— Не надо уезжать, пожалуйста! Везите меня обратно! Дайте мне... - я не могу выдавить из себя "попрощаться с отцом"! Мне кажется, стоит только допустить саму мысль, что папа умер, и самое плохое обязательно случится.

Меня никто не слушает.

На меня никто не смотрит.

Два папиных охранника, которых я вижу впервые, сидят в нашей машине впереди. Мчатся, нарушая все мыслимые правила, увозя меня прочь от того места, где только что на моих глазах взорвалась папина машина!

И он был в ней в этот момент!

Закрываю глаза и плачу.

И там, под закрытыми веками, я вижу снова и снова, как будто эта картинка намертво засела в памяти. Папино лицо и он машет мне с пассажирского, пока его водитель паркуется возле здания, в котором находится офис нашей фирмы. Одной из наших фирм.

А потом громкий звук. Машину папы встряхивает. В разные стороны водопадом плещутся разбившиеся стекла. И потом, только потом машина начинает гореть! И его водитель! И папа! И папа внутри тоже!

И я бегу к машине. Его же нужно спасти! Открыть двери, чтобы вытащить!

Но меня перехватывают за талию чьи-то руки.

Я не понимаю, что мне говорят, куда тащат.

Прихожу в себя в тот момент, когда оказываюсь в этой машине.

— Кто вы? Отпустите меня к папе!

— Охрана Михаила Сергеевича. Нельзя к нему. Там всё.

Если охрана, почему не спасли его? Где были, когда... Не понимаю!

Снова начинаю плакать, закрывая лицо руками.

— Папочка! Папа!

— Заткнись! — неожиданно раздаётся с переднего сиденья. — А ну-ка, прекратила выть! Дура.

Шокированно смотрю на тех, кого мой отец считал своей защитой, кому доверял.

Почему они так со мной? За что?

Я только сейчас понимаю, что мы едем вовсе не в сторону нашего дома. А наоборот, мчимся по дороге, ведущий из города.

— Куда вы меня везете? — к боли от случившегося примешивается страх.

Я вдруг понимаю, что, действительно, ни разу этих охранников у папы не видела. И странно, что они тёмные, бородатые — папина охрана всегда гладко выбрита и одета в одинаковые костюмы.

— Скоро узнаешь! Сиди молча и жди, — бросает один из них.

От их слов. А точнее, даже больше от тона, в котором нет сочувствия и жалости, я немного прихожу в себя. Видимо, включается инстинкт самосохранения.

И я думаю.

Машина папы сама по себе взорваться не могла. Не могла, я уверена! Потому что так не бывает, чтобы так громко сама по себе!

И ведь не зря с недавних пор и я, и мама повсюду стали ходить с охраной.

А Олег, мой телохранитель, который повсюду ходил со мной, даже в институт, куда исчез. Я помню, что он точно на парковке вышел из нашей машины вместе со мной, а дальше...

А может быть... Может быть эти странные бородачи просто меня спасают? Может, у них с папой был план? И именно по нему меня сейчас везут в безопасное место к маме?

— А моя мама... Где она? — не могу я сидеть и ждать! Ну, как сидеть и ждать, если там, в городе осталась моя мамочка и брат! А Эрик? Где они?

Схватившись за водительское сиденье, пытаюсь взглянуть в лица этих мужчин, чтобы увидеть реакцию на свои вопросы. Потому что если с братом и мамой что-то случилось, то, наверное, по взглядам охранников я это пойму...

Тот, который сидит на переднем пассажирском сиденье вдруг поворачивается и наотмашь бьет меня ладонью по щеке.

Клацнув зубами, прикусываю язык и заваливаюсь назад на сиденье.

Мне даже сначала не больно совсем.

Просто жутко становится от того, что я вдруг понимаю.

Это — не папина охрана.

Ни один папина охранник никогда не посмел бы меня ударить! Никогда. Потому что даже если папы... Даже если папы уже нет в живых, то есть еще Эрик! И он придет и спустит шкуру за меня любому.

И этим двоим спустит.

Когда найдет их!

И я должна им это сказать, чтобы не смели больше делать такое!

— Мой брат найдет и убьет вас! — кричу, глотая наполнившую рот кровь.

Переглянувшись, они начинают смеяться. Говорят что-то друг другу на смеси двух языков, из которой русских слов я улавливать всего несколько.

Щенок. Сдохнет. Тварь. Шавка. И много-много отрывистых и грубых слов на непонятном мне языке, которые звучат, как ругательства.

В голову приходит, что у меня в сумочке был телефон. И сейчас можно написать сообщение Эрику, чтобы он смог меня найти.

Шарю руками по сиденью рядом.

— Это ищешь? — тот, что сидит на пассажирском, показывает мне мою сумку.

Отворачиваюсь к окну.

Трогаю онемевшее лицо и горящую от боли разбитую губу. Больно.

Очень хочется держаться и не плакать при них, но слезы сами вскипают на глазах. И я не могу сдержать их и не позволить бежать по щекам.

Понимаю вдруг, что надо хотя бы дорогу запомнить. Чтобы потом убежать отсюда!

Сворачиваем в лес. И, проехав около километра, за последним рядом сосен вдруг выезжаем на улицу дорогих трёхэтажных коттеджей, спрятавшихся за высокими заборами и коваными воротами.

Останавливаемся у последнего, самого большого, сделанного из чёрного кирпича. По верху забора идет, как в фильмах про тюрьму, свернутая кругами колючая проволока.

Мой мозг лихорадочно отмечает это все.

Не знаю, откуда во мне такая уверенность, но я точно знаю, что должна запоминать всё, что вижу, что это мне еще пригодится.

Ворота открываются.

Машина заезжает туда.

Мои похитители (теперь я уже не думаю, что это — охрана) тут же выпрыгивают из машины, унося с собой мою сумку.

Я продолжаю сидеть, не зная, как поступить — идти следом или оставаться сидеть.

На огромном мраморном крыльце моих посетителей встречают женщина и мужчина.

Похитители что-то говорят им.

Женщина, с головой укутанная в чёрные одежды, вскрикнув и заламывая руки, бежит в сторону машины.

— Nana, saca! — кричит мужчина.

Женщина дергает дверь с моей стороны и со слезами кричит на ломаном русском:

— Тварь! Выходи! Я убью тебя!

За два месяца до событий пролога.

— Ты, Москва, что-то путаешь, наверное. Северный — это наш район. Я там главный. И доходы со всех точек, со всего бизнеса, легального ли, нелегального, в этой точке принадлежат мне. У нас был уговор. Ты помнишь об уговоре?

Мой отец рубит правду-матку. Хотя так и не принято на таком высоком уровне, на котором сейчас происходит разговор.

Как принято?

Принято ходить вокруг да около, изъясняться туманно, с намеками. Потому что главы кланов — это их мозг и карающая длань, отдающая в кулуарах приказы. А крики, угрозы и приведение в исполнение — это дело других людей.

Но мой отец — человек вспыльчивый. И если его несёт, не может сдержаться в выражениях, независимо от того, кто является его собеседником.

А сейчас его несёт.

— Помню, Алихан, помню, — увещевающе говорит Москвин. — И я всегда соблюдаю данное мною слово.

— Всегда? Тогда потрудись объяснить, — выходит из себя отец. — Что твои люди делают на территории "Ориона"? Или скажешь, это не твои бойцы третий день стоят в оцеплении? Или не твои люди сейчас совершают рейдерский захват предприятия?

У отца белеют губы от еле сдерживаемых эмоций. Будь его воля и... Конечно, будь человек, который так его разозлил другим, не Москвиным, отец, наверняка, уже достал бы пушку или приказал её достать Али, своему телохранителю.

Тем более, что Али и сейчас стоит за нашими спинами, и готов в мгновение ока выхватить оружие из кобуры.

Только за спиной Москвина тоже стоит охрана. И, я уверен, не менее подготовленная, чем наша.

Наши семьи во многом похожи. Во всяком случае, составом так точно. У отца двое детей — дочь и сын, и у Москвина тоже. Отец готовит себе приёмника в моем лице, Москвин тоже натаскивает своего отпрыска.

Но Москва-младший слишком молод, горяч, не сдержан и пока, видимо, не очень умеет держать себя в руках. Он яростно сверкает глазами. И мне сбоку видно, как сжимаются в кулаки пальцы его рук.

Не нравится ему, что с отцом разговаривают в таком тоне? Ну, так не надо брать чужое!

Зато его отец, старый опытный змей, и выдержка у него — дай Бог каждому!

— Алихан, — с любезной улыбкой говорит он. — Мне кажется, ты перегибаешь. В нашем деле кто умнее, тот победил заранее, ещё до каких бы то ни было действий! Часть пакета акций "Ориона" уже как год принадлежит мне. Я просто беру своё. Да, хочу поставить там свою охрану. Готов делиться с тобой процентом с дохода. Но сам понимаешь, у меня и юридических, и физических прав сейчас больше, а значит, и процент будет превышать твой.

Щенок Москвина с торжеством в глазах смотрит прямо на меня.

Растягиваю губы в ленивой улыбке.

Не стоит радоваться победе до того, как она случилась. Мой отец в своем праве. И, вероятнее всего, именно его поддержит тот, кого у нас в регионе зовут Хозяин.

А еще мой отец умеет бить прицельно и в нужный момент. И сделает это. Только ему нужно немного остыть. И выждать этот самый момент.

— Ты сейчас не прав, Москва! Ох, как не прав!

Но пока отец на взводе и нам стоило бы уйти. Ведь ясно уже, что договориться полюбовно не получится!

И я думаю о том, как бы его увести, потому что в таком состоянии отец никого не слушает.

В приемной Москвина раздается какой-то шум. Отдаленно доносятся испуганные вскрики его секретарши.

Али и охранник Москвы синхронно достают пушки.

Моя рука тоже ложится на кобуру. Я — хороший стрелок. Али сам меня учил с детства.

И я успеваю увидеть тень замешательства в глазах младшего Москвина. Что, Эрик, или как там тебя, пушка тебе еще по возрасту не положена? То-то же.

И будешь ты, как девчонка, прятаться за спину своего охранника...

А он реально, как девчонка, выглядит. Смазливый.

Говорят, они с сестренкой одно лицо. Потому что двойняшки.

Но развить мысль и подумать о том, что можно было бы найти в соцсетях и просто из любопытства, ну, и чтобы знать в лицо своих врагов, посмотреть, как же все-таки выглядит девчонка Москвы, я не успеваю.

Дверь в кабинет Москвина распахивается. Причем удар оказывается так силен, что она с грохотом бьется о стену.

Невольно пригибаю голову, как учил Али. Потому что мозг помнит — там, в приемной осталось сидеть еще по одному охраннику с каждой из сторон! И если кто-то наглый все-таки сумел пробиться в кабинет, то этот кто-то либо отменный боец, либо...

Но на пороге стоит золотоволосое чудо.

— Папа! — звенит ее звонкий голос. — Ты же обещал! Ты знал, как для нас с мамой это важно! Как ты мог не прийти!

В это мгновение она, видимо, замечает, как охрана поспешно и скомканно прячет в кобуру оружие, и закрывает рот.

— Злата, дочка, у меня важная встреча. Эрик, уведи её, пожалуйста, отсюда. Домой отвези. Прямо сейчас.

Девчонка, к ее чести, видимо, все-таки догоняет, что приперлась невовремя.

Но не догоняет, что лучше было бы не пялиться на нас с отцом, а просто уйти. Наоборот, с интересом пробегает глазами по каждому. Сначала по моему отцу. Потом мельком по Али. Потом задерживается на мне.

И даааа, я ощущаю это непередаваемое чувство, когда ты понимаешь, что ты интересен, что девка запала! И это, конечно, кайф, но...

Не мигая, смотрю ей в глаза и думаю о том, что жизнь все-таки несправедлива.

Красивых девок-то много, но самая красивая в городе, а может и в стране, почему-то родилась в семье Москвиных. И если заполучить любую я могу по щелчку пальцев, то взять себе эту хотя бы в качестве любовницы точно не получится. Отец точно яйца отстрелит. Слишком уж неоднозначна сейчас ситуация между нашими кланами.

И это несправедливо.

Она так хороша, что глаз не отвести!

Высокая, стройная. В платье, доходящем до колен. Огромные глазищи на пол лица. Губки бантиком. Длинные светлые волосы. Ну, в общем, все по высшему разряду.

Не осознаю, что откровенно пялюсь на нее, пока не получаю незаметный тычок в спину от Али.

Опускаю глаза.

Проклятая девчонка Москвина! Я даже забыл, где нахожусь!

Эрик, реально похожий на сестру, этакая себе мужская, более брутальная версия Златы, срывается с места и, подхватив девчонку под локоть, вместе с нею выходит из кабинета.

— Уволю на хрен охрану и секретаршу заодно, — наигранно смеется Москвин. — Не могли объяснить девочке, что я занят!

По тону, по глазам, по каким-то скрытым ноткам в голосе, и мне и, судя по взгляду, отцу, становится ясно только одно. У Москвина есть уязвимое место.

И теперь мы точно знаем, где оно...

За неделю до событий пролога.

— Амир, приведи ко мне Самиру, — просит отец.

Мать дергается, чтобы первой выполнить его просьбу, но отец накрывает её руку своей ладонью, заставляя остаться за столом.

Встаю и иду за сестрой.

Я уже в курсе, что отец сейчас будет говорить матери. Поэтому именно я и должен идти. Маме нужно осознать весть.

Отец решил выдать Самиру замуж.

Да, он обещал не делать этого до того момента, пока сестра не закончит университет. Да, он обещал дать ей право выбора, хоть это и не было принято в нашей семье.

Но, к сожалению, отец вынужден отказаться от своих обещаний. И отдать Самиру тому, кто способен её сейчас защитить.

Почему?

Потому что война с кланом Москвина оказалась неожиданной для нас! Отец был уверен, что удастся решить всё мирным путём.

Но не удалось. Два дня назад в подъезде своего дома был застрелен компаньон и правая рука отца — Иса Велиханов. А Хозяин, тот, на чью поддержку мы рассчитывали, в помощи неожиданно отказал.

Москвин открыто выступил с заявлением о том, что им якобы был приобретён наш завод. Хотя, по сути, он украл его, заполучил в результате рейдерского захвата.

Поднимаюсь на второй этаж. Стучу в дверь сестры.

Она не отвечает.

— Самира, открой! — прошу, зная, что она может быть либо в ванной, где плохо слышно, либо в наушниках — отец не приветствует развратную музыку, но она все равно скрытно слушает, я это знаю. Хоть и говорит, что таким образом только английский учит. — Срочно.

Недавно охранник Самиры рассказал отцу, что сестра сбежала от него возле универа. Это было уже в третий раз за последний месяц. Сестра врала, что устала от надзора и просто ушла к подруге.

Но ей, конечно, никто не поверил.

К ней был приставлен человек, который очень скоро узнал, куда бегает Самира. Бегала она к этому... Сука! Тварь такая!

Проглатываю рвущиеся с губ ругательства.

Эрик Москвин соблазнил Самиру и чуть не увёл её из дома. Хорошо, что мы вовремя спохватились и смогли задержать.

Она, глупая, думает, что он влюблен в нее, а на самом деле ясно же, какие цели преследует это щенок!

— Самира! — стучу сильнее.

На второй этаж вслед за мной поднимается Адам — охранник Самиры.

— Давно она там? — спрашиваю его.

— Да. Давно уже. Не выходит совсем. Не ест ничего. Ваш отец сказал утром, что выдаст её замуж. И вот она расстроилась.

Утром отец решил выдать замуж. А к вечеру уже нашел того, кто согласится её такую взять... И хоть невеста оказалась порченой, желающие нашлись.

Значит, она в курсе.

Плохое предчувствие давит в груди, заставляя ускоряться сердце.

Что там происходит?

Что-то не так!

Отступив на пару шагов, ударяю плечом в дверь.

Адам, ненадолго обалдев от происходящего, к следующему моему удару становится рядом.

Синхронно бьем плечами с разбега вдвоём.

На пятый удар замок ломается и дверь, сбивая приставленный к ручке стул с силой лупит по стене.

В комнате Самиры нет.

Смотрю в сторону окна. Если бы она вдруг каким-то чудом сбежала, выпрыгнув из окна третьего этажа, то вот перелезть забор, по верху которого закреплена колючая проволока, находящаяся под напряжением, нереально. А ворота всегда контролируют как минимум двое бойцов.

Адам показывает мне в сторону ванной.

Бегу туда, обгоняя его.

Адам остаётся в комнате. Потому что нельзя.

Так-то и мне нельзя, конечно, тоже. Но... Чувствую, что ситуация не та, чтобы церемониться!

Я привык доверять своей интуиции. До сих пор она меня не подводила.

Делаю знак Адаму, чтобы остался в комнате.

Эта дверь поддаётся легче — вылетает после второго моего удара.

Самира лежит в ванной, полной воды, откинувшись головой на специальную подушку. На ней надето красивое белое платье — лёгкое, домашнее. Видимо, она не хотела, чтобы тот, кто обнаружит, видел ее обнаженное тело.

Первое, что я отмечаю про себя, это то, что вода обычного цвета, в ней нет крови. А я уже успел представить себе самое страшное!

Второе... Второе о чем думают... Она абсолютно не отреагировала на грохот от выбитой мной двери!

В ужасе прикладываю пальцы к месту на её шее, где бьется пульс.

И в первое мгновение мне кажется, что пульса нет! Совсем нет!

Я едва терплю свою боль, рвущуюся наружу криком!

Сестренка! Самирка! Такая красивая, такая молодая... Проказница... Любимица родителей... Зачем? Почему?

Но я сдерживаю себя — я должен держаться ради родителей!

Но потом все-таки чувствую лёгкое биение её пульса!

— Адам! — ору. — Звони в скорую!

Осторожно вынимаю её из ванны и несу в комнату. Не ощущаю даже, как вода льется на пол и мочит мою одежду.

Слышу, как наверх, причитая и плача, поднимается мать и твёрдые тяжёлые шаги отца по коридору...

— Мы привезли её, Амир! — говорит Адам, кивая в сторону машины. — Еле успели. Москвина взорвали в его машине возле офиса. У девчонки на глазах.

Что?

От неожиданности моргаю, выходя из своего задумчивого состояния.

Кто мог это сделать? Я думал, после смерти отца, у меня больше не осталось таких всесильных друзей.

Впрочем, Москвин вполне мог перейти дорогу не только Темирхановым.

Мать, не дослушав Адама, срывается к машине. Бежит, проклиная по-чеченски весь род Москвиных, его лично, и эту девчонку.

Прошу её остановиться, но, кажется, она даже не слышит меня.

— Что делать, Амир?

Да, теперь этот вопрос задают мне. Как ещё недавно задавали отцу.

Когда-то в детстве я мечтал стать таким, как он. Отца уважали и даже немного боялись. Отец руководил большим количеством людей. Он умел принимать решения, умел зарабатывать, умел решать проблемы. Отец умел быть главным.

Отца больше нет.

И теперь все те, кто когда-то подчинялся ему, слушают меня. Я стал тем, кем был отец. Моя мечта сбылась.

Так почему же я не испытываю от этого ни радости, ни удовольствия?

Наоборот, тяжкий груз ответственности камнем давит на мои плечи, уже который день не давая вдохнуть.

— Мать отведите в дом. Эту... девку запереть в подвал. Никому к ней не входить.

Мать успевает добежать до машины и, открыв дверь, угрожает отродью Москвина.

Подскочивший к ней Али, подхватив под локоть и говоря что-то успокаивающе, уводит в дом мимо меня.

Я, конечно, мог бы это сделать и сам. Обнять мать, попытаться успокоить её, пожалеть в конце концов. И ещё месяц назад так бы и было. Еще месяц назад я был добрым сыном. Но сейчас...

Во мне словно что-то умерло. Что-то нормальное, что заставляло жалеть, сочувствовать, быть человеком.

И да, мать страдает больше меня. Но она — женщина, ей положено быть слабой.

Мне нельзя. Я должен отомстить. Так отомстить, чтобы род Москвиных больше не топтал эту землю. Но при этом чтобы рук моих не коснулась их кровь.

Зачем мне их кровь? Я не убийца. Я уничтожу их иначе.

Всё отберу, заставлю по миру пойти, посажу в тюрьму. Что угодно!

Я знаю, что сделаю.

План готов.

И мне жаль, что Москва сдох до того, как я его воплотил в жизнь!

Мне жаль, что это не я взорвал его машину!

Но я не убийца.

Убеждаю себя в этом, хотя кто бы только знал, как я хочу им сейчас стать!

Но...

Чувствую, как мои губы раздвигаются в неком подобие улыбки.

Брат этой девки жив. И он ответит за всё, что произошло с моей семьёй.

Я почти равнодушно смотрю на то, как её достают из машины.

Смешно. Если бы я мог смеяться, то, наверное, хохотал бы сейчас.

Совсем недавно я думал, что она — самая красивая девушка, которую я видел в своей жизни!

Сейчас она растрепана, лицо опухло и раскраснелось от слез, под глазами размазана тушь.

— Иди вперёд! — командует ей Адам, указывая в сторону небольшого домика, стоящего за линией гаражей.

В нём ещё при моем деде для содержания тех, кого нужно было наказать, был оборудован подвал.

При отце в нём ни разу, на моей памяти, никто не сидел. Отец, видимо, был слишком мягким человеком. Хотя и не производил такого впечатления.

За это и поплатился.

Я таким не буду.

Проходя мимо она смотрит в мое лицо с таким выражением, словно вдруг узнаёт.

Вырвав локоть у Адама, срывается в мою сторону.

Неожиданно с разбега обнимает меня за талию и утыкается лицом в грудь.

— Я вас видела... у отца! Это он вас просил меня спасти? — поднимает глаза вверх.

Смотрит умоляюще, так, словно я — последний человек на земле.

Замерев, пытаюсь оценить степень этого бреда.

— Спасибо вам! Спасибо! Папа... Он..., - снова начинает рыдать, размазывая по моей рубашке слезы и тушь. — Папы больше нет...

Глупая баба! Ты так ничего и не поняла ещё? Как можно быть такой тупой?

Отталкиваю её.

Смотрит растерянно, ловя мой взгляд.

— Я не понимаю...

— Скоро поймешь, — бросаю ей, делая Адаму знак рукой, чтобы уводил.

— Вы поможете мне?

Не отвечаю. Иду в дом переодеваться — на рубашке пятна.

А потом, зову водителя и охрану и уезжаю.

Мне ещё Москина-младшего по городу ловить.

Да и отцовские дела теперь все на мне. А, надо сказать, партнеры отца, словно почуяв слабость нашей семьи сейчас, рвут бизнес со всех сторон. Кто-то отказывается исполнять свои обязательства, кто-то требует привилегий, кто-то просто ждет, чтобы исподтишка напасть и добить.

Но я им этого не позволю.

— Куда едем, Амир Алиханович? — спрашивает водитель.

— Сначала в больницу к Самире, потом в офис, — командую я...

Сижу на стуле в подвале.

Смотрю на девчонку.

Пью.

Отец считал алкоголь слабостью и не пил совсем.

Ну, значит я сейчас слаб.

Это противоречит моим стремлениям, моим желаниям, но в этот момент я не могу иначе...

Коньяк помогает мне стереть из мозга некоторые особо въедливые картинки. Например, ту, которую сегодня я видел в больнице у Самиры.

А мне надо стереть это. Иначе я за себя на отвечаю.

Самира в глубокой коме. Её мозг постепенно умирает, хотя остальные органы пока работают, как положено.

А внешне, если вычеркнуть капельницы и всякие трубки, она всё такая же — красивая и молодая. Ну, разве что бледная очень.

А у этой вон — на щеках румянец! И спит себе спокойно в подвале на продавленном старом матрасе!

То ли не боится ничего, то ли глупа настолько, что до сих думает, будто её сюда привезли, чтобы спасти. Хотя ведь, по сути, я ее спас. Вполне могли прибить следом за отцом. Так что должна быть мне благодарна.

Адам сказал, что она тут шумела — билась в дверь и орала. Посередине подвала лежат останки второго ранее стоявшего здесь стула. Видимо, билась в двери она именно им.

Делаю глоток из бутылки.

Задохнувшись от крепости, с трудом шумно выдыхаю.

Наконец, просыпается.

Сначала вздрагивают длинные пушистые ресницы. Потом дернувшись всем телом и подскочив со своего места, садится, упираясь спиной в стену.

Подтянув колени к груди, обнимает их.

Что я здесь делаю?

Зачем пришёл?

Чтобы объявить ей своё решение о её дальнейшей судьбе?

Усмехаюсь. Это было вовсе не обязательно делать именно мне и уж тем более именно сейчас!

Наверное, моя усмешка выглядит не очень дружелюбно. Потому что в её глазах появляется страх.

— Зачем вы меня сюда привезли? — дрогнувшим голосом спрашивает она.

— Можешь считать, что спасли тебе жизнь, — усмехаюсь я.

— И заперли в подвале? — дергает бровью.

— А ты бы хотела в апартаментах? Так их ещё надо заслужить.

— Дайте позвонить брату! Он меня заберет.

— Нет.

Морщась, глотаю обжигающую жидкость.

— Я заявлю в полицию на то, что вы меня выкрали и незаконно удерживали без согласия.

— Заявляй, — равнодушно пожимаю плечами. — Можешь прямо сейчас.

— Что вы хотите со мной сделать?

— Вот, — выдавливаю из себя некое подобие улыбки — все, на что я сейчас способен. — С этого вопроса и начал бы любой нормальный человек.

— Я — нормальный человек! — возражает дрожащим голосом.

— Была бы нормальная, не нарывалась бы. Ты сейчас в моей власти. Веди себя спокойно и будешь жива.

— Так чего вам от меня надо?

— Выйдешь за меня замуж. Потом получишь наследство от отца. Я знаю, он всё разделил поровну между тобой и братом. И подаришь мне свою половину.

— Что? — ахает она.

На лице у неё появляется презрительное выражение. Как будто она смотрит на меня и думает: "Замуж? За такое уе. ще, как ты? Да пошел ты!"

И пусть я не могу себе представить, как эти розовые губки произносят подобною дичь, я уверен, что-то подобное наверняка сидит сейчас в её голове.

И её взгляд, который бесстрашно направлен в мои глаза, он раздражает меня, выводит из себя, заставляет буквально звереть внутри!

Наши девушки так не смотрят. Наши девушки так не чувствуют по отношению к мужчине! Могут бояться, да, но всегда уважать. А здесь — презрение, словно я — низшее существо.

— Глаза опустила, — рычу я, сжимая руки в кулаки. — Иначе я...

— Да зачем вам это? Ну, попросите у моего брата денег! Он вам за меня, много даст! Что угодно даст! Но жениться-то на мне зачем?

Затем, что во-первых, я, конечно, могу забрать все силой. Но тогда в деловом мире во многие двери мне будет ход закрыт.

А во-вторых, Хозяин, под которым ходим и мы, и люди Москвы, может усомниться в частности моих притязаний на всё его имущество, и пожелать выделить часть из него его сыну. А так — всё по закону. Не подкопаешься.

А уж оставить белобрысого щенка Москвы без штанов при таком раскладе я смогу запросто.

— Затем, что мне надо всё, что было у твоего отца. И ты. Чтобы до конца своих дней платила за ошибки своих родственников!

— Совсем уже, да? — вскакивает с кровати, яростно сверкая глазами. — Какое право имеете?

Встаю тоже.

Не отрывая взгляда от неё, иду в её сторону.

— Я отучу тебя в таком тоне разговаривать с мужчиной.

Отступает назад, очень скоро упираясь спиной в стену.

Ярость во взгляде быстро меняется на страх.

А потом, когда мне до неё остаётся всего пара шагов, так вообще опускает в пол свои бесстыжие глаза. Вот так уже лучше.

— Отпустите меня, пожалуйста...

Какова сучка! Только что мне тут права качала! А теперь вон — гляньте на неё! Умоляет нежным голоском! Ведьма в ангельском обличье! Но меня ей не обмануть.

— Отпущу.

Становлюсь вплотную, ощущая её запах и видя, как бешено бьется на тонкой шее голубая венка. Упираюсь рукой в стену над её головой.

— Но сначала сделаешь то, что я сказал...

У него шрам на брови. Который придает лицу злое выражение.

И практически чёрные глаза, которые впиваются в мои. Кажется, человек просто не моргает. Смотрит, как удав на свою жертву.

Замуж за него? Совсем уже! Да с какой стати? Чтобы он "законным путем" завладел моим наследством? Хорош законный путь! Отец бы за такое просто размазал этого...

Но отца больше нет.

Только разве это значит, что меня некому защитить? Нет! У меня есть брат, и...

— У меня жених есть! — дергаю вверх подбородком. Хороший парень из обеспеченной семьи. Между прочим, учится на дипломата. — И мы помолвлены.

Демонстрирую ему кольцо, надетое Денисом неделю назад мне на палец.

Мы с ним были давно знакомы — наши семьи дружили. И лет с десяти, наверное, в шутку нас называли женихом и невестой.

А вот около месяца назад отец заговорил о свадьбе. И родители Дениса поддержали.

Такая неожиданная скорость объяснялась тем, что якобы Денису нужно уезжать на стажировку в Японию, и я смогу поехать с ним.

Я была счастлива. Денис мне с детства нравился. А еще мне очень хотелось путешествовать, посмотреть мир, и, главное, сделать это с ним — моей первой любовью...

Мысли о моей прошлой жизни, которая была у меня вот еще буквально несколько часов назад, заставляют слезы выступить на глазах.

Смотрю в глаза этому человеку, наивно рассчитывая вызвать у него нормальные человеческие эмоции — жалость, сочувствие, например.

Ведь, ну, не может же человек искренне рассчитывать на то, что совершенно чужая девушка захочет выходить за него замуж.

— Ты еще и не чиста? — внезапно странным образом трактует он мое признание о помолвке.

— А это тебя вообще не должно интересовать! — говорю я. Как можно о таком спрашивать? — Это не твоё дело!

— Ах, ну, если так, то почему бы и со мной не переспать? Сейчас.

Его рука хватает меня за затылок и тянет голову к его лицу!

— У меня отец умер! — пытаюсь воззвать к чему-то человеческому в нем.

Но, по всей видимости, этого "человеческого" там нет ни на грош!

— Ну, вот я тебя и утешу! — твердые губы нагло впиваются в мой рот. Отталкиваю его в грудь. Но он даже на сантиметр не отступает!

Крепко сжимаю челюсти, не позволяя его языку проникнуть в сой рот. Кручу головой из стороны в сторону, хныча.

Второй рукой берет меня за лицо, нажимает пальцами на челюсти с двух сторон. Так делал Эрик нашему псу, когда у того в горле застряла украденная на кухне кость! Мои челюсти, как я ни пытаюсь удержаться, раскрываются.

И он засовывает в мой рот свой язык! Так глубоко и так мерзко это делает, что я закашливаюсь.

Денис целовал меня не так. Ласково и осторожно, прислушиваясь к моей реакции.

И я испытавала к нему нежность. И любовь.

Денис заранее спрашивал разрешения. И я потом еще долго вспоминала, как трогательно звучало его "Можно я тебя поцелую?"

А это чудовище ни о чем не спрашивает! Просто шурует у меня во рту своим языком! И вкус у него отвратительный — вкус крепкого спиртного с соответствующим запахом!

Это он называет "утешение"? Бессовестный человек!

Эрик когда-то показывал мне всякие приёмчики, чтобы спастись, если на меня нападут. Я о них не вспоминала долгие годы абсолютно! Но вот сейчас неожиданно в памяти возникает, что если каблуком ударить изо всех сил по ноге, то даже через обувь человеку будет очень больно.

Жаль, что у меня не шпильки. Но какой-никакой каблук все-таки на туфлях имеется!

Надо неожиданно это сделать!

Заставляю себя расслабиться, прекратив попытки увернуться или закрыть рот. Делаю это для того, чтобы он подумал, будто мне нравится!

Он с гортанным стоном вцепляется в мои губы еще сильнее. Втягивает их по очереди своими губами. Посасывает.

Это так странно.

Нет, я, конечно, не ханжа и всякое видела в интернете, но никогда особо не рассматривала там поцелуи. И, к счастью, ТАК ни с кем раньше целоваться не приходилось! Разве ТАК целуются вообще?

По всей видимости он чувствует, что я прекратила сопротивляться, потому что руки, удерживающие меня, начинают медленный путь вниз. Пальцы оглаживают шею, плечи и внезапно касаются груди!

Меня словно молнией пронзает от такого прикосновения! Потому что никто и никогда так не делал...

Сжимает, шумно втягивая ноздрями воздух.

Неожиданно затвердевший сосок болезненно трется о ткань бюстгальтера...

Надеюсь, он достаточно отвлекся?

Резко поднимаю вверх ногу, собираясь каблуком ударить по его ступне, как учил брат. Но получается так, что я сначала бью ему между ног коленом!

До того как с диким криком он отскакивает в сторону, успеваю понять, что там, у него в паху, было что-то очень твердое.

Нетрудно догадаться, что именно!

И я ударила именно по этой выпуклости!

Получилось даже лучше, чем я рассчитывала!

С диким хохотом, который рвется из меня напополам со слезами, отбегаю подальше. И смотрю на него, согнувшегося в три погибели и держащегося руками за причинное место. И хохочу.

Ровно до того момента, пока, распрямляясь, он не говорит:

— Пиздец тебе, сучка...

Папа сказал бы, что я творю дичь. Он часто так говорил...

Но да! Я смеюсь, как дурочка, отскочив подальше от удаленного мною мужчины.

И так как я не знаю его имени, мысленно решаю звать про себя "жених". Он же объявил, что женится? Ну, и вот...

Мой нервный смех стихает сам собой ровно в тот момент, когда "жених" распрямляется.

Я, конечно, понимаю, что это со мной нервное — нелогичные, неправильные реакции из-за стресса. Нормальный человек, в обычном своём состоянии в такую вот минуту смеяться точно не станет.

В институте мы это проходили. Правда, нас пока не учили, как с этим бороться...

Теперь мои растрепанные эмоции меняются кардинально, сделав очередной кульбит и по спирали вернувшись снова к страху.

Прячусь за спинку кровати. Хотя, конечно, спрятаться здесь, в маленьком помещении без мебели, просто негде.

Медленно идет на меня.

В жёлтом свете единственной лампочки под потолком не понять, что у него там, на лице, написано. Но я и так знаю — сейчас мне будет плохо!

— Нет-нет-нет! — съезжаю спиной вниз по стене. Выставляю вперёд руки, стараясь защитить лицо. Мне кажется, если он меня сейчас ударит, то сделает это именно по лицу!

Но удара не случается.

Некоторое время так и сижу, зажмурившись и втянув голову в плечи.

А когда открываю один глаз, чтобы посмотреть, почему он остановился, вижу, как, повернув голову в сторону входа, жених прислушивается к чему-то.

Пытаюсь услышать тоже хотя бы что-то.

Может, там уже меня спасать приехали?

Действительно, там, за дверью, во дворе, слышны голоса. Причем что-то такое, похожее на панику, как будто люди бегают и кричат.

И я снова не могу сдержаться! Такое ощущение, что внутри меня сидит кто-то, напрочь лишённый чувства самосохранения, и он просто вот толкает меня на необдуманные слова и поступки.

— Это мой брат за мой приехал. Сейчас меня заберет, а тебя накажет. Пристрелит тебя! Будешь знать! — звучит глупо и по-детски, но просто я говорю то, что первое приходит на ум!

— Ты сиди здесь и не высовывайся. Поняла?

Передумав меня убивать, разворачивается и идет к выходу.

Подхватившись с пола, на цыпочках бегу за ним.

Сердце колотится в груди, как сумасшедшее! И страшно, и топит адреналином от собственной смелости!

Поднявшись на три ступеньки, он открывает дверь.

В это мгновение, рядом с этим подвалом, на улице, кто-то очень громко кричит. А потом раздаётся страшный грохот.

Тоже рядом.

Настолько близко, что меня им оглушает!

Инстинктивно, видимо, я, как совсем недавно при взрыве отцовской машины, падаю на земляной пол подвала.

А потом мне слышится, как что-то тяжёлое летит вниз по ступенькам!

Дверь захлопывается.

Рядом на пол со ступенек падает чье-то тело.

На коленях быстро-быстро отползаю подальше. Затаившись сбоку от кровати, сижу на земляном полу.

Мне суеверно не хочется смотреть на того, кто упал сюда, ко мне! Потому что думается по-детски, что пока я его не вижу, он также не видит меня.

А пока он меня не видит, никакого вреда не причинит — очевидно же!

Но потом с его стороны раздаётся тихий стон.

И я понимаю, что он вовсе не оступился и не просто упал. Этот грохот был выстрелом! По всей видимости, он был направлен именно в этого человека! Поэтому он и упал!

Поднимаю голову. Смотрю.

Да, свет здесь не яркий, но не узнать того же самого гада, который только что меня тут мучил, я не могу! Это точно он!

Долго сижу на своём месте, не решаясь подойти.

Потому что... Нет, я понимаю, что вот человек. Лежит. Ему, вероятно, нужна помощь.

Но этот человек — нехороший человек, и может быть просто получил по заслугам!

И, может быть, мне нужно потихоньку обойти его, выбраться наружу и самой найти там Эрика?

Потому что... Ну, это Эрик за мной пришёл! Больше некому!

Страшно поверить в то, что Эрику и папиным охранникам, которые наверняка помогают брату сейчас, пришлось стрелять в человека! Но после того, как папу взорвали, всё возможно!

Осторожно, стараясь не издать ни звука, вдоль стены иду к лестнице. Настороженно слежу за ним, лежащим вниз лицом на полу.

Параллельно стараюсь прислушиваться к тому, что происходит там, наверху.

Чтобы попасть на лестницу, нужно перешагнуть через его ноги.

И вот когда я заношу ногу, он неожиданно громко и болезненно стонет!

Становлюсь на первую ступеньку.

"Давай, Злата! Беги отсюда!" — командую себе мысленно.

Но... Вдруг он умрет?

Не то, чтобы мне было жалко гада! Нет, но...

Человек же.

Злата, возможно, именно он убил твоего отца!

А если нет?

Он угрожал тебе! Засунул в подвал! Он мучил тебя! И хотел ударить! Точно хотел, ты сама это чувствовала!

Но... Ударила его я, на самом деле.

Чувствуя себя полной и окончательной дурой, я спускаюсь вниз и становлюсь перед ним на колени.

Тормошу за плечо:

— Эй, эй, как там тебя! Ты живой?...

— Эй, ты, как там тебя, ты живой? — он лежит вниз лицом. И, естественно, не отвечает.

Что делать?

А на первом курсе нам вообще-то рассказывали о том, как оказывать первую помощь.

Но ведь ты, Златочка, была уверена, что уж это-то тебе точно не пригодится в жизни! А потому и не слушала особо. Зачет получила автоматом, сделав курсовик на тему переломов.

С опаской тормошу за плечо.

Ну, вроде стонал же? Значит живой!

Так. Пульс же можно проверить.

В кино я видела, как это делают, трогая шею. Но... Трогать его мне совсем не хочется! Только надо же знать. Если живой, то... Не знаю, что!

А если вдруг нет, то тогда мне побыстрее нужно бежать отсюда!

Решившись, протягиваю два пальца и прикладываю их к его шее.

Холодые пальцы ощущают горячую кожу. И не ощущают никакого пульса.

Смещаю ниже.

— Ни-че-го... Так.

Может, на руке? На запястье же пульс можно нащупать!

Стоп! Если его перевернуть, то можно просто послушать сердце!

Берусь за плечо, пытаюсь перевернуть.

— Тяжеленный какой!

Не получается. Сил не хватает. Он весит тонну не меньше!

Упираюсь изо всех сил. С трудом переворачиваю все-таки.

У него разбита бровь — кровь сочится из раны, заливая лицо. Видимо, повредил, когда падал.

Раздвигаю полы куртки и вижу, что на плече тоже кровь! Справа. Кажется, мои ноздри заполняются этим запахом. И я другие напрочь перестаю ощущать. Даже запаха его парфюма не чувствую, как раньше.

Его застрелили.

Ужас какой! Столько смертей в один день моей жизни.

От этой мысли я вдруг неожиданно беру себя в руки.

Это УЖЕ случилось. Нужно принять. И убедиться.

Спокойно отодвигаю куртку справа. И, придерживая растрепанные волосы — резинку потеряла где-то давно — ложусь ухом в район его сердца.

Сердце стучит!

И в первую секунду я даже невольно радуюсь тому, что он живой. Хотя ведь не заслужил, гад! Не заслужил!

Так, ладно. Он пока жив.

Дальше-то что?

— Отец, — неожиданно шепчет он едва слышно, не открывая глаз. — Отец...

Хмурится. И от этого кровь ещё сильнее течёт из раны на брови.

Так, Злата, собралась.

Что делать?

Позвать на помощь? А если там не люди Эрика? Вдруг меня вот так же возьмут и застрелят? Неужели Эрик стал бы убивать? Не поговорив, не разобравшись?

Здесь меня хотя бы не грозились убить... Ну, кроме той женщины у машины...

А если люди Эрика? Если ищут меня? Не знают, где я? И гибнут из-за того, что не могут найти.

И я почти готова уйти.

Но вдруг обращаю внимание, насколько бледной стала кожа его лица, особенно вокруг рта. И насколько бескровными стали губы.

От потери крови быстро наступает смерть.

Решительно отрываю весь низ своей длинной футболки, оголив живот. Делаю из ткани несколько длинных полос, неровных, но тем не менее напоминающих бинты.

— Эй ты... Хм... Молодой человек! — тормошу за плечо, потом решаюсь и легонько ударяю ладонью по лицу. Вздрогнув, сначала стонет, потом только открывает глаза. — О! Ну, вот и хорошо.

— Ты! Что ты... со мной сделала?

Ну, вот вам и здрасьте! Вот ты дура, Златочка! Гласит же народная мудрость, что не делай добра, не получишь и зла.

— Слушай, я тебя перевязать хочу. У тебя ранение.

Поднимает руку, трогает свою грудь. Видимо, ему больно от прикосновения, а может, он просто позорно боится крови, потому что я вижу, как у него снова начинают закатываться глаза.

Опять, только уже более уверенно луплю ему по щеке.

— Ты что... Делаешь! — возмущается, отворачивая лицо от меня.

— Так, садимся, давай! Иначе истечешь кровью и умрешь!

Тяну за руку, пачкаясь в его крови.

Кое-как усаживаю его.

— Надо встать и пойти на кровать.

— Помоги мне.

— Я именно это и делаю, — сам встать он сразу не может. Пытается, но снова оседает на землю. Надрываясь, тяну за левую руку. — Вот за что мне это всё?

— За то, что ты — дочка Москвина? — вопросом на вопрос отвечает он.

А это здесь при чем!

— Если мой отец и виноват в чем-то перед тобой, то я за его грехи не ответчица! Да и он погиб! А значит, расплатился по своим долгам.

Доползаем в полусогнутом состоянии до кровати. Он, видимо, немного приходит в себя. Даже помогает мне снять с себя куртку.

И при этом вполне логично размышляет, потому что даже практически при смерти продолжает гнуть свою линию.

— А кто же тогда... отвечает... за грехи родителей, если не дети, м? — говорит с трудом, прерывисто, но всё равно стоит на своём. Упрямец! Осел упёртый!

— Как футболку снять? — теряюсь я. — Или сверху неё обвязать?

— У меня в кармане куртки... есть нож.

Быстро нахожу небольшой складной нож.

Подношу нож к краю его футболки на животе.

Страшно!

Мне страшно увидеть там рану! Все-таки раньше такого мне не приходилось видеть... Вот и торможения, оттягивая момент.

Зачем-то смотрю в его лицо. Встречаемся взглядами.

— У тебя сейчас есть шанс избавиться от меня... - хрипит он, искривляя губы в неком подобии улыбки, больше похожей на оскал.

В смысле?

Показывает глазами на нож.

Сумасшедший!

Придерживая край футболки, рассекаю её острым ножом.

— Нет уж, у тебя врагов и без меня много, как я вижу. Я дождусь, когда это сделает кто-то другой...

— Короче, слушай, — голова болит, но начинает соображать. — Надо дверь запереть изнутри.

— Сначала я тебя перевяжу, — естественно возражает она. Но, похоже, не понимает, как перевязывать рану именно на груди. Потому что в растерянности смотрит на неё, беспрестанно сматывая и разматывая тряпку, только отдалённо похожую на бинт.

Кровит не так уж и сильно — пуля так и осталась в ране.

— Сначала иди и закрой нас, — цежу сквозь зубы.

— Там за мной пришли, да? — психует она. — Ты боишься, что меня заберут?

Глупая. Если бы пришли за тобой. Если бы это за тобой ТАК резво пришли, мне проще было бы тебя отдать, чем схватить пулю. Я ж не самоубийца!

Да только мне никто предложений не внёс.

Там другие люди. Не имеющие отношения к этой девчонке.

— Твой братец — слабак. И у него... нет сейчас ресурсов, чтобы воевать. Ему хотя бы... после смерти отца защититься самому, — говорить тяжело, но безопасность наша сейчас важнее моих трудностей.

И мне нужно убедить её слушаться во что бы то ни стало, иначе не факт, что мои люди устоят. А если не выдержат, не смогут защитить дом, то велика вероятность, что враг будет искать среди убитых именно меня.

Во дворе ещё слышна стрельба. Значит, ничего не закончилось. С таким ранением, от меня там толку не будет — это ясно.

Нужно отсидеться.

И нет, защелка на двери их не остановит. Но хотя бы даст мне время. И пусть мизерный, но шанс.

— Эрик придет за мной, — талдычит своё, пряча от меня глаза.

Но, видимо, поняв, что я прав, все-таки встает и идет к лестнице.

— И не вздумай выходить наружу. Не хочу потом сдирать со стен... твои мозги.

Что-то рассерженное бормочет себе под нос.

Позволяю себе на мгновение закрыть глаза, собираясь с силами.

Плечо болит дико. И кажется, болит всё тело — видимо, падая, я неплохо приложился.

Запирает дверь.

Спускается.

— Короче, вот так, — провожу ей рукой диагональ через здоровое плечо. — Так попробуй. Только свяжи свои тряпки. И из моей футболки сделай что-то типа... Подушки. Её приложишь к ране, своей верёвкой обвяжешь.

Послушно и, главное, молча, делает то, что я сказал.

И вот ведь странные вещи! Чтобы терпеть и не отключиться ненароком, мне достаточно просто смотреть на неё.

И понимать, что растрепанная и испачканная, расстроенная, заплаканная, она все равно красивая...

А еще она пришла мне на помощь. Зачем-то.

Нет, ей все равно пришлось бы помогать. Я бы заставил. Но удивительно, что пришла сама!

— Зачем ты моего отца убил? — говорит как бы между делом, вскользь. Хотя ясно ведь, что это — самый важный вопрос для неё.

— Я его не убивал, — естественно, отвечаю я.

— А кто тогда?

Прикосновение к ране, когда она обматывает меня своим бинтом, заставляет сцепить зубы. В глазах темнеет.

— Отвечай!

Ненормальная! Неужели не ясно, что я не то, что говорить, думать сейчас не в состоянии!

— Скорее всего... Это те же... Кто сейчас там, — киваю в сторону выхода.

— Ну, конечно! — кое-как завязав узлом, не отходит, а наоборот всматривается в мои глаза. — Так я тебе и поверила.

И я зачем-то ведусь!

По-хорошему нужно просто проигнорировать её, лечь, и постараться сберечь силы, пока за нами не придут мои ребята, но что-то толкает меня отвечать ей! И на просто отвечать, а именно сопротивляться! Возражать.

— Мне без разницы, веришь ты или нет. Просто постарайся хоть немного подумать своей головой!

Неподалёку от двери слышатся голоса.

Мужские и женский.

Несмотря на то, что подвал глубокий, а дверь массивная, я узнаю голос матери.

Она причитает по-чеченски.

Дом захвачен? Её ведут убивать?

Почему не сразу застрелили? Как меня?

Со мной даже разбираться не стали — кто, что.

— Сынок! Амир! — кричит она по-русски.

Или её заставляют, зная, что где бы я ни был, выйду на зов матери?

— Сыночек!

Или все-таки мои смогли отбиться?

Собрав все силы в кулак, встаю.

Покачиваясь, иду к лестнице.

Бросается наперерез.

— Не ходи! Убьют!

В глазах испуг, как будто я ей не чужой, как будто боится за меня.

— Спрячься пока. Если что, я позову, — командую ей.

С трудом, загибаясь от боли, медленно переставляя ноги и держась за стену здоровой рукой, поднимаюсь по ступенькам наверх. Открываю...

Уж не знаю, радоваться мне или огорчаться.

Да, мы спасены.

Нет, там, во дворе были люди не моего Эрика!

Во всяком случае никого из папиных охранников из тех, кого собирают ранеными и избитыми по двору по приказу этого гада, я не узнаю. А может быть, мой шок от увиденного настолько силен, что я просто не могу никого узнать?

Так и называю его мысленно Гадом. Мне кажется, это имечко как раз про него, по его заслугам.

И каков притворщик!

Вот только что он еле ноги передвигал там, в подвале. А теперь — командует, стоя, как изваяние, посередине двора!

Сначала, выходя из подвала, я наивно думала, что здесь всем сейчас будет не до меня, и я в какой-то прекрасный момент просто потихоньку сбегу. И никто не заметит.

Но... гад поручает меня своей матери!

Наверное, было бы лучше, если бы моим надсмотрщиком был назначен любой из его мужиков. Кто угодно, только не эта злобная мегера!

— Иди быстрее, неповоротливая клуша! — вперемешку с непонятными словами на каком-то грубом, некрасивом языке, прикрикивает она. — Вырядилась, как атта гиллакх долу зуда! Проститутка!

Показывает на мой голый живот.

— Я, между прочим, сына вашего спасала, всю свою одежду на бинты порвала. А вы "проститутка"! Как не стыдно! Взрослая женщина, тоже мне!

Она запинается на мгновение, смотрит на меня так, словно в её присутствии неожиданно заговорила золотая рыбка.

Но потом приходит в себя и разряжается сначала долгой тирадой на своём языке, потом, видимо, дублирует для меня. Чтобы, значит, я не осталась в неведении о том, что я — злобная девка, ужиха, которой место в лесу, и много ещё кто.

Заводит меня в дом.

Ну, что же? Всяко лучше, чем в подвале.

Осматриваюсь.

Отсюда, как ни крути, сбежать все равно будет проще!

Уже ночь.

И я странным образом чувствую дикое желание спать! Хотя ведь, если подумать, в такой ситуации организм должен, наверное, включить какие-то свои скрытые резервы. Но нет. Мне так сильно не везёт.

— Иди в ванную! — показывает на одну из дверей рядом с кухней. — Я сейчас нормальную одежду дам.

Уходит за одеждой, причитая без остановки.

Она вся в чёрном. Но на старуху не похожа — наоборот, высокая, статная, с горделивой осанкой.

Смотрю вслед. Что же мой отец сделал им такого, что они так нас всех ненавидят?

В ванной нет замка.

В растерянности кручу металлическую защелку на ручке. Но она легко проворачивается вокруг своей оси и не запирает дверь! Такой богатый дом, а двери не запираются!

Как здесь мыться?

С обратной стороны ручку дергают.

— Вот. Вещи, — швыряет мне руки кучу всего. Что-то успеваю по инерции ухватить, что-то падает на пол к ногам. Мойся, переодевайся и побыстрее! Сейчас врач приедет.

Абсолютно не думая над её словами, мою руки и умываюсь, смывая с себя кровь гада.

Пораженно разглядываю выданную мне одежду.

Ну, ладно — трусы и маечка, похожая на спортивный топик, хорошо. Допустим.

Но длинное платье-то мне зачем? И тем более платок или как это называется? Кручу в руках, не понимая даже, как они это надевают.

Я им не мусульманка! И не собираюсь вот это вот все напяливать на себя! Да и сбегать в платье явно будет менее удобно, чем в моих джинсах.

Не притронувшись к вещам, выхожу в том, в чем была.

— Тебе что сказали сделать? — кричит его мать из кухни. Добавляет на своём языке явно непечаные выражения — настолько грубо они звучат. — Женщина в штанах в моем доме! Позор какой! Не бывать этому!

— Я ЭТО не надену! С какой стати? — не собираюсь сдаваться я.

— Ах, не наденешь?! — с воплем, размахивая в руках полотенцем, несется в мою сторону.

Замахивается.

— Только попробуй! — смотрю ей в глаза.

— Что? Ах, ты, — едва опустив тряпку, замахивается снова.

Входная дверь открывается.

В дом входят люди. Впереди всех гад. Затем, видимо, врач — он несёт в руках белый чемоданчик с красным крестом.

— Мама, что здесь происходит? — спрашивает гад.

Она опускает занесенную руку, так и не ударив.

— Она не стала одеваться!

Стою в ужасе. Да что они все тут себе позволяют?

— Выведите на крыльцо. Покажите ей, — говорит гад.

Уже знакомый мне Адам подходит и хватает меня за руку, чуть выше локтя.

Что они хотят мне показать? Что там?

Иду — выбора у меня все равно нет.

Во дворе уже чисто. Как будто и не было раненых. Как будто они просто испарились в воздухе!

С высокого крыльца видно, как двое бородатых вносят во двор носилки. А на них лежит кто-то...

Уже темно, и мне, конечно, толком не разглядеть! Но... Этот кто-то имеет светлые волосы. Очень похожие на волосы моего брата! На чёрных носилках они выделяются ярким пятном!

— Эрик! — кричу я, дергаясь из рук Адама. — Вы убили его?! Сволочи!

Дергаюсь, но он держит крепко и не позволяет!

Не обращая на меня внимание, брата приносят мимо в сторону того же самого подвала, где только недавно была заперта я.

Это какой-то сон! Это кошмар!

Я сплю и мне просто снится.

Практически повиснув на Адаме, едва переставляя ноги, захожу в дом. Точнее, он меня заводит.

— Увидела? — подходит ко мне гад. — Короче, если хочешь, чтобы он жил, делаешь то, что я скажу... И без фокусов.

И я послушно делаю всё, что мне говорят.

Мне всё вдруг становится как-то безразлично, что ли...

Я надеялась, что Эрик придет и спасет меня, а оказалось, что его самого поймали, ранили и привезли сюда. Ему самому теперь помощь нужна.

И выхода больше нет.

И нас некому теперь спасать.

Потому что папы тоже больше нет.

Значит, это все-таки были люди Эрика? Значит, они пытались вызволить меня отсюда, но потерпели поражение? Значит, я!!!! Сама!!! Своими руками!! Спасала этого подлеца!

Я должна была перерезать ему глотку за то, что он сделал с моей семьёй! А я, слабачка, спасала его мерзкую жизнь.

Значит, я заслужила всё то, что со мной происходит. Значит, я заслужила и то, что будет со мной происходить дальше.

И я сплю, одетая в то самое длинное платье, которое выдала мне его мать. Неудобное, впивающееся по швам в тело. Но вряд ли сейчас мне есть до этого дело!

Я проваливаюсь в сон, как только меня заводят в какую-то комнату и голова касается подушки. Я и здесь предаю свою семью. Потому что МОГУ спать, когда где-то там, возможно, в том самом подвале, сейчас страдает мой брат.

Но и во сне снова и снова я проживаю те же самые мгновения: то мимо меня несут носилки, на которых лежит брат, то я вижу лицо отца во взрывающейся машине. И я плачу, просыпаясь. И засыпая, тоже плачу.

Просыпаюсь я разбитой и больной.

Еще вчера утром весь мир был передо мной! Учеба, подруги, семья — у меня было всё! А сегодня? Что ждет меня сегодня?

В незашторенные окна проникает серый рассвет.

В доме слышны голоса.

Много голосов.

Как будто сюда съехалась по меньшей мере вся восточная родня этого мерзавца.

Долго сижу на кровати, уставившись в стену. Я не знаю, чем себя занять, что делать и вообще, как себя вести! С одной стороны, мне страшно, потому что не далее как вчера во дворе этого дома происходила настоящая перестрелка. Не далее, как вчера, сюда затащили на носилках моего брата.

И только тот факт, что я согласилась сделать все, что потребует этот гад, позволяет мне надеяться на то, что Эрик еще жив.

По мере того, как голоса приближаются к комнате, мне становится всё страшнее и страшнее. По позвоночнику ползет мерзкий холодок, а в животе вкручивается тугая пружина леденящего ужаса.

Господи! Я чувствую, что сейчас что-то будет! Но что, пока не понимаю!

Вскакиваю со своего места, когда дверь распахивается.

В комнату заходят три женщины примерно одного возраста. Во главе — мать чудовища.

Каждая несет в руках одежду.

В глаза бросается белое платье.

В этом доме, в этой ситуации, в руках женщин, одетых в черные одежды, эти белые ткани смотрятся инородно. Как будто яркую бабочку бросили в банку с пауками. И я смотрю на него, не понимая, зачем принесли, кому...

Все трое впиваются в меня взглядами. Мне чудится, что эти взгляды живые — они впиваются в мою кожу, как иголки. Я их ощущаю!

— Неожиданно! Мадина, — говорит одна из женщин. — Она русская? Теперь я понимаю, почему Амир решил заключить брак только по законам России...

— Не болтай, Аида! — обрывает ее мать чудовища. — Амир теперь — главный. Амир сам решает, как будет правильно.

— Девочка, — третья женщина подходит ко мне. — Вставай. Мы поможем тебе собраться.

— Мадина, да у нее вся одежда в крови! — ахает та, которую назвали Аидой.

— Сестра, ты же знаешь, ЧТО вчера у нас случилось! Вот девочка Амиру рану и перевязывала. Потому и испачкалась.

Видимо, выгляжу я не очень, потому что Аида неожиданно касается пальцами моего подбородка, заставляя посмотреть на нее.

— С тобой всё в порядке, девочка?

— Не любезничай с ней! — обрывает мать чудовища. — Её брат сделал...

Она переходит на свой язык и долго что-то объясняет. Я улавливаю только имя. Ну, во всяком случае, мне кажется, что это — имя. Они несколько раз говорят "Самира".

К концу разговора я всей кожей ощущаю ненависть уже не только от одной из этих женщин, но и от всех.

— Раздевайся! Иди в душ! — рявкает та, которую назвали Мадиной. — И побыстрее! Уважаемые люди ждут тебя!

Раздеваться? При них? Здесь?

— Уходите! Я всё сделаю сама! — не выдерживаю я.

— Командовать она еще будет! — третья женщина хватает меня за локоть и рывком поднимает с кровати. — Встала немедленно!

Я заставляю себя отрешиться от происходящего. Сцепив зубы, заставляя себя думать, будто это делается не со мной! И это какую-то другую девушку раздевают руки злых чужих женщин. И это ее толкают в спину, чтобы шла в душ. И это с ней разговаривают, как с отбросом каким-то. Не со мной.

Всё это происходит не со мной.

И я почти верю тому, в чем убеждаю себя.

И только когда мать чудовища говорит:

— Она готова. Можно идти вниз.

И я смотрю на себя в отражение зеркала.

Я не верю! Не верю, что вот эта девушка в белом платье и с покрытой странным образом головой — это я! Не верю!

— Мадина, зачем ЭТУ наряжать в такое платье? — говорит Аида, враждебно суживая глаза.

Как будто я недостойна странного наряда, закрывающего руки и шею и абсолютно не похожего на обычное свадебное платье.

— Она — будущая жена Амира Темирханова, — имя чудовища его мать произносит так, словно он — какое-то божество. А я слышу его впервые. — Потому должна быть одета, как положено.

— Но она — не мусульманка!

— Так и брак будет светский...

Их слова откладываются в моей памяти, словно книги кладутся на полку. Я невольно запоминаю их. Зачем? Не знаю.

— Пора! — Мадина толкает меня в спину.

И я иду.

Навстречу злой насмешнице судьбе, так исковеркавшей мою жизнь...

Это моя свадьба?

Точно моя?

Зачем, для чего, почему сейчас?

Нет, я привык доводить решение до логического итога. Я принял решение. Да, мной руководит месть. Но и здравый смысл тоже. И здравый смысл...

А на все вопросы, которые зачем-то генерирует мозг, можно дать ответы когда-нибудь потом. Что-то вроде этого.

Зачем?

Потому что я так решил.

Для чего?

Чтобы у меня было всё, а у Эрика Москвина ничего.

Почему сейчас?

Потому что мне нужно определить её статус в своём доме. Долго держать её здесь просто так не получится. Её брат показал, что готов сражаться за сестру.

И жаль, что сам успел унести ноги.

А если я женюсь, то... Ну, кто мне предъявит за жену? Да никто.

Мне кажется, я всё также ненавижу Москвиных. Мне кажется, ничего не изменилось.

Но... Когда она в свадебном платье появляется на верхней ступеньке лестницы. И, замерев от страха, смотрит вниз на мою родню, я... Чувствую что-то иное. То, чего мне ни в коем случае чувствовать нельзя.

Я чувствую восхищение её красотой. Её открытым, чистым лицом, которое не нужно улучшать краской, потому что оно прекрасно и без неё. Её испуганным, но не запуганным, не робким взглядом.

Я смотрю и не верю своим глазам.

Я женюсь?

Я женюсь на ней?

Я даже не чувствую боли в груди. И дело не в мощнейших обезболивающих, которые сделал мне врач. Кажется, дело не только в них.

Дело еще и в том, что... Вокруг смерть, боль и ненависть. Буквально из всех щелей сочится. Дышит в каждой вещи этого дома. Исходит от каждого человека. А она стоит где-то там, надо всем этим. Выше этого всего.

И вместо того, чтобы сбежать, она перевязывала мои раны.

Я хочу её ненавидеть.

Но не могу.

Вот она слабость!

Во все времена женщины становились заложницами отношений. Нужен был мужчинам некий знак объединения и взаимоподдержки, тогда они женили детей. Хотели мужчины решить проблему, склонить на свою сторону кого-то, они отдавали дочь порой во враждебную семью...

Века прошли. Ничего не изменилось.

В большой комнате воцаряется гнетущая тишина, когда она делает первый шаг вниз по лестнице.

— Ведьма, — шепчет тетя Аида матери. — Глянь-ка, на наших мужчин!

Они стоят рядом со мной, потому мне слышно.

И я вслед за матерью зачем-то смотрю на мужчин нашего клана, окруживших стол, за которым разместился сотрудник ЗАГСа.

А они жрут глазами её. Ту которая сейчас станет моей женой!

Мне должно быть безразлично! Потому что она — лишь способ получить своё, способ победить!

Я беру её себе не навсегда.

А мне вот небезразлично.

И я, конечно, объясняю себе свою реакцию просто такой вот чертой характера — да, я собственник, да, делиться не намерен. Даже временной женщиной. И нечего на неё глазеть.

Спускается вниз.

Все в чёрном. В семье траур.

Пир во время чумы.

Она — в белом. С покрытыми по нашим обычаям волосами. Ей идет такой наряд. Он делает еще выразительнее ее лицо, ее глаза.

— Тварь, — шепчет мать. — Ночью из-за неё троих ранили. И Амира самого тоже.

Смотрю матери в глаза, взглядом приказывая прекратить. И она послушно замолкает.

Девушка сходит по лестнице и останавливается внизу, явно не зная, что делать дальше, куда идти.

Было бы правильно, чтобы её кто-то проводил ко мне.

Но она здесь одна. С её стороны родственников нет.

И я иду к ней сам.

И подаю руку.

Наши глаза встречаются.

Закусывает нижнюю губу, потому что она у неё начинает дрожать. Сжимает так сильно, что она белеет. И вцепляется в мою руку так крепко, словно именно моя ладонь — последнее её спасение.

Она думает, что я держу у себя её брата.

И просто его спасает сейчас.

Впрочем, в любом случае у неё не было выбора.

Так почему тогда она смотрит на меня так, словно я должен ее спасать? Должна смотреть с яростью и ненавистью!

Должна была убить там, в подвале... А она спасала...

Я веду её за руку к столу. Мои родственники, мои бойцы, все расступаются, уступая нам дорогу.

Сотрудник ЗАГСа читает положенную речь. Я не слышу ни слова!

Я сжимаю её руку.

Я не понимаю себя.

Потому что думаю я вовсе не о мести!

Я думаю о том, что мне хочется трогать эти пальцы. Хочется поднести их к глазам, чтобы получше рассмотреть. Мне хочется касаться нежной кожи губами. Мне хочется снять с ее пальца чужое кольцо. Но что теперь это кольцо, если она скоро станет моей по закону?

Мне хочется... Скрыть её от враждебных взглядов, защитить, увести отсюда, спрятать!

И когда я признаюсь перед самим собой в этом неправильном, нелогичном желании, мне вдруг становится легче.

Просто она — беззащитная девушка. Просто я — мужчина. Отец учил защищать.

Стоп, Амир! Что за мысли?

Это просто усталость. Это просто — ранение. Потому такой сумбур в голове.

И я готов согласиться с тем, что сказала о ней моя мать. С тем, что она — ведьма. С тем, что пытается околдовать меня...

-...можете поцеловать невесту, — видимо, по привычке завершает свою речь сотрудник ЗАГСа.

Хотя его предупреждали о том, что это не принято у нас и момент поцелуя на людях нужно опустить. Потому что невеста не должна быть опорочена ничем, даже поцелуем. Но ведь брак у нас светский. А этой невесте, вероятно, нечего сохранять до брачной ночи.

Она поворачивается ко мне.

Я чувствую исходящую от неё волну отторжения. Чувствую, что она не хочет, чтобы я её касался. целовал. Я ей неприятен. Противен. И, вероятно, если бы не обстоятельства, такая, как она, никогда бы даже не взглянула на такого, как я! Я для неё — низшее существо!

Дергаю её к себе.

У самого от резкого движения темнеет в глазах.

Ярость поднимает во мне такую бурю чувств, что я едва сдерживаю их внутри.

Тянусь к её губам.

Слышу, как ахает за спиной мать.

В последнюю секунду все-таки меняю направление и касаюсь губами её щеки.

Слышу, как шепчет что-то.

— Что? — спрашиваю, склоняясь к ней, чтобы никто не слышал.

— Мерзавец, — говорит мне на ухо. — Ты пожалеешь...

Я говорю "да"!

Говорю не Денису, к свадьбе с которым мысленно была готова, кажется, всю жизнь. А незнакомому жестокому человеку! Убийце!

От людей, которые следят за церемонией, прямо-таки исходит злоба. Я знаю, что это они меня так ненавидят! Я это всей кожей чувствую.

А кавказцы мне всегда казались жестокими, грубыми. Эти бороды их, эти злые взгляды, которыми они вечно так смотрят, будто русская девушка для них — ничто, грязь под ногами. И чувство превосходства. О, этого у них не отнять!

Вечно наглые, злобные — встанут кучей возле грохочущей басами машины на стоянке возле университета и ты, даже с охраной, стараешься побыстрее обойти, чтобы не дай Бог, не зацепили.

И вот я — жена одного из них! А я его всего второй раз в жизни вижу! А еще он ранил моего брата и, возможно, его люди мучают Эрика сейчас в том подвале! И отец... Возможно, это тоже его рук дело!

Мужчина, который вёл короткую церемонию предлагает нам поставить свои подписи на документе.

И я послушно расписываюсь.

Хотя мне очень хочется швырнуть ручку и сказать этому представителю власти, что меня заставляют, что я не хочу замуж, что меня здесь удерживают силой.

Но... Там Эрик. Ради него я должна терпеть.

А потом нам говорят, что нужно целоваться.

Целоваться?

А дальше что?

Брачная ночь?

Я думала, что первый секс у меня будет с ласковым, умным, понятным Денисом, которому когда-то я подарила свой первый поцелуй!

И я не хочу! Не хочу, чтобы это случилось с этим... Гадом! И уж тем более не хочу, чтобы случилось это сегодня! От мысли о том, как это будет, меня буквально передергивает!

И он это видит.

И в глазах как будто огонь загорается. Дьявольский, злой, опасный.

Склоняется ко мне.

Мысленно успокаиваю себя — мы уже целовались, ничего такого уж страшного не случилось тогда. И сейчас всё будет нормально.

Но женщины, стоящие за моей спиной, почему-то пораженно ахают, как будто происходит что-то странное.

И он меняет траекторию движения и просто касается губами моей щеки.

Проезжается по моей коже своей щетиной. Побрился бы хоть — все-таки свадьба у него!

Что там ему от меня надо?

Наследство мое? Отцовское состояние?

Отец даже еще земле не предан. А эти шакалы уже рвут на части то, что он столько лет создавал!

И если кто-то думает, что я так просто всё отдам, как сейчас, по сути, отдала себя саму в руки врага, то он ошибается!

Я найду способ отомстить! Я еще повоюю!

Говорю тихо, чтобы остальные не слышали, но он знал:

— Мерзавец. Ты еще пожалеешь.

— Что? — переспрашивает, видимо, не веря в то, что ему такое могут пообещать.

Практически касаясь своими губами его уха, повторяю:

— Мерзавец, ты еще пожалеешь.

Усмехается.

— Посмотрим, кто из нас пожалеет первым. Пошли.

Ведёт меня в сторону выхода за руку. У дверей поворачивается к людям и говорит:

— Вы знаете, что сейчас у нашей семьи трудные времена. В силу обстоятельств мы не можем отметить, как положено, в ресторане. Но свадьба есть свадьба. Потому прошу вас всех во двор. Мои люди накрыли столы в беседке — будем отмечать!

Я не понимаю таких праздников.

Это — сделка. Причем ради выгоды только одной из сторон!

Что здесь отмечать? Чему радоваться?

И опять же вчера в этом дворе стреляли и убивали друг друга, а сегодня... Как можно здесь же, на месте, где проливалась кровь, праздновать?

Но меня ведут, и я послушно иду.

В большой беседке, действительно, накрыты столы.

Мы проходим во главу стола, где стоит стул с высокой спинкой. По пути Гад приказывая одному из своих помощников принести второй такой же.

— Сынок, — его мать отзывает в сторону. Так как он меня не отпускает, невольно иду вслед и все слышу. — Молодой жене не положено на свадьбе сидеть. Зачем ей стул?

— Мама, у нас разве свадьба? Это — договор, сделка. Все видели, что свадьбы по нашим законам не было!

— Здорово! — вступаю в разговор. — Значит, я могу не опасаться, что ты придешь ночью требовать выполнения супружеского долга?

— Паршивка! — шипит Мадина. — Она лезет в наш разговор!

— Мама, давай прекратим это, — он переходит на свой язык и что-то там объясняет ей.

А я делаю выводы.

Так.

Я даже немного воодушевляюсь.

Мне такие условия подходят.

Завтра мой "муж" отправится по своим бандитским делам, а я найду Эрика! А дальше... посмотрим!

Гости рассаживаются за стол.

Сажусь и я. На принесенный стул во главе.

На меня смотрят. Все также. Только теперь еще и с презрением. Как будто я что-то там в их правилах нарушила. Но мне, если честно, глубоко плевать!

Я сюда не просилась!

На столе много мяса в разных его видах, овощи, зелень, свежий хлеб, фрукты.

Есть хочется жутко! Но я все никак не могу решиться взять что-то у всех на глазах.

Гад возвращается и садится рядом.

Встает какой-то мужчина и начинает, по всей видимости, толкать тост. Только бокал в руки не берёт. Что-то говорит на их языке.

— Насчет брачной ночи, — шепчет мне бандит, глядя исключительно на тостующего. — Она будет, даже если мне придется сдохнуть из-за раны...

Нам бесконечно желают счастья. Хотя отлично понимают, что это невозможно. Благополучия. Хотя и так ясно, что объединив мои и её активы, благополучие обеспечивается автоматически.

Много детей... Это лишнее.

Хотя... Я не против детей, как таковых. Но не уверен, что они нужны мне именно от этой женщины.

А я очень ярко чувствую её рядом.

А еще ощущаю себя зверем в брачный период, который нарезает круги рядом с самкой, но вынужден выжидать, не имея возможности наброситься прямо сейчас.

И мой зверь, даже раненый, хочет именно эту самку.

Что там у нас? Договор? Да пофиг! Я так хочу. И, главное, могу. И от того, что скоро возможность наброситься появится, что-то дрожит от нетерпения внутри.

Молодая жена на нашей свадьбе должна стоять рядом с мужем. Это если соблюдать традиции. У нас обычно соблюдают.

Но... Если она будет стоять, то на неё будут пялиться! И что-то во мне не может этого позволить! Я, как тот зверь, реву и скалюсь внутри, ревниво отслеживая взгляды тех мужчин, которые помоложе.

Она не притрагивается ни к чему на столе.

По традиции женщина и не должна есть за одним столом с мужчиной. Но она-то наших традиций не знает. Я подозреваю, что она брезгует. И мне хочется в глубине души спросить с неё за это!

Женщины едят за отдельным столом, чуть дальше, в другом конце беседки. Оттуда до меня то и дело доносятся обрывки разговоров. Спрашивают о самочувствии Самиры, вспоминают отца и постоянно говорят гадости о... моей жене.

Мужчины, разомлевшие от угощения, а некоторые и от вина (многие не позволяют себе, но в России всё равно большинство не соблюдает традиции так ревностно, как на Родине), переговариваются, рассортировавшись на группы.

Она сидит с отсутствующим видом.

Смотрит прямо перед собой, как статуя.

Спина идеально прямая. Подбородок вздернут вверх.

Только длинные ресницы иногда смыкаются, скрывая грустный взгляд.

Что было бы, если бы эта свадьба была настоящей?

Да, это невозможно!

Но что было бы, если бы вдруг так случилось?

Снова кошусь на неё сбоку. И позволяю себе представить невозможное.

Я бы мог её касаться. Безо всякой цели.

Мне хочется касаться. Так сильно, что руки зудят.

Хотя бы взять за руку, как тогда, когда я вёл её к столу для росписи.

Но это тоже невозможно.

И не потому, что здесь люди или она не позволит. Потому что я должен помнить, кто она. Всегда. И ещё помнить, для чего она здесь.

Всё.

Больше никаких эмоций.

Двигаться больно. Но, стараясь не кривиться, я кладу в тарелку перед ней кусок мяса.

— Ешь.

— Не хочу.

— Ну, смотри сама. Возможности поесть до вечера может уже и не быть.

— Почему это?

— Когда гости разойдутся, мы поедем на разговор к следователю по поводу гибели твоего отца.

На мгновение она словно зависает, теряясь взглядом в пространстве. Потом, моргнув, медленно поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза.

И я невольно читаю в её взгляде всё то, что знать не желаю! То, что ей очень больно, то, что она страдает, то, что она — живая, обычная, такая же дочь своего отца, как и моя Самира — дочь нашего!

Ехать в полицию — большой риск. Потому что моя молодая жена может заявить там, что я удерживаю ее силой, что заставил ее выйти за себя замуж.

И, возможно, она этого не понимает. Только ей сейчас безопаснее со мной. На Москвиных кто-то объявил охоту. И она может стать целью. Я сумею ее защитить.

О том, что Злата Москвина теперь — моя жена, уже знают все, кто должен это знать. И в полиции тоже. А потому мы должны поехать.

Для меня это — способ заявить свои права и объявить о своих намерениях. Для неё...

— Это не ты убил его? — шепчет дрожащими губами. С ресниц срываются капельки и слезы бегут по щекам вниз.

Не знаю уж, как она дошла именно до такой мысли, что её натолкнуло на это. Глупо было бы считать, что если Москвина убили по моему приказу, то я не пойду на допрос. Или не повезу на допрос её.

Но если даже она сделала именно такие выводы. Пусть будет так.

Говорю правду:

— Нет. Я его не убивал.

Вскидывает голову, вглядываясь в мои глаза, как будто пытается вызнать, не вру ли я.

— Ни я, ни мои люди, — зачем-то добавляю ещё.

— Ты поедешь со мной?

— Да.

— А Эрик?

Она думает, что брат здесь. Но Эрик оказался трусом. Людей он послал для нападения на мой дом, а сам отсиживался в машине. И когда понял, что дело для них плохо, просто свалил, не пытаясь решить вопрос о раненых.

Раненые в подвале. Один тяжёлый — в больнице. Я думаю, как с ними быть дальше. Но я ж не монстр какой-то, чтобы убивать всех направо и налево!

— Я думаю, что он там тоже будет.

Долго думает.

И я ловлю себя на странной мысли, что меня так и подмывает сейчас пошутить над этим! Сказать что-то вроде "Медленно соображаешь" или "Давай уже, думай быстрее!" Но шутить — это вообще не про нашу ситуацию.

Когда гости начинают вставать, чтобы откланяться и уехать, и я встаю, чтобы проводить, неожиданно хватает меня за здоровую руку.

Голова моя от лекарств и боли, как в тумане, до сих пор. Но даже в таком, полукаматозном состоянии её прикосновение поднимает бурю во мне! Я не описать, ни понять эти чувства не могу! Просто что-то тяжело и остро обрывается в районе сердца, заставляя его бешено биться о ребра.

— Амир, тот раненый, это был не Эрик?!

Конечно нет.

Но похож немного. А в темноте похож на все сто. Даже ты ошиблась.

Зато на свадьбе вела себя примерно.

Видимо, ответ она читает по моим глазам.

— Лжец! — отшвыривает руку. Обнимает себя за плечи. — Ты еще пожалеешь!

— Пока я только обещания от тебя слышу, — усмехаюсь я. — Сейчас у нас свадебное фото на память и уезжаем...

Что заставит меня вернуться в его дом? Уж точно не супружеский долг перед мужем!

Есть ли такая сила, которая способна меня сюда вернуть из полиции?

Думаю, что нет!

Вот интересно, он понимает вообще, что я первым делом скажу там, в отделе?

Наверное, не понимает, раз везёт меня туда.

Стараюсь не смотреть в его сторону. Потому что уверена, в моих глазах сейчас прямо-таки горит предвкушение победы над ним.

Сейчас, гад, сейчас ты узнаешь, что иногда за свои поступки приходится отвечать даже перед законом!

А я всё расскажу! И то, что меня наглым образом вчера выкрали его люди. И то, что в доме этого мерзавца вечером была настоящая перестрелка, в результате которой несколько человек получили ранения.

И, конечно, я скажу.... Обязательно скажу! Что меня насильно заставили выйти за него замуж!

Ох, как он тогда запляшет!

Кровожадные мечты уносят меня в дальние дали — туда, где его, растерянного и удивленного, ведут под белы рученьки прямиком за решетку! А я стою и хохочу!

Переодеваться мне приходится снова в длинное, закрытое платье.

Мне кажется, я уже ненавижу их!

Хотя... Стоит признать, строгий крой очень мне идет. Но я все равно мысленно клянусь себе самой, что ни за что и никогда в своей жизни больше такое не надену.

А сейчас, когда я практически еду на свободу, я готова нарядиться и в мешок, лишь бы только побыстрее.

Он тоже переодевается.

И тут тоже присутствует некая несправедливость. Мне нужно, значит, это жуткое платье носить, а он одет в простой спортивный костюм! Ему, значит, можно и так!

Да, конечно, он ранен, но раз уж женщина мучается, то почему бы и мужчине за компанию не напялить на себя что-нибудь этакое, типа наряда, в котором шейхи ходят — длинное такое платье и чалму на голову... Было бы справедливо.

Нас везёт водитель. Сзади пристраивается ещё одна машина, полная вооружённых мужчин. У одного (я видела, когда они садились) в руках было что-то похожее на маленький автомат!

Моему фиктивному мужу, а попросту гаду, явно с каждой минутой становится хуже. За руль он точно не в состоянии сесть сейчас.

Он то бледнеет, то краснеет, то покрывается потом.

Так ему и надо.

Кривясь и сжимая челюсти, достаёт из кармана штанов блистер с таблетками.

— Амир Алиханович, дать вам воды? — участливо спрашивает водитель.

— Да, Аман, давай.

Тот подает воду.

Когда гад её берёт, то роняет на пол упаковку таблеток.

И я, не задумываясь, просто по инерции зачем-то наклоняюсь и поднимаю её!

Дура! Ненормальная! Пусть бы сам корячился!

Но подняла уже. Что ж теперь?

Подаю ему.

Вместо того, чтобы просто взять у меня лекарство, он зачем-то обхватывает своей ладонью мою руку.

Удивленно вскидываю на него взгляд.

Что это значит...

Смотрю ему в глаза.

У него они очень выразительные — легко читается в их глубине, что ему больно, что он... благодарен за поднятое лекарство, что... он не злой.

И глаза у него кажутся мне такими красивыми — цвета расплавленного шоколада... И ресницы у него длинные, черные и густые, как будто тушью подкрашены...

Господи! Что за мысли у меня такие дурацкие?

И к чему мне придумывать о нём всё это? Очень скоро меня от него, наконец, освободят!

Мысли в голове молниеносно сменяют друг друга, а я всё смотрю и смотрю, как завороженная.

И он зачем-то смотрит. Как будто наши глаза привязали друг к другу невидимыми нитями.

Но я, конечно, прихожу в себя!

И происходит это в тот момент, когда я ощущаю своей рукой, как он пальцами гладит тыльную сторону моей ладони!

Отдергиваю руку! Отвожу глаза. Вжимаюсь посильнее в дверь со своей стороны, что больше ни за что, ни при каких обстоятельствах его не касаться.

И до самого здания полиции напряженно раздумываю, что это, блин, такое было, вообще!

Ладно, он пялился — они все смотрят! Но я-то с какой стати!!!

Волнение подступает, заставляя дрожать руки. Я едва дышу, когда мы поднимаемся по ступенькам в здание полиции.

Конечно, сразу не рискую объявить то, что задумала — люди снуют туда-сюда, не обращая на нас внимания.

На входе у турникета появляется мужчина, явно восточной внешности и в форме:

— Амир Алиханович, проходите, Дагоев вас уже ждет.

— Третий? — спрашивает гад.

— Да, как обычно, — учтиво кивает ему полицейский.

Такое обращение! Явно же знакомы. Остаётся надеяться, что здесь не все менты у гада прикормлены.

Но надежда тает в тот момент, когда нам навстречу чуть ли не бегом несется маленький щупленький кавказец в форме.

— Амир, дорогой, жду, очень жду! Прими мои соболезнования по поводу отца. Такое горе, такое горе, — они жмут друг другу руки и заходят, пропустив меня первой, в кабинет с номером три.

— Ты прости, что пришлось в такой день вызвать. Но сам понимаешь, работа.

— Да ничего. Я надеюсь, не надолго?

— Буквально пара вопросов к твоей молодой жене и я вас отпущу. Присаживайтесь, — показывает мне на стул.

Дружба дружбой, а работа работой — так решаю я и заявляю, остановившись посередине кабинета:

— Этот человек силой увез меня вчера! Выкрал, можно сказать! И также силой заставил выйти за него замуж. А еще вчера во дворе его дома была перестрелка и, возможно, совершилось убийство!

Полицейский и гад переглядываются и... Начинают смеяться!

— Что смешного?! Я хочу написать заявление!

— Я понимаю, Злата Михайловна, что у вас сейчас горе, — успокаивается мент, показывая мне на стул. — Вы присядьте, мы всё сейчас обсудим...

Делать нечего, приходится сесть...

У него здесь, похоже все менты куплены.

И вроде бы следователь спрашивает всё по делу — о последних днях отца, о чем мы разговаривали с ним в последнее утро, не знаю ли я чего-либо о его делах и т. д.

Но все это как-то... формально, что ли!

Понять не могу, почему дело моего отца ведёт знакомый Амира? Странное совпадение какое-то? Неужели специально подстроено гадом? Или я преувеличиваю всесильность своего "мужа"?

— Почему вы не спрашиваете о возможных врагах отца?

— А вы разве можете назвать имена? — удивляется следователь.

— Да. И попрошу непременно записать сейчас мои слова. Иначе я ничего подписывать не буду!

— Хорошо, — я замечаю, что прежде чем ответить мне, следователь бросает короткий вопросительный взгляд на гада. И тот едва заметно кивает ему! Это уже совсем ни в какие ворота!

— Зарплату вам тоже он платит? — не выдерживаю, не прокомментировав.

— Ты полегче, девочка, — кривится мент, снова глядя на гада. — Я ведь могу за оскорбление полицейского при исполнении и привлечь.

— Это — жена моя, — холодно кивает в мою сторону мерзавец, как бы давая понять, что за решетку он меня не отдаст. Разве что если только сам посадит...

— Извини, Амир Алиханович...

Неожиданно! Он сейчас заступился за меня, что ли? Ой, не могу! Смешно! Надеется, что раз он за меня заступился, то я промолчу? Или что?

— Так вот пишите! Вы спрашиваете, были ли враги у моего отца, Михаила Москвина? Я отвечаю. Да, были. Знаю одно имя. Амир Темирханов. Почему вы не пишите?

— Я же сказал, что не убивал его, — цедит гад сквозь зубы.

— А я получается, должна верить каждому твоему слову? Да может, ты патологический лжец? Да может, ты себя выгораживаешь? Когда такое было, чтобы преступник честно говорил: "Да, виноват, убил человека ненароком?" Да никогда!

Меня несёт! И я почти кричу, сжимая в кулаки руки.

— Амир, вы идите, наверное. На сегодня хватит. Девушка перенервничала. Я понимаю. Подпишите протокол, Злата Михайловна?

— Если не впишите имя, которое я вам назвала, то нет!

— Ну, ладно. В другой раз тогда, — покладисто соглашается мент.

Поднимаюсь, презрительно глядя на мужчин по очереди. Останавливаюсь взглядом на следователе.

— Отец говорил, что честных ментов не осталось, а я не верила. А оказывается, правда.

— Иди давай! — гад сжимает пальцами мой локоть и дергает, направляя в сторону двери. — И не вздумай выкинуть что-нибудь этакое в коридоре.

Тааак. А идея-то неплохая!

— Вы побеседовать хотите, да? Пока я за дверью посижу? — искренне стараюсь спрашивать равнодушно, но, видимо, он читает мои мысли.

— Не дождешься. Я с тобой.

Так и тянет за руку, больно сжимая локоть.

— Больно.

— Зато бесплатно.

— Гад!

— Идиотка, — разъяренным шепотом. — Что за бред ты несла? Неужели не ясно было сразу, что это мой мент?

— Я надеялась на то, что у него остались зачатки совести.

— Наивная.

— Глупый.

— С чего бы я глупый?

— С того, что недооцениваешь меня!

Мы как раз проходим мимо небольшой такой комнаты, внутри которой сидит дежурный офицер. Рядом столпилось ещё несколько человек в форме. Разговаривают с дежурным через окошко.

Резко дергаю той рукой, которую держит гад. От неожиданности он выпускает.

Размахиваю ею так, что слегка бью ему примерно туда, где находится рана.

Он со стоном приваливается к стене, сгибаясь, видимо, от боли.

Несусь к ментам.

— Помогите мне, пожалуйста! Этот человек удерживает меня силой! Он заставил меня выйти за него замуж! И угрожает насилием! А еще у него дома находятся раненые заложники. И, возможно, он причастен к смерти моего отца.

— Петрович, во мужики пошли. Угрожают своей жене насилием, — говорит один из ментов.

— Ага, заставляют за себя замуж выйти, — фыркает другой.

— У меня сегодня одна заявительница требовала, чтобы я заставил её любовника на ней жениться. Говорит, мол, ни в какую не хочет. А у неё скоро живот на нос полезет. И отец из дома прогнал...

— Вы будете принимать мое заявление? — психую я. — Или я в прокуратуру иду?

— Извините, мужики, — приходит в себя гад. — У жены шок. У неё отец погиб. Вот сейчас на допросе по этому поводу были.

— Нету у меня никакого шока! Не отдавайте меня ему! Прошу вас!

— А вы, гражданочка, разбирайтесь со своим мужем сами. Следов побоев на вас пока еще нет...

— А! То есть "приходите, когда он вас убьет", да? — рычу я.

— Пошли уже, дорогая, — гад кивает в сторону выхода, но трогать меня опасается. Так ему и надо!

Делать нечего. Пылая праведным гневом, выхожу на крыльцо.

— Конец тебе, ненормальная, — угрожающе рычит гад.

— И что ты мне сделаешь? Попросишь водителя меня побить? Или в подвал запрешь? Аааа! Я знаю! Ты меня выгонишь из дома в качестве наказания!

Разгневанно смотрю на него, повернувшись лицом к лицу.

Да! Что сделаешь?

Мерзкая ухмылка поднимает вверх уголок его губ.

— О, я придумаю такое наказание, что ты уже этой ночью будешь молить о пощаде...

Мне всё время звонят. Дел выше крыши. Проблем и того больше. И я сегодня еще не был у Самиры. И наш врач требовал к нему приехать, чтобы проверить и перевязать рану. И с бойцами Москвина надо решать...

А я, вместо того, чтобы собрать волю в кулак и, закинувшись обезболами, все-таки ехать и работать, расслабленно растекаюсь по дивану в гостиной, морщась от боли и ставя на беззвучный телефон.

В прямогульнике висящей на стене огромной плазмы отражается кухня. А в ней уменьшенные и удалённые — маленькие фигурки матери и Златы.

Отсюда всей своей кожей чувствую, что ей "зашло" мое наказание. Она то и дело разворачивается и бросает на меня разъярённый взгляд.

Не могу сдержать злорадную улыбку. С моей матерью, даже когда она в хорошем расположении духа, лучше не связываться, а уж если в плохом, то вообще берегитесь!

— Доставай яйцо из холодильника, — командует мать.

— Да не умею я готовить! И не буду! — складывает на груди руки светловолосая язва. Ох, и язык у этой заразы! Моей матери даже отец перечить не смел!

— Ну, и что делать тогда будешь? В комнате одна сидеть? — мать говорит с ней недовольным, злым даже тоном, но я отчего-то чувствую, что она смягчилась к девчонке.

Что тому причиной — не понятно.

Может быть, дело здесь в том, что Злата вчера не бросила меня после ранения. А может... Может потому, что мать настрадалась и ей нужно выплеснуть эмоции. Раньше мать все беды свои, все проблемы решала на кухне — любила готовить и делала постоянно что-то.

Сейчас ночь проводит с Самирой в больнице, а день, как привидение, слоняется по дому.

Днём с Самирой сидит нанятая профессиональная сиделка, которая делает массаж и другие процедуры. Мама там только мешается, иначе бы и днем домой не возвращалась.

Язве явно не хочется сидеть одной в комнате.

А может, дело в другом и она просто придумывает какую-то хитрость. Только в отражении кухни мне видно, как язва открывает холодильник и достаёт яйцо.

— Мой его.

— Кого его?

— Яйцо, кого же ещё? Мамма моя! Безрукая ты, что ли? На яйце столько всякой гадости, что в руках держать опасно!

— Да я выну из него содержимое и выкину! Мыть-то зачем? — не соглашается язва.

— Затем, что с рук твоих потом гадость в тесто попадет!

— Мойте тогда сами, — брезгливо кладёт яйцо на стол.

— Да что же это делается? Ты зачем его на стол положила? Стол теперь тоже мыть надо?

— Давайте я лучше мясо порежу! — неожиданно предлагает язва.

Разворачиваюсь так, чтобы было видно, что там, на кухне, происходит.

Мама собирается готовить жижиг-галнаш (1).

Это смешно.

Язва, конечно, не в курсе, но с давних времён существует традиция, по которой свекровь с помощью именно этого блюда проверяет, хорошая ли хозяйка ее молодая невестка.

Зачем она делает это с язвой — не понимаю.

Во-первых, и без проверки ясно, что она — хозяйка плохая.

Во-вторых, смысл её проверять, если она мне по нашим законам не жена, если наш брак фиктивен!

В-третьих... Что там в-третьих?

Не помню.

Сквозь подступающий сон, едва удерживаю глаза открытыми, и наблюдаю за ней.

Есть в ней что-то такое... Что заставляет меня смотреть, не отрываясь.

И платье ей очень идет. Оно делает её образ более... достойным, что ли! К девушке, одетой так, как она сейчас, невольно испытываешь уважение! Или, может, это меня воспитывали испытывать уважение к девушке, одетой строго и по традиции?

Высоко поднятые золотые волосы чуть выбились из прически. И несколько порядок касаются длинной изящной шеи и лица. Это так... трогательно, нежно, что мне хочется подойти сзади и... коснуться губами тех местечек, которые сейчас ласкают ее волосы... От таких мыслей что-то болезненно сжимается внутри. Только не там, где рана, а с другой стороны, в области сердца...

На секунду тяжёлые веки все-таки закрывают мои глаза.

Но я тут же открываю их невероятным усилием воли.

А она уже месит тесто! Щечки раскраснелись от усилий. Рукава закатаны до локтей. То и дело сдувает мешающую прядку волос.

Красивая...

С этой мыслью, впервые спокойно и в каком-то неожиданном умиротворении засыпаю.

Просыпаюсь, как от толчка, с чувством вины и тревоги — я столько всего должен был сделать, но не сделал, и как теперь выходить из ситуации, не знаю!

В сумраке комнаты язва стоит надо мной с подушкой в руках!

Пытаюсь осознать, зачем стоит и почему держит подушку.

На ум приходит только одно.

Она ею хотела меня задушить! Больше вариантов ноль.

— Ты совсем охренела? — резко сажусь, чувствуя, как от боли в груди темнеет в глазах.

— Я подняла только. Подушка у тебя упала, — усмехается она, опасливо отступая назад. — Вот так и делай человеку добро...

Ага, от тебя дождешься добра...

— Сынок! Амир! — кричит из кухни мама. — Мы с твоей... женой приготовили ужин. Иди кушать, да я поеду в больницу к Самирочке.

Перед словом "жена" мама добавляет фразу на чеченском, которая означает примерно следующее: "противной, гадкой, прости, Аллах, женой".

— Будешь должен, — шипит Язва. — За то, что я тут еще и кухаркой работаю!

— Я ночью с тобой, так и быть, расплачусь...

Еще недавно мне очень не хотелось видеть его мать, находиться с ней в одной комнате. А сейчас... я боюсь, что она уйдет.

Чего конкретно боюсь?

Насилия со стороны гада? Он ведь на это намекает постоянно? Только и слышу от него "этой ночью, этой ночью"!

Нет. Я его не боюсь.

Два дня я нахожусь рядом с ним. Два дня. Физически мне за это время не причинили вреда. И что-то мне подсказывает... Может быть женская интуиция? Что и дальше он не сделает мне ничего плохого.

Но я волнуюсь.

Я боюсь того, что он может потребовать выполнить супружеский долг. Я, конечно, я естественно откажусь, но...

Боюсь, что он будет настаивать, сделает что-то такое... В общем, я боюсь, что он станет мне еще более неприятен, чем сейчас!

Бред и глупость, но...

Когда он спал в гостиной, на диване, бледный и уставший, с болезненными кругами под глазами, я смотрела на него и думала, что... Что ему, наверное, очень больно, но он терпит и ничего не сделал мне, когда я его толкнула там, в полиции! Я невольно из-за этого испытывала к нему что-то такое... расположение какое-то...

Это глупо и неправильно! Но вот так...

А еще я поймала себя на мысли, что он... красивый... Особенно, когда спит.

Подушку схватила, когда поняла, что он проснулся и увидел, что я стою и пялюсь на него!

И вот его мать уезжает.

Смотрю из окна на кухне, как она проходит по двору, как перекидывается парой слов с двумя охранниками, как из гаража выгоняют машину и водитель открывает ей дверь. Потом открываются ворота и машина уезжает.

Делаю выводы.

Во дворе постоянно кто-то есть.

Ворота перелезть невозможно.

Но мой разум уже немного отошёл от шока и, наконец, начинает немного соображать.

Есть ведь масса способов, чтобы как-то связаться с братом! Просто масса!

Мне нужно всего-то добыть доступ в интернет.

Не может такого быть, чтобы в доме не было компьютера! Тем более в таком, явно небедном, доме!

Выйти в любые соцсети, найти там Эрика и написать или позвонить! А там уже мы вместе придумаем, как меня вызволить отсюда!

Дело осталось за малым — дождаться, когда гад уснет.

— Помоги мне перевязку сделать, — командует он, закидывая в рот очередную таблетку обезболивающего и запивая водой из бутылки.

— Не боишься? — провокационно подмигиваю ему.

— Чего мне бояться? — выкладывает на журнальный столик упаковку специальных повязок, бинт, перекись, ножницы.

Киваю, показывая глазами на них.

— Возьму и воткну тебе в рану! — сама ужасаюсь своим словам и, конечно, даже представить себе такое не могу, но... пусть знает, что я не бессловесная кавказская женщина! Я буду защищаться!

— Зачем предупредила тогда? Надо было, — стягивает одной рукой через голову футболку. — Усыпить бдительность и втыкать.

Звучит провокационно. Как будто он намекает на что-то другое. Но уточнить, на что именно, у меня, конечно, не хватает смелости. Да и может, это просто моя фантазия разыгралась?

Пытается разбинтоваться сам. По тому, как бледнеет его лицо, а на лбу выступают капельки пота, мне ясно, что это даётся гаду непросто.

И вот тут в мою голову приходит очередная удивительная по своей глупости идея! А что если... усыпить его бдительность, попробовать как-то наладить отношения, что ли... Может, это даст мне какие-то поблажки? Может, он решит, что я смирилась, а мне станет проще убежать?

— Ладно, — сажусь на краешек дивана к нему. — Давай уже помогу тебе. Так и быть.

Вручает мне край бинта.

Придвигаюсь ближе, потому что чтобы размотать, нужно практически обнять его!

Стараюсь снимать как можно аккуратнее. Не потому, чтобы ему было на так больно. Нет!

А почему? Ну, чтобы... Да точно! Чтобы он мне начал доверять! Я же так решила?

Я не знаю, что происходит в комнате. Но ощущение такое, словно воздух сгущается и становится теплее градусов на пять.

И я зачем-то теряю все правильные мысли. И в голову лезут неправильные. Даже, можно сказать, идиотские...

Он совсем не похож на Дениса и Эрика. Видно, что много времени проводит в спортзале. Денис худосочный по природе, с тонкими длинными руками и ногами, с бледной синеватой кожей... Нет, конечно, главное оружие дипломата — это его мозг... Но... Стоит признать, что и Денис, и даже Эрик, сильно проигрывают Амиру.

А гад точно не дипломат. Он явно желает добиваться своего исключительно грубой силой! И у него есть для этого всё. Мощные плечи. Прокачанная грудная клетка. И пресс, как на картинках в интернете. Всё это великолепие обтянуто смуглой кожей...

А над резинкой спортивный штанов виднеются жесткие чёрные волосы, узкой дорожкой уходящие под одежду.

Пальцы мои то и дело касаются его кожи.

Что я чувствую! Я не знаю! Вроде бы, ничего конкретного, но...

Во рту пересыхает, а сердце ускоряется в груди, оглушая меня бьющимся в уши пульсом.

"Обнимая" в очередной раз, зачем-то смотрю в его лицо. А он, чуть повернувшись, ловит мой взгляд.

Из-за его движения, я не успеваю отодвинуться и... проезжаюсь носом по горячей коже его шеи. Задохнувшись от неожиданности, пытаюсь проанализировать свои мысли и чувства!

Но их во мне внезапно появляется так много и они так усиленно перебивают друг друга, что я теряюсь и забываю, что должна делать!

И сижу, как дурочка, практически обняв гада и, не моргая, смотрю в его чёрные глаза.

А они становятся всё ближе и ближе, и...

Я отлично понимаю, что нужно бежать! Но, как кролик перед удавом, даже пошевелиться не могу!

И только мои глаза зачем-то медленно переползают вниз, на его губы... Как будто мне хочется, чтобы он меня поцеловал...

В какой момент все меняется, я не знаю.

Просто секунду назад я ощущал с её стороны волну ненависти и презрения, и вдруг... Что-то другое, волнующее, тревожное. Но не негатив.

Я привык нравиться женщинам. Привык ко вниманию молодых девок, которые всегда знали, что я на них не женюсь, но все равно были готовы на все.

Но там я понимал, в чем дело. Я себя адекватно оценивал.

Молодой, красивый, с кучей бабла, на крутой тачке. Как такому не дать в надежде получить хотя бы временного спонсора? У меня и сейчас есть пара девок, которым только набери — примчатся сами, куда скажу.

Но тут что-то другое происходит.

Со своей стороны я понимаю, что...

Просто она мне нравится. Ещё тогда понравилась, в кабинете её отца, когда конфликт между нашими семьями только-только разгорался.

Но тогда я оценил её на уровне инстинктов — вот, мол, красивая самочка, которая вполне себе в моем вкусе, и которую я бы с наслаждением трахнул, а может даже погулял некоторое время.

А теперь, в моем доме, она неожиданно стала нравиться мне еще сильнее!

Вопреки тому, чтобы относиться к ней, как к... способу отомстить Москвиным, вопреки желанию ненавидеть, она нравится... Чем? Я не знаю!

Непокорностью своей, но и благородством каким-то. Тем, что способна на сочувствие даже к врагу. Тем, что не растерялась там, в подвале. Тем, что... не знаю уж, из каких побуждений, но готовила с моей матерью ужин.

А еще тем что... снимает с меня бинты, едва касаясь кончиками пальцев кожи. И меня торкает от каждого прикосновения! Так торкает, что я забываю всё на свете! Даже про боль забываю.

Снимая последний слой, тянется мне за спину, как будто обнимает.

Встречаемся с ней взглядами. И словно прикипаем друг к другу!

И я сейчас трезв и спокоен, не такой, как тогда, в подвале. И нет никакой необходимости делать ей больно, как тогда. И я вдруг забываю, кто она... Впрочем, я забываю даже от том, кто есть я сам!

Я чувствую только прикосновение её трепетных пальцев к своей коже. Её лёгкое дыхание. Её смущение. И вдруг понимаю, что если и сдохну сейчас, то точно не от раны, а из-за того, что... Не поцелую её!

Меня словно в спину толкают!

Медленно наклоняюсь к ней.

Мне хочется быстро — придвинуться и впиться в её губы. Но... Кажется, я склоняюсь к ним целую вечность.

Я одновременно боюсь, что она отстранится и хочу, чтобы понимала, что у неё такая возможность есть.

Я вижу в её глазах панику, чувствую её в прикосновении её пальцев...

Но она не сбегает! Нет! Она продолжает сидеть и смотреть на меня таким взглядом, словно, как и я, умрет, если этот поцелуй не случится!

И, задержав дыхание, с сердцем, сходящим с ума в груди, я касаюсь её губ своими.

Мне хочется думать, что это — обычный поцелуй, каких в моей жизни было много. Но я отлично понимаю, что это не так.

Её дыхание, её вкус, и тот факт, что пальчики её не отталкивают меня, а, наоборот, осторожно поглаживают, заставляя сокращаться мышцы живота, всё это вместе ошпаривает кипятком возбуждения.

Всё исчезает вокруг — дом, условности, ненависть, месть. Всё теряет свой изначальный смысл.

И важны сейчас только её сладкие губы, её шёлковый язычок, которого я беспрепятственно касаюсь своим, исследуя её ротик… Её трепещущие чёрные ресницы, скрывшие от меня глаза.

Само время останавливается, позволяя мне делать с её ртом всё, что пожелаю! И я, умирая от возбуждения и желания более серьёзного продолжения этого поцелуя, не позволяю себе ничего, кроме кайфа чувствовать её отклик. То, как её язычок, осмелев, повторяет за моим движения... То, как она в ответ так же втягивает мою нижнюю губу, как это только что сделал я...

Для меня становится шоком, когда это заканчивается!

Задыхаясь, она отстраняется, смущенно пряча взгляд.

Что сказать?

Как вести себя?

С другой девушкой в другое время я бы абсолютно не парился. Да с другой этот поцелуй и не закончился бы так невинно.

Но она такая... скромная, невинная, чистая... Она целовалась так, словно делала это впервые!

И вдруг эта скромница говорит...

Говорит такое, от чего я снова готов убивать!

Разнести весь мир и, в первую очередь, её саму...

И все мои благие намерения летят к чертям, когда до меня доходит смысл этой фразы...

— Хочешь, я пересплю с тобой, а ты за это меня отпустишь?

Я понимаю, что ошиблась, что не о том говорю, только тогда, когда фраза уже звучит.

Она повисает в воздухе, как облако ядовитого газа, отравляя всё вокруг.

Вот буквально только что я чувствовала с его стороны что-то такое... Непривычное. Тёплое. Волнующее.

А после моего вопроса, который, кстати, вполне себе соответствует его постоянным намекам и желаниям, я вдруг чувствую холод и отвращение.

Ты же не серьезно, правда, Злата?

Ты же не сделаешь этого, если вдруг он вздумается согласиться?

Неправда.

Я. Серьезно.

И я сделаю.

Если нужно будет провести с ним ночь, что вернуться домой, я проведу!

Я хочу домой. Хочу похоронить отца. Хочу оплакать своё прошлое. Хочу поверить в то, что проиходящее в моей жизни — страшный сон, который обязательно скоро закончится.

Я хочу прекратить этот фарс. Если нужно расплатиться с ним своим телом, деньгами отца, и вернуться хотя бы к некоторому подобию своей прошлой жизни, я это сделаю.

Сужает глаза, сканируя меня ими сквозь ресницы.

— Для тебя всё так просто, да? Готова трахаться с кем угодно и когда угодно?

Странный, страшный человек! Говорит это так, словно я — какая-нибудь падшая женщина, продающая себя за деньги.

— А не ты ли ещё недавно угрожал мне, что брачная ночь состоится? Не ты ли угрожал мне, что ночью отомстишь мне сполна за все, что я делаю или говорю? — отодвигаюсь, как можно дальше от него.

А потом вообще, отскакиваю и забираюсь с ногами в стоящее неподалёку кресло. Усаживаюсь там, складываю на груди руки.

Никакой перевязки ему! Пусть сам её себе делает!

— Говорил, да. И ты решила, подороже продать то, что я и так, бесплатно, могу взять? Какая очаровательная глупость!

Чувствую, как от лица отливает кровь.

Ведь так и есть!

Зачем ему отпускать меня в обмен на проведённую вместе ночь? Зачем, если он считает себя вправе спать со мной столько, сколько захочется?

Но есть один момент... На мой взгляд, очень важный.

— То есть тебя не смущает, если девушка не хочет, если сопротивляется? Для тебя нормально насиловать? Да что я спрашиваю? Конечно, нормально! Если уж ты меня заставил силой выйти за себя замуж! Не удивлюсь, если найдутся и такие, кого ты принудил к сексу!

Теперь кровь от лица отливает уже у него.

Сжимает и разжимает кулаки.

Нарочно дергаю вверх подбородок, желая показать, что не боюсь его, что даже эти кулаки меня не страшат!

— Зачем мне принуждать кого-то к сексу? Вам, женщинам, секс также необходим, как и нам, мужчинам. Ты сама придешь и попросишь меня.

— О чем? — не могу сдержать усмешку.

Он реально думает, что я истекаю слюной, когда вижу его, такого нереального красавца? Вот сам он тогда очаровательно глупый!

— О ласках. Об удовольствии. Ты сама захочешь.

— Я? Захочу? Тебя? Да скорее солнце взорвется! Да скорее океаны выйдут из берегов! Да мир сойдет с ума, если я захочу тебя! — он сумасшедший, если реально верит в то, что говорит!

— Тогда давай договоримся. Мы спим в одной постели. Живем в одной комнате. И никто ни к кому не пристает...

— Никакого насилия? — перебиваю его.

— Никакого. Абсолютно. Я обещаю, что не стану тебя ни к чему принуждать.

— Та-а-ак, хорошо, допустим, — конечно, меня такие условия очень даже устраивают, но... Я подозреваю, что за такую неприкосновенность он что-то потребует от меня! — Ты меня не трогаешь. Я живу у тебя в комнате. И?

— Ты перед всеми играешь роль моей настоящей жены. Делаешь всё, что нужно — уборка, готовка, если потребуется, сопровождение.

Хм... Работать горничной в обмен на сохранение невинности? Интересное предложение...

— Так. А через полгода, когда ты получишь то, что хочешь, мы просто разведемся и все? И я буду свободна?

— Да.

— Мне будет разрешено учиться?

— Да.

— А... Съездить на похороны отца?

— Да.

— Будешь вести себя, как примерная жена. Будешь слушаться меня во всем.

— И ты меня не тронешь? Вот даже пальцем не коснешься?

— Нет, я тебя не трону, если ты сама об этом не попросишь.

Хмыкаю, усмехаясь себе под нос. С такими условиями я в полной безопасности!

Полгода, конечно, это — серьезный срок, а моё наследство — это серьёзные деньги.

Но... Лучше так, чем полная безнадёжность, верно?

— Окей. Я согласна.

Самодовольно улыбается, смеряя меня взглядом.

— Тогда приступай к перевязке...

И я приступаю, придумывая планы мести.

Может быть, может быть, я и притворюсь временно, что я слушаюсь и делаю то, что он говорит. Может быть... Чтобы только этот гад меня не тронул! Но кто сказал, что нельзя мстить исподтишка? Никто такого не говорил...

Ликуя в глубине души, приклеиваю специальную салфетку на его кожу, закрывая рану, а потом еще закрепляю бинтом, стараясь делать это потуже и наслаждаясь тем, как он болезненно кривится.

Больно тебе, гад?

Терпи. Я же тебя терплю!

В спальне работает телевизор.

Гад растянулся на... теперь уже нашей общей кровати и увлечённо копается в телефоне.

А я делаю вид, будто его вообще здесь не существует.

Надо сказать, получается плохо.

Потому что...

Потому что мне кажется, что он смотрит на меня! Но поймать его взгляд так ни разу и не получилось, как я ни старалась!

Психую.

Меня всё раздражает — его наличие рядом, работающий телевизор, отсутствие моих вещей и косметики, отсутствие телефона.

Ну, вот мне бы переодеться, а? Вот во что? Платье это так надоело, что смотреть на него не могу! И белье мне нужно новое! Да и в спальне ведь можно в нормальном виде ходить, а не как восточная рабыня? Или я чего-то не понимаю, и их несчастные женщины даже спят в этом камуфляже?

Открываю его шкаф. Смотрю внутрь.

— Мне вещи нужны, — заявляю ему. — Желательно мои.

Внутри — только его шмотки. На вешалках аккуратно размещены пиджаки и рубашки, на полках лежат ровными стопочками футболки, спортивные штаны, кофты.

— Завтра будут.

Кошусь на него.

Увлечённо строчит что-то в телефоне.

С бабами, что ли, переписывается?

Нет, мне, конечно, все равно, но... Женатому человеку как бы не положено такое!

— И телефон мне нужен тоже! — раз уж с вещами удача, то надо ковать железо, пока горячо, выбивая себе и другие преференции.

— Наши девушки пользуются телефоном только для учёбы и чтобы позвонить. Но не для развлечения, — нравоучительным тоном произносит он.

Хмыкаю — средневековье какое-то!

— А чего ж так у вас несправедливо все устроено, а? Мужикам, значит, можно развлекаться — чатики читать всякие, на сайтах знакомств сидеть, порнушку смотреть? А женщине, значит, нельзя?

— С чего ты взяла, что я на сайте знакомств зависаю или порнушку смотрю? — выглядывает из-за телефона, смеряет меня хмурым взглядом.

— Ну, а что ты делаешь тогда?

— Мужчина у нас делает мужские дела. Женщина — женские. И они, по возможности, не вмешиваются в дела других друга.

Качаю головой, доставая из шкафа его футболку и его боксёры. В конце концов, спать мне в чем-то надо, так?

— Удобно вы, мужики, устроились! Вам можно телефон, женщинам нельзя. Вы там, в нём, делаете, что хотите, а спросить с вас не разрешается, потому что "они не вмешиваются в дела других друга"! — кривляю его, направляясь в сторону ванной.

— У наших женщин есть такие преимущества, которые с лихвой возмещают эти мелкие недостатки.

Я уже и за ручку двери берусь, мысленно заранее представив своё наслаждение, которое обязательно получу, забравшись под горячий душ, который, кстати, имеется в этой комнате отдельно.

Но такое заявление не прокомментировать не могу!

— Это какие же такие "великие преимущества" имеются у "ваших" женщин?

— Их уважают и ценят в семье. Им не нужно работать. Им не нужно переживать о завтрашнем дне — все это целиком ложится на плечи мужчины.

Классно! Получается, они полностью зависят от мужчины? Ни своих денег, ни своего мнения.

— А я слышала, что мужчина... хм... скажем так, с Кавказа, может сразу четыре жены завести. И где тогда тут уважение к женщине?

Его чёрная бровь взлетает высоко на лоб, как будто он поражен моим заявлением.

Мне кажется, он не собирается отвечать и, более того, находится в ступоре от моего вопроса.

Но он неожиданно говорит:

— Ну, а что женщине надо, а? Достаток? Так мужчина может жениться во второй раз, только если способен достойно содержать двух жен и детей от них. Уважение? В восточных семьях так принято, а потому изначально всех все устраивает. И ни одна из женщин не против другой. Что еще надо?

— Нет, нормально вообще! Получается, сегодня он спит с одной, а завтра с другой! А вот первой не обидно, что он целует чужую бабу? И он... Получается, он никого из них не любит?

— Не обидно! Сегодня он одарил ласками одну жену. Завтра в полной мере ублажил вторую. Чего обижаться? Почему не любит? Наоборот, он любит обеих.

Мне хочется поорать! Вот просто топнуть ногой и завизжать на весь дом! Посмотри, как они ловко устроились!

— А если женщина любит его и не хочет делить с кем-то?

— Тогда она бы не вышла замуж.

— Но если её заставили?

— Да никто никого уже лет сто не заставляет! Все сами замуж хотят, — усмехается он. — Как и у русских.

— Я не хотела! Я!

— Не хотела? А кольцо тогда зачем мне показывала?

Хм... Да, правда, кольцо же...

Про Дениса я как-то в свете происходящего и забыла совсем... Видимо свадьба с ним, которая представлялась чем-то далеким и нереальным, и не воспринималсь мною, как что-то возможное.

— Или что, тоже выгодный брак намечался? — усмехается, снова ныряя глазами в телефон. — А случился невыгодный. Для тебя.

Гад! Уууу, сволочь такая! Ненавижу!

Посмотрим, как ты запоешь, когда я в универе сбегу от тебя!

Хлопнув дверью, скрываюсь в ванной, едва расслышав ироничный смешок за своей спиной.

Ты молодец, Амир! Сам себе придумал хорошую пытку.

Теперь вот расхлебывай!

В ванной льется вода.

Палец увлечённо свайпает по экрану.

Картинки в ленте мелькают.

Глаза не цепляются ни за одну.

Что за наваждение такое-то, а?

Мой мозг рисует совсем другие картинки.

Как она раздевается в ванной.

Как тянется к крючкам на стене, чтобы повесить платье. Он закреплён под мой рост — высоко. Чтобы достать, ей придется встать на цепочки.

Зажмуриваюсь, чтобы прекратить это "видеть"!

Но вижу все равно.

Ты её усмирить хотел? Ну, круто! Придется теперь самого себя усмирять. Особенно когда она придет и уляжется чистенькая и полуголая рядом.

Блять! Да я с ума тут сойду! Может, на диван уйти, пока не поздно? Ну, да, конечно! И показать ей, что мне не все равно?

Вода за стеной все также льется.

Представляю, как она стоит под душем. Как струи бегут по красивому телу. Как намокают волосы. Как твердеют соски.

Как они могли бы твердеть под моими ласками.

Как я мог бы взять маленькую розовую вершинку в рот, сжимая рукой грудь.

Так, Амирханов, с этого дня таблетки больше не пьем! Может, если будет больнее, то идиотские фантазии сами свалят из моей головы?

Зажмуриваюсь.

И снова...

Покрытые мыльной пеной бедра. Её рука, скользящая между ножек. Её пальчики, которые гладят там. И то, как она ласкает себя. И то как я ласкаю её!

Задохнувшись от острого возбуждения, голодной судорогой сжавшего пах, луплю кулаком по кровати.

Пиздец!

Полгода рядом с ней? Ты серьезно, Амир? Да ты сдохнешь от спермотоксикоза! И тогда она получит не только наследство своего ублюдка-папаши, но и твое. Как законная жена.

Да-а, ей бы было выгодно, если бы я сдох.

Но ни фига подобного!

Есть еще один стопроцентный вариант.

Она сама захочет! Все хотели. Всем нравилось. Почему вдруг меня не захочет какая-то там Злата?

Замок на двери щелкает.

Несмело заходит в комнату.

На голове тюрбан из полотенца, на теле — моя футболка, из-под которой внизу слегка торчат мои же трусы.

Смешно.

Но и... Есть в этом что-то... Как будто твоя девушка после секса сходила в душ и переоделась в твою одежду, чтобы быть ближе к тебе таким вот необычным способом.

Ложится на свою половину кровати. Под одеяло.

Лежим.

Молчим.

Она смотрит телевизор. Я усиленно пялюсь в телефон.

Но теперь уже даже мелькания картинок в нем не вижу.

Пойду-ка я тоже мыться.

В голове мелькает идея.

Как заставить женщину тебя хотеть? Как это сделать, если трогать нельзя?

Способ только один...

Снимаю футболку, стараясь не морщиться от боли.

Осторожно размяв плечи, рассматриваю себя в зеркало, закрепленное на дверце огромного шкафа. Делаю вид, что изучаю свои синяки и ссадины.

На самом деле, наблюдаю за ней в отражении.

И замечаю как она медленно переводит взгляд с телека на меня. И быстро обратно к телеку. Через несколько секунд повторяет снова.

Усмехаюсь.

Нравлюсь?

Повторяя за ней, нарочно долго копаюсь в своём шкафу, выбирая одежду.

Учитывая, что обычно я сплю в одних трусах, и взять подходящие можно за мгновение, трачу кучу времени, давая ей возможность заценить мои многолетние усилия в спортзале.

Возле двери в ванную притормаживаю.

— Может ты, как примерная жена, потрешь мне спинку? — провоцирую её. Жду, что будет злиться. Но она бросает на меня взгляд, в котором я читаю скорее веселье, чем злость.

— Не дождетесь, — смеется, провокационно смеривая меня взглядом.

Я чувствую, как этот взгляд тормозит сначала в районе моего пресса, потом — в районе паха.

Не понимаю, она специально или так у неё нечаянно получилось. Но... Реагирую на её взгляд единственным возможным способом!

Хорошо, что я не снял штаны. Если бы снял, она точно увидела бы мой стояк. Впрочем, наоборот, жаль, что не снял — пусть бы посмотрела. Потому что то, что у Амира Амирханова находится в трусах, тоже всегда нравилось бабам...

И ей бы понравилось...

В душевой кабинке не расслабиться, хотя тело не просит, а просто требует хоть как-то сбросить напряжение. Но нужно следить, чтобы повязка не намокла.

И я выкручиваюсь, как могу.

Вымывшись, насухо вытершись, выхожу.

Голый.

Почему-то уверен, что она спит — телевизора не слышно. И даже немного разочарованный этим фактом и тем, что она не сможет увидеть меня сейчас.

Но...

Когда я делаю шаг из ванной, она лихорадочным движением бросает на мою подушку... мой же телефон?

Вот зараза! Она копалась в нем!

И только потом, выпучив глаза и изобразив губками букву О, шокировано смотрит на меня.

И я, честное слово, не знаю, кто из нас сейчас поражен и разозлен больше!

Это угроза?

Намёк?

Противоречивые мысли проносятся в голове стрелой.

Это зачем он так... разоблачился?

Потом на смену им приходит одна. Глупая и неуместная и даже слегка приправленная чем-то отдалённо похожим на восхищение. О том, что член у него большой и... обнаженное мужское тело выглядит жутко эстетично. Хотя чем восхищаться-то? Размерами? Это точно плюс, а не минус?

Потом доходит, что... Он голым пришёл специально.

Это значит, что он сейчас начнет приставать ко мне!

И только потом, наконец, я додумываюсь взглянуть в его лицо. Которому, надо признаться, уделяю гораздо меньше внимания, чем тому, что находится ниже.

Тут же отвожу взгляд.

Ну, что, Злата, кажется, он увидел, как ты бросала телефон и понял, что ты успела там покопаться!

Господи! Надеюсь, я все правильно сделала? И он не сможет отследить, что я успела написать?

Я зашла в телеграмм, нашла Эрика, написала ему сообщение, потом удалила сообщение у себя и также удалила наш чат... вроде бы удалила, если только палец не дрогнул в последний момент.

Гад идет в направлении кровати.

— Что ты искала в моем телефоне?

Нет, такой недогадливый, в самом деле! Ну, что там я могла искать? Неужели не хватает фантазии додуматься?

— Вот смотрю я на тебя, — говорю, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и с ноткой задумчивости. — И понять не могу. Вроде ж вы за скромность и благочестивость ратуете, а чего ж ты тогда развратом своим тут машешь при мне?

— В спальне с женой можно быть нескромным и не благочестивым. Аллах разрешает.

— Удобно устроено.

— Все так же, как и у вас в этом плане.

Хочется возразить, что у нас не так, но... Я в тонкости веры не вникала никогда. Вдруг да он прав?

Старательно удерживаю взгляд в одной точке на противоположной стене, но он сопротивляется! Так и ползет в сторону гада, чтобы ещё раз посмотреть... туда! И убедиться, что первое впечатление не оказалось обманчивым.

Поднимает с подушки телефон, сует мне под нос.

— Где шарилась?

— Переписку твою с бабами какими-то читала.

Там есть у него, да. Я не удержалась и открыла парочку чатов.

Если бы не открыла, глядишь, успела бы Эрику вовремя написать и положить телефон так, как он лежал раньше. И не спалилась бы.

А так получается, погорела исключительно из-за своего дурацкого любопытства!

Берет свой телефон, смотрит там что-то.

Затаив дыхание, жду.

Но, видимо, ничего подозрительного все-таки он не находит!

— Нахрена тебе мои переписки? — кладёт телефон на тумбочку у кровати, отодвигает край одеяла, садится на кровать.

— В смысле? — теряю дар речи, поражённо глядя в его спину. Его вопрос, естественно, игнорирую, потому что ответа на него сама не знаю. — Ты что, так спать собрался? Совсем уже обалдел?

— Моя кровать. Как хочу, так и сплю.

— Тогда я хочу спать в другом месте!

— Мы договорились. И по нашему договору ты должна спать здесь.

Мне кажется, в этом договоре закралась какая-то хитрость. Он точно не тронет меня, если я именно в его комнате спать буду? Это точно так работает?

— Так не честно! — возмущению моему нет предела.

— Почему? Если у человека есть ружьё, это же не значит, что он из него каждый день стреляет?

Обдумываю.

Звучит смешно.

Ружьё.

По-другому и не назовешь. По размеру так точно...

— Уверен, что... - ахаха, с трудом заставляю себя проглотить смешок. — Оно не заряжено?

Оно абсолютно точно заряжено! И даже курок взведен!

— Нет, ну, что ты, — мне кажется, что в его голосе тоже звучит смех, но ложится он с непроницаемым видом и даже немного хмурится в конце, видимо, от боли. — Оно не заряжено. Даже если кажется таковым. Это зрительная иллюзия.

Фыркаю, не сумев сдержаться.

Мне кажется, он тоже издает звук, похожий на смех.

Протягивает руку, берёт пульт с тумбочки и выключает свет.

Лежим. Каждый на своей подушке. Каждый под своим одеялом.

Мне странно думать о том, что в моей жизни всё сложилось именно так, что я, действительно, лежу в постели с мужчиной, которого едва знаю. И, самое главное, должна бы его ненавидеть, а я почему-то посмеиваюсь.

И вообще... За всеми событиями сегодняшнего дня я совершенно не думала о том, что... папы больше нет, что мама моя там, дома, наверное сходит с ума! Что Эрик меня ищет!

Я готовлю тут еду, я перевязываю этого человека, я сплю с ним в одной постели!

Я как будто предала их! Тем, что не пытаюсь вырваться и сбежать! Тем, что... Как-то свыклась, смирилась с мыслью, что мне придется здесь остаться!

И, самое главное, я позволила себе думать о нём как-то иначе, не так, как должна! Не как о преступнике...

И чувствовать его как-то иначе... Не как врага, а как... Чужого человека. Чужого, да, но... Не врага...

А это не так.

Он — враг!

Ему нельзя сочувствовать! Его нельзя жалеть!

Уснуть не получается долго.

Мне кажется, я полночи слушаю его размеренное сопение.

И чуть ли не подпрыгиваю в постели, когда на телефон вдруг приходит сообщение...

Я чувствую, что это — Эрик!

От ужаса холодеет сердце и пересыхает во рту.

Если гад сейчас проснется, посмотрит в телефон, то сразу узнает, что я написала брату!

И нет, я не столько боюсь того, что он за это сделает мне что-нибудь, сколько того, что тогда мне не удастся больше таким способом связаться с Эриком.

Нужно самой посмотреть!

Но как?

Медленно сажусь на кровати, свешиваю ноги на пол.

Оглядываюсь на него.

Глаза привыкли к темноте. Да и штора не закрыта. В окно слегка проникает лунный свет.

Судорожно придумываю, что сказать, если вдруг он проснется.

Идей ноль.

Но время идет, Эрик, возможно, ждет. И надо что-то срочно делать.

Едва дыша, встаю.

Не спуская с него глаз, на цыпочках крадусь в сторону его тумбочки.

Мамочки! Жуть какая!

А вдруг он лежит и смотрит, как я это делаю?

Так, Злата, смелость и напор, напор и смелость!

Тихонько сцапав телефон, также на цыпочках, только уже бегом, несусь прочь из комнаты.

Так и кажется, что вслед вот-вот раздастся окрик. Но мне неожиданно везёт.

Прислонившись к стене рядом со спальней спиной, даю себе отдышаться и немного успокоить сердце, сходящее с ума в груди.

Потом включаю телефон.

Вот ведь человек! У него он даже не запаролен! И он даже не догадался это сделать после того, как увидел, что я в нем копалась... Эх! Наивный кавказский мальчик!

Ловко я его сейчас сделала!

Открываю телеграмм.

Действительно, там сообщение от Эрика!

Дрожащими руками открываю.

"Послезавтра похороны отца. Приди обязательно. Я скажу, что тебе нужно сделать".

Слава Богу! Он мне поможет. Он знает, что делать! Фух! Эрик меня спасет! А на похороны гад обещал меня отвезти. И что-то мне подсказывает, что с его отношением к семье, он обязательно это сделает.

А если вдруг откажется...

Уговорю, чего бы мне это не стоило!

Немного успокоившись, пишу сообщение брату и удаляю чат снова. Потом решительно шагаю в спальню.

Положить телефон удаётся практически без звука.

И вот уже я, медленно отвожу руку, радуясь в глубине души, что всё получилось просто идеально!

Я даже не успеваю увидеть движение с его стороны!

Просто вдруг на мое запястье ложатся чужие пальцы! И с силой сжимают его.

Дергает за руку на себя.

И я лечу на кровать ему куда-то там в ноги, больно ударяясь коленом о кровать.

— А-а-а! — громко и синхронно стонем от боли — кажется, рукой я попадаю ему в область раны.

— Телефон хотела стащить? — зло говорит мне на ухо, крепко сжимая руками.

— Нет, я... - надо было все-таки заранее придумать хоть какое-то внятное объяснение! — Хотела пойти попить. А телефоном подсветить себе дорогу.

В такое может только ребенок поверить...

— Так я тебе и поверил, — мрачно сообщает он.

— Да честное слово! Ну, не будить же тебя. А в темноте я не ориентируюсь.

Мне самой кажется, что звучит подозрительно.

Шевелюсь, пытаясь освободиться и встать. Ровно под моей грудью у него что-то шевелится!

Я четко ощущаю, как ЭТО становится горячим и мгновенно увеличивается в размерах.

Мамочки!

Как это быстро у мужиков происходит! Только дотронулся — и вуаля...

— Ну, вставай, давай, — вдруг говорит он. — Чего замерла на мне?

Я замерла? Да?

Начинаю барахтаться, пытаясь упереться ладонью в кровать. Проезжаюсь по его боку одной рукой, по ноге — другой.

Ой-ей-ей!

Встаю сначала на колени, потом — очень быстро вскакиваю на ноги.

Он встает тоже.

— Пошли. Провожу тебя на кухню.

— З-зачем? — бесстыже туплю я.

— Как зачем? — усмехается он. — Ты же пить хотела. Так хотела, что спать не могла.

— А, да, да, пошли, — бормочу я. — Я просто... Хм... Испугалась, когда ты меня дёрнул.

Что, кстати, правда.

Идем.

Он впереди. Я следом.

Включает свет в спальне. В коридоре подсветка автоматически загорается сама.

И вот иду я... В шаге от голого мужика.

И пялюсь... Ну, куда бы вы думали?

Нет, не на его спину. И не в затылок. И даже не в пол смотрю, чтобы не навернуться ненароком...

Пялюсь я на его крепкую задницу!

Над ней на пояснице ямочки...

Главное, чтобы он передом не поворачивался... Я не готова сейчас снова встретиться с его членом.

Во рту пересыхает, как будто я, действительно, умираю от жажды.

Отвлекая себя саму, заговариваю с ним. Хочется спросить, он всегда вот так, голым, по дому разгуливает? Или только когда остаётся ночевать один?

Но в последнюю секунду решаю спросить что-то более нейтральное и не затрагивать эту опасную тему.

— Что тебе снилось?

Зачем мне это знать-то? Но ничего другого в голову не пришло.

— Что мне снилось? — удивленно переспрашивает он.

— Да.

— Почему ты спрашиваешь? — настороженно.

— Ох, ну, просто надо же разговаривать! Вот я и разговариваю. Не молчать же все время!

— А. Ну, ладно. Точно хочешь знать, что мне снилось?

— Ну, да. Я же уже спросила!

В глубине души я чувствую, что не к добру задаю этот, кажущийся вполне себе невинным, разговор. Ох, не к добру!

Но отступать-то уже некуда.

Входим на кухню. Останавливается. Говорит не поворачиваясь, показывая рукой на обеденный стол, за которым ещё недавно мы ужинали с его матерью:

— Снилось мне, как я тебя трахаю, усадив на этот стол...

Рыдаю на плече у брата.

Я не в силах даже подойти к закрытому гробу, в котором лежит мой отец! Я боюсь! Нет, не того, что увижу его мертвым — гроб закрыт. Там, внутри просто не на что смотреть!

Я боюсь, что не выдержу, и буду вести себя, как мама! Боюсь, что у меня начнется истерика, как у нее! Я очень стараюсь держать себя в руках.

Мама, упав на крышку, причитает так жутко, как я только в старых советских фильмах видела! И от того, как она стонет: "На кого ты нас покинул, Сереженька!" и "Как я жить без тебя буду!" У меня подкашиваются ноги и темнеет в глазах.

Господи! Почему? Почему это случилось с нами? За что?

Если уж нашу семью обязательно нужно было наказывать, то...

Неужели нельзя было сделать это как-то иначе?! Пусть бы ты забрал у нас все деньги! Всё, что есть! Пусть бы забрал здоровье! Пусть всё... Но не папину жизнь! Чтобы ещё было время попрощаться с ним. Чтобы ещё было время хотя бы его обнять!

— Златочка, слушай меня внимательно, — шепчет мне на ухо брат.

— Эрик, я не могу поверить, — плачу я, шмыгая носом. — Не могу поверить, что папы больше.... нет!

Мои слова так поражают меня саму, что в конце голос срывается и я плачу, как ребенок, со всхлипами, надрывно и горестно.

— Злата! Соберись и слушай!

Он говорит это таким тоном... Как будто находится на деловой встрече, или как наш отец, когда он отчитывал кого-то из подчинённых. Он говорит это холодно и да... именно по-деловому!

Это так странно сейчас!

Чувствую, как чуть поворачивается вместе со мной. Ставит меня так, чтобы собой заслонить от Гада.

Да, Гад присутствует на похоронах моего отца! Нонсенс. Но я бы вообще сейчас не думала об этом, если бы Эрик не развернул меня так, что взгляд через его плечо вынужденно скользнул по высокой фигуре моего "мужа", одетой во все чёрное.

Двое папиных охранников держатся рядом с Гадом, не спуская с него глаз. А он стоит без движения, опустив голову, с непроницаемым лицом. Так, словно, действительно, сопереживает и сочувствует нам!

И, главное, он пошел сюда один! Без охраны! Сказал, что якобы это неуважение — вести на похороны вооружённых людей. Хотя Адам, которого я запомнила по первому дню, возражал и ругался.

Гад как будто знает, что его не тронут на похоронах! И как будто уверен, что меня не заберут у него!

То ли он — глупец, то ли — самоуверенный болван! Я не знаю... Нужно же понимать, что раз Эрик приходил к нему в дом и пытался с боем меня освободить, то отсюда, сегодня, точно заберет домой! Потому что одному Гаду нечего будет противопоставить куче наших охранников!

А наши охранники, вооруженные кстати, здесь есть...

Маму пытаются поднять. Её сестра, тетя Лена, и брат папы, дядя Слава, просят встать, потому что пора опускать гроб в могилу.

Она кричит: "Нет! Не отдам!"

Мое сердце от боли разрывается в груди! Господи! Как это пережить!

Гад поднимает голову.

Встречаемся взглядами.

Смотрит долго-долго, не отводя глаз.

Я, конечно, не так уж хорошо его знаю, но готова поклясться, что в его глазах сочувствие! Что ему тоже больно и страшно это всё видеть и слышать. Что он хотел бы, чтобы такого не было никогда... Ни в его собственной жизни, ни... в моей.

И в этот момент я чувствую, как в карман моего плаща, который утром был выдан мне матерью Амира, что-то падает! Рука Эрика, скользнув оттуда по талии, крепче прижимает меня к нему.

— Короче, Злата, ночью сделаешь ему укол.

В смысле? Кому? Какой укол?

Несколько раз поражённо моргаю. Мозг отказывается переключаться — он полностью сосредоточен на безумном горе, которое нужно как-то пережить.

— Темирханов должен сдохнуть! Поняла? — цедит сквозь зубы. — Чего бы нам это не стоило! Сдохнуть в муках! И за отца отомстишь ты.

В ужасе отстраняюсь, заглядывая брату в глаза.

Он хочет, чтобы я вернулась к Гаду снова и... Убила его?

— Воды, скорее, воды! — кричит кто-то сзади. — И нашатырь!

Оборачиваюсь.

Мама, потеряв сознание, повисает на руках дяди Славы.

Оттолкнувшись от Эрика, бегу к ней.

Мы никогда не были с мамой так близких, как с отцом. Но сейчас разве есть кто-то ближе и роднее, чем она? У нас с ней одно горе на двоих сейчас...

Ноги скользят по кладбищенской земле, сваленной в кучу рядом с могилой. Она на вид такая жирная, как масло...

Путаюсь в подоле проклятого длинного платья, едва не падая в чёрный провал выкопанной для отца могилы.

До того момента, как меня успевает подхватить за локоть чья-то рука, мозг пронзает таким ужасом, как будто, если я туда упаду, то это меня, а не папу зароют навсегда.

Но меня спасают.

— Осторожно. Иди сюда, — шепчет Гад, обводя вокруг могилы и подталкивая к матери. За его спиной неотступно маячат наши охранники.

Я почему-то обращаю внимание, как чуть дальше, в сторонке, несколько незнакомых, одетых не в траурное, людей, фотографируют нас — кто-то на телефоны, кто-то на камеру.

— Держись. Будь сильной, — шепчет мне Амир, перед тем, как отойти.

Я зачем-то слушаюсь.

Сцепив зубы, чтобы не реветь, подхватываю маму под руку и вместе с дядей оттаскиваю от гроба.

Пока она приходит в себя, гроб опускают — я впервые вижу, как несколько мужчин делают это с помощью веревок.

Мне очень хочется не видеть всего происходящего. Как-то побыстрее это пережить!

Но все равно в памяти оседает кадрами, картинками, звуками.

Бордовая крышка гроба в чёрном прямоугольнике могилы.

Грохот комьев земли, бросаемых сверху.

Красные розы, на длинных стеблях, которые кто-то зачем-то бросил вниз...

Я не понимаю, что нужно делать. Не понимаю, куда идти.

Уже все? Всё закончилось? И что дальше?

Каким-то образом рядом снова оказывается Амир. Обнимает за талию, как будто мы с ним не чужие друг другу люди.

— Пойдем.

И я послушно иду.

— Возьми горсть земли и брось вниз.

Зачем? Для чего это? Но послушно беру и послушно бросаю.

Проходим мимо Эрика. Он тяжело и мрачно смотрит мне в глаза. Я так и читаю в его взгляде: "Сделай это! Убей его!"

И я вдруг понимаю.

Он не заберет меня домой.

Да и, вероятно, та перестрелка... она была не из-за меня...

Ему все равно, что со мной будет.

Я никому не нужна. Для всех я — только способ получить желаемое.

Для Эрика — месть. Для Амира — деньги...

И папы больше нет, чтобы меня ото всех защитить.

Я не осуждаю её.

Да, я знаю, что именно смотрела в моем телефоне Злата. И у меня есть скрины её сообщений брату и его ответов.

Мой отец не доверял телефонам. Считал, что за ним и за нами через мобильный могут следить. Потому у охраны уже давно имеются доступы к нашим соцсетям и мессенджерам.

Правда, следят за ними не в режиме нон-стоп — это просто нереально, а в нужные моменты, когда даётся на это отмашка. После смерти отца я посчитал нужным активировать эту функцию...

Жаль, что в своё время в отношении Самиры отец отмашку не сделал... Упустил. Если бы не упустил, возможно, и он, и она сейчас были бы с нами.

Едем домой.

Ну, я — домой, а она, наверное, в тюрьму.

Так ведь мой дом воспринимается золотоволосой птичкой.

Почему он не забрал её?

Почему она вдруг пошла за мной, а не попыталась остаться?

Ответов у меня нет.

Подозрения есть.

Эрик решил попробовать сыграть в мою же игру? Он рассчитывает с ее помощью каким-то образом что-то получить от меня? Может быть, он думает, что я потеряю голову от его сестры и... Я даже предположить не в силах, какой профит с моей стороны он надеется получить!

Просто месть? Возможно.

Да только ему-то мне пока еще и не за что мстить, а вот мне...

Ну, что же, посмотрим, кто кого.

Но я бы свою сестру не отдал, не оставил в руках врага. А он — запросто.

Мой человек, который помогал строить бизнес и решать проблемы отцу, аналитик, траблшутер, как угодно можно назвать его, предположил, что Москвин захочет по-взрослому со мной разобраться. Пойдет на поклон к хозяину и будет на мой счёт решать уже с ним.

Я думал, что меня положат прямо там, на кладбище. И, конечно, имел при себе оружие. Да и люди мои находились неподалёку. Но меня никто не тронул.

А еще я искренне старался, чтобы девчонка не видела ни оружия, ни охраны. Зачем?

Не знаю.

— У тебя есть выпить? — неожиданно спрашивает, не сводя глаз с подголовника переднего кресла.

— Пить хочешь? — даю ей бутылку минералки.

— Вы-пить, — потерянно шепчет она.

В машине спиртного, конечно, нет. Да и дома его совсем немного. Я позволяю себе иногда, но стараюсь делать это, как можно реже. Только если совсем плохо.

Может, ей и правда надо? Похороны отца — это страшно.

— Что ты так смотришь? — поворачивается ко мне, смотрит с ненавистью, губы презрительно кривятся. — Снова будешь меня лечить о том, что ваши бабы не пьют и мне не советуют?

Нажимаю на кнопку, чтобы закрыться от двоих охранников, сидящих впереди. Чувствую, что скандал неизбежен.

— Наши не пьют, да...

Мне хочется добавить, что она-то не наша! Но...

Она и сама это говорит, опережая меня:

— А я не ваша! И вашей никогда не буду!

— Ты уже моя жена, — с трудом сдерживаюсь, чтобы не высказаться, чтобы не оборвать её и не заставить замолчать. А еще, чтобы не напомнить о нашем договоре, по которому она, вообще-то, должна уметь прикусить язычок вовремя.

— Я тебе не жена! Так, несчастный человек, попавший в плен и вынужденный в силу обстоятельств в нём оставаться.

Это звучит... Горько.

И мне бы просто взять и проигнорировать её напрочь! Не ввязываться в этот глупый бессмысленный спор! Но я почему-то настолько закипаю внутри, что физически НЕ МОГУ не ввязываться!

— Так а что же твой братец не освободил тебя? Пусть бы хотя бы предложил мне что-то за твое освобождение! Так нет же, он промолчал. А я, может, согласился бы на... какую-то сумму, чтобы только от тебя избавиться, — это я, конечно, преувеличиваю — "какая-то сумма" меня не устроит, но вижу, как бьет по ней тот факт, что брат не стал за нее бороться. — Да он даже своих мужиков, которых в мой дом с оружием привёл, бросил. Даже о них не спросил. И от встречи со мной отказался. А я предлагал.

Отводит взгляд. Снова смотрит в одну точку прямо перед собой. Не моргает даже.

Получила? Так тебе и надо, дура!

Боковым зрением вижу, как с её ресниц срывается слезинка и бежит вниз по заплаканной щеке.

Я видел, как она рыдала на кладбище.

И мне ее было жаль.

Но вот именно эта её слезинка почему-то производит на меня даже более сильное впечатление, чем весь поток слез там!

Потому что там я отлично понимал, почему она плачет.

А здесь! Здесь не понимаю!

Не хочет ехать ко мне? От злости? От обиды?

Так претензии теперь не только ко мне, но и к брату! Потому что он палец о палец не ударил, чтобы её вернуть домой.

Я не знаю, как описать и как объяснить те эмоции, которые испытываю! Просто не знаю. Но во мне будто что-то звенит, как струна, заставляя реагировать на то, что делает и то, что чувствует она! И мне неожиданно... больно за нее!

Как, наверное, было бы больно за Самиру, если бы она сейчас оказалась в одиночестве в кругу врагов!

Опускаю стекло.

— Останови у ближайшего магазина, — говорю на чеченском.

Адам буквально сразу сворачивает к обочине.

Даю ему свою карту и говорю, что купить.

И уже через пару минут он возвращается с бутылкой коньяка, сырной нарезкой и шоколадкой.

Нарезку и шоколадку бросаю на сиденье между нами.

Бутылку открываю и протягиваю ей.

— На, пей, если тебе так этого хочется.

Молча забирает.

— За тебя, папочка. Покойся с миром, — салютует бутылкой в крышу машины и делает большой глоток.

Ох, чувствую, я и об этом своём решении скоро пожалею...

— А пусть они музыку вклю... включат, — после третьего глотка и пяти минут блаженной тишины внезапно говорит она.

Моргаю от неожиданности, выныривая из собственных мыслей.

Смотрю на то, как расслабилось её лицо, неожиданно став не глупее, а ещё красивее, мягче, нежнее.

— Хотя нет, — тут же поправляется. — Мы же на похоронах.

Правильное решение.

Молчит. Легонько размахивает бутылкой, держа её за горлышко. Смотрит в окно.

Только-только расслабляюсь, подумав, что сумасшедшее создание успокоилось, и мы в тишине и покое доедем до дома, как она снова активизируется:

— Поговори со мной!

Ну, ясно — первую фазу, когда пьяный танцует, мы успешно проехали. Наступает вторая?

Поговорить — это поругаться снова?

Ну, о чем нам разговаривать? Какие у нас общие темы?

Какие общие темы, в принципе, могут быть у мужчины и женщины?

Почему-то вдруг вспоминается о том, что мать с отцом иногда часами просиживали в столовой. Пили чай и что-то обсуждали. Смеялись, строили планы, советовались друг с другом.

Но то — мать с отцом! А это...

Что Я могу рассказать Ей? Разве ЕЙ будет интересно то, о чем думаю я.

— О чем? — спрашиваю, закрывая глаза и снова откидываясь на подголовник.

— Ну, о себе расскажи, что ли.

— А тебе интересно что-то знать обо мне?

— Ну-у-у, — тянет задумчиво. — Интересно — не интересно, а врага надо знать, как можно лучше!

Ну, вот — все вещи названы своими именами. И я, действительно, враг. Но это звучит наивно и... смешно. Как будто она собирается дать врагу бой.

Стараюсь не улыбаться.

— Если думать обо мне с такой позиции, то тебе следует знать, что у меня высшее экономическое образование с отличием, КМС по дзюдо, а еще я отлично стреляю.

— Ой, всякий купец свой товар хвалит! Бабушка... Говорила! — скривившись делает маленький глоток.

— Дай мне, — тянусь к бутылке.

— Хочешь составить мне компанию? — неожиданно с интересом.

— Хочу, чтобы ты не нажралась до беспамятства.

Пытается спасти от меня бутылку, дергаясь в сторону двери. Естественно, плещется через край. Естественно, коньяк заливает салон!

Да она сейчас тут вообще на хрен всё испоганит!

— Ой, пьянь какая, — зажав ее в угол, все-таки отбираю бутылку.

Осознание приходит так неожиданно и мощно, как будто это я накатил и сейчас спиртное ударило в голову.

Осознание того, что мы плотно соприкасаемся коленями, что я так повернут к ней, словно собираюсь поцеловать. Что она смотрит так испуганно и... так словно ждет, что это вот-вот случится.

Несколько раз моргает и резко отворачивается к окну.

— А я вот психологом буду. Люблю кино смотреть и читать. А еще люблю животных. У меня кошка и собака. Дома. Живут.

Отпускает. Прям легче становится. Чувство такое, словно мне обязательно нужно было сделать что-то... не сказать, чтобы неприятное, но явно имевшее бы нехорошие последствия. И вдруг необходимость в этом исчезла и можно не париться.

Отсаживаюсь подальше. От греха.

Ну, и хорошо.

Хорошо, что перевела тему.

Могло ведь и... Ну, что, собственно, могло такого уж плохого случиться? Я бы её поцеловал?

Только это было бы уже не наказание.

И пьяным был бы не я.

Как бы я это потом ей объяснил?

По инерции делаю глоток из бутылки.

Обжигающая жидкость горячим комом падает в желудок, обжигая внутренности.

Ох, ёлки!

Пьяненько хихикает рядом.

— Чего смеешься? — как ни стараюсь, а голос звучит слишком уж доброжелательно.

— Ой, пьянь какая, — возвращает мне мое же выражение.

— Мне до пьяни еще пить и пить.

— Так пей. А я-я-я... Я буду спрашивать! Потому что... Сам ты н-не умеешь рассказывать о себе.

Нам всего-то пару километров остаётся до дома. И я, при всем желании, не упьюсь за это время.

Но послушать послушать её пьяненькие рассуждения неожиданно интересно.

Как она там говорила? Врага лучше знать получше? Ну, вот...

Делаю маленький глоток.

— Итак, первый вопрос, — с деловым видом взмахивает перед моим лицом указательным пальцем. — Ты всегда мечтал стать бандитом? Или были... Еще какие-то... Нормальные... Ээээ... Желания?

Забавная. Когда пьяная.

Кошусь на неё. Мне точно надо ей такую информацию излагать? Нет, ничего опасного в ней, конечно, нет. Но... Как будто, чтобы ответить на её вопрос, мне нужно через что-то переступить в себе.

Но все-таки отвечаю.

— Я хотел разводить лошадей и выращивать виноград. У моего деда в Чечне были свои виноградники и своя конюшня. Я туда ездил на все лето.

— Умеешь на лошади... Эм… Скакать? — она очень старается говорить серьезно, но язык слушается с трудом.

Протянув руку, выуживает у меня бутылку. Делает маленький глоточек.

Что интересно, обычно у пьяных девок, с которыми мне приходилось иметь дело, первым отключался мозг и только потом язык.

А у этой — мозг вполне себе еще работает. Даже лучше, чем в трезвом виде. Во всяком случае, смотрит она так, словно мы чуть ли не друзья и чуть ли не беседу за чаем ведем. Без обид и злости.

А вот трезвая — она злая и обиженная.

— Умею. А ты?

— Что я? — теряется она.

— На лошади умеешь?

И да, я представляю себе, как она могла бы скакать! Только не на лошади, конечно! Я так это отчётливо представляю, что забываю, о чем спросил!

Смотрю, как идиот, на её губы. Они тоже стали такими... мягкими, словно их контур от слез и выпивки чуть размылся, смягчая её образ.

В уголке её губ остаётся капля алкоголя. И она слизывает её языком.

И я уже ничего не контролирую вообще...

В моей голове почти спокойно думаются очень странные неуместные мысли. Неуместные для данной ситуации.

О том, что я теперь знаю, что именно имеют в виду авторы любовных романов, когда пишут в них фразы типа: "он впился в её губы".

Потому что он ведь, действительно, впился! По-другому не скажешь!

И его теплые губы что-то такое... странное делают с моими губами...

Разве так целуются? Разве так я целовалась с Денисом?

Там было нормальное прикосновение губ к губам. По всем канонам эротических фильмов. А здесь...

Нет, ну, ладно, в прошлый раз, когда он на меня накинулся в подвале, я была напугана, очень расстроена, шокирована происходящим. Потому ничего не поняла и не запомнила.

Я и сейчас не в лучшем состоянии. Но хоть обезболивающее в виде алкоголя действует.

И благодаря ему я могу понимать и анализировать то, что со мной происходит.

Он кусает мою верхнюю губу, потом оттягивает её своими губами и пошло зализывает языком. Он ввинчивается в мой рот этим языком чуть ли не до самого горла, заставляя задыхаться! Потом проходится по зубам, по небу, трогает мой язык...

Он вжимает меня так крепко в сиденье, словно хочет обездвижить, заставить не шевелиться, безропотно уступить ему.

Он всё делает неправильно.

Всё неправильно. Всё!

Но при этом...

Эти все неправильные вещи — укусы, впивания, зализывания, — не пугают и не отвращают меня!

И даже, кажется, наоборот.

Это неожиданно приятно.

Это вызывает нестерпимое желание попробовать сделать также! Зачем? Нет, не ради его удовольствия!

Для того, чтобы понять...

Что понять? Я не могу сформулировать...

А все потому, что...

Его пальцы легонько скользят вверх по плотной ткани обтягивающего мое тело, как перчатка, платья.

Сжимаюсь, когда они касаются рёбер, когда останавливаются в опасной близости к груди.

В панике ускоряется биение сердца.

Нет-нет, не нужно! Я не хочу! Я боюсь!

Не знаю, чего боюсь! То ли того, что он потрогает меня там, то ли того, что почувствую при этом я сама.

Но когда он прикасается... Все-таки прикасается, шумно втягивая носом воздух. Когда он накрывает своей ладонью мою грудь... Вот ровно в это мгновение дергаю рукой, чтобы отстранить, убрать, не позволить...

И задеваю свой карман.

И мгновенно вспоминаю, что именно в нём лежит.

А ведь сейчас самый подходящий момент, да?

Он занят.

Вон как распалился. Целует, трогает грудь через одежду. Вторая рука массирует мой затылок. Это, видимо, чтобы я перестала соображать в конец.

Но я-то, наоборот, соображаю! Я, может, так хорошо давно уже не соображала!

И думаю о том, что совершенно не знаю, что в шприце за отрава находится. Вдруг она не подействует быстро. И если я сейчас вколю её ему в колено, например, то вдруг умирать он будет долго?

И его охрана узнает, что это сделала я. И убьет меня. Или даже он сам успеет убить.

Нет!

Нет, я буду умнее! Я придумаю, как сделать так, чтобы остаться в живых! Назло всем — Гаду, Предателю-брату, судьбе!

— Тебе не нравится, да? — вдруг спрашивает он.

Усмехнувшись, отстраняется.

И говорит это так, как будто ему прям очень грустно от того, что мне не зашел его поцелуй! Бедненький.

— Да ладно, ты не расстраивайся так. Там у тебя в одном чатике телочка писала, что ты целуешься, как Бог. Значит, не все для тебя еще потеряно.

С удивлением понимаю, что я даже протрезвела от всего случившегося. И язык заплетаться перестал.

— Телочка? — недоверчиво хмурится, как будто на самом деле не помнит, что у него есть такой контакт в телефоне!

— Она у тебя так и подписана была "Телочка 1". Интересно, как бы ты меня подписал, если бы мы вдруг обменялись телефонами?

— Когда? В тот день, когда в первый раз увидел или сейчас?

Это странно, но его почему-то не разозлило то, что мне якобы не понравился его поцелуй. Я-то думала, что получится задеть. А нет. Не получилось.

Либо он слишком хорошо скрывает своё расстройство данным прискорбным фактом...

— До близкого знакомства записал бы "Красивая телочка". А сейчас — "Язва".

— Ах, ты! — неожиданно для себя толкаю его в плечо. Пугаюсь, что он может разозлиться на это. Но нет. Спокойно отсаживается подальше, как бы делая вид, что между нами ничего только что не произошло. — Язва! Я? А я тебя бы записала "Гад!" Получил ответочку?

Я не знаю, что происходит со мной.

И как я могу одновременно планировать его убийство и шутить с ним. Помешательство? Коньяк? Предательство брата? А может, из-за папиных похорон у меня просто начала ехать крыша?

Но... Нужно признать, что-то случилось во мне. И я сейчас, в этот конкретный момент, ненавижу его немного меньше, чем вчера... И как я смогу сделать ему укол? Смогу ли?

Пока мать накрывает на стол, Злата вырубается, сидя в кресле.

— Как всё прошло, сынок? — спрашивает, посматривая в сторону моей жены.

— Нормально. Меня, как видишь, никто не тронул, — помогаю ей нарезать хлеб.

— Вижу. А она как? — мне даже кажется, что в голосе матери сквозит что-то, отдалённо похожее на сочувствие.

Быстро же она изменила своё мнение, насчет девчонки! Ещё недавно убить хотела и ненавидела.

Да что мать винить, если я и сам...

— Плакала сильно.

— Значит, любила отца. Значит, хоть они и нехорошие люди, — мать переходит на наш язык, чтобы, видимо, Злата не услышала её рассуждений. — В семье были нормальные отношения.

Не знаю уж, какие у них там отношения были, но ни мать Златы, ни её брат, не попытались ни забрать, ни защитить её от меня.

— Как Самира? — спрашиваю в свою очередь мать.

— Плохо, — скорбно поджав губы, садится за стол. — Врач говорит, шансов, что моя девочка откроет глаза с каждым днем становится меньше.

Ярость в сторону брата Златы вспыхивает во мне с новой силой. Всё из-за него, паршивца!

— Что делать, сынок? Что делать? Я не знаю! Дядя Али... помнишь дядю Али? Он — троюродный брат твоего отца.

— Помню.

— Он говорит, что можно Самиру попробовать отвезти в Израиль. Что там есть такой доктор, который спасает таких, как наша девочка. Но нужны деньги. Много денег.

— Я найду. Пусть даст нам выход на этого доктора.

— Зачем ты это затеял, сынок? — кивает в сторону спящей Златы. — Она нам сейчас, как ярмо на шее! К чему привёл её в наш дом? Я не понимаю! К чему нам её деньги? Разве они кого-то сделали счастливым?

Что я могу ответить?

Что вообще хотел убить её сначала? Что сам с трудом понимал, что творю?

Хотел убить. Хотел причинить страдания.

Да не смог.

Отомстить хотел. Чтобы её брат почувствовал то, что чувствую я, зная, что моя сестра страдает!

А оказалось, что её брату плевать на неё.

Тупик.

Твержу то, что уже кажется сомнительным даже мне самому:

— Вступит в право наследования. Переоформим все её имущество на меня. И разведемся. А там я дожму этого козла, её братца, и заберу все, что у него есть.

Качает головой, грустно глядя мне в глаза.

Да, мама, мне тоже уже не кажется хорошим этот план. Но другого у меня нет. Я не готовился так быстро становиться главным в нашей семье.

— Ладно. Давай, буди её. Поедим и пусть Адам меня отвезет в больницу.

Иду будить.

Она так забавно спит. Сползла в кресле, уткнулась щекой в подлокотник. Как ребенок, честное слово! Причмокивает во сне губами. Длинные ресницы лежат на бледных щеках...

Зачем? Зачем я её целовал?

Как получилось так, что я в тот момент вообще думать не мог? Накрыло, как пацана... Сумасшествие какое-то.

Мы оба с ней — заложники ситуации. И я завел всё слишком далеко. Назад пути нет.

Отпустить её не могу. Кем буду выглядеть в глазах партнеров, родни, да самих Москвиных? Решил и не сделал? Сдался? Дал слабину?

Но и... Ведь если я смогу довести до конца и забрать наследство Москвы, то... Тем самым я не только её братца накажу, но и... И её накажу тоже!

А её ведь вроде как и не за что. Разве она виновата, что родилась в этой семье? Разве она виновата в том, что её брат — мудак?

Она хорошая.

И красивая.

А еще она мне отвечала в машине.

Недолго, но отвечала. Я чувствовал.

Мне даже казалось, что ей нравилось.

Я разрешаю себе на мгновение представить, что всё может быть по-другому. Не знаю, как, но иначе!

Я разрешаю себе подумать, что она мне не враг, что она мне... жена.

Что вот сейчас она откроет глаза, улыбнется. Я возьму её за руку и поведу за стол. А потом, когда мать уедет, а мы снова останемся вдвоём в доме, вместе поднимемся в спальню.

А ведь мы, действительно, скоро останемся вдвоём!

И она, действительно, моя жена!

От этих мыслей мне и тревожно, и волнительно, и сладко одновременно! Как будто я — ребенок, и жду обещанного новогоднего чуда.

И, может быть, можно как-то... ей и мне... нам с нею вместе забыть о том кошмаре, который привёл нас в эту точку и просто попробовать...

— Думаешь, какую подушку взять? — неожиданно сначала спрашивает и только потом открывает глаза.

В сонном её взгляде я отчётливо читаю лукавую усмешку.

О чем это она?

Ах, о том, что вчера я думал, будто она меня хочет задушить подушкой, когда уснул здесь вечером?

— Нет. Я не воюю с женщинами. И уж тем более не убиваю их.

— Скучно живешь, Амир, — протягивает руку.

От неожиданности моргаю.

Мне казалось, она избегает физического контакта со мной, а она вдруг вот так...

Беру за руку, поднимаю из кресла.

...Это само получается каким-то непостижимым, странным образом. Я не собираюсь так делать. И она, я уверен, тоже.

Но, взявшись за руки, мы почему-то не можем расцепиться! Как будто приклеиваемся намертво. Как будто сила какая-то не позволяет отпустить руки!

Так и идем к столу, держась друг за друга под удивленными взглядами матери, которой, к счастью, хватает такта промолчать...

— О, а это очень вкусно, — макаю кусочек лепёшки в соус и ем. Соус стекает по пальцам, капает в тарелку.

Слизываю его — все едят руками, макая в соус, чего уж тут стесняться.

Но тут же ловлю горячий взгляд гада. Он даже жевать забывает — так завороженно смотрит!

Я не знаю, как объяснить то, что я сейчас чувствую.

Разум предлагает так: "Злата, ты ему нравишься. Сделай так, чтобы он влюбился. Тогда он откажется от своих дурацких планов и... Если он влюбится, он отпустит меня? Сомнительно. Но уж лучше пусть влюбится, зато вреда не причинит".

Но сердце... Сердце шепчет что-то другое. Более легкомысленное и дерзкое: "Тебе же приятно, Злата? То, что ты ему нравишься? Так просто пусть тебе будет приятно, раз уж все равно пока выбора нет".

— Это — чепалгаш, лепешка с творогом и луком, — поясняет его мать. — Если хочешь, научу тебя готовить.

— Да ну, я не смогу, я с текстом вообще ни разу не пробовала.

— А что же вы ели дома?

Смотрю на стол. Перед каждым из нас в красивые пиалы налит наваристый мясной суп, щедро присыпанный зеленью. К нему поданы домашние лепёшки, соус, свежие овощи. Всё очень просто и очень сытно. Ну, и вкусно тоже.

— У нас была кухарка. Она готовила. Ну, или заказывали в ресторане.

Я вообще никогда в своей жизни не думала, что мне будет... немного стыдно кому-то сказать, что у нас еду готовила кухарка! Тем более людям, которые сами живут в достатке. Но вот стыдно!

Потому что в глазах матери гада я читаю нескрываемое удивление. Как будто это — что-то из ряда вон.

— А убиралась у вас уборщица? — спрашивает она.

— Да, — пожимаю плечами, вытягивая под столом ноги.

Ступни неожиданно касаются ног Амира. Замираю от неожиданности.

Наши взгляды резко устремляются друг к другу.

У него он такой, как будто вот-вот сорвется со своего места и... Что? Накинется на меня? Прямо при матери начнет целовать?

Ой! Отдергиваю ноги.

Мне что-то снова страшно оставаться с ним наедине!

Как только физический контакт прерывается, для меня словно включается звук за столом, как будто на несколько секунд я попала в ваккуум:

-... Это же, как отдать тепло своих рук, любовь, заботу, — говорит его мать. Она немного запинается иногда, как бы подбирая слова. — Самирочка, когда была маленькой, любила мне помогать. Потом, правда, разбаловалась — некогда ей, учеба, подружки. Но на выходных все равно мы готовили для своих мужчин вдвоём.

Я слышу в её голосе тоску и боль. И мне искренне жаль, что с их Самирой что-то случилось!

— А что с ней произошло? — спрашиваю потому, что разговор зашел, потому, что думаю, будто матери хочется рассказать о дочери и о том, какая беда с ней случилась!

Но... Её взгляд леденеет и, сжав зубы, женщина вскакивает из-за стола и молча уходит из комнаты.

Что я такого сказала?

Я хотела, как лучше!

— Самира намеренно выпила большое количество сильных таблеток от бессоницы(1). Из-за передозировки впала в кому. Шансов, что очнется, очень мало.

— Но зачем? Что случилось? — искренне не могу понять, что могло заставить молодою девушку, у которой есть любящие родные, у которой есть деньги и которая не побирается на улице, чтобы прокормить детей, покончить с собой!

Теперь и он смотрит на меня так, словно это я виновата в том, что случилось с его сестрой!

— Твой брат соблазнил её. Она забеременела. Боялась сказать нам. Когда сказала ему, он дал ей эти таблетки. Якобы они могли помочь выкинуть ребенка.

Мой брат? Эрик? Но как они познакомились? Где? Я не слышала ни от него, ни от родителей, что у Эрика появилась девушка!

Да и мог ли мой брат так поступить?

Хотя...

Судя по тому, как он поступил со мной, своей сестрой, вполне возможно...

Но такие вещи ещё доказать надо!

— Так, постой! Но откуда вы такое взяли? Если Самира никому не говорила и сейчас сказать не может. Откуда ты это всё знаешь?

— Кое-что рассказала её подруга из института. Ну, а остальное мы узнали, когда прочитали её переписки с твоим братом.

То есть у него есть доказательства.

Мое сердце испуганно ухает в пятки.

Нет, я не того сейчас боюсь, что меня обвинят в грехах Эрика. Не этого.

Я боюсь того, что всё подтвердится. Потому что тогда мой мир рухнет окончательно! Потому что, несмотря ни на что, я до сих пор верю, что у Эрика просто есть план, что так надо, что всё как-то объяснится потом...

— А, можно мне... Можно эти переписки прочитать?

— Пошли...

(1) — намеренно не называю препарат, но он существует. При передозировке вызывает беспробудный сон, который переходит в глубокую кому.

Читаю на экране компьютера скрины из переписки. Да, это страничка моего брата. Сестру Амира я раньше не видела, но сомнений нет — вероятно, это она.

Красивая девушка. Такая... Яркая восточная красота. Чёрные глаза, белоснежная кожа, нежная улыбка. Платье на ней смотрится так, словно вот только что с подиума сошла.

Взгляд такой... Не надменный и холодный, как у брата. А наоборот, открытый, добрый, светящийся взгляд. Не понимаю, как можно было такую девушку обидеть!

Глаза пробегают по строчкам:

"Эрик, что же мне теперь делать? Как быть? Отец меня убьет, когда узнаёт! Это такой позор!"

И я, честное слово, каждой клеточкой чувствую её отчаяние и страх.

Да как же так? Ну, как? Ну, ведь наверняка же, соблазняя её, он клялся в любви и обещал жениться! А она поверила.

Да и... Ну, почему было не привести ее к нам домой? Наш папа ведь никогда никаких предубеждений насчет того, с кем нужно встречаться, на ком жениться, не имел! Он и сам вышел из самых низов — из бедной семьи.

В моем доме не стали бы препятствовать этому браку. Я уверена.

Или нет?

Судя по происходящему, уверенной нельзя быть ни в чем...

Но Эрик... Он такой? Он точно такой? Я никогда не подумала бы! Я и сейчас не поверила бы... Если бы не засунутый им в мой карман шприц, который я спрятала в купленных Амиром для меня вчера вещах.

"Самира — ты взрослая девочка. Знаешь ведь, что делают люди, когда беременность наступает не вовремя? Или мне объяснить?"

Это так... Это холодно, отстраненно звучит! Как будто он изо всех сил старается показать, насколько девушка ему надоела, безразлична и всячески пытается от неё отвязаться.

"Аборт?" — пишет она одно слово.

И у меня сердце обрывается. Потому что я представляю её — одинокую, несчастную, брошенную человеком, в которого влюблена.

Кошусь назад, себе за спину. Туда, где стоит Амир.

Чувствую, как его руки крепче сжимаются на спинке моего кресла.

И ещё чувствую враждебность, ярость, все вот эти сильные, негативные эмоции, исходящие от него.

И нет, я его больше не боюсь.

Наоборот, мне кажется, что я его научилась отлично понимать. Что я его понимаю сейчас даже лучше, чем себя саму.

Открываю второй скрин. Там они договариваются о встрече. И в конце она пишет ему огромное сообщение. А в нём... О том, как сильно она его любит. О том, что не представляет своей жизни без него. О том, что готова на всё, лишь бы он забрал её с собой.

Читаю и чувствую, как по щекам бегут слезы.

— Мне так жаль! Так жаль! — разворачиваюсь вместе с креслом к Амиру.

Сжимает руку в кулак, поднимает, потом опускает. И я читаю по его каменному лицу, на котором играют желваки, как сильно он ненавидит моего брата.

— Я бы никогда так... не поступил с тобой, — цедит сквозь стиснутые зубы.

— Я бы никогда... - обрываю себя на полуслове.

Да, не подумав, в первую секунду, я хотела сказать, что никогда бы не потеряла голову от... него настолько, чтобы забеременеть и так унижаться перед мужчиной, как это сделала Самира.

Но...

— Ты никогда бы не влюбилась в меня? — с усмешкой читает мысли он.

На мгновение прикрываю глаза.

Этот ведь будет очень глупо, если я скажу, что он — хороший человек и достоин любви, просто не в моем вкусе? Мне нравятся интеллигентные, умные мальчики, с которыми можно обсудить кино или прочитанную книгу. А не... такие бандиты, как Амир Темирханов!

— Потому что я — хачик, черножопый? Или как там вы, девочки из высшего общества, таких, как я, называете? — сводит брови на лбу. Та, на которой шрам, словно ломается посередине.

Открываю рот и... Закрываю его снова.

И это тоже. Да.

Но!

Может быть, виноват коньяк, который, наверное, ещё не выветрился из моего мозга. Или жалость к его сестре. Или то, что он, на контрасте с поступком моего брата, меня до сих пор пока никак не обидел...

Я, в общем, не знаю, в чем дело! Просто...

Со мной что-то происходит! Что-то такое — непонятное, странное! Мне хочется сказать ему, что... Он хороший...

Уперевшись ладонями в подлокотники моего кресла, он склоняется ниже, вглядываясь в мои глаза. Смотрит, прищурившись, как будто пытается влезть ко мне в голову и прочитать мысли.

— Так же думал и твой брат, когда трахал мою сестру. Что такая, как она может быть только подстилкой для Эрика Москвина. Что потом её можно вышвырнуть, как использованный презерватив. Который, кстати, его, мудака, ещё надо научить использовать!

Он говорит обидные вещи.

Потому что сейчас меня и Эрика ставит в один ряд.

А я, может, впервые в жизни не хочу даже стоять с братом рядом!

И логично было бы оскорбиться, встать и уйти! Логично было бы закрыться в ванной, например, и как-то пережить сегодняшний ужасный день.

Только я поступаю не так, как велит разум.

Я зачем-то медленно поднимаю руку и... кладу ее ему на щеку. Пальцы гладят его горячую немного колючую скулу...

И он удивленно смотрит мне в глаза.

Я не понимаю её.

Она, как неизвестная планета, на которую впервые ступила нога человека. Человека в моем лице.

И на этой планете все иначе, не так как в том месте, где я жил всегда! Всё не так — климат, природа, внешний вид, да что там... На этой планете даже воздух другой. И я не могу им надышаться...

Она говорит, что я неинтересен ей. Ну, точнее, я чувствую, вижу, что именно так она думает. Но при этом...

Она меня трогает!

Это нелогично. Неправильно. В моем мире прикосновение — это автоматически уже знак взаимной симпатии! В моем мире женщина касается мужчину, либо если он — её муж, либо если она — просто тело, согревающее постель.

То есть на это должно быть право, причина, повод.

А говорить, что я не интересен, и при этом тут же гладить по лицу — это что-то противоестественное!

Стоп! Темирханов! Она же просто жалеет тебя.

Чувствую, как мое лицо под её пальцами камеет. Как стираются эмоции, кроме одной — ненависти к ним, ко всему роду Москвиных!

Она вздумала меня жалеть? Меня?

Потому что думает, будто без её любви я умру?

Потому что, действительно, думает, что я страдаю от отсутствия внимания со стороны женщин?

Глупая.

У меня столько баб, по щелчку пальцев готовых примчаться, куда угодно. Молодых, красивых, из нормальных семей, и не шалав.

Но вот эти девочки, такие, как сама Злата — белая кость, золотая молодежь, элита... Эти да, всегда снисходительно смотрят на таких, как я.

Ни деньги, ни власть, которые есть у нас, не меняют отношения, если ты — человек другого уровня! Ты можешь стать в разы богаче, но на одну ступеньку с ними не встанешь!

И она сейчас жалеет меня! Думает, что я мечтаю на эту ступеньку долбанную залезть! Как будто это — цель моей сраной жизни!

— Не надо. Меня. Жалеть, — цежу сквозь зубы, сбрасывая её руку.

— Я не... - испуганно качает головой.

Нет, ты именно жалела! Ты именно это и делала!

Смотрим в глаза друг другу. Так и хочется, схватить её за плечи и потрясти! Но это глупо и по-мальчишески.

А еще хочется... Взгляд неумолимо сползает на её губы...

Хочется целовать! Так сильно, что меня словно кто-то в спину толкает! Так сильно, что я больше ни о чем думать не могу!

— Ты тоже меня жалел! — внезапно дергает головой, задирая вверх подбородок. — Там, на кладбище. И мне было... Мне была, наверное, нужна эта жалость. И я считаю, что жалость, это... Небезразличие!

— Жалость унизительна для мужчины.

— А для женщины?

Мы говорим так, словно по лезвию ножа ходим — один неверный шаг и снова сорвемся в скандал. Но при этом я искренне пытаюсь успокоиться и послушать её! Понять.

Может быть на самом деле, она — другая планета? Может, она реально мыслит иначе?

— Для женщины жалость мужчины — это благо. Будет жалеть, не станет обижать.

— Не нужно жалеть! Нужно любить! Уважать!

— Вот именно.

— Ты сейчас... Ты... Мне тебя не за что любить и уважать!

— А я и не прошу! Но и жалеть меня не надо. Если я захочу, завтра здесь будет на выбор три такие, как ты. И каждая приложит максимум усилий, чтобы мне понравиться. И каждая будет обожать меня.

Она делает вид, будто набирает воздух в лёгкие, как перед прыжком в воду, потом медленно выдыхает.

— Амир, — говорит назидательно, как учительница нерадивому ученику. — Мне кажется, ты путаешь понятия... Хм... Желания красивой жизни и любви. Какой резон приводить в дом троих девушек, чтобы они боролись за твое внимание, если нужна всего одна! Одна, понимаешь! Такая, к которой будет лежать душа.

— А ты-то сама? Ты сама жениха себе по какому принципу выбирала? — киваю на её руку, где все так же красуется кольцо, которое она называла обручальным. — Ты любила его?

В моей голове внезапно возникает мысль, что я хочу снять это кольцо с её пальца. Я хочу надеть на него другое. Своё.

Нет, вовсе не в знак чувств там каких-то. А потому что пока она моя жена, а значит, должна носить на себе знаки моей семьи, но не какого-то мужика!

Вздыхает.

Что сама попалась в ловушку своих же собственных слов? Так бывает, да.

— Какое это теперь имеет значение? — говорит с таким видом, как будто я ей тут жизнь сломал, а она тоскует по любимому, с ума сходит без него и всё в этом духе.

— Ну, если любит, почему же он не приехал сюда? Поборолся бы за честь невесты.

И вот я попал в точку. Но радость от победы ощущаю всего пару секунд.

Она буквально съеживается в кресле. Скорбно поджимаются губы. Опускаются плечи. Взгляд из дерзкого, несогласного, злого, становится расстроенным и грустным. Кусает губку, чтобы, видимо, не заплакать.

И я, идиот, жалею, что вообще это сказал!

Эйфория от победы испаряется без следа.

Ну, что за фигня-то такая?

— Злата, — зову, не имея ни малейшего представления о том, что буду ей говорить.

— Амир, — начинает она шепотом одновременно со мной.

— Говори, — киваю, уступая ей возможность сказать первой.

Наши взгляды снова находят друг друга.

— Пожалей меня, — шепчет она.

И от этих слов её. А больше, наверное, от взгляда, кажется, проникающего в самую душу. Во мне словно переворачивается что-то. И что-то переворачивается вокруг, руша привычный мой мир и все его устои разом.

И я, вытащив из кресла, крепко прижимаю её к себе...

Как хочешь называй это.

Хочешь, пусть будет "жалею", а можно — "целую", " ласкаю"?

Хочешь я назову это "нежностью" или... "близостью"?

Я всё понял. Мне не нужно повторять дважды.

Ты ждешь от меня защиты и тепла. Именно того, что я поклялся никогда не давать никому из вашей семьи.

А я просто хочу твое тело.

Мы оба не способны любить друг друга. Только ненавидеть.

Но именно сейчас ты нужна мне, а я нужен тебе.

Глажу её золотые волосы, уложив головой себе на плечо. Она несколько раз прерывисто вздыхает, обжигая горячим дыханием мою шею.

Обхватив меня за талию, вжимается всем телом. Я чувствую каждый его изгиб. И холмики грудей, расплющенных о мою грудь, кажется, чувствую тоже.

Именно поэтому долго просто "жалеть" я не могу.

Потому что слишком близко.

И слишком много разрешено мне сегодня.

Потому что кажется, так, как её, я никогда еще никого не хотел!

И то, что она в моих руках сейчас. То, что сама шагнула в них! Сама попросила! Отрубает тормоза абсолютно.

Как только мои губы, игнорируя её робкие попытки отстраниться, прокладывают дорожку по шее и скуле к губам, пытается выставить ладошку, закрывая свой рот.

Целую в середину.

— Амир, не нужно, — с паникой в голосе.

— Просто поцелуй, — обманываю я.

И она тут же сдается! Уступает, как мне кажется, с готовностью подставляя губки.

И я, как в омут, в неё...

Потеряв счёт времени, мы целуемся.

И она целует меня в ответ!

Её ладошка медленно ползет вверх по моей груди, ощупывая тело. Я ощущаю её движение так, словно ничего на свете важнее нет! Я ловлю касания через одежду.

Скользнув по шее, ложится на затылок, коготки легонько чертят линии там.

Это настолько ошеломительно, что я уже ничего не соображаю — что обещал только целовать, что собирался прекратить.

Впиваюсь губами в нежную кожу шеи. Прикусываю.

И чувствую, как её легонько передергивает в моих руках! Тебе так приятно, да?

Целую ещё в это местечко, провожу там языком, чувствуя, как бешено бьется под моими губами на её шее венка.

Задыхаюсь от возбуждения.

Сердце лупит, едва не выскакивая, где-то в горле.

Члену больно в тесных штанах.

Обвожу руками её тело. У неё такие изгибы красивые. Руки кайф получают от одних прикосновений!

Уже не кажется невозможным спать с ней, как с женой. Почему нет, если она — моя жена на самом деле? Почему, собственно, нет?

Я что-то обещал ей в этом плане, да? Что буду ждать, когда она сама попросит секса?

Так разве сейчас она не его попросила?

Да и разве не будет так лучше для нас обоих?

Блять! Лучше? Если я буду трахать её, разве я смогу её ненавидеть?

Резко отрываюсь от неё. Заглядываю в глаза.

Она так смотрит, словно понять не может, почему я остановился. Словно не хотела, чтобы останавливался.

Давай, Темирханов, возьми себя в руки! Прекрати это все. Успокойся, в конце концов.

Она ищет жалости, а не секса.

Но я не могу! Я не могу прекратить. Это как самому вырвать себе сердце, например!

И руки сами ложатся на застежку ее платья. Пальцы медленно тянут вниз, расстегивая молнию.

Я специально сдерживаю себя, чтобы дать ей возможность сбежать сейчас. Потому что это — последний шанс сбежать. Дальше я просто отпустить не смогу!

Только она не сбегает.

Прикрывает глаза, пряча от меня испуганный взгляд. Но не сбегает! И не говорит ничего!

И это может означать только одно... То, что она сдается! Что она хочет, чтобы это произошло!

Разворачиваю ее спиной к себе, и, расстегнув молнию до самой талии, медленно стягиваю платье вниз по плечам, оголяя ее тело.

Целую, сползая губами вниз за платьем.

У неё красивая спина и тонкая талия с крутым переходом к бедрам. Простое белье без каких-либо украшений. Но на таком теле и оно смотрится великолепно.

А когда платье падает и она, переступив его, замирает все также, стоя спиной ко мне, отступать становится слишком поздно.

Взяв за руку, веду к стоящему здесь дивану.

Она садится, сведя плечи, как будто хочет прикрыть грудь.

Под её взглядом становлюсь перед ней на колени и, расстегнув бюстгальтер, снимаю его.

Она зажмуривается, когда я тянусь к её груди губами. И судорожно втягивает воздух, когда касаюсь языком маленького розового соска.

Мне казалось, что возбудиться ещё больше уже просто невозможно. Но горячая кипяточная волна ошпаривает позвоночник, ударяя в пах. И я едва сдерживаю себя, чтобы не накинуться на неё сразу!

Целую вторую грудь, поддерживая снизу. Языком играю с сосками.

Это просто произведение искусства какое-то, честное слово!

Небольшие грудки, легко помещающиеся в моих ладонях, сжавшиеся розовые сосочки, бешено стучащее сердце...

Поднявшись, быстро сбрасываю с себя одежду. Ловлю её расфокусированный взгляд. Испуганно, но внимательно разглядывает меня. И от того, как едва коснувшись взглядом освобожившегося от одежды члена, тут же зажмуривается, я нервно смеюсь, бросая вещи на пол.

Встав на колени между ее ног на диване, смотрю на распростертое перед собой тело.

Очень красивая девочка. Волосы эти золотые, разметавшиеся по подушке, трепещущие ресницы, белые зубки, терзающие полную нижнюю губу.

Замираю от понимания.

Она сейчас мне не враг. Она сейчас — моя женщина. Сейчас ею станет.

И от восторга я готов весь мир порвать на куски...

Я словно загипнотизирована.

Я могу остановить его. Я могу прекратить это. Я могу уйти.

Но не могу.

То, что сейчас происходит между нами... Я не знаю, как понять и себе самой объяснить это!

Это как будто два человека одновременно чувствуют одно и то же! Переживают одинаковые ощущения! И я опьянена снова. От его эмоций!

От его горячих восхищенных взглядов. Он так смотрит, словно никого красивее никогда не видел! Мне кажется, его глаза способны оставлять ожоги на моей коже! И я вот-вот воспламенюсь и сгорю.

А когда я трогаю его, внутри словно переворачивается что-то, заставляя ускоряться биение сердца и сбиваться дыхание.

Лежу в одних трусиках перед ним, боясь открыть глаза.

Чувствую, как устраивается между моих ног.

Ловлю панику, вдруг понимая, что его ощущения — это только его ощущения, а мои — только мои.

И сейчас он может сделать мне больно!

Зачем я это затеяла?

Зачем согласилась?

Зачем позволила ему?

Я это все вот буквально только что могла себе объяснить, а сейчас не могу!

Сейчас...

Нужно прекратить это! Немедленно.

И я сейчас прекращу.

Только ещё минуту... Совсем немного позволю ему...

Его язык прочерчивает дорожку по моему животу до самой кромки трусиков. Тянет вниз мою последнюю защиту.

В панике пытаюсь спастись, хватая его за руки.

— Амир! — шепчу, готовая умолять отпустить меня.

— Чшшшш, не бойся меня, — нервно улыбается, но оставляет трусы в покое. — Чего ты испугалась?

Это, наверное, какой-то психологический момент! Я не знаю! Но когда я понимаю, что трусы все ещё на мне, а его губы снова накрывают мои... Ну, самое страшное как будто отдаляется! Страх исчезает!

И мы снова целуемся.

Это так приятно — целоваться с ним.

Вот те все, все мои поцелуи с другими. Это был детский лепет какой-то.

Амир целуется так самозабвенно, так горячо, так жадно, как будто от наших поцелуев, как минимум, зависит чья-то жизнь.

А теперь, когда он практически лежит на мне сверху.

Ооооо, это добавляет ощущений!

И грудь чувствительно придавлена им.

И сама его тяжесть мне приятна.

Вот между ног упирается его твёрдый огромный инструмент.

Ловлю одновременно панику и такое странное... Горячее... Острое ощущение. От которого задыхаюсь. Пытаюсь увернуться, избавиться от этого прикосновения.

Немного успокаивает то, что я же в трусах. А значит, он для меня пока не опасен.

Эта его тяжесть кажется такой желанной, сладкой, нужной, что мне хочется двигаться, чтобы прочувствовать его на себе лучше!

И я немного ерзаю по инерции. И член его смещается чуть ниже, задевая какие-то такие точки моего тела, от прикосновения к которым я дергаюсь, как от лёгких ударов током.

Током бьет меня, а больно, похоже, и ему тоже.

— Ммм... Ммм! — болезненно стонет он.

— Я задела повязку? — пугаюсь я.

— Что? — задыхаясь. — Ааа, нет! Нет. Всё... Хорошо...

Встает между моих ног на колени, склоняется к голой груди. Сводит руками вместе соски и языком пошло проходится по вершинам.

Мне кажется, я дышу всё громче и громче! И это слышно! И я стараюсь задержать дыхание, успокоиться, но от нехватки кислорода сердце, наоборот, ускоряется и дыхание вслед за ним тоже.

В промежность снова упирается твёрдая головка.

В ответ на это прикосновение у меня там все сжимается.

Смотрю на то, как он лижет и сосет мою грудь.

Это так бесстыже. Это так...

Он такой... Он красивый. Он очень сексуальный. Очень. Плечи, руки, губы, его щетина эта постоянная. Она и сейчас покалывает мою кожу. Но и это приятно почему-то тоже!

Мне кажется, я снова пьяна! Я как-то не четко всё осознаю. Я словно в тумане.

Приподнявшись на локтях, смотрю на него.

На его лицо. На его язык.

Его ресницы вздрагивают и он поднимает на меня взгляд.

Господи, какие глаза у него... Выразительные. Яркие. И он так смотрит. Горячо. Проникновенно.

— Ты очень... красивая, — голос у него хрипит.

Целует под грудью.

Языком прочерчивает дорожку по моему животу до самых трусиков.

Мой живот подрагивает под его прикосновениями. Локти просто не могут держать вес и слабнут. И я падаю затылком в подушку. И ровно в этот момент он губами кусает меня там через трусы.

Ахнув, несдержанно дергаю бедрами.

Горячий язык проходится сверху вниз, смачивая тонкую ткань.

От остроты ощущений мои колени пытаются съехаться вместе. Но Амир между моих ног. И это невозможно!

Словно в горячке кручу головой по подушке, что-то мыча, пока он выписывает восьмерки кончиком языка.

Ничего не понимаю.

Ни где я нахожусь, ни с кем. Я вся телом, мыслями, чувствами сосредоточена на том, что он делает со мной.

Томление в моем теле безудержно нарастает...

И когда его пальцы отводят в сторону перешеек трусиков, а язык ныряет между моими губками, касаясь клитора, меня словно резко в воздух подбрасывает! И я лечу... И всё будто сверкает вокруг. И при этом я в вакууме. Ничего не слышу. Ничего не вижу.

Кроме своего далёкого громкого стона.

И его шепота:

— Детка... Какая ты... Сладкая... Хочу...

Тяжесть его на мне, кажется, становится ещё более приятной и желанной, чем раньше. И мне так хорошо...

И в этот момент он резким рывком врывается внутрь моего тела. Становится так больно, будто меня проткнули раскаленным прутом насквозь!

Громко кричу, пытаясь сбросить его с себя. По лицу градом слезы.

Замирает, иступленно недоверчиво шепчет, вглядываясь в мое лицо:

— Больно? Я сделал больно?

Кусая губы, плачу.

— Я думал... Блять... Это в первый раз?

Киваю.

Зацеловывает мое лицо. Приникает к губам. Шепчет в них:

— Маленькая моя, прости! Я ж не знал... Бедненькая моя... Прости...

А мне так не хватало таких слов. Нежности. Ласки. И чтобы кто-то назвал меня маленькой... Любимой... И от этих слов мне сейчас хорошо очень. Словно ужасный груз, лежавший все последние дни на сердце, вдруг исчез.

И за это я даже готова уже простить Амиру эту боль!

Тем более, что она практически полностью исчезла, оставив только лёгкое жжение и чувство болезненной наполненности.

Целую его в скулу, обнимая ладонями лицо.

Смотрим друг другу в глаза.

У него взгляд такой... Словно расплавленный. Как будто сквозь меня.

Целую в губы. Сама.

— О-о-о, — стонет он, делая рывок бедрами снова.

Впивается в мой рот.

И двигается на мне, постанывая прямо в губы.

И на меня обрушивается столько разных ощущений, что я уже не понимаю, на чем нужно сосредоточиться!

И тяжесть его. И трение. И лёгкая боль от его движений. И какой-то непонятный, необъяснимый восторг от его тихих проникновенных стонов в мое ухо.

И вот я чувствую, как он становится ещё больше внутри.

А в следующее мгновение Амир с болезненным шипением вытаскивает из меня свой член и, прижав его к моему животу, выплескивается на меня, помогая себе рукой.

Шокировано смотрю на его большую подрагивающую головку. На красные разводы на ней. На белую жидкость на вершине.

Боже мой!

Что я наделала?

Что теперь будет!?

Зачем?

Он же обещал, что не тронет!

Я же не... Я не хотела! Я не думала!

Как это все так получилось?

— Ну, чего ты плачешь? Тебе больно?

Прижимает свою футболку к моему животу, неприятно растирая по коже густо пахнущую сперму.

— Давай снимем это и я отнесу тебя в душ? — тянет по моим бедрам вниз окровавленные трусики.

Хорошая была защита. "Очень" помогла...

Стоя за дверью ванной, ритмично бьюсь затылком в стену.

Пиздец.

Пытаюсь осознать всю степень этого пиздеца.

Такое ощущение, словно я всё это сделал в каком-то аффекте! Вроде бы и понимал, что происходит и в то же время остановиться не мог!

Она — девственница!

Была.

Я не понимаю! Как так могло получиться?

Она так ведёт себя, так разговаривает, так дерзит, что у меня была чёткая уверенность — что у неё всё уже было. Что она... Ну, опытная, что ли!

У неё же кольцо и жених. И да, я проверил по своим каналам информацию. Жених, действительно, был. Вроде бы уехал с дип миссией куда-то в Европу.

Но с ним она, получается, не спала...

Не о том ты думаешь, Темирханов! Не о том.

Нужно о том, что ты теперь делать будешь!

Не получится притвориться, что ничего не было.

Но как теперь? Как теперь с нею жить? Как строить отношения? Как общаться? Как, в конце концов, сделать задуманное и забрать её наследство?

А если... Если она сейчас забеременела?

Да, я, успел выйти из неё, но ведь все равно есть вероятность!

От воспоминаний о нашем сексе, член снова приходит в боевую готовностью. Словно кипятком обваривает, когда вспоминаю.

Её грудь, маленькие сосочки, её трусики мокрые...

Нет, всё! Больше никаких игр. Никаких поцелуев.

Я просто, как пацан, выключился и делал то, что требовало тело! Я не соображал ничего.

Так нельзя, Амир.

Если твоим мозгом правит член, то ты животное. А если сердце, то ты — слабак. В обоих случаях ты проиграешь.

Всё. Больше не трогать. Не общаться. Отстраниться. Выбросить из головы.

Она мне не друг. Она мне не жена!

Больше не думать о ней! Ты понял, Темирханов?

Слышу, как роняет что-то в ванной.

И вопреки своим решениям, дергаюсь к двери.

— Злата, — стучу костяшками. — Ты как? Все в порядке?

— Да, — надрывно.

Снова плачет?

Если бы я знал, что она — девственница! Если бы я только знал!

И что бы ты сделал, Амир?

Как минимум, я был бы нежнее, осторожнее!

Нет, я бы просто не тронул её, конечно.

Ну, ладно, я. Загорелся. Возбудился до сумасшествия.

Но она! Почему она мне позволила?

Я знаю ответ на этот вопрос.

Но мне лучше даже в голове его не произносить! Потому что если я буду так думать, то одним разом точно с нею не обойдусь! Понимаю. Но все равно упрямо додумываю.

Потому что она меня тоже хотела.

И ей было хорошо. И это было так... Красиво! Когда она кончала от моих ласк. Как изгибалось её тело, как дрожали бедра, как она стонала!

Я еще хочу.

Еще.

Много раз. С нею!

Бьюсь лбом об дверь. Хочется врезать еще и кулаком куда-нибудь!

Блять, пусть бы уже рана, что ли, болела! Я бы хоть о чем-то еще, нормальном, мог думать! Но, как назло, мне почти не больно. Точнее, боль не настолько сильна, чтобы пересилить мои сумасшедшие мысли.

— Амир? — из-за двери. — Я все. Я выхожу.

И только тут, когда приходится отстраниться, отойти от двери, пропуская её, до меня вдруг доходит, что стоять здесь, карауля и прислушиваясь к каждому шороху в ванной, не нужно было. Какого хрена, вообще!

Волосы у неё замотаны в полотенце. Тело завернуто во второе.

Оно короткое.

Полотенце едва закрывает грудь и доходит до середины бедра.

Блядь, если она будет в таком виде по дому разгуливать...

Впрочем, даже скромное закрытое платье не спасло её...

Проходит мимо меня. В мою сторону не смотрит даже.

Молча отбрасывает покрывало с кровати. Молча залезает под одеяло. Прям так, в полотенцах!

Пультом, лежащим на тумбочке, выключает свет.

Стою, как дурак, не зная, что делать.

— Ты можешь лечь где-нибудь в другом месте? — спрашивает она. — Ты нарушил наш договор первым. Поэтому считаю, что я вправе требовать!

Надо сказать, внутри меня поднимается не просто волна недовольства! Цунами поднимается, угрожая снести на хрен всё — все наши шаткие договоренности.

То есть она хочет сказать, что только я один виноват в том, что произошло? Да она сама... Она сама была не против!

Но от таких мыслей становится противно. Как будто я совершаю подлость.

Значит, так, да?

Нормально мы не можем?

Хотя как это "нормально" в нашей ситуации? Я и сам этого не понимаю.

— Хорошо, — цежу сквозь стиснутые зубы.

Вылетаю из комнаты, хлопнув дверью.

Зараза!

Выводит!

Что она этим доказать хотела? Что я — мудак, который воспользовался ею? Который обесчестил девушку и при этом не собирается с нею жить?

Да я и сам знаю, что мудак...

Упав на тот самый диван, на котором мы недавно занимались любовью, пытаюсь накрутить себя, вызвать в себе какие-то отрицательные эмоции в направлении Златы.

А в мыслях крутятся вот эти вот обжигающие, горячие сцены.

Странное дело.

В моей жизни было много секса. Разного. Намного более оторванного, умелого, развратного. Но я никогда потом не думал о том, что произошло. Не смаковал каждое мгновение. Не вспоминал с кайфом о том, что девушка кончала со мной...

А сейчас варюсь в собственных мыслях, в её эмоциях...

Ночью на цыпочках шатаюсь по дому.

На мне длинный мужской халат, в кармане тот самый шприц.

Ищу, куда спрятать.

В голову приходит мысль, что нужно выбросить, но... Что-то не позволяет! Да и куда выбросить? Вдруг найдет кто-то в мусоре, вдруг заметят?

Амир спит на том самом диване, где мы вечером... Моментально сбегаю оттуда, едва заглянув.

Да, в голове внезапно звучит голосом брата: "Злата, он спит, отреагировать мгновенно не сможет. Это — самый лучший момент! Давай!"

Но как я могу? Как?

Он так меня целовал...

Он был такой... горячий, страстный. Я его эмоции чувствовала так, словно и сама то же самое ощущала!

Разве я его смогу убить?

Он такой... Он мне вреда не причинил...

Впрочем, тут спорный вопрос.

Эрик, наверняка, думал также. А в итоге Самира забеременела. И вот чем все закончилось.

Заглядываю в комнату снова.

Любуюсь им.

Спит, раскинувшись на узком диване. Рука смешивается, касаясь кончиками пальцев пола. Лицо расслаблено. И я не могу отвести глаз. Стою, замерев, как безвольная дурочка.

Ох, Злата! Ну, что с тобой, в самом деле?

Ну, давай, пойди, приляг под бочок к нему! Покажи, что на все согласна! И вообще, покажи, какая ты тряпка безвольная! Пусть он пользуется тобой столько, сколько хочет!

Осторожно прикрыв дверь, ухожу.

В спальне не рискую спрятать шприц. Потому что пока мы были на похоронах, здесь убирались. Видимо, мать Амира постаралась. Вещи лежат по-другому и очень чисто. Вдруг она найдет?

Захожу в комнату, где жила его сестра.

Здесь тоже идеальный порядок.

Подумав, решаю спрятать шприц под одежду в её шкафу. Здесь мне разрешили брать вещи, поэтому даже если вдруг что-то сместился и будет лежать не так, как раньше, вряд ли возникнут подозрения.

Свет не включаю — в незашторенное окно светит луна, а я уже немного привыкла ко всему здесь и ориентируюсь.

И только я сую руку с этим проклятым шприцем под стопку белья в самом нижнем ящике большого платяного шкафа, как внезапно за окном раздаётся какой-то грохот!

Сначала на мгновение обмираю, потом выбегаю из комнаты и несусь, сломя голову, вниз по лестнице к Амиру.

По пути с ужасом осознаю, что шприц всё еще у меня в руке! Испугавшись, так и не положила, куда задумала! Естественно, сую его в большой карман.

Сталкиваюсь с ним на выходе из той самой комнаты с компьютером, где он спал.

Без раздумий врезаюсь в него, обнимая руками за талию. Инстинктивно. Мне кажется, он может меня защитить. Только он один и может. Тем более в его же собственном доме.

— Ты чего? Что случилось? — прижимает меня к себе. — Что за грохот был?

— Не знаю, — пытаюсь отстраниться, потому что вдруг доходит, что во дворе полно охраны и если она не сигнализирует об опасности, значит, всё нормально и бояться нечего. И я зря так перепугалась. — Услышала грохот и испугалась...

Дура! Выглядит так, словно я специально к нему бежала. Типа, передумала или даже расстроилась, что она сам не настоял на том, чтобы со мной ночевать!

Подталкивает в сторону дивана, стоящего в центре гостиной.

— Посиди пока, я узнаю, в чем дело.

И мне вдруг кажется, что там, на улице, снова могут быть вооружённые люди. Что снова сейчас начнут стрелять. И так страшно становится!

Господи! Когда это все закончится уже? Когда наступит спокойная, нормальная жизнь?

— Амир, — мне хочется попросить, чтобы он не ходил, потому что... Мне страшно здесь одной! И ещё потому, что... я боюсь, что его снова могут ранить!

Осознание страха за него ослепляет! Я вот только недавно думала о том, что, в принципе, можно было бы и убить его, как требовал брат!

— Не бойся, малыш, все там нормально. Иначе бы ребята сразу мне доложили, — и он это так ласково говорит, что мне порыдать хочется! От собственных эмоций, от всего произошедшего, от того, что он — такой оказался! Хороший....

— Свет не включай. Посиди здесь тихонько. Я сейчас.

Решительно выходит во двор. И возвращается буквально через минуту! Мне даже кажется странным, что это происходит так быстро.

Щелкает замком, запирая дверь изнутри.

Странно. Когда он выходил, дверь заперта не была...

Сжавшись в кресле, боюсь даже пошевелиться. Жду, когда он меня позовет, чтобы услышать голос и наверняка удостовериться, что это — Амир!

Но человек, прижавшись к стене спиной, проскальзывает по ней дальше! Так, будто не в курсе, что я здесь сижу!

Мамочки! Кто это?

Становится так страшно, как мне, наверное, никогда ещё не было в жизни!

Да, было жутко, когда двое помощников Амира везли меня, сюда, выкрав с места убийства отца. Но там я хотя бы видела живых людей, которые хоть и угрожали, ничего плохого со мной в итоге не совершили!

А здесь... Кто это? Убийца? А может, вообще, призрак?

И где Амир? Куда он подевался?

А вдруг его уже нет в живых?

Сижу, обмирая от ужаса.

Кто это? Как он пробрался сюда через охрану Амира? И, главное, с какой целью пробрался?

А что если это — киллер? Что если те люди, которые убили моего отца, хотят убить и меня?

Если, конечно, предположить, что Амир сказал правду о том, что к смерти моего отца он не имеет отношения...

Что делать?

Я одна заперта в доме с убийцей!!

Может, нужно подойти к выходу, как-нибудь быстро отпереть дверь и сбежать? Амир же ушел туда, значит, возможно, я там с ним и встречусь.

В голове появляется очень страшная мысль о том, что Амир может быть уже убит. Раз уж этот человек так запросто вошел в дом! Боже мой! От ужаса меня буквально бросает в дрожь.

И хочется просто вжаться в диван и не шевелиться! Но.... Что-то подсказывает, что нужно, просто жизненно необходимо уходить!

До боли в глазах вглядываюсь во все уголки комнаты, пытаясь разглядеть вошедшего. Но он, видимо, продвинулся куда-то вглубь дома. Причем сделал это практически бесшумно.

Встаю очень медленно. Так медленно, что ноги устают долго держать в напряжении тело.

В самом конце кожаная обшивка дивана все-таки предательски скрипит!

Замираю! Волосы чуть ли не дыбом встают на голове!

Мне кажется, в дверном проеме в то же самое мгновение мелькает тень.

Срываясь со своего места, несусь к входной двери. Дергаю ручку, ища, как отпереть замок. Как назло, найти не могу!

Руки дрожат. Так и кажется, что за спиной уже кто-то стоит. Поворачиваю голову в панике.

В комнате загорается свет.

Я вижу высокого мужчину средних лет, одетого во всё черное, который стоит в другом конце гостиной. Он мне, конечно, незнаком.

— Ты убита, — говорит он, делая рукой в мою сторону характерный жест, типа он стреляет из пистолета, но просто сложенными таким оразом пальцами! — Дом захвачен.

В смысле?

Моргаю несколько раз от неожиданности. Что значит, убита?

Рука в этот момент по инерции все-таки открывает замок. Дверь распахивается.

Не раздумывая, потому что я увидела, что оружия у него в руках нет, буквально вылетаю за дверь, едва не врезаясь в Амира!

— Что опять тебя что-то напугало? — придерживает меня, не давая упасть.

— Там, вообще-то, человек! — дергаюсь я, показывая рукой себе за спину. — Он сказал, что дом захвачен, а я убита!

— Что? — буквально ревет Амир, пряча меня себе за спину. — Адам, Сева! Сюда, быстро!

Я даже ничего понять не успеваю. Меня оттесняют за угол дома, пригибая голову вниз.

— Эй, ребята, — доносится с крыльца нам в спины. — Не кипишуйте! Никто никого убивать не собирается.

— Что за херня? — рычит Амир, порываясь выйти навстречу этому человеку. — Кто это? Ты кто, чудила? Какого вообще в мой дом проник!? Знаешь, что за такие вещи бывает?

— Амир, иди сюда, дорогой, — смеется из дома бандит. — Нам есть о чем с тобой поговорить.

— Амир, стой! — не пускает его Адам.

И я, испугавшись, что этот непонятный человек просто обманывает, чтобы выманить его и убить, вцепляюсь Амиру в руку.

— Не ходи, пожалуйста, — прошу, не отпуская.

— Злата, не бойся. Адам, посмотри за ней. Я понял, кто это, — осторожно отцепляет мои пальцы. — Это не опасно.

И, отцепив от себя мои пальцы, исчезает за углом дома.

Дергаюсь следом, но Адам не позволяет, удерживая за талию.

— Не вздумай. Мужчина сам решит проблему.

— А если его убьют? А вы тут прячитесь!

— Он — главный. Что сказал, то и надо делать.

— Хорошая позиция. И жизнь цела, и зарплата капает? — меня несет.

Я и сама понимаю, что зря это говорю. Но вот у отца была куча охранников, а его все равно убили. И Амир, может, рассчитывает на своих людей, а они...

— Да что тебе-то? Убьют его, так ты свободна будешь, — ухмыляется он.

Из дома доносится голос Амира:

— Адам, идите в дом.

— Пошли, сердобольная. Как видишь, он живой и невредимый.

Мне кажется, Адам все-таки выдыхает от облегчения, хоть и притворялся при мне спокойным.

Идем в дом.

В гостиной Адам наливает этому человеку коньяк! Тот расслабленно развалился в кресле, широко, по-хозяйски, расставив ноги.

Только теперь, увидев, что никому ничего не угрожает, я тоже выдыхаю. Слава Богу, всё в порядке!

— Адам, останься с нами, — приказывает Амир. — А ты, Злата, иди в комнату. Ложись спать.

Последнее, на что обращаю внимание, проходя в указанном направлении, — странный долгий взгляд Амира в мою сторону.

И слова ночного гостя:

— Всю систему охраны придется менять. У хозяина серьезные требования... Свою дочь он в такой дом не отпустит...

В доме ждут гостей.

Мадина, мать Амира, хозяйничает на кухне вместе теми двумя женщинами, которые одевали меня во время нашей свадьбы.

Мне доверили протирать тарелки и вилки. Стою в столовой и не спеша делаю это.

Мне слышно, как они переговариваются. Правда, в основном говорят не по-русски.

Только мне все равно чудится, что говорят они обо мне. Потому что иногда я ловлю на себе красноречивые взгляды.

И если на свадьбе в глазах этих женщин горела исключительно ненависть, то сейчас я интуитивно угадываю еще и что-то другое.

Иногда мне кажется, что они, особенно сама Мадина, смотрят с сочувствием. Но с чего бы вдруг настолько кардинально поменялось отношение?

Видимо, я ошибаюсь.

Амира нет.

Он уехал с тем самым человеком, который проник в наш дом. Вот так ночью взял и уехал и даже не предупредил меня.

Впрочем, видимо, он не думает о том, что я могу о нём волноваться.

А я волнуюсь?

Смотрю на своё отражение в стеклянной двери высокого комода с посудой.

Такое ощущение, что я внешне изменилась прошлой ночью. Такое ощущение, что я двигаюсь по-другому...

Впрочем, это-то, как раз и неудивительно. Мне до сих пор кажется, что у меня между ног все натерто и щиплет.

Зависнув на своём отражении, внезапно словно проваливаюсь — окунаюсь в воспоминания. Того, как это было. Того, что я чувствовала. Того, каким было его лицо, когда он был во мне...

И от этих горячих картинок внутри словно сжимается что-то и в лицо ударяет жаром. Щеки моментально становятся пунцовыми.

Вспомнив, где нахожусь, испуганно оглядываюсь на женщин. Заметили или нет?

К счастью, именно в этот момент на меня никто не смотрит.

В очередной раз хлопает входная дверь. Мужчины — охранники постоянно приносят то продукты, то какую-то посуду, то заходят, чтобы сообщить что-то матери Адама. И я думаю, что это снова кто-то из них.

Но в этот раз в дом заходит Амир.

Задохнувшись от того, что вижу его, от неожиданности, хотя ведь отлично понимала, что может вернуться в любую минуту, от странной необъяснимой радости, роняю на пол вилку.

Встречаемся с ним взглядами...

Боже, он такой... Он ведь, наверное, тоже всё это помнит и, может быть, думает о нашем сексе!

Наклоняется за вилкой одновременно со мной. Едва не бьемся лбами.

— Всё в порядке? — смотрит обеспокоенно.

Положительно моргаю в ответ.

Хочется спросить, где он был всё это время, но... Подумает ведь, что я предъявляю какие-то права или еще чего-нибудь такое!

Наши пальцы на мгновение соприкасаются на несчастном столовом приборе. И меня словно молнией бьет от этого прикосновения! Смотрю на него, как завороженная...

— Амир, сынок, можно тебя? Посоветоваться нужно..., - начинает по-русски Мадина, а продолжает уже снова по-чеченски, уводя сына в сторону от меня.

— Иди сюда! Да-да, ты, — подзывает меня одна из женщин, взмахивая рукой, как будто зовет собаку или кошку.

Честно говоря, от этого меня словно взрывает изнутри! Мне хочется сказать ей, что она мне никто и исполнять её приказы я не обязана! Да я, вообще, не обязана и вот этого всего делать — помогать, посуду мыть!

Почему делаю?

Ну... Я не знаю! Просто сидеть скучно, а Мадина очень меня хвалит за любую мелочь.

И еще... Я вдруг понимаю, что мне очень приятно, когда Амир смотрит на меня так, как в тот момент, когда вошёл в дом! Не отрываясь, словно прожигая насквозь взглядом своих чёрных глаз!

Мне кажется, что я ему нравлюсь. Очень нравлюсь. И от понимания этого, сердце пропускает пару ударов, чтобы потом начать биться, как сумасшедшее.

Так и стою, забыв о том, что меня зовут.

— Оглохла она, что ли? — неприязненно глядя, идет в мою сторону одна из женщин.

От её голоса, моргнув, прихожу в себя.

Начинает говорить на чеченском, глядя на меня с прищуром, очень тихо, с опаской взглянув в сторону Амира и его матери. А заканчивает, шипя по-русски:

-... девка русская! Слушай, когда с тобой уважаемые люди говорят!

С этими словами неожиданно быстро и больно прижигает мне полотенцем по бедру!

Закусив губу, стою, глядя в одну точку.

Это что получается? Мною в этом доме каждая помыкать будет? А я, что, должна слушаться и молчать?

Я не хочу, чтобы моя жизнь прошла ТАК! Я учиться хочу. Хочу домой...

На глаза от обиды наворачиваются слезы. Но я не позволяю им пролиться на глазах у этой.

Когда она заносит полотенце снова, предварительно посмотрев снова в сторону Амира, и убедившись, что он стоит, отвернувшись от нас. Успеваю ухватить его конец рукой.

— Не смей. Меня. Бить! — шепчу ей, глядя прямо в глаза. — В следующий раз я ударю в ответ! Поняла?

— Мадина! — взвизгивает тетка, бросая полотенце и хватаясь рукой за сердце. — Эта девка грозиться меня ударить! Правильно, что Амир решил привести в дом нормальную девушку, нашу! Этой девке не место в уважаемом доме!

Что?

Весь смысл долгой её речи не сразу доходит до меня...

— Пойдем! — Амир дергает меня за локоть, заставляя уйти из столовой. — Пошли, я тебе говорю.

Но такое оскорбление я не могу стерпеть! Я просто не имею на это моральных сил! Я все-таки не какая-то там, девка подзаборная! У моей семьи и деньги, и связи есть! И с какой-такой стати они меня настолько не уважают?

— А я в ваш дом и не просилась! И никогда бы не согласилась за вашего распрекрасного Амира выйти по своей воле! А если ваша семья такая хорошая, то зачем же вы принуждаете девушек? И вообще, разве я вам что-то плохое сделала? Вашей Самире навредил мой брат! Но не я! А мстите вы, получается, мне! Почему так? Может, потому, что по собственной воле желающих стать женой вашего Амира не находится, да?

— Ах, ты... - дальше следует непонятная для меня длинная тирада от злой тётки.

Размахивая полотенцем и сверкая глазами, она, тем не менее, не решается ударить меня. Видимо, из-за стоящего рядом Амира.

Сказав, что хотела, я гордо разворачиваюсь, вырвав свой локоть у гада.

И молча, под их заполошные причитания, ухожу в его комнату.

Слышу, что идет следом.

Слышу, как тетка требует наказать меня. Нарочно крича об этом на весь дом.

И если он сейчас только попробует! Я его...

Сажусь на край кровати, выпрямив спину.

Он останавливается передо мной.

Я на него даже глаз не поднимаю. Внутри меня, где-то в сердце или в душе, я не знаю, такая волна поднимается, что меня только тронь сейчас — прорвется истерикой!

— Злата, у нас так нельзя себя вести, — начинает меня учить.

Поднимаю на него глаза. Во взгляд свой очень стараюсь вместить всю ненависть, которая есть во мне.

— У Вас вообще удобно всё устроено. Всё можно только Вам! А мне все нельзя! А тебе можно было привезти меня сюда насильно. Заставить выйти за себя замуж. Изнасиловать...

— Я не насиловал тебя — темнеет его взгляд.

— Ну, это ведь теперь никто не докажет, да? — невесело усмехаюсь я. — На второй жене тоже насильно жениться будешь?

Он некоторое время молчит. Просто смотрит безотрывно мне в глаза. Как будто хочет прочесть в моем взгляде все мысли и чувства. Или ждет какой-то реакции.

— Нет. Её семья сама предложила породниться.

Усмехаюсь.

Значит, это только мне так "повезло"? А её он будет любить и уважать?

А интересно, Я как должна себя вести? Как жить должна в этой странной семье?

До этого момента все было дико и страшно, но хотя бы понятно! А теперь я просто сбита с толку! Я ошарашена! Я не понимаю, что делать и как быть!

— А у девушки спросили? — мой голос звучит так, как будто я вот-вот заплачу. И нет, если честно, я сейчас жалею вовсе не эту незнакомую мне девушку, которой в скором времени предстоит стать женой гада.

Я жалею себя.

Потому что... Я не знаю, почему! Потому что лишилась привычной хорошей жизни? Потому что осталась без близких? Потому что поверила в то, что он — хороший!!

— Ты о ней беспокоишься или о себе? — прищуривается. — Так вот для тебя выгодно, что я на ней женюсь. Под её отцом наши семьи ходили. Вот таким образом он посчитал нужным разрешить наш конфликт. Я женюсь на его дочери и получу бизнес вашей семьи от Хозяина в подарок на свадьбу. Она — мусульманка. Поэтому по нашему обычаю наш брак будет считаться законным. Ну, а когда мы разведемся с тобой, я женюсь на ней и по законам этой страны...

Ему даже полгода ждать не нужно? Он просто всё, что у нас есть, получит сейчас и всё? Все свободны — всем можно расходиться?

А я?

Я, получается, вообще ни в каком качестве уже не нужна, да?

Хлопаю ресницами, пытаясь осознать всю отвратность этой ситуации.

— Я тебя отпущу... - говорит он.

И меня прорывает.

— Ну, ты и сволочь! Мерзкий гад! Отвратительный человек!

Я чувствую, знаю, насколько я сама сейчас, когда это произношу, некрасиво выгляжу! Я ощущаю, как искривляются мои губы. Я чувствую, как в гримасе отвращения исказилось всё лицо.

Но я и не хочу быть красивой для него! Я никакой для него быть не хочу! Я его знать не желаю.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! Ты мне жизнь испортил! Даже если отца убил и не ты, всё равно испортил! Всегда буду тебя ненавидеть! — кричу ему в лицо.

Сжимаю кулаки, чтобы не кинуться бить его!

Не потому, что не хочу, а потому лишь, что не боюсь — он ведь ударит в ответ.

Он может.

Я знаю.

И за это. За страх получить удар от него, я его не уважаю!

— Знаешь, — говорит он. Голос звучит спокойно, но безжизненно, как будто ему все равно. Как будто он вообще уже занят другими мыслями и переживаниями. А мои глупые страдания сейчас только надоедливо отвлекают его от более важных дел. — Я ведь... Ну, и хорошо, что так все получилось. Я выделю тебе из дохода Москвина ежемесячную ренту. Будешь получать сумму, которой хватит на жизнь. В качестве моральной компенсации за то, что... Тебе пришлось перенести здесь... Завтра утром я прикажу тебя отвезти домой.

— Ну, и хорошо! И пошел ты!

И я все-таки не выдерживаю!

Бросаюсь к нему. Заношу кулак, собираясь ударить. Не вовремя вспоминаю о ранении. И бью в другое плечо...

Позволяю ей это.

Я мог бы с легкостью прекратить. Оттолкнуть. Уйти.

А я позволяю. И стою истуканом, не имея сил не смотреть на нее.

Она ненавидит меня.

Я это понимаю.

Собственно, по-другому и быть не могло. Да я это понимал и раньше!

И я, действительно, сделал всё, чтобы она именно это чувствовала ко мне.

Всё уже решилось. Всё скоро завершится между нами. Каждый вернется к прежней жизни.

И никакого общего будущего никогда не подразумевалось.

Так почему же Я не могу найти в себе силы ненавидеть ее, как раньше? Почему я не радуюсь тому, что всё, наконец, устроилось причем в самом лучшем для моей семьи виде? Почему, в конце концов, я не могу уйти и оставить ее здесь одну?

Потому что мне кажется, что она будет плакать.

Стукнув несколько раз кулаком мне в плечо, отворачивается и отходит на пару шагов.

Что именно так расстроило ее? Обращение моей тетки? Или тот факт, что я решил жениться на другой? Первое — логично. Второе — невозможно! Разве она всеми силами не рвалась домой с первой секунды своего нахождения здесь?

Обнимает себя за плечи. И кажется такой... маленькой, такой несчастной, такой беззащитной.

— Все? Успокоилась?

— Отстань! И уходи! И верни мне мою сумку, мой телефон и мои вещи! Я могу и не дожидаться утра! Сейчас же вызову такси и уеду!

— Нет.

— Почему это?

— Потому что...

А вот да, почему, Амир?

Так ведь всем было бы проще. Пусть едет. К матери, к брату.

У тебя ведь, Амир, море других забот. И просто нет лишнего времени, чтобы тратить его на Злату!

Так было бы проще, но… Да я, блять, даже внятной причины не могу придумать, чтобы не отпускать её! Просто не хочу, чтобы уезжала.

Всё!

И я понимаю отлично, что делаю только хуже нам двоим тем, что оставляю ее в доме, но все равно непреклонно отвечаю:

— Поедешь завтра.

— Ты пожалеешь, если не дашь мне уехать сегодня! — с угрозой в голосе разворачивается.

Сверкает своими глазищами, сотрясая в воздухе маленькими кулачками.

— И что же ты мне сделаешь? — усмехаюсь я. — Еще раз ударишь?

Сужает глаза и усмехается в ответ:

— А-а-а-а-а, может, ты хочешь, чтобы я поприсутствовала на твоей очередной свадьбе? — с сарказмом. — Каравай невесте вынесла? Или что там у вас одна жена делает второй? Наставления дала в добрый путь? Рассказала, какой ты... говнюк?

— Если хочешь побыть на свадьбе, можешь остаться.

Наш разговор похож на какую-то нелепую фантастическую шутку, как будто два человека говорят на разных языках, но делают вид, что понимают друг друга. И при этом этим двум людям очень хочется посильнее уязвить друг друга.

— А вот интересно, ты ж отомстить хотел моему брату? — произносит задумчиво. — Как считаешь, месть-то хоть удалась? Или всё было напрасно?

— А ты как думаешь? Я законным способом получу все активы твоего отца, которые теперь не достанутся его детям. А еще одобрение от Хозяина. Ну, и возможность войти в очень уважаемую и богатую семью. Я отомстил?

— Смешно! — действительно, смеется — зло и отрывисто. — Раньше горцы кровь проливали, чтобы отомстить. А сейчас вон — подло и исподтишка заберут то, что им не принадлежит, да и радуются. Обмельчал ваш народ!

Это выводит, да! И мне очень хочется заставить ее замолчать. И я просто не вижу смысла продолжать этот разговор! Ну, какой, собственно, теперь, когда решение принято, в нем смысл?

Но и уйти не могу!

Стою и жду, что еще скажет эта золотоволосая фурия! И смотрю на нее… с восхищением! Потому что такая она живая, страстная, красивая. Я другой такой девушки не знал никогда. Хоть и зараза...

— Впрочем! — ахает она, как будто вспомнила о чем-то очень важном. — Я совсем забыла! Кровь же была тобой пролита! Точно! Ты же меня изнасиловал!

Нет, ну, конечно, можно сделать вид, что я схаваю сейчас и это. Снова! Потому что ведь она вполне может, действительно, так считать. Но разве наш секс был насилием? Разве она не хотела меня не меньше, чем я хотел ее?

От ярости едва сдерживаюсь, чтобы не... Нет, бить ее я, конечно, не стану! Но взять за плечи и хорошенько тряхнуть очень хочется! Прям вот до жути!

— А вот интересно, — тянет, понижая тон. — А если я забеременею, мне сразу делать аборт или сначала попытаться заставить тебя признать ребенка и выбить алименты?

Никому и никогда еще не удавалось вот так, простыми словами, настолько сильно выводить меня из себя! Никогда и никому. А тут ведь как получается — я вроде бы всё отлично понимаю. И суть ее слов. И то, для чего она всё это сейчас говорит. Понимаю, но все равно ведусь!

— Если ты забеременеешь, — нарочно говорю, чтобы ее позлить, чтобы она чувствовала то же самое, что и я сейчас, чтобы ответить ей той же монетой. — Я заберу ребенка и воспитаю его со своей женой. А ты получишь денег. Так что в твоих интересах не делать аборт.

Но что, если она, действительно, залетела?

Это маловероятно, конечно, но...

— Сволочь! Ненавижу тебя!

— Взаимно, Злата, взаимно...

Стоим, ненавидяще глядя в глаза друг другу.

Ну, теперь просто дело чести ее до завтра никуда не отпустить!

Ненавижу его.

Ненавижу.

Медленно крадусь по дому, нарочно вызывая в памяти то, что удалось разглядеть из окна его спальни вечером...

К нему приезжала новая невеста! Вместе с родителями. В сопровождении чуть ли не сотни охранников на паре десятков автомобилей.

Я узнала отца девушки.

Когда-то, лет десять назад, мы с Эриком и родителями были в гостях у этих людей. Я знала, что у отца с Фарахом Задоевым какой-то совместный бизнес. Ну, или какие-то другие общие дела. Какие, я, конечно, не знаю. Я тогда не вникала в это.

Я и дочку его помню.

Мы с нею были примерно одного возраста. И пока родители с другими гостями сидели за столом, мы, десяти-двенадцатилетние, гуляли в саду. Как её звали? Лала? Далила?

Помнится, она была жутко скромной и все время краснела, если приходилось хотя бы взглянуть в сторону Эрика...

Гад вместе с матерью и родней встречал гостей во дворе. Кормил и поил в той самой беседке, где вот еще совсем недавно проходила наша с ним "свадьба".

А я наблюдала за этим представлением из окна.

Гад был красивый. В шикарном костюме! Весь такой расфуфыренный! Улыбался.

Она на его фоне казалась маленькой и едва доходила ему до плеча.

Мне казалось, она и глаз на него за весь вечер ни разу не подняла. Я бы точно увидела, если бы она на него смотрела. Почувствовала бы. Потому что я, как раз, своих глаз ни на секунду не отвела. До рези в них всматривалась, следя за каждым их движением, за каждым жестом.

Если бы можно было убить взглядом, я бы Гада уже убила!

Уверена, ему постоянно жгло в районе лба! Я мысленно целилась прямо в самый его центр.

Конечно, мне всё было ясно! Он нарочно меня оставил здесь до завтра! Чтобы я всё это видела! Чтобы видела и переживала ровно те ощущения, которые сейчас бушевали в моей душе — ненависть, ярость, обиду, горечь, гнев и много-много чего ещё, что я просто не могла вычленить и назвать правильными словами.

Потом, когда я сидела одна в его спальне до самой полуночи, слушая, как сначала в доме прибираются после застолья, а потом разъезжаются родственники и, собственно, дом засыпает... Потом я сидела и думала...

Что, наверное, Эрик знал, что именно так все и будет. Что меня вот так опозорят. Что меня унизят. Что через меня ему отомстят. Что меня используют, как дешевую подстилку, как... просто тело. И выбросят за ненадобностью... Именно поэтому он на похоронах и вложил в мою руку оружие. Чтобы я могла за себя отомстить.

И вот теперь, когда я крадусь по дому, нарочно заставляю себя снова и снова всё это думать. И ненавидеть.

Потому что нет-нет но мелькает предательская мысль о том, почему меня так сильно задевает происходящее? Почему? Ведь я скоро поеду домой... И мне больше не нужно будет видеть ни самого гада, ни его мать, ни этот проклятый дом!!

Но так думать — слабость!

Отец всегда говорил, что я — девочка, меня нужно защищать и любить. Он считал меня слабой.

А я такой быть не желаю!

Поэтому я крадусь по дому не просто так. И уж точно не для того, чтобы сбежать.

Я хочу ему отомстить.

И сейчас у меня для этого есть всё — желание и возможность.

Шприц я прячу в рукаве единственной спортивной кофты, найденной в шкафу у Самиры.

Мне кажется, появись он сейчас передо мной, я, не раздумывая, всадила бы этот шприц прямо в его сердце! И ни на секунду не пожалела бы о своём поступке.

Я знаю, что мы снова одни в доме — проследила за тем, как Адам уже поздно ночью увез Мадину в больницу к дочери.

Я знаю, что Гад в доме. Я его, как собака, чувствую! Настолько сильно ненавижу, что вот такая суперспособность открылась! Мне даже немного смешно это осознавать. Так бы и захохотала на весь дом!

Ты не спрячешься, Гад! И было бы вообще здорово, если бы ты сейчас спал.

Впрочем, на случай, если не спишь, у меня есть план. Уверена, что уж он-то точно удастся.

Но лучше бы все-таки спал...

Вот именно чтобы не разбудить, я крадусь в ту самую комнату, в которой мы вчера переспали.

Он там. Я уверена.

Мои глаза привыкли к темноте.

Хорошо, что здесь нет такой специальной подсветки, как в нашем доме — когда идешь, свет сам загорается ночью.

Медленно, чтобы не щелкнуть ручкой на двери, открываю её и вхожу в комнату.

Тенью скользнув внутрь, прижимаюсь спиной к стене.

Сердце от адреналина так сильно разгоняется в груди, что я боюсь его грохотом разбудить Гада, который, как я и думала, спит на том самом диване.

Долго стою, заставляя себя успокоиться.

Сосредотачиваюсь на мелочах. На том, что он все это время не шевелится. А значит, крепко спит.

На том, что он укрыт одеялом. А значит, вероятно, спит раздетым, как обычно любит это делать.

Давай, Злата!

Делаю шаг, отрываясь от стены.

Господи, я точно смогу?

Я смогу! Всажу шприц ему в... Да куда угодно! Нажму! И убегу!

Я все продумана — запрусь в ближайшей ванной, потому что там замок на двери очень крепкий. Дождусь, пока он... умрет. И попытаюсь свалить отсюда рано утром. Он ведь сказал, что утром меня отвезут? Ну, вот!

Ещё шаг.

Пальцами нащупываю шприц.

Нужно просто снять крышку, воткнуть и нажать! Все просто.

Ему будет больно?

Злата! Естественно, ему будет больно — Эрик сказал, что ЭТО убивает!

Было бы хорошо, если бы он просто заснул и умер во сне!

Господи!

Я не смогу!

Ну, как я воткну иглу в него? И как я потом буду знать, что я его убила? Что ему больно было... Что он мог бы жить, а его больше нет. Из-за меня.

Я, конечно, не смогу. Потому что...

Потому что он... Потому что я...

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Гад ровным, спокойным, совсем даже не сонным голосом.

И хоть я и ожидала этого, от неожиданности едва не роняю шприц на пол!

Так! Собралась! Что там у меня было с планом?

На такой вот вариант я собиралась сказать:

— Пришла попрощаться...

Сука!

Попрощаться.

Зачем? Как? Каким конкретно образом?

Тем самым, от которого я себя тут полночи отговариваю, да?

Выдержка, давно трещавщая по швам, летит ко всем чертям!

И мне становится по хер, какой именно способ прощания она сейчас имеет в виду. Может, просто сказать: "Прощай, Амир! Я надеюсь, мы больше никогда не увидимся!"

Потому что у меня другие способы прощания. С нею.

Он у меня, если по-честному, всего один.

Я его раз двести в голове прокрутил, пока лежал тут один в темноте и уговаривал себя не ходить к ней.

От того, как она, словно тень, медленно идет ко мне по комнате, сердце едва не разрывается внутри.

Что за херня со мной такая происходит?

Я не понимаю.

Такое ощущение, словно всего колотит изнутри, как при лихорадке.

И когда она останавливается совсем рядом, когда останавливается молча... До меня доходит! Раскаленным гвоздём в мозг ввинчивается мысль.

Она пришла именно затем, зачем и я хотел к ней прийти! Это невероятно! Я не думал... Я не ждал, что она придет!

Но вот. Пришла.

Попрощаться.

У меня от этой мысли, кажется, сам мозг взрывается! И взрывом ослепляет на мгновение.

А в следующее я уже обнимаю её.

Сжав за талию, притягиваю к себе ближе. Лбом утыкаюсь ей в живот.

Её руки, дрогнув и замешкавшись на секунду, ложатся на мою голову. Пальцы гладят волосы.

Это так...

Как будто что-то невыносимое, жаркое, горькое, распиравшее внутри, где-то в районе сердца, вдруг немного уменьшается. И я выдыхаю.

Впервые за этот долгий поганый день.

А может, впервые с момента смерти отца... Я выдыхаю.

Что там будет завтра? Хер с ним. Со всем миром.

Сейчас есть я. И есть она.

Я хочу быть с нею этой ночью.

И она здесь. Со мной.

И можно ни о чем больше не думать.

— Иди ко мне, — шепчу, поднимая вверх лицо.

И её пальчики пробегают по мне, легко касаясь щёк и носа, трогают брови, гладят лоб.

Повернув голову, прижимаюсь к её запястью губами.

Она вздыхает.

Тяну её к себе, усаживая на диван рядом.

Руки нащупывают молнию на спортивной кофте. И, не встречая никакого сопротивления, тянут вниз, расстегивая.

— Я сама, — словно опомнившись, вдруг говорит она.

Я не спорю. Пусть. Если ей так проще. Если ей ТАК надо.

Быстро снимаю с себя штаны и футболку. Спать голым я теперь не решаюсь — постоянное ощущение опасности после вторжения в мой дом человека Фараха, не дает расслабиться до конца.

Встав, раздевается, аккуратно и долго складывая вещи на ближайшее кресло.

Я, конечно, не тороплю.

Мне хотелось бы видеть её сейчас. Чтобы запомнить получше. Чтобы в памяти остались не только ощущения прикосновений в темноте и звуки, но ещё и картинки, где она со мной, где она точно по своей воле со мной.

Словно по моему заказу в окно вдруг заглядывает луна — на улице было ветрено и, видимо, ветер разогнал тучи.

Сжав себя руками за плечи, идет ко мне.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть то, что вижу сейчас!

Её тонкая фигурка, ее длинные распущенные волосы, очертания её бёдер и тонкой талии, длинные стройные ноги... Она такая красивая, что мне смотреть на неё больно. И не смотреть нельзя.

Забывая дышать, во все глаза смотрю.

Подходит и, положив руку мне на грудь, легонько толкает. Послушно ложусь на подушку, ловя её пальцы.

Тяну на себя, укладывая сверху. Уперевшись руками в подушку по обе стороны от моей головы, в темноте вглядывается в мои глаза.

Мои руки пробегают сверху вниз, останавливаясь на её бедрах. Сжимают попку. Член, прижатый её телом, дергается в предвкушении — вот сейчас, скоро... И мне очень надо как можно скорее очутиться в ней. Но еще больше я хочу вот этих мгновений до... Когда я могу упиваться нашими общими чувствами, этой тягой друг к другу, ее ответом мне... Нашим общим, одним на двоих, желанием.

— Поцелуй меня, — хриплю, не узнавая, своего голоса.

Мне хочется, чтобы она сама... Мне важно, чтобы сама.

Медленно склоняется. Языком проводит по моей губе. Как будто заигрывает со мной. Как будто на вкус пробует.

Сам ловлю её губки, втягиваю в рот ее мягкий шелковый язычок.

Она больше не сопротивляется, как раньше. Наоборот, она практически не уступает мне! И уже её язык самозабвенно исследует мой рот изнутри и сплетается с моим в жарком танце.

Сжимаю её талию.

Сдерживаюсь, не позволяя себе того, что требует тело — раздвинуть бедра, поставить на колени по обе стороны от моего тела, и посадить на мой член.

Я этого очень хочу. Но...

Она ведь не просто так заставила меня лечь.

И я терплю, позволяя ей быть главной.

И не могу сдержать стон, когда, нещадно придавливая перевозбужденный член, она сползает по мне ниже.

Становится на колени так, как я мечтал. Но не садится. Нет.

Наклоняется. И целует меня в шею. В плечо. Язычком сползает по груди.

Конечно, меня и раньше ласкали женщины.

Но ни одна не делала этого вопреки здравому смыслу! И ни одна из них не была только моей. Как эта.

Мозг подсовывает язвительное напоминание, что Далила будет. У Далилы наверняка никого никогда не было тоже. Но я не хочу думать об этом.

Потому что я не хочу никакой другой. И Далилу тоже не хочу.

Я хочу эту...

Я хочу эту.

Дерзкую, упрямую, гордую, сильную.

Которая никогда не будет второй. И любовницей никогда не будет. Это как жившую на воле волчицу посадить в клетку...

Да и Фарах однозначно сказал, что после нашей с Далилой свадьбы Златы для меня быть не должно.

Я пытаюсь думать обо всем этом. Я честно стараюсь, но когда она спускается ниже и целует мой живот, мне становится не до размышлений!

Ну, точнее, если честно, я могу думать только о том, осмелеет ли Злата настолько, чтобы взять в руку член.

Пальчики несмело касаются моего бедра. Наглаживает там. Близко. Очень близко.

Я весь в этом прикосновении. И, кажется, даже кровь устремилась бурным потоком в пах.

Ну, давай же!

Сдвигается, целуя совсем низко. Задевает рукой головку.

Не могу сдержать стон.

И вообще уже не могу сдержаться.

Кладу её ладошку себе на член.

— Сожми меня.

Смотрит так, словно я ей игрушку дал — с интересом, прикусив нижнюю губку.

Это такая игра увлекательная... Я с радостью учил бы ее всему, что умею сам... Долго. Много-много дней. Если бы это было возможно.

Сжимает, проводя снизу-вверх.

Мое сердце разгоняется в груди до немыслимых скоростей. Потому что я догадываюсь, что она хочет сделать... Но сама не решится ни за что.

— Возьми его в рот.

— М? — испуганно. — Как?

Я смеюсь. Но смех такой себе получается — нервно-возбужденный.

— Я покажу, — дотягиваюсь, глажу под подбородком, как кошечку. — Открывай ротик. Наклоняйся.

Послушно делает то, что говорю.

От ожога горячим влажным ртом мои глаза закатываются. Это просто пиздец какой-то.

Невольно подаюсь вверх, погружаясь в сочную мягкость её рта глубже.

Вцепившись коготками в мое бедро, давится и пытается сбежать.

— Нет-нет, не буду больше, — сорванно вру ей, удерживая, оглаживая всю.

Мне кажется, она дрожит. И плечи у неё холодные.

И я, конечно, был бы очень рад продолжить её учить, но..

— Заморозил тебя? Маленькая моя... Иди ко мне.

Эксперименты — это, конечно, здорово. И мое тело очень их хочет. Только... У нас так мало времени!

Укладываю на своё место. Натягиваю одеяло на нас сверху.

Мне хочется запомнить её такой. Тёплой отзывчивой девочкой, которая гладит мои плечи и с радостью подставляет для поцелуя губки.

И я целую-целую-целую их до тех пор, пока могу сдерживать в себе невыносимое, с каждой секундой становящееся все более сильным, желание обладать её телом.

Но ещё больше, чем просто трахнуть, я хочу, чтобы ей было хорошо. Чтобы она тоже запомнила меня. И то удовольствие, которое Я ей доставляю.

Чтобы её первый секс остался в памяти, как что-то хорошее... Не то, что наша короткая семейная жизнь.

Поэтому, конечно, ласкаю её.

Целую маленькие грудки с острыми сосочками.

Глажу нежную кожу.

Чувствую, как она ерзает подо мной. И от того, как задевает член бедром, невольно впечатываюсь им в её тело сильнее — организм требует более тесного контакта.

Организм, если по-честному, требует войти в неё и долго-долго трахать...

Но я целую, повторяя её недавний путь по мне.

Целую тонкую кожу на рёбрах. Целую нежный животик, трогаю языком выемку пупка. Раздвинув пальцами гладкие губки, целую влажную шелковую плоть.

Со стоном пытается сжаться, как вчера. Но я удерживаю, не позволяя.

Вхожу в неё пальцем, ощущая, какая она уже готовая, мокренькая, горячая, узкая...

Я хочу, чтобы она кончила. Чтобы кончила вместе со мной. От моего члена.

Ласкаю языком твёрдую горошинку клитора.

Я не хочу думать о том, почему я делаю с ней все именно так! Я, вообще-то, оральные ласки обычно не практикую. А тут мне самому хочется... И то, какая она на вкус... Не вызывает отторжения! Наоборот...

— Амир... Амир... - жарко стонет.

Блять! Слышать своё имя именно сейчас от неё — это просто восторг какой-то!

Прежде чем, наконец, войти в неё, зависаю на несколько мгновений, уперевшись головкой в её лоно, но не входя...

Волосы разметались по моей подушке. Глаза, кажется, горят в темноте! Пальчики сжимают, комкая, простыню.

— Ты такая красивая... - шепчу ей чистую правду. — Очень красивая...

Мне хочется сказать ещё что-то ей. Такое, чтобы она не боялась, чтобы расслабилась... Но что? Я не знаю таких слов.

Шепчет что-то.

Наклоняюсь, чтобы услышать.

— Иди... Ко мне... - улыбается, облизывая губы.

У меня внутри как будто что-то переворачивается от... не знаю, от каких чувств! От восторга! От возбуждения. От удовольствия. От...

И я, наконец, отпускаю себя. Одним длинным толчком вхожу в её тело. Замираю, целуя распахнутый в немом крике рот.

— Больно? — выдыхаю, не позволяя себе двигаться, давая ей привыкнуть к своим размерам.

— Нет...

Медленно выхожу и вколачиваюсь снова.

Ахает, впиваясь ногтями в мою ягодицу, как будто для того, чтобы не позволить выйти из неё.

— Приятно? — смеюсь ей в ушко. Пока еще могу. Смеяться.

— А... тебе? — сорванно шепчет в ответ.

О, мне очень! Мне просто...

Приподняв её голову, вытаскиваю из-под неё подушку. И засовываю под ягодицы, не расстыковываясь.

— Что ты делаешь? — с интересом.

— Делаю нам ещё приятнее... - произношу свои последние ещё связные слова.

Потом еще что-то шепчу в процессе, но уже и сам на понимаю, что.

Чувствую, как она подаётся навстречу каждому толчку, как обнимает, как целует меня.

Это точно не насилие. Абсолютно точно.

Приподнявшись смотрю на неё. На то, как оглушающе красиво смотрится место, где мы состыкованы. Глохну от гудящего в ушах пульса.

Я уже вот сейчас... кончу...

И презервативы же где-то есть!

Но чтобы надеть, нужно заставить себя из неё выйти. А я этого физически уже на могу.

Трогаю пальцами там, где недавно целовал, выписываю восьмерки на влажной шелковой плоти, медленно скользя членом. И сначала она замирает, а потом... Буквально сразу же...

Её бедра начинают дрожать, а внутренние мышцы сжимаются! Ахнув, выгибается, погружая меня очень глубоко в себя. Ноготки чувствительно распарывают мое бедро.

И меня, словно кипятком ошпаривает понимание, что она сейчас кончает со мной!

Забыв обо всем на свете, ускоряюсь, вбиваясь в неё изо всех сил и не жалея больше. И едва успеваю выйти, кончив, как вчера на живот...

Падаю рядом.

Какое счастье, что еще ночь. И у нас есть время...

Сплин. Выхода нет

Я позволяю себе впасть в принудительную амнезию.

Такая бывает у людей вообще?

Нет?

Ну, а у меня, оказывается, бывает.

Всего-то на эту ночь я насильно выпихиваю из своей памяти всё плохое, что было между нами.

То есть, получается, почти всё.

У него, похоже, с памятью тоже случается что-то подобное.

Потому что этот отвратительный, злой, противный Гад неожиданно становится совсем-совсем другим!

Я даже подумать не могла, что он способен не только хмуриться и создавать проблемы, но и... просто разговаривать. Просто смеяться. Просто обнимать и целовать бесконечно, как будто не может не обнимать и не целовать.

И я позволяю себе тоже гладить и целовать.

И даже больше. Я позволяю себе получать нелогичное, невозможное удовольствие от каждого прикосновения к нему! От звука его голоса в темноте. От его запаха. От того, какой он горячий там, под нашим одним на двоих одеялом...

Я позволяю себе забыть о том, какая я невозможная идиотка. Это я обязательно вспомню завтра.

Целую его в плечо, пока он рассказывает:

— И вот кто-то из пацанов узнал, что если кинуть зажженную петарду в унитаз и сразу накрыть крышкой, то поднимется фонтан чуть ли не до потолка...

— Только не говори, что ты попробовал! — смеюсь, приподнимаясь на одном локте, чтобы посмотреть в его лицо.

В комнате темно, но глаза привыкли и я вижу очертания его лица.

— Я в двенадцать обожал всякие эксперименты. Карбид в бутылках с водой, шифер в костёр, марганцовка с магниевой стружкой...

— О, Боже! Набор юного химика!

— Это, кстати, было очень опасно. Только кто же в таком возрасте верит в опасность? Но взрывать мы решили не у меня дома — отец бы убил. А у бабули. В общем унитаз подпрыгнул и раскололся надвое. Мы не...

Я забываю о том, что мы раздеты.

А он, видимо, нет.

Прервавшись на полуслове, тянется рукой к моей груди. Пальцем обводит сосок. Замираю, ощущая как он съеживается под этим прикосновением и становится похожим на камешек.

Он столько мне всего наговорил, когда мы... занимались любовью.

Он шептал о том, какая я красивая, какие у меня волосы чудесные, о том, что он с ума сходит от моего запаха и вкуса.

Сегодня я позволяю себе верить каждому слову.

Одним коротким быстрым движением выворачивается из-под меня. И я оказываюсь снова под ним. Его колено нагло втискивается между моих ног, а горячий и снова огромный член вжимается в мое бедро.

— Эй-ей! Ты что делаешь?! — испуганно пищу я.

Мне кажется, я еще от предыдущего шокирующего раза не отошла. И стоит только вспомнить, как внутри меня что-то сжимается, так будто он всё ещё во мне...

— Ещё хочу тебя, — вжимается губами в мое ушко. Потом втягивает в рот мочку, заставляя пищать от невыносимых ощущений.

— Так! Нет! Никаких больше "хочу"! — борюсь с ним, пытаясь сбежать. Но он явно сильнее и из-за моей бессмысленной возни ситуация для меня скоро становится очевидно безнадёжной.

— Почему? — его ладони обнимают мое лицо, фиксируя так, чтобы заглянуть в глаза. Что он только там может увидеть, в темноте? — Мне показалось, что тебе тоже было хорошо.

— Эммм... Ты мне всё натер... Там! — отчаянно краснея, громким шепотом сообщаю ему.

— Да? — со смешком. — Врунишка! Это было очень быстро. Я бы не успел натереть!

— Это было долго! — возмущаюсь я.

— А... - задумывается. — Это просто ты у меня такая... нежная...

Это его "у меня" неожиданно оглушает.

Я понимаю, что нет и не будет никаких "у меня" и "у нас". Но если бы было! Если бы было возможно! То... Это, наверное, было бы очень приятно быть нежной у него, для него... Чтобы он меня такой считал. Чтобы заботился. Чтобы каждую ночь вот так с ним...

Эй, Злата! Что за мысли идиотские?

Это просто амнезия, видимо, начинает постепенно излечиваться...

Но я ее снова, принудительно отправляю в блок.

Ещё немного.

Совсем чуть-чуть.

Сколько там до утра осталось?

— Ладно, — вздыхает, как будто его лишили чуть ли не самого важного в жизни. — Так и быть, чуть-чуть ещё потерплю.

Снова укладывает себе на грудь, натягивая сверху на нас одеяло. Проверяет рукой, полностью ли я укрыта...

— Расскажи еще что-нибудь... Или спать будем? — говорю, поглаживая его живот.

Мышцы на нём напрягаются под моими пальцами. Как будто он специально так делает, чтобы я нащупывала эти все кубики. А они такие... Это просто чудо какое-то!

Забывшись, трогаю его всего, сползая пальцами к паху.

— Ещё сантиметр и никакие рассказы о том, что я где-то там что-то натер, не помогут!

— Ой, — отдергиваю руку.

— Но мы можем воспользоваться другими... хм... способами.

— Эй!

— Ну, тебе же понравилось в ротик, м?

О, Боже!

И вот вместо безобидного рассказа о его детских приключениях, я слушаю пошлую сказку о его сексуальных фантазиях... И, сгорая от стыда, понимаю, что хочу... Всего этого хочу с ним!

И все повторяется снова.

Губы его. Руки. Его тяжесть, придавливающая меня к постели.

— Хочешь быстро или медленно? — шепчет мне на ухо.

— О, Боже, — нервно смеюсь я.

— Никак не хочешь? — расстроенно.

Я не знаю!

С одной стороны это все так ярко, что нужно решиться, чтобы пережить снова. Как на американских горках кататься — вроде бы и круто, и в то же время ещё и смелости набраться нужно, чтобы сесть и полететь.

Но как ему отказать? Я не умею.

Он такой... Как будто весь со мной сейчас. Как будто весь во мне. И нет для него ничего во всем мире важнее. Я просто не могу ему отказать!

Мозг пытается напомнить маминым голосом, что именно так себя и ведут мужчины, добивающиеся своего.

Но я ему запрещаю так думать.

— А хочешь массаж?

— Ты серьезно?

— Дааа, эти будет самый эротичный и приятный массаж в твоей жизни, — с воодушевлением.

— Да? — смеюсь, недоверчиво посматривая на него. — И кто я такая, чтобы отказаться?

— Сейчас масло принесу. Лежать и никуда не ходить!

Замираю под одеялом от ужаса. Если он сейчас включит свет, то... Я, конечно, спрятала шприц под одежду, но он потом что-то бросал туда, и мало ли! Вдруг он открылся!

Но Амир так и уходит из комнаты — в темноте и не одеваясь.

И я, прежде чем сделать то, что нужно, долго смотрю ему в спину, восхищаясь и спиной этой, и плечами широкими, и высоким ростом, и даже тем, как он идет — уверенно и решительно шагает, держа себя прямо. Красивый какой...

Завтра у него будет новая жена.

И всё то, что он тут тебе, Златочка, заливал, он будет заливать уже ей.

И целовать её будет.

И массаж ей делать.

И всё будет по их общим правилам и традициям.

Сволочь!

А я...

А я буду там, дома, одна. Лежать в своей кровати и слезы проливать.

Почему так?

Вот он был рядом, и у меня получалось гнать прочь эти болезненные мысли. Но стоило только Амиру выйти из комнаты и скрыться из виду, и меня снова накрывает этими ужасными чувствами — ревностью, страхом, ненавистью!

Встаю и, схватив шприц, оглядываюсь по сторонам.

С ним нужно что-то решить прямо сейчас. Потому что потом, утром, я на знаю, как все сложится. И может быть, у меня просто не будет времени куда-то его спрятать.

Я, конечно, не смогу им воспользоваться.

Это нереально.

Разве я смогу в него... Разве смогу причинить ему боль?

С горечью вздыхаю. Да, даже если к моей голове сейчас приставить пистолет и сообщить мне, что я умру, если не убью Гада, я все равно его не убью. Мне проще самой...

Осматриваю комнату. В голову приходит только один способ избавиться от этой проклятой отравы.

Бегу на цыпочках, чтобы звук шагов не было слышно, к большому цветку, стоящему в углу комнаты и, не раздумывая, выдавливаю содержимое в землю. Крышечка со шприца падает куда-то на пол.

— Сбежать решила? — раздаётся от двери.

— Ой, я... Нет! Я просто! — шагаю к окну. — Вот! В окно хотела посмотреть.

Стою, как дурочка, голая у окна.

В руке этот шприц!

Куда его? Куда?

Слышу, как медленно идет ко мне.

Внутри меня всё сжимается от невыносимо острого коктейля из чувств. И страшно, и тревожно, и стыдно!

Мамочки!

Разворачиваю плотную ночную штору обратной стороной к себе, как будто укрываюсь за ней. И втыкаю шприц иголкой повыше, чтобы если вдруг Амир дотронется до этой шторы, не нащупал ничего ни в коем случае.

— Прячешься от меня? — сгребает вместе со шторой, прижимает к себе, смеется. — Выдумщица.

— Смотрю, как долго до утра ещё?

— Так хочешь от меня уехать? — я прямо-таки чувствую, как каменеют его мышцы под моими пальцами.

— Нет, я...

Господи, да!

Да, лучше уж пусть побыстрее все закончится! Это как последний день каникул в школе! Вроде бы ещё учеба не началась и формально каникулы продолжаются а всё уже, по сути, закончилось. И ты в тревоге проживаешь последние счастливые часы.

Но, может быть, так будет легче? Ну, если мы расстанемся на обычных своих эмоциях, в ненависти друг к другу?

Иначе, я буду плакать, когда момент расставания наступит.

— Да. Да, я хочу, чтобы это побыстрее закончилось. И забыть, как страшный сон. И...

Это будет сейчас откровенное вранье. Но я буквально через силу заставляю себя произнести продолжение:

— И не видеть тебя больше никогда в своей жизни.

В тишине слышу, как он тяжело сглатывает. А потом медленно выдыхает.

Руки разжимаются.

Делает шаг назад.

— Будет лучше, если ты пойдешь в спальню.

Да, ты прав, так, наверное, будет лучше.

Забыв о шприце, и рискуя переломать себе ноги на лестнице, несусь в спальню.

Главное, успеть добежать до того, как подступающие слезы прольются из меня.... Главное, чтобы он не слышал, как я буду рыдать.

Мне казалось всегда, что в отношениях мужчины и женщины всё предельно просто. Каким-то образом изначально оговариваются правила. И каждый их исполняет.

Но оказалось, что правила — они не всегда приемлимы для обеих сторон. А еще они иногда делают больно. А еще бывает, что отношения вообще никаким правилам не подчиняются!

А еще бывает, что... отношений вроде как уже и нет. Они не имеют смысла. Они не имеют значения. Они закончились!

Но они есть.

И сколько угодно можно говорить себе, что я добился своего. Что остался последний шаг и я отомщу за сестру, расквитаюсь с обидчиками и стану в разы богаче.

А еще я получу поддержку. Такую, о которой любой на моем месте мог бы только мечтать. После смерти отца она мне нужна.

Мозг понимает, что всё правильно, что я именно этого и желал.

Но тошно так, хоть вой! Нет, не так тошно, как было, когда в нашей семье не стало отца, и сестра из молодой, полной здоровья девушки, превратилась в овощ. Не так!

Как-то иначе.

Как?

Не знаю!

Как будто что-то гнетет и давит, и глаз сомкнуть не дает. Как будто ноет что-то в груди, противно и бесконечно. И хочется разорвать свою кожу, сломать кости и вытащить это наружу! Освободиться хочется.

Но это невозможно. Потому что равносильно смерти.

Всю оставшуюся ночь кручусь на этом проклятом диване, мысленно давая себе клятвы выбросить его к хренам! Потому что он скрипит, а мне вспоминается то, что нужно забыть!

То и дело прислушиваюсь к каждому шороху. И хоть даже себе на признаюсь в этом, я жду, что она еще раз придет ко мне! Как уже приходила...

Но за окном рассвет, а её нет.

И, чтобы просто не тянуть больше бессмысленно время, я встаю и начинаю этот день. Приняв душ, пью кофе и, одевшись, сам еду за матерью.

Потом, пока она хозяйничает на кухне, готовя завтрак, даю задания своей охране. И, конечно, предупреждаю Адама, чтобы готовился отвезти Злату.

Когда захожу в дом, она, уже одетая, сидит в гостиной на диване. Сидит так, словно аршин проглотила — с прямой спиной и глядя в одну точку.

— Амир, сынок, я говорю, иди поешь, попей, а потом и поедешь. Но она наотрез отказывается! — сокрушается мать.

Не знаю, как ей, мне кусок в горло точно не полезет.

Пытаюсь поймать её взгляд. Но она как будто вообще не слышит, что я вошел.

Одета, естественно, в спортивный костюм Самиры. Платья ей никогда не нравились — это было видно. И теперь она решила, что может делать то, что хочет.

Так и есть. Это и раньше смысла-то не имело — ее хоть в хиджаб наряди, норов через одежду чувствуется.

— Ты готова? — стараюсь, чтобы в моем голосе не было вообще никаких эмоций. И мне кажется, у меня получается.

— Да, — холодно бросает она.

— Тогда Адам тебя отвезет. Можешь идти, — говорю, как будто прислугу отпускаю.

И меня самого коробит от этих слов! Потому что... Потому что мы оба стали заложниками ситуации! И я, по сути, не хотел навредить ей...

Нет! Я, конечно, хотел! В какой-то момент я очень этого хотел. Я хотел, потому что её брат практически убил своими руками мою сестру! И я хотел ответить ему тем же.

Но это было до того, как я узнал её.

А она такая... Самоотверженная, искренняя, веселая. Есть в ней что-то особенное, чего я ни в одной женщине не встречал. Искра какая-то. Воля к жизни. И когда я всё это узнал, увидел в ней, я просто не смог продолжать...

Встает и идёт к двери.

Мать с полотенцем в руках растерянно замирает в дверях столовой.

Возле двери Злата оборачивается.

Смотрит на мать, игнорируя меня.

— Мадина, я никогда не желала зла Самире. И я даже подумать не могла, что мой брат... способен так поступить. Простите, что моя семья причинила вам столько горя.

Мать, теряя полотенце, с дрожащими губами делает несколько шагов вслед за Златой, как будто вот-вот бросится за ней следом, умоляя не уезжать.

И мне, блядь, самому хочется броситься сейчас к ней! Схватить, прижать к себе и... И что, Амир? Дальше что делать будешь?

Злата резким рывком открывает дверь и выскакивает на порог.

Мать, закрывая лицо, со слезами оседает в ближайшее кресло.

Поддавшись порыву, заскакиваю в кабинет, где у меня стоит компьютер. Из сейфа достаю её сумку и телефон.

Успеваю выйти к тому моменту, как Адам выруливает со двора.

Машу, чтобы остановился.

Заглядываю в салон, бросаю на сиденье, рядом со Златой сумку, с засунутым внутрь телефоном. Номер её у меня есть.

— Я пришлю тебе свой номер. Сохрани. И, если будет нужна помощь, звони в любое время. Обещанные деньги я переведу на твой счёт.

Номер ее счета у меня тоже есть.

— Да пошел ты на х. р! — усмехается она.

И я еще долго смотрю вслед машине и вижу, как она, не оборачиваясь назад, держит поднятой вверх руку с выставленным вверх средним пальцем.

Зараза...

Иду по дому, смотрю вокруг.

Вроде бы всё так, как было ещё недавно. Та же мебель те же комнаты, та же посуда на столе.

Но кажется мне, что наш дом находится в каком-то запустении. Как будто хозяева (все хозяева, а не только отец) умерли, и дом медленно умирает вслед за ними.

Наши счета заблокированы. Дом выставлен на продажу. И его уже пару раз его приходили смотреть.

Прислугу пришлось распустить. Ей элементарно больше нечем платить. И поэтому горизонтальные поверхности постепенно покрываются пылью. А из продуктов в холодильнике, кроме вина, есть сыр, яйца и белый хлеб для тостов.

Мать пьет.

Вчера пила до полуночи, разгуливая по дому с бокалом вина, босая и в одной ночной сорочке. Звонила каким-то людям, по моим ощущениям, мужчинам, ругалась, кокетничала и плакала. Пыталась поговорить со мной "о жизни". Не о моей жизни. И даже не о нашей общей. О том, как ей тяжело и как ей быть дальше.

Когда она не пьет, то словно не замечает меня.

Эрик так до сих пор здесь и не появился. Мать говорит, что он сейчас в основном живёт в нашей квартире в центре города. И у него дела. Много дел.

Я учусь.

За неделю дома я практически догнала свою группу и умудрилась сдать все задолженности, скопившиеся из-за отсутствия.

Принудительная концентрация на учебе помогает хоть иногда не думать о том, что никак не желает стираться из памяти. И о том, о ком жизненно необходимо забыть...

Я очень стараюсь обрести смысл этой жизни. Новый смысл. Он ведь есть, правда? Его не может не быть! Почему я раньше не задумывалась о том, зачем мне жить и просто жила? А сейчас мне кажется, что если смыла нет, то и жить не зачем! Почему?

Сегодня выходной. И переделав все задания по учебе за вчерашний вечер и сегодняшнее утро, я всерьез подумываю заняться уборкой. Или, в конце концов, приготовить что-то... Хоть есть мне и не хочется абсолютно.

Пеку на обед блинчики, вспоминая, как это делала Мадина.

Из своей спальни, наконец, выходит мама.

Неожиданно с макияжем, который уже с трудом скрывает последствия ежедневной пьянки. Причесанная и хорошо одетая.

— Злата! Девочка моя! О, как здорово, что ты готовишь! Это прям к месту и вовремя!

Ну, да, вовремя. Примерно к обеду.

— Садись завтракать, — предлагаю ей.

— Нет, давай-ка оставим это гостям! И срочно вызывай такси. Поедем прикупим какой-нибудь еды.

Если честно, меня не очень-то радует её внезапное оживление.

Потому что она изначально, когда я вернулась, сделала вид, будто ничего не случилось. И вела себя так, как будто ей и не интересно, где я была, что со мной произошло.

Впрочем, вероятно, это ей и было не интересно.

А теперь вдруг изо всех сил изображает какую-то бессмысленную кипучую деятельность. Зачем? Для кого?

К чему тащить меня в магазин? Типа, для показухи, что вот — мать и дочь вместе ходят за покупками?

А! Ну, или может, запасы вина закончились, а ей уже отказываются продавать?

— Давай быстрее! — смотрит на меня, нетерпеливо постукивая телефоном по столу. — Собирайся.

Нет, я, конечно, не желаю в этом участвовать.

— Мам, я никуда не поеду, — сажусь за стол и подтягиваю к себе тарелку с блинчиками. Да, они, конечно, не такие красивые, как были у матери... Амира, но тем не менее.

Вспоминать имя Гада, конечно, так себе идея. Из-за него я резко теряю те мизерные крохи аппетита, которые удалось в себе отыскать.

— Я не поняла сейчас! Почему это ты не поедешь? — повышает голос мать.

Смотрю на неё.

Такое ощущение, что передо мной стоит абсолютно чужой человек. Совершенно чужой. Равнодушный человек....

— Мам, а ты не хочешь спросить, где я научилась печь блинчики? — нарочно разворачиваю один, показывая ей тонкий чуть подгоревший по краям круг.

— Злата! — вздыхает с таким видом, словно я умалишенная и сейчас несу бред. — Вот по пути и расскажешь. Я такси уже вызвала.

— Мам, мамуля, мамочка, — смотрю в её глаза. — А ты не хочешь спросить свою дочку, где она пропадала почти две недели, а? Что с ней там делали? На было ли ей там больно и страшно одной? Не хочешь? Нет? Или тебе плевать на это?

— Злата! Неужели ты думаешь, что мне все равно?! — мама сразу срывается в крик. Лицо багровеет, руки, уронив телефон, сжимаются в кулаки. Топает ногой в туфле по полу. — Я не хотела спрашивать, чтобы не причинять тебе лишней боли! Я заботилась о тебе! И думала о тебе!

— Да? — швыряю остатки блина обратно в тарелку. — А мне показалось, что ты в основном думала о том, какое открыть вино, белой или красное.

— Да как ты смеешь? Я вообще-то всё делала для тебя! Я созвонилась с Денисом и с Леночкой, его матерью. Я уговорила их. Они согласны возобновить отношения с нашей семьёй! И Денис даже не против на тебе жениться! — говорит это все, как будто случилось невероятное счастье и я должна начинать скакать от радости по комнате!

А где был этот Денис, когда меня украли? Где он был, когда мне был нужен хоть кто-то!

— Никакого Дениса не будет, — встаю из-за стола и иду к себе.

— А я сказала, будет! — кричит она мне вслед. — Ты понимаешь, что нам жить не на что? Ты понимаешь, что семью нужно спасать? Дура! Другого такого предложения может не быть!

Запираюсь изнутри в своей комнате.

Здесь я могу делать то, что хочу.

А хочу я... Постоянно. Бесконечно. Хочу плакать.

Реву, горько и безнадежно, уткнувшись лицом в подушку.

Сука! Долбанная дверь! Заело в ней что-то, что ли? Или закрыто изнутри?

Да ну! Кто мог закрыть дом изнутри? Мать? Далила? Эта... как там её... тётка Далилы, которая теперь живёт с нами, якобы в качестве горничной моей жены.

Правда, мне всё чаще кажется, что тётка просто следит за мной и потом докладывает нашему общему хозяину о каждом движении.

Луплю кулаком в дверное полотно.

Да-да, я в курсе, что ночь.

Но если меня сейчас не впустят в мой дом, то я на хрен снесу дверь!

Когда дверь открывается, в темноте не сразу узнаю мать и едва не падаю вперёд лицом.

— Амир, сынок, — ахает она — Ты напился, что ли?

— А чо? Мне нельзя, что ли?

— Почему тебе Адам не помог зайти! Бездельник!

— Потому что я его послал...

Я его послал на хер, когда он пытался. Но матери лучше этого не знать.

— Сыночек, ну, что же ты так? — прижимается сбоку, обнимая меня за талию, пытается вести в ту самую комнату, где я теперь сплю. В ту, где мы со Златой...

— Уу, нет! На диван! — дергаюсь в противоположную сторону. — Я здесь хочу!

— Амир, не надо здесь, — шепотом. — Далила с Ханифой увидят! Расскажут всё!

— Да мне по фиг! Пусть видят. Пусть рассказывают!

— Сынок, прошу тебя, — мать начинает плакать. — Не надо так...

Кривлюсь, как от зубной боли. Но мать жалко. Мать всё понимает. Я это вижу, чувствую. Хоть мы с ней никогда и не говорили по душам. Всё равно мать всегда на моей стороне.

Сцепив зубы, послушно иду туда, куда она просит.

Мать исчезает где-то в районе двери. То есть вот вроде бы мы шли вместе, а потом я открываю дверь, отворачиваюсь, чтобы отправить спать (в последнее время она не каждую ночь дежурит у Самиры из-за наших новых жильцов). А её уже нет! Как будто испарилась.

Ну, и ладно. Ещё и лучше. Не нужно говорить ей какие-то слова, в конце концов.

Прохожу внутрь, не включая свет. Зачем, если я тут всё на ощупь знаю? И с закрытыми глазами легко смог бы ориентироваться.

Мне хочется просто упасть на диван и заснуть. Можно даже не раздеваясь.

Я надеюсь, благодаря влитому внутрь коньяку, уснуть, наконец, получится быстро?

Потому что я задолбался каждую ночь крутиться до утра и думать-думать-думать!

Я вообще не хочу больше думать никогда! Особенно о ней.

Но все равно думаю. Все время. В голове постоянно присутствует её образ. И я то и дело уплываю к нему, где бы ни находился, и что бы ни делал.

Подхожу к дивану и... почти падаю на него, как и собирался. Но в последнюю секунду вдруг понимаю, что он... застелен бельем!

Я две недели спал так, без всех причиндалов — без одеяла и белья, и запрещал матери стелить. Но она все равно не послушалась? Поэтому и сбежала потихоньку? Чтобы я с пьяных глаз не психанул?

Ну, и ладно! Сейчас мне уже все равно.

Не снимая вещей, заваливаюсь как попало.

— Ааааай! — сначала слышу испуганный вопль снизу, а потом только ощущаю под собой чье-то тело.

И на секунду я позволяю себе поверить в то, что это — Злата! Мне кажется, я даже немного трезвею от счастья. Она обжигает все нутро, выворачивает наизнанку. И я, не имея сил сопротивляться, сгребаю её в объятья. Зарываюсь лицом в волосы.

Ииии... Понимаю, что это, конечно же, не она!

— Далила? Ты что... здесь делаешь?

— Амир, — шепчет смущенно. — Тебя так долго не было. А я ждала...

Пытаюсь отстраниться, но она цепляется за одежду и пытается удержать.

От тех эмоций, которые так неожиданно пережил только что, немного трезвею даже.

Осторожно отцепляю от себя ее руки.

Сажусь на край дивана.

Она садится тоже, обернувшись до подбородка одеялом.

— Зачем сюда пришла?

Хотя мой пьяный мозг и сам начинает понимать.

— Просто ты не… не приходишь ко мне и Ханифа... она сказала, что... - она лепечет всё это таким испуганным, неуверенным голоском, что я не удивлюсь если Ханифа придумала сама схему моего соблазнения, а сейчас стоит где-нибудь за шторой и следит.

— И ты решила сама меня соблазнить? Или Ханифа заставила?

Молчит.

Она всё время молчит.

Мне с ней не о чем разговаривать.

И я стараюсь убедить себя в том, что потом, со временем, может быть, всё как-то наладится. В том, что я привыкну. А главное, в том, что я забуду... другую! Ту, которая вьелась под кожу, заняла все мысли и не отпускает ни на минуту!

— Амир, — кладет руку мне на плечо.

Жду, что скажет что-то, но она молчит.

А я всё понимаю! Отлично понимаю! Далила упросила отца выдать ее за меня. И эти все блага, которые Хозяин с барского плеча мне выделил, даны не столько мне, сколько для того, чтобы ими пользовалась любимая дочка.

И я должен быть благодарен. И ей в первую очередь.

— Мы женаты, — шепчет, наконец, она. — Но ты не приходишь ко мне... Не берешь... Так неправильно...

Да, так неправильно.

Надо это исправлять, Амир! Надо!

Но, блядь, я не смогу на этом диване!

Хватаю за руку:

— Пошли в спальню!

— Ой, да сейчас мода такая пошла, — щебечет мать, накрывая ладонью верх своего бокала, типа, она совсем не пьет и не позволяя нанятому на один вечер официанту, налить. — Молодежь совсем отказывается от свадебного торжества, а просто расписывается и летит отдыхать...

Это потому, что у некоторых элементарно нет денег на свадьбу. А полёт и отдых может ведь оплатить уже и семья жениха, да?

Откинувшись на стуле, спокойно разглядываю по очереди всех присутствующих.

Пытаюсь себя убедить в том, что... Ну, а может, и правда, выйти замуж за Дениса?

Ведь в этом немало плюсов для меня.

Во-первых, у его семьи есть деньги, а значит, я не буду ни в чем нуждаться до того момента, пока не закончу универ и не устроюсь на работу.

Во-вторых, я смогу уехать из этого проклятого дома...

В-третьих, эти двое, мать и Эрик, которых как-то даже мысленно не хочется называть родственниками, получат своё и отстанут.

В-четвертых...

Есть еще и в-четвертых, и даже в-пятых...

Но вот смотрю я на Дениса. Такой он весь... Вылизанный. Волосок к волоску, на проборчик. Сосредоточенно гоняет вилкой по тарелке какую-то горошину.

Поправился со времени нашей последней встречи. Раздобрел, я бы даже сказала.

Губы мясистые, красные, в жиру от стейка...

Почему я когда-то думала, что они у него нормальные? Почему мне даже приятно было, когда он меня этими губами целовал?

Как я могла не замечать вот этого всего? Как?

Невольно кривлюсь и отвожу взгляд, чтобы не выдать своё отвращение.

— Злата, что-то ты выглядишь нездоровой, дорогая, — тётя Лена, мать Дениса, внимательно смотрит на меня.

Нет, в её глазах я не вижу сочувствия. Мне кажется, ей просто очень нужно понять, не сильно ли испорчен товар, который им так бесцеремонно пытаются всучить в руки.

— Нет, Лена, она не больна. С ней всё в порядке, — по-свойски, так, словно они ровестники, отвечает вместо меня Эрик. — Устала просто. Много занимается. Да и смерть отца нас всех немного... подкосила.

Теперь мой задумчивый взгляд останавливается на брате.

Мы ведь одного возраста с ним. Но мне кажется сейчас, что он лет на десять старше.

Взгляд у Эрика тяжёлый, нахмуренный. Он ничего не ест. Просто сидит, развалившись на стуле, как будто он тут — хозяин жизни и от его слова будет зависеть всё на свете.

— Ой, а у нас так сложилось, что Дениску распределили в Великобританию! Представляете, какая радость? Будет сначала помощником посла, а там, глядишь, и... Но не будем загадывать! Правда, Дениска?

— Да, мам, не будем, чтобы не сглазить, — он суеверно трижды плюет себе через плечо.

И мне кажется, я со своего места вижу, как летят в разные стороны капельки его слюны.

— Так вот, — продолжает тётя Лена. — Времени на свадьбу у нас, собственно, уже и нет. Дениске в понедельник улетать надо. А когда вернется, неизвестно. Только вот... У нас, в общем, — обмениваются с Дениской быстрыми взглядами. — Был другой вариант...

Вариант — это они про другую девушку, что ли?

Это унизительно. В другой момент я бы просто встала и ушла. Но... Собственно, теперь мне не привыкать к унижениям. Один насильно женился, чтобы получить состояние отца. Второй — вот, потому собирается жениться, что ему какая-то другая, более перспективная теперь, чем София Москвина, девушка, отказала!

Но я заставляю себя сидеть и слушать.

Нет, дело вовсе не в том, что я собираюсь согласиться. Мне просто обязательно нужно досмотреть этот фарс, называемый "помолвкой" до конца, чтобы понимать всю степень цинизма моих родственников.

А так-то... У меня уже собраны сумки, собраны все заначки, в том числе сняты деньги, которые мне прислал Гад. Он не обманул. Перевёл приличную сумму, которой мне точно хватит на пару месяцев.

А там, можно будет больше и на брать эти деньги у него, если будет слать ежемесячно, как и обещал. А сейчас... Сейчас мне они нужны. Да и он теперь точно не обедняет.

— Но там не получилось, — тётя Лена взмахивает в воздухе рукой, как будто отгоняет надоедливую муху. — Да и Дениске всегда нравилась Злата. Правда, Дениска?

— Да, Злата мне всегда нравилась, — Дениска неловко подмигивает мне через очки. — И я ей. Да, Злат?

— Ещё бы! Такой жених перспективный, — усмехаюсь я.

Получаю под столом толчок по ноге от Эрика и его предостерегающий взгляд.

А до того, как пришли "гости", я получила от Эрика еще и наставления в угрожающей форме о том, как себя нужно будет вести и что говорить...

— Ну, что, раз мы поняли друг друга и всех все устраивает, предлагаю перейти к обсуждению насущных вопросов, — начинает мать, явно собираясь коснуться темы денег.

— Позвольте одну ма-а-аленькую ремарку, — поднимаю руку, как в школе.

Все в недоумении смотрят на меня, как будто вообще не ожидали, что я что-то там скажу.

Встаю из-за стола.

— Дениска, сынок, как ты планируешь на мне жениться, если я мало того, что уже замужем за другим мужиком, так еще и беременна от него? А?

Нет, и то и другое — неправда.

Наш с Гадом брак расторгнут. Свидетельство об этом он мне прислал на почту.

Да и... никакой беременности тоже нет.

Но ради того, чтобы видеть выражения их лиц, я готова врать хоть каждый день!

Ну, что? Переходим к третьему акту Марлезонского балета?

Мне бы еще выпить! Потому что по мере приближения к спальне, градусы, влитые внутрь, поразительно быстро испаряются.

Но я уговариваю себя этого не делать. Мозг еще пытается выполнять свои непосредственные функции. И кое-что понимает.

Мне никак нельзя обидеть Далилу. Даже в постели. Тем более в постели.

И не потому, что её отец оторвет мне голову.

Мне уже ничего не страшно. И за голову не страшно тоже.

А потому, что... я не хочу, чтобы еще одна женщина страдала из-за мужчины! Я не хочу больше ненавидеть кого-то. И любить никого не хочу.

Я хочу вернуться в свою спокойную, веселую жизнь, которая еще недавно у меня была. Но это, конечно, невозможно.

А раз это невозможно, значит, я хочу просто выжечь всё внутри! Чтобы не болело! Чтобы не казалось неправильным то, что я собираюсь сделать сейчас!

Но, сука!!! Я чувствую себя предателем! Как будто собираюсь изменить жене или бросить любимую! И мне заранее мерзко от себя самого.

Входим в комнату.

Далила запирает дверь.

Стою, как истукан, посередине комнаты, не зная, что дальше делать. Как будто это не она — неискушенная девственница, а я!

Далила обходит меня вокруг, становится впереди и, положив ладони мне на грудь, говорит:

— Ханифа сказала, что сначала мужчину нужно раздеть...

Ханифа, похоже, дала полную и подробную инструкцию, как и что делать. Наверное, я бы предпочёл, чтобы это сделал старый добрый интернет, но что имеем, то имеем...

— Раздевай, — подавив тяжёлый вздох, разрешаю я.

В комнате темно. Только неяркий свет из окна едва-едва освещает всё вокруг.

Но я все равно закрываю глаза, когда её пальцы начинают вытаскивать пуговицы из петлиц.

Потому что... Потому что в голову приходит спасительная идея! Можно ведь попытаться представить на месте Далилы Злату!

От мысли, что это пальчики Златы сейчас задевают мою кожу там, где торопливо расстегивают пуговицы, меня обваривает горячей волной.

И тело, наконец, реагирует правильным образом.

Ну, вот и хорошо. Главное, продолжать в том же духе!

Далила распахивает на мне рубашку.

И я чувствую, как её горячее дыхание скользит по моей шее, по ключице. Касается груди.

Это приятно. И когда её губы несмело трогают мою кожу, приятно тоже.

Прижимается ко мне всем телом, пытаясь целовать.

Едва сдержав себя, чтобы не отшатнуться, обнимаю её и целую.

И это совсем другой вкус! И запах! И вообще совсем другие ощущения!

И все мои рецепторы буквально сходят с ума, посылая в мозг панические сигналы о том, что не то, не та! Член предательски падает.

Блять! Сука! Да, Злата это! Злата! Что ж теперь совсем не трахаться до конца жизни, что ли, если не с ней?

Я пытаюсь отключиться, просто отрешиться от ситуации. Пытаюсь как-то автоматически действовать.

Заставляю себя расслабиться и вместе с ней двигаться в сторону кровати.

Возле кровати, подталкиваю её, чтобы легла.

Но она неожиданно сопротивляется.

— Нужно раздеться...

— Ханифа так сказала? — зачем-то спрашиваю я.

Какая тебе, Амир, собственно, разница? Что тебе за дело до того, что там напридумывала себе на твой счёт эта девушка? Из какого расчёта она исходит? Просто будь добр, возьми то, что тебе так усиленно предлагают, а там, может, как-то все и наладится со временем...

— Нет, я сама решила.

Ладно. Раздеваюсь.

Она раздевается тоже.

Это происходит как-то слишком быстро — просто сдергивает через голову ночную рубашку и снимает трусики.

Видимо, это тоже Ханифа посоветовала — встречать мужа в постели в одном белье.

— Ложись на кровать, — говорю ей.

Сбросив свои вещи прямо на пол, я вместо того, чтобы спешить в постель к жене, стою и всерьез думаю о том, а не сходить ли мне сначала в душ!

Блять! Мысленно отвешиваю себе оплеуху! Давай уже, закончи начатое, да и всё!

Выдохнув, ложусь рядом.

Укрываю нас одеялом.

Обнимаю её.

Она с готовностью обнимает в ответ.

Так и лежим в обнимку.

Это даже немного приятно.

Она легонько поглаживает мое плечо и дышит мне в шею.

— Далила, — слышу свой голос как будто со стороны. — Прости меня. Ты очень красивая и умная девушка. Ты замечательная. И любой нормальный человек был бы счастлив иметь такую жену, как ты...

— Но ты меня не любишь, — грустно шепчет она.

Да. Не люблю.

— Может быть, потом, со временем? — с надеждой спрашивает она.

Я бы тоже очень этого хотел. Очень.

— Я не знаю.

— Отец все равно не позволит нам развестись...

Да. Это я знаю.

— И отец говорит, что мы должны сделать... детей...

Это я знаю тоже.

— Давай, мы просто не будем спешить, ладно? Попробуем подружиться. Будем ночевать в одной постели. И всё со временем получится...

Я ведь правильно говорю сейчас? Ведь правильно же?

Почему же тогда так тошно на душе?!

— Да, хорошо! — её голосок звучит радостно и на мгновение мне даже становится немного легче. Потому что... Ну, хоть её не обидел...

— Спокойной ночи...

— Эй, Москвина! Тебе просили передать вот это, — одногруппник Олег Чагин сует мне в руки букет цветов и весело подмигивает. — А еще то, что даритель ждет тебя на стоянке.

Прижимая к себе цветы, неловко роняю на пол рюкзак. Забываю даже, что нужно поблагодарить! Мне кажется, я теряю дар речи и способность мыслить заодно!

— Златка, у тебя такой вид, как будто в обморок сейчас свалишься! — угорает Чагин, помогая поднять.

"Амир!!!" — дурным голосом вопит во мне глупая девчонка, которая все еще верит в чудеса.

Ну, кто еще мог мне подарить цветы?

Хотя... С чего бы вдруг? Да и ты, Златочка, так прям уверена, что это он, как будто Темирханов тебя задаривал цветами!

Но некому больше. Просто некому!

Я очень стараюсь не бежать к остановке! Очень!

Но ноги невольно переходят на торопливый шаг, граничащий с бегом. И я несусь, как дурочка, по коридорам универа, врезаясь в других студентов и боясь, что он может меня не дождаться и уехать!

Он женат, Злата!

Я помню, да.

Но сердце шепчет, что даже этот факт для меня значит меньше, чем то, что он приехал ко мне!

Он использовал тебя, Злата!

Но глупая дурочка, которая живёт в моих мозгах, шепчет в унисон с сердцем, что он использовал, да, но вдруг потом... влюбился? Вдруг влюбился также, как я в него?

Ведь было же это всё с нами, правда? Ведь было же? Те обжигающие поцелуи. Те разговоры. То ощущение счастья в его объятиях!

Не могла же я все это чувствовать одна?

Не могла!

Раз он здесь и вот... Передал мне цветы!

Помнится, я не верила, что бывают те самые бабочки, о которых пишут в книгах! И даже смеялась над этим образом, считала это глупостью.

А теперь во мне самой словно порхает что-то внутри, задевая лёгкими перышками сердце и душу, щекочет и заставляет растягиваться в улыбке губы.

Перед поворотом за угол универа, туда, где находится парковка, останавливаюсь и медленно выдыхаю.

Очень хочется, чтобы он увидел меня красивой и спокойной, а лучше даже равнодушной, но никак не такой вот взбудораженной и восторженной!

Поворачиваю.

Народу на парковке немного.

И я быстро отыскиваю взглядом ЕГО!

Дениса...

Топчется возле своей машины, разглядывая что-то на двери. Трет пальцем краску.

Бабочки медленно умирают во мне, пока иду к нему.

Но зато, как побочный эффект, накатывает равнодушие.

Вчера они с мамашей после моего заявления и ухода из-за стола быстренько свалили домой.

— Я же вчера ясно сказала, что в невесты тебе не горжусь! Или твоя семья мечтает о внуке от другого мужика? — заявляю вместо приветствия, бросая букет на капот.

— Здравствуй, Злата! — он изображает радость от встречи и кивает на цветы. — Это тебе от меня.

Я это уже как бы и сама поняла.

О чем мне с ним разговаривать? Не о чем!

Поэтому я и разворачиваюсь обратно к универу, бросив напоследок:

— Не приезжай. Я больше к тебе не выйду!

— Стой! — не успеваю сделать и пары шагов, как догоняет и больно хватает за локоть. — Ты думаешь, что у тебя есть выбор? Носом она крутить собралась! Радуйся, что я вообще решил дать тебе второй шанс в такой ситуации! Ты в курсе, что у твоего брата огромные долги, за которые его точно прирежут не сегодня, так завтра? Ты в курсе, что денег с продажи дома и квартиры не хватит, даже чтобы половину его долгов отдать?

— Его долги — пусть сам с ними разбирается. Я-то тут при чем?

— Дура! Совсем ничего не понимаешь? Ты думаешь, почему твоего отца взорвали? Потому что Эрик связался с очень нехорошими людьми! Очень нехорошими! Это же все знают! Одна ты, как тот страус!

Моргаю, пытаясь осознать то, что слышу.

— Все в курсе, что Темирхановы получили ваш бизнес и деньги. Все в курсе, что вашей семье, практически, смертный приговор подписан. Всё уже поделено! Я тебе милость оказываю — предлагаю единственный шанс спасти свою жизнь, уехав из страны. Ты должна быть мне благодарна!

А если это — правда? Если всё так и есть?

Что мне делать?

— Ты, короче, думай. Времени тебе даю до... - демонстративно смотрит на дорогие часы. — До вечера.

На ватных ногах иду, вся в своих мыслях обратно в универ.

Боже, что делать? Если это правда?

Как страшно!

— Цветы возьми. Может, последние в твоей жизни, — смеется в след Денис.

Он способен смеяться на таким? Сволочь!

— Оставь себе. Тебе точно нужнее, — слышу свой голос, словно издалека.

Я не боюсь его обидеть. Просто понимаю, что с ним не смогу! Даже если придется умереть, жить с таким человеком не буду!

Только что же делать?

Собственно, выбора-то и нет...

Нужно бежать!

Я и близко не имею представления, куда мне теперь ехать и что делать. Да, есть загранпаспорт, но если я куплю билет на самолет, то ведь легко оследить, куда я поеду! И с поездом так, кажется, тоже! А вдруг за мной уже следят? А вдруг, когда я выйду из института, за мной уже приедет кто-то?!

А у меня ни знакомств никаких нет за пределами города, ни родственников!

Нет, родственники, кажется, есть, но мои родители с ними отношений не поддерживали. А потому у меня с ними связи нет.

— Москвина, вы там заснули, что ли? — внезапно спрашивает препод по психодиагностике. — Ну-ка, назовите мне основные компоненты эмоционально-волевой сферы!

Я, конечно, ни слова из его лекции не слышала! И ничего сказать не могу.

Краснею от стыда. Потому что все на меня смотрят.

Раньше меня трудно было смутить. Раньше я чувствовала за собой силу и власть отца. И ничего не боялась. Но сейчас... Сейчас я словно осталась одна в целом мире без защиты и поддержки.

И пусть пока мои однокурсники прямо ничего не говорят, но отношение все равно немного изменилось.

Раньше-то я была типа принцесса... А теперь вообще никто... Мои прежние подружки демонстративно не замечают меня. Впрочем, сейчас мне на это плевать, потому что есть проблемы посерьезнее.

— Я жду, Москвина! — препод поворачивается к доске, чтобы что-то поправить в собственных записях.

Соседка по парте Лена Золотина неожиданно меняет наши тетрадки местами.

Смотрю на её записи. Вверху написаны эти самые компоненты.

Быстро пробежав глазами, называю:

— К компонентам эмоционально-волевой сферы относят компоненты эмоций. Это — чувства и настроения. Компоненты воли — целеустремленность, саморегуляция и направленности личности.

— Хорошо, Москвина. Приму такой ответ. Но впредь постарайтесь внимательно слушать преподавателя.

— Спасибо, Всеволод Игнатьевич...

Сажусь на своё место.

— Спасибо, — шепчу Золотиной.

Мы так-то толком и не общались никогда. Пара заканчивается и мы выходим с Леной вместе.

— Злат, что у тебя случилось? — спрашивает она. — Может, кофе попьем и поговорим?

Мне очень хочется отказаться! Очень!

Но так уж получается, что посоветоваться не с кем! И я иду вместе с ней в кафе.

— Ну, про отца ты уже знаешь, наверное? — начинаю свой рассказ, когда мы садимся за самый дальний столик со стаканчиками капучино.

— Соболезную...

— Так вот теперь оказалось, что у Эрика какие-то проблемы с какими-то там опасными людьми. И, возможно, из-за него убили отца. А так как Эрик должен им денег, то угроза есть для нас всех.

— Так пусть отдаст!

— А денег нет...

Она хлопает глазами, как будто это вообще неправдоподобно звучит и такого быть не может.

— Дом выставлен на продажу. Мать требует, чтобы я срочно вышла замуж за одного козла. А я...

— Жесть! Просто жесть...

Хочется ещё и про Амира рассказать. Но я не рассказываю. Потому что всё, что с ним связано — это такое, как будто слишком мое, слишком личное и интимное. Я не могу таким ни с кем поделиться.

Да и... Слишком больно это рассказывать.

— Так, может, тебе куда-то спрятаться на время? Переждать... А там, может, всё наладится и вернешься к учебе и нормальной жизни?

— Где спрятаться? У меня никого нет!

— Ну, давай, ко мне в общагу! Подкинем коменде пятеру, она разрешит пожить. Как раз девочка из моей комнаты недавно родила, так теперь приезжает раз в месяц, да и то не ночует.

И, конечно, мне кажется, что это — прям вот замечательный вариант! И правда, посижу месяцок в общаге — там народу много, безопасно! Никому ничего не скажу — ни матери, ни, тем более, Эрику!

Амир, правда, тоже меня не найдет, если захочет встретиться...

Вот дура! Если бы он захотел, то давно уже встретился юы с тобой! Но ты ему не нужна!

Домой за вещами я еду с решительным настроем! Немного страшно, но ведь еще прошлой ночью я здесь ночевала и ничего со мной не случилось. А может быть, Денис сильно преувеличил опасность, чтобы просто меня запугать и заставить выйти за него?

Но на всякий случай, прежде чем выйти из такси, внимательно осматриваю окрестности и парковку перед домом. На парковке машина Эрика. Значит, придется подождать, пока он уедет и только потом собирать вещи...

Открываю входную дверь и слышу мужские голоса. Много голосов. И говорят они на повышенных тонах! И где-то там, в глубине дома плачет мать.

— Глянь, кто там к нам пожаловал! — доносится из гостиной.

В панике срываюсь с места и бегу к ванной. Залетаю внутрь. Запираюсь.

Ну, вот ты и попалась, Злата! Что делать?

— Далила хочет, чтобы ты занимался легальным бизнесом. Чтобы никакого там криминала и тёмных делишек. Я и сам отхожу от этого всего. Сейчас миром правят деньги. На них строится власть. А время грубой силы прошло. Хватит. Пролили крови.

Заниматься легальным бизнесом я не против.

Но одно дело, когда, как мой отец, наша семья формально подчинялся Хозяину, когда мы должны были отдавать некую заранее обговоренную долю. И делали это как и другие, как само собой разумеющееся...

Другое, когда он распоряжается лично тобой, как чем-то принадлежащим себе.

Это напрягает.

И я с трудом терплю вот эти наши с ним "родственные" разговоры. Но терплю... Напоминаю себе каждый раз, что я ведь именно такого расклада и хотел...

Да только в это уже даже верится с трудом.

Когда мы прощаемся и я иду к двери, то неизменно испытываю чувство облегчения.

— Да, Амир, — окликает меня, уже взявшегося за дверную ручку. — Скажи мне, что ты делаешь постоянно возле дома Москвина? Я в курсе, что твоя машина стоит там неподалёку каждый вечер.

За мной следят?

А я думал, у меня развилась паранойя.

Оборачиваюсь. Смотрю ему в глаза.

Да, я бываю там.

— Это вы предложили мне руку своей дочери. Я ее не просил. Я обещал заботиться о ней, уважать ее, не обижать и поддерживать прежний уровень достатка. Я своё слово держу. В остальном я вам не ручной пёс, чтобы слушаться каждой команды.

— Нет, Амир, ты не правильно меня понял, — неожиданно смягчается он, хотя я ожидал совсем другого ответа и другого тона. — Моя дочь довольна тобой. Говорит, что счастлива. Для меня это — главное. Но если это твое увлечение когда-нибудь ударит по моей Далиле, то...

Я бы мог сказать, что ничего между мной и Златой больше нет.

Я бы мог сказать, что просто присматриваю за ней, что у неё непростая ситуация, что я просто реально боюсь, что она может пострадать из-за того, что творит ее ненормальный братец.

И это будет правдой!

Но только частью правды.

А вторая часть заключается в том, что я не усну, если не увижу ее.

И я, как маньяк, знаю всё расписание ее занятий наизусть. Я знаю, во сколько она уезжает в институт и во сколько возвращается.

А еще за ней присматривает Адам. Дежурит по ночам возле дома и сопровождает, естественно тайно, к институту.

Что мне ему ответить?

Я болен ею. Мне проще глаз себе выколоть, чем пообещать, что я больше никогда на неё не посмотрю.

— Это никак не отразится на Далиле. Я обещаю.

Долго испытующе смотрит мне в глаза.

— Ну, ладно, сынок, иди, — отпускает.

На выходе из дома Фараха мне звонит Адам.

— Амир! В ее доме, по ходу, какие-то люди. Перед забором стояла только тачка Эрика, когда я подъехал. Я не сразу понял, что еще две находятся во дворе! — по голосу слышу, что дело плохо.

— Она где?

— Она только что вошла внутрь.

Срываюсь с крыльца бегом, не обращая внимания на то, что меня окликает сначала охрана Фараха, потом моя. Буквально запрыгиваю в тачку и несусь на всех скоростях к ее дому.

Мне страшно.

Я не помню, когда мне было настолько страшно.

Я знал, что она в опасности!

Я ничего не предпринял. И ничего не сделал, чтобы ее защитить!

Я надеялся, что ситуация как-то решится. Все-таки старый Москвин был неглупым человеком, удачливым бизнесменом, ну, не могло же так получиться, что он совсем уж ничему не научил своего придурка-сына?

И если, сука, с нею что-то случиться, я себе этого никогда не прощу!

Чудом никого не сбив по дороге, и нарушив, скорее всего, кучу правил, я доезжаю, наверное, быстро. Но мне кажется, что прошла целая вечность.

В стоящей за поворотом недалеко от дома Москвиных тачке Адама нет.

Проезжаю мимо неё, паркуюсь возле ворот.

Одна створка их открыта.

Достав из бардачка пистолет, заряжаю его.

И, выдохнув несколько раз, выхожу из машины.

Так, Темирханов, чувства в сторону. Сейчас только холодная голова может спасти....

Осторожно, выставив перед собой пистолет, захожу во двор...

Прижимаясь спиной к стене дома, быстро добираюсь до крыльца и поднимаюсь на него, пригнувшись так, чтобы в окно видно меня не было.

Открываю дверь и...

И слышу громкий девичий визг!

А это может быть только Злата! Ну, кто еще?

Забыв обо всех предосторожностях, наплевав на опасность, я несусь через комнаты туда, откуда слышится ее голос!

Я на думаю о том, что могу погибнуть. Я не думаю о том, сколько человек находится сейчас в доме, каков расклад.

В голове только одна мысль.

Лишь бы успеть спасти ее...

Я не знаю, где беру столько выдержки, что даже не ору, когда они врываются в ванную! Хотя до этого так сильно боялась, что никак не могла найти, а потом попасть по кнопкам телефона, чтобы позвонить Амиру!

А тут вот... Я сижу на кафеле, прислонившись спиной к стене и поджав колени к груди. И даже не падаю от страха в обморок.

Думаю только о том, что не успела. Как жаль...

А какой-то мужик, бородатый и одетый в чёрные кожаные штаны, как байкер, с пистолетом в руке стоит передо мной. И я умудряюсь не орать от ужаса! И даже не плачу.

— Телефон на пол. Сама встала. На выход, — отрывисто командует он.

Выполняю.

Недавнее пребывание в доме Темирханова кое-чему меня научило. Например, тому, что если будешь тихой и послушной, есть вероятность, что не умрешь сразу.

Встаю и иду. Мне очень хочется побыстрее пройти мимо него, но он не отступает! Так и стоит на входе, пристально глядя на меня.

— Как я пройду, если ты стоишь? — не выдерживаю.

— Дерзкая, — хмыкает он. — Люблю таких.

Встречаюсь с ним взглядами.

Да, страшно всё-таки становится. Очень страшно.

Потому что он, вместо того, чтобы выпустить, наоборот начинает идти внутрь, оттесняя меня к стене!

— Что ты... - бормочу, пытаясь выглянуть наружу и, может быть, разглядеть кого-то ещё, может, Эрика, чтобы попросить помощи.

— Красивая девка. Поверь, здесь, со мной, тебе будет безопаснее, чем там, — криво усмехается он. Машет пистолетом. — Давай, оголяйся и жопой ко мне поворачивайся.

— Я буду кричать.

— Кричи, — ржет он. — И тогда тебя трахнет ещё парочка моих друзей в порядке очереди.

Он вроде как не бьет меня, не орет, да, говорит мерзости, но обманчиво спокойным голосом! И мне вдруг начинает казаться, что может быть, с ним можно договориться!

И я стараюсь выдохнуть и хоть немного успокоить бешено стучащее в груди сердце, чтобы придумать, как это сделать!

Так, Злата, вспомни, как тебе удавалось договариваться с Амиром! Ведь он тоже сначала угрожал и пытался причинить боль, а потом...

Но от мысли об Амире хочется плакать. Потому что он где-то там, а я здесь и мне страшно и, возможно, сейчас будет больно. И Амир мне не поможет. Потому что я ему не нужна. Он, может, уже и думать забыл, что я существую.

— Сука! — рявкает мужик, сразу прекращая быть обманчиво не слишком опасным. — Быстро разделась, я сказал!

— Эри-и-ик! — сразу же, без подготовки, изо всех сил ору я.

И тут же получаю удар кулаком в живот.

Задохнувшись, складываюсь по полам.

Боль страшная! Такое чувство, как будто горит всё внутри! Перед глазами темнеет.

За шкирку разворачивает меня лицом к стене.

И понимаю, что это — ВСЁ! Мне конец!

Мысли пугают, но и придают мне сил!

Дергаюсь вбок, вырываясь и разворачиваясь обратно к нему. Толкаю его обеими руками куда попало, надеясь, что смогу сбежать, если выскочу из ванной. Но я в ней, как в клетке! И просто не успеваю!

Он оказывается быстрее — хватает за волосы, дергая обратно.

С громким воплем падаю на колени!

— Идиотка! — шипит он. — Раз просишь по-плохому, будет тебе по-плохому!

Толчок в спину и я лечу лицом в кафель, разбивая себе губу и больно ударяясь подбородком. Чувствую, как мужик тянет с меня джинсы!

— Карел, ты что здесь... - слышу чей-то голос сзади. — Оп-па, телочка! Сестра Москвы, что ли?

— Я первый, Серый. Займи очередь, — ржет насильник.

Поворачиваю лицо, пытаясь приподняться и уползти вперёд.

И вижу картину, которую, наверное, никогда в своей жизни не забуду!

Прямо на моих глазах тот, кто стоит в дверях и плотоядно скалится, наблюдая за тем, как его товарищ собирается меня насиловать, получает сильный удар чем-то чёрным в висок и с грохотом падает на пол!

— Ты чо? — тот, кого он назвал Карелом, отпустив меня, резко разворачивается к выходу.

Но там никого!

Только обездвиженное тело его напарника молча лежит на проходе!

Где-то вдалеке в доме раздаются голоса. Кто-то зовет Серого, а потом и Карела. Среди них выделяю голос брата — испуганный и молящий о пощаде.

— Кто в доме? — спрашивает Карел, тыкая мне в бедро носком ботинка.

— Никого. Только ты и твои друзья, — с трудом шевеля разбитыми губами, отвечаю я.

— А ну-ка, сучка, иди сюда, — хватает меня за куртку, поднимая с пола. — Сейчас мы проверим, кто там.

Сердце колотится, как сумасшедшее, где-то в горле, когда он, прижав меня спиной к своей груди и приставив к моему виску пистолет, начинает выходить из ванной, толкая меня впереди себя.

Вот сейчас, сейчас я тоже получу чем-то тяжёлым в висок! И мне будет больно! И я тоже рухну, как подкошенная, на пол. А может быть, от испуга или по какой-то другой причине, рука этого козла дрогнет, и тогда я получу пулю в висок! И умру...

— Медленно, — шепчет Карел за моей спиной, обдавая меня неприятным запахом изо рта.

Делаю шаг, выходя из комнаты.

Он шагает за мной.

Сначала я слышу такой странный металлический щелчок, а потом меня дергают за руку и я снова падаю на пол, только куда-то в бок.

Встретившись коленями с полом, быстро-быстро отползаю подальше, не замечая боли и прячусь за первое, что вижу — за комод, стоящий в прихожей.

Выглядываю оттуда.

Карел стоит на выходе из ванной. А сбоку от него, приставив к его виску дуло пистолета, стоит Амир!!!

Нет, я не верю своим глазам!

Думаю, что от пережитого потрясения мне это чудится! Хлопаю ресницами, как дурочка. Во рту неприятный металлический привкус. Подбородок болит. Живот болит. Губы болят.

Но Амир не исчезает!

— Хочешь жить? — спрашивает Карела шепотом.

Он молча кивает.

— Тогда тихо клади оружие на пол...

В прихожую осторожно заглядывает из-за входной двери Адам и манит меня к себе.

— Амир, уходим, — произносит негромко.

Не спуская взгляда с Амира, пригнувшись, бегу к Адаму — мне страшно, что сделаю что-то не так, что помешаю им меня спасти! Поэтому выполняю всё четко и не раздумывая.

Слышу, как сзади раздаётся звук удара и странный шум. Оборачиваюсь в ужасе, готовая вернуться, наплевав на опасность, и вцепиться в любого, если только он представляет опасность для Амира!

Но вижу, как Амир осторожно укладывает на пол Карела, который осел в его руках, как мешок с картошкой. Видимо, получил по голове так же, как и его напарник.

Где-то в доме, кажется, на втором этаже, зовут Серого и Карела, и слышно, как кто-то спускается, скрипя деревянными ступеньками.

— Господи, быстрее! — шепчу, не позволяя Адаму меня увести. — Без Амира не пойду!

Но он быстро догоняет.

На мгновение на крыльце останавливается рядом, заглядывает в глаза.

Я читаю там, в его взгляде, страх за меня и сочувствие! И я даже боль перестаю ощущать — настолько сильно меня накрывает радостью!

— Можешь сама идти?

— Да, — с трудом разлепляю разбитые опухшие губы.

— Давай, быстро. В машину с Адамом. Я прикрою.

Бегом добираемся до машины Амира. Я буквально запрыгиваю на заднее сиденье. Адам садится на водительское.

Смотрю туда, где с пистолетом в руках, к машине отходит Амир. И молюсь, хоть раньше никогда этого и не делала: "Господи, помоги! Господи, помоги!"

Когда Адам заводит машину, а Амир выскакивает за ворота, на крыльцо выскакивают люди. Не разбираясь, кто мы и что здесь делаем, они начинают стрелять в нашу сторону!

Адам трогает.

Распахиваю дверь. И Амир запрыгивает ко мне на заднее сиденье.

— Гони! — приказывает Адаму. — А ты пригнись!

Совсем не ласково кладёт на мой затылок руку и вместе с собой наклоняет вниз.

Слышно, как куда-то сзади в багажник ударяется что-то. Я, конечно, понимаю, что это, скорее всего, пули!

Мне кажется, что вот сейчас эти люди бросятся нас догонять! Но очень скоро, буквально через пару минут, Адам бросает нам радостно:

— Всё нормально. За нами никого!

Амир за плечи поднимает меня. Пистолет летит на сиденье возле двери. Он осторожно кладёт руку мне на щеку. Рассматривает разбитое лицо.

Я знаю, что некрасивая теперь. Знаю!

Но я сейчас не могу сосредоточиться на этой мысли!

Я думаю о том, что он приехал и спас меня! Он каким-то чудом узнал, что мне грозит опасность! Он меня не бросал! Да, не мог быть рядом, но все равно не бросал!

— Как ты? — мне кажется, я читаю его, как открытую книгу! Мне кажется, я так хорошо его понимаю сейчас, как никогда не понимала!

Он спрашивает с таким чувством, как будто ему самому сейчас больно вместе со мной.

— Да нормально, — храбрюсь я. — Наверное, должно быть больно, но я вообще ничего не чувствую!

— О, это шок, Злата, — усмехается с водительского места Адам.

— Да. Шок пройдет и будет очень больно, — с жалостью произносит Амир.

Мне хочется сказать, что я готова терпеть. Что угодно! Лишь бы только он был рядом. Любую боль. Только чтобы вот так же сжимал мою руку. Чтобы вот так же смотрел на меня, не отводя глаз, как будто я не в испачканной кровавой одежде, а самая красивая на земле и в вечернем платье...

Мне столько всего хочется ему сказать!

А еще очень хочется обнять его!

Я от переполняющих эмоций просто, как тот салют — только поднеси спичку и взорвусь!

— Как вы там оказались? — естественно спрашиваю я.

— Случайно, — врет Амир.

— Ну, конечно, — смеяться не получается — очень больно из-за разбитой губы. — Вот ровно в самый подходящий момент.

— Ну, случайности, обычно так и происходят, — гладит мои пальцы. — В самый подходящий момент.

И я не выдерживаю! Ну, а как тут выдердишь, честное слово! Я ведь всё-все ему сразу прощаю. Потому что... Что бы он ни сделал мне плохого раньше, это уже не важно!

А важно только то, что он, рискуя жизнью, приехал меня, спасать. И спас.

Разворачиваюсь на сиденье и, перекинув ногу через его бедра, сажусь на него верхом. А потом, не раздумывая, обнимаю крепко-крепко, вжимаясь лицом в его волосы. Дышу им. Кажется, по-настоящему я и дышу-то за всё время нашей разлуки только сейчас.

Чувствую, как тоже обнимает, как гладит мне спину. Чувствую, как быстро бьется его сердце, как его губы прикасаются к моей скуле...

— Ну, что ты делаешь? — шепотом. Но в голосе у него ни осуждения, ни недовольства нет. В его голосе я слышу улыбку и радость. — Девочка моя...

Всё нельзя.

Абсолютно всё, что мы сейчас делаем.

Обниматься нельзя. Целоваться тем более. Потому что объятья еще можно списать на шок от происходящего и на адреналин, а вот поцелуи — это уже знак особого отношения, это уже перебор.

Но Адам никому ничего не скажет. Разве что вот так же осуждающе вскинет бровь в зеркале заднего вида, как сейчас.

Да, я знаю, что поступаю, как мудак!

Но я ничего не могу сейчас с этим поделать!

Как её оттолкнуть, если так хорошо, как сейчас, мне никогда в жизни, кажется, не было?

Как её оттолкнуть, когда она шепчет на ухо — рассказывает, как испугалась и что именно собирался с ней сделать тот патлатый урод, которого я отключил ударом рукоятки пистолета по башке.

Как ее оттолкнуть такую — избитую, напуганную? Лицо и губы — опухшие. Но она целует меня ими. И я в эйфории! Я уплываю куда-то. Вместе с ней. В свои фантазии. В наше невозможное общее будущее.

— Я так испугался за тебя, — сжимаю сильнее, мне как будто нужно убедиться, что она точно здесь, со мной. — Чуть с ума не сошёл, пока домчал до твоего дома.

Я даже про тачку Адама забыл — она так и осталась стоять неподалёку от дома Москвиных.

— Это — почти признание, — улыбается она, стараясь удержать губы и не двигать ими. Потому что ей, конечно, больно. Но глаза лучатся радостью! Я в них читаю то, что боюсь и, одновременно, очень хочу озвучить!

Это — и есть признание.

Но нам и его нельзя.

Только ей, похоже, наплевать на запреты!

Ластится ко мне. Наши лица касаются друг друга. Гладит меня по лицу, по волосам, по шее. И каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово ее отзываются внутри меня, в самом сердце! Оно сжимается, наполняя меня всего адским коктейлем чувств — радость, облегчение, тоска, волнение, тревога, возбуждение, и любовь. Конечно же, любовь...

Потому что я влип в её по уши. Я так никогда и никого...

Но нам этого нельзя.

— Амир, — касается губами моего уха. И неожиданно шепчет в него. — Я люблю тебя!

Это звучит тихо, но для меня громче выстрелов, громче раската грома, если бы я находился сейчас в эпицентре грозы!

Задохнувшись, заглядываю ей в глаза.

Не может быть! Ну, не может! Я столько плохого тебе сделал! Я обижал тебя. Я всё наследство твое забрал. Я взаперти тебя держал.

Во мне словно дыру пробивают. Словно одним точным выстрелом прямо в сердце на вылет...

Не собираюсь ничего говорить в ответ. Потому что мне нельзя ничего говорить! Но губы зачем-то начинают:

— Я тебя...

Я тебя тоже!

Но нельзя! Потому что за каждым признанием должно следовать какое-то предложение. А мне её ни в каком качестве нельзя — ни женой, ни любовницей.

Не закончив, говорю другое:

— Я тебе сказать должен. У меня жена. Да и ты это просто сейчас так чувствуешь... Потому что я тебя спас. На эмоциях. Это пройдет.

Это эгоистично!

И разочарование в ее взгляде делает мне самому больно!

Мне тошно от того, что я бы очень хотел сказать другое! Я бы очень хотел, чтобы вся наша ситуация была другой!

Но я не хочу, чтобы ЭТО у неё ко мне проходило! Я хочу, чтобы она любила меня. Чтобы думала обо мне, также, как я думаю о ней. Постоянно.

Хмурится, но не отстраняется.

Коготки впиваются в мою шею.

— Знаешь, как я мысленно тебя называю? — мстительно.

— Как? — улыбаюсь.

— Гад. И это прозвище попало в точку. Но, знаешь... - вздыхает. — Я тебя прощаю.

Дурочка.

Моё сердце, снова сжавшись от невыносимых эмоций, ускоряется в груди.

Прижимаю к себе крепче, чувствуя, как её бедра чувствительно проезжаются по моей эрекции.

Мысли перескакивают на возможные варианты уединения. Нет, ну, а если в гостиницу? В последний раз! В конце концов, мне её все равно нужно как-то устроить, спрятать. Я же не брошу её на улице!

Но... Потом она ведь будет ждать продолжения. Потом... Потом может так случиться, что я не смогу остановиться! И не сдержу слово, данное отцу Далилы.

А я ведь просто хотел отомстить Эрику Москвину. За свою сестру. За то, что мой отец умер, увидев, что случилось с любимой дочерью.

Я не хотел, чтобы вот так сложилась моя жизнь.

Я и сейчас хочу, чтобы она сложилась иначе.

Только, кажется, от моих желаний уже ничего не зависит. И вычеркнуть Злату из своей жизни я просто не смогу. Это выше моих сил.

— Адам, мы можем её поселить у тебя? — у него куча братьев и сестёр. Все живут в большом доме в пригороде. Если заставить Злату пока посидеть в доме, никуда не ходить, то потом, когда ситуация с Москвой разрешится, можно будет решить, что делать дальше.

— Без вопросов.

— Нет-нет, я в общагу своего института. Я с девочкой-однокурсницей договорилась.

Пытается свалить с моих колен.

И я позволяю себе маленькую слабость. Которую нам, конечно, тоже нельзя.

Не пуская, притягиваю к себе за затылок, осторожно касаюсь губами неповреждённого уголка её губ и говорю, серьезно глядя ей в глаза:

— Я, конечно, гад, но ты всё равно будешь делать то, что я скажу. Поняла?

Недовольно дергает бровями, но согласно моргает.

— Поживешь у Адама. Посидишь дома, никуда не выходя. Когда станет безопасно, я скажу тебе, что делать дальше.

— Ладно. А-а... Ты будешь ко мне приезжать?

Нам этого нельзя. Нам лучше вообще больше не видеться!

Но вот эта надежда в её голосе... Разве я смогу устоять?

Здесь всё строго и спокойно.

У каждого члена семьи — свои обязанности. И даже малыши их выполняют.

Детей, включая самого старшего двадцати трёх летнего Адама, восемь человек. Мне такое количество даже в страшном сне раньше присниться не могло!

А сейчас смотрю... А ничего — весело! Всё время шум, гам, смех, топот детских ножек и странное, незнакомое мне ощущение чьего-то присутствия рядом. Малыши постоянно виснут на мне и ластятся — все контактные, игривые, черноглазые в отца.

А жена у отца Адама, Халида, русская. Она — красавица, с длинной косой и огромными синими глазами. И к своим сорока пяти при таком количестве детей даже не сказать, чтобы слишком полная. Удивительно, как смогла такой сохарниться! Зовут Елена.

Халид — взрослая копия Адама. Рыжеватая борода, орлиный нос, чёрные глаза. Халид заходит в дом, и дети мгновенно притихают. Но я ни разу за неделю не слышала, чтобы он повысил голос или наказал кого-то.

— Мне кажется, я снова беременна, — шепчет мне Елена, когда мы с ней остаемся вдвоём на кухне.

О, ужас! Сделав большие глаза, роняю на стол тарелку, в которую собиралась накладывать рис.

— Да ты не делай такое лицо, — смеется она. — Как будто кто-то умер!

— Да я просто сочувствую тебе, — честно говорю то, что думаю. С Леной так можно. У неё те, кто постарше — все мальчишки, а с ними на такие темы нельзя. А девчонкам-малышкам такое и не расскажешь. Куда-то выходит и с кем-то общаться, у нее просто нет времени. Поэтому мне здесь обрадовались, кажется, все.

— Да ты что! Ну, я же рада! Правда! А как будет рад Халид, ты не представляешь. На руках меня носить будет!

— Но это же... Ну, вредно! Столько детей. Опять вынашивать, опять роды...

— Вот мы умрем... - садится за огромный кухонный стол, подпирает рукой подбородок. — А наши дети будут жить. Рожать детишек. Любить. Страдать, да. Но у них всегда будет поддержка — братья, сестры... Я вот одна в семье. Родители умерли, когда я школу заканчивала. Если бы не Халид, не знаю, как бы в этом мире выживала!

— А меня мой брат не то, что поддержать, на произвол судьбы бросил, когда... - сказать "когда Амир украл", не могу!

Потому что уже давно это событие для меня имеет совсем другую, не негативную окраску! И даже наоборот, вспоминается, как что-то очень хорошее, как счастливое время!

Встает и обнимает меня за плечи.

Она вообще очень тактильная — все время кого-то тискает, даже взрослого Адама, даже Халида обязательно обнимает сзади, когда он садится за стол.

И мне вдруг так хорошо становится! Как будто меня мама обняла! Как будто я — часть их большой дружной и счастливой семьи. И мне больше не нужно искать своё место в жизни.

И я жалуюсь, хоть и знаю, что не нужно об этом говорить, что своими признаниями я, возможно, компрометирую Амира.

— Я так его люблю. А он не приезжает совсем. Я понимаю, что женат. Я понимаю всё. Но я так... Я соскучилась очень...

— Девочка моя бедная, — гладит меня по голове. — Адам говорит, что он спрашивает о тебе. Всё наладится. Всё решится. Потерпи только.

Реву, как дурочка, промокая своими слезами её красивое платье.

— Мам! Что случилось? Злата? — за спиной раздаётся обеспокоенный голос Адама.

Оборачиваюсь на мгновение и вижу, как за Адамом в дом входит Амир!

Наши взгляды встречаются. Я свой тут же опускаю и отворачиваюсь, пряча лицо. Не хочу, чтобы видел меня такую, заплаканную.

Но мне кажется, за то мгновение, что я на него смотрела, я успела увидеть и почувствовать всё — то, что я ему не безразлична, то, что беспокоится, то, что... да, он не сказал, но... мне хочется верить, что любит!

Адам манит мать и они уходят, прикрывая дверь на кухню и оставляя нас с Амиром наедине.

Вытираю лицо, не поворачиваясь к нему.

Господи! Я так хотела, чтобы он приехал! А теперь не знаю, что ему сказать даже!

— Злата, — рывком обнимает сзади. Руки перекрещиваются у меня на груди. Губы вжимаются в чувствительное местечко за ухом.

У меня ноги слабеют.

Задохнувшись, хватаюсь за его сильные предплечья, чтобы не упасть.

Усмехается, разгоняя кучу мурашек по моей коже. Но не весело это звучит. А так, словно бы с презрением к себе самому.

— Клялся себе, что буду держаться подальше. И вот я здесь, — зарывается лицом в мои волосы. Дышит так, как будто долго время был без кислорода и вот, наконец, появилась возможность дышать! — Ты делаешь меня слабым... Я все время только о тебе думаю...

Когда спишь со своей женой, тоже только обо мне думаешь?

Эта ревнивая мысль обжигает сознание и заставляет болезненно сжаться сердце. Но не может заставить меня отстраниться от него!

Вздохнув, он сам меня отпускает. Отходит на пару шагов.

— Адам сказал, что ты собралась в университет. Пока нельзя, Злата. Эрик сумел выпутаться из той своей ситуации с долгом. Я не знаю, что он им пообещал, но, в общем, сиди здесь пока. Здесь безопасно.

— Меня же так исключат!

— Позвони и предупреди, что заболела. Справку сделаем потом, задним числом.

Мне кажется, он хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Но не говорит. Только смотрит, как будто ждет от меня какого-то знака!

А я не знаю, какого.

А еще я замечаю вдруг, что он осунувшийся и уставший, что у него на лице отрасла щетина и волосы отрасли тоже. И он похудел. И под глазами круги.

Я не знаю, обращала ли я когда-нибудь внимание на то, что происходит с людьми вокруг! Видела ли я, что кому-то рядом со мной плохо! А вот сейчас вижу! И за него, не за себя, сжимается сердце!

— Я, кажется, знаю, кто и почему заказал твоего отца...

Мы все — всего лишь пешки в чьей-то игре.

Невидимые пальцы наших богов двигают нас по шахматной доске жизни.

Нам только кажется, что у нас есть варианты и возможность выбора.

На самом деле каждый шаг каждой фигуры заранее предопределен высшим замыслом, который простым смертным не дано постичь.

У меня только один вопрос в связи с таким ходом размышлений. Каким образом при таком раскладе мы успеваем пополнять список наших грехов? Если наши поступки от нас не зависят...

Я становлюсь долбаный философом.

И, в который раз зависаю, погрузившись в свои мысли.

Недавно я узнал, что план по уничтожению Москвина был придуман и разработан моим отцом. А Фарах Задоев, мой тесть, был в курсе и одобрил.

Мог ли я не рассказывать этого Злате?

Мог!

Зачем рассказал?

Не знаю. Потому что должен был рассказать.

Всё так переплелось. Кто прав, кто виноват? Уже не разберешь.

И она, конечно, плакала. И, конечно, обвиняла мою семью. И, естественно, наговорила всего...

Но потом, когда мне уже было пора уходить, бросилась следом. Обняла на глазах у всех у порога. И сказала, что я не виноват ни в чем, потому что этих планов не знал...

Хочется выпить.

Но алкоголь перестал давать облегчение. Наоборот, заставляет желать невозможного. И страдать от того, что оно никак не может воплотиться в жизнь!

Глаза безотрывно смотрят в одну точку, не желая фокусироваться на чем-то еще.

— Почему сидишь один в темноте? — в комнату заглядывает Далила.

Щебечет, не обращая внимания на то, что мне совершенно не хочется ни разговоров, ни компании в принципе.

— Там снег идет! Красота какая! Ханифа говорит, что он растает, потому что земля теплая. А я ей не верю!

Дергает штору, открывая окно.

Что-то падает на пол.

— Ой, — присаживается на корточки, поднимает с пола шприц. — Что это? На шторе висело!

На шторе? И кому пришло в голову прицепить шприц на штору?

Далила несёт находку мне, кладёт на стол перед компьютером.

Кручу в руках. Шприц открыт, игла торчит, внутри немного жидкости осталось.

Он ещё и использованный?

— Что это такое, Амир? — испуганно жмется к моему плечу.

А может, страх перед находкой — это только предлог? Потому что пальцы Далилы, уже практически не боясь и не стесняясь, по-хозяйски пробегают по моим плечам, гладят шею, зарываются в волосы.

Пытаюсь заставить себя отрешиться от понимания, кто именно сейчас со мной, и просто наслаждаться лаской.

Но моя золотоволосая ведьма отравила меня своей любовью. И каждое чужое прикосновение теперь я ощущаю, как предательство.

Мысль плавно приводит меня к осознанию.

Так. В эту комнату никто не входит, если меня нет.

С некоторых пор я даже запираю её.

Кто мог оставить здесь вот это? Да еще в таком необычном месте? Да еще и с содержимым внутри?

Можно, конечно, заморочиться и заказать экспертизу.

Но я помню, как в ту ночь Злата куталась в эту штору...

Я это вспоминаю часто, я этими воспоминаниями живу.

Это она! Больше некому.

Что в шприце? Яд?

Ну, логично, что она в тот момент могла хотеть меня убить.

Но не убила.

Наоборот. В ту ночь она мне отдавалась. В ту ночь всё изменилось. И для меня, и для неё.

Как, оказывается, тонка грань между ненавистью и любовью. И как легко перешагнуть из одного состояния в другое.

— Я папе отдам, пусть он узнает, что внутри, — сообщает Далила беря в руки шприц.

— Нет.

— Ну, почему?! Интересно же!

— Выброси. Хотя нет, оставь. Я выброшу сам.

Смешно. Если бы пару месяцев назад я узнал, что меня хотела убить моя женщина, я бы... по меньшей мере, возненавидел её!

А сейчас... Во мне не то, что ненависти, даже злости на неё нет. Наоборот, я всеми силами хочу прикрыть её, спрятать орудие мести... Даже если этим "орудием" должны были убить меня самого.

Это Эрик передал ей на похоронах. Больше некому.

— Сынок, я сегодня к Самире поеду, — в комнату заглядывает мать. — Вчера не ездила к ней. А Адама найти не могу...

Адама я отпустил домой. Парень толковый. Жизнью способен рискнуть — это я понял, когда увозил вместе с ним Злату из её дома.

Мне спокойнее, когда он там, у себя, рядом с ней...

— Я сам тебя отвезу, — встаю, пряча шприц в ящик стола. — Давно не был у сестры.

Мать остаётся в больнице с ночевкой. А я возвращаюсь уже поздно ночью.

В доме тишина.

По привычке вместо того, чтобы идти в спальню к жене, сворачиваю а ту самую комнату...

Мне сначала кажется, что в комнате никого нет — свет я не включаю, а в темноте не сразу замечаю маленькую фигурку, свернувшуюся на диване.

Беру из бара бутылку. Вот ведь и не собирался пить! Но на душе такая тоска, что хоть волком вой!

Ставлю на стол, падаю в кресло.

Но выпить не успеваю.

Сначала ощущаю холодок по спине — ощущение, как будто кто-то там, сзади, есть. Потом уже срабатывают и другие органы чувств. Слух улавливает лёгкий шорох, обоняние — аромат духов.

Резко подхватываюсь с места и разворачиваюсь, едва не сбивая бутылку на пол.

Но тут же понимаю, что "враг" вряд ли представляет опасность — если бы представлял, не использовал бы женские духи в таких количествах.

— Далила?

Ждала меня здесь и уснула? Это — единственный вариант, приходящий в голову.

— Ами-и-ир, — тихим стоном, как будто ей больно.

В два прыжка преодолеваю расстояние до двери и включаю свет.

Она лежит на диване.

В красивой шёлковой ночной рубашке. Лямочка спущена с плеча. Бедро наполовину оголено.

Ну, понятно! Очередной раунд соблазнения?

Но на загоревшийся яркий свет она неожиданно не реагирует. Наоборот как-то вяло откидывается назад.

Что за фигня?

— Далила! — тормошу её, усаживаясь рядом.

Можно было бы подумать, что она — пьяна, если бы, конечно, это была не она. Я уверен, что Далила ни разу в жизни не брала в рот спиртного.

— Что с тобой? Ты заболела? — это единственное, что приходит мне в голову.

— Амир, — хнычет. — Спаси меня.

Прикладываю ладонь к её лбу. Мне он не кажется горячим.

Поднимает руку, протягивает ко мне. Раскрывает ладонь.

На ладони у неё лежит шприц.

Догадаться, что это — тот самый — труда не составляет.

Хлопаю глазами, не догоняя.

— Ты укололась им, что ли? — ну, это — единственное, что могу предположить.

Беру в руки, смотрю. Остатков жидкости внутри нет!

— Далила! — невольно повышаю голос. — Ты это вколола себе? Говори!

Зачем? Почему?

Я просто не могу такое в голове у себя уложить — как мог инстинкт самосохранения позволить человеку вколоть себе в организм какую-то заведомую дрянь?

— Ты тронулась умом, Далила? Блять! Ханифа! — ору на весь дом так, что, наверное, наверху слышно.

— Амир! — садится в постели и вполне осмысленно распахивает глаза. — Я просто... Я просто хотела, чтобы ты меня-а пожалел, как её! И чтобы...

Ревет, размазывая руками слезы по лицу.

— Ты меня спасал, как её!

Что за детский сад?!

— Так ты колола это себе? — подношу к её лицу шприц, трясу им, выходя из себя. — Или разыграла тут комедию с трагедией вместе?

Молчит, только всхлипывает, как маленький обиженный ребенок.

— А ну отвечай! Немедленно! — беру её за плечо, заглядываю в глаза.

— Нет! Не колола! — кричит, зло сверкая глазами. — Конечно, нет!

Встаю с дивана. Поражённо развожу руками.

— Ну, ты и дура! Идиотка!

Обалдеть! Даже сказать нечего! То ли глупость такая потрясающая, то ли я — идиот, потому что нельзя вот так, на коротком поводке, держать женщину, но при этом и соблюдать дистанцию с ней?

В комнату забегает Ханифа.

— San yo' (1), он ударил тебя?

Качая головой, молча отхожу к столу.

Мне хочется... Мне хочется выгнать обеих на хрен из комнаты, чтобы глаза мои никого не видели!

Мне хочется свалить от всего этого бреда... К Злате! Даже не рассказывать ей этого всего, нет! Просто обнять и молчать!

Слышу, что Далила объясняет своей нянька, что я ее не трогал.

Ну, хоть ума хватило здесь не соврать.

На самом деле, мои благие намерения и желания как-то со временем прийти к взаимопониманию с Далилой, они и так держатся на очень-очень шатком фундаменте! А тут еще и это...

— Пойдем, San yo', пойдем, — Ханифа ведёт её к выходу.

Далила вырывается. Подбегает ко мне.

— Раз я тебе не нужна, я уеду к отцу!

— Послушай. Давай, ложиться спать. Утром поговорим, — хотя на самом деле в глубине души я бы очень хотел, чтобы она уехала к отцу. Хотя бы на время.

И уговариваю остаться я не потому, что боюсь Фараха. Я её не обижал. Со Златой ей не изменял. А то, что Далила в курсе, что я Злату спас, так значит, она должна быть в курсе тогда, что между нами ничего не было. Раз уж они с отцом всегда и всё обо мне знают...

— Нет, я уеду!

— Далила, давай останемся, — увещивает мою жену её нянька.

Выглядит это по-детски. И смешно, и глупо. Как будто Далиле не девятналцать лет, а пять.

Топнув ножкой, распоряжается:

— Отправь меня с водителем!

Пожимаю плечами.

Да поезжай ты уже туда, куда хочешь! Только оставьте меня в покое.

— Хорошо. Одевайся.

Через десять минут я провожаю их до машины.

Мне кажется, Далила уже успокоилась и посматривает на меня с надеждой. Наверное, ждет, что я начну просить прощения и убеждать остаться.

Но нет! Я на подобные дурацкие скандалы не подписывался! Решила ехать, значит — вперёд!

— Мы завтра утром вернемся, — шепчет мне Ханифа. — Скажу её отцу, что вы немного поссорились.

Ничего не отвечаю.

Я, собственно, не хотел этого скандала. И свою вину за произошедшее хоть и ощущаю, но так, косвенно, не в полную силу.

Даю указания своему новому парню, которого мне посоветовал в качестве усиления охраны Задоев. Отправляю Далилу с Ханифой и водителем на той машине, на которой только что приехал сам.

А сзади, как требует её отец, машину с сопровождением.

Обращаю внимание, что сопровождение немного отстает — водитель выходит и проверяет колеса.

Не дожидаясь, когда выедут за ворота, взбегаю на крыльцо.

За спиной раздается взрыв...

(1) — девочка моя по-чеченски

Я не помню, как добегаю до ворот!

Просто в каком-то каматозе, в шоке!

Из машины охраны, так и не доехавшей до первой тачки, выбираются мужики, на ходу доставая оружие.

Обгоняю их, первым добегая до машины.

— Мы сами, — один из охранников оттесняет меня и сам с трудом открывает пассажирскую дверь со стороны, где сидела Далила.

Двое других, прикрывая меня своими телами, окружают и, целясь в разные стороны, пытаются оттеснить к дому.

Но я не позволяю.

Дверь машины, по моим ощущениям, очень медленно, с трудом, как в страшных фильмах, распахивается. И мои глаза, также невыносимо медленно, фокусируются на том, что осталось от тех, кто был внутри.

Тот охранник, который открыл дверь, светит внутрь телефоном.

Нет, я видел многое.

И смерть видел не раз.

Но такого... Такого не видел никогда!

Желудок буквально скручивается болью и, согнувшись в три погибели, я блюю на покрытую тонким слоем первого снега землю.

— Амир Алиханович, — начальник моей охраны, тот самый, которого мне сосватал отец Далилы, хватает меня за плечо. — Немедленно в дом! Покушение было на вас! За нами может наблюдать снайпер!

— Нет, я! Я должен, — как пьяный, качаясь, иду в сторону раскуроченной машины.

— Там ВСЁ! Вы им ничем не поможете! В дом! — командует он.

Идиот! Как будто не понимает, что если Далила мертва, то не сейчас, так потом, позже, когда об этом узнает её отец, я всё равно сдохну!

Так, может, сейчас, от пули киллера будет быстрее и не так мучительно?

Ловлю ощущение, как будто это всё сейчас не со мной происходит! Как будто я смотрю со стороны. И всё равно ужасаюсь тому, что вижу.

— К дому! — орет начальник моей охраны.

Я сейчас даже его имени вспомнить не могу! Хоть и зачем-то пытаюсь.

Меня буквально подхватывают под руки и тянут в сторону дома.

— Я сам, — вырываюсь и послушно иду туда, куда мне указывают.

В голове сумбур, каша.

В чувствах тоже!

Суки! Что за суки такие! Как можно было... Девчонку? Ребенка!

Нет, понятно, если хотели меня, но...

— Так! — очутившись внутри дома, я внезапно как бы включаюсь. И мозг начинает, наконец, выполнять свою главную функцию — думать. — Я на этой тачке только что приехал! Блять! Это же взрывное? Кто его установил за то время, что я был дома? Кто? Сука! Она же во дворе стояла!

Охрана моя недоумевающе и настороженно переглядывается.

— Ну, или охотились не на вас, — внезапно говорит начальник охраны.

Костя! Точно, его зовут Костя.

— В смысле, не на меня? — не сразу доходит сказанная им фраза.

— Я говорю, могли установить устройство ранее. Например, возле больницы. Вы же туда один ездили. Без охраны. А потом просто ждали, когда нужный объект сядет внутрь. А во дворе установить не могли никак.

Уверенно пожимает плечами.

Смотрю ему в глаза.

Кому ты сам служить? Мне или Фараху?

В остальных своих людях на уверен на сто процентов.

И внезапно вижу в его глазах страх!

Не раздумывая, действуя на голых инстинктах, впечатываю его собой в стену. Заношу кулак, чтобы врезать.

— Я не виноват! Стоп! — не пытаясь сопротивляться, наоборот, бросает пистолет на пол.

— Чего тогда боишься, тварь?! — схватив за грудки, шиплю, глядя в его глаза.

— Того же, чего и вы! Гнева Хозяина! — отвечает он.

Моя ярость сдувается.

Он прав.

Я его тоже боюсь.

— Вызывай ментов, — командую ему.

— А Задоев?

— Ему я позвоню сам.

И да, мне реально страшно звонить тестю. И не только потому, что я не уберёг Далилу! Не только потому, что верю — за то, что случилось, он меня лично, своими руками, убьет!

Но и потому, что он — отец. Потому что она была его любимой дочкой, девочкой, ради которой он готов на всё!

Был готов на всё!

И мне страшно нести ему такую весть.

Но надо.

Набираю его.

Обычно он берёт сразу. Максимум после второго или третьего гудка.

Но... На этот раз я набираю раз за разом. Гудки идут. Но никто не отвечает.

И, может, надо прекратить звонить! Набрать минут через десять. Все равно уже все случилось. И ничего этим звонком не изменить.

Но я продолжаю и продолжаю, как ненормальный, набирать его номер!

И, наверное, с десятой попытки мне все-таки отвечают.

— Я вас слушаю, — говорят точно не голосом Фараха.

— Это — Амир Темирханов, зять Задоева. Что случилось?

— На Фараха Задоева только что было совершено покушение. Он погиб. Причины и обстоятельства выясняются. Вам нужно будет подъехать и поговорить со следователем, который будет вести это дело...

— Чему ты удивляешься, Амир, — говорит Халид, отец Адама, которого я позвал вместе с сыном к себе утром. — Ходят слухи, что в город "зашел" новый человек, очень могущественный, с большой поддержкой в столице. Он подгребает под себя всё — криминал, легальный бизнес, даже телевизионный канал купил и несколько городских интернет-ресурсов.

Я это слышал тоже. Но не думал, что можно настолько быстро и четко расчистить себе дорогу, убирая не только неугодных, но и сразу их семьи! То есть практически рубить под корень.

— Действует он очень жестоко, — качаю головой.

— Только с теми, кто отказывается уступить, — со знанием дела говорит Халид.

— Ты знаешь его? — вскидываю глаза.

К чему тогда такие формулировки — "ходят слухи"?

Халида я знаю с детства. Он — младший брат погибшего много лет назад лучшего друга моего отца. Потому отец всегда поддерживал Халида. Потому Адам тоже работает на нас.

— Знаю, Амир, — опускает глаза.

Мне сразу становится понятно, что не просто знает, но и, вероятно, имеет к нему какое-то отношение.

Жду. Но он не продолжает. Молчит.

Мои мысли идут в достаточно пугающем направлении.

Мой отец был заодно с Фарахом Задоевым. Фарах новому Хозяину встал поперёк горла и был уничтожен. И даже Далила убита! Даже она!

Я — зять. Меня ждет та же участь, что и Задоевых?

А это значит...

Что мне сейчас нужно начинать просить Халида, чтобы он как-то... в будущем не бросал Злату. Чтобы защитил её, как сможет. И хоть как-то поддержал мою мать.

Но что может он? У него всего-то небольшой бизнес — маленькая шашлычная у рынка.

— Отец, скажи ему! — не выдерживает Адам.

Халид вздыхает.

А я уже собираюсь сказать, что и сам всё понял.

Но Халид начинает первым.

— Этот человек, его фамилия Пасечник, он — двоюродный дядька моей жены. Лена ходила к нему. Просила за тебя и твоих. Он сказал тебе уезжать. Если уедете отсюда, никого не тронет. Бизнес сможешь оттуда продать. Я помогу. Недвижимость тоже. Начнешь всё заново, на новом месте...

Да, мне жаль отцовского бизнеса. Продать его? Вот так экстренно? Купят. Но, конечно, за копейки.

Отец много лет строил его, по кирпичику создавал, столько сил вкладывал. А я вот так...

С другой стороны, если подумать под другим углом. И снова сравнить происходящее с шахматной партией, то вырисовывается иная картина.

Может быть, тот ход, который сделали мой отец и Фарах, когда решили устранить Москвина, и дал толчок всему происходящему?

Может, это они ошиблись?

Если бы они тогда не решили устранить Москву, не спланировали бы его убийство, то, может быть, у Пасечника не хватило бы сил бороться против них троих? Может быть сейчас на шахматной доске Пасечник оказался бы проти сильной коалиции из Москвина, Задоева и Темирханова. А они сами, заранее, перегрызли друг другу глотки...

Получается, Эрик соблазнил Самиру. Сделал плохо нашей семье.

Но примерно в это же время, ещё не зная о соблазнения и том, что случится дальше, мой отец уже придумывал, как устранить Москвина!

Всё сплелось, перемешалось и рухнуло, едва не похоронив в руинах нас всех.

И мне, конечно, жаль всего, что имеет моя семья, но...

Но, честное слово! Я испытываю огромное облегчение! Просто вот камень с души!

Потому что... У меня много денег. А счастья они мне дать не смогли.

Зато без них я могу жить! Я могу жить с ней!

Забрать и уехать! Всех забрать — мать, Самиру и Злату!

— Вижу, что ты всё правильно понял, — улыбается Халид, вставая. — Я пойду. Пасечник сказал, что у тебя есть целых две недели на похороны и чтобы уладить дела. Он Лену любит.

Обнимаюсь с ним на пороге.

Адам, задержавшись, прощается тоже.

— Отец сказал, надо свой бизнес развивать. Вторую шашлычную откроем. Дядька обещал помочь...

Ну, вот. Новая власть — новые фавориты.

Такова жизнь.

— Спасибо тебе, брат, — обнимаю его тоже.

— Мы как будто навсегда прощаемся, — улыбается. — А мать сказала, чтобы после похорон ты приезжал к нам на ужин.

Они уезжают к себе. Я остаюсь.

А у меня, действительно, много дел.

Распускаю охрану, переводя каждому двойное жалование в качестве выходного пособия. Зачем мне теперь охрана. Убить смогут и с нею.

Распоряжаюсь о похоронах — у Фараха я неожиданно оказался единственным родственником.

Распоряжаюсь о том, чтобы помощники выставили на продажу всё, что я имею.

Кручусь весь день, думая только об одном — как бы поскорее дождаться того самого ужина.

И представляя, как она меня будет встречать! И рисуя в голове картинки нашей общей жизни...

Я знаю, что жену Амира убили. Я знаю, что её отец, тот самый, который замешан в смерти моего отца, тоже убит. Я даже знаю, что Амира не тронут! Лена ходила за него просить своего дядю — какого-то очень могущественного человека.

Я не знаю только одного, почему он не приходит!

Третий день пошел, как всё это произошло!

Третий день...

Нет, я понимаю, все-таки у него умерла жена. Я понимаю, что похороны и другие важные дела!

Но неужели у него не нашлось минутки, чтобы... Ну, хотя бы просто позвонить мне! Сказать пару слов. Спросить, как дела!

Да что там позвонить! Хоть бы сообщение написал. Ведь мой номер у него есть! Ведь, наверное, же он понимает, что я жду, что переживаю!

Но он не приезжает. Не звонит. Не пишет.

И я не звоню и не пишу.

Точнее, я всё время пишу! Но стираю, не позволяя себе отправить свои сообщения. А они получаются разными — то обиженными, то злыми, то наполненными любовью к нему, то злостью.

— Злата, мама зовет накрывать на стол! — в комнату, где я сплю вместе с двумя младшими малышками, заглядывает Алик — один из братьев Адама.

Что дальше?

Я же не могу вечно жить в этом доме, стеснять этих людей?

— А у нас сегодня гости, — шепчет Алик, пока мы спускаемся со второго этажа.

Мое сердце делает кульбит в груди и начинает бешено стучаться об ребра! Амир?! Ну, конечно, Амир! Наконец-то!

— Мамин дядя приедет. А с ним его внучки! Будет весело! — радуется мальчик.

Внутри меня умирают неожиданно воскресшие бабочки.

— Понятно. Это хорошо, — всё, что могу выдавить из себя.

Мы немного не успеваем спуститься, как входная дверь открывается и большая прихожая наполняется людьми. Адам, Халид, взрослый незнакомый очень представительный мужчина, видимо, тот самый дядя Лены, двое девчонок лет десяти, парень и женщина!

Смутившись, собираюсь улизнуть на кухню к Лене, но меня замечает Халид.

— Злата, постой! Не убегай! Познакомься с нашими родственниками!

— Дядя Саша, — улыбается мужчина, по всему получается, глава семьи гостей и перехватывает инициативу у Халида. — Это моя жена — Верочка, это наш старший внук — Марк, и младшие внучки...

Не запоминаю имён, потому что дети Лены и Халида шумной ватагой высыпаются из детской и в прихожей поднимается жуткий шум.

Дядя Саша с женой и Халид смеются. Дети увлекают девочек за собой.

— Люблю, когда в доме много детей, — со мной рядом внезапно оказывается Марк. — А ты?

А я всегда думала, что терпеть детей не могу. А сейчас ничего, свыклась. Даже нравиться начинает.

Пожимаю плечами.

— Есть своя прелесть, конечно. Но иногда хочется забиться в уголок, чтобы никто тебя не видел, — честно отвечаю я. А еще замечаю, что уже даже говорю словами Лены! Потому что именно так обычно жалуется на детей она, когда Халид возвращается домой.

— Интересно, как они все здесь размещаются? — настойчиво продолжает разговор Марк.

И да, я ловлю от него тот самый мужской интерес. Который когда-то был привычен мне. А теперь... Теперь вдруг стал ненужным. Потому что теперь мне хочется получать его только от одного человека...

Мне кажется, он говорит достаточно тихо, но Халид неожиданно слышит и говорит нам:

— Так вот пусть Злата тебе и покажет! А мы пойдем в столовую!

— Меня Лена просила помочь, — пытаюсь отказаться я.

— Ой, я с радостью Леночке помогу, — останавливает меня Вера. — А вы, молодежь, пообщайтесь! А то мы Марка еле уговорили оторваться от компьютера и поехать с нами!

— Бабушка! Как ты можешь так меня подставлять перед девушкой! — притворно ахает Марк.

Он веселый, симпатичный, примерно моих лет. И видно, что с родственниками у него замечательные отношения — проходя мимо, бабушка слегка приобнимает его и он ласково улыбается ей в ответ.

— Ну, хорошо, пойдем! — соглашаюсь я. — Предлагаю начать осмотр сверху, пока там никого нет.

Показываю комнаты.

Мне нравится дом Халида и Лены. В нём нет вычурных богатств или дорогущей мебели. Всё просто, но как-то светло, уютно, что ли. Даже разбросанные игрушки и местами разрисованные обои не портят его.

— Я учусь на программиста. В следующем году заканчиваю, — сообщает Марк. — А ты?

— На втором курсе психфака.

— Наши родители переехали жить в США — дед купил отцу там небольшую каршеринговую компанию. А мать занимается ювелиркой.

Интересный такой. Просто вот берёт и, как на духу, всё выкладывает!

Рассказывает о том, что собирается после универа переезжать к ним, что помимо учебы занимается плаванием и увлекается машинами.

Что жили они в другом городе, где было меньше возможностей, но зато у него осталась куча друзей.

И кажется он мне не таким себе папенькиным сыночком, мажорчиком с золотой ложкой во рту, хотя, судя по одежде, дорогим часам, очень дорогому телефону, золотая ложка здесь тоже имеется, а простым парнем.

— Хочешь, я тебе свою тачку покажу? Дед подарил, когда мне 21 исполнился.

— Давай, — вздыхаю, думая, что они все на ней и приехали.

Подхожу к окну, чтобы выглянуть во двор, куда обычно загоняют машины.

— Завтра в семь вечера? — лукаво улыбается.

Это приглашение на свидание, да?

И может быть! Может быть, имеет смысл согласиться? Почему бы и нет?! Это просто общение, и меня оно пока ни к чему не обязывает! Да и никто ведь не возразил, когда мы с Марком, как бы уединились, значит, его родственники и Халид с Леной наверняка будут не против!

И мне нужно... Нужно как-то дальше жить! Нужно как-то попытаться представить свою жизнь без Амира.

Потому что он может и не приехать за мной...

Но я не могу! Не могу заставить себя открыть рот и сказать "да"!

Потому что никто мне не нужен, кроме Амира. Потому что я готова ждать его хоть всю жизнь!

Потому что люблю...

И в этот момент возле ворот останавливается машина.

Отсюда мне её толком не разглядеть.

Но я все равно почему-то смотрю в том направлении.

Марк что-то говорит рядом, но я слышу только обрывки.

В груди снова начинается тахикардия. Ладони становятся влажными.

Я не знаю, почему так! Не понимаю!

Просто чувствую, что...

Ворота открываются.

Во двор входит Амир!

Во всем чёрном и с огромным букетом белых цветов!

Задохнувшись, хватаюсь за сердце.

Неужели приехал...

Я едва выдерживаю один день после похорон, чтобы не рвануть к ней сразу же!

Никогда ещё время моей жизни не тянулось так медленно, как сейчас.

И когда, наконец, все-таки еду, никак не могу успокоиться! Как будто мне не встреча со Золотой, долгожданная, предстоит, а что-то ужасное. Как мальчишку перед экзаменом меня всего колотит изнутри!

У Халида гости. Причем, гости серьёзные. У двух машин, припаркованных возле дома, курят водители. На крыльце дома стоят охранники.

Как только я вхожу во двор, за мной начинают следить, по ощущениям, десятки глаз.

Понимаю, что просто войти внутрь не смогу.

И, наверное, я не вовремя.

И, может, стоит развернуться и отложить нашу встречу до завтра. Потому что, судя по размаху, в гостях здесь может быть только сам этот великий и ужасный Пасечник!

Но вдруг в окошке второго этажа я вижу её!

Она стоит и смотрит на меня вниз! Не отрываясь. Закусив губу. И я по глазам читаю, насколько сильно она рада меня видеть!

Ну, как тут уйдешь?

Да я готов, как Ромео, по розам на балкон ползти!

А если не пустят, то...

Нужно хотя бы попробовать.

Охрана тормозит меня в паре метров от крыльца.

— Хозяева в курсе о вашем приезде? — без предисловий спрашивает одетый в чёрное пальто амбал.

— Нет.

— Я обязан предупредить.

Ничего себе сервис.

— Ну, предупреждайте, раз обязаны.

Он начинает набирать кого-то, видимо, хозяина на телефоне.

У меня появляется пара мгновений, чтобы ещё раз взглянуть на Злату.

Поднимаю глаза и вижу рядом с ней в окне какого-то модного хмыря с длинной челкой!

Эт-то еще кто такой?

Показываю ей глазами на него, мысленно требуя разъяснений.

Мне кажется, он прямо-таки слюной на неё капает! И стоит слишком близко! И в мою сторону совсем не смотрит — только на нее, не сводя влюблённого взгляда.

Внутри меня начинает закипать ярость.

Всё понимаю! Но ничего не могу с собой поделать! Потому что моя. Потому что не отдам никому!

Она едва заметно отрицательно качает головой. Но отсюда я не вижу какого-то особенного чувства вины на её лице. Оно же, наверное, должно быть? Или нет?

Что их связывает, вообще? Почему они стоят рядом?

Кто это такой?

— Вам разрешили пройти, — милостиво позволяет мне охранник. — Но сначала мы должны проверить вас на наличие оружия.

Проверяйте, раз должны.

Спорить все равно нет смысла.

Опускаю букет вниз, ставя ноги на ширину плеч.

Меня быстро и ловко обыскивают. Но, естественно, ничего не находят. Кроме коробочки из ювелирного. Но на нее не обращают внимания.

Потому что какой смысл мне теперь носить оружие? Для защиты? Я ж понимаю, что если меня решат убрать, оно мне не поможет...

И, наконец, я вхожу в дом.

Навстречу к выходу торопится Адам.

— Амир! — радостно улыбается мне. — Отец сказал, звать тебя за стол.

Мне, конечно, вообще ни в дугу знакомиться сейчас с Пасечником. Но раз уж так сложилось, куда деваться!

— Амир! — скорее чувствую, чем слышу, её тихий голос.

Спускается по лестнице вниз.

Одета в лёгкое домашнее очень красивое светлое платье, похожее на те, что носит дома Лена. Волосы распущены. Лицо такое счастливое, радостное.

Скажи мне немедленно! Чему радуешься? Тому, что меня видишь, или потому что он... Рядом?

А я вот с цветами... И не только с цветами.

Реально стою, как дурак, впервые в своей жизни не зная, что делать и что говорить!

Просто ловлю глазами каждое её движение, каждый жест, её взгляд, на меня направленный...

Сбегает вниз по ступенькам.

Останавливается рядом.

Не вижу никого — ни Адама, ни этого парня, ни откуда-то появившихся детей, нарезающих круги и орущих рядом.

— Злата, я к тебе...

Как будто по цветами это не ясно!

Смотрю только на неё, но кожей остро чувствую присутствие здесь всех других! И очень-очень хочется чтобы они все сейчас исчезли!

Очень хочется оказаться сейчас где-нибудь вдвоём, чтобы было тихо, спокойно и ни души!

Но, видимо, карма у меня такая. И надо вот так, демонстративно это делать!

И я решаюсь.

В конце концов, всё вот это вот — как скучал по ней, как хотел всё бросить и приехать, как ждал этого момента, всё это я и потом смогу ей рассказать. Когда увезу её отсюда.

А сейчас нужно четко и по делу.

Потому что если она сейчас ответит согласием, то...

То я смогу её прямо сегодня с собой забрать! Сейчас смогу увезти! И она будет со мной!

Я даже мечтать себе о такой перспективе запрещал.

А сейчас ровно шаг остался! Только её решение.

Давай, Темирханов, говори уже!

— Злата, это тебе, — протягиваю ей букет.

Берёт, поднимает к лицу, пряча за цветами улыбку.

Фух! Никогда бы не подумал, что это будет так трудно! Притом, что я, на минуточку, два раза за последние полгода был женат.

Так, я мысленно какие-то слова заготавливал для этого момента. Какие? Ни хрена не помню вообще.

— Люблю. Выходи за меня, — выпаливаю отрывисто.

Звучит совсем не так красиво, как в фильмах. Неловко. Глупо.

Но хрен с ним, как это звучит!

Главное, чтобы она не отказалась!

Ну?

Смотрю на неё.

Молчит! Смотрит в пол.

Нет?

Да?

Я, блять, с ума сойду сейчас!

— Злата?

Поднимает глаза. В них слезы.

Медленно кладёт цветы на пол!

Это — нет? Типа, не нужен ни ты, ни цветы твои паршивые?

В комнате внезапно становится тихо. Даже дети неожиданно куда-то исчезают, словно в воздухе растворяются.

— Нет? — не узнаю своего голоса — так хрипло и глухо он звучит.

Нет, я, конечно, всё понимаю! Я столько плохого тебе сделал! Я обижал, оскорблял, я держал в подвале. Но...

— Да-да-да! Конечно же, да! — бросается мне на шею. Прячет лицо у меня на груди.

— Фух, слава Аллаху, — где-то рядом с облегчением выдыхает Адам.

Обнимая, смотрю через её голову в сторону застывшего на лестнице парня.

Не обломится тебе ничего! Понял?

Хоть Адам уже давно не работает на меня, сегодня по старой памяти везёт нас со Златой домой.

— Ваши свадьбы намного хуже наших, — растекаюсь от усталости по заднему сиденью, за руку притягивая её к себе и укладывая на грудь. — Целый день! Целый день на ногах! Роспись. Катание это идиотское! Потом на дерево лезть пришлось! Потом ресторан...

— Да ты слабак, брат, — смеется с водительского Адам. — Я читал, что в России раньше три дня свадьбу гуляли.

— Завтра еще шашлыки жарить собирались, — пальчики Златы топают по моему предплечью вверх. — Сам хотел так. Теперь терпи.

— Главное, что тебя мне, наконец, отдали! — за затылок притягиваю её к себе, целую в губы.

Забыв об Адаме, целуемся.

Руки неудержимо тянутся к её телу.

Я так этого ждал!

Я так скучал!

Халид с Леной целый месяц до самой нашей свадьбы не разрешали ей уехать со мной! И я, как влюбленный дурак, почти каждый вечер мчался за три-девять земель, чтобы попить чай рядом с ней, чтобы какое-нибудь очердное дурацкое кино посмотреть, держа ее за руку.

И вот теперь она — моя жена!

И впереди вся ночь! И завтра впереди. И потом еще много-много дней.

Её пальчики теребят пуговицу на моей рубашке.

Мои зависают в миллиметре от её груди.

Сердце так сходит с ума, что и до инфаркта недалеко!

— Эй, ну, потерпите! До дома чуть-чуть осталось! А то, глядя на вас, мне что-то тоже жениться захотелось. А отец говорит, что пару лет надо подождать, — болтает Адам.

Злата снимает с меня свои руки. Демонстративно укладывает их ко мне на колени.

— Так сиди.

— Да не могу я так! — обнимаю снова, целую в открытую шейку. Шепчу на ушко. — Хочу тебя просто пиздец как...

Прикусывает губу. Пальчики снова начинают гладить меня. Ползут по запястью вверх под закатанный рукав рубашки.

Ты ж сама меня хочешь!

Понимание этого факта разгоняет во мне такую бурю эмоций, что я едва могу спокойно сидеть на своём месте.

— Адам, включи музыку, — прошу друга.

Без лишних вопросов включает.

А музыка мне нужна только для прикрытия, чтобы Адам лишнего не слышал.

— Хочешь, я расскажу тебе, что буду с тобой делать?

— Как вчера? — провокационно улыбается.

— Вчера! Ну, что я там мог вчера? Ты же с девочками спала в комнате! Вот если бы хотя бы видео связь было можно.

— А мне понравилось... У тебя был такой голос, — хихикает, прижимаясь губами к моей скуле. — Как будто ты уже был в процессе...

— Знаешь, два месяца без секса в моем возрасте — это рекорд, вообще-то. Я такого себе нафантазировал — тебе теперь воплощать и воплощать!

Делается серьёзной и даже хмурится.

Я что-то не то сказал?

— А как же... Далила? Или ты преувеличиваешь про два месяца?

О Далиле мы не разговариваем. Почему? Я не знаю. Просто весь месяц упорно обходили эту тему. А теперь вот — неожиданно вылезло.

— У меня с ней ничего не было.

К счастью, мне в этом легко признаваться, потому что это — правда.

— Да? — притворяется, что удивлена до глубины души. — Почему это?

— Признаний ждешь, да? — рыча, кусаю её за шейку.

— Аааа! — пищит она, вырываясь. — Не-ет!

— А они всё равно будут, — заглядываю ей в глаза. В полутьме салона они у неё блестят, как у кошки. — Потому что после тебя не хотел другую. Только тебя хотел.

Долго смотрит мне в глаза, словно считывает ещё и там, в них, все мои чувства.

Потом медленно тянется к моим губам. И целует — долго, сладко, обещая мне жаркую бесконечную ночь.

В кармане пальто звонит телефон.

Мама.

Вместо того, чтобы из ресторана ехать домой, она решила отправиться к Самире. И обещала позвонить оттуда.

Надо взять.

— Мать, — объясняю Злате, укладывая обратно к себе на плечо. — Да, ма, слушаю!

— Сынок! Сыночек! — рыдает в трубку.

— Что? Что случилось?

Сердце, ухнув, как будто в пятки обрывается.

Злата сжимает мою руку, губами спрашивая "что?" Потом, встав на колени на сиденье, прикладывает своё ухо к моему телефону с обратной стороны.

И я не противлюсь. Потому что, раз мы — муж и жена, значит, должны всё делить друг с другом — и плохое, и хорошее.

— Сынок... Она...

Умерла, да?

Всё в один день. И счастье. И горе. Рука об руку.

— Сынок! Она очнулась! Доктор говорит, такое иногда бывает! И что реабилитация будет долгой! И будет нужно много денег! — долго плачет, порываясь что-то ещё сказать, но из-за слез не может.

Злата тоже начинает плакать, роняя слезы за шиворот моей рубашки.

— Да что там у вас! — не выдерживает Адам.

— Она меня узнала, сынок, — наконец, выговаривает мать. — Она не овощ...

Ну, что сказать?

Наверняка, сегодня — один из самых счастливых дней в моей жизни. Надеюсь, что их будет ещё много-много. Потому что счастье — это когда тебе есть с кем разделить и горе, и радость... А мне теперь есть, с кем.