Купить домик в глуши, чтобы залечить душевные раны? Отличный план. Ровно до тех пор, пока дорогу городской штучке не преграждает суровый сосед-фермер, твердо вознамерившийся выжить её со своего участка. Их война началась с первого взгляда, но очень быстро переросла в жаркую игру без правил. Но что делать Вике, если неожиданная нежность этого угрюмого великана — лишь хитрый расчет, чтобы прибрать к рукам её землю?
Григорий Кузнецов привык всегда получать то, что хочет. И сейчас ему до смерти нужен участок строптивой соседки. Вот только почему от каждого его взгляда у Вики перехватывает дыхание, а случайные прикосновения заставляют забыть обо всем на свете?
Когда в их противостояние вмешиваются его ревнивая бывшая, безумные деревенские интриги и призраки прошлого самой Вики, верить чувствам становится по-настоящему опасно. Действительно ли это любовь вопреки всему, или она просто рискует стать жертвой его расчетливого обаяния?
Виктория лежала на продавленном матрасе в доме, который перестала считать своим еще лет пятнадцать назад, и смотрела в потолок. Тот был низким, деревянным, с пятном, подозрительно напоминавшим карту мира. Или лицо ее бывшего. Она никак не могла решить, что хуже.
— Проклятие, — прошептала она в тишину. — На мне проклятие. И порча. И сглаз. И, возможно, венец безбрачия в особо запущенной форме.
Она перевела взгляд на телефон. Экран высветил дату: 14 июня. Ровно месяц с того дня, как она узнала, что Максим, с которым она встречалась два года, не просто «находится в разводе», а счастливо женат уже десять лет и воспитывает двух погодок. Вика даже видела их семейное фото на его странице — они стояли в одинаковых полосатых пижамах у елки. «Елки-палки», — подумала она тогда. И уволилась.
С работы. Не из жизни. Хотя последнее тоже рассматривалось.
Денег, честно накопленных за пять лет в офисе, где она контролировала всех и вся, должно было хватить на три месяца «перезагрузки». Но аренда квартиры в городе съедала половину бюджета, и Вика вспомнила про отцовский дом. Дом, который она выставила на продажу, чтобы закрыть кредит родителей. Клиент уже нашелся, все было почти решено. А потом Вика отменила сделку. В последний момент.
«Извините, — написала она риелтору. — Я передумала. Это мой единственный шанс не сойти с ума».
Риелтор прислала смайлик с закатившимися глазами. Клиент, кажется, прислал бы что-то покрепче, если бы знал ее адрес.
Но Вика была здесь. В деревне с дурацким названием «Кыш». Она даже не знала, откуда оно взялось. Может, первые поселенцы кричали так на медведей. Или друг на друга.
За окном пели птицы. Громко, нахально. Начиналось жаркое июньское утро. Солнце уже в восемь часов плавило... нет, не асфальт — здесь была лишь грунтовка и трава. Вика приоткрыла один глаз, потом второй и поняла, что сон ушел безвозвратно.
— Ладно, — сказала она себе бодрым голосом, который обычно использовала как начальница отдела контроля качества. — Ты здесь, чтобы прийти в себя. Без паники. Без мужчин. Без истерик. У тебя есть план.
Она села на кровати и достала из рюкзака новенький блокнот в твердом переплете. На первой странице золотыми буквами было тиснено: «Моя новая жизнь». Вика взяла ручку и вывела аккуратным почерком:
ПЛАН НА ВРЕМЯ ПЕРЕЗАГРУЗКИ (30 ДНЕЙ)
— Никаких мужчин. Вообще. Пока проклятие не спадет. (Срок действия проклятия не определен, но будем надеяться на лучшее.)
— Чтение. Обязательно прочитать что-нибудь умное. «Тихий Дон»? Слишком много мужиков. «Анна Каренина»? Тоже мужики. Может, книгу по психологии? «Как полюбить себя»? Или «Как перестать выбирать не тех мужчин»?
— Вика задумалась и написала:
— «Читать то, что не связано с отношениями. Например, инструкцию к стиральной машине. Она есть?»
— Медитация. Каждое утро. Дышать. Сосредотачиваться. Ни о чем не думать.
— Вика представила, как сидит в позе лотоса, и тут же вообразила, как у нее затекают ноги. Но она кремень. Она сможет. Она все сможет.
— Йо...
Она не успела дописать «йога», как с улицы донесся звук, от которого ручка прочертила резкую полосу через всю страницу. Это был треск. Сухой, громкий, будто кто-то ломал мебель. Или забор. Или все сразу.
Вика подскочила. Выбежала на крыльцо босиком, в старой ночнушке с мишками Тедди, выцветшими до неопределенного серого цвета.
И замерла.
По ее территории — по идеальному, пусть и заросшему газону — расхаживало нечто. Огромное, черное, с мускулами, которым могли бы завидовать культуристы. Вика моргнула. Нечто не исчезло.
— Бык, — выдохнула она. — У меня в саду бык.
Но это был не просто бык. Вика даже в своем полубезумном состоянии сразу заметила его «отличительную особенность». У животного была… челка. Настоящая, черная, длинная челка, которая свисала на лоб, почти закрывая глаза. Он выглядел так, будто собирался на панк-концерт. От этого огромная голова казалась еще более комичной, а взгляд — свирепым, потому что из-под челки торчали только белки глаз.
— Ты чего? — тонким голосом спросила Вика. — Ты... ты зачем?
Бык, которого, вероятно, звали не иначе как Рок-Звезда, повернул голову, грозно фыркнул и продолжил есть цветы. Те самые, которые Вика хотела посадить завтра по плану.
— А ну пошел вон! — закричала она. — Брысь! То есть... Кыш! Ты слышал? Кыш!
К слову «кыш» бык не проявил ни малейшего уважения. Вика схватила метлу, стоявшую у крыльца, и побежала к нему, размахивая ею, как мечом.
— Вон! Вон, слышишь!
Бык посмотрел на нее с таким выражением, будто решал, стоит ли вообще воспринимать эту пищащую угрозу всерьез. Решил, что не стоит, и продолжил жевать. И тут Вика увидела забор. Точнее, то, что от него осталось. Хлипкое деревянное сооружение, разграничивавшее ее участок с соседским, лежало на земле, как поверженный солдат. Бык просто прошел сквозь него. Или протер его своим могучим телом.
— Это издевательство, — прошептала Вика, все еще держа метлу наготове. — Я приехала в тишину. В покой. Я запланировала медитацию.
И тут раздался голос. Грубый, низкий, будто его обладатель неделю не говорил, а только рычал на скотину.
— А-а, вот кто тут живет.
Вика резко обернулась. Со стороны соседнего участка, через сломанный забор, шел мужчина. Высокий. Широкий в плечах, с руками, которые, казалось, создавались для того, чтобы поднимать бревна и крутить баранку трактора. Лицо скрывала густая борода, но из-под нее можно было разглядеть жесткие скулы и прищуренные глаза. На нем была майка-алкоголичка, камуфляжные штаны и огромные грязные сапоги.
Мужчина остановился, скрестил руки на груди и уставился на Вику.
— Вы кто? — выдавила она, сжимая древко так, что костяшки побелели.
Он коротко хмыкнул и перевел взгляд на быка, который все еще уничтожал ее клумбу.
— Я тот, кто должен был купить этот участок. А вы, так понимаю, хозяйка. Та самая, которая передумала.
— А-а, — протянула Вика, и в ее голове все встало на места. — Понятно. А бык, который снес забор, ваш?
Мужчина не ответил, но Вика увидела, как его челюсть дернулась. Он сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Бык поднял голову, фыркнул, но подходить не стал — хулиган был слишком занят цветами.
— Миша, пойдем домой, — сказал мужчина. Голос был таким же сухим, как доски упавшего забора.
— Ах, Миша! — Вика нервно рассмеялась. — Миша? Вы назвали быка Мишей? А Миша будет мне забор чинить, а?
Она метнула на него взгляд исподлобья. Она привыкла, что в городе все носят костюмы, улыбаются в лицо и плетут интриги. Здесь же стоял просто мужик с быком. И это почему-то злило ее больше всего.
Мужчина тяжело вздохнул и медленно, будто через силу, проговорил:
— Документы подпишете — все починю.
— Вы даже не представились! — выпалила Вика. — Вы врываетесь на мою территорию с быком, ломаете забор и...
— А надо? — равнодушно бросил он и уже шагнул в сторону своего участка. — Миша! Ко мне! Иди сюда, рогатый.
Бык, вздохнув, как уставший офисный сотрудник, побрел за хозяином. Мужчина перешагнул через поваленный забор, даже не обернувшись.
Вика выдохнула. Сердце билось о ребра, как птица в клетке. Она была зла и напугана. И понимала, что ее идеальный план трещит по швам еще до того, как она дописала пункт про йогу.
— Ну и ладно, — буркнула она себе под нос, поворачиваясь к дому. — Бык — это ничего. Бык — это легко. Главное, что он ушел. И сосед ушел. Сейчас сделаю себе чай, и...
Она не договорила. Потому что с той стороны, откуда только что ушел хмурый фермер, раздался мелкий, суетливый топот. И на ее территорию, игриво перепрыгивая через обломки забора, вбежали три козы: серая, белая и черная.
Они замерли, уставились на Вику, и самая наглая — белая — с хрустом откусила ветку смородины.
Вика стояла с метлой в руках, в ночнушке, с перечеркнутым планом в блокноте и смотрела на коз.
— Вы серьезно? — спросила она. — Вы все серьезно?
Козы хором заблеяли, и белая потянулась за следующей веткой.
За забором раздался голос соседа — на этот раз в нем слышалась едва заметная усмешка:
— Приложите больше усилий. Сами они не уйдут.
И наступила тишина. Птицы вдруг умолкли. Даже солнце, казалось, притихло, наблюдая за тем, как Виктория, городская контролерша, умевшая держать в руках бюджеты и подчиненных, стояла посреди собственного сада и понимала, что ее жизнь превратилась в цирк Шапито.
Она посмотрела на небо. И, кажется, впервые в жизни искренне пожалела, что не вышла замуж за того менеджера по продажам, который предлагал ей поехать в Египет.
— Ладно, козы, — сказала она дрогнувшим голосом. — Добро пожаловать в Кыш. Я тут вообще-то планировала перезагрузку, но, видимо, буду перезагружать всех вас.
Белая коза посмотрела на нее с явным скепсисом, откусила еще одну ветку и демонстративно отвернулась.
Вика была в бешенстве. Нет, не так. Она была в ярости. Той самой холодной, контролируемой ярости, которую обычно приберегала для подчиненных, срывающих дедлайны.
Она приехала сюда вчера. Всего двадцать четыре часа назад. А уже: сломан забор, вытоптана клумба, съедена половина смородины.
«И теперь у меня во дворе пасутся козы», — пробормотала она, обходя дом по периметру. — «Три козы. Белая, серая и черная. Я даже не знаю, как их зовут, но они уже наглее меня».
Животные действительно не собирались уходить. Они устроились в тени старой яблони, жевали траву и поглядывали на Вику с явным превосходством. Белая, главная заводила, даже не подняла головы, когда Вика прошла мимо. Она просто фыркнула. Как будто это Вика была у нее в гостях!
Вика глубоко вздохнула и попыталась применить пункт номер три своего плана — медитацию. Она закрыла глаза, представила море, волны... И услышала, как коза хрустнула очередной веткой. Море не помогало.
— Ладно, — сказала она себе. — Сначала дом. Потом козы. Потом... все остальное.
Дом был маленьким. Всего две комнаты и кухня. Вика даже не знала, куда ставить свои чемоданы. Но когда-то, очень давно, это жилье казалось ей огромным. Она приезжала сюда на каникулы к отцу после его развода с матерью. Тогда здесь пахло старыми книгами, табаком и чернилами. Отец был учителем литературы, и все комнаты подпирали стопки книг.
Теперь запах изменился: пыль, сухое дерево, запустение. Но Вика чувствовала, как стены помнят прежние времена. Она даже улыбнулась, вспомнив, как отец читал ей вслух «Евгения Онегина», пока она лежала на этом самом диване.
Но улыбка быстро сошла с лица, когда она выглянула в окно. За разрушенным забором начинался участок соседа. И он был... ухоженным. Идеально ровные грядки, аккуратные теплицы, стройные ряды посадок. Земля там была жирной, черной, плодородной. А у нее — сорняки, крапива и три козы.
«Вот из-за чего он хотел купить дом, — поняла Вика. — Ему нужна земля. Не дом. Земля, чтобы расширить хозяйство».
И это осознание сделало ее еще злее. Она не виновата, что у него планы! Это ее земля. Ее отцовский надел. И она не отдаст его какому-то бородатому фермеру с быком-панком.
Вика вернулась в дом, щелкнула чайником... и ничего не произошло. Она подождала минуту. Потом еще. Пощелкала всеми выключателями. Свет не горел. Холодильник не жужжал. Розетки молчали.
— Ну вот, — простонала она, опускаясь на табуретку. — Проклятие безбрачия расширило зону поражения. Теперь оно перешло на технику.
Она достала из рюкзака книгу «Как прийти в себя после расставания: 30 шагов к новой жизни» и открыла ее на шаге номер четыре: «Примите свои чувства». Она попыталась «принять», что сидит в темном доме без электричества, с тремя козами во дворе и злым соседом под боком. Чувства принялись, но легче не стало. Вика захлопнула книгу и решила, что пора действовать.
— В деревне есть магазин. В магазине есть люди. Люди знают электрика, — проговорила она, как мантру.
Сельский магазин оказался именно таким, каким она его помнила: маленький, с высоким прилавком, за которым стояла полная женщина с добрым лицом и вышитым на халате именем — Любаша. Здесь пахло хлебом, мылом и сеном.
— Здравствуйте, — Вика улыбнулась самой очаровательной улыбкой, которую смогла из себя выжать. — Скажите, у вас в деревне есть электрик? У меня дома свет пропал.
Любаша внимательно посмотрела на нее, и в ее глазах мелькнуло узнавание.
— Ой, так ты, что ли, в учительском доме поселилась? — спросила она.
— Да, — Вика удивилась, но кивнула. — Мой отец был учителем...
— Ага, Петрович! — обрадовалась Любаша. — Царствие ему небесное, хороший был человек. Книжки все носил, меня вслух учил читать. А ты, значит, дочка. Вика, да?
— Вика, — согласилась она.
— Электрик у нас есть, — Любаша понизила голос, будто говорила о секретном агенте. — Не любит, когда ему звонят незнакомцы. С неизвестного номера даже трубку не возьмет. Давай я сама ему наберу, скажу, что надо прийти. Он заглянет, посмотрит. Хорошо?
— Хорошо. Спасибо большое!
Она купила хлеба, молока и печенья (на случай, если придется ужинать втемную) и вернулась домой. Попыталась помедитировать, как и планировала. Села на пол, закрыла глаза, сосредоточилась на дыхании. Вдох... выдох... за окном блеяла коза... вдох... выдох... скрипел забор... вдох... выдох... она представила, как козы уходят, но те оставались на месте.
Медитация с треском провалилась.
Вика лежала на кровати, рассматривала карту мира на потолке и думала, что ее план был слишком амбициозным. И тут входная дверь ухнула. Громко, тяжело, будто в нее ударили ногой.
— О господи, — прошептала Вика, вскакивая. — Только не бык. Только не Миша с челкой.
Она схватила метлу — свое верное оружие — и выбежала в коридор, готовая дать отпор рогатому бандиту.
Но на пороге стоял сосед. Все в той же майке и камуфляжных штанах, но теперь с большим ящиком инструментов в руке, из которого торчали провода и пассатижи. Он выглядел так, будто его оторвали от очень важного дела.
— Чего надо? — грубо спросила Вика, сжимая метлу, которая уже казалась продолжением ее рук.
Сосед посмотрел на инструмент, на нее, потом снова на метлу. Уголок его рта дернулся, но он сдержал улыбку.
— Звонила Любаша, — сказал он своим низким, хрипловатым голосом. — Сказала, у тебя свет пропал. Раз не надо — могу уйти.
Он уже начал разворачиваться, и Вика испугалась. Реально испугалась, потому что без электричества она не выдержит здесь и дня.
— Нет-нет! — залепетала она, опуская оружие. — Света нет. Совсем нет. Заходите... пожалуйста.
Последнее слово далось ей с трудом. Она не привыкла просить, а тем более — этого человека.
Он вошел, даже не сняв грязных сапог, и сразу направился к углу прихожей, где висел старый электрический щиток. Даже Вика не помнила, где он находится, но сосед знал. Он открыл крышку, включил фонарик на телефоне и начал копаться в проводах.
— Договор подпишешь — свет починю, — бросил он через плечо.
— Свет починишь — договор не подпишу, — парировала Вика, скрестив руки на груди.
— Ты с кем торгуешься? — он повернулся к ней, и в луче фонарика его борода казалась еще темнее, а глаза — уже. — Я тут просто так не работаю. У меня, знаешь ли, тоже дела.
— А я не просила вас приходить! — огрызнулась она. — Любаша позвонила. Это она вас вызвала. Так что считайте, что делаете одолжение ей, а не мне.
Он фыркнул, не став спорить, и вернулся к щитку. Вика стояла рядом, чувствуя себя бесполезной. В какой-то момент он протянул руку, не глядя:
— Дай плоскогубцы. Из ящика. Красные.
— Что? — не поняла она.
— Плоскогубцы. Красные. В ящике, — раздраженно повторил он.
Вика заглянула в ящик. Там было столько инструментов, что глаза разбежались. Она схватила первые попавшиеся — зеленые — и протянула ему.
Он взял, посмотрел на инструмент, потом на нее. Молча. Очень долго. И снова сунул руку назад:
— Я сказал красные. Это пассатижи. Они не подходят.
— Ах, извините, — едко сказала Вика. — Я не специалист. Вы же не сказали, где именно они лежат. У вас там целая коллекция!
Он тяжело вздохнул, сам нашел нужный инструмент и продолжил работу. Но Вика уже вошла во вкус.
— А вы, значит, и электрик, — протянула она, присаживаясь на подоконник, чтобы видеть его лицо. — И фермер. И, судя по всему, ветеринар, раз за своим быком пришли. Какие у вас еще есть ипостаси? Вы случайно не сварщик? Или, может, плотник? А то у меня козы забор сломали, знаете ли.
Он поднял на нее взгляд. В темноте прихожей его глаза блеснули.
— Я все могу, — сказал он спокойно, но с металлическими нотками в голосе. — Вопрос только в цене. И в твоей готовности договариваться.
— Я не договариваюсь с теми, кто на меня быка натравливает, — она улыбнулась самой сладкой из своих улыбок.
— Миша сам по себе, — буркнул он, поворачиваясь к щитку. — Он тебя не тронул бы. Он умный.
— Умный? Он мои ирисы сожрал! У меня там ирисы были!
— А теперь нет.
Вика открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. С ним было невозможно спорить. Он был как скала — твердый, мрачный и непробиваемый. Но под этой скалой, как ей казалось, что-то крылось.
Он щелкнул рубильником, и в доме неожиданно ярко загорелся свет. Вика даже зажмурилась.
— Готово, — сказал он, закрывая щиток и вытирая руки о штаны. — Держи. Но учти — это временное решение. Проводка старая. Если начнет выбивать — звони Любаше. Она мне передаст.
— А Любаша у вас, выходит, вместо связного работает? — съязвила Вика. — Ваш личный секретарь?
Он уже взял ящик и пошел к выходу, но на пороге остановился. Хотел что-то сказать, но только хмыкнул и вышел.
Вика осталась стоять в коридоре в свете заработавшей лампочки, чувствуя, как внутри закипает странная смесь злости и бессилия. Она подошла к окну и увидела, как сосед перешагивает через сломанный забор. Козы тут же подбежали к нему, виляя хвостами.
— Предательницы, — прошептала Вика, глядя на белую козу, которая терлась о его ногу.
И тут он оглянулся. Посмотрел прямо на ее окно. На секунду Вике показалось, что он улыбнулся. Но нет. Он просто поправил кепку и ушел к себе, оставив ее одну.
Вика задернула шторы и села на диван. Свет работал. Чайник закипел. План все еще висел на стене. Она взяла ручку и, выдохнув, дописала четвертый пункт, который не смогла закончить утром:
«4. Йога. Но только после того, как я выживу в этой деревне».
Она откинулась на спинку дивана, взяла книгу «Как прийти в себя после расставания» и открыла пятую главу. Там было написано: «Шаг № 5: Примите, что вы не можете контролировать все. Иногда жизнь подкидывает сюрпризы, и это нормально».
Вика посмотрела на коз за окном, на сломанный забор, на следы от копыт на клумбе.
— Это не сюрпризы, — сказала она книге. — Это катастрофа. Но я справлюсь. Со всем справлюсь. Даже если сосед — бородатый электрик-фермер, а у его быка челка.
Она закрыла книгу и улыбнулась. Впервые за весь этот безумный день.
На следующее утро Вика проснулась с твердой уверенностью: так больше продолжаться не может. Козы все еще паслись в ее саду. Забор по-прежнему лежал на земле. А она до сих пор не знала, как зовут человека, который превратил ее жизнь в цирк.
«Надо действовать, — сказала она себе, наливая воду в оживший чайник. — Враг должен иметь имя. Без имени его нельзя победить».
Она достала телефон и нашла номер риелтора, через которую выставляла дом на продажу. Та взяла трубку после третьего гудка.
— Алло, Елена Сергеевна? Это Вика. Помните, я отменила сделку по дому в Кыше?
— Помню, — голос риелтора стал заметно холоднее. — Еще бы не помнить. Я вам клиента нашла, все оформила, а вы в последний момент...
— Да-да, извините, — перебила Вика. — Мне просто нужно кое-что уточнить. Тот покупатель... Как его зовут?
— А зачем вам? — насторожилась Елена Сергеевна.
— Хочу лично извиниться. Объяснить ситуацию. Ну, знаете, чтобы без обид, — соврала Вика самым невинным голосом.
Риелтор помолчала, потом вздохнула.
— Григорий. Григорий Юрьевич. Фамилию не скажу, не положено. Но он местный, фермер. Если честно, он еще тогда сильно разозлился, когда вы сделку отменили. Говорил, что уже вложился в стройматериалы, ограждения там планировал переносить...
— Григорий Юрьевич, — повторила Вика, — Спасибо. Вы мне очень помогли.
Она сбросила звонок и посмотрела в окно. На соседнем участке царило спокойствие. Только где-то лаяла собака да кудахтали куры.
«Григорий. Гриша. Гришка, — перебирала она варианты. — Теперь ты у меня на карандаше».
Вика переоделась в джинсы и футболку, поправила волосы и решительно направилась к границе участка. Козы проводили ее любопытными взглядами, но идти следом не стали.
Она перешагнула через поваленные доски и оказалась на территории соседа. И тут же остановилась как вкопанная.
У него, оказывается, водились не только бык и козы.
Собаки — три штуки: две дворняги и овчарка, которая лежала у крыльца и лениво наблюдала за гостьей. Кошки — штук пять: рыжие, черные, полосатые, они сидели на ограде, на крыше сарая и на старой бочке. Гуси — целая стая вытянула шеи и грозно зашипела, едва Вика приблизилась.
— Это зоопарк, — прошептала она. — У него не ферма, а филиал зоопарка.
Она обошла пернатых по дуге и постучала в дверь. Соседский дом был добротным, новым, с красивыми наличниками и свежей крышей — полная противоположность ее покосившейся избушке.
Изнутри послышались шаги. Тяжелые, неспешные.
— Кто там? — голос из-за двери раздался хриплый и сонный, будто хозяина только что разбудили, хотя на часах было уже одиннадцать утра.
— Это я, ваша соседка, — громко сказала Вика. — Помните?
Дверь приоткрылась. В щели показалась борода и один прищуренный глаз.
— А, — протянул мужчина без малейшего энтузиазма. — Вы. Да вас разве забудешь?
— Забор, — Вика решила сразу взять быка за рога, причем в самом прямом смысле. — Ваш бык снес ограждение. Чините.
— Нет, — коротко ответил сосед и начал закрывать дверь.
— Если вы не почините, я позвоню в полицию! — выпалила Вика.
Он замер. Приоткрыл дверь чуть шире и уставился на нее с непонятным выражением лица. А потом хмыкнул. Именно хмыкнул, точь-в-точь как в прошлый раз.
— Полиция? — переспросил он с усмешкой. — Ну-ну, звоните. Посмотрим, что из этого выйдет.
— Не верите? — Вика скрестила руки на груди.
Он равнодушно пожал плечами.
— Если хочешь, чтобы забор стоял, — подпиши документы. Я все сделаю. И даже больше.
И захлопнул дверь. Прямо перед ее носом.
Вика осталась стоять на крыльце, чувствуя, как внутри закипает ярость. Сжав кулаки, она сделала глубокий вдох и зашагала обратно к себе.
«Значит, полиция тебя не пугает? Ну, сейчас мы посмотрим, как ты заговоришь, когда на тебя напишут заявление», — бормотала она под нос.
Влетев в дом, она достала телефон и набрала 112. Трубку взяла вежливая оператор.
— Здравствуйте, я хочу сообщить о нападении, — начала Вика тоном, в котором было столько трагизма, что она сама почти поверила. — Ко мне в дом пытался проникнуть бык. Соседский бык! Он сломал забор, вытоптал клумбу и едва не ворвался в жилое помещение. Я очень испугалась за свою жизнь!
— Бык? — переспросила девушка. — Вы утверждаете, что бык пытался проникнуть в дом?
— Да! Огромный, черный, с челкой! Он агрессивный, он на меня кидался!
На том конце провода послышался тяжелый вздох.
— Мы отправим к вам участкового. Подождите, пожалуйста.
«Сработало, — подумала Вика, потирая руки. — Теперь ты у меня попляшешь, сосед».
Она прождала весь день. Пила чай, пыталась читать книгу, посматривала на коз, которые так и не думали уходить. Пять раз подходила к окну, вглядываясь в пустую дорогу.
Участковый приехал только к вечеру. Вика услышала надрывный шум мотора и выбежала на крыльцо, на ходу поправляя прическу.
Из старого «УАЗа» выбрался мужчина. Высокий, подтянутый, в форме. И лицо... лицо у него было на редкость красивым. Правильные черты, легкая щетина, светлые глаза — вылитый герой сериала про сельскую жизнь.
Вика моргнула. Потом еще раз.
«Красивый, — мелькнула у нее мысль. — Ну все, ясно. Значит, женат. Раза три женат. Или сожительствует с кем-нибудь. Мне другие просто не попадаются».
Она вздохнула и пошла навстречу представителю закона.
— Виктория? — спросил тот, по-деловому открывая блокнот. — Участковый уполномоченный Виктор Андреевич. Рассказывайте, что у вас случилось.
Вика, собрав в кулак весь свой актерский талант, выдала подробный отчет. Про быка, разрушения и то, как она «едва не погибла». Участковый слушал, что-то записывал и понимающе кивал.
— Понятно, — заключил он, когда она закончила. — Я сейчас схожу к соседу, разберусь. Вы пока подождите здесь.
— Да-да, конечно, — закивала Вика. — Буду ждать.
Виктор Андреевич направился к соседнему участку. Вика стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Мужчина легко перемахнул через сломанные доски, спокойно прошел мимо гусей, мимо собак и постучал в дверь.
Та распахнулась. Сосед выглянул наружу, и Вика отчетливо увидела, как он улыбнулся участковому. Радушно так, по-дружески. Ей он так ни разу не улыбался.
Затем дверь закрылась. И наступила тишина.
Прошло десять минут. Вика ждала.
Прошло двадцать. Она начала нервничать.
Прошел час. Терпение лопнуло.
«Что там происходит? — думала она, сгорая от возмущения. — Он что, дает показания целый час? Это же просто бык!»
Она снова перешагнула через руины забора, обошла шипящих гусей и подошла к чужому дому ближе. До ее ушей донесся смех — мужской, басистый, довольный.
Вика обогнула угол здания и замерла.
В беседке возле бани сидели двое. Участковый Виктор Андреевич — уже без фуражки, с расстегнутым воротом формы. И сосед — все в той же майке. Оба посмотрели на Вику с искренним удивлением, будто она была пришельцем. На столе между ними стояла бутылка пива, лежали соленые огурцы и порезанный хлеб.
— Вы... вы что здесь делаете? — выдохнула Вика. — Вы же должны были опрашивать правонарушителя!
Участковый хлопнул себя по колену и добродушно расхохотался.
— Виктория, так я его и опросил, — сказал он с самым невозмутимым видом. — Григорий Юрьевич дал исчерпывающие объяснения. Он все прояснил.
— Григорий Юрьевич, — холодно повторила Вика, сверля соседа взглядом. — Я уже в курсе, как его зовут.
Офицер удивленно поднял бровь.
— Ну, раз знаете, тогда тем более. Григорий Юрьевич Кузнецов. Владелец этого хозяйства. Хороший человек, между прочим, я его много лет знаю.
— Я тоже его знаю, — едко вставила Вика. — Целых два дня. И за это время он успел натравить на меня быка, разрушить забор и подослать коз-вредителей.
Григорий хмыкнул, но промолчал, лишь сделал глоток из своей кружки.
— И что конкретно он прояснил? — Вика уставилась на участкового. — Что он такого сказал?
— Он сказал, что забор упал сам, — пожал плечами Виктор Андреевич. — Вот так, взял и сам упал. Ветхость конструкции, понимаете ли. В деревне такое сплошь и рядом бывает.
— Как сам?! — возмутилась Вика. — Это все Миша! — она запнулась, сообразив, как это звучит.
Участковый нахмурился, переглянулся с Григорием, потом снова посмотрел на заявительницу.
— Миша? — переспросил он. — А это кто? Ваш сожитель? Еще один свидетель? Или вы о ком?
Григорий фыркнул и расхохотался. Засмеялся громко, от души, так что его густая борода заходила ходуном.
— Нет, — выдавил он сквозь смех. — Миша — это бык. Ты его видел, Вить, тот, что с челкой. Он мой.
— Ах! — участковый тоже заулыбался. — Так бык, значит? Ну, бык — существо неразумное, с него взятки гладки. И потом, Виктория, вы сами признали, что забор старый. Так что — сам упал.
— Вы издеваетесь? — Вика переводила взгляд с одного мужчины на другого. — Да вы его крышуете! Я заявлю на вас! Вы пьете на рабочем месте!
— Я не пью алкоголь на службе, — спокойно парировал участковый, отодвигая бутылку. — Я квас пью. А Григорий — сок. Да, Гриш?
— Угу, сок, — кивнул тот, пряча ухмылку в кружке.
Вика стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как ее вселенная рушится. Полиция не поможет. Участковый — закадычный друг соседа. Весь ее гениальный план с треском провалился.
Григорий поднял на нее взгляд, и его лицо на миг стало серьезным.
— Все, что я сказал, — правда. Забор от старости лег. Но если хочешь новый — подпиши документы. Тогда я все сделаю сам. А пока не подпишешь — пальцем не пошевелю.
Вика хотела ответить ему что-то резкое, хлесткое. Хотела крикнуть, что ни за что не уступит, что он — вымогатель и бандит, который водит дружбу с продажной властью.
Но вместо этого она просто развернулась и пошла к себе. Мужчины смотрели ей вслед, и до нее долетал их бесцеремонный смех.
«Звери, — думала она, перебираясь через обломки. — Они все здесь звери. Быки, гуси, козы, участковые... И Григорий. Григорий Юрьевич Кузнецов. Как же я тебя ненавижу».
Она зашла в дом и заперлась на замок. Козы на крыльце посмотрели на нее с явным превосходством, а белая громко заблеяла, будто тоже издевалась.
Вика достала свой блокнот. Там все еще красовался пункт номер один: «Никаких мужчин».
Она перечитала его, яростно перечеркнула и написала сверху жирными буквами:
«НИКАКИХ МУЖЧИН. ОСОБЕННО ГРИГОРИЕВ».
А затем закрыла глаза и поняла, что завтра ей придется придумывать совершенно новую стратегию. Потому что старая работала примерно так же паршиво, как и забор за ее окном.
На следующее утро Вика проснулась с твердым решением: она будет игнорировать забор. И соседа. И вообще всё, что с ними связано.
«Я приехала сюда отдыхать, — сказала она себе, глядя в потолок с подозрительной географической картой. — А не воевать с бородатым фермером и его зоопарком».
Она встала, заварила чай и выглянула в окно. Козы по-прежнему по-хозяйски паслись на ее участке. Вика задумчиво посмотрела на них, затем на лейку, стоявшую в углу прихожей, и коварно улыбнулась.
Через пять минут она уже стояла на крыльце с полной лейкой ледяной воды. Животные подняли головы и уставились на нее с ленивым любопытством.
— А ну брысь! — крикнула Вика и щедро плеснула водой в сторону белой предводительницы.
Та отскочила с возмущенным блеянием. Вика добавила еще порцию. Козы переглянулись, фыркнули и, поджав хвосты, галопом припустили к поверженному забору. Белая обернулась на прощание и громко заблеяла, будто обещала непременно вернуться.
— Не вернетесь! — крикнула ей вслед Вика. — Я теперь знаю вашу слабость!
Она с чувством выполненного долга вернулась в дом, допила чай и открыла книгу «Как прийти в себя после расставания». Свежая глава была посвящена релаксации.
«Иногда, чтобы прийти в себя, нужно сменить обстановку. Выедьте за город, сходите на пляж, позвольте себе абсолютное ничегонеделание», — прочитала она вслух.
— За город? — хмыкнула Вика. — А я где, интересно? Я уже так далеко за городом, что дальше некуда. В деревне с дурацким названием Кыш.
Она перелистнула страницу.
«Или просто сходите на пляж. Вода успокаивает, солнце согревает, а звук волн лечит израненную душу».
Вика посмотрела на залитое светом окно. День обещал быть еще жарче вчерашнего. Она зажмурилась, представив, как лежит на мягком песке, читает, слушает птиц... и никого рядом. Ни быка, ни коз, ни Григория.
— А ведь это мысль, — одобрила она идею автора.
Из недр шкафа был извлечен купальник — эффектный, красный, с кокетливыми рюшами. Она купила его в прошлом году для поездки в Турцию, которая так и не состоялась из-за Максима (тот в последний момент заявил, что у него срочный проект). Вика примерила его и посмотрелась в зеркало. Выглядела она неплохо. Даже очень.
«Проклятие проклятием, а фигуру у меня никто не отнимал», — подумала она и улыбнулась собственному отражению.
Пляжная сумка наполнилась быстро: бутерброды, бутылка минералки, книга и солнцезащитный крем. Накинув поверх купальника легкое полупрозрачное платье, Вика вышла на улицу.
И тут же замерла.
Прямо посреди ее двора стоял Григорий. Он задумчиво осматривал стену старого сарая, засунув руки в карманы штанов. Козы, естественно, вились неподалеку, но на этот раз вели себя прилично и клумбу не трогали.
— Что, золото ищете? — ехидно поинтересовалась Вика, подходя ближе.
Григорий повернулся. Его взгляд скользнул по ее фигуре, и Вика заметила, как он на секунду завязал на ее платье, открытых плечах и выглядывающих бретельках купальника.
— А вы никак купаться собрались? — спросил он, приподняв бровь.
— Да, — Вика независимо вскинула подбородок. — Не все же время сидеть на крыльце и созерцать ваш цирк Шапито во главе с главным клоуном.
Григорий проглотил шпильку и вдруг улыбнулся. Впервые Вика видела его настоящую улыбку — не издевательскую ухмылку, не хмурое хмыканье, а нормальную, теплую. От этого она даже растерялась, но быстро вернула себе боевой настрой.
— Вы хоть дорогу-то на реку знаете, городская? — спросил он.
Вика понятия не имела, где здесь водоем. Но признаться в этом Кузнецову было выше ее достоинства.
— Найду, — отрезала она. — Мы, городские, народ находчивый. Не пропадем.
Григорий вздохнул. Тяжело и обреченно, точь-в-точь как учитель, безрезультатно объясняющий двоечнику теорему.
— Вот знал я твоего отца, — проговорил он. — Золотой был мужик. А дочь у него... ладно. У нас тут два пляжа. Один поближе, другой подальше. Очень советую тот, который дальний. Там и песочек чистый, и народу почти нет. Иди по тропке сразу за моим участком, через перелесок, и выйдешь прямо к воде. Минут сорок неспешным шагом.
Вика, несмотря на всю свою враждебность, мысленно сделала пометку. Меньше народу — это именно то, что доктор прописал. Ей не хотелось лишних глаз, разговоров и расспросов.
— Поняла, — коротко бросила она. — Спасибо.
— Не за что, — отозвался Григорий и демонстративно отвернулся к сараю.
Вика зашагала по указанному маршруту. Едва она отошла на десяток метров, за спиной раздался тихий смешок. Она резко обернулась. Сосед стоял, закинув руки за голову, и смотрел ей вслед с исключительно довольным видом. Вику это резануло, но она отмахнулась от нехорошего предчувствия.
«Что он может сделать в лесу? — успокоила она себя. — Отправил в уединенное место. Мне же лучше».
Прогулка по лесной тропинке оказалась сказочной. Птицы выводили трели, в траве стрекотали кузнечики, воздух был густо замешан на хвое и дикой землянике. Вика даже поймала себя на том, что напевает под нос. Тревоги последних недель начали отступать, растворяясь в летнем зное.
Пляж действительно оказался потрясающим: уютная песчаная коса, укрытая тенью раскидистых деревьев. Вода в реке манила прохладой и прозрачностью. И главное — ни одной живой души.
— Я в раю, — прошептала Вика, расстилая полотенце.
Она скинула платье, тщательно намазалась кремом, устроилась поудобнее и углубилась в чтение. Время потекло незаметно. Прошел час, пошел второй. Тишина, покой и полное отсутствие раздражителей сделали свое дело — Вика поймала долгожданный дзен. Ей даже на миг показалось, что жизнь в глуши имеет свои плюсы, да и бородатый сосед, возможно, не такой уж первобытный монстр.
Идиллию нарушил шорох шагов.
Вика подняла голову. По берегу уверенной, неторопливой походкой шел мужчина. Она с легким любопытством проследила за ним. Лица на расстоянии было не разглядеть, но сложен незнакомец был отлично — подтянутый, спортивный.
Мужчина остановился в паре десятков метров от нее и принялся раздеваться. Сначала полетела на песок футболка, за ней шорты. Вика деликатно отвела взгляд в сторону, чтобы не смущать человека. Но боковым зрением уловила, что тот легким движением избавился и от нижнего белья.
Она непроизвольно повернула голову. Мужчина в чем мать родила абсолютно невозмутимо зашагал в воду.
Вика оцепенела. Она не знала, куда девать глаза и как реагировать на наготу посреди глухой российской провинции.
«Может, у них тут так принято? — панически забилась мысль. — Слияние с природой, сельские традиции?»
Ответ пришел незамедлительно: из-за кустов на берег вышли еще двое местных жителей. И они без лишних церемоний тоже скинули с себя абсолютно всё.
— Нет, — прошептала Вика, чувствуя, как бледнеет. — О нет-нет-нет.
Она принялась лихорадочно швырять вещи в сумку. Запихнула бутылку с водой, на ходу натянула платье, скомкала полотенце. И в этот самый момент один из купальщиков, заметив ее маневры, бодро зашагал прямиком к ней. С потрясающим, бьющим через край достоинством, которое ничем не было прикрыто.
Вика не стала дожидаться официального знакомства. Она рванула с места на такой скорости, которой позавидовали бы олимпийские бегуны. Ветки хлестали по лицу, джинсовые шлепанцы скользили по траве, а вслед ей летел приветливый мужской бас:
— Девушка, да вы не пугайтесь! Раздевайтесь, у нас тут все свои!
Это напутствие подействовало как мощный допинг. Вика летела через лес, не разбирая дороги. Только выскочив к окраине деревни, она остановилась, чтобы перевести дух, и с ужасом поняла, что оставила книгу по психологии на песке.
— Ну и черт с ней! — прохрипела она, хватаясь за заколовший бок. — К черту книгу, к черту пляж и всю эту сумасшедшую деревню!
Пылая от гнева и стыда, она ворвалась в сельпо. Любаша за прилавком удивленно округлила глаза при виде взмыленной дачницы.
— Вика, ты чего это кросс сдаешь? Жара же несусветная!
— Любаша, — задыхаясь, выдохнула Вика, опираясь на прилавок. — Скажите мне... Тот дальний пляж, за лесом... Там что, филиал дурдома? Почему там все голые?!
Продавщица на секунду замерла, а потом ее лицо расплылось в понимающей улыбке.
— А-а-а, — протянула она, пряча смешок в кулак. — Южный пляж-то у нас обычный, туда все с детьми ходят, с покрывалами. А на косе — нудисты наши местные собираются. Мужики из райцентра приезжают, которые любят это дело... чтоб без всего, единение с натурой, значит.
Вика закрыла глаза. Ей хотелось крушить стены. Больше всего на свете ей хотелось вернуться во двор и задушить Григория голыми руками.
— Я всё поняла, — процедила она ледяным тоном. — Спасибо, Любаша.
Она вышла из магазина, ведомая чистой, концентрированной злостью. Ноги сами несли ее к дому. Мысленно она уже подбирала самые изощренные кары для соседа.
Перемахнув через многострадальный забор, она зашла во двор и замерла: из беседки Григория доносился раскатистый, слаженный мужской хохот.
Хозяин участка и участковый Виктор Андреевич сидели за столом. При появлении Вики участковый попытался спешно задвинуть бутылку пива за ящик с рассадой, а Григорий просто расплылся в довольной, сияющей улыбке.
— Ну как водичка, Виктория Петровна? — прищурился он. — Освежились?
Вика смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает магма. Обида и злость душили ее, слова застревали в горле. Он ведь знал. Прекрасно знал, куда ее посылает!
— Знаете что, Григорий, — наконец выдавила она, и ее голос задрожал от ярости. — Я планировала переждать здесь лето. Но раз вы решили устроить мне войну...
Она сделала паузу, шумно втянув воздух. Григорий мгновенно перестал улыбаться, а участковый замер, так и не убрав руку из-под стола.
— Я продам этот дом, — четко, раздельно произнесла Вика. — Продам первому встречному. За бесценок. Объявление прямо сегодня обновлю. Но вам этот участок не достанется никогда, Григорий Юрьевич. Можете даже не мечтать.
Она круто развернулась на каблуках и пошла к своему крыльцу. За спиной донесся встревоженный голос Виктора Андреевича:
— Виктория! Ну полно вам, не кипятитесь! Пошутил мужик, с кем не бывает!
Вика даже не обернулась. Она взлетела на крыльцо, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь.
За окном, как ни в чем не бывало, призывно заблеяли вернувшиеся козы. Где-то вдалеке заливался петух. Смех в соседской беседке окончательно смолк.
Вика прикрыла веки. Сегодняшний раунд она с треском проиграла. Но завтра... Завтра будет новый день и новая стратегия. В конце концов, она — топ-менеджер, профессионал контроля и планирования. И она ни за что не позволит какому-то бородатому фермеру сломать ее жизнь.
Даже если у этого негодяя чертовски привлекательная улыбка.
В беседке повисла тишина. Григорий смотрел вслед Вике, скрывшейся в доме, и чувствовал, как внутри закипает странная смесь эмоций. То ли злость, то ли досада, то ли... Впрочем, признаваться себе в третьем варианте он категорически не желал.
Виктор Андреевич с облегчением выудил из-за ящика с рассадой припрятанную бутылку, отпил добрый глоток, крякнул и уставился на друга.
— Гриша, — сказал он назидательно. — Ты чё творишь? Такими темпами тебе этого участка не видать как своих ушей.
Григорий хмуро усмехнулся. Взял свою кружку, повертел в пальцах и с сухим стуком вернул на стол.
— Да хотел ее на место поставить, — буркнул он. — Городская, гонору выше крыши... Вот и отправил на дальнюю косу. Думал, поржем.
— Ну и как, поржал? — Виктор подался вперед, опершись локтями о столешницу. — Ты ссуду в банке под залог имущества взял, чтобы хозяйство расширить? Взял. А теперь что? Где земля под новые выпасы? Где ферма?
— Если бы она в последний момент риелтору отказ не прислала, всё бы уже строилось, — Григорий досадливо махнул рукой. — Я ведь уже и в стройматериалы вложился, забор вон заготовил, чтобы переносить...
— «Она, она», — передразнил приятеля участковый. — А ты сам-то что сделал, чтобы договориться? Я отвечу — ни хрена.
Кузнецов насупился, его челюсть упрямо двинулась вперед.
— На что это ты намекаешь?
Виктор вздохнул так тяжело и обреченно, как вздыхают преподаватели перед безнадежным экзаменом.
— Гриша, ну ты взрослый мужик. Тридцать пять лет, крепкое хозяйство, дом, скотина. А ведешь себя как пацан прыщавый. Ну баба она, и что с того? Одинокая, обиженная кем-то в своем городе. Найди ты к ней подход. Не бином Ньютона же.
— Не умею я хвостом крутить, — отрезал Григорий. — Я тебе не бык-осеменитель.
— Ну вот когда банк у тебя всё это твое богатство за долги опишет, тогда и подумаешь на досуге, бык ты или не бык, — Виктор понизил голос до конфиденциального шепота. — Короче, не доводи до греха. Говорю тебе как умудренный опытом человек: иди к ней и извинись за пляж. А потом бери девку в оборот.
— В оборот? — Григорий скептически выгнул бровь. — Это еще как?
— А вот так, — участковый довольно заулыбался и откинулся на спинку скамьи. — Сейчас я тебе, дубине, распишу план перехвата инициативы.
Фермер покачал головой, не сдержав короткого смешка.
— Да уж, у тебя-то опыта хоть отбавляй. В каждой деревне нашего района по зазнобе.
Виктор легкомысленно отмахнулся, но самодовольная ухмылка с его лица не сошла.
— Слушай сюда. Ты уже понял, что войной от нее ничего не добьешься. Она упертая — аккурат под стать тебе. Значит, кардинально меняем тактику.
— И какая у нас новая доктрина?
— Очарование, — просто выдал Виктор. — Ты что, слепой? Девчонка одна, приехала в глушь после личной драмы — это же на лице написано. Защищается как умеет, колючки выпустила. А ты подливаешь масла в огонь: быка на клумбу натравливаешь, к голым мужикам в лес отсылаешь... Что она должна о тебе думать, а?
— Что я первостатейный мудак, — честно признался Григорий.
— Вот именно! — участковый победно хлопнул ладонью по столу. — А надо, чтобы она решила, будто ты парень надежный. Заботливый. Внимательный, порви тебя черти.
— И что мне теперь, веники ей из ромашек крутить? — скривился фермер.
— Ромашки — это банально, для малолеток, — Виктор на секунду задумался, подперев подбородок. — Ты лучше зайди через практическую пользу. Руки у тебя откуда надо растут, делать умеешь всё. Забор ей почини. Но упаси тебя бог заикнуться про деньги или документы! Просто так сделай. По-соседски. Подарок.
— Не примет она. Швырнет в меня чем-нибудь. У нее метла ходовая.
— Примет, — авторитетно заявил друг. — Ей забор кровь из носу нужен, козы-то досаждают. Ты просто подойди нормально, по-человечески. Покайся за пляж, скажи, мол, бес попутал, дурак был. И предложи починить ограду. Без всяких условий и скрытых смыслов.
— А дальше?
— А дальше начнешь заглядывать по мелочи: то приколотить чего, то подсобить. На чай напросишься. Начнешь расспрашивать про городскую жизнь, смотреть со значением... Сам знаешь, как это делается.
Григорий слушал приятеля, и внутри у него противно ворочалось чувство вины. Он терпеть не мог интриг. Привык решать вопросы рублем или прямым разговором, без бабских хитростей и многоходовок. Но с этой воинственной москвичкой привычные методы действительно летели к чертям.
— А если она прочухает? — спросил он глухо. — Поймет, что я хвост распушил только ради подписи на бумагах?
— Так ты не ради бумаг распушай, — Виктор хитро прищурился. — Ты делай это для нее. А земля... земля сама приложится, поверь. Когда она тебе доверять начнет, сама всё подпишет. Только не торопи коней, дай ей привыкнуть, что ты ей больше не враг.
Григорий невольно перевел взгляд на окна учительского дома. В зашторенном проеме угадывался силуэт Вики. Она стояла у стола и яростно строчила что-то в своем неизменном блокноте, то и дело замирая и, видимо, перечеркивая написанное.
— И что, прямо сейчас топать? — нерешительно спросил он.
— Сдурел? — осадил его участковый. — Сейчас она тебя этой самой метлой и оприходует, на ней аж искры горят. Утром иди. С утра наш брат-человек добрее. Захвати с собой чего-нибудь из закромов. Молока парного, яиц свежих. Скажи, мол, излишки хозяйства, угощайся, соседка, витамины натуральные. Пусть видит, что ты о ней заботу проявляешь.
Григорий тяжело вздохнул, потирая лицо ладонями.
— Гнило это как-то... Неправильно.
— Правильно — неправильно, — отрезал Виктор, поднимаясь со скамьи. — Тебе расширение нужно? Нужно. А без ее согласия ты проект не запустишь. Так что либо учись дипломатии, либо прощайся со своей образцово-показательной фермой.
Офицер водрузил фуражку на голову и поправил ремень.
— Ладно, засиделся я с тобой, пора на базу. Ты над моими словами подумай хорошенько. А завтра чуть свет — шагом марш к девчонке. И улыбайся, Гриша. Улыбка у тебя нормальная, не звериная, просто ты ее прячешь вечно, как контрабанду.
Григорий проводил участкового до «УАЗа» и вернулся в пустую беседку. На деревню опустились густые летние сумерки. Где-то на окраине лениво перелаивались псы, козы затихли, устроившись на ночлег под навесом.
Он долго смотрел на темнеющий силуэт соседского дома, признавая правоту Витьки. Войной эту крепость не взять. Виктория оказалась гордой, упрямой и чертовски злой. Но, возможно... возможно, если он покажет, что умеет быть не только неотесанным деревенским медведем, она оттает. И тогда сделка состоится. А еще...
Григорий резко оборвал собственную мысль. Рано загадывать. Нужно просто четко отработать по намеченному плану.
А в доме напротив Вика при свете одинокой лампочки вела свою персональную войну с блокнотом. Почти все пункты новой стратегии были безжалостно замараны. Неизменным оставался лишь первый.
«1. Никаких мужчин».
Она занесла ручку, помедлила секунду и размашисто дописала чуть ниже:
«И НИКАКИХ ГРИГОРИЕВ. Они все сделаны по одному лекалу. Сначала издеваются, потом врут, а потом... неважно. Больше я на эту удочку не попадусь. Никогда».
Она с хлопком закрыла блокнот и подошла к окну. В беседке соседа всё еще горела тусклая лампочка, высвечивая крупную, неподвижную фигуру. Кузнецов сидел, уставившись точно в сторону ее дома.
Вика с раздражением дернула штору, обрывая визуальный контакт.
«Ничего, — упрямо подумала она, расправляя постель. — Перетерплю эти три месяца, продам дом первому встречному риелтору и уеду в город. А он пускай кукует здесь со своим Мишей, наглыми козами и сорняками».
А Григорий в это время гасил свет в беседке, мысленно настраивая себя на завтрашний день. Нужно встать пораньше. Процедить свежее молоко. Набрать яиц покрупнее. И улыбаться. Главное — заставить себя улыбаться.
Даже если внутри всё противно сжимается от глупой, несвойственной ему неуверенности.
Он обязан это сделать. Ради дела. Ради земли.
Ради... Он снова оборвал опасную мысль, сердито тряхнул головой и зашагал к дому. Завтра начнется совсем другая игра.
Григорий проснулся ни свет ни заря. Он стоял посреди своего двора и хмуро созерцал клумбу с георгинами. Красные, пышные, они выглядели так, будто специально распустились к этому утру.
«Цветы — это банально», — вспомнил он вчерашнее напутствие Виктора. Но других вариантов флоры у него под рукой не водилось. Как и времени на поиски.
Он решительно сорвал три самых крупных бутона. Затем зашел в сарай, процедил утренний удой и налил в тяжелый металлический бидон свежего молока. Целых пятнадцать литров. Григорию искренне казалось, что масштабы подношения подчеркнут искренность его раскаяния. Больше — значит лучше. Мужская логика работала именно так.
«Всё, — скомандовал он себе. — Отступать некуда».
Он размашисто перешагнул через поваленные доски забора, подошел к двери Викиного дома и без стука толкнул ее. Не из наглости — просто боялся дать себе время передумать и сбежать.
Вика сидела на кухне. Перед ней дымилась кружка с чаем, а в раскрытом блокноте мелькал кончик ручки. На появление соседа она даже бровью не повела. Вообще никак не отреагировала, словно в ее глухомань каждое утро без спроса вваливались бородатые мужчины с гостинцами.
Григорий замер на пороге, чувствуя, как в горле мгновенно пересохло. Зачем-то поправил воротник чистой футболки, хотя та и так сидела идеально.
— Кхм, — вежливо кашлянул он.
Вика с шорохом перелистнула страницу и продолжила строчить, демонстративно не замечая гостя.
— Виктория, — позвал он громче. — Доброе утро. Я вообще-то с извинениями.
В ответ — лишь тихий скрип ручки. Григорий переступил с ноги на ногу. Пятнадцатилитровый бидон внезапно показался неподъемным. Особенно под этим ледяным игнорированием.
— Виктория? — повторил он, теряя уверенность.
— Я слышу, — отозвалась она, не поднимая глаз. — Я не глухая. Я просто практикую тотальное игнорирование.
Фермер растерянно моргнул. К такому отпору его кулинарно-дипломатическая стратегия Витьки не готовила.
— Ну... я извиниться пришел, — упрямо повторил он, чувствуя, как уши начинают гореть.
— Извиниться? — Вика наконец отложила ручку и удостоила его прямым взглядом. — Ты сознательно отправил меня на нудистский пляж. Отлично зная, какая там специфика. И теперь, как ни в чем не бывало, стоишь на моей кухне?
— Да, — честно признался Григорий.
— И что это в руках? — она скептически скрестила руки на груди.
Он торопливо протянул ей букет. Стебли георгин в его мозолистой ладони слегка подрагивали.
— Цветы вот.
Вика помедлила, приняла букет, мимолетно вдохнула аромат и аккуратно положила его на край стола.
— Цветы возьму, — смилостивилась она. — Они не виноваты, что их сорвал вредитель. А теперь уходи.
— Но это еще не всё! — засуетился Григорий и с глухим стуком водрузил на пол бидон, который до этого держал за спиной. — Я молока принес. Пятнадцать литров. Утренний надой!
Вика медленно перевела взгляд на огромную флягу. Потом на Григория. Потом снова на флягу. На ее лице отразилась целая гамма эмоций.
— Пятнадцать? — переспросила она шепотом. — Литров?
— Ну да, — Григорий гордо расправил плечи. — Я подумал: много — не мало.
Вика прикрыла глаза, сосчитала до трех, открыла их и снова уставилась на молочные закрома.
— Ты притащил одинокой девушке, у которой нет ни мужа, ни детей, ни, черт возьми, кота, пятнадцать литров скоропортящегося продукта? Ты думаешь, я в нем ванны принимать буду?
— Ну... — Григорий сдал назад. — Может, гости наедут? Из города?
— Какие гости?! — почти взвизгнула Вика, вскакивая со стула. — Ты мой единственный осязаемый сосед, и тебя я точно не ждала!
Она решительно подошла к бидону и ухватилась за ручку, пытаясь отодвинуть его с прохода. Металлическая дура даже не шелохнулась. Вика дернула сильнее, едва не потеряв равновесие. Эффект остался нулевым.
— Ты специально приволок сюда этот якорь, чтобы я надорвалась? — возмутилась она.
— Нет, — искренне испугался Григорий. — Я просто не подумал как-то...
— Конечно, ты не подумал! — Вика вдруг коротко хмыкнула, а в следующий миг прыснула. Настолько нелепой была ситуация, что сдерживать смех стало невозможно.
Григорий, глядя на нее, тоже не выдержал. Его басовитый смех заполнил кухню. Вика, утирая выступившие слезы, опустилась обратно на стул.
— Ой, мамочки... Ты бы мне еще мешок яиц приволок! — выдохнула она сквозь хохот.
Сосед мгновенно посерьезнел и задумался, прикинув что-то в уме.
— А надо? — спросил он со всей деревенской прямотой. — Я мигом организую, куры как раз несутся отлично.
Новый приступ смеха со стороны Вики едва не свалил ее со стула.
— Григорий, — отсмеявшись, простонала она. — У тебя вообще есть хоть какое-то чувство меры?
Он посмотрел на ее раскрасневшееся, веселое лицо и улыбнулся — той самой открытой улыбкой, от которой у Вики на секунду сбилось дыхание.
— Есть, — тихо сказал он. — Просто хотелось... ну, чтобы точно хватило.
— Уноси, — махнула она рукой на бидон. — Столько мне не одолеть, скиснет через два дня.
— Давай хоть полтора литра от обоймы отолью? — осторожно предложил фермер. — Кашу варить будешь.
Вика смиренно вздохнула:
— Ладно, полтора наливай. Остальное забирай от греха подальше.
Григорий ловко перелил порцию молока в найденный на полке глиняный кувшин, а тяжелую флягу снова закинул на плечо.
— И георгины оставь, — негромко добавила она, глядя в окно.
— Оставлю, — кивнул он, задерживаясь в дверях.
Вика исподлобья наблюдала за ним. Крупный, плечистый мужчина с бидоном наперевес выглядел комично и... на удивление уютно. Она мысленно дала себе подзатыльник, прогоняя наваждение.
— Ну, программа извинений исчерпана? — спросила она. — Напоминаю, я всё еще на тебя зла.
— Понимаю, — согласился Григорий. — За пляж действительно подло вышло. Прости дурака.
— Ладно, проехали, — Вика сменила гнев на милость. — Что-то еще?
— Еще... — он замялся, забавно переминаясь с ноги на ногу. — Я сегодня баню топить буду ближе к вечеру. Приходи.
Вика ошарашенно округлила глаза. Григорий, сообразив, как двусмысленно это прозвучало в контексте вчерашнего, густо покраснел. Настолько, что багровый румянец пробился даже сквозь густую бороду.
— Нет! В смысле — просто помыться! — затараторил он, размахивая свободной рукой. — Твоя-то баня совсем глухая, там печка, небось, ровесница революции, того и гляди рухнет. Ты же вчера как-то обходилась?
— Вчера я обтиралась холодной водичкой из тазика, — сухо напомнила Вика. — Потому что блага цивилизации обошли этот дом стороной.
— Вот! — обрадовался Григорий, ухватившись за аргумент. — А у меня всё готово. Помоешься по-человечески, пар хороший. И никаких фокусов, честное слово. Я в доме сидеть буду.
Вика честно собиралась отказаться. Гордо заявить, что городские девушки не ходят мыться к непредсказуемым соседям. Но тело, ломившее после двух дней физического труда и спартанских условий, предательски требовало горячей воды. А река после вчерашнего «пляжного» позора вызывала у нее стойкое дергание века.
— Ладно, — медленно произнесла она. — Во сколько?
— Как стемнеет, я зайду.
— Хорошо. Но учти: если это очередная ловушка...
— Никаких ловушек, — твердо пообещал он и поспешил ретироваться.
Весь оставшийся день Вика провела в предвкушении. Пыталась читать, медитировала под аккомпанемент неизменных коз на участке и то и дело поглядывала на часы.
Григорий постучал, когда на деревню опустилась густая, по-настоящему темная ночь:
— Виктория, готово. Пар идеальный.
Захватив пушистое полотенце и любимый шампунь с ароматом кокоса, Вика проследовала за соседом. Его баня оказалась совершенно новой: пахло свежим срубом, сушеной мятой и березовым листом.
— Вода в левом чане — кипяток, в правом — холодная, — проинструктировал Григорий, стараяся не смотреть на нее слишком пристально. — Веник на полке запарен. Если что понадобится — кричи, я на крыльце дома буду.
Едва за ним закрылась тяжелая деревянная дверь, Вика с наслаждением разделась. Баня встретила ее мягким, обволакивающим теплом. Она набрала в таз теплой воды, плеснула на каменку — воздух наполнился густым мятным паром.
— Боже, я в раю, — промурлыкала она, смывая с себя дорожную пыль и усталость.
Злость окончательно испарилась, уступая место блаженной неге. Вика щедро намылила голову, распределяя густую пену по волосам, и уже потянулась за ковшиком, чтобы ополоснуться, как вдруг спиной почувствовала чужой взгляд.
Она резко повернулась к небольшому банному окошку, расположенному чуть выше уровня полка.
Из темноты, упершись лбом в стекло, на нее смотрели два круглых, немигающих желтых глаза с горизонтальными зрачками.
Мир внутри Вики перевернулся. Сердце ухнуло куда-то в район пяток.
— А-а-а-а-а-а! — огласила она баню оглушительным криком.
Схватив первое, что попалось под руку — маленький пластиковый тазик, который практически ничего не прикрывал, — она вжалась в угол, продолжая кричать на ультразвуке.
Григорий, сидевший на крыльце, сорвался с места быстрее, чем породистый дог. Через три секунды он уже изо всех сил дергал запертую изнутри дверь бани.
— Вика! Вика, открой! Что случилось?! Пожар?!
— Там кто-то есть! — истерически вопила она, зажмурившись от мыльной пены, которая как назло потекла на глаза. — На меня смотрят! Из окна! Там маньяк!
Не выдержав, Григорий навалился плечом. Хлипкая деревянная щеколда с треском вылетела, и фермер ворвался в предбанник, а затем и в мыльное отделение. И застыл как вкопанный.
Перед ним стояла абсолютно обнаженная, намыленная Вика, воинственно выставив перед собой крошечный таз.
Григорий мгновенно зажмурился, развернулся на сто восемьдесят градусов и с размаху уткнулся лбом в бревенчатую стену.
— Закрой глаза, извращенец! — взвизгнула Вика, пытаясь одновременно стереть пену со лба.
— Да я и так закрыл! — рявкнул он в ответ, чувствуя, как лицо обдает жаром похлеще, чем от печки. — Ничего я не видел! Сама же орала на всю деревню!
— Потому что в окно кто-то подглядывает!
Григорий, всё еще стоя спиной, осторожно приоткрыл один глаз и скосился на злополучное оконце. На деревянном отливе с улицы, с комфортом устроив передние копыта, сидела белая коза. Она меланхолично жевала какую-то ветку и с живейшим интересом наблюдала за происходящим через стекло.
Фермер тяжело выдохнул, едва не завыв от досады.
— Вика... Это коза.
— Какая, к черту, коза?! — не поверила городская жительница.
— Белая. Моя, — уныло пояснил Григорий. — Она у меня... с прибабахом. Любит в окна заглядывать, где свет горит. Любопытная, тварь такая. Накинь полотенце, я не оборачиваюсь.
Вика лихорадочно завернулась в махровую ткань, тяжело дыша.
— Всё. Поворачивайся.
Григорий повернулся, но взгляд его блуждал где угодно — по потолку, по тазикам, по кадушкам — только бы не пересекаться с ней глазами.
— Это опять твои штучки, — ледяным тоном произнесла Вика, хотя ее губы всё еще подрагивали от пережитого испуга. — Ты специально дрессируешь своих животных на домогательства.
— Да господь с тобой! — Григорий замахал руками. — Не знал я, что она сюда притопает! Обычно она к Витьке в гараж заглядывает, когда тот с машиной возится. Прости, честное слово, не доглядел.
— Ты разводишь коз-вуайеристок, Кузнецов, — Вика устало опустила плечи. Злиться сил уже не было. — Это клиника.
— Я сейчас ей устрою «клинику», — пообещал Григорий и пулей выскочил на улицу.
Через закрытую дверь до Вики донеслись отборные тирады соседа, адресованные скотине, и обиженное, затяжное блеяние белой козы, которую бесцеремонно лишили культурной программы.
Вика судорожно натянула на влажное тело джинсы и футболку — ткань неприятно липла к коже, но выбирать не приходилось. Кое-как повязав на голове полотенце, она уже собиралась обуться, когда дверь приоткрылась.
Григорий вернулся и замер на пороге предбанника:
— Всё, прогнал. Хворостиной в загон упек. Можешь спокойно домываться.
— Спасибо, я уже как-нибудь в доме дополню процедуру, — буркнула Вика, выходя на свежий воздух и на ходу скидывая мокрое полотенце на плечи. Влажные, пахнущие кокосом волосы рассыпались по спине. — С меня на сегодня экстрима предостаточно.
Она направилась к выходу с участка, но Григорий негромко окликнул ее:
— Виктория... Погоди. Там в беседке... В общем, ужин остывает. Поешь нормально.
Вика обернулась и заметила, что на небольшом столике исходит паром глубокая тарелка с жареной картошкой, щедро посыпанной свежей зеленью, красуется миска с крупно порезанными томатами и кувшин с прохладным компотом. Желудок тут же отозвался предательским урчанием.
— Сам приготовил? — попыталась съязвить она, присаживаясь на край скамьи.
— Обижаешь. Фирменное, с чесноком, — Григорий присел напротив, наконец-то глядя на нее открыто.
Картошка оказалась потрясающей — с хрустящей корочкой, именно такой, какую Вика безуспешно пыталась приготовить в своей столичной квартире.
— Очень вкусно, — неохотно признала она, отправляя очередную порцию в рот.
Григорий довольно ухмыльнулся в бороду:
— Я ведь не только пятнадцать литров молока умею организовывать. Умею и реабилитироваться.
Они доедали в уютном молчании. В траве наперебой стрекотали сверчки, а черное деревенское небо густо высыпало крупные, алмазные звезды. Было спокойно. Так спокойно, как Вике не было уже очень давно.
Она украдкой разглядывала Григория. В тусклом свете уличного фонаря он казался надежным, настоящим... совсем не похожим на рафинированных и вечно занятых мужчин из ее офисного прошлого.
«Так, стоп, Виктория Петровна, — мысленно приказала она себе, внутренне подобравсь. — Вспомни пункт номер один. Все они поначалу мягко стелют. Опять окажется каким-нибудь глубоко женатым или с кучей тайн. Держи дистанцию».
— Спасибо, — искренне сказала она, поднимаясь из-за стола. — За баню, за картошку и... за то, что нашел в себе силы извиниться.
— Не за что, — Григорий тоже встал. — Если захочешь — завтра снова истоплю. А козу на замок закрою. На амбарный.
Вика не сдержалась и тихонько рассмеялась:
— Я подумаю над твоим предложением. Доброй ночи.
Она аккуратно перешагнула через сломанные доски забора и, уже подойдя к своему крыльцу, обернулась. Григорий так и стоял у беседки, провожая ее взглядом.
«Проклятие безбрачия, говорите? — подумала Вика, поворачивая ключ в замке. — Кажется, в этой деревне оно мутировало в проклятие повышенного внимания со стороны парнокопытных».
Она забралась под одеяло и закрыла глаза. А где-то за стеной, у самого горизонта, раздалось едва слышное, тоскливое блеяние белой козы, словно та искренне сокрушалась, что баня на сегодня закрыта.
Пролетела неделя. Целая неделя, которая умудрилась перевернуть размеренную жизнь Вики с ног на голову.
Григорий полностью демонтировал старый забор — те самые многострадальные обломки, которые доломал бык Миша. Новые стройматериалы задерживались где-то на трассе из райцентра, поэтому между их участками временно образовалась открытая брешь. Широкая, неровная, буйно поросшая крапивой и лопухами. И Вика, к собственному удивлению, была совсем не против.
Она поймала себя на том, что привыкает к новой реальности: можно просто перешагнуть через эти заросли и оказаться в ухоженном соседском дворе. Без официального повода, без стука, просто потому что захотелось. Да и Григорий мог в любой момент заглянуть к ней — проверить, не закоротило ли розетку, или молча оставить на крыльце кувшин.
Между ними установилось хрупкое, негласное, но удивительно теплое перемирие. Сосед больше не козырял документами на выкуп земли, не подкалывал ее нудистским пляжем и держал скотину в узде. Вика, в свою очередь, забыла про «главного клоуна цирка Шапито» и всё чаще искренне улыбалась, когда его крупная фигура возникала на пороге.
Григорий чинил всё, до чего дотягивались руки: потекший кран на кухне, исходивший монотонной капелью каждую ночь, скрипучую дверь в санузел, расшатанную ножку старого стула. Он приходил со своим потрепанным ящиком инструментов, сосредоточенно копался, крутил гайки, коротко ронял: «Готово» — и уходил. Иногда оставался на чай. Иногда Вика ходила к нему в баню — теперь уже без эксцессов, наслаждаясь густым паром и ароматом мятных веников.
И ей это чертовски нравилось. Впервые за долгие годы она чувствовала себя абсолютно свободной от чужих ожиданий. Не нужно было ублажать мужчину, выготавливать сложные ужины, наглаживать стрелки на брюках и судорожно заполнять паузы в разговоре, чтобы партнер не заскучал. Григорий прекрасно справлялся со своей жизнью сам. Он виртуозно жарил картошку, варил компоты и улыбался своей редкой, обезоруживающей улыбкой. Их обоюдное молчание не тяготило — оно ощущалось как уютное пуховое одеяло, в которое хотелось завернуться с головой.
Однажды вечером, после очередного совместного ужина в его беседке, Вика потянулась к пустой посуде:
— Давай я хотя бы тарелки помою. Ты постоянно готовишь, мне даже неудобно...
Договорить она не успела. Григорий мягко, но уверенно перехватил ее запястье. Его пальцы были горячими, крупными, с жесткими рабочими мозолями. Он удерживал ее руку всего секунду, но по коже Вики мгновенно разбежалась волна покалывающих мурашек.
— Во-первых, ты в гостях, — спокойно резонно заметил он. — Во-вторых, у меня для этих целей есть посудомойка. Так что сиди и отдыхай, городская.
Он ловко сгреб тарелки и унес в дом. Вскоре оттуда донеслось мерное шуршание заполнившейся водой машины. Григорий вернулся, сел напротив Вики и молча обновил ей чай. Без лишних церемоний и пафоса. Просто был рядом.
Вика смотрела на него сквозь поднимающийся пар и чувствовала, как внутри необратимо тает глухой, тяжелый лед, который она носила в груди последние два года.
«Вот как, оказывается, можно жить, — думала она, наблюдая, как он неторопливо отпивает из своей огромной кружки. — Просто быть собой. Не пахать у плиты во вторую смену после офиса. Не выслушивать придирки, что мясо пересушено. Не лезть вон из кожи, чтобы соответствовать чужим идеалам. И не бояться, что тебя в любой момент предадут».
Григорий поймал ее задумчивый взгляд и мягко прищурился. От этой простой улыбки у нее едва не перехватило дыхание.
Именно тогда Вика поняла, что стремительно влетает в опасную зону. Он был слишком хорошим. Настоящим. Без двойного дна и фальшивого лоска — хмурый, немного неуклюжий, но надежный и теплый, как печь в его бане.
«Венец безбрачия, — мысленно зажгла она красный свет. — Помни про проклятие. Тебе нельзя влюбляться. Слышишь? Категорически запрещено. Опять разобьешься».
Она поспешно допила чай, вежливо поблагодарила и ушла к себе. Но всю ночь проворочалась, гипнотизируя потолок. В памяти упрямо всплывало ощущение его горячих пальцев на запястье и то, как бережно он умел молчать.
Испугавшись собственных чувств, Вика приняла решение держать дистанцию. Она стала реже выходить во двор, на приглашения заглянуть на чай вежливо отнекивалась, ссылаясь на важные дела, чтение книг и медитации. Снова достала свой блокнот, вымарывая старые записи. Сидя у окна, она смотрела на соседский дом и твердила как мантру: «Нельзя. Держись от него подальше. Финал всегда один».
Она банально струсила. Боялась поверить, привыкнуть, а потом обнаружить, что сказка снова оказалась фальшивкой.
И именно в этот момент, как по закону подлости, в ее жизни нарисовался Максим.
Это случилось в четверг, около одиннадцати утра. Вика сидела на кухне, лениво помешивая остывающий чай и поглядывая на увядающие в стакане георгины — те самые, первые, от соседа. Телефон на столе коротко завибрировал.
Максим: «Привет, Викусь. Как ты там? Я места себе не нахожу, безумно скучаю. Может, увидимся?»
Вика замерла, пальцы похолодели. Первая здоровая реакция — удалить и заблокировать. Но палец почему-то завис над экраном. В душе шевельнулся странный, неприятный коктейль из застарелой обиды, ностальгии и глупой жалости к себе.
Вика: «Как дела? Ты еще жив?»
Максим: «Жив. Но без тебя всё из рук валится. Я совершил глупость, Вика. Я всё понял. Хочу исправить нашу ошибку».
Вика отшвырнула мобильный на диван. В ушах зашумело. Два года. Два долгих года она преданно заглядывала ему в рот, ждала, когда закончится его «сложный карьерный этап» и они наконец распишутся. А потом — случайный пуш-уведомление на его забытом экране. Фотография из отпуска: счастливая семья, улыбающаяся ухоженная женщина и двое похожих на Максима ребятишек. Она до сих пор помнила, как у нее тогда подкосились колени и стало нечем дышать. И его жалкие, трусливые оправдания: «Я собирался сказать... Это формальность... Мы давно не живем как муж и жена... Скоро я уйду».
Она не стала слушать. Собрала вещи за час, уволилась, отозвала доверенность у риелтора и сбежала в Богом забытый Кыш. Чтобы выжить и склеить себя заново.
И вот теперь он пишет, что скучает.
Вика: «Я уехала из города. Не ищи меня. Видеть тебя не хочу».
Она наивно полагала, что это поставит точку. Но Вика забыла, какой Максим упрямый, когда дело касалось его ущемленного эго. Если он чего-то хотел — он пер напролом.
Внедорожник представительского класса затормозил у ее покосившейся калитки в субботу утром. Мощный, басовитый рокот дорогого мотора совершенно не вязался с деревенской тишиной. Вика испуганно глянула в окно.
Из полированного черного авто вальяжно выбрался Максим. Поправил воротничок ослепительно белой брендовой рубашки, достал с заднего сиденья помпезный, обернутый в крафтовую бумагу букет кроваво-красных роз и победно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее когда-то кружилась голова.
— Викусь! — крикнул он, заметив ее силуэт. — Я нашел тебя!
Ее парализовало. Хотелось задернуть шторы, запереть засов, провалиться сквозь землю. Но бывший уже уверенно шагал по дорожке — наглый, лощеный, безупречный.
Он взлетел на крыльцо, без стука толкнул дверь и с ходу запечатлел собственнический поцелуй на ее щеке. Так естественно, словно не было месяцев ледяного молчания и предательства.
— Привет, родная, — он протянул букет. — Это тебе. Помню, что ты любишь розы.
Вика стояла как каменное изваяние, даже не шевельнув руками, чтобы принять цветы.
— Максим, — тихо, опасно произнесла она. — Ты что здесь забыл?
— Соскучился, — он непринужденно прошествовал в центр комнаты, брезгливо оглядываясь. — Надо же, как тут у тебя... экзотично. Прямо декорации к фильму про глубинку. Бедненько, но с душой.
Он небрежно бросил розы на стол, мимоходом провел пальцем по старой полке и поморщился, заметив пыль. Вику затрясло от ярости.
— Зачем ты приехал, я спрашиваю?
— Поговорить, — Максим резко растерял напускную веселость и шагнул к ней. — Я принял окончательное решение, Вик. Серьезное. Я подаю на развод. Ухожу от нее. Полностью.
Вика издала короткий, сухой смешок, от которого мужчина невольно осекся.
— Ты пел мне эту песню два года, — напомнила она, и ее голос звенел от напряжения. — Каждые выходные ты обещал, что «скоро». Но твоя законная жена всё еще с тобой, как и твои дети.
— В этот раз всё иначе! — он патетично опустился на одно колено прямо на рассохшиеся, скрипучие половицы, пахнущие старым деревом. Заглянул ей в глаза, поймав за край платья. — Я понял, что без тебя моя жизнь — пустышка. Ты моя единственная женщина. Выходи за меня, Вика. Я припрем ее к стене, подпишем мировое. Я сделаю это ради нас.
Она смотрела на него сверху вниз — на идеальную укладку, дорогую ткань рубашки, на этот пафосный жест. И внутри разливалась абсолютная, звенящая пустота.
«Если бы ты действительно любил, — пронеслось в голове, — ты бы решил свои проблемы до того, как я сбежала на край света. Не сейчас, когда игрушку отобрали».
Вика набрала в легкие воздуха, чтобы высказать ему всё, что накопилось за бессонные ночи, но в этот момент входная дверь скрипнула и распахнулась.
На пороге вырос Григорий. В одной руке он держал неизменный бидон с молоком, в другой — пластиковый лоток со свежими яйцами. Окинув взглядом мизансцену — стоящего на коленях столичного франта, застывшую Вику и пунцовые розы на столе, — сосед окаменел.
Лицо фермера сделалось абсолютно непроницаемым, словно вытесанным из гранита. Лишь в глубине глаз полыхнуло что-то тяжелое, грозовое.
— Я, кажется, не вовремя? — глухо обронил он.
Вика перевела взгляд с Григория на Максима, который так и замер в нелепой позе. И в эту секунду в ее голове все шестеренки сошлись. Страх и сомнения испарились.
— Максим, — отчеканила она ровным, ледяным тоном. — Встань.
— Викусь, ну подожди...
— Встань, — повторила она жестче. — И пошел вон.
Бывший нехотя поднялся, отряхивая брюки. Он с откровенным пренебрежением оглядел вошедшего соседа — широкоплечего, крупного, в рабочей футболке со следами мазута и старых джинсах. На лице Максима отобразилось явное отвращение.
— А это еще что за чудо природы? — процедил он, кивая на Кузнецова.
Григорий тем временем молча, чеканя шаг, прошел в коридор, аккуратно поставил бидон и лоток на лавку и вернулся, встав за спиной у Вики грозной, молчаливой скалой.
— Это мой мужчина, — громко, отчетливо заявила Вика, глядя бывшему прямо в глаза. — Мы живем вместе. Так что забирай свой гербарий и освободи помещение. Ты опоздал, Максим.
Максим криво, оскорбленно ухмыльнулся:
— Мужчина? Ты это серьезно, Вик? Этот деревенский лапоть? Заканчивай цирк, я приехал забрать тебя. Поехали в машину, хватит дурью маяться в этой дыре.
Вика демонстративно сделала шаг назад и уверенно положила ладонь на плечо Григория. Под ее пальцами перекатились каменные, предельно напряженные мышцы.
— Я никуда не поеду. Я дома, — отрезала она. — Прощай.
Максим открыл было рот для очередной колкости, но наткнулся на тяжелый, обещающий крупные неприятности взгляд Григория, и благоразумно прикусил язык. Схватив со стола букет, он быстрыми шагами направился к выходу. У самой двери обернулся, полоснув Вику злым взглядом:
— Ну, удачи тебе в колхозе. Сначала топ-менеджер, теперь... это. Снизила планку, поздравляю. Надоест навоз разгребать — звони, я подумаю, принимать ли тебя обратно.
Дверь захлопнулась. Через полминуты под окнами яростно взревел мощный мотор, и внедорожник, швыряя гравий из-под колес, унесся прочь.
В комнате повисла оглушительная тишина. Вика почувствовала, как под ее ладонью медленно отпускает каменное напряжение соседское плечо. Она робко убрала руку и отступила на шаг.
— Прости, — искренне выдохнула она, не зная, куда девать глаза от стыда. — Мне дико неудобно. Я не должна была втягивать тебя в свои разборки. Но он встал на колени, и у меня просто предохранители замкнуло...
Григорий прошел к подоконнику, поправил лоток с яйцами. На Вику он не смотрел, изучая половицы.
— Зря ты так, — тихо сказал он. — Про сожителя. Не надо было врать.
— Знаю, — ее щеки обожгло стыдом. — Прости, Гриш. Это была чистая импровизация. Хваталась за соломинку, чтобы он понял, что возврата нет.
Фермер наконец поднял на нее глаза. В них не было злости, только какая-то вековая, мудрая усталость.
— Так, значит, это из-за него ты сюда сбежала? — спросил он. — Тот самый. Женатик с прицепом.
Вика удивленно вскинула брови:
— Откуда ты...
— Я не слепой и не тупой, — грустно хмыкнул Григорий. — Розы, сопли, «я уйду от жены». В телевизоре в каждом втором сериале такая киношка.
Вика горько усмехнулась, прислонившись к косяку:
— Да. Сценарий банальный. Я два года верила, строила планы. А потом увидела фото в его телефоне: он, супруга и двое чудных детей. А мне говорил, что в командировке на Севере. Я ушла в тот же день.
Григорий помолчал, переваривая услышанное. Он смотрел на нее в упор, и в его суровом взгляде проступило столько глубинного, надежного тепла, сколько Вика не видела за всю свою жизнь.
— Мудак он, — твердо резюмировал фермер.
— Да ладно тебе, — попыталась отмахнуться она, чувствуя, как подступают слезы. — Что ты понимаешь...
— Я понимаю, — перебил он ее, и его голос сделался непривычно низким, проникающим под самую кожу. — Если бы у меня была такая женщина, как ты... я бы по сторонам даже не смотрел.
Вика задохнулась от неожиданности, слова застряли в горле. А Григорий уже развернулся, подхватил пустой бидон и зашагал к выходу.
— Молоко в сенях оставил, — бросил он, не оборачиваясь. — Скоро забор привезут. Поставлю нормальный, повыше. Чтобы чужие тут больше не шастали.
Дверь тихо закрылась.
Вика осталась стоять посреди пустой кухни, слушая лихорадочный стук собственного сердца. Она медленно подошла к окну. Григорий размашисто перешагивал через брешь между их дворами. К нему тут же с радостным блеянием бросились козы, а белая Маня принялась преданно тереться боком о его колено. Он даже не прикрикнул на нее.
«Если бы у меня была такая женщина, как ты...» — набатом стучало в ее голове.
Она закрыла лицо руками, пытаясь сделать глубокий вдох.
«Нет, нет, нет, — приказала она себе. — Помни про проклятие. Не смей. Он просто сосед, которому нужен твой участок. Это просто мужская солидарность или жалость».
Но когда она отняла ладони от лица, взгляд помимо воли снова приковало к окну. К той самой открытой бреши, которую Григорий пообещал навсегда закрыть.
И от этой мысли ей впервые в жизни стало по-настоящему, щемяще грустно.
На следующее утро Григорий сидел в своей беседке, мрачно созерцал пустующую брешь на месте забора и чувствовал себя последним идиотом. Он не сомкнул глаз ни на минуту. В голове навязчивым кинопленкой прокручивалась вчерашняя сцена: холеный столичный хлыщ на коленях, Вика, которая без колебаний назвала его, Гришу, своим мужчиной, и он сам — застывший на пороге с бидоном и яйцами, как персонаж с карикатуры.
«Если бы у меня была такая женщина, как ты, я бы не искал другую», — вспомнил он собственные слова. Выпалил — и ушел. Сбежал, как трусливый мальчишка, испугавшийся собственного мужества и возможного ответа.
Он злился на себя. Злился на Вику с ее столичным шлейфом. Злился на этого наглого Максима. Но сильнее всего Григория бесило то, что он больше не мог отрицать очевидное: он влюбился. По-настоящему, наглухо, впервые за последние пять лет. В эту упрямую, колючую, городскую девчонку, которая ворвалась в его размеренную жизнь под конвоем из бешеного быка, любопытных коз и сломанного штакетника.
При этом ложка дегтя никуда не делась — участок она отдавать не собиралась. И как теперь играть в эту земельную дипломатию, когда при одном взгляде на нее у тридцатипятилетнего мужика перехватывает дыхание, Григорий решительно не знал.
Когда у калитки привычно и оглушительно затарахтел старый уазик, фермер даже не повернул головы. На этой улице только один человек передвигался с эффектом приближающегося апокалипсиса.
Капитан местной полиции Виктор Андреевич вальяжно выбрался из кабины, поправил форменную фуражку и бодрым шагом направился к беседке. Правда, Григорий заметил, что друг подозрительно усердно прятал в карман телефон, строча кому-то на ходу с глуповатой улыбкой.
— Гриша, здорово! Ты чего сидишь тут, как памятник самому себе? — Виктор бесцеремонно опустился на скамью напротив. — Вид у тебя — краше в гроб кладут. Случилось чего? Поля пожухли?
Григорий угрюмо промолчал, продолжая гипнотизировать взглядом дощатый пол.
— Гриш, — участковый нахмурился, теряя дежурный задор. — Кончай партизанить. Выкладывай.
— Ничего, — глухо отрезал Григорий. — Не лезь в душу, Вить.
— Как это ничего?! Ты вчера прибежал ко мне, взъерошенный, толком связать двух слов не мог. Бормотал, что к ней хахаль из города примчался, розы приволок, на колени падал... А она тебя своим парнем перед ним выставила! И что ты? Сказал какую-то глупость и удрал? Да по тебе же за версту видно — поплыл мужик. Втрескался по самые уши! Признавайся.
Григорий поднял на друга тяжелый, исподлобья, взгляд:
— Ну втрескался. Допустим. Тебе-то какая печаль? Потриумфовать пришел?
Виктор оглушительно присвистнул, откинувшись на спинку скамьи:
— Мать моя женщина... Так я и знал! Боже, Кузнецов, ну какой же ты дуб. Элитный, столетний дуб. Я тебе целую неделю расписывал, как к ней подход найти, как доверие втереться, чтобы бумаги на землю подписала, а ты сидишь тут и сопли на кулак наматываешь? Девчонка тебя «своим мужчиной» назвала! Перед бывшим! Это же идеальный пас, Гриша! Бери и забивай гол! А ты что сделал?
— Я молока ей оставил, — буркнул Григорий, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Я забор ей разобрал. Кран починил. Я и так делаю всё по твоему дурацкому графику!
— Ты делаешь бытовуху! — отрезал капитан, назидательно подняв указательный палец. — Кран, забор, картошка — это уровень завхоза, а не кавалера. Где романтика, я тебя спрашиваю? Где страсть, от которой у городских барышень коленки подгибаются? Где огонь?
— Не умею я в ваши огни, — огрызнулся фермер. — Я от земли работаю, а не в театре выступаю.
Виктор сокрушенно вздохнул, сочувственно посмотрел на товарища и полез в карман форменных брюк. Достал смартфон, быстро полистал экран и победно развернул его к Григорию.
— Учись, пока я жив. Специально для тебя в райцентре штудировал передовые технологии. Инструкция, проверенная миллионами. Стратегия захвата!
Григорий нехотя скосил глаза на дисплей. Заголовок гласил: «Как очаровать неприступную женщину: 10 золотых правил пикапа».
— Пригласите ее на свидание в необычное место.
— Используйте тонкие, двусмысленные комплименты.
— Устройте романтический ужин с деликатесами.
— Дарите милые подарки без видимого повода.
— Смотрите прямо в глаза и понижайте тембр голоса до шепота.
— Ненавязчиво возьмите ее за руку и задержите прикосновение.
— Запоминайте мелкие детали ее рассказов.
— Организуйте неожиданный сюрприз.
— Не бойтесь показаться уязвимым.
— Дайте ей понять, что она — особенная.
По мере чтения густая борода Григория начала предательски багроветь.
— Это что за... — он подыскивал приличное слово. — Это из интернета, что ли? Для малолеток?
— Это выжимка из лучшего мирового опыта! — гордо парировал Виктор, забирая телефон. — Я, между прочим, сам эти пункты сейчас обкатываю. Работает как швейцарские часы.
— Да ну? — Григорий подозрительно прищурился. — И кто же эта несчастная? На ком тренируешься, товарищ капитан?
Виктор на секунду замялся, в глазах мелькнула странная, сытая искра, но он тут же взял себя в руки и отмахнулся:
— Не твое дело. Есть тут... одна штучка из района, статусная дама. Я ведь тоже мужчина видный, в форме, при погонах. Короче, разговор не обо мне, а о твоем стратегическом объекте. Действовать надо прямо сейчас.
— И как я, по-твоему, должен действовать? — Григорий хмуро скрестил мощные руки на груди. — Пункт первый: необычное место. Мне ее куда позвать? В коровник? Или в коптильню к свиным тушам? Это достаточно необычно для столичной штучки?
— Дурак ты, Гриша, прости господи, — всплеснул руками участковый. — Какой коровник?! Нужна романтика дикой природы. Отвези ее на пикник на Лысую гору. Или... на поле ее выведи. При свечах!
— В поле при свечах? — переспросил Григорий с самым серьезным видом. — Там сквозняк с низины. Сдует свечи через три секунды. И комары сожрут.
— Да включи ты мужика, в конце концов! — закричал Виктор, вскакивая со скамьи. — Фантазию прояви! Ты должен ее завоевать, привязать к себе, чтобы она отсюда уезжать не захотела. А ты сидишь тут как пень трухлявый!
Григорий замолчал. Он снова перечитал про себя строчки про «двусмысленные комплименты» и «необычные места», и внутри у него всё сожмакалось от фальши этой затеи. Он терпеть не мог врать. Но Витька, как ни крути, попал в больное место: если ничего не предпринять, Вика перегорит, соберет чемоданы и укатит обратно в свой мегаполис, поближе к лощеным бывшим. И он останется один — со своими гектарами, козами и глухой тоской.
— Ладно, — тяжело выдохнул фермер, поднимаясь на ноги. — Я попробую.
— Вот это разговор! — Виктор с размаху влепил ему ободряющий подзатыльник. — План минимум на сегодня: необычное локация и один комплимент с намеком. Уловил?
— Уловил.
— Давай, с богом. И лицо попроще сделай, не на допрос идешь. Улыбайся!
Григорий поправил чистую футболку, поглубже вдохнул воздуха и решительным шагом направился к соседскому крыльцу. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Перемахнув через лопухи на меже, он подошел к двери и трижды коротко постучал.
Вика открыла почти сразу. На ней было простое домашнее платье, волосы перехвачены забавной резинкой, ни капли косметики. Под глазами залегли легкие тени — судя по всему, спала она не лучше соседа. Но завидев Григория, она заметно подобралась, а в глазах блеснул живой интерес.
— Привет, — тихо сказала она, придерживая дверь.
— Привет, — выдавил Григорий и в ту же секунду с ужасом осознал, что вся интернет-мудрость из Витькиного телефона начисто испарилась из его головы. Наступил полный ментальный вакуум.
Он стоял, огромный и молчаливый, глупо разглядывая пуговицу на ее платье.
— Гриш? — Вика удивленно наклонила голову, вглядываясь в его пунцовое лицо. — Что-то случилось? С Мишей всё в порядке?
— Я... — он судорожно сглотнул, пытаясь нащупать мысль про «необычное место» и «романтический ужин». На ум шло только одно место, где точно не было назойливых бывших. — В общем, я хотел пригласить тебя...
Он запнулся, чувствуя себя полным идиотом. Вика терпеливо ждала, и в ее теплом взгляде не было ни капли вчерашней городской холодности.
И тут Григория прорвало:
— На рыбалку.
Вика ошеломленно моргнула:
— Куда?
— На рыбалку, — упрямо, как на допросе, повторил он, мысленно проклиная себя за косноязычие. — Завтра на рассвете. Лодку возьму плоскодонку, на дальний плес отойдем. Там тихо. Никого нет вообще. Линь идет, карась крупный. Уху прямо на берегу сварим, я котелок возьму.
Вика смотрела на него во все глаза. Меньше всего на свете столичная штучка, привыкшая к ресторанам на Патриарших, ожидала получить приглашение копать червей в шесть утра.
Григорий уже готов был сквозь землю провалиться от стыда за свое «романтическое свидание», как вдруг уголки Викиных губ дрогнули. Она мягко, невероятно искренне улыбнулась.
— Знаешь что... — протянула она. — А поехали. Я согласна.
Фермер шумно выдохнул, едва не перекрестившись.
— Тогда в шесть утра я зайду, — торопливо затараторил он, пятясь к выходу. — Куртку теплую накинь, от воды знатно тянет на рассвете. Обувь попроще.
— Договорились, — кивнула она, не переставая улыбаться.
Григорий развернулся, чтобы уйти, но на полпути к меже резко затормозил. Пункт номер два! Двусмысленный комплимент! Он медленно обернулся. Вика всё еще стояла на крыльце, наблюдая за его маневрами.
— Ты... это... Вика, — Григорий набрал в грудь воздуха и выдал на одном дыхании: — У тебя очень красивая... копна волос. Прямо густая.
Развернулся и почти бегом припустил к своему участку.
Вика осталась стоять на пороге. Сначала она ошарашенно потрогала свой растрепанный пучок на макушке, затем представила стог сена, с которым у любого фермера ассоциируется слово «копна», и прыснула в кулак. Смех душил ее, но это был невероятно теплый, хороший смех.
«Он что... — догадалась она, чувствуя, как к щекам приливает приятный жар. — Он сейчас попытался со мной флиртовать? Господи, какой же он медведь».
А «медведь» тем временем уже перемахнул через крапиву и ворвался в беседку, где его сгорал от любопытства сияющий Виктор.
— Ну?! — капитан едва не подпрыгнул на месте. — Раскололась? Согласилась? Комплимент выдал?
— Согласилась, — Григорий тяжело опустился на лавку и вытер пот со лба.
— Ай, красава! Ай, мой ученик! Куда ведешь? На холм?
— На рыбалку позвал, — честно признался Гриша.
Виктор застыл на полуслове. Его лицо медленно вытянулось, приобретая гротескное выражение.
— Куда ты ее позвал?..
— На реку. На лодке поплывем.
— Кузнецов, — мент посмотрел на него со смесью жалости и глубокого ужаса, как на умалишенного. — Ты пригласил столичную фифу... на свидание... ковыряться в наживке?
— Ты сам сказал: необычное место! — набычился Григорий. — У нас в Кыше ресторанов с мишленами не водится. А на реке на рассвете — туман, тишина, красота неописуемая. Я уху знатную сделаю, костер разожгу. Чем не романтика?
Виктор долго смотрел на друга, потом обреченно покачал головой:
— Боже, Гриша... Ты абсолютно безнадежен. Но, судя по всему, твоя соседка — тоже с какими-то своими городскими тараканами, раз на это подписалась.
— Она улыбалась, — с достоинством отрезал Григорий. — И сказала «да».
— Ну, против лома нет приема, — Виктор поднялся, поправляя портупею. — Ладно, мотай на усатый ус. Первый шаг сделан, теперь главная задача — не облажаться на воде. Не вздумай ей давать червяка на крючок насаживать, они этого боятся. Короче, я погнал, дежурство в ночь.
Он быстрыми шагами направился к своему уазику, на ходу снова вытаскивая вибрирующий телефон и нетерпеливо сбрасывая вызов.
Григорий остался в беседке один. Он смотрел на затихшее окно Викиного дома и думал о завтрашнем утре. О мягком предрассветном тумане, бликах костра и о том, как они будут сидеть в лодке — вдвоем, далеко от всего мира.
«Либо я завтра окончательно всё испорчу, — подумал он, — либо...»
Он перевел взгляд на быка Мишу, который лениво пощипывал траву у недостроенного забора.
— А ты, — строго пригрозил Григорий животному, — завтра сидишь в загоне без вылазно. Без твоих этих творческих номеров. Понял меня?
Миша шумно фыркнул, поднял голову и посмотрел на хозяина с глубоким телячьим неодобрением, явно оскорбленный тем, что его исключили из культурной программы.
Григорий проснулся в четыре утра. Точнее, просто перестал делать вид, будто спит. Проворочавшись всю ночь, он мысленно пережил три инфаркта, представляя всё, что на этой рыбалке могло пойти не так. А пойти не так могло абсолютно всё: от внезапного ливня до полного отсутствия клева.
Он поднялся, налил себе остывшего чая, но сделать даже глоток не смог — горло пересохло от глухого, дурацкого волнения. Перепроверил снасти. Сначала один раз, потом второй, затем контрольный третий. Тщательно упаковал рюкзак: заправил тяжелый термос с чабрецом, уложил старый, но чистый шерстяной плед, буханку серого хлеба, шмат соленого сала, спички, охотничий нож. Уже на пороге хлопнул себя по лбу, сообразив, что в этой суматохе напрочь забыл про наживку, и пулей полетел в сарай копать застоявшуюся за навозной кучей землю.
Ровно в шесть ноль-ноль Григорий стоял у Викиной калитки. В одной руке — бамбуковые удилища, за спиной — громоздкий брезентовый рюкзак, а в кармане куртки победно шуршала пластиковая банка с отборными дождевыми червями. Сердце колотилось в ребра так, будто он пришел сдавать экзамен в академию наук, не зная билетов.
Дверь тихо скрипнула, и на крыльцо вышла Вика. Григорий затаил дыхание и шумно выдохнул. На ней были плотные джинсы, дутая куртка оверсайз и уморительная вязаная шапка с огромным помпоном. Даже в этом походном обмундировании она выглядела так, словно сошла со страниц какого-то глянцевого журнала о загородной жизни. Ухоженная, хрупкая и до невозможного красивая.
— Доброе утро, — улыбнулась она, поджимая зябнущие пальцы. — Ну как ты? Спал вообще?
— Нет, — честно, без прикрас сознался фермер. — А ты?
— Тоже нет, — Вика забавно зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Всё боялась будильник проглядеть. Ну что, веди, Сусанин. Идем?
Они двинулись по узкой, заросшей спорышем тропинке в сторону поймы. Григорий вышагивал чуть впереди, принимая на себя удары утренней росы с высокой травы, Вика семенила следом. Рассвет только разгорался, окрашивая небо в нежно-розовые тона, воздух был пронзительно-чистым, пахло парным молоком, речной прохладой и скошенной тишиной. Где-то в прибрежных тальниках самозабвенно заливались соловьи.
— Господи, как же тут красиво, — негромко, будто боясь спугнуть момент, произнесла Вика. — Я и не думала, что за вашим леском прячется такая глушь. Настоящая сказка.
— Да, — кивнул Григорий, бережно придерживая для нее колючую ветку шиповника. — Я сюда с детства хожу, когда на душе паршиво. Тут тихо. Лишних людей нет.
Они вышли к песчаной косе. Речушка здесь была неширокой, но глубокой, с чистой, как слеза, темной водой. На противоположном берегу стеной стоял вековой бор, окутанный сизым слоем предрассветного тумана. Григорий скинул рюкзак, аккуратно разложил снасти и принялся разматывать леску.
Вика с искренним, детским любопытством наблюдала за его отточенными движениями.
— А ты часто вот так выбираешься? — спросила она, устраиваясь на поваленном бревне.
— Раньше — почитай, каждые выходные, — ответил он, проверяя остроту крючка. — Сейчас некогда совсем. Крутишься как белка: козы, заготовки, сыроварня эта... Земля выходных не прощает.
— А я ведь ни разу в жизни удочку в руках не держала, — вдруг призналась Вика и смущенно поправила съехавший помпон. — Даже не представляю, с какого конца к ней подступаться.
— Дело нехитрое, я покажу, — Григорий обернулся, попытался ободряюще улыбнуться, но из-за скованности вышла скорее суровая гримаса бывалого пирата.
Он полез в карман и извлек заветную баночку. Стоило ему с тихим щелчком снять крышку, как Вика, заглянув внутрь, мгновенно отшатнулась, а ее идеальные брови взлетели куда-то к началу шапки.
— Это... — она брезгливо ткнула пальчиком в сторону пластика. — Это они? Живые?!
— Черви, — подтвердил очевидное Григорий, запуская два пальца в копошащуюся массу. — Навозные, самые ядреные. На них карась дуром прет.
Вика смотрела на этот процесс со смесью неподдельного ужаса и какого-то дикого восхищения.
— И ты будешь их прямо вот так... живьем нанизывать?
— Ну да. На крючок. Иначе никак, рыба обман не любит. Она живую наживку чувствует.
Слово «обман» сорвалось с его языка и тут же обожгло Григорию горло. Внутри противно екнуло. «Рыба обман не любит, а Вика?» — пронеслась едкая мысль. На секунду ему стало так тошно от собственной лжи про участок, что он едва не выронил снасти.
— Фу-у, — протянула Вика, вырывая его из оцепенения, но тут же беззлобно рассмеялась. — Ну ты и живодер, Кузнецов.
Григорий густо покраснел под бородой. Быстро, орудуя натренированными пальцами, насадил наживку, сделал мягкий, бесшумный замах, и поплавок с тихим всплеском ушел в зеркальную гладь воды. Фермер передал удилище Вике, помогая ей правильно перехватить комлевую часть.
— Теперь караулим, — скомандовал он, присаживаясь рядом на бревно.
Минут десять они сидели в абсолютном безмолвии, не отрывая глаз от яркого антоновского перышка на воде. Тишина вокруг была густой, обволакивающей и на удивление уютной. Григорий кожей чувствовал, как сковывавший его с самого утра страх постепенно растворяется, уступая место какому-то глубинному, давно забытому покою. Ему было хорошо просто сидеть рядом. Чувствовать легкий запах ее лавандового парфюма, смешанный с запахом сырой земли.
— Гриш, — тихонько позвала она, нарушая тишину. — А ты всегда такой... немногословный? Или я тебя утомляю своими расспросами?
Он всерьез задумался, разглядывая свои натруженные ладони.
— Да нет, не утомляешь. Наоборот. Просто привык один. На хуторе ведь как: поговорить особо не с кем. С животиной если только.
— И с быком? — хитро прищурилась Вика. — Вы же с Мишей, я видела, целые консилиумы проводите.
— С Мишей — это другое, — совершенно серьезно отозвался Григорий. — Мишка — мужик понятливый, авторитетный. С ним слабину давать нельзя. Нужно всегда смотреть прямо в глаза и говорить твердо, без тени сомнения. Если он почувствует, что ты сомневаешься или боишься, — всё, пиши пропало, поднимет на рога. Он характер проверяет.
— Прямо как люди в большом городе, — негромко заметила Вика, и в ее голосе на секунду проскользнула застарелая обида — видимо, вспомнила своего Максима.
— Ну, люди-то похитрее быков будут, — вздохнул Григорий и, вспомнив вчерашнюю настойчивую лекцию Витьки про «двусмысленные комплименты», вдруг брякнул: — У тебя... руки красивые.
Вика удивленно повернула к нему голову:
— Что, прости?
Поняв, какую нелепицу выдал посреди разговора про бычьи рога, Григорий мысленно проклял и Виктора, и его интернет вместе со всеми десятью правилами. Лицо фермера вспыхнуло так, что могло бы заменить сигнальный маяк.
— Руки, говорю, — натужно затараторил он, пытаясь спасти положение. — Ну, которыми ты удочку... Я имел в виду, что ты очень... профессионально держишь удилище. Для первого раза. Ворочаешь им ловко.
— Гриш, я его вообще-то на рогатину положила три минуты назад, — резонно заметила Вика, кивая на снасть, мирно покоящуюся на деревянной подставке.
Григорий зажмурился. Ему хотелось, чтобы прямо сейчас из реки вынырнул доисторический ящер и уволок его на дно, избавляя от позора. Но вместо этого Вика вдруг звонко, заливисто расхохоталась. Этот смех эхом разнесся над сонной рекой.
— Гриша! — сквозь слезы выдохнула она. — Ты что, серьезно пытаешься говорить мне комплименты по какой-то дурацкой инструкции?
— Не умею я, — буркнул он, окончательно сникнув, и уставился в землю. — Прости. Сморозил глупость.
— Да не вздумай извиняться! — она легонько толкнула его плечом в плечо. — Это же потрясающе. Это ужасно мило. Гораздо лучше, чем заученные стишки столичных ухажеров.
Григорий несмело открыл глаза. Вика смотрела на него — теплая, смеющаяся, с выбившейся из-под шапки прядкой волос, и в ее глазах прыгали золотые утренние зайчики. У него внутри будто плотину прорвало — сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, заглушило соловьев.
— Я правда стараюсь, — тихо, без прежней напускной суровости сказал он. — Просто... не знаю, как надо правильно с такими, как ты.
— А ты не старайся, — Вика вдруг посерьезнела, и ее взгляд стал удивительно мягким. — Просто будь собой. Мне твой «медвежий» стиль нравится куда больше.
Договорить она не успела — пластиковый поплавок на воде резко дернулся, ушел под воду, вынырнул и стремительно пошел в сторону камышей.
— Клюет! — рявкнул Григорий, мгновенно превращаясь из смущенного кавалера в опытного хищника. Подсек уверенным движением, и леска натянулась, зазвенев от напряжения. — Ого, упирается! Держи, Вика, тяни!
— А-а-а, что делать?! — Вика вскочила, судорожно вцепляясь в бамбуковое удилище. Рыба на том конце лески отчаянно боролась за жизнь, уводя снасть на глубину. Григорий встал сзади, накрыл своими огромными ладонями ее тонкие пальцы и мягко, но уверенно скомандовал:
— Не рви, плавно веди к берегу. Дай ей глотнуть воздуха. Вот так, молодец... Ещё чуть-чуть!
Через минуту на песчаный берег, отчаянно шлепая хвостом и сверкая в лучах солнца литой серебряной чешуей, вылетел огромный, упитанный золотистый карась — размером чуть ли не с хорошую сковородку.
Григорий ловко перехватил добычу, освободил от крючка и с гордостью протянул девушке:
— Принимай трофей. Твой первый!
Вика осторожно взяла рыбину. Карась мощно крутанулся в ее ладонях, обдав брызгами. Вика взвизгнула от неожиданности, но добычу не выпустила, прижав к груди.
— Мама дорогая, он живой! Он шевелится! — кричала она, прыгая на песке от сумасшедшего, первобытного восторга.
— Ну так не пластмассовый же, из супермаркета! — хохотал Григорий, глядя на ее искреннюю, чистую радость.
В этот момент она казалась ему самой родной на свете. Забылись все условности, весь этот проклятый участок земли, весь мир сузился до этого песчаного пятачка.
К полудню Григорий организовал костер. Ловко, орудуя ножом, выпотрошил улов, сполоснул котелок и заварил такую уху, что аромат разнесся, кажется, на всю округу — с дымком, лавровым листом и секретной стопкой водки, вылитой в кипящую воду для прозрачности.
Когда он протянул Вике кружку с наваристым, янтарным бульоном, она сделала первый осторожный глоток и зажмурилась от удовольствия.
— Боже мой, Гриша... Это не уха, это какое-то преступление против кулинарии. Невероятно вкусно! Ты, получается, вообще всё уметь горазд?
— Жизнь заставит — не так раскорячишься, — усмехнулся он, подкидывая сушняк в огонь. — Один ведь хозяйство веду, матушки давно нет. Приходится и готовить, и стирать, и за скотиной ходить.
Они сидели у затухающего костра до самого предзакатного часа. Разговаривали обо всем: о глупых повадках коз, о Викиной суматошной работе в Москве, из-за которой она едва не заработала нервный срыв. Тишина между ними теперь была совершенно иной — звенящей, близкой, наполненной невысказанным, но очевидным притяжением.
Григорий смотрел на нее, освещенную мягкими лучами уходящего солнца, и чувствовал, как внутри нарастает непреодолимое желание во всем сознаться. Сказать, что он дурак, что ввязался в глупый спор с Витькой из-за этих несчастных соток земли, но теперь ему на эту землю плевать, потому что...
— Вика, — глухо позвал он, перебирая пальцами ремешок рюкзака.
Она подняла на него свои огромные, внимательные глаза:
— Да, Гриш?
Он замялся. Слова, которые должны были освободить его от этой тяжести, намертво застряли в горле, превратившись в безводный ком. Испугался. Испугался увидеть, как из ее взгляда исчезнет это теплое доверие.
— Спасибо тебе, — выговорил он вместо правды. — Что поехала. У меня... давно такого хорошего дня не было. Наверное, никогда.
Вика тепло улыбнулась и на секунду коснулась его плеча:
— И тебе спасибо, Гриша. Мне тоже было очень хорошо. По-настоящему.
Обратный путь они проделали почти в полном молчании, но это было то самое удивительное молчание, когда двум людям вообще не нужны слова. Они шли плечом к плечу, изредка соприкасаясь куртками, и от этих случайных прикосновений Григория бросало в жар.
У ее калитки они остановились. Сумерки сгустились, укутывая Кыш сиреневой дымкой. Возникла та самая затяжная, неловкая пауза, когда прощаться не хочется, а сделать следующий шаг страшно. Григорий переминался с ноги на ногу, чувствуя себя огромной неповоротливой глыбой. Ему до безумия хотелось прижать ее к себе, вдохнуть запах костра от ее куртки, но он медлил, боясь всё испортить.
— Ну... — выдавил он, глядя на ее подернутые тенью губы. — Спасибо за компанию...
Договорить ему не дали высшие силы деревенской фауны.
Из темноты переулка с победным, оглушительным «Бе-е-е!» вылетела коза Маня. Судя по всему, эта рогатая диверсантка опять вскрыла засов загона и вела за собой всё стадо на штурм соседских огородов. Набрав крейсерскую скорость, Маня, не разбирая дороги, на полном ходу влетела Григорию аккурат под колени.
От неожиданности стокилограммовый фермер потерял равновесие, взмахнул руками и по инерции полетел прямо на стоявшую впереди Вику.
Она коротко вскрикнула, но отпрянуть не успела. Они вдвоем кубарем обрушились на мягкую, пахучую траву у забора. Успев в полете сгруппироваться, Григорий жестко уперся мощными локтями в землю по обе стороны от ее головы, чтобы не раздавить девушку своим весом.
Всё замерло. Они лежали в траве, тяжело и часто дыша. Лицо Григория находилось буквально в паре сантиметров от Викиного. Он чувствовал сумасшедший стук ее сердца, теплое дыхание на своих губах и видел, как в темноте лихорадочно поблескивают ее расширившиеся зрачки.
— Гриша... — едва слышно прошептала она, не делая ни единой попытки отстраниться.
— Прости... — выдохнул он, чувствуя, как кружится голова. — Это... это Маня. Старая зараза.
Вика вдруг тихо, как-то совсем беззащитно рассмеялась, глядя ему прямо в глаза:
— Похоже, твоя коза устроила на нас спланированное покушение.
— Она подставила нас обоих, — тихо ответил он, завороженно глядя на ее приоткрытые губы. Напряжение между ними достигло такого пика, что воздух, казалось, заискрил.
Григорий медленно, бережно помог ей подняться, отряхивая ее куртку от травинок. Маня стояла неподалеку, преспокойно жуя какой-то лопух и взирая на хозяина с видом выполненного долга.
Вика поправила сбившийся помпон на шапке, убрала за ухо прядь волос и, лукаво взглянув на притихшего великана, спросила:
— Гриш... А завтра баня снова в силе?
У Григория отлегло от сердца с таким звуком, будто с плеч упал мешок с цементом.
— В силе, — выдохнул он. — Растоплю как надо. К пяти жду.
— Тогда... до завтра, — она быстро повернулась, взбежала на крыльцо и скрылась за дверью, оставив его одного в сгущающейся темноте.
Григорий еще пару минут стоял у калитки, глупо улыбаясь закрытой двери, пока внутри него разливалось густое, концентрированное счастье.
— Ну, спасибо тебе, козья морда, — повернулся он к Мане. — С меня завтра внеочередная порция сухарей. Удружила.
Маня презрительно фыркнула и повела свое стадо обратно к родному двору.
Григорий шел домой, глядя на высыпавшие над Кышем крупные южные звезды. Он по-прежнему не знал, как распутать этот клубок лжи с участком и советами Витьки. Но теперь он был уверен в одном на сто процентов: эта женщина должна остаться здесь. И совсем не ради земли. А ради него самого. И это новое, пугающее своей силой чувство было мощнее любых его страхов.
Вика проснулась от странного звука. Он был тихим, вкрадчивым, но в глухой ночной тишине засыпающей деревни показался оглушительным, как выстрел. Она резко открыла глаза и замерла, вслушиваясь в темноту.
Где-то прямо под окнами кто-то топтался, шуршал травой и мерно, утробно фыркал.
Впрочем, страха не было. Вика почти сразу догадалась, кто этот ночной визитер. Рогатая банда Григория снова устроила самоволку. После того как Кузнецов разобрал штакетник на меже, его козы окончательно уверовали, что два участка — это их единое суверенное государство. Вика мягко улыбнулась, поудобнее устроившись на подушке. Из темноты донеслось знакомое, тонкое «ме-е», больше похожее на ворчание сонной старушки. Это Маня что-то внушала подругам.
Вика лежала на спине, закинув руки за голову, и смотрела на неровные тени от деревьев на потолке. Все мысли, как назло, крутились вокруг соседа. Какой же он все-таки удивительный. Огромный, неловкий, колючий, как стог сена, но при этом... надежный. Настоящий. Словно вытесанный из цельного куска векового дуба. Совсем не похожий на рафинированных, просчитывающих каждый шаг мужчин из ее столичного окружения.
Она с улыбкой вспомнила их утреннюю рыбалку. Как он отчаянно багровел, пытаясь выдавить из себя этот нелепый комплимент про ее руки. Как трогательно опекал ее, когда они тащили несчастного карася. А уж полет в траву по милости неугомонной Мани... Вика прижала ладони к горящим щекам. Когда Григорий навис над ней, удерживая свой стокилограммовый вес на подрагивающих от напряжения локтях, у нее внутри все перевернулось. В его глазах, совсем близко, горело такое отчаянное, голодное пламя, что у нее перехватило дыхание. Ей было с ним хорошо. Просто, спокойно и... правильно.
«Может, я зря так упорно строю из себя неприступную крепость? — подумала она, переворачиваясь на бок. — Мужчина он видный, одинокий, рукастый. Дом — полная чаша, сыроварня, баня вон какая. Никаких бывших жен на горизонте не наблюдается. Настоящий самородок, а не мужик. Надо, пожалуй, присмотреться поточнее».
Вика сладко потянулась, натягивая одеяло до самого подбородка. За окном глухо заухала сова, где-то на окраине лениво гавкнула собака. Глаза начали приятно слипаться, увлекая ее в сон, как вдруг...
Сверху раздался отчетливый, тяжелый скрип.
Вика мгновенно подобралась. Звук шел прямо с чердака. Шуршание, глухой стук, а затем — медленные, тяжелые шаги по старым половицам.
«Кошка, — приказала себе не паниковать Вика, чувствуя, как по спине пробежал первый неприятный холодок. — Или птица крупная в слуховое окно влетела. Деревянный дом ночью всегда живет своей жизнью».
Она посильнее зажмурилась, пытаясь дышать ровно. Но звук повторился. На этот раз массивнее, отчетливее. А следом из темноты чердачного люка вырвался протяжный, заунывный, леденящий кровь вой:
— Ви-и-и-ка-а-а-а...
Девушка подскочила на кровати так, словно под матрасом взорвалась петарда. Сердце испуганной птицей забилось прямо в горле, перекрывая кислород.
— Кто здесь?.. — едва слышно прошептала она, цепенея от ужаса.
— Ви-и-и-ка-а-а-а... уходи-и-и-и... — отозвался сверху утробный, утроенный эхом загробный бас, какой бывает только в дешевых фильмах ужасов. Но ночью, в пустом доме посреди глухой деревни, этот фарс показался ей абсолютным, парализующим кошмаром.
Вика пулей скатилась с постели. Рассудок отключился начисто, уступив место первобытному паническому страху. Кое-как нащупав на тумбочке телефон, она даже не сообразила включить фонарик — пальцы колотило крупной дрожью. Не помня себя, босиком, в одной легкой ночнушке, она выскочила на крыльцо.
Ночной воздух обжег кожу, но Вика этого даже не заметила. Пятьдесят метров до дома Григория она преодолела на такой скорости, которой позавидовали бы олимпийские спринтеры. Перемахнув через злополучную брешь в заборе, она взлетела на его крыльцо и принялась неистово, изо всех сил барабанить кулаками в деревянную дверь.
— Гриша! Господи, Гриша, открой! Умоляю, открой!
За дверью послышался тяжелый шаг, щелкнул засов, и на пороге появился заспанный Кузнецов. Он стоял в помятых тренировочных штанах и старой майке, взъерошенный, трущий кулаком глаза и явно ничего не понимающий.
— Вика? — он ошеломленно воззрился на нее, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ты чего? Час ночи на дворе...
— Там... там... привидение! — выпалила она на одном дыхании, намертво вцепляясь пальцами в его крепкое предплечье. — Гриша, у меня на чердаке кто-то есть! Оно воет! Оно звало меня по имени!
Григорий несколько секунд молча разглядывал ее, решая, не снится ли ему продолжение вчерашней рыбалки. Но Вику колотило так, что зубы стучали. Она стояла перед ним — бледная как полотно, с безумными глазами, босая на ледяных досках, и весь ее столичный лоск испарился, оставив только испуганную, беззащитную девчонку.
— Привидение, говоришь? — нахмурился фермер, мгновенно подбираясь. Взгляд его стал цепким и злым. — Так, стой здесь. В дом зайди.
— Нет! Я с тобой! — пискнула она, наотрез отказываясь отпускать его руку.
— Ладно, — буркнул он. У крыльца как раз стояла тяжелая совковая лопата. Григорий перехватил ее поудобнее, как боевую палицу, и решительно зашагал через двор к ее дому. Вика семенила следом, практически прижимаясь лицом к его широкой спине. От него пахло теплом, мятой и надежностью, и страх начал понемногу отступать.
— Ты... ты прямо туда полезешь? На самый чердак? — с придыханием спросила она, когда они зашли в ее темные сени.
— А куда деваться? Не оставлять же тебя на съедение нечистой силе, — угрюмо отозвался великан.
Вика щелкнула выключателем, заливая коридор тусклым светом. Григорий подошел к деревянному люку, упер лопату в стену и уверенно полез вверх по скрипучей стремянке. Откинув тяжелую крышку, он заглянул в чердачный полумрак.
— Эй! Есть тут кто живой? — намеренно громко, с угрозой крикнул он в пустоту, нащупывая в кармане телефон и включая фонарик.
Луч света полоснул по пыльным стропилам, старым плетеным сундукам, связкам сушеной травы и густой паутине. Григорий сделал пару шагов по балкам, оглядываясь по сторонам. Кругом царило полное запустение.
— Гриша... Псс! Гриш, это ты, что ль? — вдруг донесся из самого дальнего угла приглушенный, панический шепот.
Кузнецов вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил телефон. Этот голос он узнал бы из тысячи.
— Витя?! — Григорий широкими шагами преодолел разделявшее их пространство и посветил за старый массивный комод.
Там, сжавшись в три погибели, сидел доблестный капитан полиции Виктор Андреевич. На нем был гражданский спортивный костюм, в одной руке он сжимал мощный фонарь, а во второй почему-то держал наполовину опустошенную литровую бутылку кваса.
— Чего ты орешь, дубина! — зашипел участковый, комично прижимая палец к губам. — Тише ты! Конспирацию мне сорвешь!
— Ты... ты что здесь делаешь, идиот?! — Григорий тоже перешел на яростный шепот, а его кулаки сжались сами собой. — Она там внизу чуть богу душу не отдала! Босиком по росе бежала!
— Да я же ради тебя, дурака, стараюсь! — искренне обиделся Виктор, прикладываясь к горлышку бутылки. — Я вечером к тебе заскочил, спросить, как рыбалка. Ты сидишь, сопли жуешь: «Ой, все было хорошо, она улыбалась...». И всё! Никаких решительных действий! Я понял — надо брать инициативу в свои руки. Спецоперация «Кавалер идет на помощь»!
— Какая еще спецоперация, Витя?! Ты головой ударился?
— Отличная операция! — победно ухмыльнулся мент, вытирая усы от квасной пены. — Я залез сюда, дождался, пока она уляжется, а потом как завою загробным голосом: «Ви-и-ка!». И что? Результат налицо! Девчонка в панике примчалась к кому? К своему единственному защитнику! К тебе, Гриша! Ты теперь для нее — герой, избавитель от нечисти. Понимаешь своей колхозной головой? Она сейчас у тебя в доме, напуганная, тепленькая. Веди на кухню, пои чаем, обнимай, утешай, признавайся во всем! Я тебе идеальный шанс организовал, пользуйся!
Григорий смотрел на лучшего друга с такой бешеной, концентрированной ненавистью, что Виктор на всякий случай выставил перед собой бутылку как щит.
— Ты редкий, эталонный дурак, Витька, — процедил фермер сквозь зубы. — Она испугалась. По-настоящему. Ей лечить душу надо после городского урода, а ты ей тут сеансы экзорцизма устраиваешь.
— Ой, ладно тебе, благородный рыцарь, — отмахнулся участковый, поудобнее устраиваясь на каком-то старом тюфяке. — Зато схема рабочая. Всё, проваливай вниз, разыгрывай карту спасителя. А я тут до утра перекантуюсь, под половиком посплю, чтоб она меня не засекла, когда уходить буду. Давай, действуй, не подведи полицию Кыша!
Григорий тяжело выдохнул, понимая, что бить Витьку прямо сейчас на чердаке — только лишний шум поднимать. Развернулся и пошел к люку. На душе скребли кошки. Витька-то, конечно, придурок, но ведь Григорий сейчас пойдет вниз и продолжит эту ложь. Опять смолчит. Опять скроет правду.
Он спустился по лестнице. Вика стояла внизу, вжавшись спиной в стену и обхватив себя руками за плечи. В полумраке коридора ее глаза казались огромными озерами, полными надежды.
— Ну что? — прерывающимся голосом спросила она. — Нашел кого-нибудь?
Григорий замер на секунду, не зная, куда девать глаза. Сама мысль о том, чтобы соврать ей сейчас, жгла сердце каленым железом. Но признаться, что это его лучший друг-мент сидит наверху с квасом ради того, чтобы отжать у нее землю... это означало потерять ее прямо сейчас. Навсегда.
— Нет, — глухо соврал он, вешая лопату обратно на гвоздь. — Пусто там. Наверное... показалось тебе спросонья. Птица в тупик забилась, или ветер в старой трубе завыл. Дом старый, звуки тут гулкие.
— Да? — Вика недоверчиво посмотрела наверх, но спорить не стала. Ее все еще заметно передергивало от пережитого стресса.
— Пошли ко мне, — мягко, но настойчиво сказал Григорий, накрывая ее ледяную ладонь своей горячей рукой. — Чайник поставлю, посидишь в тепле, успокоишься. Здесь тебе спать все равно не с руки сейчас.
Вика покорно кивнула.
Через десять минут они уже сидели на просторной, пахнущей деревом кухне Григория. Фермер суетился у плиты: заварил крепкий чай с липой и медом, достал из буфета вазочку с домашним овсяным печеньем. Вика сидела на табурете, поджав под себя ноги и завернувшись в тот самый пушистый шерстяной плед, который он брал на рыбалку. Она обеими руками сжимала горячую кружку, жадно впитывая тепло.
— Знаю, это выглядит дико со стороны, — негромко произнесла она, глядя на пар, поднимающийся над чаем. — Взрослая баба, а испугалась какого-то шороха. Привидения ей мерещатся... Глупо так.
— Ничего не глупо, — искренне отозвался Григорий, присаживаясь напротив. — В темноте да на новом месте любой бы струхнул. Тем более, голос... ветер штука хитрая, иногда так закрутит в щелях — чистый волчий вой.
Вика сделала глоток, забавно зажмурилась и чуть расслабилась. Посмотрела на Григория долгим, пронзительным взглядом.
— Гриш... а ведь я тебе не всё рассказала, когда приехала, — вдруг тихо произнесла она.
Григорий замер, внимательно слушая.
— Я ведь из Москвы не просто из-за измены Максима сбежала, — она грустно усмехнулась, разглядывая дно кружки. — Я просто... сломалась там. Устала. От этой вечной, крысиной гонки за контрактами, от фальшивых улыбок, от людей, которым от тебя постоянно что-то нужно. Клиенты, пиарщики, бесконечные требования... Я приехала в этот Кыш, чтобы просто запереться, побыть в абсолютном одиночестве и понять, кто я вообще такая и зачем живу. Хотела тишины. А в итоге — в первый же день вляпалась по самые уши. В тебя, в твоего сумасшедшего быка, в этих десантных коз, в твой забор...
Она подняла глаза, и Григорий поразился тому, сколько в них было настоящей, неприкрытой нежности.
— Но знаешь что? Я ни секунды не жалею. Я впервые за последние года три чувствую себя по-настоящему живой. Ты удивительный, Гриша. Ты не умеешь красиво говорить, ты притаскиваешь ведрами молоко, ты зовешь на свидание копать червей... Но ты — настоящий. Чистый, честный мужик. Без второго дна и скрытых мотивов. С тобой мне... спокойно. По-настоящему хорошо.
Каждое ее слово падал Григорию на душу тяжелым, раскаленным булыжником. «Честный мужик. Без второго дна...». Внутри у него все перекрутилось от дикой, удушающей вины. Она сидит здесь, доверяет ему свои самые сокровенные шрамы, считает его своей защитой, а он... Он пошел к ней изначально только потому, что поспорил с Витькой из-за куска земли. И прямо сейчас этот самый Витька сидит на ее чердаке, карауля результат их совместной лжи.
Ему стало так противно от самого себя, что захотелось выть не хуже «привидения». Он резко подался вперед, шумно сглотнув воздух. Всё, хватит. Он больше не может в этом участвовать. Пусть она выгонит его, пусть возненавидит, но врать ей больше нельзя.
— Вика, — хрипло, с трудом ворочая языком, начал он. — Я должен тебе сказать... На самом деле я...
Она мягко потянулась через стол и прикрыла его губы своими теплыми пальцами, прерывая на полуслове.
— Не надо, Гриш. Ничего не говори. Не разрушай этот момент. Мне сейчас не нужны никакие признания, никакие слова. Просто побудь со мной. Посиди рядом.
Григорий бессильно опустил плечи. Слова правды снова оказались заперты внутри, превратившись в ядовитый свинец.
Они замолчали. На кухне воцарилась густая, предрассветная тишина. За окном медленно бледнело небо, первые робкие лучи июльского солнца коснулись верхушек деревьев и заглянули в окно, расцвечивая комнату мягким золотом. Они сидели друг напротив друга, пили остывающий чай, и это утро могло бы стать самым счастливым в жизни Григория. Если бы не привкус неминуемой катастрофы, которая зависла над ними.
— Вика, — тихо позвал он, разрушая молчание. — Ты... иди в комнату, ложись на кровать. Поспи еще пару часов, тебе нужно отдохнуть. А я тут, на диване у телевизора улькну. Не бойся, я рядом, никто тебя не тронет.
Она благодарно улыбнулась, сбрасывая плед:
— Спасибо тебе, Гриша. Мой спаситель.
Она тихо ушла в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Григорий остался сидеть за столом, тупо гипнотизируя взглядом пустую кружку. В груди пекло. Завтра... завтра он расшибется в лепешку, но найдет способ во всем признаться. Так больше продолжаться не могло.
А в это время на чердаке соседского дома, утопая в вековой пыли, капитан полиции Виктор Андреевич допивал остатки теплого кваса. Он аккуратно пристроил пустую бутылку за сундуком, довольно зажмурился и тихонько почесал затылок, собрав им изрядную порцию паутины.
— Всё идет строго по плану, — довольно прошептал стратегический гений Кыша. — Боже, ну и дыра у нее тут, конечно. Грязища — жуть. Но чего не сделаешь ради счастья лучшего друга и расширения фермерских угодий!
Он поудобнее завернулся в дырявый шерстяной половик, положил голову на старый кирзовый сапог и с чувством выполненного долга крепко заснул, ожидая рассвета, чтобы незаметно эвакуироваться с места проведения успешной спецоперации.
Утро для доблестной полиции Кыша началось с тихого, многоэтажного мата. Виктор Андреевич, кряхтя и собирая спиной вековую пыль, пузом вперед выползал из чердачного люка. Ночной триумф стратегической мысли обернулся утренней катастрофой: затекли абсолютно все мышцы, в усах запуталась паутина, а в левом кроссовке подозрительно кололась сухая солома.
— Ну и трущоба, — проворчал капитан, отчаянно чихая и пытаясь отряхнуть гражданский спортивный костюм. — Ради Гришкиной личной жизни я, считай, на амбразуру лег. Надеюсь, этот танк в кустах оценит масштабы подвига.
Виктор замер, чутко прислушиваясь. Внизу царила звенящая тишина. Спецоперация «Кавалер идет на помощь» завершилась оглушительным успехом: Вика ночью домой так и не вернулась, а значит, до рассвета грелась на Гришиной кухне. Задачей номер два было незаметно эвакуироваться.
Придерживая рукой скрипучую входную дверь, Виктор тенью выскользнул на крыльцо. Он уже почти добежал до своего уазика, припаркованного в кустах за переулком, как вдруг со стороны соседского двора хлопнула калитка. Из дома фермера, кутаясь в оверсайз-куртку, быстрой походкой шла Вика. Капитан едва успел ласточкой нырнуть на заднее сиденье машины, затаив дыхание.
Вика выглядела заспанной, растрепанной, но... совершенно счастливой. Она шла, едва заметно улыбаясь своим мыслям.
— Ну всё, Кузнецов, с тебя ящик коньяка, — довольно потер ладони Виктор, провожая ее взглядом в боковое зеркало. — Тыл обеспечен, противник деморализован и влюблен. Миссия выполнена.
Тем временем Григорий, завидев Вику через окно, пулей выскочил на крыльцо и теперь с утроенной энергией шоркал щеткой и без того идеально чистый рабочий сапог, усиленно изображая крайнюю занятость.
— Гриш, — окликнула она его, останавливаясь у бреши в заборе.
Фермер вскинул голову, симулируя легкое удивление:
— О, Вика. Ты уже... это самое? Домой?
— Да, пора и честь знать, — она лукаво прищурилась, кусая губы. — Спасибо тебе. За ночь, за липовый чай... за то, что защитил.
— Да брось, дело житейское, — буркнул Гриша, мгновенно заливаясь краской под бородой. — Ты сама-то как? Успокоилась?
— Вполне, — Вика улыбнулась, поправляя выбившуюся прядку. — Но если мое ночное привидение вздумает вернуться...
— Не вернется! — отрезал Григорий с такой железной уверенностью, что Вика даже моргнула. Поняв, что переигрывает, фермер поспешно смягчил тон: — Я имею в виду, ветер утих, труба больше выть не должна. Да и я, если что, рядом. Спи спокойно.
Вика проводила его долгим, изучающим взглядом. Слишком уж твердо сосед ручался за местную чертовщину. Но расспрашивать не стала — лишь тепло махнула рукой и ушла к себе.
Григорий бессильно прислонился к косяку. В голове набатом стучали вчерашние наставления Витьки и его дурацкая распечатка из интернета, сиротливо лежащая в беседке. Один пункт всплыл сам собой: «Дарите женщинам маленькие подарки без повода. Это укрепляет эмоциональную связь».
«Подарки... — Гриша поскреб затылок. — А что ей подарить-то? Цветы — банально, да и веники эти полевые она небось в гробу видала после московских оранжерей. Сладкое она не ест, фигуру бережет...»
И тут его осенило. Книга!
Та самая книга, которую Вика потеряла на диком пляже, когда в полном ужасе убегала от внезапно вынырнувших из кустов нудистов. Григорий нашел ее на следующий день, бережно припрятал на полке в шкафу, но всё не решался вернуть — повода не было. А сейчас — самый подходящий момент.
Он зашел в дом, достал книгу, заботливо сдул с обложки невидимые пылинки и решительно зашагал к соседскому крыльцу.
А Вика в это время кружила по своей кухне, обнимая теплыми ладонями кружку с кофе. Перед глазами до сих пор стоял Гриша — взъерошенный, сонный, смешной, с огромной совковой лопатой наперевес, готовый крушить чердачных монстров ради ее спокойствия. В нем не было ни капли столичного лоска, фальшивых комплиментов или двойного дна, от которых ее тошнило в Москве. Он был настоящим. Прочным. Надежным, как скала.
«И чего я из себя недотрогу строю? — подумала Вика, глядя в окно на аккуратные козьи загончики. — Мужчина видный, хозяйственный. Сыроварню вон поднимает. Ну да, колючий, но со мной — мягкий, как шелк... Надо решаться».
Она решительно взяла со стола телефон и набрала номер своего московского риелтора. Елена Сергеевна ответила после второго гудка, ее голос источал профессиональную прохладу.
— Да, Виктория. По поводу вашего дома в Кыше?
— Да, Елена Сергеевна, — твердо выдохнула Вика. — Решила продать участок.
— Вот как? И кто покупатель?
— Все тот же — Григорий Кузнецов. Я хочу, чтобы вы подготовили все документы на его имя. Оформите всё как положено, вышлите мне на подпись, но... пока идет регистрация, не отправляйте ему уведомлений. Я хочу сама отдать ему готовые бумаги. Пусть это будет сюрприз.
Риелтор на секунду замялась, удивленная такой конфиденциальностью, но скандалить не стала:
— Хорошо, Виктория. Сделка между физлицами, документы подготовлю к концу недели. Придется подъехать в город на подписание.
— Да, без проблем. Спасибо.
Вика нажала отбой и опустила телефон. Сердце бешено колотилось. Она только что добровольно отдала те самые сотки. «Я готова, — подумала она, чувствуя, как по телу разливается странное, щемящее тепло. — Правда готова. Лишь бы все это не было ошибкой. Лишь бы он правда... любил меня, а не просто ждал эту землю».
Сомнения трусливо зашевелились внутри. А вдруг вся его забота — лишь тонкий расчет? Вдруг он просто тактично выжидает, пока городская дурочка растает?
В поисках успокоения Вика побрела по комнате, разглядывая старые отцовские вещи. Стопки пожелтевших журналов, старые письма, глупые сувениры. На комоде стояла тусклая рамка — фотография отца в молодости. Он стоял на этом самом крыльце, молодой, крепкий, дерзкий, с удилищем на плече и точно такой же упрямой складкой у губ, как у самой Вики.
— Пап... — тихо прошептала она, прижимая снимок к груди. — Мы с тобой так и не научились говорить нормально. Вечно гордость глушила. Но я знаю, ты желал мне счастья. Пожалуйста... дай мне знак. Если Григорий — это моя судьба, если ему можно верить... просто дай мне знать.
Она закрыла глаза, вслушиваясь в утреннюю тишину. За окном лениво запел петух, прошуршал ветер в кронах старых яблонь. И в эту самую секунду в дверь уверенно, громко постучали.
Вика вздрогнула. Распахнула глаза, поставила рамку на место и почти бегом бросилась в сени.
На пороге стоял Григорий. Всё в тех же стоптанных сапогах, плечистый, огромный, заслоняющий собой солнце. В руках он бережно, словно хрустальную вазу, держал книгу.
— Вот, — хрипло выдав заготовленную фразу, Гриша протянул ей томик. — Нашел на пляже тогда. Ну, когда ты от этих... нудистов бежала. Подумал... лежит в песке, мокнет. Тебе, наверное, нужная вещь. Ты ж читать любишь.
Вика опустила взгляд на обложку и почувствовала, как перехватило горло. Это была ее московская книга по психологии с кричащим названием: «Как прийти в себя после расставания: 30 шагов к новой жизни». Обложка была аккуратно протерта от речного песка, а замятые уголки расправлены огромными, мозолистыми пальцами фермера.
— Гриша... — ее голос дрогнул, а к глазам мгновенно подступили горячие слезы. — Ты... ты все это время ее хранил?
— Ну да, — он смущенно переступил с ноги на ногу, не понимая ее реакции. — Думал отдать, да всё случая не было. Ладно, я пойду. Там козы... загон чистить надо.
— Спасибо тебе, — тихо сказала она. — Это... это лучший подарок.
Григорий несмело улыбнулся, резко развернулся и почти бегом двинулся к своей меже, пряча пылающее лицо.
А Вика так и осталась стоять в дверях, прижимая книгу к сердцу. Знак. Это был самый чистый, самый честный знак на свете. Человек, который хочет тебя обмануть, не станет бережно вычищать песчинки с глупой книжки. Он не будет помнить такие мелочи.
Она вернулась на кухню, села на стул и провела пальцами по глянцевым буквам. Книга открылась сама — на замятой странице, которую она читала в свой самый первый, тяжелый день в Кыше. Строчки за заглавным шрифтом гласили:
«Самое сложное после предательства — заново научиться доверять. Страх шепчет нам, что за любой заботой кроется обман. Но закрывая сердце от боли, мы закрываем его и для счастья. Иногда нужно просто рискнуть и поверить тому, кто рядом».
Вика подняла глаза и посмотрела в окно. Там, за сломанным штакетником, на своем крыльце стоял Григорий. Он смотрел в сторону ее дома, огромный и одинокий, и в лучах утреннего солнца его фигура казалась нерушимой.
— Спасибо, пап, — тихо улыбнулась Вика, вытирая со щеки случайную слезу. — Я поняла. Он тот самый.
Вика проснулась с твёрдой уверенностью: пора брать всё в свои руки. Отец дал знак, а значит, все сомнения и прошлые обиды пусть идут лесом. Она нашла своего мужчину, и теперь не собиралась смиренно ждать, пока этот суровый фермер созреет для решительных действий.
Она поднялась, умылась и, взглянув на свое отражение в зеркале, решительно улыбнулась.
— Сегодня всё будет по-моему, — сказала она себе. — Хватит бояться. Я действую.
Не теряя запала, Вика перешагнула через брешь в заборе и направилась к дому соседа. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, но отступать было поздно. Она уверенно постучала в тяжелую деревянную дверь. Григорий открыл почти сразу. Он был в старой рабочей футболке, с каким-то хитрым инструментом в руках и со следами мазута на плече.
— Гриша, — выдохнула Вика без лишних предисловий. — Чем ты занят сегодня вечером?
Фермер заметно напрягся. В его серых глазах промелькнула привычная настороженность, плечи подобрались.
— Как обычно, — ответил он осторожно, переводя взгляд с ее лица на дорогу. — Ты же знаешь. Хозяйство, скотина, дела...
— Ну тогда отменяй все свои дела, — отрезала Вика непреклонным тоном. — Я приглашаю тебя сегодня в семь вечера к себе. На свидание. Свидание, повторяю ещё раз, для особо понятливых. Форма одежды — парадно-выходная.
Григорий оцепенел. Он молча уставился на неё, и Вика почти физически услышала, как со скрипом перезагружаются его мысли. Наверное, в Кыше его еще никто не приглашал на романтические встречи таким безапелляционным, командным тоном. Он открыл было рот, чтобы что-то возразить или спросить, но так и не нашёл слов. Лишь молча и растерянно кивнул.
Вика посмотрела на него с лёгким, победным вызовом.
— В семь. Это свидание. Ты понял?
Он снова кивнул. И, словно спасаясь от урагана, быстро закрыл дверь.
Вика стояла на крыльце, чувствуя, как внутри разливается приятное, торжествующее тепло. Начало положено. Теперь дело за малым — превратить старую избу в филиал столичного ресторана.
Следующие два часа превратились в генеральное сражение с пылью. Вика мыла полы, до блеска натирала окна, переставляла отцовские стулья, отчаянно пытаясь создать романтический уют. Но когда она остановилась перевести дух и огляделась, то поняла, что глобально ничего не изменилось. Дом оставался старым, потёртым, с низкими потолками и скрипучими половицами. Убирай не убирай — вековая изба не превратится в лофт.
— Ладно, — выдохнула она, утирая лоб тыльной стороной ладони. — Будем считать, что это аутентичный деревенский шик.
Махнув рукой на интерьер, Вика переключилась на ужин. И вот тут начался настоящий кошмар. Готовить она, мягко говоря, не умела — весь ее кулинарный арсенал ограничивался яичницей, кофе и макаронами из твердых сортов пшеницы. Но сегодня был особый день. Открыв интернет, она нашла самый простой, как ей показалось, рецепт. Салат из свежих овощей с зеленью и маслом получился с первого раза. А вот с курицей местная духовка играть отказалась.
В первый раз мясо сверху покрылось угольной коркой, оставшись абсолютно сырым внутри. Во второй раз капризная печь выдала тот же результат. Времени оставалось в обрез. Прокляв всё на свете, Вика в сердцах плюнула, накинула куртку и побежала в местный магазин за новой птицей. В итоге пришлось экстренно кромсать ее на части и жарить на обычной сковороде. Получилось, конечно, без изысков, но хотя бы съедобно. На десерт она купила обычное ванильное мороженое.
К шести часам стол был накрыт: старая, но чистая скатерть, тарелки, приборы. По центру Вика поставила глиняную вазу с полевыми цветами, которые нарвала на лугу за домом. Выглядело это неожиданно трогательно и уютно.
Оставалось самое главное — собраться самой. Из недр своего маленького чемодана Вика извлекла лучшее шелковое платье ярко-красного цвета, купленное в прошлом году для пафосного московского корпоратива. В антураже деревянных стен оно смотрелось дико и чужеродно, но Вике было плевать. Она надела его, сделала макияж, распустила волосы, надушилась дорогим парфюмом и посмотрела в зеркало. Из стекла на нее глядела абсолютная столичная штучка.
«Ну что, Кузнецов, держись. Ты должен запомнить этот вечер», — подумала она.
Сердце колотилось где-то в районе горла. Вика села на диван, то и дело поглядывая на часы. Время словно издевалось. Шесть. Полседьмого. Без десяти семь... Ровно в семь вечера в дверь уверенно и громко постучали.
Вика глубоко вдохнула и пошла открывать. На пороге стоял Григорий. И при виде него у нее перехватило дыхание. Он был в строгих темных брюках и белоснежной, идеально наглаженной рубашке с небрежно закатанными рукавами. Ткань натягивалась на его широких плечах, подчеркивая мощную фигуру. Борода была аккуратно подстрижена, волосы причесаны, а в воздухе отчетливо пахло каким-то хорошим, чисто мужским одеколоном. В руках он бережно держал охапку полевых ромашек.
— Привет, — сказал он, смущенно переступая с ноги на ногу и разглядывая ее сногсшибательное красное платье. — Это... это тебе.
— Привет. Спасибо, очень красивые, — Вика взяла цветы, пряча улыбку. — Заходи.
Фермер вошел, слегка пригибаясь в дверях. Увидев накрытый стол, свечи и вазу, он удивленно приподнял брови:
— Ты... это всё сама сделала?
— А кто же ещё? — усмехнулась Вика. — Садись.
Они устроились друг напротив друга. Вика разлила по бокалам вино, пододвинула поближе салат и многострадальную курицу. Григорий аккуратно, словно боясь сломать вилку своими огромными пальцами, попробовал салат и заметно расслабился.
— Очень вкусно. Правда.
Вика мысленно выдохнула. Первый рубеж был взят.
Чтобы сбить повисшее напряжение, она принялась говорить. Рассказывала о Москве, о своей работе, о том, как тяжело далось решение бросить всё и уехать в глушь, делилась планами на будущее. Она тараторила быстро, эмоционально, пытаясь заполнить любую паузу. Григорий слушал её с предельным вниманием, кивал, изредка тепло улыбался глазами. Но сам молчал как партизан.
— Ну ты чего? — наконец не выдержала Вика, шутливо всплеснув руками. — Я тебя тут в одно лицо развлекать должна? Скажи хоть что-нибудь, Кузнецов!
Он посмотрел на нее, потом на свою тарелку, словно подбирая правильные слова, и снова выдавил:
— Курица... замечательная. И платье тебе очень идет.
Вика почувствовала, как внутри начинает закипать легкое раздражение. Она весь день пласталась на кухне, воевала с духовкой, наряжалась, а этот медведь сидит и двух слов связать не может! Она уже открыла рот, чтобы колко заметить, что свидание можно считать оконченным, как вдруг... в доме с громким щелчком погас свет.
Комната мгновенно погрузилась во тьму. Лишь две свечи на столе давали слабый, подрагивающий отблеск. Вика вздрогнула, по спине пробежал внезапный холодок.
— Ой... — невольно прошептала она. — Кажется, мое ночное привидение вернулось за реваншем.
Григорий тихо, низко усмехнулся:
— Нет. Это всего лишь старые пробки выбило.
Он поднялся из-за стола и направился в коридор. Вика, не раздумывая ни секунды, бросилась следом, шурша шелком платья. Оставаться одной в темной комнате ей совершенно не улыбалось.
Григорий открыл дверцу щитка, подсветил себе фонариком телефона и начал осторожно копаться в хитросплетениях старых проводов.
— Ну что там? — спросила Вика, робко стоя у него за спиной и несмело придерживая его за локоть. От него пахло теплом, деревом и тем самым одеколоном, и этот запах странно успокаивал.
— Автомат выбило, — констатировал Григорий, поворачиваясь к ней. В полумраке прихожей его лицо казалось резким, суровым, но глаза светились удивительной мягкостью. — Но там похоже фаза подгорела. Нужно новый покупать в райцентре. Сегодня я тут ничего не сделаю, опасно.
— И что мне теперь делать? — тихо спросила Вика, глядя на него снизу вверх. — Оставаться наедине с чердачными монстрами?
Григорий сделал к ней шаг, почти вплотную. Его огромная ладонь аккуратно легла на деревянный косяк над ее головой.
— Нет, — негромко, с легкой хрипотцой ответил он. — Можешь остаться со мной. У меня свет есть.
Сердце Вики сделало кульбит и заколотилось где-то в горле.
— Ну, я даже не знаю, — включила она свою привычную столичную иронию, пытаясь скрыть волнение. — Надо подумать, кого из вас выбрать. Ты или привидение... У него хотя бы жилищных претензий ко мне нет.
Григорий посмотрел на нее серьезно, без тени улыбки. Он явно не настроен был сейчас шутить. Он ждал. Ждал ее настоящего, честного ответа.
И Вика поняла, что время игр кончилось.
Она сделала последний шаг вперед, сокращая те несколько сантиметров, что их разделяли, подняла руки и обхватила его лицо, утопая пальцами в жесткой бороде. И поцеловала его сама.
Григорий на секунду замер, словно не поверив в происходящее. А в следующий миг его мощные руки перехватили ее за талию, прижимая к себе так крепко, что у Вики перехватило дыхание. Он отвечал на поцелуй с такой накопившейся, неистовой нежностью, будто ждал этого всю свою жизнь. В темноте старой прихожей, под тихий шелест июльского ветра за окном, в этой глухой деревушке с нелепым названием Кыш, всё вдруг встало на свои места.
Она неохотно оторвалась от его губ, тяжело дыша, и прошептала:
— Это было «да».
— Что «да»? — глухо переспросил он, не выпуская ее из объятий.
— Я выбираю тебя, — улыбнулась Вика в темноте. — А не привидение.
Григорий впервые за вечер рассмеялся — легко, свободно и счастливо. Он ничего не стал говорить. Вместо этого он снова наклонился и поцеловал ее, окончательно стирая все границы между ними.
— Ты не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал он ей в губы.
Они еще немного постояли в темноте прихожей, просто обнявшись. Вика чувствовала, как под ее ладонью сильно и ровно бьется его сердце. Все ее страхи, сомнения, городской цинизм — всё это таяло и уходило. Было только это мгновение. И оно было правильным.
— Гриш, — тихо спросила она, глядя на его силуэт. — Ты... останешься сегодня?
Он внимательно посмотрел ей в глаза:
— Ты уверена, Вика?
— Абсолютно, — твердо ответила она. — Привидение подождет.
— Тогда остаюсь, — улыбнулся фермер. — Но только с одним условием. Завтра утром мы первым делом едем в город за новым автоматом для щитка. Хозяйство должно быть исправным.
Вика тихо рассмеялась:
— Обещаю.
Они вернулись в комнату к столу, где лениво догорали две свечи. Ужин давно остыл, но им обоим было уже абсолютно всё равно. Они сели на диван рядом, Григорий переплел свои широкие пальцы с её тонкой ладонью.
— Гриш, — нарушила тишину Вика, глядя на пламя свечи. — Я хочу тебе кое-что сказать. Важное.
— Я слушаю, — он повернулся к ней.
Она помолчала секунду, собираясь с духом, а потом тихо, но уверенно произнесла:
— Я хочу остаться здесь. В Кыше. С тобой.
Григорий промолчал, но его хватка на ее ладони стала еще крепче. В его душе сейчас бушевал целый шквал эмоций, а страх потерять ее наконец-то отступил, уступая место оглушительному облегчению.
— Вика... — глухо произнес он. — Ты даже не представляешь, что сейчас для меня сделала.
— Представляю, — мягко улыбнулась она, прижимаясь к его плечу.
На секунду ей показалось, что вот оно — абсолютное, выстраданное счастье. Но где-то на задворках мыслей шевельнулся легкий укол совести. Вика еще не успела рассказать ему о своем главном сюрпризе — о подписанных у риелтора документах на землю. Она решила сделать это завтра, когда в доме снова загорится свет.
Она еще не знала, какую бурю вызовет этот подарок.
Всю следующую неделю Вика жила на два дома. Свой и Гришин.
Внутренний дизайнер требовал логики и порядка, но женская гордость упрямо гнула свою линию. Вика категорически не хотела, чтобы сосед подумал, будто она вот так сразу, с вещами, готова перебраться на его территорию. Вдруг он решит, что она охотится за его домом? Или, чего доброго, за его элитным быком? Миша, конечно, был видным мужчиной и писаным красавцем, но Вика пока не была готова к столь серьезным отношениям с рогатым скотом.
Поэтому она разработала строгую стратегическую систему: день у Гриши, ночь у себя. Или наоборот. Иногда она демонстративно уходила к себе посреди ночи, шурша одеждой в темноте, исключительно ради того, чтобы не создавать впечатления, будто столичная крепость сдалась без боя. В своей пустой избе она отчаянно скучала по его тяжелым, надежным объятиям, но упрямо смотрела в потолок.
— Я должна сохранять дистанцию, — наставительно говорила она своему растрепанному отражению в зеркале каждое утро. — Нельзя, чтобы он подумал, что я уже на всё согласна.
Отражение сочувственно вздыхало, а Вика, выпив кофе, снова шла к бреши в заборе, потому что держаться дальше не было никаких сил.
К концу недели эта партизанская жизнь в стиле «и там, и сям» ее окончательно измотала. Она чувствовала себя бездомным призраком, кочующим по Кышу. К счастью, приближалась суббота — день, когда она должна была поехать в город. У нее было запланировано важнейшее, секретное дело, о котором Григорию знать пока не полагалось.
Вика в красках представляла, как вернется из райцентра, торжественно шлепнет перед ним на стол готовые документы и с радостным криком «Сюрприз!» обрушит на него весть о том, что земля теперь принадлежит ему. Она даже репетировала это представление перед зеркалом, держа в руках свернутый в трубочку журнал.
— Гриша! — чеканила она, стараясь придать лицу выражение полнейшего великодушия. — Я продаю тебе участок! Ты теперь полноправный хозяин этих соток! Ну же, падай на колени, радуйся!
Журнал молчал. Зеркало тоже. Вика решила, что для первого раза сойдет.
Григорию она лишь туманно обронила, что уезжает в город по делам «особой важности». Заявление было сделано с настолько таинственным и заговорщическим видом, что фермер помрачнел и нахмурился, но расспросами донимать не стал. Он вообще в последние дни ходил подозрительно задумчивым. Вика списывала это на суровый мужской характер — мол, человек привык годами жить бобылем, вот и переваривает новые обстоятельства в индивидуальном порядке.
На самом деле Григория изнутри пожирала совсем другая субстанция. Он был счастлив. Оглушительно, до звона в ушах счастлив. То, что Вика была рядом, засыпала на его плече и смеялась над его неуклюжими шутками, казалось ему настоящим чудом. Но под этой лавиной счастья жила глухая, подтачивающая тревога. Участок. Тот самый, из-за которого всё завертелось.
Сначала, в пылу нахлынувших чувств, он хотел во всем сознаться. Рассказать про Витькин дурацкий план, про завывания в трубе, про канистру и чердак. А потом смалодушничал. Зачем? Они ведь теперь вместе, всё сложилось удачно, так какая разница, каким именно топором была прорублена просека к этому счастью?
Однако совесть — штука зубастая. Она просыпалась по ночам, когда Гриша смотрел на спящую Вику. В лунном свете она казалась такой хрупкой, беззащитной и, главное, абсолютно доверчивой. А он продолжал трусливо молчать.
Как назло, Витька-участковый, ставший невольным соавтором этого кошмара, целую неделю не появлялся в деревне. Григорий обрывал ему телефон каждый день, но тот лишь отмахивался короткими, уклончивыми фразами.
— Витя, ты когда до меня доедешь? Мне нужен твой совет, у меня подгорает, — рычал в трубку Гриша.
— Скоро буду, Кузнецов. Занят я, проверка у нас. Жди, — бурчал мент и бросал трубку.
И вот наконец в субботу утром уазик со знакомым синим бортом затормозил у забора. Григорий вышел встречать друга и сразу понял: дело дрянь. Виктор, обычно сияющий как начищенный пятак и сыплющий дурацкими подколками, выглядел поникшим и измятым. Он молча сел за деревянный стол, уставившись в одну точку на клеенке.
— Вить, ты чего? — Григорий сел напротив. — Случилось чего на участке? В районе?
— Ничего, — глухо буркнул капитан, не поднимая глаз. — Всё штатно.
— Витя, я же вижу.
— Гриш, давай потом, а? У меня свои погремушки. У тебя у самого проблем выше крыши, давай, выкладывай, чего звонил.
Григорий тяжело вздохнул, сцепил пальцы в замок и выдал всё как на духу. Про Вику. Про их странную жизнь на два дома. Про то, что поцелуи поцелуями, а ложь про привидение и землю стоит у него поперек горла.
— Не знаю я, говорить ей или нет, Вить. Боюсь, пошлет она меня обратно к моим козам.
Виктор внимательно выслушал, хмуро покачал головой и постучал пальцем по столу:
— Расскажи. Всё расскажи, Гриня. Пока не поздно. Лучше сам, с повинной головой, чем она откуда-нибудь со стороны узнает. Женщины такое за версту чуют.
— Да откуда она узнает? — искренне удивился Григорий. — Я молчу, ты молчишь. Больше свидетелей нет.
— Ну мало ли! Земля круглая, Кыш тесный.
— Нет, Витя, — Гриша уже трижды пожалел, что открылся другу. Втайне он ждал от законника банального одобрения в духе «забудь и живи спокойно». — Всё ведь хорошо сейчас. Незачем лишний раз это болото бередить.
Виктор лишь развел руками, собираясь что-то возразить, но в этот момент дверь соседского дома хлопнула, и на дорожку вышла Вика. Она была при полном параде: легкое розовое платье, сумочка на плече, ключи от машины в руке.
Увидев участкового, она мгновенно подобралась. Между ней и Виктором с первой же секунды установилось некое подобие незримой, но осязаемой ненависти. Вика не имела прямых улик, но ее интуиция неудавшегося дизайнера и женщины прямо-таки кричала: этот мент причастен к местной чертовщине. Причем по самые погоны.
— О, Виктор Андреевич, — пропела она сладким, как перезрелая дыня, голосом, останавливаясь у беседки. — Какими судьбами? Вы часом в нашем районе поимкой привидений не занимаетесь? А то у меня тут щиток перегорел на прошлой неделе... Очень вовремя.
Виктор прищурил свои хитрые глаза и ответил в той же приторной тональности:
— Ну что вы, Виктория. Потусторонний мир — не моя юрисдикция. А что такое? Неужели у вас снова начались ночные галлюцинации? Или это Гриша вас своим фирменным сырным рассолом напоил?
Вика пренебрежительно фыркнула, смерив капитана уничтожающим взглядом, и резким шагом направилась к своим воротам, даже не удостоив Григория прощальным поцелуем. Через минуту ее машина, взметнув облако кышевской пыли, умчалась в сторону трассы на город.
Григорий тоскливо смотрел вслед тающему шлейфу пыли. Внутри все сжималось от нехорошего предчувствия. Его лучший друг и его женщина ладили примерно так же, как кошка с работающим пылесосом. Атмосфера была такой густой, что ее можно было резать тесаком.
— Ну и зачем ты зубы скалишь? — мрачно спросил он Виктора.
— А она чего закидывает? — огрызнулся мент, потирая переносицу. — Я ему, понимаешь, личную жизнь устраиваю, а она на меня как на бензоколонку при пожаре смотрит. Подозревает она меня, Гриня. Насквозь видит.
— Да ничего она не знает.
— Да по глазам вижу! Ладно, — Виктор тяжело поднялся со скамьи, одергивая китель. — Поеду я. Дел невпроворот. А ты над моими словами подумай. Запомни, Кузнецов: шило в мешке не утаишь. Правда — она как весенний навоз, все равно наружу вылезет.
Участковый сел в уазик и укатил, оставив фермера в полном одиночестве. Григорий сидел в пустой беседке, подперев голову кулаками. Мысли путались, голова гудела от этого клубка секретов, недомолвок и мужской гордости.
И в этот момент на сельской дороге снова послышался шум мотора. Но звук был совсем другим — не дребезжание отечественного автопрома Вики или Витьки, а утробный, рокот мощного дорогого двигателя.
Григорий поднял голову и замер. Сердце пропустило тяжелый удар, а затем бешено заколотилось где-то в горле. Из-за поворота медленно, плавно, словно инопланетный корабль, выплыл огромный черный внедорожник. Эту машину Гриша видел всего несколько раз в жизни, во время тяжелых судов в городе.
Глянцевый монстр остановился точнехонько у его калитки.
Передняя дверь медленно открылась. Из салона, обдав деревенский воздух ароматом удушающе-дорогого парфюма, грациозно выбралась женщина. Высокая, безупречно холеная, в безукоризненном белом брючном костюме и на умопомрачительных шпильках, которые моментально утонули в кышевской грязи.
Она брезгливо поморщилась, глядя на свои туфли, затем изящным жестом сняла огромные солнцезащитные очки и, заметив застывшего в беседке фермера, победно, хищно улыбнулась.
— Гришенька, — пропела она, направляясь к калитке покачивающейся походкой манекенщицы. — Привет, дорогой. Ну что, скучал по мне?
Григорий смотрел на нее и чувствовал, как немеют губы. На пороге его дома стояла Таня. Его бывшая жена.
Вика ехала обратно в Кыш, и губы сами собой расплывались в счастливой улыбке. Всю дорогу она представляла лицо Григория, когда он увидит документы. Как этот суровый, немногословный великан обалдеет от неожиданности. Как у него перехватит дыхание, и он наконец скажет, что она — самая лучшая женщина в его жизни. Обнимет её так крепко, что она задохнётся от этого простого, осязаемого счастья.
По дороге она заскочила в офис к Елене Сергеевне, бережно спрятала в сумку увесистый конверт и устроила себе маленький праздник. Купила новое платье — лёгкое, летящее, усыпанное мелкими полевыми цветами, бутылку хорошего вина и высокие ароматические свечи. Ей отчаянно хотелось, чтобы этот вечер стал безупречным во всём.
— Всё будет по-моему, — тихо напевала она под нос, прибавляя газ.
Впервые за долгое время Вика чувствовала абсолютную правильность своего выбора. Она сделала шаг навстречу доверию. Григорий заслужил этот подарок. Он был настоящим. Простым, прямым, не умеющим юлить и притворяться. Настоящим мужчиной, за которым можно было укрыться от любых невзгод столичного прошлого.
В Кыш она въехала ближе к вечеру. Июльское солнце лениво плавилось на горизонте, окрашивая сонные деревенские улочки в мягкий золотистый свет. Вика сбавила скорость, предвкушая встречу, но, подъехав к своей меже, внезапно замерла. У дома Григория стоял чужой автомобиль. Огромный, черный внедорожник, сверкающий лакированными боками под лучами заката.
Вика нахмурилась, паркуя свою машину.
«Может, друг какой приехал? — озадаченно подумала она. — Или Витька-участковый конфисковал у кого-то ради солидности? Удивительно».
Она вышла из салона. Кожаная сумка с документами на землю приятно утяжеляла плечо. Сердце сладко заныло от предвкушения сюрприза. Но сделать и пяти шагов к калитке она не успела.
Дверь Гришиного дома распахнулась. На крыльцо вышла женщина. Высокая, безупречно уложенная, в белоснежном брючном костюме, который казался кощунством среди кышевской пыли. Григорий, видимо, был внутри. Женщина небрежно поправила сумочку на плече и уверенно зашагала к выходу со двора. Заметив стоящую у ворот Вику, она на секунду замерла.
На её холёном лице промелькнуло мимолётное удивление. Но уже через мгновение оно сменилось хищной, понимающей ухмылкой. Она лениво оглядела Вику с ног до головы — подметила и её простое дорожное платье, и отсутствие пафосной укладки.
— А-а, я тебя узнала, — протянула незнакомка, останавливаясь у калитки и манерно склоняя голову. — Ты новая Гришенькина пассия, да? Из городских?
Вика моргнула. В груди противно, остро кольнуло предчувствие беды.
— А вы, собственно, кто? — спросила она, изо всех сил стараясь сохранить вежливый, холодный тон.
— Да так... для тебя — никто, мимо проходила, — женщина пренебрежительно махнула рукой с безупречным французским маникюром. — Ну, рассказывай, как там дела с твоим участком? Оформила уже?
— С каким еще участком? — не поняла Вика, чувствуя, как земля начинает медленно уходить из-под ног.
Женщина улыбнулась шире, и в этой улыбке было столько снисходительной жалости, что Вике захотелось закричать.
— Ты что, серьёзно не в курсе? — Гостья театрально прижала ладонь к груди. — Боже мой, какая наивность. Какая прелестная, глупая столичная дурочка. Милая, Гриша свой шанс упускать не станет. Ему этот проклятый клочок земли до зубовного скрежета был нужен под расширение его сыроварни. Вот он и решил: раз по-хорошему не отдаешь, пойдет проверенным путем. Затащил городскую девицу в койку — и дело в шляпе. И баба под боком, и сотки при ней. Всё в дом, всё в хозяйство.
Слова незнакомки вонзались в уши, как ржавые гвозди. Воздух вокруг вдруг стал вязким и горячим, дышать сделалось нечем.
— Запомни, дорогая, — продолжала гостья, явно упиваясь производимым эффектом. — Для Кузнецова в этой жизни ценность представляют только его козы и его сырные чаны. А ты... ну, так, приятное летнее развлечение.
— Кто вы? — едва слышно, одними губами прошептала Вика.
Женщина изящно поправила сползающую лямку сумки и победно сощурилась:
— Я? Его бывшая жена. Уж кому-кому, а мне ли не знать этого деревенского Отелло. Чао.
Она грациозно проплыла мимо, обдав Вику удушливой волной сладкого, приторного парфюма. Дверь внедорожника захлопнулась с глухим, сытым щелчком. Мотор взревел, и машина плавно покатилась прочь, оставляя Вику стоять посреди дороги в звенящей, оглушительной тишине.
Вика не шевелилась. В одной руке она сжимала ремешок сумки, где лежали готовые документы на передачу земли Григорию Кузнецову. В другой — глупый, шуршащий букет цветов, купленный на городской заправке. Она везла ему свою свободу, свою готовность остаться здесь, с ним.
А оказалось, что её просто использовали. Красиво, технично, по заранее расписанному сценарию.
«Может, она врет? — отчаянно забилась в голове слабая мысль. — Приехала отомстить, разрушить чужое счастье...» Но почему тогда каждое слово бывшей так идеально укладывалось в мозаику последних недель? Гришина внезапная забота, его настойчивые попытки починить забор, таинственное привидение на чердаке, из-за которого она сбежала к нему, и вечные шепотки Витьки-участкового...
Вика не нашла в себе сил переступить порог Гришиного дома. Она развернулась, мертвой хваткой вцепившись в сумку, прошла через брешь в заборе и ушла к себе. Документы полетели на стол прямо в закрытом конверте. Сама она без сил опустилась на диван, прислонившись спиной к холодной стене.
Комнату медленно затапливали сумерки, но Вика не двигалась, чтобы зажечь свет. В голове крутился ураган из обрывков воспоминаний. Неужели эти теплые, мозолистые руки, которые так бережно стирали песок с ее дурацкой книжки о расставании, просто выполняли бизнес-план? Неужели его смущенный румянец, его тихий смех, его вкуснейший сыр — всё это было лишь наживкой?
В дверь негромко, но настойчиво постучали. Вика даже не вздрогнула. Дверь приоткрылась, и в темноту прихожей вошел Григорий.
— Вик? Ты чего в темноте сидишь? — спросил он, нащупывая выключатель. Загорелась тусклая лампочка. — Я твою машину еще час назад увидел. Почему не зашла?
Вика медленно подняла на него глаза. Он выглядел уставшим, но домашним — в простых трико, с мягким взглядом.
— Устала, — тихо ответила она, чувствуя, как горло стягивает железный обруч. — Очень устала, Гриш.
Григорий подошел ближе, опустился перед ней на корточки и положил свои теплые ладони ей на плечи. От этого тепла Вику едва не затрясло — ей безумно хотелось прижаться к нему и одновременно сбросить его руки, убежать на край света.
— Важное дело в городе не выгорело? — мягко спросил он, заглядывая в ее осунувшееся лицо.
Она посмотрела на него. На эти честные, глубокие серые глаза. И внутри поднялась такая волна боли, что хотелось закричать: «Зачем ты так со мной?!» Но она лишь покачала головой:
— Не выгорело.
Гриша понимающе вздохнул, ласково погладил её по плечу:
— Ну ничего. Главное, вернулась. Пошли ко мне, я там ужин приготовил, картошку молодую сварил. Теплая еще.
Вика молча кивнула. Сил сопротивляться не было. Она шла за ним как в тумане, послушно жевала ужин, выжимала из себя дежурные улыбки и отвечала невпопад. Но внутри всё выгорело дотла. Слова его бывшей жены сидели в ее мозгу, словно глубоко забитые гвозди.
Ночью она так и не сомкнула глаз. Григорий спал рядом — шумно, спокойно, закинув на нее свою тяжелую руку. Вика лежала, глядя на бледный потолок, залитый лунным светом, и тихо ненавидела себя за то, что ей до сих пор безумно хочется уткнуться носом в его плечо и заставить весь этот кошмар исчезнуть.
Она дотерпела до первых рассветных лучей. Как только комната начала светлеть, Вика тихо выбралась из-под его руки и опустила ноги на холодный пол.
Григорий проснулся почти сразу, словно почувствовав ее уход. Он потянулся, сонно и тепло улыбнулся ей, потянувшись для утреннего поцелуя, но Вика резко отстранилась.
— Гриша, — её голос прозвучал неестественно твердо и сухо. — Нам нужно поговорить. Серьезно. Садись.
Фермер мгновенно подобрался, сонную расслабленность как рукой сняло. В его глазах заметалась тревога.
— Вик... Прямо с утра? Что случилось?
— Да, прямо с утра. — Она глубоко вдохнула, собирая остатки гордости. Посмотрела ему прямо в глаза и, не давая себе времени передумать, спросила: — Это правда, что ты начал встречаться со мной только ради того, чтобы забрать мой участок?
Слова упали между ними сокрушительным, тяжелым ударом. Григорий в секунду побледнел. Его лицо окаменело, он открыл рот, но не смог вытолкнуть ни звука. Этот сильный мужчина выглядел так, будто его застали врасплох под прицелом автомата.
— Вика... послушай, всё совсем не так... — наконец хрипло выдавил он.
— Гриша, — безжалостно перебила она. — Просто ответь. Да или нет?
— Вика, я могу объяснить...
— Да или нет?! — сорвалась она на крик, чувствуя, как на глазах закипают слезы.
Григорий медленно опустил голову, не выдержав ее взгляда. И тихо, почти беззвучно произнес:
— Да.
Вика замерла. В этот момент внутри нее окончательно обрушилось всё, что она так бережно пыталась построить последние дни. Вся ее вера в людей, вся надежда на новую жизнь в этом богом забытом Кыше раскололась на мелкие осколки.
— Зачем? — прошептала она, давясь слезами. — Неужели всё... всё это было только из-за чертовой земли?
— Это не моя идея была! — Гриша вскинул на нее умоляющий, отчаянный взгляд. — Мне Витька этот план дурацкий подсунул! Сказал, раз ты упрямая городская, надо по-другому заходить... А я, дурак, согласился! Но это только сначала было, Вика! Потом всё изменилось, клянусь тебе! Я полюбил тебя. По-настоящему полюбил!
— Ясно, — ледяным тоном отрезала она. — Всё с тобой ясно.
Не слушая больше ни слова, прямо в одной ночной сорочке, Вика вылетела из его дома. Григорий выскочил следом. Он бежал за ней по мокрой от росы траве, пытался поймать её за руку, что-то кричал, но она не оборачивалась. Вика проскочила брешь в заборе, вбежала в свои сени и с грохотом захлопнула тяжелую дубовую дверь прямо перед его носом.
Задвинула засов. Закрылась на все замки.
Снаружи Григорий отчаянно колотил кулаками в дерево:
— Вика! Открой, прошу тебя! Послушай меня! Я всё исправлю, слышишь? Мне плевать на эту землю! Я люблю тебя!
Но она закрыла уши руками. Опустившись на край кровати, Вика тупо уставилась в стену. В душе бушевала черная, холодная пустота.
«Как я могла снова так глупо, так дешево облажаться? — крутилось в голове. — Венец безбрачия, видимо, решил устроить надо мной персональное шоу. Предыдущие кавалеры хотя бы просто скрывали, что женаты. А этот превзошел всех. Разыграл целый спектакль с привидениями ради куска земли... Настоящий клад, а не мужчина».
Злость на саму себя смешивалась с невыносимой обидой. Хуже всего было то, что она действительно успела его полюбить. Успела нарисовать в голове их тихую деревенскую сказку.
А Виктор? Она ведь знала, чувствовала, что этот участковый — мутный тип. Вся его навязчивая помощь, советы, доброта — всё это было частью одного большого, циничного плана по отъему земли у городской сироты.
Стук за дверью не прекращался. Гриша продолжал звать ее, и в его голосе слышалось столько неподдельного отчаяния, что Вика на секунду засомневалась. Может, открыть? Может, дать ему договорить?
Она решительно подошла к двери и резко распахнула ее. Григорий, тяжело дышавший на пороге, осекся на полуслове.
— Почему ты не сказал, что был женат? — в лоб спросила она.
Гриша растерялся еще сильнее. Его плечи опустились.
— Откуда... откуда ты знаешь? — выдохнул он.
— Я встретила её вчера у твоих ворот, — холодно ответила Вика. — Зачем твоя жена приезжала, Григорий?
— Да я не знаю! — он в отчаянии взъерошил волосы. — Вещи какие-то старые забрать... Ничего важного! Мы с ней сто лет как не живем вместе, Вика! Мы разведены официально! Если ты из-за этого...
— Получается, ты соврал мне дважды, — тихо, со свистом выдохнула она. — Сначала про участок. Потом про жену. Промолчал — значит, соврал.
— Да не врал я про Таню! — взорвался Григорий. — Просто не говорил, потому что прошлое это! Оно значения не имеет! А про участок... Вика, да пропади он пропадом, этот кусок грязи! Мне только ты нужна, слышишь?! Только ты!
— Я всё поняла, Гриша. Свободен.
Она закрыла дверь перед его лицом и снова задвинула засов. Снаружи еще какое-то время слышались его приглушенные удары и мольбы, но постепенно всё стихло. Вика подошла к окну и увидела, как Григорий, сгорбившись и повесив голову, медленно бредет обратно к своему дому.
Она опустилась на диван и закрыла лицо руками. Перед глазами вдруг отчетливо всплыл образ Максима. Как он стоял перед ней на коленях в ее московской квартире, как умолял простить, звал замуж и обещал бросить жену...
«Может... может, предложение Максима было не таким уж плохим? — промелькнула дикая, малодушная мысль. — Там хотя бы правила игры были понятны».
Но Вика тут же мысленно дала себе пощечину.
«Да что я такое несу? Он точно так же врал! Они все врут! Абсолютно все!»
Она обхватила колени руками и замерла, глядя на лежащий на столе конверт с документами на землю. Из глаз беззвучно текли горячие слезы, оставляя влажные дорожки на щеках. Сюрприз удался. Подарок, который она так и не подарила, теперь казался ей памятником ее собственной глупости.
Она не знала, как жить дальше. И что со всем этим делать.
Григорий вернулся в свой пустой дом. Оглушительная деревенская тишина мгновенно навалилась на плечи, сдавливая виски. Он закрыл дверь, прислонился к ней лбом и тяжело, со свистом выдохнул. В груди саднило так нестерпимо, будто туда вогнали ржавый штык. Или элитный бык Миша со всего маху протаранил его своими крутыми рогами прямо под дых. Гриша не знал, что хуже. Физическую боль он бы вынес не поморщившись, но эта, глухая и удушающая, выворачивала ребра наизнанку.
Он судорожно вытащил из кармана телефон и набрал номер Тани. В трубке потянулись бесконечные, издевательски длинные гудки. Она не брала. Он набрал снова, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость, — тот же результат. Григорий сжал кулак так, что побелели костяшки, и со всей силы швырнул мобильник на старенький диван. Телефон спружинил и уткнулся экраном в подушку.
— Тварь, — хрипло прошептал он в пустоту комнаты.
Тогда он попытался дозвониться Виктору. Но трубка капитана полиции тоже упорно молчала, отзываясь лишь казенным «абонент временно недоступен». Григорий набирал и набирал, чувствуя, как бессилие перерастает в бешенство. Чёртов участковый. Мало того, что втравил его в эту яму, так еще и испарился именно тогда, когда так нужен.
Гриша тяжело опустился за кухонный стол и уставился в одну точку на клеенке. Он отчетливо понимал, что работать сегодня не сможет. Козы, дойка, сыроварня, бык — всё это, бывшее смыслом его жизни еще месяц назад, вдруг разом потеряло всякую значимость. В голове набатом стучал один и тот же образ: Викины глаза, когда она смотрела на него у порога. И её тихий, надтреснутый голос: «Я всё поняла».
Да ничего она не поняла! Она просто закрылась в раковине, выставив наружу ледяные шипы.
«Я должен вымолить у неё прощение, — упрямо подумал Григорий, сжимая кулаки. — Любым путем. Даже если придется стоять на коленях под её дверью до самого утра».
Он понятия не имел, как загладить эту вину, но сдаваться не собирался. Кузнецов отступать не умел.
Вика сидела на кровати в своей спальне, обхватив колени и уставившись в глухую деревянную стену. Она сбежала от него на рассвете, едва он выдавил это сокрушительное «да». Просто развернулась, ушла и захлопнула за собой дверь. Самое странное — она не плакала. Внутри было абсолютно пусто. Словно кто-то невидимый щелкнул тумблером и разом вырубил в ней все чувства, оставив лишь звенящее онемение. Она сидела без мыслей, без планов, тупо разглядывая узор на обоях.
Что делать дальше? Простить? Разум кричал, что это будет верхом глупости. Она ведь только-только решилась ослабить хватку, доверилась, влюбилась как девчонка... И вот закономерный итог. Как после такого вообще верить людям? Мужчинам в принципе?
Вика поднялась, дошла до рукомойника и плеснула в лицо ледяной водой. Взглянув на себя в зеркало, она вздрогнула. Из засиженного мухами зазеркалья на нее смотрела бледная, исхудавшая женщина с опухшими веками и покрасневшими глазами. И стоило этой мысли оформиться, как плотина рухнула.
Слезы хлынули из глаз нескончаемым, горячим потоком. Вика сползла по стене прямо на некрашеный пол, обхватила голову руками и зарыдала — навзрыд, громко, выплескивая всю ту боль, что копилась в ней со вчерашнего вечера. Она плакала долго, взахлеб, пока в теле не осталось сил даже на глубокий вдох.
Когда буря утихла, она кое-как поднялась, на автомате налила себе остывший чай и вдруг заметила на краю стола ту самую книгу, которую Гриша бережно принес ей пару недель назад. Розовый брошюра с издевательским названием: «Как прийти в себя после расставания: 30 шагов к новой жизни».
Вика горько, надрывно усмехнулась. Взяла её в руки и наугад открыла где-то посередине. Строчки расплывались перед глазами, но смысл врезался в сознание с беспощадной четкостью:
«В первые дни после разрыва вам будет невыносимо сложно. Может показаться, что мир рухнул, а жизнь потеряла всякий смысл. Вам будет трудно улыбаться, общаться и делать элементарные вещи. Но помните: это временно. Дайте себе время погоревать. И самое главное — категорически ограничьте любые контакты с бывшим возлюбленным».
Вика с хлопком закрыла книгу и решительно кивнула своим мыслям:
— Вот именно. Я так и сделаю. Никаких контактов. Никаких Григориев в моей жизни.
Она сидела в сгущающихся сумерках, маленькими глотками пила безвкусный чай и пыталась собрать растерзанные мысли в кучу. Но внутренний голос настойчиво и зло издевался над ней, твердя, какая же она круглая дура. Снова поверила. Снова позволила обвести себя вокруг пальца дешевыми сказками про коз и сыр.
Поздним вечером на веранде раздался тяжелый стук. Сердце Вики пропустило удар. Она знала, что это он. Гриша звал её, умолял открыть, кричал через закрытую дверь, что любит и всё исправит. Его голос, обычно такой уверенный и низкий, сейчас звучал хрипло, срываясь на глухую мольбу. Ей безумно, до дрожи в пальцах хотелось сорваться, отодвинуть засов и упасть в его объятия.
«Стоять, — мысленно приказала она себе, впиваясь ногтями в ладони. — Держи оборону. Не смей сдаваться. Сначала разберись в этом дерьме».
Она сидела на диване, сжимая кружку, и слушала, как его голос за дверью постепенно затихает. Он устал. Но не уходил, продолжая тихо бормотать:
— Вика, пожалуйста... Просто дай мне шанс всё объяснить...
И в этот момент в её руке завибрировал телефон. Вика взглянула на светящийся экран. На дисплее высветилось имя: Максим.
С того дня, когда они последний раз виделись, Максим не переставал писать. Одно-два сообщения в день — обязательно. Вика давно перестала на них отвечать и вообще хоть как-то реагировать. Это стало обычным фоном, таким же привычным, как шум ветра за окном или блеяние Мани по утрам.
Но не сегодня.
Она открыла сообщение, чувствуя, как к горлу подступает волна циничного раздражения.
Максим: «Викуся, привет. Ну как твоя деревенская жизнь? Ещё не завыла от скуки со своим местным чурбаном?»
Вика замерла. Первым порывом было заблокировать его к чертям, удалить номер и выбросить телефон в угол. Но внутри всё клокотало от обиды и унижения. Ей отчаянно, дико хотелось сделать Грише больно. Так же больно, как сейчас было ей самой. Пусть даже этот удар будет нанесен чужими, совершенно ненужными руками.
Её палец завис над клавиатурой. Сердце колотилось в горле.
Вдруг с улицы донесся знакомый натужный рев мотора. Вика осторожно приподняла занавеску и выглянула в окно. У Гришиных ворот, взметнув пыль, припарковался сине-белый полицейский уазик. Из салона выбрался Виктор. Перед тем как зайти во двор к другу, капитан быстро, воровато зыркнул в сторону Викиных окон, а затем поспешно скрылся за калиткой.
Значит, группа поддержки прибыла. Собрался консилиум заговорщиков. Будут обсуждать, как дальше обрабатывать глупую столичную штучку.
Эта картина стала последней каплей. Волна чистой, концентрированной злости затопила разум, выжигая остатки сомнений. Она вспомнила всё: Гришину ложь, его дурацкие оправдания, его «искренние» признания, которые оказались обычной тактикой по захвату земли.
Вика быстро застучала пальцами по экрану:
Вика: «Макс, привет. Дела отлично. А про деревенского дурака — это была просто шутка. Мы даже не встречались толком».
Палец на секунду замер над синей стрелкой отправки. Внутри пискнул слабый голос совести: «Это нечестно. Это грязно». Но Вика заглушила его, зажмурилась и нажала «Отправить».
Экран мигнул. Ответ прилетел практически мгновенно, будто Максим сидел и караулил её сообщение.
Максим: «Так и знал! Моё предложение всё еще в силе, малыш. В знак извинения за моё прошлое поведение предлагаю рвануть куда-нибудь отдохнуть. Подальше от этой глуши. Выбирай любое место, всё оплачу. Тебе решать».
Вика смотрела на светящиеся буквы, и в груди становилось всё холоднее. Она прекрасно знала, что Максим не развелся. Знала, что он врет точно так же, как врал всегда. Но прямо сейчас ей было плевать. Ей хотелось бежать из этого Кыша, забыть этот воздух, эти сосны, этот забор. И главное — заставить Кузнецова страдать.
За дверью наконец стихли шаги. Григорий ушел.
Вика медленно подошла к окну, скрываясь за тенью шторы. На крыльце соседнего дома, опустив голову на руки, сидел Гриша. Рядом с ним стоял Виктор, тяжело положив ладонь ему на плечо. Оба выглядели на редкость паршиво.
— Ну что? — прошептала Вика, прислонившись лбом к прохладному стеклу. — Не может твой дружок подсказать, как теперь быть? Какую еще сказку сочинить?
Но вопреки злости, вид сгорбленного, сломленного Григория отозвался в её собственном сердце глухой, ноющей физической болью. Ей было жаль его. И от этого собственная слабость злила её еще сильнее.
Вика снова перевела взгляд на экран телефона. Строчка от Максима «Выбирай любое место, тебе решать» тускло светилась в полумраке.
Она решительно набрала короткий ответ, занесла палец и нажала «Отправить».
Решение было принято. Точка невозврата пройдена.
Витя и Гриша молча сидели в беседке. Григорий застыл с абсолютно отсутствующим видом: смотрел в одну точку на клеенке и, казалось, не замечал ничего вокруг. Рядом с ним на столе сиротливо остывала тарелка с нетронутой вечерней картошкой. Капитан полиции Виктор Андреевич уже всё знал. И чувствовал себя так, словно его живьем закатывают под асфальт.
Тяжело вздохнув, участковый подошел к столу и сел напротив друга. Тот даже головы не поднял.
— Всё узнала? — негромко спросил Витя, хотя и без того прекрасно знал ответ.
Гриша медленно поднял глаза. В их серой глубине плескалась такая глухая, ледяная пустота, что видавшему виды менту на секунду стало по-настоящему жутко.
— Да, — тихо обронил Гриша.
— Откуда? — Витя сглотнул ком в горле. Он знал, как это произошло, но ему требовалось услышать это от друга.
— Танька приезжала, — Григорий цедил слова медленно, будто каждое из них весило по пуду. — Неужели это она ей вывалила?.. Но откуда, Вить? Откуда Танька вообще могла узнать про наш план с участком?
Последние слова он произнес чуть громче. Это был короткий, болезненный всплеск эмоций, но уже через секунду лицо Гриши снова приняло безразличное, окаменелое выражение. Он словно выключил внутри себя рубильник, чтобы не сойти со ума от боли.
Виктор открыл было рот. Ему отчаянно хотелось поддержать друга, найти какие-то правильные, ободряющие слова, но в голову ничего не шло. Он ведь предупреждал Кузнецова. Твердил ему всю неделю: расскажи сам, пока не поздно, пока не рвануло. Но Гриша не послушал. И теперь рвануло так, что завалило обоих.
— Это я виноват, — наконец выдавил Витя. Его обычно уверенный голос заметно дрогнул.
— Ой, брось, Вить, — Гриша устало махнул рукой. — Да, это ты мне посоветовал «замутить» с Викой ради земли. Но соглашался-то я сам. Своей головой думать надо было. Так что успокойся, зла не держу.
— Нет, Гриня... — Витя покачал головой, чувствуя, как внутренности стягивает тугой узел раскаяния. — Ты не понимаешь. Это я виноват. Напрямую. Я рассказал Таньке про участок и про весь наш план.
Гриша замер. Каждое сухожилие на его шее натянулось. Он медленно поднял голову и в упор уставился на друга. В его глазах появилось новое, куда более страшное чувство. Острая, жгучая боль предательства.
— Ты? — глухо переспросил он. — Ты рассказал ей? Моей бывшей жене?
— Я не хотел, клянусь! — Витя заговорил быстро, глотая окончания слов и захлебываясь собственными оправданиями. — Мы с ней встретились в городе... начали разговаривать. Она расспрашивала, как у тебя дела, как ферма. Я не знал, что эта гадина задумала! Она просто спросила, крутишь ли ты еще с кем-то, а я... я и ляпнул. Думал, раз вы разведены давно, то это уже вообще никакого значения не имеет!
— Ты рассказал ей про участок? — голос Гриши упал до опасного, утробного баса.
— Да, — Виктор отвел взгляд и понуро опустил голову. — Я сказал, что ты начал встречаться с городской только из-за этих соток. И что это вообще была моя идея. Я идиот, Гриш. Конченый идиот. Я и подумать не мог, что она сорвется, примчится сюда в Кыш и вывалит всё твоей Вике!
Григорий смотрел на него в упор и молчал. Участковый подсознательно ждал чего угодно: крика, мата, тяжелого удара в челюсть — у Гриши ведь кулаки величиной с пивную кружку. Но фермер просто сидел и смотрел. И в этом взгляде было столько разочарования, что у Виктора внутри всё перевернулось.
— Ты знал, что она спит и видит, как мне отомстить за развод? — негромко спросил Гриша.
— Да нет же! — Витя отчаянно замотал головой. — Она завелась, только когда про Вику услышала! Я пытался её на место поставить, видит Бог! Сказал, что если еще раз увижу её в нашем районе, то... — он осекся, подбирая приличные слова. — Но она, стерва, подгадала момент. Приехала за моей спиной.
— И ты меня даже не предупредил, — это был не вопрос. Гриша констатировал факт ровным, безжизненным тоном.
— Я хотел! — Витя порывисто подался вперед и схватил друга за рукав рабочей куртки. — Честное слово, хотел! Но до последнего надеялся, что она не решится на такую низость. И вообще... я просто не знал, как тебе сказать, что мы с ней... что она и я...
— Что вы вместе, — безжалостно закончил за него Григорий.
— Да, — тихо выдохнул Витя, отпуская его рукав. — Мы начали встречаться. Я молчал, потому что... ну, она твоя бывшая. Думал, ты взбеленишься, обидишься. Но я никогда не хотел тебя предавать, Гриня. Правда. С землей этой просто глупость вышла, язык мой поганый...
Гриша молчал, глядя мимо друга. В его голове за эти несколько секунд пронеслась вся их жизнь. Двадцать лет дружбы. Они ведь с Витькой через такое горнило прошли: вместе в армию призывались, вместе девок в юности караулили, делились последней копейкой, когда ферма только строилась. Витя обмывал с ним каждую купленную корову, поддерживал во время тяжелого развода с Таней. Он был единственным человеком на земле, которому Гриша доверял безоговорочно.
— Ты должен был сказать, — наконец хрипло произнес Григорий. — Ты обязан был рассказать мне про Таньку. И про то, что сболтнул ей лишнего. Я бы понял тебя, Вить. Я бы всё понял. Мы бы что-нибудь придумали.
— Я знаю, — Витя сжал зубы, борясь с подступившей к горлу сухостью. — Испугался я. Подумал, ты меня слушать не станешь. Я эту кашу заварил со стратегией, мне её и расхлебывать.
Капитан полиции решительно вскинул голову, глядя на друга:
— Гриня, я всё исправлю. Слышишь? Я сейчас сам пойду к Вике. Всё ей растолкую, на пальцах объясню! Скажу, что это я — скотина и заговорщик, что ты ни при чем. Расскажу, как ты из-за нее с ума сходишь, что ты любишь ее по-настоящему! Она поймет, она баба умная...
Виктор ждал бурной реакции, но Гриша лишь тяжело, надсадно вздохнул. Отрешенно посмотрел на забор и тихо, без эмоций произнес:
— Уходи, Вить.
Участковый опешил. Таким Кузнецова он не видел никогда в жизни. Не яростным, не ломающим мебель, а пустым. Словно из сильного мужчины выкачали весь воздух. Григорий поднялся из-за стола и, не оборачиваясь, направился к крыльцу своего дома.
— Гриша, подожди! — Витя вскочил со скамьи и бросился следом. — Я же помочь хочу! Всё улажу, ты только скажи, что делать!
Но Гриша шел вперед, словно не слыша шагов за спиной. Он поднялся по ступеням, вошел в дом и закрыл тяжелую дверь прямо перед носом друга. Послышался глухой щелчок засова.
Виктор остался стоять на крыльце. Сквозь деревянную обшивку он отчетливо слышал прерывистое, тяжелое дыхание друга. Рука потянулась постучать, но так и замерла в воздухе. Витя понял, что лимит доверия исчерпан полностью.
— Гриш... — негромко, почти шепотом позвал он, прислонившись к косяку. — Я не хотел тебе зла. Честное слово. Ты же знаешь, я всегда за тебя горой... Я всё равно всё исправлю, слышишь?
За дверью ответом ему была лишь глухая, мертвая тишина.
Григорий остался стоять в темной прихожей. Он прислонился спиной к бревенчатой стене и медленно сполз по ней на пол. Сел, обхватив колени руками, и тупо уставился в половицу. Из-за двери еще доносились приглушенные оправдания Витьки, его сбивчивые обещания всё уладить.
Но Гриша уже не вслушивался в этот шум. Он думал о том, как легко и в одночасье можно лишиться абсолютно всего, что составляло твою жизнь. Любимая женщина, с которой он только-только узнал, что такое настоящее счастье. И лучший друг, который в миг превратился в бывшего. Двадцать лет преданной мужской дружбы — коту под хвост.
То, что Витька сошелся с Танькой... Гриша не был против. К бывшей жене у него давно не осталось ничего, кроме легкого недоумения. Пусть бы они хоть с местным козлом на пару жили. Но то, что лучший друг скрывал это за его спиной, — ранило наотмашь. А то, что Витя сдал Таньке все карты про Вику и участок... Это было самым настоящим предательством. Настоящие друзья так не поступают. Не после армии, не после двадцати лет общего пути.
А его «помощь»? Пусть засунет её себе в кобуру. Гриша сам во всем разберется. Или не разберется вовсе.
Он сидел на полу в полумраке коридора, чувствуя, как мысли путаются, а в голове воцаряется звенящий вакуум.
Вскоре на улице послышался натужный рев мотора уазика. Витя уехал.
Григорий с трудом поднялся, дошел до кухни, взял с дивана брошенный телефон. Пальцы зависли над Викиным контактом. Ему безумно хотелось набрать её номер, написать хотя бы несколько слов. Но что он мог ей сказать? Прости? Он это уже говорил. Что любит её больше жизни? Она теперь решит, что это очередная часть его хитроумного плана по захвату земли.
С тихим рыком он отбросил мобильный обратно на диван и снова опустился на пол прихожей, пряча лицо в ладонях.
В это же время Вика сидела на своей маленькой кухне и, не мигая, смотрела на экран телефона.
Она уже написала Максиму свое окончательное согласие. Пальцы сами отстучали короткое подтверждение. А следом, поддаваясь какому-то злому, отчаянному порыву, она отправила еще одно сообщение:
Вика: «Хочу куда-нибудь на море. И как можно быстрее. Подальше отсюда».
Она заблокировала экран и положила телефон на стол. В груди было холодно, пусто и мертво. Вика повернула голову к окну, рассеянно глядя на Гришин пустой двор, на покосившийся забор, через который они так легко бегали друг к другу, на белых коз, лениво бродящих среди сорной травы.
Всё это стало ей родным. Каждая травинка, этот глупый деревенский воздух, этот суровый сыровар. Но теперь нужно было уезжать.
Она бежала назад, в привычную московскую ложь, просто потому, что местная правда оказалась слишком болезненной. И Вика совершенно не представляла, как ей жить с этой пустотой дальше.
Максим прекрасно понимал: ковать железо нужно, пока женщина горяча. Едва получив от Вики согласие, он тем же вечером забронировал две путевки на элитный морской курорт, наскоро сочинил жене легенду про срочную командировку в филиал и с самого утра рванул в Кыш. Дорога предстояла долгая, но Макс не чувствовал усталости. Внутри него горел азарт прирожденного охотника. Он чуял, что Вика сейчас разбита, уязвима, и это был его идеальный, возможно, единственный шанс вернуть её.
Он и сам не мог толком объяснить, почему она так глубоко запала ему в душу. Будь он свободен — давно бы женился на ней, но увы и ах, как говорится. Не судьба. Разводиться с женой и пилить нажитое имущество, теряя половину бизнеса, Максим не собирался. Слишком много стояло на кону. Поэтому он был готов мчаться за Викой хоть на край света, стоило ей дать зеленый свет, но на своих, удобных условиях.
«Любят одних, а женятся на других», — всплыла в голове циничная, но удобная фраза, пока его представительский внедорожник на всех парах несся по загородной трассе. Макс был с ней полностью согласен. Он ведь не виноват, что женат, со всяким бывает. Но он искренне надеялся, что Вика перегорит, успокоится и согласится просто ждать его мифического развода. Может, со временем они даже станут семьей... в каком-то смысле.
Максим тряхнул головой, отгоняя лишнюю философию. Сейчас главное — вырвать её из лап этого деревенского чурбана, а дальше он всё красиво обустроит.
Бросив быстрый взгляд на дорогу, он прямо на ходу набрал сообщение, наплевав на правила безопасности:
Максим: «Я уже в пути, скоро буду. Безумно соскучился, Викусь».
Вика сидела на кухне и молча смотрела на собранный чемодан. В него уместились все вещи, которые она привезла с собой в эту глушь. Всё, кроме одной детали.
На краю стола осталась лежать розовая книжка в мягкой обложке про «30 шагов к новой жизни». Вика не хотела брать её с собой. Книга слишком пахла Гришей, его неловкой заботой, его домом. От этого бумажного прямоугольника веяло такой невыносимой болью, что Вика боялась даже прикоснуться к нему.
В глубине души она понимала, что совершает колоссальную, возможно, самую страшную ошибку в жизни. Разум шептал, что нужно остаться. Выслушать. Перебеситься пару дней, поговорить лицом к лицу, но никак не сбегать вот так, очертя голову.
Внутри неё шла яростная, изматывающая война. Одна половина души отчаянно кричала: «Останься! Он любит тебя! Григорий заслуживает хотя бы одного шанса всё объяснить!» Но вторая, раненая и озлобленная, шипела в ответ: «Ты снова поверила сказкам. Снова дала себя обмануть и растоптать. Беги, пока можешь спасти остатки гордости».
И преодолеть этот ледяной барьер Вика была не в силах.
В детстве ей всегда казалось, что отец предал её. Просто взял и бросил. Он наотрез отказался переезжать в город вслед за матерью, упрямо остался в своей захолустной деревне, развалив семью на куски. Как ни пыталась Вика повзрослеть и переосмыслить ту ситуацию — детская обида никуда не делась. Отец бросил не просто мать. Он бросил её саму, маленькую Вику. И ради чего? Ради старого бревенчатого дома, огорода и копеечной должности сельского учителя? Неужели его собственная дочь стоила в его глазах дешевле, чем эта земля?
А потом каждый мужчина, которого она встречала на своем пути, будто по какому-то злому року повторял этот сценарий, предавая её еще изощреннее. Именно поэтому Вика когда-то и выдумала эту глупость про «венец безбрачия». Свалить всё на проклятие было гораздо легче, чем смириться с жестокой реальностью.
«Тебя никто никогда не полюбит по-настоящему, — ядовито шептал внутренний голос. — Ты всегда будешь на втором месте. Всегда найдется что-то более важное, чем ты».
Так продолжалось до тех пор, пока в её жизни не появился Кузнецов. Такой простой, прямой, надежный, как скала. Мужчина, который говорил то, что думает, и не пытался казаться кем-то другим. Но и его искренность оказалась искусно разыгранной картой. Гриша, точь-в-точь как её отец, променял её на эти несчастные сотки. На проклятую землю.
Круг замкнулся. С чего всё началось, тем и закончилось.
Но уезжать просто так Вика не собиралась. На комоде лежал плотный конверт с документами на оформление участка — она так и не распечатала его. Вика решила, что отдаст их Грише перед самым отъездом. Раз уж он так старательно играл в любовь ради этой земли, раз так изощренно её очаровывал... Что ж, он заслужил свою награду. Пусть забирает.
Внезапно Вика почувствовала, что по щекам текут горячие, соленые слезы. Она зло вытерла их тыльной стороной ладони, чтобы Максим ничего не заметил, и в последний раз медленно обошла притихший дом.
— Вот и всё, — тихо прошептала она в пустоту комнат. — Я уезжаю. Наконец-то.
В этот момент с улицы донесся резкий, требовательный автомобильный гудок. Сердце Вики болезненно сжалось. Приехал.
Она глубоко вздохнула, натянула на лицо маску абсолютного безразличия, подхватила чемодан и вышла на крыльцо. У калитки сверкал лакированным боком огромный внедорожник Максима. Заметив его ухмыляющееся лицо за стеклом, Вика помахала ему рукой и крикнула самым легким, беззаботным голосом, на который только была способна:
— Макс, привет! Я сейчас, только соседу документы передам и сразу к тебе!
Она уверенно спустилась по ступеням и быстрым, решительным шагом направилась к бреши в заборе, крепко сжимая в руке конверт.
На крыльце соседнего дома стоял Григорий. Увидев роскошную городскую машину и Вику с чемоданом, он мгновенно всё понял.
Вика уходит. Навсегда.
Вика подошла к забору и протянула Григорию плотный белый конверт.
— Это должен был быть сюрприз, — она горько, надрывно хмыкнула, — но всё сложилось совсем не так, как я планировала. Так что держи. Заслужил. Честным трудом заработал.
Гриша даже не пошевелился. Его руки безвольно висели вдоль тела. Он смотрел мимо конверта — на хищный силуэт Максима, курящего у дорогой машины, и не делал ни единого движения навстречу.
— Да бери же, — Вика с силой ткнула жестким краем конверта ему в грудь. — Ты же этого так отчаянно хотел последние недели! Всё ради этих соток, верно? Забирай!
— Я же тебе уже сказал, — Григорий наконец перевел на нее потемневший, тяжелый взгляд. — Мне этот кусок грязи без тебя даром не нужен. Забирай свои бумаги и езжай. Не трать время.
Вика вспыхнула порохом за долю секунды. Какая поразительная гордость! Сначала обманывает, использует, крутит роман с ней, а теперь стоит на крыльце как оскорбленная невинность, выставляя ее виноватой во всех смертных грехах.
Сдерживая подступившие слезы, она с силой швырнула конверт на деревянные ступени прямо к его ногам.
— Всё равно заберешь. Не пропадать же стараниям. Чтобы весь этот цирк с привидениями на чердаке хотя бы окупился!
— Значит... для тебя всё это было просто цирком? — тихо, сдавленно спросил Гриша.
На мгновение Викино сердце болезненно пропустило удар. Внутри нее всё отчаянно умоляло прекратить этот нелепый, жестокий фарс. Простить его. Обнять. Да пусть он сам сделает хоть шаг! Пусть схватит ее за руку, утащит в дом, запрет на все замки, сделает хоть глупость, но покажет, что она действительно ему дорога!
Но Гриша продолжал стоять неподвижной каменной глыбой.
А из-за забора снова донесся резкий, требовательный и невероятно наглый гудок внедорожника. Максим торопил.
— Тебя там кавалер заждался, — ехидно, сквозь зубы процедил Григорий, кивая на дорогу.
Последние капли Викиного сомнения испарились, сменившись жгучей обидой. Она резко развернулась и зашагала к калитке. Гриша, словно привязанный на невидимый трос, медленно пошел следом, сам не понимая, зачем идет провожать свое крушение.
Максим уже выбрался из салона. Попирая лакированными туфлями деревенскую пыль, он брезгливо оглядывал Гришин двор и старый колодец. Заметив Вику, он тут же расплылся в широкой, торжествующей улыбке:
— Викусь, ну ты чего так долго? Солнце садится, пора ехать.
— Да иду я, иду, — раздраженно бросила она, чувствуя себя невероятно паршиво.
Она подошла к Максу и позволила ему притянуть себя за талию. Механически, без малейшего удовольствия, просто чтобы доказать стоявшему в трех метрах фермеру, что у нее всё прекрасно. Гриша смотрел на эту сцену в упор. Ни один мускул не дрогнул на его суровом лице, но пальцы в карманах сжались в кулаки с такой силой, что затрещали суставы.
— Ну, прощай, Кузнецов, — Вика повернулась к нему и коротко махнула рукой.
Она уже взялась за ручку пассажирской двери, как вдруг из-за крутого поворота, бешено ревя мотором, вылетел сине-белый полицейский уазик. Пыля и тормозя, он лихо развернулся поперек дороги, намертво заблокировав выезд представительскому внедорожнику Максима.
Из кабины стремительно выскочил Витя. Он был при полном параде: портупея затянута, фуражка сидит как влитая, лицо выражает крайнюю степень государственной важности. Вика озадаченно нахмурилась.
— Так, а что это у нас тут происходит? — строго осведомился капитан полиции, уверенно шагая к компании.
Максим недовольно хмыкнул. Столичный бизнесмен представителей провинциального закона не уважал в принципе.
— Ничего особенного, командир, — развязно бросил он, туша окурок о подошву. — Мы уже уезжаем. Освободи проезд.
— А вы куда это собрались, гражданка? — проигнорировав Макса, строго спросил Витя, уставившись на Вику.
Она опешила от такой беспардонности. В голове мгновенно вспыхнула паническая мысль: «Опять они с Гришей какую-то схему провернули!»
— Я возвращаюсь в Москву, — твердо отрезала она. — До свидания, Виктор Андреевич. Желаю вам побольше висяков и нераскрытых дел.
— А вот тут я с вами категорически не согласен, — Витя картинно поправил козырек фуражки. — Как раз одно особо тяжкое дело я намерен раскрыть прямо здесь и сейчас.
Он обвел присутствующих тяжелым, протокольным взглядом и остановился на онемевшей Вике.
— Гражданка Виктория, вынужден сообщить, что на вас поступило официальное заявление в органы внутренних дел. Поэтому, извините, отпустить вас за пределы Кыша я не имею права. Хотя, видит бог, сам бы спал спокойнее, если бы вы отсюда уехали.
— Что?! — Вика вытаращила глаза. — Какое еще заявление? Ты что несешь?
Она лихорадочно попыталась вспомнить свои деревенские приключения. Ну не из-за голых же нудистов на речке ей шьют уголовку? Она их даже пальцем не тронула!
— Слышь, ты, старлей, это что за клоунада? — грубо влез Максим, делая шаг вперед и пытаясь задавить провинциала авторитетом.
— Тихо, гражданин, не мешайте следственным действиям, — холодно осадил его Витя, даже не повернув головы. — Придется задержать вас, Виктория, до выяснения всех обстоятельств.
— Да ни за что! — вскипела Вика. Она резко повернулась к застывшему в стороне фермеру: — Гриша! Это твоих рук дело? Твоя очередная дурацкая выдумка?!
Но Григорий выглядел ошарашенным не меньше её. Он растерянно переводил взгляд с торжествующего участкового на взбешенную Вику, и на его лице читалось полнейшее непонимание происходящего.
Максим решил окончательно взять инициативу в свои руки:
— В каком конкретно правонарушении вы обвиняете мою девушку? Формулируйте быстро, у нас самолет.
Виктор тяжело, со свистом вздохнул, выдержал паузу и с максимально серьезным, скорбным лицом выдал:
— Пострадавшая сторона утверждает, что гражданка Виктория совершила дерзкое хищение... козы. Крупный ущерб личному подсобному хозяйству.
На пыльной сельской дороге установилась мертвая, звенящая тишина. Кажется, даже сосны на холме перестали шуметь, прислушиваясь к этому юридическому шедевру.
Первым из ступора вышел Максим. Он издал короткий, нервный смешок.
— Это че, розыгрыш? Какая, к черту, коза? Зачем Вике коза?!
— Ну, следствию это еще предстоит выяснить, — невозмутимо пожал плечами Витя, заложив руки за спину. — Может, ради молока. Может, на мясо. А может, тут вообще имеет место жестокое убийство животного на почве ревности к подсобному хозяйству.
Он многозначительно прищурился на Вику, и та почувствовала, как кровь приливает к лицу от дикой, неописуемой ярости.
— И кто же у нас «потерпевший»? — с вызовом спросила она, едва сдерживая желание запустить в участкового своей сумочкой.
Витя быстрым, поощряющим кивком указал на Гришу:
— Гражданин Кузнецов Григорий Юрьевич. Лично подал рапорт о пропаже ценного рогатого имущества и указал на вас как на главного подозреваемого.
Вика решительно сделала три шага, сокращая дистанцию, и заглянула Грише прямо в глаза.
— Это правда? — спросила она тихо, но в этой тишине отчетливо звенела сталь. — Ты действительно написал на меня заявление? Ты сказал ему, что я украла у тебя козу, Гриша?
Григорий молчал. Он смотрел в ее пылающие гневом глаза и не произносил ни слова. На его лице не отражалось ни тени радости от Витькиной «спасительной» авантюры, только безграничная, вековая усталость.
Участковый Витя, заметив это глухое молчание друга, начал всерьез нервничать. План трещал по швам. Кузнецов упорно не хотел включаться в игру. Витя топтался у уазика, мысленно умоляя своего упрямого друга очнуться:
«Ну давай же, Гриня, очнись! — кричал он про себя. — Ты же любишь ее! Хватай этот шанс, подыграй мне! Сделай хоть что-нибудь, черт тебя дери, только не молчи!»
Григорий наконец сбросил с себя оцепенение. До этого момента он упрямо молчал. Он всегда считал себя человеком честным, прямым как рельс. Он органически не переносил вранье и верил, что правда — единственный ключ к нормальной жизни. Но так было до того, как он поддался на уговоры Витьки, ввязался в глупую авантюру с землей и по уши влюбился в Вику. Эта женщина изменила его до неузнаваемости.
Он посмотрел на неё. Видел, как она кипит от злости, как совершенно точно его ненавидит и хочет убраться отсюда подальше с этим лощеным городским козлом. И Гриша понял, что если промолчит сейчас, то потеряет её навсегда. Внутри него словно сработал предохранитель.
— Да, это правда, — твердо произнес он, глядя Вике прямо в глаза. — Маня пропала сегодня утром. И я заявляю, что это гражданка Виктория её украла. У нее с моей козой всегда была острая личная неприязнь.
Вика почувствовала себя так, словно ей с размаху дали под дых. Значит, вот как он решил играть? Снова сговорился со своим дружком-полицейским, и они опять разыгрывают перед ней этот дешевый сельский спектакль! Но на этот раз они перешли все границы, пришив ей уголовку из-за несчастной рогатой Мани.
Она яростно развернулась к Максиму:
— Макс, не слушай этот бред. Садись в машину, мы уезжаем!
Максим уже открыл было рот, чтобы согласно кивнуть и убраться из этого сумасшедшего дома, но Витя безжалостно перебил его:
— Гражданин Максим... не знаю, как вас там по батюшке. Если вы сейчас решите покинут место проведения следственных действий, мне придется задержать и вас как соучастника. А в таком случае я буду обязан уведомить ваших близких родственников. Например, законную супругу. Позвоню ей лично из отделения, сообщу, что муж задержан в Кыше в компании подозреваемой в краже скота. Вас такой расклад устраивает?
Макса такой расклад не устраивал категорически. Жена, конечно, догадывалась о его интрижках на стороне, но быть пойманным с поличным провинциальным ментом, да еще и впутаться в скандал с воровством коз — это полностью разрушило бы его репутацию и бизнес. Он мгновенно побледнел, замялся, переступил с ноги на ногу в своих пыльных туфлях и развел руками, пряча глаза:
— Вик... давай так. Ты сначала тут сама разберись на местном уровне, а потом набери мне, ладно? Я в городе буду ждать.
— И то верно, — понимающе закивал Витя. — На кой вам в столице воровка мелкого рогатого скота?
Участковый шагнул к Вике и деликатно, но крепко взял её под локоть:
— Виктория, будьте так любезны, пройдите в патрульный автомобиль. Проследуем в отделение.
Он указал на заднюю дверь уазика. Вика резко дернула рукой, вырываясь из его хватки:
— Нет! Я с тобой в эту колымагу не сяду!
Виктор тяжело вздохнул, сокрушенно покачал головой, а затем картинным жестом потянулся к поясу. На солнце хищно и холодно блеснули стальные наручники. Капитан полиции твердо вознамерился помирить этих упрямцев, даже если ради этого придется пойти на должностное преступление.
— Тогда поедете в браслетах, — жестко, без тени улыбки отрезал он. — И я не шучу, Виктория. Оформлю по всей строгости.
Посмотрев в его решительные, холодные глаза, Вика поняла: этот сумасшедший действительно защелкнет на ней сталь и запихнет в машину силой. А Макс... Макс её не спасет. Она бросила быстрый взгляд на своего столичного «защитника» — тот трусливо жался у своего внедорожника, даже не думая вмешиваться. Как же быстро он дал заднюю!
Испепелив Гришу яростным взглядом, Вика сама решительно шагнула к уазику. Витя услужливо распахнул перед ней скрипучую дверь и попытался придержать за локоть, помогая забраться на высокое сиденье, но Вика с силой оттолкнула его руку.
— Сопротивление сотруднику полиции при исполнении — статья 318 УК РФ, между прочим, — добродушно пробормотал Витя, закрывая дверь.
Вика поудобнее устроилась на жестком дерматиновом сиденье и уставилась в одну точку. В голове крутился один единственный вопрос: «Как я вообще докатилась до такой жизни?» Неужели её выдуманный «венец безбрачия» действительно решил отыграться на ней по полной программе?
Она посмотрела через мутное стекло на Максима. Тот стоял с подчеркнуто безразличным видом, спешно протирая фары носовым платком и делая вид, что вообще не имеет отношения к происходящему. Он бы давно улетел отсюда, сверкая пятками, да припаркованный поперек дороги уазик не давал выехать. Спасать её он точно не собирался. И теперь этот пафосный индюк наверняка думает, что она на досуге промышляет воровством коз у соседей. Смех сквозь слезы.
Витя подошел к водительской двери, задорно подмигнул Вике через стекло и уселся за руль. Повернувшись назад, он зычно крикнул:
— Эй, потерпевший! А ты чего стоишь? А ну марш в машину!
Григорий только этого и ждал. Он быстро обошел патрульный автомобиль, рванул на себя заднюю дверь и размашисто уселся на сиденье рядом с Викой.
— Ну, вот теперь все в сборе, — довольно подытожил Витя, заводя тарахтящий мотор. — Едем в дежурную часть оформлять показания. Гражданка подозреваемая, чистосердечное признание облегчит вашу участь.
Вика лишь презрительно хмыкнула и отвернулась к окну. Ей отчаянно хотелось казаться ледяной, неприступной и бесконечно далекой, но сидевший вплотную Гриша мешал сосредоточиться. От его плеча исходил такой знакомый, родной запах — сосновых опилок, парного молока и нагретого солнцем сена. Вика до скрипа сжала зубы, злясь на саму себя за то, что вообще замечает эти глупые запахи. Она злилась на Гришу, на наглого участкового, на трусливого Макса и на весь этот проклятый Кыш.
Она прекрасно понимала: как только уазик отъедет, Макс тут же развернется и умчится в Москву. И она останется одна. Но возвращаться к Грише она не собирается. Доедет до райцентра, выйдет у автовокзала, сядет на любой проходящий автобус — и поминай как звали.
Уазик шумно катил по ухабистой проселочной дороге, обдавая придорожные лопухи пылью. В салоне было душно, и Вика с силой дернула вниз ручку стеклоподъемника.
— Попытка побега через оконный проем? — тут же пошутил через плечо Витя.
Вместо ответа Вика со всей силы пнула водительское сиденье снизу. Участковый от неожиданности подпрыгнул и едва не упустил руль.
— Ой, извините, — притворно-сладким голосом пропела Вика. — Судорога. Ногу свело.
Витя лишь тихо хмыкнул, возвращая контроль над дорогой.
Если бы кто-то в этот момент заглянул в душу угрюмого фермера Гриши, то поразился бы: Кузнецов сейчас был абсолютно, безгранично счастлив. Его лучший друг, пусть и таким безумным способом, снова был рядом. Любимая женщина — на расстоянии вытянутой руки. И они снова общаются! Да, конечно, стоило сделать скидку на то, что Витюня ее «арестовал», а сам Гриша обвинил ее в краже козы, но это были такие мелочи по сравнению с возможностью просто дышать с ней одним воздухом.
Пользуясь моментом, Гриша осторожно попытался накрыть её тонкие пальцы своей широкой, мозолистой ладонью. Вика тут же с силой хлопнула его по руке и наградила таким испепеляющим взглядом, что фермер послушно отстранился.
«Ничего, — упрямо подумал Гриша, пряча улыбку в усах. — Теперь точно никуда не денешься».
Он вдруг понял, что у него на ферме еще полно ценного имущества, которое Вика чисто теоретически могла «украсть», а Витька с удовольствием выпишет еще десяток ордеров на ее задержание.
Они выехали на асфальтированную трассу. В салоне воцарилось тяжелое, напряженное молчание. Неожиданно уазик плавно съехал на обочину у самой кромки густого соснового леса. Витя заглушил мотор, выдернул ключ из замка зажигания и небрежно бросил через плечо:
— Я сейчас. Ждите здесь.
Он быстро выбрался из кабины и уверенной походкой скрылся за густыми ветками деревьев.
Вика ошеломленно смотрела ему вслед. Комедия абсурда продолжалась.
— Это еще что такое? Он куда пошел? — не выдержала она.
— Не знаю, — честно ответил Гриша, поворачиваясь к ней. — Наверное, в лес. По делам службы.
Они остались вдвоем. В тесном пространстве замершего автомобиля повисла густая, звенящая тишина. Вика упрямо смотрела прямо перед собой на лобовое стекло, а Гриша, не отрываясь, смотрел на ее профиль. Воздух между ними казался настолько наэлектризованным, что, казалось, чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух.
Вика сидела на заднем сиденье уазика, упрямо глядя в окно и ожидая возвращения Виктора. Прошло минут десять, но участкового все не было. Тишина внутри замершего автомобиля становилась просто невыносимой, удушающей. И только сейчас, среди этого липкого молчания, Вику вдруг прошиб холодный пот: она вспомнила, что оставила паспорт в сумочке, а сама сумочка так и осталась лежать на тумбочке в прихожей дома Кузнецова. И что она скажет в дежурной части? Как объяснит, что у нее нет документов?
Григорий сидел рядом и молчал. Он отчаянно не знал, с чего начать разговор. Особенно теперь, когда Витя с его легкой руки выставил Вику воровкой мелкого рогатого скота.
— Вик... — негромко позвал он, нарушая тишину.
— Замолчи! — резко, со злостью оборвала его она. — Просто ничего не говори. Даже не вздумай оправдываться! Сначала влюбил в себя, потом нагло обманул с этой землей, а теперь и вовсе выставил перед всеми воровкой коз. Еще и мента своего подговорил разыграть этот цирк!
— Да не подговаривал я его, — попытался вклиниться Гриша, приподняв ладони. — Клянусь тебе, он сам всё это на ходу выдумал!
— Не оправдывайся, врун! Я на твоего Витю официальное заявление в прокуратуру напишу, пусть с него погоны снимут за такое самоуправство. Вот тогда попляшет!
— И пиши, правильно сделаешь, — неожиданно поддакнул Гриша. В его голосе тоже прорезалась глухая злость на друга. — Я бы сам ему с удовольствием физиономию начистил. Вика, это ведь Витька Таньке всё про тебя разболтал. Вот она и примчалась в Кыш. Хотела мне напоследок жизнь испортить, понимаешь? Они ведь встречаются втихаря, Танька с Витькой. Он мне ни слова не говорил, расстраивать не хотел, партизан недоделанный. А вместо этого придумал тебя очаровывать, чтобы я их не прибил, когда узнаю. Думал, если мы с тобой вместе будем, то я и злиться на него не стану... А мне ведь на Таньку эту сто лет как плевать. Это Витьку дурака теперь только пожалеть можно — связался на свою голову.
Вика повернулась и посмотрела на него с плохо скрываемой неприязнью:
— Знаешь что, Гриша? Мне абсолютно всё равно на Витю, на Таньку, на твою козу Маню и даже на тебя самого. Вы просто взяли и испортили мне весь отпуск. Всё, точка.
Она произнесла это максимально твердо, ледяным тоном, но в глубине души прекрасно понимала: это ложь. В ней сейчас кричала уязвленная гордость, глухая обида и ревность, которая отчаянно искала выход наружу. На самом деле она была безумно, до облегчения рада, что Максим так позорно сбежал.
— Значит, вот так, да? — тихо, как-то угрожающе прорычал Гриша, и Вика затылком почувствовала, что перегнула палку. Его терпение лопнуло.
Но отступать и давать заднюю было поздно.
— Именно так, — упрямо вздернула подбородок она.
Гриша резко рванул ручку двери, спрыгнул на асфальт и, не оборачиваясь, размашистым, быстрым шагом направился по обочине обратно в сторону Кыша.
Вика замерла, глядя на его удаляющуюся широкую спину сквозь стекло. В груди мгновенно разлился леденящий, панический страх.
«Дура... Какая же ты дура», — пронеслось в голове. Ей вдруг показалось, что если он сейчас уйдет за поворот, то она больше никогда-никогда его не увидит. И это было страшнее любых обид.
— Да постой же ты! — отчаянно закричала она, выбивая дверь уазика.
Вика выскочила на дорогу и со всех ног бросилась за ним. Гриша слышал ее шаги, но не остановился, хотя шаг всё же немного замедлил. Она тяжело дышала, кроссовки скользили по гравию. Наконец Вика догнала его, ухватила за рукав куртки и решительно преградила ему путь, заглядывая снизу вверх в его хмурое лицо.
— То, что ты говорил мне тогда... про чувства. Это была правда? — спросила она тихо, замирая от страха услышать не то. — Да или нет, Гриш?
— Да, — твердо ответил он, глядя ей прямо в глаза.
— Ты меня любишь?
— Люблю. Да.
У Вики предательски дрогнула верхняя губа. Защитная броня, которую она так усердно выстраивала годами, рассыпалась в прах. Она понимала, что еще секунда — и она просто разрыдается прямо посреди трассы.
— Ты... ты правда был со мной не из-за этого несчастного участка земли?
— Правда, Вик. Мне этот кусок грязи без тебя даром не нужен, я же сразу тебе сказал.
— Но документы...
— Я их не возьму. И точка. Разговор окончен.
Вся ее напускная решимость, злость и обида испарились без следа. Вика вдруг почувствовала себя той самой маленькой, испуганной девочкой, которую когда-то оставил отец. Но этот мужчина уходить не собирался.
Она часто, судорожно заморгала, чувствуя, как горячие слезы застилают глаза. Гриша молча сделал шаг вперед, протянул свои огромные руки и крепко, прижал её к себе. Так, словно пытался защитить от всего мира. Вика уткнулась носом в его плечо, чувствуя сумасшедший, ровный стук его сердца. Он нежно гладил ее по волосам, и она физически ощущала, как внутри нее тает весь этот лед — страх, недоверие, обида и глупые детские травмы.
— Хочешь... хоть завтра в ЗАГС пойдем? — негромко спросил он, целуя ее в макушку.
— Завтра не хочу, — шмыгнула носом Вика, крепче сжимая пальцами его куртку. — Давай послезавтра.
Гриша тихо, бархатисто рассмеялся. Вика тоже не удержалась и улыбнулась сквозь слезы. Она подняла на него лицо и заглянула в его сияющие глаза:
— Гриш... А Маня-то хоть в порядке? Она правда не пропадала?
Тут Гриша уже не выдержал и захохотал в полный голос, эхом раскатившимся по лесу:
— Да конечно в порядке! Что этой чертовке сделается? Грызет там твой забор, небось. Не знаю, с чего Витьке вообще эта коза в голову взбрела. Издержки профессии, наверное.
Вика удовлетворенно кивнула. Григорий осторожно взял ее лицо в свои ладони, медленно наклонился и мягко, невероятно нежно поцеловал ее в губы. Соленый вкус слез смешался с теплом его дыхания, и в этот момент Вика поняла, что простила его. По-настоящему. Навсегда.
— Ну что, идем домой? — спросил он, неохотно отстраняясь.
— Пешком? — Вика с тоской посмотрела на уходящую вдаль проселочную дорогу. — Мы же прилично отъехали.
— Да всего пару километров, — успокоил он, переплетая свои пальцы с ее тонкой ладонью. — Прогуляемся. Дойдем быстро.
— А если я устану и не смогу идти? — лукаво прищурилась она.
— Значит, буду всю дорогу нести тебя на руках.
Вика еще раз крепко обняла его, и они медленно пошли в сторону Кыша. Солнце уже лениво клонилось к горизонту, заливая сосновый бор и пыльную дорогу мягким, золотисто-розовым светом. Где-то далеко, на пастбище, лениво мычали коровы, заливались вечерними трелями птицы. Вика шла, чувствуя тепло его руки, и понимала, что внутри нее наконец-то воцарился тот самый покой и уют, который она так отчаянно и тщетно искала в пыльной, суетливой Москве.
— Гриш, — тихо позвала она. — А документы на землю я тебе все-таки отдам. Как подарок. На нашу свадьбу.
— Я же сказал, что не возьму, — шутливо нахмурился он, качая головой. — Даже не проси.
— Ну и ладно, — улыбнулась Вика, прижимаясь к его плечу на ходу. — Потому что теперь это будет наш общий участок. Будем строить там большую веранду и хозяйствовать вместе.
Гриша остановился, развернул ее к себе и снова поцеловал — долго, сладко.
— Ты у меня самая лучшая, Вика.
— Я знаю, — улыбнулась она в его губы. — А теперь пойдем скорее, а то до темноты не доберемся.
И они пошли дальше, держась за руки и не замечая времени.
Когда капитан полиции Виктор Андреевич вернулся из лесной чащи, патрульный уазик встретил его гробовой тишиной. Он заглянул в салон — пусто. Витя огляделся по сторонам — на трассе не было ни души.
На его лбу прорезалась глубокая, озабоченная морщина. Он озадаченно почесал затылок, сдвинув фуражку набок.
— Ну и дела... — пробормотал он себе под нос. — Я же им специально фору дал, чтобы поговорили нормально, а они вообще испарились.
Он еще раз внимательно осмотрел обочины, а затем понимающе, тепло хмыкнул:
— Ну, надеюсь, хотя бы не поубивали друг друга в процессе. Хотя от этих двоих всего можно ожидать.
Постояв у капота еще пару минут и подставив лицо теплому закатному солнцу, Витя с довольным видом запрыгнул на водительское сиденье. Завел дребезжащий мотор, лихо развернулся через сплошную и поехал в сторону райцентра. Свою главную миссию на сегодня он выполнил безупречно. Уж теперь-то эту парочку точно ничто и никто не сможет разлучить. Витя широко улыбнулся своим мыслям и с удовольствием нажал на газ.
А по пыльной дороге, ведущей к родному дому в Кыше, не спеша шли двое. Они крепко держались за руки, о чем-то тихо переговаривались и смеялись. Им больше не нужно было никуда бежать. Они точно знали, что впереди у них — целая долгая и счастливая жизнь. Вместе.
Пролетел год. Целый год с того самого безумного дня, когда Вика бежала по пыльной обочине за упрямым фермером и кричала на всю трассу: «Да постой же ты!»
Сейчас Вика стояла на крыльце своего дома — их общего дома — и с тихой, нежной улыбкой наблюдала за картиной во дворе. На её просторном участке, где раньше сиротливо росли сорняки, теперь развернулось настоящее производство. Гриша увлеченно возился у новенькой модульной сыроварни, сверкающей на солнце боками из нержавеющей стали.
Его собственный участок был слишком мал для такого размаха, а здесь места хватало с избытком. Гриша поначалу долго и упрямо ворчал. Мужская гордость не позволяла ему строиться на земле любимой женщины, он твердил, что это «неудобно» и чувствует он себя здесь приживалом. Но Вика тогда просто обняла его за шею и безапелляционно заявила:
— Кузнецов, земля теперь общая. Ты мой муж, я твоя жена. И точка. Хватит бубнить, иди строй сыроварню, я хочу свежий камамбер на завтрак.
Против такой аргументации Гриша устоять не смог. Он лишь крепко поцеловал её и на следующий же день пригнал во двор строительную бригаду.
Тот самый белый конверт с документами на землю так и остался лежать в ящике комода. Григорий наотрез отказался переписывать участок на себя. Бумаги остались оформлены на имя Вики, но для них двоих это уже не имело абсолютно никакого значения. Они были одной семьей.
Теперь на их обеденном столе всегда лежал свежий, умопомрачительно пахнущий сыр. Твердый, мягкий, нежный шевр в обсыпке из прованских трав, пряный с грецким орехом — Любаша в местном сельмаге едва успевала принимать новые партии, которые раскупались дачниками и местными в одно мгновение. Вика с удовольствием взяла на себя маркетинг: сама разработала стильный дизайн крафтовой упаковки и придумывала забавные названия.
— Назовем эту линейку «Козья радость», — деловито предложила она как-то вечером, делая наброски в блокноте.
— А если мы партию из коровьего молока сварим? — с усмешкой поинтересовался Гриша, отрываясь от чертежей.
— Тогда будет «Коровье счастье». Какая разница? Главное — концепт!
Гриша лишь качал головой и счастливо улыбался. Он больше не грезил о захвате новых территорий и расширении угодий до масштабов агрохолдинга. У него уже было всё, о чем только можно мечтать: любимая, потрясающая женщина, уютный дом и дело, в которое он вкладывал душу.
Козы на Викиной половине участка больше не бесчинствовали. Методом проб и ошибок они усвоили суровую истину: если сжевать хозяйские цветы, то вместо сладкой моркови можно получить строгий выговор на повышенных тонах и вполне реальную угрозу досрочно отправиться на шашлык.
— Маня, я всё вижу! — строго крикнула Вика в открытое окно, заметив, как белая коза подозрительно близко притерлась к клумбе. — Только попробуй тронуть бутоны. Ты у меня лично узнаешь, что такое кавказские специи и угли из саксаула!
Маня замерла, повернула к ней голову и нагло фыркнула, сощурив свои горизонтальные желтые зрачки. Рогатая бестия не верила ни единому слову хозяйки. И правильно делала: Вика за этот год успела привязаться к вредной козе и ни за что на свете не причинила бы ей вреда. Но этот шутливый обмен угрозами стал их ежедневным обязательным ритуалом.
Гриша, конечно, честно пытался помирить Вику со своим лучшим другом Витькой. Но стоило этой парочке оказаться за одним столом, как в воздухе тут же начинали лететь искры. Спорить они могли часами и абсолютно обо всем: о методах выпаса скота, о классической литературе и о том, кто именно был виноват в их первой крупной ссоре. Виктор держался стойко, используя весь свой профессиональный авторитет, но Вика неизменно выходила из словесных дуэлей победительницей. Ей достаточно было заговорщически улыбнуться и вскользь напомнить:
— А помнишь, капитан, как ты меня в международный розыск за кражу козы объявил? И стальными браслетами перед носом крутил? Между прочим, заявление в прокуратуру за превышение должностных полномочий срока давности еще не потеряло. Оно у меня в черновиках на госуслугах висит. Могу отправить в один клик.
— Да господи, сколько можно-то?! — театрально вздыхал Витя, хватаясь за голову. — Я же вас, неблагодарных, помирил! Могла бы и спасибо сказать!
— Ты нас сначала до полусмерти запугал, а потом уже помирил, — парировала Вика с хитрым прищуром. — Так что сиди тихо и ешь сыр. Ты у меня на пожизненном крючке.
Участковый уходил от них, шутливо ворча себе под нос, но без малейшей обиды. Он прекрасно знал, что никакого заявления Вика никогда не отправит. Это была их личная, понятная только им игра, от которой оба получали искреннее удовольствие.
С Татьяной Витя так и продолжал встречаться. У них всё складывалось неплохо: он иногда уезжал к ней в райцентр на выходные, она изредка навещала его в Кыше. Но в доме Кузнецовых Таня больше не появлялась. Вика и Гриша не искали с ней встреч, да и сама она не стремилась ворошить прошлое. Все взрослые люди понимали, что старые мосты сожжены окончательно, и, наверное, это было самым правильным решением.
Вика давно не держала на Таню зла. Обида перегорела, уступив место абсолютному равнодушию. А Гриша был полностью солидарен со своей женой.
— Прошлое должно оставаться в прошлом, — часто повторял он, обнимая Вику по вечерам. — Главное, что у нас есть наше настоящее.
А настоящее у них было по-настоящему волшебным.
Жили они в основном в просторном доме Гриши. Но иногда, когда хотелось тишины и уединения, перебирались на выходные в старый, отремонтированный Викиным отцом домик. Там было тесновато, но безумно уютно. И каждый раз, засыпая на деревянной кровати в отцовской комнате под мерный стук дождя по крыше, Вика чувствовала абсолютное, звенящее счастье. Она знала: всё правильно. Всё именно так, как должно быть.
Отец определенно был бы рад за неё. Он бы мягко улыбнулся, глядя на свою взрослую, любимую дочь.
— Я всё-таки вышла замуж, пап, — тихо прошептала Вика однажды вечером, глядя на его старую черно-белую фотографию на бревенчатой стене. — И не за какого-то там столичного хлыща, а за самого настоящего, сильного и надежного мужчину. Ты бы его точно одобрил. Он такой же упрямый, как ты. И любит меня по-настоящему. Больше жизни.
Она нежно коснулась пальцами рамки, улыбнулась своим мыслям и вышла на залитое солнцем крыльцо, где у калитки ее уже ждал Гриша.
— Идем, — мягко сказал он, протягивая ей свою широкую теплую ладонь. — Я тут в садовом центре в районе новые саженцы раздобыл. Ты же так хотела ирисы посадить у веранды.
— Ирисы? — Вика восторженно заулыбалась. — Прямо как те, сиреневые, которые Маня в первый день съела?
— Именно. Только эти мы посадим за прочным декоративным заборчиком. Я его лично укрепил, так что даже эта рогатая диверсантка до них не доберется.
Вика звонко рассмеялась, крепко сжала его руку, и они вместе пошли вглубь цветущего сада.
Солнце светило по-летнему ярко и ласково. На зеленом сочном лугу лениво паслось стадо коз во главе с невозмутимой Маней. А где-то там, далеко за изумрудными холмами Кыша, тянулась серая лента дороги, ведущая в шумный, вечно спешащий город.
Но Вика больше не думала о городе. Она больше не бежала от себя. Она наконец-то была дома. И это было самое лучшее место на всей земле. Они сидели прямо на траве, держась за руки и глядя, как небо над Кышем медленно окрашивается в невероятные багряно-золотые тона заката. И оба они точно знали: каждый шаг, каждая ошибка, каждая глупая ссора и все пережитые трудности стоили того. Потому что теперь у них была любовь. Одна на двоих. И целая счастливая жизнь впереди.
Конец.