В карете сидел Наполеон.

Эта мысль билась в голове уже несколько минут, однако тело упрямо отказывалось верить, пересохшее горло саднило. Я пытался унять мерзкую, предательскую легкость в пальцах. Такое настигает старого ювелира перед резом по уникальному камню. Одно неверное движение штихелем и вместо чистой грани получишь сквозную трещину. Разве что сейчас на кону человек, чье имя въелось в мою память с детства по страницам учебников, музейным гравюрам, бесконечным спорам о России и сгоревшей Москве.

Толстой пригнулся к самой земле, пряча голос от дороги.

— Стой.

Фигнер резко обернулся, я глянул на графа

— Нам дозволили брать курьеров, бумаги, штабных, разрешили и маршалов, и— прорычал Толстой. — Император под гвардейским конвоем в этот уговор не входит. Поляки уже на просеке, режут отход. Сунемся — так людей сомнут. Его охранение не чета остальным.

Здравый смысл приказывал послушать графа. И тем не менее я продолжал сверлить взглядом карету.

Возле дверцы гарцевал мамелюк Рустам. Чуть поодаль маячил Дюрок. Ординарцы растянулись слишком широко, потеряв строй. Часть конвоя оттянулась на устроенный Давыдовым шум, кто-то застрял у брода с подброшенной депешей, остальные еще только возвращались через перелесок. Охрану уже спешно стягивали обратно к тракту, впрочем, в их порядках все еще зияла узкая брешь. Ради нее мы угробили столько времени.

Второго такого шанса не выпадет. Завтра корсиканец выберется из этой дыры, получит донесения, удвоит конвой и прикажет прочесывать каждую рощу у переправ. Сегодня нам на руку сыграла их спешка после Смоленска вкупе со сработанными нами фальшивками.

Я едва сдерживался, чтобы не вывалить на Толстого все разом. Про сожженные деревни, про замерзающих в снегах людей. Про то, что я, черт возьми, старик из двадцать первого века и знаю цену этому коротышке лучше любого штабного. Рот уже открылся для тирады, но челюсти вовремя сомкнулись.

Я тихо спросил Пахомова:

— Карету достанешь?

Тот плавно повел зрительную трубу: с передней пары лошадей на кучера, затем на офицера. Двигался он обманчиво лениво, раненая рука не давала свободы в работе.

— Человека сниму, — процедил он, облизнув пересохшие от пыли губы.

Я принял ответ, Пахомов мог выбить кучера или конвойного, подарив нам несколько драгоценных секунд.

Граф все слышал. Переведя взгляд с лежки снайпера на просеку, он прикинул расклад. Двое стрельцов Лукьяна уже жались к низине. Антипка топтался рядом, держа карабин на сгибе локтя. Если не берем Наполеона, то уж проредить его офицеров в списке живых — невозможно удержаться от соблазна.

Проверив в оптику карету и надвигающихся поляков, Толстой опустил трубу.

— Останавливаем карету, задних отсекаем. Императора не трогаем, работаем по целям — маршалам. Чуть поляки насядут — сразу уходим. Ружья и машины беречь пуще головы, железо врагу не сдавать.

Голос графа звучал почти буднично. Никто из наших даже не шелохнулся. Прежний план благополучно сдох, зато новый рождался прямо сейчас, с петлей на шее.

Толстой кивнул Фигнеру:

— Давыдову давай крайний знак.

Разведчик немедленно по-пластунски сдал назад, уползая с бугра в заросли. Вчера они условились: два выстрела подряд означают смену главной цели. Услышав их, Денис должен был бросить возню с обозом, ударить конвою во фланг и оттянуть на себя кавалерию. Уничтожать гвардейцев от него не требовали — нам нужно было выиграть всего пару минут. В общей суматохе у брода французы вряд ли отличат эти два хлопка от обычной пальбы.

Подоманив старшего стрелка, Толстой ткнул пальцем в сторону низины:

— Дуй к Лукьяну. Готовьте дерево. Валить по моей отмашке.

Тот растворился в кустах. Подпиленный еще ночью ствол пока держался на клиньях, страхуемый веревкой. Изначально мы планировали отсечь им арьергард, теперь же эта деревяшка должна была притормозить личную свиту императора.

Пахомов тем временем на пальцах раскидывал новые цели. Первому номеру — офицера, способного организовать оборону. Второму — кучера, чтобы лошади не понесли экипаж вразнос. Третьему — жандарма. Снайпер просто касался земли, чертил направление. Наполеона не трогали.

Поймав взгляд Ивана, я выкинул два пальца, затем сжал кулак: ждем двойного хлопка и отмашки графа. Тот кивнул. Люди у колес подобрались. Механики пока держали двигатели заглушенными.

К ложной переправе Фигнер подобрался на брюхе. Высовываться разведчик не стал: залег за низким кустарником, вскинул руку и тут же прижал ее к земле. Граф кивнул. Эту высоту мы приметили во время подготовки капкана на штабного курьера. С бугра дуплет гарантированно доставал до Давыдова, тогда как для французов хлопки терялись в общей суматохе у брода.

Тем временем к просеке подтягивались поляки. Авангард шеволежеров гордо задрал пики, пока арьергард только выкатывался из-за деревьев. Двигались они слаженно, еще бы — отличные лошади, вбитая розгами привычка к строю. Таких вояк случайным воплем с тракта не смутишь, элиту нужно дергать за усы реальной угрозой во фланг, заставить поверить в засаду целого полка.

Грохнул первый выстрел Фигнера.

Французы у брода даже ухом не повели. Им и своей возни хватало: проводник орал что-то про русскую телегу, офицер махал найденной фальшивкой перед носом жандарма, вдалеке у обоза трещала ружейная пальба. Лишь один конвойный у кареты дернул головой и тут же уставился обратно на Дюрока.

Короткая пауза и потом второй хлопок.

Сердце колотилось где-то в горле. Услышал ли Давыдов? Условный сигнал означал, что нужно немедленно бросить телеги и ударить в спину возвращающемуся конвою. Денису предстояло оттянуть от просеки хотя бы часть уланов, подарив нам те самые драгоценные десятки секунд на захват. Самоубийственная рубка с гвардией нас не устраивала. Толстой, как я потом понял, хотел захватить на глазах императора его маршалов, а если не получится, то ликвидировать. Какая-то мальчишеская выходка, как мне кажется.

У обоза картина поменялась. От повозок оторвалось несколько конных теней и скользнуло низиной к левому флангу поляков. Секундой позже на гребне выросли казаки, сперва трое, следом еще пара. Дали нестройный залп, круто забрали вниз и растворились за складкой местности.

— Услышал, — одними губами бросил Толстой.

Больше граф не проронил ни слова. Командир шеволежеров ломать строй из-за кучки партизан явно не собирался. Голова колонны упрямо перла к просеке. Правда, несколько задних всадников все же оглянулись, и офицер отмашкой отправил их прикрывать левый фланг. Грамотно работают, черти. Прекрасно понимают ценность пассажира в экипаже.

Казаки вынырнули снова, теперь уже ближе к арьергарду. Выстрел с седла, резкий маневр вдоль строя, и будущий партизан растворился в кустах. Следом, у сломанной изгороди, блеснули еще две папахи. Французам приходилось вертеть головами во все стороны. Визуально это походило на атаку широкой цепью, хотя хитроумец Давыдов просто заставил свою горстку людей носиться как ужаленных, работая за семерых.

У поляков часть колонны все так же целила в просеку, остальные развернулись к атакующим. Двое уланов попытались отсечь казакам отход в низину, однако Давыдов в вязкую рубку не лез. Его бойцы выскакивали из ниоткуда, кусали фланг и исчезали, заставляя тяжелую кавалерию нервничать.

Рисунок боя складывалась из мелочей. Уланы вынужденно отвели пики от нашей просеки. Один из шеволежеров еле усидел в седле, когда его жеребец шарахнулся от близкого выстрела. Казаки ныряли в балку за доли секунды до того, как их доставала сталь.

Тревога докатилась и до экипажа. Жандарм у правого колеса ткнул перчаткой влево. Ординарец привстал в стременах, второй прижался к дверце. Дюрок сунулся в окно кареты, затем резко обернулся к тыловому дозору. Мамелюк Рустам придвинул своего коня вплотную, контролируя оба направления.

За ветеранов Бонапарта дураков держать не стоило — купиться на иллюзию огромной армии они не могли. И все же мы завалили их проблемами по самую макушку. Липовая депеша, налет на обоз, кусачие партизаны на фланге. Даже самому гениальному командиру в такой каше требуются секунды на оценку обстановки, оклики и перестроения. Эти секунды утекали сквозь пальцы.

Глянув в сторону Лукьяна, я увидел, как он сдвинул двух стрельцов ближе к низине, а третьему указал на клинья.

У первой «Авроры» Иван кивнул на лошадей. Один механик перехватил поводья под самые уздцы, второй скинул петлю с колеса. Пневматика должна плюнуть в ровно отведенный миг, ни мгновением раньше.

Давыдов ужалил снова. Казаки вылетели из балки, всадили пару пуль в арьергард и тут же дали деру. У одного поляка сдали нервы — он пришпорил коня вдогонку. За ним сорвались еще трое. Офицер попытался рявкнуть на них, возвращая в строй, но с гребня вынырнула новая партия русских.

Денис водил их за нос, как матерый егерь злого медведя. Покажет приманку, подпустит на длину когтя и уходит в сторону. Бросься уланы за ним всем скопом — это было бы слишком сказочным везением. Авангард по-прежнему нависал над нашей просекой. Зато монолитный строй рассыпался, потеряв плотность и уверенность.

Ладонь Толстого взмыла вверх и показала жест. Пахомов, не отрываясь от линзы, передал знак своим.

Отработав сигнал, Фигнер ужом скользнул от бугра ближе к тракту. Залег в заранее подготовленном окне меж ветвей. Плащ застегнут, пряча французский мундир. Разведчик просто ждал своего выхода, слившись с землей.

В горле пересохло. До этой секунды еще оставался шанс дать заднюю. Свистнуть отход, оставить экипаж французам и доживать свой век, вспоминая серый сюртук в окне кареты. Поздно. Давыдов уже рвет жилы на фланге, Фигнер отстрелялся, Лукьян вцепился в веревку. Мы влезли в такую горловину, откуда без крови уже не выберешься. И, кажется, я вновь иду на поводу у своей интуиции. Я мысленно попросил прощения у Толстого. Я подозвал Пахомова и ввел новые вводные. Он уставился на меня, потом на Толстого. Мир в его глазах изменился. После секундной заминки, он согласно махнул головой и отошел, отдавая приказ по своим.

На дороге кучер натянул вожжи. Офицер у дверцы раздраженно спорил с ординарцем, тычущим перчаткой в сторону скачущих казаков. Дюрок резкими взмахами руки требовал что-то. Рустам прикипел к окну, готовый в любую секунду закрыть правую сторону грудью. Силуэт в сером сюртуке оставался неподвижным. Бонапарт наверняка тоже прекрасно рассчитал масштаб проблемы.

Строй шеволежеров окончательно размазался. Кто-то погнался за партизанами, кто-то топтался у перелеска, остальные по инерции тянулись к просеке. Именно эта секундная сумятица и была нужна. Гвардия больше не перекрывала наш выход единым щитом.

Толстой мазнул взглядом по снайперам. По Лукьяну. По Ивану у головной машины.

— Товсь.

Стрелки чуть сдвинули маскировку, высвобождая дульные срезы. Второй номер придвинул к локтю запасной баллон. Гробовая тишина. Никто не стрелял.

Затаившись в кустах у самой обочины, Фигнер ждал отмашки графа. Давыдовская хитрость сработала лишь отчасти: передовые шеволежеры все равно упрямо жали к просеке. У кареты тем временем нарастал хаос. Французы тараторили, перебивая друг друга.

Короткий взмах моей руки — и началось. Я отрабатывал это маневр, когда обсуждали уничтьожение нашего командования, меня, Юсупова, Толстого и прочих. У Отряда граф «Толстой» по моему приказу был в состоянии «ранен, не способен к управлению», значит они выполняли указания мои. Эта ситуация — задумка Бориса Юсупова. Мы не раз в Архангельском обсуждали потерю возможности к командованию, поэтому Пахомов отработал как надо, умудрился всех оповестить, даже Толстому дал знак, чем ввел его в ступор.

Да уж, Толя, получается, ты отобрал власть у графа Толстого. Обидится друг. Но что я мог сделать, если его понятия чести выше блага страны? Я не мог упустить Бонапарта. Надеюсь, это не ошибка.

Быстро скомкав снятый с плеч плащ, Фигнер швырнул его под корни, одет он был во французский мундир. Он черпнул ладонью грязь и мазнул по щеке. Движения стали нетерпеливыми.

Он глянул на карету и осклабился.

Перед дракой люди скалятся по-разному: пьяно, зло, а может и испуганно. Но тут в глазах горел такой огонь, хотелось схватить его за ворот и не пущать к дороге. Там, в двадцати саженях, сидела его личная, выстраданная добыча, к которой этот безумец годами шел.

Граф тоже уловил этот оскал. Предостерегающий жест ладонью: остынь.

Фигнер стер улыбку, но сумасшедшинка во взгляде никуда не делась. Дождавшись очередного вопля со стороны брода, он пригнулся и направился к тракту.

Выкатился он оттуда в пыли, с расхристанным воротом, вылитый штабной посыльный, загнавший лошадь и потерявший остатки субординации. Бешено махая руками то на брод, то в сторону леса, он сорвал глотку на чистейшем французском:

— Батарея! Там русские пушки! Карету вправо! Уводи, чтоб вас черти подрали!

Ближайший ординарец инстинктивно натянул поводья, жандарм у дверцы вскинул карабин, пара всадников позади уже начала разворот.

— Кто послал⁈ — рявкнул офицер от правого колеса.

— У брода засада! Ваш сучий проводник вывел вас под огонь врага! Вправо бери, кому говорю!

Подыгрывая, наш подставной проводник упал на колени и принялся истово креститься. Причитал он настолько жалко, что я чуть сам не поверил в его ужас. Француз отборно выругался, ординарец заорал на кучера, тот рванул вожжи. Упряжка сбилась с шага, забив копытами.

Дюрок развернулся к «посыльному». В его прищуре плескалось больше злости, чем страха. Бросив что-то жандарму, он вопросительно зыркнул на ординарца, тот развел руками и ткнул перчаткой в сторону маячащих за низиной казаков.

Несмотря на риск схлопотать пулю, Фигнер подошел еще ближе. Азарт никуда не делся, разведчик просто упрятал его поглубже. Перекошенный от крика рот, злющие глаза, ему физически нравилось танцевать на краю пропасти.

Я подал знак, старший стрелец передал по цепочке: готовиться.

Лукьян вцепился в трос. Берег отбитые ребра, поэтому встал вполоборота, уперевшись ногами в землю, и тянуть одним только корпусом не стал. А Антипка коршуном налетел сбоку, отпихнул плечом помощника и перехватил веревку поближе к себе.

Эту ловушку сработали еще в темноте. Со стороны тракта сосну подпилили, забили клинья, а трос вывели в низину под маскировку из травы. Изначально деревяшка должна была отрезать арьергард от курьера, но пришлось на ходу переиграть, надо прищемить хвост гвардейцам императора.

Первый клин выскочил, второй засел в древесине. Топор ухнул по обуху, рукоять скользнула. Антипка сдуру рванул трос раньше времени, но Лукьян застопорил веревку, гася рывок. Секундная пауза и короткая отмашка.

Взяли разом.

Надпиленный ствол нехотя накренился. Зараза! Крона запуталась в соседнем дереве, удерживая махину на весу. Живот свело судорогой, еще чуть-чуть и французы срисуют нашу лежку. Скривившись от боли, Лукьян дернул канат на себя, Антипка грязно выругался сквозь зубы и навалился всем весом, да еще и стрельцы поднажали.

С треском ломающихся веток сосна упала поперек тракта.

Упала, правда, паскудно, верхушка съехала к канаве, оставив щель, в которую при должном везении мог протиснуться один всадник. Двое конвойных успели проскочить. Третий осадил жеребца прямо перед ветками, а четвертый с маху влетел ему в круп. Задний строй бестолково брызнул в стороны.

Фигнер блестяще сыграл на этой заминке.

— Пушки! — орал он, тыча в упавшее дерево, словно оно доказывало его бредни. — Дорога отрезана! Уводите карету!

Офицер у колеса потребовал назвать полк, Фигнер подскочил к коню, поливая француза отборным матом и размахивая руками. Он сеял самую настоящую панику, очень виртуозно заговаривая зубы. Офицер открывал рот для вопроса, но рядом уже вопил ординарец, упряжка бесновалась, жандарм захлопывал дверцу, а тыловики матерились у поваленной сосны.

Смотреть на этот танец было до одури страшно. Фигнер отшатывался ровно в ту секунду, когда француз тянулся к нему, и снова бросался под копыта при малейшей попытке повернуть карету.

Снайперы нервно ждали приказа у расчехленных стволов. Пахомов гонял перекрестье оптики с офицера на кучера и обратно к дверце. Первый номер уже взял свою цель, второй ловил в просвет ветвей натянутые вожжи. Ожидание приказа выжигало нервы. Еще бы — не абы кого загнали в капкан. Надеюсь зверь не растерзает охотников.

У просеки Лукьян быстро перетасовал людей. Ваня придвинулся к рычагу запуска двигателя. Пока пневматика молчала, внимание французов было приковано к бесноватому Фигнеру.

Опасность с фланга никуда не делась, Денис отвлек часть поляков, но голова колонны все еще давила. Любая заминка у кареты грозила обернуться бойней. Безумно хотелось заорать: «Давай!».

Дюрок снова сунулся в окно кареты, отрывисто бросив что-то внутрь. Кучер пытался выровнять лошадей в образовавшейся после падения дерева толкучке. Жандарм вскинул оружие, дергано выбирая мишень. Рустам закрыл окно своим конем. Силуэт в сером сюртуке внутри экипажа даже не шелохнулся.

Разведчик снова взвыл про русскую засаду. Только теперь в его глотке прорезалась радость. Этот хрип выдавал с головой: дай сейчас психу волю, он голыми руками кинется рвать дверцу кареты.

Моя рука взмыла вверх.

Гвалт у тракта слился для меня в единый шум. Окружающий мир сузился. Арьергард застрял у сосны, часть поляков отвлеклась на Давыдова. А конвой раскололся: кто-то поверил в сказку про пушки, остальные орали друг на друга.

Толстой что-то жестикулировал, не совсем понимая почему потеряны рычаги управления Отрядом. Как же горестно, что возможно из-за всего этого потеряю единственного настоящего товарища в этом мире.

Я резко опустил ладонь. Пахомов получил свой приказ на атаку при первой возможности.

Из кустов по правую руку донесся звук работающей пневматики. Офицер у ближней дверцы конвульсивно дернулся, выпустил поводья и навалился грудью на конскую шею. Пытаясь отдать команду, он вскинул руку, но окровавленные пальцы бессильно скользнули по ремню. Ошалевший жеребец шарахнулся боком прямо в толчею у колеса. Два ординарца, потеряв командира из виду, позабыли о приказах и кинулись вылавливать из седла раненого начальника.

Пахомов уже отмахивал второму номеру.

Выстрел из канавы слился с дальним треском карабинов на фланге. Вскрикнув, кучер схватился за пробитое плечо. Правая вожжа выскользнула из пальцев, левую он сжал от боли. Одна лошадь задрала морду, едва не ломая дугу, вторая подалась назад, молотя копытами по раскисшей колее. Жандарм у правого колеса бросился виснуть на удилах. Второй конвойный притер своего жеребца вплотную к дверце, закрывая экипаж от Фигнера и кустов.

Карета никуда не сдвинулась. Расчет снайпера оказался ювелирным: вырубить управление, но не позволить упряжке понестись вскачь. Вокруг экипажа сразу образовалась давка из мечущихся лошадей и орущего Дюрока.

Третий стрелок снял конвойного с карабином. Тот только успел вскинуть ствол, как пуля швырнула его к подножке. Мертвое тело свалилось, французы ошалело крутили головами, выискивая ориентиры — пороховой дым и грохот. Но вокруг и без того стоял кромешный ад: вопли у брода, пальба Давыдова, храп лошадей и надрывный мат Фигнера про мифическую батарею. Наши пневмозвуки в этой какофонии тонули.

— Лешие! — истошно завопил по-русски кто-то у брода. — Лешие бьют!

Ближайший пехотинец судорожно перекрестился, бормоча про чертей. Несколько всадников инстинктивно втянули головы в плечи, уставившись на верхушки деревьев, хотя снайперы затаились у самых корней. Слухи о проклятых русских ружьях уже гуляли по их лагерям, будто бы эти монстры прячутся в кронах. Теперь эти байки щедро окропили кровью прямо у них на глазах.

Пахомов отдал знак менять позицию. Первый номер ужом скользнул к соседнему кусту. Второй набросил ткань на дульный срез и подтянул к себе запасной баллон, а третий передал оптику соседу. Опыт бойни при Удино многому научил, такая механическая рутина спасала нас.

Мы с Ваней выскочили из кустов. Иван, видать, понял замысел и бросил «Аврору» и стало рядом как в старые добрые времена, прикрывая меня. До кареты оставалось саженей двадцать, от силы пятнадцать. Справа Пахомов с парнями обороняли тракт, а слева, от просеки с машинами, выдвинулся Лукьян. По уму он должен был стеречь коридор отхода, но боковым зрением я уловил его маневр, он оттирает меня плечом с левого фланга, прикрывая собой.

Рявкнуть на него времени не оставалось. За деревьями уже мелькали уланские пики, а арьергард бесновался у поваленной сосны. Пространство сузилось до четырех болевых точек: карета впереди, снайперы в канаве, Лукьян слева и кусты графа за спиной. Посыплется одно и сдохнем все.

Иван обошел меня на полкорпуса. Он всматривался в карету. Мечущиеся вокруг французы существовали для него как досадные помехи.

Антипка дернулся было следом за своим подопечным, но старший стрелец грубо рванул его за плечо, ткнув стволом в сторону низины:

— Куда лезешь⁈ Держи фланг!

Он заскрежетал зубами, вскинул карабин в сторону поляков, не сводя при этом отчаянного взгляда со спины Лукьяна.

Фигнер продолжал виртуозно привлекать внимание французов, но кажется, они перестали его слушать. Маскарад трещал по швам. И все же псих-Фигнер выторговал нам те самые секунды на перебежку.

Дюрок выхватил саблю, отрывисто рявкнув что-то внутрь экипажа. Мамелюк Рустам справа осадил коня, закрыв грудью окно, и потянулся за оружием. На смуглом лице застыла абсолютная и фанатичная готовность резать любого, кто сунется к карете. Псы вроде него реагируют на угрозу рефлексами, не дожидаясь приказов.

По отмашке Пахомов снова выжал спуск, сменив угол. Улан у заднего колеса охнул и завалился набок, закупорив выезд из давки. Дорога подарила нам еще пару шагов.

Первым до козел долетел здоровенный стрелец из лукьяновских. Ухватив раненого кучера за ворот кафтана, он сдернул его вниз, освобождая вожжи. Иван уже стоял у дверцы. Я пристроился справа, Лукьян вклинился слева, выставив ствол так, чтобы контролировать и мамелюка, и затор у поваленной сосны. Звук работающей пневматики подарил раненного Рустама, бессильно падающего к нашим ногам.

— Берем живьем, — процедил я.

Ваня зыркнул на меня и взялся за ручку. Весь мир сжался для меня до его пальцев и тонкой щели между створкой и рамой.

Внутри дернулась тень.

Грохнул обычный, пороховой выстрел с облаком сизого дыма и бьющим по ушам хлопком, несоизмеримым с шепотом нашей пневматики.

Стрелец отшатнулся и осел в грязь у подножки. Пальцы бессильно разжались, парень завалился под колесо. Из-под пробитой груди в раскисшую колею толчками хлестала кровь.

Иван даже не дрогнул, втянул голову в плечи и снова дернул замок. Пороховая гарь резала глаза. Лукьян подошел вплотную ко мне, наводя ствол на правую сторону кареты.

— Лукьян, держи фланг! — рявкнул я.

Он сдал назад на полшага, контролируя дорогу, но отходить не стал. Убью дурака, если выберемся. Если.

А конвой начал приходить в себя. Жандарм спихнул поводья соседу и выхватил пистолет, ординарец ткнул пальцем в сторону нас.

Я навалился на дверцу рядом с Иваном. Кто-то внутри держал засов. Сквозь деревянную обшивку доносилось загнанное дыхание. На расстоянии вытянутой руки от меня сидел Бонапарт. По крайней мере, человек, которого все признаки выдавали за императора.

Но мамелюк Рустам очухался и сориентировался. Он метнулся к карете, буквально впечатываясь в обшивку. Готов закрыть хозяина своим раненным телом. В кулаке тускло блеснуло короткое лезвие, зажатое обратным хватом — самое то для мясорубки в тесноте.

Я только успел дернуть плечом, как Иван принял мамелюка на бедро.

Сцепились они страшно, Рустам бил со злостью, норовя распороть Ване руку. Иван бросил засов, перехватил чужое запястье и звучно впечатал кисть фанатика в борт, мамелюк вывернулся, саданул рукоятью по предплечью, дернул Ивана за ремни на груди. Началась грязная возня.

— Конвой, к карете! — надрывался Дюрок, указывая саблей направление. Двое ординарцев появились слева, третий полез через раненого офицера. Соберись они в единый кулак — и нам конец.

Снов звук работающей пневматики из кустов.

Дюрок охнул, выронив саблю, клинок звякнул о ступицу. Зажав простреленное предплечье, обер-маршал отшатнулся. На ногах устоял, но команды скомкались.

Ваня снова впечатал мамелюка в обшивку. Тот извернулся, попытался пырнуть снизу. Иван принял удар на бедро и прижал руку с ножом к дереву. Я ткнул набалдашником трости по запястью Рустама — скользнуло, удар вышел смазанным, но на долю секунды сбил мамелюку дыхалку, Ване этого хватило, чтобы вернуть контроль.

Из-за дверцы донеслась хлесткая фраза. Рустам рванул с утроенной силой.

Створка распахнулась и Наполеон шагнул на подножку.

Пистолет в его руке расслабленно смотрел стволом вниз. Одет он был в серый походный сюртук, перемазанный по подолу грязью. Был он невысоким и плотным. Вокруг бесновались кони, хрипел конвой, у колеса стыла кровь нашего стрельца, а этот корсиканец одним своим появлением заставил весь мир заткнуться.

Меня переполнило такой мальчишеской и щенячьей радостью, что стало тошно. У подножки истекал кровью наш парень, Иван насмерть бился с Рустамом. А у меня внутри всё пело. Русским жгли Москву, гробили армии, а мы сейчас держали за горло живой символ этой войны. При этом взяли там, где не справлялись империи. Пальцы затряслись предательской дрожью.

Император оглядел поле боя, взгляд скользнул по Ивану с мамелюком, зацепился за ствол Лукьяна. Снайперов в кустах он не видел, зато безошибочно вычислил сектор обстрела. На секунду задержался на бесноватом Фигнере в грязном мундире.

И наконец, уставился на меня. Пришлось заставить себя дышать спокойнее.

Соберись, Толя, перед тобой стоит гениальный хищник, который даже с петлей на шее искал слабину. Явно ведь прикидывал, кого задавить авторитетом, а кого купить.

— Назовитесь, — бросил он по-французски. — Кто старший?

Слова предназначались не только мне, этот тон привел гвардию в чувство. Бонапарт не торговался, он будто покупал себе время одним лишь фактом своего существования.

Лукьян притерся плечом к моему локтю.

Я вышел к нему, сжимая трость в правой руке. Уверен, Пахомов сейчас держит корсиканца на прицеле. После тычка в мамелюка набалдашник очистился от грязи, и бронзовая саламандра сверкнула в пороховой мгле. Я чуть приподнял ее.

Взгляд Наполеона прикипел к моей трости.

Точнее, к саламандре на набалдашнике. Заминка длилась жалкие доли секунды, но в такой мясорубке даже половина вдоха решает всё.

Неужели он узнал?

Он вылез из кареты, чтобы парализовать нас своим авторитетом и заставить споткнуться хоть на секунду. Фокус почти сработал пока он не увидел саламандру.

Дуло пистолета всё еще смотрело вниз, но ствол дрогнул поворачиваясь ко мне. Я едва не осклабился.

Меня захлестывает эйфория, мы прижали живого Наполеона. Но покажи я ему сейчас эту мальчишескую радость, он вычислит слабину.

— Так это вы, — процедил он по-французски.

Сказано было тихо, но я уловил микроскопическую паузу перед последним словом. Корсиканец нахмурился.

Я решил «подшутить» над ним. А что, бесит он меня, имею право.

— Я предупреждал. Но вы всё равно перешли Неман.

Он промолчал.

В ушах гулко бухала кровь. Адреналин жег вены, требуя действий, но мозг оставался холодным. Один неверный приказ, и живой Бонапарт превратится в мертвого, а труп императора был нам не нужен.

Наполеон вернул контроль над лицом фантастически быстро. Для любого другого — феноменально, но для него самого — непростительно поздно. Суеверный фаталист увидел бы в этом крах всех планов. Бонапарт увидел в этом тактическую проблему, которую следовало решить.

— Сколько вас? — бросил он.

Я промолчал.

— Где ваш командир?

Я снова промолчал. Бонапарт скосил глаза на Дюрока, затем уставился на меня.

— Вы хоть осознаете, на кого подняли руку?

Ему были нужна пара секунд, за которые жандарм успеет обойти колесо, ординарец зайдет мне во фланг, а мамелюк высвободит нож.

Я разгадал этот маневр поздно, взгляд, как примагниченный, висел на его пистолете. Классическая ошибка.

Лукьян направился мне наперерез и с хряском впечатал приклад ружья по руке с пистолетом, снизу вверх, впритирку к моему локтю.

Император дернулся, пальцы разжались. пистолет звякнул о подножку и улетел в грязь под колесо.

Тело инстинктивно сжалось в ожидании выстрела, которого так и не случилось, ладони перехватили трость дувуручным хватом. Лукьян глухо сипел.

— Назад, — процедил я.

Он отступил на полшага, оставшись прикрывать мой бок.

Спорить бессмысленно. Лукьян будет торчать здесь живым щитом до упора. Если выберемся — сгною на гауптвахте. Сейчас он свое право отстоял.

Рустам взревел раненым зверем и навалился на Ивана всем весом. Механик уперся подошвой в ступицу, вдавил запястье мамелюка в борт и рванул плечо вниз, блокируя рывок к императору. Лезвие с мерзким скрежетом проехалось по деревянной обшивке, Иван перехватил руку с ножом еще выше. Они резались молча, и от этой тишины мороз драл по коже: ни мата, ни воплей, только натужный хрип и чавканье грязи под сапогами.

Очнувшийся Дюрок хрипло рявкнул на жандармов. Суматоха кончилась. До них наконец дошло, что это не случайный налет на обоз. Русские диверсанты прижали императора к борту, выбили оружие и берут его живьем.

Рустам взвился пружиной, к хозяину. Но Иван держал намертво. Уперев сапог в ступицу, Ваня задрал кисть мамелюка выше плеча и с мерзко вывернул наружу. Фанатик ударил плечом, попытался поднырнуть, всем корпусом давя к подножке, где замер его безоружный император. Нас для мамелюка больше не существовало — только Бонапарт и спасительная дверца.

Всё происходило в жуткой тишине. Рустам бил жестоко: норовил достать кадык, целил в суставы. Иван молча принимал удары на корпус, менял хват и методично впечатывал тело телохранителя в деревянную обшивку. Поймав долю секунды, он подсадил мамелюка на бедро, дожал вывернутую кисть и рубанул предплечьем по руке с клинком. Нож выскользнул из пальцев, со звоном срикошетил от подножки и плюхнулся в жижу рядом с пистолетом.

Один из лукьяновских стрельцов, дежуривший у канавы, сорвался с места, выхватывая тесак. Он видел в мамелюке. быструю, яростную, готовую в любую секунду сорвать нам весь план.

— Добить⁈ — просипел парень.

На долю секунды мне нестерпимо захотелось рявкнуть: «Режь!». Убрать эту собаку — и Ивану развяжут руки, и спесь с Наполеона слетит, и у дверцы станет просторнее. Но труп верного Рустама у ног императора мог спровоцировать конвой на такой отчаянный, самоубийственный бросок, что никакая пневматика их не остановит. Мертвый мамелюк был искрой в пороховом погребе.

— Живьем! — рыкнул я. — Обоих берем!

Стрелец сплюнул. Иван тянул из-за пояса широкий ремень, мягкая воловья кожа, двойная пряжка, длинный свободный конец. Мы готовили эту сбрую для штабного курьера, чтобы спеленать его и закинуть в «Аврору», пока охрана хлопает ушами. Имя Бонапарта тогда никто даже вслух не произносил. А теперь этот ремень щелкал у его кареты.

Ваня пеленал мамелюка. Вывернутую кисть за спину, рывок второго локтя, петля вокруг талии — чтобы перебирать ногами мог, а броситься на помощь хозяину уже нет. Рустам отчаянно боднул затылком, впечатавшись Ивану в ключицу, попытался зубами вцепиться в рукав.

Лукьян молча ткнул ему ствол под ребра.

— Замри, — процедил он.

Послышался выстрел из пневматики и рука, держащая пистолет, ослабла. Пистолет Наполеона упал. Мы за доли секунды навалились на французского императора, который ответил нам отборным французским матом. Фу, сударь, а еще император — ругается как сапожник.

Внутри всё пело. Как у старого ювелира, который годами точил штихель вслепую, а сейчас вдруг увидел, что алмаз раскололся идеально, гранечка к гранечке. До одури хотелось заорать, стукнуть тростью по измазанному грязью колесу, рассмеяться им всем в лицо. Получилось!

Радость шарахнула по Отряду невидимой волной. Никто не заорал, не бросил шапку в грязь, но я всё видел. Видел, как стрелец с тесаком вдруг растянул губы в безумной улыбке и тут же спрятал лицо в воротник. Как дернулась скула Пахомова. Как Фигнер, получив очередную зуботычину, хрипло расхохотался. Внутри каждого из нас сейчас палили салютные батареи.

Стрелец накинул петлю выше локтей императора. Бонапарт уже не сопротивлялся, но и не облегчал задачу. Позволил стянуть ремень на поясе, оставив кисти спереди. Два жестких рывка для проверки. Император даже не поморщился, лишь окинул меня таким взглядом, что я почти услышал приговор, который он уже вынес каждому из нас.

Рустам, даже спеленутый, снова рванулся к хозяину. Иван впечатал его плечом, сунув конец ремня стрельцу. Теперь мамелюка вели двое. Лукьян держал дистанцию у моего плеча.

Дюрок орал сорванным голосом, стрелки и до него добрались.

Взять двоих пленников вместо одного — это двойной куш и тройной риск. Связанные идут медленнее, отвлекают лишние руки. Но бросить Рустама значило оставить за спиной фанатика, который порвет нам глотки. Поэтому взяли троих.

— Тянем к головной «Авроре»! — крикнул я.

Иван пихнул мамелюка вперед.

Группа конвоирования направилась от кареты к просеке.

Иван вел Рустама на коротком поводке, перехватив ремень у самого узла. Мамелюк семенил ногами, но малейшую попытку дернуться в сторону хозяина Ваня жестко гасил ударом плеча. За их спинами маячил стрелец с взведенным карабином.

Наполеона тащили ближе ко мне. Руки стянуты спереди, дополнительный страховочный ремень на талии. Затянуто так, чтобы корсиканец мог идти сам.

Снайперы Пахомова откатывались перебежками. Один бьет, второй меняет позицию, третий прячет линзы в чехол. Конвой у поваленной сосны вяз после каждого хлесткого щелчка: падали, тащили раненых, вслепую палили по кустам. Сам Пахомов отступал последним. Баюкая раненую руку, трубу тащил сам. Разглядев стянутые ремнями запястья императора, он на секунду дернул щекой и тут же отмахнул стрелку на канаву.

От тракта, пятясь, отходил Фигнер. Французский маскарад уже мешал ему. Увидев спеленутого Бонапарта, Фигнер на миг стал похож на человека, хлебнувшего чистого спирта. А затем снова заорал, тыча французам в сторону давыдовских казаков.

Шагая рядом с пленником, я изо всех сил держал лицо.

Внутри полыхал пожар. Хотелось скалиться так, чтоб кожа на скулах трещала. Хотелось трясти каждого встречного за грудки: смотри, вот он, живой, в кандалах, наш! Но вокруг трещали затворы, а французы уже ломились через бурелом. Эту радость приходилось сжимать в кулаке, как раскаленный кусок металла — разожмешь пальцы, и спалишь к чертям весь Отряд.

Месяцы и даже годы каторжного труда слились в этот грязный смоленский тракт. По русской грязи, в воловьих ремнях, топал лично Бонапарт.

Корсиканец быстро обрел голос.

— Вы даже не представляете, на что пойдет моя армия ради меня, — процедил он.

Корсиканец давил своим главным калибром — непобедимой армией. Он требовал, чтобы я видел в нем бога войны, за которым сейчас развернется вся эта стальная махина.

— Ровно на это мы и рассчитываем, — бросил я.

Взгляд Бонапарта неуловимо изменился. Минуту назад я был для него сумасшедшим мастеровым, но сейчас… Что-то неуловимое промелькнуло в его взгляде.

Уголок его губ дернулся, но улыбкой это не было.

— Далеко не уйдете.

Я промолчал. Это мы еще посмотрим. Наполеон Бонапарт в плену у моего Отряда. С ума сойти.

Оставалась сущая мелочь: увезти эту добычу так, чтобы сегодняшний день не стал последним в истории Отряда.

Мы небольшими перебежками протащили императора с его телохранителем. У французов была анархия. Там еще не до конца поняли что на самом деле произошло. И я надеялся на то, что такое состояние будет как можно дольше. У головной «Авроры» механики сбросили маскировочные ветки и сено. Двигатели пока молчали.

Рустама принайтовали к борту отдельно от хозяина. Иван сам проверил пряжки и грубо развернул мамелюка спиной к императору. Фанатик попытался вывернуть шею, но получил тычок под ребра и затих. Стрелец рядом плотоядно осклабился, проверяя натяжение, и тут же сделал вид, что просто поправляет амуницию.

Бонапарта усадили ближе к центру, подальше от бортов и рычагов управления. Я проверил крепление к поясному кольцу и страховку на руках. Затянул так, чтобы дышать мог свободно, а вот вскочить без посторонней помощи — уже нет. Император сносил экзекуцию довольно стоически, правда сверлил меня таким взглядом, что я кожей чувствовал расстрельные списки, которые он уже составлял в уме.

Лукьян навис надо мной, перекрывая сектор от завала. Когда я наклонялся к пряжкам, он делал полшага вперед. Когда проверял борт — поворачивался к полякам. Антипка из своей низины едва не сорвался с места, увидев кровь на кафтане подопечного.

Пахомов, не отрывая глаз от дороги, отступил к машине.

Снайперы прятали линзы, рассовывали баллоны и грузили сумки. Какой-то молодой стрелок скосил глаза на императора, но тут же получил от Пахомова леща. Парень вернулся к работе, но я успел заметить, как он скалится. Сегодня улыбались все, кто мог выкроить на это хотя бы полвздоха.

Добравшись до кустов, Фигнер сорвал с себя французские эполеты и с наслаждением вбил их каблуком в грязь. Стер кровь с разбитой губы — и когда только успел. Он окинул взглядом «Аврору», Наполеона, меня и еще сильнее ухмыльнулся. В глазах разведчика полыхало такое счастье, от которого становилось страшновато.

За поваленной сосной французы проломились через бурелом. Сначала в ветвях замелькали медные каски, затем штыки, а следом из порохового дыма вывалилась плотная цепь. Это был авангард, но каждый из нас понял, что охота началась.

Кто-то из наших забористо выматерился. Толстой взмахнул рукой, ускоряя погрузку. Ему не нравилось, как у него из рук выхватили вожжи управления, но он решил, видать, плыть по течению. Казаки Дениса еще вязли в рубке с поляками на фланге, но передовые уланы уже выкатывались к низине. У нас оставались считанные минуты. Может быть, только те секунды, что нужны Ивану для запуска двигателей.

Я стоял у борта головной «Авроры», и картинка происходящего складывалась в голове в общую картину. Губы всё-таки разъехались в безумной ухмылке. Пришлось уткнуться взглядом в пряжку, чтобы пленники не увидели этого оскала.

Иван завел двигнатель. Император Франции сидел в нашей машине, прикрученный ремнями, а французская пехота начинала дышать нам в затылок.

Мы взяли его живым. Теперь оставалась сущая мелочь: увезти эту проблему куда подальше.

Ваня взмахнул рукой, люди у передка сыпанули в стороны. Машина натужно тронулась. Внутри кожуха со скрежетом провернулся механизм, выбирая первый оборот и «Аврора» поползла по просеке.

Я устроился напротив корсиканца, вполоборота, держа в поле зрения его стянутые руки да и самого мамелюка. На первых же ухабах меня приложило плечом о деревянную стойку, затем ход выровнялся. Пленников мотало вместе с нами. Наполеон сидел хмурым, дышать и сидеть прямо он мог, а вот броситься на Ивана или сигануть за борт — уже нет.

Его мамелюк сидел боком, руки стянуты так, чтобы только балансировать на толчках. Иван намотал конец поводка к своему креслу. Стоило фанатику дернуться в сторону хозяина, как Ваня рывком впечатывал его обратно в борт. Стрелец на задней ступеньке сторожил мамелюка, держа палец на спусковой скобе карабина, но то и дело косил глаза на императора.

Позади, у тракта с рухнувшей сосной, кипел бой. До нас долетал отрывистый лай команд, грохот и работа нашей пневматики — часть стрелков прикрывала отход.

Снаружи, по левому борту, шагал Лукьян. По уму упрямцу следовало держать внешний радиус, сканируя кусты, а он маниакально лип к моему борту. Отбитые ребра мешали ему дышать, он сипел. Я поймал его взгляд и зло мотнул головой: оттянись на фланг! Юноша послушно сделал полшага в сторону и продолжил идти. Убью дурака, если, конечно, благодаря этому упрямству сам останусь жив.

Бонапарт молчал, правда умудрялся хладнокровно сканировать диспозицию: Ивана у рычагов, стрельца, мои руки на трости, тень Лукьяна за бортом. Ярость, полыхавшую в его глазах у кареты, император задвинул подальше. Пистолет потерян, верный пес на поводке, гвардия отрезана.

— Вы делаете хорошую работу, — небрежно бросил он по-французски.

Я скользнул взглядом по кожаным путам на его запястьях, затем поднял глаза:

— Я бы назвал ее красивой.

Да, не удержать мне все же радость от того что получилось. Император чуть склонил голову.

— Красивую… Даже не знаю. Главное, чтобы она была полезной. В Париже лучше понимают такие вещи, чем в Петербурге.

Я промолчал, «Аврора» перевалилась через корневище, меня швырнуло в сторону. Бонапарт удержал равновесие, даже не дернувшись. Даже в кандалах он сохранял грацию.

— Я дам вам мастерскую, хоть весь Версаль, — произнес он довольно тихо. — Людей, металл, лучшие камни, печи. И конечно полную защиту.

Говорил он так, словно по-хозяйски распоряжался будущим ценного специалиста. Сумму он назвал чуть позже, как бы вскользь. Астрономическую, с шестью французскими нулями. Даже залакировал предложением титула.

Я отвернулся, вглядываясь в просеку.

Звон монет пролетел мимо ушей, мишура титулов тоже. Но обещание мастерской и даже Версаля…

Воображение нарисовало современный верстак под идеальным светом, наборы швейцарских штихелей, жаркие горны, толковых подмастерьев, чистую эмаль без песка и серебро без примесей. Вся Европа работала бы на качество этой мастерской. Я мог бы получить место, где я снова стану создавать красоту ради искусства, а не клепать железо, от которого на другом конце поляны люди падают с пробитыми черепами.

Меня тянуло не к этому коротышке в грязном сюртуке, меня ломало от тоски по нормальной работе, которую он так мастерски мне нарисовал.

Паскудное чувство. Дешевый подкуп можно легко отсечь. А вот когда тебе предлагают вернуть душу — это как выдирать из-под ногтя ржавый гвоздь. Я вдруг осознал, как же я устал от этой бойни. От грязи, крови, шифрованных донесений, перебитых рук и вечного превращения таланта в орудие убийства. Эта призрачная мастерская в Париже на долю секунды предательски дернуло сердце к приманке.

Император этот миг уловил.

— Во Франции вы станете Именем, — припечатал он. — Я умею ценить тех, кто способен создавать новое.

Услышав голос хозяина, Рустам дернулся, но Иван укоротил поводок. Стрелец на подножке клацнул затвором карабина. Смысла французских фраз он не понимал, но тон уловил.

Я едва не сорвался в жалкую проповедь про то, что его хваленая мастерская — лишь позолоченная клетка; про то, что он сам перешел Неман и развязал эту бойню. Все эти фразы выстроились в голове, как парадные полки на смотре. Но я сдержался.

Выждав пару секунд, пока колеса прогрохочут по корням, Бонапарт сменил пластинку, перешел в наступление.

— Тогда подумайте о тех, кто стоит за вашей спиной, — голос стал более вкрадчивым. — За такими игрушками всегда прячутся деньги, механики. Тот человек, что сдерживает мою гвардию. И тот ваш скоморох в французском мундире.

Он не знал имен, но оттого угроза звучала страшнее. Император умел бить по площадям. Вернувшись к своим, он начнет распутывать клубок, искать поставщиков оптики, баллонов, чехлов, отслеживать потоки ресурсов. Вырвет одного — тот сдаст остальных.

— Я найду их, — припечатал Бонапарт. — И каждый из них заплатит за эту прогулку.

Вот теперь я повернулся к нему. В какой-то момент он был на краю пропасти, в которую я отправил бы его. Ведь достаточно показать мертвое тело Бонапарта и все закончится. Ведь не обязательно ему сохранять жизнь.

В этот момент иллюзия светлой мастерской сгорела дотла, перед глазами встали Варвара над гроссбухами, Воронцов, Юсупов, да тот же Сперанский. Все те, кого этот человек пустит в расход за то, что они вытащили меня с этой просеки.

Я наклонился вперед и процедил так, чтобы слышал только он:

— Четыре года назад у вас был шанс свернуть с этой дороги. Теперь такой шанс получили мы.

И заткнулся.

Император сверлил меня взглядом. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только губы сжались в тонкую линию. Он прекратил торги, видать понял, что меня можно соблазнять верстаком, а вот угрожать не выйдет.

Он отвел взгляд, уставившись на разбитую колею. Пока у этого человека варил котелок, он оставался опасен даже в кандалах.

Просека вывела нас к крутому спуску. Земля раскисла, колеи просели, повсюду торчали скользкие корни.

Колонна втянулась на лесную тропу. На штабной карте эта кишка выглядела жалко, эдакая тонюсенькая ниточка от брода к низине, затем крутой сброс высоты к старой гати, по которой крестьяне таскали дрова да уголь. Помнится, Фигнер вытряс душу из местных проводников, пытаясь выяснить проходимость. Один клялся, что весной тут тонут по самые ступицы, второй божился, что в сухую погоду лесовики гоняют без проблем. Я тогда вслушивался в их брехню, высчитывая габариты колеи и зазоры между стволами, и думал только о французах. На широком тракте они бы развернули кавалерию и организовали бы грамотный бой. А здесь им придется мешать самим себе.

Проблема была в том, что эта же кишка теперь держала за горло нас самих.

Иван виртуозно стащил головную «Аврору». Я мотал головой от Наполеона к тылам колонны. Следом за нами по склону сползали стрелки, несли баллоны, шла тяжелая телегу со снаряжением, бросить которую мы не имели права.

Сверху раздался истеричный вопль. Грузовая телега ввалилась на спуск. Возчик сдуру рванул вожжи, коренники заскользили по мокрой глине, бойцы у борта попытались удержать махину плечами. Тщетно, с мерзким звуком заднюю ступицу вывернуло наизнанку. Возчик заорал, осаживая коней вправо, мужики навалились на борт, но телега сложилась поперек прохода. Сверху сорвался ящик, ударил стрелка по голени. Тот култышкой свалился в грязь, но тут же вцепился во второй ящик, не давая ему уйти следом.

— Стопори! — рявкнул Толстой.

Граф оказался в самом эпицентре бардака с перекошенным от злости лицом. Ему наверняка хотелось торчать у кареты с Наполеоном не меньше моего, но он сейчас был нужнее у этой треклятой телеги.

Мужики бросились к повозке. Месили грязь до колен, матерились, толкались.

Пальба и крики со стороны завала нарастали. Французы очухались, они поливали свинцом любые шевелящиеся кусты, пытаясь протолкнуть пехоту к канаве. Наши редко огрызались. Баллоны пустели, стрелки не пытались выиграть бой, ведь по сути они покупали нам жалкие минуты на скорейший прорыв к своим.

Наполеон хладнокровно изучал сломанную повозку. Ему хватило одного взгляда, чтобы оценить диспозицию: барахтающиеся в грязи люди, заблокированная кишка просеки. Он уже видел, где порвется наш план.

Граф скатился по склону, чтобы контролировать и телегу, и завал.

— Вагу под ось, живо! За передок рви, не за борт, идиоты! Рыжий, бросай скобы, вяжи ремни! Пахомов, держи левый фланг!

Лукьяна граф переместил от меня куда подальше, воткнул на самое узкое место — прикрывать ремонтников. Он вскинул ружье в сторону завала, но тут же скосил глаза на «Аврору».

Антипка присоединился к своему подопечному и помогал как мог.

У телеги под ось подвели толстую жердь. Двое выбили погнутую тяговую скобу, перекашивавшую передок. Четверо впряглись в ремни и пошли к обочине, вгоняя сапоги в скользкую глину. Толстой встал у заднего борта, указывая вектор приложения силы.

— Взяли!

Мужики навалились. Возница свистнул, кони рванули. Жердь угрожающе изогнулась.

Рванули ремни, хрипнули кони, трое бойцов впечатались плечами в борт. Телегу с противным скрежетом стащило к мокрым кустам. Просвет остался мизерный, но через него уже могли просочиться люди и наша машина, если возница пройдет по ювелирной траектории.

Я шумно выдохнул и тут же напоролся на взгляд Наполеона.

Из кустов, тяжело дыша, вывалился Фигнер с двумя бойцами.

— Меня куда? — выплюнул кровь разведчик.

Толстой ткнул в сторону «Авроры»:

— С «Авророй». Лес знаешь. Уведешь от погони.

Фигнер мазнул безумным взглядом по связанному Бонапарту, облизнул разбитую губу и, хищно осклабившись, запрыгнул на передок к Ивану.

Я дернулся к Толстому. Граф был нужен Отряду, без его ледяной воли мы развалимся при первой же серьезной стычке. Но он прочитал всё по моему лицу.

— Уводи, — обрубил он, не дав мне раскрыть рта. — Раз уж Бонапарта схватили, то теперь негоже возвращать. Не обесценивай труд сотен людей, веди его. А этот спуск мой.

Коротко и ёмко. Я отвернулся, проглотив ком в горле, а ведь не поспоришь.

Французы поджали. Пули густо защелкали по веткам над телегой. Один из стрелков Пахомова охнул, пуля раздробила плечо. Сунув винтовку напарнику, он пополз к ящику с баллонами, волоча за собой окровавленную руку. Сосед проверил давление, грязно выматерился и залег под корнями. Пахомов отмахнул направление, француз у завала осел, а наш бегун успел метнуться к насосу.

Наша «Аврора» покатилась под уклон. Корсиканец сидел неподвижно, не отрывая взгляда от телеги, оставшейся прикрывать наш отход. Да, именно так решил Толстой, уж очень удачно она перегородила дорогу.

Спиртовой движок работал надрывно, неровными толчками. Из-под кожуха несло гарью и раскаленным маслом.

Я оборачивался слишком часто, еще и умудряясь проверять путы на Бонапарте. Император молчал.

После неудачных торгов на просеке он захлопнулся, наблюдал. Кандалы лишили его оружия, но не парализовали мозг. Он хладнокровно искал трещину в нашей обороне.

За спиной раскатисто грянул ружейный залп. Затем звук работающей пневматики, после — тягучая пауза. Еще пара глухих хлопков.

Внутренности свело судорогой. В этих паузах я отчетливо слышал, как умирают наши, французы наверняка вдавили арьергард в канаву.

Я вдруг поймал себя на том, что дышу как загнанная собака.

Бонапарт даже не повернул головы к выстрелам, просто сверлил меня взглядом. В этих черных глазах уже зрел план, я уверен.

Иван ввел машину в поворот на малом ходу, чтобы не срезать передачу на корнях. Рустама швырнуло на борт, стрелец грубо впечатал его обратно, подтянув ремень. Наполеон даже бровью не повел, его взгляд прикипел к рукам Ивана.

А вот это плохо. Надеюсь, он не поймет насколько важна такая машина в будущих войнах. Но с другой стороны, а какая разница, он ведь не повторит. Бросят корсиканца в подвал и будут требовать от его армии сдачи в плен. Хотя, если Александр примет его как венценосного брата, что надеюсь не произойдет, то француз будет в почетном плену.

Мы как раз входили в поворот, когда Иван внезапно ойкнул. И при этом он как-то повел плечом, так вздрагивает ювелир, уловивший треск камня под штихелем за долю секунды до катастрофы.

Иван плавно осадил ход. Из-под переднего кожуха донесся звук трения металла о металл.

Было похоже на то, как бьет сорванный крепеж, когда узел уже не выдерживает нагрузку. Двигатель все еще тянул и «Аврора» ползла вперед, но я предчувствовал беду. И судя по всему, даже Иван ее учуял.

Увидев его посеревшее лицо, я почувствовал, как сердце провалилось куда-то в желудок. Машина с пленным императором на борту только что захрипела и несколько раз пыхнула, прежде чем окончательно заглохнуть.

Я хмуро посмотрел на французского императора, у которого на физиономии прояснялась самодовольная улыбка.

Ваня понял что произошло, но до меня доходило с запозданием.

Под кожухом заскрежетало с мерзким звуком. Иван испуганно посмотрел на меня.

«Аврора» ползла по старой гати. На каждом корне корпус содрогался, нас швыряло о деревянные борта, а внутри у меня все скрутило узлом. Это точно была не ветка под днищем и явно не булыжник под колесом.

Я оглянулся, за стеной ельника уже не разглядеть спуска, где часть Отряда держала французов. До нас долетали пороховые раскаты да редкие хлопки нашей пневматики. Пока звучали эти звуки, я знал, что за моей спиной цепочка людей таскает баллоны и выбивает вражеских офицеров. А я сижу напротив связанного императора и слушаю, как ломается единственная машина, способная вывезти нас из этого ада.

Остановиться сейчас мы никак не могли, ужи слишком большую фору дали бы французам. Запуск движка в этой грязи может занять часы и Ваня это понимал. «Аврора» перешла почти на пеший шаг. Толчки стали реже.

Император не сводил с нас глаз. После неудавшегося торга он заткнулся, перейдя в режим наблюдателя. Он рассматривал Ивана, конвойного у Рустама и, конечно же меня. Я пытался играть хладнокровного хозяина положения, но давалось это с большим трудом.

— Держи мамелюка, а с императора глаз не спускать! — рявкнул я казаку.

Тот подобрался, а Рустам судорожно дернулся к Бонапарту насколько позволили ремни. Стрелец ударом в плечо впечатал его обратно в борт. Мамелюк замолчал, правда в его позе была эдакая готовность к прыжку, я еле удержался от приказа связать его по рукам и ногам. Одернул себя, некогда возиться с ним.

Машину подбросило на корне, ладонь соскользнула, я едва не приложился зубами о скамью. Затылок жгло от взгляда Бонапарта.

Ваня откинул правую секцию кожуха. В лицо пыхнуло сивухой и горелым металлом. У хомута топливной трубки расплывалось темное, жирное пятно. Иван ткнул туда пальцем, тут же отдернул обожженную кожу и указал ногтем на микроскопический зазор.

В светлой мастерской такую трещинку легко исправить, но тут посреди глухого леса, под огнем, да с императором Франции на борту. Медную трубку перекосило у хомута, винный спирт сочился сквозь микротрещину, испаряясь на раскаленном металле. На малых оборотах движок еще кашлял. Дадим тягу — трубку порвет, либо вовсе полыхнет.

— Запасная есть? — сипло спросил я.

Иван молча мотнул головой в сторону леса. Все ясно. Запчасти остались в телеге или в сброшенном ящике. Что ж, попробуем все же починить, есть идея.

Я выудил из набора кусачки, моток медной проволоки и лоскут сыромятной кожи. Проволока предательски выскальзывала из пальцев, меня аж затрясло от бешенства. Сделав глубокий вдох, я отложил кусачки, отключил шум леса и треск выстрелов, оставив только деталь, которой нужно прожить хотя бы пару часов.

Отрезав узкую полоску кожи, я сложил ее вдвое. Ваня прижал заплатку к микротрещине. Я обернул проволоку вокруг хомута, прихватил концы кусачками и потянул. Я пытался не обращать внимание на то, что руки вскоре покроются волдырями от жара. Плевать, главное починить и продолжить отступление вглубь.

Пальцы будто зажили собственной жизнью и старались поторапливаться, но я гасил это годами ритмом. Первый виток — впритирку к меди, второй — намертво вжал кожу, третий — вполсилы, чтобы не перекосить трубку окончательно. Недотянешь — спирт пробьет заплатку, перетянешь — лопнет медь.

За спиной кто-то шумно втянул воздух.

— Нагоняют, — бросил Фигнер, вернувшийся с боковой развилки.

Я промолчал, не до него, ведь финальный скрут требовал ювелирной точности. Медь глубоко резанула палец, боль сходу сняла мандраж. Такая странность — вроде и так больно от жара, а тут еще и маленькая рана, что только стало соломинкой, что накатило разум еще большей болью. Я подогнул скрутку так, чтобы ее не сорвало ходом соседней тяги, и обжал кусачками.

Иван прощупал стяжку, склонился к движку, прислушиваясь. Движок чихнул, выдал два судорожных толчка, провал, а затем затарахтел ровнее. Мокрое пятно перестало расти. Воняло все так же мерзко, но свежей струйки я не увидел.

Ваня поднял глаза и робко улыбнулся.

Кажется, он понял, что мы поедем, но будем ползти как беременная черепаха. Вывезем императора только ценой времени, которое Отряд щедро оплачивал кровью. Скрутка из кожи и проволоки не гарантировала спасение, просто покупала призрачную надежду. И то, если Иван проведет машину без рывков.

Я сел на свое место. Бонапарт изучал мои руки: вздувшиеся волдыри, кровоточащий порез на пальце, пятна спирта, даже на кусачки обратил внимание, когда я бросил их на место. Император кажется осознавал, что судьба нашей операции висела на соплях из медной проволочки.

Я уселся напротив вцепившись ладонями в колени. Пальцы мелко подрагивали, словно по инерции закручивая стяжку, я не чувствовал уже боли, желание довести до конца это дело переплюнуло все иные чувства и эмоции. Корсиканец увидел мое состояние. Пришлось заставить себя посмотреть на него с легкой брезгливостью, будто говоря ему: не дождешься, любезный, все равно тебя ждет плен. Хотя внутри все тряслось от желания проверить каждый узел машины, каждый винтик и каждую пряжку «Авроры».

Иван задвинул кожух и мягко потянул рычаг. «Аврора» поползла по гати с черепашьей скоростью. Каждый корень теперь выверяли, каждый поворот брали по максимальному радиусу. Конвойный казак у Рустама то и дело дергался, оглядываясь назад. Я даже не думал на него ругаться, ведь сам готов был вывернуть шею.

От завала доносился ружейный залп и работа пневматики. Слишком мало наши стреляют и слишком редко.

Фигнер шел рядом, вслушиваясь в лес. Грязь на его скулах засохла боевой раскраской, разбитая губа снова потемнела от крови.

— Ближе идут, — глухо бросил он. — Слишком быстро.

Иван даже не моргнул. Я тоже не стал оборачиваться. Впереди — километры разбитой гати, под капотом — сопливая стяжка, за спиной — умирающий арьергард, а сидящий напротив Бонапарт прекрасно осознает каждую из этих проблем. Придется, все же «прибить» французского императора.

После наложения проволочной сопли Иван вел «Аврору» ювелирно. Под кожухом движок тарахтел без надрыва, правда пальцы фантомно сжимали кусачки и скользкую медную трубку.

Наполеон был пугающе спокойным для человека, которого везут по болотам на дребезжащей телеге.

«Аврора» вгрызалась в лесную чащу. В бутылочном горлышке Толстой вкопал свой арьергард, долетали только фрагменты бойни.

Справа донесся заливистый казачий посвист. В просветах замелькали папахи и конские морды. Денис Давыдов чиркнул по флангу французов, навел шороху и сразу начал оттягивать уланов вправо. Тактика довольно рабочая — заставить конвой делить силы и разрывать приказы. Парочка взводов повелась и отвалила, но костяк французской гвардии остался давить на гать. Они уже смекнули, что русские увозят что-то ценное.

Наполеон тоже смекнул.

Корсиканец скосил глаза на правый фланг, затем на гать, потом вперед — на развилку, к которой нас выводил Фигнер. Взгляд императора начал метаться, я почти слышал, как в его головушке складывается пазл: казаки уводят уланов, насос застрял, наша машина сломана и плетется еле-еле. Губы его дрогнули, набирая воздух.

Я среагировал на инстинктах.

— À moi! Je suis ici! L'Empere… (Ко мне! Я здесь! Император…) — проорал Бонапарт.

Я схватил пистолет, который был у Вани возле сидения, в небольшой выкмке. Он оказался в моих руках быстрее, чем конвойный успел моргнуть. Ствол впечатался Наполеону в висок.

Корсиканец поперхнулся, а Рустам взвыл. Я вжимал ствол в лоб императора.

Палец лег на спусковую скобу, тело сработало на опережение, инстинктивно защищая парней, харкающих кровью у гати. Да и достал меня этот заносчивый тип, я все больше склонялся к тому, что скорее всего он не доживет до конца этого муторного дня.

— Еще звук, и ваши маршалы найдут в лесу остывший труп, — прохрипел я.

Получилось грубо, наверное. И вряд ли в обозримом прошлом кто-то в подобном тоне разговаривал с этим человеком, но во мне клокотала злость. Живой император — это козырь. Мертвый — тоже козырь. А вот мертвый Отряд не входит ни в одну мою «систему координат».

Бонапарт смотрел на меня и, к моему удивлению вроде даже не испытывал страх. Мне кажется, он хладнокровно взвешивал: блефую или нажму спуск. А я и сам в эту секунду не знал, где правда, а где блеф.

Фигнер первым нарушил оцепенение.

— Кляп? — буднично поинтересовался он.

— Полотно. Только рот, нос не перекрывать, — процедил я, не убирая ствола.

Конвойный выудил из подсумка грязную тряпицу. Рустам снова забился в истерике, на что отхватил и от казака, и от Вани, с силой дернувшего «поводок».

Император даже не дернулся, принимая кляп. Если бы он отбивался, было бы не столь опасно, наверное, видать корсиканец просто отложил мою смерть на потом.

Я убрал ствол от его лба только тогда, когда казак затянул узел. Я скинул пистолет на колени, положив палец на спусковую скобу. Дрожь ушла, вот только внутри поселилась какая-то пустота — верный признак того, что я реально готов нажать на спуск. И видимо Наполеон тоже это понял.

К счастью, возглас Наполеона его соратники не услышали. Фигнер скользнул вперед, к развилке. Из-за сопливой стяжки мы ползли так медленно, что разведчик успевал отрабатывать свои фокусы. Дорога расходилась: прямо — к болоту и старым хуторам, направо — сухой ельник. Нам направо. Французам — прямо.

Фигнер артистично швырнул на левый куст чехол от ящика, оставив обрывок на ветке. Прогнал двух якунчиковских стрельцов по грязи: один наследил тяжелыми сапогами, второй протащил обрезок ремня. Сам Фигнер вернулся к нам по сухому мху, не оставив ни следа.

— Поведутся? — спросил я.

Разведчик небрежно затер веткой случайный отпечаток у кочки.

— Кто порет горячку — за милую душу.

Иван довернул «Аврору» вправо, взгляд то и дело магнитился к императору. Грязная тряпка перечеркивала лицо, на лбу багровел след от мушки. Бонапарт смотрел поверх моей головы. На гать, где решалась его судьба.

Мы отползли еще на десяток саженей. Лес сгущался, глуша звуки: треск штуцеров, казачий свист, лающие команды графа Толстого.

Фигнер впрыгнул на подножку и обернулся:

— Кто-то ушел на север, кто-то за Денисом, основные все равно прут за нами.

Через просветы в лесу картина боя складывалась рваными кусками. Поворот — кусок боя, ветка — слепое пятно.

Французским авангардом командовал толковый мужик, он не предпринимал лобовых атак напролом. Даже заслон Толстого он не брал, а постарался обойти, насколько это было возможно. Махая саблей, он осаживал торопыг, растянул стрелков по канаве, часть пехоты заслал левее, в ельник. Пару смертников выгнал к самым бревнам, как понимаю — щупать нашу огневую плотность.

Бонапарт тоже не отрывал взгляда от опушки, кляп мешал говорить, зато глаза сканировали лес. Императоры умеют вычислять вожаков в любой толпе.

В ельнике, чуть выше болота, дернулись ветки, блеснула пороховая вспышка. Француз выцелил кочку, из-за которой Пахомов раздавал команды.

Снайпера швырнуло назад, двое наших кинулись к нему, подхватывая под мышки. Сосед с пневматикой перекатился, вжимая ствол в мох. Пахомов судорожно пытался поднять здоровую руку, указать на ельник. С такого расстояния слов не разобрать, но кровь, хлещущая сквозь пальцы, говорила сама за себя.

Кто-то пытался заткнуть рану тряпкой, кто-то тянул командира вниз. А Пахомов упирался каблуками в жижу и упрямо тыкал пальцем в сторону врага. Самое жуткое в этой картине было то, что умирающий человек висит на руках товарищей, а они все равно ждут от него очередного приказа.

Лукьян, увидевший это, заметно побледнел, даже всхлипнул, как мне показалось. И я его понимал.

Потеряв офицера, гвардейцы перегруппировались, какой-то боец из тройки Пахомова начал расставлять людей жестами. В ельнике стрелки расползлись шире, двое поползли по самой жиже, пытаясь обойти нас слева. К гати сунулась пара разведчиков, начали давить со всех сторон.

Толстой дирижировал этим хаосом чуть ниже бревен. Взмах руки — и двое рванули к низине, еще один ушел к канаве. Граф затыкал те дыры, сквозь которые французы могли углядеть для нашего преследования.

Пахомова волокли все дальше, силы стремительно покидали снайпера, но бойцы все равно то и дело оглядывались на него.

Деревья сомкнулись, картинка рассыпалась на еще меньшие фрагменты: мокрые бревна, залитый кровью кафтан, бегун с баллоном. Звуки слились в треск да в хлопки.

Снайперы купили нам драгоценные минуты, но теперь французы лезли из канавы и ельника одновременно, разрывая оборону Отряда на куски.

Вцепившись в борт, я до боли в глазах вглядывался назад, но видел только мелькающие стволы. Картинка исчезла. А машина еле ползла. Хотелось рявкнуть: «Гони!». Но Иван слышал движок не хуже меня и берег его.

Кляп Бонапарту затянули так, чтобы дышал свободно, вот только он был слишком спокоен для императора попавшего в плен.

Фигнеррезко вскинул руку Ваня сбросил ход почти до нуля.

Из подлеска вывалился боец из арьергарда графа. Он был весь в грязи, на рукаве кровь. К борту он перебегал короткими зигзагами от дерева к дереву. Вцепился в деревянную стойку, тяжело сипя:

— От графа… Пахомова уносят. Решает дробиться. Часть по канаве, часть в ельник. Раненых отдельно.

Переспрашивать я не стал, монолитная оборона рухнула, французская гвардия все равно продавила центр.

Я обернулся, хотя за спиной стоял сплошной лес. Толпой через гать сейчас не пройти — перекосят. Нужно распыляться, уходить волчьими тропами, раненых тащить на старую делянку, была в тупиковой стороне такая.

Месяцы каторжного труда, ночи над чертежами, бессонные смены в мастерских, подгонка клапанов до микрона. Все это сейчас пустят в лом кувалдами. Ведь именно такая задача стоит у тех стрелков, которые могут попасть в плен — оружие не должно достаться врагу. Толстой был прав в том, что железо мы еще откуем. А вот мастеров-стрелков с того света уже не вернешь.

Фигнер запрыгнул на подножку.

— Клещи замыкаются, — констатировал он. — Пока французы без офицеров, надо уходить малыми группами.

— Тропу через угольные ямы помнишь?

— От низины вправо, меж двух елок, дальше боковая колея.

Он прочитал мои мысли. Мы с проводниками излазили этот участок довольно неплохо. Пойдешь по широкой колее — увязнешь в болоте, а нужно брать правее, через корни старого пня, по сухому мху огибать угольную яму, и только потом вываливаться на боковушку. Чужак гарантированно ухнет в топь, но и наши под огнем, в панике, могут ломануться прямо в болото, если им не показать первый поворот.

Граф знал маршрут, но там, у гати, сейчас кровавая каша, раненый Пахомов, французы с двух сторон. В этой мясорубке люди инстинктивно будут цепляться за телегу, за раненого, за командира. Снайперы станут ждать последнего баллона, а потом капкан захлопнется.

Я поймал взгляд Ивана.

Обычно он держал лицо каменным, но сейчас смотрел на меня с нескрываемой тревогой. Ваня скользнул глазами по капоту, под которым пыхтел движок отремонтированный на скорую руку, по императору в ремнях, по моей физиономии.

Да, у меня снова родилась мысль, но она была настолько безумной для него, что я понимал его состояние. Да и напрашивается ведь именно такой выход, напрашивается.

В этом злом прищуре Вани мата было больше, чем в кабаке на Сенной. Сломанная машина, живой Бонапарт на борту, французы на хвосте.

Я выхватил короткоствольный пистолет, за голенище засунул нож. Еще раз маниакально проверил путы императора: узел на поясе, кольцо в полу, фиксация запястий.

Поверх грязного кляпа черные глаза корсиканца внимательно следили за каждым моим движением.

Да уж, Толя, ну и влип же ты…

Я снова уставился на корсиканца. Нужно было уже действовать, воплощать в жизнь свою задумку, которая так не нравилась Ване.

Эх, Бонапарт, сколько проблем из-за тебя.

Я снова прошелся по его ремням. Дернул узел на его поясе. Проверил крепежное кольцо в полу. Стяжку на запястьях. Иван вязал на совесть, как заправский палач. Я механически повотрял все это интуитивно отдаляя исполнение своего решения.

— Глаз не спускать. Рот не открывать. Мамелюку не разрешать даже голову поднимать, — бросил я стрелку. — Старший — Иван.

Рядом маячил Лукьян, я хлопнул парня по плечу:

— Ты со мной.

Он радостно махнул головой. Дорожка пошла вверх под уклон. Аврора оставалась в руках Вани и казака. Фигнеровские и лукьяновские люди все больше и больше отставали, становясь очередной преградой для неприятеля. Пора и мне. Уж слишком многое поставлено на эту операцию. Ивану я доверял, он из тех, кто умрет, но свой долг выполнит. У него теперь в жизни одна задача — доставить Наполеона в штаб. Сломанный движок, хитромордый император и фанатик Рустам являются слишком взрывоопасной смесью.

Выдохнув, я приготовился спрыгнуть.

Иван схватил меня за рукав.

Глаза у него пылали бешенством. Он окинул взглядом запеленутого Бонапарта, лес позади. И яростно сжал челюсти, аж желваки заходили ходуном.

Я спрыгнул в мокрый мох.

— Ваня, за руль, — я горько улыбнулся. — Бонапарт на тебе.

— Григорий Пантелеич… — выдохнул он.

Я улыбнулся. Даже мой «немой» заговорил.

— Я выиграю вам время, — грустно отрезал я. — Иначе они сядут на хвост. Гони.

Подлетел Фигнер, глаза лихорадочно блестят.

— Я остаюсь, — хрипнул он. — Маршрут Ивану укажу и останусь.

— На борт, Александр Христофорович.

— Справятся.

— На борт! Тут Бонапарт! — нахмурился я. — Пасть ему заткнули, но мозги не вышибли. Ваня за рулем. А коли вычудит француз чего? Кто его держать будет? Ты здесь нужнее. Я всего лишь ювелир, да чуть понемногу всего знаю. Но ежели что — именно ты сможешь с хитрецой вытащить пленника к нам в штаб.

Фигнер грязно выругался, довод был железный.

Иван не двигался. Я посмотрел на него с легкой улыбкой.

— Вань. Мне нужно время. Вам нужен отрыв. Тяни машину из этого надоевшего болота, а дальше Фигнер проведет. Здесь я полезнее буду, чем в машине.

— Я не могу оставить тебя, Григорий Пантелеич…

Собрав в кулак свои эмоции, я вымолвил:

— Увози корсиканца к Кутузову.

Иван тяжело посмотрел на меня, губы сжаты в тонкую линию.

Я сдавил его запястье:

— Это приказ. Выполняй.

Пуля с визгом вгрызлась в ствол сосны над нами. За воротник посыпалась труха, Иван даже не моргнул. Приказы на него не действовали.

Оставалось бить по больному.

— Вань, оглянись.

Он не хотел, я дернул его за рукав.

— Смотри, чтоб тебя…

Иван нехотя скосил глаза. Вон вдалеке уползающий в грязь раненый. Чуть дальше — трупы. Французская пехота, встающая в рост.

— Мы все домой хотим, — просипел я. — Ты, я, Лукьян, граф. Довезешь его — у нас будет шанс выжить. Не спасай меня сейчас. Всех спасай. Всех, Ваня.

Он зажмурился. Мужик, из которого клещами не вытянешь звука, сейчас кричал так, что я это физически слышал. Он хотел послать к дьяволу Кутузова, войну, императора, взвалить меня на горб и утащить.

— Гони, Ваня.

Очень медленно мой бывший телохранитель окинул взглядом заросший буреломом лес впереди и Лукьяна возле меня. Потом выдохнул и провел ладонью по рычагу.

— Возвращайся, брат, — прошептал он.

Не уверен, что именно это он сказал, уж очень тихо вымолвил, да и шум вокруг не давал расслышать.

Я отступил.

Иван дожал рычаг. «Аврора» с тошным запахом сивухи и перекаленного масла, поползла вперед. Фигнер высматривал дорогу, а французский император скосил глаза на меня. Белая тряпка на его лице мерно шевелилась в такт дыханию.

Мне нечего было ему сказать, просто поднял пистолет на уровень груди и плавно опустил ствол вниз. Намек прозрачнее некуда.

Машина втягивалась в лес. Сначала скрылся борт, затем спина Фигнера. Вскоре от «Авроры» остались глубокие борозды в раскисшей глине да чавкающий звук мотора. При каждом неровном такте движка у меня екало под ложечкой.

— К угольным ямам. Ходу.

Первым рванул Лукьян. Пригибаясь под ветками, я двинул следом. До обугленных пней было рукой подать, но рельеф тут менялся. Слева змеилась гнилая топь, справа торчали корни. Сухой проход прятался между двумя елями. Нужно брать правее, по сухому мху в обход угольной ямы, и только потом вываливаться на боковушку.

У обгоревшего пня мы присели. У Лукьяна на поясе было несколько пистолетов. У меня всего один. Зато у меня было несколько идей о том как собрать здесь последний рубеж обороны. И к моему счастью интуиция меня не подвела. К нам пригибаясь шли двое наших, из снайперов. Я встал и подал знак. Они тут же вскинули оружие, но узнав меня радостно осклабились. Обрисовав ситуацию, мы заняли позиции.

Первый снайпер пристроил длинный ствол на мшистый корень. Второй боец залег чуть ниже, за поваленной сосной, перекрывая левый фланг. Я втиснулся между ними, выложив перед собой пистолет.

— Бьем редко, — проинструктировал я. — Выщелкиваем только старших. Офицеры, сержанты, проводники.

— Понял, — кивнул первый стрелок.

— Баллонов в обрез, — сипнул боец за сосной.

— Вот потому и лежим тихо.

Со стороны гати доносился плотный ружейный треск. Обычные стволы били часто, пневматика огрызалась редко. Картинка в голове складывалась не слишком радостная. Там Толстой вытаскивал арьергард по частям.

Я прижался щекой к мокрой коре. На старых угольных ямах мы должны были заставить гвардейский авангард лечь мордой в грязь и потерять след.

В подлеске замелькали темно-синие мундиры. Жаль, очень жаль. Я ожидал собрать здесь всех наших, но видимо не судьба. Неужели только двое остались из того заслона? Не может быть. Толстой не может так просто сдать позицию. Хотя я слышал шум пневматики, возможно он раздробил Отряд и увел всех в стороны, как и говорилось в последнем его послании. Тоже логично. Противник мог идти за ними, распыляясь. Пневматика тоже неплохая цель.

Гвардейцы шли грамотно — рассыпным строем, пригнувшись, держа оружие на изготовку. Один, судя по виду — сержант, тормознул у развороченной кочки, присел, изучая жирный след от колес «Авроры», и уверенно ткнул рукой вправо, на наш проход.

Я пнул снайпера сапогом в подошву.

— Сержанта. На мушку. Без моей команды не бить.

Лес сжался до мутного круга. Мокрый воротник, серый рукав, кисть. Сержант сделал шаг, вытянулся в струну, открывая грудь.

— Бей.

Выстрел пневматики. Сержант споткнулся на ровном месте, култышкой осел между кочками. Рука безвольно шлепнулась в грязь. Двое солдат рядом сразу вжались в землю. Один поволок раненого за шиворот, второй принялся испуганно водить стволом по кустам, видать в поисках дыма. Глупцы, все никак не привыкнут к новому виду оружия. Хотя донеслись несколько испуганных фраз о «леших», что не могло не радовать.

Я указал второму бойцу у колеи, на второго следопыта.

Стрелок хладнокровно дождался, пока француз нагнется к колее, и выжал спуск. Второй хлопок пневматики потонул в ружейном треске со стороны гати. Француз клюнул носом прямо в жижу, авангард врос в землю. Офицер позади яростно замахал руками, осаживая тех, кто рвался вперед.

Первые секунды отвоеваны. Иван получил свой кусок форы.

Я до зуда в позвоночнике хотел обернуться и увидеть край «Авроры», спину Ивана, белую тряпку на морде Бонапарта. Но каждый такой взгляд стоил бы нам жизней. Я заставил себя выполнять взятую на себя задачу.

Гвардейцы поняли правила игры: русские бьют без пороховой гари. Теперь они передвигались по-волчьи. Перебежка от ствола к стволу. Один следопыт полз на брюхе, щупая мох пальцами. Офицер держался в тылу, дирижируя цепью и не давая ей сбиться в кучу.

У старой ели нарисовался унтер-офицер. Взмахом руки он отправил двойку солдат левее, в низину — пытался обойти наш пень и ударить во фланг. Я пнул снайпера, подсказывая, что надо унтера валить.

Парень повел стволом, еловые лапы перекрывали обзор.

Унтер присел, затем снова выпрямился, указывая бойцам проход. В этот миг снайпер выжал спуск. Француз сложился пополам и завалился набок. Солдаты, которых он вел, плюхнулись в мокрую листву. Один с перепугу пальнул наугад — пиля с визгом вгрызлась в ствол сосны над головой нашего бойца, осыпав его корой.

Парень даже не шелохнулся, умница.

Рваные такты спиртового движка удалялись все дальше. Значит, моя сопливая стяжка держала и мы легли здесь не зря.

Французский офицер тоже понимал, что время работает на нас. Коротко рявкнув приказ, он взмахнул саблей плашмя. Цепь начала расходиться в ширину. Двое залегли прямо напротив нашего пня, подавляя огнем. Трое поползли к кустам, где лежал мой левый стрелок. Они еще не срисовали наши лежки точно, но петля затягивалась.

— Как отстреляешься — откатывайся к низине, за второй корень, — бросил я левому. — Ты мне живым нужен.

— А вы, Григорий Пантелеич?

— Я здесь. Перекрывай фланг.

Боец сжал губы и пополз на локтях, меняя позицию.

В этот момент я заметил еще одного следопыта. Вылез из-под кочки, почти на карачках. По сторонам не смотрел — маниакально щупал мох и примятую траву. Обернулся к офицеру и ткнул пальцем. Благо, не в нашу сторону, а вправо. Туда, куда ушла машина с императором.

Я хотел как-то привлечь внимание второго стрелка, но заметил его неестественное положение головы. Достали его все же.

Лукьян стоял возле другого стрелка, помогая тому с подачей запасных баллонов и прикрывая тыл.

Я прополз к убитому стрелку и вырвал винтовку у него из рук.

Тяжелый ствол. Приклад в плечо. Я вжался в грязь. В линзе следопыт оказался на самом краю обзора. Он снова поднял руку. Выдох. Спуск.

Француза отбросило в ложбину. Офицер яростно рубанул саблей в мою сторону.

Залп.

Свинец градом ударил по обугленным корням и поваленной сосне. Пули с визгом рвали древесину, швыряя в лицо комья мокрой земли.

Я перекатился к соседнему корню, судорожно держась за оружие. Мне нужен был еще один выстрел, чтобы Иван скрылся еще дальше. Сейчас французы перезарядятся и рванут по следу.

Я всмотрелся в оптику, выискивая цель и в этот миг меня достали.

В правый бок впечаталась раскаленная кувалда.

Дыхание вырубило. Сначала я решил, что это отлетевший кусок корневища. Но, попытавшись вздохнуть, захлебнулся. Пальцы машинально скользнули к ребрам и провалились в горячее месиво. Кровь толчками хлестала сквозь ткань, заливая ладонь. Боль накрыла не сразу, накатывала мутными волнами, вымывая из головы все мысли.

— Ваше благородие… отходить надо, — прохрипел оставшийся стрелок, которому помогал Лукьян.

— Ползи к низине, — выдавил я.

Голос прозвучал как жалкий сип.

Впереди снова закопошились французы. Офицер поднял своих егерей, а это явно были они, иначе не объяснить их разумную тактику.

Я опер ствол на корень, но удержать его уже не мог. Правая половина тела онемела, отказываясь выполнять команды мозга. Я попытался привстать, чтобы отползти и прикрыть отход своего стрелка, но сапог заскользил по кровавому мху. Я сполз по корню в жидкую грязь.

В глазах мутно плыли французские мундиры. Французы торопливо перезаряжались, волокли убитого следопыта в ложбину. Офицер сбивал цепь у кочек. У нас оставались жалкие секунды форы, пока они высматривали нас в подлеске.

Я попытался проползти под защиту соседнего дерева. Пальцы бессильно скребанули по пропитанному кровью мундиру. Слева отползал в низину раненый боец. Лукьян прикрывал его с противоположной от меня стороны.

Во всей это какофонии радовало только то, что звук работающей «Авроры» удалялся и удалялся, пока я вовсе перестал его слышать.

Я вдавил ладонь в простреленный бок. Кровь толчками пульсировала.

Длинноствольная пневматика валялась у корня, видимо я уронил ее, когда пытался отползти назад. Я дотянулся до ремня, рывком подтянул тяжелый ствол к себе. Давления почти ноль. Чтобы бить влет, нужна твердая рука, а меня трясло от кровопотери. Пистолет зато есть. На один выстрел в упор хватит.

Нужно ломать пневматику. Я выученным движением разобрал оружие сквозь боль. Радовало, что вовремя это сделал, так как с каждой секундой движения все заторможеннее становились. Сломать редуктор — пустяк. Еще несколько деталей тоже вполне по силам повредить. А еще я смог часть «втолкнуть» в грязь, завалить комками из-под сапог.

Ну все, Толя, вот и отвоевался ты.

Зато на душе легко. Как-то свободно, я бы сказал. Такое бывает, когда ощущаешь, что совершаешь правильный поступок. Это не патриотизм и не бахвальство. Когда накатывает такая эмоция, кажется, что получаешь умиротворение, эдакое спокойствие в абсолюте. Я ведь знаю, что моя сила в моем ремесле. Моя сила — в правде. Я совершил единственно верное, правильное.

— Благодать, — вырвалось у меня в полушепоте.

Глупая улыбка растынула мою физиономию.

В низине слева мелькнули серые кафтаны.

Отступающая группа? Я собрал остатки сил. Вглядевшись сквозь боль, я заметил, что они идут пригнувшись, тащат раненых. Сзади услышал, как подполз Лукьян.

— Назад иди! — прохрипел я, когда он дополз до меня. — Иди…

Он, не говоря ни слова, сунул грязную тряпку мне под ладонь, с силой вдавив ее в рану.

Лукьян подсунул руки мне под спину и дернул вверх. Боль полоснула такая, что перед глазами взорвалась черная сверхновая. Я мертвой хваткой вцепился в его рукав. Он переждал мой сип, перехватил ниже, под здоровую руку.

— В лес.

— Не дойду.

— До кустов.

Он не спрашивал, просто поволок меня. За спиной группу отступающих кажется накрыли те, кто нас преследовал. Это дало несколько минут Лукьяну и мне.

Лукьян оперся о корень, пытаясь протащить меня дальше. Я шептал ему, чтобы он уходил, но упрямец не слушал меня.

В этот момент гвардейцы дали залп по кустам, били наугад, прочесывая подлесок.

Пуля с визгом вгрызлась в дерево прямо над нами. Щепа брызнула веером. Лукьян дернулся, сапог поехал по склизкому корню. Он плашмя упал, рука выскользнула.

Он завалился набок.

— Лукьян!

Молчание.

Я дернулся к нему, бок полыхнул адским огнем, но мне было плевать. Юноша лежал лицом в грязи, пальцы судорожно скребли мох. Я перевернул его на спину, чуть не теряя сознание.

На виске набухала рваная рана. Дыхание сорванное, с бульканьем.

Вот же упрямец. Под кафтаном расходилось красное пятно. Не знаю как я смог собрать остатки сил, но левой рукой я выдернул из-за голенища нож. Правая намертво зажимала мой простреленный бок. Подцепил лезвием окровавленную рубаху. Ткань намокла и не поддавалась. Нож соскользнул раз, другой. Я яростно полосонул по ткани сверху вниз.

Грязная рубаха разъехалась.

Я уставился на то, что было под ней.

Вместо волосатой груди юноши грудная клетка была туго стянута холщовой повязкой. Сквозь грязные бинты проступали формы, которые не скроешь никаким кафтаном.

Я перевел взгляд с окровавленных бинтов на грязное, изможденное лицо, на коротко стриженные волосы и грязно, забористо выматерился:

— Да чтоб тебя…

В сознание меня выдернула чужая ладонь, грубо похлопавшая по щеке.

— Очнулся. Зови капитана, — бросил кто-то по-французски.

Говорил он не со мной. Француз. В голове с трудом провернулась вязкая мысль: я жив. Французы подобрали меня и не добили? Это было паршиво.

Я попытался потянуться к простреленному боку. Запястья стянула грубая веревка, притянутая к поясу. Связали со знанием дела: кровь не пережимает, но амплитуды движений ноль. Пистолет, нож, подсумки, чехол с инструментами — всё обчистили. Осталась только окровавленная рубаха, вонючая тряпка на лбу и адская пульсирующая боль в ребрах, от которой хотелось выть.

С вытьем я решил повременить, бок таких упражнений бы не перенес.

Низкий потолок, закопченная балка. Воняло кровью. Похоже на обычный придорожный сарай, наспех переоборудованный под перевязочную для мясников авангарда.

Слева кто-то сипло стонал, справа надрывно булькал кровью. У двери маячил часовой. Еще один конвойный сидел у стены, не сводя ствола с раненых. Охрана плотная, значит, я им до одури нужен.

Надо мной склонился коновал в засученных по локоть рукавах и перепачканный бурой жижей фартук. Он быстро заговорил.

— Лежать смирно. Бок и голову мы залатали. Дернешься — швы разойдутся.

— Где я? — просипел я по-французски. Во рту стоял медный привкус запекшейся крови.

Коновал прищурился.

— Полевой лазарет Великой Армии.

— Какая честь.

Сарказм пролетел мимо. Еще бы, с раненым спорить — только время терять.

— Пить?

— Да.

Помощник ткнул мне в зубы кружку. Два глотка — и я едва не захлебнулся. Бок взорвался болью, из глаз чуть слезы не брызнули. Врач придавил мое плечо, пережидая спазм.

Отдышавшись, я скосил глаза вниз. Бок стянут тугой повязкой, поверх — корсет из широкого холста. Дырку залатали, иначе я бы уже обсуждал с апостолом Петром дизайн райских врат. На темени тоже пульсировал бинт. Это явно не пуля у корня. Добавили потом — прикладом или сапогом.

Я скосил глаза вправо. И сердце пропустило удар.

На соседней охапке соломы лежала Таня в изгвазданном грязью лукьяновском кафтане. Ворот и правое плечо разрезаны. Слава Богу, раздевать ее французы не стали — повязку накладывали на висок и плечо. Тугую перевязь, стягивающую грудь, пока приняли за обычный солдатский бандаж или просто не стали лезть. Лицо серое, дыхание поверхностное, но грудная клетка вздымается.

Жива.

Я едва не выдохнул ее имя, но вовремя прикусил язык.

Лепила перехватил мой взгляд.

— Твой человек?

— Солдат, — сухо бросил я.

— Молод слишком.

— Солдат.

Врач пожал плечами и вернулся к миске с водой. Поверил или нет — плевать. Чем дольше Таня останется безымянным русским рекрутом, тем больше у нее шансов выжить.

У расшатанного стола обнаружился офицер в запыленном мундире. Я сначала принял его за раненого, но нет — цел, только сапоги в крови. Капитан брезгливо перебирал мой походный чехол. Отвертки, кусачки, моток проволоки. Он их рассматривал как следователь, который нашел орудие убийства.

— Он говорит по-французски, — бросил врач офицеру. — И вполне сносно. Дворянин, наверное.

Капитан подошел ко мне. Часовой у двери вытянулся.

— Имя?

— Григорий.

— Полностью.

Я перевел взгляд на чехол в его руках. Рядом на столе валялся кусок проволоки и деталь от снайперской винтовки. Я еле сдержал победную улыбку — не нашли само оружие, получилось «закопать» в грязи.

Офицер брезгливо приподнял резец двумя пальцами.

— Занятные игрушки для простого солдата.

— У русского солдата и не такое барахло бывает.

— Вас называют Саламандра.

Вот и всё, Толя. Кабацкие байки и треп стали материалом для допроса.

Я промолчал.

Француз безэмоционально, что немного бесило:

— Странные бездымные ружья. Железная повозка без лошадей. Вы понимаете, сударь, почему этот коновал получил приказ вытащить вас с того света?

Я понимал. О, я отлично понимал.

Для них я был ключом. Такие языки берегут, сдувают с них пылинки — ровно до начала работы заплечных дел мастеров.

— Понимаю, — процедил я. — Вы жаждете ответов, а я хочу сдохнуть или уснуть. Кажется, наши графики не совпадают.

Мясник в фартуке неодобрительно цокнул языком, лицо капитана окаменело. У французов только что сперли Императора, а какой-то дырявый русский смерд хамит им. Офицера окликнули, видимо, что-то срочное.

— Разговор мы продолжим, — пообещал офицер. — Постарайтесь до него дожить.

Капитан сгреб мои вещи в мешок, бросил врачу «Головой отвечаешь» и вышел.

Я лихорадочно прикидывал расклад. Они еще не знают, как далеко ушла «Аврора». Они связали меня с машиной. Они знают прозвище. Они пока не раскусили Таню.

У стены кто-то заворочался.

Антипка?

Скрученный веревками, он сидел, привалившись к стене. Левый рукав распорот, на предплечье кровавый жгут. Глаз заплыл, губа разбита. И смотрел старик только на Таню.

— Антип, — тихо позвал я.

Он вздрогнул. Конвойный тут же взял его на мушку, но я уловил жест: им было интересно, о чем защебечут русские. Отлично. Значит, выдам им ровно то, что не жалко.

— Ваше благородие… — прохрипел пацан.

— Цел?

— Цел.

— Она?

Антипка сглотнул, сообразив, о ком речь.

— Дышит.

Я прикрыл глаза. Адреналин отступал, возвращая боль и слабость. Лежащая без сознания девчонка и французская петля на шее. Класс, Толя, просто класс.

— Где наши? — я снова уставился на Антипа.

— Тех, кто к низине прорвался, увели. Больше никого не видел.

— Иван?

— Не видал.

Часовой навострил уши. Пора было сворачивать на безопасную тему.

— Антип. Глаза на меня подними.

Он нехотя оторвал взгляд от Тани. На разбитом лице была написана такая тоска, что он мог выболтать лишнее прямо сейчас.

— Как нас взяли? — властно, насколько позволяли обстоятельства, спросил я. — Рассказывай с того момента, как Лукьян был ранен. Если, конечно, знаешь. А мне кажется, что ты много чего знаешь.

Антип хмыкнул разбитыми губами, косясь на конвойного. Зашептал так тихо, что я едва разбирал слова сквозь шум в ушах.

— Лукьяна я не мог оставить одного, оттого шел за ним следом. Тудысь, куда он — тама и я. Он… кхм… попер к тебе, Григорий Пантелеич, как только оказался возле тебя…

Я перевел взгляд на Татьяну. Бледная маска вместо лица, бинт на виске. Ей бы лежать в московской усадьбе после обморока от корсета, а она валялась на гнилой соломе во французской пыточной, под именем погибшего брата.

— И ты за… ним? — сипнул я.

Антип скрипнул зубами.

— Кинулся было. Он меня в грудь осадил: «Группу поведешь». Я уперся: «С тобой пойду». А он: «Раненых и ящик сдашь — перережут». Сунул мне оружие, приказал к елям отходить и упер обратно.

Говорил он рублеными фразами. Мужик не искал оправданий, тупо вываливал факты.

Коновал приблизился, меняя компресс на моем боку. Действовал профессионально, но я едва не взвыл, вгрызаясь зубами в собственные губы. Хирург бросил помощнику: «Не кантовать, поить по капле, кровь пойдет — звать». Отлично. Меня пока берегут для капитана.

— Дальше, — скомандовал я, едва врач отошел.

— Низом пошли. Грязища, корни. Раненые еле ноги волокли, один просил бросить его — я не дал. Ящик с баллонами тяжеленный, гремит, зараза. Пришлось тряпьем перекладывать.

Часовой у двери переступил с ноги на ногу. Антип мгновенно сбавил громкость до хрипа:

— До ложбины дошли… А там энти, вороги. Снизу полезли, через кусты. Местный их вывел, не иначе. Раненые быстро не могли…

Как-то все ярко представилось: хлюпающая грязь, тяжеленный ящик рвет руки, синие мундиры прут из кустов. Еще и кучка оборванцев.

— Ушли?

— Половина. Я двоих стрелков у корней положил. Ящик бросили, два баллона вытащили, остальное в болоте утопили. Одного раненого потащили. Второй сам у ствола сел, ружье забрал. Сказал, ноги не ходят, так хоть руками отработает.

Имени он не назвал.

— Ты с ним остался?

— Я и еще один. Французы в воду полезли. Я из пистоля ударил, наш тоже успел. А потом смяли. Мне штыком по руке мазнули, прикладом в морду. Я одного зубами за рукав порвал, он визжал как баба…

Я почти улыбнулся, но простреленные ребра тут же напомнили, что веселье нынче не по карману.

— Потом?

— Скрутили. Поволокли обратно к гати, потом к вашему пню свернули. Там своих в кучу сбивали и наших искали.

— Кого видел?

Антип напрягся. На лицо легла тень.

— Стрелка нашли… Мертвым. Левого стрелка в кустах взяли, он матерился страшно. К лазарету волокли, если не подох по дороге.

Я прикрыл глаза. Мой приказ и мои секунды форы для Ивана. Ваня свое время получил, а парни — свинцовые пилюли и французские носилки. Вот так выглядит цена победы.

— Нас с Лукьяном как брали?

— Я краем глаза видел. Рванул, как вашу кровь на мху заметил, да получил прикладом по горбу.

Он запнулся, снова скосив глаза на неподвижную Татьяну.

— Лукьян лежал в отключке. Вы рядом. Прямо в грязи, пистолет в руке. Ворог сунулся, вы выстрелили. Попали или нет — не знаю. Заорал кто-то. А потом вас приложили, и всё.

Этот момент в памяти начисто отсутствовал. Провал. Значит, не бредил — я реально пытался прикрыть ее до последнего патрона. Хоть какое-то утешение в этом дерьме.

Лепила, уловив тон нашего разговора, подошел и нащупал пульс на моей шее.

— Меньше болтовни, — бросил он по-французски. — Силы вам еще понадобятся.

Хирург вернулся к своим окровавленным инструментам. Офицер с моими железками давно исчез за дверью, времени у нас оставалось в обрез.

— Почему меня не прикончили на месте? — тихо спросил я.

Антип сплюнул кровь, затравленно зыркнув на конвоира.

— Один уже саблю достал… Капитан остановил. Нашли ваш чехол, чего только носитесь с ним. Но он маленький, да и спас жизнь. Кто-то ляпнул про «Саламандру» и повозку без коней, что импуратора увезла. После этого вокруг вас сразу запрыгали, на плащ перенесли. И Лукьяна с вами.

Да уж, мясники сохранили мне жизнь не из гуманизма. Я — ходячий ключ к шифру. Где Иван? Какой запас хода у машины? Куда дели Бонапарта? Сколько воздуха в баллонах? А может они еще ничего не знают про то, что их командир в плену? Нужно будет иметь это ввиду.

Честно говоря, половину ответов я бы с удовольствием выслушал сам.

Часть Отряда ушла. Толстой удержал проход. Таня спасла мне жизнь. Бонапарт катится к Кутузову. Не все так плохо. Вот только мой плен не входил в мои планы.

За дверью послышался топот сапог, отрывистая команда. Конвойный вытянулся. Штабные. Видимо, французы наконец сложили два и два в вопросе пропажи своего бога.

Антип снова уставился на Таню. Скулы свело, во взгляде — беспросветная тоска командира, который сделал всё правильно, но всё равно потерял своих.

— Ты приказ выполнил, людей вывел, — жестко бросил я.

— А его кто выведет? — огрызнулся мужик.

Ответить было нечего. Татьяна сделала свой выбор сама. Сама поперла под пули, сама заплатила пробитым виском. Антип не мог разорваться надвое.

Таня дышала сипло, врач пока не лез к ней под рубаху. Пока.

Я понизил голос:

— А теперь слушай внимательно.

Антип подобрался.

— Почему ты и Якунчиковы скрывали правду о… кхм…

Антип покосился на дверь.

— Лукьян сгинул на турецкой, — начал он. — Вы ж знали.

Я перевел взгляд на Татьяну. Короткий ежик волос, бинт на виске, измазанная грязью щека.

— Знал. Как и то, что мертвецы не воскресают.

— Татьяна его вещи сама перебирала. Кафтан, письма, образок дорожный. Имя брата взяла, чтоб лишних вопросов в обозе не задавали.

Он цедил слова, словно боялся разбудить лежащую женщину.

— Сама додумалась? — процедил я.

Антип ответил не сразу:

— Сама. Как прослышала, что вы к армии подались.

Злость подкатила к горлу. Война — не место для институток. Я хотел вывалить на Антипа всё, что думаю об этом, но осекся.

— Купец Якунчиков знал?

— Узнал. Не сразу. Она бумаги брата сперла, кафтан старый. Косы ночью обкромсала. Горничной пригрозила: пискнешь — уйду в ночь одна.

Вот так, упрямство, не оставляющее путей к отступлению.

— Якунчиков не остановил?

— Пытался, — криво усмехнулся Антип. Губа снова закровила. — Под замок посадил. Дворню приставил. Три дня голодала, на четвертый из окна на простынях сиганула. Барин сам ее внизу поймал. Она ему в глаза сказала: уйду с обозом, с калеками, хоть в мужицком платье. Старый орал. Потом заперся у себя. А наутро меня вызвал.

— И благословил?

— Какое там… Смирился.

Это было похоже на правду. Старик понял, что девка всё равно упрется и сгинет в первой же канаве. Выбрал меньшее зло.

— Что приказал?

Антип сглотнул:

— «Пойдешь с ней тенью. Сможешь — верни. Не сможешь — хоть не дай сдохнуть». Выправил подорожные, мол, от дома Якунчиковых человек к сыну приставлен. При обозе, да при деле.

Вот почему всё сработало. Молодой, неразговорчивый, с Антипом за спиной. Никто не лез к нему в душу, да и под рубаху тоже не лезли.

Кроме меня. Я обязан был заметить.

— Голос, Антип. Куда она дела голос?

Мужик потупился:

— Береглась. Молчала больше. Горло платком кутала, кашляла. Если кто допытывался — я влезал. Или врали, что в дороге застудилась. В поле всем плевать на голос, лишь бы руки работу делали.

— А мелочи? Привычки?

— Так она с братом росла. Всё помнила: кто где служил, как барин охотился, каких кровей кони. Спрашивали про дом — отвечала без запинки.

Я снова посмотрел на нее.

Она обвела меня вокруг пальца потому, что я сам позволил себя обмануть. Наложил ее ложь на реальные факты: дом, брат, Якунчиков, грязь, война, спешка. Увидел присланного человека — и сам достроил остальное. Старый дурак. Ювелир, мать его. Поддельную огранку за версту вижу, песчинку в эмали выцеплю, а живую бабу у себя под носом проглядел.

— Боялась, что узнаю?

— До дрожи, — кивнул Антип. — Говорила: «Мастер любую фальшь заметит». Потому при мне и терлась. А если вы рядом — сразу за работу хваталась. Только бы в глаза не смотреть.

— И ты потворствовал.

— Да, — в голосе Антипа одна усталость. — Думал, вы ее в обоз вернете под замком. Она тоже так думала.

Я хотел добавить пару ласковых, но к нам снова двинулся врач. Пришлось заткнуться. Мясник проверил бинты на ее виске, мазнул пальцами по шее.

Едва врач отошел, Антип докончил:

— Она не за славой поперлась. И не сдуру. Она вас прикрывать пошла.

— Меня?

— Вас. Сказала барину: мастер там всех беречь будет, а себя угробит. Нужен свой человек рядом.

Я запрокинул голову, закопченный потолок поплыл перед глазами. Свой человек рядом. Вот уж забота: девчонка из московского особняка, с перетянутыми… кхм, да еще и под французской картечью у гати.

— Она хоть понимала, во что ввязывается?

Антипка вздохнул.

Таня шевельнулась.

Сперва дрогнули пальцы, затем она судорожно втянула воздух, скривилась от боли и медленно разлепила глаза. Взгляд мутный, расфокусированный, но она не стала шарить им по потолку или искать врача. Она мгновенно нашла меня. Потом Антипа. Затем снова меня.

Антип дернулся:

— Лукьян… — выдохнул он и осекся.

Она попыталась приподняться. Доктор тут же обернулся на шорох, подошел, рявкнул лежать смирно и отошел.

Таня его даже не заметила. Она неотрывно смотрела на меня.

Губы дрогнули. Голос прозвучал хрипло, сорванно — тот самый голос, который я столько времени принимал за чужой:

— Аврора… ушла?

Под первым приказом Юсупов черканул свою подпись и едва не посадил кляксу, пальцы мелко дрожали. До французов лежали десятки верст осенней распутицы, тянулись обозы, рыскали казачьи разъезды, гнили у дорог мертвецы. Чернила подсохли.

Батюшка в столице орал о безумии, матушка со слезами гнала домой. Ее свернутое письмо Юсупов утром сунул в ящик стола, под рапорты с потерями.

Под штаб реквизировали контору управляющего. Красное дерево завалили картами, ведомостями, мятыми донесениями партизан. У окна писарь Сперанского царапал пером бумагу; Пестель рылся в счетах; Сергей Муравьев-Апостол ругался с молодыми поручиками из-за местных проводников.

Да, в Петербурге половина этих господ до хрипоты рассуждала бы об отечестве, но здесь болтовня выветрилась, мерилом всему стали запасной конь да угрюмый мужик, способный провести сотню через чащу и никому потом не проболтаться.

— От Фигнера. — Сергей Муравьев-Апостол швырнул на стол измятый лист. — Двух французских связных взяли. Пакет отправили Барклаю. Ночью разобрали мост у безымянной речки. Их генерала ранили, чин выясняют.

— Убыль?

— Двоих стрелков посекло. Казак пропал. Проводник вернулся.

Пестель занес запись в журнал.

— Врачебные ящики у Фигнера?

— Один полон, второй выпотрошили.

— Откуда даем?

Пальцем в ведомость Пестель уперся сразу:

— С третьего двора, от Сперанского. Управляющий требует бумагу. Вчера Давыдову отдали две подводы, теперь трясется над каждым тюком.

Писарь вскинул голову:

— Михаил Михайлович приказал с третьего двора под запись отпускать!

Юсупов хмуро заметил:

— Пишите: для раненых фигнеровской партии и казаков.

— Управляющий заартачится…

— Пусть катится к черту.

Насупившись, писарь склонился над листом. Муравьев-Апостол подтянул к себе карту.

Штаб со скрипом пережевывал повседневную рутину. У Юсупова были люди и деньги, сам Сперанский с поддержи Варвары отлично справлялся с Отрядом. Войсковую часть тащили офицеры, в лесах рвали жилы Фигнер с Давыдовым. Все держались друг за друга и кое-как удерживали то, что собрал Саламандра.

В Архангельском Григорий Пантелеевич гонял их до седьмого пота. Борис вспоминал как за окнами переминались лошади, в соседней зале грызлись Толстой с Давыдовым, а Саламандра, щуря красные от недосыпа глаза, долбил вопросами:

Командир убит — кто принимает людей?

Связь висит на одном казаке — с кого спрос при перехвате?

У неприятеля выбило начальника штаба — куда бить?

Партия уходит в лес на три дня — кто ее кормит?

Сил мало: резать генерала или жечь мост?

Браваду Саламандра терпел минуты две. Затем требовал назвать число подвод, время марша, запасных коней и следующего гонца. Цифры, только цифры.

Юсупов встряхнул голову, будто смахивая наваждение.

К полудню привезли Кульнева.

Двое солдат внесли генерала в кресле с осторожностью. Кульнев обложил обоих, велел придвинуть его к карте и сделать лица попроще. Муравьев-Апостол развернул кресло к столу.

Огромные колеса, дубовая спинка, ремни, рычаги — работа старика Кулибина. Кульнев зло налегал на обода и огрызался при каждой попытке помочь.

Записку Кулибина Юсупов прочел, старик писал, что Саламандра обещал поставить Кульнева на ноги, а пока надобно на этом кресле покататься. Зная Григория, Юсупов не сомневался в его обещании, хотя верилось с струдом.

Палец Кульнева уперся в район Можайска.

— Что там?

— Стычки у старых батарей, — сразу отозвался Муравьев-Апостол. — Француз давит по тракту. Наши держатся часа три, потом отходят. На переправе спалили настил.

— Резервы?

— Стянули к следующему рубежу. Давыдов требует свежих лошадей.

— Надо выдать. Завтра попросит пехоту, тогда кони тем более понадобятся.

Пестель зашуршал бумагами:

— Отдадим Давыдову — северная линия оглохнет.

Кульнев перевел взгляд на Юсупова.

— Решайте. Лошадь в поле втрое дороже той, что «сидит» в бумагах.

В памяти отозвался голос Григория: «Считайте потери при каждом шаге».

— Давыдову выдать половину. На северную линию отобрать выносливых гонцовских коней. Пестель, пишите. Сергей Иванович, проводников — к казакам. Платить серебром.

— Сделаем, — кивнул Муравьев-Апостол.

Кульнев покосился на карту.

— Решение дрянь. Зато без дыр.

Писарь без проволочек набросал расписку. За столом заговорили о текущей обстановке на войне, взялись за Можайск.

У бродов и старых редутов карту усеяли кресты. Французы перли вперед; русские огрызались, дрались насмерть и отходили мимо горящих деревень. Вязкая рубка, где жерновами служили люди.

— Он ждал Бородина, — сказал Юсупов.

Кульнев провел ладонью по столу.

— Он ждал чего-то понятного. Мы Бонапарту сухожилия подрезали. Бертье выбыл, Мюрата нет. Теперь француз каждый мост щупает.

— Значит, саламандрового Бородина не будет?

— Будут мелкие бои. Десяток стычек выпьет больше крови. Москва открыта.

Исчерченная бумага сулила бесконечные задержки. Красивого сражения не предвиделось.

Юсупов выпрямился.

— Сперанскому: склады держать наготове, подводы — в упряжи. Сводки от Можайска тащить прямо сюда. Любой слух о Саламандре и Толстом — ко мне.

Юсупов слушал, как за окном ржут кони и на дворе матерится фурштатский офицер.

Григорий Пантелеевич не учил их побеждать, он вколачивал в головы, что делать в такой день. Мастера здесь не было, зато Штаб работал.

Утром зачастила вереница вестовых. Первым объявился казачий урядник с затертой до дыр запиской от Фигнера. Следом волостной староста через переводчика-проводника вытряс душу из интендантов, добиваясь расписки за двух уведенных ночью лошадей. Через час новый гонец доложил, что французы приставили к связным офицеров и выпускают их крупными группами.

Кульнев нависал над столом из кулибинского кресла и разделывал каждого доносчика одними вопросами: где, когда, сам видел или чужой треп пересказываешь?

— Красоты слога прибереги для реляций, братец, — оборвал он урядника. — Давай суть.

Казак, за ночь явно наслушавшийся слов и покрепче, даже глазом не моргнул.

— Суть простая, ваше превосходительство. Француз связных нынче бережет. Один пакет с бою взяли, второй офицерик под шинелью прятал. Все равно нашли.

— Кто брал?

— Партия Александра Самойловича да наши казаки. Местный мужик оврагом вывел.

— Потери?

— Казака зацепило. Стрелок жив, только ногу свихнул.

— Куда раненых отправили?

— В третий двор, — отозвался Муравьев-Апостол, не поднимая головы. — По вчерашнему распоряжению князя. Врачебный ящик уже там.

За столом говорили только по существу, как будто они вновь на учениях в Архангельском и это многих успокаивало. Кульнев этим спокойствием молодых восхищался, не понимая откуда оно.

Сам Фигнер в этой кутерьме не показывался. За него говорили люди, партизан собрал тех, кто прежде действовал порознь: казаков, егерей, старост, беглых возчиков, уже понюхавших французского пороха. Толпа рубак ради одного лихого наскока его не занимала.

Великая армия волокла за собой раздувшиеся обозы и фураж. Нитки торчали отовсюду — выбирай и дергай. Местные вели партизан лесными тропами, казаки резали разъезды.

— Просит новых проводников и серебро, — Сергей Муравьев-Апостол пробежал глазами вторую записку.

Слово «лешие» давно гуляло по французским бивуакам: сперва солдатской шуткой, потом суеверной бранью. Фигнер распоряжался этим страхом, одному пленному показывали истоптанную землю, где прошли всего пятеро казаков, и давали насчитать целый эскадрон. Другому позволяли подслушать разговор о засаде у дороги, когда стрелки уже топали к дальней переправе.

— Шайкой их теперь не назовешь, — тихо произнес Муравьев-Апостол. — Почти правильное войско.

— Войско, — хмыкнул Кульнев.

Юсупов добавил:

— Деревни должны держать нашу сторону. Обозлим мужиков — ослепнем.

Пестель молча заскрипел пером. Еще недавно подобные слова отдали бы сухой канцелярщиной, у каждого перед глазами стояли «глаза»: мальчишка на опушке, баба у колодца, считающая телеги, дед, который проведет сотню мимо топей.

За полдень прискакал вестовой от Пахомова.

Писарь развернул бумагу, начал диктовать и осекся. Юсупов выхватил лист из его пальцев. Кривой почерк расползался между бурыми пятнами.

«Вышли чисто».

К вечеру в штаб приволокли стрелка из той же партии. Его напоили водой, и Кульнев сразу прижал парня к стенке. Парнишка не юлил, бравадой не давился. «Аврора» под управлением Ивана вывела их к тракту. Пахомов знаками расставил номера, указал позиции. Из пневматики сработали, француз спохватился, когда наши уже растворились в лесу, люди доверяли друг другу.

К сумеркам принесли очередную весть.

Загнанный офицер сунул пакет Муравьеву-Апостолу. Сергей Иванович быстро прочел, тяжело взглянул на Юсупова и молча передал лист Кульневу.

— Нея зацепили, — каркнул генерал. — Три источника подтверждают. Маршала выбили из седла. Жив, плох. Француз удваивает охрану штабов.

— Кто бил?

— Фигнер доносит про казаков на тракте. Пахомов черкнул, что «Аврора» там крутилась. Подробностей нет.

Раненых генералов заносили в отчеты цифрами; имя Нея меняло расклад. Бонапарт снимет сотни солдат с передовой и привяжет к штабным каретам.

Никто не заорал «ура». По лицам, однако, прошла одна и та же мысль, Отряд пережил пленение своих создателей и продолжал жрать неприятеля.

На следующий день пожаловал Сперанский и с порога потребовал расходные книги.

Князь встретил его у крыльца. Двор был в возбуждении, между гружеными подводами бегали люди, вестовые остужали загнанных лошадей, писарь до хрипоты торговался с управляющим за каждую меру овса. Стянув перчатки и отдав их слуге, Михаил Михайлович прошел мимо штабных карт. Внимание его осталось во дворе — на лошадях и возчиках.

Голова у Сперанского работала по-своему. В конторе ему сразу очистили место. Писарь Сперанского уже выводил заголовки на чистых листах, пока остальные усаживались.

Юсупов давал деньги и титул; Сперанский связывал все таким порядком, что интенданты отвечали головой за каждый выпавший гвоздь.

Вскрыли пухлый пакет из Твери. Екатерина писала, что под Тверью собирали свежие «Авроры». Баллонов остро не хватает. Кожа для ремней пришла дрянная, холстина для чехлов сносная, стекла для оптики надо доводить. Новых мастеровых посадили на казенный паек, семьи расселили по дворам. Кузнецы воют от качества металла, Кулибин бракует железо так, будто кривые полосы ему кует сам Бонапарт.

Последний пассаж Юсупов прочел вслух. Кульнев криво усмехнулся:

— Прав Иван Петрович, на гнилом железе далеко не уедешь.

Под новой строкой Юсупов поставил роспись. Пальцы больше не дрожали.

— Кулибину что отпишем? — напомнил Пестель.

— Железо выделили. Пусть готовит испытания и бережет людей.

Сперанский посмотрел на князя с явным одобрением.

— Государственный подход.

— Скорее подход Григория Пантелеевича.

При имени Саламандры все замолчали. Пестель отложил перо, Муравьев-Апостол отвернулся к окну. Отсутствие главного мастера и без того тянуло жилы.

Кульнев первым оборвал паузу:

— Что с обменом?

Сперанский снял очки и медленно протер стекла батистовым платком.

— Вопрос подняли через Государя. Маршал Удино жив, сам Беверлей к нему ходит, содержание достойное. Момент для обмена прощупываем.

— Осторожность Григория из плена не вытащит, — прорычал Кульнев.

— Государь пошел другим путем. Григория Пантелеевича официально признали офицером и задним числом произвели в штабс-капитаны. Через парламентеров Двор потребовал полный отчет о его здоровье, со ссылкой на правила войны.

Юсупов буркнул:

— Звание свободы не дает.

— Они заставляют французов вести протоколы, — ответил Сперанский, возвращая очки на переносицу. — Сгноить гражданского, пусть и барона, легко. С русским штабс-капитаном сложнее, пока Петербург шлет официальные запросы.

Исписанные листы лежали перед Юсуповым аккуратными стопками. Все грамотно, но ничтожно мало. Саламандра дал им оружие, натаскал людей, свел чиновников с гениальными механиками.

Дальше за столом снова закипело. Писарь выправлял формулировки для партизан, Пестель выбивал отдельную строку под врачебный запас Фигнера.

Когда офицеры разошлись по поручениям, Сперанский задержался в дверях.

— Вы злитесь, князь.

— Делу мешает?

— Пока подписи ставите — помогает. Начнете ломать перья, скажу.

Впервые за день Юсупов позволил себе злую усмешку.

— Всегда находите слова утешения?

— Нет, этого я не умею.

Реформатор вышел в коридор.

На следующий день раскатали карту восточных уездов.

Когда Юсупов вошел в контору, Пестель только добрался до ночных донесений, а Сергей Муравьев-Апостол втыкал свежие булавки под Можайском. Кульнев сидел у стола, ноги он укрыл и теперь буравил карту хмурым взглядом кавалериста перед атакой.

На бумаге смешались старые редуты, сгоревшие переправы и можайские тракты. Там французские колонны давили с рассвета до сумерек; из дворов подчистую вывезли хлеб. На безымянных высотах огрызались пушки, неровная цепь боев стягивалась вокруг Можайска, душила.

Места для генерального сражения среди этой каши не находилось.

— Сводка Давыдова. — Муравьев-Апостол шлепнул на стол лист. — Неприятель вновь навалился у старой дороги.

Пестель придвинул вторую бумагу.

— От Фигнера. У переправы взяли новых связных. В пакетах приказы: щупать левый фланг, гнать фураж. Артиллерия вязнет безнадежно.

Узловатый палец Кульнева прошел вдоль тракта.

— Француз ищет простор для маневра.

— Для генерального боя? — спросил Юсупов.

— Для удара, который пригвоздит нас к месту. Разница большая.

Юсупов склонился над отметками. Еще в Архангельском Саламандра ставил на Бородино. Расчет был простой, Бонапарту требовалась громкая развязка до Москвы, русские древнюю столицу без большой свалки не отдадут. Местность, политика, давление Двора гнали обе армии к страшному узлу западнее города.

Тогда Григорий Пантелеевич гонял их по картам до седьмого пота: куда увести обозы, где держать запасные подводы, как вытаскивать раненых. Великой баталией он не любовался даже в мыслях. Выискивал трещины и прикидывал, как помешать Бонапарту превратить одну победу в развал русских тылов.

Утренние донесения давали картину иную, чем ту, что пытались обыграть они на учебных играх в Архангельском.

— Я не вижу стягивание сил к одному полю, — сказал Юсупов. — Мосты, арьергардные стычки, отходы. Возня на десятках дорог.

Кульнев поднял глаза.

— Мы выбили их из колеи. Бертье мертв — приказы вязнут. Мюрат в могиле — кавалерия топчется. Нею пустили кровь — командиры крадутся с оглядкой. Император загремел в плен и еле выбрался. Государь предложение о мире отвергает. После такой оплеухи Бонапарт трижды проверит брод, прежде чем сунется в воду.

Пестель нахмурился над журналом.

— Они все равно прут на Москву.

— Прут, — отрезал Кульнев. — До битых им далеко. Силы полно, злости еще больше, развязки жаждут. А получают мост, перелесок, арьергард, высоту на три часа. Потом отход. Потом новая грязь.

Сергей Иванович заговорил почти шепотом:

— Выходит, бородинский расчет Григория Пантелеевича расходится с делом.

— Скорее всего, — ответил Юсупов.

Кульнев с силой ткнул в карту.

— Зарубите на носу: большого Бородина пока не видно. Получите десяток боев, где солдаты лягут без красивых названий.

За столом стихли даже перья. Отмена генерального сражения никого не спасала. Русские истекали кровью у безымянных переправ, француз пер к Москве. Все толкало войну в сторону, которую Саламандра не успел предусмотреть. Они устраивали мозговые штурмы, как называл их Саламандра, и приходили к интересным выводам.

Сперанский смотрел на молодых людей и восхищался идеей Саламандры. Мастер создал драгоценность — Штаб. И сейчас этот штаб начинал сиять. Они размышляли не хуже тех офицеров, что сидят в ставке Кутузова.

Ближе к вечеру пришла весть. Во двор влетел взмыленный казак. Следом в контору ввалился офицер из людей Фигнера.

— Саламандру и графа Толстого увезли.

Кульнев рванул колесо кресла; половицы скрипнули.

— Куда?

— На запад, в Париж.

Кульнев впился взглядом в Юсупова.

— У ближайшей опушки их уже не отобьешь, князь.

— Знаю.

— Тогда готовьтесь к долгой войне.

— Наскоков с нас хватит. Будем прокладывать дорогу к Мастеру.

Генерал довольно усмехнулся.

С наступлением ночи контора кипела. Справа теснились сводки от Можайска. Слева легли карты западных трактов. Штаб прокладывал дорогу на Париж.

К шестой неделе пути до конвойных наконец дошло, что пленный штабс-капитан выздоравливает слишком быстро. Их вполне устраивал калека, с трудом выползающий из повозки, правда я теперь спокойно расхаживал по двору, опираясь на простенькую трость которую у кого-то выиграл Толстой. Завидев Латура, я, конечно, сбавлял шаг. Полковник прекрасно понимал, что я ломаю комедию. Я знал о его подозрениях, мы оба предпочитали помалкивать.

Федор Иванович поправлялся еще резвее. Завтраки граф уничтожал с таким остервенением, что приставленный к нам лекарь однажды не выдержал и поинтересовался, точно ли тот не заболел новой болезнью, например, обжорством.

— Не думаю, — хмыкнул Толстой. — Прекрасно лечите, доктор.

Окинув взглядом вычищенное до блеска блюдо, француз велел подать еще хлеба. Больше он о «болезнях» не заикался.

Разминая на станциях затекшие ноги, я грел уши возле возчиков. Кто принимает лошадей, где топчутся караульные, сколько минут уходит на смену упряжи — все шло в копилку. При нас французы помалкивали о пленниках. Зато с упоением костерили русские дороги, интендантов, инженеров да и родное начальство. Из этого нытья порой выуживалось больше проку.

Главным подарком оказались армейские бюллетени. На крупных почтовых дворах Латур бросал свежие сводки прямо на стол, пока офицеры грызлись из-за вина. Если верить этим бумажкам, за несколько дней русскую армию разгромили раз шесть: у Гжатска, на безымянной высоте, возле переправы, на старом тракте и еще в двух дырах, названия которых Толстой вычитывал по слогам.

На седьмой «решительной победе» граф потянул листок к себе.

— Полковник, карту бы.

Оторвавшись от тарелки, Латур нахмурился.

— Зачем?

— Прикинуть, далеко ли вы ушли.

— Бюллетени печатают для армии.

— Так я об армии и спрашиваю.

Француз молча выдернул бумагу. Толстой пожал плечами.

— Зря, — бросил я полковнику. — Теперь он начнет считать по памяти.

Окинув нас мрачным взглядом, Латур процедил:

— Вы сегодня слишком бодры.

— Дорога хорошая, — не моргнув глазом, отозвался Федор Иванович.

За окном так виртуозно и громко выматерился возчик, что лекарь поперхнулся смешком. Полковник едко приказал подавать ужин.

Вечером нас заперли в каморке над трактирной кухней. Усевшись на край моей койки, Толстой спросил вполголоса:

— Что у них под Можайском стряслось?

— Никак не могут собрать наших в кучу.

— А та позиция… которую ты нам в Архангельском на столе раскладывал?

Он имел в виду Бородино. На штабных играх я упорно загонял офицеров именно на этот рубеж. До моего вмешательства в историю Наполеону до одури требовалась громкая победа перед Москвой, а нашим было не с руки сдавать древнюю столицу без генерального сражения. Бородино идеально подходило, чтобы перекрыть обе Смоленские дороги и упереть батареи в холмы.

— Пока не сходится, — ответил я, задумчиво поглаживая непривычную рукоять трости. — Наши бросают вперед жирный арьергард, основные силы тянут дальше. Пободаются пару часов, заставят французов развернуть артиллерию, снимутся и уйдут к следующему тракту.

— Но догоняют же.

— Догоняют. Порой крепко прижимают. Потери идут тяжелые, особенно когда пушки вытаскивают из-под огня. Только всей армии целиком Бонапарт так и не увидел.

Толстой потер подбородок.

— С чего ты раньше брал другой расклад?

— В моих расчетах при французах терлись Бертье и Мюрат, Ней скакал в строю, а корсиканец не был в нашем плену. Теперь приказы строчат другие секретари. Кавалерия осторожничает, командиров прячут за спинами. Да и сам император щупает дороги.

— Боится снова нарваться?

— За второй раз стребуют доплату, видать.

Мы засмеялись. В коридоре протопали сапоги. Какой-то офицер громко скулил, что саперы возятся с мостами, а русские исчезают ровно за час до того, как на позиции втаскивают тяжелые калибры. Кажется, партизанщина расцветает и в этой эпохе, это хорошо.

— Выходит, Бородино отменяется? — спросил граф.

— Похоже. Я лишь прикидывал самый вероятный вариант. Никто не обещал, что французы сыграют по моим приказам.

— В Архангельском ты нас по этому «полю» гонял до кровавых мозолей. Мне те контуры на картах сниться начинали.

— Значит, не зря старался.

Русские продолжали огрызаться у каждого перелеска. Одно неверное движение — и отступающий арьергард оставлял в грязи пушки вместе с парой батальонов. Французы упорно ползли к Москве, однако им отчаянно не хватало главного, дня, когда Наполеон смог бы выехать на поле, усеянное трупами, и объявить кампанию завершенной.

Хотя на бумаге он выиграл эту войну уже раз пять.

Утром Толстой невинно поинтересовался у Латура насчет свежего выпуска бюллетеня.

— Нету, — отрезал полковник.

— Удивительно. Мы проспали до рассвета, а русских ни разу не разгромили.

Латур приказал закладывать лошадей.

Ковно, Августов, Ломжа слились в сплошную полосу грязи и почтовых дворов. При французах я старательно припадал на ногу. Едва на горизонте оставались лишь кучера — вышагивал вполне бодро.

Дня за два до Варшавы в правой стороне повозки появился паскудный стук. На гладкой колее он почти пропадал, зато на ухабах отдавал прямо в позвоночник. Я велел кучеру тормозить у первой же деревенской кузни.

Спрыгнув на землю, тот недовольно скривился:

— Чего опять?

— Снимай колесо.

— До Варшавы дотянем.

— Снимай, говорю.

Подошел мрачный Латур, и возчик нехотя полез за инструментом. Скинув колесо на землю, я подцепил ножом корку засохшей грязи у железного обода. В дереве зияла глубокая трещина.

— Старая, — буркнул кучер. — Еще походит.

Из кузни вытащили местного мастера. Осмотрев ступицу, поляк легонько тюкнул молотком возле трещины. Здоровенный кусок дерева упал прямо ему на сапоги.

— Вот теперь обзор отличный, — резюмировал Толстой.

Подобрав щепку, кучер принялся божиться, что собирался требовать замену сразу по приезде.

— Ваше счастье, что мы вас остановили, — процедил Латур.

Местный умелец стянул ступицу железной полосой, но гнать лошадей отсоветовал. До самого города мы тащились черепашьим шагом, а полковник то и дело всматривался вдаль.

В Варшаву вползли уже в густых сумерках. У комендантского управления нас взяла в оборот пестрая компания из адъютанта местного квартирного чиновника, а рядом суетился писарь. Последний с ходу записал Толстого штабс-капитаном, а меня произвел в графы.

После тычка в бумаги началась грызня. По одной подорожной я шел как обычный пленный офицер. Другая бумага предписывала сдувать с меня пылинки и сдавать с рук на руки только личным посланникам императора. Лекарь требовал перину, Латур — взвод охраны, а польский чиновник нагло пытался выяснить, за чей счет банкет.

— Запишите один раз и успокойтесь, — не выдержал я, пристукнув набалдашником трости по полу. — Иначе завтра выставите казне пять счетов за одного арестанта.

Поляк завис над конторкой.

— И как изволите вас писать?

— Григорий Саламандра. Штабс-капитан. Пленный.

— Тут указано «мастер».

— Это ремесло. За него двойной ужин не положен.

Толстой фыркнул и отвернулся к окну.

Чиновники еще с полчаса обнюхивали сургучные печати. В солдатские казармы нас совать побоялись, а от госпиталя открестился врач. До новых распоряжений нас спихнули в дом на Краковском предместье, где квартировало французское офицерье.

Едва за спиной засрежетал засов, Федор Иванович обошел комнату, пощупал кровати и подергал дверную ручку.

— А мы неплохо устроились.

— Скажи спасибо кузнецу, — ответил я, устраиваясь на кровати.

— Тебе спасибо. Он только молотком ударил.

— Зато как вовремя.

Утром в нашу комнату ввалилась целая делегация: эскулап, каретный мастер и польский чиновник.

Латур пригнал их всех разом, явно рассчитывая разделаться с бюрократией одним махом. Заставив меня стянуть рубаху, доктор принялся въедливо мять поврежденный бок. Благо у него уже был листик с моими записями о самочувствии. Каретник тем временем переминался у окна с обрывком ремня в руках, пока поляк нудно допытывался, с какой стати осмотр раненого влечет за собой переборку половины экипажа.

— Потому что на первой же колдобине его растрясет, — отрезал лекарь. — Швы разойдутся, и ваш идущий на поправку пленник снова превратится в лежачего больного.

Чиновник просверлил меня взглядом.

— Вчера вы изволили гулять по двору.

— Ногами — могу. А вот прыгать по ухабам внутри вашей душегубки мне пока рано.

А что? Толстой на меня тоже влияет так-то, буду вредным как он.

— Что со ступицей? — встрял Латур.

— Выстругаем новую к завтрашнему вечеру. Со старым колесом далеко не уедете.

Услышав цену, поляк попытался спихнуть оплату на французский конвой. Латур невозмутимо напомнил о местной юрисдикции этой повозки. Началась упоительная возня с бумагами, где каждый выискивал строчку, позволяющую переложить траты на соседа.

Дождавшись конца экзекуции, я натянул рубаху.

Латур молча сунул поляку под нос предписание. Там черным по белому требовалось доставить меня в Мальмезон в кондиции, пригодной для допроса.

— Пишите ремонт на конвой, — бросил полковник. — С казной будем бодаться потом.

Сокрушенно вздохнув, чиновник заскрипел пером.

Я посоветовал каретнику натянуть ремни чуть слабее. Мастер открыл рот, собираясь прочесть лекцию о французских стандартах, но, видимо, вспомнил гнилую ступицу. Кивнув, он пообещал проверить ход повозки.

Наблюдавший за этим цирком Толстой лениво потянулся на кровати.

— Ты, смотрю, уже и французские телеги под себя перекраиваешь?

— Пока только одну. — Опираясь на трость, я пересел к столу. — С малого и начинается.

Следом пришла очередь графа. Успев облачиться, Федор Иванович бодро рапортовал о богатырском здоровье.

— Поднимите-ка левую руку, — хмыкнул эскулап.

Толстой довел локоть до середины и скрипнул зубами.

— Совершенно здоровым я проснусь завтра.

— Это если я сочту нужным.

Прогулки по двору под конвоем граф себе выторговал. Вино разрешалось за ужином и в гомеопатических дозах. Толстой попытался уточнить литраж этой дозы, но доктор уже плотно насел на Латура.

График трещал по швам. Свежих жандармов ждали только к завтрашнему дню. Маршрут через Познань и Дрезден висел в воздухе. К тому же, разрешение на мою отправку в Мальмезон запаздывало, французские штабисты до одури боялись сдать личного трофея Бонапарта не в те руки.

К вечеру вся компания сползлась в общую столовую. За карточный стол сели Толстой, Латур, комендантский адъютант и некий Казимир Левицкий — капитан польских улан из варшавской квартирной комиссии.

Заявившись последним, этот Левицкий с ходу забраковал колоду, углядев на рубашках потертости. Затем приказал слуге перетащить канделябры: дескать, свет бьет по глазам. Тот факт, что капитан сидел к свечам спиной, его ничуть не смутил.

Французским он владел блестяще, зато русские слова цедил с нарочитой и издевательской расстановкой. Расспросив Толстого о службе, улан принялся обсуждать меня в третьем лице, в упор не замечая моего присутствия в метре от стола.

— Господин капитан взаправду ювелир? — процедил он, обращаясь к Латуру.

— У него и спросите.

— До меня доходили слухи, будто в России офицерские эполеты нонче раздают мастеровым.

— Одну пару выдали точно, — отозвался я, поглаживая трость. Хотелось огреть ею этого напыщенного индюка. — За всю империю расписываться не стану.

Оскалившись, Левицкий принялся сдавать.

Резались в вист. Первые две партии поляк взял играючи. Толстой откровенно плыл: путался во взятках, забывал козыри и пару раз сходил так, что его партнер-адъютант лишь стонал и закатывал глаза.

Зная Федора Ивановича, я быстро смекнул, что граф прощупывает клиента. Пора бы уже понять что первые партии Толстой сливает. Даже я, не разбирающийся в картах, это понял. А эти…

Допуская реальные промахи, Толстой обычно бесился, но сейчас в его глазах плясали довольные бесенята.

Когда улан отлучился к столику с наливками, я придвинулся к графу. Мне было скучно, да и поляк бесил. Поэтому решил разбавить томный вечер:

— Он шевелит губами, когда считает козыри.

— Заметил.

— Крупную масть прячет слева. Перед козырным ходом всегда одергивает манжету.

— И это углядел?

Я хмыкнул. Больше мы не переговаривались.

С возобновлением игры ошибки Толстого как рукой сняло. Граф действовал размеренно, не лез на рожон и почти не прикладывался к бокалу. Левицкий сначала спустил весь выигрыш, а затем мрачно распечатал второй кошелек. Чем тоньше становилась стопка ассигнаций, тем яростнее он дергал свою несчастную манжету.

Дважды Латур тактично предлагал закругляться. Поляк упрямо мотал головой.

— Еще партию.

Толстой вопросительно глянул на адъютанта. Тот равнодушно пожал плечами. Карты снова легли на стол.

Очередной проигрыш вывел улана из себя. Швырнув карты, он процедил, что русским в последнее время сказочно фартит. Сначала монарха из засады выкрадут, теперь за французским столом карманы чистят.

Латур сдвинул брови.

— Капитан, давайте без политики.

— Я говорю об офицерской чести.

Левицкий развернулся ко мне.

— Напасть на государя глубокой ночью, скрытым оружием… Такое мог спланировать только мастеровой. Человек благородных кровей считает это подлостью.

Я промолчал, сцепив пальцы на набалдашнике. Поляк явно заготовил длинную тираду и ждал моей реакции.

— То есть, вы именуете пленение императора бесчестием? — вкрадчиво поинтересовался Толстой.

— Именно так.

— И тех, кто провернул это дело, соответственно, тоже?

— Они подчинялись выскочке, не имевшему права ими помыкать.

Аккуратно сложив карты, Федор Иванович поднялся.

— Я командовал Отрядом и мой Отряд брал Бонапарта. Выходит, ваши слова относятся ко мне?

— Эм… Несомненно.

— Прекрасно. Завтра мой секундант найдет вашего.

Левицкий поклонился. Игра была окончена. Я с открытым ртом смотрел на развернувшийся кошмар. Оказавшись в нашей каморке, я скинул сюртук и хмуро спросил:

— С какой радости ты повелся на этот конфликт?

— Он начал с тебя.

— Значит, и барьер должен был быть моим. Почему ты влез?

— Он прямым текстом назвал мое дело бесчестным. У тебя свой счет, у меня — свой. Да и не разрешат тебе дуэль.

— Эскулап меня пропустит, — упрямо бросил я.

— Да он тебя без конвоя даже на лестницу не выпускает.

Крыть было нечем.

— Ладно. Потребую сатисфакции сразу после твоего выстрела.

— Ага, если врачи дадут добро, а этот лях еще сможет держать пистолет.

Делить шкуру неубитого поляка мы пока перестали.

Утром комендант воспринял новости хуже, чем лекарь — воспаление. С ходу вкатив строгий запрет на любые дуэли, он приказал Латуру запереть нас на ключ, а Левицкому пообещал кары за ссору с ценными пленными.

Полковник стоически выслушал этот поток гнева.

— Они всё равно сойдутся, — веско вставил Латур, когда фонтан красноречия иссяк. — Продержите русских под замком — поляк дождется их отъезда. Не здесь, так в Познани или Дрездене кровь прольется.

— И что прикажете делать⁈

— Какой-нибудь дальний сад, один обмен выстрелами, да лекарь под боком. После этого секунданты сворачивают дело.

Комендант долго мерил шагами кабинет. Официальный запрет остался в силе. Неофициально — Латур получил добро вывести нас на рассвете во внутренний дворик управления.

С Толстого взяли офицерское слово вернуться в камеру сразу после барьера. Граф не колебался. Как его поручитель, я выдал аналогичную клятву.

Оформляя увольнительную, штабной писарь снова отличился, намудрил с титулами.

— Увольте, пишите просто — барон Григорий Саламандра, — вздохнул я. — Для подорожной хватит.

— А звание?

— Штабс-капитан.

— Не граф?

— Граф у нас — Толстой.

Поводив глазами между нами, писарь обреченно скомкал лист.

Детали дуэли мы утрясали втроем. Левицкий притащил какого-то улана из своих, французскую сторону представлял Латур. Договорились на выстрелы из пистолетов по общему счету.

Ближе к полуночи местный оружейник приволок бархатный ящик. Пододвинув свечу вплотную, я принялся потрошить замки.

В одном пистолете кремень сидел намертво. Во втором губки гуляли, а боевая пружина шла с явным натягом. Вдобавок в стволе чернел нагар от плохой чистки.

— Этот хлам не пойдет, — заявил я Латуру.

Тут же вскинулся секундант поляка:

— Чем вам не угодили стволы?

— Условия должны быть равными. Здесь же один замок работает как надо, а второй годится разве что ворон пугать.

Мастер попытался вякнуть, что выстрелят оба. Не вступая в дискуссию, я затребовал инструменты, скинул замки и бросил их на салфетку. Пары щелчков хватило, чтобы разницу уловил даже вредный полковник.

— Тащите другую пару, — скомандовал Латур.

Пыхтя, оружейник сгреб детали и испарился. Левицкий не проронил ни слова.

Через час на столе лежала новая коробка. Проверив крепеж кремней, спуск и чистоту каналов, я кивнул французскому посреднику. Оружие годилось.

На задний двор нас вывели еще до рассвета. Звякнув засовом калитки, Латур оставил снаружи двух жандармов, французский полковник явно спешил провернуть дело без лишних глаз.

Место для барьера польский секундант присмотрел ровное, меж двух старых лип. Француз отмерил двенадцать шагов. Прошлись по очереди — вышла полная ерунда: улан шагал от бедра, а штабной семенил. Пришлось вмешиваться. Стянув с оружейного ящика кожаный ремень, мастер любезно указал его длину, я отмерил дистанцию сам. Перекинул ремень, загнал в сырую землю колышек — с математикой спорить не стали.

Эскулап долго примерялся со своим баулом. Сперва сунулся было к Толстому, затем покосился на улана и в итоге бросил саквояж у корней липы — ровно посередине, чтобы успеть добежать к любому.

Правила зачитали вслух. Противники встают у кольев, стволы в землю. Француз-секундант считает до трех. На счете «три» можно вскидывать оружие и бить. По одному заряду на брата. Выстрелишь раньше — пулю потеряешь, а противник ответит не спеша.

Оружие мы с поляком принимали в четыре руки. Оружейник при нас отсыпал порох, вогнал пули и прибил заряды, тщательно прощупав глубину шомполом и мазнув взглядом по кремням, я протянул один ствол Федору Ивановичу.

Внешне я оставался само хладнокровие, рука даже не дрогнула. А вот внутри всё стянуло тугим узлом. В этом чертовом веке граф стал единственным человеком, которого я мог без натяжки назвать другом. И сейчас он стоял в варшавском саду напротив взбешенного поляка, сжимая пистолет, который я сам же и проверил.

— Как плечо? — негромко спросил я.

Толстой приподнял левую руку чуть выше пояса.

— Терпимо.

— Раньше команды не дергайся.

— Без тебя разберусь, — хмыкнул он.

В последнюю минуту польский секундант попытался замять дело. Левицкий милостиво согласился признать свой тон за картами «излишне резким», но забирать слова о бесчестье наотрез отказался. Противники разошлись по местам.

Улан встал вполоборота. Толстой опустил пистолет вдоль бедра. Француз вскинул руку:

— Раз… два…

Грохнул выстрел. Левицкий ударил до срока.

Графа мотнуло. Правое плечо дернулось назад, ткань на рукаве потемнела. Забыв к чертям о секундантском политесе, я бросился к другу, но проворный эскулап уже кромсал ткань ножницами.

— Федор Иванович⁈

— Стою, — сквозь зубы выдавил Толстой.

Пуля лишь чиркнула по касательной, распоров кожу, но крови натекло порядочно. Первые секунды в глазах рябило от алого. Лишь когда граф упрямо сжал и разжал пальцы, меня отпустило.

— Кость цела, — резюмировал врач. — Руку поднимете?

Толстой медленно вскинул ствол. Доктор наложил тугую повязку, оставив плечо свободным.

За моей спиной уже грызлись секунданты. Поляк с пеной у рта доказывал, будто его подопечный услышал первый слог последней команды. Француз упирался: было только «два». Латур подтвердил то же самое.

— Условия оглашались при всех, — отрезал я, сдерживая злость. — «Три» не прозвучало.

Французский секундант подвел черту:

— Капитан выстрелил до команды. Заряд истрачен. Граф имеет право на ответ.

Поляк оттащил побелевшего Левицкого в сторону. Деваться улану было некуда — отказываться от правил после собственного фальстарта он не мог, иначе покрыл бы себя несмываемым позором. Спустя минуту он понуро вернулся к барьеру. С пустыми руками.

Толстой перехватил пистолет поудобнее.

— Сдюжишь? — шепнул я.

— Вполне.

Француз дал отмашку стрелять по готовности. Целился Федор Иванович мучительно долго. Сначала ствол смотрел Левицкому ровно в грудь, затем вильнул вправо. Замысел графа дошел до меня лишь за мгновение до выстрела.

Снова грохнуло. Капитан охнул, схватился за пробитое предплечье и осел на заботливо подставленный слугой стул. Врач сноровисто промыл рану — кость и тут оказалась цела.

Сдав мне разряженный пистолет, Толстой подошел вплотную.

— Глубоко вошла?

— Тебе шкуру попортило, ему мясо порвало.

— Как и заказывал.

Я поверил. На тренировках в Архангельском он надырявил достаточно мишеней, чтобы на двенадцати шагах укладывать пулю ювелирно в цель.

Теперь предстояло закрыть скандал. Польский поручитель популярно объяснил своему стрелку диспозицию: фальстарт — это клеймо. Если после ответной пули улан продолжит качать права, полк узнает и про грязный язык, и про глухоту на барьере.

Мировую составили в два счета. Левицкий письменно отказывался от слов о бесчестии графа Толстого и Григория Пантелеевича. Свое личное мнение о похищении Бонапарта он мог оставить при себе. Пробежав глазами текст, капитан криво нацарапал подпись левой рукой. Мы расписались ниже.

Бумагу Толстой сунул мне. Рук они, естественно, друг другу не подали.

Финансовую сторону утрясли быстро. Левицкий брал на себя эскулапа, испорченный мундир графа и сутки простоя конвоя, врач наотрез запретил трястись в дороге до утра. Латур же получил железобетонный повод доложить коменданту о мирном разрешении конфликта и вполне этим утешился.

К полудню улану доставили счет. В ответ прискакал его секундант: Левицкий предлагал закрыть долг вечером. За карточным столом.

— Он что, снова отыграться хочет? — я недоверчиво хмыкнул.

— Именно, — кивнул Толстой. — Теперь у него просто свербит.

Вечером поляк приперся с замотанной рукой. Карты он тасовал левой и поначалу осторожничал, отчаянно пытаясь отбить утренние издержки на лекаря и прочий ущерб. Толстой не язвил и не гнал лошадей, просто меланхолично принимал ставки.

Слив две партии подряд, Левицкий психанул и поставил на кон дорожную коляску. За нее он требовал простить утренний долг и вернуть всё продутое накануне.

— Коляска-то ваша? — прищурился граф. — Не полковая?

Улан огрызнулся, что брал ее прошлой весной на свои кровные.

Пришлось вмешаться. Проверив купчую, я потребовал приписать условие, что после нашего отъезда Левицкий забирает нашу старую развалюху со свежей ступицей. Так сделка выглядела хоть немного приличнее.

Эту партию он тоже проиграл.

Пытаясь спасти экипаж, капитан швырнул на стол пару собственных рысаков. Секундант шипел ему в ухо, умоляя остановиться, но Левицкого уже понесло. Через четверть часа кони сменили владельца.

Федор Иванович вежливо попросил оформить передачу имущества до завтрака. Говорил он безэмоциональным тоном, даже не пытаясь добить противника издевкой. Поставив кривую подпись, улан отшвырнул колоду. Больше он к ней не притрагивался.

Слуги потянули в залу подносы с едой. За стол уселась вся честная компания: секунданты, французские штабные, лекарь и Латур. Ужин упорно именовали примирительным.

Латур отвел графа в сторонку, он просил графа до полуночи гулять по дому и двору, но за ворота — ни ногой. Ровно в двенадцать мы оба должны сидеть в каморке.

— Даю слово, — кивнул Федор Иванович.

С меня клятв брать не стали. В глазах французов я оставался хромым калекой, не способным далеко ускакать от приставленного к двери жандарма.

Стоило Латуру отвернуться, как мы обменялись взглядами.

За столом собралась пестрая компания. Первый бокал Латур поднял за примирительный исход дуэли. Сержант Бошан, только что сдав караул, опрокинул стакан и бахвально заявил, что при нем ни один арестант не пропадет.

— Зато в Борисове вы до утра стерегли пустую телегу, — тут же приложил его молодой жандарм.

Бошан принялся горячо оправдываться: русских, дескать, давно перенесли в дом, а приказа снимать пост не поступало. Более того, в темноте сержант не сразу разобрал силуэт и дважды грозно потребовал у повозки пароль. Переводчик радостно сообщил полякам, что бравый вояка всю ночь допрашивал телегу. Улан Левицкий заржал. Бошан побагровел, за его бдительность с удовольствием выпили еще раз.

Эстафету перехватил лейтенант Дюпре. Под Оршей его часовой заметил в кустах темную массу и услышал тяжелый топот. Роту подняли в ружье, соседям полетел гонец с воплями о казаках, артиллеристы с матами раскатили пушки. На рассвете в овраге обнаружилась сбежавшая корова, волочившая за собой деревянное ведро.

— А в рапорте вы расписали атаку двух десятков всадников, — хмыкнул Латур.

— Стояла кромешная тьма, полковник, — ничуть не смутился Дюпре. — А тварь резво двигалась.

Польский секундант педантично заметил, что корова не числилась на французском довольствии, а значит, байка не тянет на полковую.

Русские дороги кляли почти в каждом тосте. Чтобы обернуть это в свою пользу, я предложил вливать в себя штрафную всякий раз, когда кто-то ругает наш тракт — за здоровье тех, кто по нему все-таки пробрался. Французы радостно ухватились за идею. Первым налип Латур, помянув колдобины под Ломжей, следом — польский чиновник, снова занывший о стоимости нашей ступицы.

— А за Варшавой дорога получше будет? — невинно поинтересовался я, пока поляк цедил вино.

— До Ловича терпимо. Дальше Кутно, Познань… Зато в Познани вы свалитесь на голову другому конвою.

Распалившись, чиновник затребовал ведомость, чтобы ткнуть Латура носом в графу оплаты почтовых лошадей. Придвинув канделябр, я помог распухшему от вина поляку найти нужные строчки. Заодно срисовал перечень станций и фамилию капитана Делорма, которому нас собирались сдать с рук на руки.

Наш эскулап исполнял свой долг своеобразно. Каждую новую бутылку он изымал на дегустацию, прежде чем позволял налить раненым. К третьей таре доктор забыл, что именно проверяет, и принялся дегустировать всё по второму кругу.

Тем временем Толстой ужесточил правила: проигравший в карты либо пьет, либо травит правдивую армейскую байку. Офицеры честно пытались рассказывать, но после издевательских поправок товарищей всё равно хватались за стаканы. В какой-то момент польский интендант выставил на кон бархатный футляр с тонким ювелирным инструментом — щипцами, надфилями и отвертками, будто специально для меня. Обыграв его, я хладнокровно забрал шкатулку и спрятал за пазуху.

Левицкий играл мрачно. Отчаянная попытка вернуть проигранную утром коляску обошлась ему в лишнюю пару кувшинов крепкой горелки.

К десяти вечера дисциплина окончательно посыпалась. Подошло время смены караула. Отдыхавшие жандармы должны были сменить двух трезвых у входа, но Латур уже вовсю чертил выпитые бокалы на обороте старой карточной записи. Сержант Бошан, получив ружье, вывалился во двор, где тут же принялся трясти кухонного мальчишку, требуя правильный пароль и забывая отзыв.

Потом высянилось, что нас ждали Лович, Кутно, Познань. Дальше — Силезия и Дрезден. В Познани нас перебрасывали на баланс капитана Делорма. На всю дорогу до Мальмезона штабные закладывали полтора месяца.

Выскользнув во двор под предлогом осмотра нашей новой коляски, я быстро оценил обстановку. Лошади мерно жевали овес в конюшне, упряжь висела на стенах. У хозяйственных ворот — ни души. Бошан всё еще терзал поваренка где-то у черного хода. Вдвоем мы могли бы запрячь рысаков и раствориться в темноте задолго до того, как Латур прочухается и соберет своих пьяных стрелков.

За спиной скрипнула дверь.

На крыльцо вышел Толстой.

— Который час?

— Без четверти полночь.

Федор Иванович окинул взглядом двор, задержался на темной громаде ворот и посмотрел на дом.

Расстояние до конюшни — двадцать шагов. Но граф дал офицерское слово. Если я сорвусь один, французы моментально решат, что Толстой в доле. Никаким клятвам больше не поверят, и до самого Парижа он поедет в кандалах.

Мы вернулись назад. Внутри Федор Иванович даже помог окосевшему Латуру согнать жандармов в кучу. В полночь мы перешагнули порог своей каморки и дождались, пока снаружи закроется засов.

Из Варшавы мы выкатились на рассвете. Карета Левицкого, запряженная его же сытыми рысаками, шла мягко. Врач сразу засунул кувшин с горелкой под свое сиденье, категорически запретив обсуждать лечебные свойства алкоголя до самого Дрездена. Латур, хмурый от похмелья, прижимал к груди пакет с документами.

Сам Левицкий стоял у комендатуры, мрачно сверля взглядом свой бывший экипаж. Толстой даже не повернул головы в его сторону.

Полтора месяца… А в это время война развивалась для меня непредсказуемо.

Мы ехали на коляске Левицкого и впервые за долгое время я выдерживал по нескольку часов езды, даже рытвины причиняли лишь терпимую боль.

В Ловиче за обедом адъютант зачитал свежий бюллетень. Известия оставались прежними, русские покинули укрепления под Можайском, французы теснят их и продолжают наступление. Толстой забрал листок и первым делом посмотрел на дату.

— Шесть дней прошло, — усмехнулся он уголком рта. — В прошлом выпуске они точно так же «отходили к следующему рубежу».

— Позиции меняются, граф, — возразил адъютант. — Это тактическое отступление, оно идет планомерно, версту за верстой.

— Вот оно что. А я-то, грешным делом, решил, что вы неделю топчетесь на одном месте.

Когда Латур нехотя разложил карту и принялся рассматривать деревни, я пересел поближе и прикинул расстояние. Радовало, что чем дальше, тем больше вольницы нам давалось, поэтому особой секретности уже не было. За две недели французская армия продвинулась на сущую безделицу, хотя в бюллетенях писали о непрерывных успехах.

В Кутно нам встретился артиллерийский капитан, покинувший армию восемь дней назад. Левую руку он держал на перевязи, и за ужином Толстой помогал нарезать еду. Капитан поблагодарил его и рассказал, как французы заняли высоту у дороги, а к вечеру русские увели основные силы за реку. Несколько батарей прикрывали пехоту огнем, пока саперы разбирали мосты.

— Ваши орудия подоспели вовремя? — поинтересовался я.

— Лишь малая часть, — капитан досадливо поморщился. — Упряжь прибыла только к ночи, лошадей катастрофически не хватает. Пока подтягивали тяжелые пушки, ваши уже ушли в леса.

В бюллетенях об этом не писали ни слова. Русские действовали расчетливо, оставляли столько людей, сколько нужно, чтобы заставить французов развернуться в боевой порядок, и ускользали прежде, чем Наполеон успевал нанести удар.

На следующее утро через станцию провели партию русских пленных. Конвой не позволил нам подойти, однако Толстой успел узнать среди них поручика-пехотинца. Оба сняли головные уборы, молча приветствуя друг друга. Поручик шел сам, придерживая раненую руку на окровавленной перевязи.

Вечером Латур обмолвился, что уже две недели тянутся переговоры. Сперва договорились хоронить убитых на нейтральных участках, затем начали обменивать тяжелораненых и младших офицеров.

— Что же, до мира еще далеко? — спросил Толстой.

— Ваш государь требует, чтобы французские войска сперва покинули Россию, — Латур пожал плечами. — Наполеон на это никогда не согласится.

— Стало быть, посланники продолжат наматывать версты.

— Людей возвращают, и то хлеб — так же вы говорите.

Я хмыкнул и спросил об Удино, однако маршал все еще оставался в русском расположении: в списки его пока не включили. О нашей участи Латур ничего не знал.

К Познани я свел воедино газетные строки и случайные рассказы встречных офицеров. Почти месяц русская армия уклонялась от генерального сражения. Арьергарды цеплялись за переправы, выигрывали время до сумерек, после чего полки отходили вглубь страны. Французы порой врезались в колонны на марше, захватывали людей и пушки; казаки отвечали набегами на обозы. Всей русской армии Наполеон перед собой так и не увидел.

В комнате над станционной конторой мы с Толстым вновь обсудили услышанное.

— Помнишь, как ты располагал наши полки под Бородином? — Он взглянул на меня с прищуром. — Ты ведь был уверен, что обе армии сойдутся именно там.

— Это казалось неизбежным. Нашим нужно закрыть дорогу на Москву, Наполеон хочет покончить со всем одним ударом.

— И что же теперь? Наши держатся до вечера и уходят.

— Пока получается так, да. — Я задумчиво почесал лоб. — Бертье и Мюрата нет, Ней ранен. Новым людям в штабе нужно вдвое больше времени, чтобы согласовать движение корпусов. Кавалерия выдыхается, лошадей все меньше.

Толстой медленно провел ладонью по столу.

— Выходит, с Бородином ты ошибся?

— С местом и способом большой битвы — возможно. Я считал этот вариант самым вероятным, только и всего.

Не говорить же ему, что это не ошибка, а самое настоящее изменение истории.

— И хорошо, что ошибся?

— Конечно, если удастся избежать одной кровавой бойни. Арьергарды, правда, платят за это спасение своей кровью каждый божий день.

Он заговорил о Кульневе и Давыдове, однако у меня сведений было не больше. Где-то между Можайском и французскими тылами действовали наши отряды. Я вспоминал донесения и Фигнера на лесных тропах, порой казалось, будто бумаги все еще лежат передо мной и остается только раздать поручения.

В Познани нас задержали. Капитан Делорм прибыл под вечер, эдакий аккуратный офицер в сопровождении шестерых жандармов. Латур передал ему кипу бумаг, от списков пленных до счетов за починку экипажа.

Мы ждали в соседней зале. Дверь прикрыли кое-как, поэтому часть разговора мы слышали.

— Граф Толстой верен слову, — наставлял Латур преемника. — Любит играть в карты и охотно заводит знакомства.

— А второй? — осведомился Делорм.

— Этот постоянно возится с механизмами, поглядывает оружие и, сдается мне, читает любые бумаги, до которых может дотянуться. Советую запирать стол, если он поблизости.

Я чуть не поперхнулся от возмущения, а Толстой еле сдержал смешок, прикрыв рот.

За ужином к Толстому подсел чиновник из канцелярии. Проиграв пару партий, он принялся жаловаться на бесконечную переписку: Париж и военное министерство требовали копии каждого распоряжения в трех экземплярах.

— Это из-за нас столько хлопот? — полюбопытствовал Толстой.

— Вас приказано вести по особому ведомству, отдельно от общих списков, — чиновник вздохнул. — Обмен идет своим чередом, ваши дела — своим.

— А Удино на нас менять не желают?

Канцелярист воровато покосился на Делорма.

— По вашей участи распоряжений не поступало.

После ужина Латур тепло попрощался с нами, пожелал доехать без дуэлей и отбыл в комендатуру. Ночью на станцию прискакал курьер с востока. Делорм с чиновником заперлись в кабинете, однако один из офицеров охраны позже проговорился, что переговоры сорваны. Понтонные части и несколько пехотных корпусов спешно снимались с Можайской дороги. Он упомянул Верею и Боровск.

Когда мы остались одни, Толстой повернулся ко мне:

— Как думаешь, за фуражом пошли или в обход?

— Понтонеров ради сена не поднимают. Наполеон, похоже, поворачивает к Калужской дороге и хочет вынудить русских уйти из-под Можайска.

— Когда они двинулись?

— Не знаю. Пока весть летела до Познани, наши либо разгадали замысел, либо опоздали.

Утром Делорм скомандовал выступать дальше на запад. Пока в России корпуса сходились у Калужской дороги, я мог лишь считать версты, которые колеса оставляли позади на пути вглубь Европы.

После Познани Делорм сторожил усерднее, не позволял засиживаться с офицерами, прибывшими прямиком из действующей армии. Глупо как по мне. Мы все равно пленные, не вижу смысла отгораживать нас от информации.

На почтовых станциях капитан самолично принимал депеши, запирался в отведенных комнатах и первым делом убирал со столов любую мало-мальски важную бумагу. Даже карты Толстому теперь дозволяли в компании людей, бесконечно далеких от штабных секретов.

Впрочем, вся эта осторожность мало помогала. Французы берегли государственные тайны, при этом с упоением судачили о собственных бедах.

В Глогау за ужином рядом с нами оказался инженерный капитан. Предупреждение Делорма о русских за столом он пропустил мимо ушей и весь вечер костил разбитые дороги.

— Эти понтоны… Проклятье! Пришлось тащить их через две колонны, — жаловался он соседу, словно нас рядом и не было. — Сначала гонят к одной переправе, на полпути разворачивают к другой. Артиллерия стоит, кони мрут, адъютанты мечутся в поисках начальства.

Я спросил об устройстве осей в понтонном парке, пытаясь сойтись на этой почве с человеком. Капитан пустился в объяснения, подробно описывая сломанные крепления и косогоры, на которых тяжелые фургоны застревали. После его рассказа сомнений не осталось, что к югу потянулись целые корпуса с осадным парком.

— Неужто Бонапарт и впрямь решил обойти Можайск? — спросил Толстой, когда мы остались одни.

— Похоже на то. Оставил заслон для вида, основные силы двинул через Верею на Боровск. Вероятно, рассчитывал выскочить на Калужскую дорогу и ударить нашим во фланг.

— Наши-то не спят. Слышал, как инженер поминал казаков? Житья им в тылу не дают.

— Значит, разъезды вовремя заметили маневр.

В Бунцлау мы получили новые вести. Раненый саксонский ротмистр возвращался восвояси и за карточным столом щедро делился подробностями. Его полк дважды менял направление у Боровска: то прикрывал инженеров, то несся спасать обозы от летучих отрядов Платова.

— Французы думали, там одни казаки, — ротмистр со стуком бросил карту на стол. — А наткнулись на целые батальоны. Говорят, этот ваш Дохтуров успел занять город раньше нас. А «лешие» эти… жуть…

Мы с Толстым переглянулись. Отряд в деле. А Дохтуров — генерал основательный и по одним слухам корпус с места не сорвет. Значит, русский штаб уже разобрался в маневре.

Через день почтмейстер-немец подтвердил наши догадки и упомянул Дорохова. Его кавалеристы засекли французские колонны еще у Вереи, после чего гонцы помчались к Кутузову. Коновницын распорядился закрыть дорогу, Багратион двинул подмогу, Милорадович остался на старых позициях под Можайском — на случай обмана. Мы с графом еле скрывали довольство.

— Смотри-ка, — Толстой принялся загибать пальцы, сводя рассказы воедино. — Кутузов не потащил всю армию на юг. Дохтуров запер путь, Багратион подкрепил, Милорадович стережет старый рубеж.

— Мудро. Наполеон мог изобразить отход и дождаться, пока наши откроют дорогу на Москву.

— А Платов тем временем потрошит их обозы.

— И то верно. Чем дальше Бонапарт забирается в сторону от Смоленского тракта, тем сложнее ему кормить эту ораву.

Под Герлицем нам попался военный лекарь при обозе раненых. Он видел стычки у двух переправ и без прикрас описывал пережитое. Русские избегали лобовой схватки: несколько часов держали проход, ставили батареи, били картечью и отходили к следующему перелеску. Французам доставалась пустая земля; за каждую такую версту они платили лошадьми и людьми. Понтонеры работали под огнем, хвост обозов растянулся до самой Вереи.

В Бауцене Делорм расщедрился и позволил Толстому перекинуться в карты с саксонцами, сам пристроившись рядом. Один из майоров завел речь о зимнем платье.

— Дивизии велели готовить теплую амуницию к отправке на Калугу, — ворчал он. — А вчера — нате! Новый приказ: весь груз разворачивать на Смоленск.

— Видно, после Боровска планы переменились, — вставил Толстой, не отрываясь от игры.

Майор пожал плечами:

— Нам причин не объясняют. Прислали новый адрес — и вези как хочешь.

В Дрездене сомнений уже не осталось. Французский комиссар, ведавший госпиталями, говорил открыто. Делорм запретил ему упоминать численность войск, зато склады секретом не считались. Наполеон оставил попытки прорваться на юг. Русские заперли Калужскую дорогу, и император не решился отдаляться от Смоленского тракта, рискуя потерять связь с Европой. Армия возвращалась к Гжатску и Вязьме, чтобы занять линию зимних квартир.

— Весь этот люд в Смоленске не поместится, — засомневался Толстой.

— И не должен, — отозвался комиссар, попивая вино. — Гвардия и штаб займут город. Остальных распределят по дороге к Витебску и Могилеву. Сейчас только и забот, что считать фураж.

Для комиссара весенний поход был уже решен. Наполеон сохранил костяк армии, однако до зимних квартир предстояло дотопать. Русские наверняка пойдут следом: Платов двинется параллельно, малые отряды станут теснить фланги, выбивать связных и фуражиров. Французы еще могли закрепиться в Смоленске; при худшем исходе отступление продолжится дальше.

После того как Бородино не случилось, людей у них осталось побольше, чем мы думали весной, до Смоленска дойдут крепкими полками. Я поделился своими соображениями с графом.

— Пожалуй. Потому наши и не полезут на них всей массой. Багратион, верно, рвется в бой, однако Кутузов не даст губить людей. Станет давить на хвосты, изматывать арьергарды. Часть останутся в кулаке, часть пойдет следом и вцепится в обозы. Ну а нашему брату достанутся курьеры да штабные.

Толстой невесело усмехнулся:

— Ты уже всю кампанию за генералов расписал.

— А чем еще в плену заниматься? Разве что карты метать.

После Дрездена немцы стали иначе смотреть на наших конвоиров. В Лейпциге хозяин постоялого двора, прежде заискивавший, потребовал звонкую монету за овес и только затем открыл амбар. Делорм тыкал ему в нос предписание, однако немец въедливо прочитал каждую букву и отсыпал ровно столько, сколько полагалось по бумаге, ни монетой больше.

В Эрфурте служащие исполняли приказы дотошно, а на посулы «будущей оплаты» качали головами. Саксонские офицеры тревожно выспрашивали, много ли их земляков осталось в бескрайних снегах России. Встречные пруссаки помалкивали и с сомнением глядели на французские мундиры. Открыто спорить с Наполеоном еще никто не смел, зато деньги уже считали.

За Майнцем мы пересекли Рейн. На западном берегу Делорма поджидал нарочный из Парижа. Капитан вскрыл пакет прямо при нас и даже не попытался скрыть досаду.

— В столице вам придется разделиться, — объявил он, глядя в бумаги. — Графа Толстого примет комендант. Его поселят в частном доме, под надзор и честное слово.

— А что же Григорий Пантелеевич? — недовольно спросил Толстой.

— За ним прибудет другой конвой.

— Куда его?

— В предписании не сказано, — отрезал Делорм. — В Париже карету останавливать запрещено, окна приказано держать закрытыми.

Он аккуратно убрал лист в папку. До Парижа оставалось всего ничего, и там нас должны были разлучить. Мы с графом понимали, куда меня тащат, поэтому нам оставалось только ждать.

За Рейном мы поехали быстрее. Теперь Делорм заблаговременно высылал вперед жандарма с подорожной, и на крупных станциях нас уже ждали свежие лошади. Постильоны работали споро, мосты содержались в отменном порядке; на главном имперском тракте нас почти не задерживали поломки и встречные обозы. Первые перегоны по исправной дороге дались легко. Вскоре я уже невольно считал версты: с каждым перегоном до Парижа оставалось все меньше, а тревога становилась ощутимее.

Миновав Мец, мы покинули пространство немецкой речи. В сердце Франции, о войне судили по казенным бюллетеням. Местные обыватели чаще говорили о Москве, чем о фураже. Почти в каждой семье ждали вестей от сына, брата или соседа.

На одном из постоялых дворов хозяин небрежно бросил на стол свежий номер «Журналь де л'Ампир», и местный торговец принялся вслух зачитывать военные известия. Вокруг собрались слушатели, споря о том, где ныне пребывает император. В газете витиевато писали о «подготовленной зимней линии под Смоленском» и «сохранении свободы маневра».

— Позвольте, — вмешался один из обывателей, — еще неделю назад нам сулили скорое вхождение в Москву. Что же теперь, армия застрянет на зиму в этом… Смоленске?

Торговец свернул лист. Опасливо покосившись на Делорма, он жестом велел собеседнику поумерить пыл. Продолжать разговор он побоялся, и остальные сразу стихли.

Вскоре заговорили о таинственном русском мастере, который якобы приложил руку к пленению императора. Один из посетителей с жаром уверял, будто этот тип построил самоходную повозку с хитрым сердцем, способную лететь по дорогам без всяких лошадей. Другой вторил ему, поминая диковинное ружье, разящее без пороха.

Толстой, не поднимая глаз, сосредоточенно мешал ложкой суп. Я тоже промолчал. Лишь позже, в покое нашей комнаты, Федор Иванович усмехнулся:

— Забавно выходит. Сидели в двух шагах и слушали сказки о самих себе.

— Да уж, — отозвался я. — Но все же от небылиц нам только спокойнее.

Делорм тоже слышал эти россказни. После ужина он распорядился подавать нам еду отдельно и строго-настрого запретил жандармам поминать наши имена при посторонних. Однако шила в мешке не утаишь. На следующем дворе писарь, переписывая подорожную, вслух уточнил мои данные. Молодой помощник за конторкой уставился на меня, а через четверть часа у дверей конюшни уже толпились любопытные слуги.

Делорм велел запереть дверь и напустился на писаря, выясняя, много ли успела разглядеть челядь.

— Успели, господин капитан, — пробормотал тот. — Теперь вовсю спорят.

— До отъезда полчаса, — недовольно бросил Делорм.

В Шалоне к нашему столу подсел офицер, возвращавшийся в Париж после госпиталя, он охотно пересказал самую свежую версию событий обо мне: русский умелец изготовил бесшумные стреляющие трубки, затем заманил Наполеона в обитый железом экипаж-ловушку.

— В газетах такой чепухи не печатают, — заметил Делорм.

— Вот и множатся подробности, капитан, — не смутился офицер.

Весело тут у них, каждый добавляет от себя, и к Парижу подробностей станет столько, что сам дьявол не разберет.

Под самым Мо нас перехватили. Чиновник из министерства полиции и жандармский офицер с новой командой ждали на последней перед столицей станции. Пока они проверяли бумаги, Делорм передал им все наши дела: от дорожного журнала до варшавских отчетов.

Последний отрезок пути мы с Толстым провели вместе. Почти всю дорогу он молча перебирал нехитрый скарб: книги, затертую колоду карт, перчатки. Потом пересчитал оставшиеся деньги и, не терпя возражений, отсыпал мне ровно половину.

— Бери, Гриша. В частном доме мне проще будет разжиться, чем тебе в твоем…

— Тебе нужнее, — попытался я вернуть монеты.

— Половину себе оставлю. Бери, не спорь.

Мой футляр с инструментами жандармы опечатали и убрали в отдельный ящик.

— Я вызнаю, кто вхож в Мальмезон, — негромко произнес Толстой. — Через салоны или прислугу — неважно. Лазейка найдется.

— Сперва сам устройся. И найди способ подать весточку.

— Найду. А ты присмотрись, кто там у них за главного и как ходят письма.

Мы говорили о приземленных и понятных мелочах. У городской черты возчики остановили обе коляски во дворе почтового дома. Толстого вежливо, однако твердо пригласили в легкий экипаж под охраной двух офицеров. Ему вернули плащ и книги.

Мы крепко пожали руки и тепло обнялись. Федор Иванович негромко спросил:

— Как бок?

— Почти не тянет.

— Смотри там, не увлекайся винными пробами.

Я рассмеялся, Толстой взялся за дверцу кареты, и подмигива мне ввалился внутрь.

Толстого увезли, через минуту за поворотом уже никого не было.

Капитан попрощался без лишних слов.

Новая охрана сопроводила меня в карету. Занавески плотно задернули, дверцу снаружи заперли на ключ. Через узкую щель в раме я видел кусок мостовой и колеса встречных бричек. Снаружи кричали разносчики, спорили мастеровые, бранились извозчики, где-то неподалеку колокол созывал прихожан.

Газетчик надрывно выкрикивал заголовки о «славной зимовке Великой армии в Смоленске». Какой-то прохожий купил номер и тут же, не отходя от лавки, спросил спутника, почему в бюллетене ни слова не сказано о Москве.

Под охраной четырех жандармов я оставался для толпы очередным безымянным пассажиром за темными шторами. Полиция явно избегала лишнего.

Постепенно улицы становились тише, прохожих попадалось все меньше. Возчик миновал кварталы западной окраины, проехал еще одну заставу и вывел лошадей на загородный тракт. Возчик проезжал мимо садов и невысоких пригородных домиков.

Тюремных стен и полицейских управлений впереди не оказалось. Возчик направил карету дальше на запад.

За западной заставой он перестал беречь коней. На загородной дороге тряска ослабла, и меня мерно покачивало. В узкой щели я различал придорожные ограды, голые ветви деревьев и редкие встречные экипажи.

Конвойные знали дорогу, у развилки старший жандарм поравнялся с кучером и приказал сворачивать на Рюэль.

Еще через несколько миль кучер остановил экипаж перед массивной каменной оградой. Конвойный, не слезая с седла, звонко ударил рукоятью плети по дубовой створке ворот. После коротких переговоров и проверки подорожной нас пропустили через боковой въезд.

Во дворе садовники готовили поместье к зиме. Двое тащили тяжелые кадки под стеклянные своды длинного павильона, третий тщательно укрывал соломой молодые саженцы. Воздух здесь был особенным, замес из мокрой земли и древесного дыма. У служебного крыльца нас ждали управляющий, камердинер и господин, в котором угадывался врач.

Старший жандарм вручил управляющему запечатанный пакет. Тот бегло прочел предписание, расписался в журнале и несколькими распоряжениями распределил посты. С этого часа управляющий ведал моим распорядком, а жандармы охраняли дом снаружи.

В отведенной комнате все было готово к приему: свежее белье, вода для умывания и накрытый стол. Управляющий положил перед чернильницей стопку бумаги и перья.

— Извольте знать: переписка разрешена, — сообщил он. — Полиция будет просматривать каждое письмо перед отправкой. Входящую почту сперва доставят мне.

— А прогулки?

— В сад можно выходить только с дозволения и под присмотром.

Дверь оставили открытой, жандарм в коридоре видел каждое мое движение. Из окна открывался вид на боковую аллею и оранжерею. Посты расставили грамотно: караульный у ворот держал под надзором служебный двор и все подходы к дому.

Врач осмотрел раны, придирчиво расспросил о тяготах пути и заставил проделать несколько гимнастических упражнений. Кроме медицины, его ничего не занимало.

— Заживление идет превосходно, — объявил он, делая пометки в журнале. — Сегодня вам предписан покой. Если беседа затянется до позднего вечера, настаивайте на отдыхе.

— Беседа?

— Вам разъяснят.

После ухода врача управляющий потребовал досмотреть вещи. Жандарм разложил на салфетке щипцы, тонкие надфили, отвертки и молоточек. Управляющий изучил каждый предмет, проверил насечку и попробовал пальцем заточку шила.

К ужину камердинер принес безупречный сюртук французского кроя, жилет и рубашку из тончайшего полотна.

— Позвольте предложить вам переодеться, — вежливо произнес он.

— Благодарю, но я останусь в своем.

Камердинер критически оглядел потертый локоть и застарелое пятно у шва.

— В таком случае его нужно немедленно привести в порядок. Времени у нас мало.

Слуга со щеткой сотворил маленькое чудо, пока камердинер помогал мне с воротником. На расспросы он отвечал скупо, с той безупречной выправкой, которая выдает человека, годами служившего при дворах.

Мне стало неловко, от меня воняло, а я уперся. Даже успел пожалеть о своем упрямстве. Радовало, что слуги действительно постарались привести меня в относительно чистое состояние.

После этого мне заявили:

— Прошу вас, следуйте за мной.

Мы миновали небольшую гостиную. На столике стояла шкатулка темного дерева; мастер закрепил бронзовые накладки так искусно, что спрятал головки винтов в орнаменте. На крышке виднелся след старой, очень бережной реставрации. Владелица явно дорожила вещью и не спешила менять ее на новомодные безделушки.

В следующей зале камеристка укладывала в ларец камею. Оправа была на добрый век старше самой резьбы, однако мастер подогнал ее так плотно, что между металлом и камнем не осталось щели. Здесь ценили старых мастеров. Это радовало.

У дверей в зимний сад пришлось задержаться: слуги вносили последние растения. Среди зелени я узнал экзоты, которые в мое время стоили целое состояние, а здесь требовали еще и армию садовников для ухода.

Я сопоставил Рюэль, оранжереи, страсть хозяйки к коллекционированию и почтительность полиции. Теперь сомнений не осталось: меня привезли в Мальмезон.

Когда-то я отправил сюда недобрую, по сути, записку. Думаю, у Жозефины есть ко мне вопросы. Да уж, когда я, наконец, перестану попадать в эти неприятности?

Камердинер провел меня к последней двери. Камеристка строго оглядела мой дорожный костюм и негромко произнесла:

— Ее Величество ждет русского мастера.

За дверью мягко заговорила женщина. Камердинер вошел первым и пригласил меня.

С улицы тянуло тяжелым духом роз и мускуса. У распахнутого окна сидела Жозефина и смотрела на залитый солнцем сад Мальмезона. На первый взгляд ей можно было дать от силы тридцать пять; возраст выдавали бездонные глаза. Тончайший белый муслин облегал фигуру, подчеркивая креольскую породу, какую ни за какие деньги не купишь.

Спину она держала прямо, без дворцовой деревянности. Заслышав мои шаги, повернула голову и мягко улыбнулась, чуть разомкнув губы. В полумраке гостиной кожа отливала дорогим фарфором, а мелкая сетка морщин почти терялась.

Камеристка суетливо взбила подушку, Опираясь на трость, я поклонился сообразно этикету. Мне показали на кресло, в которое я плюхнулся поморщившись от боли в боку.

Жозефина уловила заминку. Говорила она грудным и певучим голосом.

— Доктор доволен вашим состоянием?

— Тряска на тракте дала о себе знать, Ваше Величество. В остальном заживает понемногу.

— Гнали лошадей?

— От самого Рейна шли почти без привалов.

У дверей маячили двое: управляющий поместьем и неприметный чинуша явно из Министерства полиции. Дождавшись, пока камеристка всучит мне чашку с чаем, хозяйка задумчиво протянула:

— Мы ведь никогда не виделись. Теперь вас привозят ко мне под конвоем… как человека, пленившего императора. — Она чуть подалась вперед. — Расскажите.

Разумеется, ее интересовал Бонапарт.

— Мы пересеклись случайно, если честно. — Я пристроил трость у подлокотника. — Императору просто не повезло.

— Раны?

— Серьезных увечий я не разглядел.

— С ним обращались достойно?

— Да, Ваше Величество. Насколько я знаю.

Жозефина отпила крошечный глоток и принялась расспрашивать, мне же приходилось уклончиво цедить сведения.

— Бумагу и чернила ему дали? — допытывалась она.

— Понятия не имею. В любом случае, насколько я знаю, он был отбит своими.

Хозяйка хмыкнула.

— Париж полнится нелепыми слухами. — Жозефина крутила в тонких пальцах кружевной платок. — Болтают, будто русский ювелир склепал дьявольскую повозку, которая мчится без лошадей, а затем лично взял императора из неведомого оружия.

— До самой столицы жандармы травили нам байки и похлеще.

— Как все было?

— Отрядом командовал граф Толстой. Бонапарта взяли люди, которые сумели сообразить, воспользовались удачей.

— И среди них совершенно случайно оказался ювелир.

— Ваше Величество, я бы с превеликой радостью остался в мастерской. Армии понадобились мои руки — пришлось ехать.

Надеюсь, она примет этот ответ и она не в курсе того кто и как создавал Отряд. Ее взгляд скользнул по моим ладоням. Зрелище так себе, кожа задубела.

— Эти руки создавали драгоценности и они же собирали оружие. Вы не верите в знаки?

— В моем ремесле бывает всякое.

Я пожал плечами, чуть поморщившись от того, что кольнуло в боку. Жозефина едва заметно усмехнулась и перевела взгляд на полицейского.

— Что предписывает министерство?

Тот суетливо лостал бумаги.

— Пост у ворот и в доме, Ваше Величество. Прогулки под конвоем. Перлюстрация писем. Инструментарий и финансы — под учет. Визитеры допускаются только с личной визы префекта.

— Комната устраивает? — спросила она уже меня.

— Грех жаловаться, я ждал сырого каземата.

Чинуша недовольно фыркнул. Говорил я всерьез, после походной грязи мягкая койка, врач и вид на сад тянули на санаторий.

— Комнату оставляем, — отрезала Жозефина. — Доктор осматривает арестанта ежедневно, прогулки пусть он же и разрешает.

— Благодарю. — Я чуть склонил голову. — У меня одна просьба. В официальных бумагах я должен остаться военнопленным, а не мастером. Переезд сюда статуса не меняет.

Она вопросительно вскинула бровь. Полицейский зашуршал листами.

— Проходит как русский офицер, Ваше Величество. Штабс-капитан Григорий Пантелеевич. Под особым надзором.

Жозефина согласно опустила голову. Чиновник послушно чиркнул пером. В стенах Мальмезона она распоряжалась бытом как хотела, зато в политику и списки на обмен пленными лезть явно не собиралась. И слава Богу.

— Вы привыкли каждый день работать руками? — вдруг спросила она.

— Еще до войны…

— Судя по рапортам конвоя, даже в пути не гнушались этим.

Я промолчал. Управляющий у дверей хмыкнул и тут же спрятал улыбку в воротник.

— Инструменты доставили? — Жозефина повернулась к нему.

— Приняты по описи.

— Верните господину Григорию. Пользоваться будет при надзирателе.

— Потребуется отдельный циркуляр министерства… — подал голос чиновник.

— Запросите. До ответа сундук побудет у управляющего. Свободны.

Полицейский поклонился и ушел.

Расспросов про пневматику я ждал напрасно. Жозефину больше занимало, хватит ли света из окна и смогу ли я мастерить. Похоже, комнату под мастерскую мне уже выбрали.

С работой время пойдет быстрее. Я даже воодушевился.

— Управляющий покажет помещение, как только лекарь разрешит вам ходить по лестницам.

На этом беседа закончилась. Жозефина плавно поднялась. Следом встал и я.

— Пока живете в моем доме, сделайте для меня одну вещь. — Она посмотрела на меня.

Хотелось взбрыкнуть, но чувство вины перед ней сыграло свою роль.

— Что изволите, Ваше Величество?

— Талисман. Материал будет завтра. Форму выберете сами.

Просьба звучала мило и вполне светски. Я еле сдержался от колкости, в Мальмезон меня привезли пленником и почти сразу нашли применение.

Послать их по известному адресу хотелось сильно, пусть парижского умельца ищут. Сутки напролет в четырех стенах, впрочем, быстро доведут до дурдома. За верстаком я хотя бы отвлекусь.

Жозефина приняла мое молчание за согласия и отпустила меня.

На следующий день чинуша притащился с писарем и целой кипой правил. Меня отвели в небольшую каморку, окна которой выходили во внутренний двор. Туда вкатили ювелирный верстак с правильной выемкой, прикрутили тиски, а под столом натянули кожаный фартук для сбора опилок. Для пайки выдали инструментарий.

Мне вернули короткую пилку, щипцы, шило, пару молоточков, резцы и надфили. Сверла, кислоты и все мало-мальски тяжелое полиция зажала. Помощника, разумеется, тоже не дали; при каждом нагреве металла рядом обязан был торчать некий Жан.

Писарь с постной рожей заносил в ведомость каждый гвоздик. Канцелярские крысы на глазах превращали мое ремесло в тюремную повинность. На язык просилась шутка: пальцы по вечерам тоже пересчитывать станут? Смолчал. Давать этому хлыщу лишний повод прикрыть мастерскую я не собирался.

Камень Жозефина принесла сама, когда опись наконец закончили. Серый овал размером со сливовую косточку; у самого края змеилась светлая трещина.

— Мне нравится эта линия, — заметила она. — При ярком свете будто оживает.

Раскрыв лупу на перстне, который у меня не отбирали, посчитав за родовую драгоценность, я осмотрел изъян. Трещина уходила глубоко в породу, чуть передавишь край — овал брызнет осколками. Сплошная оправа здесь не годилась, серебряную полосу пришлось бы гнуть по всему периметру, паять основание, затем вытравлять флюс. Кислоты у меня нет, серебро выдают по граммам, ироды, да и такую фактуру прятать грешно.

На бумаге появились два варианта. В первом камень держали четыре крапана, во втором — узкая рамка. Смертная скука, подобное слепит любой подмастерье. Мне захотелось пошутить.

Я перевернул лист и вывел вытянутое тело, четыре лапы, длинный хвост. Саламандру.

Одной пластины хватало на основание и крепеж. Брюшко примет камень, лапы обхватят целые края, хвост подопрет снизу; трещина останется свободной. Заодно на работе появится мое личное клеймо, вернее сама работа станет «клеймом». Хотели вещицу русского пленника? Получите, распишитесь.

Эскиз я развернул к Жозефине. Она долго рассматривала, потом улыбнулась и спросила:

— Почему именно она?

— Так проще обойти трещину. Лапы удержат камень, хвост подопрет снизу. Крепление выйдет надежным, овал уцелеет.

Она вновь оглядела рисунок.

— Это ваш знак.

— Так точно, Ваше Величество.

Она рассмеялась так искренне, что удивила меня. Махнув рукой, она заявила:

— Оставляем.

Писарь с аптекарской точностью взвесил серебро, проволоку и припой. Выдал грамм в грамм. По вечерам я должен был сдавать стружку, содержимое фартука и остатки металла. Жмоты! Вот правда, жмоты!

На разметку ушли первые часы. Перенеся контур на серебро, я процарапал шилом линии пропила и сперва снял широкие участки. Голову, пальцы на лапах и кончик хвоста оставил напоследок: одно неверное движение полотна — и вся заготовка будет загублена.

Бок быстро заныл, плечо затекло, все же тонкие материи еще рано создавать в моем состоянии. Стоило пилке начать гулять, приходилось откладывать инструмент и разминать кисть. Надзиратель, должно быть, принимал осторожность за неловкость калеки. Плевать. Кусок серебра у меня один.

За несколько дней я вывел края, вырезал голову, прошелся штихелем по спинке и набил мелкую насечку. Лапы оставил длиннее, чем на рисунке, при каждой примерке отмечал места касания, а возле трещины увел крепление в сторону.

Жозефина заглядывала почти ежедневно, садилась у окна и наблюдала. Ее пристальный интерес нервировал. Под ее взглядом я снимал тончайшую стружку и выводил изгибы.

— Зачем вы греете металл перед сгибом? — спросила она однажды, когда надзиратель зажег спиртовку.

— После напильника серебро нагартовывается, становится жестким, — ответил я, не отрываясь от работы. — Если начну гнуть холодным — лапа отломится. Приходится отжигать.

Я положил деталь на уголь и через трубку направил пламя на переднюю лапку. Остудив металл, взялся щипцами. Серебро подалось; к камню я поджимал его понемногу, каждый раз проверяя ход деревянной палочкой.

Полицейский чинуша сунул нос в насечки на спинке ящерицы.

— Они скроют следы инструмента и дадут объем, — безэмоционально пояснил я.

Сверив деталь с рисунком и, видимо, не обнаружив шпионского шифра, он отвернулся.

Тяжелее всего далась лапа у самой трещины. После примерки оставался зазор. Щипцами давить опасно, поэтому металл пришлось снова нагреть и вывести форму двумя легкими касаниями. Серебро уложил на здоровый край, оставив возле повреждения крошечный просвет.

— Она касается трещины? — Жозефина склонилась над верстаком.

— Голова рядом, давления там нет. Иначе от перепада температуры или случайного удара овал лопнет.

— Значит, она его сторожит.

— Можно и так сказать. Либо держит трещину, чтобы она не разошлась.

Для последней пайки писарь отмерил припой. С изнанки я прихватил ушко под цепочку, прогрел шов и пустил каплю металла, потом зачистил следы огня и прошелся кожей с полировальным порошком.

Готовую подвеску положил на темный бархат. Камень покоился на туловище саламандры, зажатый в лапах; трещина осталась открытой, серебряная морда глядела прямо на нее.

Чиновник скрупулезно сверил вес изделия, смел щеточкой опилки из фартука и забрал огрызки проволоки.

Жмоты, вот чесслово — жмоты!

Управляющий передал украшение хозяйке.

Подойдя к окну, Жозефина подняла талисман навстречу закатному солнцу. Косой луч высветил изъян в камне.

— Вы оставили трещину на самом виду.

— Вам же она нравится. Прятать такую линию под металлом было бы глупо. Удовлетворить заказчика — основная задача ювелира.

Она продолжала разглядывать подвеску.

— Подберите цепочку, — бросила камеристке. — Надену сегодня к ужину.

Я обозначил поклон. Французы получили заказанную цацку, полиция сберегла драгоценные граммы, а в моем распоряжении остался верстак. Неплохая плата за безделушку, пока сойдет.

Управляющий нарисовался через два дня. Жозефина собирала гостей и возжелала представить парижскому обществу автора новой подвески.

Первой мыслью было запереться у себя. Мой полицейский цербер и без того проверял каждую бумажку и пересчитывал опилки в фартуке; теперь меня собирались выставить парижскому свету диковинкой, помогавшей вязать Бонапарта. Потом управляющий обронил несколько фамилий из списка приглашенных. Военные чины, завсегдатаи салонов. Может, узнаю, как там дела на фронте, либо что-то о Толстом вдруг узнаю, из-за гордости упускать такой случай глупо.

Мне дали новую одежду, по последней французской моде. Я уже не стал артачится, да и было приятно облачиться во что-то удобнее мундира. Уже и успел позабыть что такое комфорт. Я спустился заранее и прошелся взглядом по комнатам. Чиновник из министерства увязался следом. Прием устраивали в двух гостиных у зимнего сада: карточные столы, камин, трое музыкантов в углу. Человек двадцать — камерный вечер, где все друг друга слышат. Жандарм подпер дверь, а чиновник процедил, что любые беседы разрешены лишь при нем. Я вяло кивнул, спорить бессмысленно.

Жозефина появилась в светлом шелке. Мою саламандру она повесила на тонкую цепочку поверх ткани. С каждым ее поворотом серебряная насечка вспыхивала, и трещина у головы ящерицы словно шевелилась. Гости затараторили хвалебные возгласы. Хозяйка назвала мое имя и добавила, что дала мне кусок серебра да полную свободу в выборе формы.

— До сих пор гадаю, — протянула она, показывая камень. — Она защищает изъян или сторожит его?

Седой полковник подслеповато прищурился.

— У самой трещины вы оставили зазор, — сказал он, ткнув пальцем.

— Надавишь — камень лопнет от первого легкого удара, — пояснил я.

Ага, осторожнее будьте, господа фрацузские. Публика тут же бросилась искать скрытый смысл. Жена какого-то живописца увидела женский оберег, ее супруг решил, что тварь греется у разлома. Пока гости спорили, я шарил взглядом по лицам.

Двое армейских офицеров. Один прихрамывал, у второго на рукаве чернел траурный креп. В разговоре всплыли варшавская дуэль и русский граф, выигравший коляску. Значит, Федор уже вовсю распускает перья. Хромого капитана я подловил у ломберного стола, когда надзиратель отвлекся на лакея с подносом.

— Пересекались с графом Толстым? — спросил я в лоб.

— На прошлой неделе у мадам де Вилье. — Капитан удивленно вскинул брови. — Резался в карты до полуночи, хотя лекарь гнал его в постель.

О как. Аж отлегло. Этот черт, оказывается, ведет светскую жизнь. По словам капитана, французский комендант отпускал графа в салоны под честное слово, разумеется, с конвоем. Толстой, как я понял, больше слушал, понемногу подбрасывал армейские байки и ловко втирался в парижское общество. Сегодня познакомился, завтра снова сел за тот же стол — так связи и заводятся.

Позже я познакомился и с мадам де Вилье, дамой в зеленом шелке.

— Вы ведь вместе ехали из Варшавы? — начала она. — Ваш граф совершенно не умеет вовремя остановиться. Обещал уйти после одной партии, просидел еще три.

Я тут же расспросил о своем друге, недовольно косясь на соглядатая невозмутимо слушающего наш разговор. Я был прав, Толстой просаживал деньги с толком и понемногу обрастал знакомствами.

Тут же подступил художник и пристал с вопросами о мелкой насечке. Пришлось показывать огрубевшие пальцы, объяснять, как я менял хват штихеля, давая отдых простреленному плечу. Мадам де Вилье слушала с любопытством, хотя минуту назад ее занимал один граф.

За ужином меня посадили недалеко от хозяйки. Жандарм маячил у портьеры, мой надзиратель жевал рябчика через одного гостя от меня. Я больше слушал. О Толстом говорили уже как о своем: кому-то он сосватал отличную лошадь, кого-то вытащил из карточного долга, третьего помирил с хозяином дома после пьяной выходки. Граф в своем репертуаре.

К полуночи прием свернули. Музыканты укладывали инструменты в футляры, слуги несли плащи. Я перехватил трость, собираясь отпроситься в свою каморку, однако мадам де Вилье снова преградила путь. Министерский «хвост» сходу навострил уши.

— Вы говорили, что камень нельзя зажимать возле трещины. Объясните подробнее. — Она указала на шею Жозефины, стоявшей у камина.

Пришлось немного задержаться и вкратце описать, указал на четыре точки крепления.

— Передняя лапа обхватывает целый край. Возле трещины оставлен просвет: пережмешь серебро — камень однажды лопнет от перепада температуры.

Я смотрел на Жозефину, которая о чем-то болтала у камина, теребя цепочку с саламандрой.

— Часто русские мастера клеймят свои работы? — вдруг поинтересовалась мадам де Вилье.

— Если мастер отвечает за вещь головой, знак ему полагается. Во Франции эту саламандру и без того связали с моим именем.

— Жозефина считает, что вы сделали это из чистого упрямства.

Я покосился на императрицу. Та мило щебетала с седым генералом и нас не слышала.

— Ее Величество зрит в корень.

Дама понимающе усмехнулась, хотя развивать скользкую тему под ухом у полицейского не рискнула. Она заговорила о русских ювелирных школах. Без особого энтузиазма я рассказал, как подмастерья годами гнут простые касты, набивая руку на одинаковый нажим штихеля, и лишь потом получают дорогие камни. Имена своих ребят из мастерской опустил. Обойдутся.

Тем временем гости начали расходиться. Лакеи носили в прихожую плащи и шинели, офицеры раскланивались с хозяйкой. Чинуша из министерства заносил в блокнот каждого, кто задерживался возле меня.

Мадам де Вилье дождалась, пока очередная пара повернется к выходу, и протянула руку для прощания. Я наклонился для поцелуя. Вдоль ее ладони, прижатая безымянным пальцем и скрытая краем шелковой перчатки, лежала узкая полоска бумаги. Я поддержал кисть снизу и она легким движением вложила записку мне в ладонь прежде, чем я выпрямился. Пальцы сами сомкнулись, рука спокойно опустилась вдоль бедра.

— Благодарю за весьма познавательный рассказ, господин Саламандра, — произнесла она с ледяной светской учтивостью.

Дама порхнула к Жозефине, обронила пару дежурных фраз о грядущем музыкальном вечере и отбыла. Лицо ее не выдало ничего.

Я попрощался с Жозефиной и под бдительным оком соглядатая направился к себе в коморку, где наконец-то остался один.

Я раскрыл бумажку. Даже не сомневался в авторстве.

Федор Иванович… В Париже торчал меньше недели и уже успел обзавестись надежной связной. Узнай об этом Аннушка, сперва выслушала бы графа, затем спустила бы с него сто шкур. Толстому осталось бы прикрываться государственной необходимостью. Жаль, такого зрелища я не увижу.

Улыбка сама вылезла. Я вчитался в текст.

«Смоленский дом закрывают. Зимовать гостям не дают. Наши гонят их на запад. После налета на штаб, Даву ранен. Подробности добуду».

Подпись, разумеется, отсутствовала.

Я пробежал записку еще раз. Третий из списка ранен. Какая же гордость за Отряд. Захотелось пуститься в пляс или спеть что-нибудь, да хоть бы и «Катюшу».

Само известие стоило многого: стрелки достали штаб, французский корпус на марше остался без головы. При отступлении даже два дня сумятицы в приказах обойдутся дорого.

Федор торчит здесь, со мной, зато Юсупов, Давыдов, Фигнер и остальные продолжают дело сами: выбирают цели, гоняют «Авроры», бьют из пневматики и исчезают до подхода кавалерии.

Вот ради чего я возился с оружием и учил Отряд. Судя по короткой строке, парни прекрасно справлялись и уже вошли во вкус.

Смоленск сдан без Бородино. Было «Можайское стояние», была попытка зазимовать в окрестностях Смоленска, но наши не дали. Наполеон гонит корпуса на запад, русские висят на хвосте и выбивают курьеров со штабными. Пусть у французов остается хоть сто тысяч штыков — много ли от них проку, когда приказ плутает где-то по разбитой дороге?

Но как же зыбко все. Армия-то не стала настолько меньше. Мне кажется, все же будет генеральное сражение. Главное, чтобы Наполеон не заманил в ловушку опьяненные ситуацией русские войска.

Заслышав шум за дверью, я бросил в камин бумажку.

Дождавшись, когда бумага рассыплется серым пеплом, я вздохнул свободно. Управляющий заглянул в комнату и сразу ушел.

Душу разрывало, эйфория переполняла, хотелось петь…

Ноябрь 1812 г. Мальмезон, Франция.

Ни свет ни заря управляющий вытряхнул меня из постели. Только вчера вечером пришла весточка от Толстого, а сегодня пожаловали гости из Парижа — военные специалисты, а при них полицейский чин. Везти меня в город жандармы поленились, поэтому допрос устроили прямо здесь, в мальмезонской мастерской.

Пока я натягивал сапоги, в голове вертелись строки из записки Федора Ивановича. Наполеон оставляет Смоленск. Даву выбыл. Парни из Отряда работают. В России, маховик уже раскручивался вовсю.

У длинного верстака переминались четверо. Инженерный полковник Ларош притащил пухлую кипу бумаг с расчетами, артиллерийский капитан Леклер — журнал стрельб. Оружейник Бержье еще с порога потребовал лупу и набор малых мер. Сбоку, рядом с писарем, пристроился полицейский хлыщ.

Да уж, господа, кажется, я знаю как пойдет разговор. Что ж, начнем этот театр абсурда. Я сдержал смешок.

На столе они разложили трофеи: кусок цилиндра, погнутый клапан, распиленный воздушный баллон и даже смятый в лепешку редуктор. Обидненько. Хотелось, подольше держать эти трофеи подальше от врага. У меня даже настроение упало.

«Аврора», сомнений никаких.

— Присаживайтесь, мсье Саламандра. — Ларош указал на табурет. — Нас интересует, как устроены ваши винтовки и каким образом ваши винтовки выдерживают походную грязь. Начнем с резервуара.

Запахло жареным, дилетантами здесь и близко не пахло, ребята знали, куда смотреть.

Инженер ткнул пальцем в продольный разрез баллона. Как русские отбирают металл перед сваркой? Пришлось кормить их байками про пробную ковку, осмотр излома на глазок и отбраковку полос с раковинами. Местные заводы состав стали толком держать не умели, поэтому мастера судили о болванке по цвету каления да проверяли ее на изгиб. Для здешнего уровня звучало правдоподобно.

— Сваренный баллон прессуем отдельно, — пояснил я, размеренно постукивая набалдашником по колену. — Накачали, спустили, проверили шов.

— Давление? — коротко спросил Ларош.

Назвал нижний предел, при котором брак расходится по швам. Француз удовлетворенно чиркнул пером: полезную цифру он получил. Рабочее давление и порядок повторных проверок пусть добывает сам.

Бержье поднес клапан к свету, ковырнул нутро ногтем и прищурился.

— Седло притирали после сборки, верно? Круговая риска осталась. Какой абразив брали?

Мужик оказался хорош, плечи сами напряглись.

— Мелкий порошок с маслом. От крупного зерна остаются царапины, и воздух уходит.

— Как плотность проверяли?

А может в молчанку играть? Вряд ли это хорошая идея. Уж лучше пускать их по ложным следам.

— Воздухом. Сначала на малом давлении, потом еще раз после окончательной сборки.

Бержье глянул поверх лупы. Заминку он засек, шельма, писарь тут же сделал пометку.

Леклер постучал пальцем по столу:

— Мы допросили двоих пленных из-под Вильно. Они утверждают, что стрелки меняли баллон целиком, а пустые относили к насосной телеге.

Да ладно. Даже так? Я еще надеялся, что в тактике они плавают. Напрасно, отпираться смысла не было.

— Так быстрее. Качать воздух под огнем — то еще удовольствие.

Оружейник занес ответ в бумаги. Каждую мою фразу он примерял к возможностям производства. Когда начали расспрашивать про детали устройства, пришлось упереться в то, что делал только отдельные детали, всю схему не видел, да и никто не видел. Секретность, сударь. Вроде поверили. Может, еще не знают всего, поэтому пока верят. Пусть думают, что Кулибин придумал, а я только детали мелкие делал, вроде логично, можно верить.

После баллонов Ларош взялся за насос. По наводящим вопросам стало ясно, что целого агрегата французы не добыли. И то радует. Общую схему они представляли, но до деталей пока не добрались.

Я перечислил самые обычные болячки. Обозные насыпали песка во вскрытый цилиндр, пересушили кожу, забыли про смазку, качали без передышки — вот агрегат и сдох. Размеры, выкройки и верный порядок сборки пускай изобретают сами.

— Сколько прислуги у телеги? — допытывался инженер.

— Два человека и хм… кучер.

— Кто учит?

— Офицеры и мастера Отряда.

Полицейский вытянул шею, однако фамилий не дождался.

Наконец добрались до оптики. Какой-то подстреленный галл все-таки разглядел русскую винтовку с медной трубкой. Теперь Леклер выпытывал про крепеж и про то, насколько отдача сбивает прицел.

Тут я наболтал про кожаные колпачки, сушку после дождя, протирку мягкой ветошью. Стукнул ствол — топай к инструктору на перепристрелку. Почти правда, забавно будет посмотреть на их потуги воплотить все в реальность.

Под конец Ларош добрался до «спиртовой машины». Появились два эскиза, намалеванные со слов очевидцев и совершенно друг на друга не похожие.

— Малый котел, цилиндр, маховик, — полковник водил пальцем по бумаге. — Ваши люди жгли спирт. Какую работу выполняла эта машина?

На чертежах был агрегат похожий на паровой котелок. Умники свято верили, будто мы греем спирт.

Грех было упускать такой подарок. Пусть годами пытаются заставить паровую машину работать от спиртовой горелки и ходят кругами возле двигателя внутреннего сгорания.

— Все верно, — подтвердил я с самым серьезным лицом. — Спирт дает сильный жар. Малый котел вскипает быстро, давление растет прямо на глазах.

— Следовательно, запускали ненадолго, — кивнул Ларош. — Такое топливо слишком дорого для постоянной работы.

Я пожал плечами. Главное, не рассмеяться.

Ларош задержал на мне взгляд, что-то почуяв, однако за подробности цепляться не стал. В паровую природу двигателя они верили.

Мурыжили меня часа три. Гоняли по кругу, раз за разом подсовывали редуктор. Бержье вытянул прилично: я подтвердил притирку, поштучную работу редукторов и смену баллонов в бою. Зато размеры, состав смазок, чертежи телеги и устройство двигателя остались при мне.

Перед уходом жандарм сунул протокол на подпись. Ларош собрал бумаги, перевязал папку и вдруг произнес:

— Сделать штучный образец Франция сумеет. Но порядок этой работы мсье Саламандра нам так и не раскрыл.

Произнес он это без политеса, и стало как-то зябко.

На выход меня повел конвойный. Утро получилось паршивым: французы откусили приличный кусок сведений. Впрочем, кое-что досталось и мне. Теперь было ясно, чем они располагают. Бесило их жгучее желание докопаться до устройства «инструментария» Отряда.

Через пару дней после отъезда Лароша полицейский хлыщ приволок в мастерскую здоровенный гроссбух. С той минуты писарь должен был протоколировать каждый мой чих: имя заказчика, вес металла до грамма, число набросков и точное время бесед. По вечерам он складывал эскизы в стопку, запирал ее вместе с моими инструментами, а надсмотрщик ставил на шкаф сургучную печать.

Новые порядки Жозефина встретила недовольством, при этом высказалсь прямо при управляющем. Полицейский попытался прикрыть лавочку до особого распоряжения из Парижа, однако официальной бумаги у него не оказалось. Императрица изящно прижала его к стене и потребовала основания для изменения условий моего содержания.

Возразить жандарму было нечем. Он поскрипел зубами, ограничился учетом и приставил к первому писарю второго, чтобы один стукач надзирал за другим. Французская бережливость, да уж.

За три недели через мои руки прошли семь заказов. Большей частью рутина: починить защелку, вернуть на место оторванный подвес, укрепить расшатанную оправу камеи. Хозяева забирали побрякушки, рассыпались в благодарностях и вскоре о них забывали. И все даром. Не то, чтобы я нуждался в деньгах, но все же. Наверное, именно поэтому я и «шутил» с этой работой.

Вокруг трех украшений поднялась буря, хотя политикой там и не пахло.

Первой была золотая брошь в виде имперского орла. Дама носила ее на парадных платьях еще со времен коронации Наполеона. Коготь на правой лапе отломили черт знает когда, после чего какой-то парижский коновал залил трещину грубым наплывом припоя. Хозяйка цеплялась этой блямбой за шелк, а под оловом держалась совсем уж хлипкая перемычка.

— Сможете вернуть как было? — вздохнула дама.

— Могу удалить лапу целиком и припаять новую, только это не лучший выход.

Сошлись на сохранении оригинала. Сняв лишнее олово, я подложил с изнанки крошечную золотую шину и зашлифовал край. Коготь получился куцым рядом с соседними, зато брошь перестала драть платья.

Перед выдачей чиновник едва ли носом не водил по орлу.

— Почему новый коготь не сделали?

В сотый раз пришлось объяснить про старую пайку и истонченный металл.

— Нельзя ли счесть это увечье… намеком на состояние французской армии? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Считайте на здоровье. Можете еще постановить, что прежний ювелир предрек русскую кампанию за несколько лет до ее начала.

Писарь выронил перо. Чиновник цыкнул и приказал эту фразу в протокол не вносить.

Через неделю дама примчалась снова. На первом же званом вечере какой-то отставник брякнул, что ее орел вернулся из России с потерями. В другом салоне сплетню раздули: русский пленник из вредности отказался чинить птицу, наслушавшись вестей из Смоленска.

Следующей появилась молодая вдова. Она принесла темный итальянский камень, купленный покойным мужем. Прежний ювелир почти утопил его в глухой тяжелой оправе, и камень совершенно потерялся.

Я освободил вставку, вырезал тонкую серебряную подложку и закрепил ее четырьмя лапками. Сверху пустил две легкие дуги: они скрывали сколы и одновременно служили петлей для цепочки.

Забирая заказ, вдова расплакалась. В переплетении дуг ей почудилось пустое кресло — память о муже. Трогательно. Через пару вечеров светские языки выселили покойника и усадили туда отбывшего из Парижа Наполеона. Подвеска чудесным образом превратилась в «пустой трон империи».

Надсмотрщик приволок украшение обратно. Рядом переминался новый писарь, глядевший на меня испуганно.

— В этих дугах зашифровано отсутствие императора на троне? — подозрительно спросил чиновник.

— Обижаете. В левой дуге зашифрована тоска, в правой — государственная измена, а камень держится на контрреволюции. Пишите, чего застыли?

Писарь, дурак, действительно заскрипел пером. Жандарм перехватил его руку, зачеркнул строку и процедил:

— Я требую серьезных ответов.

— Вы его получили. Камень лежит на подложке, лапки держат целый край, дуги закрывают сколы. Все остальное выдумали ваши гости.

После этого каждую проверку чиновник начинал с вопроса, готов ли я отвечать без ерничества.

Потом ему вздумалось блеснуть технической ученостью. Видимо, добрался до отчетов людей Лароша и вычитал, что назначение «спиртовой машины» осталось невыясненным.

— За счет чего вы приводили маховик в движение? — словно между делом спросил он.

Постная физиономия жандарма так и просила «отхватить».

Эти гуманитарии, наслушавшись инженеров, свято верили в хитрую разновидность паровой машины. Мысль о том, что пары спирта можно сжать и поджечь прямо в цилиндре, им даже в голову не приходила. Двигатель внутреннего сгорания для них пока оставался алхимией. Вот и славно, пусть ищут философский камень.

— Все просто, — сообщил я с невозмутимым видом. — Пар поступает в цилиндр, толкает поршень, тот вращает маховик.

— Почему именно спирт? — Жандарм вцепился в вопрос бульдожьей хваткой.

— Потому что внутри цилиндра сидит маленький черт. Дров он боится, уголь пачкает ему хвост, зато спирт хлещет с удовольствием и крутит вашу ось.

Новый писарь судорожно макнул перо в чернильницу. Пожалеть его я не успел: чиновник вырвал лист.

— Вы издеваетесь над представителем министерства!

Я вежливо улыбнулся. Он побагровел, взял себя в руки и велел отвечать по существу.

Тогда я вдохновенно понес околесицу, уводя французскую мысль в сторону. Расписал быстрый нагрев крошечного котла, чистое горение без копоти и сажи, способной забить тонкие паровые трубки. Пусть теперь местные умы бьются лбом о законы природы, стараясь заставить котелок вращать тяжелую машину. Денег и времени они сожгут изрядно.

Третью подлянку принесла сама Жозефина — кусок серой яшмы с темными прожилками и отбитыми краями. Мудрить я не стал: посадил камень на серебро и закрепил шестью лапками в уцелевших местах. Узкую рамку пустил вдоль рваного контура, оставив природный узор открытым.

— Гости опять найдут здесь войну, — усмехнулась Жозефина, разглядывая эскиз.

— Время такое… или гости…

Она рассмеялась и разрешила выполнить работу.

И ведь как в воду глядели. На первом же приеме какой-то умник обозвал яшму картой. Другой немедленно спросил, где города. Через три дня весь Париж жужжал о «русской карте Саламандры», а самую толстую прожилку объявили дорогой от Москвы на запад.

На следующем допросе полицейский торжественно водрузил яшму рядом с эскизом.

— Какая из этих линий обозначает путь наступления русской армии?

Я аж опешил. Больной что ли? Взяв себя в руки, я неторопливо достал лупу из перстня, повертел камень под светом и ткнул ногтем в крошечную черточку у самого края.

— Вот эта. При условии, что ваша армия собирается отступить на четверть вершка. Для дальних передвижений камушек мелковат.

Чиновник потер переносицу. Спорить с происхождением этой чепухи он уже перестал: ее от скуки рожали в парижских салонах. Служба, однако, требовала подшивать к делу любую дурь.

Тем временем слухи плодились. Вести о сдаче Смоленска окончательно сорвали Парижу крышу. В гостиных сплели в один клубок шкатулку Жозефины, саламандру у трещины, куцего орла, пустой трон и яшмовую карту.

На одном из приемов престарелый дипломат с совершенно серьезным видом заявил, будто Саламандра отливает в металле будущие события. Кто-то принялся спорить, кавалерийский офицер обозвал собравшихся идиотами. Нужно наверное отметить, что сам двор Жоефины обожал чушь мистическую, может поэтому они так увлекались этим бредом о моем всезнании.

В тот вечер надсмотрщик строчил в блокноте как одержимый. Утром сгреб копии эскизов, реестр заказов и доносы, после чего управляющий проводил его до экипажа.

Через пару дней после отъезда жандарма с его гроссбухом Жозефина снова устроила салон. Публика съехалась прежняя, только гонору у нее заметно поубавилось. Господа, с победоносным видом рассуждавшие о походе на Восток, жались по углам и говорили вполголоса.

У окна я оказался в компании престарелого художника и грел уши, слушая разговор у камина. Какой-то артиллерист мрачно рассказывал, как при отступлении французы бросали зарядные ящики: лошади передохли. Чиновник из военного ведомства тут же поправил его — в официальной реляции вину возлагали на распутицу и разбитые дороги. Офицер ядовито поинтересовался, кто, по мнению штабных писак, должен вытаскивать пушки из грязи на собственном горбу.

Месяц назад за такой дерзостью последовала бы старая песня о русской дикости и гении императора. Теперь собравшиеся считали уцелевших лошадей, прикидывали запасы на складах между Смоленском и Вильно и гадали, надолго ли хватит верности у союзников-пруссаков.

Тот же штабной чин обмолвился о переговорах. Наполеон якобы послал офицера к русским передовым частям поговорить о прекращении преследования. А артиллерист перебил: парламентер всего лишь просил пропустить письмо лично Кутузову. Третий знаток клялся, что бумагу русские взяли, но разговаривать отказались, пока французские войска остаются в пределах империи.

Самого письма никто, разумеется, не видел. Каждый ссылался на надежного человека в штабе, троюродного брата курьера или знакомого маркитанта. За всей болтовней проступало одно, Бонапарт отчаянно искал передышки, русские генералы давать ее не собирались.

После ужина перемывали кости Австрии и Пруссии. Спорили, кто первым отвернется от Парижа, если армия продолжит отступление. Жозефина слушала и изредка уточняла даты, а при особенно крамольных речах подавала музыкантам знак громче играть.

Я так и не понял, почему она до сих пор не спросила меня о том послании и вообще о моих работах для нее. Это было странно и сильно напрягало.

К полуночи она попросила меня задержаться. Мой персональный жандарм топтался в коридоре у распахнутой двери. Полицейский надсмотрщик устроился в соседней комнате: видел нас прекрасно, но слышать с такого расстояния не мог.

На столике Жозефина разложила серую яшму и копии моих эскизов. Чужие украшения собирать не стала — владелицы уже успели растрепать ей, какие названия парижский свет дал броши и подвеске.

— Сегодня мне снова доложили, что ваш орел обломал коготь под Смоленском, — начала Жозефина. — Хотя хозяйка клянется, что повреждение появилось за несколько лет до войны.

Я промолчал. Жозефина посмотрела мне в глаза.

— Когда вы догадались, что люди станут искать в ваших работах политику?

— На первом же вечере.

— И все же продолжили принимать подобные заказы.

Набалдашником трости я указал на эскиз вдовьей подвески.

— Мог отказаться от поврежденных вещей и лепить оправы по одному образцу. Жандармам спалось бы спокойнее. Камни пришлось бы хоронить под грудами металла.

Жозефина выслушала. Чем дольше она молчала, тем хуже выглядело ее положение. Она дала мне крышу, выбила разрешение работать, сама показывала мои побрякушки парижскому свету. Ищейки Фуше в любой день могли решить, будто русский пленник наладил в Мальмезоне выпуск политических агиток.

Мне грозили карцер и ужесточение режима. Жозефине могли предъявить, что она превратила собственный дом в антинаполеоновское гнездо.

— Я не прошу вас вырезать на каждом камне лютики, — произнесла она. — Мне нужно знать: вы сознательно использовали мой дом?

— Никаких шифров в украшениях нет. После истории с брошью стало ясно, что эти идиоты найдут политику даже в пуговице. Это же очевидно.

Жозефина взяла яшму и повертела под лампой.

— О камнях вы рассуждаете точно так же, как рассуждали о войне. Находите слабое место, потом объясняете про трещину.

— Трещину видно сразу. А вот чужие решения угадывать сложно.

— Даже решения Наполеона?

Усмешка уже тронула губы, но тут же исчезла: Жозефина спрашивала всерьез. Кажется, она подошла к той грани, ради которой я в принципе нахожусь именно здесь.

— Бонапарт мог остановиться раньше. Мог выиграть генеральное сражение или принудить Александра к миру. Здесь невозможно угадать. Не стоит из меня делать пророка.

У нее на столике была карта европейской части России. Жозефина пододвинула ее ко мне.

— В Италии, Австрии и Пруссии французская армия кормилась за счет занятых земель. — Она коснулась бумаги пальцем. — Почему в России прежний порядок перестал работать?

Зрит в корень. Так я и рассказал. Но, с другой стороны, Жозефина ко мне добра — хотя не знаю почему. Может надо быть к ней добрее?

— В Европе корпуса шли через густонаселенные земли. Рядом почти всегда находились города и склады. В России расстояния огромные, деревни бедные, а русские перед отходом выгребали все до зернышка. По одной дороге прошли десятки тысяч людей и лошадей. Последним колоннам оставалась пустая земля.

— Наполеон мог остановиться, — задумчиво прошептала она.

— Мог. Тогда пришлось бы признать провал кампании и объявить всей Европе, что Александр плевал на его ультиматум. С каждым переходом на восток повернуть назад становилось труднее. После пленения и смерти ключевых маршалов многое изменилось. Нужно решать: отступление, зимовка среди разоренных земель или попытка выпросить мир.

— Значит, теперь ему требуется перемирие.

— Судя по слухам, ему нужно время, чтобы собрать отставших, перераспределить лошадей и снова вытянуть толпу в колонны. Русским такая передышка ничего не даст, поэтому Александр его не слушает даже.

Тонким пальцем Жозефина провела по дороге от Смоленска на запад.

— Вы блестяще объясняете происходящее сейчас.

Мне нечего было ответить. Жозефина долго молчала.

— Я сама подогревала сплетни, когда показывала ваши работы гостям, — наконец сказала она. — Хватит. Отныне заказчики будут забирать украшения без представлений. В моем салоне их больше не обсуждают.

— А мастерская?

— Пока министерство не прислало новый циркуляр, работайте. Я перестану подбрасывать полиции поводы.

Копии эскизов Жозефина сгребла со стола, сунула управляющему и приказала утром вернуть яшму хозяйке. Подвеску с саламандрой с шеи она так и не сняла.

Перед уходом я поблагодарил ее.

Жозефина ответила, что мои благодарности пригодятся позже, когда станет ясно, во сколько ей обойдутся русские загадки. Сказала она это тихо, даже без упрека.

На следующий день у ворот загрохотали колеса. Из закрытого экипажа высадилась столичная команда: особый комиссар Министерства полиции, двое сыщиков и писарь. Жозефина приняла их в малой гостиной, затем велела привести меня.

Комиссар по фамилии Ватель шлепнул на стол бумаги, перевязанные серой тесьмой. Назвал меня по имени и сухо осведомился, в каком чине я состоял на момент пленения.

— Прапорщик.

— Ваш русский представитель указал в списках на обмен другой чин.

Из папки Ватель достал французский перевод и незаверенную копию русской выписки. Оригинал с печатями, видимо, осел в военном министерстве. По краям бумаги виднелись дата приема, подпись французского комиссара по пленным и штамп Главной квартиры.

Задуманная Толстым цепочка сработала.

Еще до оставления Смоленска русские и французы договорились обменять тяжелораненых. Наш парламентер под шумок привез поименные списки пленных и приложил бумаги на тех, кого произвели в следующий чин уже после пленения. Французский комиссар сгреб все разом. Штабной курьер доставил бумаги в Главную квартиру, оттуда их с оказией переправили в Париж.

— Министерство получило эти документы через комиссара по обмену, — пояснил Ватель. — Нам требуется подтвердить вашу личность.

В русском тексте стояла до боли знакомая канцелярская формула: «Высочайше пожалован чином штабс-капитана, с зачислением по армии, за отличие при исполнении особого поручения». Ни слова про Наполеона, ни намека на обстоятельства моего пленения.

Дата приказа… В тот день меня еще трясло в телеге французского обоза; в горячке я порой не разбирал, кто меняет мне повязки. А в штабе уже знали: дело сделано. Знали — и верили, что я жив.

Несколько секунд я просидел, уставившись в канцелярские строки, которые догнали меня через всю охваченную войной Европу.

— Имя и прежний чин указаны верно? — Голос Вателя заставил поднять голову.

— Верно.

Он подал перо для письменного подтверждения. Под французским переводом я черкнул, что бумага относится ко мне и на момент пленения я состоял прапорщиком. Подпись удостоверяла личность: штабс-капитаном меня сделал император Александр.

Жозефина пробежала глазами перевод.

— Ваш государь произвел вас сразу штабс-капитаном?

— Именно так гласит русский документ, ваше величество, — ответил Ватель.

Бумаги он спрятал и положил на стол приказ министра Фуше. Коротко и ясно: мастерскую опечатать, журналы и эскизы изъять, все имущество описать. Главным пунктом шло расследование — не передавал ли русский офицер военные сведения и не занимался ли политической агитацией посредством ювелирных изделий.

Жозефина потребовала проводить обыск при ней либо при управляющем: в мастерской хранились драгоценности ее гостей. Ватель спорить не стал и согласился.

Мы спустились в мастерскую. Писарь принес оба журнала и дополнительную опись. Ватель сверил даты, полистал страницы.

Комиссар ничего не нашел, но все же заявил:

— В любом случае, пройдемте с нами, господин Саламандра.

Он указал мне на дверь. Вот теперь я вляпался по-крупному. Жозефина тут уже не поможет.

Мы уже дошли до передней, когда Жозефина нагнала Вателя и потребовала документы. Комиссар нехотя достал сложенный лист с печатью Министерства генеральной полиции. Предписание в Париж, давать объяснения. Букет обвинений висел отличный: распространение панических слухов, работа на русскую разведку, утаивание чертежей неких адских машин.

Жозефина дочитала бумагу.

— Где его будут держать?

Ватель назвал адрес у западной заставы — как я потом узнал, один из тайных домов министерства. Жозефина тут же выставила условия, управляющий должен знать о моем прибытии, а мне отдадут сменную рубаху, теплый жилет и мазь для ран. Комиссар поморщился, но на вещи согласился, да и лекарство велел сдать конвойному.

— Господин Григорий остается русским офицером, — припечатала Жозефина. — Завтра жду от вас письма.

Ватель покладисто кивнул. Оба понимали, что эту партию разыграют люди повыше калибром, слишком далеко от Мальмезона.

Ювелирный инструмент остался в опечатанной мастерской. От управляющего я принял тощий узелок с вещами. Попрощавшись с Жозефиной, побрел к карете, опираясь на трость.

У крыльца ждали верховые, кучер и офицер конвоя. Ватель укатил вперед, а напротив меня уселся Лемер, бригадир жандармерии, эдакий хмурый унтер с цепким взглядом. Он сразу велел держать руки на коленях и предупредил, что остановок в пути не будет.

Спорить не хотелось. Жозефина, конечно, выбила мне человеческие условия, но по факту полиция технично выдернула меня из уютного плена прямо на этап.

У заставы встряли, караульные дотошно шмонали вереницу торговых телег, так что кучер аж вожжи натянул. Офицер конвоя спешился, подошел к переду. Говорили вполголоса, но было слышно.

Обсуждали, правда ли Смоленск проклят. Офицер в ответ выдал свежую сплетню. Якобы в Варшаве какой-то поляк разговорился с русским пленным, и тот назвал Смоленск Козельском. Французы историю знали плохо, так поляк растолковал: мол, была в древности такая крепость, где армию завоевателей семь недель в мясо рубили.

— Ну солдатня и подхватила, — протянул офицер. — Теперь кто во что горазд брешет. Один божится, что за Смоленском курьеры по кругу ходят. Другой колокола на пепелищах слышит. Третий вообще мертвого русского у версты видал.

В Мальмезоне чиновники спорили про фураж и логистику. А эти же искали чертовщину там, где просто сдохла система снабжения, складов нет, лошади пали, мне все логично, а им мистику подавай. Дурьё.

Кучер тем временем вспомнил газеты. Писали про русские летучие отряды — режут штабы, перехватывают почту. А графу Толстому прочат генерала.

— Толстой-то в Париже, — удивился кучер. — За что генерала?

— Он Отряд собирал. Русские говорят, дело живет.

— А этот… Саламандра?

Офицер приглушил голос, но я расслышал.

— Мутная история. В наших бумагах он уже штабс-капитан, газетчики пишут просто «капитан». Теперь болтают, царь ему новый чин дает. За машины и эту новую тактику.

— Какую еще тактику?

— Да наши сами придумали название. Засады на курьеров и штабных теперь зовут «тактикой Саламандры». Русские, поди, таких слов и не знают.

Я чуть не рассмеялся. Отличный расклад, Толстой организовал, Давыдов режет коммуникации, а французские сплетники слепили гения диверсий из ювелира. Сижу под конвоем, проверить ничего не могу — идеальный козел отпущения.

Лемер тоже грел уши. Дождавшись, пока офицер отойдет к караульным, жандарм подался вперед:

— Выходит, приказы им отсюда отдаете?

Я чуть глаза не закатил. Значит, погнали по второму кругу?

— Конечно, через спиртовую машину.

Лемер насупился.

— Да-да, в цилиндре сидит тульский черт, — продолжил я. — Закидываешь уголь, котел греется. Черт вылетает в трубу, мотается в Россию и тащит обратно сводку.

— Издеваетесь?

— Вам проще именно в это верить. Для нормальной связи нужны люди и почтовые тракты. А черт казне обходится дешевле.

Жандарм достал блокнот, чиркнул пару слов.

— Следователю в Париже это повторите.

Зря он так. От сарказма хоть на пару секунд отпустило.

С пропуском разобрались, кучер щелкнул кнутом. В парижской толчее карета еле ползла, пока не свернула в глухую кишку переулка. Трехэтажный дом, фасад без вывесок. Внутренний двор, пара карет министерства, оседланные лошади.

Лемер сдал меня типу в темном сюртуке. Тот сверился с толстым журналом, забрал бумажку-ордер и кивнул клерку — мой узелок унесли на второй этаж.

— Часы, деньги, бумаги? — дежурно спросил второй писарь, фиксируя время.

— Одежда и лекарство.

Он повертел пузырек с мазью, черканул в книге, вернул стекло Лемеру. Выдавать будут по запросу. Механизм тайной полиции работал как часы и без эмоций.

Перед лестницей велели вытащить ремень.

Я отдал его Лемеру. Тот сделал последнюю запись в блокноте. Я успел мазнуть взглядом по строке: «…фигурирует в донесениях об Отряде».

Больной? Что за чушь?

Следом конвойный толкнул меня к ступеням.

Кабинет на втором этаже был в полумраке. Лемер остался торчать за дверью, а меня сдали с рук на руки. Внутри всё было готово: за столом обосновались Ватель и незнакомый армейский офицер, сбоку, как стервятник, примостился писарь с очиненным пером. На столе — графин, стакан и пара свечей.

Офицер козырнул фамилией Бове, капитан Военного министерства. Ватель с ходу обозначил правила игры, пока идет проверка, я числюсь за тайной полицией. Сроки возвращения в Мальмезон пока не ясны.

Эх, Толя, Толя, что ж так не везет?

— Значит, пара дней может растянуться на недели?

— Это зависит от вашей сговорчивости, — отрезал комиссар, кивнув писарю. Тот начал скрипеть пером, фиксируя дату и имена. Говорить просили медленно, под запись.

Бове пошел в атаку первым, он действовал он как типичный штабной сухарь, которому поручили найти ошибку в документах. Сначала попросил порассуждать о том как идет война, мы разговорились, мне не сложно. Но потом он вцепился в то, что я упрямо считаю, что французы проиграют. На вопрос о доводах я пожал плечами и попросил включить здравый смысл. Наполеон привел десятки тысяч солдат и табуны лошадей. Любые, даже забитые под завязку амбары, такая саранча сожрет за несколько суток.

Капитан сунулся в интендантскую ведомость, я устало отмахнулся:

— Поделите эти цифры на количество ртов. Накиньте фураж для кавалерии. И не забудьте про тех, кто топал следом. Чтобы сделать такой вывод, шпионом при русском штабе быть не обязательно, достаточно базовой арифметики.

Дальше начались прощупывания. Капитан между делом вбросил, что маршал Даву оправился от раны и снова командует арьергардом. Проверка на вшивость? Или реальная новость? Толстой упоминал лишь, что маршал ранен.

Я слегка пожал плечами.

— Искренне рад за маршала. В салоне его здоровье бурно обсуждали люди, которые сами пороха сроду не нюхали.

А что? Были там такие, вон пусть у моих соглядатаев спросят. Бове коротко переглянулся с Вателем. Кажется, мою реакцию они так и не раскусили.

Свернули на тему Отряда. Кто принимает решения, пока Толстой в плену?

— Федор Иванович оставил за старших толковых офицеров. Они способны думать своей головой.

— Выходит, он заранее отдал приказ резать штабы?

— Любой грамотный командир натаскивает людей работать самостоятельно на случай потери связи с начальством.

Капитан снова попытался пришить мне авторство диверсий, но я стоял на своем. У меня возникла уверенность, что они знают, что я на самом деле за всем стою, уж слишком плотно меня опекали, но эта «тактика Саламандры» — термин французский. А это очень плохой звоночек для меня, могут и голову снести из соображений безопасности, с них станется. Хотя, не знаю я их законодательство, тут вроде как и пытки запрещены, тюрьмы должны быть цивильные. Вроде. А там, кто их знает…

В игру вступил Ватель, он придвинул ко мне переписанный лист. Старая полицейская разводка. Якобы Толстой уже раскололся и признал: какая-то авторитетная мадам таскала между нами записки, где я указывал старших офицеров как приоритетные цели. Не увидев «де Вилье», я сдержал ухмылку.

— Где подпись графа? — я постучал ногтем по бумаге.

— Это выписка из протокола.

— Значит, перед нами просто сочинение вашего писаря.

Комиссар пошел в лоб: носила мадам записки или нет? Сам факт полиция явно срисовала. Или нет?

— Слушайте, сами подумайте. Я в плену, связи с русской армии у меня всё равно нет. Да и как я буду командовать на таком расстоянии? Любой приказ устареет тогда, когда покинет стены Мальмезона. Серьезно, прекращайте глупостями заниматься.

Мне начинал надоедать этот цирк.

— Граф утверждает совершенно иное.

Во дурные.

— Положите на стол оригинал с его подписью, тогда и поговорим.

Ватель убрал бумагу. Могли сами состряпать, могли выбить из Толстого — я не успокоюсь, пока не узнаю наверняка. Писарь монотонно зачитал кусок допроса. Я заставил его вычеркнуть фразу, где меня назвали «создателем тактики», и вписать, что услышал этот бред сегодня утром от жандарма в карете.

Ближе к вечеру дверь распахнулась. Бове на полуслове захлопнул рот и подскочил со стула. Ватель угодливо пододвинул протокол подошедшему чиновнику, как только тот опустился в кресло.

Новый «игрок» назвался Ренаром. Инспектор при первой дивизии Дезмаре — серьезный калибр из политического сыска. Насосы и винтовки его вообще не интересовали.

— Месяц назад по Парижу пустили слух о смерти императора, — негромко начал Ренар, пробегая глазами строки протокола. — Заговор генерала Мале. Несколько полков поверили, а министра полиции едва не закрыли в камере. Поэтому теперь мы крайне нервно реагируем на тех, кто пророчит военные катастрофы.

О, вот теперь все понятно. Им шили политику.

Ренар перечислил салоны, где гости обсуждали мои ювелирные поделки. Орел с перебитой лапой. А на десерт мне прилетел бумеранг утреннего сарказма, конвойный растрепал шутку про тульского черта в караульной, и она уже доползла до министерства.

— Через пару дней весь Париж будет шептаться, что русский пленник руководит партизанами через дьявольский механизм. Вы понимали, какой резонанс вызовут ваши работы?

Да уж, некрасиво вышло. Я что-то не припомню заговоры в 1812 году, да и не силен я в истории Франции. Пришлось выкручиваться, говорил как есть.

— Не ожидал такого эффекта.

Я пожал плечами, поморщившись от легкой боли из заживающей раны.

Ренар бил в одну точку, выпытывал, кому я показывал эскизы, что конкретно носили заказчики, откуда узнал про сдачу Смоленска. Я ушел в оборону, подтверждая только то, что полиция и так знала.

— Вы ждете, что мы поверим в цепочку случайных совпадений? — инспектор прищурился.

— Я прошу отделять светские сплетни от реальных фактов. Я работал с камнем и металлом. Тайных смыслов в оправы не закладывал.

Ренар перечитал последнюю страницу и кивнул на перо. Я бегло проверил свои исправления и расписался на каждом листе. Бове сгреб бумаги и вместе с писарем вымелся из кабинета.

Инспектор дождался пока закроют замок, не спеша убрал со стола оставшиеся чистые листы, откинулся на спинку стула и сцепил на животе пальцы в замок.

— А теперь начнем сначала. И на этот раз — без бумаг.

Ох ты ж… Даже так?

Ренар резко подался вперед:

— Кто конкретно увозит ваши приказы в Россию?

Нет, он точно больной.

— Я не отдаю приказов. Офицеры Отряда находятся за сотни лье отсюда. Они сами выбирают цели.

Инспектор выслушал, не изменившись в лице и слово в слово повторил вопрос.

— Никто.

Ренар кивнул в сторону двери. Вошел Лемер. Через некоторое время вернулся Ватель и сразу взял быка за рога. Завел шарманку про инженеров Лароша. Зачем русским баллоны? Кто калибровал клапаны? Как чинить эту механику в полевых условиях? Я скармливал ему ровно то, что французы и так выпотрошили из данных об «Авроре». Нужна точность, грамотные мастера, постоянная отбраковка. Никаких конкретных допусков или секретов сборки я не назвал, даже перестал шутить про черта, что уже в плюс надо записать бедным галлам.

Карусель продолжилась. Вателя сменил Бове. Капитан выложил на стол заранее заготовленный список. Фамилии полетели одна за другой. Давыдов, Фигнер, пара штабных, какие-то случайные люди, вовсе незнакомый мне майор. После каждого имени Бове чеканил один и тот же вопрос: мог ли этот человек самостоятельно выбирать цель?

— Любой офицер в поле работает по ситуации.

Капитан назвал полковника, убитого еще до моего пленения. А следом — человека, про которого я краем уха слышал в Мальмезоне.

Я как раз потянулся за стаканом с водой и на долю секунды замер. К чему вся эта канитель? Допустим, они выведают какие-то технические детали, допустим я расскажу, что я что-то где-то и как-то организовал. И что? Казнят без личного утверждения Наполеона? Я сомневаюсь. По сути я его личный пленник. Поэтому они с меня пылинки будут сдувать. Я даже подуспокоился, расправил плечи.

Капитан чиркнул пером на полях. Снова взялся за ранение Даву. Знает ли русский царь, что Отряд совершает террор? И главное, кто выбил мне новый чин?

— Приказы подписывает император, — пожал я плечами. — Кто таскает ему бумаги на подпись, без понятия.

— Вас повысили, когда вы уже сидели у нас.

— Видимо, в Петербург ушло донесение о выполненном поручении.

— И о новых преступлениях Отряда?

О, да, исконно европейский подход, русские совершают «преступления», а сами они агнцы. Тьфу, чуть вслух не выругался.

Бове вытащил новый лист, выжимка из показаний Жозефины. Если верить тексту, она продолжала выставлять мои работы напоказ, прекрасно зная, как их толкуют в салонах. А дальше писарь министерства технично вывернул ее слова, якобы я специально выбирал форму украшений, чтобы подогревать слухи о крахе французской армии.

Я дважды перечитал строчки.

— Она утверждает, что это был мой умысел? Или признает, что сама не уследила за языками гостей?

Капитан предложил мне самому все объяснить. Я пустился в занудную ювелирную лекцию. Старая спайка на лапе орла. Естественные сколы на камне. Бове дослушал и с размаху припечатал все тем же вопросом про канал связи. На этот раз он пришил к делу мои поделки: раз через заказы приказы не передать, зачем русские назвали террор штабов «тактикой Саламандры»? Уж не в честь ли меня?

— Вы сами это придумали. — Я не удержался от шпильки. — Наши офицеры режут ваши штабы без красивых названий.

Бове встал. На стул снова опустился Ренар.

Время превратилось в кисель. Служащий дважды менял оплывшие свечи, хотя огарки еще коптили. За окном стояла ночь. Лемер выдавал воду только по кивку инспектора — ровно по паре глотков. Далеко за полночь принесли хлеб и кусок пересоленного мяса. Жажда после него скрутила горло, а воду Ренар придержал.

Морят, гады?

Инспектор завел шарманку с самого начала. Я повторял ответы, стараясь не менять формулировки. Ренар придрался: почему канал связи я описываю по-разному? То «канала нет», то «нет обратного пути», то «офицеры решают сами».

— Три разных ответа на три разных вопроса.

— Вопрос был один.

Он заставил меня прогнать всю историю по кругу. От Мальмезона до парижской камеры. Стоило мне сбиться в хронологии гостей — возвращал к началу. Ватель долбил механику, Бове сыпал фамилиями, Ренар искал контакты. И каждый цикл заканчивался осточертевшим вопросом про канал связи.

Плечо ныло, пальцы покалывало от долгого сидения. Я попросил размяться. Ренар кивнул, но велел не отходить от стола. Я сделал пару шагов, с силой разминая затекшие кисти. Лемер тут же рыкнул: «Сесть!». Я проигнорировал, задержавшись у темного окна. Жандарм грубо рванул меня за локоть.

Я отдернул руку. С ума сошел, болезный?

— Зафиксируйте ему кисти, — бросил Ренар.

Лемер впечатал меня в кресло и стянул руки широким кожаным ремнем. Зазор оставался — пальцы шевелились, кровь шла, но развести руки было невозможно. Я рефлекторно начал перебирать пальцами, втирая подушечку большого в остальные. Проверял моторику.

Кажется, этим идиотам сорвало крышу. А это плохо. Я лихорадочно соображал, как выкрутиться. Я до последнего считал, что меня не тронут. А тут такое…

Ренар уловил смену моего настроения.

Спустя полчаса в кабинет ввели врача. Тот деловито прощупал мое плечо, проверил локтевые сгибы, заставил поочередно сводить пальцы в кольцо. Долго разглядывал въевшуюся в кожу металлическую пыль и старые шрамы от штихелей.

— Он в норме, — отрапортовал лекарь. — Переутомление, ему нужен сон.

Врач вышел. Ренар смотрел на мои кисти. В его глазах читалось удовлетворение.

Счет времени я потерял окончательно. За окном вроде бы рассвело, во дворе менялся караул, а может, мне просто казалось из-за звона оружия. Позже служащий притащил новые свечи, запалив их от жаровни. Лемер отстегивал мне правую руку для росписи, потом снова стягивал кожу. При каждом движении плечо простреливало до самого локтя. Чтобы понять смысл одной строчки в протоколе, приходилось перечитывать ее по три раза — буквы плыли.

В кабинет зашел Ренар, выставил Бове за дверь, писарю велел оставить листы. Передо мной положили четыре страницы, исписанные каллиграфическим почерком.

— Господин министр готов закрыть ваше дело, — начал Ренар. — Нужна лишь формальность. Ваше объяснение.

Стряпчий, сочинивший эту бумагу, оказался талантом. Он виртуозно слепил воедино две линии. По первой выходило, что я держал канал с Толстым, а некий анонимный посредник таскал мои директивы за Неман. Вторая линия делала из меня главного политтехнолога Парижа: якобы я через свои ювелирные поделки умышленно сеял пораженческие настроения в салонах. Вишенкой на торте шло мое негласное руководство диверсантами. Прямое командование из-под ареста мне шить не стали почему-то. Вместо этого изящно сформулировали, дескать, русские офицеры продолжают работать по моим «заранее утвержденным схемам».

Жозефине предлагали роль наивной жертвы. Министерство великодушно обещало не впутывать ее в официальное расследование, если я подпишу бумагу о том, что цинично использовал ее доверие.

— Имя посредника можете пока оставить при себе, — Ренар говорил так, будто мы обсуждали меню на ужин. — Подтвердите сам факт его наличия и подпишите объяснение. Я доложу министру, и вы вернетесь домой.

На первом листе зияло место для моего имени. На последнем — уже красовалась дежурная фраза о добровольном чистосердечном признании.

Соблазн был силен. Чиркнуть пером — и я сяду за верстак, возьму штихель, а Жозефина избавится от полицейской слежки. Можно было бы даже поверить Ренару, не будь в тексте этой поганой строчки про «неизвестного посредника».

Стоит мне расписаться под существованием канала, и тайная полиция начнет грести всех подряд. Назначат посредником любого, кто подходил по времени визитов. Первой пустят в расход де Вилье. Выбьют из нее следующую фамилию. А после каждой новой диверсии Отряда Ренар будет трясти этой бумагой, доказывая, что сеть все еще активна.

— Когда меня вернут в Мальмезон?

— Сразу после доклада министру. Возможно, уже завтра.

— А мастерская?

— Я подам ходатайство о снятии печатей, как только дело закроют.

Он обещал ровно то, что мог пообещать мелкий чиновник. Я уставился на него воспаленными глазами.

— Дайте мне поспать. Прочту это утром.

— Утром текст не изменится, — отрезал Ренар. — Зато за ночь о вас узнают еще в десятке парижских гостиных.

Он снова напомнил про заговор Мале. Месяц назад гарнизонные офицеры сжевали липу о смерти Наполеона и сдались мятежникам с фальшивыми бумагами. Полиция обмишурилась, и теперь министерские рвали когти, чтобы найти крайнего за новые слухи.

Лемер сунул мне кружку с водой. Я отпил и еще раз просмотрел финальный лист.

Я брезгливо отодвинул бумагу.

— Я не подпишу этот бред.

Ренар чуть приподнял бровь:

— Отказываетесь спасти госпожу де Богарне от допросов?

— Вы предлагаете чушь.

Он не стал давить. Писарь деловито зафиксировал отказ, после чего Ренар кивнул Лемеру: уводи.

Мы долго спускались по крутой каменной лестнице в подвал. В камере белели полосы на стенах от выломанных полок да торчали ржавые крюки в кладке. Под потолком — крошечное оконце, через которое виднелись только сапоги патрульных. Стол, стул с жесткой спинкой, узкая койка.

Лемер швырнул меня на стул и расстегнул ремень. Кисти горели от прилившей крови. Я сжимал и разжимал кулаки, растирая суставы, когда в камеру ввалился врач.

Снова проверка пульса. Надавил на ногтевые пластины. Заставил свести пальцы в кольцо.

— Оставьте зазор в два пальца, — бросил он Лемеру, кивая на ремень. — Иначе он потеряет чувствительность.

Лемер намертво принайтовал мою левую руку к подлокотнику. Правую оставил свободной — ровно настолько, чтобы дотянуться до стакана на столе. Ренар молча наблюдал за моими пальцами, затем развернулся и ушел.

Жандарм придвинул стакан к краю стола и вышел зашумев засовом.

Я выпил половину, занялся пальцами. Большой и указательный слушались, средний мелко дрожал. Я с силой вжал ладонь в колено, фиксируя суставы, пока тремор не отпустил.

Видимо я так и уснул, меня просто вырубило.

В коридоре послышались шаги. Остановились возле моей двери. Я с трудом разлепил веки и удивленно уставился на вошедшего.

Да твою ж…

Передо мной стоял палач, причем какой-то карикатурный. Мужчина лет сорока пяти, крепко сбитый, коротко стриженный, с засученными рукавами рубахи, он держал окровавленные щипцы. Руки у него были рабочие: широкие ладони, короткие ногти. Несколько раз дернув пряжку и проверив кожу, он повернулся к Ренару:

— Какое плечо?

— Правое. Старая рана.

Незнакомец обошел кресло, попробовал спинку на прочность и велел жандарму принести еще два широких ремня.

Несколько секунд я переводил взгляд с него на Ренара, пытаясь уложить происходящее в голове. Потом рассмеялся, сначала тихо себе под нос, а через мгновение уже закашлялся, пытаясь унять хохот. Видимо, нервы решили выбрать самый неподходящий способ разрядки.

— Что вас так развеселило? — осведомился Ренар.

— Любуюсь торжеством французской инженерной мысли. Ларош ломал голову, как сберечь мои руки, а вы пригласили умельца, который сейчас займется прямо противоположным.

Незнакомец даже головы ко мне не повернул. Приняв ремни у жандарма, он придирчиво выбрал тот, который надежнее крепился к каркасу.

— Никто не собирается лишать вас возможности работать, — ответил Ренар.

— Тогда у вас странное представление о бережном обращении с полезными специалистами. Представьте: ваш император возвращается, интересуется результатами визита своих людей в Мальмезон, а ему предъявляют ювелира, который чашку удержать не способен. С удовольствием послушал бы ваши объяснения.

На императора я, разумеется, не рассчитывал. Пока Бонапарт выбирался из России, Савари со своими ищейками мог провернуть со мной что угодно. Меня занимал вопрос попроще: оставалась ли у Ренара черта, через которую он побоится переступить? Похоже, искать её следовало уже где-то позади.

— Врач проследит за вашим состоянием, — отрезал инспектор. — Министерству нужен ответ лишь на один вопрос. Кто связывает вас с Отрядом?

— Никто.

— Кто передает им сведения, полученные вами во Франции?

— Никто.

— Кто получает от вас советы?

— Тоже никто.

Тем временем незнакомец освободил левое запястье, осмотрел кожу и застегнул новый ремень чуть свободнее. С кистями он действительно обращался осторожно. Зато правый локоть отвел назад и жестко закрепил.

После этого светские беседы закончились.

В плече полыхнуло. Втянув воздух, я приготовился к последствиям: сбитому дыханию, бешеному пульсу и остальным прелестям, которыми прежнее тело после определенного возраста расплачивалось за подобные издевательства. Сейчас вышло иначе. Сердце колотилось сильно и ровно, а через пару вдохов голова снова работала вполне сносно. Молодость, хоть какой-то плюс.

Ренар повторил тем же голосом:

— Кто передает ваши слова в Россию?

Ответив довольно грубовато, я плотно закрыл глаза. Надо занять голову чем-нибудь привычным и знакомым до последней мелочи.

Работой.

Я ухватился за воспоминание о старой платиновой броши. Хозяйка когда-то опустила футляр на мой верстак и с порога объявила, что украшение досталось ей от прабабки. Центральный бриллиант едва держался, а предыдущий «мастер», судя по результату, припоя не жалел.

Тогда с инструментом я не торопился, сначала следовало всё осмотреть; с этого начиналась любая сложная работа.

Под микроскопом открылось полное безобразие. Ажурный участок перегрели, металл повело, два крапана торчали под нелепыми углами, у основания третьего тянулась трещина. Извлечь центральный камень и сохранить оправу представлялось той еще задачкой. Спешка здесь была ни к чему.

К локтю прикоснулись, и я вернулся в комнату.

Незнакомец совсем немного изменил положение руки и от плеча до предплечья прошило такой болью, что брошь вместе с мастерской выпала из головы.

— Кто передает сообщения? — продолжал Ренар.

— Уже отвечал.

— Ответьте еще раз.

— Никто.

Я усилием воли пытался отрешиться. Надо было вернуться к броши. Восемь крапанов вокруг центрального камня, два после кустарного ремонта уже никуда не годились, третий пока держался, хотя трещина дошла почти до основания. Потяни бриллиант вверх чуть сильнее, оправа развалится, заодно прихватит с собой камень.

Хозяйка тогда капризничала и требовала закончить к вечеру. Пришлось объяснить масштаб проблемы, благо клиент уразумел.

Весь первый день ушел на зарисовки и разметку повреждений. Потом пришлось выточить стальную опору, готовые приспособления к такой изуродованной вещи не подходили.

Ренар спросил что-то о Даву. Знакомая фамилия заставила открыть глаза.

— Что?

— Когда вы узнали о нападении на штаб маршала?

— В Мальмезоне.

— От кого?

— Гости пересказывали армейские письма.

Он назвал несколько фамилий. Две я знал, третья ничего мне не говорила. Ренар следил за лицом, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Я упорно пытался вспомнить с какой стороны я начал разбирать ту проклятую брошь?

Слева. Конечно, слева. Там платину почти не задел перегрев.

Первым снял небольшой боковой камень. Два крапана пришлось понемногу отгибать, придерживая оправу самодельной опорой, и лишь после этого продвигаться к центру. С платиной, которую до тебя уже успели испортить, торопливость дорого обходится — это известный урок. Одно лишнее движение и потом объясняй хозяйке, почему фамильная драгоценность прекратила свое существование на твоем верстаке.

Незнакомец снова взялся за локоть. Я сбился. Нужно отрешиться от боли.

Слева снял маленький камень. Дальше-то что?

Ренар опять заговорил об Отряде.

— Канала нет, — выдохнул я.

После бокового камня открылся доступ к одному из дефектных крапанов. Его я освобождал по доле миллиметра, постоянно проверяя трещину под линзой.

Человек за спиной действовал молча и явно знал свое ремесло. Натяжение менял понемногу, угол руки тоже. Запястья оставались свободными, пальцы слушались, зато раненое плечо напоминало о себе при каждом движении. Рубаха на спине уже промокла. Глаза я упрямо держал закрытыми.

Не понимаю чего они от меня хотят? Лучше крапан. С ним хотя бы понятно, что делать.

Тонкий инструмент под край, опора в левой руке, правой по миллиметру отводишь металл. С перегретым участком лишнее усилие добавляло работы.

На чем остановился? Первый слабый крапан. Сначала левый край, потом мелкий камень, после него появляется доступ к центральной оправе.

Ренар официально назвал мой чин и снова принялся задавать те же вопросы. Его слова постепенно смешались с тяжелым дыханием человека за креслом. Плечо болело, правда пальцы по-прежнему слушались.

Плевать. У меня оставалась брошь, и центральный бриллиант я еще не достал.

В тот первый день он так и остался в оправе, и решение оказалось правильным. Лет на двадцать моложе я наверняка полез бы напролом из одного упрямства. С возрастом такая дурь проходит. Когда руки начинают суетиться, отходишь от верстака, завариваешь кофе и занимаешься чем-нибудь другим.

— Кто связывает вас с людьми Отряда? — спросил Ренар совсем рядом.

Чего? Открыв глаза, я увидел инспектора почти в прежней позе.

— Никто.

Отвали от меня, француз, я вспоминаю. Глаза снова закрыл. Центральный камень, восемь крапанов. Маленький бриллиант слева уже снят, доступ к изувеченному участку открыт.

Ту мастерскую я почему-то помнил лучше квартиры, в которой тогда жил. Верстак у стены, лампа-пантограф, справа аккуратные ряды коробочек с камнями. Очки я разыскивал по нескольку раз за день и девять раз из десяти находил возле собственного локтя. И это было так забавно. На полке годами стояла чашка с кофейным налетом такого возраста, что впору было заводить для него отдельный паспорт.

Наверное, после моей смерти она там и осталась. Неплохое наследство следующему хозяину кабинета.

Человек за креслом резко подтянул ремень. В плече снова полыхнуло, и брошь снова пришлось собирать в памяти.

Восемь крапанов, два ослабленных, один с трещиной. Заходить слева.

Заказчица звонила через день. Первый звонок я выдержал достойно. Во время второго вежливо объяснил, что работа ювелирная. На третий долго смотрел на телефон, выбирая между гонораром и удовольствием высказать даме всё, что думаю о срочном ремонте вещи, которая пережила нескольких ее предков.

Гонорар победил.

— Пока я сам не наберу, можете не приезжать, а отвлекать звонками и вовсе не советую, — сообщил я самым светским тоном, на какой был способен.

Странная ведь дама, я ей обозначил десятидневный срок, так какой смысл вонить через день? Глупая мадам.

Подействовало. Три дня тишины…

— Господин Григорий.

Пришлось открыть глаза. Рядом с Ренаром теперь стоял Ватель. Он листал мои прежние показания и размеренно постукивал пальцем по бумаге.

— В Мальмезоне вы получали сведения раньше официальных бюллетеней. От кого?

Во дурной. Сказать, что позвонили или по электронной почте прислали? Нет, не поймет, глупый.

— От гостей.

— Имена?

Я отправил его невежливым способом к дворецкому Мальмезона, если таковой имеется. Ватель сразу принялся выяснять, откуда получали сведения сами гости.

— Понятия не имею.

— Подумайте.

— Думаю. — Я закрыл глаза, а через минуту услышал недовольное фырканье. Ладно, не буду томить. — Не помогло.

Еще некоторое время он копался в бумагах, затем вернулся к ранению Даву. Я отвечал почти автоматически. Голос охрип, каждое новое слово раздражало все сильнее, и хотелось чтобы эти двое наконец ушли и позволили вернуться к броши.

Следующий вопрос Вателя прошел где-то краем сознания.

Первую опору я тогда запорол. Подвел снизу, посмотрел в микроскоп — и мастерская услышала несколько выражений, от которых даже нынешние парижские жандармы могли бы покраснеть. Еще волос в сторону, нагрузка пришлась бы прямо на трещину. Великолепная работа опытного мастера, ничего не скажешь.

Вторую опору пришлось вытачивать с уступом. Четыре примерки, долгая подгонка. Когда оправа наконец села как следует, можно было добраться и до центрального камня уже.

К губам поднесли стакан. После нескольких глотков стало понятно, насколько пересохло в горле. Жандарм убрал воду слишком быстро.

Вот жмоты они тут все, честное слово.

Ладно, сначала брошь. С обратной стороны центральной оправы обнаружились настоящие залежи припоя. Предыдущий мастер вновь услышал от меня ряд обсценных слов. Повстречайся он мне живым, первым делом я спросил бы, за что именно он так возненавидел платину. Потом посоветовал бы выбрать другое ремесло.

Обычный нагрев окончательно испортил бы ажур. Надо было работать точечно, понемногу освобождая камень и одновременно укрепляя основание.

— Кто передает ваши советы русским офицерам? — спросил Ренар.

— Никто.

— Отряд действует от вашего имени. Вы ими командуете?

— Там служат взрослые офицеры. Сами разберутся.

Настырная сволочь.

Постепенно я перестал разбирать вопросы. Гораздо важнее был крапан. Я боялся собственной ошибки, чуть сильнее надавишь и хрупкая стенка оправы пойдет следом за поврежденным участком.

Цена камня все-таки мешала. Тогда я поднялся из-за верстака, прошелся по мастерской, допил холодный и горький кофе и только после этого вернулся. Пришлось несколько раз напомнить себе, что работать надо с металлом, а цифры пусть подождут.

Подвел инструмент, проверил опору и осторожно нажал. Потом остановился и посмотрел под увеличением.

Еще немного.

Человек за спиной резко изменил положение моей руки. На добрых десять секунд я потерял и мастерскую, и брошь. Перед глазами поплыли мутные пятна, плечо обожгло, рубаха совсем промокла. Несколько ровных вдохов помогли прийти в себя. Старое тело после такого номера, пожалуй, уже запросило бы врача, а скорее уж священника. Но нынешнее выдержало.

Молодость, чтоб ее. Мечтаешь снова получить свои двадцать лет, а потом выясняешь, что пользоваться подарком будут в том числе вот таким образом. Обидно, однако.

— Назовите посредника, — потребовал Ренар.

Фокусировать взгляд на нем пришлось с усилием.

— Какого именно?

— Того, кто доставляет сведения в Россию.

— Найдете — познакомьте. Хоть узнаю, кто работает на меня.

Ренар промолчал.

Зря съязвил. Впрочем, поздно.

Вернемся к крапану. Требовалась накладка. Сначала я собрался взять пластину потоньше, чтобы работа выглядела изящнее. Потом представил другого мастера лет через тридцать. Он вскроет мой ремонт, увидит эту экономию и наверняка помянет неизвестного деда крепким словом.

Стало жалко собственной посмертной репутации, поэтому платину я взял поосновательнее, на две десятых толще. Подогнать получилось только с третьего раза. Первую заготовку пришлось выбросить, вторую я испортил сам, слишком рано уверовав в успех. С третьей уже справился.

Ренар продолжал спрашивать. Я отвечал коротко и постепенно перестал различать, кому именно — ему или Вателю. Мысли занимала накладка: две десятых миллиметра, подвести снизу, проверить посадку, снять, поправить край, снова примерить.

— Кто в России принимает ваши распоряжения? — в очередной раз спросил Ренар.

— Я тогда взял платину на две десятых толще.

Все трое замолчали.

Я открыл глаза. Ренар смотрел на меня. Ватель перестал перелистывать бумаги. Даже человек за спиной повернул голову.

Да уж… я действительно произнес это вслух.

Сначала стало неловко, потом меня опять разобрал смех. Правда он быстро перешел в тяжелый кашель, однако лица собеседников делали ситуацию только смешнее.

— Что именно вы взяли? — осторожно спросил Ватель.

Свободной рукой я махнул в сторону.

— Оставьте. Работа вспомнилась. Ничего такого.

Ренар осведомился, понимаю ли я вообще, где нахожусь.

О, с этим как раз никаких затруднений. Так что иди-ка лесом, господин хороший.

Снова закрыв глаза, я вернулся к броши. На сборку ушло еще несколько дней: камни требовалось поставить обратно, металл выправить, замок проверить. Заказчица долго рассматривала украшение у окна, потом приколола его к платью и посмотрелась в зеркало. Я ждал хотя бы пары слов.

— Хорошо, — сказала она.

Вот так. Скуповато, да. Ее имя я потом забыл, а это «хорошо» годами помнил.

Когда к плечу снова прикоснулись, Ренар с Вателем тихо совещались у стола. Через некоторое время Ватель вышел и вернулся с охапкой исписанных листов.

Дождавшись его, инспектор произнес:

— Принесите признание.

Ватель положил перед Ренаром четыре листа. По короткому жесту инспектора человек-палач немного ослабил ремень на плече. Этой малости хватило, чтобы получаить почти удовольствие от отсутствия дикой боли.

— Прочтите, — сказал Ренар и придвинул бумаги.

Читать оказалось трудно. Буквы расплывались, приходилось возвращаться к началу строк, однако общий смысл разобрать удалось. Надо отдать французской канцелярии должное: сочинители там служили талантливые.

Согласно первому пункту, еще до пленения я обучил Отряд самостоятельно выбирать цели, включая штабы и курьеров. Во втором утверждалось, что и в Париже я продолжал руководить своими людьми, получал депеши из России и передавал ответы через некоего «неустановленного посредника». О, удобненько. Имени нет, лица тоже, зато арестовывать в его поисках можно сколько угодно. Третий пункт касался моего ремесла: безделушки и подвески якобы служили шифрами, а гости Мальмезона читали в них сведения о поражениях французской армии.

До строки о Жозефине я читал почти равнодушно.

Ей отвели роль невинной жертвы обмана. Императрица, дескать, видела во мне талантливого ювелира и понятия не имела, чем занимается русский пленник у нее под боком.

Жозефину решили выставить дуррой?

Я посмотрел на Ренара.

На последней странице оставили место для подписи. От меня надо было поставить имя под всем этим сочинением.

Ренар налил воды и сам поднес стакан к моим губам.

— Подпишите, и я доложу министру, что дальнейшее пребывание здесь бессмысленно. После его распоряжения вы сможете вернуться.

Пил я медленно, стараясь растянуть каждую каплю.

Вернуться хотелось. Смыть с себя грязь, переодеться, избавиться от рубахи, присохшей к плечу, съесть что-нибудь приличное. Потом лечь в чистую постель и несколько часов провести в тишине, где никто не спрашивает про Отряд.

А еще была мастерская.

Ради возможности снова взять щипцы, сесть и почувствовать инструмент в пальцах я сейчас многое бы отдал.

Я перечитал строчку о «неустановленном посреднике».

Стоило поставить подпись, и полиция получила бы человека, которого можно назначить по своему усмотрению. Им оказался бы любой гость, поговоривший со мной пять минут, любой слуга, передавший записку, любой знакомый, приехавший в Мальмезон. Потом из него вытянут следующую фамилию, затем еще одну, пока нужная русская сеть наконец не появится на бумаге.

Ренар молчал и ждал. Торопить меня ему было незачем. Он прекрасно понимал, чего мне сейчас хочется сильнее всего.

— Императрицу больше не побеспокоят? — спросил я.

— Если вы подтвердите ее неосведомленность, у министерства не останется оснований для обвинений.

Хитрый ответ. Ренар гарантировал только доклад министру и возможное возвращение. Свободу никто даже не упоминал.

— Освободите руку.

По знаку Ренара жандарм расстегнул ремень на запястье, а человек за креслом немного изменил положение локтя. Я осторожно сжал кулак. Большой палец слушался, указательный тоже. Средний слегка подрагивал, однако перо удержать должен.

Мне протянули его.

И тут снова вспомнилась брошь. Последний крапан я тогда не решался прижать минут десять. Всё уже было сделано как надо, накладка сидела плотно, бриллиант стоял плотно, оставалось одно движение. Я сидел над ним и медлил, как начинающий подмастерье, которому впервые доверили дорогую вещь. Причина была смешная — слишком хорошо всё получилось, и портить результат страшно вдвойне.

В конце концов я разозлился на себя, выругался, нашел очки и прижал металл.

Готово.

Сейчас работа предстояла проще. Зато цена промашки выросла.

Обмакнув перо в чернильницу, я размашисто, во весь лист, вывел:

«Саламандра вертел вас всех на…»

Ренар заметил, что я пишу поперек текста, и дернул бумагу к себе. Перо сорвалось с листа, оставив на полях жирную кляксу.

Я посмотрел на недописанную фразу, потом на Ренара и наконец на Вателя, который вертел лист в руках, пытаясь разобраться с кириллицей.

Сдержаться не получилось. Я снова расхохотался и почти сразу закашлялся от боли. Особенно смешно стало, когда Ватель повернул бумагу боком, видимо надеясь, что русский язык с другого угла сделается понятнее.

Глаза заслезились. Каждый спазм отдавался в плече, однако свою цену за этот маленький праздник я считал вполне приемлемой.

Ренар сохранил спокойствие. Он забрал лист у Вателя и подал знак человеку за креслом. Жандарм снова застегнул ремень на запястье. Смех уже почти закончился, сил на него тоже не осталось.

Главное, написать я успел.

Пока Лемер затягивал пряжку, я пытался восстановить дыхание.

Из коридора донеслись громкие голоса. Снова? Какое-то дежавю.

Сначала я решил, что после бессонной ночи и нескольких часов в этом кресле уже начинаю «слышать» галлюцинации. Однако спор за дверью продолжался. Жандарм кому-то возражал, его собеседник отвечал коротко и явно привык к тому, что распоряжения выполняют с первого раза. Потом послышались быстрые шаги и резкий приказ.

Ренар повернулся к двери. Ватель вышел разобраться, однако спор только приблизился.

Под ложечкой неприятно потянуло. Человек, решивший вот так пройти через охрану, должен был обладать либо огромной властью, либо столь же огромной глупостью.

Второе отпало через несколько секунд.

За мужским баритоном прозвучал женский голос.

Жозефина?

Ноябрь 1812 года, окрестности Смоленска.

Брюно Дарю́ принес ведомости после завтрака. К тому времени император успел прочитать пару утренних донесений, справиться о здоровье Даву и Нея, приказать дать свежих лошадей двум штабным. Лишних выпроводили.

— Итог? — коротко бросил Бонапарт.

Дарю назвал цифру — столько суточных рационов удалось наскрести по смоленским магазинам.

Император быстро прикинул в уме и нахмурился.

— У вас ошибка в расчетах.

— Я бы и сам рад ошибиться, сир.

Следом пошел фураж. Тут дела обстояли совсем скверно. Овес лошади съедали быстрее, чем люди сухари, а далеко высылать кавалерию за заставы становилось опасно. В ближайших селах фуражиры находили выметенные дворы. Крестьяне оказались людьми понятливыми, скот угоняли в леса, зерно прятали глубоко в лесах.

Бонапарт провел пальцем по строке с мукой.

Под Можайском он сохранил армию. Отказ Кутузова от генерального сражения тогда дал плоды, десятки тысяч солдат уцелели, пушки сохранились, гвардия тоже. Теперь всю эту массу предстояло кормить смоленскими крохами.

— А будь нас тысяч на двадцать меньше?

Дарю сразу пересчитал срок.

Ответ императору не понравился. Он отодвинул ведомость. Армия существует для войны, тыл должен поспевать за ней, привычная истина. Сто тысяч способны смять почти любого противника и заодно выжрать за неделю то, чем небольшой гарнизон кормился бы месяцами.

Дежурный адъютант сунулся в кабинет с донесением с Дорогобужского тракта. Ночью русские обглодали транспорт с продовольствием. Конвой отбил первый наскок, потом из темноты полезли казаки. Часть телег пришлось бросить, чтобы вывести людей и оставшихся лошадей.

Дарю выхватил глазами цифры из рапорта и сразу исправил ведомость.

К полудню адбютант Даву принес следующую охапку неприятностей. На западе Давыдов откусил кусок транспорта. В другом месте фуражиры наконец раскопали крестьянский схрон, только порадоваться мешкам не успели: налетела казачья сотня. Командир бросил добычу и увел людей.

Сеславин действовал иначе, его конница висела на хвосте и почти не лезла в серьезную драку. Несколько дней назад один корпус изменил маршрут уже после утренней диспозиции, к вечеру русские разъезды объявились возле новой дороги. Кто передал сведения, пока не выяснили. Бонапарту не хватало Бертье, приходилось многое самому делать.

Последний рапорт касался человека, которого французские штабные еще летом записали в покойники, — Кульнева.

Теперь генерал снова мелькал. С регулярной кавалерией он брался за цели покрупнее тех, что были по зубам обычным партизанским партиям. Накануне Кульнев занял переправу на боковой дороге. Французский транспорт спешно завернули южнее, колонна вытянулась, хвост отстал. Через пару часов отставшие фуры растащили казаки. Говорят, он без ног был, но русские не сдаются, особенно этот…

— Мост удержали? — спросил Наполеон.

— Кульнев ушел до подхода нашей пехоты.

— Умно.

Это раздражало, русский генерал не собирал красивые реляции о стойкости. Придержал колонну, заставил ее дать крюк и исчез прежде, чем французы успели прижать его к воде.

После обеда император выехал за западную окраину Смоленска. С ним отправились Коленкур и несколько ординарцев.

До высоты над Красненским трактом оставалось немного, когда Коленкур посмотрел на голый гребень и предложил оставить эскорт внизу.

Наполеон прищурился. Наверху офицеры держались по одному. Плотных групп почти не было. Еще месяц назад возле командующего обязательно толклась бы нарядная куча штабных и адъютантов. Пули, доставшие Даву и Нея, отучили французов от красивых сборищ. Уж Бертье и Мюрата он потерял, а это сильно ударило по его штабу. А слухи о пленении самого Наполеона так и не удалось задушить в зародыше.

— Снова мерещатся русские стрелки?

— Береженого бог бережет, как говорят русские, сир, — отозвался Коленкур. — Особенно после…

Наполеон недовольно поморщился оговорке. Свита осталась у дороги. Выше Бонапарт поднялся только с Коленкуром и двумя ординарцами. На самом гребне тоже задерживаться не стал: осадил лошадь ниже склона и протянул руку за подзорной трубой.

Внизу тянулась дорога на Красный, забитая обозами, пушками и разрозненными батальонами. Настоящий снег еще не выпал, зато ночные морозы схватили осеннюю грязь. Земля встала колом.

На соседний холм карабкался штабной офицер. Один.

— А люди его где?

Коленкур сразу понял.

— Под холмом ждут.

Быстро учились, карты теперь разбирали во дворах, за стенами и кирпичными трубами сгоревших изб. Важные приказы посылали двумя курьерами по разным дорогам. Над рассказами о русских егерях, которые выдергивали командиров из солдатской толпы одним выстрелом, уже никто не смеялся.

Сам Бонапарт их понимал, особенно после плена.

Утром адъютант двадцать минут искал дивизионного генерала. На привычной высоте тот больше не показывался и теперь прятал штаб по дворам. Двадцать минут можно было простить. Потом еще десять терял курьер, еще четверть часа — артиллерийский офицер, и к вечеру штаб уже опаздывал катастрофически.

На обратной дороге Наполеон остановился возле артиллеристов. Исхудавшие кони надрывались, вытягивая орудия через мерзлые колдобины. У одной батареи недоставало почти трети упряжных. Командир, запинаясь, доложил о недельном падеже и добавил, что двух лошадей ночью увели прямо со стоянки.

Император выслушал и тронул поводья.

Вечером Дарю снова явился к Даву. На столе развернули карту дороги через Красный к Орше.

Спасения в самой Орше никто не ждал. До западных складов оттуда еще предстояло дотянуться. Зато армия получала крупный узел и возможность хоть как-то наладить подвоз. В Смоленске она только доедала последние запасы.

Русские спокойно сидеть тоже не позволяли.

Наполеон долго вытягивал из штабных состояние корпусов. Даву скрипел зубами, однако командовал, хотя рана мешала держаться в седле. Ней умудрился оставаться в строю. Гвардия цела. Пушек хватало. Французы все еще могли навязать большую драку.

Эту силу требовалось сохранить. Стачивать ее о ночные морозы под Смоленском было бессмысленно.

Весной война продолжится. Ближе к Вильне можно пополнить корпуса людьми из Европы, найти кавалерии новых лошадей, подтянуть припасы. Александр упрямился, и Бонапарт еще рассчитывал выбить из него эту дурь.

— С завтрашнего утра гоните обозы, — приказал он Даву. — Корпуса пойдут на Красный. Гвардию оставляю при себе.

Писарь ожидал формулировки для пакетов. Бонапарт немного помолчал.

— Пишите: армия отходит на зимние квартиры. Западнее Смоленска.

На этом разговор закончился. Все итак об этом знали, вся армия говорила, что именно к этому все и идет. Уж слишком все неудачно складывается для французской армии.

Ночью писари наштамповали приказы. Один корпус должен был утром выйти из Смоленска, занять Красненский тракт и держаться впереди, ближе к колонне. Первыми выгоняли обозы.

Курьер с этим пакетом успел отмахать верст десять.

У безымянной деревеньки французов перехватил русский конный разъезд. Рубка вышла короткой, одного офицера взяли живьем, второй остался захлебываться кровью на земле. Русский поручик сорвал с пакета сургуч, прочел приказ и присвистнул, добравшись до времени выхода корпуса.

Самого резвого коня тут же отдали вестовому.

К вечеру тот привез бумаги в главную квартиру Кутузова.

Перехваченный пакет доставили затемно. Поручик, снявший бумаги с пленного француза, быстро работал головой: приказ он прочел еще в седле и с порога ткнул дежурного в две строчки — время выхода корпуса из Смоленска и требование держать плотнее колонны.

Через несколько минут дежурный положил бумаги перед Карлом Федоровичем Толем. Генерал-квартирмейстер сверил время со свежими донесениями Сеславина, и потребовал большую карту.

Ближе к полуночи в избе стало нечем дышать. Багратион, Тормасов, Милорадович, несколько штабных. Последним вошел Кутузов и опустился на лавку возле печи.

— Читайте. Суть, — прохрипел главнокомандующий. — Куда корсиканец собрался.

Толь начал с трофейного приказа. Французский корпус выступал утром на Красный. Обозы уходили вперед, колоннам велено было сблизиться. Затем квартирмейстер разложил донесения партизан. Сеславин сообщал, что транспорты уже несколько часов тянутся на запад. Кульнев заметил фуры на боковых дорогах к Лядам. Давыдов прислал допросы пленных и крестьян: французские фуражиры рыскали западнее города, присматривая места для привалов.

Багратион дослушал и сразу рубанул:

— Раз обозы пошли, передовые дивизии уже на тракте. Бить надо сейчас, пока Бонапарт корпуса не стянул!

Милорадович горячо поддержал. Его разведка докладывала, что восточные подступы к Смоленску французы крепко держат, зато возле застав суеты стало заметно больше, арьергарды без конца меняются. Ударить сейчас и часть телег они бросят прямо у города.

Кутузов слушал чуть прищурившись.

— А сколько их там осталось? — тихо спросил он Толя. — Гвардия где?

Квартирмейстер пожал плечами: точных цифр нет. По словам пленных, гвардия при императоре. Даву и Ней после ранений прыть свою сдали, но командование сохранили. Артиллерию готовят к дороге. Сеславин видел плотные колонны, только ночью людей не пересчитаешь.

— Значит, полезем вслепую, — сказал Кутузов. — Корсиканец только спасибо скажет, если сунемся туда, где он нас ждет.

Багратион хлопнул ладонью по карте:

— Будем сидеть — уйдет!

— Надобно понять, куда он идет.

Толь подвинул шандал и повел пальцем по дороге через Красный, Ляды к Орше. Французам нужен был широкий тракт. Их тяжелые батареи с трудом ползли даже там; на проселках половина пушек осталась бы в первой же грязевой яме. Орша — это склады, перекресток дорог. А еще появилась бы надежная связь с западным тылом.

Тормасов наклонился к карте.

— Допустим, до Орши доползет. Много выиграет?

— Смотря сколько припасов там осталось, — ответил Толь. — В любом случае сытнее Смоленска. Дальше к западу ему будет легче.

Багратион исподлобья посмотрел на Кутузова.

— Значит, драка будет.

— Будет. — Он вздохнул. — Нам бы самим выбрать место.

После Можайска русская армия осталась цела и закрыла московскую дорогу. Александр о мире молчал. Бонапарт тянулся на запад с вполне боеспособными корпусами; дай ему спокойно перезимовать у Вильны, и весной на границу снова полезут свежие батальоны из Европы.

Такой передышки Кутузов давать не собирался. Толь очертил расположение русских корпусов южнее тракта. Идти за французами след в след — дело дрянное. Каждый день пришлось бы цепляться за их арьергарды среди подчистую разоренной земли, тогда как Бонапарт двигался бы по большой дороге и сам выбирал место для батарей.

Тормасов навис над картой.

— Через Ельню если?

Толь провел пальцем южнее французского маршрута и остановился на точке.

— Доброе. Отсюда коротко к Лядам. Если идти быстро, можем выйти поперек дороги.

— Пушки протащим?

Квартирмейстер назвал версты и примерное время. Тормасов пошевелил губами, пересчитывая, потом потребовал сведения о двух мостах через овраги.

— Успеем. Людей подниму до первых петухов. Тяжелый обоз оставлю позади.

Милорадович сразу понял свое место:

— Я останусь у тракта. Растянутся — ударю по хвосту. Пусть оглядываются.

Кутузов поднял ладонь.

— Только без горячки, Михаил Андреевич.

Людей у Бонапарта оставалось много. Даву и Ней свое ремесло знали. Зацепишься за арьергард слишком крепко — император успеет развернуть дивизии, подтащить батареи, и выбираться придется уже под ядрами.

— Я большой баталии раньше срока не хочу, надо осторожнее, — велел Кутузов.

Багратион повернулся к Толю:

— Корсиканец поймет, куда Александр Петрович идет. Развернется и навалится на него у Доброго. Что тогда?

Ответил Кутузов:

— Александр Петрович станет и будет держаться. Мы подойдем следом.

Тормасов усмехнулся в усы.

— Исполним.

Пугать Бонапарта одним обходным маршем никто не собирался. Французов еще хватало. Надо было заставить их драться за дорогу, задержать, вымотать — и отойти прежде, чем император навалит туда всю армию.

Палец Толя снова остановился у Доброго, затем сдвинулся к Лядам. Если Тормасов успеет перехватить эту дорогу, французам придется либо искать объезд для обозов, либо пробиваться через русские полки. В обоих случаях часы работали против них.

Дежурный протиснулся к столу с новой депешей Кульнева. Гусары обнаружили французские телеги на боковой дороге. Кутузов ответил сразу, приказал потревожить мост малыми силами, при появлении крупных колонн отходить. Давыдову — продолжать свою работу. Сеславину — глаз не спускать с гвардии и главных корпусов. Платову приказали тревожить фланги, казаков попусту не класть, пригодятся для отставших и переправ.

После этого главнокомандующий продиктовал диспозицию. Тормасов скрытно идет к Доброму. Милорадович остается возле большой дороги. Главные силы двигаются следом, чтобы успеть к Тормасову, если Бонапарт бросит против него крупные силы.

Багратион усмехнулся:

— А если француз побежит быстрее, чем мы думаем?

Кутузов поднял взгляд от засаленной карты.

— Тем лучше. Нам его из России выгнать надобно. Я русскими костями тракт мостить не собираюсь.

Тормасов гаркнул писарю и вполголоса начал диктовать приказ по корпусу: обозное барахло оставить, первой поднимать пехоту, следом артиллерию и конницу. Толь тем временем снова считал время выхода передовых частей. Кутузов слушал и время от времени задавал вопросы.

Разошлись глубоко за полночь. Тормасов задержался возле карты еще на минуту, сверил названия двух деревень и вытряс из штабных, какой мост Сеславин счел пригодным для артиллерии.

В сенях адъютант помог ему влезть в шинель.

— Трубить подъем, ваше высокопревосходительство?

— До Доброго еще топать и топать.

Когда изба опустела, Кутузов подозвал Толя.

— А теперь, Карл Федорович, главные силы пересчитаем. Сызнова.

И, правда, Жозефина. Значит, не почудилось. После пережитого мозг, конечно, мог выкинуть что угодно. Тут в коридоре рявкнул Ватель, кто-то грубо огрызнулся и так распахнул дверь, что та ударилась о стену. Сомнения отпали.

Вошла Жозефина, задержалась на пороге, окинула взглядом мое состояние. Потом посмотрела на Ренара. Лицо у нее не сразу закаменело, несколько секунд она просто молчала, и в кабинете сделалось совсем уж тихо.

— Кажется, мы договаривались, что мне доложат о состоянии русского барона.

Следом протиснулся Ватель:

— Ваше Величество, но…

— Допрос окончен? — перебила она.

Ренар ответил:

— На сегодня — да.

Жозефина подошла, я попробовал изобразить светскую улыбку — зря, ох зря. Стоило дернуть плечом, как под ключицей полоснуло такой резью, что в глазах потемнело.

— Мое почтение, Ваше Величество, — выдавил я.

Она опустила глаза на стянутые ремнями руки.

— Снимите с него это.

Ренар и бровью не повел. Ватель показал жестом полицейскому:

— Отвяжите.

Полицейский дернул пряжку, ремень ослаб, и руку словно сунули в кипяток: кровь пошла по пережатым сосудам, пальцы закололо до искр. Со второй кистью управились быстрее. Ладони я осторожно опустил на колени и попробовал согнуть пальцы.

Гнутся.

Средний на правой мелко дрожит.

Еще раз.

Трясется, скотина.

Вот это уже погано.

Жозефина отчитывала Вателя, Ренар что-то цедил в ответ, а я уставился на кисть. До сих пор в голове помещались только боль и лютое желание не вырубиться. Теперь туда пролезло еще кое-что: ювелир без одного работающего пальца останется без ремесла. Насовсем.

— Господин Григорий?

Голову пришлось все-таки поднять. Рядом топтался мужичок лет пятидесяти. Лицо знакомое — мелькал в свите императрицы.

— Ее Величество изволила привезти личного врача, — встрял Ватель.

— Дай ей Бог здоровья, — буркнул я.

Эскулап потянулся ко мне, собираясь щупать. Ну уж нет, насиделся. Уперев правую ладонь в подлокотник, я с усилием поднялся.

Меня тут же повело. Пришлось пошире расставить ноги и замереть, пока в висках бухал колокол. Левое плечо ныло. Врач сунулся поддержать, я отмахнулся.

— Сам.

Благо, спорить он не стал.

До соседней комнаты было пять шагов, там было удобное креслице, не знаю зачем, но мысленно я дал себе обещание, что посижу на нем, а не в пыточном. Прополз я походкой паралитика, возле двери еще и приложился больным плечом о косяк. Сквозь зубы высказал все, что думаю о местной архитектуре, однако до стула добрался и уселся своими силами.

Охренительное, оказывается, ощущение. После ремней — как роскошь.

Лекарь начал с запястий: осмотрел содранную кожу. Содранную? Вот это я умудрился «отрешиться». Он велел пошевелить пальцами и принялся колоть подушечки.

— Здесь?

— Чувствую.

— Здесь?

— Тоже.

Средний палец отзывался вяло. Я велел ткнуть еще раз. Врач надавил сильнее.

— Есть.

Хорошо, отпустило хоть немного.

Потом он заставил сжать ладонь. Проверил большой палец, поскреб ногтем по коже и перешел к левой руке.

— Жить будут, — изрек наконец. — Но сегодня нужен абсолютный покой.

— А завтра?

— Завтра посмотрим.

— Док, мне руки нужны каждый божий день.

Он глянул поверх очков:

— Вот чтобы они у вас были, до завтра ими не шевелите. Понятно?

Стандартная врачебная страшилка, а на душе полегчало. Запрет всего до завтра звучал оптимистично.

Жозефина с кем-то громко и яростно ругалась за дверью.

С плечом вышло хуже. Рубаху пришлось рвать по шву — снять ее обычным способом я бы не смог. Кожу содрало, под ключицей наливался здоровенный синяк. Когда врач полез прощупывать сустав, терпения хватило секунд на десять. Потом я выдал по-русски трехэтажную конструкцию, подробно охватившую самого лекаря, его родственников и методы лечения.

Руку он отдернул.

— Вам больно?

— Нет, блин, стихи читаю от избытка чувств.

За дверью насторожилась Жозефина:

— Что там?

— Медицинский термин. По-русски.

По интонации она, похоже, разобралась.

Дальше доктор действовал осторожнее, кости целы, вывиха нет. Холод, повязка, покой. Остальное он предложил записать уже в Мальмезоне.

— Пишите всё, как есть, — отрезала Жозефина.

Ренар дождался, пока врач отойдет, и подошел сам.

— Допрос на сегодня окончен. Ватель оформит бумаги на возврат пленного. Материалы остаются у меня.

Ни «простите», ни «ошибочка вышла». Прямо профессионал.

— Экзекуции закончились? — уточнила Жозефина.

— Больше вопросов к нему сегодня нет.

— Славно.

Сегодня? Сдурел, галл?

Я наконец дотянулся до воды. Стакан взял правой рукой. Пальцы опять затряслись, вода плеснула на штаны. Пристроил поудобнее, глотнул. Вроде лучше.

Лекарь нахмурился:

— Уймите руку.

— Я пью вообще-то.

— Вы пальцы проверяете.

Вот шельма глазастая.

— Одно другому не мешает.

Он отобрал стакан и поставил подальше, спорить не хотелось.

В соседней комнате Ренар сгребал со стола бумаги, я видел через приоткрытую дверь. Сверху лежал испорченный протокол — тот самый, где я успел нацарапать: «Саламандра вертел вас всех на…»

Сыщик взял лист, прочел незаконченную строку и совершенно спокойно убрал его в папку.

Я едва не заржал. В голос нельзя — плечо отвалится. Зато воображение нарисовало переводчика, который с утра полезет по словарям выяснять, на какой именно оси Саламандра собирался вращать французскую полицию и какое отношение эта операция имеет к стратегии Кутузова.

Первый смешок за весь день. Дышать и то стало легче.

Вернулся Ватель.

— Бумаги готовы. Едем.

Вот теперь слово дошло. Ремни уже сняли, лекарь пообещал сохранить пальцы, однако всё это еще тянулось одним длинным продолжением допроса.

А сейчас — едем.

Поднимался я осторожно. Врач опять появился сбоку, предлагая локоть. Я остановил его свободной рукой.

— Доктор, начну заваливаться — ловите. Пока не надо.

— Как бы поздно не было, — проворчал он.

По коридору пришлось красться, после каждого шага пережидая головокружение. Оглянуться на допросную не подмывало.

Ну ее к лешему. Насмотрелся.

Особенно паршиво было без трости. На лестнице я вцепился правой рукой в перила, левую прижал к ребрам. Каждая ступень отзывалась в плече.

На улице уже смеркалось. Жозефина с Вателем ждали возле крыльца.

После кабинетной вони холодный воздух шарахнул по лицу. Я остановился и втянул его полной грудью.

И стоял, глупо улыбаясь.

Я был на улице. Никто не требовал ответа, никто не тянулся к ремням. На мостовой орал извозчик, женщина собирала лотки, мимо прошел мужик с каким-то свертком под мышкой. Обычный вечер. Ему глубоко плевать на мои неприятности.

В экипаж Жозефины я забрался своими силами. Кое-как, со второй попытки, зато без помощников.

Она устроилась напротив. Кучер тронул лошадей, и первые несколько минут мы ехали молча. За окном проплывали улицы. Отпускало паршиво, рывками: то хотелось ржать, то вырубиться, то проверить, не скачет ли кто-нибудь следом.

— Ваше Величество, — хрипло сказал я. — Спасибо.

Жозефина посмотрела на меня.

— Я обещала узнать, как вы. Мне ничего толком не ответили. Спустя пару дней тоже. Пришлось ехать самой.

Вот так, без пафоса и счета за спасение. Просто объяснила.

Я уже открыл рот, собираясь добавить еще что-нибудь, и вовремя его закрыл.

Не надо портить. Остаток пути проехали молча. Правую ладонь я положил на колено и по очереди сводил большой палец с остальными. Дрожь понемногу стихала.

Когда показались знакомые силуэты Мальмезона, я обрадовался им. Забавная штука жизнь: еще пару дней назад дворец казался золотой клеткой. После полицейского кресла он казался домом.

У крыльца кучер осадил лошадей. Вылезал я долго, прижав левую руку к груди и чуть не споткнувшись на подножке. И все-таки встал на землю своими ногами.

У входа полегчало.

Всё. Отбился.

Дорвавшись до своей комнаты, первым делом потребовал еды. Увязавшийся следом лекарь опять вознамерился мучить плечо, однако я так уставился на поднос с бульоном, хлебом и холодным мясом, что эскулап благоразумно отступил.

После застенков Ренара обычная стряпня шла за пищу богов. Ложку держал двумя пальцами, стараясь не расплескать бульон: средний то и дело мелко подрагивал.

Доктор это тоже заметил.

— Пощадите кисть хотя бы до утра, господин ювелир.

— Есть ли что щадить.

Он тяжело вздохнул и занялся повязкой.

Утолив первый голод, я позволил стянуть с себя рубаху. На запястьях уже темнели широкие браслеты от ремней, левая рука выше груди почти не поднималась.

Плевать, сейчас меня интересовала правая кисть.

— Дайте иглу, — хрипло попросил я.

— Зачем?

— Нитку вдеть.

Врач скептически свел брови.

— Вы же ювелир.

— Побуду портным сегодня.

Слуга принес швейную шкатулку, я выудил самую тонкую иглу, отхватил кусок темной нити и упер локти в столешницу.

Первая попытка ушла мимо ушка. Мысленно обложив матом весь французский сыск, выдохнул и прицелился снова.

Есть. Протащил нитку. Скрутил крохотный узел, подцепил ногтями, распустил. Потом повторил. Средний палец подрагивал, движения сделались вязкими, словно кисть за ночь состарилась лет на двадцать. Однако холод я чувствовал. Шероховатость нити тоже. Силу нажима — тем более.

Выкуси, Ренар. Не дождешься.

Иглу я бросил на стол, добрался до кровати и мгновенно отрубился.

Через полтора часа над кроватью деликатно покашливал управляющий. Рожа постная, вид донельзя озабоченный. Видать, слухи уже успели расползтись по дворцу.

— Что с мастерской? — спросил я вместо приветствия, разминая затекшую шею.

— Господин Ватель велел не трогать полицейские печати до особого распоряжения.

Добро пожаловать, называется.

— Инструмент хоть на месте?

— Всё, что оставили после прошлого обыска, сударь. Ищейки только осмотрелись и сургуч на двери налепили.

О, «ищейки»? Видать слуги тоже не очень довольны как со мной обошлись. Лестно.

Управляющий повернулся к двери, потом замешкался.

— Да, сударь. Ее Величество изволит принимать гостей. Отменять вечерний салон в день вашего… благополучного возвращения она сочла излишним.

— Это что, смотрины в мою честь?

— Полагаю, в том числе.

Просто блеск. Тебя крутят в полицейском кресле, а вечером изволь натянуть парадный сюртук.

Ладно. Мог бы сейчас гнить в сыром подвале.

Я поплелся умываться. Простая вода и чистое полотенце казались роскошью. За окном царила совершенно будничная суета: садовник распекал мальчишку возле роз, кухарки волокли корзины с зеленью, вдалеке мелькали горничные.

После полиции Мальмезон сделался очень даже уютным местом.

Ближе к сумеркам явился Ватель. После цирка с ремнями светских разговоров не хотелось обоим. Он кратце перечислил условия: до особого распоряжения всё остается по-прежнему. Мастерская опечатана. Переписка проходит через цензуру. Захочет Ренар задать новые вопросы — получу их через Вателя.

— Ясно.

Он ушел.

Вскоре снова пявился эскулап, осмотрел меня, поцокал языком и милостиво дозволил сползти в салон. Условия простые: плечо беречь, при дурноте сразу отправляться в постель.

Спорить не стал. Лимит упрямства и правда закончился.

С парадным сюртуком пришлось повозиться. Левую руку втягивал в рукав по миллиметру, шипя сквозь зубы, пока слуга осторожно расправлял ткань на больном плече. Белые манжеты надежно прикрыли багровые полосы на запястьях.

Из зеркала хмуро пялился бледный мужик с потухшей рожей, лет на пять старше паспорта. На обывателя допросной он, к счастью, уже не походил.

У двери вспомнил про швейную шкатулку. Вернулся, вытащил ту самую иглу и с ходу провел нитку через крошечное ушко.

Идеально. Молодой организм быстро справляется с ранами.

Снизу доносились голоса, шарканье подошв, клавесин. Впервые за эти безумные дни вокруг будут люди, которым плевать на мои показания.

Оставалось пережить светский раут с отваливающимся плечом и не упасть в обморок на ковер императрицы.

В салон я спустился с опозданием. Первые минуты честно изображал светского льва, хотя выходило паршиво. Парадный сюртук давил на перебинтованное плечо, левую руку постоянно тянуло прижать к ребрам.

Эскулап вдобавок отмерил на вечер ровно один бокал вина. Жозефина ворковала с гостями у камина. Я успел раскланяться с двумя знакомыми дамами, выслушал пожелания здоровья от расфуфыренного хлыща и уже высматривал кресло помягче.

У окна кто-то бросил несколько слов по-русски.

Смысла я даже не разобрал — родная речь порадовала.

Обернулся и встал истуканом.

У высокого окна стоял мужчина в парадном мундире, с бокалом в руке. Французский офицер рядом что-то ему рассказывал; собеседник слушал, чуть склонив голову набок.

Я уставился на него и он поймал мой взгляд. Француз еще говорил, но мужчина уже смотрел поверх него прямо на меня. Извинился и двинулся навстречу.

Я тоже пошел, насколько позволял организм.

Кто первым плюнул на светские приличия, уже не помню. Толстой крепко сгреб меня в охапку, я обнял его в ответ.

Плечо полыхнуло так, что перед глазами поплыло.

Плевать.

Последние недели вокруг меня крутились десятки людей, расспрашивали, копались в голове, ловили слова. А этому человеку объяснять ничего не требовалось.

— Ну ты даешь, — выдохнул Толстой мне в ухо.

Я хрипло рассмеялся и тут же скривился.

Он мгновенно отпустил.

— Черт. Где?

— Слева.

— Понял.

Отступив на полшага, оглядели друг друга. По-хорошему, стоило сразу спросить про Отряд, Россию, плен, войну — вопросов скопилось на несколько часов.

Вместо этого я почему-то потянулся и поправил ему воротник.

— Живой, значит.

Толстой криво усмехнулся.

— И ты, смотрю, тоже пока не помер.

В носу предательски защипало. Я отвернулся к столику с напитками и сделал вид, будто безумно заинтересован хрусталем. Тихо выругался.

Федор Иванович промолчал.

Когда снова повернулся, рядом уже стояла Жозефина. Вид у нее был чрезвычайно довольный.

— Подумала, что сегодня вам будет особенно приятно увидеть графа Толстого, барон Саламандра.

На шутки сил не осталось.

— Спасибо, Ваше Величество. Огромное спасибо.

Она слегка склонила голову.

— Оставлю вас. Полагаю, вам есть что обсудить.

Дождавшись, пока Жозефина отойдет, я наконец спросил:

— Ты как здесь очутился?

— Ее Величество прислала приглашение.

Мы перебрались в нишу. Соглядатай, что удивило, не пошел за нами. И это странно. Граф сунул мне бокал, взял второй себе.

Я уже собрался расспросить про наших, когда неподалеку Жозефина, представляя кому-то нового гостя, отчетливо произнесла:

— Генерал-майор граф Толстой.

Я медленно повернул голову.

Толстой невозмутимо смотрел поверх бокала.

— Что? — спросил он.

— Серьезно?

— Что именно?

— Какой чин сейчас назвала императрица?

— Она представила меня гостям.

— Федор Иванович…

У этой сволочи на роже уже проступало совершенно неприличное удовольствие.

— Государь произвел меня в генерал-майоры.

Я оглядел его с ног до головы.

— Ваше превосходительство…

— Гриша…

— Прошу нижайше простить, ваше превосходительство!

Я шутовски поклонился.

— В сумерках субординацию не разглядел.

Толстой страдальчески закатил глаза.

— Я хотел сказать тебе позже, даже шутку придумал, а ты…

— Зря-с. От подчиненных такие вещи скрывать грешно.

— Ты мне не подчиненный.

— Вот сейчас было обидно.

Он расхохотался, и я наконец улыбнулся.

— Забавно выходит, — сказал я. — Меня в плену сделали штабс-капитаном. Тебя — генералом.

— Есть такое.

— Французы удивительно полезны для карьеры.

Толстой салютовал бокалом.

— Смотри им этого не говори. Еще счет за постой выставят.

Отсмеявшись, мы минут десять просто трепались, перебивая друг друга и перепрыгивая с одного на другое. До войны так и не добрались.

Потом Толстой внезапно замолчал.

Я потянулся за бокалом и заодно задрал манжету. На запястье показалась багрово-синяя полоса.

— Покажи, — жестко сказал граф.

— Там смотреть не на что.

— Григорий.

Спорить было бесполезно. Я сдвинул рубашку выше.

Толстой осторожно взял меня за кисть. Лицо у него сразу потемнело.

— Кто?

— Долго рассказывать. Жить буду. Доктор даже плечо обещал вернуть в рабочее состояние.

— Руки целы?

— Перед выходом нитку в иголку вдел. С первого раза.

Он кивнул, дальше не стал расспрашивать.

Мы посидели. С Толстым это получалось легко, никаких мучительных пауз, светской возни, попыток срочно заполнить тишину любезностью.

Через некоторое время он бросил:

— Жозефина вовремя успела?

Я прищурился.

— Откуда знаешь?

— Пытался вытрясти душу из Парижа и выяснить, в какой подвал тебя уволокли.

Тут пришлось слушать внимательно. Еще пару дней назад новоиспеченный генерал попросил одну светскую даму следить за слухами вокруг русского пленника в Мальмезоне. Когда я пропал, ее знакомые быстро выяснили адрес. Потом туда сунулся человек Жозефины и вернулся ни с чем. Тогда Толстой поднял шум.

— Мне всё это сразу не понравилось, — пояснил он. — Передал сюда записку.

— Через ту же мадам?

— Ага. В ее салоне полно людей, которые бывают у императрицы.

— Шустро.

— Париж — большая деревня. Так что сплетни тут…

Я покачал головой.

— После этого Жозефина и поехала?

— Что она решила после записки — понятия не имею. Увидел ее только здесь.

Выходит, меня вытаскивали сразу с двух сторон. Императрица разозлилась из-за полицейских отписок, Толстой тем временем дергал знакомых, понятия не имея, что происходит в кабинете Ренара.

— Спасибо, Федор.

Он отмахнулся.

— Брось.

— Тогда передай большое человеческое спасибо своей даме.

— О, а это передам.

На том и закончили. Без речей о дружбе и прочей торжественной чепухи.

Господи, как же хорошо снова говорить по-русски. С Толстым можно было сказать «дурость», послать всё к лешему и спокойно жить дальше.

— Давай еще выпьем, — попросил я.

Он посмотрел на мой бокал.

— Себе налей. — буркнул я. — Буду смотреть и завидовать.

— Эскулап запретил?

— Ага, одна тара на вечер.

Толстой с удовольствием отпил.

— Хороший врач, бережет тебя.

— Ваше превосходительство, генеральские эполеты сильнее портят ваш характер.

Он усмехнулся. К нам подвалил разодетый француз и поинтересовался, над чем мы так веселимся.

Толстой посмотрел на меня.

— Переводить будем? — спросил по-русски.

— Ни за что на свете.

Француз насупился и потребовал объяснений. Толстой невозмутимо поднял бокал в его сторону. Я устроился в кресле удобнее и вытянул ноги. Плечо дергало, зато рядом сидел живой Толстой. Генерал, чтоб его.

С таким раскладом можно было хотя бы час не думать о полиции.

Французский хлыщ перевода все-таки добился.

— Мы обсуждали особенности военной службы, — миролюбиво пояснил Толстой.

— С таким весельем?

— Меня взяли в плен полковником, — граф развел руками. — Нынче я генерал.

Француз несколько раз моргнул и повернулся ко мне.

— И вы?

— Меня брали скромным ювелиром. Теперь дослужился до штабс-капитана. Еще полгода подержите нас здесь, и придется срочно выдворять обоих ради вашей государственной безопасности.

Француз заржал, привлек внимание приятеля и принялся пересказывать ему. Кажется, весь Париж знал о наших чинах, поэтому не понятно почему этот человек удивлялся. Или не весь? Хотя с них станется, зажать такие вести, все же бьет по самолюбию.

За столом разговор быстро скатился с политики на обычную жизнь. Сначала кто-то спросил про русскую зиму, потом добрались до дорог. Через десять минут французы уже всерьез недоумевали, как мы выживаем в стране, где зимой можно отморозить уши, весной и осенью утонуть в грязи, а летом все дружно жалуются на жару.

— Очень просто, — пожал я плечами. — Ждем следующего сезона, чтобы ругать предыдущий.

Толстой усмехнулся.

— Похоже на правду.

Один офицер прицепился к выражению «где наша не пропадала», которое граф случайно ввернул в рассказ про какой-то марш.

Пришлось объяснять.

— Представьте: перед вами затея, и вы заранее знаете, что добра из нее, скорее всего, не выйдет.

— Тогда зачем ее начинать? — совершенно резонно спросил француз.

— С таким подходом вы русский язык никогда не освоите.

Толстой поперхнулся вином.

Жозефина со смехом велела оставить нас в покое, пока мы не добили французскую грамматику.

После второго бокала, который подсунул граф втихаря от лекаря, боль притупилась. Рядом сидел старый приятель, французские офицеры оказались вполне терпимыми людьми.

Чуть позже за столом всплыла свежая армейская депеша. Молодой адъютант с жаром принялся рассказывать, как при Добром русские варвары попытались перерезать Великой армии дорогу, после чего Бонапарт блестящим маневром разметал их и победоносно проследовал к Орше.

Мы с Толстым переглянулись.

— Только молчи, — процедил граф по-русски.

— Я еще слова не сказал.

— У тебя на лице все написано.

— Это румянец от бордо.

Адъютант услышал шепот.

— Господа, вам есть что возразить?

— Боже упаси, — ответил я по-французски. — На войне всякое бывает. Иногда армия выигрывает сражение, а потом почему-то всё быстрее идет на запад.

— Именно так! — просиял юноша.

Я повернулся к Толстому.

— Главное, карту к победному донесению не прикладывать.

Он фыркнул прямо в бокал.

— Гриша…

— Что? Отличная победа. После нее корсиканец опять двинулся на запад.

Толстой покачал головой.

— Может, это такой маневр?

— Ага. До самой Варшавы.

Тут нас обоих прорвало. Французы недовольно и наперебой потребовали перевод. Толстой замотал головой, я тоже отказался.

Защищать гений Наполеона никто особенно не рвался, и разговор ушел к армейским байкам. Седой полковник вспомнил, как в Италии заблудился в трех соснах и полночи вел батальон в противоположную сторону. Толстой ответил историей времен Суворова.

Жозефина, утомившись, велела нести десерт.

К тому времени мне было хорошо, просто хорошо. Я уже не следил за речью, содержимое фужеров видать ударило в голову.

Гости начали разъезжаться далеко за полночь. Толстой досидел почти до конца.

В холле мы договорились встретиться снова, хотя оба уже соображали с заметным запозданием.

— Завтра жду, — постановил я.

— Завтра ты будешь старадать с похмелья, уверен.

— Тогда послезавтра.

— Ага, посмотрим на твое поведение.

Он осторожно обнял меня, стараясь не задеть плечо.

— Рад, что ты живой, Гриша.

Он коротко хлопнул меня по здоровой стороне.

— И я.

На этот раз без шуток.

Проводив его экипаж, я поплелся к лестнице. Оставалось доползти до кровати, желательно без посторонней помощи.

На первом пролете меня нагнал лакей.

— Господин ювелир, Ее Величество просит вас задержаться.

Что, Жозефина хочет пожелать спокойной ночи? Я покорно пошел следом.

Лакей проводил меня в малую гостиную. Жозефина сидела там одна. Пропустив меня внутрь, слуга тихо прикрыл дверь.

Я с ее позволения опустился на стул напротив.

Полчаса назад за столом императрица смотрела совсем иначе.

Настолько иначе, что я даже протрезвел. Видать, сейчас мне предъявят счет…

Когда слуга вышел, в комнате стало тихо, в голове еще бродило вино, плечо нудно тянуло, а стоило моргнуть, так перед глазами тут же всплывала довольная физиономия Толстого.

Внимательно присмотревшись ко мне, Жозефина нарушила молчание.

— Вы устали… Если хотите, поговорим утром.

— Завтра лекарь прочитает мне лекцию о вреде пьянства, — отозвался я. — Боюсь, после этого настроение будет не ахти.

Она чуть усмехнулась:

— А сейчас вы понимаете, о чем я говорю?

— Вроде да. Но если вдруг перейду на русский, зовите врача.

— Тогда я рискну.

Я осторожно сменил позу, чтобы лишний раз не дергать больное плечо. Жозефина начала без предисловий:

— Вы помните украшения, которое сделали для меня?

— Конечно.

Пришлось покопаться в памяти. «Зеркало»? Да, там был запрос на мой полет фантазии, я и разгулялся. А еще вещь-память о любви и Наполеоне. А последний заказ до «Саламандры» мне не ловко вспоминать, там Коленкур меня спровоцировал.

Следом Жозефина припомнила двумысленности всех моих заказов для французской императрицы. Чем дольше она перечисляла мои художества, тем меньше хотелось улыбаться. По отдельности каждая выходка казалась безобидной, нашел изящное решение, допустил легкую вольность. Из уст Жозефины, собранные один за другим, эти эпизоды складывались в неприглядную наглую картину.

— Вам хоть одна из этих вещей не понравилась? — спросил я.

— Нравились все. Именно поэтому я продолжала к вам обращаться.

Вот так, ни упрека, ни желания припереть меня к стенке.

— И я даже ждала, что вы опять придумаете что-нибудь, — продолжила она. — За этим было интересно наблюдать. Потом вы стали позволять себе больше.

К чему она клонит, я прекрасно понимал. Всю свою злость я тогда выплеснул на Коленкура. Но он сам виноват, напросился. А нечего было Элен трогать.

Хм… Элен… Я грустно улыбнулся. Мне ее не хватало.

Жозефина продолжила.

— Я знаю, какую роль там сыграл герцог де Виченца. Он и сейчас, вероятно, скажет, что действовал правильно. Возможно, на его месте многие поступили бы так же.

Мы ненадолго замолчали, я вспомнил этот заказ. Намек читался до того прозрачно, что граничил с угрозой. И носить эту угрозу пришлось женщине, вообще не причастной к интригам Коленкура. Тогда я мнил себя остроумным борцом. Но сидя в кресле напротив императрицы, смотрел на ту историю уже иначе.

— Вы ведь всё поняли? — спросил я.

— Сразу.

— И ничего не сказали.

— А что следовало сказать? Вы были разгорячены. Герцог тоже перестарался. Раздувать эту историю дальше не имело смысла. Да и как женщина я понимаю вас, все же Коленкур немного перешагнул грань дозволенного.

Стало по-настоящему паршиво. Уж лучше бы она устроила громкий разнос, ведь на прямой наезд легко огрызнуться, сославшись на обстоятельства.

— Вы довольно терпеливая заказчица, Ваше Величество.

— Иногда.

Она улыбнулась. Старую историю благополучно замяли.

Следом речь зашла о «саламандре», и тут меня окончательно прижали к ногтю. Уверив, что украшение ей нравится и носит она его с удовольствием, Жозефина дала понять: мою привычку превращать ювелирную работу в эдакие манифесты она видит насквозь.

— Каждый сплетник в ней находит свое, — буркнул я.

— В этом и была ваша забава?

Я хотел отшутиться, однако вопрос прозвучал не раздраженно, пришлось признать:

— Отчасти.

— Я так и думала.

Жозефина посмотрела на меня с легким весельем. Все мои тонкие игры с заказами она читала как открытую книгу.

— Забавно, — крякнул я. — До сегодняшнего вечера мне казалось, что я очень сложный человек.

— Вы сложный. Просто довольно последовательный.

Тут меня прорвало на смех. Плечо отозвалось резкой болью, так что пришлось ограничиться кривой улыбкой.

— Зачем вы всё это вспомнили?

— Потому что хочу заказать еще одно украшение.

Что? Серьезно? Я никогда не пойму женщин, ни-ко-гда.

Слух меня явно подводил, подобное заявление звучало дико.

— У меня?

— Конечно.

— Ваше Величество, вы последние четверть часа объясняете, почему нормальный человек давно нашел бы другого ювелира.

— Я говорила совсем не это. Мне нравятся ваши работы.

Вот так просто и никакого второго дна. Ей действительно импонировало мое ремесло.

Я вспомнил утреннюю камеру с допросами, и возникло вполне циничная мысль: сама вытащила меня из полиции, значит, пришла забирать должок.

— Если речь об утреннем…

Жозефина нахмурилась, сходу уловила направление моих мыслей.

— При чем здесь это?

Я осекся. Несколько секунд она смотрела на меня, потом вздохнула.

— Григорий, я поехала за вами потому, что обещала узнать, что с вами происходит. Мне перестали отвечать, и я решила проверить сама. К украшению это отношения не имеет.

От этого стало еще неудобнее. Я-то уже успел выстроить в голове циничную расчетную сделку, тогда как она ничего подобного, похоже, даже не предполагала.

— Хорошо. Что вы хотите?

— Пока только узнать, согласитесь ли вы выполнить мои условия.

Требования звучали безобидно вроде. От меня требовалась вещь по силам любому толковому парижскому мастеру, созданная из местных материалов и обычным инструментом.

Меня это вполне устраивало, дальше условия стали жестче.

Жозефина попросила обойтись без скрытых надписей, предупреждений, политических намеков и прочих загадок, назначение которых приходится объяснять гостям. Когда она отдельно упомянула саламандру, я не выдержал и усмехнулся.

Последним условием стало обязательное утверждение эскиза. Окончательный вариант тоже выберет она.

Я прищурился.

— То есть вы можете не принять эскиз?

— Могу попросить изменить.

— Даже если я считаю его хорошим?

— Хорошим… Тогда объясните мне, почему так считаете. Я послушаю.

Ничего возмутительного здесь не было, клиенты всю мою прежнюю жизнь вечно ковырялись в чертежах, двигали камни и меняли размеры. Просто от Жозефины я почему-то ожидал другого подхода.

Дождавшись, пока я переварю услышанное, она припечатала:

— На этот раз сделайте то, о чем вас попросили.

Схалтурить я не боялся, в качестве своей работы нисколько не сомневался. Просто весь арсенал гостя из двадцать первого века Жозефина жестко отсекла: эпатажные выходки, хитрости, удовольствие наблюдать, как местная публика ломает голову. Оставались металл, камни, руки и голова — словом, голая профессия.

— Что за украшение? — поинтересовался я.

— Если согласитесь, завтра обсудим, но я рада буду и вашим предложениям, коль они будут.

— А если откажусь?

— Значит, найду другого мастера.

Она сказала это совершенно лишенным драматизма тоном. Я медленно поднялся. Хмель бил в голову, побитое тело требовало закончить сегодняшний день, а с ответом меня никто не гнал.

— У меня есть время до утра?

Она удивленно посмотрела на меня, видимо, не рассчитывала на столь скорый ответ.

— До утра.

Пожелав императрице доброй ночи, я вышел в коридор и медленно направился к своей комнате.

Отказаться было проще всего. Пальцы после полицейских ремней только-только начали сгибаться, мастерская находилась под надзором, да и Ренар явно не закрыл мое дело. К тому же изрядно бесило само условие, профессионально связавшее мне руки во всех любимых местах.

Уже на лестнице я живо представил Жозефину в одном из ее строгих темных платьев и невольно прикинул, какой камень там смотрелся бы лучше. Пролетом ниже уже мысленно выгибал форму оправы.

Вслух я еще ничего ей не обещал, хотя, похоже, эта формальность волновала только меня.

У дверей своей комнаты я уже знал ответ: утром соглашусь. После этих пыток строить из себя оскорбленную гордость не хотелось. Жозефина вытащила меня из каталажки просто потому, что сочла это правильным, отказавшись привязывать свое заступничество к заказу. Значит, должок придется отдавать иначе — сделать вещь, с которой она не захочет расставаться.

Избавление от сюртука с помощью слуги превратилось в пытку: левую руку приходилось жать к ребрам, отбитое плечо саднило даже от прикосновения рубахи. Опустошив стакан воды, я повалился на кровать. После допросов с пристрастием, явления генерала Толстого и хмельного вечера организм просил об отключке.

Честно выделив ему на это минут десять, я снова уставился в потолок.

Перед внутренним взором маячила Жозефина. Я вспоминал ее образ, высокая прическа, открытая линия шеи, блики свечей на коже. Прямо над ее волосами уже прорисовывалась тонкая дуга бриллиантов. Валяться дальше не имело смысла.

Я зажег пару свечей. Придерживать бумагу левой рукой было неудобно, пришлось придавить край листа тяжелой книгой. Несколько проверочных линий показали, что пальцы, слава Богу, слушаются, и вскоре я уже работал всерьез.

Механические секреты, политические шпильки и прочие фокусы, сделавшие мне имя, отпадали. Даже саламандры попали в черный список. Отличные условия. Раз заказчица требует классики, обойдемся и так. В моем распоряжении собственный опыт.

Начал я с диадемы — для девятнадцатого века идеи абсолютно банальной. Местные ювелиры собирают такие вещи превосходно, а в каких-то сугубо ручных техниках наверняка дадут мне фору; строить из себя Прометея с зажигалкой я не собирался. Мое преимущество крылось в другом. За плечами осталась целая жизнь, в которой вещь строили под конкретное лицо, посадку головы и вырез платья, температуру света и даже дистанцию до зрителя. Местные мастера тоже чувствовали эти закономерности, я же привык учитывать их все сразу.

Я набросал схематичный контур, овал лица, линию роста волос, посадку глаз. По бокам легли два крупных камня. Небольшая поправка — чуть выше.

Салон. Жозефина поворачивается к собеседнику. Пламя свечи справа ловит грань бриллианта на виске. Миллиметр движения — вспыхивает соседний камень. Если правильно рассчитать интервалы, зритель с пары шагов перестанет вычленять отдельные минералы, и вспышки сольются для него в единый сияющий нимб над прической. Металл пойдет только на каркас. Демонстрировать публике золотые лапки оправы ни к чему.

Набросав еще россыпь точек, я отодвинул чертеж. Перебор. Диадема потяжелела, приобретя вид «дорохо-бохато-скушна», и половину пришлось стереть.

В прошлой жизни мне с лихвой хватило ходячих витрин, когда публика оценивала бюджет изделия, каратность и только в конце замечала саму женщину. Сейчас надо было заставить камни работать на Жозефину, чтобы хозяйка не превратилась в бархатную подставку для бриллиантов.

С серьгами разобрался быстрее. Длинные подвески сразу отправились в утиль, при небольшом росте и тонкой шее массивные капли утяжелят лицо, визуально потянув его вниз. В работу пошел аккуратный солитер у мочки и два камня поменьше под ним. Обычное шарнирное соединение обеспечит нужную подвижность, при каждом кивке нижние бриллианты будут менять угол, улавливая свет. В этом любой подмастерье в Париже разберется, думаю, что является плюсом.

Колье заставило попотеть. Парадный вариант пришлось перечеркнуть почти сразу: на бумаге смотрелось роскошно, однако носить всё это предстоит живому человеку. Вспомнился крой ее вечерних платьев с открытыми плечами. Центральный камень ушел ниже, к самой яремной впадине, потянув за собой расходящуюся к ключицам линию более мелких минералов.

Отодвинув эскиз на край стола, я мысленно поместил Жозефину в бальный зал. Крупная вспышка на груди первой захватывает внимание, затем бриллиантовая дорожка ведет взгляд вверх, к лицу, где в игру вступают серьги, а над ними — диадема.

Захотелось немедленно проверить игру света вживую. Я поднес лист к свечам, меняя угол наклона, и через секунду уже усмехался над собственной глупостью: чернила на бумаге не заискрились, хоть ты в трубочку его сверни. Пришлось вернуться на стул.

За час непрерывной работы плечо одеревенело. Размяв ноги хождением из угла в угол и прикончив остатки воды, я снова уселся. Винный туман в голове рассеялся, а когда перо предательски выскользнуло из непослушных пальцев, пришлось устало поднять его и чертить дальше.

Наступил черед материалов, и тут обнаружилась главная засада эпохи.

В двадцать первом веке ювелирный дом просто разослал бы дилерам требования к нужным камням и терпеливо собирал подходящий комплект. Здесь такой фокус не пройдет. Старинная ручная огранка всегда плясала от сохранения массы сырья, поэтому два камня одинакового веса могли выглядеть дальними родственниками. Один вытянут бочонком, второй стремится к квадрату, у третьего завалена площадка, четвертый желтит, зато при вечернем освещении выдает сумасшедшую игру.

О точных допусках можно было забыть, в лучшем случае передо мной вывалят содержимое фамильных шкатулок и предложат собирать комплект из того, что есть. И эта мысль вызвала острый приступ профессионального азарта.

Самый чистый и крупный пойдет в центр колье, вытянутые камни лягут ближе к ключицам, поддерживая изгиб формы. Угловатые огранки пригодятся для жесткой линии диадемы, теплые оттенки придется группировать, чтобы одинокий желтоватый бриллиант не смотрелся грязным пятном на фоне снежной белизны соседей.

Если императрица откроет доступ к своим запасам, работы хватит за глаза. Наверняка в ее сундуках пылятся устаревшие гарнитуры, пустить которые на слом не составит труда. Плюс парижские торговцы. При должной сноровке управляющий сможет пустить слух по знакомым домам, вдруг кто-то согласится хотя бы показать интересные экземпляры. Скупать всю Францию никто не собирался, такие бюджеты не потянет даже Жозефина. Зато ее имя откроет двери.

Прикинув итоговую каратность, я тихо присвистнул. Диадема сожрет десятка два солидных камней и приличную горсть обсыпки, колье потянет еще больше. На этом фоне серьги выглядели студенческой поделкой.

Перо снова зашуршало по бумаге. Я детализировал касты, размечал места под крупные камни, выводил плавный переход к мелкой россыпи. Вернувшись к диадеме, вычеркнул еще два бриллианта. Роскошь этого гарнитура должна строиться на точной геометрии.

Вскоре на столе веером лежали готовые эскизы. Отодвинув свечу на край, я отступил на пару шагов, оценивая масштаб.

Если удастся добыть сырье и собрать его по этим чертежам, эффект будет сногсшибательным. При каждом повороте головы Жозефину окутает живой шлейф света. Секретов будущего здесь нет, местные ювелиры смогут разобрать гарнитур и прекрасно поймут всю техническую часть. Скопировать его для другой заказчицы окажется сложнее, потому что вся геометрия строилась под конкретную анатомию.

И всё-таки что-то противно сверлило мозг. Я снова посмотрел на схематичный овал лица в бриллиантовой раме — и наконец сообразил.

Я нарисовал Императрицу, монументальную фигуру для парадного портрета, официальных приемов и демонстрации статуса. Металл подчеркивал власть и богатство.

А ведь напротив меня в кресле сидела другая женщина — та, что лично вломилась в полицейский участок, хмурилась, глядя на следы от ремней, и просила сделать вещь лично для нее.

Собрав листы в стопку, я поплелся к кровати. Проект вышел мощным, в прежней жизни я бы вцепился в него, но что-то мне не нравилось.

Повалившись на кровать, я честно попытался уснуть. В темноте под веками почему-то настойчиво всплывали виды Мальмезона. Спустя десять минут бесплодных попыток отключиться пришлось с тяжелым вздохом вставать и снова тянуться за бумагой.

Почему-то воображение представило Мальмезон и Жозефину среди растений, вдали от парадных комнат.

Даже сейчас, поздней осенью, в разговорах то и дело всплывали оранжереи и рисунки роз. Я едва не подпрыгнул, но вовремя себя одернул. Буквально пару часов назад тебе прямым текстом объяснили, как сильно заказчица устала от украшений с авторским подтекстом. Ты, кажется, проникся, раскаялся, а теперь придумал очередной символ — мало нам саламандры, давайте еще и розу приплетем.

Подумав немного, я сообразил, что банально к себе придираюсь. Никакого скрытого ребуса здесь нет: Жозефина искренне любила эти цветы, сама их выращивала и могла часами обсуждать новый сорт без всякой оглядки на глубокие ювелирные смыслы. Если кто-то спросит о причинах такого выбора, ответ уложится во фразу «ей просто нравится». Этого вполне достаточно.

Первый набросок, банальный цветок, пара листьев и короткий стебель, вышел жалким. Добротная брошь для зажиточной парижанки не соответствовала размаху, который позволяла мне императрица.

Воображение подсказало только что срезанную для букета ветку с асимметрично раскрытым цветком: туго скрученные внутренние лепестки, слегка отогнутый наружный край. Снизу расположились два листа, сбоку — небольшой бутон. Композиция размером почти с ладонь должна была лечь на платье по диагонали от середины корсажа к плечу, сохраняя возможность перенести крепление выше, к самой прическе. Вот это уже походило на стоящую вещь.

Набросав силуэт императрицы в вечернем платье, я «примерил» розу к линии корсажа. Цветок откровенно терялся на фоне ткани, поэтому пришлось сдвинуть его к открытому плечу, чтобы стебель повторил изгиб выреза. Всё равно чего-то не хватало. Через несколько минут вспомнилась техника «en tremblant», это когда детали украшения, лепестки цветов или крылышки бабочек, крепятся на тканые подвижные пружины или качающиеся микрошарниры.

Местные мастера освоили ее задолго до моего появления, сажая часть оправы на тонкую пружину. Делать розу, которая непрерывно тряслась бы на груди, как паралитик, я не собирался. Куда изящнее посадить на жесткий крепеж основную ветку, оставив легкую подвижность только бутону и краю распустившегося цветка. При шаге бутон будет едва заметно кивать, малейший поворот корпуса изменит угол розы, и грани поймают свет, снова притягивая взгляд.

Вариант со сплошной красной заливкой меня не устраивал, живой цветок устроен хитрее: к сердцевине оттенок сгущается, ближе к краям светлеет. Такой переход придется собирать из разных минералов: в центр посадить плотные розово-красные рубины, вокруг них мягкую шпинель, на внешние лепестки пустить светлые топазы. Зрителю будет плевать на геммологические термины, если мозаика даст плавный переход от насыщенного ядра к прозрачным краям. После нескольких штрихов на эскизе цветок наконец приобрел нужный объем.

Замостить листья одинаковыми изумрудами вышло бы слишком скучно, поэтому один из них я загнул вверх, подставив под воображаемый свет, второй спрятал в тень под лепестки. Для контраста потребуются камни разных тонов, причем часть поверхности лучше перекрыть прозрачной зеленой эмалью по золоту, чтобы ветка не утонула под сплошной драгоценной чешуей. У внешнего лепестка появилась крошечная точка бриллианта, изображавшая оставшуюся после полива каплю воды. Сперва я добавил было вторую, но тут же убрал. Одиночной белой вспышки на фоне рубинов вполне достаточно — надо без тайных посланий, просто красиво. После истории с саламандрами это уже прогресс.

Разминая затекшие ноги, я прошелся по комнате, игнорируя болью плечо и ноющую шею. Благо мозги работали как часы, и, вернувшись к столу, я занялся механикой сборки.

Каркас ветки отольем из золота, под цветок пустим тонкую основу, скрытую под камнями, бутон посадим на шарнир. С креплением самой розы придется повозиться: сначала выточить черновой вариант из дешевого сплава и на нем подобрать пружину. Технология для местных ювелиров вполне прозрачная, зато подбор камней я решил оставить за собой.

Имея дело с десятками цветных минералов, гнаться за чистотой каждого не обязательно, важнее правильно его посадить. В старых гарнитурах наверняка пылятся рубины и шпинели, годами не видевшие света из-за неудобных пропорций, плюс парижские дилеры охотно подкинут на выбор пару коробок. Работу можно разделить: эмальеру отдать листья, мастеру-золотарю — каркас, а самую сложную часть с окончательным отбором и монтажом камней я заберу себе. И надежнее, и интереснее.

Я снова посмотрел на эскиз. Розовый переход минералов возле открытой кожи, темная сердцевина цветка, зеленые оттенки на листьях наконец сложились как надо. При шаге бутон едва заметно вздрогнет, при повороте корпуса роза изменит наклон и на секунду высветит крошечный бриллиант на лепестке. Выставлять напоказ металл и наваливать караты ради нулей не надо. Получалась живая драгоценная ветка, сделать которую будет трудно. Этого хватило, чтобы выбор склонился в ее пользу.

Положив рядом чертеж бриллиантового «Света», я сравнил оба варианта. Первый проект требовал точного расчета и прорвы камней, поэтому бросался бы в глаза на любом парадном приеме. С розой получалось иначе. Неискушенный гость мог пройти мимо, кто-то более внимательный обязательно зацепился бы взглядом. Я прекрасно понимал, за какой из двух заказов возьмусь с большим удовольствием, хотя от бриллиантов отказываться тоже не хотелось.

По часам выходило, что за столом я просидел куда дольше запланированного, хотя за окном всё еще стояла ночь. Любой разумный человек на моем месте отполз бы в кровать. Я даже успел собрать листы и потушить одну свечу, когда я вспомнил Жозефину с открытой линией плеч.

Для такого выреза нужна иная конструкция украшения, так что пришлось придвинуть к себе очередной чистый лист.

Я схематично набросал плечи Жозефины, хотя на этом по-хорошему следовало остановиться. Два проекта за ночь при отбитом плече и строгом запрете лекаря на любые нагрузки — результат более чем достойный. Перо уже упало на стол, тело приготовилось отползти в кровать, но эскиз снова зацепил внимание. Открытая шея, тонкие ключицы, светлая ткань платья, а ведь в таком виде императрица чаще всего блистала на вечерних приемах.

Первая линия жемчуга легла вокруг шеи, вторая спустилась ниже, очерчивая ключицы, две последующие дуги разошлись к плечам. Получился до смешного дорогой золотой невод. Я скомкал испорченный лист и взялся за новый.

Раньше мне доводилось работать с украшениями, выходящими далеко за рамки обычных ожерелий. Композицию выстраивали с учетом шеи, плеч, кроя платья и даже прически, связывая драгоценность с обликом женщины. Технологическая магия отсутствовала, мастера моего века просто привыкли отталкиваться от анатомии человека и уже под нее подбирать конструкцию.

На свежем чертеже у самого горла остался короткий жемчужный ряд, от которого вниз спустились три легкие дуги. Верхняя нить вторила линии ключиц, средняя провисала чуть ниже, нижняя расходилась к краям открытых плеч. Самые крупные жемчужины я поместил в центр композиции и плавно уменьшал их к периферии, а пространство между ними заполнил редкими бриллиантовыми искрами.

Картинка начала складываться. Императрица входит в зал, возле шеи мягко светится жемчуг, по коже расходятся его ряды, почти полностью скрывая золотой каркас. Изредка среди них будет вспыхивать мелкий бриллиант. При малейшем повороте головы или поднятой руке расстояние между нитями изменится, и рисунок тоже чуть сместится. Нужна была невесомая, подвижная сеть, рядом с которой на бумаге само собой вывелось название «Вуаль».

Оставалась сущая мелочь: заставить эту красоту работать в реальной жизни. Если просто подвесить ряды к центральному чокеру, через пару минут они сползутся к середине груди, а при ходьбе цепочки начнут путаться, возвращая нас к золотой рыболовной снасти.

Над крепежом долго ломать голову не пришлось. Два крайних ряда надо намертво прицепить к платью в районе плеч с помощью скрытых съемных застежек. Снаружи будет видна крупная жемчужина с бриллиантом, с изнанки ткань зацепит булавка. Французские мастера делают такие крючки с закрытыми глазами, зато украшение получит три точки опоры.

Добавив на схему вид сбоку, я проверил посадку при движении. При повороте головы верхняя часть слегка смещается, боковые фиксаторы удерживают нижние ряды и не дают им тянуть шею вперед, когда Жозефина садится. Для идеальной посадки придется работать вплотную с фигурой заказчицы: измерять обхват шеи, ширину ключиц, разлет плеч, а еще потом надо требовать конкретное платье с правильным вырезом. Подогнанная под одну женщину вещь будет провисать на любой другой даме. Местный ювелир легко скопирует знакомые застежки и цепочки, однако чужие размеры на новой клиентке дадут перекошенный результат. Здесь и скрывалось мое главное преимущество.

С материалом вырисовывалась не менее любопытная задача. В XXI веке, имея доступ к культивированному сырью, можно было подобрать идеально ровные сферы любого калибра. Старинный природный жемчуг диктовал свои условия, десяток удачно спаренных крупных горошин на антикварной нити уже считался везением. Но этот проект пожирал больше сотни.

Пересчитав ряды, я урезал аппетиты. Крупный калибр пойдет только в центр и к основанию шеи, сменяясь более мелкой россыпью к плечам, что попутно снизит общий вес и визуально облегчит композицию. Основные участки логичнее собрать на прочную шелковую нить, соединив их золотыми звеньями с бриллиантами: так жемчуг избежит постоянного трения о металл, а конструкция сохранит гибкость.

Искать идеально белую россыпь не имело смысла. Природный материал всегда гуляет по оттенкам от холодного белого до теплого кремового, и грамотный переход даст на коже более живой эффект. Бриллиантов потребуется самый минимум, только чтобы при свечах появлялись короткие белые вспышки. Впервые за эту длинную ночь стало по-настоящему жаль, что готовый результат существует только на плоском листе: такую конструкцию хотелось проверить на человеке.

В случае согласия Жозефины придется потрошить ее старые гарнитуры в надежде наскрести нужный объем, а при нехватке запасов — подключать управляющего, чтобы тот поднял на уши парижских торговцев, готовых вывернуть наизнанку сейфы. Сама возможность получить карт-бланш на разбор шкатулок французской знати кружила голову. До подобных природных жемчужин в своем времени я допускался в музейных перчатках, а здесь этот антиквариат еще пылился по сундукам.

Кисть сводило судорогой, ноющее плечо заставляло то и дело вставать и разминаться. Дважды сменив оплывшие свечи, я с усмешкой оглядел рабочий хаос, живо напомнивший мою мастерскую в ювелирном доме «Саламандра». Когда-то такие марафоны с бесконечной переделкой эскизов случались регулярно.

Когда за окном посерело, я отложил перо. Три готовых проекта легли в ряд. Бриллиантовый «Свет» накрыл розу, затем уступил место «Вуали». Оставшееся до рассвета время я провел, задумчиво тасуя эти листы.

Декабрь 1812 г. Окрестности Москвы

Две пары рукавиц толку не давали, пальцы онемели от холода. К вечеру мороз окреп, снег стал сыпучим, полозья натужно заскрипели, а лошади заметно сбавили ход. Кучер то и дело спрыгивал с козел, ощупывал кнутовищем заметенный тракт и долго отбивал валенки, прежде чем снова забираться на свое место. Под меховой полостью сохранялись жалкие остатки тепла. Стоило Татьяне шевельнуть рукой или поправить воротник, и холод тут же пробирался под одежду.

Антипка ехал сбоку, так основательно закутавшись, что над грудой тряпья торчал только кончик носа.

— До утра на дворе остаться следовало бы, Лукьян Лукьяныч, — проворчал он нарочито громко, косясь на кучера. — Печь там добрая. Щи опять же дымились.

Татьяна усмехнулась. На последней остановке Антипка дважды едва не назвал ее барышней, после чего принялся картинно исправляться.

— В Москве отогреешься.

— В Москве батюшка первым делом тебе такую баню устроит — на всю зиму жару хватит.

Дальше Антипка умолк. Спрятав улыбку в воротник, Татьяна подумала об отце. Чем ближе становилась Москва, тем яснее представлялась встреча. Батюшка наверняка уже перебрал десяток наказаний, половину отменил в приступе нежности и придумал взамен другие, еще суровее. Впрочем, тогда удержать ее дома он всё равно бы не сумел.

Под дорожной одеждой Татьяна носила в петлице мундира серебряный Знак отличия Военного ордена на Георгиевской ленте, говорят сам Саламандра приложил руку к его созданию. Пальцы нащупывали крест сквозь ткань. Она пока не привыкла к его наличию, награду ведь получил Лукьян Якунчиков.

Сам бой, за который составили представление, уже расплывался в памяти. Это был один из тех боев до пленения. Тогда под офицером на полном скаку пал конь, скошенный французской картечью, и вестовой оказался посреди простреливаемой дороги. Вместе с каким-то солдатом Татьяна стащила раненого в кювет. Офицер бредил, путал слова, но про пакет сразу вспомнил. Спрятав бумаги за кафтан, Татьяна добралась до своей лошади и ушла под свистом пуль.

Красивого в той истории было мало. В памяти остались ругань раненого и хрип погибающего коня. Офицер выжил, свидетели нашлись, а командир распорядился составить представление на имя Лукьяна Лукьяновича Якунчикова, сын Лукьяна Прохоровича Якунчикова.

Потом случился плен, и к своим Татьяна Лукьяновна вернулась уже под собственным именем.

Тут и началась штабная канитель. В одном ведомстве лежало представление на храброго кавалериста, в другом копились отчеты о пленной девице, служившей в мужском платье. К французским показаниям добавились рапорты из Отряда, и вскоре кто-то наверху вполне резонно пожелал узнать, кого именно собираются жаловать.

Татьяна ожидала, что представление попросту отменят, тревожило другое. Взыскание за обман она бы стерпела, высылку домой тоже, а ярость отца переживала и прежде. Хуже было бы услышать от чиновников: Лукьяна Якунчикова никогда не существовало, следовательно, и его службы как бы тоже. А она дорожила именем брата.

На допросах ее терзали вопросами о сообщниках, переодевании и способах скрывать пол. Один штабной чиновник забрался в такие интимные подробности, что Татьяна мрачно предложила внести в протокол заодно количество пуговиц на ее нижней сорочке. После этого господа военные резко утратили интерес к ее белью и вернулись к обстоятельствам службы.

Раскаяния от Татьяны так и не дождались. Солгала? Разумеется. Пошла в армию под чужим именем? Иначе первый же начальник отправил бы ее домой.

Несколько дней французы, свидетели и командирские рапорты существовали для нее в виде бесконечных бумаг и новых вызовов. Потом доклад отправили «на самый верх».

Вскоре Татьяне приказали явиться к Государю.

Вот тогда сделалось по-настоящему страшно. Перед неприятелем всегда находилось занятие: зарядить ружье, проверить подпругу, перевязать раненого. Перед Александром Павловичем она не могла найти себе занятия.

К аудиенции мундир привели в порядок. После плена Татьяна осунулась, и прежняя одежда оказалась велика в плечах и поясе. Новый мундир шить не стали. Пожалуй, так даже лучше: старый хотя бы принадлежал настоящему Лукьяну.

Когда Татьяну ввели в кабинет, Александр Павлович читал бумаги. Она остановилась на положенном расстоянии и поклонилась. Государь еще несколько мгновений изучал ее, после чего спросил:

— Татьяна Лукьяновна Якунчикова?

— Да, Ваше Императорское Величество.

— Под именем Лукьяна Якунчикова вы состояли в строю с начала кампании?

— Да, Ваше Императорское Величество.

— Начальство ведало?

— Нет, Ваше Императорское Величество.

Александр Павлович обратился к бумагам.

— Стало быть, первыми догадались французы.

Добавить к этому Татьяне было нечего. Государь расспросил об Отряде, о людях Толстого и о том злополучном дне с депешей. Она отвечала, Александр Павлович уточнял, кто принял пакет, как далеко находились позиции и кто еще видел раненого офицера.

Закончив с вопросами, государь отложил бумаги.

— Вы осознаете, что самовольное поступление женщины на службу под вымышленным именем должно иметь последствия?

— Осознаю, Ваше Величество.

— Тем не менее отзывы ваших командиров весьма лестны.

Татьяна опустила глаза. От похвалы щеки запылали. Александр Павлович еще раз просмотрел представление.

— Здесь значится Лукьян Лукьянович Якунчиков.

Спина у Татьяны одеревенела.

— Так меня знали в Отряде, Государь.

Император хмуро взглянул на нее.

— Именно поэтому представление останется в силе.

Татьяна не сразу поверила услышанному. Адъютант подал футляр, государь вынул серебряный знак на Георгиевской ленте, и перед ней разом встали промерзшие ночи, загнанные кони, дорожная грязь и имя «Лукьян Лукьяныч», которое за эти месяцы почти сравнялось с собственным.

— Лукьян Якунчиков, — произнес государь.

Татьяна едва не гаркнула по-солдатски: «Я!»

Пришлось буквально прикусить язык. За месяцы службы она привыкла отзываться именно так.

Александр Павлович вручил ей награду. Пространных речей он разводить не стал, скупо похвалил за службу, распорядился внести знак в бумаги на имя, указанное в представлении. Задал несколько вопросов об Отряде и пленении Наполеона, но она отвечала скупо. Махнув рукой, он обратился к секретарю:

— И чтобы об этой истории — ни слова.

На том аудиенция закончилась.

Антипка ждал снаружи и крест заметил сразу. Сначала долго его разглядывал, потом спросил:

— Выходит, дали?

— Дали.

Татьяна провела большим пальцем по серебру.

Антипка довольно крякнул и не стал больше расспрашивать.

Награда занимала почти все ее мысли. Но каждый раз, нащупывая крест сквозь ткань, Татьяна вспоминала Григория.

Насколько она знала, он находился во Франции. Она ехала домой живой, пережив войну и плен, с наградой на груди. Григорий, ради которого когда-то пришлось сменить платье на мундир и броситься следом за армией, оставался у французов, и никто толком не мог сказать, что с ним происходит.

— Лукьян Лукьяныч, — позвал Антипка. — Гляди-ка.

Впереди снег весь был изборожден полозьями. Встречные обозы попадались всё чаще, деревни следовали одна за другой, а в зимних сумерках различались знакомые купола.

Татьяна выпрямилась и долго смотрела вперед. Москва была рядом.

Миновав последний постоялый двор, она стала узнавать места. Сначала показалась церковь, у которой когда-то меняли лошадей, затем знакомая развилка, дальше потянулись деревни, куда батюшка частенько наведывался по торговым делам. До Москвы оставалось несколько верст. Вместе с радостью всё чаще вспоминался прежний дом, каким он стал после гибели брата.

Она погрузилась в воспоминания. Весть о Лукьяне в тот день привезли вечером.

Отец сперва отказывался верить. Дважды расспросил посыльного, заставил записать имена всех, кто находился рядом с сыном в последний час, а на рассвете сам уехал.

Вернулся лишь на следующий день. Татьяна встретила его в передней и сразу поняла, что спрашивать больше не о чем.

Матушка всё-таки вышла из гостиной.

— Нашли?

Отец посмотрел на жену.

— Нашли.

Тело им не показали. После боя и долгой дороги для опознания оставались одежда да несколько примет, которые батюшка помнил с Лукьяновых детских лет. Брата похоронили, поиски прекратили.

Через неделю матушка перестала спускаться к завтраку.

Сначала Татьяна пыталась вернуть ее к обычной жизни. Повар готовил любимые блюда хозяйки, днем дочь читала ей городские новости, уговаривала спуститься хотя бы к обеду. Иногда мать соглашалась, садилась за стол, рассеянно слушала разговоры, а через несколько минут спрашивала, пришла ли почта от Лукьяна.

Однажды она велела поставить для него прибор.

Татьяна успела убрать лишнюю тарелку перед самым появлением отца.

Вскоре матушка слегла окончательно. Врачи рассуждали о нервической слабости, советовали целебный воздух, прописывали порошки и поездки. Хозяйство перестало ее интересовать. Всё чаще она просила дочь просто посидеть рядом.

Как-то после обеда Татьяна вошла в спальню и застала мать в полусне.

— Лукьян, — прошептала та, — передай отцу, что завтра я спущусь к завтраку.

Татьяна села на край постели.

— Передам, маменька.

Через минуту мать уже называла ее Танечкой и просила поправить подушку.

Батюшке Татьяна об этом случае ничего не сказала.

Отец переживал утрату по-своему. Вставал в прежний час, ездил по делам, принимал приказчиков, проверял счета и разносил виноватых за нерасторопность. Только он не говорил больше о будущем.

Прежде за ужином батюшка мог часами рассуждать, куда отправит Лукьяна весной, какие дела доверит ему через год и какую долю предприятия передаст сыну позднее. Теперь ел молча и сразу уходил к себе.

Татьяна занялась делами от необходимости, бумаг накопилось столько, что отец уже не успевал со всем управляться. Однажды она нашла ошибку в расчетах приказчика и показала батюшке. Потом сама разобралась, отчего задержался караван со стеклом.

Постепенно ее присутствие при разговорах с мастерами сделалось привычным, благо отец дал ей достаточное образование.

Сперва отец держал книги при себе. Как-то вечером подвинул к ней одну и попросил проверить итог. Через неделю на столе Татьяны лежала уже вторая.

Приказчики дольше привыкали к новому порядку.

Один продолжал цедить объяснения с тем снисходительным видом, какой приберегают для людей недалеких. Татьяна выслушала его, нашла в расчетах спрятанные издержки и положила отчет перед отцом.

На следующий день батюшка распорядился, чтобы все счета по этому направлению проходили через дочь.

После этого приказчик удивительно быстро научился объясняться с Татьяной.

Так у нее появились собственные обязанности: документы, поставщики, мастерские, расчеты. То, чем прежде должен был заниматься Лукьян. Татьяна запоминала фамилии поставщиков, разбиралась, из чего складывается цена, следила за сроками и долгами.

О жертве она тогда не думала. Рассудила проще: отцу нужен человек, которому он может доверить дело. Рядом была она. Но при этом, она старательно пыталась заменить родителям умершего сына. А ведь и она потеряла брата, но родители так упивались своим горем, что в итоге потеряли дочь. Он стала убеждать себя, что сможет заменить им сына, чтобы приглушить их боль. И в какой-то мере у нее получилось.

Родственницы по старой привычке заводили разговоры о женихах. Татьяна слушала, иногда соглашалась на визиты, ходила на званые вечера и через полчаса замечала, что мысленно проверяет какой-нибудь счет или вспоминает утренний разговор отца с подрядчиком. Переезжать в чужой дом хотелось всё меньше.

Тогда же в делах Якунчикова появился Григорий.

Поначалу Татьяна относилась к нему настороженно. Отец чересчур легко увлекся его затеями, а после смерти брата всякая новизна вызывала у нее подозрение. Григорий толковал о зеркалах и оптике, а Якунчиков-старший слушал с привычным прищуром.

Однажды отец вернулся домой раньше обычного и, даже не сняв сюртука, велел кликать приказчика. Батюшка потребовал счетную книгу и тут же принялся высчитывать будущую прибыль.

Татьяна стояла в дверях и едва удерживала улыбку.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как она видела отца таким — сердитым, увлеченным, деятельным. А всего-то понадобились цветные трубки Григория.

Вскоре батюшка уже планировал производство, обсуждал образцы и стоимость оправы, снова засиживался над делами допоздна и по утрам требовал свежие расчеты. Во время вечерних визитов Григория они могли битый час разбирать цену материалов, качество стекла и работу мастеров.

Татьяна обычно сидела неподалеку с книгой.

Читала при этом мало.

Григорий разговаривал с отцом совсем иначе, чем остальные знакомые. После смерти Лукьяна люди рядом с Якунчиковым привыкли понижать голос, старательно обходили тяжелые темы и вечно смотрели на него с жалостью. Григорий жалеть никого не собирался. Дурную цену он называл дурной, плохого мастера бранил за плохую работу, отцу возражал прямо и по делу.

И батюшка отвечал ему искренностью. Татьяна впервые обнаружила, насколько привыкла к Григорию. За ужином она прислушивалась к его разговорам, несколько раз поглядывала украдкой, а потом рассердилась на себя и пораньше ушла к матери.

Дальше скрывать интерес от самой себя становилось всё труднее. По походке Григория Татьяна различала, когда он измотан работой, по голосу — когда доволен результатом. Знала, какой чай он предпочитает, замечала, когда в разговоре с батюшкой тот уже нашел решение и продолжает рассуждать скорее из упрямства.

А после похорон матери Татьяна взяла на себя дом и хозяйство. Вечера проходили за книгами рядом с отцом, днем приходилось разбираться со слугами, поставщиками, мастерами и родней. О замужестве она перестала думать, ведь уехать — значит оставить батюшку одного и отдать дело в чужие руки.

Такого будущего Татьяна для себя уже не хотела.

Григорий в эту устроенную жизнь никак не помещался. Именно он вернул отцу прежнюю хватку, заставил снова увлечься делом, строить планы и сердиться из-за плохо выполненной работы вместо того, чтобы молча сидеть за ужином. Сам Григорий, вероятно, значения этому не придавал. Для Татьяны оно оказалось огромным.

С собственными чувствами дело обстояло хуже. Просить у него обещаний она не собиралась, годами ждать, пока он что-нибудь заметит, тоже не умела. Григорий жил своими замыслами, приезжал, уезжал и никаких планов на нее, судя по всему, не строил.

Несколько дней Татьяна возвращалась к одной и той же мысли и каждый раз пугалась собственной наглости.

Замуж она идти не собиралась. Отца оставлять тоже. От Григория ей хотелось одного — хотя бы однажды получить то, о чем потом можно будет вспоминать всю жизнь. После этого никаких прав, просьб и обещаний.

Так она объясняла себе свой замысел.

В тот вечер, когда еще мать была жива, Татьяна заранее всыпала щепотку снадобья. Много позже, вспоминая тот вечер, она возвращалась именно к этим нескольким минутам. Порошок ей раздобыла доверенная женщина, уверявшая, что средство помогает при бессоннице. Сколько требуется крепкому взрослому мужчине, Татьяна понятия не имела. Пришлось отсыпать на глаз, совсем немного.

Остановиться еще было можно.

Выплеснуть чай в кадку с лимоном, позвать слугу, велеть заварить свежий. Позже, оставшись одна, Татьяна наверняка высмеяла бы собственную дурь и постаралась забыть о ней. Григорий выпил бы обычного чаю и отправился спать.

Татьяна ничего этого не сделала.

Свою будущую жизнь она представляла достаточно ясно. Дом, мастерские, счета, отцовское дело теперь составляли ее мир. А позднее, после смерти матери, она только убедилась, что именно так и должна пройти ее жизнь — в служении роду вместо брата. Замужество подразумевало переезд и необходимость устраиваться уже в чужой семье, тогда как свое место возле отца Татьяна отвоевывала слишком долго.

Григорий в эту жизнь не входил. Поэтому одна ночь казалась выходом. Она же не просит никаких клятв, признаний и разговоров о будущем. Утром каждый продолжит жить по-прежнему.

Так, по крайней мере, Татьяна тогда решила.

В тот вечер Григорий выпил много этого чая.

Татьяна позднее перебрала множество оправданий. Одиночество. Горе. Любовь. Страх навсегда потерять Григория. Собственная готовность воспитать ребенка, если появятся последствия.

Стоило вспомнить его тяжелые веки и затуманенный взгляд, и все эти доводы становились мелкими.

В ту ночь выбирать мог только один человек — Татьяна.

А утром Григорий ничего не помнил.

Свое обещание самой себе она выполнила, никаких намеков и притязаний. Долгое время Татьяна даже гордилась тем, что ничего от него не потребовала. Потом эта гордость стала приносить всё меньше утешения.

Через несколько недель по утрам начала подкатывать дурнота. Сначала Татьяна списывала ее на усталость и недавнее горе, пока однажды запах завтрака не вызвал настоящую «дурноту».

Старая повитуха, знавшая добрую половину московских семейных тайн, осмотрела ее и подтвердила догадку. После ухода женщины Татьяна заперлась в комнате.

О риске она знала с самого начала. В ту ночь просто решила, что от одной встречи вряд ли что-нибудь случится.

Но случилось. Ребенок мог быть только от Григория.

О позоре Татьяна подумала позже. Сначала отчаянно захотелось к матери. Войти в ее спальню, сесть в ногах и рассказать всё до последнего слова. Матушка наверняка пришла бы в ужас, потом потребовала врача, повитуху, еще одного врача, подняла бы весь дом и уже к вечеру распоряжалась бы судьбой будущего младенца.

Татьяна представила это слишком ясно и закрыла лицо ладонями.

Маменька внука так и не увидела.

Как-то на поздних сроках, ближе к сносям, она заставила себя встать и отправилась к отцу.

Якунчиков сидел в кабинете над счетами.

— Батюшка, мне нужно сказать тебе одну вещь.

Отец перестал писать и поднял голову.

Татьяна выпалила:

— У меня будет ребенок.

Якунчиков долго молчал. Потом отложил перо и поднялся.

— Кто отец?

— Это сейчас не важно.

Батюшка отвернулся к окну. Татьяна ждала крика, проклятий, расспросов, но вместо этого через несколько мгновений прозвучал вполне будничный вопрос:

— Он знает?

— Нет.

— Так скажи ему.

— Я не хочу.

Теперь отец посмотрел на нее с явным недоумением.

— Он что же, отказался венец принять?

— Мы об этом не говорили. И я ничего просить не стану.

Якунчиков открыл было рот, передумал и потянулся к колокольчику.

В тот же день он велел позвать врача и ту самую повитуху. Комнату рядом со спальней Татьяны вскоре освободили под детскую, а закупками для младенца батюшка занялся с такой деловитостью, с какой обычно готовил новый торговый контракт.

Об отце ребенка они больше не заговаривали. Татьяна искренне надеялась, что он не связывает его с Григорием. Просто безликий отец его внука.

Московские кумушки со временем всё заметили, родственники зачастили с расспросами, однако отец умел пресекать подобное одним взглядом. Хуже пришлось с бумагами для внебрачного ребенка, особенно когда Якунчиков решил дать внуку свою фамилию. И с этим он в конце концов справился.

Татьяна почему-то была уверена, что родится мальчик.

Мальчик и родился, крепкий, голосистый, с отличным аппетитом и совершенно непонятным пока лицом.

Татьяна долго разглядывала припухшие щеки, нос, лоб, пыталась отыскать хоть что-нибудь от Григория и наконец сдалась.

Новорожденные, как выяснилось, походили прежде всего на новорожденных.

— Гриша, — прошептала она.

Татьяна боялась, что это имя выдаст тайну отцовства, но назвать его по-другому она не могла. Отец первые дни осторожничал, будто боялся навредить малышу своим присутствием, заглядывал в детскую словно по хозяйственной необходимости. Продержался недолго.

Через несколько недель кормилица уже получала от него выговор за малейший сквозняк, кухарка — за недостаточно теплое молоко, а лекаря Якунчиков требовал к внуку при каждом подозрительном чихе.

Однажды Татьяна застала батюшку возле колыбели. Гришка спал, а дед сидел рядом и вертел в пальцах кусочек цветного стекла.

— Запоминай, парень, — наставлял он младенца. — За такое стекло больше полутора рублей платить не смей. А кто три просит — тот либо шельма, либо в деле не смыслит.

Гришка во сне махнул кулачком. Татьяна отошла от двери, пока отец ее не заметил. В такие минуты особенно трудно было вспоминать Григория. Рядом рос его сын, Якунчиков уже мысленно обучал внука торговле, а сам отец ребенка понятия обо всем этом не имел.

Татьяна выбрала за него. Из детской заплакал Гришка. Она вошла, взяла сына на руки и прижала к себе. Отказаться от него ради исправления прежней ошибки она всё равно бы уже не смогла.

Постепенно ее жизнь снова обрела распорядок. Утром Татьяна занималась делами отца, днем — домом и Гришей.

Из того, что знала Татьяна выяснялось, что появились заказы, никак не связанные со стеклом. Григорий и его управляющая Варвара в письмах стали расспрашивать о верховых лошадях, армейской упряжи, ценах на дорожные припасы. Потом принялись выяснять состояние дорог на запад.

После этого сомнений почти не осталось: Григорий ладился на войну. Да и все ее знакомые только о войне и говорили. Все к этому шло.

Глубокой ночью Татьяна вошла в детскую. Кормилица задремала возле колыбели с шитьем на коленях. Гриша спал, запрокинув голову и прижав маленькую ладонь к щеке.

Татьяна присела рядом, поправила одеяло и несколько минут смотрела на сына.

Она уже всё решила. Теперь надо убедиться, что Гришка останется в надежных руках. Кормилица жила в доме постоянно и знала привычки ребенка лучше любого лекаря. Батюшка во внуке души не чаял: сам проверял, тепло ли в комнате, следил за молоком, по три раза на дню спрашивал о здоровье. Денег хватало, слуг тоже.

Здесь Гриша будет сыт, ухожен и любим. Татьяна повторила это про себя еще раз. Потом наклонилась и поцеловала сына в лоб. У двери пришлось остановиться. Оставить собственного ребенка оказалось труднее, чем представлялось днем среди хлопот и приготовлений.

Однако если Григорий действительно собирался на войну, Татьяна хотела быть рядом. Готовилась она в строгой тайне. Лошадь подобрали в отцовской конюшне. С оружием помог человек, служивший Якунчиковым еще при жизни Лукьяна.

С именем вышло проще, чем ожидалось. «Лукьян» годами звучало в этом доме. Отец произносил его за столом и в кабинете, мать звала сына из соседних комнат, родня обсуждала его будущую женитьбу.

Теперь оставалось научиться откликаться. Батюшка узнал обо всем за два дня до отъезда. После обеда он зашел в ее покои и застал дочь за сборами. На кровати лежали мужской кафтан брата, походная сумка и сапоги. Татьяна пересчитывала монеты.

Отец остановился на пороге.

— Это для кого же приготовлено?

Татьяна затянула кошель.

— Для меня.

Батюшка подошел к кровати, потрогал сукно кафтана и поднял глаза.

— Куда путь держишь?

— На запад.

Несколько мгновений он молчал. Лицо стало жестким.

— За ним?

— Да.

Якунчиков прошел от стола к окну, повернул обратно. Татьяна ждала. Наверное, сейчас перед ним снова стоял Лукьян, однажды уже уехавший на войну и домой больше не вернувшийся.

Отец остановился.

— А Гришка?

— Останется на тебя.

Якунчиков медленно сел на стул.

За окном перекликалась дворня, в коридоре прошел кто-то из слуг. Отец смотрел в пол. Татьяна первой заговорила:

— Кормилица надежная. Лекарь дом знает. Денег с избытком. Ты рядом…

— Всё, значит, учла? — спросил батюшка.

— Поеду.

Они тогда поругались сильно. Но она все равно поступила по-своему.

Единственное, на что она согласилась, это иметь под рукой Антипку, который сейчас сидел рядом, только дорога шла уже в обратную сторону. Антипка ей здорово помог, он учил ее мужицким делам, защищал, подсказывал, как голос менять, как одежу носить. Без него она бы точно не смогла сохранить свой секрет.

У заставы пришлось застрять среди повозок. Из города тянулись груженые сани, навстречу пробирались крестьянские дровни. Татьяна жадно смотрела по сторонам.

Знакомый придорожный дом, а у следующего перекрестка приказчик возле лавки зазывал покупателей точно так же, как прежде. Батюшка когда-то посылал сюда за гербовой бумагой. Над церковью блестел крест. По заснеженной мостовой мальчишка тащил корзину с горячими калачами и орал так, что его наверняка слышали через два квартала.

Москва занималась обычными московскими делами. Антипка сперва комментировал едва ли не каждую вывеску. Когда сани свернули в их район, он замолчал.

Татьяна тоже больше не разговаривала.

Знакомая ограда. Дом купца-сутяжника, с которым батюшка годами бранился из-за складов. Еще один перекресток.

Дальше начиналась их улица.

Татьяна уже открыла рот, собираясь попросить кучера ехать медленнее, и тут же передумала. Несколько лишних минут ничего уже не меняли.

У ворот Якунчиковых кони остановились.

Челядь во дворе сразу заметила сани. Кто-то закричал, несколько человек побежали к дому. Антипка первым спрыгнул в снег и протянул руку, однако Татьяна выбралась сама.

От ворот до крыльца оказалось всего несколько шагов.

Дались они тяжело. Отец вышел навстречу прежде, чем Татьяна успела снять шинель. За время ее отсутствия батюшка сильно сдал. Скулы заострились, под глазами потемнела кожа. Старый домашний сюртук, который прежде надевался лишь по утрам, теперь сидел на нем непривычно свободно.

Сначала отец посмотрел на мужской кафтан, затем на грубые сапоги дочери. Наконец заметил серебряный крест на Георгиевской ленте.

— Вернулась… — выговорил Якунчиков.

Ответить Татьяна не сумела. Батюшка обнял так крепко, так, что заболели ребра. Татьяна уткнулась лицом ему в плечо, вдохнула знакомый запах и закрыла глаза.

Из соседней комнаты подал голос ребенок.

Татьяна сразу отстранилась. На пороге стояла кормилица с Гришей на руках.

Сын изменился. Щеки округлились, волосы отросли, взгляд стал внимательным и серьезным. Тот ребенок, которого Татьяна столько раз представляла по дороге домой, оказался меньше настоящего Гриши.

Кормилица подошла и передала мальчика матери.

Татьяна прижала его к себе, шепча:

— Гришенька… Гриша…

Мальчик нахмурился и долго изучал незнакомое лицо. Потом отвернулся и потянулся обеими руками к кормилице.

Татьяна крепче прижала его к себе, чтобы руки не дрогнули.

— Отвык, матушка, — виновато проговорила женщина. — Мал еще, не взыщите.

Гриша немного повозился, обнаружил пуговицу на материнском мундире и принялся сосредоточенно крутить ее пальцами.

Татьяна гладила сына по мягким волосам и вспоминала ту ночь, когда ушла. Тогда ей казалось, что главное — догнать Григория. Быть рядом. Помочь ему. Если понадобится, спасти. А потом вернуться сюда, в этот дом.

Домой она вернулась.

Татьяна еще раз посмотрела на сына, и удерживаться больше не получилось. Слезы потекли по щекам. Она поцеловала Гришку в макушку и тихо сказала:

— Прости, Гришенька. Отца твоего я не уберегла.

С утра вид у меня был такой, будто всю ночь я бился на дуэли с собственными эскизами и умудрился проиграть. При каждом движении плечо отбивало тупую чечетку, кисть задеревенела от пера, зато сон улетучился.

После завтрака, убрав все три наброска, я отправился к Жозефине.

Принимала она в малой гостиной. Французская императрица сидела за письмами, рядом дымилась чашка чая, и все вокруг дышало уютом. Едва я вошел, она отложила письмо и нахмурилась, быстро оглядев сначала мое лицо, потом папку и снова лицо.

— Вы в постели-то ночью были, Григорий?

— Был, Ваше Величество. Заглядывал ненадолго.

— И долго длился этот визит?

У нее хорошее настроение, это хорошо. Пришлось признаться, что со сном как-то не задалось. Жозефина отложила оставшиеся письма, явно собираясь напомнить и про советы врача, и про покой для больной руки.

— Вы же сами просили подумать над заказом, — перехватил я инициативу.

— Но не до рассвета же!

— Хорошая идея — капризная гостья. Бросишь на полпути, потом ищи ее…

Жозефина указала на кресло. Всерьез ругатьсяя императрица, похоже, не умела, однако за моим плечом следила с беспокойством. Я сел и положил листы с эскизами на стол.

— Заказ я беру.

— Ну, хоть бессонница была не напрасной.

— Вот сейчас и выясним.

Начал я со «Света». Жозефина придвинула лист поближе. Некоторое время мы молчали: в хороших парюрах она разбиралась вроде бы неплохо. На рисунке диадема, серьги и колье составляли единый гарнитур. Крупные бриллианты я собрал ближе к лицу, оправу сделал предельно легкой, почти призрачной.

— Хотите пустить в дело старые камни? — спросила она.

— Если позволите. Докупим новых совсем немного. Старая огранка здесь даже пригодится, камни разные, и каждому в этом кружеве найдется свое место.

Жозефина осторожно провела пальцем вдоль линии колье, почти не касаясь бумаги.

— Издалека покажется, будто на коже осела роса.

— В том и задумка. Шаг-другой — металл теряется, остается один блеск.

Она снова посмотрела на диадему. Уголки губ едва дрогнули.

— Красиво, Григорий. По-настоящему красиво.

— Но?

— В таком гарнитуре только для государственного портрета сидеть. А их у меня, — она вздохнула, — уже девать некуда.

Возразить было нечего, ночью та же мысль успела и меня посетить, хотя где-то внутри теплилась надежда, вдруг императрица окажется менее требовательна к собственному величию?

— Значит, «Свет» не подходит?

— Для этого случая — да.

Я накрыл первый рисунок вторым. Розу Жозефина сразу узнала.

— Мальмезон?

— Он самый.

Конструкцию бутона пришлось отдельно объяснять. При движении цветок должен был слегка вздрагивать, будто живой, основную ветку я собирался закрепить жестко, чтобы хозяйка могла спокойно танцевать и не ждать от украшения какой-нибудь подлости посреди бала.

Жозефина придвинула лист ближе.

— А что с цветом?

— Хочу развести оттенки. В середине сделать гуще, темнее, к краям дать нежнее. Только сначала придется перетряхнуть ваши шкатулки и посмотреть, чем нынче богаты парижские лавки.

— Рубины?

— Они, шпинель, розовые топазы. Можно пустить немного мелких бриллиантов, чтобы поймать свет. Здесь важнее общий тон, цена каждого камня погоды не сделает.

«Розу» Жозефина долго не выпускала из рук. Я уже прикидывал, что придется искать в первую очередь, когда она все-таки положила рисунок на стол.

— Будь мне нужна просто брошь, — сказала она очень серьезно, — на этой я бы и остановилась.

Пару секунд я переваривал столь вежливо поданный отказ.

— Вы ведь просили украшение, Ваше Величество.

— Да. Только, кажется, сама толком не понимала, чего прошу. — Она снова покосилась на цветок. — Здесь все верно. Вчера мне хотелось вещи лично для себя, и вы ее придумали. Значит, ошиблась я в самом желании.

Приятно, конечно, узнать, что мастер не сплоховал. Вопрос, правда, от этого никуда не делся.

— Третий смотреть будем?

— Обязательно.

«Жемчужную вуаль» она изучала подольше. Поворачивала лист, просила показать, где заканчивается ожерелье, как пойдут нижние ряды. Пришлось встать и показать: верхняя нить ложится у основания шеи, ниже жемчужные дуги спускаются к ключицам. Крайние застежки я собирался спрятать в складках платья и прикрыть бриллиантовыми накладками.

— Хотите сказать, — прищурилась Жозефина, — по наследству такую вещицу уже не передашь? С другой женщины она попросту сползет?

— Снять можно без труда. Только сидеть будет как чужое платье. Я каждый изгиб под ваши плечи вымерял.

— И под вырез?

— Да. Платья меняйте сколько душе угодно, лишь бы крой оставался похожим.

Жозефина поднялась и остановилась перед зеркалом, то поглядывая на рисунок, то примеряя его к собственному отражению.

— Ну-ка, покажите еще раз нижний край.

Я снова обозначил линию на своих плечах. Она сразу кивнула.

— Такого у меня точно не было.

— Это добрый знак?

— Добрый.

После судьбы первых двух эскизов радоваться я не спешил. Жозефина вернулась в кресло, разложила перед собой все три листа и надолго задумалась. Плечо тем временем разнылось и мне пришлось осторожно менять положение руки, пытаясь хоть немного его утихомирить. Наверное это все от бессонной ночи, организму нужен покой и энергия, а я его загонял в творческом угаре.

— Я должна извиниться, Григорий, — сказала она.

Вот уж чего я не ожидал.

— Это еще за что?

— Вы всю ночь трудились, исполняя мой каприз, а утром выясняется, что каприз был… неверным.

Я усмехнулся.

— Обычное дело. Заказчик — существо переменчивое.

— Часто вам так «везет»?

— Регулярно. Хороший мастер за такое не дуется. Начинает расспрашивать.

Жозефина улыбнулась, потом снова посмотрела на эскизы — уже совсем иначе, собранно.

— «Свет» хорош для церемоний. Розу я у вас рано или поздно вытребую. А «Вуаль» заставила задуматься, сколько вообще существует способов носить камни. Все три работы удачные.

— И все-таки ни одной вы не выбрали.

— Потому что каждая крутится вокруг меня.

Я нахмурился.

— Вы и просили личную вещь.

— Вчера мне именно этого и хотелось. — Жозефина сдвинула «Розу» к остальным. — Сегодня уже мало.

Никогда не пойму женщин.

— Хорошо. Тогда давайте разбираться, чего вам хочется на самом деле.

— Пожалуй.

Минуты две мы молча сидели. Жозефина перебирала эскизы, я прикидывал, куда ее теперь занесет. Утешало, что четвертый вариант прямо здесь пока никто не заставлял рисовать.

Наконец она подняла глаза.

— Скажите-ка, Григорий, вы умеете делать только то, что женщина может на себя надеть?

Поддела она меня знатно. Даже любопытно стало: это уже вызов?

— Одними украшениями мое ремесло не ограничивается. — Я сдержал раздражение. — Только зачем вам, женщине, заказывать ювелиру вещь, которую нельзя надеть и показать свету?

Жозефина понимающе усмехнулась и придвинула ко мне чистый лист бумаги.

— Вот это нам и предстоит выяснить.

По старой привычке начали со шкатулки. Я успел наметить крышку с эмалевыми вставками и несколько хитро устроенных отделений, когда Жозефина покачала головой.

— Полноте, Григорий. Шкатулок у меня на три жизни вперед.

Спорить не хотелось. Я перечеркнул набросок двумя резкими линиями и предложил раму для портрета.

Жозефина искренне рассмеялась.

— Помилуйте! Если в Мальмезоне появится еще один мой портрет, гости заподозрят меня в нескромности.

Я нахмурился. Перебирать кабинетные безделушки пришлось долго. Вскоре стало ясно, что мы ходим по кругу. Дорогой ларец, хоть всю императорскую казну на него изведи, останется ларцом. Кубок, так густо усыпанный камнями, что пить из него боязно, со временем отправят в шкаф.

Жозефина остановилась у окна. Я остался в кресле и покрутил перо между пальцами. За стеклом лежал застывший зимний сад: дорожки чисто выметены, на голых корявых ветвях толстым ровным слоем держался снег.

— Я хочу оставить здесь что-то свое, — проговорила она, не оборачиваясь.

— В Мальмезоне?

— Именно. Чтобы это не досталось дочери как часть наследства и не вышло из моды вместе с очередным платьем. Хочется, чтобы через сто лет вещь по-прежнему видели здесь.

Наконец все сошлось. Потому и не годились три ночных эскиза: «Свету» требовался бальный зал, «Розе» — определенное платье, «Вуаль» я вообще вымерял по ее плечам. Каждая работа слишком связана была с самой Жозефиной, с лицом, фигурой, манерой носить платье.

— Тогда вам прямая дорога к скульптору.

— Скульпторов у меня предостаточно.

— К живописцу?

— Григорий, не паясничайте.

— Понял. Портреты вас не удовлетворяют.

Она вернулась к столу и посмотрела на меня.

— Мне нужна работа ювелира.

Вот теперь стало интересно. Даже идея зародилась. Я перевернул лист и несколькими штрихами наметил низкое овальное основание. От него вверх пошли тонкие линии будущих ветвей.

— Небольшая композиция, высотой и шириной в стену этой комнаты. Больше делать не стоит.

— И что же это?

Еще раз покосившись на заснеженный сад, я ответил:

— Мальмезон.

Жозефина придвинулась ближе. Под пером появилась ветка, за ней несколько листьев и едва раскрывшийся бутон.

— Возьмем растения, без которых Мальмезон уже трудно представить. Розы, само собой. К ним еще два-три узнаваемых вида. Только изображать придется точно, со всеми изгибами и прожилками. Пусть кажутся живыми.

— Из камня?

— Отчасти. Усыплем каждый лепесток бриллиантами. Стебли отольем в золоте, листья местами покроем эмалью. Где подойдет — пустим серебро. Камни пригодятся для цвета и света, понемногу.

Жозефина не сводила глаз с наброска.

— И растения вы будете рисовать с натуры?

— Можно. Только возни много.

— У меня есть Редуте.

Карандаш едва не выскользнул из пальцев.

— Тот самый Пьер-Жозеф Редуте?

— А у вас есть на примете другой мастер ботанической иллюстрации?

Ну конечно. Чего еще ждать? Жозефина могла просто послать за человеком, чьи альбомы через два века станут настольными у ботаников, художников да еще и у половины ювелиров, которым взбредет в голову заняться цветами.

— С его рисунками дело пойдет гораздо быстрее.

— Я распоряжусь, чтобы вам дали все, что касается растений Мальмезона.

Старый мастер из двадцать первого века, которого я последние дни усердно держал на коротком поводке, тут же оскалился и потянулся к работе. Перед глазами уже возникало темное каменное основание, золотые побеги, розы разных сортов с полупрозрачными эмалевыми лепестками, кое-где — мелкие бриллианты, будто капли воды. Симметрия здесь только все испортит; нужен свободный рисунок, как у настоящего куста. При желании можно туда вместить и механику подрагивания листьев и даже музыку…

— Работа затянется надолго, — сказал я и опустил перо.

— Насколько?

Пришлось считать. Рисунки Редуте сильно помогут, однако дальше нужны модели. Понадобится первоклассный золотых дел мастер, эмальер с тонким чутьем на полутона, камнерез, огранщики. Сотни деталей. Подгонка. Переделки. Снова подгонка.

И всю эту ораву придется свести так, чтобы никто не загубил работу остальных.

Вот же ж…

С колье еще можно запереться в мастерской и почти все вытянуть самому. Здесь такой фокус не пройдет. Один возьмет литье, другой выпилит листья, третий займется эмалью. Каждый из этих лучших мастеров Франции увидит, как я веду большую работу, как делю ее между людьми, в каком порядке свожу части.

Французские ювелиры — зубры, да и без моих уроков мастера от Бога. Показывать им еще и то, чему я учился в другом веке, совершенно не хотелось. Русский пленник французской казне подарков не обещал.

Я положил перо. Решение далось тяжко.

— Нет.

Жозефина приподняла бровь.

— Что вам не нравится?

— Все нравится. Вещь выйдет выдающаяся. Потому и отказываюсь.

— Я вас не понимаю, Григорий.

— На нее уйдут месяцы.

— Если начать сейчас, к весне закончим.

Ее спокойная уверенность раздражала. В голосе уже было решены и весна, и работа, и даже то, что я по-прежнему буду исправно сидеть в Мальмезоне с инструментом в руках.

— К весне меня здесь не будет, надеюсь.

Жозефина медленно выпрямилась.

— Простите?

— Я собираюсь вернуться в Россию.

— Вы, кажется, забываетесь. Помните о своем положении.

Боль в плече вдруг прострелила до локтя. Остатки терпения исчезли вместе с ней.

— О своем положении, Ваше Величество, я помню так хорошо, что зубы сводит.

— Тогда с чего вы решили, что к весне будете свободны?

— Хочу вернуться домой.

— Одного желания маловато.

— Потому и говорю: собираюсь. Подорожной у меня пока нет.

Жозефина отвернулась к окну, постояла так немного и прищурилась.

— Вы говорите о весне так, будто Франция уже проиграла войну.

— А вы говорите так, будто меня навеки приписали к Мальмезону.

Голос против воли пошел вверх. Жозефина ответила тем же:

— Я предлагаю вам великую работу! При чем здесь тюрьма?

— Я пленник. Если мне на месяцы вперед назначают работу в доме, который я не могу покинуть по своей воле, разница для меня невелика.

Она осеклась.

Вот и добрались до сути. Главную причину я все же оставил при себе, обучать французских ювелиров своим приемам я не собирался. Хватит того, что они уже успели подсмотреть. Обойдутся. Ума у них своего хватает.

Жозефина посмотрела на незаконченный рисунок.

— Стало быть, вы отказываетесь?

— Да.

— От собственной идеи?

— От работы. Масштаб я уже прикинул: времени уйдет море, людей понадобится еще больше.

— Вы невыносимы, Григорий.

Я отодвинул бумаги с ночными набросками.

— Вполне возможно. Зато этот невыносимый человек пока сам решает, на что потратит остаток жизни.

Жозефина резко поднялась.

— Довольно.

Я встал следом.

— Согласен.

— Надеюсь, завтра вы будете сдержаннее.

Вот тут стоило прикусить язык, вот только Остапа понесло…

— Завтра я все еще буду русским пленным. А за кротость нрава поручиться не могу.

Несколько секунд Жозефина смотрела на меня. Я поклонился и пошел к выходу.

— Григорий.

У самой двери пришлось остановиться.

— Рисунки забыли.

Я оглянулся на лист с овальным основанием и первыми ветвями.

— Оставьте себе, Ваше Величество.

— С чего такая щедрость?

— Вы хотели вещь, которая навсегда останется в Мальмезоне. Пока большего предложить не могу.

Жозефина ничего не ответила.

Дверь я прикрыл чуть громче, чем позволяли приличия. Пусть подавятся этой макулатурой. То же мне, нашли себе раба.