Три года безуспешных поисков. Три долбанных года. И ноль инфы. Ноль прогресса. Был человек и нет его. Умершего, кажется, проще найти, чем ее. Прикрываю глаза и тру переносицу. Даже думать не хочу о том, что она может быть… мертва. Всё что угодно, но только не это. — Ищи дальше, — кладу обе руки на подлокотники. Когда-то я пообещал Полине, что не обижу и защищу ее. В итоге я предал ее доверие, и она навсегда исчезла из моей жизни. Но я не успокоюсь, пока не найду ее и не докажу, что люблю и всё теперь будет по-другому. План прост и сложен одновременно. Правда, в него не входил пунктик, что отыскав ее, увижу под руку с другим.
— Есть чем меня порадовать? — спрашиваю у Макса и параллельно изучаю договор, который мои юристы уже прошерстили вдоль и поперек, а теперь дали мне для финального уточнения.
— Глобально нечем.
Макс садится в кресло для посетителей и кладет на мой рабочий стол папку.
— Там несколько фотографий, но вряд ли это она.
Убираю в сторону договор и тянусь к папке. Открываю. Внутри — несколько листов бумаги с номерами тех, кто видел похожую на Полину девушку. Бегло просматриваю, убираю и фокусируюсь на фотографиях.
Максу стоит отдать должное: он работает на максимум. Девушки действительно похожи и качество фотографий отменное. Не нужно присматриваться и гадать: она это или просто поплывшие пиксели, которые играют в свою извращенную игру с моим воображением. Не зря мне этого парня Бармалей* в свое время подкинул.
Реально в глобальном плане порадовать ему меня нечем.
Девушки похожи и только. Одна слишком высокая для Полины. Другая, наоборот, низкая, да и нос совсем другой. У третьей губы пухлее и выразительная родинка присутствует на правой щеке.
Небрежно бросаю фотографии обратно в папку и откидываюсь на спинку кресла. Несколько секунд тупо пялюсь в панорамное окно своего кабинета. Погода, как назло, стоит просто нереально хорошая. И не жарко, и не холодно. По голубому небу лениво плывут облака то пряча солнце, то отпуская его.
— Какие дальше будут указания? — осторожно спрашивает Макс.
Боится, что я опять взбешусь. Раньше это происходило почти каждый раз, когда он приходил ни с чем. Однажды ему даже по лицу прилетело. Знаю, что Макс ни в чем не виноват, но бессилие и злость разъели меня до основания.
Со временем я, конечно, немного поутих. И теперь реагирую гораздо спокойней.
Три года поисков. Три долбанных года. И ноль инфы. Ноль прогресса. Был человек — и нет его. Умершего, кажется, проще найти, чем ее.
Прикрываю глаза и тру переносицу. Даже думать не хочу о том, что она может быть… мертва. Всё что угодно, но только не это.
— Ищи дальше.
Любой нормальный человек уже давно сдался бы. Но я, похоже, тот еще псих. И даже дорогая рубашка, костюм, золотые запонки и часы этого не скроют. Я открыл свое дело. За три года взобрался довольно высоко. Такому развитию многие могут только позавидовать. Я больше не вышибала и не курьер. Вполне себе уважаемый человек, у которого внутри дыра. Огромная уродливая дыра. Она всасывает в себя любую хорошую эмоцию, любой свет и выдает наружу только ледяной безразличный холод.
После Полины всё стало каким-то… плоским, пресным. Я до сих пор не могу простить себя за то, что считал ее шлюхой. Я много сомневался в ней, не подозревая, что она жертва. Жертва обмана и больной жестокости этого гребанного мира. Иногда я злюсь и на ее призрак в своей голове. Злюсь за то, что она оставила меня вариться в неизвестности.
Да, у нее были на то свои причины. Я понимаю. Но легче что-то… как-то вообще не становится.
— Это не в моем характере, конечно, потому что я получаю за свою работу деньги. Но, может, пора уже остановиться?
Мой взгляд пулей летит в Макса. Он не теряется, стойко его выдерживает.
Запоздало улавливаю иронию в его словах.
Раньше я платил колоссальные бабки за то, чтобы быть у Полины единственным клиентом и ни одна другая тварь мужского пола к ней даже на пушечный выстрел не рискнула подойти. Не то чтобы такая стратегия сработала на пятерку, но всё же.
А теперь я трачу бабки на то, чтобы ее найти.
И в том, и в этом случае получается какая-то беспросветная херня.
— Нет, — цежу сквозь крепко стиснутые зубы. — Ты продолжишь поиски.
— Ты же видишь, что профита ноль. Нет, сначала у меня даже был своеобразный азарт, потому что таких сложных задач я еще не получал. Платишь ты хорошо. Но я не из тех людей, кто будет до последнего сосать бабки и вешать лапшу на уши. Репутация, знаешь ли, важнее. Это дело мертво, старик.
— Тебе удалось найти зацепку в Германии.
— А толку? Она ни к чему не привела. Это пустая трата денег и времени. Понимаю, такой расклад чертовски сложно принять, но мой тебе совет — завязывай.
— Я тебе плачу не за советы, Макс. Ищи дальше.
Он приподнимает руки перед собой, типа сдается. Вижу, что нехотя, но и другого варианта у него тоже нет.
— Ок, буду искать.
Макс встает, поправляет край своей футболки и уходит.
Я еще несколько секунд сверлю напряженным взглядом папку, которую он мне принес, а затем буквально отдираю свое внимание от нее и возвращаюсь к документам.
Когда я лично убеждаюсь, что там всё в норме, на столе начинает вибрировать мой смартфон.
У меня с ней что-то типа секса без обязательств. Мы полгода назад познакомились на одном деловом мероприятии. Я их теперь часто посещаю, себя людям показываю, на других смотрю. Обзавожусь полезными контактами. Мне всегда легко давалась коммуникация. Правда, раньше не фильтровал свой язык, а теперь вот нужно соответствовать и мат держать при себе. Так солидней и надежней выгляжу.
Она первая меня заметила. Подошла. Познакомилась. Уверенная, со вкусом одетая в элегантное темно-зеленое платье. По завершению мероприятия мы уехали вместе. И еще не возникло ни одной ситуации, из-за которой я пожалел бы, что вообще с ней связался.
— Да? — сухо отвечаю и ослабляю узел галстука.
— Ты сегодня свободен, Вик?
Бросаю быстрый взгляд на свои наручные часы.
— Скоро освобожусь.
— Давай встретимся, а? Мне нужен очень хороший секс после очередной неудачи на личном фронте.
— Меня не волнует твой личный фронт, малыш. И мы встретимся.
— У тебя или у меня?
— Приеду к тебе в семь.
Скатываю латекс презерватива, завязываю его в узел и небрежно бросаю на пол у кровати. Устало откидываюсь на мягкую подушку и закладываю одну руку под голову. Сердце еще некоторое время лупит в ребра, а потом начинает потихоньку успокаиваться.
Голова такая же пустая, как и мои яйца. Пялюсь в светлый потолок чужой квартиры и нагло наслаждаюсь моментом этого внутреннего вакуума. В любое другое время моя башка работает так усиленно, что удивительно, как череп еще не раскололся надвое.
Преимущественно я забиваю ее работой. Ресторанно-гостиничный бизнес — это очень геморрное дело. Пусть мне на старте не слабо повезло. Мы со Стасом вложились на сто из ста. Ну и определённое количество нужных знакомств, которые я в прошлом так любовно вспахивал, тоже дали свои плоды. Но такого сумасшедшего выхлопа некоторые и через десять лет работы не получают. Знаю, поэтому ценю, не расслабляюсь и иду дальше.
Остаток свободного места в башке, конечно же, занимает Полина и ее бесплодные поиски.
И только в промежутках между этими двумя основными точками своей жизни секс с Ланой дает мне передышку. Наверное, поэтому наше взаимовыгодное сотрудничество и живет эти полгода, а не свернулось после первой же ночи. Сам я себе передышку никогда не дам, да и не смогу. Не понимаю, как. А Лана понимает и секс с ней в общем-то приятен. Хоть и без личной в него вовлеченности.
— Это у тебя сакура? — Лана выходит из душа и падает рядом со мной на кровать.
В ноздри моментально заползает ее сладкий запах кокосового геля для душа. Светлые влажные волосы Ланы щекочут мое плечо.
— Угу.
Она переворачивается на живот и принимается водить указательным пальцем по контуру татуировки.
— Шикарная работа. Выглядит как живая. Не все тату-мастера на такое способны. Я когда-то в универе по глупости набила себе бабочку внизу живота. Получилось та-а-акое уродство, ты себе даже не представляешь! Пришлось сводить.
Я резко перехватываю ладонь Ланы, когда она пальцем перемещается к следам от ожогов. Эти следы не болят. Совсем. Но когда к ним кто-то прикасается не могу избавиться от ощущения, что ковыряются в открытом гниющем мясе моего прошлого.
Татуировку я в общем-то для того и сделал, чтобы «защитить» эти следы и вот так сразу их никто не мог увидеть, а уж тем более — захотеть потрогать. Да и самому лишний раз смотреть на них не хочется. Память сразу отбрасывает в тот период, когда я помчался спасать друга, пожертвовав своей девушкой.
— Ладно, не буду, — Лана улыбается, отчего у нее на щеках начинают играть ямочки и садится.
Она абсолютно голая и не стесняется этого. Я — тоже.
Лана красивая девушка. И ее фигура с ярко выраженными округлыми бедрами, и маленькая аккуратная грудь, и ямочки, и зеленые глаза. При других обстоятельствах я вполне мог на нее серьезно запасть. Наверное. Теперь я такими категориями не мыслю. На яркую упаковку не клюю. Внутрь залезть не стремлюсь. Говорить о личном и важном — тем более.
Тянусь к прикроватной тумбочке, куда я сгрузил всю свою нужную любому современному человеку мелочевку, когда только приехал к Лане. Среди телефона, ключа от машины нашариваю рукой пачку сигарет. Внутри, по старой привычке, спрятана и зажигалка.
Лана не возражает, что я иногда у нее курю. Только молча тянется через меня, нарочно задевает своей грудью мою и подает пепельницу.
— Почему не все мужики такие, как ты, а, Вик? — она ложится на бок и подпирает голову ладонью.
— Какие?
— Конкретные.
Ее ответ заставляет меня приподнять уголки губ.
— Серьезно, Вик. Ты единственный из всех мужчин, с кем я трахалась, не обманываешь меня.
— Таких полно, просто нужно хорошо поискать.
— А, может, я уже нашла? — Зеленые глаза хитро прищуриваются.
Я не включаюсь в ее игру. Монотонно делаю затяжку и выпускаю дым в потолок.
— Правда, с юмором тебе нужно еще поработать, — театрально закатывает глаза, а затем поворачивает мою руку с сигаретой таким образом, чтобы тоже сделать затяжку.
— Докурю и поеду.
— Можешь остаться.
— Нет.
— Кто она?
— Ты о чем?
— Ну та женщина, которая разбила тебе сердце.
— У меня всё в порядке с сердцем. Да и с давлением тоже. Как только освоим Марс, полечу его заселять в качество добровольца.
— Ладно, я погорячилась. С юмором у тебя полный порядок, Вик, — Лана тихо смеется. — Если ты останешься у меня, то это тебя ни к чему не обязывает. Я помню, что у нас только секс и ничего больше.
— Вот пусть всё так и будет.
— Но ты как будто боишься, если останешься, то что-то изменится.
— Малыш, я давно уже ничего не боюсь.
— Тогда соглашайся. Не хочу сегодня быть одна. Мудак, который два месяца морочил мне голову, оказался женат. Ну вот скажи, разве он не сволочь после этого?
— Ты тоже верность ему не хранила. Со мной трахалась.
— Ну ты же не мой парень и уж точно не муж, Вик. Мы просто весело проводим время.
— Логично.
— Кстати, насчет весело проводить время. У моего брата скоро день рождения. Он порядочно старше меня. У нас в семье своя «Санта-Барбара» когда-то случилась. Даже не спрашивай о деталях.
— Да я и не собирался, — лениво стряхиваю пепел в пепельницу, которая лежит у меня на груди и холодит своим стеклом кожу.
— Савва… Он такой человек. Авторитарный что ли. Весь в отца. Всё замуж меня выдать хочет. За какого-нибудь своего партнера. Выгодная сделка. А я не хочу. И пока у меня кто-то есть, он особо не вмешивается в мою личную жизнь. Но если я появляюсь одна, мне конец. Выручи, Вик. От тебя ничего и не требуется. Только побудь моим на один вечер.
Мне ее просьба понятна. По-человечески я даже сочувствую Лане. Но всё равно кривлюсь. Херня какая-то.
— Мне не семнадцать, чтобы я корчил из себя влюбленыша.
— А ты и не корчи, Вик. Просто побудь рядом и всё. Один вечер. Я же не в ЗАГС тебя обманом тащу. Ты со мной честен, и я честна с тобой.
— Мы с тобой встречаемся для конкретных целей, Лан.
— Да знаю я! Но одно малюсенькое исключение можешь сделать?
— У тебя нет других мужиков для этой авантюры?
— Савва их всех вдоль и поперек знает, а ты новое лицо.
Перекатываю между большим и указательным пальцем фильтр почти докуренной сигареты. Адекватней просьба Ланы всё равно не становится. Но мне несложно ей помочь. Один вечер. Пустяк.
— А я тебя как следует отблагодарю за твою помощь, — мурлычет и медленно опускается к моему члену.
— Ок. Твоя взяла.
Она снова тихо смеется, а затем принимается за дело. Уверенно, я бы сказал, профессионально. Убираю в сторону пепельницу и позволяю своей башке побыть пустой еще несколько минут. Прикрываю глаза и инстинктивно подаюсь бедрами навстречу открытым губам Ланы.
— Ну как тебе быть в роли молодого папаши? — ржу и по-дружески хлопаю Стаса по плечу.
— Заткнись, Зима. Я еле его уложил, — шипит друг и продолжает аккуратно укачивать своего сына.
Делаю вид, что закрываю рот на замок, а ключ выбрасываю.
Смотрю на Стаса и до сих пор как-то не верится, что он у нас теперь папаша. И надо сказать, что этот образ ему идет.
Я заехал к ним с Ярой на пять минут. Хочу передать кое-какие документы. Мы ведь партнеры. Всё поровну. Через третьи лица передавать стопку важных бумажек я не привык. Мало ли. Да и лишний раз увидеть крестника я не против.
Стас украдкой целует сына в лоб и осторожно кладет его в кроватку. Я наблюдаю за этой процессией, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди. Странно это осознавать, но я завидую другу. Никогда не завидовал, а теперь вот так получается.
Это не черная зависть. Нет. Она не жрет меня днями и ночами. Просто… Я бы тоже хотел почувствовать в своих руках тепло и вес своего ребенка. Понимаю, что ребенок — это огромная ответственность. Там, где увижу его улыбку, там же будет плач. Сотни бессонных ночей. Все эти болячки, поликлиники, грязные подгузники, разбросанные игрушки и прочее. Но, с другой стороны, это же и куча теплых и радостных моментов. Первое слово, шаг, объятия.
Кажется, что внутренне я созрел для того, чтобы стать отцом. Но в реале пока с этим не складывается. И если честно, я понятия не имею, как всё должен сделать, чтобы оказаться в той точке, в которой теперь прекрасно живет Стас.
— Тут полный порядок, — протягиваю ему бумаги, когда мы бесшумно выходим из детской и оседаем в комнате напротив. — Но лучше проверь.
Друг просматривает договор. Задает пару уточняющих вопросов. Я без проблем отвечаю.
— У тебя, как всегда, всё под контролем, — отмечает Стас, откладывая папку на кофейный столик. — Такими темпами скоро выбьешься в список Форбс.
— Впахиваю от нечего делать, — иронизирую. — Был бы у меня такой карапуз, может, и поберег силы.
Стас слегка меняется в лице.
— Это не упрек, дружище. Ты не подумай.
— Сложно не думать, Вить.
В ответственный момент, когда я должен был выбрать Полину, я сделал выбор в пользу друга. Улетел чёрт знает куда, чтобы спасти его и жену. По итогу сам чуть не умер, а когда вернулся домой, Полина уже исчезла. И Стас до сих пор чувствует за это вину передо мной.
— Это был мой выбор. Не захотел бы, никто меня даже из дома не вытащил. Просто я посчитал, что ее проблемы не могут быть такими серьезными, как ваши.
Мы замолкаем на несколько секунд. Стас трет свои надбровные дуги и смотрит в пол. Он только с виду иногда может быть похож на конченого отморозка, а на самом деле внутри него живет человек, который знает, что такое совесть.
— Есть какой-нибудь прогресс?
Я складываю пальцы в цифру ноль и гордо ее демонстрирую другу. Прячусь за тупой клоунадой, чтобы не выглядеть жалким. Самому уже блевать хочется.
Стас шумно выдыхает.
— Может, надо сменить тактику? Или… Хер его знает, что делать. Но три года. Зима, ты всю жизнь так будешь гоняться?
— Да, — мой ответ получается слегка нервным.
— Старик, ты не думал, что она может быть…
— Мертва?
— Иди ты в жопу. Что она может быть уже замужем? Что у нее может быть уже совсем другая жизнь и парочка пухлых детей в придачу? Ты продумал, как будешь себя вести в каждом из возможных вариантов?
— Знаешь, когда ты заикался и в основном молчал, с тобой было проще, — посмеиваюсь и снова прячусь за фасадом клоуна. Это происходит неосознанно, отчего еще сильней раздражает.
А ведь по факту вопросы у Стаса логичные. И я себе их раньше не задавал. А зачем? По умолчанию решил, что раз уж моя жизнь стоит на паузе (прорыв в бизнесе и секс для того, чтобы сбросить напряжение не в счет), то и жизнь Полины находится в том же режиме. Звучит как полная чушь. Но понимаю я это только сейчас.
Что мешает Полине начать жизнь заново? Я же не оправдал ее ожиданий. Напиздел с три короба, что защищу ее и позабочусь о ней, а сам же и бросил в самый тяжелый момент.
Наверное, мне просто легче ужиться с мыслью, что она ждет, когда я найду ее и всё исправлю. Я таким образом даю себе шанс, но отбираю его у нее.
Пытаюсь представить картину, в которой Поля с другим, да еще и с ребенком. Его ребенком. Меня начинает подташнивать. Я сам не подарок, но любого, даже выдуманного мужика рядом с ней, воспринимаю не только как соперника, но и как угрозу. Для Полины, для нас и для нашего возможного совместного будущего.
Будущего.
Теперь мне хочется заржать, потому что ну бред же. Все мои мысли, действия.
Но, а как я могу по-другому? Полина не первая женщина в моей постели, но первая, с которой я хотел рискнуть пойти дальше этой самой постели. Может, поэтому я так свихнулся на желании найти ее? Не уверен, что захочу нечто подобное попробовать еще раз, но уже с другой.
— У нас с ней всё было очень сложно, — признаюсь, хотя мы со Стасом не привыкли поднимать такие темы. Каждый сам разбирается со своими женщинами. — Потом стало полегче. Мы, вроде бы, во всём разобрались. Но по-настоящему я понял, что она для меня важна, когда потерял. Прикинь? Может, если бы не потерял, так и продолжал делать шаг вперед и два назад. Ладно, хватит об этом.
В этот момент к нам как раз присоединяется Яра. Она подает мне чашку с кофе, другую протягивает Стасу.
— Уснул?
— Да.
Яра присаживается рядом с мужем. Я переключаюсь с одной волны на другую. Улыбаюсь и делаю вид, что всё в моей жизни в общем-то заебись. Делаю пару комплиментов Яре. Она забавно краснеет. Мы с ней, кажется, сдружились после того, как чуть не погибли. Именно Яра предложила мне роль крестного отца. Знаю, что она скучает по Полине. Знаю, что злится из-за того, что в моей жизни время от времени появляется Лана. Яра очень надеялась, что к моменту ее со Стасом свадьбы мы с Полиной уже будем вместе.
Не сложилось.
— Ладно, голубки, погнал я. У меня еще дел куча. Яра, спасибо за кофе и чмокни крестника от меня.
Встаю со своего места, бросаю быстрый взгляд на наручные часы. Времени еще достаточно. Успею.
И дернул же меня чёрт согласиться помочь Лане. Идиот.
Заезжаю за ней лично.
Обычно, мы просто встречаемся либо у нее, либо у меня. И в зависимости от точки этой встречи, по умолчанию становится понятно, кто после секса должен будет уехать. Уезжаю в основном я, потому что не очень горю желанием всех подряд впускать на свою личную территорию.
Возможно, вариант с отелем не так плох, особенно, когда ты являешься его владельцем. Но работу и личное мне проще держать в стороне, а не смешивать в кучу. Да и не хочу, чтобы поползли слухи. Я их не боюсь, но даже на таком уровне быть связанным с Ланой не планирую.
Мы не подвозим друг друга домой. И уж тем более не забираем. Но сегодня у нас что-то типа исключения.
Не думаю о том, насколько мне всё это не нравится. Раз уж пообещал, нужно выполнять.
Глушу мотор своей недавно купленной тачки. Под капотом настоящий зверь. Откидываюсь на спинку сиденья и лениво посматриваю на выход из салона, откуда вот-вот должна выйти Лана. Она как будто не на день рождения собирается, а на прием к королеве.
Что за перец ее брат — не знаю. Да и, по правде говоря, узнать не стремлюсь. Зачем? Это разовая акция. Продолжения в ней не предусмотрено. Но судя по этим тщательным приготовлениям и тому, что Лана в свои неполные тридцать уже владеет внушительной сетью салонов красоты по всей стране, и брат, и семья у нее явно не из бедных.
Когда вижу Лану, ловлю себя на жестком чувстве дежавю.
Когда-то я точно так же ждал Полину. Правда, машина была поскромней, и я одевался попроще. Мы тогда, к слову, тоже ехали на день рождения к одному крутому перцу. Помню, как меня распирало от гордости за то, какая у меня охеренная девушка. А также помню, как меня поплавило, когда я ее приревновал к одному шнурку.
Это сейчас я отчетливо понимаю, насколько мое поведение было тупым. Но в моменте ничего не смог с собой сделать. И тогда всё пошло по одному месту. Может, не случись этой ситуации, мы сейчас были вместе? Или не были, потому что прокляты? Или как там иногда говорят пожилые суеверные люди, не суждено?
Отмахиваюсь и от морока воспоминаний, и от ненужных мыслей. Сосредотачиваюсь на том, что сегодня главное. А главное для нас — не спалиться.
Лана идет к моей машины модельной походкой. Зеленый цвет — явно ее тема и главный козырь. Пользуется она им по максимуму. Возможно, поэтому я в свое время и обратил на нее внимание, когда она подошла. Эта женщина умеет выглядеть эффектно.
Я расщедриваюсь и выхожу, чтобы открыть для нее дверцу и аккуратно уложить подол зеленого вечернего платья так, чтобы его не защемило.
— Вик, я не знала, что ты в душе настоящий джентльмен!
— В душе я тот еще матершинник и любитель дать в табло недругам, но уж точно не джентльмен, — криво ухмыляюсь и закрываю дверцу.
Вижу, как Лана провожает меня удивленным взглядом, пока я обхожу машину, чтобы сесть обратно за руль. Раз удивляется, значит мой образ успешного бизнесмена отлично сложен. Всё-таки я уже давно не уличенная шпана, чтобы через слово материться. Но если выхожу из себя, то наружу лезет настоящий, слегка ебанутый на голову Зима.
— Мне нужно что-то еще знать перед встречей с твоим братцем? — уточняю, пока сдаю назад и выруливаю на главную.
— Да в общем-то нет. Не напивайся, потому что Савва терпеть не может алкоголь. Будь милым и много не болтай, — Лана опускает козырёк и внимательно осматривает свой макияж.
— Не пить, не болтать и улыбаться. Ок. Это не сложно. Ну а подарок какой-то надо, нет?
— Какой еще подарок? У Саввы куча денег. Он взрослый мальчик и отлично справляется с задачей покупать себе различные взрослые игрушки. Поэтому ничего не нужно.
— Понял.
Лана убирает козырек и глубоко вздохнув, удобней устраивается на своем месте. Виском чувствую ее взгляд на себе.
— Что?
— Ничего. Ты просто красиво водишь машину, Вик.
— Красиво? А можно уродски ее вести?
— О! Еще как!
Я следую четким указаниям навигатора. Дом, который нам нужен, находится чёрт знает где от города. Но мы успеваем.
Мне не нужно всматриваться в номера на высоких кованых заборах, чтобы найти нужный. Дом этого некоего Саввы светится как маяк. Я слышу музыку, которая с каждым метром становится всё громче. Машин тоже становится больше.
Сколько людей приглашено на праздник, я понятия не имею. Но их явно будет много, будто мы и в самом деле прикатили на вечер к королеве.
Нас встречает охрана, которая дает пропуск проехать в подземный паркинг.
— Для своих здесь всегда найдется местечко, — с довольной улыбкой заявляет Лана.
Для меня не принципиально, где оставлять машину, но не возражаю. Когда наконец-то глушу двигатель Лана тянется ко мне, чтобы поправить воротник моей белой рубашки. Хочу перехватить ее руку, но она бросает на меня многозначительный взгляд.
— Мы же пара, забыл?
— Уже включаемся в игру?
Лана кивает и смахивает с моего плеча невидимые пылинки.
— Ну тогда погнали. Любимая.
Я чувствую в своей ладони теплую ладонь Ланы. Она незаметно переплетает наши пальцы, пока мы выходим из паркинга в сторону патио, которое размерами ничем не уступает теннисному корту.
Людей вокруг не просто много, их здесь дофига. То тут, то там мелькают силуэты официантов с подносами. Чуть дальше справа установлена небольшая сцена, где музыканты настраивают аппаратуру. Похоже, сегодня кто-то будет петь или танцевать. На дне рождения такого масштаба я присутствую впервые. И не скажу, что меня это впечатляет. Скорей слегка напрягает.
— Идем, — Лана размыкает наши ладони и «ныряет» рукой мне под локоть.
Мы заходим в самую гущу событий. Я ловко перехватываю у одного из официантов бокал. Судя по цвету напитка, это явно какой-то сок. Принюхиваюсь. Так и есть, потому что отдает сладким персиком и нет ни одного намёка на алкоголь. Увидел бы кто-то из знакомых мужиков, засмеял. Но ничего не поделаешь. Да и за рулем я.
— Ну и где твой брат? — спрашиваю у Ланы и с приветливой улыбкой рассматриваю чужие лица.
— Его еще нет, но скоро будет. Савва из Германии сегодня возвращается. У него там проект был. На три года.
— Понятно.
Лана задает курс нашему перемещению. Я врубаю на максимум всё свое обаяние, которым в прошлом часто пользовался, и оно спасало меня от кучи проблем не хуже, чем меткий удар в челюсть какому-нибудь зажравшемуся мудаку. Но на протяжении последних трех лет это обаяние сидело безвылазно так глубоко внутри меня, что я немного уже и разучился им пользоваться. Но никто вокруг этого, кажется, и не замечает. Отлично.
Сквозь громкую музыку я пытаюсь расслышать имена кучки родственников Ланы, близких друзей ее семьи. В ответ отвешиваю самые банальные комплименты, от которых женщины приходят в восторг. Я нарочно не запоминаю имен, улыбаюсь, киваю и крепче прижимаю к себе Лану.
— Лана!
Откуда ни возьмись рядом с нами возникает миниатюрная девушка блондинка. На вид ей не больше восемнадцати. Она крепко обнимает Лану и целует ее в обе щеки. У меня появляется несколько минут, чтобы побыть в стороне и без прилипшей к моему локтю Лане.
— Симона, солнышко! Вы уже вернулись?
— Да! Папа сейчас тоже придет, только душ примет.
— И он согласился отпустить тебя сюда в таком виде? — Лана отпускает девушку и внимательно рассматривает ее одежду.
Симона одета в обычные джинсы, кеды и черную футболку с логотипом рок-группы, чьи песни я иногда с удовольствием могу послушать у себя в машине.
— Нет, конечно, но я и спрашивать не стала, — смеется Симона и стреляет в мою сторону быстрым заинтересованным взглядом. — А это кто, Лан?
— Это Вик, — с гордостью и каплей хвастовства отвечает моя подруга по сексу и снова липнет к моему локтю.
— Твой бойфренд?
— Именно.
— Рад знакомству, Симона, — вежливо улыбаюсь и салютую ей стаканом с соком.
— Какой хорошенький, Лан. Лучший из всех твоих предыдущих мудаков.
— Может, ты хотела сказать «мужиков»? — пытаюсь поправить.
— Нет, Вик. У тети Ланы все предыдущие экземпляры были теми еще мудаками, — с важным видом отрезает Симона.
Сопля еще и типичная представительница золотой молодёжи, которая думает, что знает об этом мире всё.
— Ну а я тяну на мудака или всё-таки мужика?
Симона слегка прищуривается, будто хочет взглядом проникнуть в мою черепную коробку.
— На первый взгляд, не мудак. Но время покажет. И да, Вик, готовься, что мой папа живьем с тебя не слезет. Он давно Лану замуж выдать хочет.
— Сима, не пугай его!
— Всё-всё! Не буду! — она выставляет руки перед собой и хитро нам улыбается.
Несмотря на свое поведение и бестактность, девчонка не вызывает во мне острого негатива. Просто она еще слишком малая и дурная.
— Не волнуйся, всё будет хорошо, — шепчет мне Лана.
— Да я спокоен как удав.
Чувствую, как в грудь бьет легкая вибрация от смартфона.
— Нужно ответить, — снова убираю от себя руку Ланы и вынимаю из внутреннего кармана пиджака смартфон.
У меня за секунду разгоняется бешеный пульс. Даже моей новой тачке нужно хотя бы три, чтобы перебить отметку скорости в сто километров.
Быстрым широким шагом ухожу почти в самый дальний угол патио, где чуть спокойней и темнее. Почти сливаюсь с тенью какого-то экзотического дерева и отвечаю.
— Да?
— Старик, есть прорыв!
От этих слов у меня в груди становится тесно. Да так, что я впиваюсь пальцами в нее. Кажется, еще немного и я коснусь собственного сердца.
— Выкладывай! Всё!
— В аэропорту сегодня засекли.
— Уверен?
— Шлю фото.
Я убираю от уха телефон и вижу, как подрагивает рука, пока я тычу большим пальцем по экрану. Увеличиваю. Еще.
Блядь, это же она! Полина! Я поражаюсь тому, как точно запомнил каждую черточку ее лица. Три года всё-таки прошло! Сердце херачит уже где-то в глотке.
Снова прижимаю смарт к уху.
— Дальше, Макс.
— Мы ее упустили, старик.
— Она вас заметила?
— Нет, не думаю. Она села в тачку с водителем. Но, похоже, таких тачек было две.
Сжимаю челюсти до противного скрипа зубной эмали. Ладно, надо успокоиться. Во всяком случае, я теперь точно знаю, что Полина хотя бы жива и невредима.
— Номера пробили?
— Пусто.
— В смысле?
— Ничего нет.
— Ладно. Разберемся. Откуда прилетела?
— Из Кёльна.
— Ок. Давай ко мне в офис, я сейчас тоже подскочу.
Сбрасываю вызов и залпом выпиваю остатки своего сока. Он для меня очень сладкий. Кривлюсь и спешу вернуться к Лане. Формально я свое обещание выполнил. На дэрэ приехал, влюбленного дурочка построил. Вон даже Симона оценила. Пора закругляться.
Лана перехватывает меня прежде, чем я успеваю дойти до столика, у которого ее оставил.
— Мне нужно ехать.
— Как? Савва же еще не…
— Сорян, но мне пора. Если обидишься и пошлешь нахуй, я пойму.
Обхожу ее и иду к дому. Смотрю на фотку в своем смарте и не замечаю, как сталкиваюсь с кем-то. Поднимаю взгляд и… Фотка будто оживает. Только она не тусклая, а очень яркая и подвижная. Она пахнет цветочными духами и присыпана блестками на смуглой коже ключиц.
— Полина? — не говорю, а выдыхаю ее имя, потому что на б
Все внешние звуки на несколько секунд затихают, будто кто-то вытащил из розетки вилку и вырубил нахер ненужные спецэффекты.
Не помню, когда я испытывал настолько мощные эмоции, от которых в уголках глаз начинает характерно жечь. Мне кажется, что еще чуть-чуть и мое сердце тупо взорвется и превратит грудную клетку в одно сплошное кровавое месиво.
Полина тоже выглядит удивленной, но словно в разы меньше, чем я. Так, наверное, удивляются, когда случайно встречают давнего знакомого, который по ряду причин не сумел стать близким другом.
— Полина, — снова повторяю ее имя, но уже чуть громче и увереннее.
Я хочу ее обнять.
Нет.
Хочу прижать к какой-нибудь ближайшей стене так, чтобы нас никто не увидел и целовать до тех пор, пока она меня не простит. Целовать глубоко, вылизывая языком изнутри и сжирая сладкий блеск с ее губ.
Мой взгляд сползает на несколько секунд к ключицам. Это единственный клочок ее обнаженной кожи, который я могу видеть. Полина одета в какое-то странное шелковое платье с длинными рукавами и причудливым высоким воротником, украшенный брошкой. Это совсем не ее стиль, но Полина всё равно выглядит красивой. До одури. Как всегда.
— Привет.
Мои губы растягиваются в нервной улыбке. Это тихое и короткое «привет» не совсем то, что я хочу услышать. Но для начала сгодится.
— Ты тоже на праздник приехала?
Мне плевать на этот вопрос и уж тем более плевать на ответ. Мы должны поговорить о другом, но я пытаюсь смягчить ситуацию. Не идти напролом, чтобы не напугать. Ни ее, ни себя. Да и не уверен, что хватит сил. Меня сейчас слишком жестко швыряет в эмоциональном плане.
— Да.
— Понятно. А я… Я тебя искал, Полин. И никак не мог найти. Ты очень хорошо спряталась. Случайность оказалась эффективней любых моих попыток. Забавно, м? — прячу руки в карманы брюк и чувствую, как мне почти физически становится больно, когда я смотрю на нее. До сих пор не верю, что это всё реал, а не плод моей ебанутой фантазии.
— Очень.
Не сдерживаюсь и делаю полшага вперед. Ближе к Полине. Она безо всякого интереса смотрит мне прямо в глаза. Ни злится, но и радости особой тоже нет.
— Поговори со мной, Полин, — шепчу и чувствую, как начинаю пьянеть от ее цветочных духов.
Блядь, как же я по ним соскучился! И по ней. Ее коже, волосам, глазам, звуку голоса, ногам. По всей ней. Только сейчас, когда Полина так близко, я ощущаю всю жесть своей тоски. Как не сдох под ее тяжестью, непонятно.
— Вик! Да что с тобой происходит?
Голос Ланы как помехи в сломанном телеке просачиваются сквозь вакуум тишины. Постепенно все внешние звуки возвращаются. Долбанную вилку всё-таки вставили обратно в розетку.
Лана подходит к нам и кладет свою ладонь мне на плечо.
— О! Полина! Здравствуй, дорогая!
Сказать, что я удивился — это ничего не сказать.
Откуда, блядь, Лана ее знает?
— Здравствуй, — Полина улыбается и обнимает ее.
— Как вы долетели? Я уже видела Симону.
«Вы»? Значит Полина и с той соплячкой тоже знакома? Откуда?
Логичная догадка так и лезет наружу и почему-то у нее голос Стасяна.
Я не сразу замечаю, что не моргаю. Совсем. Тупо пялюсь на Полину и не двигаюсь. Не могу.
— Савва! — визг Ланы приводит меня в чувства, и я всё-таки смаргиваю. Глазам реально больно. Это нихуя не выдумка.
Позади Полины возникает высоченный здоровый мужик. Он явно старше ее. Очень сильно старше.
Лана бросается к этому Савве на шею, целует в обе щеки и поздравляет с днем рождения. Он сдержанно реагирует на выброс эмоций своей… кем она ему там приходится? Сводной сестрой, кажется. Я не особо горел желанием запомнить. Ставит Лану на землю и по-хозяйски кладет ладонь на талию Поли. Она не сопротивляется. Совсем. Даже наоборот, плотней жмется к груди своего… кого?
Скольжу взглядом по их рукам, особенно, по пальцам. Колец нет. Ловлю странное облегчение, хотя толку от него ноль.
— Савва, Поля, познакомьтесь с моим бойфрендом, — Лана, похоже, ни на секунду не собирается затыкаться. — Вик. Вик, это мой брат — Савелий.
— Кудашевский, — он протягивает мне свободную руку, а второй продолжает удерживать Полину.
— Виктор Зима, — металлическим тоном представляюсь и отвечаю на рукопожатие. Крепко. Даже слишком. Смотрю в светло-голубые глаза и улыбаюсь. Не уверен, что слишком уж приветливо.
— А это Полина. Девушка Саввы, — не унимается Лана.
— Очень рад знакомству.
Полина едва заметно кивает мне и сплетает пальцы с Саввой.
Меня накрывает. Думал, что за эти три года немного попустило и я научился себя контролировать. Но нет. Не могу в логику и здравый смысл.
Приторно-сладкий сок начинает желчью подкатывать к глотке.
Савва с Полиной уходят к гостям. Моя голова автоматически поворачивается вслед за ними.
Всё, что было раньше и близко не похоже на ту ревность, что теперь острыми зубами кромсает мои внутренности.
Три года — это немалый срок, чтобы ставить свою жизнь на паузу. Да и ради чего? Моих обещаний, которые, как оказалось, нихуя не стоят?
— Так ты останешься или всё-таки уедешь?
Надо валить! Валить как можно дальше и даже не оглядываться!
— Останусь.
Лана в восторге и снова жмется ко мне. А мне… Мне тупо никак. Я слежу за женским силуэтом, который одет в длинное платье молочного цвета и нихуя не могу с собой поделать.
Мне так и хочется взять бокал с чем-нибудь покрепче и выжрать всё до дна, но я буквально бью себя по рукам, чтобы не делать этого.
Алкоголь всё равно ничем не поможет, а вот сделать хуже — запросто. И раз уж я хочу поговорить с Полиной, то должен быть трезв и адекватен. С последним у меня явно есть проблемы, но я вроде бы справляюсь.
Лана постоянно крутится рядом. Это раздражает, но в то же время служит отличным прикрытием. Я тут типа свой в доску и могу торчать на празднике сколько угодно.
Одним ухом слушаю бесконечный треп Ланы. Она всегда так много болтала или я на это обратил внимание только сейчас? Киваю, причем не всегда впопад, а сам взглядом постоянно слежу за Полиной. Нас разделяют десятки метров и столько же десятков людей, на которых мне совершенно насрать. Пытаюсь выловить момент, когда она останется одна и подойти.
Но этого момента тупо нет. Полина везде ходит с этим… Саввой. Непонятно, кто из них кого не отпускает или у них это вполне обоюдное — быть наглухо прилипшими друг к другу? Долбанная сладкая парочка.
Я не верю, что у них это взаимно. Да ну этого просто не может быть! Разве такие мужики нравятся Полине? Откуда я знаю? Мы только-только начали узнавать друг друга, а потом всё пошло по одному всем хорошо известному месту. И теперь, спустя три года, я вижу перед собой всю ту же Полину Бессонову и в то же время, как будто наблюдаю за ее двойником.
— Вик, ты меня слушаешь?
Смаргиваю и перевожу взгляд на Лану. Не хочу слишком сильно палиться, но получается не особо хорошо.
— Да, слушаю. А твой брат, он женатый?
— Савва? Был когда-то. Симона у него от первого и пока что единственного брака. А что?
— Просто интересуюсь. Мы же с тобой типа пара. Не хочу облажаться.
— Ох, Вик! — Лана в сотый раз за вечер обвивает мой локоть и плотно прижимается. — Полина — его любовница. На самом деле, их у него много, но она что-то типа фаворитки. Хорошая девчонка. И Симоне она нравится. Надеюсь, они всё-таки поженятся, и Савва наконец-то отцепится от всех вокруг. Ну знаешь, когда в личной жизни всё хорошо, человек всегда заметно добрее становится.
Пока Лана продолжает трепаться я пытаюсь пережить внутреннюю эмоциональную бомбёжку. Они не женаты — это плюс. Но могут ли пожениться? Да. Это, мать его, минус.
Не хочу представлять то, как они трахаются, но представляю. Все эти яркие четкие сцены для меня как отдельный вид пыток.
Снова ищу взглядом Полину. Нахожу. У нее идеально ровная осанка. Волосы собраны на затылке, но несколько прядей обрамляют лицо. Она ведет себя очень сдержано. Не пытается убрать руку Саввы, когда он касается ее ягодиц. Не отходит от него ни на шаг в те редкие моменты, когда они не касаются друг друга.
Никто меня не сможет переубедить, что именно вот так выглядит счастливая парочка, которая может в будущем пожениться. И срать я хотел на разницу в возрасте и статусе. Нет между ними ничего из того, что… было между нами.
Может, и пытаюсь, но… Представляю Полину с другим. Это пиздец, как тяжело. Но увидь я ее с парнем, который в разы младше этого, и который делает всё, чтобы она весело смеялась, и вся светилась от счастья, то выводы явно были бы другими. Конечно, меня бы всё так же накрывало ревностью. Мне бы всё так же сильно хотелось ему врезать, а ее забрать с собой, но я бы в конечном итоге принял выбор Полины. Принял и ушел.
А здесь происходит какая-то херня. Я жопой чую.
Голоса гостей вокруг постепенно начинают затихать. Их перекрывает звук музыки, что доносится со стороны сцены. Полина исчезает за ней.
— Вик, куда ты? Сейчас будет самое интересное.
— О чем это ты?
— Поля у нас классно поет.
Это «у нас» неслабо режет мне слух, будто Лана по умолчанию считает Полю частью их странной семейки, несмотря на ряд условностей.
— Я в прошлом году ездила к Савве на день рождения в Кёльн. У них, видимо, традиция такая, что Полина ему песню дарит. Неудивительно, что среди всех своих любовниц она у него в фаворитках.
Не могу взять под контроль свои лицевые мышцы. Слегка кривлюсь и напряженным взглядом скольжу по сцене.
Я знаю, что Полина охуенно танцует, а вот насчет пения — нет.
Неосознанно подхожу ближе. Лана плетется за мной, не желая отпускать. Среди гостей нахожу Савву. Он уже сидит в плетеном кресле, закинув ногу на ногу и тоже смотрит на сцену. Ждет. Будто, блядь, опытный дрессировщик, ожидает увидеть блестящий номер своей натренированной собаки.
Я не знаю, откуда у меня возникают такие ассоциации. Они просто лезут ко мне в голову и всё. Да и нужно быть откровенно слепым, чтобы не заметить очевидного.
Когда на сцене появляется Полина у меня что-то ёкает в грудной клетке. Кадык дергается, но я не могу проглотить то странное мощное чувство, что так и рвется наружу.
Все затихают.
Полина улыбается, но ее улыбка отдает каким-то гребанным пластиком. Я знаю, какие у нее настоящие улыбки. Такие широкие и всегда сопровождающиеся звонким смехом.
Она смотрит ровно в ту сторону, где сидит Савва.
Конечно же, Полина не слышит моих мыслей, соответственно, и не смотрит. Она начинает петь. На французском. Я ничего не смыслю в языках и уж тем более в искусстве пения, но Полина… охуенно справляется.
Я стараюсь поймать каждое ее слово, пусть и не знаю перевода. Слушаю. Не отвожу взгляд. От ее голоса у меня что-то снова и снова вздрагивает в грудной клетке, словно агонизирует.
Ее никогда не должно было быть в гребанном «Детекторе».
Никогда.
Она плавно двигает свободной рукой по воздуху, будто гипнотизирует зрителей.
Ее голос переливается. В нем столько чувств и силы. Она вытягивает высокие ноты, и я только могу задаваться вопросом, как ей на них хватает воздуха. Мне не хватает. Вообще, хотя я просто стою и смотрю.
Когда выступление подходит к концу, все аплодируют. Я тоже. До боли в ладонях.
Полина снова улыбается. Со сцены ее уже встречает Савва. Подает руку, тянет не себя и… целует.
Блядь.
Вместо того, чтобы отвернуться, я как мазохист смотрю на них. Смотрю и чувствую тошноту, что уже давит на корень языка.
— Идем! — Лана тянет меня за собой в сторону своего братца. — Савва с тебя танец!
От ее голоса у меня вот-вот начнет башка раскалываться.
— Как раз расскажу ему, какой ты у меня хороший, — объясняет мне Лана свой гениальный план. — Савва, от танца не отделаешься. А Полина пусть с Виком потанцует. Чтобы никому не было обидно.
На секунду я вижу во взгляде Полины… испуг. Дикий и какой-то первобытный, но она быстро себя берет в руки.
— Один, Лан. И только потому, что ты Кудашевская, — сухо отвечает Савва и переводит взгляд на меня.
О чем он думает — хер его знает. Он передает мне ладонь Полины.
— Ну а ты, Вик? Готов стать Кудашевским?
— Меня и моя фамилия устраивает. Но благодарю за предложение.
— Тебе его еще никто не делал. Я пока не решил, подходишь ли ты моей сестре.
— Ну, Савва! Хватит тебе всех вокруг пугать. Идем лучше танцевать! — Лана утаскивает за собой брата.
А мы с Полиной вдруг самым легальным образом остаемся вдвоем.
Мы несколько секунд не двигаемся. Я боюсь слишком сильно сжать ладонь Полины, но мне нужно это сделать, чтобы… почувствовать ее. По-настоящему. Потому что пока всё это выглядит для меня слишком нереально. Я ее вижу, но она как будто призрак, вырвавшийся из моей воспаленной фантазии.
— Из меня хреновый танцор, — напоминаю и неловко улыбаюсь.
В прошлом Полина пыталась с этим что-то сделать, но без толку. Как не умел нормально двигаться, так и не умею. Хочу увидеть в ее взгляде осознанность и крошечный намек на то, что и она помнит об этом. Но не вижу. Только гребанную сдержанность и вежливость.
Многие вокруг тоже начинают разбиваться на пары. Ди-джей врубает какой-то медляк. Я кладу одну ладонь на талию Полины и чувствую себя так, будто всё это происходит впервые. При других обстоятельствах я бы даже от души поржал над собой. А сейчас ржать что-то совсем не тянет.
Полина нарочно оставляет между нашими телами несколько сантиметров свободного пространства. Ее ладонь на своем плече я почти не чувствую, настолько невесомо она его касается, поэтому крепче сжимаю другую.
— Поль, нам нужно поговорить.
Она смотрит на меня, но не прямо в глаза, а куда-то в область кадыка. Это начинает раздражать. Я не понимаю, что происходит, а непонимание часто выводит меня из себя. Когда я пытался представить нашу встречу, то даже не надеялся, что Полина так вот сразу с разбега запрыгнет на меня, расцелует и скажет, что прощает. Но и на нынешнее поведение тоже не рассчитывал. Будто мы никто друг другу. Будто это не мы трахались днями и ночами напролет. Не мы делали друг другу больно, а потом залечивали эту боль.
— Говори.
— Не здесь. И не тогда, когда этот ублюдок так палит на нас.
Стараюсь следить за своими ногами, чтобы не оттоптать красивые туфли Поли и не причинить ей вреда.
— Других вариантов не предложу. Прости, — она вежливо улыбается мне и на секунду наши взгляды встречаются.
— Не надо со мной разговаривать так, будто я бухой вхлам клиент, а ты ответственный и почетный работник отеля.
Ее фальшивая улыбка тут же исчезает, а глаза снова спускаются к моему кадыку. Я хочу встряхнуть Полину. Схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока она снова не станет собой. Мне было бы в сто раз легче, если бы она послала меня или прицелилась расцарапать рожу за то, что я фактически ее бросил. Любая реакция лучше… вот этой.
— Я знаю, что поступил как мудак, Поль. Я много раз с тобой поступал как мудак, а ты всё равно прощала и давала нам шанс. Я искал тебя. Все эти три года. Нам нужно поговорить. Есть о чем, согласна?
Я вовремя ловлю себя на том, что еще чуть-чуть и прижмусь губами к ее виску. Не нужно этого делать, особенно, когда Кудашевский взглядом сверлит мне голову.
— Вы с Ланой останетесь на торт? — снова эта долбанная улыбка а-ля я лучший работник месяца. — Его пекли по заказу. Один из лучших поваров-кондитеров Европы.
— Поль, да срать я хотел на этот торт и на кондитера.
Она отстраняется от меня, делает поворот вокруг своей оси, держась за одну мою руку, затем возвращается в исходную позицию. И снова между нами сантиметры свободного пространства. Полина будто до миллиметра просчитала свой этот танцевальный элемент.
А что будет, если я пошлю нахер эти сантиметры и прижму ее к себе? Кудашевский убьет меня? Ее?
— Мой «мерс» стоит здесь у вас на подземной парковке. Я уйду первым и буду ждать тебя внутри. Мы просто поговорим, угу?
Полина ничего не отвечает, даже кивком не показывает, что согласна, потому что музыка заканчивается и Кудашевский с Ланой через секунду оказываются уже рядом с нами. Он коршуном вокруг Поли летает. Сразу сцапывает ее и опять утаскивает за собой.
— Савва пока не особо нам верит, — тяжело вздыхает Лана и перехватывает у официанта с подноса бокал с какой-то золотистой шипучкой.
Еще полчаса назад я бы открыто сказал, что мне насрать. А теперь понимаю, что это и в моих интересах, чтобы он верил в наши с Ланой отношения. По крайней мере до тех пор, пока я не разберусь, что происходит с Полиной. Другого легального варианта находиться в зоне досягаемости у меня сейчас нет.
— Значит, плохо старалась.
— Да нет же. Рассказала, какой ты хороший и о том, что у тебя свой бизнес, чтобы Савва не думал, будто я спуталась с альфонсом.
— Логично. И что не сработало? — Спрашиваю, а взглядом, как и на протяжении всего вечера, слежу за Полиной.
— Не доверяет моему вкусу. Пока у вас тет-а-тет не случится, ответа не дождусь.
— Как у вас всё сложно тут. А у твоего брата случайно не просят официальное разрешение сходить посрать? Или в таких вопросах он готов дать свободу?
— Вик, блин! — Лана несильно тычет в меня локтем. — Не смешно. Знаешь, каково это иметь вот такого родственничка?
— Не-а.
Я замечаю, что Полина что-то говорит Кудашевскому на ухо. Он слегка хмурится. Поднимает голову, смотрит ей прямо в глаза. Она что-то еще говорит и в конечном итоге получает короткий кивок. Через пару секунд Полина исчезает из патио.
Чтобы сильно не палиться, я выжидаю где-то минуту. Затем ссылаюсь на важный звонок. Лана с легкостью отпускает и не задает вопросов, потому что к ней снова подошла Симона, перетянув на себя всё внимание. Отлично.
В доме в противовес патио тихо и темно. Я слышу собственные шаги. Набойки отдают обычными глухими звуками, а мне кажется, что по башке бьет здоровенный колокол.
Спускаюсь на парковку. Здесь тоже никого нет. Пока что всё складывается идеально.
Иду к своей машине. Роюсь для вида в телефоне. Сажусь за руль. Жду. Таращусь на входные двери и жду, жду, жду. Наверное, так же меня когда-то ждала Полина, а я не приехал, потому что валялся на больничной койке и элементарно не мог вспомнить собственное имя.
Меня конкретно поплавило после нашей истории с Полей. Я временами сам себя уже не узнаю. Все эти сантименты, сопли — не в моем характере. Но что я могу сделать с сердцем, которое бьет в грудную клетку и не успокоится, пока не сделает в ней дыру?
Полина не появляется ни через минуту, ни через пять и ни через десять.
Вибрация смарта в вакуумной тишине салона звучит оглушительно.
Лана.
— Вик, ты где? Торт уже вынесли.
— Иду.
Она не придет.
С чего я вообще решил, что Полина отпрашивалась у Кудашевского для встречи со мной?
Раздраженно прищелкиваю языком и возвращаюсь в шум праздника, который кроме тошноты, ничего у меня не вызывает. Полина тоже здесь. Значит, я всё правильно понял. Встреча со мной ей нахер не упала, она отлучалась по своим каким-то делам. Может, возилась со сраным тортом?
Что чувствую по этому поводу, не знаю. Этот вечер в плане эмоций выдавил меня до последней капли. Ни единого глотка спиртного не сделал, а башка трещит.
Трачу еще десять минут на весь этот корявый цирк и понимаю, что с меня хватит. Сегодня — точно. Мне нужно остыть и понять, что делать дальше.
— Вик, подбросишь? Я, кажется, натерла себе мозоли, — хнычет Лана.
— Погнали.
Скупо прощаюсь с виновником торжества. Он не просто смотрит на меня, а, блядь, сканирует с головы до пят.
— До новых встреч, Виктор.
— До новых, Савелий. Полина, был рад знакомству.
Поля мельком смотрит на меня и едва заметно улыбается.
— Взаимно.
К дому Ланы я еду на запредельной скорости. Пытаюсь прийти в себя, но даже доза адреналина от поездки не помогает. Запоздало вспоминаю про Макса, которые наверняка ждет меня. Замедляюсь, быстро пишу, что свидимся на днях и бросаю телефон на панель.
— Поднимешься? — мурлычет Лана и касается губами моей ушной раковины, когда я глушу двигатель.
— Не сегодня.
— Почему? Устал?
— Ага, — безэмоционально соглашаюсь.
— Ты, конечно, сегодня вел себя не идеально, но мне понравилось. Может, как-нибудь пересмотришь свои взгляды, и мы попробуем не играть, а быть парой?
— Мне одному заебись, малыш. Спокойной ночи.
— Каждому человеку нужен человек, Вик. Спасибо за помощь. Увидимся, — Лана целует меня в щеку, оставляя на коже след от своей красной помады и грациозно выходит из машины.
Прижимаю затылок к подголовнику и на несколько секунд прикрываю глаза.
— Мамочка! — слышу тонкий голос Снежки, когда возвращаюсь к ней с небольшим перекусом.
Дочка сидит на пледе, который я ей расстелила в патио под тенью высокого экзотического дерева и перебирает деревянные кубики. На одном задерживается дольше, другой тут же откладывает в сторону, а третий и вовсе прикладывает к щеке. Она таким образом их «рассматривает».
— Я здесь, котёнок, — улыбаюсь и присаживаюсь рядом.
— Я слышала твои шаги.
Снежка тут же тянется свободной ладошкой ко мне, пробегается пальчиками по кисти, находит мои пальцы и улыбается своим каким-то мыслям. Целую свою малышку в волосы, которые сладко пахнут детским шампунем и аккуратно расставляю маленькие тарелки с нарезанными бананами, клубникой и сладкими крекерами в форме животных.
Легкий теплый ветер играет с верхушкой нашего дерева, отчего его крупные листья начинают мягко шелестеть.
— Шшш, — подхватывает Снежка и на секунду замирает, слушает. — Делево говолит, — тоном знатока отмечает и снова возвращается к кубикам.
Со звуком «р» у нас пока не получается, но я не тороплю и не наседаю на дочку. Всему свое время. Она у меня умница и для своих трех лет и без того хорошо развита. Порой Снежка может выдать такие умозаключения, которые не каждому взрослому могут прийти в голову.
— И что оно говорит сегодня, м? — я убираю с маленького лобика за ухо крошечный темный локон.
— Шшш. Мамочка, оно говолит шшш.
— Точно. Я принесла нам перекусить. Как думаешь, что именно?
Снежка откладывает кубик, перебирает пальцами другие и раскладывает их в одну линию. Как только убеждается, что они лежат как ей нужно, пересаживается лицом ко мне.
— Клубничка! Она та-а-ак гломко пахнет!
— Да, клубничка. Но только не громко пахнет, а вкусно или сладко.
— Хочу клубничку!
Я передаю дочке маленькую тарелочку с клубникой. Ее нарочно не нарезала, только хорошо помыла. Оставила даже зеленые хвостики, чтобы дочь могла руками «рассмотреть» ягоду как следует.
Снежка легонько порхает пальчиками по клубнике и выбирает одну из самых крупных. Она не тянет ее сразу в рот, как это часто любят делать другие дети. Она аккуратно трогает ее, иногда прикладывает к щеке и нюхает. По-своему узнает и запоминает какие-то новые для себя детали уже знакомого ей предмета, а затем откусывает больше половины.
— Что это? — спрашивает и чуть хмурится, когда нащупывает хвостик.
— Листочки и маленький стебелек, на котором держится клубника, пока созревает.
— Зачем она делжится?
— Чтобы стать сладкой и вкусной.
— А если не получится?
— Она не попадет к тебе в тарелку.
— И не будет никогда сладкой?
— Нет, котёнок, уже не будет.
Снежка возвращает надкусанную клубничину назад в тарелочку.
— Не хочешь больше? Не понравилось?
— Отдай ее длугим клубничкам. Пусть она им поможет стать сладкими.
У меня от ее слов и этой детской чистой логики сжимается сердце, а на глаза непроизвольно наворачиваются слёзы. Я так сильно люблю Снежку, что иногда прям дыхания не хватает. Она старается заботиться обо всех вокруг, даже о ягодах. Господи, ей всего лишь три года, а в ней уже сосредоточено столько любви, нежности и сострадания!
Ее появление в моей жизни стало для меня настоящим сюрпризом. Несколько месяцев я вообще даже понятия не имела, что беременна. У меня были проблемы с циклом и временами по утрам мучила тошнота, но я всё это списывала на стресс. А его в моей жизни в тот период было запредельно много.
Я едва унесла ноги от людей, которые хотели меня, как минимум, покалечить. Оказалась в чужой стране и с чужим мужчиной. Для меня, как для человека, который никогда не бывал заграницей это оказалось тем еще испытанием. Даже сейчас я не до конца уверена, что каждый мой прилив тошноты был связан только с беременностью, а не с нервным перенапряжением. Кроме всего этого, Савелий почти сразу по прилету в Кёльн передал меня в руки репетиторов, стилистов и врачей, чтобы не терять ни минуты. Я в кратчайшие сроки должна была со всех сторон стать идеальной будущей любовницей господина Савелия Кудашевского. До этого момента он ко мне даже просто прикасаться брезговал. Что в общем-то было не так уж и плохо.
А когда стало известно, что я беременна у меня случилась истерика. Меня напугал не сам факт, что я вот-вот стану матерью. Я до смерти испугалась, что стану
Он быстро обо всём узнал. Я до сих пор помню свой животный страх, когда меня везли к нему в кабинет кёльнского офиса. Я боялась, что он вынудит избавиться от ребенка. Я бы ни за что на это не пошла и морально готовилась к тому, что мне всё же придется бежать. Но Савелий пошел на уступку. С одним условием: на протяжении всей беременности я продолжаю учиться. Много, долго и усердно. По истечению беременности я должна стать абсолютно идеальной для него любовницей, с которой спокойно можно выходить в свет и не краснеть. В противном случае он просто отберет ребенка.
И я ею стала. Сутками сидя в его загородной резиденции, я днем изучала языки, музыку, а ночами читала обо всём, что нужно знать молодой маме. Кроме этого, в моей жизни появились спорт и строгая диета, чтобы после родов не пришлось тратить дополнительное время для восстановления формы и сброса лишних килограмм. Савелий не любит женщин с пышными формами. Один плюс такой сумасшедшей загруженности заключался в том, что у меня не оставалось времени думать о Зиме. Думать о том, что я ношу и его ребенка. Думать о том, что он выбрал не меня. И у меня это отлично получалось ровно до того момента, пока он снова не появился. В этом самом патио несколько дней назад.
Чёрт! Еще и в компании Ланы, которая не отлипала от него ни на секунду.
Тихо выдыхаю и принимаюсь слишком сильно массировать прикрытые веки. Как я только всё это выдержала, ума приложить не могу.
— Мамочка, — шепчет Снежка и подползает ко мне, а затем и вовсе усаживается на колени.
Ее теплые пальчики, которые всё еще пахнут клубникой, нежно касаются моей щеки, ведут к губам.
— Ты глустишь? Не глусти, мамочка.
— Я не грущу, котёнок. С чего ты это взяла?
— Ты делаешь вот так, — она вздыхает, пытаясь меня скопировать. — Значит глустишь. Не глусти.
Ветер снова начинает заигрывать с листвой над нашими головами.
— Шшш. Делево опять говолит.
— И что оно на этот раз говорит, м? Шшш?
— Нет, мамочка. Оно говолит, что защитит тебя.
Я сдаюсь и чувствую, как у меня по щекам скатываются слезы. Обнимаю Снежку, пока она их не почувствовала и глубоко вдыхаю ее неповторимый сладкий детский аромат.
После отдыха на свежем воздухе мы с дочерью потихоньку собираем вещи и возвращаемся в дом. Горничная предупреждает, что обед будет готов с минуты на минуту. Благодарю ее кивком и ухожу со Снежкой на второй этаж. Там расположена моя спальня и ее детская.
— Я сама! Я сама! — возбужденно предупреждает дочка и принимается самостоятельно подниматься по лестнице, иногда касаясь стены.
Я осторожно иду позади и слежу, чтобы она не споткнулась и не упала. На второй этаж мы добираемся без приключений. Этот дом для Снежки как новая еще не до конца изученная планета. Она всё вокруг старается потрогать, понюхать, послушать. Чертит у себя в голове свои личные карты и следует им, запоминает. Ей интересно, а я не мешаю, только присматриваю и страхую.
Толкаю дверь в детскую. Дочь подходит к своей кровати, ведет ладонью по покрывалу и когда натыкается на игрушку, мирно сидящую между подушек, хитро улыбается.
— Твой охранник на месте, да?
— Да!
Снежка стаскивает любимую игрушку и обнимает ее двумя руками, будто их разлука длилась несколько лет. Она слишком ее любит, бережет и не берет просто так с собой на улицу. Когда-то это была моя игрушка. Мне ее подарил Зима. Я до сих пор живо помню тот вечер, когда он заявился в клуб весь избитый и с подарком. Игрушка оказалась на редкость жуткой, особенно ее зубастая улыбка, но потом я к ней незаметно прониклась особенной любовью. Причем такой, что во время побега в Кёльн не смогла ее оставить здесь, забрала с собой. И так уж получилось, что теперь эта игрушка перекочевала к Снежке.
Дочь не знает, как эта игрушка выглядит и уж точно понятия не имеет, откуда она вообще взялась. Это просто ее любимый Пушистик.
Он снова встает у меня перед глазами, будто каким-то магическим образом телепортировался в детскую. Я запрещала себе все предыдущие дни даже думать о нем. Савелий всегда был рядом, и я всерьез опасалась, что он прочет каждую мою мысль, увидит, кто там застрял и разозлится. Сейчас он в офисе и мне ничто не мешает еще раз пережить тот долбанный вечер.
Пока складываю плед, снова вижу взгляд Зимы. Слышу его голос. Чувствую его прикосновения.
Моя кожа вмиг становится гусиной. Я судорожно тру ее, будто хочу стереть след своей реакции на этого человека.
Не имеет значения. Зима больше не имеет для меня никакого значения. И плевать, что его долбанная игрушка всё еще со мной. Плевать, что как только я родила и узнала пол ребенка, сразу же решила, как назову. Снежана. Снежка. Снежок. В тот момент, когда я едва оставалась в сознании, потому что роды оказались нелегкими и долгими, мне подумалось, что это имя идеально подойдет моей малышке. У папы фамилия Зима, а она будет Снежкой. Моей маленькой Снежинкой.
— Давай помоем ручки и пойдем обедать.
— Обедать кашу?
— У нас вкусно готовят кашу, котёнок.
— Снежка не будет кашу, — для убедительности дочка топает ножкой.
Перед обедом и сном у нас частенько случаются маленькие акты протестов, которые иногда могут перетечь в слезы. Раньше меня всё это дико пугало, сейчас уже меньше. Я учусь быть матерью. Это нелегко. Очень нелегко, особенно, когда и ребенок особенный.
О том, что у Снежки проблемы со зрением стало понятно в первые месяцы ее жизни. Савелию стоит отдать должное, он не поскупился в финансовом плане и оплатил множество осмотров, анализов и специалистов для моей дочери. Как итог, шанс начать видеть у нее есть, но не ранее шестилетнего возраста. Тогда уже можно будет провести операцию. Вернется ли к ней зрение на сто процентов неизвестно, но то, что она сможет видеть — факт.
Очень часто, когда я укладываю вечером Снежку спать, буквально топлю себя в чувстве вины. Уверена, что всё это из-за меня. Я не сразу поняла, что беременна, много нервничала, много плакала, плохо спала, училась-училась-училась и понятия не имела, что будет со мной… с нами дальше. Всё это явно отразилось на моей малышке, хотя специалисты уверяют, что это не так.
— А кто будет? Пушистик?
— Да!
— Хорошо. Тогда Пушистик получит десерт, сказку перед сном и поцелуй в лобик.
Вижу, как Снежка чуть хмурит свои бровки. Совсем как ее отец. Мы не виделись три года, а я всё еще слишком четко помню все нюансы мимики Виктора. Глупо это и просто бессмысленно.
— Я уже тоже хочу кашу, мамочка.
— А как же Пушистик?
— Дам ему ложечку.
На этот раз нам удается обойтись без слез.
Стол для дочери я всегда сервирую лично. Расставляю посуду по своим местам, чтобы Снежке не приходилось ничего искать. Помогаю ей сесть и малышка сразу же начинает ощупывать стол, ложку, край тарелки. Я ей подсказываю и помогаю усадить рядом Пушистика. Без него кашу мы есть точно не будем.
— Симона не спуститься обедать? — спрашиваю у горничной прежде, чем она скроется в недрах дома.
— Нет. Она уехала в город.
Киваю. Неудивительно, что Симоне не сидится дома. Она давно не видела своих друзей. И, кажется, парня, в которого влюблена еще с первого класса. Савелий буквально выдернул ее из привычного окружения и тоже забрал с собой в Кёльн. Назло своей бывшей жене или по какой-то другой причине? Не знаю и знать на самом деле не хочу. Симона иногда делится со мной своими различными переживаниями. Я стараюсь поддержать. Только и всего.
Она мне нравится. Я ей, кажется, тоже, несмотря на мое место в жизни ее отца. Но горький опыт меня многому научил, поэтому я никому уже не верю, но относиться хорошо к человеку, который ничего плохого мне не сделал — могу.
— Мама, каша бежит!
Голос Снежки возвращает меня в реальность.
— Котенок, она не бежит, а просто упала с ложки обратно в тарелку.
Дочка с усердием пытается ее «поймать». Как всегда, часть каши оказывается за пределами тарелки, но я вижу, как Снежка пытается быть аккуратной. У нее это просто пока не очень хорошо получается. А чтобы ее кто-то кормил — не хочет. Категорически. Всё сама пытается делать.
После неравной борьбы с кашей, в которой Снежка выходит победительницей и десерта, как заслуженного вознаграждения, мы уходим на обеденный сон.
Я устраиваюсь с дочерью на ее кровати и читаю любимую сказку про драконов. Снежка любит водить пальцами по плотным картонным страницам текста с выпуклыми иллюстрациями и слушать. Сегодня она засыпает на редкость быстро.
Аккуратно откладываю книгу и не рискую сразу встать, чтобы не разбудить. Поправляю волосы дочери, кладу ей под бок любимого Пушистика и… просто смотрю.
Еще неделю назад всё казалось намного проще. Теперь же из-за появления Зимы я снова начинаю нервничать и бояться. Бояться, что моя роль любовницы, которую я отшлифовала до идеала, может где-то показаться неубедительной. Если Савелий заметит, то… Даже думать не хочу о том, что будет. Но Виктор упрямый. Я не верю, что он так просто от меня отстанет. Ему нужен разговор. А мне — нет.
Снежка — превыше всего. И раз уж Савелий единственный, кто может помочь моей малышке стать здоровой, я буду держаться за него. Буду делать всё, чтобы он даже не подумал заменить меня другой. Я знаю, что у него много любовниц, но сейчас он сосредоточен на мне. Я для этого делаю много, очень много всего, чего раньше никогда бы делать не согласилась.
Поэтому я не буду думать о Зиме. Не буду его ревновать к Лане. Не буду вспоминать прошлое. Когда-то он вычеркнул меня из своей жизни. Я в ответ сделала то же самое и ничего менять не планирую.
Осторожно встаю с кровати и выхожу из детской. Причем вовремя. Мой смарт начинает пиликать. Я забыла поставить его на беззвучный.
Поднимаю трубку.
— Готовься. Сегодня вечером приеду.
Ему не нужен мой ответ. Просто ставит перед фактом. На секунду прикрываю глаза и тихо выдыхаю.
К такому сложно подготовиться, но я всё равно идеально отыграю свою роль.
Снова.
— Блядь, — выдыхает сквозь крепко стиснутые зубы Савелий и откатывается на свою часть кровати.
Первое, что мне хочется сделать — встать и убежать в ванную. Но я, как и во все прошлые разы, перебарываю себя и стараюсь выглядеть расслабленной. Это по-прежнему сложно, но внешне кажется проще простого.
Мне бы давно уже стоило привыкнуть. И, наверное, в какой-то степени я действительно привыкла, иначе не смогла бы сжиться со своей ролью в жизни Кудашевского. Но менее противней или больней всё равно не стало.
Савелий. Он… м-м-м… Он любит жестить в постели. И жестить не значит просто отвесить пару звонких шлепков по заднице и чуть-чуть придушить. Этот человек по-настоящему любит причинять боль. Спокойный и сдержанный в повседневности и жестокий бесконтрольный за закрытыми дверями своей спальни. Всё мое тело давно «украшают» последствия его больной натуры. Я их стараюсь тщательно маскировать косметикой и закрытой одеждой, когда мы выходим в люди. Иногда бывает легче справиться с Савелием. Иногда очень сложно. Сложно, обычно, бывает, если у него что-то не ладится на работе, и он теряет контроль над ситуацией. Надо мной его контроль работает на сто процентов. И ему это нравится.
Я стараюсь лавировать между разными вспышками его настроения. Стараюсь выуживать из всего пользу для себя. Он знает, что я его боюсь и это тоже ему нравится. Нравится иметь власть надо мной. Нравится играть со мной как с куклой. Порой я хочу ему врезать и выплюнуть всю копившуюся годами желчь. Но, конечно же, не делаю этого.
Я сама пришла к нему за помощью. Сама шагнула в этот капкан. У нас супер-прозрачные отношения: я даю, он оплачивает. Наверное, это не самый худший вариант из возможных. У моего ребенка есть всё, что я в одиночку никогда не смогла бы обеспечить. За мной не тянется бесконечный долг ночного клуба, новый владелец которого непременно давно уже убил бы меня. По-моему, я в плюсе даже больше, чем могла себе представить.
Переждав еще несколько минут, я тянусь дрожащими пальцами к шее и стягиваю с нее кожаный ремень. Кудашевский жестит без пафоса: нет у него никаких приблуд для БДСМ-а, а-ля мамочкин доминант. Кожаный ремень вместо удавки, удар кулаком вместо плети.
Потихоньку сажусь. В висках тяжело стучит кровь. Мне всё еще кажется, что не хватает воздуха. Несколько минут назад я была в шаге, чтобы потерять сознание. Но обошлось. К счастью. Встаю с кровати и ищу взглядом свой шелковый халат.
— Иди так, — слышу позади ленивый приказ.
Слушаюсь. Ухожу в ванную, ощущая голыми лопатками прожигающий тяжелый взгляд.
Яркий свет в комнате заставляет меня на несколько секунд прикрыть глаза. Когда открываю, вижу в зеркале не себя. Нет. Той прошлой наивной и всем пытающейся помочь Полины Бессоновой уже давно нет. На ее место пришла какая-то совсем другая женщина. У нее та же фамилия, имя и даже внешность, но она какая-то чужая. Хотя я должна была уже сродниться с ней за эти три года.
Подхожу ближе к зеркалу и упираю руки в края раковины. Смотрю на свою шею. След от ремня уже алеет ярко-красной полоской. Со временем он посинеет и придется носить что-то с высоким воротником. В теплый сезон это отдельная задача со звездочкой. Савелий терпеть не может, если я себе вдруг натру мозоль, потому что это портит идеальную картинку в его больной голове. А вот портить ее собственноручно ему нравится. В этом нет никакой здоровой логики, но я ее принимаю.
Регулирую температуру воды в душевой и тут же ныряю внутрь. Мне нужно хотя бы пара минут за стеклянной перегородкой, чтобы прийти в себя и вернуться в спальню. У нас давно не было секса из-за возвращения домой и работы Савелия, поэтому я даже не надеюсь на то, что отделаюсь только одним раундом.
Я утешаю себя и почему-то мой внутренний голос обретает нотки голоса Зимы.
Я зажмуриваюсь и подставляю свое лицо горячим струями воды. Их шум потихоньку глушит все мои мысли. Отлично. В такие моменты лучшее, что можно сделать — это просто ни о чем не думать.
Выхожу из душа и закутываюсь в пушистое мягкое полотенце. Наношу на руки крем, чтобы сбить с кожи запах Савелия. Пусть и ненадолго, но мне это нужно. Перед возвращением в спальню оставляю полотенце в ванной.
Выхожу и почти сразу же оказываюсь под прицелом цепкого взгляда. Кудашевский полулежит в кровати, прислонившись лопатками к высокой спинке. В руках светится смартфон. Он почти всегда занят работой и спит в сутки максимум часов пять. Не человек, а долбанный робот.
— Подойди ближе.
Я снова безропотно подчиняюсь. Ему нравится. Савелий скуп на эмоции, но я научилась считывать их блеклые оттенки. Он действительно кайфует от того, что я веду себя как самая послушная на свете кукла. Похоже, мое послушание танцует на каком-то его внутреннем триггере и он, если не зависим от него, то уж точно дорожит им.
Савелий откладывает телефон на прикроватную тумбочку, садится и внимательно осматривает меня, ощупывает. Кукла должна функционировать без сбоев. Синяки и укусы не в счет.
— На выходных едем на яхту.
Я хватаюсь за эту новость как за соломинку, чтобы не обращать внимания на то, как твердые подушечки чертят прозрачные линии на моих ребрах и давят на особенно болезненные синяки.
— Продолжим праздновать твой день рождения?
— Отдохнем и проверю Ланкиного нового ухажера.
Мне стоит немалых усилий, чтобы не дать волю своему напряжению и испугу.
Ухажер? Это он про Виктора? Господи.
— А что с ним не так?
Савелий поднимает на меня взгляд, и я уже жалею, что спросила. Хотя моя интонация прежняя, в ней нет ни одной ноты моей личной заинтересованности.
— Лана не разбирается в мужчинах и привыкла выбирать ублюдков-лодырей. Этот вряд ли станет исключением. Но я дам ей последний шанс.
— Если не оправдает надежд, ты сам ей выберешь мужа?
— Мне нравится твоя понятливость.
Я позволяю себе мягкую улыбку, как будто только и живу ради того, чтобы получать от него похвалу. А у самой внутри всё начинает дребезжать: как он собрался проверять Зиму? А если он проверку не пройдет, что будет тогда?
— Мы надолго поедем?
— В понедельник вернемся. Ложись на спину.
Пока я укладываюсь на кровать, стараюсь успокоиться. Меня не пугает очередная близость с Кудашевским и еще один синяк, который я обязательно заработаю. Меня пугает совсем другое.
Целых два дня я буду на одной закрытой территории с Виктором!
Когда Лана на днях позвонила мне и сказала, что Кудашевский приглашает нас отдохнуть на яхте, мне захотелось и его, и ее послать куда подальше.
Я согласился построить парня Ланы только на один вечер, а теперь эта игра рискует выбросить меня на следующий уровень. Уже посложней. Финал — моя фиктивная роль плавно превращается в реальную. Лану это непременно удовлетворит, а мне оно на хер не упало.
Но я сдержался и дал свое согласие. Теперь у меня возник еще один шанс попытаться достучаться до Полины и просто прикоснуться к ней. Это будет нелегко. Я знаю. Опять ее видеть в лапах у этого ублюдка, наблюдать за их поцелуями и недвусмысленными взглядами. Но в отличие от прошлого раза я уже хотя бы знаю, чего ожидать и кое-какое представление об этом Кудашевском уже имею.
Макс хорошо постарался.
Последние три года Кудашевский провел в Кёльне. У него там полным ходом развивается инвестиционный холдинг Kudashevsky Rhein Holdings GmbH. Занимается он девелопментом и управлением активов — в частности, элитной недвижимостью, логистическими центрами и инфраструктурой.
С виду «чистенький» Кудашевский специализируется на устойчивом развитии регионов Рейн-Рур. У него там огромная куча знакомых и партнеров, потому что предки Кудашевского давно любовно «вспахивают» земли в тех краях. Но по факту через сеть дочерних структур Савва тупо проводит непрозрачные сделки, если выражаться мягко. А если грубо, то просто занимается наёбством своих же знакомых и партнеров, которые являются политиками и бизнесменами из Восточной Европы. Занимается, надо отдать должное, хорошо, раз может себе позволить роскошную жизнь и содержать с десяток любовниц, разбросанных по всему миру.
Знает ли Полина о них? Знает ли о том, кто на самом деле этот Кудашевский? Она никогда не хотела быть связанной с криминалом, собственно, поэтому у нас тоже были разногласия в прошлом. А что изменилось теперь? Она пересмотрела свои взгляды? Вряд ли.
Детальную инфу Макс нарыть, увы, не смог. Слишком опасно. Я не хочу, чтобы нас засекли, поэтому пришлось действовать аккуратно. Но и тот объем, который уже имеется о многом говорит.
— Старик, тут еще один момент нарисовался, — слышу в динамике смарта голос Макса, пока забрасываю в багажник сумку со шмотьем для будущего отдыха на яхте.
Лана все уши мне прожужжала о том, что на яхте тоже нужно оставаться стильным, практичным и красивым. Насчет практичности согласен, всё остальное — идиотизм. Я не модель, не кинозвезда, чтобы следить за каждой деталью своего гардероба в страхе на следующий день оказаться распятым в заголовках модных изданий. Но и тут не возражаю. Всё ради того, чтобы получить возможность увидеть Полину.
— Какой? — закрываю крышку багажника.
— Парочка девах, с которыми у этого Кудашевского в свое время были отношения, найдены мёртвыми.
— Сейчас найдены?
— Нет. Давно это было и в разное время. Оба случая официально признаны несчастными, но сам понимаешь, что вряд ли. Слишком много совпадений, а я в них не привык верить.
— Хорошо. Я тебя понял.
— Будь с ним поосторожней, Вить. Тип, явно охуевший от власти и бабок. Выкинуть может что угодно. Потом не докажем, что виноват.
— Ага.
Сбрасываю вызов и несколько секунд тру переносицу, пытаюсь осмыслить услышанное. На улице тепло и солнечно, а меня изнутри словно холодом прошибает. Совру, если скажу, что не боюсь. За себя — нет. Но я боюсь за Полину. Даже если она меня не любит, а ненавидит и видеть больше не хочет, она должна знать правду. Я обязан ее уберечь, потому что она же совсем одна, блядь. У Полины никого нет: отца нет, с матерью отношения похуже, чем у меня со своей, а бабушка, которую она любила, давно уже умерла. Кто еще ей поможет, если не я?
Мне реально становится хуёво от осознания, что Полька, по сути, совершенно беззащитная. Этот Кудашевский может делать всё, что угодно и ему ничего не будет. Она этого не заслужила.
Сажусь за руль. Глубоко вздыхаю, беру свои эмоции под контроль и выезжаю. Мне еще нужно забрать Лану, а затем погоним к причалу, где нас уже ждут.
— Какая погода, Вик! — щебечет Лана пока мы поднимаемся на борт. — Я взяла с собой парочку купальников. Ты будешь от них в восторге, — она обвивает одну руку вокруг моей шеи и тянется губами к уху, — обещаю. Чистый секс. Устоять просто невозможно.
Я улыбаюсь одним уголком рта. Уверен, любой другой мужик на моем месте действительно не устоял, но, увы, не я. В моей башке живет одна вполне реальная и конкретная женщина. И ей даже не нужно надевать бикини, которое больше похоже на парочку веревочек, чтобы привлечь мое внимание.
Проблема не в Лане, не в ее внешности. Проблема во мне, а еще в том, что я сволочь и ради своей выгоды использую ее. И буду использовать до тех пор, пока в этом есть смысл. А потом… Потом просто скажу, как есть и исчезну из ее жизни.
Как только мы оказываемся на палубе нас спешит встретить Симона.
— Ну сколько вас можно ждать? Ваша каюта, кстати, уже готова. Идемте я вам ее сама покажу! — девчонка хватает Лану за руку и ведет за собой.
Мысленно я ей благодарен за то, что моя шея на несколько минут снова свободна и на ней никто не виснет. Стараюсь не отставать, а сам взглядом ползаю по внушительным габаритам черной глянцевой яхты. Махина явно не из дешевых.
Притормаживаю, когда замечаю на «носу» яхты одинокую белую фигуру. Она стоит ко мне спиной, обхватив себя руками. Белоснежное летнее платье закрывает каждый миллиметр кожи и развивается по ветру, чем-то напоминая крылья бабочки.
Волосы Поли, как и в прошлую нашу встречу, собраны в высокий пучок. Она явно смотрит куда-то вдаль и, возможно, думает о чем-то своем.
На фоне голубого неба она кажется мне какой-то почти мистической, дёрнусь и Полина просто растает в воздухе.
— Вик, ты где там? Спускайся к нам! — слышу голос Ланы.
Смаргиваю и тут же отворачиваюсь.
Симона с восторгом и интересом проводит нам экскурсию, показывает каюту и рассказывает, где и что находится. Я слушаю вполуха, иначе моя многострадальная башка начнет болеть от «ультразвука» этой девчонки.
У них с Ланой, судя по всему, довольно тесная связь. Симона хочет быть полезной, хочет… м-м-м… внимания? Наверное, это логично. Вряд ли Кудашевский балует вниманием свою единственную дочь. Они едва похожи внешне, а вот характер мне кажется у них совершенно разный. И это… Это определенно хорошо. Такие ублюдки, как Савва, не должны повсюду разбрасывать свое больное «наследие».
— Долго не засиживайтесь здесь, — стреляет глазками Симона перед тем, как уйти. — Папа не любит ждать.
Сбрасываю с плеча сумку и чувствую, как Лана обнимает меня со спины. Ее руки с идеальным темно-зеленым маникюром скользят от живота к паху.
— А мы быстро, да? — тихо смеется и тянется расстегнуть ремень.
— Не сейчас.
Я перехватываю руку Ланы и убираю ее от себя.
— Почему?
— Нет настроения. И судя по тому, что у твоего братца своеобразный характер, не хочу остаться без яиц.
— Савва еще ни одного моего парня не кастрировал, — Лана смеется уже громче. — Можешь быть спокоен.
— Всегда есть шанс стать первым.
Лана всё-таки отстает от меня и переключается на разбор своих вещей. Правда, пару раз, когда переодевается в купальник и пляжный сарафан, трется об меня голыми ягодицами. Я понимаю все эти намеки, но делаю вид, что не замечаю. Она дует губы, но ни одной претензии в мою сторону не роняет.
Когда мы выходим на палубу я вижу Кудашевского. Он тоже весь в белом. Под стать Полине. Или, правильней выразиться, она под стать ему? Глаза скрыты за стеклами солнцезащитных очков, руки лежат на тонкой талии Полины.
Кудашевский замечает нас. Улыбается едва-едва заметно. Мы обмениваемся рукопожатиями, и я не могу избавиться от мысли, что тепло его кожи, это
Полина ведет себя максимально сдержанно. Иногда она поправляет высокий воротник на своем необычном платье или поправляет широкие золотые браслеты на запястьях, которые фиксирует рукава.
К нам выходит капитан. Несколько минут тратим на вежливую беседу затем перемещаемся за стол, который уже активно сервируют официанты.
Чтобы слишком сильно не палиться я стараюсь не смотреть на Полину. Даже мельком. Мало ли, что Кудашевскому может стрельнуть в голову. Рисковать не хочется. Я-то ладно, но Полину подставлять не хочу.
Берег постепенно исчезает позади. Ход яхты почти не ощущается, разве что совсем легкая вибрация двигателей. Нам приносят различных морских гадов.
— Сейчас будут суши! — Симона хлопает в ладоши совсем как маленькая.
— У Саввы есть свой персональный суши-шеф, — хвастливо объясняет Лана.
— Он обучался у итамэ в Киото, — добавляет Кудашевский и сняв очки, смотрит на меня. — Знаешь, кто это?
— Понятия не имею.
Мне не стыдно признаться, что я во многом не разбираюсь и не раздираю себе жопу, чтобы попасть в высший свет. Кудашевский слегка приподнимает брови, будто совсем не удивлен моим ответом.
Похоже, мне не засчитывают первый балл, и я рискую остаться без статуса «парень Ланы Кудашевской».
— Итамэ — это не просто японский повар. Это мастер суши. Он тратит много лет, чтобы изучить традиционную японскую кулинарию. Никто ему не доверит право работать с рыбой, пока он не научится управляться с ножом, затем с рисом. Такой процесс занимает годы. Итамэ владеет различными техниками. Для каждого ножа она своя. В каждом его движении считывается спокойствие и профессионализм. Учиться у такого мастера — это великая честь.
Звучит всё это интересно, но я едва сдерживаю смешок, который уже царапает глотку и хочет вырваться наружу.
— Очень, — я откашливаюсь, чтобы сбить свой смешок, — очень познавательно, Савелий.
— Рискнешь попробовать? — спрашивает, когда Симоне приносят ее небольшую порцию, а затем и всем остальным.
— Не уверен.
— Понимаю. Чтобы оценить вкус, нужно до него дорасти.
— Савва, — вклинивается Лана.
— Я придерживаюсь мнения, что всё должно соответствовать своей оболочке. Как вы считаете, дамы?
На секунду встречаюсь взглядом с Полиной. Мне кажется, что в глубине ее зрачков я вижу предупреждение — не нарываться.
— Что именно? — спрашивает Симона, наслаждаясь суши.
— Если оболочка, допустим, фантик от конфеты очень красивый, изысканный, над его дизайном поработал топовый художник, а внутри будет лежать что-то ну очень примитивное. Вас это разочарует?
— Конечно, — первой отзывается Лана. — Иначе создается впечатление, что меня обманули.
— Да, согласна, — немного подумав, отвечает Симона.
— Если начинка будет соответствовать моему вкусу, то какая разница, что там с оберткой?
Сдержанность Поли жестко режет мой слух.
Не знаю, уловил ли мою не самую тонкую параллель Савва, но градус своего позёрства он чуть сбавляет.
Палочками я пользуюсь плохо, но на помощь мне приходит Лана. И стоит отдать ей должное, действует она отлично. Сама кормит меня суши. Спасает ситуацию как может.
Вкус оказывается очень необычным. Раньше я ничего подобного никогда не пробовал. Может, Савва и умеет подбирать персонал, но ублюдком от этого он меньше всё равно не становится.
После обеда Симона уходит к себе, весело с кем-то треща по телефону. Кудашевский отвечает на рабочие звонки и на несколько минут мы остаемся втроем.
Я остаюсь спокойным как удав. Не гоню события. У нас будет с Полиной возможность поговорить наедине, а пока я максимально делаю вид, что меня ничего не интересует, кроме присутствия Ланы и хорошей погоды.
— Поль, будешь с нами загорать? — интересуется Лана, делая снимки морского пейзажа.
У меня чуть сохнет в горле. Видеть Полину в одном купальнике, типа того, что есть у Ланы, будет для меня отдельным видом пыток.
— Нет. В другой раз.
Замечаю, как Поля снова как бы случайно поправляет высокий воротник, а затем браслет на запястье.
— Почему? Я могу тебе устроить маленькую фотосессию. Опубликуешь у себя в профиле что-нибудь, а то у тебя там пусто.
— Нет. Прости. Мне это неинтересно.
— Ну как знаешь.
Пока Лана постит у себя фотографию я снова позволяю себе украдкой понаблюдать за Полиной. Она волнуется. Это очень заметно. И опять теребит рукав, будто что-то пытается спрятать. Хмурюсь. Что именно?
Внезапно мне на плечо ложится тяжелая ладонь.
Полина замирает и бледнеет.
— Как насчет акул, Зима? — интересуется Кудашевский и убрав руку, возвращается на свое место. — Готов с ними встретиться?
— Буду бороться голыми руками? — иронично усмехаюсь.
— Зачем же так круто? Мы их просто покормим. Здесь не очень глубоко и акулы соответственно водятся небольшие. Для развлечения самое то.
Я замечаю, как персонал из глубин яхты начинает выносить ведра с кровью и большие подносы с крупными кусками свежего мяса. Всё, что я съел во время обеда теперь угрожает вылезти наружу. Слишком много за один раз новых впечатлений. Запиваю «бунт» своего желудка прохладной минералкой с лаймом и прихожу в норму.
— Фу! Какая гадость! — морщит нос Лана. — Неужели мы не можем просто позагорать, насладиться коктейлями и поплавать в безопасной части моря?
— Нет. Это слишком примитивно, сестрица.
Лана только раздраженно прищелкивает языком и снова утыкается в свой смарт.
— Готов? — Кудашевский смотрит на меня, приподняв одну бровь.
— Конечно.
Полина молча идет за нами. Она сейчас кажется белее своего платья. Вряд ли ей нравятся
— Савва, может, женщин оставим сплетничать?
— Бред. Полина у меня стойкая. Каплей крови ее не напугаешь, — Кудашевский кладет ладонь на талию Полины и прижимает ее к себе.
У меня непроизвольно сжимаются руки в кулаки. В голове красными строчками начинают ползти различные техники ударов, которые я использую, когда молочу в спортзале боксерскую грушу. Для Кудашевского я бы выбрал свинг, чтобы сразу выбить из него сознание и свалить на пол.
Сдерживаюсь.
В сотый, мать его, раз.
Похоже, пока я получу возможность нормально поговорить с Полиной, прокачаю свою выдержку на сотку. Это, в общем-то не так уж и плохо, потому что раньше с ней у меня были серьезные проблемы. Но не таким же способом я должен расти над собой.
— Сначала приманим кровью, а затем покормим, — очерчивает объем предстоящей работы Кудашевский, когда мы подходим поближе к леерам.
Несколько работников по команде начинают выливать в воду ведра с кровью. В таких количествах я ее раньше никогда не видел, разве что по телевизору во время просмотра какого-нибудь кровавого боевичка. Зрелище, конечно, жутковатое.
Я стою чуть сбоку и вижу, как Полина старается дышать неглубоко, медленно и через рот. Взгляд от крови не отводит, но явно была бы не против это сделать, а, может, вообще нахрен убраться отсюда.
Кудашевский что-то говорит ее на ухо. Пытаюсь расслышать, но это нереально: вокруг шум воды, звон ведер, которые ставят на пол, звуки чужих голосов.
— И сколько придется ждать? — спрашиваю.
Мне плевать на акул. Я просто перетягиваю внимание Кудашевского на себя, чтобы у Поли появилось несколько секунд перевести дух.
— Недолго. Они здесь, обычно, очень голодные.
Наши взгляды с Кудашевским скрещиваются. Готов поставить сто баксов, что он бы с радостью отправил меня на корм этим акулам. Не дотягиваю я до уровня его охуенной жизни. Мелковат. Но тут я с улыбкой во все тридцать два зуба готов сказать, что мне похуй. Я здесь не за его одобрением.
— Ок. Значит, будем кормить, — улыбаюсь и прячу ладони в карманы светлых бриджей.
Кудашевскому подают бинокль. Он всматривается вдаль. Я украдкой смотрю на Полю. Она на меня — нет.
Хочу коснуться ее руки. Хотя бы на секунду. Хочу, чтобы она знала — я здесь из-за нее и для нее.
— Первая партия уже на подходе, — объявляет Кудашевский и передает бинокль Полине, чтобы она тоже это увидела.
Она безропотно подчиняется. Смотрит.
Я помню ее совсем другой. В прошлом Поля могла и послать, если потребуется и на нервах поиграть. Теперь, когда я знаю о Кудашевском чуть больше, понимаю логику ее поведения. Не хочет его злить и нарываться на проблемы.
— Вижу, — улыбается, будто ей всё это мероприятие до безумия интересно и возвращает бинокль Кудашевскому.
— Передай нашему гостю, пусть тоже посмотрит.
— Держи, — предлагает мне Полина.
Беру. Наши пальцы на секунду соприкасаются. Не нарочно, но мне хватает этого быстрого прикосновения, чтобы в грудной клетке что-то отдалось тугим болезненным толчком.
Смотрю в бинокль. Сначала ничего не вижу, кроме, морской воды, а затем замечаю, как иногда из-под нее выныривают острые акульи плавники.
— Спустимся, чтобы во время кормёжки было лучше видно хищников.
Мы спускаемся на один уровень ниже. Акулы пасутся у самой яхты. Их штуки три-четыре. Они действительно не очень большие, но это не значит, что не раздерут тебя в клочья, если вдруг окажешься среди них.
— Будешь первой, — в приказном тоне обращается Кудашевский к Полине и жестом подзывает парня, который держит поднос с мясом.
Полина берет двумя пальцами кусок и аккуратно бросает акулам.
— Дальше бросай.
Кудашевский на своем примере показывает, насколько дальше нужно. Следующий бросок Полины получается идеальным.
— Виктор, твоя очередь.
Я беру кусок побольше. Отправляю за борт и вижу, как он буквально через секунду оказывается в акульей пасти.
— Под настроение мы на крюк ловим акул. Раз опускался к ним в клетке. Но для клетки нужно другое место. Желательно то, где водится белая акула. Адреналин обеспечен. Давай, Полина, не разочаровывай меня, — Кудашевский шлепает ее по заднице, от чего на белоснежной ткани остается кровавый отпечаток его пятерни.
Полина послушно берет еще один кусок.
— Давай, не промахнись, — давит на нее Кудашевский.
Она делает бросок и вместе с куском мяса в море летит один из ее браслетов.
— Чёрт, — тихо ругается себе под нос Поля и вжимается всем телом в леер, заглядывая вниз.
— Что тут у вас? — к нам присоединяется Лана.
— Браслет свой уронила.
— Ничего страшного. У тебя их всё равно полно.
— Как это: ничего страшного? Это парный комплект, — Савва недовольно косится на сестру. — Я его подарил Полине.
— Жаль, конечно. Но что поделать? Не прыгать же за ним в воду, — Лана ныряет мне под руку и обнимает одной рукой мою спину.
— Всё в норме. Я… Я сама виновата, слишком резкое сделала движение, — извиняющимся тоном лепечет Полина, опустив взгляд.
Она ведет себя сейчас как провинившаяся школьница, которую дома ждет крепкая трепка от родителей.
— Пойду, сменю платью, а то мое… немного испачкалось.
— Нет, не пойдешь, — Кудашевский хватает ее за запястье. — Ты останешься здесь и дождешься, когда тебе вернут мой подарок. Ты же ценишь мои подарки, верно?
Она послушно кивает.
— Савва, ты же у нас крутой мужик. Тебе вон суши готовит сам японский бог кулинарии, а женщину хватаешь, как нервная малолетка. Некрасиво как-то получается, — иронично улыбаюсь, пытаюсь всё свести в шутку, но у меня начинает кончаться терпение.
— А ты научи как надо красиво, Вить. Достань нам браслет, будь добр.
— Савва! — испугано выдает Лана и впивается мне в бок ногтями.
— Не нужно, Савва. Пожалуйста. Это просто браслет. Главное же не вещь, а внимание, да? Ты мне его всегда уделяешь. Я это очень ценю, — взволнованно произносит Поля, но Кудашевский игнорит ее.
Он смотрит на меня. Ждет ответа.
— Ок. Без проблем. Научу, — беспечно улыбаюсь.
Над палубой на несколько секунд виснет молчание.
Я чувствую на себе взгляд Полины. В ответ не смотрю. Страхуюсь, но уверен, имей она возможность, давно сожгла меня дотла за смертельный риск, на который я добровольно подписываюсь.
От страха и паники у меня сводит желудок и леденеют кончики пальцев. Становится еще хуже, когда Зима начинает раздеваться.
— Прекратите! Это уже совсем не смешно!
Я просто физически не могу сейчас продолжать оставаться в роли послушной глупой куклы, которую Савелий умело дергает за нужные ниточки.
— Да! Это не смешно! — поддерживает меня Лана.
Она тоже волнуется. Возможно, в той же степени, что и я, или даже больше, ведь Витя теперь ее мужчина.
Я ревную. Сильно. Это иррациональное чувство грызет меня сегодня весь день. Я с ним борюсь. Честно борюсь, но убить в себе не могу. Только спрятать. Так глубоко, чтобы никто вокруг его не заметил.
Я глупая. До безумия глупая, раз ревную мужчину, для которого никогда толком ничего и не значила.
— Дамы, ну что же вы в меня так не верите. Это обижает, знаете ли, — смеется Витя, ведя себя как клоун в цирке.
В эту секунду я его дико ненавижу за то, что он… За то, что он заставляет меня бояться за него. За то, что поднимает со дна все те чувства и эмоции, которые я все эти три года по частям прилежно хоронила в себе.
— Это неадекватное поведение, — припечатываю ледяным тоном и скрещиваю руки на груди.
Сердце внутри с ума сходит. Я едва совладаю с собой, чтобы оставаться хотя бы внешне спокойной.
— Нет. Я просто преподаю урок по просьбе вашего мужа, Полина.
Наши взгляды с Зимой встречаются. Я презрительно щурюсь, а он, наоборот, еще шире улыбается, будто отвесил сейчас ну просто суперсмешную шуточку. Ха-ха-ха.
Так и хочется выплюнуть ему прямо в лицо, что Савва никакой мне не муж. И никогда им не станет. К счастью. Но, конечно, не делаю этого, иначе Кудашевский точно что-то заподозрит. И вряд ли моя отговорка, что я исключительно по-человечески переживаю за Виктора сработает.
— Я не хочу за этим наблюдать.
— Захочешь, — Савва больно сжимает пальцы на моем локте.
Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не зашипеть.
Зима тем временем снимает рубашку, и я замечаю на его руке витиеватую крупную татуировку, которая почти достает до плеча. Это, кажется, сакура или что-то в этом роде. Когда мы еще были вместе (если так вообще можно выразиться) у него не было никаких татуировок. Да и в целом раньше Зима был худее, чем сейчас. Теперь он стал лучше. Крепче.
Плевать. Внешность не имеет никакого значения. Я давно не девочка подросток, которая могла пускать слюни по какому-нибудь парню-музыканту, улыбающемуся мне с плаката.
Витя передает свои вещи Лане. Она, ошарашенная происходящим, просто тупо смотрит на него и ничего толком не говорит.
— Он будет прыгать без ничего? — спрашиваю я у Савелия.
— А что еще нужно?
Кудашевский прекрасно знает, что еще нужно для того, чтобы плавать под водой, но почему-то решает поиграть в дурака. Мстит за то, что Зима оказался не из тех, кто будет подыгрывать его цирку? Это вполне в характере Савелия.
Мой страх усиливается.
Зиме с его прокуренными легкими вряд ли удастся надолго задержать дыхание. Кроме этого, там еще и акулы поджидают!
У меня голова идет кругом. Всё это напоминает какой-то жуткий сон, который может присниться только при температуре под сорок.
— Ну хотя бы маска с мини-баллоном. У тебя такие есть.
Савелий слегка выгибает бровь. Может, не ожидал от меня такого варианта или не ожидал, что я бываю настолько внимательной. Чтобы быть хорошей и удобной любовницей мне в свое время пришлось не только подстроиться под его предпочтения в постели, и выучить парочку языков, но и разобраться хотя бы на базовом уровне, чем он увлекается в свободное от работы время.
— Боишься, что не всплывет?
— Боюсь, что не получу назад свой браслет, — эта ложь дается мне так легко, будто я и в самом деле боюсь больше никогда не увидеть побрякушку.
Савелий отдает короткое распоряжение и через пару минут Зиме вручают маску.
Легче или спокойней мне от этого всё равно не становится. Сердце продолжает бесноваться. В горле у меня от волнения сухо. Я сильней впиваюсь холодными пальцами в свои предплечья, отчего болезненная хватка Савелия теперь мне кажется сродни комариному укусу.
Я почти не моргаю. Напряженно слежу за Зимой. Ловлю каждое его движение, даже самое незначительное. Мне так страшно. Чёрт. Хочется схватиться за него обеими руками и оттянуть от края борта как можно дальше, а затем…
Ничего «затем» не последует. Я просто не хочу, чтобы он пострадал. Вот и всё.
Зима же от происходящего словно кайфует. Надевает маску, разминает плечи. Секунда и его фигура скрывается под водой.
Мое сердце словно падает вслед за ним.
Сама не замечаю, как вырываюсь из цепкой хватки Савелия и буквально перевешиваюсь через леер. Смотрю в воду и ничего не вижу. Совсем ничего, только легкую рябь на воде.
Это же неплохо, да? Хотя бы нет акул. Или они его уже утащили на дно?
Каждая новая догадка в сто крат страшнее предыдущей.
В моменте я даже не думаю о том, как сильно подставляюсь и буквально на блюдечке подношу Савелию информацию о нашей с Зимой в прошлом тесной связи. Мне просто страшно. Мысленно начинаю на свой лад молиться, чтобы он поскорей выбрался на поверхность. Я за себя никогда не молилась толком. Только за Снежку. И теперь за ее отца.
— А где Виктор? — слышу где-то вдалеке удивленный вопрос Симоны.
Лана чуть не плача бросается к племяннице с объяснениями.
— Папа, ты с ума сошел?!
Только Симона может задать подобный вопрос Кудашевскому. Любого другого за подобную вольность он придавит носком своих любимых дорогих лоферов и даже глазом не моргнет.
Я не слушаю, что отвечает Кудашевский. Мне плевать. Правда плевать.
Сколько уже прошло времени? Минута? Две? Пять?
Меня начинает потряхивать, и я тут же резко замираю, когда вижу… Вижу Зиму! Он выныривает! И он цел. Вроде бы.
— Он здесь! — мне кажется, что я кричу на всю яхту, а по факту из меня вырывается только жалкий писк.
Мы встречаем Виктора на кормовой платформе. Мой взгляд испугано бегает по его телу, ища признаки увечий. Ничего. От облегчения мне становится и больно, и радостно, и даже непролитые слезы чуть обжигают глаза. Вслед за этим во мне начинает вскипать гнев. Я еще больше злюсь и на Зиму, и на Савелия.
Виктор снимает маску и поднимает перед собой руку. На запястье поблескивает мой браслет.
Это. Просто. Невозможно.
Лана бросается в слезах к нему на шею. Симона от восторга пищит и аплодирует.
Я лопатками чувствую тяжелую энергетику, которая невидимыми волнами расходится от Савелия. Он всеобщего веселья явно не разделяет.
Прижимаю ладони к грудной клетке и мысленно уговариваю свое сердце перестать так сильно стучать. Зима отрывает от себя Лану и идет ко мне. Его грудная клетка всё еще быстро и глубоко вздымается. С длиной челки стекает морская вода.
Мое волнение выходит на следующий круг.
Он не боится Савелия. И акул не побоялся. Я даже не знаю, что конкретно в нем может вызвать страх. И может ли вообще?
Витя берет меня за руку и вкладывает в раскрытую ладонь мой браслет. Его пальцы прохладные, влажные и такие… родные что ли. Цел. Он действительно цел. Поверить не могу.
— Надеюсь, ты хватаешь инфу на лету, Савва. И мне не придется повторно показывать, как нужно делать красиво, — уже без прежней иронии и даже капли веселья произносит Зима.
— Один балл в твою пользу.
И всё это звучит довольно сдержанно, но под сдержанностью легко считывается вызов. Савелий эту выходку Зимы не забудет и не простит. Господи, ну зачем вообще нужно было всё это затевать? Ради чего?
— Спасибо, — вежливо благодарю и крепче сжимаю в руке браслет.
— Всегда рад помочь, — Зима улыбается мне и мое глупое сердце вздрагивает.
После опасного приключения все мы на какое-то время исчезаем в своих каютах. У Савелия очередной рабочий видеосозвон. Я сначала прячусь в душевой, затем переодеваюсь и параллельно возвращаюсь к своей роли. Звоню домой, чтобы узнать, как там Снежка. Когда я где-то с Савелием дочь всегда остается под присмотром няни. Он готов тратить деньги на мою дочь (за что я всегда буду ему безмерно благодарна, вопреки всему), но не готов терпеть ее рядом с собой. Поэтому дочь уже привыкла, что ее никудышная мать не всегда бывает рядом.
Вечер подкрадывается незаметно. Потрясающий персиковый закат становится центром внимания для Ланы и чуть-чуть для Симоны. А так девочка полностью поглощена своими переписками с друзьями. Лана фотографирует горизонт, море, затем себя, одетую в крошечный бикини. Даже умудряется затянуть в кадр Зиму. Он в одних хлопковых брюках. Обнимает ее за талию. Они соприкасаются обнажённой кожей. Спасибо, что хоть не целуется и не трахают друг друга глазами. Спокойно на это смотреть просто невозможно. А я и не смотрю. Ну почти.
После ужина я ухожу в каюту. На фоне всех этих резких эмоциональных качель у меня теперь раскалывается голова. Я проваливаюсь на некоторое время в сон, но затем просыпаюсь от какого-то невнятного кошмара. Судорожно ловлю ртом воздух и резко сажусь.
Время давно перевалило за полночь. В кровати я одна. К счастью. Одна мысль о прикосновениях Савелия сейчас вызывает во мне тошноту. Бросаю быстрый взгляд на свои браслеты, которые лежат в футляре и потихоньку выхожу из каюты, чтобы подышать свежим воздухом.
Вокруг непривычно тихо, слышно только шум моря. Мне постепенно становится легче. Ощущая босыми ступнями еще теплое покрытие яхты, я подхожу к лееру и облокачиваюсь на него. Смотрю на звездное небо. Оно здесь какое-то просто невероятное. Такого в городе не увидишь. Прикрываю на пару секунд глаза, наслаждаясь тем, как легкий-легкий ветерок своими прозрачными пальцами перебирает мои распущенные локоны.
Обычно, именно ночью в момент, когда я могу чуть-чуть побыть собой, меня по-особенному накрывают волной различные тяжелые мысли. Они касаются всего: моего будущего, здоровья Снежки. Но сейчас я, наоборот, стараюсь себе напомнить, где нахожусь, с кем и зачем. Сегодня днем я повела себя ужасно, поставила под удар всю свою кропотливую работу. И ради чего?
Хмурюсь. Открываю глаза. Сама уже провожу ладонью по волосам и хочу вернуться в каюту, пока Савелий не пошел меня искать. Интересно, где он? Сто процентов работает в своем отдельном кабинете.
Разворачиваюсь и вижу Зиму. Он видит меня.
Дыхание перехватывает. Я зачем-то крепче сжимаю позади леер, будто могу вот-вот упасть.
Шарю испуганным взглядом по пустынной палубе. Мы здесь сейчас совсем одни. Чёрт.
Витя, конечно же, не слышит моих испуганных мыслей. Он уверенно движется в мою сторону.
Решаю слишком резко не дергаться, чтобы не выдать себя с потрохами. На вечере, посвящённому дню рождения Савелия, я держалась в сто крат лучше. Но тогда Вите не угрожала смертельная опасность. Конечно, это всё равно не оправдание. Я давно уже должна была стать абсолютно неуязвимой и непробиваемой.
Но почему-то именно рядом с ним все мои установки всегда немилосердно сбоят.
Зима одет всё в те же светлые брюки и светлую рубашку, которая просто наброшена на голое тело и даже не застегнута хотя бы на одну пуговицу. Ради приличия.
На яхте минимум света, но я никак не могу избавиться от навязчивого чувства, что свои эмоции сейчас не смогла бы спрятать даже в черной дыре. Но я всё равно упрямо стараюсь не казаться, а быть по-настоящему равнодушной.
— Не спится? — спрашиваю сугубо из вежливости.
— Нет. Чувствую, как качает.
Зима останавливается рядом и облокачивается на леер почти так же, как и я несколько минут назад.
— На борту есть аптечка. Тебе могут принести специальные таблетки.
— Не надо. Жить буду.
Коротко киваю и чувствую, как в нос заползают знакомые нотки мужского одеколона. Ладан. Три года прошло, а я всё равно помню. Тут же блокирую любые воспоминания, которые яркими вспышками бесшумно взрываются у меня в памяти.
Это. Просто. Аромат.
В конце концов, не только Виктор Зима использует эту марку. Так что… Просто нужно выдохнуть и уйти к себе в каюту.
— Хорошо. Тогда спокойной ночи.
Мажу быстрым взглядом по затылку Зимы и хочу развернуться, чтобы уйти.
— Не нужно делать вид, что ты меня не знаешь.
Замираю. Его слова звучат не как претензия, но в тоне отчетливо ощущается усталость и капля раздражения.
— А что изменится, если перестану?
— Это ты мне ответь.
Витя выпрямляется и поворачивается ко мне. Мой взгляд только на секунду падает на его обнаженный торс. Это странная реакция и явно неуместная, но… Вид конкретно этого мужского тела заставляет что-то внизу живота жарко сжаться.
Да, я ложусь с Савелием в одну постель. Делаю это добровольно и также добровольно позволяю ему совершать со мной все те жестокие вещи, которые его безумно заводят. Но во мне эта близость ровным счетом ничего не вызывает. Я не хочу Савелия Кудашевского. Не получаю с ним никакого удовольствия, потому что это не главная цель. Хорошо должно быть ему и только ему. В моменты нашей близости я просто отключаю голову и уношусь мыслями куда-то далеко-далеко.
Когда я была с Зимой мои мысли, чувства всегда были с ним. Я не представляла на его месте другого мужчину. Поэтому, наверное, всё-таки совсем неудивительно, что я так на него реагирую. Это остаточное. Просто небольшая побочка, ну или обычная физиология.
— Я не в настроении вести философские разговоры. Прости.
На этот раз я решительно настроена уйти, и Зима будто улавливает мои намерения. Он ловко перехватывает меня за запястье. Не так жестко и больно, как это обычно привык делать Савелий, но уверенно.
— Пусти, — шиплю и стискиваю руку в кулак.
На мне шелковый длинный халат с рукавами, а под ним еще и ночная сорочка. Вокруг полутьма, но я всё равно боюсь, что он может заметить мои синяки.
— А ему ты себя хватать позволяешь, — вот теперь в голосе Зимы прорезается злость.
— Это мое лично дело: кому и что позволять.
Я почти спокойна. Почти. Но если что-то и пускать наружу, то пусть это будут злость и раздражение. Не более того. Да, уже прошло столько времени и, если быть честной, то я не держу на Витю зла. Я не просыпаюсь и не засыпаю с мыслью, что в тот роковой день он не сдержал общения и не вернулся ко мне. Фокус моего внимания сосредоточен исключительно на Снежке. Поэтому сейчас я пытаюсь растормошить в себе негативе к Виктору только за счет его наглости.
— Полька, — рвано выдыхает он и притягивает к себе. Порывисто, но в то же время мягко.
Я утыкаюсь носом в основание его шеи. Кожа здесь такая горячая-горячая и венка под ней так отчаянно быстро пульсирует.
Он волнуется?
Ни за что в жизни не поверю.
Невозможно так волноваться, когда еще днем с беспечной улыбочкой сиганул в воду к акулам.
— Полька, — повторяет и обнимает меня. Крепко-крепко. — Блядь.
Я не дышу. Стараюсь не дышать, чтобы окончательно не отравиться ладаном его одеколона. Не двигаюсь, чтобы не дать себе ни единого, даже крошечного повода снова ему поверить. Однажды уже сделала это и… ошиблась.
Сердце стучит как у испуганного кролика, которого подобрал с шумной и опасно трассы заботливый прохожий. Я уже и забыла, что объятия могут быть вот такими… без боли.
— Я тебя искал всё это время, — быстро и горячо шепчет Витя, прижавшись губами к моему уху. — Ни дня еще не прошло, чтобы я не думал о тебе. Я боялся, что с тобой могло что-то случиться. Боялся, что нет тебя уже. Поль. Малыш. Я не бросал тебя. Мы с Дымом чуть не подохли в Барсе.
Я малодушно даю себе еще секундочку побыть вот так, в его руках, а затем начинаю упираться.
— Пусти. Пусти меня.
— Не-а. К кому пустить? К нему? Поля, ты знаешь, что он вообще за человек?
— Знаю. Отпусти ты меня уже наконец!
Я вырываюсь и делаю пару шагов назад. У меня страшно горят щеки и очень больно тянет внизу живота от желания, которого быть в принципе не должно. И я себя за него ненавижу не меньше, чем ненавижу Зиму за его умение катать мои эмоции на качелях.
Мы оба ошалело смотрим друг на друга. Оба тяжело дышим.
Нас не может до сих пор притягивать друг к другу с такой же силой, как раньше. Не может! И для этого я сходу могу назвать сотню причин: я несвобода; он несвободен; мне плевать на свою личную жизнь, всё что я делаю, делаю для благополучия и счастья своей дочери; мы никогда толком и не были нормальной адекватной парой, чтобы нас теперь вот так ломало.
— Не знаешь, — цедит Зима. — Если бы ты знала, кто такой на самом деле Савелий Кудашевский, то вряд ли осталась с ним.
— А не много ли ты на себя берешь? Я сама уж как-нибудь разберусь с кем, когда и где мне быть.
— Поля, — Витя снова ко мне хочет прикоснуться, но я шарахаюсь его как огня.
Нам и так крупно везет: мы всё еще чудом остаемся незамеченными.
— Не трогай меня. Не разговаривай со мной больше и, желательно, даже не смотри в мою сторону. Так буде лучше. Для всех.
— Ты это мне говоришь или себе? Думаешь, я не заметил, как ты на меня сегодня палила, когда я раздевался? — Зима позволяет себе один тихий смешок, за который мне хочется влепить ему пощечину.
— Я всё сказала. Мне неинтересно, по какой причине ты тогда не приехал за мной. Я не живу прошлым. У меня есть настоящее и будущее. Тебе советую заняться тем же.
— Ну не пизди хотя бы себе, Поль.
Я его не слушаю.
Ухожу в сторону своей каюты, но Зима, как и когда-то в прошлом догоняет меня. Дурацкая у него привычка.
— Я же вижу, что ты его боишься. Он ненормальный. Дай мне тебя от него избавить.
Он прижимает меня к темной стене коридора, в котором почти совсем темно.
— Да с чего ты взял, что я хочу от него избавляться? У тебя, кажется, развивается паранойя. Меня всё устраивает. Я счастлива. Пусти. Я не хочу, чтобы нас застукали.
— А вас уже застукали, любовнички.
Я испугано выдыхаю. Пару секунд не двигаюсь, малодушно надеясь, что мне это послышалось. Но вряд ли. Перед глазами на бешеной скорости проносятся различные яркие сцены того, что со мной… с нами будет дальше.
Это конец.
Из-за Зимы я не себя подставила, а своего ребенка!
Отталкиваю его. У меня это получается на удивление так легко, что Виктор едва не врезается спиной в противоположную стену узкого коридора. Видимо, тоже успел растеряться и вовремя не среагировал.
— Да ну ладно вам, — слышу тихий веселый смех.
К нам подходит Симона, одетая в пижамные шорты и майку. Я не спешу с облегчением выдыхать, потому что понятия не имею, какую именно часть нашего с Зимой разговора она услышала.
Пусть мы с ней и не враждуем, но всё же Симона — дочь своего отца. И очевидно, что она в любом случае будет на его стороне. Кроме этого, она очень любит Лану и… Как ни посмотри на ситуацию, она получается крайне дерьмовой.
— Я просто пошутила. Мне всё равно, что вы тут делаете. Я уже стольких папочкиных любовниц повидала за свою не такую уж и длинную жизнь, что меня уже просто невозможно чем-то удивить. Психолог говорит, что отсутствие нормальной полноценной модели семьи не очень хорошо на мне сказывается. А я думаю, что она преувеличивает.
Симона неторопливой походкой проходит между нами, зажав в руке смартфон. В последнее время она с ним почти не расстается. Останавливается перед самым выходом на палубу и оборачивается.
— Поля лучшая из всех предыдущих папочкиных подружек. Неудивительно, что и ты на нее слюни постоянно пускаешь. Но ты такой же мудак, как и все предыдущие ухажеры Ланы. Поэтому поберегись. Папа всё это не очень любит.
— Симона, я, — осекаюсь, потому что не могу сейчас вот так с ходу придумать какое-нибудь вразумительное объяснение происходящему. Чуть-чуть радует только то, что она, кажется, не слышала, о чем мы говорили на палубе.
— Держу рот на замке, — она делает смешной вид, будто застегивает свои губы. — Тут бы со своей личной жизнью разобраться.
Когда мы с Зимой снова остаемся одни в узком коридоре я позволяю себе тихо выдохнуть.
Я не сделала ничего плохого, а чувствую себя так, словно перед носом у Савелия занималась любовью с другим. Впрочем, зная его, достаточно уже того, что я просто позволила Зиме ко мне прикоснуться.
— Не подходи ко мне больше, — шиплю как разозленная ядовитая змея. — Никогда.
На этот раз я беспрепятственно попадаю в свою каюту. Ее тишина неприятно давит на уши. Пытаюсь осмыслить произошедшее, но эмоции мешают. Я обнимаю саму себя и воображаю, что меня снова обнимает Зима. Прикрываю на пару секунд глаза, воображаю себе… всякое.
Нет. Хватит.
Это просто не имеет смысла. Прошло уже то время, когда я могла идти вслед за своими «хотелками» и ни о чем не думать. Раньше я танцевала на граблях под названием «доверие» и могла бы это делать и сейчас до тех пор, пока окончательно не загнала себя в могилу. Но у меня есть ребенок. Я несу за него ответственность, а это значит, что каждый свой шаг нужно уметь планировать и просчитывать.
— Иди к чёрту, Зима, — бурчу себе под нос, пока ухожу в душевую, чтобы ополоснуть ноги.
На этот раз я проваливаюсь уже в полноценный глубокий сон и явно проснулась бы не раньше десяти. Но меня будит Савелий своими собственническими прикосновениями. Я даже не слышала, в котором часу он лег и ложился ли вообще.
— Встань раком, — тихо командует, раздевая меня.
Я подчиняюсь скорей рефлекторно, чем осознанно. Отключаю любые подлинные эмоции и отыгрываю роль послушной куклы на твердую пятерку. Даже не шиплю, когда Савелий наматывает мои волосы на кулак с такой силой, что кажется еще чуть-чуть и снимет скальп.
Вторая часть наших выходных на яхте проходит спокойней, чем первая. Никаких опасных приключений, ненужных взглядов и тревожных мыслей. Симона, как всегда, полностью погружена в свой телефон. Лана безуспешно пытается убедить Савелия, что ее избранник достойный быть вхожим в их семью.
Я лишь один раз внутренне вся напрягаюсь, когда Савелий и Зима уходят поговорить с глазу на глаз.
— Может, хоть ты его смягчишь, а? — подсаживается ко мне Лана.
Мне хочется улыбнуться, но вместо этого я делаю глоток апельсинового сока. У меня до сих пор чуть-чуть болит затылок от крепкой хватки Кудашевского и между ног саднит от грубых размашистых толчков, которые словно стремились разорвать меня изнутри.
Я научилась играть по правилам Кудашевского, а не вить из него веревки. Боюсь, что эта стратегия мне не по зубам.
— Твоего брата невозможно смягчить. Ты же знаешь.
— Знаю, но ты спишь с ним. Причем не первый день, а раз так, значит чем-то же ты его зацепила, правда? Значит и влияние какое-то имеешь.
— Не имею. Совсем. Извини.
Лана поджимает губы и откидывается на спинку стула.
— Я просто хочу устроить свою личную жизнь. Но с таким надзирателем это просто нереально.
В любой другой ситуации я бы рискнула помочь Лане и по-человечески ей посочувствовала. Но жизнь научила меня беспокоиться в первую очередь о своих интересах и не подставляться ради чужих.
— Мне жаль. Но, думаю, Виктор сможет разрулить ситуацию и без посторонней помощи.
— Да-а, — посмеиваясь, тянет Лана. — Вику палец в рот не клади. За это он мне еще больше нравится.
Я мило улыбаюсь, хотя ее слова неприятно царапают что-то внутри меня. Не думала, что я умею ревновать. Обычно, свою ревность ярко и не всегда приятно демонстрировал как раз таки Зима.
Когда он и Кудашевский возвращаются, мы с Ланой обе синхронно расслабляемся. Судя по обрывкам фраз, они всё это время обсуждали работу, деньги и бизнес в целом. Вроде бы ничего криминального. Отлично.
Когда наша яхта причаливает к берегу я уже почти собрала все свои вещи. Б
Прижав телефон плечом к уху, я разговариваю с няней и выхожу из каюты.
— Мы скоро уже будем, — сообщаю.
На выходе случайно сталкиваюсь с Зимой и едва не роняю телефон.
— Извини, — коротко бросает, придержав меня за плечо.
Я смахиваю его руку, в глаза не смотрю и спешу уйти. С одной стороны, я хочу поскорей сесть в машину и больше не видеть Витю. С другой, что-то внутри тихонечко ноет и не хочет с ним прощаться.
Как только я оказываюсь на заднем сиденье, осознаю, что — всё. Очередной экзамен можно считать пройденным. Не без осечек, есть еще над чем поработать, но, кажется, мне повезло и Кудашевский не знает о нашем с Зимой маленьком «рандеву».
Стряхиваю с руки кардиган и замечаю в его складках листок бумаги, сложенный в маленький квадратик.
Беру его, разворачиваю и вижу номер телефона, написанный далеко не каллиграфическим, но вполне разборчивым почерком, а под номером небольшая приписка:
Сглатываю и быстро прячу на самое дно сумки записку, когда в машину садится сначала Савелий, а затем и водитель.
Стараюсь казаться такой, какой бываю обычно, а в голове красными буквами так и пульсирует послание Зимы. Когда он успел мне его подсунуть? В тот момент, когда мы «случайно» сегодня столкнулись? Скорей всего.
Мне одновременно хочется и улыбнуться тому, как Витя с бесстрашием камикадзе прет вперед и в то же время отругать его за непонятливость и упрямство.
— Посмотри на меня.
Голос Савелия буквально выдергивает меня стальной хваткой из размышлений. Поднимаю на него взгляд. Он фиксирует мое лицо, взяв его двумя пальцами за подбородок.
— Тебе есть, что мне сказать?
Его вопрос меня удивляет своей абстрактностью. Обычно, Савелий коммуницирует со мной по факту, без намеков и долгих вступлений.
— Нет.
— Ты уверена?
Страх уже во всю дребезжит за грудной клеткой. Неужели заметил что-то? Или Симона проболталась? Если бы это было правдой, вряд ли сейчас Савелий вёл себя так сдержанно.
— Абсолютно.
Он коротко кивает в подтверждение каких-то своих мыслей и отпускает меня.
— Поехали, — отдает сухое распоряжение водителю и открывает свой планшет, на котором привык работать вне дома.
Я же внешне по-прежнему остаюсь совершенно спокойной, будто это не у меня в сумке лежит записка от другого мужчины, который вроде бы согласен с тем, чтобы забыть о нашем общем прошлом.
— Мамочка, хочу с тобой! — прыгает на одном месте Снежка, крепко держа меня за край длинной юбки.
— Котёнок, я еду по делам. Ненадолго, а как только вернусь мы с тобой проведем весь день вместе.
— Нет, — упрямится дочка и хмурит бровки. — Хочу с тобой! — она еще крепче сжимает ткань юбки, отчего непременно останутся складки.
Чёрт бы побрал Кудашевского и его просьбу, которая и на просьбу совсем не похожа! Это его типичный приказ, который нельзя ни оспорить, ни отменить.
Через несколько дней после нашего возвращения с яхты Савелий пригласил меня к себе в кабинет и заявил о намерении устроить выставку. Я обязана заняться ее подготовкой. Сказать, что я удивилась — это ничего не сказать.
Нет, конечно, я имею кое-какое представление о том, что это такое. Благодаря своей покойной бабуле. В прошлом, когда я еще была в эскорте Кудашевский водил меня на подобное мероприятие. Когда я жила в Кёльне прослушала несколько лекций, посвященных живописи, но всего этого явно мало, чтобы заняться таким серьезным делом.
— Ты умеешь меня слушать и делать то, что я тебе говорю. Остальное — не имеет значения. Начинай подготовку. У тебя есть три недели, — безапелляционно выдал Кудашевский.
И вот сейчас я должна съездить в несколько мест, чтобы лично их посмотреть и определиться, где именно будет проходить выставка. Помощник Кудашевского выдал мне список. Можно было бы ткнуть в первое попавшееся, но я подхожу к делу тщательно.
— Снежок, мама будет очень занята. Времени мало, а я должна всё везде успеть.
Дочь продолжает капризничать, и я за это на нее не злюсь. Понимаю же, что ей меня мало. Только вот недавно два дня пропадала непонятно, где, вернулась и теперь отъезд даже на пару часов малышка воспринимает как очередное предательство. Но я действительно не могу взять ее с собой, потому что график просмотра жесткий. И отказаться от затеи тоже не имею права, поэтому пытаюсь найти компромисс.
— Я постараюсь быть очень-очень быстрой.
— Как ветелок?
— А ты как считаешь, ветерок очень быстрый?
— Да. А еще он мягкий!
— Правда мягкий? — я присаживаюсь на корточки.
— Он делает вот так, — Снежка едва касаясь ладошкой моей щеки, скользит по ней, показывает, как ощущает прикосновения ветра.
— Надо же. Действительно мягкий. Или это была не ты, а он?
— Я, мамочка! — Снежка улыбается. — Это я!
— Моя ты маленькая и самая-самая любимая девочка на свете, — я обнимаю дочку, а затем принимаюсь ее целовать то в макушку, то в щечку. — Я скоро вернусь. Обещаю. А ты пока побудь чуть-чуть с няней и с Симоной.
К нам в гостиную как раз спускается Симона.
— Симона делает так: клик-клик-клик.
— Эй, не сдавай меня! — в шутку журит Симона. — Просто у меня много друзей и я люблю с ними переписываться, раз уж нет сейчас возможности со всеми встретиться.
— Клик-клик-клик! — Снежка начинает прыгать то на одной ножке, то на другой.
— Мне уже пора, — обращаюсь к Симоне и выпрямляюсь.
— Окей. Без проблем. Я сегодня всё равно весь день дома.
— Спасибо.
Няня — это одно, а с Симоной Снежка не будет чувствовать себя одинокой.
— Идем ко мне, Снеговичок.
— Я сама! Сама! — малышка уже забыла о своей грусти и бежит в сторону лестницы.
— Присмотри за ней, пожалуйста.
Симона коротко кивает и уходит вслед за дочкой.
Первые два адреса в моем небольшом списке приходиться почти сразу же вычеркнуть. Они совершенно не подходят для выставки. Не понимаю, почему помощник Кудашевского вообще их включил. Остается еще один, но если и он не подойдет, то я не знаю, что делать. Придется самой искать адреса. Это займет еще какое-то время, а у меня его не так уж и много. Чёрт.
Молчаливый водитель Кудашевского плавно тормозит у отеля с интересным названием «The Shelter».
Звучит не пафосно и не избито. Внешне здание выглядит премиальным, но не кричит об этом, а просто тихо констатирует, как факт.
Меня уже ждут.
С первых секунд, как только я попадаю в зал, понимаю, что это — оно. То, что нужно. Просторное помещение с нужным количеством света. Моя фантазия быстро дорисовывает полотна, которые будут тут выглядеть просто идеально.
Внимательно слушаю все нюансы, задаю несколько уточняющих вопросов и внезапно ловлю себя на том, что мне нравится весь этот организационный процесс. Я столько времени провела в роли игрушечной собаки Кудашевского и вот он, словно в поощрение предоставил мне возможность чем-то заняться. Я понимаю, зачем он это делает, чтобы не казаться обычным зажравшимся богачом, который просто трахает любую понравившуюся женщину. Савелий в очередной раз хочет всем доказать, что у него только тяжёлый люкс в арсенале, а среди любовниц нет тупиц, которые только то и умеют делать, что сосать член. Но как бы там ни было, а я позволяю эту каплю радости, чтобы поддержать себя ментально.
— Нам подходит, — выношу свой вердикт.
Договор и все прочие юридические моменты будут решены уже завтра. Первый пункт в списке моих дел на сегодня можно считать выполненным. Остался еще один. Не менее сложный.
Перед тем как вернуться в машину я спрашиваю у женщины, которая проводила мне сегодня экскурсию, где в отеле можно воспользоваться уборной. Как только я в ней оказываюсь, даю себе пару минут для передышки.
Подхожу ближе к ряду раковин, вынимаю со дна сумки записку от Зимы и кладу ее на мраморный столик. Смотрю на нее, гипнотизирую.
Звонить или нет?
Я уже знаю ответ, но всё равно сомневаюсь. Вряд ли та информация, что есть у Вити насчет Кудашевского сможет меня удивить. Дело даже не в ней. Я хочу расставить между нами все точки над «i». Спокойно и внятно объяснить Зиме, почему не нужно больше пытаться даже приближаться ко мне. Сказать, что я не против, если он будет и дальше развивать отношения с Ланой. Конечно же, ни слова не скажу о своей ревности. Я уж как-нибудь с ней справлюсь. Мне не нужны все эти игры, потому что Кудашевский просто переломает мне хребет во всех возможных смыслах этого слова, если узнает о них.
Выдыхаю. Мою руки с такой тщательностью, словно готовлюсь не к звонку, а к операции, а затем набираю.
Смотрю на себя в зеркало, пока слушаю гудки в трубке. Нервничаю, но внешне держусь безупречно.
— Зима, — чеканит Витя.
Замираю. Его голос звучит так веско и почти мне незнакомо. Так он со мной говорил в нашу самую первую встречу, правда, теперь чувствуется гораздо больше авторитетности.
— Привет. Это я. Узнал?
— Поля, — то ли спрашивает, то ли просто выдыхает мое имя. — Привет.
— У меня есть полчаса свободного времени. Я заеду в ТЦ у моста. Можем там встретиться.
Морщусь собственному отражению, потому что в моменте кажется, что я говорю таким же тоном, которым привык говорить Кудашевский. Я не хочу перенимать его привычки. Ни одну. Но слишком долгое нахождение с ним делает свое дело. С другой стороны, я не должна ни тоном, ни словом показать Зиме, что хоть сколько-нибудь заинтересована конкретно в нем, а не в нашем разговоре.
— Ок. Скоро буду.
— Найдешь меня на фуд-корте.
Первой завершаю вызов и тут же чищу историю звонков. На всякий случай. Прячу телефон, выбрасываю записку и проведя ладонями вдоль юбки, выхожу.
В ТЦ, как всегда, достаточно шумно. То тут, то там мигают различные рекламные вывески и ценники скидок за покупку трёх пицц, играет веселая музыка.
Для правдоподобности и естественности своего желания немного погулять по бутикам, я зашла в первый попавшийся и купила шелковый платок. Теперь лавируя между стаек голосистых подростков-неформалов, покупаю себе круассан с вяленными томатами и стакан лимонада. Выбираю столик у окна, откуда видно летнюю террасу и сажусь.
Стараюсь казаться максимально спокойной. Есть совсем не хочется, потому что внутри всё дрожит от напряжения, но я себя заставляю. Ни один мужчина не вызывал во мне такого калейдоскопа чувств. Я их всё прячу-прячу, а они упрямо пытаются продраться наверх. С переменным успехом на них действует только железобетонный факт, что на этого человека нельзя положиться. А мне нужна стабильность вместо бесконечной неопределенности.
Щипаю по чуть-чуть свой круассан и замечаю знакомую высокую фигуру. Она ловко огибает людей и движется в мою сторону. Светло-серые брюки, белая футболка-поло. Зима выглядит стильно и в то же время просто, а у меня всё равно сердце предательски ёкает. В руках у него поднос, заставленный картошкой-фри, бургерами, мороженым и напитками.
С виду он кажется таким спокойным и расслабленным и внутри его будто совершенно не рвет на части так, как рвет меня.
Витя опускает поднос на столик и усаживается напротив меня.
— Сто лет не ел всю эту гадость, — весело заявляет. — Разучился даже заказывать, представляешь? Думал, мороженое будет с двойной карамелью, а мне дали просто две порции, хочешь?
Я едва заметно качаю головой.
Зима осматривается по сторонам, берет бумажный стаканчик и отдает влюбленной парочке студентов, которые сидят через столик от нас и жуют одну картошку-фри на двоих. Они благодарят и улыбаются Вите так, словно он сделал для них что-то невероятное.
Жадность — не про него.
Снежка тоже никогда не жадничает. Это у нее явно от Зимы.
Смаргиваю. Делаю небольшой глоток своего лимонада с мягким привкусом дыни и стараюсь убрать в сторону все ненужные сейчас мысли. Но это сложно, потому что такое показушное веселое настроение Вити немного сбивает с толку. Он играет или действительно так себя чувствует? А какая мне вообще разница?
— Я хотела с тобой кое-что обсудить, — спокойно напоминаю.
— Да, я это уже понял, Поль.
— Мы, кажется, неправильно всё начали. И я повела себя странно на дне рождения Савелия.
Зима не смотрит на меня. Он занимается тем, что открывает соус для картошки, а затем принимается протирать руки влажной салфеткой. Это… раздражает. Но, с другой стороны, так, наверное, лучше, когда мы не глаза в глаза. Мне уж точно.
— Что было в прошлом, то было, Вить. Ты не приехал тогда, я исчезла. Ты меня искал, решив, что я попала в беду. Но как видишь, это не так. У меня всё хорошо. Я счастлива. Очень. Поэтому не хочу, чтобы между нами остались какие-то недопонимания или обиды. Давай просто останемся… м-м-м… приятелями. Ладно?
Витя иронично улыбается одним уголком губ и макает картошку в соус больше, чем требуется.
— Что не так?
— Всё так, Поль. Я просто очень внимательно тебя слушаю.
— Нет, ты смеешься надо мной, но я не сказала ничего смешного.
— Меня веселят твои попытки наебать меня, — он откладывает в сторону, «вымоченную» в соусе картошку и берется за следующую. — Когда Кудашевский рядом ты врешь намного-намного лучше.
— Я не вру.
— Слушай, может, мы вместе были и недолго, но я всё-таки немного тебя знаю. И по своей воле рядом с Кудашевским ты никогда бы не согласилась остаться.
Я опускаю руки себе на колени и стискиваю в кулаки. Хотя бы так пытаюсь выпустить наружу часть ненужных эмоций.
— Ты совсем меня не знаешь, Зима. Ты только хочешь верить, что знаешь. Этого я тебе, увы, запретить не могу.
— Закончила? Или еще что-то хочешь добавить?
— Закончила.
— Ну тогда дай мне сказать.
Витя отодвигает в сторону поднос и поднимет взгляд на меня. Я едва сдерживаюсь, чтобы не втянуть голову в плечи. Меня насквозь прошибает этот зрительный контакт, а еще осознание, что глаза Снежки тоже достались ей от папы. Гены у него, надо отдать должное, довольно сильные.
— Я знаю то, что он за тебя вернул долг «Детектору». Ты почему-то мне забыла рассказать, как вообще там оказалась. И, почему не можешь оттуда уйти. Кудашевский вытащил тебя из детекторской ямы, а ты в благодарность за это стала его любовницей. И как я понимаю, от него теперь так же сложно уйти, как и от «Детектора» в свое время. Поэтому не нужно мне здесь ссать в уши про то, что ты с ним пиздец какая счастливая и сама не хочешь никуда уходить.
Он откидывается на спинку мягкого диванчика и нервно выдыхает, глядя в окно.
— Узнаю прошлого Виктора Зиму, — холодно подмечаю.
— А я тебя то узнаю, то нет! И меня это злит, Поль! Я не бросал тебя и не предавал. Мою машину буквально подорвали, когда я сопровождал Дыма с Ярой. Только поэтому я не сдержал свое обещание. А когда оклемался, рванул к тебе, но тебя уже нигде не было. Что я должен был думать? Конечно, только плохое и бросился на твои поиски. Я собирал бабки, чтобы выкупить тебя из «Детектора». Я хотел быть с тобой, Поль. Но ты не посчитала нужным рассказать мне всё.
— С доверием у нас всегда были проблемы.
— А с ним — ок? Доверие охуенное?
— Ты меня сейчас пытаешься в чем-то обвинить? Ты выбрал своих друзей, Зима. Выбрал гребанный криминал, а не меня. Мои проблемы для тебя показались пустяковыми.
— Потому что ты не рассказала всей правды! Откуда я мог знать, что ты попала в такую беспросветную жопу?!
Мы на секунду затихаем, потому что на нас уже начинают коситься люди. Лишнее внимание уж точно не нужно ни мне, ни Вите.
— Всё, что я хотела, уже сказала. Мне пора.
— Нет. Я еще не закончил, малыш. Раз уж у тебя с Кудашевским, по твоим словам, офигительные отношения, от которых любая пони рядом буде срать конфетти, то ты наверняка знаешь, кто он. Да? Знаешь, что не единственная у него, верно?
— Конечно, знаю.
— И также знаешь, что парочка его любовниц мертвы?
— Причем здесь это?
— Я нарыл кое-какую информацию о твоем горячо любимом Савве.
От страха я прикусываю нижнюю губу и еще сильней сжимаю под столом руки в кулаки.
— Не нужно лезть туда, куда тебя не просят. Савелий этого не любит. Ты и так дал ему кучу поводов не питать к тебе никаких теплых чувств. Не вынуждай его причинять тебе вред.
— Боишься за меня?
— Нет. Просто ты поступаешь глупо.
— Он их убил, Поль. В этом нет сомнений.
— У тебя есть неопровержимые доказательства?
— Думаешь, Кудашевский позволил бы им остаться?
— Ну значит твои слова не больше, чем обычная клевета.
Я вижу, как взгляд Зимы начинает темнеть. Он злится. На меня. Отлично, пусть и дальше это делает. Может, хотя бы так он отцепится и тем самым перестанет подставлять нас обоих под удар?
— Поля, ты в опасности. Кудашевский неадекватный мужик. Я тебе всё это говорю не для того, чтобы ты бросила его и вернулась ко мне. Ок. Вообще без проблем. Не хочешь быть со мной, не нужно. Но подумай о своей безопасности.
— У нас с Савелием всё хорошо.
— Он наёбует людей на очень большие бабки. И поверь, в криминале варится побольше моего.
— Эти слова тебе тоже нечем подтвердить?
— Он использует избитую схему, чтобы отмывать деньги.
— Все мы неидеальны. Мне пора.
Я встаю из-за стола и поправляю свою юбку.
— Почему ты выдаешь ему такой кредит доверия? За какие такие заслуги, Поль? А какой процент?
— Перестань паясничать. Если ты хочешь меня обидеть, то у тебя ничего не получится.
Зима встает вслед за мной, обходит стол. Мы близко друг к другу, но я готова к этой близости, поэтому не «плыву» и не воображаю насчет нас ничего романтического.
— Я хочу помочь. Хочу, чтобы ты не сидела в клетке, как это уже было с «Детектором». Я знаю, как ты умеешь играть. Знаю, что предал твое доверие. А еще я знаю, что ты не глупая и всё прекрасно понимаешь.
Мне становится тяжело от его слов, от того контраста эмоций, которым Витя фонтанирует. Он сейчас так ласково и обеспокоенно смотрит на меня. В голосе нет прежней острой стали, об которую так просто порезаться.
— Мы можем свалить прямо сейчас. Кудашевский заебется лапы к тебе тянуть. Я их ему обрублю. Не сразу, но у меня есть некоторые идеи. Ты начнешь нормальную жизнь, Поль. Ты ее, блядь, элементарно заслуживаешь!
Я стискиваю зубы, чтобы не издать ни единого звука. Внутри всё дребезжит, сердце обливается кровью. Я не верю Зиме, но хочу поверить. И, возможно, не будь у меня Снежки, я бы в очередной раз бросилась в омут с головой. Но не теперь. Нет.
— У меня уже есть, — медленно произношу, — нормальная жизнь. Мне всё нравится. Это именно то, что я пытаюсь до тебя уже битый час донести. Мне неинтересна никакая информация о Кудашевском. Это был наш с тобой последний разговор. Всего хорошего, — я чуть пячусь.
Зима смотрит куда-то в пространство невидящим взглядом. Он кажется мне сейчас вдребезги разбитым.
— И еще одно. Если ты просто морочишь Лане голову, то прекрати. Она этого не заслуживает. А если нет, то я вам желаю счастья. От чистого сердца. Она хорошая девушка и совершенно не похожа на своего брата.
Я быстро покидаю пределы фуд-корта, спешу к лифтам. Не оборачиваюсь. В грудной клетке нестерпимо жжет боль, а перед глазами стоит невидящий взгляд Зимы. Как только створки лифта закрываются, я присаживаюсь на корточки и обнимаю себя руками, пытаюсь унять глупую острую боль.
Я саму себя затащила в капкан и вряд ли теперь уже выберусь. Он слишком глубоко вгрызся в мои кости своими острыми зубьями.
Я наношу один точный удар за другим. Блокирую встречный. Уворачиваюсь. Снова атакую.
Будь это настоящий бой, сейчас Денис улетел бы в нокаут. Но я останавливаюсь за секунду «до» и просто мажу перчаткой по его скуле. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы стало понятно,
Мы не профи и нам не платят бабки за то, чтобы мы друг другу «разукрашивали» рожи на потеху публике. Просто тягаем здесь железо и отрабатываем удары чисто для поддержания хорошей физической формы и хорошего настроения. Ну или херового. Тут уж как карта ляжет.
— Думал, ты меня уложишь, — выплюнув капу, посмеивается Денис.
— Правила знаешь. Никакого мордобоя, иначе тренер пинка под жопу даст и больше не разрешит сюда приезжать.
— Дружище, да ты бы себя со стороны видел! Бык на корриде и то поласковей бодается!
Я обливаюсь водой из бутылки, чтобы хоть немного остудиться. Мы сегодня с Денисом нарезали круги на ринге херову тучу времени. Физически я чувствую себя чуть лучше мертвеца.
Устало падаю на скамью. Мышцы знакомо горят огнем. Пытаюсь привести дыхание в норму. Разматываю бинты на руках.
Денис прав. Я сегодня жестил по-особенному усердно. Пытался избавиться от злости, которая наполнила меня уже просто до краев. Получилось процентов на пятьдесят.
— Отдохнем и давай на еще один заход.
— Э-э-э! Не-е-ет, Зима! Я пас.
Денис падает рядом и жадно опустошает свою бутылку.
— Мать в обморок упадет, если увидит меня с разбитой рожей. А ты мне ее точно разобьешь.
Мы ржем. Меня еще процентов на пятнадцать попускает. Впервые за последние несколько дней я не могу ни о чем думать, кроме кровати, в которую упаду, как только довезу свой зад до дома.
— Ладно. Пожалею твою мать. До встречи, — я хлопаю Дениса по плечу и встаю. Нужно еще успеть принять душ, пока горячая вода есть.
Денис догоняет меня уже у раздевалки.
— Зима, постой! Я кое-что хотел у тебя узнать.
— Что?
Мимо проходит несколько бородатых мужиков, которые у нас исключительно по части железа. Мы киваем друг другу и как только их басистый смех и шутки с отборным матом утихают за дверью раздевалки я перевожу выжидательный взгляд на Дениса.
— Тут такое дело. Мне работа нужна. Может, есть какая-нибудь вакансия у тебя? Я всё могу делать: руками, ногами и башкой.
— У меня вариантов нет. Людей уже стало больше, чем самой работы. Нужна оптимизация. Но я поговорю с владельцем клуба. Он парней в охрану готовит. А ты у нас крепкий малый, — я киваю на бицепсы Дениса. — И с головой порядок. Такие люди ему всегда нужны.
— Зима, я тебе пиздец как буду благодарен. В жизни сейчас такая лютая жесть творится. Мне реально нужны бабки. Еще чуть-чуть и в криминал полезу.
— Кто ж тебя так просто в криминал возьмет? Да и нехер туда лезть. Будет тебе работа. Давай, не болей.
После наспех принятого душа, я переодеваюсь, забрасываю спортивную сумку на плечо и прощаюсь с мужиками.
На парковке мне в ладонь короткой вибрацией бьет смартфон. Бегло смотрю на экран и вижу сообщение, которое пришло на мою рабочую почту. Заглядываю внутрь, когда уже сажусь в машину.
В моем отеле планируется выставка. Для меня и всей моей команды это абсолютно новый опыт. Сеть моих гостиниц — это комфортное уютное убежище, в котором каждый постоялец может почувствовать себя как дома. Мы с отцом долгое время часто переезжали с места на место, пока окончательно не осели. Поэтому я как никто знаю, каково это — быть неприкаянным.
Сентиментально?
Возможно.
Но я не выпячиваю эту сентиментальность и уж тем более не ставлю во главу угла. В конце концов, я делаю на гостиничном бизнесе бабки.
Но пафосная выставка не совсем вписывается в концепцию отеля. На мой, конечно, субъективный взгляд. А вот моя команда спецов считает иначе. Я выслушал массу логических доводов, почему мы должны поддержать это мероприятие и не нашел ни одной причины, чтобы начать быковать.
Осталось дело за малым: глянуть договор и поставить свою подпись.
Хочу разобраться с этим уже дома, но в последний момент мой взгляд падает на фамилию заказчика. Кудашевский С.М.
— Охуеть, — тихо выдыхаю и продолжаю пялиться на экран так, словно имя этого долбанного урода вот-вот растворится.
Я не верю, что это его полный тезка. А еще не верю, что это просто совпадение. Мы же на яхте с Кудашевским обсуждали бизнес. К тому же, если я на него навел справки, логично, что он мог сделать то же самое перед нашей встречей.
Швыряю телефон на соседнее сиденье, где уже небрежно лежит спортивная сумка и завожу двигатель. Эмоции зашкаливают. Это непрофессионально, пусть я в салоне один и никто не станет свидетелем моей… хм… слабости?
Сильней сжимаю руль, давлю на газ.
В любой другой ситуации я повел бы себя спокойно. Но всё, что так или иначе касается Полины до сих пор тупо режет по живому.
Она отбрила меня. Я пытался ее вразумить, а по итогу выставил себя идиотом, забота которого нафиг никому не упала. И я послал всё к черту. Хочет быть с Кудашевским? Пожалуйста. Мне-то что? Моя жизнь не обязана крутиться вокруг одной женщины. Поэтому я смещаю свой фокус на работу и тренировки. Не то чтобы это сильно помогало, но уж точно хорошо отвлекает.
До этой секунды.
— Хер тебе, Кудашевский, а не выставка, — сцеживаю яд сквозь крепко стиснутые зубы и еще прибавляю скорости.
Усталость как рукой сняло. Я бодрый и снова злой как чёрт.
Приеду домой и первым делом отменю заказ. Никакой выставки в моем отеле не будет. Точка.
Но как только я переступаю порог квартиры в ладонь снова бьет вибрация смартфона. На этот раз уже ритмичней.
Звонит Макс.
Чёрт. Я ему не дал отбоя насчет сбора любой новой инфы о Кудашевском. Да и слежку за Полиной я не снял. Хотя это и не слежка, а скорей присмотр, с которым тоже надо завязывать.
— Да? — отрывисто отвечаю и варварским образом наступаю на пятку одного кроссовка, чтобы стянуть его с ноги, затем другого.
— Старик, эта инфа тебя точно удивит.
— Завязывай. Никакая инфа мне больше не нужна. И слежку тоже сворачивай.
В трубке на несколько секунд виснет молчание. Я успеваю включить всюду свет и оттащить спортивную сумку в ванную.
— Я только начал втягиваться и дело пошло, а ты ломаешь весь кайф, — недовольно ворчит.
— Меня больше не ебет, кого еще там Кудашевский кинул или грохнул.
— Так речь не о нем. А о Полине твоей.
Я на секунду застываю. Вдох. Выдох. Не моя она. Никогда моей и не была.
Но сердце всё равно, сука, дёргается.
— Ну и? — хриплю.
— Старик, ты в курсе, что у нее есть дочь?
Вопрос Макса проходится по мне жестким нокаутом. Я почти чувствую характерную боль где-то в районе разбитой в хлам скулы.
Только вот я почему-то всё еще нахожусь в сознании. И рожа моя цела.
— В смысле?
— В прямом, каком же еще? У нее есть дочь. Малая совсем еще. Засекли их вот буквально пару часов назад. Подумал, что ты захочешь узнать об этом.
— Фото есть?
— Ага. Уже шлю.
— Ок. Давай потом еще созвонимся.
— Так мне сворачиваться или как?
— Пока ничего не меняй.
Сбрасываю вызов и на пару секунд тупо зависаю. Пялюсь куда-то сквозь пространство коридора и не могу собрать мысли в кучу.
Короткая вибрация в руке оповещает о том, что фото уже присланы.
Крепче сжимаю корпус смартфона, смаргиваю и напрочь забыв о спортивной сумке, которую нужно разобрать, прусь на кухню.
Мне нужно выпить. Несколько глотков, чтобы расслабить башку, иначе она точно взорвется.
Откладываю смарт на стол и роюсь в шкафах. У меня где-то здесь припрятано пару бутылок с элитным алкоголем.
Отвинчиваю крышку и наливаю в стакан. А у самого взгляд тянется к смартфону. Внутри зудит навязчивое чувство поскорей открыть папку и посмотреть на фотографии. Но я намеренно торможу.
На этот мысленный вопрос ответ тоже не ищу. Намеренно.
Делаю несколько обещанных себе же глотков и со звоном отставляю стакан на стол. Хватит тянуть.
Дочь. Дочь. Дочь.
Дочь — это серьезно. Нет. Это ПИЗДЕЦ как серьезно.
Вспоминаю ее слова о том, что с доверием у нас всегда были проблемы. Я думал, это можно как-то вырулить, исправить. Она же выбрала переть до последнего.
— Сука.
Хватаюсь за бутылку. Сам не понимаю, что конкретно хочу сделать: плеснуть еще или разбить вдребезги. Прихожу к компромиссу и возвращаю бутылку на место.
Нажираться в хлам на сегодня не стоит у меня в приоритете. Я просто… устал. Дико.
Нарезаю пару кругов по кухне. Выпивка знакомо и мягко из-за небольшого количества ударяет в голову. Выдыхаю и всё же лезу в смартфон.
Фотографий немного, но достаточно, чтобы хорошо рассмотреть Полю с дочерью.
Сердце опять дёргается.
Они гуляют в элитном парке загородом.
Девочка всюду держит Полину за руку. Маленькая такая и красивая. Копия мамы.
Неосознанно провожу большим пальцем по экрану, очерчиваю контур маленькой пухлой щечки. Милый розовый костюмчик, высоко собранные два кудрявых хвостика.
У меня в груди почему-то мгновенно расползается какое-то неизвестное до этой секунды тепло. Оно странное. Чужое.
Пролистываю одну фотографию за другой. Останавливаюсь. Приближаю. Смотрю на ребенка с другого ракурса. Ищу даже самый крошечный признак схожести с Кудашевским.
Не нахожу.
Но и Симона на своего больного папашу не очень-то и похожа. И нигде не написано, что, кроме нее, у Кудашевского еще есть дети.
Поднимаюсь взглядом к лицу Поли. Она улыбается. Блядь. Я уже и забыл, какой красивой бывает, когда улыбается. Самому тоже вдруг улыбнуться хочется, потому что видно, что здесь Поля реально счастлива.
— Ну я же знаю, какая ты, — зло шепчу. — А ты меня в сомнения постоянно макаешь.
Щелкаю еще пару фотографий. Зависаю на той, где девочка взята крупным планом.
Нервно дергаю кадыком, пытаясь сглотнуть. Сердце опять опасно дёргается. Сигнализирует.
Я не разбираюсь в детском возрасте. Сколько ей? На трёхлетку тянет?
Это смешно, но я иду гуглить, как может выглядеть ребенок в три года. Всё, вроде бы, сходится.
Те несколько глотков алкоголя будто за секунду выветриваются из башки. Я больше не чувствую расслабленности. Устанавливаю рекорд по быстроте отрезвления, блядь.
Сроки совпадают.
Шумно выпускаю воздух и откладываю смартфон. Тру веки.
Догадка о том, что эта малая, которая похожа на куколку, может быть моей, бьет невидимым кулаком прямо в затылок. Внутри всё переворачивается. Меня швыряет от точки какого-то не совсем адекватного счастья в сторону дикой ярости и обиды.
Я могу всё понять, даже если понимать не хочу. Могу уйти в сторону и не навязывать свои принципы жизни. Могу не судить людей за их, мягко говоря, неоднозначные поступки. Все мы неидеальны. Жизнь неидеальна. Но блядь.
Умолчать о ребенке. Здесь мой лимит понятливости заканчивается.
Злость обдает жаром мою грудную клетку. Сжимаю руки в кулаки, сверлю напряженным взглядом давно погасший экран смартфона.
Я не хочу гадать. Мне нужна конкретика.
Вспоминаю о выставке и договоре.
О том, чтобы ее отменить уже и речи быть не может.
Мне нужны дополнительные ниточки, за которые я буду удерживать Кудашевского. А раз так, то удерживать получится и Полину. Продолжать использовать Лану уже не вариант. Она явно хочет получить от меня б
Поэтому несмотря на позднее время, звоню своим из отеля, чтобы уточнить кое-что по поводу выставки.
— Курирует ее сам Кудашевский или кто-то из его людей?
— Его… эм… девушка. Она всем заправляет.
А вот это уже интересно.
— Кто именно?
— Полина Бессонова.
— Хорошо. Я понял. Завтра подпишу договор и начнем работу. Спокойной ночи.
— Отлично! — киваю осветителям и возвращаюсь к списку картин, которые должны вот-вот уже прибыть на склад.
Подготовка к выставке идет полным ходом. Каждый этап проходит безупречно, но есть один существенный нюанс — хозяин отеля Виктор Зима.
И теперь, пусть и на короткий промежуток времени, а мы с ним стали что-то типа деловых партнеров. И учитывая, что этот зал как один из вариантов был отобран человеком Кудашевского, Савелий прекрасно обо всем осведомлен.
Я до сих пор не решила, как отношусь ко всему происходящему. Но ничего хорошего по привычке уже и не жду.
Моментами, конечно, стараюсь себя успокоить и сосредоточиться исключительно на своих обязанностях. А моментами меня накрывают сомнения и даже страх.
Кудашевский не из тех людей, которые что-то делают просто так или не обращают внимания на мелочи. Он плавно подтолкнул меня к тому, чтобы организовать выставку именно в отеле Зимы. Два предыдущих варианта не годились, а времени для поиска альтернативы у меня нет.
— Какой вариант цветочного оформления мы выбрали? — отрывает меня от мрачных размышлений помощница.
— Третий, — сверяюсь с заметками в своем блокноте. — Он лаконичный, но при этом не теряет своего лоска.
Помощница кивает и уходит отзваниваться флористам.
Мне еще нужно утвердить дизайн пригласительных и убедиться, что с установкой сигнализации мы тоже уже закончили.
Я отсчитываю время до дня выставки. Хочу, чтобы она поскорей прошла и мне больше не придется вздрагивать всякий раз, когда кто-то из грузчиков заходит в зал. Потому что я боюсь, что однажды это будет уже не грузчик, а Витя.
Да, мы всё друг другу сказали. Я поставила точку, но из моих мыслей он так и не исчез.
Я как дура по ночам мысленно прокручиваю каждую его реплику, возрождаю в памяти каждый взгляд и движение, даже самое незначительное. Фантазирую о том, как бы сложилась наша жизнь, если бы Зима тогда всё-таки успел вернуться вовремя. Чувствую тянущую боль в грудной клетке, когда нахожу ответ.
И кто знает, возможно, Снежка родилась бы здоровой, потому что я не проходила бы всю беременность в нервах, перегрузке и слезах.
К счастью, за всё то время, что я занимаюсь подготовкой, мы с Зимой еще ни разу не пересеклись. Но зная, как меня не любит удача, это лишь вопрос времени. А у меня нет такого огромного запаса выдержки, чтобы хорошо играть и перед Кудашевским, и перед Витей.
Сложно.
— Вау! Какая красота!
Оборачиваюсь и вижу Симону. Она с восхищением осматривает зал.
— Красиво будет перед самым открытием, — улыбаюсь и иду к ней навстречу.
— А мне уже нравится. Такая классная игра освещения!
— У твоего отца лучшие специалисты.
— Ничего, что я сюда без приглашения заявилась?
— Нет. Я как раз хотела взять пять минут перерыва. А потом поеду на склад. Уже должны привезти картины.
Мы с Симоной выходим из зала. Я сразу замечаю, что она сама не своя. Предлагаю ей съесть пирожное в кофейне напротив. Сама я и крошку сейчас проглотить не могу. Не успокоюсь, пока не разберусь с выставкой, но пять минут «нормальности» нам явно не навредят.
— Я вообще с Ланой хотела куда-нибудь поехать, но она сейчас не в настроении, — признается Симона, пока мы стоим в очереди.
Вокруг немного шумно и сладко пахнет свежей выпечкой. Кажется, если глубоко вдохну этот божественный аромат, то сразу же наберу парочку лишних килограммов.
— А что с ней?
— Ничего, — взмахивает рукой Симона. — Просто ее очередной ухажер оказался типичным мудаком.
— Это который?
— Ну последний. Виктор.
У меня моментально пересыхает в горле. Я крепче стискиваю обложку своего блокнота. Еще чуть-чуть и я просто расцарапаю ее.
Радоваться надо. Зима прислушался к моему совету и оставил Лану в покое. Но не получается. Почему?
Наверное, потому что отказываюсь поверить во вспышку внезапной покладистости этого невыносимого мужчины?
— Они расстались, — продолжает Симона. — Он ее бросил. В общем, грусть-печаль.
Мы движемся вперед. Еще немного и наконец-то сделаем свой заказ.
— А я… Поль, мне то же нелегко.
— Что случилось?
Симона далеко не сразу отвечает. Мы успеваем сделать заказ и занять места за высоким столиком у окна.
Я проявляю максимум терпения и такта. Совсем не проникнуться чувствами к Симоне я, увы, тоже не могу. Но стараюсь это делать порционно, чтобы сильно не привязываться.
— Почему мужики такие слепые, а, Поль?
— Об этом у них спросить нужно.
— Мы с Русланом с пеленок дружим, — в сердцах выпаливает Симона и буквально вонзает маленькую ложечку в свое пирожное. — Я всё о нем знаю. Мы же с ним за одной партой столько просидели, пока папа не увез нас в Кёльн! Я его самый близкий друг, Поль! А он!
— Что он? В чем проблема?
— Он лижется с какой-то дурой, у которой вместо нормальной груди два силиконовых шара! — Симона продолжает уничтожать свой десерт, отчего ложка пару раз с громким стуком ударяет по поверхности блюдца.
Я не спешу ничего говорить, потому что вижу — она еще не закончила.
— Он пообещал, что будет ждать меня. Мы столько переписывались. Он же с родителями даже пару раз прилетал в Кёльн, помнишь?
— Помню.
— В последний свой прилет он меня даже поцеловал. Я думала, после этого у нас начнутся отношения, а он, — Симона отбрасывает ложку и роняет подбородок на раскрытую ладонь.
— Ты ему говорила о своих чувствах? — потихоньку спрашиваю.
— О чем тут говорить? Мы целовались! И никак друзья, а как парень и девушка. Какие еще могут быть сомнения?
— Для парней поцелуи иногда значат не совсем то, что для девушек.
— И где здесь логика? Но знаешь, что самое обидное?
Отрицательно качаю головой.
— Он говорит, что Кристиночка понимает его, как никто другой. Кристиночка была с ним рядом в самые трудные периоды его жизни. Это издевательство! Это я была с ним, когда он валялся дома с температурой! Я выслушивала жалобы по поводу его деспотичной матери! Я давала ему списывать домашку и прикрывала перед родителями, когда он нажрался в свой последний прилет в Кёльн!
Симона так быстро и эмоционально говорит, отчего ее щеки тут же вспыхивают ярким румянцем, а в глазах блестит злость напополам с обидой.
Я тянусь ее обнять. Пусть со стороны ее претензии кажутся слегка детским, но это ее первый опыт. Она искренне переживает. Ей больно, причем настолько, что она уже не может терпеть эту боль и решила поделиться ею со мной. Я далеко не самый близкий человек, но по ряду причин оказалась сейчас ближе всех остальных.
— Тш-ш-ш, — тихо шепчу и провожу ладонью по мягким волосам Симоны.
— Я не понимаю, почему он так себя со мной ведет.
— Потому что он не задумывается над тем, что делает. Вам бы поговорить.
— Он от своей Кристиночки не отлипает, — Симона шмыгает носом и тянется достать из своей сумки пачку сухих салфеток. — Видала бы ты ее, Поль. Такое и в страшном сне не приснится.
— Ты ревнуешь.
— И что с того?! А Рус — дурак и не хочет видеть очевидного!
— И чего же?
— Она с ним из-за денег. Поверхностная глупая кукла.
— Ты злишься, ревнуешь и хочешь видеть только плохое. Но так бывает, что в любви мы не выбираем лучшего или красивого. Тут действуют другие законы.
— Это ужасно несправедливо!
— Это жизнь, малышка. Она редко бывает справедливой. Но лучше вам поговорить. Это страшно, знаю. Но и мучить себя вот так — тоже нельзя.
Мне приходит сообщение от помощницы. Нужно возвращаться.
— Извини, мне пора.
— Да-да, конечно. Спасибо тебе, Поль.
— За что?
— За то, что стойко выдержала мои сопли, — Симона улыбается мне, но я вижу, что взгляд всё равно у нее грустный.
— Я сегодня приеду домой пораньше. Хочешь, устроим маленький девичник: я, ты и Снежка?
Это глупая идея, которая совсем не вписывается в мою стратегию «ни к кому не привязываться», но я не могу оставить сейчас Симону в таком состоянии.
— Хочу.
— Тогда ничего на сегодня не планируй. До встречи, — я быстро обнимаю Симону и спешу вернуться в отель.
Торопливо отстукивая каблуками, я захожу в зал и тут же торможу, когда замечаю Витю. Он, спрятав руки в карманы серых брюк, лениво расхаживает по периметру и рассматривает помещение. Когда его взгляд падает на меня, я перестаю дышать.
Знала, что мы рано или поздно здесь пересечемся, но всё равно оказываюсь не готовой.
Зима не улыбается мне и даже не здоровается легким кивком. Он идет ко мне. Уверенно, но не спешно.
Судорожно пытаюсь придать своему лицу равнодушный вид, но интуиция так и вопит — не поможет!
— Как продвигается работа? Проблем нет?
— Работа идет полным ходом. Проблем нет. Спасибо за участие и заботу.
— А как там наша дочь, м?
Его вопрос выстрелом несется куда-то в область моей грудной клетки. Я даже слегка покачиваюсь, словно чувствую призрачную отдачу.
— О чем это ты?
— О чем это я? — брови Зимы собираются «домиком». — Ну дочь, Поль. Маленькая такая девочка с кудрявыми хвостиками, милым личиком. Рост где-то вот такой, — он опускает раскрытую ладонь на уровне колен. — Ну? Вспомнила?
Я пытаюсь глотнуть хотя бы каплю воздуха, но в горле со скоростью света раздувается колючий комок.
— Ты пьян? У меня слишком много дел. Прости, но нет времени слушать твой бред.
Предпринимаю попытку обойти Витю, но он не позволяет. Преграждает путь и не просто смотрит на меня, а вгрызается в мое лицо взглядом. Крайне рассерженным взглядом.
Я понятия не имею, откуда ему известно о Снежке. Но и ответ уже не имеет никакого значения. Есть только факт — Зима знает о дочери. А у меня не проработана ни одна стратегия на такой случай. Была уверена, что он не представится.
— Подождут твои дела. Я хочу услышать ответ.
— Какой ответ? На твои непонятно откуда взявшиеся вопросы о мифической дочери? — я собираюсь с силами и выдавливаю из себя легкую ироничную улыбку.
Внутри всё ходором ходит. И этот пристальный взгляд Зимы… Он похуже любой пытки. Стараюсь держать спину ровно, а на самом деле хочется сжаться в микроскопический комок.
Витя хмыкает и достает из внутреннего кармана пиджака смартфон. Проводит несколько раз по экрану пальцем и демонстрирует мне фотографии. От волнения у меня слегка плывет картинка перед глазами, но я безошибочно распознаю себя и Снежку.
Не знаю, что именно вышибает из меня остатки равновесия: то, что Зима «вскрыл» мою правду или то, что следил за нами.
— Давай уже, выдай весь свой список бездарных заготовленных отмазок, а потом продолжим, — Зима блокирует смарт.
У меня в голове образовывается пустота. Я растеряна до такой степени, что даже слова сказать не могу. Только бегаю взглядом от лица Зимы к нему за спину и обратно.
Мы окружены людьми Кудашевского. Даже моя временная помощница, которая решает вопрос с цветочным оформлением — из его штата. И я не могу быть уверенной, что она или кто-то другой из присутствующих не расскажет шефу о том, что сейчас происходит.
Витя, словно прочитав мои мысли, чуть скашивает взгляд, а затем возвращает ко мне.
— Идем. И советую меня послушаться, Поль.
С усилием, но я всё-таки проглатываю комок и на негнущихся ногах выхожу вслед за Зимой. В ушах оглушительно пульсирует кровь. Ладони неприятно увлажняются. Я смотрю в широкую спину Вити и чувствую, что даже она излучает враждебность по отношению ко мне.
Мы идем в сторону лифта. Я не рискую даже просто спросить, куда именно он меня ведет. Страшно.
Мне казалось, что я неплохо успела выучить этого мужчину. А еще была почти искренне уверена, что он совершенно не знает меня.
Но что я имею в сухом остатке?
Зима раскусил меня быстрей, чем грызун грецкий орех. А я… Я впервые сталкиваюсь с ним вот
Витя зол. Очень-очень. Но не спешит выплёскивать эту злость наружу. Не спешит грязно ругаться и исчезать, как он это часто делал в прошлом, когда не мог справиться со своими эмоциями.
Это пугает меня до такой степени, что я едва остаюсь в сознании. Была уверена, что после Кудашевского меня никто не сможет так напугать. Но между мной и Зимой слишком много личного. А это… обезоруживает и делает непростительно уязвимой.
Мы молча заходим в лифт. Я стараюсь следить за тем, чтобы между нами было как можно больше свободного пространства.
Пытаюсь придумать какую-нибудь реалистичную отговорку, но понимаю — поздно. Витя не поверит ни в одну из них. Как дальше действовать — не понимаю.
Тупо пялюсь на носки своих туфель, как какая-то провинившаяся, блин, школьница. Мажу быстрым взглядом по профилю Зимы, отчего внутри всё вздрагивает.
Уже и не знаю, чьего гнева стоит больше бояться: его или Кудашевского.
Лифт плавно останавливается, и мы выходим на этаже, где вместо привычного ряда номеров есть всего несколько дверей: две из них ведут в служебные помещения, а другая — в кабинет Вити.
Мы молча заходим внутрь. Зима идет к своему столу, сбрасывает на спинку кресла пиджак и подходит к панорамному окну. Стоит так несколько секунд, затем разворачивается ко мне лицом.
Эмоции зашкаливают до такой степени, что мне становится жарко в шелковой блузке и легких брюках. Чуть оттягиваю высокий воротник. Чувствую, как атмосфера в кабинете накаливается. С каждой новой секундой она преодолевает всё новую и новую отметку.
— Можешь ебаться, любить и благодарить Кудашевского сколько угодно, Поль. Но своего ребенка я рядом с ним не оставлю.
— С чего ты взял, что она — твоя? — спрашиваю одеревеневшими губами.
— Да ты же сама спалилась. Ну и я не дурак, могу осилить легкую математику.
Витя, вроде бы, и ёрничает в своем привычном стиле, но ледяной тон его голоса заставляет меня сильней впиться ногтями в обложку многострадального блокнота. Легкая боль в пальцах пусть и немного, но отрезвляет меня.
— Осилил? Получил ответ? Чего еще ты от меня хочешь?
— Я тебе уже четко сказал.
Нас разделяет десяток шагов и большой прямоугольный стол. Но слова и взгляды стреляют словно в упор. Это больно. Слишком.
— Мой ответ — нет.
— Ты не поняла, — Витя отходит от окна и небрежно присаживается на край стола. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Я ставлю тебя перед фактом.
— На каком основании?
— На таком, что это и мой ребенок тоже. И я не хочу, чтобы он жил под одной крышей с моральным уродом.
— А ты лучше?
Я вижу, как у Зимы начинают угрожающе двигаться желваки. Хватаюсь за его ответную реакцию, черпаю в ней силу для своей защиты.
— У нее в свидетельстве записана мать, а отец — просто прочерк. Как для прочерка, ты слишком многого требуешь.
— Этот вопрос решается одним звонком и парочкой подписанных бланков.
Я лишь равнодушно развожу руками, пусть не думает, что так просто может загнать меня в угол.
— Ок. Ты предупреждена. Можешь возвращаться к своей работе. Я тебя больше не задерживаю.
Во второй раз за последние десять минут Зима заставляет меня растеряться. Я уже приготовилась к обороне, к взаимному обмену «любезностями», а он… Всё?
— Что ты уже задумал? — мой голос предательски вздрагивает.
Мой хлипкий образ равнодушной стервы тут же превращается в пыль.
— Я прямо сейчас поеду и заберу свою дочь. Помощь мне не нужна. Адрес я знаю.
— Ты этого не сделаешь!
— Думай, что хочешь. Я заебался тебя в чем-то переубеждать.
Витя встает с края стола, вынимает из пиджака смартфон и ключи от машины.
— Нет!
Мы будто меняемся ролями и теперь я преграждаю ему путь.
— Да, Поль, да. Ты не захотела по нормальному. Я это уже понял. Наверное, тебе нравится, когда мужик жестит. Ты не оставила мне выбора. Как всегда. Я просто играю по твоим же правилам.
Я лишь пытаюсь играть в равнодушие, а он словно стал его воплощением.
Срываюсь с места и подхожу почти впритык к Зиме.
— Ты никуда не поедешь. Это моя дочь. И только мне решать, где она будет жить, с кем и как.
— Да что ты? — Витя строит удивленную гримасу. — Не много на себя берешь, м? Поль? Разве этому учат в умных книжках о воспитании детей?
Меня начинает всю потряхивать. И совсем не фигурально. Когда дело касается Снежки, я себя банально не могу контролировать. Все установки летят к чёртовой матери.
— Не будь такой сволочью! — взрываюсь.
Мой крик никак не действует на Витю. Ни один мускул не дергается на его равнодушном лице.
— Всё сказала?
— Перестань вести себя так, будто это я во всём виновата, а ты — святая невинность!
— Я веду себя так, как повел бы себя любой другой мужик, об которого тупо вытирают ноги. Другой альтернативы у меня для тебя нет.
Зима хочет пройти, но я не позволяю.
— Ты ни черта не понимаешь! Ни черта!
— Так объясни! Хоть один, блядь, раз объясни! По нормальному! Честно и внятно!
Его тоже начинает немного потряхивать. Глаза лихорадочно блестят. Он зол, уязвлен. Ему тоже больно. И мне больно. Подбородок дрожит, но я не плачу. Это всё адреналин и страх. Ситуация вышла из-под контроля, и я не могу ничего с этим сделать.
— Почему ты просто не можешь исчезнуть из моей жизни? Просто исчезнуть. Разве это так сложно? — обессиленно шепчу.
— Неужели не понятно, Поль?
— Нет, непонятно.
Замечаю, как выразительно дергается кадык Вити. Он молчит несколько мгновений. Только дышит: тяжело, громко, словно внутри ведет борьбу не на жизнь, а на смерть. Его губы сжаты в узкую бледную полоску, а затем эти самые губы выдают ответ, из-за которого проще не становится. Совсем.
— Я, блядь, люблю тебя.
Во внезапно возникшей тишине глухой хлопок моего увесистого блокнота о пол звучит слишком… громко. И больно.
Я пячусь и останавливаюсь только тогда, когда врезаюсь лопатками в холодное дерево входных дверей. Ручка бьет куда-то в поясницу, но я не замечаю боли.
Последние слова Вити продолжают эхом звучать в моем воспаленном мозгу.
Вдруг куда-то исчезают все мои силы. Колени подгибаются, и я бы непременно упала вслед за своим блокнотом, но Зима оказывается рядом и поддерживает. Сильней вжимает в дверь, отчего ручка глубже врезается в поясницу.
Голова немного кружится. Закрываю глаза — пытаюсь прийти в себя. Не получается. Совсем.
Зима сейчас так близко-близко, и я уже понятия не имею, отчего мое сердце беснуется. От нашей близости? От страха?
Тяжело сглатываю и хватаюсь слабыми руками за твердые предплечья Вити.
Его признание буквально размазало меня. Оно прицельно ударило в самое уязвимое место и уже поздно пытаться защититься.
— Полька, — рвано выдыхает мне куда-то в висок.
Мы настолько тесно сейчас прижаты друг к другу, что я чувствую беснования не только своего сердца, но и сердца Зимы.
— Я так злюсь. Блядь, я так на тебя сейчас злюсь, — в противовес своим признаниям он нежно трется кончиком носа об мой. — Неужели я в твоих глазах такое говно, что даже не имею права знать о своем ребенке?
К горлу медленно, но уверенно подбирается комок слёз. Сильней зажмуриваюсь, отчего под веками вспыхивают серебристые искорки.
— Ты не понимаешь, — жалко скулю, повторяю свою последнюю словесную защиту.
— Может, и не понимаю. Но я понимаю, что люблю тебя, Полька. Так сильно, что внутри всё нахуй рвется. Я пытался с собой договориться. Пытался убедить себя, что мне вообще похуй. Но не похуй. Совсем. Полька.
Он начинает меня целовать. Сначала в закрытые глаза, затем уголок рта и только потом в губы.
Сначала я хочу оттолкнуть. Не из вредности или нежелания, а по привычке. Привычно боюсь, что сейчас рядом с нами материализуется Кудашевский и поубивает к чёртовой матери. Борюсь с собой, с тем, что страшно и с тем, чего по-настоящему хочу. Но сдаюсь и сама уже прижимаюсь к Вите.
Эмоций так много, что мне непременно потребуется еще несколько дней, чтобы окончательно прийти в себя. Всё смешалось: и страх, и злость, и боль, и даже иррациональное ощущение счастья.
Отвечаю на поцелуй с отчаяньем. Сталкиваюсь с языком Вити, сплетаюсь с ним, провожу по его губам. Хочется еще. Именно вот так и именно с этим мужчиной.
Я уже давно забыла, что такое — хотеть мужчину. Забыла, что можно целоваться вот так, без тормозов и с дикой потребностью. Забыла о бабочках в животе и приятном тяжелом жаре между ног. Забыла, что секс в любых его проявлениях может быть приятным.
Зима обвивает одну руку вокруг моей талии и подтягивает выше. Я почти стою на носочках и точно знаю, если отпустит, то я упаду. Упаду и вряд ли уже встану.
Скольжу ладонями вверх, перебираю дрожащими пальцами короткие волоски на затылке. Смелею и запускаю всю пятерню в длинную челку. Которая до этой минуты была еще как-то аккуратно уложена. Ерошу ее.
Витя без каких-либо усилий подхватывает меня на руки и несет к своему столу. Мы продолжаем целоваться. Накал не спадает ни на секунду и даже тот факт, что наши губы уже ощутимо горят не заставляет нас хотя бы на секунду друг от друга оторваться.
Мир шатает и меня вместе с ним. Почти не дышу и вдруг… Резко прихожу в себя, когда Зима тянется расстегнуть высокий воротник моей блузки. Его движения подобны ушату ледяной воды. Моментальное отрезвление.
— Нет-нет, — сбивчиво шепчу ему в губы и пытаюсь сделать вдох. — Пожалуйста.
У меня нет сил строить из себя суку. Я нежно накрываю его ладонь своей и убираю от воротника.
Зима неровно выдыхает, но прислушивается. Правда не отпускает. Сжимает двумя руками мою талию и прижимается лбом к моему лбу.
Нам обоим нужно несколько секунд, чтобы перезагрузиться. Это сложно, потому что не хочется. Но я совсем не готова содрать сейчас с себя еще один пласт лжи и показать Вите свои синяки.
Не могу сдержаться, трогаю его в ответ: веду ладонями по твердым плечам Зимы, скольжу к спине, обнимаю. Неторопливо, нежно, чтобы почувствовать и запомнить.
— Мне нужно идти.
— И ты думаешь, что я отпущу?
Мне не нужно открывать глаза, чтобы увидеть, как его губы растягивает привычная ироничная полуулыбка.
— Тебе придется это сделать.
— Поля…
— Тихо, — я прижимаю указательный палец к его губам. — Послушай меня, пожалуйста. У тебя будет возможность увидеться со Снежкой.
— Снежка, — повторяет за мной Витя и я чувствую в его голосе просто океан невероятного мягкого тепла.
Только сейчас понимаю, что всё это время он не знал, как зовут нашу дочь.
— Да. Она замечательная, Вить. Самая лучшая девочка на свете. Я еще ни раз приеду сюда, потому что идет подготовка к выставке.
— А что потом?
Мы отрываемся друг от друга и смотрим. Смотрим как будто совсем другими глазами.
— Я не знаю, — отвечаю честно. — Но я не готова сейчас к еще б
— Ты действительно хочешь быть с ним? — Витя проводит большим пальцем по моей щеке.
— Конечно, нет. Но есть обстоятельства, понимаешь? Я не могу вот так резко. Он не отпустит, а я не хочу, чтобы ты пострадал и уж тем более не хочу, чтобы пострадала Снежка. Она — мой приоритет Вить. Мое первое место. Всегда и во всем.
Он кивает, но по-прежнему не отпускает, будто физически не может этого сделать.
— Я вас вытащу. Весь этот сраный мир переверну, но вытащу.
— Однажды я тебе уже поверила, Вить. Ничего не получилось. Теперь…
— Ты мне не веришь, я знаю, — нервно дергает головой и на секунду отводит взгляд в сторону окна, затем снова ловит меня в свой фокус.
— Не верю, но я верю в то, что ты неплохой человек и никогда не навредишь своему ребенку.
— Конечно, нет.
— Мне, правда, уже пора.
Я осторожно соскальзываю со стола и чувствую, что былая слабость наконец-то прошла и головокружение тоже прекратилось. У меня даже откуда-то взялись новые силы, чтобы не сдаваться, а продолжать двигаться вперед.
Подхожу к дверям, поднимаю свой блокнот и приглаживаю ладонью волосы. Намеренно не оборачиваюсь и выхожу из кабинета. Губы от наших поцелуев горят почти весь день, и я постоянно неосознанно касаюсь их подушечками пальцев, чтобы убедиться в реальности происходящего.
— «Немо»! «Немо»! — Снежка прыгает на кровати Симоны, прижав к себе одной рукой Пушистика.
— Я не против, — пожимает плечами Симона и расставляет на маленьком низком столике перед телевизором тарелки. — Не хочу сегодня никаких мелодрам.
— Значит, будет «Немо», — резюмирую и по очереди включаю гирлянды, которые золотистой росой развешаны по всей комнате.
Когда я днем предложила Симоне устроить маленький девичник, сначала посчитала эту идею глупостью. Теперь понимаю, что он крайне необходим. Нам всем. Как передышка. Перезарядка. Просто возможность почувствовать себя беззаботной девочкой-девочкой, которая с удовольствием съест мороженое без единой мысли о вреде для фигуры.
Через несколько минут приезжает курьер. Я спешу встретить его и забрать увесистый пакет. Пока я была в душе, Симона со Снежкой заказали нам всякого. Тут и пицца, и роллы, и салаты, и море вредных газированных напитков, сладостей и отдельное большое ведро с ванильным мороженым.
— Если бы эту углеводную «бомбу» увидел твой отец, он бы всех нас посадил под домашний арест, — устало шучу, когда вношу всё наше «богатство» в спальню.
— А он и не узнает. Это будет наш маленький секрет.
— Секлет! — подтверждает Снежка, продолжая прыгать.
— Ну кто лечит неудачи в личной жизни с помощью брокколи и минералки без газа? Ты знаешь таких людей, Поль?
— Нет.
— Вот и я не знаю.
Симона помогает мне разобрать пакеты. Я ухожу разогреть пиццу и прихватываю с собой пачку сухих салфеток.
Мы удобно устраиваемся вот так, на полу, среди подушек и мягкого пледа. Снежка, переодетая в свою любимую мягкую пижамку с заячьими ушами на капюшоне, сидит чуть ближе к телевизору. Симона, без макияжа, в шортах и майке, усаживается рядом со мной.
Я замечаю, что она намеренно откладывает телефон подальше и экраном вниз. Следую ее примеру. Сегодня мы выбираем себя, а не проблемы, которые и так никуда не денутся.
На экране мелькают пёстрые картинки рыбок и кораллов, среди которых они резво плывут. Я без зазрения совести наслаждаюсь своим кусочком пиццы. Симона, как всегда, отдает предпочтение любимым роллам, а Снежка сначала жует печенье, а затем потихоньку стаскивает холодное ведерко с мороженым.
— Котёнок, тебе будет много.
— Это нам с Пушистиком.
— Ну и хитрюга, — тихонько посмеиваясь, комментирует Симона. — Пусть ест, Поль.
— Я боюсь, что б
— Уберем. А если не получится, клининг поможет. Расслабься. Мы же сегодня отдыхаем, забыла?
Я коротко киваю, перевожу взгляд на свой кусочек пиццы и делаю выдох.
Да, мне нужно расслабиться, потому что впереди ждет то еще испытание. Кончики пальцев вмиг холодеют, когда я пытаюсь представить грядущую встречу Зимы с дочерью.
Чуть качаю головой и возвращаюсь мыслями в реальность. Отдых. Сейчас я должна просто дать себе возможность отдохнуть и провести время с девочками.
Мы все вместе смеемся, когда забавная синяя рыбка забывает, куда она плывет. Снежка размахивает ложкой, которая по сравнению с ее ручкой кажется комично большой. Симона иногда подбрасывает короткие комментарии по поводу сюжета.
А я… Наблюдаю за ними. Наблюдаю и наслаждаюсь каждой минутой. Наслаждаюсь тем умиротворением, что царит сейчас в комнате. Можно, чтобы вот так было всегда — без навязчивых звонков и страхов?
— Мамочка, а ты поплывешь меня искать?
Неожиданный вопрос Снежки заставляет мое сердце сжаться от нежности и мимолетного страха потерять ее.
— Конечно, поплыву, котёнок. Буду плыть, пока не найду.
Замечаю, что Симона на несколько секунд замирает с палочками в руках, в которых зажат еще один ролл.
— А Симону, мамочка? Симону будешь искать?
Снежка полностью поглощена мультфильмом и даже если бы могла видеть, всё равно не заметила и не поняла в силу своего возраста, как прицельно бьет своими вопросами.
— И Симону тоже поплыла бы искать. А как иначе?
— Клуто-о! — тянет Снежка и зачерпывает уже изрядно подтаявшее мороженое ложкой.
Мы обмениваемся с Симоной короткими взглядами. Она мне улыбается, и я улыбаюсь ей в ответ.
Умом понимаю, что нельзя вот так, а вот сердцем… Мне хочется дать Симоне хотя бы капельку тепла. Того самого, которое не купишь и не заменишь никакими, даже самыми дорогими подарками на свете.
Когда мультфильм плавно подходит к концу, Снежка уже уютно посапывает у меня под боком. Экран гаснет. Гирлянда продолжает блестеть. Я рассматриваю ее, вслушиваюсь в мягкую тишину дома и чувствую себя настолько спокойной и расслабленной, какой не была уже очень-очень давно.
Симона тоже задремала.
Чтобы не разбудить девочек, я стараюсь двигаться максимально аккуратно и бесшумно. Убираю со стола, вытираю липкое пятно от мороженого на полу. Затем укладываю на подушки Снежку, осторожно укрываю Симону пледом. Выключаю гирлянды и укладываюсь рядом.
Как ни странно, но после такого насыщенного дня я быстро засыпаю, а не как обычно мучаю себя различными тяжелыми мыслями.
Просыпаюсь от шороха за дверью и тихого щелканья замка. Резко поднимаю голову и не понимаю: сплю я или уже нет. Воздух вдруг кажется таким плотным, словно вот-вот должен оглушительно зарокотать гром.
Замечаю на пороге спальни Кудашевского. Его суровое лицо подсвечено холодным светом экрана смартфона.
— Почему я должен тебя везде искать?
— Тише, пожалуйста.
Я быстро встаю, нашариваю рукой свой смарт и замечаю там несколько пропущенных от Кудашевского.
Ох, чёрт!
Он не любит, когда его игнорируют. А я не то, чтобы сделала это нарочно. Я просто разрешила себе прожить пару обычных человеческих часов. Непозволительная роскошь. Знаю.
Выхожу из спальни и как можно аккуратней прикрываю за собой дверь.
— Мы с девочками немного засиделись, — оправдываюсь.
— Ты здесь не в качестве няньки находишься.
Киваю и пытаюсь игнорировать морозец, что колючими иголками проносится вдоль позвоночника.
— За мной.
Безропотно подчиняюсь.
Сна, как и не бывало.
Захожу в кабинет к Савелию. Где бы мы ни находились, атмосфера в его рабочем пространстве всегда одна и та же — жесткая, тяжелая и безжизненная.
Невольно вспоминаю кабинет Зимы и всё то, что мы там сегодня делали.
Нет-нет. Об этом сейчас нельзя думать.
— Что с выставкой? — Савелий не спрашивает, а, как всегда, требует четкого ответа.
Отбрасываю в сторону любые страхи и сантименты. Перенастраиваюсь на его волну, чтобы не навлечь на себя гнев.
— Идем строго по графику.
Кудашевский одобрительно кивает и слушает, когда я вкратце рассказываю о каждом этапе подготовки.
— Только вот есть один нюанс, — задумчиво произношу и чувствую на себе пристальный взгляд.
Савелий ждет объяснений.
— Я сегодня ездила на склад, куда привезли картины. Часть из них до сих пор не внесена в каталог. Мне сказали не беспокоиться по этому поводу.
— Это всё?
Несколько секунд я кусаю нижнюю губу, не зная: стоит ли мне признаваться в кое-каких подозрениях или нет. Решаю всё-таки признаться, чтобы потом вдруг не оказаться виноватой, если что-то пойдет не так.
— Нет.
Поднимаю взгляд. Кудашевский по-прежнему внимательно наблюдает за мной. Я, вроде бы, успела привыкнуть к его этому взгляду, который способен выпотрошить тебя наизнанку. Но сейчас чувствую себя максимально неуютно.
Я снова гоню прочь любые мысли о Зиме, заталкиваю их как можно глубже в сознание. Это смешно и нереально, знаю, но боюсь, что пристальный взгляд Савелия вот-вот прочтет все мои страхи, отпечатанные на сетчатке глаз.
— Ту часть картин, что не внесена в каталог, мне не разрешили осмотреть. Я осмотрела те, что в каталоге числятся. Одна из них меня беспокоит.
Я сцепляю пальцы рук в замок и стараюсь унять свое бешено колотящееся сердце.
— Это натюрморт. Автор полотна неизвестен. Датируется серединой восемнадцатого века.
— И?
— Техника исполнения не совсем соответствует той, что использовали в то время. И мазки мне показались слишком свежими.
— Тебе показалось, Полина? — Кудашевский опускается в свое массивное кожаное кресло, которое у меня прочно ассоциируется с троном.
— Нет, я уверена в этом.
— Так показалась или уверена?
Савелий говорит негромко, но я всё равно чувствую, как он давит на меня, буравит своим этим тяжелым взглядом так, что даже вдох сделать сложно.
— Мне это показалось странным. Я решила рассказать тебе. Вот и всё.
— Еще что-то хочешь мне рассказать?
Держу спину ровно, но от этого вопроса Кудашевского почему-то хочется согнуться.
Бред! Я сама себя запугиваю и неосознанно ищу в каждом его слове двойной смысл. Савелий не из тех, кто любит говорить намеками. Это всем хорошо известный факт.
— Симоне не хватает внимания, — совсем тихо добавляю, зная, что это точно не та тема, куда я должна вмешиваться. — У нее проблемы в личной жизни, и…
— Тебя это не касается, — осекает меня Савелий и кладет руки вдоль подлокотников.
Конечно, весь яд я оставляю при себе. Моя роль ведь и вправду заключается в другом. Я не имею права об этом забывать. И уж тем более подставляться из-за человеческой симпатии к чужой дочери. А Симона для меня чужая. Да, именно так.
— Подойди.
Я тут же напрягаюсь каждой клеточкой своего тела. Торможу всего лишь секунду, но ее уже вполне достаточно, чтобы Савелий слегка свел брови на переносице.
Обхожу стол и встаю напротив.
Кудашевский делает полуоборот на своем кресле и лениво рассматривает меня.
— Раздевайся.
Я и раньше не встречала каждую нашу близость с восторгом, но умело маскировала свои настоящие чувства. А сейчас от одного короткого приказа, который я слышу уже в миллионный раз за всё то время, что нахожусь рядом с Кудашевским, к горлу подкатывает тошнота.
Не хочу. Не хочу я этого мужика. Не хочу, чтобы он снова издевался надо мной.
От хладнокровности внутреннего голоса легче не становится. Совсем.
У меня предательски дрожат кончики пальцев, когда я тяну пояс на своем халате. В мыслях снова и снова яркими вспышками пульсирует наша сегодняшняя встреча с Зимой.
Халат, затем ночная сорочка а-ля в стиле лучших работ Гильермо дель Торо, единственная, которая наглухо скрывает мое тело, бесшумно соскальзывают на пол.
— Животом на стол.
Снова на секунду замираю и терпение Кудашевского лопается. Он встает, хватает меня за волосы и впечатывает в стол. Я больно бьюсь о холодную твердую деревянную поверхность скулой, отчего под закрытыми веками разливаются странные зелено-серебристые круги. Уши затапливает шум, сквозь который прорезается монотонный звонок смартфона.
Никогда я еще не была так ему рада.
— Кудашевский.
Савелий еще какое-то время удерживает меня за затылок, затем отпускает. Резко.
Я несколько секунд не дышу и просто банально боюсь пошевелиться. К счастью, между нами ничего не успело произойти, а я всё равно чувствую себя раздавленной.
— Иди к себе, — Савелий отвешивает звонкий жалящий шлепок по моей заднице.
Дважды просить меня не нужно. Я быстро одеваюсь и ухожу. Залетаю в ванную, включаю свет и обильно умываю холодной, почти ледяной водой, скулу. Поднимаю лицо к зеркалу и с ужасом осознаю, что синяка я вряд ли смогу избежать. И скрыть его будет сложней, чем те, что на теле. Разве что, если надеть мешок на голову.
Осторожно вытираю лицо полотенцем и судорожно выдыхаю.
Сколько еще так продержусь — понятия не имею.
Тянусь кончиками пальцев к своему лицу и тут же одергиваю себя. Опускаю руку, сжимаю ее в кулак и завожу за спину.
Я знаю, но страх, что уродливое пятно всё равно каким-то образом «пробьется» сквозь плотный слой тонального крема время от времени парализует меня.
За всё то время, что я сегодня со Снежкой нахожусь в выставочном зале, никто ни разу не остановил свой взгляд больше необходимого на моем лице. День проходит как обычно.
Он временами бывает до безумия внимательным.
Нервно кусаю губы, «съедаю» на них помаду и по сотому кругу корю себя за то, что вообще согласилась на этот бешеный риск.
С работой на сегодня покончено. Все потихоньку расходятся, а мы со Снежкой — нет.
— Котёнок, не бегай, пожалуйста, — приговариваю и делаю вид, словно что-то внимательно читаю в своем блокноте. Не хочу, чтобы кто-то заподозрил, будто я жду визита конкретного человека.
— Я хочу догнать!
— Кого именно?
Малышка подбегает ко мне, едва не роняя на ходу Пушистика. Я вовремя реагирую и не позволяю дочери врезаться в меня.
— Девочку. Она повтоляет за мной.
— Котёнок, ты у мамы на работе единственная девочка, — присаживаюсь на корточки и причесываю дочкины волосы. Они от бега у нее немного растрепались.
— Нет. Я говолю и она говолит. Слышишь?
Не могу удержаться и тихонько смеюсь. Внутреннее напряжение на несколько секунд ослабевает.
— Котёнок, это просто эхо. Оно часто встречается в больших помещениях. Пока здесь трудились люди оно было не таким заметным. А сейчас мы тут с тобой вдвоем, и ты его слышишь.
— Э-хо?
— Да. Ты громко говоришь и звук отбивается от стен.
— Эхо!
Снежка звонко смеется и тут же зажимает рот ладошкой, прислушиваясь к звукам.
Мое материнское сердце купается в нежности и безусловной любви. Я обожаю такие моменты. Обожаю знакомить дочь с миром и наблюдать за ее реакциями. Малышку так легко удивить и порадовать.
На секунду думаю о том, какой она будет, когда станет старше. В какого мальчика она впервые влюбится? Господи, надеюсь, он не разобьет ей сердце? Мне так сильно хочется ее уберечь от всего плохого! Так сильно.
Слышу позади такт до боли знакомых шагов. Внутри всё мгновенно стискивается. Сильно и плотно. Даже капелька воздуха сейчас не может просочиться внутрь.
Выпрямляюсь. Снова хочется коснуться своего синяка, но я лишь чуть встряхиваю головой, отчего волосы скрывают часть лица.
Зима идет к нам. Уверенно. Выглядит по-деловому собранным. Так сразу и не скажешь, что готовился ко встрече со своей дочерью. С важным деловым партнером — минимум. Только верхняя губа чуть дергается, выдавая его с поличным.
Снежка тоже слышит шаги и скользит своей ручкой вверх по моей юбке, пока не находит руку. Доверчиво хватается за мой указательный палец и ведет головой в сторону звука.
Зима еще не знает, что наша малышка… особенная. И я боюсь его реакции.
Вдруг не примет? Или испугается?
Он идет, и я чувствую, как вот-вот столкнутся две планеты.
Мы на секунду пересекаемся взглядами, отчего в моей грудной клетке что-то начинает жечь. А затем всё внимание Вити приковывается к Снежке.
Он останавливается в трех шагах от нас. Вижу, как напрягается его челюсть. Зима нервничает не меньше моего. Он собирается что-то сказать. Я это вижу по напряженному горлу. Но Витя только выдыхает, и я читаю по губам короткое «чёрт».
Ну хотя бы не «блядь». При ребенке я особенно тщательно слежу за своей речью и речью окружающих.
Резко возникшая тишина ложится тяжелым грузом на плечи.
— Я Снежка, — вдруг выдает дочка, вздернув свой маленький курносый носик.
Она оказывается из нас троих самой смелой. Отпускает меня и машет ручкой, как я ее учила делать при знакомстве.
Зима пытается поймать ее взгляд, но так и не ловит его.
Чувство вины множится на сто, ровно, как и желание защитить.
Вижу, как дергается его кадык, а во взгляде мелькает что-то такое болезненное и до невозможности уязвимое.
Он медленно опускается на корточки.
— Привет, — говорит очень тихо, будто боится спугнуть Снежку.
— Вы лаботник?
Сквозь тугой ком в горле у меня прорывается улыбка.
— Мы сегодня успели познакомиться со многими работниками выставки, — объясняю.
— Почти.
— Как вас зовут?
— Зима.
— Зима-а?
Снежка бесстрашно делает шаг вперед и протягивает свободную ручку. Я хочу ее остановить, но быстрый взгляд Вити четко дает понять — не нужно.
Малышка касается пальчиками плеча Зимы, затем ведет вверх, еще и еще пока не касается щеки.
— Вы тёплый. Зима холодная.
Витя улыбается уголком губ и некоторое время молчит.
— Это фамилия у меня такая. А зовут меня Виктор.
— Виктол.
— Виктор-р.
— Виктол-л-л.
— У нас пока с «р» сложно, — оправдываюсь.
Начинаю понемногу дышать, но напряжение всё равно никуда не уходит. Где-то под подбородком давит клубок слез, но я держусь.
— Колючий, — улыбается Снежка, когда касается щетины на щеке. — Как ёлочка.
— Я уж думал, дальше кактуса не уйду. Но ёлка лучше, правда? Для Зимы самое то.
— Да!
Витя рассматривает нашу малышку и почти не моргает. Он будто еще не до конца верит в реальность происходящего.
— Ты доблый, Зима?
— Не знаю. Наверное, должен еще научиться.
— До-о-облый, — Снежка несильно тычет пальчиком в кончик носа.
Она коммуникабельная девочка, но с незнакомым человеком так ведет себя впервые. Я всё порываюсь одернуть ее, сказать, что так нельзя, но Витя разрешает Снежке к себе прикасаться любым удобным ей способом.
— Почему ты так решила?
— Я тебя не боюсь.
— А кто это у тебя в руках?
— Пушистик!
Снежка без страха и сожаления протягивает свою самую любимую игрушку Зиме. Он берет ее, смотрит и… узнает.
Мы снова встречаемся взглядами. Я первой сдаюсь и увожу свой в сторону. Мы оба знаем, что это уже не просто игрушка. И раз уж она всё еще здесь и тем более в руках дочки, то это говорит только об одном. Я не забыла. Я помню. И я всё еще люблю, вопреки всему.
— Он не обижает тебя?
— Пушистик — мой длуг!
— Хороший друг, — Витя возвращает игрушку Снежке и не сразу опускает руку. Сомневается, но всё же касается маленького плечика. Снежка не возражает. — Ты и вправду маленькая, — говорит не ей, а скорей обращается сам к себе.
Зима — прав. Снежка и родилась тоже маленькой. Даже трех килограмм не было. Но энергии в ней и жажды к новым знаниям на троих хватит.
Где-то в холле что-то шумит, и я непроизвольно дёргаюсь.
— Нам уже пора домой.
Зима хмурится и чуть склоняет голову набок, а затем тянется к язычку замочка на Снежкиной тонкой курточке. Вчера и сегодня зарядил дождь и чуть похолодало.
— Так теплее будет, — шепчет и осторожно застёгивает курточку.
Просто движение, но от той заботы, которой оно пропитано, кричать хочется и сердце просто вдребезги.
Витя выпрямляется и несколько секунд словно не знает, куда деть свои руки. Затем находит выход — карманы брюк.
Мы оба синхронно выдыхаем и пытаемся прийти в себя.
— Нам пора, — зачем-то повторяю.
Он кивает.
— Провожать не нужно.
Снова кивок.
Снежка снова хватается за мой палец.
Хочу обойти Витю, но он мягко придерживает меня одной рукой. Всего лишь на одно мгновение, чтобы прошептать на ухо:
— Береги ее, Поль. — Он почти не дышит. Голос сиплый, будто слова царапают горло. — Я не могу вас потерять. Дважды.
Я сижу у Снежкиной кроватки дольше обычного. Она уже давно уснула. На соседней подушке, как всегда, сидит и стережет сон своей хозяйки Пушистик.
Смотрю на него и невольно улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. Будто это не предмет, а, например, живой щенок, который доверчиво смотрит на меня в ответ.
Поправляю край одеяла. Нужно где-то взять силы и элементарно принять душ перед сном. Кудашевского всё равно сегодня дома не будет. Я могу себе позволить спокойно поспать без леденящих душу мыслей, что он вот-вот вернется и выдернет меня из постели.
Но ноги отказываются слушаться.
До сих пор поверить не могу, что познакомила Витю со Снежкой. Чувствую себя оглушенной. Даже мысли в кучу собрать не получается.
Он увидел, какая она у нас. Увидел и, кажется, не испугался. Более того, попросил беречь.
Обнимаю себя руками и прижимаюсь лбом к коленям. Меня постепенно начинает отпускать.
Сегодня я весь день была как натянутая струна. Отыгрывала свою роль на все сто. И сейчас чувствую себя как выжатый лимон.
Закрываю глаза, чувствую под веками слезы. Это не жалость к себе и не страх. Это просто слезы облегчения.
И моя малышка… Она была сегодня такой храброй, такой внимательной. Пусть она даже не догадывается,
Я не дала определённого ответа, потому что и сама толком его не знаю. А врать… Лишний раз врать ребенку не хочу.
Собираюсь с остатками сил и всё же ухожу в ванную. Специально замедляюсь, тщательно подхожу к каждому процессу. Просто чтобы чуть-чуть отвлечься и перезагрузиться. Душ. Маска для лица. Крем для рук. Пижама.
Выключаю везде свет и на цыпочках ухожу к себе в спальню. Ныряю под тонкое одеяло и несколько секунд просто тупо пялюсь в потолок. Последние силы я потратила на душ, а сна всё равно нет. А вот мыслей — тьма.
Я переворачиваюсь с одного бока на другой. Пытаюсь найти удобную позу, но ее просто нет.
Чёрт.
Перед глазами снова возникает Зима. А вместе с ним просыпается желание прикоснуться к нему. Хотя бы просто прикоснуться, а потом зарыться в его объятия.
Внизу живота от этих мыслей моментально становится горячо. Пульс учащается, а в горле сохнет.
Переворачиваюсь на живот. Зажмуриваюсь. Пытаюсь подумать о чем-то другом. О чем-то более… безопасном. Но Зима, упрямая задница, никуда не хочет уходить.
Сейчас я просто женщина, которая нуждается в ласке и любви, а не актриса, организатор или мать, которая за своего ребенка любому вцепится в глотку. И это так странно и непривычно чувствовать себя просто женщиной.
Я запретила что-то желать лично для себя.
А теперь верчусь в кровати, тихонько сходя с ума не от желания, а острой потребности волшебным образом оказаться рядом с Зимой. Ну или он — рядом со мной.
Снова ложусь на спину. Кончики пальцев под одеялом и тканью пижамы осторожно касаются подрагивающего живота. Несмело скольжу вниз и тут же отдергиваю руку, когда слышу глухую вибрацию смартфона. Тянусь за ним, лежащим на прикроватной тумбочке.
Яркость экрана немилосердно бьет по глазам. Щурюсь и не сразу понимаю, что вообще происходит. Но когда зрение нормализируется вижу значок сообщения. Жму.
Пусть я и удалила этот номер телефона, но в памяти он отбился вполне четким рядом цифр.
Прикусываю нижнюю губу. Перечитываю короткий вопрос несколько раз. Хочется ответить.
Я активизирую клавиатуру, но медлю. Слишком рискованно.
Может, уже и не больше, но лишний риск явно не нужен.
Вместо ответа провожу большим пальцем по строчке Витиного сообщения.
Он пишет еще.
Господи, он умеет прицельно бить не только, когда мы глаза в глаза, а даже в моменты, когда мы вообще не видим друг друга.
Руки подрагивают. Я прижимаю телефон губам, как какая-то фанатичная дура и прикрываю глаза.
Зима больше ничего не пишет, но это и не нужно. Его «…похожа на тебя» размазывают меня не меньше, чем признание в любви.
Так и хочется в ответ напечатать, что в Снежке я вижу его, но снова одергиваю себя.
Не забуду.
Откладываю смарт обратно на тумбочку и глубоко вздохнув, заставляю себя попробовать уснуть.
Нам со Снежкой нужно еще к врачу заехать завтра. Глазки проверить. Дел хватает.
Сейчас главное — не дёргаться.
Не привлекать к себе лишнего внимания, потому что на кону стоит слишком много всего.
И ошибок, даже крошечных, явно прощать никто не станет.
Сижу на диване, вытянув ноги.
Вокруг темно. Я элементарно не удосужился включить свет.
На столе рядом стоит нетронутый стакан с виски.
Выдыхаю и наконец-то отпускаю из руки смартфон. Полина ничего не ответила на несколько моих импульсивных сообщений. Но я не в обиде. Мы не в том положении, чтобы переписываться как два ебанутых из-за гормонов и любви подростка.
Но мне нужно было ей написать. Потому что я не знаю, как по-другому выразить всё то, что сейчас творится в моей грудной клетке. А там — самый настоящий ураган.
Закрываю глаза, откидываюсь на спинку дивана, чуть съезжаю вниз. В голове снова и снова звучит тонкий детский голосок, который спрашивает о том, добрый ли я.
Меня вдруг начинает распирать смех. Нифига не веселый. Он какой-то тихий и режущий изнутри.
Я никогда не получал таких вопросов в свой адрес. И уж тем более мне никто с такой железобетонной уверенностью не говорил, что — да — добрый.
Но самое жесткое в этом всём то, что я
Добрых людей загоняют в угол чаще, чем ублюдков. И я не могу себе сейчас позволить играть в добряка, потому что так от Кудашевского точно никогда не избавлюсь. А значит, и не смогу сказать своей малышке, кто я для нее и как я, блядь, рад, что она вообще появилась в моей жизни.
Открываю глаза и снова тянусь к телефону. Копаюсь в переписках, нахожу те фото, что мне прислал Макс. Выбираю ту, где Снежка заснята крупным планом. Смотрю на нее и улыбаюсь как дебил. Самый счастливый дебил на свете.
Их у меня уже хуева туча и нет, мне не стыдно. Более того, я ставлю эту фотографию на заставку. Мне плевать, кто и что может подумать. Это мой ребенок. Моя дочь. Моя маленькая принцесса, которая… не видит. Чёрт.
Этот факт разбирает меня по косточкам. Я и злюсь, и хочу обнять своего ребенка, чтобы укрыть от ебанутости всего нашего мира. Ее же могут обидеть или начать издеваться из-за того, что Снежка не такая, как все. Она же… такая крошечная, такая красивая, смелая, но в то же время жутко уязвимая. Тонкий лучик света во тьме этой долбанной реальности.
Как подумаю, что она и Поля рядом с этим… Кудашевским и забрало падает. Хочется всё крушить, а потом рвануть к ним и забрать. И пофигу, что будет потом.
Так бы поступил тот прошлый Виктор Зима, а нынешний — нет. Нынешний должен уметь себя контролировать. Должен разыграть партию так, чтобы выйти из нее единственным победителем.
Кошусь на стакан.
Нет.
Пить я точно не буду. Ни одного глотка. А вот покурить — да.
Веду себя цивильно, беру пачку сигарет, телефон и выхожу на балкон. После дождя здесь прохладно. Но мне пойдет.
Закуриваю и возвращаюсь к телефону. Ищу номер Макса, набираю.
Поздно уже. Знаю. Но он привык к тому, что может понадобится в любую секунду. Да и я по пустякам никогда дергать не стану.
— Да, старик?
— Ты помнишь про все те схемы, что крутит Кудашевский?
— Конечно! Я же их нарыл.
Облокачиваюсь на поручень и снова затягиваюсь. Где-то вдалеке блестит узкая лента дороги, усеянная одинокими огнями проезжающих машин. Смаргиваю и выпускаю горький дым.
— Мне нужны контакты всех, кого Кудашевский задорно имеет.
— Это слишком легкая задача, старик. Даже как-то неинтересно.
— Для разогрева пойдет. Хочу лично с ними встретиться.
— Старик, не в обиду, но кто ж согласится? Там одни сэры, пэры и херы. Всех подряд они к себе не подпустят.
— Знаю. Поэтому я подкину тебе еще одну задачку. Она тоже не особо интересная, но нужно собрать в кучу всё, что ты нарыл на Кудашевского. Привести в порядок, подкрепить каждое слово реальными доказательствами. А я там уже разберусь. Чесать языком я люблю. Отец в детстве мне всегда говорил, что я и покойника заебать могу. Так, что хоть одного обманутого Кудашевским, но обязательно продавлю.
— Ок. Я тебя понял.
— Только не тяни, Макс, угу? Чем раньше, тем лучше.
— Хорошо, а насчет слежки?
— Не снимай.
Мне так чуть спокойней, когда я знаю, где Полина и что с ней.
— Договорились. Тогда до связи.
— Ага. Давай, Макс.
Сбрасываю вызов, докуриваю и возвращаюсь в квартиру. Раздеваюсь и падаю на кровать. Мне нужно выспаться, иначе башка тупо взорвется. Но сна нет. Я снова и снова в мыслях повторяю себе, что у меня есть дочь. Повторяю и до сих пор не верю.
Так всегда будет? Или со временем я всё-таки свыкнусь с новой для себя ролью?
Засыпаю я только под утро и через два часа уже подъем. В чувства приводит большая кружка крепкого кофе и холодный душ.
Весь день верчусь как белка в колесе. Если уж решился вести бизнес, то будь готов вкалывать за десятерых. Только после обеда немного выдыхаю и как раз получаю звонок от Макса.
— Старик, там это. Твои в детской больнице.
Как оказываюсь за рулем — не помню.
Дорогу до больницы — тем более.
Кое-как паркуюсь и выскакиваю на улицу. Перескакиваю несколько ступенек и захожу внутрь.
Мне везет, если такое определение вообще можно применить в нынешней ситуации, я почти сразу встречаю в коридоре Полину.
Шарю ошалелым взглядом по ней, затем по Снежке. Не сбавляю темп, подхожу к ним.
— Зима? Что ты…? Что ты здесь делаешь? — глаза у Поли от удивления становятся размером с блюдца.
— Что случилось?
Полина сидит на скамье для посетителей, а Снежка — у нее на руках. Она какая-то очень тихая и бледная. На мое появление никак не реагирует.
Сжимаю руки в кулаки, будто стискиваю в них всех своих внутренних демонов. Чтобы не сорвались и не натворили херни.
— Ничего. Мы у окулиста были. Глазки немного болят. Такое у нас случается. Сейчас немного посидим и пойдем.
Я присаживаюсь на корточки. Смотрю на дочь. Она сидит, прижавшись к Полининой груди, глаза закрыты. Хочу прикоснуться к маленькой по-детски пухлой щечке, но буквально выдираю из себя это желание.
— Как ты здесь вообще оказался? — Полина крепче прижимает к себе Снежку и смотрит на меня чуть зло и требовательно.
Боится. Я знаю. Боится, чтобы никто не заметил. Не понял.
Пересаживаюсь на свободное место рядом. Оставляю между нами ровно столько свободного пространства, чтобы вписаться в рамки просто знакомых или коллег.
— Скажем так, я за вами присматриваю.
— То есть, следишь. Как тогда, когда показал мне наши со Снежкой фотографии?
— Это для вашей безопасности и моего спокойствия.
— Значит, тебе передали, что мы в больнице и ты…?
— Да, и я приехал, — киваю, пялясь на медицинский плакат, висящий на противоположной стороне.
— Приехал, не разобравшись в сути. У нас всё хорошо, а ты подставляешь под удар: ее, меня и себя.
— Сорян, что я не могу забить хуй, когда мой ре… когда узнаю, что она в больнице.
Мы с Полей пересекаемся взглядами. Буквально сталкиваемся ими. Еще чуть-чуть и искры посыплются, а воздух начнет знакомо потрескивать от напряжения. Ее рука на Снежкином плечике чуть подрагивает. А я элементарно не могу прикоснуться, чтобы успокоить.
— Извини, — первым иду на уступку.
Поля не просто капризничает или хочет выкрутить мне яйца от нечего делать. Ее замечание логичное. Это я, как обычно, даю слишком много воли эмоциям.
— И ты меня, — совсем тихо роняет Поля и целует дочь в макушку.
Она с ней на руках такая… трогательная. Но при этом совершенно не выглядящая беспомощной. Уверен, если потребуется Поля сможет постоять и за себя, и за нашу дочку. Но я не хочу доводить ситуацию до такой критической точки. Не хочу, чтобы она защищалась в одиночку. Я же есть. Разрулю.
— Поехали со мной.
Я слышу свой голос, но не узнаю его. В нем сейчас слишком много… мольбы? Будто я не взрослый мужик, который не боится при надобности надавать недругам по башке всеми возможными способами, а… кто?
Блядь, я элементарно боюсь, что Поля и Снежка уйдут. Снова.
— Зима, ты с ума сошел? Я не могу. Не сейчас. А Кудашевский…
— Я не предлагаю свалить. Я предлагаю просто поехать со мной. Загородом есть дом. Свежий воздух пойдет ей на пользу? — скольжу быстрым взглядом по дочери.
Полина чуть прикусывает нижнюю губу и опускает взгляд.
Я понимаю, что мое предложение звучит, мягко говоря, рисково, но сейчас у меня нет сил их вот так просто отпустить.
Блядь, я совсем недавно стал отцом. То есть, узнал о том, что вообще являюсь им. И я не знаю, как нужно правильно, но знаю, что готов жадно воровать каждую лишнюю минуту, которую могу провести со своей малышкой.
— Савелия сейчас нет в стране, — Полина скорей рассуждает вслух, а не обращается конкретно ко мне.
— Тем более поехали.
Чувствую себя пацаном, который впервые реально может получить «зеленый свет» от понравившейся ему девчонки.
— Мы не одни, Зима. С нами водитель.
Снежка начинает елозить у Поли на руках.
— Колючка Зима? — сонно спрашивает.
— Да, он самый.
— А почему голос глустный?
От ее вопроса легче не становится. Совсем. Малышка не видит меня, но читает мои эмоции, как картинки из детской книги со сказками.
— За тебя очень испугался. Мама сказала, что у тебя глазки болели.
— Уже нет, — Снежка рассеяно улыбается, а затем зевает.
Мы снова с Полиной переглядываемся. Она знает, что я жду ответа. По глазам вижу.
— Мне нужно поговорить с водителем. А ты молчи, понятно тебе?
Киваю.
Мы встаем.
— У тебя же нет детского автокресла? — уточняет Поля, пока идем на улицу.
— Нет.
Ему и неоткуда взяться, потому что мое предложение — спонтанность. Но я всё равно чувствую себя дураком. Если мой план насчет Кудашевского сработает, то мне придется пройти парочку курсов, чтобы подтянуть свои родительские скиллы и исключить все пробелы.
— Хорошо.
Мы выходим на улицу. Я сразу безошибочно определяю, какая из машин Кудашевского. Из нее выходит плечистый здоровый водила. Всё как надо, в темном костюме и белой рубашке. Это так в стиле этого ублюдка. Побольше пафоса и киношности во всем. Даже в наемных работниках.
Полина бросает на меня еще один предупредительный взгляд, чтобы я не вздумал делать по-своему.
Выставляю перед собой руки и корчу самое невинное лицо на свете. Она лишь закатывает глаза и вместе с дочерью подходит к водителю.
Я неспешно иду к своей машине. О чем они там говорят — не знаю. Отсюда не слышно. Но водитель, похоже, не задает лишних вопросов. Он помогает перенести автокресло из своей машины в мою. Один раз бросает в мою сторону изучающий взгляд, но не возражает.
— Поезжай в аптеку. Купи витаминов. Те же, что мы берем обычно. А мы уже сами доберемся домой, — спокойным тоном отдает последние распоряжения Полина.
Такая вся деловая.
Водитель кивает и оставляет нас одних.
— Мамочка, мы гулять? — в нетерпении спрашивает Снежка.
Я смотрю на дочь и еще острей осознаю, что хочу стать для нее хорошим отцом. Хочу, чтобы она так же, как сейчас держит Полину за указательный палец, держала меня.
Хочу, чтобы звала меня папочкой и безошибочно узнавала мой голос.
Хочу, чтобы она радовалась и росла в достатке и безопасности.
Долбанный Кудашевский, его махинации, мои заскоки, наш с Полиной грязный бэкграунд — пыль. Просто ряд препятствий, которые я обойду. А если не получится, то просто сломаю их. Проломлю башкой, если потребуется.
— У меня есть дом с прудом, в котором плавают рыбки. Я вас с мамой приглашаю туда съездить.
— Лыбки? Как Доли?!
— Рыбка Дори, — подсказывает мне Полина. — Она очень нравится Снежке.
— Ну Дори не обещаю, но других рыбок там полно.
Только сейчас запоздало понимаю, что Снежка их банально не сможет увидеть, отчего становится горько. Но малышку всё это не волнует. Она уже на низком старте, чтобы броситься в новое приключение.
Каким же всё-таки простым кажется мир, когда ты еще ребенок. И каким сложным, когда ты хочешь защитить этого ребенка.
В машине тихо и уютно.
Снежка хоть и в нетерпении от возможности погулять по новым местам, но всё равно быстро сдается и начинает дремать. Она испытала слишком много разнообразных ярких эмоций за один день.
Сначала осмотр. Затем неожиданная встреча с Колючкой Зимой и обещание о пруде и рыбках. Ко всему прочему в дороге Снежка засыпает быстрее, чем дома.
Кажется, в детстве я была такой же.
Витя спокойно ведет машину. Дорога до обещанного дома тянется почти ровной серой лентой. Не знаю, что случилось с этим летом, но, если не присматриваться к зеленым деревьям, может показаться, что уже настала осень.
Я стараюсь слишком часто и открыто не коситься в сторону Зимы. Вообще пытаюсь лишний раз не двигаться.
Во-первых, не хочу, чтобы он вдруг заметил мой синяк на лице. С такого расстояния это вполне реально. Никакая косметика уже не поможет.
Во-вторых, я всё еще слишком растеряна и даже самой себе не могу объяснить, зачем согласилась на эту опасную авантюру.
Кто после такого назовет меня нормальной и логичной?
Стоило Зиме появиться как черту из табакерки, и я тут же безропотно иду вслед за ним.
Наверное, всё дело в том,
У меня мурашки от таких мыслей ползут по плечам и спине. Конечно же, я ни о чем таком никогда не попрошу. Но сам факт, что Витя ради нее, нас готов пойти на многое — обезоруживает.
В прошлом мы оба наделали кучу ошибок. Но… Их ведь никогда не поздно исправить, верно? Только вот я не понимаю, что делаю сейчас: совершаю очередную или пытаюсь исправить одну из прошлых.
— Что врач сказал?
Я отрываю взгляд от бокового окна и смотрю на Зиму. Одна рука у него лежит на руле, а другая — на подлокотнике. Он кажется спокойней, чем там, в больничном коридоре.
А еще… Очень красивым. По-своему, но для меня — безумно. И то, как Снежка похожа на него невозможно не заметить.
— Поль? — Витя на секунду переводит взгляд на меня. — Ты чего?
Чувствую, как у меня мгновенно приливает кровь к щекам. Щека. Чёрт. Быстро отворачиваюсь и теперь смотрю вперед, правда, ничего не вижу. Только Зиму, вернее, его губы с мягкой галочкой над верхней.
— Врач сказал, что всё нормально. Нужно запастись терпением и дождаться, когда мы наконец-то сможем назначить дату операции.
— Долго ждать?
— Пока ей не исполнится шесть. Раньше никак.
Витя совсем тихо-тихо выдыхает. И в этом выдохе я всё же отчетливо улавливаю короткое и злое «пиздец».
— Не ругайся при ней, когда она проснется, ладно?
— Не буду. Обещаю. А что случилось, Поль? Почему она…?
— Незрячая? — снова поворачиваю голову в его сторону.
Зима хмурит брови. Может, я себе это только придумываю, но ему словно больно даже просто слышать об этом.
— Это нормальная формулировка, Вить. Приемлемая.
— Я просто не знаю, как нужно правильно, Поль.
— Я тоже не знала, но всему можно научиться. И она родилась уже такой. Правда, обнаружила я это только спустя пару месяцев.
Говорить о болезни мне всё еще сложно, но очевидно проще, чем Зиме. Я вижу, как он крепче сжимает руль. Вижу, как напрягается челюсть, а взгляд становится тяжелым, задумчивым.
— И какие прогнозы?
— Оптимистичные. Как минимум, она сможет различать, где светло, а где темно.
— И это оптимистично? — цедит.
— Для начала — да. Потом может стать лучше, но придется носить очки или линзы. Медицина не стоит на месте. Возможно, через три года появятся еще какие-то методы. Я буду рада любому положительному результату. Извини, что он недостаточно хорош для тебя.
Я поджимаю нижнюю губу и затаиваю дыхание. Сердце от возмущения и боли за своего ребенка начинает стучать быстрей. В груди становится тесно. Я уже начинаю жалеть о том, что вообще согласилась на эту поездку.
Внезапно мою ладонь, лежащую на колене, накрывает рука Вити. Я так сильно этому удивляюсь, будто он какое-то волшебство сделал, а не просто прикоснулся. Чуть сжимает мои пальцы и мое сердце реагирует острей, ускоряется.
— Я не хочу тебя обидеть, Поль. Пытаюсь понять, что и к чему. Если есть шанс — здорово. Мы его используем на все сто.
— Мы? — дрожащим голосом переспрашиваю.
— Ты, я и Снежка.
Его ответ звучит так сладко, так обнадеживающе. Я даю слабину и позволяю себе представить, как это всё может выглядеть в реальности. И то, что я вижу в своей голове мне нравится. Очень.
Слышу, как шевелится Снежка в кресле. Вздрагиваю и первой убираю свою руку, будто боюсь, что дочь может нас застать с поличным.
Зима лишь тянет уголка рта в ироничной ухмылке, но ничего не говорит.
Вскоре мы наконец-то приезжаем. Нас встречает небольшой двухэтажный дом. Довольно скромный, если учесть то, к какой помпезной недвижимости привык Кудашевский. Но этот меня привлекает даже больше.
— Твой? — интересуюсь как бы между прочим, пока отстегиваю ремешки на кресле Снежки.
— Мой. Вложил деньги в место, где проведу старость, ковыряясь в цветочных клумбах и попивая по вечерам виски, сидя в кресле-качалке.
— М-м-м, звучит как-то не по-зимовски.
— Ну мало ли что мне стукнет в голову, когда перевалит за восьмой десяток.
Я улыбаюсь и помогаю Снежке стать на ножки.
— Лыбки! Лыбки! — прыгает она в нетерпении.
— Будут тебе рыбки, Снег. Дашь мне свою ручку?
Снежка, держась за меня, идет навстречу голосу Вити. Ведет ладонью по его колену, выше. Он помогает ей найти свою ладонь. Дочь цепко берет его за палец.
— Веди, — командует.
— Котёнок, — с укоризной произношу. — Нельзя так грубо.
— Всё нормально, Поль. Слушаю и повинуюсь, Ваше Снежное Величество. Веду вас к рыбкам.
Иду чуть позади, обхватив себя руками.
Снежка весело подпрыгивает, совершенно не боясь, что может упасть. Витя ей что-то говорит, но что именно я не слышу. Дочь в ответ только смеется, и я чувствую, как между этими двумя зарождается какой-то свой, отдельный мир.
Когда мы обходим дом я замечаю пруд. Он небольшой и красиво украшен деревьями и белыми декоративными гладкими камешками.
Зима и Снежка присаживаются у самой кромки воды. Дочка наклоняет голову пониже, чтобы услышать плеск. Я инстинктивно подхожу ближе, боясь, что она может потерять равновесие.
Витя бросает на меня один короткий взгляд и одними губами произносит:
— Всё нормально.
Всё действительно нормально. Это просто я слишком дергаюсь, нервничаю и боюсь, что что-то может пойти не так.
— Слышишь? — спрашивает Зима у Снежки.
— Да, — зачарованно выдыхает дочка.
Мне тоже очень хорошо слышно плеск воды. Кажется, я даже вижу пёстрые спинки декоративных карпов.
— Это рыбки. Они тут рядом. Корм выпрашивают.
— Колм, — усердно пытается повторить дочь, но вредный звук «р» всё равно звучит как «л».
Витя берет малышку за руку. Так аккуратно и бережно, что у меня в груди что-то больно и сладко вздрагивает.
— Вот здесь. Чувствуешь?
Он не просто окунает пальчики Снежки в воду, а будто бы пытается помочь на
— Лыбки ходят?
— Ага. Что-то типа того, — Витя зеркалит улыбку Снежки, отчего и сам на пару секунд становится похож на ребенка, которого так легко удивить самыми обыкновенными вещами. — Сейчас мы их покормим. Я возьму корм и вернусь.
Зима выпрямляется, а я спешу занять его место у пруда. Когда мы разминаемся, я чувствую, как он украдкой касается своими костяшками пальцев моих. Мы как будто преступники. Честное слово. Хотя в определённом смысле слова так оно и есть.
— Мамочка, тут лыбки! Лыбки! — Снежка едва может усидеть на корточках, так сильно ее распирает от эмоций.
— Тише, малыш. Рыбки могут испугаться слишком громких звуков и уплыть.
— Не надо уплывать, лыбки.
Снежка кладет ладошки к себе на коленки и продолжает вслушиваться в плеск воды. Она кажется такой сосредоточенной и в то же время такой милой, что я не удерживаюсь и целую ее в макушку.
Хочу, чтобы всё было именно так. В безопасности и красоте природы. Хочу не прятать Снежку, чтобы не портить настроение Кудашевскому, а наблюдать за тем, как она с помощью Вити познает этот мир и звонко смеется от счастья.
Заслуживаем ли мы этого?
Снежка — безусловно.
А мы с Зимой?..
Он вскоре возвращается к нам, держа в руке небольшой мешочек с кормом для рыб. Присаживается рядом со Снежкой таким образом, что она теперь находится между нами.
— Будем кормить? — интересуется он у дочери.
— Будем.
— Клади ладошку на воду. Да, вот так. И ты, мама, тоже клади.
Я немного теряюсь от того, что тоже должна принять участие.
— Мамочка, клади!
— Хорошо-хорошо.
Я касаюсь прохладной воды рядом с ладошкой дочери. Зима ловко бросает несколько гранул корма. Карпы реагируют молниеносно. Я даже вижу, как парочка из них на секунду показываются над поверхностью воды и тут же исчезают. От их таких манёвров рябь на воде усиливается и Снежка ощущает ее острей, чем я.
— Рыбки с вами пришли поздороваться, — тоном талантливого сказочника шепчет Зима.
— Пливет, лыбки. Вы класивые?
— Очень, котёнок. Они как маленькие теплые солнышки в воде. И у них есть хвостики. Они, как…
Я осекаюсь, пытаясь придумать какую-нибудь подходящую и понятную аналогию.
— Как платок, — приходит на помощь Витя.
— Платок? — смеется Снежка.
— Ага. Они плывут и их хвосты развиваются как платки. Держи руку, Снег. Сейчас рыбки опять придут к тебе.
Я вижу, как Снежка вся дрожит от нетерпения. Мне не нравится, что она так долго держит руки в прохладной воде. Но даю себе обещание, что еще разок можно, а потом — всё, хватит.
Зима дает рыбам корм таким образом, что они проплывают буквально в нескольких миллиметрах от ладошки Снежки. Ее этот уникальный контакт приводит в неописуемый восторг. Она едва не подпрыгивает на месте и не может сдержать счастливый визг.
— Они проплыли рядом с тобой, — подсказывает Зима.
— Лыбки меня видят?
— Да. Уверен, они знают, что понравились тебе.
Снежка поджимает губы. Думает о чем-то своем, а затем вдруг спрашивает:
— А я? Понлавилась?
Мы с Витей секунду смотрим друг на друга. Затем он снова концентрирует внимание на Снежке.
— Очень. Ты им очень понравилась.
Он помогает дочери подняться и вытирает ее мокрую ладошку о край своего пиджака.
— Нам уже пора, — неловко сообщаю и тоже выпрямляюсь.
— Разве? Рыб мы покормили, теперь и нам надо поесть.
— Кушать! Кушать!
Я смотрю на него, на дочь и качаю головой. Сговорились. Эти двое определенно сговорились.
Конечно, я могу настоять на своем. Зима — не Кудашевский. Ломать или принуждать он не станет. Я знаю. Но иду на уступку.
Пока Витя заказывает доставку мы со Снежкой изучаем дом. Этот как минимум будет полезно для дочери и развития ее памяти.
Вокруг не ощущается присутствия другой женщины. Я стараюсь не придавать этому особого значения, но глубоко внутри радуюсь, что мы здесь одни. Что Витя… один. Это слишком эгоистично с моей стороны. Знаю.
Пока мы ждем доставку Зима проводит нам полноценную экскурсию. Он шутит, балагурит и не стесняется быть смешным или просто комичным. Снежка от него в восторге. Это сложно не заметить, потому что, по сути, Витя — первый мужчина в ее жизни, который создает сказку прямо на ходу.
Я же совсем не такая. Часто бываю строгой. Еще чаще стараюсь сдержать эмоции Снежки, притушить их, чтобы не напрягать Кудашевского. Это у меня уже вошло в привычку. А Зима дает дочери свободу. Абсолютную. И Снежка будто чувствует ее, использует.
Когда нам привозят доставку, я сразу же берусь за дело: подготавливаю место для дочери, чтобы ей было комфортно есть и перекладываю еду в тарелки. Чувствую, как Зима наблюдает за мной, пока Снежка, уже удобно устроившись у него на коленях, что-то щебечет.
Делаю вид, что не замечаю, но это сложно. Очень.
Мы сейчас будто играем в семью. Нормальную. Здоровую семью. И мне эта игра, чёрт побери, нравится.
Когда всё готово, Снежка первой набрасывается на еду. Часть из нее благополучно «приземляется» на брюки Вити. Я прихожу в самый настоящий ужас, потому что привыкла к тому, каким злым умеет быть Кудашевский.
— Всё нормально, Поль. Это же просто ребенок. Она еще учится.
Ровный, я бы сказала, мягкий тон голоса Вити приводит меня в чувства.
Я даю себе несколько секунд. Мысленно напоминаю, кто передо мной сидит и отпускает.
После обеда, который больше похож на ужин у Снежки открывается второе дыхание. Ей хочется гулять, веселиться и делать еще кучу разных вещей, которые только могут возникнуть в детской голове. Она снова хочет к рыбкам, но это явно плохая идея. Нам сейчас для полного счастья не хватает только заболеть.
— Нам, правда, лучше поехать домой. Спасибо за этот… прекрасный день.
— Оставайтесь сегодня у меня.
— Зима, — предупредительно смотрю на него.
— Ты же сама сказала, что он уехал. Оставайтесь. Одна ночь.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, но ничего не говорю. Не говорю, потому что и сама хочу здесь остаться. Хотя бы на одну ночь. Хочу продлить этот акт нормальности, а потом с новыми силами нырнуть в безумие.
Снова малодушно иду на поводу у своих желаний.
Снежка от переизбытка эмоций и слова «хочу» начинает капризничать. Успокоить не то, что сложно, а сверх сложно. Но я к этому привыкла, а вот Зима кажется растерянным.
— А что ты думал? — чуть посмеиваюсь, когда беру плачущую дочь на руки. — Что с ребенком бывает только весело?
— Нет. Просто не знал, что она у нас такая… взрывоопасная, — он прячет руки в карманы брюк.
— Это нормально, Зима. С непривычки всегда так.
Витя кивает и берет на себя задачу подготовить спальное место. Я тем временем кое-как успокаиваю Снежку, купаю ее, баюкаю.
Зима будто в раз растерял всю свою уверенность и теперь наблюдает за нами, привалившись плечом к дверному косяку. Ему по-своему сложно. Я не сержусь и не требую за один день превратиться в профессионального папочку. Хотя у него для этого есть все задатки.
Когда Снежка наконец-то засыпает я чувствую, что должна принять душ. А еще не помешало бы заглянуть для приличия в телефон и убедиться, что процесс подготовки к выставке не сбоит.
— Можно? — спрашиваю шепотом, когда подхожу к выходу из спальни.
Зима только смотрит на меня. Смотрит, рассматривает и почти не моргает. О чем думает — понятия не имею. Хотя не отказалась бы на минутку заглянуть в его мысли.
Он едва заметно кивает и пропускает меня. Но свободного пространства между нами всё равно не очень много. Поэтому я буквально трусь о Витю плечом, когда выхожу из спальни. Дыхание вмиг перехватывает, но я не показываю этого.
Мне просто нужно дойти до ванной. Закрыться и… прийти в себя, потому что море эмоций за сегодня испытала не только Снежка.
Включаю свет, жму на ручку. Но стоит мне только переступить порог ванной, как слышу позади себя уверенные быстрые шаги.
Зима догоняет меня, заходит вслед и закрывает дверь.
Через секунду я уже оказываюсь в кольце его рук. В спину буквально бьет жар, который исходит от Вити. Слышу его тихое, но уже слегка учащенное дыхание.
— Не могу даже на секунду тебя сейчас отпустить. Прикинь? — тихий невесёлый смешок куда-то в область моего затылка. — Совсем, блядь, уже поплавился, Поль.
Я поворачиваюсь в его руках. Попросить отпустить — не вариант. Не отпустит. Не сейчас.
Мы встречаемся взглядами.
В который раз за день? Сложно сосчитать. Но вот так, чтобы без сантиметра свободного пространства между нами — впервые.
— Не одного тебя, Зима… плавит, — признаюсь и забываю, как дышать, потому что он накрывает мои губы своими.
Я едва могу устоять на ногах. Как тогда, в кабинете у Зимы. Меня ведет, словно пьяную.
Голова идет кругом. В ушах тяжелыми учащенными толчками шумит кровь.
Мы целуемся, жадно трогаем друг друга, рвано дышим.
Я хочу пробраться пальцами под ткань Витиной рубашки. Хочу прикоснуться к нему. И, кажется, мое желание вполне взаимное.
Короткая жесткая щетина царапает мои губы, щеки и подбородок. Вкупе с мягкими губами это создает просто сумасшедший контраст, отчего внизу живота становится горячо-горячо.
Меня буквально потряхивает, когда я пытаюсь расстегнуть ряд мелких пуговиц на мужской рубашке. Мне их не видно, потому что мы с Зимой ни на секунду не можем отлипнуть друг от друга. Ведем себя как два сумасшедших и наглухо влюбленных подростка.
— Полька, — хрипло выдыхает Витя и крепко сжимает мои ягодицы.
Я почти всхлипываю от того, как сильно его хочу и как магически звучит мое имя его голосом. Пусть мы просто заперты в ванной и в этом ноль романтики и красоты. На мое желание это никак не влияет.
Плевать.
Мы плавно перемещаемся вглубь комнаты. Зима спасает меня от удара поясницей о край раковины, вовремя подставив свою ладонь.
Это просто мелочь. Возможно, даже неосознанное движение, но сердце в груди доверчиво отзывается на такую крошечную заботу.
Витя усаживает меня на мраморную столешницу рядом с раковиной и на секунду отрывается от моих губ.
— У тебя поплывший взгляд, — зачем-то отмечаю и улыбаюсь.
— У тебя тоже, Поль.
Мы прижимаемся лбами и закрываем глаза. Всего лишь на несколько секунд. Будто специально испытываем нашу выдержку на прочность. А, может, просто хотим растянуть момент? Одна ночь — это слишком мало.
— Выключи, пожалуйста, свет, — прошу и цепляюсь дрожащими пальцами за твердые плечи Зимы.
— Зачем?
— Просто выключи и не задавай никаких вопросов.
Витя отпускает меня. Я чуть встряхиваю головой, чтобы скрыть часть лица за волосами. И… Это становится ошибкой. Фатальной.
— Что это там у тебя?
— Ничего, — мой голос предательски вздрагивает и подскакивает на несколько октав.
Быстро соскальзываю со столика и поворачиваюсь к Зиме спиной.
— Пиздишь.
В каждом произнесенном звуке я узнаю прошлого Виктора Зиму и мне вдруг становится дико не по себе.
— Я хочу принять душ. Выйди, пожалуйста.
Он, конечно же, меня не слушает. Хватает за руку и резко разворачивает к себе лицом. Я ничего не успеваю сделать, даже элементарно отбиться. Зима фиксирует меня таким образом, что я буквально «врастаю» в его грудную клетку. Мои руки намертво прижаты к пояснице. Он цепляет мое лицо за подбородок и поднимает так, чтобы рассмотреть его.
— Что это? — металлическим тоном спрашивает.
Глупо надеяться, что Витя интересуется чем-то другим, а не моим огромным уродливым синяком. Я весь день была с макияжем и под конец он явно чуть «поплыл», оголяя реальность.
— Ничего.
Зима крепче сжимает мой подбородок. Взгляд мгновенно темнеет и становится таким тяжелым, что я не могу даже сделать один полноценных вдох.
— Это он сделал? — не голос, а какой-то жуткий сиплый звук, полный ярости.
— Вить…
— Ответь, блядь.
— Отпусти меня.
— Я убью его нахуй. Собственными руками убью. Клянусь богом.
Витя резко отпускает меня, и я едва могу устоять на ногах. Судорожно цепляюсь пальцами за край столика позади себя, чтобы сохранить равновесие.
— Пожалуйста, — то ли говорю, то ли скулю.
Зима запускает ладони в свои волосы, ерошит их и ходит из одного угла комнаты в другой. Он в бешенстве и в любую секунду может взорваться.
— Только не делай глупостей. Это всё очень…
— Что «всё очень»? — он резко останавливается и нервно дергает верхней губой. — М? Поль? Что?!
— Тише, пожалуйста.
Облизываю свои пересохшие губы, всё еще ощущая привкус нашего поцелуя. Такого сладкого, такого… нужного.
Еще минуту назад всё было… идеально.
Сама виновата. Потеряла голову и вот, к чему это привело.
— Ты думала, что я не замечу?
— Я не…
Витя подходит ко мне вплотную. Я чувствую его нервное дыхание на своей коже. Он смотрит на меня, не моргая. Сначала просто в глаза, затем снова на синяк, а затем скользит взглядом вниз к шее.
По привычке хочу прикрыть ее ладонью, но вовремя останавливаю себя. Правда, толку в этом ноль.
— Там так же?
Молчу.
А смысл отвечать? И так всё понятно.
Слышу, как Зима скрипит зубами.
Воздух вокруг нас сейчас такой плотный, что не ощутить его на своих плечах почти невозможно.
— И ты это всё время терпела?
— Мне нужны деньги для лечения Снежки. Да, я терпела, — смотрю на Витю исподлобья.
— Терпела бы до тех пор, пока он тебя в гроб не уложил?
— Я контролирую ситуацию.
— Контролируешь? — со злым смешком переспрашивает Зима. — Может, покажешь мне все последствия этого контроля, м?
Я не сдерживаюсь и влепляю ему пощечину. Глаза обжигают слезы.
— Да кто ты, блин, такой, чтобы судить меня?
Витя не отпускает меня. Прижимает к столу, отчего ребро впивается мне в поясницу и кладет обе руки по обе стороны от моих бедер.
— В идеале — твой будущий муж.
— Муж? А ты уверен, что я скажу тебе «да»?
— Я в эти игры больше не играю, Поль. Можешь кусаться словами сколько влезет, я не поведусь.
— Я боялась твоей реакции. Я и сейчас ее боюсь. Не нужно срываться. Пожалуйста. Иначе станет только хуже.
— Куда. Еще. Хуже?!
Инстинктивно втягиваю голову в плечи.
— Поля. Блядь.
Зима тяжело вздыхает. Я замечаю, как его ладони медленно сжимаются в кулаки.
— Не надо меня бояться. Я не тот конченный урод. И я не причиню тебе вреда. А его — сотру нахуй в порошок. Только так. Иначе всё это никогда не закончится.
Я стою на пороге спальни как какой-то неприкаянный пёс.
Снег давно уже спит. Я даже отсюда могу расслышать ее тихое-тихое сопение.
Рядом с ней лежит Полина. Она, кажется, тоже… задремала.
Это хорошо. Пусть отдыхают.
Мне до одури хочется улечься рядом с ними и просто провалиться в долгий-долгий сон. Приобнять Снежку, коснуться Полины.
Перед глазами опять всплывает ее синяк на лице и любые сантименты тут же с треском вылетают из моей башки.
Я так долго держу руки сжатыми в кулаках, что уже онемели все пальцы.
Даю себе еще секунду, а затем разворачиваюсь и ухожу на первый этаж. В затылке ломит от лютой злости. Я не могу найти себе места. Меня рвет на части. Возникает дикое желание что-нибудь нахуй разбить или раскурочить до неузнаваемости.
Я сдерживаюсь только потому, что не хочу разбудить дочь и Полину. Они — мой предохранитель. И в то же время — катализатор.
Пытаюсь вспомнить, куда дел пачку сигарет. Мне нужна хотя бы одна.
Матерюсь, пока пытаюсь найти. А когда нахожу облегчение всё равно не испытываю.
Меня просто заело на этом синяке. На одну секунду, когда мы с Полей были в ванной, у меня промелькнула мысль сорвать с нее всю одежду. Захочет она этого или нет. Сорвать, чтобы увидеть всю картину… целиком.
Теперь я понимаю, почему она всё время ходила в этих странных тряпках. Раньше Полина носила короткие платья, и я дурел от ее стройных ног и чуть смуглой мягкой кожи. А теперь всё наглухо закрыто-зашито.
Но я сдержался. Не рискнул опуститься до уровня конченного ублюдка. И так понятно, что под всеми этими дизайнерскими слоями ткани спрятаны синяки.
Выхожу на задний двор. Прохладный ночной воздух буквально бьет мне в лицо, остужает пылающую кожу.
Я давно не чувствовал себя таким… беспомощным. Мне хуево, потому что моя женщина избита.
От долгого перенапряга у меня подрагивают пальцы, и я никак не могу подкурить сраную сигарету. Когда зажигалка наконец-то чиркает и поджигает кончик, я делаю затяжку. Облегчения по-прежнему ноль, но я заставляю свою тупую башку работать.
Иду в сторону пруда, листая в смарте список контактов. Останавливаюсь на Стасяне. Такими темпами ночные звонки друзьям и просто полезным людям войдут у меня в привычку. Но не могу ждать.
Присаживаюсь на корточки у пруда, где мы сегодня днем со Снегом классно провели время и провожу пальцем по зеленой иконке вызова.
Стасян отвечает далеко не сразу. Но когда поднимает трубку, сразу идет буром:
— Ты не охуел, Зима? На часы давно смотрел? Ты мне ребенка разбудил.
На заднем фоне я слышу характерный плач. Мне становится стыдно перед крестником. Искренне. Но просто так я бы никого дергать не стал. Железобетонное правило.
— Сорян, дружище. Я по делу.
— Что там у тебя? Явно какая-то херня, раз звонишь среди ночи.
Я быстро и коротко излагаю суть. О том, что я счастливый папаша умненькой красивой трехлетки Стасян еще не в курсе. Да никто не в курсе, кроме меня и Макса. И то Макс знает обо всем в рамках своей работы.
До сих пор чувствую себя слегка пришибленным этой новостью, поэтому не было времени делиться ею с единственным лучшим другом.
— Пять сек.
Слышу, как Стасян шуршит одеждой и куда-то шлепает. Наверное, подальше, чтобы своих не тревожить. Как и я.
— Раньше почему молчал?
— Не до того мне было, — затягиваюсь.
— Н-да.
— Удивил?
— Это мягко сказано. Но с этим потом. А этот… как его?
— Кудашевский.
— Ага. Его по-другому убрать никак?
— Блядь. Стасян, если бы ты увидел свою Яру в синяках, как поступил? Пожурил бы мудака и отпустил?
— Шею нахуй свернул.
— Ну вот.
— Послушай меня, Вить. Внимательно. Ты сейчас на эмоциях. Это понятно. Но Кудашевский, как я понял, серьезный хер. На таких с голыми руками не идут.
— Поэтому я и прошу тебя достать мне оружие и связаться с дружками, за которых ты сел. Пора бы должок отдать.
— Я с этим завязал, Зима. Ты знаешь.
— Ок. Дай мне контакты. Я сам договорюсь.
Стасян грязно ругается в трубку и тоже чиркает зажигалкой.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Зима?
— Ну-ка просвети.
— Ты сначала делаешь, а потом думаешь. У тебя дочь, Вить. У меня — сын. Мы не можем вести себя как раньше. Ответственность колоссальная. Сечешь? У тебя уже есть план — загасить Кудашевского через его мутные схемы. Ну так вперед. Он потом и не поймет, откуда ноги вообще растут. И не до этого будет, за жопу его хорошо схватят.
— Весь этот план может тупо не сработать. И слишком долго нужно ждать. Я хочу, чтобы эта тварь сейчас уже ответила за всё, что делает.
— И как ты себе это представляешь, Зима? Возьмешь пушку, пару бравых ребят и ворвешься к нему в дом? Застрелишь его и концы в воду? Вас быстро найдут и упекут за решетку. В лучшем случае. И как оно будет? Заебись? Полька с дочкой тебя будут ждать?
— Так ты мне не поможешь?
— В чем? В самоубийстве? Нет уж, это давай без меня.
Стасян сбрасывает вызов. Я докуриваю и еще какое-то время сижу у озера.
Башка трещит. Если бы не ночь и Полина со Снежкой в моем доме, порулил бы в зал и сбросил пар, колотя боксерскую грушу до тех пор, пока из нее весь песок не высыплется.
Тру ладонью лицо и всё-таки возвращаюсь. Поднимаюсь всё в ту же спальню и ложусь рядом с моей… семьей.
Стараюсь не дышать остатками никотина на Снежку. Уверен почти на все сто, что не смогу уснуть. Но хотя бы вот так несколько минут побыть с ними — можно.
И всё-таки засыпаю. Пусть и ненадолго. Когда просыпаюсь вижу в предрассветных сумерках Полину. Она собирает сонную Снежку.
— Куда вы? — спрашиваю чуть охрипшим голосом и пытаюсь продрать глаза.
— Нам пора, Зима.
— Я вас отвезу.
— Я уже вызвала такси.
Снежка почти спит на руках у Полины, когда я иду их провожать. Понимаю же, что спорить сейчас бесполезно. Как там в детских сказках? Пришло время карете снова превратиться в тыкву.
Но не хочу отпускать. Еще сильней, чем раньше.
— Вить, — Поля разворачивается ко мне, когда мы выходим на крыльцо. Она придерживает головку Снежки, которая задремала у нее на плече. — Прошу тебя, не делай ничего сгоряча.
— Сложно, когда я вижу сейчас вот такое твое лицо.
Поля чуть качает головой, отчего прядь волос скрывает часть щеки.
— Если мы хотим, чтобы у нас всё получилось, должны действовать сообща. Понимаешь? Я не хочу снова ошибиться. Ждать тебя, не дождаться и… снова бросаться в бега, но уже с ребенком. Пообещай, что ты не станешь его… убивать.
— Полин…
— Пообещай. У тебя же есть другие варианты, как нам выпутаться из всего этого, правильно?
— Есть, — выдыхаю. — Жду, когда мой человек скинет мне контакты кинутых Кудашевским партнеров.
Поля кивает, но взгляд от меня не отводит. Ждет.
— Я обещаю, что и пальцем не трону этого…, — осекаюсь.
Пусть Снежка и спит, но материться при ней не стану.
Вижу за воротами машину такси. Поля смотрит на нее, затем снова на меня. Быстро чмокает в губы и уходит.
Я провожаю их взглядом.
В кармане брюк вибрирует смарт. Беру его, продолжая следить за тем, как Поля садится в машину и когда уезжает, только тогда опускаю взгляд.
Звонит Макс.
Поднимаю трубку.
— Старик, с тебя ящик элитного коньяка, — радостно ржет. — Я тебе раздобыл контакты. Когда будешь их штурмовать?
— Сейчас. Только кофе себе для начала сварю.
Кудашевский возвращается домой ровно через день, когда это делаем мы со Снежкой.
Я невольно напрягаюсь. Но на этот раз не из-за страха и нежелания нашей очередной… близости. А от страха, что он может обо всем узнать или уже быть осведомленным, где провела ночь его обнаглевшая любовница.
Но, что странно. Я совсем не жалею о случившемся. Если бы мне предложили отмотать время назад и отказаться от затеи Зимы, я всё равно согласилась. Во второй, третий и сотый раз.
После того, как я увидела его взаимодействие со Снежкой… После того, как Зима узнал о моих следах, оставленных Кудашевским, я… Будто обнулилась. Сняла с себя все маски, показалась такой, какой есть на самом деле. И Витя принял меня.
Конечно, сначала взбесился, потому что для него всё это стало шоком. Но принял. И нашу маленькую хрупкую дочку — тоже.
И его эта брошенная в порыве эмоций фраза, что он видит себя моим будущим мужем. Господи, у меня до сих пор сердце ёкает каждый раз, когда я воспроизвожу ее в своей голове!
Муж. Виктор Зима — мой муж.
Звучит?
Определенно.
Я позволяю себе пофантазировать о том, как мы поженимся, когда переживем весь этот ужас. Прячу эту фантазию глубоко внутри сознания, подальше от посторонних глаз и черпаю в ней силы. Сейчас они мне уж точно пригодятся. Потому что Кудашевский вызывает к себе в кабинет.
Именно вызывает. С нормальной человеческой коммуникацией у Савелия, как всегда, беда.
Перед тем, как зайти к нему, я делаю глубокий вдох, а затем длинный выдох. Мое сердце стучит ровно, движения уверенные и неторопливые.
Савелий сидит за своим рабочим столом. На мое появление никак не реагирует. Всё внимание сосредоточено на планшете.
Я не отвлекаю и не издаю никаких звуков. Послушно жду.
— Садись, — коротко приказывает и едва заметно кивает в сторону небольшого дивана.
Сажусь и параллельно пытаюсь уловить, в каком сегодня Кудашевский настроении. По лицу понять сложно, хоть я и научилась читать его по минимальным движениям губ или бровей. И всё-таки до конца никогда не могу быть уверенной, правильно ли уловила суть.
Кладу руки на колени и мысленно напоминаю себе, что всё под контролем. В противном случае, я уже с порога получила бы свою порцию наказания.
— Что с выставкой? — словно между прочим спрашивает Савелий, не отлипая от своего планшета.
— Всё в порядке.
Усвоив урок, я больше не заикаюсь насчет подозрительных картин и своих размышлений по этому поводу.
— Будет много влиятельных гостей. Всё должно соответствовать уровню.
— Да. Помню.
По позвоночнику пробегается странный холодок или… предчувствие? Не верится, что Савелий вызвал меня к себе, чтобы поговорить о выставке. Подготовка идет полным ходом, проблем никаких нет. И он об этом хорошо знает и без меня.
Тогда зачем спрашивает? Перестраховывается?
— Что врачи говорят? — между тем интересуется Кудашевский, беззвучно тыкая стилусом то тут, то там по экрану планшета.
Сглатываю и чуть сильней сжимаю пальцами свои острые колени.
— Ровно то, что и в прошлый раз. Раньше операцию нельзя провести.
Савелий кивает, а мое сердце вопреки голосу разума, начинает ускоряться.
Я не хочу обсуждать свою дочь с этим человеком. Не хочу, потому что знаю — он может причинить ей вред. Причем так же легко, как и помочь.
Когда Кудашевский наконец-то отставляет планшет в покое, я на секунду перестаю дышать. Сама не понимаю, почему. Не в первый же раз с ним остаюсь наедине.
Он откидывается на спинку своего кресла-трона и поворачивается ко мне. Смотрит. Долго. Задумчиво. Пристально.
Я выдерживаю взгляд. Не без труда, но достойно. А когда Савелий подается чуть вперед, я непроизвольно дергаюсь. Он это замечает, хмыкает и едва заметно тянет уголок рта вверх.
Ему нравится
Вспоминаю слова Зимы о том, что он не хочет причинять мне боль и не хочет, чтобы я его боялась.
Двое мужчин. Совершенно разных. На всех уровнях. И меня всё-таки угораздило вляпаться именно в садиста.
Кудашевский тянется к ящику стола и вынимает из него… черную бархатную коробочку. Тут не нужно быть гением, чтобы понять, что именно кладут в такие коробочки.
Я не удивляюсь, потому что всего этого «добра» у меня на самом деле немало. Что-что, но назвать Савелия скупым я уж точно не могу. На секунду даже позволяю себе расслабиться, потому что точно знаю, как нужно себя вести, когда «господин» дарит очередную побрякушку своей надрессированной собачке.
Но тут же напрягаюсь, когда Кудашевский открывает коробочку и демонстрирует мне кольцо.
Нас разделяет несколько метров, но даже отсюда я вижу, насколько огромен бриллиант. Он размером с ноготь на моем мизинце и сияет так, что глазам становится почти физически больно.
— Подойди, — очередная команда.
Я тут же подчиняюсь, смутно понимая, что сейчас вообще происходит.
Вблизи кольцо кажется еще более по-Кудашевски дорогим и кичливым. Бриллиант находится в платиновом обрамлении, вокруг россыпь маленьких драгоценных камней.
— Сделано по моему личному заказу, — сообщает Савелий и вынимает кольцо. — Вот здесь, — он демонстрирует внутреннюю сторону, — гравировка моих инициалов.
Мне так и хочется пошутить, что это явно не его стиль, ведь он носит совсем другие перстни, да и размер явно маловат. Но проглатываю колкость, иначе получу за нее звонкую оплеуху и у меня будет на лице уже не один, а два синяка.
— Очень… изыскано.
— Оно — твое, Полина.
Не спрашивая разрешения, Савелий берет меня за руку и надевает кольцо на безымянный палец. Я чувствую тяжесть бриллианта и холод дорогого металла.
— Идеально село. На выставке я объявляю о нашей помолвке. Через три месяца мы поженимся.
Когда странное чувство внутреннего онемения постепенно начинает спадать, в ушах возникает противный звон.
— Свободна, — прорезается сквозь него холодный голос Кудашевского.
Рассеянно киваю, пячусь, а затем всё-таки разворачиваюсь и выхожу из кабинета.
Тяжесть кольца кажется чудовищно неподъемной. Тянусь, чтобы снять с пальца, но оно не подается. И словно еще сильней сдавливает кожу.
— Чёрт, — ругаюсь себе под нос, пока иду к лестнице.
Поступок Савелия — полная неожиданность. Ничего подобного я бы никогда в жизни не смогла предугадать. Да и как бы я это сделала? Мы никогда не обсуждали подобные темы. Он просто меня жестко трахает, а я подчиняюсь. Вот и всё.
Когда я старательно и послушно выполняла каждую новую прихоть Кудашевского, то понятия не имела, что меня это может привести… к помолвке.
Я непроизвольно вздрагиваю от этого слова и едко улыбаюсь. У высших сил просто ублюдочное чувство юмора. Стоило мне немного потешить себя фантазией насчет нашей с Зимой будущей свадьбы, как тут же прилетело предложение (вернее, очередной приказ) от Кудашевского. Он щелкнул меня прямо по носу, чтобы даже на секунду не смела прятаться в своих мечтах.
Когда я спускаюсь на первый этаж, первым делом хочется забиться в самый дальний угол, чтобы позвонить Зиме… Чтобы что? Поделиться с ним «радостной» новостью? Он вряд ли поймет, а вот взбесится стопроцентно.
Нет.
Я должна сказать об этой чертовой помолвке, чтобы Витя знал — у нас есть три месяца. Боюсь, что потом будет еще сложней ускользнуть из лап Кудашевского.
Тоже не вариант. Если есть сроки, значит Зима может вернуться к своему жуткому плану просто убить Савелия. А я этого не хочу и не могу допустить.
— Чёрт, чёрт, чёрт, — снова тихо ругаюсь и ощущаю, как меня начинает накрывать паника.
С чего это вдруг Кудашевский вообще решил взять меня в жены? Не такая я уж и особенная. Или, может, просто перестраховывается, чтобы я в будущем никуда от него не делась?
Или что?
Я пытаюсь найти логику в его действиях и притормаживаю, когда замечаю Снежку с Симоной. Они сидят в патио за массивным деревянным столом под навесом и собирают кубики.
Слышу, как дочка о чем-то с интересом и восхищением рассказывает Симоне. Та ее внимательно слушает, подперев щеку рукой, а другой перебирая кубики.
Я не хочу, чтобы мой ребенок навечно застрял в этом доме. Особенно, сейчас, когда Зима узнал о ней и не собирается отказываться от роли отца.
Симона замечает, что я наблюдаю за ними и хмурится. В этот миг она как никогда прежде становится похожа на своего отца. Я вижу ее такой впервые. Веселой, грустной, задумчивой, заплаканной — пожалуйста. Но не… враждебной?
Симона что-то говорит Снежке и встает из-за стола. Идет в мою сторону.
Я инстинктивно завожу руку с кольцом за спину. Не хочу ничего афишировать. К тому же еще неизвестно, как Симона может воспринять такую информацию. И, если честно, я надеюсь, что прежде, чем нужно будет поставить свою подпись в соответствующих бланках, мы с дочерью и Зимой уже будем далеко-далеко отсюда.
— Привет, — с деланым весельем здоровается Симона и прячет руки в задние карманы джинсов.
— Привет.
— Ничего не хочешь мне рассказать?
Я слегка теряюсь и сжимаю правую руку в кулак. Неужели Кудашевский предупредил дочь о своих планах насчет меня? Я могу не оправдываться и даже просто проигнорировать вопрос, но мы с Симоной не в тех отношениях, чтобы вести себя с ней как последняя сука.
— Для меня самой это стало полной неожиданностью, и…
— Что именно? Что ты спишь Виктором Зимой?
Если бы не Кудашевский со своим кольцом, то именно сейчас я точно впала в состояние онемения и тотального шока. Но второй раз за последние десять минут моя нервная система не выдает такой «фокус».
И на том спасибо.
— Это он из-за тебя порвал с Ланой, да? И ночью ты была у него, а не у какой-то там выдуманной подруги? — продолжает давить меня вопросами Симона.
— Послушай, это всё очень долгая и запутанная история.
— Мне Снежка проболталась, что он вас возил куда-то в дом с рыбками. Папочка у меня, конечно, не святой. Это всем известно.
— Я ему так ничего и не рассказала. О том, как увидела вас на яхте. Но с Ланой вы поступили мерзко. Я думала, ты лучше. Но, вижу, что ошиблась.
Меня не должны ранить ее слова. Совсем. И они почти этого не делают. Только подцепляют невидимым крючком за что-то живое и дёргают.
— Если бы ты пережила хотя бы десятую часть того, что пережила я, то мыслила совершенно в другом ключе, — мой голос понижается до противного шепота.
Если бы я сейчас захотела сказать громче, вряд ли смогла. Голосовые связки будто зажали в стальных тисках.
— Но, к счастью, тебя эта участь обошла стороной. Потому что каким бы не-святым ни был твой папочка, он дал и дает тебе абсолютно всё для комфортной роскошной жизни. Тебе не о чем беспокоиться, и ты хоть до тридцати, а то и больше лет можешь оставаться беззаботным ребенком. А мне нужно любую поблажку со стороны судьбы выгрызать зубами. Поэтому не суди меня, Симона. И не думай, что я обычная шлюха, у которой хобби прыгать с одного члена на другой. Здесь всё гораздо-гораздо сложней.
Я замолкаю и смотрю на Симону, не моргая. Она лишь поджимает губы, но ничего в ответ не говорит. Еще сильней хмурится и уходит в дом.
Меня пробирает страх, что Симона может прямо сейчас пойти и обо всем рассказать своему отцу. Но она этого не делает. Ни сейчас. Ни вечером и ни на следующий день. Но меня теперь упрямо игнорирует.
Я чувствую себя будто на минном поле, где в любую секунду может рвануть, стоит сделать хотя бы один неверный шаг.
Зиме я не рискую звонить или писать. А дата проведения выставки тем временем становится всё ближе. И моя интуиция буквально вопит во всё горло, что ничего хорошего ждать не придется.
Впрочем, ничего удивительного. Это с нами происходит далеко не в первый раз.
Пока я еду в машине, несколько раз тянусь в сумочку за помадой, чтобы обновить цвет на губах.
За причёску и макияж пришлось отдать немаленькую сумму, но я ничего не могу поделать со своим внутренним напряжением. Я искусала себе уже все губы, отчего теперь чувствую болезненное жжение.
Но не сдаюсь и скрываю маленькие ранки тёмно-красным оттенком. Ничуть не хуже, чем визажист сегодня скрыл все мои синяки. Потому что Кудашевскому внезапно взбрело в голову, чтобы я надела платье с открытыми плечами и спиной.
Визажист, конечно, тактично промолчал, когда увидел мою кожу, а я вот до сих пор вся как на иголках.
Кольцо по-прежнему давит. Симона игнорит. Снежка сегодня снова остаётся с няней, из-за чего я чувствую себя худшей матерью на всём белом свете. А Кудашевский… Он спокоен. Причём настолько, что это слишком даже для него.
Я уже не знаю: у меня просто развивается паранойя или действительно есть чего опасаться.
Голова идёт кругом, и мне приходится прилагать нечеловеческие усилия, чтобы попытаться сосредоточиться на текущих делах. А их на самом деле достаточно. Нужно лично убедиться, что все последние приготовления завершены и мы готовы встречать гостей.
Свет, напитки, закуски, полотна, охрана.
Я пробегаюсь по всем точкам. Лёгкий хаос, который творится вокруг, ещё сильнее подпитывает мою внутреннюю нестабильность.
Перед глазами мельтешат ассистенты. Где-то в углу слышится шорох перетаскиваемой мебели.
Снова вижу картины, которых нет в каталоге. Мне отчитываются обо всей проделанной работе, но касаться темы именно этих полотен, мягко говоря, не рекомендуют.
Я не лезу на рожон. Но это всё равно мало помогает справиться с волнением. Мне постоянно хочется стереть неприятную влагу с дрожащих ладоней, но я держусь только потому, что не хочу испортить чёртово платье. Потому что сегодня всё должно выглядеть до тошноты идеально.
Когда возникает свободная минута, я ухожу в уборную. На всякий случай закрываюсь изнутри и лезу в сумочку за телефоном.
Картины не дают мне покоя. Я не могу увидеть документы на них. Не могу ни о чём толком спросить. Зачем они Савелию? Хочет кому-то продать их под видом бесценного антиквариата? Не слишком ли рискованно для его безупречной репутации?
Смотрю на себя в зеркало и тут же отворачиваюсь, чтобы не видеть панику в собственных глазах. Набираю Зиму.
Лучше поздно, чем никогда. Его нужно предупредить… обо всём. Надеюсь, Витя меня послушает, а не как в прошлый раз, когда укатил на два дня в Барселону, а мы встретились лишь спустя три года.
— Да, малыш, — слышу в трубке родной голос и вдруг чувствую себя чуть лучше.
И это короткое «малыш» тёплым откликом разносится у меня по грудной клетке, будто мы с Зимой уже живём в том отрезке времени, где всё дерьмо осталось позади.
— Ты будешь сегодня на выставке?
— Конечно. Мой же отель.
— Тут что-то странное творится.
— В каком смысле?
В очередной раз зажимаю зубами нижнюю губу. От привкуса помады меня скоро начнёт мутить. Отпускаю.
— Здесь картины, Вить.
— Я знаю, что такое выставка, Поль, — он тихо смеётся. Не надо мной, но я всё равно немного злюсь. Из-за напряжения.
— Подделки, Зима. Среди картин есть подделки. И не удивлюсь, если где-то ещё присутствует контрабанда. Мне всё это не нравится. Может, тебе лучше не приезжать?
— Это будет странно выглядеть, если владелец отеля не заглянет на огонёк хотя бы на пару минут. К тому же мне прислали пригласительный.
— В смысле? Я не помню в списках гостей твоё имя.
— Значит, Кудашевский напряг кого-то из своих. Оказал мне неебическую честь, — снова смешок.
Моё внутреннее напряжение от этих слов лишь усиливается.
— Послушай. У Савелия есть куча причин тебя не любить и захотеть, как следует проучить. Не провоцируй его. Пожалуйста.
— Поль, я тебя уже услышал. И устранять его буду легально. Без криминала. Но жаться в углу, как перепуганный пацан, который вот-вот наложит в штаны, — прости, тоже не планирую.
Закатываю глаза и раздраженно прищёлкиваю языком.
— Ну кто бы сомневался, Зима.
— Я уже вышел на одного человека, которого прокидал Кудашевский. И поверь, он так просто оставлять эту ситуацию не собирается. Мне нужно лишь подтолкнуть его в правильном направлении и пиздец придёт Савве. Так что даже если он готовит мне какую-то подставу, это ему не поможет.
Не хочу раньше времени радоваться. Вообще. Иначе снова что-то пойдёт не так, и я в сотый раз свалюсь с высоты собственных ожиданий.
Зажмуриваюсь, гоню прочь тот счастливый день, когда смогу избавиться от давления Кудашевского.
— Это всё очень серьёзно, Вить, — на выдохе произношу и открываю глаза.
— Знаю.
— Я боюсь, чтобы не получилось, как в прошлый раз.
Мы оба понимаем, что это за «прошлый раз».
— Не получится. Я пришлю тебе номер Дыма. На всякий случай. Пусть будет.
— Ты же обещаешь, что не будет как в прошлый раз.
— Я так не говорил.
— Вить…
— Я перестраховываюсь. Я верю Дыму. Он поможет, если тебе со Снежкой нужно будет где-то перекантоваться.
— Ладно. Хорошо.
— Не могу больше говорить, Поль. Дела.
— Да. Поняла.
— И спасибо, что предупредила. Люблю тебя.
Зима первым сбрасывает вызов.
Люблю тебя… Люблю тебя.
Прижимаю телефон к груди и только сейчас понимаю, что про помолвку я так ничего и не успела ему рассказать.
Чёрт.
Хочу перезвонить, но кто-то стучится в дверь. Дёргаюсь и тут же прячу телефон. Выхожу, пропускаю внутрь работницу отеля и возвращаюсь в зал.
Теперь остаётся только надеяться, что Витя не потеряет контроль над собой и не нарушит планы, когда Кудашевский попробует ещё туже затянуть петлю на моей шее.
Когда потихоньку начинают съезжаться гости, я надеваю одну из лучших своих масок. Прячу под ней все тревоги и играю роль радушной хозяйки вечера. Кудашевский может мною гордиться.
Я не ловлю ни единого недовольного или презрительного взгляда. Только комплименты. Много-много комплиментов. Насколько они искренние, стараюсь не задумываться, потому что, по большому счёту, мне плевать. Вряд ли я здесь одна такая, которая не стремится быть настоящей.
В очередной раз благодаря за приятные слова, я беру с подноса у официанта бокал с прохладным шампанским. Смачиваю пересохшее горло, но становится только хуже. Будто пью не напиток, а пытаюсь проглотить пригоршню битого стекла.
Скольжу взглядом по гостям. Скоро должен прибыть Кудашевский. Но я надеюсь, что вдруг Зима успеет приехать раньше, и я смогу его предупредить.
Но когда это мирозданию было не плевать на мои глупые надежды?
Не заметить появление Саввы физически невозможно. До сих пор порой удивляюсь его этой странной способности. Он немногословный и негромкий, но обращает на себя внимание всегда стопроцентно. Может, это просто отличительная черта любого хищника — притягивать? Кудашевский не из тех, кто будет гнать добычу днём и ночью. Он привык, когда она сама к нему приползает.
Смываю едкую ухмылочку, вызванную собственными невесёлыми мыслями, и иду навстречу.
Савелий сегодня весь в белом. Эдакий господин грёбаного мира. Любимец Фортуны. Самоуверенный жестокий козёл.
Он быстро находит меня глазами. Как обычно, сканирует взглядом внешний вид и остаётся им доволен. Всё также спокоен.
Я останавливаюсь в шаге от Кудашевского, но он притягивает меня к себе. Не целует. Наверняка не хочет испортить ни копейки, вложенной в свой «шедевр». А вот хватка чуть выше локтя оказывается сильной и болезненной. Я делаю вид, что всё в норме.
Как всегда.
— Помни, ты теперь моя невеста, — шепчет мне на ухо.
— Помню.
Хватка на моей руке чуть слабеет, но до конца Кудашевский меня не отпускает. Мы находимся в центре внимания. И я, как послушная, приклеенная к хозяину кукла, везде следую за Савелием.
Отвечаю на все вопросы, которые задают мне касательно выставки. Иногда приходится переключаться с одного языка на другой. Периферийным зрением вижу, что Кудашевский внимательно наблюдает за мной. Логично. Не хочет, чтобы я вдруг опозорила его, ляпнув какой-то бред.
Справляюсь на пять с плюсом. Даже каким-то образом нахожу в себе силы быть спокойной не только внешне, но и внутренне.
Ровно до той минуты, пока кто-то из работников отеля шёпотом не роняет:
— Виктор Александрович уже здесь.
Я непроизвольно вздрагиваю, и этот «сигнал» Савелий моментально считывает, но ничего не говорит.
В зале через несколько секунд появляется Зима. Как всегда, улыбчивый и какой-то по-своему лёгкий, беззаботный, что ли. В такого мужчину легко влюбиться. Я бы даже сказала — хочется влюбиться. До зуда в кончиках пальцев и выпрыгивания сердца из грудной клетки.
И я люблю. Чёрт побери, люблю до невозможности вдохнуть кислород на максимум. Не знаю, что со мной. Наверное, это всё из-за волнения и болезненной тяжести в руке, на которой надето кольцо Кудашевского.
Витя здоровается с гостями, растапливает особенно серьёзных людей своей обаятельной улыбкой и неумолимо движется в нашу с Саввой сторону.
Я аккуратно завожу правую руку себе за спину. Знаю, это выглядит по-детски. Всё равно всем скоро станет известно о нашей помолвке. Но я хочу максимально оттянуть этот момент. Острые грани неадекватно огромного бриллианта впиваются в кожу сквозь тонкий шёлк платья, как бы злорадно намекая, что ничего утаить не получится.
— Савелий, — улыбка с лица Вити не сходит ни на секунду.
— Виктор.
Они пожимают друг другу руки. А я стараюсь слишком глубоко не вдыхать воздух, который моментально пропитывается до боли знакомым ароматом мужского одеколона.
— Полина, — Зима кивает мне и улыбается чуть мягче.
— Рада снова вас встретить. И ещё раз спасибо за возможность провести выставку в вашем отеле.
— Всегда к вашим услугам.
Я намеренно первой увожу взгляд в сторону, чтобы слишком долго не смотреть в родные глаза.
С официальным открытием выставки у меня начинает болеть голова. Слишком много людей вокруг. Много разных звуков — особенно смеха. Сами картины, как оказывается, не так уж сильно кого-то и интересуют.
Меняются лица, а разговоры, по сути, одни и те же: бизнес, шутки, сплетни, лёгкие пикировки.
Было бы чу-уточку легче, если бы я не знала, что Зима где-то здесь. Помещение большое, а для нас двоих кажется слишком тесным. Одно неловкое движение и мы вот-вот соприкоснёмся руками или плечами.
Кажется, что все вокруг знают о нас. Буквально каждый. И это ещё сильнее меня расшатывает, усиливает головную боль. Но возможности хотя бы на секунду выйти и подышать свежим воздухом у меня нет. Савва не отпускает.
Его пальцы на моей руке непременно оставят на коже ещё один внушительный синяк.
Но всё это резко уходит на задний план, когда Кудашевский усиливает хватку и ведёт меня в сторону небольшой сцены.
— Пришло время всем узнать о нашей помолвке, Полина.
Воздух острым стеклянным колом пронзает мои лёгкие.
Музыка становится чуть тише и спокойнее. Но я уже не обращаю на это никакого внимания.
Едва получается переставлять ноги. Все суставы вдруг задеревенели, и я будто и в самом деле превратилась в сломанную куклу, которую за верёвочку тянет опытный кукловод.
Свет в зале становится приглушённым, чтобы все присутствующие обратили внимание на сцену. На нас.
В какой-то момент мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Внутри всё скручивается в тугой болезненный узел. У меня начинают дрожать губы. Пространство расплывается перед глазами, будто я попала в аквариум.
Савелий двигается уверенно, с лёгкой ленцой. Когда мы оказываемся на сцене, я вижу, как он рассматривает публику. Сверху вниз. С лёгким снисхождением во взгляде.
Сглатываю колючий комок.
В сознании истерично бьётся мысль, что сейчас на нас смотрит Зима. Он, как и все присутствующие, ни о чём ещё не догадывается. И я не знаю, какова будет его реакция. Не знаю и боюсь. Не за себя, а за Витю. Он может потерять контроль, потому что любит меня, и тем самым сделает только хуже.
Нет-нет-нет. Только не это. Всё что угодно, но пусть с ним всё будет хорошо.
Голова от боли буквально взрывается. Мне нечем дышать, и стены просторного зала будто начинают сдавливать меня, как в жуткой ловушке.
Кудашевский притягивает меня ближе и кладёт руку с кольцом к себе на грудь.
Это так… тошнотворно-пафосно. Не совсем в духе Кудашевского — именно такая показушность. Он любит её проявлять чуть иначе. И от этой новизны меня начинает ещё сильнее потряхивать, потому что я не знаю, что она может сулить.
Ведущий быстро и бесшумно подаёт хозяину вечера микрофон.
— Я не люблю много говорить.
Ни благодарности, ни элементарной вежливости. Кудашевский сразу же переходит к сути.
Я чувствую под своей ладонью сердцебиение Савелия. Оно идеально ровное. В то время как моё зашкаливает и будто оставляет вмятины в рёбрах.
— Но сегодня хочу сделать небольшое исключение, — между тем продолжает Кудашевский.
Десятки пар глаз прикованы к нам. И Зимы — тоже.
— Я всегда беру то, что хочу. Всегда. Без исключений. Таково моё жизненное кредо.
В зале повисает странная молчаливая энергетика, которую даже спокойная приятная музыка не в состоянии сгладить.
— И теперь я беру в жёны Полину, — Савелий берёт меня за руку и демонстрирует всем кольцо так, будто это шкура убитого медведя. Ещё один трофей в личной коллекции.
Молчание в зале прерывается удивлёнными вздохами и аплодисментами.
— А также ещё раз хочу поблагодарить Виктора Александровича, владельца отеля.
Я не вижу Зиму, пока свет в зале снова не становится ярче. Он стоит среди других гостей, спрятав руки в карманы тёмных брюк. Воротник белой рубашки фривольно расстёгнут на две пуговицы, прядь длинной чёлки спадает на лоб. Лицо каменное. Взгляд утоплен в ярости.
Аплодисменты не утихают, напоминая гром, сотрясающий землю.
Хочу убрать руку, но Савелий снова возвращает её к себе на грудь.
В зал внезапно заходят какие-то люди. Они «змейкой» пробираются в самую гущу событий. К Вите. Никого из них я не узнаю и понятия не имею, зачем они явились.
Гости, как стайка мелких рыбёшек в океане, тут же расходятся в разные стороны, образуя круг.
Один из пришедших обращается к Вите. Я не слышу, что он говорит, но вижу, как показывает какие-то документы. Зима выглядит удивлённым и хмурым.
Его хотят взять под руки, но он небрежно ведёт плечами. По губам читаю короткое:
Предпринимаю ещё одну попытку высвободиться. На этот раз получается, но далеко уйти не успеваю. Кудашевский больно хватает меня за предплечье, отчего из глаз непроизвольно брызжут слёзы.
Он не выглядит ни удивлённым, ни заинтересованным.
Савелий в курсе того, что здесь происходит.
Кто-то из присутствующих делает фото, судя по ярким вспышкам камеры. Сволочи! Здесь нечего фотографировать.
Витю уводят из зала, как… как какого-то преступника. Перед тем как скрыться, он бросает в нашу сторону один короткий взгляд, который раскалённым железным кулаком бьёт меня в солнечное сплетение.
— Думала, я ничего не знаю? — прижавшись губами к моей ушной раковине, шёпотом спрашивает Кудашевский.
Я вся цепенею и перестаю сопротивляться.
— Думала, что я так просто позволю забрать своё? — короткий злорадный смешок. — Запомни, Полина. Я. Всегда. Побеждаю.
Он ещё сильнее сжимает моё предплечье. Ещё чуть-чуть — и я услышу треск ломающейся кости.
— Улыбайся. И радуйся своему новому статусу.
Как только машина тормозит в подземном паркинге, я тянусь отстегнуть ремень безопасности.
Мне нужно выйти. Нужно что-то сделать, иначе я просто сойду с ума.
Как это не случилось раньше — не знаю. Остаток вечера превратился в одно сплошное серое пятно. Я даже не помню, захотел ли кто-то из гостей приобрести одну из картин или нет.
Перед глазами стоит Витя. Я снова и снова вижу, как его уводят, но ничего не могу сделать. Даже элементарно попытаться задержать.
— Сидеть, — приказывает Савелий, когда я тянусь к дверце.
Игнорирую и всё-таки выхожу.
Кажется, это впервые, когда я так открыто ему не повинуюсь.
У меня страшно дрожат ноги. Я на ходу снимаю туфли и касаюсь босыми пятками прохладного бетонного пола паркинга. Моментально вся покрываюсь неприятными колючими мурашками.
Позади с грохотом захлопывается дверца автомобиля. Тяжёлые быстрые шаги догоняют меня.
Савелий рывком разворачивает меня к себе лицом и отвешивает пощёчину. До того сильную, что во рту тут же взрывается металлический привкус крови. Несколько секунд я ничего не вижу, а в ушах начинает звенеть.
Где-то глубоко в сознании я догадывалась, что он захочет на мне оторваться. Кудашевский чувствует свою правоту и теперь преподаёт урок бестолковой дуре. Только делает это за дверью своей — такой с виду идеальной, роскошной, а внутри давно напрочь прогнившей — жизни.
— Ты не услышала, что я тебе сказал? — цедит сквозь зубы и встряхивает меня, схватив за плечи.
Картинка немного проясняется. Я поднимаю взгляд и немо смотрю на суровое разъярённое лицо. И это тоже можно отнести к категории «впервые». Потому что прежде Савелий тщательнее скрывал свои эмоции, и мне приходилось считывать их лишь по едва различимым намёкам.
Это не к месту и вряд ли адекватно с моей стороны, но я даже испытываю какую-то извращённую гордость за себя. Пробила броню в этом отморозке. Надо же. Далеко пойду.
— Услышала, — улыбаюсь сквозь кровь на губах.
Водитель молчаливой тенью наблюдает за нами. Я знаю, что в случае чего он мне не поможет, потому что предан своему… не начальнику — нет. Хозяину. Все здесь преданы своему хозяину. И будут на его стороне, несмотря ни на что.
— Слишком много я дал тебе свободы. Но это поправимо.
Я не дёргаюсь в стальной хватке Савелия, понимая, что это просто бессмысленно. Если бы не Снежка, то я ещё на выставке сделала бы всё, чтобы уйти вслед за Витей. Но это непозволительная для меня роскошь.
Мой воспалённый от происходящего мозг наотрез отказывается принять мысль, что Зиму могут просто… убить.
— Закуешь меня в цепи?
— Да. Для начала.
По виду и тону голоса Кудашевского никогда в жизни не скажешь, что он шутит. Его слова — не угроза, а констатация факта.
Медленно сглатываю. Тело пробивает нервная дрожь. Я выпускаю из рук обувь и понятия не имею, что делать дальше. Чувствую себя какой-то онемевшей, замёрзшей и… сломанной.
— Ребёнка ты не увидишь, — каждое слово Савелий произносит с уже привычной холодностью и безапелляционностью.
Его предупреждение вырывает из меня невидимую чеку, и я окончательно теряю над собой контроль.
— Нет! Пусти меня! Ты не посмеешь! Урод! Я ненавижу тебя! Ненавижу!
Пытаюсь ударить Кудашевского, но он ловко уворачивается от моих жалких попыток, а затем отвешивает ещё одну пощёчину. На этот раз я не удерживаюсь на ногах и падаю на холодный бетон.
Перед глазами плывёт. Я только вижу до блеска начищенные белые лоферы и плюю в них кровавой слюной.
Пытаюсь встать. Но не получается. Тело окончательно перестаёт меня слушаться, однако я не могу так просто сдаться.
Вдруг пространство паркинга заполняет гул ещё одной машины. Блеск её фар на секунду ослепляет меня и дезориентирует.
Смаргиваю — и вижу, как наружу выходит знакомая тонкая фигурка.
Она резко останавливается, когда видит… нас.
Тянусь пальцами стереть кровь с губ и носа.
— Папа… — выдыхает Симона, так и продолжая стоять на одном месте.
— Убери её отсюда, — приказывает Кудашевский.
Я не понимаю, о ком именно идёт речь, пока ко мне не подходит водитель и с лёгкостью не поднимает меня на руки.
— Убери и запри, — летит нам в спину.
— Папа, что происходит?! — доносится до меня испуганный голос Симоны.
Водитель заносит меня в дом. Я, совершенно не соображая, что делаю, пытаюсь вывернуться из его рук. Но мужчине достаточно что-то зажать у меня на загривке, чтобы я провалилась в полуобморочное состояние.
На краю сознания мелькает мысль, что это не тот водитель, который прежде возил меня и видел Зиму. Что с ним сделал Кудашевский? Убрал? Убил?
Прихожу в себя, находясь в тесной комнатушке, похожей на подсобное помещение. Здесь темно и холодно.
Наощупь, хватаясь за стену, поднимаюсь, пробираюсь вперёд и едва не расшибаю лоб о закрытую дверь. Колочу в неё, дёргаю за ручку, но ничего не помогает.
Меня заперли.
Плевать. Правда, плевать. За себя я не боюсь, а за Снежку… От одной только мысли, что этот ублюдок может причинить ей вред, я просто сатанею от злости. Пусть только попробует. Я его сама уничтожу. Удавлю собственными руками — пусть это будет последнее, что я сделаю в своей никчёмной жизни.
Но меня никто не слышит. Или просто делают вид.
Я молочу дверь кулаками долго и до боли в каждом суставе. А затем горло внезапно сдавливают слёзы, и я, всхлипывая, медленно оседаю на пол, путаясь в складках своего длинного вечернего платья.
Жмусь горячим лбом к прохладному дереву двери и прикрываю глаза.
Скребусь ногтями скорее из тупого упрямства, чем в ожидании, что это хоть как-то поможет.
Сколько я здесь нахожусь — непонятно. По ощущениям, пару часов. В реальности может быть гораздо больше.
Слёзы высыхают. В голове пусто. Я почти не двигаюсь, но резко отползаю назад, когда слышу снаружи непонятный шум.
Кто-то щёлкает выключателем. Внизу под дверью вспыхивает полоска света. Она кажется такой яркой, что глазам становится больно. Я закрываю лицо рукой, когда дверь открывают и свет заливает меня с головы до ног.
— Поля, Полина… — слышу тихий дрожащий шёпот. — Скорее выходи, пока папы дома нет.
Я не могу подняться. Тело бьёт такая крупная дрожь, что зубы начинают звонко отстукивать чечётку.
— Давай, по чуть-чуть, — приговаривает Симона и помогает мне встать.
— Снежка… Где она? Мне нужно к ней, — лихорадочно шепчу и чувствую боль в разбитых губах.
— Тихо, пожалуйста. С ней всё хорошо, — Симона закидывает мою руку себе на плечо, и мы потихоньку выходим в коридор. Свет всё ещё обжигает глаза. — Тебе надо умыться.
На самом деле внешний вид — это последнее, что меня сейчас волнует. Но я не сопротивляюсь. Остатки сил трачу на то, чтобы вовремя переставлять ноги и не задерживаться на одном месте.
Когда мы попадаем в гостевую ванную, Симона помогает мне сесть на закрытый унитаз, а сама принимается включать воду и шарить по шкафчикам в поисках чего-то.
Я апатично смотрю на неё и никак не могу понять, зачем она мне… помогает? Или это не помощь, а очередная изощрённая игра её папочки? Сейчас я поверю, что у меня появился союзник, а значит — и шанс спастись, а уже через минуту у меня его отберут. В наказание.
— Тёплая, — отмечает Симона, сунув руку под мощную струю воды. — Вот. Давай. А я сейчас перекись найду.
С опаской гляжу на Симону.
Мы с ней не были подружками. Было некоторое потепление в отношениях, которое резко ушло в минус после вскрывшейся правды насчёт нас с Зимой. Ну как правды… скорее, крошечного её кусочка.
— Зачем ты мне помогаешь?
Она поджимает губы, и на щеках проступают ямочки. С виду сущий ангел: невысокая, тоненькая, с большущими, почти кукольными голубыми глазами. Но и острыми зубками не обделена.
— Потому что папа поступает неправильно, — опускает взгляд в раковину, где шумит вода. — И я до сих пор уверена, что ты и… Виктор тоже поступили неправильно по отношению к Лане. Но она, кажется, уже не грустит по этому поводу. У неё там новая великая любовь нарисовалась. В общем, — Симона поднимает на меня взгляд, — я хочу поступить правильно. И Снежка… Я слышала, что папа хочет её с няней куда-то завтра увезти.
Я резко поднимаюсь и тут же ловлю головокружение. Если бы не Симона, вовремя оказавшаяся рядом, я бы снова упала. Для одного дня (или сколько там прошло времени?) это было бы уже слишком.
— Тш-ш-ш. Умойся, а я пока найду перекись и возьму вещи, чтобы тебе было во что переодеться.
Симона бесшумно выскальзывает из комнаты, а я всё-таки собираюсь с силами и подхожу к раковине. Аккуратно смываю запёкшуюся кровь, шиплю, когда касаюсь разбитых губ и ссадины на скуле.
Рука у Савелия тяжёлая. То, что он мне ничего не сломал, иначе как чудом я назвать не могу. Правда, у меня заметно набух правый глаз, и губы кажутся неестественно большими.
Ерунда. Это всё ерунда.
— Вот, — Симона уже тут как тут, протягивает мне сложенный спортивный костюм и кроссовки. В другой руке я замечаю пузырёк с перекисью.
— Со Снежкой точно всё в порядке?
— Да. Она сейчас спит. Нянька от неё ни на шаг не отходит.
Киваю на каждое её слово, пока снимаю платье и переодеваюсь в костюм. Было бы неплохо принять душ, но я сейчас не в том положении, чтобы тратить драгоценные минуты на блага цивилизации.
Другого шанса у меня, возможно, больше и не будет.
Мы должны бежать. Сегодня. Сейчас. Как можно скорее.
Эта мысль впрыскивает в меня адреналин. Я хватаюсь пальцами за края раковины и переминаюсь с ноги на ногу.
Побег. Снова.
Когда-то я убежала из дома в поисках лучшей жизни. Потом с Савелием, чтобы спасти эту самую жизнь. А теперь готовлюсь бежать, чтобы спасти своего ребёнка и наконец-то стать свободной.
Очень грустная вырисовывается традиция. Надеюсь, что третий раз всё-таки окажется последним. И со счастливым концом.
— Давай я обработаю. На всякий случай.
Я позволяю Симоне помочь мне обработать все ранки и ссадины.
— Ты очень хорошая девочка, — шепчу.
— Спасибо, мамочка, — ёрничает она, но в глазах у неё заметна застывшая тревога.
— Ты же понимаешь, что твоему папе это не понравится?
— Понимаю, — она убирает использованный ватный диск. — А ещё я понимаю, что успела привязаться к Снежке и не хочу, чтобы папа ей навредил. А он может. Ты же его знаешь.
Знаю. Увы.
После того как мы заканчиваем со всеми процедурами, Симона уводит меня к себе в спальню.
— Сейчас для тебя здесь безопаснее всего, — тихо сообщает она, закрывая за собой дверь. — Никто из персонала ко мне без разрешения не зайдёт.
— Хорошо. Но мне нужен телефон.
Замечаю, как Симона тянется за своим, лежащим на туалетном столике.
— Нет. Нужен мой. Там есть один контакт, который может помочь. Во всяком случае, я надеюсь на это.
Не знаю, подготовился ли Витя заранее к тому, что его могут задержать, или у него просто сработало предчувствие, но номер Дыма он дал мне явно не просто так. Он знал, что придёт момент, когда я буду вынуждена им воспользоваться.
— Что ты собираешься делать? — с опаской спрашивает Симона.
Боится, что я наврежу Савелию? Возможно. И я её в какой-то степени даже понимаю. Хотя сама своего отца знать не знаю. Но как бы там ни было, Кудашевский в первую очередь папа Симоны. И она его всё равно любит. Вопреки. И, конечно же, не желает ему зла.
— Бежать, — сую руки в карманы спортивной кофты и опускаюсь на самый краешек заправленной кровати. — Заберу Снежку и исчезну.
Смотрю в окно, где чёрной дырой зияет ночь. Прошлые два моих побега были совершены днём. Может, именно в этом и заключается их неудача? Бред.
— К нему?
Перевожу на Симону непонимающий взгляд.
— Бежать будете к нему? К Виктору?
На секунду в груди вспыхивает необъяснимая, жуткая боль. Где он сейчас? Что с ним?
Нет. Я не могу позволить себе сейчас думать об этом. Иначе ничего не получится. Сначала я должна выбраться отсюда.
— Он Снежкин папа.
Симона только кивает. Наверняка делает для себя какие-то выводы, складывает кусочки одного пазла.
— Не ходи никуда. Я попробую достать твой телефон. Он точно у папы в кабинете.
Я не хочу подвергать Симону такому огромному риску. Кудашевский терпелив к ней и лоялен. Допускаю, что где-то внутри его чудовищного сердца всё-таки хранится любовь к своему ребёнку. Но… я понятия не имею, что он сделает, если узнает, как поступила Симона.
— Давай я сама.
— Нет, — она хмуро смотрит на меня, уже схватившись за ручку двери. — Ты не знаешь пароль от его сейфа, а я знаю. И… я не хочу стать такой, как он. Поэтому разреши мне помочь.
Через секунду она уже исчезает, а мне ничего не остаётся, кроме как терпеливо ждать. Сложно. Вдруг её поймают?
Прислушиваюсь к каждому звуку — но ничего. Тишина. Это хорошо или плохо? Наверное, всё-таки первое.
Начинаю нервно отстукивать пятками по полу, устланному пушистым ковром. Судорожно пытаюсь выстроить план.
Если Дым согласится приютить нас хотя бы на один день, это будет просто замечательно. Дольше я не останусь, чтобы не подвергать его и Яру риску. Они же до сих пор вместе, ведь так?
Дальше.
Нам со Снежкой в идеале нужно уехать из страны. Чем дальше мы будем от Кудашевского, тем лучше. Нужны деньги. И ещё нужно выяснить, что происходит с Витей. Дым должен что-то об этом знать.
Прикрываю веки и массирую пальцами виски, в которых время от времени продолжает пульсировать боль — будто маленькими молоточками.
— Готово, — не без гордости заявляет Симона, возвращаясь в спальню и вертя в руке мой смартфон.
С облегчением выдыхаю и ловлю себя на мысли, что она будто бы не до конца понимает всю серьёзность ситуации и своих поступков. Хочет помочь. Хочет, как сама сказала, поступить правильно. А о последствиях… о них мы начинаем задумываться только с годами.
— Спасибо.
Беру телефон. Снимаю блокировку. Нахожу номер Дыма.
Меня всю трясёт от передозировки страхом и адреналином. Набираю.
Это странно — звонить человеку, которого я не так уж и хорошо знаю, да ещё и спустя столько лет. Среди ночи. Прося о помощи.
Цепляюсь двумя руками за корпус телефона и слушаю гудки. В горле сохнет. Губы жжёт.
Невозможность нормально видеть обоими глазами раздражает.
— Алло? — раздаётся сонный женский голос на том конце линии.
Я теряюсь и обмениваюсь с Симоной напряжённым взглядом.
Это точно она. Я узнаю её голос и вместе с тем чувствую вину за то, что и её вышвырнула из своей жизни, когда приняла решение уехать с Савелием. Она хорошая девушка. Я пыталась ей помочь и по-своему переживала за её отношения с Дымом.
— Алло? Кто это?
— Это я, — откашливаюсь. — Полина. Дым… то есть Стас. Он дома?
Теперь пауза возникает уже не с моей стороны, а со стороны Яры.
Может, она давно забыла, что в её жизни мимоходом проскальзывала девушка с таким именем. Тогда ситуация может показаться не самой однозначной.
— Полина Бессонова. Мне Зима дал этот номер. На всякий случай, — тараторю. — И этот случай уже произошёл.
— Поля, — с каким-то облегчением выдыхает Яра.
— Я… мне очень нужна помощь. Очень.
— Да-да. Сейчас. Стас сына ушёл укладывать. Минутку, — слышу шорох на заднем плане.
Это что-то новенькое. Значит, они всё-таки выстрадали своё счастье. Теперь пришло время нам с Зимой выстрадать своё.
— Да, Полин? — уверенный, чуть грубоватый голос Стаса заставляет меня от неожиданности вздрогнуть. Где-то на заднем фоне слышится кряхтение маленького ребёнка. — Тш-ш-ш. Я слушаю тебя.
— Извини, что я вот так… Витю задержали. Нам с дочерью нужно скрыться. Поможешь?
— Где вы?
— Мы сами доберёмся. Только скажи, куда.
— А Зима? Что с ним?
— Я сама толком не знаю. Его подставили, понимаешь? И я боюсь… очень боюсь, что его могут… убить.
— Так. Давайте дуйте к нам, а там разберёмся. Он его не прикончил?
Понимаю, что Дым в курсе происходящего. Это значительно облегчает ситуацию.
— Нет. Я запретила ему это делать. Если бы я промолчала… я не знаю, что он бы сделал в ярости.
— Понятно. Сброшу адрес.
— Спасибо, Стас.
— Да пока ещё не за что. Отбой.
Сбрасываю вызов и позволяю себе ещё один выдох облегчения. Кажется, где-то вдалеке наконец-то заблестел реальный шанс спастись.
— Снежок, — тихо бужу дочку, присев на корточки перед её кроваткой. — Снежок, просыпайся.
Быстро оборачиваюсь, чтобы взглянуть на прикрытую дверь. Симона должна была увести няню в гостевой домик, чтобы та отдохнула. Судя по тишине, витающей в доме, ей это удалось. Но моё сердце всё равно беспокойно стучит.
— Котёнок, нам нужно идти, — глажу мягкие волосики Снежки.
Она причмокивает губами и начинает шевелиться под одеялом. И в самом деле похожа на маленького котёнка.
— Мамочка, — сонно зовёт меня и тянет вперёд ручку.
— Да, моя хорошая. Это мамочка, — целую маленькие пальчики и чувствую, как открывается второе дыхание. Ради неё я готова на всё. Без исключения.
— Нам пора, — выпрямляюсь и тороплюсь одеть ещё полусонную дочь.
Она начинает капризничать и похныкивать.
— Ну чего ты, котёнок? Спать хочешь? Да?
Снежка недовольно сопит и трёт глазки.
— Я знаю. Знаю. Но потерпи. Чуть-чуть.
Стараюсь всё делать быстро. Попеременно целую дочь то в лобик, то в щёчки, чтобы хоть как-то успокоить, подарить ощущение безопасности. Если буду слишком сильно дёргаться, моё настроение определённо передастся Снежке, и бесшумно мы отсюда уж точно не выскользнем.
— Как вы тут? Долго ещё? — шёпотом интересуется Симона, заглянув в дверной проём.
Я непроизвольно вздрагиваю и тут же мысленно приказываю себе успокоиться. Это, как всегда, сложно. Нервы просто на пределе. Любой звук сейчас сродни выстрелу. Смертельному.
— Нет.
— Симона с нами? Мамочка? С нами? — сонно уточняет Снежка.
— Нет, Снеговичок, я остаюсь дома.
Снежка буквально виснет у меня на плече, пока я надеваю ей штанишки. В платье или сарафане ночью явно будет холодно.
— Поль, мне вызывать такси? — шепчет Симона.
— Да, но оно не должно слишком близко подъезжать к дому.
— Знаю.
Мы пересекаемся взглядами всего на несколько секунд, и я ловлю на губах Симоны хитрую усмешку.
— У тебя это не в первый раз, да?
Она перекатывается с пятки на носок, не отпуская дверную ручку. Строит саму невинность, а в глазах уже вовсю пляшут бесята.
— Что? А как иначе прикажешь строить личную жизнь, если папа меня за семью замками держит?
— Резонно.
Савва и вправду оберегает дочь как зеницу ока и старается минимизировать любые неугодные ему контакты.
Когда со сборами покончено, я поудобнее подхватываю полусонную Снежку на руки и закидываю на плечо небольшую сумку. Внутри всё самое необходимое: документы, пара вещей для дочери и немного налички.
В последний момент хватаю с кровати Пушистика на случай, если Снежка всё же проснётся и начнёт плакать. Он её уж точно успокоит.
— Такси уже едет, — сообщает Симона, когда я выхожу из детской.
Киваю. Страшно до безумия. Сердце продолжает тяжело ухать в грудной клетке. Стараюсь двигаться бесшумно, но всё равно реагирую на каждый шорох.
Если Кудашевский вдруг вернётся, нам всем не поздоровится. В прямом смысле этого слова.
Смотрю на светлый затылок Симоны. Она ведёт нас к выходу на задний двор.
— Отсюда будет проще всего выйти наружу, — тихонько сообщает она. — Я как-то через паркинг решила сунуться — чуть не попалась папочкиным церберам. Вовремя улизнула назад в дом. Тот ещё квест был.
Её слова меня удивляют. Нет, я давно привыкла к тому, что ангельская внешность Симоны обманчива. Но даже понятия не имела, насколько она, оказывается, та ещё хулиганка. Чёрный и белый лебедь в одном лице.
Когда мы оказываемся на улице, я чувствую прозрачные прикосновения тёплого, душного воздуха. Ветра нет. Совсем. Всё словно замерло и с интересом наблюдает за происходящим, делая ставки — сможет ли эта сумасшедшая убежать или нет.
— Тут нужно немного напрячься, — Симона подбегает к одному из небольших каменных вазонов и сдвигает его ближе к забору. — Зря, что ли, папа меня запихнул на уроки фехтования? — тяжело дыша, задаёт риторический вопрос и стирает со лба невидимые капельки пота.
— Это точно ты, Симона? Я тебя совсем не узнаю.
— Я, я. А раз не узнаёшь, значит из меня могла бы получиться неплохая шпионка. Давай Снежку, а сама лезь наверх. Я тебе её потом передам.
Несколько секунд я серьёзно сомневаюсь. У меня и вправду большие проблемы с доверием. Симона и так уже слишком сильно подставилась, а могла бы не участвовать в моём побеге. Эти проблемы ей точно ни к чему.
— Котёнок, иди к Симоне на ручки.
— Клик-клик, — сквозь зевок шепчет дочка. — Мамочка, Симона любит делать клик-клик.
— Да, Снеговичок, именно это я и люблю делать.
Сглатываю панику и, не тратя время зря, использую вазон как ступеньку, быстро подтягиваюсь на руках и через секунду оказываюсь по ту сторону забора. Пусть он и не очень высокий, но всё равно требует силы.
Смотрю вверх, жду, когда появится Симона. Сердце продолжает стучать в бешеном ритме. Внутренности от волнения стягивает тугим узлом. Верю и не верю, что это происходит на самом деле.
— Полина, — над забором показывается голова Симоны. — Держи. Аккуратнее.
— Да. Сейчас.
От этих манёвров Снежка окончательно просыпается. Она явно не понимает, что происходит, но ей определённо нравится.
Я прижимаюсь всем телом к шершавому забору, привстаю на цыпочки, чтобы подхватить дочку. Едва не падаю назад, когда ощущаю её вес в своих руках. Удерживаю. Крепко прижимаю к себе и на секунду прикрываю глаза.
Всё в порядке. Всё хорошо.
Следом за нами карабкается Симона. Она свешивает ноги, а затем мягко спрыгивает. Совсем как кошка.
— Мы дальше сами. Лучше возвращайся.
— Я вас проведу до машины.
— Нет. Это может быть опасно. Ты и так, рискуя собой, очень сильно нам помогла.
Она кивает и скрещивает руки на груди.
Где-то среди деревьев проскальзывает блеск фар. Это, кажется, наше такси приехало. Правда, что-то слишком рано.
— Чёрт, я же чётко поставила точку на карте, где нужно остановиться. Зачем он едет прямо сюда? — ругается Симона и снимает блокировку со своего смартфона, чтобы зайти в приложение.
— Это не такси, — медленно произношу, вглядываясь в черноту ночи. — Это машина твоего отца.
Паника одним резким ударом взрывается в моей грудной клетке. Я не знаю, куда бежать и где прятаться.
Это, вне всякого сомнения, машина Саввы.
Чёрт! Чёрт! Чёрт!
Бросаю быстрый взгляд на забор. Возможность вернуться ещё есть. Вряд ли успею добежать до кладовки, где меня заперли. Но степень ярости Кудашевского явно будет не столь критичной, как та, что обрушится, если мой побег не удастся.
Стыдно, но я на секунду всерьёз задумываюсь о том, чтобы вернуться. Всё же несколько лет жизни под жёстким контролем сделали своё дело.
Нет. Сейчас я как никогда близка к цели. Если спасую, это будет крах всему. Другого шанса я больше не получу. И как прежде тоже ничего не станет. Савелий сделает всё, чтобы превратить мою жизнь в ад и отомстить за мою попытку унизить его.
— Уходи! — шиплю я Симоне. — Скорей, пока отец не заметил, что тебя нет.
— Он поймёт, кто тебе помог, — с какой-то обречённой улыбкой произносит она.
— Мамочка! — дочка начинает хныкать и ёрзать у меня на руках.
Свет фар исчезает. Значит, машина уже въехала на территорию подземного паркинга.
— Давай с нами, — совершенно не задумываясь о том, как мы сможем потом жить все вместе, предлагаю я.
— Спасибо, но нет. Я не смогу уйти от папы. Он тогда окончательно в монстра превратится. Одинокий ведь совсем.
— Он тебя накажет, Симона. Может, к маме на время уедешь? Она же… она же твоя мама. Пусть защитит тебя, поговорит с отцом.
— Пф! — выдает Симона. — Удачи вам, Поль. Снежок, — она наклоняется, чтобы приобнять Снежку и поцеловать её в щёчку. — Слушайся маму. Я тебя очень сильно люблю.
— Симона, — хлюпает носом дочка. — Клик-клик?
— Клик-клик, — смеётся сквозь слёзы Симона, а затем разворачивается и, подпрыгнув, хватается за край каменного забора.
Через несколько секунд она скрывается по ту сторону, а я, прижав Снежку покрепче к груди, делаю вдох и бросаюсь бежать сквозь негустой лесок к дороге.
Частое и тяжёлое дыхание разрывает лёгкие. Одежда моментально становится влажной от пота и неприятно липнет к телу. Я думала, что ночью будет холодно, а попала в неподвижную духоту.
На автомате прошу Снежку не плакать и быть тихой, а сама бегу, бегу, не разбирая дороги.
Страшно до безумия. Так и хочется обернуться, чтобы посмотреть — бегут ли за нами или нет.
Сколько Савелию нужно времени, чтобы узнать о нашем побеге? А сколько, чтобы бросить людей на наши поиски?
Несколько раз я серьёзно спотыкаюсь и только чудом не падаю. Дорога всё ближе, а мой страх ни на йоту не ослабевает. Не знаю, происходит ли это в реальности или нет, но мне будто слышится шум голосов и шагов, доносящихся со стороны особняка.
За те несколько сотен метров, что приходится преодолеть, я словно проживаю сотню жизней.
Вылетаю на проезжую часть и едва не попадаю под колёса машины… такси. Водитель вовремя реагирует и выкручивает руль в сторону. Визг тормозов бьёт по барабанным перепонкам и пугает Снежку. Она начинает плакать навзрыд.
— Тише-тише, — повторяю, как загипнотизированная, всерьёз боясь, что даже с такого расстояния Кудашевский способен услышать её плач.
— Совсем с ума сошла?! — орёт водитель, выглянув из машины.
Да! Причём давно! Потому что только сумасшедшая может оказаться в той ситуации, в которой сейчас нахожусь я.
— Это мы вызывали такси! — сквозь тяжёлое дыхание сообщаю я.
Если бы не регулярные тренировки, которые я посещала, чтобы на сто процентов соответствовать вкусу Кудашевского, я бы уже валялась на асфальте в полуобморочном состоянии.
— Я вас не повезу.
Меня вдруг накрывает такая ярость, что хочется кричать во всё горло. Знаю, что мой внешний вид и поведение явно не добавляют очков к надёжности. Да ещё и ребёнок на руках разрывается от плача. Но чёрт подери!
— Повезёте! — не говорю, а приказываю. — Я вам сверху ещё доплачу.
— Но…
— А если поторопитесь, доплачу сверх того, что уже заплатила.
Водитель сомневается, но всё же соглашается.
Наконец-то.
Сажаю дочь в автокресло, и сама падаю рядом.
— Только быстрее, пожалуйста, — уже чуть мягче добавляю, когда мы трогаемся с места.
Водитель ворчит, но делает так, как я прошу.
Несмотря на то, что мы уже сидим в машине, внутреннее напряжение только усиливается. У меня дрожат руки, а колени подпрыгивают, как у какой-то вышедшей из строя игрушки.
Пытаюсь успокоить дочку, а сама поглядываю в окно, боясь увидеть, как за нами гонятся люди Кудашевского.
Снежка постепенно затихает, лишь иногда всхлипывает. Держит меня за указательный палец так крепко, что становится немного больно, но я не убираю руку. Пусть чувствует, что мама рядом.
Я дёргаюсь от каждой вспышки фар, проезжающих мимо машин. Смотрю в окно, и воспалённая страхом фантазия рисует в темноте разъярённое лицо Кудашевского.
Симона… Господи, надеюсь, он не причинит ей вреда.
Она этого не заслужила. Она просто хотела поступить правильно. Только и всего.
Прикрываю глаза. Слышу, как беспокойно стучит сердце. В голове так много мыслей. Они разрывают меня, бьются, кусаются.
— Приехали, — сообщает водитель, резко притормозив.
Оглядываюсь по сторонам. Замечаю двухэтажный дом. В паре окон уютно горит свет.
— Спасибо, — роюсь в сумке, достаю наличку и почти всю передаю водителю, не пересчитывая.
Достаю сонную Снежку из кресла — в дороге она успела задремать — и выхожу на улицу. Как ни странно, здесь веет лёгкий ночной ветерок. Даже ощущается свежесть. Я жадно хватаю ртом воздух и быстро шагаю к дому.
Тот? Не тот?
У калитки нас встречает хрупкая фигура.
— Как вы добрались? — с волнением спрашивает она.
Это Яра.
Я не могу ничего сказать. Просто киваю.
— Ты дрожишь, Поль. Идём в дом.
Снова киваю и послушно иду следом.
Когда мы оказываемся внутри, я наконец чувствую, как страх и напряжение отпускают меня.
Справилась. Кажется… справилась.
Устало приваливаюсь спиной к закрытой двери и с облегчением прикрываю глаза.
— Поль, ты в порядке? — после тихого стука в дверь слышу встревоженный голос своей (бывшей?) подруги.
— Да-да, — цежу сквозь зубы и пытаюсь снять с безымянного пальца это чёртово кольцо.
Но оно, как и Кудашевский, слишком крепко в меня вцепилось. Если и выдирать, то только с кровью и болью.
— Ну же! Ну давай, — зло бурчу и не прекращаю попыток избавиться от этой драгоценной ловушки.
Кожа на пальце уже горит огнём. Скулы сводит от того, как сильно я стиснула зубы.
— Да, — выдыхаю, когда кольцо наконец поддаётся натиску.
Смотрю на свою руку и чувствую странную лёгкость, будто избавилась от последней бетонной плиты, которая всё это время прижимала меня к земле.
— Я могу войти? — осторожно спрашивает Яра.
— Конечно.
Споласкиваю руки прохладной водой, брызгаю ею себе в лицо, затем закрываю кран и оборачиваюсь. Яра стоит на пороге, нервно теребя кончик пояса своего шёлкового халата.
— Я проверила — дети спят и просыпаться точно не планируют. Во всяком случае, в ближайший час, — она неловко улыбается.
Я тоже чувствую эту неловкость, навалившуюся на нас, как только схлынули шок и адреналин.
Яра выделила для нас со Снежкой гостевую спальню. Позаботилась о том, чтобы нам там было комфортно и уютно. Как только я убаюкала дочь, пришла в ванную, чтобы избавиться от кольца.
Во время побега мне было не до него, а когда вдруг обнаружила его на своём пальце, одержимо захотела от него избавиться.
— Большое спасибо. Я…
— Ничего не говори. Там Стас, — Яра кивает в сторону, где, вероятно, сейчас находится её муж.
До сих пор как-то не верится, что они теперь муж и жена. Впрочем, я сейчас в таком состоянии, что в принципе сложно провести чёткую линию между реальностью и вымыслом.
— Он собирается ехать к Зиме и хочет с тобой поговорить.
— Иду.
Сжимаю в ладони кольцо, отчего оно острыми гранями бриллианта впивается в кожу, и выхожу из ванной.
— Что конкретно произошло, когда Зиму взяли?
Краем сознания отмечаю, что Стас больше не заикается, как раньше. Это непривычно.
Собираю мысли в кучу и быстро пересказываю события выставки. Не забываю упомянуть, что Зима, кажется, сконнектился с человеком, которого Кудашевский в своё время обманул на крупную сумму.
Стас внимательно слушает и задаёт пару уточняющих вопросов.
— Он в это всё встрял из-за меня, — шепчу, когда заканчиваю рассказ. — Кудашевский — монстр. Он на всё способен. А Витя… Я боюсь, что с ним может что-то случиться.
— Не недооценивай Зиму. Он этого не любит.
— Да уж, — улыбаюсь сквозь внезапно подкатившие к горлу слёзы. — Не любит.
— Мы вытащим его, Поль, — веско заявляет Стас и кладёт руку мне на плечо. — Не скажу, что я в восторге от происходящего. Но он хотя бы прислушался к тебе и не начал творить полную хуйню. А это уже что-то да значит. Не высовывайтесь пока отсюда, угу?
Киваю.
Поцеловав Яру, Стас уходит, а мы остаёмся вдвоём в гостиной. Звенящая тишина давит на уши и приносит с собой чувство смертельной усталости.
Кажется, после бешеной гонки у меня сейчас происходит откат.
Я устало опускаюсь на край дивана и несколько секунд просто пялюсь в пространство. Не замечаю, что делает Яра и делает ли вообще. Прихожу в себя только тогда, когда она аккуратно разжимает мою ладонь, чтобы вложить в неё чашку с горячим, вкусно пахнущим чаем.
Прячу кольцо в карман спортивной кофты и обхватываю чашку двумя руками. Её тепло согревает не кожу, а что-то глубоко спрятанное под ней.
Яра держит такую же чашку и возвращается в кресло.
— Значит, ты теперь Дымова Ярослава? — спрашиваю и делаю маленький глоток.
Она смущённо улыбается и опускает взгляд.
— Тебе идёт.
— Спасибо.
Снова молчим, будто прислушиваемся к тому, как звучит наш неловкий разговор, и пытаемся подобрать правильную тональность.
— Я скучала, — вдруг признаётся Яра.
Мы не дружили со школьной скамьи. Нас просто свёл случай и моё желание помочь хорошему человеку. Но я всё равно считаю Яру своей подругой. Единственной, пожалуй. И я тоже по ней по-своему скучала.
— И надеялась, что когда-нибудь мы снова встретимся.
— Как видишь, всё сбылось.
— Да, но мне жаль, что сбылось вот так, — её голос на последнем слове ломается.
— Ты об этом? — тычу пальцем в свою разбитую губу и заплывший глаз. — Ерунда. Скоро пройдёт.
За беззаботностью я прячу страх и усталость, копившиеся во мне все эти три года. Но Яра на это не ведётся. Всё-таки актриса я не гениальная, а так — на слабую троечку.
— Полина, — она отставляет чашку на журнальный столик, пересаживается ко мне и обнимает.
Я теряюсь. Как какое-то дикое животное, которое всё время били палками, и вот оно внезапно столкнулось с обычной… человечностью.
Разве я уже успела забыть, что это такое?
Медлю, а затем потихоньку поднимаю руку и обнимаю в ответ.
Мы сидим так чёрт знает сколько времени, а затем… говорим-говорим-говорим. Много, эмоционально, взахлёб. До саднящей боли в голосовых связках.
Яра рассказывает обо всём, что случилось, когда я исчезла. Я рассказываю, как жила всё это время. Мы обе матери и на этой почве тоже находим общий язык.
Не знаю, как ей, а мне это нужно. Разговор с подругой, которую я знала ещё задолго до того, как попала в лапы Кудашевского. Нужна нормальность. Хотя бы её видимость. Пусть всего лишь на час.
Когда мы разбредаемся по комнатам, где спят дети, я ощущаю опустошённость. Но она приятная — дарящая лёгкость и освобождающая место для надежды.
Я осторожно укладываюсь рядом с мирно спящей Снежкой. Долго рассматриваю её, положив голову на плечо. Не самая удобная поза, но мне всё равно. И сама не замечаю, как начинаю проваливаться в сон, в котором нет ничего, кроме неподвижной спокойной темноты.
Что-то ласкает мою щёку. Что-то приятное, знакомое. Мне кажется, что это листок, сорвавшийся с дерева. Открываю глаза, пытаюсь его поймать, но натыкаюсь рукой на… руку. Мужскую.
В ужасе мне чудится, что это Кудашевский. Спохватываюсь, готовая броситься бежать, но сильная рука сдерживает меня.
— Спокойно, Поль. Это я. Всё-всё.
Быстро моргаю. Пелена сна спадает, и я вижу… Витю. Он сидит на краю нашей со Снежкой кровати и смотрит на меня. Устало. Встревоженно.
У меня перехватывает дыхание, и я, не контролируя себя, перебираюсь к нему на колени, обвиваю руки вокруг шеи и утыкаюсь носом в её основание — туда, где у него так знакомо бешено пульсирует жилка.
— Это действительно ты? Или я сошла с ума?
— Я, Поль. Это я.
Мы несколько минут сидим неподвижно, сцепившись, как два стальных звена одной цепи.
Мне нужно чувствовать Витю, иначе я не поверю, что он рядом. Прижимаюсь так плотно, что почти не получается нормально дышать.
Тихо всхлипываю и пытаюсь проглотить этот звук. Становится вдруг необъяснимо стыдно за то, что Зима может услышать жалкий признак моей слабости.
— Тш-ш-ш, — шепчет он, продолжая гладить меня по волосам и баюкать, как маленькую.
Я бы себе никогда не простила, если бы с Витей что-то случилось. Никогда. Продолжала бы жить ради Снежки, но внутри меня неизбежно разъедало бы чувство вины.
— Теперь… всё? — сквозь всхлипы спрашиваю. — Всё закончилось?
Я и впрямь веду себя как маленькая. Наивно хочу услышать одно короткое «да». Все монстры повержены и настал тот самый долгожданный хэппи-энд.
— Не совсем, — Витя берёт моё лицо в ладони, чтобы заглянуть в глаза.
Знаю, что ничего красивого он там не увидит. Боюсь, как бы не разозлился и в приступе гнева не пошёл сам сносить голову Кудашевскому.
Но Зима… Он аккуратно целует мой глаз (им я вижу чуть лучше, чем вчера) и разбитую губу. В этот момент я чувствую столько невысказанной нежности, что внутри всё сжимается и переворачивается.
— Всё нормально, — шмыгаю носом. — Почти уже не болит.
Витя поджимает губы — не верит, но не спорит. Даёт мне право не застревать в роли жертвы.
— Что теперь будет? — тихо спрашиваю.
Мы оба синхронно поворачиваемся, когда Снежка, не просыпаясь, ворочается в кровати.
Зима подхватывает меня под ягодицы и поднимает с кровати. Я обвиваю ноги вокруг его талии, хотя знаю, что он не уронит. Витя усаживает меня на широкий подоконник, устланный пледом, и сам присаживается рядом.
— Для начала я вас увезу к отцу в Чехию.
Замираю и растерянно смотрю на него.
— К отцу?
Он неожиданно улыбается и на секунду становится похожим на того Виктора Зиму, в которого я когда-то влюбилась.
— Тебя это пугает?
— Да.
Его улыбка становится шире. Очевидно, если бы Снежка не спала, он бы уже засмеялся.
— Полька, ты пережила такую жопу и боишься познакомиться с моим отцом?
Звучит и правда смешно. Но я действительно боюсь. Знакомство с родителями — даже вынужденное — словно подводит ещё одну черту в серьёзности наших отношений.
— Значит, не всё ещё потеряно, и моя нервная система сможет когда-нибудь восстановиться, — неловко шучу.
— Отец сейчас временно в Чехии по работе. Вы поживёте там со Снежкой какое-то время. Псы Кудашевского вас вряд ли найдут. Дом у отца здесь, а за границей он живёт на арендном — сложнее отследить.
— «Вы» — это я и Снежка? А ты?
— А я пока останусь здесь, чтобы Кудашевский не сунулся в сторону нашего со Стасяном бизнеса. Как только нужный человечек войдёт в игру, я вернусь к вам. Потом уже решим, где осядем — в Чехии или где-то ещё. Время покажет.
— Нужный человечек? Тот, которого Кудашевский обманул?
— Да. Савва пока ещё не в курсе. Будет ему сюрприз. Мне главное всё правильно разыграть, а дальше пусть сами друг другу глотки грызут. Останется только следить, чтобы нужную глотку сожрали с костями.
От слов Зимы у меня мурашки ползут по спине. Жутко всё это, с какой стороны ни посмотри. Но Савву мне не жаль. Совсем. Разве что…
— Симона, — я крепче хватаюсь за плечи Вити и во все глаза смотрю на него. — Это она нам помогла со Снежкой убежать.
— Та белобрысая малышка с острым языком?
— Она очень рисковала, Вить. Думаю, мне не нужно объяснять, чем это для неё чревато.
— Ну а от меня ты чего хочешь?
— Если твой план сработает и Кудашевского повалят, Симона тоже может оказаться под ударом. Сейчас я ей ничем не могу помочь и даже боюсь подумать, что Савелий с ней сделал, когда обо всём узнал. Но мы можем что-то сделать, чтобы ей не навредили потом? Я не знаю, что именно, но она совсем одна, Вить. Беззащитная.
— Поль, я не Мать Тереза. Хотя…
Зима хмурится, будто что-то вспоминает, затем достаёт из кармана джинсов смартфон.
— Есть у меня одна идея. Не завидую я, конечно, тому, кому удастся попасть на работу к Кудашевскому. Но за Симоной точно присмотрят.
— Кто? О чём это ты?
— Одному моему хорошему знакомому позарез нужна работа. Если получится, пристроят его в охрану к Кудашевскому. Тем более, когда у Саввы начнутся проблемы, охрану он в любом случае захочет усилить. Он хоть и отбитый ублюдок, но за свою жопу точно начнёт переживать.
— Хорошо. То есть… если получится хоть так защитить Симону, это будет замечательно.
— Ничего не гарантирую, но попытаюсь.
Не сдерживаюсь и ещё раз крепко обнимаю Витю, едва не выбивая у него смартфон из рук, а затем ещё и целую.
Снежка снова ворочается в кровати и на этот раз уже с явным намерением проснуться.
Я нехотя выскальзываю из объятий Зимы и иду к дочери, чтобы она не испугалась, не обнаружив меня рядом.
Через некоторое время к нам в комнату заглядывает Яра, приглашая на завтрак.
Дочка очень проголодалась и первой рвётся вперёд, но останавливается, когда по голосу узнаёт Витю.
— Колючка Зима? — Снежка поворачивает голову в его сторону.
Мы переглядываемся, и я взглядом подсказываю ему подойти.
— Ага, Снег. Колючка Зима здесь.
Он неторопливо подходит к дочери и присаживается на корточки. Малышка почти сразу цепко ловит его за руку и рассеянно улыбается. Затем берёт за нос, отпускает и «пикает» в него, как на кнопку.
Я не спешу одёргивать Снежку. Помню, что Витю её детские штучки не напрягают. Да и не хочу мешать им выстраивать пусть пока хрупкую, но связь.
— Хочешь кушать? — спрашивает дочка у Вити.
— Да. Голодный как волк.
— Во-о-лк? Большой волк?
— Огромный! Гигантский! Серый волк!
Снежка смеётся. Мои губы по инерции тоже растягиваются в улыбке. Сейчас я чувствую себя спокойнее, потому что знаю — здесь моей малышке точно ничего не угрожает.
— Мама, а ты кушать хочешь? — обращается ко мне Зима.
Я чуть вздрагиваю. Всё это пока слишком непривычно. Нужно время, чтобы осознать: в нашей с дочерью жизни теперь всегда будет ещё один человек.
— Хочу, — отвечаю и подхожу к своим двум самым дорогим людям.
— Ну тогда вперёд.
Когда мы втроём заходим в столовую, нас ждёт по-настоящему королевский завтрак. Всё так аппетитно пахнет и выглядит, что желудок сразу сводит от голода.
Яра суетится у стола, раскладывая приборы, пока Стас у окна, залитого ярким солнечным светом, что-то шепчет сыну.
Я вспоминаю время, когда Снежка была такой же крошечной и легко помещалась у меня на руках. Сразу накатывает чувство вины и тоски. Дочь ни разу не провела свой первый год жизни в объятиях отца.
Мы с Витей снова пересекаемся взглядами. Он украдкой сплетает наши пальцы, и мне сразу становится легче.
— Поль, я не знаю, как правильно. Мы за столом ещё не ели с таким маленьким ребёнком, — Яра кивает на Снежку. — Отдельного стульчика нет. Что лучше — вилка или ложка?
— Всё нормально. Вилкой мы уже хорошо пользуемся. Я сама расставлю посуду. У нас всегда один порядок, так Снежке легче ориентироваться.
В четыре руки мы быстро справляемся.
Когда рассаживаемся, Богдан начинает капризничать, и Стас передаёт сына Яре.
— Мамочка, котик! — Снежка находит мою руку. — Да? Котик?
— Нет. Это маленький ребёнок.
— Почему он не говолит?
— Потому что он ещё совсем маленький. Ты, когда была такой, тоже не разговаривала.
Снежка задумывается, а потом серьёзно спрашивает:
— А как он зовёт маму? Мяу-мяу?
За столом раздаётся смех.
— Малая явно в тебя пошла, Зима, — хмыкает Стас. — Бьёт не в бровь, а в глаз.
— Это малыш Богдан, — улыбаюсь я.
— Снежка, хочешь познакомиться с нашим Бо? — предлагает Яра. — Протяни ручку, — мягко направляет она.
Снежка касается крошечной ладошки Богдана.
— Тёплый. Мягкий. Как пиложок!
Смех за столом становится громче.
После завтрака Стас с Витей выходят во двор покурить и поговорить.
— Всё обязательно образуется, — уверенно говорит Яра, ловя мой взгляд. — Мы вас не бросим.
— Спасибо.
Когда мужчины возвращаются, я узнаю, что мы улетаем сегодня ночью. Во всяком случае, таков план. Ещё одно испытание перед тем, как мы окажемся вне зоны досягаемости Кудашевского.
Если, конечно, он не перережет нам путь до аэропорта.
В Брно мы добираемся без приключений. Но на протяжении всего пути я была как на иголках: часто оглядывалась и выискивала в толпе аэропорта Кудашевского или кого-то из его охраны.
К счастью, не нашла.
И теперь тоже не найду.
Снежка, уже имея опыт в поездках, почти не капризничает и послушно сидит у Зимы на руках, когда мы идем к такси. Но к концу пути от усталости и шума начинает плакать.
— Давай я ее возьму, Вить. Котёнок, хочешь к маме? — спрашиваю, когда последней выбираюсь из машины.
Дочка слышит меня, но на руки не идет. Утыкается носом Зиме в плечо и продолжает хныкать.
Я чувствую укол… ревности. Слабый, но отчетливый. Пугаюсь этого чувства, потому что оно мне кажется диким и неуместным.
Впервые Снежка выбирает не меня, а… своего отца. Пусть она еще и не знает, кто такой на самом деле для нее Колючка Зима. И это неплохо, даже хорошо, что дочка на подсознательном уровне уже тянется к нему. Но я просто привыкла к тому, что моя дочь — только моя.
Глупая ревность сразу же рассеивается. Я больше не настаиваю, и Снежка остается на руках у Вити.
Осторожно осматриваюсь по сторонам. Мы приехали в тихий район, лишенный туристического лоска. Вокруг множество одинаковых домов, неподалеку, кажется, есть супермаркет. Очень практично и невычурно.
После «королевских» замашек Кудашевского здесь я чувствую себя свободнее и проще.
— Где эти блядские ключи? — бормочет Витя, шаря одной рукой по карманам своих джинсов и маленькой нагрудной сумке.
— Ты обещал не материться при ребёнке, — мягко напоминаю.
— Она спит, так что это не считается. Вот они. Нашел.
Я послушно иду за Витей. Мы прилетели налегке, поэтому долго возиться с багажом не приходится.
Поднимаемся на третий этаж. Под ковриком Зима находит еще один ключ. Этот уже от квартиры.
Я жутко нервничаю и не знаю, чего ожидать от предстоящей встречи. Понравлюсь ли отцу Зимы? Примет ли он Снежку? А если нет? Что будет тогда?
Это, наверное, и впрямь забавно, что я переживаю по таким пустякам, когда успела пережить много… всего. Но мне действительно небезразлично.
— Отца дома нет, не трясись, — тянет один уголок рта вверх Зима и толкает входную дверь.
— Это звучит так… м-м-м… по подростковому. Отца дома нет, — рассуждаю, переступая порог.
— Потому что ты ведешь себя как подросток, Поль.
— Так заметно?
— Да на лице же всё написано. Волнуешься.
— Не должна?
— У меня нормальный отец, — Зима закрывает дверь и включает свет в прихожей.
Квартира с высокими потолками и сдержанным интерьером встречает нас тишиной. Пока я разуваюсь и помогаю снять обувь со спящей Снежки, успеваю заметить, что вокруг почти нет никаких личных вещей. Только базовый минимум: пара обуви, мужская куртка и шапка.
— Детской здесь нет. Если на кровать положу, ничего?
Я перестаю осматриваться по сторонам и заглядываю Вите в глаза. Не могу удержаться и улыбаюсь.
— Поль, ты чего?
— Ты очень трогательный в роли папочки, Зима.
Он слегка теряется, отчего моя улыбка становится только шире.
— Кровать подойдет. Вокруг подушки разложим на всякий случай. Она не упадет. Обычно спит спокойно. Но после перелета может ворочаться.
Витя кивает, наступает сначала на одну пятку кроссовка, затем на другую, чтобы разуться, и уходит со Снежкой на руках куда-то вглубь квартиры. Я спешу вслед за ним. Здесь, как и в коридоре, всего по минимуму: без украшений и фотографий. Чисто и функционально.
Мы укладываем дочь в кровать, которая для нее одной кажется размером с целый остров. Она не просыпается, только причмокивает губами.
Возвращаемся в гостиную. Пока Зима везде проверяет свет, я подхожу к большому книжному шкафу. Ноги после поездки гудят, и не помешало бы принять душ и что-то перекусить. Но осознание, что я нахожусь в новом для меня уголке жизни Вити, безумно будоражит меня.
На полках нет привычной художественной литературы. Всё о технике и с такими длинными названиями, что язык сломать можно. Кроме книг, замечаю какие-то документы. Но внутрь не заглядываю. Это, как минимум, некрасиво. А когда между плотно стоящих книг замечаю белый уголок чего-то отдаленно похожего на фотографию, не сдерживаюсь и потихоньку тяну на себя.
Моя находка действительно оказывается фотографией. Очень старой фотографией с небольшими пятнышками по краям. Чёрно-белая, слегка мутная, но я всё равно отчетливо вижу на ней молодого крепкого мужчину в дубленке и меховой шапке, а перед ним стоит и хмуро смотрит в камеру мальчик лет пяти. Варежки, шапка с помпоном, дубленка явно чуть великоватая. На заднем фоне возвышается новогодняя елка.
Мне требуется какое-то время, чтобы в этом хмуром мальчике узнать… Зиму. Моего Зиму. Я скорее узнаю его в отце. Господи, да они же как две капли!
— Горячая вода есть, а вот продуктов — нет. Надо купить.
Я вздрагиваю, когда слышу позади голос Вити.
— Это ты, да? — показываю ему фото.
Он берет, чуть хмурится, всматриваясь.
— Ага. Я. Красавчик?
— Почему ты тут такой серьезный?
— Не помню. Может, отец что-то не купил? Не знаю.
— Папа у тебя очень красивый. Ты — его копия.
— Значит, и меня ты считаешь красивым? — Зима лукаво мне улыбается и подходит ближе, почти прижимая к книжному шкафу.
— М-м-м, — нарочно дразню, делая вид, что задумалась. — Не знаю. Может быть.
— Ах, может быть, — Витя вскидывает брови.
Я пытаюсь понять, как мне лучше улизнуть, но не успеваю. Он хватает меня и закидывает к себе на плечо. Если бы через стенку не спала Снежка, я бы сейчас завизжала на всю округу.
— Мне в душ надо, — сообщаю, когда чувствую, как Зима недвусмысленно сжимает мои ягодицы.
Надеюсь, что его это остановит, но нет. Витя несет меня в ванную. Здесь тоже высокие потолки, поэтому со своей «ношей» Зима заходит без проблем.
Ставит меня на ноги и принимается регулировать воду.
— Что ты… Что ты делаешь? — Спрашиваю, убирая с лица волосы.
— Ну тебе же в душ надо, я правильно понимаю?
— Да.
— Значит, будет тебе душ. Совместный, — снова этот лукавый взгляд, от которого у меня всё внизу живота сладко сжимается.
Возможно, сейчас не лучшее время для… близости. Вспоминаю о своем лице. Отёк чуть спал, но вид всё равно не очень. Мы уставшие. Голодные.
— Ты красивая, Поль, — шепчет сквозь шум воды Зима и обнимает меня за талию. — И я люблю тебя, помнишь? Люблю любой. Даже когда ты мне выносишь мозг.
— Эх, а так красиво ведь начал, — шучу, прячу за этой шуткой все свои обнаженные и уязвимые места в душе.
— За годы подрастерял свой навык красиво лить в уши, — устало улыбается и трется кончиком носа о мой.
Мы стоим вот так какое-то время, а затем всё-таки раздеваемся, чтобы встать под спасительную теплую воду. Она смывает усталость и след после перелета. Смывает мою излишнюю тревожность.
Витя встает позади, кладет одну руку мне на живот. Я расслабляюсь, доверчиво прижимаюсь лопатками к его груди. Сердце частит, когда он скользит рукой ниже, а дыхание напрочь сбивается, когда начинает ласкать.
Я едва не захлебываюсь от накатывающих волн, которые обещают приход яркого оргазма. Реагирую слишком остро и, может, даже слегка неадекватно. Боялась, что после Кудашевского навсегда «сломаюсь» и не смогу нормально даже посмотреть в сторону секса, пусть и с любимым человеком.
Но мои наихудшие опасения не сбываются.
Зима поворачивает меня к себе лицом. Глаза у него сейчас темные-темные, и взгляд от желания тяжелый. Я привстаю на цыпочках и целую его, в спину бьют упругие струи воды. Но кожа Зимы кажется в сто раз горячее.
Он продолжает меня ласкать. Я вся пульсирую, сжимаюсь. Хочу получить долгожданную разрядку, но не так.
— У меня нет с собой резинки, — прерывисто дыша, сообщает между поцелуями.
— Можно без. Я ни с кем, кроме тебя, без не…
Витя резко отрывается от меня. Смотрит, почти не моргая. Взгляд прыгает с одного моего зрачка на другой.
— Я ничего не хочу знать о том, что было у тебя с ним, — цедит сквозь зубы.
Уместно было бы сейчас ему в отместку вспомнить Лану. Они явно не в песочнице вместе играли, но… Какой смысл? Зима имеет полное право на личную жизнь. Мы ведь могли никогда не встретиться.
Но его суровый тон всё равно что-то больно царапает внутри.
— Это не упрёк тебе, — уже спокойнее добавляет. — Это мой упрёк себе, Поль. Я не ревную. Мне просто… Мне просто хуёво от того, что тебе пришлось пережить рядом с ним. Хуёво, что всё сложилось именно так.
— Просто люби меня, — не выдерживаю и снова его целую.
Я не хочу больше плакать, накручивать себя и уж точно вспоминать всё то, что со мной делал Кудашевский.
Этот наш поцелуй контрастирует на фоне предыдущих. В нем слишком много эмоций, боли, жадности, потребности.
Веду ладонью по влажному затылку, где волосы ощутимо короче. Прижимаюсь, тихо стону в любимые губы и перестаю дышать, когда Витя поднимает меня на руки. Я обхватываю его ногами и словно теряю на мгновение связь с реальностью, когда он оказывается внутри.
Хватает всего лишь пары движений — и я всё. Меня выгибает дугой. Пальцы на ногах поджимаются. Изо всех сил прикусываю губу, чтобы не закричать.
— Как я по тебе скучал, — как одержимый повторяет Зима, продолжая натягивать меня и хаотично целовать.
Не романтично, не красиво, как в кино, зато честно.
Он замирает во мне. Я чувствую, как Витю бьет крупная дрожь и сперма толчками выплёскивается. Поясница чуть саднит из-за жесткого соприкосновения со стеной. Но это всё такие мелочи.
— Не хочу, чтобы ты из меня выходил, — шепчу и подаюсь бедрами вперед.
Судя по тому, как эрекция не спадает, у нас с Зимой это более чем взаимно.
Но реальность не ждет и разрешения не спрашивает, она просто напоминает о себе в виде звонка в дверь.
Всю мою сонливость как рукой снимает. Вскидываю на Зиму испуганный взгляд.
— Ну чего ты? — он дразняще толкается внутри меня, а затем всё же выскальзывает и аккуратно ставит на ноги. — Не паникуй, Поль. Это просто отец вернулся.
Витя выходит первым. Я слышу, как он коротко здоровается с отцом. От звука чужого голоса моё волнение возвращается с удвоенной силой.
Быстро выхожу из душа, одеваюсь и пытаюсь пальцами причесать свои влажные волосы. Яра мне в дорогу собрала небольшую косметичку, потому что я среди ночи явилась к ней домой фактически ни с чем. Но времени взять косметичку в душ у меня не было.
И всё из-за Зимы! Наглая задница. Наглая и бесконечно любимая.
Схватил, унес и взял. Почти как: пришел, увидел, победил.
И я ни о чем на самом деле не жалею. Внизу живота до сих пор приятно пульсирует. Но, блин! Как я в таком виде покажусь перед чужим человеком?
Кое-как разделяю волосы на ровный пробор, чтобы чуть скрыть свой многострадальный глаз, и… выхожу.
Зима с отцом уже успели переместиться на кухню. Я иду на звук их голосов, делаю вдох и переступаю порог.
Первое, что мне бросается в глаза, — детские, судя по этикетке, йогурты и гроздь бананов. Отец Вити выкладывает их на стол из пакета супермаркета.
— Здравствуйте, — приветствие получается чуть тише, чем бы мне хотелось.
Мужчина выпрямляется и бросает на меня быстрый взгляд. Я замираю, потому что его схожесть с Витей ошарашивает. Одно дело — фотография и совсем другое — реальность. Несмотря на морщины и вполне заметную седину, я безошибочно угадываю и знакомый разрез глаз, и линию носа, скул и даже мягкую галочку над верхней губой.
— Здравствуйте. Как перелёт?
Я сцепляю пальцы рук в замок.
— Хорошо. Быстро добрались.
— Ребёнок устал, наверное?
— Да. Она спит сейчас.
Отец Зимы только кивает и продолжает вынимать продукты.
Витя ставит чайник и подходит ко мне. Рядом с ним я чувствую себя гораздо-гораздо лучше и спокойнее. Но и отец его, кажется, не настроен ко мне враждебно. Спросил, позаботился о продуктах и вообще — разрешил здесь остаться. Это я слишком нервничаю. Пройдет. Надеюсь.
— Что-то еще нужно? — спрашивает отец Зимы после того, как закончил с распаковкой.
— Нет, спасибо. Всего достаточно.
Мне бы сейчас ни совесть, ни эмоции не позволили начать что-то требовать или выкатывать целый список необходимых в быту, где есть маленький ребенок, вещей.
— Ели?
— Только собирались, — отвечает за нас двоих Зима.
Его отец снова коротко кивает, моет руки и ставит на обеденный стол две чашки.
— Я могу помочь. Только скажите, где и что находится.
— После дороги лучше отдохни, — мужчина указывает жестом на свободный стул.
Я переглядываюсь с Витей. Он с отцом, похоже, согласен, потому что мягко подталкивает меня сесть. Неловко, но я не возражаю. Сажусь.
Пока Зима варит кофе, его отец занимается бутербродами, а я… как маленький послушный ребенок, тихонечко наблюдаю за взрослыми и жду, когда меня покормят.
От этой молчаливой и не пафосной заботы мне становится так щемяще тепло на душе. Так уж получилось, что мужчины как опоры и защиты в моей жизни никогда не было. Зато был отчим, который меня домогался. Но я рада, что у Снежки всё будет по-другому.
— У нас здесь спокойно, — отец Зимы ставит передо мной тарелку с двумя большими бутербродами. — Что-то нужно будет — говори Вите. Или мне. Что-то сообразим.
— Большое спасибо, — снова благодарю чуть охрипшим от подступивших слёз голосом.
Зима наливает мне и себе кофе.
— А вы…? — запинаюсь, не зная, как правильно обратиться.
Кажется, его зовут Александр. А по имени-отчеству?
— Александр. И я не голодный.
Поджимаю губы, смотрю на Витю. Он стоит, прислонившись поясницей к разделочной поверхности, и пьет кофе.
— Бери, ты совсем ничего не ел, — указываю на второй бутерброд.
Отец наблюдает за нами и словно делает для себя какие-то выводы. Какие именно — не знаю. Витя садится рядом.
— Маленькой удобно? Если нужны дополнительное одеяло или подушки — в шкафу всё лежит. Она в какой комнате?
— Мы в дальней ее уложили, пап.
— Хорошо. Самая светлая и просторная комната. Оставайтесь столько, сколько нужно. А мне завтра рано вставать.
— Спасибо, — в очередной раз благодарю, не зная, что еще сказать, но благодарность моя от чистого сердца.
Отец Зимы лишь кладет на несколько секунд ладонь ему на плечо, а затем уходит.
Меня постепенно начинает отпускать.
— Кажется, всё прошло нормально, да? — взволнованно шепотом спрашиваю и тянусь за бутербродом.
Витя прячет свою улыбку в чашке.
— Что? Почему ты улыбаешься?
— Мне нравится то, как ты смущаешься и волнуешься.
Притворно хмурюсь и откусываю большой кусок. Я ужасно проголодалась!
— Всё прошло нормально. Не паникуй и ешь, а то скоро прозрачной станешь.
— И ты тоже ешь.
Витя берёт свой бутерброд, «чокается» с моим и принимается за дело.
Так странно, что я здесь впервые, а почему-то чувствую себя как дома.
— Вставать пора, — Витя не сильно шлёпает меня по обнаженной ягодице и целует в шею.
Я тихо и недовольно мычу ему в грудь. Открыть глаза сейчас кажется непосильной задачей. А вот продолжать и дальше лежать на Зиме мне очень даже подходит.
— Малыш, я не успею на самолёт, — чувствую, как губы Вити на моей коже расплываются в улыбке.
Сон почти мгновенно рассеивается.
Я помню о том, что перед отлётом в Чехию Зима сразу предупредил — надолго с нами не задержится. Но от этого легче всё равно не становится. Не хочу его отпускать. Страх, что мы снова потеряемся на несколько лет, цепко впивается в грудную клетку.
Знаю, он скорее надуманный, потому что в этот раз мы расстаёмся совершенно при других обстоятельствах. Но всё же…
— Я тебе что-нибудь приготовлю, ладно? — мурлычу и целую Витю в колючий подбородок.
— Давай.
За дверью спальни слышатся тихие шаги его отца. Я на секунду замираю и чувствую стыд. Зима только тихонько смеётся и проводит рукой по моей спине, отчего кожа вмиг покрывается приятными мурашками.
— Даже не думай сейчас надо мной шутить, — беззлобно ворчу и всё-таки встаю с него.
— И мысли такой не было, Поль.
— Врун.
Знаю, что все эти мои реакции на его отца и вправду немного забавные. Я должна была всё это пережить еще лет в восемнадцать: первая любовь, первая ночёвка с парнем, знакомство с его родителями. Но лучше поздно, чем никогда.
Мы одеваемся. Я первой выскальзываю из комнаты. Иду проверить, как там Снежка, но в кровати ее не обнаруживаю.
— Ты шелшавый! — слышу дочкин весёлый голос.
Когда это она успела проснуться и оказаться на кухне? И почему я не заметила?
Захожу и вижу, как Снежка, сидя на стуле и болтая ногами под столом, трогает своего дедушку за лицо. Александр сидит перед ней на корточках и, совсем как Зима, позволяет малышке с ним по-своему знакомиться.
— Простите, пожалуйста. Она вас разбудила, да?
— Мамочка! Деда шелшавый! Как делево. Ш-ш-ш!
— Я встаю очень рано. Никто меня не будил, — Александр выпрямляется. — Проходил мимо, услышал, что она ворочается. Заглянул проверить.
— Не испугалась, котёнок? — я подхожу к Снежке и провожу ладонью по её распущенным волосам.
Замечаю, что перед ней на столе стоит нетронутый стаканчик с йогуртом, а рядом лежит ложка. Не с той стороны, где Снежка привыкла её находить. Но сам факт этой простой тихой заботы о моём ребёнке невероятно трогает.
— Пушистик лядом, — на свой лад отвечает Снежка и прижимает к себе любимую игрушку.
— Зверь, конечно, серьёзный, — отмечает отец Зимы.
— Это уж точно. Вам помочь… с чем-нибудь?
— Я уже собрал себе перекус. Спасибо.
Неловко улыбаюсь и переключаюсь на йогурт, помогаю Снежке. Она, быстро схватывая всё налету, через пару секунд уже уверенно ест лакомство.
Вскоре к нам присоединяется Витя.
— Снег, привет, — он осторожно касается её ручки, обозначая свое присутствие.
— Колючка Зима! — восторженно пищит дочь и уже через несколько секунд оказывается у него на коленях, невпопад тыча ему ложкой с йогуртом.
— Ка-а-ак вкусно! — с преувеличенным восторгом приговаривает Зима и старается сам ухватить ложку ртом так, чтобы Снежка не промахнулась.
— Сегодня уже улетаешь? — спрашивает его отец, пакуя в сумку свой перекус.
— Да. Через два часа самолет.
— Надолго?
— Как пойдёт. Но, надеюсь, что нет.
Александр застёгивает сумку и смотрит на сына.
— Делай своё дело. Но делай без лишнего шума.
— Пап, я в курсе, — Витя снова ловит ртом очередную порцию йогурта.
Его отец коротко кивает и смещает свой взгляд на Снежку. Смотрит на неё чуть дольше. Мне кажется, что во взгляде Александра мелькает тень нежности.
— Здесь всё будет спокойно. Делай, не торопись.
Зима лишь кивает, а у меня снова мурашки по коже. Но не от страха или неловкости. Нет. А от восхищения, как эти двое взаимодействуют друг с другом. Коротко и честно, будто они давно научились понимать всё без слов.
В отличие от Кудашевского, который тоже много не болтает, в Александре ощущается какая-то надёжность и человечность.
— Я ушёл, — сообщает он, взяв сумку. — Полина, в холодильнике всё есть. Угощайся.
— Хорошо. Спасибо.
Когда мы остаёмся только втроём, мне требуется некоторое время, чтобы это осознать и… почувствовать. Затем, не теряя времени зря, я принимаюсь готовить завтрак.
Снежка внезапно обнаруживает, что йогурт закончился, и сильно расстраивается. Не потому, что ей ничего не осталось, а потому что Колючку Зиму больше нечем кормить.
— Снег, я уже наелся. Честно.
— Нет. Ты длинный. Пушистик короткий. Ему мало надо. Тебе много.
Я едва могу сдержать улыбку, когда смотрю на растерянное лицо Зимы. Так быстро к детской логике сложно привыкнуть.
Мы завтракаем. И мне хочется продлить этот завтрак хотя бы до вечера, потому что мы сейчас… как самая настоящая семья. Но время уходит, и Зиме тоже уже пора.
Несмотря на все свои мысленные уговоры, сердце начинает беспокойно сокращаться. Снежка, крепко держа меня за указательный палец, идёт провожать Витю. Для нее всё это не больше, чем просто игра. А мне, к сожалению, не хватит всей своей наивности, чтобы относиться к происходящему просто как к игре.
— Снег, — серьёзно обращается к дочери Зима и опускается на корточки. Находит её ручку, гладит.
— М?
— Я уезжаю, но ненадолго.
Дочка жуёт нижнюю губу, думает о чем-то своем.
— А потом плиедешь?
— Конечно, приеду.
Она убирает свою ручку и почти сразу же находит кончик носа Вити, чтобы «пикнуть» его. Затем ведёт пальчиками по щеке.
— Колючка.
— Теплая колючка, да?
— Да.
— Ты тут маму охраняй, ладно? Я тебя за старшую оставляю. Если что, подключай Пушистика, чтобы он тут тебе помогал.
— Ладно.
Витя встаёт. Мы встречаемся взглядами. Я улыбаюсь сквозь тревогу и глубоко вздыхаю. Хочется что-то сказать, но никаких подходящих слов не нахожу.
— Ключи оставляю. Не скучай.
Киваю.
Зима секунду словно сомневается, а затем притягивает меня к себе, чтобы поцеловать, и повторяет в губы то, что несколько секунд назад сказал Снежке:
— Я приеду.
— Угу, — сдавленно отвечаю и нехотя отпускаю Витю.
Надеюсь, это у нас с ним в последний раз.
— Подожди секунду, — прошу дочь и пытаюсь аккуратно устроить на скамье бумажный пакет с покупками из супермаркета.
Но было бы сказано. Снежка, совершенно ничего не боясь, мчится на звук детских голосов, что доносятся со стороны площадки.
У меня сердце в груди заходится от тревоги. Эта тревога связана не только с тем, что я боюсь, как бы дочка случайно не упала и не поранилась. Мы в Брно уже почти неделю живем, а я всё еще опасаюсь, что где-то рядом могут находиться люди Кудашевского.
Зима ничего конкретного мне не говорит. Да мы почти и не созваниваемся сейчас.
Я даю себе несколько секунд, чтобы успокоиться и погасить панику. Всё в порядке. Всё под контролем. А даже если бы возникли какие-то проблемы, угрожающие нашей дочери, Витя непременно предупредил. А раз так, то у меня нет поводов накручивать себя.
Оставляю покупки и иду к Снежке. Она всё вокруг трогает, иногда останавливается, прислушивается. Я стараюсь ее мягко направлять, а не жестко контролировать, чтобы дочь лучше адаптировалась к новым звукам и местности.
Со мной заводит разговор одна из мамочек, чей ребенок тоже резвится на детской площадки и вместо того, чтобы плакать, когда падает с горки — смеется.
Чешского я, увы, не знаю. Но мы кое-как находим общий язык на английском. Окружающая обстановка становится новой не только для Снежки, но и для меня самой.
Я осторожно пробую вкус этой новой, спокойной жизни, и понимаю — это то, что мне всегда было нужно. Спокойствие и нормальность.
Домой мы со Снежкой возвращаемся в хорошем настроении. Сил и вдохновения у меня размером с океан, поэтому я решаю приготовить ужин. На троих.
Александр отказывается от любой моей помощи и постоянно повторяет, что мы здесь для того, чтобы просто отдыхать и восстанавливаться. О том, какие именно детали моего… хм… прошлого ему известны, я не знаю. Но, думаю, в общих чертах Зима обрисовал ситуацию отцу.
И это очень трогательно. Правда. Вот такая сдержанная форма заботы. Но и я ничего не могу с собой поделать, хочется позаботиться в ответ, отплатить за доброту и помощь. Пусть даже и просто ужином.
Пока я суечусь, Снежка слушает свой любимый мультик с рыбкой Дори. Я знаю его уже наизусть, но дочери он еще совершенно не надоел. Стараюсь относиться к этому с пониманием, но порой очень устаешь от одних и тех же ответов на одни и те же вопросы. Но и здесь Снежка не может меня не удивить, спросив:
— Симона потелялась? Навсегда?
Я прекращаю нарезать овощи и несколько секунд смотрю на семена сладкого перца.
— Нет, котёнок. Она не потерялась. Просто… У нее сейчас другие заботы.
Сердце стискивается только от одного предположения, какие именно у нее теперь
Снежка снова проваливается в свой мультик, а я всё время, пока готовлю ужин, никак не могу выбросить из головы Симону.
Замок входной двери щелкает ровно в ту же секунду, когда я выключаю плиту и в последний раз споласкиваю руки. Кухня, на мой скромный вкус, наполнена очень аппетитными ароматами. И чувствуем их не только мы со Снежкой.
Когда Александр появляется на пороге, я как примерная ученица вытягиваюсь по струнке. Неосознанно, но уже не так нервно и неловко, как в первые дни.
— Здравствуйте. Мы тут немного похозяйничали. Присоединитесь?
Мысленно я готовлю себя к тому, что получу отказ, но Александр меня удивляет своим коротким одобрительным кивком. Со стороны я, наверное, похожа на новую лампочку, которая впервые загорается. Ничего не могу с собой поделать, улыбаюсь довольная-довольная и спешу накрыть стол на троих.
Снежка продолжает слушать мультик и есть овощи. С вилкой она сегодня «в ссоре», поэтому аккуратно берет руками запеченный перец и отправляет в рот. Вижу, что Александр мельком наблюдает за ней и думает о чем-то своем.
На самом деле мне о многом хочется его расспросить. В особенности о Зиме. О том, каким он был в детстве, что любил, чем интересовался. Я знаю о нем лишь с его слов, а тут передо мной — целый отец! Человек, который может рассказать столько всего.
Но я не решаюсь быть навязчивой и слишком болтливой.
— С Витей бывает непросто, — снова удивляет меня Александр своим признанием.
Я замираю с вилкой в руках, боясь, что мне это только послышалось. Но судя, по взгляду, обращенному в мою сторону — нет.
— А с кем бывает легко? — мягко улыбаюсь.
— Тоже верно.
Мы с Александром переводим взгляды в свои тарелки.
— Но вначале нам и вправду было сложно вдвоем. Как на качелях. В пике — восторг. Внизу — взаимное непонимание.
— Все через это проходят. Но с Витей многое может ощущаться иначе. Один раз он уже был брошен. Теперь всё, что ему ценно, особенно сильно боится потерять. Потому иногда может выходить за рамки.
Я вспоминаю о матери Зимы. О том, что она их с отцом бросила. Становится неуютно и холодно. Смотрю на Снежку, которая всё еще усердно жует свой перец. Он ей нравится, вопреки распространённому стереотипу, что ребенка овощи есть не заставишь.
Даже представить не получается, что я вот так в один прекрасный день оставляю ее с Витей и ухожу. Навсегда. Мне физически плохо становится. Плохо и дурно. Я не знаю, что заставило мать Зимы так поступить, но понять никогда ее не пойму. Это жестоко. В первую очередь по отношению к своему же ребенку.
Свои размышления я, конечно же, оставлю при себе из уважения к Александру.
— На Витю похожа, — кивает он в сторону Снежки.
— Я тоже так думаю, а он постоянно твердит, что на меня.
— Нет. Внешне — копия Вити в детстве. Только мягче. А вот характер не его. К счастью.
У меня появляется шанс, и я хватаюсь за него двумя руками.
— А каким он был в детстве?
— Хмурым. На руки ко всем подряд не шел. Но если чувствовал себя в свой тарелке, уже не унять. Как научился говорить, так и не остановишь. Любого заговорит, — на губах Александра мелькает тень улыбки, а во взгляде, словно кадрами фотопленки проносится прошлое.
— Мне показалось, что вы друг друга понимаете без слов.
— Годы практики, Полин. Годы практики. Но Витя хорошо свой навык поболтать применил. Лишнего никому не скажет, и о чужом не проболтается. Вообще разные были времена, но я рад, что он стал лучше. Это твоя заслуга, Полина.
У меня мгновенно щеки становятся горячими-горячими. Так и хочется отмахнуться, сказать, что это преувеличение. Пусть и очень приятное. И Александр словно улавливает мое это метание.
— Поверь, я знаю о чем говорю, — веско добавляет он и встает из-за стола, чтобы помыть свою тарелку. — И спасибо за ужин. Такого вкусного я давно уже не ел.
Каждый день мне есть чем заняться, но, когда на цыпочках подступает вечер и приходит время ложиться спать, мысли тут же уносятся к Зиме.
Я скучаю по нему. Боюсь за него. Но приучаю себя к доверию. Это сложно. Всё сложно. Правда, и совсем легко никогда не было.
Сегодняшний вечер не становится исключением. А из-за отсутствия Александра, словно усиливаются все мои тревожные чувства. Он уехал в рабочую поездку, поэтому мы со Снежкой вот уже три дня подряд хозяйничаем здесь самостоятельно.
В квартире непривычно тихо. Дочь уснула с Пушистиком под боком, а я всё никак. Чтобы не разбудить, потихоньку встаю и ухожу на кухню. Проверяю, всё ли везде в порядке и все ли продукты убрала в холодильник. Ухожу в ванную, забираю высохшие вещи и аккуратно складываю их в шкаф.
Мелкие бытовые заботы, которые на первый взгляд могут показаться незначительными, на самом деле умеют здорово отвлекать.
Смотрю на экран смартфона. Борюсь с желанием набрать Зиму, чтобы просто услышать его голос. Мы сейчас не в том положении, чтобы часами мило болтать, ну или заниматься сексом по телефону. Витя не в командировке. Он делает всё, чтобы у нас троих как можно скорее началась нормальная жизнь с чистого листа.
Умом я это понимаю, но сердцу хочется дать хотя бы лоскуток надежды (настоящей, а не надуманной), что всё в порядке.
Я иду на компромисс и пишу короткое сообщение:
Несмотря на позднее время Зима отвечает довольно быстро:
Улыбаюсь и присаживаюсь на край дивана, где лежит мой спортивный костюм. Он у меня следующий на очереди в стирку.
Не успеваю ничего написать, как приходит еще одно сообщение:
От этого зимовского строгого тона, что просачивается даже сквозь пиксели электронных букв моя улыбка становится только шире. И сердце потихоньку успокаивается.
Всё под контролем. Всё хорошо. В это сложно поверить, но я научусь. Просто нужно время.
Выдохнув с облегчением, я откладываю телефон и беру вещи. Внезапно что-то с глухим стуком падает на пол.
Кольцо Кудашевского.
Оно лежит у моих ног и даже в неярком освещении гостиной всё равно переливается так, что не заметить его невозможно.
Смотрю на него, пожалуй, даже дольше, чем требуется. Смотрю и не двигаюсь.
Это не просто кольцо. Это словно вспышка моего не такого уж и далекого прошлого. Ядовитого и болезненного. И то, что оно случайно оказалось у моих ног кажется чем-то чудовищно символическим. Обычно, у ног Кудашевского находилась именно я.
Откладываю вещи обратно на диван и поднимаю кольцо. Оно всё такое же знакомо тяжелое и с острыми холодными гранями. Пафосное и чрезмерно дорогое. Неадекватно дорогое.
Я и забыла о том, что взяла его с собой. Словно после того, как с кровью сняла со своего пальца, память моментально утилизировала воспоминания о нем.
Сжимаю кольцо в кулак. Оно будто протестует против того, что я задумала сделать, впивается гранями в нежную кожу. Не хочет отпускать. Совсем как Кудашевский, когда оставлял на мне один синий след за другим.
Ухожу на кухню и отправляю кольцо в мусорное ведро. Завтра вынесу его и забуду. На этот раз окончательно.
«Прощание» получается быстрым и без пафоса, словно я просто смела со стола крошки после обеда. Мне почему-то от этого на секунду даже становится иронично весело. Кудашевский ведь так стремится всегда и во всём быть лучшим, успешным, аристократичным. Уверена, никто себе не позволял так относиться к его подаркам.
А я позволила. И мне за это ни капли не стыдно.
Спортивный костюм я всё-таки отношу в стиралку и делаю себе мысленную пометку не забыть завтра ее включить, а затем возвращаюсь к Снежке. Удобно устраиваюсь рядом с ней, поправляю Пушистика, который «съехал» по подушке, и сама не замечаю, как почти сразу же проваливаюсь в крепкий спокойный сон.
Полина
— Я лично проверю списки художников, а макеты будущих экспозиций пришли мне на почту. И да — насчёт света. Оставляем всё так. Это уже утверждено. Я знаю, что дизайнер будет злиться, но у нас нет времени ждать, когда он в сотый раз всё переделает.
Бросаю быстрый взгляд на наручные часы. Отлично. Успеваю.
— Моей галерее нужны не просто талантливые люди, но и те, кто умеют работать в жёстких временных рамках. Мы бережно относимся к творческим натурам, но мне с головой хватает художников. Дизайнер по свету должен правильно подсветить работы, а не перетягивать на себя внимание. Приеду в офис — разберёмся.
Заканчиваю разговор с ассистенткой и возвращаюсь к приготовлению завтрака. Это уже стало моим маленьким любимым ритуалом. Ритм жизни диктует свои правила. У нас не всегда получается всей семьёй и пообедать, и поужинать. А вот завтрак — наш на все сто процентов. Я не доверяю его чужим рукам, хотя такая возможность есть. Мне хочется самой заботиться о своих любимых людях.
Крепкий кофе и яичница с двумя хрустящими ломтиками белого хлеба для Вити уже готовы. Какао и каша со свежими фруктами для Снежки — тоже. Себе же я завариваю зелёный чай и проверяю, как там поживает под крышкой мой омлет со шпинатом.
Сегодня я суечусь чуть больше обычного. Нервничаю, но пытаюсь в сотый уже, наверное, раз убедить себя, что это напрасно. Самый тяжёлый этап мы уже преодолели. Операция у Снежки прошла замечательно. Она вела себя храбро и была просто умницей. А вот я…
До последнего места себе не находила. Витя тоже был сам не свой, но он выбрал не страх, а поддержку. Только благодаря ему я сумела справиться со стрессом.
И вот сегодня мы должны поехать к врачу на финальный осмотр. Снежка уже различает, где темно, а где светло. Возможно, именно сегодня она… впервые увидит нас с Витей.
Стараюсь дышать как можно ровнее и глубже. Всё будет хорошо. Да. Именно так.
Снова возвращаюсь к готовке и едва успеваю выключить плиту, чтобы не сжечь свой омлет.
Принимаюсь сервировать стол и уже по шагам на лестнице сразу же узнаю Витю. Мы остались жить в Чехии. Это решение было принято не сразу. Я и здесь успела поволноваться, потому что уже однажды была вынуждена уехать в чужую страну. Боялась пройти всё то же самое, но уже в других декорациях.
К счастью, мои страхи не сбылись. Ни на йоту.
Я больше не заложница, не любовница и не игрушка. Я — человек, женщина, жена и любящая мать.
Витя сдержал своё обещание. Он не уничтожил Кудашевского физически, а лишь потянул за нужные ниточки таким образом, чтобы Кудашевский перестал быть для нас угрозой. Что с ним сейчас — я не знаю. Спрашивать у Зимы не рискую. Не из-за страха или недоверия, а из-за нежелания возвращаться в ту точку, из которой я с таким усилием едва вырвалась.
Поэтому мы и приняли совместное решение остаться в Чехии и начать жизнь с чистого листа в уютном двухэтажном домике.
Я не спешу оборачиваться на шаги Вити. Специально чуть-чуть дразню его своей сосредоточенностью не на нём, а на завтраке. Шаги становятся всё ближе. Я улавливаю в воздухе тонкую нотку ладана — неизменного спутника Зимы, смирно сидящего в пузырьке его любимого одеколона.
Чувствую лопатками пронзительный взгляд. По предплечьям мгновенно рассыпаются мурашки. Дыхание чуть сбивается, но я свою роль всё равно упрямо пытаюсь доиграть до конца. Не зря же когда-то хотела стать актрисой. К тому же я знаю, что Вите нравятся подобные… эм… игры.
— М-м-м. Как пахнет. Ещё чуть-чуть и слюни потекут, как у бешеной собаки, — жарко шепчет и утыкается носом в основание моей шеи. Тёплые крепкие ладони обвиваются вокруг талии, отчего мои мурашки совсем сходят с ума, разносясь по всему телу.
— У меня уже почти всё готово. Можешь садиться, — пытаюсь говорить спокойно, но голос предательски подрагивает.
— Я не про завтрак, Поль. И сесть можешь ты. Мне на лицо, — совершенно ничего не стесняясь, мурлычет и целует меня в шею, крепче прижимая к себе.
Я вся моментально вспыхиваю. Как спичка.
— Пошляк, — сдаюсь и откидываю голову ему на плечо.
— О! Ещё какой! — тихо смеётся и скользит одной рукой вверх, чтобы сжать сквозь шёлк блузки мою грудь.
Мне хочется раствориться в этом моменте, несмотря на то что таких вот «моментов» сегодня ночью было уйма. И вчера. И позавчера. И вообще — в любой другой удобный для нас двоих миг.
Мы уже больше года женаты. А я до сих пор поверить в это не могу, даже когда опускаю взгляд на руку Зимы, которой он сжимает мою грудь, и вижу мягкий блеск обручального кольца на безымянном пальце. У меня точно такое же, но меньше диаметром.
Никаких огромных булыжников-бриллиантов. Никакой помпезности. Просто тихая церемония бракосочетания и кольца из белого золота. Я своё почти не чувствую на пальце, словно оно всегда было со мной.
— Где Снежка? — спрашиваю и осторожно разворачиваюсь в руках Вити, чтобы обнять его за шею и заглянуть в глаза.
— Когда я заходил к ней в спальню, чтобы почесать босую пятку, торчащую из-под одеяла, она уже не спала. Значит, сейчас должна быть где-то на полпути в ванную чистить зубы.
— Хорошо, — теперь уже я утыкаюсь носом в шею Вити, чтобы переждать очередной эмоциональный «шторм».
Как бы мне ни хотелось уйти сейчас с ним в спальню для продолжения, мысли всё равно крутятся вокруг предстоящего визита к врачу.
Зима безошибочно улавливает моё настроение. Его объятия становятся не играющими и не соблазнительными. Он просто крепко обнимает меня, поддерживает, помогает почувствовать, что я не одна.
— Я рядом, Поль, — уже серьёзным тоном напоминает.
Я лишь невнятно мычу в ответ, соглашаясь. Зима никогда не даёт ложных надежд или громких обещаний. И это по-особенному для меня ценно. Он не кричит для красивого момента, что перевернёт весь этот мир вверх дном. Витя просто тихо говорит, что останется рядом при любых обстоятельствах.
— Посмотри на меня, — мягко просит.
Доверчиво поднимаю взгляд и встречаюсь с нежной улыбкой.
— Всё нормально. Я в порядке. Честно, — улыбаюсь в ответ и провожу кончиками пальцев вдоль руки Зимы.
Рассматриваю несколько секунд его татуировку, выглядывающую из-под собранного на локте рукава рубашки. Это моя личная карта успокоения. Рассматривая её детали, я потихоньку переключаюсь и осознаю, что ничего страшного не происходит.
Витя целует меня сначала в лоб, а затем в губы.
Мы вдвоём оборачиваемся, когда слышим Снежку. Она спускается быстро, будто боится не успеть оказаться в центре событий. Ну или пропустить свой любимый вкусный завтрак.
— Мамочка, папочка, — дочь, хорошо ориентируясь в пространстве, бежит к нам навстречу.
Но слишком ускоряется и едва не падает. Витя реагирует молниеносно и вовремя подхватывает дочь.
— Осторожно, стрела. Куда ты так летишь? — улыбается и приглаживает её растрёпанные после сна волосы.
Снежка вместо ответа ведёт головой в мою сторону.
— Мамочка, ты волнуешься? У тебя дыхание другое.
Я тут же поджимаю губы, будто пытаюсь запереть своё дыхание внутри. Думала, что справилась с волнением, но от Снежки очень сложно что-то утаить. С возрастом она становится всё более внимательной и умной.
— Совсем чуть-чуть, котёнок, — я подхожу к ней, удобно сидящей на руках у Вити, и целую в курносый носик. Не хочу врать своему ребёнку, но и нарочно пугать тоже не собираюсь.
— Не надо, мамочка. Мы же рядом.
Дочь отвечает совсем как её отец, и звук «р» у нас с каждым разом звучит всё уверенней.
— Больше не буду, — улыбаюсь и обнимаю Снежку с Зимой.
— Ну а теперь можно и позавтракать, — бодро объявляет Витя и помогает дочери сесть за стол.
Атмосфера на кухне меняется, становится более лёгкой и тёплой. Снежка весело болтает ногами и с аппетитом ест свою кашу, тараторя о том, как хочет поскорей отправиться на море. Зима пообещал, что этим летом мы обязательно слетаем к морю. И у него, и у меня как раз в этот период идеально совпадают графики. Несмотря на то, что живём мы в Чехии, б
— Идём, нам нужно ещё успеть собраться, — после завтрака я веду Снежку наверх.
Раньше с выбором одежды и причёски было проще, а теперь всё подряд мы носить не хотим.
— Давай это, — дочь проводит ладонью по брючному костюму, который я достала из шкафа и разложила на кровати.
— А платье не хочешь?
— Оно колется. А тут мягко.
Против таких аргументов мне выдвинуть нечего. Как только Снежка уже одета, я принимаюсь заплетать ей волосы. Потуже, потому что дочь не любит, когда они щекочут ей лицо. Усидеть ей на одном месте сложно — энергии у нас всегда через край. Но при этом Снежка совершенно не выглядит напряжённой или нервозной. Для неё это обычный день. Пусть так и будет.
Я фиксирую волосы заколками и замираю с последней в руках, когда Снежка огорошивает меня прицельным вопросом:
— А я не испугаюсь, когда… — она тянется пальчиками сначала к своим ушам, а потом к специальным очкам, которые скрывают её глаза, — тебя и папу увижу? Да?
— Да, котёнок. Увидеть — глазками. А услышать — ушками, — я крепче сжимаю заколку, обхожу дочь и присаживаюсь перед ней на корточки. Она «ловит» меня, положив ручку на плечо. — Мы с папой сделаем всё так, чтобы тебе не было страшно.
Снежка тянется к своей причёске, оценивая мои старания.
— Ничего не мешает, — выносит она свой вердикт.
— Отлично. Сейчас последнюю заколку приколю и едем, хорошо? Пушистика брать будешь с собой?
— Нет. Пусть кровать мою стережёт.
Раньше Снежка с ним почти не расставалась, а сейчас всё реже тянется к нему. Малышка действительно взрослеет, а ещё я уверена, что Витя заполнил собой все те пустоты, которые раньше наша дочь неосознанно пыталась заткнуть игрушкой.
— Договорились. Тогда идём?
— Идём!
Пока мы неторопливо продвигаемся в пробке, я успеваю решить по телефону ещё несколько мелких задач, касающихся будущей выставки. Несмотря на то, что порой работа может выматывать, я её всё равно люблю. Но чем ближе мы подъезжаем к клинике, тем сложнее мне становится сосредоточиться даже на элементарной проверке электронной почты.
Снежка сидит сзади и весело подпевает любимым песням. Витя, как и я, тоже напряжён. Я улавливаю его состояние по тому, как у него крепко сжаты губы. Он отвлекается по-своему, беззвучно стуча большим пальцем по рулю в такт музыке.
Я откладываю телефон и на несколько секунд приникаю щекой к его плечу, пока мы стоим на светофоре. Зима улыбается мне уголком губ и проводит ладонью по волосам.
Мы ничего не говорим — просто поддерживаем друг друга, отчего моё сердце больно-приятно сжимается. Мы — семья. Настоящая семья, которой у меня никогда не было. Не идеальная, но и я, и Витя стараемся изо всех сил.
Когда мы наконец-то приезжаем, нас уже ждут.
В горле от волнения сохнет, но внешне я стараюсь держаться максимально собранной. К врачу мы заходим все втроём. Дочь ведёт себя так, словно просто вышла на прогулку. Усаживается туда, куда её подводит доктор, смело отвечает на его вопросы — дежурные и приветливые, чтобы поддержать доверительную атмосферу.
— Сейчас может стать чуть-чуть ярко. Если будет неприятно, говори, — обращается доктор к Снежке.
Я крепче сжимаю руку Зимы и перестаю на несколько секунд дышать.
— Мама? Папа? — Взволнованно спрашивает дочь.
— Мы рядом, Снег, — слегка хриплым голосом отвечает Витя.
Снежка морщится, когда доктор потихоньку снимает очки и проводит все необходимые манипуляции.
Время для меня будто замедляется. Я внимательно слежу за каждым движением доктора и реакцией дочери, не моргая. Мы прошли долгий и непростой путь. И что нас ждёт в его конце, всё ещё неизвестно.
Снежка моргает, когда доктор заканчивает, и медленно ведёт головой то в одну сторону, то в другую.
— Тут светло? — растерянно спрашивает.
— Да, котёнок, светло.
— Но по-другому.
Дочь поворачивает голову в нашу с Зимой сторону. Она не смотрит конкретно на кого-то из нас, скорее просто касается взглядом, обводит. Возможно, мы для неё сейчас не больше, чем просто два тёмных пятна.
— Там, — она тычет в нас пальчиком. — Что-то…
— Движется? — шёпотом подсказывает Зима.
Снежка замирает. Наверное, пытается соединить у себя в голове то, что слышит, с тем, что… видит. Она моргает и кажется очень удивлённой.
— Папа?
— Да, Снег. Это я — твой папа.
Доктор подсказывает нам кивком, что мы можем подойти ближе.
Я ещё крепче сжимаю руку Зимы, потому что без него сейчас даже дышать нормально не могу из-за накатывающих эмоций. Мы подходим. Неторопливо, давая Снежке возможность привыкнуть.
— Как ты себя чувствуешь, котёнок? — ласково спрашиваю.
Дочь переводит на меня взгляд. Не до конца осознанный, но уже и не рассеянный. Она не может сформулировать ответ. Не уверена, что это смог бы сделать и взрослый. Снежка тянется ко мне рукой. Трогает, рассматривает то, как эта самая рука ей подчиняется.
— Ты мягкая, мамочка. И тёплая. У тебя длинные волосы. Как у меня?
— Да, котёночек, — едва сдерживаюсь, чтобы не всхлипнуть. — У тебя такие же. Тёмные, блестящие и длинные.
Она ведёт взглядом дальше, к отцу. Зима присаживается на корточки, и Снежка уже привычным для них двоих движением «пикает» его нос, затем касается чуть колючей щеки.
— Колючка, — подтверждает словом свои ощущения и наблюдения.
— Да. Как всегда.
— Ты большой?
— Ну уж точно побольше твоей мамы, — улыбается.
— А я…?
— А ты ещё совсем малышка, Снег. Но потом тоже вырастешь.
Дочь касается шеи Зимы, затем губ, снова пытается собрать в одну картинку то, что она слышит, видит и чувствует.
Витя держится очень достойно, но я всё равно замечаю, как из-за влаги блестят его глаза.
— Мамочка, папочка… а вы… вы красивые?
Мы переглядываемся с Зимой. Не сразу находим ответ.
— Мы — твои, Снег. Мы твои.
Когда мы втроём выходим на улицу, я как можно глубже вдыхаю свежий и по-весеннему ещё прохладный воздух. Он заполняет меня до краёв, дарит какое-то просто неимоверное чувство свободы и силы.
Под коленями разливается дрожь, но это временно. Я знаю.
Витя ведёт Снежку к машине. Неторопливо, аккуратно, даёт ей возможность осмотреться, что-то объясняет. Я наблюдаю за ними. Не сдерживаюсь и всё-таки всхлипываю, а затем быстро вытираю слезинку, которая ещё не успела сорваться с ресниц.
Я столько лет жила вслепую. Всё бежала куда-то, пыталась найти выход, но не находила, снова и снова оказываясь в тупике. А сейчас будто вместе с дочерью узнала, что такое — видеть по-настоящему. И я вижу. Свою семью, свой маяк, который всегда мне укажет верный путь. Даже в самую тёмную ночь.
Я увереннее спускаюсь по ступенькам и спешу догнать своих. У нас впереди теперь вся жизнь.