряшливым, но с горящими глазами.

— Беру! — заявил Павел. — На плечо! Нет, на предплечье! Чтобы видеть!

— Предплечье подойдёт, — согласился я.

Он сел в кресло. Я обработал кожу и перевёл эскиз.

«Начертание активно».

Ньюскул требовал смелости. Толстые контуры, яркие сочные цвета. Я работал уверенно. Система как обычно подсказывала мне, как и что лучше сделать.

Павел болтал почти всю сессию. Рассказывал про манипулятор, про умную кормушку для кота, про мечту собрать когда-нибудь настоящий электромобиль.

— Кстати, не больно совсем, — удивился он в какой-то момент. — Я думал, хуже будет.

— Это потому что вы увлечены разговором, — сказал я. — Работает лучше анестезии.

Через три часа я отложил машинку.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: желание сохранить веру в собственный талант, помнить о радости созидания вопреки чужим насмешкам».

«Оценка: Отлично».

«Цвета плотные, контуры уверенные. Эффект горящего сердца достигнут послойной заливкой. Характер образа передан точно. Присвоено свойство».

«Свойство: „Искра гения“. Носитель не даёт погаснуть своему внутреннему огню. Чужие насмешки и рутина не могут задушить тягу к созиданию. В моменты сомнений татуировка напоминает, тот, кто создаёт, никогда не бывает смешон».

«Прогресс к следующему рангу: 33/50».

Я снял монокль и осмотрел работу. Робот вышел отличным.

Павел подошёл к зеркалу и расплылся в улыбке.

— Обалдеть, — выдохнул он. — Он живой! Слушайте, а можно я его сфотографирую и в гаражный чат скину? Пусть завидуют.

— Нужно, — усмехнулся я. — Только сначала пусть заживёт. Памятку я вам сейчас дам.

Павел расплатился и радостно ушёл из студии. За такие истории я и любил свою работу.

Повернулся к Валере, тот объяснял Лёхе премудрости тату-мастерства. Лёха даже язык высунул от напряжения, но повторял старательно.

Люблю своё дело.

* * *

Вечером мы закрыли студию и устроили праздник.

Собрались все. Вика, Валера, Марина, Лёха, Марат и Давид. Шут важно расхаживал между гостями.

На столе был чай, сладости и чак-чак, который Валера торжественно объявил «данью казанской дипломатии».

— За победителя! — Марат поднял кружку с чаем. — За «Лачугу Должника», лучшее место в Саратове! И за нашего Артёма!

— За «Лачугу» и Артёма! — подхватили все.

— Между прочим, я ни капли не завидую, — громко объявил Валера. — Проиграть такому мастеру не стыдно. Стыдно было бы проиграть тому неоновому выскочке, который там выпендривался сегодня.

— Приятно слышать, — хмыкнул я.

— Я тоже хочу когда-нибудь поучаствовать, — мечтательно протянул Лёха.

— Да тебе ещё расти и расти, — тут же заявил Давид.

— Слушай, а тебя вообще кто звал? — вспылил Лёха.

— Уж явно не ты!

Они привычно сцепились в шутливой перепалке. Все уже давно понимали, что эти двое друзья. Кроме них самих, разумеется. Оба это яростно отрицали.

Я заметил, как Валера подсел к Марине. Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, а она звонко рассмеялась. Интересно…

Ко мне самому подошла Вика.

— Я знала, что ты победишь, — заявила она. — Ни на секунду не сомневалась.

— Спасибо, что верила в меня, — улыбнулся я.

Мы обнялись, слушая весёлые рассказы Лёхи и Давида, которые принялись упражняться в остроумии. Хороший вечер.

Иногда именно такие вечера это было то, что нужно.

* * *

Воскресенье началось рано.

Я провожал Валеру на вокзал, обратно он решил ехать на поезде. Он уезжал в Казань ненадолго, уладить дела в своей студии. Договорились, что вернётся через несколько дней, к прибытию выставки.

— Про Цепь я запросы уже раскидал, — сказал он. — Как что-то узнаю, сразу наберу. И это… Без меня на рожон не лезь, ладно?

— Постараюсь, — ответил я.

— Вот именно это меня и пугает, — хмыкнул Валера. — «Постараюсь». Ты хоть Шута слушайся, он у тебя самый разумный в доме.

Мы пожали руки, и Валера ушёл в поезд.

Мне же предстоял ещё один турнир, на этот раз по фехтованию. Но перед этим надо было заехать домой за экипировкой.

И возле моего подъезда случилось дежавю. Меня поджидал чёрный автомобиль. Такая же картина была несколько месяцев назад…

Верещагин. Он приехал лично, и выглядел не на шутку встревоженным.

— Артём, всё гораздо хуже, чем вы думаете, — проговорил он. — Я попал…

Самое время сказать «А я предупреждал!»

Верещагин выглядел просто ужасно. Куда делся весь его лоск, вся напыщенность? Мятая рубашка, трёхдневная щетина, тёмные круги под глазами. Да, он явно переживал не лучшие свои деньки.

— И что это должно значить, Аристарх Павлович? — спросил я.

— Не здесь, — он нервно оглянулся. — Давайте поднимемся к вам домой? Умоляю, всего на пять минут!

Я вздохнул. Обдумал все риски и решил, что если что, я с ним справлюсь. И мы поднялись ко мне.

Шут недовольно зашипел на Верещагина и скрылся в комнате. Кот всегда чуял чужаков лучше меня. А мы прошли на кухню, где Верещагин достал из-за пазухи какой-то свёрток. И развернул его трясущимися руками.

Игла. Там лежала старинная игла с тёмной рукоятью. Я увидел гравировку, точно как на монокле.

— Вот, — выдохнул он. — Я украл её у них и сбежал. И теперь мне самому грозит опасность.

Я не спешил прикасаться к артефакту. Внимательно посмотрел на Верещагина.

— Почему я должен вам верить? — прямо спросил я. — Вы уже предавали моё доверие. И не раз.

Он опустил глаза и некоторое время молчал. Пальцы его нервно теребили край свёртка.

— Вы правы, — наконец сказал он. — Я думал, что нужен им. Что моё место среди наследников. Но они просто использовали меня, чтобы завладеть артефактом. Чтобы у них появился хотя бы один Осколок. Использовали мои деньги и связи…

Точно так же, как собирался использовать Верещагина и Ильдар Тагирович. Да, незавидная у него судьба. Пешка, которую передают из рук в руки.

— Что произошло? — спросил я.

— Я подслушал их разговор, — отозвался Верещагин. — Они говорили о том, что хотят собрать все Осколки и подчинить себе людей. Мастеров, носителей, всех, кто связан с артефактами. Заставить весь мир играть по их правилам. С нужными начертаниями… Не только на коже, как вы, но и на бумаге, дереве, пластике… Они смогут влиять на весь мир!

Он говорил всё быстрее, захлёбываясь словами.

— И вы сбежали? — спросил я.

— Я прихватил Иглу и поехал якобы к себе, — отозвался Верещагин. — У меня достаточно денег, чтобы организовать охрану особняка… Я подумал… Но решил всё рассказать вам. А если бы я позвал вас к себе, вы бы точно не согласились. Пришлось рисковать.

Логично. Осторожность у него всё-таки осталась.

— Почему ко мне? — спросил я.

— А к кому ещё? — он горько усмехнулся. — В полицию? К Хранителю? Я пришёл к вам не как к должнику, Артём Сергеевич. Я пришёл к единственному человеку, который никогда не хотел власти. Вы просто работали и помогали людям. Я понял это слишком поздно. Иглу надо было отдать вам с самого начала.

Красивые слова. Но словам я давно не верил. В этой игре мне врали все.

Я коснулся броши в кармане и активировал «Анализ слабых звеньев». Посмотрел на Верещагина через монокль.

Увидел страх. Застарелый стыд. И чистое намерение, без второго дна. Он действительно хотел помочь и искупить свою вину.

Я взял Иглу в руки.

Она оказалась тяжелее, чем выглядела. На ощупь была странно холодной. Будто её достали из погреба, а не из-за пазухи.

И в тот же миг перед глазами развернулось сообщение от Системы.

«Обнаружен новый артефакт „Игла Расплетающая“».

«Проведена привязка к носителю».

«Открыто свойство: „Расплетение“. Игла способна разрушать начертания. Прикосновение к начертанию расплетает его нити, и свойство сходит на нет. Внимание: процесс необратим. Внимание: грубое расплетение наносит урон носителю начертания».

«Открыто дополнительное свойство: „Коррекция“. При достаточном мастерстве Игла позволяет расплетать начертание частично. Ослаблять, изменять, снимать искажённые свойства без вреда для носителя. Требуемый ранг: Мастер. Текущий ранг: недостаточен».

«Доступно объединение: Монокль + Игла. Монокль показывает структуру начертания, Игла работает с ней. Совместное использование повышает точность Расплетения».

Я медленно выдохнул.

Вот оно что. Игла была не просто оружием.

В руках мастера Игла становилась инструментом исправления. Ей можно было снять неудачное начертание. Освободить человека от чужой воли.

Например, от воли Перстня.

Но ранг у меня всё ещё был недостаточно высокий…

— Что с вами? — спросил Верещагин.

— Всё в порядке, — ответил я и снял монокль. — Вы правы, артефакт настоящий. И это может изменить всё. Мой Монокль продолжает быть главным Артефактом, и остальные осколки подчиняются ему. Если вы отдаёте Иглу мне, я становлюсь ещё большей целью для всех.

— Понимаю, — кивнул Верещагин. — Но вы единственный, кто сможет их остановить. Я хочу быть на вашей стороне. Я понял, что это единственно верное решение.

Но доверять ему я, разумеется, не спешил. И так он много дел наворотил…

— Что теперь? — спросил он. — Что будете делать?

— Пока турнир по фехтованию у меня, — хмыкнул я. — Завтра. Пока все стороны заняты поиском остальных осколков. Они знают, что Иглу похитили вы?

— Два и два сложат, — ответил Верещагин. — Больше было некому.

— А вы попробуйте сделать так, чтобы на вас это не повесили, — сказал я. — Нам пригодятся уши среди Наследников. Попробуйте свалить всё на кого-то ещё.

Верещагин уставился на меня. В глазах его мелькнул неподдельный ужас.

— Вы предлагаете мне оставаться в их рядах шпионом? — переспросил он. — Это же опасно!

— Если вы и правда хотите встать на мою сторону, это ваш шанс доказать верность, — пожал я плечами. — Или же справляйтесь сами. Я запросто могу сдать вас и Наследникам, и Хранителю.

Делать этого я не собирался, но Аристарху знать об этом ни к чему. Поверить не могу, что у моего учителя вообще может быть такой дальний родственник!

Верещагин помолчал. Взвешивал, прикидывал, боролся с собой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я сделаю так, как вы говорите. Мне там не сильно доверяют, но я постараюсь. Может, подкуплю пару человек из гражданских…

— Ну и хорошо, — кивнул я. — Надо придумать, как держать связь.

Для этой цели пришлось обзавестись «одноразовым» телефоном для Верещагина, чтобы он писал мне СМС. Удобнее, чем в моём мире, где таких способов связи отродясь не было. Там весточку неделями ждали с голубем или гонцом.

И Аристарх Павлович уехал назад к Наследникам, оставив Иглу у меня. Не знаю, получится ли у него повесить её пропажу на кого-то другого. Но теперь у меня было четыре Осколка из семи, если считать Зерцало Валеры.

Один враг стал союзником. Посмотрим, надолго ли.

Утром в воскресенье я отправился на турнир. Новых сообщений от Верещагина не было, и я сделал вывод, что пока его не заподозрили.

Турнир по фехтованию проходил в спортивном комплексе на Соколовой горе. Это был просторный зал, с большой площадкой для поединков.

Роман встретил меня у входа.

— Ну что, Артём, — ухмыльнулся он. — Покажешь класс?

— Сейчас узнаем, — ответил я.

Я переоделся и размялся. Сейчас временно на второй план уходили все проблемы. Верещагин, Игла, Осколки, Цех… Только фехтование. Только клинок и противник напротив.

Первый бой у меня был с молодым парнем. Он был быстрым и резко атаковал без отдыха. С такими я справлялся легко. Просчитал его темп и сделал выпад до его очередной атаки. Короткий укол и чистая победа.

Дальше пошло по накатанной. Я выиграл бой, потом ещё один. И вышел в полуфинал.

Полуфинальный противник был высокий мужчина лет сорока. Он держал дистанцию, и к нему так просто было не подойти. Работал сухо, экономно, без единого лишнего движения.

Первые два укола остались за ним. Я менял тактику на ходу и начал его провоцировать. Ложный выпад, отход. Ещё выпад, снова отход.

В итоге он не выдержал и провёл атаку. Я ушёл в сторону и уколол в запястье. Потом ещё раз, поймал на такой же провокации. И добил серией атак в конце боя.

Победа. Полуфинал был позади.

— Молодец, — подошёл ко мне Роман. — Остался финал. Надеюсь на тебя.

Я попил воды, передохнул и вышел на финальный бой.

Финальный бой достался мне против мастера спорта. Дениса Ковалёва из города Энгельса.

Я видел его в полуфинале. Высокий, поджарый, лет тридцати пяти. Левша, что само по себе неудобно. Но дело было не только в этом.

Ковалёв фехтовал очень странно, с такой техникой мне встречаться не приходилось. Он почти не двигался, стоял на месте и экономил каждый шаг. Клинок держал низко, словно ленился двигаться. И ждал.

Его полуфинальный соперник купился на эту вялость. Полез вперёд, раскрылся. И получил три укола за двадцать секунд. Встречные атаки у Ковалёва были молниеносными.

— К бою! — скомандовал судья.

Мы встали друг напротив друга, никто не спешил лезть в атаку.

Я сделал разведочный шаг. Ковалёв не шелохнулся. Только кончик его клинка чуть приподнялся. Я быстро сделал ложный выпад и вернулся назад.

Вовремя, ведь его встречная атака свистнула там, где я был мгновение назад. Скорость у него была невероятная. Я едва успел разорвать дистанцию.

Так. Понятно. Он не защищается вообще. Вся его игра построена на одном. Он бьёт в темп, на опережение, в открывающуюся руку.

Первый укол он взял именно так. Я атаковал в плечо, чисто и быстро. А его клинок оказался быстрее. Укол в предплечье, и счёт уже один-ноль в его пользу.

Он хорош.

Против такого стиля было два пути. Первый — переиграть в скорости. Второй — сломать сам его механизм. Он не должен знать, куда я собираюсь ударить.

Я начал атаковать с переводами. Показывал плечо, бил в бок. Показывал бок, уходил в руку. Второй укол он всё равно взял, слишком быстрый.

Но на третьей атаке я заметил кое-что. Перед своим встречным уколом Ковалёв делал микродвижение. Опускал локоть, буквально на сантиметр.

Вот оно. Это можно использовать.

Я пошёл в длинную атаку. Его локоть опустился. И в этот момент я оборвал атаку на полушаге. Замер.

Его клинок ударил в пустоту. А я довернул кисть и уколол в открытое запястье.

Счёт два-один в его пользу. Ковалёв посмотрел на меня с видимым интересом.

Дальше он перестал бить на каждую мою атаку, начал выбирать. Я перестал атаковать по-настоящему, сыпал ложными заходами. Начался безумный танец.

Счёт полз медленно. Три — три. Четыре — четыре.

Решающий укол.

Ковалёв изменил тактику первым. Шагнул вперёд, сам, впервые за весь бой. Атака была короткой и точной, в грудь.

Но я ждал именно этого.

Парад. Рипост в грудь.

— Победа — Краснов! — объявил судья.

Зал взорвался аплодисментами, я стянул маску. Ковалёв подошёл сам и крепко пожал руку.

— Давно меня так не читали, — сказал он. — Спасибо за хороший поединок. И с победой, заслужил.

— Благодарю, — кивнул я.

Дальше была церемония награждения, грамота и медаль. Затем я пошёл в душ и переодеваться.

Хороший турнир.

После турнира я поехал к Маргарите Семёновне. Портрет балерины ожидал финальных штрихов.

Балерина встретила меня в тёмно-зелёном платье, с идеальной осанкой.

— Сегодня закончим? — проговорила она.

— Да, — коротко кивнул я.

Я принялся за работу. Расставил краски, снял ткань с холста, взял кисть.

— Я всё-таки не хочу видеть себя старой, — капризно заявила балерина. — Я хочу быть молодой!

Нечто подобное она говорила мне и в прошлый раз, но тогда это было связано с её страхом закрытия театра. Сейчас же это был чисто женский каприз.

— Маргарита Семёновна, — сказал я. — На этом портрете не просто женщина. На нём та, кто танцевала перед полными залами. Та, чьё имя печатали на афишах. Та, кто прожил жизнь, которой позавидовали бы многие. Морщины — это не старость. Это доказательство, что вы жили.

— Ну вот, — вздохнула она. — Вы умеете убедить.

Через час портрет был закончен. Маргарита Семёновна вальяжно встала и подошла к нему. Долго стояла перед ним, рассматривала. Потом коснулась рамы кончиками пальцев.

— Спасибо, — просто сказала она.

Затем расплатилась и пригласила меня выпить чаю. Мы сели на кухне, и балерина внимательно посмотрела на меня.

— Юноша, вы где-то далеко, — заметила она. — Что-то вас тревожит.

— Есть некоторые проблемы, — пожал я плечами. — Это не страшно.

— Я прожила долгую жизнь, — сказала Маргарита Семёновна. — И знаю, что такое бояться будущего. Я боялась, что после театра моя жизнь кончится. А она продолжилась. Я боялась, что портрет меня состарит. А он меня обессмертил. Не бойтесь того, что ещё не случилось. Часто оно оказывается милосерднее наших страхов.

Я кивнул. Простые слова, но она попала в самую суть.

После чая я попрощался и ушёл. По дороге думал про видение Валеры и кровь на своих руках.

Что же может означать это будущее?

После Маргариты Семёновны я поехал на объект. Меня ждала роспись стены, и она не терпела отлагательств из-за Цеха.

Вениамин Маркович был уже там. Он работал над своей половиной, где были яркие краски и абстрактные формы.

Моя половина была другой, строгой и классической.

Сегодня мы перешли к той самой арке, которую обсуждали в прошлые разы. Работали несколько часов, полностью погрузившись в дело и позабыв обо всём.

— Знаете, Артём, — задумчиво сказал Вениамин Маркович. — Я ведь раньше думал, что искусство — это полная свобода. И что она не терпит никаких ограничений. А теперь понимаю, что ограничения нужны. Но и про свободу забывать не стоит, нужно искать баланс.

Лучше и не скажешь. Я молчал и думал над его словами. Совсем в другом ключе.

Сохранить Осколки или уничтожить? Это ведь две крайности. Одна ведёт к власти, другая к потере. А может, ответ был посередине.

Это стоило обдумать…

Мы проработали до темноты и разошлись. Оставалось ещё пара сеансов, и роспись стены будет закончена.

Понедельник начался с практики.

Анна Степановна встретила меня с хитрой улыбкой.

— Краснов, ты теперь у нас знаменитость, — объявила она. — Моя Юля всем подругам про тебя рассказала. В таких красках, что ты теперь лучший мастер города. Готовься к новым записям.

С записями проблемы и так давно не было. Я был даже рад, что обучил Лёху. Буду отправлять клиентов и к нему.

Улыбнулся и отправился на практику.

Сегодня я помогал в отделении хирургии. Хирург попросил меня отвезти на рентген мужчину в инвалидной коляске. По дороге мы с ним разговорились.

История его была тяжёлой. За один год он потерял бизнес, потом семью, а теперь начались и проблемы со здоровьем. Ревматоидный артрит, из-за которого ему было трудно передвигаться самому.

— Я раньше думал, что жизнь кончена, когда теряешь всё, — сказал он ровным голосом. — А потом понял простую вещь. Пока ты жив, у тебя есть ты сам. Это единственное, что нельзя отнять.

— И что дальше? — спросил я.

— Начал заново, — пожал плечами он. — Сейчас у меня маленькая мастерская, делаю мебель на заказ. Пытаюсь наладить отношения с женой. Всё решаемо, пока я жив.

— Это правильный подход, — кивнул я.

Разумеется, предложил ему татуировку, и он обещал подумать над этим.

После практики я поехал в студию. И ко мне сразу же подошёл Лёха. Вид у него был решительный.

— Артём, — сказал он. — Я готов принять своего первого клиента по записи. Ты разрешишь? Марина записала ко мне девушку, которая хочет надпись.

Я посмотрел на него и кивнул.

— Можно, — ответил я.

В этот раз я даже делал вид, что не наблюдаю, хотя, конечно же, сам контролировал. Так, рабочее место, эскиз, анкета… Лёха подобрал шрифт, расположил надпись…

Движения были верными. Ничего не забыл, сделал всё по порядку. Затем сделал надпись, осмотрел, обработал. Я подошёл посмотреть и удовлетворённо кивнул. Хорошая работа. Линии ровные, глубина верная.

Лёха стал полноправным мастером в «Лачуге должника».

В студию в гости заглянул Марат.

— Артём, у меня новости! — объявил он с порога. — Родители Дианы сдались!

— Рассказывай, — улыбнулся я.

— Пригласили нас на семейный ужин! — заявил барбершопер. — Представляешь? Я два месяца к ним ездил. Краны чинил, мебель собирал, забор красил. И вчера её отец говорит: «Марат, ты хороший человек. Мы были неправы». Я так обрадовался!

Послушался всё-таки моего совета.

— Я очень рад за тебя, — кивнул я. — Это здорово!

— Я всё делал, как ты сказал! — тут же заявил Марат. — Не спорил, не доказывал. Просто показывал, что я надёжный. И сработало! Спасибо!

Мы немного поболтали, и он убежал к себе. Хорошие новости, они тоже иногда нужны.

Следующие дни прошли спокойно.

Я работал в студии, ходил на практику, тренировался. По вечерам мы с Вениамином Марковичем продолжали работать над стеной. Валера звонил из Казани, докладывал, что по Цепи пока тишина.

Наследники молчали. Хранитель не появлялся. Верещагин прислал короткую СМС, что ему поверили, но больше на связь не выходил. Я тоже избегал лишних сообщений ему.

Затишье. Я не обманывался на его счёт.

В четверг вечером я уже закрывал студию, когда зазвонил телефон. Соколовский.

— Артём Сергеевич, — выпалил он. — Я только что с выставки. Наконец-то приехали экспонаты, и я лично решил их проверить!

— И? — я уже понял, что новости плохие.

— Чаши нет, — заявил Соколовский.

Приехали…

— Чаши нет? — переспросил я. — Вы уверены?

— Абсолютно, — ответил Соколовский. — Я лично сверял опись. Все экспонаты на месте, кроме одного. Чаши.

— Приезжайте ко мне в студию, — велел я. — Прямо сейчас. На месте всё обсудим.

Я повесил трубку и набрал Михаила. Тот обещал приехать через полчаса. Потом позвонил Валере в Казань, поставил на громкую связь.

Экстренное собрание в «Лачуге должника». Никогда не думал, что моя студия станет штабом. Хотя моя жизнь уже давно перестала быть предсказуемой.

Соколовский приехал первым. Следом появился Михаил. Шут уселся на стойке администратора и наблюдал за всеми с важным видом. Кажется, он единственный из нас сохранял полное спокойствие.

— Рассказывайте по порядку, — сказал я.

Профессор разложил бумаги на столе. Руки у него слегка дрожали.

— Чаша была в описи при отправке из Нижнего Новгорода, — начал он. — Я достал копию, вот, посмотрите сами. Пункт двенадцать, «сосуд ритуальный, медь, восемнадцатый век». Я сам запрашивал эти документы. А вот опись прибытия в Саратов, и пункта двенадцать здесь уже нет.

— Потерялась в дороге? — предположил Михаил.

— Нет, — Соколовский покачал головой. — Я проверил и это по документам. И нашёл распоряжение об изъятии экспоната с маршрута. Кто-то на уровне музейного руководства снял Чашу с перевозки. Официально.

Я внимательно посмотрел бумагу.

— Это не кража со взломом, — сказал я. — У похитителя есть административный ресурс.

— Именно, — кивнул профессор Соколовский. — И это пугает меня больше всего.

— Это меняет всё, — продолжил я. — Мы имеем дело с кем-то, у кого есть власть. Достаточная власть, чтобы организовать изъятие музейного экспоната.

Из телефона донёсся голос Валеры:

— Артём, я могу приехать раньше. Скажи только когда, и я тут же примчу в Саратов.

— Пока оставайся в Казани, — ответил я. — Мне нужно, чтобы кто-то прикрывал тыл. Если Цепь всплывёт там, ты должен быть на месте.

— Понял, — вздохнул он. — Но ты сразу звони, если что.

Я взял распоряжение об изъятии и поднёс ближе к свету. Потом коснулся броши в кармане. Надел монокль и всмотрелся в подпись. «Анализ слабых звеньев».

Подпись была поддельной. Очень хорошей, почти безупречной. Но способность броши и монокля не проведёшь. Подпись принадлежала другому человеку.

— Подпись поддельная, — сказал я. — Чиновник, чьё имя стоит в документе, скорее всего вообще не в курсе, что изъял музейный экспонат.

— Вы уверены? — удивлённо спросил Соколовский.

— Уверен, — я снял монокль. — Значит, тот, кто это сделал, действует изнутри системы. Фальсификатор с доступом к документам и бланкам. И это хорошая новость.

— Хорошая? — удивился Михаил.

— Такого человека можно вычислить, — пояснил я. — Круг людей с таким доступом ограничен. Так что можно сказать, что он оставил свой след.

Соколовский и Михаил переглянулись. Профессор нервно поправил очки, а Михаил задумчиво постукивал пальцами по столу.

— И что мы будем делать? — спросил профессор.

— Вы пока что работайте в музее, вдруг там что-то выяснится, — заявил я. — А я попробую найти след Чаши.

— А если этот человек узнает, что мы копаем? — осторожно спросил Михаил. — Раз у него хватило власти изъять экспонат, ему хватит власти и надавить на нас.

— Значит, будем работать тихо, — ответил я. — Пусть думает, что всё сошло ему с рук.

Я проводил своих гостей и закрыл за ними дверь. Шут проводил их взглядом и снова свернулся клубком на стойке.

Когда все разошлись, я написал Верещагину. Мы договорились с ним общаться в особой манере, чтобы точно не возникло лишних вопросов.

«Посылка из Нижнего Новгорода потерялась. Не ваши ли грузчики постарались?»

Ответ пришёл минут через двадцать.

«Грузчики ни при чём. Сами в панике, ищут посылку. Думают на старого кладовщика».

Ага. Наследники не брали Чашу. Более того, они сами её ищут и подозревают Хранителя.

Интересная выходит картина. Хранитель, Наследники, мы. И кто-то четвёртый, с поддельными подписями и административным ресурсом. Новый игрок вышел на доску.

Сколько же этих игроков будет!

«А как ваши собственные дела? — набрал я. — Про инструмент, что вы обронили. Не спрашивали?»

Пауза затянулась. Верещагин печатал долго, стирал, набирал снова.

«Спрашивали, — ответил он. — Крепко спрашивали. Вызвали к самому. Три часа держали».

Я представил, как это было. Перепуганный Аристарх Павлович перед Наследниками. Не завидная участь.

«И что вы им сказали?» — написал я.

«Что уезжал к себе в особняк, охрану проверял. Свидетелей у меня достаточно, вся моя прислуга подтвердит, что видела дома».

Умно. Он заранее подготовил себе алиби.

«А иглу на кого повесили?» — спросил я.

Снова пауза.

«Помните, я говорил про гражданских? Подкупил одного. Молодой курьер, жадный до денег. Он в тот вечер как раз выносил бумаги из хранилища. Я сказал, что видел, как он крутился у сейфа. Теперь копают под него».

Некрасивая история. Подставить живого человека, свалить на него свою вину. Но иначе Верещагину пришёл бы конец. А мне нужен был свой человек среди Наследников.

«Ему ничего не будет?» — спросил я.

«Выгонят, наверное, — отозвался Верещагин. — Или припугнут. До серьёзного не дойдёт, доказательств его вины серьёзных нет. Просто отвёл подозрение от себя и выиграл немного времени».

Ну хоть так.

«А как они вообще ищут?» — набрал я.

«Прочёсывают всех, кто имел доступ, — ответил он. — Проверяют звонки, поездки. Игла для них важнее всего, вы же знаете почему».

Мало того, что это в принципе был их единственный осколок, так она ещё и умела расплетать начертания. Да, её потеря была для них сильным ударом.

«Держитесь, — написал я. — Не суетитесь лишнего. Кто суетится, того первым и подозревают».

«Стараюсь, — пришёл ответ. — Но страшно, Артём. Если узнают, меня в живых не оставят».

«Не узнают, — напечатал я. — Вы всё сделали аккуратно. Просто ведите себя как обычно. И держите меня в курсе всего».

«Понял. Буду на связи».

Я отложил телефон и задумался. Верещагин выкручивался ловко, надо отдать ему должное. Организовал себе алиби, нашёл другого подозреваемого. Но правда всё равно может всплыть на поверхность. А когда всплывёт, перепуганный Аристарх Павлович утопит всех, кого сможет, лишь бы спасти свою шкуру. Такого союзника нужно держать на коротком поводке.

Надо скорее действовать. Я задумался, кто ещё может быть в курсе… И решил на удачу позвонить Знаеву.

Разумеется, тот не знал вообще ни про какой Цех, я просто рассказал ему изменённую версию, проблемы с музейным экспонатом.

Знаев выслушал молча, не перебивая.

— Понял тебя, Артём, — сказал он. — У меня есть пара человечков, которые вращаются в антикварных кругах. Если медную посуду восемнадцатого века кто-то двигает, они узнают.

Я закрыл студию и отправился домой. Ближе к полуночи мне перезвонил Знаев.

— Есть кое-что, — заявил он. — Мои люди говорят, что перекупщики в последние месяцы зашевелились. Скупают инструменты, посуду, всякую мелочь мастеровую. И ходит слух, что заказчик один. Некий очень важный человек из областного правительства. Скупает через подставных лиц.

— Фамилия? — спросил я.

— Пока не знаю, — ответил Знаев. — Но узнаю. Такие вещи в нашем городе долго в секрете не живут.

Я поблагодарил и повесил трубку.

Человек из правительства, значит. Ещё один человек знал про Осколки. Причём знал давно и собирал их тихо, чужими руками, пока мы с Наследниками и Хранителем мерялись силами. Страсти всё накалялись.

Утро началось с голосового сообщения от Михаила, и с того, что я, прожив уже полгода в этом мире, узнал про существование голосовых сообщений.

«Артём, мы с Еленой всю ночь сидели в архивах. Нашли кое-что очень важное. Чаша в старых записях называется „сосуд памяти“. По описаниям, она могла хранить в себе образ. Начертание или даже воспоминание. Мы думаем, внутри Чаши что-то есть. И тот, кто её украл, хочет это достать».

Я внимательно прослушал это сообщение. Похоже, внутри Чаши было какое-то послание. Как письмо из прошлого. Остаётся только гадать, получилось ли похитителю прочитать это письмо, или для этого тоже требовался мой Монокль.

Я коротко написал ответ, что информацию принял, и мне тут же позвонил Соколовский. Бодрое начало дня.

— Артём Сергеевич, у меня план, — заявил он. — Раз похититель действует через музейные каналы, мы ударим по этим каналам. У меня остались связи в министерстве культуры. Я инициирую официальную проверку сохранности экспонатов.

— И что это даст? — спросил я.

Право же, слишком много информации для одного утра!

— Похититель поймёт, что бумагами заинтересовались, — объяснил профессор. — Он занервничает и начнёт заметать следы. А когда человек нервничает, он начинает двигаться. И мы это заметим.

— Хороший план, — признал я. — Только будьте осторожнее. Этот человек умеет подделывать подписи. Значит, умеет и подставлять людей.

— Я старый волк, — хмыкнул Соколовский. — Меня не напугаешь.

Я положил трубку и принялся собираться на практику.

Сегодня у меня был последний день практики. По сути просто проставление всех оценок в дневник.

Первым делом я пошёл к старшей медсестре.

— Я хочу сказать тебе спасибо, — сказала Анна Степановна. — За Юлю. Я ведь была против татуировок, ты знаешь. Считала всё это баловством. А теперь смотрю на дочь и вижу, как она радуется. И понимаю, что была неправа. Ты хороший человек, Артём. И хороший специалист. В любом деле, за какое ни возьмёшься.

— Спасибо, Анна Степановна, — ответил я. — Мне было у кого учиться.

Она махнула рукой, но было видно, что ей приятно.

После этого я отправился к главврачу. Той самой женщине, которая когда-то думала не брать меня на практику из-за татуировок. Она молча просмотрела документы, поставила подписи и печать. Потом подняла глаза.

— Краснов, признаюсь, я ошибалась на ваш счёт, — сказала она. — Вы оказались одним из лучших практикантов за последние годы. Спасибо за работу.

— Спасибо вам, — кивнул я.

Я забрал документы и отвёз их в колледж. Практика официально была закрыта. Медбрат Краснов состоялся. Смешно, если вспомнить, с чего всё начиналось.

По пути в студию мне неожиданно позвонил П. П. Мой бывший арендодатель, странно.

— Артём, привет, — поздоровался он. — Слушай, тут такое дело. К тебе какие-то люди приходили. То есть не к тебе, а ко мне. Про тебя расспрашивали.

Так-так…

— Что спрашивали?

— Давно ли я тебя знаю, — ответил П. П. — Не показывал ли ты мне каких-то особых инструментов. Не рассказывал ли про старых мастеров. Я их культурно послал. Не понравились они мне. Глаза у них какие-то казённые.

— Спасибо, — сказал я. — Вы всё правильно сделали.

Итак, кто-то начал опрашивать всех, кто как-то был со мной связан. И вышли даже на моего прошлого арендодателя.

Глаза казённые, сказал П. П. Не Наследники с их лощёными манерами, не бандиты. Служивые люди. Люди того самого четвёртого игрока.

Круг смыкался.

В два часа дня ко мне пришёл клиент. Мужчина пятидесяти лет, представился Александром.

— Я хочу татуировку, которая будет напоминать мне о равновесии, — сразу же сказал он.

Необычно, как и всегда.

— Расскажете подробнее? — уточнил я.

— Я всю жизнь метался между крайностями, — начал Александр. — Работа или семья. Долг или желания. Копить или тратить. Я бросался из одной крайности в другую и уставал от этих метаний. А потом понял простую вещь. Истина не в крайностях, она где-то посередине. Я хочу запечатлеть это понимание, чтобы никогда его не забывать.

Я слушал его и ловил себя на странном чувстве. Он будто говорил про меня. Уничтожить Осколки или сохранить? Отдать Хранителю или Наследникам? Я тоже метался между крайностями.

— Кажется, я знаю, что вам нужно, — сказал я и взял карандаш.

Эскиз родился быстро. Старинные весы с тонким коромыслом. На одной чаше камень, а на другой лёгкое пёрышко. И весы находятся в равновесии.

— Смотрите, — я развернул эскиз к Александру. — Это не выбор между одним и другим. Это понимание, что нужно и то, и другое.

Александр кивнул.

— Это оно, — сказал он.

Он выбрал себе место на голени, чем меня удивил, обычно ноги выбирали редко. Я побрил ногу, перевёл эскиз.

«Начертание активно».

Работал я сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры. Работа заняла три часа. Именно за татуировкой я забывал обо всех проблемах и просто занимался любимым делом.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: поиск внутреннего равновесия, желание примириться с крайностями и найти опору в середине».

«Оценка: Отлично».

«Образ уравновешен. Коромысло весов выведено с высокой точностью, фактура камня и лёгкость пера переданы без искажений. Работа чистая, выверенная. Присвоено свойство».

«Свойство: „Равновесие“. Носитель ощущает внутренний баланс. В моменты, когда жизнь бросает из стороны в сторону, начертание напоминает: истина в середине. Крайности теряют притягательность, гармония достигается легче».

«Прогресс к следующему рангу: 34/50».

Александр внимательно рассмотрел татуировку и улыбнулся.

— Спасибо, мастер, — сказал он.

Ушёл, а я внимательно посмотрел на эскиз.

Может быть, это и был ответ на мой вопрос. Не уничтожать Осколки и не копить их, а уравновесить.

Осталось понять, как.

Под вечер в студию влетел Марат.

— Артём! — объявил он с порога. — Я сделал Диане предложение!

— Поздравляю! — улыбнулся я. — Как всё прошло?

— Идеально, — заявил тот. — Родители Дианы окончательно нас благословили. Её отец вчера сам предложил дату, представляешь? И я хочу, чтобы ты был свидетелем. Ты тот человек, который помог нам поверить в себя. Без тебя ничего бы не было. Согласишься?

— Конечно, — ответил я. — Сочту за честь.

В моём мире свидетелей на свадьбах не существовало, надо будет выяснить, что это вообще значит.

Из глубины студии тем временем доносился спор.

— Да у меня своя клиентка была! — заявил Лёха. — Настоящая и по записи! И довольная ушла, отзыв оставила!

— Одна клиентка, — парировал Давид. — Ко мне, между прочим, уже своя очередь есть!

— Давид, не очередь, не придумывай, — строго сказал ему Марат. — Идём, салон убирать надо!

Давид вздохнул и ушёл за своим начальником. Я только улыбнулся. Хорошая у меня студия. Живая.

После закрытия студии пошёл прогуляться с Викой. Последнее время мы виделись мало, я был сфокусирован на больших проблемах. Она всё понимала, хотя и всё равно скучала без меня.

Мы погуляли около часа. Вика не задавала лишних вопросов, она вообще редко их задавала. Просто шла рядом, держа меня за руку.

— Ты снова где-то далеко, — заметила она тихо.

— Прости, — ответил я. — Дела навалились.

— Я знаю, — она сжала мою ладонь. — Просто помни, что я рядом. Что бы там ни было.

Я проводил девушку до дома и отправился к себе. Её слова грели меня всю дорогу.

Вечером у меня снова зазвонил телефон. Сегодня он просто разрывался от количества звонков.

Номер был скрыт.

— Слушаю, — взял я трубку.

— Артём Сергеевич, — проговорил Ильдар Тагирович. — Я знаю о том, что вы нашли Чашу. И знаю о её пропаже.

Ничего-то от него не скроется.

— Значит, это не вы? — спросил я.

— Это дело рук Наследников, — отозвался он. — Они начали действовать. Я пытался вас предупредить, Осколки не должны быть в руках людей!

— Ильдар Тагирович, Чашу забрали не Наследники, — отрезал я. — Я не знаю, кто, но это не они.

— В любом случае, я понял, что больше нельзя ждать, — заявил он. — Вы показались мне хорошим человеком, так что я говорю вам прямо, я начинаю действовать.

Это была явная угроза.

— Зря вы так, — хмыкнул я. — Осколки могут принести много пользы. Просто вам этого не понять.

Я положил трубку. Вот и всё, Хранитель объявил мне войну.

Я достал Монокль, Иглу и Брошь. Разложил свои артефакты перед собой.

Надел монокль и посмотрел на Иглу ещё раз.

И мир вокруг меня исчез. Вместо этого я оказался в тёмном помещении с каменными стенами и свечами.

За столом сидел пожилой мужчина в камзоле с потёртыми обшлагами и в парике. И держал в руках Иглу.

На его столе стояла Чаша. Я сразу понял, что это она, тот самый Артефакт, что похитили из музея.

Мужчина выводил на ней иглой какие-то линии, медленно и сосредоточенно.

Вспышка, и вот я уже снова у себя дома. Перед глазами развернулся знакомый Пергамент.

«Обнаружена скрытая запись: воспоминание Первомастера».

«Содержание: протокол защиты начертаний».

«Для полной активации протокола необходим физический контакт с артефактом „Чаша“. Без Чаши протокол не может быть завершён».

Я снял Монокль и положил его перед собой.

Первомастер. Тот, кто создал Осколки, я только что его видел.

И узнал, что именно таит в себе Чаша.

Мне срочно нужно до неё добраться.

Утром я отправился в студию. Начал подготавливать рабочее место, и тут услышал крик Марины.

Она стояла на пороге, вытянув руку в сторону крыльца.

— Артём, — сказала Марина. — Иди сюда… Тут такое…

На верхней ступеньке нашего крыльца лежала птица. Чёрная мёртвая ворона. Рядом на двери белым мелом был выведен знак. Круг, а внутри него семь коротких лучей, сходящихся не в центре, а чуть в стороне.

Знак Цеха.

Любят же мне под двери подкладывать мёртвых животных! Сначала мышь была, теперь ворона.

К нам подошёл Лёха.

— Это чего? — спросил он. — Это нам?

— Нам, — кивнул я.

— Ну зашибись, — Лёха потёр шею. — Может, полицию вызвать?

— И что ты им скажешь? — усмехнулся я. — Что кто-то нарисовал круг и подкинул дохлую ворону?

— Логично, — вздохнул он.

Нарисовали прямо только что, потому что когда я пришёл в студию — ничего не было. Мел был свежий, линии не размазались. И ворону просто положили и ушли.

Предупреждение.

— Марина, ты никого не видела тут? — спросил я. — Странного, подозрительного. Может, кто-то ошивался?

— Никого, — покачала она головой. — Утро, я вообще в сторону улицы не смотрела, записи корректировала, всё готовила к открытию.

— А камера? — вспомнил Лёха. — У нас же над входом висит.

— Висит, — кивнул я. — Только смотрит она в зал, а не на крыльцо.

— Может, у соседей есть? — предложила Марина. — Аптека тут недалеко.

— Спрошу, — согласился я. — Только вряд ли что-то будет. Кто это делал, наверняка знал про камеры.

Хотя проверить всё равно стоило. В таких делах пропускать нельзя ничего.

— Так, ты возьми тряпку и сотри мел. Лёха, а ты займись вороной. Только перчатки надень.

Лёха убрал птицу, Марина смыла знак. Через двенадцать минут крыльцо было чистым, а Вика, которая пришла позже всех, вообще ничего не заметила.

Послание было понятным. Хранитель не блефовал по телефону. Он действительно начал действовать. И начал с того, что показал, что он знает мой адрес, знает график студии, знает, во сколько мы открываемся.

Ильдар Тагирович был стар, но не глуп. Плохая комбинация для противника.

В аптеку я всё-таки сходил. Их камера краешком захватывала тротуар. Мы отмотали запись. В восемь сорок утра по краю кадра прошёл человек в тёмной куртке с капюшоном. Вернулся через четыре минуты. Лица видно не было.

Думаю, это не сам Хранитель, а кто-то у него на побегушках. И в этом мало приятного.

С утра у меня не было записи, и это время я снова решил потратить на главную задачу. Позвонил Валере, рассказал про ворону. И эта история его неожиданно разозлила.

— Артём, ты пойми меня правильно, — сказал он. — Я человек мирный, просто татуировки людям делаю. Но когда моему другу на порог кладут мёртвую птицу, у меня начинает работать другое мышление.

— Какое?

— Простое, — отрезал он. — Мы находим, где Хранитель залёг. Едем туда втроём-вчетвером. И объясняем деду, что здоровье в его возрасте — это его главная ценность.

Я услышал звук, как Валера ударил по столу.

— И потом? — спросил я.

— Что потом?

— Представь, что ты его нашёл, объяснил своим методом, — проговорил я. — И он разумеется всё понял. А через два дня у тебя в Казани в мастерской случается пожар. Или к тебе приходят с проверкой по всем линиям сразу.

Валера помолчал.

— Думаешь, он такой?

— Я думаю, что он полвека держит тайну, за которую другие люди готовы убивать, — сказал я. — И до сих пор жив. Так что он явно не так прост. И кулаками тут вопрос не решить.

— Ладно, — проворчал Валера. — Тогда что?

Я озвучил Валере план, который до этого успел согласовать с Соколовским.

— Столкнуть его с теми, кто сильнее, — сказал я. — Я предлагаю слух.

— Слух?

— Мир коллекционеров маленький, — объяснил я. — Он весь держится на репутации и страхе. И можно всё провернуть так, что несколько коллекционеров узнают про существование редких экземпляров девятнадцатого века. И что один старик из Казани хочет их уничтожить.

— И это действительно помешает ему? — с сомнением спросил Валера.

— Это точно выиграет нам ещё времени, — ответил я. — Соколовский уже занимается распространением этого слуха.

— А если слух до него дойдёт и он поймёт, что это мы? — спросил Валера.

— Пусть понимает, — сказал я. — Он и так знает, что мы против него. Хуже уже не станет.

— Логика железная, — хмыкнул он. — Ладно. Но если не сработает — мой вариант всегда можно привести в исполнение.

— Договорились.

Он отключился.

А я достал Монокль.

Я снова посмотрел на Иглу, и снова комната исчезла. Я переместился к Первомастеру.

Интересно, почему эта функция стала доступна только сейчас? Артефакты словно чувствуют, что близится финал.

Он сидел за столом и работал. Игла в его пальцах двигалась медленно, выводя линии по внутренней стенке Чаши. Он не колол — он чертил.

В этот раз я заметил кое-что новое. На запястье у Первомастера была намотана цепь. Она сползала, когда он наклонялся, и он поправлял её большим пальцем.

И это явно было не просто украшение. Это была та самая Цепь, последний осколок!

Так вот как она выглядит!

Снова вспышка, я вернулся в студию, перед глазами раскрылся пергамент.

«Повторный просмотр воспоминания Первомастера».

«Уточнение: для активации протокола защиты необходим „Ключ“».

«Ключ не является местом. Ключ является предметом».

Значит, цепь являлась своеобразным ключом ко всему остальному. Только с её помощью можно добыть полное воспоминание Первомастера.

Буду иметь в виду.

В одиннадцать утра ко мне пришла клиентка. Женщина пятидесяти лет, Тамара Игнатьевна.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я записана на одиннадцать на татуировку.

Аккуратная одежда, строгий пучок, очки. По внешнему виду никогда и не скажешь, что ей нужна татуировка. Но я привык к разным клиентам.

— Проходите, — я показал на кресло. — Меня зовут Артём. Что бы вы хотели?

Она аккуратно села на кресло. Сумку положила на колени и сложила поверх руки.

— Я преподавала черчение в университете, двадцать пять лет, — ровным тоном сказала она. — Но пришлось уйти из-за правого глаза.

— А что с ним? — спросил я.

— Отслойка сетчатки. Оперировали дважды. И теперь он видит только на десять процентов. Жить можно, а работать оказалось нельзя.

Она помолчала. Я тоже не спешил больше ничего спрашивать.

— Я боюсь, что руки забудут, как чертить ровные линии, — сказала она. — Это может показаться странным, но это для меня смысл. И я не хочу этого лишаться. Я хочу татуировку, и я нарисовала эскиз сама.

Она достала из сумочки лист бумаги, показала мне.

На нём были циркуль и линейка.

— Ваши линии абсолютно ровные, — сказал я. — Вы зря переживаете.

— Это пока что, — отмахнулась она. — Знаете, что самое обидное? Мне никто не запрещал. Просто на кафедре решили, что мне будет тяжело. Спросили с сочувствием, не хочу ли я отдохнуть. И я согласилась.

— А сейчас жалеете?

— Каждый день, — сказала Тамара Игнатьевна. — Только назад уже не отыграешь.

— Отыграть можно почти всё, — заметил я. — Вопрос только в том, хватит ли на это желания.

Она посмотрела на меня своим здоровым глазом. Внимательно, как будто проверяла работу студента.

— Вы всем клиентам такое говорите?

— Нет, — честно ответил я. — Я всегда говорю то, что правда думаю.

Я взял её рисунок, и немного видоизменил эскиз. Циркуль раскрыл, поставил на одну ножку, нарисовал дугу. Добавил линейку, которая пересекала дугу в одном месте.

— Пересечение здесь, — показал я. — Одна точка.

— Секущая, — машинально поправила она. — Если бы они не пересекались, это была бы точка касания.

— Именно.

Тамара Игнатьевна впервые за весь разговор чуть улыбнулась.

Стиль я выбрал лайнворк, он тут подходил больше всего. Чистая линия, никаких теней и заливок. Только контур.

Для циркуля и линейки лучше и не придумаешь.

«Начертание активно».

Татьяна Игнатьевна смотрела в сторону, а я работал. Система давала подсказки, хотя на предплечье работать было легко.

Справился за два часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: возвращение к делу вопреки утрате и страху перед собственной рукой».

«Оценка: Отлично».

«Линии чёткие, глубина равномерная. Дуга проведена одним движением, разрывов нет».

«Свойство первое: „Твёрдость руки“. Носитель сохраняет точность движений вне зависимости от условий восприятия».

«Свойство второе: „Чувство линии“. Носитель заранее видит, куда пойдёт линия, ещё до первого касания. Глазомер опирается не на зрение, а на опыт».

«Прогресс: 35/50».

Тамара Игнатьевна внимательно рассмотрела руку. Потом взяла со стола мой карандаш и провела на листе бумаги идеально ровную линию.

— Хм, — сказала она.

Провела вторую. Потом третью, под углом, и они сошлись ровно там, где должны были.

— Хм, — повторила Тамара Игнатьевна уже другим тоном.

Я заклеил ей татуировку, рассказал про уход. Она расплатилась и ушла, больше не сказав ни слова.

Но я знал, что эта татуировка кое-что поменяла.

И это было здорово.

* * *

А день продолжался. Моя команда засуетилась, обсуждая мою поездку в Москву, до которой ещё было полно времени.

— Так, Москва, — объявила Марина. — Артём, поезд или самолёт?

— Поезд.

Она послушно записала.

— Гостиница на трое суток, — продолжала Марина. — Вика говорит, надо снять что-то рядом с центром, чтобы контент нормальный был.

— Именно, — подтвердила Вика. — Если мы едем в Москву и не снимем ни одного нормального ролика, я себе этого не прощу.

— Ролики будем снимать по остаточному принципу, — сразу сказал я. — Мы едем вообще не за этим!

— Не переживай, это на нас будет, — весело отозвалась Марина. — Мы решили превратить эту поездку в общий выезд в Москву.

— Даже Лёху возьмут, — непонятно почему сказал о себе в третьем лице Лёха.

— А меня вы предупредить не хотели? — шутливо нахмурился я.

— Ну ладно тебе, будет здорово, — улыбнулась Вика.

— А студия? — спросил я. — Кто работать будет?

— Три дня переживём, — отмахнулась Марина. — Я уже всех клиентов передвинула. Двоих на неделю раньше поставила, остальных после возвращения.

— И когда ты успела?

— Вчера, — она пожала плечами. — Я же знала, что ты согласишься.

— Я ещё не согласился.

— Согласился, — сказала Марина, не поднимая головы от блокнота.

Спорить я не стал. Не та ситуация, когда нужно показывать строгого начальника. Я и сам был не против совместной поездки.

— Ладно, — махнул я рукой.

Лёха подлетел ко мне с телефоном в руках.

— На латексе потренировался, ну как? — спросил он.

Он пробовал работать в цвете, и сделал яркую птицу из нескольких цветов.

— Хорошо, — кивнул я. — Контур чистый, цвет лёг ровно. Переход у крыла аккуратный. Но вот в этом месте зря перекрыл, тут цвет и сам дошёл бы. А так заживёт если на коже, то неравномерно, и придётся коррекцию делать.

— Понял, — кивнул Лёха и полез в телефон. — Запишу.

Он всё за мной записывал в заметки. Я делал вид, что не замечаю.

— Буду ещё тренироваться!

Я улыбнулся. В своём ученике я и не сомневался.

* * *

В два часа в студию приехал курьер с букетом. Белые розы.

— Марина Андреевна? — спросил курьер.

Марина за стойкой удивлённо захлопала глазами.

— Э, — сказала она. — Да.

— Вам доставка, — он протянул букет. — Держите.

В студии стало очень тихо.

— Это от кого? — с невинным лицом спросила Вика.

— Не твоё дело, — отвернулась Марина.

— А там записка есть?

— Есть.

— А что в записке? — Вика просто прицепилась, как клещ.

— Из Казани доставили? — подал голос Лёха. — Или он тут где-то в кустах сидит?

— Лёха! — Марина залилась краской. — Отстаньте, у вас своей работы мало что ли.

— У меня клиент через час, — сообщил Лёха. — Так что времени полно.

— Марин, а он приедет? — не унималась Вика.

— Я вас всех ненавижу, — сообщила Марина.

Но букет она поставила на самое видное место в зале. И весь оставшийся день поправляла в нём цветы примерно каждые двадцать минут.

Жизнь в студии продолжалась.

* * *

Под вечер ко мне на разговор подошла Вика.

— Артём, — сказала она. — Я хочу уйти в пирсинг.

— Уйти? — переспросил я.

— Совсем, — она посмотрела на меня. — Я хочу заниматься только проколами. Учиться нормально, ездить на семинары, набирать своих клиентов. Не как хобби, а как основное занятие.

Я сразу понял, что она имела в виду.

— А соцсети?

— Вот в этом и дело, — Вика поморщилась. — Я не могу тянуть и то, и другое. Я или снимаю, или делаю проколы. Артём, я понимаю, что подвожу. Соцсети я подняла, и тебя, и Марата раскрутила. Я уже и не беру больше никого в клиентов, да и Марат сам справляется, там Давид помогает. И я…

— Уходи, — сказал я.

— Так просто? — удивилась Вика.

— А что, ты хотела, чтобы я тебя отговаривал? — я усмехнулся. — Вика, ты нашла себя, и я очень этому рад. Получается у тебя отлично, рука лёгкая. И мне важно, чтобы ты просто была счастлива.

Вика выдохнула. Похоже, она правда готовилась к спору.

— Но как быть с контентом и продвижением?

— Наймём человека, — сказал я. — Ты сама подберёшь кандидата, чтобы был толковый. Ты же лучше всех знаешь, что нам надо.

— Спасибо, — Вика коротко обняла меня. — Ты лучший!

Я кивнул, и вернулся к своим делам. А она побежала к Марине рассказывать о новых изменениях. Они неплохо сдружились, и это меня тоже радовало.

* * *

Вечером со мной связался Знаев, и попросил заехать в его мастерскую. Я закрыл студию и поспешил на встречу.

— Распоряжение об изъятии вашего музейного экспоната исходило из областного управления культуры, — сразу перешёл к делу он. — И я узнал, кто именно подписал бумаги.

— И кто же? — спросил я.

— Пётр Аркадьевич Гордеев, — ответил Константин.

Имя это мне абсолютно ничего не говорило.

— Кто это?

— Курирует культуру и наследие в области, — Знаев потёр виски. — Музеи, фонды, реставрация, охранные зоны, экспертиза. Ни один экспонат в области не двинется с места без его ведома. Артём, он… Я не могу пойти против него.

— Я вас не просил.

— Вы попросите, — спокойно сказал он. — Через неделю. И я откажу, поэтому говорю сразу, чтобы вы не тратили время.

Он помолчал, глядя через окно на цехи автомастерской.

— Гордеев — это не тот человек, с которым я могу что-то сделать, — заявил Знаев. — С ним нельзя договориться, потому что ему от вас ничего не нужно лично. Его нельзя запугать, потому что за ним стоит система. Ему нельзя отомстить, потому что он не обидится. Он вообще ничего не почувствует.

— А чувствует он вообще что-нибудь?

— Разумеется, — Знаев невесело усмехнулся. — В отпуск ездит, внучку в школу водит. На юбилее музея речь произносил, все хлопали. Совершенно обычный человек.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что когда он принимает решение, он не злится и не радуется, — сказал Знаев. — Он просто подписывает. А потом идёт обедать. Вот это и страшно, Артём. Не злоба, а её отсутствие.

Я подумал над этим. Пожалуй, он был прав. С яростью я работать умел — ярость всегда делает ошибки. А вот с равнодушием сложнее.

— Спасибо, что узнали его имя для меня, — сказал я. — Дальше я сам.

— Аккуратнее, Артём, — покачал головой Знаев. — Вы даже не представляете, куда лезете.

— Может, оно и к лучшему, — усмехнулся я, и вышел из автомастерской.

Гордеев, значит. Что ж, хоть какая-то новая информация.

* * *

Имя нашего похитителя чаши я сообщил Соколовскому и Михаилу с Еленой. И они принялись собирать информацию.

Соколовский вспомнил его первым.

— Я его учил, — сказал профессор. — Давно ещё, он учился на искусствоведа.

Как его тогда в политику занесло? Непонятно.

— Хороший студент?

— Отличный, — Соколовский поморщился. — Именно поэтому и запомнился. Знаете, бывают студенты, которые любят предмет. А бывают те, которые любят оценку за предмет. Он был из вторых.

— В чём разница?

— Она огромная, — сказал профессор. — Тот, кто любит предмет, спорит. Приходит с глупыми вопросами, лезет в архив, находит какую-то ерунду и радуется. А Гордеев не спорил ни разу. Он слушал, записывал и отвечал ровно то, что я хотел услышать. Идеально.

Что ж, Соколовский прав, это большая разница. В моём мире такие тоже встречались. И мне такие люди никогда не внушали доверия.

Михаил с Еленой тоже не сидели без дела. Поздно вечером они тоже предоставили мне данные.

За последние шесть лет через три частные структуры прошло не меньше девяти сделок с предметами старины. Все структуры оформлены на разных людей. Все эти люди так или иначе пересекались с Гордеевым по работе. Двое из них его бывшие подчинённые. Один муж его помощницы.

Часть предметов ушла на аукционы. Часть осела неизвестно где.

— Он не коллекционер, — сказала Елена. — Коллекционер собирает себе коллекцию по определённой теме. Тут темы нет. Тут только одно общее.

— Что?

— Всё, что он берёт, кому-то очень нужно, — сказала она. — Он покупает то, за чем стоит очередь.

— Он не верит в магию, — добавил Михаил. — Не знаю, в курсе ли он свойств Осколков, но он точно в них не поверил бы. Для него это рычаг. Понимаете? Ему не нужна Чаша. Ему нужны те, кто за ней придёт.

Что ж, он прав.

Хранитель боялся Осколков и хотел их уничтожить. Наследники хотели их вернуть и управлять миром с их помощью. У всех было своё желание, своя страсть.

А у Гордеева была чистая арифметика.

Это делало его самым простым, и одновременно самым сложным противником.

— И что вы будете делать? — спросила Елена.

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Спасибо за информацию.

Я поблагодарил Михаила и Елену и отключил групповой звонок. Над следующим шагом решил подумать утром.

* * *

Утром я встал, размялся. Принял душ и позавтракал. Когда уже собирался выходить, мне в дверь позвонили.

На пороге стоял курьер, молодой парень лет двадцати.

— Краснов Артём Сергеевич? — спросил он.

— Да, это я, — кивнул я.

— Вам заказное письмо, — сказал курьер. — Распишитесь.

Я расписался, и он отдал мне конверт.

— Всего доброго, — сказал курьер и ушёл.

Конверт был плотный, кремового цвета. На лицевой стороне было написано только моё имя.

Я вскрыл. Внутри лежал один лист, сложенный вдвое. Хорошая бумага, с водяным знаком.

Текст был отпечатан.

'Уважаемый Артём Сергеевич!

Позвольте выразить искреннее восхищение Вашей работой. Я имел возможность ознакомиться с несколькими Вашими эскизами и должен признать, что давно не встречал в нашей области мастера, столь внимательного к смыслу, а не только к форме. Это редкость.

Мне также стало известно о некоторых затруднениях, возникших у Вас в связи с нижегородской посылкой. Полагаю, недоразумение такого рода легко разрешимо при личном участии заинтересованных сторон.

Предлагаю встретиться и обсудить взаимовыгодные перспективы. Сегодня, в 15:00. Адрес водитель сообщит по прибытии — машина будет у Вашей студии в 14:30.

С уважением,

П. А. Гордеев'.

Интересный поворот. Гордеев неожиданно предложил мне личную встречу.

И из этого же можно было сделать вывод, что он знал обо мне. Больше, чем я о нём.

Машина подъехала к студии ровно в 14:30. До этого момента я успел принять пару клиентов и позаниматься делами студии.

В назначенное время вышел на улицу. Водитель тут же выбрался наружу и открыл мне заднюю дверь. Мужчина лет сорока, в костюме. Он не поздоровался и не представился.

— Артём Сергеевич? — только и спросил он.

— Он самый.

Он молча кивнул на салон.

Я сел внутрь, и мы поехали. Забавно.

В прошлой жизни меня тоже вот так возили. Только в карете, а не на машине, и приглашения были во дворец. Но ощущения те же, тебя не спрашивали, хочешь ли приехать, а просто говорили время.

Ничего в мире не меняется.

Мы доехали до здания областного управления. Вахтёр посмотрел на моего водителя и махнул рукой. Никаких пропусков, никаких записей.

Третий этаж, кабинет, приёмная.

— Артём Сергеевич? — женщина встала из-за стола. — Пётр Аркадьевич ждёт. Проходите.

Я прошёл в кабинет, и мне навстречу поднялся сам Гордеев.

Сухой мужчина лет пятидесяти пяти. Серый костюм, дорогие очки в тонкой оправе. Держался вежливо.

— Артём Сергеевич, рад знакомству, — сказал он. — Присаживайтесь. Чаю? Кофе?

— Чай, если можно.

— Разумеется.

Он нажал кнопку, что-то негромко сказал в трубку. Через минуту секретарь принесла чай в стакане с подстаканником. Такие я видел в поездах, когда мы с Викой ездили в путешествие.

Себе Гордеев налил воды из графина.

— Я следил за вашей работой, — начал он. — И должен сказать, что впечатлён.

— Спасибо.

— Не благодарите, — он чуть покачал головой. — Я не комплименты делаю, а констатирую факт. Я тридцать лет смотрю на предметы искусства. У большинства современных мастеров есть техника, но у вас есть замысел. Это разные вещи.

— Согласен, — сказал я.

— Вот видите, — Гордеев отпил воды. — Мы уже нашли общий язык.

Чай оказался крепким и вкусным. Я молчал и ждал. Такие люди всегда начинают издалека, и торопить их бессмысленно.

— Я знаю о вашем маленьком сообществе, — наконец сказал он. — Цех. Осколки. Хранитель. И всё прочее.

Он произнёс эти слова буднично, хотя речь шла о грандиозном тайном сообществе этого мира.

— Не спрашивайте, откуда я узнал про эти ваши сказки, — продолжил Гордеев. — И не переживайте, этого больше никто не знает. Однако я кое-что вижу.

— Что именно?

— Эти предметы, Осколки, как вы их называете, обладают реальной ценностью, — сказал он. — Ценностью для людей. За ними охотятся, из-за них рискуют, за них платят. А то, за что платят, это ресурс. И им можно управлять.

Логично. Отвратительно, но логично.

— Поэтому я и пригласил вас, — Гордеев отпил маленький глоток воды. — Я хочу предложить вам сотрудничество.

— Сотрудничество?

— Я могу обеспечить вам защиту, — сказал он. — От Хранителя, который, насколько я понимаю, хочет уничтожить ваши предметы. От Наследников, которые хотят их забрать. От любых проверок, которые могут внезапно обрушиться на вашу студию.

Интересно. Гордеев знал довольно много.

— А взамен? — спросил я.

Гордеев сделал паузу.

— Мне нужна Игла, — сказал он.

Чай я допил спокойно. А внутри уже перебирал варианты.

Игла, значит. Предсказуемо. Я знал, что ему потребуется какой-то из Осколков. Чаша у него уже была, а теперь понадобилась и Игла.

— У меня её нет, Иглой сейчас владеют Наследники, — сказал я.

Гордеев усмехнулся.

— Артём Сергеевич, мы говорим откровенно. И я прекрасно знаю, что у них Игла пропала. Они тщательно ищут её, но пока не догадались, что в их рядах затерялся шпион.

Значит, он уже и про это в курсе. Неожиданно.

Я поставил стакан на стол. Спорить дальше было бессмысленно и унизительно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда говорим откровенно.

Гордеев чуть склонил голову. Он не торжествовал, просто отметил, что первый раунд закончился.

Он знает слишком много. Возможно, Чаша как-то даёт доступ к информации о других Осколках. Другого объяснения пока что не было.

— У вас уже есть один Осколок, — я решил тоже показать, что кое-какой информацией обладаю.

Гордеев и бровью не повёл.

— Есть, — кивнул он. — Чаша — это инструмент, который дал мне доступ к людям, желающим её заполучить. К вам в том числе.

Гордееву не нужны были Осколки. Ему нужны были мы. Все, кто за ними охотится. Ему просто хотелось управлять людьми так, как он считает нужным.

Пальцы сами потянулись к броши в кармане.

«Анализ слабых звеньев активен».

«Объект: Гордеев П. А.».

«Ложь не зафиксирована».

«Слабое звено: убеждённость в собственной незаменимости. Объект не рассматривает вариант, при котором система, стоящая за ним, обернётся против него».

«Мотивация: контроль. Страх отсутствует. Личная выгода вторична».

Занятно. Он не соврал ни в одном слове. Он действительно предлагал защиту и действительно её обеспечил бы.

И так же спокойно снял бы её в любой момент.

— Вы не удивлены, — заметил Гордеев.

— А чему тут удивляться? — я пожал плечами. — Я изначально примерно знал, какая у вас позиция. Вы мне её и озвучили. А теперь мне надо её обдумать.

Гордеев чуть прищурился.

— Время — это то, чего у вас, боюсь, не так много, — сказал он. — Хранитель активизировался, Наследники тоже не дремлют. И моё предложение не будет действовать вечно.

— Понимаю, — кивнул я. — И ценю вашу заботу. Но такие решения не принимаются с ходу.

Он смотрел на меня некоторое время, а потом кивнул.

— Разумно, — сказал Гордеев. — Не люблю людей, которые соглашаются сразу. Что ж, даю вам три дня на размышления. Но учтите: если ваш конечный ответ мне не понравится, я могу подружиться и с другими сторонами.

Мне нужно заполучить Чашу. Ему нужно отобрать Иглу. И он ясно дал понять, что знает, у кого она.

Давить не стал, но угрозу обозначил.

Три дня. Значит, часы уже пошли.

К четырём часам я вернулся в студию. На сегодня были ещё записи, и одна из них — та самая Елена, которая почти выиграла в нашем конкурсе, но потом снялась с участия. И сделала татуировку сама.

Я набил ей волну на запястье. Стилизованную, без лишних деталей, с маршрутом, угадывающимся в изгибе. Точка на одном берегу, точка на другом, и линия между ними. Система тогда присвоила два свойства — «Преодоление» и «Своя вода».

На этот раз Елена решила продолжить татуировку выше, на предплечье, и мы принялись обсуждать варианты.

— Артём, я, наверное, глупость скажу, — внезапно проговорила она.

— Говорите.

— После той татуировки у меня страх окончательно прошёл, — сказала Елена. — То есть я его и до этого победила, сама. Но тогда, после вашей работы, он словно бы отпустил до конца.

Логично. Свойства делали своё дело, хотя сама она связывала это с личной работой.

— И что? — спросил я. — Отлично же.

— Отлично, — согласилась она. — А недели полторы назад стало… обычно. Не как раньше, страха нет, я плаваю. Просто ушло то чувство, что мне всё по плечу. Даже объяснить толком не могу.

— Думаю, это нормально, — проговорил я. — Борьба с собой продолжается всю жизнь. Но вы отлично справляетесь.

— Спасибо, — улыбнулась Елена.

Она снова склонилась над эскизом, а я надел Монокль и посмотрел на зажившую работу.

Волна выглядела прекрасно. Зажило чисто, линия держала форму, глубина ровная. Только вот свойства не было. Раньше линии словно светились — теперь пустота.

Расплетение. Но Артефакт, способный расплетать другие начертания, находится у меня…

Я практически не сомневался, что это очередная атака Хранителя. Выходит, его Перстень не так просто, как я думал.

Важный момент.

Елене повезло. Она свой страх перебарывала сама, годами, и без свойства осталась при собственном навыке. Потеряла надбавку, а не опору. Тем, кому я делал «Спокойствие» или «Нерушимую связь», так не повезёт.

Не знаю, где именно Хранитель пересёкся с Еленой. Наверное, из соцсетей, Вика выкладывает работы, клиенты отмечают студию, кто-то сам пишет о себе в комментариях. Найти конкретного человека по такому следу несложно.

Эскиз я нарисовал по её задумке.

От волны на запястье повёл линию дальше, вверх по предплечью. И вывел её на второй берег — не точкой, как в первый раз, а полосой земли с чётким краем.

Полосу воды между берегами сделал широкой. Но не пустой: внутри пустил ту самую линию маршрута, которая шла от края до края и нигде не прерывалась.

А вокруг всей композиции проложил замкнутый контур.

«Начертание активно».

Работа шла легко, иголок Елена по-прежнему не боялась. Для неё эта татуировка много значила, и я такое уважаю.

Но работал я иначе, чем в первый раз.

Обычно в начертание вкладывают одно намерение. Сейчас я держал в голове три сразу. Вернуть то, что стёрли. Добавить то, зачем она пришла. И сделать так, чтобы отнять больше не смогли.

Справился за два часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: восстановление утраченного и продолжение пути».

«Оценка: Отлично».

«Линии чёткие, глубина равномерная. Маршрут непрерывен, контур замкнут».

«Свойство восстановлено: „Преодоление“».

«Свойство восстановлено: „Своя вода“».

«Свойство новое: „Второй берег“. Носитель не теряет цель из виду там, где середина пути кажется бесконечной. Работает сильнее всего тогда, когда назад уже далеко, а вперёд ещё далеко».

«Прогресс: 36/50».

«Зафиксировано дополнительное намерение мастера: защита начертания от внешнего вмешательства».

«Свойство не сформировано. Требуемый элемент отсутствует».

«Комментарий: намерение верное, но имеющегося инструмента недостаточно».

Ну разумеется. Защитить свои начертания от расплетения я не мог.

Елена внимательно рассмотрела татуировку.

— Красиво, — сказала она. — Не зря решила продлить. Спасибо большое.

Она расплатилась и ушла.

Значит, вот так. Я набиваю татуировки, а он с помощью Перстня отбирает свойства.

И самое паршивое, что я даже не узнаю, сколько людей так могли пострадать. Пока человек сам не придёт и не скажет, что что-то не так. А человек не скажет, мои носители ни о чём не осведомлены.

Это настоящая война.

После ухода Елены мне позвонил Соколовский. Голос у него был бодрый.

— Артём, у меня хорошая новость, — сказал он. — Я смог запустить слух. Вбросил его в трёх разных местах, а до меня уже вернулось шесть историй.

— И что говорят?

— Говорят, что в Казани сидит сумасшедший старик, у которого есть доступ к предметам девятнадцатого века, — весело заявил профессор. — И что он их методично уничтожает по идейным соображениям.

— А это ведь правда, — заметил я.

— В том и красота, — хмыкнул Соколовский. — Я не соврал ни в одном слове. Просто рассказал правду людям, для которых уничтожение коллекционного предмета хуже убийства.

— И какая реакция?

— Уже двое навели о нём справки, — сказал Соколовский. — Один человек из Москвы, весьма серьёзный. Ильдару Тагировичу теперь придётся объясняться. А объясняться он не любит и не умеет — не зря полвека сидел тихо.

— Значит, ему станет некогда трогать нас, — подытожил я.

— Именно, — подтвердил профессор. — Артём, это не победа, но это выигранное время. А время сейчас нам нужнее всего.

Я рассказал ему про сегодняшний случай.

— Вот сволочь, — процедил он. — Ну что ж, теперь ему точно будет не до расплетений. Имя для него очень важно. Посмотрим, как он попробует его отмыть.

Вечером Вика привела на собеседование кандидата. Девушка лет двадцати двух, Настя. Худая, с короткой стрижкой и телефоном в чехле, обклеенном наклейками. Явно волновалась, но старалась держаться.

— Вот наш кандидат, — весело сказала Вика. — Посмотри портфолио, там всё отлично.

Я полистал, хотя понимал в этом мало. Курсы она закончила недавно, но работы были живые. Со вкусом.

— Настя, а почему татуировки? — спросил я.

— В смысле? — растерялась она.

— Ну вы могли пойти в доставку еды, в барбершоп, в фитнес, — сказал я. — Там денег больше и клиентов проще. Почему сюда?

Девушка пару секунд помолчала.

— Потому что там продавать надо, — сказала она. — Скидки, акции, «успей до пятницы». А у вас люди приходят с историями. Я смотрела ваши ролики, некоторые до слёз пробирают. Как с тем глухим мужчиной. Поэтому и хочу к вам.

— А если я скажу, что нельзя снимать самое интересное? — спросил я. — Что половина историй личные, и человек не хочет их показывать?

— Тогда буду снимать вторую половину, — ответила она. — Историй у вас всё равно больше, чем у меня времени.

Она кивнула сама себе, будто проверяя, не сболтнула ли лишнего. Не сболтнула. Попала точно.

— Что ж, мне нравится, — кивнул я Вике. — Испытательный срок месяц. Возьмёшься обучать?

— Конечно, — весело откликнулась Вика. — Настя, идём.

Вскоре они с Мариной втроём обсуждали идеи, весело переругиваясь. Отлично, новый СММ-специалист найден.

Следующий день тоже начался со студии и работы. На одиннадцать утра к Лёхе был записан молодой парень на первое перекрытие. Накануне мы тщательно прошли эту тему.

Парень лет двадцати трёх, Никита. На предплечье у него красовалась кривая надпись готическим шрифтом, сделанная года четыре назад в каком-то подвале.

— Я тогда молодой был, — мрачно сказал он. — И глупый.

— Вы и сейчас молодой, — заметил Лёха.

— Но уже не глупый, — отрезал Никита.

Сработались, значит.

— Лёха, что первое? — спросил я.

— Плотность контура, — тут же ответил он. — Старая линия должна уйти под новую, а не рядом.

Молодец.

— Второе?

— Не жалеть тени. В кавер-апе светлые участки — это дырки, через которые всё вылезет.

— Верно, — кивнул я. — Работай.

Лёха работал три с половиной часа. Сделал змею, свернувшуюся кольцами так, что тело перекрывало буквы, а плотная тень под витками съедала остатки старых линий.

Получилось хорошо, ровно как мы и учили.

— Отлично, — сказал я. — Старой надписи не видно вообще, ни намёка. Контур держит форму, тень положил плотно.

— Спасибо, — радостно кивнул тот.

Никита остался доволен, крепко пожал Лёхе руку и ушёл. А мой ученик принялся за уборку рабочего места.

После обеда Марине позвонил Валера по видеосвязи.

Она отошла к окну и говорила там минут пятнадцать.

Я прошёл мимо со стаканом кофе, и Валера тут же меня заметил. И неважно, что мы с ним уже созванивались с утра, обсудив и Гордеева, и всё на свете.

— О, Артём! — заорал он из телефона. — Ты там Марину не перегружай, она мне живая нужна!

— Валера! — Марина мгновенно покраснела.

— А что я сказал? — невинно спросил тот. — Я о твоём здоровье забочусь.

Я подмигнул ему и пошёл дальше.

После разговора Марина собрала нас всех на собрание.

— Москва, — объявила она. — Докладываю. Гостиница забронирована, три ночи, двадцать минут от места проведения. Билеты на поезд куплены, купе. Программу конвенции я распечатала, лежит у тебя на столе.

— Быстро, — улыбнулся я. — Молодец.

— Один из роликов уже в поезде снимем, я там классный тренд нашла, — загорелась Вика. — Мы же целое купе займём, там вообще отлично будет!

До Москвы ещё дожить надо. Сначала три дня Гордеева и обещанная проверка.

В час дня ко мне по записи пришла девушка Анна. Правую руку она держала как-то бережно, чуть прижав к себе.

— Проходите, присаживайтесь, — привычно кивнул я. — Рассказывайте задумку.

Она аккуратно присела напротив.

— Я играю на фортепиано, — сказала Анна. — Точнее, играла. Училище, потом консерватория. Была профессиональной пианисткой.

— Были? — переспросил я.

— Да, — она опустила голову. — Год назад попала в аварию. Пострадала правая рука, три перелома и повреждение нерва. Врачи говорят, что восстановлюсь полностью. Уже почти восстановилась.

— Значит, можете вернуться к музыке, — сказал я. — Но я слышу какое-то «но».

Она подняла на меня глаза.

— Но я боюсь садиться за инструмент, — сказала Анна. — Понимаете, физически могу. Гаммы уже играю, этюды играю. А как открою то, что играла до аварии, — всё. Руки холодеют. Боюсь услышать, что стало хуже. Что я разучилась.

— И проверить не хотите.

— Не могу, — тихо сказала она. — Год так живу.

Знакомая история, только в новой обёртке.

— Я не хочу забыть аварию, — продолжила Анна. — Но хочу знать, что музыка всё ещё во мне.

— Идеи по эскизу есть?

— Что-то про клавиши, — сказала она. — Но не просто клавиатуру. Это скучно.

Я взялся за эскиз. Строгие чёрно-белые клавиши у локтя, которые ближе к предплечью начинают ломаться и заворачиваться. И превращаться в раскрытое крыло.

У самого края полностью убрал контур, оставил растёкшийся лёгкий цвет.

Анна внимательно посмотрела на рисунок.

— Почему они цветные только в конце? — спросила она. — В начале такие строгие…

— Потому что до аварии вы играли правильно, — сказал я. — А теперь будете играть по-своему. Это не хуже, просто другое.

Она моргнула.

— Давайте, — сказала Анна.

Стиль я выбрал акварельный. Он строится не на контуре, а на пятне. Пигмент нужно класть мягкими полупрозрачными слоями, без жёстких границ. Плотной забивки в нём нет вообще.

Для крыла из клавиш идеально.

«Начертание активно».

Работать пришлось долго. В акварели нельзя торопиться, каждый слой должен быть лёгким. Я взял тонкие иглы и наслаивал постепенно, разбавляя пигмент почти до прозрачности.

Чёрно-белую часть, наоборот, вёл жёстко. Чёткий контур, плотная заливка, никаких растяжек.

Анна сидела тихо. Иногда поглядывала на процесс, иногда закрывала глаза.

Справился за четыре часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: сохранение себя после потери и возвращение к своему делу без страха сравнения».

«Оценка: Отлично».

«Переход выполнен корректно. Плотная зона и размытая зона удерживают друг друга».

«Свойство: „Музыка внутри“. Носитель помнит, что творчество — это не только техника, но и душа. Даже если тело подводит, внутренняя музыка продолжает звучать. Особенно сильно работает там, где носитель сравнивает себя с собой прежним».

«Прогресс: 37/50».

Анна встала перед зеркалом и рассматривала руку минуты две.

Потом сделала странную вещь. Подняла руку и медленно пошевелила пальцами в воздухе.

И улыбнулась.

— Я сегодня открою Шопена, — сказала Анна.

— Откройте, — согласился я.

— Спасибо вам, — сказала девушка. — Надеюсь, скоро сможете услышать меня в консерватории.

* * *

Ближе к вечеру мне позвонил Михаил. Голос у него был довольный.

— Артём, мы нашли! Мы с Еленой всю ночь сидели, но нашли. После раскола Цеха она ушла не к Хранителю. Её передали на хранение одной из семей — Барташевичам. Те в двадцатых годах уехали из Казани в Самару и там осели. И она до сих пор где-то в этой семье, у потомков!

— Кто? — удалось вставить мне слово в его бурную речь. — Кого? Вы про что?

— Цепь! — воскликнул он. — Мы нашли Цепь!

Последний Осколок…

Последний Осколок найден, и это могло изменить ход всей истории.

— Давайте по порядку, — попросил я Михаила. — А то пока что я мало что понял из вашей речи.

— Да, простите, — он смущённо кашлянул. — Меня занесло. Значит, слушайте по порядку.

Я услышал шорох бумаг.

— После раскола Цеха Осколки разошлись по рукам, — начал он. — Хранитель забрал Перстень. Бывшие участники забрали часть предметов, и они начали храниться в семьях. Часть Артефактов попала в коллекции. А Цепь не досталась никому.

— То есть?

— Её отдали на хранение, — сказал Михаил. — Была такая семья, Барташевичи. Не мастера, обычные люди, тогда это были аптекари. И Цепь досталась им. Не знаю, как именно так получилось, но факт остаётся фактом.

— Допустим, — кивнул я. — И что дальше?

— А потом в Казани стало неспокойно, аптеку отобрали. И Барташевичи уехали в Самару. Мы с Еленой всю ночь сверяли фамилии по адресным книгам и по спискам домовладельцев.

— Нашли?

— Нашли, — в его голосе появилась гордость. — Сейчас в живых осталась одна женщина, Роза Наумовна, восемьдесят один год. И Цепь хранится у неё.

Я взял ручку и записал имя.

— Она знает, что это за Цепь?

— Почти наверняка нет, — сказал Михаил. — Для неё это просто семейная ценность. Реликвия.

Полвека Хранитель ищет Осколки по архивам, а один из них лежит в комоде у пожилой женщины в Самаре.

— Хорошо, — сказал я. — Скиньте мне адрес и всё, что есть на эту женщину.

Я отключился и сразу набрал Валеру.

— Артём! — заорал он. — Что случилось? Я только-только клиентов принимать закончил.

— Цепь в Самаре, — спокойно сказал я.

Повисла пауза.

— Так, — проговорил Валера. — Повтори.

Я рассказал всё, что узнал от Михаила. Валера слушал молча, не перебивал.

— Я еду, — сказал он.

— Валера…

— Артём, посчитай, — перебил он. — От Казани до Самары четыреста километров. Я утром выеду и вечером буду там. Тебе ехать почти столько же, только у тебя студия, налоговая и этот твой Гордеев. А у меня три записи, которые я перенесу за пять минут.

Он был прав, и это раздражало. Мне очень хотелось поехать самому.

Но уехать сейчас из Саратова — это значит оставить всё. Студию, Хранителя, Наследников, Гордеева. Я не мог себе этого позволить сейчас.

— Хорошо, — сказал я. — Езжай. Только давай без самодеятельности.

— В смысле?

— В прямом, — сказал я. — Приезжаешь, знакомишься, разговариваешь. Узнаёшь, у неё ли Цепь и что она вообще про неё знает. И всё.

— А если она откажется её отдавать?

— Значит, откажется, — сказал я. — Мы не имеем права её отбирать. Просто постарайся уговорить её.

— Ладно, — вздохнул Валера. — Понял. Значит, я приезжаю и веду переговоры.

— И сразу звонишь, если что-то пойдёт не так, — добавил я. — Любая мелочь. Незнакомая машина у дома, странный сосед, кто-то уже приходил до тебя. Сразу.

— Обижаешь, — хмыкнул Валера. — Я дипломат.

— Ты дипломат, который предлагал найти Хранителя и обезвредить его первым.

— Это была рабочая версия!

Я улыбнулся. Валера отличный парень, мне повезло, что появился такой союзник.

— Выезжаю завтра утром, — добавил он. — Жди новостей.

Вечером того же дня я отправился к культурному центру. Сегодня нам предстояло доделать работу над фасадом здания.

Вениамин Маркович уже был там, в своей рабочей рубашке с закатанными рукавами. Он ходил перед фасадом и смотрел вверх.

— Артём Сергеевич! — он помахал мне. — Идите, идите. Я тут стою уже двадцать минут и не могу уйти.

Я поднялся к нему.

Фасад был почти готов. Моя строгая и классическая часть, абстрактная часть Вениамина Марковича. А в центре арка, где они соединялись.

— Мы закончим сегодня, — сказал Вениамин Маркович. — Остались финальные штрихи.

Мы поднялись на леса и принялись за работу. За работой мы молчали, каждый думая о своём.

Через два часа всё было закончено.

Потом мы спустились и отошли к дороге, чтобы увидеть всё целиком.

Вениамин Маркович молчал долго. Достал платок и вытер лоб.

— Знаете, Артём, — наконец сказал он. — Я ведь думал, что это просто заказ.

— А оказалось?

— Оказалось это нечто большее и очень личное, — он усмехнулся. — Я сорок лет работаю один. Всегда считал, что художник обязан быть один. Что соавтор — это половина замысла на двоих, а значит, в этом нет никакого смысла.

— Многие так считают.

— Многие, — кивнул он. — А сейчас я смотрю на стену и вижу то, чего сам бы не сделал. Никогда. Я один никогда не нарисовал бы это противоречие стилей, и это их объединение на мосту. Я бы нарисовал хаос, а не порядок.

— Аналогично, — сказал я. — У меня не вышло бы такой абстракции. Мы прекрасно дополнили друг друга.

— Вот именно, — он повернулся ко мне. — Вот именно, Артём Сергеевич.

Я тоже посмотрел на фасад. Первая монументальная работа в этом мире. Она останется здесь, даже если я уйду из этого города.

И это было потрясающее чувство.

Вениамин Маркович достал конверт.

— Окончательный расчёт, — сказал он. — Всё, как договаривались. Пересчитайте.

Я пересчитал, всё было в порядке.

— Спасибо.

— Не за что, — он спрятал платок в карман. — Артём Сергеевич, у меня в следующем году будет проект. Пока не буду говорить какой, чтобы не сглазить. Но масштаб больше этого. И снова пригодится ваша помощь.

— Я всегда за, — улыбнулся я. — Где меня найти вы знаете.

— Отлично, — кивнул Вениамин Маркович. — Тогда я позвоню, когда всё сложится.

Я кивнул, и мы разошлись.

На следующее утро в студию пришла проверка.

Женщина лет сорока пяти, в тёмном пиджаке, с папкой под мышкой. Она вошла уверенной походкой, и её взгляд сразу выцепил меня.

— Артём Сергеевич Краснов?

— Да, это я.

— Инга Викторовна, — она раскрыла удостоверение. — Внеплановая проверка. Прошу предоставить книгу учёта доходов, договоры с сотрудниками и кассовые документы за последние шесть месяцев.

Марина за стойкой побледнела. Не привыкла ещё к проверкам.

Я же натренировался на них ещё на прошлом месте студии. Так что спокойно кивнул.

Первый удар от Гордеева.

— Разумеется, — сказал я. — Марина, принеси все папки. Инга Викторовна, присаживайтесь, вам будет удобнее за этим столом. Чай, кофе?

— Не надо, — отрезала она.

— Как скажете.

Марина принесла документы. Я вёл всё аккуратно, лично, никому не доверяя этого дела. Даже журнал дезинфекции строго заполнял сам.

И Инга Викторовна принялась за проверку.

Я сел напротив и занялся работой над эскизом. Проверка заняла сорок минут.

Наконец Инга Викторовна подняла голову.

— У вас неплохой учёт, — сказала она.

— Спасибо.

— Это не похвала, — проверяющая перевернула документ. — Это просто констатация факта. А теперь вопрос. Ваш сотрудник Алексей Морозов оформлен по этим документам как самозанятый.

— Верно.

— При этом он работает по вашему графику, на вашем оборудовании и в вашем помещении, — она посмотрела мне в глаза. — Это признаки трудовых отношений. Договор с самозанятым здесь неприменим.

Это было вполне ожидаемо. Лёху я действительно оформлял как самозанятого, потому что так посоветовал бухгалтер.

— Разрешите взглянуть? — спросил я.

Она чуть удивилась, но пододвинула мне папку.

Я взял её, а другой рукой коснулся броши в кармане. И заодно надел монокль.

«Анализ слабых звеньев активен».

«Объект: документ. Предписание о проведении внеплановой проверки».

«Обнаружено слабое звено: правовое основание».

«Норма, указанная в предписании, утратила силу. Дата отмены: 2022 год».

«Комментарий: документ формально недействителен».

Какое же полезное свойство! Кто-то очень торопился составить эту бумагу.

— Инга Викторовна, — спокойно сказал я. — Я вас услышал, и в ближайшее время переоформлю Алексея. Но у меня вопрос по самому предписанию. Вот здесь вы ссылаетесь на пункт, который был отменён два года назад. Сейчас действует другая норма, с другой процедурой уведомления.

Повисла пауза.

Она медленно взяла папку обратно и нашла нужную строчку. Достала телефон и что-то проверила.

— Откуда вы это знаете? — спросила она.

— Читаю, — сказал я. — Я индивидуальный предприниматель, так что должен быть хорошо осведомлён в этих вопросах.

В общем-то я не врал, так и было.

Инга Викторовна закрыла папку.

— Предписание составлено с нарушением, — сказала она. — Проверка не может быть проведена на этом основании.

Она сложила документы в свою папку и встала.

Что и требовалось доказать.

— Учёт у вас в порядке, — сказала она. — Лучше, чем у половины города. Морозова переоформите только. Всего доброго.

И Инга Викторовна покинула мою студию.

— Артём, это что было? — спросила Марина. — Почему вдруг внеплановая проверка?

— Такое бывает, — пожал я плечами. — Главное, что мы её прошли. А теперь сделай мне кофейку, пожалуйста, работы много.

Гордеев не собирался меня уничтожать этой проверкой. Он просто показал свою власть. Возможно, хотел припугнуть.

После того, что творил Дорохов, меня так не запугаешь. Подумаешь, очередная проверка.

Я позвонил Соколовскому и рассказал ему о новом шаге Гордеева.

Профессор выслушал очень внимательно, а потом рассмеялся.

— Артём, вы мне сделали подарок, — сказал он.

— Не понял, — удивился я.

— Вы дали мне возможность заняться любимым делом, — довольно сказал Соколовский. — Я сорок лет в академической среде. И интриги здесь покруче, чем в любом женском сериале. Я подниму старые связи, чтобы разобраться с Гордеевым. И, кстати, у меня уже есть одна мысль.

— Какая?

— Официальный запрос, — сказал он. — О судьбе музейного предмета. Вы ведь помните, что подпись на акте передачи Чаши поддельная? Вы это увидели через Монокль.

— Помню.

— Так вот, — в его голосе появился азарт. — Я подам вежливый запрос как научный сотрудник. Мол, обнаружил несоответствие в документах, обеспокоен сохранностью экспоната, прошу разъяснить.

Идея мне уже заранее понравилась.

— И Петру Аркадьевичу придётся объясняться, — сказал я. — Верно?

— Верно, — радостно заявил профессор. — Своему начальству. И знаете, что самое приятное? Отвечать на официальный запрос он будет обязан, ему просто не отвертеться.

— Хорошая мысль, — сказал я. — Действуйте.

Я повесил трубку, и сразу же набрал Михаила. Я давал ему задачу выяснить ещё один важный для меня момент. И теперь звонил за информацией.

— Артём, я как раз вас вспомнил, — сказал он. — Мы с Еленой нашли информацию про Перстень.

— Слушаю, — сказал я.

— Артём, вы были правы. Перстень не расплетает начертания. Его основная функция действительно связана с подчинением, но про неё пока толком ничего неизвестно. Зато мы нашли ещё одно его свойство, запечатывание начертаний.

Интересный поворот.

— Мы нашли записи одного из мастеров Цеха, — сказал Михаил. — Он писал, что Перстень способен наложить печать на начертание, временно лишив его свойства.

Точно также, как было и у Елены. И поэтому свойство вернулось, когда я сделал ещё одну татуировку. Я снял эту самую печать, выполнив новое начертание.

— Поэтому свойства и вернулись, — задумчиво сказал я.

— Именно! — воскликнул он. — Печать держится, пока начертание не тронуто. А вы поверх положили новую работу с новым намерением, и печать не устояла. Артём, вы фактически сорвали её вслепую.

Я задумчиво потёр виски. Вот почему Хранитель полвека искал Иглу. Он умел запечатывать начертания, но не уничтожать их. А его цель именно в том, чтобы их уничтожить. Ведь он искренне считает, что они представляют угрозу.

И из этого напрашивался хороший вывод, он не отберёт окончательно свойства у моих клиентов.

— А про Цепь больше ничего? — спросил я.

— Пока что нет, — отозвался Михаил. — Работаем. Артём, вы говорили, дадите нам доступ к Игле на один день…

— Можете приехать, я дам вам её на один час, — заявил я. — Но изучать будете при мне, в моей студии.

— Но как же…

— Сейчас не та ситуация, чтобы выносить куда-то Иглу, — отрезал я. — За нами могут следить. Или так, или пока что вообще без изучения.

— Скоро буду, — отозвался Михаил.

Я остерегался давать Иглу в другие руки, но Михаил уже показал, что выступает на моей стороне. Однако изучает пусть только в моём присутствии.

Учёный подлетел через двадцать минут, и засел с артефактом. Я на всякий случай внимательно осмотрел улицу, но никаких подозрительных лиц, наблюдающих за студией, не заметил.

Ровно час он просидел в моей подсобке. Я его не тревожил, но периодически всё равно следил за его действиями.

Затем Михаил уехал, а ко мне пришла клиентка. Женщина сорока лет по имени Ольга.

Она села, аккуратно поставила сумку на колени и посмотрела мне в глаза.

— Я всю жизнь хотела путешествовать, — начала она свой рассказ. — И всю жизнь боялась.

— Чего именно? — спросил я.

— Всего, — она чуть улыбнулась. — Летать. Спать в чужой кровати. Не понимать язык. Что заболею в дороге, что потеряю документы, что что-нибудь пойдёт не так.

Страх очень часто встаёт преградой между человеком и его мечтой.

— А потом?

— А потом мне исполнилось тридцать девять лет, — сказала женщина. — И я купила билет на самолёт. Просто взяла и купила, не раздумывая.

Она помолчала.

— Я стояла у трапа минут пять, — продолжила Ольга. — Люди шли мимо на посадку, а я стояла. И знаете, о чём я думала? Я думала «Я могу развернуться. Прямо сейчас. Никто меня не осудит».

— Но не развернулись.

— Не развернулась, — кивнула она. — За год облетела пять стран. Я сама не верю.

Живая история. И редкая в моей студии, чаще ко мне приходят с тем, что не получилось. А эта женщина поделилась историей о преодолении самой себя. Совсем как Елена.

— Я хочу татуировку, которая выразит мою любовь к путешествиям, — сказала Ольга. — Только я не знаю, каким может быть вообще этот эскиз.

— А это уже моя работа, — я взял в руки карандаш.

Важно было выразить тот самый момент у трапа, когда она решилась. Пересилила себя. И полетела.

Я нарисовал маленький самолёт. И от него повёл линию, которая уходила вокруг земного шара. Линия обходила шар и возвращалась к точке начала. Но не замыкалась. Оставался разрыв в несколько миллиметров.

Внизу я подписал I could turn back. I didn't.

— Почему линия не сходится? — спросила Ольга.

— Потому что вы ещё не закончили свой путь, — сказал я. — А точка, где она началась, это тот самый момент у трапа.

Она посмотрела на эскиз, и улыбнулась.

— Давайте, — сказала Ольга.

Стиль я выбрал минимализм. Тонкая непрерывная линия, никаких теней, никакой заливки. Он был здесь единственно верным, история про один шаг не нуждалась в сложных эскизах.

Место Ольга выбрала на внутренней стороне предплечья.

«Начертание активно».

Работал я тонкой иглой, медленно и аккуратно. Тонкие буквы, строгие линии.

Справился за полтора часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: память о моменте выбора, продолжение выбранного пути».

«Оценка: Отлично».

«Линия непрерывна. Разрыв выполнен осознанно и является частью замысла».

«Свойство: „Первый шаг“. Носитель помнит, что самое трудное в любом деле это начать. Импульс первого шага помогает преодолеть страх. Особенно сильно работает в момент, когда ещё можно отступить».

«Прогресс: 38/50».

Ольга встала перед зеркалом и повернула руку к свету. Долго смотрела на результат.

— Спасибо, — сказала Ольга. — В сентябре у меня Грузия на очереди. Пока что коплю деньги.

— Хорошей дороги, — улыбнулся я.

Она кивнула, расплатилась и ушла, оставив в студии ещё одну рассказанную историю.

* * *

Вечером у Вики был первый сложный прокол.

Пришла девушка на септум — прокол носовой перегородки. Это был первый прокол на лице за практику Вики. Конечно, экзамен она сдавала, но это был первый клиент.

Вика волновалась, и я это хорошо видел.

— Хочешь, я постою рядом? — спросил я.

— Нет, — она мотнула головой. — Но стой недалеко, чтобы я тебя видела.

Я улыбнулся и кивнул.

Вика справилась отлично. Разметила, проверила симметрию, дала клиентке посмотреть в зеркало до прокола. Потом взяла иглу и сделала всё за одно движение, без колебаний.

Ровно по центру. Клиентка даже испугаться не успела.

— Ой, — сказала клиентка, глядя в зеркало. — Ой, как круто. Спасибо!

Почти сразу после сеанса она оставила восторженный отзыв. И к Вике посыпались новые записи.

* * *

Я сидел за очередным эскизом для клиента, когда ко мне подошла Настя.

— Артём, у меня идея, — сказала она. — Только вы сразу не отказывайтесь, ладно?

— Говори. И можешь уже на «ты».

Уже давно привык к этой фишке, и теперь уже обращение на «вы» казалось чем-то странным.

— Прямой эфир с конвенции, — заявила Настя. — Из Москвы. Подготовка, стенды, ваше выступление. Люди это очень любят смотреть.

Я кивнул, неплохая идея.

— Ты едешь с нами?

— Не могу, — она поникла. — У меня дела в Саратове. Но Вика с Мариной справятся, я с ними уже обсудила. Только ваше, то есть твоё согласие нужно.

— Делайте, — махнул я рукой. — Я в эту сферу вообще уже не лезу.

И без того проблем хватало.

* * *

Вечером я вновь превратил свою студию в штаб. Приехали Михаил и Соколовский.

Валера был на громкой связи, он к тому времени уже добрался до Самары и заселился в гостиницу.

— Итак, — начал я. — Расклад. Врагов теперь у нас трое, Гордеев, Хранитель и Наследники. Цели две, найти Цепь и вернуть Чашу.

— По Гордееву я уже начал действовать, как мы с вами договорились, — тут же сказал Соколовский. — Подал официальный запрос о судьбе музейного экспоната. Должно сработать.

— Это опасно, — сказал Михаил. — Он поймёт, откуда этот запрос пришёл.

— Пусть понимает, — ответил я. — Ему всё равно придётся отвечать за это. И он переключит своё внимание.

Михаил кашлянул.

— А я всё равно считаю, что главное это Цепь, — сказал он. — Артём, поймите. Пока Осколки не под защитой, любой из наших врагов может дотянуться.

— Не спорю, — сказал я. — Цепью мы тоже занимаемся, Валера уже завтра пойдёт к владелице. Ну а вы с Еленой копайте дальше. Как видите, свою часть нашей сделки я выполняю, Артефакты на изучение вы получаете.

— На ограниченное время, — буркнул Михаил. — Всего час…

— Вы прекрасно знаете, что это даже больше, чем я могу позволить, — строго сказал я. — Не в нашем нынешнем положении устраивать тесты. За нами могут и следить.

— Согласен, — кивнул Соколовский. — Именно поэтому я и рад, что не владею артефактом.

Михаил угрюмо кивнул.

— Аристарх Павлович больше не выяснил ничего нового? — спросил Валера.

— Пока молчит, — ответил я. — Наследники продолжают поиски Иглы, им сейчас не до интриг. Главное, чтобы фамилия Верещагина не всплывала как можно дольше. Когда они поймут, что в их рядах шпион, у нас должна быть и Чаша, и Цепь на руках.

— Понял, — кивнул Валера. — Тогда ожидайте новостей завтра.

Он отключился, и собрание было окончено.

* * *

Валера позвонил на следующий день. И голос его мне сразу не понравился.

— Артём, — сказал он. — Я поговорил с Розой Наумовной. Она чудесная бабушка, чаем меня напоила, про внучку рассказала.

— Но? — я сразу понял, что что-то не так.

— Но Цепи у неё больше нет, — заявил Валера.

Ну разумеется!

Я опустился на стул, обдумывая услышанное.

— Украли?

— Продала, — сказал Валера. — Сама, три года назад.

Целых три года назад Осколок ушёл из семьи, которая хранила его столько лет…

— Рассказывай по порядку.

— Значит, слушай, — в трубке раздался какой-то шум. — Добрался я до этого дома. Старый такой, деревянный, с резными наличниками. Даже не в самой Самаре, а в области. Роза Наумовна — прелестная женщина, вся седая, в халате. Посмотрела на меня и говорит: «Вы из газа?»

— А ты?

— А я говорю, что нет, я из Казани, интересуюсь семейной историей Барташевичей, — Валера хмыкнул. — Она обрадовалась, в дом меня затащила. Два часа сидела со мной, чай пила, рассказывала про свою семью. Она-то думала, я про аптеку их хотел разузнать да чем они дальше занимались. Всё в красках рассказала, видно, что семьёй своей гордится.

— Про Цепь спросил?

— Спросил аккуратно, — отозвался он. — Мол, слышал, что у вашей семьи была старинная вещь, цепь серебряная. Она сразу закивала. Сказала, что была такая, в коробке от печенья у неё хранилась.

Даже поверить трудно. Цепь, которую так долго искал Хранитель, всё это время лежала в коробке от печенья у одной пожилой дамы.

— И?

— И потом её лицо изменилось, — Валера вздохнул. — Она сказала, что Цепь пришлось продать, и заплакала. Ей тогда семьдесят восемь было. Пенсия десять тысяч. Ей выписали лекарство, которое в категорию льготных не входило. Дочь помочь не смогла, вот она и решила продать всё, что дома было. Кольцо материнское, две иконы и эту цепь.

Вот какая здесь история. Я приготовился к очередной драме вроде того, что Цепь кто-то выкрал. А на деле жестокие реалии этого мира.

— Она хоть нормальную цену получила?

— Ты сам знаешь ответ, — сказал Валера. — Двенадцать тысяч за всё вместе.

Да уж…

— А кому продала, помнит?

— Тут самое интересное, — оживился Валера. — Приезжал к ней человек. По объявлению, она в газету подавала. Мужчина лет сорока, вежливый. Осмотрел вещи, поторговался и всё разом забрал. Имени она не помнит.

— Совсем?

— Совсем. Говорит, то ли Игорь, то ли Илья, — сказал он. — Но она помнит визитку. Он оставил её на случай, если ещё что-то найдётся.

— Визитка сохранилась?

— Нет, выбросила при уборке, — Валера вздохнул. — Но она помнит, что на ней была изображена птица.

Я потёр виски и взял ручку и блокнот.

— Какая птица?

— Хищная, — сказал тот. — С расправленными крыльями. То ли сокол, то ли ястреб, она в птицах не разбирается. Говорит, красивая, чёрная, на белом фоне.

Хищная птица с расправленными крыльями. Я записал это себе и обвёл в рамку.

У Наследников был свой знак, но там не птица, там переплетённые линии. Знак Цеха тоже выглядел иначе.

Значит, третья сторона. Возможно, простой коллекционер, который разглядел истинную цену этой Цепи.

— Валера, — сказал я. — Можешь ещё ненадолго задержаться в Самаре?

— Могу, — он не удивился. — На сколько?

— На пару дней, — ответил я. — Поищи скупщика. Обойди антикварные лавки, ломбарды, комиссионки. Поспрашивай про человека с птицей на визитке. Самара — небольшой город, кто-то сможет что-то сказать.

— Логично.

— И ещё, — добавил я. — Не показывай, что ищешь конкретную вещь. Просто любопытство, что-то слышал, что у этого коллекционера есть что-то интересное. Не говори про Цепь.

— Да всё будет в порядке, — беззаботно заявил Валера. — Ладно тебе.

— Валера, серьёзно, — строго сказал я. — Если кто-то ещё ищет Осколки, он ищет теми же путями. И тоже может выйти на след Самары и Розы Наумовны. Так что будь осторожен и держись со мной на связи.

— Понял, — сказал он. — Буду звонить дважды в день.

Он отключился, и я сразу же набрал Михаила.

Тот выслушал меня, а потом в трубке раздался какой-то грохот. Похоже, от эмоций тот вскочил и уронил стул.

— Хищная птица, — повторил он. — Артём, это может быть логотип!

— Я догадался.

— Нет, вы не поняли, — заторопился он. — Есть базы, реестры участников антикварных выставок, каталоги торгов, объединения оценщиков. Многие частные скупщики регистрируются как оценщики, чтобы работать легально. И у них есть эмблемы.

А вот это уже хорошая новость.

— Долго искать?

— Не очень, — сказал он. — Я подключу Елену, мы всё выясним!

— Работайте.

Он перезвонил через полтора часа.

— Нашёл, — сказал Михаил. — Илья Громов, город Самара. Индивидуальный предприниматель, скупка и оценка предметов старины. И на логотипе как раз сокол с расправленными крыльями.

— Значит, Илья, — сказал я. — Роза Наумовна так и говорила. Отлично!

— Не всё так просто, тут есть проблема, — заявил Михаил. — Он исчез. Год назад он закрыл своё ИП, снял все объявления. На звонки не отвечает. Я связался с коллекционером, который был с ним знаком, и тот говорит, что Громов просто пропал.

Ох, ну конечно!

— Умер?

— Никаких сведений об этом нет, — сказал Михаил. — Он просто перестал существовать как участник рынка.

— А сделки?

— Часть есть в описаниях лотов, — раздался звук клавиатуры. — И вот тут я нашёл кое-что. Три года назад Громов выставлял позицию. Формулировка такая: «Цепь серебряная, ручная работа, конец восемнадцатого века». Продана.

— Кому?

— Не указано, — ответил Михаил. — Это была частная сделка, и покупатель не раскрыт.

Всё как всегда.

— То есть след обрывается, — сказал я.

— Обрывается, — признал он. — Но не насовсем. Артём, люди не исчезают бесследно. У Громова была жена, я нашёл её фамилию, можно поискать её. У него могли остаться архивы, записи, черновики. Скупщики всегда ведут свои тетради, это профессиональная привычка.

Год назад человек, который держал в руках Осколок, резко свернул дело и растворился. Совпадение? Может быть. А может, кто-то очень настойчиво объяснил ему, что пора менять профессию.

— Скиньте Валере всё, что у вас есть, — сказал я. — Адреса, фамилии, названия лавок, где Громов бывал. Он сейчас в Самаре, пусть работает.

— Понял.

Я положил трубку и посмотрел в окно. Последний артефакт ускользал от нас, и никак не удавалось его поймать.

Иногда мне казалось, что этот мир издевается надо мной с большим вкусом.

В два часа дня к студии подъехала знакомая машина. Три дня, которые давал мне Гордеев, истекли. А он пунктуален, однако.

Тот же водитель, даже в том же костюме. Только маршрут другой.

Мы выехали из города и поехали по загородному шоссе. Подъехали в частный посёлок с охраной в будке. Водитель показал что-то, и нас пропустили без вопросов.

В холле меня встретила женщина в строгом платье и провела внутрь, в кабинет Гордеева. Неплохо он зарабатывает на своём посту, раз имеет такой дом.

Гордеев поднялся из кресла.

— Артём Сергеевич, — сказал он. — Рад, что вы приняли приглашение.

— У меня был выбор? — спокойно спросил я.

— Выбор есть всегда, — он налил себе воды из графина. — Вы могли не приехать. Тогда наш разговор просто продолжился бы в другом формате.

— Например?

— Например, ваш арендодатель получил бы интересное письмо и задумался, а стоит ли продолжать предоставлять вам помещение в аренду, — он сел обратно. — Присаживайтесь.

Я сел напротив него.

— Ваш ход с запросом оказался неожиданным, — сказал Гордеев. — Должен признать.

— Какой ход?

— Не надо этого, — он чуть качнул головой. — Профессор Соколовский, научный сотрудник, обеспокоенный сохранностью экспоната. Вежливейший запрос с фотокопиями. Меня вызвали к начальству.

— И?

— И я объяснял, почему предмет отсутствует в описи, — он посмотрел мне в глаза. — Сказал, что техническая ошибка. Что предмет повреждён при перемещении и передан на реставрацию. Приложил необходимую справку. Там всё чисто.

— Поверили?

— Разумеется, — Гордеев пожал плечами. — У меня безупречная репутация и очень хорошие связи. Но факт остаётся фактом, вы заставили меня оправдываться. Впервые за пятнадцать лет.

Я промолчал.

— Я вас недооценил, — продолжил он. — Думал, что вижу мастера, которому в руки случайно попала редкая вещь. А вы оказались крепким орешком. И моя проверка вас нисколько не испугала.

— Я привык к проверкам.

— Заметил, — он улыбнулся. — Инга Викторовна была удивлена, что с ней бывает крайне редко. Она сказала, что вы нашли ошибку в предписании. Как?

— Прочитал.

— Прочитали, — повторил Гордеев. — Ну хорошо. Пусть будет так.

Повисла пауза.

— Вы пригласили меня, чтобы я дал свой ответ по поводу предложенной сделки, — сказал я. — И я даю свой ответ. Иглу вы не получите. Ни за Чашу, ни за что-то ещё.

— Даже понимая, что в таком случае Чаша останется у меня?

— Даже так, — сказал я. — Я не допущу, чтобы Игла оказалась в чужих руках.

Гордеев медленно кивнул.

— Я этого и ждал, — сказал он. — Вы принципиальны. Сейчас это редкость.

— Тогда зачем вообще всё это?

— Потому что война с вами мне невыгодна, — просто ответил он. — Давайте считать вместе. Соколовский поднимает академические связи, и его запросы ложатся мне на стол. Ваш учёный копает архивы. Вы сами не сдаётесь. Я могу вас всех раздавить, но это требует времени. И оставляет следы, даже если действовать аккуратно.

— И что вы предлагаете?

— Пари, — сказал он.

Второй раз в этом мире я сталкиваюсь с пари.

— Не сделку, — пояснил Гордеев. — Сделка требует доверия, а мы друг другу не доверяем. Пари требует только правил. Условия простые. Завтра вечером вы приезжаете сюда. Я ставлю на стол три предмета. Три старинные вещи, все подлинные по возрасту, все схожего вида. Один из них Чаша. Два других нет.

— И я должен выбрать Чашу.

— Вы должны определить, что из этого Чаша, — уточнил Гордеев. — Одна попытка. Без права передумать.

— Ставки?

— Угадаете, забираете Чашу, — сказал он. — Проверки прекращаются, письма не уходят, я забываю ваш адрес. Ошибётесь, отдаёте Иглу и уходите из этой истории навсегда.

Я взял паузу и обдумал ситуацию. Монокль и брошь видят подделку подписи, видят слабые места. Они должны увидеть Осколок.

— Раз вы предлагаете пари, то уверены, что я не справлюсь? — спросил я.

— Я знаю, насколько это тонкая работа. Хорошая подделка обманет любого музейного эксперта. У вас нет ни оборудования, ни школы, ни базы сравнения. У вас есть только ваши глаза. И да, другими Осколками пользоваться я не дам.

А он совсем не глуп. В случае с Верещагиным были картины. И там я полагался на своё мастерство. Здесь речь идёт о чашах, и если подделки будут выполнены искусно, то угадать будет сложно.

Но это мой единственный шанс.

— Зачем вам это? — спросил я. — Ваши ресурсы позволяют решить вопрос по-другому.

— Потому что мне давно не встречался человек, способный меня удивить, — ответил Гордеев. — Это дань уважения. Что скажете?

— Я согласен, — сказал я. — Но с важным дополнением.

— Слушаю.

— Если я выигрываю, вы не просто отдаёте Чашу, — сказал я. — Вы оставляете в покое меня и всех моих людей. Студию, сотрудников, Соколовского. Никаких проверок, никаких писем, никаких разговоров с их начальством.

Гордеев смотрел на меня несколько секунд.

— А если вы проигрываете, то заодно выводите меня на Хранителя и на Наследников, — заявил он. — Хочу посмотреть, как они грызутся за возможность получить эту Иглу и Чашу.

Если проиграю, то потеряю всё в любом случае.

— Согласен, — сказал я.

Мы пожали друг другу руки.

— Знаете, Артём Сергеевич, я почти надеюсь, что вы угадаете, — сказал он уже у двери.

— Почему?

— Потому что это будет интереснее любой чаши.

Я вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Он играл со мной и явно считал, что уже победил.

Когда я вернулся в студию, сразу же написал Верещагину. Тот, похоже, был не с Наследниками, потому что сразу перезвонил.

— Артём Сергеевич, — проговорил он. — Как прошла встреча?

Я кратко расписал ему про наше пари с Гордеевым.

— Это ловушка, — сразу же заявил Верещагин.

Уж ему ли не знать.

— Возможно.

— Не возможно, а точно, — он повысил голос. — Артём Сергеевич, Гордеев не играет в честные игры. Он предложил вам пари, потому что уверен в его исходе.

— Я это знаю, — сказал я. — Что у Наследников?

— Происходит что-то странное, — сказал Верещагин. — Они перестали искать Иглу. Ни звонков по мастерам, ни объездов. Затихли. Я вчера слышал обрывок разговора в холле. Сергей говорил кому-то по телефону, что скоро всё решится само.

— Само?

— Дословно, — сказал Верещагин. — И упомянул Гордеева. Артём Сергеевич, они знают про вашу встречу. Но не знают, что Игла у вас. Поэтому гадают, чем вы могли заинтересовать Гордеева.

— У меня и без Иглы хватает Артефактов, — напомнил я. — Однако то, что они перестали искать свой единственный Осколок, это странно. Думаю, вам пора уходить оттуда. Вы своё дело сделали, и сделали больше, чем я просил. Сейчас вокруг слишком много игроков. Если вас раскроют, я не смогу вас защитить.

Он помолчал.

— Нет, я не могу сейчас уйти, — заявил он. — Вам нужен шпион здесь. Артём Сергеевич, я всю жизнь был чужой пешкой. Я собирал красивые вещи и делал вид, что это и есть моя жизнь. Но сейчас я наконец-то замешан в чём-то важном. Я пойду до конца. Если они что-то готовят против вас, я узнаю это первым. И скажу вам первым.

Я не стал с ним спорить.

Человек, который решил перестать быть трусом, имеет на это право.

— Хорошо, — сказал я. — Но будьте осторожны.

— Обещаю.

В четыре часа ко мне был записан клиент. Мужчина лет пятидесяти, спортивного телосложения, с короткой стрижкой.

— Олег Николаевич, — представился он.

— Артём, — кивнул я. — Что бы вы хотели?

— Я космонавт, — он улыбнулся. — Бывший, точнее. Провёл на станции сто семьдесят два дня. Сейчас на пенсии, преподаю в техническом университете.

Ко мне приходили люди с изменами, разводами, проблемами. Но космонавта я видел впервые. Человек, который видел нашу планету из космоса. Про это чудо здешнего мира я знал только из книг. В моём мире о таком и подумать не могли.

— Расскажите, как это, — проговорил я.

— Это невозможно, — он пожал плечами. — Слов не подобрать. Первые дни ты не смотришь в окно. Слишком много работы. Потом привыкаешь, появляется свободный час. И ты плывёшь к иллюминатору.

Олег Николаевич немного помолчал.

— Внизу шар, — продолжил он. — Голубой, с белыми завитками облаков. И вокруг чернота, в которой нет вообще ничего.

— И что вы думаете в этот момент?

— Что там находится дом, — просто сказал он. — Что вся жизнь на одном шарике, который можно закрыть ладонью.

Я помолчал.

— Я вернулся двенадцать лет назад, — сказал он. — И знаете, чего мне не хватает? Не невесомости. Не славы, её и не было особо. Мне не хватает ощущения масштаба.

— Что вы имеете в виду?

— Быт затягивает, — он поморщился. — Заседание кафедры, протечка на балконе, очередь в поликлинике. И постепенно забываешь, что видел свою планету целиком.

Он посмотрел мне в глаза.

— Я хочу татуировку, которая мне будет об этом напоминать каждый день.

Я взял карандаш и начал набрасывать эскиз.

Не звёзды, не ракеты, не шлем с отражением. Это всё было бы плоско и не отражало бы суть.

Нужен именно взгляд снаружи.

Я нарисовал круг иллюминатора, с толстой рамой и рядом заклёпок. Внутри Земля, маленький светящийся шар в углу, и вокруг него огромное пустое чёрное пространство.

А потом я поставил на шаре точку. Крохотную, чуть светлее фона.

— Что это? — спросил Олег Николаевич.

— Скажите мне координаты вашего дома, — попросил я.

Он назвал, знал их наизусть. Я подписал цифры на эскизе.

— Вот это ваша точка, — сказал я. — Меньше булавочной головки. Её не видно с орбиты, вы сами знаете.

— Знаю.

— Но вы видели шар целиком, — сказал я. — И знали, где на нём эта точка. Этого у вас никто не отнимет.

Он смотрел на эскиз дольше, чем кто-либо другой.

— Делайте, — сказал он.

Стиль я выбрал дотворк. Точки, здесь они хорошо подходили. Место — предплечье.

«Начертание активно».

Работа шла долго. Я менял плотность точек, аккуратно работая над проектом.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: сохранённое ощущение масштаба, память о взгляде извне».

«Оценка: Отлично».

«Плотность точек передаёт глубину. Пустота выполнена осознанно и несёт смысл».

«Свойство: „Вид с орбиты“. Носитель сохраняет ощущение масштаба. В моменты, когда быт затягивает и мелочи кажутся важными, начертание возвращает ему верную пропорцию вещей».

«Прогресс: 39/50».

Он поднялся, подошёл к зеркалу и посмотрел на татуировку.

— Спасибо, — сказал он. — Это то, что мне нужно.

Я обработал её, заклеил плёнкой. Он расплатился и ушёл.

Ещё одна история в копилку.

* * *

В обед у Вики была клиентка на прокол крыла носа. Вика уже не волновалась, действовала уверенно. Разметила, показала в зеркало, сделала прокол. Вставила украшение.

— Всё, — сказала Вика.

— Уже? — удивилась клиентка.

— Да, — Вика показала результат. — Нравится?

— А то! — восторженно ответила та. — Спасибо!

После сеанса Вика подошла ко мне.

— Артём, у меня просьба есть.

— Слушаю.

— Я хочу заказать новую витрину, — сказала она. — Под украшения. Я заказала слишком маленькую, и запасов уже не хватает. Люди спрашивают титан, а у меня три позиции.

— Считала, сколько выйдет?

— Считала, — она сунула мне телефон с расчётом. — Если ещё с подсветкой и с украшениями…

Потянем.

— Заказывай, — сказал я.

— Правда?

— Вика, это твоё направление, — сказал я. — Ты его подняла с нуля и ведёшь сама. Ко мне не надо приходить и утверждать каждую полку.

Она просияла и убежала к Марине обсуждать дизайн.

Студия жила своей жизнью.

* * *

Вечером позвонил Валера. Сначала он позвонил Марине, и они долго разговаривали по видеосвязи. А потом позвонил мне.

— Артём! — воскликнул он. — Я обошёл половину Самары.

— И?

— И нашёл, — гордо сказал он. — Есть лавка на Ленинградской. Хозяин старый жук, но Громова знает. Говорит, работали вместе, Громов ему носил серебро.

— И где Громов?

— Он не знает. Но знает, что тот съехал из города. И знает, как найти его жену, они развелись, так что уже бывшую.

— Хорошо.

— И ещё, — Валера понизил голос. — Этот мужчина сказал нечто странное. Говорит, за год до исчезновения Громов очень нервничал. Спрашивал у него, можно ли продать вещь так, чтобы покупателя потом не нашли.

Интересный момент.

— Он боялся, — сказал я.

— Похоже на то, — сказал Валера. — Артём, я останусь ещё на день. Мне дали адрес его бывшей жены, постараюсь его найти.

— Останься, — сказал я. — И будь осторожен вдвойне.

— Понял.

* * *

В девять вечера я закрыл студию, а ко мне приехал Михаил. Сегодня я пообещал дать ему изучить Брошь.

Он разложил на столе лупу, линейку, стопку распечаток и погрузился в работу. Что-то замерял, сверял гравировку с фотографиями из архивов.

Я сидел в зале с планшетом и разбирал эскизы на следующую неделю. Шут спал на стойке администратора.

И тут в дверь студии постучались. Странно, мы уже закрыты, кто может быть в такой час?

На пороге стояли двое, Верещагин и женщина. Я узнал её, она была из Наследников.

— Артём Сергеевич, — сказала женщина. — У нас к вам разговор.

— О чём? — спросил я.

— О вашем шпионе, — она чуть повернула голову в сторону Верещагина.

Он не поднял глаз.

— Аристарх Павлович оказался не так осторожен, как считал, — продолжила она. — Мы знаем, что он передавал вам сведения. Знаем, что Игла у вас. И знаем, что завтра вечером вы играете с Гордеевым в загородном доме.

Ещё днём Верещагин уверял, что про Иглу они не знают. Значит, узнали за эти часы. Или он ошибался с самого начала. А я предупреждал. Но сейчас не время об этом думать.

— Чего вы хотите? — спросил я.

— Союза, — сказала она. — Временного союза против Гордеева.

— А потом?

— А потом вы отдаёте нам Иглу, — она улыбнулась. — В обмен на жизнь Аристарха Павловича.

Интересная выходит сделка…

Женщина стояла в дверях студии и ждала ответа.

Верещагин стоял на полшага позади. Бледный, в мятом пиджаке. Смотрел куда-то в пол, на коврик у входа. Живой, целый и даже не связанный.

Я отметил это и сделал вывод.

Если бы Наследники решили, что с ним делать, они бы не привезли его сюда. Заложника не возят на переговоры в собственной машине. Значит, они не знают, как поступить. И для меня это хорошая новость.

— Проходите, — сказал я. — На пороге разговаривать неудобно.

Женщина чуть удивилась, но вошла. Верещагин шагнул следом.

Из подсобки выглянул Михаил, увидел незнакомых людей и застыл с лупой в руке.

— Михаил Аркадьевич, — сказал я. — Закройте, пожалуйста, дверь и продолжайте работать.

Он тут же кивнул и юркнул назад в подсобку.

Шут проснулся на стойке, поднял голову и уставился на женщину. Потом зевнул и улёгся обратно.

— Меня зовут Тамара Викторовна, — представилась женщина. — Хотя мы с вами уже пересекались, Артём.

— Я помню, — кивнул я.

— Я повторю условие, — сказала Тамара Викторовна. — Вы передаёте нам Иглу. Мы отпускаем Аристарха Павловича. Никто никому больше ничего не должен.

— Нет, — просто сказал я.

— Вы понимаете, что стоит на кону?

— Понимаю, — ответил я. — Я понимаю это гораздо лучше, чем вы. Поэтому и говорю вам нет.

Тамара Викторовна закинула ногу на ногу.

— Артём Сергеевич, кажется, вы ничего не поняли. Аристарх Павлович был у нас. Ел с нами, ездил с нашими людьми. И всё это время передавал вам сведения. У нас есть основания поступить с ним очень плохо.

— Есть, — согласился я.

Верещагин побледнел.

— И вас это не смущает?

Я аккуратно сел напротив них.

— Слушайте меня внимательно, Тамара Викторовна. Я скажу это один раз, повторять не буду. Если с Аристархом Павловичем что-то случится, я уничтожу Иглу.

В студии повисла тишина.

— Это невозможно, — сказала она.

— Проверим?

— Осколки нельзя уничтожить, — повторила она. — Они пережили пожар в мастерской, войну, революцию. Их топили, их закапывали.

— Их закапывали люди, у которых не было других Осколков, — сказал я. — Да, владея одним Осколком, его не уничтожить. Но не забывайте, что у меня их несколько. И да, Осколки можно уничтожить, ведь именно этого и добивается Хранитель.

Правда, технологию я в самом деле не знал. Возможно, для этого нужно иметь все Осколки, ведь зачем-то же он собирает их в одном месте.

Но точно она знать не могла. Ни у кого за эти годы не было сразу четырёх Осколков на руках. Кроме меня.

Тамара Викторовна посмотрела мне в глаза.

Я не отвёл глаз. Мне за пятьдесят лет придворной службы приходилось выдерживать взгляды похуже. Императрица умела смотреть так, что министры теряли дар речи и роняли бумаги.

— Вы блефуете, — сказала она.

— Возможно, — ответил я. — Но проверять будете вы, а не я. И если я не блефую, вы потеряете Осколок навсегда. А может, и не один Осколок, если я войду во вкус. И что тогда делать с идеалами Наследников?

Она заёрзала.

— Хорошо, — сказала Тамара Викторовна. — Допустим. Тогда поговорим о другом. Завтра вечером вы едете к Гордееву.

— Откуда вы знаете?

— У нас есть человек в его окружении, — спокойно ответила она. — Не в доме, но близко. Мы знаем про три предмета. Знаем про условия вашего пари.

— И что? — спросил я.

— И мы можем помочь, — сказала Тамара Викторовна. — У Наследников сохранились записи Цеха. Не все, конечно, часть погибла. Но описания предметов есть. Подробные, с рисунками. В том числе Чаши.

Она открыла сумку и достала папку.

— Здесь копии. Вы посмотрите сегодня ночью, а завтра поедете и выиграете то самое пари. Тогда у вас будет Чаша, а нам достанется Игла.

Тут было два варианта. Вариант первый: записи настоящие, и она правда хочет, чтобы я выиграл. Вариант второй: записи подделаны. Я проиграю и отдам Иглу Гордееву.

А Наследники будут забирать её уже у Гордеева, с которым, судя по всему, у них есть свои договорённости.

— Нет, — сказал я.

— Вы даже не посмотрите?

— Нет.

— Артём Сергеевич, — она чуть повысила голос. — Вы отказываетесь от единственного шанса.

— Я отказываюсь от вашего шанса, — сказал я. — У меня есть глаза. Я справлюсь сам.

— Вы очень упрямый человек, — сказала Тамара Викторовна.

— Мне это уже говорили сегодня.

Она поднялась. Верещагин дёрнулся и тоже сделал шаг к двери. Я коротко кивнул ему. Держитесь, Аристарх Павлович.

— До свидания, — сказала Тамара Викторовна. — Верещагин останется у нас. Обещаю, с ним пока что ничего не случится.

— Очень на это рассчитываю, — хмыкнул я.

Дверь закрылась, и они уехали.

Из подсобки снова высунулся Михаил.

— Артём, кто это был?

— Наследники.

Он побледнел.

— И… и что?

— И ничего, — сказал я. — Ушли.

Я запер дверь и опустил жалюзи. Теперь у меня появилась вторая причина выиграть завтра. Не только Игла, и не только студия и мои люди.

Живой человек, которого держат в чужом доме.

Если я выиграю у Гордеева, мои позиции станут другими. Со мной придётся договариваться. И тогда Верещагина придётся отпустить.

Если проиграю, потеряю всё сразу.

Странная штука. Ещё полгода назад я думал только о том, чем платить за аренду.

Спать я в ту ночь почти не ложился. Мы с Михаилом и Шутом так и остались в студии. После изучения броши он помогал мне готовиться к пари.

— Давайте соберём всё, что мы знаем о Чаше, — сказал я. — По пунктам.

— Так, — Михаил приготовил документы. — Материал медь. Конец восемнадцатого века, как и остальные предметы. И вот описание, которое мы нашли позавчера. Его составлял кто-то из мастеров Цеха, скорее всего для внутренней описи.

Я взял лист.

«Сосуд медный, с внутренней гравировкой, подобной той, что на Линзе и Заколке. Линии переплетены в узел, неразрывный».

Я перечитал дважды.

— Линза — это Монокль, — сказал Михаил. — Заколка — это Брошь. Названия в разных документах разные, но предметы те же, я сверял по размерам.

Один из документов мне показывал Верещагин, там были те же названия.

Гравировка на Монокле шла по внутреннему ободу оправы. На Броши — по обратной стороне, там, где крепится игла застёжки.

Линии действительно переплетались. Узел, который нельзя развязать. И нельзя найти начало.

— Рисунок действительно одинаковый, — заметил я.

— Дайте посмотреть, — попросил Михаил.

Он внимательно осмотрел предметы.

— Артём, вы понимаете, что это значит? Это авторская подпись мастера. Одна на всех предметах.

Я вынул Иглу и посмотрел на неё тоже.

У самого основания, там, где утолщение, шла та же гравировка.

Я вспомнил видение, которое приходило ко мне раньше. Мастерская, окно, свет. Человек за столом держит в руках медную чашу и водит по внутренней стенке чем-то тонким. Я тогда не разобрал, чем именно.

Теперь разобрал. Он гравировал её Иглой.

— Значит, у Чаши гравировка внутри, — сказал я. — По внутренней стенке.

— Так и написано, — кивнул Михаил.

— И подделать её сложно.

— Практически невозможно, — он оживился. — Артём, вы поймите. Гравировка такой тонкости в восемнадцатом веке — это уникальная работа. Сегодня её можно повторить только машиной, лазером или фрезой. А машинная линия имеет одинаковую глубину на всём протяжении. Рука так не может. У руки нажим гуляет.

Мы сидели ещё час, я запоминал изгибы узла. Запоминал его.

Михаил уехал на такси в четвёртом часу, а я лёг прямо в студии на кушетку и проспал три часа.

Утром позвонил Соколовский.

— Артём Сергеевич, я всё обдумал, — заявил он вместо приветствия. — Я еду с вами.

— Куда?

— К Гордееву. И не спорьте. Я тридцать один год работаю с предметами материальной культуры. Я на ощупь отличу медь конца восемнадцатого века от новодела. По патине, по весу, по звуку, наконец.

— По звуку?

— По звуку, — с достоинством подтвердил он. — Старая медь звенит иначе.

Я улыбнулся. Соколовский искренне хотел помочь. Он чувствовал себя неловко из-за того, что столько времени сидел в тени. И теперь искренне предлагал свою помощь.

Но…

— Нет, — сказал я.

— Что значит нет⁈ — удивился он.

— Условие было приехать одному. И пари есть пари. Если я нарушу правило, он получит право отменить всё.

Соколовский засопел в трубку.

— Артём Сергеевич, вы отдаёте себе отчёт, что он вас переиграет?

— Отдаю.

— И всё равно едете один.

— Еду.

Пауза.

— Вы знаете, кого вы мне напоминаете? — сказал профессор. — Одного моего аспиранта. Он тоже всё делал сам, никого не слушал и защитился блестяще. А потом спился.

— Учту, — улыбнулся я.

Он отключился первым.

Студия начинала свою жизнь. Первым пришёл Лёха. Обычно он сразу же накидывался на меня с разговорами, рассказывал новости Саратова и всё прочее.

Сегодня он вошёл молча. Прошёл через зал, сел за свой стол, положил руки на колени и стал смотреть в стену.

— Лёха, — окликнул его я.

Он повернул голову.

— А, — сказал он. — Привет.

Так, с ним явно что-то не так.

— Тренироваться будешь?

— Не знаю, — сказал он.

— Лёха, ты вчера что делал?

— Не помню, — равнодушно ответил он. — Да и какая разница.

Так, ну-ка посмотрим. Я достал Монокль.

«Внимание».

«Обнаружено внешнее воздействие».

«Тип: подавление воли».

«Носитель: Алексей».

«Воздействие наложено напрямую».

«Характер: угасающая инициатива. Снижение желания действовать. Сохранение базовых функций».

«Источник: внешний оператор. Класс воздействия: Перстень».

Я медленно опустил Монокль. До этого Хранитель нанёс печать на мою татуировку, а теперь переключился на мою команду.

Ильдар Тагирович показывал, что может дотянуться до любого.

— Иди за мной в подсобку, — сказал я Лёхе.

Он пожал плечами и пошёл. Ему было всё равно.

Я запер дверь и достал Иглу. Ей можно было расплетать Начертания. А можно ли снять воздействие Перстнем? Сейчас и проверим.

Надел Монокль, взял в руки Иглу.

«Инструмент активен».

«Задача не определена».

Ясно. Ей нужно намерение. Я закрыл глаза.

Чего хочет Лёха? Я стал вспоминать наше первое знакомство. Как он загорелся идеей стать тату-мастером. А был просто курьером в одной посредственной фирме. Как я продумал схему, как его обучить. Как он начал тренировки. Сделал первую татуировку, сам себе.

Аккуратно повёл Иглой над его кожей, не касаясь.

«Намерение считано: возврат воли».

«Обнаружено чужое воздействие. Плотность средняя. Крепление поверхностное».

Игла в пальцах потяжелела.

«Воздействие снято».

Лёха дёрнулся всем телом. И уставился на меня.

— Эй, ты чего⁈ — воскликнул он. — Что за шаманские обряды в подсобке⁈

Я выдохнул.

— Всё нормально.

— Какое нормально! — он выдернул руку и уставился на неё. — Ты меня иголкой тыкал?

— Не тыкал. Лёха, скажи, чего ты хочешь прямо сейчас.

Он захлопал глазами.

— Жрать хочу, — сказал он. — Дико. Утром не позавтракал, хотел поскорее потренироваться прийти перед сегодняшним клиентом. Надо Вике звякнуть или новенькой этой, пусть похавать принесут.

Я улыбнулся. Вот и возвращение Лёхи.

— Ну так позвони, — кивнул я.

Он хлопнул себя по лбу и умчался. Получилось, подавление воли было снято Иглой и Моноклем.

Но Ильдар Тагирович совсем уж переходил все границы. Так что я твёрдо решил после пари с Гордеевым им заняться.

В двенадцать часов ко мне пришёл клиент. Мужчина лет пятидесяти пяти, сухощавый, в очках. Пальцы у него были тонкие, с коротко подстриженными ногтями.

— Аркадий Семёнович, — представился он и слегка поклонился.

Поклонился. Давно же я такого не видел! Полгода назад я привыкал к тому, что люди не кланяются. Привык, а он внезапно взял и поклонился.

— Артём, — кивнул я. — Присаживайтесь.

Он сел, аккуратно поставив портфель у ноги.

— Я реставратор, — сказал Аркадий Семёнович. — Живописи. Работаю в мастерской при музее, ну и частные заказы беру.

— Давно?

— Тридцать четыре года.

Солидный срок! Снова жизнь столкнула меня с кем-то близким мне по профессии.

— Я всю жизнь возвращаю краски на выцветшие холсты, — сказал Аркадий Семёнович. — Приносят картину, а на ней ничего не видно. И ты сидишь над ней три месяца. И появляется небо, например.

Забавно, ведь мои картины он тоже вполне мог реставрировать. Только вот Игорь Ларин в этом мире был другим, это был не я.

Я слушал и понимал, что этот человек мне нравится.

— Я хочу татуировку про это, — сказал он. — Только не знаю какую. Жена говорит, кисточку набей. Но это глупо и совсем не отразит суть!

Я взял карандаш. Что тут главное? Не кисть, не палитра, не холст. Главное — это граница. Момент, когда мёртвое становится живым.

Значит, надо рисовать именно границу.

Кусок старого холста, натянутого на подрамник. Уголок отогнут, видна изнанка, кракелюр по всей поверхности. Слева — выцветшая часть. Изображения почти не разобрать, угадываются только контуры.

И через центр композиции идёт рука с ватным тампоном на палочке, как реставраторы и работают.

А там, где тампон касается холста, начинается правая половина. И она в цвете. Единственное цветное пятно на всей работе. Синее небо, кусок облака, край крыла.

Граница между половинами проходит наискось, живой неровной линией. Так, как она и идёт на настоящей расчистке.

Я рисовал минут двадцать. Аркадий Семёнович сидел молча и не мешал.

Потом я развернул к нему эскиз.

— Это оно, — сказал он. — Делайте.

Место выбрали на левом предплечье.

«Начертание активно».

Я работал в гравюрном стиле. Серую часть вёл жёстко, наращивая плотность. Кракелюр прописывал отдельно, тонкой иглой.

А правую сторону делал цветом.

Часа через полтора я задал важный вопрос.

— Аркадий Семёнович, можно у вас спросить по вашей части?

— Спрашивайте.

— Вот представьте. Перед вами три старинных предмета. Все одного возраста, все похожи, все выглядят подлинными. Но настоящий один, а два — подделка. Хорошая подделка, дорогая. Что вы будете смотреть?

Он думал долго, секунд двадцать.

— Я не буду смотреть на предмет, — сказал он.

— А на что?

— На износ, — сказал Аркадий Семёнович. — Молодой человек, подделать можно всё. Но износ подделать нельзя.

— Почему?

— Потому что он неравномерный, — он чуть повернул руку, чтобы мне было удобнее. — Вещь живёт, и на ней остаётся история. Здесь потёрто до блеска, а в двух сантиметрах нетронуто.

— А у подделки?

— А у подделки износ делают, — сказал он. — Кислотой, песком, щёткой. И всегда перебарщивают. Потому что фальсификатор боится, что не поверят. У него получается ровное старение по всей поверхности. Красиво, но неубедительно.

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что, — он усмехнулся. — Вы что, собираетесь подлинность определять?

— Собираюсь.

— Тогда ещё совет, — сказал Аркадий Семёнович. — Не смотрите долго. Первое впечатление у глаз самое честное. Дальше начинает работать голова, а она хочет найти то, что ищет. Я так однажды двое суток убеждал себя, что передо мной Айвазовский.

— И?

— И это был не Айвазовский.

Я закончил работу через пять часов.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: возвращение утраченного. Право вещи и человека быть увиденными заново».

«Оценка: Отлично».

«Свойство: „Расчистка“. Носитель видит в испорченном и заброшенном то, чем оно было изначально. Свойство распространяется на предметы и на людей».

«Прогресс: 40/50».

Аркадий Семёнович подошёл к зеркалу и повернул руку к свету.

— То, что надо, — сказал он. — Благодарю.

Я обработал татуировку, заклеил её.

— Артём, я вам скажу одну вещь, и вы, пожалуйста, не сочтите за лесть.

— Слушаю.

— Вы работаете как мастер старой школы, — сказал он. — Я такого давно не встречал. У вас рука человека, которого учили долго и жёстко. И вы думаете о вещи целиком, прежде чем начать. Так сейчас никто не работает.

Он покачал головой.

— Не ожидал такое увидеть у молодого человека. Вы удивительный мастер. Всего доброго.

Он расплатился и вышел. Я улыбнулся. Мастера сложно обмануть, и он оказался очень близок к правде.

* * *

В семь вечера мне позвонил Валера.

— Артём! Я его нашёл! Живой!

— Громов? — сразу понял я.

— Громов! — воскликнул он. — Живой, здоровый, работает!

— Спокойно, давай по порядку.

— Значит, поехал я к его бывшей жене, — затараторил Валера. — Ирина Павловна. Открывает она, значит, дверь, смотрит волком. «Ничего не знаю, ничего не скажу, до свидания». Я ей ногу в дверь.

— Валера.

— Я культурно. Говорю, у меня к вашему бывшему мужу вопрос по старой сделке, и я готов угостить вас кофе. Ну и подключил своё обаяние.

Ох.

— И сработало! Она всё рассказала. Развелись они три года назад, как раз после сделки. Она говорит, он изменился резко. Начал дёргаться, из дома не выходил, телефон сменил два раза. А потом собрался и уехал.

— Куда?

— В Воронеж, — сказал Валера. — Живёт там. Работает менеджером в строительной фирме, продаёт кровельные материалы. С антиквариатом завязал полностью.

— Она объяснила, почему он сбежал?

— Со слов Громова, — сказал Валера. — Он ей тогда сказал одну фразу, она запомнила. «Я продал вещь не тому человеку».

Я замер.

— Дословно?

— Дословно. Она говорит, покупатель был странный. Приезжал сам, дважды. Немолодой. Не торговался вообще, дал сколько попросили и сверху добавил. А потом расспрашивал Громова, откуда вещь, у кого куплена, кто ещё её видел и не показывал ли он её другим скупщикам.

— И Громов испугался.

— Не сразу, — сказал Валера. — Сначала обрадовался, деньги хорошие были. А потом, говорит, ему звонили ещё месяца три. И почему-то его это напугало, и он сбежал.

Всё интереснее и интереснее.

— Ты едешь в Воронеж?

— Билет уже купил, — гордо сказал Валера. — Завтра в обед буду там. Адрес фирмы у меня есть, встречу его прямо на работе.

— Будь осторожен, — в который раз попросил я.

— Да что мне сделается, — хмыкнул он. — Артём, ты только это… Марине про моё обаяние не рассказывай, ладно?

— Ладно, — улыбнулся я.

Положил трубку и посмотрел на часы.

Без двадцати восемь.

Пора ехать на пари.

* * *

Дорога заняла сорок минут.

Мы въехали в посёлок, машина остановилась у крыльца. Меня встретила та же женщина в строгом платье.

— Добрый вечер, Артём Сергеевич. Пойдёмте.

Мы прошли не в кабинет. Она свернула в другой коридор, и я отметил это сразу же. Внутренне я был готов ко всему.

— Прошу.

Я шагнул через порог, оказавшись в большом зале. В следующее мгновение услышал за спиной шум.

И мне на голову надели мешок.

Мешок пах пылью и чем-то химическим. Грубая, плотная ткань не пропускала свет.

Меня держали за плечи двое. Один чуть выше, другой ниже, я чувствовал это по углу захвата. Шли быстро, но не тащили за собой, я им нужен был целым.

Это уже кое-что.

Я не дёргался. Ожидал чего-то подобного, знал, что это пари не так просто, как казалось на первый взгляд. Явной опасности не ожидал, но был готов ко всему и считал шаги.

Мы спустились куда-то вниз. Я прикидывал, что мог бы легко разобраться с двумя людьми, что меня вели, но не знал точно, а сколько их ещё может быть вокруг. Пока сыграю по правилам, которые мне продиктовали. А там будет видно.

Справа донеслись голоса, меня остановили. И резко сдёрнули мешок.

Небольшой зал, без окон, со стенами из тёмного камня. Несколько ламп под потолком.

Стол, накрытый тёмным бархатом. На столе стояли три медные чаши.

Я поправил свою одежду, осмотрелся.

Гордеев сидел у дальней стены в кресле и старался казаться спокойным. Но получалось у него плохо, я хорошо видел его волнение.

Двое мужчин, которые меня вели сюда, спокойно встали у двери.

— Прошу прощения за этот спектакль, Артём Сергеевич, — сказал Гордеев. — Я не хотел, чтобы вы запомнили дорогу к хранилищу. Надеюсь, вы понимаете.

— Понимаю, — сказал я.

Хотя я и так хорошо понял, что оно находится в подвале. Гордеев едва заметно расслабился.

— Но предупреждаю, — добавил я. — Если вы попытаетесь ещё раз надеть на меня мешок, я уйду. Пари будет расторгнуто по вашей вине.

Гордеев помолчал секунду.

— Справедливо, — сказал он. — Больше никаких фокусов. Приступим?

Я кивнул и подошёл к столу.

Мешок был посланием. Я это понял ещё в коридоре, пока считал шаги. Гордеев хотел показать, что я на его территории и в его власти.

Это была демонстрация силы.

Но он просчитался. Он ожидал возмущения или страха, но получил вежливую угрозу в ответ.

Три медные чаши стояли на одинаковом расстоянии друг от друга. Все примерно одного размера, высота сантиметров пятнадцать, диаметр у основания шире, к краю сужается. И все выглядели старыми.

Я вспомнил слова Аркадия Семёновича.

«Не смотрите долго. Первое впечатление у глаз самое честное. Дальше начинает работать голова, а она хочет найти то, что ищет».

Я остановился в двух шагах от стола и просто посмотрел на все три сразу. Не фокусируясь ни на одной. Первое впечатление.

Левая чаша была очень тёмной, почти коричневой, с равномерной патиной. Как будто её покрыли одним слоем.

Средняя чаша оказалась светлее. Однако мне тоже что-то в ней не нравилось.

А вот правая была самой невзрачной, тусклой и неровной.

Я взял левую чашу первой. Она была тяжёлой, и по внутренней стенке шла гравировка. Рисунок похож на оригинал, но глубина линий одинаковая по всей длине.

Машинная работа.

Я поставил чашу обратно и взял среднюю.

Медь была другая, чуть другого оттенка. Гравировка ручная, это было видно сразу. Линии живые, с нажимом. Но я сравнил узор с тем, что помнил наизусть, и тут же увидел, что линии переплетены по-другому.

И наконец взял правую чашу.

Гравировка внутри была едва видна. Но это был тот самый узел, я помнил его очень хорошо. Патина на правой чаше была неравномерной, всё так, как говорил мой клиент.

Я поставил чашу на стол.

— Вот эта, — сказал я. — Подлинник.

В зале стало тихо.

Гордеев не двигался секунд десять. Потом поднялся из кресла. Подошёл к столу, взял правую чашу, перевернул её. Долго смотрел на гравировку.

— Вы правы, Артём Сергеевич, — сказал он. — Это подлинная Чаша, пари выиграно.

Он протянул её мне, и я взял.

Пять Осколков из семи. Монокль, Игла, Брошь у меня. Зерцало у Валеры. Чаша теперь тоже у меня. Цепь неизвестно где. Перстень у Хранителя.

Пять из семи.

— Поздравляю, — сказал Гордеев. — Вы хорошо подготовились.

— Я работал, — ответил я.

Я уже повернулся к двери, когда он заговорил снова.

— Артём Сергеевич, я сдержу слово, — сказал Гордеев. — Чаша ваша и давление на студию прекращается. Налоговых проверок больше не будет. Арендодатель не будет получать никаких звонков.

— Я рад, — сказал я.

— Но я обещал не трогать вас и ваших людей, — сказал он. — Я не обещал не трогать Ильдара Тагировича. Перстень является следующим предметом в моём списке. И я намерен его получить.

Я посмотрел на него.

Формально он был прав. Условия пари касались меня и студии. Хранитель в условия не входил. Гордеев нашёл лазейку, видимо, думал об этом заранее.

— Вы не сможете его остановить, — сказал я. — Он сильнее, чем вы думаете.

— Посмотрим, — ответил Гордеев. — У меня есть ресурсы, которые вы себе и представить не можете. И когда я заполучу Перстень, я смогу влиять на людей напрямую. Это настоящая власть.

Я помолчал.

Останавливать его сейчас означало нарушить перемирие и снова начинать войну. А война мне сейчас не нужна. У меня слишком много открытых фронтов.

— Это ваш выбор, — сказал я. — Но я предупредил.

Меня проводили до выхода. И я покинул дом Гордеева.

Нельзя допускать, чтобы ему в руки попал перстень. Я хорошо помнил, как перстень подавлял волю. Если Гордеев получит его, он сможет влиять на людей так, как Хранитель влиял на моих сотрудников. Только вряд ли он будет действовать так мелочно.

Это не просто опасно. Это катастрофа.

Но сейчас я ничего не мог сделать.

Я сел в машину и поехал обратно в город.

Когда я уже возвращался в город, у меня зазвонил телефон. Позвонил Валера.

— Артём! — как обычно бодро начал он. — Я добрался до Воронежа и нашёл Громова! Живого и здорового, работает себе, в строительной фирме.

— Давай по порядку, — сказал я.

— Ладно, ладно. Значит, нашёл я его на работе. Сутулый такой мужик, лет сорок пять, совершенно обычный. Я представился коллекционером, говорю, хочу поговорить про одну старую вещь. Он в отказ пошёл, ничего мол с этим общего не имеет, он занимается другим, всё, не трогайте. Ну а я сказал, что меня на него вывела Роза Наумовна. И поклялся, что я ничего плохого не хочу.

— А он?

— Сначала всё равно в отказ, — ответил Валера. — Но в итоге мне удалось узнать, что он продал Цепь мужчине из Саратова, тоже коллекционеру. Тот не торговался, заплатил очень солидную сумму, и уехал с цепью.

Так, уже интересно!

— И что это за мужчина? — поторопил я Валеру.

— Это самое интересное, — тот сделал драматичную паузу. — Аристарх Павлович Верещагин.

Пауза. Верещагин.

Всё это время Цепь была у него. Он купил её три года назад, просто как коллекционер, как человек, который любит старинные вещи и не задаёт лишних вопросов.

И всё это время она была у него. И он даже не сложил два плюс два. Соколовский говорил мне, что Верещагин во многих вещах не самый догадливый человек… И если с Брошью он знал, что она носит в себе какую-то силу, хотя тоже долго не догадывался, какую, то с Цепью полный ноль.

И не Хранитель, не Наследники так и не разузнали, что всё это время Цепь лежала себе на полке у Верещагина.

С ума можно сойти!

— Но погоди, — нахмурился я. — У нас информация, что Громов сбежал из родного города из-за страха. Что тот, кто купил Цепь, начал названивать и угрожать.

— Просто эту информацию десять раз переврали, — отозвался Валера. — Но вообще Громову действительно названивали и угрожали. Но не Верещагин, а один старый коллекционер из Казани, который увидел Цепь на распродаже, но не успел её купить. А Громов не стал называть фамилию своего покупателя.

— Почему? — удивился я.

— Этого не знаю. Но суть в том, что Хранитель начал активно угрожать Громову. Но потом след Громова потерялся. Однако он сказал, что не то чтобы прямо бежал в Воронеж. Просто решил начать всё с чистого листа, а этот случай был скорее как… мотивация.

— И Хранитель его потерял? — уточнил я. — Он же мог с помощью перстня…

— Громов сменил номер, а к бывшей жене Хранитель обратиться не догадался, — пояснил Валера. — Слушай, но как так выходит, что всё это время у Верещагина…

— Думаю, он понятия не имеет, что Цепь у него, — пояснил я. — И это пока что играет нам на руку.

— Но Верещагин в заложниках у Наследников, — сказал Валера. — Что будем делать?

Я уже продумал следующий шаг.

— Давно пора сократить количество игроков на доске, — заявил я. — И я знаю как. А ты приезжай в Саратов, близится финал. И да, Чаша тоже у меня.

Пауза.

— Серьёзно⁈ — он почти закричал. — Ты выиграл⁈

— Выиграл.

— Ну ты даёшь! — он довольно засмеялся. — Всё, еду, расскажешь потом.

Я убрал телефон. Шесть осколков по факту были у нас. Ведь Верещагин теперь на нашей стороне.

Остался седьмой осколок. Перстень.

Я знал, где обосновались Наследники. Тамара Викторовна не скрывала от меня адреса. И на следующее утро, когда Валера приехал в Саратов, мы отправились туда.

— Ты знаешь, что говорить? — зевнув, спросил он.

— Примерно.

— Примерно — это не очень обнадёживает.

— Я импровизирую, — сказал я.

Нам открыли дверь, и на нас с удивлением посмотрел незнакомый мне мужчина.

— Мне нужна Тамара Викторовна, — сказал я. — Скажите, что пришёл Артём Сергеевич Краснов.

Вскоре нам вышла и сама Тамара Викторовна. Лидер Наследников.

— Артём Сергеевич, — сказала она. — Неожиданно.

— Я пришёл не воевать, — сказал я. — Я пришёл предложить мир.

— Интересно, — хмыкнула она. — Ну проходите, не стоять же на пороге.

Мы прошли в гостиную, расселись.

— Слушаю вас, — сказала Тамара Викторовна.

— Вы хотели сохранить наследие предков, — начал я. — Это достойная цель, я не спорю. Но вот средства… Вы хотели управлять миром с помощью Осколков. Но Осколки — это не оружие, это инструменты мастеров. Они созданы для работы, а не для власти.

Один из мужчин шевельнулся, и еле заметно кивнул. Я понял, что среди Наследников далеко не все тянутся к власти.

— Цех когда-то был сообществом ремесленников, — продолжал я. — Они не правили миром, а просто помогали людям и делали вещи. И я предлагаю вам восстановить Цех, не как тайный орден, который хочет власти, а как место, где мастера работают и учат других. Ведь в этом изначально был весь смысл

— У нас нет Осколков, — сказал кто-то из Наследников. — Мы никто без них.

— Осколки это не главное, — сказал я. — Главное это намерение и мастерство. Вы потомки тех, кто основал Цех, и у вас к этому есть талант. Вы можете гораздо больше, чем представляете себе.

Тамара Викторовна внимательно посмотрела на меня.

— Вы понимаете, что предлагаете нам капитуляцию? — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Я предлагаю вам выход. Вы уходите из войны, которую не можете выиграть, и начинаете делать то, для чего ваши предки и создавали Цех.

Повисло молчание. Потом заговорил тот мужчина, что прежде кивал на мои слова.

— Я устал от этой войны, — сказал он. — Я действительно думаю, что мои предки не такого от меня хотели.

Тамара Викторовна встала и прошлась по комнате.

— Нам нужно посовещаться, — сказала она.

— Конечно, — кивнул я.

Нас с Валерой попросили подождать в коридоре.

— Речь огонь, — шепнул мне Валера. — Как думаешь, сработала?

— Не знаю, — честно ответил я. — Сейчас и увидим.

Мы ждали минут двадцать, потом дверь открылась.

— Войдите, — сказала Тамара Викторовна.

Мы вошли внутрь, окинули взглядом Наследников.

— Мы не будем воевать с вами, Артём Сергеевич, — сказала Тамара Викторовна. — Мы отпустим Верещагина. Мы поможем разобраться с Хранителем. Но после всего этого, мы считаем, мы вправе все вместе решать судьбу Осколков. Так как мы прямые потомки основателей Цеха. Мне нравится идея воссоздать Цех. Строго говоря, это я и хотела сделать. Хотя мощь Осколков может легко вскружить голову.

— Я согласен, — кивнул я. — После того, как мы разберёмся с Хранителем, мы решим судьбу Осколков вместе.

Тамара Викторовна в знак закрепления этого согласия решительно протянула мне руку. Я не видел дурных намерений, но всё же проверил через свои артефакты. Да, она действительно говорила искренне.

Мы пожали руки.

— Тогда осталось найти Хранителя, — сказала та. — Этим мы и займёмся.

— А я пока что займусь своей обычной не Цеховой жизнью, — хмыкнул я. — Если что — я на связи.

Из дома Наследников мы вышли втроём. Я, Верещагин и Валера. И отправились в особняк Верещагина.

— Нам надо вам кое-что сказать, — по пути объяснил я. — Дело в том, что Цепь всё это время…

У себя в особняке Верещагин долго не мог поверить в то, что Цепь была у него. Мы добрались до его дома, рассказали всё по дороге.

У него в кабинете Цепь нашлась. Ровно такая, какую я и видел в своих видениях. Она была сокрыта в специальном футляре, поэтому я её и не видел, когда сюда приходил. А Монокль почему-то её не почувствовал, видимо, это была особенность самой Цепи.

— Не может быть, — раз в шестой повторил Аристарх Павлович.

— Может, — ответил я.

— Артём Сергеевич, вы не понимаете, — он поднёс Цепь к лампе. — Это же несколько лет эта Цепь была у меня… Я купил её у одного Самарского коллекционера. И даже не мог подумать. Что это тоже осколок! Даже не догадывался. Вы можете себе представить?

— Об этом сложно было догадаться, — сказал я.

Верещагин помолчал.

— Я её однажды хотел продать, — признался он. — В позапрошлом году. Место в витрине освобождал под кацею. Не продал только потому, что покупатель торговался, и слишком завысил цену. И я решил её оставить.

Я промолчал. Тут комментировать нечего.

— Возьмите, — сказал Верещагин. — Она ваша.

— Аристарх Павлович…

— Возьмите, — повторил он твёрдо. — У меня она пролежала четыре года и ничего не сделала. Я даже не знал, что она умеет. А вы знаете. Я могу вам доверять, вы не бросили меня в заложниках. Так что возьмите.

Я взял Цепь. Тяжёлая, из серебра. Валера рядом затаил дыхание.

Я взял Чашу в левую руку, а цепь намотал на правую.

И надел Монокль.

«Внимание».

«Обнаружено соединение».

«Осколков в едином владении: пять».

«Монокль. Игла. Брошь. Чаша. Цепь».

«Порог достигнут».

«Впервые с 1874 года».

Строчки пошли одна за другой, без пауз. Я едва успевал читать.

«Разблокировано свойство: „Круговая порука“».

«Осколки перестают работать по отдельности. Любой из них теперь усиливается остальными. Дальность действия Монокля утроена. Игла работает без прямого контакта».

«Разблокировано свойство: „Долгий взгляд“».

«Монокль показывает не текущее состояние Начертания, а всю его историю. Кто наносил. Когда. Что переделывал. Что скрывал».

Вот это было полезно.

«Разблокировано свойство: „Обратный шов“».

«Носитель может перенести чужое воздействие обратно на его источник. Одноразово для каждого оператора».

«Разблокировано свойство: „Круг мастера“».

«Люди, отмеченные Начертанием носителя, становятся недоступны для внешнего влияния низших классов. Воздействие класса Перстень пробивает защиту, но оставляет след».

«Разблокировано свойство: „Проба“».

«Прикосновение к любому предмету определяет наличие Начертания, возраст и подлинность. Работает без Монокля».

«Разблокировано свойство: „Общая память“».

«Чаша, соединённая с Цепью, читает память не только вещи, но и рук, которые её держали. Носитель видит последнего владельца глазами предмета».

«Ограничение: три считывания. Восстановление неизвестно».

Три раза я смогу посмотреть память Первомастера. Этого мне должно хватить. Будет интересно узнать его задумку целиком.

«Разблокировано свойство: „Тихая работа“».

«Начертания носителя более не фиксируются чужими Осколками в момент нанесения. Обнаружение возможно только при прямом осмотре готовой работы».

Наконец, свойства закончились, и я снял Монокль.

Верещагин и Валера с нетерпением смотрели на меня.

— Ну? — не выдержал Валера. — Что там?

— Многое, — сказал я. — Аристарх Павлович, у вас есть бумага? Мне надо это записать, пока не забыл.

Он суетливо полез в ящик стола, а я посмотрел на пять предметов перед собой.

Впервые за сто пятьдесят лет они лежали вместе.

И с этими предметами можно было стать первоклассным Мастером Начертаний.

В тот вечер я потратил много времени, обсуждая новые свойства. Потом мы с Валерой отправились ко мне. Рассчитывали, что утром уже состоится последняя встреча с Хранителем, и вопрос будет решён.

Но Хранитель пропал. Наследники, мы, Соколовский, Знаев, Гордеев. Его искали все, но он как сквозь землю провалился.

Через несколько дней Валера уехал в Казань, у него была там работа. Заодно решил дежурить там, но Хранителя тоже не нашёл.

Ильдар Тагирович исчез.

— Он вернётся, — сказал я Наследникам. — Он не захочет оставить свою цель.

— Когда?

— Не знаю, — честно ответил я. — Пока что будем ждать.

И жить дальше. В конце концов, прежде всего я был тату-мастером, и клиенты никуда не делись.

На следующий день в студию пришёл очень необычный клиент. Высокий, под два метра ростом, в рабочей куртке с логотипом РЖД. Представился Петром, машинистом.

— Я хочу татуировку, — он широко зевнул. — Я машинист, и часто езжу именно по ночам. Спасаюсь кофе, энергетиками. Врач давно советовал поменять профессию, но я не могу. Дочка в третьем классе, ипотека.

— От татуировки спать меньше хотеться не будет, — резонно заметил я.

— Не будет, — согласился Пётр. — Но я буду смотреть на неё и помнить, ради чего это всё. Ради семьи.

Я взялся за эскиз. Сова, ночная птица, символ бодрствования и мудрости. Идеально для машиниста, который работал по ночам. Сову нарисовал сидящей на железнодорожном семафоре, а в её глазах отражались уходящие вдаль рельсы. В когтях она держала маленький домик с горящим окном, символ семьи.

Стиль выбрал олдскул. Жирный контур, простые цвета. Место — внутренняя сторона предплечья.

«Начертание активно».

Пётр во время татуировки умудрился заснуть. Первый раз у меня был такой клиент, довольно необычно.

Работа заняла три часа.

«Начертание завершено».

«Присвоено Свойство: „Ночной страж“».

«Помогает носителю сохранять ясность ума и бодрость в тёмное время суток. Даже если глаза слипаются от усталости, мысли о близких будут придавать сил, а татуировка станет личным амулетом, который гонит сон прочь».

«Прогресс: 43/50».

Я снял Монокль, разбудил Петра. Татуировка ему понравилась, он расплатился и ушёл.

* * *

Дальше пошли спокойные рабочие дни. Я делал татуировки, готовился к поездке в Москву, тренировался в фехтовании, гулял с Викой.

Прогресс шёл стремительно. Каждый день клиенты, каждый день новое Начертание.

Пока наконец не перешёл на следующий ранг.

Старший Чернильник.

Четвёртый ранг из пяти. Почти сразу после того, как Система написала мне сообщение о присвоении нового ранга, мне пришло новое видение.

Большая мастерская с высокими потолками и узкими окнами. Первомастер. И семеро людей перед ним.

Они сидели на скамьях и смотрели на него. Явно его ученики.

Первомастер был старше, чем в моих прошлых видениях. Седина на висках, руки с мозолями, морщины.

— Я передал вам всё, что знал, — сказал он. — Технику, намерение, работу с материалом. Вы умеете то, что умею я. Некоторые из вас умеют это даже лучше меня.

Ученики молчали.

— Но есть одна вещь, которую я не сказал никому, — продолжал он. — Ни одному из вас. Ни раньше, ни сейчас.

Он помолчал.

— Осколки — это не инструменты для власти. Я знаю, что некоторые думают иначе. Я слышал разговоры и понимаю соблазн. Но это неправда.

Один из учеников чуть подался вперёд.

— А что они тогда?

— Ключи, — сказал Первомастер. — Не к двери, а друг к другу. Каждый Осколок это часть одного целого. Когда они соберутся вместе, они не дадут вам силу. Они дадут вам выбор.

Ученики переглянулись.

— Какой выбор? — спросил один из учеников.

— Вы поймёте, когда придёт время, — сказал Первомастер. — Но помните одно. Выбор, сделанный одним, определит судьбу всех. Потому что Осколки выбирают мастера. И когда все семь окажутся в одних руках, то выбор будет его и только его.

Видение начало растворяться, я снова был в своей студии.

О каком выборе тут шла речь?

Ответа на свой вопрос я так и не нашёл. Новые воспоминания мне не открылись, а Система на этот счёт не сказала мне ничего дельного.

Зато дала новый отсчёт, ровно 100 начертаний до присвоения ранга Архимастер.

И до возвращения в свой мир… В который я сейчас хотел меньше всего. В этом мире у меня теперь было всё. Работа, друзья, Вика. Всё то, чего не было в прошлом мире.

Спустя ещё несколько дней Гордеев благодаря своим связям раздобыл адрес квартиры, которую снимал Хранитель. И мы с Соколовским поспешили туда.

— Странно, что дверь не опечатана, — заметил Соколовский. — Если бы кто-то заявил об исчезновении, тут бы уже работала полиция.

— Никто не заявлял, — сказал я. — Ильдар Тагирович не тот человек, о котором заявляют. А сама квартира, видимо, всё ещё проплачена.

Я толкнул дверь и она легко открылась. Мы вошли внутрь.

Это само по себе было плохим знаком. Или, наоборот, слишком хорошим.

Однокомнатная квартира. Кухня три на два, комната метров восемнадцать, крошечный совмещённый санузел. Никакого разгрома. Ни перевёрнутых ящиков, ни разбросанных бумаг, ни следов борьбы.

— Он не убегал, — сказал я. — Он просто ушёл, даже дверь за собой не закрыл.

Я прошёл на кухню. На столе лежал конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо тетрадный лист.

«Я ушёл туда, где не навредят. Не ищите».

Всё. Ни подписи, ни даты, ни объяснений. Но оставлен конверт явно либо для меня, либо для Наследников.

— «Где не навредят», — повторил Соколовский, читая через моё плечо. — Двусмысленно, не находите? Где не навредят ему? Или где он не навредит?

— Вот именно, — сказал я.

Формулировка была выбрана специально. Ильдар Тагирович был из тех, кто взвешивает каждое слово. Я положил записку обратно в конверт и убрал в карман куртки.

Потом осмотрел комнату, нашёл в тумбочке забытые механические часы на потёртом кожаном ремешке. Взял их в руку.

Личная вещь. Настоящая, ношеная, впитавшая в себя человека. Я активировал «Долгий взгляд».

Очутился в другой комнате, видимо, в Казани. За столом сидел Ильдар Тагирович, только было ему лет сорок пять. Волосы ещё тёмные, только на висках проступала седина. Напротив него, в кресле, сидел широкоплечий человек.

— Ты не понимаешь, — сказал Ильдар Тагирович. — Ты играешь с тем, чего не знаешь.

— Я знаю больше тебя, — резко ответил второй. — Просто ты боишься это признать.

— Дело не в знании. Дело в мере.

— Мера — это то, что придумывают слабые, чтобы оправдать свою нерешительность.

Ильдар Тагирович нахмурился

— Ты уже потерял двоих, Витя. И всё равно продолжаешь.

Пауза.

— Они знали, на что идут.

— Они верили тебе.

— Это одно и то же.

Хранитель встал. Прошёл к окну, помолчал.

— Я не буду с тобой спорить, — сказал он. — Но я тебя предупреждаю. Если ты не остановишься, этим займусь я.

Человек в кресле медленно поднял голову и положил правую руку на подлокотник. На среднем пальце сидел перстень.

Я узнал его сразу. Перстень Хранителя.

— Займись, — спокойно сказал человек в кресле. — Только помни, кто дал тебе право.

Изображение задрожало, и я очутился снова в квартире, которую снимал Хранитель.

Рассказал Соколовскому то, что успел увидеть.

— Но перстень был у Ильдара Тагировича, — тут же заметил профессор.

— Был, — согласился я. — Но тогда он был у другого человека.

Соколовский снял очки.

— Есть два варианта, — сказал он. — Первый, перстней несколько. Скажем, это знак принадлежности к Цеху, и такие носили все мастера определённого уровня.

— Это невозможно, и вы сами это знаете, — покачал я головой. — Перстень только один. И он перешёл от того человека к Хранителю. Вопрос в том, как именно перешёл.

Соколовский хотел что-то ответить, но тут в квартиру пришёл сам Гордеев.

За его спиной маячили двое. Те самые, кто накидывал мне мешок на голову.

— Так, — сказал Гордеев. — Так-так-так. Начали вечеринку без меня. Артём, ничего не хотите мне рассказать?

— О чём вы? — уточнил я.

— Я сказал вам, что планирую заняться Хранителем, а потом тот чудесным образом исчез, — проговорил Гордеев. — Странное совпадение, не находите?

— Это действительно совпадение, — пожал я плечами. — Я тоже ищу Хранителя.

— Ну конечно, — Гордеев явно не спешил мне верить. — Сами и ищите… И я должен поверить, что вы вовсе не предупреждали его, и он не поэтому сбежал?

— Мне незачем было его предупреждать, — пожал я плечами. — Теперь я владею Чашей, и у меня союз с Наследниками. Хранитель — последняя инстанция, чтобы закончить эту эпопею. И я действительно тоже не знаю где он.

— Я буду его искать, — Гордеев дал знак своим людям, и направился к выходу. — И вы мне не помешаете.

И вышел за дверь. Я тяжело вздохнул.

Мы и сами будем искать дальше. Хранитель, что за игру ты затеял?

Я вернулся в студию, и меня сразу поймала Марина.

— У тебя запись на пять, — сообщила она. — Андрей. Он у тебя уже был, несколько месяцев назад, ты набивал ему колодец.

Я его помнил хорошо. Психолог, лет тридцати пяти, спокойный, обстоятельный. Жаловался на собственное выгорание.

— Коррекция? — спросил я.

— Сказал, что да, — кивнула Марина.

Андрей пришёл точно ко времени.

— Артём Сергеевич, у меня проблема, — сразу же заявил он. — Я не знаю, к кому ещё идти.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Оно перестало работать, — сказал он.

— Что именно?

— Всё, — он потёр виски. — Помните, вы сделали мне колодец. И после этого… я не знаю, как объяснить, чтобы не звучало как бред. Но мне стало легче. Не в смысле «поднялось настроение». Я просто начал восстанавливаться. Раньше после приёма я приходил домой и лежал два часа, ничего не мог делать. А после татуировки… Я научился говорить «нет» людям. Это вообще фантастика, после той татуировки внутри словно что-то стало работать так, как надо. Я всегда брал больше клиентов, чем мог. А тут вдруг стал… естественно отказывать. Без чувства вины.

Всё правильно, он перечислял свойства, которые дала ему моя татуировка. Просто сам этого не знал, но явно что-то чувствовал.

— А потом?

— А две недели назад всё закончилось. Постепенно, не резко. Сначала я стал чуть медленнее восстанавливаться, снова начала появляться усталость. Потом опять начал соглашаться на дополнительные приёмы, лишая себя отдыха. И в какой-то момент я понял, что всё вернулось на круги своя. Только ещё хуже.

— Почему хуже?

— Потому что раньше я не знал, что бывает по-другому.

Честный ответ.

— Что у вас происходило за это время?

— Работал. Много работал, если честно, но по своему желанию. У нас открылся новый волонтёрский кризисный центр. Люди после ЧС, после потерь, кому не по карману частная терапия. Меня позвали, ну и я согласился. А там стал брать много смен, отдыха почти не было.

Всё понятно.

— Так, а ко мне вы зачем пришли? — спросил я.

— Так татуировка та стала… бледной, — пояснил Андрей. — Выцвела словно. Решил, надо сделать коррекцию. Смешно звучит, но решил, может в этом всё дело.

— Давайте посмотрю, — кивнул я.

Татуировка была на левой лопатке. Колодец, родник. Визуально всё выглядело нормально. Заживление прошло хорошо, линии держались. Но она поблёкла, да. Я посмотрел через монокль, и увидел, что свечение стало куда слабее.

Начертание было на месте. Оно не было разорвано, не было расплетено, не было изувечено чужим вмешательством. Никаких следов запечатывания Перстнем.

Оно просто выцвело. Андрей умудрился очень быстро расходовать начертание.

«Внимание: свойства утрачены на 80 %. Для обратного закрепления свойств рекомендуется провести коррекцию татуировки».

Очень вовремя, Система. А раньше она про «срок годности» татуировок мне не писала.

Вероятно, для этого был слишком низкий ранг.

— Я проведу вам коррекцию, — сказал я. — Но вы должны понимать, что нельзя отдавать всего себя работе. Надо думать и про свой отдых. Если с вами что-то случится, то уже никто не сможет помочь другим людям.

Я добавил в эскиз небольшое ведро на краю.

— Вы черпали воду для других, но забывали пить сами. У вас в образе нет ни одного места, где вода остаётся вам, — пояснил я. — Ведро — это ваша доля, которую вы забираете до того, как начнёте раздавать.

— А если я его тоже отдам?

— Отдадите, — согласился я. — Один раз. Второй. А на третий посмотрите на плечо в зеркале и вспомните, зачем оно там.

Он рассмеялся.

— Знаете, это чистая когнитивно-поведенческая терапия. Внешний якорь для формирования нового паттерна.

— Наверное, — сказал я. — Я в этом не разбираюсь. Я татуировщик, а не психолог.

«Начертание активно».

Я провёл коррекцию, добавил новый элемент.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: желание продолжать помогать людям, не разрушая себя».

«Оценка: Отлично».

«Работа выполнена по восстановленному руслу с добавлением нового узла. Композиционный дисбаланс устранён. Мастер верно определил причину истощения и устранил её источник, а не следствие».

«Свойство восстановлено: „Восстановление“».

«Свойство восстановлено: „Границы“».

«Свойство новое: „Мера“. Носитель интуитивно чувствует момент, когда пора остановиться и наполнить себя. Свойство работает как предохранитель, не позволяя выгореть дотла».

«Прогресс к следующему рангу: 4/100».

Андрей подошёл к зеркалу и долго рассматривал плечо через зеркало.

— Спасибо, — сказал он мне. — Я обещаю, что теперь буду поступать правильно.

Он расплатился и ушёл. Забавно. Про Начертания он не знал, но интуитивно пришёл за помощью ко мне. Единственному человеку, который мог помочь. И помог.

За это я и любил свою работу.

На следующее утро в студию пришла Влада. Девушка лет двадцати пяти, в длинном чёрном платье, с волосами чёрного цвета, забранными в высокий хвост. Серебряные кольца на каждом втором пальце.

Она вошла, внимательно осмотрела студию.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я на консультацию. Влада.

— Артём, — представился я. — Проходите, присаживайтесь.

Она села, положила на стол телефон и открыла на нём фотографию.

— Я вам сразу покажу, что я хочу, чтобы не тратить время на слова.

На экране был готический собор, снятый снизу. Красивое архитектурное сооружение со шпилем, горгульей на карнизе и витражной розой.

— Кёльн? — спросил я.

Она подняла бровь.

— Реймс. Но вы были очень близки.

— Я не специалист, — улыбнулся я.

Просто про собор в Кёльне знали в моём мире.

Влада убрала телефон.

— Вот это я хочу использовать как референс. Татуировку на бедре, вот этот самый собор.

— Размер серьёзный.

— Я знаю, готова к нескольким сеансам.

Я взял листок и карандаш, начал набрасывать пропорции.

— Скажите, а почему готика?

Обычно этот вопрос ставит людей в тупик, но Влада не растерялась ни на секунду.

— Потому что все думают, что готика это что-то мрачное, — ответила Влада. — Черепа и вампиры. А готика — это стремление вверх. Романские храмы всегда были слишком тяжёлыми, с толстыми стенами. А потом кто-то придумал, как перераспределить нагрузку, и стены заменили на окна. И получились вот такие произведения архитектуры.

Она говорила быстро, увлечённо. Заметно, что она правда этим увлекалась.

— Здание, которое раньше было тёмным и холодным, вдруг стало светлым. Это же немыслимо для двенадцатого века! И строили их по сто, по двести лет. Один мастер начинал, его внук заканчивал.

— И никто не видел результат.

— Никто, — кивнула она. — В этом и суть. Они строили то, чего не увидят. Готика — это про то, что даже из тьмы можно построить что-то великое. И мастерам было достаточно того, что они делали это, даже не видя результата.

Я отложил карандаш.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь я знаю, как это делать.

Я развернул к ней набросок.

— Стиль выберем лайнворк. Нам как раз подойдёт для архитектурной точности. Но внутри оконных проёмов сделаем плотный блэкворк. Так мы получим глубину. И необходимый объём.

— А роза?

— Роза — единственное светлое пятно во всей композиции. Контур тонкий, заливки почти нет.

Влада посмотрела на набросок.

— Отлично, — кивнула она.

Начали в тот же день.

«Начертание активно».

Первый сеанс — это всегда каркас. Я перенёс трафарет, выверил вертикаль по ноге. Со сложными проектами всегда нужно строго выверять анатомию, чтобы рисунок смотрелся гармонично. И начал забивать контур.

Система давала подсказки, и работа шла хорошо. Влада ни разу не попросила перерыв, хотя внутренняя часть бедра была не самым приятным местом.

За пять часов провели первый сеанс.

«Начертание приостановлено».

«Работа не завершена. Промежуточная оценка выполненного этапа».

«Свойство (промежуточное): „Устремление“. Носитель ощущает, что любое движение вперёд, даже самое малое, имеет смысл. Образ собора, растущего от сеанса к сеансу, служит постоянным напоминанием: великое создаётся постепенно».

«Прогресс к следующему рангу: 4/100 (без изменений)».

Влада внимательно осмотрела результат, улыбнулась. Расплатилась у Марины, записалась на следующий сеанс и ушла.

* * *

В субботу я решил съездить к родителям. Не был у них уже очень давно.

Мама открыла дверь и сразу начала причитать, что я похудел. По сравнению с телом, которое досталось от предыдущего Артёма, правильный рацион, зарядка и тренировки наоборот, выдали мне прибавку в весе. Здоровую, в виде мышц.

Но спорить с матерью было бесполезно.

Отец сидел на кухне. Выглядел он неплохо, но всё-таки было видно, что здоровье его ухудшилось. Та операция не прошла бесследно, он начал сдавать.

— Здравствуй, сын, — кивнул он.

— Рад видеть.

Мама поставила чайник, начала выставлять на стол всё, что было в холодильнике.

— Как ты? — спросил я отца.

— Нормально.

— Отец, — нахмурился я.

Он вздохнул.

— Устаю быстро, — признался он. — Раньше смену отстоял и хоть бы что. А сейчас четыре часа, и меня выключает. Врач говорит, надо реабилитацию проходить. Физиотерапия, массаж.

— Так проходи.

— Тридцать восемь тысяч курс, — сказал отец. — Бесплатно там что-то ждать долго, да и посоветовали платно лучше. А по-хорошему два курса надо, с перерывом.

— Я оплачу.

— Не надо.

— Отец.

— Я сказал, не надо, — он нахмурился. — Ты мне не отец, чтобы меня содержать.

— Я тебе сын, — я поставил кружку. — И я не содержу, я оплачиваю лечение. Это разные вещи.

Мама застыла с тарелкой в руках, не решаясь встревать в разговор.

Отец молчал.

— У тебя-то откуда такие деньги? — спросил он.

— Из студии. Отец, у меня четыре человека в штате и запись на месяц вперёд. Средний чек двадцать пять тысяч. Я не богач, но семьдесят шесть тысяч у меня есть.

Он покачал головой.

— Ладно, — сказал он.

И это «ладно» далось ему тяжело, я это видел.

Из комнаты вышла Даша. Сестра за последние месяцы, что я её не видел, похорошела. Походила уже не на нескладного подростка, а на юную девушку.

— Привет, — улыбнулась она. — А чего такие хмурые?

— Да так, — махнул я рукой. — Рассказывай, как у тебя дела.

Следующий час Даша рассказывала про свои новости, а я слушал. Затем они с матерью ушли, оставив нас с отцом вдвоём.

— Артём, — сказал он. — Я тебе кое-что скажу. Один раз скажу, потом не буду.

Интересно.

— Я на тебя смотрю последний год, — начал он. — И не узнаю. Ты словно стал другим человеком. Ответственным, взрослым, рассудительным. Я думал, что это всё напускное, и скоро пройдёт. Но нет, не проходит. У тебя своя студия. Своё дело. Нам начал помогать финансово.

Кредит на лечение отца я давно закрыл, да и по мелочи деньги им переводил часто.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я тобой горжусь, Артём.

Я замер. Больше полугода чинил всё то, что ломал Артём до меня. Вытаскивал его из долгов. Находил людей, с которых он брал предоплату, и закрывал эти вопросы. Разобрался с «другом», который втянул в сомнительный бизнес. Наладил работу.

Отец гордился мной. И мне было приятно это слышать.

Как было приятно и то, что у меня теперь есть отец.

— Спасибо, пап, — сказал я.

Мы просидели так минуты две, молча. А потом я отправился по другим делам.

* * *

В понедельник мне позвонил главный редактор Яковлев.

— Артём Сергеевич! — загремел в трубке его голос. — Живы? Не пропали?

— Жив, Ион Яковлевич, — хотя с нынешними проблемами это достижение.

— Отлично. Тогда у меня к вам дело. Нужна колонка к пятнице.

Я взял ручку и свой блокнот, приготовился записывать.

— Тема?

— Хочу про портреты, — тоном капризной дамы заявил Яковлев. — Чем отличается портрет от фотографии. Почему даже сейчас многие любят заказывать портреты у художников. И что сам художник вкладывает в свои работы.

Близкая и интересная мне тема.

— Сделаю, — пообещал я.

После этого я пришёл в студию, и погрузился в работу. В эти дни вообще максимально сфокусировался на обычной работе и жизни. От Хранителя новостей не было, Наследники и Гордеев продолжали его искать. У меня же был небольшой перерыв.

Вечером я остался в студии один. Один из клиентов заказал проект рукава, и мне надо было поработать.

И тут ко мне в студию вальяжно зашёл человек. Шут окинул его взглядом и дальше принялся спать.

Пожилой, лет семидесяти, сухой и поджарый. С очень прямой спиной, короткими седыми волосами, в пиджаке и рубашке.

— Добрый вечер, Артём Сергеевич, — сказал он. — Прошу прощения за вторжение. Меня зовут Стёпин Виктор Алексеевич.

Голос я узнал, голос из того воспоминания. Так вот кто это был.

— Я ищу Ильдара Тагировича, — добавил он. — И, кажется, вы тоже. И я хочу поговорить с вами.

— О чём же? — поинтересовался я.

— О Цехе, — он вальяжно устроился в кресле. — О том, чем он был на самом деле, а не в той сказке, которую вам рассказал Ильдар. Об Осколках, всех семи. И о том выборе, который вам предстоит сделать. Довольно скоро.

— Я уже сделал выбор, — сказал я. — В кирхе. При свидетелях.

Стёпин улыбнулся.

— Я знаю, — сказал он. — Я там был.

Стёпин не спешил продолжать. Спокойно сидел и смотрел на меня, словно в запасе у него была вся ночь.

— Давайте к делу, Виктор Алексеевич.

— Давайте, — легко кивнул он. — Начну с того, чего вы, вероятно, ждёте. Я не собираюсь вам угрожать. Ни вам, ни вашим людям, ни вашей студии. Если вы сейчас позвоните в полицию, я спокойно дождусь наряда и уеду с ними. Правда, меня отпустят, потому что у них ко мне ничего нет.

— Я не собираюсь звонить в полицию.

— Знаю. Я говорю это, чтобы вы поняли рамки разговора, — он чуть наклонил голову. — Мне от вас ничего не нужно силой. Мне нужно, чтобы вы подумали.

— О чём?

— О том, что вы делаете.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я делаю татуировки.

— Нет, — спокойно сказал Стёпин. — Татуировки делает ваш ученик. Тот, светловолосый, которому ещё учиться и учиться. У него хорошая линия, но он спешит в тенях. Вы не татуировки делаете, вы раздаёте свойства.

Он произнёс это спокойно, просто констатировал факт.

— Скажите, Артём Сергеевич, — продолжил он. — Например, тот молодой человек с колодцем на лопатке. Вы объяснили ему, что именно вы в него вложили?

Я промолчал.

— Не объяснили, — кивнул Стёпин. — Вы сказали ему что-то про напоминание, про образ, про ведро. Красиво сказали, я не спорю. Но вы не сказали ему главного, что он теперь носит на себе работающий узел, который изменяет его восприятие. Что он больше не совсем принимает решения сам. Что часть его выбора теперь делает рисунок.

— Это не так работает.

— Именно так это и работает, — он впервые повысил голос. — Вы называете это помощью. И искренне так считаете, я вижу. Но давайте назовём вещи своими именами, вы вмешиваетесь в человека без его информированного согласия. Потому что дать информированное согласие он не может, он не знает, на что соглашается. Он думает, что покупает картинку.

— Он приходит с проблемой. Я её решаю.

— Хирург тоже решает проблему, — сказал Стёпин. — Но хирург учится двенадцать лет, сдаёт экзамены, работает под надзором и отвечает перед комиссией. А вы?

Я не ответил.

Стёпин встал, налил себе воды из кулера для клиентов, медленно её выпил.

— Я не хочу власти, Артём Сергеевич, — сказал он. — Вы должны это понимать.

— А чего вы хотите?

— Порядка. Власти хотели Наследники. Ваша Тамара Викторовна и те, кто за ней. Им нужно было имя, вес, положение «Цех восстановлен, и мы его правление». Мелко. Мне это неинтересно, я слишком стар для карьеры.

— А порядок — это что?

— Это когда каждая вещь находится там, где она безопасна.

Он сел обратно.

— Осколки — это не игрушки. Их нельзя раздавать каждому встречному. Их нельзя таскать в кармане куртки, как вы таскаете свой. И то же самое касается свойств. Вы наносите Начертания людям, которые не понимают, что получают. Женщина сорока лет приходит закрыть шрам, и уходит с изменённым отношением к собственному прошлому. Вы считаете это подарком. Я считаю это вмешательством в психику постороннего человека, произведённым без лицензии, без надзора и без страховки.

— И что вы предлагаете?

— Отбор.

Он произнёс это слово с удовольствием. Но звучало оно далеко не приятно.

— Дар должен быть у избранных, — сказал Стёпин. — У тех, кто прошёл проверку. Кто доказал, что достоин, не словами, а делом, под наблюдением тех, кто способен оценить. Не у любого, кто пришёл к вам с трогательной историей и деньгами.

— А кто оценивает?

— Те, кто способен. Их немного, но они есть.

— Вы, например.

— Я, например, — согласился он без тени смущения. — Вы правы.

Он помолчал.

— То же и с Осколками. Ими должны владеть сильнейшие. Не самые добрые, не самые несчастные, не те, кому «случайно достался». Сильнейшие. Потому что слабый рано или поздно выронит, и подберёт кто попало.

— Зачем вы ищете Ильдара Тагировича? — спросил я.

— Ильдар, — хмыкнул Стёпин. — Ильдар был лучшим из нас. Мы работали вместе много лет. Я ищу его, потому что у него Осколок. Один из главных в каком-то смысле.

Значит, Перстень в чём-то даже важнее Монокля. Ага.

— Из-за чего вы разошлись?

— Из-за двоих человек. Я проводил отбор. Тогда это называлось иначе, но суть та же. Кандидатам давали задачу, настоящую, не учебную. Двое не справились.

— Что с ними стало?

— Один погиб. Второй жив, но работать больше не смог.

Он сказал это жёстко, безо всяких эмоций.

— И вам всё равно?

— Мне не всё равно. Но система важнее двух человек. Иначе это не система.

Хотя в начале разговора он выражал якобы беспокойство о людях, этой фразой он открыл настоящего себя. И даже это не понял.

— Ильдар счёл, что я виноват, — продолжил Виктор Алексеевич. — Я считал иначе, они знали условия и приняли их добровольно. Но обсуждать это спустя сорок лет бессмысленно, каждый из нас останется при своём.

— И тогда он забрал перстень?

— Откуда вы знаете? — прищурился тот. — Впрочем… Думаю, благодаря свойствам Осколков. Да, забрал. Он хотел уничтожить Осколки. И сейчас этого хочет. И в этом его главная ошибка. Ильдар решил, что если вещь опасна, её нужно убрать из мира. Проще всего. Ни отбора, ни ответственности, ни спорных решений. Ничего нет и никто не виноват.

— Может, он прав.

— Уничтожение — это трусость, Артём Сергеевич, — ответил он. — Это отказ от задачи, оформленный как её решение.

— А раздать сильнейшим — не трусость?

— Это работа. Долгая, неблагодарная и с ошибками. Но это работа, а не бегство.

Я потёр переносицу. Всё это Стёпин мне рассказывал, чтобы заслужить моё доверие. Показать, что он мне не враг.

И многое из сказанного им было правдой.

— Откуда вы вообще знаете, чего хотел Первомастер?

Стёпин улыбнулся.

— Наконец правильный вопрос. Первомастер хотел ровно того же. Жёсткого отбора. В некоторых записях есть описания прямых поединков за право владеть Осколком. Не обязательно до смерти, но бывало и так. И это, замечу, была честная система. Она не ошибалась.

— Удобно, — сказал я. — Человек, которого никто не видел, хотел ровно того же, чего хотите вы.

— Удобно, — согласился Стёпин. — И вы совершенно правы, что не верите на слово. Я бы не поверил. Проверьте, у вашего профессора есть доступ к архивам, у Верещагина и Наследников есть дневники. Да и ваш учёный может раскопать многое.

Он хорошо осведомлён. И слишком спокоен для человека, который бы блефовал.

— И что случилось с этим замыслом?

— Ученики, — он развёл руками. — Заветы всегда размывают ученики. Один смягчил, другой перетолковал, третий решил, что «отбор» — это метафора духовного роста. За четыре поколения Цех превратился в непонятно что. А потом развалился, понятное дело.

— И вы хотите это вернуть.

— Я хочу это восстановить. Есть разница. И есть способ. Один. Если человек соберёт в своих руках все семь Осколков, он получит право переписать правила. Он сможет задать заново условия, на которых дар вообще существует в этом мире. Вернуть отбор.

У меня, грубо говоря, было шесть осколков из семи. Точнее пять, и один у Валеры.

— У вас нет ни одного Осколка, — заметил я. — В ваших руках нет власти.

— Осколки есть у вас, и я это знаю, а мне остаётся только направить вас. И найти Ильдара с Перстнем. Я за вами наблюдал. И скажу честно, вы мне понравились сразу. Мы похожи, Артём. Вы уже делаете отбор. Каждый день. Вы не хотите власти, это видно невооружённым глазом. Вы хотите помогать. Но позвольте я задам вам вопрос. Сколько у вас сейчас свойств?

Я не знал.

То есть я знал основные свойства, которыми пользовался. Этого хватало для моих целей. Но дальше возникала путаница. Что-то я получил и ни разу не применил.

— Не считал, — сказал я.

— Вот, — мягко сказал Стёпин. — Это не ваша вина. Я хочу, чтобы вы это услышали именно так. Это не упрёк. Один человек не может держать в голове всё. Ни вы, ни я, ни Ильдар. Инструмент, которым владеет один, всегда используется на треть. И на две трети простаивает.

Он развёл руками.

— Отбор нужен не для того, чтобы кого-то унизить. Он нужен, чтобы у каждого инструмента был человек, который занимается только им. Всю жизнь. Досконально.

И хуже всего, что отчасти он тоже был прав.

— Я не враг вам, Артём Сергеевич, — сказал Стёпин. — Я тот, кто предлагает вам разделить ношу. Остановитесь, пока вы не навредили кому-то по забывчивости. Давайте вместе восстановим отбор. Вы сохраните студию, работу, учеников, я не претендую ни на что из этого. Вы просто перестанете раздавать то, чего сами до конца не понимаете. Вот тот выбор, о котором я говорил. Вот тот выбор, который вам предстоит сделать.

Я молчал какое-то время, обдумывая его слова. Он описывал план, для которого ему нужен был именно я.

— Нет. Не буду обсуждать это ни сегодня, ни через месяц.

Стёпин удивлённо взглянул на меня.

— Про свойства вы угадали. Только вывод у вас неправильный, а вывод здесь важнее, — сказал я. — Вы неправильно поняли, кто я.

— Вот как?

— Вы думаете, я мягкий человек, который просто делает людям татуировки, — я поднял голову. — Но я сам решаю, кому и какую сделать. От меня зависит свойство. И я никогда не присвою свойство плохому человеку. Вы правы, один человек не удержит всё. Но я и не собирался. Мы собираемся воссоздать Цех, чтобы и дальше учить других мастеров. Чтобы делать мир лучше.

— Наивно.

— Вовсе нет. И ещё, вы сказали, что те двое знали условия и приняли их добровольно. Так вот, я в это не верю. Вы упрекаете меня в том, что мои клиенты не понимают, на что соглашаются. А ваши кандидаты понимали?

Тишина стояла секунд пять.

Потом Стёпин улыбнулся.

— Хороший удар, — сказал он. — Точный.

— Мы закончили, — я посмотрел на него. — Больше мне сказать нечего.

Он поднялся.

— Но вам всё же стоит подумать, — он направился к двери. — И да, если вы узнаете, где Ильдар, то лучше скажите мне. А вообще берегите то, что имеете. Студия, ученики, девушка ваша с проколами. Хорошая жизнь. Хрупкая.

— Виктор Алексеевич.

— Да?

— Дверь за собой закройте.

Старик хмыкнул и вышел из студии.

После его ухода я закрыл студию. И обдумал разговор.

Стёпин мне угрожал практически напрямую. И говорил всё так, как видел сам.

Он не собирался забирать Осколки. Ему не нужно было. Все семь однажды окажутся у меня, и тогда я перепишу правила, и вопрос только в том, чьими словами я их напишу.

И ещё я понял кое-что про Хранителя.

Всё это время я не мог сообразить, зачем нормальному, умному, осторожному человеку понадобилось уничтожать Осколки. Это ведь дикая идея. Уникальные предметы, история, знания, и вдруг уничтожить.

А теперь стало ясно.

Ильдар Тагирович не боролся с Осколками. Он боролся со Стёпиным. И принял решение, что Осколки надо уничтожить.

Думаю, были и другие причины, но это одна из главных. Мне нужно было найти старика. Не как врага, не как источник артефактов. Как свидетеля, единственного человека, который знает Стёпина изнутри и может сказать, чего от него ждать.

Я экстренно решил собрать собрание в своей студии. Валеру по громкой связи, Наследников, Верещагина, Соколовского, Михаила. Гордеева, разумеется, звать не стал. Он не был на нашей стороне.

Я рассказал всё.

— Да он охренел, — первым отреагировал Валера. — Он вообще охренел?

— Валера.

— Нет, ты погоди, — раздалось шуршание. — Какой-то дед приходит к тебе в студию и объясняет, что мы недостойны того, что у нас уже есть? Я его в бараний рог согну. Я серьёзно, Тём, скажи адрес!

— Валера, это не выход, — отрезал я.

Михаил поднял руку, как на семинаре.

— Артём Сергеевич, меня интересует конкретика. Что именно он сказал про Первомастера? Дословно, если помните.

Я повторил.

— Значит, «в некоторых записях — прямые поединки», — пробормотал он. — Он сказал «в записях». Это означает, что он видел документы.

— Или блефует.

— Или блефует, — согласился учёный. — Но блефовать в такой формулировке рискованно, это проверяемо. Я подниму архивы. У меня есть допуск в фонд рукописей, да и мы с Еленой умеем хорошо это делать.

— Сколько нужно времени?

— Неделя минимум.

— Работайте.

Затем заговорил Верещагин.

— Отец писал о нём, — заявил он. — Я читал дневники дважды, но не придал значения той приписке. «С. — это тень Цеха. Он всегда рядом, но никогда не выходит на свет. Он просто присутствует, и постепенно всё начинает делаться так, как он считает нужным».

Повисла тишина.

— И ещё, — добавил Верещагин. — Отец писал, что боялся не того, что С. придёт к власти. Он боялся, что однажды окажется, что С. был у власти всё это время.

— Перечитайте, — сказал я. — Всё, от начала до конца.

— Да, хорошо.

Тамара Викторовна молчала дольше всех.

— Меня беспокоит другое, — сказала она. — Если Стёпин прав в фактической части, если Первомастер действительно закладывал жёсткий отбор, то наша позиция становится очень неустойчивой.

— Почему?

— Потому что наша позиция — восстановление Цеха, — она посмотрела на меня. — Мы говорим, что вернём всё как было. А если «как было» означало смертельные испытания за право владеть Осколком, то мы зовём обратно в яму и обрекаем на смерть.

— И что вы предлагаете?

— Пересмотреть, — она развела руками. — Не уничтожать, как хотел Ильдар Тагирович. Не отбирать, как хочет Стёпин. А написать правила ответственного использования. Реестр.

— Обсудим отдельно, — сказал я. — После Стёпина.

Соколовский задумчиво почесал затылок.

— Но почему он вышел из тени только сейчас? — резонно спросил он. — Если уже давно мог забрать Осколки. Да сделать хоть что-то.

— Потому что ему нужно, чтобы все Осколки собрал я, — ответил я. — И чтобы я принял верное решение. То, которое он видит верным. Но его ждёт облом. Сейчас наша задача найти Ильдара Тагировича. Так что работаем.

Никто не возразил.

Во вторник утром мне позвонил Знаев. Я просил его помочь, взамен очередной эскиз аэрографии сделал ему бесплатно.

— Я закончил по своим каналам. Слушай внимательно, повторять не буду. Билетов на поезд он не покупал ни на паспорт, ни через агрегаторы. Самолётом не летел. Междугородние автобусы, кассы он не проходил, но там наличкой можно, так что не стопроцентно.

— Дальше.

— Границу области не пересекал. Такси-агрегаторы, заказов с его номера нет, и его номер вообще молчит с двадцать первого числа.

Знаев помолчал.

— Он в городе, Артём. Я тебе это говорю как человек, который умеет искать людей. Если бы он уехал, я бы уже знал. Он никуда не делся.

— Спасибо, Константин.

— Не за что.

Тамара Викторовна отчиталась в среду, её люди обыскали многие места, проверили отели. Нигде его не было.

В четверг после работы мы с Викой решили прогуляться. В последнее время проводили время вдвоём нечасто.

Выбрались на набережную.

— У меня тут такая клиентка сегодня была, — весело рассказала Вика. — Женщина, сорок два года. Делала первый прокол в жизни. Пришла и говорит «Я двадцать лет хотела, но муж был против». А теперь не против.

— Развелась?

— Согласился, — Вика фыркнула. — Она мне полчаса рассказывала, как его уговаривала. Я думала, помру.

Она шла и бодро рассказывала дальше, про сложный прокол хряща, который делала в понедельник.

Я слушал и думал о том, какая странная у меня жизнь.

Там, в прошлой, я был придворным художником. Меня кормили, одевали, у меня была мастерская лучше этой и материалы, которых здесь просто не существует. И я был совершенно один.

А тут у меня была семья, друзья, девушка. И я не хотел это терять ни за какие придворные деньки.

На следующий день в студию на сеанс пришёл Олег Иванович, мужчина лет пятидесяти.

— Мне сын сказал, к вам надо, — крепко пожав мне руку, заявил он. — Он в интернете вас нашёл, статью читал.

— Слушаю, — кивнул я.

— Я двадцать пять лет под землёй, — сказал он. — Шахтёр. Сейчас на пенсии, здесь живу у дочки.

— В завал попадали? — сразу понял я.

— Трижды. Первый раз часа на четыре, ерунда. Второй раз на сутки. А третий… Третий раз почти двое суток. Сорок один час.

Я молчал.

— Знаете, что там главное? — спросил Олег Иванович. — Не воздух. Главное, что ты не знаешь, сколько ещё. Час? Три дня? Никогда? Тебе никто не скажет.

— И что вы делали?

— Считал, — сказал он. — Сначала считал секунды, потом сбился. Потом стал слушать. Потом опять считать.

Он посмотрел на меня.

— И вот там, в темноте, я понял одну вещь. Ты или сдаёшься, или веришь. Третьего нет. Кто сдался, тот ложится и всё, он уже не встаёт, даже когда стену пробили. Я такое видел. Я выбрал второе.

— И теперь хотите татуировку про это.

— Да, — кивнул он. — Чтобы напоминала. А то, знаете, на пенсии как-то… Мельчаешь.

Я принялся за эскиз.

Старая лампа с открытым пламенем, бензиновая, в сетке. В полной темноте. Вокруг плотный фон. И у самого низа свет от лампы ложится на камень.

Олег Иванович придвинулся ближе.

— Это сколько по земле? — спросил он.

— Шаг, — сказал я. — Вы там сорок один час не видели дороги. Вы вообще не знали, есть ли она. Но вы каждый раз видели ровно на шаг вперёд, и делали его. Потом ещё один. Свет не должен показывать весь путь. Ему достаточно показать, куда поставить ногу.

Олег Иванович смотрел на эскиз очень долго, и потом кивнул.

«Начертание активно».

Работали в реализме, на предплечье. Работа заняла почти шесть часов.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: сохранить то, что было понято в предельной ситуации, и не растерять в обычной жизни».

«Оценка: Отлично».

«Свойство: „Шаг в темноте“. Носитель сохраняет способность двигаться вперёд, когда не видит всей дороги. Света хватает ровно на один шаг — но этого достаточно, чтобы его сделать».

«Прогресс к следующему рангу: 10/100».

Олег Иванович посмотрел на руку в зеркало и хмыкнул.

— Спасибо, Артём Сергеич. Вы не подумайте, что я тут в философию ударился. Я мужик простой. Просто иногда надо, чтоб напоминало.

Он расплатился и вышел.

* * *

Вечером я остался один.

Марина ушла, Лёха ушёл, Вика уехала по делам. Шут дремал в кресле. Я сидел за столом с блокнотом и перебирал всё, что знал.

Записка. «Я ушёл туда, где не навредят. Не ищите».

Мы с Соколовским тогда разобрали фразу на два варианта: где не навредят ему — или где он не навредит. И остановились на том, что она двусмысленная.

Мы ошиблись. Она не двусмысленная.

Ильдар Тагирович был человеком точной речи. Он не оставил бы двусмысленности в единственной строчке, которую написал перед уходом. Значит, смысл один, просто мы искали не там.

Я медленно выпрямился.

«Где не навредят».

Не «где меня не тронут». Не «где я никому не сделаю плохого».

Где не навредят вообще. Никто и никому.

Есть только один способ добиться этого наверняка, уйти туда, где инструмент не работает. Хранитель не искал убежища. Он искал глухую зону.

И я знал, где она. Знал, где та самая зона.

Знал, где Хранитель.

Старая кирха стояла на углу Карла Маркса и Тельмана. Именно здесь мы однажды уже собирались, все стороны, которые были причастны к Осколкам. Даже больше, чем сами думали, ведь за нами следил ещё и Стёпин.

И именно сюда я пришёл сейчас.

Мысль о том, где может прятаться Хранитель, посетила меня ещё пару дней назад. Но сразу же я туда не направился. Для начала попросил Михаила найти информацию.

Лютеранская кирха Святой Марии. Официально построена в тысяча восемьсот семьдесят девятом году на средства общины поволжских немцев. Архитектор Карл Мюфке. А вот фундамент старше здания на семьдесят лет минимум.

Саратов в тридцатых годах девятнадцатого века был не провинцией. Это был второй по обороту порт на Волге, немецкая колонизация и никакого столичного надзора. Идеальное место, чтобы делать что-то, чего лучше не показывать.

Цех начинался здесь. На этом самом месте.

Меня смущало, что в прошлый наш сбор все Артефакты работали. Но причина была в том, что собирались мы снаружи. А в самой кирхе был верстак Первомастера.

И там действительно Осколки не работали. Неизвестно как Первомастер этого добился, но это был факт.

Михаил с Еленой смогли выяснить и то, почему именно кирха была там построена. Восемьсот семьдесят девятый год. Цех уже раскололся, уже началась вся эта история с наследованием. Надо было построить то, что никогда не снесут. Немецкую лютеранскую церковь в купеческом городе, вокруг которой стоит община в четыре тысячи человек.

Наш разговор с Михаилом в тот вечер, когда он всё это узнал, затянулся.

— И Кирху так и не тронули? — спросил я.

— Тронули один раз, — сказал Михаил. — В тридцать пятом. Кирху закрыли, крест сняли, сделали кинотеатр, потом склад, потом дом культуры. Полы вскрывали дважды. Оба раза бригады работали по проекту и оба раза алтарную часть в проект не включили. Смотрите «зона под возвышением к разбору не назначена, конструктивно нецелесообразно».

— Кто подписал?

Подпись была неразборчивая. А расшифровка под ней вполне читаема. «Инж. В. А. Стёпин».

Я поднял глаза.

— Ему в тридцать пятом было минус двадцать лет, — усмехнулся я.

— Это его отец, — объяснил Михаил. — Алексей Викторович Стёпин, инженер городского управления. Наш Виктор Алексеевич назван в честь деда, у них там через одного Виктор и Алексей, я построил четыре колена. Кирху сторожили три поколения одной семьи.

Хранитель прятался в единственном месте в городе, где его невозможно достать через свойство. И это место сто лет держала под присмотром семья человека, от которого он прятался.

— Он ему не мог не сказать, — проговорил я.

— Кто кому?

— Ильдар Тагирович Стёпину. Про кирху.

— Артём Сергеевич, — сказал Михаил. — Вы не с той стороны смотрите. Ильдар Тагирович не рассказывал Стёпину про кирху. Ильдар Тагирович узнал про кирху от Стёпина. В восемьдесят первом под алтарной частью велись работы. Официально «укрепление грунтов». Есть наряд, есть двое рабочих. Один органист, Генрих Карлович Тиде, умер в девяносто четвёртом. Второй в наряде записан как «прораб В. Стёпин».

— Он там копал.

— Он там достраивал. Футляр девятнадцатого века — это, я думаю, была одна камера. А сейчас там комната с лестницей и люком за органом. Люк за органом появился в восемьдесят первом, Артём Сергеевич. Его сделал человек, который потом сорок лет ждал, кто в него залезет.

Я встал и подошёл к окну.

— Он не место сторожил, — сказал я.

— Что?

— Он ловушку строил. Сорок лет назад. Не для меня, для кого угодно, кто рано или поздно принесёт туда Осколки. Просто так уж всё случилось, что этот человек я.

Вот тебе и попал в другой мир в тело тату-мастера!

— Я пришёл к тому же выводу, — заявил Михаил. — И, простите, обязан сказать вслух. Если вы туда пойдёте с шестью предметами, вы сделаете ровно то, для чего эта комната построена. Вы придёте в футляр, где ваше не работает. У него нет ни одного Осколка, но они ему и не нужны. Ведь вы сами принесёте ему всё.

— По-другому никак, — сказал я. — Надо уже окончательно решить этот вопрос.

Разговор этот произошёл два дня назад. Я рассказал о своих догадках всем, кто был связан с Осколками. Валера на следующий же день приехал в Саратов, я одолжил его Зерцало. Взял с него слово, что он в кирху не пойдёт.

Хотя сомневался, что он послушается.

И вот, в день икс, добрался до кирхи.

Ильдар Тагирович нашёлся в этом самом зале. Кутался в плед, а рядом стоял фонарь.

Он похудел. Оброс седой щетиной, и выглядел сейчас просто усталым стариком.

— Как вы меня нашли? — только и спросил он.

— Ваша записка. «Ушёл туда, где не навредят». А дальше мои друзья, исторические архивы и логика.

Он усмехнулся. Я попробовал активировать Систему, но она действительно не сработала. Что ж, Осколки тут и правда молчат.

— Логично.

Я посмотрел ему в глаза.

— Ильдар Тагирович. Я пришёл с вами поговорить.

— У нас было много разговоров.

— У нас были переговоры, — сказал я. — Вы всё время торговались. «Отдайте Монокль». «Не собирайте Осколки». «Обезвредить». Вы ни разу не сказали мне, почему.

— Я говорил, что Осколки опасны.

— Это не объяснение.

Он поправил плед.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивайте прямо. Я так устал…

— Прямо, — согласился я. — В ту ночь у кирхи, когда вы вышли из тени и сказали мне не слушать наследников, я надел Монокль и посмотрел на вас. И увидел не заботу о мире. Я увидел страх. Застарелый, с корнями. Вы хотели уничтожить Осколки не потому, что просчитали вред. Вы хотели их уничтожить, потому что боитесь. Скажите, чего.

Он поднял на меня глаза.

— Себя, — сказал он.

Я не перебивал.

— Вы думали, я скажу «людей», да? Или «Цеха»? — он усмехнулся. — Нет, Артём, я боюсь себя. Я ношу эту дрянь на пальце с восемьдесят шестого года и все сорок лет боюсь того дня, когда мне станет достаточно плохо, чтобы ею воспользоваться.

— И такой день был?

— Был, — сказал он. — Два раза. Первый в девяносто восьмом, когда жену не брали в больницу. Мне надо было сказать заведующему одну фразу, и он бы её взял. Я стоял у него в кабинете сорок минут. Я говорил про место, про очередь, про справку, я унижался, но не воспользовался Осколком.

— Её взяли?

— Через одиннадцать дней. Она потом жила ещё три года, так что, может, ничего и не изменилось бы, — он смотрел в пол. — А может, изменилось. Я этого не узнаю никогда, и это моя плата.

— А второй раз?

— Второй раз совсем недавно, — сказал он спокойно. — Вы.

— Я?

— Вы, Артём Сергеевич. Наша первая встреча. Я мог велеть вам отдать все ваши Осколки добровольно и всё. Обязательно добровольно. Я уже представил эту фразу, как бы вы отдали мне их и забыли о Цехе. И друг ваш тоже.

— Почему не сказали?

— Потому что тогда я стал бы им, — сказал Ильдар Тагирович. — И потому что я один раз видел, что бывает с человеком, которому такое сказали. Это была Наиля.

Повисла пауза. Это имя далось Хранителю особенно тяжело.

— Кто такая Наиля? — осторожно спросил я. — Это одна из двух людей Цеха, что пострадали от Стёпина?

— Откуда, — спросил он.

— Ваши часы. Механические, на потёртом ремешке, в тумбочке на квартире. Вы их не взяли с собой. Я взял их в руку и посмотрел.

— И что вы увидели?

— Казань. Комната, стол. Вам лет сорок пять. Напротив в кресле широкоплечий человек. Вы говорите: «Ты уже потерял двоих, Витя». Он говорит: «Они знали, на что идут». Вы говорите: «Они верили тебе». Он: «Это одно и то же». Вы обещаете, что займётесь им сами. И он поднимает руку.

— И вы увидели Перстень.

— На среднем пальце, на его руке.

Ильдар Тагирович закрыл глаза и просидел так, наверное, полминуты.

— Расскажите, — попросил я.

Он слабо кивнул.

— Мне было тридцать три года, — начал он. — Я работал в художественно-оформительском комбинате в Казани, писал вывески, лозунги, «Слава труду» два на шесть метров. Приличная работа для человека, который в двадцать лет хотел писать маслом. Я был неплох, Артём. Я, может быть, был хорош. Но у меня не было ни характера, ни связей, и я это про себя понял рано.

— А Наиля?

— Наиля Хабибуллина пришла в комбинат чуть позже, ей было двадцать четыре. Гравёр. Она резала по металлу превосходно. Этому не учат. Это или есть, или нет всю жизнь. У меня не было, а у неё было.

— Вы её любили.

— Я был женат, — сказал он. — Но я её любил. Однако никогда не позволял даже думать о ней в таком ключе. А потом к нам приехал человек из Саратова. Инженер, двадцать три года, оформлял какую-то передвижную выставку. Мы с ним за две недели стали как братья.

Стёпин.

— Он вас искал?

— Он искал не меня, — сказал Ильдар Тагирович. — Он искал руку. Я это понял тридцать лет спустя. Он тогда уже разбирал остатки Цеха, у него были списки, и в списках была фамилия Хабибуллин, её дед в двадцатые работал по серебру. Витя приехал за Наилёй. А я был приложением к Наиле, потому что я её знал и она мне верила.

— Он вам сказал про Осколки?

— Не сразу. Сначала он полгода говорил со мной про искусство, — старик усмехнулся. — Артём, вы не понимаете, что это было. Казань, восьмидесятые, я пишу «Решения съезда — в жизнь», а вечером приходит человек и говорит мне, что существует ремесло, где рисунок работает. Что есть мастерская, которая старше империи. Что линия может не изображать, а делать. Я тогда впервые за десять лет ночами не спал не от тоски.

— Он показал вам Перстень.

— Он показал мне работу, — сказал Ильдар Тагирович. — Знаете, как он меня взял? Он попросил разрешения. Он сказал: «Ильдар, я тебе сейчас скажу одну фразу, и тебе станет легче работать. Хочешь?» Я спросил, что за фраза. Он сказал: «Ты имеешь право». И я согласился. Я сделал три вещи, которых сам от себя не ждал. Одну до сих пор помню, это был её портрет.

— А потом?

— А потом это стёрлось, и я на два года остался человеком, который знает, что мог, и больше не может, — сказал он. — Вот это и есть Перстень, Артём Сергеевич. Он не приказывает. Он снимает у тебя ту стенку, за которую ты сам держишься, и первое, что ты чувствуешь — благодарность.

Снова пауза, Хранитель смотрел на свой Перстень.

— Дальше был Сергей Клинов, — продолжил он. — Гравёр, как и она, но из Куйбышева. Сергею он сказал «ты никуда не уйдёшь». Сергей хотел уйти, он был семейный, всё время рвался домой. А Вите нужно было, чтобы мастерская держалась. И эти люди под влиянием Перстня стали первоклассными Мастерами. Владели Осколками, и творили. Вот только теряли себя.

— А что Стёпин?

— Ему было плевать на людей, ведь жил Цех, как он и хотел, — Хранитель хмыкнул. — Он сказал мне, что если я захочу — Наиля станет моей. Я… отказался. Тогда он подчинил её себе. Она была уверена, что хочет всего этого, и что счастлива. Но медленно сходила с ума.

Незавидная судьба.

— Наиля потеряла рассудок, оказалась в лечебнице для душевно больных. Клинов выпал из окна и разбился насмерть. И я был уверен, что всё это дело рук Стёпина. Но доказать не мог. Вот это, Артём Сергеевич, и есть ответ на ваш вопрос про то, чего я боюсь.

Хранитель снова помолчал.

— Я боюсь не силы. Сила — ерунда, силой человека можно ударить, а он потом встанет и будет тем же человеком. Я боюсь вещи, которая делает так, что спрашивать больше некого. Что ты потом навещаешь её в психушке, а она даже не узнаёт тебя.

— Восемьдесят шестой, — сказал я. — Что было в той комнате?

— Он снял Перстень, — сказал Ильдар Тагирович. — Прямо там, при мне, снял со среднего пальца и положил на стол. Я думал, у меня галлюцинация. Но он сказал мне носить, потому что ему он больше не пригодится. Я тогда решил, что победил. Я думал, что я его пристыдил, что я сломал его словами, что я за Наилю ему вот так ответил. Но оказалось, что он просто сдал его на хранение.

Он посмотрел на кольцо у себя на пальце.

— Когда я это понял, я решил, что моя цель — уничтожить все Осколки. Но я оказался слаб и для этого. Всё, на что меня хватило, пару раз запечатать свойства у ваших клиентов, чтобы напугать вас. Чтобы вам тоже было страшно. Но вы не такой…

Он стал снимать Перстень. Кольцо шло туго.

— Погодите, — сказал я.

— Артём, я не могу его больше носить, — сказал он. — Он мне четыре дня назад тут сидел и до шести утра объяснял, что мне надо отдать его вам. И он прав, и я это сделаю, но я даже это делаю по его слову. Я слабый человек, и я так устал!

Он протянул мне Перстень.

И в этот момент мы оба услышали, как наверху, за органом, поднимается крышка люка.

И из темноты медленно показался сам Стёпин.

Он не торопился. Он вообще никогда не торопился, это была его фишка.

Стёпин сошёл с последней ступени, отряхнул рукав и оглядел нас.

— Здравствуйте, Артём Сергеевич, — вежливо поздоровался он. — Что ж, я очень доволен.

Он сделал два шага и провёл ладонью по кирпичной кладке свода.

— Хорошая работа, — сказал он. — Кладку я делал сам. В восемьдесят первом, вдвоём с органистом, Генрихом Карловичем. Три месяца по ночам, землю выносили в вёдрах и рассыпали по клумбам вокруг. Он думал, мы прячем церковную утварь от исполкома. Я его не разубеждал.

— Вы копали эту крипту, — сказал я.

— Я её задумал, — поправил Стёпин. — Копал в основном Генрих. Он был моложе.

Он повернулся ко мне лицом.

— Ильдар, всё-таки ты меня не подвёл, — заявил он. — Думал, тебе не хватит духу, чтобы расстаться с Перстнем. Но ты всё-таки пересилил себя. Ну что же вы, забирайте, Артём Сергеевич.

Я медленно взял Осколок у Хранителя.

— Зачем весь спектакль? — спросил я. — Вы же можете просто забрать у меня Осколки?

— Не могу, — сказал Стёпин.

— Почему? Неужели боитесь?

— Нет, — он хмыкнул. — Просто Система меня отвергла.

Пауза. Я посмотрел на Стёпина.

— В каком смысле?

— Ильдар рассказал тебе, как я пытался воссоздать Цех. Тогда в распоряжении у меня было Зерцало и Игла. Ими и работали Сергей и Наэля…

— Наиля, — глухим голосом поправил Хранитель.

Надо же, он даже не помнил её имени.

— Наиля, — кивнул Стёпин. — Да. Но я знал, что Осколков больше. И тут в Саратове я случайно наткнулся на Монокль. Главный Осколок в том плане, что он давал доступ к Системе. Тогда профессор Соколовский как раз судорожно искал способ от него избавиться. Я благородно забрал его… И Система меня отвергла. То ли за отсутствие таланта, то ли за что-то другое… Но с тех пор я потерял возможность владеть Осколками. Иронично.

— Вы поэтому отдали Перстень Хранителю? — спросил я. — Вы поэтому ждали, когда я их соберу?

— И активно вас к этому подталкивал, — хмыкнул Стёпин. — Не всё было по моему плану. Этот придурок Гордеев чуть не попутал все карты. Но вы всё равно справлялись идеально. Здесь ваши игрушки молчат. Значит, вы будете выбирать головой, а не свойством. Мне нужен был ваш чистый выбор. И теперь все семь Осколков у вас. Осталось дождаться появления зрителей.

Снова раздался звук люка. В помещении начали появляться Валера, Верещагин, Соколовский, Наследники… В общем, все.

Стёпин всех пригласил на шоу. Уверенный, что всё идёт по его плану.

Я надел монокль, и перед глазами возникло сообщение системы.

"Внимание: собраны все семь Осколков Печати Первомастера.

Инициирована процедура Наследования".

Кирпич вокруг перестал быть кирпичом. И крипта исчезла.

Я оказался в мастерской, с высокими потолками и инструментами вокруг. Пользоваться Осколками в Крипте было нельзя, но похоже, процедуру Наследования это не касалось. Или же при сборе всех семи Осколков стало возможно путешествие к Первомастеру.

За столом сидел старик. Я узнал его, уже видел в других видениях.

— Ты собрал их, — сказал он. — Значит, пришло время выбора.

— Вы Первомастер.

— Меня звали иначе, — он отложил штихель. — Но давай так, будет даже проще. У нас мало времени. Ты хочешь спросить, правду тебе сказали про отбор. И да, это правда.

Я, честно говоря, до последнего надеялся на другое слово.

— Я хотел строгого отбора, — сказал старик. — Я в это верил. Я считал, что владеть таким вправе только сильнейший, и придумал, как отсеивать остальных. Задачи ставились нерешаемые. Меня не интересовало, решит ли человек, я заранее знал, что нет. Меня интересовало, до какой черты он дойдёт, понимая, что не решит.

— И многие доходили?

— Доходили все, — сказал он. — В этом и была беда.

Он посмотрел в окно.

— Я строил систему, которая должна была защищать, а она начала убивать. Я хотел, чтобы Осколки попадали к лучшим, а они попадали к самым жестоким, потому что самые жестокие охотнее прочих идут до черты, им нечего терять по дороге. Я хотел порядка, но получил войну. Я это понял слишком поздно. Теперь, стало быть, ты продолжишь моё дело.

— Почему же? — спросил я.

Первомастер глянул на меня, и я впервые увидел у него удивление.

— Это… очевидно. Намерения любого человека, владеющего всеми семью Осколками, будет одинаковым. Ведь люди таковы и есть. И на вас всё это время влияли ради этого выбора.

— Влияли, — согласился я. — На Артёма Краснова, тату-мастера из Саратова, у которого и Монокль-то оказался случайно. Предсказуемого слабого человека, думаю, он бы точно сделал такой выбор. Но вы ошиблись в одном.

— В чём? — почти прошептал Первомастер.

— Я — не он, — сказал я. — Я из другого мира и из другого времени. Артём Краснов — это имя, в которое я попал, и человек, чью жизнь я начал жить. Но я Игорь Ларин. И я здесь не для того, чтобы продолжать ваши ошибки. Я здесь, чтобы делать своё дело. Делать татуировки. Помогать людям. И точно не устраивать бойню за Осколки.

Я озвучил свою главную тайну. Потому что здесь меня не мог слышать никто, кроме Первомастера.

Первомастер выглядел шокированным. Он молчал довольно долго.

— Все они говорили что-то похожее, — наконец сказал старик. — Каждый считал себя исключением. Ты только что отобрал кольцо у сломанного старика и стоишь тут с семью моими вещами.

— Я их сейчас раздам.

— Все так говорят. Что ж, посмотрим.

Внешнее воздействие прервано.

Право Наследования подтверждено.

Крипта была на месте, только теперь в ней было полно народу. И все смотрели на меня.

— Вы вернулись, — дрожащим голосом сказал Стёпин. — Мастер.

— Вернулся, — хмыкнул я. — И сделал свой выбор, как вы того и хотели.

Комната больше не глушила. Верстак признал хозяина.

"Доступно: изменение сути Осколков.

Действие необратимо.

Подтвердить?"

И я подтвердил.

"Суть Осколков изменена.

Функция подчинения удалена безвозвратно.

Функция ремесла сохранена".

— Цех будет, — сказал я громко. — Но не орденом. Без отбора, без поединков, без испытаний, которые нельзя пройти. Сообществом мастеров. Кто хочет учиться — тот учится. Кто хочет учить — тот учит. Кто ворует чужое — уходит, и это единственное правило, которое я предлагаю записать сегодня.

Я протянул Зеркало Валере.

— Оно твоё. Ты им работал раньше, работай дальше.

Валера осторожно взял его.

Брошь я отдал Верещагину.

— Ваша семейная ценность, вам ей и распоряжаться.

Чашу, Цепь и Иглу — Тамаре, чтобы та раздала Наследникам.

Монокль остался у меня. Это был мой инструмент, без него я уже не работал.

Перстень отдал Михаилу. Он был уже неопасен, а учёному будет интересно его изучить.

Стёпин схватился за голову.

— Вы всё разрушили, — прошептал он. — Что вы наделали⁈ Люди умирали за то, чтобы это собрать. Искали списки, ездили по всей России! Вы смогли собрать их всех, чтобы тут же раздать снова! Ничего не изменилось. Это не Цех, это кружок при доме культуры. Через десять лет от него не останется ничего.

— Может быть.

— Вы должны были выбрать!

— Я выбрал, — сказал я. — Это был мой выбор. И вам на него не повлиять.

— Через год вы сами соберёте их обратно, — заявил Стёпин. — Не из жадности. Потому что кто-то из ваших сделает плохую работу, и вы решите, что нужен надзор.

Он посмотрел на нас всех и медленно ушёл.

От стены отделился Гордеев.

Он выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть ни поспешным, ни опоздавшим.

— Артём Сергеевич, — ровно начал он. — Я вынужден заметить, что предметы такого рода подпадают под определение культурных ценностей. Существует процедура учёта. Есть вопрос происхождения. Я как представитель…

— Вы не имеете к этому отношения.

Он моргнул.

— Простите?

— Это наследие мастеров, а не чиновников, — сказал я. — Мастера сегодня договорились. Вас среди них нет.

— Вы отдаёте себе отчёт…

— Отдаю. Составьте бумагу, Аркадий Петрович. Я серьёзно, без издёвки, составьте бумагу, укажите в ней, что именно вы изымаете и на каком основании, и мы её обсудим в рабочем порядке.

Он постоял, подумал над моими словами. Понял, что тоже проиграл.

Он ушёл вторым.

После ухода Гордеева некоторое время царил всеобщий хаос. Разговоры о будущем Цеха, об Осколках.

В этих разговорах не принимали участие двое. Хранитель, который продолжал кутаться в плед, наслаждаясь долгожданным покоем.

И я.

Потому что Система написала мне новое сообщение.

«За заслуги перед Цехом пятый ранг „Архимастер“ достигнут».

«Готовы принять награду?»

Неужели это конец в этом мире?

Я попал в этот мир не так давно. И в самом начале только и думал о том, как попасть обратно. Снова быть Игорем Лариным, придворным художником, человеком с именем и репутацией.

Я жил с мыслью, что однажды увижу такое сообщение. Не в подробностях, конечно. Просто держал в голове, что где-то в конце всей этой истории должна быть дверь. Игорь Ларин умер в своём мире, попал в чужое тело в чужом городе, и справедливо было бы, чтобы за проделанную работу его вернули обратно.

Я даже репетировал эту фразу. «Верните меня домой».

Но больше я этого не хотел.

За спиной шумели. Тамара втолковывала Верещагину что-то про учёт, Верещагин отвечал, что учёт — это как раз то, чем занимался Гордеев, и не надо начинать. Валера сидел на ступеньке лестницы и держал Зерцало на коленях, будто боялся, что оно исчезнет. Михаил спорил с Соколовским о датировке фундамента, и оба были совершенно счастливы.

«Определение желания».

«Внимание: формулировка не требуется. Желание считывается напрямую».

— Стоп, — сказал я вслух.

Никто не обернулся.

«Считывание завершено».

«Остаться. Работать в студии, писать портреты, делать аэрографию. Работать с художниками. Путешествовать. Дожить свою жизнь до конца, а не до момента, когда её у тебя заберут обратно».

Я прочитал сообщение дважды. Никакого «домой» там не было. Ни строчки.

Вот что самое неприятное в этой Системе — она не льстит. Она не спрашивает, чего ты хочешь. Она смотрит, чего ты хочешь, и показывает тебе это.

Я честно попробовал вспомнить свою комнату при дворце. Свою мастерскую, столовую, слуг… Да, вспомнил легко, у художников хорошая память. Только это была память о дворце, а не желание в него вернуться.

Игорь Ларин прожил свою жизнь. Она закончилась, и это уже случилось, и никакая награда этого не отменит.

А Артём Краснов — жив. И это, оказывается, я.

«Желание определено».

'Награда выдана.

Оператор: Ларин Игорь.

Статус «замещение» снят'.

Формально это не меняло ничего. Не появилось ни рубля, ни свойства, ни строчки в паспорте. Никто в этой комнате ничего не заметил.

Но полгода в углу интерфейса стояло «Краснов А. С.». Так подписывают чужую вещь, которую выдали на время. И всё это время я жил с ощущением, что я в гостях. Что хорошо устроился в чужой жизни, но однажды мне придётся всё это бросить и уйти.

Я не Стёпина боялся. Я боялся, что всё это не моё.

А Система только что написала, что моё.

«Функция 'Система» переведена в режим инструмента.

Задачи не выдаются. Ранги не начисляются. Отбор отменён'.

Вот это было по-настоящему приятно.

Больше никаких «завершите испытание». Никаких сроков, штрафов и таинственных подсказок, за которые надо платить неизвестно чем. Осталось ровно то, ради чего Первомастер, наверное, всё это когда-то и затевал, пока не решил, что людей надо просеивать. Инструмент и работа.

Я снял Монокль и убрал его в футляр, который подарила Вика.

— Ну что, — сказал я. — Пойдёмте наверх. Тут душно.

Никто не спросил, что я там получил. И хорошо. Объяснять пришлось бы долго.

Год спустя

Открытие второго филиала «Лачуги должника» было назначено на завтра. Помещение на Московской, две кушетки и приёмная, в которой я четыре месяца воевал за цвет стен и в итоге проиграл Вике. Она присмотрела себе именно эту студию для обучения пирсеров, так что в итоге одержала верх в споре.

А сегодня я ждал клиентку, которая почти две недели уговаривала меня взять её на сеанс. Времени было мало, но выкроить удалось.

Пока ждал, думал о том, как всё изменилось за этот год.

Валера открыл филиал в Казани раньше меня. Помещение нашёл сам, ремонт делал сам, мебель закупал сам и трижды звонил мне ночью с вопросами, которые спокойно ждали бы до утра. Орнаменты у него теперь узнают по фотографии, без подписи. Он взял двоих учеников и учит их ровно тому же, чему учился сам, сначала линия, потом всё остальное. Зерцало у него в футляре под стеклом, работает он им редко, и это, по-моему, правильно.

Марина переехала к нему в декабре. Я до сих пор периодически напоминаю Валере, что он увёл у меня лучшего администратора. Он не спорит, только улыбается. Они счастливы, и это главное.

Лёха перешёл на второй курс медколледжа и продолжает работать в студии. Линия у него перестала спешить в тенях. Он этого не заметил, а я запомнил. Неожиданно для всех начал встречаться с Настей, нашим СММ-специалистом, и теперь у студии в соцсетях появились сторис с процессом, от которых у меня дёргается глаз, но записи стало вдвое больше. С Давидом они крепко подружились, и я иногда вижу их вдвоём в барбершопе, где Лёха что-то доказывает с таким лицом, будто защищает диплом.

У Марата родился сын. Назвал он его Артёмом, и, когда я об этом узнал, я минуты две не знал, что сказать. Они с Диной стараются больше времени проводить с малышом, так что в барбершопе за главного теперь часто Давид. Справляется. Марат заходит ко мне раз в пару недель, садится в кресло для клиентов, рассказывает про режим сна и жалуется, что раньше не понимал, что такое усталость.

Верещагин перестал быть коллекционером. В декабре он оформил художественную школу — настоящую, с лицензией, с бесплатными местами для тех, кто не потянет. Брошь он никуда не убирал, она у него в кабинете на столе, и он показывает её каждому новому преподавателю. Звал меня преподавать, я отказался, потому что времени на это нет совершенно. Наследники эту идею очень хвалят и постоянно выискивают там новичков для Цеха.

Соколовский работает в той же школе и параллельно консультирует Цех. С него будто сняли двадцать лет. Человек, который когда-то судорожно искал способ избавиться от Монокля, теперь читает подросткам лекции по истории орнамента и, судя по отзывам, читает хорошо.

Михаил пишет книгу. С архивными ссылками, с фотографиями документов, с приложением на восемьдесят страниц. Он хочет рассказать миру про Осколки, и я его не отговариваю. Перстень у него на рабочем столе в коробке из-под чая, обезвреженный и потому совершенно ему неинтересный как артефакт, зато бесконечно интересный как предмет девятнадцатого века. Тамара говорит, что книгу никто не издаст. Михаил отвечает, что издаст сам.

Наследники работают в Цехе. Без отбора, без поединков, без испытаний, которые нельзя пройти. Раз в два месяца собираемся, смотрим чужие работы, ругаемся. Пока никто никого не убил, и это, по моим меркам, отличный результат.

Гордеев остался при должности. Бумагу он так и не составил. Зато в феврале, по слухам, курировал открытие школы Верещагина и произнёс речь про поддержку традиционных народных ремёсел. В наши дела больше не лезет.

В Москву на чемпионат мы всё-таки съездили, и я занял первое место. Потом было ещё несколько, и на каждый я ездил с Викой. Она за год научилась разбираться в работах лучше половины судей и не стесняется мне об этом сообщать.

Стёпин исчез. Ни адреса, ни звонка, ни следа. Первые месяцы я ждал, по привычке проверял входы, смотрел на незнакомые лица в приёмной. Потом перестал. Иногда вспоминаю его последние слова, про то, что через год я сам соберу Осколки обратно.

Год прошёл. Не собрал.

Ильдар Тагирович ушёл на пенсию, купил дачу под Саратовом и живёт там. Я был у него в мае. Он поправился, отпустил бороду, разбил огород и говорит, что впервые за сорок лет спит без снотворного. На стене у него в комнате висит небольшой женский портрет карандашом, тот самый, единственный, который он тогда сохранил. Я не стал спрашивать. Он не стал объяснять.

Месяц назад я сделал Вике предложение. Теперь мы планируем свадьбу, переезд в новый дом и свадебное путешествие, и я уже понял, что в этих трёх вопросах моё мнение носит рекомендательный характер. Но я и не настаиваю, пусть она этим и занимается.

Жизнь идёт своим чередом.

— Артём Сергеевич? — в студию заглянула женщина. — Я к вам на татуировку. Эскиз мы заранее обсудили, вот здесь, на предплечье.

Она была у меня на консультации ещё две недели назад. Пришла с историей о том, что развелась, продала квартиру, и хочет начать новую жизнь.

Я нарисовал ей эскиз. Ветка старой яблони. Нижняя треть вся в старых спилах, кто-то годами пытался сформировать дерево под чужую форму.

Сверху ветка идёт иначе. В свою сторону, свободно. И на самом конце, у запястья, три листа и одна завязь.

— Проходите. Садитесь.

Я надел Монокль. Никаких заданий, никаких рангов, никакого отбора. Просто человек передо мной и то, что он хочет унести с собой на всю жизнь.

Я взял машинку.

«Начертание активно».

Дорогие мои читатели! Спасибо, что читали меня! Что не ругались, как я и просил, и оставались солнышками. Вот и подошла к концу история Артёма Краснова. Что будет с ним дальше? Думаю, всё будет хорошо, он будет и дальше жить и творить в новом мире.

Я хотел написать историю про тату-мастера, чтобы показать. Татуировки — это не что-то плохое. Не «дурость», не «наколки». Татуировки — это искусство. И за картинкой на теле может скрываться целая история.

Собственно, и тату-мастером я был по этой же причине.

Спасибо, что дочитали!

А если вам интересно почитать что-нибудь ещё, то у нас с моим другом Алексеем Аржановым вышла книга про лекаря на шлюпе «Камчатка» в 1817 году. Переходите по ссылке и читайте: https://author.today/reader/631258/6030504

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.